/
Автор: Соловьев Вл.С. Соловьев М.С. Трубецкий С.Н.
Теги: философия психология философские науки философия истории диалоги история философии мировоззрение
ISBN: 978-5-8291-1324-7
Год: 2011
Текст
ПЛАТОН
ДИАЛОГИ
ТВ0РЕН1Я ПЛАТОНА.
НКРЕВОДЪ СЪ ГРЕЧЕСКАГО
Владнм1ра Соловьева, H. С. Соловьева и кн. С. Н. Трубецкого.
томъ ВТОРОЙ.
%Еэ^а'нЯе <ЗС. ofJl. болела
:те>исо6а.
ПЛАТОН
ДИАЛОГИ
ПРОТАГОР
БОЛЬШОЙ ИППИЙ
ИППИЙ МЕНЬШИЙ
ЕВТИДЕМ
ЕВТИФРОН
АПОЛОГИЯ СОКРАТА
КРИТРОН
УДК 1/14
ББК87
П37
Редакционный совет серии:
А.А. Гусейнов (акад. РАН), В.А. Аекторский (акад. РАН),
Т.И. Ойзерман (акад. РАН), В.С. Степин (акад. РАН,
председатель совета), П.П. Гайденко (нл.-корр. РАН),
В.В. Миронов (чл.-корр. РАН), А.В. Смирнов (чл.-корр. РАН),
Б.Г. Юдин (чл.-корр. РАН)
Перевод с греческого Вл.С. Соловьева,
М.С. Соловьева и С.Н. Трубецкого
Платон
П37 Диалоги: Протагор, Большой Иппий, Иппий Меньший, Евти-
дем, Евтифрон, Апология Сократа, Критрон. — М.: Академиче¬
ский Проект, 2011. — 351 с. — (Философские технологии).
ISBN 978-5-8291-1324-7
В настоящее издание включены диалоги Платона в переводе и
с комментариями выдающегося русского философа, знатока грече¬
ской философии Вл.С. Соловьева.
Данный том включает в себя «Апологию Сократа» и тематически
примыкающие к ней диалоги, такие как Протагор, Большой Иппий,
Иппий Меньший, Евтидем, Евтифрон, Критрон, где раскрывается суть
конфликта мировоззрения Сократа с современными ему софистиче¬
скими учениями и обветшалыми установлениями греческого полиса.
УДК 1/14
ББК87
ISBN 978-5-8291-1324-7
© Оригинал-макет, оформление.
Академический Проект, 2011
Предисловие
Уже два года пролетели после смерти В.С. Соловьева
и чем более мы от него удаляемся, тем больше и выше под¬
нимается его образ перед глазами современников, кото¬
рые не умели достаточно ценить его при жизни.
Два года тому назад он приехал в Москву, уже больной
сдать рукопись перевода «Евтидема» в типографию, — его
последний труд, который он не успел докончить, исправить
и просмотреть. Первые дни своей болезни он говорил об
этом переводе, и слова его показывали, как живо он инте¬
ресовался им. Он находился под потрясающим впечатле¬
нием китайских событий, которые он предсказывал до их
наступления и в которых он видел первых грозных предвест¬
ников суда Божия, развязки великой драмы всемирной ис¬
тории. Чувство приближающегося конца связывалось в нем
с апокалиптическими представлениями, которые сильнее
чем когда-либо привлекали его в последние годы его жиз¬
ни. И он сравнивал конец восемнадцатого с концом девят¬
надцатого века, конец старого порядка в Европе с тем, что
являлось ему концом великой магистрали европейской «все¬
общей истории». «Как же при этом заниматься Платоном,
если конец Европе настает», сказал я ему полушутя: «стоит
ли это делать, если китайцы все возьмут?» — «Этим стоит
заниматься» — отвечал он: «надо, чтобы было еще, что
брать!.. То, что сделано европейскими народами в области
политической, в деле государственного и общественного
устройства человеческих отношений, это погибнет, потому
что построено на ложном основании и потому что христиан¬
ство их мнимое,... а делание греков было в области вечных
форм истины и красоты... это останется». И мысль о сделан¬
ном переводе возвращалась к больному вместе с образами
китайцев: он видел во сне Ли-хун-Чана, который говорил ему
по-гречески:
Ύΐματί χεν τριτάτφ ФЭίγν ερίβώλον Ίχοιο
(на третий день ты прибудешь в плодородную Фотию)*.
См. Критон 44 А-В.
Трубецкой
Владимир Сергеевич не делал никакой серьезной ра¬
боты, в особенности такой крупной, как предпринятый
перевод, без глубокого убеждения в важном значении и
пользе своего дела. Как и с другими работами, он торо¬
пился с этим переводом, считая себя как бы призванным
его сделать. Он говорит в предисловии к первому тому, что
ему будто слышался знакомый голос покойного Фета, зо¬
вущий его к «предназначенному» труду.
И в этом призвании он не ошибался, хотя смерть поме¬
шала ему продолжить начатое дело. Вряд ли кто, кроме его,
мог бы действительно «дать русской литературе Платона».
Превосходные очерки, вступительное и заключительное
рассуждения и опыты переводов, данные в первом томе мо¬
гут отчасти подтвердить это. Но всего более заставляет нас
думать это та замечательная конгениальность, которая
влекла к Платону нашего философа, и которая вероятно
заставила покойного Фета желать, чтобы именно он пере¬
вел Платона.
Изумительное сочетание философского творчества с
величайшим художеством слова, мистического умозрения
с самой свободной, смелой и сокрушительной диалекти¬
кой, всесторонний философский интерес, глубокое фило¬
софско-эстетическое воззрение на природу, вера в то, что
идеальный мир есть не только действительный, но и дол¬
женствующий быть, и стремление осуществить этот лучший
мир на земле, в человеческом обществе — все эти черты,
отличающие Платона, непосредственно совмещаются и в
В. Соловьеве. Оба мыслителя идеалисты в самом глубоком
корне своего духовного существа, идеалисты по духу и,
можно сказать, по темпераменту, — никто глубже Соло¬
вьева не понимал значение Платонова «эроса», как силы,
которая «уже сама по себе снимает, по крайней мере субъек¬
тивно, безусловную грань между двумя мирами» (I, 27).
В обоих философах идеализм отрешенный или пессимис¬
тический, вытекающий из сознания глубокой противопо¬
ложности идеала с дурною действительностью, совмещается
с положительным идеализмом, который коренится в самой
вере в идеал абсолютной истины и блага, как всемогущего
божественного; эти два противоположные стремления бо¬
рются в Платоне и совмещаются в христианском идеализме
В. Соловьева. В господстве христианской идеи заключается
несомненное глубокое отличие как философии Соловье-
Предисловие
7
ва, так и всего его духовного строя и самой личной судьбы
его в сравнении с великим греческим мыслителем. Но это
не помешало Соловьеву глубже других заглянуть в «жиз¬
ненную драму Платона », которая кончилась крушением не
только внешних замыслов его, но и самого его идеализма.
Жизненная драма В. Соловьева есть также драма идеализ¬
ма — крушение его замыслов и надежд о ту «грань между
двумя мирами», безусловность которой признавал Платон
и которую до конца отвергал наш философ, — ту грань,
которая снималась для него субъективно в чувстве и мысли,
в эросе и в философии. Эта жизненная драма унесла силы
Соловьева, но он вышел из нее победителем и как фило¬
соф, и как христианин, сохранив свои идеалы, веруя в их
конечное торжество в самом видимом их крушении.
«С нарастанием жизненного опыта, говорит он в нача¬
ле того же предисловия к Творениям Платона, безо всякой
перемены в существе своих убеждений, я все более и более
сомневался в исполнимости и полезности тех внешних замыс¬
лов, которым были отданы мои так называемые «лучшие
годы». Разочароваться в этом значило вернуться к фило¬
софским занятиям, которые за то время отодвинулись было
на задний план». Тот, кто знает, чем были «внешние за¬
мыслы« автора «Всемирной теократии», поймет и оценит
глубокий смысл этого признания и спокойную веру, выска¬
завшуюся в этих простых словах. Убедившись в тщете сво¬
их внешних замыслов, он не усомнился в всепобедной силе
своего идеала, ни в его вечном царстве, ни в том, что царство
это действительно приходит и восторжествует над всяким
злом и неправдой, явится «во славе» в конце историческо¬
го, процесса. И, смирившись, он продолжает служить ему,
как философ, он обращается с новой глубиною и силой
мысли к области «вечных форм истинного и прекрасно¬
го»,— туда, где перед духовным взором снимается грань
между двумя мирами, где умозрение предвосхищает сущий
идеал, долженствующее, достойное быть. Жизненный под¬
виг Соловьева, его личное дело было кончено, и он отошел
с миром в область вечного, к Богу, которому он служил.
Труды его остались не конченными, и кто их кончит
без него? «Творения Платона » — единственный из неокон¬
ченных, начатых им трудов, который может быть доведен
до конца после него, хотя, конечно, и здесь другие его не
заменят и не дадут того своеобразного понимания Плато-
8
Трубецкой
новой мысли, которое обусловливалось личными особен¬
ностями В. С. и тем непосредственным сродством его с
Платоном, которое мы отметили.
К. Т. Солдатенков, друг и почитатель В. Соловьева, не
долго его переживший, просил нас с М. С. Соловьевым в па¬
мять покойного продолжать и довести до конца начатое
им издание Творений Платона, на что мы изъявили согласие.
Большая часть второго тома была уже готова. Протагор,
переведенный В.С. Соловьевым, вместе с его исследовани¬
ем о происхождении этого диалога, оба Иппия, с рассуж¬
дениями к ним В. С. — были уже напечатаны, а Евтидем
отдан в печать самим покойным. Перевод этого диалога
представляется несколько тяжелым и неотделанным, но
М. С. Соловьев не решился переделывать последнюю ра¬
боту своего брата, предпочитая напечатать ее, как она есть,
вчерне, с оговоркой, что она не была просмотрена и ис¬
правлена автором. Я позволил себе незначительные по¬
правки на последних страницах.
Кроме Протагора, Иппия Меньшего и Евтидема все
диалоги, помещенные в этом томе, переведены М.С. Со¬
ловьевым. Мне принадлежат рассуждения к Евтидему,
Евтифрону, Апологии и Критонуу перевод маленькой Апо¬
логии Ксенофонта <...>. Подстрочные примечания к пере¬
водам принадлежат переводчикам.
Третий том, заключающий в себе диалоги Горгий, Ме¬
ной, МенексвНу Федон, мы надеемся выпустить приблизи¬
тельно через год.
Кн. С. Трубецкой.
31 июля 1902 г.
ПРОТАГОР
(или софисты)
Собеседники: Приятель (Сократа), Сократ;
(в рассказе Сократа, кроме него самого:)
Иппократ, Протагор, Алкивиад, Каллий,
Критий, Продик, Иппий
Steph.
I. Приятель. Откуда, Сократ, являешься? Или и так 309
ясно, что с охоты за созревшею красотой Алкивиада?
Да и мне, как видел я его недавно, еще прекрасным по¬
казался он мужчиной, однако мужчиной, Сократ, — так
что, между нами сказать, уж и бородою он понемногу
обрастает.
Сократ. Так что же из этого? Разве ты не похва¬
лишь Гомера, когда он говорит, что самая приятная
пора юности — когда подрастают усы, — то самое, что
теперь у Алкивиада. В
Пр. Ну и как теперь дела? От него ты являешься?
И как расположен к тебе юноша?
Сокр. Хорошо, мне показалось, особенно же в ны¬
нешний день; так как он много за меня говорил, — на
подмогу мне; от него я прямо и иду; ну и хочу я тебе
сказать нечто невероятное, а именно, что в его присут¬
ствии я и внимания на него не обращал, а зачастую так
и просто позабывал про него.
Пр. И что же это столь великое стало между то- С
бою и им? Ведь не попал же ты на другого кого-нибудь,
красивее его в этом самом городе?
Сокр. И гораздо покрасивее.
Пр. Что ты говоришь? здешнего, или чужого?
Сокр. Чужого.
Пр. Откуда?
Сокр. Абдерита.
Пр. И до такой степени красивым представился
тебе какой то чужеземец, что показался даже прекрас¬
нее сына Клиниева?
Платон
D
310
В
С
Сокр. А как бы, мой чудесный, тому, что мудрее, и
не показаться более прекрасным?
Пр. Так значит ты пришел к нам сюда, Сократ, после
встречи с каким то мудрецом?
Сокр. Да и с самым, что ни на есть, мудрейшим меж¬
ду нынешними, если только ты думаешь, что всех муд¬
рее теперь Протагор.
Пр. Ну! что ты говоришь? Протагор у нас?
Сокр. Да уж третий день.
Пр. И ты идешь прямо от беседы с ним?
Сокр. Вволю таки и наговорившись и наслушавшись.
Пр. Так что же ты не расскажешь нам этой беседы,
если ничто тебе не мешает? Садись-ка вот тут, а мало¬
му этому скажи, чтоб встал.
Сокр. Весьма охотно; да и буду благодарен, если
послушаете.
Пр. Да и мы тебе, если расскажешь.
Сокр. Так пусть благодарность будет двойная. Од¬
нако слушайте.
II. Этою вот минувшею ночью, еще в глубокие су¬
мерки, Иппократ, Аполлодоров сын, Фазонов же брат,
сильно стучится мне в дверь палкой, и когда ему отво¬
рили, стремительно идет он прямо внутрь, громко воз¬
глашая:
— Сократ, говорит, — проснулся ты, или спишь?
А я, узнав его голос:
— Это, говорю, Иппократ. Не с вестью ли о чем но¬
вом?
— Ни о чем, говорит, кроме доброго.
— Ну хорошо, коли так, говорю. Но что же имен¬
но, и чего ради ты в такую рань сюда явился?
А он, подойдя ко мне, — Протагор, говорит, прибыл.
— Позавчера еще, сказал я, а ты только теперь
узнал?
— Ей-богу, говорит, ввечеру. И с этими словами
ощупавши кровать1, сел он у меня в ногах. — Так вве¬
черу, говорит, очень поздно, как пришел я из Энои. Ма¬
лый-то, Сатир, сбежал у меня2. Я еще хотел сказать
1 Σκ/μπους· — складной стул, носилки, походная кровать —
характерно дли Сократа.
2 Дело идет о беглом рабе.
Протагор
11
тебе, что собираюсь догонять его, да за другим чем то ™
забыл. А как пришел я к себе, и мы поужинали, и соби¬
рались на покой, тут брат мне и говорит, что Протагор
прибыл. Я собирался было тотчас же к тебе идти, но
потом показалось мне, что ночь слишком уж поздняя, D
а как только после такой усталости чуть-чуть выспал¬
ся я, так сейчас же вставши вот и пошел сюда.
А я, зная его храбрость и ретивость, — Да что у
тебя тут, говорю: не обижает ли тебя чем-нибудь Про¬
тагор?
А он, смеясь, — Да, говорит, Сократ, ей богу: тем,
что он один мудр, а меня мудрым не делает.
— Но, видит Зевс! — говорю я, — если дать ему де¬
нег и уговорить его, сделает и тебя мудрым.
— Да если бы, сказал он, за этим стало дело, так
вот Зевс и все боги свидетели! не поскупился бы я ни- Е
чем, ни своим, ни приятельским; но из за этого то я и
теперь пришел к тебе, — чтобы ты поговорил с ним на
счет меня. Я то ведь и моложе3, и притом никогда не
видал Протагора и не слыхал его, так как был еще ре¬
бенком, когда он в первый раз приходил сюда. Но ведь
все, Сократ, расхваливают этого человека и говорят,
что он изо всех самый мудрый в разговорах. Ну отчего
бы нам не пойти к нему, чтобы захватить его дома? А
гостит он4, как я слышал, у Каллия Иппоникова; ну 311
идем!
А я говорю: не сразу, добряк, — рано еще: а вот
встанем и выйдем во двор, и будем прохаживаться и
разговаривать, пока станет светло; тут и пойдем. Ведь
Протагор большею частью проводит время дома, так
что уж не бойся, накроем его как следует.
III. И с этими словами мы поднялись и стали проха¬
живаться по двору; и я, чтобы испытать Иппократову В
силу, посмотревши на него пристально, спрашиваю его:
Скажи мне, Иппократ, — вот ты теперь собираешься
идти к Протагору, внести ему денег в уплату за себя; так
собственно в каком качестве он тут тебе нужен и кем
собственно ты хочешь (через него) сделаться? Как если
3 Иппократу было немного за двадцать лет, Сократ же пред¬
ставлен сорокалетним, см. ниже в Рассуждении.
4 Καταλύει — букв, распрягает.
Платон
12
™ бы ты, например, надумал идти к своему тезке Иппокра-
ту Косскому, из Асклепиева рода, — ему внести денег
в уплату за себя, и кто-нибудь спросил бы тебя: скажи
мне, Иппократ, ты вот хочешь заплатить тому Иппо-
С крату, ради какого его качества? — что бы ты отвечал?
— Сказал бы, говорит, что как врачу.
— И чтобы кем сделаться?
— Врачом, говорит.
— А если бы ты намеревался отправиться к Поли-
клиту Аргивцу, или Фидию Афинейцу — им внести за
себя плату, и кто-нибудь спросил бы тебя; эти то день¬
ги у тебя на уме заплатить Поликлиту и Фидию в ка¬
ком их качестве? — что бы ты отвечал?
— Сказал бы, что как ваятелям.
— И с тем, чтобы самому то кем стать?
— Ясно, что ваятелем.
D — Ладно, сказал я. А вот теперь мы с тобой отправ¬
ляемся к Протагору и будем готовы ему отсчитать де¬
нег в уплату за тебя, если достанет нашего имущества
на то, чтобы уговорить его, а нет, то прихватим еще и у
друзей. Так если бы при таком нашем сильном стара¬
нии насчет этого, кто-нибудь спросил нас: скажите мне
Сократ и Иппократ, в качестве кого намечен вами Про¬
тагор, чтобы платить ему деньги, — что бы мы ему от-
Е вечали? какое другое имя слышим мы относительно
Протагора, как вот относительно Фидия имя ваятеля,
а относительно Гомера — поэта? Что в этом роде слы¬
шим мы касательно Протагора?
— Да называют то человека этого так, говорит, что
софист он.
— Так мы идем деньги платить ему, как софисту.
— Конечно.
312 — А если бы спросили тебя и о том: сам то ты идешь
к Протагору, чтобы стать кем?
А он говорит, покрасневши — потому что уже не¬
сколько рассветало, так что он стал мне явственно ви¬
ден, — Если сообразоваться с прежде сказанным, то
ясно, что цель здесь та, чтобы стать софистом.
— А тебе сказал я, не стыдно было бы, ради богов,
представиться эллинам в качестве софиста?
— Ей-богу стыдно, Сократ, если нужно говорить
то, что думаю.
Протагор
13
— Но, пожалуй, Иппократ, ты предполагаешь, что ”
наученье у Протагора будет не такое, а какое бывало у В
кифариста, или у преподавателя грамоты, или у препо¬
давателя борьбы? Ведь каждому из этих дел ты учился
не как профессии, чтобы стать ремесленником, а в виде
упражнения, как подобает самостоятельному обывате¬
лю и свободному человеку.
— Конечно, мне кажется, сказал он, что Протаго-
рово обучение скорее в этом роде.
— Так знаешь ты, что ты теперь будешь делать, или
это тебе не видно? сказал я.
— Это насчет чего?
Да что ты намерен предоставить обрабатывать
твою душу софисту, как ты говоришь, а что это такое С
софист — навряд ли ты знаешь5. А ведь если ты этого
не ведаешь, то ни того не знаешь, кому такое переда¬
ешь душу, ни того, на хорошее, или на дурное дело пе¬
редаешь.
— Да я то думаю, что знаю, — сказал он.
— Ну так скажи, что такое софист, по твоему?
— Я то полагаю, сказал он, как и имя показывает,
что это знаток в мудрых вещах.
— Да ведь это, говорю, можно сказать и про жи¬
вописцев и про плотников, что они знатоки в мудрых
вещах; но если бы кто-нибудь спросил у нас, в каких D
мудрых вещах знатоки живописцы, мы бы ведь сказали
ему, что в выделывании изображений, и прочее таким
же образом. Но если бы кто-нибудь спросил про то:
софист-то при каких мудростях состоит? — чтобы мы
отвечали? Каким производством он заведует?
— А что, если бы мы его обозначили, Сократ, как
заведующего тем, чтобы делать (людей) сильными в
речах?
— Может быть, говорю, мы и верно бы сказали, од¬
нако не достаточно; потому что этот ответ у нас тре¬
бует еще вопроса: в речах о чем делает людей сильными
софист? Как например кифарист делает ведь (человека)
сильным в речах относительно того самого, относитель- Е
но чего он делает знатоком — разумею игру на кифа¬
ре; так ведь?
5 $αυμάζοιμ αν ai ο!σ$α — букв, удивился бы я, если ты знаешь.
14
Платон
— Да.
— Ладно; ну а он то, — софист, в речах о нем же де¬
лает сильным? Не ясно ли, что о том, в чем он и сведущ?
— Похоже на то.
— Ну а что же это такое, в чем софист и сам све¬
дущ и ученика делает таким же?
— Ей-богу, говорит, ничего больше не могу тебе
сказать.
313 V. И я сказал на это: ну как же? Знаешь, какой опас¬
ности идешь ты подвергнуть свою душу? Ведь если тебе
бывало нужно поручить кому-нибудь свое тело, так что
могло бы выйти на двое — или к пользе, или к худу, —
мало ли ты передумывал, поручать или нет, да и дру¬
зей, и домашних призывал на совещание, рассматри¬
вая дело целыми днями. А вот на счет души, которую
ты ведь почитаешь за нечто большее, чем тело и от улуч¬
шения, или ухудшения которой зависит, хорошо, или
В дурно идут все твои дела, — насчет этого ты ни с от¬
цом, ни с братом не столковался, ни с кем-нибудь из
нас, товарищей — поручать ли тебе, или нет, твою душу
этому пришлому чужеземцу, но вчера лишь услыхав¬
ши, по твоим словам, идешь спозаранку без всякого
рассуждения или совещания о том, нужно поручать ему
себя, или нет, а прямо готов потратить и собственные
деньги, и деньги друзей, как будто окончательно до¬
знавшись, что во всяком случае должно тебе сойтись с
Протагором, которого, как говоришь, и не знаешь и не
С разговаривал с ним никогда; называешь же его софис¬
том, а что это такое софист, — оказывается, совсем не
ведаешь, а ему то желаешь себя доверить.
А он, выслушав говорит: Так оно выходит, Сократ,
из твоих то слов.
— А что, Иппократ, — не будет ли наш софист тор¬
говцем, или разнощиком тех товаров которыми пита¬
ется душа?
— Да кажется мне, он что то эдакое; а питается-то
душа чем же, Сократ?
— Познаниями, разумеется, — сказал я. И лишь бы,
приятель, не надул нас софист, выхваляя то, что прода-
D ет, как тот купец, или разнощик, что торгует телесною
пищей. Потому что и у этих — ни они сами не знают что
в развозимых ими товарах полезно и что вредно для
Протагор
15
тела, — а расхваливают все ради продажи, ни покупа-
ющие у них этого не знают, разве случится какой-ни¬
будь мастер гимнастического дела, или врач. Так же вот
и развозящие по городам науку и ведущие крупную и
мелкую торговлю со всяким желающим, хоть и выхва¬
ляют все, чем торгуют, но может быть, почтеннейший,
и из них же иные совсем не знают толку в том, что про¬
дают, хорошо ли оно, или худо для души; а точно так Е
же и покупающие у них, опять-таки разве случится кто
по душевной части знающий врач. Так вот, если ты точ¬
но знаешь, что здесь полезно, что нет, безопасно тебе
покупать наставления и у Протагора и у кого бы то ни
было другого; если же нет, то смотри добряк, как бы
тебе при самой дорогой ставке не пуститься в отчаян¬
ную игру. Потому что ведь гораздо больше опасности 314
в покупке наставлений, нежели в покупке съестного.
Съестное то ведь и напитки купивши (у купца или раз-
нощика)6, можно отнести в других сосудах и прежде
чем принять в свое тело чрез питье, или еду, можно сло¬
жить дома и посоветоваться, призвавши знающего, что
(из купленного) следует есть или пить и чего не следу¬
ет, а также — сколько и в какое время; так что в этой
покупке не велика опасность. Наставления же нельзя В
отнести в другом сосуде, а необходимо, принявши их в
самую душу (и тут же научившись из них), уйти или с
вредом, или с пользой. Так рассмотрим это и вместе с
теми, кто нас постарше; потому что мы еще молоды,
чтобы разобрать такое дело. — Ну а теперь, пойдем,
как хотели, и послушаем этого человека, а послушав¬
ши его, и с другими побеседуем: Протагор ведь там не
один, а с ним и Гиппий Элидский; думаю также Про- С
дик Кеосский, да и много других мудрых мужей7.
Так решивши пошли; когда же очутились перед во¬
ротами, то приостановившись, разговаривали о каком-
то деле, что пришло нам в голову дорогой. Так чтобы
6 παρά του χαπηλου ха! έμπορον. — Эти слова, хотя находящие¬
ся в древних рукописях кажутся вставкой. У Шанца, как и у Гер¬
мана они поставлены в скобки. Повторяющееся во всем этом
сравнении софиста с торговцем различение между έμπορος и
χυττηλος поясняется самим Платоном в Государстве II (371 D).
7 О названных Софистах см. в Рассуждении.
Платон
16
™ не бросать его, а покончить с ним прежде, чем войти,
мы и разговаривали, стоя перед воротами, пока не со¬
гласились друг с другом. Ну и кажется мне, что приврат¬
ник, какой то скопец, подслушивал нас, а ему должно
D быть из-за множества софистов опротивели посетите¬
ли этого дома. Так вот, когда мы постучали в дверь, он
отворивши и увидя нас, — Ну! говорит, — софисты ка¬
кие то: самому некогда — и зараз обеими руками схва¬
тившись за дверь, в сердцах захлопнул ее изо всей силы.
И мы опять постучали, а он в ответ из за запертой две¬
ри: Эй вы! говорит, — или не слышали, что самому не¬
когда.
— Но, любезный, говорю я, не к Каллию мы при¬
шли, да и не софисты мы. Успокойся: мы пришли по на-
Е добности видеть Протагора, — так впусти же нас! —
Насилу отворил нам дверь этот человек; когда же мы
вошли, застали мы Протагора, прохаживающегося в
портике8, с ним же чинно прохаживались по одну сто¬
рону Каллий, сын Иппонников и брат его единоутроб-
315 ный Парал9, сын Периклов и Хармид — Главконов10 11 а по
другую сторону — из Перикловых же детей Ксантипп11,
и Филомелов сын Филиппид, и Антимэр Мендеец12, са¬
мый знаменитый из учеников Протагора, и особливо
изучающий искусство, чтобы быть софистом. Те же, что
за ними следовали позади, прислушиваясь к разговору,
большею частью были, по-видимому, чужеземцы — из
тех, что Протагор уводит за собою из каждого города,
В через который проходит, завораживая голосом как Ор¬
фей, а они идут за ним по голосу как завороженные;
были же некоторые и из туземцев в этом хоре. На него
то смотря, я особенно примечал, как прекрасно они
устраивались чтобы ни в каком случае не попасть впе¬
ред Протагора, но когда тот со своими собеседниками
8 εν τώ προστώω — во внутренних дворах больших домов по¬
мещались четыре портика или крытые колоннады.
9 Мать Каллия, разведясь с отцом его Иппоником, вышла за
Перикла, которому родила этого Парала.
10 Хармид — брат Платоновой матери Периктионы, тот самый,
которому посвящен диалог этого имени.
11 О сыновьях Перикла см. в Первом Алкивиаде.
12 Эти два известны только по именам.
Протагор
17
поворачивал, как хорошо и чинно эти слушатели раз- ^
делились пополам и обходя кругом всегда становились
позади прекраснейшим образом.
«Оного мужа узрел я»13, как говорит Гомер, — Ип-
пия Элидского, сидящего в противуположном порти- С
ке на высоком седалище. Вкруг же него восседали на
скамьях Эриксимах14, сын Акуменов и Фэдр Миррину-
зиец15, и Андрон16 Андротионов и еще несколько чуже¬
земцев — его сограждане и другие. По-видимому они
расспрашивали Иппия о разных астрономических пред¬
метах — на счет небесных явлений, а он, сидя на своем
престоле; всем им по одиночке разбирал и растолко¬
вывал то, о чем спрашивали...
«Также и Тантала — да — и его я также увидел»17 —
ибо Продик Кеосский прибыл сюда же, а находился он D
в каком-то помещении, которое прежде служило Иппо-
нику кладовою, теперь же за множеством постояльцев
Каллий, опорожнивши и это место, сделал его приста¬
нищем для гостей. Так Продик лежал еще, завернутый
в какие то одеяла и ковры, а на соседних с ним крова¬
тях лежали Павзаний Керамеец18, а с Павзанием юный Е
какой то еще мальчик, превосходный, я полагаю, по
природе, а по виду уж очень красивый. Кажется, я слы¬
шал, что имя ему — Агафон19, и я бы не удивился, если
13 Полустишие из Одиссеи (А, 601), из рассказа о схождении
героя в царство мертвых. Этот стих относится к тени Геркулеса и
читается:
Оного мужа узрел я, Геракла великого силу.
н Известный врач и сын врача, выступает с остроумною речью
в Платоновом диалоге Пиршество.
15 Сын Пифокла, из Мирринузийской демы, один из обычных
собеседников Сократа, хорошо известный по диалогам Фэдр и
Пиршество.
16 Упоминается еще и в диалоге Горгий.
17 Καί μεν δη καί Τάνταλόν δε εισεΐδον — Измененный Платоном
стих из той же рапсодии, где он читается (582) так:
Καί μην Τάνταλον είσεΐδον χαλεπ αλγε’ εχοντα
Тантала также узрел я, терпящего тяжкие муки.
18 Из демы керамеев, т. е. горшечников, или гончаров.
15 Впоследствии известный драматург, устроивший пиршество,
увековеченное Платоном.
Платон
316
В
С
D
бы оказалось, что он любимец Павзания. Этот был тут
мальчик, и оба Адиманта — Кепидов сын и Левколо-
фидов20 — и другие некоторые виднелись; а о чем они
разговаривали, — этого я не мог снаружи узнать, хоть
и жаждал слышать Продика, считая его премудрым
человеком и божественным; но вследствие низкого
тона его голоса гул какой то раздавался по комнате,
делая неясным то, что говорилось.
VIII. И только что мы вошли, — вслед за нами —
Алкивиад прекрасный, как ты его называешь и каким я
его почитаю, и Критий21, сын Каллэсхров. Мы, значит,
как вошли, еще немного помедлили и осмотревшись
кругом, подошли к Протагору, и я сказал: к тебе, Про¬
тагор, мы пришли, я и вот он, Иппократ.
— А хотите ли вы, сказал он, со мною наедине раз¬
говаривать или и при других?
— Для нас то, сказал я, тут нет разницы, а тебе са¬
мому будет видно, когда выслушаешь, ради чего мы
пришли.
— Ну так что же это такое, сказал он, ради чего вы
пришли?
Вот он, Иппократ, из здешних, Аполлодоров сын,
из большого и состоятельного дома; да и сам, по при¬
роде, кажется, не уступит сверстникам. И думаю я, что
ему хочется стать значительным в нашем городе, а это,
он полагает, всего скорее сделается, если он сойдется
с тобою; так вот ты уж и рассмотри, должно ли тебе,
ты думаешь, разговаривать об этом с нами наедине, или
при других?
— Правильно, сказал он, предусмотрителен ты,
Сократ, насчет меня. Ибо чужому человеку, и идуще¬
му в города великие и в них убеждающему наилучших
юношей, чтобы они, оставивши сообщества прочих, и
родных, и земляков, и старших и младших, сошлись
бы с ним, чтобы стать лучшими чрез его сообщество, —
нужно ему очень остерегаться при таком деле; потому
что из за этого происходит не мало зависти и всякого
недоброхотства и наветов. Я и утверждаю, что хотя со¬
фистическое искусство древнее, но что владевшие им
20 Упоминаются по имени в некоторых древних известиях.
21 О Критие см. диалог Хармид.
Протагор
19
древние мужи, опасаясь того, что в нем возбуждало ™
ненависть, скрывали его. делая ему личной, одни —
поэзию, как Гомер и Гесиод и Симонид, другие опять —
таинства и оракулы, как последователи Орфея и Му¬
зея; иные же, я знаю, и гимнастику, как например Икк
тарентинец и ныне еще существующий софист, нико- Е
му в этом не уступающий Геродик Селимбриец, а по
происхождению Мегарец; а музыку сделал личиной ваш
Агафокл, как есть великий софист, и Пифоклид Кеос¬
ский и многие другие. Все они, говорю, из опасения
ненависти, пользовались этими искусствами, как при¬
крытиями. Я же со всеми ними в этом не схожусь; ибо 317
думаю, что они нисколько не достигли того, чего хоте¬
ли: они не провели тех, что имеют в городах власть, —
а именно ради них и существуют эти личины. Толпа
ведь, так сказать, ничего не понимает, и что те заголо¬
сят, тому и она подпевает. Ну а когда убегающий не
имеет возможности убежать, но бывает открыт, — это
выходит большая глупость и в смысле предприятия, да
и в людях по необходимости вызывает еще большее не- В
расположение, так как они думают, что этот человек
сверх прочего еще и коварен. Я вот и пошел дорогою,
совсем этому противоположною: признаю, что я софист
и что воспитываю людей, и думаю, что эта предосторож¬
ность лучше той, — признаваться лучше, чем отрекать¬
ся. Ну и другие еще предосторожности я соблюдал, так
что, в добрый час молвить ничего ужасного я не пре- С
терпел из за признания себя софистом, хоть уж состою
я в этом занятии много лет, да и всех то моих лет уж
очень много: нет ни одного из вас-то всех, кому я по
возрасту не был бы отцом22. Таким образом гораздо мне
приятнее, чтобы вы, если чего хотите, говорили об этом
перед всеми, присутствующими здесь.
А я — подметивши, что он хотел показать Проди-
ку и Гиппию и покрасоваться перед ними, что мы при¬
шли как его поклонники, — так я то и говорю, — А что, D
22 Это не относится к Иппию и Продику, которые еще не при¬
соединились к прочим собеседникам. Протагор несколько пре¬
увеличивает свою старость. Родившись около 485 г., он мог иметь
в предполагаемое время этого разговора от 50 до 55 лет. Старше
Сократа он был на 15 лет, прочим же действительно годился в отцы.
Платон
20
™ не позвать ли нам Продика и Гиппия и тех, что с ними,
чтобы они слышали нас?
— Конечно, сказал Протагор.
— Так хотите, сказал Каллий, устроим общее за¬
седание, чтобы вы могли разговаривать в спокойном
положении?
Это показалось дельным; и мы все, радуясь, что по¬
слушаем мудрых мужей, сами взявшись за скамьи и кро¬
вати, расположили их около Гиппия, так как там уже и
Е прежде стояли скамьи. В это время пришли Критий и
Алкивиад, ведя Продика, поднятого ими с кровати, и
тех, что с Продиком.
IX. Когда же все мы вместе сели, Протагор загово¬
рил так:
— Ну так теперь вот в их присутствии, скажи, Со¬
крат, то, о чем только что упоминал мне относительно
этого юноши.
318 А я говорю: Тоже у меня начало, Протагор, как и
прежде, насчет чего я пришел. А именно, этот вот Ип-
пократ, оказывается, объят желанием быть в общении
с тобою; а что для него выйдет из того, что он будет с
тобою, — это хотелось бы ему (заранее) услышать. Так
вот в чем наше дело.
— О юноша, подхватил Протагор, будет тебе от со¬
общества со мною то, что в тот же день, как со мною
сойдешься, уйдешь лучшим домой, и на завтра тоже
самое; и каждый день постоянно будет у тебя прибыль
В к лучшему.
А я, услышав это, сказал:
— Тут то, Протагор, нет ничего удивительного: ве¬
роятно ведь и ты, — такой человек и такой мудрец, —
если бы тебя кто научил тому, чего ты не знаешь, — ты
бы стал лучше. Но дело не в этом; а вот как если бы на¬
пример этот Иппократ, вдруг переменивши желание,
захотел сообщества того юноши, что теперь недавно
сюда переселился — Зевксиппа Гераклейца, — и придя
к нему, как вот теперь к тебе, услышал от него тоже
С самое, что от тебя, — что состоя при нем, каждый день
будет он улучшаться и преуспевать, — так если бы он
его спросил: что собственно будет (во мне) лучше, и в
чем я буду преуспевать? — ответил бы ведь ему Зевксипп,
что в живописи; и если бы сойдясь с Орфагором Фи-
Протагор
21
ванцем и услышав от него то самое, что от тебя, спросил ™
бы его, в чем лучше будет он каждый день, сообщаясь
с ним, тот ведь ответил бы, что в игре на флейте; — так
то вот и ты скажи юноше и мне, о нем спрашивающему: D
вот он Иппократ, когда сойдется с Протагором и в тот
самый день, как сойдется, уйдет от него улучшенным
и каждый следующий день будет также преуспевать, —
в чем именно и относительно чего, Протагор?
А Протагор, услышав это от меня, говорит:
— Ты, Сократ, прекрасно спрашиваешь, а я пре¬
красно спрашивающим с удовольствием и отвечаю.
Придя ко мне, Иппократ не претерпит того, что пре¬
терпел бы, соединившись с другим кем-нибудь из со¬
фистов: другие то ведь прямо обижают юношей, так как Е
их, убежавших от технических упражнений, они опять
против воли тащут и ввергают в разную технику научая
их вычислениям и астрономии и геометрии и музыке, —
и тут он взглянул на Иппия, — а тот, кто ко мне прихо¬
дит, научится не другому чему, как только тому, для
чего пришел. Наука же эта есть умелость в домашних
отношениях, чтобы как можно лучше управлять своим
собственным домом, а также и в отношениях обществен¬
ных, чтобы быть как можно сильнее и в делах и в речах, 319
что касается города.
— Верно ли, спросил я, понимаю я твое слово? Мне
ведь кажется, что ты разумеешь гражданское искусст¬
во и обещаешь делать людей хорошими гражданами.
— С этим вот именно объявлением, сказал он, я и
выступаю, Сократ.
X. Прекрасным же, сказал я, владеешь ты искусст¬
вом, если только владеешь; с тобою говоря, не нужно
ведь говорить другое, нежели то, что я действительно
думаю. Я ведь думал, Протагор, что этому нельзя на¬
учиться, но раз ты говоришь, что можно, не знаю, как В
не верить. А почему я полагаю, что это неизучимо, и
что люди не могут этого устроить для людей, — это
обязан я сказать. Дело в том, что я, как и прочие Элли¬
ны, признаю Афинян мудрыми. И вот я вижу, что когда
соберемся мы в народное собрание, если нужно горо¬
ду что-нибудь делать по части строений, то призыва¬
ются зодчие как советники в деле построек, а если по
части корабельной, то корабельщики, и таким же об- С
Платон
D
Е
320
В
разом во всем прочем, чему, они думают, можно учить¬
ся и учить; если же (при этом) кто-нибудь другой со¬
берется им советовать, кого они не считают мастером,
то хотя бы он был чрезвычайно красив и богат и из бла¬
городных, его (совет) все таки ничуть не принимают,
но поднимают смех и шум, пока или сам собирающий¬
ся говорить не отступится запуганный, или не стащут
и не вытолкают его сторожа23 по приказанию председа¬
телей. Вот значит в делах, которые, думают они, зави¬
сят от искусства, они поступают таким образом; когда
же понадобится совещаться о чем-нибудь касательно
управления городом, тут всякий, вставши, советует им
об этом, все равно будь то плотник, будь то медник,
сапожник, купец, судохозяин, богатый, бедный, бла¬
городный, безродный, и этих никто за это не укоряет,
как в первом случае, что ни откуда не научившись и не
имея за собою никакого учителя решается все таки
(этот человек) выступать со своим советом; потому что
ясно, что они не считают этого дела подлежащим науче¬
нию. И не то, чтобы таково было лишь общее мнение
города, айв частности у нас мудрейшие и лучшие из
граждан ту самую доблесть, которую имеют, не в со¬
стоянии передать другим. Взять хоть Перикла, отца
вот этих юношей: в чем были у них учителя в том дал
он им правильное и изящное воспитание, а в чем сам
он мудр, в том ни сам их не воспитал, ни другим не пе¬
редал, а бродят они тут кругом и словно пасутся на
воле, — не набредут ли невзначай на добродетель. А если
угодно еще, тот же самый муж, Перикл, будучи опеку¬
ном Клиния, младшего брата вот этого Алкивиада, и
опасаясь, чтобы не развратил его Алкивиад, разлучил
их и отдал Клиния на воспитание в дом Арифрона24, —
так не прошло и шести месяцев, как тот отдал его об¬
ратно, не зная что с ним делать. Да и других множе¬
ство могу тебе назвать таких, что сами будучи добрыми
(гражданами) никого никогда не сделали лучшими ни
из своих домашних, ни из чужих. Так вот, Протагор,
23 о! τοξόται — вооруженные луками охранители общественно¬
го порядка, казенные невольники большею частью из скифов, по¬
чему назывались также Σχύ$αι.
24 Брат Перикла.
Протагор
23
глядя на это, я и не думаю, чтобы можно было научить ™
добродетели; но слыша, что ты говоришь, поворачиваю
назад и думаю, что ведь ты говоришь дело, так как я
полагаю, что ты много испытал, многому и научился, а
иное и сам открыл. Так если можешь яснее нам пока¬
зать, что добродетели можно научиться, — не поску- С
пись и покажи.
— Ну скупиться-то, Сократ, я не буду, сказал он.
Но каким способом показать? Расскажу ли вам, как ста¬
рик молодежи, сказку, или изложу в рассуждении?
Многие из присутствовавших отвечали ему, что как
ему хочется, так пусть и излагает.
— Ну так мне кажется, говорит он, приятнее бу¬
дет сказать вам сказку.
XI. Было некогда время, что боги-то были; смерт¬
ных же родов не было. Когда же пришло и для этих на- D
значенное время рождения, образуют их боги внутри
земли из земли и огня, примешав, и из прежних раство¬
ров огня и земли. Когда же захотели вывести их на свет,
приказали Прометею и Эпимефею наладить их и рас¬
пределить каждому роду подобающие силы. Эпимефей
же выпросил , у Прометея, чтобы самому распределять,
«а когда распределю, говорит, тогда ты посмотри»; и
уговоривши таким образом, произвел распределение.
При том одним (существам) уделил он силу без бы- Е
строты, слабейших же снабдил быстротою; одних он
вооружил, другим же давши природу безоружную,
приспособил им иную некую силу во спасение. А кого
из них облек он малостью, тем уделил птичий лет, или
подземную обитель, а кого возрастил величиною, того 321
тем самым и спас; и прочих таким способом выравни¬
вая распределил. Устраивал же он таким образом из
опасения, чтобы какой-нибудь род не исчез, после же
того, как он доставил им способы избегать взаимоист-
ребления, устроил он им предохранительные средства
и против божьей погоды, одевши их густыми волосами
и толстыми шкурами, достаточными для защиты и про¬
тив зимней стужи и против жаров, а также и для того,
чтобы, когда пойдут отдыхать, была бы у каждого своя
собственная и самородная постилка; и обувши одних В
копытами, других же толстою и бескровною кожей.
Потом для разных родов изобрел разную пищу — для
Платон
24
одних овощ из земли, для других плоды древесные, a
для иных коренья; a некоторым дал питаться пожира¬
нием других животных. При том некоторым дал в удел
малоплодие, а тем, которые ими ловятся — многопло¬
дие, чтобы спасти род. Ну а как был Епимефей не очень
то мудр, то и не заметил он, как уж роздал все силы,
С оставался же у него еще неодаренным род человечес¬
кий, и стал он недоумевать, что делать. А как был он в
недоумении, приходит Прометей, чтобы осмотреть рас¬
пределение, и видит, что прочие то животные во всем хо¬
рошо устроены, человек же наг и необут, и без постели
и без оружия; а уж наступил и назначенный судьбою
день, когда следовало и человеку выйти из земли на
D свет. Так вот в недоумении, какое бы найти спасение
человеку, крадет Прометей художественную мудрость
Гефеста и Афины, вместе с огнем — так как никому
было невозможно без огня владеть, или пользоваться
ею, — и таким образом одаряет он человека. Так для
жизни то необходимую мудрость человек чрез это по¬
лучил, гражданской же — нет: потому что была она у
Зевса; Прометею же в верхний то город, в обитель Зев¬
са войти было уж нельзя, — да и страшны были тело-
Е хранительницы Зевса25; в общее же помещение Гефеста
и Афины, где они занимались своими искусствами, он
входит потихоньку, и укравши огнедышащее художест¬
во, Гефеста и другое — Афины, дает человеку, — от¬
куда происходят жизненные удобства для человека,
322 Прометея же (из-за Епимефея) впоследствии, как го¬
ворят, постигло возмездие за кражу.
XII. Так сделавшись причастен божественному уде¬
лу, человек во-первых, один между животными стал
признавать богов и принялся воздвигать им алтари и
25 προς δε και ai Αιός φύλακα! φοβεραί 7)<rav по Гесиоду (Theog.
385) это были Держава и Сила (Κράτος καί Βία). — Комментатор
Крошель (в последней переработке Штальбаумовского издания)
толкует все это место в том смысле, что если бы даже Прометей и
успел побывать в жилище Зевса, куда телохранительницы верхов¬
ного бога не могли заградить доступ ему — доверенному Зевсову
служителю в устроении земли, то оне ни в каком случае не допу¬
стили бы его унести что-нибудь из этого жилища. Действительно
слова προς δε всего лучше объясняются таким образом.
Протагор
25
священные изображения; а затем скоро начал с искус- ”
ством расчленять звуки голоса, создавая имена, а так¬
же изобрел он жилища и одежды и обувь и постилки и
средства питания из земли. Таким образом устроив¬
шись, люди сначала обитали в рассеянии, городов же
не было; ну и погибали они от зверей, так как были во В
всем их слабее, и одного обрабатывающего искусства26,
хотя оно было им достаточною подмогой для питания,
не хватало однако для войны со зверями; так как они
еще не имели политического искусства, часть которого
есть искусство военное27. Вот они и пробовали собирать¬
ся вместе и спасаться, строя города. А лишь соберутся
вместе — без политического-то искусства, — обижают
друг друга, так что опять приходилось рассеиваться и
пропадать. Так вот Зевс, опасаясь за наш род, как бы
ему всему не погибнуть, посылает Гермеса ввести к С
людям стыд и правду, да будут в городах уклады и стяги¬
вающие узы дружбы28. Вот и спрашивает Гермес Зевса:
каким же способом дать людям правду и стыд, не так ли
их распределить, как распределены искусства? А искус¬
ства таким образом распределены: одного владеющего,
положим, медициной, хватает на многих, несведущих
в ней, тоже и с прочими мастерами; и правду, значит, и
стыд я, мол, таким образом установлю среди людей, или
26 Έκ γης τροφαί очевидно означает здесь произведения земле¬
делия в отличие от εκ γης βοτάνη (овощ из земли), как природной
пищи животных (см. выше 321 В).
27 πολιτικήν γάρ τέχνην ουπω εΐχον, ής μέρος πολεμική. Я перево¬
жу здесь πολιτική τέχνη — политическое искусство, а не граж¬
данское, потому что с этим последним словом связывается у нас
оттенок противоположения военному, что в данном случае было
бы совсем неуместно.
28 Έρμήν πεμπει άγοντα εις ανθρώπους αιδώ τε και δίκην, π/ εΐεν
πόλεων κόσμοι τε καί δεσμοί φιλίας σνναγωγοί — букв.: Гермеса по¬
сылает, ведущего в людей стыд да и правду, чтобы были они (ра¬
зумеется стыд и правда) городов укладами да и узами дружбы,
вместе сводителями. — Однако по-русски, если еще и можно на¬
звать стыд и правду узами дружбы, то никак уж нельзя обозна¬
чить эти добродетели, как уклады или порядки городов. Думаю
впрочем, что истинное значение этого прекрасного места ничего
не потеряло в моем переводе.
Платон
D
Е
323
же уделю их всеуН — Всем, сказал Зевс, — пусть все
будут этого причастны: не бывать бы и городам, если
бы только немногие были причастны этих добродете¬
лей, как других искусств29. И закон положи от меня,
чтобы всякого неспособного принять стыд и правду —
убивать как язву города30.
Так-то, Сократ, и потому-то вышло, что, как прочие,
так и Афиняне, когда дело идет по части плотнической
способности, или какой-нибудь другой ремесленной,
думают, что немногим пристало участвовать в совеща¬
нии, и если кто, не принадлежа к этим немногим, подаст
совет, его не принимают, как ты говоришь, — и основа¬
тельно, скажу я с своей стороны; — когда же они входят
в совещание по части добродетели гражданской, где все
дело в справедливости и благоразумии, тут принима¬
ют они, как и следует, совет всякого человека, так как
всякому подобает быть причастным этой-то добродете¬
ли, а иначе и городам не быть. Это самое, Сократ, и есть
тому причина.
А чтобы ты не думал, что я тебя обманываю, вот
тебе еще доказательство того, что все люди в самом
29 ώσπερ άλλων τεχνών — причисление стыда и правды к искус¬
ствам, хотя и с отличием от других искусств есть опять свидетель¬
ство того, что формальное искусство расчленения понятий еще
не достигло своей зрелости в те времена, что впрочем не мешало
ни старому Протагору, ни юному Платону высказывать верные и
остроумные мысли о самых важных предметах.
30 Некоторые комментаторы спрашивают: если стыд и правда
суть удел всех людей, то каким образом, могут оказаться люди,
их лишенные, — и по этому поводу укоряют Протагора в лег¬
комысленном и поверхностном умствовании. Явная придирка
и несправедливый упрек! Что стыд и правда уделены всем, —
утверждается ведь не в смысле арифметической полночисленно-
сти, а лишь в том, что эти свойства, образуя нравственную при¬
роду человека, присущи всем нормальным людям вообще, а не
отдельным только разрядам людей, подобно каким-нибудь спе¬
циальным и техническим преимуществам. А этому нисколько не
противоречит существование единичных нравственных аномалий,
все равно как бесспорный, я думаю, общечеловеческий характер
такого органа, как голова, нисколько не отрицается исключитель¬
ным явлением безголовых монстров.
Протагор
27
деле считают всякого человека причастным справедли- ^
вости и прочей гражданской добродетели. Ведь насчет
прочих качеств, как ты говоришь, если кто скажет про
себя, что он хороший флейтист, или другое какое при¬
пишет себе искусство, какого у него нет, то или его
высмеивают, или сердятся на него, и домашние при- В
ходят и уговаривают его как безумствующего; а по
части справедливости и прочей гражданской добро¬
детели, когда про кого и знают, что он несправедлив,
но если бы он сам стал против себя говорить правду
всенародно, (оказалось бы, что) то самое, что в преж¬
нем случае (люди) признавали за благоразумие, —
именно говорить правду, — тут сочли бы они безумием,
говоря, что все должны заявлять себя справедливы¬
ми — таковы ли они в самом деле, или нет, — а кто не
надевает на себя личину справедливости, безумствует; С
так что необходимо всякому, каким-нибудь способом
быть причастным добродетели, или же не быть в чис¬
ле людей.
XIII. Так вот, о том что всякого человека основа¬
тельно принимают в советники по части этой доброде¬
тели, потому что полагают, что всякий ее причастен, —
о том моя речь была такова; а за сим я постараюсь тебе
доказать, что с другой стороны эта добродетель су¬
ществует не по природе и не сама собою, а что ей на¬
учаются, и что она в силу прилежания достается тому,
кому достается. Когда дело идет между людей о том D
зле, что они считают происходящим от природы или
от случая, никто ведь не сердится, и не увещевает, и
не наставляет, и не наказывает подверженных этому
злу, чтобы они не были такими, — а их жалеют; кто
например будет настолько бессмыслен, что решится
делать что-нибудь такое31 против некрасивых, или ма¬
лорослых, или бессильных? Потому что все знают, я
полагаю, что это и противоположное этому происхо¬
дит у людей по природе и по случаю; а вот ежели у
кого нет того добра, которое людям полагается иметь
чрез заботу и упражнение и научение, а (окажется) Е
противоположное тому, зло, из за этого-то происхо¬
дят гнев и наказания и увещания. Сюда принадлежит
τι τούτων — т. е. сердиться, браниться, или наказывать.
Платон
28
324
В
С
D
и несправедливость32 и нечестие и вообще все против¬
ное гражданской добродетели: здесь то уж всякий на
всякого сердится и бранится — ясно, что (из за этой
добродетели) как приобретаемой прилежанием и на¬
учением. Ведь если ты захочешь, Сократ, подумать о
наказывании преступников33 в чем тут сила, то это самое
тебя научит, что люди-то считают добродетель чем-то
приуготовляемым. Никто ведь не наказывает преступни¬
ков имея в уме лишь то34 и ради того, что они совершили
беззаконие, — разве только кто бессмысленно мстит,
как животное, — а кто с разумом старается наказывать,
тот не за прошедшее беззаконие отплачивает — ведь
не превратит же он сделанного в небывшее, — но ради
будущего, чтобы опять не впал в преступление ни этот
самый, ни другой, видящий его наказанным; а рассуж¬
дая таким образом, он признает добродетель предме¬
том воспитания: ведь ради отклонения от зла он карает.
Такого то мнения держатся все, кто только наказыва¬
ет, и в частном быту, и в общественном; наказывают же
и карают признаваемых за преступников35 как прочие
люди, так не менее других и Афиняне, твои согражда¬
не; так что согласно нашему рассуждению и Афиняне
из числа тех, что признают добродетель чем то приуго¬
товляемым и преподаваемым. Итак, Сократ, достаточно,
я думаю, показано тебе: (во-первых), что твои сограж¬
дане основательно принимают в советники по делам по¬
литическим и медника и сапожника, — и (во-вторых) что
они считают добродетель предметом научения и при-
уготовления.
XIV. Еще остается у тебя одно недоумение — на¬
счет доблестных государственных мужей: ты недоуме-
32 αδικία — здесь, как ясно из контекста, разумеется не внут¬
реннее дурное расположение, а его фактическое выражение в пре¬
ступных действиях.
33 τούς άδικούντας— очевидно означает здесь преступников, а
не просто несправедливых людей.
34 προς τούτφ του νουν εχων — букв, имея ум к тому — обыкно¬
венно переводится: «обращая внимание на то».
35 ούς αν οϊωνται αδικείν — как явствует из контекста άδικεΐν зна¬
чит здесь не просто несправедливо поступать, а нарушать поло¬
жительные законы, или совершать преступления.
Протагор
29
ваешь, как это они своих сыновей прочему, в чем есть ™
учителя, научают и делают мудрыми, а в той доброде¬
тели, в которой сами превосходны, не делают их лучше
кого бы то ни было. Об этом-то, Сократ я уж не сказку
тебе скажу, а разумное слово. Подумай вот о чем: есть, Е
или нет что-то единое, в чем необходимо участвовать
всем гражданам, если только быть городу? Ибо этим
решается то самое недоумение, в котором ты нахо¬
дишься, — этим, или иначе ничем. Ибо если есть это
единое, и однако не есть оно ни плотничество, ни мед¬
ных дел мастерство, ни гончарное, но справедливость 325
и благоразумие и чтобы быть благочестивым36, и вооб¬
ще называю я это самое единое добродетелью мужа, —
если оно есть то, в чем всем должно участвовать, и если
всякий человек, хотя бы он и другое что-нибудь хотел
учить или делать, должен все делать лишь в зависимо¬
сти от этого, а без этого нет, и (если) того, в ком этого
нет, должно учить и наказывать — и дитя и мужчину и
женщину — доколе наказываемый не станет лучше, а
кто не послушается наказания и научения, того, как
неизлечимого, извергать из городов, или убивать, —
если так оно есть по природе вещей, то доблестные то В
мужи, когда прочему учат своих сыновей, а этому нет, —
суди сам, как чудно выходит у этих доблестных. Что они
считают это подлежащим научению и в домашнем быту
и в общественном, — это ведь мы показали. А между
тем при возможности научать (этой добродетели) и
возделывать ее, — неужели они, хотя научат своих сы¬
новей прочему, за незнание чего не полагается смерти
как законного воздаяния37, а (между тем) за что сынам
их, ненаученным и невоспитанным для добродетели, С
положена в наказание смерть и изгнание, и кроме того
отнятие имуществ и словом сказать полное крушение
домов, — тому-то они неужели их не научают и не за-
36 καί το 'όσιον ehai вместо οστότης субъективном смысле —
pietas). В речи Протагора, как замечают комментаторы, допуска¬
ется иногда некоторая искусственная безыскусственность, или
правильная беспорядочность, которая оставлена здесь и в пере¬
воде.
37 Слово ζημία с членом (η ζημία) означает наказание опреде¬
ленное законом.
Платон
30
™ ботятся всякою заботою?38 Надо ведь полагать, Сократ,
(что они это делают).
XV. Начиная с раннего детства и доколе сами живы,
они и учат их и вразумляют. Как скоро начинает какое
дитя смыслить, что ему говорят — и кормилица, и мать,
и дядька, и сам отец бьются из-за того, чтобы как мож-
D но лучше вышел ребенок, научая и показывая ему при
всяком деле и слове, что это вот справедливо, а то не¬
право, и это вот прекрасно, а то гадко, и это вот благо¬
честиво, а вон то нечестиво, и это мол ты делай, а того
не делай; и когда добровольно слушается, — ладно,
если же нет, то — как с деревом, что пошло вкось и со¬
гнулось — выпрямляют угрозами и побоями. А потом,
когда посылают их в школу, то приказывают учителям
Е гораздо больше заботиться о благочинии детей, неже¬
ли об их азбуке и игре на кифаре; учителя же об этом
именно и заботятся, и когда дети научились грамоте и
готовы понимать написанное, как прежде знали только
звуки, — кладут они им на скамейки читать стихотво¬
рения хороших поэтов и заставляют их выучивать, — а
326 там много и вразумлений, много и рассказов назида¬
тельных и похвал и прославлений древних доблестных
мужей, чтобы ребенок, соревнуя, подражал им и стре¬
мился стать таким же. Опять и кифаристы с своей сто¬
роны заботятся о благоразумии, и чтобы юноши отнюдь
не бесчинствовали39. К тому же, когда они научились
играть на кифаре, учат их опять стихотворениям дру-
В гих хороших поэтов песнотворцев, прилаживая слова
38 оид; επιμελούνται πάσαν επιμέλειαν. — Здесь (и далее более про¬
странно) Протагор отрицает самый факт, приводимый Сократом
(беззаботность доблестных мужей о гражданской добродетели
их сыновей), а потом дает объяснение мнимому наблюдению Со¬
крата. См. ниже, в Рассуждении.
39 Здесь сначала говорится лишь про общий надзор за поведе¬
нием учеников, так как далее указывается, что сверх того (προς
τούτοις) кифаристы оказывают педагогическое воздействие и чрез
особые средства, принадлежащие самой музыке. Что кифаристы
являются и в качестве «классных наставников» не должно нас
удивлять в виду имеющегося известия, что они же были и учите¬
лями грамоты, хотя в речи Протагора эти две должности как буд¬
то разделены.
Протагор
31
к музыке, и заставляют души детей свыкаться с пра-
вильными чередованиями и ладами, чтобы становясь
более кроткими и чинными и уравновешенными, были
они пригодны и для речей и для деятельности; ведь вся
жизнь человека нуждается в чинности и добром ладе.
Так еще кроме того посылают детей в школу гимнас¬
тики, чтобы лучшие тела были у них на службе дельно¬
го разумения, и не приходилось им от плохого свойства С
тел плоховать и на войне и в прочих делах. И это всего
более делают те, что всего более могут, а всего более
могут те, что всех богаче. Их дети, начавши ходить в
училища с самого раннего возраста, перестают всех
позднее. А как отстанут от учителей, город опять-таки
заставляет их учить законы и жить сообразно с ними, D
чтобы не действовали они сами собою, зря; но точь-в-
точь, как учителя грамоты, когда дети еще не умеют пи¬
сать, разлиновавши дощечку грифелем, в таком виде
дают ее и заставляют писать по линиям, так же и го¬
род, начертавши законы, — изобретения добрых и
древних законодателей, — сообразно им заставляет
поступать и начальствующих и подначальных. А кто
пойдет мимо, того город наказывает, и название этому
наказанию и у вас и по другим многим местам — eùSvvcu
(исправления, выпрямления), потому что справедливое
возмездие как бы выпрямляет. При таком то — част¬
ном и общественном попечении о добродетели, ты Е
удивляешься, Сократ, и недоумеваешь, есть ли добро¬
детель нечто передаваемое чрез научение. Но тут то не
нужно удивляться, а скорее бы в том случае, если бы
она оказалась не изучимою.
XVI. Ну а почему же многие сыновья доблестных
отцов выходят плохи? — узнай опять и это; ничего ведь
здесь нет удивительного, если я правду сейчас говорил,
что в этом деле, — в добродетели, — если только быть
городу, никто не должен оказываться невеждою. Ибо 327
если в самом деле так оно и есть, как я говорю, — а оно
уж наверно так, — сообрази, взявши для примера дру¬
гое какое угодно занятие, или научение. Допустим, что
город не в состоянии был бы существовать, если бы все
мы не были флейтистами — каждый, насколько кто
может, — ив этом всякий всякого, и дома и публично и
учил бы и бранил не хорошо дудящего, и не завидовал
Платон
32
“ бы другим, как ведь теперь по части справедливого и
закономерного никто другим не завидует и не прячет-
В ся от них, как это делается в других искусствах; так как
выгодно нам, я думаю, быть друг к другу справедливы¬
ми и добродетельными; поэтому всякий всякому усерд¬
но толкует о справедливом и законном и научает этому.
Так вот если бы и по части игры на флейте мы имели
всякое усердие и готовность без зависти учить друг
друга, думаешь ли ты, Сократ, сказал он, что тогда ско¬
рее сыновья хороших флейтистов становились бы хо¬
рошими флейтистами, нежели сыновья плохих? Думаю,
С что нет, но у кого случайно родился сын по природе
очень способный к флейте, он бы и вырос знаменитым,
а у кого неспособный — бесславным; да и часто от хо¬
рошего флейтиста происходил бы плохой, часто же и
от плохого хороший; а однако же все были бы удовле¬
творительными флейтистами сравнительно с неучами,
с теми, что ничего не знают в игре на флейте. Так, будь
уверен, и ныне, кажется ли тебе какой человек — из
тех, что воспитаны среди людей, в законе живущих, —
самым что ни на есть несправедливым, он все таки
D справедлив и даже мастер этого самого дела, если су¬
дить о нем по сравнению с теми людьми, у которых
нет ни воспитания, ни судилищ, ни законов и никакой
принудительной силы, принуждающей во всяком деле
заботиться о добродетели, а были бы это какие-нибудь
дикари, вроде тех, что в прошлом году поэт Ферекрат40
вывел на Ленэйской сцене. Наверное, очутившись сре¬
ди таких людей, и ты подобно мизантропам в том
Е хоре41, рад бы был встретиться с Еврибатом и Фринон-
40 Один из главных представителей так называемой «старой
комедии», изобретший и особый «Ферекратовский» стихотвор¬
ный размер (от его произведений сохранились лишь незначитель¬
ные отрывки) поставил окол. 421 г. в Афинах комедию «Дикари».
41 В комедии Ферекрата действие состояло в том, что не¬
сколько афинян, разочаровавшихся в добрых качествах своих
сограждан, удаляются в пустыню, но там встречают толпу цикло¬
по-образных дикарей (составлявших хор комедии) столь звер¬
ских и неистовых, что в сравнении с ними величайшие из афинских
негодяев вспоминаются этими мизантропами как образцы благо¬
родства и добродетели.
Протагор
33
дом42 и с тоскою бы жаждал негодности здешних лю- ™
дей43. А теперь ты избаловался, Сократ, потому что все
(у нас) — учителя добродетели, каждый насколько мо¬
жет, и вот тебе кажется, что нет ни одного, как не ока¬
залось бы, если бы ты искал, кто тут учитель греческой
речи, а также, я думаю, не оказалось бы (искомого) и 328
тогда, когда бы ты стал искать (кого-нибудь), кто у нас
научил бы сыновей ремесленников тому самому ремес¬
лу, которое они уж узнали от отцов, — насколько спо¬
собен отец и его друзья — товарищи по ремеслу, — так
этих то, уже наученых, кто бы еще научил? Думаю, что
не легко, Сократ, их-то учителя показать, а для совер¬
шенно неискусных — легко, также и по части доброде¬
тели и всего прочего; но ежели кто и немного лучше нас В
умеет вести людей вперед по пути добродетели, — нуж¬
но и тем быть довольным. Думаю, что вот и я из таких,
и что более прочих людей могу быть полезен кому бы то
ни было в том, чтобы стать ему прекрасным и добрым
и что (я это делаю) соразмерно той плате, которую на¬
значаю, и даже большей, — как оно покажется самому
учащемуся. Поэтому и способ уплаты я установил та¬
кой: когда кто у меня учился, то если хочет, дает деньги,
какие я назначаю; а нет, то отправясь в храм и с клят- С
вою заявив во сколько ценит мои наставления, столько
и выкладывает.
Ну вот, Сократ, сказал он, изложил я тебе и сказ¬
кою и рассуждением, что ложно научать добродетели и
что таково мнение афинян, и что ничего нет удивитель¬
ного в том, что у добрых отцов бывают плохие сыновья,
а у плохих добрые, — когда и Поликлэтовы сыновья,
42 Вошедшие в пословицу злодеи. Еврибат родом из Ефеса был
доверенным человеком на службе у лидийского царя Креза во
время его войны с Киром Персидским, и посланный с большими
деньгами в Пелоппонес набирать солдат для Креза, вместо того
с похищенными деньгами бежал к Киру, которому продал за
дорогую цену военные планы Креза, которого таким образом
и погубил. — Фринонд был Афинянин, прославившийся своими
мошенническими проделками, подробности которых до нас не
дошли.
43 Т. е. эта негодность (πονηριά) культурных Афинян по срав¬
нении о дикарями показалась бы тебе идеальным совершенством.
Платон
34
™ ровесники этим вот Параду и Ксантиппу, — ничто в
сравнении с отцом44, как и другие сыновья других мас¬
теров. Их впрочем не следует в этом обвинять, потому
D что есть еще на них надежды: молоды ведь они.
XVII. Наговорившись таким образом на показ,
Протагор умолк. А я еще долгое время, завороженный,
смотрел на него, желая слушать, как будто он должен
был еще что-нибудь сказать; когда же наконец я понял,
что он в самом деле перестал говорить, то с трудом при¬
дя так сказать в себя, я молвил, глядя на Иппократа:
— О сын Аполлодора! Как благодарен я тебе, что
ты меня склонил придти сюда: ведь много для меня зна-
Е чит выслушать то, что я выслушал от Протагора. В преж¬
нее то время я полагал, что не человеческою заботою
добрые становятся добрыми; теперь же убедился, (что
человеческою). Разве что одна малость мне тут меша¬
ет, и ясно, что Протагор легко ее растолкует, после
того, как он растолковал так много. Потому что, если
бы кто стал беседовать об этом самом с кем-нибудь из
329 народных витий, сейчас услыхал бы он такие же речи
или от Перикла, или от другого кого из мастеров гово¬
рить; но если бы к кому-нибудь из них обратился еще с
новым вопросом, то они, как книги, не могли бы ни от¬
ветить, ни сами спросить, но если кто по малости какой
переспросит из сказанного, точно как медные сосуды,
если в них ударить, долго еще звучат и протяжно, пока
В кто-нибудь не схватит, так и ораторы о малом спро¬
шенные, растягивают речь в «долгие круги»45. Ну а
Протагор, хоть и умеет, как само собою ясно, говорить
длинные и прекрасные речи, также умеет и на вопросы
44 Неизвестные сыновья знаменитого ваятеля Поликлэта
(Πολύκλειτος) очевидно без успеха занимались отцовским искус¬
ством; как характерную и очевидно преднамеренную со стороны
Платона черту следует отметить, что Протагор, делая общее за¬
ключение своей речи, вдруг вспоминает новый частный пример в
подтверждение своего тезиса, и тут же о нем распространяется.
4Ь δόλιχον κατατείνουσι του λόγου. Сравнение относится к олим¬
пийским играм, где δόλιχον называлось особенно продолжитель¬
ное состязание в конском беге, при котором нужно было объехать
поприще двенадцать раз к ряду. В применении к ораторам смысл
значит такой: без конца кружатся около одного и того же места.
Протагор
35
отвечать кратко, и сам спросивши, выжидать и выеду-
шивать ответ, к чему лишь немногие способны. Так вот
теперь, Протагор, мне не хватает очень немногого,
чтобы иметь все, если ты на то-то мне ответишь. Ты го¬
воришь, что добродетели можно научать, и если верить
кому другому из людей, отчего бы мне не поверить и С
тебе? Но чему я удивлялся когда ты говорил, — это са¬
мое ты мне в душе и восполни46. Ты ведь говорил, что
Зевс послал мол людям справедливость и стыд, и по¬
том много раз поминал ты в своей речи и справедли¬
вость, и благоразумие, и благочестие и все такое, как
если бы это вообще было нечто одно — добродетель,
так вот это самое ты мне в точности рассуди и растол¬
куй. Так ли (ты это понимаешь), что добродетель хотя
и есть нечто единое, однако справедливость и благо¬
разумие и благочестие суть ее части, или же так, что
все это, о чем я сейчас говорил — только имена того D
же самого единого. Вот что я жажду еще (узнать).
XVIII. — Да ведь легко, Сократ отвечать на это,
сказал он, что добродетель, будучи единою, имеет сво¬
ими частями то, о чем спрашиваешь.
— В таком ли смысле частями, сказал я, как вот ча¬
сти лица — рот и нос и глаза и уши, — или же как части
золота, которые ничем не отличаются друг от друга и
от целого, кроме как большою и малою величиною. Е
— Кажется мне, Сократ, что по первому способу, —
как части лица относятся к целому лицу.
— Ну, говорю, а участвуют ли люди в этих долях доб¬
родетели порознь — одни в одной, другие в другой, —
или же необходимо, чтобы кто взял одну, имел и все?
— Никоим образом, сказал он, потому что многие
мужественны, а между тем несправедливы, и опять дру¬
гие справедливы, а не мудры.
46 о δ'ε^αύμ,ασά σου λεγοντος, τοΰτό μοι εν τη ψυχή αποπληρώσου —
Сократ уже сказавший перед этим, что ему в речи Протагора не
хватало очень не многого (σμικροΰ τίνος ενδεηςυ ε'ιμι) повторяет тоже
в несколько распространенном выражении, которого точный
смысл такой: когда ты говорил, только по одному маленькому во¬
просу осталось в моей душе до конца неразрешенное удивление и
недоумение; вот эту-то малость, недостающую для моего душев¬
ного удовлетворения, ты теперь и восполни.
Платон
330
В
С
— Так значит и это части добродетели, сказал я, —
мудрость то и мужество?
— Совершенно несомненно, сказал он, — а муд¬
рость-то и величайшая из частей.
— Каждая же из них, сказал я, есть другая для дру¬
гой?
— Да.
— Да и силу47 каждая из них имеет свою собствен¬
ную, как и части лица? Ведь глаз не то, что уши, и сила
у них не та же самая; и из остального ничто не есть как
другое, ни по силе, ни по прочему; не так ли и части
добродетели не одинаковы друг с другом — ни сами по
себе, ни силы их? Не ясно ли, что оно так, ежели сход¬
но с примером?
— Да так, говорит. — А я:
— Значит ни одна из других частей добродетели не
то же, что познание, ни что справедливость, ни что му¬
жество, ни что благоразумие, ни что благочестие48.
— Нет, говорит.
— Так давай, сказал я, посмотрим сообща, какова
каждая из этих частей. Сперва так начнем: справедли¬
вость есть что-нибудь действительное, или нет? Мне ка¬
жется, что да; а тебе как?
— И мне тоже, говорит.
— Ну а если бы кто спросил нас с тобою так: ска¬
жите-ка мне, Протагор и Сократ, эта вот вещь, что вы
сейчас назвали, справедливость, сама то она справед¬
лива, или несправедлива? — я то отвечал бы ему, что
справедлива, ну а ты какое бы положил решение, —
тоже, что и мое, или другое?
— Тоже, говорит.
47 Под силой (δύναμις) разумеется здесь присущий чему-нибудь
особый способ действительности, или то, что на языке физиоло¬
гии называется отправлением (функция).
48 То есть каждая из названных и неназванных добродетелей
(или частей добродетели) имеет свою специфическую особен¬
ность, определяющую ее исключительно саму по себе, в отличие
от всякой другой: никакая добродетель не тождественна и даже
не похожа ца познание (не такова, как оно), кроме самого позна¬
ния, никакая не похожа на справедливость, кроме самой справед¬
ливости и т.д.
Протагор
37
— Справедливость, значит, есть тоже, что быть ™
справедливым, — так я то бы сказал в ответ спрашива- D
ющему; не так ли и ты?
— Да, говорит.
— Ну а если бы он затем спросил нас: не утверж¬
даете ли вы, что есть еще какое то благочестие? — мы
бы ведь подтвердили, я думаю.
— Да, сказал он.
— А не признаете ли вы и это (благочестие) за не¬
что действительное? — подтвердили бы мы, или нет?
— И с этим согласился.
— А какой природы по вашему самое это действи¬
тельное: то же оно, что быть нечестивым, или — что
быть благочестивым? я то, говорю, пришел бы в досаду
на такой вопрос и сказал бы: тише ты, человече! едва
ли бы что другое могло быть благочестивым, если бы
само благочестие не было благочестивым. А ты как? не Е
так ли бы ты отвечал?
— Ну конечно так, говорит.
XIX. — А если бы затем спрашивающий нас сказал: а
как же вы недавно то говорили? Или я вас плохо слышал?
Говорили вы, мне казалось, что части добродетели имеют
такое отношение между собою, что ни одна из них не та¬
кова, как другая; — а я то бы ему сказал, что прочее мол
ты верно слышал, а что ты полагаешь, будто и я это гово¬
рил, — в этом ты ослышался; ведь это были ответы вот его,
Протагора, я же только спрашивал. Ну так если бы он 331
спросил: правду он говорит, Протагор? ты утверждаешь,
что из частей добродетели ни одна не такова как другая!
твое это рассуждение? — чтобы ему на это отвечать?
— Необходимо, говорит, согласиться, Сократ.
— Ну а что же бы мы, Протагор, согласившись на это,
ответили ему, если бы он снова нас спросил: значит бла¬
гочестие не такое же дело, как быть справедливым, и
справедливость не такое же, как быть благочестивым, а
такое, как не быть благочестивым; а благочестие — как
не быть справедливым, значит — как быть несправедли¬
вым, а то-то, (справедливость) — как быть нечестивым49? —
что ему ответить? Ведь я то сам за себя сказал бы, что и В
49 О невольных логических грехах этой аргументации см. ниже
в Рассуждении.
Платон
38
шг справедливость благочестива, и благочестие справедли¬
во. Да и за тебя, с твоего позволения, я отвечал бы также,
что справедливость и благочестие — или одно и тоже,
или весьма подобны друг другу, и во всяком случае
справедливость такова как благочестие, и благочестие
таково, как справедливость. Так рассмотри же, запре¬
щаешь ли ты мне этот ответ, или и тебе так кажется?
С — Не совсем то, сказал он, представляется мне,
чтобы это было так просто, Сократ, — чтобы справед¬
ливость совпадала с качеством благочестивого, и бла¬
гочестие — с качеством справедливого, но мне кажется,
что здесь есть некоторое различие. Однако, что за дело?
Если хочешь, говорит, пусть будет у нас и справедли¬
вость благочестивою, и благочестие справедливым.
— Ну уж нет, сказал я: вовсе я не нуждаюсь в раз¬
боре этих «если хочешь», или «если ты думаешь», а
прямо «я» да «ты»; а «я да ты» говорю в той мысли,
что само дело таким образом всего лучше исследует¬
ся, — если то есть отбросить эти «если».
D — Ну так все таки, сказал он, похожа справедли¬
вость на благочестие; да ведь и что бы то ни было на что
бы то ни было другое в чем-нибудь да похоже. Ведь и
белое с черным в некотором отношении схожи, и твер¬
дое с мягким, и прочее, что по-видимому всего более
противуположно одно другому. Да и то, что мы сейчас
признали имеющим разную силу и не таким одно, как
Е другое, именно части лица, в чем-нибудь да схожи меж¬
ду собою, и одно одинаково с другим. Так что таким об¬
разом ты пожалуй и к тому придешь заключению, что
все подобно одно другому. Но неосновательно называть
подобным то, в чем есть лишь нечто подобное, и непо¬
добным то, в чем есть лишь нечто неподобное, ежели это
нечто очень незначительно.
Тут я с удивлением говорю ему:
Неужели по твоему справедливое и благочестивое
так относятся друг к другу, что имеют общим между
собою лишь нечто незначительное?
332 — Не совсем так, сказал он, но опять таки и не так,
как ты, кажется, думаешь.
— Ну а так как мне кажется, что ты неохотно об
этом говоришь, то мы это и оставим, а разберем из того
что ты говорил, вот это еще:
Протагор
39
XX. Неразумием ты называешь что-нибудь? *
Подтвердил.
— Полная этому противуположность не есть ли
мудрость?
— Мне кажется, говорит.
— А как по твоему: тогда ли, когда люди действуют
правильно да и с пользою, тогда они поступают благо¬
разумно, действуя таким образом, — или же наоборот?
— Тогда именно, говорит.
— А не чрез благоразумие ли они благоразумно
поступают? В
— Необходимо.
— А неправильно действующие не действуют ли не¬
разумно и не оказываются ли не благоразумными, дей¬
ствуя таким образом?
— Мне тоже кажется.
— Значит действовать неразумно и действовать
благоразумно — противоположно между собой?
Подтвердил. С
— Но то, что делается неразумно делается ведь
чрез неразумие, а то, что благоразумно — чрез благо¬
разумие?
Согласился.
— Ну а если что делается чрез крепость, то крепко
делается, а если что чрез немощь — немощно?
Принял.
— И что с быстротою — быстро, и что с медлитель¬
ностью — медленно?
Подтвердил.
— И если что делается одинаким образом на том
же основании делается, а если противуположным об¬
разом, то на противоположном основании?
Согласился.
— Ну-ка, сказал я, есть что-нибудь прекрасное?
Допустил.
— Есть ли ему что противуположное, кроме гад¬
кого?
— Нет.
— Ну а есть что-нибудь доброе?
— Есть.
— Ему есть что-нибудь противоположное, кроме
злого?
40
Платон
— Нет.
— Ну а есть что-нибудь высокое в смысле голоса?
— Да.
— Этому нет ведь другой противуположности, кро¬
ме низкого (голоса)?
— Нет.
— Не значит ли это, сказал я, что каждому из про-
тивуположных противуположно только одно, а не мно¬
гое?
Согласился.
D — Так давай же, говорю, подведем счет тому, в чем
мы согласились. Согласились мы, что одному противу¬
положно только одно, а не больше?
Согласились.
— И что делаемое противоположным образом де¬
лается на противуположных основаниях.
Подтвердил.
— А согласились мы в противуположности между
тем, что делается неразумно, и тем, что делается бла¬
горазумно?
Подтвердил.
— И что благоразумное действие совершается на
основании благоразумия, а неразумное на основании
неразумия?
Е Допустил и он.
— Ведь если противуположно по образу действия,
то противуположно и по основанию действия?
— Да.
— Делается же одно по благоразумию, а другое по
неразумию?
— Да-
— Противуположным образом?
— Конечно.
— Не на противуположных ли основаниях?
— Да.
— Значит противоположно неразумие благоразу-
мию?
— Явно.
— А помнишь ты, как раньше то мы согласились,
что неразумие противуположно мудрости50.
50 Ср. Второй Алкивиад.
Протагор
41
Признал.
— И что одно бывает противуположно только од¬
ному?
— Утверждаю.
— Ну а какое же из двух утверждений нам бросить, 333
Протагор? То ли, что одному противуположно только
одно, или же то, когда говорилось, что мудрость есть
нечто другое, чем благоразумие51, оба же эти качества
части добродетели и притом разные и непохожие друг
на друга и сами, и силы их, — все равно, как части лица?
Так что же из двух мы бросим? Ведь оба то эти утверж¬
дения вместе дают не слишком хорошую музыку; пото¬
му что им между собою не спеться и не сладиться. Да и
как бы им спеться-то, ежели необходимо, чтобы одно¬
му было противоположно только одно и не больше, а
вот оказывается, что неразумию, одному, противопо- В
ложны мудрость да еще и благоразумие; так ведь, Про¬
тагор, говорю, или как-нибудь по другому?
Согласился, хотя и не охотно.
— Так не будет ли благоразумие и мудрость — одно?
В начале же у нас опять таки оказалось, что спра¬
ведливость и благочестие почти тоже самое. Давай-ка,
Протагор, сказал я, не отстанем, а будем неутомимо
разбирать и прочее. Не думаешь ведь ты, что человек,
делающий неправду, благоразумно поступает тем са¬
мым, что делает неправду?
— Стыдно было бы мне, Сократ, сказал он, при¬
знать это, хотя много людей это говорит. С
—Ну так к ним обращать мне слово, сказал я, или
к тебе?
—Если хочешь, сказал он, сперва рассуди об этом
вот утверждении многих.
— Да если только ты будешь отвечать, мне все рав¬
но, так ли ты думаешь, или нет. Я ведь главным образом
хочу вывести на свет то, что есть в самом деле, хоть мо¬
жет случиться при этом вывести на свет и себя спра¬
шивающего, и отвечающего.
51 Аргументация Сократа держится на неясном различении
противоположности формальной, или противоречия (белый — не
белый) от противоположности матерьяльной (белый — черный).
См. ниже, в Рассуждении.
Платон
42
™ XXI. Тут сперва для виду поскромничал перед нами
D Протагор, жалуясь, что вопрос мол труден. Однако по¬
том согласился отвечать.
— Так изволь, сказал я, отвечать мне с начала. По¬
лагаешь ли ты, что некоторые, творя неправду, быва¬
ют благоразумными?
— Пусть будет так, говорит.
— А быть благоразумным значит по твоему — хо¬
рошо мыслить?
Подтвердил.
— А хорошо мыслить — хорошо обсуждать?
— Будь по твоему, говорит.
— В том ли случае, сказал я, если творящим неправ¬
ду живется хорошо, или если дурно?52
— Если хорошо.
— Ну а скажешь ты, что нечто есть благо?
— Скажу.
Е — А не то ли, сказал я, есть благо, что полезно людям?
— Ну, видит Зевс, я называю блага благами, ежели
они и не полезны людям, — И мне показалось, что Про¬
тагор уже раздражен и волнуется и вооружен против
требования ответов; ну и когда я увидел его в таком
состоянии, то сделавшись осмотрительным, мягко
334 спросил: про то ли ты говоришь, Протагор, что нико¬
му из людей не полезно, или про то, что вовсе ни на
что не полезно, и вот это ты называешь благом?
— Ничуть, говорит; но я знаю многие (блага), что
людям бесполезны, и из пищи, и питья, и лекарств и ты¬
сячи других вещей, — а другие полезны; иные же людям
ни то ни другое, а лошадям полезны; а еще иные только
быкам, другие же собакам; иные же ни тем ни другим,
В а деревьям полезны; айв дереве одно для корней хо¬
рошо, а для ветвей дурно, как например навоз, — для
всех растений, если корни им обложить — добро, а по¬
пробуй на побеги и молодые отростки накидать — все
погубит; потом и масло (оливковое) для всех растений
вещь самая вредная, да и волосам прочих животных —
величайший враг, кроме человеческих, а у человека по¬
могает, да и прочему телу. А до такой степени благо есть
52 О двусмысленности выражения εύ πράττειν см. при диалоге
Первый Алкивиад.
Протагор
43
нечто разнообразное и многовидное, что и здесь эта ™
самая вещь с наружи тела есть благо для человека, а С
внутри она же — величайшее зло; и потому то все врачи
отговаривают больных от употребления масла, — разве
только в самом малом количестве, лишь сколько нуж¬
но, чтобы заглушить отвратительные впечатления от
кушаний и приправ, происходящие чрез обонятельный
орган.
XXII. Когда он это произнес, присутствующие за¬
шумели, — как хорошо, мол, говорит! А я сказал: Про¬
тагор! я на беду человек забывчивый, и когда кто мне
говорит пространно, забываю о чем речь. Ну так все D
равно, как если бы случилось мне быть тугим на ухо,
ты бы ведь счел нужным, желая со мною разговаривать,
звучнее произносить слова, нежели обращаясь к про¬
чим, — так и теперь, наткнувшись на забывчивого, рас¬
членяй ты мне ответы и делай их покороче, чтобы я мог
за тобою следовать.
— Как прикажешь мне отвечать коротко? или, го¬
ворит, отвечать тебе короче, чем должно?
— Никоим образом, сказал я.
— Но, говорит, насколько должно?
— Да, говорю.
— Ну а как же я буду тебе отвечать коротко: на- Е
сколько мне кажется должным, или насколько тебе?
— Слышал я однако, сказал, я, что ты и сам спосо¬
бен, и другого умеешь научить об одном и том же го¬
ворить, по желанию, или так длинно, чтобы ни разу у
тебя не прерывалась речь, или опять так коротко, что
никому против тебя не сказать короче; так вот, если 335
хочешь со мною разговаривать, применяй ко мне вто¬
рой способ — краткословие.
— О Сократ! сказал он, — я уже со многими людь¬
ми вступал в словесную борьбу, но если бы я делал то,
чего ты требуешь, — разговаривал бы так, как против¬
ник прикажет мне разговаривать, не явился бы я пре¬
восходящим кого бы то ни было, и имени Протагора
не бывало бы в Эллинах.
А я, — так как я видел, что он сам себе не понра¬
вился прежними ответами и не захочет добровольно
разговаривать в положении ответчика, то сообразив, В
что мне нечего бы и делать в таких беседах, —
Платон
44
“ Но, говорю, Протагор, ведь я не настаиваю на том,
чтобы у нас происходила беседа вопреки тому, что тебе
угодно, но ежели ты хочешь разговаривать так, чтобы
я мог за тобой следовать, тогда я буду с тобой разго¬
варивать. Ты то ведь, как про тебя говорят да и сам ты
утверждаешь, способен беседовать и пространно и
С кратко; потому что ты мудрец; я же в длинных-το этих
речах бессилен, хоть желал бы и тут быть способным.
Но ты, как сильный и в том и в другом, должен бы нам
уступить, чтобы вышла беседа; теперь же, так как ты
не хочешь, а у меня есть кое какое занятие, и мне нельзя
оставаться, пока ты растягиваешь длинные речи, — я
ведь должен идти в другое место, — иду; хотя пожалуй
не без удовольствия прослушал бы от тебя и такие речи.
D И с этими словами я встал, как бы уходя. Но толь¬
ко что я встал, Каллий схватил меня за руку своею пра¬
вою, а левою ухватился за этот вот плащ53 и говорит:
— Не пустим тебя, Сократ! — ведь если ты уйдешь,
не те уж у нас будут разговоры. Так прошу тебя, оста¬
вайся у нас; ведь ничего приятнее не услышишь как вас
с Протагором разговаривающих; ну сделай нам всем
удовольствие.
И я сказал — а уж я было встал, как бы уходя — о
сын Иппоника! хотя всегда был ты мне приятен своею
любовью к мудрости, и теперь я тебя хвалю и люблю,
Е так что хотел бы тебе сделать удовольствие, если бы
только ты просил у меня возможного; теперь же все рав¬
но, как если бы ты просил меня бежать за Кризоном
Имерейцем54, или с кем-нибудь другим из бегунов, или
из скороходов бежать в запуски и не отставать; — я бы
336 тебе сказал, что гораздо больше чем ты, я сам у себя
прошу поспевать за ними в беге, — да только не могу,
но если уж нужно смотреть на меня с Кризоном, бегу¬
щих вместе, то его проси сбавить бегу, потому что я то
скоро бежать не могу, а он медленно — может. Так если
хочешь слушать меня и Протагора, его проси, что бы как
он сперва мне отвечал кратко и о том самом, о чем спра-
53 τρίβων короткий плащ из грубой материи, употреблявшийся
спартанцами, а из прочих греков людьми «философской жизни».
54 Знаменитый стадиодром (скоробежец) V-ro века, трижды
победитель на Олимпийских играх.
Протагор
45
шивалось, так бы ему и теперь отвечать; если же нет, — ™
что это будут за разговоры? я ведь полагал, что беседа В
разговаривающих между собою — это одно, витийство
народное — другое.
— Но видишь ли, Сократ, сказал тот; кажется Про¬
тагор говорит справедливо, полагая, что ему вольно раз¬
говаривать, как он хочет, а тебе опять, как ты хочешь.
XXIII. Тут Алкивиад подхватил: Не хорошо ты го¬
воришь, Каллий, потому что Сократ то ведь признает¬
ся, что непричастен искусству длинных речей и уступает
это Протагору, ну а что до способности разговаривать
и уменья давать и принимать отчет (о смысле сказанно- С
го) — я бы удивился, если бы он уступил какому бы то ни
было человеку. Так если бы и Протагор согласился, что
он плоше Сократа по части разговора, — довольно этого
Сократу55; если же он противится, то пусть разговарива¬
ет, спрашивая и отвечая, а не так, как он вот делал: вытя¬
гивая по каждому вопросу длинную речь, отражая слова
и не желая давать отчета (об их смысле), но распростра¬
няясь в даль, покуда многие из слушающих не забудут, D
о чем был вопрос; за Сократа то я ручаюсь, что он не
забудет, — не так как он шутя говорит, будто забывчив.
Вот мне значит и кажется, что Сократ говорит более
подходящее: нужно, чтобы всякий проявил свое мнение.
После же Алкивиада, как я думаю, Критий гово¬
рил так: Продик и Гиппий! Каллий хотя и тянет, мне
кажется, к Протагору, но Алкивиад всегда настаивает
на том, к чему устремится; нам же не должно никуда
примыкать, — ни к Сократу, ни к Протагору, но сообща Е
просить обоих, чтобы не порывали беседу на середине.
На эти его слова отвечал Продик: Прекрасно, мне 337
кажется, говоришь ты, Критий; ибо нужно тем, кому
случится присутствовать при таких речах, быть для
обоих разговаривающих общими, а не равными слуша¬
телями. Ведь это не одно и то же: хотя слушать должно
обоих сообща, но не отдавать каждому из двух равного
признания, но более мудрому — больше, а более необ¬
разованному — меньше. Я вот и сам, Протагор и Сократ,
решительно прошу вас уступить друг другу, чтобы хотя
55 Очевидно, Алкивиад приписывает Сократу свое собственное
тщеславие, вероятно не без умысла автора.
Платон
В
С
D
Е
338
и спорить о таких вопросах, но не ссориться. Спорят
ведь и по хорошему расположению друзья с друзьями,
ссорятся же чужие (по душе) да и враждебные друг
другу. И так-то вышла бы у нас наилучшая беседа: и
вы, говорящие, всего более таким образом были бы
нами, слушающими, одобряемы, но не восхваляемы, ибо
одобрять присуще самим душам слушающих без обма¬
на, восхваляются же на словах зачастую ложно, про¬
тив собственного мнения; опять-таки и мы слушающие
всего более таким образом радовались бы — не наслаж¬
дались бы: радоваться ведь свойственно познающему
что-нибудь и становящемуся причастным мудрости са¬
мим разумением, наслаждаться же есть свойство того,
кто ест что-нибудь, или испытывает другую какую при¬
ятность в собственном теле56.
XXIV. Эти слова Продика были приняты многими
с величайшим одобрением.
За Продиком же говорил Гиппий мудрец: Мужи
присутствующие, сказал он, — полагаю я, что мы все
здесь сродники и свойственники и сограждане по при¬
роде, — не по закону; ибо подобное подобному по ес¬
теству сродно, но закон, будучи властителем людей
принуждает ко многому против природы57. Так стыдно
было бы нам, зная природу вещей и будучи мудрейши¬
ми из Эллинов, и по этому самому сошедшись теперь в
это самое для всей Эллады как бы присутственное мес¬
то мудрости, а в самом этом городе — в величайший и
благополучнейший этот дом, — стыдно бы нам было не
явить в себе ничего достойного такого достоинства, но
разногласить друг с другом подобно худшим из людей.
Так вот я и прошу вас и советую вам, Протагор и Со¬
крат, чтобы вы, приняв нас в посредники, сошлись под
нашим руководством на полпути, так чтобы ни тебе,
(Сократ), не искать, если это не приятно Протагору, —
тесного вида рассуждений, что требует излишней крат¬
кости, но, отпустить и ослабить бразды речей, чтобы оне
явились нам великолепнее и благообразнее, ни Прота-
56 Каждая фраза этой карикатурной речи Продика с начала до
конца есть образчик его искусства различения синонимов.
57 Противоположение между φύσις и νόμ,ος один из главных
пунктов в учении софистов.
Протагор 47
гору с другой стороны не натягивать все паруса и не
пускаться с попутным ветром в открытое море речей,
потеряв из виду землю, но обоим вам держаться некой
середины. Вот так бы вам поступать, — и послушайтесь
меня: выберите себе судью, и надзирателя и председа- В
теля58, который соблюдал бы для каждого умеренную
длину речей.
XXV. Это понравилось присутствующим, и все хва¬
лили, а Каллий заявил, что не отпустит меня, и просили
выбрать надзирателя. Тут я сказал, что стыдно было
бы выбирать особого посредника для речей. Потому
что если выбранный будет хуже нас, неправильно, что¬
бы худший руководил лучшими; если же одинаков с
нами, — тоже неправильно, потому что одинакий оди-
накое будет и делать, так что лишнее и выбирать. Или
лучшего, чем мы, выберете? По правде-το, я думаю не- С
возможно вам выбрать кого-нибудь мудрее вот его, Про¬
тагора; если же выберете хотя нисколько не лучшего, а
только объявите таким, то опять для него (Протагора)
выйдет обидно, что к нему как к плохому человеку вы¬
бираете приставника — ведь что до меня, то мне все
равно. — Но вот как прошу вас сделать, чтобы по ва¬
шему желанию вышла у нас беседа и разговоры. Если
не хочет Протагор отвечать, пусть он спрашивает, а я D
буду отвечать, и вместе с тем попытаюсь ему показать,
каким способом, по моему утверждению, нужно, чтобы
отвечающий давал свой ответ. Когда же я отвечу на¬
столько, насколько он захочет спрашивать, пусть снова
он держит мне ответ подобным же образом. Ну а если
он не покажется расположенным отвечать на то самое,
о чем спрашивается, и я и вы будем сообща просить, —
как вот вы меня просили, — не разрушать беседы; и Е
нисколько ради этого не должно быть одному руково¬
дителю, но все вы сообща будете надзирать, Всем по¬
казалось, что так и следует сделать. А Протагор, хоть
очень не хотел, все таки был вынужден согласиться
спрашивать, а после того как достаточно допросится,
снова давать отчет, отвечая понемногу с раздельнос¬
тью. Ну и начал он спрашивать так.
58 ραβδούχον καί επιστάτην και πρύτανιν ελεΒ’αι — эти названия
взяты от олимпийских игр.
Платон
48
™ XXVI. Думаю я, Сократ, сказал он, что большая
доля образованности для настоящего человека — быть
339 сильным по части стихотворений; а это значит — быть
способным сознательно понимать сказанное поэтами,
что правильно сочинено и что нет, — и уметь это
разъяснять, да и спрашивающим давать отчет. Так вот
и теперь будет вопрос о том самом, о чем мы сейчас
говорили — о добродетели, — но мы переставим его в
поэзию; в этом только одном и будет разница. А имен¬
но Симонид59 говорит где то, обращаясь к Скопасу,
сыну Креонта Фессалийца: трудно стать человеком
В воистину хорошим — (одинаково превосходным со
всех сторон) руками, и ногами и умом (как бы) четы¬
рехугольным, без изъяна сработанным. Ты знаешь эту
песню, или сказать тебе ее всю? — А я говорю:
— Не нужно: знаю я, да и много повозился с песней.
— Хорошо, говорит. Так как же тебе кажется: хо¬
рошо это сочинено и правильно, или нет?
— Очень хорошо и правильно, говорю я.
— А кажется тебе, что хорошо сочинено, когда
поэт сам себе говорит противное?
— Не хорошо, отвечаю.
С — Смотри, говорит, лучше.
— Да я, почтеннейший, достаточно рассматривал.
— Так ты знаешь, что дальше в том же стихотворе¬
нии он говорит вот что: Вовсе неладным признаю я
Питтаково слово, хотя и сказано оно мудрым мужем:
трудно, говорит, быть хорошим60. Понимаешь, что тот
же самый говорит и это, и прежнее?
— Знаю, сказал я.
— Так тебе кажется, говорит, что это с тем в со¬
гласии?
— Мне то кажется, — а вместе с тем я боялся, что
D то он еще скажет, — ну а тебе, говорю, не кажется?
— Да ведь как бы и показался согласным с самим
собою тот, кто высказал оба эти суждения, — кто сперва
сам признал, что трудно человеку стать воистину хо¬
рошим, а немного спустя в продолжении того же сти-
59 Знаменитый поэт V века. См. ниже в Рассуждении.
60 Питтак из Митилены — один из так называемых семи муд¬
рецов.
Протагор
49
хотворения забыл это и порицает Питтака, говоряще¬
го одно и тоже с ним, что трудно быть хорошим, — его
он порицает и не хочет принять его слова, когда тот
говорит тоже самое, что и он. Ну а коль скоро он по¬
рицает говорящего с ним одно и тоже, ясно, что он и
себя самого порицает, так что или сперва, или после
он говорит неправильно.
Ну и сказавши это, вызвал он у многих слушавших
громкую похвалу. А у меня сперва, точно ударил меня
хороший кулачный боец, все потемнело и закружилось,
когда он это проговорил и прочие зашумели; потом, —
сказать тебе правду, — чтобы выиграть время пообду-
мать, что собственно говорит поэт, обращаюсь я к Про-
дику и зову его: Продик! твой ведь земляк Симонид; ты
обязан помогать ему. Мне представляется так, что я
призываю тебя, как по словам Гомера Скамандр, осаж¬
даемый Ахиллом, призывал Симоиса, говоря: Друг ро¬
димый! теперь вдвоем губителя силу сдержим61.
Вот и я тебя призываю, чтобы Протагор не разнес
нам Симонида. Да ведь и требуется для оправдания Си¬
монида твое искусство — то, которым ты различаешь
между волею и хотением, как не означающими одного
и того же, и как ты нынче говорил много прекрасного.
И теперь посмотри, кажется ли тебе тоже, что мне. Я
ведь не думаю, чтобы Симонид говорил противное са¬
мому себе. Так ты, Продик, выскажи сперва свое мне¬
ние вот о чем: считаешь ли ты, что стать и быть — одно
и тоже, или разное?.
— Ей-богу, разное, сказал Продик.
— Так не выразил ли, говорю, в первых-το стихах
сам Симонид то свое мнение, что трудно человеку стать
воистину хорошим?
— Твоя правда, молвил Продик.
— А Питтака, говорю я, он порицает не за тоже
самое изречение, как думает Протагор, а за другое. По¬
тому что Питтак говорил не то, что трудно стать хоро¬
шим, как думал Симонид, а — быть; а не одно и тоже, о
Протагор, как вот и Продик утверждает, — что быть,
что — стать; если же не одно и тоже быть и стать, Си¬
монид не противоречит сам себе. И может быть сказал
ф
Е
340
В
С
<·■ II. XXI, 307.
Платон
50
™ бы вот Продик и многие другие, согласно Гесиоду, что
D хотя и трудно стать хорошим, потому что боги поло¬
жили впереди добродетели много поту, но когда кто
взойдет на ее вершину, она потом уж легка, как бы ни
была трудною — для приобретения62.
XXVII. Продик, выслушав это, похвалил меня,
Протагор же сказал:
— Твое оправдание, Сократ, больше имеет в себе
погрешности, нежели то, что тобою оправдывается. —
И я сказал:
— Плохая, значит, моя работа, как видно, Прота-
Е гор, и смешной я врач: врачуя, увеличиваю болезнь.
— Да так оно есть, говорит.
— Каким же образом, однако? говорю.
— Велико, говорит он, было бы невежество поэта,
если бы он объявил таким пустяком обладание добро¬
детелью, — дело самое трудное из всех, как признает¬
ся всеми людьми. — А я сказал:
— Видит Зевс! Во время случился Продик при на-
341 ших разговорах. Ведь Продикова-то мудрость, Про¬
тагор, есть, пожалуй, нечто издревле божественное,
началась ли она от Симонида, или и еще древнее. А ты
то, во многом другом искусный, в этом неискусен — не
то, что я, искусившийся в этой мудрости, будучи уче¬
ником вот этого самого Продика. И теперь, кажется
мне, ты не понимаешь, что может быть и это (понятие)
трудное Симонид не так берет, как ты берешь, а так,
как насчет (понятия) страшный этот же опять Продик
выговаривает мне каждый раз, как я, хваля тебя ли, дру¬
гого ли кого, скажу — Протагор, мол муж, страшно
В мудрый — (тут Продик-то и) спрашивает меня, не стыд¬
но ли мне называть хорошее страшным. Потому что
62 В этом месте варьируются следующие стихи Гесиода (Труды
и дни, 285-291):
... Зла натворить сколько хочешь — весьма немудреное дело.
Путь не тяжелый ко злу, обитает оно недалеко.
Но добродетель от нас отделили бессмертные боги
Тягостным потом: крута, высока и длинна к ней дорога,
И трудновата вначале. Но если достигнешь вершины,
Легкой и ровною станет дорога, тяжелая прежде.
(перевод В.В. Вересаева)
Протагор
51
страшное, мол, есть дурное. Никто ведь не говорит о ™
страшном богатстве, ни о страшном мире, ни о страшном
здоровье, а говорят о страшной болезни и о страшной
войне и о страшной бедности, так как страшное есть
дурное. Так вот может быть и в трудном опять таки
Кеосцы и Симонид подразумевают или дурное, или что
другое, чего ты не знаешь; так спросим Продика: спра¬
ведливо ведь о Симонидовом говоре спрашивать имен- С
но его; что же, Продик, разумел Симонид под трудным?
— Дурное, говорит.
— За это, Продик, он значит и порицает Питтака,
сказал я, говорящего, что трудно быть добрым, все рав¬
но, как если бы услышал от него, что дурно быть доб¬
рым.
— А что же бы ты думал другое, как не это, гово¬
рит Симонид, браня Питтака, что тот не умел правиль¬
но различать имена, как сущий Лесбиец, воспитанный
на варварском наречии63?
— Слышишь, говорю, Протагор, этого Продика: D
можешь ты что-нибудь на это сказать? — А Протагор:
— Далеко до того, говорит, чтобы так оно было,
Продик; но я хорошо знаю, что и Симонид трудным
называл, как и мы прочие, не дурное, а то что не легко
(дается), но добывается с большими хлопотами.
— Да ведь и я думаю, сказал я, что Симонид так
разумеет, да что и Продику-то это известно, но что он
шутит и, кажется, тебя, Протагор, испытывает, способен
ли ты будешь поддержать свое мнение; а что Симонид Е
не считает трудное за дурное, — сильное доказательство
в изречении, которое прямо затем следует, а именно
он говорит, что бог лишь один этим даром владеет, — а
ведь не стал же бы он, если бы считал, что дурно быть
доблестным, говорить что один лишь бог это имеет и
богу одному уделять этот дар, — ведь тогда Продику
пришлось бы говорить о каком то наглеце Симониде, а
никак не о Кеосце64. Но что, мне кажется, разумеет
Симонид в этой песне, охотно скажу тебе, если жела- 342
63 Комментаторы признают характерным для самомнения Про¬
дика, что он считает варварским Лесбийское наречие, на котором
писали Сафо и Алкей.
64 Кеосцы славились добрыми нравами.
Платон
52
“ ешь испытать меня, каков я по части стихотворений,
как ты говоришь; а то, если изволишь, тебя послушаю.
Протагор же на эти мои слова отвечал: (говори ты),
Сократ, если хочешь. — Продик же и Гиппий сильно
требовали, также и прочие.
XXVIII. Так я попытаюсь, сказал я, изложить вам
то, что мне представляется насчет этой песни. (Должен
я сказать), что самая древняя и самая распространен-
В ная философия у Эллинов находится на Крите и в Ла¬
кедемоне, и самое большое на земле число софистов —
там же; но они отрекаются и делают вид, что неученые,
чтобы не стало ясно, что они превосходят мудростью
всех Эллинов, — как и те софисты, про которых гово¬
рил Протагор, — но чтобы их считали превосходными
в уменьи сражаться и в мужестве, думая, что если будет
узнано, в чем их превосходство, все станут упражняться
в том же. Теперь же, скрывши настоящее, они обманули
своих подражателей в других городах, а те разбивают
С себе по их примеру уши, и обертывают руки ремнями и
предаются гимнастике и носят короткие плащи, как
будто этим самым Лакедемонцы властвуют над Элли¬
нами65. А когда Лакедемонцам надоест тайно сообщать¬
ся с теми софистами, что находятся у них, и они захотят
делать это открыто, они устраивают изгнания чужезем¬
цев — как тех подражателей, так и всякого другого
пришлого иностранца, и тогда свободно сообщаются с
софистами, неведомо для чужих. Они же, как и Критя-
D не, не позволяют своим юношам отправляться в прочие
города, чтобы не разучились они тому, чему научены.
И в этих государствах66 не только мужчины высоко ста¬
вят образование, но и женщины. А что я правду говорю,
и что Лакедемоняне действительно наилучшим обра¬
зом воспитаны для философии и для словесного искус¬
ства, это вы бы узнали вот из чего: если бы кто захотел
сойтись с самым плохим из Лакедемонян, то большею
Е частью нашел бы его по-видимому слабым в слове, а
потом, в любом месте речи, пустит (этот Лаконец), точно
могучий стрелок, какое-нибудь замечательное изрече¬
65 Сократ и Платон сами были λάχωνίζοντες, но только — с дру¬
гого конца.
66 т. е. в Спарте и в городах острова Крита.
Протагор
53
ние, короткое и сжатое, так что собеседник кажется ™
ничем не лучше ребенка. Вот об этом то самом и из
нынешних иные, и из древних догадались, что лаконизм
состоит гораздо более в любви к мудрости, нежели к
телесным упражнениям, зная что уменье произносить
такие изречения есть дело человека в совершенстве об¬
разованного. Из них был и Фалес Милетский, и Питтак 343
Митиленский и Биант из Приены, и наш Солон, и Клео-
буХ Линдиец, и Мизон Хенеец, а седьмой между ними
считается Лакедемонец Хилон. Все они были ревнители
и любители и ученики лакедемонской образованности;
и всяким может быть выучена их мудрость, будучи та¬
кого рода — в кратких сказанных каждым из них до¬
стопамятных изречениях, которые они и вместе сойдясь, В
положили как начаток мудрости в храм Аполлону, что
в Дельфах, написавши то, что все прославляют: познай
самого себя и ничего чрез меру.
Но чего ради я это говорю? А ради того, что таков
был у древних способ философии, — краткословие не¬
кое лаконическое. Вот таким образом ходило повсюду
и это особое Питтаково изречение, восхваляемое муд¬
рыми, — что трудно быть хорошим. Ну и Симонид С
будучи честолюбив насчет мудрости, смекнул, что еже¬
ли опрокинет он это изречение, как знаменитого како¬
го атлета и превзойдет его, то и сам прославится между
тогдашними людьми. Так против этого-то изречения и
по этому побуждению злоумышляя умалить его, сочи¬
нил он всю песню, как мне кажется.
XXIX. Рассмотрим же это все сообща, правду ли я
говорю. Ведь прямо с первого (стиха) песни оказыва¬
лось бы (нечто) безумное, если бы, желая сказать, что
трудно стать хорошим человеком, он вдруг вставил бы D
(частицу) — то (μεν). Ибо это оказывалось бы встав¬
ленным без малейшего разумного основания, если не
предположить, что Симонид говорит как бы споря про¬
тив Питтакова изречения: так как Питтак утверждает,
что трудно быть хорошим, то противореча этому (Си¬
монид) говорит: нет, о Питтак, но и стать-то хорошим
человеком во истину трудно — не «воистину хоро¬
шим», не в том смысле говорит он об истине, что мол Е
бывают иные взаправду добрыми, а другие, хотя и доб¬
рыми, но не взаправду: ведь это было бы, явно глупо-
Платон
344
В
С
D
вато и не по симонидовски; но должно полагать, что в
песне слово воистину переставлено, при чем подразу¬
мевается Питтаково изречение, — в роде того, как если
бы предположить, что сам Питтак говорит, а Симонид
отвечает. «О люди», говорит тот, «трудно быть хоро¬
шим», а этот отвечает: «Неправду, Питтак, говоришь:
не быть, а и стать-то человеком хорошим со всех сто¬
рон, — руками, и ногами, и умом (как бы) квадратным,
без изъяна сработанным, — трудно воистину». Таким
образом окажется частица то вставленною со смыс¬
лом и слово воистину правильно ляжет на самом конце.
И последующее все свидетельствует за такой смысл
речи: много бы нашлось и в каждом слове этой песни
такого, на чем можно было бы показать, как она хоро¬
шо сочинена, потому что она отличается изяществом и
продуманностью. Но длинно было бы разбирать ее та¬
ким образом67; проследим до конца лишь ее общий ха¬
рактер и замысел, который черезо всю песню есть более
всего обличение Питтакова слова.
XXX. В самом деле, после этого немного спустя, го¬
ворит он, — ежели бы простым словом сказать68, — так:
стать-то хорошим человеком воистину трудно, однако
же возможно — на некоторое время; но ставши таким,
пребывать в том же состоянии и быть, как ты, Питтак,
говоришь, хорошим человеком — это невозможно и
есть дело не человеческое, а разве богу одному дан та¬
кой дар, нельзя же не быть дурным тому мужу, кого
необоримая случайность низвергнет. Ну а кого же
необоримая случайность низвергнет, например, в на¬
чальствовании кораблем? Ясно, что не какого-нибудь
невежду; невежда то и так всегда внизу; как никто ведь
не захочет свалить лежащего, а разве стоящего захоте¬
лось бы кому-нибудь свалить, чтобы он сделался лежа¬
щим, а не того, кто уж лежит; точно также необоримая
случайность может повалить того, кто вообще умеет
справляться с трудностями, а не того, кто всегда не¬
способен с ними справляться; и налетевшая великая
буря может сделать беспомощным кормчего, и внезап-
67 То есть каждое слово отдельно.
68 ως av ei λίγοι λόγον — τ. е. в логическом порядке, а не поэти¬
чески.
Протагор
55
ное ненастье — земледельца, и с врачом тоже самое.
Потому что хорошему возможно стать дурным, как
свидетельствует другой поэт говорящий:
Добрый бывает худым под час — и опять превос¬
ходен69. Дурному же невозможно бывать, или стано¬
виться, а необходимо всегда быть дурным; тогда как
умелому и мудрому и доброму не остается ничего, как
быть дурными лишь после того, как их повалит необо¬
римая случайность; а ты, Питтак, утверждаешь, что
трудно быть хорошим, а в самом деле стать-то трудно,
но возможно, быть же — невозможно; ибо при удаче
всякий хорош, а при неудаче — дурен.
Ну вот по части граматы, какая деятельность хо¬
роша и делает человека хорошим? Ясно что ученъе гра-
мате. И какая хорошая деятельность70 делает хорошим
врачом? Ясно, что изучение искусства лечить больных.
Дурно же (это исполняющий) — дурен. Так значит кто
бы мог стать дурным врачом? Ясно, что тот, кому сперва
присуще быть врачом, а затем хорошим врачом: он же
ведь стал бы и дурным врачом; а мы, невежды в медици¬
не, не стали бы ведь, дурно ведя свои дела, ни врачами,
ни плотниками, ни чем другим в этом роде; а кто чрез
плохие дела, не становится врачом, ясно, — что он не
становится и дурным врачом. Таким же образом и доб¬
лестный муж становится иногда и дурным: или от вре¬
мени, или от утомления, или от болезни, или от иного
какого обстоятельства (отнимающего знание); потому
что это самое и есть единственное злополучие — быть
ф
Е
345
В
69 αυτάρ άνηρ αγαθός τότε μεν κακός, άλλοτε S' εσ$λός — стих
поэта, неизвестного нам, по хорошо известного, кроме автора
Протагора, еще Ксенофонту (Memor. I, 2), а также, по-видимо-
му, Софоклу (Ant. 3(55).
70 ευπραγία. Здесь и во всем этом месте своей речи Сократ
пользуется двусмысленностью выражения ευ πράττειν (ευπραγία),
которое по прямому значению указывает на хорошее действие,
но по обыкновенному употреблению относится к успеху, удаче
в делах, благополучию. Намеренное смешение этих двух смыслов
в тексте есть для переводчика необоримое (αμήχανος) затруднение.
Я сделал что мог, — ανάγκή δ' ουδέ $εοι μάχονται. — См. в Рассуж¬
дении о Первом Алкивиаде, а также ниже — в Рассуждении о Про¬
тагоре.
Платон
С
D
Е
346
лишенным знания71; а дурной человек не может стать
дурным, будучи всегда дурен; но чтобы стать дурным,
должно ему сперва стать хорошим. Так что и это место
песни тянет туда же, что быть человеку хорошим, хотя
невозможно, (то есть) непрерывно хорошим, стать же
хорошим можно, а также и дурным для того же самого
человека, а всего дольше и всех более хороши те, ко¬
торых боги любят.
XXXI. Все это, значит, сказано против Питтака, и
дальше в песне это еще яснее. А именно он говорит.:
Ради этого-то я и не бросаю попусту жизненной доли
для несодеянной надежды отыскать несбыточное —
всенепорочного человека (между нами), сколько нас ни
собирает плода с земли широко — населенной. А как
скоро такого найду, — извещу вас, говорит. С такою
силою и черезо всю песню преследует он изречение
Питтака. Всех же хвалю и люблю я, кто только ничего
постыдного не сделал своею волей: с судьбою же и боги
не сражаются. И это сказано против того же. Не был
ведь Симонид до такой степени необразован, чтобы
заявлять, что он хвалит тех, кто добровольно не делает
ничего дурного, как будто бывают такие, что добро¬
вольно делают дурное. Я думаю по крайней мере, что
никто из мудрых мужей не полагает, чтобы какой-ни¬
будь человек добровольно заблуждался, или добро¬
вольно творил постыдные и злые дела, но они знают,
что все делающие постыдное и злое делают это неволь¬
но. Так вот и Симонид не объявляет себя хвалителем
тех, кто будто бы не делает дурного своею волею, а к
себе самому он относит это слово «своею волею». Так
как он полагал, что достойный человек часто самого
себя принуждает делаться кому-нибудь другом и хва¬
лителем — как это случается часто например относи¬
тельно матери, или отца превратно действующего, или
отечества, или чего-нибудь другого в этом роде. Пло¬
хие то люди, когда с ними что-нибудь такое случится,
смотрят на это как бы с удовольствием и порицая ука¬
зывают и обвиняют негодность родителей, или отече-
71 Мне кажется, что это замечание, ничем не подготовленное,
есть несомненная глоссема: кто-то хотел заранее напомнить тот
главный пункт, до которого диалог еще не дошел.
Протагор
57
ства, чтобы иначе люди не обвиняли и не бранили их за ”
беспечность, — так что они еще и преувеличивают по- В
рицания и прилагают умышленные неприязни к неиз¬
бежным; добрые же люди (в таких случаях) прикрывают
и принуждают себя к похвалам, если же и рассердятся
на родителей, или на отечество за неправедные их дела,
то сами себя уговаривают и смиряются, приневоливая
себя любить и хвалить своих. Часто же я полагаю и сам
Симонид считал нужным тиранна ли, другого ли кого
из таких хвалить и прославлять — не по своей воле, а С
по необходимости. Это вот он и Питтаку говорит, что
не потому, мол, я тебя, Питтак, порицаю, чтобы я был
этого любителем, — так как: мне то довольно (во вся¬
ком человеке), чтоб не был злой он, ни слишком уже
неспособный, а знающий общеполезную правду, здра¬
вый муж. Такого не осужу я. Ибо не любитель я осуж¬
дений: ведь глупцов бесчисленно племя, так что если
кто находит удовольствие в порицаниях, может впол¬
не удовольствоваться порицая этих (глупцов).
Все прекрасно, к чему постыдное не примешало-
ся. — Это он не в том смысле говорит, как если бы ска- D
зал, что все бело, к чему черное не примешалося, — так
как это было бы весьма смешно, — а в том смысле, что
он и посредственное принимает без порицания. И не
ищу я, говорит, всенепорочного человека (меж нами),
сколько нас ни сбирает плода с земли необъятной, — а
как найду, извещу вас. Так что за это72 я никого не буду
хвалить, а довольно с меня, был бы (человек) средний
и никакого зла не делал, так что я всех люблю и хвалю —
здесь он и говор Митиленский употребляет (особенно) Е
обращая к Питтаку73 эти слова: всех хвалю и люблю
охотно (тут произносящему должно сделать останов¬
ку на «охотно»), кто не творит ничего постыдного,— а
есть кого поневоле я хвалю и люблю. — Ну а тебя, Пит-
и то есть за всенепорочность, которая вовсе невозможна для
людей.
73 Родиною Питтака была Митилена, главный город острова
Лесбоса, где говорили на эолийском диалекте. Сократ думает,
что Симонид, обращаясь к митиленцу (следовательно эолийцу)
Питтаку нарочно употребил эолийскую форму ίτταΙνημι вместо
επαινεω.
Платон
347
В
С
D
Е
так, если бы ты сказал что-нибудь и посредственно
приличное и истинное, я бы не порицал. Теперь же, так
как ты, сказавши крайнюю ложь и о величайшем пред¬
мете, считаешь себя сказавшим правду, — за это тебя я
порицаю74.
XXXII. Вот, Продик и Протагор, сказал я, в каком,
мне кажется, разуме сочинил Симонид эту песню.
И сказал Иппий: хотя хорошо, мне кажется, и ты,
Сократ, разобрал эту песню, есть однако и у меня речь
на этот предмет, хорошо составленная, и если хотите,
я произнесу вам ее.
А Алкивиад: Да, говорит, Иппий, только потом; а
теперь будет справедливо, чтобы по взаимному согла¬
шению Протагора и Сократа, если Протагор еще хо¬
чет спрашивать, отвечал бы Сократ, а если напротив он
хочет отвечать Сократу, — то спрашивал бы тот. — А я
говорю:
— Я то предоставляю Протагору, — что из двух ему
приятнее; но если хочет, о песнях то и стихотворениях
мы речь прекратим, а вот, о чем я тебя, Протагор, сперва
спрашивал, так я с удовольствием бы дошел до конца,
рассматривая этот вопрос с тобою. Потому что мне ка¬
жется, что разговаривать о поэзии, — это всего более
похоже на пиры плохих и площадных людей. Они ведь,
будучи неспособны по своей необразованности бесе¬
довать за вином друг с другом сами от себя посред¬
ственном своего голоса и своих слов, поднимают цену
на флейтисток, дорого оплачивая чужой голос флейт,
и через их голос они друг с другом беседуют; а где за
вином сойдутся настоящие люди и образованные, там
не увидишь ни флейтисток, ни танцовщиц, ни арфисток,
но собеседники, довольствуясь сами собою, без этих
пустяков и детских игрушек беседуют собственным го¬
лосом, говоря и слушая в свой черед, хотя бы при этом
и очень много пили они вина. Подобным же образом и
такие вот беседы, когда включают таких людей, какими
заявляют себя многие из нас, не нуждаются в чужом
голосе, ни в поэтах, которых нельзя спросить, о чем они
говорят, а из многих приводящих их в своих речах одни
утверждают, что поэт разумеет одно, другие — другое,
74 О всем этом толковании на Симонида см. в Рассуждении.
Протагор
59
рассуждая (таким образом) о деле, которое не могут ™
истолковать; но от таких бесед они отказываются, а
сами по себе беседуют собственными средствами и в
своих словах друг друга испытывают и подвергаются 348
испытанию. Таким то, кажется мне, более нужно под¬
ражать и нам со тобою, отложивши поэтов, — самим,
собственными нашими средствами вести речи друг с
другом, испытывая истину и нас самих; так если хочешь
еще спрашивать, готов я держать тебе ответ, а то хо¬
чешь, ты, мне отвечай, чтобы приложить конец к тому,
что мы прервали на середине.
И тогда, как я говорил это и другое тому подоб- В
ное, — так и не объявил Протагор, что из двух он бу¬
дет делать. Ну, а Алкивиад и говорит, глядя на Каллия:
кажется ли тебе, Каллий, что и теперь Протагор хоро¬
шо делает, что не хочет ясно сказать, будет ли он дер¬
жать ответ, или нет? Мне ведь не кажется, (чтобы это
было хорошо); но пусть он или разговаривает, или ска¬
жет, что не хочет разговаривать, чтобы нам это о нем
знать, и чтобы Сократ стал разговаривать с кем дру- С
гим, или другой, кто захочет — с другим. И Протагор,
устыдившись, как мне показалось, и Алкивиада, гово¬
рившего эти (слова), и Каллия, упрашивавшего его со
всеми почти прочими присутствующими, через силу
склонился на разговор, и сказал, чтобы его спрашива¬
ли, а он будет отвечать.
XXXIII. Вот я и говорю: Не думай, Протагор, что¬
бы разговаривая с тобой, имел я какое-нибудь другое
намерение, кроме того, чтобы рассмотреть то, о чем я
сам каждый раз недоумеваю. Я ведь полагаю, что очень
верно говорит Гомер:
Двое коль вместе идут, за двоих тут каждый промыс¬
лит75; потому что (таким образом) все мы люди более D
способны на всякое дело, и слово и размышление; а один
когда бы даже и мыслил, сейчас ищет кругом, пока не
найдет, кому бы показать и с кем бы утвердить (свою
75 При отправлении Диомеда вместе с Одиссеем лазутчиками к
Троянцам говорит Диомед у Гомера (Ил. X, 224 и след.):
Двое коль вместе идут, за двоих тут каждый промыслит,
Выгода в чем, а один, когда бы даже и мыслил, —
Ум то кипит у него, и дума его легковесна.
Платон
Е
349
В
С
D
мысль). Так вот и я ради этого охотнее разговариваю
с тобою, чем с кем-нибудь другим, почитая, что ты всех
лучше рассудишь, как обо всем том, вообще, чем сле¬
дует заниматься порядочному человеку, так и особен¬
но о добродетели. К кому же другому и идти, как не к
тебе? Ты ведь не только сам думаешь быть превосход¬
ным, как другие некоторые сами-то порядочные люди,
других же не могут сделать (такими); а ты и сам хорош
и других способен делать хорошими. И до такой сте¬
пени ты уверился в себе, что между тем как другие
скрывают это искусство, ты, открыто о себе возвестил
перед всеми Эллинами и наименовавшись софистом,
объявил себя учителем образованности и добродете¬
ли, первый признавши себя достойным собирать за это
плату. Так как же не призвать тебя к рассмотрению
этого вопроса, и не спрашивать тебя, и не поделиться с
тобою (мыслями)? Никак без этого невозможно. Вот и
теперь я хочу, чтобы из того, о чем я сперва спраши¬
вал, опять сначала кое-что ты мне напомнил, а другое
бы нам вместе рассмотреть. Был же, я полагаю, вопрос
в том: мудрость, и благоразумие, и мужество, и спра¬
ведливость, и благочестие — суть ли это пять имен для
одного и того же дела, или (напротив), под каждым из
этих имен разумеется особая некая сущность и дей¬
ствительность, имеющая собственную силу, так что
каждая из них не есть то же, что другая? Ну, и ты ска¬
зал, что это не имена для одного и того же, но что каж¬
дое из этих имен принадлежит особому предмету, все
же они суть части добродетели, — не так, как части
золота, похожие друг на друга и на то целое, которого
они части, а как части лица, не похожие ни на то це¬
лое, которого они части, ни друг на друга, а имеющие
каждая особую силу. Так если ты об этом думаешь еще
по прежнему, — скажи; если же иначе как-нибудь, —
это определенно вырази, так как я-то вовсе не буду ста¬
вить тебе в счет, ежели ты теперь заявишь что-нибудь
другое: я ведь не удивился бы, если бы (оказалось что)
ты тогда говорил так, испытывая меня:
XXXIV. Но я, отвечал он, говорю тебе, Сократ, что
все это — часть добродетели и что из них четыре доволь¬
но близки между собою, мужество же очень многим
отличается от них всех. А что я правду говорю, узнай
Протагор
61
вот из чего: ведь ты найдешь много людей самых неспра- ™
ведливых, и нечестивых, и необузданных, и невежест¬
венных, а вместе с тем чрезвычайно мужественных.
— Постой-ка, сказал я: ведь стоит рассмотреть, что Е
ты говоришь. Разумеешь ли ты под мужественными сме¬
лых, или что другое?
— И дерзновенно идущих на то, на что большин¬
ство боится идти76, сказал он.
— Ну, хорошо! А добродетель признаешь ты чем-
то прекрасным, и себя предлагаешь в учителя добро¬
детели, как чего-то прекрасного?
— Да и самого, говорит, что ни на есть прекрас¬
нейшего, если только я не сошел с ума.
— Так ли, сказал я, что одно-то в ней гадко, а дру¬
гое прекрасно, или все целиком прекрасно?
— Целое прекрасно, насколько лишь возможно.
— Ну, а известно тебе, кто смело ныряет в колодцы? 350
— Известно, что водолазы.
— Потому ли (они тут смелы), что знают (как это
делать), или по чему другому?
— Потому, что знают.
— Ну, а кто смел в сражении на конях: конница,
или пехота?
— Конница.
— Ас легкими щитами кто смелее в сражении, обу¬
ченные искусству пелтастов77, или прочие?
— Обученные. Да и во всем остальном, если ты это¬
го ищешь, сказал он, знающие смелее незнающих, да и
тот же человек, научившись, становится смелее себя са- В
мого, каким он был до научения.
— А разве ты не видал, сказал я, таких, что во всем
этом несведущи, а дерзают на каждое из этих действий?
76 καί Υτας у εφτη, εφ’α οι πολλοί φοβούνται ιεναι. Протагор дает
здесь понять, что слово Υτης (смелый, дерзкий) происходит от гла¬
гола Υτ\μι (иду). Не имея возможности сохранить эту этимологию
в переводе, я мог только передать слово Ίτης так, чтобы осталась
связь понятия дерзости с понятием идти (дерзновенно идущих
на...)
77 οι πελταστικοί — πελτη — легкий, небольшой щит без обруча,
πελταστής — вооруженный этим щитом воин, πελταστικός — осо¬
бо обученный, искусный обращаться с этим вооружением.
Платон
62
— Как же! сказал он, — и даже очень дерзающих.
— Так эти то смельчаки, не мужественны ли также
они?
— Постыдным однако (делом) было бы тогда му¬
жество, сказал он: ведь эти-то просто сумасшедшие.
— Так как же? Разве ты не назвал мужественных
смелыми?
— Да и теперь называю, говорит.
С — Так эти-то, сказал я, что смелы в таком роде, не
оказываются ли они вместо мужественных — сумасшед¬
шими? а там опять те-то мудрейшие, они же и самые
смелые, а будучи самыми смелыми, — и самые муже¬
ственные? И по этому-то рассуждению не будет ли муд¬
рость мужеством?
— Не хорошо передаешь ты, Сократ, то, что я гово¬
рил в ответ тебе. Спрошенный тобою, смелы ли муже¬
ственные, я отвечал утвердительно, а о том, мужественны
ли смелые, я не был спрошен; и ведь если бы ты меня об
D этом спросил, я бы сказал, что не все; а о мужествен¬
ных, чтобы они не были смелыми, — этого ты ничем не
доказал и моего-то утверждения (что они смелы), ты
не обличил в неправильности. Потом ты показываешь,
что знающие смелее, чем они сами были до того, как
научились и чем другие незнающие и полагаешь, что тем
самым мужество и мудрость — одно и тоже; но пола¬
гаясь далее на этот способ рассуждения, ты пожалуй и
крепость примешь за мудрость. В самом деле, если бы
рассуждая таким образом ты сперва спросил бы меня,
Е сильны ли крепкие люди, я отвечал бы, что да; потом
спросил бы ты про умеющих бороться, не сильнее ли они
неумеющих бороться, а также и относительно самих
себя, не сильнее ли они, научившись этому искусству,
нежели какими были до научения, я тоже подтвердил
бы. А когда я это признал бы, свободно бы тебе было,
пользуясь этими самыми доказательствами, говорить,
что по моему же признанию мудрость есть крепость.
Я же ни вообще, ни в этом случае не согласен, чтобы
сильные были крепкими, а говорю, что крепкие силь-
351 ны; ибо не тоже самое сила и крепость, но первое-то
из них — сила происходит и от знания, и от безумия, и
от сердечного возбуждения, крепость же — от приро¬
ды и от хорошего телесного питания. Так и тут не одно
Протагор
63
и тоже смелость и мужество; так что, хотя мужествен- ^
ным приходится (непременно) быть смелыми, но не все
смелые (непременно) мужественны; потому что смелость
происходит у людей и от искусства и от сердечного воз- В
буждения, и от безумия, как и сила, мужество же про¬
исходит от природы и от хорошего питания душ.
XXXV. Считаешь ли ты, Протагор, сказал я, что
иные из людей хорошо живут, другие дурно?
Подтвердил.
— Ну, а показался ли бы тебе хорошо живущим тот
человек, который жил бы в удручении и огорчении?
— Нет, говорит.
— Ну, а если приятно живущий скончает жизнь,
не покажется ли тебе, что он таким образом хорошо
прожил?
— Да, говорит.
— Значит с приятностью то жить хорошо, а без С
приятности — дурно.
— Лишь бы только, говорит, жил он, наслаждаясь
тем, что прекрасно.
— Как, Протагор? И ты вместе с большинством не¬
которые приятные вещи называешь дурными, а мучи¬
тельные — хорошими? То есть, я разумею, по стольку
ли они не хороши, поскольку приятны, а не в том ли слу¬
чае не хороши, если из них что-нибудь другое выйдет? и
опять таки мучительные вещи не постольку ли дурны,
поскольку мучительны?
— Не знаю, Сократ, сказал он, когда ты так про¬
сто ставишь вопрос, должен ли я отвечать, что все во- D
обще приятное — хорошо, а все мучительное — дурно;
но мне кажется, что не только по отношению к нынеш¬
нему ответу, но и по отношению ко всему прочему об¬
разу жизни моему, вернее мне будет сказать, что бывает
и такое приятное, что не хорошо, да и такое мучитель¬
ное, что (вовсе) не дурно; есть же и такие (приятные
состояния), что (вместе с тем и) хороши, (а из мучи¬
тельных такие, что вместе с тем и дурны)78, а есть и тре-
7β вотI 5’ а ϊστιν — буквальный, или хотя бы близкий по внеш¬
нему выражению перевод невозможен, а для точной передачи
смысла необходимо греческое выражение восполнить логически
так: вал J’ a (των ηδεων) εστιν (ayaSà και των ανιαρών κακά).
Платон
Е
352
В
тий род (таких состояний), что ни то, ни другое — ни
дурны, ни хороши79.
— А приятным, сказал я, не называешь ли ты того,
что причастно удовольствию, или производит удоволь¬
ствие?
— Совершенно так, говорит.
— Так вот я это и разумею, спрашивая про самое
удовольствие, не хорошо ли оно? — то есть: не хорошо
ли оно, поскольку приятно?
— Как вот ты. Сократ, сказал он, сам каждый раз
требуешь, — исследуем этот вопрос, и если бы вывод
показался нам дельным, и оказалось бы, что приятное
и хорошее — одно и тоже, допустим это; а если нет,
тогда уж будем оспаривать.
Ну а как: ты что ли хочешь предводительствовать в
исследовании, или мне его вести?
— Ты обязан вести, говорит: ведь ты же и зачин¬
щик этого разговора.
— Ну, сказал я, а не станет ли дело для нас ясно
таким вот способом. Как если кто-нибудь, осматривая
человека по наружному виду, — для здоровья ли, или
для другой какой телесной потребы, — и видя (только)
лицо да обнаженные части рук, сказал бы: ну-тка от¬
крой и покажи мне грудь и спину, чтобы яснее мне рас¬
смотреть; так и я чего-то подобного желаю для нашего
вопроса; посмотревши, что ты вот так относишься к
хорошему и приятному, как говоришь, хотел бы я ска¬
зать в таком роде: Ну-тка, Протагор, открой мне еще
из своей мысли вот что: как относишься ты к познанию?
Так ли и об этом ты думаешь, как большинство людей,
79 και τρίτον a ουδέτερα, ούτε κακά οντ ayaSa. — Приятные и му¬
чительные состояния в их отношении к (нравственно) хорошему
и дурному Протагор делит на три разряда: 1) такие, в которых
это отношение есть обратное, т. е. приятное должно быть при¬
знано дурным, а неприятное — хорошим (каковы именно наслаж¬
дения от удовлетворения гнусных страстей, а с другой стороны
добровольно принятые страдания ради исполнения нравствен¬
ного долга); 2) такие в которых отношение прямое, т. е. приятное
и нравственно хорошо, а неприятное — дурно; и наконец 3) те
приятные и мучительные состояния, которые нравственно безраз¬
личны.
Протагор
65
или иначе? А большинство то думает о познании, что ®
оно есть нечто не сильное и не предводительствующее
и не начальственное; и не размышляют они о нем, как
таком80, но (полагают), что хотя бы и присуще было че¬
ловеку познание, не познание им управляет, а что-нибудь
другое, иногда сердце81, иногда удовольствие, иногда
скорбь, иной раз любовь, а часто страх, — думая о по¬
знании, что его, прямо как невольника, другие все тащут С
в разные стороны. Так значит и тебе об этом думается в
том же роде, или (ты думаешь), что познание есть нечто
прекрасное, чему свойственно управлять человеком, и
если кто узнает добро и зло, ничто уж не заставит его
делать что-нибудь другое, а не то, что велит познание,
но достаточно ума82, чтобы помогать человеку83?
— Кажется, сказал он, что оно так, как ты гово¬
ришь, Сократ, и притом, если кому другому, то уж и
мне стыдно не признать мудрости и познания за пер¬
вейшее из человеческих дел. D
— Прекрасно ты говоришь и истинно, сказал я. Ну
а ты знаешь, что люди то большею частью нас с тобой
не слушают и утверждают, что многие, зная наилучшее,
не хотят его делать, хотя бы у них и была к тому воз¬
можность84, но делают другое; и скольких я ни спра¬
шивал, что же этому за причина, утверждают все, что
делающие это потому так действуют, что уступают силе
удовольствия, или скорби, или под властью чего-ни¬
будь из того, о чем я сейчас говорил. Е
— Да ведь я думаю, Сократ, сказал он, что и мно¬
гое другое неправильно утверждают люди.
80 То есть как о первенствующем, или господственном начале в
человеческой жизни.
81 $υμός — сердце в том смысле, в котором говорится «сердит»,
или «в сердцах», «сорвать сердце».
82 φρόνιμης — мыслительная деятельность, или акт понимания,
что отождествляется здесь с познанием (επιστήμη) — без грубой
ошибки, поскольку дело идет о предметах нравственного порядка.
83 Подразумевается — в исполнении им добра.
84 εξόν αύτοίς — здесь разумеется возможность физическая, то
есть отсутствие внешнего препятствия или внешнего принужде¬
ния к противному. О существе обсуждаемого здесь вопроса — см.
ниже в Рассуждении.
Платон
353
В
С
D
— Так давай вместе со мной попробуем убедить лю¬
дей и научить их насчет того, что это у них за состояние
такое, что по их словам они пересиливаются удовольст¬
виями и чрез это не делают наилучшего, когда, и знают
его. Ведь может быть, что на нашито слова, что, мол, не
правильно говорите вы, люди, но лжете, — они то бы
нам отвечали: А ежели, Протагор и Сократ, это состоя¬
ние не в том, чтобы уступать пересилившему удоволь¬
ствию, то что же оно такое, и чем признаете вы его, —
скажите нам,
— Так что же, Сократ, разве мы обязаны рассмат¬
ривать мнение людской толпы, говорящей что попало?
— Думаю, сказал я, что это имеет для нас значение,
чтобы узнать о мужестве, — как оно может относиться
к прочим частям добродетели. Так если ты полагаешь
остаться нам при том, что уже нами принято именно,
чтобы я управлял (беседою), то следуй за мною туда,
где по моему всего лучше выяснится дело; а не хочешь,
так я, пожалуй, оставлю это.
— Но, сказал он, ты правильно говоришь: кончай
же как начал.
XXXVI. — Так опять, говорю я, если бы сказали они
нам; что это такое по вашему-то, про что мы говорили
как про уступку осилившим удовольствиям, — я бы ска¬
зал им так: Слушайте же, вот мы с Протагором попро¬
буем вам (это) растолковать. Ведь не иное что вы, люди,
тут разумеете, как то, что нередко бывает, когда пища,
питье и любовное влечение, будучи приятными, застав¬
ляют и тех, кто знает, что это дурно, все таки дейст¬
вовать под властью этих удовольствий? — Они сказали
бы, что так. — А мы с тобой опять разве не спросили
бы их: а дурно-то все это по вашему чем? тем ли, что
тут сейчас же доставляется удовольствие, и каждое из
этих (действий)85 приятно, или же тем, что в последую¬
щее время они производят болезни и бедность и готовят
многое другое подобное? Или даже в том случае, если
такие состояния не грозят в последствии ничем (дур¬
ным), а только вызывают радостное чувство, они все
таки будут дурными, (именно) потому, что заставляют
или состояний, т. е. связанных с едою, питьем и любовными
отношениями.
Протагор 67
испытывающего их находить наслаждение, — каково
бы оно ни было? Так неужели нам думать, Протагор,
что они отвечали бы что-нибудь другое, кроме того, что
не в силу непосредственного произведения самого удо¬
вольствия дурны эти состояния, а чрез бывающее в по- Е
следствии — болезни и прочее?
— Я то полагаю, сказал Протагор, что большин¬
ство отвечало бы именно так.
— Разве то, что производит болезни, не произво¬
дит (тем самым) страдания, и производящее бедность
не производит страдания? Ведь они бы согласились,
полагаю.
Протагор подтвердил.
— Так разве вам не кажется, люди, что, как мы с
Протагором утверждаем, эти (излишества) дурны не
иным чем, как тем, что они кончаются страданиями и
лишают других удовольствий? Ведь согласились бы 354
они?
— Признано нами обоими, что так.
— Ну а если бы опять спросили мы их наоборот:
вы, люди, считающие страдания чем-то хорошим, не
разумеете ли вы тут такие вещи как гимнастические
упражнения и военные походы и врачевания, произво¬
димым посредством прижиганий и вырезаний и (отвра¬
тительных) лекарств и голодания, — так не разумеете
ли вы, что вот это, хотя добро, однако мучительно? В
Подтвердили бы?
Принято.
— Так почему же вы это называете добром: пото¬
му ли, что это в настоящем доставляет крайнюю боль и
страдания, или потому, что впоследствии времени от¬
сюда происходят здоровье и благосостояние тел и из¬
бавление городов и власть над другими и богатства?
Подтвердили бы, я полагаю.
Согласился.
— А это есть добро разве по чему другому, как не
потому, что кончается удовольствием и упразднением
и отстранением скорбей? или вы можете указать другой
какой конец, глядя на который называете это добром, С
кроме как удовольствия и страдания? Не нашли бы дру¬
гого, полагаю.
— И мне тоже кажется, сказал Протагор.
Платон
68
“ — Так не гоняетесь ли вы за удовольствием, как за
добром и не избегаете ли страдания, как зла?
Признал и он.
— Значит, злом то вы считаете это самое страдание,
а добром — удовольствие, так как вы тогда (только)
разумеете приятное состояние как зло, когда оно ли¬
шает больших удовольствий, чем те, что в нем заклю¬
чаются, или готовит больше страданий, чем сколько в
D нем удовольствия; потому что если бы вы по чему-ни¬
будь другому и глядя на другой какой конец, называли
само приятное состояние злом, то вы могли бы и нам
это сказать; однако, не можете.
— И мне кажется, что не могут, сказал Протагор.
— А не тот же ли самый опять оборот и с состоя¬
нием страдания? Вы ведь тогда называете самое стра¬
дание добром, когда оно или отвращает большие, чем
в нем скорби, или готовит больше удовольствия, чем
(сколько в нем) скорби? Потому что если вы, когда на-
Е зываете страдание добром, смотрите на какой другой
конец, нежели тот, о котором я говорю, то можете нам
сказать; но вы не будете в состоянии (сказать).
— Правду говоришь, сказал Протагор.
— Ну и опять, сказал я, если бы вы, люди, меня
спросили: чего же ради ты об этом так много говоришь
и на разные лады? — Извините уж меня, я то бы отве¬
тил: во-первых, ведь не легко показать, что это такое,
что вы называете быть осиленным удовольствием; а
затем в этом вся сила нашего рассуждения. Но еще и
теперь вольно нам взять назад (сказанное), если вы
355 можете утверждать, что добро есть что-нибудь другое,
чем удовольствие, и зло — что-нибудь другое, чем стра¬
дание; или же достаточно для вас приятно прожить
жизнь без скорбей? если же достаточно, и вы не може¬
те утверждать, что бы добро, или зло было чем-нибудь
другим, что не сводится в конце концов на это самое,
то слушайте дальше. Ибо я утверждаю вам, что если это
так, то смешное выходит дело, когда вы говорите, что
нередко знающий зло, что оно есть зло, и имея возмож¬
ность его не делать, все таки делает его, ведомый и
оглушаемый удовольствиями; и как опять вы говорите,
В что человек знающий добро не хочет его делать вслед¬
ствие минутных удовольствий, пересиленный ими.
Протагор
69
XXXVII. А что это смешно, будет вполне ясно, если *
мы будем употреблять не разные названия зараз — при¬
ятное и мучительное и добро и зло, — но так как дело
сведено к двум (понятиям), то и будем обозначать их
(каждый раз) двумя именами86, — сперва добром и злом,
потом опять приятным и мучительным. Установив же
это таким образом, скажем, что человек, знающий зло,
что оно есть зло, все таки делает его. А если кто нас С
спросит: почему же (делает)? — мы ответим: потому что
пересилен. — А тот нас спросит: чем (пересилен)? —
А нам то уж больше нельзя сказать, что удовольствием,
потому что вместо удовольствия тут уж другое имя —
добро; — так мы тому-то будем отвечать и скажем, что,
мол, (зло делает) пересиленный... А тот опять: да чем
же? — Добром, видит Зевс! придется нам сказать. Ну а
ежели случится, что спрашивающий то нас — глуми-
тель, — засмеется он и скажет: право, смешное это D
дело, что вы говорите, будто ежели кто делает зло,
зная, что оно зло и не должно ему этого делать, — то
действует он пересиленный добром! Каким же значит
добром, скажет он далее: таким ли, что не стоит по ва¬
шему зла, или же — стоит? — ясно, что мы скажем в
ответ: таким, мол, добром, что не стоит, — потому что
иначе не погрешил бы тот, про кого мы говорим, что
он осилен удовольствиями. — А спрашивающий-то,
может быть, скажет (еще): Чем же (собственно) добро
бывает нестоящим зла, или зло нестоящим добра: дру¬
гим ли чем, или тем, что одно больше, другое — меньше,
одного больше, другого меньше?87 — мы ничего друго¬
го не нашли бы указать, кроме этого. — Значит ясно, Е
скажет тот, что под «осиленным быть» вы (здесь) ра¬
зумеете: за меньшее добро взять большее зло. — Ну с
этой стороны, значит, так. Теперь применим-ка опять
к тому же самому слово приятное и мучительное и
86 Т. е. попробуем для полной ясности употребить порознь,
сначала одну, потом другую пару соотносительно противополож¬
ных терминов (добро — зло; приятное — мучительное).
87 Качественное различие между добром и злом, приятным и
мучительным (как такими) — безусловна; сравнительная же оцен¬
ка конкретных случаев может быть только количественною. См.
ниже, в Рассуждении.
Платон
356
В
С
D
скажем, что человек делает — тогда-то мы говорили
зло, теперь же скажем мучительное, зная что оно мучи¬
тельно, будучи пересилен приятным, — ясно что таким
приятным, которое не стоит того, чтобы побеждать. И
какую же другую ценность имеют удовольствие и скорбь
друг перед другом, кроме того, чтобы превышать меру,
или не достигать ее. Т. е. когда они становятся больше
и меньше друг друга и обильнее и скуднее, и сильнее и
слабее. Потому что, если бы кто сказал, что однако,
мол, Сократ, большая разница между приятным в на¬
стоящую минуту и тем, что в последующее время будет
как приятным, так и скорбным, — я бы отвечал: а разве
в чем другом разница-то, а не в том же опять — удо¬
вольствии и скорби? ведь в другом то им различаться
не в чем. Но как человек, умеющий хорошо взвешивать,
сложи приятное и сложи скорбное, положивши на весы
и близкое и далекое, — и скажи, чего больше?88 Ну и
ежели сравниваешь вес приятного с приятным, бери
всегда то, чего больше, а скорбного со скорбным, то
меньшее; когда же приятное против скорбного, то еже¬
ли мучительное (окончательно) перевешивается прият¬
ным, — близкое ли далеким, или далекое близким, —
то нужно производить то действие, в котором окажется
такой перевес; если же приятное будет (окончательно)
перевешено мучительным, тогда — не производить. Не
так ли именно, сказал бы я, стоит это дело, о люди?
Знаю, что они не могли бы сказать иначе.
Так показалось и ему.
— Ну а как это обстоит таким образом, скажу я
(далее), то ответьте мне вот на что: одно и тоже по ве¬
личине кажется ли вам на вид вблизи-το большим, а
вдали меньшим, — или нет? — Они подтвердят. Точно
тоже и со стороны толщины и со стороны числа? И зву¬
ки, равные между собою, вблизи то сильнее, а вдали
слабее? — Подтвердили бы. — Ну а если бы наше бла¬
госостояние заключалось в том, чтобы большие черты
88 Развивая гедонический принцип нравственности Сократ на¬
шего диалога указывает здесь на сложность практического при¬
менения этого принципа чрез всестороннее сравнение суммы
приятных состояний с суммою неприятных. См. ниже в Рассуж¬
дении.
Протагор
71
и принимать и самим проводить, а малых избегать и не ™
проводить, то что оказалось бы тогда для нас спасением
жизни: мерительное ли искусство, или свойство видимо¬
сти? Последнее-то не вводило ли бы нас в заблуждение
и не заставляло ли бы часто ставить одно и то же то
выше, то ниже и менять намерения и в делах и при вы¬
боре больших и малых вещей; мерительное же искусст¬
во упраздняло бы этот призрак и выясняя истину, давало Е
бы покой душе, остающейся при истине, и спасало бы
жизнь. Ну так согласились ли бы с нами люди в том, что
спасает измерение, или сказали бы, что другое.
— Измерение, подтвердил он.
— Ну а если бы для нас спасение жизни было в пра¬
вильном выборе между четным и нечетным: когда долж¬
но выбрать большее, и когда — меньшее, само ли по себе,
или по отношению одного к другому, вблизи ли нахо¬
дятся (эти предметы), или вдали89, — то что же бы нам
спасло тут жизнь? Не познание ли? И притом не изме- 357
рительное ли некое искусство, как относящееся к тому,
что превышает меру и что не хватает до нее? А как (дело
идет) о нечетном и четном, то ведь это не другое какое
искусство, а именно арифметика90? Так согласились бы
с нами люди, или нет?
Полагал и Протагор, что согласились бы.
— Будь так, о люди! А раз у нас оказывается, что
спасение жизни заключается в правильном выборе
между удовольствием и скорбью, именно между боль¬
шим и меньшим, крупнейшим и мельчайшим, отдален¬
нейшим и ближайшим, то не являются ли тут во-первых В
измерение, как исследующее взаимные отношения из¬
лишества и недостачи и равенства.
— Да необходимо.
— А если измерение, то уж по необходимости уме¬
нье и знание.
89 К счастию для читателя различные возможные сочетания
обстоятельств при решении данного вопроса указаны лишь в об¬
щих чертах, а не разбираются порознь, как это слишком часто
встречается в ранних диалогах.
90 Разумеется арифметика не в теперешнем, формальном смыс¬
ле, а то мистико-идеалистическое учение о числах, которое свя¬
зано с именем Пифагорейцев. См. Хармид.
72
Платон
Они согласятся.
— Ну а что это за искусство и знание, — это мы
рассмотрим в другой раз. А что оно есть (во всяком
случае) познание — этого достаточно для того доказа¬
тельства, которое мы с Протагором должны представить
С насчет того, о чем вы нас спрашивали. А спрашивали
вы, если помните, когда мы то друг с другом согласились,
что нет ничего сильнее познания, но что оно всегда, где
бы ни оказалось, владеет и удовольствием, и всем про¬
чим; — вы же, напротив, говорили именно, что нередко
удовольствие одолевает и знающего человека, а затем,
как мы с вами не соглашались, то вы и говорили нам:
Протагор и Сократ! если это состояние (о котором у
нас речь), заключается не в том, чтобы быть одолевае¬
мым удовольствием, то что же это такое и как вы это
D обозначите, — скажите нам. — Так если бы мы тогда
то вам прямо сказали, что это есть неведение, то вы бы
над нами смеялись; теперь же, смеясь над нами, над
собою самими будете смеяться. Вы ведь согласились,
что погрешающие в выборе между удовольствиями и
неприятностями, т. е. между добром и злом, погреша¬
ют именно по недостатку знания; и не только знания,
но вы еще наперед согласились, что именно знания из¬
мерительного·. А погрешительное действие без позна-
Е ния — сами понимаете, что производится неведением;
так что это самое — плошать перед удовольствием —
есть величайшее неведение; против него вот Протагор
заявляет себя врачом, а также Продик и Гиппий; вы же,
думая, что тут нечто другое, нежели неведение, — ни
сами не идете, ни детей своих не шлете к учителям этих
дел91, — к этим вот софистам, как будто этому нельзя
научить, — но заботясь о деньгах и не давая их этим
мужам, дурно поступаете и для домашней, и дли обще¬
ственной жизни.
XXXVIII. Так отвечали бы мы большинству. Вас же
358 вместе с Протагором спрашиваю я теперь, Иппий и
Продик, — общее пусть будет у вас слово, — кажется
ли вам, что я правду говорю, или лгу?
Все нашли, что сказанное чрезвычайно как верно.
91 παρά τους τούτων διδασκάλους — τ. е. всего относящегося к
добродетели.
Протагор
73
— Вы соглашаетесь, значит, сказал я, что прият- ”
ное есть добро, а мучительное — зло. Продиковское
различение имен я прошу тут оставить: приятным ли,
или увеселяющим, или радостным, — откуда бы и как
бы ни находил ты удовольствия брать названия для это¬
го самого (удовольствия), превосходнейший Продик, — В
этим (словом) и отвечай мне на то, что мне нужно.
Ну Продик со смехом согласился. А также и прочие.
— Так как же теперь, о мужи, сказал я, — вот насчет
чего: все действия (направленные) на это самое, — чтобы
жить беспечально и приятно, — не прекрасны ли они?
а прекрасное то дело не есть ли оно доброе и полезное?
Приняли.
— Если, значит, сказал я, приятное — добро, то
никто, зная, или думая, что другое лучше того, что он
делает и возможно (для него), не станет потом делать
то (прежнее), имея в своей власти лучшее; и уступить
тому (худшему) есть не иное что, как неведение, а пре- С
одолеть его не иное что, как мудрость.
Принято всеми.
— Так как же? Значит вы называете неведением
иметь ложное мнение и думать неправду о предметах
большой важности?
И это всеми принято.
— А не так разве, сказал я, что никто не идет доб¬
ровольно на зло или на то, что считает злом, и что это,
по-видимому, не в природе человека, чтобы хотеть идти
вместо добра на то, что считаешь злом; когда же при- D
нуждают выбирать между двумя злами, никто не выбе¬
рет большего, если вольно ему (выбрать) меньшее. Все
это было принято всеми нами.
— Ну а что? сказал я, — ведь вы называете нечто
боязнью и страхом? и ведь то же самое, что и я? — тебе
говорю, Продик. Я разумею тут некое ожидание зла,
страхом ли вы это называете, или боязнью.
Протагору то с Гиппием показалось, что это бо¬
язнь и страх, Продику же, что боязнь, а не страх.
— Но это, Продик, все равно, сказал я; а вот что: Е
если прежде (говоренное) правда, то захочет ли кто-
нибудь из людей пойти на то, чего ему страшно, будучи
волен избрать другое, или это не возможно на основа¬
нии того, в чем мы согласились? Ведь признано нами,
Платон
359
В
С
D
что страшное ему он считает злом, и что почитаемого
злом никто и не делает и не принимает добровольно.
И это всем показалось (правдой).
XXXIX. Когда же это, сказал я, положено таким
образом в основу, о Продик и Гиппий, то пусть защи¬
щается тут у нас Протагор в том, что он сперва отве¬
чал, — каким образом оно может быть правильно? —
не то, что с самого первого начала: тогда то ведь он
утверждал, что при пяти частях добродетели ни одна
из них не такова, как другая, но каждая имеет свою
собственную силу; но я не это разумею, а то, что он
потом высказывал. А потом ведь он утверждал, что че¬
тыре то92 довольно близки друг другу, а одна очень
много различается от других, именно мужество; изве¬
стно же это, мол, мне из такого доказательства: ведь
ты найдешь, Сократ, людей хотя сущих нечестивцев и
самых несправедливых и необузданных и невежествен¬
ных, однако же чрезвычайно мужественных, откуда и
видно, как много различается мужество от других час¬
тей добродетели. А я и тогда же очень удивлялся это¬
му ответу, а еще больше после того, как мы с вами это
разобрали. Так я его и спросил, считает ли он муже¬
ственных смелыми? — А он в ответ: Да. И дерзкими. —
Помнишь, говорю, Протагор, что ты это отвечал?
Согласился.
— Так давай-ка теперь, сказал я, сообщи нам, на
что дерзают мужественные, на то ли, на что и робкие?
— Нет, говорит.
— Так не на другое ли?
— Да, говорит.
— Не идут ли робкие на то, что безопасно, а муже¬
ственные на то, что страшно?
— Так именно говорится у людей, Сократ.
— Твоя правда, сказал я; но не об этом вопрос, а
по твоему-то на что с дерзновением идут мужествен¬
ные: на то ли страшное, что они считают страшным, или
на то, чего таким не считают?
— Но первое-то, сказал он, в прежних твоих речах
уже принято как невозможное.
92 τα με у τετταρα, т. е. четыре из пяти частных добродетелей,
или частей добродетели.
Протагор
75
— И тут, сказал я, правду говоришь. Так что, если ™
это правильно было принято, никто не идет на то, что
считает страшным.
Согласился.
— Но ведь опять-таки на то, чего не опасаются, все
идут, и робкие, и мужественные, и таким-то образом
на то же самое идут и робкие и мужественные.
— Но все-таки, Сократ, совершенно противопо- Е
ложно, говорит, то, на что идут робкие и на что муже¬
ственные. Вот хоть на войну, одни то желают идти, а
другие не желают.
— Тогда как идти-то, сказал я, дело прекрасное,
или постыдное?
— Прекрасное, говорит.
— А ведь если прекрасное, то и доброе по прежне¬
му нашему соглашению: мы ведь согласились, что все
прекрасные действия они же и добрые.
— Правду говоришь, и таково мое всегдашнее мнение.
— И правильно, сказал я. Но кто же из них, утверж- 360
даешь ты, не хочет идти на войну — на прекрасное то и
доброе дело?
— Робкие, отвечает.
— А ведь ежели оно, сказал я, прекрасно и добро,
то и приятно?
— Так нами принято, говорит.
— Так значит с ведома своего робкие не хотят идти
на прекраснейшее и лучшее и приятнейшее?
— Но если бы мы с этим согласились, сказал он, то
разрушили бы прежние соглашения.
— А что же мужественный? Не идет ли он на пре¬
краснейшее и лучшее и приятнейшее?
— Необходимо это признать, сказал он. В
— Значит, вообще говоря, мужественные не дур¬
ным страхом боятся, когда боятся и не дурным дерз¬
новением дерзают?
— Правда, говорит.
— А если не дурным, значит прекрасным?
Согласился.
— А если прекрасным, то и добрым?
— Да.
— Ну, а робкие и безумные, напротив, дурным ведь
страхом боятся и дурным дерзновением дерзают?
76
Платон
Ф
Согласился.
— Дерзают же они на постыдное и злое не по дру¬
гому ведь чему, как по незнанию и невежеству?
С — Так оно есть, говорит.
— Ну, а как: то самое, чем робкие робки, называ¬
ешь ты робостью, или мужеством?
— Робостью, конечно, говорит.
— А не выяснено ли было, что робкими делает не¬
ведение о том, что страшно?
— Совершенно так, говорит.
— Значит чрез это самое неведение они и робки?
Согласился.
— А то, в силу чего они робки, по твоему призна¬
нию есть робость?
Подтвердил.
— Так именно неведение о страшном и не страш¬
ном и не есть ли робость?
Кивнул.
D — Но, сказал я, ведь мужество противоположно
робости?
Подтвердил.
— Ну, а мудрость по части страшного и нестраш¬
ного не противуположна ли неведению на этот счет?
И тут еще кивнул.
— А неведение об этом есть робость?
Тут очень нехотя кивнул.
— Значит мудрость по части страшного и нестраш¬
ного есть мужество, по противоположности с неведе¬
нием об этом93?
Тут уж он не захотел кивнуть в знак согласия, и
молчал. Я же сказал:
— Что же, Протагор, ни ты подтверждаешь, ни ты
отрицаешь, что я говорю?
Е — Сам кончай, сказал он.
— Одно только, сказал я, спрошу у тебя еще: ка¬
жется ли тебе по прежнему, что бывают люди, хотя в
93 Т. е. раз признано, что неведение о страшном и не страшном
есть робость (!), то ясно, что знание или мудрость на счет этого
есть мужество. Прямое отождествление познавательных состоя¬
ний с качествами и движениями чувства есть πρώτον φευδος Сокра¬
товой психологии и этики. См. ниже в Рассуждении.
Протагор
77
высочайшей степени невежественные, но (вместе с тем)
в высочайшей степени мужественные?
— Кажется мне, сказал он, что ты, Сократ, особен¬
но настаиваешь на том, чтобы мне быть отвечающим;
так уж сделаю тебе приятное и скажу, что на основа¬
нии прежде признанного мне это кажется невозмож¬
ным94.
XL. Да ведь не ради чего-нибудь другого, сказал я,
спрашиваю я обо всем этом, как только желая рассмот¬
реть, как оно обстоит насчет добродетели, и что такое
это самое — добродетель? Ибо я знаю, что когда это
станет явным, всего лучше выяснится и то, о чем мы с
тобою распространились в длинной речи каждый — я-то
утверждая, что добродетели нельзя научить, ты же —
что можно. И мне кажется, что теперешний исход речей,
как будто человек, обвиняет и высмеивает нас и если
бы получил голос, сказал бы так: чудаки вы, Сократ и
Протагор! Ты, говоривший прежде, что добродетели
нельзя научить, теперь против самого себя усердствуешь,
стараясь показать, что все: и справедливость и благоразу¬
мие и мужество — все это — знание, а этим то способом
всего яснее бы вышло, что добродетели можно научить:
ведь если бы добродетель была чем-нибудь другим, не¬
жели знанием, как пытался утверждать Протагор, ясно,
что она не была бы предметом научения; теперь же, если
она целиком окажется, знанием, за что ты, Сократ рев¬
нуешь, чудом было бы если бы ей нельзя было научить.
А Протагор с своей стороны, тогда предполагавший, что
она изучима, теперь по-видимому старается о противу-
положном: чтобы она скорее оказалась всем другим,
только не познанием, а таким образом она менее всего
была бы изучима. — Так вот я, Протагор, глядя, как
страшно все это у нас сверху вниз и снизу вверх пере-
тряхнулось, всяческое имею усердие к тому, чтобы это
выяснилось, и хотел бы я, после того как мы это про¬
шли, вернуться и к добродетели (вообще), — что она
такое, да и этот вопрос снова рассмотреть: изучима ли
она, или нет, — чтобы не обманул нас как-нибудь в не¬
твердом исследовании тот Епимефей95, как он же и в
#
361
В
с
94 Т. е. невозможно совмещение крайнего невежества с край¬
ним мужеством.
Платон
D
Е
362
распределении даров плохо о нас позаботился, по тво¬
им словам. Вот и в сказке твоей мне более Епимефея
понравился Прометей. Пользуясь его помощью и ста¬
раясь быть предусмотрительным и для всей своей жизни
я всем этим занимаюсь, а также, если хочешь, как и сна¬
чала я говорил, с величайшим удовольствием разобрал
бы это вместе с тобою. — А Протагор:
— Да и я, Сократ, хвалю, говорит, твое усердие и
твое ведение разговора. Ибо и в прочем, думается, не
дурной я человек, а уж завистлив меньше всякого; так
вот и о тебе многим я говорил, что из тех, с кем встре¬
чаюсь, ты мне всех приятнее, а уж особенно между тво¬
ими сверстниками; да и говорю, что не удивился бы я,
если бы ты стал в числе мужей, значительных по муд¬
рости. О нынешних же вопросах, если хочешь, погово¬
рим в другой раз; а теперь уж пора и к другому кой чему
обратиться.
— Да так мы и сделаем с твоего позволения, сказал я.
Ведь и мне уж давно пора, куда собирался идти, да вот
только в угоду Каллию прекрасному пробыл здесь до
сих пор.
Так поговоривши и послушавши, мы разошлись. 9595 Έπ/μηθεύς знач. после думающий, т. е. после действия, —
задним умом крепкий. Исход беседы показал, что предмет ее не
был заранее обдуман как следует.
Рассуждение о Протагоре
I
По общему и по-видимому окончательно установивше¬
муся мнению диалог Протагор есть несомненное произве¬
дение Платона. В недавно вышедшем 8-м выпуске сочинения
венского профессора Теодора Гомперца: Griechische Den¬
ker — eine Geschichte der antiken Philosophie автор, излагая
и оценивая между прочим Протагора, обозначает его как
один из величайших и самых блестящих диалогов, никогда
не затронутый никаким дыханием подозрения (einer der
grössten und glänzendsten Dialoge, der niemals von einem Hauch
des Verdachtes gestreifte Protagoras. S. 226). А далее (S. 250)
Гомперц называет это произведение венцом и вершиною
(Krone und Gipfel) философского творчества Платона в его
сократическую эпоху.
Правда, Гомперц вообще в вопросе о подлинности от¬
личается консерватизмом, но и самый радикальный изо всех
Платоновских критиков Шаршмидт, оставивший Платону
только девять диалогов*, то есть лишь одну четверть про¬
изведений, приписанных ему древностью, — и тот не ре¬
шился оспаривать подлинности этого диалога, которого
принадлежность Платону имеет за себя таким образом еди¬
ногласное мнение всех критиков. Однако, если в других слу¬
чаях, где предвзятость и произвольность радикальной
критики бросаются в глаза, достаточно бывает противупо-
ставить ей согласие большинства ученых, то в вопросе о
Протагоре нельзя ограничиться указанием даже на их еди¬
ногласие: сомнения в принадлежности этого прекрасного
диалога нашему философу вызываются самим существом
дела.
Только на это существо и можно опираться в настоя¬
щем случае, так как внешних свидетельств, разумею пря¬
мых и близких, о принадлежности, или непринадлежности
* Именно: Протагора, Горгия, Фэдона, Теэтета, Фэдра, Пир¬
шество, Государство, Тимея и Законы.
80
Соловьев
этого диалога Платону до нас не дошло. Можно признать
доказанным лишь то, что Аристотель знал наш диалог (см.
статью Боница в Hermes III, 447 ff.), но на авторство Пла¬
тона нет здесь достаточно определенного указания. Два
места в Протагоре — одно по всей вероятности, а другое
наверное — имелись в виду Аристотелем. Первое место
(321, С) находится в Протагоровом мифе об устроении
земли, где говорится, что Эпимефей по непредусмотри¬
тельности обделил род человеческий, оставив его без тех
природных удобств и орудий, которыми снабжены прочие
животные (см. выше, стр. 24); это место имеется вероятно
в виду Аристотелем (De part. anim. IV, 10), когда он отвер¬
гает мнение говорящих, что человек устроен хуже всех жи¬
вотных, будучи по природе необут, неодет и безоружен:
άλλ’ οι λέγοντες ώς συνεστηκεν où καλώς ο άνθρωπος αλλά
χείριστα των ζώων (άνυποδητόν τε γάρ αυτόν είναι φάσι και
γυμνόν και ουκ εχοντα δπλον προς την αλκήν). — Это сопостав¬
ление само по себе не может дать больше, чем простую ве¬
роятность, так как дело идет лишь о таком размышлении,
которое Аристотелю могло быть прямо известно оттуда
же, откуда оно было известно Протагору, или автору диа¬
лога, именно из общего житейского мнения. Но решающее
значение для вопроса имеют слова Аристотеля в Никома-
ховой Этике (VII, 3), δεινόν γάρ επιστήμης ενούσης, ώς ωετο
Σωκράτης, άλλο τι κρατεΐν και περιελκειν αυτόν (τον επιστάμενον)
ώσπερ άνδράποδον. Здесь Аристотель прямо ссылается на
слова Сократа в нашем диалоге (см. выше, стр. 65) против
непризнающих самостоятельной и правящей силы позна¬
ния, а думающих о нем, что его, прямо как невольника,
другие все тащут в разные стороны — άτεχνώς διανοούεμενοι
περί της επιστήμης ώσπερ περί ανδραπόδου, περιελκομένης υπό
των άλλον απάντων (352, В). Тождество сравнения с неволь¬
ником и выражения περιελκειν, а главное прямое указание
на Сократа — ώς φετо Σωκράτης, — ставят выше всякого
сомнения, что Аристотель читал наш диалог. Но насчет ав¬
торства Платона нельзя извлечь отсюда достаточного ука¬
зания. Диалоги, где говорил Сократ, писались многими
авторами и помимо Платона, все свидетельства о принад¬
лежности ему Протагора относятся к позднейшему вре¬
мени, и следовательно вопрос может быть решаем только
на внутренних основаниях.
Рассуждение о Протагоре
II
_81
Идущее из древности обозначение нашего диалога
Πρωταγόρας *η Σοφισταί совершенно соответствует его дей¬
ствительному содержанию, которое дает нам не портрет од¬
ного образцового софиста, — как например в Ионе мы имели
такой портрет одного типичного рапсода, — а целую кар¬
тину, в которой Протагор занимает срединное положение,
не заслоняя однако характерные образы других софистов.
Изобразить в живых чертах всю софистику — das ganze
Sophistenwesen, это, очевидно, и было первою задачею для
автора диалога. А достаточно ясное — ив частностях, и в
целом отрицательное отношение ко всей софистике, и про-
тивупоставление ей всей одного Сократа, как носителя по¬
ложительной истины, несомненно доказывает, что автором
диалога был один из учеников Сократа. Бесспорно высокие
(хотя и преувеличенные некоторыми критиками, например
тем же Гомперцем) достоинства исполнения показывают в
этом сократовом ученике значительного писателя с художе¬
ственным талантом, а общий мягкий тон разговора, его изящ¬
ная веселость и выдержанное до конца незлобие и взаимное
уважение между спорящими указывают, что этот писатель
был человек тонкого остроумия с широкими и просвещен¬
ными взглядами, гуманный и общительный. Судя по со¬
держанию главных частей диалога, автор несомненно был
философом по призванию. Но то же содержание диалога
заранее исключает мысль об авторстве всех философов Со¬
кратовой школы кроме двух: Платона и — Аристиппа.
Остановимся сначала на втором, о котором, насколько мне
известно, никогда еще не было серьезной речи в критичес¬
кой литературе, как о сопернике Платона по авторским пра¬
вам на Протагора.
Между тем тезис о наибольшем удовольствии, как ис¬
тинной цели и норме человеческой жизни — тезис с твердою
уверенностью и особым одушевлением излагаемый Сократом
в Протагоре и охотно принимаемый всеми собеседниками
(Prot. 351 В — 358 С, см. выше стр. 63-73) выражает собою
сущность основанной Аристиппом евдемонической, гедо¬
нической, или по месту — киренайской философии. А тот
факт, что автор диалога без всяких оговорок и объяснений
влагает это довольно специфическое учение прямо в уста
Сократу как его собственное, — вызывает, я думаю, есте¬
ственный вопрос: был ли этим автором Платон, и если да, то
82
Соловьев
какие основания мог он иметь, чтобы представить учителя
таким решительным последователем одного из его учеников?
III
Прежде всего вспомним объективное отношение между
учениями Сократа и Аристиппа. Последний был еще моло¬
дым, но уже зрелым и умственно самостоятельным челове¬
ком, когда слава Сократа привлекла его в Афины, а личное
обаяние великого совопросника заставило киренайского
гостя навсегда примкнуть к Сократовой школе и, не отка¬
зываясь от собственного образа мыслей, окрылить его нрав¬
ственным пафосом учителя. Обстоятельно рассмотревши
все, что мы знаем об Аристиппе и его взглядах, лучший до¬
селе знаток греческой философии, Целлер, заключает, что
этот философ отклоняется от первоначального направле¬
ния Сократова учения еще дальше, чем Антисфен. «Евде-
монистическое воззрение на жизнь, которое для Сократа
было лишь вспомогательным представлением, чтобы оправ¬
дать нравственное стремление перед рефлексией, возводит¬
ся у Аристиппа в принцип, и сократовское знание должно
поступить на службу этому принципу; философия стано¬
вится, как у софистов, лишь средством для особых целей
единичного человека, вместо познания истины имеется в
виду лишь индивидуальная образованность, состоящая соб¬
ственно в житейской мудрости и в искусстве наслаждения...
И если более глубокое содержание Сократовой философии
и не совсем здесь пропадает, то оно подчиняется тому, что
у самого Сократа было лишь пристройкой (Aussenwerk),
противоречившей его настоящему принципу, так что, хотя
мы не можем прямо назвать Аристиппа лжесократовцем
(Pseudosokratiker), как это делает Шлейермахер, однако
должны его обозначить не только вообще как односторон¬
него сократовца, но и определеннее как того между односто¬
ронними сократовцами, кто менее всех проник в средоточие
Сократовой философии (so müssen wir ihn doch nicht blos
überhaupt als einen einseitigen Sokratiker, sondern noch
bestimmter als denjenigen unter den einseitigen Sokratikem
bezeichnen у der am wenigsten in den Mittelpunkt der sokra-
tischen Philosophie eingedrungen ist). С другой стороны,
продолжает Целлер, рядом с этим несократическим со¬
держанием аристиппова учения нельзя не признать в нем
и сократическое. Соединение этих-то двух элементов и
Рассуждение о Протагоре
83
составляет особенность этой философии. Один есть соб¬
ственно учение о наслаждении, другой — ближайшее его
определение сократическим требованием научной рассуди¬
тельности, тот принцип, что разумение есть единственное
средстзо истинного удовольствия»*. В указанном месте на¬
шего диалога весьма отчетливо выступают оба составные
элемента Аристиппова учения, основательно различенные
Целлером. В этой беседе с Протагором Сократ сжато, но
точно и с видом глубокого убеждения излагает ... сущность
Киренайской философии. Протагор, как и все софисты, за¬
нимался теорией нравственности не по существу, а более со
стороны различения и классификации добродетелей. Споря¬
щий с ним Сократ настаивает на общей основе нормальных
действий, определяя ее со стороны субъективно-материаль¬
ной как стремление к удовольствию, а со стороны формаль¬
ной как сравнительный расчет познаваемых удовольствий
по их величине, или силе. Это взгляд Аристиппа, а не Со¬
крата. Заметим, что хотя научный анализ позволяет и тре¬
бует различать в Киренайской философии, как это делает
Целлер, несократовский и сократовский элементы, но что в
действительности это учение имеет цельный характер и что
сократовский элемент здесь всегда окрашен так сказать в
Аристиппов цвет, что видно и в мнимо-сократовом рассуж¬
дении в нашем диалоге. Настоящий Сократ, сводя доброде¬
тель к распознаванию истинного блага, никогда не разумел
под этим только измерение удовольствия, или оценку его
со стороны величины и силы. В сократовскую оценку благ
входил объективный признак нравственного достоинства и
недостоинства, в силу которого известные блага, хоть бы
они сделались самыми сильными и прочными, не перестают
быть ложными, или недостойными, и отречение от них по
существу заслуживает нравственного одобрения. Этот чис¬
то нравственный элемент, существенный для Сократова уче¬
ния, не вошел в философию Аристиппа, и он отсутствует
также в мнимо-сократовых речах нашего диалога, так что
мы имели здесь изложение специфически-киренайской, а не
общесократовской точки зрения. Но какие же основания
мог иметь автор диалога для того, чтобы делать из Сократа
горячего последователя одного из его учеников и притом
* Zeller. Die Philosophie der Griechen, 2 Theil, 1 Abth. (3 Aufl.),
стр. 322-3.
84
Соловьев
именно того, который был наиболее далек от главных воз¬
зрений учителя? Об основаниях объективных при совершен¬
но определенном и коренном различии сократовой этики от
гедонизма, не может быть речи. Следовательно нужно ис¬
кать оснований психологических, или субъективных.
IV
Если бы Платон был автором нашего диалога, то я на¬
хожу невозможным с какою-нибудь тенью вероятности дать
определенные психологические основании, по которым бы
он мог подставить Аристиппа вместо Сократа. Никаких ука¬
заний на то, чтобы Платон когда-нибудь был в тесном еди¬
номыслии с Аристиппом не существует, а можно, напротив
найти ясные следы их взаимной антипатии и антагонизма.
Вся деятельность Платона достаточно говорит за то, как
дорог ему был образ учителя, возведенный им до идеально¬
го совершенства в таких диалогах как Фэдон и Пиршество,
и по какому побуждению стал бы он рядить в этот дорогой
образ такого постороннего и чуждого, если не прямо враж¬
дебного ему человека, как Аристипп?
Эта внутренняя несообразность представляла бы во
всяком случае большую трудность для критики, — если бы
она ее замечала. Но и тут находит себе применение слово
об отцеживаемых комарах и проглатываемых верблюдах.
Критика не обратила даже достаточного внимания на тот
любопытный факт, что в нашем диалоге некоторые мысли,
несомненно принадлежащие действительному Сократу, вла¬
гаются в уста не ему, а его противнику в разговоре, оспари¬
ваемому им Протагору. Ср., например, Protag. 333 — 334 с
Memorab. Xenoph. Ill, 8. Между тем для возможности та¬
кого приема совершенно необходимо принять, что автор
диалога имел в предмете не собственное учение Сократа, а
то особое видоизменение, какое оно принято у Аристиппа,
спорящего здесь с Протагором; интерес автора, очевидно,
состоял здесь в том, чтобы прикрыть авторитетом учителя
взгляды одного из его учеников, именно Аристиппа, влагае¬
мые для этого в уста Сократу. Но ясно, что у Платона такого
интереса никак не могло быть. И когда Протагор в диалоге
высказывает общую нравственную истину, входившую в аз¬
буку Сократовой этики, именно что приятные вещи могут
быть или хорошими, или дурными, смотря по своему внут¬
реннему достоинству, по какому побуждению мог бы Пла-
Рассуждение о Протагоре
85
тон заставить своего Сократа усердно, хоть и не убедитель¬
но опровергать это всегдашнее убеждение действительно¬
го Сократа, как мы видим в диалоге, где такая странность
плохо сглаживается тем, что носителем истинно Сократова
воззрения выступает не Сократ, а спорящий с Сократом
Протагор. В результате получается та новая странность, что
этический взгляд софиста, хотя и представляется ниспро¬
вергнутым посредством диалектических дистинкций Сокра¬
та, однако остается по существу на более высоком уровне,
нежели (мнимый) взгляд величайшего из моралистов, све¬
денный здесь к расчетливому эгоизму, — тогда как Прота¬
гор, напротив, с самого начала разговора стоит на почве
альтруизма и собирательного нравственного сознания. Уже
в его прекрасном мифе ярко выступает самостоятельность
нравственного начала в двух своих определениях, как αιδώς
πδίχν), причем оба эти определения по существу своему вы¬
ходят за пределы личного блага, — Ίν εΐεν πόλεων κόσμοι τε
και δεσμοί φιλίας συναγωγοί. И можно ли поверить, что в от¬
вет на этот твердый и величавый образ мыслей знаменитого
софиста «божественный Платон» заставит «мудрейшего из
эллинов» выступить с теорией измерения приятных и не¬
приятных ощущений!
Протагор в своей притче дает лишь возвышенное и весь¬
ма изящное выражение общему нравственному сознанию,
всегда безусловно различающему постыдное от нерасчетли¬
вого и неправедное от невыгодного. А против этого голоса
общечеловеческого разума Сократ нашего диалога выстав¬
ляет частную мысль, особую индивидуалистическую тео¬
рию. И это еще не беда; но беда в том, что индивидуальность,
высказывающаяся в этой мысли, не есть ни Сократовская,
ни Платоновская, а только Аристипповская. Кто же был
автор диалога? VV
Если не ошибаюсь, решительное основание, в силу ко¬
торого единогласная совокупность критиков, ничто же сум-
няся, приписывает Протагора Платону, заключается в
художественном достоинстве этого диалога. Мы видели, как
новейший ученый Гомперц, говоря с восторгом о красоте
Протагора, не допускает под этим впечатлением и мысли о
возможности каких-нибудь подозрений насчет его плато¬
новского происхождения. Что наш диалог с литературной
86
Соловьев
стороны есть произведение незаурядное, и что местами
изобразительный талант достигает в нем истинного совер¬
шенства, — это несомненно. Тем не менее это есть произве¬
дение в общем неровного достоинства. Вследствие отсутствия
должной перспективы отдельные части производит больше
впечатления чем целое, живость образов слишком перевеши¬
вает интерес рассуждения, которое распадается на несколь¬
ко отдельных тем, лишенных общего средоточия и ясной
связи и последовательности. Разбор Симонидова стихотво¬
рения слишком длинен, чтобы служить для перехода от од¬
ного рассуждения к другому и слишком бессодержателен для
самостоятельной темы. А заканчивается диалог так небреж¬
но, что и Протагор и Сократ и все общество совсем забывают
о настоящей причине беседы — о юном Иппократе. Таким
образом и со стороны художественной формы было бы не¬
справедливо ставить этот диалог наравне с Фэдром и Фэ-
доном, Пиршеством и первою книгою Государства.
Но помимо этого, каковы бы ни были достоинства фор¬
мы, они сами по себе позволяли бы только заключить, что
это литературное произведение достойно такого писателя
как Платон, но действительное авторство нашего философа,
раз есть серьезное основание возбудить о нем вопрос, долж¬
но, очевидно, опираться на другие основания: ведь Платон
все-таки не был единственным мастером слова в эту эпоху.
Представим себе, что по случайным обстоятельствам
изо всех сочинений Лермонтова до нас дошел бы только
Герой Нашего Времени, с надписью неизвестной руки, при¬
писывавшей это произведение Пушкину, все сочинения ко¬
торого сохранились. Разумеется по своему языку, яркости
образов, живости положений этот роман вполне достоин
такого писателя, как Пушкин, за которым огромное большин¬
ство критиков утвердило бы авторское право без всяких
сомнений и подозрений, создавши таким образом историко-
литературную традицию. И тем не менее, если бы впослед¬
ствии явился критик, который не оспаривая художественных
достоинств формы в Герое Нашего Времени, стал бы утверж¬
дать, что по содержанию, по внутренним признакам этот
роман не мог быть написан Пушкиным, а принадлежит тому
Лермонтову, которого все другие сочинения хотя и поте¬
ряны, но личный характер и взгляды, достаточно засвиде¬
тельствованные современниками, совершенно подходят к
внутренним признакам Героя Нашего Времени, — то этот
Рассуждение о Протагоре
87
критик хотя может быть не нашел бы поддержки, однако
был бы прав.
Вероятно иным читателям покажется странным, что
оставляя за Платоном авторство мелких сократических ди¬
алогов (не исключая даже Феага), я отнимаю у него Прота¬
гора, — этот блестящий «венец» всех сократических его
произведений (по мнению Гомперца). И в самом деле Про¬
тагор настолько же важнее Феага, насколько например
Отцы и Дети значительнее Барышни-Крестьянки, которая
однако, несмотря на свою маловажность несомненно напи¬
сана великим Пушкиным, а то, более значительное, произ¬
ведение столь же несомненно принадлежит другому, менее
великому, но тоже в своем роде превосходному автору. Было
бы нелепо переносить авторство Протагора с Платона на
какого-нибудь темного и ничтожного писаку, но характер
и достоинство. Аристиппа, как нельзя более соответствуют
и содержанию и достоинствам этого диалога, который не
мог быть написан Платоном не потому, чтобы литературно
был его недостоин, а потому, что Платон не мог делать из
Сократа решительного гедоника, учителя или ученика Ки-
ренайской школы. VIVI
Если некоторые новейшие критики значительно упро¬
щают свою задачу тем, что просто не замечают главной
трудности, то их заслуженные предшественники хорошо
ее видели, но не желая отказываться от укоренившейся
традиции, прибегали к разным более или менее правдопо¬
добным соображениям, которые я должен подвергнуть
краткому разбору.
По мнению Шлейермахера, Штейнгарта и других Сокра¬
това защита гедонизма в нашем диалоге была только иро¬
нией: Сократ издевается здесь над Протагором, показывая
как легко сбить с толку знаменитого софиста самыми
несостоятельными рассуждениями. Такое мнение не под¬
тверждается текстом. В диалоге есть места, где Сократ
иронизирует, но они не принадлежат к рассуждению о ге¬
донизме, где Сократ говорит с совершенно серьезным убеж¬
дением. Следует заметить, что в речи Сократа специально
гедоническое положение (тождество добра с приятным и
зла е неприятным) стоит в теснейшей связи с истинно со¬
кратовским положением о зависимости добродетели от зна-
88
Соловьев
ния, — обе мысли высказываются с совершенно одинако¬
вым отношением к ним говорящего, и если это отношение
есть ирония, то спрашивается, над кем иронизирует Со¬
крат? — Предметом иронии здесь мог быть, конечно, не
Протагор, — стоящий в этом случае на другой точке зрения
и притом близкой к истинно-сократовскому образу мыс¬
лей, — а только Аристипп, полу-сократовские идеи кото¬
рого вложены в уста Сократу. И если бы автором диалога
был Платон, то отчего бы ему в самом деле и не смеяться
над своим соучеником, но не единомышленником? Удобно
ли ему было заставлять Сократа смеяться над преданным
ему учеником, — это другой вопрос, не требующий впро¬
чем разрешения, так как ни малейшего намека или призна¬
ка не только Сократовской или Платоновской, но и вообще
какой-нибудь иронии, или насмешки при изложении гедо¬
нического принципа в нашем диалоге нельзя усмотреть, а
излагается он тоном убеждения и внушения, причем со¬
вершенно ясно, что излагать его таким образом может не
Сократ, рожденный Софрониском, а также и не Сократ со¬
зданный Платоном, а лишь Сократ, придуманный автором,
стоящим на точке зрения Аристиппа. В отличие от Шлейер-
махера и Штейнгарта, более объективный Целлер, не нахо¬
дя в нашем диалоге никакого иронического отношения к
гедонизму, а вместе с тем понимая невозможность серьез¬
ной проповеди этого учения со стороны Сократа и Плато¬
на, утверждает, что Сократ здесь высказывает гедонические
положения, хотя серьезно, но не в качестве своих действи¬
тельных убеждений, а лишь гипотетически, для целей аргу¬
ментации опираясь на мнение толпы, или многих — των
πολλών. Но — странным образом — Целлер впал здесь в яв¬
ную ошибку: его указание прямо противоречит тексту, где
гедоническое воззрение мнимого Сократа справедливо
представлено как несогласное с общим мнением, и здесь
Сократ упрекает своего противника Протагора за то, что
он, Протагор, разделяет мнение толпы, отвергаемое Сокра¬
том: Τί &7, ώ ΤΙροταγόρα; μη καί σΰ, ώσπερ οι πολλοί, ηδεα άττα
καλείς κακά και ανιαρά àya&à\ И в самом деле точка зрения
защищаемая Сократом этого диалога, никогда не была об¬
щим мнением: она была лишь учением школы, — именно
школы Киренайской. Чуждое общему сознанию, это учение
никогда не исповедывалось с другой стороны и историчес¬
ким Сократом, который наверное иначе бы жил и иначе бы
Рассуждение о Протагоре
89
умер, если бы был расчетливым гедоником; а навязывать ему
эту чуждую доктрину мог, конечно, лишь ее убежденный
сторонник между его учениками.
Любопытно, что в своем гедонистическом рассуждении,
сводящем добродетель к расчетливому предпочтению боль¬
ших удовольствий меньшим, Сократ нашего диалога останав¬
ливается как раз перед тем пунктом, по которому Аристиппу
нечего было сказать, тогда как исторический Сократ и тем
более Платон могли говорить дальше и действительно гово¬
рили — разумею отношение между добродетелью и смертью.
Объясняя гедонистически добродетель мужества, Сократ
диалога говорит, что разумный человек правильно рассчи¬
тывает, что сумма прочных удовольствий, происходящих
для него от его мужества — почет и уважение сограждан,
укрепление и увеличение общественного благосостояния,
делающие и его жизнь более приятною и т. д. — превышает
сумму кратковременных тягостей и лишений, сопряженных
с военною службою. Но при этом забывается необходимая
для действительного мужества решимость рисковать са¬
мою жизнью, а следовательно и всеми ее мнимо прочными
удовольствиями. Ясно, что никакого расчета сравнитель¬
ной величины удовольствий, как окончательного основания
поступков, не может здесь быть, так как все возможные
величины удовольствия, входящий в счет, при несущество¬
вании действительного субъекта, испытывающего удоволь¬
ствие, одинаково равняются нулю. Всякое субъективное
мерило необходимо упраздняется с упразднением субъек¬
та в смерти. Эта истина выяснилась под конец и в школе Ари¬
стиппа (Γeгeзийπε/σ/θάvα^Ό£), но ему самому она еще не была
ясна. Что Платон и исторический Сократ понимали несо¬
стоятельность субъективного принципа удовольствия, как
основания этики — не может быть сомнения и следует толь¬
ко удивляться силе предвзятого убеждения, заставляющей
К. Ф. Германа для спасения платоновской подлинности на¬
шего диалога утверждать, что гедонизм выведенного в нем
Сократа был действительным убеждением исторического
Сократа и Платона в самые ранние его годы, к которым Гер¬
ман по нужде относит сочинение Протагора.
Джордж Грот, напротив, относит наш диалог к наибо¬
лее зрелым произведениям Платона (The Protagoras belongs,
ln my opinion, to Plato’s most perfect and mature period. Grote,
Plato etc. 2 ed. 1867. II, 88). Несоответствие между гедонис-
90
Соловьев
тическою проповедью Сократа в Протагоре и тем, что он
высказывает в других диалогах, вполне признается англий¬
ским историком, но он по своему обычаю не разрешает узел
вопроса, а разрубает его. Приписать Платону и даже в «наи¬
более совершенный и зрелый его период» самые противоре¬
чивые и несовместимые взгляды легче для консервативного
историка, нежели хоть раз усомниться в непогрешимости
Фрасилла и его каталога.
Впрочем в настоящем случае этот главный аргумент
подкрепляется (и чрез то ослабляется) у Грота робким ука¬
занием на то, что гедонистическое рассуждение мнимого
Сократа, — очень высоко оцененное другом Милля, — не
выставляется в самом диалоге, как окончательное решение
вопроса. Это обстоятельство, не важное для Грота, доста¬
точно обеспеченного своею непоколебимою верою в Фрасил¬
ла, было бы важно для нас, как открывающее единственную
возможность разумно стоять за авторство Платона. Итак
мы должны в точности разобрать, что именно говорит здесь
текст диалога. VIIVII
Во многих Платоновых, или приписанных Платону диа¬
логах главный собеседник, Сократ, разбирая какой-нибудь
спорный философский вопрос не приходит ни к какому
определенному и положительному решению, так как все
предложенные другими собеседниками и им самим решения
или определения, по тщательному разбору оказываются не¬
состоятельными одно вслед за другим. И если бы в нашем
диалоге Сократ, изложивши гедонистическое решение нрав¬
ственного вопроса, или давши то определение добродетели,
что она в сущности есть расчетливое предпочтение большего
удовольствия меньшему, — затем показал несостоятельность,
или недостаточность такого взгляда, хотя бы и не заменяя
его никаким другим, то разумеется мы не имели бы никакого
повода с этой стороны сомневаться в авторстве Платона,
не говоря уже о возможности предполагать авторство Ари¬
стиппа.
Но в нашем диалоге мы видим нечто совсем другое. Со¬
крат в конце произносит длинную и прерываемую лишь зна¬
ками согласия речь, в которой развивает учение гедонизма,
выражая при этом свою полную уверенность в бесспорной
истине этого учения. И он особенно подчеркивает именно
Рассуждение о Протагоре
91
неоспоримость своих заключений: (μη 7τη άλλη έχει, φαίην
αν, ταυτα, ώ άνθρωποι; oW отι ούκ αν έχοιεν άλλως λεγειν (356 С).
И по окончании этой длинной речи (μάκρος λόγος), с содер¬
жанием которой прочие собеседники охотно и безусловно
соглашались, а Протагор, хотя и неохотно, однако должен
был согласиться, — Сократ указывает лишь на одно обсто¬
ятельство, касающееся не существа дела, (тут же им опре¬
деляемого — πώς ποτ έχει та περί της άδετης κα\ τί ποτ εστιν
αυτό η άρε τη), а лишь практического вопроса об изучаемос-
ти, или преподаваемости добродетели. По этому вопросу
неожиданно произошел обмен ролей между собеседника¬
ми: Сократ, сначала утверждавший, что добродетели нельзя
научить, теперь на основании своего теоретического раз¬
бора самой добродетели, как зависящей от знания, должен
заключать к ее изучимости, а Протагор, сначала стоявший
за эту изучимость, затем незаметно для самого себя защи¬
щал такое положение, из которого логически следовала
невозможность научиться добродетели. Указав на эту не¬
ожиданную перемену ролей, Сократ высказывает свою
всегдашнюю готовность вернуться при случае к новому
рассмотрению этих предметов. Без этого заявления диа¬
лог пришлось бы кончить простым торжеством Сократа, по¬
бедившего в споре знаменитого софиста при единодушном
согласии прочих собеседников. Такое окончание было бы и
не художественно и не соответствовало бы тому тону бла¬
городной общительности, которым проникнута вся беседа.
Заключительная речь Сократа не указывает никаких объек¬
тивных логических оснований для пересмотра вопроса о
добродетели. Ведь прежде высказанное мнение Сократа, что
нельзя научить добродетели, опиралось на такие аргумен¬
ты, которые Протагор убедительно опроверг, и Сократ, не
продолжая тогда с ним спора по этому предмету, перешел к
другому, — к вопросу о сущности добродетели, причем к
внешним соображениям своего собеседника присоединил
внутренние, по которым из самого существа добродетели,
как измерительного знания (μετρητική) больших и меньших
удовольствий, вытекало ее свойство — быть предметом изу¬
чения. По этому последнему, прикладному вопросу Сократ
переменил таким образом свое мнение на совершенно до¬
статочных основаниях, против которых затем ни с какой
стороны не было предъявлено никаких возражений и сомне¬
ний, так что он по праву мог полагать, что путем правиль-
92
Соловьев
ного рассуждения достиг истинного определения доброде¬
тели, и прежний ошибочный взгляд не мог сам по себе его
смущать, или требовать нового исследования вопроса. С
другой стороны у Протагора не было собственно перемены
мнения, а только обнаружилось, что его верное и по мысли
Сократа положение ότι διδακτόν *η αρετή) не было им самим
до конца продумано, и когда его собеседник раскрыл логи¬
ческие основания этого положения, то Протагору оставалось
только с ним согласиться и признать, что Сократ сильнее
его в диалектике. Но Сократ, верно изображенный в своем
характере, хотя и не в учении, автором нашего диалога,
должен был в своих словах смягчить это заключение, и так
слишком ясное, должен был пощадить самолюбие знаме¬
нитого софиста и свою собственную скромность. И он это
прекрасно делает в такой безобидной и ни к чему не обя¬
зывающей фразе: εγώ ουν, ώ Πρωταγόρα, πάντα ταυτα
κα$ορών άνω κάτω ταραττόμενα δεινώς, πάσαν προθυμίαν έχω
καταφανή αύτα γενεσ^αι, καί βουλόιμγν αν ταυτα διεξελ^όντας
ημάς έξελ^εΐν και επί την άρετην δ τι έστί και πάλιν έπισκέφα-
σ$αι περί αύτου, είτε διδακτόν, είτε μή διδακτόν κτλ.
Заключительная речь Сократа в нашем диалоге есть
только акт учтивости по отношению к Протагору, который,
отлично это поняв и оценив, поспешил отплатить тем же:
Καί о Πρωταγόρας, εγώ μεν, εφη, ώ Σώκρατες, επαινώ σου την
προθυμίαν καί την διέξοδον των λόγων κτλ. VIIIVIII
Кроме главного, внутреннего основания предпочесть
авторство Аристиппа Платоновскому есть еще второстепен¬
ное обстоятельство, которое само по себе не могло бы иметь
решающего значения, но при наличности главного аргумента
может служить ему подтверждением. Отношение к софис¬
там в нашем диалоге иное, чем в прочих и притом более со¬
ответствующее характеру Аристиппа, нежели Платона. Тут
нет ни глубокой вражды, ни гнева, ни издевательства, ни
резкой карикатуры, а только легкая усмешка и безобидное
подчеркивание типичных особенностей. И Протагор и Про-
дик и Гиппий изображены здесь прежде всего как разум¬
ные и порядочные люди, тогда как в Платоновом Евтидеме,
например, два разговаривающие там знаменитые софиста
выставлены какими-то распущенными школьниками, или
шутами гороховыми. В нашем диалоге ни один из софистов
Рассуждение о Протагоре
93
не говорит никаких глупостей, а первая речь Протагора на¬
столько хороша, что апологет древней софистики, историк
Грот, приписывающий, разумеется, этот диалог Платону,
утверждает, что речь вложенная автором в уста Протагору
есть одна из лучших частей Платоновых писаний (I think it
one of the best parts of Platonic writings), а изложение здесь
(324 В, С) карательного принципа — αποτροπή yovv ενεχα
κολάζει — он признает одним из самых замечательных мест
не только у Платона, но и у какого бы то ни было древнего
писателя (This clear and striking exposition of the theory of
punishment is one of the most memorable passages in Plato,
or in any ancient author). Такую же высокую оценку делает
и Штейнгарт. Но можно ли признать правдоподобным,
чтобы Платон, заставивши Сократа проповедывать если
невраждебное, то во всяком случае чуждое ему учение ге¬
донизма, лучшую речь в диалоге предоставил софисту Про¬
тагору? Если бы это был Платоновский диалог, то роль
Сократа в нем была бы совершенно непонятна. Он и его
главный собеседник проповедуют два лжеучения (е точки
зрения предполагаемого автора), прочие с ними соглаша¬
ются, а истина если не в смысле исповедания, то в смысле
серьезного искания, — представляемого обыкновенно Со¬
кратом, остается вовсе без представителя и без всякого яс¬
ного указания на нее. При авторстве Платона в этом диалоге
нет смысла в целом и много бессмыслицы в частях, и ника¬
кого удовлетворительного объяснения этому произведению
я пока не вижу.
Иначе станет дело, если только допустить авторство
Аристиппа. С точки зрения этого философа гедонизм есть
истина, и значит учитель, Сократ, является в достойной его
роли исповедника и проповедника истины. С другой сторо¬
ны отсутствие всякой полемической остроты отношения к
софистам, разумные и прекрасные речи, вложенные в уста
Протагора — не могут вызывать при авторстве Аристиппа
никакого недоумения, так как этот философ должен был
иначе относиться к софистам и в особенности к Протагору,
нежели Платон. В теоретической философии Аристипп
усвоил себе сенсуалистическую точку зрения Протагора:
подлинным основанием истины и для него была субъектив¬
ная и относительная действительность единичных ощущений.
Аристотель прямо причисляет Аристиппа к софистам; сам
же он считал себя учеником Сократа. При этом одинаково
94
Соловьев
естественно для него было бы и вложить свое учение гедо¬
низма в уста Сократу, и представить Протагора, хотя и не
учителем истины, но все таки говорящим прекрасные и здра¬
вомысленные речи. Автор диалога относится к первенству¬
ющему софисту именно так, как должен бы был относиться
к нему Аристипп. Черты определенного комизма оставлены
на долю других софистов, Продика и Гиппия, с которыми
Аристотель не имел близкого соотношения, а тесно связан¬
ный с ним в теоретическом образе мыслей Протагор изоб¬
ражен с минимальною долею иронии и с большою долей
уважения, — провозвестником же главной истины — гедо¬
низма, является все таки Сократ, которому принадлежит и
первое и последнее слово диалога.
Во всяком случае можно сказать, что в содержании
Протагора нет ни одной сколько-нибудь значительной
черты, которую нельзя было бы приписать Аристиппу, как
автору, тогда как некоторые весьма существенные особен¬
ности этого диалога прямо несовместимы с авторством Пла¬
тона. Всесторонней и обстоятельной защиты этого авторства
я не нашел в литературе «платоновского вопроса», и теперь
мне остается по этому предмету указать на одно свидетель¬
ство древности, которое, хотя и не содержит, я уверен, пря¬
мого и достоверного факта, однако показывает, до какой
степени авторство Аристиппа было в порядке вещей на
взгляд ближайших современников. IXIX
Младший современник Аристиппа Феопомп, обвинял
Платона в плагиате из Аристипповых диатриб (Δ/ατρ//3α/).
Это обвинение (сообщаемое Афинеем — XI, 508 с.)-было без
сомнения ложно, но самый Факт обвинения доказывает не
только писательство Аристиппа (в чем некоторые критики
напрасно сомневались), но и однородность и приблизитель¬
ную равноценность некоторых его писаний с некоторыми
произведениями Платона. Иначе обвинение — будь то зло¬
намеренное, или только ошибочное — было бы немыслимо:
никто ни по ошибке, ни по дурному умыслу не обвинил бы
Жуковского, например, в плагиатах из Баркова. А если со¬
временник обоих древних философов, Феопомп, мог без
явной нелепости приписывать Платону присвоение Арис-
типпова произведения, то тем более позднейшие читатели
и переписчики могли сами приписать действительное про-
Рассуждение о Протагоре
95
изведение Аристиппа — Платону — безо всякой вины и по¬
вода со стороны великого философа. Есть известие, что
сочинения Аристиппа не были распространены в Афинах,
что их известность ограничивалась его родиною Киреною,
где осталась его школа. Есть указание, что и написаны были
эти сочинения уже по возвращении философа из Афин на
родину. Малая распространенность сочинений Аристиппа
вне его местной школы объясняет и факт их исчезновения и
вместе с тем дает некоторую вероятность тому предполо¬
жению, что какой-нибудь случайно попавший в Афины спи¬
сок одного из этих редких сочинений мог быть по общим
признакам приписан Платону (on ne prête qu'aux riches), со¬
ответственно надписан и затем, многократно переписывае¬
мый уже в качестве Платонова диалога, попасть в каталог
Фрасилла и таким образом приобрести традиционный авто¬
ритет. Это тем более вероятно, что несовместимость гедони¬
стических рассуждений этого диалога с авторством Платона
бросается в глаза лишь в конце диалога, а по началу всякий
легко может принять его за Платоновский особенно в виду
подкупающего мастерства с каким изображены живые лица
и положения.
Но ведь и Аристипп, бывший по всему, что о нем сообща¬
ется человеком весьма остроумным и талантливым, проявлял,
конечно, эти свойства и в своих, довольно многочисленных,
сочинениях, о которых Диоген Лаэртий сообщает краткие
и бессвязные, но довольно определенные сведения, не ис¬
ключающие возможности нашего предположения. Рядом с
тремя книгами историческими Диоген указывает одну, со¬
державшую двадцать пять диалогов, написанных одни на
аттическом, другие на дорийском диалекте: ТоС δε κυρηναϊκόν
φιλοσόφου φέρεται βιβλία, τρία μεν ιστορίας των κατά Λιβύην,
απεσταλμένα Διονυσίω, εν δε εν ω διάλογοι πέντε καί εϊκοσιν, οι
μεν Άτ$ίδι, οι δε Δωρίδι διαλέκτο γεγραμμένοι (Diog. Laert. lib.
II, cap. VIII, sect. 6) Очевидно каждый из этих диалогов был
очень небольших размеров, но бросающееся в глаза отсут¬
ствие строгого единства и цельности в нашем Протагоре,
разнопредметность этого произведения именно наводит на
мысль, что оно составилось из нескольких, по-видимому,
шести — связанных между собою маленьких диалогов.
В конце своего библиографического известия Диоген
приводит список Аристипповых произведений по Сотиону
и по Панэтию, и во главе этого списка стоят два сочинения:
96
Соловьев
об образованности и о добродетели (Περί παιδείας и Περί
αρετής); а в другом месте (lib. X, cap. I, sect. 3) упоминается
еще сочинение об удовольствии (Περί της ηδονής). Возмож¬
но допустить, что эти три сочинения, не упоминаемые Дио¬
геном в его собственном списке, были тремя главными из
тех двадцати пяти диалогов, о которых он говорит, не пере¬
давая ни их заглавия ни их предмета. А эти три сочинения по
предмету своему прямо соответствуют трем из шести отде¬
лов, на которые естественно распадается диалог Протагор.
X
Что наш Протагор сложился из шести маленьких диа¬
логов — это есть, конечно, лишь вероятное предположение,
которое было бы необходимо лишь в том случае, если бы
были прямые и положительные указания, что это сочине¬
ние входило в ту книгу 25 диалогов, о которой говорит
Диоген Лаэртий. Но так как подобных указаний нет, то мож¬
но предположить и то, что Протагор был обнародован Ари¬
стиппом приблизительно в теперешнем своем виде как одно
целое сочинение, которое вовсе не вошло в Диогенов спи¬
сок Аристипповых творений потому, что гораздо ранее
Диогена уже было приписано Платону в Афинах. Что каса¬
ется до каталога Сотиона и Панэтия, то если отказаться от
предположения, что Протагор находится там своими глав¬
ными частями в виде сочинения Περί παιδείας и Περί αρετής, —
его отсутствие в этом каталоге не представило бы серьезно¬
го затруднения. Во первых за полноту и точность воспроиз¬
ведения Диогеном старого списка Аристипповых сочинений
нет никакого ручательства да и никакого вероятия: так как
ко времени Диогена принадлежность Протагора Платону
успела стать твердым преданием, то если бы Диоген и на¬
шел этот диалог в списке Аристипповых произведений, он,
конечно, не задумался бы исправить такую «ошибку»; а во
вторых весьма вероятно, что и подлинный каталог Сотиона
и Панэтия не содержал в себе Протагора, как уже в их вре¬
мя приписанного Платону.
Но, спрашивается, каким образом самый факт этого qui
pro quo мог произойти на глазах прямых учеников Арис¬
типпа, которые, конечно, не могли быть равнодушными к
тому, чтобы у их учителя похищались авторские права на
такое во всяком случае значительное произведение, как
Протагор? С какими однако ограничениями можно сказать,
Рассуждение о Протагоре
97
что совершавшееся в Афинах происходило на глазах у Ки-
ринейцев? Ни философских журналов, ни съездов ведь не
было, и все было предоставлено случайностям личных сно¬
шений. Тем не менее дошедшее до нас известие о Феопомпо-
вом обвинении Платона в плагиате именно из Аристипповых
сочинений показывает, что были какие то слухи и толки о
литературных недоразумениях около имен этих двух фи¬
лософов. Точного расследования и разъяснения дела мы не
в праве ожидать вообще по условиям того времени, да если
бы это и было произведено, то конечно лишь теми, кто был
тут прямо заинтересован, то есть учениками Аристиппа, но
ничего из написанного ими, — ни в целом виде, ни в отрыв¬
ках, — до нас не дошло. Вообще же при имеющихся у нас
данных, находить какую-нибудь непреодолимую историчес¬
кую трудность в предположении, что Аристиппов диалог был
ошибочно приписан Платону, можно только забывая о су¬
щественно различных условиях писательской деятельности
и книжного обращения в теперешние и тогдашние времена.
Следует заметить, что ни малейшего намека на какую-
нибудь отличительно Платоновскую мысль, или точку зре¬
ния мы в этом диалоге не находим. Здесь нет ни одной фразы
и ни одного слова, которое бы требовало Платона как ав¬
тора, и есть многие страницы к ряду, притом наиболее
определенные и существенные по содержанию, которые
наталкивают на мысль об авторстве Аристиппа. И если при¬
нять это предположение, то образ Платоновой философии
освободится от такой прибавки, которая совершенно несов¬
местима с его цельностью и единством. Я по крайней мере
решительно отказываюсь представить хотя бы только гене¬
тическое построение Платоновой философии как чего то
осмысленного, если нужно включить туда гедонизм, навя¬
занный Сократу автором Протагора. Этот диалог написан
не мальчиком, а взрослый Платон не был гедонистом и не
мог навязывать этого учения Сократу*.
* После того, как этот очерк был мною представлен на об¬
суждение нескольких уважаемых специалистов по филологии и
философии (в закрытом заседании Петербургского Философ¬
ского Общества), высказанные ими возражения хотя не застав¬
ляют меня отказаться от моего взгляда, однако требуют от меня
дополнительного рассмотрения некоторых частей вопроса, что
я и прилагаю в конце этого тома.
БОЛЬШИМ иппии
(или о прекрасном)
Собеседники: Сократ, Иппий
281 Сокр. А! Иппий прекрасный и мудрый, как давно
не жаловал к нам в Афины!1.
Ипп. Да все некогда, Сократ. Потому что каждый
раз как Элиде бывает нужно обделать какое-нибудь
1 Иппий, менее знаменитый софист, чем Горгий, Протагор, или
Продик, был гражданином пелопонесского города Элиды. О его
деятельности и о характере этой деятельности мы узнаем глав¬
ным образом из двух диалогов, обозначенных его именем. При
всей карикатурности этого литературного образа нельзя все-таки
не видеть в нем многих реальных черт. Иппий прежде всего обла¬
дал искусством говорить легко и убедительно, а потому нередко
служил своему отечеству по дипломатическим делам; но кроме
того он знал все и мог публично говорить обо всем: о геометрии,
о планетах, о рассуждениях, буквах, стихах и о многом другом;
он гордился своими познаниями в ремеслах и даже сделал себе
сам кольцо, сапоги и платье (см. ниже в Меньшем Иппии). Как ни
малосложны были вообще познания древних, но такое много-
знание и тогда могло казаться признаком ума необычайного и
широкой образованности; однако Сократ объясняет дело иначе;
оказывается, что сверх прочих наук и искусств Иппий обладал
искусством мнемоники (то μ,νημωνιχόν). Вместе с тем, или, может
быть, по тому самому он был самонадеян и хвастлив до смешно¬
го. Бодрый и увлеченный приехал он в Афины в полной надежде
на новый успех; послезавтра он намерен прочесть публичную лек¬
цию о «прекрасных занятиях», каковую лекцию он уже с успехом
читал в Спарте; но тут встретил его Сократ и очень не кстати по¬
просил определить, что такое само прекрасное.
Собственное значение глагола καταίρειν (прибывать) — нисхо¬
дить, спускаться (напр. о птицах); вероятно Сократ употребил
это слово с ироническим оттенком, намекая на самомнение и кич¬
ливость Иппия.
Больший Иппий
99
дело с тем или иным городом, она всегда из граждан
обращается ко мне первому, находя меня самым спо¬
собным судьею и докладчиком в переговорах, которые
приходится вести с разными городами. Ездил я неред- В
ко посланником и в другие города, чаще же всего и по
самым частым и важным делам — в Лакедемон. Поэто-
му-то я и бываю редко в ваших местах, как ты заметил.
Сокр. Вот оно, Иппий, что значит быть по истине
мудрым и совершенным мужем! Выходит, что ты и в
частных делах, — положим, что получаешь с молодых
людей много денег, — однако еще того больше спосо¬
бен приносить им пользы, а с другой стороны и в об- С
щественных делах способен оказывать благодеяния
своему городу, как подобает тому, кто хочет, чтобы все
его уважали, а не презирали. Но, Иппий, что за причи¬
на, что те древние, имена которых, ради их мудрости,
слывут великими, — Питтак, Биант, Фалес Милетский
с его последователями, да и более поздние вплоть до
Анаксагора2, или все, или по большей части воздержи¬
вались по видимому от общественных дел?
Ипп. Да что же иное думаешь ты, Сократ, как не то,
что они были бессильны и неспособны постигать умом
то и другое зараз — и общественные дела и частные? D
Сокр. Так уж не сказать ли нам по правде, что как
прочие искусства ушли вперед и старые мастера ока¬
зываются плохими в сравнении с теперешними, так и
ваше искусство ушло вперед и древние мудрецы плохи
в сравнении с вами?
Ипп. Ну да, совершенно правильно говоришь.
Сокр. Значит, Иппий, если бы у нас теперь ожил 282
Биант, то он бы рядом с вами возбуждал смех, точно
так же, как был бы смешон Дедал3, как говорят ваятели,
если бы он, живя теперь, делал вещи такие же, как и те,
которыми он приобрел себе имя.
2 Питтак (651-570 до P. X.) и Биант числились в ряду семи муд¬
рецов. Фалес из Милета, в Ионии, (род. около 639 до P. X.) тоже
один из семи — известный глава философской школы. Знамени¬
тый Анаксагор жил уже при Сократе и считался его учителем.
3 Дедал — легендарный родоначальник ваятелей; про него гре¬
ки говорили, что он первый стал изображать глаза и отделять руки
от туловища.
Платон
100
“ Ипп. Так-то оно так, Сократ; а все-таки сам я древ¬
них и вообще живших прежде нас обыкновенно восхва¬
ляю прежде и больше, чем теперешних, отчасти опасаясь
возбуждать зависть в живущих, отчасти боясь гнева по¬
койников.
В Сокр. Прекрасное это у тебя правило, Иппий, и ты
прекрасно рассуждаешь, как мне кажется; я с своей
стороны могу тебе засвидетельствовать, что ты гово¬
ришь правду, и что в самом деле ваше искусство ушло
вперед относительно уменья вести зараз и общественные
и свои частные дела. Вот например Горгий, знаменитый
леонтинский софист; — приезжал он сюда полномоч¬
ным послом от своего города, как человек искуснейший
в ведении общественных дел, и не только прославился
как превосходный оратор в народном собрании, но и
С выступая частным образом и наставляя юношей, не
мало заработал денег в нашем городе. А не угодно ли
тебе, наш приятель, знаменитый Продик, — он и раньше
приезжал к нам по общественным делам, а в последний
раз, как-то недавно, приехав с полномочиями от Кея4,
не только весьма отличился речью в совете, но и вы¬
ступая частным образом и наставляя юношей, получил
удивительно сколько денег; а из тех древних ни один
не подумал требовать себе денежного вознаграждения
или показывать свою мудрость на всевозможных сбо¬
рищах; так они были просты и совсем не замечали, как
много значат деньги. Из этих же каждый заработал
D себе денег мудростью больше, чем иной мастер зара¬
ботает каким-нибудь мастерством, а Протагор еще
раньше, чем эти5.
Ипп. Э, да настоящего-то, Сократ, ты и не знаешь;
вот когда ты узнаешь сколько я заработал денег, так
удивишься. Об остальном умолчу, а только вот приехав
однажды в Сицилию в то время, когда там проживал и
Е был в славе и первенствовал Протагор, я, будучи много
его моложе, в очень короткое время заработал более
150 мин и в одном только очень маленьком местечке,
Инике, более 20 мин. И все это, возвратясь домой, я при¬
нес и отдал отцу, так что и он, и прочие граждане были
4 Один из Цикладских островов.
5 Об этих софистах смотри выше в диалоге Протагор.
Больший Иппий
101
вне себя от удивления. И я так полагаю, что заработал ™
денег более, чем два любых софиста вместе взятых.
Сокр. Вот это, Иппий, ты привел хорошее и веское
доказательство своей собственной мудрости, равно как 283
и мудрости нынешних людей в сравнении с древними, —
какая между ними разница. В самом деле велика была
глупость прежних людей, как оказывается из твоих
слов. Ведь с Анаксагором, говорят, случилось как раз.
обратное тому, что бывает с вами: получив в наслед¬
ство большое состояние, он пренебрег им и потерял все;
так бессмысленно занимался он философией.
Да и о других древних рассказывают разные по¬
добные же вещи. Это ты представил, как мне кажется
хорошее доказательство мудрости нынешних людей в
сравнении с прежними, и многие согласны в том, что В
мудрый прежде всего должен быть мудрым для себя
самого; а признак этого стало быть в том, чтобы зара¬
ботать как можно больше денег.
Ну и об этом довольно, а ты мне вот что скажи из
тех городов, где ты бывал, в каком ты сам заработал
всего больше денег? Не очевидно ли, что в Лакедемо¬
не, где ведь ты всего чаще бывал?
Ипп. Совсем же нет, Сократ.
Сокр. Как, всего меньше?
Ипп. Так-таки ровно ничего никогда. С
Сокр. Ты удивительные чудеса рассказываешь,
Иппий. Да скажи же мне, разве твоя мудрость не спо¬
собна делать тех, которые ее слушают и изучают, бо¬
лее добродетельными?
Ипп. И даже очень способна, Сократ.
Сокр. Значит сыновей Иничан ты мог делать луч¬
шими, а сыновей Спартиатов не мог?
Ипп. Куда там!
Сокр. Но в таком случае Сицилийцы, значит, стре¬
мятся к совершенству, а Лакедемонцы нет?
Ипп. Всячески и Лакедемонцы стремятся, Сократ. D
Сокр. Так разве они избегали тебя по недостатку в
деньгах?
Ипп. Конечно нет, когда у них достаточно денег.
Сокр. Так отчего бы это могло быть, что при всем
желании и средствах и при том, что ты мог принести
им величайшую пользу, они отпустили тебя, не нагру-
Платон
Е
284
В
С
зив деньгами? Не оттого же, наконец, что Лакедемон-
цы лучше тебя могут сами воспитать своих детей? Или,
может быт, это так, и ты тоже с этим согласен?
Ипп. Отнюдь!
Сокр. А тогда, может быть, ты не был в состоянии
убедить в Лакедемоне юношей в том, что они более усо¬
вершенствуются в доблести, учась у тебя, чем учась у
своих, или же ты не мог убедить их отцов, что скорее
следует поручить это дело тебе, чем хлопотать самим,
если только они принимают к сердцу судьбу своих сы¬
новей: ведь не завидовали же они собственным детям,
как бы те не стали совершенными?
Ипп. Не думаю я, чтобы завидовали.
Сокр. Но ведь Лакедемон во всяком случае благо¬
устроенное государство.
Ипп. Ну еще бы!
Сокр. А в благоустроенных государствах доблесть,
надо полагать, в самом большом почете.
Ипп. Конечно.
Сокр. И ты умеешь передавать ее лучше всех.
Ипп. И очень умею, Сократ.
Сокр. Так ведь тот, кто всего лучше умеет обучать
верховой езде, изо всей Эллады будет в самом большом
почете и всего больше получит денег разве не в Фесса¬
лии6, или еще где-нибудь, где это ценится?
Ипп. Понятно.
Сокр. И ты думаешь, мой друг, будто тот, кто мо¬
жет сообщить драгоценнейшие познания, ведущие к
доблести, найдет самый большой почет и заработает,
если захочет, всего больше денег не в Лакедемоне или
другом каком благоустроенном эллинском государстве,
а в Сицилии и Инике? Должны ли мы этому верить? Ведь
если ты приказываешь, надо верить.
Ипп. Дело в том, Сократ, что у Лакедемонян не
принято трогать законы, или воспитывать сыновей не¬
согласно с обычаем.
Сокр. Да что ты говоришь? У Лакедемонян не при¬
нято поступать правильно, а принято поступать непра¬
вильно?
6 Фессалия славилась лошадьми, и искусство объезжать лоша¬
дей стояло там очень высоко.
Больший Иппий
103
Ипп. Я не хотел этого сказать, Сократ. ”
Сокр. Так ведь они поступали бы правильно, вос¬
питывая юношей лучше, а не хуже?
Ипп. Правильно; но воспитывать по иностранно¬
му считается у них противузаконным, а то будь уверен,
что если бы только кто-нибудь когда-нибудь получал
там деньги за воспитание, то уж я-то получил бы несрав¬
ненно более других; впрочем они охотно меня слушают
и хвалят; только, опять говорю, у них это не закон.
Сокр. А закон, Иппий, по твоему — ко вреду для D
государства, или к пользе?
Ипп. Постановляется закон, полагаю, для пользы,
иногда же он и вредит, если дурно постановлен.
Сокр. Ну а постановляющие закон не полагают ли
в нем величайшего блага для государства, и возможен
ли без этого добрый порядок в жизни?
Ипп. Правду говоришь.
Сокр. Если, значит, те, что берутся постановлять
законы, ошибаются относительно самого блага, то
ошибка будет и в законе и в том, что они считают за¬
конным. Или иначе по твоему?
Ипп. В точном смысле оно так, Сократ, только обык- Е
новенно люди так не разбирают.
Сокр. Какие люди, Иппий? Понимающие или непо¬
нимающие?
Ипп. Большинство.
Сокр. А понимает ли оно по истине, это большинство?
Ипп. Разумеется, нет.
Сокр. Ну а понимающие, эти-то уж конечно дума¬
ют, что для всяких людей полезное по истине законнее
бесполезного; или ты с этим несогласен?
Ипп. Да, согласен, что по истине.
Сокр. Значит на деле-το оно так, как думают по¬
нимающие.
Ипп. Конечно.
Сокр. Для лакедемонян же, как ты утверждаешь, 285
твое воспитание, благо что оно иностранное, полезнее
домашнего.
Ипп. И верно я говорю.
Сокр. А что полезнее, то — законнее; ведь ты и это,
Иппий, утверждаешь?
Ипп. Я же сказал.
Платон
104
" Сокр. Значит, по твоим словам выходит, что сыно¬
вьям Лакедемонян воспитываться у Иппия законнее, а
воспитываться у отцов беззаконнее, если только от
тебя они в самом деле получат больше пользы7.
В Ипп. Непременно получат, Сократ.
Сокр. Стало быть Лакедемоняне поступают проти-
вузаконно, не давая тебе денег и не поручая тебе своих
сыновей.
Ипп. С этим согласен; мне, право, кажется, что ты
говоришь в мою пользу, и что я ничего не должен воз¬
ражать на это.
Сокр. Итак, мой друг, мы находим, что Лаконцы —
беззаконники, и притом в самом важном деле; те Ла¬
концы, которые кажутся самыми что ни на есть закон¬
никами. Ну а скажи мне ради богов, Иппий, за что они
тебя хвалят-то, и о чем они любят послушать? Не ясно
ли, что о том, что тебе всего лучше известно, о звездах
С да о том, что происходит на небе?
Ипп. И ничуть; этого они даже не выносят.
Сокр. Так они любят послушать что-нибудь каса¬
тельно геометрии?
Ипп. Ни в коем случае, потому что многие из них,
попросту сказать, не умеют даже считать.
Сокр. Стало быть многого им не хватает, чтобы
выносить, когда ты им читаешь об умозаключениях.
Ипп. Ну конечно многого.
Сокр. Тогда, значит, о том, в чем ты умеешь всех луч-
D ше разбираться, о значении букв, слогов, ритмов, созвучий?
Ипп. Какие там созвучия и буквы, добрейший!
Сокр. Так о чем же они, наконец, слушают с удоволь¬
ствием и за что хвалят тебя? Когда уж я не умею найти,
то скажи мне сам.
7 Здесь Сократ, применяясь к собеседнику-софисту, употреб¬
ляет ad hominem явно софистический аргумент, основанный на
двусмысленности слова законный, которое означает во-первых
правильный, нормальный и следовательно во всяком случае хо¬
роший и полезный, а во-вторых означает в смысле права положи¬
тельного все то, что признано или утверждено государственною
властью, и что в самом деле может быть дурным и вредным, то
есть по существу ненормальным, не становясь однако чрез это не¬
законным, или противузаконным.
Больший Иппий
105
Ипп. С особенным удовольствием, Сократ, слуша- ™
ют они о родословиях героев и людей и о переселениях8
о том, как основывались в древности города, и вообще
обо всем, что бывало в старину, так что ради них я был
принужден тщательно заниматься и изучать все подобное. Е
Сокр. Да, Иппий; счастье твое, право, что не обра¬
дуешь Лакедемонян если станешь перечислять им на¬
ших архонтов9, начиная с Солона, а то, запоминая их,
много пришлось бы тебе поработать.
Ипп. Почему так, Сократ? Я могу со слуха запом¬
нить 50 имен подряд.
Сокр. Это верно; я не сообразил что ты обладаешь
искусством запоминания. Теперь я понимаю, что Ла¬
кедемонянам естественно радоваться тебе, когда ты так
много знаешь, и что они, как дети старухами, пользу- 286
ются тобою, чтобы насладиться сказками.
Ипп. Могу тебя уверить, Сократ; да вот относи¬
тельно достойных занятий, чем следует заниматься
юноше, я говорил там с большим успехом как раз не¬
давно. Ведь у меня об этом есть прекраснейшее сочи¬
нение, и вообще-то хорошо составленное, а главное по
выражениям. Завязка у меня и начало сочинения такое:
в сочинении говорится, что после того, как взята была
Троя, Неоптолем спросил Нестора о том, какие быва- В
ют прекрасные занятия, занимаясь которыми в моло¬
дости, всякий мог бы приобрести самую добрую славу;
после этого говорит Нестор и преподает Неоптолему
всевозможные прекраснейшие правила. Вот с этим-то
сочинением я не только там, но и здесь намерен высту¬
пить послезавтра в училище Фейдострата; найдется у
меня не мало и другого, что достойно внимания. Меня
об этом просил Евдик10, сын Апеманта. Но только чтоб
ты и сам присутствовал и привел других, кто способен С
слушать и судить о том, что я буду говорить.
8 Т. е. о выводе колоний, как сейчас же и поясняет Гиппий.
9 Высшая администрация в Афинах состояла из девяти архон¬
тов (начальников), которых выбирали ежегодно. Именем одного
на них обозначали год.
10 Евдик — один из Афинских приятелей Иппия, у которого он
остановился; в диалоге Меныиий Иппий Евдик участвует в числе
собеседников.
Платон
106
™ Сокр. Так это и будет, Иппий, если Богу будет угод¬
но; а теперь ты мне все-таки объясни дело вкратце. Ты
напомнил мне как раз кстати, а именно; не так давно,
добрейший мой, в каком-то разговоре, после того как
я одно порицал, находя дурным, а другое хвалил, на¬
ходя прекрасным, один человек поставил меня в тупик,
обратившись ко мне с вопросом в таком роде и притом
весьма свысока: «скажи на милость, Сократ, — спро¬
сил он, — тебе-то откуда известно, что прекрасно и что
дурно? Подумай-ка, можешь ли ты сказать; что такое
D прекрасное? » — А я по простоте своей растерялся и не
сумел ему ответить как подобает. И вот, уходя из об¬
щества, негодовал я и пенял на самого себя, и твердо
решил, что как только встречусь с кем-нибудь из вас,
мудрецов, порасспрошу, узнаю и, обдумавши, пойду
опять к тому человеку, который меня спрашивал, и
возобновлю с ним спор. Вот я и говорю, что ты пришел
Е теперь кстати, и уж ты мне покажи как следует, что та¬
кое прекрасное, и постарайся отвечать на мои вопросы
как можно точнее, чтобы мне опять не вызвать смеха,
когда меня вторично опровергнут. Ведь уж тебе оно до¬
подлинно известно, и не велика же эта наука между
теми, которых ты знаешь такое множество.
Ипп. Верно, что не велика; просто сказать, ничего
не стоит.
Сокр. Стало быть мне будет легко научиться, и уже
никто не опровергнет меня.
Ипп. Конечно легко, а то на чтож бы я тогда го¬
дился?
287 Сокр. Клянусь Герой, Иппий, хорошо бы это было
одолеть нам того человека, как ты говоришь. Но не
помешаю ли я тебе, если, подобно ему, буду возражать
на твои слова, для того чтобы ты наставил меня как
можно лучше? На возражения-то ведь я пожалуй мас¬
тер. Ну а если тебе все равно, то я желаю возражать,
чтобы знать потверже.
Ипп. Да возражай; ведь и вопрос-то неважный, как
В я сейчас сказал; а я мог бы научить тебя отвечать на
гораздо более трудные вопросы, так что ни один чело¬
век не был бы в состоянии опровергать тебя.
Сокр. Фу-ты как хорошо! В таком случае, раз и ты
приказываешь, попробую-ка я тебя спрашивать как мож-
Больший Иппий
107
но более похоже на того человека. Если бы, видишь ли, ”
ты выступил перед ним с этим сочинением о прекрас¬
ных занятиях, о котором ты говоришь, то он, выслушав
тебя и дав тебе окончить речь, прежде всего, — таков уж
у него обычай, — задал бы тебе вопрос о прекрасном и
сказал бы тебе: «Элидец, друг мой, разве не силою спра- С
ведливости справедливые бывают справедливы?» — Ну,
Иппий, отвечай так, как будто бы это он тебя спрашивал.
Ипп. Отвечаю, что силою справедливости.
Сокр. Стало быть она что-нибудь да есть, эта спра¬
ведливость?
Ипп. Конечно.
Сокр. И стало быть не силою ли мудрости мудрые
бывают мудры, и не силою ли добра все доброе бывает
добрым?
Ипп. А то как же?
Сокр. Притом, полагаю, силою того, что само есть
что-нибудь; ведь не силою же того, чего нет!
Ипп. Конечно силою того, что есть.
Сокр. Вот тоже и все прекрасное разве не силою
прекрасного бывает прекрасно?
Ипп. Да, силою прекрасного. D
Сокр. Которое что-нибудь да есть?
Ипп. Есть; а то как же?
Сокр. «В таком случае, — возразит он, — скажи
мне, мой друг, что такое это прекрасное?»
Ипп. Значит, Сократ, тот, кто это спрашивает, же¬
лает знать, что именно прекрасно?
Сокр. Нет, мне кажется; но что такое прекрасное,
Иппий.
Ипп. А чем, же одно от другого отличается?
Сокр. Ничем по твоему?
Ипп. Разумеется ничем не отличается.
Сокр. Да уж ясное дело, что тебе это лучше знать.
А все-таки, добрейший мой, подумай: ведь он тебя Е
спрашивает не о том, что прекрасно, но о том, что та¬
кое прекрасное.
Ипп. А! понимаю, добрейший, и конечно отвечу
ему, что такое прекрасное, и ни в каком случае не буду
опровергнут; а именно, Сократ, ты можешь быть уверен,
что уж если говорить правду, то прекрасная девушка
несомненно есть что-то прекрасное.
Платон
288
В
Сокр. И прекрасно же ты ответил, Иппий; просто
на славу, клянусь собакой!11 Значит, если я отвечу имен¬
но так, то отвечу правильно и ни в каком случае не буду
опровергнут?
Ипп. Каким же образом, Сократ, можешь ты быть
опровергнут, когда это все находят, и когда всякий, кто
это услышит, засвидетельствует тебе, что ты говоришь
правду!
Сокр. Положим. Конечно, конечно...11 12 В таком слу¬
чае, Иппий, дай-ка я разберу сам с собою то, что ты
говоришь. Человек этот скажет мне, положим, так: «А
ну-ка, Сократ, отвечай мне: все то, что ты называешь
прекрасным, может быть прекрасным, в случае если что
именно есть само прекрасное?» А я разумеется отвечу,
что если прекрасная девушка есть что-то прекрасное,
так она и есть что-то, от чего все это может быть пре¬
красным.
Ипп. Так ты еще думаешь, что он примется опро¬
вергать тебя, будто то, что ты назвал, не прекрасно, или,
что он не будет смешон, если примется опровергать?
Сокр. Что он примется, в этом-то я уверен, мой чу¬
деснейший, а вот будет ли он смешон, если примется
опровергать меня, это покажет само дело. Мне хочется
сказать тебе, что именно он непременно будет говорить.
Ипп. Ну скажи.
Сокр. «До чего ты прост, Сократ! — скажет он мне; —
а прекрасная кобыла, которую даже бог прославил в
известном изречении13, разве не есть что-то прекрас-
11 По объяснению одних Греки клялись собакою, имея в виду
собачью верность; другие думают, что под собакою здесь подра¬
зумевается египетский бог Анубис, изображавшийся с собачьей
головой.
12 Еlev. πάνυ μεν οΰν. — очень странное сочетание выражений.
Винкельман отнес первое слово к Сократу, остальные три — к
Иппию, и в таком случае следовало бы перевести так: Сокр. По¬
ложим. Ипп. Да уж конечно! — Но тогда получается хотя и ма¬
ленькая, а все-таки несвойственная платоническому Сократу
остановка в речи; Сократ перед этим справедливо заметил Ип¬
пию: «на возражения-то я мастер». (287).
13 Мегарцы, вообразив о себе, что они лучше всех эллинов, по¬
желали узнать об этом мнение Аполлона, и бог ответил им, что из
Больший Иппий
109
ное?» — Что нам на это сказать Иппий? Не сказать ли, ™
что и кобыла есть что-то прекрасное, по крайней мере
прекрасная кобыла? Потому что, как же мы осмелимся С
утверждать, что прекрасное — не прекрасно?
Ипп. Твоя правда, Сократ; да и правильно сказал
это бог, потому что у нас встречаются действительно
прекраснейшие лошади.
Сокр. «Хорошо, — скажет он, — ну а прекрасная
лира разве не есть что-то прекрасное? — Согласимся
мы с ним, Иппий?
Ипп. Да.
Сокр. Судя по его обыкновению, я почти уверен,
что вслед за этим он скажет: «ну любезнейший ты мой,
а прекрасный горшок разве не есть что-то прекрасное?»
Ипп. Кто же этот человек, Сократ? Какой-то неуч, D
если он осмеливается употреблять такие дурные слова
в важном разговоре!
Сокр. В этом роде, Иппий; человек простой, не тон¬
кого обхождения; кроме истины ни о чем больше не
помышляет. Но тем не менее нам нужно отвечать это¬
му мужу, и с своей стороны я прежде всего заявляю:
если горшок вылеплен хорошим горшечником, если он
гладкий и ровный и хорошо обожжен, — из таких хо¬
роших горшков, мерою в шесть возлияний, попадают¬
ся прекраснейшие с двумя ушками! — так если о таком
горшке он спрашивает, то следует согласиться, что та- Е
кой горшок прекрасен; потому что каким образом мо¬
жем мы утверждать, что прекрасное не прекрасно?
Ипп. Никоим образом, Сократ.
Сокр. «Стало быть, — спросит он, — и прекрасный
горшок тоже есть что-то прекрасное?» — Отвечай!
Ипп. Да полагаю, что так, Сократ; хороша и эта
утварь, если она хорошо сработана, только вообще все
это недостойно считаться прекрасным на ряду с лоша¬
дью или девушкой и всем прочим прекрасным.
Сокр. Хорошо, я понимаю, в чем дело, Иппий; тому, 289
кто это спрашивает, нам нужно отвечать так: «о чело-
вече, неизвестно тебе хорошее изречение Гераклита,
городов самый лучший Аргос, из лошадей самые лучшие — фра¬
кийские, из женщин — лакедемонянки. (Схол. к Феокриту, при¬
ведено в издании Мартина Шанца)
Платон
ПО
" что как, значит, прекраснейшая из обезьян безобраз¬
на в сравнении с породою человеческой, так и прекрас¬
нейший из горшков безобразен в сравнении с породою
девичьей, как утверждает мудрец Иппий», — Не так ли,
Иппий?
Ипп. Ну совершенно ты, Сократ, правильно ответил.
Сокр. Постой! Ведь я уверен, что после этого он
скажет: «ну а если кто-нибудь, Сократ, сравнит деви-
В чью породу с породою богинь, то не найдет ли он того
же, что и при сравнении горшка с девушкой? Самая
прекрасная девушка не окажется ли безобразной? Да
не говорит ли того же самого и Гераклит, на которого
ты ссылаешься, а именно что мудрейший из людей ря¬
дом с богом покажется обезьяной и по мудрости, и по
красоте, и по всему прочему? — Согласимся ли мы,
Иппий, что самая прекрасная девушка в сравнении с
породою богинь безобразна?
Ипп. Да против этого кто же будет спорить, Сократ?
С Сокр. Ну, а если мы с этим согласимся, то он рас¬
смеется и скажет: «а помнишь ли ты, Сократ, о чем тебя
спрашивали? — «Помню, — отвечу я ему, — о том, что
такое прекрасное.» — «И вот, — скажет он, — спро¬
шенный о прекрасном, ты в своем ответе называешь то,
что, как сам ты говоришь, столь же прекрасно, как и
безобразно? » — «Конечно! » — скажу я на это. Или как
посоветуешь ты мне сказать, мой друг?
Ипп. По моему так; что рядом с богами человечес¬
кая порода безобразна, уж в этом он будет прав.
D Сокр. «Да если бы, — скажет он, — я спросил тебя
с самого начала, что такое бывает и прекрасным, и без¬
образным, то, отвечая так, как сейчас ответил, ты от¬
ветил бы правильно. И тебе все еще кажется, что само
прекрасное, которое красит и все прочее, и от которого
все оказывается прекрасным, к чему только присоеди¬
нится эта особенность, что это есть девушка, либо ло¬
шадь, либо лира».
Ипп. Ах, Сократ, если он именно этого ищет, что
такое то прекрасное, которое красит все прочее, и от
Е которого, как только оно привходит, все становится
прекрасным, то нет ничего легче, как отвечать ему на
этот вопрос. Уж очень он простоват, этот человек, и
ничего не смыслит в хороших вещах. Ведь если ты ему
Больший Иппий
111
ответишь, что то прекрасное, о котором он спрашива-
ет, есть не что иное, как золото, то он растеряется и не
подумает опровергать тебя. Кажется всякому из нас
известно, что все, к чему только прикоснется золото,
хотя бы раньше и было безобразным, будучи им укра¬
шено, покажется прекрасным,
Сокр. Ты не знаешь этого человека, Иппий, до чего
он упрям и как он ничем легко не удовлетворяется.
Ипп. Почему же это, Сократ? Ведь ему необходи- 290
мо принять правильное определение, а то он вызовет
насмешки, если не примет его.
Сокр. Да этого ответа, мой любезнейший, он не
только не примет, но к тому же еще сильно будет надо
мной насмехаться и скажет мне: «Ах ты оголтелый, ты
думаешь, что Фидий плохой мастер?» — А я ему ска¬
жу: ничуть не думаю.
Ипп. И правильно, правильно скажешь Сократ!
Сокр. Ну конечно правильно. И вот, когда я с ним
соглашусь, что Фидий мастер хороший, он мне скажет: В
«В таком случае, стало быть, ты думаешь, что Фидий
не знал того прекрасного, о котором ты толкуешь?» —
«А в чем дело?» — возражу я ему. «А в том, — скажет
он мне, — что Фидий сделал у Афины глаза и все про¬
чее лицо, и ноги, и руки не из золота, а из слоновой
кости. Ведь если бы все это, будучи сделано из золота,
должно было быть всего прекраснее, то ясно, что он
сделал это по невежеству, не зная, что золото и есть то
самое, что украшает все, к чему только прикоснет¬
ся». — Что мы на это можем ответить, Иппий?
Ипп. Ответить на это нетрудно; а именно мы мо- С
жем ему сказать, что Фидий поступил правильно. Ведь
и слоновая кость, полагаю, есть нечто прекрасное.
Сокр. «Почему же, — скажет тот, — он и зрачков
тоже не сделал из слоновой кости, а сделал их из кам¬
ня, отыскав камень, как можно более похожий на сло¬
новую кость? Или, может быть, и прекрасный камень
тоже есть нечто прекрасное?» — Сказать нам это, Ип¬
пий?
Ипп. Конечно сказать; если только он подходит.
Сокр. «А если он не подходит, то он есть нечто
безобразное?» — Согласиться или нет?
Ипп. Согласись; если только он не подходит.
Платон
112
™ Сокр. «Эх ты мудрец, — скажет он мне, — а разве
D слоновая кость и золото не тогда украшают, когда под¬
ходят, и не тогда безобразят, когда не подходят?» —
Станем ли мы это отрицать, или согласимся, что он
говорит правильно?
Ипп. С этим-то мы можем согласиться: что к чему
идет, то и делает это самое прекрасным.
Сокр. «Если, — скажет он, — поставить на огонь
горшок, полный прекрасной размазни, тот самый пре¬
красный горшок, о котором мы сейчас говорили, какая
веселка подойдет к нему больше, золотая или фиго¬
вая?»
Ипп. Геракл! О каком это человеке ты говоришь,
Е Сократ? Ты не хочешь мне сказать, кто это?
Сокр. Да тебе не узнать его, если бы я и назвал его
имя.
Ипп. Но я и так знаю, что это какой-то невежа.
Сокр. Очень он несносен, Иппий. А как же мы все-
таки скажем? Какая из двух веселок более идет к раз¬
мазне и к горшку? Не ясно ли, что фиговая? Во первых
потому, что от нее размазня как-то лучше пахнет, а
вместе с тем, мой друг, она не разобьет нам нашего гор¬
шка, не выплеснет размазни, не потушит огня и соби¬
рающихся угоститься не лишит весьма благородного
кушанья; а золотая, та может все это наделать; так что
291 по моему мы должны сказать, что фиговая подходит
больше, чем золотая, если только ты не думаешь как-
нибудь иначе.
Ипп. Ну да конечно, Сократ, она больше подходит;
только я бы право не стал разговаривать с человеком,
который задает такие вопросы.
Сокр. И ты в праве, мой друг; разумеется тебе,
столь прекрасно одетому, прекрасно обутому, прослав¬
ляемому за мудрость всеми эллинами, не пристало на¬
бираться подобных слов; ну а мне нипочем якшаться с
В этим человеком. Так уж ты научи меня и отвечай ради
меня. «Значит, — скажет этот человек, — если фиго¬
вая подходит больше, чем золотая, то не должна ли она
быть также и прекраснее, Сократ, раз ты уже согла¬
сился, что то, что подходит, прекраснее того, что не
подходит? — Не согласимся ли мы, Иппий, что фиго¬
вая прекраснее, чем золотая?
Больший Иппий
113
Ипп. Хочешь, Сократ, я скажу тебе, как ты должен
определить прекрасное, чтобы избавиться от дальней¬
ших рассуждений?
Сокр. И очень даже хочу, только не прежде, чем С
ты мне скажешь, как я должен отвечать: какая из двух
сейчас мною названных веселок более подходит и бо¬
лее прекрасна?
Ипп. Да если тебе так хочется, отвечай ему, что
сделанная из фигового дерева.
Сокр. Ну теперь говори то, что ты сейчас хотел
сказать. Ведь из прежнего ответа, если я скажу, что
прекрасное есть золото, пожалуй окажется, что золо¬
то ничуть не прекраснее фигового дерева. Ну а теперь,
по твоему, что такое прекрасное?
Ипп. А вот я тебе скажу. Мне кажется именно, что ты D
ищешь для ответа нечто такое прекрасное, что никогда,
нигде и никому не могло бы показаться безобразным.
Сокр. Ну вот именно, Иппий! И как ты теперь, пра¬
во, хорошо понимаешь!
Ипп. Ну вот слушай. И знай, что уж если против
этого найдется у кого-нибудь возражение, то я скажу,
что я совсем ничего не смыслю.
Сокр. Так ради богов, говори как можно скорее!
Ипп. Я утверждаю, что всегда и везде для всякого
человека всего прекраснее, будучи богатым, здоровым
и пользуясь уважением у эллинов, дожить до старости,
почтить своих родителей прекрасными похоронами,
когда они умрут, и самому быть прекрасно и с честью Е
похороненным собственными своими детьми.
Сокр. Ого, Иппий, как ты это сказал дивно величе¬
ственно и достойно самого себя! Клянусь Герой, я при¬
знателен тебе за то, что ты, по-видимому, готов помочь
мне как только можешь. А все-таки мы не угодим на¬
шему мужу, но можешь быть уверен, что теперь-то он
и станет над нами всего больше смеяться.
Ипп. Плохой же смех, Сократ! Если он, не умея
ничего возразить против этого, все-таки будет смеять¬
ся, то будет смеяться над самим собою, и сам будет
поднят на смех присутствующими. 292
Сокр. Может быть, а может быть и так, что после
этого ответа, как я предвижу, он не только станет надо
мною смеяться...
114
Платон
ф
Ипп. А что же еще?
Сокр. Но, если случится при нем палка, и я не спа¬
сусь от него бегством, то он постарается хорошенько
меня съездить.
Ипп. Что ты говоришь?! Да разве этот человек —
господин тебе, и разве, сделав это, он не будет задер-
В жан и отдан под суд? Или у вас в городе нет никакого
правосудия, и гражданам позволено бить друг друга ни
с того, ни с сего?
Сокр. Ничуть даже не позволено.
Ипп. Значит он должен ответит перед судом, если
бьет тебя не за дело.
Сокр. Ах нет, Иппий, мне это не кажется; если бы
я ответил ему таким образом, то мне кажется, он при¬
бил бы меня за дело.
Ипп. А в таком случае, Сократ, мне тоже это ка¬
жется, если уж ты сам это думаешь.
Сокр. Так не сказать ли тебе, почему сам я думаю,
что, ответив таким образом, я был бы прибит поделом?
Или и ты хочешь бить меня без суда? Или, может быть,
выслушаешь?
С Ипп. Да это было бы ужасно, Сократ, если бы я не
хотел тебя выслушать. Но что же такое ты хочешь ска¬
зать?
Сокр. Я буду говорить точно так же, как говорил
сейчас, представляя того же самого человека, чтобы не
к тебе обращаться с теми словами, какие он будет го¬
ворить мне, словами крепкими и не совсем обычными.
А именно, можешь быть уверен, что он обратится ко
мне так: «Скажи мне, Сократ, ты думаешь, что, неспра¬
ведливо получил побои, после того как столь немузы¬
кально пропел такой длинный дифирамб совсем в разлад
с нашим вопросом?» — «Почему так?» — спрошу я
D его. — «Почему?» — спросит он; — так ты не в состоя¬
нии помнить, что я спрашивал тебя о самом прекрасном,
которое делает прекрасным все, к чему только при¬
коснется, и камень, и дерево, и человека и божество,
и всякое дело, и всякое знание? О человече! Ведь я спра¬
шиваю тебя о самой красоте, что она такое, и вот
столько же могу добиться от тебя толку, как если бы
рядом со мною сидел камень, жернов, у которого нет
ни ушей, ни мозга!» — Ты не рассердишься, Иппий,
Больший Иппий
если я, испугавшись, скажу ему после этого так: «Да
ведь это Иппий утверждает, что в этом заключается
прекрасное, а спрашивал я его так же, как и ты меня,
именно о том, что бывает прекрасно для всех и все¬
гда». — Ну что ты скажешь? Не рассердишься, если я
это скажу?
Ипп. По крайней мере, Сократ, я уверен что то, что
я назвал прекрасным, бывает прекрасно для всех и по¬
кажется таким всякому.
Сокр. «А также и будет прекрасно?» — спросит он
меня; ведь прекрасное, полагаю, всегда должно быть
прекрасным.
Ипп. Конечно.
Сокр. «Значит и было?» — спросит он.
Ипп. И было.
Сокр. «А сказал ли твой элидский приятель, —
спросит он меня, — что и для Ахиллеса, и для его деда
Эака, и для всех прочих рожденных богами, и для са¬
мих богов прекрасное заключалось в том, чтобы быть
похороненными после родителей?»
Ипп. Это еще что? Ну его совсем твоего человека!14
Об этом неблагочестиво даже и спрашивать, Сократ.
Сокр. «А утверждать то же самое, отвечая друго¬
му, разве очень благочестиво?»
Ипп. Полагаю, что не очень.
Сокр. «Так полагаю, — скажет он мне, — что ты и
есть тот самый, который утверждает, будто для всех и
всегда прекрасно быть похороненным детьми, а само¬
му похоронить родителей; не был ли и Геракл одним
из всех, а также и все те, кого мы сейчас назвали?»
Ипп. Да ведь я не говорил, что для богов.
Сокр. «И не для героев, кажется?»
Ипп. По крайней мере не для тех, которые были
детьми богов.
Сокр. «А для тех, которые ими не были?»
Ипп. Ну конечно!
Сокр. «Итак, по твоим словам опять, кажется, вы¬
ходит, что из героев для одних это ужасно, нечестиво и
14 По-гречески несколько сильнее: «Пошли (брось) его к бла¬
женным!» (/3άΛΛ’ ες μακαρίαν), но все же не так сильно, как наше:
«Пошли его к чорту!».
Платон
116
ф
с
D
Е
постыдно, — для Тантала, Дардана, Зета, а для Пело-
па15 и прочих, родившихся подобно ему, — прекрасно».
Ипп. Мне кажется.
Сокр. «Значит, — скажет он, — тебе кажется то,
чего ты сейчас не утверждал, а именно, что схоронить
родителей и самому быть схороненным детьми иногда
и для некоторых бывает постыдно. А еще того важнее,
кажется, что не со всяким может это и случиться, так
что участь этого прекрасного та же, что и прежних,
девушки и горшка, только на этот раз еще смешнее, что
для одних оно прекрасно, а для других не прекрасно.
Вот и теперь, — скажет он, — ты все еще не в состоя¬
нии, Сократ, отвечать на вопрос о том, что такое пре¬
красное». Этими или подобными словами будет он меня
попрекать справедливо, если я стану ему так отвечать.
Так-то он со мною, Иппий, по большей части разгова¬
ривает, а иногда, как бы сжалившись над моею неопыт¬
ностью и необразованностью, сам начинает спрашивать
меня, не кажется ли мне, что прекрасное есть то-то и
то-то, или начнет допытываться о чем-нибудь другом,
по поводу какого-нибудь разговора.
Ипп. То есть как это, Сократ?
Сокр. А вот слушай. «О чудак Сократ, — говорит
юн мне, — перестань-ка ты так отвечать! Уж очень это
незамысловато и легко может быть опровергнуто, а
посмотри-ка ты вот на что: не кажется ли тебе, что пре¬
красное есть то самое, чего и мы сейчас коснулись в
нашем ответе, и по причине чего золото, когда оно к
чему-нибудь подходит, — прекрасно, а когда не под¬
ходит, то нет, а также и все прочее в присутствии это¬
го самого свойства; рассмотри-ка само это подходящее
и природу этого самого подходящего, не окажется ли,
что оно и есть прекрасное»? Я обыкновенно с такими
речами каждый раз соглашаюсь, потому что не знаю,
что на это сказать. Так не кажется ли тебе, что подхо¬
дящее есть прекрасное?
Ипп. Само собою разумеется, Сократ.
Сокр. Посмотрим, как бы нам в чем-нибудь не про¬
махнуться.
Ипп. Конечно следует посмотреть.
15 Первые трое — сыновья Зевса, а Пелоп — сын Тантала.
Больший Иппий
117
Сокр. Гляди же. Называем ли мы подходящим то,
что своим присутствием заставляет всякую вещь, при ко¬
торой оно находится, казаться прекрасной, или то, что
заставляет ее быть прекрасной, или ни то, ни другое?
Ипп. Разумеется...
Сокр. Что из этого?
Ипп. Разумеется то, что заставляет казаться; ну
например, если кто-нибудь наденет плащ, который к
нему идет, или башмаки, то он будет казаться лучше,
хотя бы был дурен до смешного.
Сокр. Если подходящее заставляет что-нибудь ка¬
заться прекраснее, чем это есть на деле, то оно будет
относительно прекрасного каким-то обманом и не мо¬
жет в быть тем, чего мы ищем, Иппий; ведь мы-то ищем
того, чем все прекрасные вещи в самом деле прекрас¬
ны, как например то, чем все великое бывает велико, а
именно преизбытком; вот чем всякая вещь бывает вели¬
ка, и если она не кажется таковой, а все-таки преизбы-
точествует чем-нибудь, то ей необходимо быть великой.
Вот так же, говорим мы, и прекрасное, то, чем всякие
вещи бывают прекрасны, кажутся ли оне такими или
нет, — чем это прекрасное может быть? Подходящее
не может этим быть, потому что, как ты говоришь, оно
заставляет что-нибудь казаться прекраснее, чем на
деле, а казаться таким, как на деле, не позволяет; а ты,
говорю я, постарайся сказать, что такое то прекрас¬
ное, которое заставляет что-нибудь быть прекрасным,
будет ли это таким казаться, или нет. Вот мы чего ищем,
если только ищем прекрасное.
Ипп. Но подходящее, Сократ, своим присутствием
заставляет и быть, и казаться прекрасным.
Сокр. Стало быть на деле-το невозможно, чтобы
прекрасные вещи не казались прекрасными, именно если
присутствует то, что заставляет казаться прекрасным?
Ипп. Невозможно.
Сокр. Ну а согласимся ли мы с тем, Иппий, что все
на самом деле прекрасное, разные учреждения, распо¬
ряжения, всеми всегда считаются прекрасными и всем
кажутся такими, или же совсем наоборот очень многие
не признают их прекрасными, и из-за них всего больше
бывает споров и усобиц как между отдельными граж¬
данами, так и всенародно между городами.
ф
294
D
Платон
118
™ Ипп. Скорее так, что не признаются, Сократ.
Сокр. А ведь этого пожалуй не было бы, если бы
им было присуще свойство казаться прекрасными; а
оно было бы присуще, если бы подходящее было самим
прекрасным и заставляло бы не только быть прекрас¬
ным, но также и казаться. Таким образом подходящее
может быть тем прекрасным, которое мы ищем, толь¬
ко в том случае, если оно есть то; что заставляет быть
прекрасным, а не в том конечно, если оно есть то, что
заставляет казаться; и обратно: если подходящее есть
то, что заставляет казаться, то оно не может быть тем
Е прекрасным, которое мы ищем; это-то ведь заставляет
быть прекрасным, а заставлять казаться и вместе быть
не только прекрасным, но и чем бы то ни было, одно и
тоже как будто не может. Так решим же, что такое по
нашему подходящее: то ли, что заставляет казаться, или
то, что заставляет быть прекрасным?
Ипп. По моему, Сократ, то, что заставляет казаться.
Сокр. Ай-ай, Иппий, ускользает от нас знание пре¬
красного, что оно такое, если уж подходящее оказы¬
вается у нас не прекрасным, а чем-то другим.
Ипп. Да, Сократ, видит Зевс, и для меня это очень
странно.
295 Сокр. А все-таки, мой друг, попридержим его пока;
у меня ведь есть надежда, что мы еще выясним, что та¬
кое прекрасное.
Ипп. Во всяком случае, Сократ! Ведь вовсе не труд¬
но найти; я, по крайней мере знаю, что подумай я не¬
много наедине сам с собою, и я тебе это скажу точнее
точного.
Сокр. Ой, Иппий, — не говори так самоуверенно!
Разве не видишь, сколько оно нам уже доставило хло¬
пот? Смотри, как бы оно, рассердившись, не убежало
В от нас еще дальше. Впрочем я тебе не мешаю: ты-то, я
думаю, это в легко найдешь, когда ты будешь один;
только ради богов, найди это при мне! А то, если хо¬
чешь, поищем вместе, как сейчас; и если мы найдем,
прекрасно, а если нет, то я, кажется, покорюсь своей
судьбе, а ты, уйдя от меня, найдешь с легкостью. И если
мы теперь найдем, то ты не беспокойся, я не стану на¬
доедать тебе с расспросами, что бы это такое мог ты
там найти сам с собою. Ну а теперь посмотри, не ка-
Больший Иппий
119
жется ли тебе прекрасное вот чем: я утверждаю, что
прекрасное — только ты наблюдай за мною как можно
внимательнее, чтобы не дать мне завраться — я утверж¬
даю, что прекрасным у нас должно быть то, что может
быть пригодно. Надумал я это, сообразив вот о чем; мы
говорим: прекрасные глаза! — не о тех глазах, которые
кажутся нам неспособными видеть, но о тех, которые
могут видеть и пригодны для зрения. Не так ли?
Ипп. Да.
Сокр. Точно так же мы говорим и обо всем теле,
что оно прекрасно, иное для бега, иное для борьбы,
тоже и обо всех животных, о лошади, о петухе, о пере¬
пеле, и обо всякой утвари, и о разных приспособлени¬
ях для перевозки, как по суше так и по морю, и обо всех
орудиях, употребляемых как в музыке, так и в прочих
искусствах, а пожалуй и о занятиях, и о законах; все
это мы одинаково называем прекрасным, более или
менее. Замечая какого свойства каждая из этих вещей,
как она сделана, в каком находится состоянии, если она
как-нибудь, к чему-нибудь и когда-нибудь пригодна,
мы говорим, что она прекрасна, а непригодное во всех
этих отношениях называем дурным. Не находишь ли и
ты того же, Иппий?
Ипп. Да, нахожу.
Сокр. Стало быть мы это теперь правильно говорим,
что пригодное прекрасно более, чем что-либо другое?
Ипп. Конечно правильно, Сократ.
Сокр. Ну а то, что имеет силу произвести что-ни¬
будь, в каком отношении оно сильно, в том и пригод¬
но, а в каком бессильно, в том и непригодно?
Ипп. Разумеется.
Сокр. Значит сила есть что-то прекрасное, а бес¬
силие — что-то дурное?
Ипп. Ну еще бы! Многое, Сократ, показывает нам,
что это так, а главное — политика, потому что быть
сильным в государственных делах вообще и в своем
собственном городе прекраснее всего, а быть бессиль¬
ным — всего постыднее.
Сокр. Хорошо говоришь! Скажи ради богов, Ип¬
пий, не потому ли и мудрость всего прекраснее, а неве¬
жество всего постыднее?
Ипп. А то как же, Сократ?
с
D
Е
296
Платон
120
” Сокр. Постой, милый друг; мне что-то страшно: что
это мы такое опять говорим?
В Ипп. Чего же ты опять боишься, Сократ? Ведь те-
перь-то уж ты рассуждаешь превосходно.
Сокр. Желал бы я этого, только разберем мы с то¬
бою вот что: разве кто-нибудь может сделать что-ни¬
будь такое, чего он и не понимает и вообще не в силах
сделать?
Ипп. Как же так, чего не в силах сделать? Ни в ка¬
ком случае.
Сокр. Значит те, что грешат и делают всякое зло
умышленно и неумышленно, если бы не были в силах
это делать, то и не делали бы?
Ипп. Очевидно.
С Сокр. Но уж конечно быть в силах можно благо¬
даря силе; не благодаря же бессилию?
Ипп. Конечно нет.
Сокр. И всякий что-нибудь делающий в силах бы¬
вает делать то, что он делает?
Ипп. Да.
Сокр. Все же люди с самого детства делают зла го¬
раздо больше, чем добра, и умышленно и неумышленно.
Так вот эту-то самую силу и эту пригодность, пригод¬
ность к учинению какого-нибудь зла, назовем ли мы это
прекрасным, или же далеко от того?
D Ипп. Далеко, Сократ, как мне кажется.
Сокр. Стало быть, Иппий, сильное и пригодное ка¬
жется не выходит у нас прекрасным.
Ипп. Да ведь это тогда, когда что-нибудь бывает в
силах делать добро, Сократ, и пригодно именно к этому.
Сокр. Так уж то долой, будто просто сильное и
просто пригодное означают прекрасное; а душа наша,
Иппий, хотела значит сказать вот что: что сильное и
пригодное к совершению чего-нибудь доброго — это-
то и есть прекрасное?
Е Ипп. Мне кажется.
Сокр. Но ведь уж это будет полезное. Или нет?
Ипп. Конечно да.
Сокр. Таким образом и прекрасные тела, и пре¬
красные обычаи, и мудрость, и все, что мы сейчас на¬
звали, все это прекрасно потому, что все это полезно.
Ипп. Очевидно поэтому.
Больший Иппий
121
Сокр. Значит, Иппий, нам кажется, что прекрас- ™
ное есть полезное.
Ипп. Без сомнения, Сократ.
Сокр. Но ведь полезное есть то, что производит
что-нибудь хорошее.
Ипп. Вот именно. 297
Сокр. А производящее есть не что иное, как при¬
чина, не так ли?
Ипп. Так.
Сокр. Значит прекрасное есть причина хорошего.
Ипп. Вот именно.
Сокр. Но ведь причина, Иппий, и то, чего она быва¬
ет причиной, — не одно и то же; ведь не может как будто
причина быть причиною причины. Вот ты на что посмот¬
ри: причина не была ли у нас чем-то производящим?
Ипп. Конечно. В
Сокр. Так ведь производящим производится толь¬
ко то, что (от него)происходит, а не то, что (его) про¬
изводит.
Ипп. Это верно.
Сокр. Значит одно будет то, что происходит, а дру¬
гое — то, что производит?
Ипп. Да.
Сокр. Стало быть причина бывает причиною не
причины, а того, что от нее происходит.
Ипп. Конечно.
Сокр. Если, стало быть, прекрасное есть причина
хорошего, то от прекрасного должно происходить хо¬
рошее; вот почему, кажется, мы и хлопочем о разум¬
ности и обо всем прочем прекрасном: потому именно,
что произведением и порождением всего этого бывает
то, о чем стоит хлопотать, — все хорошее, и из того,
что мы сейчас нашли, прекрасное как будто оказыва¬
ется каким-то отцом хорошего.
Ипп. О, без сомнения. Хорошо ты это говоришь,
Сократ!
Сокр. Ну а не так же ли будет хорошо, если я ска- С
жу, что ни отец не есть сын, ни сын не есть отец?
Ипп. Конечно хорошо.
Сокр. Также и причина не есть то, что (от нее) про¬
исходит, и то, что происходит, тоже не есть причина.
Ипп. Верно говоришь.
Платон
D
Е
298
Сокр. Ну право, любезнейший, также и прекрас¬
ное не есть нечто хорошее, и хорошее не есть нечто
прекрасное; или тебе кажется, что это возможно, не
смотря на раньше сказанное?
Ипп. Нет, право же мне это не кажется.
Сокр. Так значит мы хотели бы сказать, что пре¬
красное не хорошо и хорошее не прекрасно; и нам это
нравится?
Ипп. Право же нет, мне это совсем не нравится.
Сокр. Ну да разумеется, Иппий; мне по крайней
мере изо всего, что мы говорили, это всего менее нра¬
вится.
Ипп. Так оно и есть.
Сокр. Пожалуй, значит, это определение прекрас¬
ного, — будто оно есть полезное, пригодное, то, что в
силах производить что-нибудь хорошее, — вовсе не
есть самое прекрасное определение, каким оно сейчас
казалось; нет, скорее же, если только это возможно,
оно еще смешнее тех первых определений, в которых
мы за прекрасное принимали девушку и еще там раз¬
ные вещи, которые давеча называли.
Ипп. По-видимому.
Сокр. И что касается меня, Иппий, то не знаю я
больше, куда и обратиться, растерялся совсем; ну а ты
имеешь что-нибудь сказать?
Ипп. В настоящую минуту нет, но, как я сейчас го¬
ворил, если я подумаю, то уверен, что найду.
Сокр. Но я так страстно желаю знать, что кажется
не в состоянии пережидать, пока ты будешь собирать¬
ся; да к тому же я сейчас кажется что-то надумал. Ну
вот посмотри: если мы скажем, что прекрасное есть то,
что заставляет нас радоваться, — отнюдь не все удо¬
вольствия, а только получаемые через зрение и слух, —
попадем ли мы в цель? Возьмем, Иппий, так: прекрас¬
ные люди, всякие украшения, живопись, изваяния, —
все это доставляет нам удовольствие, когда мы на это
смотрим, если только это прекрасно; то же самое про¬
изводят прекрасные звуки, всякая музыка, речи, рас¬
сказы; так что если мы ответим тому самоуверенному
человеку; «Почтеннейший, прекрасное есть приятное,
испытываемое через зрение и слух», — то как ты дума¬
ешь, не сбавим ли мы ему немножко самоуверенности?
Больший Иппий
123
Ипп. Вот теперь, Сократ, мне кажется мы говорим ”
хорошо, что такое прекрасное. В
Сокр. Ну а прекрасные действия и законы, Иппий?
Скажем ли мы, что они прекрасны потому, что они
бывают нам приятны через слух и зрение, или же мы
скажем, что они принадлежат к другому роду?
Ипп. Да этого, Сократ, наш человек пожалуй и не
заметил бы.
Сокр. Ну уж нет, Иппий, клянусь собакою; уж пе¬
ред ним-то я всего более постыдился бы шутить шутки
и делать вид, будто я что-то говорю, когда я ничего не С
говорю16.
Ипп. Но дело в том, что и мне самому, после того,
как ты сказал, стало казаться, что относительно зако¬
нов это как-то иначе.
Сокр. Подожди, Иппий! Ведь того и гляди, что мы
попали относительно прекрасного в тот же самый ту¬
пик, в котором были давеча, а думаем, что выбрались
на какую-то другую дорогу.
Ипп. Что ты под этим разумеешь, Сократ?
Сокр. Я тебе объясню, что мне именно представ¬
ляется; ну как я и в самом деле что-нибудь разумею?
Что касается законов и действий, то ведь очень может D
быть, что это-то еще не выходит из круга ощущений,
получаемых нами через слух и зрение. Но ограничимся
тем утверждением, что приятное, испытываемое через
эти чувства, есть прекрасное, не впутывая сюда ничего
16 После этих слов Сократа в тексте находится еще следующее:
Ипп. Перед кем это? — Сокр. Перед Сократом, сыном Софронис-
ка, который позволил бы мне легкомысленно говорить то, чего я
не обдумал, ни чуть не скорее, чем делать вид, будто я знаю то,
чего я не знаю — Это очевидно позднейшая вставка переписчика,
который, догадавшись может быть еще раньше этого места, кто
такое таинственный собеседник Сократа, воспользовался здесь
удобным случаем, чтобы раскрыть его инкогнито. Приписывать
эти слова автору диалога нельзя по той простой причине, что и
далее тот же мнимый собеседник служит Сократу ширмою для
издевательства над несчастным Иппием. Помещенная в текст диа¬
лога, эта наивная вставка самым досадным образом прерывает
нить разговора, почему мы и нашли необходимым вынести ее в
примечание.
Платон
Е
299
В
С
относительно законов. Если, однако, или тот человек,
о котором я говорю, или еще кто-нибудь другой спро¬
сит нас: «Что же это вы, Иппий и Сократ, из всего при¬
ятного выделяете, как прекрасное, приятное только
так, как вы говорите, а приятное в прочих ощущениях,
в еде, в питье, в том, что относится к Афродите, и во
всем прочем подобном не называете прекрасным? Или
вы не считаете всего подобного приятным и вообще не
видите удовольствия ни в этом, ни в чем либо другом,
кроме как только смотреть да слушать?» — что мы на
это скажем, Иппий?
Ипп. Без всякого сомнения мы скажем, Сократ, что
и во всем прочем бывает большое удовольствие.
Сокр. «Почему же, — скажет он, — вы отнимаете
это название у удовольствий, которые столько же —
удовольствия, как и те, и лишаете их свойства быть
прекрасными?» «Потому, — скажем мы, — что нет та¬
кого человека, который не стал бы над нами смеяться,
если бы мы сказали, что еда не приятна, а прекрасна, и
что приятный запах не приятен, а прекрасен; ну а что
касается Афродиты, то все побьются с нами об заклад,
что хотя это и приятнее всего, но что если этим и зани¬
маться, то уж так, чтобы никто этого не видал, потому
что нет ничего стыднее, как чтобы это видели». Когда
мы это скажем, Иппий, то он по всей вероятности воз¬
разит: «И я кое-что понимаю: вы все стыдитесь сказать,
что эти удовольствия прекрасны, потому что людям это
не кажется; но я спрашивал не о том, что всем кажется
прекрасным, но о том, что в самом деле прекрасно».
Ну и мы скажем, я думаю, то самое, что мы выставили
наперед, а именно, что мы-то называем прекрасным ту
часть приятного, которая бывает от зрения и слуха. Но
годится ли по твоему эта мысль, или же нам сказать еще
что-нибудь другое, Иппий?
Ипп. На все сказанное, Сократ, необходимо отве¬
чать не иначе как так.
Сокр. «Это вы хорошо говорите, — скажет он, —
Так если приятное посредством зрения и слуха есть
прекрасное, то не ясно ли, что всякое приятное, кото¬
рое, бывает не так, не может быть прекрасным?» —
Согласиться нам?
Ипп. Да.
Больший Иппий
125
Сокр. «В таком случае, — скажет он, — приятное ™
посредством зрения будет ли приятным посредством
зрения и слуха, или приятное посредством слуха —
приятным посредством слуха и зрения?» — «Никоим
образом, — скажем мы, — не может приятным быть
посредством обоих вместе то, что бывает приятным
посредством того или другого; ведь ты это, кажется,
хочешь нам сказать, а мы-то говорили, что каждое из
этих приятных и само по себе может быть прекрасным
и оба вместе» — Так ли будем мы отвечать?
Ипп. Именно так. D
Сокр. «Так разве, — скажет он, — что-нибудь при¬
ятное отличается от чего-нибудь приятного этим са¬
мым свойством — быть приятным? Я не о том говорю,
что одно удовольствие бывает больше, другое меньше,
одного бывает больше, другого меньше, но о том, от¬
личаются ли удовольствия одно от другого именно тем,
что одно есть удовольствие, а другое — не удоволь¬
ствие?» — «Что касается нас, то нам это не кажется».
Ведь не кажется?
Ипп. Да уж конечно не кажется.
Сокр. «Значит, — скажет он, — вы отобрали эти
удовольствия от остальных удовольствий не по тому, что
они — удовольствия, а по чему-нибудь другому, видя в
них обоих что-нибудь такое, чем они отличаются от дру¬
гих, глядя на что вы и утверждаете, что они прекрасны; Е
удовольствие, получаемое через зрение, ведь не по тому
же — удовольствие, что оно получается через зрение;
если бы это самое и было причиною того, что оно пре¬
красно, то ведь другое-то удовольствие, удовольствие,
получаемое через слух, не было бы тогда прекрасно;
значит оно не по тому — удовольствие, что получается
через зрение». Скажем ли мы ему что он верно говорит?
Ипп. Конечно скажем.
Сокр. «Опять-таки и удовольствие, получаемое 300
через слух, не по тому может быть прекрасно, что оно
получается через слух; потому что опять-таки удоволь¬
ствие, получаемое через зрение, не было бы тогда пре¬
красно; стало быть оно не по тому — удовольствие, что
получается через слух». Скажем ли мы, Иппий, что,
говоря так, человек этот говорит правду?
Ипп. Скажем.
Платон
126
” Сокр. «А все-таки оба удовольствия прекрасны,
как вы говорите». Ведь мы говорим?
Ипп. Говорим.
Сокр. «Значит в них есть что-нибудь одинаковое,
что заставляет их быть прекрасными, что-то общее, что
присуще им как обоим вместе, так и каждому в частно-
В сти; ведь иначе не были бы они прекрасны и оба вместе
и каждое порознь». Отвечай мне так, как будто ты от¬
вечал ему самому.
Ипп. Отвечаю: мне тоже кажется, что это так, как
ты говоришь.
Сокр. Если, стало быть, что-нибудь свойственно
этим удовольствиям обоим вместе, а каждому порознь
не свойственно, то этим-то свойством не могут они
быть прекрасны.
Ипп. Да и как же это может быть, Сократ, чтобы
что-нибудь не было свойственно ни тому, ни другому,
и вдруг это свойство, несвойственное ни тому, ни дру¬
гому, было бы свойственно обоим вместе?
С Сокр. Тебе не представляется?
Ипп. Да я совсем не могу понять ни природы таких
вещей, ни того, что значат наши теперешние слова.
Сокр. Вот это хорошо, Иппий! Но в таком случае
должно быть мне только кажется, будто я вижу кое-
что именно таким, каким оно по твоему не может быть,
а на деле я ничего не вижу.
Ипп. Не то что кажется, Сократ, а вполне очевид¬
но, что ты видишь совсем не то, что есть.
Сокр. И ведь много подобного восстает перед моей
душой, только я всему этому не верю, потому что это
D представляется не тебе, мужу, который больше всех
теперешних людей заработал денег мудростью, а мне,
который ничего никогда не заработал; и я начинаю
подозревать, дружище, не шутишь ли ты со мною и не
проводишь ли ты меня нарочно; так живо и столь мно¬
гое мне представляется.
Ипп. Никто, Сократ, лучше тебя самого не узнает,
шучу я или нет, если ты попробуешь сказать то самое,
что тебе представляется; тогда будет ясно, что сказать
тебе нечего. Ведь ты никогда не найдешь ничего тако¬
го, что не будучи свойственно ни мне, ни тебе, было бы
свойственно нам обоим.
Больший Иппий
127
Сокр. Как ты это разумеешь Иппий? Конечно ты ™
под этим что-нибудь да разумеешь, только я этого не Е
понимаю; но прослушай внимательнее то, что я хочу
сказать. То, что не свойственно ни мне, ни тебе и чем
не можем быть ни я, ни ты, то самое, как мне ясно пред¬
ставляется, может быть свойственно обоим нам вмес¬
те; а с другой стороны тем, что свойственно обоим нам
вместе, каждый из нас может и не быть.
Ипп. Опять ты говоришь чудеса, Сократ, еще бо¬
лее удивительные, чем сейчас говорил. Ну рассуди же
ты: если мы с тобою оба вместе справедливы, то не бу¬
дет ли справедлив и каждый из нас, или, если каждый
не справедлив, то не будем ли мы несправедливы и оба 301
вместе, и если здоровы, то не здоров ли каждый из нас?
Или, если каждый из нас болен, либо ранен, либо ушиб¬
лен, либо подвергся еще чему-нибудь, то опять-таки не
подверглись ли тому же самому и мы оба вместе? А вот
еще также если бы оба мы вместе были золотыми, или
серебряными, или из слоновой кости, а если хочешь,
то и благородными, или мудрыми, или почтенными, или
старыми, или молодыми, словом какими угодно, — раз¬
ве тогда не было бы совершенно необходимо, чтобы тем
же самым был также и каждый из нас?
Сокр. Уж во всяком случае необходимо. В
Ипп. А вот ты, Сократ, так же и те, с кем ты обык¬
новенно ведешь разговоры, вы не рассматриваете вещи
в их целом, а берете отвлеченно прекрасное и всякую
иную сущность и разбираете и рассекаете их в своих рас¬
суждениях. Поэтому-то и остаются для вас скрытыми
столь великие и по природе своей цельные вещи; вот и
сейчас ты ослеплен настолько, что думаешь, будто быва¬
ет такое состояние или такая сущность, которые отно¬
сятся к каким-нибудь двум предметам вместе, а к каждому
отдельно не относятся, или обратно к каждому отдель- С
но относятся, а к обоим вместе нет. Вот вы как рассуж¬
даете бессмысленно, неосмотрительно, глупо и нелепо.
Сокр. Такова наша участь, Иппий: не то делай, что
хочешь, как говорит пословица, а то делай, что можешь.
Но ты всегда помогаешь нам своими наставлениями; вот
и теперь, прежде чем ты нас в этом наставишь, я скажу
тебе, как мы об этом думали, и ты увидишь еще яснее,
до чего глупо мы рассуждали; или не говорить? D
Платон
Е
302
В
Ипп. Нового ты мне не скажешь, Сократ; я ведь
знаю любителей рассуждений, что каждый из них ду¬
мает. Впрочем, если это сколько-нибудь доставляет
тебе удовольствие, то говори.
Сокр. Да уж конечно доставляет. Ведь мы, любезней¬
ший, прежде чем ты это сказал, до того были глупы, что
воображали обо мне и о тебе, будто каждый из нас по¬
рознь есть один, а вот этим-то самым, что есть каждый
из нас, оба вместе, видишь ли, мы не можем быть, потому
что мы с тобою оба вместе не один, а пара. Вот до чего мы
были простоваты, но теперь мы уже научились от тебя,
что если мы оба вместе — пара, то и каждый из нас не¬
пременно будет парой, а если каждый — один, то и оба
вместе непременно будут один, потому что по цельности
всего существующего, как говорит Иппий, иначе быть
не может, но чем будут оба вместе, тем и каждый, и чем
каждый, тем и оба вместе. Ну вот теперь, убежденный
тобою, я успокоился; а все-таки, Иппий, прежде всего
напомни мне, как это будет; так ли, что мы оба с тобою —
один, или же так, что и ты — пара, и я — пара?
Ипп. Что ты говоришь, Сократ?
Сокр. То и говорю; ведь я теперь боюсь ясно гово¬
рить, потому что ты на меня сердишься... как только тебе
самому покажется, что ты говоришь что-то дельное. А
все-таки ты мне еще скажи: каждый из нас не есть ли один,
и не свойственно ли это каждому из нас — быть одним?
Ипп. Конечно.
Сокр. А если — один, то в таком случае каждый из
нас должен быть нечетом; или ты одного не считаешь
нечетом?
Ипп. Считаю.
Сокр. А будем ли мы оба вместе тоже нечетом, ког¬
да нас двое?
Ипп. Этого не может быть, Сократ.
Сокр. Значит оба-то вместе мы будем четом, не так ли?
Ипп. Конечно.
Сокр. Так неужели же, от того что оба мы вмес¬
те — чет, от этого и каждый из нас тоже будет, чет?
Ипп. Никоим образом.
Сокр. Значит нет уже такой необходимости, чтобы
в оба вместе были то же, что и каждый, и чтобы каждый
был то же, что и оба вместе, как ты сейчас говорил.
Больший Иппий
129
Ипп. Да не это вовсе, а то, о чем я говорил. ”
Сокр. Довольно и этого, Иппий; и то дорого, что
одно бывает так, а другое не так. Вот я и говорил, если
только ты помнишь, с чего у нас пошел этот разговор,
что удовольствие, получаемое через зрение, и удоволь¬
ствие получаемое через слух, могут быть прекрасны не
тем, что может быть свойственно каждому из них по- С
рознь, а обоим вместе не свойственно, или обоим вме¬
сте свойственно, а каждому порознь не свойственно,
но тем, что свойственно обоим вместе и каждому по¬
рознь, потому что ты соглашался, что они прекрасны и
оба вместе, и каждое порознь. Вот почему я думал, что
если оба они прекрасны, то они должны быть прекрас¬
ны такою сущностью, которая причастна им обоим, а
такою, которой одному из них не достает, не должны;
я и теперь еще это думаю. Но скажи мне как бы снова:
удовольствие, получаемое через зрение и удовольствие,
получаемое через слух, — если они прекрасны, и оба
вместе, и каждое порознь, так разве то, что делает их D
прекрасными, не причастно им, как обоим вместе, так
и каждому порознь?
Ипп. Конечно причастно.
Сокр. Так разве от того, что они — удовольствия,
и каждое порознь, и оба вместе, от этого могут они
быть прекрасны? По этой-то причине не будут ли столь
же прекрасны и все прочие удовольствия? Ведь они
тоже оказались у нас удовольствиями ни чуть не мень¬
шими, как ты это, может быть, помнишь.
Ипп. Помню.
Сокр. А мы говорили, что они прекрасны по тому,
что они получаются через зрение и слух.
Ипп. Так и говорили. Е
Сокр. Посмотри однако, верно ли это. Ведь мы гово¬
рили, насколько мне помнится, что не всякое приятное
может быть прекрасным, а только то, которое получа¬
ется посредством зрения и слуха.
Ипп. Верно.
Сокр. Так ведь это-то свойство не присуще ли им
обоим вместе, а не каждому порознь? Ведь каждое-то
из них, как раньше было говорено, не получается через
то и другое, но оба вместе они получаются через то и
другое, а каждое нет; не так ли?
130
Платон
•
Ипп. Так.
Сокр. Значит каждое-то из них порознь прекрас¬
но не темь, что не присуще каждому порознь; ведь то,
что относится к обоим им вместе, к каждому отдельно
не относится, так что оба они вместе, по предположен¬
ному, могут быть прекрасными, а каждое порознь не
может. Или мы не так скажем? Нет такой необходимо¬
сти?
Ипп. Очевидно есть.
303 Сокр. Так мы скажем, что оба они вместе прекрас¬
ны, а что каждое порознь прекрасно, этого не скажем?
Ипп. А что же нам препятствует?
Сокр. А то, мой друг, как мне кажется, препятству¬
ет, что с одним у нас было так: если оно является у обо¬
их вместе, то и у каждого, и если у каждого, то и у
обоих вместе, а именно со всем тем, что было приведе¬
но тобою; не так ли?
Ипп. Да.
Сокр. Ну а с тем, что я приводил с своей стороны,
было не так; в том числе конечно было и само «каж¬
дое» и «оба». Это так?
Ипп. Так.
В Сокр. К чему же, по твоему, относится прекрасное,
Иппий? К тому ли, о чем ты говорил: если и я силен, и
ты силен, то и оба мы сильны, если и я справедлив, и ты
справедлив, то и оба мы справедливы, и если оба, то и
каждый; точно так же без сомнения, если и я прекра¬
сен, и ты прекрасен, то и оба мы прекрасны, и если оба,
то и каждый. Или ничто не препятствует, чтобы все это
было так же, как когда оба вместе — чет, а каждое по¬
рознь в одном случае — чет, в другом — нечет, или еще:
каждое порознь — неопределенная величина, а оба
С вместе то определенная, то неопределенная, о чем
именно я и говорил, что мне представляются тысячи
подобных вещей. Так на какую же сторону положишь
ты прекрасное? Или может быть ты думаешь об этом
так же, как и я? Ведь мне-то кажется большой бессмыс¬
лицей, чтобы оба мы вместе были прекрасны, а каж¬
дый порознь не был бы прекрасен или каждый порознь
был бы, а оба вместе не были бы, или еще что-нибудь
подобное. Так же ли ты решаешь, как я, или нет?
Ипп. Я решаю так же, Сократ.
Больший Иппий
131
Сокр. И хорошо делаешь, Иппий, чтобы уж кстати ™
отделаться нам от дальнейшего изыскания. Ведь если D
и прекрасное относится к этого рода вещам, то прият¬
ное через зрение и слух не может быть прекрасным,
потому что приятное через зрение и слух делает пре¬
красными оба удовольствия вместе, каждое же порознь
не делает; ну а это оказалось невозможным, в чем мы
теперь с тобою, кажется уже согласны, Иппий.
Ипп. Конечно согласны.
Сокр. Невозможно, стало быть, чтобы приятное
через зрение и слух было прекрасным, если уж оно, ста¬
новясь прекрасным, порождает что-то невозможное.
Ипп. Это верно.
Сокр. «Ну, — скажет он, — если вы в этом ошиблись,
то говорите опять сначала: что такое по вашему то пре- Е
красное, которое находится в обоих этих удовольст¬
виях, из за которого вы и почитаете их выше остальных,
называя их прекрасными?» По моему, Иппий, придет¬
ся уж сказать, что мы почитаем эти удовольствия по
тому, что они из всех самые безвредные и лучшие и оба
вместе, и каждое порознь; или ты можешь назвать еще
что-нибудь такое, чем они отличаются от прочих?
Ипп. Никак не могу; в самом деле они ведь самые
лучшие.
Сокр. «Значит вот что называете вы прекрасным, —
скажет он, — удовольствие, которое полезно?» — «по-
видимому», — скажу я ему; а ты?
Ипп. И я тоже.
Сокр. «Так ведь полезно, — скажет он, — то, чем
производится добро, а производящее и производимое
не были сейчас одним и тем же, и речь ваша сворачивает
на прежнее? Ведь ни добро не может быть прекрасным, 304
ни прекрасное добром, если каждое из них есть не то, что
другое». — «Верно, как нельзя более», — скажем мы,
Иппий, на это, если будем благоразумны; не порядок ведь
это — не соглашаться с тем, кто говорит правильно.
Ипп. Но послушай Сократ, что такое, по твоему,
все это вместе? Уверяю тебя, что это какая-то шелуха
и крошечные обрывки мыслей, как я сейчас говорил. А
что не только хорошо, но и стоит дорогого, так это вот
что: быть способным выступить на суде или в совете или
еще в каком-нибудь правительственном месте, где толь- В
Платон
132
“ ко придется говорить, с умным И ИЗЯЩНЫМ СЛОВОМ и,
убедивши им слушателей, вынести не какую-нибудь
пустячную награду, но величайшую из всех — спасе¬
ние себя самого и своего имущества и спасение друзей.
Так вот о чем подобает стараться, а словесные эти ме¬
лочи следует оставить, чтобы не казаться чересчур глу¬
пым, занимаясь, как сейчас, шутками и пустословием.
Сокр. О друг мой Иппий, тебе-то это хорошо, ты-
то ведь знаешь, чем следует человеку заниматься, и сам
занимаешься этим вдоволь, как говоришь; а меня долж-
С но быть держит какой-то злой рок: все-то я путаюсь и
не знаю как быть, а вздумаю поведать о своем безвыход¬
ном положении вам, мудрым людям, только что я о том
поведаю, как вы забрасываете меня грязью; а именно вы
говорите, как и ты сейчас говорил, что занимаюсь я глу¬
постями, пустяками, тем, что ничего не стоит. С другой
же стороны, когда, убежденный вами, начинаю я гово¬
рить то же, что и вы, насколько де важнее быть в состо¬
янии сказать умную и изящную речь или на суде или еще
в каком-нибудь собрании, тогда слышу я всякую брань
и от того человека, который меня постоянно обличает и
D от некоторых других из здешних. Ведь человек этот при¬
ходится мне ближайшим родственником и живет со
мною в одном доме; и вот, когда я возвращаюсь к себе
домой, и он от меня это услышит, спрашивает он меня,
не стыдно ли мне осмеливаться рассуждать о прекрас¬
ных занятиях, «когда, — говорит он, — тебе столь оче¬
видно было доказано относительно прекрасного, что ты
не знаешь даже того, что оно такое. Каким же тогда об¬
разом, — говорит он, — можешь ты знать, прекрасно
или не прекрасно сказал кто-нибудь речь или сделал еще
Е что-нибудь, если тебе не известно, что такое прекрас¬
ное? И находясь в таком положении, думаешь ли ты, что
тебе лучше продолжать жить, нежели умереть? » — Так-
то вот мне и приходится, говорю я, плохое выслушивать
от вас, плохое и от него. Но уж должно быть необхо¬
димо, чтобы все это так и оставалось; ведь ничего тут
не было бы странного, если бы я получил от этого
пользу. Итак, Иппий, мне кажется, что от беседы с вами
обоими вместе я получил пользу: что значит поговорка
не легко дается прекрасное, — это уж я теперь кажется
знаю.
Рассуждение
об Иппие Большем
I
Этот диалог бесспорно не принадлежит к числу зна¬
чительных по содержанию и блестящих по форме творе¬
ний Платона. Но признать его вовсе недостойным Платона
и на этом основании отвергать его подлинность я считаю
вдвойне неосновательным: во первых это произведение не
так уже плохо, а во вторых у большой части великих писа¬
телей можно найти произведения их недостойные и однако
несомненно им принадлежащие, — за примером ходить не
далеко. Рядом с Иппием Большим, подлинность которого
заподозрена, помещается Иппий Меньший (см. ниже), кото¬
рого принадлежность Платону общепризнана на том осно¬
вании, что Аристотель мимоходом упоминает об этом диалоге
по поводу его особой темы (нравственная оценка лжи). Меж¬
ду тем сам по себе этот диалог мог бы быть основательнее
признан недостойным Платона, так как не имея большого
преимущества со стороны формы, он и философски мало¬
содержателен, представляя лишь обычное диалектическое
упражнение на случайно взятую тему. Тем не менее свиде¬
тельство Аристотеля, конечно, достаточно для утверждения
подлинности этого диалога независимо от его внутреннего
достоинства, или недостоинства. Но простое отсутствие
такого свидетельства о другом диалоге, разумеется, еще
ничего не говорит против его подлинности; Аристотель ни¬
когда не занимался каталогом Платоновых творений, а лишь
мимоходом упоминал о тех из них, которые ему приходи¬
ли на ум по своему (иногда не существенному) отношению
к предметам его собственных рассуждений.
Как бы то ни было, если Платон мог написать Иппия
Меньшего (а это признано), то тем более мог он написать
Иппия Большего — произведение, хотя и третьестепенное,
однако не лишенное в содержании своем не только интере¬
са вообще, но и некоторых специально платоновских черт.
По форме это есть разговор в теснейшем смысле, то
есть непрерывная беседа двух лиц без всякой сценической
134
Соловьев
обстановки и драматического движения. Таким способом
главный интерес сосредоточивается на внутреннем харак¬
тере беседующих и на предмете беседы, и этою простотою
интереса до некоторой степени выкупается недостаток ху¬
дожественных подробностей. Общий замысел — изобразить
противуположность между философией в лице Сократа,
ничего не знающего и думающего только о едином, что на
потребу, и софистикой в лице знаменитого Иппия знатока
всех вещей, пекущегося и молвящего о многом. Это изоб¬
ражение необходимо становятся сатирой на софистику.
Образ Иппия очерчен резкими и крупными чертами. Зна¬
менитый софист глуп и смешон. При своих самодовольных
притязаниях на исключительно-высокую образованность
и энциклопедическое всезнание он умственно беспомощен
и не только не может следить за диалектическими перехо¬
дами Сократовой мысли, но еле-еле понимает, о чем тот
спрашивает. Собственное его мышление рудиментарно и
нечленораздельно, он мыслит лишь конкретными образа¬
ми, как дети, или дикари. С этой стороны Платон очевид¬
но сгустил краски и написал карикатуру на Иппия. Однако
и тут он удержался в известных границах. Смех, возбуж¬
даемый Иппием не соединяется нисколько с нравственным
негодованием. Издеваясь над знаменитым софистом, Пла¬
тон не хотел на него клеветать и не причислял его к тому
весьма распространенному типу умственных бездельников
и негодяев, с которым мы встретимся в Евтидеме. Хотя ис¬
полненный мелких слабостей, беспощадно подчеркиваемых
Платоном, Иппий был в сущности честным тружеником в
своей области полигистора и универсального наставника,
и мы видим в диалоге его прямодушные хотя и тщетные
попытки добросовестно философствовать вместе с Сокра¬
том, и если тут он не говорит ничего кроме глупостей, то
без всякого дурного умысла. Заметим, что в начале диалога
Платон, выставляя его низменное тщеславие и корыстолю¬
бие. Когда он хвастает большим количеством денег, зара¬
ботанных им в Сицилии, не скрывает однако смягчающего
обстоятельства: эти деньги он принес обратно на родину и
отдал своему отцу к изумлению всех своих сограждан.
Но если иной софист может быть в некоторых отноше¬
ниях почтенным человеком, то софистика во всяком случае
есть пустое дело. Иронические похвалы Сократа деятель¬
ности Иппия подчеркивают его невысокое мнение об этой
Рассуждение об Иппии Большем
135
деятельности, a затем эту отрицательную оценку нагляд¬
но подтверждает убийственное для знаменитого софиста,
хотя и недостаточно им замеченное указание на то, что
самые дельные и счастливые изо всех эллинов — лакеде¬
моняне, у которых он всего больше усердствовал, никогда
не заплатили ему ни одного обола за его труды. То, как го¬
ворится в диалоге о спартанцах и об их внутренней полити¬
ке, совершенно соответствует всегдашней лакономании
Платона, и эта черта, хотя сама по себе, конечно, ничего
не доказывает, но вместе с другими может подтверждать
подлинность нашего диалога.
II
В Иппие Большем вовсе нет тех творческих подъемов
мысли и слова, тех молний вдохновения, которые мы на¬
ходим не только в лучших диалогах Платона, но даже и в
такой маленькой вещице, как Ион. Нет здесь и равномер¬
ной тонкости отделки. За то диалог отличается особенною
обдуманностью и твердостью замысла. Имея в намерении
наглядно и убедительно показать крайнюю несостоятель¬
ность софистики на одном из ее знаменитейших предста¬
вителей, совершенно беспомощном при объяснении такого
коренного и многообъемлющего понятия как прекрасное,
автор нигде не упускает этого предмета из виду. Прекрас¬
ный Иппий — 'Ιππίας όκαλός — так начинается наш диалог,
а оканчивается напоминанием пословицы о трудности пре¬
красного την γάρ παροιμίαν о τί ποτέ λέγει, το χαλεπά τα καλά,
δοκώ μοι είδέναι.
И в предварительной части диалога обильное употреб¬
ление слова καλός в разных видах уже подготовляет чита¬
теля к главному предмету беседы: καλώς γεσύ,ώ ’Ιππία,
νομίζων τε και διανοούμενος... Ούδέν γαρ, ώ Σώκρατες, οϊσδα
των καλών περί τούτοι καλόν γε, ώ Ίππ/α, λέγεις και
μέγα τεκμγριον σοφίας... τούτο μεν οΰν μοι δοκείς καλόν
τεκμηριον άποφαίνειν... κ ά λ λ ι σ τ' ανθρώπων έπίστασαι...
κ ά λ λ ι σ τ' έπιστάμενος... κ άλλ ι σ τ a έπίστασαι... περί γε
'επιτηδευμάτων καλών... εστι γάρ μοι περί αυτών
παγκάλως λόγος συγκείμενος... ποια έστι καλά
'επιτηδεύματα.., παμπολλα νόμιμα καί πάγκαλα . — Не
настаивая на этой микрологии, обратимся к постановке
главного вопроса в диалоге. Ближайший повод к ней дает¬
ся хвастливым сообщением Иппия, что он приготовил на
136
Соловьев
удивление афинян прекраснейшую речь: по взятии Трои
Неоптолем спрашивает Нестора, какие бывают прекрасные
занятия, и Нестор излагает ему в ответ великое множество
прекраснейших наставлений, которые Иппий и поднесет
после завтра афинской публике. Такая перспектива пре¬
красного словесного потопа не особенно прельщает Сокра¬
та, но она дает ему прекрасный повод заговорить о самом
прекрасном. — Кстати, говорит он, ты мне напомнил (καί
yàq με εις καλοί/ ύπέμνησας — букв, ибо ты меня на пре¬
красное напомнил). Есть несноснейший неотвязчивый чело¬
век (сам Сократ, как потом окажется) который, как только
Сократу случится осудить что-нибудь как дурное, или по¬
хвалить как прекрасное, сейчас же пристанет с вопросом:
да ты то откуда знаешь, что прекрасно и что дурно? ведь
для этого нужно сперва сказать, что есть прекрасное. И так
досаждает этот человек Сократу, что решил он, как толь¬
ко встретит кого из мудрецов, хорошенько разузнать у него
об этом предмете, — и вот как нельзя более кстати прихо¬
дит Иппий, чтобы точнейшим образом научить Сократа, что
это такое — само прекрасное (νυν oui/, о λέγω, εις καλόν ηκεις,
καί με διδαξον ίκανώς αυτό τό καλόν ό τι εστιν) — 286 CE.
Постановка вопроса сократовская, но как сейчас уви¬
дим, вбивая ее в голову Иппия, Сократ нашего диалога
пользуется и такими разъяснениями, которые имеют кроме
обще-сократовского значения и особый чисто платонов¬
ский оттенок. Сначала Сократ старается втолковать свое¬
му непонятливому собеседнику что если все справедливые
справедливы именно справедливостью, или в силу справед¬
ливости (а не чего-нибудь другого), то значит справедли¬
вость есть нечто (àq ου δικαιοσύνη δίκαιοί είσιν οί δίκαιοι; ...
Ούκοΰν εστι τι τούτο, η δικαιοσύνη; то же самое и относи¬
тельно мудрости и добра: Σω. Ούκουν και σοφ'ιφ οι σοφό είσι
σοφοί καί τω άγα&φ -πάντα τάγα^ά; — Ιπ. ΓΙώς δ’οΰ; Σω. Ουσί
γε τ/σι τουτοις, ού yàq δη που μη ούσί γε. — Ιπ. Ουσι μεντοι.
Точно так же должно понимать и прекрасное; и оно, делая
другое прекрасным, т. е. сообщая известное качество, оче¬
видно само есть нечто: Σω. Άρ cvv ού καί τό; καλά πάντα τω
καλφ εστι καλά; Ιπ. Ναι, τω καλφ. — Σω. Όντι yi τινι
τούτφ; — Ίπ. ”Οντι — 287 CD.
Признавая таким образом прекрасное за нечто сущее,
мы должны отвечать на вопрос: что же такое есть прекрас¬
ное? — т/ ε<τπ ιοΰτο τό καλόν, — причем Сократ старается
Рассуждение об Иппии Большем
137
втолковать Иппию, что спрашивается не о том, что пре¬
красно, то есть не о тех предметах, которые бывают пре¬
красными, а о самом прекрасном как таком το καλόv, das
Schöne, le beau: ερωτμ γάρ σε ου τί έστι καλόν, άλλ’ ο τι εστί το
καλόν 287 Ε.
Уже здесь, настойчиво указывая на существенный ха¬
рактер красоты, как и других идеальных качеств, Сократ
нашего диалога выходит за пределы общего понятия и
вступает в область платоновской идеи; это становится
вполне ясно далее, где говорится о самом прекрасном, ко¬
торым и прочее все красится и является прекрасным, как
только привзойдет эта идея (αυτό τό καλόν, ω καίτάλλα πάντα
κοσμείται καί καλά φαίνεται, επειδάν προσ^εν'τμαι εκείνο τό είδος
289 D). Из контекста явствует что слово είδος— вид имеет
здесь именно смысл платоновской идеи*, соответственно
чему несколько далее кроме обычного прилагательного
прекрасное (то καλόν) мы встречаем существительное кра¬
сота (то κάλλος): αυτό γάρ εγωγε, άνθρωπε, κάλλος ερωτώ ο τι
εστtv 292 D.
Диалог проходит через ряд недостаточных опреде¬
лений прекрасного. От предлагаемых Иппием совершенно
диких, как то, что прекрасное есть прекрасная девушка, а
затем — золото, собеседники переходят, благодаря Сокра¬
ту, к более приличным и пригодным понятиям о прекрас¬
ном как приличном (то πρεπον) и пригодном (то χρήσιμον), и
после курьезного уклонения Иппия в сторону «конкрет¬
ного» («всего прекраснее для мужа при богатстве, здоро¬
вье, почете от эллинов, достигнув старости и прекрасно
похоронив своих родителей, быть прекрасно и великолеп¬
но похороненным своими потомками») долго останавли¬
ваются на таком определении прекрасного, которое не
далеко и от теперешних ходячих понятий в эстетической
области, а именно прекрасное определяется как то, что
приятно для ощущения двух высших чувств — зрения и
слуха. Обстоятельным и тонким разбором, — слишком тон¬
ким для другого собеседника, — Сократ разрушает и это
определение и заканчивает беседу сознанием, что «прекрас¬
ное трудно». Прямая цель разговора — показать несостоя¬
тельность и безотчетность софистической мудрости —
* В 297 В встречается и слово ιδέα, но не в специально-плато¬
новском, а в общем житейском своем значении.
138
Соловьев
достигнута вполне. К последней части Иппия я еще буду
иметь случай вернуться в рассуждениях о Фэдре, Пирше¬
стве и Филебе, а пока замечу только, что сквозь отрица¬
тельную аргументацию Сократа здесь ясно просвечивает
положительное убеждение в действительности бытия и
значении Платоновских идей.
III
Не находя пока достаточных оснований отрицать под¬
линность этого диалога, я должен упомянуть и о времени
его написания и о месте его среди других творений Плато¬
на. За отсутствием внешних указаний, руководясь одними
внутренними признаками, я полагаю, что Иппий Больший
написан при жизни Сократа. В тоне диалога вовсе нет при¬
знаков того удрученного состояния, в каком находился
Платон в первое время после процесса и смерти Сократа,
а в содержании диалога ничто не указывает на ту важную
перемену общего миросозерцания, которая произошла в
Платоне под влиянием тех же трагических событий. С дру¬
гой стороны пробивающаяся в диалоге струя самостоя¬
тельной, сверхсократовской мысли не позволяет отнести
Иппия к самым ранним произведениям Платона. Если этот
диалог написан нашим философом, то в последние годы
жизни Сократа не задолго до начала катастрофы.
По замыслу Иппий принадлежит к отделу «Сократов¬
ской борьбы», так как всецело посвящен одному из глав¬
ных (в принципиальном, хотя не в практическом смысле)
двигателей этой борьбы — софистике. Не софисты погуби¬
ли Сократа, но то непримиримое противоборство между его
духом и его жизненной средой, которое житейски погу¬
било и исторически прославило его, — это противоборство
было бы непонятно без существенного противоположения
между его образом мыслей и софистикой. А отношение
между ними нигде не представляется в более простом и
ясном виде, чем в этом диалоге, к которому я еще вернусь
и с этой стороны в заключительном рассуждении этого
тома «О сократовской борьбе».
ИППИИ МЕНЫПИИ
(или о лжи)
Собеседники: Евдик, Сократ, Иппий
Евдик1. А ты что же это молчишь, Сократ, когда 363
Иппий излагает такие вещи и ни хвалишь ничего с сво¬
ей стороны, ни обличаешь, если что-нибудь кажется
тебе неладно сказанным? К тому же ведь тут остались
мы одни, всего более старающиеся участвовать в заня¬
тиях по философии1 2.
Сократ. Конечно, Евдик, есть о чем бы я с удоволь¬
ствием расспросил Иппия из того, что он сейчас гово¬
рил насчет Гомера. Я ведь и от отца твоего Апеманта В
слыхал, что Илиада более прекрасная поэма у Гомера,
нежели Одиссея, и настолько прекраснее, насколько
Ахилл доблестнее Одиссея: так как по его словам одна
из этих поэм сочинена на Одиссея, а другая на Ахилла.
Вот об этом я бы с удовольствием, если угодно Иппию,
расспросил его, как ему представляется насчет этих
двух мужей: который из них по его мнению доблест¬
нее, раз он уже показал нам так много разных разно¬
стей и по части других поэтов и по части Гомера. С
Евд. Ну уж ясно, что не поскупится Иппий отве¬
чать, если ты его спросишь о чем. Так ведь, Иппий: если
спросит тебя о чем Сократ, ответишь? Или как иначе
сделаешь?
Иппий. Чудно бы это было, Евдик, с моей сторо¬
ны! В Олимпию-то, когда праздник олимпийский, на
1 Евдик — расположенный к Иппию и Сократу, образованный
Афинянин, сын такого же образованного отца Апеманта.
2 Разговор начинается после чтения Иппия о Гомере и других
поэтах. Происходило ли это чтение в доме Евдика, или публично
в том Фидостратовом училище, о котором упоминается в преды¬
дущем диалоге (286 В), — во всяком случае оно происходило при
многочисленных слушателях, которые теперь разошлись, оставив
с Иппием тесный кружок избранных любителей.
Платон
D
364
В
С
D
всеэллинское торжество, я ведь каждый раз придя от
себя из Элиды, выступаю у святилища и произношу чего
кто захочет из приготовленного мною для произнесе¬
ния и отвечаю желающему о чем бы кто ни спрашивал, —
а тут вдруг стал бы я убегать от Сократовых расспросов!
Сокр. В блаженном же ты, Иппий, состоянии, если
каждую Олимпиаду приходишь к святилищу в такой
благонадежности на счет души со стороны философии!
А я бы удивился, если бы даже кто из телесных атлетов
приходил туда для борьбы, чувствуя такое бесстрашие
и уверенность насчет своего тела, какие ты по твоим
словам имеешь насчет своего разумения.
Ипп. Подобает мне, Сократ, так чувствовать: ведь с
тех пор, как начал я состязаться на олимпийских игри¬
щах, никого никогда ни в чем не встречал я сильнее меня.
Сокр. Прекрасный же это выходит дар мудрости4,
Иппий, — твоя слава и для города элидского и для тво¬
их родителей! Но что собственно говоришь ты нам об
Ахилле и Одиссее? Которого из двух считаешь ты луч¬
шим, и в чем? Пока нас тут было много, и ты держал
свою речь, отстал я от твоих слов. Стеснялся я подни¬
мать вопросы — и из за большой толпы здесь, и чтобы
тебе, спрашивая, не помешать в твоем изложении; ну а
теперь как нас тут мало, и Евдик вот велит спраши¬
вать, — скажи и научи нас ясно: что говорил ты о тех
двух мужах? Как ты их различаешь?
Ипп. Охотно я тебе, Сократ, еще яснее, чем тогда,
изложу, что разумею, и о них, и о других. Я утверж¬
даю, что Гомер изобразил Ахилла самым доблестным
мужем из пришедших под Трою, самым мудрым — Не¬
стора, а самым изворотливым — Одиссея.
Сокр. Ах, Иппий! Не сделаешь ли ты мне такой ми¬
лости, чтобы не смеяться, если я с трудом понимаю твои
слова, и часто буду повторять вопросы? Но попробуй
мне кротко и охотно отвечать.
Ипп. Стыдно бы было, Сократ, если бы обучая этому
других и заслуживая чрез то деньги, я к твоим вопросам
не оказал бы внимания и не отвечал бы тебе кротко.
4 της σοφίας ανάθημα. В знаменитых святилищах дары и прино¬
шения от лиц и городов, как торжественно возлагавшиеся на алта¬
ри, назывались возложениями (άΐ'άθ'ημα). См. Второй Алкивиад.
Иппий Меньший
141
Сокр. Очень хорошо говоришь. Но вот, когда ты
утверждал, что Ахилл изображен как самый доблест¬
ный, мне казалось, что я понимаю, что ты говоришь, а
также, что Нестор представлен мудрейшим; но когда
ты сказал, что поэт изобразил Одиссея как самого из¬
воротливого, тут я, правду тебе сказать, совсем не
знаю, что ты говоришь. Так ты мне скажи, чтобы я боль¬
ше понял: разве Ахилл не изображен у Гомера изво¬
ротливым?
Ипп. Всего менее, Сократ, а напротив самым, что
ни на есть простяком, как вот и в Мольбах5, когда пред¬
ставляет Гомер этих двоих разговаривающими друг с
другом, говорит у него Ахилл Одиссею:
Сын благородный Лаэрта, Улисс многохитрый и ловкий!
Должен на речи твои прямым я отказом ответить, —
Что я мыслю скажу и что совершить полагаю;
Ибо не менее врат Аида мне тот ненавистен,
Кто на сердце таит одно, говорит же другое.
Сам я лишь то возвещу, чему неминуемо сбыться6.
#
Е
365
В
В этих словах он объясняет нрав каждого из двух
мужей, именно, что Ахилл правдив и прост, а Одиссей
изворотлив и лжив; ведь он представляет, что Ахилл
говорит эти слова против Одиссея.
Сокр. Ну теперь, Иппий, я как будто понимаю, что
ты говоришь: под изворотливым ты разумеешь лживо- С
го, кажется.
Ипп. Вот именно, Сократ: таким ведь представил
Гомер Одиссея во многих местах — ив Илиаде, и в
Одиссее.
Сокр. Так Гомер по-видимому считал, что другой
бывает муж правдивый, и другой — лживый, а не один
и тот же.
Ипп. А то как же, Сократ?
Сокр. И ты сам тоже думаешь, Иппий?
Ипп. Всеконечно; да и чудно было бы думать иначе.
5 εν Αιταΐς — так называлась у древних комментаторов IX песнь
Илиады, где описывались старания Одиссея уговорить Ахилла к
участию в обороне греческого лагеря против победоносного втор¬
жения Троянцев.
6 lb. IX, 308 — 313. Перевод мой.
Платон
D
Е
366
В
Сокр. Гомера то мы теперь оставим, так как ведь
нельзя же его поставить к допросу, что он собственно
мыслил, когда сочинял эти стихи; но так как ты по-ви¬
димому принимаешь на себя это дело, и ты сам думаешь
то же, что по твоему говорит Гомер, то и отвечай сооб¬
ща и за Гомера и за самого себя.
Ипп. Будь так, только спрашивай покороче, что
тебе нужно.
Сокр. Лживых ты разумеешь не способными что-
нибудь делать, каковы например больные, или же спо¬
собными?
Ипп. Способными, и очень, как на многое другое,
так и на то, чтобы обманывать людей.
Сокр. Итак они по твоему — люди способные и из¬
воротливые. Так ведь?
Ипп. Да.
Сокр. А изворотливы они и обманщики от просто¬
ты и безрассудства, или от хитроумия и смышлености?
Ипп. Бесконечно от хитроумия и смышлености.
Сокр. Значит они умны, как видно.
Ипп. Да, ей-богу, и очень.
Сокр. А будучи умны, неужели они не имеют знаний.
Ипп. Имеют, и очень: чрез то и злохудожничают.
Сокр. Зная же то, что знают, неучи они, или муд¬
рецы?
Ипп. Конечно мудры они на это самое, — обманы¬
вать.
Сокр. Ну вот! Припомним теперь, что ты утверж¬
даешь. Лживых ты признаешь способными и умными,
и знающими, и мудрыми в том, в чем они лживы?
Ипп. Признаю.
Сокр. А правдивых и лживых ты считаешь друг от
друга различными и совсем противоположными?
Ипп. Так я думаю.
Сокр. Так значит по твоему слову лживые принад¬
лежат к числу способных и мудрых?
Ипп. Конечно.
Сокр. Когда же ты говоришь, что лживые способ¬
ны и мудры на это самое, разумеешь ли ты, что они спо¬
собны лгать, когда хотят, насчет того в чем лгут, или
не способны?
Ипп. Способны, я полагаю.
Иппий Меньший
143
Сокр. Так чтобы сказать это вообще и вкратце, ™
лживые мудры и способны на то, чтобы лгать.
Ипп. Да.
Сокр. Значит муж неспособный и неразумеющий
лгать не будет лживым.
Ипп. Так оно есть.
Сокр. Ну, а способен всякий, кто делает то, что
хочет и когда хочет; разумеется не тот, кому мешает С
болезнь, или что-нибудь такое, но вот как ты — спосо¬
бен написать мое имя, когда хочешь — в этом смысле я
говорю; разве ты не называешь способным того, кто
находится в подобном положении?
Ипп. Называю.
Сокр. Так скажи мне, Иппий, ведь ты опытен в сче¬
тах и в числительной науке?
Ипп. И весьма, Сократ.
Сокр. Так если бы кто тебя спросил, трижды семь¬
сот какое это число, ты бы скорее всякого если бы за- D
хотел, сказал насчет этого?
Ипп. Конечно.
Сокр. Потому ведь, что ты в этом способнейший и
мудрейший человек.
Ипп. Да.
Сокр. Только ли мудрейший и способнейший, или
и лучший в том, в чем способнейший и мудрейший — в
счетном деле?
Ипп. Ну конечно и лучший, Сократ!
Сокр. Так сказать истину по этой части было бы
тебе всего способнее, — так ведь?
Ипп. Я полагаю.
Сокр. Ну а как насчет лжи по этому самому пред- Е
мету? уж ты ответь мне, Иппий, как и прежде, благород¬
но и прямодушно. Если бы кто тебя спросил, сколько
будет трижды семьсот, не ты ли бы мог всего лучше и
солгать и всегда неизменно лгать по этому предмету,
если бы только ты хотел лгать и никогда не отвечать
истину, — или же какой-нибудь невежда в счете мог
бы солгать супротив тебя, намеренно лгущего? Разве
не выйдет так, что неуч, желая лгать, нередко скажет
истину по неволе в силу своего незнания, ты же мудрец, 367
уж коли захочешь лгать, так всякий раз одинаково хо¬
рошо солжешь?
Платон
144
" Ипп. Да, так оно есть, как ты говоришь.
Сокр. Ну, а лживый человек лжив только относи¬
тельно прочего, а не относительно числа, и когда счи¬
тает, — не лжет?
Ипп. Лжет же, ей-богу, и относительно числа.
Сокр. Значит мы признаем и это, Иппий что иной
В человек лжив по части счета и числа?
Ипп. Да.
Сокр. Ну, а кто бы это такой был? Не нужно ли для
него, как ты уже согласился, если уж быть ему лжи¬
вым, то и способным лгать. Ведь тобою признано, если
помнишь, что неспособный лгать никогда и не стал бы
лживым?
Ипп. Да помню, так именно я и говорил.
Сокр. А не оказался ли ты у нас самым способным
к тому, чтобы лгать в счетах?
Ипп. Да, говорено было и это.
С Сокр. А разве ты не самый способный и правду го¬
ворить в счетах?
Ипп. Конечно.
Сокр. Так не выходит ли, что один и тот же спосо¬
бен и лгать и правду говорить в исчислениях? (И это
есть именно тот, кто превосходен по этой части — счет¬
чик.)
Ипп. Да.
Сокр. Кто же теперь выйдет у нас лживым в сче¬
тах, Иппий, — кто другой, кроме хорошего в этом деле,
он же ведь и способный, он же и правдивый?7
Ипп. Кажется, что так.
Сокр. Так видишь, что один и тот же в этом и лжив
и правдив, и ничем не лучше правдивый лживого? по¬
тому что это — один и тот же, и нет тут противопо-
D ложности, как ты прежде думал.
Ипп. Нет противоположности — в этом предмете.
Сокр. Так хочешь посмотреть в другом?
Ипп. Если хочешь.
Сокр. Ведь ты искусен и в геометрии?
Ипп. Да.
7 Плохой счетчик, т. е. незнающий и неумелый не может ни
наверное лгать, ни наверное говорить правду, — и то и другое воз¬
можно только для хорошего счетчика.
Иппий Меньший
145
Сокр. Что же? Разве и в геометрии дело не так об- ™
стоит? Ведь один и тот же всего способнее и лгать и
правду говорить относительно начертаний, именно
ученый геометр?
Ипп. Да.
Сокр. Значит на это то же хорош, — другой кто, Е
или этот?
Ипп. Не другой.
Сокр. Разве хороший и мудрый геометр не способ¬
нее всех и на то, и на другое?8 И если уж кому быть
лживым по части начертаний, то уж конечно ему хо¬
рошему геометру: он ведь способен, а плохой геометр
не способен лгать, так что не станет лживым тот кто,
оказалось, не может лгать.
Ипп. Так.
Сокр. Посмотрим теперь еще и на третьего — на
астронома: в этом искусстве ты ведь считаешь себя еще
более знающим, чем в двух первых. Так ведь, Иппий? 368
Ипп. Да.
Сокр. Так и в астрономии не обстоит ли дело та¬
ким же образом?
Ипп. Похоже на то, Сократ.
Сокр. И в астрономии, значит, ежели кто другой
лжив, то уже конечно будет лживым хороший астро¬
ном, тот, что способен лгать (а не тот, кто по невеже¬
ству к этому не способен).
Ипп. По-видимому так.
Сокр. Значит и в астрономии один и тот же будет
и правдив и лжив.
Ипп. Похоже на то.
Сокр. Ну-ка, Иппий, пройдись таким же образом по
всем вообще наукам, есть ли какая-нибудь, где бы дело В
обстояло не так, а иначе. Ты ведь почти во всех искусст¬
вах мудрейший из всех людей, — слыхал я как ты вели¬
чался на площади у лавок, рассказывая про свою многую
и завидную мудрость. Говорил же ты, что как то пришел
в Олимпию, — и все, что у тебя было на теле, было тво¬
им собственным издельем; и во первых твой перстень, —
с него ты начал, — был твоей работы, так как ты умеешь
8 То есть и на то, чтобы говорить правду и на то, чтобы лгать по
своей части.
Платон
146
ф
с
D
Е
369
В
резать драгоценные камни, и другая еще печать — твое
же изделие, и скребницу, и склянку с елеем сам ты сде¬
лал; потом и сапоги, что на тебе были, сам ты вырезал
из кожи, и плащ соткал и рубаху; а что всем показалось
самым необычайным и всего более выставляло твою муд¬
рость, так это было то, что по твоим словам пояс на ру¬
бахе, хоть был совсем такой, какие бывают персидские,
у богатых, — а сплел то его ты сам. А затем шли у тебя
стихотворения, и эпосы и трагедии и дифирамбы и мно¬
жество всяких складных речей. И по части тех искусств,
о которых я уже говорил, явился ты с отличным знани¬
ем против прочих людей, и также насчет ритмов и гар¬
моний и правописания, и множества других предметов,
насколько помню... да! о мнемоническом-то искусстве
твоем чуть не забыл, в котором ты считаешь себя таким
блистательным; вероятно и многое другое вышло из па¬
мяти. Но, говорю я, смотря и на собственные твои ис¬
кусства, — а их таки достаточно, — да и на чужие, скажи
ты мне, — насчет того, о чем мы с тобою столковались, —
найдешь ли ты где-нибудь такое, в котором бы правди¬
вый и лживый были отдельно друг от друга, а не один и
тот же? Смотри в какой хочешь мудрости, или художе¬
стве, или как ни угодно назвать. Не найдешь такого, при¬
ятель, потому что и нет его. Ну, скажи сам!
Ипп. Да так то сейчас не нахожу, Сократ.
Сокр. Да и не найдешь, я полагаю. А если я правду
говорю, ты ведь помнишь, что у нас выходит по тому
соображению.
Ипп. Не совсем я понимаю, о чем ты, Сократ, гово¬
ришь.
Сокр. Это, может быть, потому, что ты теперь как
раз не пользуешься твоим мнемоническим искусством,
полагая, конечно, что его тут не нужно; так я тебе на¬
помню. Знаешь ты, что по твоему Ахилл был правди¬
вым, а Одиссей лживым и изворотливым?
Ипп. Да.
Сокр. Ну а теперь ты понимаешь, что ведь у нас
оказалось, что один и тот же есть и лживый и правди¬
вый, так что если Одиссей был лжив, то он же стало
быть и правдив, и если Ахилл правдив, то он же и лжив,
и эти два мужа не отличны и не противоположны меж¬
ду собою, а одинаковы.
Иппий Меньший
147
Ипп. Ах, Сократ! Вечно ты сплетешь такие какие ™
то рассуждения и выбирая самое что ни на есть труд¬
ное в предмете, привязываешься к этому по мелочам, а С
не схватываешься с целым предметом, о котором речь.
Вот и теперь, если хочешь, я многими доводами пока¬
жу тебе в подобающей речи, что Гомер представил
Ахилла лучшим против Одиссея и нелживым, а того
лукавым и много лгущим и худшим против Ахилла.
Если же хочешь, и ты против этой речи выступи с дру¬
гою речью, доказывая, что тот лучше. Тогда вот они
скорее узнают, кто из нас лучше говорит.
Сокр. Я ведь, Иппий, не спорю против того, что ты D
мудрее меня. Но такой уж мой всегдашний обычай, что
когда кто-нибудь что-нибудь говорит, я прилагаю свой
ум, хотя бы впрочем говорящий и казался мне мудре¬
цом, — и желая узнать, что собственно он говорит, я
расспрашиваю и пересматриваю и сопоставляю его сло¬
ва, чтобы понять их. А когда говорящий кажется мне
плох, то я и не переспрашиваю, и нет мне заботы, что
он там говорит. На этом самом ты и узнаешь, кого я
почитаю мудрыми: так как ты всегда увидишь, что я
озабочен тем, что говорит такой человек и выспраши- Е
ваю у него, чтобы, научившись, получить какую-нибудь
пользу. Вот и теперь, пока ты говоришь, я подумал на¬
счет тех стихов, что ты читал, показывая Ахилла порица¬
ющим Одиссея как сущего пустослова, — так я подумал,
что ежели ты говоришь правду, то как странно выхо¬
дит, что Одиссей, — изворотливый то — нигде не ока- 370
зывается солгавшим, а Ахилл-то именно оказывается
каким-то изворотливым в твоем смысле: лжет ведь он9.
В самом деле, сказавши сперва те слова, которые ты уже
привел:
Ибо не менее врат Аида мне тот ненавистен.
Кто на сердце таит одно, говорит же другое, —
он немного спустя говорит, что Одиссей с Агамемноном В
его не убедят, и что он вовсе не останется у Трои, но
Завтра же Дию и всем богам свершив возношенье
Я, корабли нагрузив, спущу их в соленое море.
9 В начале разговора Сократ заставил Иппия признать что под
«изворотливым» (πολύτροπος) он разумеет именно «лживого».
Платон
148
Будешь смотреть, если хочешь и если тебе в том забота,
Как поутру на заре мои корабли к Геллеспонту
Все поплывут, а на них усердно-гребущие мужи.
Если же счастья в пути нам даст Земли-сотрясатель10 11,
В третий день я уже до Фтии холмистой достигну11.
А еще прежде этого, бранясь с Агамемноном, он
говорил:
Ныне во Фтию иду: мне будет много пригодней ...;
С войском домой отойти, а ты, меня здесь обезчестив,
Вряд ли себе соберешь сокровищ еще и богатства12.
И сказавши это один раз перед всем эллинским
ополчением, а потом перед своими друзьями, он, ока¬
зывается, вовсе не делает никаких приготовлений и не
прилагает рук к тому, чтобы спускать корабли для воз¬
вращения домой, а чрезвычайно благородно пренебре¬
гает правдою своих слов. Так вот я, Иппий, и спрашивал
тебя сначала, недоумевая, который из этих двух мужей
Е представлен поэтом как лучший, и полагая, что оба они
самые превосходные, и трудно различить, который луч¬
ше, как по части лжи и правды, так и по части прочей
добродетели: оба они и в этом очень уж близки между
собою.
Ипп. А не хорошо ты это рассматриваешь, Сократ:
когда Ахилл лжет, он очевидно, лжет без умысла, по
неволе, принужденный злополучием войска остаться и
оказать помощь. А когда Одиссей лжет, то доброволь¬
но и с умыслом.
Сокр. Обманываешь меня, милейший Иппий, и сам
подражаешь Одиссею.
371 Ипп. Совсем нет, Сократ, — скажи чем, и в чем?
Сокр. А тем, что ты говоришь, будто Ахилл лжет
без умысла, — он-то, которого Гомер представил —
помимо хвастливости — таким хитрецом и обманщиком,
что ему ни по чем и Одиссея перехитрить и провести
своими хвастливыми речами, смело перед ним проти-
10 Έννοσίγαιος — гомеровский эпитет Посидона.
11 Нот. II. IX, 357 — 363. Перевод здесь, как и для всех следую¬
щих стихов, — мой.
12 Нот. II. 1,169 —171.
Иппий Меньший
вореча самому себе и оставаясь неуличенным: по край¬
ней мере Одиссей ничего не говорит ему такого, из чего
бы видно, что он понял его ложь.
Ипп. Да ты это о чем, Сократ?
Сокр. Разве не знаешь, что после того, как он утверж¬
дал в разговоре с Одиссеем, что отплывет завтра же на
заре, Аяксу он утверждает, что не отплывет, а говорит
Другое.
Ипп. Где это?
Сокр. А там где говорит:
Нет, я о брани кровавой теперь не помыслю, доколе
Сын Приама — властителя, Гектор,
к шатрам Мирмидонским
Сам не придет, Аргивян гоня и суда зажигая.
Только, я думаю, Гектор, хоть яр он, от боя отстанет
Перед палаткой моей и моим кораблем чернобоким13
Так неужели ты, Иппий, почитаешь сына Фетиды и
с воспитанника мудрейшего Хирона14 настолько забыв- D
чивым, что выбранивши перед тем пустословов край¬
нею бранью, он сейчас же сам говорит Одиссею, что
отплывет, а Аяксу, что останется, — и это будто бы без
умысла, а не так, что он считает Одиссея простаком, а
себя самого далеко его превосходящим в злохудоже-
стве и в лганье?
Ипп. Ну, я этого не думаю, Сократ; но и здесь он
говорит Аяксу одно, а Одиссею другое по простоте, Е
потому что передумал. А вот Одиссей и правду гово¬
рит, всегда с умыслом, и когда лжет — точно тоже.
Сокр. Значит, как видно, Одиссей-το лучше Ахилла.
Ипп. Ну уж всего меньше, Сократ.
Сокр. Как же? Разве не оказалось у нас. что добро¬
вольно лгущие лучше невольно лгущих?
Ипп. Каким же это образом, Сократ, добровольные
обидчики и добровольные злоумышленники и злодеи 372
были бы лучше невольных, которым ведь допускается
большое снисхождение, когда кто по неведению учи¬
нит какую обиду или неправду, или сделает какое-ни¬
будь другое зло? Ведь и законы гораздо более тяжкие
13 Нот. IL, IX, 650-655.
14 Ахилл был воспитан кентавром Хироном.
Ф
в
с
Платон
150
" для злодействующих и обманывающих по своей воле,
нежели для невольных.
В Сокр. Видишь, Иппий, что я правду говорю про
себя, что я очень ревностен в расспрашивании мудре¬
цов? Насчет самого положения дел я не тверд и не знаю,
как оно там обстоит15. Достаточное этому доказатель¬
ство у меня то, что когда сойдусь я с кем-нибудь из вас,
прославляемых за мудрость и кому все Эллины свиде¬
тели в мудрости, я оказываюсь ничего незнающим; по¬
тому что я, можно сказать, ни в чем не имею того же
С мнения, что вы: и какое же больше этого доказатель¬
ство невежества, как расходиться с мудрыми мужами?
Но есть у меня одно удивительное добро, оно меня и
спасает. А именно не стыжусь я учиться, но выпыты¬
ваю и расспрашиваю и великую имею благодарность к
отвечающему, и никого никогда не лишал этой благо¬
дарности: научившись чему-нибудь, никогда от этого
не отрекался и не выдавал то, чему научился от друго¬
го, за свое собственное изобретение; но восхваляю
учившего меня мудреца и выставляю то, чему научился
D от него. Вот и теперь в том, что ты говоришь, я не согла¬
сен с тобою, но расхожусь очень далеко; и то я отлично
знаю, что сам я тому причиной, потому что я таков
каков есмь, — чтобы не выдавать себя за что-нибудь
большее. Но дело в том, Иппий, что мне кажется совсем
наоборот тому, как ты говоришь: по моему вредящие
людям и обижающие и лгущие и обманщики и вообще
все погрешающие по своей воле, а не по нечаянности,
лучше тех, что грешат невольно. Правда, иногда мне
представляется и обратное, и я блуждаю около этого.
Е Но вот в настоящую минуту на меня словно как напал
припадок и представляются мне погрешающие в чем-ни¬
будь намеренно лучшими нежели невольно погрешающие.
А как виновников этого моего нынешнего состояния
обвиняю я наши прежние рассуждения, в силу кото¬
рых мне именно представляется в настоящую минуту,
что невольно делающие какое-нибудь из зол хуже тех,
15 Хотя πραγμάτων употреблено здесь в общем смысле всяких
дел и предметов, но не без иронического намека на энциклопеди¬
ческую деловитость софистов в ярком контрасте с житейскою
непрактичностью Сократа.
Иппий Меньший
151
кто делает его намеренно. Ты же будь милостив и не ™
скупись врачевать мою душу: ведь гораздо больше доб¬
ра ты мне сделаешь, избавя душу от неведения, нежели 373
тело от болезни. Ну а если ты хочешь произнести длин¬
ную речь, предупреждаю тебя, что меня не уврачуешь,
потому что мне за тобою не поспеть, если же как прежде
хочешь давать ответы, большую принесешь мне пользу,
да и себе, полагаю, не повредишь. По справедливости
призвал бы я и тебя, сын Апеманта: ты ведь возбудил
меня к разговору с Иппием; и теперь если бы не захотел
отвечать мне Иппий, проси его за меня16.
Евд. Но я думаю, Сократ, что не нуждается Иппий
в нашей просьбе: не так он перед тем говорил, утверж- В
дая, что не уклонился бы ни от чьих вопросов. Ведь
правда, Иппий? Не это ли ты утверждал?
Ипп. Конечно; но дело в том Евдик, что Сократ все¬
гда сбивает с толку своими словами точно как будто
злодей какой-нибудь.
Сокр. Иппий превосходнейший! Ведь не по своей
охоте я это делаю — тогда то я был бы мудр и силен по
твоему, — а выходит это у меня невольно, так что уж
имей ко мне снисхождение: ты же опять утверждаешь,
что кто невольно злодействует, заслуживает снисхож¬
дения17.
Евд. И отнюдь не поступай иначе, Иппий, но ради
нас и ради твоих прежних слов отвечай на то, о чем
спрашивает Сократ.
Ипп. Ну и буду отвечать, если ты просишь. Так С
спрашивай, что хочешь18.
Сокр. Да и очень сильно я желаю, Иппий, рассмот¬
реть то, о чем сейчас говорилось: кто лучше: намеренно,
или же ненамеренно погрешающие? А начать это рас¬
смотрение, я думаю, всего правильнее будет следую-
16 За меня — ύπέρ εμ,οΰ — в смысле от моего имени. Вся речь
Сократа 372 В — 373 А по тону и складу есть, если не ошибаюсь,
явная пародия напыщенной реторики софистов.
17 Ироническое указание на то противоречие, в которое неза¬
метно для себя впал Иппий, допустивший сначала внутреннее пре¬
восходство намеренных, злодеев, а потом утверждавший что
невольные злодеи заслуживают снисхождения.
18 Последние слова относятся к Сократу.
Платон
152
™ щим образом... Но отвечай: называешь ты какого-ни¬
будь скоробежца хорошим?
Ипп. Да.
D Сокр. И дурным?
Ипп. Да.
Сокр. А не тот ли хорош, кто хорошо бежит, и ду¬
рен, кто — дурно?
Ипп. А не тот ли дурно бежит, кто бежит медлен¬
но, а кто быстро, тот — хорошо?
Сокр. Так значит в скороходстве и в беге быстрота
есть добро, а медленность — зло?
Ипп. Как же нет?
Сокр. Ну, а который скоробежец лучше: тот, что
нарочно тихо бежит, или тот что поневоле медлит?
Ипп. Тот, что нарочно.
Сокр. А разве бежать не значит что-нибудь делать?
Ипп. Разумеется делать.
Е Сокр. А если делать, то и совершать?19.
Ипп. Да.
Сокр. Значит дурно бегущий совершает в беге дур¬
ное и постыдное дело?
Ипп. Дурное, — как же нет?
Сокр. À дурно бежит тот, кто бежит медленно?
Ипп. Да.
Сокр. А разве хороший то скоробежец не совер¬
шает этого дурного и постыдного нарочно, а плохой —
невольно?
Ипп. Похоже на то.
Сокр. Значит в беге хуже тот, кто невольно совер¬
шает дурное, нежели тот, кто намеренно?
Ипп. Да — в беге.
Сокр. Ну, а в борьбе? Который борец лучше: кто
374 нарочно падает, или кто нечаянно?
Ипп. Кто нарочно, кажется.
Сокр. А хуже и постыднее в борьбе упасть, чем опро¬
кинуть?
lÿ Не нахожу лучшего способа передать здесь эти различие
между ποιεΐν и εργίζεσ^αι. Полная точность требовала бы слов тво¬
рить и соделыватъ, но боюсь, чтобы в такой точности не затеря¬
лась и последняя крупица смысла, заключенного в этой неважной
диалектике.
Иппий Меньший
153
Ипп. Упасть. ^
Сокр. Значит и в борьбе намеренно совершающий
худое и постыдное лучше того, кто делает это невольно.
Ипп. Похоже на то.
Сокр. Ну а во всяком другом телесном упражне¬
нии? Разве лучший по телу не может совершать и то и
другое: и сильное, и слабое, и дурное, и прекрасное: В
так что когда совершается дурное в телесном отноше¬
нии, то лучший по телу совершает это намеренно, а
худший — невольно?
Ипп. Кажется оно так относительно телесной силы.
Сокр. Ну а как насчет благообразия, Иппий? Разве
не свойственно лучшему телу принимать постыдные и
безобразные положении намеренно, а худшему — не¬
вольно? Или как тебе кажется?
Ипп. Так.
Сокр. И значит намеренное безобразие относится
к с телесной доблести, а невольное к телесному пороку? С
Ипп. Выходит так.
Сокр. А что окажешь о голосе? Который лучше:
намеренно фальшивящий, или невольно?
Ипп. Тот, что намеренно.
Сокр. А тот, что невольно фальшивит — негоднее?
Ипп. Да.
Сокр. Ну, а что бы ты предпочел иметь: хорошее,
или дурное?
Ипп. Хорошее.
Сокр. Так ты бы лучше хотел иметь ноги, нарочно
хромающие, нежели поневоле хромые? D
Ипп. Нарочно.
Сокр. А хромота ног не есть ли порок и безобра¬
зие?
Ипп. Да.
Сокр. Ну а близорукость не есть ли порок глаз?
Ипп. Да.
Сокр. А на какие глаза ты бы лучше согласился? На
те, которыми можно нарочно щуриться и плохо раз¬
глядывать, или на те, которыми поневоле плохо видят?
Ипп. Которыми намеренно.
Сокр. Значит ты лучшим для себя считаешь нароч¬
но совершаемое зло, нежели невольно производимое?
Ипп. Да, в таких-то делах.
Платон
154
™ Сокр. Но ведь все — и уши, и нос, и рот, и все ощуще¬
ния обнимает один закон именно, что невольно произво¬
димое дурное нежелательно, как сущее зло, а намеренно
Е совершаемое желательно как сущее добро.
Ипп. Мне кажется так.
Сокр. Ну а с какими орудиями лучше обращаться:
с теми, которыми можно нарочно дурно действовать,
или с теми, чрез которые поневоле ничего хорошего не
сделаешь? Например, какой руль лучше: которым по¬
неволе приходится дурно править, или тот, который
можно нарочно направлять и в ту, и в другую сторону?
Ипп. Тот, что нарочно.
Сокр. А не тоже ли самое с луком и лирой и флей¬
той и всем прочим вообще?
Ипп. Правду говоришь.
Сокр. Ну а лошадь какого нрава20 лучше иметь? Та-
375 кого, что на ней нарочно можно бы дурно ездить, или
по неволе приходилось бы?
Ипп. Нарочно.
Сокр. Значит такой конь лучше.
Ипп. Да.
Сокр. Значит с лошадью лучшего нрава можно дур¬
но производить соответственные дела по умыслу, а с
худшею это будет делаться по неволе?
Ипп. Конечно.
Сокр. Не тоже ли и с собаками и со всеми прочими
животными?
Ипп. Да.
Сокр. Ну а человека, стрелка например, с какою
душою лучше иметь: с тою, что намеренно попадает
мимо цели, или невольно?
Ипп. Намеренно.
В Сокр. Такой ведь лучше для этого самого дела?
Ипп. Да.
Сокр. Значит душа невольно погрешающая хуже
той, что погрешает намеренно?
Ипп. Да, в стрелковом деле.
Сокр. А во врачебном? Разве душа умеющая созна¬
тельно приносить телесный вред не имеет большей ме¬
дицинской способности?
20 Буквально: какую душу коня — φυχην 'ίππου.
Иппий Меньший
155
Ипп. Да. Ч
Сокр. Значит она лучше не умеющей.
Ипп. Лучше.
Сокр. Ну, а в игре на кифаре и на флейте и во всех
прочих искусствах и познаниях — разве лучшая душа С
не та, что погрешает, намеренно производя дурное и
постыдное, тогда как худшая делает это невольно?
Ипп. Выходит так.
Сокр. Ну и мы предпочли бы, чтобы рабы у нас име¬
ли души намеренно, а не по неволе погрешающие и зло¬
действующие, как на деле лучшие.
Ипп. Да.
Сокр. Ну а собственную свою душу не желали бы
мы иметь как можно лучше?
Ипп. Да.
Сокр. А не будет ли она лучше, когда намеренно D
злодействует и погрешает, нежели когда невольно?
Ипп. Однако чудно бы это было, Сократ, если бы
умышленные беззаконники были лучше, чем невольные
Сокр. Но ведь так выходит из сказанного.
Ипп. По моему это не так.
Сокр. А я думаю, Иппий, что и по твоему так выш¬
ло. Ну, отвечай опять. Справедливость разве не есть
некая сила, или некое знание, или и то, и другое? Ведь
необходимо, чтобы справедливость была чем-нибудь из
этого? Е
Ипп. Да.
Сокр. Ну а если справедливость есть сила души, то
не будет ли сильнейшая душа справедливейшею? пото¬
му что ведь оказалось, что такая лучше, почтеннейший.
Ипп. Оказалось.
Сокр. Ну, а если справедливость есть знание? Раз¬
ве мудрейшая душа не будет справедливейшею, а более
невежественная — более несправедливою?
Ипп. Да.21
Сокр. Ну, а если и то, и другое? Разве душа, имею¬
щая и то, и другое — и знание и силу, — не будет спра¬
ведливейшею? Ведь необходимо этому так быть?
Ипп. Явно так.
21 Это подтверждение Иппия — N at — в старых изданиях было
пропущено.
Платон
376
В
С
Сокр. Так разве та душа, что сильнее и мудрее —
она-то будучи лучшею, разве не является и более спо¬
собною делать и то, и другое, и прекрасное и гадкое,
во всяком деле?
Ипп. Да.
Сокр. Значит, когда она делает гадкое, намеренно
делает, силою и уменьем; а это, кажется, принадлежит
к справедливости, — или оба свойства, или одно из них.
Ипп. Похоже на то.
Сокр. А ведь творить неправду значит действовать
дурно, а не творить — хорошо?
Ипп. Да.
Сокр. Ну, а сильнейшая и лучшая душа, когда тво¬
рит неправду, ведь намеренно действует, а плохая —
невольно?
Ипп. Явно так.
Сокр. А разве не так, что добрый муж тот, что име¬
ет добрую душу, а злой тот, что — злую?
Ипп. Да.
Сокр. Значит доброму мужу свойственно творить
неправду намеренно, а злому невольно, — если только
добрый имеет добрую душу.
Ипп. Да ведь имеет же.
Сокр. Значит, Иппий, тот, кто намеренно погреша¬
ет и творить гнусности и неправды, он то именно в этом
своем качестве и будет ничем иным, как добрым.
Ипп. Ну уж в этом-то, Сократ, не вижу, как мне с
тобою согласиться?
Сокр. Да и мне с самим собою, Однако это у нас
теперь так вышло по необходимости из нашего рассуж¬
дения. Впрочем, как я прежде говорил, я насчет этого
блуждаю туда и сюда, и никогда мне это не представля¬
ется одинаково. И мне-то, или другому неучу, блуждать
совсем не удивительно. Но когда вы, мудрецы, станете
блуждать это уж и для нас страшное дело, если и к вам
прибегнув, не успокоимся от блуждания.
Рассуждение
об Иппие Меньшем
I
В конце пятой книги Метафизики Аристотель ссыла¬
ется на этот диалог, по обычаю своему не называя автора.
Мнение Аста, что в Иппие Меньшем содержится многое,
противное Сократову и Платонову учению, имело бы смысл
если бы не было заключительного заявления Сократа, что
он сам несогласен с тем, что говорил в этой беседе. На слова
Иппия: Ούκ εχω, όπως σοι συγχωρήσω, ώ Σώκρατες — Сократ
отвечает: Ovèè γάρ εγώ εμ,οί, ώ 'Ιππία,. Без всякого сомнения
разговор имеет характер диалектического упражнения с
целью обличить умственную несостоятельность знамени¬
того и самоуверенного софиста. Это есть новая сатира на
софистику в лице Иппия, дополняющая одноименный диа¬
лог. Никаких серьезных внутренних оснований отрицать
авторство Платона здесь не видно, если не признать зара¬
нее аксиомой, что Платон мог писать только во всех отно¬
шениях превосходные и значительные произведения.
Иппий Меньший имеет значение лишь для Платоновой
характеристики софистов в их противоположности Сокра¬
ту, и этому диалогу принадлежит заметное место в отделе
«Сократовская борьба». Тема разговора — о предумыш¬
ленной и непредумышленной лжи логически связана с чи¬
сто-сократовским вопросом об отношении между знанием
и добродетелью, но в самом диалоге нет не только сокра¬
товского решения этого вопроса, но и сократовского осве¬
щения его, и даже прямой постановки. Это ничего не говорит
против авторства Платона, так как цель диалога была поле¬
мическая и сатирическая: он весь направлен на обличение
и осмеяние софистики в лице Иппия. Образ этого «мудре¬
ца на все руки » производит одинаковое впечатление в обо¬
их диалогах, обозначенных его именем. Но во втором из
них есть одно обстоятельство, которое должно остановить
внимательного читателя. По тому приятому представле¬
нию о софистах, от которого большинство историков фи¬
лософии не отказалось и после Гегеля и Джорджа Грота,
158
Соловьев
отличительная черта софистики — умышленная игра сло¬
вами и понятиями с целью сбить с толку собеседника и
доказать ему то, что выгодно для софиста по его личным
соображениям безо всякого отношения к объективной ис¬
тине и к общему благу. Такое представление о софистике,
оставшееся навсегда связанным с этим словом, не лишено
конечно, твердого основания. Несомненно, что теорети¬
ческие принципы, утверждаемые главнейшими софистами,
именно Горгием и Протагором, по своему чисто-отрица¬
тельному характеру оставляли двери широко открытыми
для всякой безнравственной практики, хотя сам Протагор,
как и сам Горгий никогда ничему безнравственному не учи¬
ли. Но когда эти несомненно добродетельные мужи наста¬
ивали на полной непознаваемости истины (Горгий) и на
полной относительности и условности всего существую¬
щего (Протагор), то всякий желающий мог отсюда вывес¬
ти свое неограниченное право доказывать и делать все, что
угодно, не оглядываясь на несуществующую истину и на
какие-нибудь произвольно принятые положения. Скепти¬
ческий принцип первых великих софистов никого ни к чему
не обязывал, но он, при логической последовательности,
разрешал дурным дурное, а так как и между софистами
дурных и нравственно слабых было больше чем по приро¬
де хороших и крепких, то весьма скоро преобладающим
направлением софистики оказалось то намеренное и свое¬
корыстное злоупотребление формами мышления, которое
увековечилось в сознании человечества как исторический
и вместе как родовой тип умственного зла. IIII
Но как было бы ошибочно наводить одну черную крас¬
ку на все историческое явление, обозначаемое словом со¬
фистика, — это лучше всего видно из нашего маленького
диалога. Хотя ко времени Платона исход софистики до¬
статочно выяснился для проницательного философа, и
нравственная негодность учеников невольно бросала тень
на умственную односторонность учителей, — характер
такого, даже не старшего, а среднего софиста, как Иппий,
хотя и представленный в яркой и злой карикатуре, не со¬
держит и в Иппие Меньшем, как и в большем диалоге того
же названия, ничего прямо безнравственного. Более того,
в нашем меньшем диалоге — и это есть та его особенность,
Рассуждение об Иппие Меньшем
159
о которой я выше упомянул, софист Иппий не только сво¬
боден от некоторых дурных типичных черт, вошедших в
традиционный образ всякого софиста, но прямо выказы¬
вает основную черту так сказать антисофистическую, —
простодушие и чистосердечие, непоколебимую, хотя и бес¬
помощную, преданность требованиям здравого смысла.
Благодаря этому Иппий не только не способен кого-ни¬
будь обманывать намеренными измышлениями и умствен¬
ными фокусами, но сам становится беззащитною жертвою
Сократа, нарочно сбивающего его с толку, — и однако же
не успевающего окончательно навязать ему того, что Ип¬
пий по свидетельству совести и общего сознания считает
ложным.
Во все время беседы Сократ исполняет ремесло софиста
в общепринятом смысле этого слова, а софист Иппий игра¬
ет ту роль, которая — с меньшею наивностью и большим
успехом — должна бы принадлежать настоящему Сократу.
Эта кажущаяся странность достаточно объясняется тем, что
разные видоизменения, степени развития и индивидуальные
особенности в сложном историческом составе софистики
были живее и яснее для Платона, чем для позднейших пи¬
сателей, и осуждая всю софистику в виду ее выяснившихся
нравственных результатов, он проводил явственные гра¬
ницы между различными типами самих софистов. Легко
различить три главных: 1) софисты мыслители, как Про¬
тагор и Горгий, 2) софисты филологи и полигисторы как
Продик и Гиппий и 3) софисты улицы, люди с прожжен¬
ною совестью, каких мы увидим в следующем диалоге Ев-
тидем. Только в последнем типе нравственная негодность
и злоупотребление мышлением для низменных целей ста¬
новится существенным признаком софистики, и ее обличи¬
телю остается только брать яркие образчики этой негодности
и этих злоупотреблений и как бы указывая на них пальцем
смеяться и возбуждать смех.
Отношение к Иппию должно быть другое, хотя и не
лишенное насмешки. Многоученый муж страдает лишь гру¬
боватостью, элементарностью ума и слабостями характера.
Никакого отрицательного отношения к истинному, доброму
и прекрасному здесь нет. В Меныием Иппие Сократ нароч¬
но (как потом и сам признается), чтобы испытать софиста
и показать его умственную беспомощность, подробно до¬
казывает заведомо ложное положение, что умышленное
160
Соловьев
злодеяние лучше нечаянной ошибки, а его собеседник хо¬
чет, но не умеет защитить обратное, истинное положение,
утверждаемое и общим сознанием и здравою нравствен¬
ною философией: что невольный грех есть меньшее зло,
чем умышленный.
Если бы даже в нашем диалоге и не было заключитель¬
ных слов Сократа с заявлением, что он сам с собой несогла¬
сен, то и тогда было бы несомненно, что его аргументация
не выражает его настоящей мысли — ни в нашем диалоге,
ни у Ксенофонта (Memorab. IV, 2; 19 — 22) Основа Сокра¬
товой этики — теснейшая связь между добродетелью и
знанием, в силу чего только знающий может быть добро¬
детельным (но вместе с тем только добродетельный — дей¬
ствительно знающим). С этой точки зрения рассуждение о
мудром и правдивом человеке, который заведомо лжет или
совершает всякие другие злодеяния, — может иметь смысл
лишь как способ «доведения до нелепости». Сократ с своей
точки зрения должен вообще отрицать самую возможность
того, чтобы истинно добродетельный человек производил
что-нибудь дурное, и его аргумент в этом пункте мог сво¬
диться лишь к следующему: добродетельный человек есть
по преимуществу человек знающий, следовательно если бы
он вообще мог делать зло, то он должен бы его был делать
заведомо и по своей воле; но так как заведомо и по собст¬
венной воле (άχων) никто зла не делает (всегдашняя аксио¬
ма Сократа) то значит добродетельный человек вообще зла
делать не может. Такой сократовский смысл должно иметь
плохо переданное у Ксенофонта рассуждение учителя.
Самая постановка вопроса о превосходстве вольного или
невольного зла есть бессмыслица с точки зрения Сократа,
что цросвечивает и в изложении Ксенофонта: των δε δη τούς
φίλους εξαπατώντων επί βλάβη (ϊνα μηδε τούτο παραλείπωμεν
ασχεπτον) πότερος άδιχώτερός εστιν, ο εχών, η δ αχών; IIIIII
Что касается до нашего диалога, то здесь уже снача¬
ла чувствуется намерение Сократа «подвести» своего со¬
беседника, и нельзя не испытывать некоторого чувства
сострадания при чистосердечной жалобе Иппия: αλλά
Σωκράτης, ώ Еυδιχε, αεί ταράττει εν τοίς λόγοις χαί εοιχεν ώσπερ
καχουργουντι. Из за чего же однако он это делает? Ставя
знание коренным условием добра для человека, Сократ не
Рассуждение об Иппие Меньшем
161
мог мириться с безотчетным, непродуманным, или хотя бы
не до конца продуманным присутствием в уме истинных
положений. Он требовал, чтобы они присутствовали во
всеоружии. Показать необходимость этой умственной
паноплии — и есть задача сократовской полемики против
софистов того среднего типа, к которому принадлежал
Иппий. Эти люди были далеки и от заведомой лжи, и от
каких-нибудь по существу неверных утверждений. То, чему
они учили, была правда, но лишенные могучего теорети¬
ческого интереса к философии, свободные от философ¬
ского пафоса, они не старались до конца продумать свои
истинные положения. Лично они были тверды в своей сове¬
сти и в своем здравом смысле, но уже их ученики (софисты
третьего типа) показали на себе, что личная добропоря¬
дочность не наследственна, и что ее пример не может за¬
менить идеального оправдания нравственных правил.
В трагической судьбе Сократа софистика не играла бы
никакой роли, если бы она закончилась такими типами как
Протагор и Горгий, Иппий и Продик. Но за ними выступа¬
ли Евтидем и Дионисодор. С этими естественными союз¬
никами Анита и Мелита нас теперь и познакомит Платон в
одной из своих мастерских сатир.
ЕВТИДЕМ
(или спорщик)
Собеседники: Критон, Сократ,
(в рассказе Сократа): Евтидем, Дионисиодор,
Клиний, Ктесипп
271 Критон. С кем это ты, Сократ, вчера разговаривал
в Ликее? Там около вас стояла такая толпа, что я, при¬
дя с желанием слушать, не мог ничего слышать ясно; а
только заглядывал через головы, и мне показалось, что
ты разговаривал с каким то иностранцем. Кто же это
такое?
Сократ. Да про которого спрашиваешь, Критон?
Ведь не один, а двое их было.
Кр. Тот, про кого я говорю, сидел от тебя третьим
справа; а между вами был Аксиохов мальчик1. И пока-
В залось мне, Сократ, что он очень подрос и как будто
немногим отличается по возрасту от нашего Критобу-
ла1 2. Но тот еще жидок, а этот возмужал и превосходен
на вид3.
Сокр. Тот, о ком спрашиваешь, Критон, был Евти¬
дем; а около меня слева сидел брат его Дионисодор, он
тоже участвует в рассуждениях.
Кр. Не знаю ни того, ни другого, Сократ. Это опять
новые какие-то софисты, как видно. Откуда они? И в
С чем их мудрость?4
Сокр. Родом то они, я полагаю, откуда-нибудь из
Хиоса, переселились же в Турии5, а оттуда уже много
лет тому будет, бежавши, проводят время вот около
1 Клиний, племянник Алкивиада, сын брата его Аксиоха.
2 Сын Критона.
3 Критобул был старше Клиния, но не развит физически, а Кли¬
ний ранним развитием опередил свой возраст.
4 В прежних изданиях, согласно некоторым рукописям, слова
καινοί τινες αυ οδτοι, ώς εοιχε, σοφιστάε говорит не Критон, а Сократ.
5 Турии, или Сибарис, ахейская колония в Аукании (Южной
Италии).
Евтидем
163
здешних мест6. А об ихней мудрости, что ты спрашива- ™
ешь, Критон, — так она удивительна. Просто они на
все мудрецы, так что я раньше и не знал, какие бывают
всеборцы. Они ведь совершенно всевоители, не так, как
два брата всеборца из Акарнании, что умеют сражать- D
ся только телом. А наши то двое во-первых телом страх
как сильны и в сражениях всех одолевают; сражаться
же они умеют в полном вооружении7 и всякого сделают 272
умелым, кто только заплатит; а потом они чрезвычай¬
но как хорошо ратоборствуют в судилищах и всякого
обучают говорить и писать речи, годные для судилищ.
Раньше-το они были сильны только на это8, теперь же
положили завершение этому своему всеборческому
искусству; потому что и то боевое художество, кото¬
рое еще оставалось у них не возделанным, настолько
теперь ими разработано, что никто не посмеет и про¬
тивостать им: так они стали страшны в состязании на
словах и в опровержении всего, что говорится, будь то В
ложь, будь то истина. Так вот, Критон, я и имею в уме
отдать себя в распоряжение этим двум мужам, так как
они вызываются в короткое время сделать кого угодно
силачом в этом самом деле.
Кр. Ну а не опасаетесь на счет возраста, Сократ?
Не стар ли ты уж для этого?
Сокр. Всего меньше, Критон: достаточное у меня
есть ручательство и опора таких опасений; ведь сами
то они, будучи уже можно сказать старцами, приня¬
лись за эту вожделенную мудрость, — за эристику, —
в прошлом, или позапрошлом году они еще вовсе не С
были в ней искусны. Одного я только боюсь, — как бы
не вызвать насмешек над этими иностранцами, — все
равно как над Конном, сыном Метробия, кифаристом,
что и теперь меня учит играть на кифаре; дело в том,
что свидетели моих уроков, дети, соученики мои, и надо
мною смеются да и над Конном, обзывая его «старце-
учителем». Так как бы вот и над этими иностранцами
6 Около 92-й олимпиады Афинская партия, к которой, как вид¬
но, принадлежали братья софисты, была побеждена и изгнана из
Турий.
7 Опломахия, о которой говорится в диалоге Лахес.
8 Т. е. на разные атлетические и затем — судебные состязания.
Платон
D
Е
273
В
кто-нибудь так же не посмеялся, а они, опасаясь имен¬
но этого, пожалуй и не захотят меня принять9. Там-то10 11
я, Критон уговорил иных стариков пойти вместе со
мной в обучение, а здесь11 попытаюсь уговорить дру¬
гих, — отчего бы и тебе не присоединиться? Как при¬
манка для них12 будут у нас твои сыновья; ради них они
станут и нас обучать13.
Кр. Отчего нет, Сократ, если ты так полагаешь. Но
сперва растолкуй мне мудрость этих мужей, — что она
такое, чтобы мне знать, чему мы будем обучаться.
Сокр. Это уж ты непременно услышишь; я ведь ни¬
как не мог бы сказать, что был невнимателен к их ре¬
чам, — нет! очень был внимателен и запомнил, и тебе
попробую рассказать все сначала.
Дал мне бог некий такое счастье, что сидел я там,
где ты меня видел, в раздевальне один, и уж поднялся
было уходить, но как встать мне, тут вдруг то обычное
знамение нездешнее14. Ну я опять сел, и немного спус¬
тя вошли эти двое, Евтидем и Дионисодор, а с ними
многие другие, — ученики их, как я полагаю. Войдя же
стали они прохаживаться под навесом. И не сделали
они двух или трех кругов, как входит Клиний, про ко¬
торого ты справедливо говоришь, что он очень под¬
рос; позади же его очень многие поклонники, между
прочим Ктесипп, пэанец15, юноша больших природных
достоинств, только немного сварливый — по молодос¬
9 Явная ирония. Оба собеседника отлично понимали, что если
Евтидем и Дионисодор не захотят принять Сократа в ученики, то
конечно не из опасения прослыть «старцеучителями», а по дру¬
гим, более серьезным причинам.
10 Разумеются музыкальные уроки Конна.
11 Разумеются уроки эристики у двух софистов.
12 Для софистов.
13 Известно, что софисты предпочитали иметь дело с молоды¬
ми людьми, как более податливыми на их внушения. (См. выше в
Протагоре).
14 το δαιμόνων. По-русски слова демон, демонское, демоничес¬
кое неразрывно связаны с представлением злого духа, что не до¬
пускается смыслом текста.
13 Из Пэании (Παιανία) — дема, принадлежавшая к пандионий-
ской филе. О Ктесиппе см. в диалоге Лизис.
Евтидем
165
ти. Клиний же, как только вошел, сейчас увидал меня, ™
сидящего в одиночестве, и прямо подойдя, сел справа,
как и ты говоришь. Увидав его, Дионисодор и Евтидем
сперва остановились и разговаривали между собою,
снова и снова взглядывая в нашу сторону, — я то очень
внимательно их рассматривал; потом, подошедши, один,
Евтидем, сел рядом с мальчиком, а другой — ко мне, сле¬
ва, прочие же как кому пришлось. Я поздоровался с ними,
как долгое время их невидавший, и затем сказал Клинию:
Клиний, эти два мужа, Евтидем вот и Дионисодор, муд- С
ры не на малые дела, а на великие: они все знают по
военной части, что нужно желающему стать полковод¬
цем, о ратном строе и предводительстве войсками и все,
чему нужно обучиться для сражения в полном вооруже¬
нии. Также могут они сделать всякого способным помо¬
гать самому себе в судилищах, ежели кто кого обидит.
К этим моим словам отнеслись они пренебрежитель¬
но, так как они оба стали смеяться, глядя друг на друга, D
и Евтидем сказал:
— Это уж для нас, Сократ, не занятие, этим мы
только между дела пробавляемся.
И я удивленный, говорю:
— Прекрасное же у вас должно быть дело, если
даже такие занятия для вас безделица; ради богов ска¬
жите мне, что это за прекрасное такое?
— Добродетель, Сократ! — отвечает он, — добро¬
детель передать считаем мы себя способными лучше и
скорее всех людей.
— О Господи! — говорю — о каком вы однако деле
молвили. А я то еще думал про вас, как сейчас говорил, Е
что большая ваша сила в том, чтобы сражаться в пол¬
ном вооружении, — это я и говорил про вас; потому
что когда вы в первый раз сюда приезжали, помню я,
что вы так именно возвещали о себе. Если же теперь
вправду вы владеете этим знанием16, то будьте милости¬
вы, — я просто к вам, как к богам обращаюсь — имейте,
снисхождение к прежним моим словам. Только смот¬
рите, Евтидем и Дионисодор, правду ли вы говорите; 274
потому что при величии вашего заявления не удиви¬
тельно и не верить.
16 Т. е. знанием о добродетели.
Платон
166
ЙР — Да уж не сомневайся, Сократ, что так оно есть.
— Так блаженными я вас почитаю за это приобре¬
тение гораздо более, чем великого царя за его власть;
только вот что мне скажите: намерены ли вы изложить
эту мудрость, или как у вас решено?
— Да для того самого мы прибыли, Сократ, чтобы и
В излагать и преподавать, если бы кто захотел научиться.
— Что захотят все не имеющие17, за это я вам руча¬
юсь: во первых я, затем вот Клиний, а за нами Ктесипп
и эти прочие, — сказал я, показывая ему на поклонни¬
ков Клиния. А они уже стояли кругом нас; потому что
Ктесипп, как мне показалось, сидел сначала далеко от
Клиния, и когда Евтидем, разговаривая со мною, на-
С клонялся вперед, он заслонял ему Клиния, сидевшего
между нами, — так вот Ктесипп, желая смотреть на
мальчика, а также и слушать, первый вскочивши стал
прямо против нас; тогда и прочие, на него глядя, стали
вкруг нас, — поклонники Клиния и товарищи Евтидема и
Дионисодора. На них то указывая, я и сказал Евтидему,
что все готовы учиться. Ктесипп же согласился весьма
D охотно, также и прочие, и все сообща потребовали от двух
братьев, чтобы они показывали, в чем сила мудрости.
Тут я сказал: Непременно, Евтидем и Дионисодор,
сделайте вы всем им удовольствие, да и ради меня по¬
кажите свое искусство. Самое главное тут объяснять
было бы, очевидно, делом слишком обширным. Но вот
что вы мне скажите: можете ли вы сделать добрым того
Е только человека, который уже убежден, что нужно у
вас учиться, или также и того, кто вовсе в этом не убеж¬
ден, — потому ли что он вообще не думает, чтобы эта
вещь, то есть добродетель, подлежала изучению, или
потому что вас не считает ее учителями? Ну скажи, когда
кто-нибудь думает так, то убедить его и в том, что добро¬
детель изучаема, и в том, что именно у вас ей всего лучше
научиться, — есть ли это дело того же самого искусст¬
ва, или другого?
— Того же самого, Сократ, — сказал Дионисодор.
— Значит вы, Дионисодор, сказал я, изо всех ны¬
нешних людей лучше всего склоняете к философии и к
275 заботе о добродетели?
17 Неимеющие знания о добродетели.
Евтидем
167
Думаем так, Сократ. *
— Так прочие-то объяснения, сказал я, вы отложи¬
те до другого раза, а это изложите: вот этого самого
отрока убедите, что нужно философствовать и забо¬
титься о добродетели, — сделайте удовольствие и мне
и всем им. Именно в подобном положении находится
этот мальчик; я и они все желаем, чтобы он стал как
можно лучше. Он — сын Аксиоха, сына старого Алки-
виада, нынешнему же Алкивиаду — двоюродный брат18;
имя же ему Клиний. Он молод, и мы боимся за него,
как за юношу, чтобы кто не предупредил нас и не об- В
ратил его ум на какое-нибудь другое занятие и тем не
испортил бы его. Значит вы подоспели в самый раз. Так
если вам все равно, испытайте мальчика, разговаривая
с ним перед нами.
После такой приблизительно моей речи Евтидем
сказал твердо и с дерзновением: С
— Нам то что же, Сократ? Лишь бы мальчик захо¬
тел отвечать.
— Да к этому то, говорю, он привычен; зачастую
вот они обращаются к нему со всякими вопросами и
разговорами, так что он уже довольно смел в ответах.
Ну, а что тут было дальше, Критон, как бы мне тебе
по лучше рассказать? Не малое ведь дело быть в состоя¬
нии повторить в порядке такую несодеянную мудрость;
так что я, подобно поэтам, должен в начале рассказа
призвать муз и мать их, Память19. Начал же Евтидем, я D
думаю, вот с чего:
— Которые, Клиний, между людьми научаются:
мудрые, или невежды? —
А мальчик, — как это был действительно великий
вопрос, покраснел и недоумевая взглянул на меня; я же,
видя его смущенным,
18 Вот их родство:
Алкивиад I
Клиний I Аксиох
Клиний II Алкивиад II Клиний III.
19 Μνήμην первоначальное обозначение вместо более поздне¬
го — Мнемозина.
Платон
Е
276
В
С
D
— Смелей, говорю, Клиний, мужественно отвечай:
что из двух тебе представляется, — потому что может
быть это принесет тебе величайшую пользу. — А при
этом Дионисодор, наклонившись мне немного к уху и
с подсмеивающимся лицом, — уж я, говорит, предска¬
зываю тебе, Сократ, что бы ни ответил мальчик, все
равно быть ему опровергнутым. И при этих его словах
Клиний уже держал ответ, так что мне не пришлось
внушить мальчику, чтобы был осторожен, — но он уж
ответил, что учатся мудрые. А Евтидем:
— Называешь ты, говорит, кого-нибудь учителя¬
ми, или нет? — Тот ответил утвердительно.
— А не так ли, что учителя суть учителя учащихся,
как вот кифарист и грамматист — учителя твои и про¬
чих детей, а вы — ученики? Согласился.
— А разве не так бывает, что когда вы учились, вы
не знали того, чему учились?
— Не иначе.
— Так разве вы были мудры, когда этого не знали?
— Конечно нет, сказал тот.
— А если не мудры, то значит невежды?
— Бесконечно.
— Значит учась тому, чего вы не знали, вы учились
будучи невеждами. — Согласился мальчик.
— Так учатся то значит невежды, Клиний, а не муд¬
рые, как ты полагаешь. — При этих его словах, как хор
по указке хороначальника, разом зашумели и засмея¬
лись все сопровождавшие Дионисодора и Евтидема.
И прежде, чем мальчик успел хорошенько перевести
дух, Дионисодор, перехвативши беседу,
— Как же, говорит, Клиний, когда учитель граматы
повторяет вам что-нибудь наизусть, которые из детей
выучивают то, что он говорит, — мудрые, или невежды?
— Мудрые.
— Значит мудрые учатся, а не невежды, и ты не
хорошо отвечал сейчас Евтидему.
Тут еще сильнее засмеялись и зашумели привержен¬
цы этих мужей, удивляясь их премудрости, а мы прочие,
пораженные, молчали. Евтидем же, видя, что мы пора¬
жены, чтобы заставить нас еще более ему дивиться, не
отпустил мальчика, но как хорошие плясуны обратился
с двойными вопросами об одном и том же и сказал:
Евтидем
169
— Так что же из двух: учащиеся учатся тому, что ™
знают, или тому, чего не знают? — А Дионисодор, Е
опять слегка наклонившись ко мне шепотом говорит:
— И тут, Сократ, опять тоже самое.
— О Зевс! сказал я, и в первый то раз уж очень оно
нам показалось прекрасно.
— От таких вопросов, Сократ, сказал он, у нас уж
не убежишь.
— Потому-то, говорю, вы и в такой чести у своих
учеников. — Между тем Клиний отвечал Евтидему, что
учащиеся учатся тому, чего не знают; а тот стал спра¬
шивать его по прежнему. 277
— Что же, говорит, разве ты не знаешь букв?
— Знаю говорит.
— И ведь все?
— Все.
— Ну, а когда кто говорит что-нибудь наизусть,
разве не буквы он говорит? — Согласился.
— Значит из тех говорит, которые ты знаешь, еже¬
ли ты все знаешь? — И с этим согласился.
— Ну, говорит, а разве ты, знающий буквы, не
учишься тому, что кто-нибудь говорит наизусть, а тот,
кто не знает букв, учится?
— Нет, сказал тот, именно я учусь.
— Значит, говорит, ты учишься тому, что знаешь,
ежели ты все буквы знаешь. Согласился. В
— Выходит, что неправильно ты отвечал. — И не
успел этого сказать Евтидем, как Дионисодор, перехва¬
тив слово, как мяч, опять перебросил его мальчику,
говоря:
Евтидем тебя обманывает, Клиний; в самом деле:
скажи мне, разве учиться не значит получать некоторое
познание о том, чему кто учится. — Клиний согласился.
— А знать, продолжал тот, есть ведь не иное что,
как уже иметь знание? Подтвердил.
— Следовательно не знать — еще не иметь зна¬
ния? — Согласился с ним отрок. С
— А кто же получает что-нибудь: уже имеющие это
самое, или не имеющие?
— Не имеющие.
— А ты ведь признал, что к ним принадлежат и не¬
знающие к неимеющим-то? — Кивнул.
Платон
170
™ — Значит учащиеся относятся к получающим, а не
к имеющим. Подтвердил.
— Так учатся-то, сказал он, незнающие, Клиний, а
не те, что знают.
И тут в третий раз собрался Евтидем подзадорить
юношу как бы новою уловкою борьбы. Я же, видя, что
D малый мой совсем захлебнулся и желая дать ему вздох¬
нуть, чтобы не запугали его у нас совсем, — так стал
его уговаривать:
— Не удивляйся, Клиний, если эти речи кажутся
тебе необычайными: ведь ты, может быть, не понима¬
ешь, что собственно делают с тобою эти гости, — а де¬
лают она то самое, что и посвящающие в таинства
корибантов, когда сажают на престол того, кого наме¬
рены посвятить20, потому что и там это какой-то хоро-
Е вод и детская игра для того, кто уже посвящен; и теперь
вот они только водят кругом тебя хоровод и как бы
пляшут, играя, чтобы потом посвятить тебя.
Так теперь ты и положи, что слышишь лишь начат¬
ки софистических таинств. Ибо первым делом, как го¬
ворит Продик, должно научиться правильности имен;
это вот тебе и показывают наши гости, так как ты не
знал, что словом учиться люди называют и то, когда
кто-нибудь изначала не имея никакого знания о чем-
278 либо, потом приобретает знание об этом предмете, —
а также называют и то, когда кто, уже имея знание,
посредством этого самого знания рассматривает этот
предмет, данный или в действии, или в слове. Хотя тут
то больше это называется сообщаться (в мыслях), чем
учиться, но и учиться. От тебя же, — как они: тебе и
показывают, это ускользнуло, именно, что одно и тоже
название применяется к людям в противоположном
В состоянии — к знающему и к незнающему. Приблизи¬
тельно тоже самое и во втором вопросе, когда они тебя
спрашивали, чему люди научаются: тому ли, что знают,
или нет. Такие вещи в науке — игра; поэтому я и гово¬
рю, что они с тобой забавляются. Называю же я это
игрой потому, что хотя бы кто и многому, или даже все¬
му научился в этом роде, о самих предметах и делах —
20 Неизвестный из других источников обряд в тайном культе
Кибелы.
Евтидем
171
в каком они положении, ничего не узнает, забавляться ™
же перед людьми будет способен, подставляя им ногу
и опрокидывая их чрез различные значения имен, все
равно как те, что выхватывая стулья из под хотящих
садиться, радуются и смеются, видя их опрокинутыми С
навзничь. Так ты это и считай, что они с тобою шутки
шутили; ну а за этим ясно, что они покажут тебе на¬
стоящее дело, а я вот их предварю в том, что они мне
обещали исполнить. Они ведь сказали, что покажут свою
увещательную мудрость; теперь же, мне кажется, они
сочли сперва нужным пошутить с тобою. Так вот, Евти¬
дем и Дионисодор, пусть это все было вами сказано D
шутя, и, пожалуй, этого довольно; а затем в самом деле
покажите, увещая мальчика, как должно заботиться о
мудрости и добродетели. Но сперва я вам покажу, как
я это подразумеваю и в каком смысле хочу от вас слы¬
шать; если же я вам покажусь простоватым и смешным, —
не высмеивайте меня; ведь из желания послушать ва¬
шей мудрости дерзну я так развязно выступить перед Е
вами. Сдержитесь же и без смеха слушайте меня, — вы
и ученики ваши; а ты, сын Аксиоха, держи мне ответ.
— Все ли мы, люди, хотим, чтобы нам было хоро¬
шо? Или это один из тех смешных вопросов, которых я
сейчас опасался? Безумно, правда, и спрашивать о та¬
ких вещах: кто не желает, чтобы ему было хорошо?
— Нет никого, кто бы не желал, сказал Клиний. 279
— Пусть так, говорю; но затем, так как мы хотим
чтобы нам было хорошо, то в каком же случае нам бы¬
вает хорошо? Не в том ли, если у нас много добра? Или
это еще простоватее прежнего? Ясно и тут, что так оно
и есть. — Подтвердил.
— Смотри же: что изо всего существующего быва¬
ет для нас добром? Или это тоже не трудно, и вовсе,
кажется не требуется мужа чрезвычайной силы, чтобы
это найти: всякий ведь нам скажет, что быть богатым —
добро. Так ведь?
— Конечно, говорит.
— Также ведь и быть здоровым и красивым и про¬
чее касательно тела иметь в надлежащем виде? — Со- В
гласился.
— Ну, а родовитость, и власть, и почет на родине,
ясно ведь, что это благо? — Признал.
Платон
172
“ — Так что же еще, сказал я, остается нам из благ?
Быть рассудительным, и справедливым, и мужествен¬
ным — это что такое? Ради Зевса, Клиний, что из двух
ты думаешь: тогда ли мы правильно рассудим, когда
примем эти свойства как блага, или когда не примем.
Ведь может быть иной у нас усумнится на этот счет; но
тебе как кажется?
— Блага это, сказал Клиний.
— Пусть так, говорю; ну, а мудрость, к какому хору
пристроим: к благам, или как скажешь?
С — К благам.
— Сообрази как следует, не пропущено ли нами из
благ, стоящее упоминания.
— Да кажется, говорит Клиний, мы ничего не про¬
пустили. А я, припомнив, говорю:
— Видит Зевс, ведь мы было пропустили самое ве¬
ликое из благ.
— Какое такое, спрашивает.
— Благополучие, Клиний, то, что все, и даже со¬
всем плохие, утверждают как величайшее из благ.
— Правду говоришь А я опять, переменив мысль21:
D — А ведь мы чуть не сделались смешными в глазах
этих гостей, — я и ты, сын Аксиоха.
— Как это так? говорит.
— Да потому что уже ранее предположив благо¬
получие, сейчас опять стали говорить о том же самом.
— Как же это так?
— Смешно в самом деле снова предлагать то, что
уже прежде положено, и дважды говорить тоже самое.
— О чем собственно ты это говоришь?22
— Да мудрость-то, говорю, ведь есть благополучие:
это всякий ребенок знает. — Этому он удивился: на¬
столько он еще юн и простодушен; я же, видя его удив¬
ление,
21 μετάνοτησας — таков точный смысл этого выражения, кото¬
рое в позднейшем греческом языке получило более тесное значе¬
ние нравственной перемены, или покаяния.
22 Эта мысль очевидно страдает тем самым, что здесь осужда¬
ется — ненужным повторением. Нельзя ли предположить тут не¬
удачную вставку, или простую ошибку переписчика — этот вопрос
предоставляю по принадлежности критикам текста.
Евтидем
173
— Или ты не знаешь, говорю, Клиний, что в хоро- ™
шей игре на флейте всего благополучнее флейтисты? — Е
Подтвердил.
— А в писании и чтении букв — грамматисты?
— Конечно.
— Ну, а насчет морских опасностей думаешь ли ты,
что есть кто благополучнее мудрых кормчих, вообще
говоря?
— Конечно никого нет.
— А будучи на войне, с кем бы ты охотнее разде¬
лил опасность и счастье: с мудрым полководцем, или с
невежественным?
— С мудрым. 280
— Ну, а в болезни с кем бы ты охотнее попытал
счастье: с мудрым врачом, или с невеждой?
— Опять таки с мудрым.
— И ведь это потому, что ты рассчитываешь бла¬
гополучнее вести дело, действуя с мудрым, нежели с
неучем? — Согласился.
— Значить мудрость дает людям быть благополуч¬
ными во всем. Ведь не может же мудрость в чем-нибудь
погрешать, но ей необходимо действовать правильно и
попадать в цель; потому что иначе это вовсе и не будет
мудрость.
— В заключение мы согласились, уже не знаю как, В
что вообще бывает таким образом, что когда присут¬
ствует в чем-нибудь мудрость, то уже нет тут надоб¬
ности в благополучии. А сойдясь с ним в этом я опять
переспросил его, как обстоит у нас дело по прежнему
соглашению.
— Мы ведь согласились, сказал я, что ежели у нас
много благ, то мы счастливы и нам хорошо. — Он под¬
твердил.
— Ну, а в каком случае мы счастливы чрез суще¬
ствующие блага: ежели они нам нисколько не полез¬
ны, или ежели полезны?
— Если полезны, говорит. С
— Ну, а бывают ли они полезны, если мы их только
имеем, а употреблять — не употребляем? Например
ежели пищи у нас много, а мы не едим, или напитков
много, а мы не пьем, — будет ли в этом какая польза?
— Не будет, говорит.
Платон
174
™ — Ну, a как все ремесленники, если бы у них было
приготовлено все потребное каждое для его дела, а
употребления из этого они бы не делали, было ли бы
им хорошо от этого приобретения, — что приобрели
они все, что должно приобрести ремесленнику, как
D например плотник, если бы у него были приготовлены
все инструменты и достаточно дерева, а строить бы он
не строил, была ли бы ему какая польза от его приоб¬
ретения?
— Никоим образом.
— Как же теперь? Если бы кто приобрел богатство
и все те блага о которых мы сейчас говорили, но не
употреблял бы их, был ли бы он счастлив чрез приоб¬
ретение этих благ?
— По правде нет, Сократ.
— Значит нужно, как видно, сказал я, чтобы жела¬
ющий быть счастливым не только приобрел такие бла¬
га, но и употреблял их в дело, — иначе не будет именно
пользы от приобретения.
— Правду говоришь.
— Ну, а этого то, Клиний, достаточно, чтоб сде¬
лать кого либо счастливым: приобрести блага и упо-
Е треблять их?
— Мне кажется.
— Тогда ли однако, сказал я, когда кто-нибудь
употребляет блага правильно, или когда неправильно?
— Когда правильно.
— Прекрасно говоришь, сказал я. Ведь совсем иное
дело, я полагаю, когда кто-нибудь неправильно что-
нибудь употребляет, или когда он вовсе не прилагает к
этому рук: первое то — зло, а второе — ни зло, ни доб¬
ро. Или не так скажем? — Согласился.
281 — Ну, а как? В работе над деревом и в его употреб¬
лении, ведь правильное-то употребление чем произво¬
дится, как не знанием плотничьим?
— Ничем другим, говорит.
— Но ведь и при выделывании сосудов правиль¬
ность этого дела дается знанием? — Согласился.
— Так значит, сказал я, и при употреблении тех
благ, что мы сперва назвали — богатство и здоровье, и
красота — или чем другим?
В — Знанием, сказал он.
Евтидем
175
— Итак знанием доставляется не только благопо- ”
лучие, но и хорошее ведение дела при всяком приобре¬
тении и занятии23. — Согласился.
— Так ради Зевса! — сказал я — какая польза в
прочих-то приобретениях — без разумения и мудрос¬
ти? Разве человек, много приобретший и много делаю¬
щий, но ума не имеющий, выгадает больше, чем человек
мало приобретший и мало делающий? Ты на то смот¬
ри: ведь менее действуя, он менее погрешает, а когда С
менее погрешает, то ему менее бывает плохо, а ежели
ему менее плохо, то он менее бедствует.
— Конечно, сказал он.
— Теперь в котором же из двух положений будет
кто-нибудь меньше действовать: когда он беден, или
богат?
— Когда беден, говорит.
— А когда немощен, или крепок?
— Когда немощен.
— Когда в чести, или в бесчестии?
— В бесчестии.
— Ну а будучи мужественным меньше он действу¬
ет, или будучи робким?
— Робким.
— Не так ли, что и праздному это более свойствен¬
но, чем труженику? — Согласился.
— И медлителю более, чем быстрому, и тупо видя¬
щему и слышащему скорее, чем обладающему острым
зрением и слухом? — Во всем этом мы согласились меж- D
ду собою.
— Вообще же, Клиний, сказал я, оказывается, что
все, признанное нами сперва за добро, не в том смысле
должно так называться, чтобы оно само по себе уро¬
дилось добрым, но, как видно, дело в том, что когда
всем этим управляет неведение, то из двух противупо-
ложных вещей, или свойств одно хуже другого на¬
столько, насколько сильнее оно служит управляющему
началу, которое тут ведь — зло; если же во главе стоит
23 т. е. от знания зависят не только внешняя удача, но и внут¬
реннее достоинство самого дела. Противоположение между
ευτυχία и ευπραγία (в этом смысле) доселе остается главным двига¬
телем практической философии.
Платон
Е
282
В
С
разумение и мудрость, то наоборот — одно настолько
же лучше другого; само же по себе ничто из этого ни¬
чего не стоит.
— Оказывается, сказал он, по-видимому так, как
ты говоришь.
— Так не приводит ли нас все сказанное к тому, что
из прочего-то ничто не есть ни добро, ни зло, а вот из
этих то двух24 мудрость есть добро, а неведение —
зло? — Согласился.
Теперь еще, сказал я, рассмотрим остальное. Так
как мы все стремимся быть блаженными, а оказалось,
что мы становимся такими чрез употребление вещей и
притом чрез употребление правильное, правильность
же и удача доставляются знанием, — то и должно, как
видно, всякому человеку всяким способом так устраи¬
вать, чтобы быть ему как можно мудрее или нет?
— Должно так, отвечал.
И нужно так полагать, что это самое дело гораздо
более, чем деньги, следует брать и от отцов и от попечи¬
телей и от прочих друзей и от называющих себя влюб¬
ленными, как от иностранцев, так и от сограждан, —
прося и умоляя их поделиться мудростью, и ничего тут,
Клиний, не будет постыдного и предосудительного ради
этого служить и рабствовать и любовнику да и всякому
человеку, из желания служить прекрасным служени¬
ем — в стремлении стать мудрым. Или, говорю, это тебе
не представляется так?
— Мне кажется, сказал он, что ты совершенно хо¬
рошо говоришь.
— Если только, Клиний, сказал я, мудрость под¬
лежит изучению, а не сама собою приходит людям. Это
ведь у нас еще не рассмотрено, и в этом еще мы с тобой
не столковались.
— Но мне то, Сократ, сказал он, кажется, что под¬
лежит изучению. — А я, как услыхал это, воскликнул:
— Воистину прекрасно говоришь ты, доблестней¬
ший из мужей25! И как хорошо ты сделал, что избавил
24 т. е. σοφία и αμαλία.
25 Это обращение к мальчику явно отмечено добродушною иро¬
нией, которая бьет по взрослым, так же легко принимающим без
критики решения труднейших вопросов.
Евтидем
177
меня от долгого разбора этого самого вопроса: изучи- ™
ма или не изучима мудрость. Ну а теперь так как ты
полагаешь, что она и изучима, и притом одна на всем
свете делает человека блаженным и благополучным, то D
ведь ничего другого тебе не остается, как признать, что
необходимо заниматься философиею, и самому иметь
на уме это делать.
— Ну конечно, Сократ, сказал он, — как оно и по¬
добает всего более.
И я, услыхав это с наслаждением:
— Вот, говорю, Дионисодор и Евтидем, мой образ¬
чик того, каким я желаю, чтобы было увещательное
слово, — такое, может быть простоватое и с трудом
развиваемое в подробностях; вы же, что из двух выбе¬
рете: или покажите нам то же самое в своей искусной
обработке, или, если это вам не угодно, покажите маль- Е
чику по порядку с того места, где я остановился, —
должно ли ему приобретать все познания, или же есть
такое одно, которое необходимо делает своего обла¬
дателя счастливым и добрым человеком, и какое это
именно знание. Для нас-то, как я сказал сначала, очень
важно, чтобы этот юноша стал мудрым и добрым.
Так вот, Критон, сказал я такие слова, а сам обра- 283
тил все свое внимание, — что за этим последует, приме¬
чая, каким бы способом они принялись за слово, и с чего
бы начали свои увещания юноше упражняться в мудро¬
сти и добродетели. Так вот старший из двух, Дионисо¬
дор, первый начал слово, и мы все смотрели на него, как
имеющие тотчас же услышать вещи весьма удивитель¬
ные, что нас и постигло; ибо диковинную некую речь В
завел этот муж, и тебе, Критон, стоит послушать, как
эта речь внушительно побуждала к добродетели.
— Скажи мне, так он начал, — ты, Сократ, и вы про¬
чие, желающие, по вашим словам, чтобы этот юноша
стал мудрым, шутите ли вы, говоря это, или воистину
желаете и стараетесь?
Тут я подумал, что они-то уже сначала полагали,
что мы шутим, приглашая их рассуждать с мальчиком,
и потому-то лишь играли словами, не говоря дела; ну и С
подумавши это, я стал еще сильнее утверждать, что мы
чрезвычайно как далеки от шутки в этом деле. — А Дио¬
нисодор:
Платон
D
Е
284
— Ну смотри, говорит, Сократ, как бы тебе не при¬
шлось отречься от того, что ты теперь высказываешь.
— Да я уж прежде посмотрел, сказал я, чтобы не
пришлось когда-нибудь отрекаться.
— Так в самом деле, сказал он, вы утверждаете, что
хотите, чтобы он стал мудрым?
— Всеконечно.
— А теперь-то, говорит, Клиний мудр, или нет?
— Ну об этом он ничего не утверждает: он же не
хвастун.
— А вы-то, говорит, хотите, чтобы он стал мудрым,
неучем же не был? — Мы согласились.
— Значит вы хотите, чтобы он стал таким, каким
он не существует, а каков он есть — перестал бы суще¬
ствовать. — Услышав это, я смутился, он же, подметив
мое замешательство:
— Так желая, говорит, чтобы он вовсе не был тем,
чем он теперь есть, разве вы чего другого желаете, как
не того, чтобы он погиб? Много же стоят такие друзья
и поклонники, которым прежде всего нужно, чтобы их
любимец сгинул!
Услышав же это, Ктесипп рассердился из-за маль¬
чика и воскликнул:
— Ну турияский гость! если бы не было это слиш¬
ком неучтиво, я бы ответил тебе по голове, с чего ты
взял налгать на меня и на прочих такое дело, что и ска¬
зать, я думаю, нечестиво, — будто я хотел бы вот ему
погибнуть26.
— Как же это, Ктесипп, сказал тут Евтидем, или
ты думаешь, что возможно лгать?
— Ей-богу, говорит, если я только не сошел с ума.
— И что же, при этом высказывался тот предмет, о
котором идет речь, или не высказывается?
— Высказывается.
— А когда это высказывается, ведь не другое гово¬
рится, как то самое, что говорится.
— Как это? сказал Ктесипп.
26 И в греческом подлиннике слова Ктесиппа носят заметный
отпечаток как его неспокойного характера вообще, так и того
возбуждения, в которое он был приведен нелепою остротой со¬
фиста.
Евтидем
179
— Да ведь это же самое, что высказывается, есть
нечто, одно из существующего, отдельно от прочего.
— Конечно.
— Значит, кто это высказывает, тот высказывает
существующее?
— Да.
— Но ведь тот, кто высказывает существующее, то,
что есть, — говорит истину; так что Дионисодор, еже¬
ли высказывает то, что есть, говорит истину и ничего
на тебя не налыгает.
— Да, сказал Ктесипп; но ведь тот, кто говорит та¬
кие вещи Евтидем, высказывает не существующее. — В
А Евтидем на это:
— Да несуществующее то, — ведь его нет, не так ли?
— Так.
— Значит несуществующее нигде не бывает?
— Нигде.
— Так разве может кто бы то ни было с этим дей¬
ствовать так, чтобы сделать это самое — нигде не су¬
ществующее?
— Не думаю, сказал Ктесипп.
— Ну а как же? Риторы, когда говорят в народном
собрании, разве не действуют?
— Действуют, говорит.
— А если действуют, то значит и делают что-нибудь? С
— Да.
— Значит говорить есть действовать и делать? —
Согласился.
Так значит, сказал тот, несуществующего никто не
говорит; потому что говоря это, он уже делал бы не¬
что, а ты согласился, что не существующего никто не
может делать; так что по твоему же слову никто не го¬
ворит лжи, но ежели Дионисодор говорит, то говорит
истину и о том, что есть.
— Ей-богу, Евтидем! воскликнул Ктесипп — гово-
рит-то он в некотором смысле о том, что есть, да не в
том смысле, в каком оно есть.
— Как ты это разумеешь, Ктесипп? — сказал Дио¬
нисодор: разве бывают такие, что говорят о предметах
так, каковы они в самом деле? D
— Конечно, бывают, сказал тот: именно все поря¬
дочные люди, и все говорящие правду.
Платон
180
™ — Как так? — говорит — разве хорошее не нахо¬
дится в самом хорошем состоянии, а дурное — в дур¬
ном. — Согласился.
— А порядочные-то люди, как ты признаешь, го¬
ворят о предметах так, каковы они в самом деле?
— Признаю.
— Значит, Ктесипп, порядочные-то люди, о дурном
говорят дурно, если только они говорят о деле, как оно
есть.
— Да, ей-богу, сказал тот, — особенно о дурных
людях, — к ним же ты, если меня послушаешь, остере-
Е жешься принадлежать, чтобы хорошие люди не говори¬
ли о тебе дурно; так как в этом-то ты будь уверен, что
хорошие люди о дурных говорят дурно.
— И о высоких, сказал Евтидем, говорят они вы¬
соко27, и о горячих — горячо.
— В высочайшей степени так, сказал Ктесипп, — а
людей с остылым умом называют постылыми, так же
как и рассуждение их.
— Бранишься ты, Ктесипп, сказал Дионисодор,
бранишься!
— Ей-богу, нет, сказал тот, потому что я тебя люб¬
лю, Дионисодор, и вразумляю как приятель, стараясь
внушить тебе, чтобы ты никогда передо мною не гово¬
рил так дико, будто я желаю погибели тем, которых я
285 больше всего ценю.
Тут я, находя их слишком грубо настроенными
друг против друга, обратился с шуткой к Ктесиппу,
говоря:
— Мне кажется, Ктесипп, нужно нам принимать от
гостей, что они захотят дать, и не расходиться из за
слов; потому что если они умеют так губить людей, что¬
бы из дурных и безрассудных делать их хорошими и
разумными, сами ли они это нашли, или от кого друго-
В го научились этому разрушению и истреблению, что¬
бы погубив человека дурным, снова явить его хорошим;
если они это умеют, — а ясно, что умеют: ведь они уже
сказали, что у них есть это новонайденное искусство
делать людей хорошими из дурных, — так предоста-
С вим им это, чтобы они погубили мальчика и сделали его
27 букв, о великих — велико (τους μεγάλους μεγάλως λεγουσι).
Евтидем
181
умным, а также и нас всех прочих. Если же вы, моло¬
дые, боитесь, то пусть вся опасность будет на мне, как
на Карийце28; так как я, будучи уже и стар, готов отва¬
житься и отдаю себя этому Дионисодору, как бы Кол-
хийской Медее: пусть он погубит меня, а если хочет, то
и сварит, — пусть что хочет, то и делает, — лишь бы
потом явил меня настоящим человеком.
— Да я, Сократ, и сам готов, сказал Ктесипп, пре¬
доставить себя гостям, чтобы они драли меня если угод¬
но, еще больше, чем теперь дерут, лишь бы это дранье
кончилось для меня не пустым мешком как для Марси-
аса29, а добродетелью. Хотя Дионисодор думает, что я
на него сержусь, но я не сержусь, а возражаю на то,
что, мне кажется, он не ладно против меня говорит. Но
ты, благородный Дионисодор, обратился он к нему, не
называй противоречия бранью, потому что брань есть
нечто другое.
А на это Дионисодор:
— По твоим словам, Ктесипп, противоречие как
будто существует?
— Да конечно, говорит, и очень существует; а ты,
Дионисодор, разве не думаешь, что бывает противоречие?
— Однако, ты мне не мог бы показать, что слышал
когда-нибудь, чтобы кто-нибудь противоречил кому-
нибудь другому.
— Правду говоришь, сказал тот. Но теперь-то я это
слышу и тебе показываю, когда Ктесипп противоречит
Дионисодору.
— Ты в самом деле поддержал бы это свое заявле¬
ние?
ф
D
Е
— Конечно, говорит.
— Так как же? сказал тот: о каждом существую¬
щем ведь есть слова?
— Конечно.
— И ведь о том, как оно есть, — или как не есть?
— Как есть.
28 Карийцы, как наемные войска, выставлялись в опасных слу¬
чаях преимущественно перед гражданами.
29 Известный миф об эагровом сыне Марсиасе, изобретателе
флейты, который состязался в музыке с Аполлоном, победившим
его и сделавшим тимпан из его содранной кожи.
Платон
286
В
С
D
Е
— Ведь если ты помнишь, Ктесипп, мы уже показа¬
ли, что никто не говорит, как не есть; потому несуще¬
ствующего никто не проявлял в слове.
— Это как же так? — тот-то воскликнул Ктесипп:
разве мы не противоречим друг другу, я и ты?
— Ну а разве, говорит, мы противоречили бы друг
другу, если бы высказывали оба смысл одного и того
же дела: разве в таком случае мы не говорили бы одно¬
го и того же? — Согласился.
— Ну а если бы, продолжал тот, ни один из нас не
высказывался о смысле дела, разве могли бы мы тогда
противоречить друг другу: ведь таким образом ни один
из нас даже не поминал бы об этом предмете. И с этим
согласился.
— Ну, а когда я-то высказываю смысл этого дела,
твои же слова выражают другой смысл чего-нибудь
другого, противоречим ли мы тогда друг другу? не вы¬
ходит ли тогда, напротив, что я-то говорю об извест¬
ном деле, а ты вовсе о нем не говоришь; а не говорящий
как может противоречить говорящему?
И Ктесипп тут ничего не отвечал; я же, удивляясь
этим словам,
— Как, говорю, ты это разумеешь, Дионисодор?
Ведь это рассуждение я от многих и часто слыхал, и
всегда ему удивляюсь. Этот ведь прием употребляли и
те, что шли за Протагором, да еще и более древние; мне
же оно всегда казалось каким то удивительным, опро¬
вергающим и других и самого себя; думаю однако что
в его истинности я всего лучше могу убедиться чрез
тебя. Дело в том, что нельзя произносить ложь: тут ведь
вся сила этого рассуждения; не так ли? Но говорящий
или говорит истину, или ничего не говорит? — Согла¬
сился.
— Ну а может быть, хотя нет того, чтобы говорить
ложь, однако есть то, чтобы высказывать мнение?
— Нет, говорит, и это невозможно.
— Так что, сказал я, никакого ложного мнения вов¬
се не существует? — Не допустил и ложного мнения.
— Значит не существует и невежества и невежест¬
венных людей? Не в том ли и было бы невежество, — если
бы оно было, — чтобы иметь ложные мнения о вещах?
— Конечно, сказал он.
Евтидем
183
— Но ведь этого не существует, сказал я. ™
— Не существует.
— Говоришь ли ты это, Дионисодор, только для
разговора, как пример нелепости, или в самом деле ду¬
маешь, что нет ни одного невежды между людьми?
— Да ты опровергни, сказал он.
— À разве это бывает, по твоему-то рассужде¬
нию — опровергать, — когда ведь никто не лжет?
— Не бывает, сказал Евтидем.
— А разве сейчас Дионисодор не требовал опро¬
вергать?
— Нет: как же можно требовать того, что не суще¬
ствует; ты разве требуешь?
— Хотя, Евтидем, сказал я, и не совсем я понимаю
эти мудрые и прекрасные слова, но кой-что будто сме¬
каю. Извини, если спрошу у тебя нечто, быть может,
слишком трудное. Слушай: если нельзя ни лгать, ни
иметь ложного мнения, ни быть невежественным, то не
иначе выходит, что нельзя и погрешить, когда кто де- 287
лает что-нибудь: делающий ведь не может ошибаться в
том, что делает; не так ли вы утверждаете?
— Конечно, сказал он.
— Вот это и есть, говорю, трудный-то вопрос. Ведь
если мы не погрешаем ни в действиях, ни в речах, ни в
мыслях, — вы-то, ради Зевса, при таком положении, к
кому сюда пришли в учителя? Или вы не заявили что
можете лучше всех людей преподать добродетель же¬
лающему научиться? В
— Вот ты, Сократ, какой Кощей бессмертный30,
подхватил Дионисодор: вспоминаешь ли то, что мы и
прежде говорили, — не вспоминаешь еще прошлогод-
30 ούτως εΐ Κρόνος. Я нахожу неудобным передавать собствен¬
ное имя нарицательным прилагательным (как напр. у Шлейер-
махера: bist du so altväterisch) потому что этим изменяется характер
речи. С другой стороны перевод буквальный: «экий ты Кронос!»
был бы непонятен и тем самым тоже неверен подлиннику, где
это выражение, употреблено как ходячее. Следовательно остава¬
лось поискать общеизвестного русского имени и образа, соответ¬
ствующего Кроносу. Думаю что Кощей Бессмертный удовлетворяет
этому требованию: мифологически он по существу тождествен
с Кроносом.
Платон
С
D
Е
288
ние речи? — ас тепершним-то разговором видно ниче¬
го не поделаешь?
— Да уж очень трудны ваши речи, сказал я; оно и
понятно: такие мудрецы говорят!
Вот и это самое, что ты сейчас сказал, чрезвычайно
трудно приложить к делу. А именно, что ты разумеешь,
Дионисодор, говоря: «ничего не поделаешь»? Или то,
что я не могу опровергнуть твоего рассуждения? А нет,
так скажи, какой же еще разум в этой твоей речи: «ни¬
чего не поделаешь с каким-нибудь рассуждением»?
— Но что ты-то вот говоришь, сказал он, с этим не
очень уж трудно что-нибудь сделать... Поэтому отвечай.
— Как, говорю, Дионисодор: прежде, чем ты ответил?
— Так не отвечаешь? сказал он.
— Ну разве это справедливо?
— Да справедливо же, говорит.
— На каком основании? спросил я; или ясно на том,
что ты вот теперь пришел к нам, как человек всемуд-
рый в речах, и знаешь, когда нужно отвечать, и когда
нет, и теперь вот ничего не отвечаешь, как знающий,
что не нужно?
— Болтаешь, сказал он, вместо того, чтобы отве¬
чать. Но, добрейший, послушайся и отвечай, раз уж ты
признал меня мудрым.
— Нужно послушаться, сказал я, и по необходи¬
мости, как видно: ты ведь здесь начальствуешь31; так
спрашивай.
— Какие существа мыслят: имеющие душу, или так¬
же и бездушные?
— Имеющие душу.
— Ну а знаешь ты такую речь, которая бы имела душу.
— Нет ей-богу!
— А что же ты спрашивал, какой разум в моей речи?
— Что же мне другое на это сказать, отвечал я, кро¬
ме того, что и по глупости ошибся? Или не ошибся, но
и тут сказал правильно, говоря что речи имеют разум?
Что же из двух ты признаешь: ошибся я, или нет? Ведь
если я не ошибся, то ты, хотя мудрец, меня не опро¬
вергнешь и ничего не поделаешь с моим словом; а если
31 Сократ поддерживает фикцию, что он поступает в школу к
братьям софистам.
Евтидем
185
я ошибся, то и тут ты неправильно говоришь, утверждая, *
что нельзя ошибаться, — а это я говорю уж не против
прошлогоднего. Но видно, сказал я, это рассуждение,
Дионисодор и Евтидем, остается все в, том же положе¬
нии и, как в старину, низвергая само падает, и против
этого его свойства ничего не найти даже в вашем искус¬
стве, столь удивительном по части точности речений, —
Тут воскликнул Ктесипп:
— Удивительные вы говорите вещи, мужи Турийские,
или Хиосские, или как и по какому месту вам приятнее В
называться: удивительно как беззаботно вы говорите
вздор! — А я, опасаясь, чтобы не вышло ссоры, опять
укрощая Ктесиппа, сказал:
— Вот и теперь, что я говорил Клинию, то же самое
говорю и тебе, Ктесипп: не знаешь ты мудрости этих
гостей, насколько она удивительна; только не хотели
они показать ее нам взаправду, а подражали Протею, С
египетскому софисту32. Ну так мы уподобимся Менелаю,
и не отстанем от этих мужей, пока они нам не покажут,
в чем их настоящая мысль: думаю, что они явят что-ни¬
будь необычайно прекрасное, когда начнут говорить по
настоящему; но будем же просить и уговаривать и умо¬
лять их явить это. А я сам опять полагаю предуказать
им, как я желал бы, чтобы они явились мне. Так на чем я
прежде остановился попробую оттуда по порядку, на
сколько могу пройти весь ряд мыслей, не вызову ли я D
их, чтобы, пожалев и помиловав меня усердствующего
и старающегося, они и сами постарались.
Ты же, Клиний, продолжал я, напомни мне, где мы
тогда остановились. Я думаю вот где: мы под конец со¬
гласились, что нужно философствовать; так ведь?
— Да, сказал он.
— А философия — приобретение знания, не так ли?
говорю.
— Да, говорит.
— Ну а какое знание приобретая, мы правильно при- Е
обретали бы? Не просто ли дело, что то, которое нам
выгодно?
32 Это платоновское сравнение с оборотнем Протеем отлично
подходит не только к представленной здесь софистике, но и к
настоящей диалектике.
Платон
289
В
С
— Конечно, сказал он.
— Ну а было ли бы нам выгодно, если бы мы знали,
обходя всякие места, разведывать, где всего больше за¬
рыто золота?
— Может быть, говорит.
— Но ведь прежде, сказал я, мы доказали, что ни¬
чего бы не выгадали, если бы даже без всяких хлопот и
без раскопок в земле все превращалось бы для нас в
золото; так что если бы мы знали, как делать золото из
простых камней, это знание ничего бы не стоило; по¬
тому что если бы мы при этом не знали еще и того, как
применять к делу золото, то никакой бы от него не было
пользы; или не помнишь? сказал я.
— Отлично помню, говорит.
— Ив прочем знании, кажется, не бывает пользы,
ни в экономическом, ни во врачебном, ни в каком бы
то ни было, — которое знает что-нибудь производить,
а пользоваться произведенным — нет; не так ли. — Под¬
твердил.
— И даже если бы было такое знание, чтобы де¬
лать людей бессмертными, то без знания, что делать из
своего бессмертия, — и тут нельзя признать никакой
пользы, если только применить те доказательства, на
которых мы согласились. — Все это он подтвердил.
— Значит, милое дитя, сказал я, нам нужно такое
познание, в котором совпадает и то, чтобы делать и то,
чтобы уметь пользоваться тем, что делаешь.
— Явно так, говорит.
— Значит, как видно, нам нисколько нет необхо¬
димости быть хорошими делателями лир и стремиться
к такому уменью. Ибо здесь искусство произведения и
искусство употребления произведенного существуют
порознь, так как одно дело соорудить лиру, и другое
дело — играть на лире; не так ли? — Подтвердил.
— Ясно, что мы не нуждаемся и в искусстве делать
флейты, — ведь это опять тоже самое. — Согласился.
— Но ради богов, сказал я, если бы мы научились
искусству делать речи33, не оказалось ли бы оно тем
33 ει την λογοποιικην τέχνην μόάοιμεν. Вследствие многозначимо-
сти греческого λόγος под этою λογοποιικη τέχνη может одинаково
разуметься как искусство правильно рассуждать, так и искусст-
Евтидем
187
самым, обладая чем, должны мы сделаться счастли- ™
выми?
— Ну этого уж я не думаю, сказал Клиний ожив- D
ленно.
— А на каком основанииРспросил я.
— Да потому, что вижу как иные делатели речей не
умеют пользоваться собственными речами, которые
они сами сочинили — все равно как мастера, сделав¬
шие лиры, не имеют играть на них.Ясно, значит, что и
по части речей, искусство их делать — само по себе, а
искусство ими пользоваться — тоже само по себе.
— Кажется мне, сказал я, что ты достаточное при¬
вел доказательство, что искусство словотворцев не есть
то самое, обладая которым кто-нибудь станет блажен¬
ным. Я то ведь думал, что здесь уж нам явится то знание,
что мы давно ищем. Дело в том, что мужи-то эти, ело- Е
вотворцы, когда схожусь с ними, кажутся мне, Клиний,
сверхмудрыми, и искусство их — чем-то возвышенным
и божественным. Да и не удивительно: ведь оно есть
часть искусства заклинаний,и разве немногим ниже
того; так как заклинательное-то искусство есть заво- 290
раживание змей и пауков ядовитых и скорпионов и
прочего зверья, а также болезней, словесное же искус¬
ство бывает завораживанием и заговариванием судей
и народных представителей и прочего люда34. Или тебе,
сказал я, это кажется как-нибудь иначе?
— Нет, сказал он, но мне кажется именно так как
ты говоришь.
— Так куда же, сказал, мы еще обратимся? К како¬
му художеству?
— Я-то, говорит, не могу этого сказать.
— А я, говорю, полагаю, что нашел это искусство.
— Какое же именно? спросил Клиний. В
— Воеводческое искусство, говорю, кажется мне
более всего таким, что кто им обладал бы, — был бы
блажен.
— Ну я этого не думаю.
во хорошо говорить. Название λογοποηχτ) так же сочинено ad hoc,
как и предыдущие: λυροποιιχν) и αύλοποιικη.
34 Довольно язвительное сопоставление народных избранни¬
ков с змеями, фалангами и скорпионами.
Платон
188
Ф
С
D
Е
— Почему? спросил я.
— Да ведь это в роде какого-то искусства охотить¬
ся на людей.
— Так что же? говорю.
— Никакой род охоты, сказал он, не идет дальше
того, чтобы изловить и захватить; когда же захватят
то, а чем охотятся, ничего с ним сами не поделают, но
звероловы и рыболовы передают свою добычу поварам,
опять же геометры и астрономы, и счетчики, — они ведь
тоже охотники, потому что сами не делают предметов
своих занятий, а отыскивают то, что уже существует,
и затем как неумеющие пользоваться своими находками,
а только охотиться за ними, передают их для употреб¬
ления диалектикам, т. е. те из них, которые не совсем
бессмысленны35.
— Отлично, прекраснейший и мудрейший Клиний,
сказал я: тут значит дело обстоит таким образом?
— Да конечно.
— Тем же самым способом, сказал я, и полковод¬
цы когда изловят город какой, или лагерь, передают
свою добычу мужам государственным, потому что сами
то не знают как употребить в дело то, что изловили в
роде того, я думаю, как охотники на куропаток пере¬
дают их людям, откармливающим куропаток.
— Ежели, значит, сказал он, нам нужно такое ис¬
кусство, которое, что добудет, — работой ли, охотой
ли, — само знает, как этим пользоваться, и ежели толь¬
ко такое сделает нас счастливыми, то нужно, говорит,
нам искать другое какое-нибудь, а не воеводческое.
Кр. Что ты говоришь, Сократ? Мальчик этот вы¬
сказывал такие слова?
Сокр. А ты этого не думаешь, Критон?
Кр. Нет, ей богу! потому что я думаю, что ежели
он это говорил, то он не нуждается для образования
ни в Евтидеме, ни в каком либо другом человеке.
Сокр. А ведь, помоги Зевс! — не Ктесипп ли это
был — говоривший-то, а я запамятовал?
Кр. Какой там Ктесипп!
3Î Соответствие этого рассуждения подлинным Платоновым
мыслям представляется мне более несомненным, нежели его
уместность в устах мальчика.
Евтидем
189
Сокр. Но это уж я наверно знаю, что ни Евтидем ™
ни Дионисодор этого не говорили. Но в самом деле, 291
чудеснейший Критон, не присутствовал ли тут кто из
более сильных и произнес эти слова, а что слышал-το я
их, — это уж наверно.
Кр. Да, ей-богу, Сократ, и я думаю, что кто-нибудь
из сильнейших, и на много сильнейших36. Но после того
какую вы еще смотрели науку, и нашли, или не нашли
то, чего ради были эти искания?
Сокр. Где уже там, превосходнейший, найти! А В
вышло у нас совсем смешно: как дети, что гоняются за
птичками37, думали мы каждый раз схватить настоящую
науку, а оне всегда улетали. Да что уже много говорить!
Дойдя до царственного искусства и рассматривая его,
не оно ли есть то самое, что производит благополу¬
чие, — тут словно попавши в лабиринт, думая быть уже
у конца, — обернувшись, опять очутились как в начале
искания с отсутствием как раз того самого, чего спер- С
ва искали.
Кр. Как же это с вами случилось, Сократ?
Сокр. Расскажу. Пришли мы к тому мнению, что
политическое и царственное искусство есть то самое,
что нам нужно.
Кр. Ну и что же?
Сокр. Этому искусству и воеводческое и прочие
передают управление делами, которыми каждое зани¬
мается, как единственному, умеющему пользоваться
36 Довольно прозрачный намек на самого Сократа, который (по
изображению Платона) приписал свои мысли Клинию и укло¬
нялся, из скромности, прямо в этом признаться, когда ему было
указано на невозможность такой ранней мудрости у мальчика.
Мнение позднейших платоников, что под «кем-нибудь сильнейшим
и на много сильнейшим» следует разуметь некое божественное
существо, Шлейермахер справедливо называет нелепым и без¬
вкусным. Объяснение же этого места у самого Шлейермахера
неопределенно и неудовлетворительно.
37 Так как лексикографы несогласны между собою в том, ка¬
кую собственно птицу означаетχόρυίος, то переводчик должен был
или поставить наудачу какое-нибудь птичье название, (как сде¬
лал Шлейермахер, переводящий: Schwalben, или оставить род пти¬
цы неопределенным; последнее кажется мне вернее.
Платон
190
™ всякими знаниями. Вот нам и показалось ясным, что это
политическое знание именно и есть то самое, которо¬
го мы искали и что в нем причина правильной деятель-
D ности в гражданстве, так что оно прямо, как говорится
в стихах Эсхила38, одно сидит у кормы государства,
всем управляя и повелевая всем творить все потребное.
Кр. Так разве это не хорошо вам представилось,
Сократ?
Сокр. Ты будешь судить, Критон, если захочешь
дослушать. После того, что сейчас сказано, опять мы
рассуждали приблизительно так: ну-ка, а, начальству¬
ющее над всем, царственное искусство какое оно нам
производит дело? или никакого? — Во всяком случае
Е уж какое-нибудь да производит, сказали мы друг дру¬
гу. Ну а ты, разве не сказал бы того же, Критон?
Кр. Конечно.
Сокр. Ну на какое же ты дело укажешь для этого ис¬
кусства? Как если б я тебя спрашивал про врачебное ис¬
кусство, как заведующее всем, чем оно заведует, — какое
оно дело производит, не сказал ли бы ты, что здоровье?
Кр. Конечно.
Сокр. Ну а ваше искусство, земледелие39; распоря¬
жаясь всем, чем оно распоряжается, что производит?
292 Разве не скажешь, что оно доставляет нам всякое про¬
довольствие из земли?
Кр. Конечно.
Сокр. Ну а царственное то искусство, начальствуя
надо всем, над чем оно начальствует, что собственно про¬
изводит? На это, пожалуй, ты не очень то готов ответить.
Кр. Ей-богу так, Сократ.
Сокр. Да ведь и мы тоже, Критон. Но настолько то
знаешь ты, что ежели оно есть то самое, которого мы
ищем, то оно должно быть полезно.
Кр. Конечно.
Сокр. Так не должно ли оно доставлять нам некое
благо?
Кр. Необходимо, Сократ.
В Сокр. А насчет блага мы с Клинием уж согласились,
что оно есть не что иное, как некоторое знание.
38 Хор в начале трагедии семь против Фив.
39 Критон был богатым землевладельцем.
Евтидем
191
Кр. Да, ты это говорил. *
Сокр. Прочие то дела, какие приписал бы кто-ни¬
будь политике, — а их будет не мало, как то: делать граж¬
дан богатыми, и свободными, и безмятежными — все
это оказалось ни злом, ни добром, а должна политика
делать граждан мудрыми и сообщать им знание, если
быть ей тем самым искусством, приносящим пользу и С
делающим людей счастливыми.
Кр. Так. По твоему рассказу вы ведь в этом тогда
согласились.
Сокр. Так значит царственное искусство40 делает
людей мудрыми и добрыми.
Кр. Что же этому мешает?
Сокр. Однако всех ли и во всем добрыми? И сооб¬
щается ли этим самым искусством всякое знание: и са¬
пожническое, и плотничье и все прочие?
Кр. Ну не думаю, Сократ.
Сокр. Ну так какое же знание? К чему приложимое?
Так как оно ведь не должно быть производителем ника- D
кого дела из тех, что ни злы ни добры, и никакого друго¬
го знания оно не должно передавать кроме себя самого.
Так нам нужно сказать, что такое это самое знание, и к
чему оно приложимо? Хочешь, скажем, Критон, что оно
есть то, силою которого мы сделаем других добрыми?
Кр. Конечно.
Сокр. А кто будет у нас в добрых, кто в полезных?
Или скажем еще, что те, которые других делают доб¬
рыми, а эти другие — опять других? А в чем они все
добры, никак нам не объявится так как общепризнан- Е
ные то дела политики мы отвергли, и выйдет тут просто
сказка про белого бычка41, и, как я говорил, столько
40 η Βασιλική. Во всем этом рассуждении Сократ для обозначе¬
ния этого высшего искусства попеременно и безразлично упо¬
треблял два слова πολίτικη и Βασιλική: для него вся политическая
мудрость заключается в уменье царствовать, — взгляд более ха¬
рактерный для Платона, нежели для Сократа.
41 άλλ’ άτεχνώς το λεγόμενον о Δ/oç Κορ/ν^ος γίγνεται. Коринф
сын Зевса и герой — эпоним города Коринфа. Общий смысл гре¬
ческой поговорки мною передан; точное же ее объяснение нам
неизвестно. По всей вероятности дело шло о каком-нибудь анек¬
дотическом смешении имени лица с именем города.
Платон
293
В
С
же, сколько прежде, a то и еще больше будем мы дале¬
ки от знания, что это за наука такая, которая сделала
бы нас счастливыми.
Кр. Да, ей-богу, Сократ! В большое вы попали не¬
доумение, как видно.
Сокр. Ну я и сам, Критон, после того, как впал в
это недоумение, все голоса перепробовал, молясь двум
гостям словно Диоскурам, призывая их спасти нас с
мальчиком из этого треволнения мысли и всячески при¬
ложить старание, взаправду показать нам, что же это
такое за познание, добывши которое мы могли бы пре¬
красно провести прочее время жизни.
Кр. Ну и что же? Захотел Евтидем что-нибудь вам
объяснить?
Сокр. Как же нет? И начал он свое слово весьма
высокомерно вот таким образом:
— Что из двух, Сократ? сказал он: научить ли тебя
этой науке, о которой вы давно недоумеваете, или по¬
казать, что ты ее уже знаешь?
— О блаженнейший! воскликнул я: и это в твоей
власти?
— Ну конечно, говорит.
— Так ради Зевса, говорю, покажи мне, что я уже
обладаю этою наукою: оно ведь гораздо легче для меня,
чем еще учиться в таком возрасте.
— Ну так отвечай мне, сказал он: есть что-нибудь
такое, что ты знаешь?
— Конечно, говорю, и даже много, — да мелочи.
— Довольно, говорит. Ну а считаешь ли ты возмож¬
ным чтобы какое-нибудь существо не было тем самым,
что оно есть?
— Ну уж никак, ей-богу!
— А ведь ты, говорит, нечто знаешь?
— Да.
— Значит ты знающий, ежели знаешь?
— Конечно; знающий по части этого самого.
— Все равно; но разве тебе нет необходимости
знать все, раз ты — знающий?
— Вот те Зевс! сказал я: да ведь я же многого не
знаю.
— Выходит, если ты чего не знаешь, ты уж не зна¬
ющий.
Евтидем
193
— Не знающий именно этого, любезнейший, сказал я. ™
— Тем не менее все-таки не знающий? А раньше ты
признавал себя знающим; и следовательно оказывает¬
ся, что ты сам и существуешь таким, каков ты есть, и D
опять не существуешь — и то, и другое зараз в одном и
том же отношении.
— Ладно, Евтидем, сказал я; ведь говорится: «пре¬
красно же ты шумишь». Так как же теперь я знаю ту
науку, которую мы искали? Так как невозможно быть
и не быть одним и тем же, то ежели я знаю одно, знаю
и все, — чтобы не быть мне зараз и знающим и не зна¬
ющим, — а зная все, я обладаю и тем главным познани¬
ем; так ведь ты разумеешь, и в этом именно и состоит Е
твое мудрое решение?
— Сам ты себя, Сократ, изобличаешь, сказал он.
— Что же, говорю, Евтидем: с тобою разве это са¬
мое не случилось? Я-то ведь, претерпевая что-нибудь
вместе с тобою и вот с этим милым человеком, Диони-
содором, не очень то огорчался бы. Скажи мне, с вами
то двумя не бывает, чтобы одно из существующих вы
знали, а другого не знали?
— Всего меньше, Сократ, сказал Дионисодор.
— Как вы это разумеете, спросил я: или так, что вы
ничего не знаете?
— Вот еще! говорит.
— Значит, сказал я, вы все знаете, коль скоро зна- 294
ете что-нибудь?
— Все знаем, говорит; да и ты тоже, если одно что-
нибудь знаешь, то и все знаешь.
— О, Господи! воскликнул я: какого чуда явление
и великого блага ты возвещаешь! Но неужели и прочие
все люди все знают, или ничего?
— Не может же того быть, сказал он, чтобы они
что-нибудь знали, а чего-нибудь другого не знали и
были зараз и знающими и незнающими?
— Ну что же именно из двух? говорю.
— Все всё знают, сказал он, коль скоро знают что-
нибудь одно. В
— О боги! воскликнул я. Теперь-το уж мне ясно,
что вы не шутя говорите, насилу-το я вас к этому уго¬
ворил. Так вы то сами взаправду все знаете, — напри¬
мер и плотничье мастерство, и сыромятничье?
Платон
194
" — Конечно, говорит.
— И плести ремни из жил вы мастера?
— Да и подошвы сшивать ей-богу! сказал он.
— Ну а такие вещи, как например сколько звезд,
или песка?
— Да конечно же, говорит; ужели ты думаешь, что
мы этого не подтвердим?
С — Ради Зевса! подхватил Ктесипп: покажи мне,
Дионисодор, какое-нибудь доказательство — такое,
чтобы мне по нему знать, что ты правду говоришь.
— Что показать? говорит.
— Знаешь ты, сколько зубов у Евтидема, а Евтидем —
сколько у тебя?
— Не довольно разве с тебя, сказал тот, слышать,
что мы все знаем?
— Нет, говорит, но скажите нам еще лишь это одно
и покажите, что скажете правду, и вот когда скажет
каждый из вас, сколько у другого зубов, а мы сосчита¬
ем и окажется, что вы это действительно знаете, тогда
D уж мы поверим вам и в прочем.
Сочтя это за насмешку, они не захотели (такого
опыта), но только на вопросы Ктесиппа об отдельных
предметах утверждали, что знают каждый. А Ктесипп
совсем открыто издевался, и уж о чем он только под
конец не спрашивал — даже о самом неприличном, зна¬
ют ли они. А те храбрейшим образом шли прямо на во¬
просы, утверждая, что знают, — словно как вепри лезут
на нож. Так что, Критон, наконец и меня самого неверие
принудило спросить: знает ли Дионисодор плясать?42 —
А тот:
Е — Конечно, говорит.
— Ну однако среди мечей кувыркаться, или коле¬
сом ходить43 он ведь не умеет в своем то возрасте? Так
далеко в мудрости он не зашел.
— Нет ничего, говорит, чего бы мы не умели.
42 ai καί ορχεΐσ$αι ίπίσταιτο — один из множества примеров ха¬
рактерного, для тогдашней умственной стадии, смешения знания
с уменьем. См. рассуждение о диалоге Ион.
43 και επί τροχού StvaîcrSat. Так как точный характер этого упраж¬
нения нам неизвестен, то я довольствуюсь самым простым и об¬
щепонятным аналогом.
Евтидем
195
— Но, сказал я, теперь только вы все знаете, или и ™
всегда знали?
— И всегда, говорит.
— И когда детьми вы были, и новорожденными, —
все знали?
— Все, сказали оба зараз.
— Нам то показалось это дело невероятным, Евти¬
дем же: 295
— Не веришь, говорит, Сократ?
— Верю, только, что вы мудрецы.
— Но если ты захочешь мне отвечать, сказал он, я
и тебя изобличу в тех же чудесах.
— Вот, говорю, приятнейшее было бы мне изобли¬
чение: ежели я сам не знал, что мудр, а ты покажешь,
что я все знаю и всегда, — какую больше этого наход¬
ку мог бы я найти во всю свою жизнь?
— Так отвечай же, сказал он. В
Спрашивай, а я-то уж отвечу.
— Так ты, Сократ, сказал он, в чем-нибудь знаю¬
щий, или нет?
— Знающий.
— И ты познаешь тем самым, в силу чего ты знаю¬
щий, или чем другим?
— Тем самым: ведь ты разумеешь, я думаю, душу?
Или нет?
— Не стыдно тебе, Сократ, на вопрос отвечать во¬
просом?
— Хорошо, сказал я, но как же мне делать? потому
что я буду делать так, как ты велишь. Когда я не знаю,
что ты спрашиваешь, велишь ли все таки отвечать и не
переспрашивать?
— Да ведь представляешь ты что-нибудь при моих С
словах?
— Да, говорю.
— Вот на то и отвечай, что представляешь.
— Как же это? говорю: ежели ты спрашиваешь, мыс¬
ля одно, а я представляю другое и потом на это и отве¬
чу, доволен ли ты будешь, когда я не к делу отвечу?
— Я то, говорит, буду доволен, а вот ты, думаю, —
нет.
— Так видит Зевс! сказал я: не буду отвечать, пока
не буду убежден.
Платон
196
™ — Оттого ты не будешь отвечать по своим всегдаш-
D ним представлениям, сказал он, что у тебя какие то за¬
теи, и ты более несообразный человек, чем должно44.
Тут я увидел, что он на меня сердится за то, что я
останавливаюсь на раздельном смысле речений тогда
как он хотел изловить меня, забросав словами. Ну и
вспомнил я Конна, что и он каждый раз на меня сер¬
дится, когда я ему не уступаю, и вследствие этого мень¬
ше обо мне заботится, как о каком то неуче; а так как я
замышлял и к Евтидему идти в ученье, то и подумал,
что должно уступить ему, чтобы не отказал мне от сво¬
ей школы, сочтя строптивым. Так вот я и говорю:
Е — Но если тебе хочется, Евтидем, давай так; ты ведь
гораздо прекраснее знаешь как рассуждать, будучи
мастером этого дела, нежели я, человек простой; так
спрашивай опять с начала.
— Отвечай же снова, сказал он: познаешь ли ты
чем-нибудь то, что познаешь, или нет?
296 — Разумеется да, говорю, — именно душою.
— Вот он опять забегает вперед вопроса! Ведь я не
спрашиваю, чем ты познаешь, а познаешь ли ты чем-
нибудь.
— Я опять, говорю, ответил больше должного, —
по невоспитанности; но будь ко мне снисходителен;
теперь уж я отвечу просто, что я познаю чем то все,
что познаю.
— А тем же ли самым всегда, спросил он, или иной
раз одним, а другой — другим?
— Всегда, когда познаю, то одним, и тем же.
— Опять! Да перестанешь ли ты болтать лишнее?
— Но как бы нас не поддело это «всегда».
В — Ну не насу говорит, а разве только тебя; но от¬
вечай: всегда ли познаешь ты одним и тем же?
— Всегда, говорю, если уж нужно откинуть «когда».
— Так значит ты всегда познаешь тем же самым; а
всегда познавая, одно познаешь ты тем, чем познаешь,
а другое — другим, или же все одним и тем же?
— Одним и тем же, сказал я, все вообще, что познаю.
44 Эта фраза, нескладная и в подлиннике, должна по очевид¬
ному намерению автора изобличать в софисте раздражение и по¬
терю самообладания.
Евтидем
197
— Вот оно, воскликнул он: опять та же прибавка! ™
— Да я отниму, говорю, «что познаю».
— Ничего не отнимай, сказал он: я у тебя ничего С
не прошу45. Но отвечай мне: мог ли бы ты знать «все
вообще», если бы не знал всего?
— Это было бы чудом, сказал я. А он говорит:
— Ну теперь уж прибавляй, что хочешь: ты ведь
признался, что знаешь все.
— Очевидно, сказал я, коль скоро «что знаю» не
имеет никакой силы, то я знаю все.
— И так ты согласился, что всегда знаешь тем самым,
чем знаешь, тогда ли, когда знаешь, или как угодно ина¬
че; ты же ведь согласился и с тем, что всегда знаешь
все вместе; так ясно, что и в детстве ты все знал, и при D
рождении, и при зачатии; и прежде чем тебе произой¬
ти, и прежде, чем стать небу и земле, ты знал все сово¬
купно, раз ты всегда знаешь. И видит Зевс! воскликнул
он: еще и будешь ты знать всегда и все, если я захочу.
— Так захоти же, многочтимый Евтидем! сказал я;
если только ты в самом деле правду говоришь. Только
я не совсем тебе верю, чтобы тебя на это хватило, если
не сойдется с тобою в одной воле вот он — брат твой
Дионисодор. Так скорее же, скажите мне, продолжал Е
я; — в прочем то возражать мне вам нечего, мужам
столь диковинной мудрости, и говорить, что я не все
знаю, когда вы утверждаете, что я знаю все; но вот та¬
кие вещи, Евтидем, как я скажу, что знаю: например,
что добрые люди неправедны? Ну-ка скажи, знаю я это
или не знаю?46
— Знаешь, конечно, говорит.
— Что? говорю.
— Что добрые не неправедны.
— Это то я, конечно, знаю давно; но не о том. спра¬
шиваю; а что добрые неправедны, — этому то я где на¬
учился?
— Нигде, сказал Дионисодор. 297
45 Софист спохватился, что эта прибавка не мешает его мни¬
мой аргументации.
46 Характерная для Сократа черта: достоверность нравствен¬
ных истин более ему очевидна, нежели истин фактических и ло¬
гических.
Платон
198
В
с
— Значит, я этого и не знаю, сказал я.
— Портишь ты мне разговор, сказал Евтидем Дио-
нисодору: вот он окажется не знающим, и выйдет, что
зараз он и знающий и незнающий. — И Дионисодор
покраснел.
— Да ты-то, сказал я, как это разумеешь, Евтидем?
Неправильно отвечал твой брат, — всеведущий.
— Как? быстро подхватил Дионисодор: я брат Ев-
тидема. — А я сказал:
— Оставь это добрейший, пока Евтидем не научит
меня, что я знаю про хороших людей, что они непра¬
ведны, — и не завидуй мне из за этого научения.
— Убегаешь, Сократ! сказал Дионисодор: и не хо¬
чешь отвечать.
— Понятно, сказал я: ведь и каждого то из вас по¬
рознь я слабее, — так как же мне не бежать от двух?
Ведь много же я плоше Гераклея47, который однако был
не в силах побороть зараз и гидру — сущую софистку,
которая через свою мудрость выпускала на место од¬
ной отрезанной головы рассуждения много новых48, —
да еще и рака, другого софиста, только что, Я пола¬
гаю, прибывшего из моря, вплавь49; но когда: этот (но¬
вый враг) таким образом удручал его слева, рассуждая
47 Отбрасывать последний, коренной слог греческого имени,
когда на этом слоге ударение (как в 'Ηρακλής, Περικλής), и гово¬
рить Геракл, Перикл и т. д. — я считаю столь же нелепым, как и
наоборот — вводить греческий суффикс в корень имени и скло¬
нять Гераклес, Гераклеса, Гераклесу Периклес, Периклеса и т. д.
Поэтому, избегая этих двух крайностей, я всегда буду произно¬
сить по-русски Гераклей, Гераклею, Периклей, Периклея и т. д.
Извиняюсь, что в первом томе более, чем должно, тираннии обы¬
чая, которую, впрочем, вполне отстранить не берусь.
48 Так как здесь с многоголовой гидрой сравнивается λόγος
σοφιστικός то отдельной голове гидры соответствует отдельное по¬
ложение, или отдельный аргумент софистического рассуждения.
49 Этот рак, прибывший морским путем, есть очевидный намек
на заморских учителей мнимой мудрости, ближайшим же обра¬
зом рак, кусающий слева означает Дионисодора, сидевшего слева
от Сократа, а чтобы на этот счет не оставалось никакого сомне¬
ния. рак прямо и называется «другим софистом» как гидра (Ев¬
тидем) «сущею софисткой».
Евтидем
199
и кусая50, призвал (Гераклей) на помощь племянника ™
своего Иолая, который и помог ему как следует.
— Отвечай же, сказал Дионисодор, раз уж ты сам D
завел эту речь: был ли Иолай более племянником Ге-
раклея, нежели твоим?
— Да уж всего лучше мне будет, сказал я, ответить
тебе, Дионисодор; потому что ты не отступаешь от меня
со своими вопросами, и все это — я почти уверен, — из
зависти, чтобы помешать Евтидему научить меня той
мудрости51.
— Так отвечай же, говорит.
— Так отвечаю, сказал я, что Иолай был Гераклее-
вым племянником, моим же, как мне кажется, не был
вовсе; потому что отцом его был не брат мой Патрок-
лей, а близкий ему по имени Ификлей, брат Гераклея. Е
— Патроклей же, говорит, — твой брат?
— Именно, говорю: по матери то есть, но не по отцу.
— Значит он тебе и брат, и не брат.
— Не брат по отцу, говорю, почтеннейший: его то
отец был Хэредем, а мой — Софрониск52.
— Отец был, говорит, Софрониск и Хэредем? 298
— Конечно, говорю: первый-το был мой, второй
же — его.
— Значит, сказал он, Хэредем был другой относи¬
тельно отца?
— Относительно моего отца, пояснил я.
— Так он был отец, будучи другим отца? Или ты —
тоже самое, что камень?
— Боюсь, как бы этого со мною не случилось бла¬
годаря тебе; вообще же — не думаю.
— Так ты другой относительно камня?
— Да другой же.
— Не так разве, что ты, будучи другим камню, —
не камень? И будучи другим золоту — не золото?
50 λίγων, καί ίάχνων. Раку свойственно только последнее, со¬
фисту же и то, и другое. Во всем этом забавном и остроумном
сравнении, далее разрастающемся, термины намеренно смешаны.
и εκείνο то σοφόν. — разумеется выше утверждаемое софистом
положительное знание того, что прямо противоречит нравствен¬
ным аксиомам.
52 Мать Сократа, Фэнарета, была дважды замужем.
200
Платон
— Так.
— Значит, говорит, и Хэредем, будучи другим отцу, —
не отец.
В — Выходит, что не отец, сказал я.
— В самом деле, подхватил Евтидем, потому что,
если Хэредем — отец, то Софрониск, будучи с своей
стороны другим отцу, не есть отец, так что у тебя, Со¬
крат, нет отца. — Тут вмешался Ктесипп:
— Ас вашим то, говорит, отцом разве не тоже са¬
мое? Другой ведь он моему отцу?
— Нисколько, сказал Евтидем.
— Значит тот же самый?
— Конечно, тот же самый.
— Ну на это я бы, положим, не согласился. Но как
С ты это разумеешь, Евтидем: мне он только отец53, или и
прочим людям?
— И прочим, говорит: или ты думаешь, что он, бу¬
дучи отцом, вместе с тем не есть отец?
— Думалось бы так в самом деле, сказал Ктесипп.
— Как же так? возражает тот, что-нибудь, будучи
золотом, вдруг не есть золото? или будучи человеком,
не есть человек?
— А ты бы, Евтидем, сказал Ктесипп, слушался по¬
словицы: не чинить рвани рванью54 Ведь страшное дело
ты говоришь, будто твой отец всем отец.
— Да уж верно! подтвердил тот.
— Людям ли только он отец? сказал Ктесипп, — или
D и лошадям? а то и всем прочим животным?
— Всем, говорит.
— А также и мать — всех мать?
— Да и мать.
— Так твоя мать, говорит, есть мать и ежей?55
53 т. е. отец Евтидема есть ли по его утверждению общий ему
отец с одним Ктесиппом, или и со всеми прочими людьми.
ΐ4τό λεγόμενον, ούλίνον λίνω συνάπτεις. Точного значения этой
пословицы я не нашел. Смысл ее в настоящем случае, по-види¬
мому, такой: не подкрепляй нелепого положения нелепым ар¬
гументом.
55 В некоторых рукописях, принятых во всех старых изданиях,
стоит морских ежей — των εχίνων των $αλαττίων. Морские ежи
(echinozoa) — особый отряд беспозвоночных животных из класса
Евтидем
201
Да, отвечает, и твоя -
- также.
ф
— И ты, значит, брат телятам, и щенятам, и поро¬
сятам.
— Как и ты, говорит.
— И к тому же в отцах у тебя еще и пес.
— И у тебя, мол, также.
— Да вот сейчас, вмешался Дионисодор, если ты
будешь мне отвечать, Ктесипп, ты сам с этим согла¬
сишься: скажи мне, есть у тебя пес?
— Да, и очень злой, сказал Ктесипп. Е
— А есть у него щенята?
— Да, говорит, тоже очень злые.
— Значит, пес-то им отец?
— Сам видел, говорит тот, как он оплодотворял суку.
— Так как же? Пес-то разве не твой?
— Конечно, мой, говорит.
— А, твой-то он, будучи отцом, так что твой отец —
пес, и ты брат щенятам.
И не останавливаясь, чтобы не дат Ктесиппу что-
нибудь сказать, Дионисодор продолжал:
— Отвечай мне, пожалуйста, еще немножко: бьешь
ты этого пса? — А Ктесипп со смехом:
— Да, ей-богу, говорит, — за невозможностью при¬
бить тебя!
— Значит, говорит, ты бьешь своего отца. 299
— Много справедливее, сказал Ктесипп, было бы
мне бить вашего отца, которого нелегкая угораздила
родить таких мудрых сыновей. Но в самом деле, Евти-
дем, ведь многими благами поживился ваш, он же и
собачий, родитель от этой вашей премудрости?
— Но во многих благах, Ктесипп, ни ему, ни тебе
нет никакой надобности.
— Ни тебе самому Евтидем? спросил тот,
— И никакому другому человеку. Скажи мне в са¬
мом деле, Ктесипп, считаешь ли ты добром для боль¬
ного пить лекарство, когда он в этом нуждается, или В
лучистых. По-видимому какой-нибудь мягкосердечный, но не¬
сообразительный переписчик, или схолиаст нашел настоящего
сухопутного ежа предметом слишком жестким в данной связи
представлений, забыв что ежи рождаются без игол, как китай¬
цы без кос.
Платон
202
™ тебе это кажется не добром? Иди когда кто пойдет на
войну, лучше ему идти с оружием, или безоружному?
— Думаю, первое; хотя ожидаю, что ты опять под¬
несешь нам какую-нибудь диковинку.
— Это тебе предстоит, — в наилучшем виде, ска¬
зал он, только отвечай. Так как ты признаешь, что доб¬
ро человеку — пить лекарство, когда нужно, то выйдет,
что он должен пить этого добра как можно больше, и
что ему будет хорошо, если кто-нибудь, растеревши,
намешает ему целый воз еллеборы? — А Ктесипп ска-
С зал: — Совершенно так, Евтидем, если пьющий будет в
версту дельфийскому истукану56.
— И на войне, продолжал тот, ежели добро иметь
оружие, то неследует ли иметь как можно больше ко¬
пей и щитов, раз это добро?
— Да и конечно, сказал Ктесипп. А ты этого не ду¬
маешь, Евтидем? По твоему может быть достаточно
одного щита и одного копья?
— Да, полагаю.
— Как? воскликнул Ктесипп. И Гериона57, и Бриарея58
ты вооружил бы таким образом? Ну я думал что ты боль¬
ше тут смыслишь, сам занимаясь борьбою в тяжелом
вооружении. — Тут Евтидем промолчал59; Дионисодор
же, возвращаясь к вопросу, уже прежде решенному,
D спросил Ктесиппа.
— Не полагаешь ли ты, что и золото иметь хорошо?
— Конечно, и в большом количестве, отвечал Кте¬
сипп.
— Ну а не кажется ли тебе, что благо иметь нужно
всегда и везде?
— Совершенно так.
ΐ6 'όσος о ανδριάς 6 εν Δελφοίς — огромная статуя Аполлона в
Дельфах, первообраз родосского колосса.
57 Баснословный великан с тремя телами, сын Хрисаора, после
Гесиода упоминается Пиндаром и Геродотом; он представлялся
жившим на острове Еритии близь Испании, где увел стада Ге-
раклея.
58 Один из сторуких исполинов, боровшихся с олимпийцами;
раньше Гесиода он упоминается в Илиаде.
59 Очевидно он был озадачен тем, как быстро и успешно Кте¬
сипп усвоил софистическую манеру рассуждения. См. дальше.
Евтидем
203
— А золото не признаешь ли ты благом? ™
— Да ведь уж признал же, говорит тот.
— Так не должно ли его иметь всегда и везде и как
можно больше при себе? И всего блаженнее был бы тот, Е
кто бы имел три таланта золота в брюхе, талант в чере¬
пе и по статеру в каждом глазе.
— Да ведь и говорят, Евтидем, сказал Ктесипп, что
между Скифами самые благородные и счастливые те,
что имеют много золота в своих собственных черепах —
как ты вот сейчас говорил насчет пса — отца60, и что еще
удивительнее — они и пьют из своих собственных позо¬
лоченных черепов и смотрят им на дно, держа собствен¬
ную голову в руках61. 300
— Ну а смотрят-то, сказал Евтидем, и Скифы, и
прочие люди, на то, что способно для зрения, или что
неспособно?
— Конечно, что способно.
— И ты также?
— Ия.
— Ну, а видишь ты наши плащи?
— Да.
— Значит они способны для зрения, и нужно при¬
знать их зрячими62.
— Чрезвычайно верно, воскликнул Ктесипп.
— Так что же? сказал тот.
— Ничего; а ты может быть думаешь, что плащи не
зрячи, — настолько ты простодушен! Но мне кажется,
Евтидем, что ты без сна заснул, и если возможно, чтобы
говорящий ничего не говорил, то ты именно это делаешь. В
— А разве не возможно, сказал Дионисодор, мол¬
чащему говорить?
— Никоим образом, отвечал тот-то, Ктесипп.
60 Т. е. в смысле такой же игры словами.
61 Голова убитого врага была собственностью победителя.
Удачно подражая софистическим приемам рассуждения, Ктесипп
нарочно смешивает юридическую принадлежность внешней вещи
с физическою принадлежностью частей тела.
62 По-гречески δυνατά δραν может иметь и действительное зна¬
чение и страдательное: способность видеть и способность быть
видимым. Построенную на этом нелепость нельзя прямо передать
по-русски.
Платон
204
" — Значит и говорящему молчать?
— Еще менее.
— Но когда говорят: камни, бревна, железо, то ведь
это молчащие, — а говорят63.
— Какие же молчащие? воскликнул тот. Походи-
ка по кузнице, как там железо голосит и ужасно кри¬
чит, только его тронешь; а ты-то от мудрости своей
этого не заметил и сказал пустое. Но покажите мне еще
другое-то: как возможно говорящему молчать? — Тут
С мне показалось, что Ктесипп чрезмерно волнуется из
за своего любимца.
— Как возможно говорящему молчать? сказал Ев-
тидем. Да ведь когда ты о чем молчишь, ты всем мол¬
чишь, «значит молчишь и говорящему, так что выходит
возможно говорящему молчать64.
— А что? сказал Ктесипп: все-то разве не молчит?
— Ну нет, возразил Евтидем.
— Так значит, почтеннейший, — все говорит?
— Да, все говорящее.
— Да не об этом спрашиваю, сказал тот: а все-то
молчит, или говорит?
D — Ни то, ни другое, и то и другое, сказал подско¬
чивши, Дионисодор; уж я наверное знаю, что у тебя
ничего не выйдет из ответа. — А Ктесипп, по своему
обыкновению, весьма громко захохотавши, обратился
к Евтидему:
— Смотри, брат твой раздвоил вопрос, и поражен,
и погиб! — И Клиний очень радовался и смеялся, так
что Ктесиппу прибыло духа больше, чем вдесятеро. И я
думаю, что этот ловкий малый, Ктесипп, у них же это
самое перенял, потому что ни у кого другого из нынеш-
Е них людей нет такой мудрости. Я и говорю:
— Что ты, Клиний, смеешься над такими важными
и прекрасными вещами?
63 "Οταν ουν λίγους λίγης καί ζΐλα καί σιδηρια, ού σιγώντa λίγεις
По-русски эта наглая острота выходит еще лучше, чем по-гречес¬
ки, стоит лишь заменить единственное число глагола множествен¬
ным. На других языках и приблизительный перевод невозможен.
64 Здесь я также должен был несколько отступить от букваль¬
ного значения греческой фразы, чтобы сохранить за нею необхо¬
димую по сущности дела двусмысленность.
Евтидем
205
— Так тебе Сократ, перебил меня Дионисодор, зна- ™
чит, уже известна какая-нибудь прекрасная вещь?
— Да и многие, говорю, Дионисодор.
— Ну, а оне что-нибудь другое, говорит, относи- 301
тельно прекрасного, или то же самое, что прекрасное?
Тут я стал в тупик и подумал, что это мне поделом:
зачем подсмеивался; — однако отвечал, что прекрас¬
ные вещи — не то, что само прекрасное, но что каждой
из них присуща некая красота65.
— Присуща! воскликнул он: Так ежели вместе с то¬
бою находится бык, то и ты — бык, и так как вот теперь
я тебе соприсутствую, то, значит, ты — Дионисодор?
— Ну на этот счет потише! сказал я.
— Но каким же это образом, говорит, оттого толь¬
ко что другое соприсутствует другому, другое будет
другим?
— Так ты этого-то не берешь в толк, сказал я, уже В
пробуя подражать особой мудрости этих мужей, — так
сильно я ее желал.
— Как же и мне и всем прочим людям, сказал он,
взять в толк то, чего не существует?
— Что ты говоришь, Дионисодор! воскликнул я:
разве прекрасное не прекрасно, и гадкое не гадко?
— Если мне так представляется, сказал он.
— Так разве не представляется?
— Конечно, представляется.
— И разве тоже самое не тоже самое, и другое —
не другое. Ведь в самом деле, не может же другое быть
тем же самым, и я не думаю, чтобы даже ребенок стал С
колебаться в сомнении: есть ли другое, или нет. Но ты
это нарочно пропустил, Дионисодор, потому что в про¬
чем мне представляется, что как мастера отделывают
то, что каждому пристало, так и вы наипрекраснейшим
образом отделываете ведение разговора.
— Так ты знаешь, сказал он, что пристало каждо¬
му роду мастеров? И во-первых, кому пристало ковать,
знаешь?
— Знаю, что кузнецу.
— А кому делать посуду?
65 Краткое, но очень определенное указание на Платонову тео¬
рию идей. См. ниже рассуждение о настоящем диалоге.
206
Платон
Ф
— Горшечнику.
D — А кому пристало убивать животное и обдирать
и мелко изрубивши мясо, варить и жарить?
— Повару, сказал я.
— А ведь ежели кто, сказал он, делает то, что при¬
стало, правильно поступает?
— Совершенно.
— А повару, как ты говоришь, пристал убой и об¬
дирание? Согласился ты с этим, или нет?
— Да согласился, сказал я, но имей ко мне снис¬
хождение.
— Так ясно, сказал он, что ежели кто, зарезав пова¬
ра и изрубивши его начнет варить и жарить, то сделает
этим пристойное; и ежели опять кто станет кузнеца
ковать, а горшечника вертеть на горшечном станке, и
этот будет поступать пристойно.
Е — О Посидон! воскликнул я: вот уже венец возло¬
жил ты на свою мудрость. Но усвою ли я ее когда-ни¬
будь так, чтобы она была моею собственною?
— А узнал ли бы ты ее, Сократ, если бы она стала
твоею собственною?
— Если ты позволишь, сказал я, то ясно, что узнал
бы.
— Как? говорит тот: ты думаешь, что ты знаешь свое?
— Да, если ты не скажешь как-нибудь иначе: с тебя
ведь нужно начинать, а кончать вот этим Евтидемом.
— Так не считаешь ли ты своим, сказал он, то, над
чем ты начальствуешь и что властен употреблять, как
302 тебе хочется? Например, ты считаешь тех быков и овец
своими, которых ты властен продать, подарить и за¬
клать кому хочешь из богов? а те, над которыми такой
власти ты не имеешь, те не твои? — А я, предвидя, что
отсюда вынырнет что-нибудь прекрасное и желая как
можно скорее это услышать, поспешил утвердительно
ответить:
— Конечно так, те только одни — мои.
— Ну, а животным, сказал он, не то ли ты называ¬
ешь, что имеет душу?
— Да, говорю.
В — Так ты признаешь, что из животных те только
твои, над которыми ты властен делать все то, что я сей¬
час говорил!
Евтидем
207
— Признаю. — А он, остановился с ироническим *
видом и как будто раздумывая что-то великое,
— Скажи, говорит, Сократ: есть у тебя Отечествен¬
ный Зевс66. — А я, догадавшись что речь клонится туда,
куда она наконец и пришла, и недоумевая куда повер¬
нуться, как бы захваченный в сеть:
— Нету, говорю, Дионисодор!
— Так, значит, ты совсем жалкий какой-то чело- С
век и не афинян — без отечественных богов и без свя¬
тилищ и безо всего что ни есть порядочного.
— Постой, Дионисодор! воскликнул я: говори луч¬
ше и не досаждай мне таким научением. Ведь есть у меня
и святилища домашние и отечественные и прочее в этом
роде, что есть и у других Афинян.
— Так и у прочих Афинян, говорит, нет отечествен¬
ного Зевса?
— Да нет же, говорю, такого прозвания ни у каких
Ионийцев, — ни у тех, что выселились из этого города, D
ни у нас, но отечественный у нас Аполлон, чрез рож¬
дение Иона; а Зевс у нас не зовется Отечественный, а
Ограждающий и Братский, и Афинея — братская же.
— Но довольно и этого, сказал Дионисодор: есть у
тебя, как оказывается, Аполлон да и Зевс и Афинея.
— Конечно, говорю.
— А эти боги не твои ли?
— Мои родоначальники, говорю, и владыки.
— Но ведь твои же; или ты не признал, что они твои?
— Признал, говорю: что тут поделаешь?
— А ведь эти боги также и животных? Потому что Е
ты признал, что все существа, у которых есть душа, —
животные; или у этих богов нет души?
— Есть, говорю.
— Значит они — животные?
— Животные.
— Айз животных, говорит, ты признал своими тех,
которых ты властен дарить, продавать и приносить в
жертву, какому угодно богу?
— Признал, говорю: нет мне исхода, Евтидем.
66 Ζευς πατρψος. Особое почитание некоторых общепризнан¬
ных богов как своих отеческих, или отечественных — остаток
древнего родового быта и религии предков.
Платон
303
В
с
D
— Так иди же вперед, говорит; скажи мне: так как
ты признаешь своим Зевса и прочих богов, то значит
ты властен их продавать, или дарить, или всячески
пользоваться ими по своей воле, как и прочими живот¬
ными? Ну тут, Критон, я то, как бы пораженный этим
рассуждением, лежал безгласен; Ктесипп же, как бы
приходя мне на помощь, воскликнул:
— Гераклей! Черт возьми! вот так прекрасное рас¬
суждение! А Дионисодор:
— Что из двух? говорит: Гераклей по твоему черт,
или черт Гераклей? — А Ктесипп на это:
— О Посидон! Что за поразительные речи! Отсту¬
паюсь: необоримы эти два мужа!
Ну, и тут, милый Критон, не нашлось никого из
присутствующих, кто бы не хвалил до чрезвычайности
и речь и обоих говоривших, так что они едва уцелели в
общем шуме, хлопанье и ликовании. Прежде то при
каждой выходке тоже наилучшим образом шумели, но
только приверженцы Евтидема, а теперь, я думаю, и
столбы Ликея67 участвовали в общей радости и шумных
похвалах этим мужам. Да и сам я, сраженный, признал¬
ся, что никогда не видал людей настолько мудрых, и
совершенно низвергнутый и плененный их мудростью,
обратился к их восхвалению и прославлению, — в та¬
ких словах:
— О вы блаженные своею дивною натурой, выра¬
ботавшие столь великое дело так быстро и успешно.
Много и другого прекрасного в речах ваших, Евтидем
и Дионисодор! Всего же великолепнее здесь то, что вам
нет заботы о многих людях и почтенных и признавае¬
мых значительными, а думаете вы только о подобных
вам. Ибо я наверное знаю, что эти ваши речи действи¬
тельно нравятся очень немногим людям, похожим на
вас, — прочим же они так противны, что они наверное
более бы стыдились опровергать такими речами дру¬
гих, нежели быть самим опровергнутыми таким обра¬
зом. И вот это опять общительно и дружелюбно в ваших
речах: когда вы утверждаете, что нет ничего ни пре¬
красного, ни доброго, ни белого, и ничего прочего в
67 οι κίονες о/ εν τφ Αυχείψ. Следует разуметь вещественные стол¬
бы, так как других в тогдашнем Ликее еще не могло быть.
Евтидем
209
том же роде, да и вообще никаких различий между ™
предметами, вы в самом деле просто зашиваете рты Е
людям, как и сами признаете; но что вы так поступаете
не только с чужими ртами, но, как видно, и с своим соб¬
ственным, — это уже совершенно мило, и отнимает все
досадительное в речах. А — главное, — что ваши при¬
емы рассуждения так хорошо и искусно изобретены,
что любой человек может им научиться в самое короткое
время, — это я и сам узнал, наблюдая над Ктесипном,
как быстро он мог без приготовления подражать вам.
Эти-то приемы вашего дела хотя прекрасны быстротою 304
передачи, чрез это же и неудобны для всенародного рас¬
суждения; но если бы вы меня послушали, то не стали
бы говорить перед многими, а то быстро изучивши ваше
искусство, они не будут чувствовать к вам благодар¬
ности; но всего лучше рассуждать вам только между
собою, а уж если перед кем другим, то лишь перед тем,
кто дал бы вам денег. То же самое, если вы благора- В
зумны, вы и ученикам своим посоветуете, — чтобы ни¬
когда не рассуждали ни перед кем посторонним, а пусть
это дело ведется между ними и вами. Ибо редкое, Ев¬
тидем, высоко ценится, вода же вещь самая дешевая,
хотя и превосходная, по словам Пиндара. Но пожалуй¬
ста, заключил я, меня то с Клинием примите в вашу
школу.
После этих, Критон, и других кратких слов мы
ушли. Смотри же, как бы тебе вступить в общение с
этими мужами, так как они уверяют, что могут научить С
всякого, желающего дать денег, и не исключают ника¬
кого природного расположения и никакого возраста
и — что тебе всего важнее слышать — по их словам и
деловые занятия нисколько никому не мешают легко
перенять их мудрость68.
Кр. Конечно, Сократ, я люблю послушать и охот¬
но чему-нибудь научился бы; однако и мне приходится
причислить себя к непохожим на Евтидема, — к тем,
прокоторых ты говорил, что им приятнее быть изобли- D
ченными такими рассуждениями, нежели изобличать.
Хотя смешно мне кажется вразумлять тебя, но все-таки
68 Здесь собственно оканчивается диалог. Дальнейшее пристав¬
лено впоследствии. См. Рассуждение.
Платон
210
9 хочу тебе передать то, что слышал. Так знай, что один
из уходивших с вашей беседы, муж, почитаемый весь¬
ма мудрым, один из тех, что особенно сильны в судеб¬
ных речах, подошел ко мне, когда я прогуливался, и
сказал:
— Ты не слушаешь мудрецов, Критон?
— Нет, ей-богу, говорю: ставши вблизи, я не мог
Е ничего расслышать из-за толпы.
— Ну а стоило послушать, сказал он.
— А что же? спрашиваю.
— Да ты бы слышал рассуждения людей, которые
ныне всех мудрее по этой части. — А я:
— Ну, как же они тебе показались?
— Да не иначе, как могут показаться люди, кото¬
рые вечно болтают и из предметов, нестоящих внима¬
ния делают недостойное занятие? — Так он мне это и
сказал, этими словами. А я:
— Однако, говорю, ведь любезное это дело — фи¬
лософия.
— Какое там, говорит, любезное, почтеннейший?
Просто ничего не стоящее, и если бы ты теперь при-
305 сутствовал при их разговоре, я совершенно уверен, что
тебе было бы стыдно за твоего приятеля69: так он был
нелеп, желая идти в науку к людям, которые вовсе не
заботятся о том, что говорят, а только прекословят
всякому суждению. А они то, как я уже сказал, из са¬
мых сильных между нынешними. Но, Критон, и дело
это самое, и люди, что с этим делом возятся — негодны
и смешны. — Мне же, Сократ, показалось, что самое
В дело философии он бранит неправильно, как и всякий
в другой, кто бы стал бранить его; однако желание рас¬
суждать с такими людьми перед целою толпой — это,
мне казалось, он правильно порицал.
Сокр. Ах Критон! Удивительны эти люди. Но я,
право, не знаю, что сказать. Из каких был тот, что по¬
дошел к тебе и бранил философию? Из тех ли он, что
сильны бороться в судилищах, какой-нибудь ритор,
или из тех, что посылают риторов в судилища, какой-
нибудь сочинитель тех речей, которыми борются ри¬
торы?
т. е. за Сократа.
Евтидем
211
Кр. Ей-богу! всего менее ритор, я думаю он даже | ™
никогда не входил в судилище. Но говорят, что он С
смыслит в этом деле, ей-богу! — и очень силен в нем да
и речи важные сочиняет.
Сокр. Понимаю. Об этих людях я и сам сейчас хо¬
тел говорить. Ведь дело идет, Критон, о тех, которых
Продик называет промежутком между философом и
политиком, они же считают себя мудрейшими из всех
людей, да и весьма важными в глазах большинства, так D
что никто не мешает им пользоваться всеобщим поче¬
том, кроме людей, занимающихся философией. Так вот
они и думают, что, если бы им удалось ославить фило¬
софов, как ничего не стоящих, так они уже без всяко¬
го сомнения перед всеми вынесли бы победный венок
за мудрость. Они считают себя по истине мудрейши¬
ми, а случись им быть превзойденными в частном раз¬
говоре виноваты приверженцы Евтидема: они, мол, их
запутали. Мудрыми же они почитают себя с большим
правдоподобием: берут они в умеренной степени и от
философии, берут — тоже в умеренной — и от поли- Е
тики, и для такой умеренности есть у них достаточное
основание: они причастны сколько должно политике
и философии, и, будучи вне опасностей и ратоборств,
пользуются плодами мудрости.
Кр. И что же? Кажется тебе, Сократ, что они гово¬
рят дело? Как ни как, а в рассуждении этих людей есть
некоторая благовидность.
Сокр. Да и в самом деле, Критон, здесь больше бла¬
говидности, чем истины; потому что не легко их убе- 306
дить в следующем: и у людей, и во всем прочем то, что
находится промеж каких либо двух начал и обоим при¬
частно, если оно между дурным и хорошим, то луч¬
ше первого и хуже второго, а что слагается из двух благ
но относящихся не к одному и тому же, — хуже обоих
в отношении того, в чем каждое из них полезно, — и
только то, что находится посреди двух зол, относящих¬
ся не к одному и тому же, только такая средина лучше В
каждого из тех зол, которым обоим она причастна. Так,
значит, ежели философия есть благо, а также полити¬
ческая деятельность предмет же у каждой из них дру¬
гой, — то эти люди, причастные обеим, находясь по
середине их, не представляют ничего; дельного, так как
Платон
212
™ они хуже и тех, и других70, если же один из двух пред¬
метов, между которыми они находятся, есть добро, а
другой зло, то они хотя лучше одних, за то хуже других;
и лишь в том случае, если бы оба близкие им предмета
были злом, то оказалось бы, что они говорят правду71,
С а иначе — никаким образом. Ну а ведь я не думаю, что¬
бы они допустили, что философия и политика72 суть
зло, или хотя бы то, что одна — добро, а другая зло; на
самом деле, будучи отчасти философами и отчасти по¬
литиками, они уступают и тем и другим во всяком от¬
ношении, в каком политика и философия чего-нибудь
стоят, — и, занимая по истине лишь третье место, они
хотят казаться первыми; хоть и нужно извинить им это
желание и не сердиться на них, однако считать то их
D нужно такими, каковы они на деле: ведь нужно любить
всякого человека, который предлагает дело, имеющее
хоть сколько-нибудь смысла и разрабатывает его с му¬
жественною решимостью.
Кр.Да я-то, Сократ, как всегда тебе говорю, начет
сыновей своих недоумеваю: что с ними предпринять?
Младший-το еще мал, ну а Критобул уж на возрасте и
нуждается в ком-нибудь, кто бы им занимался для его
пользы. Так вот каждый раз, как я с тобою сойдусь,
чувствую себя в таком расположении, что мне кажется
безумием, после того как я так много старался о детях
Е с разных других сторон — и относительно брака, чтобы
они были от благороднейшей матери, и относительно
имущества, чтобы были как можно богаче, — о воспи-
тании-то их не позаботиться; когда же я посмотрю на
307 кого-нибудь из вызывающихся воспитывать людей то
я поражен и — правду тебе сказать, каждый из них
представляется мне каким то уродом; так что я и не
знаю, как мне склонять мальчика к философии.
Сокр. О милый Критон! Разве ты не знаешь, что во
всяком занятии плохих много и они ничего не стоят,
дельных же немного, и они всего стоят? Разве не ка-
70 Они слабее философов в философии и слабее политиков в
политической деятельности.
71 т. е. они были бы действительно лучше и тех и других, не бу¬
дучи всецело преданы ни тому, ни другому из двух зол.
72 αύτώ αψ,φοτέρω, т. е. философия и политика.
Евтидем
213
жется тебе прекрасным делом, гимнастика, или денеж- *
ное дело, реторика, стратегия?
Кр. По моему, конечно.
Сокр. Ну и что же? В каждом из этих искусств боль-
шинство-то, разве ты не видишь, — какой это смешной
народ?
Кр. Да, ей-богу! и очень верно ты это говоришь.
Сокр. Так неужели из за этого ты и сам будешь из- В
бегать всякого занятия, и сыновей ни к чему не будешь
побуждать?
Кр. Не справедливо бы это было, Сократ!
Сокр. Так и не делай того, чего не должно, Кри-
тон; но оставив в покое занимающихся философией, —
хороши они, или худы, — испытай хорошенько само
дело, и если найдешь его дурным, всякого человека от- С
клоняй от него, а не только своих сыновей; если же оно
и тебе покажется таким каким я его считаю, то смело
гонись за ним и упражняйся в нем, как говорится, и ты
и дети твои.
Рассуждение
об Евтидеме
I
Сократ рассказывает своему другу Критону беседу,
которую он вел накануне с двумя знаменитыми братьями
софистами, Евтидемом с Дионисиодором, выступающими
в качестве учителей добродетели. Сократ в присутствии
многочисленной толпы юношей афинских и других люби¬
телей словесного искусства приглашает обоих братьев по¬
казать образец своей мудрости и убедить Аксиохова сына,
мальчика Клиния, что добродетель может быть изучаема,
«что нужно философствовать и заботиться о добродете¬
ли». Оба софиста обрушиваются на мальчика и приводят
его в крайнее смущенье, доказывая ему зараз, что учатся
только неучи и наоборот, только знающие, что люди по¬
знают только то, что они уже знают и наоборот, — только
то, чего они не знают. Сократ приходит на помощь Клинию,
захлебывающемуся от аргументов своих новых учителей.
Все это только шутки. Евтидем и Дионисиодор должны
серьезно показать свою «протрептическую мудрость»,
«увещая мальчика, как должно заботиться о мудрости и
добродетели». Но сперва он сам показывает, что он разу¬
меет под таким увещанием и дает образец своей протреп-
тики (278 Е — 282 Е). Все люди желают, чтобы им было
хорошо и с этою целью желают себе всевозможных благ,
богатства, счастья или удачи: но удача во всяком деле да¬
ется лишь знающему, мудрому, и одно внешнее обладанье
благами богатства, могущества, здоровья бесполезно для
нашего счастья без уменья правильно ими пользоваться, —
уменья, которое опять таки дается лишь знанию. И так как
все мы стремимся к счастью, которое достигнется лишь
через правильное употребление вещей, или через правиль¬
ное поведение, то человек прежде всего должен стремить¬
ся к тому, чтобы быть «как можно более мудрым», не щадя
для этого никаких жертв и усилий, ибо «правильность и
удача (ευτυχία) доставляются знанием». «Если только муд¬
рость подлежит изучению, — а этот труднейший вопрос
Рассуждение об Евтидеме
215
предполагается уже разрешенным в утвердительном смыс¬
ле, — то человек должен стремиться к такому изучению
ради собственного счастья. «Вот мой образчик того, ка¬
ким я желаю, чтобы было увещательное слово», заключает
Сократ и предлагает обоим братьям либо придать искусную
разработку его простому «слову», либо же развить его да¬
лее и показать какое знание «необходимо делает своего
обладателя счастливым и добрым человеком». В ответ на
такое приглашение оба брата снова начинают показывать
фокусы своей словесной эквилибристики. Желая сделать
Клиния мудрым, Сократ и Ктесипп, поклонник Клиния, хо¬
тят, чтобы он стал таким, каким он не существует, след. —
чтобы он погиб. Ктесипп восклицает, что это ложь, на что
Евтидем замечает, что ложь невозможна, что лгать нельзя.
Всякий, кто говорит, говорит то самое, что он говорит и
высказывает нечто сущее и тем самым говорит истину; несу¬
ществующее, небытие не бывает нигде, его нет безусловно,
а след, его не может быть и в речи нашей; несуществующе¬
го никто не говорит, ибо, высказывая несуществующее, мы
делаем нечто, а несуществующее, как таковое, есть ничто
и потому ни сделано, ни высказано быть не может. Еще
более софистически доказывает Дионисиодор, что нельзя
говорить о предметах так, каковы они суть на самом деле,
и на замечание Ктесиппа, что все хорошие люди говорят о
предметах, каковы они суть в действительности, он отве¬
чает, что следовательно они говорят дурно — о дурном.
Далее он высказывает одно из излюбленных положений
антилогической софистики того времени — о невозможно¬
сти противоречия: каждая вещь определяется свойственным
ей словом или понятием, и, высказывая его, собеседники,
по необходимости, высказывают одно и то же понятие,
одно и то же «слово », имеющее один и тот же смысл; в про¬
тивном случае они говорят о различных предметах или раз¬
личных понятиях, так как, по отношению к одному и тому
же, противоречие или различие немыслимы. Сократ ука¬
зывает, что софисты в таком случае напрасно стараются
что либо опровергать или что либо доказывать: такие речи
не имеют смысла. По этому поводу Дионисиодор говорит,
что смысл могут иметь лишь существа, обладающие душою,
а речей, обладающих душою, нет. В таком случае возра¬
жает Сократ, что-нибудь одно: или я не ошибся, и тогда
ты меня не опровергнешь, или я ошибся, и ты сам опровер-
216
Трубецкой
гаешь свое предшествовавшее утверждение относительно
невозможности ошибки, лжи или заблуждения. Тут Кте-
сипп снова выступает с резким выражением нетерпения:
«удивительно с какою легкостью вы вздор болтаете!» Но
Сократ еще раз его останавливает: гости не хотели взаправ¬
ду показать своей мудрости, когда они начнут говорить по
настоящему, они без сомнения явят что-нибудь необычай¬
но прекрасное. И Сократ опять пытается предуказать обоим
братьям, как он желал бы, чтобы они ему явились, предла¬
гая им второй образчик ожидаемого поучения. Уже ранее
было установлено, что следует стремиться к знанию; но
безусловно желательно лишь такое знание, которое уме¬
ет не только производить что-нибудь, но и пользоваться
произведенным. Ни искусство составителя речей, ни стра¬
тегическое искусство не относятся к такого рода знанию,
как это доказывает Сократу сам мальчик Клиний, к удив¬
лению старого Критона, который прерывает рассказ своего
друга, переспрашивая его, подлинно ли мальчик высказал
такие слова? После этого, продолжает Сократ, они с Кли-
нием, в своих поисках за самодовлеющим знанием пере¬
брали много различных наук, не остановившись ни на одной
из них. Наконец пришли к «царственному искусству» и
признали в нем то самое, которого они искали: ему «как
единому, умеющему пользоваться всякими знаниями», все
прочие передают начальство надо всем, оно есть причина
удачи или правильного ведения дел в государстве. Но даль¬
нейшее исследование о сущности этого царственного искус¬
ства привело собеседников назад к прежнему затруднению:
царственное искусство, или политика, состоит не в том,
чтобы делать граждан богатыми, свободными, обеспечен¬
ными, — все это оказалось ни злом, ни добром; если поли¬
тика есть то единое искусство, которое дает людям пользу
и счастье, так она есть то искусство, которое делает людей
мудрыми и добрыми, сообщая им знание. Но если обще¬
признанные блага политики отвергаются, то, спрашива¬
ется, что же следует считать добрым, кого следует считать
добрыми, и что за наука та которая может сделать нас
счастливыми? С этим вопросом Сократ снова обращается
к двум гостям, прося их спасти его с Клинием от «тревол¬
нения мысли» и «взаправду показать» им то познание,
«добывши которое мы могли бы хорошо провести прочее
время жизни».
Рассуждение об Евтидеме
217
В ответ на эту просьбу философа следует новый град
софизмов. Если Сократ знает что-нибудь, он есть знаю¬
щий и потому знает все; если он чего-нибудь не знает,
он — незнающий и потому не знает ничего; «все всё зна¬
ют, коль скоро знают что-нибудь» (294), — почему софис¬
ты приписывают себе совершенное всеведение, ибо нельзя
быть зараз и знающим и незнающим. Все, что мы позна¬
ем, мы всегда познаем чем-либо (каким-либо органом по¬
знания) и притом одним и тем же органом, вследствие чего
мы всегда все знаем. Всякая попытка Сократа раскрыть
ложные логические приемы обоих гостей встречает с их
стороны безусловное противодействие. Они требуют
лишь простого положительного или отрицательного от¬
вета на свои вопросы, чтобы немедленно привести собе¬
седника к абсурду. Софрониск, отец Сократа, отличен от
Хайредема: Хайредем — отец; стало быть Софрониск не
отец (6 έτερός πατρός τίνος ού πατγρ έστ/); этот пес — твой;
он — отец, стало быть он — твой отец. Никто не нужда¬
ется в множестве благ: лекарства есть блага, но никто не
нуждается в слишком большом количестве лекарства;
никто не нуждается и в золоте: благо нужно иметь всегда
и везде и как можно больше при себе, но в таком случае
всего блаженнее был бы тот, кто имел бы три таланта зо¬
лота в брюхе, талант в черепе и по статеру в каждом глазе.
Предполагает ли видимое нами способность зрения? Да.
Но в таком случае плащи, видимые нами, следует признать
способными к видению, или зрячими (трудно передавае¬
мая игра слов).
Молчащее (напр. дерево, камень, железо)может сказы¬
ваться и говорящее может быть умалчиваемо. Прекрасные
вещи не могут быть прекрасными вследствие присутствия
красоты, как Сократ не может стать быком вследствие при¬
сутствия быка. Если мяснику или повару пристал убой и
жаренье, а кузнецу ковка — то тот, кто зарежет и сварит
повара или подкует кузнеца, будет поступать пристойно.
С твоими животными ты можешь распоряжаться по произ¬
волу — можешь их дарить, продавать, резать; Аполлон —
твой; он есть живое существо или животное: след, ты мо¬
жешь его дарить, продавать или резать. Πύτπταξώ 'Ηράκλεις,
«Пиппакс (выражение изумления) о Геракл!» восклицает
Ктесипп; «что из двух спрашивает Дионисиодор: Геракл по
твоему Пиппакс, или Пиппакс — Геракл»?
218
Трубецкой
Разговор кончается среди общего смеха и гама, и в за¬
ключенье Сократ восхваляет мудрость обоих братьев. Он
хвалит их за то, что они пренебрегают мнением толпы и
даже людей всеми уважаемых, ибо, говорит он, если речи
подобные слышанным, и нравятся немногим, похожим на
Евтидема и Дионисиодора то «прочим они так противны,
что они наверное более бы стыдились опровергать такими
речами других, нежели быть самим опровергнутыми таким
образом». Далее он хвалит их за то, что они, отрицая воз¬
можность какого бы то ни было суждения и общего опре¬
деления, тем самым зашивают рты не только другим, но и
самим себе. А главное он ставит им в заслугу, что приемы
их рассуждения изобретены так искусно, что любой чело¬
век может научиться им в самое короткое время. Сократ
кончает, рекомендуя обоих братьев вниманью Критона.
«Здесь, собственно, оканчивается Диалог», замечает
В.С. Соловьев: «дальнейшее приставлено впоследствии».
В дальнейшем Критон отвечает Сократу советом остере¬
гаться от подобного общества. Он слышал сам, как один
из присутствовавших при беседе Сократа с обоими брать¬
ями осуждал его за то, что он водится с такого рода людь¬
ми; признавая обоих софистов наиболее выдающимися из
теперешних учителей, он осуждал и самое дело их, и тех
людей, которые, подобно им, занимаются философией.
Последнее, по мнению Критона, несправедливо; но публич¬
ное общение с людьми в роде Евтидема и Дионисиодора
действительно заслуживает порицания. Узнав от Крито¬
на, что его высокомерный порицатель был известный со¬
ставитель речей (Исократ), сам никогда не показывавшийся
в судилищах, Сократ замечает, что люди подобные ему
стремятся занять среднее место между философией и по¬
литикой* и мнят, что они тем самым становятся выше фи¬
лософов и политиков; на деле они не имеют преимуществ
ни тех, ни других и уступают и философам, и политикам.
Им можно простить их вожделения, но следует почитать
их тем, что они суть. Что же касается вопроса о том, сле¬
дует ли Критону заботиться о философском образовании
своих сыновей, то ему нечего смущаться тем, что и в фило¬
софии, как и в других занятиях, встречается не много до-
* Так именно делает Исократ в своей 13 речи (против софис¬
тов), ср. начало 10-й речи (похвала Елене).
Рассуждение об Евтидеме
219
стойных и хороших деятелей и много плохих и недостой¬
ных: оставив в покое тех, кто занимаются философией,
хороши ли они или дурны, надобно хорошенько испытать
самое дело: «если оно явится тебе дурным, отвращай от
него всякого человека, не только сыновей; если же оно
окажется таковым каковым я его считаю, то смело преда¬
вайся ему и подвизайся в нем и сам и с твоими детьми».
II
«Евтидем не окончен» говорил мне В.С. Соловьев: «есть
туловище, но оно обрублено». Заключительный разговор с
Критоном, как видно из подстрочного примечания к стр. 209,
представлялся ему позднейшею приставкой, которая не за¬
канчивает собою диалог, а является как бы отступлением
от него, написанным по совершенно постороннему пово¬
ду — в ответ одному «известному составителю речей»,
осуждавшему Сократа вместе с философией и софистикой.
К сожалению, Владимир Сергеевич не успел высказать
своих взглядов на этот диалог. В первом томе (см. стр. 34)
он относит «Евтидем» вместе с обоими Иппиями и Прота¬
гором — к последним годам жизни Сократа. «В них, гово¬
рит он, дух Сократова учения характеризуется главным
образом отрицательно — через сопоставление с духом со¬
фистики. Необходимо признать что два более значительные
из этих диалогов — Протагор и Евтидем были существенно
переделаны Платоном в последующее время». Как знают
читатели, Владимир Сергеевич существенно изменил свой
взгляд на «Протагора», подлинность которого он реши¬
тельно отрицает. К каким выводам привело бы его иссле¬
дование Евтидема, мы решать не беремся. По-видимому он
представлялся ему отражением «Сократовской борьбы».
Сократ выступает здесь в борьбе с «софистами улицы» (см.
выше стр. 159). Два принципа воспитания сталкиваются
между собою и изображаются в своей противоположности
друг другу, или, как говорит Бониц «призвание философии
быть истинной воспитательницей юношества оправдывает¬
ся против притязаний мнимой мудрости, посягающей на ее
место, — посредством самораскрытия той и другой»*. И
Сократ, и софисты показывают, в чем состоит их мудрость:
один стремится к «царственному искусству», которое де-
* Bonitz, Platonische Studien (3 Aufl.), 1886, стр. 126.
220
Трубецкой
лает людей мудрыми и добрыми, указывая им идеал выс¬
шего блага и путь к его достижению; другие стремятся к
чисто словесному искусству, упраздняя возможность вся¬
кого знания.
«Нельзя ли предполагать, спросил я Владимира Серге¬
евича, что под маскою Евтидема и Дионисиодора Платон
местами издевается над киниками, как это думали некото¬
рые немецкие ученые? » — «Возможно », отвечал он, «очень
уж жестоко Платон их пробирает. Это надо будет разоб¬
рать!». Теперь мне пришлось разбирать этот вопрос. Рас¬
сматривая «Евтидем» я пришел к тому заключению, что
Платон при его написании имел в виду киников не только
«местами», а в целом: весь диалог представляется сплош¬
ной сатирой на эристику, диалектику, гносеологию Анти-
сфена. И, как мне кажется, только такое объяснение делает
нам его понятным и в частях и в целом.
III
За исключением краткого вступления и заключитель¬
ной беседы Сократа с Критоном, наш диалог довольно яв¬
ственно делится на пять частей: 1) обращение Сократа к
Евтидему и Дионисиодору и первые софизмы двух братьев,
сбивающие молодого Клиния; 2) речь Сократа, который дает
софистам образчик своей собственной протрептики и про¬
сит софистов показать такой же образчик их «увещатель¬
ной мудрости» (знание, как начало добра и счастья); 3) ряд
новых софизмов о невозможности лжи, противоречия,
бессмыслицы; 4) вторая речь Сократа; беседуя с Клинием,
он приходит к требованию «царственного искусства» или
того знания, которое есть «единое на потребу» для чело¬
века; он просит софистов объяснить ему природу этого
знания, но, передавши им слово, получает от них вместо
того 5) доказательство, что он уже обладает всеми возмож¬
ными знаниями, вслед за чем рассыпается заключительный
букет наиболее грубых софизмов.
Читая внимательно Евтидема, я не вынес из него впе¬
чатления чего либо недоконченного. Расчленение его заме¬
чательно ясно и просто, и беседа между Сократом и обоими
софистами кончается весьма естественно среди общего
гама и смеха, когда мудрые братья договорились что на¬
зывается до чертиков; продолжать с ними беседу далее
было бы более чем бесполезно: и без того уже Критон
Рассуждение об Евтидеме
221
журит Сократа и передает ему, как осуждают его за то, что
он водится с такими праздными и вздорными болтунами.
Правда, можно заметить, что Сократ так и не дает своего
определения «царственного искусства»; но во первых это
далеко заходило бы за пределы простого «увещания»; во-
вторых Сократ и хотел показать лишь образчик такого уве¬
щания, а вдаваться в пространное исследование о существе
«политики» в присутствии таких собеседников, как Евти-
дем и его брат, значило бы метать жемчуг перед «псами».
Обличительная цель нашего диалога, этой живой и
остроумной философской «комедии», как называет ее Бо-
ниц, достигается вполне, в связи с другою апологетическою
целью, которую подчеркивает сам Платон в заключитель¬
ной беседе Сократа с Критоном. Противниками великого
учителя являются вовсе не Евтидем и Дионисиодор, и не к
ним обращена его защита. Противниками его выступают
те лица, которые смешивают Сократа с софистами, подоб¬
ными только что названным, и не различают между фило¬
софией и софистикой. Таким противником сократической
философии является знаменитый ритор-литератор, кото¬
рый сам никогда не показывается в судилищах, но сочиня¬
ет речи для других. Этот ритор, в котором не трудно узнать
Исократа*, встречает себе оценку не только в конце наше¬
го диалога, но и в середине его, где в лице «словотворцев»,
не умеющих произносить собственные речи мы находим
довольно язвительный намек по его адресу**. По мнению
В.С. Соловьева, вся заключительная беседа с Критоном
есть post scriptum, приставленный впоследствии; но если в
нашем диалоге кто-нибудь выступает с каким либо обви¬
нением против Сократа, так это именно «словотворец»,
сочинитель речей, о котором говорится здесь и которому
«Евтидем» должен служить косвенным ответом. Что ка¬
сается до обоих братьев софистов, выведенных в этом диа¬
логе, то ни один из них нигде не выступает с полемикой
против Сократа или с обличением его деятельности; он
* См. выше, стр. 218.
** Такие словотворцы не обладают «царствевным искусством»
и, как иные мастера, сами не умеют играть на тех лирах, которые
они выделывают. Далее, их искусство заговаривать судей и на¬
родных представителей сравнивается с искусством заговаривать
змей, ядовитых пауков и скорпионов.
222
Трубецкой
обличает их, а не они его. И если в отдельных их софизмах
можно усмотреть полемическую тенденцию против како¬
го либо действительного философского учения, так это не
против этики или диалектики Сократа, а против поздней¬
шего учения самого Платона: в одном из софизмов Дио-
нисиодора (300 Е — 301 А). В.С. Соловьев справедливо
видит «краткое, но очень определенное указание на Пла¬
тонову теорию идей». Стало быть «Евтидем был написан в
эпоху, когда означенная теория не только сложилась, но
и преподавалась Платоном и подвергалась нападкам его
противников. Кто были эти противники, полемизировав¬
шие против учения об идеях? Такую полемику мы находим
отчасти у представителей мегарской школы, но всего резче
и определеннее она развивается у Киников. Их то, по-ви¬
димому, и осмеивает Платон под личиною Евтидема и
Дионисиодора.
Подобное предположение высказывалось уже давно
и притом столь авторитетными знатоками Платона, как
Бониц, Целлер, Дюмлер. Правда, Бониц, вместе с другими
учеными, указывает лишь на отдельные черты Евтидема,
напоминающие родоначальника кинической школы, и по¬
лагает, что Платон соединяет в этом диалоге коллекцию
наиболее модных, ходячих софизмов, фокусов мысли и
слова, распространенных в его время*. «Евтидем» являет¬
ся типическим обобщением софистики в ее вырождении.
Но тщательный анализ всех софизмов нашего диалога по¬
казывает, что мы имеем здесь дело с софистикой совершен¬
но особого рода и направления, нисколько не похожею на
софистику Протагора, Горгия, Иппия, Продика, занимав¬
ших Платона до написания «Евтидема». Называть Евтиде¬
ма и Дионисиодора «площадными»учителями, «софистами
улицы» мы не имеем основания, не смотря на ту комическую
роль, какую Платон заставляет их играть в своей карикату¬
ре: он сам замечает, что речи их нравятся лишь немногим,
им подобным, и что толпа относится к ним неодобритель¬
но, равно как и некоторые всеми уважаемые люди, в глазах
которых они компрометируют самую философию. В осно¬
вании их софистики лежит своеобразное представление
о знании — своего рода антилогическая, агностическая тео¬
рия, которая являлась Платону достойной не одного глум-
* Bonitz, Platonische Studien, 135 сл., cp. Zeller, И, I, 4774.
Рассуждение об Евтидеме
223
ления, но и серьезного исследования, как мы видим это из
других его диалогов, наприм. из Феетета или Софиста.
Какая же эта теория и кому она принадлежала? Нам кажет¬
ся, что Платон имеет в виду главных своих противников,
киников, и что скрытая цель диалога состоит именно в том,
чтобы показать различие между их софистикой и подлин¬
ной философией Сократа. Таким образом мы усматриваем
в Евтидеме не отдельные намеки на Антисфена, как это
делают другие, а прямую сатиру, всецело посвященную
киникам, «собачьим детям». Правда, есть в Евтидеме со¬
физмы, которые сближают диалектику обоих братьев с
скептическим учением Горгия. Но Антисфен был учеником
именно этого софиста, агностицизм которого явно отра¬
зился на диалектике киников. По выражению Прантля
вето «Истории Логики», Антисфен в области логики
«ничему не научился и ничего не забыл» во время своею
общения с Сократом.
IV
Обратимся однако к самим софизмам «Евтидема» и
рассмотрим их в их отношении к тому учению, которое в
них действительно высказывается.
Давая общую характеристику речей обоих братьев,
Сократ замечает: «когда вы утверждаете, что нет ничего
ни прекрасного, ни благого, ни белого, и ничего прочего
в этом же роде, ни другого в другом роде, то вы в самом
деле попросту зашиваете людям рты, как вы это и сами
говорите; но что вы поступаете так не только с чужими,
но, по-видимому, и с собственными вашими ртами, — это
уж совершенно мило и уничтожает все досадительное в
ваших речах». Смысл этой характеристики таков: отрицая
возможность каких бы то ни было общих определений,
общих предикатов, общих понятий, Евтидем и его брат
уничтожают возможность всякого суждения или связи
между субъектом и предикатом. Такая характеристика,
дающая ключ к пониманию софизмов нашего диалога, как
нельзя лучше подходит к крайнему номинализму Анти¬
сфена. Антисфен, а не кто иной, отрицал возможность
общих понятий и определений, точно так же как и общих
свойств, признавая, что существуют лишь единичные
предметы, которые мы можем только называть, а не опре¬
делять. Отсюда он доказывал, что о каждом отдельном
224
Трубецкой
предмете может сказываться лишь одно «слово», заклю¬
чающее в себе его «собственное» понятие; нельзя сказать
например «человек добр», потому что человек есть чело¬
век, а не добро, и добро есть добро, а не человек*, или,
как это иллюстрируется в нашем диалоге, нельзя сказать,
что Софрониск есть «отец» потому что Софрониск от¬
личен от «отца» или отличен от Хаередема, который при¬
знан «отцом ». Отсюда, по свидетельству Аристотеля и его
комментаторов, Антисфен выводит чисто-софистическое
учение о невозможности противоречия, лжи и заблуж¬
дения. Противоречие невозможно, потому что мы либо
высказываем «собственное» понятие вещи, либо не вы¬
сказываем его, или, точнее, высказываем понятие другой
вещи. Это положение Антисфен доказывал совершенно в
таких же выражениях, как Дионисиодор в нашем диалоге
(285 Е).** Точно также доказывалась киниками и невоз¬
можность лжи или заблуждения — в терминах, весьма
близких к нашему диалогу (284).*** На аргументации Ан-
тисфена отражалось влияние Горгия: этот «софист-мысли¬
тель», развивая учение философов элейской школы, учил
между прочим, что в речи нельзя выразить ни небытия,
которого нет безусловно, ни сущего, каково оно есть в
действительности.****
* Cp. Zeller II, 1, 2934.
** lb. 301, 3 и комментарий Алекс. Афр. к V, 29 метафизики
Арист. V, 29: φετο о 'Αντισθένης έκαστον τώνοντων λέγεσθαι τω οίκείω
λόγφ μόνφ καί ενα έκαστου λόγον είναι... εξ ών καί συνάγειν έπειράτο
ότι μη έστι άντιλέγειν, τους μεν γάρ αντιλέγοντας περί τίνος διάφορα
λέγειν όφείλειν, μη δύνασθαι δε περί αυτού διαφόρους τούς λόγους φέρεσθαι
τω ενα τον οικεΐον έκαστου είναι, ενα γάρ ενός είναι καί τον λεγοντα περί
αύτοΰ λεγειν μόνον, ώστε εί μεν περί του πράγματος τού αύτου λεγοιεν
αλληλοις (είς γάρ ό περί ενός λόγος), λεγοντες δε ταύτά ούκ άντιλεγοιεν
αλληλοις, εί δε διαφεροντα λεγοιεν, ούκετι λεξειν αύτούς περί αύτου..
*** lb. 302, 1. Ср. комментарий Прокла к Кратилу Платона,
37: 'Αντισθένης ελεγεν μη δεΐν άντιλέγειν, πας γάρ, φησί, λόγος
αληθεύει, ό γάρ λέγων τί λέγει, ό δε τί λέγων, το ον λέγει, ό δε τό δν
λέγων, αληθεύει..
**** Cp. Euthyd. 284 и Theaet. 201 e; простое сличение этого
последнего текста с Метафизикой Аристотеля кн. VIII гл. 3 (1043
в 23 сл.) где речь идет об Антисфене, убеждает нас, что Платон
говорит о нем же.
Рассуждение об Евтидеме
225
Строго говоря, этими антилогическими положениями
объясняются все софизмы Евтидема и Дионисиодора: в речи
нельзя выразить сущее, как оно есть; наши суждения и по¬
нятия, наша мысль не соответствуют действительности, и
это доказывается обоими софистами и в общем, и на част¬
ных примерах. Первая половина софизмов посвящена до¬
казательству того, что учиться нельзя, что познания нет, что
ложь и противоречие невозможны; другая половина пока¬
зывает на конкретных примерах, что любое суждение наше
антилогично: если логически ложь и противоречие немыс¬
лимы, то в действительности всякое слове, допускающее
несколько различных значений или могущее вступать в раз¬
личные синтаксические сочетания, заключает в себе ложь;
и всякое суждение, в котором относительно какого либо
подлежащего сказывается отличное от него сказуемое, за¬
ключает в себе противоречие (А = не А). Это антилогическое
учение представляется крайним атомизмом мысли, разби¬
вающим все содержание познаваемой действительности на
какие то индивидуальные конечные элементы, которые от¬
нюдь не могут вступать в логическую связь между собой.
Замечательно, что Евтидем и Дионисиодор раскрывают это
учение в виде «протрептики», в ответ на просьбу Сократа
убедить молодого Клиния в необходимости заниматься
философией о заботиться о добродетели. Ясно, что прак¬
тическая философия основывается здесь на развалинах фи¬
лософии теоретической: знания нет, и науки не существует.
Такое изображение, не смотря на свою карикатурность,
позволяет нам узнать тот подлинник, с которого оно пи¬
сано: номиналистическая теория киников известна нам по
более объективному, свидетельству Аристотеля и самого
Платона в его «Феетете ». Это теория служила киникам для
ниспровержения теоретической философии, между тем
как Платон стремился воссоздать такую философию, от¬
правляясь от самой диалектики Сократа. Киники считали
эту диалектику чисто-скептической, отрицательной и не
умели различать между нею и эристикой Горгия; точно
также поступали и противники философии в роде Исократа.
Платон, напротив того, видел в этой диалектике истинную
логику понятия и из этой логики строил свою онтологию,
свое учение об «идеях».
Понятен антагонизм между киниками и Платоном и
полемика, возгоревшаяся между ними. Вопросы о воз-
ф
226
Трубецкой
можности науки или учения, о возможности заблужде¬
ния и противоречия, о возможности сочетания между
идеями (κοινωνία των γίνων) о возможности и сущности
знания оживленно обсуждались в различных школах. К
чему относятся наши общие понятия и определения? Ведь
в опыте нам даны лишь единичные вещи; как же могу я
познавать или определять их чрез посредство общих по¬
нятий, к которым сводится знание по Сократу? Не дока¬
зывается ли этим невозможность логического знания, как
учили киники? Или наоборот, не доказывается ли этим не¬
достоверность чувственного познания, как учили филосо¬
фы мегарской школы? Естественно, Платону приходилось
разбираться среди противоположных мнений, и такие
диалоги, как Феетет, Софист, Парменид показывают
сколь добросовестно пытался он взвешивать эти мнении,
считаясь с проблемами, в них затрагиваемыми. Но ему
приходилось сталкиваться не с отвлеченными теориями,
а с живыми противниками, и нередко философский спор
получал характер ожесточенной полемики, в которую
иногда примешивался оттенок личного раздражения. Об
этом свидетельствует хотя бы непристойное заглавие од¬
ного из трактатов Антисфена, направленных против Пла¬
тона — Σά$ων 7] περί του αντιλέγειν. Платон не оставался в
долгу, как показывает его Евтидем. За утратой сочинений
Антисфена, многие из которых были посвящены теории
познания*, мы можем судить о его споре с Платоном лишь
по диалогам этого последнего. Конечно, картина, кото¬
рая получается таким образом, страдает неполнотой, но
все же она объясняет нам до некоторой степени истори¬
ческие условия возникновения Евтидема.
Киники доказывали бесплодность попыток теоретичес¬
кого знания, невозможность «синтетических суждений»,
общих определений и понятий и глумились над Платоном
за то, что он обращал отвлеченные понятия в какие-то
вечные сущности, сообщающие своим «присутствием»
(παρουσία) те или другие общие свойства и качества вещам.
Сюда относится острота Дионисиодора (301 А) на счет
*) Таковы его ’Αλήθεια, π. του διαλεγεσ$αι άντιλογικός, Σα$ων ή
π. του αυτιλέγειν (Σά$ων от σ<ί3η), π. ονομάτων χρησεως επιστικός,
π. ερωτήσεως καί αποκρίσεως, π. δόξης καί επιστήμης, δόξαι ή εριστικός,
π. του μαν$άνειν προβλήματα и др.
Рассуждение об Евтидеме
227
быка, «присутствие» которого делает нас быками, подоб¬
но тому как «прекрасное» делает прекрасными те вещи,
коим оно «присуще»*. Аргумент столь же грубый, как тот,
который предание приписывает Диогену: узнав, что Пла¬
тон определяет человека, как «животное двуногое и бес¬
перое», он принес ему общипанного петуха (Diog. L. VI, 2,
40) — Общие определения, рассуждали киники, ложны уже
потому, что существует только частное, единичное: нет
общих, реально существующих свойств, нет реальных
«родов» и «видов». Я вижу человека; а не человечность»
говорил Антисфен; «это потому, что у тебя нет на это
глаз», отвечал Платон**. Киники признают реальность
лишь видимого, осязаемого; общие начала, постигаемые
умом, мыслимые отношения, недоступные чувствам, в дей¬
ствительности не существуют вовсе***; киники — грубые
материалисты, и отсюда то объясняется их учение о по¬
знании****.
Каждая вещь есть то, что она есть. Поэтому сказуе¬
мое должно быть тожественно с подлежащим, учили ки¬
ники; допустите, что о подлежащем может сказываться
нечто от него отличное и вы впадете в ряд абсурдов, дока¬
зывая, что то, о чем вы говорите есть нечто другое, чем оно
само (А = не А). Но ведь сами же вы, возражает Платон,
доказываете невозможность лжи и противоречия и тем
сами себе зашиваете рот. Разрывая связь между подлежащим
и сказуемыми и отрицая возможность общих предикатов,
вы уничтожаете возможность не только всякого проти¬
воречия, но и всякого познания. — Пусть так, отвечали
киники: если знание невозможно, то все же может быть
«истинное мнение» — положение, которое Платон про¬
странно рассматривает в Феетете.
В Евтидеме, где он высмеивает своих противников, он
заставляет их аргументировать более грубым образом: не¬
вежда не может учиться тому, чего он не знает, и знающий
не может учиться тому, что он уже знает. Знание есть, или
его нет, и переход между ними столь же не мыслим, — как
* Ср. аргументацию Дионисиодора 298 и 301 А: τίνα τρόπον
ετερον ετερω παραγενομίενου το ετερον ετερον αν ε/τ?;
** Cp. Zeller II, l,4 295.
*** Plat. Soph. 246 et — 247 E.
**** Zeller, 296 сл.
228
Трубецкой
от бытия к небытию и обратно*. Знающий не может быть
незнающим, говорит Евтидем, и потому, если человек чего
либо не знает, то он есть уже незнающий:, и наоборот, «все
знают все, коль скоро знают что-нибудь одно», прибавля¬
ет Дионисиодор. Как ни карикатурно грубы эти софизмы,
в них можно докопаться до серьезной мысли: если бы че¬
ловек безусловно, абсолютно знал что-либо, он обладал
бы всеведением, и наоборот, всякое ограничение челове¬
ческого знания показывает, что абсолютное ведение ему
не дано — истинно сократовская мысль, искаженная со¬
фистикой киников, которые понимают слово «знание» в
абсолютном смысле. Но в защиту их можно сказать, что и
сам Платон, ограничивая знание сферой абсолютных идей,
в известном смысле стоял на одной почве с киниками. Еще
более груб другой софизм, влагаемый в уста Дионисио-
дору, который изображен еще более наивным, чем его
брат: «ты уже знаешь то, что ты учишь наизусть, как ско¬
ро ты знаешь все буквы, из которых состоит то, что ты
учишь». Но и в этом софизме осмеивается философский
тезис киников, который обсуждается в Феетете совершен¬
но серьезно: киники учили, что элементы всего познавае¬
мого, которые они сравнивали е буквами, составляющими
слоги и слова, сами не доступны логическому определению:
их нельзя определять чем либо отличным от них самих, чем
либо другим: их можно только называть. Определять мож¬
но лишь нечто сложное, поскольку мы знаем составные
части, элементы этого сложного целого. Речь есть «соче¬
тание имен », как имя или слово — сочетание букв. Я не могу
знать ничего, если я не знаю всех элементов познаваемо¬
го; и наоборот, если бы я знал эти элементы, то я знал бы
все, так же как я умею читать все, зная буквы. В софизме
Дионисиодора пародируется эта теория и приводится к аб¬
сурду, но ясно, что Платон имеет в виду ее и что из нее за¬
имствовано сравнение элементов познаваемого — с буквами.
Мы не можем проследить во всех софизмах нашего
диалога (Бониц насчитывает их 21) явные указания на уче¬
ние киников; в отдельных из них, и в особенности в тех,
* Как увидим впоследствии, сам Платон вынужден был допус¬
кать сферу среднюю между ведением и неведением — сферу пра¬
вильного, (хотя и безотчетного) мнения, — чтобы объяснить
возможность такого перехода.
Рассуждение об Евтидеме
229
которыми доказываются общие положения, такие указания
ясны в связи с свидетельствами других источников других,
иллюстрирующих собою эти положения, мы можем только
с большим или меньшим вероятием подозревать отголоски
оживленной полемики между киниками и Платоном.
Мы привыкли видеть в киниках философов, преследу¬
ющих исключительно моральную цель, и с первого взгляда
нам трудно представить себе, что бы Евтидем и Дионисио-
дор, выступающие с своей антилогической диалектикой,
олицетворяли собой проповедников аскетической доброде¬
тели суровых обличителей всех условностей современного
общества, заслуживших прозвище «собачьих» философов
или «псов», как за суровость своих обличений, так и за то
«упрощение» жизни и возвращение к естественному со¬
стоянию, которое они проводили на практике*. В начале
диалога оба брата извещают Сократа, что реторикой они
занимаются теперь лишь между делом, посвятив себя все¬
цело обучению добродетели. Но Сократ просит их отло¬
жить свои лекции до другого раза, а теперь показать лишь
образчик своей протрептики, убедив молодого Клиния за¬
ниматься философией и прилежать к добродетели. Здесь
то и обличается несостоятельность обоих учителей, кото¬
рые начинают с полнейшего софистического нигилизма и
совершенного отрицания самой возможности учения и
знания. Если нравственное учение киников оставляется в
стороне, если Евтидем и Дионисиодор ничего не говорят о
добродетели, то ведь и в Феетете спор с киниками ведется
исключительно на почве гносеологии. Как видно, полеми¬
ка самих киников была направлена именно на этот пункт
учения Платона.
В последней группе софизмов Евтидема и Дионисио-
дора мы находим однако и такие, где явно пародируются
отдельные пункты нравоучения киников, или, скорее, аргу¬
менты, которыми они доказывались. Таковы положения —
человек не нуждается в большом количестве (внешних) благ,
или золото не есть «собственное» благо человека, кото-
* Школа киников получила свое название от посвященной Ге¬
раклу гимназии Киносарг, где она имела свое первоначальное
местопребывание: там собирались эти своеобразные атлеты, «пан-
кратиасты» философии. Насмешливое прозвище «псов» осталось
за ними однако не по одному месту жительства.
230
Трубецкой
рое он мог бы носить в себе самом*. Аргументы Дионисио-
дора напоминают здесь грубые «капуцинады» Диогена.
Спорящие иронизировали друг над другом, стремясь обра¬
тить насмешки противника на его же голову.
Смысл отдельных насмешек нам непонятен. Если бы
мы имели в руках утраченные сочинения Антисфена «об
употреблении имен», «о вопросах и ответах» или его «эри-
стический» и «антилогический» трактаты, то без сомне¬
ния мы поняли бы многие намеки Платона, остающиеся для
нас совершенно неясными. Здесь мы можем только делать
догадки. Что значит напр. непонятная нам острота по по¬
воду «зрячих» или «способных к видению» плащей? Есть
ли это намек на те дырявые плащи, сквозь которые выгля¬
дывало тщеславие киников (Diog. L. VI, 8)** или же какой-
нибудь каламбур Антисфена, в ответ на упрек Платона, что
он признает реальными лишь чувственно воспринимаемые,
осязаемые или «видимые» предметы? Что означают ост¬
роты о поваре, которому пристало жаренье; о кузнеце,
которому пристала ковка, об Аполлоне, которого можно
продавать или резать, как свое «животное»? По всей ве¬
роятности, и это — насмешки киников над диалектиками с
их общими определениями в роде «двуногого бесперого»,
или с их рассуждениями о «согласовании родов» и сочета¬
нии понятий. Повторяю, попытка объяснить всю соль от¬
дельных эпиграмм, рассеянных в нашем диалоге, поневоле
окажется тщетной. В одном случае однако Платон весьма
недвусмысленно указывает, кого бьет его сатира: после
того как Дионисиодор доказал, что отец Ктесиппа — пес и
что Ктесипп бьет в нем собственного своего отца, обижен¬
ный юноша замечает: «много справедливее было бы мне
бить вашего отца, которого нелегкая угораздила произве¬
сти таких мудрых сыновей. Но в самом деле Евтидем мно-
* Несколько странны намеки на гонорар, взимаемый обоими
софистами (272 А. 304 С), по-видимому, это не вяжется с нашим
представлением о киниках. Однако и помимо Евтидема свидетель¬
ства Исократа (Helen. 6, Soph. 4) и Диогена Лаэрт. VI, 9 заставляют
думать, что и киники брали с учеников гонорар, хотя и весьма не¬
значительный.
** 300 A. δρας ουν та ημετερα ιμάτια ναη, δυνατά ουν όραι/ εστιν
таит a; υπερφυώς εφη о ΚτησΊτητος, τι 5ε* ηδΎ δς μηδέν, συ δ' 'ίσως où к
οίει αυτά δραν όντως ηδύς εΐ.
Рассуждение об Евтидеме
231
гимн благами поживился ваш, он же и собачий отец от ва¬
шей мудрости!» Отец собачонок (6 υμετερος τε ха! των
κυνιδίων πατήρ) есть, очевидно, «пес» (κύων), отец «кини-
ческой школы» (299 А).
Против киников же направлена, по-видимому, и та
ироническая речь Сократа, где он столь странным для нас
образом говорит о борьбе Геракла с гидрой и раком (297 с):
гидра была сущая софистка «которая, по мудрости своей,
выпускала на место одной отсеченной главы рассуждения
множество новых», а рак — другой софист «как кажется
недавно приплывший с моря», который удручал его «не в
добрый час разговаривая (επ’ άρ/ΟΊεράλέ'γων) и кусаясь»; не
даром сам Геракл не мог справиться с двумя такими про¬
тивниками и вынужден был призвать на помощь племянни¬
ка своего Иолая. С первого взгляда совершенно непонятно,
к чему тут Геракл и Иолай и все это натянутое сравнение с
гидрой и раком, которое производит впечатление какого
то непонятного намека. Оно объясняется само собою, ког¬
да мы припоминаем что в Афинах святилищем Геракла и
Иолая, где они были чтимы вместе, служил Киносарг, мес¬
топребывание кинической школы (Paus. I, 14, 3). Ссылка
на ее патронов, на обоих святых Киносарга, которым ки¬
ники мнили подражать своим подвижническим образом
жизни, приобретает особую пикантность, если с гидрой
сравнивается антилогическая многоглавая софистика Ан-
тисфена, а с раком — речи «недавно приплывшего,» «ку¬
сающего» (δάκνων) софиста — Диогена*.
IV
Таким образом Евтидем представляется нам отголос¬
ком не борьбы Сократа с софистами, а борьбы сократи¬
ческих школ между собою. Учение Платона, как и учение
* В «раке, недавно прибывшем морским путем» нельзя видеть
намека на «заморских учителей», а разве на одного заморского
учителя, «недавно приехавшего» софиста. Гидра ни откуда не
приплыла, — Антисфен, был уроженец Афин; Диоген Синопский
прибыл в Афины из Дельф, или, по другому преданию, из Делоса,
после смерти Сократа «Кусательными» считали его речи не толь¬
ко другие, но и он сам (Diog. L. VI, 2, 60); επ’ αριστερά λεγων καί
δάκνων — характеристика Диогена, весьма естественная в устах
Платона.
232
Трубецкой
Антисфена представляется вполне сложившимся, и полеми¬
ка между ними по-видимому успела не только обостриться,
но и получить схоластический характер, Антисфен выступа¬
ет учителем добродетели, преемником Сократа, хранителем
подлинных его заветов; он прикрывается его авторитетом
и обращает свою диалектику против идеологии Платона.
И посторонние зрители, подобные Исократу, осуждают
Сократа в лице Антисфена. Когда Платон через 12 лет после
смерти учителя вернулся из Сицилии и основал свою соб¬
ственную школу, — Академию, он нашел сильных соперни¬
ков в лице киников, считавших себя сократической школой
и пытавшихся присвоить себе Сократа. Платон вынужден
был выступить в защиту не только своего учения, но и сво¬
его учителя, заставить его самого говорить против его
мнимых последователей. И с этою целью он выводит его в
беседе с Евтидемом и Дионисиодором, софистами, о ко¬
торых известны почти лишь одни их имена,— и влагает
им в уста антилогическое учение киников. Что заставило
Платона избрать маску именно Евтидема и Диониоиодора,
какие аналогии существовали между искусством слово¬
прения этих двух софистов и эристикой Антисфена — мы
не знаем*. Во всяком случае цель диалога была достигнута
и более чем успешно: учение, влагаемое в уста Евтидему и
его брату, настолько отличается от подлинного учения
Сократа и до такой степени приближается к софистике,
что в нем долгое время не подозревали доктрину ученика
Сократа. В глазах Платона эта доктрина и есть не что иное,
как софистика худшего сорта. И он обличает ее не во имя
своего учения, не в интересах какого-либо определенного
философского догмата, а в интересах самой философии,
связанной для него с именем Сократа, философа по пре¬
имуществу. От этого удары его получают двойную силу.
Евтидем — мастерское полемическое произведение, в ко-
* Аристотель приводит один софизм Евтидема Soph. El. 20.177
b 12), представляющийся совершенно бессодержательною игрою
слов. Что Платон нередко выводил своих противников под мас¬
кой тех или других софистов, обличаемых Сократом, в этом нам
еще не раз предстоит убедиться. Помещенный в настоящем томе
диалог Иппий Меньший, как замечательно хорошо показал
Ф. Дюммлер (Antisthenica, 1882, 31 сл.), также посвящен Антисфе-
ну и его превратным толкованиям Гомера.
Рассуждение об Евтидеме
233
тором Платон поражает противника, ни минуты не обна¬
жая ему своего собственного учения, не оставляя ему ни¬
какой возможности для перехода в нападение.
К какому времени следует отнести написание Евтиде-
ма? За отсутствием внешних оснований для решения этого
вопроса мы не можем высказаться категорически. В сло¬
вах Сократа о том, что вопрос об изучимости добродетели
требует пространного обсуждения и что решение его в
утвердительном смысле принято пока без доказательства —
может быть возможно усмотреть некоторое указание на
Менон, написанный не раннее 395 г. Равным образом, если
принимать с некоторыми критиками, что речь Исократа
против софистов написана около 390 г.*, то Евтидема с тем
большим вероятием можно отнести к первой половине
восьмидесятых годов, т. е. к эпохе, когда Платон основал
свою собственную школу и выступил учителем. Ранее это¬
го времени едва ли возможен был тот школьный спор, столь
оживленный и горячий, несмотря на свои схоластические
тонкости, — о котором свидетельствует наш диалог. Схола¬
стический характер спора естественно заставляет нас отно¬
сить диалог к возможно более позднему времени. С другой
стороны его заключение, написанное, по-видимому, под
неостывшим впечатлением нападок Исократа, не позволя¬
ет нам относить Евтидем слишком далеко от речи этого
оратора «против софистов» — речи, которую едва ли сле¬
дует относить позже 390 г.
V
Предлагаемое объяснение Евтидема имеет важное зна¬
чение и для истории греческой софистики в тесном смысле
этого слова, и для истории кинической школы в ее борьбе
с новорожденной Академией. История кинической школы
обогащается новым источником; софистика, наоборот, в
лице Евтидема освобождается от одного из самых опас¬
ных свидетелей, какие выставлялись для ее обвинения.
Но за то не заставляет ли нас подобное толкование
Евтидема существенно изменить наше мнение о кинизме к
невыгоде последнего? Едва ли. Ибо убеждаясь в том, что
Евтидем направлен против киников, мы допускаем это лишь
на основании тех сведений о их учении, которые мы имеем
* Cp. Blass. Die attische Beredsamkeit, II (1892).
234
Трубецкой
помимо Евтидема и которые позволяют нам узнать в этом
диалоге карикатуру, сатиру на означенное учение.
Была ли эта сатира заслужена и справедлива? Сам
Платон в других произведениях позволяет нам видеть, что
в основании «антилогики » Киников лежали серьезные про¬
блемы, которым и он не мог дать окончательного решения.
Отвлеченный номиналистический индивидуализм Анти-
сфена представляется противоположностью отвлеченного
универсализма самого Платона: Антисфен признает реаль¬
ность единичного, частного и отрицает реальное существо¬
вание общего; Платон, наоборот, приписывает подлинное
бытие только умопостигаемому, общему, и признает пре¬
ходящим и призрачным все единичное, чувственное, мате¬
риальное. Здесь завязывается спор между номинализмом
и реализмом, — спор, которому суждено было тянуться в
течение средних веков, да и впоследствии, вплоть до на¬
ших дней. Евтидем показывает нам, как рано зародилась
схоластика и как тесно примыкает она к софистике у самой
колыбели философии понятия. Но как бы мы ни решали
для себя спор между реализмом и номинализмом, между
Платоном и Антисфеном, мы должны признать историчес¬
кую правоту Платона и его победу, одержанную не во имя
той или другой специальной философской теории, а во имя
философии и в духе Сократа. Победа Антисфена с его,
«антилогикой» была бы несомненным поражением не толь¬
ко умозрения, но и философии вообще. Победа Платона
была победою философии, победой Сократовского прин¬
ципа свободного исследования, одушевленного верой в
«разум истины». И в этом высшем смысле Владимир Сер¬
геевич был прав, видя в Евтидеме веяние Сократова духа и
отражение «Сократовской борьбы», — хотя наш диалог
был несомненно написан много позже Сократа и вызван
спором о его духовном наследстве.
ЕВТИФРОН
(или о благочестии)
Собеседники: Евтифрон, Сократ
Евт. Что это, Сократ, с тобою приключилось, что
ты оставил Ликей и пребываешь теперь здесь у царско¬
го портика?1 Ведь не жалоба же у тебя какая-нибудь к
царю, как вот у меня.
Сокр. Конечно нет, Евтифрон; Афиняне, по край¬
ней мере, называют это не жалобой, а обвинением в
уголовном преступлении.
Евт. Что ты говоришь? Тебя, оказывается, обвини¬
ли в уголовном преступлении? Ведь чтобы ты сам об¬
винил другого, этому я не поверю.
Сокр. Ну конечно.
Евт. Значит другой тебя?
Сокр. Вот именно.
Евт. Кто это?
Сокр. Я и сам, Евтифрон, хорошенько-то не знаю
этого человека, потому что мне кажется, что это кто-то
из молодых и неизвестных; зовут же его, как мне думает¬
ся, Мелитом. а из дема он будет из Пифа1 2. Представля¬
ешь ты себе некоего ипосйца Мелита. такого с прямыми
волосами и с жидковатой бородой, курносого?3
1 О Ликее и Царском портике смотри диалоги Феаг, Лизис
(том I, стр. 45, 286 примечания).
2 Дем — соб. деревня или село; после реформы Клисфена вся
Аттика и Афины делились на демы и с именем каждого гражда¬
нина соединялось название дема, к которому он был причислен.
3 Драматург и эротический поэт по профессии Мелит про¬
славился как главный из трех обвинителей Сократа. Сократ в
Апологии говорит: «По этой же причине (из оскорбленного са¬
молюбия) обрушились на меня и Мелит, и Анит и Ликон; Мелит —
негодуя за поэтов, Анит — на художников, а Ликон — за рито¬
ров». Apol. Cap. X, 232.
Платон
236
" Евт. Нет, не представляю, Сократ. Но как же он
С тебя все-таки обвинил?
Сокр. Как обвинил? Да так, что это делает ему честь
по моему. В молодые годы распознать такое важное
дело, — это ведь не шутка. Ему видишь ли известно,
говорит он, каким образом гибнут молодые люди, и кто
их губит. И выходит он вроде как мудрец какой-то. И
вот, усмотрев как я, по своему невежеству, развращаю
его сверстников, идет он и жалуется на меня городу,
как матери. И мне кажется, что из государственных
мужей он один правильно начинает дело, потому что
D правильно сначала позаботиться о молодых людях,
чтобы они были как можно лучше, точно так же как
доброму земледельцу подобает сначала позаботиться
о молодых растениях, а уж после того и об остальных.
3 Ну вот должно быть также и Мелит сначала хочет вы¬
полоть нас, заглушающих, как он говорит, побеги юно¬
сти, а уж там по порядку очевидно позаботится он и о
старших и сделается для города виновником множества
величайших благ; так, по крайней мере, должно слу¬
читься с тем, кто начал с такого начала.
Евт. Я бы этого желал, Сократ; только боюсь, не
случилось бы противного, потому что мне кажется, что
он просто начинает разрушать дом с очага4, если замыш¬
ляет против тебя неправое дело. Скажи мне однако, что
собственно по его мнению ты делаешь такого, что раз¬
вращает юношей?
В Сокр. Послушать его, — так нелепости, мой доро¬
гой. А именно он говорит, что я — сочинитель богов, и
вот за то, что я сочиняю новых богов, а старых не при¬
знаю, за это самое он меня и обвинил, как он говорит.
Евт. Понимаю, Сократ! Это без сомнения потому,
что сам ты говоришь, что тебе часто бывает божествен¬
ное знамение. Значит он теперь обвинил тебя за то; что
ты вводишь новшества относительно божественного, и
конечно он является на суд с клеветою, зная, что боль-
С шинство охотно верит подобным клеветам. А надо мной,
когда я в народном собрании говорю о божественном
4 Буквально: начинает повреждать город с очага (άφ'εστιάς
αρχεσ^αι χα,χουργείν την πόλιν); очаг был главною, священною час¬
тью дома.
Евтифрон
237
и предсказываю им будущее, ведь они и надо мной сме- “
ются как над сумасшедшим! Хотя из того, что я пред¬
сказывал, нет ничего, что бы я сказал неверно, а все-таки
они всегда завидуют таким, как мы с тобою. Только на
них не нужно обращать никакого внимания, а идти на¬
пролом.
Сокр. Но, милый Евтифрон, осмеянным-то быть
пожалуй и не важно. Афинян, видишь ли, не очень это
смущает, если они находят кого-нибудь сильным в деле
философии, но в то же время неспособным научать сво¬
ей философии других; а вот о ком они думают, что он
и других делает такими же, как сам, на того они сер- D
дятся, или по зависти, как вот ты говоришь, или еще по
чему-нибудь.
Евт. Ну на этот счет я не очень-то желаю узнавать,
как они ко мне относятся.
Сокр. В самом деле должно быть им кажется, что
ты редко выходишь на народ и не желаешь научать дру¬
гих своей философии, а за себя я опасаюсь, не кажет¬
ся ли им, что я по человеколюбию без удержу говорю
всякому все, что могу сказать, не только без возна¬
граждения, но и сам приплачивая с удовольствием,
лишь бы кто-нибудь желал меня слушать. Вот я и повто¬
ряю, если бы они надо мною собирались посмеяться, как
они, говоришь ты, смеются над тобою, то ничего бы тут Е
не было неприятного — провести время в суде за шут¬
ками да за смехом; ну а если они не шутят, то вот из
этого-то что выйдет, это ни для кого не ясно, кроме
как для вас, прорицателей.
Евт. Да должно быть, Сократ, важного ничего не
будет, а и ты удачно будешь отстаивать свое дело, ду¬
маю, что и я свое.
Сокр. Ну а у тебя-то, Евтифрон. какое такое дело?
Тебя преследуют судом или ты сам преследуешь?
Евт. Сам преследую.
Сокр. Кого?
Евт. Того преследую, что, делая это, опять-таки 4
кажусь сумасшедшим.
Сокр. Как так? Хочешь поймать птицу на лету?5
5 Буквально: преследуешь летящего? (πετάμενόν τινα διώκεις) по¬
говорка, означавшая преследовать что-нибудь несбыточное.
Платон
238
" Евт. Куда ему там летать такому старому!
Сокр. Кто же это такое?
Евт. Мой отец.
Сокр. Твой отец, любезнейший?
Евт. Вот именно.
Сокр. В чем же состоит обвинение и о чем идет
дело.
Евт. Об убийстве.
Сокр. Геракл! Ну конечно, Евтифрон, большинству
неизвестно, насколько тут дело обстоит правильно: мне
В не думается, чтобы всякому было по плечу сделать это
правильно, а разве только тому, кто уже далеко зашел
в философии.
Евт. Без сомнения далеко, Сократ.
Сокр. Конечно умерший по вине твоего отца — кто-
нибудь из домашних? Это уже очевидно; ведь не стал
же бы ты обвинять его в убийстве из-за чужого.
Евт. Смешно это, Сократ, что ты думаешь, будто
есть какая-то разница в том, будет ли убитый чужой
или домашний, а того не думаешь, что следует смот¬
реть только на то, имел ли убивший право убивать или
нет, и если имел, то его нужно оставить в покое, а если
нет, то преследовать судом, даже если бы убивший был
С твоим сожителем и сотрапезником. Ведь это то же
осквернение, если ты заведомо будешь жить с таким че¬
ловеком и не очистишь и себя и его, обратившись к суду.
Умерший, видишь ли, был одним из моих служителей
и, когда мы возделывали землю в Наксосе6, работал у
нас там по найму. И вот, напившись пьяным и рассер-
дясь на одного из наших рабов, убивает он его наповал.
Тогда отец связывает ему ноги и руки, сваливает его в
какую-то яму и посылает сюда человека, чтобы узнать
6 Евтифрон и его отец были очевидно клерухами на острове
Наксосе, т. е. получили участок земли, отнятой у жителей ост¬
рова за восстание против Афин. В 405 г. Наксос отложился от
Афинского союза, и клерухи должны были вернуться на родину,
а разговор Сократа с Евтифроном представляется происходив¬
шим в 399 г., следовательно Евтифрон надумал судить своего отца
спустя пять лет после преступления; но возможно, что это про¬
сто один из тех анахронизмов, которых не мало у Платона. См.
Второй Алкивиад (том I, 144 стр., прим. 7).
Евтифр
он
239
от экзегета7, что следует делать, а сам тем временем не ”
обращает на связанного никакого внимания и не забо- D
тится о нем в виду того, что это убийца, дескать не важ¬
ное дело, если и умрет, что с ним и случилось: от голода,
холода и от того, что был связан, он умер прежде, чем
приехал посланный от экзегета. Вот за это-то и негоду¬
ет на меня отец и прочие домашние, что я из-за убийцы
обвиняю в убийстве отца, который и не убивал по на¬
стоящему, как они утверждают, а если бы и убил, так
как убитый сам убийца, то не следует беспокоиться о
таком человеке; потому дескать нечестиво это, чтобы Е
сын преследовал отца за убийство. Плохо они, Сократ,
знают о божестве, что оно считает благочестивым и что
нечестивым.
Сокр. Ну а себя Евтифрон, считаешь ли ты по прав¬
де настолько сведущим в вопросах богословия или бла¬
гочестия и нечестия, что хотя бы все это случилось так,
как ты говоришь, ты все-таки не боишься сделать нече¬
стивое дело, преследуя отца судом?
Евт. Не было бы от меня, Сократ, никакой пользы,
и Евтифрон ничем бы не отличался от большинства
людей, если бы не знал всего подобного в точности. 5
Сокр. Так не будет ли для меня всего лучше, чудес¬
нейший мой Евтифрон, если я сделаюсь твоим учеником
и, прежде чем отвечать на обвинение Мелита, постав¬
лю ему это на вид и скажу, что я и в прежнее время
высоко ценил богословие, а теперь, когда он утверж¬
дает, будто я виновен относительно божественного в
самочинных новшествах, сделался даже твоим учени¬
ком. «И вот, Мелит, — мог бы я тогда сказать. — если
Евтифрона ты признаешь мудрым относительно подоб- В
ных вещей, то и меня считай благомыслящим и не суди
меня, а если нет, то раньше, чем на меня, подавай жа¬
лобу на моего учителя за то, что он губит стариков,
меня и своего отца, меня — научая, его — проучая и
наказывая». И если он меня не послушает и не освобо¬
дит от суда, или не подаст жалобу на тебя вместо меня,
7 Экзегетами назывались в Афинах три лица, назначавшихся
Дельфийским оракулом, которые были обязаны руководить граж¬
дан в разных делах, касавшихся культа; между такими делами
было и совершение обряда очищения над убийцами.
Платон
240
Ф
с
D
Е
6
то не говорить ли мне и на суде то же самое, что я на¬
перед поставлю ему на вид?
Евт. Да уж конечно, Сократ, вздумай он только
преследовать меня судом, так уж я найду у него слабое
место, как мне думается, и гораздо скорее пойдет у нас
на суде речь о нем, нежели обо мне.
Сокр. Поэтому-то и я, милый мой друг, будучи в
этом уверен, стремлюсь сделаться твоим учеником,
зная, что как всякий другой, так вот и этот Мелит тебя-
то словно даже и не видят, а меня он так зорко и легко
разглядел, что подал против меня обвинение в нечестии.
Ну а скажи-ка ты мне теперь ради Зевса о том, на чем
ты сейчас так сильно настаивал, говоря, что это тебе
доподлинно известно: в чем по твоему заключаются бла¬
гочестие и нечестие, как по отношению к убийству, так
и по отношению к остальному? Или этого не бывает, что
во всяком деле благочестивое подобно самому себе, а
нечестивое в свою очередь всему благочестивому про¬
тивоположно, самому же себе подобно и имеет один
какой-то образ8, разумею все, что только нечестиво?
Евт. Это во всяком случае, Сократ.
Сокр. Ну вот и скажи мне, что ты называешь бла¬
гочестивым и нечестивым?
Евт. Вот я и говорю, что благочестиво как раз то
самое, что делаю теперь я, — преследовать судом того,
кто нарушает закон убийством, ограблением храмов,
или еще согрешает как-нибудь в этом роде, будет ли
это отец, или мать, или еще кто-нибудь, а не преследо¬
вать — нечестиво. В самом деле, Сократ, посмотри какое
я тебе приведу сильное доказательство в пользу этого
мнения, о чем я и другим уже говорил, что было бы пра¬
вильно поступать таким образом — не потакать преступ¬
нику, кто бы он ни был. Ведь сами же люди считают Зевса
наилучшим и справедливейшим из богов, а согласно при¬
знают, что он заковал собственного отца за то, что тот
пожирал своих сыновей, ни в чем не виновных, а его отец
в свою очередь, оскопил своего отца за нечто подобное
же. А на меня они негодуют за то, что я жалуюсь в суд
на преступного отца, и таким образом сами себе про¬
тиворечат относительно богов и меня.
8 Идею — ιδέας.
Евтифрон
241
Сокр. Уж не за то ли. Евтифрон, меня и обвиняют “
в уголовном преступлении, что всякий раз, когда рас¬
сказывают что-нибудь подобное о богах, я как-то с
трудом это принимаю? Скажут, пожалуй, что в этом-
то и есть мой грех. Ну а теперь, когда и ты, хорошо В
знающий все подобное, подтверждаешь это, то уж и
нашему брату необходимо кажется согласиться. Да и
что же нам еще сказать, когда сами мы признаемся, что
ничего об этом не знаем? Но скажи мне ради Охрани¬
теля Дружбы9, сам-то ты но правде думаешь, что так
это и было?
Евт. Бывало и того удивительнее, Сократ, о чем
большинство и не ведает.
Сокр. Ты думаешь, значит, что у богов бывает и
война друг с другом, и страшная ненависть, и поединки,
и многое другое в этом роде, о чем говорится у поэтов
и чем украшают нам добрые живописцы разные свя- С
щенные предметы, ну вот, между прочим то облачение
с богатыми вышивками, которое во время великих па-
нафиней10 привозят в акрополь. Думать ли нам, что это
правда, Евтифрон?
Евт. Не только что это, Сократ, но, повторяю, я могу,
если хочешь, рассказать тебе о богах много и другого,
отчего ты наверное остолбенеешь, когда услышишь.
Сокр. Что мудреного! Только ты мне потом об этом
расскажешь, на досуге, а теперь постарайся яснее вы¬
разить то, о чем я тебя давеча-το спрашивал. Ведь ты, D
мой друг, раньше недостаточно мне растолковал, ког¬
да я спросил тебя относительно благочестивого, что
это такое может быть, а сказал мне, что благочестивое
есть то, что ты сам теперь делаешь, преследуя отца за
убийство.
9 Один из эпитетов Зевса.
10 Великие панафинеи, — праздник Афины, Заступницы горо¬
да (Πολ/άς), — чествовались каждые три года. В четвертый день
праздника был ход в акрополь, Афинский кремль: на корабле вез¬
ли новое облачение для богини, — четырехугольный шерстяной
плат, вышитый руками афинских девушек; вышивки изображали
подвиги Афины в ее борьбе с титанами и великанами. По прибы¬
тии в акрополь облачение торжественно надевалось на деревян¬
ную статую богини (Ср. II. VI, 293-305).
Платон
242
" Евт. И я говорил правду, Сократ.
Сокр. Положим. Но ведь ты же, Евтифрон, призна¬
ешь, что и многое другое бывает благочестивым?
Евт. Конечно бывает.
Сокр. Так не помнишь ли ты, что я не о том тебя
просил, чтобы ты из многого благочестивого показал
мне что-нибудь одно или два, а показал бы тот самый
видовой образ11, которым все благочестивое — благо¬
честиво? Ведь ты же сказал, что единым образом все
Е нечестивое — нечестиво, а также благочестивое — бла¬
гочестиво; или не помнишь?
Евт. Помню.
Сокр. Ну вот и разъясни мне этот самый образ, что
это такое, чтобы, смотря на него и пользуясь им как
образцом, в случае если бы ты или кто-нибудь другой
делал что-нибудь подобное ему, мог я сказать, что
это — благочестиво, а если не подобное, то нечестиво.
Евт. Да если ты этого, Сократ, желаешь, то я и это
могу сказать.
Сокр. Да конечно желаю.
7 Евт. В таком случае то, что угодно богам, — благо¬
честиво, а что не угодно — нечестиво.
Сокр. Превосходно, Евтифрон! И каким образом
я добивался, чтобы ты отвечал, так ты теперь и отве¬
тил. Хотя верно ли ответил, этого я еще не знаю, но уж
дальше ты очевидно покажешь, что то, что ты гово¬
ришь, — верно.
Евт. Конечно покажу.
Сокр. А ну-ка разберем, что мы такое говорим.
Богоугодное и человек богоугодный — благочестивы,
а богоненавистное и богоненавистный — нечестивы;
благочестивое же и нечестивое — не одно и то же, а
самое противоположное, не так ли?
В Евт. Да уж конечно так.
[Сокр. И пожалуй что хорошо говорят?
Евт. Я думаю, Сократ: ведь говорят же].
Сокр. Так ведь и то, что боги заводят усобицы и
бывают несогласны друг с другом, и что бывает у них
11 или вид — είδος. Слова: είδος (вид) и ιδέα (облик, образ) упо¬
треблены в этом месте, как однозначащие, почему мы и перево¬
дим их одним словом — образ.
Евтифрон
243
вражда между собою, ведь и это, Евтифрон, тоже го¬
ворят?
Евт. Разумеется говорят.
Сокр. А вражду и ненависть производит несогла¬
сие относительно чего? Посмотрим-ка так: ну вот хотя
бы мы с тобою, если бы мы были несогласны относи¬
тельно числа, какое из двух чисел больше, разве несо¬
гласие относительно этого произвело бы между нами
вражду и ненависть, или же в таком деле мы скоро бы
согласились, обратившись к вычислению?
Евт. Конечно.
Сокр. Вот, и относительно того, что крупнее и что
мельче, если бы мы об этом спорили, то, обратившись
к измерению, скоро бы прекратили наш спор?
Евт. Это так.
Сокр. А подойдя к весам, мы бы уж разобрали, по¬
лагаю, что тяжеле и что легче.
Евт. Еще бы!
Сокр. А в чем же мы тогда должны быть несоглас¬
ны и чего не в состоянии разрешить, для того, чтобы
нам враждовать друг с другом и злобиться? Может
быть тебе не приходит на ум, так посмотри, как я об
этом думаю: не будет ли этим самым справедливое и
несправедливое, прекрасное и безобразное, доброе и
злое? Не есть ли это то самое, в споре о чем мы не можем
придти к удовлетворительному, решению, и потому ста¬
новимся враждебными друг к другу, и ты, и я, и все
прочие люди, когда бы нам ни случилось враждовать?
Евт. Да бывает, Сократ, несогласие и относитель¬
но этого.
Сокр. А как же теперь относительно богов, Евти¬
фрон? Если они в чем-нибудь несогласны, то не будут
ли они несогласны именно в этом?
Евт. Непременно.
Сокр. Значит и из богов, благородный Евтифрон,
судя по твоим словам, одни одно считают справедли¬
вым, и несправедливым, другие — другое; тоже и от¬
носительно прекрасного и безобразного, доброго и
злого; ведь не восставали бы они друг на друга, если
бы у них не было относительно этого несогласия, не
так ли?
Евт. Правильно говоришь.
ф
с
D
Е
Платон
244
” Сокр. Стало быть, кто только находит что-нибудь
прекрасным, добрым, справедливым, тот это и любит,
а противоположное этому ненавидит?
Евт. Конечно.
Сокр. Одно и то же, как ты сам говоришь, одни счи-
8 тают справедливым, другие — несправедливым, споря
о чем, они и заводят усобицы и воюют друг с другом.
Разве не так?
Евт. Так.
Сокр. Значит выходит как будто, что одно и то же
бывает и ненавидимо богами, и любимо, и одно и тоже
может быть и богоненавистным, и богоугодным.
Евт. По-видимому.
Сокр. Стало быть, Евтифрон, одно и тоже может
быть, и благочестивым и нечестивым, судя по этому
рассуждению.
Евт. Пожалуй.
Сокр. Так ведь ты ответил не на то, о чем я спра¬
шивал, чудеснейший. Конечно я спрашивал не о том, что
зараз бывает и благочестивым и нечестивым12; а ведь
что богоугодно, то, оказывается, и богоненавистно.
Таким образом, Евтифрон, относительно того, что ты
В сам теперь делаешь, наказывая отца, — нет ничего муд¬
реного, что, делая это, ты делаешь угодное Зевсу, и
противное Крону и Урану, угодное Гефесту, и против¬
ное Гере13; и другим богам таким же образом, в случае
если бы кто-нибудь из них расходился с другим в этом
же отношении.
Евт. Но уж относительно этого, Сократ, я думаю
что ни один из богов не расходится с другим, что убив¬
ший кого-либо незаконно должен нести наказание.
Сокр. Ну а от людей, Евтифрон, тебе уже прихо-
С дилось слышать, чтобы кто-нибудь оспаривал то, что
убивший незаконно или сделавший еще какую-нибудь
несправедливость должен нести наказание?
12 Выше (7 А) Сократ наперед условился с Евтифроном, что
благочестивое и нечестивое не одно и то же, а самое противопо¬
ложное».
13 Гера, которая не любила своего сына Гефеста за хромоту,
столкнула его с Олимпа на землю; Гефест отомстил матери тем,
что сковал ее.
Евтифрон
245
Евт. Да еще бы! Они постоянно спорят об этом и в
суде и в других местах. Преступая закон, они делают и
говорят все на свете, чтобы избежать суда.
Сокр. Но при этом, Евтифрон, соглашаются ли они,
что преступают закон, и, соглашаясь, в то же время
утверждают, что не должны нести наказания?
Евт. Ни в каком случае.
Сокр. Значит они уже не все делают и говорят. Это¬
го они, полагаю, не решаются говорить и не оспарива¬
ют того, что уж если преступаешь закон, то следует
нести наказание: но, я думаю, они не соглашаются, что
преступают. Не правда ли?
Евт. Верно говоришь.
[Сокр. Стало быть не о том они спорят, что пре¬
ступающий закон не должен нести наказания, а споят
они должно быть о том, кто именно преступает закон,
чем и когда.
Евт. Верно говоришь.]
Сокр. Тоже самое, значит, бывает и с богами, если
только они, как ты говоришь, восстают из-за справед¬
ливого и несправедливого, и одни из них говорят, что
другие их несправедливо обижают, а те говорят, что
нет? Потому что это этого-то, чудеснейший, никто уже
не решается говорить, ни из богов, ни из людей, будто
бы тому, кто несправедливо обижает, не следует нести
наказание.
Евт. Да, Сократ, это ты вообще верно говоришь.
Сокр. Но об отдельных случаях, как мне думается,
Евтифрон, спорят те, что спорят, и люди и боги, если
только боги спорят; не соглашаясь относительно ка¬
кого-нибудь поступка, одни говорят, что он совершен
справедливо, а другие, что несправедливо. Разве не так?
Евт. Конечно.
Сокр. А теперь, мой друг Евтифрон научи-ка ты и
меня, чтобы мне быть умнее, какое у тебя есть доказа¬
тельство, что все боги считают без вины погибшим того,
кто, находят в услужении, оказался убийцею и, буду¬
чи связан владельцем убитого, скончался преждевре¬
менно от того, что был связан, раньше чем связавший
его успел узнать от экзегетов, что с ним нужно делать,
и что из-за такого-то вот человека правильно будет
сыну преследовать отца и обвинять его в убийстве: ну-
ф
D
Е
9
Платон
246
" ка постарайся мне как-нибудь ясно доказать, что все
боги считают этот поступок как нельзя более правиль-
В ным, и если ты мне докажешь удовлетворительно, то я
никогда не перестану превозносить тебя за мудрость.
Евт. Но пожалуй долго это будет объяснять, Со¬
крат; а все-таки я бы тебе это мог доказать самым яс¬
ным образом.
Сокр. Я понимаю: дело в том, что я тебе кажусь ме¬
нее понятливым, чем судьи: а все-таки им, по крайней
мере, ты очевидно уже докажешь, что это дело неспра¬
ведливое, и что все боги ненавидят подобные поступки.
Евт. Как нельзя яснее, Сократ, если только они
С меня будут слушать.
Сокр. Да они будут слушать, если им покажется,
что ты хорошо говоришь. А вот что мне пришло на ум,
пока ты это говорил, и о чем я думаю про себя: если бы
Евтифрон доказал мне как нельзя более, что все боги
до единого считают такую смерть несправедливою, то
узнал ли бы я от Евтифрона что-нибудь новое отно¬
сительно того, что такое благочестивое и нечестивое?
по-видимому это дело действительно было бы в таком
случае богоненавистным но ведь благочестивое и не¬
честивое, как давеча оказалось, определяется не этим,
потому что богоненавистное оказалось также и бого-
D угодным. Так уж от этого-то я тебя увольняю, Евти¬
фрон; если хочешь, пускай все боги считают это дело
несправедливым и все его ненавидят. Но не хотим ли
мы теперь поправить наше рассуждение так: то, что не¬
навидят все боги— нечестиво, а что они любят — бла¬
гочестиво, а что некоторые любят, а другие ненавидят,
то уже будет ни то, ни се или и то, и се: так ли тебе
хочется, чтобы у нас было решено относительно бла¬
гочестивого и нечестивого?
Евт. Что же этому мешает, Сократ?
Сокр. Мне-то ничто не мешает, а ты вот об себе
подумай: если ты это предположишь, так-то ли тебе
легко будет доказать мне то, что ты обещал?
Е Евт. Но с своей стороны я бы тоже сказал, что бла¬
гочестивое есть то, что все боги любят, и наоборот, то,
что все боги ненавидят, то — нечестиво.
Сокр. Так как же, Евтифрон? Будем ли мы опять рас¬
сматривать, хорошо ли это сказано, или оставим так и
Евтифрон
247
условимся за себя и за всех других, кто бы что ни утверж¬
дал, — мы согласны? Или может, быть, следует посмот¬
реть, что именно разумеет говорящий?
Евт. Следует рассмотреть; а все-таки, что касается
меня, то я думаю, что теперь это хорошо сказано.
Сокр. Скоро, добрейший, мы это лучше узнаем.
Подумай-ка ты вот о чем: потому ли благочестивое 10
любимо богами, что оно благочестиво, или потому оно
и благочестиво, что оно ими любимо?
Евт. Не понимаю, что ты говоришь, Сократ.
Сокр. Ну так я постараюсь выразиться яснее. Мы
называем что-нибудь несомым и несущим, ведомым и
ведущим, наблюдаемым и наблюдающим; понимаешь ли
ты, что все подобное разнится одно от другого и чем
именно разнится?
Евт. Да, — мне кажется я понимаю.
Сокр. Значит что-нибудь бывает также и любимым,
а соответствующее ему другое — любящим?
Евт. Разумеется.
Сокр. Ну вот и скажи мне, потому ли несомое бы- В
вает несомо, что его несут, или еще по чему-нибудь?
Евт. Нет, именно поэтому.
Сокр. А ведомое — конечно потому, что его ведут,
и наблюдаемое — потому, что его наблюдают?
Евт. Разумеется.
Сокр. Не потому, значит, что-нибудь наблюдают,
что что-нибудь бывает наблюдаемо, а наоборот, по¬
тому оно и бывает наблюдаемо, что его наблюдают, и
не потому ведут, что ведомо, а потому и ведомо, что
ведут; и не потому несут, что несомо, а потому и не¬
сомо, что несут. Понятно ли, Евтифрон, то что я хочу
сказать? Я вот что хочу сказать: если что-нибудь про- С
исходит, или претерпевает что-нибудь, то не потому
происходит, что бывает происходящим, а потому и
бывает происходящим, что происходит; и не потому
претерпевает, что бывает претерпевающим, а потому
и бывает претерпевающим, что претерпевает. Или ты
с этим не согласен?
Евт. Согласен.
Сокр. Так не есть ли и любимое также или что-ни¬
будь происходящее, или претерпевающее что-нибудь?
Евт. Конечно.
Платон
248
“ Сокр. Значит и с этим бывает то же, что с теми: не
потому его любят, что оно любимо, а потому оно и
любимо, что его любят.
Евт. Непременно.
D Сокр. Что же мы теперь скажем относительно бла¬
гочестивого? Не то ли, что все боги его любят, как ты
говорил?
Евт. Да.
Сокр. Потому ли что оно благочестиво, или еще
почему-нибудь?
Евт. Нет, именно поэтому.
Сокр. Потому, значит, его и любят, что оно благо¬
честиво, а не потому оно благочестиво, что его любят?
Евт. По-видимому.
Сокр. А богоугодное уж конечно — богоугодно и
любимо потому, что ого любят боги.
Евт. Не иначе.
Сокр. Богоугодное, стало быть, не есть благочес¬
тивое, Евтифрон, также и благочестивое не есть бого¬
угодное, но одно — одно, а другое — другое.
Евт. Это почему, Сократ?
Е Сокр. Потому что о благочестивом-то мы согласи¬
лись, что его любят потому, что оно благочестиво, а не
потому оно благочестиво, что его любят: не так ли?
Евт. Так.
Сокр. А богоугодное, оттого что его любят боги,
от этой самой любви и богоугодно, а не потому его
любят, что оно богоугодно.
Евт. Верно говоришь.
Сокр. А будь только богоугодное и благочестивое
одно и то же, то в случае если бы благочестивое люби-
11 ли потому, что оно благочестиво, то и богоугодное
любили бы потому, что оно богоугодно; а с другой сто¬
роны, в случае если бы богоугодное было богоугодно
потому, что его любят боги, то и благочестивое было
бы благочестиво потому, что его любят: а теперь ты
видишь, выходит наоборот, так как это совсем не одно
и то же: одно дорого тем, что его любят, а другое по¬
тому и любят, что оно дорого. И выходит, Евтифрон,
как будто ты, будучи спрошен о том, что такое благо¬
честивое, не хочешь разъяснить мне его сущность, а
говоришь, что оно любимо всеми богами, что состав-
Евтифрон
249
ляет лишь некоторое состояние, претерпеваемое бла- ”
гочестивым; а в чем его сущность, этого ты еще не ска- В
зал. Так уж будь любезен, не скрывай от меня, а скажи
опять сначала, что такое благочестивое, все равно —
будет ли оно любимо богами, или с ним случится еще
что-нибудь; ведь относительно этого мы с тобою не
разойдемся; но скажи прямо, что такое благочестивое
и нечестивое?
Евт. Не знаю я, Сократ, как тебе сказать то, что я
думаю. Кружится как-то около нас все, что мы пред¬
положим, и не желает стоять там, где мы его утвердим.
Сокр. На изделия моего предка Дедала14 похоже то,
что ты говоришь, Евтифрон; и если бы это были мои С
слова и положения, то ты вероятно сострил бы на мой
счет, что вот и у меня, по родству с ним, мои словесные
изделия тоже убегают и не хотят стоять там, где их
поставят; но теперь ведь это твои собственные пред¬
положения, так уж острота-то не годится. Это у тебя,
они не хотят оставаться на месте, как и самому тебе
кажется.
Евт. А мне, Сократ, кажется, что эта же острота
подходит приблизительно и к моим словам, потому что
не я вложил (в них) эту способность — расхаживать и
не стоять на том же месте, а ты-то вот и есть этот са¬
мый Дедал, как мне кажется. Уж у меня-то они так бы
себе и оставались на месте. D
Сокр. Так уж я, мой друг, пожалуй буду посильнее
в искусстве, чем он, в том отношении, что он-то делал
подвижными только свои собственные изделия, а я,
кроме своих, по-видимому также и чужие. И разуме-
14 Дедал — легендарный ваятель. Схолиаст сообщает, что Де¬
дал первый начал делать статуи с открытыми глазами и отделять
ноги от туловища; этот успех в деле реализации искусства внача¬
ле сильно поразил детское воображение греков: статуи Дедала
казались совсем живыми их привязывали, чтобы они но убежали.
(Δαίδαλος πρώτος άναπετάννυσί τε τα τούτων βλέφαρα, ώς δόξαι βλεπειν
αυτά, καί τούς πόδας, ώς νομίσαι βάδιζειν, διίστησι και διά τούτο δεδεσ^αι,
Ίνα μη φύγοιεν, ώς δή$εν εμφύχων ηδη γεγονότων αυτών). Сократ на¬
зывает себя потомком Дедала по своему отцу Софрониску, кото¬
рый был скульптором; да и сам Сократ в молодости занимался
ваянием.
Платон
250
F ется самая-то тонкость моего искусства в том, что я не
воден в нем: ведь чтобы мысли мои твердо стояли на
месте, — этого я желал бы больше, чем обладать не
только что искусством Дедала, но и богатством Танта-
Е ла15. Однако довольно об этом. А так как мне кажется,
что ты распустился, то я сам помогу тебе научить меня
относительно благочестия, и уж ты не отставай. Ну вот
смотри, не кажется ли тебе, что все благочестивое не¬
обходимо должно быть праведным?
Евт. Мне кажется.
Сокр. Так будет ли и все праведное благочестивым,
или же благочестивое все будет праведным, а правед-
12 ное не все благочестивым, но одно благочестивым, а
другое еще чем-нибудь?
Евт. Я, Сократ, за тобой не поспеваю.
Сокр. А ведь ты моложе меня по крайней мере на¬
столько же, насколько мудрее! Говорю я тебе, что ты
распустился от избытка мудрости. Но, радость моя,
подтяни ты себя; да и вовсе не трудно уразуметь то, что
я хочу сказать. Именно я хочу сказать как раз обрат¬
ное тому, что говорит поэт:
Зевса, который все создал и сам все устроил,
Зевса не хочешь назвать:
знать со страхом и стыд неразлучен16.
Так вот несогласен я с этим поэтом. Сказать тебе в чем?
Евт. Разумеется скажи.
Сокр. Мне не кажется, чтобы где страх, там и стыд.
Бояться-то, кажется, многие боятся, и болезней, и бед¬
ности, и многого другого в этом роде, но при всем стра¬
хе ничего такого не стыдятся. Не кажется ли и тебе то
же самое?
Евт. Конечно.
Сокр. А вот где стыд, там и страх; в самом деле, есть
ли такой человек, который бы совестился и стыдился
15 Богатство фригийского царя Тантала вошло у греков в пого¬
ворку.
16 По мнению схолиаста двустишие это взято из так называе¬
мых Κύπριοι — поэм, в которых рассказывалось о событиях, пред¬
шествовавших описанному в Илиаде, и автором которых считался
киприот Стасин.
Евтифрон
251
какого-нибудь дела и в то же бы время не укрывался и ^
не боялся дурной молвы? С
Евт. Конечно всякий боится.
Сокр. Неправильно, стало быть, говорить: где
страх, там уж и стыд; но где стыд, там и страх, то есть
не везде, где только страх, там и стыд, потому что
страх, полагаю, распространяется на большее число
случаев, чем стыд; стыд ведь есть часть страха, как не¬
четное есть часть числа, так что нет того, чтобы где
было число, там и нечетное, но где нечетное, там и чис¬
ло. Теперь уж ты поспеваешь как-нибудь?
Евт. Ну конечно.
Сокр. То же вот самое разумел я и тогда, когда
спрашивал: там, где праведное, бывает ли там и благо¬
честивое, или же где благочестивое, там и праведное, а
где праведное, там не всегда благочестивое; благочес¬
тивое ведь есть часть праведного. Так ли мы скажем, D
или тебе иначе кажется?
Евт. Нет, именно так. Мне сдается, что ты верно
говоришь.
Сокр. А смотри-ка дальше: если благочестивое есть
часть праведного, то уж кажется нам необходимо най¬
ти, какою частью праведного будет благочестивое. Если
бы ты сам, положим, спросил меня о чем-нибудь таком,
например какою частью числа будет четное, и что это
за число, я сказал бы, что это такое число, которое не
хромает на одну сторону, а держится на равных ногах17;
или не так по твоему?
Евт. По моему так. Е
Сокр. Вот и ты постарайся показать мне точно так
же, какою частью праведного будет благочестивое, что¬
бы и Мелиту мог я сказать, чтобы он нашего брата боль¬
ше не притеснял и не обвинял бы в нечестии, потому де
мы уже от тебя достаточно узнали, что благочестиво и
что нет.
Евт. В таком случае, Сократ, мне кажется, что бла¬
гочестивое есть та часть праведного, которая относит-
17 Представление, находящееся в связи с представлением рав¬
нобедренного треугольника: треугольник с разными сторонами
представлялся грекам и назывался ими хромым, припадающим на
сторону (σκαληνός).
Платон
252
” ся к заботе о богах, а та, которая относится к заботе о
людях, — остальная часть праведного.
13 Сокр. И по моему ты хорошо говоришь, Евтифрон;
только мне не достает самой малости: не пойму я еще,
о какой заботе ты говоришь. Ведь ты же не хочешь ска¬
зать, что забота о богах бывает такая же, как и обо всем
прочем. В самом деле говорим же мы, — я это к приме¬
ру, — что не всякий умеет заботиться о лошадях, а толь¬
ко наездник, не так ли?
Евт. Конечно.
Сокр. Потому что наездничество есть забота о ло¬
шадях?
Евт. Да.
Сокр. Конечно и о собаках умеет заботиться не вся¬
кий, а только охотник?
В Евт. Так.
Сокр. Потому что охотничье дело есть забота о
собаках?
Евт. Да.
Сокр. А уход за скотом — забота о скоте?
Евт. Разумеется.
Сокр. Ну а благочестие и благоговение перед бога¬
ми — забота о богах, Евтифрон? Ты так это разумеешь?
Евт. Я так разумею.
Сокр. Так ведь всякая такая забота производит
одно и то же. Скажем так: к добру и к пользе некоторой
служит она тому, о ком заботятся, как вот и сам же ты
видишь, что лошади от искусства наездника получают
пользу и становятся лучше. Или тебе не кажется?
Евт. Мне кажется.
С Сокр. Ну конечно и собаки — от искусства охот¬
ника, и быки — от ухода за ними, и все прочее точно
так же. Или ты думаешь, что такая забота бывает ко
вреду для того, о ком заботятся?
Евт. Право не думаю.
Сокр. Но к пользе?
Евт. Не иначе.
Сокр. Ну а благочестие, будучи заботою о богах,
приносит ли богам пользу и делает ли богов лучшими?
И можешь ли ты сам согласиться с тем, что каждый раз,
как ты совершаешь что-нибудь благочестивое, ты де¬
лаешь кого-нибудь из богов лучшим?
Евтифрон
253
Евт. Да нет же, право. ”
Сокр. Я тоже, Евтифрон, не думаю, чтобы ты хо¬
тел сказать именно это; куда уж там! Но по тому-то я и D
спросил, о какой ты говоришь заботе о богах, не ду¬
мая, чтобы ты разумел именно такую заботу.
Евт. И ты не ошибся. Сократ: я такой не разумею.
Сокр. Хорошо, но какою же тогда заботою о богах
может быть благочестие?
Евт. Такою, Сократ, какая бывает у рабов о господах.
Сокр. Понимаю; кажется это будет некоторого рода
служба богам.
Евт. Вот именно.
Сокр. Можешь ли ты в таком случае сказать о служ¬
бе врачам, к произведению чего ведет эта служба? Не
кажется ли тебе, что к произведению здоровья?
Евт. К произведению здоровья.
Сокр. Ну а служба корабельному мастеру, она к
чему к ведет? Е
Евт. Очевидно, Сократ, к произведению корабля.
Сокр. А служба зодчим — к произведению домов?
Евт. Да.
Сокр. Вот и скажи, любезнейший, к произведению
чего может вести служба богам? Кому другому, а тебе
это очевидно известно, раз ты говоришь, что лучше всех
знаешь божественное.
Евт. И я это верно говорю, Сократ.
Сокр. Скажи же ради Зевса, что такое то хорошее
дело, которое производят боги, пользуясь нашею служ¬
бой?
Евт. Много они производят хорошего, Сократ.
Сокр. И военачальники точно так же, мой друг; но
при этом ты легко можешь назвать главное их дело, — 14
то, что они готовят победу на войне. Или не так?
Евт. Так.
Сокр. Думаю, что и земледельцы производят мно¬
го хорошего, а все-таки главное их дело — производ¬
ство пищи из земли.
Евт. Конечно.
Сокр. Ну а из того многого хорошего, что произ¬
водят боги, что именно будет главным делом?
Евт. Только что я тебе сказал, Сократ, что слиш¬
ком долго понять все это в точности, как оно есть, а в В
Платон
254
™ скажу я тебе просто вот как: если кто умеет говорить и
делать богам приятное, молясь им и принося жертвы,
то это и есть благочестие, и все такое спасает не только
отдельные дома, но и целые государства, а противопо¬
ложное приятному — нечестие, что конечно разрушает
и губит все.
Сокр. Если бы ты только хотел, Евтифрон, ты бы
по истине мог мне назвать гораздо короче то главное,
о чем я спрашивал. Но у тебя нет желания научить меня,
это очевидно; ну вот сейчас, чуть только к этому подо-
С шел, как и свернул в сторону. Если бы ты ответил, я бы
от тебя уже достаточно знал, что такое благочестие, а
теперь вопрошающему необходимо следовать за вопро¬
шаемым, куда бы тот ни новел. Ну, — как же ты опять
разумеешь благочестие и нечестие? Уж не есть ли это
некоторое уменье приносить жертвы и молиться?
Евт. Вот именно.
Сокр. Так ведь приносить жертвы значит дарить
богов, а молиться значить просить богов?
Евт. И весьма, Сократ.
Сокр. Отсюда выходит, стало быть, что благочес-
D тие есть наука о том, как нужно дарить и просить богов.
Евт. Очень ты, Сократ, хорошо понял то, что я сказал.
Сокр. Да ведь я, мой друг, жажду твоей мудрости и
ловлю ее всею душой, так что ни одно твое слово не про¬
падет даром. Но скажи мне, в чем состоит эта служба
богам? Ты говоришь в том, чтобы дарить и просить их?
Евт. Да, в этом.
Сокр. Так не будет ли правильным прошением —
просить их о том, в чем мы нуждаемся от них?
Евт. А то о чем же?
Е Сокр. А с другой стороны не будет ли это правиль¬
ным даянием, если мы будем отдаривать их тем, в чем
они от нас нуждаются? Ведь не ловко это — кого-ни¬
будь, кто дает, отдаривать тем, в чем он нисколько не
нуждается.
Евт. Верно говоришь, Сократ.
Сокр. Значит благочестие, Евтифрон, будет неко¬
торого рода торговлею между богами и людьми.
Евт. Да, торговлею, если тебе так нравится.
Сокр. Мне-то нисколько не нравится, если это не
15 верно. Но объясни мне, какая может быть польза бо¬
Евтифрон
255
гам от тех даров, которые они получают от нас. Что ”
они дают всякому ясно, потому что лет ни одного бла¬
га, которое бы не они давали, а какая им польза в том,
что они получают от нас? Или уж мы в этой торговле,
наживаемся на их счет так, что сами получаем от них
все блага, а они от нас ничего?
Евт. Но разве, Сократ, ты думаешь, что боги поль¬
зуются тем, что они от нас получают?
Сокр. А что же это тогда будет, Евтифрон, — наши
дары богам?
Евт. Да что же по твоему иное, как не честь, почет¬
ные подарки, то, что им приятно, как я сейчас говорил.
Сокр. Значит. Евтифрон, благочестивое есть то, что В
приятно, а не то, что полезно, и не то, что угодно бо¬
гам?
Евт. Я, по крайней мере, думаю, что всего скорее
то, что угодно.
Сокр. Так вот оно опять что, благочестивое, — то,
что угодно богам, кажется.
Евт. Как нельзя более.
Сокр. И ты после этого удивляешься, что тебе ка¬
жется, будто твои слова не стоят на месте, а бродят
туда и сюда, и обвиняешь меня, Дедала, в том что я за¬
ставляю их бродить, а сам куда поискуснее Дедала и
заставляешь ходить их кругом? Или ты не замечаешь,
что наше рассуждение, обойдя кругом, возвращается
на то же место? Ведь ты же помнишь, что в начале бла- С
гочестивое и богоугодное оказались у нас не одним и
тем же, а различными одно от другого. Или не по¬
мнишь?
Евт. Помню.
Сокр. Так разве теперь не видишь, что благочести¬
вым ты называешь то, что угодно богам? Что же это,
как не богоугодное? Или нет?
Евт. Конечно да.
Сокр. Так или мы тогда не хорошо решили, а если
тогда решили хорошо, то теперь утверждаем непра¬
вильно.
Евт. По-видимому.
Сокр. Стало быть нам нужно опять рассмотреть
сначала, что такое благочестивое, потому что пока я
не узнаю, добровольно не сдамся. Только ты не прези-
Платон
256
“ рай меня, а соберись с духом и скажи теперь всю прав¬
ду как она есть. Ведь ты же ее знаешь, как никто, и тебя.
D как Протея18, следует отпускать не раньше, чем ты дашь
ответ. Ведь если бы ты не знал в точности, что благоче¬
стиво и что нечестиво, то никоим образом не задумал
бы из-за наемника обвинять в убийстве престарелого
отца, но побоялся бы и богов, как бы не оказалось, что
ты делаешь это неправильно, да и людей постыдился
Е бы. Ну а уж теперь я уверен, что ты считаешь себя в
точности знающим, что благочестиво и что нет. Скажи
же без утайки, любезнейший Евтифрон, как ты об этом
думаешь.
Евт. Скажу другой раз. Сократ, потому что теперь
я кое-куда спешу, и мне пора идти.
Сокр. Что ты это делаешь, приятель! Уходишь, от¬
нимая у меня великую надежду узнать от тебя, что бла¬
гочестиво и что нет, и тем самым избегнуть обвинения
16 со стороны Мелита, заявивши ему, что Евтифрон уже
научил меня относительно божественного и что я боль¬
ше не вольнодумничаю и не новшествую относительно
этого, да и остальную жизнь авось буду жить лучше.
18 Протей — морской бог, «проницательный старец», живший
со своими тюленями на острове Фаре, возле Египта. Схваченный
во время сна Менелаем он оборачивался страшными зверями и
разными предметами, но Менелай, по совету дочери бога, держал
его до тех пор, пока он не принял своего обычного вида и не пове¬
дал царю об участи ахейских вождей (Од. IV, 350 -570). — В срав¬
нении Евтифрона с Протеем двойная ирония: похожий на Протея
способностью увертываться от преследования истины, Евтифрон
вовсе не имел его проницательности.
Рассуждение об Евтифроне
I
Близ царского портика Сократ встречается с извест¬
ным прорицателем Евтифроном. Сократ подвергнут уго¬
ловному преследованию Мелитом, который обвиняет его
в развращении юношества: измышляя новых богов и отвер¬
гая старых, он виновен в нечестии. Евтифрон напротив того
сам подвергает уголовному преследованию родного отца
который нечаянно уморил пойманного им преступного на¬
емника. Евтифрон знает, что многие найдут его поступок
нечестивым, между тем как, по его мнению, единственный
путь к тому, чтобы избавиться от осквернения, причиняе¬
мого кровью убитого, состоит в уголовном преследовании
убийцы, кто бы он ни был, свой или чужой. Гордый своим
благочестием и богословскими знаниями, Евтифрон пре¬
небрегает мнением людей, не знающих, как само Божество
относится к благочестию и к нечестию.
Услышав это, Сократ, по обычаю, выражает желание
пойти к Евтифрону в науку и просит его дать ясное опре¬
деление того, что есть благочестие и нечестие. В своем от¬
вете Евтифрон начинает с логической ошибки, обычной в
устах многих из собеседников Сократа, выводимых Пла¬
тоном: вместо требуемого общего понятия он указывает
на единичный случай: благочестиво то, что он делает, пре¬
следуя отца своего за преступление, имеющее религиозный
характер (убийство, как и святотатство, относится именно
к этом уроду преступлений и связано с μίασμα или осквер¬
нением). В доказательство своего благочестия Евтифрон
ссылается на пример лучшего и справедливейшего из бо¬
гов — Зевса, который за различные преступления связал
своего отца. Такой ответ, конечно, не удовлетворяет Со¬
крата: во-первых он высказывает свое неверие по отноше¬
нию к подобного рода мифам о вражде и битвах богов, а
во-вторых требует, чтобы Евтифрон, не ограничиваясь
указанием единичных случаев благочестия, показал бы ему
самые общие черты благочестия, его внутренний образ, или
258
Трубецкой
«идею», которая делает все причастное ей или подобное
ей благочестивым. В ответ на это Евтифрон дает второе
определение: благочестиво то, что угодно богам, нечести¬
во — то, что им не угодно. На это Сократ замечает, что, по
мнению Евтифрона, меж самих богов нет согласия: одним
из них может нравиться нечто такое, что ненавистно дру¬
гим, — приятное Зевсу может быть, ненавистно Кроносу
и наоборот; с такой точки зрения боги, подобно людям,
должны расходиться в своих суждениях о добре и зле, о
справедливом и несправедливом, а стало быть одно и то
же может быть и ненавидимо и любимо богами. Но в та¬
ком случае одно и то же может быть зараз и благочестиво
и нечестиво. Сократ предлагает Евтифрону внести поправ¬
ку в его определение и признать нечестивым то, что нена¬
видят все боги и благочестивым то, что любят все боги; то,
что любезно одним и ненавистно другим, — безразлично.
Но и это исправленное определение не удовлетворяет Со¬
крата, который ставит знаменательный вопрос, потому ли
благочестивое благочестиво, что оно любимо богами, или
наоборот, потому оно любимо богами, что оно благочести¬
во? Диалектика Сократа приводит его к этому последнему
утверждению, а вместе с тем и к опровержению предло¬
женного определения. Определяя благочестивое как то,
что любимо богами или угодно богам, мы раскрываем не
сущность (ουσία) благочестия, а лишь одну из его «акци¬
денций» нечто такое, что ему случайно, как производное
свойство, зависящее от отношения благочестия к отличным
от него богам. И Сократ просит вновь своего собеседника
сказать ему, в чем сущность благочестия, все равно, люби¬
мо ли оно богами или случается с ним еще что либо другое.
Евтифрон признается в своем затруднении и жалуется
на то, что все предположения его оказываются неустой¬
чивыми. Сократ приходит к нему на помощь и дает новое
определение благочестия как «части праведного» или «спра¬
ведливого» (μέρος τον δικαίου). Но какую часть праведности
составляет благочестие? Ту, которая относится к попече¬
нию о богах, между тем как остальная часть ее относится
к попечению о людях. В чем однако состоит наше попече¬
ние о богах? Совершая что либо благочестивое, приносим
ли мы богам какую-нибудь пользу или делаем ли мы их
лучшими, как это случается там, где мы печемся о наших
ближних или о домашних животных? Очевидно нет, и по-
Рассуждение об Евтифроне
259
тому попечение о богах определяется здесь, как своего
рода служба или служение. Всякое служение или служба
предполагает однако какую-нибудь деятельность, целям
которой подчиняются служащие. Так, те кто служат вра¬
чам, кораблестроителям или зодчим, служат достижению
специальных целей медицины, кораблестроения иди зодче¬
ства. Поэтому, если мы хотим познать сущность благочес¬
тия, мы должны определить, в чем состоит то специальное
дело богов, для которого им нужна наша служба. Евтифрон
явно затрудняется указать, в чем состоит это «хорошее
дело», говоря, что боги делают много хорошего и что по¬
нять все в точности, как оно есть, заняло бы слишком много
времени. Желая упростить дело, он дает еще новое опре¬
деление благочестия, как уменья делать богам приятное,
молясь им и принося им жертвы, от чего зависит благо¬
денствие и спасение как отдельных домов, так и целых го¬
сударств. «Но ведь приносить жертвы значит дарить богов,
а молиться значит просить богов», замечает Сократ, «от¬
куда выходит, что благочестие есть наука о том, как нужно
дарить и просить богов ». Мы просим у них то, что нам нуж¬
но и дарим им то, что им нужно, так что благочестие обра¬
щается в какой то торговый обмен между людьми и богами.
Но Сократу не нравится подобное определение: «какая
может быть польза богам от тех даров, которые они от нас
получают? Всякому ясно, что они дают, потому что нет ни
одного блага, которого бы они не давали. Но какая им польза
в том, что они от нас получают? «Евтифрон отвечает, что
боги получают от нас не пользу а честь и почет, которые им
любезны и милы, вследствие чего речь возвращается снова
к прежнему определению благочестивого, как любезного
или угодного богам. Сократ констатирует это и жалуется,
что Евтифрон уходя от него, лишает его великой надежды
узнать, в чем суть благочестия и нечестия. IIII
Таково содержание этого небольшого диалога. Он
представляет значительный интерес не только для изуче¬
ния нравственной философии Платона и Сократа, но и для
освещения того духовного кризиса, который переживала
греческая религиозная мысль в пятом и четвертом веке и
который подготовлялся уже издавна, с тех пор как нрав¬
ственное сознание греков стало перерастать их богов и их
260
Трубецкой
мифологию. Уже с шестого века (если не ранее) начинает
проявляться все более и более резко неудовлетворенность
философской мысли и религиозного чувства, которая ска¬
зывается как в попытках зарождающегося рационализма
и религиозной критики, так и в попытках религиозной ре¬
формы и развития греческого мистицизма.
Развитие рационализма легко проследить в истории
ранней философии греков. Если первые начатки этой фи¬
лософии и следует искать в религиозном умозрении и если
античная мысль долго сохраняет религиозную окраску, то
тем не менее протест против мифологии появляется крайне
рано. Мы находим его во всей силе уже у поэта-философа
Ксенофана (VI в.). Он не хочет повторять старые и неле¬
пые басни про битвы богов и кентавров: по-видимому, он
относится к этим басням, как Сократ в нашем диалоге (6);
подобно ему, он хочет чтить богов разумною речью, бесе¬
дуя о добродетели и высказывая резкое осуждение народ¬
ному культу и антропоморфизму Гомера и Гесиода:
Все, что могли, приписали богам Гомер с Гесиодом,
Что у людей почитается стыдным и всеми хулимо.
Множество дел беззаконных они про богов возвестили, —
Как воровали они, предавались обману и блуду...
Люди делают богов по своему подобию: рыжие, голу¬
боглазые у фракийцев, они черны и курносы у эфиопов:
Если бы львам и быкам в удел даны были руки,
Если б писали они иль ваяли, как делают люди,
То и они б рисовали богов и тела б им создали,
Какие самим им даны, сообразно строению каждых:
Кони — конями, быками — быки богов бы творили...
Ксенофан настаивает на единстве, вечности, разумно¬
сти божества, которое все видит и все слышит, управляя
всем и неподобно ничему смертному. Признавать бога
рожденным есть такое же нечестие, как считать его смерт¬
ным, и изображение страстей богов представляется фило¬
софу нечестием и безумием не только в эпосе, но и в культе:
если боги смертны, нечего приносить им жертв, а если они
боги, — нечего их оплакивать и совершать в их честь траур¬
ные, печальные обряды, как это делается в иных культах.
Так учил Ксенофан за сто лет до Платона. И если ему,
как рапсоду, приходилось более определенно, чем прочим
Рассуждение об Евтифроне
261
философам, установить свое отношение к религиозному
содержанию эпоса, то другие философы, не вступая в пря¬
мую полемику с Гомером и Гесиодом, расходились не менее
глубоко с народными верованиями и мифологическими
представлениями. В тех различных попытках физического
мирообъяснения, которые мы у них находим, в их астроно¬
мии, космологии и метеорологии, боги не играют никакой
деятельной роли. Кажущиеся исключения только подтверж¬
дают это общее положение, как напр. у Эмпедокла, у кото¬
рого четыре божества, — Зевс, Гера, Аидоней и Нестис, —
являются олицетворениями или даже простыми наимено¬
ваниями четырех стихий, или у пифагорейцев, где боги
распределяются по планетам, которые движутся согласно
вечным математическим законам гармонии.
Естественно, что физика подкапывала мифологию, и
в связи с попытками рационального объяснения вселенной
мы постоянно встречаемся с попытками рационализиро¬
вать и самые мифы — путем аллегорического их объясне¬
ния. Первую систематическую попытку в этом направлении
мы находим у Метродора из Лампсака, ученика Анаксаго¬
ра; но отдельные рационалистические объяснения мифов
встречаются и гораздо раньше. Не редкостью было в ис¬
ходе пятого века и чисто-отрицательное, крайне скепти¬
ческое отношение к религии. Несомненно, софистика с ее
поверхностным рационализмом много способствовала
распространению такого скептицизма в широких кругах
общества; но видеть в ней источник нечестия и безбожия,
как это делали многие древние и новые ее обличители, было
бы крайне несправедливым. За немногими единичными
исключениями, профессиональные софисты не были ори¬
гинальными мыслителями; преподавательская деятельность
их определялась спросом, а их нравственная философия —
ходячими мнениями. Рационалистический характер был
присущ всему греческому просвещению, и афинянину V ве¬
ка не нужно было учиться у софистов, чтобы смеяться над
Аристофановым Стерпсиадом с его мужицкими верова¬
ниями. Консерватор Аристофан, обличающий не только
софистов, но и самого Сократа, как опаснейшего из со¬
фистов, — Аристофан, ревнитель добрых старых нравов и
древнего благочестия, ярче других свидетелей показывает
нам, как глубоко расшатались такие нравы и такое благо¬
честие. И он делает это не только своей сатирой и обличе-
262
Трубецкой
нием, своим изображением нравственного состояния со¬
временного ему общества: он сам обращает в комические
маски тех самых богов, которых он защищает от их отрица¬
телей. Обличая философию и физическую метеорологию,
он противополагает ей невежественного, придурковатого
Стерпсиада, который думает, что Зевс мочится через реше¬
то, когда идет дождик... Не следует однако представлять
себе греческое общество эпохи аттического просвещения
враждебным или равнодушным к религии, зараженным
повальным сомнением и отрицанием. Напротив, иногда оно
является нам крайне суеверным, способным к настоящим
взрывам фанатизма (напр. процесс осквернителей Герм или
хотя бы процесс Сократа). Своеобразная смесь суеверия и
свободомыслия является характерным признаком не толь¬
ко всего общества указанного времени, но и отдельных
выдающихся его представителей напр. того у$е Аристо¬
фана, или даже самого Сократа, соединявшего крайний
рационализм с верой в мантику и оракулов; правда, эта
последняя черта, быть может, отчасти преувеличена у Ксе¬
нофонта — другого, крайне суеверного, рационалиста того
времени; но она в достаточной мере засвидетельствована
и самим Платоном.
Быть может нигде и никогда мы не встречаем такого
разнообразия духовной жизни, такого роскошного расцве¬
та всевозможных форм человеческого творчества, такого
богатого и свободного развития человеческой личности,
как именно в Афинах V века. Но это развитие было бы не
полным и односторонним, если бы те религиозные инстин¬
кты, которые так глубоко коренятся в нашей природе, были
в нем подавлены. Этого и не было. Среди крайнего рациона¬
лизма философская мысль, свободная от всякого внешнего
авторитета, приходит в лице Сократа и Платона к учению,
религиозному в самой своей основе. Среди высшего напря¬
жения человеческого творчества и высшей идеализации
человеческой чувственности рождается сознание сверхче¬
ловеческой вечной красоты и правды, слагается убежде¬
ние в высшей реальности духовного мира, в возможности
и необходимости высшей духовной жизни для человека.
И в свете этого нового религиозного сознания прежние
боги являются призраками и прежние верования — гру¬
бым, недостойным суеверием, которое должно уступить
место новому благочестию.
Рассуждение об Евтифроне
263
Но если этот идеал открывается духовным очам немно¬
гих избранников, отрекшихся от прежних идолов и подви¬
гом философского делания возвысившихся над простым
рассудочным отрицанием, — древнее благочестие продол¬
жает жить в греческом обществе, несмотря на софистику
и просвещение, на высокие идеалы искусства и философии,
на сатиру комиков, на вольнодумство интеллигенции. Оно
крепко держится старых преданий и, в защиту от нигилиз¬
ма, призывает на помощь новое суеверие и новый мистицизм.
Оно относится враждебно к софистике, к сомнению и отри¬
цанию; и естественным образом в Сократе, в провозвестнике
новой духовной истины, оно нашло еще злейшего и опасней¬
шего врага. Мы сказали, что неудовлетворенность религиоз¬
ной мысли и чувства сказывается в развитии греческого
рационализма. Но она сказывается и в развитии греческого
мистицизма, — который получает значительное распрост¬
ранение одновременно с зарождением греческой филосо¬
фии, — ив различных попытках религиозной реформы,
связанных этим мистическим движением. Неудовлетворен¬
ный своими богами и культами, верующий нередко ищет
чисто внешним способом успокоить или подавить объявшую
его тревогу: он строит великолепные чертоги богам, кото¬
рых прежде чтили под открытым небом; он изображает бо¬
гов, прежде вовсе не имевших образа, в величественных и
прекрасных кумирах; он приносит им больше жертв чем ког¬
да либо и чтит их пышными, сложными церемониями. Рос¬
кошные храмы нередко являются надгробными памятниками
религии. Но с другой стороны и наоборот, иные пышные
гробницы становятся святилищами. Роскошь внешнего куль¬
та может свидетельствовать о внутреннем упадке веры; но
нельзя отрицать и того, что эта роскошь по своему, питает
веру, гипнотизирует верующих. Внешним культом однако
нельзя удовлетворить ни разума, ни самого религиозного
чувства. И с той минуты, как оно перестало удовлетворять¬
ся им, оно ищет новых культов и новых богов-искупителей,
которые могли бы дать ему уверенность в конечном спасе¬
нии. В усложнении культа, в заимствовании и усвоении но¬
вых пришлых богов — вся история древнего политеизма.
И до самого конца язычества, мы можем указать целый ряд
новых культов, постепенно проникавших в Грецию.
Но недостаточно вводить новых богов. Нужно всту¬
пить в новое более интимное отношение с ними, приоб-
264
Трубецкой
щиться их жизни и силам, их благодать; нужно познать
тайны духовного мира путем нового откровения. И вот с
VII в. постепенно усиливается вера в мантику и появляет¬
ся ряд боговдохновенных сивилл, волхвов и пророков, по¬
средников нового откровения, которые возвещают людям
волю богов, производят очистительные обряды, основыва¬
ют новые культы и таинства, а иногда даже особые рели¬
гиозные союзы с определенным мистическим богословским
учением.
Легенда рано завладела образами этих божьих» лю¬
дей; некоторые из них, каковы Орфей или Мусей, всецело
представляются ее созданиями; другие, как Эпименид, при¬
надлежат ей наполовину. Но дело их принадлежит исто¬
рии и, как не скудны наши сведения об этих пророках VII
и VI века, мы должны видеть в них первых возбудителей
того могущественного духовного движения, которое дало
толчок развитию греческих мистерий и греческого мис¬
тицизма, которое породило орфиков и пифагорейцев, от¬
разилось на всей истории ранней греческой философии и
оставило глубокий след в лирике Пиндара и в умозрении
самого Платона.
Как ни было глубоко и плодотворно это духовное дви¬
жение, оно не привело ни к реформе, ни к созданию новой
религии и постепенно вошло в общие рамки греческого
политеизма. Религиозная реформа в среде этого националь¬
ного политеизма могла бы вести лишь к замене одних богов
другими и была бы осуществима лишь вместе с политичес¬
кой революцией, при помощи политического заговора.
Не даром орфики группировались вокруг Пизистра-
тидов в Афинах, а пифагорейцы составляли в Великой
Греции политический союз, преследовавший цели арис¬
тократической партии. Изгнание Пизистратидов и погром
пифагорейцев предрешали не только политическую, но и
религиозную будущность этих союзов. Пифагорейский
союз получает свое историческое значение главным об¬
разом в качестве философской школы, а секта орфиков,
завещав свои пантеистические идеи другим философам, по¬
степенно вырождается, умножая собою лабиринт гречес¬
ких культов и суеверий.
О создании какой либо единой церкви на почве поме¬
стных культов греческого политеизма, очевидно, не могло
быть и речи: само христианство не могло в последствии
Рассуждение об Евтифроне
265
окончательно побороть греческого национализма. Но пи¬
фагорейцы или орфики всего менее думали о какой либо
универсальной религии, ревниво охраняя свои таинства от
непосвященных. И потому несмотря на те новые религиоз¬
ные идеи, которые нашли в них свои выражение (пантеизм
орфиков, вера в загробное возмездие и жизнь будущего
века), эти таинства не могли изменить основного строя
греческой религии. Тем не менее, мистическая потребность
была пробуждена и зародившееся духовное движение за¬
хватывало не одни верхние аристократические слои; не да¬
ром оно связывалось с деревенским, демократическим богом
оргиастического экстаза, с Дионисом, культ которого лишь
постепенно переходит из деревни в город. Государство
старалось овладеть этим движением, ввести его в общее
русло своей религии. И оно достигло этого при помощи
организации мистерий, вошедших в систему государствен¬
ного культа. В Афинах орфики, вероятно, способствовали
этому процессу; более чем кто либо они акклиматизиро¬
вали, приручили «дикого» Диониса. Но, естественно, их
собственное значение должно было упасть, когда их част¬
ные оргии были совершенно затемнены блеском пышных
таинств Элевсина. Об орфиках или орфеотелестах, тор¬
гующих своим таинственным гнозисом мы слышим впо¬
следствии; они производят очистительные церемонии, они
обольщают не только частных лиц, но и целые города
(Plat. Resp. И, 7), принося искупительные жертвы за про¬
грешения живых и мертвых, освобождая людей от боже¬
ственной кары, от всевозможных бедствий, следующих за
вольным или невольным осквернением. Но не одни орфи¬
ки вступают на почву этого практического мистицизма:
по следам Эпименида, является множество «ведунов» или
гностиков претендующих на познание воли богов и на по¬
знание специальных средств искупления. Иногда они дают
совершенное освобождение от гнева божества иногда —
отсрочку грозящей кары (ср. Plat. Conv. 201 D); они обла¬
дают даром предсказания, являются частными прорицате¬
лями, которые соперничают с официальными оракулами.
Они, подобно нашему Евтифрону, выдают себя за специ¬
алистов благочестия; они являются хранителями древних
преданий и мифов, наряду с которыми они рассказывают
и многие другие фантастические басни про дела богов и
демонов.
266
Трубецкой
Но эти эпигоны мистиков VII и VI века уже не играют
выдающейся роли в духовном движении Греции. Правда, в
лице Эмпедокла мы видим философа, который выступает
в роли практического теософа приписывает себе чудесные
способности и чудесное ведение, пишет трактат об «очище¬
ниях». Но это едва ли не последний гностик древнейшего
периода; и то он представляет собою переходный тип со¬
единяя мистику с рационалистической физикой и катарти-
ку с реторикой. Если он последний мистик V века то он же и
первый софист. Во всяком случае, обыкновенные бродячие
гадатели, прорицатели и хресмологи на него не похожи: это
«специалисты благочестия» в роде нашего Евтифрона, ко¬
торые ничего не знают, кроме басен, и ничему не могут на¬
учить кроме суеверий.
III
И вот такого то специалиста выводит Платон в споре
с Сократом, которого обвиняют в нечестии. Евтифрон сна¬
чала принимает Сократа за собрата: ведь и Сократ претен¬
дует на особого рода специальное откровение, на особого
рода «демоническое» знамение, которое «указывает» ему
волю Божию. Евтифрон думает, что Сократ возбуждает к
себе тоже недоброжелательное и насмешливое отношение,
с каким приходится встречаться и ему самому, когда он
прорицает перед большою публикой. Он охотно делится с
Сократом своею мудростью, и здесь то, в их беседе, раскры¬
вается вся бездна, разделяющая старое и новое благочестие.
Для Евтифрона все благочестие есть лишь собрание
мифов и обрядов, корень которых лежит в суеверном стра¬
хе. Его отношение к богам противно разуму и лишено вся¬
кого нравственного характера: это простая боязнь перед
слепою прихотью демонов, их случайным гневом, их ги¬
бельными чарами. Религия сводится к внешнему культу, к
искусству ухаживать за богами, как будто боги нуждаются
в внешнем, физическом попечении. Культ состоит в жерт¬
вах и молитвах, в дарах и прошениях. Мы просим у богов
то, что нам нужно, и дарим им то, что им нужно, так что
благочестие обращается в торговый обмен между людьми
и богами, причем в таком обмене человек стремится к воз¬
можно большей выгоде.
Обличая всю нелепость таких верований, Сократ под¬
нимает великий вопрос о нравственном характере рели-
Рассуждение об Евтифроне
267
гиозного долга, религиозных отношений, религии вообще:
зависит ли нравственно-должное в религиозной сфере от
случайной прихоти, от расположения богов, или же на¬
оборот, нравственно должное определяет собою распо¬
ложение неизменно благой, разумной воли богов? Потому
ли благочестивое имеет нравственную цену, что его лю¬
бят боги, или наоборот, потому они его любят, что оно
благо? Для Сократа не может быть сомнения. Боги благи
и «нет ни одного блага, которого бы они не давали». Они
благи, потому что они разумны, по тому что они «знают
добро», «знают благо». Известно, что к такому знанию
Сократ сводил всю добродетель и все добродетели. Поэто¬
му то благочестие и не может быть особою, отдельною
частью праведности: обнимая собою всю сферу служения
человека богам, оно обхватывает и всю возможную сферу
его деятельности, в которой он может творить добро: —
«нет ни одного блага, которого бы не давали боги», а по¬
тому, делая добро, человек естественно служит богам как
подателям благ. Нравственно добрая деятельность и нрав¬
ственно добрая жизнь есть поэтому единственное истин¬
ное благочестие, истинное служение богу, как мы увидим
это в «Апологии», «Евтифрон» ограничивается по-види¬
мому лишь отрицательным результатом, — совершенным
изобличением старого благочестия. Смущенный и беспо¬
мощный, божественных дел мастер Евтифрон не в силах
определить иди показать Сократу «идею» истинного бла¬
гочестия; но сам Сократ, обличающий своего собеседни¬
ка, явно знает, чего он хочет. И в самой его диалектике, в
самом требовании показать «идею» благочестия, точно
также как в раскрытии всей внутренней лжи ходячих ре¬
лигиозных представлений, сказывается глубокая вера в
автономию добра: в сфере самой религии и религиозных
отношений оно самозаконно не зависит от случайной при¬
хоти богов; оно не определяется их произволом, но само
определяет всякую разумную волю.
Совместим ли такой возвышенный религиозный идеал
с языческим политеизмом? Не правы ли были обвинители
Сократа, утверждавшие, что он своим учением в корне под¬
рывает отеческую веру? Но вера отеческая была в достаточ¬
ной мере подорвана и без Сократа и распадалась сама собою
в духовном росте греческого общества. Да и сам Сократ,
очевидно, хотел не подрывать религию, а наоборот очис-
268
Трубецкой
тить ее, утвердить благочестие на высшем и незыблемом
разумном основании.
Тем не менее, этот высший пророческий идеал несом¬
ненно перехватывает за рамки языческого политеизма. Над
его ограниченными богами воздвигается высшее идеаль¬
ное начало объективного Добра, та «Идея Блага», кото¬
рая впоследствии является в качестве верховного Божества
в Платоновом Государстве. В нашем диалоге философ еще
не говорит об этом «умном солнце», которое подает все¬
му жизнь и свет, но уже здесь добро признается началом
самодовлеющим, независимым от субъективной прихоти
или расположения самих богов. Платон не определяет,
каким образом боги относятся к этому высшему началу,
нормирующему их волю: но ясно, что с такой точки зре¬
ния они должны последовательно обратиться в служебных
духов. Для богов в смысле прежнего мифического панте¬
изма не остается более места: они осуждены и разумном и
нравственным чувством.
IV
К какой эпохе в жизни Платона можно с наибольшим
вероятием отнести «Евтифрона»? Высказывалось предпо¬
ложение, что он был написан в то самое время, к которому
относится воспроизводимый разговор, т. е. в начале про¬
цесса Сократа, до суда над ним. Согласно другому мнению
Евтифрон был написан вскоре после смерти Сократа в не¬
посредственном соседстве с «Апологией» и «Критоном».
Первое предположение едва ли допустимо. Хотя Ев¬
тифрон и служит ответом на обвинение в нечестии, выстав¬
ленное против Сократа, но обнародование этого диалога
в начале процесса оказало бы философу плохую услугу и
могло бы дать его врагам лишнее оружие, так как наш диа¬
лог явно направлен против старого благочестия.
Относить Евтифрона к чисто Сократическому перио¬
ду деятельности Платона мешают нам и заключающиеся в
нем указания если не самое учение об идеях, составляю¬
щее личную особенность Платона, то во всяком случае на
священную с этим учением диалектику. «Разве благочес¬
тивое, святое, не тожественно самому себе во всяком дей¬
ствии, говорит Сократ, и разве нечестивое во всем что ни
есть нечестивого не противоположно всему благочестиво¬
му, не подобно себе самому и не имеет, по своему нечес-
Рассуждение об Евтифроне
269
тию, некоторую единую общую форму («идею»)»? И да¬
лее Сократ требует, чтобы Евтифрон показал ему «тот
самый общий вид (srSoç), которым все благочестивое — бла¬
гочестиво; ведь ты же установил, что единая «идея» делает
все нечестивое нечестивым или все благочестивое благо¬
честивым» «так научи же меня этой самой идее, что она
такое, дабы взирая на нее и пользуясь ею как образцом
(παράδειγμα), я признавал благочестивым то, что будет по¬
добным ей» (6 D Е).
Правда Бониц и Целлер указывают, что здесь слова
«идея» и «вид» обозначают лишь форму, а под образцом
разумеется не первообраз самих вещей, а лишь общее по¬
нятие, представляющееся нормой для частных случаев.
«Хотя Платон и стоит здесь у порога Сократова учения о
понятии, говорит Целлер, но он еще не перешагнул через
него». Однако где же доказательство, что он через него не
перешагнул? Бониц ссылается на параллельные места в Ме-
ноне 72 С и Политике 262 В где είδος и ιδέα действительно
означают лишь «вид» и «форму»; но в этих двух диалогах
Платон уже бесспорно очень далеко ушел от «сократи¬
ческой» философии своей первоначальной молодости. Во
всяком случае «единая, всегда тождественная себе самой
форма, делающая все благочестивое благочестивым», и
служащая «первообразом» или «нормой» для суждений о
благочестии единичных поступков, представляет собою
чисто Платоновскую концепцию Сократовой диалектики,
всего более близкую к учению об идеях. «Взирая на еди¬
ную идею сводить рассеянное во многих местах» и «уметь
снова делить по видам» — вот требования, которые Со¬
крат предал истинному диалектику в Платоновом «Федре»
(265 D Е) и которые мы находим и в нашем диалоге: благо¬
честие относится к высшему роду — праведности, кото¬
рый затем делится на два подвида (12).
Таким образом в Евтифроне мы находим не только
методологические особенности позднейшей Платоновой
диалектики, но и самую терминологию этой диалектики
(идея, вид, образец (παράδειγμα), сущность (ουσία) — в от¬
личие от πά$ος — случайного свойства). С другой стороны
нам понятно, почему критики затруднялись отделять Ев-
тифрона от «сократических» диалогов. Диалектическая
разработка вопроса о существе благочестия принадлежит
Платону, но самый вопрос несомненно возбужден Сокра-
270
Трубецкой
том и спор, воспроизведенный Платоном и приуроченный
им к началу процесса учителя, служит важным и живым
отголоском «Сократической борьбы». Беседа с Евтифро-
ном, очевидно, вымышлена, как и прочие диалоги; но в этой
вымышленной форме Платон дает нам действительное исто¬
рическое содержание, показывает, уясняет нам отношение
своего учителя к современному благочестию и объясняет
то роковое столкновение в которое он вступил с его пред¬
ставителями.
Когда же написан был Евтифрон? По всей вероятнос¬
ти по истечении некоторого времени после смерти Сокра¬
та вместе с рядом сочинений предназначенных частью
апологии учителя, частью же — обличению того общества,
которое его осудило. Наиболее ярким и сильным из таких
обличительных диалогов является Горгий. В каком отно¬
шении к Горгию, стоит Евтифрон, сказать трудно: там об¬
личаются риторы и политики, мастера дел человеческих,
претендующие знать, что есть справедливость; здесь обли¬
чается божественных дел мастер, специалист по благочес¬
тию. Благочестивое определяется у Ксенофонта (Mem. IV.
6. 4), как законное относительно богов, в Евтифроне, — как
справедливое по отношению к богослужению, в Горгии —
как должное по отношению к богам: не трудно убедиться в
тожестве этих трех определений, хотя нельзя решить, ко¬
торая из трех формул принадлежит Сократу. Susemihl,
сравнивая Горгия с Евтифроном, считал последний более
поздним, точ*ю так же как и Гомперц: в Горгии и Протаго¬
ре благочестие представляется еще особою добродетелью
наряду с справедливостью, мужеством, мудростью и воздер¬
жанием, между тем как в Евтифроне благочестие перестает
быть особою добродетелью наряду е справедливостью:
благочестивое — праведно, и делание добра и правды есть
истинное служение богам, как «подателям благ» — воз¬
зрение близкое к тому, какое мы находим в «Государстве »
Платона. Вторая книга этого последнего сочинения, заклю¬
чающая в себе пространное обличение мифологических
представлений, дает содержательный комментарий к сжа¬
тому тексту Евтифрона.
АПОЛОГИЯ СОКРАТА
После обвинительных речей
I. Как подействовали мои обвинители на вас, о 17
мужи Афиняне1, я не знаю; что же меня касается, то от
их речей я чуть было и сам себя не забыл: так убедитель¬
но они говорили. Тем не менее, говоря без обиняков,
верного они ничего не сказали. Но сколько они ни лга¬
ли, всего больше удивился я одному, — тому, что они
говорили, будто вам следует остерегаться, как бы я вас
не провел своим ораторским искусством; не смутиться
перед тем, что они тотчас же будут опровергнуты мною В
на деле, как только окажется, что я вовсе не силен в
красноречии, это с их стороны показалось мне всего
бесстыднее, конечно если только они не считают силь¬
ным в красноречии того, кто говорит правду; а если это
они разумеют, то я готов согласиться, что я — оратор,
только не на их образец. Они, повторяю, не сказали ни
слова правды, а от меня вы услышите ее всю. Только
уж разумеется, о мужи афиняне, вы не услышите речи
разноряженной, украшенной, как у этих людей, изыс¬
канными выражениями, а услышите речь простую, со¬
стоящую из первых попавшихся слов. Ибо я верю, что
то, что я буду говорить — правда, и пусть никто из вас С
не ждет ничего другого; да и неприлично было бы мне
в моем возрасте выступать перед вами, о мужи, на по¬
добие юноши с придуманною речью.
Так вот я и прошу вас убедительно и умоляю, о
мужи Афиняне: услыхавши, что я защищаюсь теми же
словами, какими привык говорить и на площади у ме-
1 Обычным обращением на суде было: «о мужи судьи», но Со¬
крат в Апологии обращается с почетным названием «судьи » толь¬
ко к тем из Афинян, которые высказались за его оправдание (См.
глава XXXI).
Платон
272
™ няльных лавок, где многие из вас слыхали меня, и в
других местах, — не удивляйтесь и не поднимайте из-
D за этого шума. Дело-то вот в чем: в первый раз пришел
я теперь в суд, будучи семидесяти лет от роду; так ведь
здешний-το язык просто оказывается для меня чужим,
и как вы извинили бы меня, если бы я, будучи в самом
деле иностранцем, говорил на том языке и тем скла-
18 дом речи, к которым привык с детства, так и теперь я
прошу у вас не более, чем справедливости, как мне ка¬
жется, — позволить мне говорить по моему обычаю, —
хорошо или нехорош все равно, — и смотреть только
на то, буду ли я говорить правду или нет; в этом ведь
и заключается долг судьи, долг оратора — говорить
правду.
II. И вот правильно будет, о мужи афиняне, если
сначала я буду защищаться против обвинений, которым
подвергался раньше, и против первых моих обвините¬
лей, а уж потом против теперешних обвинений и про-
В тив теперешних обвинителей. Ведь у меня много было
обвинителей перед вами и раньше, много уже лет, и все-
таки ничего истинного они не сказали; их-то опасаюсь
я больше, чем Анита2 с товарищами. И эти тоже страш¬
ны, но те еще страшнее, о мужи! Большинство из вас
они восстановляли против меня, когда вы были деть¬
ми, и внушали вам против меня обвинение, в котором
не было ни слова правды, говоря, что существует некий
Сократ, мудрый муж, который испытует и исследует все,
что над землею, и все, что под землею, и выдает ложь
С за правду. Вот эти-то люди, о мужи афиняне, пустив¬
шие эту молву, и суть страшные мои обвинители, по¬
тому что слушающие их думают, что тот, кто исследует
подобные вещи, тот и богов не признает. Кроме того,
обвинителей этих много и обвиняют они уже давно, да
и говорили они с вами в том возрасте, когда вы больше
всего верили на слово, будучи детьми, некоторые же
юношами, словом — обвиняли заочно, в отсутствии
обвиняемого. Но всего нелепее то, что и по имени-то
их никак не узнаешь и не назовешь, разве вот только 11 Главным официальным обвинителем Сократа был Мелит,
двое других (Анит и Ликон) были только «сообвинителями»
(συνήγοροι), но Анит был самым влиятельным лицом в этом деле.
Апология Сократа
273
сочинителей комедий3. Ну a все те, которые восстанов- 41
ляли вас против меня по зависти и злобе, или по тому, D
что сами были восстановлены другими, те всего неудоб¬
нее, потому что никого из них нельзя ни привести сюда,
ни опровергнуть, а просто приходится как бы сражать¬
ся с тенями, защищаться и опровергать, когда никто не
возражает. Так уж и вы тоже согласитесь, что у меня,
как я сказал, два рода обвинителей: одни обвинявшие Е
меня теперь, а другие давнишние, о которых я сейчас
говорил, и признайте, что сначала я должен защищать¬
ся против давнишних, потому что и они обвиняли меня
перед вами раньше и гораздо больше, чем теперешние.
Хорошо. Итак, о мужи Афиняне, следует защищаться
и постараться в малое время опровергнуть клевету, ко- 19
торая уже много времени держится между вами. Желал
бы я, разумеется, чтобы так оно и случилось и чтобы
защита моя была успешной, конечно если это к лучше¬
му и для вас, и для меня. Только я думаю, что это труд¬
но, и для меня вовсе не тайна, какое это предприятие.
Ну да уж относительно этого пусть будет, как угодно
богу, а закон следует исполнять и защищаться.
III. Припомним же сначала, в чем состоит обвине¬
ние, от которого пошла обо мне дурная молва, полагаясь В
на которую Мелит и подал на меня жалобу. Хорошо. —
В каких именно выражениях клеветали на меня клевет¬
ники? Следует привести их показание, как показание
настоящих обвинителей: Сократ преступает закон,
тщетно испытуя то, что под землею, и то, что в не¬
бесах, выдавая ложь за правду, и других научая тому
же. Приблизительно в этом роде, — именно то, что вы С
сами видели в комедии Аристофана4, как какой-то Со¬
крат болтается там в корзинке, говоря, что он гуляет
по воздуху, и несет еще много разного вздору, в котором
я ничего не смыслю. Говорю я это не в укор подобной
науке и тому, кто достиг мудрости в подобных вещах
(недоставало, чтобы Мелиты обвиняли меня еще ив D
3 πλην εί τις κομφδοποιος τυγχάνει ών (буквально: кроме какого-
нибудь, (того или другого) творца комедий). Кроме Аристофана,
о котором дальше упоминается определенно, Сократа выводили
на сцене также и другие, менее известные драматурги.
4 См. комедию Аристофана Облака.
Платон
274
" этом!), a только ведь это, о мужи Афиняне, нисколько
меня не касается. А в свидетели этого призываю боль¬
шинство из вас самих и требую, чтобы это дело обсу¬
дили между собою все те, кто когда-либо меня слышал;
ведь из вас много таких. Спросите же друг у друга, слы¬
шал ли кто из вас когда либо, чтобы я хоть сколько-ни¬
будь рассуждал о подобных вещах, и тогда вы узнаете,
что настолько же справедливо и все остальное, что обо
мне говорят.
IV. А если еще, кроме всего подобного, вы слыша¬
ли от кого-нибудь, что я берусь воспитывать людей и
Е зарабатываю этим деньги, то и это неправда; хотя мне
кажется, что и это дело хорошее, если кто способен вос¬
питывать людей, как например леонтиец Горгий, кеец
Продик, элидец Иппий. Все они, о мужи, разъезжают
по городам и убеждают юношей, которые могут даром
пользоваться наставлениями любого из своих сограж-
20 дан, оставлять своих и поступать к ним в ученики, платя
им деньги, да еще с благодарностью. А вот и еще, как я
узнал, проживает здесь один ученый муж из Пароса.
Встретился мне на дороге человек, который переплатил
софистам денег больше, чем все остальные вместе, —
Каллий, сын Иппоника; я и говорю ему, — а у него двое
сыновей, — «Каллий! — говорю я ему, — если бы твои
сыновья были жеребята или бычки, то нам следовало бы
нанять для них воспитателя, который бы сделал их со-
В вершенными в добродетели, свойственной каждому из
них, и человек этот был бы из наездников или земледель¬
цев; ну а теперь, раз они — люди, кого думаешь взять для
них в воспитатели? Кто бы это мог быть знатоком подоб¬
ной доблести, человеческой или гражданской? Полагаю
ты об этом подумал, приобретя сыновей. Есть ли тако¬
вой, — спрашиваю я, — или нет?» — «Конечно, — отвеча¬
ет он, — есть». — «Кто же это? — спрашиваю я, —
откудова он и почем берет за обучение?» — «Эвен, — от-
С вечает он, — из Пароса, берет по пяти мин, Сократ»5. И
благословил я этого Эвена, если правда, что он обладает
таким искусством и так недорого берет за обучение. Я бы
и сам чванился и гордился, если бы был искусен в этом
деле; только ведь я в этом не искусен, о мужи Афиняне!
5 Пять мин — около 100 рублей.
Апология Сократа
275
V. Может быть кто-нибудь из вас возразит: «Од- ^
нако, Сократ, чем же ты занимаешься? Откуда на тебя
эти клеветы? В самом деле, если бы сам ты не занимал¬
ся чем-нибудь особенным, то и не говорили бы о тебе
так много. Скажи нам, что это такое, чтобы нам зря не
выдумывать». Вот это, мне кажется, правильно, и я сам D
постараюсь вам показать, что именно дало мне извест¬
ность и навлекло на меня клевету. Слушайте же. И хотя
бы кому-нибудь из вас показалось, что я шучу, будьте
уверены, что я говорю сущую правду. Эту известность,
о мужи Афиняне, получил я не иным путем, как благо¬
даря некоторой мудрости. Какая же это такая мудрость?
Да уж должно быть человеческая мудрость. Этою муд¬
ростью я пожалуй в самом деле мудр: а те, о которых я
сейчас говорил, мудры или сверхчеловеческою мудрое- Е
тью, или уж не знаю, как и сказать; что же меня касается,
то я конечно этой мудрости не понимаю, а кто утверж¬
дает обратное, тот лжет и говорит это для того, чтобы
оклеветать меня. И вы не шумите, о мужи Афиняне,
даже если вам покажется, что я говорю несколько вы¬
сокомерно; не свои слова буду я говорить, а сошлюсь
на слова, для вас достоверные. Свидетелем моей муд¬
рости, если только это мудрость, и того, в чем она со¬
стоит, я приведу вам бога, который в Дельфах. Ведь вы 21
знаете Херефонта. Человек этот с молоду был и моим
и вашим приверженцем, разделял с вами изгнание и
возвратился вместе с вами. И вы конечно знаете, каков
был Херефонт, до чего он был неудержим во всем, что
бы ни затевал. Ну вот тоже, приехав однажды в Дель¬
фы, дерзнул он обратиться к оракулу с таким вопро¬
сом. — Я вам сказал — не шумите, о мужи! — Вот он и
спросил, есть ли кто-нибудь на свете мудрее меня, и
пифия ему ответила, что никого нет мудрее. И хотя сам
он умер, но вот брат его засвидетельствует вам об этом.
VI. Посмотрите теперь, зачем я это говорю; ведь В
мое намерение — объяснить вам, откуда пошла клевета
на меня. Услыхав это, стал я размышлять сам с собою
таким образом: что бы такое бог хотел сказать и что
это он подразумевает? Потому что сам я конечно ни
мало не сознаю себя мудрым; что же это он хочет ска¬
зать, говоря, что я мудрее всех? Ведь не может же он
лгать: не полагается ему это. Долго я недоумевал, что
Платон
276
“ такое он хочет сказать; потом, собравшись с силами,
прибегнул к такому решению вопроса: пошел я к одно-
С му из тех людей, которые слывут мудрыми, думая, что
тут-то я скорее всего опровергну прорицание, объявив
оракулу, что вот этот, мол, мудрее меня, а ты меня на¬
звал самым мудрым. Ну и когда я присмотрелся к этому
человеку, — называть его по имени нет никакой надоб¬
ности, скажу только, что человек, глядя на которого я
увидал то, что я увидал, был одним из государствен¬
ных людей, о мужи Афиняне, — так вот когда я к нему
присмотрелся (да побеседовал с ним), то мне показа¬
лось, что этот муж только кажется мудрым, и многим
другим и особенно самому себе, а чтобы в самом деле
он был мудрым, этого нет; и я старался доказать ему,
что он только считает себя мудрым, а на самом деле не
D мудр. От этого и сам он, и многие из присутствовав¬
ших возненавидели меня. Уходя оттуда, я рассуждал
сам с собою, что этого-то человека я мудрее, потому
что мы с ним пожалуй оба ничего хорошего не знаем,
но он, не зная, думает, что что-то знает, а я, коли уж
не знаю, то и не думаю, что знаю. На такую-то малость,
думается мне, я буду мудрее, чем он, — что раз я чего
не знаю, о том и не думаю, что знаю. Оттуда я пошел к
другому, из тех, которые кажутся мудрее, чем тот, и
Е увидал то же самое; и с тех пор возненавидели меня и
тот первый, и многие другие.
VII. Ну и после этого стал я уже ходить по поряд¬
ку. Замечал я, что делаюсь ненавистным, огорчался
этим и боялся этого, но в то же время мне казалось,
что слова оракула необходимо ставить выше всего.
Итак, чтобы понять, что означает изречение бога, мне
казалось необходимым пойти ко всем, которые слывут
знающими что-либо. И клянусь вам собакою, о мужи
22 Афиняне, — уж вам то я должен говорить правду, —
что я по истине испытал нечто в таком роде: те, что
пользуются самою большою славой, показались мне,
когда я исследовал дело по указанию бога, чуть ли не
лишенными всякого разумения, а другие, те что счита¬
ются похуже, — ближе стоящими к истине. Но нужно
мне рассказать вам о том, как я странствовал, точно я
труд какой-то нес, и все это для того только, чтобы
прорицание оказалось неопровергнутым. После госу-
Апология Сократа 277
дарственных людей ходил я к поэтам, и к трагическим,
и к дифирамбическим, и ко всем прочим, чтобы на мес¬
те уличить себя в том, что я невежественнее, чем они. В
Брал я те из их произведений, которые, как мне каза¬
лось, всего тщательнее ими обработаны, и спрашивал
у них, что именно они хотели сказать, чтобы кстати и
научиться от них кое-чему. Стыдно мне, о мужи, сказать
вам правду, а сказать все-таки следует. Ну да одним сло¬
вом чуть ли не все присутствовавшие лучше могли бы
объяснить то, что сделано этими поэтами, чем они сами.
Таким образом и относительно поэтов вот что я узнал С
в короткое время: не мудростью могут они творить то,
что они творят, а какою то прирожденною способнос¬
тью и в исступлении, подобно гадателям и прорицате¬
лям; ведь и эти тоже говорят много хорошего, но совсем
не знают того, о чем говорят. Нечто подобное, как мне
показалось, испытывают и поэты; и в то же время я за¬
метил, что вследствие своего поэтического дарования,
они считали себя мудрейшими из людей и в остальных
отношениях, чего на деле не было. Ушел я и оттуда,
думая, что превосхожу их тем же самым, чем и госу¬
дарственных людей.
VIII. Под конец уже пошел я к ремесленникам. Про
себя я знал, что я попросту ничего не знаю, ну а уж D
про этих мне было известно, что я найду их знающими
много хорошего. И в этом я не ошибся; в самом деле
они знали то, чего я не знал, и этим были мудрее меня.
Но, о мужи Афиняне, мне показалось, что они грешили
тем же, чем и поэты: оттого, что они хорошо владели
искусством, каждый считал себя самым мудрым также
и относительно прочего, самого важного, и эта ошиб¬
ка заслоняла собою ту мудрость, какая у них была; так
что, возвращаясь к изречению, я спрашивал сам себя,
что бы я для себя предпочел, оставаться ли мне так, как Е
есть, не будучи ни мудрым их мудростью, ни невеже¬
ственным их невежеством, или, как они, быть и тем и
другим. И я отвечал самому себе и оракулу, что для меня
выгоднее оставаться как есть.
IX. Вот от этого самого исследования, о мужи Афи¬
няне, с одной стороны многие меня возненавидели, 23
притом как нельзя сильнее и глубже, от чего произош¬
ло и множество клевет, а с другой стороны начали мне
Платон
278
” давать это название мудреца; потому что присутству¬
ющие каждый раз думают, что сам я мудр в том, отно¬
сительно чего я отрицаю мудрость другого. А на самом
деле, о мужи, мудрым-το оказывается бог, и этим из¬
речением он желает сказать, что человеческая мудрость
стоит немногого или вовсе ничего не стоит, и кажется
при этом он не имеет в виду именно Сократа, а пользу¬
ется моим именем для примера, все равно как если бы
он говорил, что из вас, о люди, мудрейший тот, кто
В подобно Сократу знает, что ничего-то по правде не
стоит его мудрость. Ну и что меня касается, то я и те¬
перь, обходя разные места, выискиваю и допытываюсь
по слову бога, не покажется ли мне кто-нибудь из граж¬
дан или иностранцев мудрым, и как только мне это не
кажется, спешу поддержать бога и показываю этому
С человеку, что он не мудр. И благодаря этой работе не
было у меня досуга сделать что-нибудь достойное упо¬
минания ни для города, ни для домашнего дела, но че¬
рез эту службу богу пребываю я в крайней бедности.
X. Кроме того, следующие за мною по собственному
почину молодые люди, у которых всего больше досуга,
сыновья самых богатых граждан, рады бывают послу¬
шать, как я испытываю людей, и часто подражают мне
сами, принимаясь пытать других; ну и я полагаю, что
они находят многое множество таких, которые думают,
что они что-то знают, а на деле ничего не знают или
знают одни пустяки. От этого те, кого они испытыва-
D ют, сердятся не на самих себя, а на меня, и говорят, что
есть какой то Сократ, негоднейший человек, который
развращает молодых людей. А когда спросят их, что
он делает и чему он учит, то они не знают, что сказать,
но, чтобы скрыть свое затруднение, говорят то, что
вообще принято говорить обо всех любителях мудрос¬
ти: он де занимается тем, что в небесах и под землею,
богов не признает, ложь выдает за истину. А сказать
правду, думаю, им не очень то хочется, потому что тогда
оказалось бы, что они только делают вид, будто что-то
Е знают, а на деле ничего не знают. Ну а так как они,
думается мне, честолюбивы, могущественны и много¬
численны, и говорят обо мне согласно и убедительно,
то и переполнили ваши уши, клевеща на меня издавна
и громко. От этого обрушились на меня и Мелит, и Анит,
Апология Сократа
279
и Ликон; Мелит, — негодуя за поэтов, Анит за ремес- ”
ленников, а Ликон за риторов. Так что я удивился бы, 24
как говорил вначале, если бы оказался способным опро¬
вергнуть перед вами в столь малое время столь великую
клевету. Вот вам, о мужи Афиняне, правда, как она есть,
и говорю я вам без утайки, не умалчивая ни о важном,
ни о пустяках. Хотя я может быть и знаю, что через
это становлюсь ненавистным, но это и служит доказа¬
тельством, что я сказал правду и что в этом-то и состоит
клевета на меня, и таковы именно ее причины. И когда
бы вы ни стали исследовать это дело, теперь или потом, В
всегда вы найдете, что это так.
XI. Итак, что касается первых моих обвинителей,
этой моей защиты будет для вас достаточно; а теперь я
постараюсь защищаться против Мелита, доброго па¬
триота, как он говорит, и против остальных обвинителей.
Опять-таки конечно возьмем их обвинение, как будто
бы это были другие обвинители. Кажется так: Сократ,
говорит он, преступает закон тем, что развращает
молодых людей, и богов, которых признает город, не
признает, а признает другие, новые демонические зна- С
мения. Таково именно обвинение; рассмотрим же каж¬
дое слово этого обвинения отдельно. Он говорит, что, я
преступаю закон, развращая молодых людей, а я, о мужи
Афиняне, утверждаю, что преступает закон Мелит, по¬
тому что он шутит важными вещами и легкомысленно
призывает людей на суд, делая вид, что он заботится и
печалится о вещах, до которых ему никогда не было ника¬
кого дела; а что оно так, я постараюсь показать это и вам.
XII. Ну вот, Мелит, скажи-ка ты мне: неправда ли,
для тебя очень важно, чтобы молодые люди были как D
можно лучше?
— Конечно.
— В таком случае скажи-ка ты вот этим людям, кто
именно делает их лучшими? Очевидно ты знаешь, коли
заботишься об этом. Развратителя ты нашел, как гово¬
ришь: привел сюда меня и обвиняешь; а назови-ка те¬
перь того, кто делает их лучшими, напомни им, кто это.
Вот видишь, Мелит, ты молчишь и не знаешь, что сказать.
И тебе не стыдно? И это не кажется тебе достаточным
доказательством, что тебе нет до этого никакого дела?
Однако, добрейший, говори же: кто делает их лучшими?
280
Платон
ф
— Законы.
Е — Да не об этом я спрашиваю, любезнейший, а кто
такое тот человек, который во-первых знает тоже вот
и это, законы.
— А вот они, Сократ, — судьи.
— Что ты говоришь, Мелит! Вот эти самые люди
способны воспитывать юношей и делать их лучшими?
— Как нельзя более.
— Все? Или одни способны, а другие нет?
— Все.
— Хорошо же ты говоришь, клянусь Герой, и ка¬
кое множество полезных деятелей! Ну а вот они, слу¬
шающие6, делают юношей лучшими или нет?
25 — И они тоже.
— А советники?7
— И советники.
— Но в таком случае, Мелит, не портят ли юношей
те, что участвуют в собрании?8 Или и те тоже, все до
единого, делают их лучшими?
— И те тоже.
— По-видимому, значит, кроме меня все Афиняне
делают их добрыми и прекрасными, только я один пор¬
чу. Ты это хочешь сказать?
— Как раз это самое.
— Большое же ты мне, однако, приписываешь не-
счастие. По ответь-ка мне: кажется ли тебе, что так же
В бывает и относительно лошадей, что улучшают их все,
а портит кто-нибудь один? Или же совсем напротив,
улучшать способен кто-нибудь один или очень немно¬
гие, именно наездники, а когда ухаживают за лошадьми
и пользуются ими все, то портят их? Не бывает ли, Ме¬
лит, точно так же не только относительно лошадей, но
и относительно всех других животных? Да уж само со¬
бою разумеется, согласны ли вы с Анитом на это или не¬
согласны; потому что это было бы удивительное счастие
6 Под слушающими разумеется здесь публика, допускавшаяся
в заседания Афинского суда.
7 т. е. 500 членов Совета, верховного правительственного
учреждения.
8 В народном собрании участвовали все свободные граждане,
достигшие совершеннолетия.
Апология Сократа
281
для юношей, если бы их портил только один, остальные ”
же приносили бы им пользу. Впрочем, Мелит, ты доста- С
точно показал, что никогда не заботился о юношах, и ясно
обнаруживаешь свое равнодушие; тебе нет никакого
дела до того самого, из-за чего ты привел меня в суд.
XIII. А вот, Мелит, скажи нам еще ради Зевса: что
приятнее, — жить ли с хорошими гражданами или с
дурными? Ну, друг, отвечай! Я ведь не спрашиваю ни¬
чего трудного. Не причиняют ли дурные какого-нибудь
зла тем, которые всегда с ними в самых близких сно¬
шениях, а добрые — какого-нибудь добра?
— Конечно.
— Так найдется ли кто-нибудь, кто желал бы ско¬
рее получать от ближних вред, чем пользу? Отвечай,
добрейший; ведь и закон повелевает отвечать. Суще¬
ствует ли кто-нибудь, кто желал бы получать вред? D
— Конечно нет.
— Ну, вот. А привел ты меня сюда, как человека,
который портит и ухудшает юношей намеренно или не¬
намеренно?
— Который портит намеренно.
— Как же это так, Мелит? Ты, такой молодой, на¬
столько мудрее меня, что тебе уже известно, что злые
причиняют своим ближним какое-нибудь зло, а доб- Е
рые — добро, а я, такой старый, до того невежествен,
что не знаю даже, что если я кого-нибудь из близких
сделаю негодным, то должен опасаться от него како¬
го-нибудь зла, и вот такое-то великое зло я совершаю
намеренно, как ты утверждаешь. В этом я тебе не пове¬
рю, Мелит; да и никто другой, я думаю, не поверит. Но
или я не порчу, или, если порчу, то ненамеренно; та- 26
ким образом у тебя-то выходит ложь в обоих случаях.
Если же я порчу ненамеренно, то за такие (невольные)
проступки не следует по закону приводить сюда, а сле¬
дует, обратившись частным образом, учить и настав¬
лять; потому ясное дело, что, уразумевши, я перестану
делать то, что делаю ненамеренно. Ты же меня избегал
и не хотел научить, а привел меня сюда, куда до закону
следует приводить тех, которые имеют нужду в нака¬
зании, а не в научении.
XIV. Но ведь это уже ясно, о мужи Афиняне, что
Мелиту, как я говорил, никогда не было до этих вещей В
Платон
282
” никакого деда; а все-таки ты нам скажи, Мелит, каким
образом, по твоему, порчу я юношей? Не ясно ли, по
обвинению, которое ты против меня подал, что я порчу
их тем, что учу не почитать богов, которых почитает
город, а почитать другие, новые демонические знаме¬
ния? Не это ли ты разумеешь, говоря, что я порчу своим
учением?
— Вот именно это самое.
— Так ради них, Мелит, ради этих богов, о кото-
С рых теперь идет речь, скажи еще раз то же самое яснее
и для меня, и для этих вот мужей. Дело в том, что я не
могу понять, что ты хочешь сказать: то ли, что некото¬
рых богов я учу признавать, а следовательно и сам при¬
знаю богов, так что я не совсем безбожник, и не в этом
мое преступление, а только я учу признавать не тех
богов, которых признает город, а других, и в этом-то ты
меня и обвиняешь, что я признаю других богов, — или
же ты утверждаешь, что я вообще не признаю богов, и
не только сам не признаю, но и других этому научаю.
— Вот именно, я говорю, что ты вообще не призна¬
ешь богов.
— О мой удивительный Мелит! Зачем ты это гово-
D ришь. Значит я не признаю богами ни солнца, ни луну,
как признают прочие люди?
— Право же так, о мужи судьи, потому что он
утверждает, что солнце — камень, а луна — земля.
— Берешься обвинять на суде, о друг Мелит, и так
презираешь судей и считаешь их столь несведущими по
части литературы! Ты думаешь им неизвестно, что кни¬
ги Анаксагора Клазоменского переполнены подобны¬
ми мыслями? А молодые люди, оказывается, узнают это
от меня, когда они могут узнать то же самое, запла-
Е тивши за это в орхестре9 иной раз не больше драхмы, и
9 Και καί о/ νέοι ταυτα παρ'έμου μαν^άνουσιν, a εξστtv ενίοτε, ε! πάνυ
πολλοί, δραχμής εκ της ορχήστρας πριαμένοις Σωκράτους καταγελάν κτε. —
Место это различно толкуется комментаторами. Одни (Dacier,
Böckh, Polle, Schöne) полагают, что речь идет о книгах Анаксагора,
которые можно было купить иной раз очень недорого в Орхестре,
известной книжной лавке, находившейся на Афинской площади
(см. Ivan von Müller, Handbuch d. griech. Privataltertümer, 253).
Другие (Forster, Engelh) думают, что Сократ имел в виду театраль-
Апология Сократа
283
потом смеяться над Сократом, если бы он приписывал ”
эти мысли себе, к тому же еще столь нелепые! Но ска¬
жи ради Зевса, так-таки я по твоему никаких богов и
не признаю?
— То есть вот ничуточки!
— Это невероятно, Мелит, да мне кажется ты и сам
этому не веришь. Что касается меня, о мужи Афиняне,
то мне кажется, что человек этот большой наглец и
озорник, и что он подал на меня эту жалобу просто по
наглости и озорству, да еще по молодости лет. Похо- 27
же, что он придумал загадку и пробует: заметит ли
Сократ, наш мудрец, что я шучу и противоречу сам себе,
или мне удастся провести и его, и прочих слушателей?
Потому что мне кажется, что в своем обвинении он сам
себе противоречит, все равно как если бы он сказал:
Сократ нарушает закон тем, что не признает богов, а
признает богов. Ведь это же шутка!
XV. Ну вот посмотрите, так ли он это говорит, как
мне кажется. Ты, почтеннейший Мелит, отвечай нам, а
вы помните, о чем я вас просил в начале, — не шуметь, В
если я буду говорить по своему. Есть ли, Мелит, на све¬
те такой человек, который дела бы людские признавал,
а людей не признавал? Скажите ему, о мужи, чтобы он
отвечал, а не шумел бы то и дело. Есть ли на свете кто-
нибудь, кто бы лошадей не признавал, а все лошадиное
признавал бы? Или: флейтистов бы не признавал, а игру
на флейте признавал бы? Не существует такого, о наи¬
лучший из людей! Если ты не желаешь отвечать, то я сам
буду говорить тебе, а так же вот и им. Ну а уж на сле¬
дующее ты должен сам ответить: есть ли на свете кто- С
нибудь, кто бы знамения демонические признавал, а
демонов бы не признавал?
— Нет.
ные представления, в которых действующие лица высказывали
взгляды Анаксагора: в последнем случае следовало бы перевести
так: « ... то, что они могут иногда узнать в театре, заплатив самое
большое драхму». По смыслу оба толкования одинаково подходят,
но кажется, что вопрос решается языком, который не допускает
второго из этих толкований; по этому толкованию слова ενίοτε и
εκ ορχήστρας приходится относить не к πρ/αμ,ενο/ç, а к подразуме¬
ваемому μα^εΓν, что едва ли возможно.
Платон
284
D
Е
28
В
— Наконец-то! Как это хорошо, что они тебя за¬
ставили ответить! Итак ты утверждаешь, что демоничес¬
кие знамения я признаю и научаю других признавать, —
новые или старые — все равно, только уж самые-то
демонические знамения признаю, как ты говоришь, и
ты подтвердил это клятвою; а если я признаю демони¬
ческие знамения, то мне уже никак невозможно не при¬
знавать демонов. Разве не так? Конечно так. Принимаю,
что ты согласен, если мне отвечаешь. А не считаем ли
мы демонов или богами, или детьми богов? Да или нет?
— Конечно считаем.
— Итак, если демонов признаю, как ты утвержда¬
ешь, а демоны суть своего рода боги, то оно и выходит
так, как я сказал, что ты шутишь и предлагаешь загад¬
ку, утверждая, что я не признаю богов и в тоже время,
что я признаю богов, потому что демонов-то я по край¬
ней мере признаю. А с другой стороны, если демоны в
роде как побочные дети богов, от нимф или еще от кого,
как это и принято думать, то какой же человек, при¬
знавая божьих детей, не будет признавать богов? Это
было бы также нелепо, как если бы кто-нибудь призна¬
вал, что существуют мулы, — лошадиные и ослиные
дети, — а что существуют лошади и ослы, не признавал
бы. Нет, Мелит, не может быть, чтобы ты подал это
обвинение иначе, как желая испытать нас, или же ты
недоумевал, в каком бы настоящем преступлении об¬
винить меня. А чтобы ты мог убедить кого-нибудь, у
кого есть хоть немного ума, что один и тот же человек
может признавать и демоническое, и божественное и в
тоже время не признавать ни демонов, ни богов, это
никоим образом невозможно.
XVI. Впрочем, о мужи Афиняне, что я не виновен в
том, в чем меня обвиняет Мелит, это, мне кажется, не
требует дальнейших доказательств, довольно будет и
сказанного. А что у многих явилось против меня силь¬
ное ожесточение, о чем я и говорил вначале, это, будь¬
те уверены, истинная правда. И если что погубит меня,
так именно это; не Мелит и не Анит, а клевета и недо¬
брожелательство многих, — то, что погубило уже не
мало честных людей, — думаю, что и еще погубит; опа¬
саться, что дело остановится на мне, нет никакого
основания. Но пожалуй кто-нибудь скажет; не стыдно
Апология Сократа
285
ли тебе, Сократ, заниматься таким дедом, от которого ”
может быть тебе придется теперь умереть? А на это я
по справедливости могу возразить: не хорошо ты это
говоришь, мой милый, будто человеку, который при¬
носит хотя бы малую пользу, следует принимать в рас¬
чет смерть, а не смотреть во всяком деле только на то,
делает ли он дела справедливые или несправедливые,
дела доброго человека или злого. Плохими, по твоему
рассуждению, окажутся все те полубоги, которые
скончались под Троей, в том числе и сын Фетиды, ко- С
торый, из страха сделать что-нибудь постыдное, до
того презирал опасность, что когда мать его, богиня,
видя, что он горит желанием убить Гектора, сказала
ему, помнится, так: дитя мое, если ты отомстишь за
убийство друга твоего Патрокла и убьешь Гектора, то
сам умрешь, — «тотчас за Гектором вслед и твоя реше¬
на будет участь»10 11, — то он, услыхав это, не посмотрел
на смерть и опасность, а гораздо больше убоялся оста¬
ваться в живых, будучи дурным и не мстя за друзей, —
умереть бы, говорит, о мне тотчас, наказавши винов- D
ного, только бы не оставаться еще здесь у кривых ко¬
раблей посмешищем для народа и бременем для земли.
Кажется ли тебе, что он подумал при этом о смерти и
об опасности? Вот оно как бывает по истине, о мужи
Афиняне: где кто поставил себя, думая, что для него
это самое лучшее место, или же поставлен начальни¬
ком, там и должен переносить опасность, не принимая
в расчет ничего кроме позора, — ни смерти, ни еще
чего-нибудь.
XVII. Было бы ужасно, о мужи Афиняне, если бы,
после того как я оставался в строю, как и всякий дру¬
гой, и подвергался опасности умереть тогда, когда меня Е
ставили начальники, вами выбранные для начальства
надо мною, — при Потидее, Амфиполе, Делии11, — если
бы теперь, когда меня поставил сам бог, для того, думаю,
чтобы мне жить, занимаясь философией, и испытывать
самого себя и других, если бы теперь я испугался смер-
10 См. Илиада, XVIII, 95 и след. — Отмеченное кавычками пе¬
редано Платоном дословно.
11 Сократ вспоминает здесь о трех сражениях, в которых он
принимал участие.
Платон
286
" ти или еще чего-нибудь и бежал из строя; это было бы
29 ужасно, и тогда в самом деле можно было бы по спра¬
ведливости судить меня за то, что я не признаю богов,
так как не слушаюсь оракула, боюсь смерти и считаю
себя мудрым, не будучи таковым; потому что бояться
смерти есть не что иное как думать, что знаешь то, чего
не знаешь. Ведь никто же не знает ни того, что такое
смерть, ни того, не есть ли она для человека величай¬
шее из благ, а все боятся ее, как будто знают наверное,
В что она есть величайшее из зол. Но не самое ли это по¬
зорное невежество — думать, что знаешь то, чего не
знаешь? Что же меня касается, о мужи, то пожалуй я и
тут отличаюсь от большинства людей только одним:
если я кому-нибудь и кажусь мудрее других, то разве
только тем, что недостаточно зная об Аиде, так и ду¬
маю, что не знаю. А что нарушать закон и не слушаться
того, кто лучше меня, будь это бог или человек, не хо¬
рошо и постыдно, — это вот я знаю. Никогда поэтому
не буду я бояться и избегать того, что может оказать¬
ся и благом, более чем того, что наверное есть зло. Так
С что если бы вы меня отпустили, не поверив Аниту, ко¬
торый сказал, что или мне вообще не следовало при¬
ходить сюда, а уж если пришел, то невозможно не убить
меня, и внушал вам, что если я уйду от наказания, то
сыновья ваши, занимаясь тем, чему учит Сократ, раз¬
вратятся уже в конец все до единого, — даже если бы
вы меня отпустили и при этом сказали мне: на этот раз,
Сократ, мы не согласимся с Анитом и отпустим тебя, с
тем однако, чтобы ты больше не занимался этим иссле¬
дованием и оставил философию, а если еще раз будешь
D в этом уличен, то должен будешь умереть, — так вот,
говорю я, если бы вы меня отпустили на этом условии,
то я бы вам сказал: желать вам всякого добра — я же¬
лаю, о мужи Афиняне, и люблю вас, а слушаться буду
скорее бога, чем вас, и пока есть во мне дыхание и спо¬
собность, не перестану философствовать, уговаривать
и убеждать всякого из вас, кого только встречу, гово¬
ря то самое, что обыкновенно говорю: о лучший из му¬
жей, гражданин города Афин, величайшего из городов
Е и больше всех прославленного за мудрость и силу, не
стыдно ли тебе, что ты заботишься о деньгах, чтобы их
у тебя было как можно больше, о славе и о почестях, а
Апология Сократа
287
о разумности, об истине, и о душе своей, чтобы она
была как можно лучше, не заботишься и не помышля¬
ешь? И если кто из вас станет возражать и утверждать,
что он заботится, то я не оставлю его и не уйду от него
тотчас же, а буду его расспрашивать, пытать, опровер¬
гать, и если мне покажется, что в нем нет доблести, а
он только говорит, что есть, буду попрекать его за то,
что он самое дорогое не ценит ни во что, а плохое це¬
нит дороже всего. Так а буду поступать со всяким, кого
только встречу, с молодым и старым, с чужеземцами и
с вами, с вами особенно, потому что вы мне ближе по
крови. Могу вас уверить, что так велит бог, и я думаю,
что во всем городе нет у вас большего блага, чем это
мое служение богу. Ведь я только и делаю, что хожу и
убеждаю каждого из вас, молодого и старого, заботить¬
ся раньше и сильнее не о телах ваших или о деньгах, но
о душе, чтобы она была как можно лучше, говоря вам:
не от денег рождается доблесть, а от доблести бывают у
людей и деньги и все прочие блага, как в частной жизни,
так и в общественной. Да, если бы такими словами я раз¬
вращал юношей, то слова эти были бы вредными. А кто
утверждает, что я говорю что-нибудь другое, а не это,
тот говорит вздор. Вот почему я могу вам сказать, Афи¬
няне: послушаетесь вы Анита, или нет, отпустите меня,
или нет, — поступать иначе, чем я поступаю, я не буду,
даже если бы мне предстояло умирать много раз.
XVIII. Не шумите, мужи Афиняне, исполните мою
просьбу — не шуметь по поводу того, что я говорю, а
слушать; слушать вам будет полезно, как я думаю. Я
намерен сказать вам и еще кое-что, от чего вы навер¬
ное пожелаете кричать, только вы никоим образом это¬
го не делайте. Будьте уверены, что если вы меня, такого
как я есть, убьете, то вы больше повредите себе, нежели
мне. Мне-то ведь не будет никакого вреда ни от Мели-
та, ни от Анита; да они и не могут мне повредить, по¬
тому что я не думаю, чтобы худшему было позволено
вредить лучшему. Разумеется он может убить, изгнать
из отечества, отнять все права. Но ведь это он, или еще
кто-нибудь, считает все подобное за великое зло, а я
не считаю; гораздо же скорее считаю я злом именно
то, что он теперь делает, замышляя несправедливо осу¬
дить человека на смерть. Таким образом, о мужи Афи-
30
в
с
D
Платон
288
" няне, я защищаюсь теперь совсем не ради себя, как это
может казаться, а ради вас, чтобы вам, осудивши меня
на смерть, не проглядеть дара, который вы получили
Е от бога. В самом деле, если вы меня убьете, то вам не
легко будет найти еще такого человека, который, смеш¬
но сказать, — приставлен к городу как к лошади, боль¬
шой и благородной, но обленившейся от тучности и
нуждающейся в том, чтобы ее подгоняли шпорой. В
самом деле мне кажется, что бог послал меня городу,
как такого, который целый день, не переставая, всюду
31 садится и каждого из вас будит, уговаривает, упрека¬
ет. Другого такого вам не легко будет найти, о мужи, а
меня вы можете сохранить, если вы мне поверите. Но
очень может статься, что вы; как люди, которых будят
во время сна, ударите меня и с легкостью убьете, по¬
слушавшись Анита, и тогда всю остальную вашу жизнь
проведете в сне, если только бог, жалея вас, не пошлет
вам еще кого-нибудь. А что я такой, — как будто бы
дан городу богом, это вы можете усмотреть вот из чего:
В похоже ли на что-нибудь человеческое, что я забросил
все свои собственные дела, и столько уже лет терпели¬
во переношу упадок домашнего хозяйства, а вашим де¬
лом занимаюсь всегда, обращаясь к каждому частным
образом, как отец или старший брат, и убеждая забо¬
титься о добродетели. И если бы я от этого пользовал¬
ся чем-нибудь и получал бы плату за эти наставления,
тогда бы еще был у меня какой-нибудь расчет, а то сами
вы теперь видите, что мои обвинители, которые так
С бесстыдно обвиняли меня во всем прочем, тут по край¬
ней мере оказались неспособными к бесстыдству и не
представили свидетеля, что я когда либо получал или
требовал какой-нибудь платы; потому, думаю, что я
могу представить верного свидетеля того, что я говорю
правду — мою бедность.
XIX. Может, в таком случае, показаться странным,
что я подаю эти советы частным образом, обходя всех
и во все вмешиваясь, а выступать всенародно в вашем
собрании и давать советы городу не решаюсь. Причи¬
на этому та самая, о которой вы часто и всюду от меня
D слышали, а именно, что мне бывает какое-то боже¬
ственное или демоническое знамение, над чем и Мелит
посмеялся в своей жалобе. Началось у меня это с дет¬
Апология Сократа
289
ства: вдруг какой-то голос, который всякий раз откло- ”
няет меня от того, что я бываю намерен делать, а скло¬
нять к чему-нибудь никогда не склоняет. Вот этот то
голос и не допускает меня заниматься государствен¬
ными делами. И кажется прекрасно делает, что не до¬
пускает. Будьте уверены, о мужи Афиняне, что если бы
я попробовал заниматься государственными делами, то
уже давно бы погиб и не принес бы пользы ни себе, ни
вам. И вы на меня не сердитесь, если я вам скажу прав- Е
ду: нет такого человека, который мог бы уцелеть, если
бы стал откровенно противиться вам или какому-ни¬
будь другому большинству12 и хотел.бы предотвратить
все то множество несправедливостей и беззаконий,
которые совершаются в государстве. Нет, кто в самом 32
деле ратует за справедливость, тот, если ему и сужде¬
но уцелеть на малое время, должен оставаться частным
человеком, а выступать на общественное поприще не
должен.
XX. Доказательства этому я вам представлю самые
веские, не рассуждения, а то, что вы цените дороже, —
дела. И так, выслушайте что со мною случилось, и тог¬
да вы увидите, что я и под страхом смерти никого не
могу послушаться вопреки справедливости, — а не слу¬
шаясь, могу от этого погибнуть. То, что я намерен вам
рассказать, досадно и скучно слушать, за то это истин¬
ная правда. Никогда, Афиняне, не занимал я в городе В
ни какой другой должности, но в совете я заседал13. И
пришла нашей филе (Антиохиде) очередь заседать в то
время, когда вы желали судить огулом десятерых стра¬
тегов, которые не подобрали пострадавших в морском
сражении, — судить не законно, как вы сами признали
12 О значении термина πλήθος смотри Busolt, Griech. Staats- und
Rechtsaltertümer, второе издание, § 45.
13 Члены Афинского Совета (Βουλή) выбирались на год по жре¬
бию из всего свободного населения Аттики, которое разделялось
на 10 фил, по 50 человек от каждой филы; но из 500 советников
одновременно заседали только 50, принадлежавших к одной и той
же филе; каждая фила заседала по очереди в течение 35-39 дней,
и этот период времени назывался пританий, а сами советники
пританами. — Сократ был родом из дема Алопеки, входившего
состав филы Антиохиды.
Платон
290
Ф
с
D
это в последствии14. Тогда я, единственный из прита-
нов, восстал против нарушения закона, и в то время,
когда ораторы готовы были обвинить меня и посадить
в тюрьму: и вы сами этого требовали и кричали, в то
время я думал, что мне скорее следует, несмотря на
опасность, стоять на стороне закона и справедливос¬
ти, нежели, из страха перед тюрьмою или смертью,
быть за одно с вами, желающими несправедливого. Это
еще было тогда, когда город управлялся народом, а
когда наступила Олигархия, то и тридцать15 в свою оче¬
редь призвали меня и еще четверых граждан в Круглую
Палату16 и велели нам привезти из Саламина Саламин-
ца Льва17, чтобы казнить его. Многое в этом роде при¬
казывали они делать и многим другим, желая отыскать
как можно больше виновных. Только и на этот раз
опять я доказал не словами, а делом, что для меня
смерть, если не грубо так выразиться, — самое пустое
дело, а вот воздерживаться от всего беззаконного и
безбожного, это для меня самое важное, Таким обра¬
зом как ни могущественно было это правительство, а
меня оно не испугало настолько, чтобы заставить сде¬
лать что-нибудь несправедливое, но, когда вышли мы
из Круглой Палаты, четверо из нас отправились в Са-
14 Морским сражением (ναυμαχία) называлась знаменитая по¬
беда, одержанная Афинянами над пелопоннесцами при Аргинус-
ских островах в 406 г. Поднявшаяся вскоре после сражения буря
помешала стратегам подобрать остатки войска, находившиеся на
разбитых судах, но народ не хотел признавать этого оправдания
и обвинял стратегов в нерадении; они были преданы суду и каз¬
нены. Незаконность суда заключалась во-первых в том, что дело
было изъято из суда присяжных и отдано на решение народного
собрания, а во-вторых в том, что всех подсудимых судили зараз,
а не каждого отдельно, как этого требовал закон. — «Десятерых
стратегов» — сказано неточно, потому что в деле участвовало
только восемь стратегов, из коих двое при том не явились на суд.
15 т. е. правительство тридцати тиранов.
16 Θόλος — круглое здание, в котором собирались и обедали на
казенный счет пританы.
17 Саламинец Лев, Афинский полководец и богатый человек,
погиб вместе со многими другими богатыми гражданами жерт¬
вою корыстолюбия тридцати тираннов.
Апология Сократа
291
ламин и привезли Льва, а я отправился домой. И по всей Ч!
вероятности мне пришлось бы за это умереть, если бы
правительство не распалось в самом скором времени. Е
И всему этому у вас найдется много свидетелей.
XXI. Кажется ли вам после этого, что я мог бы про¬
жить столько лет, если бы занимался общественными
делами, занимался бы притом достойно порядочного
человека, спешил бы на помощь к правым и считал бы
это самым важным, как оно и следует? Никоим образом,
о мужи Афиняне. И никому другому это не возможно.
А я всю жизнь оставался таким как в общественных 33
делах, насколько в них участвовал, так и в частных,
никогда и ни с кем не соглашаясь вопреки справедли¬
вости, ни с теми, которых клеветники мои называют
моими учениками, ни еще с кем-нибудь. Да я и не был
никогда ничьим учителем, а если кто, молодой или ста¬
рый, желал меня слушать и видеть, как я делаю свое дело,
то я никому никогда не препятствовал. И не то чтобы я,
получая деньги, разговаривал, а не получая, не разго¬
варивал, но одинаково, как богатому, так и бедному В
предоставляю я меня спрашивать, а, если кто хочет, то
и отвечать мне и слушать то, что я говорю. И за то, хо¬
роши ли эти люди или дурны, я по справедливости не
могу отвечать, потому что никого из них никогда ни¬
какой науке я не учил, и не обещался научить18. Если
же кто-нибудь утверждает, что он частным образом
научился от меня чему-нибудь или слышал от меня что-
нибудь, чего бы не слыхали и все прочие, тот, будьте
уверены, говорит неправду.
XXII. Но отчего же некоторые любят подолгу бы¬
вать со мною? Слышали вы это, о мужи Афиняне; сам я
вам сказал всю правду: потому что они любят слушать, С
как я пытаю тех, которые считают себя мудрыми, не
будучи таковыми. Это ведь не лишено удовольствия.
А делать это, говорю я, поручено мне богом и через про¬
рицания, и в сновидениях, вообще всякими способами,
какими когда либо еще обнаруживалось божественное
определение и поручалось человеку делать что-нибудь.
18 Сократу ставили в вину, что в числе его учеников были такие
испорченные и вредные люди, как Критий, главный тиранн, и Ал-
кивиад.
Платон
292
” Это не только верно, Афиняне, но и легко доказуемо.
В самом деле, если одних юношей я развращаю, а дру-
D гих уже развратил, то ведь те из них, и которые уже
состарились и узнали, что когда-то, во время их моло¬
дости, я советовал им что-то дурное, должны бы были
теперь придти мстить мне и обвинять меня. А если сами
они не захотели, то кто-нибудь из их домашних, отцы,
братья, другие родственники, если бы только их близ¬
кие потерпели от меня что-нибудь дурное, вспомнили
бы теперь об этом. Да уж конечно многие из них тут,
Е как я вижу: ну вот, во-первых, Критон, мой сверстник
и из одного со мною дема, отец вот его, Критобула;
затем сфиттиец Лисаний, отец вот его, Эсхина; еще
кифисиец Антифон, отец Эпигена; а еще вот братья тех,
которые ходили за мною, Никострат, сын Феозотида
и брат Феодота; что касается Феодота, то он скончал¬
ся, так что этот по крайней мере не мог упросить бра¬
та, чтобы он не говорил против меня; — вот и Парал,
Демодоков сын, которому Феаг приходился братом; а
34 вот Адимант, Аристонов сын, которому вот он, — Пла¬
тон, приходится братом, и Эантодор, брат вот этого,
Аполлодора. Я могу назвать еще многих других, и Ме-
литу в его речи всего нужнее было выставить кого-ни¬
будь из них, как свидетеля; а если тогда он забыл это
сделать, то пусть сделает теперь, — я ему разрешаю19,
и если он может заявить что-нибудь такое, пусть гово¬
рит. Но вы увидите совсем противоположное, о мужи,
увидите, что все готовы броситься на помощь ко мне, к
тому развратителю, который делает зло их домашним,
В как утверждают Мелит и Анит. У самих развращенных
пожалуй еще может быть основание защищать меня,
но у их родных, которые не развращены, у людей уже
старых, какое может быть другое основание защищать
меня, кроме прямой и справедливой уверенности, что
Мелит говорит ложь, а я говорю правду.
XXIII. Но об этом довольно, о мужи! Вот прибли¬
зительно то, что я могу так или иначе привести в свое
19 Для речей обеих сторон полагалось определенное количе¬
ство времени (воды, как говорили Греки, потому что время изме¬
рялось водяными часами), а потому запрещалось перебивать речь
противника без его разрешения.
Апология Сократа
293
оправдание. Возможно, что кто-нибудь из вас рассер-
дится, вспомнив о себе самом, как сам он, хотя дело С
его было и не так важно, как мое, упрашивал и умолял
судей с обильными слезами и, чтобы разжалобить их
как можно больше, приводил своих детей и множество
других родных и друзей, — а вот я ничего такого де¬
лать не намерен, хотя подвергаюсь, как оно может ка¬
заться, самой крайней опасности. Так вот возможно,
что, подумав об этом, кто-нибудь не сочтет уже нуж¬
ным стесняться со мною, и рассердившись подает свой
голос в сердцах. Думает ли так кто-нибудь из вас в ca- D
мом деле, я этого не утверждаю; а если думает, то мне
кажется, что я отвечу ему правильно, если скажу: есть
у меня, любезнейший, и кое-какие родные; тоже ведь и
я, как говорится у Гомера20, не от дуба родился и не от
скалы, а произошел от людей; есть у меня я родные, есть
и сыновья, о мужи Афиняне, целых трое, один уже
взрослый, а двое — младенцы; тем не менее ни одного
из них не приведу я сюда и не буду просить вас о по¬
миловании. Почему же, однако, не намерен я ничего
этого делать? Не по презрению к вам, о мужи Афиняне, Е
и не потому, что бы я не желал вас уважить. Боюсь ли я
или не боюсь смерти, это мы теперь оставим, но для че¬
сти моей и вашей, для чести всего города мне кажется
было бы не хорошо, если бы я стал делать что-нибудь
такое в мои года и при том прозвище, которое мне дано21,
верно оно или неверно, — все равно. Как ни как, а ведь
принято все-таки думать, что Сократ отличается кое- 35
чем от большинства людей; а если так будут себя вести
те из вас, которые по-видимому отличаются или муд¬
ростью, или мужеством; или еще какою-нибудь добле¬
стью, то это будет позорно. Мне не раз приходилось
видеть как люди казалось бы почтенные проделывали
во время суда над ними удивительные вещи, как будто
они думали, что им предстоит испытать что-то ужас¬
ное, если они умрут; можно было подумать, что они
20 Слова Пенелопы, обращенные к Одиссею:
Но расскажи мне теперь, откудова будешь ты родом:
Ведь не скала же тебя родила и не дуб пресловутый.
(Odyss. XIX, 162).
21 Подразумевается прозвище мудреца. См. выше 23 А.
Платон
294
™ стали бы бессмертными, если бы вы их не убили! Мне
кажется, что эти люди позорят город, так что и какой-
В нибудь иностранец может заподозрить, что у Афинян
люди, которые отличаются доблестью, и которых они
сами выбирают на должности и прочие почетные мес¬
та, что эти самые люди ничем не отличаются от жен¬
щин. Так вот, о мужи Афиняне, не только нам, людям
как бы то ни было почтенным, не следует этого делать,
но и вам не следует этого позволять, если мы станем
это делать, — а напротив вам нужно делать вид, что вы
гораздо скорее признаете виновным того, кто устраи¬
вает эти слезные представления и навлекает насмешки
над городом, нежели того, кто ведет себя спокойно.
С XXIV. Не говоря уже о чести, мне кажется, что это
и не правильно, о мужи, — просить судью и избегать
наказания просьбою, вместо того, чтобы разъяснять
дело и убеждать. Ведь судья посажен не для того, что¬
бы миловать по произволу, но для того, чтобы творить
суд; и присягал он не в том, что будет миловать кого
захочет, но в том, что будет судить по законам. А по¬
тому и нам не следует приучать вас нарушать присягу,
и вам не следует к этому приучаться, а иначе мы мо¬
жем с вами одинаково впасть в нечестие. Так уж вы мне
не говорите, о мужи Афиняне, будто я должен проде¬
лывать перед вами то, чего я и так не считаю ни хоро-
D шим, ни правильным, ни согласным с волею богов, да
еще проделывать это теперь, когда вот он, Мелит, об¬
виняет меня в нечестии. Ибо очевидно, что если бы я
вас уговаривал и вынуждал бы своею просьбою нару¬
шить присягу, то научал бы вас думать, что богов не
существует, и вместо того чтобы защищаться, попрос¬
ту сам бы обвинял себя в том, что не почитаю богов.
Но на деле оно совсем иначе; почитаю я их, о мужи
Афиняне, больше, чем кто-либо из моих обвинителей,
и предоставляю вам и богу рассудить меня так, как бу¬
дет всего лучше и для меня, и для вас.
Апология Сократа
295
После обвинительного приговора22
XXV. Многое, о мужи Афиняне, не позволяет мне Е
возмущаться тем, что сейчас случилось, тем, что вы 36
меня осудили, между прочим и то, что это не было для
меня неожиданностью. Гораздо более удивляет меня
число голосов на той и на другой стороне, Что меня
касается, то ведь я не думал, что буду осужден столь
малым числом голосов, я думал, что буду осужден боль¬
шим числом голосов. Теперь же, как мне кажется, пере¬
пади тридцать один камешек с одной стороны на другую,
и я был бы оправдан23. Ну а от Мелита по моему я и
22 По некоторым делам за решением вопроса о виновности сле¬
довало обсуждение вопроса о наказании (αγώνες τιμτμοί). Обвини¬
тель в своей жалобе мог требовать одного наказания, подсудимый
другого, более легкого; судьям оставалось только выбирать меж¬
ду требованиями сторон, а сами назначать наказание они не имели
право. Мелит требовал для подсудимого смертной казни; по же¬
ланию Сократа и с согласия судей наказание это могло быть за¬
менено изгнанием, заключением в тюрьму, или денежною пеней.
23 Для сбора голосов, на возвышении, где сидели присяжные,
находилось два глиняных сосуда (κάδο/), в которые опускались
камешки, в один сосуд — за обвинение, в другой за оправдание
(каким образом сохранялась при этом тайна, — достоверно неиз¬
вестно). — Расчет Сократа по-видимому противоречит сообще¬
нию Диогена Лаэртского, и противоречие это, на наш взгляд, не
уничтожается обычным объяснением. В лучших рукописях это
место читается так: «Теперь же, как мне кажется, перепади толь¬
ко тридцать камешков с одной стороны на другую, и я был бы
оправдан » (νυν δε, ώς εοιχεν, ei τριάκοντα μόναι μετεττεσον των φηφων,
άπεπεφεύγη αν). Так как общее число присяжных равнялось обык¬
новенно 501 (см. Busolt, Griech. Staats-und Rechtsaltertümer, § 210)
и для оправдания требовалось самое меньшее 251 голос, то из слов
Сократа оказывается, что за него было подано 221 голос и про¬
тив него 280, но Диоген сообщает (II, 41), что обвинителей Со¬
крата было 281, а за него, стало быть, подано было 220 голосов, и
следовательно для оправдания число одних голосов должно было
бы уменьшиться, а других увеличиться на 31, а не на 30, как гово¬
рит Сократ. Противоречие это думают устранить предположени¬
ем, что Сократ привел круглое число 30 вместо точного 31, но это
невероятно по трем причинам: во-первых, не видно побуждения
Платон
296
“ теперь ушел; да не только ушел, а еще вот что очевидно
для всякого, что если бы Анит и Ликон не пришли сюда,
В чтобы обвинять меня, то он был бы принужден уплатить
тысячу драхм, как не получивший пятой части голосов24.
округлять такое небольшое число, во вторых не следовало его
округлять, если принять во внимание, что в деле, о котором идет
речь, один лишний голос решал вопрос о жизни и смерти, и нако¬
нец, если бы Сократ сознательно заменил число 31 числом 30, то
ему незачем было бы прибавлять оговорку: «как мне кажется», или:
«если не ошибаюсь». В таком случае верно ли сообщение Диогена?
Но прежде чем думать об ошибке в сообщении Диогена, которое
не подает для этого никакого повода, правильнее будет заподоз¬
рить в неверности вышеприведенное место Апологии, которое во
всяком случае испорчено и в разных рукописях читается различ¬
но; в худших рукописях вместо тридцати (τριάκοντα) значится три
(τρεις) — число, уже ни с чем не сообразное, которое и не встреча¬
ется больше в лучших изданиях; но если при механической пере¬
писке легко можно было превратить τριάκοντα (тридцать) в τρεΐς
(три), то еще легче, можно было превратить следующее слово μία
(один) Βμώναι (только), вследствие чего, вместо согласного с сооб¬
щением Диогена: «тридцатьодин»,получилось: «толькотридцать».
24 Когда за обвинение высказывалось менее пятой части при¬
сяжных, т. е. в обыкновенных случаях менее 100, обвинитель пла¬
тил пеню в 1000 драхм (около 250 руб.) и лишался некоторых прав
(Busolt, Griech. Staats-und Rechtsaltertümer, § 216). — По мнению
Stallbaum’a Сократ намекает здесь на незначительность и неспо¬
собность Мелита (cum ipsias auctoritas et gratia non tanta esse
videatur, quae efficere sola potuerit, ut judices ipsum condemnarent).
Cron (в комментариях, обработанных Uhle) приписывает Сокра¬
ту следующий простой расчет: без двух других обвинителей Ме¬
лит собрал бы только одну треть всех 281 голосов (см. примечание
23-е), т. е. менее, чем 100 голосов, и затем ограничивается крат¬
ким замечанием, что разумеется — это только насмешка со сто¬
роны Сократа (Natürlich ist das nur Spott). Но если бы не было
никакого основания для приведенного расчета, — а какого-ни¬
будь основания Cron, по-видимому, не предполагает, — то и на¬
смешка не имела бы смысла. Не зная речей обвинителей и состава
присяжных, трудно сказать с уверенностью, в чем тут соль, но
невольно вспоминаются слова Сократа в Апологии: «От этого
обрушились на меня и Мелит и Анит, и Ликон; Мелит, — негодуя
за поэтов, Анит за ремесленников, а Ликон за риторов». Сопостав-
Апология Сократа
297
XXV. Ну a наказанием для меня этот муж полагает Ч
смерть. Хорошо. Какое же наказание, о мужи Афиняне,
должен я положить себе сам? Не ясно ли, что заслу¬
женное? Так какое же? Чему по справедливости под¬
вергнуться, или сколько должен я уплатить за то, что
ни с того ни с сего всю свою жизнь не давал себе по¬
коя, за то, что не старался ни о чем таком, о чем стара¬
ется большинство, ни о наживе денег, ни о домашнем
устроении, ни о том, чтобы попасть в стратеги, ни о том
чтобы руководить народом, вообще не участвовал ни в
управлении, ни в заговорах, ни в восстаниях, какие
бывают в нашем городе, считая себя право же слиш¬
ком порядочным человеком, чтобы оставаться целым, С
участвуя во всем этом; за то, что я не шел туда, где я не
мог принести никакой пользы ни вам, ни себе, а шел
туда, где мог частным образом всякому оказать вели¬
чайшее, повторяю, благодеяние, стараясь убеждать
каждого из вас не заботиться ни о чем своем раньше,
чем о себе самом, — как бы ему быть что ни на есть луч¬
ше и умнее, не заботиться также и о том, что принад¬
лежит городу, раньше, чем о самом городе, и обо всем
прочем таким же образом. И так, чего же я заслужи- D
ваю, будучи таковым? Чего-нибудь хорошего, о мужи
Афиняне, если уже в самом деле воздавать по заслу¬
гам, и притом такого хорошего, что бы для меня под¬
ходило: что же подходит для человека заслуженного
и в тоже время бедного, который нуждается в досуге
вашего же ради назидания? Для подобного человека, о
мужи Афиняне, нет ничего более подходящего, как
получать даровой обед в Притание* 25, по крайней мере
ляя оба эти места, можно предполагать, что обвинители Сократа
явственно (παντί Βήλον τούτο γε) разделялись на три категории: на
ремесленников (димиургов) и риторов, увлеченных речами своих
представителей Анита и Ликона, и на поэтов вместе с их почита¬
телями, представителем которых был Мелит, и которых разуме¬
ется было всего меньше, меньше даже чем треть.
25 Пританий — одно из главных общественных зданий в Афи¬
нах, в котором находился государственный очаг и где обедали на
городской счет пританы, иностранные послы и некоторые граж¬
дане, заслужившие чем-нибудь признательность города, между
прочим победители на играх.
Платон
298
™ для него это подходит гораздо больше, нежели для того
из вас, кто одержал победу в Олимпии верхом, или на
паре, или на тройке, потому что такой человек старает¬
ся о том, чтобы вы казались счастливыми, а я стараюсь
о том, чтобы вы были счастливыми, и он не нуждается
в даровом пропитании, а я нуждаюсь. Итак, если я дол-
Е жен назначить себе что-нибудь мною заслуженное, то
37 вот я что себе назначаю — даровой обед в Притание.
XXVII. Может быть вам кажется, что я и это гово¬
рю по высокомерию, как говорил о просьбах со слеза¬
ми и с коленопреклонениями; но это не так, Афиняне,
а скорее дело вот в чем: сам-то я убежден в том, что ни
одного человека не обижаю сознательно, но убедить в
этом вас я не могу, потому что мало времени беседова¬
ли мы друг с другом; в самом деле, мне думается, что
В вы бы убедились, если бы у вас, как у других людей26,
существовал закон решать дело о смертной казни в те¬
чение не одного дня, а нескольких; а теперь не так-то
это легко — в малое время снимать с себя великие кле¬
веты. Ну так вот, убежденный в том, что я не обижаю
ни одного человека, ни в каком случае не стану я оби¬
жать самого себя, говорить о себе самом, что я достоин
чего-нибудь нехорошего, и назначать себе наказание.
С какой стати? Из страха подвергнуться тому, чего тре¬
бует для меня Мелит, и о чем, повторяю еще раз, я не
знаю, хорошо ли это или дурно? Так вот вместо этого
я выберу и назначу себе наказанием что-нибудь такое,
о чем я знаю наверное, что это — зло? Вечное заточе-
С ние? Но ради чего стал бы я жить в тюрьме рабом по¬
стоянно меняющейся власти?27 Денежную пеню и быть
в заключении пока не уплачу? Но для меня это то же,
что вечное заточение, потому что мне не из чего упла¬
тить. В таком случае не должен ли я назначить для себя
изгнание? К этому вы меня пожалуй охотно присуди¬
те. Сильно бы, однако, должен был я трусить, если бы
растерялся настолько, что не мог бы сообразить вот
26 Разумеются Спартанцы, государственное устройство и весь
быт которых Платон и его учитель нередко хвалили.
27 Наблюдение над тюрьмами и исполнением судебных приго¬
воров лежало на обязанности одиннадцати чиновников, избирав¬
шихся ежегодно.
Апология Сократа
299
чего: вы, собственные мои сограждане, не были в со- ^
стоянии вынести мое присутствие и слова мои оказа- D
лись для вас слишком тяжелыми и невыносимыми, так
что вы ищете теперь, как бы от них отделаться; ну а
другие легко их вынесут? Никоим образом, Афиняне.
Хороша же в таком случае была бы моя жизнь, — уйти
на старости лет из отечества и жить, переходя из горо¬
да в город, будучи отовсюду изгоняемым. Я ведь отлич¬
но знаю, что куда бы я ни пришел, молодые люди везде
будут меня слушать так же, как и здесь; и если я буду
их отгонять, то они сами меня выгонят, подговорив Е
старших, а если я не буду их отгонять, то их отцы и
домашние выгонят меня из-за них же.
XXVIII. В таком случае кто-нибудь может сказать:
но разве, Сократ, уйдя от нас, ты не был бы способен
проживать спокойно и в молчании? Вот в этом-то и все¬
го труднее убедить некоторых из вас. В самом деле,
если я скажу, что это значит не слушаться бога, а что
не слушаясь бога, нельзя оставаться спокойным, то вы
не поверите мне, и подумаете, что я шучу; с другой сто¬
роны, если я скажу, что ежедневно беседовать о доб¬
лестях и обо всем прочем, о чем я с вами беседую, пытая
и себя, и других, есть к тому же и величайшее благо для 38
человека, а жизнь без такого исследования не есть
жизнь для человека, — если это я вам скажу, то вы по¬
верите мне еще меньше. На деле то оно как раз так, о
мужи, как я это утверждаю, но убедить в этом не лег¬
ко. Да к тому же я и не привык считать себя достойным
чего-нибудь дурного. Будь у меня деньги, тогда бы я В
назначил уплатить деньги, сколько полагается; в этом
для меня не было бы никакого вреда; но ведь их же нет,
разве если вы мне назначите уплатить столько, сколь¬
ко я могу. Пожалуй я вам могу уплатить мину серебра;
ну, столько и назначаю. А вот они, о мужи Афиняне, —
Платон, Критон, Крнтовул, Аполлодор, велят мне на¬
значить тридцать мин, а поручительство берут на себя;
ну так назначаю тридцать, а поручители в уплате денег
будут у вас надежные. С
Платон
300
После смертного приговора1
28
XXIX. Немного не захотели вы подождать, о мужи
Афиняне, а вот от этого пойдет о вас дурная слава меж¬
ду людьми, желающими хулить наш город, и они будут
обвинять вас в том, что вы убили Сократа, известного
мудреца. Конечно, кто пожелает вас хулить, тот будет
утверждать, что я мудрец, хотя это и не так. Вот если
бы вы не много подождали, тогда бы это случилось для
вас само собою; подумайте о моих годах, как много уже
D прожито жизни, и как близко смерть. Это я говорю не
всем вам, а тем, которые осудили меня на смерть. А еще
вот что хочу я сказать этим самым людям: быть может
вы думаете, о мужи, что я осужден потому, что у меня
не хватило таких слов, которыми я мог бы склонить вас
на свою сторону, если бы считал нужным делать и го¬
ворить все, чтобы уйти от наказания. Вовсе не так. Не
хватить-то у меня правда что не хватило, только не
слов, а дерзости и бесстыдства и желания говорить вам
Е то, что вам всего приятнее было бы слышать, вопия и
рыдая, делая и говоря, повторяю я вам, еще многое
меня недостойное, — все то, что вы привыкли слышать
от других. Но и тогда, когда угрожала опасность, не
находил я нужным сделать из-за этого что-нибудь раб¬
ское; и теперь не раскаиваюсь в том, что защищался
таким образом, и гораздо скорее предпочитаю умереть
после такой защиты, нежели оставаться живым защи¬
щавшись иначе. Потому что ни на суде, ни на войне, ни
39 мне, ни кому либо другому не следует избегать смерти
всякими способами без разбора. Потому что и в сраже¬
ниях часто бывает очевидно, что от смерти-то можно
иной раз уйти, или бросив оружие или начавши умолять
преследующих; много есть и других способов избегать
смерти, в случае какой-нибудь опасности, для того, кто
отважится делать и говорить все. От смерти уйти не
трудно, о мужи, а вот что гораздо труднее — уйти от
нравственной порчи, потому что она идет скорее, чем
В смерть. И вот я, человек тихий и старый, настигнут тем 2828 Последствием предыдущей речи было то, что при решении
вопроса о наказании враждебное Сократу большинство увеличи¬
лось на 80 голосов.
Апология Сократа
301
что идет тише, a мои обвинители, люди сильные и про- Ч!
ворные — тем, что идет проворнее, — нравственною
порчей. И вот я, осужденным вами, ухожу на смерть, а
они, осужденные истиною, уходят на зло и неправду;
и я остаюсь при своем наказании, и они при своем. Так
оно, пожалуй, и должно было случиться, и мне дума¬
ется, что это правильно.
XXX. А теперь, о мои обвинители, я желаю пред- С
сказать, что будет с вами после этого. Ведь для меня
уже настало то время, когда люди особенно бывают
способны пророчествовать, — тогда, когда им предсто¬
ит умереть. И вот я утверждаю, о мужи меня убившие,
что тотчас за моею смертью придет на вас мщение, ко¬
торое будет много тяжелее той смерти, на которую вы
меня осудили. Ведь теперь, делая это, вы думали изба¬
виться от необходимости давать отчет в своей жизни,
а случится с вами, говорю я, совсем обратное: больше
будет у вас обличителей, — тех которых я до сих пор D
сдерживал и которых вы не замечали, и они будут тем
невыносимее, чем они моложе, и вы будете еще больше
негодовать. В самом деле, если вы думаете, что, убивая
людей, вы удержите их от порицания вас за то, что вы
живете неправильно, то вы неправильно это думаете.
Ведь такой способ самозащиты и не вполне возможен,
я не хорош, а вот вам способ и самый хороший, и самый
легкий: не закрывать рта другим, а самим стараться быть
как можно лучше. Ну вот, предсказавши это вам, кото¬
рые меня осудили, я ухожу от вас. Е
XXXI. А с теми, которые меня оправдали, я бы
охотно побеседовал о самом этом происшествии, пока
архонты29 заняты своим делом и мне нельзя еще идти
туда, где я должен умереть. Побудьте пока со мною, о
мужи! Ничто не мешает нам поболтать друг с другом, 40
пока есть время. Вам, друзьям моим, я хочу показать,
что собственно означает теперешнее происшествие. Со
мною, о мужи судьи, — вас-то я по справедливости
могу называть судьями, — случилось что-то удивитель¬
ное. В самом деле, в течение всего прошлого времени
обычный для меня вещий голос слышался мне посто¬
янно и останавливал меня в самых неважных случаях,
29 Смотри выше примечание 27.
Платон
302
" когда я намеревался сделать что-нибудь не так; а вот
теперь, как вы сами видите, со мною случилось то, что
может показаться величайшим из зол, по крайней мере
так принято думать; тем не менее божественное зна-
В мение не остановило меня ни утром, когда я выходил
из дому, ни в то время, когда я входил в суд, ни во время
всей речи, что бы я ни хотел сказать. Ведь прежде-то,
когда я что-нибудь говорил, оно не редко останавли¬
вало меня среди слова, а теперь, во всем этом деле ни
разу оно не удержало меня ни от какого-нибудь поступ¬
ка, ни от какого-нибудь слова. Как же мне это понимать?
А вот я вам скажу: похоже, в самом деле, что все это
произошло к моему благу, и быть этого не может, что
бы мы правильно понимали дело, полагая, что смерть
С есть зло. Этому у меня теперь есть великое доказатель¬
ство, потому что быть этого не может, чтобы не остано¬
вило меня обычное знамение, если бы то, что я намерен
был сделать, не было благом.
XXXII. А рассудим-ка еще вот как, — велика ли на¬
дежда, что смерть есть благо. Умереть, говоря по прав¬
де, значит одно из двух; ведь это значит: или перестать
быть чем бы то ни было, так что умерший не испытыва¬
ет никакого ощущения от чего бы то ни было, или же
это есть для души какой-то переход, переселение ее
отсюда в другое место, если верить тому, что об этом
говорят. И если бы это было отсутствием всякого ощу-
D щения, все равно что сон, когда спят так, что даже ни¬
чего не видят во сне, то смерть была бы удивительным
приобретением. Мне думается в самом деле, что если
бы кто-нибудь должен был взять ту ночь, в которую он
спал так, что даже не видел сна, сравнить эту ночь с
остальными ночами и днями своей жизни, и подумав¬
ши сказать, сколько дней и ночей прожил он в своей
жизни лучше и приятнее, чем ту ночь, — то я думаю не
только всякий простой человек, но и сам великий царь30
Е нашел бы, что сосчитать такие дни и ночи сравнительно
с остальными ничего не стоит. Так если смерть такова,
я, с своей стороны, назову ее приобретением, потому
что таким-то образом выходит, что вся жизнь ничем
не лучше одной ночи. С другой стороны, если смерть
30 Великий царь — титул царя Персидского.
Апология Сократа
303
есть как бы переселение отсюда в другое место, и если
правду говорят, будто бы там все умершие, то есть ли
что-нибудь лучше этого, о мужи судьи? В самом деле,
если прибудешь в аид, освободившись вот от этих так
называемых судей, и найдешь там судей настоящих, тех
что, говорят, судят в аиде, — Миноса, Радаманта, Эака,
Триптолема, и всех тех полубогов, которые в своей
жизни отличались справедливостью, — разве это бу¬
дет плохое переселение? А чего бы не дал всякий из вас
за то, чтобы быть с Орфеем, Мусеем, Гесиодом, Гоме¬
ром? Что меня касается, то я желаю умирать много раз,
если все это правда; для кого другого, а для меня было
бы удивительно вести там беседы, если бы я встретился,
например, с Паламидом и Теламоновым сыном Эантом31,
или еще с кем-нибудь из древних, кто умер жертвою
неправедного суда, и мне думается, что сравнивать мою
судьбу с ихнею было бы не неприятно. И наконец са¬
мое главное, это — проводить время в том, чтобы рас¬
познавать и разбирать тамошних людей точно так же,
как здешних, а именно, кто из них мудр, и кто из них
только думает что мудр, а на самом деле не мудр; чего
не дал бы всякий, о мужи судьи, что бы узнать доподлин¬
но человека, который привел великую рать под Трою32
или узнать Одиссея, Сизифа и множество других му¬
жей и жен, которых распознавать, с которыми беседо¬
вать и жить вместе было бы несказанным блаженством.
Не может быть никакого сомнения, что уж там-то за
это не убивают, потому что помимо всего прочего тамош¬
ние люди блаженнее здешних еще и тем, что остаются
все время бессмертными, если верно то, что об этом го¬
ворят.
XXXIII. Но и вам, о мужи судьи, не следует ожи¬
дать ничего дурного от смерти и уж если что принимать
41
В
С
31 Паламид, сын эвбейского царя, оклеветанный Одиссеем, был
обвинен ахеянами в измене и побит камнями под стенами Трои
(Верг. Эн. И, 82; Овид. Метам. XIII), — Эант (или Аякс), один из
храбрейших ахейских вождей, спорил с Одиссеем за обладание
оружием Ахилла; когда войско присудило оружие Одиссею, под¬
давшись обольщению его ловкой речи, Эант не перенес обиды и
закололся мечом (Овид. Метам. XIII; Одисс. XI, 541 и след.)
32 Подразумевается вождь народов — Агамемнон.
Платон
304
w за верное, так это то, что с человеком хорошим не бы-
D вает ничего дурного ни при жизни, ни после смерти, и
что боги не перестают заботиться о его делах; то же
вот и моя судьба устроилась не сама собою, напротив,
для меня очевидно, что мне лучше уже умереть и осво¬
бодиться от хлопот. Вот почему и знамение ни разу
меня не удержало, и я сам не очень-то пеняю на тех,
кто приговорил меня к наказанию и на моих обвини¬
телей. Положим что они постановляли приговор и об-
Е виняли меня не по такому соображению, а думая мне
повредить; это в них заслуживает порицания. А все-
таки я обращаюсь к ним с такою маленькою просьбою:
если, о мужи, вам будет казаться, что мои сыновья, сде¬
лавшись взрослыми, больше заботятся о деньгах или
еще о чем-нибудь, чем о доблести, отомстите вы им за
это, преследуя их тем же самым, чем и я вас преследо¬
вал; и если они будут много о себе думать, будучи ничем,
укоряйте их так же, как и я вас укорял, за то, что они
не заботятся о должном и воображают о себе не весть
что, между тем как сами ничего не стоят. И, делая это,
42 вы накажете по справедливости не только моих сыно¬
вей, но и меня самого. — Но вот уже время идти отсюда,
мне — чтобы умереть, вам — чтобы жить, а кто из нас
идет на лучшее, это ни для кого не ясно, кроме Бога.
Рассуждение
об Апологии Сократа
I
«Мы должны жить для познания и делания того, что
само по себе хорошо и потому не зависит ни от внешнего
авторитета, ни от мотивов кажущейся выгоды и мнимого
удовольствия. Истинная же выгода и подлинное удоволь¬
ствие или удовлетворение получается от следования самому
добру, познаваемому свободный деятельностью ума, при¬
чем склонность людей к злу вместо добра объясняется лишь
незнанием и умственными ошибками» — так резюмирует
В.С. Соловьев сущность учения Сократа, усвоенную Плато¬
ном. Познание Блага есть высшая цель человеческой деятель¬
ности, и та человеческая жизнь, которая к ней не направлена,
есть недостойная, рабская, дурная. Пробудить в человеке
сознание этой высшей цели, этого высшего призвания к са¬
моценному добру, вызвать в нем ту свободную деятельность
ума, посредством которой оно познается, — такова была
жизненная задача Сократа.
«Самое добро» ни от чего внешнего не зависит, а по¬
тому ему нельзя учить внешним образом, как за это берут¬
ся софисты: к нему можно лишь направить человеческую
деятельность — поскольку добро человека есть добро его
души. А чтобы заставить человека искать такого добра,
надо начать с того, чтобы вселить в него духовную жажду,
показав ему всю ложь и несостоятельность его мнимых
правил и убеждений и тех целей, к которым он стремится.
Если склонность к злу объясняется незнанием добра, то
необходимо прежде всего обличить это незнание или мни¬
мое знание, ибо человек тогда начнет стремиться к исти¬
не, когда поймет, что он во лжи.
Этим определялась проповедь Сократа, его многолет¬
нее служение, столь великое по своему значению в духовной
истории человечества. Воспитательное действие Сократа
и притягательная сила его личности проявляется в самом
разнообразии умов, которые оплодотворились в его обще¬
нии: Антисфен, Аристипп, Ксенофонт, Платон, Алкивиад,
Критий, чтобы не называть других преданных ему востор-
306
Трубецкой
женных почитателей, — вот имена, за которыми скрывают¬
ся величайшие умственные и нравственные противополож¬
ности и которые свидетельствуют о единственной в своем
роде духовной мощи Сократа. Тайна его обаяния заклю¬
чалась в глубине и яркости его духовной жизни, в замеча¬
тельной гармонии, единстве умственного и нравственного
в нем. Это был философ по существу, живое воплощение
философии, как особенного настроения ума и воли, особен¬
ной искренней и чистой любви к мудрости. Эта то филосо¬
фия сообщалась, передавалась другим, заражала других.
Она была не подкупна и никогда не обманывалась на счет
человеческих мнений, каковы бы и чьи бы они ни были, и
никогда не принимала их за свой конечный предмет, за
идеал. Вера в этот идеал истины и добра была живою, а
потому и мораль Сократа не была отвлеченною моралью;
его нравственные требования, при всей своей высоте и
строгости, никогда не являлись форме внешних заповедей;
они жили в глубине его духа, где за голосом его разума
ему слышался другой вещий голос, охранявший его от зла.
Он учил, что у человека нет сокровища дороже его соб¬
ственной души и требовал, чтобы человек, прежде чем
заботиться о чем либо внешнем, хотя бы о самой жизни
своей, заботился о своей душе, о ее благе и правде. И эта
нравственная истина, это убеждение в безотносительной
ценности человеческой личности, столь красноречиво вы¬
раженное в Апологии (29 D сл.), привлекало и увлекало не
потому только, что оно впервые высказывалось в такой
глубине и ясности сознания, а потому что Сократ умел не¬
отразимо внушать его своим друзьям. С прозорливостью
влюбленного видел он внутреннюю идеальную красоту и
ценность каждой человеческой личности, с которой он
вступал в нравственное общение, и в то же время умел дать
почувствовать каждому несоответствие его образа жизни
и душевного строя этой высшей природе, этой идеальной
ценности, заключающейся в человеке. В «Федре» и «Пир¬
шестве» Платон с гениальной художественной силой по¬
казывает нам тайну могущества Сократа в изумительном
сочетании величайшей иронии с глубоким нравственным
идеализмом, трезвой рассудочности с мистической внут¬
ренней жизнью. Отсюда восторженное отношение учени¬
ков к Сократу и те могущественные нравственные связи,
которые их соединяли с ним.
Рассуждение об Апологии Сократа
307
По-видимому однако не все ученики, — или, как он на¬
зывал их, «товарищи», «друзья» — были одинаково близки
к нему. Многих привлекала одна внешняя и отрицательная
сторона его философии — его диалектическое искусст¬
во — тот словесный αγών, то постоянное умственное со¬
стязание, в котором Сократ, как бы играя, постоянно и со
всеми пробовал свои силы. Он сам говорит, что досужая
молодежь ходит за ним и рада послушать, как он это дела¬
ет, чтобы затем подражать ему (23 С); и он отлично знает,
что всюду, куда он ни пойдет, будет то же самое (37 D). Не
удивительно поэтому, что иные приходили к нему просто
для того, чтобы послушать «софиста Сократа» и поучить¬
ся у него «словесному искусству».
Деятельность Сократа привлекла ему фанатических
поклонников, но она же, естественно, возбудила против
него много врагов. Еще за четверть века до осуждения
Сократа Аристофан выступил против него «в мудрейшей
из своих комедий», как он называет «Облака». Апология
Сократа свидетельствует о том, как долго сохранилось
впечатление этой комедии, где философ был изображен
учителем нечестия и развратителем молодежи. Аристофан
оказывается более строгим, чем самые судьи Сократа: он
зажигает дом Сократа и устами Стерпсиада призывает со¬
граждан к крайним мерам, чтобы положить конец вели¬
чайшему и гибельному соблазну. И если в 399 г. против
Сократа были выставлены те же обвинения, что у Аристо¬
фана, если в «Апологии» он прежде всего считает нужным
опровергать клевету комедии, то приходится удивляться
лишь тому, что катастрофа не наступила раньше.
Она произошла при реставрации Афинской демокра¬
тии и дело было возбуждено патриотами и ревнителями
благочестия. Главный обвинитель Мелит, тщеславный
озлобленный неудачник, был ничтожным выскочкой и Со¬
крат, по-видимому, имел основание думать, что без помо¬
щи Ликона и Анита, Мелит был бы неизбежно оштрафован,
не собрав и пятой части голосов. Но за ним стоял Анит,
вождь народно-демократической партии, человек влия¬
тельный, уважаемый и богатый, главный сподвижник Фра-
зибула, горячий патриот, который в своей вражде против
Сократа руководился очевидно теми же консервативны¬
ми побуждениями, что Аристофан. Как человек, положив¬
ший душу на реставрацию афинской демократии, он был
308
Трубецкой
ревнителем ее старины, ее преданий и верований. Для него
не было ничего выше Афин и богов афинских, афинской
славы и могущества. Он верил в отечественных богов, в цен¬
зуру и полицию и, подобно многим охранителям, думал, что
возможно управлять движением умов путем поощритель¬
ных и карательных мер. Ранее чем выступить обвинителем
Сократа, он наградил Геродота: он был восторженным почи¬
тателем великого историка и в начале своей общественной
деятельности убедил сограждан подарить ему 10 талантов
за то, что в своей истории он превознес Афины над всеми
городами греков и воздвиг им великий памятник. Понятно,
что такой человек не благоволил к софистам, учителям воль¬
номыслия, подкапывающим отеческие предания, законы и
верования, из школы которых выходят такие люди как Кри-
тий или Харикл*. В вопросах воспитания Анит был строгим
консерватором и считал, что лучшее воспитание есть то,
которое дети получают от отцов, учась у них вести домаш¬
ние и общественные дела и назидаясь от них в любви к отече¬
ству и всякой иной добродетели. В глазах его, как и в глазах
многих, Сократ был худшим из софистов уже по одному
тому, что он был самым известным и популярным изо всех;
к тому же он хотел сбить с толка собственного сына Анита,
находя его слишком способным, чтобы обучаться кожевен¬
ному делу, — ремеслу Анита.
В основании обвинения против Сократа лежало недо¬
разумение и непонимание, на которое указывает Апология:
в действительности Сократ не был ни софистом, ни тем бо¬
лее метеорософистом, натурфилософом школы Диогена
Аполлонийского, каким изображает его Аристофан. И тем
не менее, тут было нечто большее, чем простое недоразу¬
мение. Осуждение Сократа нельзя объяснять случайным
стечением обстоятельств или извинять его судебной ошиб¬
кой. Великий и неумирающий интерес этой драмы, ее обще¬
человеческое значение обусловливается тем, что здесь
произошла действительная коллизия добра и зла, света и
тьмы. Сократ пал жертвою ложного национализма, ложно¬
го патриотизма и ложного правоверия. Пусть он не был со¬
фистом, а философом, — разве это не то же самое, разве
это не хуже для таких патриотов как Анит, если бы только
* Ср. это обвинение у Исократа XI § 5. См. Ivo Bruns, d.
literarische Porträt d. Griechen 1896, стр. 193-195.
Рассуждение об Апологии Сократа
309
они могли уловить различие между философией и софисти¬
кой? Вместо суеверий древнего благочестия — идеал высше¬
го универсального разума и универсальной, самодовлеющей
правды, (Ср. Евтифрона) вместо национального патриоти¬
ческого самомнения — самоисследование, самоиспытание,
вместо заботы о приращении могущества и богатства Афин¬
ского государства — забота о самом существе государства,
о его нравственном строе, о воспитании граждан в любви
к мудрости. Пусть Сократ не метеорософист, не астроном,
как Анаксагор; пусть он «свел философию с неба на зем¬
лю» и ограничил ее нравственною областью, делами чело¬
веческими. Тем хуже, — он коснулся заповедной области, в
которой всего менее следовало бы допускать умствование,
он человеческие дела переносит с земли на небо, и в то время
как демократическое правительство не признает никаких за¬
конов кроме писанных и уничтожает неписанный закон
обычного права*, он грезит о каком то вечном и высшем за¬
коне правды, который выше самих богов. И при том еще он
ссылается на свое божественное посланничество. Софист
или философ, он виновен в нечестии — он вводит новые бо¬
жества и он развращает молодежь, эмансипируя ее от тра¬
диционных убеждений и мнений, требуя от нее свободного
исследования всего принятого на веру, возбуждая в ней дух
критики и наконец, вселяя в нее иные нравственные идеалы,
которые он признает высшими вековечных отечественных
идеалов. И пусть он никогда не выходил из родного города
и верно ему служил: его идеал вне Афин, выше Афин.
Защитительная речь Сократа рассеяла недоразумения
в некоторых, но в результате она увеличила число голосов
обвинения. Голос Анита, голос Фарисейского национализма
и православия пересилил голос свидетеля истины. Тут было
недоразумение и непонимание, но и нечто большее чем недо¬
разумение и непонимание; тут была и вражда, ожесточение
против высшей правды, о которой свидетельствовал Сократ,
или, как выражается В.С. Соловьев, — «глубина зла, какую
нельзя было объяснить одним незнанием и непониманием**.
* Cp. Eduard Meyer Gesch. d. Alterthums, V (1902) § 848.
** Как долго держалось в некоторых кругах озлобление про¬
тив Сократа, видно из того, что более чем через полвека после
его смерти Эсхин, желая уязвить своего противника Демосфена,
сравнивает его с «софистом Сократом» (против Тимарха, § 173).
310
Трубецкой
II
Что такое Апология Сократа и какое значение имеет
она в качестве исторического свидетельства о жизни и де¬
ятельности Сократа, о его процессе, о его защите перед
судьями? Вот вопрос, который до сих пор обсуждается кри¬
тиками с различных точек зрения.
Апология не есть стенографический протокол судеб¬
ного заседания, и она не есть точная запись защитительной
речи Сократа. Это не фотография, а художественный пор¬
трет, изображение, в котором действительные воспомина¬
ния о том, что было сказано учителем, соединяются с тем,
что его незабвенный образ продолжает говорить Платону
в ответ на обвинения, выставленные противниками, стары¬
ми и новыми, начиная с Аристофана, который вывел Сокра¬
та в своих Облаках, когда Платону было всего четыре года
(424 г.), и кончая теми софистами, которые, как Поликрат,
писали против него обвинительные речи через несколько
лет после его смерти.
Отказываясь обдумывать свою Апологию, Сократ, по
словам Ксенофонта, отвечал, что он наилучшим образом
позаботился о ней всею своей праведной жизнью. Произ¬
ведение Платона есть творческое изображение именно та¬
кой идеальной апологии, которая является плодом, венцом
всей жизни Сократа.
Отсюда ее неотразимое впечатление: кажется, что Со¬
крат не мог говорить иначе, что он должен был говорить
именно так, как он говорит у Платона. Отсюда объясняет¬
ся то, что в Апологии видели чуть ли не подлинный текст
Сократовой речи — иллюзия, которая показывает всю силу
художника, увековечившего просветленный образ Сокра¬
та. В наш век филологической критики эти иллюзия была
поколеблена, причем, как это обыкновенно бывает, иные
исследователи ударились в крайность: убедившись, что ге¬
ниальное изображение Платона не воспроизводит дей¬
ствительность с фотографическою точностью, они стали
отрицать самое сходство и признали Апологию Платона
за «чистую фикцию», лишенную исторического характера.
На самом деле следовало ограничиться правильным наблю¬
дением того, что Апология не есть простой судебный от¬
чет. Укажем некоторые основания в пользу такого взгляда.
Первое обвинение против Сократа состояло в том, что он
вводит религиозные новшества (таков действительный
Рассуждение об Апологии Сократа
311
смысл слов καινά δαιμόνια* — и что он не чтит богов, при¬
знанных государством. В Апологии, приписываемой Ксено¬
фонту, Сократ начинает с ответа на это обвинение, указывая
на то, что он всегда публично исполнял свои религиозные
обязанности, участвуя в установленном культе, и что он
не признавал никаких новых богов помимо Зевса, Геры и
тех, которые чтимы вместе с ними. У Платона он не говорит
об этом ни слова, а защищается против обвинения в безбо¬
жии, которое было выставлено против него не на суде, а в
театре и литературе. Что Сократ в своей речи мог иметь в
виду и такие обвинения своих многочисленных врагов, —
это вполне возможно и в том случае, если он не обдумывал
заранее своей речи, но чтобы он имел в виду одних литера¬
турных противников, не отвечая на самое обвинение — это
мало вероятно и помимо свидетельства Ксенофонта. Есть и
другие формальные основания, заставляющие нас видеть в
произведении Платона нечто иное, чем простой судебный
отчет: во-первых беседа с Мелитом, этот маленький «сокра¬
тический диалог », чисто литературного характера, который
едва ли мог иметь место в действительности и в котором
вдобавок Сократ выступает с чисто софистической аргумен¬
тацией, а Мелит обращается в послушного собеседника,
беспомощно дающего ему реплику. Во-вторых пространное
заключительное слово Сократа, с философскими рассуж¬
дениями о жизни и смерти: это слово, влагаемое в уста Со¬
крата по постановлении смертного приговора, также едва
ли могло быть сказано и услышано, так как судоговоренье
кончилось и притом среди настроения, крайне враждебного
Сократу. В третьих, обращает на себя внимание отсутствие
свидетельских показаний, которые всегда приводятся в
дошедших до нас судебных речах аттических ораторов и ко¬
торые несомненно должны были приводиться и здесь: Ксе¬
нофонт о них упоминает, и сам Платон их предполагает**.
Таким образом мы стали бы напрасно искать в Аполо¬
гии Платона дословной передачи Сократовой речи. Но дает
ли это нам право признавать ее «чистой фикцией»? Преж-
* δαιμόνιον в смысле демон только в Н. Зав.
** Xen. Apol. 22 σνναγορεύοντεσ φίλοι ср. Платона 21 сл. ссыл¬
ка на брата Херефонта и перечисление возможных свидетелей
33 D и след. Возможно, что таким перечислением Платон заме¬
няет самые показания.
312
Трубецкой
де чем это сделать, мы должны во всяком случае ответить
на вопрос, что собственно могло заставить Платона укло¬
няться от истины, или сочинять другую речь, отличную от
той, какую Сократ действительно произнес в его присут¬
ствии перед Афинскими судьями? В других диалогах он
влагает в уста Сократа свое собственное учение. Но здесь
мы этого не видим, хотя в отдельных местах апологии и
можно найти указание на подлинное учение историческо¬
го Сократа, точнее на основные жизненные принципы этого
учения. Совершенный отказ от натурфилософии; требо¬
вание самопознания и самоиспытания, самоуглубления;
философский скепсис, обличающий несовершенство вся¬
кого человеческого знания и вместе отправляющийся от
идеала совершенного, божественного разума; вера в такой
разум и бвязанный с этой верой глубокий нравственный
идеализм; признание промысла и признание безотноси¬
тельной нравственной ценности человеческой личности, —
души человеческой; наконец самый интеллектуализм Со¬
крата, его учение о том, что доброе есть вместе хорошее и
полезное — все эти черты нашли в Апологии яркое, отчет¬
ливое выражение. И вместе мы не находим нигде ни малей¬
шего намека на специально Платоновские мысли или учения.
В отличие от других сократических диалогов, мы не нахо¬
дим здесь никакого отвлеченного рассуждения, никакого
отвлеченного вопроса вообще.
Весь интерес сосредоточивается вокруг личности Со¬
крата, которая изображается во весь рост в сознании сво¬
его религиозного служения, в своем отношении к богам
и к людям, к государству, к общественной деятельности,
к философии и софистике, к друзьям, к молодежи, к ближ¬
ним вообще. В отдельных местах Апологии можно искать
отголоски настроения Платона, напр. в рассуждении о
ничтожестве благ человеческой жизни: но это только на¬
бежавшая тень, которая еще ярче заставляет выступать
духовную ясность, безмятежно светлое настроение самого
Сократа; то же следует сказать о том сдержанном пафосе,
о том торжественно-религиозном настроении, которое
сквозит в речи Сократа. Быть может и тут Платон усилил
краски, как художник, который достигает высшей идеаль¬
ной правды не там, где он гонится за внешним сходством,
а там, где он, следуя своему вдохновению, освещает и вы¬
двигает то, что составляет самую жизненную суть воспро-
Рассуждение об Апологии Сократа
313
изводимого им образа. И в сдержанном пафосе Апологии,
в том сознании высшего достоинства и высшего призвания,
в котором говорит Сократ, какая спокойная, величавая про¬
стота, какое полное отсутствие того кичливого самовос¬
хваления, которое мы находим в Апологии Ксенофонта!
Таким образом, если Апология Платона представляет
собою отступления от действительности, то это во всяком
случае не в каком либо догматическом или теоретичес¬
ком интересе. Остается предположить, что они вызваны
литературными, художественными требованиями или
апологетическою целью. Но художественно-литературные
требования заключаются в наибольшей яркости и правди¬
вости изображения — цель, которая всего менее достига¬
лась бы изображением чисто-фиктивным, представляющим
простое искажение действительности. Такое искажение
было бы бесцельным и не допустимым и с точки зрения апо¬
логетической, а следовательно мы не видим основания его
допускать. Апология Платона, дающая нам законченную
характеристику Сократа в рамках его судебной речи, пред¬
ставляет собою не искажение действительности, но и не
вполне реальное ее воспроизведение, а идеальное художе¬
ственное изображение. Это «стилизированная истина»,
stilisirte Wahrheit, как выражается Гомперц; и, конечно, ни¬
какой анализ не поможет нам различить, что в Апологии
было действительно сказано самим Сократом, и что было
только внушено им его гениальному ученику. Платон вос¬
производит эту речь, опуская то, что представляется ему
менее существенным, выдвигая, обобщая типическое. Он
обобщает как художник, он обобщает и как апологет, ибо
та апология, которую он дает, заключает в себе ответ не
одним случайным обвинителям, каковы были Анит, Мелит
и Ликон, а всему Афинскому обществу, которое стоит за
ними, ответ на все обвинения, недоразумения, клеветы, ка¬
ким подвергался учитель в течении более четверти века.
Точнее, в Апологии Платона ответ Сократа его случайным
обвинителям получает общее значение. Это правда о Сокра¬
те, правда, которою проникнут Платон и которую он хочет
высказать не иначе, как устами самого Сократа. «И теперь
я не раскаиваюсь в том, что я защищался таким образом и
скорее предпочитаю умереть после такой защиты, нежели
остаться живым, защищавшись иначе» (38 Е). Эти слова,
которые Платон заставляет сказать Сократа, равносильны
314
Трубецкой
клятвенному подтверждению верной передачи «Апологии
Сократа», — засвидетельствованию того, что в ней нет лжи
или прямого искажения действительности.
III
«Сократическая борьба», борьба за Сократа и против
Сократа не кончилась с его смертью, а продолжалась с но¬
вой силой. «Апология» Платона была далеко не единствен¬
ной в своем роде. Несмотря на все непонимание, которому
он подвергался, Сократ пользовался не только самым вос¬
торженным поклонением своих друзей, но и самою громкою
известностью и популярностью: это доказывает аттическая
комедия, которая делает его одним из излюбленных своих
героев — кроме Аристофана, Телеклид, Евполис, Амейпсий,
Каллий выводят его на сцену; это доказывает свидетельство
дельфийского оракула в ответ на вопрос Херефонта*, это
доказывает наконец и самый процесс Сократа. Еще при
жизни Сократа среди его друзей и сторонников, в противо¬
вес комикам, выводившим его на сцену, развивается новая
литературная форма, — так называемый сократический
диалог, в котором Сократ выводится в качестве главного
действующего лица Философского разговора. Что Платон
писал такие диалоги еще при жизни учителя, это признает¬
ся многими, и это всего убедительнее показывает В.С. Со¬
ловьев в блестящем рассуждении в конце I тома. По всей
вероятности такие λόγοι σωκρατικοί писал не один Платон.
Когда Сократ умер, во всяком случае к нему присоедини¬
лись многие, и апология Сократа по-видимому послужила
темой для многих произведений этой сократической лите¬
ратуры: по крайней мере Ксенофонт говорит нам, что мно¬
гие уже до него писали на эту тему. Быть может он имел в
виду апологию Платона, хотя это и спорно, как мы увидим
далее; быть может — речь Лисия, написанную в ответ на обви-
* Текст оракула приводится различно, причем простейшую
редакцию дает Платон. На вопрос Херефонта, есть ли кто-ни¬
будь мудрее Сократа «пифия отвечала, что никого мудрее нет».
У Диогена Лаэрция — «всех мужей Сократ мудрейший»; (II, 5,
18); у схолиаста — «мудр Софокл, мудрее Еврипид, всех мужей
Сократ мудрейший»; у Ксенофонта — очевидная амплифика¬
ция — «Аполлон отвечал, что нет никого ни благороднее, ни пра¬
веднее, ни мудрее».
Рассуждение об Апологии Сократа
315
нительную речь против Сократа, — риторическое упраж¬
нение, составленное софистом Поликратом около 393 г.*
Кто были остальные из «многих», нам неизвестно, и мы ли¬
шены возможности сравнить их произведения с Апологией
Платона, что разумеется помогло бы нам глубже понять и
оценить ее особенности, ее место среди других памятников
«сократической» литературы. Единственное уцелевшее про¬
изведение, которое мы можем с нею сопоставить есть не¬
большое, наивное сочинение Ксенофонта, перевод которого
мы предлагаем читателю (см. приложение). Судьба его была
довольно плачевна, поскольку оценка его почти всегда быва¬
ла обратно пропорциональной оценке гениального произ¬
ведения Платона, с которым оно, очевидно, не выдерживает
сравнения ни в каком отношении. В наши дни однако, когда
«сверхкритика» поколебала авторитет показаний Платона,
оценка маленькой апологии Ксенофонта значительно повы¬
силась: нашлись даже ценители, которые, отвергнув исто¬
рическую ценность большой Апологии, признали маленькую
за подлинное историческое свидетельство о речи Сократа,
чем показали меру своего критического чутья**.
Другие, наоборот, и при том столь авторитетные судьи,
как Целлер или Виламовиц Меллендорф***, считают Ксено-
фонтову «апологию» безусловно неподлинной и не имеющей
никакой цены. По-видимому однако и то и другое мнение —
крайности: апология Ксенофонта несомненно уступает
апологии Платона во всех отношениях, и тем не менее она
является и подлинной и ценной, поскольку она сохраняет
* Содержание речи Поликрата сохранилось у Ксенофонта
Memor. I, 2, 9 — 61; он влагает ее в уста Анита и обвиняет его в
том, что он приводит своих учеников к осуждению существую¬
щего порядка (напр. избрания посредством жребия); он учит их
праздности, он пользуется толкованием поэтов, чтобы распро¬
странять революционные, антинациональные воззрения, — не
даром из среды его учеников вышли такие люди как Алкивиад и
Критий. Что касается до речи Лисия, то, как предполагают иные,
напр. Герке, ею в значительной мере воспользовался Ливаний в
своей Апологии (IV в. по P. X.).
** Cp. Wetzel, Die Apologie d. Xenophon в Neue Jahrbücher f.d.
Klass. Altertum 1900, 389.
*** Zeller, Philos. d. 9 г. II, 195; v. Wilamowitz Moellendorff,
Hermes XXXII 1897, стр. 99 сл.
316
Трубецкой
отдельные исторические черты, опущенные этой последней
и дает нам важные указания для ее оценки и понимания.
Подлинность Ксенофонтовой Апологии доказывается
прежде всего тщательным анализом ее языка: это несом¬
ненный подлинный язык Ксенофонта, с его излюбленными
выражениями, его особенными отступлениями от чисто¬
аттической речи, которые еще в древности объяснялись
странствованиями и лагерной жизнью автора*. Подлин¬
ность этой апологии доказывается и тем неподражаемым
простодушием, специфическим пониманием, или, лучше
сказать, непониманием Сократа, который отличает авто¬
ра «Воспоминаний»: те частные различия или противоре¬
чия, какие отмечались между Ксенофонтовой Апологией
и Воспоминаниями**, отходят на задний план и объясня¬
ются простым различием источников и литературных вли¬
яний, когда мы видим, каким образом автор этой Апологии
настаивает на строгости благочестия Сократа и самую
смерть его объясняет утилитарными соображениями.
При написании своей апологии Ксенофонт руководил¬
ся как свидетельством Гермогена, так и показаниями дру¬
гих предшественников***. Произведения этих последних,
* Ср. О. Immisch в Neue Jahrbücher f. d. Kl. Altertum 1900 s. 415:
wäre die Apologie ohne Verfassernamen da man könnte auf Grund
der sprachlichen Kennzeichen kaum anders als sie eben dem Schrift¬
steller zuweisen dessen Namen sie jetst in der Ueberlieferung trägt.
Und die Kennenzeichen sind so zufällinger, so unaufdringlicher Art,
dass eine bewusste Nachahmung... so gut wie ganz ausgeschlossen ist.
** Главнейшие из этих различий между Апологией и Мемо-
рабилиями сводятся к следующему: в первой Сократ не защи¬
щается от обвинений в атеизме и метеорософистике и признает
что воспитание (παιδεία) есть его призвание (20); в Меморабили-
ях Ксенофонт считает нужным оправдывать его от обвинения в
метеорософистике и безбожии, якобы выставленном против
него (1, 2, 64.... ώς εν τη γραφή έγεγρατττο), вероятно под влияни¬
ем памфлета Поликрата, а может быть и Апологии Платона.
Далее в Меморабилиях же он настаивает, подобно Платону, что
Сократ не признавал за собою учительства.
*** Помимо возможного литературного влияния, на которое
указывает сличение с Платоновой апологией (см. ниже), укажем
на Apol. 28 и 29, где λέγεται может быть указывает на источник
отличный от Гермодора.
Рассуждение об Апологии Сократа
317
судя по Ксенофонту, не были свободны от той литератур¬
ной ошибки, в какую впадает он сам, влагая похвальное
слово Сократу в уста самого Сократа. По этому поводу
даже Ксенофонт выражает некоторое недоумение: во всех
апологиях Сократ сам себя хвалит, и если все так пишут,
значит так оно и было, но только зачем же он так неразум¬
но себя хвалил? Ведь этим он, очевидно, мог лишь восста¬
новить против себя своих судей.
Поведение Сократа представлялось загадочным для
многих из его друзей: он как бы сам вызывал свой смерт¬
ный приговор; противники его не ожидали даже, что он
явится на суд: они полагали, вероятно, что он покинет
Афины, подобно Анаксагору или Протагору, как это мож¬
но заключить из слов Анита (Plat. Apol. 29 С). Как же объяс¬
нить его вызывающее поведение на суде, в особенности
после того, как он был признан виновным и когда ему пре¬
доставлено было высказаться по поводу назначения ему
наказания? Судя по словам Ксенофонта, будто никто из
его предшественников этого не объясняет, можно было бы
подумать, что Апология Платона ему неизвестна. Как бы
то ни было, сомнения его разрешил Гермоген, от которого
он узнал, что Сократ заранее почел за лучшее умереть в
полном обладании своих душевных и телесных сил, дабы
избежать немощей и недугов старости: «велеречие» Со¬
крата, возбудившее против него судей, соответствовало
его намеренью. И вот, воспользовавшись этим соображе¬
нием, Ксенофонт заставляет Сократа говорить себе само¬
му похвальное слово, «сильно восхищаясь собою» (ίσχυρώς
ayάμενος εμαυτόν), и не брезгуя плохою реторикой (напр.
18... то δε τούς άλλους μεν τάς ευπορεί ας εκ της άγορας πολυτελείς,
εμέ δε εκ της φυχης άνευ δαπάνης ηδίους εκείνων μηχανάσ^αι).
Каким образом нашлись критики, признавшие эту аполо¬
гию достоверным свидетельством о действительной речи
Сократа, — понять трудно, тем более, что сам Ксенофонт
не оставляет читателя в сомнении и со свойственной ему
наивностью ставит точку над i. Передавши по своему речь
Сократа, он торопится заметить: «очевидно и самим Сокра¬
том и друзьями, говорившими в его защиту, было сказано
больше этого; но я не старался рассказать все, что было
на суде, и мне было достаточно показать, что Сократ
более всего дорожил тем, чтобы не быть нечестивым по
отношению к богам и не явиться несправедливым к лю-
318
Трубецкой
дям, а чтобы ему не умирать, об этом он не считал нужным
упрашивать, полагая, что ему самое время умереть»*. Та¬
ким образом Ксенофонт указывает цель своего произведе¬
ния — поговорить о благочестии, праведности и мудрости
Сократа: «не могу не вспомнить об этом муже, а воспоминая
но могу не хвалить». При этом благочестивый и суеверный
Ксенофонт старается особенно подчеркнуть совершенное
православие Сократа: он может умереть спокойно и сохра¬
нить о себе столь же высокое мнение как и до осуждения,
потому что оказалось, что никаких новых богов, кроме
Зевса, Геры и сущих с ними, он не почитал. За свое благо¬
честие он и удостоился от богов особого пророческого
дара и свидетельства дельфийского бога.
Апология Ксенофонта имеет многих литературных
предшественников и передает сведения полученные из вто¬
рых рук, так как сам Ксенофонт, в отличие от Платона, на
судоговорении не присутствовал. Его апология написана
сравнительно поздно — в ней говорится, что Анит и после
смерти пользуется худою славой, а между тем еще в нача¬
ле 387 г. Анит занимал правительственную должность**.
И тем не менее, несмотря на все это, на свой риторический
характер, эта апология, как сказано, сохраняет некоторые
исторические черты, опущенные Платоном. Мы отметили
уже, что он упоминает о свидетелях защиты (crvvayoQevoirreç
φίλοι), что он указывает ответ Сократа на обвинение в ре¬
лигиозных новшествах: Платон опускает этот ответ,
противополагая обвинению энергичную контратаку в
Евтифроне; воспроизводить ее в Апологии было бы неуме¬
стным во всех отношениях и представлялось бы погреш¬
ностью против исторической, и художественной правды.
С другой стороны, было бы наивным распространяться о
правоверии Сократа, как это делает Ксенофонт. Об отно¬
шении сократовой философии к древнему благочестию
Платон предпочитал поговорить особо, а здесь, в Аполо¬
гии ему подлежало выяснить высший обще-религиозный
характер служения Сократа.
Это становится особенно ясным при сличении обеих
апологий в их ссылках на дельфийский оракул. У Ксено-
* Ср. Апологию Платона 32 D.
** Он был οΊτοφύλαξ; см. Lis. 22, 8 и Wilamowitz, Aristoteles
und Athen, II, 374 сл.; вскоре после этого он по-видимому умер.
Рассуждение об Апологии Сократа
319
фонта Сократ просто ссылается на него как на засвиде¬
тельствование свыше в ответ на обвинение в нечестии и
развращении юношества, и это по-видимому — правиль¬
ное историческое воспоминание. Затем следует риторика:
приведя оракул, Сократ приглашает судей убедиться в его
истинности и под этим предлогом вдается в напыщенное
прославление собственных добродетелей. У Платона, по¬
нятно, подобного безвкусия мы не находим, по самая ссыл¬
ка на оракул получает у него совершенно особый смысл.
Он пользуется ею чрезвычайно искусно, чтобы показать
религиозное значение деятельности учителя, и вместе он
как бы стремится снять с него всякий упрек в «неразум¬
ном велеречии»* которое Ксенофонт, напротив того, до¬
водит до нелепости. У Платона Сократ толкует оракул в
том смысле, что бог признал его мудрейшим из людей, дабы
показать все ничтожество человеческой мудрости перед
мудростью божественной, так как он один признает про
себя, что он ничего не знает: «на самом деле мудрым-то
оказывается бог, и этим изречением он хочет показать, что
человеческая мудрость стоит немногого, или вовсе ничего
не стоит». Вследствие этого и обличение мнимого знания
и мнимой мудрости человеческой представляется служе¬
нием богу и проповедью мудрости божественной. Но это¬
го мало: Сократ говорит, что оракул послужил началом его
философской деятельности: его обличительный допрос,
обращенный к ближним и в особенности к тем, кто почи¬
тались в чем либо мудрыми и сведущими, вызван будто бы
одним стремлением проверить и подтвердить истину слов
оракула. Такой прием чрезвычайно искусен, показывая и
объясняя в доступном для всех образе ту внутреннюю
связь, какая существовала в действительности между по¬
ложительным содержанием, идеальною сутью философии
Сократа и отрицательной формой, в которой она являлась.
И тем не менее, это все-таки лишь прием, литературный
или риторический, ибо не подлежит сомнению, что как
оракул, на который ссылается Сократ, так и самый вопрос
Херефонта, его восторженного почитателя, уже предпо¬
лагают не только начало философской деятельности Со¬
крата, но и его известность. И чем искуснее такой прием,
* 20 Е... μτ) θορυβήσετε, μηδεαν δόζω τι νμίν μεγα λεγειν и τ. д.
Cp. 34 D, 37 А.
320
Трубецкой
тем более вероятия приписывать его самому Платону*. По-
видимому философ, ссылаясь на оракул, указывал на него,
как на высшее свидетельство своего религиозного служе¬
ния, как на внешнее подтверждение своего внутреннего
оракула; он говорил перед судьями о своей миссии, своем
посланничестве, как это показывает Платон (29-31) и это
то и показалось судьям тою «хулою», за которую он был
признан повинным смерти.
И таким образом из этого сопоставления обеих апо¬
логий оказывается, что Платон ближе к истине, даже там,
где он по-видимому от нее отклоняется. Пусть у Ксено¬
фонта случайно сохранился первоначальный, более про¬
стой смысл ссылки на дельфийского бога; он искажает его
тем, что он влагает в уста Сократа сейчас же вслед за нею.
Пусть Платон, напротив того, дает несколько искусствен¬
ное толкование оракула, — он тем глубже и вернее раскры¬
вает религиозный смысл Сократовой мудрости. Ксенофонт
стремится показать, что Сократ всего более стремился
быть благочестивым и не делать несправедливости, а
смерть вменял ни во что (22); у Платона сам Сократ пока¬
зывает это на деле (32 D). Ксенофонт стремится оправдать
«велеречие» Сократа, которое самому ему казалось нера¬
зумным, желанием Сократа вызвать смертный приговор,
что могло бы служить оправданием судьям скорее, чем
осужденному. У Платона Сократ говорит в мужественном
сознании своего высшего достоинства, как носитель высшей
правды и вместе с верою и смирением перед тем Богом,
которому он служит. Он не боится смерти и не сделает ни
одного шага, чтобы избегнуть ее, но он ее и не ищет; он не
только отказывается назначить себе наказание, как сви¬
детельствует Ксенофонт, но требует себе содержания в
Притание; но вместе с тем он и не отказывается уплатить
* С точки зрения судебного красноречия чрезвычайно удачна
самая форма ссылки на Херефонта — «приверженца моего да и
большинства из вас, который разделял с вами изгнание и воз¬
вратился вместе с вами» (очевидно по свержении 30 тираннов):
Сократ обращается к представителям господствующей партии,
вожаком которой был Анит и которая косо смотрела на Сократа
за его сношения с некоторыми из олигархов. Это нужно иметь
в виду и при рассказе Сократа о его одинаковой стойкости перед
демократическим и олигархическим деспотизмом (32).
Рассуждение об Апологии Сократа
321
денежной пени и не мешает друзьям платить за него. Чтобы
показать отношение Сократа к ожидающей его смерти,
Ксенофонт передает его беседы с друзьями до и после про¬
цесса: Платон, в противность вероятию, заставляет Сократа
высказывать философские размышления о смерти в самой
речи, в обращении к судьям*. Но насколько плоски и триви¬
альны мысли, высказываемые Сократом Гермогену, настоль¬
ко размышления Платоновского Сократа представляются
возвышенными, проникнутыми глубокою верою в безотно¬
сительную ценность нравственного добра и правды и вмес¬
те подлинными но существу напр. 29 А и В, или (41 С, D).
IV
Апология Платона представляется настолько проник¬
нутой объективным интересом — правдивой и вместе фи¬
лософски осмысленной характеристикой Сократа в защите
его перед судом Афинским, что вопрос о времени ее напи¬
сания для истории внутреннего развития философии са¬
мого Платона представляется второстепенным и вместе —
трудно разрешимым. Отсутствие признаков специально-Пла-
тоновских учений здесь ничего не доказывает. По-видимо¬
му, однако, Апология едва ли была написана немедленно
или вскоре после катастрофы, иначе субъективное настро¬
ение Платона каким либо образом прорвалось бы в ней,
как оно прорывается в Горгииу где чувствуется неостывшее,
потрясающее впечатление пережитой драмы. Апология
слишком выдержана в своей ясности и величавом спокой¬
ствии. Затем умолчание относительно ответа на первое
обвинение — в нечестии — заставляет предполагать напи¬
сание Евтифрона.
Некоторые критики идут еще далее, доказывая, что
если Апология Платона оказала влияние на автора Мемо-
рабилий, то она была еще неизвестна ему при написании
его Апологии, которая, как мы видели, не могла быть на¬
писана до 3876 года, когда Анит был еще жив, а след, даже
не ранее конца 80 годов. Действительно, суждение Ксено¬
фонта относительно предшествовавших апологий плохо
подходит к произведению Платона, который гораздо глуб¬
же и вернее объясняет отношение Сократа к своей смерти
и несравненно лучше оправдывает его от обвинения в «ве-
* 29 и заключительная речь после смертного приговора.
322
Трубецкой
леречии». Тем не менее, между обеими апологиями есть
совпадения в деталях, которые трудно признать случай¬
ными. Оставляем в стороне трехчастное деление обеих
апологий, ссылку на оракула, на демоническое знамение,
на собственную бедность — все это можно объяснять дей¬
ствительными воспоминаниями. Более обращают на себя
внимания частности напр. упоминание о невинно убиенном
Паламеде (Ксен. 26, Плат. 41 В), о пророческом даре уми¬
рающих (Ксен. 30, Плат. 39 В сл.), или двукратное упоми¬
нание о шуме среди присяжных (Ксен. 14 и 15, Плат. 20 Е и
21 А)*. Влияние Ксенофонта на Платона немыслимо и не¬
допустимо; обратное влияние допустимо, хотя быть может
приведенные совпадения и не достаточны, чтобы его дока¬
зать и могут быть объясняемы заимствованиями Ксенофон¬
та из какой либо другой апологии, написанной кем-либо из
свидетелей суда над Сократом. Впрочем мы не беремся
взвешивать здесь вероятия различных возможностей. Да
они и не имеют существенного значения для оценки Апо¬
логии Сократа.
* Любопытно сопоставить следующие тексты:
Ксенофонт Платон
(22) ... άλλ* ηρκεσε μο/ δήλωσαι δτι (32) D ... τότε μεντοι εγώ ου λόγω,
Σωκράτης το μεν μήτε περί $εους άλλ’ εργφ ait ενεδειξάμην δτι εμο'ι
ασέβησα/, μήτε περί ανθρώπους θανάτου μεν μελει t ει μεν μη
άδικος φανηναι περί παντός εποιεΐτο άγροικότερον ην είπεΐν, ούδ'ότιουν,
(23) το δε μη άπο^ανεΐν ούκ ώετο του δε μηδέν άδικον μηδ' άνόσιον
λιπαρητεον είναι. εργάζεσ^αι τούτου δε το παν μελει.
КРИТОН
(или о должном)
Собеседники: Сократ, Критон
I. Сокр. Что это ты в такое время, Критон? Или уже 43
не рано?
Кр. Очень рано.
Сокр. А как?
Кр. Едва светает.
Сокр. Удивляюсь, как это сторож согласился впу¬
стить тебя.
Кр. Уж он меня знает, Сократ, потому что я часто
сюда захожу; к тому же я отчасти и ублаготворил его.
Сокр. А ты сейчас только пришел, или давно?
Кр. Порядочно давно.
Сокр. Почему же ты не разбудил меня тотчас, а си- В
дишь себе возле меня и молчишь?
Кр. Сохрани меня Зевс, Сократ! Я бы и сам не же¬
лал — в такой беде да еще не спать. На тебя же давно
удивляюсь, глядя как ты сладко спишь, и нарочно тебя
не будил, чтобы тебе было как можно приятнее. Разу¬
меется мне и прежде, во время всей твоей жизни, неред¬
ко приходилось удивляться твоему нраву, но особенно
я удивляюсь ему теперь, при этом несчастий, как ты его
легко и терпеливо переносишь.
Сокр. Да ведь это было бы и нелепо, Критон, в мои
годы — роптать на то, что приходится умереть. С
Кр. И другим, Сократ, случается попадать на ста¬
рости лет в такую беду, однако же старость нисколько
не мешает им роптать на свою судьбу.
Сокр. Это правда. Но зачем же ты так рано пришел?
Кр. Я пришел с печальным известием, Сократ, пе¬
чальным и тягостным не для тебя, как вижу, а для меня
и для всех твоих близких, — с известием, которое мне
всего труднее, кажется, вынести.
Платон
324
" Сокр. С каким это? Уж не пришел ли из Делоса ко-
D рабль, с приходом которого я должен умереть?1
Кр. Придти-то еще не пришел, но думается мне, что
придет сегодня, судя по словам тех, которые пришли
из Суния1 2 и оставили его там. Ну вот из того, что они
передают, — очевидно, что он придет сегодня, и завт¬
ра, Сократ, тебе необходимо будет окончить жизнь.
II. Сокр. Да в добрый час, Критон! Если богам угод-
44 но так, пусть будет так. Только я не думаю, чтобы он
пришел сегодня.
Кр. Из чего ты это заключаешь?
Сокр. Я тебе скажу. Ведь мне следует умереть на
другой день после того, как придет корабль.
Кр. Так, по крайней мере, говорят заведующие этим3.
Сокр. В таком случае я думаю, что он придет не
сегодня, а завтра. Заключаю же я это из некоторого
сна, который видел этою ночью незадолго перед тем,
как проснуться, и пожалуй оно было кстати, что ты не
разбудил меня.
1 В диалоге «Фэдон» Федон объясняет Ехекрату: «Это, как го¬
ворят Афиняне, тот самый корабль, на котором Тесей отвозил
некогда на Крит семь юношей и семь девиц, причем и их спас, и
сам спасся (т. е. от Минотавра). Говорят, они и дали тогда обет
Аполлону, в случае если спасутся, — посылать ежегодно Феорию
(торжественное посольство с жертвоприношением) в Делос; от
этого и теперь еще Афиняне не перестают посылать богу феорию
каждый год. Так вот у них и обычай, как только начинается фео-
рия, — очищать город и никого в это время не казнить, пока ко¬
рабль не прибудет в Делос и не вернется обратно, а это бывает
иногда очень долго, когда случатся противные ветры. А начина¬
ется феория, как только жрец Аполлона увенчает корму кораб¬
ля, было же это, повторяю, накануне суда. Вот почему Сократу и
пришлось долго пробыть в тюрьме со дня судебного разбиратель¬
ства и до его смерти ». (Phaedo, 58 АВС). Ксенофонт говорит: «Слу¬
чилось же так, что после суда он (Сократ) должен был прожить
тридцать дней, потому что в тот месяц были Делии». (Memorab,
Lib. IV, cap. VIII 2).
2 Сунием называлась южная оконечность Аттики с городом
того же имени, мимо которого должен был проходить корабль,
возвращавшийся с Делоса кратчайшей дорогой.
3 См. выше Апология, примеч. 27.
Критон
325
Кр. А какой же это был сон?
Сокр. Мне казалось, что подошла ко мне какая-то
прекрасная и величественная женщина в белых одеж¬
дах и назвала меня по имени и сказала: «Сократ!
В
В третий отныне ты день
в плодородную Фтию прибудешь»4.
Кр. Какой странный сон, Сократ!
Сокр. А ведь смысл-то его как будто ясный, Критон.
III. Кр. Слишком, кажется. Но, дорогой мой Со¬
крат, и теперь еще говорю тебе: послушайся ты меня и
не отказывайся от своего спасения. Ведь меня, если ты
умрешь, постигнет не одна беда: кроме того, что я ли¬
шусь друга, какого мне никогда и нигде больше не най¬
ти, но еще многим из тех, которые не близко знают нас С
с тобою, покажется, что я не позаботился спасти тебя,
будучи в состоянии сделать это, если бы захотел истра¬
тить деньги. Ну а может ли быть хуже такой славы, —
когда о нас думают, что мы ценим деньги больше, чем
друзей? Ведь большинство не поверит, что ты сам не
захотел уйти отсюда, несмотря на наши старания.
Сокр. Но для чего же нам так заботиться о мнении
большинства, мой милый Критон? Люди со смыслом,
которых скорее стоит принимать в расчет, будут ду¬
мать, что это случилось так, как это случилось.
Кр. Но ведь ты уже видишь, Сократ, что необходимо D
также заботиться и о мнении большинства. Теперь-то
оно ясно, что большинство способно причинять не ка¬
кое-нибудь маленькое, а пожалуй что и величайшее зло
тому, кто перед ним оклеветан.
Сокр. О если бы, Критон, большинство способно
было делать величайшее зло, с тем чтобы быть способ¬
ным и на величайшее добро! Хорошо бы это было! А то
ведь оно не способно ни на то, ни на другое: оно не
может сделать человека ни разумным, ни неразумным,
а делает что попало.
IV. Кр. Положим, что это так, Сократ, но вот ты Е
мне что скажи: уж не боишься ли ты за меня и за про¬
чих близких, что если ты уйдешь отсюда, доносчики
причинят нам неприятности за то, что мы тебя отсюда
4 II. IX, 363.
Платон
326
" похитили, и что мы должны будем потерять довольно
много денег, a то и все наше состояние, или даже подверг¬
нуться сверх того еще чему-нибудь? Если ты боишься
45 чего-нибудь такого, то оставь это, потому что справед¬
ливость требует, чтобы мы, ради твоего спасения, под¬
верглись подобной опасности, а если понадобится, то
и большей. Нет, послушайся ты меня и не делай иначе.
Сокр. Не этого одного я опасаюсь, Критон, но и
многого другого.
Кр. Этого уж ты не бойся. Да и немного просят де¬
нег за то, чтобы спасти тебя и вывести отсюда. Что же
касается наших доносчиков, то разве ты не знаешь, ка¬
кой это дешевый народ, и что для них вовсе не может
понадобиться много денег. Ты же можешь вполне рас-
В полагать моим имуществом, и я думаю, что его будет
достаточно. Если, наконец, заботясь обо мне, ты ду¬
маешь, что не нужно тратить моего имущества, то вот
твои иноземные друзья, которые здесь, готовы за тебя
заплатить; один уже и принес необходимые для этого
деньги, — Симмий фиванец. То же самое готов сделать
и Кевит, и еще очень многие. Повторяю я тебе — не
бойся ты этого и не отказывайся от своего спасения;
не смущайся тоже и тем, о чем ты говорил на суде, что,
уйдя отсюда, ты не знал бы, на что себя употребить: и
во многих других местах, куда бы ты ни пришел, тебя
С будут любить. А если бы ты пожелал отправиться в
Фессалию, то у меня там есть друзья, которые будут
тебя высоко ценить и оберегать, так что во всей Фесса¬
лии ни один человек не доставит тебе огорчения.
V. А к тому же, Сократ, ты затеял, мне кажется,
несправедливое дело — предавать самого себя, когда
можешь спастись. Ведь ты добиваешься для себя того
же самого, чего могли бы добиваться — да и добились
уже — твои враги, желая погубить тебя. Мало того, мне
кажется, что ты предаешь и своих собственных сыно¬
вей, оставляя их на произвол судьбы, между тем как
D мог бы и прокормить и воспитать их, и твоя это вина,
если они будут жить, как придется; придется же им
испытать, разумеется, то самое, что выпадает обыкно¬
венно сиротам на их сиротскую долю. В самом деле, или
не нужно и заводить детей, или уже нести все заботы о
них, — кормить и воспитывать их, а ты, мне кажется,
Критон
327
выбираешь самое легкое; следует же тебе выбирать то, ”
что выбирает человек добросовестный и мужественный,
особенно если говорить, что всю жизнь заботишься о
добродетели. Что меня касается, то мне стыдно и за
тебя, и за нас, твоих близких, если станут думать, что Е
все это случилось с тобою по какой-то трусости с на¬
шей стороны: и самое вступление дела в суд, — то, что
ты явился, между тем как мог и не являться, — и самый
суд, как он происходил, и наконец эта смешная развяз¬
ка, — как будто бы мы отступили по какой-то негоднос¬
ти и трусости с нашей стороны, что ни мы тебя не спасли,
ни сам ты себя не спас, между тем как это было вполне
возможно, если бы мы только на что-нибудь годились. 46
Вот ты и смотри, Сократ, как бы все это не оказалось
не только вредным, но и позорным для нас с тобою.
Однако, подумай; вернее, впрочем, что и думать-то уже
некогда, а нужно решить, решение же может быть одно,
потому что в следующую ночь все уже должно быть
сделано, а если еще будем ждать, то уже ничего нельзя
будет сделать. Но умоляю тебя всячески, Сократ, по¬
слушайся меня и ни в каком случае не поступай иначе.
VI. Сокр. О милый Критон, твое усердие стоило бы В
дорогого, если бы оно было направлено сколько-нибудь
верно, а иначе, чем оно больше, тем тяжелее. А потому
следует обсудить, нужно ли нам это делать или нет. Та¬
ков уже я всегда, а не теперь только, что из всего, что во
мне есть5, я неспособен руководствоваться ничем, кро¬
ме того разумного убеждения, которое по моему расче¬
ту оказывается наилучшим. А те убеждения, которые я
высказывал прежде, я не могу отбросить теперь, после
того как случилось со мною это несчастие; напротив, они
кажутся мне как будто все такими же, и я почитаю и С
уважаю то же самое, что и прежде, и если в настоящее
время мы не найдем ничего лучшего, то можешь быть
уверен, что я с тобою отнюдь не соглашусь, даже если
бы всесильное большинство вздумало устрашать нас, как
детей, еще большим количеством пугал, чем теперь,
когда оно насылает на нас оковы, казни и лишение иму¬
щества. Как же бы, в таком случае, исследовать нам это
5 Буквально — из своего (των βμων), т. е. из всех своих жела¬
ний, чувств, мыслей.
Платон
328
" дело всего правильнее? Не вернуться ли сначала к тому,
о чем ты говорил, — к вопросу о мнениях и посмотреть,
хорошо ли говаривали мы неоднократно, что на одни
D мнения следует обращать внимание, а на другие нет; или,
может быть, это было хорошо говорено в то время, когда
мне еще не нужно было умирать, ну а теперь уже стало
ясно, что мы это так только говорили, а что по правде
это были сущие пустяки? Что касается меня, Критон, то
я очень желаю рассмотреть вместе с тобою, покажутся
ли мне эти слова сколько-нибудь иными, после того как
я попал в настоящую беду, или они покажутся мне все
такими же, и захотим ли мы их оставить, или последо¬
вать им. Как ни как, а люди, которые знали, что говори¬
ли, неоднократно, мне думается, утверждали то самое,
что я сейчас сказал, — что из мнений, какие бывают у
Е людей, одни следует, а другие не следует высоко ценить.
Скажи мне ради богов, Критон, разве это, по твоему, не
хорошо было говорено? Ведь тебе, судя по человечески,
не предстоит завтра умереть, и у тебя нет в настоящее
время такого несчастия, которое могло бы сбивать тебя
47 с толку; так посмотри же, правильно ли это, по твоему,
говорят люди, что не все человеческие мнения следует
уважать, но одни следует уважать, а другие нет. Как по
твоему? Не хорошо ли это говорят?
Кр. Хорошо.
Сокр. Значит хорошие мнения нужно уважать, а
дурные не нужно?
Кр. Да.
Сокр. Но хорошие мнения — это мнения людей
разумных, а дурные — неразумных?
Кр. Как же иначе?
В VII. Сокр. Ну а как мы решали такой вопрос: тот,
кто занимается гимнастикой, обращает ли внимание на
мнение, похвалу и порицание всякого, или только од¬
ного, а именно врача и учителя гимнастики?6
Кр. Только его одного.
Сокр. Значит ему нужно бояться порицаний и ра¬
доваться похвалам одного того, а не всех?
Кр. Очевидно.
6 Оба эти знания или искусства, медицина и гимнастика, были
тесно связаны одно с другим и соединялись иногда в одном лице.
Критон
329
Сокр. Стало быть он должен вести себя, упражнять ”
свое тело, ну и разумеется есть и пить, — так, как это
кажется нужным одному, — тому, кто к этому делу
приставлен и понимает в нем, а не так, как это кажется
нужным всем остальным.
Кр. Это верно.
Сокр. Хорошо. А если он этого одного не послу- С
шается и не будет ценить его мнения, а будет ценить
слова большинства, или тех, которые в этом ничего не
понимают, то не потерпит ли он какого-нибудь зла?
Кр. Конечно потерпит.
Сокр. Какое же это зло? Чего оно касается? Из
того, что принадлежит ослушнику, чего именно?
Кр. Очевидно — тела; ведь его оно и разрушает.
Сокр. Ты хорошо говоришь. Уж не так ли и в осталь¬
ном; Критон, чтобы не перечислять всех случаев? Ну
вот, конечно, и относительно справедливого и несправед¬
ливого, безобразного и прекрасного, доброго и злого, —
того, самого, о чем мы теперь совещаемся, — нужно ли
нам относительно всего этого бояться и следовать мне¬
нию большинства, или же мнению одного, если только D
есть такой, кто это понимает, и кого должно стыдить¬
ся и бояться больше, чем всех остальных вместе взя¬
тых? Ведь если мы не последуем за ним, то мы испортим
и уничтожим то самое, что от справедливости стано¬
вится лучшим, а от несправедливости погибает, как мы
и раньше это утверждали. Или это не так?
Кр. Думаю, что так, Сократ.
VIII. Сокр. Ну а ежели, последовав мнению невежд,
мы погубим то, что от здорового становится лучше, а
от нездорового разрушается, будет ли стоить жить,
после того как оно будет разрушено? Я говорю это о Е
теле, не правда ли?
Кр.Да.
Сокр. Так стоит ли нам жить с негодным и разру¬
шенным телом?
Кр. Никоим образом.
Сокр. Ну а стоит ли нам жить, когда разрушено то,
чему несправедливость вредит, а справедливость быва¬
ет на пользу? Или, может быть, то, к чему относятся 48
справедливость и несправедливость, — что бы это там
ни было, — мы ценим меньше, нежели тело?
Платон
330
9 кр. Никоим образом.
Сокр. А напротив ценим больше?
Кр. Да и много больше.
Сокр. Стало быть уже не так-то должны мы забо¬
титься о том, что скажет о нас большинство, мой ми¬
лый, а должны заботиться о том, что скажет о нас тот,
кто понимает, что справедливо и что несправедливо, —
он один, да еще сама истина. Таким образом, в твоем
рассуждении неправильно во-первых то, что ты утверж¬
даешь, будто мы должны заботиться о мнении большин¬
ства относительно справедливого, прекрасного, доброго
В и им противоположного. Да, но ведь большинство, ска¬
жут на это, способно убивать нас.
Кр. Это тоже очевидно, Сократ.
Сокр. Верно говоришь... Но, мой милейший, не знаю
как тебе, а мне относительно этого рассуждения сдает¬
ся, что подобное ему было у нас и раньше*. Подумай-ка
ты опять вот о чем: стоим ли мы еще за то, или не стоим,
что всего больше нужно ценить не то, чтобы жить, но
чтобы хорошо жить.
Кр. Конечно стоим.
Сокр. А что хорошее, прекрасное, справедливое,
что все это одно и то же, — стоим ли мы за это или не
стоим?
Кр. Стоим.
IX. Сокр. Так вот на основании того, в чем мы со-
С гласны, нам и следует рассмотреть, будет ли справед¬
ливо, если я буду стараться уйти отсюда вопреки воле
Афинян, или же это будет несправедливо, и если ока¬
жется, что справедливо, то попытаемся это сделать, а
если нет, то оставим. Что же касается твоих сообра¬
жений относительно расходов, общественного мнения,
воспитания детей, то, говоря по правде, Критон, не есть
ли это соображения людей, которые одинаково гото¬
вы убивать, а потом, если бы это было можно, воскре¬
шать, так себе ни с того ни с сего, — соображения того
же самого большинства? Но нам с тобою, как этого
требует наше рассуждение, следует, кажется рассмотреть
только то, о чем мы сейчас говорили, — справедливо ли
* Ср. Апологию 28 сл. Быть может здесь следует видеть ссыл¬
ку и на Горгия, где этот вопрос обсуждается пространно. С. Т.
Критон
331
мы поступим, если будем платить деньги и благодарить 4l
тех, которые меня отсюда выведут, или если будем сами D
выводить и сами выходить, — или же наоборот, делая
все это, мы по истине нарушим справедливость; и если
бы оказалось, что поступать таким образом — неспра¬
ведливо, тогда бы уж не следовало беспокоиться о том,
что оставаясь здесь и ничего не делая, мы должны уме¬
реть или подвергнуться еще чему-нибудь, если уж ина¬
че приходится нарушить справедливость.
Кр. Говорить-то, мне кажется, ты хорошо гово¬
ришь, но разбери-ка, что нам следует делать, Сократ.
Сокр. Разберем-ка, милейший, сообща, и если у
тебя найдется возразить что-нибудь на мои слова, то
возражай, и я тебя послушаюсь; а если не найдется, то
уж ты перестань, мой милейший, говорить мне одно и Е
то же, будто я должен уйти отсюда вопреки Афиня¬
нам, ибо, что меня касается, то я очень дорожу тем,
чтобы поступать в этом деле с твоего согласия, а не
вопреки тебе. Заметь же особенно начало исследова¬
ния, покажется ли оно тебе удовлетворительным, и
постарайся отвечать по чистой совести. 49
Кр. Я постараюсь.
X. Сокр. Полагаем ли мы, что ни в каком случае не
следует добровольно нарушать справедливость, или
что в одном случае следует, а в другом нет? Или же мы
полагаем, что уж нарушать справедливость никоим
образом не может быть хорошо или честно, в чем мы и
прежде нередко с тобою соглашались? Или все эти
наши прежние соглашения улетучились за несколько
последних дней, и вот оказывается, что мы, люди не В
молодые, Критон, давно уже беседуя друг с другом как
будто о деле, и не замечали того, что мы ничем не от¬
личаемся от детей? Или же всего вероятнее, что, как
мы тогда говорили, так оно и есть: согласно или не со¬
гласно с этим большинство, пострадаем ли мы от этого
больше или меньше, чем теперь, а уж нарушение спра¬
ведливости во всяком случае вредно и постыдно для
того, кто ее нарушает? Полагаем мы это или нет?
Кр. Полагаем.
Сокр. Значит ни в каком случае не следует нару¬
шать справедливость?
Кр. Нет, конечно.
Платон
332
" Сокр. Значит, вопреки мнению большинства, нельзя
С и воздавать несправедливостью за несправедливость,
если уж ни в каком случае не следует нарушать справед¬
ливость?
Кр. Очевидно нет.
Сокр. А теперь вот что, Критон: делать зло — долж¬
но или нет?
Кр. Разумеется не должно, Сократ.
Сокр. Ну а воздавать злом за зло, как этого требу¬
ет большинство, справедливо или несправедливо?
Кр. Никоим образом.
Сокр. Потому, кажется, что делать людям зло или
нарушать справедливость — одно и то же.
Кр. Верно говоришь.
Сокр. Стало быть не должно ни воздавать за не¬
справедливость несправедливостью, ни делать людям
зло, даже если бы пришлось и пострадать от них как-
нибудь. Только ты смотри, Критон, как бы не оказа-
D лось, что, соглашаясь с этим, ты соглашаешься вопреки
собственному мнению, потому что я знаю, что так ду¬
мают и будут думать очень немногие. Ну а когда одни
думают так, а другие не так, тогда уже не бывает об¬
щего совета, а непременно каждый презирает другого
за его образ мыслей. То же вот и ты, рассмотри-ка это
как можно лучше, согласен ли ты со мною, кажется ли
это тебе так же, как и мне, и можем ли мы начать сове¬
щание с того, что ни нарушать справедливость, ни воз¬
давать за несправедливость несправедливостью, ни
воздавать злом за претерпеваемое зло — ни в каком слу-
Е чае неправильно. Или ты отступаешься и не согласен с
этим началом? Мне же и прежде так казалось, и теперь
еще кажется, а если по твоему это иначе как-нибудь,
то говори и научай. Но если ты остаешься при прежних
мыслях, тогда слушай дальше.
Кр. И остаюсь при прежних мыслях, и думаю то же,
что и ты. Говори же.
Сокр. Ну уж после этого разумеется я скажу или
вернее спрошу: ежели ты признал что-либо справедли¬
вым, нужно ли это исполнять или не нужно?
Кр. Нужно.
XI. Сокр. Вот ты и смотри теперь; уходя отсюда без
50 согласия города, не причиняем ли мы этим зло кому-
Критон
333
нибудь, и если причиняем, то не тем ли, кому всего ме- *
нее можно его причинять? и исполняем ли мы то, что
признали справедливым, или нет?
Кр. Я не могу отвечать на твой вопрос, Сократ: я
этого не понимаю.
Сокр. Ну так посмотри вот на что: если бы, в то
время как мы собирались бы удрать отсюда, — или как
бы это там ни называлось, — если бы в это самое время
пришли сюда законы и государство, стали бы и спроси¬
ли: «скажи-ка нам, Сократ, что это ты задумал делать?
Не задумал ли ты этим самым делом, к которому при¬
ступаешь, погубить и нас, законы, и все государство, В
насколько это от тебя зависит? Или тебе кажется, что
еще может стоять целым и невредимым то государство,
в котором судебные приговоры не имеют никакой силы,
но по воле частных лиц становятся недействительны¬
ми и уничтожаются?» Что скажем мы на это или на что-
нибудь подобное, Критон? Ведь не одни только риторы
могут сказать многое в защиту того закона, который
мы отменяем, и который требует, чтобы судебные ре¬
шения сохраняли силу7. Или может быть мы возразим,
что ведь это же город поступил с нами несправедливо
и решил дело неправильно? Это мы что ли им скажем? С
Кр. Разумеется это самое, Сократ!
XII. Сокр. Как же это так, — могут сказать законы, —
разве у нас с тобою, Сократ, был еще какой-нибудь до¬
говор, кроме того, чтобы твердо стоять за судебные ре¬
шения, которые постановит город?» И если бы мы стали
этому удивляться, то вероятно они сказали бы; «Ты на¬
шим словам не удивляйся, Сократ, но отвечай; кстати
это твое обыкновение — пользоваться вопросами и от¬
ветами. Отвечай-ка нам: за какую нашу вину собираешь¬
ся ты погубить нас и город? Не мы ли, во-первых, родили D
тебя, и не о с нашего ли благословения отец твой полу¬
чил себе в жены мать твою и произвел тебя на свет? Ну
вот и скажи: порицаешь ли ты что-нибудь в тех из нас,
которые относятся к браку?» — «Нет, не порицаю,» —
сказал бы я на это. — «Но может быть ты порицаешь
7 В Афинах существовал обычай назначать адвокатов для за¬
щиты закона, который желали отменить. — Относительно иро¬
нического упоминания о риторах сравни с первой главой Апологии.
Платон
334
F те, которые относятся к воспитанию родившегося и к
его образованию, каковое ты и сам подучил? Разве не
хорошо распорядились те из нас, которые этим заправ¬
ляют, — требуя от твоего отца, чтобы он воспитывал
Е тебя в музыке и гимнастике?»8. «Хорошо» — сказал бы
я на это. — «Так. Ну а после того, что ты родился, вос¬
питан и образован, можешь ли ты отрицать во-первых,
что ты наше, порождение и наш раб, — и ты и твои пред¬
ки? Если же это так, то думаешь ли ты, что по праву
можешь с нами равняться? и что бы мы ни намерены
были с тобою делать, находишь ли ты справедливым и
с нами делать то же самое? Или, может быть, ты дума¬
ешь так, что если бы у тебя был отец или господин, то,
по отношению к ним ты не был бы равноправным, так
что если бы ты от них терпел что-нибудь, то не мог бы
воздавать им тем же самым, ни отвечать бранью на
брань, ни побоями на побои, и многое тому подоб-
51 ное, — ну а уж с отечеством и законами все это тебе
позволено, так что если мы, находя это справедливым,
вознамеримся тебя уничтожить, то и ты, насколько это
от тебя зависит, вознамеришься уничтожить нас, —
отечество и законы, и при этом будешь говорить, что
поступаешь справедливо, — ты, который по истине за¬
ботишься о добродетели? Или уж ты в своей мудрости
не замечаешь того, что отечество драгоценнее и мате¬
ри, и отца, и всех остальных предков, что оно непри-
В косновеннее и священнее и в большем почете и у богов
и у людей, — у тех, у которых есть ум, — и что если оте¬
чество сердится, то его нужно бояться, уступать и угож¬
дать ему больше, нежели отцу, и либо его вразумлять,
либо делать то, что оно велит, и если оно приговорит к
чему-нибудь, то нужно претерпевать это спокойно, —
будут ли то розги или тюрьма, пошлет ли оно на войну,
пошлет ли на раны или на смерть, — что все это нужно
делать, и что это справедливо, и что отнюдь не следует
сдаваться врагу, или бежать от него, или бросать свое
С место, но что и на войне, и на суде, и повсюду следует
8 Платон в «Государстве» (II. 376Е) говорит, что для воспита¬
ния тела служит гимнастика, для воспитания души — музыка;
сюда, кроме музыки в собственном смысле, входило еще изуче¬
ние поэтов, — Гомера, Гесиода, Пиндара.
Критон
335
делать то, что велит город и отечество, или же вразум- ^
лять их, когда этого требует справедливость, учинять
же насилие над матерью или над отцом, а тем паче над
отечеством — есть нечестие. » — Что мы на это скажем,
Критон? Правду ли говорят законы, или нет?
Кр. Мне кажется — правду.
XIII. Сокр. «Ну вот и рассмотри, Сократ!» — ска¬
жут вероятно законы, — «правду ли мы говорим, что
ты задумал несправедливо — то, что и ты задумал те¬
перь с нами сделать. В самом деле, мы, которые тебя
родили, вскормили, воспитали, наделили всевозмож¬
ными благами, и тебя и всех прочих граждан — в то же
время мы предупреждаем каждого из афинян, после D
того как он занесен в гражданский список и познако¬
мился с государственными делами и с нами, законами, —
что, если мы ему не нравимся, то ему предоставляется
взять свое имущество и идти, куда он хочет, и если мы
с городом кому-нибудь из вас не нравимся, и пожелает
кто-нибудь из вас ехать в колонию или поселиться еще
где-нибудь, ни один из нас, законов, не ставит ему пре¬
пятствий и не запрещает уходить куда угодно, сохраняя
при этом свое имущество. О том же из вас, кто остает- Е
ся, зная, как мы судим в наших судах и ведем в городе
прочие дела, о таком мы уже говорим, что он на деле
согласился с нами исполнять то, что мы велим; а если
он не слушается, то мы говорим, что он втройне наруша¬
ет справедливость: тем, что не повинуется нам, своим
родителям, тем, что не повинуется нам, своим воспи- 52
тателям, и тем, что, согласившись нам повиноваться,
он и не повинуется нам, и не вразумляет нас, когда мы
делаем что-нибудь нехорошо, и хотя мы предлагаем, а
не грубо повелеваем исполнять наши решения и даем
ему на выбор одно из двух, или вразумлять нас, или
исполнять, он не делает ни того, ни другого.
XIV. Таким-то вот обвинениям, говорим мы, бу¬
дешь подвергаться и ты, если сделаешь то, что у тебя
на уме, и притом не меньше, а больше чем все афиня¬
не». — А если бы я сказал: почему же? — то они пожа¬
луй справедливо заметили бы, что ведь я-то крепче всех
Афинян условился с ними насчет этого. Они сказали В
бы: «у нас, Сократ, имеются великие доказательства
тому, что тебе нравились и мы, и наш город, потому что
Платон
336
“ не сидел бы ты в нем так, как не сидит ни один Афиня¬
нин, если бы он не нравился тебе так, как ни одному
Афинянину; и никогда-то не выходил ты из города ни
на праздник9, ни еще куда бы то ни было, разве что на
войну, и никогда не путешествовал, как прочие люди,
и не нападала на тебя охота увидать другой город и
С другие законы, но с тебя было довольно нас и нашего
города; вот до чего предпочитал ты нас и соглашался
жить под нашим управлением; да и детьми обзавелся
ты в нашем городе потому, что он тебе нравится. Нако¬
нец, если бы хотел, ты еще на суде мог бы потребовать
для себя изгнания и сделал бы тогда с согласия города
то самое, что задумал сделать теперь без его согласия.
Но в то время ты напускал на себя благородство и как
будто бы не смущался мыслию о смерти и говорил, что
предпочитаешь смерть изгнанию; а теперь и слов этих
не стыдишься, и на нас, на законы, не смотришь, наме-
D реваясь нас уничтожить, и поступаешь ты так, как мог
бы поступить самый негодный раб, намереваясь бежать
вопреки обязательствам и договорам, которыми ты
обязался жить под нашим управлением. Итак, прежде
всего отвечай нам вот на что: правду ли мы говорим или
неправду, утверждая, что ты не на словах, а на деле
согласился жить под нашим управлением?» — Что мы
на это скажем, мой милый Критон? Не согласимся ли
мы с этим?
Кр. Непременно, Сократ.
Сокр. «В таком случае, — могут они сказать, — не
Е нарушаешь ли ты обязательства и договоры, которые
ты с нами заключил, не бывши принужденным их заклю¬
чать и не бывши обманутым и не имевши надобности
решить дело в короткое время, а в течение семидесяти
лет, в течение которых тебе можно было уйти, если бы
мы тебе не нравились и если бы договоры эти казались ** т. е. на какой-нибудь из четырех великих общеэллинских праз¬
дников (в Олимпии, Дельфах, Немее и на Истме); буквально — на
зрелище (επί θεωρ/αν), но понимать здесь это слово в общем смысле
(как понято в словаре Pape-Sengebusch’a) и переводить: «не вы¬
ходил из города посмотреть на что-нибудь» — не позволяют
дальнейшие выражения места: «ни еще куда бы то ни было» (ούτε
αλλοσε ουΰαμόσε)
Критон
337
тебе не справедливыми. Ты же не предпочитал ни Ла-
кедемона, ни Крита, столь благоустроенных, как ты
постоянно это утверждаешь, ни еще какого-нибудь из 53
эллинских или варварских государств, но выходил отсю¬
да реже, чем выходят хромые, слепые и прочие калеки, —
так особливо, по сравнению с прочими Афинянами, нра¬
вился тебе и наш город, и мы, законы. А вот ты отказы¬
ваешься от наших условий? Последовал бы ты нашему
совету, Сократ, и не смешил бы ты людей своим выхо¬
дом из города!
XV. Подумай-ка в самом деле: нарушив эти условия В
и оказываясь виновным в чем-нибудь подобном, — что
сделаешь ты хорошего для себя самого и для своих близ¬
ких? Что твоим близким будет угрожать изгнание, что
они могут лишиться родного города или потерять иму¬
щество, это по меньшей мере очевидно. Что же касается
тебя самого, то если ты пойдешь в один из ближайших
городов, в Фивы или Мегару, так как они оба, Сократ,
управляются хорошими законами, то ты придешь туда
врагом государственного порядка этих городов, и всякий,
кому дорог его город, будет на тебя коситься, считая
тебя разрушителем законов, и ты утвердишь за твоими
судьями славу, будто бы они правильно решили дело,
потому что разрушитель законов весьма может показать- С
ся развратителем молодежи и людей неразумных10. Так
не намерен ли ты избегать и городов, которые управля¬
ются хорошими законами, и людей самых достойных?
Но в таком случае стоит ли тебе продолжать жить? Или
ты пожелаешь сблизиться с этими людьми и не посты¬
дишься с ними беседовать? Но о чем же беседовать,
Сократ? Или о том же, о чем и здесь, — о том, что для
людей нет ничего дороже, как доблесть и праведность,
соблюдение уставов и законов? И ты не полагаешь, что D
это было бы недостойно Сократа? Надо бы полагать. Но,
положим, ты ушел бы дальше от этих мест и прибыл в
Фессалию к друзьям Критона; это точно, что беспоря¬
док там и распущенность величайшие, и вероятно они с
удовольствием стали бы слушать твой рассказ о том, как
это было смешно, когда ты бежал из тюрьмы переряжен-
10 По-гречески в обоих случаях одно и тоже слово — διαφ$ορεύς
(развратитель, разрушитель).
Платон
338
" ный, надевши козлиную шкуру11, или еще что-нибудь,
что надевают обыкновенно при побеге, и переменив
Е себе лицо. А что ты, старый человек, которому по всей
вероятности не долго осталось жить, решился так ма¬
лодушно цепляться за жизнь, — этого тебе никто не
заметит? Может быть и не заметят, если ты никого не
обидишь, а иначе, Сократ, ты услышишь много такого,
чего вовсе и не заслужил. И вот будешь ты жить, заис¬
кивая у всякого рода людей, Да и что тебе там делать,
кроме как наслаждаться едой, все равно как если бы
54 ты отправился в Фессалию на ужин. А беседы о спра¬
ведливости и прочих добродетелях, оне куда денутся?
Но разумеется ты желаешь жить ради детей, для того,
чтобы вскормить а воспитать их? Как же это однако?
Вскормишь и воспитаешь, уведя их в Фессалию, и вдо¬
бавок ко всему прочему сделаешь их иностранцами?
Или ты этого не думаешь делать, а думаешь, что они
получат лучшее воспитание и образование, если будут
воспитываться при твоей жизни, хотя бы и вдали от
тебя? Или ты думаешь, что твои близкие будут о них
заботиться, если ты переселишься в Фессалию, а если
В переселишься в Аид, то не будут? Надо полагать, что
будут, если они только на что-нибудь годятся, так на¬
зываемые твои близкие.
XVI. Нет, Сократ, послушайся ты нас, своих вос¬
питателей, и не ставь ничего впереди справедливос¬
ти, — ни детей, ни жизни, ни еще чего-нибудь, чтобы,
придя в Аид, ты мог оправдаться этим пред тамошни¬
ми правителями. В самом деле, если ты сделаешь то, что
намерен сделать, то и здесь не будет хорошо, ни для
тебя ни для кого-нибудь из твоих, — не будет ни спра¬
ведливо, ни согласно с волею богов, — да и после того
как придешь туда, будет не лучше; а если ты уйдешь
теперь, то уйдешь обиженный не нами, законами, а
С людьми. Если же выйдешь из тюрьмы, столь постыдно
воздавши за несправедливость и зло, нарушивши заклю¬
ченные с нами договоры и обязательства и причинив зло
как раз тем, кому всего менее следовало причинять его, —
самому себе, друзьям, отечеству, нам, то и мы будем на
тебя сердиться при твоей жизни, да и там наши братья,
11 ί/φθέρα — обыкновенная одежда греческого пастуха.
Критон
339
законы Аида, не примут тебя с радостью, зная, что ты ”
и нас готов был уничтожить, насколько это от тебя зави¬
село. Но да не убедит тебя Критон послушаться скорее
его, нежели нас. D
XVII. Уверяю тебя, милый друг, что мне кажется,
будто я все это слышу, подобно тому как корибанству-
ющим кажется, что они слышат флейты12, и от этих-то
вот речей звон стоит у меня в ушах и не позволяет мне
слышать ничего другого. Вот ты и знай, — так, по край¬
ней мере, кажется мне теперь, — что если ты будешь
говорить противное, то будешь говорить понапрасну.
Впрочем, если думаешь сказать сильнее, говори.
Кр. Но мне нечего говорить, Сократ.
Сокр. Оставим же это, Критон, и сделаем так, как Е
Бог указывает.
12 Корибантами назывались жрецы великой матери богов Ки-
белы или Реи; отсюда корибанствовать значило участвовать в
таинствах или оргиях этой богини, сопровождавшихся пляскою
и музыкой. Из слов Сократа можно заключить, что участники этих
оргий продолжали и в обыкновенное время слышать музыку, по¬
разившую их слух во время экстаза.
Рассуждение о Кротоне
Сыновнее повиновение отечественным законам есть
безусловная обязанность каждого гражданина, хотя бы
такое повиновение требовало его смерти. Испробовав за¬
конные пути убеждения, каждый должен подчиниться суду
отечественному, хотя бы он и считал несправедливым его
решение, ибо неповиновение закону в корне подрывает за¬
кон, которым держится отечество. И если мы не можем на¬
силовать разгневанного отца, хотя бы он бил нас, или если
мы не должны ослушаться воли родительской, то тем паче
перед людьми и богами неправедно и нечестиво неуваже¬
ние к закону, ослушание отечеству.
Таков смысл этого маленького диалога, в котором Со¬
крат изображается самым любящим и покорным из сынов
своего отечества, благодарным и преданным охранителем
его законов, привязанным к Афинам до самой смерти более
всех своих сограждан. Здесь, очевидно, мы имеем иного
рода защиту нежели в «Евтифроне» или «Горгии». В пер¬
вом Сократ защищается от обвинения в нечестии, обличая
суеверное благочестие своих современников и противопо¬
лагая ему веру в начала добра и правды. В Горгии он осуж¬
дает всю государственную жизнь и деятельность Афин, все
стремления величайших из мужей Афинских, создателей
славы и могущества родного города; он противополагает
их суетным усилиям, их ложной политике свою единую
спасающую истинную политику, направленную на нрав¬
ственную реформу общества, ту реформу, о которой он
говорит и в Апологии, отвечая на обвинение в развращении
юношества. В обоих диалогах Платон противополагает
обвинению энергичную контратаку, которая является осо¬
бенно сильною и резкою в Горгии — диалоге, по мнению
большинства современных критиков, написанному под не¬
остывшим впечатлением казни Сократа.
«Критон» дышит другим настроением, исполненным
глубокого мира, и защищает Сократа совершенно иным
оружием. Законы отеческие являются здесь предметом
благоговейного уважения и благодарности со стороны
Рассуждение о Критоне
341
осужденного философа. Перед смертью в темнице он сви¬
детельствует, что не от них, не от законов Афинских терпит
он неправду, а от людей. Законы его родили, вскормили,
воспитали. Сократ видит в них устои отечества, признает
за ними высшую нравственную санкцию и называет их
«братьями» тех вечных законов, которые царствуют в
Аиде, в мире загробном. Они превосходят законы других
городов и народов, и хотя философ и хвалит постоянно
законы Крита и Спарты, соответствующие аристократи¬
ческому строю, однако же он не променял на них отече¬
ственных законов, сохранив им верность до конца и самою
смертью запечатлев свое послушание им и свою предан¬
ность Афинам. Таким образом мы видим здесь смягчение
тех положений, которые с такою силой высказаны в «Гор-
гии». В Критоне слышится голос Афинского гражданина
Периклова века, который звучит каким-то анахронизмом:
идеал свободного народа, в котором нет иной власти, кро¬
ме законов и вечного божественного права, как их общей,
неписанной основы — этот возвышенный идеал высказы¬
вается и в знаменитой Перикловой речи (Фук., II, 37), и в
драме Софокла, в Эдипе (865), в Антигоне (450 сл.).
Шлейермахер (I, 2,162) считает Критона чуть ли не за¬
писью действительного разговора Сократа, и Целлер видит
в нем один из «наиболее ранних и наиболее исторических»
диалогов Платона (И, Р, 142). Указанные особенности его
заставляют однако усумниться как в раннем происхождении
Критона, так и в его историческом характере. Не следует
впрочем смешивать этих двух вопросов. Время написания
Критона действительно представляется более поздним, чем
полагал Целлер, по-видимому более поздним, чем эпоха
написания Горгия, Евтифрона, Апологии. Помимо прими¬
рительной тенденции, которая отличает от них наш диалог,
мы находим в нем такое решительное и последовательное
утверждение принципа neminem leade (никому не вреди),
которое встречается только в «Государстве» и является
чуждым не только Ксенофонтову Сократу, но даже Пла¬
тону в его «Горгии», где, наоборот, высказывается мысль,
что мы должны содействовать гибели нашего врага, спо¬
собствуя его безнаказанности (480 Е)*. Далее Гомперц
* Мы отметили в Критоне место, которое может быть ссыл¬
кою на Горгия см. стр. 350. Ср. также Апологию 28 В — 31.
342
Трубецкой
младший приводит весьма веские соображения, заставля¬
ющие нас признать, что Критон написан после Фэдона, в
котором находится прозрачная ссылка на апологию, меж¬
ду тем как Критон не только не предполагается, но по-ви¬
димому еще неизвестен. На вопрос Фэдона знает ли он об
обстоятельствах относящихся к суду Сократа, Эхекрат, в
начале диалога «Фэдон» отвечает, что они были возвещены
(ταΰτα μεν ήμ/ν ήγγειλε τις), но что он недоумевает, почему
приговор столь долго не был приведен в исполнение. Фэ¬
дон подробно объясняет ему причину задержки — в от¬
правлении священного корабля в Делос, до возвращения
которого смертный приговор не мог быть исполнен, при
чем Фэдон говорит и о самом учреждении делийской Фео-
рии. В Критоне все это предполагается известным: «или
судно (τό πλο/ον) пришло из Делоса?» спрашивает Сократ.
Далее Эхекрат справляется пускали ли друзей к Сократу в
темницу, что также показывает, что «Критон» еще неизве¬
стен*. И таким образом этот диалог по-видимому написан
после Горгия, Евтифрона, Фэдона и Менона (на которого
ссылается Фэдон). В этом диалоге Платон, возвративший¬
ся в Афины и начавший свою учительскую деятельность,
мирится с родным городом, показывая в образе самого
Сократа, что его требования коренной нравственной ре¬
формы, его обличение неправды, царящей в обществе, со¬
вместимо с любовью к отечеству и с верностью государству
до последнего издыхания: мало того, философия Сокра¬
та, его нравственно-общественный идеал сходится с тем,
что есть наиболее возвышенного в Афинской государ¬
ственной идее, как ее понимали величайшие и лучшие люди
Афинские V-ro века.
Итак Критон не принадлежит к числу ранних диало¬
гов Платона. Но верен ли тот образ Сократа, который он
нам дает? Справедливо ли в историческом смысле такое
истолкование деятельности Сократа? Быть может, если бы
Критон был написан ранее, Платон не выдвинул бы столь
энергично чисто аттический патриотизм своего учителя.
И тем не менее, эта Афинская окраска политического
идеализма, которая останавливает наше внимание в Сокра¬
те Критона — есть подлинная историческая черта. Сократ
* H. Comperz в Zeitschr. 1. Philos, und philos. Kritik Bd. 109
(1896) 2, 176 сл.
Рассуждение о Критоне
343
действительно, с полным правом мог сказать про себя, что
он был вскормлен и воспитан афинскими законами, что
нравственно общественный идеал Афин Периклова века был
воспринят им и возведен на высшую ступень философского
сознания. Этот идеал человеческого общества, управляемо¬
го законами, в основании которых лежит вечное право —
божественный закон, — входит органически в философию
Сократа и после него передается его преемникам, великим
философам афинским. «Знать законное» относительно
богов и людей — в этом ключ благочестия и справедливос¬
ти, в этом высшая цель разумной человеческой деятельно¬
сти, — частной и общественный. И государственный идеал
Периклова века, идеал государства, как свободно-разум¬
ного союза людей, осуществим лишь при том условии, что¬
бы граждане «познали законное», прониклись сознанием
права и закона, который только тогда и будет действитель¬
но царствовать, станет живою нормой. Но «познать закон¬
ное» для Сократа еще не значит знать законы писанные и
неписанные; самое понятие «неписанного закона» в эпоху
Сократа было двусмысленно, обнимая в себе как обычай
(eito?), положения обычного права, так и высший боже¬
ственный закон ftsîoç νόμος) — общие и вечные нормы пра¬
ва, которые еще Гераклит признавал как основу и источник
всех человеческих законов. И об этом самом вечном зако¬
не, об естественном праве, среди греческой интеллигенции
велся горячий спор: имеет ли он разумный, этический ха¬
рактер, или же он сводится только к праву силы и лежит за
пределами, по ту сторону добра и зла? Для Сократа вечный
и божественный закон есть разумная норма, есть вечная
правда, справедливость (то νόμιμον — δίκαιον). То проти¬
воречие между правом и законом, в сознании которого
разлагалась государственная идея, исчезнет тогда, когда
законодатели и правители проникнутся правосознанием,
сознанием справедливости. Законы перестанут быть про¬
извольным постановлением господствующей партии или
господствующей власти, когда «познание добра» или по¬
знание правды станет общем достоянием. Если Сократ
осуждал современный ему строй, то это во имя этого иде¬
ала и если он осуждал государственных людей, современ¬
ных ему и предшествовавших ему, то за недостаток ясного
сознания этого идеала, за то, что ни один из них, не ис¬
ключая Перикла, не умел дать отчет в том, что такое госу-
344
Трубецкой
дарство, что такое закон, что такое справедливость. Он не
только был величайшим политическим идеалистом, но са¬
мый идеализм его коренился в Афинской почве. Нередко
указывали на его симпатии к спартанскому строю в проти¬
воположность уклонениям Афинского демократического
радикализма и распущенности. Но те черты, которые он
ценил у спартанцев — уважение к закону, строгость дис¬
циплины, заботу о нравственном воспитании юношества —
еще не делают его политическим сторонником лаконской
партии. Этого мало, его этический идеал государства, как
нравственно-разумного целого, благо которого совпадает
с благом отдельных граждан и осуществляется в их разум¬
ном взаимодействии, в наиболее целесообразном разделении
труда, соответствующем способности, умению, знаниям
каждого, — такой идеал мог вырасти лишь на свободной
Афинской почве, а не на почве узкого спартанского тра¬
диционализма.
Критон дает нам исторически верное изображение, и
в основании его могут лежать действительные воспомина¬
ния. Это не значит однако, что бы наш диалог был простою
записью разговора Сократа с его учеником, как предпола¬
гает Шлейермахер (I, 2, 162), хотя автор мог с большим
правом сказать про него то же, что он говорит и про осталь¬
ные в своем письме к Дионисию II 314 С... «да и нет никако¬
го сочинения Платона и впредь не будет, а то, что говорится
здесь, принадлежит Сократу, сделавшемуся вновь моло¬
дым и прекрасным» (ούδ' εστι σύγγραμα Πλάτωνος ούδεν,
ούδ' εσται, τά δε νυν λεγάμενα Σωκράτου εστι καλού κα\ νέου
γεγονότος).
Приложение
Ксенофонтова Апология Сократа
Мне представляется достойным воспоминанием о Сокра¬
те также и то1, каким образом он, будучи привлечен к суду,
рассуждал о своей защитительной речи и о кончине жизни.
Писали об этом и другие, и все коснулись его самовосхвале¬
ния, откуда ясно, что и в действительности Сократ говорил
таким образом. Но что он тогда уже считал, что смерть для
него предпочтительнее жизни, этого они не объяснили, вслед¬
ствие чего самовосхваление его кажется мало рассудительным.
2) Между тем Гермоген сын Иппоников, который был его това¬
рищем, сообщил о нем такого рода сведения, что самовосхвале¬
ние его оказывается соответствующим его намерению. В самом
деле, по словам Гермогена, видя, что Сократ беседует обо всем
на свете, только не о своем процессе, он сказал ему: 3) «не сле¬
дует ли Сократ, рассмотреть также и то, что ты скажешь в свою
защиту». А тот ответил во-первых: «разве не кажется тебе, что
я прожил всю жизнь, заботясь о моей апологии?» Когда же
Гермоген спросил «каким образом»? — «А что я всю жизнь не
делал никакой неправды, отвечал он, — это я и считаю наилуч¬
шей заботой о своей защите» 4) Гермоген снова сказал: разве
ты не знаешь судилища Афинские, как часто судьи, убежден¬
ные словом, убивают ни в чем не виновных, а виновных, кото¬
рые либо разжалобили их словом, либо говорили вкрадчиво,
часто оправдывают?» — «Да клянусь Зевсом, сказал Сократ, я
уже два раза пытался поразмыслить о моей защите, но мне про¬
тивится божество. 5) «Ты говоришь удивительные вещи» ска¬
зал Гермоген. — «Разве ты считаешь удивительным, отвечал
тот, что самому богу кажется лучшим для меня, чтобы я умер
теперь же? Или ты не знаешь, что до сих пор я не допускал,
чтобы кто-либо мог прожить свою жизнь лучше меня? И, что
всего приятнее, я знал, что всю жизнь я прожил свято и пра-
1 Sé по-видимому указывает на другие воспоминания о Со¬
крате, предшествовавшие Апологии; возможно однако, что оно
принадлежит издателю, составившему собрание сочинений Ксе¬
нофонта.
346
Ксенофонт
ведно, так что, сильно восхищаясь самим собою, я находил вме¬
сте с тем, что и близкие мои обо мне того же мнения. 6) Теперь
же, если еще продлятся лета мои, я знаю, что необходимо со¬
вершится то, что свойственно старости, — и видеть я буду хуже,
и слышать меньше, и стану менее способным к учению, и более
забывчивым к тому, чему я научился. Если же я буду чувство¬
вать, что делаюсь хуже, и буду недоволен собою, то как же я
еще буду находить удовольствие в жизни? 7) Таким образом,
продолжал он, пожалуй сам бог, по благоволению, дает мне не
только кончить жизнь во благовремении лет моих, но и кончить
ее наиболее легким образом. Ибо если теперь приговор надо
мною состоится, то ясно, что мне будет дозволено воспользо¬
ваться тем родом смерти, который заведующие этим делом при¬
знают наиболее легким, который дает наименее заботы друзьям
и который всего более желателен для самого умирающего. Ибо
когда в уме присутствующих не оставляется ни чего либо не¬
пристойного, ни чего либо тягостного, но угасает человек, име¬
ющий здоровое тело и душу, настроенную дружелюбно, то как
же не признать этого желательным? 8) Итак, продолжал он, пра¬
вильно противились боги моему размышлению о речи, когда нам
казалось, что следует всячески изыскивать средства для оправ¬
дания. Ибо если бы я это сделал, то вместо того, чтобы оставить
жизнь теперь же, я приготовил бы себе лишь то, чтобы окон¬
чить ее мучимый болезнями или старостью, к которой стекает¬
ся все, что есть тягостного и самого безотрадного. 9) Право же,
Гермоген, сказал он, я не буду и стремиться к этому; но я вы¬
ставлю на показ все прекрасное, что я, как думаю, получил от
богов и от людей, а также и то мнение, какое я сам о себе имею,
и если этим я рассержу своих судей, то скорее предпочту уме¬
реть, нежели, рабски вымолив себе жизнь, проводить суще¬
ствование много худшее нежели смерть.
10) И вот, по словам Гермогена, когда Сократ, державший¬
ся такого образа мыслей, был обвинен своими противниками в
том, что он не признает тех богов, которых признает государ¬
ство, а вводит новые божества и развращает молодежь, тогда
он, выступивши вперед, сказал: 11) что касается меня, мужи,
то я удивляюсь прежде всего тому; откуда это Мелит узнал,
что я, как он говорит, не признаю богов, чтимых государством,
когда и другие присутствующие и сам Мелит, если бы хотел,
могли видеть меня приносящим жертвы на общих праздниках
и на публичных алтарях? 12) И каким образом мог бы я вводить
новые божества, говоря, что мне является голос божий, зна¬
менующий, что надлежит делать? Ведь и те, кто гадают по кри-
Апология Сократа
347
кам птиц или человеческим предзнаменованиям, принимают
указание от голосов? Кто же станет спорить что громы голо¬
сят, или что они суть величайшее изо всех вещих знамений? А
в Дельфах жрица на треножнике, разве сама она не голосом
возвещает то, что от бога? 13) Также вот и то, что бог предви¬
дит будущее и предзнаменует кому хочет, ведь и это не я один
говорю, но так же точно и другие это утверждают и признают.
Только другие называют то, что дает предзнаменования, —
птицами, вещими звуками, знаками, прорицателями, я же на¬
зываю — божеством и думаю, что, называя таким образом, я
выражаюсь и более истинно и более благочестиво, чем те, ко¬
торые приписывают птицам силу богов. А что я не лгу на бога,
тому я имею и следующее доказательство: и многим из друзей
моих я сообщал советы божии и никогда не оказывался лже¬
цом ». 14) Когда же, услыхавши это, судьи стали шуметь, — одни
недоверяя его словам, а другие завидуя тому, что и от богов он
сподобился большего нежели они, — Сократ сказал снова: ну
так услышьте еще и другое, чтобы желающие из вас еще более
не верили тому, что я почтен свыше. Когда однажды Херефонт
в присутствии многих вопрошал обо мне в Дельфах, Аполлон
отвечал, что нет никого из людей ни благороднее, ни праведнее,
ни разумнее». 15) Когда же, услыхавши это, судьи, разумеется,
стали шуметь еще больше, Сократ заговорил опять: «однако
о Ликурге, законодателе Лакедемонян, бог высказал в ора¬
кулах большее, нежели обо мне, мужи. Говорят, что бог так
обратился к нему при входе его в храм: «размышляю, богом ли
мне тебя назвать или человеком»? Меня же он не уподобил
богу, хотя и признал за мною превосходство над людьми во
многом. Тем не менее и в этом вы не верьте богу без рассужде¬
ния, а рассмотрите в отдельности то, о чем говорил бог. 16) Кого
знаете вы, кто бы менее меня рабствовал вожделениям тела?
Кого благороднее меня, ни от кого не принимающего ни дара,
ни мзды? А кого вы по заслугам признали бы более справедли¬
вым нежели того, кто приспособляется к своему положению
так, чтобы не нуждаться ни в чем чужом? И как по достоин¬
ству не признать мудрым человека, как я, который, с тех пор,
как стал понимать, что говорится, никогда не переставал ис¬
кать и учиться, чему только мог хорошему? 17) А что я не всуе
трудился, не кажется ли вам доказательством этому то, что
многие граждане, — из тех, что стремятся к доблести, а так
же. и многие чужеземцы, предпочитают мое общество всяко¬
му другому? А какую укажем мы причину того, что, хотя все
знают, что я всего менее мог бы отдаривать деньгами, многие
348
Ксенофонт
все-таки желают подарить мне что-нибудь? Или что никто ни¬
когда не требует от меня отплаты за какое либо благодеяние,
между тем как многие признают себя обязанными мне благо¬
дарностью? 18) Или что во время осады иные плакали над со¬
бою, а я проживал ничем не стесненнее нежели тогда, когда
город благоденствовал в высшей степени? Или что другие до¬
бывают себе на рынке дорогие предметы наслаждения, а я без
затраты, из собственной души доставляю себе услады более
приятные, нежели те? Если же в том, что я сказал о себе, никто
не может уличить меня во лжи, то как же не было бы справед¬
ливым, чтобы меня хвалили и боги и люди? 19) И ты все-таки,
Мелит, утверждаешь, что при таком образе жизни я развра¬
щаю молодых людей? Ведь мы знаем, конечно, в чем состоит
развращение молодежи. Так скажи же, знаешь ли ты кого-ни¬
будь, кто бы стал через меня из благочестивого нечестивым,
из скромного дерзким, из живущего умеренно расточитель¬
ным, из трезвого пьяницей, из трудолюбивого изнеженным или
побежденным каким либо другим порочным удовольствием?»
20) «Но клянусь Зевсом, сказал Мелит, я знаю тех, кого ты убе¬
дил слушаться тебя, более чем отца с матерью». — «Согласен,
отвечал Сократ, — это относительно воспитания: ведь они зна¬
ют, что в этом моя забота. Относительно здоровья верят же люди
врачам более нежели родителям, и в собраниях народных, не¬
сомненно, все Афиняне верят тем, кто говорит всего разумнее,
более, нежели родственникам. И в военноначальники не изби¬
раете ли вы тех, кого считаете наиболее сведущими в военном
деле, предпочтительно и перед отцами, и перед братьями и даже,
клянусь Зевсом, перед самими собою»? Ведь так оно и полезно,
и принято Сократ» молвил Мелит. 21) «В таком случае, сказал
Сократ, не кажется ли тебе удивительным, что в прочих делах
наиболее выдающиеся получают не только равенство, но и пред¬
почтение, я же подвергаюсь от тебя преследованию на смерть
за то, что, по мнению некоторых, превосхожу других в деле, со¬
ставляющем высшее благо людей, — в деле воспитания»?
22) Очевидно, что было сказано больше этого, как самим
Сократом, так и друзьями, говорившими в его пользу. Но я не
старался о том, чтобы рассказать все, бывшее на суде, и мне
было достаточно показать, что Сократ более всего дорожил
тем, чтобы не быть нечестивым по отношению к богам и не
явиться несправедливым по отношению к людям, 23) а чтобы
ему не умирать, об этом он не считал нужным упрашивать, на¬
ходя, что ему самое время окончить жизнь. Что он полагал
именно так, стало всего яснее когда состоялся обвинительный
Апология Сократа
349
приговор. Ибо во-первых, когда ему велели назначить себе
наказание2 он и сам не назначил и друзей не допустил, но ска¬
зал на это, что назначать себе наказание приличествует тому,
кто признается в преступлении. Далее, он не последовал това¬
рищам, которые хотели его похитить, но, к тому же, по-види-
мому, и посмеялся над ними, спросив, знают ли они вне Аттики
какое-нибудь место, куда нет доступа смерти»?
24) Когда же суд окончился, он сказал: «однако те мужи,
которые научили, как надо, дав ложную клятву, лжесвидетель¬
ствовать против меня, а также и те, кто послушались их, долж¬
ны сознавать за собою великое нечестие и неправду. Но мне то
почему более подобает смириться теперь, чем до моего осужде¬
ния, раз я не был изобличен в содеянии чего либо из того, в чем
Мелит принес на меня жалобу? Ведь не оказалось же, чтобы я,
вместо Зевса, Геры и соприсущих с ними богов, приносил
жертвы каким то новым демонам, или клялся другим богам
или чтил их? Что же касается юношей, то каким образом мог
бы я развращать их, приучая их к воздержанию и простоте?
Из тех деяний, за которые полагается смертная казнь, — ка¬
ковы святотатство, взлом жилищ, продажа свободного чело¬
века в рабство, государственная измена, — и самые обвинители
не приписывали мне ничего такого, так что мне кажется уди¬
вительным, как это вы усмотрели за мною деяние, достойное
смерти? 26) Однако и из за того, что я несправедливо предан
смерти, не следует мне менее высоко мыслить. Ведь это постыд¬
но не для меня, а для тех, кто меня осудили. К тому же утешает
меня и Паламед, окончивший жизнь приблизительно так же,
как и я. Ведь и теперь еще он внушает гимны, много прекрас¬
нейшие, нежели Одиссей, неправедно его умертвивший3. Знаю,
что и обо мне не только будущим, но и прошедшим временем
засвидетельствовано будет, что я никого никогда не обидел и
не сделал худшим, благодетельствуя собеседовавшим со мною,
уча даром чему только мог хорошему. 27) Сказав же это, Со¬
крат отошел в полном соответствии сказанному, бодрый взгля¬
дом и видом и поступью. Заметив же, что идущие за ним — в
слезах, он сказал: «что это? или вы заплакали? Разве вы не зна¬
ете уже давно, что смерть была присуждена мне природой с
тех пор как я родился? Ясно, конечно, что если бы я погибал в
виду притекающих благ, не успев их достигнуть, то мне и моим
2 εποτιμασ^αι вм. обычного αντιτιμασ^αι, τιμασ^αι, τιμάν εαυτφ,
назначить себе меру наказания, — разумеется денежный штраф.
3 По-видимому намек на драму Еврипида «Паламед».
350
Ксенофонт
доброжелателям следовало бы печалиться; если же я кончаю
жизнь, когда ожидаются бедствия, то, я полагаю, вам всем сле¬
дует радоваться этому, как моему счастью». 28) Вывший при
этом некий Аполлодор, большой приверженец его, а впрочем
человек простоватый, сказал: «Но вот мне что невыносимо, Со¬
крат, — видеть тебя несправедливо преданным смерти». Он же,
говорят, взяв его за голову, сказал: «а ты, милейший Аполло¬
дор, предпочитал бы видеть меня справедливо осужденным на
смерть»? И при этом он рассмеялся. 29) Рассказывают также,
что, увидав проходившего Анита, он сказал: «однако торже¬
ствует сей славный муж, как будто он совершил нечто великое
и прекрасное, убивши меня за то, что я, видя, как город удоста¬
ивает его высших должностей, говорил, что сына его не следует
обучать кожевенному мастерству. Что за несчастный! продол¬
жал он, по-видимому он и не знает, что тот из нас, кто в жизни
сделал всего больше прекрасного и полезного, тот и есть по¬
бедитель. 30) Однако, сказал он, если и Гомер приписывает
некоторым людям, находящимся на исходе жизни, способность
предсказывать будущее, то и я хочу предречь нечто.
Я был когда-то краткое время в общении с Анитовым сы¬
ном и он показался мне не слабым душою: поэтому я утверж¬
даю, что он не останется при том рабском занятии, которое
приготовил ему отец; но, не имея никакого хорошего попечите¬
ля, он впадет в какую либо постыдную страсть и далеко пойдет
в развращенности». 31) Сказавши это, он не солгал, ибо юно¬
ша, пристрастившись к вину, не переставал пить день и ночь и
под конец оказался никуда не годным, ни для города, ни для
друзей, ни для себя самого. Анит, благодаря дурному воспи¬
танию сына и благодаря собственному неразумию, даже и
после смерти пользуется худою славой, 32) а Сократ, возбу¬
дивши зависть своим самовозвеличением на судилище, тем
сильнее побудил судей постановить ему обвинительный при¬
говор. Но мне кажется, что он сподобился блаженнейшей
участи: ибо он оставил самую худшую часть жизни, а из смер¬
тей получил в удел самую легкую изо всех. 33) И он выказал
силу своей души. Ибо, признав, что умереть для него лучше
нежели жить, он, как прочим благам не противился, так и пе¬
ред смертью не ослабел, но радостно и ожидал ее, и принял.
34) Я же, рассматривая мудрость этого мужа и его благород¬
ство, не могу не вспоминать о нем, а вспоминая, не могу не
хвалить. Если же кто из стремящихся к добродетели имел
общение с кем либо более полезным, чем Сократ, то я считаю
достойным признать такого человека блаженнейшим.
СОДЕРЖАНИЕ
Предисловие 5
Протагор (или софисты) 9
Рассуждение о Протагоре 79
Больший Иппий (или о прекрасном) 98
Рассуждение об Иппие Большем 133
Иппий Меньший (или о лжи) 139
Рассуждение об Иппие Меньшем 157
Евтидем (или спорщик) 162
Рассуждение об Евтидеме 214
Евтифрон (или о благочестии) 235
Рассуждение об Евтифроне 257
Апология Сократа 271
Рассуждение об Апологии Сократа 305
Критрон (или о должном) 323
Рассуждение о Критоне 340
ПРИЛОЖЕНИЕ
Ксенофонтова Апология Сократа 345
Научное издание
Платон
ДИАЛОГИ
ПРОТАГОР
БОЛЬШОЙ ИППИЙ
ИППИЙ МЕНЬШИЙ
ЕВТИДЕМ
ЕВТИФРОН
АПОЛОГИЯ СОКРАТА
КРИТРОН
Компьютерная верстка
А.Н. Бугай
Корректор
Д.В. Бугай
ООО «Академический Проект»
111399, Москва, ул. Мартеновская, 3.
Санитарно-эпидемиологическое заключение
Испытательного центра издательской продукции
Государственного учреждения НЦЗД РАМН
№ 282/106643 от 28.06.2010 г.
По вопросам приобретения книги просим обращаться
в ООО «Трикста»:
î Î1399, Москва, ул. Мартеновская, 3
Тел.: (495) 305 3702; 305 6092; факс: 305 6088
E-mail: info@aprogect.ru
Интернет-магазин: www.aprogect.ru
Подписано в печать 20.04.11.
Формат 84 X108/32. Бумага офсетная.
Печать офсетная. Уел. печ. л. 18,18. Тираж 1500 экз.
Заказ № 2512.
Отпечатано в полном соответствии с качеством
предоставленных диапозитивов в ОАО «Дом печати — ВЯТКА».
610033, г. Киров, ул. Московская, 122
Факс: (8332) 53-53-80, 62-10-36
http://www.gipp.kirov.ru; e-mail: pto@gipp.kirov.ru
ПЛАТОН
БОЛЬШОЙ иппии
ИППИИ МЕНЬШИЙ
АПОЛОГИЯ СОКРАТА
В настоящее издание включены
диалоги Платона в переводе и с ком¬
ментариями выдающегося русского
философа, знатока греческой фило¬
софии Вл.С. Соловьева.
Данный том включает в себя «Аполо¬
гию Сократа» и тематически примыкаю¬
щие к ней диалоги, такие как Протагор,
Большой Иппий, Иппий Меньший,
Евтидем, Евтифрон, Критрон, где рас¬
крывается суть конфликта мировоззре¬
ния Сократа с современными ему софи¬
стическими учениями и обветшалыми
установлениями греческого полиса.