1895,

Каи Паданія а Мвнды.
ТОГО-ЖЕ АВТОРА!

Новеллы. Спб. 1891.......................і	р. 50 к.

Крымскіе очерки. Спб. 1891...............і	» 25 »

Ночь, драматическій'этюдъ, въ і дѣйствіи.
М. 1893. ................................і	» — о

Драгуны на травѣ, иллюстрир. сборникъ
Спб. 1894..............................— » 50 »

Золоченія Богема, романъ. Спб. 1895. . і » 25 »

Г	ВЬ ПЕЧАТИ:

\ *

Жрецы, театральные очерки.

Въ глухую осень, разсказы.

Семья или сцена? романъ.
р, рвѣтловъ.



ПРЕДАНІЯ и ЛЕГЕНДЫ.

С -ПЕТЕРБУРГЪ.

Типографія Муллеръ и Богельнанъ, Невскій, 148.

І8»5.

ОГЛАВЛЕНІЕ.

стр.

I.	Томиранда..............................  і.

II.	Духи горнаго монастыря...................95-

III.	Красавица Эхсина......................і !?•

IV.	Два мудрыхъ совѣта......................141.

V.	Старый Гудъ.............................163.

VI.	Ночи Тамары............................і 99-

VII.	Шатеръ Авраама.........................231.

----------------------

ТОМИРАНДА.

ТОМИРАНДА.

Амазонская легенда кавказскаго побережья Чернаго мери *)>

I.

^сносаніе царства.

Почти все мужское населеніе черноморскаго по-
бережья ушло на войну въ Азію. Въ прибрежномъ
селеніи остались лишь пожилые и старики, малыя дѣти
и женщины. Пусто было въ деревнѣ, и жизнь ея
обитателей какъ-то не ладилась. Теперь женщинамъ
приходилось дѣлать все то, что не дальше года тому
назадъ исполняли мужчины. Чтобы кормить дѣтей,
стариковъ и себя, необходимо было добывать средства
къ жизни, а это было не легко: нужно было ходить
походомъ на сосѣднія племена и нерѣдко вь крово-
пролитной битвѣ отвоевывать стада, мѣха и прочія не-
обходимыя для обихода вещи. Нужно было исполнять
и всякую другую работу, которая требуетъ физиче-
ской силы и мужской мощи. Долго бѣдствовали по-

Настоящая легенда написана по источникамъ, въ свое время
помѣщавшимся въ „Кавказскомъ Сборникѣ" и въ „Сборникѣ свѣ-
дѣній о кавказскихъ горцахъ*, а также но устнымъ преданіямъ и
рукописнымъ матеріаламъ.	Ав»>.
кинутыя женщины. Сначала нѣсколько мужчинъ,
оставшихся въ селеніи, несли на себѣ весь тяжелый
 трудъ, всѣ лишенія, съ которыми сопряжены набѣги
на сосѣдей; но война въ Азіи становилась все сви-
рѣпѣе и свирѣпѣе, требуя все новыхъ силъ; немного
времени прошло, какъ и остальные мужчины были
вызваны въ Азію и покинули своихъ женъ, матерей
и сестеръ. Тогда еще большія бѣдствія посыпались на
покинутыхъ: ихъ посѣтилъ голодъ, всевозможныя ли-
шенія и болѣзни. Женщины стали умирать одна за
другою. Пробовали нѣкоторыя изъ нихъ взяться за
мужскую работу, для этого надлежало смастерить себѣ
оружіе, чтобы было чѣмъ обороняться и въ случаѣ
надобности нападать; но приготовить лукъ и стрѣлы
было не такъ легко, какъ это имъ казалось, когда онѣ,
бывало, смотрѣли ня работу своихъ мужей. Въ полномъ
отчаяніи онѣ предавались горю и въ громкихъ стонахъ
возносили унылыя жалобы къ небу, въ ожиданіи
возвращенія мужчинъ изъ похода... Но время шло и
не приносило ничего утѣшительнаго съ береговъ да-
лекой Азіи.

Въ это время, у молодой Асатры родился ребенокъ.
Не зная, что съ нимъ дѣлать, она въ совершенномъ
отчаяніи, руководима.я безвыходнымъ горемъ и мыслью,
что и онъ,—этотъ новорожденный мальчикъ,—выростя,
покинетъ свою мать и будущую жену на произволъ
судьбы, какъ бросилъ ее отецъ его, снесла ребенка на
скалу и кинула въ бушуюшее море. Это увидѣли дру-
гія женщины и послѣдовали ея примѣру. Голодъ до-
шелъ до послѣдней степени; терпѣть—не стало боль-
ше силъ, и всѣ женщины рѣшили раздѣлаться съ
лишнимъ балластомъ селенія. Однажды, ночью, вывели
онѣ стариковъ и дѣтей, и всѣхъ ихъ постигла участь
ребенка Асатры...
Была бурная ночь. Свинцовыя облака затянули
небо. Волны бушевали и съ бѣшенствомъ бились о
скалы. Вѣтеръ ревѣлъ... Въ эту бурную ночь Томи-
ранда, покинутая жена предводителя азіатскихъ войскъ,
вышла изъ своего дома на берегъ. У нея была муже-
ственная душа въ здоровомъ и крѣпкомъ тѣлѣ. Она
никогда не выносила мирной и тихой жизни, не тер-
пѣла ясной погоды, а любила громъ оружія и бурю
въ природѣ. Только тогда она оживала душей, только
тогда чувствовала, что живетъ, и жизнь имѣла тогда
для нея своеобразную прелесть. Давно, давно уже ме-
чтала она испробовать свои силы на дѣлѣ,—въ какомъ
нибудь набѣгѣ, героическомъ подвигѣ или ві. походѣ,
Но мужъ ея, предводитель, не допускалъ ея до этого.
Разъ, когда онъ не могъ натянуть свой боевой лукъ,
она, шѵтя, взяла его изъ рукъ мѵжа и почти безъ
усилій пустила стрѣлу. Съ тѣхъ поръ онъ ее возне-
навидѣлъ, осыпалъ упреками и насмѣшками, жестоко
обращался съ нею и, наконецъ, покинулъ, уйдя въ по-
ходъ. Глубоко вь сердцѣ затаила она недоброе къ нему
чувство. Дѣтей у нея не было,—она но знала чувств ъ
матери;—мужа не стало—она забыла и чувства жены
Родныхъ тоже не было. Ее, еще дѣвочкой, похитилъ
мужъ отъ сосѣдняго племени. Поэтому родственныя
чувства тоже были ей чужды. Теперь одно осталось
у нея въ жизни—это непримиримая ненависть къ мужу
и жгучее желаніе отмстить ему- Съ тѣхъ поръ, какъ
мужчины покинули селеніе, Томиранда передумала о
многомъ. Грандіозные планы смущали ея умъ. И вотъ,'
вь бурную ночь, вышла она на прибрежныя скалы
чтобы въ послѣдній разъ собраться съ мыслями, все
хорошенько обдумать, все взвѣсить. Она не привыкла
отступать передъ тѣмъ, что разъ ею задумано. Но она
могла обдумывать и всесторонне обсуждать что либо
только на чистомъ, свѣжемъ воздухѣ, обвѣваемая бур-
нымъ вѣтромъ, под ь шумъ бушующихъ волн ь. Вѣтеръ
рвалъ ея волосы, непогода разрывала на клочки ея платье,
и она еле могла удержаться на скалахъ, вцѣпившись въ
камень своими сильными руками. Въ эту ночь созрѣла
іавно взлелѣянная ею мечта. Мечта эта была проста,
какъ вся ея жизнь, и смѣла, какъ эта буря...

Томирапда задумала большое дѣло. Она рѣшила,
въ теченіе долгаго времени своего одиночества, что
женшины легко могутъ обойтись безъ мужчинъ. Какъ
ни проста была съ перваго взгляда эта мысль, она все
таки пугала ее въ первое время. Но теперь же она къ
ней привыкла и обдумывала способы провести эту мысль
въ сознаніе другихъ женщинъ. На что имъ мужчины?..
Ходить въ походы могутъ и женщины: для этого нужно
только умѣть управлять лошадью и обращаться съ лу-
комъ. То и другое не трудно, и она возьмется обу-
чить своихъ подругъ этому нехитрому дѣлу, если онѣ
захотятъ того. Она задумала образовать женское
царство. И съ этимъ нужно торопиться. Когда вер-
нутся изъ похода ихъ мужья—будетъ поздно; онѣ опять
подпадутъ подъ ихъ власть и возобновится прежнее,
уже безпредѣльное, рабство. О, она сама готова была
бы скорѣе броситься въ эти грозныя, черныя, бушую-
щія волны, чѣмъ снова подчиниться мужчинѣ!.. Со-
провождаемая гуломъ бури, опа пошла домой. Рѣшеніе
ея созрѣло, и она немедленно приведетъ его въ испол-
неніе. Дома она схватила одинъ изъ луковъ, оставлен-
ныхъ ея мужемъ, и принялась его натягивать. Это ей
удалось съ такой легкостью, что она засмѣялась. Она
побѣжала съ нимъ опять на берегъ моря и стала пу-
скать стрѣлу за стрѣлой вь черную бездну. Однако,
что-то мѣшало ей; она чувствовала какую-то нелов-
кость и вскорѣ догадалась, что стрѣлы летятъ непра-
впльно потому, что строеніе женскаго тѣла мѣшаетъ
ей хорошенько приложить лукъ къ груди. Это не оста-
новило ея. Она опять пошла домой, вынула два крем-
ня, высѣкла изъ нихъ огонь и зажгла костеръ. Ко-
гда дрова достаточно обгорѣли, она выхватила изъ
выдающаго костра самую большую головешку и, не
долго думая, приложила ее къ своей правой груди.
Что-то зашипѣло и смрадъ распространился въ воздухѣ.
Жгучая, мучительная боль прошла по ея тѣлу, но пи
единаго крика, ни единаго стона не вырвалось изъ ея
груди, ни единая слеза не осквернила ея прекрасныхъ
глазъ, взоръ которыхъ дышалъ рѣшимостью и муже-
ствомъ. Потомъ она вскочила на дикаго коня, предвари-
тельно перевязавъ зіяющую рану, и помчалась въ да-
лекія скалы.

Буря мало по малу утихла; море успокоилось и
небо прояснилось. Занималась заря, когда Томиранда
на успокоенной и усмиренной лошади возвращалась
домой. Подъѣзжая къ селенію, она слышала стоны
своихъ больныхъ и голодныхъ подругъ. Она собралась
съ силами и рискнула привести свой планъ въ испол-
неніе. Покинутыя женщины въ послѣдній разъ собра-
лись на площади у высокихъ скалъ, чтобы рѣшить
послать кого нибудь въ Азію къ своимъ мужьямъ, съ
просьбой о возвращеніи.

— Мы всѣ умираемъ отъ болѣзней и голода, мы
не можемъ жить дольше безъ поддержки мужей, —
говорили онѣ со слезами въ голосѣ.

— Пасъ покинули, насъ оставили безъ всякой
помощи. Намъ нечего ѣсть; мы умертвили дѣтей и
стариковъ, но намъ не легче отъ этого. Гдѣ мы до-
будемъ себѣ пропитаніе, кто спасетъ насъ отъ смерти,
если сосѣди, узнавъ о нашемъ бѣдствіи, вздумаютъ
напасть на пасъ, беззащитныхъ?!.
— Нужно скорѣе отправить кого нибудь къ нашимъ
мужьямъ; нужно просить ихъ вернуться,—кричали
однѣ жалобнымъ голосомъ.

— Пусть вернутся, пусть отдохнуть, пусть набе-
рутся новыхъ силъ,—стонали другія.

— Но кого мы пошлемъ?—спросила Асатра.—Мы
всѣ такъ слабы, такъ истощены нашимъ горемъ и ли-
шеніями, что не вь силахъ совершить столь далекое
путешествіе въ невѣдомыя страны...

Тогда наступило гробовое молчаніе. Слышались
слабые стоны. Всѣ смотрѣли другъ на друга въ робкой
нерѣшительности. Никому не хотѣлось пускаться въ
опасное и рискованное путешествіе. Ужь если суждено
умирать, то лучше умереть дома среди своихъ, чѣмъ
гдѣ нибудь, среди дикихъ и неизвѣстныхъ народовъ
Азіи.

И вдругъ, посреди гробовой тишины, раздался ра-
достный, свѣжій молодой голосъ:

— Томиранду будемъ просить, Томиранду! Она
сильнѣе всѣхъ насъ. Она должна насъ выручить.-
Это говорила молоденькая Оема, только годъ тому
назадъ вышедшая замужъ, горячо любившая своего
мужа, съ которымъ ей пришлось такъ скоро и такъ
неожиданно разстаться, и съ которымъ она страстно
жаждала вновь увидаться.

— Томиранда неспособна на такое низкое дѣло!—
раздался вдругъ сильный, громкій голосъ, перекричав-
шій собраніе. — Томиранда никогда не унизится до
такой степени, чтобы обратиться за помощью къ людямъ,
которыхъ она презираетъ.

Всѣ обернулись и подняли головы. Голосъ шелъ
сверху. Многіе попадали ницъ, въ суевѣрномъ ужасѣ.
На вершинѣ скалы, за которою сверкало тысячью огней
море, озаренное восходящимъ солнцемъ, показалась
верхомъ на. лошади Томиранда въ грозномъ величіи.
Роскошные черные волосы ея развевались, какъ плащъ
по вѣтру, глаза сверкали, черныя брови сдвинулись,
изгибаясь на блѣдномъ лицѣ, какъ змѣи. Послѣдніе
ключки ея одежды, оборванные бурею и оставшіеся на
скалахъ, во время ея бѣшеной ночной скачки, обна-
жили ея мужественное тѣло. Только грудь ея была
перевязана, а сверхъ повязки чернѣлъ ремень, который
поддерживалъ за спиной лукъ. На боку былъ привѣ-
шенъ колчанъ со стрѣлами. Красивыя, крѣпкія, бѣлыя
ноги ея цѣпко впивались во взмыленные бока скакуна;
изъ его ноздрей шелъ паръ, и онъ тяжело дышалъ,
утомившись въ бѣшеномъ бѣгѣ. Этотъ дивный образъ
вырисовывался темнымъ фантастическимъ силуэтомъ на
свѣтломъ <{эонѣ неба. Это невидеш-юе явленіе — жен-
щина на конѣ и вь вооруженіи—было до того пора-
зительно, что женщины не могли опомниться. Между
тѣмъ, могучій голосъ продолжалъ вѣщать имъ:

— Томиранда никогда не пойдетъ отыскивать тѣхъ,
кто угнеталъ ее... Но она можетъ спасти васъ. Встань-
те, робкія женщины, слабыя дѣвы! Взгляните на меня,
и не бойтесь: я спасу васъ...

— Ты... ты... спасешь насъ?.—воскликнула Асатра,
съ благоговѣніемъ и обожаніемъ глядя на Томиранду.

— Я, стало быть, опять увижу, обниму своего
мужа?—радостно проговорила Ѳема

Негодованіе блеснуло во взорѣ Томиранды

— Ты ошибаешься, Ѳема, —грозно воскликнула
она.—Я могу спасти васъ при одномъ условіи чтобт>
никто изъ васъ никогда и не вспоминалъ о вашихъ
мужьяхъ. Вы должны навсегда забыть о нихъ. Мало
тиранили й мучили они васъ? Неужели быть рабами
лучше, чѣмъ жить на свободѣ? И если вы хотите жить
безъ горя и печалей—будемъ жить безъ мужчинъ.
— А если они вернутся? — спросила изъ толпы одна
женщина.

— Мы ихъ прогонимъ. Мы заведемъ себѣ конейГ
луки и стрѣлы; .мы сами себѣ будемъ добывать про-
питаніе; мы сами будемъ дѣлать набѣги. Я васъ выучу
ѣздить на лошади и метать стрѣлы. Смотрите, это'
вовсе не такъ трудно...—И она нажала бока лошади,
и лошадь взвилась на дыбы и сдѣлала отчаянный
скачокъ. Томиранда выхватила стрѣлу изъ колчана,
взяла лукъ,—уперла его въ израненую грудь, не из-
давъ ни малѣйшаго стона, натянула тетиву, и стрѣла
со свистомъ и жужжаньемъ пронеслась надъ толпою-
Крикъ ужаса и восторга огласилъ скалы.

— Томиранда, управляй нами, владѣй нами; мы
будемъ покорны тебѣ,—прокричали въ толпѣ.

— Клянетесь ли вы въ этомь? Клянетесь ли без-
прекословно исполнять мои повелѣнія? Клянетесь ли
вы стать послушнымъ орудіемъ въ моихъ сильныхъ
рукахъ? Знайте: каждое мое слово должно быть свя-
щенно для васъ...

— Клянемся!—кричали покоренныя женщины.

— Подумайте раньше, чѣмъ рѣшиться на это. Ло-
томъ будетъ поздно! Это вѣдь требуетъ нѣкоторыхъ
жертвъ. Управлять конемъ и лукомъ не трудно, по
для этого нужна нѣкоторая рѣшімость. .Смотрите!..—
вдругъ вскрикнула она и сорвала со своей груди
повязку.

И всѣ съ ужасомъ увидѣли, рядомъ съ полной и
красивой лѣвой грудью Томиранды, зіяющее обуглен-
ное пятно.

— И у васъ я выжгу грудь, какь выжгла ее въ
эту ночь себѣ, — сказала Томиранда. Это необходимо
для стрѣльбы из ь лука и, вмѣстѣ съ тѣмъ, это будет ь
знакомъ покорности съ вашей стороны. Отнынѣ вы
будете называться «амазонками» *). Согласны ли вы на
это?

— Согласны, согласны!—кричали женщины:—только
спаси насъ отъ неминучей смерти, отъ грозящей бѣды.

Томиранда Съѣхала со скалы и вступила на конѣ
въ средину женщинъ. У нея былъ до того величествен-
ный видъ, глаза ея такъ грозно сіяли; она, обнажен-
ная, блистала такою сильною, мужественною красотою,
что женщины пали на колѣни и тутъ же принесли
ей клятвы вѣрности. Она заставила ихъ, въ знакъ по-
корности, цѣловать ея ногу- И каждая, подходя къ
ней. падала на колѣни, а потомъ цѣловала ея ногу,
между колѣномъ и щиколодкою. Когда этоть обрядъ
исполняла Ѳема, Томиранда сердито взглянула на нее
и, толкнувъ ее ногой въ лицо, гнѣвно сказала:

— Забудь о своемъ мужѣ, или тебѣ плохо придется..

Томиранда выбрала шесть наиболѣе сильныхъ и
красивыхъ женщинъ вь свою свиту. Тотчасъ же она
отправилась съ ними, и вь окрестностяхъ селенія от-
била у пастуховъ цѣлое стадо барановъ. Вернувшись,
она устроила пиръ и накормила проголодавшихся жен-
щинъ. Радость была неимовѣрная. На другое утро
Томиранда назначила обрядъ обращенія вь амазонокъ.
Женщины, превращаемыя въ амазонокъ, по ея назна-
ченію, носили дрова и устроили грандіозный костерь.
Томиранда собрала ихъ вокругъ себя и каждой изъ
нихъ собственноручно продѣлала эту операцію..
Крики и жалобные стоны моментально умолкали предъ
суровымъ взглядомъ царицы. Ѳема упала безъ чувствъ.
Затѣмъ, царица велѣла всѣмъ снять одежды и не но-
сить ихъ впредь, чтобы тѣло ея подданныхъ привыка-

Безгрудыми.
ло къ рѣзкимъ перемѣнамъ климата черноморскаго
побережья. Послѣ этого, она дала всѣмъ недѣлю срока,
для заживленія ранъ, а потомъ началось обученіе
стрѣльбѣ изъ лука и наѣздничеству.

«Такъ—гласитъ легенда—началось женское цар-
ство».

' II.

Ночная встрѣча.

Каждый день Томиранда собирала женщинъ и уп-
ражняла ихъ въ стрѣльбѣ и верховой ѣздѣ... Зсе на-
селеніе она раздѣлила ня партіи: пока одна партія
обучалась, другая, изъ наиболѣе мужественныхъ и
сильныхъ женщинъ, быстро усвоившихъ себѣ науку
воиновъ, дѣлала набѣги на сосѣднія племена для до-
быванія съѣстныхъ припасовъ; третья партія отправ-
лялась на окраины селенія и строила высокую и тол-
стую стѣну, чтобы оградить его отъ набѣговъ; четвер-
тая занималась домашними работами, изготовляла луки,
стрѣлы, исправляла жилища... Никто не смѣлъ сопро-
тивляться и спорить, всѣ должны были подчиняться
слову Томирапды, которая выбрала себѣ въ прибли-
женныя самыхъ мужественныхъ и твердыхъ характе-
ромъ женщинъ. Малѣйшее неповиновеніе строго на-
казывалось. Мало по мялу ея воля подчинила себѣ
волю всѣхъ остальныхъ женшинъ, которыя прониклись
убѣжденіемъ, что имъ нечего бояться нападеній извнѣ,
что Томиранда защитить ихъ; скоро онѣ увидѣли, чго
легко могутъ обходиться безъ помощи мужчинъ. То-
миранда всегда во-время умѣла озаботиться запасомъ
жизненныхъ припасовъ, такъ что населеніе перестало
терпѣть голодъ и нужду. Медленно, но постепенно
образовался кадръ войска, хорошо обученнаго и ловко
владѣющаго оружіемъ. Къ сожалѣнію, однако, кадръ
этотъ былъ незначителенъ, а — главное—-недоставало
лошадей и негдѣ было ихъ добыть. Томиранда не рѣ-
шалась пускаться съ небольшой горстью своего жен-
скаго войска въ отдаленныя и рискованныя предпрія-
тія; она могла дѣлать набѣги только на близкихъ раз-
стояніяхъ, отлично сознавая, что эти набѣги удава-
лись ей, лишь благодаря ея распорядительности, само-
обладанію и храбрости, а болѣе всего—тому суевѣр-
ному ужасу, который внушалъ сосѣднимъ племенамъ
необыкновенный видь этихъ обнаженныхъ и сильныхъ
женщинъ съ развѣвающимися по вѣтру волосами, на
дикихъ необузданныхъ коняхъ, Враги приходили въ
сильное смятеніе, вообразивъ себѣ, что передъ ними
какія-то видѣнія изъ другаго міра, а не живые люди.

Ботъ эта-то малочисленность войскъ и смущала ихъ
предводительницу. Она знала, что въ скоромъ времени
число обученныхъ амазонокъ увеличится, но не могла
придумать, откуда достать коней. По обыкновенію, она
отправилась ночью на прибрежныя скалы обдумать но-
вый походъ въ довольно отдаленныя горы, гдѣ,—какъ
она слышала еше оть мужа,—пасутся огромные та-
буны лошадей. Погода была тихая и лунная. Она по-
грузилась вь думы. Нужно был& еще долго ждать,
пока ей можно будетъ съ наличными силами тронуться
въ путь; походъ протянется долго —и что сдѣлается
тогда съ только что зародившимся царствомъ? Не распадет-
ся ли оно также быстро, какъ создалось, не вернутся
ли въ это время мужья и не пойдетъ ли опять все
по старому?..

И вдругъ посторонній звукъ коснулся ея уха. Она
встрепенулась... Что это?.. Нигдѣ ничего не видно. Но
странный звукъ—какой-то тихій всплескъ—повторился.
Она прислушалась — онъ повторился вновь; она гля-
нула внизъ на море и увидѣла какую-то черную скор-
лупку на чешуйчатомъ серебряномъ фонѣ моря. Глу-
боко, глубоко внизу, подъ скалами, качался на вол-
нахъ пловецъ въ утлой ладьѣ. Онъ старался попасть
въ маленькую скрытую въ скалахъ бухточку, откуда
шла извилистая тропинка къ селенію амазонокъ. Вол-
ны относили одинокаго странника, но онъ, не унывая,
упорно боролся съ ними, и только что успѣвалъ нѣ-
сколько приблизиться къ берегу, какъ капризная волна
вновь отбрасывала его далеко въ море. Наконецъ, вол-
на какъ будто сжалилась надъ нимъ и сама внесла
его въ бухту. Утлая скорлупка съ сидѣвшимъ въ ней
человѣкомъ исчезла между скалъ. Томиранда напра-
вилась къ бухтѣ. Она ѣхала по тропинкѣ довольно
долго, когда, наконецъ, увидѣла идущаго ей на встрѣчу
человѣка. Она его окликнула. Луна во всемъ величіи
плыла по темному небу и ярко освѣщала чудную фи-
гуру амазонки, кладя на ея красивое обнаженное тѣло
фантастическіе блики. Она казалась отлитой изъ се-
ребра, а на оконечностяхъ стрѣлъ, виднѣвшихся изъ
ея колчана, играть отблескъ луны. Пѣшеходъ оста-
новился, взглянулъ на нее и въ трепетномъ ужасѣ
упалъ на колѣни.

— Не бойся, странникъ,—заговорила Томиранда.—
Не бойся; встань и объясни свое появленіе. Откуда
ты пріѣхалъ, куда направляешься, какъ сюда попалъ?

— Какъ, ты говоришь на моемъ языкѣ?—едва при-
ходя въ себя отъ изумленія, залепеталъ странникъ:—
ты не богиня ночи?

— Нѣтъ!—отвѣтила Томиранда.

— Такъ ТЫ'—могучее божество, вышедшее изъ
волнъ этого грознаго моря, чтобы покарать меня, дерз-
каго путника, осмѣлившагося нарушить священную
ночную тишину моря?

— Нѣтъ.

— Такъ, вѣрно, ты грозное божество этихъ угрю-
мыхъ и непривѣтливыхъ скалъ?—продолжалъ путникъ,
все еще повергнутый ницъ передъ амазонкой.

— Нѣтъ.

— Такъ кто же ты?—проговорилъ онъ и осмѣ-
лился взглянуть въ ея черные глаза, въ которыхъ от-
ражался лунный блескъ.

— Я—повелительница здѣшнихъ мѣстъ, я царица
амазонокъ...

— Я, значить, ошибся берегомъ. Я не туда при-
сталъ, куда мнѣ было нужно,—отвѣтилъ путникъ, все
еще не оправившись отъ смущенія. —Меня обманулъ
зидъ этихъ дикихъ скалъ, которыя, при блескѣ ноч-
наго свѣтила, мнѣ показались слишкомъ знакомыми..
Но теперь я вижу, что ошибся. Я никогда не былъ в ь
странѣ амазонокъ и ничего не слыхалъ о существо-
ваніи подобнаго племени... Отпусти меня, царица. Я
вновь поѣду искать роднаго берега.

— Но ты мнѣ не сказалъ, кто ты и откуда?

— Давно, давно уже я покинулъ родные берега; насъ
было много, очень много, и мы, бросивъ свои очаги,
отправились въ дальнее странствованіе, въ дикую даль-
нюю Азію. Мы оставили дома женъ и дѣтей, мы долго
сражались на чужбинѣ и многихъ изъ насъ уже нѣтъ
Но мои уцѣлѣвшіе товарищи скоро вернутся домой. Я
отправился впередъ, чтобы подготовить имъ встрѣчу.
Не успѣетт. луна три раза взойти на высокомъ небѣ,
какъ они всѣ вернутся сюда. Мы много страдали и
немало насъ перебито. Но оставшіеся вь живыхъ ве-
зутъ множество золота, тканей, мѣховъ, лошадей, ору-
жія и прочаго добра, награбленнаго нами у азіатскихъ
народовъ. Мы веземъ съ собой множество рабовъ,
плѣнныхъ и еще больше рабынь и плѣнницъ. Теперь
мы можемъ успокоиться, пожить и отдохнуть у своихъ
очаговъ, въ своихъ шатрахъ, до новаго похода. У
меня остались жена и ребенокъ. Я спѣшу повидаться
съ ними. Я привезъ имъ богатые дары... Отпусти меня
съ миромъ, царица...	,

Бѣшеная радость душила Томиранду, когда она
слушала его рѣчь. Золото, ткани, драгоцѣнные мѣха,
лошади и оружіе! Это все, о чемъ она мечтала. Рабы
и рабыни! И всего этого, по словамъ путника, въ изо-
биліи. Нужно, во что бы то ни стало, дождаться воз-
вращенія воиновъ и хитростью или силой завладѣть
ихъ богатствомъ. Какъ это сдѣлать? И новый блестя-
щій планъ зрѣлъ въ ея головѣ.

— Какъ зовутъ твою жену, странникъ?—спросила
она.

— Асатра, и у нея есть мой ребенокъ...

— Ребенка твоего давно уже нѣтъ: онъ погибъ; а
Асатра жива и ждетъ твоего возвращенія.

— Какъ, ты знаешь ее?—спросилъ онъ.

— Знаю ее, какъ ты знаешь меня. Я—Томиранда.

Эти слова поразили его, какъ громомъ.

— Какъ, ты—Томиранда?..

— Я—Томиранда.

—• Ты? ты—жена нашего предводителя?..

— Да, его жена.

— Но про какое же царство амазонокъ ты гово-
ришь, и какая же ты царица?..

— Я основала это царство. Всѣ, покинутыя вами
на волю злыхъ божествъ, жены, сестры и матери рѣ-
шили сами себя кормить,г защищать и обходиться на
будущее время безъ зашей помощи. Мы стали учиться
вашимъ наукамъ и уже имѣемъ свое войско, которымъ
предводительствую я.

Тогда ея собесѣдникъ громко расхохотался и сталъ
грубо издѣваться надъ нею.

— И Асатра состоитъ въ этомъ лихомъ и доблест-
номъ войскѣ?—говорилъ онъ со смѣхомъ.—Такъ вотъ
что ты называешь амазонками? Забавно, забавно! Ужь
не придется ли намъ послѣ дикихъ народовъ Азіи
покорять и васъ? Не придется ли приступомъ братъ
наше селеніе? Не заберете ли вы насъ въ плѣнъ и не
сдѣлаете ли вашими рабами?..

И онъ бѣшено хохоталъ. Брови Томиранды нахму-
рились. Губы искривились злобной улыбкой и глаза
заметали молніи.

— Подожди раньше времени издѣваться! Посмо-
тримъ, кто надъ кѣмъ посмѣется. Не совѣтую тебѣ
шутить со мной, дерзкій и жалкій воинъ!—закричала
сна.

— Ужь не предводительствуетъ ли вашимъ храб-
рымъ войскомъ Асатра?—продолжалъ странникъ.—Не
возьметъ ли она меня въ кормилицы къ моему ребенку?

— Я уже сказала тебѣ, что у Асатры нѣтъ ре-
бенка. Она его утопила. Что?! Какъ тебѣ это нравится?
Да, утопила. Она не предводительствуетъ войскомъ,
потому что имъ предводительствую я, а она—моя при-
ближенная. А ты—долженъ сейчасъ же мнѣ сдаться и
безпрекословно слѣдовать за мной.

Онъ в ь бѣшенствѣ схватилъ сѣкиру странной и
невиданной формы и яростно ринулся на Томиранду.
Но лошадь ея, поднявшись на дыбы, отпрянула далеко
въ сторону, а амазонка, выхвативъ изъ колчана стрѣлу,
быстро и ловко вложила се вь лукъ, натянула тетиву
и... стрѣла зазвенѣла. Она впилась прямо въ руку ея
врага, и сѣкира его упала на камни. Кровь брызнула
изъ раны, и горячія капли ея попали на голыя ноги
амазонки. Все это свершилось въ мгновеніе ока, и онъ
не успѣлъ еше одуматься, какъ вторая стрѣла впилась
сму въ ногу.

Онъ упалъ.

— Захотѣла бы—попала бы тебѣ въ сердце,--про-
говорила Томиранда.

— Такъ вотъ что такое амазонки!—пробормоталъ
оні) Невнятно. — Если всѣ такія, какъ эта, придется
намъ ІДб'ко'риться.

Онъ доірлзъ до нея и, съ усиліемъ приподняв-
шись^съ земли, дотянулся до ея ноги и поцѣловалъ
въ знакъ покорности. Она велѣла ему взять дары, при-
везенные въ ладьѣ, и слѣдовать за собой, не взирая
на жгучую боль въ рукѣ и ногѣ. Онъ повиновался и
медленно поплелся, нагруженный кладью, за ея ло-
шадью. Уже начинало свѣтать, когда они подходили
къ стану амазонокъ. У крѣпостныхъ стѣнъ кипѣла ра-
бота. Стѣны были уже почти окончены и оставалось
сдѣлать очень немного. На площади шло обученіе
войска. Черезъ южныя ворота вступалъ отрядъ, впе-
реди котораго плелось, вздымая клубы пыли, только
что отбитое въ утреннемъ набѣгѣ, стадо.

Обезсиленный отъ потери крови, измученный жаж-
дой, обезпамятѣвшій отъ боли и долгой ходьбы, не-
счастный плѣнникъ видѣль множество обнаженныхъ
женшинъ, работающихъ на стѣнахъ, видѣлъ знаки по-
добострастія и уваженія, оказываемые его побѣдитель-
ницѣ, и ему показалось, что онъ попалъ въ какой-то
чуждый ему міръ волшебныхъ грезъ, фантастическихъ
сновъ, которые ему не снились даже и въ причудли-
вой Азіи, гдѣ онъ всему изумлялся... И онъ, въ пол-
номъ изнеможеніи, безъ чувствъ, упалъ на землю у
ногъ Томиранды. Когда, по ея приказанію, позвали
Асатру, она застала лишь трупъ своего мужа. Томи-
ранда зорко посмотрѣла ей въ глаза, какъ будто взо-
ромъ желая проникнуть въ самую глубь ея души, въ
тайникъ ея сокровенныхъ мыслей ..

И та поняла ея взглядъ и, склонившись ницъ пе-
редъ грозной царицей, облобызала ей ногу.

— Я убила его!—произнесла Томиранда,—а черезъ
нѣсколько дней та же участь постигнетъ и осталь-
ныхъ... Они всѣ возвращаются... Ступай!.. Прикажи
прибрать его отсюда,— добавила она, — выпь изъ его
тѣла стрѣлы, вымой ихъ и принеси сюда; онѣ еще при-
годятся намъ; нельзя даромъ тратить наше оружіе.
Скоро мы будемъ сильны и богаты. Наши мужья ве-
зутъ намъ много богатства. Но мы ихъ всѣхъ умерт-
вимъ... Ступай...

Слабый стонъ раздался гдѣ-то неподалеку.

Этотъ стонъ вырвался изъ груди малодушной и
юной Ѳемы. Очи ся затуманились; опа такъ любила
своего мужа и еше не насытилась его ласками. Услы-
хавъ о возвращеніи мужей, увидя мужа Асатры, она
обрадовалась и представила себѣ теплый шатеръ, мяг-
кую ткань на своемъ обнаженномъ тѣлѣ, иззябшемъ
на тяжелой ночной работѣ, вкусную пищу и горячія
ласки мужа послѣ долгой разлуки... Она была молода,
нѣжна, и очень любила радости бытія. И вдругъ она
слышитъ, что ихъ всѣхъ, а слѣдовательно и ея
мужа, умертвятъ. Болѣзненный стонъ вырвался изъ ея
почти дѣвственной груди, теперь такъ жестоко обез-
ображенной. Хорошо, что этого стона не слыхала гроз-
ная Томиранда...
III.

Жаівг. смерти.

Цѣлыхъ три дня и три ночи приготовлялись ама-
зонки кь встрѣчѣ съ мужьями. Всѣ работы въ селе-
ніи,—превратившемся теперь, съ возведеніемъ стѣны,
въ укрѣпленный городъ, — прекратились, за исключе-
ніемъ достройки небольшаго участка этой стѣны. Все,
что только способно было носить оружіе и управлять
конемъ, собрано было на площадяхъ для военныхъ
упражненій. На полномъ скаку амазонки стрѣляли изъ
луковъ въ цѣль и, чтобы не тратить понапрасну стрѣлъ,
вынимали ихъ изъ пѣли обратно и исправляли слегка
попорченныя. Между тѣмъ, на городскихъ стѣнахъ
кипѣла работа. Обнаженныя тѣла амазонокъ ярко
блестѣли подъ жгучимъ солнцемъ; потъ лилъ съ нихъ
градомъ. Однѣ вырубали изъ каменноломни тяжелые
камни; другія, согнувшись, таскали ихъ по направле-
нію отъ мѣста ломки къ стѣнѣ; третьи укладывали и
укрѣпляли ихъ, задѣлывая широкую брешь Всѣ онѣ
уже отвыкли отъ одеждъ, и вь трудной физической
работѣ тѣла ихъ укрѣпились, кожа загорѣла и за-
грубѣла, мускулы превратились въ сталь. Издали, въ
лучахъ ярко сіяющаго солнца, онѣ казались—со сво-
ими крѣпкими мускулистыми ногами и торсами, — ка-
кими-то странными существами съ мужскимъ тѣломъ
и длинными, развѣвающимися по вѣтру, волосами. .
Тяжело имь давался сначала физическій трудъ, но
мало по маку онѣ втянулись; слабыя не выдержали и
пали, болѣе сильныя—окрѣпли. Теперь онѣ съ увле-
ченіемъ предавались труду. Когда солнце было уже
высоко на небъ, работы на стѣнахъ прекратились и
всѣ онѣ отправились къ рѣкѣ Ѳермадонѣ купаться.
Тамь, внизу подъ скалами, у самаго устья рѣки, впа-
дающей въ Понтъ, притаился другой отрядъ амазонокъ,
высланный сюда Томирандой, чтобы слѣдить за пер-
вымъ появленіемъ мужчинъ, возвращающихся изъ
азіатскаго похода. Оба отряда сошлись здѣсь, и весе-
лымъ шуткамъ не было конца. Всѣ были какъ-то нерв-
но настроены въ ожиданіи чего-то новаго, небывалаго,
рѣшительнаго и торжественнаго.

Къ концу втораго дня, Томиранда приказала со-
брать свое войско къ рѣкѣ Ѳермадонѣ. Наступили су-
мерки. Амазонки, привыкшія уже къ безусловному
подчиненію, ждали свою царицу въ тишинѣ и безмол-
віи. Наконецъ, на быстро темнѣвшемъ фонѣ неба, вы-
дѣлилась ея фигура. Между амазонками пробѣжалъ
трепетъ. Съ тѣхъ поръ, какъ онѣ познали ея твердую
волю, ея суровое, безпощадное обращеніе съ Ѳемой,
ея рѣшительный поступокъ съ несчастнымъ мужемъ
Асатры, —онѣ стали трепетать ея. Онѣ знали, что у
Томиранды давно уже не стало того, что принято на-
зывать женскимъ сердцемъ; онѣ знали, что для дости-
женія своей цѣли — она ни передъ чѣмь не остано-
вится. Къ тому же, въ ея фигурѣ, осанкѣ, въ ея дви-
женіяхъ было столько твердаго и повелительнаго, что
глаза невольно опускались при ея суровомъ взглядѣ,
и дрожь пробѣгала по тѣлу. И онѣ смутно сознавали
еще, что, не будь надъ ними этой могучей воли и
этого паническаго страха,—въ ихъ молодомъ царствѣ
тотчасъ же начались бы раздоры, борьба мелкихъ са-
молюбій, и онѣ всѣ до единой неминуемо погибли бы.
Теперь же, при подчиненіи Томирандѣ, онѣ дѣлаютъ
только то, что та имъ повелѣваетъ, и оспаривать эти
повелѣнія, не приходится.

Но сегодня, въ этотъ вечеръ, вь фигурѣ и осо-
бенно во взглядѣ царицы было что-то совершенію осо-
бенное. Какое-то торжество, воодушевленіе, а вмѣстѣ
съ тѣмъ жестокость. Смущенное войско безмолвно
стояло передъ пей и даже, казалось, кони, и тѣ сму-
тились и дрожали. Она лихо подскакала къ войску и
сразу осадила коня.

Раздался ея звучный голосъ:

— Слушайте всѣ: здѣсь, передъ грозными водами
Понта, на священной для насъ рѣкѣ Оермадонѣ, пи-
тающей нашъ городъ, я объявляю вамъ мое повелѣ-
ніе: завтра, — какъ узнали мы отъ мужа Асатры, —
должны вернуться наши братья и мужья... Мы всѣ
выйдемъ къ нимъ на встрѣчу, далеко отъ города. Мы
возьмемъ съ собою дары, стада, пиво. Мы встрѣтимъ
ихъ и устроимъ пиръ, сдѣлаемъ видъ, что мы обрадо-
вались ихъ возвращенію. Накормимъ ихъ и въ особен-
ности напоимъ крѣпкимъ пивомъ. Если они будутъ
спрашивать, гдѣ оставленные ими сыновья—говорите,
что умерли съ голоду; если спросятъ, почему наши
тѣла обнажены—скажите имъ, что одежда истлѣла па
насъ отъ времени и бѣдствій. Если спросятъ, почему
у насъ повреждена грудь—скажите имъ, что вскорѣ
послѣ ихъ отъѣзда посѣтила насъ какая-то страшная
болѣзнь, испортившая наше тѣло. Вы можете ласкать
своихъ мужей, можете обольщать ихъ; но--главное —
помните, такъ или иначе, — вы должны напоить ихъ
крѣпкимъ пивомъ, но самимъ его не касаться. И какъ
только они, утомленные зноемъ и дальней дорогой,
упоенные ласками и крѣпкимъ питьемъ, уснутъ,—часть
изъ васъ пойдетъ обратно въ городъ и проведетъ ти-
хонько, горною тропинкою, коней, нагруженныхъ стрѣ-
лами и луками. Бы всѣ тогда ночью вооружитесь,
обезоружьте спящихъ мужей, свяжите ихъ крѣпко.
Все, что они привезли съ собой—будетъ наше, а какъ
поступить съ ними самими—я скажу вамъ, когда испол-
ните мое повелѣніе... Горе слабымъ! —вдругъ грозно
закричала Томиранда. — Горе тѣмъ, которыя забыли
обиды, притѣсненія и истязанія своихъ дикихъ мужей!
Вспомните, какую жалкую безпомощную жизнь вы
вели...

Она отыскивала кого-то въ рядахъ. Наконецъ глаза
ея остановились на одной амазонкѣ:

— Вспомни, Ах іъ. какъ привязывалъ тебя мужъ
къ хвосту дикаго быка и заставилъ его, разъяреннаго,
мчаться по полю'.. Вспомни, какъ онъ бѣшено радо-
вался, видя твое обнаженное тѣло, раздираемое ка-
меньями. Рапы твои зажили... а злоба?

— Нѣтъ, моя злоба кипитъ, царица, и на меня ты
можешь положиться.

— А ты,—обратилась она къ другой амазонкѣ,—
развѣ ты, Протря, забыла, какъ мужъ запиралъ тебя
въ каменную пещеру и не давалъ тебѣ пищи? За что?
Не за то ли, что ты родила ему дѣвочку, а не сына?
А развѣ Пала не помнить уже,—обратилась она къ
третьей, —какъ она лежала ничкомъ, отъ восхода до
заката солнца, подъ грубой пятой мужа, и какъ онъ
заставлялъ ее ѣсть землю за то, что она не съумѣла
раздобыть ему пищи?

— Нѣть, нѣть, царица, мы не забыли, мы: всѣ
исполнимъ твою волю.

— Я и сама ничего не забыла и никогда больше
не сдѣлаюсь рабой этихъ дикихъ мужей. И я думаю,
что вы тоже не захотите вновь вернуться къ этому
рабству. Сь тѣхъ поръ, какъ вы подчинились мнѣ, съ
тѣхъ поръ, какъ стали моими рабами,—все у васъ из-
мѣнилось. Вы всѣ подчиняетесь одной повелительни-
цѣ—мнѣ,- дома же вы полныя хозяйки и живете сво-
бодно. Посмотрите, я вамъ_дала лошадей, я васъ обу-
чиля многому, что вамъ пригодится на будущее время;
я вамъ построила стѣну, и наше беззащитное селеніе
превратилось вь укрѣпленный городъ; а если вы и
впредь будете жить по моимъ указаніямъ, я обѣщаю
вамъ въ будущемъ силу, могущество, славу у сосѣд-
нихъ племенъ, и множество городовъ. Клянитесь же
теперь, передъ предстоящей завтра битвой, въ вѣр-
ности мнѣ,—только одной мнѣ.

Она соскочила съ лошади, сѣла на выступъ камня
и свѣсила свои ноги. Амазонки послѣдовали ея при-
мѣру и, столпившись внизу у камня, цѣловали ея ногу
въ знакъ покорности, произнося клятвы. Затѣмъ, по
окончаніи этой церемоніи, всѣ вернулись в ь городъ—•
готовиться къ завтрашнему дню. Часть наиболѣе на-
дежныхъ амазонокъ осталась стеречь коней, а всѣ дру-
гія рано поутру вышли за ворота и направились кь
берегу моря. Впереди ихъ шло стадо овецъ, приго-
товленныхъ для предстоящаго пира, а сзади везли
на быкахъ наваренное вь большомъ количествѣ крѣп-
кое пиво. Уже нѣсколько разъ отрядъ, спрятанный
въ скалахъ у устьевъ Ѳермадоны, давалъ знать, что
вдали,—тамъ, гдѣ море сливается съ небомъ,—виднѣ-
ются черныя точки. Это были суда съ возвращавши-
мися мужьями.

Уже солное стало заходить, когда первое судно
причалило къ берегу. Изъ него вышли воины. Они
были изумлены, увидя передъ собой какихъ-то стран-
ныхъ обнаженныхъ женщинъ, съ почти мужскимъ
загрубѣлымъ тѣломъ и съ длинными волосами.

Томиранда первая встрѣтила ихъ и поднесла имъ
дары. Она же объяснила имъ, почему тѣло ихъ обна-
жено и грудь ихъ испорчена. Она говорила о томъ,
какъ онѣ, покинутыя женщины, предавались отчаянію,
какъ думали, что уже погибли, какъ тосковали онѣ
по своимъ мужьямъ, какъ обрадовались, когда узнали
объ ихъ возвращеніи.

Прежде чѣмъ вести ихъ въ городъ, онѣ устроятъ
имъ пиръ на самомъ берегу моря, въ воспоминаніе о
горькихъ слезахъ, пролитыхъ здѣсь, на этомъ мѣстѣ
разлуки, и въ ознаменованіе радости при настоящемъ
свиданіи.

Многіе изъ прибывшихъ не узнавали своихъ женъ,
а жены—мужей. Многіе измѣнились, многихъ не стало.
Когда, наконецъ, кое-какъ поразобрались, мужчины сняли
съ себя боевые доспѣхи и, выбравъ удобныя мѣста подъ
тѣнью нависшихъ скалъ, расположились подкрѣпить
свои силы трапезой. Между тѣмъ, суда подплывали и
высаживали на берегъ все новыя и новыя партіи воз-
вращавшихся. Весь берегъ на далекое пространство
былъ занятъ группами странныхъ людей: суровые воины
въ тяжелыхъ доспѣхахъ какъ-то причудливо выдѣля •
лись на фонѣ обнаженныхъ женскихъ тѣлъ; повиди-
мому, мужья не очень были удивлены такимъ видомъ
своихъ женъ, они уже достаточно приглядѣлись къ
населенію Африки, къ берегамъ которой они подплы-
вали и видѣли много чернокожихъ невольницъ. Мно-
гіе изъ мужей обзавелись даже чернокожими налож-
ницами и теперь заставляли служить ихъ себѣ, а сво-
ихъ законныхъ женъ, амазонокъ, заставляли прислужи-
вать этимъ наложницамъ. Глубокая обида закралась въ
души этихъ оскорбленныхъ, и онѣ со жгучимъ не-
нетерпѣніемъ ждали ночи. Амазонки обступили неволь-
ницъ и съ любопытствомъ разсматривали ихъ, какъ
какихъ нибудь выходцевъ съ того свѣта. Вотъ, нако-
нецъ, прибыло судно съ награбленными богатствами.
На берегъ стали выносить всевозможные рѣдкіе мѣха,
домашнюю невиданную утварь, клыки слоновой кости,
золото, ожерелья изъ какихъ-то цвѣтныхъ камней,
массу оружія, тканей, фруктовъ и, много чего другаго.
Амазонки съ жаднымъ любопытствомъ разсматривали
все это. Берегъ на далекое разстояніе превратился въ
какую-то пеструю и разнообразную ярмарку самыхъ
интересныхъ, причудливыхъ и невиданныхъ товаровъ.
Но настоящій ужасъ и всеобщую панику произвели
верблюды. Амазонки въ безумномъ страхѣ разбѣжались,
когда первый верблюдъ появился на берегу. Это чу-
довище возвышалось среди толпы, какъ какое-то ми-
ѳическое божество. Сама Томиранда нѣсколько сму-
тилась и смѣшалась, не ожидая встрѣтить ничего по-
добнаго. Но она скоро оправилась.

Вскорѣ появились на берегу шатры, вывезенные
изъ Азіи. Одинъ изъ нихъ, самый большой, принадле-
жалъ предводителю, мужу Томирапды. Онъ возлежалъ
въ немъ на мягкихъ подушкахъ и сь нимъ лежала
добытая имъ въ Азіи желтокожая наложница въ ка-
комь-то костюмѣ, сотканномъ какъ бы изъ облака.
Красивый, стройный бюстъ съ необезображепной грудью
и стройныя полныя ноги мягко просвѣчивали черезъ
прозрачное облако шелковистой ткани, и составляли
полный контрастъ съ обнаженнымъ, загрубѣлымъ и
пріобрѣвшимъ мужественныя формы тѣломъ Томирапды.

Предводитель, никогда особенно не жаловавшій
своей жены, и всегда жестоко съ ней обращавшійся,
съ презрѣніемъ взг тянулъ на нее при входѣ. Молча,
затаила оскорблеАе Томиранда и ничего не сказала.
Но и въ ея грубое сердце проникла новая обида, и
оно застонало. Гѣмъ лучше. Эта обида была какъ бы
ударомъ бича. Отъ всего пережитаго, оть всякихъ
невиданныхъ чудесь, оть этого шума, гама, яркихъ
цвѣтовъ невольничьихъ одеждъ, .отъ этой пестроты, а
также отъ волненія при созерцаніи около себя давно
невиданныхъ мужчинъ, отъ начинавшей закипать жен-
ской страсти—она съ ужасомъ начинала чувствовать
въ себѣ смутный трепетъ, головокруженіе, упадокъ
силъ, нерѣшительность и чуть ли не робость. Ее не
пустили къ предводителю, ея мужу, пока ему не
устроили шатра. Теперь онъ потребовалъ ее къ себѣ.
Съ замирающимъ отъ волненія сердцемъ, вь предвку-
шеніи страстныхъ объятій мужа, которыхъ она такъ
долго была лишена и которыя были все таки потреб-
ностью ея здороваго и сильнаго организма—она вошла
въ шатеръ, и что же увидѣла? Какое то видѣніе не
изъ этого міра, какую-то не то женщину, не то духа
въ объятіяхъ своего мужа. Этотъ духъ лежалъ на мяг 
кихь коврахъ и смотрѣлъ на нее чудными, большими
глазами, а ротъ его искривился вь насмѣшливую
улыбку.

— Томиранда,—сказалъ предводитель, сурово взгля-
нувъ на вошедшую:—вотъ твоя госпожа. Возвращайся
въ наше селеніе, приготовь все къ ея пріему. Пусть
будетъ тамъ изобиліе пищи и питья; возьми съ собой,
по указанію начальника послѣдняго судна, ковры и
другія драгоцѣнности, и укрась ими комнату для твоей
госпожи.

— Не я ли должна быть госпожею ея?—спросила
Томиранда, блѣднѣя отъ гнѣва.—Не утомила ли тебя
дорога или, можетъ быть, ты несовсѣмъ здоровъ, пред-
водитель, и слова твои имѣютъ обратное значеніе? Это
твоя невольница? — хороша! Научи же ее, что она
должна подчиняться мнѣ, твоей женѣ, и при входѣ
моемъ не должна лежать и валяться.

— Еще одно словой я убыо тебя,—вь бѣшенствѣ
закричалъ предводитель.—Я не усталь и здоровъ, и
знаю, что приказываю. Ты сдѣлаешь то, что я говорю.
Ты будешь служить ей и мнѣ, и чтобы доказать тебѣ
эго...
Онъ прервалъ себя на этихъ словахъ и обратился
къ невольницѣ на какомъ-то непонятномъ для Томи-
ранды языкѣ.

Та встала съ своего мѣста, лѣниво пошла въ уголъ
шатра и усѣлась на высокихъ подушкахъ, имѣвшихъ
видъ трона. Потомъ, все не сводя своихъ большихъ
глазъ съ Томиранды, повелительно указала ей жестомъ
на землю у своихъ ногъ, а предводитель сказалъ своей
женѣ:

— Она хочетъ, чтобы ты простерлась ницъ передъ
нею, а она, въ знакъ власти, поставитъ свою ногу на
твою головѵ.

Скрипя отъ ярости зубами, Томиранда исполнила
это приказаніе. Хорошенькая невольница все улыба-
лась. Томиранда лежала у ея ногъ въ прахѣ, уткнув-
шись лицомъ въ землю. И вдругъ на головѣ своей она
ощутила ногу невольницы. Она хотѣла вскочить и вон-
зить въ нее стрѣлу, но колчана съ ней не было,, она
вспомнила,что она безоружена; опа готова была задушить
ее своими руками, но вдругъ мысль о задуманномъ планѣ,
о томъ, что сегодня ночью план ь этотъ долженъ быть
приведенъ в ь исполненіе, что в ь рукахъ ея—счастье цѣ-
лаго народа, осѣнила ее. Страшнымъ усиліемъ воли
она удержалась отъ гнѣвнаго порыва и покорно про-
должала лежать въ прахѣ, ощущая на своей головѣ
ногу желтокожей невольницы и съ трепетомъ думая
только о томъ, какъ бы кто пибудь изъ амазонокъ не
увидѣлъ ее въ такомъ унизительномъ положеніи.

— Встань, — сказалъ ей предводитель. — Ступай.
Нѣтъ, постой! Опусти пологъ, раздѣнь свою госпожу
и стань пока на стражѣ у шатра...

Томиранда раздѣла невольницу. Отъ ея упругаго
тѣла вѣяло молодостью и свѣжестью, а отъ ея волосъ
пахло какими-то благовоніями востока, невѣдомыми ея
неизбалованному обонянію... Въ свою очередь, обна-
женная невольница освободила отъ доспѣховъ и одѣя-
ній предводителя. Въ шатрѣ стало темно. Предводи-
тель зыпилъ поданное ему невольницей какое-то питье-
съ одуряющимъ запахомъ, съ презрѣніемъ отказав-
шись отъ пива, принесеннаго ранѣе амазонками въ.
его шатеръ. Невольница помѣстилась у его ногъ. То-
миранда стала на стражѣ.

Когда они заснули, она тихонько выбралась изъ.
шатра. По луза душенная ярость, оскорбленное чувство
жены, только что пережитое униженіе клокотали въ.
ней, и хриплые звуки вырывались изъ запекшихся отъ.
волненія губъ. Она задыхалась. Шатаясь, попробовала,
она идти. Ноги не держали ея. Она чуть не упала,
но быстро овладѣла собой. Рѣзкій прибрежный вѣ-
теръ освѣжилъ своимъ дуновеніемъ ея пылающія щекиі
и голову... Мало-по-малу сознаніе возвращалось къ.
ней. Мысли сосредоточивались на одномъ...

На небѣ блистали уже звѣзды; въ станѣ горѣли
кост ры. Нужно было спѣшить. По стану неслись зву-
ки пьяныхъ пѣсенъ, шелъ гамъ, крики, гулъ. Оргія
была въ полномъ разгарЬ. Воины, послѣ походовъ и
трудовъ боевой жизни, сь ѵвлеченіемъ наслаждались
благами мирнаго существованія. Они всѣ опьянѣли отъ
вина и сладострастныхъ порывовъ...

Томиранда шла по стану... Тихо крадучись, она
зорко всматривалась въ группы опьянѣвшихъ воиновъ.
Голыя тѣла амазонокъ виднѣлись рядомъ съ грузны-
ми фигурами мужей. Попадались иногда, рядомъ съ.
амазонками, и невольницы, вывезенныя изъ Азіи и Аф-
рики, и это каждый разъ напоминало ей о только-что
пережитой сценѣ; кровь снова туманила ей голову.
Однако сознаніе все больше и больше возвращалось
къ ней. Она пришла въ условленное мѣсто къ устью
Ѳермадоны. Тугъ уже нашла она преданныхъ союз-
ницъ, съ безпокойствомъ ожидавшихъ ее. Коней уже
привели изъ города, и они стояли спрятанными въ
скалахъ. Амазонки быстро вооружались. Только тѣ,
которыя не успѣли усыпить своихъ мужей, еще пре-
давались якобы ночной нѣгѣ и, подъ прикрытіемъ
опьяняющихъ ласкъ, отбирали у нихъ оружіе и усып-
ляли крѣпкимъ пивомъ. Но почти всѣ уже были въ
сборѣ.

Томиранда сказала имъ нѣсколько словъ. Она,
главнымъ образомъ, старалась показать имъ, что мужья
ихъ не тЪлъко не исправились, а, побывавъ въ Азіи,
окончательно развратились; и что имъ, амазонкамъ, не-
чего ждать отъ нихъ пощады, еслибы даже онѣ за-
хотѣли теперь отказаться отъ задуманнаго плана мще-
нія. Худшее рабство ждетъ ихъ теперь,— и цѣлая цѣпь
оскорбленій, лишеній и позора!..

Она воодушевила свое войско этой сильной и сжа-
той рѣчью. Вт> голосѣ ея звучали суровыя ноты без-
умной ярости... Жребій былъ брошенъ... Костры по-
тухали, кое-гдѣ догорая кровавымъ пламенемъ. Луна
зашла за тучи, вѣтеръ пересталъ, по море бушевало
и билось о скалы. Темная ночь покрыла станъ своимъ
чернымъ крыломъ; кое-гдѣ, въ разныхъ мѣстахъ, слы-
шался тяжелый храпъ упившагося воина или несвяз-
ный лепетъ уснувшей подлѣ него невольницы.

Вскорѣ началось поголовное избіеніе сонныхъ и
безоружныхъ воиновъ. Амазонки съ охотничьими
копьями въ рукахъ шли, какъ духи смерти, по спя-
щему стану, чтобы погрузить временно заснувшихъ
людей вь вѣчный сонъ. Съ особымъ ожесточеніемъ
исполняла свое дѣло сама Томиранда, Со страстнымъ
наслажденіемъ погружала она свое копье, она чув-
ствовала на своемъ тѣлѣ брызги горячей крови и ви-
Зі

дѣла алый ручей, клюнемъ бившій изъ раны — ти-
хій стопъ какого-то счастья вырывался изъ ея гру-
ди. И вездѣ, гдѣ проходили амазонки, онѣ оставляли
послѣ себя смерть и разрушеніе. Изрѣдка вспыхнув-
шій костеръ освѣщалъ гдѣ нпбудь тѣло съ глубокой
раной въ груди, изъ которой текла рѣкой на землю
кровь. Спящихъ съ ихъ мужьями невольницъ — ама-
зонки не убивали. Женщинъ онѣ не трогали.

Жатва смерти пронеслась по стану. Восходящіе
лучи солнца освѣтили огромное мертвое поле.

Теперь Томиранда сь гордостью и безъ боязни за
будущее могла смотрѣть на созданное ею дѣло.

IV.

Дворъ Тсмиранды.

Томиранда не спала. Послѣ бурно-проведенной но-
чи, она на нѣсколько лишь минутъ прилегла подъ вы-
ступомъ скалы и вздремнула. Но лишь только блес-
нули первые лучи восходящаго солнца, она была уже
на ногахъ, свѣжая, бодрая, сильная, какъ всегда.
Блескъ особаго торжества воодушевлялъ ея взоръ. На
губахь играла гордая улыбка побѣдительницы. Она
собрала своихъ амазонокъ, велѣла имъ привести въ
порядокъ своихъ коней и слѣдовать за нею. Онѣ об-
ходили поле битвы или — вѣрнѣе—избіенія. Костры
еще тлѣли, расппостраняя смрадъ въ воздухѣ; трупы
воиновъ грудами лежали въ ужасающемъ безпорядкѣ.
Амазонки шли съ торжествомъ по этому полю смерти.
Когда они дошли до шатра предводителя, Томиранда
остановилась и заглянула внутрь. Трупъ ея мужа ле-
жалъ ногами на подушкахъ своего мягкаго ложа, а
туловише валялось на полу. Кровь, вытекавшая изъ
раны на его груди, образовала широкое запекшееся
пятно на дорогомъ и рѣдкомъ коврѣ, разостланномъ
по землѣ. Отверстіе раны почернѣло и темная кровь,
спѣнившаяся по краямъ, какъ будто закупорила ее.
Къ ногамъ покойника была привязана за обнаженный
стройный бюстъ красивая наложница. Она была жива,
но смертельный ужасъ свѣтился въ ея обезумѣвшихъ
глазахъ. Томиранда не велѣла ее убивать. Убить ее
также просто, какъ она приказала убить своего мужа,
было для нея совершенно недостаточно. За то уни-
женіе, которое она испытала отъ невольницы, ей мало
было ея смерти! Ей нужно было придумать такую
казнь, которая могла бы искупить все испытанное ею
униженіе. Но такой казни не скоро придумаешь; для
этого нужно время, а пока она привязала невольницу
къ тѣлу ея бывшаго повелителя. Было жутко смот-
рѣть на эту молодую и красивую жизнь, прикозанную
къ бездыханному трупу.

Томиранда, войдя въ шатеръ, сь безумной яростью
толкнула покойника ногой въ лицо и съ бѣшенствомъ
обрушилась на невольницу. Она ей говорила самыя
оскорбительныя вещи, какія только могла придумать
на своемъ языкѣ, потомъ она ее безпощадно била, за-
тѣмъ приказала отвязать отъ трупа, повергла ницъ
передъ собой й заставила своихъ спутницъ топтать ее
ногами. Но и это пе насытило ея ярости, и она ве-
лѣла отвести ее подъ стражей въ город ь и заключить
до поры до времени вь подземелье.

Вслѣдъ затѣмъ, амазонки начали подбирать трупы.
Онѣ свозили мертвецовъ къ берегу моря и кидали
ихъ въ волны. И волны поглощали эти тѣла, и море
бѵшевало и клокотало. Лошадей, верблюдовъ, бара-
новъ, ковры, золото, ткани, слоновую кость, ожерелья,
драгоцѣнные камни, шатры—все это амазонки забрали
съ собою въ городъ...

Прошло съ той достопамятной ночи нѣсколько
дней. Вь эти нѣсколько дней городская стѣна была
окончательно готова, и небольшое отверстіе, еще не
задѣланное въ день избіенія, закрылось. Въ городъ
вели только широкія ворота, запиравшіяся на ночь, и
ѵ этихъ воротъ постоянно стояла стража амазонокъ,

Въ городѣ закипѣла работа. Амазонки украшали
свои жилища награбленными сокровищами, разставляли
шатры. Работать было легче, ибо теперь въ распоря-
женіи амазонокъ были и рабочіе верблюды, и рабочія
пощади, и инструменты; въ каменоломняхъ били ка-
мень и возили его массами въ городъ. Бывшее селе-
ніе мало-по-малу пріобрѣтало совсѣмъ другой видъ.

Нѣсколько мѣсяцевъ прошло съ тѣхъ поръ, а го-
родъ, названный по приказанію Томиранды—Телис-
кирой и объявленный столицею амазонскаго царства,
продолжалъ расти и украшаться. Невольницы, приве-
зенныя мужьями амазонокъ и оставшіяся въ живыхъ
послѣ избіенія мужчинъ, поступили въ полное распо-
ряженіе Томиранды,—а ихъ оказалось немало. Она об-
разовала изъ нихъ свою почетную стражу и въ воена-
чальники имъ назначила Ахлу, которую прозвала Вих-
ремъ за стремительность и свирѣпость, съ которою та
избивала спящихъ воиновъ и переносилась съ одного
конца лагеря на другой, какъ геній смерти, вездѣ сѣя
гибель и разрушеніе. Теперь во власти Томиранды
было хорошо дисциплинированное войско, стража не-
вольницъ и флотъ—корабли, привезшіе воиновъ и по-
ступившіе теперь въ ея распоряженіе. Большая часть
богатствъ перешла въ ея обладаніе. Въ числѣ этихъ
богатствъ оказался роскошный золотой поясъ неви-
данной работы, усѣянный драгоцѣнными каменьями.
Этотъ поясъ она возложила на себя, какъ знакъ цар-
скаго достоинства, и издала повелѣніе, чтобы никто
изъ амазонокъ, подъ страхомъ жестокаго наказанія,
не смѣлъ носить поясовъ, потому что это украшеніе
должно быть отнынѣ только достояніемъ царицы.
Вмѣстѣ съ тѣмъ она позволила возложить на себя ту
легкую облачную матерію, которую видѣла на краси-
вой невольницѣ мужа и запасы которой въ большомъ
количествѣ оказались въ трюмахъ судовъ. Но огру-
бѣлое тѣло ея уже отвыкло отъ прикосновенія какихъ
либо тканей, и одежда стѣсняла ея. Поэтому опа на-
дѣвала мантію только въ торжественныхъ случаяхъ и
сдѣлала ее тоже знакомъ своей власти.

Прошло еще полгода. Въ центрѣ города, на об-
ширной площади, возвышалось теперь красивое высо-
кое зданіе изъ бѣлаго мрамора, добытаго изъ отда-
ленной страны, куда Томиранда посылала одно изъ
судовъ подъ предводительствомъ амазонки Протои.
Это былъ дворецъ царицы. Томиранда поселилась вт3
немъ, украсивъ внутренность дворца коврами, тканями
и прочими драгоцѣнностями. Теперь она занята была
упорядоченіемъ и благоустройствомъ своей страны.
Опа хотѣла дать твердые и опредѣленные законы для
своихъ подданныхъ, по которымъ онѣ могли бы жить
и управляться. Поэтому она собрала вокругъ себя
во дворцѣ умнѣйшихъ и преданнѣйшихъ ей амазонокъ,
и совмѣстно съ ними обсуждала новое законодатель-
ство. По этому новому законодательству, Томиранда
признавалась пожизненно царицею амазонокъ. Амазон-
ки дѣлались ея подданными и должны были безпре-
кословно подчиняться ей во всемъ. Она имѣла право
жизни и смерти надъ своими подданными. Никакими
прямыми данями и податями она однакоже ихъ не об-
ложила. Онѣ обязаны были только содержать ея дворъ,
доставлять ей все необходимое и служить въ ея войскѣ.
Она окружила себя внѣшнимъ почетомь: приблизила
къ себѣ нѣсколькихъ амазонокъ, которыхъ избавила
отъ службы въ строю, но которыя обязаны были при-
служивать ей; при встрѣчѣ съ нею амазонкамъ вмѣ-
нялось въ обязанность падать ницъ, а если она хо-
тѣла наградить кого либо особою милостью, то позво-
ляла лобызать свою ногу. Удостоенная такой высокой
милости пріобрѣтала нѣкоторыя права и преимущества:
она имѣла право носить ожерелье, которое и свидѣ-
тельствовало о томъ, что она удостоилась цѣловать
ногу царицы, а при встрѣчѣ съ такой амазонкой всѣ
должны были встать и уступать ей первое мѣсто. Во-
обще Томиранда стала держать себя гордо и высоко-
мѣрно, вь нѣкоторомъ отдаленіи отъ своего народа,
возмнивъ о себѣ,—послѣ того какъ ей удалось устроить
свое царство и освободить его отъ ига мужчинъ,—
что она ниспослана какимъ либо высшимъ божествомъ
па счастье обездоленныхъ женщинъ. Порой, въ глу-
бинѣ своего мраморнаго дворца, ей чудилось, что не
она ли сама это высшее божество, въ чемъ ея увѣряли
и раболѣпныя женщины, составтявшія придворную
свиту. Одна изъ нихъ, именно Асатра, своими руками
при помощи нѣкоторыхъ орудій высѣкла изъ мрамора
подобіе статуи Томиранды, воздвигла ее на плошади
передъ дворцомъ, поставила тутъ же жертвенникъ,
найденный ею на одномъ изъ судовъ, и воскурила
передъ статуей благовонія, вывезенныя мужьями ама-
зонокъ изъ Азіи. Томиранда относилась къ этому
благосклонно и даже приказа ча соорудить надъ ста-
туей крытое капише, вь которомъ ежедневно произ-
водилось богослуженіе, воскуреніе ѳиміама и жертво-
3^
приношенія. Сюда стекались амазонки и возносили
свои мольбы къ Томирандѣ, распростершись ницъ пе-
редъ ея статуей; сюда же приносились всевозможные
дары. Верховной хранительницей капища царица на-
значила Асатру.

Томиранда по прежнему вставала рано и дѣлала
на конѣ прогулку за городъ, къ берегу моря. Возвра-
тившись домой, она занималась дѣлами своей страны
и творила судъ и расправу. Впрочемъ, она только
одобряла или неодобряла приговоры верховнаго судьи,
назначив ь на эту должность а мазонку Палу, которая
и судила лично провинившихся. Затѣмъ царица обѣ-
дала и отдыхала. Войсками завѣдывала Протоя, а вну-
тренними порядками во дворцѣ, личными домашними
дѣлами Томиранды и уходомъ за ея лошадью—ама-
зонка Меланиппа, которая и считалась ея правой рукой,
намѣстницей царицы въ странѣ. Меланиппа укладывала
ее спать, въ торжественныхъ случаяхъ облачала въ
воздушныя ткани, прислуживала ей за столомъ, раз-
дѣвала ее и стояла па колѣняхъ у ея ногъ, не по-
кидая до тѣхъ поръ ея опочивальни, пока царица не
засыпала. Это была очень почетная должность, и сколь-
ко, сколько амазонокъ завидовали Меланиппѣ!

За всякія сношенія съ мужчинами сосѣднихъ пле-
менъ, свободными или взятыми въ плѣнъ, опредѣля-
лась виновной—смертная казнь. Провинившуюся при-
вязывали къ хвосту дикаго вола и пускали его, разъ-
яреннаго, въ прибрежныя скалы. Но никто еще до
сихъ поръ не подвергался такому наказанію. За не-
почтеніе къ царицѣ-богинѣ, смерѣь опредѣлялась еще
болѣе мучительная: виновной выкалывали глаза и она
запиралась вь каменное подземелье, гдѣ должна была
умереть съ голоду, и откуда ни одинъ звукъ или
стонъ не достигалъ до поверхности земли. За измѣну
своей странѣ виновную сбрасывали со скалы въ море-
Ни одно изъ этихъ наказаній не было примѣнено:
амазонки вели себя образцово и сильно боялись своего
верховнаго судьи—Палы, которая славилась суровостью
и озлобленностью, послѣ тѣхъ униженій, которыя
когда-то перенесла отъ мужа, заставлявшаго ее ѣсть
землю, за малѣйшую провинность по отношенію къ его
столу.

Всѣ эти строгія мѣры Томиранда ввела потому, что
ей казалось, будто на первыхъ порахъ необходимо дѣй-
ствовать на женщинъ страхомъ и что безъ этого
страха трудно будетъ удержать ихъ отъ женскаго
втеченія къ другому полу. Допустить же что пибудь
подобное любви въ ея царствѣ—значило потерять это
царство, которое неминуемо распадется,—и тогда всѣ
труды ея рухнутъ. Амазонки безпрекословно подчи-
нялись этому деспотическому гнету Томиранды, со-
знавая ея величіе и зная ея несокрушимую волю и
суровое сердце. Приближенныя же къ царицѣ были
ей вполнѣ преданы, искренно увѣровавъ въ ся неземное
происхожденіе.

Такимъ образомъ, установилось на болѣе или менѣе
твердыхъ началахъ амазонское царство, но уже въ
этомъ абсолютномъ деспотизмѣ скрывались зачатки
разложенія...

V.

Ѳема.

Со дня достопамятнаго избіенія мужей амазонками,
Ѳома исчезла. Никто не видѣлъ ея ни во время крова-
вой ночи, ни послѣ нея; Въ общей суматохѣ она была
позабыта, никто не обратилъ вниманія на ея отсут-
2І

ствіс, никто не вспомнилъ' о ней. Нѣсколько дней
спустя, когда амазонки заняты были распредѣленіемъ
между 'собой добычи, приведеніемъ въ порядокъ домовъ
своихъ и тому подобными домашними дѣлами, о ней
тоже пикто не вспомнилъ; но однажды, когда царица
занята была назначеніемъ на новыя должности своихъ
подчиненныхъ, Пала доложила ей, что Ѳема отсут-
ствуетъ и неизвѣстно, гдѣ находится. Томиранда
гнѣвно сдвинула брови и повелѣла разыскать ее во
что бы то ни стало. И однако же, не смотря на тща-
тельные розыски, въ которыхъ принимала участіе сама
Пала, прошли недѣли и мѣсяцы, а Ѳема не была разы-
скана. Предполагали, что она нечаянно убита кѣмъ
нибудь изъ своихъ же, во время ночнаго избіенія;
поговаривали о томъ, что она бѣжала къ сосѣднему
народу, такъ какъ режимъ амазонскаго царства казал-
ся ей слишкомъ суповымъ, и ея нѣжная натура не
могла ему добровольно подчиниться; говорили еще о
какой-то давно прошедшей побви Томиранды къ мо-
лодому мужу Ѳемы, который не отвѣтилъ ей взаим-
ностью, предпочтя нѣжную и слабенькую дѣвочку —
мужественной и сильной женщинѣ.

Томиранда не очень заботилась объ этомъ исчез-
новеніи; она отдала повелѣніе, чтобы Ѳема была оты-
скана, и пребывала въ полной увѣренности, что она
будетъ отыскана: до такой степени она привыкла ви-
дѣть свои желанія исполненными. Въ одномъ только
она себя упрекнула, что- не распорядилась съ Ѳемой
своевременно по своему усмотрѣнію и допустила ее
выйти изъ города въ мужской лагерь вмѣстѣ со всѣми;
но у нея было вь то время столько серьезныхъ за-
ботъ, что все предупредить, предвидѣть и предугадать,
очевидно, не было ни малѣйшей возможности.

Между тѣмъ Ѳема здравствовала. Въ день прибытія
амазонскихъ мужей изъ далекихъ странъ, она, вмѣстѣ
со всѣми другими, вышла за городъ къ нимъ на встрѣ-
чу. Въ то время какъ другія ея соотечественницы
питали противъ мужчинъ коварные замыслы, Ѳема шла
за толпой совсѣмъ съ другими намѣреніями, осаждае-
мая совершенно иными чувствами. Послѣ недолгихъ
поисковъ, она нашла своего мужа. Онъ сидѣть у па-
латки на коврѣ и взоръ его пристально всматривался
вдаль; онъ искалъ между проходившими Ѳемы, не
замѣтилъ, какъ она подошла, и не слыхалъ, какъ она
его окликнула. Когда, наконецъ, онъ услыхалъ свое
имя, то вскочилъ съ своего мѣста; взоръ его загорѣл-
ся огнемъ любви и страсти, и онъ готовъ былъ за-
ключить Ѳему въ свои сильныя объятія, но на лицѣ
ея прочелъ одну суровость. Он.і нахмурила брови и,
злобно взглянувъ на него, тихо проговорила:

— Какъ только зайдетъ дневное свѣтило, будь у
нашихъ скалъ ня морскомъ берегу, гдѣ ты когда-то
нашелъ меня...

— Ѳема:—воскликнулъ онъ,—Ѳема, неужели ты
не хочешь побыть со мной?!..

— Молчи!—строго сказала она,—исполни, что я
тебѣ говорю, иначе ты погибъ безвозвратно.

И прошла мимо. Она нарочно напустила на себя
суровость, чтобы не выдать своихъ чувствъ предъ ама-
зонками. Когда солнце начало садиться, Ѳема ушла
въ городь вмѣстѣ со многими другими, какъ будто
за оружіемъ, но, выходя изъ города обратно, опа вос-
пользовалась наступавшей темнотой и незамѣтно от-
стала и скрылась. Пока она бѣжала по направленію
къ морю, она слышала за собой два-три сдержанныхъ
голоса:

— Ѳема! Ѳема! Гдѣ ты? Куда ты дѣвалась?
— Она вѣрно впереди,—отвѣтили имъ другіе го-
лоса, и все затѣмъ смолкло.

Тогда Ѳема облегченно вздохнула. Тьма станови-
лась все гуще, ночь быстро надвигалась; до морскихъ
скалъ было еще далеко, и она боялась сбиться съ
дороги, но вскорѣ на небѣ зажглись звѣзды, и она
отчасти по нимъ, отчасти инстинктивно угадала мѣст-
ность и бодро подвигалась впередъ. Скоро до слуха
ея дошелъ смутный гулъ морскаго прибоя. Море шу-
мѣло, и она съ каждымъ шагомъ все отчетливѣе раз-
личіла плескъ во гнъ о скалы. И глухой ропоть моря
ласкалъ ея слухъ отрадной надеждой скораго свида-
нія и освобожденія отъ суроваго гнета. Множество
разнородныхъ чувствъ волновало ее. Мокшія жгучая
страсть развивалась вь ней въ ожиданіи скораго удо-
влетворенія. и это сознаніе придавало ей бодрость и
мужество; надежда на то, что ей удастся спасти мужа
отъ неминуемой смерти, себя—отъ преслѣдованій нена-
вистной царицы и женщины—воодушевляла ее; она
рисовала себѣ картины свободной и независимой жиз-
ни на полномъ просторѣ. Давно забывшая мужскую
ласкѵ и почти не испытавшая ея, —- такъ какъ была
мужемъ еще взята совершенной дѣвочкой, — опа видѣла
себя въ его объятіяхъ, чувствовала на своемъ тѣ тѣ
его ласку, и бѣжала все скорѣй и скорѣй. А, вот ь,
наконецъ, темныя громады скалъ. Она скорѣй угады-
вала ихъ, чѣмъ видѣла переть собой. И, дѣйствитель-
но, мрачные великаны вздымались теперь передъ нею.
Она нашла тропинку, ведшую между скаль по ущелью
къ морю, и пошла по ней, етва переводя духъ. У
самаго моря, въ скатѣ, выдававшейся очень далеко
впередъ, была знакомая ей укромная, скрытая другими
скалами, большая пещера, вь которую велъ цѣлый
лабиринт ь запутанныхъ ходов ь. Въ былыя времена она
часто приходила сюда мечтать и слушать плескъ моря-
Она уходила сюда потихоньку отъ всѣхъ и никогда
никому не открывала своего убѣжища, желая по вре-
менамъ остаться совершенно одной.

Она остановилась у этой скалы и, глубоко вздох-
нувъ осмотрѣлась. Никого Не было. Она въ безпокой-
ствѣ начала вглядываться въ окружавшую ее тьму.
Ничего не было видно. Тогда она робко окликнула
своего мужа. Ни единымъ звукомъ никто не отвѣтилъ
ей; только море бушевало и волны съ бѣшенствомъ
бились о скалы.

Здѣсь, когда-то очень давно, въ ’этой пещерѣ, на-
шелъ ее въ такихъ мечтахъ молодой воинъ, забредшій
сюда совершенно случайно. Онъ долженъ помнить это
мѣсто, онъ не можетъ забыть его... Л вдругъ забылъ
и не найдетъ этой пещеры? Что она будетъ дѣлать?
Тогда они оба погибли.

— Оема—раздался вдали осторожный голосъ,—ты
здѣсь, Ѳема?

— Здѣсь, мой воинъ, мой храбрый воинъ. Такъ
ты не забылъ этихъ скалъ?..

И она упала въ его объятія; онъ увлекъ ее по
таинственнымъ ходамъ въ глубь пешеры. Здѣсь было
еще темнѣе, еще мрачнѣе, чѣмъ на берегу, по въ душѣ
обоихъ любовников ь-супруговъ становилось свѣтлѣе и
свѣтлѣе. Огонь страсти, долго затаенный въ груди,
разгорался и превратился въ цѣлый пожарь. Весь
міръ быль забытъ. Онъ забылъ о долгихъ годахъ по-
ходовъ и лишеній; забылъ и мучительный зной тро-
пическаго дня, и ночной холодъ пустыни, и голода,, и
жажду, и жгучую боль отъ стрѣлъ иноземныхъ на-
родовъ — все это исчезло изъ его памяти, да и какъ
могло не исчезнуть, когда онъ сжималъ въ объятіяхъ
молодое трепетавшее тѣло?.. Она забыла своего искон-
наго врага—Томиранду, забыла ея злобныя унизитель-
ныя для своего самолюбія выходки; забыла смертель-
ную опасность, которой подвергалась, еслибы была от-
крыта. Все было тихо вокругъ нихъ. Въ нихъ же са-
михъ бушевала страсть, сильнѣе, нѣмъ снаружи буше-
вало море.

Но первый порывъ страсти прошелъ. Подобно тому,
какъ волны, съ бѣшенствомъ ударившись о берегъ,
медленно и съ тихимъ рокотомъ отходятъ назадъ, какъ
бы умиротворенныя давно желаннымъ свиданіемъ съ
землею,—такъ и страсть, послѣ жгучаго и неудержи-
маго порыва, начала утихать, уступая мѣсто разсудку.

Ѳема первая пришла въ себя. Въ быстрой, но связ-
ной рѣчи она разсказала мужу все, что испытала; по-
вѣдала ему о всѣхъ пережитыхъ невзгодахъ; сообщила
О томъ, какую власть и силу пріобрѣла Томиранда;
какъ малодушныя женшипы ей подчинились; какъ опа
ихъ обезобразила, выжегши имъ грудь; какъ она тер-
зала ихъ военными упражненіями; какъ она ударила
Ѳему ногой по лицу; наконецъ, сообщила ему, что
сегодня ночью всѣ мужчины будутъ перебиты и То-
миранда сдѣлается полновластною царицею амазонскаго
царства. И тогда Ѳемѣ, конечно, не будетъ житья:
Томиранда давно уже затаила къ ней злобу. Она раз-
сказала своему "мужу весь планъ избіенія, придуман-
ный царицей. Опъ хотѣлъ немедленно бѣжать вь ла-
герь на выручку своихъ товарищей, но Ѳема напом-
нила ему, что уже поздно; что пока опъ дойдетъ
обратно, уже большинство будетъ перебито, и ему ни-
чего не останется больше, какъ добровольно отдаться
на милость царицы, а милости отъ нея ждать невоз-
можно... Что онъ, одинокій воинъ, можетъ сдѣлать
противъ множества вооруженныхъ женшинъ, искусив-
шихся долгими упражненіями въ ратномъ дѣлѣ?
Онъ подумалъ и согласился сь нею.

И они рѣшили остаться здѣсь, въ этой пещерѣ, до
болѣе благопріятнаго случая, когда можно будетъ пере-
селиться въ болѣе безопасное мѣсто. Поэтому, не от-
кладывая ни на минуту своего плана, пользуясь тем-
ной ночью и тѣмъ, что всѣ до одной амазонки заняты
были въ это время ночной бойней, онъ отправился по
берегу моря къ своему суднѵ, и вмѣстѣ съ Ѳемой,
нагрузивъ лодку всѣмъ необходимымъ, что онъ успѣлъ
достать изъ трюма, причалилъ съ лею къ скалистой
пещерѣ. Здѣсь они общими силами выгрузили и пере-
несли в ь пещеру пищевой запасъ, ковры, оружіе и
.драгоцѣнности. Во время этой работы онъ любовался
своей женой.

— Ты напрасно такъ -ужь бранишь Томиранду:
посмотри, какой сильной и ловкой она сдѣлала мою
Ѳему...

Ѳема смѣялась. Да! она многому научилась во время
военныхъ ученій, производившихся царицей, по все
таки считается самой слабой изъ всѣхъ амазонокъ.
Какъ мужчина, какъ воинъ, онъ не могъ не оцѣпить
этой физической силы и ловкости въ своей юной женѣ,
оставленной имъ еще дѣвочкой. И онъ съ наслажде-
ніемъ поручалъ ей переносить тяжелые тюки и радо-
вался, что она дѣлала все это такъ легко и ловко.
«И зло имѣетъ въ себѣ много хорошаго», припомни-
лась ему, слышанная гдѣ-то въ чужихъ земляхъ, фраза.

Такимъ образомъ они устроились, поселившись въ
самой отдаленной части пещеры. Такъ какъ у него
былъ большой запасъ жилъ, которыя натягивались на
луки, то онъ размоталъ ихъ и провелъ но извилистымъ
ходамъ пещеры до самаго укромнаго уголка, чтобы, не
запутаться въ лабиринтѣ, такъ какъ пещера была
огромная и скрывала въ себѣ множество отдѣленій.
Они украсили свой уголокъ коврами и подушками, а
также мягкими шкурами леопардовъ и львовъ. Въ слѣ-
дующемъ отдѣленіи они сложили запасъ пищи и вод-
ворили цѣлое стадо барановъ. Еще въ третьемъ отдѣ-
леніи—они спрятали оружіе, драгоцѣнности и лодку.
Днемъ—они жили въ пещерѣ; съ наступленіемъ суме-
рекъ и ночью выходили на берегъ Глаза ихъ вскорѣ
отвыкли отъ дневнаго свѣта, но это ихъ пока мало
смущало.

Потянулись дни за днями, похожіе на ночи, и ночи
за ночами, похожія на дни; протекали недѣли и мѣ-
сяцы, и никто ихъ не тревожилъ, никто не приходилъ
смущать ихъ покоя. Ѳема отдыхала отъ трудовой жизни,
которую вела когда-то въ своемъ городѣ, и съ каж-
дымъ днемъ расцвѣтала и- хорошѣла; иногда ея мужъ
зажигалъ въ пещерѣ вывезенную имъ изъ Азіи левант-
скую смолу, которая давала мягкій свѣтъ и пріятный
ароматъ, и въ туманѣ этого фантастическаго свѣта,
©'круженная легкими облаками пахучаго дыма, злато-
кудрая Ѳема казалась ему дивнымъ видѣніемъ изъ ка-
кого-то сказочнаго таинственнаго міра. Ея красоту нѣ-
сколько портила обезображенная Томирандой грудь,
но онъ вскорѣ приглядѣлся къ этому недостатку и
примирился съ нимъ. Она та.кже имъ любовалась; онъ
былъ еще юношей, когда разстался съ нею, отправ-
ляясь въ дальній походъ. Теперь онъ сильно возму-
жалъ и загорѣлъ. Волосы его блестѣли и завивались
кольцами; борода придавала ему мужественный видъ.
Тѣло его загорѣло и загрубѣло отъ непогоды и ли-
шеній, но Тѣмъ красивѣе оно стало.

Долгими днями или ночами (кто бы могъ сказать
внутри пещеры—свѣтитъ ли на небѣ солнце, или лу-
на?) сидѣли они вдвоемъ или лежали на мягкихъ звѣ-
риныхъ шкурахъ и разсказывали другъ другу эпизоды
изъ своей жизни. Она ему говорила о новомъ царствѣ
амазонокъ, о гордой царицѣ Томирандѣ; онъ—о сво-
ихъ странствованіяхъ, о далекихъ странахъ, гдѣ жи-
вутъ совсѣмъ необыкновенные люди съ желтой или
черной кожей; о чужихъ моряхъ, въ которыхъ во-
дятся никогда раньше не виданныя имъ чудища... Въ
долгихъ странствованіяхъ онъ научился чужеземному
языку, питому что его сотоварищи плѣнили много жел-
токожихъ рабынь, съ которыми объяснялись по ихнему,
сдѣлавъ ихъ своими наложницами. Онъ не переставалъ
любить Ѳему, и воспоминаніе о ней, ея чудный образъ
всегда были съ нимъ, жили вь его душѣ... вотъ по-
чему онъ не взялъ себѣ желтокожей рабыни... Отъ
нечего дѣлать, онъ сталъ учить Ѳему языку желто-
кожихъ. Онъ увѣрялъ ее, что языкъ этотъ ей приго-
дится, потому что не вѣчно же сидѣть имъ вь этой
мрачной пещерѣ... Когда опять настанутъ ясные дни,
когда настанетъ хорошее время года и бурное море
утишится,—они отправятся на утлой ладьѣ въ далекія
страны и поселятся между людьми, хотя и желтоко-
жими. И Ѳема училась чужому языку. Трудно онъ
ей давался, но черезъ нѣсколько мѣсяцевъ она уже
кой-чему научилась.

Иногда, глухою ночью, въ болѣе тихую погоду вы-
таскивали они изь пещеры свою ладыо и Ѣздили по
морю; рано утромъ, до восхода зари, ловили рыбу, а
порой оба они, вооружившись луками, стрѣляли мор-
скихъ птиць и огромныхъ орловъ, парившихъ надъ
скалами. И всегда Ѳема удивляла и восхищала своего
мужа ловкостью, съ какою она попадала въ птицъ, и
силой, съ какою натягивала лукъ. Но лишь занима-
лась на небѣ заря—они скрывались въ пещеру.
Томйранду, уединившуюся въ своемъ мраморномъ
дворцѣ, снѣдалъ червь честолюбія. Привыкнувъ уже
къ рабской покорности своихъ подданныхъ; видя по-
стоянно вокругъ себя колѣнопреклоненныхъ и распро-
стертыхъ ницъ женщинъ; слыша изъ своихъ оконь
гимны и мольбы, раздававшіеся въ капищѣ съ ея ста-
туей; обоняя благовонный ѳиміамъ, воскуряемый ей,
какъ богинѣ, въ томъ же капищѣ; не допуская ни въ
чемъ противорѣчія своей волѣ; убѣдившись, что для
нея не существуетъ теперь ничего невозможнаго; что
за нее рабыни-амазонки отдадутъ свою жизнь и бу-
дутъ считать эту жертву за особое счастье,—онавоз-
мнила, что она, дѣйствительно, всемогущее божество и
что не по ея величію и силамъ царить и властвовать
надъ одной Телискирой и окрестной страной, населен-
ной, все таки, не очень многочисленнымъ пародомъ.
Она захотѣла основать еще нѣсколько городовъ, по-
корить еще нѣсколько странъ и народовъ. Задумавъ
это, она рѣшилась дѣйствовать; ея божественное спо-
койствіе нарушилось. Уже она не могла величаво воз-
сѣдать на тронѣ въ золотомъ поясѣ, изрекая милости
или творя судъ своимъ подданнымъ; опа не могла
равнодушно наслаждаться запахомъ ѳиміама и звуками
молитвенныхъ гимновъ. Какъ бывало прежде, ею овла-
дѣлъ духъ безпокойства; ей снова захотѣлось движе-
нія, бурь, бѣшеной скачки на лихой лошади. По преж-
нему она стала ѣздить верхомъ на прибрежные утесы,
гдѣ подъ рокотъ волнъ, обвѣваемая свѣжимъ морскимъ
вѣтромъ, она обдумывала смѣлые планы, но никому йхъ
не повѣряла...

И вотъ, однажды ночью, она проснулась и увидѣла
у своихъ ногъ колѣнопреклоненную Меланиппу. На-
чальница ея дворца, съ нѣкоторыхъ поръ изъ пре-
данности къ царицѣ, почти вовсе не покидана опочи-
нальни. Она, колѣнопреклоненная, бодрствовала у ногъ
царицы, пока та не засыпала, послѣ него въ томъ же
согбенномъ зидѣ, сь лукомъ и колчаномъ стрѣлъ за
спиной, какъ вѣрный песъ, засыпала сама, или—вѣр-
нѣе только дремала. Стоило лишь царицѣ проснуться
и, протянувъ ногу, коснуться ея головы, какъ она
вскакивала, бодрая и готовая исполнить первое пове-
лѣніе царицы. Эта преданность и самоотверженіе очень
нравились Томирандѣ, и она отличала амазонку сво-
ими милостями. Весь придворный штатъ завидовалъ
Меланиппѣ, которая одна получила, в ь видѣ особой
милости, право присутствовать при столѣ Томиранды,
конечно, стоя на колѣняхъ, и ежедневно лобызать ея
божественную ногу, чего тщетно добивались весьма и
весьма многія. Проснувшись въ эту ночь, Томиранда
нѣсколько разъ дотрогивалась ногой до склоненной
головы Мсланиппы, но та не просыпалась. Томиранда
уже начинала раздражаться, когда, наконецъ, ея вѣр -
ный стражъ проснулся.

— Сейчасъ же выведи мнѣ моего коня, — прика-
зала Томиранда.

—' Богиня изволитъ утомлять себя,—замѣтила Мела-
нипиа, уходя исполнить приказаніе.

— Воротись и слушай, — остановила ее Томирап-
да. — Я задумала великій подвигъ Меня будутъ про-
славлять не однѣ амазонки, мнѣ будутъ поклоняться
и другіе народы. За твою вѣрность я тебя не забуду,
а теперь иди исполнить мое приказаніе и никогда не
осмѣливайся больше возражать твоей повелительницѣ.

Меланиппа ѵшла, облобызавъ предварительно ея
ступню. Скоро Томиранда помчалась къ своимъ излюб-
леннымъ скаламъ. Ночь была прохладная и морской
воздухъ пріятной свѣжестью щекоталъ ея тѣло! Бли-
зился разсвѣтъ. Надь Томирандой пролетѣла ночная
птица и скрылась; вдали надъ моремъ, зажглась узкая
полоса багровой зари; съ моря потянулъ вѣтерокъ.
Было то время между ночью и днемъ, когда окрест-
ные предметы принимаютъ какія-то смутныя и фанта-
стическія очертанія, кажутся величественнѣе и таин-
ственнѣе.

И вдругъ, когда царица, стоя вь задумчивости,
вперила свой взоръ въ неопредѣленную даль, до слу-
ха ея долетѣли звуки. Это былъ говоръ, говоръ люд-
ской и притомъ, какъ будто, ей знакомый. Звуки ле-
тѣли откуда-то снизу, съ самаго моря. Она не шеве-
лилась, опустила глаза на тропинку, пролегавшую подъ
скалой, и увидѣла двѣ тѣни, пробиравшіяся къ пе-
щерѣ. Онѣ окутаны были предразсвѣтною мглою и
казались выходцами изъ инаго міра. Это не могли
быть люди, потому что никто никогда не доходилъ до
этихъ скалъ, которыя знала одна Томиранда и цѣ-
нила ихъ уединенное положеніе. Невольный трепетъ
прошелъ въ душѣ Томиранды. Она, привыкшая сама
себя почитать за богиню, смутно чувствовала всетаки
свое земное происхожденіе, и ей на одну минуту по-
казалось, что эти двѣ тѣни - ничто иное, какъ дѣй-
ствительные боги, вышедшіе изъ пучины моря, для
того чтобы покарать ее за богохульство. Она тщетно
всматривалась вь двигавшіяся тѣни, какъ'вдругъ услы-
шала вновь голоса и на этотъ разъ чрезвычайно отчет-
ливо:

— Пойдемь, Ѳема, скоро займется заря, — прого-
ворилъ внизу у входа въ пещеру, мужской голосъ.

«Что, Ѳема? — чуть не вскрикнула царица, и бѣ-
шеная, безумная, злобная радость заклокотала въ ея
сердцѣ. — А, такъ вотъ гдѣ ты скрывалась, жалкое,
ничтожное существо! Ты одна изъ всего моего на-
рода осмѣлилась нарушить мою волю и сопротивляться
моимъ желаніямъ. Ты, хилая и слабая женщина, не
захотѣла мнѣ подчиниться, и ушла, и живешь на свободѣ,
не признавая моего владычества!.. Въ то время, когда я
задумала основать новые города и покорить новыя
страны, ты нагло осмѣлилась чуть не подъ самой сто-
лицей основать свое маленькое царство, и жить на сво-
бодѣ, когда всѣ остальныя живу г ь подъ моей пятой!?
Хорошо же! Ты узнаешь, возможно ли на землѣ
укрыться оть страшнаго гнѣва богини Томиранды.

И она пустилась стрѣлой къ воротамъ Телискиры.

Мрачнѣе ночи и грознѣе бури вернулась во дво-
рецъ Томиранда. Солнце начинало всходить надъ сто-
лицей. Изъ храма неслось пѣніе, и синей струйкой по-
дымался къ небесамъ благовонный дымокъ; у дворца
стояла конная стража невольницъ. Сь подобостраст-
ной позой приняла Меланиппа поводья изъ рукъ ца-
рицы и отвела ея коня на конюшню; вь прихожей
стояли ея придворныя: начальница почетной стражи
Ахла; начальница войскъ Протоя; верховный судья
Нала, и еще нѣсколько приближенныхъ. Всѣ онѣ пали
ницъ при ея входѣ, но на лицѣ царицы ничего не от-
разилось, и она сурово, даже не взглянувъ ни на кого,
удалилась къ себѣ.

Черезъ нѣсколько минутъ она потребовала къ себѣ
Палу. Всѣ ея приближенныя трепетали отъ ужаса.
Пала вошла блѣдная и испуганная и, бросившись ницъ
предъ царицей, начала докладывать ей о текущихъ дѣ-
лахъ. Томиранда молча слушала, и на лицѣ ея ле-
жала все та же печать гнѣва. Наконецъ, Пала ска-
зала ей:

— Вотъ уже много мѣсяцевъ въ подземельѣ тво-
его дворца, могущественная богиня, заключена не-
вольница твоего бывшаго мужа. Какъ повелишь посту-
пить съ ней?
Тогда заговорила Томиранда:

— Ты,—сказала она, мрачно взглянувъ на Палу,—
ты можешь вскорѣ занять мѣсто этой невольницы...

Пала затрепетала.

— Не я ли сдѣлала тебя верховнымъ судьей? Не
мнѣ ли ты обязана тѣмъ, что не несешь тяжелой
службы въ войскѣ и живешь спокойно и судишь ама-
зонокъ? Не я ли тебя возвысила падь ними, не я ли
заставила всѣхъ трепетать передъ твоей властью? И
чѣмъ же ты мнѣ заплатила? Я повелѣла тебѣ разы-
скать и представить предъ мои очи амазонку Ѳему.
Вотъ прошло уже много мѣсяцевъ съ тѣхъ поръ, мно-
го разъ нарождалась луна, а ты все еще не исполнила
моего повелѣнія. Ты знаешь, я этого не терплю...

— Великодушная, милосердная богиня, я искала
Ѳему повсюду, разослала гонцовъ во всѣ стороны, но
не могла найти ее. Если черезъ три дня я не найду,
вели умертвить меня.

— Ты найдешь ее сегодня же. Она въ двухъ ша-
гахъ отъ Телискиры, Возьми отрядъ и ступай къ при-
брежнымъ скаламъ,—тамъ есть скала, выдающаяся да-
леко въ море; въ той скалѣ есть, вѣроятно, пещера,
а въ пещерѣ скрывается Ѳема съ своимъ мужемъ, ос-
тавшимся въ живыхъ какимъ-то чудомъ послѣ избіе-
нія ненавистнаго рода. Умертвить его, и доставить ее
живою! Если это не будетъ исполнено, ты займешь
мѣсто невольницы.Придется сдѣлать «е верховнымъ судь-
ею надъ вами, если вы не способны ловить измѣнни-
ковъ своей царицы и судить ихъ. Ѳему—посадить въ
каменную пещеру подъ дворцомъ, рядомъ съ тою, гдѣ
томится невольница. Я придумаю имъ обѣимъ достой-
ную казнь. Ступай и помни, что я тебЬ сказала...

Паля вышла отъ царицы, еле дыша отъ страха.
Ока не удостоилась сегодня облобызать священную
ногу, и это опечалило ее больше всего. Она вѣрила,
что въ этотъ день ей ничего уже не удастся. Она
зашла въ капище, поверглась ницъ предъ мраморной
Томирандой, возносила ей горячія молитвы, воскурила
ѳиміамъ и принесла въ жертву барана. Затѣмъ она
подползла на колѣняхъ къ статуѣ, съ вѣрою поцѣло-
вала холодную мраморную ногу богини и, получивъ
благословеніе отъ жрицы Асатры, отправилась въ
путь въ обществѣ пяти амазонокъ.

Скоро онѣ прибыли къ скаламъ и послѣ нѣкото-
рыхъ поисковъ отыскали пещеру. Долго блуждали онѣ
по извилистымъ ходамъ и не могли никакъ найти
нужнаго хода. Пала начинала ужь отчаиваться въ
успѣхѣ дѣла, какъ вдругъ одна изъ ея спутницъ уви-
дѣла за однимъ изъ камней кусочекъ шнура. Она на-
гнулась и подняла его, желая знать, гдѣ онъ кон-
чается; она пошла по шнуру изъ воловьей жилы, а
за нею пошли остальныя. Вскорѣ таинственное убѣ-
жище было открыто, и Пала первая имѣла удоволь-
ствіе видѣть Ѳему въ объятіяхъ своего мужа. Эта
картина поразила амазонокъ, которыя совершенно уже
отвыкли отъ лицезрѣнія любовныхъ ласкъ, и имъ стало
завидно и жутко. Тѣмъ съ большею радостью накинулись
онѣ на Ѳему. Мужъ ся былъ немедленно вытащенъ из ъ
пещеры и сброшенъ съ завязанными руками со скалы,
а несчастную Ѳему, зашатавшуюся при видѣ этой же-
стокой расправы съ любимымъ человѣкомъ, привязали
къ хвосту лошади, на которой ѣхала Пала, и погнали
въ столицу.

Пала тотчасъ же явилась во дворецъ, но Мела-
ниппа не допустила ее до царицы, которая теперь от-
дыхала. Тогда Пала просила доложить Томирандѣ,
что повелѣніе ея исполнено въ точности, а сама по-
шла и заключила Ѳему въ. каменную пещеру, рядомъ
съ невольницей. Въ этой пещерѣ было непроницаемо-
темно, холодно, и сыро, а по угламъ ютились какія то
крылатыя существа, хлопавшія крыльями при малѣй-
шемъ движеніи узницы.

Пала отправилась въ храмъ вознести горячую бла-
годарственную молитву богоподобной Томираидѣ за
благополучное исполненіе даннаго ей повелѣнія.

Темная ночь спустилась на землю, но еще темнѣе
было въ душѣ несчастной Ѳемьт, снова попавшей въ
руки ея исконнаго врага и лишенной теперь всего:
любимаго мужа, свободы и надежды на лучшее бу-
дущее...

VI.

Клитевра.

Пока Ѳема томилась бокъ-о-бокъ съ несчастной
невольницей въ глубокой темницѣ, а Томиранда съ
злобнымъ торжествомъ, съ сладостной жестокостью,
придумывала имъ достойную казнь, по столицѣ разне-
слась необыкновенная новость: отъ сосѣдней страны
прибыли въ Тслискиру послы. Рано утромъ, еще на
разсвѣтѣ, за городской стѣной раздались звуки какого-
то, никогда не слыханнаго вь столпцѣ амазонокъ, му-
зыкальнаго инструмента. Звуки эти не походили ни
на человѣческій, ни на звЬриный голосъ; они были
совершенно оригинальны и сильно смутили амазонокъ,,
никогда не слыхавшихъ никакихъ музыкальныхъ инст-
рументовъ. Это играли послы на своихъ причудливыхъ
рожкахъ, придѣланныхъ кь мѣшку изъ воловьяго
пузыря, который то раздувался и становился огромнымъ
то сжимался и сморщивался. Послы хотѣли возвѣс-
тить этимъ свое прибытіе и произвели немалый пере
полохъ среди населенія.


Стража амазонокъ у наружныхъ воротъ задержала
этихъ смѣтахъ людей, первыхъ мужчинъ, осмѣливших-
ся такъ храбро вдвоемъ приблизиться къ городу. На-
чальница стражи послала амазонку въ городъ за при-
казаніемъ. Черезъ нѣкоторое время, та вернулась и
привезла пропускъ. Тогда люди вступили въ городъ: за
ними шло цѣлое стадо баранов ь, лошадей, воловъ и дру-
гихъ животныхъ; лошади были навьючены какою-то
кладью. Путешественниковъ отвели для допроса къ
Палѣ. Она приняла ихъ сурово и пытливо оглядѣла
съ головы до ногъ. Послѣ выговора, сдѣланнаго Палѣ
Томирандой, она стала очень осмотрительной, осто-
рожной и подозрительной.

— Что вы за люди и для чего пришли въ Теди-
скиру?—спросила она, потребовавъ предварительно,
чтобы они отдали ей свои короткіе и кривые мечи
крайне примитивнаго устпойства, заткнутые за ихъ поя-
сами. Они безпрекословно исполнили ея желаніе.

— хМы—послы сосѣдняго вамъ племени,—отвѣчалъ
старшій, на языкѣ весьма сходномъ сь языкомъ ама-
зонокъ, хотя и съ нёбольшим ь иноземнымъ о ттѣнкомь
Мы пришли, чтобы предстать предъ свѣтлыя очи
вашей великой, могущественной царицы.

Чего же вы хотите отъ нея?—допрашивала Пала.
— Мы хотимъ принести ей дары и просить милости.
Пала еще разъ пытливо оглядѣла ихъ и, приставивъ
къ нимъ стражу, отправилась во дворецъ. Тамъ она
доложила о своемъ разговорѣ Меланиппѣ, которая
выслушала ее на этотъ разъ благосклонно. Съ того
дня какъ Пала лишилась милости у Томиранды, иМе-
ланиппа къ ней измѣнилась и стала обращаться над-
менно, требуя отъ нея предварительныхъ докладовъ и
не допуская до очей Томиранды.

— Царица наша проснулась, и я доложу ей сама;
а ты подождешь здѣсь,—сказала она Палѣ, и та, сь
затаенной ненавистью отходя въ сторону, покорно
склонила свою голову, исполняя приказаніе главной
тѣлохра ните льни] іы.

Скоро Меланилпа вернулась.

— Изреки путникамъ великую милость,—сказала
она верховному судьѣ;—могущественная царица согла-
силась допустить ихъ передъ свои пресвѣтлыя очи.
Ступай, возвѣсти имъ это.

Пала повиновалась.

— Стой!—воскликнула Меланиіша.—Прежде чѣмъ
они придутъ сюда, пусть очистятся отъ дороги въ свѣт-
лыхъ водахъ Ѳермадоны, пусть возложатъ на себя
новыя ткани и пусть зайдутъ въ храмъ воскурить ѳи-
міамъ богинѣ.

— Я это и сама знаю,—проговорила Пала, но та
ее сурово остановила:

— Ступай и исполни то, что я тебѣ приказываю
устами царицы.

Путники выкупались въ Ѳермадонѣ, надѣли новую
одежду, весьма, впрочемъ, несложную, и отправились
въ капище, гдѣ преклонили колѣни предъ статуей
Томиранды, возложили на нее драгоцѣнности, воску-
рили благовонія и принесли въ жертву двухъ воловь,
Асатра съ хоромъ амазонокъ-жрицъ пѣла при этомъ
гимны.

Томиранда стояла у .творца и слушала это пѣніе.
Когда оно прекратилось, она велѣла Меланиппѣ облечь
себя въ облачную ткань, сквозь которую блестѣлъ драго-
цѣнный поясъ, надѣтый на ея тѣло. Затѣмъ она сѣла
па высокое каменное сѣдалище, отдѣланное драгоцѣн-
ностями, и повелѣла впустить странниковъ. Они во-
шли и съ робостью оглянулись. Роскошное зданіе .дворца
поражало ихъ; мраморныя стѣны, съ игравшими на
нихъ лучами солнца, ослѣпляли имъ глаза. Когда же
ихъ взоры остановились на прекрасной и величествен-
ной фигурѣ Томиранды- -опи пали пипъ и лежали до
тѣхъ поръ, пока не услышали повелительный голосъ
царицы:

— Спроси ихъ, Меланиппа, для чего опи сюда
пришли.

Тогда путники объяснили цѣль своего прихода:
они—представители большаго, по мирнаго пастушеска-
го племени; ихъ земли находятся въ ближайшемъ со-
сѣдствѣ сь амазонской землей. Они жили до сихъ
поръ спокойно и тихо, пася свои стада на лугахъ. Но
въ послѣднее время ихъ стали тревожить набѣги ама-
зонокъ, которыя вносили въ ихъ тихія пастбища смерть,
разрушеніе и насиліе. Онѣ уводили стада, убивали
мужчинъ и полонили женщинъ. Пастухи не могли за-
щищаться: у нихъ не было ни оружія, ни достаточно
храбрости передъ необыкновенными существами на ди-
кихъ коняхъ, ни умѣнья въ ратномъ искусствѣ. Въ
особенности, въ самое послѣднее время, набѣги ама-
зонокъ, подъ предводительствомъ Протои, стали через-
чуръ разорительны и ужасны. Она не знала мѣры и
не вѣдала сожалѣнія и пощады. Плачь и сгонъ раз-
давались у нихъ послѣ ея нападеній. Они пришли къ
царицѣ съ дарами и съ мольбой о пощадѣ. «Недѣлю
тому назадъ,—говорилъ старшій посолъ,—Протоя спали"
ла ихъ деревню, увела въ плѣнъ многихъ женъ и до-
черей, и угнала огромныя стада»...

При этихъ словахъ, говорившій вновь упалъ ницъ,
а за нимъ и его спутникъ.

— Повели, царица, выдать намъ женщипъ; мы готовы
доставлять твоему племени все для него необходимое:
и мѣха, и стада, и драгоцѣнности. Прекрати лишь на-
бѣги и разрушеніе...
Здѣсь послы встали и положили къ ногамъ царицы
дары: фрукты, вино и золото. Сдѣлавъ это, ояи, въ
знакъ покорности, поцѣловали холодныя ступени ка-
меннаго трона и положили еще у ногъ Томиранды
горсть земли и поставили чашу воды.

Воцарилось продолжительное молчаніе. Томиранда
вперила вдаль свой задумчивый взоръ, какъ будто она
не слыхала рѣчей красивыхъ пастуховъ. Всѣ благого-
вѣйно молчали, стоя передъ ней на колѣняхъ. Нако-
нецъ, торжествующая усмѣшка легла на эти губы и
опа сказала, обращаясь къ Меланпппѣ:

— Повѣдай имъ, что черезъ два дня они узнаютъ
мое рѣшеніе, а пока принять ихъ и хорошо содер-
жать. Уберите дары.

Пословъ увели; царицу разоблачила Меланиппа.
Горделивыя мысли толпились въ головѣ Томиранды.
Значитъ, велико ея могущество, если приходятъ къ
ней сосѣди и, какъ милости, просятъ обложить ихъ
данью. Надо же показать это могущество во всемъ
блескѣ! И она приказала Меланиппѣ назначить передъ
послами смотръ войску и стражѣ тѣлохранительницъ
изъ невольницъ. Этого она уже давно не дѣлала. Съ
какимъ гордымъ чувствомъ она отправилась на об-
ширную площадь, гдѣ производились ученья, и съ ка-
кимъ холоднымъ презрѣніемъ смотрѣла съ высоты
своего коня на этихъ жалкихъ мужчинъ, предпочи-
тавшихъ униженіе — возможности противопоставить
женской силѣ свою мужскую мощь. Войска проходили
мимо царицы въ полномъ порядкѣ подъ предводитель-
ствомъ Протои; впереди нихъ шелъ отрядъ тѣлохра-
нительницъ и почетной стражи, подъ начальствомъ
Ахлы. У всѣхъ за спиной были луки . и . колчаны со
стрѣлами. По знаку царицы, всѣ онѣ вдругъ разсыпа-
лись съ дикимъ визгомъ и крикомъ въ разныя сто
роны, и цѣлая туча стрѣлъ со свистомъ пронеслась
надъ головами чужеземцевъ. Томиранда съ глубокимъ
презрѣніемъ поглядѣла на смертельно поблѣднѣвшія
лица двухъ жалкихъ мужчинъ и вдругъ, засмѣяв-
шись, выхватила стрѣлу изъ своего колчана, натя-
нула лукъ и, прицѣлившись въ красиваго и молодаго
посла, пустила стрѣлу. Оба упали отъ страха на зем-
лю. Стрѣла упала въ двухъ шагахъ отъ нихъ, глубоко
вонзившись въ землю. Тогда Томиранда вновь натя-
нула лукъ и пустила еще одну стрѣлу. И это она по-
вторила нѣсколько разъ, образовавъ такимъ образомъ
вокругъ двухъ чужеземцевъ густой и правильный ча-
стоколъ стрѣлъ...

Послѣ осмотра, состоялось — также для назиданія
прибывшихъ—торжественное шествіе царицы обратно
во дворецъ. Впереди шла верховная жрица Асатра съ
хоромъ прислужницъ-жрицъ, которыя цѣли гимны въ
честь богини Томиранды, а Асатра съ кадильницей въ
рукѣ воскуряла ѳиміамъ; за ними, верхомъ на лошади,
шествовала Ахла передъ отрядомъ почетной стражи;
за этимъ отрядомъ Меланиппа почтительно и подобо-
страстно вела лошадь царицы; за лошадью шли пѣш-
комъ Пала и нѣсколько придворныхъ амазонокъ, въ
числѣ которыхъ особою красотою выдѣлялась Кли-
тевра, молоденькая и хоропіенькая амазонка съ рос-
кошными огненно-красными волосами, развѣваюшими-
ся цѣлой волной по вѣтру и отражавшими на себѣ,
въ мѣдно-красныхъ бликахъ, переливы солнечнаго
свѣта. За послѣднее время Томиранда обратила на нее
свое благосклонное вниманіе, отличила между своими
приближенными и дала ей придворное званіе, освобо-
дивъ отъ обязанностей жрицы въ своемъ храмѣ. Она
получила повелѣніе находиться въ опочивальнѣ ца-
рицы и иногда замѣнять ночью Меланиппу, чтобы не
утомлять ревностную начальницу дворца безсонными
ночами. Томиранда не даіьше, какъ еще вчера при-
казала Меланиппѣ удалиться изъ опочивальни, и Кли-
теврѣ остаться на ночь. Зоть почему недобрымъ ог-
немъ горѣлъ взоръ Меланиппы, когда онъ встрѣчался
съ сіяющимъ смѣлымъ взоромъ красавицы Клитевры,
па шеѣ которой горѣло сегодня роскошное оже-
релье — знакъ близости къ царицѣ и того, что она
сегодня удостоена была облобызать ея божественную
ногу—величайшая милость и величайшее отличіе, ко
тораго только могла достигнуть смертная амазонка.
Меланиппа только сейчасъ замѣтила это отличіе, и
взоръ ея воспылалъ жестокимъ гнѣвомъ.

Непосредственно за придворными шли чужеземцы
со связанными назадъ, вь знакъ покорности, руками;
за ними щли плѣнныя женщины со связанными но-
гами; онѣ еле могли переступать и часто падали, не
могши подняться, и тогда ихъ топтала шедшая сзади
нихъ группа. За этими несчастными, восемь амазонокъ
несли тронъ Томиранды, на которомъ, высоко возне-
сясь надъ всей процессіей, сидѣла царица. Шествіе
замыкало войско, имѣя во главѣ Протою.

Такимъ образомъ, процессія подошла ко дворцу.
Томирапду торжественно внесли во внутреннія ком-
наты, причемъ всѣ амазонки, сойдя съ лошадей и
держа въ рукахъ поводья—преклонились до земли, а
Клитевра сь Меланиппой вошли во дворецъ вслѣдъ
за Томирандой. Смотръ и торжественное шествіе дли-
лось долго, и солнце уже начало садиться. Томиранда,
поужинавъ, направилась въ опочивальню.

— Ты останешься со мною, Клитевра, на всю ночь,
а ты, Меланиппа, можешь пойти отдохнуть,—сказала
она.

— Но я не устала, богиня; не лишай меня счастья
лицезрѣть твой божественный ликъ,—проговорила та,
склонившись до полу передъ повелительницей.

Но Томиранда гнѣвно воскликнула:

— Еще одно слово, и я лишу тебя этого счастья
навѣки. Ступай!

Меланиппа готова была уже повиноваться, какъ
вдругъ раздался звонкій и смѣлый голосокъ Кли-
тевры.

— И я не хочу еще спать, богиня. Отпусти меня
погулять и посмотрѣть чужеземцевъ. Они пригнали
къ намъ большія стада и я хочу себѣ выбрать ба-
рашка.

И, странное дѣло, подобная смѣлая, почти безум-
ная выходка не разгнѣвала царипы. Она улыбнулась, и
ласковымъ голосомъ, котораго никто никогда не слы-
халъ отъ нея, проговорила:

— Иди, дитя, и возвращайся не поздно. Ты еще
молода, порѣзвись, позабавься.

Клитевра распростерлась передъ ея ложемъ, при-
чемъ густая волна мѣднокрасныхъ волосъ образовала
почти кровавое пятно на бѣломраморномъ полу, со-
вершенно покрывъ ея голову и плечи; но тѣмь ярче,
во всемъ блескѣ красоты, выдѣлилась бѣлизна ея мо-
лодыхъ и красивыхъ обнаженныхъ формъ, не успѣв-
шихъ загрубѣть вь походахъ и битвахъ. Меланиппа
съ горемъ замѣтила, что царица съ наслажденіемъ
любуется этими роскошными формами. Затѣмъ, безъ
всякаго разрѣшенія, она поцѣловала ногу царицы и,
звонко смѣясь, съ беззаботнымъ видомъ выбѣжала изъ
комнаты.

Царица всетаки на этотъ разъ пожелала остаться
одна. Она выслала Меланигпу, повелѣвъ ей передать
ея приказаніе, чтобы посламъ развязали руки, пока-
зали всѣ достопримѣчательности города, угостили на
славу и отпустили завтра утромъ къ своему народу,
которому они обязаны были объявить, что могуще-
ственная и великая Томиранда вняла ихъ сокрушен-
нымъ мольбамъ, обложила ихъ данью, и не будетъ
больше тревожить набѣгами, если они исправно бу-
дутъ доставлять ей стада барановъ, табуны лошадей,
золото, мѣха и прочія драгоцѣнности. Она повелѣла
возвратить имъ также полоненныхъ женщинъ. Меланиипа
передала всѣ эти повелѣнія дожидавшейся въ перед-
ней Палѣ и еще кое-что шепнула ей на ухо. Та, вся
зардѣвшись отъ радости, что можетъ оказать услугу
недружелюбно настроенной противъ нея Меланиппѣ и
такимъ образомъ пріобрѣсти вновь ея расположеніе,—
а чрезъ нее войти опять вь милость къ царицѣ,—кив-
нула головой вь знакъ согласія и отправилась испол-
нять приказаніе.

Въ сѣверо-восточной глухой части города Телис-
киры былъ расположенъ тѣнистый садъ, принадлежа-
щій престарѣлой амазонкѣ Амалѣ. Амалу очень любили
въ столицѣ; она отличалась веселымъ и беззаботнымъ
характеромъ, никогда не падала духомъ передъ не-
взгодами и лишеніями, и никогда не зазнавалась при
удачахъ. Съ легкимъ сердцемъ исполняла она самыя
тяжелыя работы, пока позволяли ей силы, а когда
этихъ силъ не стало, она также весело взялась за
другое дѣло, болѣе легкое и болѣе прибыльное: она
принялась варить пиво и монополизировала пивовареніе
въ своихъ рукахъ. Вь ея тѣнистомъ и уютномъ саду
собирались въ часы досуга амазонки, и тамъ, послѣ
трудоваго дня, съ удовольствіемъ проводили время въ
болтовнѣ и шуткахъ, попивая крѣпкое и вкусное пиво
старухи. Мало по малу садъ ея сдѣлался для всѣхъ
6і

привычнымъ мѣстомъ прогулокъ и всевозможныхъ
празднествъ. Послѣ душнаго знойнаго дня пріятно
было посидѣть па свободѣ подъ прохладною тѣнью
развѣсистой чинары; невдалекѣ журчалъ ручеекъ, во-
кругъ горѣли костры; ня травѣ были разостланы мяг-
кія звѣриныя шкуры, а изъ отверстій огромныхъ кув-
шиновъ, зарытыхъ въ землю—такъ аппетитно блестѣло
янтарное пиво. Амазонки, свободныя отъ службы или
какой нибудь срочной работы, стекались сюда тол-
пами. Старуха встрѣчала ихъ у входа шутками и при-
баутками, провожала въ садъ, укладывала на мягкія
шкуры и угощала пивомъ. Зато и она не оставалась
въ накладѣ; ей приносили всякаго добра: кто песъ
что либо изъ домашней утвари, кто что нибудь съѣст-
ное... Въ торжественный «томирандинъ день» сюда
стекалось чуть не все городское населеніе, какъ и въ
«день освобожденія», т. е. основанія амазонскаго цар-
ства.

Сегодня стеченіе народа было огромное: паоица
приказала чествовать пословъ, и этого было довольно,
чтобы всѣ съ радостью поспѣшили въ садь А малы
который имѣлъ еще большую прелесть въ томъ, 'что
здѣсь не чувствовалось того гнета, который съ иѣко
тораію времени царилъ въ городѣ. Здѣсь была полная
и безконтрольная свобода, а извѣстно, чѣмъ усиленнѣе
бываетъ гнетъ, тѣмъ разнузданнѣе бываютъ люди въ
тѣ моменты, когда освобождаются, хотя временно, отъ
этого гнета. Поэтому и здѣсь, лишь только амазонки
переступали порогъ сада, какъ начинался хохотъ, пѣс-
ни, пляски, очень игривыя шутки, а порой и откро-
венная критика нѣкоторыхъ государственныхъ мѣро-
пріятій. До «богохульства», т. е. откровеннаго порица-
нія священной личности Томиранды, однако же не
доходило; такова была сила обаянія этой женщины
62

надъ своимъ народомъ: опа съумѣла крѣпко внушить
къ себѣ страхъ и уваженіе. Зато ея приближеннымъ
доставалось немало: женщины злостно издѣвались надъ
Меланиппой, Палой, Протоей и всѣми другими, хотя
Внутренно, все таки, сильно боялись ихъ.

Садъ уже былъ переполненъ, когда вошли въ него
чужеземцы. Это были красивые мужчины: одинъ сред-
няго роста брюнетъ, уже съ просѣдью; другой блон-
динъ, высокій красавецъ съ голубыми глазами, еще
совершенно юный. Короткая овечья шкура, надѣтая
на его торсъ, не скрывала его молодцоватаго тѣлосло -
женія, его красивыхъ, мускулистыхъ ногь и мускули-
стыхъ рукъ; у каждаго былъ пастушескій посохъ, а
за спинами у нихъ висѣли странные музыкальные ин-
трументы, на которыхъ они утромъ играли передъ
воротами Телискиры. За ними проскользнула въ садъ
и красавица Клитевра. Она усѣлась подъ однимъ широ-
колиственнымъ деревомъ и съ широко раскрытыми гла-
зами, вь которыхъ свѣтилось жадное любопытство и
горѣла плохо затаенная страсть, слѣдила за двумя чу-
жеземцами.

Амала подошла къ своимъ гостямъ и предложила
имъ пива. Амазонки обступили ихъ и начали разспра-
шивать о ихъ странѣ, о ихь нравахъ и обычаяхъ. Онѣ
очень были удивлены, узнавъ, что въ странѣ пасту-
ховъ нѣтъ царя, что опи управляются сами собой, жи-
вутъ на полной свободѣ, никому не подчиняясь, что
серьезные вопросы рѣшаютъ своимъ умомъ, сообща, на
общемъ собраніи.

— А если на васъ нападутъ, кто же защититъ,
если у васъ нѣтъ даже обученнаго войска?—спраши-
вали ихъ.

— Каждый изъ насъ—и пастухъ, и воинъ, и мы
всѣ пойдемъ драться, какъ одинъ человѣкъ,—отвѣчалъ
бѣлокурый юноша.

— Но у васъ нѣтъ луковъ и стрѣлъ.

 — Зато у каждаго изъ насъ есть посохъ и вотъ
эти короткіе ножи.

— Но этими короткими ножами можно рѣзать
только барановъ, а до непріятеля и не достанешь! —
смѣялись амазонки.

— Такъ мы подождемъ, пока непріятель подойдетъ
ближе,—тоже смѣясь, отвѣтил ь пастухъ.—Но мы не
любимъ битвы, мы стараемся жить мирно со всѣми и
предупреждать столкновенія. Проливать кровь бара-
новъ лучше и безопаснѣе, чѣмъ людскую...

— Кому же вы подчиняетесь, кому поклоняетесь?
спрашивали ихъ.

— Мы подчиняемся обстоятельствамъ и самимъ
себѣ, а поклоняемся природѣ: солнцу, лунѣ и звѣз-
дамъ.

Все это казалось мало вѣроятнымъ и совершенно
непонятнымъ для амазонокъ, съ искони вѣковъ при-
выкшихъ сначала къ рабскому подчиненію своимъ му-
жьямъ. а потомъ—Томирандѣ, которая, какъ казалось
сначала, освободила ихъ отъ тяжелаго ига мужчинъ,
и—какъ оказалось теперь—подчинила еще болѣе тяж-
кому игу.

Пиво лилось рѣкой: рѣчи становились громче, без-
связнѣе и смѣлѣе; лица раскраснѣлись и движенія
пріобрѣтали странную рѣзкость. Кто-то предложилъ
начать танцы. Предложеніе было принято съ востор-
гомъ и нѣсколько амазонокъ принялись бѣшено кру-
житься передъ чужеземцами. Чужеземцы взялись за
свои инструменты, и подъ ихъ гнусливые, странные
звуки танцы сдѣлались еще болѣе оживленными.

Чудная Клитевра вышла изь своего уединенія и
усѣлась съ иностранцами, съ которыми вступила вскорѣ
въ разговоръ. Бѣлокурый пастухъ смотрѣлъ на нее
съ наслажденіемъ, онъ взялъ въ свои руки ея дивные
огненные волосы и перебиралъ ихъ волнистыя густыя,
пяди, покрывая ими свои колѣни. Пастухъ былъ уже
достаточно разгоряченъ пивомъ, которымъ поилъ и
Клитевру. У обоихъ глаза воспалились, изъ устъ вы-
вырывались безсвязныя фразы, а натекахъ разгорался
яркій румянецъ.

Дикая пляска продолжалась. Луна уже высоко под-
нялась на темносинемъ небѣ; зажглись звѣзды. И, при
двойномъ освѣщеніи догоравшихъ костровъ и луны,
клавшей серебряные блики ня группы обнаженныхъ
пляшущихъ тѣлъ, получалась какая-то волшебная кар-
тина. Оргія была въ полномъ разгарѣ. Многія изъ ама-
зонокъ, распластавшись по землѣ, лежали безъ чув-
ствъ, упившись пивомъ. Давно уже никто не обра-
щалъ другъ на друга никакого вниманія.

Пастухъ увлекъ Клитевру въ отдаленный грогъ
тѣнистаго сада. Здѣсь было темно и укромно; только
сквозь гѵстую чащу мрачныхъ деревьевъ, высоко на
небѣ проглядывали звѣзды, какъ таинственныя очи
невѣдомаго и нѣмаго свидѣтеля вакханаліи. Вблизи
журчалъ ручеекъ, одинъ изъ притоковъ Ѳермадоны;
издали доносились полузаглушенпые разстояніемъ дикіе
голоса опьянѣвшихъ амазонокъ. Хорошо было въ гро-
тѣ: таинственно, темно и прохладно; дивная ночь и
поэтическій уголокъ располагали къ нѣгѣ. Бѣлокурый
красавецъ снялъ съ себя овечью шкуру, разостлалъ ее
ьъ гротѣ, положилъ на нее Клитевру, чудные волосы
которой покрыли огненной волной эту постель, и сѣлъ
около нея, впиваясь въ нее жадными взглядами. Кли-
тевра. вся отдалась страсти: всѣ мысли исчезли изъ ея
отуманенной головы, весь міръ исчезъ изъ ея глазъ,
передъ которыми неотразимой красотой блисталъ обна-
женный торсъ красавца-пастуха. Что ей до почетнаго
ея положенія при дворѣ, что ей до Томиранды, до
всего міра,—все это вздорь передъ этими могучими и
страстными объятіями и жгучими ласками, которыхъ
давно уже смутно жажтала и просила ея молодая на-
тура! И она безумно отдалась этимъ ласкамъ и замерла
въ этихъ объятіяхъ.

Луна на минуту выглянула изъ-за деревьевъ, и въ
то же время изъ-за краснаго ствола змѣевиднаго ар-
бутуса показалась торжествующая, бдительная Пала.
Приказаніе Меланиппы исполнено: она прослѣдила за
бѣдной фавориткой Томиранды и отнынѣ дни Клитев-
ры — сочтены... Пала немедленно отправилась во дво-
рецъ.

Когда Клитевра очнулась отъ своего забытья, она
только шептала:

— Возьми меня съ собой, молодой красавецъ; уведи
въ свою страну. Мнѣ душно здѣсь, въ этихъ мрамор-
ныхъ стѣнахъ; мнѣ надоѣло это поклоненіе царицѣ,
это лежаніе ницъ передъ нею... Мнѣ снятся ласки и
объятія мужчины; я молода, я красива,—за что же
моя молодость и красота пропадетъ, неоцѣненная, по-
гребенная у ногъ царицына ложа?. Къ тому же,—
продолжала она, и трепетъ отвращенія прошелъ по ея
молодому тѣлу,—Томиранда въ послѣднее время ужь
очень странно приближаетъ меня къ себѣ...

— Хорошо, моя дивная овечка,—проговорилъ, все
еще любуясь ею, пастухъ.—Теперь мы должны уйти
одни съ товарищемъ, чтобы тебя не хватились, но
скоро я вернусь къ воротамъ города, гдѣ буду тебя
ждать; ты выйди къ рѣкѣ Ѳермадояѣ, а я уведу тебя
въ свою страну и скрою такъ, что тебя никто не
найдетъ...
Занималась розовая заря, когда они разстались...
Онъ надѣлъ на себя еще теплую овечью шкуру и
медленно удалился. Клитевра пошла вь другую сторо-
ну. Она хотѣла выкупаться и идти на службу во
двоуецъ, когда за ней пришла Ахла, начальница стра-
жи, съ двумя невольницами и арестовала ее. Подъ
этимъ конвоемъ привели ее во дворецъ.

Вь нижней комнатѣ дворца, на высокихъ ступеняхъ,
сидѣлъ верховный судья—Пала, а ниже ея, на ступе-
няхъ же, ареопагъ судей. Клитевру, изъ глазъ ко-
торой не исчезъ еще блескъ такъ недавно испытанна-
го счастья, поставили передъ ними и окружили стра-
жей. Воцарилась тишина, среди которой вскорѣ раз-
дался рѣзкій голосъ Палы:

— Передъ вами, судьи,—заговорила она,—стоитъ
Клитсвра, первая изъ амазонокъ, нарушившая самый
важный законъ страны, данный намъ нашей великой
богиней Томирандой.—При этомъ имени, всѣ благого-
вѣйно пали ницъ.

Послѣ нѣкоторой паузы, опа продолжала:

— Клитевра вступила въ близкія отношенія съ
врагомъ нашего народа — мужчиной... Я сама была
свидѣтельницей ея безумнаго и дерзкаго поступка...

Ропотъ негодованія прошелъ по судилищу. Пала
остановила ихъ жестомъ.

— Чему подлежитъ преступница?—спросила она.

— Смерть ей, смерть, жестокая смерть, по законамъ
великой Томиранды!

Опять всѣ шли ницъ.

— Я доложу ваше рѣшеніе сегодня же, а пока
держите Клитевру подъ стражей.

Судъ разошелся. Пала отправилась во дворецъ. Изъ
дверей опочивальни только что вышла Меланиппа.
\ видѣвъ Палу, опа взглянула па ея торжествующее
лицо, и злобная, довольная усмѣшка икривила ея
губы.

— Ну, что?—спросила она.

— Клитевра нарушила первый законъ царства...
Она сошлась съ мужчиной, съ бѣлокурымъ чужезем-
цемъ, въ грогѣ, въ саду Ама-іы, сегодня ночью... Я
ихъ сама видѣла... Судъ уже приговорилъ ее къ
смерти.

— Поторопилась же ты! — проговорила та, и ши-
рокая улыбка расползлась по ея липу.—Я цѣню твое
усердіе, и ты безъ награды не останешься.

Пала, радостная и подобострастная, припала губами
къ плечу Меланиппы и облобызала его.

— Повелѣвай только: для тебя я на все готова,
великая намѣстница царицы,—льстиво заговорила она.

Меланиппа пошла въ опочивальню Томиранды, при-
казавъ ] Іалѣ дожидаться, пока ее не позовутъ. Между
тѣмъ роковая вѣсть быстро разнеслась по столицѣ.
Первое преступленіе! Первая казнь! Толпы народа,
волнуясь и обсуждая событіе, ходили по городу.

Меланиппа вошла въ опочивальню съ грустной и
опечаленной физіономіей. Распростершись ниць передъ
ложемъ царицы, она съ сокрушеннымъ видомъ повѣ-
дала Томирандѣ о случившемся. Та въ ужасѣ вско-
чила съ ложа.

— Ты лжешь, мерзкая!—гнѣвно вскричала она.—
Клитевра не могла этого сдѣлать. Ты поклялась погу-
бить ее, ядовитая змѣя, она стала тебѣ поперекъ до-
роги! Горе, горе тебѣ, если это окажется ложью.
Нѣтъ такой казни, которая была бы тебя достойна.

— Великая богиня, весь народъ твой знаетъ объ
этомъ! И судъ уже произнесъ приговоръ. Подданные
твои предвидятъ гибель страны, если это преступаете
•о станется безнаказаннымъ
— Поторопилась!—воскликнула Томиранда.—Уже
осудили! Какъ смѣешь ты говорить о народѣ? Да я
скорѣе всѣмъ имъ сниму головы, нѣмъ допущу погиб-
нуть Клитевру, если она невинна... Позвать ко мнѣ
ее...

Вскорѣ ввели Клитевру. Взоръ ея горѣлъ муже-
ствомъ, которое зажгла въ ней любовь. Она гордо
стала передъ царицей и сдержанно склонилась ницъ
подъ ея испытующимъ взглядомъ.

— Знаешь ли, въ чемъ тебя обвиняютъ?—спро-
сила ее Томиранда.

-— Знаю, парица.

— Скажи же намъ, что это не правда...

— Это правда. Я полюбила его.

Гнѣвъ, охватившій Томиранду, трудно описать. Ее
душили безумная злоба, ревность, оскорбленное само-
любіе... Задыхаясь отъ злобы, она закричала:

— Взять ее и немедленно умертвить...

А съ улицы шелъ гуль восторженныхъ гимновъ
въ честь Томиранды и ея справедливаго суда. Томи-
ранда выслала всѣхъ изъ опочивальни и, оставшись
одна, погрузилась въ тяжкую думу...

Меланиппа, выйдя въ переднюю, сказала Палѣ:

— Исполнить приговоръ.

Пала ушла разогорченная. Она думала выслужиться
и пріобрѣсти вновь расположеніе царицы, а та между
тѣмъ не захотѣла ее и видѣть... Для чего же она
такъ старалась?

Черезъ часъ, дикій волъ, разъяренный всаженными
въ него стрѣлами, съ налитыми кровью глазами, мчал-
ся къ скаламъ, волоча по острымъ камнямъ, привязан-
ную къ его хвосту ногами, несчастную Клитевру.
Дивныя волны ея червонныхъ волосъ, цѣпляясь за
камни и сучки колючихъ растеній, прядями оставались
на землѣ и казались издали лужами крови. Вскорѣ и
настоящая кровь оросила каменистую землю. А не-
много спустя, отъ роскошнаго тѣла необыкновенной
красавицы остались одни лишь безобразные клочья.

VII.

Брачныя ночи.

Томиранда заперлась внутри дворца на нѣсколько
дней. Она никого не хотѣла видѣть и повелѣла не
показываться ей на глаза самымъ приближеннымъ лю-
дямъ, въ томъ числѣ и Меланиппѣ. Приказала пре-
кратить пѣніе и богослуженіе въ своемъ храмѣ, обу-
ченіе войскъ, и запретила амазонкамъ сходиться въ
саду Амалы для пиршествъ. Мертво и пустынно стало
вь столицѣ, какъ было въ первые дни ея возникно-*
венія. Малѣйшій шумъ съ улицы, доходившій сквозь
окна дворца до ушей огорченной царицы—раздражалъ
ее, приводилъ въ бѣшенство и влекъ за собой тяжкія
кары. Всѣ ходили подавленныя и мрачныя. Меланиппа
бродила ио пустымъ комнатамъ дворца въ глубокомъ
огорченіи и обидѣ; она уже три дня не видала ца-
рицы и не имѣла надежды скоро увидѣть ее. Долгими
безсонными ночами сидѣла Томиранда на своемъ ложѣ
и взоръ ея широко раскрытыхъ глазъ безумно блуж-
далъ въ пространствѣ. Она видѣла передъ собой со-
блазнительный и привлекательный образъ Клитевры,
которая предпочла ея расположенію—любовь чуже-
земца, и въ ушахъ ея раздавался звонкій серебристый
голосокъ безвременно погибшей красавицы. Тѣнь Кли-
тевры не давала ей покоя, мѣшала жигъ. Мрачныя
мысли одна за другою приходили ей въ голову: если
она, эта чудная дѣвочка, погибла-, и погибла отъ ея
воли, то зачѣмъ живутъ всѣ остальныя? Къ чему ей
эти Меланиппы, Лсатры, Палы и дрѵгія, когда нѣтъ
единственно любимой ею Клитсвры? Всѣ онѣ, вмѣстѣ
взятыя, не стоятъ и мизинца на ногѣ Клитевры. Это
онѣ ее погубили и натолкнули на преступленіе. Онѣ
думали, что когда не будетъ Клитсвры, ей по неволѣ
придется вновь приблизить къ себѣ ихъ, ненавист-
ныхъ амазонокъ. О, какъ онѣ жестоко ошиблись въ
своихъ коварныхъ разсчетахъ! Она сурово отмститъ
имъ за смерть этого ребенка. Имъ мало было гордаго
и презрительнаго обращенія съ ними: онѣ испытаютъ
теперь такія гоненія и ужасы, что лучше было
бы имъ не родиться... За каждую малѣйшую вину
ихъ, она будетъ жестоко казнить. И онѣ проклянутъ
часъ своего рожденія и съ позднимъ раскаяніемъ и
сожалѣніемъ вспомнятъ о днѣ смерти Клитсвры, кото-
рая одна могла бы умягчить стальное сердце царицы.
Онѣ этого не захотѣли,—онѣ! царица была въ этомъ
твердо увѣрена. Цѣлая буря кипѣла въ груди Томи-
ранды. Безсонныя ночи ослабили ея сильный орга-
низмъ. Она измышляла въ эти мучительныя ночи все-
возможные ужасы. Прежде всего она рѣшилась каз-
нить Амалу за то, что та допустила въ своемъ саду
совершиться преступленію; она рѣшила срыть садъ и
навѣки запретить всякія сборища. Но этого было мало:
ея душа жаждала крови; страсти въ ней разгорались.
Какъ ни давно старалась она подавлять въ себѣ есте-
ственную женскѵю страсть, она не давала ей покоя.
Съ тѣхъ поръ какъ Томиранда перестала знать мужа,
ея страстная натура не могла все таки успокоиться и
проявлялась то въ честолюбивыхъ порывахъ, побудив-
шихъ ее организовать царство амазонокъ, то въ само-
богогвореніи, то въ нѣжной привязанности къ Кли-
теврѣ; теперь страсть ея преобразилась въ жажду
крови, и этой жаждѣ она должна была дать исходъ,
потому что ея дикая необузданная натура не знала
воздержанія или препятствій къ пополненію задуман-
наго. Прошло еще нѣсколько томите.іьныхъ для сто-
лицы дней гнетущаго невѣдѣнія и полной неизвѣст-
ности.

Наконецъ, царица потребовала къ себѣ Меланиппу.
Вся трепеща, вошла къ ней амазонка. Распростершись
на полу, она выслушала отданное ей суровымъ тономъ
повелѣніе о казни Амалы, объ уничтоженіи сходокъ
и о срыпи сада.

— Отнынѣ повелѣваю тебѣ—сказала Томиранда—
немедленно сообщать мнѣ о всякомъ преступленіи:
лучше задушить его въ корнѣ, чѣмъ дать разростись.
Я буду жестоко карать, безпощадно казнить. Вы не
сумѣли жить подъ моимъ мудрымъ и кроткимъ правле-
ніемъ: вы узнаете теперь цѣну гнѣва Томиранды!

И вдругъ, не сдержавъ своего страстнаго порыва,
она грозно воскликнула:

— Крови мнѣ, крови, какъ можно больше крови,
чтобы этой черной кровью залить свѣтлую кровь
несчастной Клитевры...—Хитрая Меланиппа быстро
сообразила, что именно нужно царицѣ. И она вкрад-
чиво сказала ей:

— Есть еще двое въ столпцѣ, которыя давно
ждутъ уже казни: повели...

— Кто такія?—прервала ее царица.

—• Невольница, сидящая давно уже въ заточеніи
вмѣстѣ съ Ѳемой.

Томиранда дико захохотала.

— А, этимъ я еще не придумала достойной казни...
Впрочемъ...—И она задумалась...—Объявить имъ про-
щеніе и свободу, хорошо накормить, а потомъ всена-
родно сжечь на кострѣ. И чѣмъ скорѣе, тѣмъ лучше.
Черезъ два дня, чтобы было все исполнено и чтобы
казнь всѣхъ трехъ совершена была передъ окнами
моего дворца: я буду любоваться ихъ муками...

Меланиппа вышла и отдала соотвѣтственныя рас-
поряженія Палѣ. Каковъ же былъ ужасъ ихъ обѣихъ,
когда Пала пришла обратно и объявила ей, что испол-
нить повелѣніе Томиранды невозможно.

— Какъ невозможно?—дрожа отъ страха и чуя
бѣду, спросила Меланиппа.

— Амала скончалась сегодня, опившись пивомъ, а
желтая невольница умерла уже два дня тому назадъ
и тѣло ея издаетъ зловоніе, отъ котораго задыхается
другая заключенная—Ѳема.

— Горе тебѣ, великсе горе!—воскликнула Мела-
ниппа.—Царица не простивъ тебѣ смерти невольницы.
И какъ ты могла не дс смотрѣть? И какъ я пойду
объявить ей объ этомъ? Да, смерть Клитевры нала на
наши бѣдныя головы.

И она пошла къ царицѣ.

— О, великая, могущественная, грозная богиня!—
воскликнула она, упавъ къ ногамъ Томиранды.—Твои
велѣнія исполняются сами собой: Амала сегодня скон-
чалась своею смертью, а желтокожей невольницы не
существуетъ уже два дня. Духъ оставилъ ея тѣло...
Твой приговор ь можно исполнить только надъ Ѳомой.

Къ удивленію, это извѣстіе не привело въ ярость
царицы. Ее озарила гордая мысль, что достаточно ей
пожелать, какъ эти желанія исполняются сами собой.
Но вдругъ она вскипѣла гнѣвомъ.

— Позвать мнѣ Палу!— закричала она.

Та вошла., полумертвая отъ страха.

—• Какъ осмѣлилась ты не сохранить жизни не-
вольницѣ, которую я предоставила на твое попеченіе?

И она, схвативъ тяжелое копье, вонзила его въ
плечо Палы. Та даже не вскрикнула: до того сильна
была боль, что ей захватило дыханіе.

— Ты больше не судья. Ступай и скажи Лхлѣ,
что я зачисляю тебя въ стражу невольницъ, простой
амазонкой.

Та съ усиліемъ поднялась и со стрѣлой въ плечѣ,
корчась отъ мучительной боли, шатаясь, вышла изъ
комнаты. Томиранда махнула рукой и, обратясь къ
Меланиппѣ, сказала:

— Ступай и ты, и помни, что здѣсь произошло.
И тебя можетъ постигнуть та же участь. Отнынѣ су-
дить буду я сама и не нужно мнѣ ни судей, ни вер-
ховнаго судьи.

Прошло еще нѣсколько дней. Обширный природ
ный государственный умъ Томиранды взялъ верхъ
надъ ея необузданными страстями. Въ одну изъ но-
чей, она вдругъ отчетливо увидѣла, что если дѣло
пойдетъ такъ дальше, то черезъ нѣсколько лѣтъ цар-
ство ея ослабѣетъ и можетъ совершенно разрушиться.
На эту мысль навело ее размышленіе о смерти Айалы,
невольницы и о готовившейся смерти Осмы. Что, если
амазонки станутъ умирать, или страну посѣтитъ какая
нибудь моровая болѣзнь? Въ ея женскомъ царствѣ,
изъ котораго изгнаны мужчины, не можетъ быть при-
роста населенія, слѣдовательно и все царство, неиз-
бѣжно, хотя и черезъ длинный промежутокъ времени,
должно распасться, умереть. А если она сама умретъ?
Не можетъ она допустить, чтобъ ее замѣнила какая
нибудь амазонка, ея теперешняя рабыня. Нѣтъ, ужь
если она умретъ, то царствомъ должна править жен-
шина, въ которой текла бы ея царская кровь. Она
должна родить, какъ должны дать молодое поколѣніе
и ея подданныя для поддержанія на высотѣ могуще-
ства и силы грозное пярство амазонокъ. Но какъ это
сдѣлать? Вновь допустить мужчинъ? Нѣтъ, о нѣтъ! это
значило бы вновь отдаться ихъ власти, и тогда царство
все разно погибнетъ... Нѣтъ, нѣтъ, не для того она
работала и принесла столько жертвъ...

И вдругъ счастливая мысль осѣнила ее. Она из-
дастъ новый законъ: она велитъ отобрать лучшихъ,
молодыхъ и сильныхъ амазонокъ и разрѣшитъ имъ,
разъ въ годъ весною, на два місяца, выходитъ въ до-
лину передъ городомъ для «брачныхъ ночей»... Воз-
вратившіяся беременными будутъ освобождены отъ
службы въ войскѣ. Родившихся дѣвочекъ онѣ будутъ
воспитывать, а сыновей умерщвлялъ, за исключеніемъ
небольшаго количества для продолженія рода. И она
сама прикажетъ привести себѣ мужа, котораго сдѣ-
лаетъ своимъ рабомъ и родитъ наслѣдницу амазонку...
Скоро наступитъ весна и законъ будетъ приведенъ въ
исполненіе черезъ мѣсяцъ. Кровь заиграла въ тѣлѣ
Томиранды. Вь вискахъ у нея застучало и давно по-
давленная страсть вновь закипѣла.

Она позвала къ себѣ Меланиппу и повѣдала ей
свой планъ.

Вѣсть о новомъ законѣ быстрѣе молніи разнеслась
по Телискирѣ. Воины-жены приняли это извѣстіе съ
необузданной радостью. Давно уже искусственно скры-
ваемая и подавляемая страсть просилась наружу, давно
уже бушевала вь нихъ жажда любви, которой не
было исхода... День, назначенный для исполненія но-
ваго закона, скоро долженъ будетъ наступить. Жен-
щины нетерпѣливо ожидали его и тщательно къ нему
приготовлялись. Наканунѣ назначенъ былъ смотръ, въ
присутствіи самой Томиранды. Амазонки начали къ
нему готовиться. Онѣ выкупались въ рѣкѣ Ѳермадонѣ
и умастили свои головы пахучимъ масломъ; онѣ очень
сокрушались, что не могли украшать свое тѣло дра
гоцѣнностями, что было запрещено закономъ; только
нѣкоторыя изъ нихъ имѣли право носить ожерелья.
Тѣмъ не менѣе всѣ онѣ пріобрѣли болѣе женствен-
ный видъ.

За нѣсколько дней передъ іѣмъ, Томиранда рас-
порядилась отправить въ сосѣднюю страну своихъ пос-
ловъ — съ предложеніемъ выслать въ долину требуемое
количество пастуховъ. Вассальное племя, боявшееся
грозныхъ амазонокъ, съ готовностью согласилось ис-
полнить ея волю и прислало сказать царицѣ, что по-
чтетъ за величайшую для себя честь вступить въ род-
ство со славнымъ и могущественнымъ племенемъ ама-
зонокъ; но такъ какъ у нихъ нѣтъ ни царскаго рода,
ни инаго почетнаго сословія, а всѣ равны между со-
бою, то самой Томирандѣ придется выбирать мужа не
по происхожденію, а только по вкусу.

На смотру царица выбрала амазонокъ, предназна-
ченныхъ къ продолженію рода. На этотъ разъ она не
была строга, а потому устранила весьма немногихъ, или
находившихся уже въ достаточно зрѣломъ возрастѣ,
или слабыхъ, или недужныхъ. Было объявлено на два
мѣсяца прекращеніе всѣхъ занятій. Оставленъ былъ
юлько' отрядъ невольницъ и небольшой отрядъ ама-
зонокъ для охраненія столицы, а остальныя всѣ дол-
жны были выйти въ долину въ полномъ вооруженіи,
забрать съ собой шатры и необходимую провизію.

Давно уже въ городѣ зарождалось глухое недо-
вольство Томирандой. Суровый гнетъ, строгая регла-
ментація частной жизни, жестокія наказанія, деспо-
тизмъ и интриги ея приближенныхъ—все это порож-
дало неудовольствія, которыя хотя и не высказывались
явно,—какъ потому, что амазонки боялись своей ца-
рицы, такъ и потому, что вѣрили въ ея божественное
происхожденіе,— но все же начинали бродить вь массѣ.
Да и въ средѣ приближенныхъ Томиранды царило не-
довольство: Паля была жестоко оскорблена лишеніемъ
мѣста; Меланиппа предвидѣла скорое свое паденіе;
Ахла не была довольна своею участью и хотѣла за-
ступить мѣсто Протоп... Теперь же, благодаря новому
закону, такъ ьо-время и впопадъ пришедшему на
встрѣчу всеобщему тайному желанію, снова поднялась
популярность царипы. Толпы народа осаждали храмъ
Томиранды и возносили ей горячія благодарственныя
молитвы съ жертвоприношеніями. Наканунѣ выступле-
нія, Томиранда сказала своему народу рѣчь:

— Много горя перенесла я за послѣднее время,
но и в ь самыя тяжелыя минуты я не переставала ду-
мать о васъ и заботиться о моемъ царствѣ. Теперь,
когда прошло уже .много лѣтъ со времени его осно-
ванія, теперь, когда вы уже привыкли обходиться безъ
помощи и покровительства мужчинъ, когда вы доста-
точно окрѣпли, я могу вновь дозволить вамъ временно
сойтись съ ними, не ради простой и гнусной прихоти
вашей, а только ради неизбѣжнаго зла,—для продол-
женія славнаго рода амазонокъ, чтобы не уничтожи-
лось, не умалилось наше царство. Поэтому, въ два
весеннихъ мѣсяца, данныхъ мною вамъ, живите съ
мужьями, которыхъ себѣ выберете, какъ жили раньше;
но пусть каждый изъ вашихъ мужей займетъ при
женѣ то мѣсто, которое вы когда-то занимали при
вашихъ мужьяхъ. Пусть они, мужчины, будутъ
вашими рабами, а не вы—ихъ рабынями. И горе
той, которая преступитъ это правило! Я сама изберу
себѣ мужа, чтобы вамъ дать царицу отъ чрева своего»
плотъ отъ плоти и кровь отъ крови моей. По окон-
чаніи же этихъ двухъ мѣсяцевъ, вы вернетесь домой
и будете по прежнему заниматься дѣлами, а я грозно
буду карать тѣх ь, которыя и дома вздумаютъ войти
въ какія нибудь сношенія съ мужчинами. Имъ по
прежнему будетъ запрещенъ входъ въ Телискиру, и
закона, о преступленіи съ мужемъ опять будетъ воз-
становленъ во всей своей прежней силѣ. Вспомните
Клитевру и остерегитесь; я буду безпощадна. Когда
у васъ родятся дѣти, то вы будете воспитывать въ
амазонскомъ духѣ дочерей и сбросите со скалы въ
море сыновей, чтобы не размножать этотъ вредный
полъ, по моему опредѣленію, вы оставите, впрочемъ,
нѣкоторое количество мальчиковъ, чтобы ихъ женить
потомъ на дочеряхъ вашихъ, для продолженія рода.
А пока они возмужаютъ, вы ежегодно, съ наступле-
ніемъ весны, будете выходить въ долину для «брач
ныхъ ночей».

Долина Ѳермадона давно уже не имѣла такого'
оживленнаго вида. Съ тѣхъ самыхъ порь, когда здѣсь,
много лѣть тому назадъ, произошла кровавая бойня,
въ долинѣ царила мертвая тишина и она походила на
пустыню. Какая разница теперь! Какъ и въ ту достопа-
мятную ночь избіенія, долина была вся въ огняхъ: горѣ-
ли костры, раздавались звонкія пѣсни, разставляли шатры.
Громкія возбужденныя рѣчи, бѣшеный хохотъ, гну-
сливые звуки странныхъ музыкальныхъ инструментовъ,
которые принесли съ собой пастухи—все это придавало-
праздничный видъ долинѣ... Луна съ высокаго неба
заливала серебрянымъ туманнымъ свѣтомъ этотъ празд-
никъ. Какъ и тогда, рядомъ съ мужчиной — теперь
пастухомъ, а не воиномъ—сидѣла или возлежала ама
зонка, но не съ коварнымъ намѣреніемъ мести...

Было очень тепло и никто не хотѣлъ оставаться въ
шатрахъ. Кто примостился къ выступу скалы или кам-
ня, кто пріютился подъ сѣнью дерева или куста, кто
устроился поближе къ рѣкѣ, отливавшей серебромъ
отъ луннаго блеска. И амазонки купались, рѣзвились
въ этихъ журчащихъ водахъ и весело расплескивали
серебряные брызги. Вдали, сквозь отверстіе скалъ, вид-
нѣлось на этотъ разъ спокойное, торжественное море,
по которому далеко, сливаясь съ небесами, шла широ-
кая чешуйчатая лунная дорожка... Казалось, вся при-
рода замерла и притаилась, приготовившись торже-
ственно содѣйствовать великому акту человѣческаго воз-
рожденія.

Радостное утро взошло надъ долиной Ѳермадоны и
освѣтило розовымъ огнемъ группы амазонокъ, заснув-
шихъ въ самыхъ разнообразныхъ и живописныхъ по-
захъ. Одна изъ нихъ лежала пипъ, заложивъ руки подъ
голову и покрытая рыбачьею сѣтью; въ ногахъ у нея
спалъ красивый пастухъ, полуприкрытый ея длинными,
черными волосами; другая спала возлѣ смуглаго и за-
горѣлаго пастуха съ бронзовой кожей. Ея руки судо-
рожно обвивали его шею; запекшіяся губы что-то
шептали во снѣ. Невдалекѣ отъ нея дремала на скалѣ
красавица-амазонка съ пепельными волосами, красиво
разметавшимися по ея рукамъ,-заложеннымъ йодъ опро-
кинутую назадъ голову; ея полныя и бѣлыя ноги, спу-
стившись со скалы, касались мягкой свѣтло-зеленой
травы, а со стана ея спускался внизъ къ ногамъ рос-
кошный вѣнокъ изъ душистыхъ полевыхъ цвѣтовъ,
которыми украсилъ ее избранный мужъ... Томиранда
спала въ своемъ роскошномъ шатрѣ, на мягкой льви-
ной шкурѣ, вся покрытая массой цвѣтовъ, а въ ногахъ
у нея спалъ бѣлокурый красавецъ-пастухъ, бывшій
любимецъ Клитевры, котораго царица, должно быть,
избрала по воспоминанію о ней.
Солнце быстро всходило и озаряло пурпуромъ эти
красивыя группы, а вмѣстѣ съ тѣмъ согрѣвало ихъ
своимъ теплымъ весеннимъ огнемъ. Вотъ потянулась
и проснулась одна пара' вотъ безпокойно заметалась
отъ жара—другая; за ними еще нѣсколько, и наконецъ
весь лагерь проснулся.

Бросились къ рѣкѣ, а многіе къ морю купаться...
Стало опять шумно и весело; шли веселые разговоры
о томъ, что было вчера пережито и что вновь пред-
стоить переживать въ теченіе двухъ мѣсяцевъ. А по-
томъ? Какъ тяжело будетъ возвращаться къ суровому
режиму! Вдвое тяжелѣе, чѣмъ было прежде... Но кто
думаетъ о будущемъ, въ особенности тогда, когда на-
стоящее такъ прекрасно?

Дни шли за днями быстро, а брачныя ночи за брач-
ными ночами еще быстрѣе. Амазонки утопали въ бла-
женствѣ; онѣ вполнѣ подчинили себѣ мужчинъ вас-
сальнаго племени; онѣ сдѣлали ихъ своими слугами,
своими рабами. Днемъ онѣ заставляли ихъ служить
себѣ, исполнять всѣ ихъ малѣйшія желанія и прихоти;
онѣ наказывали ихъ и даже жестоко; многія вспом-
нили обиды, нанесенныя имъ когда-то законными,
постоянными мужьями, и теперь вымещали на этихъ
мужчинахъ прошедшія испытанія... Но по ночамъ все
.забывалось. Не успѣли амазонки опомниться, какъ та-
кихъ ночей прошло шестьдесятъ.

Томиранда, наканунѣ выступленія въ городъ, объ-
явила своему мужу, что она его не отпуститъ домой,
а возьметъ во дворецъ, такъ какъ она еще не чув-
ствовала въ себѣ біенія чужой жизни. Въ тайникѣ
души своей она ощущала привязанность къ этому свѣт-
локудрому красавицу съ чудными небесно-голубыми
глазами; необыкновенная слабость и истома овладѣ-
вали ею и сердце тоскливо сжималось при мысли о
разрывѣ сь нимъ, о предстоящей разлукѣ. Всегда
твердая и рѣшительная во всѣхъ вопросахъ жизни,
она теперь не находила въ себѣ ни этой твердости,
ни этой рѣшимости. Любовь, которой она не знала
всю свою жизнь, которой никогда не могла себѣ ясно
представить и благодаря отсутствію которой ей уда-
лось организовать съ такой непреклонностью свое
царство, - теперь незамѣтно, какъ воръ, подкралось въ
эти шестьдесятъ ночей, и хотя нѣсколько поздно, но
тѣмъ сильнѣе, завладѣла ея душой и помыслами.

И она объявила народу свое рѣшеніе — дать имъ
Царя, съ которымъ она обвѣнчается въ храмѣ, чтобы
родить имъ отъ него наслѣдницу престола,- будущую
царицу, такую же храбрую, такую же сильную и слав-
ную, какъ она сама, потому что въ жилахъ новой ца-
рицы будетъ течь ея кровь. Молча, выслушали ее ама-
зонки и съ завистью смотрѣли на нее и на ея моло-
дого красавца. Меланиппа съ затаенной злобой выслу-
шала приказаніе приготовить все къ брачному торжеству
и предупредить верховную жрицу Аса тру о предстоя-
щей церемоніи.

Теперь она была убѣждена, что близость ея къ
Томирандѣ кончилась, что вліяніе ея во дворцѣ пре-
кратится и что она останется въ немъ не больше, какъ
въ качествѣ простой рабы и слуги не только царицы,
но и ненавистнаго ей мужчины, который станетъ по-
мыкать ею и, пожалуй, издѣваться надъ ней... О, она
этого не вынесетъ отъ презрѣннаго мужа, да еще изъ
вассальнаго пастушескаго племени!..

И въ ея мозгу, изощренномъ въ придворныхъ ин-
тригахъ, мелькнула мысль. Да! и она осуществитъ ее
въ самомъ непродолжительномъ времени. Въ божествен-
ность Томиранды она въ послѣднее время какъ то
извѣрилась, близко видя цѣлый рядъ ея промаховъ и
ошибокъ; поэтому она не боялась, какъ прежде, какой
яибудь сверхъестественной небесной кары за свои,
дурные помыслы о царицѣ-богинѣ. Мысль ея была
проста до крайности. Томиранда уже была въ переход-
номъ возрастѣ отъ среднихъ лѣтъ къ полной зрѣлости,
и притомъ черезчуръ мужественна. Ѳема была молода,
красива и женственна. Златокудрый пастухъ тоже былъ
молодъ и пылокъ... Остается показать ему Ѳему, не
уступающую по красотѣ Клитеврѣ, о которой пастухъ
часто вздыхалъ по ночамъ и бредилъ, что не разъ
слыхала бодрствующая Меланиппа, заходя въ царскій
шатеръ.

Много разъ порывалась она открыть его тайпу
Томирандѣ, но каждый разъ ее что-то удерживало
отъ этого, —и какъ же она была теперь рада этой
осторожности! Затѣмъ слѣдуетъ уговорить Асатру не
вѣнчать царицу Томиранду подъ предлогомъ, что
жрица вопрошала священную статую б о г и н и Томи-
ранды и получила отрицательный отвѣтъ. Этимъ она
возбудитъ гнѣвъ царицы, которая устранить жрицу
отъ ея должности, а слѣдовательно къ числу недо-
вольныхъ, т. е. къ Ахлѣ, Протоѣ, Палѣ и къ ней при-
соединится еще и Асатра. Онѣ въ свою очередь под-
говорятъ народъ: Протоя—войска, Асатра—духовныхъ
и... возмущеніе готово. Вѣрующихъ въ Томиранду ама-
зонокъ можно разочаровать, разсказавъ имъ объ ея
подчиненіи волѣ мужа, объ ея слабостяхъ и ошибкахъ;
да амазонки и самп будутъ недовольны царицей, по-
тому что она будетъ у нихъ на глазахъ утопать въ
блазкенствѣ, а онѣ должны будутъ работать и пере-
носить ея суповый гнетъ и власть мужа-царя. Томи-
ранда сдѣлала крупную ошибку, по мнѣнію Меланип-
пы, допустивъ учрежденіе брачныхъ ночей; ей только
и возможно было удержать въ своихъ рукахъ царство,
6
не допуская вторженія мужей. Теперь, когда женщи-
ны вновь вспомнили и пережили блаженство любви—
удержать ихъ въ своей власти будетъ не такъ то легко.
Къ тому же онѣ увидѣли, что Томиранда обладаетъ
такими же женскими слабостями, какъ и онѣ, и вѣра
въ ея божественность и непогрѣшимость поколебалась
въ народѣ. А это всегда дурной признакъ. Такъ раз-
суждала Меланиппа, и она не ошиблась.

Опала быстро разразилась надъ Асатрой, осмѣлив-
шейся отказаться отъ заключенія брака царицы съ
чужеземцемъ. Томиранда лишила ее званія главной
жрипы и, какъ раньше сама сдѣлалась верховнымъ су-
дьей вмѣсто Палы, такъ и теперь сдѣлала сама себя
своей жрицей и, совершивъ обрядъ вѣнчанія передъ
своей же статуей, объявила о томъ всенародно и на-
градила своего мужа извѣстными правами и преимуще-
ствами: она надѣла на него поясъ, хотя менѣе роскош-
ный, чѣмъ свой, и ожерелье на шею; при встрѣчѣ съ
пею по прежнему амазонки должны были падать ницъ,
а при встрѣчѣ съ нимъ становиться на колѣни; онъ
же при другихъ самъ обязанъ былъ лежать ницъ пе-
редъ нею. Правя жизни и смерти надъ ея подданными
она ему не дала, но онъ могъ требовать суда надъ
любой изъ амазонокъ; кромѣ того, по ея порученію,
могъ производитъ смотръ войскамъ. Все это крайне не
понравилось ея подданнымъ и почва для возмущенія
исподволь подготовлялась. Партія недовольныхъ, со-
стоящая изъ Ахлы, Протои, Тайсы, Асатры и Мела-
ниппы. увеличивалась изо дня въ день; къ этой ари-
стократической, бывшей придворной партіи, присоеди-
нялись ежедневно новыя и новыя лица, оскорбленныя
царицей... По наружности же Меланиппа,—руководи-
тельница недовольныхъ, — оставалась все той же ис-
кательной и подобострастной приближенной; но сама
Томиранда почти вовсе устранила себя отъ ея услугъ
и часто цѣлыми днями не видала ея и не требовала
къ себѣ. Такимъ образомъ, у Меланиппы оказывалось
много свободнаго времени, которое она и-употребляла
съ пользою для своего замысла.

Теперь она стала часто спускаться въ подземелье къ
Оемѣ, и постепенно перемѣнила съ ней свое обраще-
ніе. Осторожно перевела ее въ свѣтлую комнату и
доставляла ей пишу, свѣжую и здоровую. Позволяла
гулять съ нею и дышать свѣжимъ воздухомъ. Все это
привело къ тому, что щеки Ѳемы вновь пріобрѣли
свѣжій румянецъ, и она черезъ нѣсколько недѣль
опять пополнѣла. Глаза ея пріобрѣли болѣе томный,
задумчивый видъ, что къ ней поразительно шло.

Она, конечно, не знала цѣли, ради которой съ
ней стали обращаться человѣчнѣе. Въ долгіе, томитель-
ные дни заточенія она отвыкла отъ людей и свѣта, и те-
перь искренно радовалась внезапно происшедшей
перемѣнѣ...

)

VIII.

Конецъ Томиранды.

Съ каждымъ днемъ Томиранда падала ниже и ни-
же; долго, въ теченіе нѣсколькихъ лѣтъ, сдерживае-
мая страсть съ удвоенной силой вырвалась теперь на-
ружу и пожирала ее. Она стала худою и блѣдною
лихорадочный блескъ глазъ, окаймленныхъ желтыми
кругами, придавалъ ея суровому лицу почти стратпный
и отталкивающій видъ. Опа ни на шагъ не отпускала
отъ себя своего мужа и зорко слѣдила за каждымъ
его шагомъ... Прежде ревностная и бодрая въ управ-
леніи государственными дѣлами, она ихъ тепері. почти
84
совершенно забросила. Народъ облегченно вздохнулъ,
хотя недовольство Томирандой, подогрѣваемое общими
усиліями меланишіинской партіи, росло сь каждымъ
днемъ все больше и больше. II, но мѣрѣ того какъ
разросталась ея страсть, Томиранда дѣлалась суровѣе
и суровѣе; теперь она не терпѣла пи малѣйшаго воз-
раженія и за всякую малѣйшую вину жестоко карала.

Между тѣмъ вольный житель долинъ и луговъ,
златокудрый пастухѣ, тяготился этой знойною любо-
вью и видимо скучалъ въ бѣломраморныхъ стѣнахъ
дворца. Ему недоставало свободы, шири степей, глу-
бины небесъ и вольнаго воздуха. Его стѣсняло и под-
чиненное положеніе передъ немолодой уже женщи-
ной; его угнетала ея страстная, мрачная и требователь-
ная любовь... Не разъ вспоминалъ онъ о красотѣ Кли-
тевры и вь тайникахъ души своей лелѣялъ теплое
чувство къ несчастной покойницѣ... И онъ началъ
искать развлеченій: каждый разъ все пристальнѣе и
пристальнѣе всматривался въ окружающихъ его ама-
зонокъ; но Томиранда была предусмотрительна и уда-
лила изъ своего дворца все, что дышало молодостью
• и красотой. Тогда пастухъ-царь, замѣтивъ располо-
женіе къ себѣ Меланиппы, откровенно обратился къ
ней за помощью и совѣтомъ. Та, убѣдившись, что
время созрѣло, обѣщала ему свое содѣйствіе.

Однажды утромъ она предупредила Ѳему, что ей
готовится величайшая честь, что она будетъ пред-
ставлена «самому царю» и,—легко можетъ быть,—раз-
дѣлитъ съ нимъ брачное ложе. Ѳема, во время своего
долгаго заточенія, перестала уже думать и сокрушать-
ся о своемъ безвременно погибшемъ мужѣ. Всѣ ея
чувства какъ-то одеревенѣли и ей было теперь все
равно, кому ни отдать свое тѣло, такъ какъ душа ея
уже безмолвствовала. Была тихая, ясная, какъ день.
лунная ночь. Томирандѣ плохо спалось; все грезились
какія-то мрачныя видѣнія и она, разметавшись на
своемъ ложѣ, безсвязно бредила... Наконецъ, она со-
вершенно проснулась, сонъ бѣжалъ отъ ея глазъ и
она тихо позвала своего мужа.

Никто не откликнулся; она снова позвала его громче.
Не все было тихо во дворцѣ. Тогда она встала и хо-
тѣла выйти изъ комнаты. Голова ея закружилась и
она чуть не упала; это ее очень удивило; никогда съ
ней прежде этого не бывало. И вдругъ она вспомнила,
что, передъ отходомъ ко сну, мужъ далъ ей выпить
пива, которое показалось ей необыкновенно крѣпкимъ.
Быстрѣе молніи пролетѣла въ мозгу ея мысль:

— А, это онъ хотѣлъ мнѣ дать соннаго питья, но
не разсчиталъ силы моего тѣла... Да, да, это несомнѣн-
но, но... съ какой же цѣлью?..

Страшное подозрѣніе закралось къ ней въ душу...

— А, такъ вотъ что’—прохрипѣла она съ нечело-
вѣческимъ усиліемъ и, побѣдивъ свою слабость, вышла
изъ дворца. Она шла, еле ступая по каменнымъ пли-
тамъ; осіянная луной, она казалась видѣніемъ изъ
другаго міра, тихо скользящимъ по землѣ. Вдругъ она
здрогнула. Знакомый шопотъ коснулся ея уха. Тогда
она вернѵлась во дворецъ и взяла свой колчанъ. Воору-
жившись имъ, она снова вышла и направилась къ не-
высокой стѣнѣ, отдѣлявшей дворъ отъ дворцоваго
сада. За этой стѣной раздавался знакомый ей голосъ:

— О. мой чудный кристаллъ базальта, моя ясная
звѣздочка,— говорилъ этоть голосъ:—давно тосковала
душа моя, давно отыскивала тебя, мой янтарь желто-
цвѣтный. Не отворачивайся отъ меня, не противься
моей волѣ. Я, какъ и ты, былъ заточенъ въ душныхъ
и скучныхь бѣломраморныхъ стѣнахъ; я цѣпями при-
кованъ къ суровой женщинѣ и нѣтъ моихъ силъ разо-
рвать эти тяжкія цѣпи. Дай же теперь, на чистомъ
вольномъ воздѵхѣ, при блескѣ ночнаго свѣтила, упить-
ся чистой, какъ струя горнаго ручья, твоею любовью...
О, Ѳема, Ѳема...

И онъ запѣлъ сдержаннымъ голосомъ свою пасту-
шескую пѣснь:

Шена идетъ.. Цвѣтутъ кругомъ долины,
Бѣгѵтъ ручьи отъ тающихъ снѣговъ...
Вь моей душѣ ужь таютъ горя льдины.
И смолкнулъ шумъ бряцающихъ оковъ.
Зачѣмъ же ты печально и уныло
На дивный свѣтъ съ усталостью глядишь?..

Схватившись за сердце, вся трясясь отъ жгучей
нравственной боли, задыхаясь и хрипя, слушала Томи-
ранда эти нѣжныя рѣчи. Употребивъ еще одно герой-
ское усиліе, она осторожно нагнулась и, придвинувъ
большой камень къ стѣнѣ, стала на него и, какъ лань,
перепрыгнула на другую сторону. Въ волнахъ луннаго
свѣта купались въ тѣсныхъ объятіяхъ на шелковистой
зеленой травк двѣ красивыя фигуры. Красавецъ-па-
стухъ сжималъ въ своихъ крѣпкихъ объятіяхъ моло-
дое тѣло воздушной Ѳемы. Какъ раненая львица,
бросилась Томиранда па молодую женщину и, сжавь
ей горло своими сильными руками, вонзила въ ея
сердце стрѣлу. Безъ звука, безъ стона рухнула Ѳема
на землю Ея любовникъ малодушно валялся въ ногахъ
у Томиранды. Она толкнула его ногой и грозно ве-
лѣла ему слѣдовать передъ нею. Возвратившись во
дворецъ, она потребовала къ себѣ Меланиппу и при-
казала ей приготовиться па утро къ смерти...

— Я сказала, что буду карать за всякое упуще-
ніе. Ты не доглядѣла за Ѳемой, которая ушла жоть
моего справедливаго гнѣва. Она получила свое, какъ
ты получишь свое... Завтра поутру ты будешь сброше-
на со скалы въ морскую пучину.

И она велѣла немедленно позвать къ себѣ началь-
ницу стражи и взять Меланишіу подъ арестъ. Бывшая
начальница дворца покорно склонилась передъ нею и
поцѣловала полъ, на которомъ стояла царица; съ нѣ-
которыхъ пор ь она была лишена милости цѣловать ея
ногу. И теперь Томиранда, нагнувшись къ ней, бѣше-
но сорвала съ нея ожерелье, лишивъ ее тѣмъ придвор-
наго званія.

— Казни меня, могущественная моя повелитель-
ница,—говорилъ пастухъ, валяясь передъ ложемъ, на
которомъ возлежала царица.—Казни, я великій пре-
ступникъ!

Томиранда сурово сдвинула брови.

—- Казнить? Неужели ты думаешь своею черной
кровью расплатиться за свою гнусную измѣну? Встань...
Ты будешь жить... по жизнь твоя отнынѣ будетъ
хуже, о, въ тысячу тысячъ кратъ хуже самой лютой
смерти!.. Встань1

Но она еще не придумала ему казни. Самыя страш-
ныя мысли бродили у нея въ головѣ, самыя разнооб-
разныя чувства боролись вь ея груди: бѣшеная нена-
висть къ нему, жестоко оскорбленное самолюбіе, рев-
ность, злоба, а гдѣ-то глубоко, на днѣ души, въ са-
момъ затаенномъ ея уголку, шевелилось что-то въ
родѣ жалости... или даже любви,—любви, не смотря
ни на что, любви, во что бы то ни стало!..

Къ утру она уже твердо рѣшила, что онъ будетъ
жить. Сь восходомъ солнца, передъ ея дворцомъ соб-
рались толпы парода. Вѣсть о ночпомъ происшествіи
разлетѣлась еще ночью по городу. Всѣ собрались,
чтобы видѣть казнь Меланиппы, и глухой ропотъ не-
довольства слышался въ толпѣ. Томиранда показалась
у окна. Она очень удивилась, увидѣвъ волнующуюся
толпу.

— Что вамъ надо, презрѣнныя рабыни?—гнѣвно
крикнула она.—Зачѣмъ вы собрались сюда, а не идете
молиться мнѣ въ капище?

Гробовое молчаніе было ей отвѣтомъ. Нѣкоторыя,
бывшія впереди, болѣе робкія, по привычкѣ пали ницъ
при ея появленіи, но другія стояли неподвижно. И
это удивило царицу.

— Вы слышали мое поветѣніе?—спросила она.

Тогда изъ заднихъ рядовъ послышался голосъ:

— Мы молимъ тебя, царица, вмѣстѣ съ Меланип-
пой, осужденной на смерть, осудить и пастуха, осмѣ-
лившагося оскорбить тебя... Мы молимъ тебя править
и повелѣвать нами по прежнему, одной, безраздѣльно.
Мы не хотимъ власти мужчины... Мы требуемъ его
смерти.

Не помня себя отъ ярости, Томиранда схватила
лукъ и выпустила въ толпу нѣсколько стрѣлъ. Въ
толпѣ раздались стоны, и нѣсколько тѣлъ рухнуло на
землю, обрызгавъ кровыо близь стоящихъ.

Это было искрой, которой толпа будто ожидала,
чтобы вспыхнуть неудержимымъ огнемъ бунта. Тогда
остервененіе толпы достигло высшихъ предѣловъ; раз-
дались яростные и угрожающіе крики. Вся злоба, весь
гнѣвъ, все глухое недовольство, накопившееся за мно-
гіе года противъ Томиранды и ея тяжелаго гнета—
вырвались наружу. Толпа колыхнулась и сдѣлала дви-
женіе ко дворцу.

А Томиранда пускала въ толпу стрѣлу за стрѣлою.
И трупы падали одинъ за другимъ, а но двору бѣжали
уже ручейки алой крови.

И вдругъ среди этой толпы явились: Меланиппа,
Лхла, Протоя и Пала. Онѣ что-то говорили амазон-
камъ, все еше не рѣшавшимся на что нибудь опре-
дѣленное... А стрѣлы все летѣли вь толпу, и съ каж-
дымъ новымъ жужжаніемъ стрѣлы, падала новая жертва.
Тогда будто молнія пронизала толпу.

— Если такъ, если ты не жалѣешь нашей жизни,—
кричали амазонки,-—мы не пожалѣемъ твоей. Довольно
ты издѣвалась надъ нами. Смерть Томирандѣ, смерть
пастуху!—И толпа двинулась во дворецъ. Томиранду
обезоружили и повалили на землю. И ее, и пастуха-
царя связали и выволокли на дворъ.

— Чему подлежитъ царица, измѣнившая своему
народу?—кричала Меланиппа.

— Смерть ей и ея любовнику!—отвѣтила Пала.

Но среди толпы находилась Асатра. Долгая служба
ея при алтарѣ Томиранды не осталась безъ вліянія
на нее. Ею вдругъ овладѣлъ суевѣрный ужасъ.

— Вы забываете, что Томиранда богиня!-—закри-
чала она.

— Въ храмъ ее, въ храмъ! — отвѣтила толпа,—и
если она богиня, пусть освободитъ себя и унесется
къ лунѣ изъ нашихъ рукъ.

Томиранду и ея мужа потащили въ храмъ. Тамъ
заставили ее преклониться передъ собственной своей
статуей и молить ее объ освобожденіи. Но статуя
оставалась нѣма, и путы только сильнѣе впивались въ
руки Томиранды. Это окончательно вывело толпу изъ
себя.

— Погрести ее въ подземельѣ вмѣстѣ съ пасту-
хомъ!—предложила Папа.—Опа не хотѣла разстаться
съ нимъ при жизни; она всѣхъ насъ принесла ему въ
жертву'. Пусть не разстается съ нимъ и по смерти.

Томиранда молчала. Казалось, безуміе посѣтило ее.
По крайней мѣрѣ, въ глазахъ ея не отражалось те-
перь ничего.
— Въ подземелье, вь подземелье!—кричала, толпа.

И ее повели въ подземелье... Ее ввергли туда
вмѣстѣ съ пастухомъ и погребли тамъ. Узкій входъ
завалили тяжелымъ камнемъ. Статую Томиранды вы-
несли изъ храма и бросили со скалы въ море.

Такъ окончила свою жизнь основательница и пер-
вая царица амазонскаго царства...

Какова была дальнѣйшая судьба этого царства?
Существуютъ различныя преданія, Говорятъ, что по
смерти Томиранды—амазонки управлялись по примѣру
своихъ сосѣдей-пастуховъ, общимъ совѣтомъ. Въ со-
вѣтъ этоть попали всѣ бывшія приближенныя Томи-
ранды: Ахла, Протоя, Пала и Асатра, подъ предводи-
тельствомъ Меланиппы. Но это длилось не долго; на-
чались смуты и раздоръ. Говорятъ, что потомъ вновь
возстановилась монархія, что, послѣ цѣлаго ряда не-
удачныхъ царицъ, самой славной и могущественной
царицей явилась Гипполита, которую покорилъ могу-
чій пришлецъ изъ Греціи и отнялъ у нея драгоцѣн-
ный поясъ, знакъ ея царскаго достоинства.

Не смотря на позорную смерть Томиранды, память
о ней, какъ о величайшей царицѣ, навсегда сохрани-
лась вь народѣ, и вскорѣ ей опять воздвигли храмъ
поставили статую и во всей странѣ воздавали этой
статуѣ божескія почести.

Царство амазонокъ было долгое время с.тавнымь
царствомъ, наводившимъ трепетъ на сосѣднія страны;
амазонское войско долгое время было грозою наро-
довъ. Царство ихъ разросталось и впослѣдствіи за-
няло все пространство между рѣками Ѳермадоною и
Ирисомъ, по побережью Понта Эвксинскаго; амазонки
построили много городовъ, между которыми, кромѣ
Телискиры, славились въ особенности: Эфесъ, Смирна
и много другихъ.

Какъ, когда, и по какимъ причинамъ распалось это
славное царство?—легенда умалчиваетъ.

ДИН ГЙРНІП МОНАСТЫРЯ

Духи горнаго монастыря.

Высоко по темному небу плыветъ луна. Денъ, съ
его томительнымъ зноемъ, съ его мертвящей тишиной,
прошелъ, и теперь по долинѣ, съ горныхъ вершинъ,
окружающихъ ее, вѣетъ прохладой- Древняя столица
Грузіи *) оживилась. Но это не то обыкновенное ожив-
леніе, которое замѣчается каждый вечеръ съ зака-
томъ горячаго солнпа и съ дуновеніемъ сумеречной
прохлады... Нѣтъ, въ этотъ вечеръ чувствуется, что
поднявшаяся суетня и оживленіе скрываютъ за собой
какое кибудь торжество или оживленіе радостнаго
событія. Па плоскія крыши домовъ, располож^еныхъ
ярусами другъ надъ другомъ, высыпалъ народъ, шумя
и веселясь: гдѣ слышитс^ѵрикливая оживленная рѣчь,
гдѣ веселые и удалые звуки зурны и барабана, гдѣ
спокойные, мечтательйо^,»' унылые стоны джіануры

’) Мцхетъ - теперь первая почтовая станція отъ Тифлиса.
или мествири *). Съ другихъ крышъ .подымается то-
ненькой струйкой дымокъ отъ курящагося кальяна,
или чувствуется удушливый запахъ угара отъ мангала**),
на которомъ жарится вкусный шашлыкъ. Горятъ
смоляные факелы, быоть барабаны и тулумбасы, слы-
шатся мѣрные удары въ ладоши, въ тактъ отплясывае-
мой лезгинки. На лихомъ скакунѣ, побрякивая сереб-
ряной шашкой о серебряное стремя, съ высоко под*
нятой надъ головой плетью, лихо проскачетъ какой
нибудь джигитъ и сразу, взмахнувъ и ударивъ плетью
по лошади, на всемъ скаку остановитъ ее, такъ что
заднія ноги у нея подогнутся. За городомъ, за стѣной,
далеко по долинѣ разъѣзжаютъ вооруженные съ ногъ
до головы всадники въ желѣзныхъ сѣтчатыхъ шлемахъ;
и тутъ костры и факелы, шатры, говоръ и пѣсни...

Огромный дворецъ грузинскаго царя Ираклія, стоя-
щій на самомъ берегу Куры, темными массами выдѣ-
ляется на этомъ праздничномъ фонѣ, и въ немъ все
сравнительно тихо. Давно уже погашены огни, и вну-
три его все успокоилось. Внизу, въ подвальномъ окнѣ,
еще виденъ красноватый свѣтъ подъ мангаломъ, около
котораго собралась дворцовая челядь, передавая другъ
другу впечатлѣнія пережитаго дня, да на верху, въ угло-
вой высокой башнѣ, выходящей въ тѣнистый, роскош-
ный садъ, свѣтится тусклый лампадный огонекъ неред ь
образомъ Самебы***). У раствореннаго окна сидитъ,
вся въ бѣломъ, прекрасная златокудрая Эна, прибли-
женная, дѣвушка царской дочери. Въ опочивальнѣ
царевны, прекрасной, какъ божій день, чернокудрой
красавицы, стройной, какъ высокая раина, все тихо.

*) Туземные инструменты прими"':’внаго устройства.

**) Родъ жаровни.	' і> ,

и) Бсгородпца.	,
Она давно уже улеглась на свою тахту, и сонъ сме-
жилъ ея усталыя очи. Она много хлопотала днемъ, а
теперь, отъ утомленія и отъ приготовленій къ завтра-
шнему "торжественному дню—она уснула крѣпкимъ
дѣвичьимъ сномъ. Но въ башенномъ окнѣ еше мер-
цалъ свѣтъ. Тамъ, смотря широко раскрытыми глазами
въ темную бездну сада, вдыхая полною грудью густой
запахъ цвѣтущей бѣлой акаціи, замечталась молодая
Эна. Она мечтала о томъ, что скоро ей придется -раз-
статься съ своей милой подругой—царевной. Пріѣдетъ
завтра молодой женихъ, осетинскій князь Омаръ,
возьметъ ее за себя замужъ и заживутъ они въ ка-
комъ нибудь замкѣ счастливо и весело, какъ молодые
орлы на высотахъ горъ. Придется ей, одинокой сирот-
кѣ, вернуться въ родимый аулъ, гдѣ не осталось у нея
ни родныхъ, ни друзей, ни подругъ. А красивъ, долж-
но быть, этотъ молодой джигитъ, князь-жепихъ! —
мечтала она. Много чудныхъ разсказовъ слышала она,
за эти дни, о его геройскихъ подвигахъ, о его богат-
ствѣ, силѣ, ловкости и могуществѣ... Яркая луна плыла
по темносинему небу; на немъ горѣли не менѣе яркія
звѣзды и переливались краснымъ пламенемъ разноцвѣт-
ныхъ огней. Кура текла величаво и спокойно, и блескъ
дуны отражался расплавленнымъ серебромъ въ ея тем-
ныхъ водахъ. Высокіе тополи и раины чернѣли на про-
зрачномъ ({іонѣ неба. Смѣшанный запахъ розъ, олеан-
дровъ, акацій и еще какихъ то цвѣтовъ поднимался
густыми парами и вливался ей въ грудь, туманилъ го-
лову, тревожилъ ея мечты. Она опьянѣла отъ этой
ночи, отъ этого запаха, отъ шума рѣки, отъ дунове-
нья прохладнаго вѣтерка. И ей захотѣлось любить,
излить на кого нибудь накопившуюся въ ней нѣгу,
обнять и прижать къ своей дѣвичьей груди какого
нибудь молодаго красавца. И вдругъ безумныя мечты
овладѣли ею:

— Что... если? Еслибъ князь О.чаръ полюбилъ ее,
одинокую, бѣдную сироту? Какое это было бы счастье!..
И она представляла себѣ, какъ онъ завтра пріѣдетъ,
взглянетъ на нее, и этотъ взглядъ прожжетъ ей душу,
покорить и его сердце. Откажется онъ отъ невѣсты,
похитить ее, Эну, изъ этого окна, скроется во мракѣ
тѣнистаго садя и умчитъ ее на своемъ борзомъ конѣ
въ далекую, скалистую Осетію, поселится съ ней на
какой нибудь недоступной вершинѣ, въ каменномъ
замкѣ съ подземными ходами, и будутъ они жить долго
и счастливо, любить нѣжно и страстно...

Но глаза богородицы были устремлены на нее съ
образа грустно и строго.

Она опомнилась... Вспомнилась ей пѣсенка матери,
которую та часто напѣвала ей въ дѣтствѣ, и она, от-
бросивъ свои дурныя мысли, запѣла вполголоса:

Озеру ль съ моремъ сравниться глубокимъ?
Женщинѣ ль умной ссору завесть?

Рѣчкѣ ль разлиться потокомъ глубокимъ?
Можно ль вѣнокъ изъ колючки заі.лесть?

Выкинь изъ памяти мысли дурныя,
Будь ты довольна своею судьбой,
Вспомни, когда же другъ съ другомъ родные
Брань завели изъ-за рѣчи пустой?

Съ удавомъ змѣѣ-ль водяной потягаться?

Барану-ль простому архада ") сразить,
Горпіку-ль съ чугуномъ вдругъ задумалось драться?
Воронѣ-ль орла поразить?

Выкинь изъ памяти мысли дурныя,
Пшеница на камнѣ врядъ ли взрастетъ,
Пусть твои мысли сіяютъ святыя,
Сталь же па солнцѣ вѣдь только блеснетъ

") Горный, такъ называемый, ,каменный баранъи.

**) Древняя, народная грузинская пѣсня.
Но грѣшныя мысли не покидали ея, ночь раздра-
жала, запахъ опьянялъ. Въ шумѣ рѣки она слышала
смутныя рѣчи, а вь дуновеньѣ вѣтерка чуяла стра-
стныя ласки. И безумно захотѣлось ей любви молодой
и сильной, безумной, какъ ея грезы, страстной, какъ
эта ночь. Она прислонилась златокудрой головкой къ
окну, заломила прекрасныя бѣлыя руки, и глухія ры-
данія огласили погрузившійся въ темноту ночи души-
стый садъ. Кругомъ въ городѣ давно все умолкло; по-
тухли костры; замолкли пѣсни. Все успокоились пе-
редъ утреннимъ разсвѣтомъ. Луна блѣднѣла, звѣзда
за звѣздой умирала, небо свѣтлѣло. Наверху въ башнѣ
закрылось окно. Она потушила лампаду и легла на
софу...

II.

За нѣсколько верстъ отъ столицы, по узкой ка-
менистой тропѣ между скалами, въ клубахъ пыли ска-
четъ князь-женихъ къ своей невѣстѣ, въ сопровож-
деніи огромной свиты преданныхъ людей, слугъ и дру-
зей. Его молодое, ретивое сердце горитъ джигитскою
страстью. Наслышался онъ необыкновенныхъ вещей о
красотѣ царской дочери. Бродячіе рапсоды, приходив-
шіе къ нимъ вь Осетію, восторженно славили ее въ
своихъ монотонныхъ пѣсняхъ, которыя они пѣли по
вечерамъ, сидя гдѣ нибудь въ углу узкой и высокой
залы, въ одинокой башнѣ на вершинѣ скалы, въ то
время, когда молодые беки и князья кутили за сто-
лами, послѣ днезпаю похода на туровъ и каменныхъ
барановъ. Унылая мелодія мествири сопровождала пѣ-
ніе рапсодовъ, но слова пѣсни звучали восторгомъ и
обожаніемъ. «Хороша и блестяща, какъ роза, стройна,
какъ родимая чинара», пѣли они про царевну: «она
сіяетъ, какъ горный хрусталь въ замкѣ своего отца,
царя Ираклія... Черныя очи ея темнѣе ночи, бѣлые
зубы бѣлѣе жемчуга; опа быстра, какъ горная лань»...
Много храбрыхъ князей, удальцовъ и джигитовъ
искали ея руки, многіе изъ дальнихъ и чужеземныхъ
странъ нарочно съ опасностью жизни являлись къ
Ираклію свататься за его красавицей-дочкой, но всѣмъ
она отказывала, всѣ ей приходились не по душѣ. Она
принимала ихъ радушно, каждаго одѣляла вниманіемъ
и ласкою, чѣмъ еще болѣе отуманивала ихъ головы,
ранила ихъ влюбленныя сердца. Но никому изъ нихъ
не удалось покорить ея сердце. А почему? А потому-,
что тѣ же рапсоды, бродя изъ году въ годъ, изъ од-
ной страны въ другую, посѣщали и домъ молодой
красавицы. И у нея они пѣли пѣсни; и отъ нихъ она
услыхала въ первый разъ имя красавца Омара; они ей
напѣли про его мужественную красоту, львиное сердце,
желѣзную руку, орлиный взглядъ. И покорили они
ея дѣвичье сердце лучше и скорѣе, чѣмъ всѣ посѣ-
щавшіе дворъ джигиты...

Вь этихъ мечтахъ скачетъ Омаръ по дорогѣ къ
своей невѣстѣ. Съ полгода тому назадъ, онъ засылалъ
къ отцу ея сватовъ сь богатыми дарами, съ карава-
номъ верблюдовъ, нагруженныхъ дорогими шелковыми
тканями, коврами, серебромь, драгоцѣнными камнями.
Посольство было принято и отпущено съ благопріят-
ной вѣстью. Сильно обрадовался молодой князь и, не
долго думая, собрался въ путь. Снарядил ь опъ и кон-
вой, и въ одну лунную ночь, такую же, какъ вотъ
эта ночь,—послѣдняя, которую онъ проводитъ въ оди-
ночествѣ, хотя и вблизи своей невѣсты,—собрался въ
путь. Какъ давно это было! Какимъ длиннымъ и то-
мительнымъ путемъ показалась ему эта дорога, ему,
который привыкъ по недѣлямъ и мѣсяцамъ не слѣзать
съ коня. Но теперь Омаръ уже близко. Скоро, скоро,
завтра утромъ онъ увидитъ свою красавицу-невѣсту,
а тамъ недолго ждать и того времени, когда онъ по-
везетъ ее обратно въ свою горную Осетію. Да и
ждать-то будетъ легко, глядя вь ея прекрасныя очи.
Ночь застала его у входа въ долину; послѣдніе отроги
і розныхъ горъ, оставшихся позади, постепенно пони-
жаясь, перешли вь рядъ невысокихъ холмовъ и ра-
стаяли въ долинѣ, слившись съ нею, съ ея роскошной
растительностью, звонкими ручьями, благоухающими
цвѣтами. Конвой расположился на ночлегъ: неприлично
было являться во дворецъ ночью. Омару подстелили
богатый персидскій коверъ, и онъ улегся на немъ, по-
ложивъ подъ голову свое сѣдло, покрытое расшитымъ
чепракомъ. Но ему не спалось. Онъ глядѣлъ въ тем-
но-синее небо, на ярко блиставшія крупныя звѣзды, и
весь отдался мечтамъ...

«Вотъ ихъ много звѣздъ на этомъ небѣ,—думалъ
онъ,—но одна изъ нихъ ярче и прекраснѣе всѣхъ
остальныхъ. Какъ она красива и блестяща! Не она ли
свѣтитъ теперь надъ моей красавицей—Агундой? Не
она ли, забравшись черезъ окно, льетъ свое сіяніе на
ея сомкнутыя очи, на ея дѣвичій станъ, покоющійся
сномъ на широкой тахтѣ*)? Агунда, Агунда! Мечтаешь
ли ты о своемъ джигитѣ?!..

Задолго до восхода солнца, чуть только утро за-
брежжило на: сосѣднихъ холмахъ, онъ уже былъ на
конѣ и скакалъ по дорогѣ; едва то.дько первые лучи
восходящаго солнца разсѣяли предразсвѣтную мглу и
пестро расцвѣтили долину, какъ онъ увидѣлъ передъ
собой городъ. Онъ осадилъ коня, слѣзъ съ сѣдла,

*) Диванъ безъ спинки, покрытый коврами.
оправился, умылся изъ кургана *) утренней свѣжей
водой и торжественно совершилъ свой въѣздъ. Сто-
лица была уже на ногахъ: звонко раздавались по ули-
цамъ пѣсни, далеко по долинѣ проносился громъ ба-
рабановъ и звуки зурны. Все ликовало. Его встрѣтили
съ почетомъ и проводили во дворецъ. Сердце громко
колотилось въ его грѵди, когда онъ входилъ въ бога-
тую и обширную залу дворца. Вотъ его встрѣтилъ
царь и дружески привѣтствовалъ длинной рѣчью, съ
турьимъ рогомъ въ рукахъ, наполненнымъ искромет-
нымъ виномъ. Когда рѣчь кончилась, и Омаръ выпилъ
предложенный ему рогъ, онъ взглянулъ передъ собой
и увидѣлъ сидящую на тахтъ царевну... Боже, что
это? Отчего въ душѣ его поднялась тревога, отчего
яркая краска залила его лицо, отчего глаза быстро
забѣгали, а не сосредоточились неподвижно на лицѣ
царевны? . Увы! Онъ не зналъ, на комъ остановить
свой очарованный взоръ. Царевна безспорно прекрасна,
и бродячіе рапсоды не обманули его въ своихъ пѣсняхъ
ни единымъ словомъ. Густая волна волосъ обрамляла
ея блѣдное лицо, на которомъ горѣли глаза, мрачные
и очаровательные, какъ безлунная лѣтняя ночь. И
губы ея были розовыя, какъ лепестки душистой розы,
и зубы были бѣлѣе кристалла. Да, она была прекрасна,
какъ ему и пѣли рапсоды... Лучшей красавицы онъ не
видѣлъ ни въ Осетіи, ни въ иныхъ земляхъ, гдѣ ему
доводилось бывать—это вѣрно... Но рядомъ съ ней, съ
красавицей-паревной, сидѣла другая дѣвушка, тоже
прекрасная, еще прекраснѣе первой. Если царевна оли-
цетворяла собою темную ночь, то златокудрая Эна —
яркій, сіяющій, радостный день. Улыбкой лѣтняго дня,
свѣжестью ранней весны, благоуханіемъ полевыхъ цвѣ-

*) Металлическій кувшинъ съ узкимъ горломъ.
товъ вѣяло отъ нея, —и отъ ея голубыхъ, какъ небо,
глазъ не могъ отвести своего взора молодой и уже
несчастный женихъ. Грозная молнія мелькнула въ чер-
ныхъ глазахъ царевны; темнѣе тучи нахмурилось ея
лицо; губы поблѣднѣли и искривились злобной и не-
доброй усмѣшкой... Вяло прешелъ день. Никто почти
не замѣтилъ этого происшестві я, но царевна была не
въ духѣ, нахмурилась и скоро передъ вечеромъ уда-
лилась къ себѣ въ опочивальню. Жениху тоже было
не по себѣ, и онъ радъ былъ, когда ему представилась
возможность удалиться въ свои покои.

И въ эту ночь онъ не спалъ, а мечталъ, какъ и
наканунѣ, когда его посѣщали грезы о невѣстѣ. Но
теперь та, другая, наполняла его душу; и радостный
день, который она олицетворяла собою, былъ ему ми-
лѣе сумрачной ночи. И одинъ только лучъ, лучъ зо-
лотаго солнца былъ ему теперь отраднѣе и желатель-
нѣе мерцанья всѣхъ звѣздъ. А ночь душная и аромат-
ная, напоенная запахомъ цвѣтущаго миндаля, магнолій
и бѣлой акаціи, несущимся изъ царскаго сада, вры-
вается въ окно его комнаты, тревожитъ, волнуетъ,
терзаетъ его. Звѣзды яркія и лучезарныя глядятъ на
него съ купола прозрачнаго неба, но, кажется ему,
глядятъ онѣ теперь укоризненно и строго. Онъ избѣ-
гаетъ смотрѣть па нихъ. А луна высоко плыветъ по
небу и срываетъ покровъ съ окутаннаго тьмою сада,
обнажая кусты пвѣтущихъ растеній, вырывая изъ мрака
ночи аллеи и скамейки, бросая на все свой серебря-
ный свѣтъ... Гдѣ-то, вь отдаленномъ углу сада, за-
пѣлъ свою нѣжную пѣсню соловей. Вдали, сливаясь
съ Курой, шумитъ Арагва. И шумъ двухъ рѣкъ-се-
стеръ навѣваетъ ему волшебные сны, любовныя грезы..
Лунный блескъ мѣшаетъ этимъ грезамъ и манитъ вол-
шебной силою въ садъ. Душно, невыносимо душно въ
комнатѣ, да и не спится ему; сны иа-яву мѣшаютъ еліу
ѵснуть укрѣпляющимъ сномъ. Онъ выходитъ въ садъ.
Что это? Не видѣнье ли появилось въ окнѣ, приходя-
щемся какъ разъ надъ его комнатой. Не она ли это,
не чудная ли Эна въ задумчивой позѣ, купаясь въ
лунныхъ лучахъ, сидитъ у окна и смотритъ въ садъ?
Да, это она. Тогда онъ отходитъ въ тѣнь, скрывается
за густолиственной акаціей, и пѣсня, когда-то слышан-
ная имъ у рапсодовъ, неудержимо просится ему въ
душу. Онъ дрожащимъ голосомъ начинаетъ ее. И
нѣжно, и тихо льется она по волшебному саду и сли-
вается съ пѣніемъ соловья, и оба они поютъ, упоен-
ные дивною ночью, оба влюбленные, оба свободные.
Кто можетъ имъ помѣшать? «Въ эту чудную лѣтнюю
ночь»,—поетъ онъ,—«прогони всѣ сомнѣнія прочь, всѣ
печали, все горе земное. Дай услышать твой голосъ
волшебный, дай па себя наглядѣться, дай насладиться
тобою. Ты—мой рай, мое блаженство. Предъ тобою
всѣ дѣвы отчизны—что звѣзды, предъ яркой луной».

Такъ пѣлъ онъ, и пѣснь его неслась по саду и
достигла до окна, на которомъ сидѣла Эна. И жадно
внимала она той пѣснѣ ночной, жадно слушала поры-
вистыя рѣчи молодого красавца, который теперь стоялъ
подъ ея окномъ.

— Эна! Радостный день моей жизни, солнце дугпи
моей, звѣзда моего счастья, — шептали его губы, и
шопотъ этотъ зажегъ страсть въ душѣ златокудрой
красавицы.

Въ противоположномъ флигелѣ замка открылось
окно, и па его освѣщенномъ фонѣ показалась фигура
царевны... Она видѣла все, она все услышала. Видѣла
она Эну, Омара, видѣла, какъ онъ простиралъ къ ней
руки, какъ она жадно слушала его рѣчи. И пѣсни его,
и его рѣчи она услыхала. Измѣпница-луна, царица
ночи, какъ бы сочувствуя еумере и-юй красотѣ Агунды,
ярко освѣтила эту картину и выдала ихъ тайну.

— Милый джигитъ, свѣтлоокій князь! — шептала
Эна.

Крикъ женской ярости прорѣзалъ благоухающую
ночь. Испуганный соловей сразу замолкъ и въ саду
воцарилась зловѣщая тишина... Окно въ противополож-
номъ флигелѣ съ шумомъ захлопнулось. Князь вздрог-
нулъ. «Откуда этотъ крикъ? л — подумалъ онъ. Но
Эна, закрывая оть ужаса и стыда лицо красивыми бѣ-
лыми руками, трепетно прошептала:

— Горе намъ, великое горе! Нась услыхала цар-
ская дочь.

III.

Прошло около года. Тяжелыя тучи низко бѣжали
по сѣрому небу, разрываясь объ острыя вершины ска-
листыхъ горь. Унылый и безконечный дождь мелкой
сѣтью заволакивалъ угрюмыя окрестности. Цѣлое море
голыхъ и непривѣтливыхъ скалъ: надъ ними клочки
оборванныхъ тучъ, а подъ ними—шумъ быстро скачу-
щаго горнаго ручья. Темныя ущелья, узкія расщелины
въ скалахъ и глубокія долины, лишенныя раститель-
ности, только увеличивали тоскливость и одичалость
природы. На одной изъ скалъ, высоко вознесенной
надъ землей, стоитъ маленькій каменный монастырь.
Узкая тропа, высѣченная въ горахъ, какъ змѣя, вьется
по скату, и путь по этой тропѣ труденъ, какъ путь
въ рай, ибо, при малѣйшей неосторожности, камни
скатываются изъ подъ ногъ, и направо и налѣво раз-
верзаются зіяющія пропасти. Все вокругъ безмолвно.
Только рѣка шумитъ гдѣ-то на самомъ днѣ бездны,
но шумъ ея не достигаетъ монастыря. Только изрѣдка
печальные звуки монастырскаго колокола огласятъ ок-
рестность, отдадутся эхомъ по скаламъ, и съ послѣд-
нимъ отзвукомъ печально и безнадежно замрутъ гдѣ-то-
вдали.

Сегодня звуки эти раздаются все чаще и чаще.
Сегодня рѣдкій праздникъ въ обители. Въ монастырь
прибываетъ молодая монахиня, только что пострижен-
ная въ столицѣ царя Ираклія. Монахини вышли изъ
монастыря встрѣтить свою новую подругу. Но обыча-
ямъ ихъ обители, никто изь мужчинъ не имѣлъ права
переступить ихъ порога. Потому конвой, сопровождав-
шій вновь прибывшую, оставилъ ее у первой ступени
троны и удалился, а она одна поднялась къ монастырю.
Кто бы узналъ молодую красавицу Эну въ этомъ скром-
номъ черномъ одѣяніи съ поблекшими щеками, съ по-
тухшими глазами? Но это была она. Царская дочь,
распаленная гнѣвомъ, велѣла ей постричься въ мона-
хини и сослала ее въ этотъ дальній, всѣми забытый,
уединенный монастырь. Кто переступалъ разъ его по-
рогъ, навѣки погребалъ себя тамъ. Никто больше не
увидитъ красавицы Эны!

Видѣлъ ее только одинъ человѣкъ—это князь
Оманъ. Со вчерашняго дня онъ сторожитъ ее за од-
нимъ каменнымъ могильнымъ крестомъ. Онь поднялся
на гору вчера, во время бури, и цѣлую ночь провелъ
безъ пищи и прикрытія, въ ожиданіи ея появленія.
Такая же буря клокотала въ его сердцѣ, какъ вчера
на горахъ; огонь жегъ его душѵ и раны терзали его
сердце. Онъ смотрѣлъ на Эну, возмущенный и злоб-
ный, а она, умиротворенная, задумчивая и кроткая,,
тихо прошла мимо него и скрылась въ воротахъ оби-
тели, какъ видѣнье, какъ дѵхъ. Стройное пѣніе огла-
сило окрестность; еще нѣсколько ударовъ колокола, и
все смолкло. Больше ничего и не нужно было князю;
онъ удостовѣрился, что она здѣсь, въ монастырѣ; въ
одномъ изъ оконъ онъ увидѣлъ ея черную статную
фигуру—это было окно ея кельи.

Когда наступили сумерки, князь вышелъ изъ своей
засады и очутился подъ этимъ окномъ. Теперь не свѣ-
тили ему звѣзды, не было на небѣ луны; тяжелыя
черныя тучи ползли въ вышинѣ, и изъ нихъ, какъ
слезы, капалъ дождь. Заунывный вѣтеръ завывалъ
между скалами. Одинокая монахиня, склонившись въ
углу своей кельи передъ образомъ Богоматери, шеп-
тала молитву. И вдругъ, среди безмолвной тишины
ночи, она услыхала знакомый голосъ, издали донес-
шійся до нея:

Предъ тобою всѣ .дѣвы отчизны

Что звѣзды предъ яркой лупой...

Вся зардѣвшись отъ испуга и радости, она открыла
окошко. Подъ нимъ стоялъ ея возлюбленный. Она
готова была ринуться внизъ, упасть въ его объятія,
ускакать съ нимъ на край свѣта... но ликъ богоматери
также строго смотрѣлъ на нее изъ полутемнаго угла,
освѣщенный желтымъ пламенемъ мерцающей лампады,
какъ тогда, когда она мечтала, вглядываясь въ роскош-
ный садъ царскаго дворца,—и она съ болью въ сердцѣ
сдержала свой порывъ и прошептала чуть слышно:

— Уйди, мой джигитъ, радость души моей, уйди:
я навѣки принадлежу Богу...

Окно захлопнулось. Понуря голову, медленно спу-
скался по скаламъ князь, обдумывая планъ мщенія.

На другое утро, Омаръ на лихомъ скакунѣ мчался
домой. Ему нечего было придумывать планъ мщенія.
По дорогѣ ему встрѣтился лазутчикъ, который оты-
скивалъ его цѣлую недѣлю, чтобы объявить, что царь
Ираклій изготовился идти вь походъ на Осетію, дабы
наказать дерзкаго оскорбителя его дочери. Омаръ
зналъ, что если онъ объѣдетъ двухъ-трехъ владѣтель-
ныхъ князей горной Осетіи, то вся страна подымется,
какъ одинъ человѣкъ, и, спустившись съ высотъ въ
долины Грузіи, потокомъ разольется по нимъ и навод
питъ ихъ ужасомъ и стопами. Не въ первый разъ хищ-
нымъ осетинамъ драться съ робкими грузинами; не въ
первый разъ возвращаться имъ въ неприступныя орли-
ныя гнѣзда свои съ богатою добычей, съ караванами
ковровъ, драгоцѣнныхъ тканей, бурдюковъ вина, фрук-
товъ и толпою заложниковъ. Эта война ему не страшна.
Онъ ѣхалъ по горной тропинкѣ и задумался. Онъ ду-
малъ о тѣхъ временахъ, когда Грузія была могуще-
ственна и славна. Тѣ времена давно прошли, и отъ
нихъ ничего не осталось, какъ ничего не осталось отъ
ихъ царицы Тамары, кромѣ сказочной славы. «Что мо-
жетъ быть добраго отъ женщины», разсуждалъ онъ,
«а ужь когда женщина правитъ государствомъ—толку
мало бываетъ». Онъ зналъ, что при Тамарѣ юношество
училось въ Греціи, вь Аѳинахъ, что подданные ея го-
ворили на 35 языкахъ, и гордо улыбнулся, сравнивая
свою осетинскую молодежь, полную отваги и дикой
храбрости, съ образованнымъ, по изнѣженнымъ и из-
балованнымъ грузинскимъ юношествомъ. Онъ уважалъ
царицу Тамару, какъ храбрую женшину, но не при-
знавалъ за нею способности правительницы, такъ какъ
она не съумѣла укрѣпить государство, хотя побѣдо-
носно воевала съ турками, персами и всякими иными
хищными племенами. Но только что ея не стало, и
опять сосѣди начали разорять и грабить Грузію, у ко-
торой не было теперь ни войска, ни богатствъ, ни
энергичнаго правителя. Изъ разсказовъ рапсодовъ и
старыхъ людей своего аула онъ зналъ, что Тамара,
дочь Георгія ТІТ, два раза была замужемъ: сначала за
Георгіемъ, сыномъ Андрея Боголюбскаго, котораго об-
винила впослѣдствіи зъ разныхъ государственныхъ
преступленіяхъ и сослала въ Стамбулъ, для того чтобы
выйти замужъ за Сослана-Давида, осетинскаго князя.
Омаръ опять улыбнулся. Это льстило его самолюбію,
и онъ старался вообразить себя ня мѣстѣ Сослана:
онъ съумѣлъ бы прибрать и Тамару, и Грузію къ сво-
имъ рукамъ, и теперь ему не пришлось бы воевать съ
грузинами, которыхъ онъ сдѣлалъ бы своими поддан-
ными. Что касается Ираклія, добродушнаго и слабаго
царя, опъ не боялся его. Теперь онъ ѣхалъ домой со-
бирать войско; онъ позволитъ своимъ воинамъ вдо-
сталь натѣшиться въ удаломъ набѣгѣ и поживиться
дарами благодатной страны; онъ теперь силой возьметъ
Агунду и женится на ней, чтобы отомстить за Эну»
образъ которой носился передъ нимъ, не покидая его
ни днемъ, пи ночью. А что касается до того, чтобы
погубить Агунду, то на этотъ счетъ жестокій и мсти-
тельный Омаръ не задумывался. На это есть тысячи
способовъ, и отчего бы ему не примѣнить способа,
который примѣнила когда-то царица Тамара къ опо-
стылѣвшему ей мужу? И радостная улыбка озарила
его лицо.

Полчища осетинъ наводнили Грузію. Царь Ираклій
только что собрался подойти къ подножію Кавказскаго
хребта, чтобы броситься на Осетію, какъ уже осе-
тины потокомъ хлынули съ горъ, и въ Кайшаурской
долинѣ разыгралась битва. Грузины бѣжали. Осетины
преслѣдовали ихъ по пвѣтушимъ долинамъ Грузіи и
гнали изъ аула зъ аулъ. Одѣтые въ красные кафтаны,
на красивыхъ, но изнѣженныхъ карабахскихъ коняхъ,
не выдерживали грузины напора полудикихъ полчищъ.
Омаръ стоялъ уже подъ ихъ столицей. Два мѣсяца
длилась осада. Царь Ираклій бѣжалъ въ Турцію, гдѣ
вскорѣ и умеръ, и столица должна была со дня на
день сдаться. Омаръ, сидя въ своемъ шатрѣ, терпѣливо
ждалъ этого дня. А пока онъ развлекался, попивая
изъ турьихъ роговъ въ черной серебряной оправѣ ду-
шистое вино, шутилъ съ своими приближенными, вспо-
миналъ голубые, какъ вешнее небо, глаза красавицы
Эны и ея губы, красныя, какъ вѣнчикъ граната. По
вечерамъ заставлялъ онъ рапсодовъ пѣть ему пѣсни
отчизны, и самъ игралъ на- джіанурѣ, разукрашенной
серебромъ, мѣдью и стеклянными бусами. Но все это
ему надоѣло; ему надоѣло это вынужденное бездѣй-
ствіс, и хотя онь выѣзжалъ въ набѣги, чтобы погра-
бить еще у цѣлѣйшіе дальніе аулы, но это его не удов-
летворяло и ему хотѣлось добиться своего.

Однажды ночью, послѣ попойки, когда онъ легъ
уже на тахту и положилъ себѣ подъ голову мутаку *).
собираясь заснуть до утра, онъ услышалъ шумъ за
пологомъ шатра. Черезъ нѣсколько минутъ войлокъ
шатра распахнулся, и онъ увидѣлъ женскую фигуру
въ сопровожденіи своей стражи. Это была Агунда.
Дикая радость блеснула вь его глазахъ. Наконецъ
цѣль его достигнута! Опа была также прекрасна, какъ
годъ тому назадъ, даже еше прекраснѣе. Она стала
еще блѣднѣе, и глаза ея стали еще больше, еще вы-
разительнѣе. И въ глазахъ этихъ онъ прочелъ мольбу
о пощадѣ, глубокое горе и безумную, гордую нена-
висть.

— Что ты сдѣлала съ Эной?—спросилъ ее Омаръ.

Лицо Агунды исказилось, гнѣвный огонекъ блеснулъ
въ ея черныхъ глазахъ. Она презрительно улыбнулась
и сказала сквозь зубы:

— Я приказала ее умертвить.

) Длинная подушка-валикъ, набитая шерстью.
Онъ улыбнулся въ отвѣтъ на эту ложь.

— Чего же ты отъ меня хочешь?—спросилъ онъ ее.

— Я пришла просить пощады, побѣдитель. О, нѣтъ
нѣтъ, не для себя,—гордо прибавила она, уловивъ
'.лыбку на лицѣ Омара.—Со мной ты можешь дѣлать,
что хочешь. Нѣть, я прошу за мой народъ, за осаж-
денный городъ. У насъ уже три дня нѣтъ воды, и мы
умираемъ съ голоду. Ты мстишь мнѣ и моему отцу.
Но мой отецъ умеръ, а я... вся въ твоей власти...
сними же осаду съ города и освободи ничѣмъ непо-
винныхъ людей...

— Довольно, Агунда,—отвѣтилъ ей Омаръ.—Вы-
слушай мое рѣшеніе. Я могъ бы поступить съ тобой
жестоко, могъ бы приказать умертвить тебя, какъ ты
сдѣлала это съ Эной... Не улыбайся такъ радостно и
гнѣвно, я не доставлю тебѣ этою удовольствія. Я до-
брѣе тебя. Я сниму осаду на слѣдующихъ условіяхъ:
ты сдѣлаешься моей женой, и тогда я отведу назадъ
своихъ джигитовъ. Но знай, малѣйшая измѣна съ твоей
стороны—и тебя постигнетъ участь Эны.

Онъ хлопнулъ три раза вь ладоши. Вошли воины
въ кольчугахъ изь заржавленнаго отъ долгаго пути
желѣза. Они взяли Агунду и отвели ее въ сосѣдній
шатеръ, приставивъ къ ней бдительную стражу. На дру-
гое утро столица сдалась, и въ мцхетскомъ храмѣ
Агунда была обвѣнчана съ Омаромъ. Въ этотъ день,
съ наступившимъ вечеромъ, въ столицѣ было не такъ
уже весело, какъ въ тотъ день, когда сюда ждали
Омара, какъ жениха. Не было костровъ, не было пѣ-
сенъ, не было плясокъ. Омаръ сейчасъ же послѣ
свадьбы вернутся за городскія стѣны, въ свой шатеръ,
гдѣ провелъ ночь съ молодой женой. Въ станѣ и во-
кругъ шатра всю ночь кипѣло бѣшеное веселье. Осе-
тины пили и пировати, ссорились при дѣлежѣ награб-
ленной добычи и снова мирились. Празднуя свадьбу
своего князя, они джигитовали и кричали, но къ утру
все утихло; пьяные и усталые, всѣ улеглись спать.
Только часовой ходилъ вокругъ шатра Омара и слы-
шалъ гнѣвныя рѣчи новобрачныхъ, среди поцѣлуевъ
и бѣшеныхъ ласкъ. На утро Омаръ вышелъ изъ
шатра и собралъ своихъ воиновъ. Всѣ усѣлись и Омаръ
держалъ имъ рѣчь:

— Храбрые воины, храбрые джигиты, — говорилъ
онъ имъ:—вчера еще вы привели ко мнѣ молодую
черноокую Агунду. Она просила у меня пощады для
своего народа. Я пощадилъ ее; я снялъ осаду съ го-
рода, я спасъ ея подданныхъ отъ голодной смерти.
Мало того, я женился на ней. И какова же ея благо-
дарность? Знаете ли вы, что въ эту первую брачную
ночь она покушалась убить меня? Меня, своего изба-
вителя, своего мужа и повелителя? Чего достойна та-
кая женщина?

— Смерть ей, смерть!—закричала пьяная и непро-
спавшаяся толпа.—Сбросить ее со скалы вь Арагву.
Привязать ее къ хвосту бѣшеной лошади!

Омаръ сдѣлалъ знакъ, и все смолкло.

— Я рѣшилъ иначе. Я не хочу ея смерти. Пусть
она живетъ. Я рѣшилъ посвятить ее Богу...

Зги слова онъ произносилъ намѣренно громко,
чтобы ихъ услышала Агунда.

-- Я отвезу ее въ монастырь, въ самый дальній
горный монастырь, и запру ее въ уединенную келью.
Пусть тамъ, на вершинахъ нашихъ родимыхъ горъ,
гдѣ царятъ орлы и бури, коротаетъ она вѣкъ свой.
Пусть не видитъ она вовѣки цвѣтущихъ долинъ своей
родины: пусть забудетъ она о яркихъ и пахучихъ цвѣ-
тахъ дворцоваго сада, пусть вовѣки не услышитъ пѣ-
сенъ соловья. Пусть изъ узкаго рѣшетчатаго окна
своей кельи любуется она снѣговыми полями да жал-
кимъ терновникомъ и ко лючками; пусть слушаетъ про-
тяжный свистъ совы и изрѣдка полюбуется на розо-
выя крылышки каменнаго скворца, рѣдкаго гостя на
этихъ высотахъ. Пусть звукъ монастырскаго колокола
замѣнить ей зурну и джіанури...

— Да будетъ!—хоромъ отвѣтили осетины, и этотъ
приговоръ, хуже всякаго смертнаго приговора, услы-
хала бѣдная Агунда.

Когда Омаръ вошелъ въ шатеръ, Агунда въ без-
сильномъ бѣшенстві; билась головой о тахту. Лицо ея
исказилось отъ гнѣва и глаза метали свирѣпыя молніи.
Она узнала теперь Омара. Она почѵяла всю силѵ его
мшенія, его желѣзную волю и его твердое, какъ сталь,
сердце. Онъ не отступится отъ своихъ словъ и ея
судьба рѣшена. Страстная, молодая, цвѣтущая Агунда
должна будетъ провести всю свою жизнь въ забро-
шенномъ, забытом'І монастырѣ, въ борьбѣ съ своими
страстями, мечтами и грезами...

Черный рядъ монахинь, выровнявшись въ узенькой
церкви горнаго монастыря, ожидалъ новопосвященную.
Мѣрные удары колокола разливаются по вершинамъ
угрюмыхъ скалъ. Лампады и свѣчи тускло мерцаютъ
передъ потемнѣвшими образами въ полумракѣ камен-
ныхъ сводовъ. Внизу, на площадкѣ, раздались рѣзкіе
звуки серебряныхъ роговъ. Это пріѣхала Агунда въ
сопровожденіи свиты. Отсюда она должна подняться
къ темнымъ стѣнамъ монастыря. Она шла медленно,
ионуря голову. Передъ ея глазами высились стѣны
гробницы, въ которой она должна была погрести себя
до конца своей жизни. По бокамъ узкой тропинки
стояли могильные кресты, которые должны были на-
8
поминать ей о непривѣтливомъ и угрюмомъ мѣстѣ ея
вѣчнаго отдохновенія. А надъ нею гудѣлъ колоколъ,
какъ бы хороня ее. Она вошла. Едва подняла она го-
лову, какъ безумный крикъ, не то гнѣва, не то ра-
дости, раздался изъ ея устъ.

— Эна!—крикнула она. — Эна здѣсь!.,—Въ бѣше-
ной здобѣ подошла она къ ней и, не стѣсняясь свято-
стью мѣста, излила передъ ней всю горечь, накопив-
шуюся у нея на душѣ противъ Омара и противъ нея,
Эпы. Изъ-за несчастной любви ея жениха и мужа къ
Энѣ погибъ ея отецъ, жестоко натерпѣлся ея народъ,
и вотъ погибаетъ она сама. Вь ярости рвала она на
себѣ черныя одежды и дико озиралась кругомъ. Ее
увели въ келью. Тамъ, передъ образомъ Самебы, она
распростерлась на войлочномъ коврѣ, сквозь который
чувствовался все таки сырой холодъ каменнаго пола.
Опа пробовала молиться, но молитва застывала на ея
поблѣднѣвшихъ губахъ, и онѣ изрыгали только свято-
татственныя проклятія.

Такъ прошла ночь. На утро съ колокольни мона-
стырской церкви раздался погребальный звонъ. Глухо
прошелъ онъ по дикимъ утесамъ и эхомъ разнесся
далеко по горамъ: кроткую златокудрую Эну нашли
на постели мертвою. Глаза ея были широко раскрыты
и налиты кровью, лицо посинѣло, а на губахъ присох-
ла предсмертная пѣна. Шопотъ прошелъ между мона-
хинями. еОна ее задушила!»—шептали онѣ. Агунда
исчезла. Всѣ поиски не привели ни къ чему. Только
въ день похоронъ Эны нашли, наконецъ, Агунду. На
остромъ выступѣ скалы, заросшей колючками и тернов-
никомъ, на небольшой высотѣ отъ глубокой и мрач-.
ной пропасти повисъ ея трупъ. Колючки и терніи, а
также острые камни, искровянили и обезобразили ея
лицо, когда-то столь красивое; монашеское платье ви-
сѣло вокругъ тѣла, изодранное въ клочья. Она не
долетѣла до дна пропасти, когда бросилась въ нее,
послѣ преступленія. Надъ трупомъ ея носились, кру-
жась въ воздухѣ, горные орлы. Снова загудѣлъ коло-
колъ. Агунду зарыли въ каменистую почву, но не на
общемъ кладбищѣ, а внизу, на скатѣ къ той пропасти,
куда она бросилась. Монахини набожно молились объ
упокоеніи обѣихъ душъ и служили усиленныя служ-
бы объ очищеніи оскверненнаго убійствомъ и самоубій-
ствомъ монастыря. Онѣ ходити на обѣ могилы. Мо-
гилка Эны была украшена чахлыми и блѣдными
цвѣтами горныхъ ущелій и глядѣла весело, насколько
это возможно въ угрюмыхъ скалахъ; могила Агунды
была дика и угрюма, какъ и вся ея жизнь. На могилу
Эны прилетали горные скворцы съ розовыми крылыш-
ками и хохлатки-удоды; надъ могилой Агунды укала
сова, настороживъ свои острыя уши, дико вращая
своими выпученными глазами и наводя на всѣхъ ужасъ.
Суевѣрныя и испуганныя монахини набожно крести-
лись, проходя мимо, и шептали молитвы Онѣ были
увѣрены, что души обѣихъ покойницъ переселились
въ птицъ, которыя посѣщали ихъ могилы. Говорили
еще, что каждую ночь, надъ пропастью подъ мона-
стырской стѣной, витаетъ воздушная, свѣтлая тѣнь, а
внизу съ острыхъ камней простираетъ къ ней руки
другая тѣнь, сквозь бѣлые покровы которой чернѣетъ
темное тѣло... И цѣлую ночь изъ пропасти доносятся
глухіе стоны и дикіе вопли, перемѣшанные съ унылымъ
свистомъ совы.

С.ъ восходомъ зари, лишь только первые лучи ут-
ренняго солнца блеснутъ на блѣдномъ небѣ, обѣ тѣни
исчезаютъ, чтобы въ слѣдующую ночыюя виться снова,
на страхъ и ужасъ благочестивыхъ монахинь.

КРАСАВИЦА ЭХСИНА.

КРАСАВИЦА ЭХСИНА

(Легенда Столовой Горы)

I

Старое сказаніе.

Въ стародавнія времена, изъ плоскостной Осетіи
въ Грузію шла по ущельямъ и долинамъ извилисіая гор-
ная тропа между исполинами Кавказскаго хребта. Внизу,
перепрыгивая съ камня ня камень, бушевалъ Терекъ;
вверху по скаламъ ютились, какъ орлиныя гнѣзда,
уединенные, рѣдкіе аулы. Горная трона шла, извиваясь
съ одного берега рѣки на другой, то вздымаясь по
бортамъ почти отвѣсныхъ скалъ, то вдругъ низвергаясь
въ бездну, по узкой лощинкѣ. Рѣдко, рѣдко проходилъ
по дорогѣ кочующій караванъ верблюдовъ, направ ляясь
въ Персію или возвращаясь оттуда: на ночь останавли-
вался онъ вь какомъ нибудь придорожномъ аулѣ па
ночевку, потому что и днемъ то было идти не без-
опасно. Но аулы попадались рѣдко, и еслі-г ночь засти-
гала караванъ на дорогѣ, онъ располагался на ноч-
легъ, гдѣ придется, въ угрюмыхъ скалахъ и представ-
лялъ тогда изъ себя вооруженный лагерь. Высоко надъ
дорогой, вь центрѣ Джераховскаго ущелья на дикихъ
отвѣсныхъ скалахъ пріютился небольшой аулъ. Нѣ-
сколько убогихъ саклей сиротливо примазались къ самому
краю обрыва и совершенно сливались съ камнемъ скалы.
Воинственные осетины, населявшіе аулъ, изрѣдка спу-
скались внизъ на дорогу, останавливали караваны и
одинокихъ путниковъ, отважившихся на рискованное
путешествіе, и возвращались вь свое гнѣздо съ на-
грабленной добычей, которую дѣлили между собою, что
всегда, впрочемъ, кончалось рѣзней. Аульная жизнь
текла однообразно: день походилъ на день, ночь на
ночь. Всякій доподлинно зналъ, что дѣлается на дворѣ
у сосѣда, сколько появилось отбитыхъ коней у него въ
табунѣ, сколько народилось барашковъ, кому и что
удалось награбить въ лихомъ набѣгѣ ..

Тоскливо текла жизнь. Только по праздникамъ со-
бирались иногда обитатели аула на плоской крышѣ ка-
кой нибудь сакли — послушать разсказъ столѣтняго
старца Аслана. Чудныя и страшныя вещи разсказывать
древній старикъ: онъ еще помнилъ тѣ времена, когда
землю населяли страшныя чудовища, злые волшебники
и волшебницы, великаны, пожиравшіе людей, и тому
подобные обитатели. Когда Асланъ начиналъ разска-
зывать, сидя на крышѣ, въ огромной мохнатой папахѣ,
поджавши подъ себя ноги, у всѣхъ захватывало дыха-
ніе и всѣ старались не проронить ни единаго звука
изъ его размѣренной, плавной рѣчи, дышащей огнемъ
юности. Сѣдой, какъ лунь, весь въ мельчайшихъ, без-
численныхъ морщинахъ, изсохшій старикъ монотонно
велъ свой разсказъ, самъ едва ли слыша то, что го-
ворилъ. Голова, его тряслась отъ старости, а бронзо
вое лицо, обрамленное длинной серебряной бородой,
не выражало ни малѣйшаго волненія, пи малѣйшаго
участія къ разсказу и было какъ бы изваяно изъ
камня. Изрѣдка только изъ подъ густыхъ нависшихъ
бровей сверкнетъ острый, какъ сталь, взоръ его очей,
все еще молодыхъ, полныхъ огня и жизни. Но чаще,
среди разсказа, онъ вдругъ засыпалъ подъ звукъ своей
монотонной рѣчи, и во время его дремоты слушатели
молчали, а нѣкоторые, наиболѣе суевѣрные, шептали
другъ другу: «Асланъ бесѣдует ь съ Великимъ Духомъ,
не надо мѣшать ему». И хотя разсказъ старика оста-
навливался на- мѣстѣ, полномъ жгучаго интереса, никто
не рѣшался прерывать его таинственной дремы. Иногда
старикъ просыпался и продолжалъ разсказъ съ того
самаго мѣста, на которомъ остановился, какъ будто и
не прерывалъ его; чаше же онъ не просыпался въ те-
ченіе нѣсколькихъ часовъ и тогда уже не могъ рѣ-
шительно припомнить, о чемъ говорилъ, и разсказъ
оставался недоговореннымъ, а слушатели дополняли его
своимъ собственнымъ воображеніемъ. И странное дѣло:
Асланъ никогда не возвращался къ прежнимъ разска-
замъ. Даже когда ему припоминали прежнія сказанія
и старались навести на старую тему, онъ отрицательно
качалъ головой и говорилъ, что ничего не помнитъ и
что онъ никогда не говорилъ о томъ, про что ему на-
поминали. Каждый разъ онъ разсказывалъ новую исто-
рію. Душа его, казалось, жила въ волшебномъ мірѣ
грезъ и видѣній, и кто зналъ, разсказывает ь ли онъ
видѣнное и испытанное, пли же только ему пригре-
зившееся?

Лучше всего старикъ разсказывал ъ въ сумерки. Въ
этомъ узкомъ ущельѣ, солнце поздно входило и рано
заходило за высокія стѣны горъ; ночь наступала быстро
и неожиданно, и чѣмъ темнѣе становилось на небѣ,
тѣмъ сбивчивѣе и туманнѣе дѣлался разсказъ, къ концу
котораго изъ устъ старика вырывались какія-то таин-
ственныя слова и смутныя рѣчи, которыхь никто изъ
присутствующихъ не понималъ. Старый Урызмагъ, на
саклѣ котораго чаще всего собирались слушатели,
приходилъ, въ такихъ случаяхъ, въ неподдѣльный
ужасъ и торопился отослать во внутренность сакли
своего сына, юнаго Магомета, и маленькую дочь Уари,
которые всегда съ затаеннымъ страхомъ и горячимъ
любопытствомъ внимали рѣчамъ древняго старика. Рано
развившіяся дѣти Урызмага тосковали въ печальной
обстановкѣ унылаго аула. Юное сердце Магомета давно
уже кипѣло отвагой и желаніемъ сильныхъ ощущеній.
Ему неудержимо хотѣлось постранствовать по бѣло,чу
свѣту, хоть однимъ глазомъ воочію убѣдиться въ су-
ществованіи одного изъ тѣхъ могучихъ великановъ
или одной изъ тѣхъ злыхъ волшебницъ, которые до
сихъ поръ, по словамъ Аслана, населяютъ неприступ-
ныя вершины горъ, скрываясь отъ взоровъ непосвя-
щеннаго человѣка. Много чуднаго наслушался онъ о
славной и страшной царицѣ Тамарѣ, о старомъ .могу-
чемъ Гудѣ, ворочающемъ весной и поздней осенью
камни и скалы, засыпающемъ обвалами и снѣгами всѣ
дороги и дышащемъ на путниковъ ледяным ь холодомъ,
о мужественной Томирандѣ, о великанахъ и людоѣ-
дахъ, о Духѣ Зла и о Великомъ Духѣ, и о многомъ
другомъ. Глаза его, полные отваги, горѣли безумнымъ
мужествомъ, рука судорожно сжимала кинжалъ, кровь;
приливала отъ сердца къ головѣ... Давно уже что то
смутное и таинственное творилось въ его душѣ. Раз-
сказы о красавицахъ, волшебницахъ горъ, наполняли
его сладкимъ трепетомъ. Онъ не могъ равнодушно
слышать описаній женской красоты; какая-то странная
и пріятная дрожь пробѣгала по его юному тѣлу; го-
лова горѣла въ огнѣ и ему становилось жутко и дѵппю.
Его тянуло куда-то вдаль, туда, гдѣ царила таинствен-
ная красавица, и ему хотѣлось сжать эту красавицу
въ своихъ сильныхъ объятіяхъ, хотя бы за это .при-
шлось поплатиться жизнью.

Въ одинъ душный лѣтній вечеръ, жители собрались
на крышу ѵрызмаговской сакли. Старый Асланъ си-
дѣлъ уже тамъ, важно поджавъ подъ себя ноги, тряся
отъ старости своей бѣлей бородой и бормоча какія-то
непонятныя рѣчи. Всѣ усѣлись вокругъ него. Старикъ
былъ вь духѣ.—Разскажи намъ о красавицѣ Эхсинѣ,—
просили его. Но онъ отрицательно качалъ головой.
Тогда многіе подумали, что онъ не слышитъ просьбы,
и повторили ее громче. Онъ опять закачалъ головой и
тихо сказалъ:

— Жива, жива еще!.. Великій Духъ будетъ катить
обваль, а въ такую ночь нельзя говорить о томъ, что
живо.—Всѣ посмотрѣ іи на небо. Оно было прозрачно
и чисто. На немъ зажигались блѣдныя звѣзды. Нигдѣ
ни облачка. И хотя было душно, но ничто не пред-
вѣщало грозы. Но всѣ знали по опыту, что если Ас-
ланъ говоритъ, что Великій Духь будетъ катить об-
валъ, значить неминуемо будетъ гроза. Многіе слы-
шали, что красавица Ухсина обитаетъ на сосѣдней горѣ
и управляетъ окрестными долинами и скалами, на од-
ной изъ которыхъ расположился ихъ аулъ. И всѣмъ
хотѣлось знать исторію Эхсины. Поэтому просьбы воз-
обновились съ удвоенною силою. Старикъ наклонилъ
головѵ, какъ бы прислушиваясь къ какому-то очень
отдаленному звуку. Потомъ улыбка прошла по его во-
обще неподвижному лицу. Онъ еще помолчалъ нѣ-
сколько и медленно произнесъ:

— Обвалъ катится еще далеко... Хорошо, я раз-
скажу вамъ про Эхсину.

Всѣ притаили дыханіе.

— Аллахъ, Биллахъ, Таллахъ!—произнесъ Асланъ.—
Давно это было... Тогда это было, когда люди не были
еще такими мелкими и тщедушными, когда землю на-
селяли могучіе великаны. Да, давно это было, давно.—
Потомъ онъ замолчалъ и сосредоточился.

— Валлахъ1 — воскликнулъ онъ вновь и собралъ
дрожащей рукой въ кучку свою сѣдую бороду, по-
гладилъ ее и распустилъ. Всѣ знали, что когда онъ
примется разглаживать свою бороду, то разсказъ бу-
детъ интересный и длинный.

Слушатели сосредоточились.

— Вь тѣ давнія времена,—заговорилъ старикъ, за-
крывая глаза, что онъ дѣлалъ всегда, начиная повѣ-
ствованіе,—въ тѣ давнія времена, жилъ на свѣтѣ мо-
гучій повелитель и было у него семь женъ. Подданные
его были великаны и всѣ они населяли горы. Всѣ они
были охотниками и добывали себѣ пишу на охотѣ за
дикими вепрями, турами и прочими животными, насе-
лявшими лѣса, па вершинахъ горъ. Но въ государствѣ
великановъ не было воды. Только въ тѣ дни, когда
Великій Духъ посылалъ на землю воду съ неба, вели-
каны утоляли свою жажду, собирая падавшую влагу
вь огромные каменные кувшины; когда же влаги долго
не бывало, они пили кровь убиваемыхъ ими животныхъ
и тогда свирѣпѣли и истребляли другъ друга. У царя
великановъ было семь женъ...—Тутъ Асланъ задумался
и примолкъ. Потомъ онъ вдругъ встрепенулся и про-
должалъ:

— Всѣхъ онъ любилъ одинаково, ибо всѣ были пре-
красны. Каждой изъ женъ онъ посвящалъ по одному
дню въ недѣлю. Всѣ онѣ дѣлали много добра своему
народу, любили своего царя и мужа, усердно рабо-
тали, ткали ковры для украшенія царскаго дворца и
мирно жили между собою, какъ сестры... Въ то вре-
мя какъ одна изъ нихъ по очереди услаждала досуги
царя, другія шесть поджидали ее, радостно встрѣчали
по возвращеніи игъ царскихъ покоевъ и слушали
ея разсказы. Она говорила о ласкахъ, которыми осы-
палъ ее царь, о его обхожденіи съ ней, о любви къ
ней, и всѣмъ становилось весело, и всѣ радовались ея
счастью. Потомъ наступала очередь другой, третьей, и
такъ до послѣдней. Парь былъ очень добръ, не только
къ своимъ женамъ, но и ко всѣмъ своимъ подданнымъ.
Для всѣхъ былъ открытъ его дворецъ и готовъ его
столъ. Но все это продолжалось лишь до одного пе-
чальнаго случая. Однажды, въ весеннее яркое утро,
младшая жена, Эхсина, отправилась въ горы, далеко
отъ своего жилища. Ей захотѣлось подышать свѣжимъ
воздухомъ, набѣгаться въ волю по свѣтло-зеленой ве-
сенней травѣ. Солнце ярко свѣтило и птички пѣли
веселыя пѣсни. Эхсина увлеклась прогулкой и зашла
довольно далеко. Когда солнце было уже высоко на
небѣ, она почувствовала утомленіе и голодъ. Ей за-
хотѣлось освѣжиться, отдохнуть и поѣсть. Но солнце
пекло ее своими весенними лучами, ѣсть было нечего
и она, потерявъ дорогу, пе знала, куда идти. Пойдетъ
по одному направленію — все какъ будто знакомыя
мѣста, по черезъ нѣсколько шаговъ она убѣждается
что никогда не бывала въ этихъ мѣстахъ. Пойдетъ по
другому-та же исторія. Долго плутала она по лѣсамъ
и горамъ; а на небѣ за это гремя скашивались тучи
и слышались какъ бы отдаленные раскаты грома. Изъ
лѣса, пріютившагося на верхней площадкѣ горы, у под-
ножія которой она стояла, доносились до нея чудные
звуки невѣдомой пѣсни. Потъ градомъ лилъ съ ея
лица, но она сдѣлала послѣднее усиліе и направилась
къ лѣсу. Долго шла она: зной душилъ ее, на ногахъ
она ощущала путы — какъ будто кто-то мѣшалъ ей
идти, а вмѣстѣ съ тѣмъ что-то гнало ее туда, и она
не могла остановиться. Войдя въ лѣсъ, она лочувство-
І2б

вала прохладу; здѣсь было много травы, много тѣни-
стыхъ и вѣтвистыхъ деревьевъ, и ей захотѣлось отдох-
нуть подъ однимъ развѣсистымъ деревомъ. Но звуки
долетали до нея изъ глубины лѣса и ее влекло къ
нимъ. Чѣмъ дальше она углублялась въ чащу, тѣмъ
ей становилось легче идти. На нее вѣяло все большей
и большей прохладой и ароматами цвѣтовъ. И вдругъ...
она увидала озеро. До сихъ поръ никто изъ велика-
новъ, подданныхъ царя, не видѣлъ столько воды; до
сихъ поръ всѣ—и она въ томъ числѣ—думали, что
вода падаетъ только съ неба, и никогда не вообража-
ли себѣ, что вода можетъ скопиться на землѣ, и что
зем ія ее не поглотитъ. Эхсина была изумлена и оча-
рована. Она сначала ничего не поняла, но потомъ по-
дошла ближе къ горному озеру и сѣла на берегу. Изъ
озера доносились къ ней звуки. Чей-то сладкій и вол-
шебный голосъ, какъ бы изъ самой глубины, пѣлъ:
«Войди, войди, красавица, безъ страха и сомнѣнія, въ
живительную струю моихъ владѣній. Ты почувствуешь
легкость, какой никогда не чувствовала на землѣ, про-
хладу большую, чѣмъ подъ сѣнью дерева...» Она коле-
балась, но потомъ вдругъ сразу рѣшилась и, раздѣв-
шись, бросилась вь воду. Она долго барахталась въ
озерѣ и почувствовала вдругъ, что ее что-то тянетъ
кнлзу. Она испугалась нагнулась, надъ озеромъ и уви-
дѣла въ гладкой его поверхности свой чудный образъ.
Она ему улыбнулась и подняла руку, чтобы поправить
свои распустившіеся волосы; отраженіе сдѣлало тоже-
Она засмѣялась, и образъ вь озерѣ тоже засмѣялся.
Тогда она поняла, что видитъ саму себя, и ей стало
легко и весело на душѣ. Она никогда не воображала
себя такой красавицей и долго еше стояла надъ озеромъ,
любуясь собой. А пѣніе доносилось до нея изъ глубины
озера, и она слышала хвалебные гимны своей красотѣ.
« — Становилось темно; между верхушками дере-
вьевъ виднѣлось небо, быстро покрывавшееся тучами.
Ей давно слѣдовало уйти, но она не могла этого сдѣ-
лать, любуясь своей красотой. Стемнѣло, и она уже
не видѣла больше своего отраженія., Вдругъ грянулъ
громъ и блеснула молнія. Тогда она еще разъ увидѣла
свой образъ въ озерѣ. Она нагнулась надъ водой и
поцѣловала его, замочивъ себѣ губы. Ей вдругъ за-
хотѣлось обладать собой, и она начала жадно пить
воду. И отрадная прохлада прошла по ея утомленному
тѣлу. Однако, пора было идти. Она тронулась въ путь
и не могла достаточно надивиться, какъ ей теперь
стало легко и отрадно идти назадъ. Въ ушахъ ея раз-
давались звуки озерной пѣсни, въ глазахъ стоялъ чуд
ный образъ ея красоты. Она шла, полная какой-то
дикой радости. Это былъ послѣдній день ея счастья.
Теперь, по возвращеніи домой, все ей казалось неприг-
ляднымъ и некрасивымъ. Каким ь мрачнымъ и скучнымъ
показался ей дворецъ; какимъ старымъ и некрасивымъ
—ея мужъ; какими уродами глядѣли ея подруги —
жены царя. Теперь въ каждомъ изъ окружающихъ
она стала замѣчать недостатки, которыхъ прежде не
видала. И вмѣстѣ съ тѣмъ она сознавала, что—краси-
вѣе всѣхъ. Образъ, видѣнный ею въ озерѣ, не поки-
далъ ея. До сихъ поръ она жила и не знала различія
между красотой и уродствомъ; теперь все стало для
нея ясно. Она возмечтала о себѣ, стала горда и вы-
сокомѣрна, сдѣлалась нетерпимой къ окружающимъ,
презрительно относилась къ другимъ женамъ и тре-
бовала отъ нихъ послушанія, поклоненія и восторговъ.
Она перестала работать и заставляла ихъ работать на
себя. Она скрыла .отъ всѣхъ существованіе озера, но
сама ежедневно ходила къ нему и купалась вь немъ.
Холодная струя воды благотворно дѣйствовала на ея
тѣло, которое съ каждымъ разомъ становилось свѣжѣе
и бѣлѣе. И каждый разъ она слышала таинственный
шопотъ или сладкозвучное пѣніе изъ глубины водъ:
«Ты прелестнѣе всѣхъ женъ на свѣтъ, ты царица надъ
всѣми женщинами міра. Старый царь великановъ слѣпъ
и і’лупъ, что равняетъ тебя съ шестью другими же-
нами. За обладаніе тобою можно отдать весь міръ... И
если ты согласишься полюбить меня, если ты снизой-
дешь до меня, я награжу тебя вѣчностью, я еще боль-
ше украшу твое тѣло, я дамъ твоимъ глазамъ несокру-
шимую силу...»—Кто ты?—спрашивала испуганная и
счастливая Эхсина. —«Я духъ этого озера, я духъ
этихъ горъ.. Когда кто нибудь изъ твоихъ поддай •
ныхъ уничтожаетъ другаго, знай: я вожу его рукой;
когда великаны, истомленные жаждой, пьютъ живот-
ную кровь и потомъ истребляютъ другъ друга въ
жестокой рѣзнѣ, знай: я толкаю ихъ на это дѣло. Я
потому не даю воды имъ, чтобы они истребляли другъ
друга... Я силенъ и могущественъ и могу погубить
человѣка...» Она начинала дрожать отъ страха, потому
что тоже была человѣкомъ. Тогда она слышала гро-
мовой раскатъ хохота и, вслѣдъ затѣмъ, опять сладкія
рѣчи: « — Не бойся, красавица: тебя я не трону. По-
люби меня, и ты будешь властвовать всѣми и никог-
да не- умрешь». Она возвращалась домой, мечтатель-
ная и веселая. Окружающіе ее удивлялись происшед-
шей съ пей перемѣнѣ. Шесть женъ огорчались ея по-
веденіемъ и недоумѣвали. Старый царь тоже замѣтилъ
съ ея стороны охлажденіе. И онъ очень огорчился и
сказалъ: «—Что съ тобой, моя Эхсина? Ты уже не та
теперь, какою была прежде?—Нужно быть слѣпымъ и
глупымъ,—отвѣтила она, отворачиваясь отъ него,—
чтобы не видѣть моей красоты и не восхищаться ею.
Но старикъ не понялъ ея, потому что никогда не
129

смотрѣлся въ озеро и не понималъ разницы между
красотой и уродствомъ. Теперь, когда одна изъ шести
женъ возвращалась во дворецъ къ своимъ подругамъ
и по обыкновенію разсказывала имъ о ласкахъ, кото-
рыя расточалъ ей старый царь въ эту ночь, Эхсина
презрительно смѣялась и говорила: «Это потому, что
онъ слѣпъ и глупъ. Развѣ бы онъ .могъ ласкать тебя,
послѣ того какъ держалъ меня въ своихъ объятіяхъ,
еслибы понималъ разницу между добромъ и зломъ,
еслибы могъ понять, что значитъ красота?»

«— Жены слушали ее со смущеніемъ и недоумѣ-
ніемъ. «Посмотрите на меня!—продолжала Эхсина,
воодушевляясь, — потрогайте мои шелковые волосы,
всмотритесь въ мои черные глаза, въ бѣлизну моей
кожи». И она быстро раздѣвалась до-нага и станови-
лась во всемъ блескѣ своей красоты передъ женами.
«У кого изъ васъ такія красивыя стройныя ноги? У
кого такая полная грудь? Благодарите судьбу, что вы
можете смотрѣть на меня, любоваться мной и не
ослѣпнуть отъ сіянія моей красоты...»

«— Жены слушали ее со смущеніемъ и не пони-
мали смысла ея словъ потому что никогда не смотрѣ-
лись вь озеро. «И я всегда останусь такой, какъ
теперь, — продолжала Эхсина, —- а вы всѣ состари-
тесь, какъ вашъ старый царь, и сдѣлаетесь еще болѣе
некрасивыми, чѣмъ теперь. Я же буду все хсрошѣть
и глаза мои будутъ имѣть несокрушимую силу».

«—Она каждый день ходила къ озеру, все больше
и больше восхищалась собой и никакъ не могла при-
мириться съ мыслью, что никто не умѣетъ оцѣнитъ
ея красоты, никто не можетъ понять прелести ея об-
наженнаго тѣла. И ей захотѣлось власти надъ людьми,
такой власти, чтобы она могла всѣми повелѣвать, даже
и царемъ, чтобы она могла всѣхъ наказывать, кто толь-
9
ко осмѣлится не восхищаться ею; и ей захотѣлось,
чтобы глаза ея имѣли несокрушимую силу. И она
бросилась въ озеро съ крикомъ: «Я твоя, о духъ
озера, возьми меня, дѣлай со мной, что хочешь, только
дай .мнѣ власть повелѣвать міромъ, дай мнѣ несокру-
шимую силу глазъ, дай мнѣ вѣчность, чтобы я не
старѣлась, а съ каждымъ днемъ становилась все лучше
и лучше».—«Иди сюда, я все тебѣ дамъ»!—услышала
она изъ глубины озера. Она бросилась вьнего. Чтото
сильное потянуло ее книзу. Она лишилась чувствъ.
Долго ли она была въ такомъ состояніи — она не
помнила. Когда же очнулась, то увидѣла, что ле-
жала подъ кустомъ розъ и чувствовала въ себѣ какую-
то необыкновенную силу. Мимо нея пролетѣлъ скво-
рецъ: она взглянула на него и... о, чудо! онъ тотчасъ
же превратился въ камень и упалъ къ ея обнаженнымъ
ногамъ. Между тѣмъ, жёны царя великановъ прослѣди-
ли, куда она ходитъ, и отправились вслѣдъ за ней.
Онѣ тоже выкупались въ озерѣ и увидѣли свои отра-
женія на его поверхности. И Эхсина изъ своего розо-
ваго куста видѣла, какъ онѣ возврашались назадъ, и
слышала ихъ распри и ссоры. Каждая изъ нихъ восх-
валяла теперь свою красоту передъ другою. Каждая
хвалилась своимъ тѣломъ.—«Я сама не хуже Эхсины!»
кричала одна. «Я видѣла себя въ озерѣ. А такъ какъ
я лучше тебя, то, значитъ, и лучше Эхсины», кричала
другая. И всѣ онѣ спорили, бранились и ссорились
между собою. Съ тѣхъ поръ, въ мірѣ пошли вѣчныя
распри между женщинами. Когда онѣ удалились,
Эхсина встала.и пошла. Опа чувствовала во всемъ
тѣлѣ какую-то особую бодрость и силу.—«Я ихъ на-
кажу за ихъ дерзкое мнѣніе»,—говорила она злобно.
—«Онѣ осмѣливаются сравнивать меня съ собою»!..
1 \огда она пришла домой на свою гору, то застала.
шесть женъ въ изступленномъ состояніи; онѣ жестоко
ругались между собой и бѣшено спорили. Старый царь
бродилъ между ними и не зналъ, что ему дѣлать: онъ
не узнавалъ своихъ тихихъ и покорныхъ женъ и ки-
дался отъ одной къ другой, стараясь ихъ усмирить, но
все было тшетпо. Онѣ его не слушали и упрекали
старостью и глупостью. Но онъ ничего не понималъ,
потому что не смотрѣлся въ озеро!

«—Въ это время появилась Эхсина.—«Вы смѣете
себя сравнивать со мною»! гнѣвно воскликнула опа.
«Хорошо же! Я вамь покажу! Смотрите же на мою
красоту и дивитесь ей вѣчно!» Всѣ обернулись, и чудо
совершилось: неотразимая сила очей Эхсипы окаме-
нила ихъ всѣхъ. Старый царь и шесть его жень пре-
вратились въ глыбы камня и застыли въ тѣхъ поло-
женіяхъ, въ которыхъ ихъ застали слова Эхсины.
Теперь они были ничто иное, какъ и окружающія ихь
скалы»...

Асланъ умолкъ. Онъ снова нагнулъ свою голову
на бокъ, какъ бы прислушиваясь къ чему-то. Дѣй-
ствительно, издали доносился смутный гулъ отдален-
ныхъ раскатов'ь грома.

Аллахъ!—пробормоталъ Асланъ. — Великій Духъ,
Великій Духъ!..

— Что же было дальше, что было дальше?---спра
шивали его оторопѣлые слушатели сдержаннымъ ше
потомъ.

— Она и теперь живетъ на вершинѣ,—указывая
дрожащимъ пальцемъ на гору, вырисовывавшуюся изъ
чернаго фона неба, говорилъ Асланъ.—Озерный духъ
наградилъ ее вѣчностью, такъ какъ сам ь былъ вѣченъ,
чтобы наслаждаться безъ конца ея красотою: онъ
наградилъ ее даромъ окаменять людей, чтобы никто
не могъ воспользоваться ея красотою и близко подойти
къ ней... Всѣ, кто былъ около нея, превратились въ
камень. Она и теперь живетъ тамъ... и все вокругъ
нея—камень... Давно, давно уже она живетъ на горѣ,
и—вотъ она возроптала. Ей скучно стало въ ея ка-
менномъ одиночествѣ и она стала тосковать.... Но Духъ
Зла, Духъ Озера не покидалъ ея...

Ближе раздался громовой раскатъ.

— Аллахъ!—торопливо заговорилъ Асланъ.—Ал-
лахъ! Тогда Великій Духъ обѣщалъ освободить ее изъ
заточенія, если найдется хотя одна женщина, которая
согласится сознаться передъ ней въ томъ, что она
некрасива. Но всѣ женщины находятъ, что онѣ кра-
сивы, и ни одна не хочетъ сознаться въ своемъ без-
образіи. И Эхсина все еще гамъ, все тамъ...

Асланъ задремалъ. Въ воздухѣ было душно; на
небѣ показались теперь яркія звѣзды между тяже-
лыми черными тучами... Блеснула молнія, грянулъ
сильный и раскатистый ударъ перваго весенняго грома.
Асланъ вздрогнулъ, проснулся, прошепталъ: «Аллахъ!
Аллахъ!»—и снова погрузился въ дремоту.

Съ неба упали крупныя капли дождя. Крыша опу-
стѣла. Всѣ разошлись.

II.

Каменное царство-

Всю ночь не спалъ молодой Магометъ. Всю ночь
бушевала кровь въ немъ, какъ снаружи бушевала
гроза:—она приливала къ его разгоряченной головѣ,
сердце билось учащенно и молодыя страстныя грезы
не давали ему уснуть. Спертый воздухъ сакли душилъ
его; молодое тѣло трепетало отъ напора молодой стра-
сти. Дивный образъ красавицы Эхсины носился передъ
его воспаленнымъ взоромъ, блуждавшимъ въ темнотѣ
непроглядной ночи.

Въ эту ночь онъ превратился въ мужчину и ему
захотѣлось во что бы ни стало увидать чудную Эхси-
ну. Безумное желаніе всецѣло овладѣло имъ. Никакіе
доводы разсудка не могли бы удержать его. Нѣсколько
дней прошло, и Магометъ чувствовалъ, какъ онъ му-
жаетъ. Онъ росъ и превращался вь сильнаго мужчи-
ну. Вмѣстѣ съ нимъ росло и его чувство. Во время
охоты или набѣга, онъ мечтая ь объ Эхсинѣ; охота
ему не удавалась, потому что онъ теперь постоянно
промахивался, а разъ ему едва удалось ускакать цѣлымъ
и невредимымъ изъ набѣга. Мысли о красавицѣ не
давали ему покоя. Которую уже ночь онъ не спалъ
и не могъ сомкну гь глазъ ни на минуту. Стройный
образъ Эхсины приходилъ мучить его. Наконецъ, онъ
рѣшился. Раннимъ утромъ, на зарѣ, когда въ аулѣ
всѣ еще спали, онъ отправился въ горы. Гора, на
которую указывалъ старый Асланъ, въ тотъ досто-
памятный вечеръ, высилась передъ нимъ грозной гро-
мадой. Казалось, до нея—-рукой подать. Но чѣмъ бли-
же онъ кь ней подвигался, тѣмъ она отступала все
дальше Вершина ея терялась въ облакахъ и была
кое-гдѣ покрыта снѣгами. Чѣмъ выше онъ взбирался,
тѣмъ мрачнѣе и угрюмѣе становилось вокругъ. Зелень
долинъ переходила въ низкій и чахлый кустарникъ;
еще выше росъ уже одинъ терновникъ и колючки;
онъ подымался еще и еще. и эти послѣдніе признаки
жизни исчезали, уступая мѣсто голому и непривѣтному
камню и скаламъ. Теперь онь уже поднялся такъ вы-
соко, что дышать было трудно. Ярко-синее небо бли-
стало вверху, а кругомъ—камень, камень и камень.
Торные орлы кружились надъ нимъ, закрывая иногда
солнце и бросая широкую тѣнь вокругъ него. И ка-
залось ему, что эта тѣнь не предвѣщала ничего доб-
раго. Сердце его какъ-то больно сжималось. Изрѣдка
встрѣчались ему между скалами туры и каменные ба-
раны. И казалось ему, что они грустно, грустно на
него смотрятъ—и во взглядѣ ихъ онъ читалъ себѣ
предостереженіе. И странное дѣло: ня этой высотѣ они
не боялись его, этого забредшаго сюда человѣка, и
близко, близко подходили къ нему. Онъ не зналъ,
долго ли онъ шелъ, но очень усталъ и легъ отдох-
нуть у подножья одной высокой скалы. На вершинѣ
ея показалась какая-то странная, таинственная фигура.
Это не быть человѣкъ и не быль духъ. Изъ глазъ
его исходили лучи, а рѣчь звучала необыкновенной
мелодіей.

— Ты хочешь видѣть Эхсипу?—спросило его стран-
ное существо.

— Да, да, хочу!—отвѣтилъ Магометъ.

— Знаешь ли ты, что ее нельзя видѣть безнака-
занно? Знаешь ли, что я, духъ, которому^ она отда-
лась добровольно, наградилъ ее чудесными дарами и
оберегаю отъ человѣческаго взора? Знаешь ли, что-
ты превратишься въ камень, какъ только взглянешь
на нее? Знаешь ли, что этотъ утесъ, подъ которымъ
ты стоишь теперь, былъ когда-то славнымъ джигитомъ?
Вернись, пока еще не поздно... Вернись въ свой род-
ной аулъ, въ свою саклю. Въ аулѣ немало дѣвушекъ,
которыми ты можешь безнаказанно любоваться. За
одинъ только взглядъ на Эхсину, ты лишишься жизни
и превратишься въ безчувственный камень. Когда ты
проснешься поутру на зарѣ, ты услышишь странные
звуки... Они будутъ исходить изъ окружающихъ тебя
скалъ, это будутъ стонать люди, увидавшіе красоту
Эхспны и съ тѣхъ поръ превращенные вь камень вол-
шебнымъ ея взглядомъ, Каждую весну однѣ скалы
издаютъ стоны, а другія проливаютъ слезы о прошлой
жизни, о покинутыхъ семьяхъ, о любимыхъ людяхъ.
Каждый разъ, какъ ты увидишь горный ручей—знай,
что это текутъ людскія слезы тѣхъ смѣльчаковъ, ко-
торые удостоились чести увидѣть Эхсину... Ты не
боишься этого? Ты хочешь непремѣнно ее увидѣть?

— Да, да, хочу непремѣнно. Я согласенъ превра-
титься вь скалу, въ утесъ, въ камень, лишь бы до
превращенія я могъ насладиться ея красотой, о ко-
торой столько наслышался. .

— Ты будешь ее видѣть.—Духь исчезъ. И Маго-
мету почудились странные стоны. Онъ прислушался и
понялъ, что стонъ исходитъ изъ скалы, подъ которой
онъ спалъ. Стоны росли и росли, какъ росла его тре-
вога, какъ росло его желаніе увидѣть Эхсину. Со
всѣхъ сторонъ доносились до него печальные звуки.

Занималась заря. Небо алѣло и покрывалось яркимъ
пурпуромъ восходящаго солнца. Повѣяло прохладой.
Магометъ проснулся. Рѣшеніе его было твердо.

Онъ бодро пошелъ впередъ.

— Куда ты идешь, безумецъ? Ты забылъ стараго
Урызмага, который умретъ съ тоски, потерявъ тебя
навѣки. Ты забылъ Упри—свою любимую сестру...
Несчастный, ты никогда, никогда уже больше ихъ не
увидишь!

— Вернись, юный джигитъ, пока еще не поздно.
Есть возвратъ. Одно усиліе разума и воли, одинъ
шагъ назадъ—и ты спасенъ!..— Бѣдная, бѣдная Та-
мара! Я тебя не увижу болѣе... Умерла ли ты съ горя,
тщетно поджидая твоего безумнаго жениха?..

Это стонали скалы. Магометъ въ ужасѣ бѣжалъ
отъ этихъ воплей, затыкалъ себѣ уши, но онъ шелъ
впередъ, все впередъ. Наконецъ, онъ подошелъ къ
огромной саклѣ. Во внутрь ея вело огромное, черное
зіяющее отверстіе, украшенное горнымъ хрусталемъ и
мѣдными бляхами. II хрусталь, и мѣдь сіяли на солнцѣ
и рѣзали ему глаза. Изъ грота доносились до него
звуки волшебной музыки.

И вдругъ, на темномъ фонѣ отверстія показалось
чудное свѣтлое видѣніе. О, что въ сравненіи съ этой
необыкновенной красавицей всѣ дѣвы, которыхъ онъ
видѣлъ когда-то въ родномъ аулѣ? Никогда, никогда
онъ не видалъ такихъ дивныхъ, свѣтлыхъ шелковыхъ
кудрей, такихъ большихъ и добрыхъ глазъ, такого
бѣлаго, нѣжнаго тѣла. Все исчезло изъ его памяти:
все, что онъ любилъ когда-то, чѣмъ полна была
его жизнь,—все это вдругъ исчезло, какъ будто ни-
когда и не бывало. Стоять здѣсь передъ ней, этой
волшебницей горъ, наслаждаться ея видомъ, забыть о
всемъ существующемъ—вотъ что теперь наполняло
его! О, тысячу разъ правъ былъ старый Асланъ, раз-
сказывая объ ея красотѣ, но только словъ человѣче-
скихъ не существовало, чтобы эту красоту можно
было достойно описать. Только теперь онъ понялъ,
что значитъ жить, только теперь онъ понял ь всю пре-
лесть жизни, вблизи этого созданія. И безумныя слезы
радости и счастья потекли изъ его глазъ, въ первый
разъ за всю его короткую жизнь. Онъ хотѣл ь под-
нять руку, чтобы смахнуть эти слезы... и—о, чудо!
Рука его не двигалась. Онъ напрягалъ всѣ свои силы,
всю свою мощь, но рука оставалась недвижима. Тогда
онъ попробовалъ крикнуть... но звуки не шли изъ
его горла. И вмѣстѣ сь тѣмъ онъ почувствовалъ тя-
жесть въ ногахъ; ему казалось, что ноги его начали
вростать вп землю; кровь стыла въ его жилахъ и онъ
ощущалъ какую-то тягость во всѣхъ суставахъ; онъ
слышалъ, какъ сердце переставало биться. Въ ужасѣ
онъ пробовалъ бѣжать, но ноги его были крѣпко
связаны съ землею. II вдругъ въ глазахъ его потем-
нѣло. Онъ еще успѣлъ увидѣть, какъ волшебница
также неожиданно исчезла въ темномъ отверстіи
грота, какъ появилась въ немъ. Затѣмъ наступила чер-
ная, безпробудная ночь. Все было кончено. Магомета
больше не существовало: онъ превратился вь камень...

Въ аѵлѣ царило смущенье.

Магометъ исчезъ, исчезъ навсегда. Всѣ поиски не
повели ни къ чему. Отецъ его Урызмагь заболѣлъ.
Уари сидѣла въ саклѣ и плакала. Она была храбрая
дѣвушка и въ храбрости не уступала свсему погиб-
шему брату. Охотники разсказывали, что они слышали
въ горахъ, будто кто-то видѣлъ Магомета направляю-
щимся къ волшебному гроту. Этого было достаточно.
Уари тотчасъ же пошла въ саклю къ Аслану, Тамъ
постороннихъ никого не было. На коврѣ сидѣлъ только
самъ столѣтній старикъ, въ глубокой дремотѣ, качая
головой и изрекая какія-то странныя и непонятныя
слова. Глаза его были закрыты.

— Асланъ, Асланъ!—громко позвала дѣвушка.—
Можно ли спасти брата?—Великій духъ пришелъ за
душой моей!—пробормоталъ старикъ. — Пора, пора. Сто
долгихъ лѣіь прошло, съ тѣхъ порь какъ я увидѣлъ
свѣтъ. Аллахъ, я готовъ ..

— Я тебя спрашиваю, можно ли спасти брата?—
кричала ему надъ самымъ ухомъ Уари

Асланъ, казалось, понялъ ее. Онъ пересталъ ка-
чать головой, наклонилъ ее на бокъ и даже чуть-
чуть открылъ глаза.

— А, это ты, Эхсина? Зачѣмъ ты пришла ко мнѣ?
Тебя я не могу спасти. И всѣхъ тѣхъ я не могу
спасти, кого погубила твоя красота. Нѣтъ, это не во
власти Аслана. Но если я предстану передъ Великимъ


Духомъ, я буду просить его за тебя. Пусть онъ вну-
шитъ какой либо дѣвушкѣ прійти къ тебѣ и громко
объявить, что она некрасива. Но это трудно, Эхсина.
Съ тѣхъ поръ какъ ты открыла озеро и посмотрѣлась въ
него, а съ тобой и другія женщины, съ тѣхъ поръ
женшины. поняли свою красоту; ее стали цѣнить даже
тѣ, которыя некрасивы. И женщина лучше умретъ,
чѣмъ сознается, что она некрасива. Да .. Ты сама ви-
новата. Вотъ тебя и заточилъ Злой Духъ. И долго
ты будешь томиться, и много, много погубишь людей.
Я ничего не могу для тебя сдѣлать...

Тогда Уари рѣшилась.

— Я не дамь больше никому погибнуть. Пусть
погибъ братъ, пусть я погибну, но больше никто. И
кто знаетъ? можетъ быть Великій Духъ смилостивится
надъ братомъ и надо мной, и намъ будетъ хорошо
за наше самоотверженіе.

Уари мчалась, какъ вихрь. Она не помнила, долго
ли бѣжала по горамъ, опа не знала даже, туда ли она
бѣжитъ, куда нужно. Она не замѣчала, какъ день
смѣнялся ночью, какъ снова всходило солнце, какъ
горѣли звѣзды. Она мчалась межъ камней. Печальные
стоны преслѣдовали ее. И вдругъ ей показалось, что
она слышитъ совсѣмъ близко около себя:

— Уари, Уари, что ты дѣлаешь, бѣдная сестра?
Она остановилась, какъ вкопанная.

— Братъ! Магометъ! Это ты.

И совершенно безсознательно, не помня себя,
громко и отчетливо крикнула:

— О, Эхсина, дивная красавица, взгляни на меня,
бѣдную, некрасивую дѣвушку.

Изъ грота показалось бѣлое видѣніе. Оно стало
отдѣляться отъ земли, все выше и выше подыматься
къ верху, и Уари услыхала мелодичный голосъ, вѣ-
щавшій ей:

— Благодарю тебя, добрая дѣвушка. Я спасена, я
свободна.

Видѣніе растаяло въ воздухѣ; около Магомета обра-
зовалась новая скала, изъ расщелины которой капала
на землю вода, чистая, какъ кристаллъ, какъ первыя
слезы невинной дѣвушки.

Говорятъ въ пародѣ, что старый Урызмагъ, узнавъ
о гибели обоихъ дѣтей своихъ, самъ собрался въ
путь, чтобы имѣть печальное удовольствіе еще разъ
увидать передъ смертью своихъ несчастныхъ двухъ
дѣтей, превращенныхъ въ камень. Онъ достигъ до
роковаго мѣста и послѣ долгихъ, утомительныхъ поис-
ковъ узналъ своего сына, но тихому стону «скалы
Магомета», и свою дочь, по каплямъ кристальной
воды, сочившимся изъ расщелины «скалы Уари». Онъ
вознесъ у этихъ двухъ гробницъ умилостивительную
жертву Великому Духу и построилъ падь двумя свя-
щенными для него камнями одну общую часовню.

Говорятъ, онъ недолго прожилъ послѣ этого, и
похороненъ на вершинѣ горы, гдѣ жила красавица
Эхсина, близь двухъ милыхъ ему скалъ.

Разсказываютъ, что скалы эти цѣлую зимуг и осень
стоятъ безмолвно, а ранней весной, изъ одной скалы
исходятъ тихіе стоны, а- изъ другой текутъ ручейки.
И ручейки эти, сливаясь со слезами, капающими изъ
многочисленныхъ окружныхъ скаль, низвергаются въ
долины, соединяясь другъ съ другомъ, образуя ручьи
и питая ими большую рѣку, текущую въ обширное
озеро-море. Стоны скалъ, тоже ранней весной, соеди-
няются въ общій гулъ, который несется далеко по
горамъ и разносится по долинамъ гулкимъ эхомъ,—и
тогда люди говорятъ, что ьъ горахъ обрушился снѣ-
говой обвалъ отъ растопившихся, подъ вліяніемъ ве-
сенняго солнца, вешнихъ водъ. И не догадываются
непосвященные люди, что шумь обвала—это стоны
людскіе, а журчащіе ручьи—людскія слезы

Еще разсказываютъ въ пародѣ, что черезъ много,
много вѣковъ всѣ эти скалы вдругъ оживутъ, превра-
тятся въ людей съ ихъ первымъ образомъ,—и тогда
наступитъ общее царство счастья и веселья, изобилія
и ликованья. И не будетъ тогда злыхъ и бѣдныхъ
людей, а всѣ будутъ хорошими, добрыми и богатыми.
да мудрыѵь ®вті

ЧЕЧЕНСКОЕ СКАЗАНІЕ.

Старый Индрись умиралъ...

Лежа на жесткой тахтѣ покрытой ковромъ, съ
изможденнымъ и желтымъ отъ старости и болѣзни
лицомъ, усѣяннымъ и пересѣченнымъ глубокими
морщинами, съ бѣлой, какъ лупъ, бородой, сохра-
нившей лишь на самыхъ концахъ длинныхъ и нря-
мых ь волосъ слѣды оставшейся краски Д — онъ
вспоминалъ протекшую жизнь... Длинный рядъ го-
довъ, бурныхъ, тревожныхъ и чреватыхъ событіями
возстановлялся вь его блекнувшемъ сознаніи. Руки
его, исхудалыя и костлявыя, были сложены на труди,
голова его, круглая и бритая, съ серебристой щетиной,
отросшей за время болѣзни, откинувшись назадъ,
лежала па мягкой мутакѣ 3), глаза его, когда-то бли-
ставшіе огнемъ и отвагой, а теперь глубоко запавшіе,

*) Диванъ безъ спинки.

•) Туземцы—магометане Кавказа красятъ бороды и ногти на
рукахъ въ красный цвѣтъ.

) Длинный ковровый валъ, набитый козьей шерстью—замѣ-
няетъ подушку.
были закрыты, такъ что онъ казался уже мертвецомъ:
но мысль его все еще работала, а духъ его, хотя
уже ослабленный лѣтами и недугомъ, все еще цѣп-
лялся за изможденное тѣло и не хотѣлъ его покинуть
безъ борьбы. Черезъ маленькое окошко сакли ’) про-
никалъ въ низенькую комнатку свѣтъ догорающаго
дня; скоро наступитъ ночь на землѣ и ночь для Ин-
дриса, послѣдняя ночь, которая станетъ для него
вѣчной; но пока она не настала, онъ хочетъ еще жить,
если не настоящей жизнью, то по крайней мѣрѣ
прошедшей... И старческая память его работала, вы-
зывая въ воображеніи картины и образы давно ми-
нувшаго. И чѣмъ отдаленнѣе было воспоминаніе, тѣмъ
отчетливѣе оно представлялось ему. Сынъ небогатыхъ
родителей, онъ силою своей мошной воли и яснаго
разума съумѣлъ пріобрѣсти себѣ не только въ род-
номъ аулѣ і 2), но и далеко за предѣлами его почетъ
и уваженіе среди чеченцевъ и страхъ среди враговъ
роднаго ему народа. Онъ былъ отважнѣйшій джи-
гитъ 3), изъ всѣхь своихъ единоплеменниковъ; онъ
былъ храбрѣйшій абрекъ -і) и отчаяннѣйшій предводи-
тель въ набѣгахъ на сосѣднія племена. Слава его, какъ
воина, распространялась далеко въ горахъ и проникла
на плоскость; онъ былъ грозой окружныхъ племенъ.
Но сколько былъ онь храбръ, столько же былъ и
мудръ; когда онъ вошелъ уже въ лѣта и пріобрѣлъ
всеобщій почетъ и уваженіе, его выбрали аульнымъ
кади »), и мудрость, и справедливость его рѣшеній
создали ему новую славу, чуть ли не большую пер-

і 

*) Домъ, хата.

2| Селеніе.

3) Удалецъ.

*) Разбойникъ.

) Судья
вой. Своры и тяжбы своихъ земляковъ онъ рѣшалъ
быстро и безпристрастно. Онъ терпѣливо выслуши-
валъ жалобу потерпѣвшаго, на минуту задумывайся,
медленно гладилъ рукой свою красивую бороду и спо-
койно произносилъ, поражавшее всѣхъ своей мудро-
стью, рѣшеніе.. Онъ никогда не отступалъ отъ адата ')
и свято чтилъ его—вотъ почему .его рѣшенія считались
неоспоримыми и священными... Но кромѣ этихъ двухъ
славъ'—воина и судьи—у него была еще слава, третья
и чуть ли не наивысшая. Онъ былъ хаджи 2). Аллахъ
удостоилъ его своей милостью и сподобилъ его по-
бывать въ Меккѣ и поклониться своему пророку. И
онъ получилъ право носить феску, обвитую бѣлой
чалмой, и широкій зеленый плащъ; аульный мулла 3)
относился къ нему съ глубокимъ уваженіемъ и при
немъ не смѣлъ вступать въ споры о догматическихъ во-
просахъ ислама, о малопонятныхъ стихахъ алкорана
и объ ученіи шаріата, потому что Индрисъ все это
зналъ, все постигъ, все понялъ своимъ острымъ и про-
зорливымъ умомъ... Его совѣты пользовались громкой
извѣстностью. Ни одного совѣта не давалъ онъ на
вѣтеръ, и каждый зналъ, что ужь если Пндрисъ-
хаджи посовѣтовалъ поступить такъ-то и такъ-то, то
необходимо было это исполнить, потому что совѣтъ
его бытъ мудръ, религіозенъ и угоденъ Богу и Ма-
гомету, пророку его...

И слава хаджи разнеслась еще дальше, чѣмъ слава
воина и судьи.

И вотъ теперь передъ его умственными очами пробѣга-
ли одна за другой картины битвъ, жестокихъ схватокъ,

*) Кодексъ народнаго права.

') Титулъ или званіе, пріобрѣтаемое каждымъ побывавшимъ
въ Меккѣ и поклонившимся гробу пророка.

’,) Священникъ.
дальнихъ походовъ, славныхъ побѣдъ, величавые виды
далекихъ иноземныхъ странъ: раскаленная Аравійская
пустыня съ рѣдкими, затерянными въ ней, оазисами,
съ чахлыми пальмами или роскошной растительностью,
подъ тѣнью которой пробѣгалъ звонкій, журчащій
ручей, караваны верблюдовъ, этихъ кораблей пустыни,
качающіеся на высокихъ верблюжьихъ горбахъ бедуи-
ны въ пестрыхъ полосатыхъ плащахъ, разв Ьвающихся
по вѣтру, круглые бѣлые куполы священной Мекки,
гробъ Магомета, его плащъ, его знамя и многое, мно-
гое другое, столь же величественное, столь же зна-
чительное и столь же интересное, представлялось ему
теперь на одрѣ смерти.

Да, богатую событіями жизнь пережилъ онъ, хад-
жи-Индрисъ. и теперь ?ему не зазорно перейти изъ
своего горнаго роднаго аула прямо въ рай Магомета,
въ объятія обольстительныхъ гурій, подъ тѣнь пальмъ
и роскошныхъ кустовъ... Онъ все земное свершилъ
и ему нуженъ теперь отдыхъ; здѣсь, въ аулѣ, онъ
оставляетъ по себѣ .завидную память, а родъ его не
умреть, потому что родной сынъ его, Иналъ, конечно,
женится впослѣдствіи и передастъ своему сыну ту
храбрость, мудрость и святость, которую пріобрѣлъ
въ наслѣдство отъ отца своего Индриса.

Правда, онъ не оставлялъ своему сыну ни баран-
ты ни табуновъ, ни саклей, ни денегъ и ни иныхъ
богатствъ, но прежде, чѣмъ умереть, онъ оставитъ
ему нѣчто болѣе цѣнное, а именно два мудрыхъ со-
вѣта, которые онь преподалъ когда-то дагестанскому
хану, пріѣзжавшему къ нему почерпнуть житейской
мудрости...

') Стадо барановъ.
Но не успѣлъ объ этомъ подумать старый Индрись,
какъ сознаніе его заволокъ набѣжавшій откуда-то
туманъ, какъ картины, представлявшіяся ему, вдругъ
потускнѣли, какъ наступила темная, безпробудная,
вѣчная ночь, тѣло его содрогнулось и вытянулось, а
душа вылетѣла изъ него, не будучи уже вь состоя-
ніи удержаться вь ветхой оболочкѣ, лежавшей теперь
вытянутою на жесткой тахтѣ...

Старый Индрисъ умеръ...

Между тѣмъ рядомъ, вь обширной кунацкой ’),
собрались гости и почетные люди аула. Здѣсь находи-
лись: наибъ 2), мулла, муэззинъ 8), аульный крикунъ *)
и между ними Иналъ, сынъ Индриса, а также Джам-
бекъ, старый другъ умершаго судьи. Они собрались
здѣсь, какъ добрые друзья, для того, чтобы напут-
ствовать добрымъ словомъ отходящаго въ вѣчность
старика и утѣшить своимъ участіемъ оставшагося
одинокимъ сына.

Они сидѣли па коврѣ, поджавши подъ себя ноги,
вокругъ мангала О, на которомъ варилась баранина
съ рисомъ; наибъ курилъ изъ кальяна, а осталь-
ные, сосредоточенно потупивъ глаза, всматривались
въ сложные хитрые рисунки ковра. Изрѣдка медленно
кто нибудь произносилъ вѣское и всесторонне об-
думанное слово; потому что «слово—серебро, а мол-
чаніе золото». Всѣ сходились на томъ, что Иналу слѣ-
дуетъ жениться, чтобы продолжить славный родъ муд-
раго Индриса, готовившагося отойти въ лоно Маго-
мета.

’) Пріемная комната для почетныхъ гостей.

2)	Старшина.

3)	Прислужникъ вь мечети.

4)	Человѣкъ, выкрикивающій на площадяхъ и улицахъ какое
нибудь распоряженіе--для оповѣщенія жителей.

5)	Жаровня.
— Еслибы у тебя былъ младшій братъ,—онъ
не поблагодарилъ бы тебя')» медленно произнесъ
крикунъ, обращаясь къ Иналу.

Воцарилось молчаніе, среди котораго слышалось
только бульканье воды вь кальянѣ.

— Иналу нужно жениться, произнесъ наконецъ
Джамбекъ.

Послѣ длинной паузы наибъ сказалъ, ни къ
кому собственно не обращаясь:

— У меня есть дочь.

Мулла замѣтилъ:

— И ее зовутъ такъ же, какъ звали покойную
мать Инала—Гпто.

Опять наступила тишина.

— У меня нѣтъ калыма, спокойно сказалъ Иналъ.

— Отдай за нее эту саклю, произнесъ наибъ.

— Аллахъ, Аллахъ! вздохнулъ муэззинъ.

На этомъ разговоръ окончился. Не смотря на весь
его лаконизмъ и неопредѣленность, всѣ поняли, что
судьба Инала рѣшена и что онъ долженъ жениться
на предложенныхъ условіяхъ, потому что такова воля
почетныхъ аульныхъ людей.

— Пойду, посмотрю, что дѣлаетъ мой другъ Индрисъ,
сказалъ Джамбекъ, направляясь въ комнату старика.

Когда онъ вернулся съ печальною вѣстью, всѣ
обернулись лицомъ къ востоку и сотворили молитву.
Затѣмъ крикунъ отправился кричать по улицамъ о
смерти судьи, муэззинъ полѣзъ на минаретъ созывать
правовѣрныхъ къ вечерней службѣ, Джамбекъ ушелъ
устраивать похороны, а мулла поплелся въ мечеть.
Остался одинъ Иналъ.

<) У магометанъ младшій братъ, по адату, не можетъ же-
ниться раньше старшаго.
Онъ пошелъ взглянуть на останки своего отца и,
вернувшись, усѣлся передъ окномъ въ глубокой за-
думчивости. Что ему дѣлать теперь? Отецъ ему ничего
не оставилъ, кромѣ добраго имени: саклю его отберетъ
теперь будущій тесть—жадный наибъ. А между тѣмъ
нужно будет ь содержать жену и, можетъ быть, дѣтей,
которые не замедлятъ явиться на свѣтъ. Работать ему
не позволяетъ его почетное происхожденіе: это слиш-
комъ унизительно для сына судьи Индриса. Не пользо-
ваться же ему десятиной

И онъ рѣшилъ, похоронивъ отца, жениться на хо-
рошенькой Гито, дочери наиба, отдать ея отцу въ
калымъ саклю, а самому, проживъ съ женой доста-
точное время, чтобы оставить послѣ себя потомство,
уйти изъ дома вь странствованіе—искать славы, сча-
стья и богатства. Онъ возьметъ съ собой ишака * 2>,
оставшагося въ домѣ его отца, и единственный туманъ в),
накопленный имъ изъ отцовскихъ подарковъ. Онъ
обяжетъ молодую жену хранить во время его отсуди
ствія святость домашняго очага и 'супружескую вѣр-
ность --великую добродѣтель женщины.

Онъ такъ и сдѣлалъ. Когда его жена забереме-
нѣла, онъ простился съ нею и, выйдя изъ роднаго
аула, направился вьгоры...

Иналъ шелъ куда глаза глядѣли. Опь шелъ впе-
редъ безъ цѣли, безъ думы. Ему казалось, что тамъ,
впереди, за этими фіолетовыми горами, за этими, по-
крытыми голубой дымкой тумана, долинами, гдѣ то да
леко его ожидаетъ счастье... За нимъ плелся его вѣрный

Десятая часть благопріобрѣтеннаго имущества, удѣляемая
каждымъ магометаниномъ на содержаніе ниппіхъ и сиротъ.

2) Оселъ.

зі Около іо рублей.
ишакъ, изрѣдка останавтиваясь, чтобы пощипать травки
или напиться изъ ручья.

Румяная заря заставала уже обоихъ путниковъ въ
дорогѣ. Какъ только всходила на небѣ первая звѣзда
—они уже устраивались на ночлегъ. Первые дни пути
были тяжелы для Инала. Онъ очень уставалъ; его
палило солнце, его мочилъ дождь; он-ь ежился отъ
холода ночью и подъ утро. Съ какою цѣлью онъ шелъ?
Онъ и самъ не зналъ: онъ отыскивалъ счастье... Но
въ чемъ же заключается счастье жизни? И гдѣ его
надо искать? Онъ ищетъ его, а оно къ нему не при-
ходитъ. Но мало по малу онъ привыкъ къ этимъ
странствованіямъ. Годъ прошелъ, самый трудный, самый
тяжелый; а за этимъ годомъ промелькнули вереницей
цѣлые ряды годовъ, непохожихъ одинъ па другой и
вмѣстѣ съ тѣмъ удивительнымъ образомъ сливавшихся
вмѣстѣ въ одну безпрерывную цѣпь...

Къ концу восемнадцатаго года Иналъ очутился въ
Дагестанѣ, исходивъ предварительно многія страны.
Онъ пришелъ въ большой городъ, живописно распо-
ложенный среди покрытыхъ лѣсами горъ. Посреди
города, на площади, стоялъ караванъ-сарай ’), вокругъ
котораго происходилъ базаръ. Сюда съѣзжались окрест-
ные жители со своими произведеніями и товарами разъ
въ недѣлю, продавали ихъ тутъ или обмѣнивали на
предметы, нужные имъ, и опять удалялись на цѣлую
недѣлю въ свои аулы и селенія.

Иналъ со своимъ ишакомъ сталъ на площади.

— Прощай, мой вѣрный товарищъ, мой дряхлый
спутникъ,—говорилъ онъ, обращаясь къ ишаку.—Ты
бцлъ мнѣ добрымъ другомъ въ моихъ скитаніяхъ по
свѣту, ты былъ мнѣ вѣрнымъ братомъ. Ты не требо-

і) Гостиный Дворъ.
валъ отъ меня пищи, когда мнѣ самому нечего было
ѣсть, ты находилъ ее самъ; когда я уставалъ, ты везъ
меня на своей спинѣ, и вотъ теперь, когда ты сталъ
слабъ и старъ, и глухъ, и слѣпъ, когда ты ни на что
уже болѣе не годенъ, я хочу продать тебя .. Да про-
ститъ мнѣ Аллахъ эту измѣну! Но у меня нѣтъ силъ
больше терпѣть; мои ноги отказываются идти дальше;
я выручу за тебя немного денегъ и отправлюсь домой,
къ своей Гито, такъ давно мною покинутой...

И взоръ его затуманился при воспоминаніи о домѣ
и отъ ожидаемой разлуки съ другомъ-) ішакомъ. Въ
своемъ долгомъ странствованіи онъ пріобрѣлъ любовь
къ природѣ и населяющимъ ее безсловеснымъ обита-
телямъ и мягкое, доброе сердце.

Къ нему подходили жители. Они осматривали его
самого и его ишака съ ногъ до головы и въ недоу-
мѣніи пожимали плечами: они никакъ не могли до-
гадаться—что именно продаетъ этотъ странный чело-
вѣкъ?

— Ты что продаешь?—спросилъ его одинъ даге-
станецъ.

— Ишака,—отвѣчалъ онъ.

— Ишака? Ужь не этого ли хромаго и слѣпаго
ишака, такъ уныло понурившаго голову?

— Этого самаго.

— Сколько же ты за него хочешь?—съ насмѣшкой
спросилъ его даі'естанецъ.

— Одинъ туманъ.

Тотъ покатился со смѣху.

— Вмѣстѣ съ тобой, конечно? смѣялся покупатель.

Кипучая кровь Индриса заговорила въ его сынѣ,,
и онъ готовъ быль отвѣтить на это оскорбленіе уда-
ромъ кинжала, но во время сдержался и грустно
промолвилъ:
— У этого ишака добрая душа—лучше человѣ-
ческой ..

Градъ насмѣшекъ и оскорбленій полетѣлъ на него
при этихъ словахъ.

— Это съумасшедшій!—кричали въ толпѣ:—не не"
решла ли душа ишака вь твое тѣло, а твоя душа вь
его тѣло, тгто ты такъ хвалишь ишачью душу?

Но на базарѣ некогда долго разговаривать, а тѣмъ
болѣе шутить и зубоскалить; того и гляди прозѣ-
ваешь покупателя или продавца. Поэтому его скоро
оставили въ покоѣ.

Онъ продолжалъ стоять неподвижно и безмолвно
на своемъ мѣстѣ, какъ вдругъ увидѣлъ, что изъ рос-
кошныхъ воротъ богатаго зданія, величественно воз-
вышавшагося противъ самыхъ его глазъ, на другомъ
краю плошади, вышелъ старикъ и подошелъ къ нему.

— Ты что за человѣкъ?—спросилъ онъ его:—и
что ты здѣсь дѣлаешь, стоя съ самаго утра?

— Я бѣдный чеченецъ и пролаю единственное мое
достояніе—моего ишака,—отвѣчалъ онъ.

— Мой господинъ заинтересовался тобой и же-
лаетъ тебя видѣть,—сказалъ ему посланный.

— Л кто твой господинъ и что ему отъ меня
нужно?

— Мой господинъ—дагестанскій ханъ, а что ему
нужно — узнаешь самъ, когда предстанешь предъ нимъ.

Иналъ согласился и отправился вь сопровожденіи
ишака и посланнаго вь богатое зданіе, на балконѣ
котораго стоялъ старый дагестанскій ханъ, любовав-
шійся пестрой толпой у караванъ-сарая.

Онъ позвалъ Инала къ себѣ въ кунацкую и спро-
силъ его;

— Какъ зовутъ тебя?	;
— Меня зовутъ Иналомъ, я чеченецъ родомъ и
сынъ храбраго и знаменитаго Индриса.

Когда, ханъ услыхалъ эти слова, онъ вскрикнулъ
отъ изумленія и радости:

— Ты сынъ Индриса, моего лучшаго друга? Мо-
жетъ ли это быть! И какъ же ты очутился въ такомъ
бѣдственномъ положеніи? И что же ты пришелъ дѣ-
лать па базарную площадь?

Иналь разсказалъ ему свою повѣсть, какъ умеръ
его отецъ, ничего ему не оставивъ, какъ онъ женился,
какъ его тесть отнялъ у него за калымь отцовскую
саклю и какъ Иналъ, оставив ь жену, отправился искать
счастья, не нашелъ его, пространствовалъ многіе годы,
а теперь продаетъ своего вѣрнаго спутника и дорож-
наго товарища, чтобы имѣть возможность вернуться
на родину и обнять свою жену послѣ долгой разлуки.

— Такъ Индрисъ умеръ? — спросилъ еще разъ
ханъ;—а ты его сынъ? Хорошо же: я беру твоего
ишака. Я могу заплатить тебѣ за него деньгами или
же кое чѣмъ болѣе цѣннымъ, чѣмъ деньги. Выбирай
самъ.

Иналъ прислушался.

— Видишь ли,—заговорилъ ханъ,—въ дни моей
молодости я былъ въ Чечнѣ, и твой отецъ пріютилъ
меня у себя, когда я былъ въ опасности, и потомъ,
разставаясь со мной, преподалъ мнѣ два совѣта, съ ко-
торыми я счастливо прожилъ свою долгую жизнь.
Тебѣ, сыну Индриса, я обязанъ возвратить то, что
получилъ отъ отца твоего. Я тебѣ дамъ эти два со-
вѣта за твоего ишака. Хочешь, я тебѣ дамъ и золото;
но золото ты .истратишь, проживешь, и у тебя отъ
него ничего не останется, а съ этими совѣтами ты
проживешь счастливо жизнь. Ты знаешь: мудрый со-
вѣтъ допоже золота. Выбирай самъ.
Ханъ замолчалъ, и Иналъ послѣ недолгаго раздумья
промолвилъ:

— Хорошо, бери моего ишака и дай мнѣ два муд-
рыхъ совѣта.

— Слушай же,—сказалъ ханъ;—совѣтъ первый:
никогда не поддавайся страсти, къ женщчнѣ и избѣгай
легкой побѣды надъ нею. Совѣтъ второй: раза оружіемъ
только тогда, когда тебѣ первому нанесутъ ударъ. Вотъ
и все. А теперь поѣшь, отдохни и отправляйся въ
путь...

Иналъ ушелъ. Дорогой онь раздумывалъ объ этихъ
двухъ совѣтахъ.

—• Было уже темно, когда онъ подходилъ къ од-
ному богатому аулу.

Выбравъ укромное мѣстечко, онъ расположился на
отдыхъ невдалекѣ отъ ручейка. Вдали онъ замѣтилъ
цѣлую вереницу дѣвушекъ и женщинъ, шедшихъ къ
ручью за водой съ кувганами ) на плечахъ. Зачерп-
нувъ кристально-чистой воды, онѣ въ томъ же по-
рядкѣ удалились домой; только одна изъ нихъ черно-
окая красавица, замѣтивъ по близости маленькій ко-
стеръ, разведенный Иналомъ, отстала отъ своихъ по-
другъ и, подошедши къ огоньку, разглядывала одино-
каго путника.

— Чужеземецъ,—-сказала она ему:- что дѣлаешь
ты здѣсь одинъ въ этой глуши?

— Я расположился на ночлегъ, красавица,—отвѣ-
чалъ онъ.

— Развѣ нѣть въ нашемъ аулѣ сакли, а въ саклѣ
кунацкой, достойной пріютить тебя, какъ гостя?

— Мнѣ хорошо и здѣсь, красавица. Я привыкъ къ
вольной жизни, привыкъ къ простору и ночному свѣ-

') Кувшины
жему воздуху. Зачѣмъ я пойду безпокоить мирныхъ
жителей аула?..

— Развѣ ты не знаешь,—прервала она его,—что
ты нанесешь оскорбленіе всѣмъ жителямъ, если от-
вергнешь наше гостепріимство? Прими, странникъ, мое
приглашеніе; наша сакля просторна, и мужъ мой бу-
детъ радъ, если ты проведешь ночь подъ его кровомъ.

Глаза ея горѣли при этомъ чуднымъ пламенемъ' ка-
кой-то таинственной страсти. При свѣтѣ костра жен-
щина была дивно прекрасна. Красный отблескъ костра
освѣщалъ ее пурпуромъ, и въ темныхъ глазахъ ея пе-
реливались красныя искры, придававшія ея лицу зло-
вѣщее и вмѣстѣ съ тѣмъ манящее выраженіе.

Ему стало жутко; но отказаться отъ настойчиваго
приглашенія было нельзя, и Иналъ, скрѣпя сердце и
предчувствуя что-то недоброе, отправился за ней.

Кунацкая, въ которую вошелъ Иналъ, была помѣ-
стительна и роскошна; она вся была убрана коврами;
по стѣна мъ стояли длинныя тахты съ подушками и
мутаками; передъ тахтами были расположены низенькіе
столики, на которыхъ красовались всевозможныя яства
и питья: тутъ была баранина въ видѣ шашлыка
пловъ 2), чехертма 3 Ч *), кишмишъ, каймакъ *), орѣхи въ
меду и жареные съ солью, пиво и рака Въ правомъ
углу сидѣли сазандары 6 *), игравшіе на зурнѣ ) и бив-
шіе вь тулумбасъ 8). Тонкими и пронзительными го-

') Баранье мясо, жареное кусочками на вертелѣ.

) Блюдо изъ риса.

') Супъ изъ курицы.

') Густыя сливочныя пѣнки.

Ч Водка изъ кукурузы.

“) Музыканты.

’) Гнусливая дудка.

") Большой барабанъ.
лосами выкрикивали они какую-то пѣсню, переходив-
шую изъ заунывнаго строя въ какой-то бѣшеный,
бурный танецъ. Кунацкая была ярко освѣщена. Подъ
звуки музыки и пѣнья сазандаровъ посреди комнаты
красивыя женщины въ соблазнительныхъ костюмахъ
исполняли сладострастный, исполненный нѣги и истомы,
танецъ. Пиръ былъ въ разгарѣ. Хозяйка дома, кото-
рая была красивѣе всѣхъ присутствовавшихъ женщинъ,
посадила Инала на почетное мѣсто. Бѣднаго странника
ослѣпило яркое освѣщеніе, ошеломила музыка, оглу-
шилъ говоръ, шумъ, смѣхъ и общее веселіе. Когда
пиръ окончился и каждый изъ мужчинъ ушелъ сь
одной изъ танцовщики, Иналъ чувствовалъ головокру-
женіе отъ всего видѣннаго, и, главнымъ образомъ, отъ

выпитаго вина, раки и пива, которыя ему подносили
въ изящныхъ турьихъ рогахъ, отдѣланныхъ серебромъ
съ чернью.

Около него сидѣла красавица-чеченка. Въ ея гла-
захъ была все та же страсть, все та же истома. Ова
нагнулась къ нему и прилегла къ его плечу. Огонь
пробѣжалъ по его жиламъ, въ глазахъ потемнѣло и
сердце сладко забилось. Онъ обнялъ ея гибкое тѣло.
Черная коса ея разсыпалась по плечамъ и ласкала его
разгорѣвшіяся щеки.

— Настала ночь,— шептала она ему;—пойдемъ, мой
джигитъ, отдохнуть на мягкое ложе. До утра недолго.
Скоро встанетъ заря. А до тѣхъ поръ я постараюсь
усладить твое отдохновеніе.

Она повела его въ спальню и уложила его на мяг-
кую тахту. Она осталась съ нимъ...

Онъ положилъ свой кинжалъ между собою й ею.
Онъ не хотѣлъ злоупотреблять ея гостепріимствомъ.

Но ласки ея были такъ жгучи, въ глазахъ ея,_ ко-
торые сверкали передъ нимъ, было столько и нѣги, и
ласки, и страсти и вмѣстѣ съ тѣмъ какой-то вызываю-
щей злобы, что—еще мгновеніе, и онъ, такъ долго
лишенный женской ласки, не устоялъ бы отъ иску-
шенія.

И вдругъ в ь его головѣ промелькнулъ совѣтъ хана:
«никогда не поддавайся страсти къ жепшинѣ и избѣ-
гай легкой побѣды надъ нею».

Какъ укушенный тарантуломъ или фалангой
вскочилъ онъ съ ложа, оттолкнулъ отъ себя краса-
вицу и выбѣжалъ изъ дома. На дворѣ занималась заря:
небо окрасилось въ пурпуръ. За собой онь слышалъ
злобный хохотъ красавицы. Не успѣлъ онъ сдѣлать
нѣсколько шаговъ, какъ его остановилъ кто-то и ска-
залъ ему:

— Другъ и брагъ мой! Ты одинъ изъ многихъ
сотенъ мужчинъ, посѣтившихъ мой домъ; ты—един-
ственный честный человѣкъ во всей вселенной...

И человѣкъ, говорившій ему это, повелъ его во
дворъ, гдѣ подъ навѣсомъ была сложена груда чело-
вѣческихъ черепов ь.

 — Смотри, — сказалъ онъ Иналу,—вотъ это все
жертвы моей жены. Это тѣ, которые поддавались ея
коварнымъ ласкамъ и не устояли противъ ея обаянія.
И пока они проводили съ ней ночь въ той комнатѣ,
въ которой ты лежалъ, я сидѣлъ въ сосѣдней и под-
слушивалъ, что они говорили и дѣлали. Потомъ, тер-
заемый муками ревности, исходя горючими слезами, я
убивалъ ихъ, чтобы скрыть позоръ жены моей, со дня
свадьбы со мною зазывавшей къ себѣ кунаковъ 2), а
также, чтобы удовлетворить мое оскорбленное самолю-
біе, мое отчаянное горе, мой справедливый гнѣвъ и
безъисходную тоску...

) Ядовитые пауки.

) Гостей, пріятелей.
Онъ умолкъ; онъ повелъ къ себѣ странника и,
угостивъ его, надѣлилъ дарами, богатыми подарками,
и отпустилъ въ путь, подаривъ ему сѣдло, лошадь и
переметныя сумы.

Теперь Иналъ возвращался домой богатый и сча-
стливый.

Какъ пригодился ему совѣтъ стараго хана! Правду
говоритъ народная мудрость, что «хорошій совѣтъ—
дороже золота»! И если второй совѣтъ хана окажется
такимъ же цѣннымъ, то значитъ, онъ нашелъ счастіе
жизни, которое онъ такъ долго и тщетно искалъ.

Его радовало и то, что совѣты, полученные имъ отъ
дагестанскаго хана, были достояніемъ его мудраго по-
койнаго отца. Хорошее наслѣдство получитъ онъ отъ
своего отца, хотя и изъ вторыхъ рукъ!

Съ этими мыслями подвигался онъ бодро впередъ
на своемъ дорогомъ карабахскомъ конѣ, сидя на рос-
кошномъ, изукрашенномъ серебромъ подъ чернью и
бирюзой, сѣдлѣ.

Онъ ѣхалъ и раздумывалъ о давно покинутомъ
домѣ. Разставаясь съ женой, онъ взялъ съ нея обѣтъ
хранить святость домашняго очага и супружескую вѣр-
ность. И, если она исполнила обѣтъ, какъ онъ будетъ
безконечно счастливъ: у него будетъ богатство, доб-
рый конь и испытанная жена, соблювшая вѣрность
цѣлыхъ восемнадцать лѣтъ! Развѣ это не счастіе и не
все, что можно требовать отъ жизни?..

Прошло нѣсколько недѣль. Онъ все ѣхал ь и ѣхалъ,
переходилъ горы и овраги, вплавь перебирался черезъ
ручьи. Была весна; въ воздухѣ стояло тепло; мягкій
вѣтерокъ освѣжалъ его, а изъ долинъ и ущелій доно
сился до него чудный ароматъ цвѣтущихъ кустовъ.
Ему попадались по дорогѣ туры и серны, каменные
скворцы съ розовыми крылышками перелетали съ мѣста
на мѣсто; въ чащахъ и лѣскахъ пѣли птицы весеннія
пѣсни, удодъ выкрикивалъ свою монотонную пѣсню...

Онъ какъ всегда любилъ природу и наслаждался
ея созерцаніемъ. А теперь, чѣмъ ближе подвигался онъ
къ долгу, тѣмъ родная природа становилась елгу милѣе,
тѣлгъ отраднѣе было у него на душѣ...

Въ одну ароматную, тихую, лѣтнюю ночь онъ въѣ-
халъ въ свой родной аулъ. На металлическомъ полу-
мѣсяцѣ бѣлаго минарета блисталъ лунный свѣтъ; бѣ-
лая акація напоила воздухъ своимъ густымъ, опьяняю-
щимъ ароматомъ; звѣзды такъ мягко, такъ привѣтливо
и чудно блистали на синемъ, голубомъ небѣ; черныя
раины и тополи такъ отчетливо на немъ выдѣлялись,
а соловей пѣлъ такую роскошную, дивную пѣсню, что
слезы подступили къ глазамъ странника. Ахъ, хорошо
на родинѣ! Сколько странъ онъ исходилъ, сколько
чудесъ перевидѣлъ, а все-таки пѣтъ ничего милѣе, от-
раднѣе, лучше родины.

Вонъ, вонъ его сакля: прямо на нее падаетъ лун-
ный свѣтъ, и она бѣлымъ пятномъ выдѣляется на тем-
ныхъ купахъ душистыхъ акацій. Что это? Въ окнѣ
свѣтъ? Да, красное пятно свѣта падаетъ передъ долгомъ
па землю...

Сердце Инала забилось.

«Жена не спитъ», думаетъ онъ: «опа его поджи-
даетъ. Сколько долгихъ безсонныхъ ночей провела она
въ тщетномъ ожиданіи его возвращенія. Какъ она ему
обрадуется! Еще два-три мгновенія, и она будетъ въ
его объятіяхъ! Оба они были почти дѣтьми, когда
разставались. Теперь оба возмужали, оба поулгнѣли;
теперь съ окрѣпшимъ умомъ и возмужавшимъ чув-
ствомъ они начнутъ новую, счастливую жизнь».

Онъ слѣзъ съ лошади и подошелъ къ окну...
Силы небесныя! Что онъ увидѣлъ.. Вь душѣ его
закипѣлъ цѣлый адъ. Такъ вотъ каковъ результатъ
его долгаго пу'гешеств: я! Такъ вотъ какъ легко, какъ
скоро, какъ жестоко, безжалостно разбиваетъ судьба
его лучшія грезы, его сладкія мечты о счастьи! Да,
да, это она, это жена его. Онъ тотчасъ узналъ ее.
Она стала старше, не еще красивѣе, чѣмъ была прежде.
Она расцвѣла и превратилась въ красавицу. Бутонъ
розы прекрасенъ, но во сколько разъ прекраснѣе рас-
цвѣтшая роза! И она —эта красавица—въ объятіяхъ
мужчины! О, горе, о, великое горе! И мужчина этотъ,
прекрасный юноша, стройный, какъ чинаръ, съ боль-
шими голубыми глазами, обнимаетъ и цѣлуетъ ее.

Какъ ураганъ, ворвался онъ въ саклю. Рука его
быстро очутилась на рукояткѣ кинжала, и онъ готовъ
былъ выхватить его изъ ноженъ и погрузить в ь грудь •
измѣнившей ему жены. Но и теперь, какъ раньше, у
него въ ушахъ раздались вѣщія слова дагестанскаго
хана: «рази оружіемъ только тогда, когда тебѣ пер-
вому нанесутъ ударъ».

И онъ сжалъ кинжалъ вь своей рукѣ, но не вы-
нулъ его.

— Я мужъ твой Иналъ!—закричалъ онъ:—такъ то
ты, коварная дочь наиба, блюдешь святость домашняго
очага и супружескую вѣрность? Такъ-то ты держишь
священную клятву?..

— О, дорогой мой Иналъ,—отвѣтила ему жена.—
Какъ рада я видѣть тебя живымъ и здоровымъ! По-
дойди къ намъ, не кори меня; обними смѣло и ра-
достно меня, твою вѣрную жену, и твоего наслѣдника-
сына, который родился вскорѣ послѣ твоего отъѣзда...

Тогда Иналъ со слезами на глазахъ обнялъ свою
дорогую жену и сына. Вмѣстѣ съ ними онъ возблаго-
дарилъ Аллаха за его милости и принесъ ему горячую
молитву за дагестанскаго хана, подарившаго ему два
такихъ мудрыхъ совѣта, которые были дороже всѣхъ
сокровищъ міра...

старый гудъ.

етлгйй гудъ

(легенда гудаура).

I.

Краса долины.

Горная тропа, извиваясь, какъ гигантская змѣя,
подползаетъ къ самымъ облакамъ. Скалы и море ту-
мановъ, пустынныя и дикія долины, снѣжныя поля...
Нѣтъ признаковъ жизни. Высоко, высоко рѣютъ орлы,
высматривая себѣ добычу, и, плавно опускаясь, са-
дятся на разлагающуюся падаль мула или верблюда,
павшаго на дорогѣ. Холодно, мрачно и безнадежно-
уныло кругомъ; нигдѣ нѣтъ признаковъ жилья, да и
что можетъ жить на такихъ высотахъ, вь такой ди-
кой, непривѣтливой обстановкѣ... Грозныя скалы, гро-
моздясь другъ на друга, высятся надъ узкими равни-
нами, по которымъ, рождаясь изъ облаковъ, снѣговъ
и тумановъ, бѣжитъ быстрая горная рѣчка въ такихъ
же мрачныхъ берегахъ, какъ и сама окружающая ее
природа. Но чѣмъ дальше, тѣмъ потокъ ея становится
медленнѣе и шире, снѣга отодвигаются, камни пропа-
даютъ, туманы таютъ, и веселое голубое небо блес-
титъ подъ горячими лучами южнаго солнца...

Тотчасъ за высшей точкой перевала лежитъ Чор-
това долина, сумрачная и непривѣтная, унылая и гроз-
ная, а еще дальше начинается спускъ, крутой и об-
рывистый, къ пвѣтущпмъ и веселымъ долинамъ Грузіи.
Переходъ отъ мрачныхь безжизненныхъ пустынь, надъ
которыми царитъ величавая вершина Гуда, неожиданъ
и рѣзокъ: это—смерть и жизнь, переходъ отъ безна-
дежнаго отчаянья къ свѣтлымъ надеждамъ, къ безум-
ному счастью... Вправо отъ горной дороги, на самомъ
днѣ глубокаго ущелья, притаился у скалъ небольшой
орный аулъ. Шумно бѣгущая Арагва, только что за-
родившаяся въ таинственныхъ недосягаемыхъ высотахъ,
рожденная отъ тумановъ, напоенная снѣгомъ, прорѣ-
зываетъ аулъ. А дальше тянется чудная фантастиче-
ская долина Кайшаура. Картины мрачнаго ада дивно
мѣшаются съ самыми свѣтлыми картинами рая, въ
этой причудливой мѣстности. Все, что только было
передъ глазами, все, что пугало и приводило въ тре-
петъ и ужасъ продрогшаго путника, какъ бы по ма-
новенію волшебнаго жезла, мгновенно мѣняется. Го-
лыя скалы, покрытыя вѣчнымъ снѣгомъ, одѣваются
бархатомъ изумрудной зелени; тамъ, гдѣ недавно ус-
талый глазъ видѣлъ безобразныя равнины льда, кам-
ней и снѣга,—появляются луга, высокіе тополи, тѣ-
нистыя чинары, цвѣтущій миндаль, благоухающая маг-
нолія, прохладныя рощи... Туманы, какъ духи, носив-
шіеся надъ бездонными пропастями, таютъ и разры-
167

ваются, открывая прозрачное, глубокое, синее небо;
воздухъ сырой, пронизывающій и холодный становится
ласкающимъ, мягкимъ и нѣжнымъ, какъ первая лю-
бовь молодой дѣвушки. Дорога спускается, извиваясь
причудливыми зигзагами по самому краю крутаго и
глубокаго обрыва... Десятка два саклей, какъ гнѣзда
миѳическихъ птицъ, прилѣпились къ скалистымъ высту-
памъ горъ. Сакли, съ ихъ плоскими земляными кры-
шами, на темныхъ столбахъ, между которыми чер-
нѣются отверстія дверей, похожи на какія-то пещеры,
расположенныя въ нѣсколько ярусовъ, тѣсно другъ
къ другу. Нѣсколько высокихъ раинъ и тополей, жур-
чащая Арагва, да синій дымокъ, высоко поднимаю-
щійся къ голубому небу, оживляютъ ландшафтъ. Въ
аулѣ тихо и спокойно; не видно людей, не слышно
шума людскихъ голосовъ, какъ бы все вымерло... Из-
рѣдка только какой .нибудь караванъ зысокогорбыхъ
верблюдовъ или низкорослыхъ муловъ, звеня бубен-
чиками, спустившись съ Гудаура по извилистой тропѣ,
нарушаетъ тишину соннаго аула. Караваны ночуютъ
здѣсь, являясь къ вечерней зарѣ, а съ утренней—уже
уходятъ въ дальній путь. Качаясь, какъ корабли на
морѣ, верблюды и мулы, одинъ за другимъ, исчезаютъ
за поворотомъ дороги, побрякивая колокольцами, от-
радные звуки которыхъ замираютъ вдали...

За много лѣтъ тому назадъ, въ незапамятныя вре-
мена, на самомъ краю аула, прилѣпившись къ угрю-
мому откосу отроговъ Гуда, стояла бѣдная сакля. Въ
ней жили старикъ осетинъ съ своею женою и держали
пристанище для. ночлега проходящихъ каравановъ.
Жили они нищенски-бѣдно, питаясь чурекомъ *) и за-

*) Плоскій хл^бъ изъ кукурузной муки.
пивая его студеной горной водою. Караваны являлись
рѣдко, останавливались ненадолго; запасы имѣли съ
собою. Нелегко давалась жизнь этимъ двумъ суще-
ствамъ. Когда они потеряли уже всякую надежду
имѣть дѣтей,—неожиданно родилась ѵ нихъ дочка.
Старики не столько обрадовались ея рожденью, сколько
опечалились, потому что рожденіе дочери вообще ни-
когда не радуетъ бѣдныхъ людей и, пожалуй, счи-
тается даже зазорнымъ, въ особенности потому, что
прибавился лишній ротъ; а имъ и самимъ-то нечѣмъ
было кормиться. Но дѣтать было нечего. Они поми-
рились съ своей судьбой и назвали дочь Ниной. По
мѣрѣ того какъ дочка росла, она становилась все кра-
сивѣе и красивѣе, все веселѣе и веселѣе...

— Смотри,—говорила старуха своему мужу:—Нина
паша будетъ красавицей.

— Молчи, знай свое дѣло,—отвѣчалъ ей старый
Асланъ:—не въ красотѣ счастье.

А самъ засматривался на свою дочку, и не могъ
въ душѣ не радоваться и не соглашаться съ женою.
А счастье-то оказывалось, дѣйствительно, въ красотѣ.
Нипа стала любимымъ дѣтищемъ аула. Аульная моло-
дежь, старики и проѣзжіе не могли не любоваться
ея красотой, ласкали и няньчились съ нею; она стала
гордостью всей окружающей мѣстности. Купцы, про-
водившіе черезъ аулъ свои каравіны, дарили ей—кто
кусокъ яркой ткани, кто забавную игрушку, кто
чурчхелы **), сахарный макъ или иное какое лаком-
ство. Когда какой либо путникъ или пилигримъ, про-
бирающійся на богомолье, видѣлъ ея воздушную и
легкую фигурку на вершинѣ обрыва или на фонѣ зе-

Лакомство изъ винограднаго сока съ орѣхами.
169

ленаго луга, онъ останавливался, какъ вкопанный, и—
одинъ не чувствовалъ боліе утомленія, а другой за-
бывалъ шептать свою молитву. И тотъ, и другой не
могли уже миновать аула, заходили ночевать въ немъ
и приносили доходъ ея роднымъ. Караваны тоже
стали гостить дольше. Такимъ образомъ, красота этого
ребенка приносила счастье въ домъ ея родителей. Все
у нихъ ожило. По праздникамъ, они ѣли уже вкус-
ный шашлыкъ вмѣсто чурека; старикъ завелъ себѣ
хорошую черкеску; появились у нихъ и бараны, за-
велся сырь и рака *). Одинъ богатый купецъ пода-
рилъ имъ даже верблюда, но они не знали, что съ
нимъ дѣлать, и, когда ребенку надоѣло кататься на
немъ, они продали его слѣдующему каравану.

Дѣвочка подросла и стала еще лучше; опа теперь
уже и сама знала о своей красотѣ. Однажды, па
одинъ изъ ея капризовъ, мать сказала ей строго:

— Смотри, Нина, будешь непослушной дѣвочкой—
отведу тебя къ старому Гуду...

— А кто такой старый Гудъ?

— Это духъ той высокой горы; опъ сѣдой, сѣдой,
какъ снѣгъ, въ который одѣвается... Ты слышала,—
онъ часто несется вихремъ по ущелью, и тогда наго-
няетъ сюда холодъ и непогоду.

— Я не боюсь, мать, твоего сѣдаго Гуда; еслибы
онъ увидѣлъ меня—онъ полюбилъ бы меня за мою
красоту.

— Нина!—строго прервалъ ее отецъ,—замолчи, не
говори такъ; съ этимъ шутить не слѣдуетъ.—И ста-
рикъ прошепталъ про себя отводящую молитву свя-
тому угоднику.

Съ этихъ поръ дѣвочка стала тише и задумчивѣе.

•"') Неочищенная кукурузная водка.
?‘7О

□на раздумывала о старомъ духѣ недоступной горы,
и ей захотѣлось его увидѣть.

— Мать, мать,—говорила она,—послушай, что я
тебѣ скажу: я хочу видѣть страшнаго Гуда.

— Что ты, дитя мое? Его видѣть нельзя: можно
видѣть его сѣдую одежду и слышать холодное дыха-
ніе, но лица видѣть нельзя. Онъ страшнѣе всего, что
есть самаго страшнаго на свѣтѣ, и тотъ, кто увидитъ
стараго Гуда,—съ тѣмъ непремѣнно приключится не-
счастье, и онъ долженъ умереть.

Но съ этихъ поръ дѣвочкѣ еіце болѣе захотѣлось
видѣть духа. Она стала чаще думать и говорить о
немъ, стала задумчивѣе и мечтательнѣе. Старуха-мать
обезпокоилась и посовѣтовалась со старикомъ. Они
рѣшили отвести ее въ одинокую часовню въ горахъ
и принести тамъ молитву святому угоднику, покрови-
телю аула. А богатство и довольство все прибывали
въ ихъ убогой саклѣ. Мало по малу они должны
были расширить ее, потому что теперь часто нѣс-
колько каравановъ одновременно останавливались у
нихъ и загащивались по нѣскольку дней. Много да-
рили купцы дѣвочкѣ и ея роднымъ, да и всѣ осталь-
ные аульные обитатели имѣли отъ нихъ пользу. Вотъ
почему Нина стала общей любимицей, общимъ боже-
ствомъ всей долины. Когда ей минуло четырнадцать
лѣтъ, она стала дивно-прекрасной дѣвушкой. Бѣло-
курые волосы ея,—рѣдкость въ этихъ мѣстахъ,—золо-
тистые ' и мягкіе, какъ паутина на солнцѣ, вились
прихотливыми кольцами вокругъ высокаго бѣломра'
морпаго лба; темные большіе глаза блистали кроткимъ
сіяніемъ на блѣдномъ прекрасномъ лицѣ. Стройная и
тоненькая, она похожа была на ангела, слетѣвшаго съ
неба, или на фею цвѣтущей долины. Счастье еще
обильнѣе повалило старикамъ. Никто не могъ видѣть
равнодушно подобной красоты...

Рядомъ съ ихъ саклей ютилась другая, въ которой
жилъ такой же бѣдный осетинъ, какими были его
сосѣди до рожденья дочери. У него былъ сынъ, а
самъ онъ былъ вдовъ и старъ, и еле влачилъ свое
одинокое существованіе, питаясь скудно на средства,
которыя добывалъ его сынъ Заурбекъ, пася аульныхъ
барановъ въ окрестныхъ горахъ. Заурбекъ быль кра-
сивый голубоглазый осетинъ, высокій, ловкій и стат-
ный, храбрый какъ барсъ, трудолюбивый, какъ мулъ,
выносливый, какъ верблюдъ. Когда Нинѣ минуло че-
тырнадцать лѣтъ, -ему было уже восемнадцать. Воз-
вращаясь передъ закатомъ солнца изъ горъ со своими
стадами и наигрывая на зурнѣ заунывную пѣсенку,
онъ часто видѣлъ на какомъ нибудь обрывѣ задум-
чивую Нину; ея стройный станъ и золотые волосы
глубоко запали ему въ душу. Освѣщенная догораю-
щимъ лучемъ алаго заката, окруженная зеленой му-
равой свѣжей травы, вознесенная надъ обрывомъ, изъ
котораго сизой дымкой подымался туманъ и окуты-
валъ ея ноги,—сна казалась ему порожденіемъ дру-
гаго міра таинственнаго и волшебнаго, и онъ не
могъ постичь, откуда у нихъ, въ ихъ убогомъ аулѣ,
явилось такое необыкновенное чудо. Онъ останавли-
вался, какъ пораженный громомъ, оставлялъ свою
зурну и не могъ оторвать глазъ отъ этого видѣнья.
Онъ стоялъ до тѣхъ поръ, пока она, все больше и
больше обволакиваемая быстро наступающими сумер-
ками, теряла свои очертанія и сливалась съ надвигав-
шимся мракомт, исчезая въ дымкѣ голубаго тумана. Гогда
онъ пробуждался отъ сна и думалъ, что его видѣнье
унесли духи; понѵря голову, собиралъ онъ свое да-
леко разбредшееся стадо и, молча, уже не играя на
зурнѣ, возвращался домой.

— Это ты, Заурбекъ?—спрашивалъ его отецъ при
входѣ его въ кунацкую,—единственную комнату’ ихъ
сакли.—Гдѣ ты такъ долго ходилъ?

— Я, отецъ!..— И таинственнымъ шопотомъ онъ
прибавлялъ:--Я опять видѣлъ ее...

Старикъ усмѣхнулся.

— Да, нечего говоритъ, хороша Нина, очень
хороша.

Но сынъ думалъ, что Нина по вечерамъ превра-
щается въ духа или скорѣе, что духъ, котораго онъ
по вечерамъ видалъ надъ пропастью^ воплощается днемъ
вь Нину. Не могъ онъ повѣрить, что человѣческая
красота могла быть такъ прекрасна: мало ли онъ ви-
дѣлъ дѣвушекъ въ своемъ аутѣ—пи одной не было
похожей на Нину. Часто видѣлъ онъ ее, спускающую-
ся по тропинкѣ къ шумящей Арагвѣ съ высокимъ
кувганомъ надъ готовой, тоненькую и стройную,
съ легкой поступью, съ прямымъ и гибкимъ, какъ
стебель, станомъ. И когда она возвращалась, напол-
нивъ сосудъ студеной влагой, онъ долго слѣдилъ за
нею, спрятавшись за какимъ нибудь камнемъ, кустомъ
или выступомъ скалы. Она давно уже замѣтила его
безмолвное восхищеніе и то, какъ ревниво слѣдилъ
онъ за нею. Опъ ей тоже нравился, потому что, дѣй-
ствительно, былъ удалымъ джигитомъ. Одно время
она было думала- -не старый ли это Гудъ, принявшій
видъ юноши, чтобы удобнѣе слѣдить за нею, не тоть
ли это Гудъ, которымъ Такъ часто мать стращала ее
въ дѣтствѣ? Но когда она сообщила свои сомнѣнія
матери, та разсмѣялась и увѣрила ее, что это именно
тотъ самый Заурбекъ, котораго она знала сь дѣтства
и съ дѣтства играла съ нимъ на дворѣ или передъ
дверью своей сакли. Если она не узнаетъ его теперь,
то это потому, что Заурбекъ лѣтъ уже шесть какъ
не жилъ въ аулѣ, а былъ въ далекихъ странахъ, из-
рѣдка посылая помощь и вѣсточку о себѣ отцу съ
проходившими караванами. Заурбекъ нашелъ случай
сблизиться съ Ниной; онъ сталъ ей оказывать тысячу
мелкихъ услугъ, одолженій, любезностей: то помогалъ
ей нести кувшинъ съ водою, то приносилъ ей свѣжіе
и любимые цвѣты роднаго ущелья, то мастерилъ кра-
сивую чингару, на которой она чудно играла, то
выучивалъ ее заунывнымъ пѣснямъ родимыхъ горъ.
Говорилъ оиъ съ ней нѣжно и ласково, смотрѣлъ на
нее благоговѣйно и страстно, и въ его глазахъ она
читала великую любовь и самоотверженную преданность.

Такъ шли года... Нинѣ стало семнадцать лѣтъ, а
ему двадцать одинъ; красота ея еще болѣе расцвѣла, а
Заурбекъ окончательно потерялъ голову. Она тоже
полюбила его и сильно привязалась за его теплую
ласку и страстную любовь. Но безъ калыма онъ
не могъ жениться на ней. Необходимо было достать
калымъ, а отецъ и мать Нины и слышать не хотѣли о
свадьбѣ, да и слыханное ли дѣло, чтобы молодой па-
рень взялъ изъ дому дѣвушку безъ уплаты калыма?
Еще и другія мысли у нихъ были: имъ жалко было
разставаться съ дочерью, принесшею имъ и богатство,
и радость, и счастье. Они боялись, что, съ уходомъ
ея изъ дома, все это довольство исчезнетъ такимъ же
волшебствомъ, какимъ оно къ нимъ свалилось чуть ли
не съ неба. А любовь между молодыми людьми раз-
горалась.

II.

Царство стараго Гуда.

Темно и холодно въ царствѣ стараго Гуда. Без-
надежныя поля, покрытыя дѣвственною пеленою бѣла-
го снѣга, залегли далеко вокругъ. Сѣрые туманы
сплошь или обрывками заволакиваютъ небосклонъ.
Стонущіе вѣтры, буруны, мятели и вихри бѣшено но-
сятся по безплоднымъ полямъ, и визгъ и вой ихъ
леденитъ наболѣвшую душу несчастнаго странника
занесеннаго сюда во время снѣжной мятели и потеряв-
шаго дорогу... Черныя скалы, какъ необитаемые ост-
ровки, мрачно и одиноко торчатъ тамъ и сямъ, при-
давая бѣлому савану пустыни еще болѣе грустный
траурный видъ.

Уныло и печально въ суровыхъ снѣжныхъ поляхъ.
Ни одного живаго существа. Кое-гдѣ изъ подъ груды
снѣга торчитъ одинокій остовъ засыпаннаго обваломъ
верблюда, забредшаго сюда во время снѣжнаго буруна,
и обледенѣлыя ребра его черною изгородью вырисо-
вываются на бѣлой пеленѣ. Въ рѣдкія минуты, когда
яркому солнцу удается прорвать море тумановъ и сѣ-
дыхъ облаковъ, ревниво оберегающихъ печальное цар-
ство холода и запустѣнья и заглянуть въ эту страну
утесовъ и льдовъ, оно кидаетъ свой огненный лучъ по
полямъ, — и тогда они ослѣпительно блестятъ милліонами
самоцвѣтныхъ камней и искръ. Но это рѣдко бываетъ
какъ рѣдко заходитъ сюда и блѣдный мечтательный .лучъ
ночнаго свѣтила. Оно свѣтитъ на недоступной высотѣ,
и здѣсь лучъ его, разлитый въ облакахъ тумана, задер-
жанный ихъ завѣсой, разсѣивается, тускнѣетъ и бѣ-
лесоватымъ умирающимъ пламенемъ разливается по
полямъ, И тогда поля эти кажутся гигантскимъ клад-
бищемъ, утесы—надмогильными камнями, а верблюжьи
кости—выходцами съ того свѣта. Надо всѣмъ этимъ,
выше высокихъ утесовъ и выше ходячихъ тумановъ,
царитъ старый горный духъ, могущественный Гудъ.
Его страшнымъ именемъ названы и горы, и долины
по всей окрестной мѣстности. Лица Гуда никто ни-
когда не видалъ. Говорятъ въ аулахъ, что видъ его
страшенъ и мраченъ, что онъ одинъ изъ духовъ, низ-
верженныхъ Богомъ съ .яснаго неба за какое-то страш-
ное преступленіе; что у него «грива косматая, взоры,
какъ молніи», но видѣть—никто его не видалъ, да
врядъ ли кто и желалъ этого. Говорятъ, что не ми-
новать тому лютой смерти, кто осмѣлился бы только
взглянуть ему въ очи. Поэтому всякій путникъ, кото-
рому неминуемо нужно проходить по окраинамъ его
царства, идетъ, шепча про себя молитву, закрывъ
глаза, трепеща отъ ужаса, и спѣшитъ пройти длин-
ный путь возможно скорѣе. Когда же онъ благополуч-
но выберется оттуда, онъ спѣшитъ въ уединенную
часовню, въ нижнихъ горахъ, и въ горячей молитвѣ
приносить благодареніе покровителю странниковъ,
мѣстному святому. А старый Гудъ любитъ пугать
странствующихъ. Многіе слышали его свирѣпый вой,
когда онь шелъ по снѣговымъ полямъ обозрѣвать свое
царство. Многіе чувствовали на себѣ его леденящее
дыханіе и готовились къ смерти. Многіе -испытали на
себѣ его грозную силу, когда онъ посылалъ на нихъ
милліарды подвластныхъ ему маленькихъ бѣлыхъ ду-
ховъ, которые больно сѣкли путника по лицу, слѣпи-
ли ему глаза, забирались подъ одежду, леденили кровь...
Одѣтъ горный духъ льдомъ прозрачнымъ и свѣтлымъ,
въ коронѣ изъ льдистыхъ сосулекъ. Длинная, бѣлая
развѣвающаяся по вѣтру, борода его заметаетъ поля,
когда онъ проходитъ по нимъ; а дыханіе упадаетъ
комьями снѣга на мерзлую землю. Онъ живетъ одино-
кимъ, угрюмы.чъ отшельникомъ. Иногда, вѣроятно,
соскучившись своимъ одиночествомъ, онъ опускается
съ своихъ недоступныхъ высотъ и идетъ по долинамъ
и ущельямъ, по тропамъ и дорогамъ. Тогда люди го-
ворятъ:
— Слышите, старый Гудъ посѣтилъ пасъ; слышите,
какъ онъ грозно воетъ, какимъ холодомъ дышетъ...

И спѣшатъ тогда загонять стада вь изсѣченныя
въ горахъ пещеры, сами туда же укрываются, раз-
водятъ костры и, грѣясь около нихъ, разсказываютъ
страшныя исторіи о продѣлкахъ горнаго духа.

Когда Гудъ сердился, всѣмъ становилось жутко:
ужь о томъ, что у него происходило на верху, въ
его царствѣ—и говорить нечего. Но онъ не оставлялъ
въ покоѣ и жителей низкихъ долинъ: онъ бросалъ
на нихъ громадные обвалы снѣга и льда. Цѣлыя ла-
вины скатывались внизъ съ высокихъ горъ, и, бывало,
надолго отрѣзывали всякое сообщеніе съ внѣшнимъ
міромъ для жителей ауловъ,- или погребали подъ со-
бою караваны и людей. Не любитъ онъ шутить. Но и
отъ веселья и шутокъ его тоже немало Гдостается
людямъ... Когда захохочетъ старый грѣшникъ, цѣлыя
тучи камней, обломковъ и скалъ обрываются съ горъ
отъ его раскатистаго смѣха и засыпаютъ каменными
завалами пути и селенія. Лучше всего, когда Гудъ
тоскуетъ. Сидитъ онъ себѣ тогда на вершинахъ, за-
крытый туманами, закутанный бѣлымъ саваномъ и тихо
дремлетъ, тоскуя въ своемъ одиночествѣ. Л одиноче-
ство сильно пріѣлось ему. У него горячее своенравное
сердце. Онъ чувствуетъ, что можетъ любить, любить
мощно и горячо, но онъ знаетъ, что любить ему—
некого. И чуть ли не въ этомъ и состоитъ наказаніе,
на которое обрекло его высшее божество. И тогда все
тихо и спокойно. Безопасно проходятъ караваны по
его царству, тихо въ аулахъ и на дорогахъ, благо-
получно въ долинахъ и ущельяхъ.

Однажды, выйдя погулять, Гудъ опустился на
большую дорогу. Здѣсь онъ засталъ большой кара-
ванъ, возвращавшійся изъ Грузіи и только что вы-
шедшій изъ аула, гдѣ онъ провелъ цѣлыя сутки. По-
прятались караванщики отъ дыханія Гуда въ пещеры
и развели огни. Тутъ всѣ столпились вокругъ шаш-
лыка, румянившагося на вертелѣ, и говорили о дивной
красотѣ Пины.

— И что это за дѣвушка! говорилъ одинъ погон-
щикъ муловъ.—Ни въ одномъ царствѣ, я думаю, нѣтъ
такой красоты...

— Эхъ, кабы не старые годы мои—женился бы я
на ней, укралъ бы ее—чудный горный цвѣточекъ,—
прибавилъ другой.

— Гдѣ ужь тебѣ!—шутилъ кто то надъ старикомъ.
—Да ей и жениха-то нѣтъ на всей землѣ! Развѣ вотъ
старику Гуду...

Тутъ всѣ смолкли и испуганно осмотрѣлись.

— Не шути такъ, Асланъ,—прошепталъ одинъ изъ
говорившихъ, творя про себя молитву и суевѣрно ози-
раясь.--Вѣдь Гудъ-то гуляетъ сегодня... Ну, какъ
услышитъ? Слышишь, какъ онъ дико воетъ?..

И Гудъ заглянулъ въ ихъ пещеру и дунулъ на
нихъ такъ сильно, что пламя костра чуть не спалило
ихъ, и они попадали на землю. Не любилъ старый
грѣшникъ, когда произносили его имя смертные люди.
И слышал ь онъ, какъ они хвалили красоту дивнаго
созданья. И далъ онъ себѣ клятву: увидѣть эту дѣ-
вушку и завладѣть ею. Но па этотъ разъ онъ ушелъ
домой кь себѣ на вершины, глубоко задумавшись. Про-
сидѣлъ онъ тамъ пѣлый мѣсяцъ въ томительной думѣ
о прошлыхъ грѣхахъ, въ мрачномъ загадываньи о не-
веселомъ будущемъ. И пока онъ сидѣлъ, все было
спокойно окрестъ. Но вотъ онъ снова спустился на
дороги и тропы, и снова слышалъ восторженныя по-
хвалы красазицѣ-осетинкѣ. Тогда онъ сталъ чаше и
чаще посѣщать большія проѣзжія дороги и тропинки,
12
и чаще и чаще слышать разсказы о Нинѣ. Въ этотъ
годъ говорили люди:

— Какая бурная у насъ весна, давно такой ужь
не было. Заигралъ старый Гудь!..

А Гудъ ходилъ теперь по дорогамъ цѣлыми днями
и ночами. И много онъ наслушался разныхъ чудесъ
про красоту Нины. И распалилось его старое сердце
горячею страстью. Рѣшилъ онъ не откладывать дольше
и повидать своими глазами красотку. И вотъ однажды,
когда Нина шла съ высокимъ кувганбмъ за водой, онъ
налетѣлъ на аулъ бурнымъ вихремъ, неся съ собой
снѣгъ, камни, корни вырванныхъ изъ земли низкорос-
лыхъ сосенъ, сорванныя имъ гнѣзда горныхъ птичекъ.
Нина закрылась чадрой, уронила кувшинъ, разлила
воду. Но пока опа закрывалась—онь увидѣлъ ее, и
красота ея произвела па него дивное дѣйствіе: сердце
упало въ немъ, духъ захватило, и непогода мгновен-
но стихла. Дѣвушка оправилась, собрала и подняла
уроненные ею цвѣты и кувшинъ, налита воду и пошла
обратно домой. Недолго стоялъ Гудъ въ оцѣпенѣніи.
Онь оправился и пошелъ передъ нею, выравнивая
дорогу, по которой она шла, отбрасывая съ пути ея
осколки и камни.

— Какъ вѣтромъ дорогу-то вымело: чисто какъ на
полу въ саклѣ,—проговорила дѣвушка.

Гудъ замѣтилъ въ рукахъ у нея любимые цвѣты и
тотчасъ собралъ ихъ въ одну кучку подъ скалой.

—- Ахъ, сколько цвѣтовъ!—проговорила Нина и,
нагнувшись, нарвала ихъ цѣлый громадный букетъ.—
Что это я раньше ихъ не замѣтила!.

Вернулся старый Гудъ въ свое мрачное царство.
Кругомъ его все стало теперь еще мрачнѣе и унылѣе.
Усѣлся онь на вершинѣ, закутался туманнымъ сава-
номъ, закрылъ липо снѣжной бородой и надолго за-
179

тихъ въ горькой и безотрадной думѣ. Захотѣлось ему
горячей, молодой и пылкой любви; заныло его бѣдное
сердце, и тяжелыя жгучія слезы потекли изъ сго глазъ.
Растаяли снѣга въ горахъ отъ этихъ слезъ, разлились
рѣки, зашумѣли водопады и горные ключи. А люди
радовались и говорили:

— Наконецъ-то весна наступила!

А на отчій домъ красавицы Нины посыпались опять
благодѣянія щедрой рукой. Она еше больше похоро-
шѣла, гуляя по по.дямъ и долинамъ, не боясь кручъ и
острыхъ каменьевъ, собирая громадные букеты уіцель-
ныхъ цвѣтовъ. Всѣ удивлялись ея безеграшію, а никто
не зналъ, что это Гудъ удаляетъ камни изъ подъ ея
ногъ, собираетъ ей цвѣты на лугахъ въ одну кучку,
чтобы она не утомлялась, отыскивая ихъ. Стада у ста-
рика-отпа Нины пріумножились; не пропадали боль-
ше овцы, падая въ кручи пли подвергаясь нападеніямъ
волковъ и другихъ горныхъ хищниковъ. Караваны
все чаще и чаще останавливались въ аулѣ и все щед-
рѣе одѣляли ея престарѣлыхъ родителей.

— Благословеніе божіе почіетъ на этомъ дамѣ,—
говорили старики, проходя мимо сакли, въ которой
жила Нина.

И часто плакалъ теперь старый Гудъ. Слезы его
слышались въ широкомъ потокѣ рѣки, въ 'журчаньи
бѣгущей волны, в ь отшумѣвшемъ дождѣ, въ утренней
росѣ, въ вечернихъ туманахъ. Луга зазеленѣли, цвѣты
зацвѣли подъ вліяніемъ этой теплой весенней влаги.
А Нина опять замечталась: ей опять вспомнилось дѣт-
ство, разсказы о Гудѣ, и опять ей захотѣлось, .смер-
тельно захотѣлось его увидѣть. И когда опа шла за
водой, и когда цвѣты собирала, и когда стада загоняла
въ закуты или мечтала при вечернемъ закатѣ, на хол-
мѣ или обрывѣ,—она все думала и грезила о тапнетвен-
номъ Гудѣ. И Гудъ сталъ шептать ей чудныя рѣчи.
Она слышала, ихъ, ясно слышала эти рѣчи. Теплый,
ласкающій весенній вѣтеръ приносилъ ихъ съ собою,
а вь его нѣжномъ шопотѣ, въ шелестѣ листьевъ, вь
шорохѣ случайно скатившагося камня, 'въ журчаньи
ручья, въ тихомъ шопотѣ травы,— она слышала горя-
чія Гудовы рѣчи:

«Старый Гудъ не страшенъ, красотка,—нашепты-
вало ей весеннее дуновенье.—У него теплое, нѣжное
сердце, и онъ умѣетъ любить горячѣе, чѣмъ любятъ
юноши. Онъ богатъ, могущественъ и знатенъ. У него
ледяные дворцы, всѣ въ серебрѣ и золотѣ; онъ—въ
коронѣ изъ горнаго хрусталя. Много богатствъ у него
скрыто въ снѣжныхъ поляхъ, подъ покровами камней
и скалъ: серебряныя руды, самоцвѣтные яркіе камни,
и желѣзо, и уголь... все есть, всего вдоволь... Онъ
любитъ тебя, какъ еше никого никогда не любилъ..
И еслибы когда нибудь ты согласилась быть его же-
ною, принадлежать ему—онъ все отдалъ бы тебѣ за
единую твою ласку, за единственный взоръ твоихъ
черныхъ очей; все свое царство отдалъ бы онъ за одну
прядь твоихъ шелковистыхъ волосъ. Его сердце рас-
таяло бы, еслибы ты прижалась къ его груди, и по-
текло бы оно теплымъ вешнимъ потокомъ, и утучнило
бы нивы, и разлилось бы широкой благодатью на тво-
ихъ родителей, на твой аулъ, на всѣхъ людей въ мірѣ..»
«У Гуда много пахучихъ цвѣтовъ,—слышалось ей въ
шелестѣ листвы,—много чудесныхъ деревьевъ, тѣни-
стыхъ дубравъ, красивѣйшихъ рощъ; въ нихъ множе-
ство пѣвчихъ птицъ, которыя поютъ на зарѣ свои
чудныя пѣсни... Травою зеленой покрыты луга, по
пастбищамъ пасутся тонкорунныя овцы, по полямъ
бѣгутъ звонкіе, чистые, какъ горный хрусталь, ру-
чейки...»
«В ь старомъ замкѣ у Гуда,—шепталъ ей скатив-
шійся камень,—хранятся мягкія тахты, покрытыя тон-
кими коврами й подушками... Какъ пріятно на нихъ
нѣжиться и отдыхать; какіе чудные сны снятся на
этихъ тахтахъ... Что въ сравненіи съ ними дѣйстви-
тельность? И, еслибы ты побывата во дворцѣ его,—
какъ показалось бы тебѣ пусто и ничтожно на землѣ,
неуютно и тѣсно въ твоей дымной закоптѣлой саклѣ,
какъ бы тебѣ скучно стало сидѣть на этомъ холмѣ,
смотрѣть на эти долины и горы...»

«А у Гуда въ служеніи много невольницъ,—жур-
чалъ ей ручей.—И стали бы онѣ носить тебя на ру-
кахъ, навѣвать тебѣ сны, нашептывать грезы... И не
переслушать тебѣ... Разскажутъ онѣ тебѣ про старо-
давнія времена, про великановъ, населявшихъ землю,
про страшныхъ .людоѣдовъ, про разбойниковъ, бро-
дившихъ вь этихъ горахъ, про высокіе замки и башни,
про караваны верблюдовъ, про монастыри и часовни,
про царицу Тамару, про волшебные сады и чертоги
съ фонтанами и водопадами, и про многое, многое
другое... Онѣ бы вѣяли надъ тобой опахалами передъ
твоимъ сномъ; онѣ пѣли бы пѣсни передъ твоимъ
пробужденіемъ... Да, хорошо жить у стараго Гуда...»

И она улыбалась сама себѣ, слушая эти разсказы,
я люди удивлялись ей и говорили между собою:

— Смотрите, наша Нина все сидитъ на холмѣ и
мечтаетъ: должно быть, не на шутку влюбилась вь
джигита...

А джигитъ не дремалъ. Любовь все сильнѣе раз-
горадась вь его молодецкомъ сердцѣ, и онъ изыски-
валъ всевозможные способы нажиться, чтобы зарабо-
тать калымъ и внести его, какъ выкупъ, за красавицу
Нину.

Гудъ успокоился—не вылеталъ онъ съ дикимъ
воемъ изъ своего царства на грѣшную землю; не за-
сыпалъ онъ больше завалами несчастныхъ путниковъ.
Если дулъ онъ, то тихимъ весеннимъ вѣтромъ или
горячимъ лѣтнимъ дыханіемъ. Если плакалъ, то не
ледяными и снѣжными слезами, а благодатнымъ дож-
демъ, приносившимъ людямъ несомнѣнную пользу.
Если смѣялся, то не сыпались больше каменные за-
валы, не скатывались грозныя скалы, не душили онѣ
стадъ и людей... Впрочемъ, рѣдко, очень рѣдко смѣялся
теперь старый Гудъ; развѣ тогда только, когда Нина
улыбнется какому нибудь рѣдкому цвѣточку или на-
родившемуся вь стадѣ барашку: тогда и его сердце
умягчится, и по его унылому лицу пробѣжитъ пе-
чальная утыбка, и все тогда въ природѣ улыбается—
и синее яркое небо, и солнечный лучъ, и цвѣты, и
ущелья, и горы. Иногда, когда уже очень грустно
станетъ старому Гуду, онъ опять возьмется за преж-
нее, и подуетъ тогда съ горъ рѣзкій холодный вѣ-
теръ. И когда всѣмъ становится холодно, и когда
люди говорятъ: «опять подулъ холодный вѣтеръ!» то
Нина улыбается: онъ не производитъ на нее непріят-
наго дѣйствія, а, напротивъ, ея щеки горятъ, какъ
отъ горячаго страстнаго попѣлуя... Не нарадуются
отецъ съ матерью на свою милую дочку...

«Экое счастье,—думаютъ они,—принесъ намъ Богъ,
а вѣдь еще роптали, когда родилась-то. Вотъ и не
знаешь, что къ счастью человѣка, что къ его горю!»

ІП.

Разлука.

Многое отдалъ бы старый Гудъ за счастье обла-
дать покорившей его сердце красавицей. Половину
своего унылаго царства отдалъ бы онъ за одинъ ея
поцѣлуй. Что половину! Все отдалъ бы и даже при-
хватилъ бы часть чужихъ владѣній, еслибы это было
въ его силѣ и волѣ... Осунулся и похудѣлъ горный
духъ, цѣлыми безсонными ночами мечтая о темноокой
красавицѣ. Горючими слезами обливалъ онъ свое стра-
дальческое ложе. Подвластные ему льды и снѣга рас-
топились, сочувствуя его горю. Часами мечталъ онъ
о счастьи быть любимымъ такою дѣвушкою, и часы
эти казались ему минутами. Чего бы не отдалъ онъ за
счастье превратиться въ бѣднаго нищаго осетина, въ
обыкновеннаго несчастнаго смертнаго. Онъ могъ бы
тогда наняться въ услуженіе къ ея отцу, пасти стада,
жить около нея, видѣть ежечасно, спать подъ одной
кровлей съ нею. Какое бы это было счастье! Однажды,
въ душную лунную ночь, лишь только взошелъ на
небѣ молодой мѣсяцъ и освѣтилъ ущелья и долинъ!,
горный духъ спустился съ своихъ высотъ и напра-
вился въ аулъ. Онъ задумалъ взростить вь долинѣ
новые пахучіе цвѣты, чтобы нашла ихъ поутру Нина
и сплела изъ нихъ красивый вѣнокъ. Тихо было все
кругомь. Даже собаки во дворахъ притихли, и не
слышно было ихъ звонкаго лая. Все спало спокой-
нымъ и безмятежнымъ сномъ, какимъ спитъ утомив-
шееся за день трудовое человѣчество. Въ одной только
саклѣ, въ окошечкѣ Нины, выходящемъ не на улицу,
а на крутой обрывъ и на высокія горы, тускло свѣ-
тился красный огонекъ. Горный духъ прилетѣлъ къ
окну и сталъ тихо высматривать. Вотъ показалась
тонкая, гибкая тѣнь: окно отворилось и показалась
изъ него Нина. Она приложила руки къ губамъ
своимъ и тихо прошептала:

— Заурбекъ, гдѣ ты?

И тотчасъ, какъ будто изъ земли, выросла строй-
ная черная фигура и по краю обрыва подкралась къ
окну. Свѣтъ потухъ въ окошкѣ маленькой комнаты,
но за то лупа ярче освѣщала ихъ довольныя счаст-
ливыя лица. Тонкія, бѣлыя руки Нины обвились, какъ
змѣи, вокругъ шеи Заурбека. Она вся прижалась къ
нему, и губы ихъ слились въ долгомъ и тепломъ,
какъ эта теплая ночь, поцѣлуѣ. Что стоило бы ста-
рому Гуду однимъ дуновеніемъ низвергнуть въ про-
пасть дерзкаго оскорбителя его святыни? Но онъ сдѣ-
лалъ страшное усиліе—удержался, хотя сердце его
больно заныло, и сталъ выжидать, что будетъ дальше.

— Полуночная моя звѣздочка!—прошепталъ мо-
лодой джигигъ:—моя жемчужная росинка!.. Бѣжимъ
со мною, моя стройная козочка... Никогда, никогда
не отдадутъ тебя за меня, бѣднаго, несчастнаго бай-
гуиіа *)... Что мнѣ дѣлать, что мнѣ дѣлать?!

— Будемъ ждать, дорогой Заурбекъ, мой милый,
хорошій джигитъ! А бѣжать мнѣ невозможно съ то-
бою—вѣдъ это значить убить отца съ матерью... Да
и куда бѣжать? Если мы побѣжимъ на сѣверъ и бу-
демъ идти мимо царства Гуда,—разсердится старый на
мой безсердечный поступокъ, убьетъ, погубитъ насъ
обоихъ. А уйдемъ мы на югъ,—насъ первый же ка-
раванъ настигнетъ на дорогѣ, и тебя убьютъ, а меня
возвратятъ вь аулъ, и хорошо еще, если отецъ съ
матерью заточатъ меня въ какой нибудь далекій уе
диненный горный монастырь. Что я тогда буду дѣлать
безъ тебя, мой джигить? Какъ я буду тосковать, цѣ-
лыми днями думая о тебѣ, вмѣсто того чтобы молиться,
цѣлыми ночами сидя у открытаго окна, въ мечтахъ о
погибшей любви моей!.. Нѣть, митый, этого нельзя;
надо придумать что либо другое.

— Но что же придумаешь? Ничего, вѣдь, не выду-

Нищій, оборванецъ.
маешь. Калымъ надо достать, а безъ калыма тебя не
отдадутъ.

— Не отдадутъ!—уныло повторила Нина.

«Какой же это джигитъ!—подумалъ горный духъ:—
это просто старая, никуда негодная баба, если онъ
не можетъ для своей милой достать выкупъ!..» И онъ
готовъ былъ опять разсердиться и сбросить его въ
пропасть, но опять удержался и сталъ слушать.

— А я буду, вс время паствы овецъ, — началъ
Заурбекъ,—искать въ горахъ клады; говорятъ, подъ
скалами много всякихъ богатствъ зарыто, и богатства
эти принадлежатъ старому Гуду... Я найду, можетъ
быть, золото, и тогда выкуплю тебя, моя Нина.

«И растеряешь своихъ овецъ и барановъ, и выго-
нятъ тебя и съ этой службы,—подумалъ духъ и при-
бавилъ: онъ не только старая баба, но онъ еще
глупъ. Какъ же, такъ тебѣ и отдастъ старый Гудъ
свои богатства!..»

И онъ внушилъ ему мысль, подъ вліяніемъ которой
Заурбекъ прошепталъ:

— Вотъ что, моя ясная звѣздочка: если не удастся
мнѣ обогатиться вь горахъ, я уйду съ первымъ боль-
шимъ караваномъ вь чужія, далекія страны, искать
счастья но свѣту, мало ли есть неизвѣстныхъ странъ:
съ караваномъ уйду въ Персію,—тамъ много бирюзы,
драгоцѣнныхъ камней, золота; буду копать ихъ, на-
копаю цѣлую гору, продамъ на рынкѣ, куплю хорос-
санскихъ ковровъ, опять ихъ перепродамъ съ бары-
шень и вернусь къ тебѣ съ богатымъ калымомъ.

— Какъ же я безъ тебя-то останусь?—грустно
проговорила Нина и снова обняла своего жениха.

А духъ все стоялъ и слушалъ. И вотъ, когда Заур-
бекъ незадолго передъ разсвѣтомъ ушелъ, прохлад-
нымъ утреннимъ вѣтеркомъ пронесся Гудъ по ущелью
и сталъ нашептывать ей страстныя, нѣжныя рѣчи. И
въ молодыхъ мечтахъ своихъ Нина стала смѣшивать
нѣжный образъ молодаго красавца и величественный
образъ мощнаго духа. И вспомнились ей полныя нѣги
и любви рѣчи молодаго джигита, и полныя могучей'
страсти рѣчи стараго Гуда. И не могла она понять,
кто изъ нихъ говорилъ какія рѣчи, и долго онѣ пу-
тались въ ея распаленномъ воображеніи. Только когда
стаяла съ неба послѣдняя звѣзда, а востокъ заалѣлъ,
разливъ цѣлое море пурпура по небу; когда вѣчные
снѣга на сосѣднихъ горахъ обагрились яркимъ заре-
вомъ,—тихая дрема смежила ея усталыя очи, и она
задремала у открытаго окна. Горный духъ отлетѣлъ
тогда въ свой дворецъ. Онъ былъ золъ и мраченъ.

— Хорошо, молодецъ!—говорилъ онъ:—ищи, ищи
моихъ богатствъ; я тебѣ покажу, гдѣ они у меня
спрятаны, я угощу тебя ими! Ты жизнь свою прокля-
нешь, въ этихъ безплодныхъ поискахъ...

И съ этого дня онъ сталъ жестоко преслѣдовать
несчастнаго юношу. Въ одинъ лѣтній день, когда
Заурбекъ, оставивъ овчарокъ охранять свое стадо,
удалился вь горы поохотиться па горныхъ ку-
рочекъ, индѣекъ и туровъ, духъ завлекъ его въ глу-
бину дремучаго лѣса. Долго блуждалъ тамъ юноша;
обезсилѣлъ отъ голода и жажды. Когда ему виднѣлся
вдали ручеекъ или ключъ и онъ подходилъ къ нему
съ радостной надеждой напиться, то ручеекъ оказы-
вался вытянувшеюся змѣей со стальной чешуйчатой
кожей; когда онъ видѣлъ сквозь деревья просвѣтъ на
открытую лужайку и устремлялся къ нему, чтобы
выйти, наконецъ, на волю,—вдругъ густой туманъ
застилалъ передъ нимъ пространство, и онъ натыкался
на стволъ или падалъ въ глубокую пропасть. Или
вдругъ среди бѣла дня, въ ясную, теплую погоду, на-
летала шкваломъ мягель, и снѣгъ ослѣплялъ ему глаза.
Много, много мытарствъ испыталъ Заѵрбекъ. Когда,
послѣ долгихъ скитаній, онъ, весь израненый объ
острые камни, полумертвый отъ голода, съ воспален-
нымъ отъ жажды горломъ, вернулся, наконецъ, домой,
то узналъ, что пропадалъ три дня и три ночи, что
за стадомъ его посылали другаго, что изъ стада про-
пало много барановъ: одни изъ нихъ свалились въ
глубокую кручу, другіе были растерзаны волками. Ему
сдѣлали очень строгое внушеніе и пригрозили ото-
брать стадо, если повторится что либо подобное. Къ
тому же, старый отецъ его очень безпокоился и даже
заболѣлъ отъ тоски и лишеній. Пріунылъ молодецъ.
Почуяль онъ, что здѣсь не спроста, и пота я тоска
засосала его сердце.

— Не видать мнѣ тебя, моя горная курочка,—
уныло проговорилъ онъ,—не бывать тебѣ никогда
моею. Самъ Богъ противъ этого.

Не прошло и недѣли, какъ съ нимъ случилось
опять несчастье, и на этотъ разъ очень крупное. На
его стадо, когда оно проходило по проѣзжей тропѣ,
напали нѣсколько абрековъ и отобрали половину луч-
шихъ овецъ, а ему самому они перебили ногу. Окро-
вавленный, вернулся онъ домой, еле живой, приползши
на четверенькахъ. Что было дѣлать! Волей-неволей
отобрали отъ него барантѵ (стадо), уложили въ ку-
нацкой, позвали опытнаго знахаря, который лечиль
его рану. Провалялся онъ слишкомъ два мѣсяца, и
рана его плохо заживала. Поблѣднѣла, похудѣла и
Нина. Тоска взяла ее за сердце, какъ только увидала
она страданія своего возлюбленнаго. И она стала
смутно догадываться, что тутъ дѣло не безъ нечистой
силы. Л старый горный духъ опять сталъ посѣщать
ее и нашептывать нѣжныя рѣчи. Но она не слушала
ихъ съ прежней таинственной и робкой улыбкой.
Теперь она относилась къ нимъ безучастно. Горько
ей было, что изъ-за нея такъ страдалъ любимый че-
ловѣкъ. И когда вѣтерокъ нашептывалъ ей пѣсню
любви, вѣщалъ о силѣ и могуществѣ Гуда, расписы-
валъ его богатства, сады и дворцы,—она сердилась,
хмурилась и уходила отъ окна или возвращалась до-
м й, если гдѣ нибудь прогуливалась. Совсѣмъ озлился
горный духъ. Истерзался и онъ за это время безус-
пѣшной борьбы. И рѣшилъ онъ исцѣлить Заурбека,
потому что былъ увѣренъ, что тогда онъ уйдетъ въ
дальнія страны. Рана джигита шла къ заживанію,
чѣмъ очень гордился опытный знахарь.

— Это я его вылсчилъ,—гордо говорилъ онъ, —
хорошо, что позвали меня, а то бы до бы плохо.

Дня черезъ три Заурбекъ всталъ на ноги, а еще
черезъ три дня онъ совершенно оправился. Опять
ночью очутился онъ подъ окномъ Нины. Опять, послѣ
долгой разлуки, обнимались они, цѣловались и шеп-
тали другъ другу страстныя молодыя рѣчи.

— Я покину тебя, моя дорогая; я уѣду въ чужіе
края; лишь бы ты мнѣ осталась вѣрна, моя утренняя
зорька. А вдругъ найдется другой джигитъ и поко-
ритъ твое молодое дѣвичье сердце; принесетъ онъ
богатый калымь, много серебра и золота, персидскіе
ковры и богатыя ткани, шитыя шелками и золотомъ,
много галуновъ, сукна изъ козьяго пуха, оружіе и
коня для твоего отца, серебряные кувганы для матери.
Забудешь ты тогда своего несчастнаго Заурбека, ко-
торый въ далекихъ краяхъ, съ чужими людьми, не
будетъ спать ночей, а думать лишь о тебѣ.

— Замолчи, Заурбекъ, замолчи' Что говоришь ты—
и самъ не знаешь. Значитъ, ты не знаешь своей Нины,
своего горнаго цвѣточка. Можетъ ли это быть? Мое
слово—что скала. Выросло оно въ .моемъ сердцѣ, и
только смерть можетъ его вырвать оттуда. Слышишь
ли: или ты, или смерть! Буду ждать тебя, ненагляд-
ный, сколько бы лѣтъ ты ни странствовалъ. Помни,
мой милый: или ты, или смерть.

Съ этими словами, она упала въ его объятья, а
онъ сжалъ ее въ своихъ сильныхъ рукахъ. Въ дол-
гомъ и страстномъ поцѣлуѣ слились ихъ горячія губы,
засверкали во тьмѣ ночи ихъ влюбленные глаза. А
ночь была безлунная, темная и унылая, такая же пе-
чальная, какъ печально было ихъ прощанье. Гдѣ-то
вдали завылъ шакалъ, протяжно и уныло заплакала
сова. Они вздрогнули: это было дурнымъ предзнаме-
нованіемъ, но они не хотѣли тревожить другъ друга
безполезной печалью и, тихо сжавъ другъ друга въ
объятіяхъ, молча разошлись. Черныя густыя тучи за-
волокли небо; звѣзды потухли. Въ узкомъ просвѣтѣ
между густыми тучами на прозрачномъ темномъ небѣ
быстро скатились двѣ яркія звѣздочки и упали за
краями непроницаемой тучи. Больно и мучительно
сжалось сердечко у Нины. Тяжелыя слезы закапали
изъ ея прекрасныхъ глазъ; не могъ равнодушно ви-
дѣть этихъ слезъ старый Гудъ: и крупныя капли
дождя съ шумомъ полились изъ разверзшихся тучъ.

Заурбекъ на утро, чуть разсвѣта, двинулся въ да-
лекій путь, нанявшись въ погонщики въ одинъ боль-
шой и богатый караванъ. Высоко вознесенный надъ
землею, укачиваемый, какъ на кораблѣ, сидѣлъ онъ
между двумя горбами безобразнаго верблюда, дергая
за веревку, продернутую черезъ кольцо въ верблюжь-
ихъ ноздряхъ, и долго смотрѣлъ на аулъ, пока по-
слѣдній синій дымокъ послѣдней придорожной сакли
не исчезъ изъ его глазъ. Еще показались на пово-
ротѣ высокіе тополи и раины, развѣсистыя чинары,
розовыя горы, фіолетовыя ущелья. Когда они совсѣмъ
уже спустились въ долину, онъ еще разъ увидѣлъ
плоскія крытый роднаго аула, еще разъ блеснула пе-
редъ нимъ Арагва, катясь по высокому покатому дну,
и затѣмъ—все исчезло изъ его глазъ. Голубая дымка
поднялась съ -земли или опустилась съ неба, какъ
какая нибудь занавѣсь, и скрыла отъ него самое до-
рогое мѣсто на всемъ земномь шарѣ. А тамь дальше
потянулись лимонныя рощи, миндальные лѣса, цвѣту-
щія долины, зубчатыя башни, полуразрушенныя крѣ-
постныя стѣны, шумящія рѣки, перекинутые черезъ
нихъ мосты, заброшенные въ скалахъ монастыри, аулы
на горахъ и въ ущельяхъ, караваны но горнымъ тро-
памъ. Но на все смотрѣлъ онъ безучастно и грустно,
и вездѣ видѣлъ передъ собой только одинъ образъ
милаго, покинутаго «горнаго цвѣточка», чуялъ надъ
собой въ блескѣ яркаго дня—темную безпросвѣтную
ночь; при солнечномъ свѣтѣ видѣлъ печально закатив-
шіяся двѣ свѣтлыя звѣздочки, и, сквозь веселую бол-
товню, шутки и смѣхъ своихъ дорожныхъ товарищей,
слышалъ только одни, глубоко запавшія ему въ душу,
слова:

— Или гы, или смерть!

IV.

Пѣсня горнаго духа.

Осень прошла, наступила зима. Старый Гудъ ушелъ
на свои высоты, злой и грустный отъ своихъ неудачъ-
Опъ уже больше не плакалъ. Сердце ныло въ немъ,
а дыханіе снова падало на землю снѣжными хлопьями.
Снова наступили мятели, буруны и морозы. Снова
гибли поди и караваны, валились обвалы и заносы.
Бѣлой печеною покрылась земля, какъ бы для выра-
женія Гудовой печали. А Заурбекъ не возвращался.
Заперлась вь своей саклѣ Нина съ глубокой тоскою
на сердцѣ. Вновь наступила весна, а Заурбека все не
было. Разъ только за все это время пришла отъ него
съ обратнымъ караваномъ вѣсточка, но и то смутная,
неопредѣленная. Прошло и жаркое лѣто. А его все
еіце не было. Наконецъ, наступила и осень—онъ все
еще не вернулся.

Позднею осенью, съ однимъ караваномъ пришла
вѣсточка, что Заурбекъ живъ, здоровъ и скоро вер-
нется. Вь глухую осеннюю пору это предсказаніе
сбылось. Онъ дѣйствительно возвратился. Здоровый,
счастливый и богатый вернулся на родину молодой
странникъ. Теперь не существовало препятствій. Онъ
привезъ съ собой много богатыхъ подарковъ невѣстѣ
и ея роднымъ. Отецъ его зимою умеръ, и семья Нины
похоронила его на свой счетъ на аульномъ кладбищѣ.
Теперь у него на всемъ свѣтѣ была одна только при-
вязанность и любовь—Нина. Радостна была ихъ встрѣча.
Нина еще немного похудѣла, но не сдѣлалась отъ
этого хуже, напротивъ, глаза ея стали еще глубже; и
свѣтившійся въ нихъ грустный огонекъ придавалъ
болѣе прелести и безъ того прелестному личику. Время
было еще довольно теплое, хотя изрѣдка уже шелъ
снѣгъ. Чтобы быть на полной свободѣ, вдали отъ
постороннихъ глазъ, молодые в любленные отправились
въ одинъ ясный осенній день въ горы. Заурбекъ раз-
сказывалъ о своихъ похожденіяхъ и подвигахъ; онъ
много ндкопалъ въ Персіи драгоцѣнныхъ камней, пе-
репродалъ ихъ въ дальнія страны, накупилъ ковровъ
и опять перепродалъ—сь большимъ барышень. Все
это время онъ только и думалъ о своей возлюблен-
ной и не разъ имѣлъ о ней извѣстія отъ караванщи-
ковъ, шедшихъ мимо роднаго аула. Изъ оставшихся
192
камней, джигитъ привезъ невѣстѣ драгоцѣнное оже-
релье. Онъ разсказывалъ ей о чужихъ далекихъ мо-
ряхъ и горахъ, о заморскихъ людяхъ и нравахъ, ихъ
обычаяхъ и порядкахъ. Въ увлеченіи своемъ они не
замѣтили, какъ подошли къ самому рубежу Гудовыхъ
владѣній. Увидѣлъ ихъ Гудъ. Прежняя злоба загорѣ-
лась въ его сердцѣ; прежняя страсть ярко и жарко
разгорѣлась въ немъ. Вскипѣло его ретивое сердце,
не выдержалъ онъ этого вида двухъ счастливыхъ лю-
дей и разразился страшными проклятіями. Выпрямился
онъ во весь свой могучій -ростъ, тряхнулъ головой,
и отъ этой мощи дрогнули скалы, и оторвался отъ
нихъ огромный снѣжный завалъ и погребъ ихъ подъ
собою.

Но Заурбекъ не дремалъ. Онъ расчистилъ себѣ въ
завалѣ узкій проходъ, проползъ черезъ него на чет-
веренькахъ, пошелъ въ рощу, нарубилъ кинжаломъ
сухаго хворосту, снесъ его въ образовавшуюся ледя-
ную пещеру, высѣкъ огня изъ кремня, болтавшагося
у него на поясѣ, разостлалъ бурку, посадилъ на нее
Нину и развелъ костерь. Изъ фляжки своей напоилъ
онъ ее согрѣвающимъ виномъ, накормилъ, чѣмъ Богъ
послалъ; тепло и уютно у нихъ въ ледяной пещерѣ.
Кромѣ огня, ихъ вѣдь грѣло еще теплое чувство
взаимной любви. А бурунъ бушевалъ неистово и сви-
рѣпо. Казалось, старый грѣшникъ всю свою злобу,
накопившуюся за цѣлые годы, пожелалъ излить на
этихъ двухъ своихъ жертвъ. Снѣгъ падалъ крупными
хлопьями, безконечной бѣлой завѣсой. Вьюга стонала
свою заунывную пѣсню. Съ корнями вырывалъ бурунъ
криворослыя сосны и носилъ ихъ по воздуху, какъ
мелкіе сучья. Совсѣмъ освирѣпѣлъ старый Гудъ. Давно
уже занесло узкую щель въ ихъ снѣговой юртѣ.
Солнечный свѣтъ померкъ, 'и наступили сумерки. Но
у нихъ было хорошо и уютно; они даже обрадова-
лись этому приключенію. Когда они подумали, что
ихъ будутъ разыскивать и отроютъ въ узкомъ про-
странствѣ вдвоемъ съ глазу на глазъ, то не будутъ
уже задерживать свадьбы а повѣнчаютъ немедленно.
Это ихъ очень веселило и утѣшало. Они поддержи-
вали костеръ, сколько могли, и весело поужинали.
Замуравленные отъ цѣлаго свѣта, скрытые отъ не-
скромныхъ людскихъ взоровъ, они наслаждались лю-
бовью. Когда потухъ послѣдній огонекъ, Заурбекъ
снялъ съ себя все, что было можно, и сжегъ это.
Потомъ, когда холодъ далъ себя почувствовать, а
Гудъ все еще не унимался и все больше и больше
свирѣпѣлъ, они сжали другъ друга въ страстныхъ
объятіяхъ и согрѣвались дыханіемъ. Наступила ночь,
они не знали этого, потому что были отрѣзаны отъ
всей вселенной. Ночь прошла, и эта ночь была для
нихъ первою ночью чистой любви. Они остались чисты
какъ дѣти, какъ ангелы на небесахъ.

А Гудъ все свирѣпѣлъ, все не унимался и, каза-
лось, хотѣлъ выместить на нихъ свою многовѣковую
злобу. Къ концу втораго утра они почувствовали го-
лодъ. 'Гсть было нечего; въ сумкѣ ничего не оказалось,
а ѣсть хотѣлось страшно. Тутъ начались ихъ бѣдствія.

Нина была молчалива и спокойна. Когда Заурбекъ
объявилъ ей, что у нихъ нѣтъ съѣстныхъ припасовъ
и что имъ придется голодать, если бурунъ еще будетъ
продолжаться,—она сказала почти весело:

— Я вѣдь сказала тебѣ: или ты, или смерть. А
теперь—и ты здѣсь, и смерть недалеко,—я счастлива.

Къ вечеру, однако, положеніе ихъ ухудшилось.
Нина не могла уже говорить. У Заурбека ввалились
глаза, пересохло горло, распухъ языкъ. Отдавъ Нинѣ
свою долю пищи еще вчера утромъ, онъ вторыя сутки
13
ничего не ѣлъ. Голодъ мучилъ его ужасно; онъ не
только не могъ говорить, но даже не могъ шевель-
нуться. Онъ лежалъ, распростертый въ шалашѣ, блѣд-
ный и измученный, и тихо и жалобно стоналъ. Когда
же наступили третьи сутки, мученія ихъ достигли
высшей степени. Онъ чувствовалъ приливъ какого-то
отчаянія и бѣшеной злобы, душившей его; къ его
горлу подступало что-то, глаза налились кровью и бѣ-
шеная ярость клокотала въ его измученной груди.
Своими налитыми кровью глазами онъ смотрѣлъ на
Нину, но, Боже, что это былъ за взглядъ; въ ея по-
лупотухшихъ глазахъ отразилось удивленіе. Онъ ѣлъ
ее глазами. Скрежеща и щелкая зубами, смотрѣлъ онъ
на нее, и рука его судорожно сжимала кинжалъ. Опа
стонала въ смертельномъ испугѣ. Утро четвертаго дня
уже было ужасно. Почти безъ чувствъ лежали они
на землѣ. И вдругъ, съ безумной бѣшеной злобой, съ
искаженнымъ отъ страшнаго голода лицомъ, съ още-
тинившимися волосами, щелкая зубами съ нечеловѣ-
ческой силой, превратившись въ хищнаго звѣря,—онъ
вскочилъ, схватился за кинжалъ, отогнулъ полу ея
платья, обнажилъ ея красивую полную ногу и всадилъ
въ нее свою острую сталь... Слабый стонъ вырвался у
нея изъ груди. Это не былъ стонъ отъ физической
боли,—нѣтъ, это скорѣе былъ стонъ нравственной ду-
шевной муки за гибель дорогаго идеала, за извѣрив-
шееся чувство любви, за погибшую любовь. Это былъ
погребальный стонъ прощанья съ лучшимъ, что только
есть въ жизни.

А онъ, безумно рыча, впился своими острыми зу-
бами въ зіяющую на ея ногѣ рану, изъ ко торой стру-
илась горячая алая кровь: онъ пилъ эту кровь, за
одну каплю которой въ другое время отдалъ бы жизнь;
онъ рвалъ своими зубами это дивное бѣлое тѣло... Все
лицо его было въ крови... Но онъ ничего не чувство-
валъ, припавъ алчными губами къ ея ногѣ; онъ не
могъ оть нея оторваться...

Старый Гудъ торжествовалъ. Когда къ вечеру
пришли изъ аула съ топорами и мотыками, нашедши
слѣдъ по потерянному Заурбекомъ газырю *),—чтобы
освободить ихъ изъ темницы,—когда раздѣлали, нако-
нецъ, отверстіе, то нашли два человѣческихъ существа
въ образѣ звѣрей, съ жестокой, непримиримой, смер-
тельной враждой другъ къ другу. Когда Нину ото-
грѣли и дали ей немного пищи, когда она пришла въ
себя и взглянула на свою истерзанную ногу и на
окровавленное лицо возлюбленнаго, —чувство нена-
висти къ этому человѣку-звѣрю закипѣло въ ней также
сильно, какъ кипѣло въ ней раньше чувство любви.
И она просила увести поскорѣе ее отсюда, чтобы ни-
когда болѣе не видѣть своего жениха. Чувство любви
было навсегда погребено подъ ледянымъ холмомъ въ
снѣговой могилѣ, вь царствѣ холода у стараго Гуда.
Зато въ немъ оно разгоралось еще сильнѣе, чѣмъ
прежде. Увидѣвъ ненависть Нины къ Заурбеку, онъ
разразился такимъ торжествующимъ, неистовымъ, рас-
катистымъ хохотомъ, что громадный каменный обвалъ
скатился съ вершины и задавилъ подъ собою человѣ-
ка-звѣря. Нина была уже далеко и этого послѣдняго
дѣйствія печальной трагедіи—не видала...

«Горный цвѣточекъ» умиралъ. Нина лежала въ
забытьи и бреду. Передъ окнами ея комнаты высились
горы, покрытыя теперь сверху до низу серебряно-мо-
лочной ризой. Въ виду этихъ самыхъ горъ, у этого

*) Патронъ.
самаго окна, — сколько сладкихъ часовъ, полныхъ
истомы и нѣги любви, она провела въ своей жизни!
Не здѣсь ли объяснился ей въ любви человѣкъ, кото-
раго она теперь такъ ненавидѣла, не здѣсь ли она
страстно сжимала его въ своихъ чистыхъ дѣвичьихъ
объятіяхъ; не здѣсь ли со смертельной тоскою проща-
лась она съ нимъ, благословляя на далекій, тяжелый
и опасный путь? Не здѣсь ли, наконецъ, ее подслуши-
валъ старый Гудъ и шепталъ ей смутныя, таинствен-
ныя, нѣжныя рѣчи? И вотъ, подъ этимъ окномъ, она
умирала. Рана ея заживала, но нѣжный организмъ не
вынесъ лишеній голода, стужи и душевныхъ волненій...
цвѣтокъ Гудаура—краса долинъ умирала.

Въ горячешномъ бреду металась она по тахтѣ. Раз-
сыпались ея чудные волосы, цвѣта золотой паутины,
сбѣжалъ слабый румянецъ съ ея запекшихся губъ, ея
нѣжныя маленькія уши заострились, носикъ вытянулся,
вся она исхудала. Лицо ея пылало, подъ темными гла-
зами легли темные глубокіе круги. Она была дивно
прекрасна, — эта умирающая лѣсная лилія. Глаза ея
остановились на одной точкѣ и не узнавали окружаю-
щихъ. А на дворѣ дулъ порывистый вѣтеръ и, заби-
раясь въ дымовую трубу, гналъ дымъ обратно въ ком-
нату. Опъ завывалъ въ трубѣ, какъ будто справляя
тризну, и пѣль заупокойную пѣсню.

Старый грѣшникъ прилетѣлъ съ Гудаурской вер-
шины посмотрѣть на свою жертву. Въ ризѣ снѣговъ
и тумановъ сталъ онъ за этимъ окномъ и снова шеп-
талъ ей горячія рѣчи. Она ихъ не слыхала. Тогда онъ
запѣлъ ей пѣсню любви:

„Приди ко мнѣ, красотка молодая,
Тебя коснусь я нѣжною рукой...
Клянусь дыхгньсмъ теплымъ мая—
Я не ргзстануся съ тобой!

Въ чертогъ и свѣтлый, и блестящій
Я посажу тебя на тронъ,
И пѣснью ласково-звучащей
Тебѣ навѣю дивный сонъ...

Клянусь грозы дыханьемъ жгучимъ
И вѣтра бурною струей,
Своею волею могучей,
Свирѣпой горною рѣкой—
Я на тебя обвалъ обрушу,
Чтобъ видъ прекраснаго лица,
Чтобы твою святую душу —
Никто не видѣлъ до копна...

Со мной вдвоемъ витать ты будешь
Вь вершинахъ неприступныхъ горъ.
Ты саклю бѣдную забудешь
Людской забудешь жалкій взоръ'..
Одѣта ризою изъ снѣга,
Короной льдистой убрана,
Вся въ вихрѣ снѣжнаго набѣга,
Ты—Гуда властная жена!

И съ нимъ вдвоемъ, подъ солнцемъ жгучимъ,
Въ вѣнцѣ изъ блестокъ золотыхъ,
Иль въ вихрѣ грозномъ и могучемъ,
Въ мерцаньѣ звѣздочекъ ночныхъ—
Летать ты будешь надъ землею,
Несясь въ заоблачную высь...

...Пѣсня замолкла. Опа ей жадно и съ ужасомъ
внимала. А мятель все бушевала и свирѣпѣла на
дворѣ.

Съ послѣднимъ замирающимъ звукомъ пѣсни, Нина
оторвала свои воспаленные глаза отъ окна, за кото-
рымъ стоялъ Гудъ въ длинномъ бѣломъ саванѣ, п
слабо проговорила:

— Мать, о, мать, я видѣла сейчасъ за окномъ ста-
раго горнаго духа.
— Она видѣла стараго Гуда! — со стономъ, въ
ужасѣ проговорила старуха.—Прости, прощай, наше
счастье, наша чистая голубка, наша безмятежная ра"
дость!...

Цвѣтокъ Гудаура навѣки увялъ.
НОЧИ ТАМАРЫ.

1041

I.

Охота.

Вѣковыя громады скаль столпились въ Дарьяль-
скомъ ущельи, грозно нависнувъ надъ шумящимъ
бурливымъ потокомъ; довольно широкая /] жерахов-
ская долина въ этомъ мѣстѣ съуживается и образуетъ
сжатый проходъ, на днѣ котораго въ полутьмѣ, между
отвѣсныхъ каменныхъ великановъ, лѣнится и клубится
Терекъ въ безсильной и яростной злобѣ на недоста-
токъ простора. Онъ кидается на встрѣчные камни,
обдаетъ ихъ пѣной и брызгами, и катится дальніе,
торопясь и шумя, волнуясь въ дикомъ стремительномъ
бѣгѣ. А вверху—тишина; видимый черезъ ущелье,
маленькій клочокъ весенняго неба, мягкаго голубаго
цвѣта, странно перемѣшивается съ сѣрыми мрачными
тонами скалъ, какъ бы сдвинувшихся для какого-то
грознаго совѣщанія. Но вверху все тихо и спокойно,
а внизу—шумъ, гулъ, ревъ, хаосъ... Изрѣдка проле-
титъ по ущелью розовый скворецъ или хохлатый удодъ
и, испугавшись этого адскаго шума, исчезнетъ въ какой
нибудь расщелинѣ, чтобы, вновь показавшись оттуда,
навсегда покинуть непривѣтное мѣсто. Только царь
пернатаго міра—могучій орелъ не боится могучаго
Терека: мощь его сродни мощи бурной ркки: онъ и
гнѣздо свое свилъ на скалистыхъ вершинахъ узкаго
прохода и, вылетѣвъ оттуда, зачертивъ на фонѣ голу-
баго неба, онъ неподвижно, на мгновеніе, застынетъ
въ воздухѣ, наслаждаясь шумомъ бѣснующихся волнъ-
Да еше каменный баранъ, туръ, дикій кабанъ или
легкая газель выдутъ иногда на гребень скалы, по-
стоятъ и уйдутъ обратно въ ту таинственную глубь,
изъ которой они вышли .. Жутко въ ущельи; кажется,
что ни одна человѣческая нога не вступала въ него,
а если и бывалъ здѣсь человѣкъ, то, вѣроятно, со-
творивъ молитву исповѣдуемому имъ Богу, спѣшилъ
навсегда удалиться отсюда. Кругомъ все пустынно и
мрачно: ни травки, ни деревца... камни, утесы, скалы,
' цѣлое море какихъ-то обломковъ, скатившихся сверху

или сброшенныхъ оттуда рукой великана. Кое-гдѣ на-
верху, изъ расщелины ползетъ по скалѣ розовый ве-
рескъ, оживляя унылый видъ голыхъ утесовъ, или
одинокая, чахлая, какъ будто злой немощью скорчен 
ная, сосна выходитъ прямо изъ камня, питаясь Богъ
вѣсть какою землею. Вотъ и все А Терекъ все воетъ
• и воетъ, все бѣжитъ да бѣжитъ, какъ будто жалуясь

на обиду или гнѣвно разсказывая окрестнымъ скаламъ
возмутительную быль старыхъ временъ. Въ воздухѣ
чувствуется весна: онъ прозраченъ и свѣжъ; жаркое
солнце своимъ, раскрывающимъ тайны, лучемъ успѣло
заглянуть и вь этотъ мрачный тайникъ, освѣтить и
согрѣть его. И подъ его благотворнымъ вліяніемъ
растопились снѣга на горахъ и, прорвавшись кое-гдѣ
въ скалахъ, закапали они изъ нихъ, какъ первыя
слезы; и побѣжали ручьи этихъ слезъ внизъ, на дно
ущелья, чтобы слиться съ протоками бурно разливша-
гося Терека и исчезнуть въ немъ навсегда, помчав
шись вмѣстѣ къ далекому синему морю.

Много вѣковъ ни одна человѣческая нога не по-
пирала почвы этого дикаго ущелья; ни одинъ чело-
вѣческій взоръ не оскорблялъ дѣвственной святыни
этихъ непривѣтливыхъ скалъ. Но вотъ, въ эту весну,
въ чудный жаркій день, среди хаоса грозныхъ звуковъ
и шума, гдѣ-то, сначала вдали, потомъ все ближе и
ближе, раздалась, повторенная эхомъ отзывчивыхъ
скалъ, серебряная трель сигнальнаго рожка, а за нею
—другая, третья... Послышался стукъ копытъ о камни,
и вѣковыя громады, тысячелѣтія спавшія подъ шумъ
Терека, съ изумленіемъ увидѣли среди себя дерзкое
существо, осмѣлившееся нарушить ихъ священный по-
кой. И это существо—была женщина. Она сидѣла на
стройномъ ворономъ конѣ, сбруя котораго, вся изъ
черненаго серебра, была увѣшана драгоцѣнными под-
вѣсками изъ янтаря, яхонта и бирюзы. Женщина была
дивной красоты; глаза ея были чернѣе ночи; большія
густыя брови черными змѣями лежали на ея блѣдномъ,
величественномъ лицѣ; губы ея, какъ цвѣточные вѣн-
чики граната, были слегка раскрыты: роскошная грудь
вздымалась отъ быстрой ѣзды и волненія. Конь ея,
доскакавъ до Терека, сразу осѣлъ на .всѣ четыре
ноги, но она не шелохнулась въ сѣдлѣ. Спокойная
и сильная, она перегнулась впередъ и острымъ копьемъ
ранила бѣжавшаго передъ нею оленя съ многовѣт-
вистыми рогами. Съ дикой злобой, съ торжествомъ
въ помутившихся глазахъ, она вонзила въ его нѣжное
тѣло острую сталь. Краснымъ потокомъ хлынула изъ
него кровь и смѣшалась съ бѣлою пѣною Терека.
Олень умиралъ... Его глаза потухали, и въ ихъ пред-
смертномъ взорѣ его преслѣдовательница прочла себѣ
укоръ и предвѣщаніе чего-то недобраго. Этотъ уми-
рающій взглядъ проникъ ей прямо въ душу. И, все-
гда спокойная, всегда величавая, не разъ бившаяся
въ бояхъ, не разъ изгонявшая изъ своего царства
воинственныя полчища разныхъ народовъ, опа сму-
тилась, и предвѣстіе чего-то недобраго закралось къ
ней въ сердце. А Терекъ грозно шумѣлъ, еще гроз-
нѣе, чѣмъ прежде, ивъ шумѣ его она прочла себѣ ту
же угрозу за дерзкое нарушеніе его права—царить
въ этомъ мѣстѣ, за оскорбленіе его дѣвственныхъ
водъ смѣшеніемъ съ животною кровью... Да, опа
смутилась, но только на мигъ. Уже за собой она слы-
шала крики, шумъ, топотъ, ржанье, лай собакъ, го-
лоса людей. Что, еслибы ее застали здѣсь въ безпо-
койномъ смущеніи? Что подумали бы о ней всѣ эти
люди, которыхъ она презирала или на которыхъ
смотрѣла съ высоты своего царскаго величія? Что
подумали бы они о своей могущественной, неу-
страшимой, непобѣдимой царицѣ Тамарѣ? Не опа .'іи
еще разъ освободила свою родину отъ полчишъ ара-
бовъ, не она ли возвратила Грузіи подъ своимъ ски-
петромъ самостоятельность и могущество, и силу? Не
въ ея ли свитѣ, въ качествѣ слугъ, находится теперь
нѣсколько бековъ, шейховъ, пашей и князей, прежде
самовластно царившихъ на ея родинѣ? А теперь? Они
—лишь жалкія орудія ея всемогущества, и держитъ
ихъ сна, какъ своихъ рабовъ для блеска свиты, для
славы родины, для украшенія тропа. Слава ея распро-
странилась далеко за предѣлы Грузіи. Кто не знаетъ
славной и неустрашимой царицы? Гдѣ не славятъ въ
пѣсняхъ Тамары? Какой придорожный нищій не во-
спѣваетъ ея подвиговъ? Какой бродячій рапсодъ не
воздаетъ ей хвалы унылыми звуками своей «мествири»,
и какой слѣпой пѣвецъ не поетъ о ея силѣ и могу-
шествѣ, сопровождая свою пѣснь плаксивыми звуками
«джіанури»? Не въ ея ли свитѣ, наконецъ, состоитъ
главный пѣвецъ «Человѣка въ барсовой кожѣ», зна-
менитый Руставели? Не промѣнялъ ли онъ свою силь-
ную, свободную лиру на честь быть около нея, пѣть
только о ней, любоваться ея чудными, какъ ночь,
глазами, мечтать о ней безъ всякой надежды заслу-
жить ея благосклонность?.. Не потонула ли его слава
въ лучахъ ея славы? И вдругъ она... смутилась. И кого
же испугалась: взгляда полумертваго оленя, рокота
бездушнаго Терека? Она гордо выпрямилась, презри-
тельно улыбаясь. Свита окружила ее, и, не обращаясь
ни къ кому лично, она повелительнымъ жестомъ ука-
зала на погибшаго оленя и приказала убрать его,—
шкуру снять, а изъ роговъ сдѣлать кубки для ея
стола. И она имѣла удовольствіе видѣть, какъ арабы,
беки, паши и князья чуть не затѣяли рѣзни, доби-
ваясь чести исполнить ея повелѣніе, выраженное не-
брежнымъ жестомъ и двумя-тремя отрывистыми сло-
вами. Но все таки, когда оленя отнесли въ сторону,
ей вновь почудился его взглядъ, полный упрека, и
вновь Терекъ прошумѣлъ ей угрозу. По душѣ ея опять
прошло невѣдомое смутное чувство, какъ будто пред-
вѣстіе грозы или несчастья.

Пока, выбравъ удобное мѣсто, разстилали ковры,
разставляли роскошный шатеръ для царицы и нѣ-
сколько другихъ попроще для свиты, пока готовили
царскую трапезу, собирали собакъ, разсѣдлывали лоша-
дей, привязывали къ серебрянымъ цѣпочкамъ соколовъ
и ястребовъ,—солнце скрылось изъ ущелья, клочекъ
неба потемнѣлъ, и па немъ появилась блѣдная звѣз-
дочка... Царица пировала. На низкомъ столикѣ передъ
ней разставлены были яства, лакомства и шербеты;
вокругъ нея стояла въ почтительномъ безмолвіи блс-
стящая свита въ унизанныхъ драгоцѣнными камнями
костюмахъ, а придворный пѣвецъ ея,— онъ же храни-
тель казны,—восхвалялъ въ искусныхъ стихахъ ея кра-
соту, ся подвиги и могущество. Глазами, полными
безнадежной страсти, осмѣливался онъ порой взгля-
нуть вь ея большія чудныя очи, глубокія, какъ без-
донная пропасть, темныя, какъ безлунная ночь, и тогда
пѣснь его лилась восторженно и уныло, и онь начи-
налъ ей пѣть свою поэму о страстной любви Автан-
дила къ царевнѣ Тинатинѣпламенно мечтая тронуть
ее звучными стихами, въ которыхъ она познала бы
его личное горе, его личную любовь.

«Царевна поражаетъ могуществомъ блеска: она
отнимала у всѣхъ и разумъ, и сердце, и душу: хвалить
ее могъ лишь-мудрецъ языкомъ многозвучно-высокимъ,..
Станомъ она стройнѣй кипариса, душа ея—чистый
кристалъ базальта, очи чернѣе и глубже ночи безлун-
ной, а губы—румянѣй рубина. Луна исчезаетъ вь лу-
чахъ свѣтозарнаго солнца». И много—много еще под-
биралъ онъ сравненій, и долго, долго пѣлъ. Но на
лицѣ царицы, спокойномъ и надменномъ, не отража-
лось ничего, кромѣ тоски и усталости. Сколько разъ
и изъ сколькихъ устъ уже слышала она эти рѣчи,
эти хвалы и восторги!.. Они не только не трогали ея,
но даже успѣли надоѣсть.

— Гдѣ мы? — спросила она, не обращая вниманія
на слова пѣсни.

— Мы заблудились, царица. Намъ придется ноче-
вать здѣсь. Свѣтило дня уже скрылось за горами, и
первая звѣзда заглянула въ ущелье... Это мѣсто дико
и пустынно; не видать, куда идти, нужно дождаться
зари.

х) «Барсова кожа», поэма Руставели.
- - Приготовьте что нужно къ ночлегу. Собрали ли
всѣхъ ястребовъ?

— Собрали, царица.

Тихая весенняя ночь опустилась на усталую землю.
Рядомъ съ первою звѣздочкою появилась другая, а
вскорѣ ихъ зажглись миріады. Небо сдѣлалось глубо-
кимъ, темный ь и прозрачнымъ. Въ узкую тѣснину оно
посылало яркіе лучи своихъ звѣздь. Терекъ шумѣлъ
еще грознѣе, еще унылѣе и безнадежнѣе, а ему вто-
рилъ пронзительный свистъ совы, спрятавшейся в ь ка-
кой либо глубокой расшелинѣ. Вь ущельи становилось
жутко и мрачно. Кое гдѣ въ царскомъ станѣ тлѣли
еще огоньки отъ потухшихъ костровъ, и вокругъ
этихъ остатковъ сидѣли люди и шепотомъ передавали
другъ другу старинныя были о великанахъ, населяв-
шихъ Грузію, о страшныхъ людоѣдахъ, о грозныхъ
богахъ и чудовищахъ. У шатра царицы Тамары мѣрно
шагалъ на часахъ молодой воинъ-осетинъ, и на его
кольчугѣ и копьѣ игралъ серебряный лучъ луны,
только что взошедшей на клочкѣ ущелыіаго неба и
затопившей своимъ блескомъ множество звѣздъ.

А Терекъ шумѣлъ, все шумѣлъ... И шумъ этотъ
раздавался въ ушахъ Тамары, раскинувшейся на ков-
рахъ своей тахты, разгонялъ ея сонъ, мутилъ ея думы
и тревожилъ сердце, наполняя его смутными, необъ-
яснимыми волненіями, боязнью и болью. Весенняя ночь,
удушливая и страстная, объяла ее, кровь приливала
къ вискамъ; ея коралловыя уста сохли и горячее ды-
ханіе, выходя изъ нихъ, обжигало ея руки, тонкія,
какъ стебли лиліи, и бѣлыя, какъ ея цвѣты. Въ сла-
дострастномъ томленіи, вся отдавшись весеннимъ гре-
замъ, устремивъ глаза въ бездонное пространство пе-
редъ собою, она сжимала свою грудь, вздымавшуюся,
какъ волны. Роскошные волосы, изсиня-черные, распу-
стались и покрыли ея стройное тѣло; она путалась въ
нихъ и, въ нервномъ напряженіи, гибкими пальцами
вырывала изъ нихъ цѣлыя пряди. Она думала о томъ
недавнемъ времени, когда", билась съ арабами, когда
вокругъ нея лилась потоками алая кровь, когда смерть
летала надъ ея головой, но она ничего этого не пом-
нила, не видѣла, не чувствовала, мечтая объ одномъ—
спасти свою родину и найти въ этихъ битвахъ смерть,
которая могла бы ее самое навсегда избавить отъ не-
навистнаго мужа. Когда силою ея генія арабы были
изгнаны, когда родина получила, наконецъ, желанную
свободу и могущество, а Тамара все таки осталась
жива,—она, обожаемая народомъ, ставшая всесильною
и великою, нашла способъ освободиться отъ этого
мужа, русскаго князя, и сослала его въ Константино-
поль, обвинивъ передъ народомъ въ тяжелыхъ преступ-
леніяхъ противъ родины. Тогда же она дала обѣтъ:
никогда не знать больше ни одного мужчины. Отчего
же теперь, въ эту душную весеннюю ночь, ея сердце
такъ мучительно бьется? Отчего черезъ отверстіе
шатра, въ которое виденъ кусочекъ темнаго неба съ
золотыми звѣздами и серебрянымъ луннымъ лучемъ,
льется къ ней въ душу какая-то истомная нѣга? От-
чего ея тѣло горитъ, кожа сохнетъ, а полная, бѣлая
нога ея бьетъ въ раздраженіи по разостланной передъ
тахтой кожѣ убитаго ею сегодня оленя? А эти глаза,
которыми онъ смотрѣлъ на нее? А этотъ немолчный
шумъ Терека? А этотъ юноша въ бронѣ и кольчугѣ
съ своими бѣлокурыми волосами и голубыми глазами,
которые блестятъ отъ ложащагося на нихъ блеска
луны? О, какъ ей становится душно, какъ хочется
вырваться на теплый весенній воздухъ, на волю; какъ
хочется почувствовать на своемъ упругомъ и сильномъ
тѣлѣ чьи нибудь еще болѣе сильныя, страстныя объятія!.
Все въ станѣ уснуло. Послѣ бурно проведеннаго
дня, уже знойнаго, не смотря на раннюю весіг., все
успокоилось. И, еслибы не назойливое бормотанье Те-
река, въ ушельи было бы также тихо, какъ въ могилѣ.
Филинъ пересталъ ухать, птицы уснули; даже часовой
у шатра неподвижно остановился, замеревъ въ созер-
цаніи уснувшей весенней ночи. Не спитъ одинъ Те-
рекъ, да царица Тамара мечтаетъ въ душномъ піатрѣ
своемъ.

II.

Пропажа.

Качнулись ночныя тѣни, колыхнулась тьма и, какъ
занавѣсъ, медленно поднялась къ верху; молочный
предразсвѣтный туманъ опустился па землю. Все по-
блѣднѣло; мало по малу въ утреннихъ сумеркахъ стали
рисоваться острыя очертанія скалъ... Заалѣло небо, и
послѣдняя звѣздочка растаяла на порозовѣвшемъ небѣ.
Солнца еще не было видно, но оно уже осилило ноч-
ную тьму, взошло гдѣ-то тамъ, далеко за горами —это
было видно по бѣлому снѣгу на вершинахъ скалистыхъ
утесовъ; снѣгъ превратился въ яркое, жгучее червон-
ное золото и переливался милліонами искръ; верхушки
горъ ниже снѣга покрылись фіолетовымъ флеромъ; за-
чернѣли глубокія пропасти, а снизу подымалась блѣдно-
голубая, непрозрачная дымка... Высоко въ небѣ рѣялъ
орелъ; каменный туръ осторожно прошелъ узкой тро-
пинкой къ рѣкѣ напиться свѣжей воды; отъ движеній
его покатились камни и съ высоты попадали вь Терекъ,
возмущая и безъ того неспокойную рѣку; изъ камен-
ныхъ щелей выползли зеленыя ящерицы и, извиваясь
между низкой и чахлой травой, отправтялись добывать
себѣ пищу. Съ края высокой горы брызнуло солнпеи
14
освѣтило ущелье Дарьяла. Весь станъ давно ужь про-
снулся. Послышалось веселое ржанье коней, которыхъ
вели къ водопою; поднялся сдержанный говоръ цари-
цыпой свиты. Всѣмъ было весело въ это веселое весен-
нее утро. У шатра Тамары давно смѣнился часовой:
молодой осетинъ ушелъ отдыхать, а теперь на его
мѣстѣ ходилъ чернокудрый грузинъ въ своемъ пурпур-
номъ военномъ одѣяньи и ждалъ выхода царицы. Она
долго заспалась сегодня, и это обстоятельство пе осо-
бенно нравилось свитѣ; всѣ привыкли къ ея муже-
ственному образу жизни: задолго до разсвѣта она уже
бывала на ногахъ, отдавая сну и покою лишь самое
необходимое время. Теперь же и солнце уже заглянуло
въ ущелье, а ея все нѣтъ. Опасенья были основательны.
Наконецъ раздвинулись полы шатра, и показалась
Тамара. Лицо ея было мрачнѣе тучи. И безъ того
блѣдное, оно поблѣднѣло еще болѣе, а брови были
мрачно сдвинуты и пе обѣщали ничего добраго. Подъ
глазами легли синіе круги отъ безсонной ночи, и дрожь
пробѣгала по ея чудному тѣлу, не вкусившему за ночь
покоя. Ни слова не говоря, равнодушно взглянувъ па
новаго часоваго, покормила она своего коня, котораго
подвелъ ей конюшій. Тамара направилась къ своимъ
любимымъ птицамъ и погладила по головкѣ своего
ястреба. Молодой грузинъ хотѣлъ отвязать его, чтобы
дать ему возможность сѣсть на руку Тамары, какъ
вдругъ совершенно неожиданно птица расправила
крылья, приготовляясь летѣть, и въ одно мгновеніе
очутилась на другомъ берегу Терека, гдѣ и усѣлась
на скалахъ. Это было до того необычно и порази-
тельно, что грузинъ не слыхалъ ни гнѣвнаго голоса
царицы, ни возгласовъ бековъ и князей, кричавшихъ
ему:

— Лови, лови его!..
Онъ остался, какъ вкопанный, на мѣстѣ, а птица
была уже далеко и сь другой стороны спокойно смо-
трѣла на суетившихся людей. Гнѣвъ обуялъ Тамару.
Этотъ ястребъ недавно былъ присланъ ей изъ Персіи,
и она, ко всѣмъ гордая и равнодушная, привязалась
къ этой птицѣ и полюбила ее; пуще зѣницы ока бе-
регла она ее, кормила изъ своихъ рукъ, ласкала и
гладила эту хищную головку.

—' Достать сейчасъ моего ястреба!—гнѣвно крик-
нула она, и все кругомъ смолкло.—Не то клянусь
этимъ восходящимъ солнцемъ родившагося дня: дорого
поплатится тотъ, кто упустилъ его изъ своихъ рукъ!—
И черныя  очи метнули въ сторону юноши распален-
ный взоръ; онъ затрясся и поблѣднѣлъ подъ этимъ
мощнымъ и суровымъ взоромъ.

Но никто не двигался съ мѣста. Рѣка грозно ре-
вѣла, какъ бы торжествуя побѣду и поддразнивая ца-
рицу. "Кто осмѣлится переплыть Терекъ?» казалось,
вопрошала она и въ дикой радости цѣнилась и бур-
лила. Гнѣвнымъ взоромъ обвела царица свою блестя-
щую свиту, и брови ея грозно сдвинулись. Она по-
молчала съ минуту и, видя, что пикто не рѣшается
вступить въ бой съ бѣшенымъ потокомъ, отчетливо
и громко проговорила:

— Я приказываю вамь переплыть на ту сторош и
вернуть сюда мою птицу!

Гробовое молчаніе было отвѣтомъ на эти слова.

Тогда она сказала:

— Я прошу храбрѣйшаго изъ моихъ подданныхъ
достать со скалы ястреба.

Все вокругъ было спокойно, никто не шевельнулся.
Только ближайшіе къ ней сдѣлали попытку отступить
и стушеваться въ толпѣ, но она остановила ихъ сво-
имъ насмѣшливымъ взглядомъ. Злая улыбка искривила
царицыны і убы.

— Такъ вотъ они, храбрые воины, такъ вотъ ка-
ковы мои вѣрные слуги!—прошептала она, задыхаясь
отъ злобы. И вслѣдъ затѣмъ громко сказала:

— Слышите ли вы, князья, наши, беки и всѣ
остальные: я цаю передъ всѣми свое обѣщанье—я от-
дамъ полъ-царства тому, кто вернетъ мнѣ мою птицу
Вы знаете, что значитъ слово царицы Тамары... Что же?
Никто не хочетъ полъ-царства?.. Никто!..

Смутный шепотъ прошелъ по стану; робко жались
другъ къ другу эти безстрашные поди, не разъ ки-
давшіеся въ бой на выручку этой самой женщины,
которая обѣщала отдать храбрецу половину своего
обширнаго и богатаго царства, никто не дерзнулъ
вступить въ споръ съ разбушевавшейся стихіей. А
Терекъ, какъ будто нарочно, издѣваясь надъ ними,
все шумѣлъ и бурлилъ, и съ каждой минутой, съ каж-
дой секундой все яростнѣе и грознѣе вздымались его
волны.

— Я вижу—никто пе хочетъ лишать меня царства,
я ни въ комъ не вижу корысти; это радуетъ мое цар-
ское сердце,—говорила Тамара, насмѣшливо глядя на
окружающихъ.—Но я отдамъ свое сердце, свою лю-
бовь тому изъ васъ, кто рѣшится па подвигъ, слышите
ли, беки, паши, князья и всѣ остальные? Кто бъ онъ
ни былъ, къ какому бы роду ни принадлежалъ, я от-
дамъ ему свое сердце. Неужели никого? Неужели всѣ
осмѣлятся отвергнуть любовь царицы? Вы оскорбили
меня, какъ царицу — неужели вы оскорбите во мнѣ
еще и женщину?.. Или очи мои поблѣднѣли, или ста-
номъ стала худа я? Или красой не блистаю я больше?
Такъ знайте: и эти очи, воспѣтыя вами, и этотъ станъ,
и эти волны волосъ, и любовь, и горячее сердце... все
будетъ принадлежать тому, кто рѣшится на подвигъ...
Она замолчала и все молчало кругомъ.

— Такъ никто?..

Но въ это время сквозь толпу протискался кто-то
и Тамара услыхала звонкій, спокойный, мужественный
голосъ. Онъ вѣщалъ ей:

— Ты мнѣ не дала молвить, царица... Твоя гнѣв-
ная рѣчь устрашила меня, я хотѣлъ говорить, но бо-
ялся гнѣвнаго взора твоихъ царскихъ очей... Не только
за счастье тобою владѣть, но за счастье видѣть тебя,
заслужить одобренье, за одинъ лишь твой ласковый
взглядъ, за одну возможность умереть за тебя, я объ-
являю свое рѣшенье: не боюсь я бурливой рѣки, ни
грозно нависнувшихъ скалъ... Еслибъ всѣ великаны
міра собрались на той сторонѣ и бросали въ меня
цѣлыми горами, я и тогда поплыву къ тѣмъ скаламъ
и возьму непокорную птицу...

И по мѣрѣ того, какъ звучали эти слова, утихалъ
і'нѣвъ царицы, распрямлялись сжатыя брови, мрачный
огонь исчезнулъ изъ глазъ, и улыбка заиграла па
устахъ. Гнѣвомъ кипѣвшее сердце ея усмирилось и,
съ музыкой этихъ страстныхъ рѣчей, въ ея душу про-
лились миръ и успокоенье. Сердпе ея дрогнуло, когда
говорившій выступилъ передъ нею, и она узнала въ
немъ своего часоваго,—бѣлокураго юношу съ голу-
быми глазами.

— Храбрый юноша!—сказала она,—иди, соверши
свой подвигъ въ назиданіе всѣмъ, меня окружающим ь.
Пусть увидятъ они, что есть еще у меня вѣрные
слуги, для которыхъ ласка царицы чего нибудь да
стоитъ. Смѣло иди, а въ наградѣ не сомнѣвайся;--
царица Тамара умѣетъ держать свое слово!

Всѣ смотрѣли на безумнаго храбреца; всѣ свобод-
но вздохнули, и по рядамъ пошли шепотъ и толки.
«Погибъ, безвозвратно погибъ!» шептали окружавшіе
юношу мужи. Но онъ не слыхалъ ихъ. Восторжен-
нымъ взоромъ впился онъ прямо вь очи царицы и прочелъ
въ нихъ страстную, жгучую ласку, благодарность, на-
граду, любовь... За милліонную долю всего этого онъ
отдалъ бы жизнь, а за все это—ему казалось мало
одной его жалкой, ничтожной, никому ненужной
жизни, и опъ жалѣлъ только, что ихъ у него не
десять. Голова его кружилась, но не отъ страха, а отъ
безумнаго счастья. Опъ еше разъ взглянулъ на ца-
рицу, на толпу царедворцевъ, на придворнаго пѣвца,
теперь понуро и уныло стоявшаго въ сторонѣ съ своей
мествири, изукрашенной черненымъ серебромъ, мѣдью
и стеклянными бусами. Гдѣ его мужество, о которомъ
такъ много онъ 'пѣлъ, гдѣ его страсть? Все исчезло
передъ дѣйствительной грозной бѣдой, и онъ зналъ,
что онъ теряетъ отъ своей нерѣшительности. Еше
мгновенье—и онъ предупредилъ бы отважнаго юношу.
Но тотъ не медлилъ. Быстро снялъ онъ шлемъ и коль-
чугу. бросилъ копье и во мгновенье ока побѣжалъ
къ бушевавшей горной рѣкѣ. Еше мгновенье—и онъ
очутился въ холодныхъ волнахъ.

А Терекъ ревѣлъ и злобствовалъ. Ревъ его похо-
дилъ на дикій хохотъ, на неистовое веселье,на злоб-
ную насмѣшку. Волна набѣгала на волну, обдавая
собою стройное молодое тѣло пловца; она то скрывала
его въ глубинѣ пучины, то выносила на поверхность,
то показывала его изумленнымъ взорамъ толпы, по-
крытаго пѣной или обданнаго брилліантовыми брыз-
гами чистой воды.

Толпа замерла вь ожиданіи.
III.

Люб-зь царицы.

Долго длилась борьба; волны носили и играли юно-
шей, какъ щепкой; онѣ били его объ острые камни,
то бросали къ берегу, то относили далеко, далеко.
Порой увлекали онѣ его на самое дно, порой подки-
дывали на воздухъ. Окровавленными руками хватался
онъ за острые камни, и воды окрашивались вокругъ
него темпо-алою кровью. Всѣ съ глубокимъ молчаніемъ
слѣдили за нимъ. Царица съ высокаго обломка скалы
также слѣдила за этой борьбой. Съ душевнымъ зами-
раньемъ встрѣчала она его появленіе на свѣтъ божій
и съ упавшимъ сердцемъ ждала, когда онъ исчезалъ
въ зеленой волнѣ. Долго крѣпившаяся страсть ея не
выдержала и жадно запросила любви. Она вспом-
нила душную ночь, проведенную вь шатрѣ, и ей не-
удержимо захотѣлось раздѣлить свои одинокія ночи
съ отважнымъ героемъ. И любовь закралась въ ея
мужественное сердце! До сихъ поръ она не любила")
У нея былъ только мужъ, котораго она ненавидѣла,
но настоящей, страстной и сильной любви она еще
не извѣдала. И ей захотѣлось извѣдать этого жгучаго
чувства. Недаромъ взоръ убитаго оленя предвѣщалъ
ей несчастье... Вотъ оно близко. Опа чувствовала, что
если юноша погибнетъ, вся ея жизнь будетъ разбита
на вѣки. И съ каждой новой волной, уносившей нѣж-
ное тѣло героя, въ сердце ея вливалась волна новаго
чувства, которое росло и прибывало, все росло-до тѣхъ
поръ, пока не выросло въ сильное, могучее чувство
любви. И даетъ она страшную ненарушимую клятву:
вся отдаться ему, какъ только вернется онъ съ до-
бычей. О, онъ навѣрно вернется: вотъ онъ ужъ
ближе и ближе плыветъ къ противоположному бе-
регу. вотъ онъ почти уже у цѣли. О:іъ хватается
своими цѣпкими молодыми руками за острый вы-
ступъ прибрежной скалы, она держитъ его на водѣ
—онъ сейчасъ выкарабкается. О, какъ будетъ она
тогда счастлива, съ какимъ презрѣніемъ посмѣется
падь всѣми этими жалкими трусами, какъ полюбитъ
этого молодца на зло всѣмъ, вопреки всему, на радость
себѣ, на досаду и ревность всѣмъ остальнымъ. Но вотъ
новая волна смыла его, какъ былинку, и вновь отнес-
ла датеко. Какъ мучительно сжалось ея сердце! какъ
волнуется ея горячая кровъ, какъ хочется ей испы-
тать объятія его окровавленныхъ мускулистыхъ рукъ,
почувствовать прикосновеніе его молодаго, гибкаго,
сильнаго тѣла. Какъ хорошо оно съ этой облипшей
одеждой, позволяющей видѣть его роскошныя формы,
его крѣпкія ноги... Ко волна опять отнесла его. Солн-
це высоко стояло на небѣ, а онъ все еще не дос-
тигъ цѣли. Оно уже стало уходить изъ ущелья и
коснулось вершинъ, готовясь исчезнуть за ними, какъ
бы отчаявшись въ надеждѣ увидѣть окончаніе труд-
наго подвига, а юноша все еще не успѣлъ доплыть до
желаннаго берега. Но, наконецъ, мигъ этотъ на-
сталъ. Уцѣпившись за выступъ, онъ съумѣлъ удержать-
ся, не смотря па волны, бившія его съ остервепіемъ.
Еще одно послѣднее усиліе—и онъ выйдетъ изъ борь-
бы побѣдителемъ. Онъ сдѣлалъ это нечеловѣческое
усиліе и твердой ногой сталъ на твердую землю. Крикъ
радости вырвался изъ груди всѣхъ, и раньше другихъ
изъ груди Тамары.

— Онъ мой, онъ мой!—шептала она запекшими-
ся отъ волненія устами, и ей рисовался снова шатеръ,
и мечтала она, какъ будетъ ласкать и лелѣять его,
ос.чыпая жгучими ласками въ эту душную весеннюю
ночь...

Но то, что совершилъ юноша, не было подвигомъ,
.ото было лишь половиной подвига. Ему надлежало
вернуться, и вернуться не одному, а вдвоемъ съ яст-
ребомъ. Онъ держалъ его, крѣпко прижавъ къ груди,
и съ этой драгоцѣнной ношей, безъ малѣйшихъ при-
знаковъ усталости,—какъ будто онъ только что ки-
нулся въ воду,— поплылъ назадъ. Та же борьба, тѣ
же усилія! Уже наступалъ вечеръ; въ ущельи быстро
стемнѣло. Зажгли костры и факелы. Орлинымъ, взоромъ
пронизывала Тамара наступившую тьму, боясь потерять
изъ виду человѣка, барахтавшагося въ потемнѣвшихъ
зловѣщихъ волнахъ. А Терекъ пѣлъ свою грозную
пѣсню, и въ каждомъ всплескѣ волнъ, въ каждомъ
шумѣ разбивающихся о камни водъ, царица слышала
ту же угрозу, какъ наканунѣ, когда обагрила воды
рѣки невинною кровью убитаго ею оленя. И вдругъ
—о, чудо,—юноша подплылъ къ самымъ ея ногамъ.
Уцѣпившись одной рукой за скалу, на которой она
стояла, другую протянулъ онъ ей и подалъ непослуш-
наго ястреба. Она нагнулась и принята изъ рукъ его
птицу, но такъ какъ опъ крѣпко держалъ ее, а вол-
ны били его, то въ рукѣ юноши остались два пера
изъ хвоста ястреба^ Вдругъ бѣшеный валъ опроки-
нулъ его. Тамара успѣла увидѣть только, при свѣтѣ
яркихъ огней, какъ онъ спряталъ у себя на груди
эти перья и какъ вода захлеснула его, окрасившись
его кровью. Крикъ торжества, готовый было сорвать-
ся изъ ея устъ, невольно замеръ, не родившись. А
Терекъ шумѣлъ и шумѣлъ, бурлилъ и метался, и въ
этомъ грозномъ воѣ Тамарѣ послышались торжество
и удовлетворенная месть. Къ шуму волнъ не примѣ-
шивалось болѣе ни одного звука.
— Кричите! Кричите ему! Помогите ему!—прого-
ворила она.

Но на пронзительный крикъ съ берега ничто не
отвѣтило изъ глубокой пучины, кромѣ все того же
немолчнаго шума бурливой рѣки. Никто не шевель-
нулся, не сдѣлалъ попытки спасти его.

— Сосланъ, Сосланъ! гдѣ ты! откликнись!—кри-
чала толпа.

— Милый, откликнись! тебя зоветъ твоя любовь,
твоя Тамара!..

Но имъ отвѣтилъ лишь Терекъ своимъ грознымъ
рычаньемъ.

Снова на небѣ показалась вечерняя звѣздочка,
снова блеснула луна, но юноши не было; онъ без-
слѣдно погибъ. И тогда изъ прекрасныхъ глазъ Та-
мары закапали жгучія слезы... Хорошо, что было
темно и никто ихъ не видѣлъ. Что бы подумали всѣ
эти воины, еслибы увидѣли слезы Тамары, которую
они привыкли видѣть всегда веселою, спокойною, рав-
нодушною и мужественною? Но она плакала, и слезы
ея текли и капали на холодный камень, а на томъ
мѣстѣ, куда онѣ упадали, выростали волчецъ и тер-
новникъ...

Когда уже не осталось никакой надежды па воз-
вратъ молодаю воина, Тамара удалилась въ шатеръ.
Снова душная ночь опустилась на землю; снова хо-
дилъ вокругъ шатра часовой, но это уже не тотъ
молодой воинъ, которымъ любовалась царица прошлою
ночью; снова она одна въ своемъ роскошномъ шатрѣ,
болѣе одинокая, чѣмъ всегда, одна со своимъ мучи-
тельнымъ горемъ. А Терекъ сталъ шумѣть какъ-то
покойнѣе, какъ будто онъ только и ждалъ человѣче-
ской жертвы.

Распростершись па землѣ, покрытой войлокомъ,
прислонивъ голову къ тахтѣ, вь безсильныхъ и без-
звучныхъ рыданіяхъ, билась царица. Въ мечтахъ ея
рисовался соблазнительный образъ храбраго юноши, а
весенняя ночь облила ее своимъ жгучимъ дыханіемъ,
томила своей страстной нѣгой, душила ее своими
объятіями. 1 орячій вѣтеръ, пролетѣвшій по ущелью,
нашептывалъ ей сладострастныя грезы, а золотыя
звѣзды съ любопытством ь заглядывали въ ея шатеръ.
И видѣли онѣ, какъ билась о землю царица, какъ из-
нывала она подъ напоромъ неудовлетворенной страсти,
какъ черныя волны роскошныхъ кудрей обвивались
змѣями вокругъ ея стана. Безумныя рѣчи шептала
царипа:

— О, молодой воинъ, мой храбрый Сосланъ! ты
погибъ, а съ тобой погибла и царица Тамара. Не ви-
дать мнѣ болѣе твоихъ голубыхъ, какъ весеннее небо,
глазъ; не слыхать твоей сладкой и сильной рѣчи...
Ты исполнилъ обѣтъ, ты сдержалъ свое обѣщанье.
Ты—настоящій мужчина и воинъ. Но и я сдержу
свое... Я обѣщала отдаться тебѣ,—тебя нѣтъ... я буду
въ память о тебѣ принадлежать всѣмъ; тѣло мое бу-
детъ принадлежать каждому, кто захочетъ имъ поль-
зоваться, но сердце мое безраздѣльно и вѣчно будетъ
принадлежать лишь тебѣ... Ты—мужчина, и я буду
отдавать свое тѣло всѣмъ мужчинамъ, но они дорого
будутъ платиться за это, также дорого, какъ запла-
тилъ ты за одну лишь мечту обладать мною. Я ни-
кому не отдамъ моей любви, а за наслажденіе, кото-
рое буду доставлять имъ, они будутъ платить мнѣ
своей жизнью, эги жалкіе, ничтожные ірусы! И пусть
тогда извѣдаютъ ту же участь, погибнутъ въ той же
пучинѣ... Пусть запрудятъ они своими гнусными, жал-
кими тѣлами грозную рѣку!..

Часовой у шатра слышалъ, какъ рыдала и билась
царица до самаго утра. На утро созрѣло ея рѣшенье.

Лишь только зардѣюсь первымъ румянцемъ уіцель-
ное небо, царица вышла изъ шатра и объявила рѣ-
шеніе своимъ спутникамъ:

— Клянусь днемъ своего рожденія, — говорила
она,—гробами матери и отца, что я не уйду сь этого
мѣста. Я построю здѣсь замокъ и буду жить въ немъ
до окончанія дней моихъ. Пусть путникъ, кто бы
опъ ни былъ, найдетъ въ немъ покой и пріютъ, теп-
лый кровъ, обильную пищу, широкую тахту и нѣж-
ную ласку...

IV.

Месть.

Въ узкой тѣснинѣ Дарьяла па высокой, почти
неприступной скалѣ, высится замокъ Тамары, Зате-
рянный въ скалистыхъ горахъ, онъ стоитъ одинокъ
и мраченъ, и производитъ скорѣе устрашающее впе-
чатлѣніе, кажется скорѣе разбойничьимъ гнѣздомъ,
чѣмъ пріютомъ покоя и нѣги. Маленькій клочекъ
неба глядитъ на него сверху, скупо освѣщая солн
цемъ или луною, которыя показываются здѣсь только
на очень короткое время. А внизу, на днѣ глубокой
пропасти, бурлитъ и клокочетъ Терекъ. Орлы рѣютъ
надъ высокими башнями замка. Крутая тропинка ве-
детъ къ нему, а изъ окопъ башни ея видны острыя
скалы, которыми усѣяно дно ущелья. Волчецъ и тер-
новникъ, да изрѣдка розовый верескъ заростили узкую
тропу, и, прежде чѣмъ добраться до замка, путникъ
долженъ въ кровь изодрать себѣ ноги, вь клочки
истерзать свою одежду. А когда ночь безлунна и небо
черно, какъ отверстіе пешеры, окно башни свѣтится
зловѣщимъ краснымъ свѣтомъ, и путникъ, видя его
снизу тѣснины, не знаетъ—бѣжать ли ему туда, или
стремиться прочь. Вокругъ замка ходятъ часовые въ.
своихъ желѣзныхъ броняхъ и шлемахъ. И когда пут-
никъ слышитъ снизу бряцанье ихъ копій, онъ спѣ-
шить прочитать молит ву и стремительно пройти дальше.
Но это мало кому удается. Неудержимая сила вле-
четъ его къ верху. Взоръ невольно останавливается
на окнѣ, горяшемъ краснымъ пламенемъ, и не можетъ
отъ него оторваться. Онъ останавливается, вперивъ
свой взоръ на окно башни, видитъ въ немъ тѣни и
слышитъ плаксивые звуки мествири и джіанурт.
И слышитъ онъ страстную пѣсню томной и жгучей
любви; и сердце въ немъ подымается, и хочется ему
согрѣться теплымъ воздухомъ жилья, отдохнуть на
софѣ, въ нѣжныхъ объятіяхъ крылатыхъ тѣней, ви-
димыхъ въ освѣщенномъ окнѣ. И тогда онъ идетъ по.
тропинкѣ, раздирая себѣ ноги, превращая въ лох-
мотья свое платье. Не доходя до вершины, онъ встрѣ-
чается съ воинами вь кольчугахъ, и они, молча и
мрачно па него глядя, даютъ ему дорогу; у воротъ
замка стоятъ часовые, но они, какъ тѣни, при его
приближеніи, исчезаютъ безмолвно, какъ будто тутъ
же поглощаетъ ихъ земля. Во дворѣ встрѣчаетъ его
чернокожій евнухъ, со старческимъ, дряблымъ, без-
усымъ лицомъ, съ потухшимъ взоромъ. Этотъ не ис-
чезаетъ при его появленіи, а доводить его до самыхъ
дверей. Тутъ раздается ударь въ доску, дверь ня же-
лѣзныхъ засовахъ скрипитъ, отворяется, и онъ вхо-
дитъ въ обширную залу. Она ярко освѣщена; потолки,
стѣны, тахты—все затянуто дорогими хороссянскими
коврами. Широкія тахты, съ мягкими подушками и
мутаками, манятъ на покой; низенькіе столы съ
яствами и напитками возбу ждаютъ аппетитъ, а удушаю-
щій рѣзкій ароматъ одуряетъ усталаго путника и бу-
дитъ въ немъ страсти и желанія. Его встрѣчаетъ ца-
рица Тамара, красивая и величественная, стройная,
какъ кавказскій тополь, благоухающая, какъ магнолія.
Глаза ея жгучи и прекрасны, какъ безлунная весен-
няя ночь; зубы блистаютъ, какъ жемчугъ, губы пре
красны, какъ роза; сама она бѣла, какъ лилія, ясна,
какъ звѣздочка на небѣ, воздушна, какъ лѣтняя греза,
привлекательна, какъ утренняя заря... Нѣть человѣ-
ческихъ силъ—устоять противъ ея дивныхъ чаръ.
Невидимая музыка, скрытая за коврами, веселитъ слухъ
посѣтителя. Въ холѣ, теплѣ садится онъ за столъ, и
пьетъ и ѣстъ изъ рукъ радѵшной хозяйки. По окон-
чаніи трапезы, она предлагаетъ ему отдыхъ и свои
жгучія ласки. Когда же она объявляетъ ему, что за
пріютъ ничего не беретъ, по за ласки, за свое рос-
кошное тѣло требуетъ жизни, и путникъ начинаетъ
колебаться,—она обвиваетъ его шею своими бѣлыми,
упругими руками и шепчетъ страстныя рѣчи. Онъ
ощущаетъ ея молодое горячее тѣло, онъ чувствуетъ
около своей груди біеніе ея сердца; его опаляетъ ея
жгучее дыханье, волна ея ароматныхъ волосъ ласкаетъ
щеки; глаза ея, полные ласки и страсти, бездонные и
черные, какъ безпросвѣтная ночь, вперяются въ его
смущенныя очи... Онъ видитъ передъ собою чудо кра-
соты, живое воплощеніе страсти; видитъ ея дивный
образъ, изваянныя руки, красивую бѣлую ногу; со-
знаніе его затмѣвается и, полный одной безумной
стрясти, одного лишь желанія обладать этой женщи-
ной, хотя бы на единый мигъ, чтобы потомъ уснуть
навсегда,—онъ жалѣетъ, что у него лишь одна жизнь,
а не нѣсколько, что онъ такъ дешево можетъ запла-
тить за это неоплатное счастье. И онъ соглашается
на все... Тогда она подноситъ ему кубокъ опьяняю-
щаго питья, болѣе опьяняющаго, чѣмъ ея красота.
Онъ залпомъ выпиваетъ, и, сытый и пьяный виномъ
и ея красотою, проводитъ съ нею безумную ночь не-
выразимаго блаженства.

Но лишь только покровъ ночи начнетъ блѣднѣть,
лишь только звѣзды начнутъ гаснуть, а бѣлесоватый
туманъ поползетъ изъ ущелій, лишь только качнутся
и опрокинутся ночныя тѣни, задолго еще до появле-
нія предразсвѣтнаго луча, начинается отрезвленіе. Вь
жестокихъ корчахъ мучится путникъ. Чары разлета-
ются, какъ дымъ; видѣнье волшебства исчезаетъ и
остается одна дѣйствительность—жестокая, грозная,
неумолимая, — начинается часъ расплаты. Ядъ дѣй-
ствуетъ сильно. Но еще до окончанія его дѣйствія
являются въ покои двое евнуховъ, такихъ же, какъ
тотъ, чтб вводилъ путника въ эту обитель, -и влекутъ
его, безъ состраданья и жалости, черезъ подземные
ходы къ отверстію подъ зловѣщимъ башеннымъ окномъ.
Желѣзная рѣшетка жалобно скрипитъ и визжитъ,
отворяясь и пропуская полумертвое, полуживое тѣло.
Съ грохотомъ летитъ оно внизъ на дно глубокой тѣс-
нины, цѣпляясь объ острые камни, оставляя на нихъ
клочья своихъ одеждъ, и подхваченное злобнымъ и
радостнымъ Терекомъ, съ воемъ уносится имъ въ свои
нѣдра, въ невѣдомую глушь. А толстые евнухи, за-
двинувъ визжащіе засовы и идя по подземельямъ, счи-
таютъ добычу, доставшѵюся имъ отъ обобраннаго
путника. А сверху изъ окна башни смотритъ царица
Тамара, и когда тѣло падаетъ въ воду, раздается ея
веселый хохотъ и звучатъ ея злобныя рѣчи:

— Иди, иди туда, гдѣ погибъ мой милый Сосланъ;
его такж.е изранили камни, какъ и тебя они ранятъ,
его также принялъ въ свои объятья Терекъ, какъ и
тебя сейчасъ принимаетъ. Онъ погибъ за одну лить
грезу, за мечту, которая не осуществилась, а ты гиб-
нешь^ за то, что извѣдалъ счастье обладать царицей
Тамарой... Неужели это дорогая цѣна?.. О, вы мнѣ
не такъ еще заплатите за его гибель! Сколько му-
жей было на берегу, когда онъ погибалъ въ волнахъ
зловѣщаго Терека? Никто не кинулся спасти его, ни-
кто не шевельнулся изъ васъ. На вашихъ глазахъ онъ
исчезъ съ этого свѣта! Въ память о тебѣ, мой уда-
лый Сосланъ, отдаюсь я имъ, но, мстя за твою мо-
лодую душу, я отнимаю у нихъ жизнь. Идите же къ
нему, чтобы не скучно ему было, идите гуда всѣ, кому
я дарю въ память о немъ свои ласки, какъ пошли
уже туда всѣ мои беки, князья, паши и сладкозвуч-
ный пѣвецъ, воспѣвавшій подъ звуки джіанури мою
красоту... Всѣмъ, всѣмъ вамъ одна лишь дорога!..

И громкій хохотъ разносится эхомъ по скаламъ,
и ему вторитъ не то надрывающійся хохотъ, не то
плачъ одинокой совы. А воины ходятъ вокругъ замка
въ желѣзныхъ кольчугахъ и шлемахъ, безмолвно и
мрачно, и сердце не сжимается у нихъ отъ' этого хо-
хота, потому что они слышатъ его каждую ночь пе-
редъ разсвѣтомъ...

V.

Роковая ночь.

Дни идутъ за днями, года за годами; много разъ
всходило надъ ущельемъ солнце, много жертвъ освѣ-
тила луна... Томительно-долго тянулися годы; царица
все та же, все также ѵнылая днемъ и страстно же-
стокая ночью; все также вѣрна своей погибшей
любви; одинокая и всѣми покинутая, какъ блѣдная
тѣнь, бродитъ она въ сумеркахъ по скаламъ ущелья.
пугая своимъ безумнымъ видомъ совъ и нетопырей.
Бываютъ ночи, когда никто не является въ замокъ;
тогда она выходитъ изъ него, садится на выступъ
скалы и громко шлетъ въ пространство свои жалобы
и проклятія. Освѣщенная свѣтомъ отдаленныхъ голу-
быхъ зарницъ, осіянная блескомъ луны, она кажется
страннымъ божествомъ, вышедшимъ на волю изъ тем-
ныхъ ущелій этого каменнаго царства...

Восемь лѣгь прошло съ тѣхъ поръ, какъ погибъ
молодой осетинъ. Щеки царицы покрылись уже
блѣдностью, а въ волосахъ протянулись серебряныя
нити, но она всетаки еще дивно прекрасна...

Въ одну душную бурную ночь, когда грохотъ Те-
река смѣшивался съ грохотомъ приближающагося
грома, когда черныя, мрачныя тучи заволокли небо,
а звѣзды потухли, когда молніи пронизывали тучи,
изъ которыхъ зашумѣли крупныя капли дождя, — къ
замку подъѣхалъ на ворономъ конѣ усталый, измучен-
ный всадникъ. Онъ былъ высокаго роста, статенъ и
силенъ, съ большой бородой, весь въ пыли. Онъ
искалъ гостепріимства и нашелъ его въ замкѣ. Тотъ же
евнухъ ввелъ его въ залу, гдѣ встрѣтила его царица
съ своей ласковой улыбкой, съ обычнымъ привѣтомъ.
И когда они усѣлись за столъ и стали пировать подъ
звуки таинственной музыки, дрожь прэшта по тѣлу
Тамары, и незнакомое чувство жалости къ своему
прекрасному гостю закралось къ ней въ душу... Ее
смутилъ его смѣлый взглядъ, его неустрашимыя дер-
зкія рѣчи. Она готова была забыть свою месть, свою
безумную клятву. Еще минута... и она открыла бы
ему все и велѣла бѣжать, — бѣжать, не оглядываясь,
изъ этого разбойничьяго гнѣзда... Но слабость про-
шла; она быстро овладѣла собой, вызвавъ въ вообра-
женіи своемъ образъ погибшаго юноши. «Іі.усть идетъ,
15
куда влечетъ его судьба», подумала она: «судьба от-
дала его въ мои руки». И, подавая ему кубокъ, на-
полненный ядомъ, она умолчала о грозящей бѣдѣ,
боясь услышать его мольбу, боясь уступить прось-
бамъ. Но непонятная слабость, овладѣвшая ею, изу-
мила ее и парализовала силы. Гость былъ веселъ;
отдохнувъ отъ дороги, онъ сталъ ей разсказывать
разныя занимательныя исторіи, саги древнихъ временъ,
старинныя сказанія о великанахъ и людоѣдахъ, жив-
шихъ прежде въ горахъ, населявшихъ ущелья и пе-
щеры. Она слушала его разсѣянно, и какая-то грусть
и истома одолѣвали ее. Не могла она понять, что съ
нею дѣлалось, по даже гость замѣтилъ, что она
грустна.

— Выпей, красавица со мною,—сказалъ, онъ, под-
нося ей кубокъ, наполненный ядомъ.

Опа въ ужасѣ отшатнулась и готова была выр'-
вать кубокъ изъ его рукъ, бросить па полъ и крик-
нуть, чтобы опъ самъ не пилъ изъ него. Но она пре-
возмогла себя и тихо сказала:

— Нѣтъ, нѣтъ, пей самъ и выпей всю чашу до
дна за здоровье прекрасной хозяйки.

Все кончено. Онъ однимъ залпомъ осушилъ ку-
бокъ. И вдругъ тяжелая слеза упала изъ глазъ и
обожгла ему руку.

— Что съ тобою?—изумленно спросилъ онъ.—
Ты грустна, и слезы твои жгучи, какъ жгуча смола...
Спой мнѣ лучше пѣсню, и будемъ съ тобою пить,
веселиться, любить...

Сильный раскатъ грома, эхомъ перекатившійся по
горамт. и повторенный въ тысячахъ звуковъ, пре-
рвалъ его рѣчь. Яркая молнія прорѣзала завѣсу неба.
Тамара взяла инструментъ и запѣла:
«Передъ тобой бокалъ шипящій

Поставлю я,

Я увлеку въ пріютъ блестящій,
Мой другъ, тебя!

Ты въ страстныхъ сладостныхъ мечтаньяхъ
Захочетъ жить

И, позабывъ о всѣхъ страданьяхъ,

Меня любить...

Промчится ночь, какъ сновидѣнье.

Бъ единый мигъ;

Не часто въ жизни упоенье,
А путь великъ...

Тамара не кончила пѣсни, грустно поникнувъ го-
ловою. Она посмотрѣла на своего гостя, и во взглядѣ
его прочитала кипучую страсть. Онъ крѣпко сжалъ
ее въ своихъ сильныхъ объятіяхъ и, увлекая въ глубь
комнаты, задыхающимся отъ волненія голосомъ шеп-
талъ ей жгучія рѣчи:

— Пойдемъ, пойдемъ, моя ясная зорька, моя доро-
гая жемчужина! Дай мнѣ опьянѣть отъ-твоей любви,
какъ я опьянѣть отъ твоего напитка... Я только разъ
въ жизни любилъ, и любовь эта до сихъ поръ на-
полняла мое сердце... но ты... такъ наполнила его
ядомъ страсти., я люблю тебя,—одну, одну тебя'.

Ядъ начиналъ дѣйствовать; грудь его горѣла; же-
лая освѣжить ее, онъ распахнулъ свой бешметъ... и
легкія перья ястреба полетѣли, кружась по воздуху,
на полъ... Нечеловѣческій, дикій, безумный крикъ вы-
рвался тогда изъ устъ нарпцы Тамары.

— Ты!.. Это ты, мой храбрый Сосланъ... Ты—
свѣтъ очей моихъ, радость моей жизни!..

Онъ, изумленный, выпустилъ ее изъ рукъ и
сказалъ:

— Откуда ты знаешь меня?..

Мрачный огонь промелькнулъ въ ея глазахъ.
— Неужели забылъ ты Тамару?

Онъ пговелъ дрожащей рукой по своему пылав-
шему лбу.

— Тамару?.. Царицу Тамару?.. Да, какъ же... те-
перь я помню. Я помнилъ, когда входилъ сюда, я даже
узналъ тебя и хотѣлъ сказать, какъ я спасся, когда
унесъ меня бѣшеный Терекъ... Помнишь тотъ день?..
Но твое питье отуманило мнѣ мысли и... я не узнаю
тебя больше. Это ты и не ты... Въ глазахъ моихъ
мелькаютъ молніи, которыя ты мечешь изъ себя...
Мрачные огни очей твоихъ спалили мнѣ душу. Темно...
страшно... я умираю...

Еще другой раскатъ грома не успѣлъ отозваться
по скаламъ, еще не угасъ свѣтъ молніи, озарившей
комнату при послѣднихъ словахъ его рѣчи, какъ
стройное тѣло его, содрогнувшись въ предсмертныхъ
мукахъ, вытянулось на полу. Ломая руки и теребя
свои волосы, кинулась на его трупъ безумная жен-
щина.

— Сосланъ! встань, мое ясное солнце, мой чистый
кристаллъ! Проснись, ноя радость., Это я... твоя Та-
мара, рыдаю здѣсь у ногъ твоихъ!.. Своими руками
убила я тебя...

Шумъ грозно ревѣвшаго Терека напомнилъ ей
первый день ея любви, и она вспомнила и этотъ тумъ,
еще тогда сулившій ей что-то недоброе, и укориз-
ненный взглядъ раненаго оленя. И тотъ же взглядъ
увидѣла она теперь въ глазахъ лежавшаго на землѣ
человѣка... Закатившіеся глаза его упорно смотрѣли
на нее, и этотъ мертвый взоръ, полный послѣдней
укоризны, леденилъ ея кровь, терзалъ ея душу. А
іерекъ все грозно ревѣлъ, смѣшивая свой рсвь съ
рокотомъ бури, бушевавшей въ тѣснинѣ, со свистомъ
вѣтра, безумно несшагося по ушелыо, съ раскатами
грома, грохотавшаго по скаламъ, съ шумомъ бѣше-
наго ливня...

Погребальное пѣнье слышалось въ замкѣ, и за-
жглись погребальные факелы. Два толстыхъ евнуха
внесли въ комнату коверъ, на который положили
бездыханное тѣло, и, изумленно переглянувшись между
собою, при видѣ рыдавшей царицы, унесли его по
подземнымъ ходамъ къ отверстію надъ пропастью.
Завизжали желѣзные засовы, отворилось окно, и
стройное тѣло молодаго воина грузно скатилось по
скаламъ и, ударившись о волны, навсегда скрылось
подъ ихъ пѣнистой влагой, вернувшись туда, откуда
съ такимъ нечеловѣческимъ усиліемъ однажды уда-
лось ему вырваться. Изумленная стража внизу, вмѣсто
обычнаго радостнаго хохота, услыхала, какъ къ вою
бури, къ шуму непогоды, къ реву Терека, къ раска-
тамъ грома примѣшивался крикъ, — нечеловѣческій
крикъ безумнаго ужаса, безнадежнаго отчаянья, смер-
тельной тоски...................................

Упали послѣднія капли отшумѣвшаго дождя; от-
даленные раскаты грома понемногу замолкли; молнія
тишь изрѣдка, какъ зарница, освѣщала голубоватымъ
пламенемъ клочокъ прояснившагося неба. Показались
звѣзды; яркій лучъ луны прорѣзалъ ночную тьму. Вь
окошкѣ, ня башнѣ, осіянная свѣтомъ луны, вся въ
бѣломъ, показалась Тамара. Воздѣвъ къ верху свои
бѣлыя руки, перегнувшись черезъ карнизъ окна, од-
нимъ прыжкомъ слетѣла она внизъ, какъ легкая тѣнь,
какъ ночное видѣнье. Только всплескъ волны, да нѣ-
сколько скатившихся камней, кромѣ обычнаго шума
бѣжавшей рѣки, возмутили тишину успокоившейся
ночи. Два ястребинпыя пера, которыя выпустила она
изъ свои къ рукъ при паденіи, плавно и медленно
опускались, кружась въ воздухѣ, и поплыли, подхва-
ченныя во той Терека вь невѣдомую даль. А Терекъ
все шумѣлъ и шумѣлъ... Онъ шумитъ еще и по-
нынѣ
ШАТЕРЪ АВРААМА.

ЮТЪ АВРДАМЛ

(Кавказская легенда.)

I.

Охотникъ байгушъ.

Узкое Дарьялыское ущелье (по военно-грузинской
дорогѣ) быстро расширяется по мѣрѣ приближенія къ
подножью Казбека; вмѣстѣ съ тѣмъ долина Терека
подымается все выше и выше, подходя къ самымъ от-
рогамъ этой величественной вершины, покрытой вѣч-
ными снѣгами и льдами какъ серебряной ризой. Угрюмо
и непривѣтно внизу, въ долинѣ Казбека; по голымъ
скаламъ ползетъ жалкая низкорослая растительность,
чахлыя ели и сосны, верескъ, колючка и сѣрые мхи.
Терекъ бурлить и клокочетъ, роясь по каменистому
дну; изрѣдка пролетитъ надъ долиною могучій горный
орелъ, спустившійся со снѣжныхъ вершинъ, и зоркимъ
глазомъ окинетъ окружныя скалы, разыскивая себѣ
добычу... Иногда, пробираясь въ Персію, пройдетъ по
узкой тропѣ караванъ верблюдовъ, уныло позванивая
колокольчиками, да раздастся два—три окрика погон-
щиковъ, голоса которыхъ, подхваченные эхомъ скалъ,
повторятся нѣсколько разъ. . Вотъ и все. Но еще
угрюмѣе и непривѣтливѣе тамъ, наверху, гдѣ расти-
тельности почти нѣтъ совершенно, ідѣ скалы обнажены
даже отъ мховъ и гдѣ начинаются унылыя, безнадеж-
ныя снѣговыя поля и вѣчные льды. Какъ будто ан
гелъ смерти пролетѣлъ надъ вершина'ми Казбека: йсе
мертво, все безмолвно, а черныя скалы, усыпанныя
бѣлой пеленой снѣга, какъ будто одѣты въ трауръ,
какъ будто тоскуютъ о чемъ го...

Но и на этой высотѣ попадается жизнь. Нерѣдко
можно встрѣтить здѣсь того же горнаго орла или
архада (каменнаго барана, тура), остановившагося среди
снѣжнаго поля какъ бы въ размышленіи—куда ему
направить свой путь? Иногда на остромъ выступѣ скалы
можно увидѣть хищную лунь серебристую, ворочаю-
щую своими желтыми глазами и тупо созерцающую
окрестность.

 А тамъ, гдѣ есть туръ, всегда найдется и человѣкъ.

Въ скалахъ, между линіей вѣчныхъ снѣговъ и
дномъ долины, пріютилось нѣсколько заброшенныхъ
бѣдныхъ ауловъ. Сакли ихъ, сложенныя изъ кизяковъ
(навознаго кирпича), съ плоскими крышами, покрытыми
землею и каменьями, прилѣпились къ самымъ скаламъ.
Издали невозможно было бы разобрать: селеніе ли это,
пріютившееся въ черныхъ горахъ, пли просто груда
камней, сложенныхъ здѣсь дня какой либо грандіоз-
ной постройки. Только синій дымокъ, подымающійся
изъ отверстій крышъ, указывалъ на обитаемость этихъ
дікстъ, на присутствіе здѣсь человѣка. Плохо здѣсь
живется людямъ; отрѣзанные отъ всего внѣшняго міра,
они погружаются въ мелкія домашнія дѣлишки и по-
стоянно воаждуютъ и ссорятся между собою. Мрач-
ные и суровые, какъ мрачна и сурова окружающая
ихъ природа, они такъ же безмолвны, какъ она—они
мало говорятъ и всѣ недоразумѣнія между собою рѣ-
шаютъ кинжаломъ и кровью Тутъ бы, въ этой суро-
вой и дикой обстановкѣ, имь бы, казалось, и спло-
титься между собою, потому что дѣлить совершенно
вѣдь нечего: снѣжныхъ полей, угрюмыхъ скалъ и ле-
дяныхъ обваловъ на всѣхъ бы хватило съ избыткомъ,
такъ нѣтъ, человѣкъ вездѣ остается человѣкомъ, всюду
вноситъ съ собою раздоры и кровопролитіе...

Въ одномъ изъ такихъ ауловъ, именно въ Ниж-
немъ, жилъ бѣдный байгушъ (оборванецъ, нищій);
голъ какъ соколъ, онъ снискивалъ себѣ пропитаніе
охотою въ скалахъ на архадовъ. Никого изъ близкихъ
или родныхъ у него въ аулѣ да и въ цѣломъ свѣтѣ
не было. Онъ былъ одинъ какъ перстъ, съ дѣтства
брошенный на произволъ судьбы, неизвѣстнаго проис-
хожденія и племени.

Можетъ быть, онъ родился здѣсь же, въ аулѣ, и
съ первыхъ же лѣтъ рожденія потерялъ родителей;
можетъ быть, онъ забытъ былъ на дорогѣ проходя-
щимъ караваномъ—пикто этого не зналъ, онъ—менѣе
всѣхъ. Не было у него ни кола, ни двора. Питался
опъ кореньями, которые находилъ подъ тонкимъ слоемъ
земли, облегавшей скалы, ночевалъ въ ущельяхъ и
пещерахъ, обогрѣвался огнемъ костровъ, зажигаемыхъ
имъ изъ собранныхъ во время шатанья по горамъ су-
хихъ сучьевъ и вѣтвей. Одѣвался онъ на деньги, вы-
ручаемыя отъ продажи убитыхъ имъ животныхъ. Его
не любили въ аулѣ какъ за его темное пиоисхожденіе,
такъ и за его вѣчную молчаливую суровость. Онъ
почти не умѣлъ говорить съ людьми. Вѣчно одинъ,
окруженный безмолвными утесами, въ погонѣ за ар-
хадами, опъ отвыкъ отъ людской рѣчи и мало пони-
малъ и входилъ вь ихъ будничные интересы. Зато
онъ понималъ и любилъ языкь природы: свистъ вѣтра,
ревъ бури, шумъ скатывающагося въ долину обвала,
топотъ копытъ тура о камни скалъ—все это говорило
ему больше, чѣмъ всѣ людскія рѣчи.

Одно время его пробовали сдѣлать осѣдлымъ, про-
бовали дать ему для обработки клочекъ земли, на ко-
торомъ онъ могъ бы что нибудь посѣять. Но онъ и
здѣсь поступилъ по своему. Онъ вышелъ за селеніе,
оглянулъ отведенный ему кусокъ, сня іъ съ себя бурку
и бросилъ се на землю.

Бурка цѣликомъ покрыла его пахатное поле! Онъ
подняли ее, надѣлъ на себя и, ни слова не говоря,
отправился въ горы. Старики обидѣлись этимъ прене-
бреженіемъ.

— Откуда ему взять землю?—говорили они, качая
бритыми головами и тряся сѣдыми бородами. Богъ пе
наградилъ насъ землей; ее нужно беречь, какъ зеницу
ока, а не раздавать зря всякимъ проходимцамъ и лѣн-
тяямъ ..

— Байгушъ! подтвердили другіе, и, довольные, что
такъ мудро и вмѣстѣ съ тѣмъ просто рѣшили вопросъ,
они разошлись.

Не смотря, однако же, па всю его внѣшнюю суро-
вость, онъ имѣлъ отзывчивое сердце. Онъ охотно по-
могъ бы такому же бѣдному обездоленному байгушу,
какимъ былъ самъ, еслибы его встрѣтилъ; онъ любилъ
бы дѣтей, еслибы они его не бѣгали, а порой не драз-
нили; онъ любилъ бы аульныхъ дѣвушекъ, еслибы онѣ
его не боялись... Его бояться! по какому поводу?
Кому онъ сдѣлалъ зло? Правда, видъ у него суровый,
онъ грязно одѣтъ, па лохмотьяхъ его часто видны
слѣды крови убитыхъ имъ животныхъ, но что же изъ
этого? И чѣмъ его способъ снискивать себѣ пропита-
ніе охотой хуже, чѣмъ, папримѣръ, обрабатывать кло-
чекъ поля, предложенный ему стариками и годный
развѣ къ тому, чтобы лечь подъ этотъ клочекъ земли,
когда придетъ старость и Богъ отыметъ у него душу?

Онъ горько задумался надъ этимъ...

За что, думалъ онъ, не любитъ его гордая краса
аула, Кетевана? Ужъ ей ли онъ не оказывалъ всевоз-
можныхъ услугъ? Дарилъ ей убитую дичь, приносилъ
ей турі.и рога, покупалъ на вырученныя деньги позу-
менты и дорогія матеріи. Но Кетевана гордо откло-
няла эти подарки и всегда очень хмуро смотрѣла на
него. А все же онъ не могъ забыть ея чудныхъ, то
вдумчивыхъ, то искрящихся веселіемъ, черныхъ глазъ,
опушенныхъ длинными рѣсницами. Черные, какъ смоль,
волосы ея были дивно хороши. Высокая, стройная, какъ
раина (пирамидальный тополь), гордая, какъ львица и
смѣлая, какъ орелъ, она производила на него сильное
впечатлѣніе, отъ котораго рѣдко когда могъ онъ от-
дѣлаться. И если случалось, что онъ, преслѣдуя ар-
хада или цѣлясь въ летящаго орла, промахивался, то
этимъ онъ обязанъ былъ той же Кетеванѣ, образъ
которой стоялъ передъ его задумчивыми глазами и
туманилъ его размечтавшуюся голову. Ахъ, какъ опа
была хороша, эта славная дѣвушка! Часто, когда, уто-
мившись послѣ тяжелаго дня охоты, онъ съ наслаж-
деніемъ искалъ убѣжища въ укромной пещерѣ какой
нибудь скалы, чтобы предаться укрѣпляющему сну, —
онъ не могъ долго заснуть, потому что мечталъ о
ней...

Она была дочь аульнаго старшины, очень богатаго,
по крайней мѣрѣ, по сравненію съ его односельчанами.
У него было и поле побольше, чѣмъ то, которое пред-
ложили байгушу, у него были и бараны, и пара ло-
шадей, и нѣсколько бурдюковъ (мѣхъ для вина) вина
и еще многое другое. Она, его дочь, ни въ чемъ не
нуждалась и смѣло могла ждать, пока за ней не прі-
Ѣдетъ какой нибудь дворянинъ или даже князь и не
внесетъ за нее отцу богатый калымъ (выкупъ за не-
вѣсту). И если бы ему, бѣдному байгушу, пришла
блажная мысль сдѣлать ее когда нибудь своей женой—
какой калымъ могъ онъ внести, когда ему самому под-
часъ нечего ѣсть, когда бываютъ дни, что онъ не
видитъ даже сухаго чурека (кукурузный хлѣбъ), что
ему не на что купить даже пучекъ черемши (родъ
чеснока—АІІішп игліппга).

А вѣдь и эта мысль приходила ему въ голову да
еще и не одинъ разъ! Но онь гналъ ее отъ себя какъ
можно дальше... Въ такія минуты онъ бѣжалъ къ
кристально-чистому озеру, глядѣлся въ его свѣтлыя
воды и находилъ... что онъ красивъ и что его могла
бы полюбить любая изъ дѣвушекъ; но озерныя воды
отражали въ себѣ не только его лицо, но и его не-
счастныя грязныя отрепья, и тогда онъ убѣждался, что
мечты его дики и неисполнимы. О, какъ тяжело ему
было въ эти минуты!

И онъ, подавивъ мечты усиліемъ своей мужествен-
ной воли, шелъ на охоту, преслѣдовалъ архада по не-
возможно крутымъ скаламъ, рискуя скатиться въ про-
пасть, или бѣжалъ за дикимъ кабаномъ до самаго его
послѣдняго убѣжища, чтобы заглушить въ себѣ сер-
дечныя муки. И онъ достигалъ этого. Охота была
сродни его бурной и мятежной душѣ, она была поэ-
зіей его жизни, самымъ дорогимъ, излюбленнымъ за-
нятіемъ его...

Солнце давно уже сѣло, позолотивъ червоннымъ
золотомъ самую верхушку бѣлоснѣжнаго Казбека.
Небо было залито заревомъ заката. Противоположная
сторона неба быстро темнѣла по мѣрѣ того, какъ за-
падная блѣднѣла. Не прошло и получаса, какъ все
небо сдѣлалось прозрачно-синимъ и получило какую-то
2 39

глубину. На югѣ, въ горахъ, картины дня быстро смѣ-
няются картинами ночи. Зачались въ вышинѣ неба
двѣ—три блѣдныя-блѣдныя звѣздочки и показался еле
видимый тонкій и нѣжный серпъ луны. Было то время
сумерокъ, когда все принимаетъ вокругъ какія-то смут-
ныя, расплывчатыя очертанія, а краски стушевываются
и блѣднѣютъ...

Байгушъ усталъ; онъ тщетно гонялся сегодня за
туромъ; туръ какъ будто дразнилъ его. О, онъ очень
хорошо замѣтилъ это чудное животное съ его тяже-
лыми роскошными рогами, изъ которыхъ кумыки (одно
изъ кавказскихъ племенъ, населяющее кумыхскую пло-
скость) дѣлаютъ такіе богатые кубки для вина, отдѣ-
ланные черненымъ серебромъ. Онъ уже цѣлую недѣлю
гоняется за этимъ животнымъ, которое не дается ему,
какъ кладъ, въ руки и какъ будто дразнитъ его, по-
стоянно попадаясь ему на дорогѣ. Не успѣетъ онъ
побѣжать за нимъ, какъ уже туръ исчезъ и вскорѣ
снова показывается на какомъ нибудь поворотѣ ска-
листой тропинки или на выступѣ камня...-

Это великолѣпное животное совершенно его заму-
чило сегодня, ему1 очень хотѣлось отдохнуть.

Онъ быстро спускался съ горъ по направленію
къ своей уединенной пещерѣ. Только что онъ хотѣлъ
въ нее войти, какъ вдругъ, обернувшись, увидѣлъ на
противоположной скалѣ какое-то странное видѣніе.
Это не былъ дѵхъ, потому что имѣль обликъ чело-
вѣка, но и не былъ человѣкъ, потому что въ фигурѣ
его было что-то воздушное, неземное. Тѣни сгуща-
лись. Небо теперь совсѣмъ потемнѣло, смутные очерки
фигуры расплывались и стушевывались но краямъ.
Сердце охотника тревожно забилось, но не отъ ро-
бости, а отъ какого-то тайнаго предчувствія.

— Кто здѣсь? закричалъ онъ, но отвѣта не по-
слѣдовало. Тогда онъ подошелъ къ самому подножію
скалы и, пристально взглянувъ наверхъ, повторилъ
еще разъ вопросъ. Не получивъ отвѣта, цѣпляясь объ
острые выступы камней, онъ взобрался на гору. И
что же онъ увидѣлъ? Во всей своей дѣвственной пре-
лести, окруженная ночнымъ сумракомъ, стояла передъ
нимъ Кетевана... Кетевана, которая грезилась ему по
ночамъ, которая услаждала и вмѣстѣ съ тѣмъ отрав-
ляла его печальное существованіе.

— Ты ли это, моя ясная звѣздочка? ты ли это,
роза души моей? зачѣмъ ты попала сюда, въ это ди-
кое, мрачное мѣсто?

Сначала она испугалась, и нѣжное тѣло ея затре-
петало.

— Вано, какъ я рада видѣть тебя!—отвѣтила ему
дѣвушка.—Я ходила въ горы, чтобы собрать душистыя
травы; ночь внезапно застигла меня у подножія Каз-
бека, и я потеряла дорогу. Укажи мнѣ путь къ моему
аулу, а въ награду возьми себѣ этотъ серебряный
кувганъ.

Байгушъ гордо выпрямился.

— Какъ тебѣ не стыдно, Кетевана, обижать такъ
джигита! Мнѣ не надо твоего кувгана и, еслибы
ты предложила мнѣ всѣ сокровища, зарытыя въ
шатрѣ Авраама, на вершинѣ Казбека, то и тогда я
не взялъ бы ихъ. Ты знаешь, мой горный хрусталикъ,
какъ я люблю тебя, какъ я тебѣ преданъ! За одну
надежду обладать тобой, за одинъ только ласковый
взглядъ твой я не только не пожалѣлъ бы всѣхъ со-
кровищъ міра, не съ радостью отдалъ бы свою жизнь,
единственное, что есть у меня самаго цѣннаго.

Дѣвушка звонко расхохоталась.

— Про какія сокровища, про какой шатеръ Авра-
ама говоришь ты, храбрый джигитъ, бѣдный байгушъ?
— Какъ, развѣ ты не знаешь, что на вершинѣ
Казбека, тамъ, гдѣ лежатъ ледяныя поля, тамъ, гдѣ
черные граниты одѣты вѣчною снѣговою ризою, тамъ,
гдѣ царятъ мятели и вьюги, гдѣ нѣтъ ни единаго жи-
ваго существа, куда не долетаютъ даже орлы, искони
вѣковъ стоитъ большой и богатый шатеръ Авраама.
Когда древній старикъ, прожившій вѣка, поставилъ
его тамъ—неизвѣстно. Говорятъ только, что въ этомъ
шатрѣ погребены всѣ сокровища міра. Тамъ много
янтаря и жемчуговъ и много другихъ самоцвѣтныхъ
камней, много золота и серебра, много рѣдкихъ звѣ-
риныхъ шкуръ...

— И ты вѣришь этимъ бреднямъ?—смѣясь, прервала
его Кетевана.—Такъ отчего же ты, храбрый джигитъ,
не пойдешь на вершину Казбека, не войдешь въ ша-
теръ Авраама и не возьмешь себѣ оттуда хотя бы
одинъ самоцвѣтный камень? Ты не ходилъ бы тогда въ
отрепьяхъ, не жилъ бы въ угрюмой пещерѣ, не го-
нялся бы за дикими турами, а жилъ бы привольно и
богато.

— Ты должна знать, Кетевана, отвѣтилъ ей юно-
ша,—что простому смертному не дано видѣть шатра
Авраама, что нужно вести безгрѣшную жизнь, чтобы
удостоиться видѣть богатства, скрытыя тамъ, что если
у человѣка есть хоть одинъ только грѣхъ на душѣ,
онъ непремѣнно погибнетъ, если отправится отыски-
вать этотъ шатеръ,

— Довольно тебѣ разсказывать сказки, — сурово
заговорила она, потому что при усиливающейся тьмѣ
ей самой становилось жутко. — Быстро надвигается
ночь, а родные мои безпокоятся обо мнѣ. Дай же мнѣ
руку и сведи меня на дорогу.

Такъ какъ рядомъ невозможно было идти по узкой
тропинкѣ, усѣянной острыми камнями, и такъ какъ
16
при каждомъ шагѣ Кетевана вскрикивала отъ боли,
то молодой джигитъ взятъ ее на руки и снесъ со
скалы. Какъ только онъ ощутилъ въ своихъ сильныхъ
рукахъ ея молодое и нѣжное тѣло, горячая кровь за-
бурлила въ помъ, въ головѣ зашумѣло, глаза затума-
нились. Онъ пересталъ видѣть впереди себя дорогу,
но, воодушевляемый своимъ подвигомъ, сознаніемъ дра-
гоцѣнности ноши, онъ инстинктивно и храбро дви-
гался впередъ, твердо и увѣренно ступая на землю.

— Кетевана, Кетевана,—страстно заговорилъ онъ,
не отдавая себѣ яснаго отчета въ вырывавшихся изъ
его устъ словахъ,—согласись быть моеюг и ты увидишь
какъ будетъ любить, какъ будетъ лелѣять тебя твой
бѣдный Вано.—Но дѣвушка, почувствовавъ подъ собою
твердую почву, стала храбрѣе, и прежнее задорное
настроеніе мигомъ вернулось къ ней.

— Не говори глупостей!—съ сердцемъ сказала
она,—ты знаешь, что я тебя не люблю.

— 'Гакъ ты любишь другаго!—въ бѣшенствѣ за-

кричалъ онь.

— Ни тебя, ни другаго,—серьезно отвѣтила она.—
Да еслибъ я и любила тебя, что изъ этого толку: я
богата, ты ничего не имѣешь. У отца моего сакля
5
тахты и мутакшвъ поляхъ у него пасутся бараны. Ты
знаешь, что онъ не отдастъ меня безъ богатаго ка-

лыма. Откуда можешь достать ты калымъ? Да и не
вышла бы я за тебя, даже еслибы -ты былъ бо-
гатъ. Вотъ, ты называлъ себя храбрымъ джигитомъ;
ну, какой ты джигитъ.' храбрости не нужно для того,
чтобъ гоняться за козами и убивать беззащитныхъ
животныхъ... Это можетъ сдѣлать самый послѣдній

изъ трусовъ. А ты... выходилъ ли ты хотя разъ на
большею дорогу, становился ли ты хотя одинъ только
разъ съ' оружіемъ еъ рукахъ противъ равнаго тебѣ
человѣка? Посчитай-ка свои подвиги, о которыхъ ты
такъ громко кричишь: ты насчитаешь мнѣ сотни
туровъ, орловъ и другихъ горныхъ животныхъ, но ни
одной лошади, выкраденной съ опасностью жизни
изъ аульнаго табуна, ни одного верблюда изъ разграб-
леннаго каравана, ни одного человѣка, сраженнаго вь
равномъ бою твоею рукою... Нѣтъ, что ты за джигитъ!
Ты просто нищій, жалкій байгушъ и ничего больше...
И не такому, какъ ты, быть моимъ женихомъ,..

И она презрительно отъ него отодвинулась. О,
еслибы былъ день, она не говорила бы такъ! Она уви-
дѣла бы, какъ кровь прилила въ его головѣ, какъ
глаза его налились кровью, какъ тѣло его дрожало
отъ душившаго его бѣшенства, безумной злобы, ос-
корбленнаго самолюбія. Рука его судорожно сжимала
рукоятку кинжала, а сердце его билось въ груди, какъ
раненый орелъ...

— Храбрая же ты, Кетевана,—хрипло заговорилъ
онъ:—что не боишься говорить мпѣ такія рѣчи; вѣдь
мы одни съ тобою въ этой дикой пустынѣ, и крика
твоего никто не услышитъ, кромѣ ночнаго ушана
(летучая мышь).

— Не позорь себя, жалкій байгушъ!—надменно
прервала его рѣчь Кетевана:—неужели ты къ своимъ
подвигамъ хочешь прибавить еще одинъ—побѣду надъ
женщиной?.. Какъ ты горько ошибаешься, если дума-
ешь этимъ снискать мое расположеніе...

Молодой охотникъ мгновенно опомнился. Эти слова
имѣли на него дѣйствіе холодной воды. Онъ сразу
остылъ, и вдругъ горячая краска стыда покрыла его
смуглыя щеки.

— Кетевана, Кетевана, моя красная зорька! — съ
тоскою вскричалъ онъ.—До чего доводятъ меня твои
рѣчи! Пусть мятель собьетъ меня съ пѵти, пусть снѣж-
ный обвалъ погребетъ меня подъ собою, пусть вьюга
сброситъ меня въ глубокую пропасть за эти дерзкія
слова... О, пусть я никогда не увижу больше твоихъ
агатовыхъ глазъ, твоихъ коралловыхъ губъ, твоихъ
жемчужныхъ зубовъ и стройнаго, какъ стволъ раины,
стана, если когда нибудь въ мысляхъ моихъ промельк -
неть что либо подобное...

Въ этой горячей рѣчи было столько задушевнаго
горя, столько мучительно страстной мольбы и такое
могучее отчаяніе, что все это подѣйствовало и на Ке-
тевану...

Она тихо заговорила:

— Вотъ что, Вано: если ты дашь за меня богатый
калымъ, я буду твоею женою...

Бѣшеный крикъ радости вырвался изъ груди
охотника.

— Правду ли, Кетевана, ты говоришь? О, повтори,
повтори эти сладкія рѣчи!.. Скажи мнѣ еще разъ, что
ты не шутила, что ты надо мной не смѣялась... О,
радость души моей, о счастье моей жизни... еслибы
мнѣ теперь умереть! Съ какимъ бы торжествомъ я
отдалъ бы мою жалкую жизнь!..

— Ну, видишь, какъ ты малодушенъ!—сказала ему
дѣвушка, опять переходя въ насмѣшливый тонъ;—
другой бы джигитъ, настоящій джигитъ пошелъ бы на
подвиги, думалъ бы лишь о нихъ, а ты только и меч-
таешь о смерти...

— Кетевана, Кетевана!..

— Я уже сказала тебЬ: принеси моему отцу ка-
лымъ, и я бѵду твоею...

Они подходили къ аулу. Скоро показалась и сакля
Кетеваны. Они подошли къ ней, и молодая стройная
дѣвушка исчезла в’ь черномъ отверстіи двери, какъ
ночное видѣніе...

Вано остался одинъ.

Что это былъ сонъ, мечта или дѣйствительность?
На яву ли онъ, нищій оборванецъ, говорилъ съ Кете-
ваной, держалъ ее вь объятіяхъ и слышалъ ея обѣ-
щаніе? Онъ шелъ назадъ, и острые камни попрежнему
впихались ему ьъ ноги—и по этой боли онъ убѣдился
что не грезитъ, а живетъ и мыслитъ.

Онъ шелъ назадъ. Все та же темная ночь окуты-
вала его непрогляднымъ мракомъ; все тѣ же яркія
звѣзды съ прозрачной синевы неба глядѣли на него,
все также вѣтви колючекъ (довольно высокіе кусты
съ ягодами) хлестали его но лицу... Но на душѣ его
было такъ свѣтло и такъ радостно, что ночь ему ка-
залась свѣтлой, каменистая дорога—мягкимъ персид-
скимъ ковромъ, а звѣзды—лампадами, зажженными
Богомъ, чтобы освѣщать ему путь...

Онъ ни на одно мгновеніе не задумывался о ка-
лымѣ. Что калымъ? Если нужно будетъ, онъ доста-
нетъ десять калымовъ и каждый изъ нихъ будетъ въ
десять разъ больше того, который отецъ Кетеваны
потребуетъ за нее. Если ему нужны будутъ ковры,
мѣха, верблюды, шелковыя рѣдкія ткани, серебро и
золото, онъ ихъ достанетъ. Если ему понадобятся хо-
лопы (крѣпостное сословіе у горскихъ племенъ. Это
названіе существуетъ и теперь въ сословномъ смыслѣ:
такъ называются крестьяне въ отличіе отъ дворян-
скихъ и княжескихъ родовъ) и .рабы—онъ и ихъ
достанетъ.

И вдругъ радостный, звонкій и раскатистый хохотъ
нарушилъ святость ночной тишины. Это хохоталъ
байгушъ.

— Отдыхайте теперь, горные орлы и каменные
туры! Вано васъ не тронетъ; па что вы ему? Богъ съ
вами! Живите спокойно. Но горе вамъ, предводители
каравановъ: вы трепещите... Трепещите за свою жизнь,
за свои товары, за своихъ животныхъ! никому не бу-
детъ пощады, ибо всѣхъ васъ и всѣ ваши сокровища
принесу я въ жертву Кетеванѣ и положу къ ея но-
гамъ...

II.

Отвергнутые дары.

Съ нѢкОТОрЫХЪ поръ одинокіе пилигримы и пут-
ники, пробиравшіеся по грузинской дорогѣ из ь Персіи,
Закавказья и другихъ странъ на плоскость, перестали
пользоваться безопасностью. У нижняго аула подсте-
регалъ ихъ какой-то удалецъ, нападалъ на нихъ съ
оружіемъ вь рукахъ и отбиралъ все, что несли они
съ собою изъ чужихъ странъ. Все ему было на руку,
ничѣмъ онъ не брезгалъ: у путешественниковъ изъ
Персіи отбиралъ бирюзу, у шедшихъ изъ Закавказья—
бурдюки съ отличнымъ виномъ; вино продавалъ, би-
рюзу закапывалъ въ извѣстномъ ему одному мѣстѣ.
Сопротив лявшихся ему—убивалъ. Удалецъ этотъ былъ
бывшій охотникъ Вано. Вскорѣ, однако, всего этого
ему показалось мало. Этими скудными добычами онъ
не.скоро составитъ калымь, ради пріобрѣтенія кото-
раго онъ пустился въ разбойничество. Ему нужны
несмѣтныя горы богатствъ, груды драгоцѣнныхъ кам-
ней, горы мѣховъ, чтобы всѣ эти сокровища бросить
къ ногамъ алчнаго отца Кетеваяы взамѣнъ одной
только любви ея. Но откуда ему взять эти сокро-
вища? Не можетъ же онъ одинь нападать на цѣлые
караваны. Ему нужно подыскать себѣ такихъ же
джигитовъ, какъ онъ самъ, организовать шайку и
сдѣлаться ея предводителемъ. И онъ пошелъ по со-
сѣднимъ ауламъ; въ темныхъ и грязныхъ сакляхъ не-
мало нашлось молодежи такой же, какъ онъ, либо —
жаждавшихъ славы подвига, либо — желавшихъ на-
житься. И тѣ и другіе охотно пошли къ нему въ
шайку. Не прошло и мѣсяца, какъ въ южныхъ аулахъ
стали поговаривать, что на грузинской дорогѣ «по-
шаливаютъ», что тамъ неспокойно. Караваны стали
осторожнѣе и бдительнѣе, проходя мимо ауловъ Каз-
бека. Въ особенности, спускаясь въ глубокую балку,
мимо нижняго аула, они принимали мѣры предосто-
рожности, заряжали оружіе, старались пройти за-
свѣтло, высылали передовыхъ,. Но все это ни къ чему
не вело, и разграбленіе каравановъ учащалось съ
каждой недѣлей. Вскорѣ слава о разбояхъ новой
шайки распространилась очень далеко, и балка по-
лучила названіе «воровской». Однако предводителемъ
ея называли не Вано, ибо онъ перемѣнилъ свое имя. .

Между тѣмъ Кетевана попрежнему жила без-
заботно и весело; она никогда не интересова-
лась Вано; теперь, послѣ ея ночнаго путеше-
ствія, столько же, какъ и прежде, онь ей положи-
тельно не нравился, и она о немъ позабыла, У нея
въ характерѣ было много отцовскаго. Она была падка
до драгоцѣнностей и питала честолюбивые замыслы:
въ мужья себЬ прочила чуть ли не владѣтельнаго
князя. И такой князь отыскался. Это былъ статный
красавецъ—осетинъ съ свѣтлорусыми волосами и голу-
быми глазами, онъ владѣлъ нѣсколькими замками по
ту сторону Дарьяльскаго ущелья. Какъ-то разъ про-
бирался опъ со своею свитою приспѣшниковъ и хо-
лоповъ въ Грузію, и на дорогѣ, у нижняго аула, пе-
редъ вечеромъ ихъ поѣздъ застигла снѣжная буря.
Онъ завернулъ въ аулъ и переночевалъ въ саклѣ
отца Кевстаны, Здѣсь онъ .увидѣлъ красотку аула и
пламенно влюбился въ нее. Она емѵ отвѣтила тѣмъ же.
Тогда онъ остался на нѣкоторое время ьъ аулѣ, по-
томъ онъ уѣхалъ въ Грузію съ тѣмъ, чтобы на воз-
вратномъ пути, заплативъ за нее калымъ, взять ее съ
собою въ Осетію вь качествѣ жены. И она ждала
его къ себѣ съ нетерпѣніемъ и страстью. Ея обѣщаніе
стать женою Вано — было не болѣе какъ шуткой...
Она дала это обѣщаніе въ твердой увѣренности, что
у Вано не отышется средствъ заплатить за нее выкупъ.

И, однако, не прошло съ тѣхъ поръ и трехъ мѣ-
сяцевъ, какъ удалецъ явился къ старому отцу Кете-
ваны. Онь просилъ ея руки.

Старый аульскій богачъ засмѣялся.

— Какъ это, ты, бѣдный, нищій оборванецъ, про-
сишь руки моей дочери! Въ умѣ ли ты или ты его
весь растерялъ въ охотѣ за турами? Да гдѣ же у
тебя калымъ?..

— Я не нищій оборванецъ, отвѣча лъ гордо Вано;—
не смотри на мои рубища: подъ рубищемъ часто
скрывается храброе сердце.

Ну, это не великое богатство! засмѣялся ста-
рикъ.

— Я и не сумасшедшій, и умъ мой при мнѣ. А
если нужны тебѣ драгоцѣнности за твою дочь, то
на—вотъ смотри!

И онъ сталъ вынимать изъ ковровой сумы, быв-
шей у него за плечами, драгоцѣнные каменья, золотьс
кувганы, серебро въ слиткахъ и много чего другаго.

Алчные глаза старика разбѣжались при видѣ этихъ
богатствъ. Руки его задрожали, перебирая разложен-
ныя передъ нимъ вещи.

— Откуда у тебя, Вано, эти богатства? уже мягко
спросилъ онъ, и его маленькіе слезливые глазки за-
мигали отъ жадности...
— Отчего ты не спрашиваешь—откуда у горнаго
фазана золотистыя перья, откуда у тонкорунной
овцы ея серебристая шерсть? Не все ли тебѣ равно?
Довольно, что все это передъ тобою, и все это бу-
детъ твоимъ, если отдашь мнѣ Кетевану...

Старикъ согласился съ этими доводами и позвалъ
дочь.

Кетевана, увидѣвъ бывшаго охотника, задрожала.
Такъ вотъ какъ онъ умѣетъ держать свое обѣщаніе!..
Опа и не подозрѣвала въ немъ этого. И тѣмъ не
менѣе при взглядѣ на него въ пей ничего не шевель-
нулось, кпомѣ брезгливаго чувства.,. Она шепнула
отцу:

— Не соглашайся, отецъ, •— онъ принесетъ еіце
больше.

Этого было достаточно. И хотя старику жаль было
разстаться съ богатствами, но перспектива обладанія
еще большими пересилила его алчность.

— Нѣтъ, Вано, Кетевана стоитъ дороже. Этого мало!

Ничего не сказалъ на это Вано, только повер-
нулся, чтобы выйти изъ сакли.

— А драгоцѣнности? спросилъ старикъ,— развѣ ты
не берешь ихъ съ собою?

— Возьми ихъ себѣ и зачти въ цѣну калыма Ты
говоришь мало? Хорошо—будетъ тебѣ вдвое больше...

— Говори, что и этого мало! шепнула ему опять
Кетевана.

— Вдвое—мало, повторилъ за нею старикъ.

— Будетъ вчетверо больше, отвѣтилъ Вано.

— И вчетверо мало, подсказала Кетевана.

— Мало и вчетверо, какъ эхо вторилъ ея отецъ.

— Будетъ въ десять разъ больше! сказалъ джи-
гитъ и, не взглянувъ на него, вышелъ.

И съ тѣхъ перъ ни одинъ караванъ не прошелъ
благополучно по «воровской» балкѣ. Всѣ они были
разграблены, все было похищено предводителемъ гре-
мѣвшей теперь своими подвигами далеко по окрест-
ностямъ шайки разбойниковъ. Онъ удѣлялъ часть до-
бычи своимъ товарищамъ, но себѣ бралъ львиную долю.
Мало по мялу, въ постоянной погонѣ за богатствами,
онъ сдѣлался жаднымъ и скупымъ; казалось, вся алч-
ность старика-отца Кетеваны перешла къ нему и еще
усилилась. Все ему казалось недостаточнымъ. У него
уже были цѣлыя горы янтаря и бирюзы, мѣшки съ
жемчугомъ, слитки золота и серебра, тюки драгоцѣн-
ныхъ мѣховъ. Но онъ все копилъ и копилъ, не удов-
летворяясь ничѣмь; ему хотѣлось ослѣпить, поразить,
уничтожить жаднаго старика, когда онъ разложитъ
передъ нимъ эти богатства. Но самъ онъ продолжалъ
жить байгушемъ, отказывая себѣ во всемъ, даже
въ самомъ необходимомъ. Богатства свои онъ увозилъ
далеко въ горы тайно ночью, далеко, далеко отъ по-
стороннихъ глазъ, закапывая ихъ на линіи вѣчнымъ
снѣговъ и въ укромномъ мѣстѣ, ему одному хорошо
извѣстномъ. Онъ никому теперь но вѣрилъ, всѣхъ
сталъ подозрѣвать въ недоброжелательныхъ къ себѣ
чувствахъ: душа у него загрязнилась и ожесточилась;
онь вѣрилъ только въ одно, что Кетевана должна
быть его и будетъ ему принадлежать. Онъ забылъ весь
міръ и помнилъ только это одно...

Раннею весною, когда въ горахъ начали таять
снѣга и звонкіе ручейки усгремлись со скалъ вь до-
лины питая присмирѣвшій за зиму Терекъ, когда за-
шумѣли каскады и солнце привѣтливо пролило живи-
тельный лучъ на дремавшую угрюмую природу—Вано
вдругъ собрался въ нижній аулъ онъ; навьючилъ
верблюдовъ своими драгоцѣнностями, которыя три
ночи подрядъ добывалъ изъ тайниковъ, и явился со
всѣми этими дарами къ Кетеванѣ.

Она расцвѣла и еще больше похорошѣла. Мрач-
ный блескъ ея очей пріобрѣлъ теперь мягкость и теп-
лоту, какъ будто въ немъ отразилось весеннее солнце;
на устахъ ея играла привѣтливая улыбка, какъ будто
вмѣстѣ съ дружно просыпавшейся природой просну-
лось и въ пей нѣжное чувство къ окружающимъ ее
предметамъ и людямъ.

И легковѣрное сердце Вано трепетно забилось. Онъ
приписалъ эту перемѣну себѣ. Онъ думалъ, что встрѣча
съ нимъ, съ славнымъ и извѣстнымъ теперь джи-
гитомъ, на нее такъ благотворно подѣйствовала.

Какъ онъ горько ошибся! Незадолго до появленія
Вано она получила изъ Грузіи вѣсть, что скоро вер-
нется ея князь... И она ожидала его съ нетерпѣніемъ.
Поэтому она равнодушно взглянула на разложенные
передъ ея отцомъ дары и отошла, ничего не сказавъ.

— Ну, что, довольно ли этихъ богатствъ? спро-
силъ у старика Вано.

Но старикъ растерялся. Узкіе глаза его бѣгали съ
одного предмета на другой, губы тряслись и не могли
произнести ни одного слова, руки дрожали... Тогда
Кетевана отвела его въ сторону и сказала ему:

— Не соглашайся, отецъ—онъ принесетъ вдвое
больше.

— Больше, говоришь ты? неужели еще больше?

Обуреваемый жадностью, старикъ, подойдя къ Вано,
сказалъ ему:

— Мало. Кетевана стоитъ дороже...

Джигитъ не ожидалъ этого. Однако усиліемъ воли
онъ сдержалъ готовое вырваться жесткое слово и
сказалъ:

— Хорошо. Я берегъ драгоцѣнный даръ на послѣ-
252

докъ. У меня есть вещь, которой цѣны нѣтъ. И я
тебѣ ее отдаю...

И онъ досталъ необыкновенной красоты кинжалъ,
усыпанный такими драгоцѣнными каменьями, что у
старика захватило духъ и разсудокъ чуть не пому-
тился...

Но вдругъ раздался неистовый крикъ. Онъ вы
рвался изъ груди Кетеваны. Краска мгновенно сошла
съ ея лица, и черные глаза ея помертвѣли.

—- Гдѣ ты досталъ этотъ кинжалъ? спросила она
джигита, вся трясясь какъ въ лихорадкѣ.

— Что съ тобой, моя зорька? удивленно сказалъ
Вано.

— Гдѣ досталъ ты этотъ кинжалъ? еще разъ на-
стойчиво спросила она.

— Это очень просто. Шелъ караванъ какого-то
князя. Князь ѣхалъ впереди на конѣ и на поясѣ у
него блестѣлъ этоть кинжалъ. Говорили, что онъ ѣхалъ
къ невѣстѣ, такъ же, какъ я, летѣлъ онъ обнять кра-
сивую дѣвушку и зажить съ нею въ нѣгѣ и ласкѣ;
такъ же, какъ я, мечталъ онъ, быть можетъ, выку-
пить дѣвушку у ея родителей этимъ кинжаломъ... Но
не такъ судила судьба. Я разграбилъ караванъ, я убилъ
князя, я привезъ этотъ кинжалъ своей невѣстѣ, съ кото-
рой ни одна въ мірѣ, даже и княжеская, не можетъ
сравниться... Я не виноватъ, что онъ попался мнѣ на
пути и что ты требуешь съ меня все большій и большій
калымъ... Согласна ли ты теперь принадлежать мнѣ?

Нужна была вся нечеловѣческая сила воли, вся
энергія сильной дѣвушки, чтобы не выдать тайны.
Ля князь убитъ! Ея золотая мечта разлетѣлась, какъ
дымъ, ея счастье растопилось какъ льдинка подъ лучемъ
горячаго солнпа.

—- Нѣтъ, твердо сказала она, и въ глазахъ ея бли-
сталь пламень ненависти и гнѣва.—Нѣтъ, всѣхъ тво-
ихъ богатствъ мало.

Джигитъ поблѣднѣлъ.

— Еще мало? проговорилъ онъ.—Но чего же ты,
наконецъ, хочешь, Кетевана?..

— Мало мнѣ этихъ богатствъ. Они есть и могутъ
быть у всякой женщины, у всякой дѣвушки, ставшей
женой какого нибудь князя или властителя страны...

— Какихъ же богатствъ тебѣ нужно?

— Мнѣ нужно такихъ, которыхъ нѣтъ пи у кого
въ мірѣ... Помнишь, ты говорилъ мнѣ о шатрѣ Авра-
ама? Помнишь, ты говорилъ, что па днѣ его зарыты
всѣ сокровища міра? Помнишь, это было въ ту ночь...

— Помню ли я? прервалъ ее Вано:—какъ мнѣ не
помнить той ночи?..

— Ты говорилъ мнѣ, что ты жизни своей не по-
жалѣешь для меня, что ты съ радостью отдашь ее за
одно мое ласковое слово, за нѣжный .мой взглядъ...
Помнишь ты это?

— Помню ли я!

— Такъ достань мнѣ сокровища изъ шатра Авра-
ама, и тогда я повѣрю твоимъ сладкимъ рѣчамъ и от-
дамся дебѣ безвозвратно... А до тЬхъ поръ не ищи
руки моей...

— Ты хочешь моей смерти, Кетевана, сумрачно
сказалъ онъ и зорко взглянулъ ей въ глаза. И въ
нихъ онъ почти прочелъ свой смертный приговоръ.—
Хорошо, у тебя будутъ богатства авраамовъ шатра
или мое бездыханное тѣло...

Онъ навьючилъ верблюдовъ и удалился изъ аула,
увезя па этотъ разъ съ собой всѣ свои богатства.
Какъ ни просила Кетевана оставить ей хотя бы драго-
цѣнный кинжалъ—онъ не согласился на это.

Старикъ, отецъ ея, отъ отороченія, что лишился
такихъ несмѣтныхъ богатствъ, вскорѣ послѣ этого
скончался...

III.

Къ шатру Араама.

Унылый и убитый горемъ шелъ Вано изъ аула,
въ которомъ потерпѣлъ такую жестокую неудачу. Онъ
шелъ понуря голову. Вокругъ него все дышало весе-
льемъ; блистая тысячами огней, расцвѣтала весна;
журчали ручьи и каскады, но онъ не видѣлъ огней,
не слышалъ журчанья: вся жизнь потеряла для него
всякую прелесть. Онъ сѣлъ на камень; еще немного
снѣга оставалось въ расщелинѣ этого камня, и Вано,
очнувшись, услышалъ, какъ снѣгъ, постепенно тая,
тяжелыми каплями падалъ на землю. И по мѣрѣ того,
какъ таялъ снѣгъ, образуя веселый ручеекъ, бѣжав-
шій на соединеніе съ массой другихъ такихъ же
ручейковъ, въ его душѣ нарастала льдина, которая
захолаживала его сердце, леденила его умъ. Онъ си-
дѣлъ и устало глядѣлъ на свѣтъ Божій, прогоняя отъ
себя тревожившія его мысли... Что сму теперь весе-
лой весны процвѣтанія, что ему этотъ звонъ и шумъ
и скалы и ручьи?.. Въ душѣ его тоска, одна глубокая,
безысходная, мрачная тоска... Весь міръ, согрѣтый
вешними лучами, весь этотъ пестрыми цвѣтами убран-
ный покровъ—не могутъ замѣнить ему утраченной
надежды... Весь міръ—одинъ обманъ, всѣ эти огни,
весь этотъ шѵмъ, все это пробужденіе—обманъ, за
стѣной котораго лежатъ унылыя поля не тающихъ
снѣговъ, отъ одного вида которыхъ на душѣ стано-
вится студно и жутко. И эти поля ему предстоитъ
перейти, чтобы добраться до шатра Авраама... къ
чему, зачѣмъ? Не сказалъ ли онъ ей, жестокой
красавицѣ, что туда добраться невозможно смертному
человѣку, чувствующему за собою хотя одинъ только
грѣхъ?.. А мало ли ихъ на его душѣ? Зачѣмъ же она
его посылаетъ на явную смерть? Значитъ, не любитъ
она его, никогда не любила, а въ ту блаженную ночь,
когда она ему торжественно, хотя и неосторожно,
обѣщала быть его женой, только смѣялась надъ нимъ,
только обманывала его. Зачѣмъ же онъ пойдетъ туда?..
Но онъ чувствовалъ, что пойдетъ... Соблазнительный
образъ Ке.теваны заполонилъ его душу-—онъ не могъ
изгнать его изъ своего сердца. Погибнуть за нее, ради
ея безумной прихоти—какъ это должно быть отрадно!

Надъ его голового пролетѣлъ орелъ...

«Откуда летишь ты, могучій орелъ?» подумалъ Вано:
«можетъ быть, ты летиші, съ тѣхъ далекихъ вершинъ,
гдѣ погребенъ шатеръ Авраама; о, еслибы могъ гово-
рить ты,—ты. повѣдалъ бы, что меня тамъ ожидаетъ...»

Передъ нимь на скалѣ показался туръ. И бывшему
охотнику почудилось, что туръ печально на него смо-
тритъ...

«Зачѣмъ на меня онъ смотритъ такъ грустно?»
подумалъ Вано. «Не хочетъ ли онъ предупредить меня,
что я обреченъ на гибель? Такъ вѣдь это я и безъ
него знаю...»

Онъ прилегъ отдохнуть въ своей пещерѣ. На слѣ-
дующую ночь онъ отправился къ линіи вѣчныхъ снѣ-
говъ и вновь закопалъ всѣ свои сокровища въ извѣст-
номъ ему одному мѣстѣ. На слѣдующее утро онъ рѣ-
шилъ отправиться на поиски шатра Авраама. Чтобы
набраться силъ, онъ улегся пораньше. Но всю ночь
его преслѣдовали сны и видѣнія... Ему снилось, что
тотъ самый туръ, за которымъ онъ когда то такъ долго
гонялся и котораго увидѣлъ вчера на скалѣ съ такимъ
грустнымъ взглядомъ, манитъ его за собою и ведетъ
его все выше и выше, за снѣговую линію, указывая
ему путь; и онъ, Вано, идетъ покорно за нимъ, но
туръ вдругъ внезапно исчезаетъ... Передъ охотникомъ
раскрывается пропасть... и онъ проснулся. Утро на-
стало. Вано вышелъ изъ своего пріюта и оглядѣлся
вокругъ. Солнце, какъ и вчера, сіяло. Тысячью ты-
сячъ искръ переливалось оно на снѣжной пеленѣ без-
конечныхъ полей, которыя казались ему усѣянными
милліардами рѣдкихъ самоцвѣтныхъ каменьевъ...

«Ужь не это ли дары Авраама?» подумалъ охот-
никъ. И вдругъ на недоступной вершинѣ, на еле при-
мѣтной для невооруженнаго глаза скалѣ, онъ увидѣлъ
чернуіо точку. Опъ внимательно къ ней присмотрѣлся
О, диво! сонъ сбывался на яву: это быль туръ.

Тогда, не помня себя отъ радости, бодро и смѣло
онъ пошелъ по снѣговому полю... Внизу царила весна,
а здѣсь, чѣмъ дальше онъ шелъ по круто подымав-
шимся кверху скаламъ, тѣмъ становилось холоднѣе и
угрюмѣе. Ни одного отголоска жизни не долетало
сюда.

Даже орлы не рѣяли надъ нимъ, и онъ очень удив-
лялся присутствію на этихъ высотахъ страннаго тура.
Но туръ все стоялъ неподвижно, какъ изваяніе. Онъ
все яснѣе и яснѣе различалъ его очертанія. Вотъ онъ,
наконецъ, подошелъ къ подножію скалы—и этотъ
переходъ занялъ у него полъ-дня. Здѣсь, въ этомъ
зимнемъ царствѣ вѣчныхъ снѣговъ и льдовъ, сумерки
наступаютъ быстро. Уже начинало темнѣть. Онъ взгля-
нулъ наверхъ и... ничего тамъ не увидѣлъ. Одно было
для него несомнѣнно—туръ исчезъ. Тщетно онъ ис-
калъ его глазами повсюду: его не было, да къ тому
же наступила тьма. Онъ разложилъ костеръ изъ за-
ботливо взятыхъ имъ изъ дома сучьевъ, погрѣлся
около него и подъ защитою скалы поставилъ бурку
и влѣзъ подъ нее, какъ въ палатку. Подъ буркой было
тепло; онъ закусилъ черствымъ чурекомъ и, крайне
утомившись за день, уснулъ. Снаружи бушевала буря:
поднялась снѣжная ліятель, вѣтеръ неистово рвалъ и
металъ на необозримомъ пространствѣ, пролетая со
свистомъ и воемъ мимо затеряннаго въ "снѣжныхъ
поляхъ пигмея-человѣка. Какъ будто всѣ стихіи разомъ
поднялись въ эту ночь, и духи, царящіе на недоступ-
ныхъ вершинахъ, неистовствовали, негодуя р-іа дерзость
человѣка, осмѣлившагося нарушить дѣвственную чис-
тоту столь высоко къ небу вознесенной природы.

А человѣкъ этотъ мирно спалъ.

Еще разъ насталъ день: буря не унималась.

Съ большими усиліями вскарабкался несчастный
путникъ на скалу, па которой стоялъ вчера туръ.
Острые камни искровенили его руки. Поршни (обувь
для охоты въ горахъ) его превратились въ клочья, и
его спасали теперь отъ стужи только одни лишь бу-
рочныя ноговицы съ чевяками (обувь изъ бурочной
ткани, доходящая до колѣней).

Достигнувъ вершины, онъ остановился передох-
нуть... Передъ нимъ открылась чудная картина: море
блистающихъ льдовъ, а надъ нимъ куполъ Казбека.,
какъ граненый алмазъ колоссальной величины, царилъ,
недоступный, величественный, страшный и все еще
такой же далекій, какъ прежде... На черномъ выступѣ
скалы стоялъ опять туръ также неподвижно, какъ
прежде, и, казалось, манилъ его дальше и дальше,
вглубь этихъ невѣдомыхъ, страшныхъ полей...

И онъ пошелъ, оставляя за собою на бѣломъ снѣгу
алый слѣдъ. Это было безуміе, но разсуждать онъ
больше не могъ. Онъ шелъ, влекомый какой-то не-
вѣдомой силой, которая толкала его неудержимо впе-
редъ и впередъ. Эта неудержимая сила была его волей,
17
которая подчинила себѣ его тѣло и духъ. Все чело-
вѣческое въ немъ замерло, тѣло устало, нервы приту-
пились, умъ затуманился; но воля, однажды направ-
ленная на извѣстную цѣль, покоряла все существо
его своей власти. И не идти впередъ онъ уже не могъ.

И вдругъ что-то треснуло подъ его ногами, и онъ
почувствовалъ, что куда то летитъ внизъ головой.
Камень скатился подъ его ногой, а за камнемъ пока-
тился и онъ. Въ бѣшеномъ полетѣ передъ его без-
сознательнымъ взглядомъ мелькали поля и какія-то
черныя точки—это были скалы, а надъ всѣмъ этимъ
огромный куполъ Казбека...

Когда онъ очнулся, вся картина перемѣнилась:
Казбека не было видно; надъ головой его синѣлъ не-
большой клочекъ ущельнаго неба; туръ исчезъ без-
возвратно. Вано оглядѣлся. Теперь онъ понялъ свое
положеніе. Онъ оборвался со скалы и повисъ на ост-
ромъ ледяномъ выступѣ надъ самою пропастью. Во-
кругъ него вздымались высокія ледяныя скалы: онъ
попалъ въ узкій корридоръ, наверху котораго блестѣло
небо, а внизу... внизу зіяла, какъ пасть чудовища,
глубокая, темная, мрачная, какъ адская бездна, про-
пасть. Одно неосторожное движеніе, одинъ неразсчи-
танный поворотъ—и онъ будетъ сброшенъ туда, внизъ,
бъ эту бездну, и никто никогда не узнаетъ о его су-
ществованіи, и пикто никогда не увидитъ его костей.
Да и кому ихъ нужно видѣть? Онъ зажмурился. Силы
мало по налу къ нему возвращались, какъ и сознаніе.
И чѣмъ болѣе прояснялось сознаніе, тѣмъ ужасъ его
безвыходнаго положенія становился ему яснѣе и яснѣе.

Онъ замеръ и не двигался. Вотъ оно, возмездіе за
дерзкую мысль подойти къ шатру Авраама! О, какъ
правы были люди, говоря объ этомъ, и какъ не права
была Кетевана, утверждая, что все это сказки. И вотъ
онъ видитъ теперь, что погибъ. Никто и ничто въ
мірѣ его теперь не спасетъ. Да и кто бы рѣшился на
это, еслибы даже увидѣлъ его? Теперь дни его со-
чтены. Долго ли, мало ли провиситъ онъ надъ про-
пастью—день или два—не все ли равно? Въ концѣ
концовъ, силы его истощатся, мускулы ослабѣютъ,
голодъ изнуритъ его, и онъ, какъ подгнившій стволъ,
самъ, безъ внѣшняго толчка, пухнетъ въ бездонную
пропасть.

Но что ему смерть? Только освобожденіе оть не-
выносимаго существованія. Но Кетевана, Кетевана!
Лишиться навѣки ея, лишиться сознанія, что все же
можетъ существовать надежда, хотя смутная и не-
вѣроятная, увидѣть ее, о, это приводило его въ такое
отчаяніе, что онъ готовъ былъ самъ ринуться внизъ
головой. И только что это задумалъ, какъ на проти-
воположной сторонѣ ушелья, прямо передъ собой,
увидѣлъ тура, и въ глазахъ его онъ прочелъ столько
участія къ себѣ, что сердце его дрогнуло. Неужели
еще есть надежда? шевельнулось въ немъ. Или это
опять жестокая шутка? По туръ смотрѣлъ па него лас-
ково, и въ глазахъ его, казалось, что-то обѣщало ему
эту самую надежду.

И въ первый разъ вь душу его закралось какое-то
невѣдомое чувство, подъ вліяніемъ котораго онъ ощу-
тилъ душевное равновѣсіе—покорность судьбѣ, умиро-
твореніе и примиреніе. Это было пробужденіе вѣры.
Не шевелясь, только вознеся глаза къ небу, онъ го-
рячо молился. Онъ съ жаромъ умолялъ Бога простить
ему его ужасные, смертные грѣхи, дозволить ему жить,
чтобы еще разъ, одинъ только разъ увидѣть Кетевану,
а затѣмъ умереть или посвятить всю свою жизнь Богу.
Если всемогущій Богъ, въ силахъ котораго совершить
чудо, если милосердый Богъ, въ волѣ котораго оказать
ему милость, захочетъ проявить къ нему и то, и дру-
гое, онъ построитъ у подножія Казбека, на линіи
вѣчныхъ снѣговъ, храмъ или монастырь и посвятитъ
себя служенію Богу... Онъ еще долго и горячо мо-
лился. Потемнѣлъ клочекъ неба надъ нимъ, а внизу и
безъ того было темно. Наступила первая страшная
ночь... Онъ висѣлъ, но силы его истощались. Къ
счастью, его посѣтило какое-то забытье... Онъ не то
спалъ, не то бодрствовалъ, но уже ничего больше не
сознавалъ. Можетъ быть это была уже агонія?..

Еще разъ настало утро. Теплое солнце, которое
стало сегодня какъ будто еще теплѣе, озарило своими
лучами висѣвшаго несчастливца. Онъ былъ еще живъ.
Онъ открылъ глаза. . Боже, что это? Все вокругъ
него измѣнилось... Нѣту вчерашнихъ скалъ передъ его
глазами, а клочекъ неба надъ нимъ раздался и сталъ
больше; впереди, затканная фіолетовымъ флеромъ ве-
сенняго утра, все еще глубоко внизу дремала долина.
Гдѣ-то недалеко отъ него журчалъ подснѣжный ручей.
И только, когда онъ скосилъ, боясь шевельнуться,
глаза въ сторону, онъ почувствовалъ, что сзади него
все еще необъятное снѣговое поле, на концѣ котораго
онъ прикрѣпленъ.

Что же произошло съ нимъ, какое чудо?.. И онъ
вскорѣ понялъ, что весна добралась и до тѣхъ высотъ,
гдѣ висѣлъ онъ, и что солнце растопило края ледя-
наго поля, подъ которое побѣжали ручьи, и что поле
это ползетъ и будетъ ползти внизъ, пока не достиг-
нетъ долины или не встрѣтить передъ собой препят-
ствія, о которое распадется и разлетится въ дребезги,
наполнивъ собою долины и разрушая все, что встрѣ-
тится на пути. Люди называютъ это явленіе—обва-
ломъ или заваломъ.
2 6'1

Итакъ, ему остается ждать часа освобожденія;
правда, онъ почти обезсилѣлъ, оставаясь безъ пищи
столько времени; всѣ его члены затекли и одереве-
нѣли. Но ждать осталось недолго. И одна мысль о
возможности спасенія рождала въ немъ — невѣдомо
откуда— удесятеренныя силы.

Черезъ два дня снѣжное поле доползло до бли-
жайшей долины. Вано былъ спасенъ. Онъ спрыгнулъ
внизъ все-таки съ порядочной высоты и очутился ня
твердой землѣ. Здѣсь онь упалъ на колѣни и вознесь
теплую молитву къ Богу, проявившему надъ нимъ
чудо... И въ первый разъ изъ его глазъ закапали го-
рячія слезы безумной радости, безконечной благодар-
ности, глубокой вѣры...

IV.

Недостроенный храмъ.

Ровно черезъ три дня послѣ описаннаго происше-
ствія, когда Вано на столько уже оправился, что могъ
дойти до аула, онъ созвалъ окрестную молодежь, же-
лавшую принять участіе въ возведеніи храма на гра-
ницѣ вѣчныхъ снѣговъ, повелъ ихъ къ подножію
Казбека, открылъ имъ тайное мѣсто, въ которомъ
были имъ закопаны награбленныя когда-то богатства,
и приступилъ къ осуществленію даннаго имъ обѣта.

Только одинъ тайникъ остался имъ не открытымъ,
это именно тотъ, въ которомъ былъ скрыть драго-
цѣнный кинжалъ убитаго князя. Что-то какъ будто
смутно подсказывало ему, что кинжалъ этотъ, по не-
извѣстнымъ ему причинамъ, дорогъ для Кетеваны.

Постройка храма шла быстро, въ ней дѣятельное
участіе принималъ самъ бывшій джигитъ; теперь онъ
вполнѣ умиротворился, когда-то волновавшія его чув-
ства сразу притихли, можетъ быть оттого, что онъ
потерялъ всякую надежду получить расположеніе Ке-
теваны, а, можетъ быть, и потому, что даль обѣтъ
не видѣтъ ее до тѣхъ поръ, пока храмъ не будетъ
достроенъ.

Съ наступленіемъ сумерекъ работы кончались, и
онъ собиралъ вокругъ себя желавшихъ послушать
его печальную и поучительную повѣсть. Разсказывалъ
онъ имъ о своихъ приключеніяхъ, о томъ, какое чудо
совершилъ надъ нимъ Богъ, о томъ, какъ это чудо
его исправило и какъ онъ рѣшилъ всѣ награбленныя
богатства пожертвовать на доброе дѣло.

Шайку разбойниковъ, съ которыми онъ творилъ
безчинства на дорогахъ, снъ распустилъ, щедро на-
дѣливъ ихъ дарами.

Очень рѣдко, когда онь оставался въ полномъ
одиночествѣ, волшебно-прекрасный образъ Кетеваны
приходилъ еше смущать его покой, и, не смотря на
все пережитое черезъ нее горе, онь все еще чув-
ствовалъ к ь ней неостывшую .иобовъ.

Время шло, текли за днями дни, а любовь эта
какъ упорная, застарѣлая болѣзнь, вновь возвратилась
и крѣпла изо дня въ день; было что-то по истинѣ
трогательное въ той борьбѣ между долгомъ и чув-
ствомъ, которая происходила въ немь; было что-то
роковое въ этой любви. Не смотря на то, что онъ те-
перь уже ясно видѣлъ, что Кетевана навѣки для него
погибла, что она совершенно не думаетъ больше о
немъ, что послѣ убійства князя, ея жениха, съ ней
творилось что-то странное и о ней ходили въ аулѣ не-
добрые слухи; не смотря на то, что многіе изъ удаль-
цов ь-джигитевъ громко похвалялись близкимъ зна-
комствомъ съ нею и ея болѣе чѣмъ дружескимъ рас-
положеніемъ къ нимъ,—онъ все еще ничему не вѣ-
рилъ и тайно надѣялся на что-то и ждалъ чего-то...

Въ одну тихую лѣтнюю ночь, лишь только звѣзды
блеснули па небѣ и мѣсяцъ озарилъ фантастическимъ
свѣтомъ льды пустыни, Вано услышалъ невдалекѣ отъ
своего шатра какой-то таинственный шорохъ. Онъ
тихонько приподнялъ завѣсу и взглянулъ изъ шатра
наружу: шагахъ въ двадцати отъ него стояла краса-
вица Кетевана въ объятіяхъ молодого джигита.

— Ну что, говорила она,—досталъ ли ты то, что
обѣщалъ и чѣмъ хотѣлъ купить мои ласки?

— Да, моя радость, отвѣчалъ ей юноша,—досталъ,
и досталъ бы не то еще, чтобы снискать твое распо-
ложена-. Вотъ онъ, смотри!

И онъ вынулъ изъ-подъ полы своего бешмета ка-
кой то предметъ, отъ котораго шли цвѣтные лучи.

Вано выползъ изъ шатра, и что же онъ увидѣлъ,
въ рукахъ у юноши блисталъ и горѣлъ тысячью ог-
нями драгоцѣнный кинжалъ.

Кетевана, увидя это оружіе, задрожала отъ без-
умной радости и, прижавъ крѣпко къ губамъ, осы-
пала кинжалъ поцѣлуями.

— Ты не знаешь, страстно говорила она,—какъ
мнѣ дорога эта вещица, ты не знаешь, какъ нищій —
оборванецъ жалкій и подлый—Вано гнусно поступилъ
съ тѣмь, которому принадлежало это оружіе. Князь
былъ храбрый молодецъ, первый джигитъ во всей
Осетіи, и онъ палъ подъ ножемъ презрѣннаго не-
годяя, котораго я ненавижу’ всѣми силами моей на-
болѣвшей души!..

Яростный крикъ безумнаго гнѣва вырвался изъ
груди осатанѣвшаго Вано. Оскорбленная любовь, рев-
ность, презрѣніе и злоба душили его и бурлили въ
немъ кровь; какъ будто молнія пробѣжала въ немъ
отъ сердца къ мозгу, и разсудокъ въ немъ потемнѣлъ,
а сердце мучительно сжалось и на мгновеніе застыло.
Что-то подобное тому состоянію, которое онъ испы-
тывалъ, вися надъ пропастью, овтадѣло имъ. Все было
забыто: и тотъ ужасный моментъ между жизнью и
смертью, который испыталъ онъ, повиснувъ на краю
ледянаго поля, въ незабвенные дни отысканія шатра
Авраама, и священный обѣтъ, и многое, и многое
другое...

Блеснуло при свѣтѣ луны лезвіе кинжала, и алая
кровь обагрила священную землю, на которой воз-
двигался храмъ Божеству. Два трупа, Кетеваны и
молодаго джигита, очутились у ногъ безумца.

А вдали слышался уже глухой шумъ приближаю-
щагося обвала,, и цѣлая груда свалившагося снѣга!
ледяныхъ осколковъ и камней, оторванныхъ отъ скалъ,
покатилась въ долину, погребя на своемъ пути, побѣ-
доноснымъ, разрушительнымъ шествіемъ, два трупа и
всѣхъ спавшихъ глубокимъ сномъ рабочихъ. Подъ
этими грудами нашелъ ссбѣ могилу и бѣдный Вано.

Сь тѣхъ поръ мѣсто это стало неугодно Богу. Ни
одна человѣческая душа не посѣщала его, суевѣрно об-
ходя за нѣсколько верстъ. Мракъ запустѣнія воцарился
здѣсь; только изрѣдка орлы рѣяли въ глубинѣ не-
беснаго купола, да совы по ночамъ ухали свои замо-
гильныя пѣсни. Чернымъ пятномъ выдѣлялись на бѣ-
ломъ полѣ снѣга «столбы обрушеппыхъ воротъ и
башни, и церковный сводъ?недостроеннаго храма».

Говорили въ народѣ, что души утбитыхъ и усоп-
шихъ на этомъ проклятомъ мѣстѣ бродили по но-
чамъ, когда луна всходила въ горахъ. Ходили еше
слухи о томъ, что нѣсколько неосторожныхъ путни-
ковъ погибло ня этихъ вершинахъ...
А шатеръ Авраама, говорятъ, и понынѣ стоитъ,
никѣмъ еще не открытый, ни однимъ человѣческимъ
окомъ невиданный.

И ждетъ онъ до сихъ поръ, а, можетъ быть, будетъ
ждать и до скончанія вѣковъ того праведника, который
удостоится увидѣть скрытыя въ немъ сокровища.


Цѣна 1 р. 25 н.



2 И0456786