s Кенеш *
। Жусупов
СаБЫр
TEAT	JF
дедушка л

Авторизованный перевод с киргизского б^ПСарщаковои
Кенеш zIwcvhoh
Савью
дедушка
St о в е с и? ь
о с к в а ,,<D с т с. к а я .литература
-'980
€(Кирг)2
Ж93
Рисунки Б. Лапшина
Жусупов К.
Сабыр и дедушка: Повесть/Лвториз. вер. с киргиз.
Т. Сартаковой; Рис. Б. Лапшина. М.: Дет. лит., 1980.
96 с., ил.
В пер.: 35 к.
Автор повести, лауреат премии комсомола Киргизии, рассказывает о совре
мепиом киргизском _ гле, о мальчике-подростке, который узнаёт свою ро । ю, ю землю,
С(Кирг)2
©
70802-413
№1101(03)80
306-80
Ж
Перевод па русский язык, иллюстрации.
ИЗДАТЕЛЬСТВО «ДЕТСКАЯ ЛИТЕРАТУРА», 1980 г.
ГЛАВА ПЕРВАЯ
о том, как Сабыр решает поехать в горы;
о том, как родители не хотят отпустить его одного;
и о том, что из всего этого вышло.
Ну и жара была в этом году, скажу я вам! Воздух застыл,
не шелохнётся, как вода в болоте. Листья на деревьях
сморщились, тени от них никакой. Белки на ветках дышат
часто-часто: не знают, где искать прохладу. А дороги так
раскалились, что кажется даже, будто они гудят от жары.
Все, кто мог, из города, конечно, поудирали. На скамей-
ках в сквере обычно пенсионеров видимо-невидимо, а теперь
и здесь никого. Один я сижу, скучаю.
Вообще-то мы с отцом собирались на Иссйк-Куль, но он
5
вот уже почти всё лето в Москве, по каким-то своим делам.
У него, понятно, дела, а у меня, выходит, и дел нет.
И что лето зазря пропадает — так кого это волнует?
На озере сейчас, небось, хорошо. Мы там три раза
отдыхали. Мы — это я, мама, отец. Маму я, само собой,
люблю, но предпочел бы ездить на Иссык-Куль с отцом.
Ему там до меня дела нет. Как дорвётся до рыбалки, так
обо всём забывает. Сидит себе целыми днями, вцепившись
обеими руками в удилище, как будто оно одно-единственное
на всё побережье и все вокруг только и думают, как бы эту
драгоценность у отца стянуть.
Другой причины не расставаться с удочкой я не знаю,
потому что отец ни разу ничего не поймал. Если бы я
не видел, как ловят другие, то решил бы, что в озере рыбы
отродясь не было. Может, и была когда-то, но к приезду отца
её всю уже выловили.
Не будь с нами мамы, я бы купался до полного сходства
с чернильным флакончиком. Как только стал таким же
фиолетовым — пора вылезать. Но мама орлицей восседает
где-нибудь в холодке, ни на миг не упуская меня из виду.
— Сабыр! Сабырджан! Там глубоко! Куда ты плывёшь!
Немедленно назад! — кричит она с таким отчаяньем, что
сбегаются зеваки поглазеть на утопленника.
Мне всегда стыдно бывает их разочаровывать, но что
поделаешь — даже если я очень захочу утонуть, вряд ли
у меня это получится. Я и маме об этом говорил, но она
почему-то не верит. Все верят, а она нет. Все — значит, мои
школьные приятели. Я участвовал в заплыве на школьных
соревнованиях и среди моих однолеток был первым.
Не подумайте, что я хвастаюсь. Просто объясняю, почему
не люблю ездить на Иссык-Куль с мамой. Забегая вперёд,
скажу, что на озеро я так этим летом и не поехал.
А с чего всё началось? Кажется, с композитора. Да, точно,
с него.
Сижу я как-то в сквере один-одинёшенек и себя жалею.
В этот момент он ко мне и подошёл. Говорят, это очень
6
знаменитый композитор. Недавно ему семьдесят лет исполни-
лось, так о нём даже передача по телевизору была. А для нас
он просто сосед. Я когда поменьше был, думал, что он всю
музыку сочинил, какая есть на свете. Никак не мог предста-
вить себе, что бывают и другие композиторы. А когда мне го-
ворили, что я ошибаюсь, обижался на взрослых. Думал, что
они шутят, считают меня маленьким.
Так это когда было! Я тогда ещё в школу не ходил.
А теперь сам морочу голову соседскому пацану. Говорю, что
наш композитор всю музыку придумал, которая на пластин-
ках и по радио. Ничего, верит. И тоже на родителей обижается.
Ну да ладно. Подошёл композитор к моей скамейке
и вежливо так здоровается:
— Ассалбм алёйкум!
Я сразу догадался, что ему поговорить охота. Скамеек
пустых — тьма, а он именно к моей подошёл. Я встал:
— Здравствуйте, агйй!
— Да ты сиди,—.улыбнулся композитор.— Можно, и я
рядышком присяду?
Я отодвинулся на другой конец скамейки.
— Пожалуйста.
— Мне так много места не нужно. Мне хватит немного,
на одного человека.
«На одного композитора,— подумал я,— никогда не ви-
дел, чтобы на одной скамейке сидели бы сразу два компо-
зитора». Но вслух, конечно, ничего не сказал.
— Тебя как зовут?
— Сабыр.
— Чей сын?
— Осмонк^лова.
— Археолога?
- Да.
— Чего же ты жаришься в городе?
— Мы папу ждём.
— А где твой папа?
— В Москве. Но завтра должен прилететь.
7
— Значит, как только приедет папа, вы поедете на озеро?
— Да, наверно.
— Тогда, значит, к дедушке в айл не поедете?
Тут я удивился и спрашиваю:
— Откуда вы всё про меня знаете?
— А что «всё»?
— Ну, что мы на озеро собираемся и что у меня дедушка
в аиле?
Он засмеялся и говорит:
— Поживи с моё, тоже будешь всё знать. А если серь-
ёзно, то, во-первых, куда вам ехать, как не на озеро? Все
туда едут. Во-вторых, у каждого должен быть дедушка.
А в-третьих, я твоего дедушку видел, он к вам приезжал
прошлым летом.
И точно, дедушка был у нас год назад, привозил кумыс1.
В городе ему, по правде говоря, не понравилось. Он места
себе не находил. Метался, как птица в клетке, выходил
во двор, на балкон.
Я был для него единственным развлечением. Надо ска-
зать, и он для меня тоже. Его сказок и историй не на одну
книгу —на целую библиотеку хватит. Уехал он так же не-
ожиданно, как и появился. Может быть, сказки кончились.
Но интереснее всего он рассказывал про лошадей. Дело
в том, что дедушка был когда-то саяпкёром — тренером ска-
кунов. Его кони на районных соревнованиях всегда прихо-
дили первыми. Он говорил мне: «Я и сейчас иногда тренирую.
Приедешь — покатаешься». Но родители меня одного в аил
не пошлют и сами не поедут. На озере им интереснее.
— А то бы съездил, навестил старика,— продолжал ком-
позитор.— Может, он с лошади упал? А может, его волки
съели? А ты тут сидишь, прохлаждаешься.
Ну это он, допустим, зря. В такую жару я бы и рад
попрохлаждаться, да негде. И насчёт волков он неудачно
пошутил. Взрослые с нами вообще шутить не умеют. Так»
1 К у м & с — кисломолочный напиток из кобыльего молока.
8
а
шутят, чтобы за две улицы было понятно — это шутка, а
не что-нибудь другое. Жизнь у них сложная, где им думать
о таких тонкостях.
— Меня одного не отпустят,— говорю я в ответ.
— Почему не отпустят? Ты что, маленький?
— Да нет, в шестой перешёл.
— Ого! Мы в твои годы...
В этом месте я ненадолго отключился, потому что заранее
знал всё, что услышу. В мои годы они пасли табуны и отары.
В мои годы они кормили семью. Как будто я виноват, что
у меня нет табунов. Представляю, что было бы с мамой, если
бы я стал её кормить.
Тут я включился обратно, потому что композитор спросил
меня:
— А откуда ты знаешь, что тебя одного не отпустят? Ты
что, говорил об этом с родителями?
Мне стало так смешно, что я еле удержался, чтоб не
прыснуть. Да меня мама когда на улицу отпускает, и то
заклинает: «Чтоб к шести был дома, не то я вся изве-
дусь».
— Не говорил, но знаю.
— Смотри, какой всезнающий! — засмеялся компози-
тор.— А ты попробуй поговори. Чем ты рискуешь?
Тут он посмотрел на часы.
— Извини, мне пора. Рад был познакомиться.
Отца мы с мамой встретили в новом аэропорту вечером.
Мы всегда встречаем его, когда он откуда-нибудь приезжает.
Мама зачем-то ведёт счёт таким встречам. Этот раз был,
может, двадцать пятый, а может, тридцать пятый — не знаю.
Если кому интересно, могу спросить у мамы. Она всё помнит.
Бывает, рассказывая о чём-нибудь, обязательно уточнит:
«Это было за неделю до того, как мы в двенадцатый раз
встречали отца». Но попробуй спроси её—где иголка, ко-
торую она только что держала в руке? И можно быть
9
уверенным, что иголка найдётся. Сама найдётся. Через ме-
сяц-другой. Просто воткнётся в кого-нибудь. Такая у мамы
особенная память.
С моим отцом вообще-то не очень поговоришь. Он вечно
занят: пишет докторскую диссертацию и работает в инсти-
туте. Уходит на работу — я ещё сплю, приходит — я уже
сплю. А когда дома, то сидит у себя в кабинете, возится
с бумагами. Зато, если приезжает откуда-нибудь, становится
очень разговорчивым. Это, наверное, оттого, что старые дела
закончились, а новые не начались. Да и порассказать есть
о чём.
Идея поехать к дедушке на джайлбо1 показалась мне
заманчивой. Ясно, что надеяться на успех можно было толь-
ко обратившись к отцу. Причём сделать это надо так, чтобы
отец принял решение, не успев ничего обсудить с мамой.
А решение отца для мамы почти равно государственному
закону.
Я подождал, пока отец умоется, поест, покажет подарки,
наговорится с мамой. У него есть одна привычка, от которой
он никогда не отказывается, что бы ни случилось. Он всегда
смотрит по телевизору программу «Время» из Москвы. Даже
если за столом сидят гости, отец встанет, извинится и уйдёт
в комнату, где стоит телевизор. А мама программу «Время»
не смотрит. Да и я тоже. Ио в тот день я заранее уселся
перед телевизором и нацелился на экран, всем своим видом
показывая, что ничего интереснее программы «Время» для
меня быть не может. Отец вошёл, удивился:
— Что ты здесь делаешь?
Как будто не понятно, что я телевизор смотрю. Но я
терпеливо объясняю:
— Смотрю.
— Что смотришь?
Нет, взрослые — народ всё-таки удивительный. Если бы
хоть один первоклашка задал такой вопрос, его бы просто
1 Джайлбо — летнее высокогорное пастбище.
10
засмеяли. А у взрослых это в порядке вещей. Так что
я снова терпеливо объясняю:
— Смотрю программу «Время». .	'
— Вижу,— говорит отец,— я тебя не об этом спрашиваю.
— А о чём?
— А о том, что ты никогда раньше её не смотрел.
Неужели тебе это интересно?
— А тебе? — спрашиваю я.
Отец даже немного растерялся.
— Я — другое дело. Я взрослый.
— И я не маленький,— сдержанно отвечаю ему, не от-
рывая при этом глаз от экрана. Хотя спросите меня, что там
было минуту назад, я вряд ли отвечу.
— И ты что-нибудь понимаешь? — продолжает отец.
— А ты?
Это очень рискованный ход. Отец может обидеться. Ре-
шит, что я ему надерзил. Но с другой стороны, мой вопрос
показывает обиду мыслящего человека, которого почему-
то считают за дурачка.
— Послушай, Сабыр, сколько же мы с тобой не виделись?
Всё в порядке. Отец не обиделся.
— Больше месяца,— говорю я.
Это очень важно, что больше месяца, а не меньше двух.
Если сказать «меньше двух месяцев», то это значит, что
прошло совсем мало времени. Чуть ли не вчера расстались.
Совсем другое дело «больше месяца». Это почти вечность.
За это время всякое могло случиться. Я, например, мог
заинтересоваться папиной любимой программой.
Отец замолчал, смотрит телевизор. Я тоже смотрю. Так
полчаса и просидели.
— Будешь ещё смотреть или выключить? — спрашивает
отец.
Это большой успех. Раньше после программы «Время»
телевизор всегда выключали.
— Нет,— отвечаю солидно,— мне на сегодня хватит.
— Ты вырос, а я и не заметил,— задумчиво говорит отец.
И
Вот момент, который нельзя упускать. Надо переходить
в наступление.
— Папа, почему бы нам не навестить дедушку?
— Чего это ты вдруг?
— Просто так. Дедушке одиноко. Может, он болен.
А мы его целый год не видали.
— Да... Ты действительно вырос. Но ведь мы собирались
на озеро...
— Ну и что ж, что собирались?' У дедушки тоже есть
озеро. Пусть не такое большое, как Иссык-Куль, но рыбы
в нём сколько угодно.
Даже если бы там совсем не было рыбы, отцу, мне
кажется, это было бы всё равно. Я ведь рассказывал уже
о его рыболовных подвигах.
— Не знаю,— говорит отец,— надо посоветоваться с
мамой. «
Очень опасный момент. Одно неверное слово — и всё
пропало.
— Разве дедушка мамин отец, а не твой?
Тут отец весь как-то поник, даже вроде ростом умень-
шился. Мне стало его жалко. Я ведь понимаю, что без мамы
он не поедет, а мама хочет на озеро. Отец, конечно, мог бы
решить — и мама бы поехала. Но тогда она каждый день
говорила бы о том, как в это время замечательно на Иссык-
Куле. Что солнце там не такое вредное, а вода не в пример
лучше. И что все культурные люди отдыхают сейчас на озере.
Конечно, навещать родителей необходимо. И она очень рада,
что наш папа такой замечательный любящий сын. Но почему
от этого должны страдать жена и единственный ребёнок?
Так что я думаю, мама была бы рада ничуть не меньше,
если бы наш папа оказался не таким замечательным сыном.
— А вы отправьте меня одного,— предложил я отцу до-
стойный выход.— Я уже большой, ничего со мной не случится.
— Верно,— обрадовался отец,— должен же ты когда-то
наконец стать самостоятельным. Я в твои годы...
Что он мог в мои годы, вы уже знаете. Но тут я впервые
12
отнёсся к его воспоминаниям с большим сочувствием, наме-
кая, что, несмотря на раннюю самостоятельность, из него
вырос вполне приличный человек.
— Когда же ты хочешь ехать?
— А хоть завтра.
— Завтра не выйдет. Надо подготовиться.
— А чего там готовиться? — удивился я.
— Как чего? Приготовить удочки — раз. Краски, каран-
даши— два. Подарок дедушке — три. Билет на самолёт тоже
купить надо,— отец разгибал пальцы на левой руке.
Обычно, когда что-то считают, пальцы загибают, а отец
всегда разгибает. Больше он ничего перечислять не стал.
Наверное, побоялся, что пальцев на руке не хватит.
— Ну как, много работы?	4
Наконец нас услышала мама. Она перетирала хрусталь
в серванте, и папино «подарок дедушке» попало как раз
между двумя фужерами.
— Что, дедушка собирается приехать?—удивлённо спро-
сила она.
— Наоборот, Сабырджан хочет поехать к дедушке.
— С кем?
— Один.
— Что значит один?
— Один —значит один, а не вдвоём и не втроём.
Если уж отец решил что-то, то он должен показать, что
решение это серьёзное, хорошо продуманное и окончательное.
Поэтому не следует задавать ему глупых вопросов. Хотя
вопрос «что значит один?» ничуть не хуже вопроса «что ты
здесь делаешь?», когда ясно, что я смотрю телевизор, а
не играю в футбол.	
— А как же озеро? В аиле он совсем не отдохнёт! Ре-
бёнку предстоит тяжёлый учебный год. Нет, это невоз-
можно!
Конечно, это была полная победа, и спор не имел ровно
никакого значения. Хотя решение уже принято, однако по
правилам игры родители ещё должны немного поспорить,
13
§
пока мама не скажет: «Не говори потом, что это была моя
затея».
— Почему невозможно? Там тоже есть озеро. А на джай-
лоо река. И потом, он ведь не дрова едет заготовлять.
Я завтра позвоню в район. Там у меня есть друг. Он или даст
знать дедушке, или сам встретит.
— Смотри,— сказала мама отцу,— ты сам так решил. Не
говори потом, что это была моя затея.
И она сердито принялась за хрусталь.
Утром меня разбудил отец.
— Вставай, засоня! Разве путешественники спят так дол-
го? Вот твой билет, завтра полетишь.
Билет и точно был мой. Никто другой по нему лететь бы
не смог, потому что на нём было написано «Сабыр Осмонку-
лов».
Что ни говорите, а приятно, когда у тебя есть собственный
билет на самолёт. Раз на тебя выписывают документ, значит,
ты уже взрослый. Или почти взрослый. Да и на самолёте-
то я никогда не летал.
Имело смысл показать билет соседскому пацану Мурзё
и зазнайке Бекжйну, сыну кинорежиссёра. Больше никого
из знакомых ребят в городе не осталось. Ну, может, ещё ком-
позитору.
Я вышел во двор. Там никого не было. Два раза
со скучающим видом прошёлся по улице—от дома до сквера
и обратно. Тоже никого. Покрутился в сквере. Как назло —
ни души! Пришлось демонстрацию билета отложить на по-
том. Ещё дел предстояло по горло.
Набегавшись по отцовым поручениям, я зашёл в магазин
«Охотник» купить дедушке подарок. Родители мне, конечно,
надавали советов, как будто дедушка оставил им длинный
список того, что бы ему хотелось. Но я с самого начала
решил привезти ему хороший складной нож.
В конце концов, подарок повезу я, а не родители.
14
И мне краснеть, если дедушка равнодушно посмотрит на
подарок, вежливо скажет что-нибудь вроде «спасибо, не
забываете старика, очень хороший подарок» — и тут же
засунет его куда-нибудь подальше, чтобы никогда о нём
не вспоминать. Подарок нужен такой, чтобы им часто
пользоваться — а значит, не забывать и о том, кто его по-
дарил.
Не знаю вещи полезнее складного ножа. Мама иной раз
спросит:
«Сабырджан, у тебя скоро день рождения. Что подарить?»
«Нож,— говорю,— с одним лезвием, но большим».
Мама в панике:
«Зачем тебе нож? Ты что, хулиган?»
Где ей понять? Отец больше понимает, но тоже не совсем.
В прошлый раз подарил мне всё-таки ножик. Нет, его
даже ножиком не назовёшь. Скорее—ножичек. Им только
мебель портить. Ни на что другое он не годится. Может,
взрослые такими ножами как-то умеют пользоваться —
не знаю. Я его пока спрятал, пусть подождёт. Вырасту —
авось пойму, что с ним делать.
Так вот, дедушке я решил купить настоящий, большой
складной нож, чтоб не для баловства, а для дела. Но
продавец в «Охотнике» повернулся ко мне спиной, успев при
этом буркнуть:
— Тебе ножа не нужно.
Спорить в таких случаях бесполезно. Взрослых не пере-
споришь. Они правы сразу, ещё до того, как ты рот открыл.
Наоборот, постарайся показать взрослому, что ты полностью
с ним согласен. Что ты никогда в его правоте не сомневался.
А если чуточку и сомневался, то теперь горько раскаива-
ешься в своём неразумии. Что взрослый был прав ещё до
того, как ты родился, и будет прав всегда. И что твоя тоЧд'а
зрения целиком совпадает с его — просто тебя неправильно
поняли. Только тогда можно ещё надеяться на какой-
то успех.
— Вы правы,— говорю,— мне ножа не нужно.
15
Продавец, видимо, ожидал, что я начну ныть и упраши-
вать его, потому что он опять повернулся ко мне лицом
и с удивлением на меня посмотрел:
— А если не нужно, так зачем ты пришёл?
— За ножом.
Тут главное вовремя замолчать, чтобы взрослого разо-
брало любопытство. Иначе он тут же о тебе забудет.
— Что ты мне голову морочишь? А ну, катись отсюда.
— Мне нож не нужен. Я ещё маленький. Зачем мне такой
нож?
Я даже немного подогнул колени, чтобы у продавца
не было никаких сомнений насчёт моего возраста. Во-первых,
раз ты маленький, то с тебя и спросу нет, можно говорить
любые глупости. А во-вторых, рядом с маленьким и глупым
любой почувствует себя большим и умным. И ему будет
приятно, что ты вовремя оказался рядом и напомнил ему
о том, какой он умный и большой.
— Вовсе мне такой нож ни к чему,— продолжаю я,—
но я завтра лечу к дедушке в Токтогульский район и хотел
бы купить ему полезный подарок. Если не верите, посмот-
рите — вот и билет.
И сразу сую ему билет, не давая опомниться. Продавец
билет взял, в руках повертел.
— Как фамилия?—спрашивает.
Проверяет, значит, мой ли билет. Вот странный человек —
если бы я хотел его обмануть, то уж, наверно, фамилию,
написанную на билете, прочитал бы.
— Осмонкулов,— говорю.
Он, видно, поверил:
— Смотри, если в городе случится какая-нибудь история
с поножовщиной, я тебя запомнил. Сразу в милицию сообщу.
И продал нож.
Наконец все дела сделаны и я снова вышел во двор.
Мурза играл в «ножички» с Бекжаном.
16

— Салют, ребята,— небрежно говорю я,— теперь не ско-
ро увидимся.
— А что, уезжаешь куда-нибудь? — спрашивает Мурза.
— В Токтог^л.
Бекжан ножик из земли вырвал, двумя пальцами обтёр.
Видно, что его любопытство разбирает, да только спраши-
вать первым он считает ниже своего достоинства.
— В Токтогу-у-ул,— презрительно тянет он.— Мы вот с
отцом недавно в Керчи были, так там прямо из моря вы-
таскивают древние вазы. Ты хоть раз их видел?
— Видел,— говорю,— но только на картинках.
— Вазы на картинках смотреть — всё равно, что по теле-
фону обедать.
Это он меня ловко поддел, да только вряд ли сам до-
думался. Небось, слышал от взрослых. Но всё равно’ нельзя
оставаться в долгу—как-никак, у нас есть зритель.
— Это ты верно заметил, вазы на картинках смотреть
не стбит. Вазы можно и в магазине посмотреть. А те, что ты
видел, называются «ймфоры». Античные амфоры до сих пор
можно найти там, где были греческие колонии. В Крыму,
например. А насчёт ваз мне что-то слышать не приходилось.
И моему отцу тоже—а он всё-таки специалист. Так что,
если ты видел вазы, считай, что тебе крупно повезло. Тебя
можно теперь в музее показывать. За деньги.
Гляжу —он вроде немного даже ошалел. Я, по правде,
насчёт ваз не очень-то уверен. Об амфорах я слышал
от отца. Так что амфоры — это точно. Но, может, в Керчи
какие-нибудь вазы и находят. Да только сейчас это не имело
никакого значения. Скорее всего, именно амфоры он вазами
и обозвал. Необходимо было Бекжана слегка осадить, а
то больно уж он задаётся. Ну, допустим, отец у него
режиссёр, кино снимает. Так ведь то отец, а не он
сам.
— А вот и вазы,—опомнился наконец Бекжан.
— Конечно, вазы, никто и не спорит,— снисходительно,
как больному, отвечаю я.
Первый раунд в мою пользу. Но противник мой быстро
оправился, тут же перешёл в новое наступление.
— Ты на самолёте-то хоть раз летал?
Знает, что не летал, потому и спрашивает. В прошлый
раз, когда он с отцом должен был лететь в Крым, мы уже
этот вопрос обсуждали.
— Знаешь ведь, что не летал,— вмешивается Мурза,—
зачем тогда спрашиваешь?
— Разве не понятно, зачем? — подхватываю я,—Чтобы
все знали, на каких самолётах ему пришлось летать. Впро-
чем, это даже интересно. Так на каких?
— На Ту-134,— клюнул Бекжан,—на ИЛ-18, на Ил-62.
— Может, ещё и на «Боинге»?
— Такого самолёта нет.
— Это верно — раз ты на нём не летал, значит, его
и нет. Ну, а я полечу на АН-2. Ты на АН-2 хоть раз ле-
тал?
— Ещё чего,— захихикал Бекжан.— Стану я летать на
таком паршивом самолёте. Это же не самолёт, а извозчик.
Все так его и называют.
— Кстати об извозчике. А на лошади ты хоть раз ездил?
— Скажешь, ты ездил?
— Я этого не говорил.
— А не ездил, так и не выпендривайся.
— Зато я буду ездить.
— «Бу-уду»! Я, может, тоже буду. Удивил!
— Ты может быть будешь, а я точно буду — в аиле
„У дедушки.
— Подумаешь, лошадь! Тоже мне, сравнил лошадь с
самолётом. На самолёте сразу по сотне людей летает, а на
лошади сколько?
,— На самолёте каждый дурак полететь может —были б
деньги на билет. А на лошади попробуй прокатись. Да она
тебя через полминуты скинет.
— Вот тебя она и скинет.
— Это мы ещё посмотрим.
19
— Кто это «мы»? Меня-то там не будет—я и не увижу,
как ты будешь над лошадью порхать.
— Кончайте ссориться,— вмешался Мурза.— Лучше ска-
жи: твой дедушка переехал в новый аил или всё ещё
в старом?
— Переехал,— говорю я.
Дело в том, что из-за строительства Токтогульской
ГЭС много домов окажется под водой. Об этом у нас все
знают.
— А ты видел новый аил? — продолжает Мурза.
— Нет. Старый аил видел. Говорят, он весь будет затоплен.
— Мой дедушка тоже переехал на новое место.
— В аиле не так, как в городе,— решает поддержать
разговор Бекжан.
— Да неужели? — удивляюсь я.— Никогда раньше этого
не замечал. И в самом деле—в аиле не так, как в городе, I
а в горах, наверно, не так, как в море. Кто бы мог по- ’
думать?!
— Папа говорит: если поедешь в аил — руки-ноги пере-
ломаешь.
— Это точно. И с лошади свалишься. Поэтому тебе
лучше в аил не ездить.
— Я и не поеду. Что там хорошего? Вот вернётся отец
со съёмок—поедем с ним на озеро, будем кататься на
катере, рыбу ловить...
— Вазы искать,— в тон ему продолжаю я.— В озере,
куда ни залезь, всюду вазы — одна древнее другой.
— А тебе завидно! Ну, назови, что хорошего в аиле?
Хотел я ему ответить, да не нашёлся. И действительно —
что в аиле хорошего? У дедушки я был давно — почти-ничего
4не помню. Поэтому плохо представлял себе, что ждёт меня
в горах.	.>• <
/ .	.	.. t....:,;Д	»
А ............Г ' '
ГЛАВА ВТОРАЯ
о том, как Сабыр впервые сел на лошадь;
о скворцах, змеях и трёх загадках;
и о том, как дедушка чуть не продал внука на базаре.
Впервые в жизни я уезжал из дому один. Это было
здорово! Столько внимания и заботы я получал от родителей,
только когда болел. Теперь понял: чем чаще уезжаешь, тем
больше тебя любят. Может, поэтому и отец редко бывает
дома?
Самолёт покатился, слегка подпрыгивая на неровностях,
и взлетел. Я впервые почувствовал, что это значит, когда
в книгах пишут: «дух захватило». Быстро стали удаляться
дома, деревья, улицы, и я увидел, что наш город действи-
тельно очень красив. Он лежал у подножия гор, весь ук-
I рытый зеленью, разрисованный цветными клумбами и
газонами.
« Вскоре домов не стало видно. Внизу лежали ровные
квадраты, прямоугольники, -трапеции полей. Самолёт летел
над озерками и прудами, над прочерченной по линейке же-
лезной дорогой, над медленно ползавшими машинами, по-
хожими на крошечных жучков.
Затем самолёт поднялся ещё выше — над горами. Вер-
шины, покрытые вечными снегами, были почти неразличимы,
сливались с небом и белыми облаками. Всё это казалось
нарисованным, ненастоящим.
Самолёт пошёл на снижение, поднял пыль на бугристой
земле и сел. В стороне стоял одинокий домик. Возле дома
пасся скот. Кроме меня, сошли на землю ещё несколько
человёк и, подхватив узлы и мешки, двинулись к домику.
А там новые пассажиры уже готовились к полёту. Трое
из них были геологами. Любой узнал бы их по бородам
и одежде.	'•
За «деревянным заборчиком стояло только двое человек
без вещей. Один из них — мой дедушка — смотрел ир-
под руки в сторону самолёта. Наверно, не мог разобрать, кто
21,	i
I
тут среди прилетевших его внук. Дедушка узнал меня, только
когда я поздоровался и поставил на землю свой багаж.
— Родненький мой, рыженький, курносенький! Глянь, ка-
ким молодцом стал! — кинулся дедушка ко мне, широко
раскинув руки.
— Дедушка, давай я сам понесу,— застеснялся я, когда
дедушка поднял с земли чемоданчик.
— Ты мой гость. Зачем тебе носить вещи? Или ты
думаешь, твой дед совсем дряхлый?
Нет, конечно, дряхлым его никак нельзя было назвать,
и я смирился. Мы подошли к столбу, у которого была
привязана лошадь.
— Ну что, горожанин, сумеешь сесть на коня?
— Сяду,— смело ответил я.
Дедушка приторочил мои вещи, откинул узкое седельное
одеяльце на круп коня, сел в седло и высвободил левую ногу
из стремени.
— Давай руку.
И тут со мной случилась неприятность. От волнения
я сунул в стремя правую ногу вместо левой. Сколько раз
приходилось мне, разогнавшись, садиться на велосипед! Ве-
лосипедные педали расположены так же, как стремена, но
объяснять свою оплошность было уже поздно.
— Да вдевай в стремя левую ногу, а не правую —
не то сядешь задом наперёд. Наверное, никогда не садился
на лошадь? А, горожанин?
Я молча кивнул. Мне было очень досадно. Дедушка
подтянул меня за руку и мигом посадил позади себя.
Я окончательно убедился, что дедушка у меня здоров и
силён. Я обнял крепко дедушку обеими руками, и мы выехали
на дорогу.
Высоко над дорогой проплыл самолёт, который привёз
меня сюда. Среди гор самолёт, удаляясь, становился похо-
жим на большую стрекозу.
— Ну-ка, Рыжик, скажи мне правду, кто тебя сюда послал?
— Никто, я сам решил.
22
— Сам, говоришь? — Дедушка повернулся в седле и при-
стально посмотрел на меня, словно не поверил.
— Точно, сам,— подтвердил я.
— Ну молодец.— И дедушка легонько ударил меня плёт-
кой по толстокожему ботинку.— Ты, оказывается, совсем
человеком стал, сам приехал проведать своего деда.
Послышалось прозрачное мелодичное посвистывание.
Вокруг не было видно ни одного человека, но казалось, что
кто-то насвистывает совсем рядом.
— Дедушка, кто это? — спросил я.
— Это каменка.
— А кто это, каменка?
— Птичка такая.
— Птичка? А я-то думал — человек. Так затейливо
свистит.
— Да.— Дедушка указал плёткой на серый склон горы.—
Видишь, вон там, у старой норы? Это и есть каменка-
плясунья.
Какое-то время мы ехали молча, и я высмотрел по дороге
ещё несколько каменок. Но как только лошадь вошла в
густую траву, каменки исчезли.
— Дедушка, а это что за птицы? — Я показал на берег
арыка1.
— Э, негодник, ты что, розовых скворцов не знаешь?
Я смутился. Вспомнил стихотворение из учебника. Там
говорилось о скворцах, но не было картинки. Вспомнил, что
повесил весной скворечник на дерево во дворе. Только за-
няли его почему-то воробьи.
— Ав аиле скворечники делают? — спросил я.
— Ребятишки ни одного дерева не оставили без скво-
речника,—ответил дедушка.—Да только всё это ни к чему,
пустые хлопоты. Наши розовее скворцы любят жить среди
камней, в расщелинах скал.
С обеих сторон, то из травы, то с берега арыка,
1 А р iSi к — оросительная канава.
23
то с низкого тальника, то из зарослей жёсткого курая вспар-
хивали птицы. Они пролетали совсем рядом, так что иной
раз щеки касалось дуновение от легких крыльев. А некото-
рые, не боясь ни людей, ни коня, сидели спокойно на обочине
дороги.	.
Я пробовал их спугнуть, даже руками махал, но птицы,
казалось, меня не замечали.
Мне хотелось запомнить и узнать всех-всех, только спра-
шивать каждый раз у дедушки было неловко.
Мы перевалили через отрог, и в долине перед нами
раскинулся вытянутый в длину посёлок.
— Эта ложбина — наше новое стойбище,— сказал ста-
рик, поворачивая коня.— Смотри: всё обновилось. Когда всё
новое, люди становятся такими чистюлями — не хотят, чтобы
и пылинка к новому пристала. Некоторые купили даже новые
одеяла, постели и посуду. Видишь, вон там, в центре села,
прямую улицу? Мы сойдём у второго дома с садом. Это наш
дом. Дома сейчас никого нет, все на джайлоо. Твой дядя
перебрался на пастбище со всей семьёй —он ведь чабан.
А я спустился в долину ещё вчера, думал полить сад до
твоего приезда. Через денёк-другой и тебя отвезу на джайлоо.
Дом дедушки блестел, как игрушечка. Со стороны улицы
на стене была укреплена металлическая табличка: «В этом
доме живёт почётный колхозник Кошбй Осмонкул». Под
окнами росли цветы. Дорожки в саду были аккуратно по-
сыпаны гравием. На свободном пространстве между ябло-
нями, грушами, абрикосовыми деревьями посеяна морковь,
посажен картофель. Тяжелые, с кулак величиной, яблоки
* гнули ветви к земле. А вместо забора в дедушкином саду
живой изгородью стояли раскидистые кусты малины и
смородины.
— Рви, Рыжик, яблоки, которые поспелей, и ешь,—
сказал дедушка, рассёдлывая лошадь.
Я сорвал с дерева красное яблоко, вытер об рубаху на
груди и с хрустом надкусил сочную мякоть.
Под яблоней стоял деревянный топчан, покрытый меховой
24

подстилкой. Подстилка нагрелась на солнце и казалась ещё
мягче — словно была не меховой, а пуховой. Здесь было
прохладно, со стороны гор дул ветерок, верхушки трав по-
качивались.
Дедушка привязал лошадь в саду и подошёл ко мне.
— Ну как тебе наш сад? Ещё за три года до переезда
я попросил, чтобы мне отмерили здесь участок, и загодя
посадил деревья. Зато теперь уже есть плоды. Сад—-
это такая же благодать, как дойная корова. Жаль, поздно
мы об этом узнали.
— Чего ж вы раньше не сажали деревьев? — спросил я.
— Наука приходит со временем. Раньше мы плелись
за парой-другой овец и ничего, кроме овечьих хвостов,
не ввдели. А земля щедро платит за труд. Тут раньше были
одни камни. Если б ты видел, сколько камней нам пришлось
вывезти отсюда! Идём, я тебе что-то покажу.
Мы прошли в дальний угол сада.
— Видишь это место?
Я осмотрелся, но ничего интересного не заметил.
— А что я должен увидеть?
— Я вот про это пустое место говорю,— дедушка топнул
ногой там, где стоял.
— Вижу. Ну и что?
— А то, что это место оставлено тебе. Все остальные мои
дети и внуки уже посадили по одному дереву. Ты один
остался. Так что знай — весной посадишь здесь любое де-
рево, какое тебе по душе.
— Весной я буду учиться в школе.
— Ничего, отпросишься на денёк-другой.
— Никто меня не отпустит.
— Как это, никто не отпустит? Скажешь учителю, зачем
тебе надо поехать к деду,— обязательно отпустит.
— А родители?
— Я им напишу.
Дедушка и я подошли к дому. Вдруг дед остановился
и прислушался:
— Кажется, в арык пустили воду... Рыжик, скорее неси
лопату, она там, под деревом.
Взяв у меня лопату, дед поспешил обратно в сад. По
арыку, журча, бежала вода. Дедушка мелькал в саду
то тут, то там, направляя воду по узеньким канавкам.
Наконец он воткнул лопату в землю и пошёл к топчану.
— Всё! Жаль, не все деревья напились. Там наверху,
откуда идёт вода, какой-то негодяй её перекрыл. Ну да
ладно, если ночью будет вода — полью.
Дедушка принес домашний хлеб, маленький бурдючок
и цветастую пиалу. Выпив залпом большую пиалу пеняще-
гося кумыса, он наполнил её снова и подал мне.
— Держи, Рыжик. И поешь хлебца досыта, а то ведь на
пустой желудок и заснуть не сможешь.
Терпкий запах кумыса шибанул в нос. Я попытался
выпить его, как дедушка, залпом, но едва не захлебнулся.
Перевёл дыхание, заглянул в пиалу и увидел, что кумыса
убавилось едва на треть.
Между тем солнце спряталось за большую гору. Его
огненно-красные лучи, брызнувшие из-за вершины, казалось,
вот-вот зажгут облака.
— Сегодня мы будем спать под деревом,— сказал де-
душка.— Надо стелить, пока светло.
Дедушка принёс из дома одеяла, подушки, бросил их на
топчан и ласково потрепал меня по голове.
— Ты сегодня устал с дороги. Ложись, милый, а я пойду
задам корма коню.
Я остался под деревом один. После захода солнца воздух
загустел, усилились пряные запахи трав и дразняще сладкий
аромат нагретых яблок. Земля с еле слышным, будто вздох,
шуршанием впитывала воду. Из густых крон деревьев вы-
летали белые, словно крупные хлопья снега, мотыльки.
Вернулся дедушка, сел на топчан и принялся стягивать
с ног мягкие расшитые сапоги — йчиги.
— Знаешь, кто это так верещит, а, Рыжик?— неожидан-
но спросил он.
26
I

Я прислушался к пронзительно стрекочущему звуку,
такому близкому, словно он возникал где-то совсем рядом
с постелью.
— Не знаю,—смущенно протянул я наконец.
— Это цикады,—улыбнулся дедушка.
Я понял, что мне устраивается испытание.
— А это что? Слышишь?—продолжал спрашивать
дедушка.
— Тоже не знаю,— вздохнул я.
— Это змея свистит.
— Как, змея?! У тебя в саду есть змеи? — перепугался я.
— А к нам они не заберутся?
— Не бойся, змея сама на человека никогда не осмелится
напасть. Но если её разозлить, может и ужалить. А те-
перь послушай вот эти голоса. Ты должен их уз-
нать.
Я прислушался со всем вниманием, на которое был спо-
собен, но не успел ничего разобрать: щебетавшие вдалеке
птицы в одно мгновение приблизились и, как чёрная туча,
гонимая порывистым ветром, с шумом пронеслись над
деревьями.
— Что это за птицы, дедушка?
— Розовые скворцы. Ишь, как торопятся на ночлег. Са-
мые поздние птахи. Да ты ведь уже видел их сегодня.
— Да, но только тогда их было не так много,— попы-
тался оправдаться я.
В городе, когда я ложился спать, слышались звуки радио,
телевизора, разговоры соседей, шум машин, гул пролетаю-
щих самолётов. Откуда мне было знать, как свистят змеи
и галдят розовые скворцы?
— Ну-ка, Рыжик, отгадай загадку: «В темноте кабан
ревёт». Что это?
— А зачем ему реветь в темноте?
— Да это мельница,— засмеялся дедушка,—А вот дру-
гая 3 1 гадка: «Ногой оттолкнулся — на тополь взобрался».
Это что, по-твоему?
— Бат^т? Сетка такая для прыжков. Если на ней рас-
качаться, она знаешь как высоко подбросит!
— Нет, отгадка здесь другая. Так называют стремя,
от которого ты не умеешь отталкиваться. Вот тебе третья
загадка: «Люди все ложатся — только два сына Элемёна-
акё не лягут».
Я задумался.
— Ну что, сдаёшься?
— Сдаюсь.
— Это же рога коровы. Да-а, три загадки не отгадал.
— Откуда мне знать, что рога — чьи-то сыновья?
Дедушка засмеялся:
— А ты знаешь, что в старину делали с такими внуками?
— С какими «такими»?
— А вот с такими, которые не могут загадок отгадывать?
— Откуда мне знать, что было в старину?
— Таких внуков выводили на базар и продавали.
— Кому?
— Тому, кто купит.
— Не может быть!
Я представил себе, как дедушка продаёт меня какому-
то чужому человеку, и ужаснулся.
— Я бы сбежал!
— Ладно-ладно, спи теперь, уже поздно,—Дедушка ук-
рылся одеялом и повернулся ко мне спиной.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
о том, как сделать дорогу короче;
о том, как отвечать на каверзные вопросы;
и о том, всегда ли следует помогать другим.
На другой день мы с дедушкой собрались в старый аил.
Я говорил уже, что ездил туда, когда был совсем маленьким.
И только мы миновали последний дом, как возле дороги
я увидел большое кладбище.
— Дедушка,— удивился я,— вы же тут живёте только
первый год. Откуда столько могил?
— Это, Рыжик, старые могилы.
— А откуда они здесь взялись?
— Мы, когда переезжали, могилы всех родственников, до
седьмого колена, перенесли сюда, чтобы им не оставаться под
водой. Раньше мне аильчане в укор ставили, мол, твой сын
раскапывает могилы. А вот тут и самим пришлось...
Это они, значит, про моего отца так говорили. Конечно,
каждому не объяснишь, что он археолог, а не гробокопатель.
— Дедушка,— говорю я,— ты их не слушай. Зато папа по
крошечной вещи, найденной при раскопках, может расска-
зать историю целого народа.
— Я уже давно их не слушаю. Мало ли чего люди могут
наговорить? Лучше вот что, Рыжик, сократи-ка ты мне дорогу.
— Это как? Другим путём, что ли, поехать? Так ведь
я тут ничего не знаю.
— А ты подумай,— лукаво щурится дед...
Я чувствую подвох, но не могу догадаться, к чему он
клонит. Опять небось какая-нибудь древняя загадка. Дедуш-
ка всё время задаёт мне всякие хитрые вопросы. Наверно,
чтобы убедиться, что все горожане недоумки. Я, собственно,
и не считаю себя лучшим представителем горожан — это во-
первых. А во-вторых, я тоже знаю такие вещи, о которых
дедушка не знает. Об археологах, например. “
— Не знаю,— в который раз сдаюсь я.
— Ну так слушай.
И он рассказал мне вот какую историю.
У одного старика было два взрослых сына. И вот как-
то раз решил он их испытать, примерно, как дедушка ис-
пытывает меня. Велел старшему сыну седлать лошадей, как
будто надо ехать куда-то по делам. А по каким делам —
это не важно. Только выехали из аила, как старик и говорит:
«Сынок, сократи нашу дорогу».
Соскочил старший сын с лошади и начал кетменем землю
копать на дороге. А сам думает: «Чем ббльшую часть дороги
30
.Ж		: •* >
- - —л ...... ......
испорчу, тем она короче станет». И правда—нормальной
дороги, по которой можно спокойно ездить, не боясь пере-
ломать ноги лошадям, стало меньше. Старик такое увидел
и только вздохнул горестно.
Через некоторое время взял он в путешествие младшего
сына. Только отъехали, как отец и его попросил сократить
дорогу. Сын подумал-подумал и принялся рассказывать ему
притчу за притчей. А за разговором и заметить не успели, как
доехали до места. Вот дорога и сократилась.
Пока дедушка рассказывал мне эту, а потом и другие
небылицы, я тоже не заметил, что мы уже приехали в старый
аил.
— Смотри, Рыжик, здесь мой первый дом.
Я с лошади слез, посмотрел, куда дедушка показывал, и...
никакого аила не увидел. Кругом одни только развалины,
будто здесь прошло стадо слонов или было землетрясение.
В домах ни дверей, ни окон. В проломах ветер свищет.
Половину домов, что ближе к озеру, бульдозер уже сровнял
с землёй и теперь, свирепо тарахтя, ползал по другую сторону
дороги — разрушал, что осталось.
Дедушка побродил немного среди вывороченных с кор-
нями деревьев, словно что-то искал. Затем подозвал меня.
— Вот это дерево я посадил, когда мне было столько лет,
сколько теб.е сейчас. А вот это дерево посадил твой праде-
душка, когда я родился.
Я посмотрел — деревья как деревья, только очень толстые.
Жалко их, конечно.
— А нельзя было забрать их с собой?
— Нет, старое дерево не пересадишь. А вот и наш дом.
В тридцатом году я научился у одного таджика строить
глинобитные дома.
— А где вы жили до этого?
— В юрте жили. А басмачи1 тогда расправлялись со
1 Басмачи — участники вооружённого контрреволюционного дви-
жения в Средней Азии в 20—30 гг.
всеми, кто осмеливался построить себе дом — грабили их,
а дом сжигали.
— Почему же твой дом не сожгли?
— Пробовали, да не получилось. Так что дом оказался
везучим. Мы с твоей бабушкой в нем прожили вместе трид-
цать пять лет.
Я решил сфотографировать дедушку на фоне дома.
— Улыбайся,— говорю.
— С какой радости мне улыбаться? — вздохнул дед.—
Вот возле нового дома я буду улыбаться, там и снимай.
В старом аиле улицы не имели названий. Вернее, имели —
только на домах этих названий никто не писал. А между
собой аильчане называли их очень смешно. Например, улица
Глухих. Или улица, на Которой Упал Акмйт.
В новом аиле все улицы имеют названия, которые можно
писать на домах. Есть улица Токтогула, улица Дружбы
и ещё много разных. Дедушкин дом на улице Ленина. Найти
её очень легко, потому что это главная улица в аиле.
Но когда мы вернулись из нашего путешествия, то вместо
того чтобы прямо по главной улице ехать к дому, начали
петлять по всему аилу, словно такой путь был короче.
Довольно скоро я догадался, что дедушке захотелось
показать меня аильчанам. Около каждого встречного оста-
навливается и сообщает:
— Это мой внук, приехал меня кормить.
Не знаю, верит ли кто-нибудь, что я буду кормить деда,
но смотрят на меня с уважением. Мне это даже понравилось.
От меня ведь при этом ничего не требовалось — знай сиди
^себе за спиной у деда да помалкивай.
И всё бы ничего, если бы не наткнулись мы на одного
дедушкиного приятеля. Мы уже проехали мимо его дома,
когда он вышел из ворот и окликнул:
— Эй, Осмонкул! .	*
Мы оба оглянулись, и я увидел старика вроде моего деда,
а может, и постарше. Старики поздоровались, поспрашивали
друг друга о здоровье родственников, да не всех сразу,
а каждого в отдельности. Затем о здоровье знакомых. Затем
о здоровье родственников этих знакомых. Наконец, дед
спросил:
— Знаешь, Оскенбйй, вот этого мальчика?
Тот прищурился и так внимательно стал меня разгляды-
вать, словно я был киноартистом, а он не мог припомнить,
в каком фильме меня видел.
— Да вроде из потомков Кошбя,— заключил он.
— Молодец,—- похвалил дед,— глаза твои всё такие же
острые. Это мой внук. Специально из города приехал пови-
даться со мной.
— Да что ты говоришь? — изумился Оскенбай и уста-
вился на меня ещё пристальнее, как будто хотел сказать, что
внук из города ничуть не меньшая невидаль, чем живой ки-
ноартист.
Хотя у каждого есть внук, а не внук —так племянник,
живущий в городе, я догадался, что старик решил своим
удивлением доставить дедушке удовольствие. Я даже немно-
го приосанился, смотрю себе безучастно в сторону и даю
собой любоваться. В этот довольно приятный момент Ос-
кенбай и спрашивает:
— Скажи-ка мне, горожанин, как ты помогаешь дедушке?
А я уже настолько привык, что меня лишь разглядывают,
что даже не сообразил, к кому обращён вопрос.
— Бедный мальчик,— поцокал языком Оскенбай.
— Почему же бедный? — возмутился дед.
— Как почему? Или он у тебя говорить не умеет, или по-
киргизски не понимает.
— Зачем зря на ребёнка наговариваешь? Всё он умеет —
говорит так, что заслушаешься.
— Твоим языком он хорошо говорит, это правда,—
съехидничал Оскенбай.
— Я и сам могу,— наконец опомнился я.
— Оказывается, он у тебя ещё и невоспитанный,—
высоко поднял брови Оскенбай.— Вмешивается в разговор
старших.
— Да ведь ты же хотел, чтобы он с тобой поговорил —
вот он и говорит,— заступился за меня дед.
Ну, хорошо,— примирительно сказал Оскенбай, снова
обращаясь ко мне,— можешь назвать семь своих предков?
— Нет,— говорю.
— Вот тебе и на! Почему же не можешь?
— Не могу, потому что никто меня этому не научил...
— Ты на других не сваливай, оборвал меня старик.—
Ведь ты небось никого и не просил тебя научить, а?
— Не просил,— отвечаю я, потому что никто меня
не научил, что об этом надо просить.
— Сам должен был догадаться.
— А я бы и догадался, если бы взрослые подсказали мне,
что об этом следует догадаться.
— О! Однако он у тебя шустрый, повернулся Оскенбай
к деду.— Выходит, ты виноват, что твой внук не знает предков!
— Я, я,— обрадованно закивал дедушка.
С одной стороны, ему было неловко, что я не ответил на
вопрос Оскенбая, но в то же время он был рад, что я так
бойко отболтался.
— А на лошади ты скакать умеешь? — не отступался
от меня Оскенбай.
— Не могу ответить на ваш вопрос,— пожал я плечами.
— Это почему же! Может, секрет какой?
— Нет, не секрет. Не могу ответить, потому что не хочу
обманывать.
— Зачем обманывать? Говори правду.
— А я её не знаю.
— Кого не знаешь? — совсем запутался Оскенбай.
Дедушка тоже смотрел на меня с недоумением.
— Правду не знаю.
— Как это не знаешь правду? начал уже не на шутку
сердиться дедушкин приятель.— Что ты мне голову морочишь?
— Не знаю, потому что не пробовал.
34

— Чего нс пробовал?
— Скакать на лошади не пробовал. Если бы попробовал,
знал бы точно — умею или нет.
— Вот оно что,— рассмеялся Оскенбай.— Значит, на сле-
дующий вопрос ты мне тоже не сможешь ответить, побо-
ишься обмануть?
— Это смотря какой вопрос.
— А вот какой: можешь пустить лошадь на выпас?
— Могу.
— Что ты сочиняешь? — вмешался дед.
— Ничего я не сочиняю. Я лошадь куда угодно могу
пустить. А что из этого получится, так за то я не отвечаю —
об этом меня ведь никто и не спрашивает.
— Парнишка у тебя языкастый,— снова повернулся Ос-
кенбай к деду,— да только не знаю, хорошо это или плохо.
Мы уже давно вернулись домой, а я всё не мог забыть
первый вопрос старика Оскенбая. Вопрос, на который я так
и не ответил ему: «Как ты помогаешь дедушке?»
А не мог забыть я этот вопрос вовсе не потому, что
я такой уж пай-мальчик и только делаю, что помогаю
родителям. Но у нас дома, кроме мытья посуды, и работы-
то никакой нет.
Натирать паркет раз в год приглашают мастера из фирмы
«Заря», а еду готовит мама. Правда, я однажды тоже
попробовал сварить лапшу. Насыпал её в холодную воду
и поставил на огонь. И вместо лапши получился увесистый
кусок полуварёного теста. Попробовал я его спасти сначала
томатом и перцем, потом вареньем. Затем героически попы-
тался съесть. Съел. Могу сказать, что томат с вареньем —
соседи хоть куда.
А у деда всякой работы сколько угодно, потому что сад
есть.
Однажды, когда деда не было дома, я услышал, что
в арык на улице пришла вода. Я решил отличиться и до
36
*
прихода дедушки полить сад. Взял большую лопату и на-
правил воду с улицы на наш участок. И тут началось
настоящее наводнение. Вода вышла из арыка и залила всё
вокруг дома. А я не знал, что делать, как её направлять, куда
отводить рукава.
Я начал лихорадочно лопатить везде, где застоялась вода.
И только когда вода заполнила ямку у последнего дерева,
решил, что хватит, выбежал на улицу и повернул воду
в головной арык.
Сижу довольный, жду деда. Вот, думаю, дедушка обра-
дуется, что я ему помог, сам полил весь сад.
Вернулся дедушка, глянул на участок—и только развёл
руками.
— Что случилось, Рыжик?
Я уже по его тону почувствовал, что хвалить меня
не собираются.
— Ничего особенного,— говорю,— это я сад поливал.
— Да-а. Не знаю даже, ругать тебя или нет. Дело ты
хотел сделать хорошее, за это стоит тебя и похвалить.
Каждому понятно, что если хвалят только ваши намере-
ния, значит, результаты у вас вышли не те, на которые вы
рассчитывали.
— А что, плохо сделано, дедушка? — уже совсем сник-
шим голосом спрашиваю я.
— Да как тебе сказать? Всё плохо.
— Почему же всё? Ведь деревья-то напились. А у тебя
в прошлый раз они напиться не успели, сам говорил.
— Лучше бы уж и у тебя не успели. А то всю землю
перекопал. И песок из арыка намыло на участок.
— Я хотел как лучше,— оправдываюсь так тихо, что сам
себя почти не слышу.
Говорю и удивляюсь: неужели это я, Сабыр Осмонкулов,
издаю такой жалкий лепет?
— Ну, ладно,— бодрым голосом говорит дедушка,—
пошли, бери лопату.
Мы вынесли намытый песок, натаскали перегноя и раз-
бросали его под деревьями. Дедушка показал мне, как ис-
править разрушенные арыки, и заставил самого проделать
эту работу. Да меня и заставлять не надо было.
— В следующий раз воду пускай плавно, сам веди
её лопатой. На весь сад хватит небольшого ручейка. Вот
тогда земля пропитается влагой как следует и деревья
напьются. А у тебя они сегодня чуть не захлебнулись. Понял?
Я кивнул. Ещё бы не понял! До сих пор стыдно вспо-
минать. И вспоминаю — то лишь затем, чтобы никто не
подумал, что я рассказываю только о том, какой я молодец
и как у меня всё здорово получается.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
о том, как ездить на машине, если у вас её нет;
о том, как овцы могут пастись на улице большого города;
и о том, что такое «уважаемый человек».
На следующий день дедушка сказал мне:
— Сегодня мы, Рыжик, поедем с тобой на Токтогульскую
ГЭС. Давай посмотрим, что это за силища такая, которая
огромное море сделала. Целый народ переселила.
— А разве мы на лошади доедем? — спросил я.
— Это слишком долго будет,— ответил дедушка.—
Когда-то мы путь из Токтогула в Ош проходили за несколько
дней на верблюдах. Дорога была страшная.
— А почему страшная?
— Очень тяжело было идти. Верблюды срывались с круч,
мы их подпирали, вытаскивали, кричали: «Аю так!»
— Для чего кричали?
— Чтобы весь караван знал — на склоне горы упал на-
вьюченный верблюд.
— Как же мы сейчас доберёмся? -— удивился я.
— Доберёмся на машине.
— Разве у тебя есть машина?
— Будет,— улыбаясь, ответил дедушка.
38
Мы вышли из аила и направились через кукурузное поле
в сторону большого шоссе.
— Сократить тебе дорогу, Рыжик? — спросил дедушка.
— Да, конечно,— обрадовался я. Понял, что сейчас
услышу какую-нибудь занятную историю.
— Ну, слушай. Это было в старину. Один путник с низов
встретил вот такого же мальчика, как ты, и говорит ему:
«Твой дед увяз в трясине». Мальчик побежал к трясине
и увидел, что его дедушка и в самом деле увяз. Он вернулся
домой и сказал своему отцу: «Ата, дедушка увяз в тряси-
не». «Почему же ты его не вытащил?» — рассердился тот.
Тогда мальчик ему ответил: «Но ведь это не мой отец».
Дедушка замолчал.
— А дальше что? — спросил я.
— Дальше ничего. Это вся история.
— А того дедушку всё-таки вытащили из трясины?
— Не знаю.
— Зачем же ты мне эту историю рассказал? Не мог
придумать чего-нибудь повеселее?
— Я, Рыжик, этой истории не выдумывал. А рассказал
её затем, чтобы ты знал, какие были жестокие времена.
— Это уже при тебе было?
— Да, мы ещё застали конец того века.
За разговорами мы с дедушкой и не заметили, как вышли
на шоссе.
— Видишь, Рыжик, сколько машин? Подними руку, ос-
танови любую и езжай куда хочешь.
— Так бы сразу и сказал, что поедем на попутной.
Я посигналил рукой огромному самосвалу, возившему
песок и камень. Самосвал проехал мимо, но через несколько
метров затормозил.
Никогда раньше мне не приходилось видеть таких машин.
Когда мы подошли к самосвалу, оказалось, что я едва
достаю головой до середины колеса. Кабина висела высоко
над землёй, подниматься надо было по нескольким сту-
пенькам.
39
— Зачем заставляешь бегать? — упрекнул дедушка шо-
фёра,— Не мог остановить машину рядом?
Шофёр оказался русским. Он в недоумении пожал плечами:
— Не понимаю.
Я перевёл дедушкин вопрос, чувствуя себя очень важным
лицом. Ведь эти двое взрослых людей знали только свой
родной язык и не могли понять друг друга, а я, едва
окончивший пятый класс, знал оба языка и мог помочь.
—- Извините, дедушка, — ответил шофёр, — но эта грома-
дина слишком тяжёлая и сразу останавливаться не умеет.
Вот если бы вы мне издалека показали, что хотите ехать,
я бы остановился рядом. А то кто же поднимает руку, когда
машина уже проходит мимо?
Я перевёл и ответ шофёра. Может быть, не очень точно
перевёл, но дедушка всё же понял и сказал, что не обижается.
Русский шофёр то ли вообще любил поговорить, то ли
от скуки стал расспрашивать дедушку, куда он держит путь,
да сколько ему лет, да сколько у него детей, и всякое другое.
— Ты объясняй не спеша,—сказал дедушка мне,— чтобы
я всё понял и толково ответил. Пусть не думает, что я от ста-
рости выжил из ума.
И дедушка заговорил так, словно выступал по телеви-
дению:
— В прежние времена старики совершали паломничество
в Мёкку: надеялись, что за это бог им простит грехи. Мне
осталось жить мало, и вот я подумал: что это за сила такая,
которая сворачивает горы, создаёт моря и заливает светом
долины? И решил, пока живой, посмотреть на это чудо. Еду
на Токтогульскую ГЭС. Правильно делаю?
Шофёр с восхищением посмотрел на деда.
— А теперь я тебя спрошу,— продолжал дедушка,—
откуда ты приехал?
— Из Сибири,— ответил шофёр.—Там тоже строил ГЭС.
Вскоре машина въехала в город и понеслась по широкой
улице, застроенной высокими домами.
— Где вас высадить? — спросил шофёр.
40
— Не знаю, ссади в самом центре. Своя земля, свои
люди, не заблудимся.
Шофёр наотрез отказался взять деньги, даже обиделся.
И вот мы с дедушкой стоим в центре незнакомого города
и озираемся по сторонам.
— Да-а,— поражённо сказал дедушка,— долина совсем
изменилась. Мне люди говорили, а я не верил. Ну ладно,
хватит глазеть, а то здешние подумают, что мы в жизни
города не видали. Раньше здесь были болота и рос камыш.
— Ты здесь уже бывал?
— Как не бывать — в этих краях мы пасли овец, от
комаров лица у нас опухали, словно тыквы.
— Прямо на этой улице пасли овец? — не поверил я.
Вокруг поднимался многоэтажный город. На автобусной
остановке толпились люди. В скверике напротив играли дети.
Невозможно было представить себе, что совсем недавно
здесь ничего этого не было.
— Может, и не на этой улице, а на соседней,— ответил
дедушка.
— Здорово! — восхитился я.
— В нашем аиле жил когда-то человек по имени Ша-
дыкйн,— продолжал дедушка,—он умер, когда ему было уже
под девяносто. Так вот, этот старик был смертельным врагом
мулл. До самой смерти спорил с ними. «Рай,—говорил
Шадыкан,—не на том свете, а на этом. Человек создаёт его
своими руками. Оглянитесь вокруг, если не слепые». Как бы
тотШадыкан обрадовался, если бы сейчас увидел эту долину.
Мы перешли через дорогу и от людей на остановке,
узнали, что автобусы на ГЭС ходят через каждые полчаса.
Вскоре мы уже ехали вверх по ущелью, по асфальтиро-
ванной дороге вдоль реки.
Едва автобус остановился, как пассажиры разошлись кто
куда, по своим делам. А мы с дедушкой остались одни
у обочины, растерянно озираясь по сторонам.
— Гляди-гляди,, дедушка!
Приложив сухую, морщинистую руку козырьком ко лбу,
41
дед посмотрел в сторону скалы, закрывавшей ущелье. На
железных рёбрах плотины вспыхивали огни электросварки.
По извилистой дороге туда и обратно двигались сотни ма-
шин. Огромные краны скользили по рельсам. Их длинные
стрелы мгновенно перебрасывали грузы с одного места на
другое и казались похожими на вытянутые руки великанов.
От шума, треска, движения голова сразу пошла кругом.
— Идем, Рыжик, поднимемся на дамбу и посмотрим
оттуда,— предложил изумлённый дедушка.
Но только мы подошли к подножью плотины, как
из деревянной будки вышла большая полная женщина с
красной повязкой на рукаве и с ружьём за плечом.
— Вы куда? — строго спросила она.
— Туда,— неопределённо кивнул в сторону плотины
дедушка.
— Зачем?
— Просто так, посмотреть.
— Просто так туда не ходят.
— Да нам только посмотреть на стройку.
— Без разрешения нельзя.
— А кто должен разрешить?
— В городе разрешение надо брать.
Женщина повернулась и пошла назад в будку.
— Эй, погоди,— окликнул её дедушка,— пусти нас так.
От нас вреда не будет, только посмотрим и уйдём.
— Ещё чего! — возмутилась женщина.— Если каждого
бездельника сюда пускать, то негде будет повернуться.
— Что за поганый язык у тебя? — дедушка с упрёком
покачал головой.— Какой я тебе бездельник? Я почётный
колхозник. Полдня провёл в дороге, чтобы увидеть эту вашу
ГЭС.
В это время рядом остановился новенький автобус. Из
него вышло около десятка человек. Громко говоря на не-
знакомом языке, они лихо защёлкали фотоаппаратами
и, не обращая никакого внимания на грозную женщину
с ружьём, пошли в сторону дамбы.
42

— Почему этих не задерживаешь? — спросил старик.—
Они тебе никакого разрешения не показали.
— Это уважаемые люди. Из-за границы приехали.
—• Ну и чудеса! Чужих пускать, а своих нет! — не на
шутку обиделся дедушка.— Я тоже уважаемый человек.
— А я почём знаю?
— Приезжай ко мне в аил, я покажу тебе, сколько
у меня похвальных грамот. Какого тебе ещё уважаемого
человека надо?
— Да вы не злитесь,— смягчилась сторожиха.— Лучше
объясните, что вам делать на стройке?	«
— А об этом я скажу не тебе, а твоему начальнику,—
гордо вскинул голову дедушка.— Пусть придёт сюда.
— А кто вы такой, чтобы мой начальник к вам пришёл?
— Иди, скажи ему, что его зовёт старик Осмонкул.
— И всё?
— Разве этого мало?
Женщина улыбнулась и направилась к будке. В раскры-
тое окошко было видно, что она разговаривает с кем-
то по телефону.
— Вы, дедушка, не обижайтесь,— сказала она, вернув-
шись,— но без разрешения я никого пустить не могу.
— Зачем говоришь тогда, что я бездельник, что неува-
жаемый человек! — никак не успокаивался дедушка.
Вскоре появился мужчина лет сорока с рыжей бородой
и усами.
— Что случилось? — нетерпеливо спросил он.
— Вот, вас требуют,— обеими руками указала женщина.
— Кто такие?
— Не знаю,— беззлобно засмеялась сторожиха,—но уж
не меньше чем журналисты — так настаивают...
Бородатый улыбнулся, вежливо поздоровался с дедом
и спросил, уже обращаясь к нему:
— Что произошло, дедушка? Объясните мне, пожалуйста.
— Вот эта твоя женщина не хочет нас пускать.
— Правильно делает. Таков порядок, ттельзя всех пускать.
44
—- А если нам туда надо?
— Да зачем же вам надо?
— Посмотреть надо.
— Там не на что смотреть.
— Это тебе не на что, потому что ты все это каждый день
видишь. А я специально издалека приехал посмотреть, как
вы перекрыли реку и сделали море. Только посмотрю сверху
и сразу уйду. Если обманываю, то не бывать мне никогда на
свадьбе моего внука.
Бородач задумался.
— Ну хорошо,— наконец произнёс он,— я вас пущу...
— Долгой жизни тебе, сынок!
— ...но только имейте в виду, что все люди работают
и мешать им нельзя.
— Конечно,— засуетился дедушка,—мы это понимаем.
— Не отвлекайте никого разговорами,— продолжал
начальник.
— Зачем отвлекать? Мы смотреть приехали, а не раз-
говаривать.
— И долго не задерживайтесь.
— Успокойся, только посмотрим — и уйдём. Пошли,
Сабыр.
— Погодите,— остановила нас сторожиха,— в таком виде
туда нельзя.
— Ну вот,— возмутился дедушка,—теперь ей наш вид
<-не нравится. Откуда берутся такие женщины?
— Вы её не поняли,—сказал начальник.— На стройке
опасно ходить без касок.
Сторожиха вернулась с двумя металлическими касками.
Мы надели их, посмотрели друг на друга и дружно рассме-
ялись. Каски нам шли. Я открыл фотоаппарат, протянул его
женщине:
— Сфотографируйте нас, пожалуйста.
— Да4чтоты! — замахала руками сторожиха,—Я не умею.
— Тут уметь He^gro,— успокоил я её.— Смотрите вот сю-
да и нажимайте на эту кнопку.
По дороге к плотине бесконечной вереницей шли грузовые
машины. Когда они резко сигналили, мы с дедушкой шара-
хались на обочину. Машины везли бетон. Всюду пыхтели
большиетрамбовки. Они, как пестом в ступе, уплотняли бетон.
Дедушка не отставал от меня. Он так же проворно
пролезал через арматуру и перепрыгивал через балки. По
дощатому настилу мы выбрались на самый верх стройки.
Дед застыл, глядя в сторону своего аила. Река, вдоль
берега которой мы поднялись, синей ледяной змеёй запол-
зала высоко в ущелье. По отвесным гладким скалам были
проложены лестницы.
— Вот на этой скале гнездились орлы,— сказал дедуш-
ка.— Мы говорили, что досюда из долины и пуля не долетит.
— Смотри,— подхватил я,— а теперь сюда забрались
машины.
— Да, теперь, наверно, здесь не станут гнездиться даже
дикие голуби.
Я снова раскрыл фотоаппарат.
— А снимки получатся? — недоверчиво спросил дедушка.
— Получатся.
— Постарайся, чтоб получились. Буду показывать ста-
рикам в аиле.
В этот момент прямо перед нами очутился тот самый
бородатый начальник.
— Ну как, ата1, посмотрели?
— Спасибо тебе, дорогой.
— Теперь вам пора.
Дед попрощался с ним, но, отойдя немного в сторону,
свесился через железную ограду и посмотрел на лежащую
далеко внизу долину. Оттуда доносился мерный гул. Сверху
видны были спины парящих ласточек. Из тоннеля, проло-
женного под горой, вырывался мощный белопенный поток.
Мы спустились с дамбы и снова оказались возле сторожихи.
— Ну Что, дедушка, довольны? — спросила она.
—------- . Ш
1 А т й — отец.
46
— Давно бы пустила,— вместо ответа буркнул дед.
— Порядок есть порядок.
— Хвала твоему порядку.
— Я вас запомнила. Приходите ещё — сразу пропущу.
Подошла машина с грузом. Женщине некогда было раз-
говаривать.
ГЛАВА ПЯТАЯ
о том, что произойдёт, если сосчитать все звёзды,;
и о том, как ловить рыбу при помощи бутылки.
На другой день после того как мы вернулись с ГЭС,
дедушка поднялся раньше обычного. Я знал уже, что сегодня
мы должны ехать в горы на летнюю стоянку чабанов, и
волновался. Волновался не только потому, что поездка пред-
стояла интересная. Сегодня я должен был впервые самосто-
ятельно, а не за дедушкиной спиной, ехать на лошади. Очень
уж мне не хотелось опозориться. Перед дедушкой ещё куда
ни шло, но надо было благополучно проехать через весь аил.
Дедушка ушёл куда-то и вернулся с конём для меня.
Конь — это громко сказано. На самом-то деле старенькая
такая лошадка. Но в этом я научился разбираться после,
а тогда лошадь показалась мне красавицей. Моя первая
лошадь.
— Иди сюда, Рыжик, посмотри, как надо седлать.
Я посмотрел и, как мне показалось, запомнил. Позже
выяснилось, что это мне и вправду только показалось.
— В дальнейшем сам будешь седлать лошадей. И свою,
и мою. Недаром киргизы ласково называют своих сыновей
«аттокур».
«Аттокур» значит стремянный. Я не очень понял, кто это
такой, но потом посмотрел в толковый словарь. Так там
сказано, что это либо слуга, который ухаживает за верховой
лошадью, либо придворный, который стоит у царского стре-
мени при всяких торжественных выездах.
*
• •
Уж не знаю, кого дедушка имел в виду. Я бы предпочел
быть лучше конюхом, чем придворным. Но с другой стороны,
приятно, если твой дед не просто хозяин лошади, а что-
то вроде сказочного короля.
— Джигит должен иметь коня, седло и уметь в него
садиться. Конь и седло у тебя есть.
Таким образом, дед дал мне понять, что садиться на
лошадь я не умею. Так я это и сам знаю.
Забегая вперёд, скажу, что взбираться на лошадь я
научился, и довольно скоро. А пока что дедушка разгладил
подстилку на седле, одной рукой поддержал стремя, другой
взял меня за локоть, и — оп, бисмиллй! — я уже в седле. «Оп,
бисмилла!» дедушка приговаривает в тех случаях, когда
русские говорят «раз-два, взяли!»
Потом дедушка немного укоротил стремена и отдал мне
в руки поводья.
—«Не бойся.
— Я и не боюсь.
— Даже совсем маленькие ребятишки, меньше тебя, си-
дят в седле.
Вы когда-нибудь садились на лошадь? То есть сидели вот
так, чтобы ни за кого не держаться?
С непривычки кажется, что сейчас перелетишь через го-
лову лошади. Особенно, когда лошадь наклоняется. Поэтому
хочется прогнуть спину и откинуться назад. Но зато при
таком положении сразу начинает казаться, что седло норовит
съехать коню на шею. Через некоторое время чувствуешь, что
правая нога тяжелее левой и всего тебя тянет вправо. На-
чинаешь сопротивляться и обнаруживаешь, что сполз с седла
влево. Хочется вцепиться руками во что-нибудь. Хватаешься
за гриву, но это обманчиво — устойчивости не прибавляется.
А держаться за луку седла считается позором.
— Лошадь смирная,— успокаивает меня дед,— только
покрепче упирайся ногами в стремена. Да не держись на
людях за луку седла, не то вся долина станет говорить, что
внук Осмонкула не умеет ездить на лошади. Держи поводья.
Пока не выедем из аила, придётся тебе изображать насто-
ящего наездника.
Дедушка пустил своего коня вперёд, а моя лошадь сама
пошла за ним следом.
Не помню, как мы покинули аил. Я не отрывал глаз
от поводьев и головы коня. Дедушка рассказывал какую-
то очередную историю, но мне, честно говоря, было не до
сказок. Наконец показались густые заросли облепихи. Де-
душка отобрал у меня поводья.
— Вот теперь можешь держаться за что хоШшь, никто
не видит.
— А что, если немножко отдохнуть?
— Не успели выехать — и уже отдыхать? Так мы с тобой
и к вечеру не попадём на джайлбо.
— Я о привале не говорил.
— А о чём же тогда?
— Я бы прошёлся немного пешком, а?
Очень мне не хотелось в этом сознаваться, но, казалось,
ещё немного, и я просто-напросто окажусь у коня под брю-
хом.
— Эх, Рыжик, Рыжик! — Дедушка помог мне слезть с
лошади, и я пошёл рядом.
Облепиховые заросли гудели от множества ос, пчёл, шме-
лей. Я попробовал снимать с колючих веток медовые ка-
мельки ягод, но они лопались под пальцами, окрашивая мне
ладони светло-оранжевым соком.
— Бери их прямо губами,— посоветовал дед,— да много
не ешь, не то весь рот горечью свяжет.
И в самом деле, ягоды были горькими и вяжущими.
— А когда меня в городе угощали облепихой, она была
сладкой,— удивился я.
— Дело в том,— объяснил дедушка,— что облепиху со-
бирают не сейчас, а с первыми заморозками. От мороза $на
становится крепкой и сладкой.
Тем временем ущелье сузилось. Рёка сначала подступила
к самой дороге, а потом и вовсе перерезала её.
— Как же дальше? — спросил я.
— Видишь, здесь река разливается и мало скользких
голышей. Тут брод. Ещё мой прадед переходил дорогу в этом
месте.
Мне не верилось. Течение было довольно быстрым, ре-
ка — широкой.
— Полезай назад в седло, да держись покрепче,—
приказал дедушка.
Я увидел под водой жёлтые камни и подумал, что здесь
должно быть мелко. Но вода тут же захлестнула стремена.
Дедушка вытащил ноги из стремян и поднял на седло.
Я попробовал сделать то же самое, но почувствовал, что
запросто могу свалиться в воду.
— Не гляди вниз, не то голова закружится. Смотри на
горы.
В реке отражались облака, и казалось, что мы вместе
с облаками плывём по течению.
— Теперь осталось совсем немного. Как взберёмся вон на
тот гребень — увидим аил.
Дорога карабкалась вверх и вскоре перешла в узкую
тропинку. Далеко внизу бурлила река. Смотреть туда было
противно и страшно. Наконец мы выехали на самый гребень
горы и увидели впереди зелёную долину. Долина была
украшена белыми пятнышками юрт.
— Пока доберёмся до дома, попадём под дождь,— озабо-
ченно сказал дедушка, оглядываясь на огромную свинцовую
тучу, показавшуюся из-за чёрной вершины.
И точно, вскоре первые капли туго забарабанили по
лопухам. Затем нас догнали тонкие струйки, которые быстро
ушли вперёд. На тропе взвились фонтанчики пыли, и вдруг —
враз — камней не стало видно: всё залила белая пена. Ещё
немного— и дождь превратился в сплошной град.
Дедушка с головой закутал меня в большой чапйн1.
Представляю себе, каким пугалом я смотрелся. Если бы
1 Ч а п Л н тёплый халат.
50

I
вороны и галки не попрятались от грозы, то уж точно
попрятались бы от меня.
Дождь кончился так же быстро, как и начался.
— Киргизы говорят: «Летний дождь подобен малому
ребёнку, — сказал дедушка, забирая у меня чапан, — пошу-
мит и стихнет».
Большие горы просветлели, громадная сияющая радуга
опустилась на малые горы, в ущельях весело засвистели
сурки.
Выглядело это, наверно, так,
каким-то чудом сумел упасть
беих наших лошцдей сразу увели
— Приехали, — улыбнулся дедушка, отдавая мне поводья
и придерживая своего 1фня, чтобы я мог ехать рядом.—Те-
перь смотри не осрамись, не то аильские ребятишки засмеют.
Возле юрт было пусто. Казалось, никто тут не живёт. Но
вот из ближайшей юрты появился пацан, увидел нас, что-то
крикнул, и, пока мы подъехали, перед юртами было уже
полно женщин, детей и стариков. Я догадался, что все
взрослые мужчины на работе.
Я лихо соскочил на землю,
будто я с лошади свалщ^я, но
на ноги, словно кошка
дети.
Когда я с лошади слезал, то порадовался, что меня
не видит Бекжан, сын режиссёра. Уж он бы позубоскалил.
Но через минуту я, наоборот, пожалел, что его тут нет,
потому что женщины принялись целовать меня в лоб, а
старики здороваться за руку, как со взрослым. Только мел-
кота мялась в стороне.
Наконец мы вошли в юрту, уселись, и дедушка начал
меня со всеми знакомить. Я и раньше знал, что у меня есть
родственники, но не подозревал, что в таком количестве.
— Это, Рыжик, твоя тётя. Это тоже твоя тётя. Это другая
тётя.tИ это тётя...
Под конец дедушка показал на ребятню, сидевшую у по-
рога:
- А это все твои сестрёнки и братишки. С ними ты
акомишься на улице. Идите играйте.
52
J
Сестрёнок и братишек оказалось больше десятка. Потом
я узнал, что это ещё не все.
Мы вышли из юрты. Ребята окружили меня и стали молча
разглядывать. Я немного растерялся, но, думаю, любой на
моём месте тоже бы растерялся.
Сами посудите: живёшь себе на белом свете почти две-
надцать лет, родители.„.вокруг тебя только что не пляшут,
к деду приезжаешь — то же самое: «ах, ты мой
единственный!»—и »вдруг выясняется, что таких
«единственных» у твоего деда небольшой табун. Растеря-
ешься тут.	g
Итак, стоим мы и молчим. Я не выдерживаю и спрашиваю
пацана, который выглядит постарше:
— Тебя как звать?
— А тебя?
— Я первый спросил.
— Ну и что?
Действительно, ну и что, что первый? Это мне как-
то в голову. не пришло. А ведь что-то надо отвечать. Го-
то в голову не пришло. А ведь что-то надо отвечать. 1 о-
родской’ подсказывал мне, ято положение в новой
компании4|деень зависит от первой минуты знакомства.
Если сразу дашь слабинку, то потом можешь показывать
чудеса находчивости — но все будут «считать тебя за шута.
Однако уж если тебе удалось зарекомендовать себя челове-
ком независимым, то любые промахи тебе ещё долго будут
прощаться. Правда, я не знал, касается ли это правило род-
ственников.
— Ну и то,— в тон ему ответил я.
Теперь пришла очередь пацана призадуматься.
— Ты гость,— сказал он,— поэтому назови себя первым.
Si — А ты хозяин, поэтому мог бы быть повежливее. И,ф
между прочим, мы с тобой братья, а старший — я.
— Ещё неизвестно, кто старший. Ты в какой класс
перешёл?
— А ты?
— Я первый спросил.


— Ну и что? — использовал я его приём.
— Ну и то,— моим же ответом сразил меня братишка.
Я примирительно улыбнулся и подал ему руку:
— Мир,— говорю.
— Пожалуйста,— ответил он, подавая свою руку,—
только мы с тобой не ссорились.
— А раз не ссорились, то как всё-таки тебя зовут?
— А тебя?
Знакомство грозило зайти в тупик.
— Слушай,— предложил я,— давай одновременно крик-
нем, кого как зовут, чтобы никому не было обидно.
Он испытующе посмотрел на меня:
— Это как?
— А вот как: пусть кто-нибудь сосчитает до трёх, и тут
же мы оба скажем свои имена. Согласен?
— Ладно.— Братишка оглядел всю компанию и выбрал
шуструю девчонку.— Ты будешь считать.
— Раз! Два! Три! — звонко прокричала она.
— Анатйй!—дурным голосом заорал братишка.
Естественно, я в это время молчал.
— А ты чего же? — спросил Анатай, уже понймая, что его
надули.
— Вот теперь, когда я вижу, что ты вежливый хозяин
и первым называешь себя гостю, и не только называешь, но
даже кричишь, чтобы гость не ослышался и не спутал тебя
с кем-нибудь другим, скажу и я. Мёня зовут Сабыр.
— Чего-чего?
— Наверно, я слишком длинно говорю. Повторить?
Все засмеялись. Анатай покраснел, но потом засмеялся
тоже.
— А ты молоток,— одобрительно сказал он.
— Стараемся,— скромно потупился я.
Вечером в аиле начался настоящий переполох. Блеяли
овцы, ржали кони, звенели подойники. Пока мы с ребятами
гоняли по лопухам да сражались на палках, всё было в
порядке. Но на вечерней дойке я оказался не у дел.
Никто из детей не ушёл в юрту, все подгоняли кобыл
к привязи. Я тоже попробовал, но мои кобылы почему-
то бежали в сторону, противоположную той, куда им сле-
довало бы.
Жеребят, чтобы они не повысасывали молоко у своих
мамаш, не пускают к кобылам до окончания дойки. Когда
дойка закончилась и дедушка отпустил последнего жеребён-
ка, ребятня погнала табун вверх по ущелью на ночной выпас.
Я побежал вместе со всеми, но старался особенно не
высовываться.
Вернулись мы уже в полной темноте. В городе такой
кромешной тьмы не бывает даже в самых дальних, неосве-
щённых уголках парка. В юртах зажглись огоньки ламп. От
этого окружающая темень казалась ещё более чёрной.
— Рыжик! Анатай! —- позвал нас дедушка. — Идите в
юрту, поздно уже.
В очаге жарко горел огонь. От беготни по сырой траве
я был мокрым по пояс. Дед пощупал мои штанины и пере-
пугался:
— Вы что, купались в одежде?
— Нет,— подал голос Анатай.
—- Ну-ка, Рыжик, раздевайся. У меня нет сил и времени
ухаживать за тобой, если заболеешь.
Я присел к огню. В большом казане кипятилось молоко.
От огня на стенках казана плясали тысячи красных звёз-
дочек.
— Небось купались,— всё ворчал дед.— Вот вам нака-
зание — взбалтывайте саб^.
Саба — это такой большой, в рост человека, кожаный
бурдюк для заквашивания кумыса. Я понятия не имел о том,
как его взбалтывать.
—- Кто первый? — спросил Анатай.
— Ты,— ответил я,— если, конечно, умеешь.
— А чего тут уметь? Но только по тысяче ударов. Идёт?
55
— Идёт,— говорю я небрежно, надеясь по ходу дела
разобраться.
Дедушка взглянул на меня с удивлением, но промолчал.
Анатай вскочил на ноги, и начал взбалтывать кумыс в
бурдюке. Он мешал то двумя руками вместе, то каждой по
очереди, и довёл-таки счёт до тысячи.
Потом начал я. Это оказалось совсем несложно, и сперва
всё шло хорошо, но уже на трёхсотом ударе мешалкой
я почувствовал, что сдаю. Руки отяжелели, в ногах появи-
лась дрожь.
— Что, слабб? — ехидно спросил Анатай, заглядывая мне
в глаза.	
— Триста шестнадцать, триста семнадцать...
— А ты отдохни,— мирно посоветовал Анатай.
Я упрямо продолжал считать. После семиста сбился
со счёта. Счёт подхватила мать Анатая.
— Это нечестно! — возмутился мой братец.— Я сам
считал!
— Анатай,— тихо сказал дедушка.
Анатай умолк и с равнодушным видом отошёл в сторону.
После восьмиста я перестал слышать счёт. Моё сердце словно
переместилось в голову и стучало там, заглушая все осталь-
ные звуки.
— Тысяча! — как бы издалека услышал я.
Тётя выкрикнула это, будто яЖбыл бегуном, рвущим
финишную ленточку. Но я продолжал качать.
Тело моё моталось вместе с палкой, которая еле дви-
галась из стороны в сторону.
— Хватит, хватит,— попыталась остановить меня тётя.
Я не останавливался.
* — Вот это уж точно нечестно,— снова вмешался
Анатай.— Я тоже мог бы больше дысячи, если бы
знал.
Только тогда я остановился. Но^ут юрта принялась
раскачиваться. Так мне, во всяком случае, показалось.
Я присел.	<	#
56
— Ну, а теперь,— сказал Анатай,— если ты такой храб-
рый, понюхай горло сабы.
Я понюхал, уже ожидая подвоха и готовый ко всему.
Резкий хмельной запах кумыса ударил мне в нос. В общем-
то, ничего особенного — нашатырь ударяет сильнее.
Не знаю, чего ожидал Анатай от своей шутки. Может
быть, думал, что я начну кататься по земле, зажав нос
пальцами. Но когда я спокойно вернулся на своё место, он
выглядел явно разочарованным.
— Молодец, Рыжик,— похвалил дед.
Мы с Анатаем вышли из юрты. Низко над головой висели
крупные, как вишни, звёзды.
— В городе звёзд меньше,— сказал я.
— А ты считал?
— И так видно.
— Не вздумай считать,— предостерёг Анатай.
— Это ещё почему?
— Дедушка сказал, что нельзя считать звёзды, потому
что человек, который насчитает больше сорока, умрёт.
— Сразу на месте?
— Не знаю.
— Давай проверим?
Анатай посмотрел на меня с опаской. Я начал считать.
Повезло мне в этот день на счёт — то удары считаешь,
, то звёзды. Анатай зажал уши. Я насчитал пятьдесят и ос-
тановился.
— Ну, чего же я не умираю?
Анатай глядел на меня с тихой грустью. Было ясно, что
он мне всё простил и теперь мысленно меня уже хоронит. Мы
вернулись в юрту. Постелили нам вместе. Братишка засопел
сразу же, как только лёг. А я не мог заснуть.
— Дедушка,— тихонько позвал я.
— Что, Рыжик? — Дедушка ещё не спал.
— Кто это там кричит?
Я вспомнил свою первую ночь в аиле и то, как дедушка
рассказывал мне об#»всех звуках в саду.
\ 57
— Это элйк— козлёнок косули,— ответил дедушка.
-— А где он?
— Элики живут в нижнем лесу. Спи, Рыжик, не мешай
другим.
Никогда я не вставал так рано, как здесь.
Дома, когда я занимался в первую смену, разбудить меня
было целым событием. Сначала приходила мама:
— Сабырджан, проснись, уже утро.
И хотя в тот момент больше всего на свете я хотел спать,
говорить об этом было бессмысленно.
Раньше, когда я был поменьше, я бормотал:
— Ещё минуточку.
— Никаких минуточек,— говорила мама и уже не отхо-
дила от меня до тех пор, пока я не вылезал из постели.
Теперь же мой коронный номер вот какой.
Когда меня начинают будить, я открываю ftiaaa, смотрю
на маму ясным взором и бодро говорю:
— Спасибо, мамочка, я уже и не сплю.
Мама выходит из комнаты, а я тут же выключаюсь.
— Сабырджан! — слышу я сквозь сон.— Что ты там ко-
паешься?
— Иду-иду,— тем же бодрым голосом отвечаю я, не про-
сыпаясь.
И хотя родители много раз попадались на этот фокус,
он получался у меня настолько естественно, что удавался
каждый раз. После моего «иду-иду» меня оставляли в покое
ещё на пятнадцать минут.
Наконец, подаёт голос отец:
— Ну где ты там?
— Уже готов,— отвечаю я.
Тут отец входит в комнату и видит меня безмятежно
спящим.
— Мать! —- возмущённо кричит он.— Иди, полюбуйся на
своё чадо!
Затем он направляется ко мне, чтобы выдернуть меня
из постели. В первый раз это ему, между прочим, удалось.
Но только в первый раз. С тех пор я научился в последний
момент вскакивать и, чтобы отвлечь внимание, сразу за-
правлять постель.
— Ну и жульё растёт,— говорит отец, награждая меня
лёгким подзатыльником и уходя.
А я, разумеется, ложусь снова.
Эта игра продолжается ещё минут пятнадцать с пере-
менным успехом, после чего, наскоро покидав в рот всё, что
мама приготовила на завтрак, я на всех парусах мчусь
в школу, сшибая прохожих.
В последнее время я, правда, стал догадываться, что
родители специально начинают меня будить на полчаса
раньше.
А здесь, на джайлоо, никто меня не будил. Так здорово
было, самому оседлав лошадь, гнать табун, что я просто
боялся проспать. Но однажды всё-таки проспал.
Дедушка научил меня определять время по солнцу, све-
тившему в тюндйж. Сейчас объясню, что это значит.
В каждой юрте наверху есть дыра. Снаружи в неё про-
ходит свет, изнутри — уходит дым. Если на улице дождь,
то дыру закрывают войлоком. Вот эта дыра и называ-
ется тюндюком. В солнечную погоду от тюндюка на
пол юрты тянется столбик весело пляшущих пылинок. По на-
правлению этого светящегося столбика можно угадывать
время.
В тот раз я проснулся, когда солнце уже поднялось над
горами на длину аркана. Это значило, что жеребят уже
привязали, а коров подоили. Понятно, что спешить теперь
было некуда.
Лёжа на спине, я стал разглядывать юрту. Юрта состоит
из многих частей, и каждая часть называется по-своему.
Я, конечно, этих названий не знал. Деревянные части юрты —
каркас и украшения— делал дедушка. А шерстяные лен-
ты, которыми каркас стягивался в разных направлениях, и
ковровые полосы с красивым орнаментом делала покойная
бабушка. В магазине такого не купишь.
В аиле каждый день должно что-нибудь происходить.
Мужчинам хорошо—они на пастбище, а женщины должны
сами придумывать себе занятия, чтобы не скучать.
Если же в аиле ничего не происходит, всем кажется, что
что-то не так. Тогда кто-нибудь из старух берёт инициативу
в свои руки: начинает или вить верёвки, или валять войлок.
А то устраивает обряд перерезания ниточки на ногах ма-
ленького внучонка.
Сегодня бабушка Сакйй затеяла валять войлок. Только
я высунулся из юрты, как уже слышу:
— Эй, засоня, иди сюда!
Я оглянулся. Возле бабушки Сакай рядком сидели жен-
щины и, засучив рукава, катали войлок. Войлок же, завер-
нутый в циновку, пинали ногами ребята. Не подумайте, что
из озорства. Пинать войлок —это работа.
— Будь ты хоть сыном самого божьего угодника, но
войлок бить помогай! — продолжала бабушка Сакай.
Женщины засмеялись.
— А умыться можно сперва? — спросил я.
— Ишь ты, чистюля какой! Спать надо меньше. Ну да
ладно, иди, мойся.
Я спустился к речке и увидел незнакомого мужчину
с усами и бородой. В аилах бороды носят только старики,
а этому на вид было лет тридцать пять, как моему отцу. Да
и по одежде было видно, что он городской — на ногах
альпинистские ботинки, джинсы подпоясаны широким рем-
нём. Голый до пояса, бородач обливался холодной водой.
— Эй, парень, подойди ко мне, не бойся.
Я и не боялся. С чего он решил, что я должен его
бояться,— не знаю. Я направился к нему по мелководью.
Горожанин протянул мне руку:
— Давай познакомимся. Баяз Шапйкович. Можно просто
Баяз. А тебя я знаю, ты внук старика Осмонкула. Верно?
— Верно,— я солидно кивнул.
60
Мне понравилось, что со мной разговаривают, как
со взрослым, но было неясно, зачем я этому Баязу понадобился.
— Мы с тобой одни тут из города,—пояснил он,—
поэтому надо нам друг за дружку держаться.
В это время он всё ещё держал меня ,за руку.
— И долго нам друг за дружку держаться? — спросил я.
— Пока кто-нибудь из нас отсюда не уедет.
— Я так долго не выдержу.
— Отчего же? —удивился Баяз.
— Потому что ем правой рукой.
— Ну и что?
— А то. Если мы все время будем друг за друж-
ку держаться, как вот сейчас, я просто помру с го-
лоду.
До Баяза наконец дошло, и он отпустил мою руку.
— Шутник,— хмуро сказал он.— Ты чем тут занимаешься?
— Да так, ничем, отдыхаю.
— Рыбачить любишь?
— Не очень. Вот отец — тот любит.
— Я твоего отца знаю, мы с ним вместе десять классов
кончали в аиле. Он у тебя чем рыбачит?
— Удочкой.
— Ха! Удочкой! Кто же удочкой рыбачит?
— Да есть любители. И даже много.
— То-то и оно, что любители. Рыбачить надо профес-
сионально.
— Как вы?
— Как я, например.
— У отца нет времени профессионально рыбачить. Он
профессионально занимается археологией.
— Ха-ха-ха! — засмеялся Баяз.— Да с удочкой в сто раз
дольше просидишь и в двести раз меньше наловишь! Про-
фессиональная рыбалка много времени не требует.
Надо признаться, горожанин меня заинтересовал. Я по
телевизору видел настоящих рыбаков, так они на целые
недели уходят в плавание, если не на месяцы.
61
<*
— Как же это? — спросил я.
— Научить тебя, что ли?
Он с сомнением посмотрел на меня, словно прикидывая,
не слишком ли я тупой, чтобы тратить на меня время.
Я молчал.
— Так научить? — снова спросил он, непонятно к кому
обращаясь —то ли ко мне, то ли к себе.
Такие вопросы называются риторическими. Во всяком
случае, отец их так называет. На риторический вопрос типа
«И тебе не стыдно?» можно не отвечать. Сейчас я тоже
промолчал.
— Ты чего молчишь?
— А что я должен говорить?
— Хочешь, чтоб я тебя научил?
— Да так. Любопытно, конечно.
— Тогда пошли. Век будешь меня благодарить.
— Век —его ещё прожить надо.
— Ладно, не цепляйся. Больно востёр. Видишь вон
ту чёрную палатку?
— Вижу.
— Я в ней живу. Пошли, покажу тебе рыбу, которую
я наловил.
Мы двинулись к его палатке.
— Я тебя вот о чём попрошу,— продолжал Баяз.—
Раз мы с тобой оба городские, надо бы нам друг за другом
приглядывать.
— Шпионить, что ли? — не понял я.
— Почему шпионить? Приглядывать. Ты, значит, следи,
чтобы у меня рыбу не украли.
— А кому она нужна?
— Всем, дорогой. Зелен ты ещё, плохо людей знаешь.
— Ну, допустим, я буду следить, чтобы у вас не воровали
рыбу. А вы за чем будете следить?
— Я? — Баяз задумался.— Я буду следить, чтобы никто
тебя не обидел.
— Меня и так никто не обижает.
62
— Мало ли что! А вдруг кто обидит? Сразу скажи мне,
я заступлюсь.
Что-то мне мой новый знакомый разонравился. Или он
никогда пацаном не был, или был ябедой и подлизой, или ху-
лиганом.
— Я тебя и охотиться научу,— не умолкал Баяз,—
Пойдёшь?
— Отчего не пойти?
— Я недавно маленького косулёнка, элика, подстрелил.
Приехал бы раньше —поел бы мяса. Может, ещё повезёт.
— Зря вы стреляли в элика.
— Это почему ещё зря? Ты кто — Мйугли?
— При чем тут Маугли? Будто не знаете, что охота на
косуль запрещена?
— А ты почём знаешь?
— Знаю. Косули занесены в Красную книгу.
— Что ещё за Красная книга?
Я посмотрел на него, как на больного. Взрослый человек,
а не знает про Красную книгу.
— В Красной книге записаны всякие звери, рыбы, рас-
тения, которых осталось мало и которые надо беречь.
— А для чего же их беречь?
— Чтобы не вымерли.
— Да пусть себе вымирают на здоровье. Мне-то что?
Говорить с ним было бесполезно. Когда мы подошли
к чёрной палатке, послышался резкий запах вяленой рыбы.
Рядом с палаткой висели ряды нанизанных на проволоку
рыб. Надо всем этим гудели тучи мух.
— Видел? — хозяйским жестом показал Баяз.— Их и за
день не пересчитаешь. Тысяча двести тридцать три штуки.
Меня едва не стошнило. Не от рыб, конечно, а от мух.
В городе, если в квартиру залетала хотя бы одна такая
жирная муха, мы гонялись за ней всем семейством. Это
бывала настоящая охота, с риском и жертвами. Какая-
нибудь ваза обязательно летела на пол.
Баяз оторвал одну рыбину-так, что голова её осталась на
63
проволоке, разодрал вдоль на две половинки, одну сунул
в рот, другую протянул мне:
— На, попробуй. Вкуснотища необыкновенная. Особенно
если с пивком.
Количество рыбы впечатляло. Ясно, удочкой столько
не наловишь.
— Вы их что, сетями ловите?
— Частично.
— Значит, часть рыбы сетями, а часть — нет?
— И сетями, и не сетями.
— Так как же?
— А вот этой штучкой.— Баяз пнул ящик с бутылками.
— У вас там динамит?
— Зачем динамит? Где я его возьму? Кое-что попроще.
Но об этом ты узнаешь в своё время.
Мне всё стало понятно. Баяз был обыкновенным бра-
коньером. Чего-то такого он клал в эти бутылки и взрывал
их в воде. Рыба глохла, всплывала, а он её собирал.
Я о таком слыхал и раньше.
— На что вам столько рыбы?
— Э, милый, здесь богатство пропадает почём зря. Чего
не съем — продам. Пошли, покажу, как её надо ловить.
Можете думать про меня, что хотите, но я пошёл. Он бы
и без меня это сделал, и никто бы ему не помешал. Если уж
взрослые мужчины не вмешивались, то что мог сделать я? Ну
сказал бы ему, что так нельзя. Он бы надо мной посмеял-
ся— и все дела. А как глушат рыбу, я никогда не видел, и
мне было интересно.
— Жаль, раньше тебя не было. Мы бы с тобой развер-
нулись! А теперь лето уже к концу идёт. Слушай меня:
за труды заплачу тебе рыбой. Разве плохо, отдыхая в горах,
ещё и подзаработать? К тому же, оказывается, твой отец
любит рыбу. Привезёшь ему подарочек, то-то обрадуется! —
Баяз тянул меня за руку.— А мальчишки в аиле — неблаго-
дарные. Сперва, когда только начали ловить, им было ин-
тересно, а потом надоело, и совсем перестали помогать.
64
А одному мне со всем этим хозяйством не управиться. Но на
тебя я надеюсь. Ты парень городской, свою выгоду быстро
поймёшь.
Мы дошли до небольшой заводи и остановились. Баяз
достал из мешочка бутылки с какой-то белой жидкостью,
вроде как с молоком, и сеть.
— Значит, всё-таки сетью?
— Сетью, сетью. Чтоб дохлая рыба не сбежала.
Он протянул мне сеть и сачок, который держал в другой
руке.
— Теперь слушай меня внимательно, дружище, здесь
рыбы полным-полно. Уж я-то знаю. А ну-ка, спроси меня,
в каком месте сколько рыбы—отвечу.— Баяз постучал себя
кулаком в грудь.
— А сачок зачем?
— Сейчас поймёшь. Спускайся вон туда, на узкое место,
и ставь сеть.
— Да я её ни разу в жизни не ставил.
— Тут нечего уметь. Вся рыба пойдёт поверху, поэтому
палочку воткнёшь прямо в берег. Другой конец сети возь-
мёшь левой рукой и зайдёшь в воду. Не бойся, там мелко.
Когда рыба всплывёт, сеть её задержит. А ту, которая
пройдёт мимо сети, вылавливай сачком. Старайся ни одной
не пропустить.
t Я пошёл вниз к большому чёрному камню. Поставил сеть
(это действительно оказалось делом нехитрым) и махнул
рукой Баязу, что, мол, готово.
Баяз бросил в воду одну за другой две бутылки и,
пригнувшись, побежал от берега прочь. Через несколько
секунд послышался гул, и река выплюнула огромный столб
воды. Вода поднялась на высоту юрты и дождём пролилась
на берег. Затем раздался второй взрыв, и Баяз со всех ног
кинулся в мою сторону.
— Не зевай! — выкрикнул он на бегу.— Лови рыбу!
Я смотрел в воду, не отрываясь, но рыбы не видел.
— Где она? — крикнул я.
65
— Сейчас появится!
Баяз остановился, нагнулся к воде, опустил в неё обе руки
и вдруг выхватил оттуда большую белобрюхую рыбину.
И тут по воде пошла тьма рыбы. Баяз работал, гребя обеими
руками, словно снегоочистительная машина, но всё равно
не успевал выбрасывать всю рыбу на берег.
— Эй, Сабыр! Не дай ей уплыть!
Я старался, как мог. Но тут бы и пятеро не управились,
рыбины были полуживыми и, попав на берег, <®сё ещё про-
должали трепыхаться.
Наконец рыба кончилась. Я вышел из воды с шевеля-
щейся рыбиной в руках. Ноги ломило от холода. Берег
в этом месте даже побелел от обилия рыбы.
— Вот видишь! — радостно сказал подошедший Баяз.—
Я же говорил, что вдоволь наловим. Ты молодец, хорошо
работаешь. Твоя доля — десять процентов всей рыбы.
— Это сколько? — спросил я.
— Сейчас посчитаем.
Он наклонился и забормотал, пересчитывая рыбу. Рыба
лежала, как попало. Баяз дважды сбивался и начинал счи-
тать снова.
— Без малого сто пятьдесят. Бывает и больше. Твоих
пятнадцать. Выбирай.
Я посмотрел на рыбу. Часть её уже передохла, но многие
ещё раскрывали жабры.
— Десяти процентов мало,— сказал я.
— Почему мало? Бутылки, сети, сачок — всё моё.
— Мало. Надо было сразу предупредить, что десять
процентов, я бы не согласился.
— А на сколько бы ты согласился?
—- Хотя бы на тридцать.
— Смотри-ка, ты, оказывается, парень деловой. Ладно,
хватит с тебя двадцати.
Я отобрал самых, на мой взгляд, живых рыб.
— На, держи леску,— сказал Баяз.— Сам нанижешь или
помочь?
66
Я принялся бросать своих рыб обратно в воду.
— Эй, ты что делаешь?—завопил Баяз.
Я продолжал бросать. Баяз схватил меня за руку:
— Так дело не пойдёт. Зачем же ты их ловил?
— Не знаю. Интересно было. А это моя доля — что с ней
хочу, то и делаю.
Баяз отпустил меня.
— Ну и дурак,— презрительно сказал он.
Мне было стыдно, что я принял участие в этом смерто-
убийстве. Если бы я дал рыбе уйти — она бы ожила, пусть
не вся, но ожила бы. Я повернулся и, не прощаясь, пошёл
вдоль реки в сторону аила. В мелких заводях ещё плавала
вверх брюхом рыба. Я пустил её по течению. Авось оживёт.
На траве возле юрты сидели дедушка и Анатай и ма-
стерили каркас для юрты.
— Что, ничего не поймали? — спросил Анатай.
— Почему не поймали?
— Было слышно, как взрывали. А где рыба?
— У Баяза.
— А тебе рыбы не дал?
— Дал.— Мне не хотелось говорить об этом.
— Ну и где же она?
— В реке.
— Ничего не понимаю.
— А тут и понимать нечего. Я её выпустил в воду.
( — И правильно сделал, Рыжик,— вмешался дедушка.
— А по-моему, зря,— сказал Анатай.— Всё равно эта
рыба подохнет, вода ей не поможет. Лучше бы принёс сюда.
— Ничего не подохнет,—возразил я.
— А вот и подохнет. Были уж такие умники — сначала
напакостят вместе с Баязом, а потом жалеют: «Ах, бедная
рыбка! Ей больно!»
— Ну чего ты к нему привязался? — заступился за меня
дед.— Хорошо сделал, что не принёс. Какая нам от неё
радость? Надоел тут Баяз всем. Зачем зря рыбу убивает?
Зачем ему столько? Или собирается ею справлять поминки
67
по отцу? Всю скотину переполошил своими взрывами —
кобылы от испуга доить не дают. И воду испоганил.
— Так скажи ему, чтоб уходил! — Анатай даже отложил
работу.
— Да ну его. Он всего на месяц приехал, всей рыбы
не изведёт. А если я вмешаюсь, люди скажут: «Осмонкул-
то совсем старый стал, не может стерпеть детской шалости».
— Какой же он дитя? — удивился я.
— Это для вас он взрослый. А для нас пока ещё сопляк.
На наших глазах вырос. Ничего, скоро уедет. Потерпим.
— А зачем терпеть? — снова вмешался Анатай.
— Ты не рассуждай, а работай, не то твои дети будут
юрту доделывать. Садись, Рыжик, с нами.
— Что ты будешь делать с этой юртой, дедушка?
— Пока жив, хочу каждому из вас сделать по юрте. Хотя
бы деревянную часть. Войлок вы потом как-нибудь сами
найдёте. Вот эта юрта как раз для тебя.
Я не мог себе представить, что я буду делать с юртой,
когда она будет готова. Не ставить же её у нас в городском
дворе?
Дедушка, конечно, надеется, что когда я вырасту,
то стану чабаном. Вот тогда юрта мне и пригодится. Но
я, к сожалению, уже нацелился стать археологом, как отец.
Может быть, тогда юрта будет мне вместо палатки? Нет,
в рюкзаке её не утащишь.
Всё это я подумал, но вслух, разумеется, ничего не сказал.
ГЛАВА ШЕСТАЯ
о том, что бывает с теми, кто не хочет приручаться;
о том, сколько силы человеку надо, чтобы удержать одну овцу;
и о том, какие подарки стоит принимать, а какие — нет.
Сегодня аильчане спозаранку потянулись к палатке Бая-
за, словно у того был большой праздник. Особенно были
возбуждены дети.
68
Да, это была новость так новость. Не то что какое-
то там битьё войлока.
— Баяз элика поймал! — кричали ребятишки, обгоняя
друг друга.
Я к палатке Баяза не побежал. Встал с постели и
не спеша направился к речке—умыться. По дороге наткнул-
ся на Анатая, который встал раньше.
Анатай сломя голову бежал не туда, куда все, а, наобо-
рот, к дедушкиной юрте.
— Сабыр! — крикнул он, подбегая.— Иди скорее, Баяз
элика поймал!
— Слышал уже.
— Так чего же ты не идёшь?
— Неохота.
— Брось ломаться, Сабыр! Ты же не на Баяза пойдёшь
смотреть.
— А чего я там не видел?
— Элика ты хоть раз-то видел?
Я поломался, поломался — пошёл.
Все аильчане собрались у палатки Баяза, плотным коль-
цом окружили её. Рядом с Баязом, привязанный верёвкой
за шею, стоял козлёнок косули.
Он был чудо как хорош: ножки тонкие, точеные, шкурка
пёстрая, словно подобранная из лоскутков искусным худож-
ником, глаза огромные, карие, почти человеческие.
Дети пробовали давать ему хлеб, траву, соль — он только
испуганно вертелся на верёвке.
В это время в круг вбежал щенок пастуха Джуматйя.
Козлёнок испугался и рванулся за спину Баяза.
ъ — А ну, пошёл! — закричал на щенка я. Мне и так было
жаль козлёнка.
— А, это ты, горожанин,— заметил меня Баяз.— Иди-
ка сюда, подержи элика.
Я кинулся было прочь, но Баяз поймал меня за руку
и вытащил на середину.
— Эй, старик! — окликнул Баяз дедушку.— Что у тебя
за внук? Боится и рыбы, и элика. Что из него выйдет, кроме
труса?
Баяз неожиданно схватил козлёнка и сунул его мне
в руки. Я хотел отскочить, но элик неожиданно утих в моих
руках.
Я почувствовал нежное тепло, увидел рядом с собой
дрожащие ноздри и ласково обнял козлёнка.
— Ладно, хватит,— недовольно сказал Баяз.— Ты так
его прижал, что того и гляди — раздавишь.
Я молча отошёл.
— Привыкнет ли он к ручному кормлению? — спросил
кто-то.
И сразу все заговорили о том, что элика приручить
можно. Было бы желание. А бабушка Сакай даже вспомни-
ла, что такой случай уже был: в аиле жил ручной элик.
— Не захочет приручаться — что ж, его дело, пойдёт на
жаркое,—захохотал Баяз.
И все замолчали разом, как один. Словно кто-то повернул
выключатель. Взрослые молча переглядывались. Им было
стыдно за Баяза перед детьми.
От этой тишины Баяз на мгновение даже смутился.
— А что такого? — пожал он плечами,—Я его поймал.
Что захочу, то с ним и сделаю. Чем он лучше какого-
нибудь ягнёнка, которого вы зарежете, не задумываясь?
— Нехорошее ты дело затеваешь, Баяз,— заговорил пер-
вым дедушка.— У этого малышонка не хватит мяса даже
застрять в зубах.
— Ерунда, — процедил Баяз. — Люди с удовольствием
едят и рыбёшку, и перепёлок. А элик покрупнее будет, да
и повкуснее.
— Не бери греха на душу, отпусти его,— укоризненно
сказал дедушка.
— Ещё чего! Даже если он сам подохнет — сниму с него
шкуру, сделаю чучело и продам в музей.
— Дело твоё,— вздохнул дедушка, повернулся и пошёл
к своей юрте.
70
— Строит из себя бог знает что! — вдогонку ему крикнул
Баяз.— Небось сам поймал бы — по-другому бы заговорил.
Эй, Осмонкул, завтра принесу тебе ножку этого козлёнка,
сделаешь плётку для внука.
Я догнал деда.
— Откуда такие берутся, а?
— Видишь ли, Рыжик, пальцы на руке — и те разные. Не
будь плохого, мы не умели бы отличать хорошего.
Сзади подоспел Анатай.
— Дурак этот Баяз,— сказал он.— Не стбит обращать на
него внимания. Пошли лучше на стрижку овец.
— А куда это?
— Да в верхний аил.
— Пошли.
— Сначала поешьте,— остановил нас дедушка.
Верхний аил был отсюда хорошо виден. Часто оттуда
слышался лай собак.’ Захватив с собой по куску хлеба, мы
направились к тамошним стригалям.
Когда приблизились к верхнему аилу, я услышал тре-
вожное блеяние овец в загоне. Несколько человек загоняли
овец в длинное строение со множеством окон. При этом они
суетились и кричали так страшно, словно это были не овцы,
а тигры.
Рядом стояли три палатки, серый домик, юрта. Из длин-
ного здания доносилось ровное стрекотание, как будто там
внутри кто-то гонял на мотороллере.
— Что это, Анатай? — спросил я.
— Это электроножи, которыми стригут овец. Двадцать
пять человек стригут,— пояснил тот.
— Откуда ты знаешь, что двадцать пять?
— Не впервой.
Внутрь длинного барака вела не дверь, а большие дере-
вянные ворота.
Анатай поздоровался с черноусым мужчиной, который
сидел у входа в загон и что-то писал. Усатый невнятно
буркнул в ответ и снова уткнулся в свои бумаги.
В углу просторного двора штабелями были сложены тюки
с шерстью. В конце двора тянулся ряд столбиков с электро-
щитками. А около них над связанными овцами возились
стригали.
Каждому из них помогали один-два мальчика. Они под-
водили овцу, уносили настриженную шерсть, освобождали
голенькую овцу, похожую в таком' виде на диковинную
собаку, и угоняли её в загон.
Я подошёл к ближайшему стригалю и стал смотреть. Тот
сжал овцу ногами, сгорбился над ней и проворно стриг.
Когда стрижка закончилась, одним движением развязал пу-
ты, стягивавшие её ноги, и крикнул:
— Кош!
Овца вскочила и попыталась удрать. Тогда мальчик,
стоявший рядом, поймал её, поставил на лопатке какой-
то знак и за шею поволок в отдельный загон.
Стригаль между тем и не думал отдыхать.
Давай скорее,— торопил он мальчика, тащившего дру-
гую овцу.
Через мгновение новая овца уже лежала на боку со
спутанными верёвкой ногами.
У второго столбика стригаль был свободен. У него ока-
зался не в порядке электронож. Овца лежала рядом, задрав
связанные ноги, и тихонько блеяла. Вид у неё был несча-
стный.
Эй, ты чей сын будешь? спросил второй стригаль
у меня.
Надырбёка Осмонкулова.
Вот оно что! А меня ты знаешь?
— Нет.
Тогда Давай знакомиться. Я твой дядя.
Какой дядя?
По бабушке. Моя мать—родная сестра твоей бабуш-
ки. А тебя я видел, когда ты ещё совсем маленьким был.
72

А теперь каким джигитом стал — любо-дорого смотреть!
Подошёл мастер и передал дяде отремонтированный нож.
Следом за мастером появился тот усач с тетрадкой, что сидел
у входа.
— Сколько постриг? — спросил он у дяди.
— Пятьдесят три. До вечера думаю перевалить за
семьдесят.
— Молодец,— похвалил усатый и внимательно посмотрел
на меня и Анатая.— А вы чего стоите без дела? Помогайте.
Или не умеете?
— А что делать?
— Можете овец приводить,— подсказал дядя.
Мы направились в загон. Я попытался было ухватить
овцу, но все овцы бросились врассыпную. Анатай успел
поймать одну за хвост.
— Помоги! — крикнул он.
Я вцепился той же овце в шею. Когда мы уже почти
дотащили овцу до стригаля, та рванулась и поволокла меня
за собой.
— Не отпускай! — услышал я крик Анатая откуда-то сза-
ди, но тут же оступился и упал.
Весь двор наполнился смехом. Смеялись стригали, сме-
ялись мальчишки-помощники, смеялся усатый учётчик.
Я оглянулся на Анатая. Тот бежал ко мне на помощь
и вовсе не думал смеяться.
— Теперь, племяннички, выбирайте овцу поменьше,—
сказал дядя,— а то схватили самого здорового ва-
луха.
Мы вернулись в загон. Вскоре проворно ловили овец
и даже наступали дяде на пятки. Тот не успевал ещё остричь
одну овцу, а мы с Анатаем уже держали рядом другую.
И не заметили, как пролетел день.
— Кончай работу! — закричал учётчик.
Все ножи разом умолкли.
— Можно домой? — спросил я.
— Если будете так работать каждый день,— сказал учёт-
74
чик,— выпишу вам деньги. А за один день, да ещё неполный,
заплатить не могу.
— Ладно-ладно,—успокоил его Анатай,— сегодня мы
просто так пришли, помочь бесплатно.
— Ну и молодцы,— похвалил учётчик и занялся взвеши-
ванием шерсти.
Мы направились к воротам.
— А ну-ка, погодите! — окликнул вдруг дядя.— Нехоро-
шо, если вы уйдёте просто так.
— А как нам уходить? — поинтересовался я.
— Хоть по клочку шерсти взять должны.
— Зачем?
— Таков обычай.
— Да на кой она нам? — пожал плечами Анатай.
— Передадите шерсть дедушке.
— Зачем ему клочок? Если бы тюк...
— Ишь какой,— засмеялся дядя,— тюк захотел! Я вам
не плату за работу даю, а подарок. Скйжете дедушке —
он поймёт.
Домой мы вернулись совсем поздно.
— Ну вот, на кого вы похожи? — встретил нас дедуш-
ка.— Пошли посмотреть, а вас там небось работать
заставили.
— Никто нас не заставлял, мы сами,— ответил за обоих
Анатай.
— Ты тоже хорош,— покачал головой дедушка,— брат
отдыхать приехал, а не работать с утра до ночи.
— Да что ты, дедушка,— заступился за Анатая я,—
мы ведь не каждый день. Мне к тому же и интересно —
я ведь никогда стрижки не видал.
— Вот возьми,— вспомнил Анатай и протянул дедушке
клочок шерсти.
— Кто это вам дал?
— Дядя, — сказал я.
75
— Какой ещё дядя?
— Садырк^л! — пояснил Анатай.
— Ах, хитрец!	*
— Почему хитрец? — удивился я.
— Знал, кому давать.
— А что такое? Мы не хотели брать.
— И правильно делали, что не хотели. Ну да ладно,
взяли — так взяли.
— А почему не надо было брать?
— В общем-то, ничего особенного. Просто стригали вас
поймали.
— На чём поймали? — спросил я, ничего не понимая.—
Не томи, дедушка, объясни, в чём дело?
— На вашей неопытности поймали. Видать, у вашего
дяди аппетит разгорелся. Таков старинный обычай — если мы
взяли у стригалей шерсть, значит, становимся их должниками.
— А что мы им должны?
— Хотя бы зарезать барашка да выставить бурдюк све-
жего кумыса на угощенье. Отказываться нельзя. Скажут:
«Старик Осмонкул совсем обнищал». Ладно, идите умойтесь,
поешьте и — спать.
Ночью в нижнем лесу снова жалобно кричал элик.
— Отчего они кричат? — спросил я у дедушки, который
ворочался и покашливал.
— Это, наверно, мать того козлёнка, что у Баяза.
— Ав прошлый раз?
— Кто знает? Может, тоже мать козлёнка. Баяз тут
недавно одного подстрелил. Спи, Рыжик.
Вскоре дедушка заснул. Я толкнул в бок Анатая.
— Эй, Анатай, спишь, что ли?
— Ну чего тебе?
— Есть одна идея.
— Какая ещё идея?
— Насчёт элика.
— Ой, Сабыр, дай поспать, завтра скажешь,— прошептал
Анатай и отвернулся.
76
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
о том, как. доброе дело может оказаться противозаконным;
о Кайберене— защитнике диких зверей;
и о том, что делать, если в тебя стреляют.
А идея у меня была вот какая. Мы с Анатаем могли
спасти козлёнка. Нужно было только поймать момент, когда
Баяз надолго отлучится из своей палатки. Но — всё по порядку.
То утро началось с новости.
Чабан Джуматай решил устроить обряд перерезания пут
на ногах внука. Это делают, когда ребёнок только-только
начинает ходить. Ему сперва связывают ниточкой ноги, а
затем эту ниточку режут. И вроде бы после такого обряда
он должен всю жизнь бегать, как угорелый. Причём всегда
устраивается праздник, на который приглашают не только
взрослых, но и детей. Приглашённые бегут взапуски, а кто
первым прибежит—тот перережет ниточку и, кроме того,
получит приз — нож, которым будет резать нитку, и деньги.
Джуматай специально к этому дню припас барашка,
созвал гостей, а сам встал перед своей юртой с призовыми
деньгами в руке.
— Кто побежит — выходи вперёд,— объявил он.— Пер-
вый приз — десять рублей, второй — пять.
Вся ребятня высыпала. Я, конечно, тоже. Смотрим —
и Баяз туда же. Все сразу скисли. Ясно — за этим длинно-
ногим не угонишься. Но дедушка его остановил:
— Тебе нельзя.
— Почему нельзя? На всех соревнованиях взрослые
бегают.
Дурачком прикидывается — видно, десятка ему очень при-
глянулась.
— На всех соревнованиях бегают, а у нас нельзя. По-
стыдился бы!
Баяз нехотя отошёл. Тогда дедушка выстроил всех в один
ряд и говорит:
— Побежите, только когда я махну рукой. Кто выскочит
77
раньше времени — всё равно награды не получит.
Я присел, как на настоящем старте, руками упёрся в
землю, правой ногой в бугорок. Жаль, не было настоящей
стартовой колодки. Тогда я, может, и пришёл бы первым.
А так Анатай меня обогнал.
Я с самого начала бежал впереди, но в конце он меня
догнал и обошёл. Всего на полметра, но обошёл. Ему дали
первый приз и нож — резать нитку.
Я свою пятёрку отдал дедушке. И Анатай, глядя на меня,
тоже отдал ему и десять рублей, и нож. Дедушка демон-
стративно, чтобы все видели, положил деньги в карман
и не утерпел, похвастался:
— Оба моих жеребёнка пришли первыми — хорошая
примета.
И вообще, праздник удался. Как раз сегодня привезли
из города кино для стригалей — словно по заказу Джуматая.
Ещё задолго до вечера все потянулись в верхний аил.
— Пойдём и мы,— говорит Анатай.
— Идите,— разрешил дедушка,— только после кино не
задерживайтесь. И возьмите с собой фонарик.
Фонарик нам сегодня как раз очень не помешал бы.
Только добрались до верхнего аила, а там бригадир
стригалей и говорит:
— Пока не кончим стричь —кино показывать не будем.
Хотите, чтобы кино поскорее началось — помогайте.
Все рванулись помогать, а мы с Анатаем в одной паре,
как в прошлый раз. Пока закончили с отарой — и ночь
наступила.
Кино должны были показывать в сарае. Все сидят вол-
нуются, уже и свет погасили, а механики что-то никак
не могут наладить свой аппарат. Один говорит:
— Раньше чем через пятнадцать минут не начнём.
Все стали гудеть, возмущаться, а кое-кто и к выходу
потянулся, чтобы не ждать в духоте. Человек десять, навер-
но, вышло. Выскользнули под шумок и мы с Анатаем.
Случай был редкий: не только Баяза, но и вообще никого

в аиле не будет, кроме двух-трёх стариков. За полтора часа
не то что одного козлёнка выпустить — целый зоопарк разо-
гнать можно.
Добрались мы быстро. Во-первых, дорога уже хоженая,
а во-вторых — с фонариком.
Полог чёрной палатки был крепко-накрепко завязан
верёвкой.
—: Ты свети,— говорит Анатай,— а я развяжу.
Я стал ему светить. Он копался, копался — никак не
может развязать.
— Дай,— говорю,— попробую зубами.
Минут пять провозился, всю верёвку заслюнявил, но тоже
ничего не получилось!
— Давай нож!
Анатай нож дал, но при этом предупредил:
— Резать нельзя.
— Так зачем ты мне его даёшь?
— Я думал, ты хочешь лезвием узелок поддеть.
— Думал! Нашёл время думать!
— Аты не дёргайся. Не можешь развязать — так и скажи.
— Сам, что ли, можешь?
— Так я и не дёргаюсь.
— А почему нельзя резать?
— Нельзя. Это же уголовное дело.
— А украсть козлёнка — не уголовное?
— Мы его не крадём, а отпускаем. Баяз сам его украл.
— У кого?
— У матери. У косули.
Так мы стоим пререкаемся. А время-то идёт. Делать что-
то надо. Тут меня осенило:
— У тебя другая верёвка найдётся?
— Зачем?
— Эту срежем — новую привяжем.
— Да ты что! Он же сразу догадается, что тут кто-
то был.
— А если козлёнок пропадёт—не догадается?
79
— Нельзя резать.
— Да что ты заладил — «нельзя резать, нельзя резать»!
— Нельзя — и всё. Он милицию вызовет.
— Ну и что?
— Увидят, что верёвка другая, начнут искать.
— Кто увидит? Кто, кроме Баяза, знает, какая тут дол-
жна быть верёвка?
— Ему поверят.
— С чего это ему станут верить? Скажут: «Чем вы
недовольны, Баяз Шапакович? Разве у вас что-нибудь про-
пало из палатки?» Он скажет: «Элик пропал». «А где вы
его,—спросят,— взяли? Он что — сам к вам в палатку
прибежал?» Нет, Баяз не такой дурак, чтобы идти в ми-
лицию.
Анатай задумался. Он всё не решался, а время, между
тем, шло. Наконец он открыл рот:
— Послушай, а зачем нам тогда вообще верёвку менять?
Срежем — и всё.
— Вот тогда он сможет жаловаться в милицию, что
в аиле живут хулиганы, портят его имущество.
— Ну да,— возразил Анатай,— тогда ему скажут: «А
откуда мы знаем, что это хулиганы, а не вы сами разрезали
свою верёвку?»
— Никто ему этого не скажет.
— Почему?
— Потому что только сумасшедший может сам себе
напакостить, а потом вызывать милицию. А по Баязу видно,
что он не сумасшедший. Может, слегка слабоумный, но
не сумасшедший.
— Ладно, режь.
Я полоснул разок—и всё было готово. Анатай остался
караулить снаружи, чтобы в случае чего дать мне сигнал
к бегству, а я вошёл в палатку, светя фонариком.
Козлёнок забился в дальний угол и вздыхал там тяжело,
как человек, у которого произошло несчастье. Я осторожно
приблизился к нему, боясь спугнуть. Ведь если бы он кинулся
80
от меня, то наверняка повалил бы палатку,— а там выби-
райся как можешь.
Верёвка вела от шеи элика за окошко палатки.
— Анатай,— позвал я,— отвяжи его.
- Где?
— Здесь, возле окошка.
— Тут две верёвки. Которую отвязывать?
— Откуда там две верёвки?
— Не знаю.
— Одна, наверно, держит палатку. Сообрази сам, которая.
— Не могу, ничего не видно. Дай фонарик.
— А ты на ощупь.
Он долго возился и отвязал, конечно, не то, что надо.
Один угол палатки провис.
Я вылез из палатки, и вдвоём мы кое-как отвязали
козлёнка и приладили назад верёвку от палатки.
— Сколько времени зря потеряли! — злился я.
— Надо было верёвку отрезать, а не отвязывать.
— Ты же сам сказал — резать нельзя.
— Так это смотря что. Не станет же он жаловаться, что
ему испортили верёвку, которой был привязан элик?
Я даже сплюнул от досады:
— Вот обидно, не сообразил.
Я вернулся в палатку и потянул козлёнка за верёвку. Он
упёрся. Тогда я осторожно взял его на руки.
Это было очень неудобно. Во-первых, тяжело и надо
нагибаться: палатка была низкой даже для меня, не знаю,
как Баяз ухитрялся в ней помещаться. А во-вторых, неловко
было держать фонарик, и он поэтому светил куда-то вбок,
так что выбираться пришлось наугад.
Удивляюсь, как всё обошлось. Если бы я за что-
нибудь зацепился и упал, то-то было бы весело: козлёнок,
наверно, не стал бы помогать мне подниматься.
Наконец я выбрался наружу, поставил козлёнка рядом
и говорю Анатаю:
— Беги за верёвкой, палатку надо завязывать.
81
Он побежал, но вернулся подозрительно быстро.
— Ну что? — спрашиваю.
— Нет верёвки.
— Как нет? Ты же говорил, что есть.
— То есть верёвка-то на месте, в юрте...
— Ну?
— Вот тебе и «ну». А там дедушка.
— А чем он тебе мешает?
— Ну конечно — «не мешает»! Мы же в кино пошли, он
и спросит, что я тут делаю.
— А ты бы ему и сказал.
— Вот сам пойди и скажи: «Мы с Анатаем, дорогой
дедушка, лезем в чужой дом, так нам верёвочка нужна —
дверь потом запереть за собой». Дедушка обрадуется: «Мо-
лодец, внучек, хорошо я вас воспитал — воруете, но потом
дверь за собой закрываете». Ну, иди, чего ж ты стоишь?
Идти за верёвкой мне сразу расхотелось. Вот что значит
понадеяться на авось, не подготовиться как следует.
— Что же делать? — беспомощно спрашиваю я.
— Думать,— говорит Анатай.
— Ян думаю.
— Оно заметно. Так сильно думаешь, что заставил меня
верёвку с другой стороны отвязывать, вместо того чтобы
спокойно отрезать... Ой!
— Ты чего?
— Давай нож.
— На. Змея, что ли?
— Какая змея? Дураки мы с тобой — верёвка-то у нас есть.
Тут, наконец, и до меня дошло, что козлёнку теперь
верёвка ни к чему. Мы её по-быстрому отхватили, палатку
завязали и побежали в лес.
Анатай попробовал было взять козлёнка на руки, но тот
заволновался и не пошёл к нему. Наверно, уже привык
ко мне.
Мы вошли в ельник, и Анатай остановился.
— Хватит, говорит,— отпустим его здесь.
82

Козлёнок не хотел уходить. Я подтолкнул его, похлопал
перед его носом в ладоши, и только тогда он прыгнул
в темноту.
— Теперь сам уйдёт. Пошли назад, пока кино не кончилось.
Анатай взял меня за руку.
— Погоди,— говорю,— давай послушаем, позовёт он
мать или нет?
Мы прислушались, но в лесу было тихо.
Мы вернулись в верхний аил, когда зрители уже повалили
из сарая. Мы незаметно смешались с толпой.
Анатай подошёл к своему приятелю и сказал нахальным
тоном:
— Ерундовое кино, только зря время потеряли.
— Да ты что! — возмутился тот и начал расхваливать
фильм.
Пока дошли до дома, нам уже было известно, про что
кино и кто снимался.
В нашей юрте горела лампа. Дедушка лежал одетый
и не спал.
— Ну как кино,— спросил он,— понравилось?
— Так себе,— говорим.
— А про что хоть?
Мы, перебивая друг друга, бойко рассказали дедушке
содержание фильма. Только начали расписывать подробно-
сти, как вошла мать Анатая.
— А ты, сынок, был в кино? — спросила она.
—- А где мне ещё быть? — уклончиво ответил Анатай.
— Что-то я тебя там не видела.
— Так ведь темно же.
— Нет, я тебя у выхода ждала.
Анатай сник и начал сочинять, что у него неожиданно
в конце фильма заболел живот.
— И у тебя тоже живот заболел? — спросила меня
тётя.
— Не мог же я досматривать кино, когда моему брату
плохо!
84
Мы легли, но, конечно, долго не засыпали. Ясно было,
какая новость ждёт аил утром.
Уже во второй раз весь аил собрался у палатки Баяза.
Хозяин бушевал так, словно у него украли не козлёнка,
а родную дочь. Дедушка говорил нам, что в старые времена
киргизы часто умыкали невест.
Ну вот, бегает Баяз вокруг своей палатки и рычит.
Вообще рычит, на весь белый свет, потому что на кого
конкретно рычать — не знает.
— Это сделал какой-то ненавистник!
— Почему ненавистник? — говорит ему дедушка.
— А кто ещё? Кому понадобился этот чёртов элик?
— Нехорошо, Баяз, сквернословить. А при детях в осо-
бенности. Освободить козлёнка мог сам Кайберен.
— Совсем из ума выжил! Какой ещё Кайберен? Не
рассказывай мне сказок! Я их уже от своего деда слышал!
А Кайберен — это вроде как царь диких зверей. И если
кто их обижает, он таких наказывает. Дедушка в него верит
вполне серьёзно.
— Да, наверно, это был Кайберен,— закивали головами
остальные старики.— Иначе как бы элик пропал из закрытой
палатки?
— Так её кто-то развязал!
— Ой, не обманывай, Баяз,— остановила его бабушка
Сакай,—Если бы палатка была развязана, ты бы ещё ве-
чером поднял крик.
— Да,— подтвердил Джуматай,— или элик исчез из за-
вязанной палатки, или когда ты спал. Только Кайберен мог
такое сделать.
— Не морочьте мне голову! Если бы это случилось в
городе, я бы искал воров с собакой-ищейкой.
— У нас собак хватает, выбирай любую,— подпустил
шпильку Джуматай.— Вдруг найдёшь?
— Кто бы ни был этот вор, пусть у него отсохнут руки
85
и пусть он умрёт не своей смертью! — начал проклинать
Баяз.
— Перестань,— прерв-ал его дедушка.
Баяз вынес из палатки ружьё.
— Ладно,—сказал он,— посмотрим, кто кого. Далеко
не уйдёт. Теперь-то я его хлебушком кормить не стану, сразу
пристрелю.
И он зашагал в сторону ельника. Именно к тому месту,
где мы ночью выпустили козлёнка.
Мы с Анатаем быстренько обогнули юрту и бегом бро-
сились в ущелье. Бежали что было сил.
Добежав до леса, принялись распевать во всё горло
песни — какие только приходили на ум. Причём разные песни
одновременно.
В ельнике козлёнка уже не было. Иначе бы мы услышали,
как он удирает от нашего концерта. Мы прошли по гребню
горы до края леса.
— Давай теперь здесь попоём,— предложил Анатай.
Мы завопили снова, и вскоре совсем близко послышался
треск лопухов.
— Вон он,— закричал Анатай, показывая на дно уще-
лья,— и не один!
Тут и я увидел нашего козлёнка, а рядом с ним взрослого
элика.
И вдруг прогремел выстрел.
Элик с козлёнком спокойно перевалили через гребень
горы и исчезли. Зато появился Баяз.
— Сейчас я вам задам,— грозно заорал он.— Вы тут
нарочно хулиганили, чтобы они ушли!
— Ничего подобного,— говорю я,— мы репетировали.
Мне скоро уезжать, и мы с Анатаем решили выступить
перед...
— Жулики! — не дал мне договорить Баяз.— Я знаю, это
ваша работа, вы его выкрали! Иначе бы вы тут не окола-
чивались! Ну ничего, сейчас вы у меня получите.
— Бежим,— шепнул мне Анатай.
86
Но я даже не пошевельнулся. И Анатай остался стоять
рядом. Баяз спускался к нам.
— Если вы нас хоть пальцем тронете, будете отвечать
перед законом,— голосом шерифа из ковбойского фильма
сказал я.
— Чего-чего? А ну, повтори.
— То, что мне требовалось, я уже сказал. А теперь пусть
ваше благоразумие подскажет вам, как вести себя даль-
ше,— процитировал я какой-то телеспектакль.
Баяз длинно выругался и снова стал взбираться в гору.
Поднявшись достаточно высоко, он повернулся в нашу сто-
рону. Вдруг я увидел, что он поднимает ружьё.
— Шлёпнет он нас тут, зароет, и никакая милиция
* не отыщет,— забормотал Анатай.
Я посмотрел на него. Он был бледен. Я рванул его
за руку, и мы побежали. Вдогонку нам прогрохотал выстрел.
И тут я увидел эликов, появившихся из-за гребня.
Я остановился. Анатай продолжал бежать.
— Стой! — крикнул я ему.—Баяз не в нас стреляет!
Анатай остановился и тоже увидел эликов.
— Во дураки,— сказал он.
Непонятно было, к кому это относилось, к эликам или
к нам. Но и то и другое было справедливо. Как это нам
пришло в голову, что Баяз хочет нас пристрелить?
Раздался ещё один выстрел. Элики по-прежнему были не-
вредимы.
— Стреляй, стреляй, живодёр! — крикнул я в сторону
Баяза.— Всё равно из такой дали не попадёшь!
— Радоваться тут нечему. Если элики не уйдут, он их
в конце концов убьёт,— рассудительно сказал Анатай.
Выстрелы прекратились. Баяз, видимо, понял, что с та-
кого расстояния ему не попасть, и решил сам подойти к
косулям.
— А ну, катитесь отсюда! — прикрикнул он на нас.
— Мы уйдём,—спокойно ответил я,— но, вернувшись в
аил, скажем, что вы стреляли в нас.
87
— Что?!
— А то, что слышали. И нам поверят. Скажем, что еле
убежали. Анатай, правда, он в нас целил?
— Точно, прямо в меня. Сам видел.
Баяз смотрел на нас так, словно на его глазах мы
превратились в двух гадюк.
— Поэтому,— продолжал я,— предлагаю вернуться в аил
вместе. Только в этом случае нам не поверят. Потому что,
раз мы пришли вместе, значит, у вас было много возмож-
ностей нас убить, если бы вы захотели. Следовательно, вы
не захотели, и мы всё врём.
— Понятно,—протянул наконец Баяз,— ты у нас юный
защитник природы. Только ничего у тебя не получится. Иди
в аил и сочиняй, сколько тебе влезет, а я тут поохочусь.
И он снова поднял ружьё.
— Побежали скорее,— дёрнул я Анатая за руку,—
расскажем, как он нам угрожал и как в нас целился. Правда,
Анатай?
— Да, чтоб я никогда дорогу не нашёл в аил, если это
не чистая правда! — поколотил себя в грудь Анатай.
Мы побежали в сторону аила. Выстрелов больше не было.
Вскоре нас нагнал Баяз. Мы перешли на шаг. Ни слова
не говоря, Баяз пошёл рядом.
Я и не сомневался, что этим и кончится.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ,
и последняя
А когда на следующий день я проснулся, по аилу гуляла
уже вот какая новость: собрался уезжать Баяз. Или у него
отпуск подошёл к концу, или на весь аил обиделся.
Обычно когда я умывался, Баяз только-только выходил
из палатки, потягиваясь. А теперь чёрной палатки на преж-
нем месте не было: хозяин уже упаковал её.
Баяз один сердито таскал к дороге свои вещи — видимо,
88
ждал машину из верхнего аила. Перетаскав пожитки, он сел
на тюк с палаткой и нахохлился, словно потрёпанный в драке
петух.
Никто из аила не хотел провожать Баяза.
Вскоре у обочины остановилась машина стригалей. Баяз
быстро побросал вещи в кузов, и грузовик скрылся за
облаком пыли.
— Хотя бы для приличия попрощался со старшими,—
сказал дедушка.— А то у него получается, что весь аил
виноват.
— Дедушка,— не выдержал я,— мы тут с Анатаем посо-
вещались и решили тебе кое-что рассказать насчёт элика.
— Я и так знаю. Баяз его не убил. Убил бы — принёс.
— Нет, не это.
— А что?
Я замялся.
— Видишь ли...— попробовал помочь мне Анатай.
— В общем, это мы...
— Как тебе сказать...
— Что с вами? — удивился дедушка.— Такие были раз-
говорчивые джигиты — и на тебе! Уж не заболели?
— Короче, мы его отпустили.
— Кого «его»?
— Козлёнка.
— А разве вы его ловили, чтобы могли отпускать?
— Баяз его ловил.
— Стало быть, вы элика у Баяза украли. Так?
— Так.
— Ну и как, по-вашему, хорошо это?
— Не знаем.
— Что же вы, совершаете поступки, про которые даже
не знаете, хороши они или плохи?
Мы молчали.
— Ну да ладно, расскажите хоть, как дело было.
После того как мы с Анатаем, перебивая друг друга,
рассказали обо всём, дедушка вздохнул.
89
— Значит, вы ещё мне, старику, голову морочили про
кино, которого не видели?
— Выходит, так.
— А что врать нехорошо, это вы понимаете?
— Понимаем.
— А раз понимаете, зачем врёте?
— Мы боялись.
— А сейчас не боитесь?
— Нет.
— Хорошо хоть, признались. Что мне вам сказать? Что
козлёнка освободили — хорошо. Что в чужой дом без спроса
залезли — плохо. Что наврали — плохо. Что рассказали обо
всём — хорошо.
— Так как же мы, в конце концов, поступили — хорошо
или плохо?
— Э, Рыжик, в вашем возрасте пора уже научиться
самим отвечать на такие вопросы. Но уже хорошо и то, что
вы над ними задумываетесь.
— Не врать про кино мы, конечно, смогли бы. А вот
вытащить козлёнка, не залезая в палатку, никак не возмож-
но. Что же мы должны были делать?
— На этот вопрос я вам не отвечу. Потому что жизнь
сплошь и рядом состоит из таких историй, и спрашивать
о том, как поступить, бывает не у кого. Да и не надо
спрашивать. Такие вещи за кого-то решать — легче лёгкого,
а за себя — ой как трудно. Вы сами решили, а правильно или
нет, это уж как вам ваша совесть подсказывает. Совесть
в таких случаях — единственный советчик.
Мы поняли, что дедушка нами доволен.
— Теперь скажи мне, Рыжик, а по городу ты соскучил-
ся?— внимательно посмотрел на меня дедушка.
— Почему это ты вдруг?
— А потому, что тебе скоро в школу. Джуматай передал,
что родители твои звонили в аил.
Я почувствовал себя так, словно бежал наперегонки,
а мне неожиданно подставили подножку. О школе я за это
90
время и думать забыл. Так странно было представить себе,
что где-то есть город, родители, школьные товарищи.
— И когда же ехать?
— Завтра спустимся в аил.
— Уже завтра? — Я грустно посмотрел на Анатая.
— Я тебя провожу,—сказал тот.
Наутро весь аил собрался у дедушкиной юрты. Женщины
целовали меня в щёки, г остальными я прощался за руку. Не
подал руку только одной девочке, годом моложе меня.
— Сабыр, что же ты не подашь руку Асылкйн? —
спросил пастух Джуматай и подтолкнул свою внучку ко
мне.— Не стесняйся, попрощайся с невестой.
Все засмеялись. Я смутился, хотя было ясно, что ста-
рый Джуматай шутит. Но основания для этой шутки у него
были.
Асылкан часто видели там, где бывал я. Иногда она
приходила к нашей юрте, когда я ещё спал. Тогда мать
Анатая будила меня и говорила, что ко мне пришла не-
веста.
— Ну что же ты? — подзадоривала бабушка Сакай.
Я подошёл к Асылкан и спокойно пожал ей руку. Асылкан
вырвалась и убежала. Все снова засмеялись.
— Вот молодец,— похвалил дедушка.
— Когда внучка подрастёт, ты её умыкни,—посоветовал
Джуматай.
— У вас умыкнёшь! — тоном взрослого сказал я.
Все эти шуточки про Асылкан мне не нравились. Но сам
был виноват: надо было сразу попрощаться с нею, как
со всеми.
К коновязи были привязаны две лошади. На одну сел
дедушка. На другую — я. Сел легко, привычно, не думая
о том, какое произведу впечатление. Куда только девались
былые страхи!
91
Выехав за аил, я оглянулся. Аильчане всё ещё не рас-
ходились. На дороге показался ещё один всадник — это Ана-
тай догонял меня.
— Смотри-ка,— сказал дедушка,— друзья провожают те-
бя, словно беркута в небо.
Когда въехали на самый верх горы, я оглянулся опять.
Юрты отсюда выглядели маленькими белыми пуговицами.
Ещё немного — и аил скроется из глаз. Если даже вер-
нуться сюда через год, всё равно этого аила уже не увидишь.
Другие люди будут здесь жить, другие юрты стоять. Да
и останется ли аил на том же месте?
— Что, Рыжик, не хочется расставаться с горами?
— Не хочется.
— Ничего, через год приедешь снова. Детство твоего
папы прошло в этих горах. Свет не видывал таких озорников,
как он. Бывало, стравит быков или жеребцов из двух аилов,
заставляет их драться — кто кого. При перекочёвке устра-
ивал скандал на весь аил, чтобы я дал ему жеребца
из табуна. А если получал от меня подзатыльник, то надевал
платье старшей сестры и убегал в лопухи. Иной раз такое
вытворял—до сих пор с дрожью вспоминаю. Ты против
него — ангел. Только бы не перехвалить.
— Это ты про моего отца?! — изумился я.
— А про кого же ещё? Но и помощник он был отменный.
И горы любил до беспамятства. А теперь на аркане не
затащишь.
— Да что ты, дедушка. Просто папа очень занят.
В следующем году он обязательно приедет сюда. Вместе
со мной. — Я ненадолго замолчал, но затем добавил: —
И с мамой.
«Нет,— подумал потом,— не мог папа всего этого за-
быть».
Разве можно забыть, как ловил удочкой рыбу под скалой,
где гнездятся орлы? Или как рвал кислички в ложбинах?
Как на ранней зорьке гнал табун кобылиц туда, где ещё
ползают ночные тучи?
92


Проехав добрых полдня пути, дедушка решил не свора-
чивать в большой аил, где стоял его дом, а доставил меня
прямо на лётное поле.
Ждать самолёта из Фрунзе пришлось недолго, да и пас-
сажиров было мало. Дедушка обрадовался и развязал узе-
лок с деньгами.
— Иди, покупай билет сам.
Анатай с завистью посмотрел на меня.
— Хорошо тебе, на самолёте полетишь.
— Подумаешь, самолёт,— вспомнил я Бекжана,— на са-
молёте каждый дурак может, был бы билет. Вот лошадь —
совсем другое дело!
Но на самом деле я был очень доволен, что в кассе меня
не стали спрашивать, с родителями я лечу или один.
— Всё, Рыжик, пиши,— дедушка поцеловал меня.—
Прощайся с братом.
— Не забывай нас,— крепко сжал мне руку Анатай.
— Постеснялся бы,— по-взрослому ответил я и несильно
ударил брата по плечу.
В аэропорту меня встретил отец.
— Как долетел? — спросил он.
— Полный порядок,— ответил я.
— Ещё раз в аил поедешь? Или, может, всё-таки на озеро?
— Потом поговорим.
— Ишь ты! — удивился отец.— А почему потом? Можно
и сейчас.
— Ну, хорошо. Тогда поехали на будущий год все вме-
сте— ты, я, мама. А?
Отец сразу умолк.
— Ну что же ты? — спросил я, когда уже садились в такси.
— Не знаю,— ответил отец,— до будущего года надо ещё
дожить.
Ты не отговаривайся, отвечай честно — поедем?
— Поедем, засмеялся отец.
94
Без обмана?
А когда я тебя обманывал?
Вот это разговор! А чтобы твоё обещание было ещё
твёрже, что надо сделать?
— Не знаю.— Отец недоумённо пожал плечами.— А что?
Ну, вспомни. Что вы в таких случаях делали, когда
были пацанами?
— Сцеплялись мизинцами! — вспомнил отец.— Разве в
аиле до сих пор так делают?
— До сих пор,— ответил я, цепляясь мизинцем за мизи-
нец отца.
Отец отвёз меня домой и, ни минуты не задерживаясь,
ушёл на работу. Мамы тоже не было дома. Я вышел на улицу.
Во дворе стояла безлюдная тишина. На афишной тумбе
висело объявление о футбольном матче. Похоже, соседские
мальчишки ушли на стадион.
Зато на скамейке сидел тот самый старик — композитор,
с которого всё и началось.
— Давно тебя не видел, поприветствовал он меня.—
Где пропадал? Уж не в аил ли к дедушке ездил?
Я кивнул головой и присел на край скамейки.
Ну расскажи, расскажи. — Композитор пододвинулся
поближе ко мне и приготовился слушать.
А что рассказал я, вы уже знаете.
ОГЛАВЛЕНИЕ
ГЛАВА ПЕРВАЯ о том, как Сабыр решает поехать в горы; о том, как
родители не хотят отпустить его одного; и о том, что из всего этого
вышло.....................      .	. . . . . . . . ......................... 5
ГЛАВА ВТОРАЯ о том, как Сабыр впервые сел на лошадь; о скворцах, змеях
и трёх загадках; и о том, как дедушка чуть не продал внука на базаре 21
ГЛАВА ТРЕТЬЯ о том, как сделать дорогу короче; о том, как отвечать на
каверзные вопросы; и о том, всегда ли следует помогать другим; . . 29
ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ о том, как ездить на машине, если у вас её нет; о том,
как овцы могут пастись на улице большого города; и о том, что такое
«уважаемый человек»............................................38
ГЛАВА ПЯТАЯ о том, что произойдёт, если сосчитать все звёзды; и о том,
как ловить рыбу при помощи бутылки .........	... 47
ГЛАВА ШЕСТАЯ о том, что бывает с теми, кто не хочет приручаться; о том,
сколько человеку надо, чтобы удержать одну овцу; и о том, какие подарки
стоит принимать, а какие —нет . ............................. .	68
ГЛАВА СЕДЬМАЯ о том, как доброе дело может оказаться противозаконным;
о Кайберене — защитнике диких зверей; и о том, что делать, если в тебя
стреляют...................................................77
ГЛАВА ВОСЬМАЯ, и последняя...................................  88
Для младшего школьного возраста
Кенеш Жусупов
САБЫР И ДЕДУШКА
Повесть
ИБ № 4389
Ответственный редактор Э. О. У м е р о в. Художественный редактор Г. Ф. Ордынски й. Техни-
ческий редактор Е. В. П а л ь м о в а. Корректоры О. И. Иванова и Э. Н. Сизов а. Сдано
в набор 14.12.79. Подписано к печати 22.07.80. Формат 70x90/16. Бум. офс. № 1. Шрифт латинский.
Печать офсетная. Усл. печ. л. 7,02. Уч.-изд. л. 4,89. Тираж 100 000 экз; Заказ № 315. Нена 35 коп.
Ордена Трудового Красного Знамени издательство «Детская литература» Государственного комитета
РСФСР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли. Москва, Центр, М. Черкасский пер., 1.
Калининский ордена Трудового Красного Знамени полиграфкомбннат детской литературы им. 50-ле-
тия СССР Росглавполиграфпрома Госкомиздата РСФСР. Калинин, проспект 50-летия Октября, 46.