REINHARD LAUER

g
И 3 Д A T Е1Л Ь С T В О
«ХУДОЖЕСТВЕННАЯ

ЛИТЕРА ТУР А>

/ВЛЕКЄЕИ СУРКОВ
СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ
В ЧЕТЫРЕХ ТОМАХ

Издательство
«Художественная литература»
Москва 1966

АЛЕКСЕИ СУРКОВ
СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ

ТОМ
ЧЕТВЕРТЫЙ
СТАТЬИ О ЛИТЕРАТУРЕ

Издательство
«Художественная литература>
Москва 1966

P2
С 90

Оформление художника
А. РЕМЕННИКА

7-4-2
подп. изд.

ВЕРШИНЫ

ПУШКИН
ПЕРЕД ЛИЦОМ НАШЕГО ВРЕМЕНИ

Месяцы, предшествовавшие дате столетия со дня
рождения А. С. Пушкина, стали для миллионов совет­
ских читателей своеобразным расширенным курсом
пушкиноведения. Они, эти месяцы, с особой убеди­
тельностью показали глубину проникновения творений
пушкинского гения в культурную жизнь нашей стра­
ны, в духовный мир нашего народа.
Этот огромный рост влияния Пушкина на читаю­
щих людей, эта новая высокая волна любви к Пушки­
ну обязывают нас, советских литераторов, глубоко,
серьезно задуматься о том, к чему народная любовь к
Пушкину обязывает людей, принявших эстафету пре­
емственности исторических традиций русской литера­
туры.
Именно эта важнейшая проблема меня интересует
и кровно волнует. Это не академическая, а животре­
пещущая творческая проблема.
В истории влияния Пушкина на русскую литерату­
ру есть периоды спада и подъема.
С девяностых годов прошлого столетия плодотвор­
ная традиция высокой гражданственности и столь же
7

высокой поэтичности русской поэзии, усилиями сим­
волистов и представителей других ущербных школ
в русской литературе, была на тридцать с лишним лет
загнана под почву действительности тех лет. На пе­
редний план литературы выдвинулись такие школы,
как символизм, разновидности шумного русского фу­
туризма. Одни из этих школ фальсифицировали Пуш­
кина, подгоняя его под свои эстетические и философ­
ские каноны, другие начисто его отрицали.
В противовес всему тому в наследии великого
поэта, что прозвучало в строках его подлинно проро­
ческого «Памятника»:
И долго буду тем любезен я народу,
Что чувства добрые я лирой пробуждал,
Что в мой жестокий век восславил я Свободу
И милость к падшим призывал... —

символисты и их критические оруженосцы выпятили,
неимоверно раздувая, ту сторону творчества Пуш­
кина, которая отразила трагический разрыв поэта
с окружавшей его средой, с враждебной ему действи­
тельностью николаевской реакции.
Пытаясь замкнуть русскую поэзию в душную тес­
ноту «башни из слоновой кости», они сделали своим
знаменем пушкинские строки, рожденные в минуты
особо острого трагического разлада:
Не для житейского волненья,
Не для корысти, не для битв,
Мы рождены для вдохновенья,
Для звуков сладких и молитв.

Футуристы, не прибегая к подобным фальсифи­
кациям, просто объявили войну всем классикам и
8

предложили «сбросить Пушкина с парохода современ­
ности», как ненужный и мешающий развитию поэзии
хлам и балласт.
В молодости своей и советская поэзия не мино­
вала определенной полосы нигилистической оценки
пушкинского наследства.
Велемир Хлебников, одержимый идеей «самови­
того» слова, писал:
«Мы требуем раскрыть пушкинские плотины и
сваи Толстого для водопадов и потоков черногорских
сторон надменного русского языка».
Илья Сельвинский, в пору своих конструктивист­
ских увлечений, в примечании к одному из своих про­
изведений, напечатанных в программном сборнике
«Госплан литературы», писал:
«Таковы первые примитивы захвата песни сред­
ствами разговорной речи. Это выведет орнаментику
поэзии из мертвечины пушкинских и лермонтовских
«песен».
Николай Асеев, обращаясь к молодым поэтам, так
определял значение и место Пушкина в русской поэзии:
«Обобщающей темой для обеих поэм Пушкина
(имеются в виду «Полтава» и «Медный всадник». —
А. С.) является тема торжествующей государствен­
ности, централизма, верховной воли, перед которой
судьба отдельного человека — ничто. Эта тема на­
столько явно выступает в обеих поэмах, что нет нуж­
ды доказывать подробно сознательность выбора Пуш­
киным главной линии своего жанра, проводимого в
нужных ему темах. Эти темы были следствием его
миросозерцания, его идеологии. Этим и определяется
тот сословно-государственный жанр, в котором рабо­
тал Пушкин».
9

У чуткого поэта, часто сетовавшего на невниматель­
ное отношение к живущим стихотворцам, не нашлось
в объемистой книжке, посвященной проблемам поэ­
зии, никаких других слов, кроме этих, поражающих
своей узостью и исторической неправдой.
Таковы преходящие заблуждения на путях к
правильной оценке советскими поэтами подлинного
значения пушкинской традиции. В основу этой оценки
можно положить слова Владимира Маяковского:
«Я люблю вас, но живого, а не мумию». В свете этих
слов Пушкин предстает перед современным поэтом
и читателем, ни в малой мере не исчерпав себя за сто­
летие, прошедшее со дня его гибели, — как мудрый
учитель и умный собеседник.
Пушкинское наследство замечательно тем, что яв­
ляется живым воплощением народности в самом широ­
ком и глубоком смысле этого слова, в сочетании с еще
не досягаемой для большинства современных поэтов
высочайшей мерой мастерства, когда форма перестает
быть средостением между пишущим и читающим. Вот
это драгоценное пушкинское наследство, отмеченное
знаком прямой, открытой связи с человеческой
жизнью, насыщенное высокими токами гражданствен­
ности, было на долгие годы погребено под словесной ше­
лухой измышлений символистов и акмеистов, отдалено
от советской поэзии нигилистическими лозунгами футу­
ристов и лжетолкованиями вульгарных социологов.
Пушкинский язык, яркий, сочный, живой, пушкин­
ский образ, прямо вырастающий из жизни, из реаль­
ного мира, замерли, потускнели в мистическом холоде
символистических отвлеченностей. В стихах символи­
стов и их прозаических опытах русский язык потерял
живые краски, стал постным, абстрактным. Он не мог
10

после Октябрьской революции помочь нам найти но­
вые слова и изобразительные средства для выражения
нового качества революционной действительности.
У нас же, к сожалению, и до сих пор есть поэты,
которые не смогли освободиться от влияния поэтики
символизма, а в особенности акмеизма, привлекаю­
щего их своей кажущейся предметностью, «трехмер­
ностью». Но они не замечают того, что предметность
акмеизма бутафорская, картонажная, при ближайшем
рассмотрении она оказывается полой внутри. Все эти
заблуждения уводили поэтов от того, чему они яв­
ляются прямыми, непосредственными и единственно
законными наследниками, — уводили от Пушкина.
Нам особенно важно по достоинству оценить поэ­
тическое наследие Пушкина теперь, когда вопросы на­
родности советской литературы самой жизнью выдви­
нуты на первый план.
Ведь Пушкин был художник, который прямо и ре­
шительно назвал народный язык благородным и бла­
годарным материалом для создания поэтических обра­
зов. Пушкин был первый русский поэт, который
показал, какую могучую силу обретает этот «просто­
народный», как он выражался, язык от соприкоснове­
ния с гением великого поэта.
Пушкин настойчиво говорил об огромном значении
народного языка для поэзии. Он призывал:
«Читайте простонародные сказки, молодые писатели,
чтоб видеть свойства русского языка».
Он напоминал:
«Альфиери изучал итальянский язык на флорен­
тийском базаре: не худо нам иногда прислушиваться
к московским просвирням. Они говорят удивительно
чистым и правильным языком».
tl

О глубоком уважении Пушкина к стихии русского
народного языка немало сказано и написано. Мне хо­
чется подчеркнуть, что Пушкин никогда не прибегал к
использованию народного «просторечия» как материа­
ла для стилизации.
В этой связи я хочу отметить «боковые» поиски в
этой области некоторых наших поэтов.
Если вчитаться в такие талантливые поэмы Иосифа
Уткина, как «Повесть о рыжем Мотеле» или «Милое
детство», то без труда можно почувствовать, особенно
читая вторую поэму, что поэт «освежает» лексику не за
счет обращения к подлинному народному просторечию,
а стилизуя местечковый или блатной жаргон, прида­
ющий произведению внешнюю колоритность.
Та же беда подстерегала Илью Сельвинского в его
ранних стихотворных опытах, когда он писал стилиза­
торские строки:
Крала
Крала
Крала
И

баба грузди,
баба грозди,
баба гвозди
горох...

Многие примеры «освежения» поэтического языка
«сгущениями» и стилизацией встречаются и в стихах
Василия Каменского, и у некоторых ленинградских
поэтов в период увлечения воспеванием «братишечной» стихии.
Поэтому ясные слова Пушкина о закономерностях
введения в поэзию народного просторечия и главным
образом его богатейший поэтический опыт не пере­
стают быть актуальными и для нас, современников
другой эпохи. Пушкин предостерегает от увлечений
поисками внешнего новаторства формы и языка, на
которых обманулись некоторые из нас.
12

Многосодержательно и обращение к поэтическому
опыту и мыслям Пушкина при решении актуальных для
нас вопросов взаимоотношения формы и содержания.
Владимир Маяковский своим творчеством блестяще
показал, какие закономерности управляют, в условиях
нашей действительности, обновлением языка поэзии,
формы стиха, всего арсенала изобразительных средств.
Пушкин, как никто другой в русской поэзии, при­
дал русскому стиху ту высокую простоту и ясность, ко­
торая, как показывает опыт отечественной и мировой
поэзии, является высшей степенью овладения секрета­
ми поэтического мастерства.
Пушкин, как никто другой, всегда остро чувство­
вал разницу между высоким совершенством литера­
турной формы и ее изощренностью. И не случайно, что
именно он, поэт тончайшего, филигранного мастерства
формы, писал:
«Тонкость не доказывает еще ума. Глупцы и даже
сумасшедшие бывают удивительно тонки. Прибавить
можно, что тонкость редко соединяется с гением, обык­
новенно простодушным, и с великим характером, всегда
откровенным».
Я напоминаю эти пушкинские слова потому, что на
первом нашем писательском съезде были сделаны по­
пытки канонизировать, поставить в образец нашей поэ­
зии творчество тех, для кого как раз характерна эта
самодовлеющая «тонкость».
Мы не могли согласиться с этим. Мы напомнили,
что стихи, лишенные глубокого дыхания, лишенные
прогрессивной исторической значимости и содержатель­
ности, как бы тонки и виртуозны они ни были, не
могут оказаться в золотом фонде, которым поэзия бу­
дет отчитываться перед человечеством.
13

Творчество Пушкина предстает перед нами как fitíсокий пример естественного соединения блестящего
мастерства с органической гражданственностью.
Личность Пушкина, поэта и человека, впитала в
себя все самое замечательное, самое передовое, что со­
держало в себе общество его времени. В образах, соз­
данных Пушкиным, запечатлены люди, в чьих харак­
терах раскрыта квинтэссенция современной поэту глу­
боко драматической эпохи. Пушкин, как никто другой
до и после него, умел сосредоточить в поэтическом об­
разе и преходящий колорит своего времени, и то не­
преходящее, что поныне волнует сердца людей дру­
гой эпохи и другого мира.
И вот этот гигант гражданин и великий мастер стиха
предстает перед нами и требовательно спрашивает нас,
обязанных развивать и обогащать его традицию,— что
сделали мы для запечатления в поэтических образах
величия, силы и героизма рабочего класса своей стра­
ны, пробивающего для миллионов трудящихся, для че­
ловечества дорогу в будущее?
Следует признать, что сделано нами пока еще не
так много. Ярко и выразительно выписаны в нашей
поэзии образы интеллигента Полуярова или селянина
Опанаса, которым трудно давались поиски своего ме­
ста в новой революционной действительности. В на­
шей лирике сильно и выразительно сказано о судьбе
тех, о ком поэт написал, обращаясь к революции:
Возьми меня в переделку
И двинь, грохоча, вперед!

Но у нас еще очень бедна лирика, раскрывающая
мысли, чувства и чаянья класса-гегемона нашей эпохи.
Он выдвинул на историческую арену целое племя лю­
14

дей, названных стахановцами, ударниками. Их много
в жизни, и их почти нет в лирике.
У Пушкина есть мысль о том, что многие истори­
ческие романисты его времени в эпоху, изображаемую
в их романах, перебираются сами с тяжелым грузом
«домашних привычек, предрассудков и дневных впе­
чатлений».
К сожалению, многие из нас в молодой социалисти­
ческий век перебрались с запасом домашних привычек
и предрассудков прошедшего, дооктябрьского времени.
Прошлое слишком долго выветривается из нашей пси­
хики, из нашей системы, понимания мира.
Есть у Пушкина и другая мысль, помогающая по­
нять нынешнюю слабость:
«Понятия, чувства восемнадцатилетнего поэта еще
близки и сродны всякому, молодые читатели понимают
их и с восхищением в его произведениях узнают собх
ствѳнные мысли и чувства, выраженные ясно, живо и
гармонически. Но лета идут — юный поэт мужает, та­
лант его растет, понятия становятся выше, чувства из­
меняются. Песни его уже не те. А читатели те же, и
разве только сделались холоднее сердцем и равнодуш­
нее к поэзии жизни. Поэт отделяется от них и малопомалу уединяется совершенно».
В наше время, как мне кажется, происходит обрат­
ное тому, о чем писал Пушкин. Современный читатель
гигантски вырос, стал человеком с мировым масшта­
бом мышления, а многие поэты, верные выразители его
чувств в двадцатых годах, подобно рыцарю Грюнвальдусу, и поныне «все в той же позиции сидят».
У Пушкина мы читаем:
«Век может идти себе вперед. Наука, философия,
гражданственность могут усовершенствоваться, изме15

пяться. Ио поэзия остается на одном месте. Цель ее
одна, средства те же, и между тем как понятия, труды
и открытия великих представителей старинной астро­
номии, физики, медицины и философии состарились и
с каждым днем заменяются другими, произведения ис­
тинных поэтов остаются свежими и вечно юными. Поэ­
тическое произведение может быть слабо, неудачно,
ошибочно. Виновато уже, верно, дарование стихотвор­
ца, а не век, ушедший от него вперед».
Разве среди нас мало есть людей, склонных обстоя­
тельства и горести личного своего поэтического хозяй­
ства перекладывать на плечи все несущего века, за
темпами которого они не поспевают!
И при всем этом нам нечего прибедняться. Наша
поэзия много искала. Она имеет немалые достижения
за малый исторический срок в двадцать лет. Но вместе
с тем в сложных обстоятельствах нового строя, новых
общественных отношений мы немало истратили энер­
гии на то, чтобы стучаться в открытые двери, путаться
в лабиринтах нами же самими созданных групп и груп­
почек, течений и оттенков, сопровождавших развитие
поэзии в двадцатых годах.
А время между тем возмужало. Читатель стиха воз­
мужал. Читателей стиха уже насчитывают миллионы,
десятки миллионов. Эти миллионы читателей поняли и
полюбили Пушкина, вкусив всю глубину и прелесть
духовного богатства и совершенства формы его поэзии.
Они, эти читатели, вкусив сладость плода зрелой поэ­
зии, уже не хотят набивать оскомину на горьких не­
дозрелых и скороспелых виршах, которые мы им часто
предлагаем. Отлично чувствуя историческую дистан­
цию между пушкинским и нашим временем, они хотят,
чтобы мы, их поэты, находили в сердце и разуме своем
16

и преображали в поэтические образы высокого худо­
жественного совершенства те большие и глубокие во­
просы, которые волнуют сегодняшнего человека, чи­
тающего наши стихи.
Конечно, при всех своих шатаниях и заблуждениях,
проистекающих от детских болезней нашего роста, мы,
советские поэты, и духовно, да и уровнем стиховой
культуры не ниже, а, пожалуй, выше наших ближай­
ших предшественников. Мы все эти два десятилетия
упорно искали верный и единственный путь нашего
роста. И мы нашли многое из того, что позволит нам
быстро восстановить историческую преемственность
лучших традиций русской народной литературы.
Едва ли кто-нибудь из нас отважится утверждать,
что Пушкин времен созидания социализма уже состоит
в Союзе писателей, живет и работает рядом с нами. Ед­
ва ли кто-нибудь из нас хвастливо скажет, что все
свершения пашей неповторимой эпохи уже под силу и
по плечу коллективу литераторов, представляющих
ныне советскую поэзию. Но с исторической непрелож­
ностью установлено, что поэты наши, при молодости
своей, при ошибках и блужданиях, прокладывали свои­
ми стихами путь для Пушкиных завтрашнего дня.
И если у кого-нибудь из наших современников может
остаться в сердце горечь от того, что не ему выпало
на долю сказать то слово, которое сказал Пушкин в
русской поэзии XIX века, никто не лишит нас уверен­
ности в том, что из нашей среды людей, кровью своей
и жизнью связанных с нашей великой революцией, лю­
дей, мысли которых одинаковы с мыслями бойцов,
идущих впереди человечества к коммунизму, могут
выйти поэты, равные Пушкину.
1937
3 А. Сурков, т. 4

17

СОЛНЦЕ РУССКОЙ поэзии

1

Начальные годы века. Зимний вечер. Желтый язы­
чок пламени десятилинейной лампы освещает тесную,
низкую деревенскую избу. Воет метель в печной трубе.
Однообразно жужжат веретена. С десяток женщин —
пожилых и молодух — сидят по лавкам, прядут. За
столом под образами, поближе к лампе, молодой му­
жик-«питерец» — пекарь, из-за болезни застрявший на
зиму в деревне. Перед ним развернута книга. Негром­
ким голосом, едва заглушающим жужжание веретен,
он читает внимательным, ловящим каждое слово слу­
шательницам представленную в лицах историю давно
минувших дней: о царе Борисе, мучимом угрызениями
больной совести, о незадачливом авантюристе Гриш­
ке Отрепьеве, властолюбивой полячке Марине, хитро­
умных боярах, странствующих пьяницах-монахах, сми­
ренном летописце Пимене, безмолвствующем народе...
18

Больше сорока лет хранит моя память эту картину.
Уже давно умер тот, кто читал, и едва ли не все, ко­
торые слушали «дела давно минувших дней, преданья
старины глубокой», а впечатления этой первой неуга­
данной встречи с Пушкиным хранятся в сердце во всей
своей первоначальной свежести. И слышу я из дале­
ких зимних вечеров детства шорохи метели за окнами,
жужжание веретен и вижу задумчивые лица матери и
ее товарок, и как сквозь сон доносится до меня раз­
меренная, неторопливо спокойная речь Пимена:
Еще одно, последнее сказанье —
И летопись окончена моя...

Потом через три или четыре года я встретился с
Пушкиным в звенящем детскими голосами классе на­
шей старенькой деревенской школы, и, когда я, по вы­
зову учительницы, читал срывающимся от волнения
голосом:
Птичка божия пе знает
Ни заботы, ни труда,
Хлопотливо не свивает
Долговечного гнезда,—

веселые глаза Пушкина смотрели на меня с портре­
та, висевшего в простенке, и ободряли и говорили: сме­
лей, смелей!
Так, на протяжении более столетия, входил Пушкин
в жизнь многих поколений русских людей, приобщен­
ных к грамоте, к книге.
Звучные, кристально ясные стихи Пушкина помо­
гали русским людям с детских лет почувствовать всю
силу и покоряющее полнозвучие родного языка. На­
чертанные рукой гения картины природы и народной
жизни вызывали и укрепляли в детских сердцах
2*

19

чувство любви к родной земле, родному народу. Воль­
нолюбивая муза Пушкина пробуждала в сердцах вы­
сокие и благородные гражданские чувства, рождала
смелые мысли и желания подвига во имя отчизны.
Подрастая и мужая, мы входили в мир пушкинской
прозы, в большой мир чувств и страстей, открываю­
щихся в его неповторимо прекрасной и чистой лирике,
в его как бы отлитых из бронзы поэмах, его гениаль­
ных драматических произведениях.
Для многих поколений русских людей гениальные
творения Пушкина стали высшей школой художествен­
ного вкуса, также как для всех русских писателей
послепушкинской поры творчество Пушкина стало
школой художественного реализма.
Народ наш по праву и по великим историческим
заслугам, устами Виссариона Белинского, назвал сво­
его первого поэта солнцем русской поэзии, создателем
русского литературного языка, зачинателем новой рус­
ской литературы.
Наследник Ломоносова и Державина, ревностный
хранитель неисчерпаемых богатств устного народного
творчества, Пушкин первый из русских поэтов раскре­
постил поэзию от оков книжности и подражательности,
вывел ее из тесного мира аристократических и двор­
цовых салонов и гостиных на широкий простор на­
родной жизни, дал развитию русского стиха и русской
прозы новые законы, согласные с законами и природой
народного русского языка.
Великий революционер и преобразователь в литера­
туре, Пушкин, со смелостью гениального новатора,
сломал и отбросил сложившиеся за столетие до него и
успевшие омертветь литературные каноны, дал поэти­
ческому слову силу «народного просторечия», неизме20

римо расширил круг «предметов поэзии», сделав пре­
красным и поэтическим то, что до его прихода по­
читалось недостойным для выражения на «языке
богов».
Законный наследник Радищева, Пушкин утвердил
и закрепил в русской поэзии и пламенную политиче­
скую лирику, и политическую сатиру как основопола­
гающую историческую традицию, предопределив зву­
чание гражданских мотивов в лирике Лермонтова и
Некрасова.
В творчестве Пушкина берет начало могучая тради­
ция критического реализма великих писателей XIX ве­
ка, составляющая силу и гордость русской литературы.
2

Творчество Пушкина поражает читателя изумитель­
ным многообразием. Нет ни одного вида и жанра в
современной ему литературе, в котором бы Пушкин с
присущим его гению блеском не испытал свои силы.
Как поэт-лирик Пушкин обновил и дал иную жизнг
всем лирическим жанрам, принятым в русской поэ­
зии допушкинской поры. Автор «Цыган», «Кавказского
пленника», «Руслана и Людмилы», «Полтавы», Пуш­
кин утвердил в русской поэзии жанр романтической
поэмы. «Графом Нулиным», «Домиком в Коломне» он
положил начало русской лирико-юмористической поэ­
мы. Своим «Евгением Онегиным», который Белинский
назвал «энциклопедией русской жизни», Пушкин со­
здал новый для русской поэзии жанр реалистического
лирико-бытового романа. Непревзойденным до наших
дней образцом остается поэма «Медный всадник».
21

«Борисом Годуновым», «Маленькими трагедиями»
(«Скупой рыцарь», «Моцарт и Сальери», «Каменный
гость», «Сцены из рыцарских времен») Пушкин ввел
русскую драматургию в пору зрелости.
«Повестями Белкина» и «Капитанской дочкой»
Пушкин открыл первые страницы русской реалистиче­
ской прозы, нашедшей себе такое великолепное про­
должение в творчестве Гоголя, прозе Лермонтова, ро­
манах Толстого, Тургенева и других великих писате­
лей XIX века.
Автор бесчисленных острых, разящих эпиграмм и
сатирических стихов, Пушкин, опираясь на наследие
своих предшественников, прочно утвердил в русской
поэзии жанр поэтической сатиры как оружия полити­
ческой борьбы, плодотворно развитый Н. Некрасо­
вым и ярко выраженный в наше время в творчестве
Владимира Маяковского и Демьяна Бедного.
Подарив родному народу свои поэтические «Сказ­
ки», Пушкин сделал стихию сказочного народно­
го творчества прочной традицией русской литера­
туры.
Титанический труд Пушкина по обогащению ли­
тературного языка неисчерпаемыми сокровищами «на­
родного просторечия», по сближению языка поэзии с
языком народа на столетия останется для писателей
окрыляющим примером подлинного новаторства в ли­
тературе.
Положив своим творчеством начало главным ви­
дам и жанрам новой русской литературы, Пушкин,
вслед за своим другом Жуковским, переводами стихов
ряда западноевропейских поэтов и «Песнями западных
славян» дал поэтам последующих поколений высокие
образцы поэтического перевода.
22

Писатель-гражданин, Пушкин не замкнул свой ге­
ний в рамки чисто поэтических жанров. Его перу
принадлежат лучшие критические статьи двадца­
тых — тридцатых годов, до появления на исторической
сцене величайшего русского критика В. Г. Белин­
ского.
Своей «Историей Пугачева», незавершенным тру­
дом по «Истории Петра Первого», своими исторически­
ми набросками и критическими замечаниями Пушкин
сделал значительный й своеобразный вклад в русскую
историографию.
От Пушкина берет начало славная традиция орга­
низатора литературы, так блестяще представленная в
последующие десятилетия деятельностью Некрасова,
Салтыкова-Щедрина, Максима Горького.
От пушкинской «Литературной газеты» и «Совре­
менника» до «Современника» и «Отечественных запи­
сок» Некрасова и Салтыкова-Щедрина и до огромных
издательско-организаторских начинаний Горького луч­
шие писатели России утверждают высокую ответствен­
ность писателя перед народом не только за свое личное
творчество, но и за всю современную им и будущую
литературу.
Горячая заинтересованность в развитии отечествен­
ной литературы — одна из самых светлых черт облика
Пушкина, делающая его таким близким нам, людям
социалистического общества.
Эта черта раскрывается в Пушкине в годы ранней
молодости поэта. Общение с «арзамасцами» и участни­
ками кружка «Зеленой лампы», первые схватки «ро­
мантиков» с литературными староверами уже с юно­
сти вводят Пушкина в круг больших судеб русской
литературы, пробуждают в нем горячий темперамент
23

литературного бойца. Общение с передовыми людьми
своего времени — будущими декабристами, участие в
борьбе с тираническим самодержавием укрепляют и
обостряют в Пушкине чувство ответственности за судь­
бу отечественной литературы.
Травимый самодержавием, вынужденный проводить
лучшие годы своей жизни в глуши кишиневской, одес­
ской и михайловской ссылки, оторванный от живого
общения с писателями, Пушкин с обостренным внима­
нием следит издалека за всеми событиями, происходя­
щими в литературе.
Он с жадностью набрасывается на каждый новый
альманах, каждую новую книгу журнала или новую
книгу стихов, доходящих до него из Петербурга или
Москвы. В переписке с братом Львом Сергеевичем,
Вяземским, Дельвигом, Плетневым, Бестужевым, Ры­
леевым он дает оценки новых явлений литературы,
издалека направляет удары единомышленников по ли­
тературным врагам, спорит, соглашается, обращает
внимание на новые многообещающие имена.
Он пристально следит издалека за работой Гнедича
над переводом «Илиады», укрепляя переводчика в со­
знании огромного значения его труда.
Он радуется публицистическим успехам Вяземско­
го и вступает с ним в спор по разным вопросам, имею­
щим большое значение для развития литературы, рас­
крывает перед ним свои воззрения на русскую литера­
туру XVIII века, обсуждает достоинства и недостатки
современных западноевропейских литератур, настойчи­
во зовет к борьбе за самобытность русской литера­
туры.
Искренним волнением и беспокойством продикто­
ваны строки о молчании Жуковского. Во многих пись­
24

мах видна радость за Баратынского, Дельвига и дру­
гих талантливых поэтов. Насильственно удаленный от
литературы, Пушкин живет в ней, борется, ищет и на­
ходит новое, организует лагерь соратников.
И уже в те времена возникает не оставляющая поэ­
та все годы его жизни в литературе мечта об издании
газеты или журнала, вокруг которого думал он собрать
все живые силы русской литературы для борьбы со
всеми, кто тормозит развитие страны.
Лишь в последние годы жизни и далеко не полно
осуществилась мечта поэта о своем печатном органе,
он деятельно участвует в издаваемой Дельвигом «Ли­
тературной газете». Зажатая в невыносимых тисках
николаевской цензуры, она просуществовала недолго,
но оставила неизгладимый след в истории русской ли­
тературы.
Незадолго до своей гибели Пушкин получил воз­
можность основать журнал «Современник», объединив
вокруг него лучших литераторов своего времени.
Влияние Пушкина-поэта на современную ему лите­
ратуру, на поэтов и писателей последующих десяти­
летий огромно. Не менее огромно и значение деятель­
ности Пушкина как полноправного хозяина русской
литературы, ее критика, ее организатора, воспитателя
молодых литературных талантов, редактора и изда­
теля.
Таким, во всей многогранности, предстает перед на­
ми образ самого большого русского поэта, бесстраш­
ного борца с самодержавием, писателя-гражданина,
для которого личная судьба поэта, судьба родной ли­
тературы и судьба родного народа были слиты в не­
разрывном гармоническом единстве.
2.5

з

Никто из русских писателей не оказал такого глу­
бокого и длительного влияния на формирование всех
видов русского искусства, как Пушкин. Более столе­
тия лучшие русские композиторы, художники, скульп­
торы, актеры, певцы черпают вдохновение из неисся­
каемого источника пушкинских образов.
Величайший русский композитор М. И. Глинка, со­
временник и соратник Пушкина в борьбе за народное
искусство, бессмертной оперой «Руслан и Людмила»
блистательно ознаменовал рождение русской оперы.
Вслед за Глинкой крупнейшие русские композито­
ры — от Даргомыжского, Чайковского, Мусоргского,
Римского-Корсакова до наших современников Рахма­
нинова, Асафьева и других, создавая оперную и балет­
ную музыку, неизменно обращались к творчеству
Пушкина, его поэмам, драматическим произведениям,
прозе.
На стихи Пушкина написаны лучшие русские ро­
мансы, и, кажется, среди русских композиторов послепушкинской поры нет ни одного, который бы не обра­
щался, создавая произведения этого жанра, к пушкин­
ским стихам.
Личность Пушкина и образы созданных им произ­
ведений привлекали к себе внимание русских худож­
ников. Иллюстрации крупнейших русских рисоваль­
щиков к пушкинским произведениям принадлежат к
числу выдающихся произведений русской графики. Об­
раз Пушкина запечатлен для потомков в портретах и
картинах таких выдающихся русских живописцев, как
Кипренский, Тропинин, Репин, Крамской, Серов, Ге,

26

Айвазовский, Мясоедов и другие. Кисть лучших совет­
ских художников вновь и вновь воссоздает на полотне
образ великого поэта, стремясь передать всю его мно­
гогранность и глубину.
Пушкин при жизни горячо любил русское теат­
ральное искусство и испытывал глубокое волнение за
его судьбы. Создавая своего «Бориса Годунова», он
мечтал о перевороте на подмостках русского театра.
И естественно, что драматургические произведения
Пушкина и переложения для сцены ряда его произве­
дений, так же как «Горе от ума» Грибоедова и «Реви­
зор» Гоголя, положили начало формированию реали­
стической школы на русской сцене.
Не осталось чуждым пушкинской теме и самое
молодое из искусств — кино. В советское время создан
ряд картин, посвященных биографии поэта, и инсце­
нированы его произведения («Станционный смотри­
тель», «Капитанская дочка», «Дубровский», «Сказка о
царе Салтане», «Сказка о попе и о работнике его
Балде»). Однако справедливость требует отметить, что
и образ самого Пушкина, и образы его гениальных тво­
рений еще не нашли своего полноценного выражения
в этом «самом массовом из всех искусств».
4

Самодержавие долгие десятилетия воевало с уби­
тым им поэтом, и многие «заветные» пушкинские сти­
хи увидели свет только после Октября. Но и в старые
времена слово Пушкина начинало звучать на многих
языках братских народов, населявших Российскую им­
перию. Великий поэт украинского народа Тарас Шев27

чѳнко преклонялся перед гением Пушкина. Зачинатели
белорусской поэзии Янка Купала и Якуб Колас сде­
лали стихи Пушкина достоянием родного народа. Пер­
вый поэт казахского народа Абай Кунанбаев, испытав­
ший могучее влияние Пушкина, был первым перевод­
чиком его стихов на казахский язык, и чудесное «пись­
мо Татьяны», в переводе Абая, стало народной песней
в казахских аулах. Габдулла Тукай сделал Пушкина
любимым поэтом Татарии. Мирза Фатали Ахундов по­
дарил Пушкина народу Азербайджана. Гений Пушки­
на во многом предопределил судьбу ряда классических
поэтов Грузии, сделавших стихи Пушкина достоянием
грузинского народа.
Но подлинное завоевание Пушкиным многонацио­
нальной семьи советских народов свершилось в после­
октябрьские годы.
Кто присутствовал на юбилейных торжествах, по­
священных столетию со дня гибели Пушкина, тот не
может не вспоминать без волнения незабываемый ве­
чер в Колонном зале Дома союзов, где десятки лучших
поэтов братских народов Союза, сменяя один другого
на трибуне, читали каждый на своем языке бессмерт­
ные строки пушкинского «Памятника».
А к стопятидесятилетию со дня рождения поэта его
стихи зазвучали более чем на семидесяти языках наро­
дов Советского Союза. Они переведены не только на
языки народов, имеющих многосотлетнюю культурную
традицию и письменность, но и на децятки языков, ко­
торые стали письменными только после Октября.
Характерно, что в Ереване выходят в свет переводы
Пушкина на курдский язык — язык народа, большин­
ство которого влачит жалкое существование в Иране,
Ираке и Турции, не имея своей письменности.
28

Пушкинский юбилей в Советском Союзе отмечает­
ся не только как светлый культурный праздник рус­
ского народа, по праву гордящегося своим величайшим
поэтом, но и как праздник всех национальностей, на­
селяющих нашу великую родину.
Победивший социализм открыл сокровища пушкин­
ской поэзии миллионам людей, приобщенных к вели­
чайшим ценностям культуры, раздвинул границы влия­
ния пушкинской поэзии далеко за пределы нашей
родины. И в странах народной демократии вместе с
нами отмечают пушкинскую дату как народный празд­
ник.
Пройдя сквозь сокрушительный поток времени,
поэзия и проза Пушкина предстают перед нынешним
читателем во всей своей первоначальной свежести и
непосредственности, вызывая отзвуки живого волне­
ния в сердцах наших современников — участников ве­
ликого исторического дела — строительства комму­
низма.
1949

ОСНОВОПОЛОЖНИК-НОВАТОР
Пока свободою горим,
Пока сердца для чести живы,
Мой друг, отчизне посвятим
Души прекрасные порывы!
Л. С. Пушкин

Поставив себе задачу — служить пером писателя
русскому народу, Пушкин с молодых лет осознал, что
для выполнения этого предназначения ему предстоит
критически переоценить опыт предшественников, ибо
в XVIII веке русская литература переживала пору
младенчества, была, за редкими исключениями (Ломо­
носов, Фонвизин, Радищев, Крылов, отчасти Дер­
жавин и Батюшков), далека от народной жизни, не
отражала истинной картины современного ей обще­
ства, страдала болезнью подражания зарубежным об­
разцам.
Так встала перед Пушкиным, как поэтом и мысли­
телем, проблема народности русской литературы во
всем ее объеме. С первых же шагов своих в литературе
30

он начал с размахом смелого новатора ломать мертвые
каноны и традиции, расширять и обновлять тематику
и проблематику литературы, приближать ее содержа­
ние к народной жизни, реформировать русский стих,
закладывать новые, реалистические основы русской про­
зы, приближать язык поэзии к языку народа.
Живя в стране, где современное ему так называе­
мое «образованное общество» почти разучилось гово­
рить и думать по-русски, где подражание французам
и иным чужеземцам было всеобщей модой в обществе
и литературе, Пушкин с особой силой выделяет в каж­
дом из своих современников-писателей и в писателяхпредшественниках их русское народное начало. Имен­
но в силу этого он многократно выделяет в Крылове
народную природу его таланта. Отдавая дань уваже­
ния таланту Лафонтена, Пушкин ставит крыловские
басни выше его басен. В своем стремлении утвердить
и выделить самобытное русское, народное в литерату­
ре Пушкин щепетилен до мелочей. В одном из своих
писем к брату Льву Сергеевичу он пишет: «Не забудь
Фон-Визина писать Фонвизин. Что он за нехрист? Он
русский, из перерусских русский».
Стремление сделать русскую литературу самобыт­
ной, соответствующей духу народной жизни и приро­
де народного языка ни в малой м:ере не мешает Пуш­
кину внимательно изучать все ценности мировой
литературы и пристально следить за всеми новыми
явлениями в современной ему западной литературе.
Резко восставая против рабского копирования запад­
ных образцов, издеваясь над теми, кто все в русской
литературе низкопоклоннически подгоняет к меркам
чужого, иностранного образца, Пушкин по достоинству
оценивает великих мастеров мировой литературы —
31

Шекспира, Данте, Мильтона, Мольера,/Лопе де Вега,
Расина, Корнеля, Сервантеса, Кальдерона. Критикуя
метко и обоснованно, слабости творений своего совре­
менника Байрона, Пушкин полным голосом говорит об
огромном таланте этого великого английского поэта.
С чувством глубокого уважения относится он к твор­
честву Гете, Шиллера, Вальтера Скотта.
Создавая самобытную русскую литературу, Пуш­
кин чувствовал себя наследником всех непреходящих
ценностей мировой литературы. Обогащаясь опытом
великих писателей всех народов, он никогда не уни­
жался до эпигонства или лакейского низкопоклонства
перед чужой культурой.
Часто обращаясь в своем творчестве к темам и об­
разам, взятым не в русском быту («Цыгане», «Бахчи­
сарайский фонтан», «Моцарт и Сальери», «Скупой ры­
царь», «Каменный гость», «Сцены из рыцарских вре­
мен», «Пир во время чумы» и др.), Пушкин ярко
и выразительно создавал национальный колорит и осо­
бенности национального характера и темперамента ге­
роев, оставаясь во всех этих произведениях самобыт­
ным русским поэтом.
И в наше время он стоит как живой соратник в
ряду тех, кто поднимает голос за самобытность брат­
ских литератур нашей страны.
Пушкин предстает перед писателями последующих
поколений и перед нами, советскими писателями, как
смелый, вечно ищущий новатор литературной формы
и содержания.
Всю свою жизнь Пушкин беспощадно боролся про­
тив литературной рутины, против того, что отдавало
застоем и мертвечиной. В своей борьбе за обновление
русской литературы он не шел легчайшим путем, какой
32

до него и после него избирали многие, не шел путем
поверхностных, формальных новшеств.
Говоря о слабых сторонах творчества французских
поэтов Малерба и Ронсара и о том, почему их скоро
забыли, Пушкин замечает: «Такова участь, ожидаю­
щая писателей, которые пекутся более о наружных
формах слова, нежели о мысли, истинной жизни его,
не зависящей от употребления!»
Не в мелком, мистификаторском, крохоборческом
штукарстве формалистов, изощряющихся во внешней
отделке не отмеченных мыслью и глубиной чувства
произведений, видит Пушкин путь подлинного нова­
торства.
«Есть высшая смелость: смелость изобретения, соз­
дания, где план обширный объемлется творческой
МЫСЛ ИЮ...»
Подлинный новатор в литературе, нетерпимый ко
всему мертвому, ко всему, что тормозит развитие,
Пушкин никогда не отказывался от наследства пред­
шественников и не проявлял склонности к нигилисти­
ческому отрицанию ради отрицания.
Когда Рылеев позволил себе отрицательное сужде­
ние о поэте Жуковском, Пушкин писал ему:
«Зачем кусать нам груди кормилицы нашей? По­
тому что зубки прорезались? Что ни говори, Жуков­
ский имел решительное влияние на дух нашей сло­
весности; к тому же переводный слог его останется
всегда образцовым».
Не потеряли своего значения для сегодняшней ли­
тературы и многие высказывания Пушкина на такие
важные темы, как отношение литературы к народному
творчеству и народному языку —источникам ее об­
новления и сближения с народной жизнью.
33

Пушкин хорошо чувствовал и понимал природу
русского языка и его громадные преимущества пе­
ред языками ряда других народов. «Как материал сло­
весности,— писал он,— язык славяно-русский имеет
неоспоримое
превосходство пред всеми европей­
скими...»
Устав от «французской болезни» дворянского об­
щества, Пушкин не без горькой иронии пишет из Ки­
шинева брату: «...пиши мне по-русски, потому что,
слава богу, с моими конституционными друзьями я
скоро позабуду русскую азбуку».
А в другом письме он просто сердито прикрики­
вает на брата: «...как тебе не стыдно, мой милый, пи­
сать полурусское, полуфранцузское письмо, ты не мо­
сковская кузина...»
Он настойчиво напоминает в письмах своим дру­
зьям и пишет в своих заметках о необходимости раз­
работки языка русской прозы, с горечью отмечая, что
«леность наша охотнее выражается на языке чужом,
коего механические формы давно уже готовы и всем
известны».
Оценивая язык русских писателей, Пушкин отме­
чает, что слог Ломоносова, «ровный, цветущий и жи­
вописный, заемлет главное достоинство от глубокого
знания книжного славянского языка и от счастливого
слияния оного с языком простонародным». Оценивая
заслуги поэтов в совершенствовании литературного
языка, он пишет: «...Батюшков, счастливый сподвиж­
ник Ломоносова, сделал для русского языка то же са­
мое, что Петрарка для итальянского...»
И, обращаясь к своим современникам-писателям,
Пушкин неоднократно, настойчиво напоминает:
«...Вслушивайтесь в простонародное наречие, моло34

дые писатели,— вы в нем можете научиться многому,
чего не найдете в наших журналах».
«Читайте простонародные сказки, молодые писате­
ли, чтоб видеть свойства русского языка».
«Изучение старинных песен, сказок и т. п. необхо­
димо для совершенного знания свойств русского
языка».
Особенно близок нам Пушкин как поэт, который
никогда не замыкал свой гений в узком мирке творче­
ского «я», который всегда чувствовал хозяйскую от­
ветственность за состояние всей современной ему ли­
тературы, за ее будущее.
В общении с литераторами и в суждениях о явле­
ниях литературы Пушкин всегда был выше личного и
мелкого. Он искренне радовался литературным удачам
друзей, поощрял их на новые успехи щедрой похвалой,
но всегда с суровой прямотой спорил с ними, когда они
писали плохо или судили криво.
Великий
пример
Пушкина — поэта-гражданина,
смелого новатора — образец для подражания всякому
современному советскому поэту или писателю, живу­
щему в стране, где наконец осуществилось слияние
судьбы и интересов личности с судьбой и интересами
общества как целого.
1949

ВЕЛИКИЙ РУССКИЙ ПОЭТ-ДЕМОКРАТ
(К 125-летию со дня рождения Н. А. Некрасова)

Молодой Некрасов постучался в двери русской ли­
тературы в дни, когда в сердцах передовых людей рус­
ского общества еще остра была боль, вызванная ги­
белью Пушкина. Карающая и зовущая на подвиг муза
Некрасова расправляла крылья, когда была насильст­
венно оборвана в расцвете сил жизнь Лермонтова.
Окунувшись в детстве в омут народной беды в
усадьбе отца — крепостника и изверга, изведав в юно­
сти всю тяжесть голодного существования обитателя
петербургских углов, газетно-журнального поденщика,
Некрасов, может быть, так и погряз бы, подобно мно­
гим своим современникам, «в бореньи пошлых мело­
чей», если бы жизнь не свела его с Виссарионом
Григорьевичем Белинским и людьми его круга. Чут­
кий ко всему новому и талантливому, светлый ум Бе­
линского угадывает в Некрасове огромный поэтический
талант и дает направление его развитию. На смену
слабым виршам первой книжки поэта «Мечты и звуки»
приходят такие стихи, как «В дороге», «Родина» и дру­
36

гие. Ими Некрасов открывает новую блестящую поло­
су в развитии русской поэзии послепушкинской поры.
О влиянии Белинского на умы русского общества
Некрасов писал впоследствии:
В те дни, как все коснело на Руси,
Дремля и раболепствуя позорно,
Твой ум кипел — и новые стези
Прокладывал, работая упорно.

Ты нас гуманно мыслить научил,
Едва ль не первый вспомнил о народе,
Едва ль не первый ты заговорил
О равенстве, о братстве, о свободе...

Между 1845 годом, которым датированы стихи
«В дороге», и ноябрем 1877 года, когда перо выпало
из ослабевшей в борении с неумолимым недугом руки
поэта,— сквозь трудную, переломную эпоху в жизни
русского общества пролег тридцатидвухлетний под­
вижнический путь первого певца русской революцион­
ной демократии.
И не случайно Ленин любил поэзию Некрасова и
в своих выступлениях приводил некрасовские стихи,
раскрывающие образ дореволюционной России.
«Еще Некрасов и Салтыков,— писал Ленин,— учи­
ли русское общество различать под приглаженной и
напомаженной внешностью образованности крепостни­
ка-помещика его хищные интересы, учили ненавидеть
лицемерие и бездушие подобных типов...»
Бывали иногда у Некрасова минуты колебаний и
слабости. Ленин отмечал это и говорил:
«Некрасов колебался, будучи лично слабым, меж­
ду Чернышевским и либералами, но все симпатии его
были на стороне Чернышевского. Некрасов по той же
личной слабости грешил нотками либерального угод­
37

ничества, ню сам же горько оплакивал свои «грехи»
и публично каялся в них:
Не торговал я лирой, но бывало,
Когда грозил неумолимый рок,
У лиры звук неверный исторгала
Моя рука...»

Путь Некрасова, страстного искателя большой на­
родной правды, был тернист и труден. Говоря в сти­
хотворении «Блажен незлобивый поэт» о тяжелом жре­
бии того, «чей благородный гений стал обличителем
толпы», Некрасов писал:
Питая ненавистью грудь,
Уста вооружив сатирой,
Проходит он тернистый путь
С своей карающею лирой.

Проповедуя любовь к родине «враждебным словом
отрицанья», бичуя пороки крепостников, разоблачая
предательское словоблудие либеральных болтунов, шел
Некрасов трудным путем поіэта-новатора, отвергаемый,
отрицаемый, обливаемый клеветой своих политических
и литературных врагов. И оступался, и поднимался
вновь, и с каждым шагом вперед крепла его любовь к
народу и ненависть к палачам и притеснителям народа.
Ощущение предгрозового удушья тех лет Некра­
сов выразил в обжигающих душу стихах:
Душно! без счастья и воли
Ночь бесконечно длинна.
Буря бы грянула, что ли?
Чаша с краями полна!
Грянь над пучиною моря,
В поле, в лесу засвищи,
Чашу вселенского горя
Всю расплещи!..
38

В этой предгрозовой атмосфере острое зрение поэта
различило страшные лики «сильных мира сего» — по­
мещиков-крепостников, тупых бюрократов из царской
администрации, грабителей и взяточников, хищных
«шуйско-ивановских гусей» — российских предпринима­
телей-фабрикантов. Сатирическими словами, полными
убийственной иронии и гнева, Некрасов бичует угне­
тателей народа, кровопийц и тунеядцев. Сатира про­
низывает все творчество Некрасова, достигая небыва­
лой обличительной силы в лучшей его поэме «Кому
на Руси жить хорошо».
С огромной силой сарказма и ненависти обруши­
вается Некрасов на «ликующих, праздно болтающих»
либералов российских.
Гневным и беспощадным был голос поэта в стихах,
обращенных против угнетателей народа и их лакеев.
Мягким, полным глубокой любви и веры в будущее
становится он, когда поэт говорит о народе.
К прекрасной слитности своей песни с жизнью род­
ного народа стремился поэт. Видя тяжелое положение
народа, он уподобляет свою музу крестьянке, страдаю­
щей под розгами на базарной площади:
Вчерашний день, часу в шестом,
Зашел я на Сенную;
Там били женщину кнутом,
Крестьянку молодую.
Ни звука из ее груди,
Лишь бич свистал, играя...
И Музе я сказал: «Гляди!
Сестра твоя родная!»

Некрасов глубоко верил в прекрасное будущее сво­
ей родины, в созидательные силы, таящиеся в русских
ЛЮДЯХ.
39

О своих великих соратниках, в ком воплотились
лучшие черты русского народа и русского таланта,—
о Белинском, Чернышевском и Добролюбове — он на­
писал стихи огромной поэтической силы, полные гор­
дости и скорби об их безвременной гибели:
Русский гений издавна венчает
Тех, которые мало живут,
О которых народ замечает:
«У богатого недруги мрут,
У несчастного друг умирает».

Некрасов звал русскую молодежь следовать приме­
ру этих замечательных людей. Он верил в силы моло­
дежи, он знал, что сила народная и разум народный
победят:
Не бездарна та природа,
Не погиб еще тот край,
Что выводит из народа
Столько славных то и знай...

Обращаясь в «Песне Еремушке» к крестьянским
детям, Некрасов дает им завет хранить
Необузданную, дикую
К угнетателям вражду
И доверенность великую
К бескорыстному труду.

Незабываемо прекрасен образ крестьянина Якима
Нагого из поэмы «Кому на Руси жить хорошо». С ка­
ким чувством собственного достоинства отвечает Яким
заезжему городскому человеку:
Жалеть — жалей умеючи,
На мерочку господскую
Крестьянина не мерь!
Не белоручки нежные.
А люди мы великие
В работе и в гульбе!.
40

Этим же горделивым чувством продиктованы и дру­
гие слова Якима Нагого:
Пиши: «В деревне Босове
Яким Нагой живет.
Он до смерти работает,
До полусмерти пьет!..»

Как резко противостоит этот образ знающего себе
цену крестьянина сусально иконописным ликам «му­
жичка-богоносца» или тщательно причесанным «об­
щинникам» поздних народников.
И символом крестьянина — неутомимого в труде и
сокрушающего в гневе — возвышается в той же поэме
образ «Савелия, богатыря святорусского». Обращаясь
к невестке, Савелий говорит с глубоким сознанием
своей силы:
Ты думаешь, Матренушка,
Мужик — не богатырь?
И жизнь его не ратная,
И смерть ему не писана
В бою — а богатырь!
И гнется, да не ломится,
Не ломится, не валится...
Ужли не богатырь?

С той же силой реалистического изображения ри­
сует Некрасов и русских женщин.
В «Декабристках» перед нами предстают образы
сильных, героических женщин, способных на подвиг и
самоотречение. В крестьянских стихах и поэмах Не­
красова во весь рост встает русская женщина, кресть­
янская мать, несущая тяжелое бремя тройного раб­
ства:
41

Три тяжкие доли имела судьба,
И первая доля: с рабом повенчаться,
Вторая — быть матерью сына раба,
А третья — до гроба рабу покоряться,
И все эти грозные доли легли
На женщину русской земли.

Но под тяжестью этого тройного бремени русская
женщина не сломилась. Вот встает незабываемый об­
раз Орины — матери солдатской, сильной духом кре­
стьянской матери, непоколебимой в беде. Вот прекрас­
ный образ Дарьи в поэме «Мороз, Красный нос». О та­
ких труженицах поэт сказал:
Есть женщины в русских селеньях
С спокойною важностью лиц,
С красивою силой в движеньях,
С походкой, со взглядам цариц,—

Их разве слепой не заметит,
А зрячий о них говорит:
«Пройдет — словно солнце осветит!
Посмотрит — рублем подарит!»

В стихотворениях «Плач детей» и «Железная до­
рога» он, первым из русских поэтов, напомнил обще­
ству о рождении нового класса — пролетариев.
В пору безвременья, в пору переломную в русской
истории Некрасов острым зрением художника-реали­
ста и чутким сердцем революционного демократа
увидел и почувствовал скрытую силу народа, как бы
предсказав ему его прекрасное будущее. Гимном
этому будущему звучат слова некрасовской песни
«Русь»:

Встали — небужены,
Вышли — непрошены:
Жита по зернышку
Горы наношены!
Рать подымается —
Неисчислимая!
Сила в ней скажется
Несокрушимая!

Некрасов прожил свою многотрудную жизнь поэтагражданина в самом центре политической борьбы
своего времени. И умер он как солдат на посту, ору­
жием гневного слова до последнего дыхания защищая
то знамя, под которое бестрепетно встал в начале
пути.
Велик творческий подвиг Некрасова-поэта. В его
стихах новую силу обрело начало гражданственности,
прозвучавшее в поэзии Пушкина и Лермонтова. Он
сделал бичующий сатирический стих могучим орудием
борьбы революционной демократии против палачей и
угнетателей народа. Он, первый в русской литературе
и поэзии, сделал простого человека — крестьянина, ра­
бочего, «умственного пролетария» — разночинца — ге­
роем литературы. Забитый столетиями рабского суще­
ствования, пробуждающийся для сознательной жизни
русский крестьянин стал центральной фигурой некра­
совской поэзии.
Неистощимая любовь к народу, подкрепленная пре­
восходнейшим знанием народной жизни и быта, по­
зволила поэту прямо и бесстрашно смотреть в глаза
неприглядной правде российской действительности. До
последнего дня жизни, до последней строки, вышед­
шей из-под его пера, проносит поэт в сердце непоко­
лебимую веру в светлое будущее своей родины и свое­
го народа. Он отчетливо чувствует, что в груди России
43

Бежит поток живой и чистый
Еще немых народных сил:
Так под корой
Сибири льдистой
Золотоносных много жил.

Стихи Некрасова бичуют и проклинают. Они вызы­
вают ненависть к помещичье-крепостническому строю.
Они зовут к революционному действию, становятся
знаменем революционной молодежи.
Звание поэта «мести и печали» прочно укрепилось
за Некрасовым. И действительно, много строк, напоен­
ных гневом и ненавистью, высек он из своего сердца.
Много в его поэзии картин печальных и безрадостных.
Много в его стихах строк, от которых слезы закипают
в сердце читателя.
Но взглянем широко на некрасовское творчество.
Вспомним все лучшее, талантливейшее, что он создал.
И разве не хлынет в наши сердца теплый ветер люб­
ви и жизнеутверждения? Непоколебима вера поэта в
высокий жребцй родного народа. Его патриотизм го­
ряч. Его любовь к родине глубока и действенна. Он
зовет своих соотечественников к борьбе во имя сво­
бодного будущего России.
Питая гневом и ненавистью сердца нескольких по­
колений русских революционеров, муза Некрасова
окрыляла их светлой верой в жизнь, непоколебимой
верой в счастливое будущее народа, и это делало его
стихи особенно дорогими, особенно близкими сердцу
передовых людей России.
Незадолго до смерти Некрасов написал потрясаю­
щее силой скорби и силой веры стихотворение
«Баюшки-баю» :
44

Не бойся горького забвенья:
Уж я держу в руке моей
Венец любви, венец прощенья,
Дар кроткой родины твоей...
Уступит свету мрак упрямый,
Услышишь песенку свою
Над Волгой, над Окой, над Камой...

Как сбывшееся пророчество звучат эти строки в
нашем сегодня. Сто лет отделяют нас от того дня, ког­
да прозвучали первые взволнованные слова великого
«печальника горя народного». И до сих пор па не­
оглядных просторах преображенной нашей родины зву­
чат его песни. И на Волге, и на Каме, и на Амуре, и
на Иртыше, и на Днепре, и на Куре. Переведенные
на многие десятки языков, они дошли до сердца мно­
гих народов, дружно трудящихся в братской семье Со­
ветского Союза.

* * *
Больше тридцати лет служил Некрасов родному на­
роду пламенным словом поэта и делом неутомимого
организатора прогрессивных сил отечественной литера­
туры.
Из рук своих предшественников — Пушкина и Лер­
монтова — принял Некрасов знамя традиций граждан­
ственности русской поэзии. И подобно тому как Пуш­
кин объединил вокруг «Литературной газеты» и «Со­
временника» лучшие литературные силы его поры,
Некрасов, издавая и редактируя «Современник», а
после закрытия его, до последних дней своей жизни,
«Отечественные записки», давал выход всему новому,
талантливому и общественно-прогрессивному, что по­
являлось в литературе тех богатых талантами лет.
45

Виссарион Белинский руководил критико-библиогра­
фическим отделом «Современника» в последние годы
своей жизни. Чернышевский и Добролюбов, Салты­
ков-Щедрин были соредакторами поэта по журналам и
его идейными вдохновителями.
Добрые семена, посеянные в душе поэта непод­
купно честным и идейно непримиримым Белинским,
дали обильные всходы. Когда с общим обострением
идейной борьбы между последовательными револю­
ционными демократами-разночинцами и дворянамилибералами перед Некрасовым встал вопрос о выбо­
ре, он порвал узы долголетней дружбы с Тургеневым,
Толстым, Боткиным и другими и стал в один ряд с
Чернышевским и Добролюбовым.
Уже после смерти Некрасова Н. Г. Чернышевский
в письіме к издателю Солдатенкову дал исчерпываю­
щую оценку Некрасова как организатора сил револю­
ционной демократии. «Только благодаря его великому
уму,— писал Чернышевский,— высокому благородст­
ву души и бестрепетной твердости характера я имел
возможность писать, как я писал. Я хорошо служил
своей родине и имею право на признательность ее; но
все мои заслуги перед нею — его заслуги».
Некрасов на заре русского революционно-демокра ­
тического движения определил долг поэта-гражданина.
Будь гражданин! служа искусству,
Для блага ближнего живи,
Свой гений подчиняя чувству
Всеобнимающей Любви... —

пишет оп в стихотворении «Поэт и гражданин».
В «Заметках о журналах» он выражает эту же
мысль: «Нет науки для науки, нет искусства для ис­
46

кусства,— все они существуют для общества, для
облагорожения, для возвышения человека, для его
обогащения знанием и материальными удобствами
жизни...»
Продолжая развивать свой взгляд на назначение
литературы, он в письме к В. Н. Боткину (1855)
пишет:
«...Люби истину бескорыстно и страстно, больше
всего и, между прочим, больше самого себя, и служи
ей, тогда все выйдет ладно: станешь ли служить ис­
кусству — послужишь и обществу, и наоборот, станешь
служить обществу — послужишь и искусству».
В наши дни, когда в нашей литературной среде
вновь проскальзывают «оттенки» буржуазно- декадент­
ских теориек «искусства для искусства», аполитично­
сти и «беспартийности», злободневно звучат взятые из
тех же «Заметок о журналах» за 1855 год Некрасов;
ские строки:
«Учите нас быть лучшими, чем мы есть; укореняй­
те в нас уважение к доброму и прекрасному, не по­
творствуйте вторгающейся в общество апатии к явле­
ниям сомнительным или и вовсе презренным, но обна­
жайте и преследуйте подобные явления во имя правды,
совести и человеческого достоинства...»
Так думать и так писать мог лишь человек, ни­
когда не отделявший слово поэта от дела гражданина.
И какими бы человеческими слабостями он ни был на­
делен, перед лицом истории, перед современностью
молодого социалистического общества пламенный поэтгражданин Некрасов предстает как один из выразите­
лей лучших демократических традиций русской литера­
туры XIX века, как прямой духовный предшественник
нашей молодой советской поэзии.
47

* * *
Некрасов вошел в историю русской поэзии как
смелый новатор формы и содержания. В то время как
современная ему поэзия, за редкими исключениями
больших талантов, погрязла в болоте эпигонского
«освоения» того, что было достигнуто Пушкиным и
Лермонтовым, Некрасов смело пролагал пути вперед.
Все его поиски и все его огромные новаторские дости­
жения продиктованы стремлением сделать поэзию
зеркалом, с предельной правдивостью отражающим на­
родную жизнь, и глашатаем новых, прогрессивных
народных идеалов.
Продолжая титанический труд Пушкина по обнов­
лению и обогащению русского литературного языка,
Некрасов, подобно своему гениальному предшествен­
нику, припадает к неиссякаемому источнику русской
народной речи, к сокровищам устной народной поэзии.
Он продолжил и обогатил традицию гражданской ли­
рики, столь блистательно начатую Пушкиным и Лер­
монтовым. Своими гениальными поэмами «Мороз,
Красный нос», «Коробейники», «Русские женщины» и,
наконец, величественной эпопеей «Кому на Руси жить
хорошо», этой богатейшей энциклопедией русской
крестьянской жизни, он определил новый этап в раз­
витии русской эпической поэзии, демократизировал
русскую поэму. Типичный для русской поэзии жанр
сатирической эпиграммы он развернул до пределов
острой сатирической поэмы, превратив этот жанр из
оружия литературной перепалки в оружие революци­
онной
борьбы
против феодально-крепостнического
строя. И наконец, как никто другой из русских поэтов,
он сблизил стих с народной песней.
48

Этот свой новаторский труд Некрасов совершал в
ожесточенной борьбе с многочисленными врагами в
стане современной ему русской поэзии. В борьбе про­
тив Некрасова-новатора объединились и поэты-эпиго­
ны, не желавшие покидать легкие, проторенные тропы,
и его идейные противники. Дымовая завеса эстети­
ческого непризнания прикрывала идейную вражду.
Чтобы поразить Некрасова-гражданина, революцион­
ного демократа, отказывали в таланте Некрасову-по­
эту. Маска жрецов «чистого искусства» скрывала злоб­
ную гримасу «охранителей», крепостников. Так было
при жизни Некрасова. Так было и в последующие
годы.
Молодой советской поэзии пришлось возрождать не­
красовскую традицию в противоборстве с предрассудка­
ми, которые десятилетиями вбивались в головы поэ­
тической молодежи представителями буржуазных поэ­
тических школ.
Смелый новатор стиха, Владимир Маяковский, от­
личаясь строем своей интонационно-разговорной поэзии
от напевного стиха Некрасова, не мог не чувствовать
родства со своим гениальным предшественником. В од­
ном из своих выступлений перед литераторами Мая­
ковский говорит: «В революционной истории некрасов­
ские стихотворения пользовались неизмеримо большим
значением, чем вся остальная литература».
Прямое плодотворное влияние творчества Некрасо­
ва ярко сказывается в творчестве Демьяна Бедного,
крупного советского поэта Александра Твардовского.
Сильно влияние творчества Некрасова на лирику Ми­
хаила Исаковского. Благотворное влияние поэта-демо­
крата испытали на себе основатели белорусской совет­
ской поэзии Янка Купала и Якуб Колас.
3 А. Сурков т. 4

49

С наибольшей силой сказалось влияние боевой не­
красовской поэзии на произведениях советских поэтов,
написанных в годы Великой Отечественной войны.
И ныне вновь уместно напомнить нашим поэтам,
призванным создать произведения о подвигах нашего
народа-героя на поле брани и на лесах строительства
нового мира, о примере служения народу, явленном их
гениальным предшественником.
Через горы времени Николай Алексеевич Некра­
сов обращает к нам слова своих бессмертных стихов:
Сейте разумное, доброе, вечное,
Сейте! Спасибо вам скажет сердечное
Русский народ...
1936—1946

НЕКРАСОВ-САТИРИК
1

В многообразном и многожанровом поэтическом на­
следстве Н. А. Некрасова сатирические стихи зани­
мают почетное место. Сатира пронизывает как состав­
ная часть многие лирические и эпические произведе­
ния Некрасова. Есть все основания считать Некрасова
отцом русского сатирического стиха и родоначальни­
ком школы русских поэтов-сатириков.
И до Некрасова лучшие русские поэты прибегали к
сатирическому стиху как к средству политической
борьбы и полемики. Но за редкими исключениями
(«Горе от ума») тематика сатирических стихов огра­
ничивалась областью морально-бытовых проблем или
вопросами литературной борьбы. Эпиграммы и пам­
флеты с политическим содержанием, как правило, не
выходили за рамки подпольной рукописной литерату­
ры, доступной ограниченному кругу читателей.
Некрасов первый вынес сатирический стих на стра­
ницы журнала как гибкое, разящее оружие в борьбе,
3*

51

которую вела революционная крестьянская демократия
с феодально-крепостнической реакцией.
Современные Некрасову критики не хотели и не
могли подойти к его сатирическим стихам как к осо­
бому новому явлению в русской поэзии. Да и после
смерти Некрасова никто из исследователей не счел
нужным специально и глубоко разобраться в сатириче­
ском наследстве поэта, хотя для каждого знающего ис­
торию нашей поэзии ясно огромное влияние именно
этой стороны творчества Некрасова на развитие рус­
ского сатирического стиха.
Для советской поэзии, в которой сатирическая струя
выражена сравнительно слабо, опыт Некрасова-сати­
рика приобретает особую актуальность. Не ставя себе
задачи дать исчерпывающее исследование всех элемен­
тов некрасовской сатиры, я хочу в этой статье отметить
лишь кажущиеся мне наиболее существенными момен­
ты стиля, тематики и содержания его сатирических
стихов.
2

Перед тем как стать «певцом мести и печали», Не­
красов прошел сквозь годы водевильно-куплетного ре­
месленничества.
Навыки и приемы этого периода не прошли бесслед­
но для его последующего творчества. Отрицательное
влияние работы этих лет мы часто ощущаем, встречая
в стихах Некрасова некоторую стилистическую неряш­
ливость и длинноты. '
Но зато работа на массовую публику, несомненно,
облегчила поэту искания новых элементов стиля, по­
могла оттолкнуться от канонов «камерной» дворянской
52

поэзии и приблизиться к тому, что сделало поэзию Не­
красова подлинной поэзией миллионов.
Некрасов зрелой поры — острый сатирик, грозный
обличитель преступлений правящих классов — неизме­
римо далек от Некрасова — автора водевилей и купле­
тов. Некрасовский смех — это гремящий и громящий
сарказм политического борца, бросающего гневные обви­
нения в лицо реакции, ее столпам и ее приспешникам.
Обвиняя правящие классы, поэт обращается к передо­
вым слоям общества, хочет разбудить гнев и ненависть
миллионов. Это определяет основные элементы содер­
жания и стиля некрасовских сатирических стихов.
Отличительной чертой стиля сатирического стиха
Некрасова является прием социального контраста, по
отношению к которому бытовой и психологический мо­
менты играют подчиненную роль.
Многие произведения Некрасова построены на ос­
нове этого ведущего принципа. С ним мы встречаемся
в стихах «Убогая и нарядная», «Размышления у парад­
ного подъезда», «Железная дорога» и в чисто сатири­
ческих произведениях «Балет», «Современники» и т. д.
Поразительным примером пользования приемом со­
циального контраста является мастерски сделанная
сцена кутежа финансовых тузов в поэме «Современ­
ники».
Миллионщик Савва, ошалев от выпитого шампан­
ского, затягивает хватающую за сердце мрачную бур­
лацкую песню:
Хлебушка нет,
Валится дом,
Сколько уж лет
Каме поем
Горе свое,
Плохо житье!
53

Два-три подрядчика с дедушкой Саввой
В пение душу кладут;
Спой так певец — наградили бы славой!
За сердце звуки берут.
Что ж это, господи! Всех задушевней
Шкурина голос звучит!
Веет лесами, рекою, деревней,
Русской истомой томит!
Все в этой песне: тупое терпение,
Долгое рабство, укор...
Чуть и меня не привел в умиление
Этот разбойничий хор!..

Таким глубоко оправданным художественным прие­
мом Некрасов раскрывает страшный фон действитель
ности, на котором происходит шабаш «золотой горяч­
ки» входящего в силу русского капитализма. К такому
же приему резкого социально-бытового контраста при­
бегает Некрасов в поэме «Балет» и других своих про­
изведениях.
Последовательность в применении этого приема ни
в малой степени не однообразит стихи Некрасова.
В каждом частном случае контраст художественно
оправдан всем ходом событий.
Некрасов в своих сатирических стихах — последова­
тельный реалист. Прием отвлеченной, гротесковой ги­
перболизации, к которому часто прибегают юмористы
и сатирики, не пользуется у него почетом. Некрасов
редко и неохотно прибегает к гиперболе. Гиперболу
заменяет у него своеобразный селекционный отбор со­
циальных и психологических черт и фактов, не приво­
дящий к нарушению реальности описываемых событий
и портретов персонажей.
Создавая сатирический портрет, Некрасов не прибе­
гает к приему утрировки и шаржа. «Современники»
54

и ряд других некрасовских произведений дают огром­
ную галерею глубоко реалистических портретов, нари­
сованных кистью едкого сатирика.
Большинство сатирических произведений Некрасо­
ва по композиционному приему — обзоры. Начиная от
ранних, еще почти целиком «водевильных» произведе­
ний, вроде «Говоруна», через стихи «О погоде», «Га­
зетная», «Песня о свободном слове», «Недавнее время»,
«Балет», «Медвежья охота» до крупнейшего сатири­
ческого
произведения — «Современники»,
Некрасов
систематически прибегает к форме обозрения.
Несомненно, в предпочтении этой формы сказался
«водевильный» период работы поэта, но не в этом глав­
ное. Сам характер некрасовской сатиры — злободневной
и политически заостренной, широкий диапазон интере­
сов толкали поэта на предпочтение формы обозрения.
Форма обозрения наиболее гибка, эластична, способ­
на вместить разные, иногда контрастные темы.
Реалистический характер всей поэзии Некрасова по­
зволил ему найти такие приемы организации стиха,
при которых сатирический элемент входит в лириче­
ское или эпическое произведение как естественная со­
ставная часть, не разрывая общей стилевой ткани про­
изведения.
Сатирический стих Некрасова развивался не без
влияния пародийно-эпиграмматической дворянской поэзии. Но влияние это не широко. Тяготение некрасов­
ского стиха к массовости не могло быть реализовано в
форме, приспособленной к выражению утонченного са­
лонного остроумия. Чаще Некрасов пользуется прие­
мом пародирования образцов дворянской поэзии в
своих сатирических стихах. Столь же часто он поль­
зуется приемами «высокого» поэтического стиля для
55

контраста, наполняя ритмические схемы «высокого»
стиха («Колыбельная», «Секрет» и др.) «низким» со­
держанием.
У хладных невских ’берегов,
В туманном Петрограде,
Жил некто господин Долгов
С женой и дочкой Надей.

Для усиления сатирического эффекта Некрасов при­
бегает к цитатам из популярных произведений, вводя
их по принципу внешнего сходства, при резком конт­
расте по существу.
Иногда пародийное использование цитаты сочетает­
ся с игрой на речениях «высокого» стиля, применяе­
мых к сугубо низкому объекту:
Иду — и отвюряю дверь...
Одно из славных русских лиц
Со взглядом кротким без границ,

Полуопущенным к земле
С печатью тайны на челе,

Тогда предстал передо мной
Администратор молодой (т. е. жандарм.—А. С.).

Близко к таким приемам стоит и частый в творчест­
ве Некрасова-сатирика прием отрицания через утвер­
ждение. Этот прием лежит в основе стихотворений
«Нравственный человек», «Прекрасная партия» и др.
Если в сатирических стихах Некрасова сравнитель­
но слабо отражено влияние сатирического опыта рус­
ских поэтов-предшественников, то значительно сильнее
отразилось на них родство с творчеством знаменитого
французского демократического шансонье Беранже. От
Беранже воспринял Некрасов в ряде своих стихов —
«Колыбельная», «Нравственный человек» , «Осторож­
56

ность», «Публика», «Пропала книга», «Петербургское
послание», «Веселая» — форму куплетного стиха с
повторяющимся неизменным или варьируемым рефре­
ном.
Но пределы близости Некрасова к Беранже ограни­
чены. В силу разницы исторических условий и особен­
ностей своего таланта Некрасов резко отличается от
знаменитого парижского шансонье преобладанием в
сатирических стихах резко обличительных и гневных
тонов. Сатира Некрасова предстает перед нами как яв­
ление ярко самобытное.
3

Разнообразие тематики и объектов некрасовской
сатиры пропорционально разнообразию приемов и сти­
левых оттенков его сатирических стихов.
Если молодой Некрасов в ранних, «водевильных»
стихах не выходит за пределы быта чиновничьей ме­
люзги, то в зрелой своей сатире он направляет удары
преимущественно, и даже исключительно, в сторону
вершителей исторических судеб современной ему Рос­
сии, их слуг и прихлебателей. «Карающая муза» Не­
красова становится дружественной и доброй лишь в
тех случаях, когда она встречается с крестьянином или
городским бедняком.
В «крестьянских» стихах, в особенности в эпосе
«Кому на Руси жить хорошо» и цикле, посвященном
детям («Дед Мазай и зайцы», «Генерал Топтыгин»,
«Крестьянские дети»), саркастическая усмешка сходит
с губ поэта, уступая место светлой улыбке добродуш­
ного юмора. Показывая в главе «Сельская ярмонка»
теневые стороны деревенского быта, поэт не громит
57

захмелевших и распоясавшихся мужиков гневными
словами обличения, а добродушно, дружески над ними
подтрунивает.
Зато как только под его перо попадает помещик,
администратор, финансовый туз или прекраснодушный
болтун-либерал, перо наливается желчью и гневный
стих начинает рубить, как тяжелый топор.
В сатирических стихах Некрасова перед читателем
длинной вереницей проходят «герои» современного
поэту общества. Создавая своеобразную портретную
галерею политических врагов крестьянской революци­
онной демократии, Некрасов отчетливо и выразительно,
со скрупулезностью исследователя-социолога воспро­
изводит историческую обстановку, в какой про­
исходила смена общественно-экономических формаций
в шестидесятых годах. Сатирические стихи Некрасо­
ва — не только отзвуки отгремевших классовых битв,
но и документы, полные умного и едкого анализа явле­
ний, сопровождавших большие исторические события.
В них Некрасов выступает не только тонким знатоком
человеческой психологии и человеческих поступков, но
и дальновидным исследователем, раскрывая экономиче­
ские и политические пружины, которые управляют
действиями и поступками людей.
На первом плане сатирической поэзии Некрасова
разместились типы поместно-дворянской среды, истори­
ческие банкроты — зубры-крепостники, ортодоксы кну­
та и барщины и административные верхи, обслуживаю­
щие нужды этого реакционного класса.
Галерея портретов крепостников увенчивается об­
разом румяного скептика Гаврилы Афанасьевича Оболта-Оболдуева, со всей его родословной, со всем его
тупым геральдическим чванством и простодушно-расти­
58

тельной психологией неисправимого крепостника. К не­
му примыкает и образ параличного «последыша», кня­
зя Утятина, как воплощение всех уродливых черт по­
местного барства.
В генерале Рудометове и генерале Киселе, волею
судьбы поставленном прямо от заведования конским
резервом к управлению делами искусства, Некрасов
клеймит тупую, продажную, бескультурную и самодо­
вольную администрацию феодально-крепостнического
государства.
Показывая вырождение феодально-крепостническо ­
го строя и его представителей, Некрасов в новой силе
дельцов, идущих на смену крепостникам, острым чуть­
ем демократа-^народника ощущает волчье ее существо.
Эта сила, написав на своем знамени лозунги «ци­
вилизованного» грабежа, вступает в компромиссные
отношения с крепостниками. Она загораживает дорогу
в «трудовой» рай, созданный мелкобуржуазной утопи­
ческой иллюзией. Она несет народу те «иные цепи», о
которых поэт писал, откликаясь па «освобождение»
крестьян. Естественно, что Некрасов, сторонник утопии
общинного социализма, с яростью встречает появивше­
гося на исторпческой сцене доморощенного «американ­
ца»:
Бредит Америкой Русь,
К ней тяготея сердечно...
Шуйско-ивановский гусь —
Американец?.. Конечно!

Что ни попало тащат,
«Наш идеал,— говорят,—
Заатлантический брат...»

Приход этого «американца» поэт предчувствовал
еще в сороковых и пятидесятых годах. Свидетельство
59

їому — стихи «Секрет», «Ростовщик» и др. С теченйеМ
времени «чумазый», миллионщик уже становится су­
щественным историческим фактором.
Апофеоз «золотой горячки» раскрывает Некрасов в
поэме «Современники». Он дает здесь во всей непри­
глядности наготы представителей промышленно-финан­
совой плутократии, всех этих Зацеп, Савв, Грошей,
Шкуриных. С исчерпывающей полнотой раскрывает он
методы, которыми орудуют эти дельцы:
Прибыл подрядчик на место работ,
Вместо науки, с одним «глазомером»,
Ездит по селам с своим инженером,
Рядит рабочих — никто не идет!
Земли кругом тут дворянские были —
Только дворяне о них позабыли.
Всем тут орудовал грубый «кустарь»,
Пренебреженной окраины царь.
Жители рыбу в озерах ловили;
Гнали безданно из пеньев смолу,
Брали морошку, опенки солили
И говорили: «Нейдем в кабалу!»
Нет послушанья, порядка и прочего,
Прежде всего: создавай тут «рабочего».

Как же создашь его? Шкурин не спит:
Земли, озера, болота, графит —
Все откупил у помещика,
«Все — до последнего лещика!»
(Как энергически сам говорит.)
Дрогнула грубая сила «кустарная»,

Как из-под ног ее почва ушла...
Мысль эта, смею сказать, лучезарная
Наши доходы спасла.

Ни одно из произведений русской художественной
литературы не раскрывает с такой полнотой и тщатель­
ностью характер начальной стадии утверждения рус­
ского капитализма, как некрасовские «Современники».
60

Ё этом произведении поэт поднимается до такой степе­
ни понимания характера капитализма, до какой не
сумел подняться никто из его современников. Это его
бесспорная историческая заслуга. Благодаря именно
этому качеству стихи его, пережив десятилетия, не те­
ряют своего значения до сих пор.
В числе объектов бичующей некрасовской сатиры
на первом плане стоит российский либерал.
В стихах Некрасова, отмеченных печатью презре­
ния и негодования, проходят перед читателем «либе­
ралы» и салонные «якобинцы» всех мастей и оттенков.
В стихотворении
«Человек сороковых годов» поэт
раскрывает историческую природу этого типа:
...Пришел я к крайнему пределу...
Я добр, я честен; я служить
Не соглашусь дурному делу,
За добрым рад не есть, не пить,
Но иногда пройти сторонкой
В вопросе грозном и живом,
Но понижать мой голос звонкий
Перед влиятельным лицом —
Увы! Вошло в мою натуру!..
Не от рожденья я таков,
Но я прошел через цензуру
Всех николаевских годов:
На всех, рожденных в двадцать пятом
Году и около того,
Отяготел жестокий фатум...

Такова историческая почва, на которой выросло
бесполезное племя «праздно болтающих» русских ли­
бералов. Начитавшись заграничной литературы, наню­
хавшись духа западной цивилизации, они поначалу
пытаются что-то делать, но при первой трудности, по­
добно герою поэмы «Саша», спешат бить отбой, скры­
61

вая свое бессилие за громкими фразами о варварстве
страны и народа, неспособного воспринять высокие и
гуманные идеалы.
Убийственную характеристику исторического типа
российского либерала встречаем мы в «Медвежьей
охоте»:
Диалектик обаятельный
Честен мыслью, сердцем чист!
Помню я твой взор мечтательный,
Либерал-идеалист!
Созерцающий, читающий,
С неотступною хандрой
По Европе разъезжающий,
Здесь и там — всему чужой,
Для действительности скованный,
Верхоглядом жил ты, зря...
Грозный деятель в теории
Беспощадный радикал,
Ты на улице истории
С полицейским избегал...

Одинакова судьба таких «революционеров». Смоло­
ду отдадут «дань духу времени», а едва войдут в «по­
ложительный возраст» — и уже:
Мудрейшие достали втихомолку
Такого рода прочные места,
Где служба по возможности чиста,
И, средние оклады получая,
Не принося ни пользы, ни вреда,
Живут себе под старость припевая...

В своей ненависти к либералам Некрасов раскры­
вается во весь рост как представитель левого револю­
ционно-демократического крыла русского общественно­
го движения шестидесятых годов. Сатирические стихи
62

Некрасова, направленные против либералов, могут быть
поставлены в сравнение лишь с шедеврами великого
обличителя российского либерализма М. Е. Салтыко­
ва-Щедрина.
Русская поэзия не дала поэтов, которые бы по силе
сатирического таланта, широте тематики и боевой
целеустремленности могли быть поставлены в сравнение
с Некрасовым. Применительно ко всей сатирической
струе творчества Некрасова единственной сравнитель­
ной величиной был и остается Салтыков-Щедрин.
Обоих писателей роднит не только работа бок о бок
на боевом посту журнальной борьбы, не только идейное
родство, но и вытекающее из этого сходство мотивов
сатиры, близость кругозора, одинаково гигантский раз­
мах гневного, обличительного таланта.
1937

ДОКОЛЕ НЕ ИСТРЕБИТСЯ
РОД ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ

Набрасывая напутственные слова к выходу на суд
общества своего детища — трагедии «Борис Годунов»,
солнце нашей поэзии Александр Сергеевич Пушкин
писал:
«Изучение Шекспира, Карамзина и старых наших
летописей дало мне мысль облечь в драматические фор­
мы одну из самых драматических эпох новейшей исто­
рии. Не смущаемый никаким светским влиянием, Шек­
спиру я подражал в его вольном и широком изображе­
нии характеров, в небрежном и простом составлении
типов, Карамзину следовал я в светлом развитии про­
исшествий, в летописях старался угадать образ мыслей
и язык тогдашнего времени. Источники богатые!»
Это признание одного из величайших поэтов мира
о работе над любимейшим его произведением вырази­
тельно показывает, как высоко ценил Пушкин гений
Шекспира, какое место он отводил ему в истории ми­
ровой литературы.
64

Трудно найти среди личной переписки Пушкина,
его статей, его «набросков для себя», посвященных
раздумьям над судьбой мировой литературы, такое
письмо или высказывание, в котором бы не выступал
опыт гениального английского поэта как непревзойден­
ный образец для литераторов всех последующих поко­
лений.
В 1824 г. Пушкин пишет:
«...читаю Шекспира и Библию, святой дух иногда
мне по сердцу, но предпочитаю Гете и Шекспира...»
Уже великим поэтом, признанным своими современ­
никами, тридцатипятилетний Пушкин, вновь и вновь
возвращаясь к размышлениям о природе гениальных
творений Шекспира, записывает для себя:
«Лица, созданные Шекспиром, не суть как у Молье­
ра, типы такой-то страсти, такого-то порока; но сущест­
ва живые, исполненные многих страстей, многих поро­
ков; обстоятельства развивают перед зрителем их раз­
нообразные и многосторонние характеры».
Читая эти и другие пушкинские высказывания о
природе и характере шекспировских творений, особен­
но остро чувствуешь, как близки они были самому
Пушкину — великому поэту и драматургу, основополагавшему, так же как и Шекспир для своей эпохи, на­
чала новой русской реалистической, гуманистической
литературы, полной любви и доверия к человеку.
И, вспоминая, что писали о Шекспире великие мыс­
лители уже нарождавшегося нового мира — Маркс и
Энгельс, поражаешься тому, как их оценки основных
черт творчества Шекспира буквально совпадали с пуш­
кинскими.
Почти четыре столетия, которые отделяют нас от
момента появления на подмостках лондонского театра
65

первой пьесы Шекспира, воочию показали, как далеко
вперед во времени смотрел этот сын стретфордского
перчаточника, какой неиссякаемой силой нестареющей
молодости напитал он образы, созданные его гениаль­
ной фантазией.
Вышедшие с подмостков «Глобуса» и других тог­
дашних лондонских театриков, пьесы Шекспира, как
весеннее половодье, в течение столетий захлестывают
сцены всех театров мира. Пламенные слова его музы
звучат с этих подмостков едва ли не на всех языках
народов земли. И на всех языках читают люди его сти­
хи и его пьесы, вызванные к жизни злобой дня пере­
ломной эпохи, в которой жил поэт. Да, злоба дня про­
диктовала Шекспиру многие его гениальные творения.
Но великий гуманизм поэта, глубокое знание им чело­
веческих страстей, человеческих характеров создали
образы, которые пробили оболочку его современности
и духовно обогащают до сих пор десятки и десятки по­
колений людей всех наций мира.
Великое испытание временем прошло творчество
Шекспира в нашей социалистической стране. Октябрь­
ская революция коренным образом изменила весь ук­
лад жизни человека. Произошло то, о чем поется в
пролетарском гимне,— кто был ничем, тот стал всем...
И на первый взгляд принц Гамлет и Кориолан, Шейлок и Отелло должны были бы остановиться на поро­
ге нашего нового общества, как гости из иного, уже
архаического мира.
Но ничего подобного не случилось.
Наоборот, может быть, ни в одной стране мира, в
том числе и на родине поэта, так широко и так заду­
шевно не беседовал и не беседует великий англича­
нин со зрителями его спектаклей и читателями его
60

книг, как у нас. Именно после Октября муза Шекспи­
ра обрела голос у тех народов бывшей царской Рос­
сии, которые не имели письменности, не могли и меч­
тать о своем национальном театре.
Многие миллионы тиражей шекспировских книг,
непрерывное расширение шекспировского репертуара
многонационального советского театра, богатейшее
шекспироведение и шекспирология, превращение юби­
лейных шекспировских дней в грандиозный культур­
ный праздник нашей страны — вот чем мы, советские
люди, законные наследники всех культурных богатств
человечества, чтим память величайшего поэта мира.
И может быть, именно в нашем мире, мире социа­
лизма, где господствуют грандиозные страсти созида­
ния нового общественного уклада, где в великих битвах
и великих трудах выплавляется характер человека бу­
дущего, коммунистического общества, Шекспир впер­
вые нашел в лице созидателей этого мира достойных
собеседников для своих героев.
Как гора, уходящая вершиной за облака, высится
Шекспир над просторами мировой литературы, теряю­
щимися в тумане тысячелетий. Даже среди великих
поэтов мира он кажется великаном, через их головы
заглянувшим в будущее человечества.
В сумерках своего времени, где будущий грабителькупец вытеснял с исторической сцены вчерашнего гра­
бителя-феодала, этот стретфордский разночинец создал
такую всеобщую, универсальную энциклопедию челове­
ческих страстей и характеров, что она не исчерпана и
поныне.
До сих пор с подмостков театра мира волнуют че­
ловеческие сердца и трагическая растерянность Гамле­
та, и торгашеская алчность Шейлока, и уязвленная
67

гордость Кориолана, и изнуряющее одиночество безум­
ного Лира, и горестная история Отелло и Дездемоны —
жертв изощренного злодейства Яго.
И нынешний зритель, как и современники Шекспи­
ра, с замиранием сердца следит за поступками власт­
ной и беспощадно жестокой леди Макбет и за несчаст­
ными судьбами Джульетты, Офелии, Корделии и дру­
гих неповторимо прекрасных женских образов, создан­
ных поэтом.
И еще долгие годы люди, создающие пьесы для
современного театра, будут с завистью взирать на ги­
гантский в гиперболизме своих порочных страстей и
пристрастий и при всем том полный глубокого реа­
лизма образ толстяка, обжоры и враля Фальстафа.
Таким предстает перед человечеством, на грани пя­
того столетия своей жизни в истории мировой культу­
ры, Уильям Шекспир, великий чародей и волшебник
из маленького английского провинциального городка
Стретфорда. И тысячу тысяч раз прав был Пушкин,
когда задолго до наших дней, во времена, когда Шек­
спир еще делал свои первые шаги к русскому читате­
лю и зрителю, писал:
«Омир, Вергилий, Мильтон, Расин, Вольтер, Ше­
кспир, Тассо и многие другие читаны будут, доколе не
истребится род человеческий».
Да, это святая правда. Начав свой путь на грани
средневековья, великий знаток человеческих душ Ше­
кспир — наш спутник и советчик наших сердец на
трудной, но залитой светом утреннего солнца дороге к
коммунизму.
19fí4

СТИХИ В СТРОЮ

ДЕРЖАТЬ

ЛИРИЧЕСКИЙ ПОРОХ СУХИМ

(Речь на Нервом Всесоюзном съезде советских писателей)

Товарищи, в прениях по докладу Алексея Макси­
мовича Горького уже были обсуждены все общие воп­
росы и выражена объединяющая всех нас воля к
созданию большой советской литературы.
Это даст нам возможность, обсуждая доклад Н. Бу­
харина, начать производственно-творческую дискус­
сию, то есть перейти к разговору по существу сего­
дняшних дел в нашей поэзии.
Не мне, конечно, указывать докладчику, старому
социологу, политику, экономисту, на обязательность не­
которого методологического единства в организации
нового материала доклада. В докладе же содержится, к
сожалению, очень много мест, отмеченных знаком да­
леко не диалектической противоречивости.
Докладчик сначала утверждает, что Владимир Мая­
ковский — классик советской поэзии, а в дальнейшем
говорит: «Время агиток Маяковского прошло».
71

Докладчик сначала с довольно богатой аргумента­
цией показывает на примерах основных поэтов неза­
урядные возможности нашей советской поэзии, а ни­
же безапелляционно утверждает, что в нашей поэзии
царит глубокая некультурная провинция. Ссылка на
«всемирно-историческую» вышку, требующую строго­
сти суждения, дела не спасает.
Докладчик сначала на фактах показывает действи­
тельно яркое многообразие явлений нашей поэзии, а
потом принудительно вгоняет ее в узкие рамки геге­
левской триады, устанавливая три этапа развития:
первый — абстрактно-космический,
второй — дробной
эмпирики и умозрительно намеченный, третий этап —
синтетической поэзии.
Если мы захотим принять предложенную схему
периодизации, мы должны будем войти в конфликт с
живыми историческими фактами. Ведь в первом «абст­
рактно-схематическом, космическом» периоде написаны
«Двенадцать» Блока, существовали Маяковский и
Демьян Бедный того времени, ни в какой мере не под­
ходящие под это определение. И именно эти поэты
были наиболее весомыми явлениями того периода. Во
втором периоде «дробной эмпирики» наиболее богато и
многообразно росла основная группа наших поэтов.
В это время создавались произведения, наполненные
глубоким содержанием и широкими историческими
обобщениями. А сказать о «дробной эмпирике» — это
значит затемнить десять—двенадцать лет развития по­
эзии, ибо то, что не несет в себе элементов художест­
венного синтеза, ни поэзией, ни искусством не является.
Докладчик оговаривался насчет того, что он обхо­
дит моменты социальной и идеологической характери­
стики во имя стремления обсуждать вопросы поэзии с

Точки зрения Наращивания мастерства. Это хорошо, fio
ведь мы же знаем, что абстрактного, вне времени и
пространства, вне конкретных особенностей историче­
ской обстановки, мастерства не бывает. Мастерство це­
ликом и полностью живет в эпохе, и формы его реа­
лизации, характер его развития не могут быть познаны
без познания особенностей, основополагающих момен­
тов развития литературы. Оттого и получилось, что,
став на точку зрения абстрактного мастерства, док­
ладчик сузил круг суждения до узкой группы имен и
«выбраковал» основных представителей пролетарской
поэзии, которая с таким трудом набирала силы,— поэ­
зии, завоевавшей себе многомиллионную читательскую
аудиторию.
Можно и нужно говорить о больших недостатках
пролетарской поэзии, ибо, как правильно подмечал
докладчик, время «сопливеньких, но своих» црошло, но
все-таки надо сохранять чувство исторической пропор­
ции. Ведь если к такой оценке поэзии прибавить отсут­
ствие перспективы — то, что докладчик не попытался
разглядеть живые молодые кадры, которые завтра бу­
дут представлять лицо нашей поэзии,— если это при­
нять во внимание, получается картина довольно при­
скорбная и, главное, не соответствующая действитель­
ности. Из-за этого ведь и получилось, что центр, вер­
шинное выражение нашей сегодняшней поэзии оказа­
лось в именах Б. Пастернака, И. Сельвинского и еще
двух-трех поэтов.
При глубочайшем уважении к Пастернаку как к
мастеру и поэту, я все же вынужден сказать, что для
большой группы людей, растущих в нашей литературе,
творчество Б. Л. Пастернака — неподходящая точка
ориентации в их росте. (Аплодисменты.)
73

У нас в поэзии есть большая группа людей, являю­
щихся людьми другой социальной биографии, другого
видения мира, и, при всей слабости и молодости этих
кадров, при всей еще молодой ломкости их голоса, их
взгляды на вещи, а значит, подход к отбору средств
для художественного воплощения их чувств и мыслей
не совпадают со стилевым строем, с углом зрения на
мир, типичными для Пастернака и Сельвинского.
Это я вынужден сказать для того, чтобы уточнить
один из очень существенных и принципиальных вопро­
сов расстановки сил на фронте нашей поэзии. Распо­
лагая более или менее широким знанием материала
нашей поэзии за все годы развития, я должен уста­
новить, что история ее куда более сложна и богата,
чем это нашло выражение в докладе.
Из чувства глубокого уважения к ряду поэтов, на­
лагающего обязанность прямого суждения, я должен
отметить, что положительное значение доклада ослаб­
лено обходом трудностей, сопровождавших творческое
развитие некоторых значительных поэтов, идущих к
пролетариату каждый своим путем. Об этом трудном,
сложном и противоречивом пути нужно было бы пого­
ворить больше, чем это сделано в докладе.
Мне думается, здесь, на съезде, нужно было бы
сказать ряду поэтов, что возможности раскрытия их
огромных творческих возможностей находятся в пря­
мой зависимости от индивидуальной готовности к сме­
лому переходу на новую вышку видения мира.
Насколько мужественно они сделают этот переход, отме­
тая сомнения в том, вместят ли их лирические легкие
свежий воздух революции,— не праздный и не второ­
степенный вопрос. История мировой поэзии показывает
нам, что поэтический гений всегда реализуется как вы­
74

ражение самых смелых, самых далеко идущих идей и
чувств своей эпохи. И кажется мне, что огромный та­
лант Б. Л. Пастернака развернется по-настоящему толь­
ко на огромном, богатом и ярком материале нашей
революции. Если он станет для поэта органически
своим материалом. (Аплодисменты.)
Это будет тогда, когда Б. Л. Пастернак, до сего вре­
мени заманивавший вселенную на очень узкую площад­
ку своей лирической комнаты, сделает обратное движе­
ние и, богатый творческим опытом, выйдет в этот про­
сторный мир. Тогда и круг читателей Пастернака, ныне
непропорционально его таланту узкий, расширится в
десятки тысяч раз.
Разными путями пришли люди в нашу поэзию.
И мы, устанавливая перспективу, должны учитывать
разность этих путей. Есть большая группа поэтов,
творческий путь которых к революции вызывает
у нас глубочайшее уважение к людям, его проде­
лавшим.
Эта группа возглавляется именем Маяковского.
Маяковский пришел к пролетариату и встал твердо в
шеренгу передовых бойцов художественного слова по
нашу сторону баррикады, и прав докладчик, называя
его одним из лучших пролетарских поэтов. Многие
поэты шли к нам через преодоление своего внутренне­
го Кавалерова, через отрицание эфемерных моральных
ценностей старого мира. У разных поэтов по-разпому
протекала эта борьба.
Наиболее крепко, мне кажется, Кавалеров держит­
ся в И. Л. Сельвинском, который никак не может пре­
кратить в своих произведениях тяжбу индивидуализ­
ма с революцией, ставшую уже историческим анахро­
низмом. Мы должны видеть эти особенности, чтобы
75

правильно понимать истоки стилевого, художественно­
го многообразия нашей поэзии.
У нас есть группа пролетарских поэтов, которая
пришла в литературу изнутри революции, которая, в
известной мере, принадлежит к числу авторов этой ре­
волюции и для которой вопрос о прощании с прошлым,
составляющий для многих поэтов из интеллигентской
прослойки значительную часть содержания их твор­
чества, никогда не стоял. Но у них были и есть
свои трудности. Нам с первых же шагов пришлось
оформлять в художественных образах тот комплекс
чувств и настроений, образцов которому мы не могли
найти в поэзии прошлого. Ведь индивидуалистическая
трагедия Полуярова или Оконного имеет своего предка
в лице лермонтовского Демона, а для наших тем и
образов таких предков не существовало. Поэтому мы
шли и сейчас идем через преодоление бедности средств
выражения, и иногда некоторые наши хорошие общест­
венные качества становятся тормозом в творческом
росте.
Я примерно десять или двенадцать лет работал про­
пагандистом и агитатором. Пропагандист должен очень
точно мыслить и очень точно, до конца все договари­
вать. Когда я работаю над стихом, то это начинает
непроизвольно сказываться. Я ощущаю отрицательную
сторону его, потому что в стихах не всегда нужно все
договаривать до конца. Это — частность, мелкая, как
будто биографическая деталь, но ведь из этих деталей
собирается то сложное целое, при котором процесс
роста идет не так быстро, как бы нам этого хотелось.
Доклад о поэзии дает богатый материал для дис­
куссии, и он был бы значительно богаче, если бы не
был ослаблен известной внутренней противоречивостью
76

суждений и некоторым налетом вкусового отношения к
оценке явлений поэзии.
Докладчик в своем вступлении заявил, что он де­
лает доклад по поручению партии. Не знаю, что он
этим хотел сказать. Во всяком случае, это не значит,
что в его докладе все правильно и отдельные положе­
ния не подлежат критике. Кроме того, на нашем съез­
де все доклады делаются по поручению оргкомитета.
Мне думается, что доклад является только отправной
точкой для суждения, а не директивным началом в
распределении света и тени в нашей поэзии. (Апло­
дисменты.)
Хочу отметить еще один важный момент. Большое
дело — отвечать за образ своей биографией. Мы очень
часто читаем стихи, в которых все хорошо: и солныш­
ка много, и радости много, и кругом, можно сказать,
жизнь благоухает, а стихи как-то за душу не берут.
Мы иногда читаем возбужденные стихи, призывающие
к классовой бдительности, к защите страны и т. д., но
они как-то не мобилизуют. Почему так получается?
Недавно я узнал такой факт. В одном нашем об­
ластном городе есть поэт. Он специализировался на
оборонных стихах. Он пишет их с огромным пафосом,
а потом вдруг выяснилось, что поэт недавно оштрафо­
ван на 25 рублей за то, что до 28 лет дожил, не став
на военный учет. Этот случай резко типичен для мно­
гих наших молодых поэтов. Пишут одно, а обществен­
ное поведение у людей складывается по-другому.
Поэтому стихи таких поэтов не имеют силы убеди­
тельности, идущей от совпадения литературной позы
с общественным поведением человека.
На нашем съезде получило все права гражданства
одно слово, к которому мы еще недавно относились с
77

недоверием или даже с враждебностью. Слово это — гу­
манизм. Рожденное в замечательную эпоху, это слово
было запакащено и заслюнявлено тщедушными вы­
рожденцами, ничтожными потомками великих отцов.
Они подменили могучее это звучание—человечность —
христианским сюсюканием — человеколюбием.
Мы должны были и мы имели историческое право
презирать и ненавидеть людей, произносивших это
слово. А вот сейчас принимаем это слово в свой обиход.
Некоторым товарищам гуманизм представляется в
образе русоволосой девушки в белом платье, шагаю­
щей по солнечной, напоенной ароматом весеннего цве­
тения земле, девушки в венке из сверкающих метафор,
девушки с восторженными глазами, устремленными в
Будущее с большой буквы.
Я хочу принять этот красивый образ, но не могу.
Что-то восстает у меня внутри против него. Что-то
заставляет рисовать себе образ нашего гуманизма дру­
гим, может быть более грубым, но в своей грубой пло­
ти более прекрасным.
Я знал одного человека. Мы познакомились с ним
в санатории. Познакомились и сдружились, потому что
были людьми одной жизни. Этот человек однажды рас­
сказал мне свою историю.
Он рос в гиблой болотистой местности. От детства
у него осталось одно светлое воспоминание, когда,
замордованного
малярией, больного десятилетнего
мальчишку, его отправили в уездную больницу. Тамой
запомнил на всю жизнь человека в белом халате, слад­
коватый запах йодоформа и горьковатый вкус хины.
От этой хины ему делалось легче, и он засыпал, обес­
силенный лихорадкой, и видел себя во сне в белом
халате, шагающим по палатам больницы. По обеим
78

сторонам палаты стоят чистые койки, а на них бьются
в приступах малярии мальчики, как две капли воды
похожие на него: грязные, несчастные, с колтуном в
волосах. Он подходит к каждому и высыпает в рот
горькие порошки хины. Мальчики морщатся, потом за­
сыпают и, засыпая, улыбаются. Так родилась у этого
человека главная страсть всей его жизни — неистреби­
мое стремление сделаться врачом. Эту страсть он про­
нес сквозь годы пастушества и батрачества. Во имя
этой страсти он бегал за водкой для волостного фельд­
шера, чтобы затем слушать пьяную болтовню опустив­
шегося эскулапа о прекрасном ремесле исцеления че­
ловеческих недугов. Он хотел попасть в фельдшерскую
школу, а попал в учебную команду запасного батальо­
на с каким-то трехзначным номером. Он хотел стать
целителем, а стал убийцей па полях сражения импе­
риалистической войны.
Октябрь застал его, четырежды георгиевского ка­
валера, дезертира и полубольшевика, председателем
волостного Совета. Он отчуждал помещичьи земли, де­
лил барское имущество, не расставаясь со своей
мыслью. Он хотел быть врачом-терапевтом, а револю­
ция сделала его хирургом. Он стал председателем
уездной ЧК. 13 лет провел он на работе в карательных
органах республики, и когда некоторые приятели из
«морально чистых» интеллигентов спрашивали его:
«Неужели, когда ты посылал людей на расстрел, не
просыпалось в тебе чувство гуманизма и ты ни разу
не ставил себя на их место?» — он отвечал глухо и ску­
по: «Я на их месте всю жизнь стоял. Когда мужик на
поле выдирает лебеду, он не спрашивает ее — приятно
ей это или нет. Он хочет, чтобы у него ребята с голо­
ду не сдохли!»
79

Человек этот потом работал в трудколонии. В труд­
ной работе по переделке социально искалеченных лю­
дей, в работе, требующей сочетания железного харак­
тера с исключительной материнской чуткостью, он
окончательно нашел себя. И только когда вспоминал
увлечение юности, в голосе его появлялся оттенок грус­
ти. Так вспоминают люди о первой неразделепной
любви.
Образ этого человека заслоняет для меня метафори­
ческую девушку, когда я думаю о гуманизме. Этот
образ импонирует мне своей цельной мужественностью,
ибо гуманизм класса, в свирепой борьбе добывающего
людям право на подлинное человеческое существова­
ние,— гуманизм мужественный.
Замечательную образную формулу этого гуманизма
дал покойный Эдуард Багрицкий в стихотворении
«ТВС».
Я счел нужным говорить на эту тему, потому что
практика некоторых наших поэтов и писателей, в осо­
бенности молодых, заставляет несколько насторожить­
ся. У нас по праву входят в широкий поэтический
обиход понятия — любовь, радость, гордость, составляю­
щие содержание гуманизма. Но некоторые молодые
(да и немолодые иногда) поэты как-то сторонкой обхо­
дят четвертую сторону гуманизма, выраженную в су­
ровом и прекрасном понятии — ненависть. (Продолжи­
тельные аплодисменты.)
Хорошо, что паши поэты перестали бояться писать
о любимых девушках и о красотах природы. Хорошо,
что все успешнее и успешнее доносят они до читателя
в поэтических образах эмоции, выражающие радость
молодого существования и гордость победителей. Но
только не всегда нас захватывают эти лирические сти­
80

хи. Почему? Потому что часто они бездумны и поверх­
ностны. Молодые, условно говори, пришедшие на го­
товое, пишут как-то так, что радости их несут на себе
оттенок необязательности, немотивированпости. Чувст­
во у них дано в статике, в свершенном виде, а не в
динамическом образе, сочетающем в себе усилия свер­
шения с радостью одержанной победы. Только так мо­
жет создаваться гармонический образ.
Я счел нужным уточнить трактовку содержания гу­
манизма напоминанием о ненависти еще вот почему.
У нас за последние годы п среди людей, делающих
художественную политику, и среди овеществляющих
эту политику в искусстве, развелось довольно много­
численное племя людей, настойчиво насаждающих
смехотворство и развлекательство во что бы то ни ста­
ло. А разве у нас нет этого же «лимонадного» подхода
и в поэзии? Разве у нас не перекладывают «подзабо­
лоченного» Зощенко на язык богов? Разве у нас не­
которые редакторы не заявляют с младенческим про­
стодушием: «Мы устали от актуальной тематики, дайте
нам что-нибудь такое про'любовь, про природу».
И на страницах газеты рядом с пахнущими поро­
хом и кровью заметками международной информации,
рядом с сообщениями ТАСС, заставляющими вечерком
достать из дальнего ящика наган и заново его пере­
чистить и смазать, щебечут лирические птички, царит
тишь да гладь да божья благодать в розоватых озерах
лирической водицы.
Да, наша молодежь бодра и жизнерадостна. Да, она
хочет весело жить и весело проводить свой досуг. Но
зачем давать ей пошлость антрактовой клоунады, вы­
давая ее за юмор? Зачем ей подсовывать розовую ли­
рическую водицу, тепловатую и противную? Зачем
4 А. Сурков, т. 4

81

оглуплять нашего хорошего и умного читателя? Зачем
развращать его молодой художественный вкус?
Наша молодежь выходит па демонстрации с буке­
тами цветов в руках. Но за плечом девушки в белом
платье, идущей мимо Мавзолея, покоится винтовка.
И строгая тень штыка падает через плечо вперед на
мостовую, указывая линию движения.
Не будем же размагничивать молодое красногвар­
дейское сердце нашей хорошей молодежи интимно-ли­
рической водицей. Не будем стесняться, несмотря на
возмущенное бормотание снобов, простой и энергичной
поступи походной песни, песни веселой и пафосной,
мужественной и строгой.
Не будем забывать, что не за горами то время, ког­
да стихи со страниц толстого журнала должны будут
переместиться на страницы фронтовых газет и дивизи­
онных фронтовых многотиражек.
Будем держать лирический порох сухим! (Продол­
жительные аплодисменты.)

1934

ПЕСЕННИКИ, НА СЕРЕДИНУ!
Рассуждения на весьма акту­
альную и столь же малоосвещенную тему о песне солдат­
ской и песне красноармейской
и о песенниках, которые от­
стают.
1

Недавно закончились подготовительные работы по
подведению итогов организованного ЦК ВЛКСМ кон­
курса на военно-походную комсомольскую песню.
На конкурс поступило огромное количество (около
600—700) текстов, а когда дело дошло до итогов, то
оказалось, что из восьми песен, отобранных к преми­
рованию, половина сделана на стихи, написанные вне
связи с конкурсом.
Причины простые. Присланный на конкурс мате­
риал в огромном большинстве не отвечал ни минималь­
ным требованиям художественности, ни специфическим
требованиям, предъявляемым к произведениям, годным
для переложения па музыку. То, что поступило в по­
рядке конкурса, или было антихудожественно, или,
имея какие-либо качества с плюсом как стихотворения,
не годилось как песня. Главный порок большинства
4*

83

всех просмотренных мной текстов состоял в мертвом
стандарте их изготовления. Тексты, написанные раз­
ными авторами в разных географических точках Союза,
были похожи друг на друга как две капли воды. Тот
же трафаретно-лозунговый подход к содержанию, та же
поразительная бедность изобразительных средств и то
же бездумное отношение к результату —лишь бы полу­
чилась видимость песни, а там хоть трава не расти!
Такой, к сожалению, неожиданный результат за­
ставляет попристальнее вглядеться в обстоятельства,
связанные с созданием песни. Надо коснуться исто­
рии вопроса, выяснить все плюсы и минусы работы на­
ших песенников, тогда будет яснее, «с чего начинать».
У каждого вида литературы есть свои предшествен­
ники. У военно-походной песни есть тоже седоборо­
дый предшественник, которого мы и до сих пор встре­
чаем па улице,— старая казарменная песня.
Встречается эта песня (теперь реже) и в своем неперелицованном виде, и в на скорую руку переделан­
ном, «модернизованном» тексте.
Если раньше пели:
Под ракитою зеленой
Русский раненый лежал,—

то теперь:
Под ракитою зеленой
Красный раненый лежал.

Если раньше пели:
Офицер ко мне подъехал молодой,—

то теперь поют:
Комиссар ко мне подъехал молодой.

И так далее — по всей песне.
84

При переделке и образная и эмоциональная ткань
песни остается неприкосновенной. Меняются лишь «но­
менклатурные» признаки.
Больше того, старая солдатская песня бытует не
только в военном строю. Здесь причины ее живучести
просты. Размашистая, «па все сто» пригнанная к по­
ходному маршу, она, естественно, заполняет пустоту
в военном песенном хозяйстве, при отсутствии новой
советской песни. Бытует старая солдатская песня и в
нашем житейском обиходе — городском и деревенском.
Вот вы встретили группу экскурсантов, выехавших
в выходной день на лоно природы. Они уже надыша­
лись воздухом, уничтожили половину взятых с собой
съестных припасов. Они расположились под зелеными
кущами и почувствовали потребность дать выход на­
копившимся эмоциям. И как естественный выход —
возникает песня.
Сначала поют «Как родная меня мать провожала»,
потом переходят на «Сергия-попа», потом еще на чтонибудь, но неизбежно массовое хоровое пение соскольз­
нет на старый солдатский репертуар, и советская пес­
ня уступит место «При лужке, лужке, лужке», «Среди
лесов дремучих», «Калинушке» и другим произведе­
ниям солдатской песенной классики.
Каковы же причины такой живучести солдатской пес­
ни в нашем быту? Какими эмоциональными прелестями
она привлекает сердце трудящегося человека? Почему
она состязается с новой советской песней и состязание
часто кончается довольно плачевно для этой последней?
Это пе праздный вопрос. Ответив на него, мы тем
самым ответим па кровно нас интересующий вопрос
о том, какими качествами должна обладать песня, что­
бы «доходить» до массового исполнителя, чтобы задѳр85

живаться в его музыкальной памяти, ибо в состязании
песен закон «доходчивости» — основной. Никакими ди­
рективами и приказами не вгонишь песню в быт, если
она не «ложится на сердце» массовому исполнителю.
Первая причина живучести солдатской песни про­
стая. Большинство населения (мужского) нашей стра­
ны в годы перед и во время империалистической вой­
ны прошло сквозь казарму. Из казармы и из окопа эти
песни ушли с ними после демобилизации и привились
в быту. Задержаться же в нашем песенном обиходе по­
могло им все-таки очень сильное «беспесенье», до сих
пор не ликвидированное и нашими советскими поэта­
ми, и нашими советскими музыкантами.
Другая, более сложная причина живучести солдат­
ской песни лежит в ее природе, в ее характере. Не
всякая солдатская песня сохранилась до сих пор. Урапатриотические, забубенно-похабные песни уже вывет­
рились. Остались лирические, проголосные, «за душу
хватающие». Они при очень примитивных выразитель­
ных музыкальных и поэтических средствах, близких к
строю народной песни и так называемого «жестокого»
романса, обладают качествами запоминаемости, «въед­
ливости» в исполнительскую память более высокими,
чем искусственная военная песня.
Чтобы добраться до «секретов» живучести и
«въедливости» солдатской песни, я собрал и в своей
памяти, и в наличном печатном материале лучшие
образцы солдатской песенной классики и попытался
классифицировать их.
Оказалось, что в солдатской песне были выражены
в основном три струи.
Первая струя — официальных ура-патриотических
песен. Сюда входят такие песни, как «Пишет, пишет
86

Царь германский», «Было дело под Полтавой» (офици­
альная полковая песня преображенцев), «На возморье
мы стояли, на германском берегу» и т. д. Эти песни,
так же как и материал «художественных» иллюстра­
ций солдатской словесности, всякие рассказы о подви­
гах рядового Василия Рябова, Кузьмы Крючкова и про­
чих «слуг царя и отечества», являются густой, бьющей
в нос смесью великодержавного кваса с шовинистиче­
ской сивухой. К шапкозакидательским текстам подо­
гнана соответствующая «музычка», под которую сама
нога «печатает» церемониальный марш, а глаза «едят
начальство». Однако, создавая эти отупляющие прими­
тивы, авторы их тщательно учитывали особенности му­
жицкого состава армии и самые сухие, «уставные» исти­
ны старались в песнях связать с тем, что близко сол­
датскому сердцу. Вот типичный пример такого «стиля»:
Солдатушки, браво, ребятушки!
Где же ваши жены?
Наши жены — ружья заряжены,
Вот и наши жены!
Солдатушки, браво, ребятушки!
Где же ваши матки?
Наши матки — белые палатки,
Вот и наши матки!
Солдатушки, браво, ребятушки!
Где же ваши сестры?
Наши сестры — пики, сабли остры,
Вот и наши сестры!
Солдатушки, браво, ребятушки!
Где же ваши братцы?
Наши братцы — за плечами ранцы,
Вот вам наши братцы!

Таким образом, казарменный «бард» прицепил ко
всем домочадцам солдата, явно играя на струнке род­
ственных чувств поющего человека, все приевшиеся,
87

ненавистные предметы казарменного обихода, тем са­
мым «отепляя» солдатское отношение к ПИМ.
Столь же част мотив скрещения официальной части
темы с лирической в тех случаях, когда надо возвысить
образ офицера в глазах солдата. Приведу пример из
столь же распространенной в старой армии песни:
Из-за рощицы зеленой
Идет ротушка солдат.
Гей, гей, люба да люли,
Идет ротушка солдат.
Идет ротушка солдат,
Перед ротой капитан,
Перед ротой капитан
Хорошо маршировал.
Хорошо маршировал,
Останавливался.
Останавливался,
С Машей здравіствовался:
— Здравствуй, Маша, здравствуй, мила,
Раскрасавица моя — и т. д.

На том же принципе построена знаменитая «На
горе-то калина» и многие другие песни. Переводом
«ближайшего начальства» в быто-любовную обстанов­
ку создатели подобных песен пытались разрешить
трудную задачу «отеплить» солдатское отношение к
малолюбимой фигуре офицера.
Даже совершенно ура-патриотические песни вроде
«На возморьс», имея шапкозакидательский текст:
На возморье мы стояли,
На германском берегу,
На возморье мы смотрели,
Как волнуется волна.
Приходи, германец, в гости,
Русский любит угостить.
Угостим каленой шашкой,
На закуску вострый штык,—
88

ложились па просторный мотив мелодии, близкой к
народной, привычной в быту деревенской песне.
По таким нехитрым, но надежно рассчитанным па не­
богатую психику забитого солдата рецептам стряпали
мастера солдатского певучего материала свои «шедев­
ры». И эффект получался, с их точки зрения, неплохой.
Строевая песпя дополняла унтер-офицерскую «словес­
ность», организуя не только движения, по и сознание
поющего.
Вторая характерная струя солдатской песни — это
обильный «шуточный» фольклор казармы. Этот до
краев наполненный похабщиной фольклор должен был
подпирать тот параграф устава, который гласил, что
солдат должен выглядеть «бодро» и даже, пожалуй, за­
лихватски. Такие песенки должны были работать на
поддержание удалого духа «защитников царя, бога и
отечества». Как правило, песни этого строя таковы, что
цитировать их, не нарушая чувства брезгливости чита­
теля, невозможно. Господа офицеры в моменты, когда
солдатский дух взыграл и в гике и присвисте подни­
мались над строем эти удалые напевы, старались уйти
на тротуар, дабы пе конфузиться перед встречными
дамами, хотя сами исполнение таких песен поощряли.
С точки зрения формы подобные песни были по пре­
имуществу частушечные, что обеспечивало постоянное
«освежение» репертуара в одной и той же мелодиче­
ской схеме. Содержание этих песен — любовные по­
хождения солдат и «их благородий». Некая, не выхо­
дящая из рамок устава, солдатская «самокритика» и,
наконец, типичная для армпи, воспитывавшей дух ра­
зобщения солдатской массы, струя насмешки над сол­
датами смежных родов оружия. Типичный образчик
такого рода песни — пресловутый «Журавель»:
89

Кирасиры-дураки
Подпирают потолки,
Жура-жура-журавель,
Журавушка молодой.
Понимает в........... толк
Дагестанский конный полк... —

и т. д. до бесконечности.
Песни обоих этих родов уже испарились из нашего
обихода или сохранились в нем только как мелодии,
переменив словесное оперение. Но для людей, желаю­
щих всерьез заняться изучением структурных особен­
ностей походной, строевой песни, изучение их будет не
бесполезно.
Приведенные нами примеры двух первых категорий
представляют собой значительную, но не решающую
часть солдатского песенного репертуара. Более люби­
мыми и более устойчивыми в солдатском обиходе были
песни лирического склада. И как это на первый взгляд
ни странным покажется современному человеку, боль­
шинство этой лирики и по тексту, и по мелодии носит
на себе отпечаток грусти, а иногда и отчаяния.
Царская казарма была каторгой для солдата, и сол­
датская песня, хотело ли этого начальство или нет, от­
метила такой ее характер.
Отправляясь «на прием», новобранцы под хмельком
заливались слезливой песней:
Последний нынешний денечек
Гуляю с вами я, друзья,
А завтра рано на рассвете
Заплачет вся моя семья.
Заплачут братья мои, сестры,
Заплачет мать и мой отец.
Идти в солдаты выпал жребий,
И вольным дням пришел конец.
90

Й хотя у этой песни и есть «оптимистическая» койцовка:
Крестьянский сын давно готовый,
Семья вся замертво лежит.

Теперь помчусь я к жизни новой
Царю, отечеству служить,—«

но концовка эта в близком соседстве с упоминанием о
«замертво лежащей семье» приобретает оттенок горь­
кой иронии.
Попав в казарму, солдат неизбежно тянется все­
ми своими помыслами домой, в семью, к тоже не слад­
кому, но все-таки «вольному» существованию — без
мордобойной опеки фельдфебеля, без шагистики на­
рядов, арестов простых, арестов смешанных и арестов
строгих.
И он складывает песни, выражающие эту тягу.
Лирические обращения к семье, к домашним, чувства,
связанные с окончанием службы, доминируют в сол­
датской лирике.
В песне «Калинушка» изумительный по напевно­
сти и прямому родству с народной песней образец ли­
рического солдатского фольклора:
Генерал-майор богу молится,
Рядовой солдат домой просится.
Генерал-майор, отпусти домой,
Отпусти домой к отцу, к матушке.
Отпусти домой к отцу, к матушке,
К отцу, к матушке, к молодой жене.

В другой популярной в старой армии песне — «Вы
послушайте, ребята, я вам песенку спою» — тот же
мотив подается в несколько оказененно-оптимистиче­
ских тонах:
91

Мы три года прослужили,
Ни о чем мы не тужили.
Стал четвертый наступать,
Стали думать и гадать,
Стали думать и гадать,
Как бы дома побывать,
Отца с матерью видать,
С молодой женой поспать... — и т. д.

Эти же чувства найдем мы и во множестве других
солдатских песен с разными вариантами настроений —
от казенно-оптимистического до самой задушевной
грусти.
Не менее сильна и струя лирических песен, откли­
кающихся на тяжести солдатского ремесла, на опас­
ности, с ним связанные. В песне «Во субботу день
ненастный» мы находим строки:
Прощай, девки, прощай, бабы,
Угоняют нас от вас,
На злосчастный на Кавказ.
На злосчастном том Кавказе
Идет сильная война,
На войне меня заколют,
Ты останешься одна.

Тот же мотив солдатской смерти проходит через
«Горы, вершины», «Под ракитою зеленой», «В Таган­
роге» и другие солдатские песни.
Грустные, лирические, минорные настроения тек­
стов этих песен нашли соответствующее их тону вы­
ражение в мелодии, сочетающей в себе лиризм с той
мелодической гибкостью и освобождением дыхания
поющего, при котором песня, не теряя просторной на­
певности, «считает шаг».
Естественный вопрос о том, как начальство армей­
ское допускало эти не кваснопатриотические, а иногда
92

просто пацифистские по настроениям песни в сол­
датский обиход, разрешается просто. Подобные пес­
ни — а эта черта каЦ раз характерна и для крестьян­
ского фольклора — по характеру выраженных в них
чувств окрашены настроениями пассивизма. В таком
же виде они становились удобным каналом для эмо­
циональной разрядки накопившегося солдатского недо­
вольства без особых последствий для «дела службы» и
без опасности «нарушения чести военного звания». Ти­
пичная черта солдатской лирики и ее мотивов та же,
что и в деревенском причитании: «выплачешься — и
полегчает».
Учитывая все эти стороны солдатской лирики, и
поэты и музыканты обязаны ее изучить, ибо, при своем
родстве с исключительно ценной для обогащения
«культурной» песни народной лирикой, солдатский
фольклор имеет и свое особое качество: строевую ор­
ганизованность, столь необходимую для военной песни.
В завершение беглой характеристики главных черт
«наследства» казарменной песни необходимо указать
и некоторые ее формальные стороны, представляющие
интерес с точки зрения поисков формы красноармей­
ской строевой песни.
Солдатская песня но всегда сюжетна, но всегда
скупа на выражение и конкретна по содержанию. Как
правило, в жанровом отношении она делится в основ­
ном на две струи: повествовательную' (типичны «Ехал
казак на чужбину далекую», «По Дону гуляет», «Среди
лесов дремучих» и др.) и чисто лирическую («На
возморье мы стояли», «Во субботу» и др.). Но есть до­
вольно обширный массив песен смешанно жанровых.
В них начала лирическое и повествовательное слиты.
Таковы песни—«Под ракитою зеленой», «В Таган­
93

роге», «Калинушка». Особый род солдатского песен­
ного жанра представляют частушечные песни. В них
текучие изменяемые куплеты цементируются стандарт­
ным припевом («Дуня», «Журавель» и др.). Синтак­
сис солдатской песни и образный строй ее близки
к строю народной песни, с ее предпочтением эпитету
перед метафорой и тяготением к параллелизму и осво­
бождению синтаксиса от инверсионных элементов.
Как и народная песня, солдатская песня (в лучших
своих образцах) отличается внутренней уравновешен­
ностью между смысловым (текстовым) и эмоциональ­
ным (музыкально-мелодическим) материалом.
Многие прекрасные образцы народной песни, бу­
дучи расчленены, теряют свои качества. То же самое
с солдатской песней. Если взять текст «На горе-то ка­
лина», то ни связности, ни особой эмоциональной зна­
чительности в этом примитиве мы не найдем. Но до­
статочно словесному примитиву выступить в мелоди­
ческом оформлении, как вдруг неясно намеченные
текстом контуры песенных возможностей проступают
со всей силой. То же происходит и с такой популяр­
ной песней, как «В Таганроге».
Происходит это в силу особой формы создания на­
родной песни. Народная песня отличается от песни
искусственной тем, что в ней и текстовая и музыкаль­
ная части песенного образа рождаются одновременно.
Слова и напев созревают в голове поющего человека
одновременно, и то, что не выражено в словах, выра­
жает мелодия, их сопровождающая. Поэтому, напри­
мер, если мы запишем на бумагу, в буквенном выра­
жении, звуки средней солдатской песни, то будем
поражены обилием нечленораздельных восклицаний,
междометий, несовпадений музыкальных и смысловых
94

ударений, полнослбрных и иолусловных повторов, де­
лающих текст почтах неудобочитаемым.
В силу такого характера процесса создания «некуль­
турной» песни, ритмические фигуры ее текста не
укладываются ни в одну из канонических форм приня­
того метра «цивилизованного» силлабо-тонического
стихотворения. Текст народней песни богат паузами,
повторами, параллелями, особыми переходами, враж­
дебными природе говорового стиха. Все эти особенно­
сти людям, всерьез работающим над песней, надо
знать, ибо мы часто, перенося на песни свои чисто сти­
хотворные навыки, сковываем работу композитора, вы­
нужденного биться над озвучиванием органически не­
родственного песне словесного материала.
Богатейший материал для изучения строения воен­
ной песни дают казачьи песни различных войск, соб­
ранные в ряде сборников. Казачество, представляя со­
бой как бы профессионально военное сословие, соз­
дало разнообразный, со всевозможными оттенками
песенный фольклор, значительно отличавшийся от рус­
ского былинного эпоса.

2
Солдатская песня вместе с бывшими солдатами цар­
ской армии из окопов империалистической войны пе­
рекочевала на фронты гражданской войны. Попав в
новую обстановку, она претерпела некоторое текстовое
омоложение. Каждая из воюющих сторон перелице­
вала eie текст применительно к своим классовым по­
требностям. Перелицовка происходила «на ходу», в
полном смысле этого слова. Перелицовка была неиз­
бежна, ибо армия существовала, армия хотела петь,
а новых песен не было. Ротные и полковые поэты на
95

скорую руку, может быть прямо на марше, подтекстовывали под старую популярную солдатскую мелодию
новые, отвечающие обстановке слова. Нередко объекты
переделки совпадали по обе стороны фронта. Так, на­
пример, романс «Белая акация» перешел с цыганской
эстрады от Вари Паниной или какой-то другой певи­
цы сразу на обе стороны фронта, превратившись из
«сердцещипательного» романсика во внушительную по
тексту походную песню.
И получалось так, что в одной атаке красных кур­
сантов песня, запетая красноармейскими песельни­
ками:
Смело мы в бой пойдем
За власть Советов... —

как эхо, вспыхивала на противоположных позициях:
Смело мы в бой пойдем

За Русь святую...

Подобной двухсторонней перелицовке подверглись
многие популярнейшие солдатские песни. Часть таких
перелицовок надолго задержалась в армейском и граж­
данском бытовом обиходе.
Период простейшего приспособления наследства
солдатской песни к посеппым потребностям Красной
Армии можно считать предысторией советской воен­
ной песни.
Собственно, история начинается с того момента,
когда армия получила новый песенный материал.
Пожалуй, мы не ошибемся, если назовем отцом со­
ветской военной песни Демьяна Бедного.
Его песня «Проводы», ставшая песней миллионов в
полном смысле слова, по мелодии побыла оригинальна.
96

Но уже тем, что отправлялась опа ле от солдатской
песни, а от популярной украинской шуточной песни
«Про комара», она определяет новый этап в развитии
военно-песенного творчества. ч^а «Проводами» последо­
вал ряд других песен Демьяна (а может быть, некото­
рые и предшествовали), ориентировавшихся на мело­
дию или народной, или старой революционной песни.
Даже одна из последних песен Демьяна Бедного,
популярная в музыкальном оформлении Давиденко,
«Нас побить, побить хотели» и по тексту и по мелодии
целиком построена на приближении к популярным на­
родным песенным примитивам. Но на этой же песне
уже можно проследить и сильные элементы отстава­
ния. Отправляясь от ухарской деревенской частушки:
Нас побить, побить хотели,
Нас побить пыталися,
А мы сами, живорезы,
Того дожидалися,—

Демьян и вслед за ним композитор, достигнув про­
стоты и доходчивости песни, не сумели преодолеть
опасностей, связанных с воспроизводством подобной,
чреватой всякими каверзами, частушечной формы. На
тексте это сказалось в некотором налете ура-патриотич­
ности, а на музыке — того же самого, с привкусом ме­
лодической разухабистости. Не случайно, что песня
эта, распространившись на армию и в быт с колоссаль­
ной быстротой, очень скоро «выпелась» и стала схо­
дить на нет. Скорое «выпевание» всегда происходит с
песнями, бедными содержанием. Так «вывелись» в ка­
кие-нибудь два года пресловутые «Кирпичики», такая
же судьба постигла недавно быстро распространив­
шуюся по стране песепку из фильма «Встречный».
97

Песня эта, эклектичная по музыке (в припеве даже
сближается с некоторыми фигурами так называемого
«народного русского гимна»), по тексту оказалась
слегка «жестяной». Гремящие цехи и прочая выспрен­
няя декламация вошли в противоречие с лирическим
тоном, и массовый исполнитель, раскусив это противо­
речие, отложил песню в сторону.
Дальнейшим этапом в развитии советской военной
песни является, несомненно, работа А. Давиденко над
песенными текстами Н. Асеева — «Первая Конная» и
«Конная Буденного». Здесь впервые на очень значи­
тельной художественной высоте, при внутреннем со­
ответствии и текста и мелодии, военная песня стано­
вится самобытной, оригинальной. Давиденко, отправ­
ляясь от оригинальной ритмики и образного строя
текста и от лучших образцов народных мелодий, сумел
создать массовую песню уже со сложным, несмотря на
свою доходчивость, мелодическим рисунком, песню понастоящему советскую и по тексту и по музыке.
Песенные опыты Давиденко, в число которых сле­
дует включить и удачнейшую, написанную опять-таки
на текст Асеева «Винтовочку», имеют свои огромные
плюсы, обогащающие опытом всех авторов военной
песни, и свои значительные минусы с точки зрения
специфики военно-походной песни.
Походная песня не только материал для выхода
человеческих эмоций в музыкально звучащее слово.
Она еще и организатор марша. Походная песня поми­
мо эстетической нагрузки несет еще нагрузку орга­
низационно-производственную. Песенники, создающие
материал для походного пения, должны учитывать
особенности маршевого ритма и, что но менее важно,
особенности дыхания идущего в строю человека. Ритм
98

песни должен совпадать с ритмом Марта, й пение не
должно затруднять дыхание поющего на ходу красно­
армейца.
Вот с этой точки зрения в песнях Давиденко есть
свои несомненные слабости. Песня «Лишь край небес
подернется каленою каймой», прекрасно звучащая в
хоре, может быть, самая красочная из всех песен, по­
священных Первой Конной, в армейском строю не при­
вилась, ибо она мелодически сложна и для дыхания
трудна.
Песня «С неба полуденного» привилась широко в
армейском обиходе, но претерпела большие изменения.
Запевалы, применяя мелодию к возможностям дыха­
ния и маршевого ритма, сильно ее пощипали, оставив
от всей песни только скелет припева.
Песня «Винтовочка», по нашему мнению, наиболее
совершенна, но почему-то до сих пор в песенный оби­
ход армии входит слишком трудно.
Явления, отмеченные выше — несоответствие меж­
ду ритмическим строем песни и ритмом марша,— дали
себя знать и во многих других хороших песнях совет­
ских композиторов. Их песни или не идут дальше
красноармейской самодеятельности, или, попадая в
строй, изрядно перелицовываются применительно к но­
вым условиям. Часто эти перелицовки сильно уродуют
песню как художественное целое. Потому и следует в
самую основу работы и над текстом, и над мелодией
брать учет особенностей походного марша.
За полтора десятка лет наши поэты и компози­
торы кое-что сделали для развития военно-походной
песни. Но то, что сделано, по количеству ничтожно,
по качеству далеко не блестяще, за нечастыми ис­
ключениями.
99

з

На какие же трудности наталкивается работа по
созданию военно-походной песни? Что мешает быстро­
му развитию этого до зарезу нужного жанра?
Не будучи компетентным в делах музыкальных, я,
обходя вопросы, связанные с музыкой, останавлюсь на
тексте как исходном, основополагающем моменте в
борьбе за новую песню.
Чтобы музыка была хороша и современна, надо,
чтобы она покоилась на хороших, современных, содер­
жательных словах. И надо, чтобы слова, подготовляю­
щие рождение музыкального образа, были чутки к вос­
приятию звучания, были организованы наиболее бла­
гоприятным для озвучивания образом.
Хорошая мелодия запоминается слуховой памятью
человека в десять раз лучше тогда, когда запоминается
вместе со словами,— значит, текст песни должен быть
ясный, выразительный, простой и эмоционально насы­
щенный. Малейшая перегрузка излишними красиво­
стями поэтического стиля, малейшее ослабление эмо­
циональности уже тотчас дают осечку.
За последнее время поэты, работающие над военной
песней, всерьез повернулись лицом к фольклору и сол­
датской песне. И в принципе правильно сделали. Но не
у всех результаты одинаково удачны. Некоторые
даже очень значительные и бесспорные мастера стиха
не справляются с песней, несмотря на многие потытки.
Возьму в пример песенные опыты Ильи Сельвинского.
100

Сельвинский уже с самых ранних своих произве­
дений проявлял склонность к использованию фолькло­
ра. Фольклор мы ощущаем и в прекрасно сделанной
«Улялаевщине» — «Ехали казаки», «Сказочка про Четыху», и в «Пушторге» (вмонтированная в пролог
песня «Про бобра», пожалуй, самое яркое пятно в
этом экспериментальном романе).
Пытался Сельвинский писать и чисто песенные
произведения, отправляясь от солдатской или народной
песни. Были им написаны и специально военные песни
(«Песни 30-й дивизии», «Марш Океанского полка»).
Но ни одна из них не была переложена на музыку,
не вошла в армейский песенный обиход. Неудачи
большого поэта, безусловно владеющего всеми вы­
разительными возможностями стиха, заставляют вни­
мательнее приглядеться к характеру произведений и
распознать причины их сопротивления песенному
началу.
Первое, что бросается в глаза в способе использо­
вания Сельвинским фольклора,— или стремление к
стилизации («Ехали казаки», «Сказочка про Четыху»),
или инкрустация целых кусков фольклора в собствен­
ный текст поэта. Стилизация, в которой поэт сгу­
щает, рафинирует фольклорный материал, разрушает
главную прелесть последнего — непринужденную про­
стоту и естественность. Сельвинский, отправляясь от
проголосной казачьей песни, рассчитанной на марше­
вое кавалерийское движение, сделал свой кусок в
«Улялаевщине» :
Ехали казаки, ды па башке папахи,
Ды ехали каза-а-ки, чубы па губам.
Ехали казаки, ды ехали казаки,
Ды на башке папахи через Дон на Кубань...—
101

в ритме, противоположном ритму песни, от которой
отталкивался. В стихах Сельвинского (предполагается,
что едут люди и поют) ритм ориентирован на частую
рысь, почти переходящую в галоп, то есть на аллюр,
на котором песня немыслима. Тут налицо или ошибка
слуха, или нарочитое следование по пути контраста и
расчет не на распевное, а на речевое исполнение. Как
стихи строки эти сильны и динамичны, но песня в
данном случае ни при чем.
Желая сделать песню простой и доступной, Сельвинский предпринял новую попытку отталкивания от
казарменного и народного примитива. Но результат
получился опять отрицательный.
Его стихотворение «Крала баба грузди», при всем
звуко-аллитеративном богатстве, оказалось всего лишь
вариацией похабной, казарменной песенки, а красно­
флотская песня, навеянная народной игровой песней
«Плыла лебедь», и вовсе не получилась.
Если к этому прибавить еще «Песню 30-й диви­
зии», то мы установим типовые недостатки опытов
Сельвинского в следующем:
1) вместо использования элементов народной и
солдатской песни поэт встал на путь стилизации, то есть
не внося новое в традиционную структуру народной
песни, а стилизованно воспроизводя ее фактуру:
2) Сельвинский, как правило, так озвучивает свои
песенные тексты аллитеративными и иными элемента­
ми, что композитору уже ничего не остается делать
с его стихами. И кроме того, во всех своих опытах
Сельвинский затрудняет восприятие смысла и эмоцио­
нальной тональности песни перегрузкой изобразитель­
ными средствами, в частности метафорами. Вот на­
пример из «Марша Океанского полка»:
102

Там, где ходит белогривая гряда,
Где борщами в сопках варится руда,—

Там несет республиканский
Долг
Пограничноокеанский
Полк.

И возьмем припев:
И граница дни и ночи
Начеку,
Не завалится-то очень
На щеку.

И граница дни и ночи
Боевые щурит очи.
Пограничник дни и ночи
Начеку.

При самом пылком желании признать ясными,
удачными и песенными такие строки, как «Где бор­
щами в сопках варится руда» или «Не завалится-то
очень на щеку»,— нельзя. И такие строки, как:
В неприятельскую каску
Щолк!
Пограничноокеанский
Полк... —

или:
Нет, господчики, не дамский
Пол (I!)
Пограничноокеанский
Полк,—

говорят о катастрофическом, странном для большого
поэта непонимании грани между простым и примитив­
но смешным.
Прекрасно знающий «тайны» фольклора ленин­
градский поэт А. Прокофьев, который делал несколько
103

попыток создать массовую военную песню, также не
всегда чувствует разницу между структурой и фак­
турой. Его песня «Комсомольская отпускная» уж очень
напоминает по всей фактуре своей старую казачью
песню:
Напоили славой воздух
Боевые дни.
На папахах блещут звезды,
На плечах ремни.

Это же сколок с казачьей песни:
Ехали казаки
Со службы домой,
На плечах погоны,
На грудях кресты.

Песенный текст Прокофьева, который работал в поэ­
зии, преимущественно отправляясь от обостренно ме­
тафорической струи фольклора, загадок, побасок, по­
словиц и прибауток, а не от песни, почти всегда ско­
ван сложностью метафорических ходов, которых почти
не терпит народная песня, заменившая метафору па­
раллелью, иногда сложной и кажущейся некоторым
поэтам метафорой:
Матушка родимая,
Свеча неугасимая
Горела да растаяла,
Жалела, да оставила.

Говоря о метафоре, не могу не привести в обосно­
вание своей точки зрения такой факт: когда вы слу­
шаете массовое исполнение «Дальневосточной парти­
занской», вы всегда слышите, как массовый исполни­
тель устраняет метафору:
104

Наливалися знамена
Кумачом последних ран,—

он выпевает как:
Наливалися знамена
Кумачом последний раз.

Мои соображения не следует рассматривать как
попытку вывести метафору вовсе из ряда изобрази­
тельных средств массовой песни. Их надо лишь при­
нять во внимание, чтобы перегрузка метафорами не
мешала просторному звучанию текста.
Приведенные мной примеры из творчества поэтов,
безусловно значительных и обладающих высоким
уровнем стиховой техники, лишний раз напоминают
о том, что песенный стих имеет свои особенности,
свои законы строения, пренебрегать которыми нельзя.
За послеоктябрьские годы написано и издано немало
песен, претендующих быть военными, строевыми. Не
менее написано песен массовых вообще. Есть среди
них и хорошие и плохие. Плохих, к сожалению, боль­
ше. Есть песни с хорошим текстом и плохой музыкой,
и наоборот. Наоборот, к сожалению, тоже больше.
Каковы типичные недостатки массовой песни?
Первый недостаток, наиболее распространенный,—
риторичность, невыразительная лозунговщина, засуши­
вающая схема.
Образец такого недостатка дают следующие строки
в прекрасной песне Г. Эйслера «Коминтерн»:
Огонь ленинизма наш путь освещает,
На штурм капитала весь мир поднимает.
Два класса столкнулись в последнем бою.
Наш лозунг — всемирный Советский Союз.

Прекрасный, энергичный напев этой песни пере­
бивает плохой, сколоченный из неуклюжих газетно­
1Ô5

лозунговых фраз текст, кстати не типичный для твор­
чества ого автора, И. Френкеля, создавшего ряд не­
плохих песен. Если бы «ножницы» между текстом и
музыкой в «Коминтерне» не ощущались, без сомнения,
песня была бы еще сильнее.
Что хорошая мелодия очень сильно скрадывает
недостатки текста, доказывает другой пример. Есть
написанная Давиденко, Шехтером и Ковалем «Песня
о героях». Она привилась повсеместно в армии, она
действительно стала песней миллионов. А вот попро­
буйте вне мелодии вглядеться в текст. Вы будете
поражены исключительным убожеством и по содер­
жанию и по форме. Вот, к примеру, текст припева:
Эх, недаром,
Эх, недаром,
За серп и за молот борясь,
Вскипая гражданским пожаром,
Их кровь на поля пролилась.

Получается так, что кровъ бойцов сначала боролась
за серп и за молот, потом вскипала гражданским пожа­
ром и наконец пролилась на поля. Неграмотность и
бессмыслица очевидная. Но миллионы поющих людей
пе замечают этой бессмыслицы, и самое большее, что
заметят,— это неправильное ударение в слове «вски­
пая», получившееся из-за несовпадения логического и
музыкального ударений.
Не менее типичным образцом бессодержательного
текста является песня па слова Арк. Ситковского
«Будеиповцы в колхозе»:
Бригада по коням! Команда гремит,
И пыль по степи пробежала.
Колонна «фордзонов» дрожит и гудит,
И песню поет запевала.
106

Но если от вспышек военных огней
Зажгутся и дрогнут границы,
Мы шашки оттопим, взнуздаем коней,
И марш за республику биться.
Ударной работой полей и станков
И звеньями нового быта
Разбиты лазутчики наших врагов
И планы вредителей биты.

Тут, как говорится, коротко, но неясно. В первой
строфо кони и «фордзоны» соединены по принципу «в
огороде бузина, а в Киеве дядька». В третьей строфе
мы узнаем, что поля работают, а «звенья нового быта»
глушат вредителей. И вообще ни с какого боку не
видно, почему буденновцы и почему в колхозе.
На такой «салтык» написано огромное количество
песен, изданных Музгизом. Именно такие песни, если
они и по музыке столь же «блестящи» и «содержа­
тельны», встают поперек уха нашему многострадаль­
ному радиослушателю в дни военных и сельскохозяй­
ственных кампаний.
Второй типовой недостаток текстов военной пес­
ни — это одно время сильно поощренное издатель­
скими органами стремление подменить песней воен­
ный устав или правила внутреннего распорядка крас­
ноармейской части.
Получив задание написать песню о боевом коне, ре­
тивый «текстовик» наскоро консультируется у какогонибудь сведущего человека (сам он, естественно, ви­
дел лошадь не ближе трех шагов от себя на улице) и
в стройной системе излагает рифмованными строками
(не гораздо грамотными) наставление об уходе за ко­
нем, сдобрив его парой-другой благонамеренных фраз
107

о «коне-друге», о коне, который сегодня в колхозе
поднимает пар, а завтра понесет всадника на врагов.
Образчиком подобного рода «литературы» пред­
ставляется мне текст С. Болотина на музыку А. Но­
викова «Марш красных мотористов». Привожу не­
сколько куплетов на выборку:
Бойцы-водители, хозяева моторов,
Мы Красной Армии технический отряд,
Под поршнем смесь взрывается, как порох,
И ярко фары нам в пути горят.
Смелей за руль! К машинам!
Слушай!
Слушай приказ!
Вперед неустрашимо!
Давай полный газ!
Танком и пулей отбросим врага!
Давай полный газ!

В этом дремучем лесу восклицательных знаков
расположилась тщедушная колония технических тер­
минов и сердито-воинственных слов, никого не убеж­
дающих и никого не пугающих. Подобную песню,
будь она хоть самим Бетховеном переложена на му­
зыку, не заставишь людей петь. Рот открывать будут,
а петь — ни-ни!
В усердных переложениях уставных норм в якобы
песенные стихи повинны не только авторы. Винова­
ты и издатели, виноваты и военные работники.
В 1932 году были мы с композитором Мариапом
Ковалем в лагерях. Писали песни. Написав, показы­
вали командованию дивизии и полков. Песни мы на­
писали, в противовес «уставщикам», с лирикой, с бы­
товым уклоном, с тенденцией к теплоте. Начальство
песни прослушало внимательно. Потом обсуждать
начали. Выступает один полковой помполит и начи­
108

нает загибать пальцы: где боевая подготовка, где
физкульт, где связь с населением — и пошел, и по­
шел, и пошел, пока все наличные пальцы не загнул.
Выступает второй помпо лит и «расширяет и углубля­
ет» список наших легкомысленных злодеяний. Мы уже
совсем скисли и немного опешили, ожидая, что вот
выступит сам начдив и «угробит» нас окончательно.
Но начдив нас с первых слов «разочаровал». Остано­
вившись на кое-каких частных недостатках, он по­
хвалил тенденцию песен и, обращаясь к ретивым помполитам, спросил их:
— Вот вы, товарищи, тут много наговорили. А не
подумали того, что, если они ваши предложения вы­
полнят, нам приказы не о чем писать будет.
С тенденцией подменить песней военный устав и
приказ надо покончить. Дело это ненужное и безна­
дежное. Военные работники скупой деловой прозой
сделают это дело лучше, чем мы своими косноязыч­
ными рифмованными наборами.
Третий основательнейший недостаток нашей сего­
дняшней военной песни — бессюжетность. Он — есте­
ственное следствие двух первых. Лозунговать и пере­
кладывать устав трудно в рамках сюжета. Если сюжет
будет, должна появиться и эмоция и художественность,
а этого-то как раз в песнях и недостает.
Изжить подобные недостатки — значит создать хо­
рошую военную песню, которая без принуждения
«ложится на душу» поющему красноармейцу. Для
того надо привить поэтам, работающим в области
песни, чувство ответственности за свою работу, до­
биться того, чтобы к занятию песней подходили не
как к «отхожему промыслу», где всякая халтура сой­
дет, а как к сложнейшей творческой работе.
109

Перелом может быть достигнут лишь при условии
интереса поэтической критики к созданию советской
песни. Критика у нас и так плоха, а на песенный уча­
сток и носа не показывает. Ряд поэтов: Гидапі, Асеев,
Френкель, Лихарев, Светлов, Гусев написали довольно
много произведений, переложенных на музыку и став­
ших массовыми песнями. И до сих пор ни один кри­
тик ни словом не обмолвился об этой работе, не попы­
тался довести до общественности и авторов недостат­
ки этой работы и ее плюсы.
Надо создать атмосферу общественного внимания
вокруг проблемы песни вообще и военной песни в
особенности. Нынешнее положение, когда в Музгиз —
единственный орган, издающий песни,— композитора
даже калачом не заманишь, не располагает к привле­
чению на песенный фронт отсутствующих на нем
лучших, квалифицированнейших поэтических сил.
Надо ликвидировать музыкальную неграмотность
поэтов. Если композитор, как всякий культурный че­
ловек, кое-что понимает в строении текста, то поэт,
как правило, не разбирается в самых элементарных
особенностях музыкального произведения, и это сильно
отражается на песенных качествах текстов.
Надо ближе сдвинуть две силы, создающие пес­
ни,—композитора и поэта. Опыт ряда поэтов, работав­
ших продолжительное время в творческом контакте с
композиторами, показывает, что такое содружество не
только улучшает качество песен, но и многое дает во­
обще поэтической работе, расширяя возможности зву­
ковой и ритмической организации стиха.
И вне всякого сомнения, песня для Красной Армии
может быть создана лишь людьми органически своими
в ее рядах, хорошо знающими армию, ее порядок, ее
110

классовое лицо, ее настроения и ее боевые особепностй.
Тут поэтам должны прийти па помощь и приходят ор­
ганы ПУРККА проведением серьезной воспитательной
работы и посылкой на длительную и серьезную работу
в воинские части.
Красная Армия во всеоружии высокой боевой тех­
ники и пролетарского боевого духа готовится к буду­
щим боям за социалистическое отечество пролетариа­
та. Все виды ее вооружения находятся на уровне са­
мой передовой техники.
Только песенное оружие еще до сих пор «смешан­
ных образцов»: или устарело, или современно, но мелкокалиберно.
Долг красноармейцев поэтического оружия — со­
вместно с композиторами в кратчайшие сроки дать на
вооружение Красной Армии пролетарскую песню точ­
ного прицела и предельной дальнобойности.
Все данные для создания этой песни у нас есть.
Надо только заняться военной песней как самым
большим, самым серьезным делом в нашей текущей
творческой работе.
Хорошая военная песня будет создана!
1934

К НАРОДНОЙ ПОЭЗИИ СОЦИАЛИЗМА!

1

Как представляли себе поэты прошлого, даже те из
них, которые предвидели большие социальные переме­
ны в мире, судьбу искусства в будущем коммунистиче­
ском обществе?
Вот строки предисловия Генриха Гейне к его «Лю­
теции» :
«Своими мозолистыми руками они беспощадно ра­
зобьют все мраморные статуи красоты, столь дорогие
моему сердцу; они сломают все игрушки, все фантасти­
ческие безделки искусства, которые так любил поэт; они
истребят мои лавровые рощи и посадят там картофель...
Увы, мою «Книгу песен» бакалейщик употребит на
пакеты, куда он будет сыпать кофе и нюхательный
табак для старух грядущего».
Валерии Брюсов в стихотворении «Грядущие гун­
ны», датированном 1905 годом, писал:
...вас, кто меня уничтожит,
Встречаю приветственным гимном.
112

В дневнике современного французского писателя
Андре Жида за последние годы мы находим груст­
ные строки:
«Перо мое удерживает также, и главным образом,
неотступно преследующая меня мысль, что множество
вещей, еще занимающих нас, не будет иметь ни цены,
ни даже смысла для тех, чей приход я предчувствую
и кого призывает мое сердце».
В противовес таким пессимистическим прогнозам
будущей судьбы искусства, Маркс предвидел его
яркий подъем и расцвет, потому что: «...при коммуни­
стической организации общества отпадет подчинение
художника местной и национальной ограниченности,
целиком вытекающее из разделения труда...»
Эти слова великого учителя пролетариата наша
действительность подкрепляет выразительными фак­
тами роста поэзии, роста числа читателей стиха в Со­
ветском Союзе.
Ни в одной стране, ни в одну эпоху художники не
имели такой читательской аудитории, какая выросла
в нашей стране победившего социализма.
Юбилеи, связанные с именами крупнейших поэтов
прошлого, становятся общенациональными культурны­
ми праздниками народов нашей страны.
В годы ожесточенной борьбы с врагами пролета­
риата люди шли в бой с песнями Демьяна Бедного,
напутствуемые ободряющими стихами Владимира Мая­
ковского.
Слово поэта звучало с трибуны партийных съездов,
приходило в заводской цех и там боролось за ликви­
дацию прорыва. Стихи, рожденные у костра полевого
стана, звучали в рапорте трактористки Прасковьи Ан­
гелиной руководителям партии и правительства.
5 А. Сурков, т. 4

ИЗ

Нигде в мире поэт не окружен таким вниманием,
такой заботой миллионов читателей, правительства,
партии. Нигде поэтов не окружает такая атмосфера
доверия и благожелательности, как у нас.
В этом наша сила. В этом наше неизмеримое пре­
имущество перед всеми поэтами мира.
Мы — ровесники великой эпохи.
Наша советская поэзия разнонациональна.
Достаточно вспомнить трагическую судьбу великого
украинского поэта Тараса Шевченко, замордованного
самодержавием, чтобы понять всю радость, все богат­
ство расцвета поэзии народов Советского Союза, вы­
званной к жизни или возрожденной Великой Октябрь­
ской социалистической революцией.
Наша многонациональная поэзия развивается после
Октября в теснейшем творческом взаимодействии. Мо­
гучий опыт русской пролетарской поэзии не прошел
бесследно для любого из отрядов молодых националь­
ных советских литератур.
Достаточно взглянуть на произведения каракал­
пакских и чувашских, казахских и мордовских поэтов,
чтобы увидеть благотворное влияние на них творче­
ского опыта Владимира Маяковского, Демьяна Бед­
ного и других наиболее талантливых русских совет­
ских поэтов. Несомненно влияние русской советской
поэзии и на творчество представителей поэзии наро­
дов, имеющих богатую дооктябрьскую историю. Уже
мы располагаем достаточным количеством фактов, по­
казывающих обратное влияние наиболее талантливых
национальных поэтов на творчество русских. Молодая
национальная поэзия тематически обгоняет русских
поэтов. Она более остро, горячо и непосредственно от­
кликается на большие темы современности.
114

Советская поэзия имеет в своих рядах финских,
эстонских, латышских, литовских поэтов. На высоком
уровне стоит советская еврейская поэзия, влияние ко­
торой распространяется на мировую еврейскую по­
эзию. В нашей стране, в нашем коллективе нашли
второе отечество революционные поэты Германии,
Венгрии, Польши, Индии, Китая, Югославии и ряда
других стран мира.
Когда критик Д. Мирский писал в «Известиях» о
трагическом положении этих поэтов, он был глубоко
неправ.
Как можно говорить о трагическом положении
поэтов, если песни, скажем, венгерца Антала Гидаша
распеваются миллионами людей в нашей стране, если
книги стихов поэтов-эмигрантов и на родном языке и
в переводах на языки народов СССР расходятся много­
тысячными тиражами. Но, конечно, для Гидаша или
Мадараса, Станде или Эми Сяо, Стийенского или ЭсХабиб Вафа, так же как и для других поэтов-эмигран­
тов, обстановка творческой работы, и, в первую очередь,
обстановка творческого общения между поэтами и с
читателями стиха, сложнее, чем для нас.
Октябрьская революция ввела в круг культур­
ных ценностей нашего общества богатый материал
устного народного творчества, расчистила почву для
творческой деятельности безымянных и уже на­
званных по имени народных поэтов-импровизаторов,
чье творчество органически сливается с письменной
поэзией, уровень которой неизменно повышается
по мере новых и новых побед культурной рево­
люции.
За последние два-три года, когда за стихотворные
переводы взялись признанные, настоящие мастера рус5*

115

ской поэзии, мы наконец получили представление о
подлинном художественном уровне поэзии некоторых
национальных республик.
Справедливости ради надо заметить, что наша рус­
ская советская поэзия слишком мало взяла от богатого
опыта поэтов других братских народов. Между тем мы
без труда насчитываем десятки имен поэтов братских
национальностей, по силе своего таланта, по уровню
и высоте культуры стиха не уступающих лучшим со­
временным русским поэтам.
Наша поэзия — ровесница эпохи, равной которой
история человечества не знала.
В глубине тысячелетий человеческое воображение
создало миф о Прометее, богоборце, друге человека,
похитителе небесного огня. Образ этот прошел сквозь
многовековую историю мировой поэзии.
В наше время созрели исторические условия для
создания образа раскованного Прометея-победителя,
Прометея — повелителя судеб мира.
Прообраз Прометея-победителя, рабочий человек на
нашей земле, в наше время, титаническими усилиями
возводит великолепное здание счастья освобождающе­
гося человечества.
За эти годы мы добились того, что самые смелые
мечты революционных мыслителей мира стали реаль­
ностью на одной шестой планеты.
Труд, который в условиях капитализма не мог по­
родить мощной поэзии, стал в нашей стране источни­
ком радости и доблести.
На трудовом фронте мы за последние годы одер­
жали небывалые по своему размаху победы, и, послед­
ний, 1935 год прошел в нашей стране под знаком ши­
рокого развития стахановского движения.
116

Стахановское движение говорит нам о том, что со­
циализм стал реальной основой бытия миллионов лю­
дей, что совершенная нами пролетарская революция
показала народу не только свои политические, но и ма­
териальные результаты.
Если наши поэты до сих пор говорили о социализ­
ме в глаголах будущего времени, то сейчас мы всеми
пятью чувствами можем ощутить социализм в окру­
жающей нас жизни. В этом новизна и неповторимость
нашего сегодня.
Ныне человек — цель и содержание борьбы за по­
строение социализма. А человек всегда был целью и
содержанием творчества поэтов.
На долю наших предшественников выпала невесе­
лая возможность — раскрыть смятение человека, раз­
дираемого противоречиями общества, основанного на
угнетении трудового большинства хищническим мень­
шинством. На нашу долю выпала радостная задача —
показать миру, как в труде и борьбе растет новый че­
ловек — зодчий социализма.
Мы никогда не представим себе подлинную степень
нашей задолженности перед обществом, если не будем
сравнивать сделанное нами с тем, что дала нам эпоха
в своих реальных свершениях.

2

Действительность — единственный источник образов,
тематики, материала и языка советской поэзии. Поло­
жение художника в расстановке классовых сил своей
эпохи всегда определяло его мировоззрение, а следо­
117

вательно, и круг его тем и приложение его художниче­
ской пытливости к материалу жизни. Материал и тема
определяли стиль произведения, его язык, его изобра­
зительные средства. Следовательно, действительность в
конечном счете была первоосновой всех формообразую­
щих процессов в поэзии.
Октябрьская революция впервые в истории дала
своим художникам широкую историческую перспек­
тиву, способность в сущем увидеть ростки будущего.
Впервые в истории человечества класс, который при­
нял на себя всю полноту ответственности за даль­
нейший этап развития общества, преследуя свои субъ­
ективные, классовые цели, осуществляет идеалы всего
трудящегося человечества. Гуманизм в самом широком
и высоком смысле слова является моральным содержа­
нием всей классовой борьбы революционного пролета­
риата.
Вот какова основа метода социалистического реа­
лизма, новой, высшей ступени в развитии мирового ис­
кусства.
Советскую поэзию отличает от поэзии предшество­
вавшей ей эпохи ряд черт, определенных характером
нового общественного строя.
Первая из них — народность, устремление к мас­
совому читателю, огнем и мечом очищающему землю
от мерзостей капитализма. Эта черта с величайшей
силой выражена прежде всего в творчестве Владимира
Маяковского.
Вторая черта нашей поэзии — открытая, прямая
связь с пролетарским авангардом человечества. В то
время когда даже лучшие, честнейшие художники
прошлого, даже великий Пушкин, в минуты наиболее
глубокого разлада с современным им обществом
118

стремились замкнуться в себе, Владимир Маяковский,
выражая точку зрения всей нашей поэзии, писал:
Я

всю свою

звонкую силу поэта
тебе отдаю,
атакующий класс.

В этой открытой связи литературы с победившим
революционным рабочим классом — сила поэзии, осно­
ва ее действенности.
Третья черта нашей поэзии — ее всегдашняя устре­
мленность вперед, блестяще сформулированная в
«Левом марше» Маяковского:
Там
за горами горя
солнечный край непочатый.
За голод,
за мора море
шаг миллионный печатай!

С этими строками перекликаются строки Николая
Тихонова в его балладе «Перекоп»:
За нами ведь дети без глаз, без ног,
Дети большой беды.
За нами — города на обломках дорог,
Где ни хлеба, ни огня, ни воды.
За горами же солнце, и отдых, и рай,
Пусть это мираж — все равно!
Если тысячи крикнули слове: «Отдай!» —
Урагана сильней оно.

Этот мотив, эта боевая нота проходит через все
лучшие произведения советских поэтов на всех этапах
развития поэзии.
119

И наконец, четвертая черта советской поэзии —
боевой молодой оптимизм, так резко отличающий ее
от поэзии ближайших предшественников — пессими­
стов и мистиков. Наша поэзия идет по земле твердой
поступью класса, уверенного в правоте своего дела,
уверенного в победе. Недаром Маяковский, даже в ми­
нуту жесточайшего кризиса личности, заканчивает
поэму «Про это» желанием, «чтоб вся на первый
крик: — Товарищ! — оборачивалась земля», утверждая
победу коллективности над индивидуализмом.
Вспомните «Песнь о Буревестнике», «Песнь о Со­
коле» Максима Горького, вспомните стихи Демьяна
Бедного, что печатались в «Звезде» и «Правде», вспо­
мните стихи первых русских рабочих поэтов. Пусть
еще часто неуклюжие и ломкие, они, эти стихи, все
же раскрывали зародыши будущего нового качества
советской поэзии.
К действенной социальной поэзии рвался скованный
сложными противоречиями молодой Маяковский. Это
он писал:
Пока выкипячивают, рифмами пиликая,
из любвей и соловьев какое-то варево,
улица корчится безъязыкая —
ей нечем кричать и разговаривать.

В этих строках заложено объяснение совершенно
особой природы «индивидуализма» дореволюционного
Маяковского и того^ почему он скорее, чем все другие
спутники и сверстники, сумел после Октября «при­
частиться высокому чувству по имени класс».
Когда мы желаем представить себе образ советского
поэта, то перед нами во весь рост встает образ Вла­
димира Маяковского.
120

Путь Маяковского к революции и в революции
должен быть примером для любого из советских
поэтов. Это путь бесстрашного преодоления самых,
казалось бы, непреодолимых трудностей роста челове­
ка и художника.
Когда мы говорим о Маяковском как о новаторе,
мы в первую очередь видим Маяковского — вели­
чайшего преобразователя самого типа поэта.
В каком кричащем противоречии с фигурой Мая­
ковского находятся поэты поры, предшествовавшей его
появлению в литературе! Маяковский-трибун, Маяков­
ский-поэт, чья сила таланта безраздельно отдана борь­
бе рабочего класса,—величайший пример новаторства,
пример смелости исканий для каждого советского
поэта. В своих исканиях и новаторстве он не шел
путем отвлеченным и формальным. Установку своих
поисков он отчетливо сформулировал в предисло­
вии к изданию стихов периода работы в «Окнах
РОСТА»:
«Для меня эта книга большого словесного значе­
ния, работа, очищавшая наш язык от поэтической
шелухи, на темах, не допускающих многословия».
Это и есть собранность всей творческой энергии
поэта-новатора вокруг решения главной задачи — до­
стигнуть максимальной дальнобойности поэтического
слова, предельной силы разрушения и утверждения во
имя интересов передового отряда человечества, штур­
мующего твердыни капитализма. В этом сила Маяков­
ского и значение его опыта, его наследия для всей
нашей советской поэзии.
Творчество Маяковского, который был замечатель­
ным непартийным большевиком в искусстве, для
цас, утверждающих метод социалистического реализ­
121

ма в поэзии, очень многое раскрывает и подсказы­
вает.
Признание новаторского значения опыта Маяков­
ского обязывает і нас острее почувствовать несоответ­
ствие сегодняшним задачам поэзии тенденций замы­
кания стиха в круг комнатных проблем, лирики интел­
лигентского индивидуалистического душеустройства,
формализму, версификаторскому штукарству.
Некоторые поэты говорят, что, кроме Маяковского,
никто из советских поэтов ничего существенного не
создал. Это неверно во всех отношениях. Опыт совет­
ской поэзии как целого более широк, нежели то, что
представлено в творчестве крупнейшего из советских
поэтов Владимира Маяковского. Когда мы говорим об
учебе у Маяковского, мы не воспринимаем это как сле­
пое эпигонское подражание манере поэта. Такое пони­
мание учебы было бы оскорблением памяти Маяков­
ского, непримиримого врага всякого эпигонства.
Задача всесторонней разработки опыта Маяковско­
го — первоочередная задача всей нашей советской кри­
тики, всех наших поэтов.
В кругу крупнейших явлений советской поэзии мы
должны выделить стихи Демьяна Бедного.
Его творчество со времени большевистского под­
полья связано узами кровного родства с партией ра­
бочего класса. Демьян Бедный скрещивал в своем
творчестве строй русского классического стиха с го­
родским и крестьянским фольклором. Новым револю­
ционным содержанием он взрывал этот строй, прида­
вая стиху новое звучание. Демьян Бедный широко ис­
пользовал приемы и мелодику народной песни и
куплета. Боевая политическая целеустремленность со­
держания стихов в сочетании с образным строем и
122

языком, близкими к народному творчеству и разговор­
ному языку, сделали творчество Демьяна Бедного по­
пулярным среди широчайших масс трудящихся.
У Демьяна Бедного были политически ошибочные
произведения, такие, как «Слезай с печки» и «Перер­
ва». В них поэт, вольно или невольно, исказил облик
русского крестьянина, представив деревню в виде
сплошного черного пятна бескультурья, инертности и
тупой косности.
Далеко не все написанное Демьяном Бедным пол­
ноценно и безупречно и в художественном отношении.
Но было бы величайшей неправдой, опираясь на недо­
статки и срывы газетной работы, вывести его богатей­
ший и разнообразнейший опыт поэта-большевика из
поля зрения поэтической молодежи.
У Демьяна Бедного есть чему поучиться людям,
желающим постигнуть сложное искусство разговора с
большим читателем. Нужно только оценивать опыт
поэта, строго учитывая специфику жанров, им излюб­
ленных, времени и читателей, которым он адресовал
свои стихи.
Место Бориса Пастернака в нашей поэзии свое­
образно. Воспитанный в традициях лирики тончайших
субъективных переживаний, он образно раскрыл осно­
вы своего мировоззрения в таких строках:
И сады, и пруды, и ограды,
И кипящее белыми воплями
Мирозданье — лишь страсти разряды,
Человеческим сердцем накопленной.

Углубляя мысли, высказанные в этом стихотворе­
нии, в другом месте Пастернак отчетливо формули123

руст субъективно-идеалистическую философскую осно­
ву своего творческого метода:
Перегородок тонкоребрость
Пройду насквозь, пройду, как свет,
Пройду, как образ входит в образ
И как предмет сечет предмет.

После Октябрьской революции Борис Пастернак
упорно пытается утвердить себя на позиции невмеша­
тельства в события, происходящие в стране. Строками
из «Высокой болезни»: «Я не рожден, чтоб три раза
смотреть по-разному в глаза» — или: «Гощу. Гостит во
всех мирах—высокая болезнь» —он декларировал прин­
ципиальную неизменность своих взглядов и свою ней­
тральную позицию в окружающей его революционной
действительности. Однако, вопреки этой упрямой пози­
ции, действительность наложила отчетливый отпечаток
на послеоктябрьское творчество Пастернака. Новая
действительность не нравилась поэту, и он выразил свои
чувства в гневных строках и строфах в той же поэме
«Высокая болезпь» и в стихотворении «Валерию Брю­
сову». Но та же действительность, побеждая предубе­
ждение поэта, вызвала к жизни продиктованные восхи­
щением строки о Ленине в его поэме «Высокая болезнь».
Косвенно революция, несомненно, повлияла на те­
матику и стиль сильных и своеобразных поэм Па­
стернака «1905 год» и «Лейтенант Шмидт». Стихи
Пастернака последних лет (сборник «Второе рожде­
ние») обнаруживают нарастающее беспокойство поэта
и попытки сблизить свою поэзию с действительностью.
Правда, поэт в этих попытках робок и непоследовате­
лен. Оглядка на свое творческое прошлое мешает ему
смело войти в новый этап творчества.
124

Пастернак — поэт в полной силе Мастерства и твор­
ческих возможностей. Это ярко показывают его гру­
зинские переводы. Но чтобы голос его в революционной
тематике звучал так же твердо и уверенно, как он зву­
чит в его переводах грузинских поэтов, Пастернаку
придется решительно и последовательно пересмотреть
философскую основу творчества и свою позицию по
отношению к окружающей его действительности.
Творчество Владимира Маяковского, Демьяна Бед­
ного и Бориса Пастернака — явления полярные в
истории нашей литературы. Между этими явлениями
размещается вся совокупность книг и личностей, со­
ставляющих современную советскую поэзию, ее сего­
дняшнее лицо.
Поэты Николай Асеев, Василий Каменский, Вера
Инбер, Дмитрий Петровский, как и названные ранее
Маяковский, Демьян Бедный, Пастернак, начинали
творческую деятельность до революции. Но формиро­
вание творческой личности каждого из них в главных
чертах происходило после Октября. Их литературная
судьба неразрывно связана с судьбой послеоктябрь­
ского поколения поэтов. Под прямым воздействием ре­
волюционной действительности возникло и развивалось
творчество Н. Тихонова, Э. Багрицкого, И. Сельвипского, В. Луговского, А. Безыменского, А. Жарова,
М. Светлова, М. Голодного, И. Уткина, Н. Ушакова,
В. Саянова, А. Прокофьева, Б. Корнилова, В. Казина,
Г. Санникова, Н. Полетаева, П. Антокольского, С. Кир­
санова, А. Адалис, В. TyceBaj Д. Алтаузена, Н. Брау­
на, А. Решетова и ряда других русских поэтов, высту­
пивших в литературе в первое послеоктябрьское пят­
надцатилетие. К этому ядру вплотную примыкает
группа поэтической молодежи в литературе тридцатых
125

годов, á также многочисленная, разнообразная по своим
творческим индивидуальностям группа поэтов, рабо­
тающих на периферии и в братских респубзріках Со­
ветского Союза, чье творчество, за недостаточным зна­
нием материала, я не берусь оценивать.
/
Назвав ряд имен поэтов, составляющих' ядро сего­
дняшней русской советской поэзии, я не -могу разно­
сторонне охарактеризовать творческий облик и ли­
тературный путь каждого из них. Но уже сам этот
список имен показывает объем творческих возможно­
стей русской поэзии. Каждый поэт развивался своим
путем. Но если мы постараемся приглядеться к чертам
общности, то без труда установим, что в своем твор­
ческом росте большая группа поэтов не избежала «од­
нообразной драмы демократов, которым история пове­
левает быть революционерами» (М. Горький).
Отражение этой драмы в образах, созданных поэ­
тами, сказалось в виде вспышек индивидуалистиче­
ского бунта одиночек против организующей силы
коллектива, в подмене классовой целеустремленности
«общечеловеческим» активизмом (так называемое «ушкуйничество»), а также в попытках утвердиться на по­
зициях невмешательства в острые классовые схватки.
Мы часто видели раскрытие этой драмы в поисках
неправомерных исторических аналогий («Не вчера ли
к Петровым заплечным работам через нас переки­
нули мост»), в отщепенческих настроениях («Над
нами восходят созвездья чужие, чужие знамена над
нами шумят»). Чем, как не этой же «однообразной
драмой», объясняется и такое явление, как «теория
социального заказа», основанная на стремлении раз­
делить «нутро» и «разум» и, минуя сложные процес­
сы коренной внутренней перестройки, войти в круг
126

новых тем и материала. Нужны были полтора десяти­
летия величайших побед рабочего класса, нужны были
героические итоги пятилетнего плана, доказавшие все­
му миру, что в нашей стране вопрос «кто кого?» бес­
поворотно решен в пользу социализма, чтобы вывести
поэтов из этой затянувшейся однообразной драмы.
Другая большая группа советских поэтов обладает
широкой читательской аудиторией, так как предста­
вители этой группы решили вопрос «с кем идти?» до
прихода в литературу, «однообразная драма демокра­
тов» не была для них определяющей. Но на путях
своего роста они испытали и испытывают не меньшие
трудности иного порядка.
Большое содержание нашего революционного вре­
мени было основой творчества поэтов этой группы. Но
в художественном выражении нового содержания они
не могли опереться на опыт предшественников. Недо­
статочная идейно-философская подготовка, при харак­
терном для некоторых поэтов пренебрежении к задаче
овладения высотами мастерства и культуры, затрудня­
ла движение вперед, обедняла революционное содер­
жание стихов. В творчестве ряда поэтов этой группы
дидактическое начало господствовало иногда над об­
разным, обескровливая стих, лишая его полной силы
эмоционального воздействия на читателя, понижая
познавательную ценность произведений поэзии.
3

Чтобы яснее представить себе размах наших до­
стижений и определить причины и степень нашего от­
ставания, стоит остановиться на выяснении темати127

ческих устремлений советских поэтов. Tornà будет
виднее, какие вопросы, какие стороны нашей/действи­
тельности привлекали их внимание и какие остава­
лись в тени.
/
Бесспорно, что тема отношения интеллигенции к ре­
волюции долгое время находила горячий отклик в твор­
честве большой группы крупнейших советских поэтов.
Прозвучав в «Улялаевщине» Сельвинского, она ста­
новится главной темой поэмы «Пушторг», трагедии
«Командарм 2» и многих его лирических стихов два­
дцатых и начала тридцатых годов. Не обошел ее и
Николай Тихонов. Волнует она п Э. Багрицкого в боль­
шинстве его стихов — от книги «Юго-Запад» до по­
следней, неоконченной поэмы «Февраль». Она — не­
отъемлемая часть творчества В. Луговского, отзвук ее
чувствуется в стихах Н. Асеева и главенствует в ли­
рике В. Инбер.
Советская поэзия первого послеоктябрьского пят­
надцатилетия выразительно
показывает духовную
жизнь интеллигенции, ее место в революции, ее эво­
люцию. Однако, ярко раскрыв внутренний мир интел­
лигента на переломе, поэты еще не раскрыли и в эпосе
и в лирике его превращение из попутчика революции
в активного участника социалистического строитель­
ства. Портретов советских интеллигентов — участников
коллектива строителей социализма — еще почти нет в
нашей поэзии.
Для ряда наших поэтов, например П. Антокольско­
го, В. Каменского и некоторых других, путь к осво­
ению новой революционной темы пролег через созда­
ние произведений на исторические темы. В истории
прошлого искали они ответов на вопросы, поставлен­
ные современными революционными событиями.
128

Говоря о круге тематических устремлений совет­
ской поэзии, мы не можем пройти мимо произведений,
созданных пролетарскими поэтами в первые после­
октябрьские годы. У нас обычно представления о про­
летарской поэзии той поры связываются с «космиз­
мом» Кириллова, Герасимова и некоторых других
поэтов Пролеткульта и «Кузницы». Я считаю своим
долгом напомнить о том, что в те годы, наряду с «кос­
мическими» стихами названных поэтов, зародилась и
развивалась глубоко лирическая поэзия Н. Полетаева,
В. Казина, В. Александровского и некоторых других.
В этой лирике талантливо раскрыты черты духовного
мира пролетариата и городской бедноты, ощущение че­
ловека, впервые почувствовавшего себя хозяином
жизни.
Советские поэты создали много произведений, по­
священных героике гражданской войны. Припомним,
хотя бы частично, некоторые произведения, принад­
лежащие к золотому фонду молодой литературы со­
циализма.
«Семен Проскаков» Н. Асеева, «Улялаевщина»
И. Сельвинского, «Выра» и героические баллады
Н. Тихонова, «Дума про Опанаса» Э. Багрицкого, луч­
шие стихи М. Голодного, М. Светлова, И. Уткина,
А. Прокофьева, В. Саянова, В. Луговского, червонно­
казачьи стихи Д. Петровского, многие другие стихи
других советских поэтов — разве не рождены они
героической борьбой в защиту завоеваний Октября?
Великое чувство боевой дружбы, преданность делу
мировой революции, чувство интернационального брат­
ства и яростной ненависти к угнетателям — все это
нашло горячий отклик в лучших стихах советских
поэтов.
129

Нашла свое отражение в советской поэзии! и без­
граничная в своих пределах тема молодежи/в рево­
люции. Застрельщиком в разработке этой темы был
А. Безыменский. Он противопоставил пафос рудничной
созидательной героики космизму поэтов «Кузницы».
Вслед за Безыменским Жаров, Голодный, Светлов,
Саянов, Уткин, Алтаузен и другие поэты,/каждый посвоему, раскрывали в поэтических образах чувства
молодого человека нашей революционной эпохи. Ли­
рический герой стихов этих поэтов в огне граждан­
ской войны, в борьбе с разрухой и голодом готовил
себя к сегодняшним грандиозным делам социалистиче­
ского переустройства мира.
Но чем ближе мы подходим к отражению в поэзии
сегодняшнего дня, тем острее дает себя чувствовать ее
отставание от общего роста страны. Если частная тема
отношения интеллигенции к революции, героика граж­
данской войны и трудовая героика восстановительно ­
го периода отмечены в поэзии широкими полосами
творческих удач, то созревание на почве нашей совре­
менности реальных форм социализма выражено неиз­
меримо слабее. «Выстрел» и «Трагедийная ночь» А. Бе­
зыменского, «Последняя ночь» Э. Багрицкого, «Боль­
шевикам пустыни и весны» В. Луговского, «Юрга»
Н. Тихонова, «Умка Белый медведь» И. Сельвинского,
«Глубокая провинция» М. Светлова, «Мать» Н. Де­
ментьева, «Слава» В. Гусева и отдельные стихи неко­
торых других поэтов — только частные удачи на под­
ступах к огромной теме роста нового человека, теме,
лежащей перед нами неподнятой целиной. Правда,
стихов на эту тему написано довольно много, но боль­
шая, глубокая тема в них только названа, а не рас­
крыта.
130

Однако надо отметить, что героическая атмосфера
лет возведения фундамента социализма оказывала на
многих наших поэтов косвенное влияние в их работе
над произведениями на материале революционного
прошлого. В поэме Б. Корнилова «Триполье», посвя­
щенной событиям времен гражданской войны, на­
писанной в пору ликвидации кулачества, с огромной
выразительной силой созданы звериные образы ку­
лаков. Тот же процесс наблюдаем мы и в некоторых
произведениях прозы этих лет, таких, как третья книга
«Тихого Дона» М. Шолохова или «Одиночество»
Н. Вирты.
Время великих свершений предопределило обра­
щение поэтов к произведениям, тяготеющим к широ­
ким
историческим обобщениям. Вспомним поэмы
С. Кирсанова «Золотой век» и «Товарищ Маркс» или
поэму «Дангара» и другие стихи В. Луговского. Но
следует признать, что большие темы рождения социа­
лизма застали нас врасплох. Мы оказались не подго­
товленными для воплощения их в монументальных
синтетических образах.
Оглядываясь на пройденный путь, мы тем не менее
можем заявить, что за восемнадцать лет (срок для
рождения нового искусства небольшой!) поэзия наша,
и русская и у братских народов, накопила немало
реальных и бесспорных достижений. По глубине и
идейной насыщенности содержания и разнообразию
поэтических «почерков» она, бесспорно, выше всего,
что дали поэты России в предоктябрьские годы.
В творчестве сильнейших своих мастеров (и в первую
очередь в стихах Маяковского) она неизмеримо выше,
свежее и по новизне формы, и по богатству языка.
Все это бесспорные факты, и все это начисто опровер­
131

гает положение докладчика на Первом писательском
съезде о том, что «жестокая некультурная провинция
еще царит у нас». Поэзия наша не отстала /от прозы
и драматургии тематически, достигнув болыдего в по­
исках новых форм. И тем не менее она, бесспорно, от­
стала в разработке современной тематики и материала,
отстала от все возрастающих запросов большого чита­
теля страны. То, что мы возмужали, что располагаем
многочисленными,
творчески определившими себя
художниками слова, обязывает нас во весь голос гово­
рить об отставании, предъявлять к себе, настойчиво и
неустанно, самые высокие требования.
4

Чтобы быть на уровне задач, поставленных совре­
менностью, поэзия должна быть в рядах авангарда
человечества, расчищающего путь к коммунизму.
Вспомним строки Маяковского:
У нас

поэт

событья берет —
опишет
вчерашний гул,

а надо
рваться

в завтра,

вперед,
чтоб брюки
трещали
в шагу.

Это — напоминание о наших главных недостатках.
Это — определение исторического места подлинно со­
ветского поэта.
132

Когда я сообщил А. М. Горькому соображения
об основных положениях этого доклада, он мне от­
ветил:
«Вы пишете: «Пора уже говорить о советской поэ­
зии, как о поэзии Союза». Конечно, пора! И более это­
го: говорить надо об интернациональном значении
нашей поэзии, и не только говорить, а делать, делать.
У нас за двадцать лет нашелся, кажется, один поэт,
который понял: «Гренада моя!» Но не нашлось поэ­
тов, которые воспели бы героику китайской Красной
Армии, Вену, Антверпен и т. д., не находится ни одно­
го, в ком оказалась бы сила хлестнуть сатирическим
стихом Гитлера, Муссолини и прочих многочисленных
мерзавцев. Постыдно скудны силы поэтов наших, хо­
лодные стишки пишут у нас...
Вы говорите о трудности «совмещения принципов
эстетических с моментами политической целесообраз­
ности». Дорогой Сурков, трудность эта не имела бы
места, если бы нами чувствовалась изумительная,
обжигающая душу красота жизни, пламенный взрыв
жизнетворчества в нашем Союзе, гнусный трагизм по­
ложения буржуазии на Западе и во всем мире.
Перед нами — неизбежность нападения врагов, перед
нами небывалая по размаху война, которую органи­
зует сволочь всего мира, выродки истории, паразиты,
которым не откажешь в иезуитской талантливости,
наблюдая их подлость, бесчеловечие, цинизм. Мотивы
обороны не волнуют поэтов.
«Принципы эстетики» превосходно сливались бы с
«политической целесообразностью», будь у нас налицо
революционная ненависть... Если человек говорит
искренно, так это почти всегда достаточно красиво,
«эстетично». Друг друга ненавидеть умеем — это уна­
133

следовали у мещанства, а углубить и расширить нена­
висть на весь мир, враждебный нам, не удается.. В со­
временной поэзии музыки ненависти не слышно».
Прямые, жестокие слова. Можно на них возразить,
что не один только поэт понял: «Гренада моя», что
не всех поэтов не волнуют мотивы обороны, но это
частные и ненужные возражения, ибо суть не в част­
ностях, а в жестокой правде главного, того, что, когда
«рабочие и колхозники замечательно революционно
и успешно ¡беспокоятся», «мы живем очень спокойно,
нехорошо спокойно». Суть в том, что крупнейший
художник нашего времени, дальновидный и требова­
тельный человек, напоминает: с высоты нашего боль­
шого времени то, что мы сейчас делаем, выглядит мел­
ко, и надо яростно, всей силой таланта рваться вперед
и выше. Это письмо старшего товарища напоминает о
том, что мы — молодая поэзия, поэзия в пути, в дви­
жении, что нам надо оглядываться на пройденные до­
роги не для подведения благодушных юбилейных ба­
лансов, а для того, чтобы яснее увидеть кратчайший
путь, что ведет от сущего к искомому.
Поэзия должна воплотить в художественных обра­
зах великолепный процесс созревания новой личности
в массовом человеке. Именно в работе над этим слож­
нейшим материалом нашей созидательной современно­
сти, в работе, для которой нет оплодотворяющих образ­
цов в стихах наших предшественников, мы, советские
поэты, должны держать великий исторический экзамен.
Размах этой генеральной темы -необычайно широк, без­
граничен. Исторические рамки ее просторны. Характер
ее предопределяет сочетание учебы у классиков с на­
стойчивой пытливостью и смелым поэтическим новатор­
ством.
134

Огромный рост числа читателей поэзии, при исклю­
чительной пестроте их культурного уровня, усиливает
роль советской поэзии как воспитателя нового, социа­
листического художественного вкуса. Во весь рост
встает вопрос о повседневной борьбе за новое художест­
венное качество стиха, за высокое мастерство органи­
ческого соответствия изобразительных средств новому
содержанию. В своих новаторских поисках мы обязаны
помнить, что отрыв от читателя не менее опасен, чем
подлаживание под отсталый читательский вкус. Под­
линный советский поэт-новатор ведет читателя вперед,
не отрываясь от его реальных запросов, и с последова­
тельностью и настойчивостью развивает его художест­
венный вкус и эстетические запросы.
Новый созидательный материал действительности
диктует новые формы своего выражения в художест­
венных образах. Можно установить тяготение ряда на­
ших поэтов к эпическим формам поэтического творче­
ства, что свидетельствует о возмужании поэзии. Об
этом же свидетельствует и тяготение поэтов к драма­
тургическим формам, позволяющим создать закончен­
ные образы-характеры. Тяготение к эпосу и драме ни
в коей мере не предполагает сужения возможностей
лирики. Наоборот, открываются возможности перехода
лирики на более высокую ступень развития.
Тяготение к народности всегда лежало в основе
творческих поисков лучших советских поэтов.
В стихах и поэмах В. Маяковского и Демьяна Бед­
ного, в ряде произведений И. Сельвинского, в поэме
«Семен Проскаков» и песнях Н. Асеева, в «Думе про
Опанаса» Багрицкого нетрудно рассмотреть приметы
прямого родства с различными элементами устной на­
родной поэзии, с песнями, былинами и т. д.
135

Последние произведения А. Прокофьева, Б. Кор­
нилова, А. Адалис (поэма «Киров»), М. Голодного,
С. Кирсанова (поэма «Золушка») показывают отчет­
ливое усиление влияния фольклора на современную
поэзию.
Но не только и не столько взаимосвязью с устным
народным творчеством определяется тяготение поэзии
к народности.
В сегодняшних условиях общий лозунг борьбы за
новое качество советской поэзии раскрывается как
лозунг борьбы за народную поэзию социализма, ибо
поэзия социализма — это поэзия братских народов, со­
зидающих новое общество. Тем самым исключается
всякая возможность российско-славянофильского или
народнического истолкования этого понятия. Социали­
стическая народность исключает воскрешение стиля
сытинских лубков, слепое копирование приемов кресть­
янского фольклора или стилизаторство «á la Палех»
или «á la Васька Буслаев». Социалистическая народ­
ность, при бережном сохранении национальной формы
поэзии, покоится на основе интернациональной приро­
ды социалистической революции, и рамки ее возможно­
стей поэтому безгранично широки. Борьба за народ­
ность поэзии — это борьба с подлаживанием под вкусы
культурно отсталых групп читателей, борьба с эпигон­
ским воспроизведением хрестоматийных стандартов.
Борьба за социалистическую народность поэзии — это
стремление достигнуть предельно высокого художест­
венного уровня произведения, когда все составные час­
ти мастерства обретают такое естественное сочетание,
что форма перестает быть средостением между поэтом
и читателем его стиха. Борьба за народную поэзию —
это стремление к высшей художественной простоте, до136

стираемой овладением самыми сложными приемами ма­
стерства в сочетании с предельно ясным пониманием
темы и идейного задания.
Борьба за народную поэзию социализма — важней­
шее условие овладения методом социалистического ре­
ализма. Единство художественного метода не устра­
няет, а, наоборот, предполагает самую многоцветную
гамму стилевых оттенков поэзии, ибо, предполагая оди­
наковое понимание и оценку событий и явлений, ме­
тод социалистического реализма не диктует одно­
линейности их выражения в художественном образе.
Условности, вытекающие из особенностей поэтического
вида литературного творчества, не снижают значимости
метода социалистического реализма для поэзии, ибо в
основе его лежит обязательное для всех видов и жан­
ров литературы начало жизненной исторической прав­
дивости образа, а не фотографическое жизнеподобие.
Противостоя эмпирическому, натуралистическому «реа­
лизму на подножном корму», социалистический реа­
лизм, по моему представлению, включает в себя как
составные части целого и героику, и патетику, и сме­
лую устремленность вперед, и смелое большевистское
преобразующее воздействие на развитие действитель­
ности.
Высокое звание «инженера человеческих душ» не
только дает большие права, но и предполагает огром­
ные обязанности. Народными поэтами социализма ста­
нут те, у кого неразрывна связь с советским народом,
для кого исторические цели рабочего класса Страны
Советов — цель и содержание творчества. Понятия
«поэт» и «революционер-политик» в наших историче­
ских условиях неотделимы. Поэт не только с точно­
стью совершеннейшего сейсмографа регистрирует все
137

колебания исторической почвы, но и обладает качества­
ми преобразователя, способного в сущем видеть ростки
будущего. Недостаток этих качеств — главная причина
трудностей нашего творческого пути.
Наш быт, наша среда, наши внутренние профессио­
нальные и общественные отношения отстают от новых
форм общественных отношений, складывающихся в на­
шей стране. Отрицательные стороны современной поэ­
тической среды делают живучими ремесленнические
представления о поэзии как «деланьи вещей». Они по­
рождают взгляд на действительность как на некий ней­
тральный источник тематики и материала. Из этого
возникает холодная «лягушечья поэзия» равнодушных,
порочный тематический универсализм, подмена поэзии
версификационной игрой в слова и темы.
Слабость наших поэтических откликов на большие
темы времени иногда лучше проследить по стихам на­
чинающих поэтов, печатающихся в многотиражках.
Вот одно такое стихотворение. Его название «Стаха­
новец» :
Он работает в рабочей блузе.
У него мозоли на руках.
Мастерству учился он не в вузе,
А в забое или на станках.
Он советским новым инструментом
Овладев, отбойным молотком
Норму на пятьсот процентов
Выполняет сказочно легко.
Он разбил вредительские враки,
Что у нас, мол, брак необходим.
У него и двух процентов брака
Не найдет браковщик ни один.
Он такой же как и был — рабочий,
Только стал работать веселей.
Получает в месяц, между прочим,
Даже больше тысячи рублей.
138

У пего уютно и культурно.
Стол салфеткой вышитой накрыт.
По углам стоят для сора урны,
На полу постелены ковры.
Вечерами, сидя на диване,
Он заводит новый патефон
Или пьет какао в ресторане,
Нарядившись в «джимми» и бостон.
Он свою работу перестроил
И зажил куда как хорошо.
Словом, он ударно, без простоев
К коммунизму ближе подошел.

Это и смешно и грустно. В кривом зеркале этого по­
хожего на пародию стихотворения многие из нас могут
краешком и свое лицо увидеть.
У нас есть много молодых поэтов. От того, насколь­
ко правильно мы дадим направление их творческому
росту, будет зависеть завтрашний день поэзии. Среди
молодежи есть талантливые люди. По тематике и мате­
риалу молодые куда актуальнее многих из нас. Но, за­
брошенные в разные уголки Союза, прозябающие в
скучной атмосфере литературных кружков, многие мо­
лодые жестоко страдают от неумения найти правиль­
ные пути творческого роста, от отсутствия связи со
старшими мастерами поэзии, от идейной бедности, от­
сутствия культуры, от отсутствия навыков работы над
словом, над поэтическим образом.
Мы, много разговаривая о смене, мало делаем для
того, чтобы она быстро и радостно росла. У нас или за­
хваливают молодых до «головокружения от успехов»,
или бросают их на произвол зачастую тупых и неве­
жественных ремесленников-кружководов.
Много вреда приносят газеты, не только печатаю­
щие «для поощрения талантов» слабые стишки, но и
139

развращающие молодых вредной шумихой вокруг «та­
лантов в заводском масштабе».
Не для увеселения, а чтобы показать яркий образ­
чик такого «попечения», я приведу одну выдержку из
заводской многотиражки.
На заводе есть литкружок. Есть ряд поэтов, кото­
рые напечатали по два-три стихотворения. И они уже
печатают в газете огромные «подвалы» на тему «Как
я работаю над стихами».
В одном из таких «подвалов» мы читаем:
«При плохой обстановке я иногда сравниваю себя с
лошадью, впряженной в тяжелую повозку. Лошадь тя­
нется мордой к воде — будто пить хочет, а хватает ря­
дом стоящую длинную траву...»—и так далее и тому
подобное.
Человек изощряется в красивом словоговорении по
образцу старших поэтов, издающих брошюрки «Мой
творческий опыт — начинающим». А так как начинаю­
щий еще менее опытен и менее грамотен, чем автор
брошюры, то в его писаниях понять ничего нельзя.
Вместо того чтобы учить начинающих пролетарской
скромности и любви к труду, к учебе, редакторы, гор­
дые «могучим отрядом певцов», примостившихся под
кровом многотиражки, регулярно печатают незрелые
стихи, сопровождая их невразумительными хвалебны­
ми статьями «с портретом автора».
В такой обстановке трудно творчески расти, не чув­
ствуя никакой направляющей помощи со стороны стар­
ших товарищей. А старшие поэты слабо связаны с мо­
лодежью и плохо ею руководят.
Из-за плохой творческой связи и сравнительно лег­
кой возможности печатать незрелые стихи, часто начи­
нающие поэты, перестав быть рабочими, не становятся
140

писателями, застревая па мертвой точке ремесленного
середнячества, теряя связь с жизнью своего класса.
Мы придумывали сотни душеспасительных рецеп­
тов работы с творческой молодежью, но не выполняли
их. Надо перестать выдумывать, а договориться о том,
что рост молодых — на ответственности каждого квали­
фицированного профессионального поэта. Стахановцы,
расширяя свое движение, щедро делятся производст­
венным опытом с товарищами. Можем же и мы по­
следовать их примеру, воспитывая боевые резервы по­
эзии социализма.
5

Вопрос о месте критики в становлении поэзии со­
циализма — наболевший и сложный. За долгие годы на­
копилось много взаимных претензий и обид. Очень
далеко зашло взаимное отчуждение. Каковы же его
причины?
К сожалению, приходится признавать, что, по мне­
нию поэтов, критика у нас до сих пор неважная, не­
авторитетная. Часто люди, пытающиеся стать учите­
лями художественного вкуса, стилем собственных
статей демонстрируют вопиющую безвкусицу и безгра­
мотность.
Вот, например, критик В. Катанян. Он системати­
чески вылавливает стилистические погрешности в ре­
цензируемых книгах, а сам в статье «Дневник проис­
шествий» (журнал «30 дней», № 5 за .1935 год) оше­
ломляет читателя такими превосходящими все пародии
стилистическими «ходами»:
«Писатель, понятно, не может перепробовать всех
профессий, человека пе хватит, не говоря об умении.
141

Но он может, отыскивая и охаживая... людей с боль­
шим выменем свежего житейского опыта, трудолюби­
во и прилежно доить их. Доить не покладая рук».
Возможно ли доверчивое отношение поэта к су­
ждениям и оценкам такого критика? Слушая его, поэт
думает: «Врачу, исцелися сам». И он прав, в конце
концов.
Второй грех нашей критики — импрессионизм, вку­
совщина. На дискуссии, посвященной итогам поэзии за
1934 год, критик Д. Мирский выставил положение: не
надо иметь твердых принципов в системе оценок, ибо
всякая система стесняет дыхание критика. То, что от­
кровенно высказал Мирский, сокровенно исповедуют
многие другие критики, пишущие о стихах.
По произволу своей экспансивной, впечатлительной
натуры, критик Д. Мирский систематически открывает
«ведущих поэтов», возводит спорные во всех отноше­
ниях имена в сан «величайших поэтов мира», хватается
за все и везде путает. Особенно вредно такой стиль
критики сказывается на молодых. Произведения моло­
дых поэтов Д. Мирский щедро наделяет эпитетами «ве­
ликолепные», «превосходные». На основании одного,
двух стихотворений, напечатанных молодыми, критик
возводит их в ранг «вполне зрелых мастеров». Это я
считаю своим долгом сказать товарищу Мирскому
прямо, без обиняков. И сказать еще о том, что сво­
ими статьями о творчестве поэтов братских нацио­
нальностей СССР он дезориентирует и авторов и чи­
тателей.
Третий распространенный грех некоторых крити­
ков — это стремление накладывать одно суждение на
другое, стремление критиковать других, умалчивая о
своих вчерашних ошибках и обмолвках.
142

За многими критиками поэты подмечают бесстраст­
ность, убивающую доверие оглядчивость, стремление
вывести себя из-под огня возможной критики «страхо­
выми» абзацами.
Случайность оценок, как правило, вытекает из не­
умения брать частные произведения поэтов в свете
всего их творческого опыта, на фоне общего развития
поэзии. Критики научились описывать и анализировать
содержание стиха, но не справляются с анализом обра­
за в органическом единстве формы и содержания.
Все перечисленные слабости способствовали умень­
шению влияния критики на развитие советской поэзии.
За последние годы все острые вопросы направления
развития, формы, техники стиха поднимали и обсуж­
дали сами поэты, почти без участия критиков.
Дальше так продолжаться не может. Надо взаим­
ными усилиями поэтов и критиков поломать сложив­
шийся порочный порядок вещей. Наша критика может
и должна стать равноправной творческой участницей
борьбы за становление народной поэзии социализма.
Для талантливого, пытливого, кровно заинтересован­
ного успехами поэзии критика открыто широкое поле
деятельности.

За восемнадцать лет своего роста советские поэты
многое познали и многому научились. Правда, мы не
всегда ясно и своевременно понимали большие задачи,
поставленные перед нами героической эпохой построе­
ния социализма. Но общая любовь к нашей социали­
стической родине, желание быть полезными народу в
борьбе за социализм, объединяли и объединяют нас,
поэтов Советского Союза, в крепкий и единый боевой
отряд.
143

Могучим и цементирующим началом в дальнейшем
сплочении наших рядов будет общая работа над оди­
наково кровной для всех нас темой обороны социали­
стической родины. Об этой задаче напомнил нам
А. М. Горький, предвидя неминуемо надвигающуюся
угрозу войны.
Все мы, несмотря на различные оттенки взглядов на
поэзию,— советские люди. В день, когда правительство
и партия позовут народы нашей родины на защиту ее
рубежей, Демьян Бедный и Пастернак, Безыменский и
Тихонов, Светлов и Голодный, Сельвинский и Янка
Купала, Асеев и Тычина, Прокофьев и Чаренц, Вургун
и Гидаш, Луговской и Чиковани,— все мы, поэты ве­
ликого отечества мирового пролетариата, выйдем на
призыв в полной боевой готовности и будем до послед­
ней капли крови, штыком и стихом, защищать свою
родину, отчизну нашей песни.
Многие из нас в огне гражданской войны закалили
свой песенный дар. Пусть же тема великой любви к
родине, тема великой ненависти к врагам социализма
удесятерит стремительность нашего марша вперед, к
высотам могучей поэзии социализма, поэзии миллионов.
1935—1936

ЧТО ЖЕ ТАКОЕ ФОРМАЛИЗМ?

1. М а с т'е'р а ; и виртуозы

Припоминается мне случай с одним знакомым, боль­
шим любителем театрального искусства. Знакомый
этот в своей недальней молодости играл в любитель­
ском драмкружке и жаловался, что «театральная прак­
тика» отравила ему зрительскую непосредственность
восприятия спектаклей в профессиональном театре.
Разговаривая о «Турандот», он восхищался вирту­
озностью постановки, блеском режиссерской изобрета­
тельности. Побывав на «Последнем решительном», он
говорил: «И до чего же смелый выдумщик Мейер­
хольд! Как он пулемет обыграл здорово!..» А когда я
его неизменно спрашиваю о том, каково же общее впе­
чатление от спектакля, он неизменно горестно машет
рукой: «Человек я отравленный! Детали заслоняют от
меня образ. Не могу я непосредственно воспринимать
пьесу».
6 А. Сурков, т. 4

145

Как-то затащил я «отравленного» человека во
МХАТ на спектакль «Горячее сердце». Уже с первого
акта стали заметны в поведении моего приятеля не­
которые примечательные перемены. Он был молчалив
и сосредоточен. За весь спектакль ни разу не дернул
за рукав и не прошелестел шепотом, рождающим ши­
пение соседей: «И-их, ловко!»
По дороге домой он шумно восхищался Островским,
пьесой, ее персонажами. А когда я спросил, какие осо­
бенности бросились ему в глаза в игре Москвина, он
немного растерялся и пробормотал:
— Это сразу нельзя сказать. Об этом подумать
надо. Припомнить.
Впервые я вспомнил о своем театрале на докладе
О. М. Брика в редакции «Красной нови», а к выводам
из этого воспоминания подтолкнул меня недавний до­
клад Н. Н. Асеева в оргкомитете Союза писателей.
В этом докладе т. Асеев дал пространное толкование
понятия «мастерство» и завершил его торжественным
возведением в сан мастера своего соратника по лите­
ратурной борьбе С. Кирсанова.
Система доводов т. Асеева основывается на призна­
нии им и его товарищами мерила технической сделан­
ности стиха в качестве решающего фактора в оценке
уровня творческой зрелости поэта пли литературного
произведения.
Само по себе утверждение о том, что подлинное
поэтическое произведение бывает совершенно лишь при
условии совершенства формы, неоспоримо.
Возражения начинаются там, где у докладчика появ­
ляется тенденция смешения в одно понятие мастерства
двух неравнозначащих качеств: высокого совершен­
ства поэтической формы и формальной виртуозности.
146

Что же такое высокое совершенство поэтической
формы? Что такое виртуозность? Почему первое и
второе не одно и то же? Почему смешение этих двух
понятий не разъясняет, а лишь дополнительно запу­
тывает постановку проблемы борьбы за высокое каче­
ство социалистической поэзии?
На эти вопросы, в меру овладения материалом, я
и попытаюсь ответить в этой статье.
Поэт, по моим представлениям, становится масте­
ром в подлинном смысле слова тогда, когда он в совер­
шенстве овладевает тайнами поэтического мастерства.
Только совершенство овладения 'формой раскрывает
перед поэтом возможность создания произведений, в
которых форма не мозолит глаза читателю, как навяз­
чивый свидетель, в его общении с писателем. В есте­
ственности развития образа, в непринужденности по­
этической интонации, ритмического строя и других
элементов поэтической речи заключается главная пре­
лесть подлинно мастерского произведения поэзии.
Такой уровень подлинного мастерства складывается
из высокой творческой одаренности автора, широкого
идейно-культурного кругозора, безусловного знания
материала жизни и высокой поэтической культуры. Из
внутреннего соответствия между этими четырьмя при­
знаками, при условии богатства и идейной значитель­
ности замысла, и вырастают художественные произве­
дения высокого и чистого звучания.
Непревзойденным образцом . такого счастливого
сочетания в русской поэзии является творчество Пуш­
кина.
Исключительно выразительные образцы гениальной
непринужденности разговора с читателем дает пушкин­
ский «Евгений Онегин». Здесь Пушкин незаметно для
6*

147

читателя переносит его из одной местности в другую,
от одного положения к другому, от наблюдения за дей­
ствиями и переживаниями персонажей к разговору с
самим автором, выступающим одновременно и в каче­
стве спутника Онегина, и в качестве собеседника чита­
теля. Блестяще организованный, прозрачный по языку,
звучный, богатый интонациями «онегинский» ямб вхо­
дит в сознание читателя не блеском отдельной метафо­
ры, не виртуозностью частной строфы, а именно гар­
монией всех средств выражения, растворенных в ог­
ромном и цельном художественном образе.
Стихи Пушкина богато аллитерированы. Но чита­
тель «Медного всадника», дойдя до строк:
И он по площади пустой
Бежит и слышит за собой —
Как будто грома грохотанье —
Тяжело-звонкое скаканье
По потрясенной мостовой,—

взволнованный страшной сценой бредового видения
Евгения, не обратит внимания на то, что выразитель­
ность картины достигнута здесь путем гениального от­
бора слов, соответствующей звуковой организацией.
Именно благодаря внутренней гармонии между об­
разом и средствами выражения, встречая сравнения:
«Нева металась, как больной в своей постели беспо­
койной», или «Как пахарь, битва отдыхает», или лер­
монтовское сравнение Терека с гривастой львицей, мы
не останавливаемся, пораженные данной строчкой, а
воспринимаем это как естественную часть поэтического
целого и лишь при повторном, уже последовательном
анализе останавливаем на нем свое внимание как на
моменте структурном.
148

Строение художественного образа имеет свою внут­
реннюю логику, значительно отличную от обыденной
житейской логики.
Законы этой логики определяют естественность или
деланность того или иного элемента формы. Так, мета­
фора «подъемный кран — чугунный жираф», попав в
неудачное стихотворное окружение, выглядит фаль­
шивой, надуманной.
Зато строки из стихотворения Багрицкого «Проис­
хождение»:
И все навыворот.
Все как не надо.
Стучал сазан в оконное стекло;
Конь щебетал; в ладони ястреб падал;
Плясало дерево.
И детство шло,—

только пергаментными хранителями традиций житей­
ской логики могут быть зачислены по ведомству нару­
шения здравого смысла.
Пристальный анализ творчества Маяковского рас­
крывает перед исследователем замечательные образцы
произведений, отмеченные знаком подлинного поэтиче­
ского мастерства. Такой анализ дает еще возможность
установить, как Маяковский, последовательно преодо­
левая формальную виртуозность, нашедшую выраже­
ние хотя бы в «Нашем марше», приходил к созданию
своих лирических шедевров — «Разговор с фининспек­
тором о поэзии», «Сергею Есенину», «Товарищу Нетте,
пароходу и человеку», «Стихи о советском паспорте»
и, наконец, к гениальному эпилогу своей поэзии — поэ­
ме «Во весь голос».
Преобладающее большинство этих стихов напи­
сано с присущей Маяковскому «сложностью». Синтак­
149

сически они как будто осложнены частым употребле­
нием приема инверсии, ритмика их «осложнена» рез­
кими и неожиданными переходами, рифмовка необыч­
на для уха, привыкшего к строю классического стиха.
И тем не менее, вопреки кажущейся «сложности», луч­
шие произведения Маяковского, так не похожие ни на
что в прошлом, несут в себе ту ясность раскрытия те­
мы, ту освобожденность поэтического дыхания, кото­
рая делает их гениальными образцами нового качества
поэтического мастерства.
Мастерство как растворение элементов формы в
значительном по содержанию художественном образе,
как выражение овеществленной в произведении яс­
ности поэтического мышления нельзя подверстывать
под житейское понимание простоты.
Стихи Пастернака, куда как на первый взгляд не­
простые и неясные, никак не зачислить по ведомству
«виртуозности». Сложность стиха здесь обусловлена
философской основой и эстетической позицией поэта.
Критикуя творчество Пастернака, мы обязаны касать­
ся не только его мировоззрения, но и литературных
средств, в которых оно реализовано в художественном
образе. Это будет критика идейно неродственного нам
мастера, а не разоблачение штукарства виртуоза.
По моим представлениям, от виртуозности рукой
подать до версификаторства, а от того и от другого
совсем близко лежит эпигонство.
Есть примитивная, так сказать, растительная форма
эпигонства, когда ученик, следуя за учителем, слепо
повторяет зады преподанного ему урока. Характер это­
го явления всем понятен и известен. Надо только доба­
вить, что эпигон не только тот, кто работает «йод» Пуш­
кина, Блока или Гумилева. Люди, слепо, некритически
150

перенимающие творческую манеру Маяковского, по
сути дела ничем не лучше эпигонов первой категории.
К более сложной разновидности эпигонства, несо­
мненно, относится эклектическое соединение приемов
представителей разных школ, когда авторская индиви­
дуальность, начатки собственной манеры письма не
становятся моментом, связывающим воедино отобран­
ные на основе взаимного родства частные приемы раз­
ных по манере мастеров.
И уже совсем сложной разновидностью эпигонства
является то кажущееся новаторство, при котором от­
дельные приемы учителя (часто не сильнейшие в си­
стеме его средств воздействия) доводятся до предель­
ной степени утонченности и изощренности, но приро­
ды своей от этого не меняют.
Прямым выражением такой разновидности эпигон­
ства являются некоторые стихи М. Тарловского, ран­
ние стихи К. Митрейкина и некоторых других. Не сво­
боден от этого греха и настойчиво ищущий собствен­
ную манеру письма С. Кирсанов.
Именно на творчестве Кирсанова нагляднее всего
можно раскрыть ту истину, что от виртуозности до
мастерства, в собственном смысле этого слова, дистан­
ция размера значительного.
Люди, сведущие в истории писательского роста
Кирсанова, помнят, что, начиная с первой книги «Опы­
ты» и кончая «Тетрадью 1932 г.», стихи его несут на
себе и родимое пятно школьнического следования за
поэтической манерой Маяковского, и глубокие следы
увлечения самоцельной игрой в слова.
Причины всего этого, мне думается, следует искать
в биографии поэта, чрезвычайно рано ставшей чисто
литературной биографией.
151

В подавляющем большинстве стихов Кирсанова от­
четливо выражено стремление автора компенсировать
недостаточную значительность содержания виртуоз­
ностью отделки, ритмическими, лексическими, фонети­
ческими ходами и ходиками. Это проявляется не толь­
ко в экспериментах с ундервудным алфавитом, но и в
произведениях куда более серьезных по тематическо­
му заданию.
Несомненно, что творческие просчеты в больших
поэмах «Пятилетка», «Золотой век», «Товарищ Маркс»
обусловлены, помимо непропорциональности между их
идейным заданием и духовными возможностями авто­
ра, помимо прямой зависимости от формы Маяковско­
го, еще и этой стороной дела. На значительной теме
лучше раскрывается невозможность подмены подлин­
ного мастерства виртуозностью формы.
Новая поэма «Робот» (которую пишущий эти стро­
ки, к сожалению, смог только прослушать, а не прочи­
тать) хотя и несет еще на себе следы подражания
Маяковскому и некоторого увлечения «звуковой сторо­
ной дела», но в ней уже сквозит тенденция раство­
рения средств выражения в выражаемом материале,
в мыслях и эмоциях, составляющих основу произ­
ведения.
Иная разновидность виртуозности, распространен­
ная сейчас очень широко,— подмена органической
цельности образа как значительного идейно-эмоцио­
нального целого акцентом на колорит, на внешнюю
живописность, на стилизацию, создающую видимость
яркости и эмоциональности произведения.
Виртуозность как следствие увлечения самодовлею­
щими формальными заданиями обнаруживается в твор­
честве ряда больших и, безусловно, самостоятельных
152

советских поэтов. Если мы обратимся к творчеству
Н. Асеева, то заметим, что в таких произведениях, как
«Свердловская буря» или «Лирическое отступление»,
произведениях наибольшего напряжения мысли и чув­
ства, мастерство как слитность приема и содержания
обнаруживается наиболее ярко. Но стоит только обра­
титься к большой группе стихов Н. Асеева с не­
сколько «официальной» или вообще менее значитель­
ной тематикой, как сразу начинает чувствоваться
холодок формальной виртуозности, замораживающей
семантику и эмоциональное напряжение образа.
Илья Сельвинский, мастер, беспрестанно экспери­
ментирующий в области формы, тоже не свободен от
виртуозности в широком понимании этого явления.
Даже в «Улялаевщине», произведении наиболее совер­
шенном в творчестве самого Сельвинского и значитель­
нейшем в числе лучших произведений советской поэ­
зии, посвященных теме гражданской войны, поэт ус­
ложнением ритмических ходов и «перепроизводством»
других элементов формы как бы нарочно затрудняет
движение читателя от персонажа к персонажу, от кол­
лизии к коллизии.
Когда Н. Н. Асеев и другие товарищи настойчиво
напоминают о совершенствовании в области формы,
сигнализируют прорывы на разных участках поэтиче­
ского фронта, они делают сверхполезное дело.
Но в своих высказываниях они решающий момент
в перевооружении, момент корректирования поисков
формы смыслом и характером новых идей, новых
чувств, нового материала революционной практики
строящегося социализма, которые поэзия призвана вы­
ражать и отражать, едва упоминают или вообще умал­
чивают. А ведь только смена ритмов жизни, изменение
153

лица страны, происходящее на наших глазах, изме­
нения в психологии многомиллионных масс людей,
чутко подслушанные, пристально рассмотренные, пра­
вильно и глубоко понятые и почувствованные, могут
подсказывать направление, по которому пойдет со­
ветская поэзия к овладению новой основой поэтическо­
го мастерства.
А разговор я начал с театрала и Мейерхольда по­
тому, что пулемет в «Последнем решительном» есть
не что иное, как виртуозно сработанная аллитерация,
подверстанная не к месту.
1934
2. О некоторых элементарных вещах

1

В день катастрофы, жертвой которой стал самолет
«Максим Горький», я встретил в метро одного моло­
дого, но уже не начинающего поэта. Он прочитал мне
две строфы своего будущего стихотворения, где гово­
рилось о ветре, о бесконечности, о крыле, разрезающем
воздух, и о чем-то еще.
— Нет, ты подумай, какая тема! Взлет, паренье и
вдруг — трагическая случайность. Как ты думаешь,
ухватил я главное в этих строчках?
Он говорил тоном завзятого кинооператора, пой­
мавшего «в фокус» сногсшибательный кадр, выигрыш­
ную натуру.
Я не знал, что ответить собеседнику. Пауза не­
сколько затянулась, и он смутился, почувствовав всю
чудовищную неуместность своего ажиотажа.
154

Я вспомнил этот случай вот почему.
Читая большое число стихов молодых, особенно
рано профессионализировавшихся поэтов, трудно от
делаться от ощущения того, что случаи и события,
дающие материал для их лирики, предстают перед
читателем не как порождение сердечной взволнован­
ности поэта, а как «обыгрывание» эффектной ситуа­
ции, как нечто механически привнесенное извне. Чи­
таешь такие стихи и видишь, что тема и материал
(очень часто актуальный) столь же случайны, как и
размер, при посредстве которого они выражены, как
строфическое построение, как все элементы так назы­
ваемой формы.
Тут налицо то, что мы раньше называли «гладкописью». Точнее — проявление тематического форма­
лизма.
У нас принято считать формализмом всякие стили­
стические ухищрения в ущерб содержанию произведе­
ния. Если автор написал стихотворение тематически
легковесное, но на протяжении двадцати строк едино­
образно зарифмованное,— это трюкачество. Если автор
написал стихотворение, в котором нет глубины содер­
жания, но зато каждое слово начинается с буквы
«мы»,— это формалистический выверт. Но сплошь и
рядом мы не замечаем формализма там, где нет слов,
начинающихся с одной и той же буквы. Сплошь и ря­
дом, ломая голову над объяснением причин эмоцио­
нальной бездейственности многих никакими формаль­
ными вывертами не обремененных стихов, мы не до­
ходим до простой мысли о возможности проявления
формализма за пределами «суммы приемов», за преде­
лами организации изобразительных средств.
155

Распространенное среди некоторых молодых поэтов
ремесленническое отношение к теме, к материалу, по
существу, ничем не отличается от традиционного фор­
мализма. А ведь этот порок, особенно если он фикси­
руется как болезнь роста, куда более вреден и опасен.
Тематический формализм опасен уже потому, что он
трудно распознаваем. Недаром у нас многие критики,
и довольно видные, часто попадаются на удочку «ак­
туальной» тематики в тех случаях, когда имеют дело с
проявлениями опустошающей незаинтересованности
поэта в объекте своей лирики. Недаром у нас к датам
революции проскальзывают на страницах печати сти­
хи, читая которые никак не отделаешься от подозре­
ния, что они написаны были по другому поводу и сей­
час наскоро приведены в соответствие с темой данной
даты.
Тематический формализм — очень широко распро­
страненная болезнь холоднокровия: страдают ею по
преимуществу молодые поэты. Если с этим явлением
нередко приходится встречаться на страницах газет,
журналов и в книгах, то люди, работающие в редак­
циях, знают, что в большом потоке отклоняемых сти­
хов тематический формализм становится явлением
почти эпидемическим. В письменном столе каждой сти­
хотворной редакции всегда можно найти пачку стихо­
творений, пораженных этой болезнью. Все они сделаны
доброприличпо. Все в них на своем месте. Выдержаны
все композиционные и эвфонические нормы. Но по­
ставленные в ряд, они катастрофически похожи друг
на друга, несмотря на разность авторских подписей.
В этих стихах есть и «страсть» и «огонь». Но страсть
не испепеляет, а огонь этот — лишь пиротехническая
иллюзия душевного тепла.
156

Не заставляет ли это подумать снова о биографии
поэта, о соответствии личных данных поэта — граж­
данина Страны Советов — с обязанностями, налагае­
мыми на поэта высоким и почетным званием инже­
нера человеческих душ?
2

В условиях осуществления бесклассового социали­
стического общества в нашей стране общественное по­
ведение человека, степень слитности его личных инте­
ресов с интересами всего коллектива строителей со­
циализма — основное мерило его полноценности. Если
в капиталистическом обществе наиболее сильные,
ищущие характеры в среде художников слова в поис­
ках выхода из тупиков эпохи чаще всего приходили к
противопоставлению сильной ищущей личности обще­
ству, «черни», то это исторически закономерно' и для
определенных стадий развития общества было неиз­
бежно. Однако даже в «индивидуализме» такого рода у
больших художников можно без труда разглядеть обе­
спокоенность судьбами своего общества, боль, вызван­
ную трагической неустроенностью человеческого суще­
ствования. Между «индивидуализмом» Пушкина или
Лермонтова и псевдомудростыо буржуазного закона
«человек человеку волк» — дистанция огромного разме­
ра. Великие художники впадали в противопоставление
личности обществу после того, как внутри него не нахо­
дили отклика на свое беспокойство, не находили точки
опоры и выхода из сложившейся исторической ситуа­
ции. В условиях нашего общества взаимоотношения
личности и общества строятся на принципиально иной
основе. Любая область общественно-полезной дея­
157

тельности тысячамй нитей связывает Личное поведесударства, объединяющего и направляющего индиние и личный интерес работника с интересами говидуальные усилия строителей социализма. Ведь имен­
но на основе такого изменения общественных отноше­
ний в стране строящегося социализма возникали и воз­
никают могучие народные движения, как в период
гражданской войны — движение на защиту завоеваний
Октября, как в период пятилеток — ударничество, соц­
соревнование и высшая, нынешняя форма его — стаха­
новское движение.
Под знаком именно этого коренного изменения от­
ношений личности и общества идет формирование но­
вого сознания и новых чувств гражданина нашей стра­
ны. Художник слова, поэт не может представлять со­
бой исключения из этого замечательного правила. Бу­
дучи лирическим рупором, зеркалом, отражающим ду­
шевные движения современников, он, как инструмент
отражения, не может быть равнодушен к тому, что
происходит в стране, в мире. Степень личной заинтере­
сованности в событиях, развертывающихся в мире, в
силу особенностей его профессии, многое решает в его
творческом росте. Ведь в звании инженера человече­
ских душ он призван не только отражать (что уже са­
мо по себе далеко от «протоколирования»), но и ока­
зывать воспитательное воздействие на читателя, при­
нимать участие в формировании его чувств, сознания,
воли, характера. Лирическая реакция поэта на явления
жизни — его главная общественная функция.
Художник, теряющий связи с действительностью,
с людьми, имей он хоть семь пядей во лбу, останется
«талантом в себе», автором без читателей или будет
иметь суженный круг читателей.
158

з

Литературная среда, может быть, как никакая дру­
гая, хранит в себе наибольшее число пережитков инди­
видуализма, рождающих ячество и замыкание в узких
горизонтах личных удач и личных разочарований. Не­
осторожное восприятие отрицательных сторон этой
среды — одна из важных причин появления тематиче­
ского формализма у молодых поэтов.
Чем, как не утерей личной заинтересованности поэ­
та в больших событиях времени, ослаблением общест­
венных связей, можно объяснить страшное, если в него
вдуматься, содержание разговора, приведенного в на­
чале статьи?
Это — симптом раннего вырождения некоторых
молодых поэтов. И чем быстрее идет «освоение» ремес­
ленных приемов работы, чем быстрее идет замыкание
в круг узких литературных интересов, тем быстрее ли­
няют краски природной одаренности, присущие пер­
вым стихотворным опытам молодых. Самоуверенность,
пренебрежение к задаче идейного и культурного со­
вершенствования следуют по пятам за людьми, усвоив­
шими «коридорную» психологию.
Среди молодых есть выходцы из разных социаль­
ных слоев. Но всех тех, к кому адресуются горькие
выводы этой статьи, объединяет одна беда — ранний
уход в литературу. Не успев еще научиться члено­
раздельно высказывать перед читателем свои пережи­
вания, многие из молодых, при посредстве критиче­
ских доброхотов, меняют свою исходную профессию
на прозябание в литературном «коридоре». Уходя
с производства или перемещаясь в литературный «ко­
ридор» прямо со школьной скамьи, поэты этого типа
159

приходят в литературу с мизерным запасом живых
наблюдений над людьми, с ничтожными зачатками
гражданского опыта, с крайне слабыми общественны­
ми связями, которые к тому же быстро порываются
вовсе. То малое и непосредственное, ЧТО' дала юноше­
ская биография, они выкладывают в первом десятке
стихотворений, а затем уже по злой необходимости
выдумка начинает заменять жизненный опыт. Но ведь
давно известно, что чем беднее жизненный опыт, тем
бледнее, неестественнее и беспочвеннее бывает фанта­
зия. Ведь и для полета фантазии нужен твердый
трамплин живых впечатлений. Когда и несовершенная
фантазия притупляется, на смену приходит стандарт
и схема. Все равно, будут ли это стихи лирические или
«гражданские», качество их одинаково. Они отдают
или сушью беглого пересказа передовых статей, слегка
вульгаризованного, но снабженного «изобразительными»
завитками, или воспроизводством старых лирических
шаблонов с механическим включением современных
терминов. Лирический герой в стихах назван, но фак­
тически он отсутствует.
Все сказанное можно было бы подкрепить великим
множеством цитат и примеров, но я нахожу это излиш­
ним. Разговор на подобную тему поднимается не вперйѣіе, и примеры у всех на памяти. Да и сами объекты
разговора знают, о чем идет речь.
Таким образом, в качестве первой меры к преодо­
лению тематического формализма как одной из опас­
нейших болезней выдвигается приведение в определен­
ное соответствие литературной и общественной биогра­
фии молодого поэта.
Лирика значительно больше, чем другие виды ли­
тературного творчества, «субъективна» в способах рас­
160

крытая темы. Читатель лирических стихов все время
чувствует автора как живого собеседника. Малейшая
фальшь заставляет его настораживаться. Стихотворе­
ния, не отражающие живых черт лирического героя,
воспринимаются читателем как мертвая гипсовая мас­
ка. Никакой подкраской, никаким метафорическим
кармином читателя не проведешь. Успех поэта нахо­
дится в прямой зависимости от богатства и разнообра­
зия его ощущений, его духовной жизни, от созвучно­
сти его переживаний переживаниям его передовых
современников.
4

Немалая доля вины в болезнях роста молодежи па­
дает на людей, которые берут на себя задачу воспита­
ния кадров. В первую очередь это относится к крити­
кам. Сколько за последние годы было представлено и
противопоставлено самых различных новых «имен»!
Какова судьба этих поспешно открытых талантов, объ­
явленных надеждой советской поэзии, потенциальными
поэтами миллионов? Что станет со многими, имена ко­
торых по критическому произволу стали разменной
монетой талантливости в последние годы? Ведь пора
бы уже задуматься над тем, что рост творческих неус­
пехов, за редчайшими исключениями, катастрофически
совпадает с высотой волны критических восторгов,
поднявшей утлую книжечку того или иного автора.
Часто приходится удивляться экспансивности, с ко­
торой некоторые критики захваливают первые циклы
стихов и первые книги начинающих поэтов. Невольно
приходится ставить вопрос о чувстве меры, о чувстве
ответственности критика перед читателем, литератур­
161

ной общественностью и самим поэтом. Критику не сле­
дует забывать, что он имеет дело с людьми довольно
специфической среды, где неумеренно трагически пе­
реживается всякая критическая хула и столь же не­
умеренно патетически BocnpHHHMáeTCH всякий дифи­
рамб, что в результате таких дифирамбов многие так
высоко поднимают голову, что на всю жизнь потом
страдают искривлением шейных позвонков и могут
споткнуться на первой попавшейся кочке.
У нас есть молодые талантливые поэты, и далеко
не для всех характерны недостатки, составившие
предмет обсуждения этой статьи. Но реальная угроза
прозябания под стеклянным колпаком литературного
жития не может быть забыта. Для нас путь к высоко­
му мастерству лежит через сочетание высокой интел­
лектуальной и поэтической культуры с боевыми каче­
ствами строителей-революционеров.
1935

ПЕСНЯ СТРОИТЬ И ЖИТЬ ПОМОГАЕТ
(Советская поэзия 30-х годов)

Тридцатые годы!
Незабываемая пора дерзких замыслов и богатыр­
ских свершений.
В эти годы страна наша прокладывала в будущее
стальные колеи индустриализации.
В эти годы деревня, разбуженная для новой жизни
грозами Октября, с узких полосок индивидуальных на­
делов переходила в жестокой, часто в кровавой клас­
совой борьбе на широкий простор безмежных колхоз­
ных полей, пересаживалась со скрипучей дедовской
телеги на трактор. Великая культурная революция до
самых заповедных глубин перепахивала сознание мил­
лионов людей.
Штормовой ветер гигантских экономических и по­
литических преобразований до основания ломал сло­
жившийся веками уклад народной жизни, доводил до
163

крайности социальные конфликты, расчищал йочву для
посева чистых и крупных зерен социализма.
В ожесточенной борьбе с уцелевшими после ок­
тябрьской бури остатками эксплуататорских классов
города и деревни решался и был решен бесповоротно
в пользу социализма вопрос — кто кого?
В эту пору не было нейтральных и посторонних.
В эту пору не было ни одной области жизни, которая
бы не была затронута великой преобразовательной дея­
тельностью, осуществляемой народом под руководством
ленинской партии.
Не могла остаться в стороне от этого общего потока
созидательно-творческой энергии народа и советская
литература, и такая мобильная и отзывчивая на зовы
времени ее часть, как поэзия.
В поэзии братских народов Советского Союза, в том
числе и в русской советской поэзии, о которой идет
речь, не было ни одного человека, не захваченного
общим порывом народной созидательной энергии. Раз­
ве что считанные единицы откровенных внутренних
эмигрантов остались в стороне от общего потока и
порыва. Но их было так мало, а их влияние на разви­
тие поэзии было так ничтожно, что не оставило следа
в истории поэзии тех героических лет.
Русские советские поэты, в подавляющем своем
большинстве, оказались в одном ряду с людьми, вы­
шедшими на стройку социализма.
Чтобы правильно и глубоко понять природу совет­
ской поэзии тридцатых годов, понять сложную диалек­
тику ее развития в это время, следует окинуть взгля­
дом период, начиная с 1928 года — первого года первой
пятилетки до кануна Великой Отечественной вой­
ны, когда литература наша держала и с честью выдер­
164

жала трудный экзамен па гражданскую, духовную,
политическую зрелость перед лицом трагических собы­
тий тех незабываемых лет.
Задолго до 22 июня 1941 года, когда фашизм еще
бегал щенком по сумеречным задворкам послевоенной
Европы, Владимир Маяковский предостерегал своих
соотечественников:
Когда на страну нападут фашисты,
Обезоруженным не окажись ты...

Советская поэзия, в общем строю родного народа,
встала лицом к лицу с кровавым гитлеровским фашиз­
мом во всеоружии своей патриотической готовности на
воинский подвиг во имя социалистической Родины.
И этой готовностью своей она обязана той велико­
лепной школе, какой стали для нее тридцатые годы,
годы первых героических пятилеток.
Первое октябрьское десятилетие было для советской
поэзии порой размежевания и консолидации, порой
прихода новых сил из глубинных недр разбуженных
Октябрем народных масс.
В эти годы, как грибы после дождя, возникали и
исчезали с поверхности литературной жизни всевоз­
можные группы и группочки. В эти годы все, кому не
лень, сочиняли литературные манифесты и деклара­
ции, устраивали шумные скандальные «выборы коро­
лей поэзии», производили «смену вех» и «мену всех».
Все это, как пена, клубилось над половодьем вновь
рожденной литературы только что родившегося нового
общества. В значительной мере поэтическая шумиха
тех лет вызывалась естественным стремлением молоде­
жи поскорее утвердить себя в молодой поэзии. Но ча­
сто сквозь богемский шум и формалистическую брава­
165

ДУ доносились отчетливые отголоски острой классовой
борьбы, происходившей в стране в предпятилеточные
годы.
Начало первой пятилетки с титанической програм­
мой индустриализации страны, с коллективизацией и
ликвидацией кулачества как класса привело к оконча­
тельному размежеванию в рядах поэтов, когда одни из
них, и раньше представляя собой голос прошлого,
оказались по ту сторону баррикады, а подавляющее
большинство, в том числе и те, кто в нэповские вре­
мена колебались и не могли найти своего места в
строю борющихся, окончательно самоопределились на
общей со всем народом платформе строительства со­
циализма.
Об этом процессе, применительно к общему разво­
роту борьбы в стране, хорошо сказал поэт Виктор Гу­
сев в стихотворении «Герои едут в колхоз»:
...нынче страна ускоряет шаги,
Сочувствовать больше нельзя.
И если одни идут во враги,
Другие идут в друзья.
И вот они едут сквозь ночи и дни,
Они еще очень слабы.
Но из свидетелей стали они
Участниками борьбы.

Именно в преддверии тридцатых годов происходил
коренной перелом в сознании ряда талантливейших
русских поэтов, выходцев из среды трудовой интел­
лигенции, таких, как Николай Тихонов, Илья Сельвинский, Эдуард Багрицкий, Владимир Луговской, Па­
вел Антокольский и другие их сверстники в русской
советской поэзии.
16G

Если в середине двадцатых годов талантливый и
безвременно умерший Эдуард Багрицкий в растерянно­
сти перед сложностями нэповского периода писал:
Мы ржавые листья
На ржавых дубах...
Над нами трубят трубачи молодые,
Над нами восходят созвездья чужие,
Над нами чужие знамена шумят.

Если примерно в ту же пору один из соратников
Владимира Маяковского, Николай Асеев, мог в стихах
«Лирическое отступление» воскликнуть:
Как я стану твоим поэтом,
коммунизма племя,
если крашено
рыжим цветом,
а не красным,—
время?!

Если примерно в эти же годы Илья Сельвинский
писал поэмы «Улялаевщина» и «Пушторг», талантли­
вые, но полные заблуждений в оценке характера рево­
люции и ее движущих сил.
Если все это было в двадцатых годах, то на рубеже
первых лет первой пятилетки происходит выяснение
и прояснение позиций, появляются у тех же поэтов и
их соратников новые интонации и новые устремления.
Именно в это время Владимир Луговской писал, об­
ращаясь к революции, к народу:
...возьми меня в переделку
И двинь, грохоча, вперед.

К этому времени появляется интересная новая кни­
га стихов Николая Тихонова под многозначительным
167

названием «Поиски героя», где поэт называет своим
будущим героем сапожника, участника революционной
борьбы:
Он встал, перемазанный ваксой Марат,
И шрамы свои показал мне.

Поразительное внутреннее духовное перевооруже­
ние этой группы советских поэтов к началу и в начале
тридцатых годов великолепно иллюстрирует творческий
путь Эдуарда Багрицкого в последние годы его жизни.
После первой талантливой книги «Юго-Запад», из кото­
рой процитированы мной выше пессимистиче-ские стро­
ки, Багрицкий, поэт, как никто другой, требовательный
к каждой своей строке, выпускает две книги: «Победи­
тели» и «Последняя ночь», и в продолжение трех ма­
леньких поэм, составляющих эту книгу, пишет пре­
рванную смертью поэму «Февраль». В эти же годы он
создает либретто оперы «Дума про Опанаса», внося в
этот новый вариант своей знаменитой поэмы новые
ноты и новые мотивы, значительно меняющие эмо­
циональную и социальную окраску произведения.
Чтобы понять, как изменился духовный мир поэта,
как по-иному окрасились его настроения, следует при­
помнить вот эти строки заключительной части полной
глубокого драматизма и неисчерпаемого оптимизма
поэмы «Смерть пионерки»:
Нас водила молодость
В сабельный поход,
Нас бросала молодость
На кронштадтский лед.

Боевые лошади
Уносили нас,
На широкой площади
Убивали нас.
168

Но в крови горячечной
Подымались мы,
Но глаза незрячие
Открывали мы.
Возникай, содружество
Ворона с бойцом.
Укрепляйся, мужество,
Сталью и свинцом,
Чтоб земля суровая
Кровью истекла,
Чтобы юность новая
Из костей взошла,

Чтобы в этом крохотном
Теле — навсегда
Пела наша молодость,
Как весной вода.

Великий исторический оптимизм класса, пробиваю­
щего дорогу в социализм, звучит в этих горячих стро­
ках. Как звонкие фанфары, как боевые горны, под­
нимающие на бой, откликаются им лучшие стихи поэ­
тов первого октябрьского поколения.
В первом году второй пятилетки Николай Асеев
пишет стихотворение «Счастье», заканчивая его такими
выразительными строками:
Ветер! Техник и механик,
Тополей взбивай ¡им пух!
Обдавай благоуханьем
Неизвестных этих двух.
А кругом — Москва в нарядах,
А кругом — Союз в цвету,
Красной Армии порядок
И планеры в высоту!
Что ж это за счастье
Близких двух:
Вот оно какое,
Милый друг!
169

Великий трибун революции Владимир Маяковский
предпосылает своєму стихотворению «Рассказ Хренова
о Кузнецкстрое и людях Кузнецка» знаменательный
эпиграф:
«К этому месту будет подвезено в пятилетку
1000000 вагонов строительных материалов. Здесь будет
гигант металлургии, угольный гигант и город в сотни
тысяч людей», кончает ныне всенародно известными
строками:
Я знаю —
город

будет,
Я знаю —
саду

Когда
такие люди
В Стране
Советской есть.

В том же 1929 году, когда написаны были эти стро­
ки, создает Маяковский и свой апофеоз гордости со­
ветского человека — «Стихи о советском паспорте» с
их волнующей гордой концовкой:
Читайте,
завидуйте,

я—
гражданин

Советского Союза.

Он задумал поэму «Пятилетка» и в первом вступ­
лении к ней сказал:
Товарищ жизнь,
давай
быстрей протопаем,
протопаем

по пятилетке
дней рстаток.
170

Неожиданная, нелепая, противоречащая всему жиз­
ненному пути поэта трагическая смерть Маяковского
помешала осуществить этот замысел. Поэма, которая
могла бы открыть новую страницу истории советской
поэзии, оказалась ненаписанной. «Во весь голос» из
предисловия к поэме превратилось в завещание поэта
его будущим читателям.
Годы первой пятилетки и последующие годы были
для русских советских поэтов годами вторжения в
жизнь. Поэты смело и решительно ищут свое место на
лесах великой стройки социализма рядом с ее зодчи­
ми — рабочими, инженерами, колхозниками.
Одного из первых комсомольских поэтов, Алексан­
дра Безыменского видят на своих строительных пло­
щадках создатели Сталинградского тракторного и
Горьковского автомобильного, гидростроители Днепростроя, колхозники Кубани. Так появляются книга
«Стихи делают сталь», поэмы «Трагедийная ночь» и
«Ночь начальника политотдела».
Большая бригада русских советских писателей:
Тихонов, Вс. Иванов, Леонов, Скосырев, Луговской,
Санников — отправляется в республики Средней Азии,
где в ожесточенной борьбе с басмачеством заклады­
ваются основы колхозного строя. В этой поездке рож­
дается принесшая автору широкую известность книга
стихов Луговского «Большевикам пустыни и весны»:
Большевики пустыни и весны!
Идете вы разведкой впереди,
Работы много — отдыха не жди.
Работники песков, воды, земли,
Какую тяжесть вы поднять могли!
Какую силу вам дает одна —
Единственная на земле страна!!
171

Туркменскими поэмами откликнулся на эту поезд­
ку Григорий Санников, цикл стихов и прекрасные рас­
сказы написал Николай Тихонов. Талантливыми сти­
хами отметили свою поездку в Среднюю Азию Вера
Инбер и Виктор Гусев.
Илья Сельвинский и его товарищи по бывшей груп­
пе конструктивистов идут работать на молодой москов­
ский «Электрозавод», и в результате — эксперимен­
тальная книжка «Как делается лампочка».
Молодой, умерший у порога своей большой судьбы,
Николай Дементьев едет рядовым рабочим на строи­
тельство Сталиногорского химкомбината, и после пер­
вых книг, в которых голос поэта был приглушен нот­
ками эстетства и литературщины, на страницах «Прав­
ды» появляется одно из лучших поэтических произве­
дений тридцатых годов — маленькая, полная драмати­
ческой силы и светлой веры в новую жизнь поэма
«Мать», эмоциональной силой своей перекликающаяся
с поэмой «Смерть пионерки» Багрицкого. В ней так
же, как у Багрицкого, могучий оптимизм бытия,
«смертью смерть поправ», звучит властно и победно.
Обращаясь к героине поэмы, «матери неимущих»,
крестьянке, приехавшей навестить сына — директора
стройки, занемогшей и умершей в молодом индустри­
альном городе, поэт говорит:
Через светлые,
Через стеклянные версты,
Сын. тебя провожает,
Как через века.
Это строили мы
Под его руководством,
Инженера, начальника, большевика.
Это мы возводили,
Чтоб крепче дышалось,
172

Чтобы легче работалось,
Лучше жилось,
Чтобы с ног не валила
Ни хворь,
Ни усталость...
Мы положим тебя
У веселых берез,
Изможденную, темную мать неимущих,
Всех, кто новым и властным хозяином стал.
Пусть в оркестре
Все трубы играют
«Замучен
Тяжелой неволей...»
И «Интернационал».

Когда меня спрашивали, каковы отличительные
признаки метода социалистического реализма в поэзии,
в моей памяти всегда невольно возникают «Смерть
пионерки» и «Мать». Победная сила жизнеутверждения, основанная на вере в человека и уверенности в
его будущем,— вот грань, отделяющая реализм социа­
листический от его предшественника — критического
реализма. И разве не высшим проявлением этой его
особенности является способность перелить рыдающие
интонации реквиема в могучую и светлую мелодию
гимна жизни в борьбе?
На буйных дрожжах народной борьбы за новое за­
мешаны все лучшие произведения поэзии, написанные
за период между началом первой пятилетки и началом
Великой Отечественной войны. Это в равной мере отно­
сится и к творчеству ветерана революционной поэзии
Демьяна Бедного, и к оказавшимся прямо пророче­
скими строкам погибшего в дни Великой Отечествен­
ной войны талантливого поэта-рабочего Вадима Стрель­
ченко, обращенным к Родине:
173

Но, певец твой, я хлеба и крова
Добивался всегда не стихом,
И умру я в бою не от слова,
Материнским клянусь молоком.
Да пройду я веселым шагом,
Ненавистый лжецам и скрягам,
Славя яблоко над землей!
Тонкой красной материи флагом
Защищенный, как толстой стеной.

Обозревая все лучшее, что создано в тридцатые го­
ды, мы не без гордости можем поставить в ряд с луч­
шим произведением о коллективизации, романом «Под­
нятая целина», поэму Александра Твардовского «Стра­
на Муравия». Большую силу широкого исторического
обобщения таит в себе написанная в те же годы ма­
ленькая поэма Михаила Исаковского «Четыре жела­
ния» о радостных переменах в судьбе русского крестья­
нина.
Годы созидания социализма вдохнули новую силу
в творчество поэтов дооктябрьского поколения. Об этом
хорошо сказал в стихотворении один из представите­
лей этого поколения Сергей Городецкий:
В горнах наших дней плавильных
Кем ты стал, поэт, бессильный
В старом мире мертвецов?
Созидателем строенья,
Дирижером вдохновенья
И товарищем творцов!

Ровесниками этого знаменательного периода в исто­
рии страны и литературы являются выступившие во
второй половине двадцатых и в самом начале тридца­
тых годов поэты Александр Прокофьев, Виссарион
Саянов, Семен Кирсанов, Виктор Гусев, Николай Де­
ментьев, Борис Корнилов, Николай Заболоцкий, Джек
174

Алтаузен, Степан Щипачев, Дмитрий Кедрин и многие
другие, имена которых трудно перечислить.
Каждый из них принес в поэзию свою, особо зву­
чащую ноту, свою неповторимую краску, свой круг тем
и образов.
С красочной яркой палитрой народных лирических
образов пришел из прионежья Александр Прокофьев,
сочетая в своем творчестве нежную лирику с высокой
революционной патетикой:
Воистину — зори рассыпаны нам...
Мы хлеб разломили напополам!
Коль ветер — лавиной, и песня — лавиной.
Тебе — половина, и мне — половина!
От синей Онеги, от громких морей
Республика встала у наших дверей.

Углубленную лирико-философскую струю в своей
лирике, после долгих поисков, обрел зауральский
крестьянин Степан Щипачев:
Мне кажется порой, что я
Вот так и буду жить и жить на свете!
Как тронет смерть, когда — крутом друзья!
Когда трава, и облака, и ветер —
Все до пылинки — это жизнь моя?

Совсем в иной тональности звучал голос Семена
Кирсанова, автора многих поэм и стихов на актуаль­
ные темы времени:
Пусть рельсы тянутся
На сотни лет!
Товарищ Станция,
Зеленый свет!
Землей московскою
На все пути —
Стих Маяковского,
Свети, свети!
175

Голоса этих поэтов второго призыва в тридцатые
годы слились в общий хор с голосами поэтов, высту­
пивших сразу же после Октября или в начале двадца­
тых годов, таких, как Михаил Светлов, Михаил Голод­
ный, Иосиф Уткин, Александр Жаров, Василий Казин,
Николай Полетаев и другие.
Тридцатые годы отмечены приходом в поэзию ря­
да новых людей, чье творчество с особой силой зазву­
чало в годы Великой Отечественной войны и в после­
военные годы. К числу этих поэтов относятся Евгений
Долматовский и Константин Симонов, Маргарита Алигер и Ольга Берггольц, Алексей Недогонов и Михаил
Луконин, Михаил Дудин и Петр Комаров, Александр
Гитович и Владимир Лившиц, Николай Рыленков и
Илья Френкель...
Тридцатые годы были годами окончательного ста­
новления нашей талантливой поэзии для детей. Имен­
но в эти годы к ее маститым основоположникам, Са­
муилу Маршаку и Корнею Чуковскому, присоедини­
лись быстро завоевавшие себе любовь детворы моло­
дые поэты Сергей Михалков, Агния Барто, Зинаида
Александрова и другие.
Глубокий гуманизм, любовь к человеку и вера в
него, характерная для всего лучшего, что создали
поэты в тридцатых годах, пронизывает и лучшие сти­
хи, и поэмы для детей, созданные в эти годы.
Богата творческая палитра поэзии тридцатых го­
дов. На ней и отливающие сталью цвета пламенной
трибунной гражданской лирики, и нежные тона инди­
видуальной лирики сердца, лирики любви и природы.
Созданы за эти годы и драматические произведения в
стихах, и эпические поэмы, и сюжетно-лирические сти­
хи, и лирика раздумий.
17G

Высокий пафос трудового подвига народа, строя­
щего социализм,— доминанта поэзии тридцатых годов.
Но с приходом к власти в Германии гитлеровского фа­
шизма все сильнее начинает звучать в стихах тревож­
ная нота призыва к боевой готовности:
Если завтра война, если враг нападет,—
Если черная сила нагрянет,—
Как один человек, весь советский народ
За свободную родину встанет.

Нота боевой тревоги и боевой готовности звучит и
в книге стихов Николая Тихонова «Тень друга», и во
многих стихах других поэтов, посвященных интерна­
циональной тематике, особенно в дни гражданской вой­
ны в Испании. Присутствие этой ноты боевой бдитель­
ности и то, что во всех случаях, когда Красной Армии
приходилось с оружием в руках защищать мирный
труд народа, поэты были рядом с бойцами,— все это
предопределило будущий подвиг нашей поэзии в гроз­
ные дни Великой Отечественной войны.
Разговор о поэзии тридцатых годов, сжатый и бег­
лый, все же нельзя закончить, не выделив одной из
главных ее особенностей.
Именно тридцатые годы являются годами невидан­
ного расцвета советской массовой песни. Нетрудно
найти в действительности причину этого явления. Ведь
то, что в годы гражданской войны и трудные годы
послевоенного восстановления было мечтой, в тридца­
тые годы стало радостной явью повседневной народной
жизни. Это породило высокую советскую гордость в
каждом сердце участника стройки. Это предопределило
великое, невиданное в истории морально-политическое
единство советского народа. Это предопределило моно­
7 А. Сурков, т. ó

177

литную сплоченность народа вокруг коммунистической
партии. Все новые чувства, рожденные в огне борьбы
и грохоте великой стройки, стали искать широкого
выхода наружу, и песня стала тем необходимым ка­
налом, по которому хлынуло половодье народных
чувств.
Начиная с середины тридцатых годов и вплоть до
начала войны, чуть ли не ежедневно возникали и ста­
новились народным достоянием все новые и новые пес­
ни. Имена поэтов-песенников, Исаковского и ЛебедеваКумача, Гусева, Голодного, Жарова, Долматовского,
Острового, Шведова и многих других поэтов, стали
широко популярны благодаря песням, прозвучавшим
на всю страну. Особенно это касается Исаковского и
Лебедева-Кумача, стихи которых породили буквально
десятки всенародно распевных песен.
В песнях, созданных в тридцатые годы, звучит и
героика гражданской войны, и пафос созидательного
труда, и радость освобожденной молодости, и лирика
сердца, и грозная, предупреждающая нота боевой бди­
тельности и настороженности. Песни, созданные в
тридцатые годы,— это звучащая летопись славных
событий революционных лет, это непреложно убеди­
тельное свидетельство того, как изменилась сущность
человека в наше время, какие новые ноты зазвучали
в его душе.
И глубоко справедливы слова популярнейшей пес­
ни тридцатых годов о том, что «нам песня строить и
жить помогает».
Могучий пласт советской русской поэзии тридца­
тых годов богат многими слоями, несущими в себе все
оттенки и особенности нового времени. Он еще не рас­
смотрен, не обследован умными и чуткими историками
178

литературы. Поэзия этих лет — многоцветное причуд­
ливое сочетание множества своеобразных творческих
индивидуальностей, в нем следы самых разнообразных
поисков содержания и формы. Но все написанное в
эти годы как бы объединяется такими строками:
Чувство нового, завоеванное
Чувство самого в мире нового.
Неизношенного, ненадеванного,
Неоткрытого, неготового!

И в числе самых ярких черт этого нового, особенно
сильно и ярко проявившегося в тридцатые годы, сле­
дует назвать органическое чувства партийности нашей
поэзии, в равной мере пронизывающее произведения
всех жанров.
Поистине, поэзия этих лет, так же как и современ­
ная поэзия, перед лицом времени и читателя может
повторить слова Маяковского:
Явившись
в Це Ka Ka
идущих

светлых лет,
над бандой

поэтических
рвачей и выжиг
я подыму,

как большевистский партбилет,
все сто томов
моих
партийных книжек.
1957

7*

179

О Т АВТОРА

Предлагаемая вниманию читателей беседа была
дважды передана по радио в цикле лекций по литера­
туре для слушателей Университета культуры.
После ее опубликования, вызвавшего довольно ши­
рокий и благожелательный отклик слушателей-нелитераторов, некоторые мои литературные знакомые выра­
жали недоумение: как же так — тридцатые годы, годы
культа личности И. В. Сталина, и вдруг автор ут­
верждает, что в эти годы росла и обогащалась новым
идейным и художественным достоинством русская со­
ветская поэзия? И на самом деле — не погрешил ли я
в данном случае против истины? Не выдал ли желае­
мое за сущее?
Заново передумав содержание беседы и восстановив
в памяти факты развития русской поэзии в тридцатые
годы, я еще больше укрепился в убеждении, что общая
картина состояния поэзии, нарисованная в беседе,
соответствует той совокупности частных фактов и яв­
лений, из которых складывается историческая правда.
Да, тридцатые годы, в особенности во второй поло­
вине, были и для поэзии накрыты тенью того, что при­
нято называть «культом личности». Некоторые из по­
этов стали жертвами необоснованных репрессий. Начи­
ная со второй половины тридцатых годов возник одиче­
ский жанр «народных писем» в адрес И. В. Сталина,
написанных коллективами лучших поэтов братских на­
циональностей и переведенных на русский язык видней­
шими русскими поэтами. В те же примерно годы во
многих наших стихах и песнях появилось непомерное
возвеличение личности И. В. Сталпна и неправомерное
олицетворение в его личности всей партии и всего наро­
180

да. И естественно, начали усиливаться ноты того, что
впоследствии нашло определение в термине «лаки­
ровка».
Все это было. Все это оказывало свое тормозящее
действие на литературный процесс, но не отменяло и
не могло отменить властно продиктованного главными
факторами развития исторических событий роста ли­
тературы и искусства, прямо пропорционального огром­
ным и плодотворным изменениям в обществе в резуль­
тате великого социалистического наступления тех лет.
Люди, для которых признание и разоблачение куль­
та личности стало поводом для обобщения отрицатель­
ных явлений, сним связанных во всем, что происходило
в стране в десятилетия между смертью В. И. Ленина
и 1953 годом, естественно, должны были утверждать
(и тут они совпали с реакционными оценщиками на­
шей литературы за рубежом), что тридцатые и по­
следующие годы были бесплодными для литературно­
го процесса.
Но сама действительность литературы и искусства
в тридцатые годы выступает с опровержением этого на­
думанного, чисто умозрительного определения.
В меру своих сил и способностей и в меру довольно
основательного знания фактов развития русской совет­
ской поэзии в тридцатые годы я показал, что поэзия не
стояла на месте, что она развивалась, обогащаясь, и
тематически и духовно, и совершенствуясь на уровне
мастерства и разнообразия проявления талантов.
И поэзия не составляла исключения в те годы. Что­
бы не быть голословным, я напомню, что сильнейшие,
третья и четвертая, книги «Тихого Дона», равно как
и первая книга «Поднятой целины», датированы этими
годами. В эти годы вышла и завоевала сердца миллио­
181

нов книга «Как закалялась сталь» Николая Островско­
го; совершеннейшая по мастерству книга А. Фадеева
«Последний из удэге»; «Белеет парус одинокий»
В. Катаева; властно раздвинувшая рамки всех сущест­
вующих жанров «Педагогическая поэма» А. Макарен­
ко; переливающаяся всеми оттенками народной фанта­
зии «Малахитовая шкатулка» П. Бажова; наиболее
зрелые части романа А. Толстого — «Петр Первый» и
«Хмурое утро» и многие другие произведения прозы,
перешагнувшие дату написания и вошедшие в основной
фонд русской советской литературы. Если я к тому же
напомню, что в эти годы происходило становление и
плодотворное развитие таланта таких наших драма­
тургов, как Николай Погодин, Александр Афиногенов,
Борис Лавренев, завоевавший русскую сцену украи­
нец Александр Корнейчук и некоторые другие, то ока­
жется, что утверждение о смерти нашей литературы
на пороге тридцатых годов есть ложь, продиктованная
на Западе естественным недоброжелательством, а у
нас — наивной подгонкой умозрительных заключений
под неверно и тотально понятое влияние культа лич­
ности как мертвящего начала на все стороны совет­
ской действительности. И, как это ни парадоксально,
это кричащее нарушение исторической правды проис­
ходило и происходит под флагом борьбы за возвраще­
ние на позиции правды.
Не сходятся нигилистические оценки творческого
опыта литературы и искусства тридцатых годов не
только с нашей литературной действительностью.
Возьмем, к примеру, кино. Если в двадцатые годы
мы по праву гордились такими лентами, как «Броне­
носец Потемкин» Эйзенштейна или «Мать» Пудовкина,
затрудняясь назвать что-нибудь еще, стоящее рядом с
182

нйми, то в тридцатые годы советское кино выступило
перед отечественным и мировым зрителем в широчай­
шем разнообразии своих творческих возможностей и
индивидуальностей. Вспомним — именно в тридцатые
годы родились «Чапаев», трилогия о Максиме, «Ве­
ликий гражданин», «Депутат Балтики», первые, до сих
пор живущие па экранах фильмы о В. И. Ленине,
«Встречный», «Земля», «Арсенал», «Щорс» и многие,
многие другие картины, уже десятки лет бытующие на
экранах.
Все это вместе взятое утверждает меня в правоте
позиции уважения творческого опыта нашей поэзии
тридцатых годов, предопределившего природу ее граж­
данского подвига в военные годы.
1966

СТИХИ В СТРОЮ.

НАЧАЛО РАЗГОВОРА

(Выступление на открытом партсобрании московских
писателей)

Доклада о поэзии в дни Отечественной войны я де­
лать не пытаюсь, и едва ли кто-нибудь найдется в за­
ле, кто бы взял на себя сейчас такую ответственность.
Доклада такого сделать нельзя, ибо мы не знаем, что
сделано поэтами братских литератур нашего Союза за
эти 11 месяцев. То, что переведено,— скупо и бедно и
не выражает подлинной картины. Мы еще очень мало
знаем и о том, что написали русские поэты. Да и не
так уже выкристаллизовались главные магистрали дви­
жения поэзии за эти 11 месяцев войны, чтобы можно
было сейчас ответственно и серьезно судить и рядить
о ее судьбах и предугадывать будущее развитие.
Поэтому я поставил себе задачу значительно более
скромную — попытаться просто вести разговор о поэ­
зии, опираясь только на то, что мне кажется, конечно
очень субъективно, нужным и целесообразным.
Я хочу разбить свой разговор на три части:
184

1. Поэзия на войне.
2. Тема войны в поэзии.
3. Народ на войне в отражении поэзии, что значи­
тельно шире, чем война сама по себе.
Начну с того, что значительно для всякого побы­
вавшего эти месяцы в армии.
До войны казалось многим, что война, особенно та­
кого невиданного масштаба, как нынешняя, потрясая
до самых глубинных основ народную жизнь, внося хаос
и сумятицу в личное существование человека,— что
такая война должна отшвырнуть поэзию далеко за пре­
делы магистралей, по которой она развивалась в пред­
шествовавшие дни и годы, что в огромном и зловещем
грохоте, который поднялся утром 22 июня 1941 года,
должен был бы потонуть слабый, немощный человече­
ский голос поэта. Поэзия в такое время могла бы, ка­
залось, продолжаться как нечто вроде подсобного ору­
жия агитации, как нечто дополняющее на газетной по­
лосе то, что выражено в передовой статье и в других
жанрах газетно-журналистского материала, но никак
не в своем основном лирическом или эпическом ка­
честве.
Но самый факт одиннадцатимесячного существова­
ния поэзии в условиях войны опроверг эти опасения и
прогнозы. Поэзия существует. Поэзия стала самым
мобильным, самым активным, самым лобовым видом
литературы в эти 11 месяцев. И тематически, и жан­
рово, и по быстроте отклика поэзия на большой кар­
те предложенных временем и войной тем, по сравне­
нию с прозой и еще едва шевелящейся драматургией,
заполнила очень много квадратиков. Это первое, что го­
ворит о явной несостоятельности прежнего ложного
утверждения, что голоса муз потонут в железном
185

грохоте войны. Музы не замолчали. Наоборот, голос
их окреп.
Второе, что мне хочется утвердить как исходную
точку для разговора, это то, что музы не только не
замолчали в эти 11 месяцев (разумеется, для творчест­
ва людей, не потерявших голоса 22 июня, как это слу­
чилось с некоторыми), но что поэты (за редким
исключением) очень сильно вырвались вперед по сравне­
нию со своими довоенными возможностями, что обоз­
начились отчетливо какие-то тенденции, ранее в на­
шей поэзии не существовавшие. Вообще не удивитель­
но, что такие вещи произошли. Ведь надо признать, что
в самые последние довоенные годы мы были не очень
богаты яркими достижениями и открытиями, и поэто­
му, может быть, особенно остро чувствуешь теперь на­
бухание поэзии соками жизни и яркостью образов, со­
здаваемых поэтами, и возмужание голосов поэтов, кото­
рое в одинаковой мере подтверждают и 46-летпий
заслуженный советский поэт Николай Тихонов, и со­
всем молодой 27-летний Константин Симонов, и талант­
ливый, 21 года, никогда нигде не печатавшийся крас­
ноармеец-сапер Леонид Решетников. Самые разные
таланты и темпераменты поэтов самых различных воз­
растов на большом огне войны не растрескались, как
плохо обожженный горшок, а, наоборот, стали звонки­
ми, как хорошо прокаленная глина. Голоса приобрели
металлический звон. Это еще одно доказательство того,
что война не помешала поэзии существовать. Война на­
полнила поэзию новыми мотивами, новым содержанием
и сделала нашу поэзию, как никогда в предыдущие го­
ды, поэзией народного сердца, прямо адресованной ду­
ше народа. Может быть, найдутся и среди нас такие,
у цого это идет поверх сердца или сбоку сердца. Хал­
186

тура и в военное время — увы! — давала о себе знать.
Но на основе общих наблюдений и впечатлений чело­
века, внимательно следившего за творчеством людей,
работавших в эти месяцы в нашей поэзии, я могу ут­
верждать, что поэзия как целое оказалась с первого
дня «мобилизованной и призванной».
Что еще показали эти месяцы в смысле выяснения
положения поэзии на войне? Они показали, что наибо­
лее активно, наиболее полнозвучно пишут те поэты,
которые с первых дней или месяцев великой схватки
связали свою судьбу непосредственно с армией, с во­
енным мастерством фронта. Наиболее раскрыто, пря­
мо адресуясь к большому читателю, воюющему за ро­
дину, высказывались люди, судьба которых перепле­
лась с судьбой вооруженных сил нашего народа с
первых дней или месяцев войны, то есть люди, попав­
шие, с точки зрения довоенного представления о твор­
ческой обстановке работы писателя, в максимально не­
благоприятную среду. Ведь у нас только сейчас сравни­
тельно спокойно. А как было в первые пять-шесть ме­
сяцев?..
Я вот наездил около 14 тысяч километров по при­
фронтовым дорогам за первые 4 месяца войны. Если
это перевести на худые дороги, на медленное движе­
ние, на всякие случайности, обычные в прифронтовой
полосе, это значит, что три четверти жизни протекали
в передвижении. Остальная четверть жизни должна
была уходить на то, чтобы отвечать фронтовой газете
за паек, который мы едим в журналистском коллекти­
ве, за то командирское содержание, которое мы полу­
чаем, за то штатное место в газете, которое мы там за­
нимаем. Это значит, что помимо стихов мы должны
были привозить из всех поездок заметки, очерки,
487

статьи, всю совокупность повседневной журналистской
газетной обыденности, без которой немыслим самый
возвышенный поэт в обстановке армейской полевой
прессы. У нас туго приходилось тем, которые не умели
ничего делать, кроме как писать стихи. Они меньше
других имели возможность даже и стихи писать, пото­
му что образ, чтобы выплавиться в стихотворную фор­
му, должен пройти ряд опосредствований более про­
заических. Кроме того, газетная проза, как правило,
подводит вас к истоку образов. Элементарное задание
газеты, как ниточка, протянуто от центра к крайней
точке переднего края. Оно приводит вас сквозь гущу
всяких боевых событий и происшествий к тому челове­
ку, который есть ведущий герой сегодняшнего сущест­
вования народа. И люди, которые не стали газетчика­
ми, не чувствовали пульса газетной жизни, оказались
в числе тех, кто не чувствует пульса времени, борьбы,
войны. Вот почему выяснилось, что самой универсаль­
ной и благоприятной средой для работы поэтов оказа­
лась среда газетная, армейская, в которой человек
сразу же обжимался исключительными условиями воен­
ного бытия народа. Он не мог полениться, так как газе­
та не терпит лени. Он не мог выключиться из живого
интереса к современности, ибо он должен был интере­
соваться, в силу своего положения военного журна­
листа, всем, что происходит на фронте. Газета толкала
его в самый центр событий. В газету он приносил (в
широком плане) ту повседневность, в которой провел
сегодняшний день в условиях войны, а в сердце соби­
рал ту сумму представлений и впечатлений от народа,
защищающего свою родину, которая сегодня у неко­
торых уже выплавляется, а у других будет выплавлять­
ся в будущие произведения.
188

Частенько горько бывало нашему брату. Газета,
надо сознаться, иной раз встает поперек души! Ведь
мы только сейчас добились, что нас стали немного ува­
жать за то, что мы в газете стихи пишем. Не всегда так
было. У меня, например, был такой случай: лучшее из
моей фронтовой книжки «Декабрь под Москвой» ока­
залось нашей газетой «Красноармейская правда» от­
вергнутым, а печатались на ее страницах только сти­
хи, которые я потом не мог включить в эту книжку
стихов. Такие вещи бывают. Но сквозь это надо про­
драться, и за это не надо ненавидеть газету. Мне ка­
жется, что газета для литератора — та всеобщая от­
мычка, которая дает возможность протиснуться к само­
му разнообразному материалу жизни воюющей армии.
У нас в коллективе армейской газеты почти не бы­
ло таких склок и таких вещей, как в довоенном «улице-воровском» существовании поэтов,- хотя я слышал,
что в объединениях, созданных в армейской «над­
стройке» — при политотделах или политуправлениях,
кое-что похожее на малоплодотворные литературные
распри было, потому что здесь люди уже несколько
изолированы от живой среды воюющих людей и сохра­
няют довоенные литературные навыки, привычки,
пережитки. Я об этом говорю, потому что у нас, армей­
ских газетчиков, есть и было очень большое предубеж­
дение против такого «стиля» работы поэтов. Газета ве­
ла нас к материалу, газета диктовала главную тему,
которой народ живет на войне, и делала нас равно­
правными участниками острого напряжения народной
жизни, ибо газета — это жизнь и пульс армии, а жизнь
и пульс армии — это жизнь и пульс воюющего народа.
Трудно, конечно, было работать. Рабочих кабинетов
не было. Мы весь прошлый октябрь жили под от­
189

крытым небом. В первые месяцы, в связи с окружения­
ми и всякими неприятностями войны, люди не разде­
вались месяцами, не снимали сапог, пока не пропре­
вала кожа между пальцами и нельзя было уже прос­
то ходить. Жили не только в палатках или землянках,
а просто на улице, в лесу, и тем не менее всякий чело­
век ухитрялся писать и раіботать, потому что не обста­
новка, не внешние удобства тихого кабинета являются
главным условием для создания настоящего произведе­
ния искусства. Главное — среда, которую создал фронт.
Это была среда исключительной напряженности, иск­
лючительной собранности всех сил личности каждого
участника войны. И в этой обстановке только будучи
трупом, если не физическим, то моральным, можно бы­
ло бездействовать. Только будучи живым покойником
с пустой грудью и холодным сердцем, можно было есть,
пить, передвигаться и не отвечать сердцем на ту траги­
ческую уязвленную гордость и боль, которые мы пере­
живали в первые дни войны, когда эта боль и уязвлен­
ная трагическая гордость приходили к нам с дорог от­
ступления, из лесов, усеянных танками и артиллерией,
с дорог, истоптанных пехотой, с неба, утыканного
самолетами обеих воюющих сторон. В такой обста­
новке живому человеку нельзя было не чувствовать
огромной потребности высказаться, от всей глубины
сердца на все это откликнуться. И поэтому никакие
внешние неудобства существования не мешали нам
работать.
Я возьму, к примеру, тех людей которые у меня на
виду. Морис Слободской у нас в коллективе ведет в те­
чение всей войны почти ежедневно стихотворный фель­
етон. Он написал первую свою повесть «Новые похож­
дения бравого солдата Швейка», от которой некоторые
190

товарищи зря отмахиваются, говоря, что это модифи­
кация старого образа. Он же написал пьесу. Не знаю,
написал бы в условиях мирного времени Вадим Ко­
жевников столько талантливых мелких рассказов,
сколько он написал сейчас. Не знаю, написал бы Кон­
стантин Симонов в мирное время столько хорошей
прозы и такое количество ярких стихов, какое он на­
писал, исколесив Союз от Черного моря до Баренце­
ва, от Москвы до Керчи, Феодосии, Мурманска. Кро­
ме очерков, публицистических статей, рассказов, ли­
рических стихов, им создана еще и пьеса, которая,
по моему глубокому убеждению, является первой пье­
сой о войне из войны, а не пьесой сродни тыловым
«партизанским» пьесам, где — ври, что в голову взбре­
дет. Я мог бы сослаться на Ставского, которому война
не помешала работать, на Николая Тихонова, старей­
шего среди нас и по возрасту, и по стажу своей дея­
тельности. Война призывает живого человека упорно
трудиться и быть человеком среди людей!
Я по собственному опыту сужу, что война строжит
отношение к тому, что делаешь. Война заставляет со­
рок раз посмотреть на слово, которое ты изрек, чтобы
не налгать, не оскорбить читателя словом фальшивым,
неуклюжим, идущим не от чистого сердца.
Все это надо знать, чтобы серьезно судить о явле­
ниях, которые в нашей поэзии произошли, а мы знаем
еще очень мало. Я назову людей, которых знаю. Вот
об Александре Твардовском, пока он был в нетях, на
Юго-Западном фронте, пока не приехал в Москву, мы
не знали, как он работает, что он пишет. Были напе­
чатаны стихотворение «Мать» и рассказ «Танкисты».
И все. У нас сейчас можно отъехать за полтора кило­
метра от Москвы и уже ничего не знать о том, что
191

делают товарищи в других местах. И чем дальше на за­
пад, тем меньше возможностей разговаривать с чита­
телем за пределами армейской газеты.
Но вот приехал Твардовский, и стало видно, что
человек очень талантливо, много и продуктивно рабо­
тает.
Возьмем Веру Инбер, которая живет теперь в ар­
мейском городе Ленинграде (а Ленинград сейчас дей­
ствительно фронтовой армейский город). Война дала ей
возможность после хорошо написанного, но не такого
горячего «Горийского путевого дневника» создать
«Пулковский меридиан» — вещь очень интересную,
сильную, гуманистическую.
Возьмите других поэтов. Вот приехал Александр
Яшин. Он плавал где-то на Балтийском флоте, печа­
тался в КБФ, в местной флотской газете, в газете со­
единения или корабельной, а большой читатель и ли­
тература не знали, что он делал.
Или Иосиф Уткин. После ранения на фронте был
в Ташкенте. Мы знали из всего, что он написал, 3—4
хороших стихотворения. Но люди говорят, что Уткин
привез много нового, непохожего на довоенного Утки­
на. Значит, если мы копнем глубже, то улов будет
очень обильный. На наше счастье, у нас не ожирели
сердца. Когда подул злой ветер войны, люди не оказа­
лись политическими покойниками.
В подавляющем большинстве своем поэты вели себя
на войне как подобает солдатам, и писали о ней непло­
хо, во всяком случае честно писали. Каждый в меру
своих способностей п таланта. Война показала, что
творчество ряда наших советских писателей, для кото­
рых пашей критикой был давным-давно установлен
192

потолок, оказалось выше этого потолка. При высоком
напряжении духовной жизни народа и всех своих мо­
ральных сил люди даже средних способностей стали
высекать очень яркую, ослепляющую искру.
Как поэзия отражала войну? Мне казалось, что до
войны мы часто дезориентировали читателя в его пред­
ставлениях о подлинном характере будущих испыта­
ний. Мы слишком «облегченно» изображали войну.
Война в нашей поэзии выглядела как парад на Крас­
ной площади. По чисто подметенной брусчатке рубит
шаг пехота, идут танки и артиллерия всех калибров.
Идут люди веселые, сытые. Звучит непрекращающее­
ся «ура».
Я не хочу никого обижать, но лозунги: «В воде мы
не утонем, в огне мы не сгорим», «кипучая, могучая,
непобедимая...» — рождали бездумное самолюбование.
Товарищи мне скажут: редакторы требовали! Тем ху­
же для поэтов и для редакторов. Война показала, что
у каждого редактора и у каждого поэта должно быть
свое сердце, своя гражданская совесть, коммунистиче­
ская совесть. Редактор приходит и уходит, а чита­
тель — народ и народная жизнь остаются. До войны
читателю порой подавали будущую войну в пестрой
конфетной обертке, а когда эта конфетная обертка
22 июня развернулась, из нее вылез скорпион, который
больно укусил нас за сердца,— скорпион реальности,
трудной, большой войны.
Я помню, как в финскую войну один командир
лыжного батальона предстал перед революционным
трибуналом за то, что погубил батальон. Старый сол­
дат, участник империалистической и гражданской
войн, сидел в окопчике и дожидался своей очереди в
полевом трибунале.
193

Подошедший литератор спросил его: «Кто же ви­
новат, в конце концов?»
Подсудимый отвечал: «Раз меня судят, я и вино­
ват. Но если рассуждать по совести, есть еще виновни­
ки, но их трудно привлечь. Это кинофильмы, вроде
«Горячие денечки», «Истребители», «Экадрилья № 6».
И тут он загнул по-русски. Капитан назвал кино­
картины, а мы могли легко перевести его слова и на
некоторые произведения литературы.
Финская война нам уже показала: не надо кон­
феток. Но и после финской войны некоторые товари­
щи еще этого не понимали. Лишь теперь, после 11 ме­
сяцев войны, те, кто не замолчали в первые дни войны,
обрели в себе мужество и силы под градом сваливших­
ся на наш народ несчастий развеять ложные представ­
ления о характере и назначении поэзии, найти свой
угол зрения на события, соответствующий народному.
А ведь с поэта спрашивается больше, чем простая ко­
пировка движений народной души. У Маяковского есть
прекрасное выражение о том, что поэт — «народа води­
тель одновременно и народный слуга». Мы часто огра­
ничивались ролью покорного слуги народа. Народ
говорит: «Дай «Синий платочек», и мы даем «Синий пла­
точек». Народ говорит: «Дай Лещенко». И мы пытаем­
ся перепрыгнуть Лещенко, но Лещенко в своей об­
ласти пошлости виртуоз, а у нас выходило и пошло и
фальшиво. Позиция слуги и водителя народа заставля­
ла не только, подобно сейсмографу, засекать сегодняш­
нее движение народной души, но и предвидеть завт­
рашнее ее превращение, способствовать ему. Тот, кто
справился с этой задачей,— выдержал проверку време­
нем, а тот, кто не сумел,— остался регистратором яв­
лений народной войны.
194

Если вы возьмете книжки, которые вышли за пер­
вые месяцы войны, если вы прочтете армейскую и
центральную печать, то без труда разделите поэтиче­
ские произведения на две категории: дерзающих,
то есть пытающихся видеть в настоящем ростки буду­
щего, и риторических, или холодно-регистраторских.
В стихах первого рода, рождаемых в самое тяжелое
для нас время, уже было заложено предчувствие бу­
дущей расплаты и победы, а в это время в Ташкенте
нашими эвакуированными соратниками сочинялись
стихи о воздушных и танковых таранах, о партизан­
ских рейдах и прочее, навеянные материалом с газетной
полосы.
Не было еще у нас в первые месяцы войны той муд­
рости, глубинного осознания действительности, какие
пришли позже. И эта эпизодистика — прямое выраже­
ние слабости, неумения подняться на уровень широко­
го взгляда на события. Но чуткие к происходящему люди
обрели сердечную зоркость. Влекомые изнуряющим ду­
шу хаосом отступления в самых тяжелых условиях не­
равной борьбы первых месяцев войны, они скоро по­
чувствовали, что на полях, где немцы ступали своей
ногой, из-под каждого немецкого пальца на ноге лезет
жгучая трава партизанского движения, что после дли­
тельного и беспорядочного отхода армия останавли­
вается на Днепровско-Ярцевском или другом рубеже.
Стоит насмерть. Войско Франции рассыпалось от пер­
вого крупного удара. А мы получали удары удесяте­
ренного веса и не рассыпались. От этого надо было от­
правиться нашему брату, критику или поэту. Если
поэт занимался риторическим пустозвонством в то вре­
мя, когда надо было разжигать в читателях чувство не­
нависти и ярости,— значит, хотя и был он вполне
195

хорошим советским человеком, ио еще не нашел себя.
Если поэт занимался в это время регистраторскими
стихотворениями, откликами на эпизод,—значит, он
закрутился в урагане событий, растерялся, уперся но­
сом в эмпирику.
Можно заметить, что первые месяцы войны для
большинства из нас были месяцами или молчания, или
очень малой творческой продуктивности. Надо было
вжиться в новую сферу существования, в ту кучу не­
счастий, которые на нашу голову свалились, перечув­
ствовать, понять происходящее, чтобы получить право
разговаривать.
Скажу о себе. К счастью, я был на финской войне,
видел, что такое современная война, хотя и в ма­
леньком масштабе. Для меня было очень тяжело, но
не неожиданно то, что на нас свалилось. Тем не менее
у меня до августа была какая-то полоса перехвата
горла. Я писал фельетоны — «Гришу Танкина», писал
статьи и проходные стихи, а того, чем человек отчи­
тывается перед своей совестью, перед временем и
народом, еще не было. Вызрело это у меня к моменту
создания полустихотворной, полупрозаической «Клят­
вы воина», открывающей книжку «Декабрь под Моск­
вой». К тому времени я зрением сердца разглядел,
что у народа, воспитанного в светлых идеалах мира и
дружбы, когда он сейчас идет по крови, шагает через
трупы, еще не накопилось в душе достаточно ярости
против обидчиков. И я почувствовал, что надо кричать
о ненависти, о ярости, о возмездии. Когда это при­
шло — я стал человеком на войне.
Если вы возьмете поэтов, которые работали в ар­
мии, вы увидите, что у каждого есть подобная отправ­
ная точка, с которой человек начал находить себя на
196

воине. В этом есть определенная Историческая законо­
мерность судьбы каждого из нас.
Какие жанры война утвердила и какие отвергла?
Война категорически отвергла жанр болтологиче­
ской риторики, очень распространенный поначалу у
многих поэтов. Некоторые еще по инерции гудят и до
сих пор, но это неясное жужжание проходит поверх
сознания и сердца. У одних это происходит от простого
недостатка таланта, а у других это мертвая инерция
и боязнь перестроиться по-новому.
На войне не надо пытаться перекричать пушки.
Пушки не перекричать простым человеческим голо­
сом — лопнут голосовые связки, и тебя никто не услы­
шит.
Вспоминаю один эпизод, свидетелем которого я был.
В Финляндии, под Суомус-Сальми, убили командира
батареи. На его место назначили молоденького лейте­
нанта, только что выпущенного из школы, исправного,
хорошо вышколенного парня. Утром наши должны бы­
ли наступать, и батарея била так, что на огневой стоял
страшный грохот. Командир артполка зашел прове­
рить, как работает батарея. Лейтенант рванулся к нему
и начал, до предела напрягая голос, кричать рапорт.
Командир полка постоял, постоял, хорошо так улыб­
нулся, снизу вверх потрепал лейтенанта по плечу и на
ухо сказал: «Не кричи, лейтенант, говори тише! Так
же не слышно».
И эта война нам подсказала: «Не ори, говори
тише!» Это одна из истин, забвение которой должно
привести на войне или к срыву голоса, или к потере
лица. На войне кричать не надо. Чем ближе стоит
человек к смерти, тем больше раздражает его громо­
гласная болтовня. На войне все на солдата кричат —■
197

и пушки, и пулеметы, и бомбы, и командиры. Й все
на это имеют право. Но нигде в уставах не записано,
что поэт тоже имеет право кричать на солдата ло­
зунговым пустозвонством. Воюющий человек любит
прямое слово, раскрытое слово, прямо соответствую­
щее его существованию на войне. Это есть в лучших
стихах некоторых наших поэтов, написанных за войну.
Эти стихи, часто очень нервные, очень возвышенные
по чувствам, но все они написаны без крика, проник­
новенным лирическим голосом. Например, у Иосифа
Уткина есть стихотворение про убитую девочку, над
которой стоит красноармеец. Очень трагическое стихо­
творение написано ровными интонациями. И от этого
делается страшнее. От этого у читателя сердце сжи­
мается и читателю хочется кричать, а не поэту. А нам
этого и надо — чтобы читатель кричал от негодования
и ярости.
Когда я приехал в сентябре месяце на два дня в
командировку в Москву и прочитал свои стихи одно­
му очень видному, еще не нюхавшему фронта поэту,
он на меня набросился:
— Как ты смеешь? Ведь ты на войне, а плаксивые
стихи пишешь!
Я тогда сказал ему, что у нас от барабанов мозоли
на барабанных перепонках.
А он мне ответил:
— А вот мы читали такие «барабанные» стихи —
й уезжали с благодарностью бойцов, и они нам апло­
дировали...
Но у нас сейчас должны появляться такие стихи,
которым не аплодируют. Это стихи, от которых сжи­
маются кулаки, стихи, от которых хочется или пла­
кать, или зубами скрежетать. А аплодисменты — дело
198

наживное. На уязвленное горечью сердце соотечест­
венника работать куда труднее, чем на вежливые
аплодисменты слушающей аудитории. Тут нуж­
но всего себя вложить в каждую строчку и не боять­
ся седеть из-за стихов, стареть сердцем, если это­
го требует народная правда, которую ты понял и
принял.
Война показала, что в поэзии уживаются все жан­
ры, если стихи талантливы. Нам казалось, что сюжет­
ные, описательные стихи не больше, чем простой бое­
вой эпизод в рифму. А вот опубликовал Твардовский
«Балладу о товарище» и не опубликовал еще, по ре­
дакторскому узколобию, «Балладу об отречении», где
дезертир, сбежавший с фронта, приходит в родную
хату и родные отец и мать от него отрекаются. И ста­
ло видно, что жанр небольшого сюжетного стихотво­
рения, иногда находящегося на грани небольшой эпи­
ческой поэмы, война приняла и раскрыла как очень
емкий жанр.
Очень распространился в поэзии жанр двухсторон­
ней лирики — прямой гражданской и интимной лирики
сердца. В этом жанре написаны «С тобой и без тебя»
К. Симонова, прекрасные стихи Н. Рыленкова, стихи
многих других поэтов, и молодых и немолодых.
И уже начинаются заявки на поэму. Первая по­
пытка — поэма «Двадцать восемь» — была сделана
М. Светловым. Заявка глубоко современная, но реа­
лизована Светловым с неточным определением харак­
тера жанра. Получилось так, что в лирической стихии
поэмы все чисто и живо, там настоящий Светлов, а там,
где он потянулся к эпическому изображению,— слабее.
Поэма получилась фрагментарная. Но попытка разра­
ботки темы была, и попытка очень интересная. Она
199

для меня была радостным знаком возвращения Свет­
лова к поэзии, ибо я всегда считал, что поэзия, а не
драматургия главное свойство светловского таланта.
Я с нетерпением жду другой поэмы, которую Свет­
лов сейчас пишет. Светлов присутствует в большой тра­
гедии, которая развернулась в мире, во всеоружии на­
стоящего твердого человеческого сердца. Это самое важ­
ное. А талант у него всегда был настоящий, хо­
роший.
Николай Тихонов написал поэму «Киров с нами».
Это произведение среднее между лирической поэмой
и одой, но также очень интересное. Но с Тихоновым
происходит очень примечательный процесс. Он дол­
гие годы занимался исканием в разных направлениях,
но во всем был человеком большого характера,
упрямым и с очень упругим сердцем. Война потребо­
вала ясного, простого, как гвоздь, речения поэта.
И Тихонов стал искать возвращения на новой основе
к простоте и ясности интонаций «Браги» и «Орды».
Он в первых военных стихах еще не раскрывает в
полную силу свои изобразительные возможности очень
зрелого и крупного советского поэта. Но в своей ле­
нинградской прозе Тихонов уже наметил себе темы,
какие будет разрабатывать в стихах, в которых уже
угадывается новое направление его поисков.
Теперь хочется коснуться вопроса о поэтической
индивидуальности. Мне кажется, что за одиннадцать
месяцев войны большинство поэтов, не потеряв своего
гражданского лица, сохранили и обогатили свою поэ­
тическую индивидуальность. Потеряли индивидуаль­
ность только те немногие, которые долго не могли
найти свое место в строю сражающегося народа.
Я имел возможность читать немногие стихи Иоси­
£QQ

фа Уткина, Но и по ним видно, что Уткин теперь уже
во многом не тот. Я читал стихи Ильи Сельвинского,
которые оп печатал в «Красной звезде». Я бы узнал
их, даже если бы они не были подписаны его фами­
лией. Но тем не менее они не похожи на прежние
и по форме и по содержанию. Светлов в тех главках,
которые мне очень нравятся из первой книги его ли­
рики, уже не тот. Возьмите любого человека, у каж­
дого, если он живой, происходил и происходит тот или
иной плодотворный процесс. Это дает мне возможность
утверждать, и это нашим критикам нужно особенно
учитывать в их работе, что война с ее предельным
напряжением духовной жизни народа дала возмож­
ность многим поэтам найти себя, обогатила большин­
ство поэтических индивидуальностей, одних больше,
других меньше.
Но некоторые поэты как-то не меняются, упрямо
не меняются. Очевидно, еще не острожали сердцем.
Сюжеты тяжелые, а походка легкая. Я очень жалею,
что не смог прочесть поэму Кирсанова, которую га­
зета «Литература и искусство» в анонимной заметке
назвала рождением советского эпоса. По цитатам я
этого не заметил. Но очень хотелось, чтобы у Кир­
санова получилась настоящая поэма.
Я почти ничего не знаю и ничего не могу сказать
о поэтах и о процессах, происходящих в той группе
наших товарищей, которые остались вне войны, кото­
рые печатаются в казахских, узбекских, тбилисских,
южных газетах, не доходящих до нас.
Но вот — Исаковский. Он далек от фронта, но
творчеством ближе к переднему краю, чем некоторые
товарищи, работающие в армейских газетах. Говорят,
Маргарита Алигер написала хорошую книжку. Не201

сколько ее стихотворений я читал. Это очень интересно
и литературно и граждански.
Все это говорит, что не только географией опре­
деляется понятие — фронтовой поэт. Можно быть
едоком на фронте и фронтовым поэтом в Чистополе
или в Ташкенте.
Но среди находящихся в эвакуации (что никак не
зазорно) есть люди, которые на вопрос — почему не
появляются их новые вещи — отвечают: «Мы пишем
для послевоенного читателя. Мы не хотим оставить
послевоенного, уставшего от войны читателя без на­
стоящей литературы». Получается, что мы сейчас де­
лаем не настоящую литературу, а они, хранители пре­
емственности святых традиций русской литературы,
они сторожат святая святых и, когда окончится война,
преподнесут это усталому читателю на золотом блюде.
Неумная и ложная это теорийка, придуманная для
очистки смятенной совести. И я твердо убежден, что
кредит доверия у послевоенного читателя надо приоб­
ретать теперь. Не обязательно каждому поэту быть на
фронте. Но обязательно любому литератору иметь свое
фронтовое место среди людей, трудом подготовляющих
наше сопротивление и победу. Если литератор живет в
Свердловске, в городе, который сейчас кует нашу бу­
дущую победу и нашу сегодняшнюю оборону, в Уфе
или в Горьком, где есть заводы, выковавшие оружие
нашей зимней победы под Москвой, пусть он не исто­
щает фантазию «случаями» из неизвестной ему фрон­
товой или партизанской жизни, а пойдет к людям,
кующим победу, и почерпнет пафос своей патриотиче­
ской лирики в их трудных трудовых буднях.
А мы часто на золоте сидим и золота не видим.
Ноем и хнычем, что нет материала,— а рядом гигант­
202

ские заводы, которые за 3—4 месяца обосновывают­
ся на новом месте и начинают давать 100 процентов
боевой продукции. Этот подвиг не ниже подвига ди­
визии или корпуса, занявшего очень важный объект,
но этого у нас до сих пор в поэзии нет.
Об этом пока я прочел только несколько неплохих
стихотворений в книжке молодого и мало кому извест­
ного поэта Анисима Кронгауза.
Мы, советские поэты, обязаны создать поэзию ге­
роического тыла нашей страны, обязаны воспеть ге­
роев скоростной плавки, скоростной сборки самолетов,
автомашин, танков, воспеть людей, которые зажигалочные заводики превратили в заводы автоматов и
всякого другого оружия обороны и победы. Пусть
на страницах наших книг героика фронта сольется с
героикой тыла, и мы заполним все квадратики на
большой карте возможностей и обязанностей, которую
предъявил нам воюющий народ.
Многих имен я не назвал по неведенью, многих
тем не коснулся. Но меня волнует сейчас одна тема.
Я хочу рассмотреть духовное богатство человека,
дерущегося с немцами, во всех проявлениях его лич­
ности и души. Это меня волнует. Этим заполнено мое
существование. Сейчас на первом плане главный мо­
ральный критерий — поведение человека на резком
ветру времени.
Может быть, я плохо это выразил, но тема моего
разговора и в мирное и в военное время — о поведе­
нии личности в жизни и в поэзии. Я не верю человеку,
которого из женского бомбоубежища вытаскивают за
шиворот па крышу. Недавно Борис Пророков расска­
зал мне, как один политработник у краснофлотцев на
Ханко действовал, желая, чтобьі его лекции произво­
203

дили впечатление на слушателей. Он два раза сходил
со слушателями в атаку, и тогда все стало «доходить».
Командир, который кричит «вперед!», а в зоне актив­
ного огня начинает проявлять застенчивость, теряет
доверие людей к своим словам, какие бы они благо­
родные ни были.
Поэзия есть подвиг. Обязательно, чтобы человек
болел душой, видя, как по московской улице прохо­
дят почерневшие от горя, пропыленные беженцы и
гонят тощий скот, который недавно был красой и гор­
достью колхоза. Чтобы горе этих беженцев он почув­
ствовал как свое горе и ненависть их к немецким
насильникам — как свою ненависть. Война не терпит
противоречия между словом и делом. В призыве к
смертному подвигу читатель должен учуять сердцем
готовность автора к героическому самопожертвованию.
Июнь 1942 г.

С НАРОДОМ И ДЛЯ НАРОДА

Великая Отечественная война народов Советского
Союза против вторгнувшихся в пределы нашей роди­
ны полчищ немецко-фашистских захватчиков всколых­
нула до самых заповедных глубин все слои нашего
молодого социалистического общества. Перед лицом
смертельной опасности, надвинувшейся с запада, наш
народ, как один человек, встал во всеоружии на за­
щиту своих земель и городов, своего права и чести,
своей свободы и независимости.
В титанической вооруженной борьбе и героиче­
ском труде на войне и для войны слили свои уси­
лия и волю рабочие и колхозники, ученые и солдаты,
писатели и студенты. Всяк, в чьем сердце горело
неугасимое пламя любви к родине, нашел свое
место в общем всенародном фронте великой борьбы.
И советские поэты с первого же дня войны нашли
205

свое место в строю сражающегося народа. Слова Вла­
димира Маяковского:
И песня

и стих —

это бомба и знамя...—

стали путеуказателем для всех поэтов братских наро­
дов Союза. Война с первых же дней на деле прирав­
няла к штыку перо каждого, кто отдал родному народу
в трудные дни его жизни всю силу своего таланта,
весь жар любви к родной земле и ненависти к ее врагу.
Как для всего нашего народа, так и для советских
поэтов утро 22 июня 1941 года стало началом нового
этапа жизни.
У советской поэзии к тому моменту, когда нашему
народу пришлось вступить в тяжелое единоборство с
силами фашизма, уже была богатейшая традиция
высокой гражданственности, на которой воспитывалась
она в течение 24 лет перед войной.
Еще на заре своей жизни, навсегда отбросив все и
всяческие буржуазные теории «чистого искусства» и «ис­
кусства для искусства», наша поэзия устами Маяков­
ского декларировала:
Слава вам!
Для посмертной лести
да не словит вас смерти лов.
Неуязвимые, лезьте
по скользящим скалам слов.
Пусть
хотя б по капле,
по две
ваши души в мир вольются
и растят
рабочий подвиг,
именуемый
((Революция».

206

В самые громовые її грозовые дни гражданской
войны призывно звучали поэтические строки сатир и
агитстихов Демьяна Бедного. В эти же дни Маяков­
ский, работая в сыром, неотапливаемом помещении
мастерской РОСТА, создавал свои сатиры, лозунги,
подписи для знаменитых «Окон РОСТА», замечатель­
ные, полные огня и гражданской страсти стихи, писал
первую пьесу революции «Мистерия-Буфф» и лирикоэпическую поэму «150000 000». В эти же дни безымен­
ные поэты Красной Армии на полях сражений скла­
дывали первые революционные песни, частушки, звон­
кие куплеты «Яблочка».
Героика гражданской войны оплодотворила твор­
чество первого поколения советских поэтов. Лучшее
из написанного ими — это сборники «Орда» и «Бра­
га» Тихонова, «Дума про Опанаса» Багрицкого, «Се­
мен Проскаков» Асеева. Стихи поэтов среднего поколе­
ния — Прокофьева, Саянова, Безыменского, Светлова,
Голодного и других — навеяны отзвуками героики
гражданской войны, насыщены пафосом великих подви­
гов солдат революции.
В годы мирного строительства нота боевой насто­
роженности никогда не переставала звучать в стихах
советских поэтов.
Мы мирные люди, но наш бронепоезд
Стоит на запасном пути,—

писал Михаил Светлов в своей всенародно известной
песне «Каховка». Разве не звучала эта же боевая на­
стороженность в стихах Маяковского:
Раскрыл я
с тихим шорохом
глаза страниц...
207

Й потйнуЛО

порохом
от всех границ.
Не вновь,

которым за двадцать,
в грозе расти.
Нам не с чего
радоваться,
но нечего
грустить.
Бурна вода истории.
Угрозы
и войну
мы взрежем
на просторе,
как режет
киль волну.

Эдуард Багрицкий, предвидя грозные события бу­
дущего, писал в стихотворении «Разговор с комсомоль­
цем Н. Дементьевым»:
...Над сухой травой,—
Размахнулись вихри
Пыльной булавой.
Вырваны ветрами
Из бочаг пустых,
Хлопают крылами
Книжные листы;
На враждебный Запад
Рвутся по стерням:
Тихонов,
Сельвинский,
Пастернак...

■На запад, откуда новому, советскому обществу
грозила военная беда, был обращен настороженный,
208

пристальный взгляд нашего народа. К боевой насторо­
женности, к постоянной готовности встать на защиту
родины звали пламенные строки советских поэтов.
Если завтра война, если враг нападет,
Если черная сила нагрянет,—
Как один человек, весь советский народ
За свободную Родину встанет! —

распевала советская молодежь в пятилетие, предше­
ствовавшее нападению немецко-фашистских орд на
наше отечество.
Воспитанная на высоких традициях гражданствен­
ности, наша поэзия в дни Великой Отечественной вой­
ны против немецко-фашистских захватчиков сразу
нашла свое место в героической борьбе советского наро­
да, сражающегося за свою родину. Ее зовущий на под­
виги славы голос был слышен сквозь грохот великого
сражения, развернувшегося на огромном фронте от
Черного до Баренцева моря.
В строю сражающихся за родину

Утро 22 июня 1941 года, как я уже сказал, стало
для поэзии всех братских народов Союза порубежной
чертой нового этапа ее жизни. Мирные настроения и
темы остались во вчерашнем дне. Надо было найти но­
вое место для призывного, зовущего на подвиг стиха.
Таким местом, открывающим поэтическим словом серд­
ца миллионов, стала газета — от «Правды» и «Красной
звезды» до армейской печати и дивизионных много­
тиражек. Радио открыло звучащему поэтическому сло­
ву доступ к миллионам советских людей во всех угол­
8 А. Сурков, т. 4

209

ках нашей необъятной родины. Яркий рифмованный
лозунг появился на стенах домов наших городов, на
столбах при военных дорогах; в Москве и в других го­
родах запестрели многокрасочные плакаты «Окон
ТАСС».
Отечественная война расширила до беспредельно­
сти аудиторию, читающую и слушающую стихи совет­
ских поэтов. Многие писатели вступили в строй
воинов Красной Армии, чтобы в качестве военных
журналистов и бойцов разделить тяготы и опасности
фронтовой жизни с читателями своих стихов — офице­
рами и солдатами Великой Отечественной войны.
Вступление поэтов в ряды Красной Армии с новой
силой закрепило боевые традиции советской поэзии,
берущие свое начало в военной лирике великих поэ­
тов прошлого, на лучших страницах советской поэзии,
посвященных героике гражданской войны. Непосредст­
венное участие наших поэтов в военных действиях на
Халхин-Голе и в финской войне 1939—1940 годов ста­
ло как бы мостиком, соединившим прошлое с настоя­
щим.
Среди литераторов, вступивших в ряды Красной
Армии, поэты составляли многочисленную и творчески
активную группу. Среди них были представлены име­
на широко известных советскому читателю поэтов всех
поколений. Николай Тихонов, Александр Прокофьев,
Илья Сельвинский, Александр Твардовский, Александр
Безыменский, Александр Жаров, Константин Симонов,
Вера Инбер, Михаил Светлов, Виссарион Саянов, Сте­
пан Щипачев, Сергей Михалков, Иосиф Уткин, Евгений
Долматовский стали военными писателями, так же как
и поэты братских народов Союза — украинцы Микола
Бажан, Леонид Первомайский, Андрей Малышко, Сав­
210

ва Голованивский, белорусы Аркадий Кулешов, Петро
Глебка, Пимен Панченко и многие другие.
За годы войны многие советские поэты мужеством
и героизмом и своей кровью подтвердили верность со­
циалистической родине.
Поэты — военные журналисты прошли на фронтах
Отечественной войны трехлетний боевой путь, тесно
соприкасаясь с духовным миром воюющих людей и
всей материальной средой этой невиданной по своему
размаху кровавой войны.
Литературный универсализм стал самой характер­
ной чертой военно-литературной работы наших поэтов
в Действующей армии. Николай Тихонов в годы войны
выступил не только как автор поэм и стихов, но и как
беллетрист, страстный публицист, оперативный газет­
ный очеркист. Во всех литературных и газетных жан­
рах работает Константин Симонов. Микола Бажан
в бытность свою на фронте сочетал обязанности редак­
тора газеты с основной своей поэтической деятель­
ностью. А. Безыменский, Л. Первомайский, С. Голованивский, Вера Инбер, В. Саянов, А. Твардовский и
большинство работающих в армейской печати поэтов
выступали и выступают пе только со стихами, но и с
произведениями публицистическими, подчиняя всю
свою деятельность во всех жанрах одной цели — орга­
низации сил воюющих советских людей для защиты
родины для победы.
Став в среде воинов Красной Армии своими людь­
ми, будучи живыми и непосредственными свидетелями
и участниками военных событий, поэты получили пра­
во писать свои военные стихи от лица сражающегося
советского человека. Благодаря обильному запасу не­
посредственных впечатлений от боевой и походной
8*

211

жизни Красной Армии, они получили возможность со­
здать подлинно реалистические произведения, рисо­
вать яркие и правдивые картины великой войны.
Именно в силу такого своего положения на войне
поэты писали стихи, слагающиеся ныне по циклам в
живой дневник Отечественной войны, отмечающие все
движения солдатского сердца, все этапы грандиозной
битвы за родину — от жестоких оборонительных боев
до величественного наступления последних двух лет.
Это же раскрывает перед поэтами — участниками
войны — гигантские возможности для их послевоенной
творческой работы, когда сама история потребует ши­
роких и глубоких обобщений великих событий Отече­
ственной войны.
Но не только те, кто стали военными писателями,
много и плодотворно работали в эти годы во имя нашей
победы. Есть большая группа поэтов, которые не чис­
лятся в списках воюющих, не носят красноармейской
формы, но горячо и плодотворно работают во имя по­
беды над врагом, вкладывая в произведения всю силу
своего таланта.
Замечательный советский поэт-песенник Михаил
Исаковский по состоянию здоровья не мог оказаться в
дни войны в рядах Красной Армии. Но многие ли из
произведений поэтов-фронтовиков могут сравниться с
написанными Исаковским стихотворениями и песнями,
посвященными темам Отечественной войны, по своей
популярности в армии и народе и по своему влиянию
на нашу поэзию?
Подобный же пример являет и творчество Марша­
ка в дни войны. До войны мы знали Маршака как та­
лантливого поэта для детей и великолепного перевод­
чика английских поэтов. В дни войны, чтобы быть
212

полезным родному народу, Маршак, не прекращая ра­
боты в своих основных жанрах, пошел в газету. Наря­
ду со стихотворной подписью к плакатам «Окон ТАСС»
и лозунгом, пишет маленькие сатирические фельетоны
на военно-публицистические темы.
Вторую творческую молодость принесли годы вой­
ны старейшему из мастеров агитационного жанра сти­
ха — Демьяну Бедному. С первых дней войны стихи
Демьяна Бедного, его басни, агитки и сатирические
фельетоны не сходят со страниц «Правды», «Окон
ТАСС», листов-плакатов; они через заводскую много­
тиражку нашли доступ в самую гущу людей, кующих
оружие победы.
Огромные пространства, отделяющие степи Казах­
стана от полей войны, не помешали молодому, страст­
ному голосу престарелого Джамбула Джабаева дойти
до слуха защитников Ленинграда и Москвы, защитни­
ков Кавказа и Сталинграда.
Немало и плодотворно трудились во имя победы
своего народа и такие не состоящие в рядах Красной
Армии поэты, как Павел Антокольский, Маргарита
Алигер, Якуб Колас, Максим Танк, Петрусь Бровка,
Павло Тычина, Максим Рыльский, Владимир Сосю­
ра, Георгий Леонидзе, Симон Чиковани, Самед Вургун, Наири Зарян и многие другие поэты всех брат­
ских народов Союза.
Чтобы быть в строю сражающихся за родину, не
обязательно быть в той географической полосе, кото­
рая определяет непосредственную глубину фронта.
Надо быть сердцем, помыслами, волнением вместе е
людьми, воюющими и работающими на войну. Тогдц
найдутся и честные, прямые, убедительные слова, до­
ходящие до сердца миллионов.
213

Путь к сердцу воюющего народа

Война проникла в самые отдаленные уголки на­
шей страны. Война заполнила н просторный мир об­
щественной жизни советского человека, и личный,
сокровенный мир его интимных чувств и пережи­
ваний.
Для поэтов самого разнообразного диапазона и си­
лы звучания голоса, от поэтов-трибунов до интимных
лириков, нашлась возможность работать в любом жан­
ре поэзии, в любой тональности стиха.
Все движения народной души открылись взгляду и
слуху поэта: чувство боли и скорби перед трагическим
разворотом военных событий первого года; чувство ис­
пепеляющей ненависти, рожденной горечью понесен­
ных утрат; вера народного сердца в справедливое
возмездие; могучее чувство правоты своего дела и абсо­
лютного морального превосходства над врагом; обнов­
ленное, омытое кровью чувство любви к родине, кото­
рая в дни войны предстала еще более дорогой, пре­
красной и близкой нашему сердцу. Воины фронта и
тыла.своими легендарными подвигами во славу отчиз­
ны, своей преданностью родине открыли перед поэтами
богатство и красоту народной души.
Народ с доверием и признательностью раскрыл свое
сердце каждому прямому, честному, искреннему поэти­
ческому слову. Никогда за всю историю поэзии не ус­
танавливался такой прямой, близкий, сердечный кон­
такт между пишущим и читающим, как в дни Отече­
ственной войны. Никогда поэтическое слово не имело
такого широкого и непосредственного отклика в среде
читающих или слушающих люден, как в наши дни.
214

Стихи, написанные в грохоте великих битв, найдя путь
к читательскому сердцу, сразу же вызвали в нем дей­
ственный отклик. Тысячи писем получили за время
войны поэты, которым посчастливилось быть поняты­
ми и принятыми воюющими современниками. И в
большинстве этих писем, как лейтмотив, звучат слова,
написанные одному из советских поэтов фронтовиком
Вл. Брагиным:
«У меня мало слов, чтобы передать любовь наших
бойцов к вашим стихам. Скажу только, что каждая
строка их как-то облагораживает нас, напоминает нам
о благородных целях наших, помогает нам любить на­
шу родину и ненавидеть ее врагов».
Величие свершающихся событий, близость читате­
ля, совершающего героические подвиги во имя побе­
ды и славы родины,— все это обязало поэтов быть
строгими и требовательными к каждому слову, адресо­
ванному солдату великой войны.
Чтобы живой человеческий голос не затерялся в хао­
се звуков войны, надо было разговаривать с воюющи­
ми людьми нормальным человеческим голосом. Но го­
лос этот будет услышан, если говорящий и пишущий
стоит близко, у сердца воюющего человека.
Достаточно даже беглого знакомства с тем лучшим,
что создано советскими поэтами во время войны, что­
бы заметить упорное стремление их к максимальной
искренности и правдивости поэтического образа, а в
стиле и тональности стиха — стремление к переходу от
громогласной выспренности тона к простоте и ясности
поэтической строки. Именно благодаря качествам обя­
зана советская поэзия своей невиданной популяр­
ности у читателя в дни Великой Отечественной
войны.
215

Поэзиясправедлпвой войны

Чувства, владеющие советским народом в суровые
дни Великой Отечественной войны, составляли и со­
ставляют содержание советской поэзии сегодняшнего
дня.
На первом месте, пронизывая все стихи, написан­
ные в дни войны, стоит утверждение справедливости
нашего народного дела в великом бою против темных
сил фашизма. Именно из этого чувства справедливости
народного дела вырастает и звучит в стихах, написан­
ных даже в первые, тяжелые месяцы войны, глубокая,
неискоренимая уверенность в торжестве нашего правого
дела, в нашей конечной победе.
Естественно, что в дни войны острое чувство ро­
дины, любви к своей родной земле, ко всему, что с нею
связано, ко всему, на что поднял свою руку фашизм,
выдвинулось на первый план.
С необычайной силой сказалось в военных стихах
советских поэтов ощущение широты и простора род­
ной страны, предметность ее сельских пейзажей, ее го­
родов, всего родного, возведенного и облагороженного
творческим трудом советского человека.
И в былые времена, у поэтов прошлого, мы читали
взволнованные и одухотворенные строки о родине. Но
годы нового, социалистического строя, утвердившегося
на просторах нашей страны, открыли всем нам ее но­
вую силу и величие. В прославлении родины слились
голоса поэтов всех братских республик нашего Союза.
И пусть первичное ощущение любви к родной земле у
русского поэта Прокофьева возникало из развертываю­
щихся перед глазами олонецких березовых рощ, а у
грузина Георгия Леонидзе — от солнечных горных пей­
216

зажей Грузии,— все их голоса слились в единый аккорд
для всех нас общей любви к Советскому Союзу, земле,
обновленной и преображенной борьбой и трудом на­
шего многомиллионного народа.
Раскройте книжку военных стихов Н. Тихонова, по­
священных героической обороне Ленинграда, и вы про­
чтете строки:
Наш город! В нем увидишь ты
Закалки ленинской черты,
Неиссякаемую волю.
Вглядись,— в нем ленинская стать,
Не может в битве он устать,
Врага он к бегству приневолит!

Олицетворение новой родины, новой России в образе
Ленина создает Степан Щипачев в стихотворении «Ле­
нин» :
Из бронзы Ленин. Тополя в пыли.
Развалины сожженного квартала.
Враги в советский городок вошли
И статую низвергли с пьедестала.

Полковник-щеголь был заметно рад,
Что с памятником справился так скоро.
И щелкал долго фотоаппарат
Услужливого фоторепортера.
Полковник ночью хвастал, выпивал,
А на рассвете задрожал от страха:
Как прежде, памятник в саду стоял,
Незримой силой поднятый из праха.
Заторопились офицеры вдруг.
Неясные вдали мелькали тени —
То партизаны, замыкая круг,
Шли на врага.
И вел их Ленин.

Новая, непохожая на старую Россию предстает в
стихах советских поэтов родина, воплощаемая в обра­
217

зе Лепина, олицетворяющего все, на что посягнул, над
чем хотел надругаться враг, вторгшийся в ее преде­
лы,— родина, каждый камень, каждый клочок земли
которой ощущен и осознан каждым советским челове­
ком как личное достояние.
И из этого могучего чувства любви к родине, за­
стигнутой войной в пору созревания богатых плодов
двадцатичетырехлетней созидательной работы, вы­
росло то сокрушительное, всесжигающее чувство не­
нависти к немецко-фашистским поработителям и раз­
рушителям, каким пронизаны военные стихи совет­
ских поэтов.
Пусть ярость благородная
Вскипает, как волна,—
Идет война народная,
Священная война... —

написал в начале войны В. Лебедев-Кумач строки
песни, подхваченной миллионами советских людей,
потому что в этих строках миллионы нашли точно
выраженное свое чувство, вызванное кошмарами фа­
шистского хозяйничанья на нашей земле.
Мы жили, трудились, строили во имя мира между
людьми, во имя жизни, во имя человеческой радости.
Великие исторические задачи, которые стояли перед
советским народом, звали к созиданию, творчеству,
к возвышению и расцвету человеческой личности. Ре­
зок был переход из мира созидания и радости в мир
разрушения и смерти. Уже в ходе первых месяцев
войны быстро созревало в народном сердце чувство
ненависти к виновникам народных бед, разруши­
телям наших богатств, осквернителям наших свя­
тынь. Продиктованные жестокой прозой войны, стиуп
3W

советских поэтов о ненависти и мщении суровы в
своей резкой и точной предметности:
Я видел девочку убитую.
Цветы стояли у стола.
С глазами, навсегда закрытыми,
Казалось, девочка спала.
И сон ее, казалось, тонок,
И вся она напряжена,
Как будто что-то ждал ребенок...
Спроси, чего ждала она?

Она ждала, товарищ, вести,
Тобою вырванной в бою,
О страшной, беспощадной мести
За смерть невинную свою!

Образ загубленной фашистскими детоубийцами де­
вочки был для Иосифа Уткина, автора этих стихов, ог­
нивом, высекающим искру ненависти и мщения в серд­
це солдата нашей справедливой войны.
В первые месяцы войны, в дни варварских налетов
фашистских коршунов на мирные кварталы нашей сто­
лицы, Борис Пастернак, обычно далекий в довоенные
годы от острых гражданских тем, писал:
Все переменится вокруг.
Отстроится столица.
Детей разбуженных испут
Вовеки не простится.

Не сможет позабыться страх,
Изборождавший лица.
Сторицей должен будет враг
За это поплатиться.
219

Запомнится его обстрел.
Сполна зачтется время,
Когда он делал, что хотел,
Как Ирод в Вифлееме.

Настанет новый, лучший век,
Исчезнут очевидцы.
Мученья маленьких калек
Не смогут позабыться.

В дни напряженной летней битвы 1942 года поэт
Константин Симонов написал стихотворение «Убей
его». Продиктованное созревшим, оформившимся чув­
ством ненависти, это стихотворение западало в солдат­
ское сердце каждым своим жестоким, жестким и тре­
бовательным словом:
Так убей же немца, чтоб он,
А не ты на земле лежал,
Не в твоем дому чтобы стон —
А в его — по мертвом стоял.
Так хотел он, его вина,—
Пусть горит его дом, а не твой,
И пускай не твоя жена,
А его — пусть будет вдовой.
Пусть расплачется не твоя,
А его родившая мать,
Не твоя, а его семья
Понапрасну пусть будет ждать.
Так убей же хоть одного!
Так убей же его скорей!
Сколько раз ты увидишь его,
Столько раз его и убей!

Суровы стихи советских поэтов, зовущие к ненави­
сти и возмездию. Яростью священного гнева оскорб­
ленного поруганием святынь народного сердца насы­
щены их строки. Нашу ненависть мы подняли как меч
220

народной самозащиты. Нашу ярость Мы занесли над
головой врага как оружие права, свободы, любви, гор­
дой независимости, творящей счастье личности и об­
щества:
Именем жизни клянемся — гнать, истребляя жестоко,
И ненавидеть клянемся — именем нашей любви.

В самые жестокие месяцы войны, когда миллионы
людей сплелись в гигантский клубок ненависти и яро­
сти, наша поэзия, верная священным традициям ново­
го, рожденного в молодом советском обществе гуманиз­
ма, сквозь дым пожарищ вглядывалась в будущее свое­
го народа, полного силы и боевой мощи духа, и про­
славляла его величие.
Описывая тяжелое время блокады Ленинграда,
Вера Инбер в одной из глав своей поэмы «Пулков­
ский меридиан» рассказывала:
А там, за этим, следует конец.
И в старом одеяле цвета пыли,
Английскими булавками зашпилен,
Бечевкой перевязанный мертвец.
Так на салазках ладно снаряжен,
Что, видимо, в семье не первый он.

Но встречный — в одеяльце голубом —
Мальчишечка грудной, само здоровье.
Хотя не женским, даже не коровьим,
А соевым он вскормлен молоком.
В движении не просто встреча это:
Здесь жизни передана эстафета...

Так в простой и выразительной конкретности улич­
ной сцены в осажденном городе-герое поэт передал то
самое главное, самое основное в характере и строе на­
шего общества, чего не видели и на чем просчитались
наши враги,— неистребимую силу и волю к свободной,
221

творческой ЖИЗНИ, ВОПЛОЩЄННОО бессмертие, живущее
в нашем облагороженном революцией пароде. /
Та же гордая мысль о светлом будущем нашёго на­
рода воплощена в стихах Ольги Берггольц, тоже по­
священных героической обороне Ленинграда: ¡
Двойною жизнью мы сейчас живем:
в кольце, во мраке, в голоде, в печали
мы дышим завтрашним свободным, щедрым днем.
Мы этот депь завоевали.
И ночь ли будет, утро или вечер,
но в этот день мы встанем и пойдем
воительнице-армии навстречу
в освобожденном городе своем.

Первые итоги

Как лирический дневник народного сердца в дни
нечеловеческого напряжения в самозащите народа и в
дни беспримерного в истории наступательного подъ­
ема останутся для потомков лучшие стихи советских
поэтов, написанные в эти незабываемые годы.
Вчитайтесь в стихи, написанные во время войны
Николаем Тихоновым, стихи, полные искания макси­
мальной простоты и целеустремленности, вчитайтесь в
агитпоэзию Демьяна Бедного, в газетную работу Мар­
шака, в неровные, но высокие по замыслу попытки
Бориса Пастернака ввести в свое творчество широкий,
порывистый по ритмам и резкий по краскам мир вой­
ны — и вы поймете, что если не в свершениях, то в
смелых заявках старшее поколение советских поэтов
честно и плодотворно работало для победы своего наро­
да в великой войне.
222

И разве не о том же напоминает нам поэтическая
работа одного из крупнейших украинских поэтов —
Максима Рыльского, особенно его поэма «Жажда», пол­
ная молодого огня и высокого гражданского пафоса?
Как непохоже на все написанное до войны воен­
ное творчество таких поэтов среднего поколения, как
Леонид Первомайский, Андрей Малышко, Аркадий
Кулешов, Маргарита Алигер, Евгений Долматовский,
Николай Рыленков и многих других! Как они духовно
и творчески возмужали, прикоснувшись сердцем к ве­
ликим событиям войны!
Люди, знакомые с творчеством опытного мастера
стиха Павла Антокольского, которому до войны очень
не хватало в его стихах живого воздуха действительно­
сти, прочтя поэму «Сын», поймут, как велико преобра­
зующее внутренний мир образов влияние трагических
событий на судьбу и творчество живого сердцем
поэта.
Сейчас еще рано говорить о размерах того гряду­
щего половодья поэзии, которое хлынет после войны
на страницы газет, журналов, кпиг с приходом отвое­
вавшей молодежи. Но книжечки Михаила Дудина, Се­
мена Гудзенко, Ивана Неходы, Василия Захарченко,
Ивана Баукова, Пимена Панченко, Александра Яшина,
появившиеся в печати отдельные стихотворения поэ­
тов-красноармейцев Решетникова, Соболя, Урина, Межирова и десятков других, еще отмеченные печатью
молодости и ломкости голоса, несут в себе и знаки
грядущего большого подъема и расцвета нашей поэзии,
который приведет к слиянию голосов старших и моло­
дых поэтов в разработке эпически глубоких и величе­
ственных тем, рожденных воинским подвигом нашего
народа-победителя.
%®

Все это дает основание предполагать, что высокое
доверие и любовь читателя, обретенные поэтами в дни
великих народных испытаний, не иссякнут, а ein¿ бо­
лее укрепятся и расширятся в дни народной радости.
Доверием, уважением и любовью платит нйрод в
дни войны тем поэтам, которые нашли путь к его серд­
цу, которые разделили с ним горечи и невзгоды, ра­
дости и победы. Но вся тяжесть народного осуждения
падет на головы тех, кто в трудные дни ушел в сто­
рону от нашей борьбы или чей голос звучал фальши­
во, в диссонанс живым чувствам народа.
С чувством глубокого удовлетворения мы можем
сказать, что такие диссонансы были редкими исклю­
чениями в работе наших поэтов.
Краткий обзор состояния советской поэзии в дни
Отечественной войны будет неполон, если не остано­
виться на характерных чертах и жанровых особен­
ностях советской поэзии этих лет.
Несомненно, публицистические стихи, прямо на­
правленные на мобилизацию чувств и воли народа для
борьбы с иноземными захватчиками, были господству­
ющим направлением в советской поэзии военных лет.
То, что паши советские поэты печатали в дни войны
на страницах газет, было близко острозлободневному
материалу газетной полосы. Но, вызванное волную­
щими событиями текущего дня войны, живое поэти­
ческое чувство стало выражаться не в лозунгах и фор­
мулах, а в лирических откликах живого человеческого
сердца. Газетный стих-отклик стал конкретным, пред­
метным, стал волновать и убеждать не сухими форму­
лами, а образами-картинами. Эта эволюция стерла резко
выраженную в довоенной поэзии грань между «газет­
ными» и журнальными или книжными стихами. С га­
224

зетной полосы прозвучали читателю и остропублицисти­
ческие стихи-призыв «Убей его», и лирическое «Жди
•меня», її суровая лирика «Февральского дневника» Берг­
гольц, и расплеснувшиеся русскими пейзажами стихи
Прокофьева о России. Казалось, в дни войны трудно
было надеяться на расцвет лирики. Но жизнь поэзии в
военные годы показала обратное. Пожалуй, никогда за
время существования советской поэзии не было написано
столько лирических стихов, как за последние три года.
Помните — в суровые дни подмосковной битвы на
страницах «Правды» появилось стихотворение:
Жди меня, и я вернусь.
Только очень жди,
Жди, когда наводят грусть
Желтые дожди,
Жди, когда снега метут,
Жди, когда жара,
Жди, когда других не ждут,
Позабыв вчера...

Это стихотворение было вырезано из газетных ли­
стов сотнями тысяч воюющих людей, переписано в
миллионах списков и в конвертах со штампами поле­
вых почт разошлось во все уголки страны.
В творчестве Симонова, Первомайского, Малышко, Долматовского, Алигер, Уткина, Берггольц, Иса­
ковского лирическая струя заняла видное место, вме­
стив в себя и интимную лирику солдатского сердца, и
фронтовое раздумье над настоящим, и мечту о бу­
дущем. И как раз лирические стихи, появляющиеся в
нашей печати, чаще всего вызывают письменные от­
клики фронтовиков, читаются и слушаются с особен­
ным вниманием и сосредоточенностью. Война и не­
взгоды фронтовой жизни не очерствляют, не огруб­
225

ляют живое сердце советского человека, тянущегося
ко всякому теплому, живому слову задушевной/ бесе­
ды от сердца к сердцу.
В дни войны довольно широко представлена в
нашей поэзии сатирико-юмористическая струя, вопло­
щенная в надписях к плакатам «Окон ТАСС», в ма­
леньких стихотворных фельетонах, в веселых сюжет­
но-юмористических рассказах о различных красно­
армейских героях, в собирательных образах Гриши
Танкина, Васи Пулькина, Максима Зениткина и т. п.
Поэзия теснее всего переплетается в этом разделе с
массовым красноармейским поэтическим творчеством.
Стихотворный фельетон, написанный опытным поэтомсатириком, стоит па газетной полосе рядом с частуш­
кой и сатирическим каламбуром, сочиненными бойцом
в короткие минуты передышки между боями. Далеко
не все одинаково ценно, интересно и достойно внима­
ния среди произведений сатирического жанра, напи­
санных в дни войны. Но по таким произведениям, как
фельетон Маршака «Экзамен на аттестат зрелости»,
кончающийся словами:
Похвалил учитель фрица:
— Этот парень пригодится.
Из такого молодца
Можно сделать подлеца!
Рада мама, счастлив папа,
Фрица приняли в гестапо,—

или по его же броской надписи:
Сверкая глазами, полковник-барон
Скомандовал: —Руки по швам! —
Но, видя, что чешется весь батальон,
Скомандовал: — Руки по вшам! —
226

можно уяснить самые существенные черты военно­
политической стихотворной сатиры военных лет.
Лаконичность, сосредоточенный сарказм, меткость уни­
чтожающей характеристики — вот типичные особен­
ности сатирического фельетона, роднящие его с тра­
дицией политической сатиры, берущей свое начало в
надписях Маяковского к «Окнам РОСТА».
Эпический размах событий нынешней войны не
мог не вызвать к жизни и произведений большой поэ­
тической формы — поэм, стихотворных повестей.
Начало в этом жанре положил Николай Тихонов,
опубликовавший в декабре 1941 года в «Правде» свою
поэму «Киров с нами».
В чеканных, родственных традициям русской клас­
сической поэмы ритмах этого произведения, в скупых,
отточенных строках Тихонов создал героический об­
раз города Ленина, стоящего лицом к лицу с врагом
в смертельном единоборстве.
Широкое эпическое полотно увенчано образом Сер­
гея Мироновича Кирова, имя которого нетленно хранят
в своих сердцах защитники города-героя:
И в ярости злой канонады
Немецкую гробить орду
В железных ночах Ленинграда
На бой ленинградцы идут.
И красное знамя над ними
Как знамя победы встает.
И Кирова грозное имя
На бой ленинградцев ведет!

Среди лирико-героических поэм, написанных за
годы войны, рядом с поэмой «Киров с нами» встают и
«Знамя бригады»— талантливая поэма белорусского мо­
лодого поэта Аркадия Кулешова, и «Жажда» Максима
Рыльского, и «Пулковский меридиан» Веры Инбер.
227

Героической борьбе белорусских партизан с не­
мецко-фашистскими захватчиками, нерушимому брат­
ству народов нашей родины, богатырскому мужеству
простых советских людей, поднявшихся против ига
угнетателей, посвящена поэма белорусского поэта
Максима Танка «Янук Сялиба». И потому, что в те
годы сердца и взгляды советских людей обращались
в суровые часы испытаний к Москве, автор заканчи­
вает поэму строками:
Звон проплывает пад площадью Красной.
Скоро рассвет.
Все ясней и ясней
В серых просветах ночи ненастной
Передо мною встают:
Мавзолей,
Башни и звезды, одетые в иней.
Сколько, Москва, ты мне счастья дала!
Сколько ты раз в грозовую годину
Ясной надеждой,
приютом была!
Знать, оттого
с тобой слиты навеки
Все мои думы и песни души.
Так лишь весною
сливаются реки,
Чтобы
тяжелые льды
сокрушить!
(Перевод П. Семынина)

На особом месте, как начало широкого эпического
полотна, создающего обобщенный образ советского
воина Великой Отечественной войны, стоит в совет­
ской поэзии поэма «Василий Теркин» Александра
Твардовского.
228

«Заканчивая «Переправу» — одну из самых замеча­
тельных глав этой стихотворной повести о советском
солдате, Твардовский писал:
Переправа, переправа!
Пушки бьют в кромешной мгле.
Бой идет святой и правый.
Смертный бой не ради славы,
Ради жизни на земле.

Сражаясь «ради жизни на земле», идет из главы
в главу, из боя в бой по страницам этой повести ря­
довой великой Советской Армии Василий Теркин.
Описывая подробно, с любовной тщательностью и
замечательным знанием боевого быта, сердца и духов­
ного мира рядового воина все детали его боевого пути,
Твардовский воссоздает широкую, выразительную, пол­
ную подлинного реализма и исторической правды
картину боевой жизни Советской Армии, превратив
чисто эпическое произведение в своеобразный поэти­
ческий дневник Великой Отечественной войны.
Со временем будут написаны новые большие та­
лантливые произведения о героизме нашего народа.
Они будут совершенны по форме и широки по раз­
маху изображаемых событий. Но и то, что создава­
лось в наши дни, останется дорогим и близким сердцу
читателя. И наши потомки, отдавая должное создате­
лям будущего эпоса этой войны, с благодарностью
будут вспоминать тех, кто первые назвали в своих
произведениях имена любимых народных героев:
Положи на сердце эту песню,
Эту строчку каждую возьми!..
Жизнь гвардейца! Повторись! Воскресни
Песнею о двадцати восьми!
229

Проходи, мой стих, путем победным,
Чтобы, изучая, не спеша,
Над дымком воспоминаний бледным —
Дымом артиллерии дышать!

Проплывут гвардейские знамена,
И ракеты вспыхнут на пути,
Каждого гвардейца поименно
Пригласив в бессмертие войти.

Вытирая о ступеньки ноги,
Он взойдет тихонько по крыльцу,
Он взойдет и встанет на пороге
Песни, посвященной храбрецу.
Бледный и усталый от сраженья,
Он войдет и ©кажет на ходу:
— Я в грязи, а ¡здесь — стихотворенье!
Лучше я, товарищи, уйду!
Оставайся! Мы тебя не пустим!
Здесь твой дом! И здесь твоя семья!
Лучшая учительница чувствам
Русская застенчивость твоя!

Домовитый, мужественный, честный,
По-хозяйски посмотри вокруг.
Песня без хозяина — не песня!
Будь ее хозяином, мой друг!
Потому что каждая страница —
Мужества широкие поля,
Песнями, легендами, пшеницей
Русская богатая земля!
Заходи же. Ты имеешь право!
Оставайся! Ты — хозяин тут,
Потому что реки нашей славы
В океан бессмертия текут!..
230

Такими словами открывал Михаил Светлов свою
поэму о двадцати восьми гвардейцах-панфиловцах,
которая появилась одновременно с поэмой «Слово о
28 гвардейцах» Николая Тихонова и вместе с ней по­
ложила начало творческой работе советских поэтов по
созданию эпических образов героев нашего народа.
Светловым написана также поэма о славпой де­
вушке-партизанке Лизе Чайкиной. Героический подвиг
Зои Космодемьянской, породившей в нашей поэзии
широкую волну песен и стихов, вдохновил Маргариту
Алигер на создание лирико-эпической поэмы «Зоя».
Поэма Павла Антокольского «Сын», взволнован­
ная, горячая, полная скорби, гнева и непоколебимой
веры в возмездие, лирическая исповедь отца, потеряв­
шего на войне сына, поэма Евгения Долматовского
«Пропавший без вести», представляющая собой лири­
ческий рассказ о солдате, пережившем стыд и боль
вражьего пленения, вошли в актив советской поэзии
военных лет как начало будущего цикла лирических
поэм, раскрывающих движение души солдата и вся­
кого советского гражданина, захваченного буйным
потоком военных событий.
Сообщая читателям имена поэтов и названия про­
изведений, я не ставил себе задачу дать исчерпываю­
щую картипу всего, что сделано советскими поэтами
в дни войны. Для этого еще не настало время. Я хо­
тел лишь приблизительно очертить круг творческих
возможностей советской поэзии, выявившихся в годы
войны.
Наверное, после войны многое из того, что напи­
сано нами в эти годы, покроет пыль забвения. Навер­
ное, многое станет только материалом для историков и
литературоведов, изучающих детали народной жизни
231

во время войны. Но все то, в чем отражено хотя бы
одно биение народного сердца, один удар пульса на­
родной жизни, сохранится в народной памяти и будет
привлекать к себе внимание тех, кто захочет прикос­
нуться к живым источникам знания об этой неповто­
римой войне.
Кончится война. Придет победа. Наступит мир.
Придут в поэзию новые люди, сильные, талантливые,
выстрадавшие в окопах радость победы. Они скажут
больше и лучше. Те, кто писали первые взволнован­
ные отклики на события каждого дня великой войны,
подытожат и обобщат все виденное, слышанное, пе­
режитое и приступят к созданию больших и глубоких
произведений.
Рожденная исполинскими, богатырскими подвигами
нашего народа, растет великая поэзия страны социа­
лизма.
И те, кто кровью сердца писали взволнованные
строки стихов, призывавших к отпору летом и осенью
1941 и летом 1942 года, кто несли наступающему сол­
дату крылатое слово призыва «Вперед, к победе!»
в дни грандиозных наступлений последних лет, найдут
свое место в рядах создателей эпоса великой войны.
Все это будет. Ко всему этому обяжет поэтов сама
история, возложившая на наш народ великую миссию
освобождения человечества от надвинувшегося на него
ужаса фашизма.
В произведениях сильных и совершенных предста­
нет во всей красоте своего невиданного подвига ве­
ликий рядовой этой войны — пехотинец, артиллерист,
танкист, сапер,— претерпевший безмерные страдания
и опасности и верностью своей родине победивший
смерть.
232

Будет создан образ советского офицера, Того про­
стого и сильного человека, что вел роту или батальон
в контратаку на подступах к Москве и Сталинграду,
шел, окрыленный жаждой возмездия и победы, впе­
реди своих бойцов в великих битвах под Орлом и
Белгородом, на переправах через Днепр и Западную
Двину, в стальном потоке нынешнего славного наступ­
ления, освобождавшего от захватчиков последние пяди
советской земли.
Будет создан образ нашего советского генерала,
чье высокое военное мастерство и стальная воля про­
тивостали хваленой выучке фашистских фельдмарша­
лов и опрокинули ее в пыль исторического позора.
Придет время, и советские поэты оплатят долг
перед героической многомиллионной армией славных
бойцов нашего советского тыла, тех, кто в наши дни,
преодолевая все лишения и невзгоды, голод и холод,
поили, кормили, обували, одевали наших воинов и
выковали им такое оружие, перед которым не устоя­
ла сталь, выплавленная в мартенах порабощенной фа­
шистами Европы.
1944

МОЛОДЫЕ ГОЛОСА

Здравствуй, племя
Младое, незнакомое!
Пушкин

С фронта в адрес издательств, редакций газет и
журналов, в адрес известных советских поэтов прихо­
дят конверты и традиционные фронтовые «треуголь­
ники». Они содержат в себе написанные на клочках
бумаги, на разлинованных в клетку листках учениче­
ских тетрадей стихи, песни, поэмы, подписанные крас­
ноармейцами, сержантами, лейтенантами, помеченные
обратными адресами номерных почт.
Таких фронтовых посылок накопилось по издатель­
ствам и редакциям множество.
Как правило, большинство таких поэтических по­
сылок в издательствах и редакциях попадает в руки
так называемых литературных консультантов. Эти
«спецы по самотеку» холодными глазами пробегают
по взволнованным, часто еще неумело написанным
234

строкам красноармейских стихов и пишут стандарт­
ные, стереотипные ответы: «Присланные вами стихи
искренни и актуальны, но несовершенны по форме.
Советуем вам не торопиться с посылкой стихов в ре­
дакцию и серьезно заняться литературным самообра­
зованием. Читайте больше хороших поэтов».
Иногда случается, что какой-нибудь неугомонный
начинающий поэт, пославший свои стихи в три разные
редакции, получает сразу три ответа, как близнецы от
строчки до строчки похожие один на другой. Можете
представить себе самочувствие автора-фронтовика,
получившего подобные ответы. И можете предста­
вить те слова, которыми, по горячке, приветствовал он
«чуткое» отношение к себе попечительных редакций
и представляющих их литконсультационных «имяре­
ков».
Горько. Ведь в лице авторов этих фронтовых ли­
тературных посылок стучится в двери редакций и
издательств завтрашний день советской поэзии, ее бу­
дущее.
Верно, что большинство присылаемых с фронта сти­
хов представляют собой литературно слабые, взвол­
нованные отклики солдатского сердца на потрясшие
все человеческие чувства события войны. Верно, что
большинство стихов, отмеченных печатью литератур­
ной одаренности их авторов, еще сыры, неровны, не­
доработаны. Но среди этого половодья фронтовой поэ­
зии, как блестки благородного металла в грудах грубой
серой породы, попадаются отдельные стихи — сильные
и волнующие.
Запали мне в память слышанные в дни Орловской
битвы коротенькие стихи пожилого красноармейца,
бывшего учителя из-под Боровска, А. Силаева:
235

Когда наш писарь полковой
Возьмет мой список трудовой
И отошлет его домой
В конверте с черною каймой,
Ты над конвертом слез не лей,
А изорви его скорей.
Покойный в жизни весел был
И черных красок не любил.

Эти строки нельзя было не запомнить. В них не­
притязательно и искрение отразилась простая, неуны­
вающая, немного озорная душа советского солдата,
прямо глядящего в глаза жестокой прозе своего
фронтового существования.
Это коротенькое стихотворение я нашел в большой
пачке написанных Силаевым стихов. Остальные были
безличны, обыкновенны, типичны для почтового «са­
мотека».
Сколько таких стихотворений, затерянных в боль­
ших пачках подражаний плохим газетным образцам,
завалялось в архивах редакций и издательств? А ведь
в таких стихотвореньицах заявки завтрашнего дня на­
шей поэзии. Мы не смеем, не имеем права хоронить
их в редакционных архивах. С весны нынешнего года
я, по поручению издательства «Молодая гвардия»,
работал над составлением маленькой книжечки сти­
хов начинающих фронтовых поэтов. Через мои руки
прошло великое множество стихов из фронтового
самотека. Многие из авторов впервые обращались в
издательства. Другие уже печатали свои произведения
в дивизионных, армейских, фронтовых газетах. Еди­
ницам посчастливилось напечататься в Москве. Подав­
ляющая часть написанного не выходила за грань чело­
веческих документов — наивных, литературно неуклю­
жих откликов солдатского сердца на то, что волнует
236

людей переднего края. Но постепенно из бесформенной
груды самотека обрисовался сборник. Авторы пред­
ставленных в нем стихов — солдаты и офицеры Вели­
кой Отечественной войны, и за плечами у каждого из
них молодость, прокаленная на огне великих сраже­
ний. Общность судьбы роднит их, разных по складу
таланта, темпераменту, манере письма, и сливает их
голоса в одну песню — любви и ненависти, суровую
фронтовую песню — живой отклик
мужественного
сердца.
Поют бойцы. Гремит равнина,
И немцам кажется, что вот
Прошелестит, провоет мина
И в клочья песню разорвет.
Они палят, палят как черти,
Им не осмыслить, не понять,
Что песня не боится смерти,
Что песню им не расстрелять.

Это маленькое стихотворение В. Глотова я взял
эпиграфом к первому сборнику поэтов-фронтови­
ков, потому что им выражен характер отобранных
стихов.
Да, песня не боится смерти, хотя грозный акком­
панемент боя встречает ее появление на свет.
Еще молоды голоса людей, создающих окопную
песню великой войны. Рождаемая в короткие минуты
передышек между боями, она не блещет еще красо­
той и совершенством словесной отделки. Но живая
правда человеческого сердца вмещена в скупые и
простые слова. Неповторимо сильные переживания вы­
звали ее появление на свет. Сквозь неравные по силе
строки проступают очертания живой личности вою­
ющего человека, воина Красной Армии, его думы, его
надежды, его гнев, его любовь.
237

Участники великого дола, молодые армейские поэты
прямо и смело ставят так называемые «вечные» во­
просы, волнующие окопных людей:
Мы научились жизнью дорожить,
Мы на войне жизнь каждой жилкой любим.
Нам на войне необходимо жить.
В нас ненависть с любовью дышит рядом.
И горло жжет, как горький черный дым.
Враги ее страшатся, как снаряда.
Для ненависти надо быть живым.
Так мы живем. И вы тому не верьте,
Кто врет и в песнях и в речах вдвойне.
Мы на войне не думаем о смерти,
Мы думаем о жизни на войне.

Так пишет Григорий Горский. Перекликаясь с ним,
сапер Марк Соболь в стихотворении «Атака», отвечая
на мысли о тяготах солдатского существования, го­
ворит:
Тяжко? Ни слова об этом. Молчанье.
Горечь сладка, как дыханье полыни.
Сладостен путь наш. Его окончанье —
После победы, п только в Берлине.

Верой в жизнь, мужественной любовью к жизни
звучит каждая строка, написанная молодыми поэтамифронтовиками. Кто любит жизнь, тот не боится прямо
взглянуть в глаза смерти.
Мы забываем, воины, о смерти
Не потому, что гибель не страшна,
Вот и сейчас крылом над нами чертит
Чужой мотор чужие имена.
Враг осудил все русское па гибель.
А мы живем. Мы шлем снаряд ему,
И он взревел, он мечется, ушиблен,
И падает ненужный никому.
(В. Гришаев)
238

Хватив полной Мерой окопного лиха, авторы-фрон­
товики в стихах, как в дневнике, рассказывают суро­
вую правду солдатского существования. От стихо­
творения к стихотворению раскрываются картины
фронтовой жизни в холоде, в непогодах, в неуюте
земляночного существования, в постоянном соседстве
со смертью. Не пышной баталией, а огромным трудом,
нечеловеческим усилием возникает перед читателем
ратный подвиг воина-победителя:
Дьяволом создано это болото!
Грязь и вода наполняли траншею,
Ровно семь суток сидела пехота,
По уши мокла и вязла по шею.
Ровно семь суток. Потом на восьмые,
По командирскому четкому знаку,
Черные, мокрые,, грязные, злые,
Мы из траншеи рванулись в атаку.

Так описывает начало болотного боя Марк Соболь.
Люди дерутся самозабвенно, вкладывая в удары всю
свою ненависть к врагу.
Страх? Это чувство запрятано где-то,
Каждый удар —продолженье расчета.
Это — іза села сожженные, это —
За распроклятое наше болото.

Так выросло, оформилось чувство ненависти. Сли­
лись в этом всеобъемлющем чувстве и начало боль­
шого общенародного счета — за кровь и слезы мил­
лионов, за руины и пепелища, и индивидуальная
солдатская злость людей, вырванных из круга обыч­
ной мирной жизни и поставленных лицом к лицу со
смертью.
239

Так звучит в стихах фронтовиков животворное на
войне чувство ненависти к врагу — палачу и порабо­
тителю. И с такой же силой звучит в их стихах чувство
любви к родине, чувство святой правоты того дела,
во имя которого плугатари и кузнецы взяли в руки
винтовки:
Край родимый, неспокойный мой!
Что же немцы сделали с тобой?
Растоптали волю и сожгли...
Вспомни, как тебя мы берегли.
Вспомни, край мой, как ты жил и цвел
В звонких песнях деревень и сел.
Наливался влагой дождевой.
Колосился рожью золотой.
Сколько песен было, сколько дел!
Приуныл ты нынче, опустел.
Но в груди твоей клокочет месть.
Ты не умер — снова будешь цвесть.
(В. Глотов)

Считая себя по праву душеприказчиками солдат­
ского сердца, молодые поэты-фронтовики выражают
в своих стихах все, чем живет боец, о чем он думает,
что снится ему в тревожных снах.
Всенародная война поставила под ружье миллио­
ны советских людей. Оторванные от привычной жиз­
ни, они бесчисленными нитями связаны со всем, что
осталось в предвоенном дне,— с родными, близкими,
друзьями, товарищами. Думы об оставленном за спи­
ной, как и о будущем, не покидают воюющего совет­
ского человека. Потому в стихах молодых поэтов
часто звучит, настойчиво и сильно, лирический мо­
тив — дружбы, любви, воспоминания. И в лирических
стихах их герой предстает таким ясе, как в стихах,
воспевающих бой, подвиг, гнев, ненависть. Воспоми­
нания о тепле и уюте родного дома, о родных и близ240

ких не расслабляют сердце солдата, а делают его
еще более мужественным, усиливают стремление ско­
рее, беспощаднее расправиться с врагом.
Счастьем мы с тобой не избалованы,—
Так случилось! Может, хорошо
То, что я тогда, недоцеловапный,
Поздней ночью из дому ушел.
И на всех дорогах неприветливых,
Где за счастье наше воевал,
Только ветер губы нам обветривал,
Горьким дымом жарко целовал.
А когда, рубя в сплошное крошево,
Был огонь особенно жесток,
Отпивал солдат из фляги прошлого
Твоего дыхания глоток.
Дни идут... по тоненькому листику
Отрывая их с календаря,
Улыбнись: приду на зло баллистике
И одной тебе благодаря.
(Марк Соболь)

С каждым днем все громче становятся голоса мо­
лодых. С каждым днем все настойчивее стучатся они
в двери наших редакций и издательств. И мы, люди,
обязанные думать о завтрашнем, мирном дне литера­
туры, должны прислушаться к этим голосам будущего.
Может быть, большинство молодых поэтов-фрон­
товиков еще не созрело для. дебюта отдельными
авторскими книжками. Но они имеют уже право на
выход к большому читателю в коллективных сборни­
ках, на страницах альманахов, журналов, газет. Их мо­
лодыми голосами говорит фронт, в их стихах звучит
правда сердца солдата-победителя, величие его ратного
подвига, его мысли, его чувства, его надежды.
1944

9 А. Сурков, т, 4

ПРЕДЧУВСТВИЕ ПОБЕДЫ

Расстояние от подмосковного села Белый Раст до
городов и деревень Восточной Пруссии, где встречают
двадцать седьмую годовщину Октября передовые пол­
ки Советской Армии, обозначено четырехзначными
цифрами. Это не простой счет на километры.
Для немцев это — пространственное выражение
превратностей исторической судьбы.
Для нас это — знак беспощадной исторической
справ едливости.
От Белого Раста до Красной площади всего три
десятка километров. От Ширвиндта и Эйдкунена до
Берлина несколько сот километров.
В декабре 1941 года тридцать километров, отделяв­
ших немцев от Красной площади, оказались для них
столь же непреодолимыми, как расстояние от земли до
солнца, ибо в эти тридцать километров уплотнилась
вся необъятность пространств страны, не пожелавшей
быть побежденной.
А для нас? Еще в нынешнем августе на пыльном
большаке Литвы я приметил и запомнил размашистую
242

надпись мелом на кузове полуторки, груженной сна­
рядами: «Дорогая Акулина, жди открытку из Берлина».
Полуторка обгоняла колонну пехотинцев. Какой-то
насквозь пропыленный усач сержант, прочтя надпись,
толкнул локтем соседа:
— Вишь выострился, аж в рифму!
— Ив рифму и в точку,—ответил сосед.— До­
ждется евойная Акулина берлинской открытки. Как
пить дать дождется...
Была в этой лаконичной солдатской реплике и в
этом размашистом почерке упрямая и жесткая уве­
ренность.
Нынешняя война показала, что побеждает не тот,
кто легко берет города и с алчностью голодного бро­
дяги, не прожевывая, глотает пространства. Может
быть, победоносный итог войне будет подведен в
1945 году. Это только формальная деталь. Войну
мц выиграли в 1941 году под Москвой, в 1942 году
под Сталинградом. Войну мы выиграли, пройдя сквозь
горечь временных неудач и не потеряв веры в себя,
в свои силы, в победный исход войны.
В канун четвертой военной годовщины Октября пе­
релистываю сборники стихов моих товарищей — совет­
ских поэтов. Перелистываю, как страницы своей памя­
ти. Написанные разными людьми, на разных языках,
они сливаются в одну книгу, в лирический дневник,
сквозь строки которого проступает четкий ритм времени.
И с каждой страницей возрастает горделивое чув­
ство — в самые трудные и горькие дни мы были вме­
сте с народом, мы слышали голос его сердца, мы
сохранили этот голос для истории и для человечества.
Будущие летописцы великих дней не пройдут мимо
строк, написанных под гром орудийной канонады.
9:

243

Сквозь эти строки они разглядят живые очертания
того, что сухо изложит историческая документация
событий.
И, вчитываясь в стихи военных лет, они отметят
памятью и сердцем то неистребимое предчувствие
победы, которое, подобно невидимому электрическому
току, пронизало всю жизнь народа, все его усилия и все
написанное поэтами в самые тревожные, самые суро­
вые, самые трагические дни и месяцы войны.
Это предчувствие, рожденное сознанием непрере­
каемой правоты нашего дела, уверенности в том, что
нельзя убить бессмертное, искоренить неискоренимое,
побратало поэтов разных возрастов, национальностей
и поколений, слило голоса разного звучания в единое,
твердое, непреклонное:
— Последнее слово за нами!
Демьян Бедный и Анна Ахматова. Какие разные
голоса, какие разные поэтические и человеческие
судьбы!
Война взбудоражила, всколыхнула все пласты чело­
веческих чувств и властно продиктовала разным лю­
дям одни мысли, одни надежды.
Пусть приняла борьба опасный оборот,
Пусть немцы тешатся фашистскою химерой,
Мы отразим врагов. Я верю в свой народ
Несокрушимою тысячелетней верой.

Он много испытал. Был путь его тернист.
Но не затем зовет он родину святою,
Чтоб попирал ее фашист
Своею грязною пятою.

Эти строки написал Демьян Бедный в первые ме­
сяцы войны. В первые же месяцы войны, в грозные
244

дни подмосковной битвы, на полосе «Правды» появи­
лось маленькое стихотворение «Мужество»:
Мы знаем, что ныне лежит на весах
И что совершается ныне.
Час мужества пробил на наших часах,
И мужество нас не покинет.
Не страшно под пулями мертвыми лечь,
Не горько остаться без крова,—
И мы сохраним тебя, русская речь,
Великое русское слово.
Свободным и чистым тебя пронесем
И внукам дадим, и от плена спасем
Навеки!

Под этим стихотворением была подпись Анны Ах­
матовой, поэтессы, долгие годы стоявшей в стороне
от большой жизни народа. Пришло великое испыта­
ние, и оказалось, что очень разные поэты думают и
чувствуют одинаково.
Маститый певец украинского народа Максим Рыль­
ский и молодой русский поэт Евгений Долматов­
ский. Разные судьбы, разные пути, разная музыка
речи.
И вот опять сливаются голоса. Тысяча девятьсот
сорок первый год. Ржание немецких железных коней
на степных просторах Украины. И строки:
Кто посмеется над струной,
Где скрыта память о Бояне.
Кто запахи травы степной
Погасит в сумрачном тумане.
Кто гробовою пеленой
Оденет Киев наш и Канев?

Рокочет Днепр, шумит Сула,
В Карпатах отзвук отдается,
245

И зов подольского села
К Путивлю древнему несется.
Иль совы заклюют орла?
Нет, правда кривде — не сдается!

Земля родная! Знаешь ты:
Близки завещанные сроки!
Встает народ, гудят мосты,
Кипят весенние потоки!..
Лисицы брешут на щиты,
Но солнце рдеет — на Востоке!
(Перевод Б. Турганова)

Это из стихов Максима Рыльского.
Наша армия скоро ринется
В свой обратный маршрут.
Вижу — конница входит в Винницу,
В Киев танки идут.
Мчатся лавою под Полтавою
Громы наших атак.
Наше дело святое, правое.
Будет так. Будет так.

Эти стихи писал в ноябре того же года Евгений
Долматовский. И они звучат как продиктованное не­
покорством молодости продолжение стихов Максима
Рыльского.
Ни жертвы, ни потери, ни страданья
Народную любовь не охладят,—
Лишь укрепляют дружбу испытанья
И битвы верность русскую крепят,—

писал Симонов с далекого правого фланга войны в
день, когда сердца миллионов людей обжигало фи­
зическое ощущение близости врага к Москве.
246

Чувства, волновавшие народ в эти памятные дни,
Вера Ипбер выразила в строках поэмы «Пулковский
меридиан»:
И мы, десятки, тысячи людей,
В настороженном мраке Ленинграда,
Мы ощутили вдруг, что мы — громада.
Мы — сила. Что сияние идей,
К которым мы приобщены, бессмертно.
Пусть ночь. Пускай еще не видим черт мы
Лица Победы. Но ее венка
Лучи уже восходят перед нами.

Сквозь тысячеверстные расстояния голоса таких
непохожих друг на друга поэтов слились потому, что
в них звучал один и тот же голос — голос народного
сердца, пульсирующего четкими ритмами уверенно­
сти в правоте и бессмертии нашего дела.
Предчувствие победы — вот та сказочная «живая
вода», которая зарубцовывала в трудные дни войны
моральные раны, наполняла все существо человека
неистребимой, неугасимой яростью действия. Это пред­
чувствие вселяло в солдат бодрость.
Предчувствием победы жил герой поэмы Твардов­
ского «Василий Теркин», пробиваясь с товарищами к
своим из вражьего тыла:
Шли бойцы за нами следом,
Покидая пленный край.
Я одну политбеседу
Повторял:
— Не унывай.
Не зарвемся, так прорвемся,
Будем живы — не помрем.
Срок придет, назад вернемся,
Что отдали — все вернем.
247

Предчувствием победы живет лирический герой
стихов Леонида Первомайского:
Снег летит и летит... А в степи на холмах, на пригорках
Ни крестов, ни имен. Только хлопья седой пелены,
Словно горькая слава, совьются в стенаниях горьких.
Лучших лавров не надо безвестным героям войны.
Снег летит и летит... Мы идем по взметенному следу.
Что ни шаг, приближается час, и рожок возвестит,—
И другие пойдут в наступленье и вырвут победу.
И пробьются по нашим могилам сквозь снег, что летит...
(Перевод П. Антокольского)

Предчувствие победы приходит как твердая опора
сердцу, раненному болью личной утраты:
— Как же ты не умерла от пули?
Как тебя удар не подкосил?
— Я осталась жить
не потому ли,
что, когда совсем не стало сил,
увидала
с дальних полустанков,
из забитых снегом тупиков:
за горами
движущихся танков,
за лесами
вскинутых штыков
занялся,
забрезжил
день победы,
землю осенил своим крылом.
Сквозь свои
и сквозь чужие беды
в этот день пошла я напролом.

Эти слова лирической героини стихотворения Мар­
гариты Алигер — отзвук того огромного, всеобъем­
лющего, что делало твердой руку убивающего солдата
и переплавляло боль утраты в животворную ненависть.
248

Проходя сквозь горькое «сегодня», люди наши
жили в будущем и для будущего, которое своей ося­
заемой реальностью отрицало всякую возможность ги­
бели, поражения.
Да, Ленинград остыл и обезлюдел,
и высятся пустые этажи,
но мы умеем жить, хотим и будем,
мы отстояли это право жить.
Есть передышка — мы передохнем,
нет передышки — снова будем драться
за город, пожираемый огнем,
за милый мир, за все что было в нем,
за город наш, испытанный огнем,
за право называться ленинградцем!

Эти строки написаны Ольгой Берггольц в суровые
дни блокады Ленинграда.
В самые трудные для народа дни сражений в со­
ветской поэзии звучала уверенность в победе. Эта
уверенность позволила нам взглянуть в глаза страш­
ной прозе войны прямо и мужественно. В этой уве­
ренности черпали мы силу и веру в себя. Великие
испытания открыли для звучащего слова прямую до­
рогу к читателю.
И воюющий народ, сбивающий сейчас напором
своей неиссякаемой силы последние преграды на пути
ко дню Большой Победы, ждет от поэтов крылатых
песен, славящих победу, добытую из огня; ждет во­
площения своих подвигов в эпических образах.
И он, великий народ-победитель, вправе надеяться
на то, что голоса его поэтов, участников гигантской
битвы за торжество Справедливости и Разума, звучав­
шие в громе великих боевх будут хорошо слышны и
на недальнем уже, всенародном празднике победы.
1944

ПОЭЗИЯ НАРОДА-ПОБЕДИТЕЛЯ

Многими тысячами стихотворений, сотнями стихо­
творных сборников, сотнями имен отчитываются со­
ветские поэты перед народом за свою работу в годы
Великой Отечественной войны с немецко-фашистски­
ми захватчиками. На языках всех народов Советского
Союза написаны эти стихи. Большинство из них еще
не переведено на русский язык, и это затрудняет воз­
можность подвести исчерпывающий поэтический итог.
Зная более или менее подробно то, что написано. вид­
ными русскими поэтами, мы очень мало знаем, как
работала поэтическая молодежь, что писали старшие
поэты в русских областях. Еще далеко не полностью
знаем мы и работу поэтов армейской печати на отда­
ленных от центра фронтах войны. Никто из нас в
одиночку не отважится поставить перед собой задачу
уже сегодня дать синтетическую картину состояния
поэзии в годы войны. Это по плечу большому коллек­
тиву историков литературы. И это — дело будущего.
Поэтому сейчас, когда война подходит к своему
победоносному завершению, когда поэты, и на фронте
250

и в тылу, еще не покинули своих боевых постов и не
собрали созданного за эти годы под одну обложку, мо­
жет быть решена только более узкая и поэтому осу­
ществимая задача — назвать лишь то, что стало достоя­
нием большого читателя страны в военные годы, что
тяготело к магистральным путям развития поэзии.
Физически невозможно перечислить поименно всех
поэтов народов Советского Союза, чей труд был па­
триотическим подвигом во имя победы и определял
характер нашей поэзии военных лет. Гораздо легче
было бы перечислить имена тех, к нашему счастью
и радости немногих, литераторов, чьи голоса не были
слышны в эти громкие годы, кто, на свою беду, не на­
шел места в боевом строю собратьев по перу. Но не к
месту и не ко времени называть эти имена тогда, ког­
да сердца всего народа наполнены светлым и гордым
чувством победы.
Поэзия этих лет предстает мужественной, сильной,
исполненной ясным и незыблемым чувством уверенно­
сти в силах народа, чувством уверенности в непобеди­
мость нашей родины. Еще на дальних и крайних рубе­
жах фронта, на Волге под Сталинградом, в Предкав­
казье и на подступах к Москве и Ленинграду, наши поэты
выразили в своих стихах народное предчувствие победы.
Мы писали злые, негодующие, призывающие к
уничтожению врага, к кровавому возмездию строки.
Но ни единой ноткой шовинистического человеконе­
навистничества, милитаристического угара не оскорбила
себя молодая поэзия молодого социалистического об­
щества. К правому и беспощадному историческому
суду, суду возмущенной совести родного народа и че­
ловечества, призывали поэты, но не к слепому, бес­
смысленному самосуду над палачами и убийцами.
251

Любовь к солнечному будущему человечества, непоко­
лебимая вера в это будущее, которое грозили залепить
грязью и утопить в крови ворвавшиеся с Запада вар­
вары, были аккумуляторами пашей ненависти. Без ми­
лейших натяжек мы можем утверждать, что военные
стихи советских поэтов, стихи гнева и ненависти, были
насквозь пронизаны немеркнущим светом подлинно
гуманистической любви к человеку и человечеству.
В лучших, сильнейших произведениях советских
поэтов воюющий современник-соотечественник пред­
стает во весь рост прежде всего как человек, как но­
ситель начал человечности и справедливости, как жиз­
нелюб и жизнетворец, огрубевший нервами в неуюте
фронтового существования, но не огрубевший сердцем.
Именно на трудной, сложной военной теме поэзия
наша с особой силой и выразительностью раскрыла
свою особую советскую, большевистскую природу.
Теперь, когда война окончена, перед нами лежит
новая полоса жизни и работы, не менее трудная и
ответственная, чем предыдущая. Только во всеоружии
накопленного богатого творческого опыта мы способ­
ны будем успешно решать новые задачи. И очень
важно подвести плодотворный итог нашей деятельно­
сти в годы войны, выделить її сделать предметом для
подражания все новое, сильное, талантливое и отмести
с пути все фальшивое, неживое, рутинное.
Сводя воедино плюсы и минусы нашей работы,
правильно будет выделить опыт поэтической молоде­
жи, тех из нас, на ком прямее и резче, в силу их
молодости, сказались слабости, присущие и профес­
сионально опытным поэтам.
Знакомясь с поэтическими сборниками военных лет
нельзя не отметить, что в эти годы заметно окрепла
252

и более смело заявила свое требование на место в пер­
вых рядах советских поэтов большая группа молодых,
дебютировавших в предвоенные годы.
Стихи Михаила Дудина, Александра Яшина, Вла­
димира Лившица, Ивана Неходы, Пимена Панченко,
Николая Рыленкова, Михаила Стельмаха, Михаила
Шестерикова, Ахмета Джамиля, Гургена Боряна и не­
которых других их литературных ровесников мы зна­
ли и перед войной.
Но именно в военные годы произошло их литера­
турное возмужание, окреп их голос, оформилась твор­
ческая индивидуальность.
Война, в силу своего всенародного характера, вве­
ла их в круг больших тем, значительных чувств, неиз­
меримо раздвинула их жизненный кругозор, сделала
непосредственными участниками больших историче­
ских событий. Найдя свое место в строю соотечествен­
ников, сражающихся за родину, они нашли и свое
место в первом ряду поэтов.
С еще большей наглядностью процесс формирова­
ния творческой индивидуальности в условиях военного
времени раскрывается при знакомстве со стихами та­
ких молодых поэтов, как Семен Гудзенко, Алексей Недогонов, Михаил Луконин, Сергей Наровчатов.
Они сделали первые заявки в годы, непосредствен­
но предшествовавшие войне. У большинства из них в
те времена были несомненные признаки литературной
одаренности, но свойственные им тогда формальные
и тематические метания показывали бедность их жиз­
ненных биографий, заметную идейно-политическую не­
зрелость. В трудных испытаниях военного времени
окрепла и индивидуализировалась их природная ода­
ренность, биография каждого стала богаче и содержа­
253

тельнее. Боевой опыт дал направление их формальным
исканиям и обогатил их стихи значительностью со­
держания. И ныне это уже совсем не те поэты, не те
люди, какими были они в предвоенное время.
Конечно, среди огромного стихотворного потока,
захлестывающего наши редакции и консультации, по­
давляющее большинство стихов представляет собой
простые человеческие документы, не отмеченные пе­
чатью таланта и профессиональных литературных на­
выков. Слишком много пережили люди в военные годы.
Пережитое ищет выхода из сердца и выход находит,
как всегда, в первую очередь в звучащем слове, в сти­
хах. Но за военные годы из бесформенного самотека
уже выделилось кое-что интересное, обнадеживающее,
привлекающее к себе внимание.
Большое внимание читателей привлек опубликован­
ный на страницах журнала «Знамя» цикл фронтовой
лирики доселе никому не известной поэтессы Галины
Николаевой, участницы войны. Погиб, не успев вы­
сказать свое сердце в стихах, талантливый поэт Ге­
оргий Суворов. Запомнились внимательным читателям
поэзии своеобразные стихи поэта-сапера Марка Со­
боля. Признаками несомненной талантливости и свое­
образия отмечены известные мне стихи, вошедшие в
книжку «Солдатская песня», написанные Виктором
Уриным, Александром Межировым, Яковом Белин­
ским, Василием Гришаевым, Василием Глотовым, а
также стихи Олега Полевого, Александра Лисина,
Леонида Решетникова. Двадцать пять молодых укра­
инских поэтов объединил под своей обложкой недавно
вышедший сборник украинской поэтической молодежи.
Вышли или в ближайшее время выйдут стихи молодых
поэтов других братских национальностей Советского
254

Союза. Со стихами русских советских молодых поэтов
авторов этих сборников роднит личное, глубоко интим­
ное отношение к теме войны, мужественная способ­
ность взглянуть прямо в глаза жестокой прозе войны,
минимум риторики и декламации и много искреннего,
пускай еще не всегда совершенно выраженного лири­
ческого чувства.
К именам, названным выше, мне хотелось бы еще
прибавить украинского поэта, партизана-ковпаковца
Платона Воронько, автора своеобразных, растущих
прямо из почвы фольклора стихов, песен и «дум»
о нелегкой, но славной борьбе партизан в немецком
тылу.
У большинства молодых поэтов, естественно, нет
еще сложившейся своей манеры, еще голоса их ломки,
и взлеты чередуются с частыми провалами. Но в не­
ровных стихах молодых уже видна хорошая поэтиче­
ская зоркость, есть хорошее чутье на выразительную
деталь, на подробность.
Надо заметить, что, наряду с чутким и реалистиче­
ским отношением к теме и материалу, в стихах моло­
дых поэтов, работающих на военной фронтовой теме,
есть кое-какие «оттенки», против которых следует пре­
достеречь в самом начале.
Вот стихотворение одного начинающего поэта «Пе­
редний край»:
Мы здесь не можем долго жить;
Не жечь костров, ходить с опаской,
Здесь можно солнце разлюбить
За то, что освещает каски,
Не видеть, что цветы растут,
Когда в боях 'проходит лето.
И можно позабыть листву:
Деревья голы, как скелеты.
255

Здесь,
от бомбежки ошалев,
Трясешься исступленной дрожью...
Но мы не можем жить в земле.
Отречься от небес не можем.
Нам легче встать и .умереть,
Чем лечь и жить, не видя света.
И успеваешь постареть,
Пока, шипя, летит ракета.

В этом стихотворении верно, точно и сильно пере­
дана проза окопного солдатского существования. Сти­
хи звучат как вопль тела и нервов, истерзанных не­
уютом жизни на переднем крае. В этом стихотворении
есть все, кроме такого важного на войне качества чело­
веческой личности, как способность преодолеть страх
смерти, усталость тела и издерганность нервов. Это ка­
чество — человеческая воля, управляющая поведением
солдата, воля, определяемая высокой идеей необхо­
димости подняться над личным во имя общей цели
защиты родины, защиты завоеваний революции. А ведь
именно воля к действию, воля к победе цементировала
усилия миллионов защитников страны, вела нашего
солдата сквозь тысячи смертей, сквозь неизмеримую
горечь утрат, сквозь тысячи страшнейших кошмаров
четырехлетнего фронтового скитальческого быта к ко­
нечной цели войны — к Берлину, к победе. Когда мы,
читая стихи фронтовиков, вспомним об этом, станет
очевидной слабость приведенных выше стихотворных
строк. В стихах этих присутствует половина правды
окопной солдатской жизни. А всякая полуправда в
искусстве уже есть неправда.
То, что нашло свое отражение в стихах начинаю­
щего фронтового поэта, довольно сильно дает себя
чувствовать и в стихах других, зачастую талантливых
256

молодых поэтов-солдат, таких, например, как Алек­
сандр Межиров или Виктор Урин. Это заставляет
серьезно задуматься над судьбой и формированием
таланта хорошей, талантливой молодежи, стучащейся
в двери нашей поэзии. Этих молодых, из совершенно
благих намерений, возят с литературного вечера на
вечер, с обсуждения на обсуждение, усиленно хвалят
за «сильные» строки, за «солдатскую смелость» в
изображении фронтового быта и фронтовых солдат­
ских переживаний, хотя давно бы пора сказать этой
молодежи, что одной такой смелости маловато, что
молодым и способным поэтам-солдатам не хватает
широты жизненного и исторического кругозора, не хва­
тает ясности поэтического зрения, способности сквозь
свинцовый туман окопной обыденности разглядеть
высокую и вполне реально выраженную идею, дви­
гавшую поступками советских солдат на войне. Мы
обязаны помочь молодым, не обедняя их опыта, осво­
бодиться от «ротного» кругозора, возвыситься до ши­
рокого исторического взгляда на войну, обрести спо­
собность, не обедняя вещественности и предметности
материала и фактуры стиха, мыслить стратегическими
масштабами.
Пытаясь обобщить почти четырехлетний военный
опыт советской поэзии, естественно, видишь перед
собой множество тем и проблем, вытекающих из бо­
гатого творческого опыта. На долю будущего историка
нашей поэзии выпадает обязанность все эти темы и
проблемы «высветить» и обобщить. Мне же хочется
выделить из общего круга тем и проблем две, наибо­
лее важные и существенные.
Мы много написали о войне и воюющем советском
человеке. В лучших произведениях, написанных нами,
257

есть все опознавательные знаки нынешней войны, на
бросаны штрихи личности ее нынешнего участника.
Это новое, невиданное, не воплощенное в военных
стихах наших предшественников, сливаясь с тем, что
было запечатлено в стихах о гражданской войне, рас­
крыто не в терминологии, не в дидактическо-публици­
стических речениях, а в более значительных и тонких
признаках.
Когда я читаю поэму Александра Твардовского
«Василий Теркин», то, при всей кажущейся на первый
беглый взгляд «общерусской» природе ее героя,
нельзя не почувствовать, как сквозь словесную ткань
поэмы проступают детали быта и материальной среды
войны и в особенности характер и мотивы поступков
действующих лиц, при которых на место Теркина
нельзя поставить ни солдата — участника Бородинской
битвы, ни солдата, атаковавшего Шипку или Плевну,
даже если бы этого солдата наделить чертами смека­
листости, задора, отваги, присущими Василию Терки­
ну. Только лирически обобщая поступки советского
солдата Василия Теркина, автор мог написать заклю­
чительные строки своей великолепной главы «Пере­
права»:
Переправа, переправа!
Пушки бьют в кромешной мгле.
Бой идет святой и правый.
Смертный бой не ради славы,
Ради жизни на земле.

Только то из нашего четырехлетнего опыта военных
лет попадет в золотой фонд поэзии социализма, что в
личности солдата, ого характере, его поступках, его воз­
зрении на жизнь и на войну будет подтверждать ту не­
преложную истину, что советский человек, советский
258

солдат фронта и тыла, воевал и победил именно пото­
му, что воевал «не ради славы, ради жизни на земле».
Стихов, «весомо, грубо, зримо» подтверждающих
и утверждающих эту мысль, эту идею, немало напи­
сано советскими поэтами всех братских национально­
стей. За это качество поэзии военных лет воюющий
современник платил поэтам любовью и уважением, ка­
ких, на мой взгляд, никогда не знала мировая поэзия.
Однако кроме таких хороших и сильных стихотво­
рений, верно отразивших душу воюющего советского
человека, немало написано и опубликовано в прессе
и сборниках стихов, которые можно датировать годами
и месяцами любой войны из прошлой истории России.
В нашей русской советской поэзии, особенно с тех
пор, как вошло в быт и литературный обиход понятие
«русский солдат», вслед за традиционным названием
поползли в стихи и признаки некоего вневременного
«русского ратника», «русского воина». В стихи менее
искушенных молодых поэтов такое обезличение совет­
ского солдата, нашего современника, потянуло за собой
и нечто большее.
Вот что, например, читаем мы в произведении од­
ного молодого поэта:
Свое достоинство храня,
усатый, выдержанный, бравый,
глядел поручик на меня
из круглой траурной оправы.
Прогнав сочувствие с лица
и шляпу пальцами искомкав,
как будто говорит в сердцах:
— Не признаю таких потомков.

Сей почетный предок в обер-офицерском мундире
был вызван поэтом из мрака небытия для того, чтобы
259

урезонивать советского человека назидательной сен­
тенцией: «нельзя слоняться по тылам, когда в Россию
рвется немец».
Неужели у молодого поэта не нашлось более со­
временного советчика в делах патриотического пове­
дения, нежели этот извлеченный из нафталина истории
архаический поручик? Неужели в окружающей поэта
среде не было людей и исторических примеров, кото­
рые бы убедительно напомнили растерявшемуся юно­
ше о его гражданском долге? Не об идейной ли не­
зрелости автора и литературщине свидетельствует этот
далеко нс единичный в нашей поэзии случай?
По тем же причинам идейной незрелости в искрен­
ние, горячо патриотические стихи некоторых наших
молодых и не очень молодых поэтов с некоторого вре­
мени обильно полезла церковная терминология, всяче­
ские библейско-евангельские сравнения и уподобления,
некоторое пристрастие к персонажам, к месту и не к
месту осеняющим себя крестным знамением.
Поэт, конечно, волен писать, как он хочет, но я не
уверен, что вольное или невольное культивирование
церковно-религиозной образности и мистики может
входить в круг представлений людей, претендующих
на звание инженеров душ человека социалистиче­
ского общества. Тем более что в минуты атаки боль­
шинство солдат если вспоминало о боге, то в далеко
не уважительных словоупотреблениях, что большин­
ство воевало и победило, не полагаясь па божье про­
видение.
Второе, что невольно привлекает внимание чело­
века, читающего военные стихи советских поэтов,—
способы трактовки темы родины в лирических и эпи­
ческих произведениях.
260

Октябрьская революция 1917 года уничтожила
Российскую империю, стяжавшую себе славу тюрьмы
народов. В огне революции зародилось и окрепло ве­
ликое новое государство — Союз Советских Социали­
стических Республик. Сила, могущество, монолитность
этого нового государства покоятся на незыблемом фун­
даменте нерушимой дружбы народов, им объединен­
ных. За годы войны дружба эта не только но расша­
талась, на что рассчитывали фашисты, но как никогда
окрепла, скрепленная общей кровью, пролитой в боях,
общими трудностями и страданиями, перенесенными
советскими народами.
Но когда вчитываешься в стихи, написанные поэ­
тами разных советских народов во время войны, то
па некоторых из них чувствуешь налет национальной
замкнутости в тематике, проблематике и выборе персо­
нажей, населяющих произведения некоторых из наших
поэтов. Чаще всего причиной подобного «перекоса»
является некритическое перенесение в современные
стихи старых традиционных способов трактовки темы,
традиционной образности и лексики. Из таких сти­
хов о родине выпадает то новое, что уже оформилось,
пронизало весь строй жизни советских народов.
Сама жизнь напоминает нам, что семья советских
народов — это не только общность политического и
экономического организма страны, но и общие бытовые
и психологические черты, уже перерастающие нацио­
нальные рамки, общность идеологии пролетарского
интернационализма, зримые признаки общей социали­
стической культуры, вбирающей в себя национальное,
присущее тем или иным народам. Борьба за социализм
объединила детей разных народов, выдвинула всеобще
признанных вождей — Лепина, Дзержинского, Орджо­
261

никидзе, Фрунзе, Кирова, Пархоменко, Щорса, Лазо,
Чапаева, плеяду славных героев Великой Отечествен­
ной войны, талантливых государственных деятелей,
героев науки, культуры, труда. Принадлежа по рожде­
нию к тому или иному из советских народов, эти люди
являются гордостью всех советских людей, ибо их дея­
тельность равно близка и русскому, и украинцу, и гру­
зину, и узбеку.
Только непониманием новой, интернациональной
природы нашего советского общества может быть объ­
яснена та легкость, с какой некоторые литераторы,
перекидывая мостики родства к событиям и героям
отдаленных эпох в истории своих народов, не заме­
чают, однако, самого важного и решающего — рево­
люционного первоисточника героизма советских лю­
дей в Великой Отечественной войне.
Оттого одни легко осеняют себя крестным зна­
мением, другие вытаскивают из небытия бравых пору­
чиков, а третьи, четвертые, пятые и так далее не могут
просунуть голову сквозь забор национальной ограйиченности и косной традиционности.
Военное время — трудное, жестокое, жесткое. Во­
енная тема требует от поэта изобразительных средств,
соответствующих ее суровости.
В поэме «Пропал без вести» Евгений Долматов­
ский, ощущая тяжелую нагрузку стиха трагической
прозой войны, писал:
Любитель поэзии! Песен красивых
Не жди от меня. Я их петь не могу.
Я полз окровавленный, вшивый, в нарывах,
Как хлебом, питаясь лишь злобой к врагу.

Эти строки не самооправдание. Не бравирование
обилием отталкивающих подробностей человеческого
262

страдания. Они — утверждение неизбежности тяжелой,
трудной поступи стиха, призванного вместить в себя
жесткий и жестокий материал фронтовой жизни вою­
ющего человека.
Этим обращением к читателю поэт выразил эсте­
тику той струи нашей военной поэзии, которая, не воз­
водя страдания воюющей личности в самоцель, стре­
милась к правдивому, реалистическому изображению
войны.
- Есть жизненный материал, тяготеющий к легкости,
артистичности, виртуозной законченности и даже изо­
щренности формы стиха.
Но есть материал, при котором артистизм, вирту­
озность и изощренность языка и формы не помогают,
а затрудняют раскрытие темы, в котором игра в алли­
терации, сложные метафоры, виртуозная рифмовка
кажутся кощунством.
Суровая правда воинского подвига народа — не
материал для поэтического «обыгрывания», манерни­
чанья, игры в слова.
Когда нам в строгих стихах о войне попадаются
строки:
И виселицы скромный габарит,
Как в раме траурной, задумчиво хранит
Последний вздох безвестного героя,—

мы испытываем чувство раздражения оттого, что не
преодоленная автором литературщина свела на нет все
его хорошие намерения.
Подобное жеманство присуще не только автору
приведенных строк. Оно часто встречается в стихах
многих начинающих поэтов.
Читая такие стихи, сколько раз мы становимся
свидетелями того, как неумелое, беззаботное, торон263

ливое, а иногда и просто бездарное перо обесцвечи­
вало и низводило до унылой серости самые яркие и
многоцветные явления народной жизни, делало объ­
емное п глубокое плоским, как фанерный лист. Мно­
гие из нас и до войны и в военное время удовлетво­
рялись тем, что в своих стихах называли новое, вместо
того чтобы, опираясь на совершенное мастерство, рас­
крывать это новое во всей его чувственной конкрет­
ности.
Буквально сотнями примеров из стихотворческой
практики наших поэтов можно убедительно показать,
что самое значительное явление жизни, сама живо­
трепещущая тема, самый выразительный случай не
освобождают автора от большой и кропотливой ра­
боты над переплавкой жизненного материала в образ.
Если в оправдание некоторых авторов, сочинявших
стихи па военные темы, можно сослаться на то, что
они писали издалека, не зная героев и условий их бое­
вой жизни, то ничем, кроме безответственности автора,
нельзя объяснить такое изображение подвига:
Снаряд разорвался, ударил в плечо,
Руки командира не стало.
И кровь обожгла до того горячо,
Что сердце в груди застонало.
Призывно махнув уцелевшей рукой,
Комвзвода, герой Соломонов,
Бойцам закричал:
— В наступленье, за мной! —
И дрогнула вражья колонна.

Здесь что ни строчка, то безвкусица, нелепость.
А случай, описанный автором, не выдуман, и писал
эти «стихи» и печатал их в армейской газете литера­
тор, с первого дня находящийся в Действующей армии.
264

Борис Весельчаков, автор недавно изданной изда­
тельством «Молодая гвардия» книжки «В блиндаже»,
тоже был на фронте и многое видел своими глазами.
Это не помешало ему написать ла редкость слабую
книжку, пестрящую стихами вроде такого:
В сожженном городе рыдает тишина.
Дома лежат как горы меловые.
От дыма почерневшая луна
За всю войну взошла впервые.

В ее тяжелом, одичавшем свете
Я вижу день совсем другой зари.
На ржавых рельсах женщины и дети,
Дрожа от стужи, делят сухари.

Так из строфы в строфу, от нелепости до нелепо­
сти, от безвкусицы до безвкусицы. И читателя уже не
может удивить «резюме», которым автор завершает
двадцатистрочный сумбур, призванный создать впечат­
ление о бедствиях войны:
Земля моя. Разрушенный очаг.
Степная ширь под громовым раскатом.
Ночь пересплю на голых кирпичах
И успокоюсь тем, что был солдатом.

Гражданский пафос и паспорт самого честного
фронтовика, доброго солдата никого из нас не осво­
бождают от критики. Наоборот, к людям, хорошо и не­
посредственно знающим войну и ее людей, критиче­
ские требования должны быть повышенными, особен­
но в послевоенное время, когда сами собой отпадут
помехи, объясняющие спешку и недоработанность.
Из почти четырехлетнего периода особых усло­
вий существования советская поэзия вышла на рубеж
новой полосы жизни народа, обогащенная обширным
265

творческим опытом, значительно укрепив свои связи
с большим читателем.
Все возрастающий приток новых людей, который,
несомненно, будет усиливаться, дает все основания
ясно и уверенно глядеть в наше завтра.
Мы отлично знаем, что поэту день окончания вой­
ны не сулит демобилизации, отдыха, передышки.
Как ни полезно и как ни значительно созданное
нами в годы войны —это только взволнованное преди­
словие к величественному эпосу боевой и трудовой ге­
роики нашего народа-победителя, народа — освободи­
теля народов. Над созданием этого эпоса история обя­
зывает и нас и тех, кто придет вслед за нами, трудить­
ся не покладая рук, талантливо и самозабвенно.
1945

УЧИТЬСЯ, НО НЕ ИМИТИРОВАТЬ!

Начинающий критик Ир. Питляр выступила на
страницах «Литературной газеты» с критическими за­
мечаниями о поэме начинающего поэта Г. Горностае­
ва. Многоопытный поэт С. Кирсанов взял под защиту
Горностаева, считая, что поэма «Кремлевские звез­
ды» — творческая удача молодого последователя поэ­
тики Маяковского.
Ну что же, случай не из ряда вон выходящий. Два
литератора по-разному подошли к оценке мастерства
поэта, взаимно соглашаясь, что тему он взял современ­
ную, на материал взглянул глазами советского поэта.
Критик считает, что слепое следование за внешней
формой Маяковского мешает Горностаеву. Поэт, на­
против, утверждает, что приемы Горностаева — не ко­
пирование, а творческое воспроизведение манеры Мая­
ковского и что это хорошо.
Поспорили бы и разошлись. Кирсанов — с чувст­
вом удовлетворения тем, что он еще раз защитил по­
нравившегося ему молодого поэта. Питляр — с чувст­
вом удовлетворения от того, что выполнила свой долг
267

критика. Правда, у Ир. Питляр должно еще остаться
некое чувство горечи от того, что многоопытный поэт
Кирсанов спорил с нею, не особенно стесняясь в вы­
ражениях, но это, так сказать, накладной расход мно­
гих полемик, плюс еще встречающийся, к сожалению,
пережиток пренебрежительного отношения «мастито­
го» к «какому-то там».
И все-таки полемика между Ир. Питляр и С. Кир­
сановым — не только их личное дело. И полемика эта
касается не только судьбы начинающего поэта Г. Гор­
ностаева. Хотели того участники спора или не хотели,
но подняли они большой вопрос о преемственности
творческих традиций лучшего, талантливейшего поэта
нашей советской эпохи — Владимира Маяковского.
Это значительно шире, чем спор о том, хорош или не
хорош Горностаев. Это касается всей советской поэ­
зии. И не продолжить обсуждение этой темы нельзя.
Перед тем как перейти к главному, надо остано­
виться на том, что стало поводом для спора, то есть
на поэме «Кремлевские звезды» Г. Горностаева.
Как она написана? Поспешно, небрежно, кое-как.
Огромная современная тема произведения не оправды­
вает небрежности автора. Такая тема, наоборот, тре­
бует максимального совершенства формы. Это особен­
но надо помнить поэту, который заявляет себя прин­
ципиальным последователем того, кто написал:
Поэзия —
та же добыча радия.
В грамм добыча,
в год труды.
Изводишь
единого слова ради
тысячи тонн
словесной руды.
268

Маяковский, которого Горностаев считает своим
учителем, такому элементу стиха, как рифма, прида­
вал огромное эмоционально-смысловое значение. Никто
не подарил советской поэзии так много новых, неожи­
данных, запоминающихся рифм, как Маяковский. Но,
при всей своей неожиданности, рифмы Маяковского
были именно рифмами, то есть созвучиями, заканчи­
вающими строку. У Горностаева есть много рифм, взя­
тых у Маяковского. Это не плохо. У Горностаева есть
кое-где рифмы, найденные им по принципу Маяков­
ского,— это уже хорошо. Но плохо то, что в сравни­
тельно небольшой поэме Горностаева встречается около
полусотни рифм, в которых нет главного — звуко­
вого тождества. Вот некоторые из них: храбрый —
Храпов, очертя — очередями, Стальтресте — действуй­
те, товарищем — сварщиков, открыт — дыры, координа­
ты — карты, утра — руда, шибер — сшибленный, бога­
че — пачки, шатко — шахтах, бригада — покатый, по
штрекам — на стрелках, мыслимо — коммунизм, насо­
сам — отнесся, колесил — синь, разинешь — резиновый,
сегодня — самоходные, не портил — намордник, заво­
локло — одеколон и так далее, все в том же роде. Это
не случайные описки. Это составляет добрую треть
всех окончаний строк в поэме. Тут или принципиальное
нежелание работать над строкой, или — что не луч­
ше — неспособность автора различать звуковой диссо­
нанс, претендующий быть ассонансом.
Сила поэтики Маяковского состоит в числе прочего
в том, что при ошеломляющей новизне сближений,
сравнений сопоставленные образы, созданные им,—
всегда образец смысловой и эмоциональной точности.
Даже гиперболы Маяковского всегда и по смыслу и
269

эмоционально ясны. Тут ученик, увы, не следует за
учителем.
Верхолаз Храпов «...освободил звезду. Погладил
ее ладонью, шапкой протер». Это о кремлевской звезде,
которая выше человеческого роста! «Его (кремлев­
ского созвездия.— А. С.) лучом за сердце тронутый, в
блокноте сделал я пометку и зашагал по фронту новой
пятилетки». Хотел Горностаев закончить главу торже­
ственно, а отсутствие чутья к слову привело к обрат­
ному результату; вышло не величественно, а учениче­
ски наивно. «Бригада, продолжая ключами вертеть»,
вползаю в небо «крабом», «качнула молния кауперы»,
«мотором кран заторкал», «когда клепальщики голову
очертя... бьют пневматиков очередями», «бассейн рас­
ширен и проштампован сюда до Свири, туда до Тамбо­
ва». Эти неточности, смысловые и эмоциональные не­
брежности выписаны мной из взятых наугад двух стра­
ниц текста поэмы. Прибавляя новые страницы, можно
было бы умножить эти примеры во много раз. Мне ка­
жется, что такое легкомысленное отношение к смыслу
каждой строки не обличает в Горностаеве серьезного
ученика Маяковского.
Вот как Горностаев описал огромное техническое
сооружение — новую домну:
Домна только что с иголочки.
Встала,
подбоченилась.

Цитацией этих строчек С. Кирсанов завершил длин­
ную сентенцию: «Кремлевские звезды» Г. Горностае­
ва — творческая удача молодого последователя поэтики
Маяковского. Горностаев ничьих интонаций не копи­
рует. Напротив, пользуясь могучим интонационным
270

богатством нового стиха, он говорит своими живыми
интонациями. Он любознателен, в его стихах видна
жадность — узнавать, рассказывать о делах советских
людей. Описания его очень точны, картинны».
Приведя строки, описывающие домну, Кирсанов хо­
чет доказать ими плодотворность воздействия поэтики
Маяковского на молодого поэта. Мне же кажется, что
это портняжное описание потому и понравилось Кир­
санову, что напомнило ему собственную поэтику, мало
схожую с поэтикой Маяковского. Своими «с иголочки»
и ухарским «подбоченилась» Горностаев уменьшил
домну до размеров статуэтки на письменном столе, чего
никогда но делал и чему никогда не учил Маяковский.
С. Кирсанов в обоснование главных достоинств Гор­
ностаева цитирует заключительные строки его поэмы:
Время мчит

на гибель Черчиллям.
Кремлевские куранты
делят каждый час на четверти.
Они
аккуратны!
Позвенят, возьмут
помолчат
и снова вызвонят —
на пятнадцать минут
ближе
к коммунизму.

С. Кирсанов пишет: «Здесь Горностаев дает одно­
временно и звучание и зрительный образ часов Спас­
ской башни. И тут же нам становится ясно, что изо­
бразительно-музыкальная форма строфы порождена
мыслью. И вся строфа волнует нас своей убедительной
силой, верой в приближение коммунизма — минута за
минутой!»
271

Так ли это? Я прочел строки Горностаева и не за­
метил даже намека на зрительный образ Спасской
башни. А мысль, вызванная боем кремлевских ку­
рантов, о том, что мы «на пятнадцать минут ближе к
коммунизму»,— эта мысль не новая, ее можно найти
в десятках стихов разных поэтов. Не заметил я и осо­
бенной «изобразительно-музыкальной формы» этих
строк, которая, по мнению С. Кирсанова, «волнует нас
убедительной силой». Заметил я только разбивку
строк «по Маяковскому», две уж очень «на честное
слово» написанные рифмы да еще строки «кремлев­
ские куранты... они аккуратны», которые, как и в пре­
дыдущем случае, сближают Г. Горностаева не с поэти­
кой Маяковского, а с привычной звукоигрательной
поэтикой С. Кирсанова.
Ир. Питляр, приводя в обоснование подражатель­
ности Горностаева строки из поэмы «Тула»:
Балкон, провода, кустов скелеты —
«Папа, гляньте!» —
Белые телеграфные ленты
Опаутинили, обгирляндили...—

журит Горностаева за то, что строки эти написаны в
духе «раннего Маяковского». От раннего Маяковско­
го есть в этих строках интонации. А такие слова, как
«опаутинили», «обгирляндили», или слова вроде «лучизна», из последней поэмы, идут не от раннего Мая­
ковского, а от приснопамятного «повсеградно оэкраненного» Игоря Северянина и нынешнего С. Кирсанова.
Г. Горностаев — человек явно способный, но поэмы
его еще вопиют и к литературному вкусу и к эле­
ментарным правилам стихосложения и часто — даже к
элементарной житейской логике. Перед тем как их
272

печатать в журнале, редакции «Октября» следовало
бы убедить автора не спеша очистить написанное от
словесного шлака, привести форму в соответствие с со­
держанием. А Семену Кирсанову и другим восторжен­
ным рецензентам Горностаева никак не надо было вы­
давать его за молодого апостола Маяковского в нашей,
поэзии. Это вредно и для самого Горностаева, проходя­
щего стадию первичного ученичества в работе над по­
этическими произведениями большой формы, и для
многих молодых начинающих поэтов, думающих, что
легкое копирование рисунка стиха Маяковского и есть
следование по его пути.
Побуждения, заставившие С. Кирсанова взяться за
перо в защиту Горностаева, благие. У нас слишком ма­
ло говорят и пишут о продолжении великолепной тра­
диции Маяковского в современной поэзии. Горностаев
настойчиво, принципиально хочет идти по пути, про­
ложенному Маяковским. И кажется, у него есть дан­
ные на успехи на этом пути. Но две его' поэмы содер­
жат в собе больше элементов имитации поэтическо­
го голоса Маяковского, нежели утверждения своей
творческой индивидуальности на пути, проложенном
Маяковским. Эти вторые элементы еще так скромны, а
первые еще так подавляющи, что не дают Кирсанову
основания выходить в бой за традицию Маяковского,
прикрываясь поэмой Горностаева как щитом. От его
статьи нет пользы советской поэзии и есть вред для
Горностаева, мало думающего о своих недостатках.
На этом оставим Горностаева и перейдем к общим
вопросам, поставленным в статье С. Кирсанова. В ней
он пишет:
«Точно так же и стиху великого Маяковского ныне
суждено стать достоянием всей нашей поэзии, стать ее
10 А. CypKOD, т. 4

273

новой классической формой. Эта форма вобрала в себя
весь опыт предшествовавшего ей развития русского
стиха. Мы говорим: стих Маяковского — это пушкин­
ский стих сегодня! Такова сила выразительности этого
стиха, такова степень согласия этой формы с содержа­
нием и духом социалистической эпохи!» И дальше:
«Поэтика Маяковского есть и будет естественной клас­
сической поэтикой нового, общества, а соревнование
«хороших и разных» советских поэтов покажет ее преи­
мущества и в будущем».
По внешности все правильно в этих словах. Вер­
но, что стиху Маяковского суждено было стать достоя­
нием нашей поэзии. Верно, что содержание и форма
стихов Маяковского соответствуют содержанию и духу
советской эпохи. Тут спора нет. Спор начинается там,
где Кирсанов развивает свою точку зрения на характер
преемственности поэтической традиции Маяковского.
По Кирсанову, если мы припомним много раз выска­
занные им положения и если вдумаемся в способы за­
щиты им поэмы Горностаева,— за Маяковским следует
только тот, кто пытается воспроизвести неповторимое
своеобразие великолепного интонационно-разговорного
лирического стиха Маяковского. Именно так следует по­
нимать его слова: «Содержание и форма поэзии Мая­
ковского слиты в нерасторжимом единстве, и если го­
ворить о традициях и принципах Маяковского, то обя­
зательно и о его поэтике».
Содержание и форма поэзии Маяковского, как и
всякого по-настоящему большого поэта, слиты воеди­
но. Поэтому судить о принципах в природе его твор­
чества, не исходя из единства формы и содержания,
нельзя. Но если в разговоре о традиции Маяковского и
ее воздействии на нашу поэзию исходить только из
274

оглядки на его поэтику, то может получиться так, что
кроме Горностаева да Кирсанова (который об этом не
говорит, но скромно предполагает как безусловное), и
нет в нашей поэзии других последователей Маяков­
ского.
Ведь не без задней мысли С. Кирсанов в полемике
с Ир. Питляр отнес Николая Тихонова по ведомству
Александра Блока, а Михаила Исаковского столь же
безоговорочно поставил на творческое иждивение поэ­
тической традиции Ивана Никитина. Таким образом,
С. Кирсанов противопоставил двух виднейших совет­
ских поэтов, популярнейших у современного читателя,
поэтической традиции Маяковского. У Кирсанова не
хватило смелости прямо это сказать, но его диплома­
тические намеки: «Другое дело — плодотворно ли сей­
час следовать Блоку» (о Тихонове) и «Другое дело,
что можно спорить по поводу той или иной позиции»
(об Исаковском) — достаточно многозначительны.
Семен Кирсанов не особенно заботился о доказа­
тельствах. Для Тихонова оказалось достаточно совпа­
дения двух эпитетов, а для Исаковского сличения двух
строф, в которых оказался одинаковый размер и нали­
чие слов: «старуха» в одном и «старушка» —в другом.
Исходя из такой облегченной системы доказательств,
можно самого Кирсанова зачислить по ведомству любо­
го поэта от Северянина и Бальмонта до пресловутого
Дяди Михея (опираясь на раешник Фомы Смыслова).
Если же откинуть формалистические рецепты, пред­
лагаемые нам Кирсановым для определения жизнен­
ности традиции Маяковского, то окажется, что вокруг
этого имени уж не так безлюдно было в нашей поэзии
и при жизни поэта и после его смерти, как это выхо­
дит по С. Кирсанову. Окажется, что нет ни одного
10*

275

мало-мальски плодотворно работавшего советского поэ­
та, который не испытал бы на своем творчестве влия­
ния огромной новаторской деятельности Маяковского,
революционизировавшей тематику, проблематику и
изобразительные средства поэзии.
Ни один великий поэт, оставивший глубокий след
в истории нашей поэзии, не был велик тем, что оста­
вил после себя потомство, воспроизводившее то, что
ои сделал сам. Пушкин титаническим опытом оплодо­
творил поэтический гений Лермонтова. И Пушкин и
Лермонтов вместе оплодотворили творческий гений ве­
ликого поэта-демократа Некрасова. Без этих трех ги­
гантов русской поэзии, без их дерзкого новаторского
опыта не могло возникнуть в истории нашей поэзии та­
кое выдающееся явление, как Маяковский. Но и тот,
и другой, и третий, и четвертый потому и были вели­
ки, что, передавая друг другу эстафету преемствен­
ности ведущей традиции, отличались один от другого
«лица не общим выраженьем». И кажется нам, что
Маяковский, когда писал свой лозунг «больше поэтов
хороших и разных», думал о большой семье советских
поэтов, единых в своем оптимистическом утверждении
советской действительности, но разных в интонациях
и поэтике, в силу индивидуальных особенностей каж­
дого из них.
Маяковский по праву признан талантливейшим
поэтом советской эпохи. Но это признание не отме­
няет того, что каждый советский поэт, в процессе ро­
ста, должен опираться на все ценности, накопленные
поэтической культурой народа.
Точно так же признание Маяковского лучшим поэ­
том не предполагает отмены большого коллективного
творческого опыта других советских поэтов. Позиция
276

же, занятая Семеном Кирсановым, чревата опасностью
зачеркнуть этот коллективный опыт, а творческую
традицию Маяковского свести к воспроизведению сум­
мы формальных приемов.
Позиция Кирсанова в оценке значения и места тра­
диции Маяковского мельчит Маяковского, превращает
его в генерала без армии. Если бы положение дел было
таким, как его старается изобразить Кирсанов, стоило
бы бить тревогу. Тогда, учитывая присутствие в совре­
менной советской поэзии большой группы поэтов, поль­
зующихся вниманием у массового читателя (а книги
Исаковского, Твардовского, Тихонова, Сельвинского,
Симонова и других расходятся по стране в тиражах до
миллиона и свыше миллиона экземпляров), следова­
ло бы признать или то, что массовый читатель по не­
развитости вкуса довольствуется суррогатами поэзии,
создаваемыми эпигонами изживших себя поэтических
школ, или, если этого нет, то, по-видимому, с оценкой
места Маяковского в поэзии произошел какой-то про­
счет.
На самом же деле ни с Маяковским нет никакого
просчета, ни нынешние поэты не являются эпигонами
обветшалых традиций. Маяковский как был, так и ос­
тается великим нашим поэтом, а рядом с ним и вокруг
него есть другие советские поэты, идущие каждый сво­
им индивидуальным путем к достижению общей це­
ли — созданию поэзии коммунизма. Сложение опыта
Маяковского с их коллективным опытом дает в ре­
зультате то, что называется русской советской поэзией.
Как всю современную нашу поэзию нельзя представить
себе без Маяковского, так Маяковского нельзя предста­
вить себе замкнувшимся в немноголюдном обществе
его бывших соратников по Лефу и Рефу.
277

Каждый по-настоящему советский поэт, в поэтиче­
ском образе воспроизводящий нашу советскую действи­
тельность,— соратник Маяковского и его творческий по­
следователь. И да простит меня Семен Кирсанов, совет­
ский поэт Михаил Исаковский, песни которого, насы­
щенные чувством передового советского человека, поют
миллионы советских людей, не является эпигоном исто­
рически ограниченного в своих творческих возможно­
стях Ивана Никитина. Он не менее близок подлинной
традиции Маяковского, чем сам Семен Кирсанов. То
жѳ самое можно сказать и о Твардовском, которому
Кирсановым уготовано место архаического эпигона Не­
красова.
Маяковский велик по тем, что навязал или по навя­
зал всем другим советским поэтам свою индивидуаль­
ную интонацию, или тем, что излюбленный жанр, в ко­
тором он работал,— лирический — сделал единствен­
ным жанром всей советской поэзии. Это было бы обед­
нением, а не обогащением поэзии, которой, естествен­
но, присущи, кроме лирического жанра, и эпический,
и песенный, и другие. Величие Маяковского состоит в
том, что он не только за всех нас, советских поэтов,
сформулировал в своих стихах нашу позицию актив­
ных участников строительства коммунизма, но и своей
гигантской работой над расширением тематики и проб­
лематики советской поэзии, обогащением ритмики и
интонационного богатства русского стиха, введением в
поэтический словарь огромного числа новых слов, по­
черпнутых из современного народного разговорного
языка, открыл новые возможности для любого поэта, в
каком бы жанре, в какой бы манере он ни писал.
У современных поэтов, больших и малых, есть свои
достоинства и свои недостатки. Но все они, если они
278

талантливы и если они советские по духу, по природе
своего творчества, независимо от того, пишут они мер­
ным, напевным или интонационно-разговорным стихом,
во многом обязаны Маяковскому — и новыми ритмами,
и составом словаря, и другими элементами изобрази­
тельных средств, не говоря уже об основополагающих
элементах их творчества. И то, что, скажем, у Михаи­
ла Луконина родство строя и интонации стиха манере
Маяковского виднее, чем у Михаила Исаковского, есть
различие не принципиальное, а количественное.
Я уверен, что в советской поэзии может появиться
и появится (может быть, не один, а много) поэт, ко­
торый не повторит нетвердым голосом подражателя,
а прямо продолжит трибунно-лирическоѳ творчество
Маяковского. Но его появление не отменит жанрового,
видового, интонационного богатства и разнообразия
советской поэзии. И разнообразие это будет тем бога­
че, чем, по мере приближения к коммунизму, будут
шире эстетические запросы нашего народа, чем богаче
и многограннее будет сама наша действительность, для
полного выражения которой потребуются и мощные
звуки органа, и лирический голос скрипки, и слияние
всех голосов и интонаций, подобное слиянию голосов
десятков различных музыкальных инструментов в зву­
чании симфонического оркестра. Этого, наверное, и хо­
тел Маяковский, когда говорил: «Больше поэтов хоро­
ших и разных».
1949

КАК СЛОЖИЛАСЬ ПЕСНЯ...

За мою довольно долгую жизнь в литературе мне
привалило большое счастье написать несколько сти­
хотворений, которые были переложены на музыку и
стали всенародными песнями, потеряв имя автора.
К числу таких песен относятся «Чапаевская», «Кон­
армейская», «То не тучи, грозовые облака», «Рано-ра­
ненько», «Сирень цветет», «Песня смелых», «Бьется в
тесной печурке огонь» и некоторые другие.
Все эти песни — іи те,
что были написаны до вой­
ны, и те, что родились в дни Великой Отечественной
войны,— были адресованы сердцу человека, отстаивав­
шего или отстаивающего честь и независимость своей
социалистической родины с оружием в руках.
Как рождались эти песни? Каждая по-своему. Но есть
у них нечто общее — были они написаны как стихи
для чтения, а потом, переложенные па музыку, стали
песнями. Я расскажу историю возникновения четырех.
...В 1935 году редакция «Правды» проводила кон­
курс на массовую военно-походную песню. Я был в
280

числе организаторов этого конкурса. Начинающие поэ­
ты прислали несчитанные тысячи стихов в чаянье, что
из них выйдет песня. Но стихи были слабые, бесцвет­
ные и друг на друга похожие, как близнецы. Признан­
ные поэты-песенники не очень торопились участвовать
в конкурсе. Редакция нервничала. Мне надо было
ехать в командировку на Черноморский флот. Я уже
собрал чемоданчик, когда позвонил представитель ре­
дакции и долго ругался, пенял и усовещивал, требуя
песню для конкурса. Чтобы прекратить затянувшийся
разговор, я сказал, что не уеду, пока не пришлю
стихи...
Хорошо было сказать, но как было выполнить дан­
ное слово? До отхода поезда оставалось семь часов.
Билет лежал в кармане. Переносить поездку на другой
день было нельзя, потому что это грозило опозданием
к учебному походу кораблей.
С отчаянья я стал рыться в столе, где валялись
разные стиховые заготовки, и па одном листке заметил
строчки: «На Дону и в Замостье тлеют белые кости...»
Это были, очевидно, строки не нашедшего продолже­
ния стихотворения о походе Первой Копной на пан­
скую Польшу. Вынув из стола этот листок, я стал над
ним «колдовать». Сначала получилась строфа:
На Дону и в Замостье
Тлеют белые кости.
Над костями шумят ветерки.
Помнят псы-атаманы,
Помнят польские паны
Конармейские наши клинки.

Я прочел эту строфу вслух. Она уже «запахла»
песней. Но она не начинала песню, а была явно из
281

середины. Что-то должно было быть впереди и
что-то после этой строфы.
Мне трудно вспомнить, как возникали запевные и
концевые строки стихотворения. Но им рождаться было
уже легко, потому что ужо был материал — красная кон­
ница, была тема — отстояли революцию вчера, отстоим
завтра. Была «поступь» песни — четкий ритм стиха
и не «глухая» фонетика (много открытых гласных).
Словом — «лиха беда начало», а начало было сделано.
Часа три-четыре я потел над столом, пока не сложи­
лись четыре строфы, среди которых нашли свое место
начальные строки. Раза три я переписал текст. Может
быть, надо было еще что-то отшлифовать и доделать,
но часы торопили, и я, подхватив чемоданчик, полетел
в редакцию «Правды» и сдал стихи без всякой надеж­
ды на то, что будет какой-то песенный результат.
Судьба наказала меня за спешку. Стихи были на­
печатаны в «Правде», и под ними стояла подпись —
Александр Сурков. Да, именно так, несмотря на то что
я подписался своим именем, а все причастные к печа­
танью работники редакции не меньше пяти лет звали
меня Алешей.
На эти стихи было написано несколько музыкаль­
ных произведений. Одно из них — песня ленинградско­
го композитора Наталии Леви — было удостоено пре­
мии на конкурсе. Но то, что потом долгие годы пели
люди, выскочило со стороны. Ужо после конкурса за
стихи взялся Дмитрий Покрасс, автор знаменитой
«Мы красная кавалерия», вместо со своим братом Да­
ниилом. Они написали мелодию простую, запоминаю­
щуюся, энергичную, эмоциональную. Помню, как мы
втроем ездили на мотоцикле в Образцовый эскадрон
НКО, где слушали первое солдатское исполнение новой
282

йесни. Йомнй), как сМотрели й темном зале кино «вели­
кий немой» хроникальную картину на военную тему, в
которой «Конармейская» была лейтмотивом. Когда за­
жегся свет и мы выходили из зала, несколько моло­
дых зрителей уже себе под нос мурлыкали запомнив­
шуюся и пришедшуюся по душе мелодию.
А через полгода «Конармейская» совершила три­
умфальное шествие по эстрадам страны, с нею можно
было встретиться и в колоннах праздничных демон­
страций, и над строем идущего подразделения красно­
армейцев. Слышал я однажды, как на Тверском буль­
варе дошкольники из детского сада совершенно всерьез
вспоминали: «Среди зноя и пыли мы с Буденным ходи­
ли на рысях на большие дела...» Было это и смешно и
трогательно.
Немного по-иному сложилась судьба другого моего
стихотворения, музыку к которому писали также братья
Покрасс. Эта песня вошла в народный быт не как улич­
ная, массовая, по числу поющих голосов, но как пес­
ня, которую люди пели под гитару, под баян, в оди­
ночку, на вечеринке или загородной массовке — так
сказать, пели «про себя». Это песня «То не тучи, гро­
зовые облака». Тоже кавалерийская, тоже, если хоти­
те, публицистико-патриотическая по теме, но публи­
цистика этой песни настояна на лирике.
Возникла она еще более случайно, чем «Конар­
мейская». В 1936 году я, по поручению Всесоюзно­
го радио, вел радиорепортаж «Праздника джигита»
из Пятигорска. Было лето. Был яркий красочный
праздник, на котором состязались молодость, талант,
удаль.
На огромном ипподроме огромные хоры пели чу­
десные народные песни, коллективы плясунов разных
283

горских народов танцевали пламенные лезгинки. Джи­
гиты лихо джигитовали, состязались в скачке и рубке
лозы. Все шло лучше не надо. Но в тот самый час,
когда на стадионе были самые красочные выступления
и когда меня через телефонную линию Москва — Ро­
стов — Пятигорск должны были выпустить в эфир, по­
койный Серго Орджоникидзе занял провод срочным го­
сударственным разговором с директором «Россельмаша». И... проговорил ровно тот час, когда шла самая
яркая часть концерта, не требовавшая от меня ника­
кого текста, а простого конферанса.
В отчаянье, ожидая окончания разговора Москвы
с Ростовом, чтобы заглушить страх перед предстоя­
щей часовой импровизацией, я непроизвольно стал
бормотать какие-то стихи, не то свои, не то чужие. По­
том, откуда-то из глубины мозга, возникли новые стро­
ки: «То не тучи, грозовые облака, по-над Тереком на
кручах залегли. Кличут трубы молодого казака. Пыль
седая стала облаком вдали...» Всю паузу я бормотал
эти строки, пока не прибежал техник и не сказал:
— К микрофону! Москва дает эфир!..
Был трагический час импровизации без какого бы
то ни было документального звукового фона. Весь от­
веденный час казаки и горские джигиты рубили лозу,
и цокот копыт поглощался песком.
Потом, вечером, в гостинице в Ессентуках, я при­
помнил и записал те первые строки, и там же, в го­
стинице, и на другой день в поезде из них выкипела
песня, обошедшая впоследствии всю страну...
Эти две песни были моим и братьев Покрасс ма­
леньким вкладом в дело мобилизации боевой готовно­
сти советских людей к надвигавшимся великим воен­
ным испытаниям.
284

Недавно в Риме мне один друг, испанский комму­
нист, показал вышедший из печати сборник боевых
песеп испанской республиканской армии. Среди них
была «Конармейская», текст которой безымянный ис­
панский поэт приспособил к моменту героической борь­
бы испанского народа с авангардом мирового фашиз­
ма. Песня, как и другие популярные советские песни
того времени, попала в окопы Мадрида, Уэски, Гва­
далахары вместе с нашими добровольцами и принята
была сердцами их испанских боевых друзей.
...«Песня смелых» была, очевидно, первой по сче­
ту советской песней, родившейся в дни Великой Оте­
чественной войны. Она была напечатана в «Правде»
25 июня 1941 года, перепечатана на плакатах, и на
нее сразу же написал музыку композитор Виктор Бе­
лый, а потом Сергей Прокофьев.
Родилась эта песня на зимней финской войне.
В январе 1940 года я летел на У-2 во фронтовую
командировку из Ухты в Реболы, где шли напряжен­
ные бои на вывод из окружения одной из наших ди­
визий.
Дорога была дальняя. Над бесконечной заснежен­
ной тайгой, где ни домика, ни дымка на сотни кило­
метров. Было невыносимо холодно. Несмотря на теплыо валенки и полушубок, зуб на -зуб не попадал.
Устав смотреть вниз, в унылое однообразие тайги, я,
для сокращения времени очевидно, стал набирать
строчки. Сначала это был какой-то пейзажик из так и
не написавшегося стихотворения:
Погода в январе была
Куда как плоховата...
Внизу лежала Ребола,
Пушистая как вата...
285

Потом эти строчки ушлй, й на смену им все настой­
чивее и настойчивее стали пробиваться другие, упру­
гие, энергичные, лозунговые:
Смелого пуля боится,
Смелого штык не берет...

Так, между небом и тайгой, возникли первые стро­
ки будущей песни. Я ее дописал еще па финской вой­
не, даже напечатал в своем сборнике «Это было па се­
вере». Но песня получилась тяжеловесная, бескры­
лая. И никто из композиторов ее пе заметил.
В первый день войны, перед тем как отправиться
получать назначение, я написал в один присест два
стихотворения. Одно было напечатано в «Правде»
23 июня и называлось «Присягаем победой». Другим
был совершенно новый текст стихотворения «Песня
смелых». На том и на другом был отпечаток свойст­
венного тем дням культа личности, но то и другое
были выражением такого сердечного волнения, какое
охватило миллионы людей в нашей стране.
Вокальное исполнение «Песни смелых» я услыхал
уже на фронте по радио, в политотделе какой-то ди­
визии.
«Песня смелых» не стала такой распевной песней,
как замечательная песня Лебедева-Кумача — Алек­
сандрова «Священная война». Но с волны радио она
своими самыми ударными строками вклинивалась в
миллионы человеческих голов.
Я помню, как однажды, зимой 1942 года, после по­
бедоносного завершения подмосковной битвы, мы со­
брались в ЦК комсомола с юными партизанами, кото­
рые вместе с Зоей Космодемьянской воевали в подмо­
сковных тылах фашистов.
286

Партизаны рассказывали, а мы слушали и запи­
сывали. Запомнилось мне, как одна десятиклассница,
замоскворецкая комсомолка, русокосая девушка, почти
подросток, рассказывала:
— Идем мы лесом, рассредоточились, далеко друг
от друга. Кругом стрельба идет... С непривычки страш­
но-страшно... Я иду и, чтобы себя подбодрить, шепчу
одно и то же: «Смелого пуля боится, смелого штык не
берет...» И знаете, помогло...
Уже с первых дней войны нам, тесно соприкасаю­
щимся с воюющими соотечественниками, было заметно,
что солдатскоо сердце ищет не только лозунга и при­
зыва, ио и ласкового, тихого лирического слова, чтобы
разрядиться от перегрузки всем тем страшным, что на
него обрушила эта жестокая война. Уже с первых
дней войны стало слышно, что рядом с коваными стро­
ками «Идет война народная, священная война» в
солдатском сердцо теплятся тихие лирические слова в
общем-то не очень сильной песенки «Синийплаточек».
Песня «Бьется в тесной печурке огонь», если я не
ошибаюсь, была первой лирической песней, рожденной
из пламени этой войны, безоговорочно принятой и
сердцем воюющего солдата, и сердцем тех, кто его жда­
ли с войны.
Возникло стихотворение, из которого родилась эта
песня, случайно. Оно не собиралось быть песней. И да­
же не претендовало стать печатаемым стихотворением.
Это были шестнадцать «домашних» строк из письма
жепе. Письмо было написано в конце ноября, после
одного очень трудного для меня фронтового дня под
Истрой, когда нам пришлось ночью, после тяжелого
боя, пробиваться из окружения со штабом одного из
гвардейских полков.
287

Так бы и остались эти стихи частью письма, если
бы уже, где-то в феврале 1942 года, не приехал из
эвакуации композитор Константин Листов, не пришел
в нашу фронтовую редакцию и не стал просить «чтонибудь, на что можно написать песню». «Чего-нибудь»
не оказалось. И тут я, па счастье, вспомнил о стихах,
написанных домой, разыскал их в блокноте и, перепи­
сав начисто, отдал Листову, будучи абсолютно уверен­
ным в том, что хотя я свою товарищескую совесть
и очистил, но песня из этого абсолютно лирического
стихотворения не выйдет. Листов побегал глазами по
строчкам. Промычал что-то неопределенное и ушел.
Ушел, и все забылось.
Но через неделю композитор вновь появился у
пас в редакции, попросил у фотографа Савина ги­
тару и под гитару спел новую свою песню «В зем­
лянке».
Все свободные от работы «в помор», затаив дыха­
ние, прослушали песню. Всем показалось, что песня
«вышла». Листов ушел. А вечером Миша Савин после
ужина попросил у меня текст и, аккомпанируя себе на
гитаре, спел новую песню. И сразу стало видно, что
песня «пойдет», если обыкновенный потребитель музы­
ки запомнил мелодию с первого исполнения.
Песня действительно «пошла». По всем фронтам —
от Севастополя до Ленинграда и Полярного. Некото­
рым блюстителям фронтовой нравственности показа­
лось, что строки: «до тебя мне дойти не легко, а до
смерти четыре шага» — упаднические, разоружающие.
Просили и даже требовали, чтобы про смерть вычерк­
нуть или отодвинуть ее дальше от окопа. Но портить
песню уже было поздно, опа «пошла». А как известно,
«из песни слова не выкинешь».
288

О том, что с песней «мудрят», дознались воюющие
люди. В моем беспорядочном армейском архиве есть
письмо, подписанное шестью гвардейскими танкиста­
ми. Сказав несколько добрых слов по адресу песни и
ее авторов, танкисты пишут, что слышали, будто комуто не нравится строчка «до смерти четыре шага».
«Напишите вы для этих людей, что до смерти че­
тыре тысячи английских миль, а нам оставьте так, как
есть,— мы-то ведь знаем, сколько шагов до нее, до
смерти».
Еще во время войны Ольга Берггольц рассказала
мне один случай. Пришла она в Ленинграде на крей­
сер «Киров». В кают-компании собрались офицеры
крейсера и слушали радиопередачу. Когда по радио
была исполнена «В землянке» с «улучшенным» вари­
антом текста, раздались возгласы гневного протеста, и
люди, выключив репродукторы, демонстративно триж­
ды спели песню в ее подлинном тексте.
Вот некоторые беглые заметки о том, «как сложи­
лась песня». Это не теория. Это история. Не для того,
чтобы устанавливать по этим случаям законы рожде­
ния песни, а для того, чтобы еще и еще раз напомнить,
что поэзия вообще, а песня в особенности не любят
предвзятостей и «заранее обдуманного намерения» и
охотнее откликаются на живое, пусть случайное, мимо­
летное движение человеческого чувства.
1964

У СЛИЯНИЯ ПЕСЕН
(Странички из дневника 1962 года)

Накануне Дня поэзии 1963 года я непроизвольно
перелистал в памяти главные вехи своей скитальче­
ской жизни и увидел, что весь год прошел для меня
под знаком слияния рек разнонациональной поэзии в
могучий поток стиха, завоевывающего человеческие
сердца.
Март. Италия. Флоренция.

В средневековом рыроватом здании Палаццо Веккьо, холод которого пронизал полстолетия тому назад
Блока, уже несколько дней шумит многоязычный кон­
гресс Европейского сообщества писателей. В зале засе­
даний и в фойе в поток певучего итальянского языка,
языка наших хозяев, вливаются французский и ис­
панский, английский и немецкий, сербский и словен­
ский, польский и чешский, венгерский и румынский,
290

русский п украинский — все языки, на которых гово­
рит и пишет Европа. Конгресс обсуждает жгучие про­
блемы влияния на литературу новых средств обще­
ния — кино, радио, телевидения. Для стиха в повест­
ке дня этого конгресса места не нашлось. Но, как
говорил Маяковский, «поэзия — пресволочнейшая шту­
ковина— существует, и пи в зуб ногой».
Недаром сама идея создания Сообщества зароди­
лась после 1957 года, когда в Риме, в Палаццо Браски,
три дня дискутировали на жгучие темы жизни стиха
итальянские и советские поэты и в чопорном старин­
ном зале звучал стих — итальянский, русский, украин­
ский... Недаром невдалеке от Палаццо Веккьо, по ту
сторону древнейшего средневекового квартала, на ши­
рокой площади перед собором Санта Кроче вырисовы­
вается мраморный профиль Данте. Недаром сам не повесеннему прохладный и влажный воздух Флоренции
пронизан токами стиха.
И поэзия, перешагнув через повестку дня, воцаряет­
ся па целый вечер в холло гостиницы, приютившей
делегатов. Перекличка поэтов вспыхнула непроизволь­
но. Кто-то, кажется, молодой талантливый испанский
поэт Пачеко, первый начал читать стихи... Сразу
поперхнулся магнитофон. Стало тихо. Четкая дикция
стиха овладела сердцами. Вслед за испанским зазвучал
французский. Следом за ним, принимая эстафету лати­
ноязычной поэзии, читали итальянцы, румыны... Уже
сымпровизировалась аудитория. Кто на диванах и в
креслах, а кто просто на полу, ноги калачиком. Потом
читали англичане и немцы, датчане и шведы, венгры и
сербы... Читали и советские поэты — Андрей Вознесен­
ский, Евгений Винокуров, Микола Бажан... Читали ве­
тераны европейской поэзии и молодежь. Одни перед
291

чтением пытались объяснить содержание своих стихов.
Другие, а их было большинство, просто читали на род­
ном языке, и никто не требовал перевода. И от тех, кто
наиболее выразительно читал, требовали повторения,
точно так, как это бывает в Колонном зале или в По­
литехническом. Этот неповторимый вечер еще раз по­
казал, что поэзия существует в виде моста между про­
зой, мертвой без перевода, и инструментальной бессло­
весной музыкой, понятной на всех языках и наречиях.
После чтения были беседы и споры. И паши европей­
ские коллеги с трудом верили нашим сообщениям о ти­
ражах стихотворных книжек, о вечерах, собирающих
тысячные аудитории любителей стиха, о стихе, дости­
гающем при помощи радио и телевидения миллионов
человеческих сердец...
Вспомнив импровизированный вечер во Флоренции,
я унесся мыслью за пять лет назад, когда мы, боль­
шая группа советских поэтов, после дискуссии о поэ­
зии во дворце Браски, разговор о стихах перенесли во
Флоренцию и Милан, в Венецию и Палермо на Сици­
лии. Твардовский и Прокофьев, Исаковский и Бажан,
Инбер и Заболоцкий, Мартынов и Слуцкий скрещива­
ли шпаги в дискуссии с крупными итальянскими поэ­
тами — Унгаретти, Квазимодо, Буттитта, Муччо и дру­
гими, а потом на совместных вечерах читали стихи.
Через год все повторилось в Москве. Была дискуссия.
Был переполненный зал Большой аудитории в Поли­
техническом музее, где шла советско-итальянская поэ­
тическая перекличка и где сицилийский крестьянин
Иньяцио Буттитта, напористый, выразительный, та­
лантливый, подогреваемый овацией зала, читал стихи
на своем сицилийском диалекте, не заботясь о пе­
реводе.
292

Июнь. Украина. Киев

В культурной жизни братской Украины 1962 год
был знаком звучащего слова поэзии. Весной, в юби­
лейные дни, над Днепром, в Каневе, звенел неисто­
щимо напевный стих Тараса Шевченко. Потом приеха­
ли в гости таджикские поэты, и по городам и колхоз­
ным селам Украины зазвучали мелодичные стихи па
языке Рудаки и Фирдоуси.
В июне Секретариат правления Союза писателей
поручил мне присутствовать на открытии в Киеве па­
мятника Пушкину. Гордые внуки славян, чтя память
великого русского поэта, украсили талантливо изваян­
ным памятником один из лучших парков своей сто­
лицы.
Когда упало полотно, скрывавшее памятник, серд­
цам десятков тысяч людей, пришедших на торжество
открытия, прозвучали пророческие пушкинские слова:
И долго буду тем любезен я народу,
Что чувства добрые я лирой пробуждал,
Что в мой жестокий век восславил я Свободу
И милость к падшим призывал...

Придет день. Наша Москва украсится памятником
великому Кобзарю. И над Москвой-рекой, над улицами
и площадями столицы прозвучат в исторической пере­
кличке поэтического бессмертия слова гениального
шевченковского «Заповіта»:
И меня в семье великой,
В семье вольной, новой,
Не забудьте, помяните
Добрым, тихим словом.
(Перевод Н. Тихонова)
293

Июнь. Литва. Вильнюс

Случилось так, что чуть ли нѳ на другой день Пос­
ле возвращения из Киева обстоятельства метнули меня
в северо-западный угол нашей страны, в столицу Со­
ветской Литвы, древний Вильнюс. Предстояло вруче­
ние Ленинской премии за книгу «Человек» литовско­
му поэту Эдуардасу Межелайтису.
Стихи книги «Человек» взволновали меня упорным
и настойчивым стремлением талантливого поэта-лири­
ка поднять стих над лирической обыденностью, дать
ему философскую глубину и широкий масштаб исто­
рического мышления. Уже самим своим появлением
эта книга воевала против бескрылой обыденщины,
тепловатого псевдолиризма и имитации политической
лирики, свойственной стихам некоторых наших совре­
менников. Поэтому я с радостью откликнулся на при­
глашение поехать в Вильнюс. Торжество вручения пре­
мии, которое, к сожалению, в Москве, как правило,
проходит довольно скучно и трафаретно, на родине
поэта превратилось в большой и яркий культурный
праздник. Под сводами Государственного театра, где
происходила при переполненном зале торжественная
церемония вручения премии, в братской перекличке
слились голоса русских, белорусских, латышских поэтов
с голосами лучших поэтов Литвы. Праздник одного та­
лантливого поэта непроизвольно вылился в интерна­
циональный праздник советской поэзии, в котором
звучали голоса ветеранов — Тихонова, Венцловы —
с голосами молодых — Вознесенского, Балтакиса, а сти­
хи переплетались с музыкой в единое поэтическое
целое. И были яркими и волнующими поездки в
294

многоозерный древний Тракай и на родину больших
литовских поэтов, Каунас,—поездки, полные глубокого
смысла ¡и поэтической прелести.
Июнь. Грузия

Я участвовал в проведении нескольких недель и
декад русской литературы в братских республиках.
Это хорошее и благородное дело. Сближаются литера­
торы,— значит, сближаются литературы. А самое глав­
ное, литература выходит на очную ставку с тысячами
новых читателей, а литераторы вбирают в свою чувст­
венную память новые города, новые села, новых лю­
дей. И конечно, в любом выезде в братские республики
па литературных вечерах центр тяжести, естественно,
падает на поэзию.
Во второй половине июня была декада русской поэ­
зии в Грузии. То, что связано с этой декадой, выходит
за рамки обычных литературных «мероприятий». Мно­
гочисленна и разнообразна по составу была группа
русских поэтов — от Твардовского, Рылепкова, Долма­
товского до совсем молодых — Юнны Мориц и сиби­
ряка Ильи Фонякова. Огромна была подготовка к де­
каде. Наши хозяева, грузинские поэты, вместе с нами
вышедшие на массовую перекличку поэзии наших на­
родов, не только организовали в республиканской прес­
се широкие подборки переводов стихов русских участ­
ников декады, но через республиканское издательство
издали тоненькие, изящно оформленные книжки сти­
хов русских участников декады с портретами, с крат­
кими биографическими справками. Эти маленькие кни­
жечки было приятно взять в руки. И после литератур­
ных вечеров слушатели охотно раскупали эти книжки
295

в фойе, в киосках, как бы унося прошедший вечер к
себе домой, в личную библиотеку. Декада открылась в
торжественном зале театра имени Руставели огром­
ным литературным вечером, где, переплетаясь и сли­
ваясь, звучали русские и грузинские стихи. На этом
вечере присутствовал культурный актив Тбилиси.
Путевку участникам декады на путешествие рус­
ского стиха по городам и селам страны дал первый сек­
ретарь ЦК Грузии В. П. Мжаванадзе. Сопровождаемые
своими грузинскими друзьями Леонидзе, Ираклием и
Григолом Абашидзе, Нопешвили, Чиковаии, Каладзе и
другими известнейшими поэтами, мы благодаря транс­
ляции первого вечера по радио и телевидению побыва­
ли в домах доброй половины людей, проживающих в
Грузии.
Потом начались поездки по столице, по городам и
селам. У рабочего места — иа виноградниках и чайных
плантациях, у домен, мартенов Рустави и чаеобраба­
тывающих агрегатов, в Академии наук и в мастерских
известнейших художников, в гремящих цехах трубного
проката и на сельских площадках кахетинских селе­
ний, в Домах культуры и школах русская гостья —
поэзия входила в дома и сердца грузинских читателей,
и каждый день, каждый час такого общения становил­
ся навсегда памятным для каждого поэта.
Да, это было не «литературное мероприятие», а
большой, радостный, народный, культурный праздник.
Кавалькадой машин мы въезжали в деревни, и на пло­
щадях, осененных приветственными транспарантами,
нас встречали седоусые, живописно одетые лучшие ви­
ноградари, садоводы, кукурузоводы селений и их звон­
коголосые дети и внуки — пионеры. Мы и паши гру­
зинские друзья читали им свои стихи, а они пели нам
296

чудесные народные песни так, как умеют петь только
в этой стране поэтов и певцов. Они угощали нас от
всего сердца щедрыми плодами своих трудов, и мы чув­
ствовали, каким уважением пользуется хорошо и чисто
звучащее слово поэзии в этой стране, подарившей ми­
ру Шота Руставели и Николоза Бараташвили, Давида
Гурамишвили и Акакия Церетели. С нами путешест­
вовали по родной земле два кахетинца — маститый Геор­
гий Леонидзе и еще молодой Иосиф Нонешвили. И мне
радостно было наблюдать на литературных вечерах, с
каким теплом и гордостью колхозники и интеллиген­
ция Кахетии выделяла своим вниманием земляковпоэтов. На память об этой незабываемой поездке в
Кахетию у меня сохранился снимок, сделанный в Телави, невдалеке от тех мест, где в седой древности
по преданию проходил курс наук Шота Руставели.
Под огромным, просторным, как царский шатер,
тысячелетним платаном сгрудились, взявшись за руки,
участники декады — русские и грузинские поэты и их
читатели. Есть что-то символическое в этом снимке.
Ведь древний платан, несомненно, мог укрывать своей
сенью молодого Руставели. А нынче сень этого платана
в знойный июньский день щедро одарила прохладой
наследников многовековой славы зачинателя грузин­
ской литературы и их русских друзей.
Июль. Ярославль

В июне мы были в гостях у грузинских поэтов.
В июле русские литераторы принимали литераторов
братской Туркмении. Как ярославец, я возил наших
гостей к своим землякам. Была интересная поездка.
Так же как мы в Грузии, паши туркменские друзья,
297

Поэты и прозаики, знакомили ярославцев со своим
творчеством, рассказывали о второй, советской моло­
дости туркменской литературы, знакомились с досто­
примечательностями (попутная экскурсия в один из
трех старейших городов древней Руси — Ростов Вели­
кий), побывали на крупнейших предприятиях живуще­
го новой жизнью советского города. Обо всем не рас­
скажешь. Но нельзя не рассказать о своеобразном ве­
чере туркменско-русской поэзии, который состоялся в
воскресный вечер под голубым июльским небом на
огромной Советской площади, отмеченной вехами исто­
рии этого поволжского города за добрых девятьсот лет,
потому что в близком соседстве с этой площадью нахо­
дится овраг, где, по преданию, князь Ярослав убил в
день основания нового города свирепого медведя, а в
ближнем саду, как напоминание о недавнем героиче­
ском прошлом, возвышается обелиск на братской моги­
ле ярославцев, павших в борьбе за Советскую власть.
Когда на вопрос: в каком же зале Ярославля будет
вечер туркменской поэзии? — мне хозяева безмятежно
ответили, что вечер будет на Советской площади, я не
столько удивился, сколько испугался. У меня в памяти
застрял случай, когда во время посещения Маяковским
Ярославля в марте 1927 года ярославцы, к стыду на­
шему, не смогли даже заполнить партера театра
имени Волкова и Маяковский начал свой вечер с при­
глашения красноармейцам, заполнившим верхние яру­
сы, переместиться в партер.
Этими воспоминаниями и своими опасениями я по­
делился с устроителями.
— Не волнуйтесь, дорогой земляк,— сказали мне
устроители,— все течет, все изменяется. Кое в чем из­
менились и ярославцы. Говоря словами Маяковского,
298

теперь в Ярославле «понимание стихов выше довоен­
ной нормы». Сильно выше, вот увидите!
Когда мы, немного раньше объявленного, пришли
на площадь, кучка людей, человек в четыреста — пять­
сот, толпилась у широкой трибуны, установленной
вдоль одного из тротуаров. На хорошем вечере под
крышей это было достаточно иеунизительная для поэ­
зии аудитория. Но площадь есть площадь. И я готов
был в душе обозвать своих земляков хвастунами.
По мере того как стрелка на циферблате приближа­
лась к назначенному времени, со множества улиц, вли­
вающихся в озеро площади, ширясь и густея, потяну­
лись живые реки ярославцев, оживленных, празднично
одетых, празднично настроенных.
Когда в положенный срок я подошел к микрофону,
чтобы открыть вечер и представить землякам туркмен­
ских гостей, трибуну окружило плотное широкое кольцо
человеческих голов. Тысячи и тысячи глаз разглядыва­
ли будущих участников вечера. И на каждое объявлен­
ное имя по живому людскому морю прокатывалась
плескучая волна аплодисментов. А когда через усили­
тели зазвучали стихи на незнакомом слушателям турк­
менском языке — стихи Берды Кербабаева, Кара Сейтлиева и других гостей, перемежаемые русскими перево­
дами и русскими стихами,— на площади становилось
так тихо, что было слышно, как далеко на «стрелке»
тараторит по плесу моторная лодка... Можно из веж­
ливости к гостям слушать просто. Но так, как слуша­
ли за эти полтора часа, могли слушать только люди,
любящие поэзию, уважающие певучее слово настоль­
ко, что даже иноязычная стиховая речь не помеха.
А я стоял среди наших туркменских друзей, вспо­
минал, как потрясал зрительный зал волковского
299

театра бас Маяковского, мне до слез было жалко, что
среди русских поэтов, приехавших вместе с гостями,
и поэтов-ярославцев нет этого человека, всю жизнь
воевавшего за большую аудиторию, прорывавшегося
к радиомикрофону, мечтавшего о «летучем дожде
брошюр».
Все это было в нынешнем Ярославле. И огромная,
замершая в обостренном внимании живая аудитория
слушателей стиха, и голоса поэтов, разнесенные по
волнам радио во все дома городов и деревенские из­
бы колхозных сел, и полное отсутствие во всех книж­
ных магазинах книжек поэта-трибуна, несмотря на
астрономические тиражи изданий его поэзии.
Да, они правы были, мои земляки. Жизнь не стоит
па месте!
Сентябрь — октябрь. Болгария

Наши болгарские друзья решили обогатить тради­
ционный День поэзии, по нашему примеру ежегодно
проводимый в их стране, приглашением зарубежных
поэтов. В Советский Союз были посланы приглашения
десятерым поэтам. Некоторые из них не смогли по до­
машним обстоятельствам откликнуться па приглаше­
ние, но все-таки довольно большая группа советских
поэтов, и в том числе Вера Инбер, Маргарита Алигер,
Роберт Рождественский, Борис Слуцкий, Олег Шестинский, Дмитро Павлычко, откликнулась на братское
приглашение.
И вновь я стал свидетелем события, которое было
немыслимо еще полсотни лет тому назад в любой
стране мира и немыслимо ныне в любой капиталисти300

веской стране. Поэты разных народов, а кроме наших
хозяев, болгар, и нас, советских, во встречах поэтов с
читателями участвовали и французы, и немцы, и юго­
славские и румынские поэты, сливали голоса своего
сердца в единый поток дружбы и поэтического брат­
ства.
Не скрою: хорошо задуманная, но недостаточно хо­
рошо подготовленная, международная дискуссия не
очень удалась. Мешала и разница в языке на дискус­
сии и, в особенности, разница в языках, па которых
пишут поэты, чьи стихи были предметом дискуссии.
Но зато полно и радостію удалось поэтическое брата­
ние на большой читательской аудитории. Точно так же
как в июне было в Грузии, в братской Болгарии не
только горные балканские пейзажи и голубые «ма­
рины» Черного моря напоминали мне и Олегу Шестинскому нашу июньскую поездку. Так жо как за Большим
Кавказским хребтом, за горными увалами Большо­
го Балкана мы были подхвачены мощным Гольфстри­
мом дружества и братства и, от города до города, от
селения до селения влекомые этим теплым течением,
платили лирикой — цветами своего сердца — за те цве­
ты, которыми была устлана дорога поэзии от Софии до
Плевена, от Плевена до Тырнова, от Тырнова до Вар­
ны, от Варны до Казанлыка и опять до Софии. Мы
въезжали в города, и навстречу нам с красных транс­
парантов звучали слова привета Поэзии. Мы читали
стихи избранной аудитории интеллигенции, городским
рабочим, виноградарям, табаководам, рыбакам. Кое-что
из того, что мы читали, переводилось на болгарский
язык. Кое-что понималось и принималось без перево­
да — ведь русский, украинский и болгарский языки так
счастливо близки! Мы проехали по местам, овеянным
301

дыханием русской воинской славы, где памятники на­
поминали нам о дедах и прадедах, отдавших свои жиз­
ни за освобождение братского народа. В улыбках, в по­
токе щедрых, добрых слов, который шумел вокруг нас
и в Софии, и в древнем Плевене, и в древнейшей быв­
шей столице, непередаваемо прекрасном Тырнове, и на
знаменитой Шипке мы еще и еще убеждались в том,
что болгары хранят в памяти события далеких 1876 —
1877 годов и события незабываемой осени 1944 года,
когда советские воины принесли второе освобождение
народу, прогнали местных и немецких фашистов.
В этой перекличке поэтов, где с болгарской стороны
звучали голоса Младена Исаева и Васелина Георгиева,
подпольщиков и партизан, Благи Димитровой и Лиляны Стефановой, Ивана Давидкова и Божидара Бажилова, возникали голоса ушедших великих Христа Бо­
тева и Ивана Базова и поэта-героя Никола Вапцарова. И было важно и многозначительно то, что посещенио Тырнова совпало с открытием памятников Петко
и Пенчо Славейковым, чьи гражданские деяния и чья
поэзия навсегда записаны в историю национальноосвободительной борьбы болгар и болгарской поэзии.
Сентябрьско-октябрьская поездка советских поэтов
в Болгарию еще раз папомнила о необходимости раз­
двинуть национальные рамки уже ставшего традицион­
ным Дня поэзии. Это можно сделать. Это нужно сде­
лать. Это полезно сделать.
Ноябрь. Москва

Вечер во Дворце спорта, которым московские поэты
начали День поэзии 1962 года, поразил воображение
не только иностранных корреспондентов и зарубежной
302

художественной интеллигенции. Он во многом опере­
дил и превысил ожидания, которые возлагались на пе­
го Московской секцией поэтов.
Самое главное в этом вечере то, что без особой и
специальной подготовки было быстро распродано' че­
тырнадцать тысяч билетов, то есть проданы все места,
имеющиеся в зале. Но на балет на льду, не на состязанио по хоккею, а на вечер, где поэты будут читать
свои стихи. Не только были распроданы все места.
Милиции пришлось изрядно поработать, чтобы уме­
рить энергию и напор тех тысяч юношей и девушек,
которым не досталось билетов, но которые во что бы
то ни стало хотели присутствовать на этом вечере. Не
очень многим удалось прорваться сквозь кордоны за­
граждения. Но мне кажется, что все-таки число счаст­
ливчиков-«зайцев» явно превысило тысячу.
Московские поэты удостоили меня высокой чести
вести этот большой и сложный вечер. За долгую свою
жизнь в литературе я побывал на десятках вечеров и
диспутов, проводившихся в свое время Маяковским, лефовцами, конструктивистами, рапповцами. И сам я
перед войной, как секретарь секции поэтов, проводил
«дни поэзии» в закрытых залах, на открытых площад­
ках парков культуры, в Зеленом театре имени Горь­
кого. Да и во время войны мы, поэты, группировав­
шиеся вокруг газет Западного фронта, устраивали ли­
тературные вечера в те дни, когда немцы стояли в ка­
ких-нибудь сорока километрах от Москвы, когда город
до хрипоты кричал сиренами воздушных тревог и ког­
да слушатели наших вечеров не желали уходить в
убежища и требовали продолжения чтения стихов.
Да и после войны мы чувствовали, проводя литератур­
ные вечера в Политехническом, Колонном зале, Зале
303

имени Чайковского, в рабочих Дворцах культуры, им­
провизированные вечера у подножия памятника Мая­
ковскому,— как нарастает волна читательского инте­
реса к поэзии.
И все-таки, когда я, вместе с двумя десятками моих
сверстников и поэтов более молодых поколений, вышел
на эстраду и взглянул на это море людское, теряю­
щееся где-то далеко прямо, вправо и влево, как мор­
ской горизонт, сердце сжалось и радостью и, чего
греха таить, тревогой.
Как провести такой вечер? Чего ждут, зачем при­
шли сюда эти люди? Кто они? Какой тон посчитают
они уместным?
Но тревога тревогой, а дело долом. И вечер начал­
ся. Он продолжался, исключая перерыв, почти три
часа. Первое отделение ушло на взаимное ознакомле­
ние. И те поэты, чьим чтением было заполнено это от­
деление, пострадали от медленного накаливания этого
моря человеческих сердец. Зато выиграли те, кто по­
шли во втором отделении. Эмоции зала раскачались.
Начались «вызовы на бис», записки с заказами на сти­
хи, записки о поэтах и стихах, записки о судьбе поэ­
зии, записки о литературе и литераторах. Установилась
атмосфера взаимного внимания и взаимного понимания.
Зал аплодировал тем, от кого он чего-то ждал и дож­
дался, и сердито фыркал, когда Ярослав Смеляков, на­
пример, принципиально и справедливо пытался погла­
дить слушателей против шерсти.
То, что я пишу,— не запоздалая рецензия на вечер,
а эмоциональный отклик. Не скрою, мне больше всего
не понравились попытки некоторых из выступавших
подладиться ко вкусам аудитории, а ие вести ее за со­
бой. И я страшно был рад тому, что больше всего «до­
304

Шел» до аудитории в этот вечер Роберт Рождествен­
ский, выступивший принципиально только со стихами
публицистического жанра и высокого гражданского
накала.
На вечере было послано в президиум больше трех­
сот записок. Они были разные, как обычно бывает на
поэтических вечерах. Среди них большинство записокзаказов поэтам прочитать те или иные стихи. Были
записки-рецензии. Короткие. Иногда отчаянно востор­
женные. Иногда ехидные, иногда колючие. Запомни­
лась мне записка, адресованная одному из старших
поэтов, участвовавших в вечере:
«Дорогой Имярек. То, что вы сегодня прочли,— не
лучшее из написанного вами. Вам бы прочесть ваши
стихи двадцатых годов да показать бы молодым, как
вы писали, когда были молодыми».
Публика спрашивала. И публика хотела слушать
ответы на свои вопросы. Когда уже истекли все нор­
мы внимания к стихам и председательствующий объ­
явил о закрытии вечера и невозможности ответить на
все вопросы, многие сотни людей сгрудились около
эстрады, желая сидеть хоть до утра, лишь бы удовлет­
ворить свое литературное любопытство.
Уходя из Дворца спорта домой, усталые, радост­
ные, мы не могли не вспомнить цитированные летом в
Ярославле слова Маяковского о том, что ныне «пони­
мание стихов выше довоенной нормы».
Куда выше!
Так вписался в мою жизнь 1962 год. Если бы спро­
сить других советских поэтов, они бы рассказали вам
то же самое. И вы бы увидели воочию, какие обильные
и радостные плоды дает урожай культурной револю­
ции в наше время.
11

А. Сурков, т. 4

305

Москва, август 1963 года.

На днях, после ленинградской встречи романистов,
после московского вечера Европейского сообщества, на
котором вновь прозвучали голоса поэтов Франции и
Италии, Югославии и Болгарии, Германии и Пакиста­
на и других стран в слиянии с голосами советских поэ­
тов, я гулял с одним моим зарубежным другом-поэтом
по улице Горького.
Он спросил меня: чем объясняется все то, о чем я
рассказал ему — о народном интересе к поэзии в на­
шей стране, и посетовал на то, что в мире, где он живет,
аудитория поэта сузилась до тесных групп рафиниро­
ванных знатоков и снобов.
Я сказал моему другу, что наше счастье — культур­
ная молодость нашего общества. Для людей, которые за
сорок пять лет советской жизни обрели радость чтения
книг, на их и наше счастье, пе наступила гибельная
для культуры и искусства старческая пресыщенность,
заставляющая поэтов ударяться в формальные и архео­
логические изыски, до предела затемнять стих и боять­
ся как огня изображения нормальных человеческих
чувств, больших общественных страстей времени. Мы
прошли от проспекта Карла Маркса до Белорусского
вокзала. На нашем пути встали как хранители великой
преемственности чувств три русских писателя.
Спокойно сосредоточенный Пушкин вглядывался в
просторы времени. И мой спутник вспомнил слова его
«Вакхической песни»:
Да здравствуют музы, да здравствует разум!
Да здравствует солнце, да скроется тьма!
306

У памятника Горькому я напомнил спутнику, что
этот человек, на грани нынешнего столетия, прокри­
чал в окружавшую его тьму окуровской Руси сверкаю­
щие, как факел, слова:
Безумству храбрых поем мы славу!
Безумство храбрых — вот мудрость жизни!

Между этими двумя гигантами, собравшими в сво­
ем творчестве великую взрывчатую силу своих эпох,
возвышался на площади своего имени широкогрудый,
стремительный, рассекающий плечом ветер эпохи Мая­
ковский, который в самые трудные дни революции на­
писал источающие свет и поистине атомное тепло
строки:
Светить всегда,
светить везде,
до дней последних донца,
светить — и никаких гвоздей!
Вот лозунг мой —
и солнца!

Я сказал моему спутнику, что, очевидно, все, что
я ему рассказывал о нашей поэзии, о нашем читателе,
о жизни стиха в человеческих сердцах, было предоп­
ределено тем, что мы переняли эстафету преемствен­
ности от этих трех гигантов, вставших знаками бес­
смертия на центральной магистрали столицы.
— Да, вы, пожалуй, правы,— сказал мой спутник и
спросил: — Что, в эти дни был какой-то пушкинский
юбилей?
— Нет, а что?
— Но почему же у пьедестала памятника сложено
столько букетов живых цветов?
И*

307

И тут я вспомнил, что летом ли, весной ли, дожд­
ливой ли осенью или в январскую пургу у ног Пуш­
кина не переводятся букеты цветов, ежедневно при­
носимые нынешними почитателями его светоносного
гения...
Да, так бывает только у нас.
Лет пятнадцать тому назад я был в одной из стран
в усыпальнице, где похоронены два великих поэта и
один политический авантюрист. Надгробья поэтов бы­
ли затканы тонким слоем пыли. А гроб авантюриста
украшен белыми и красными гвоздиками.
Верю, думаю, что недалеко то время, когда и в
этой усыпальнице цветы переместятся туда, куда пе­
ремещает их социализм,— к подножию светлой памяти
поэтических гениев.
Но это уже рассуждения сбоку от главной темы.
А может быть, и не очень сбоку?
1963

О ЛИКВИДАЦИИ ПОСЛЕДСТВИЙ КУЛЬТА
ЛИЧНОСТИ

Одной из важнейших задач, вытекающих из дея­
тельности XX съезда КПСС, является решительное
преодоление последствий культа личности И. В. Ста­
лина во всех областях жизни советского общества.
Отрицательное влияние культа личности на разви­
тие советской литературы, особенно в послевоенные
годы, несомненно.
С довоенных лет утвердился новый, глубоко пороч­
ный по своему характеру жанр стихотворных писемпосланий от имени народов СССР, адресованных
И. В. Сталину по разным случаям и обстоятельствам
жизни того или иного народа. В создании этих писем,
как правило, принимали участие виднейшие поэты, и
именно в этом жанре писем-од выработался и укре­
пился, перешедший потом и в другие жанры и виды
литературы, напыщеннопвыспренний стиль славословия
и наделения одной личности историческими заслугами
309

и достоинствами, неотъемлемо принадлежавшими пар­
тии и народам, от имени которых эти письма сочи­
нялись.
По произведениям поэтов всех братских литератур
СССР можно проследить, как с годами земной, чело­
веческий образ И. В. Сталина последовательно транс­
формировался в образ-символ, наделенный всеми ска­
зочными чертами вождя-отца, воплощающего в себе и
разум, и волю, и силу, и дальновидность, и историче­
скую непогрешимость народа и партии. Степень рас­
пространения в обществе культа личности была на­
столько широка, что среди советских поэтов трудно
найти таких, которые бы в те годы в той или иной
мере не приняли участия в создании произведений,
прямо содействовавших распространению культа лич­
ности И. В. Сталина.
С не меньшей наглядностью участие литературы и
искусства в распространении культа личности можно
проследить на развитии кинематографии. Самыми вы­
разительными образцами такого «культового» искусст­
ва являются картины «Клятва», «Падение Берлина»,
«Незабываемый 1919-й». В этих картинах, в особенно­
сти в первых двух, образ И. В. Сталина и многие эле­
менты действительности, его окружающей, принимают
чисто сказочные черты. Встав на путь резкого пре­
увеличения роли единичной личности в истории наро­
да, авторы с неизбежностью встали на путь субъекти­
вистского насилия над обстоятельствами и фактами
истории народа и коммунистической партии.
Прямым следствием культа личности в развитии
искусства кино и кинодраматургии и, в большой мере,
театральной драматургии было введение в картины и
пьесы, далекие по тематике и проблематике, «проход­
310

ных» образов революционных вождей, и в частности
и в особенности И. В. Сталина.
Из этого источника идет и пагубно повлиявшее на
развитие кино (и отчасти театральной драматургии)
незакономерное, одностороннее увлечение созданием
произведений историко-биографического жанра, что при­
вело к выпуску на экран ряда однообразных в своей
схематической помпезности игровых и псевдодокументальных картин и к резкому ослаблению в совет­
ском кино животворной традиции народности его содеряїания, породившей в пору расцвета советской ки­
нематографии ее лучшие, прозвучавшие на весь мир
новаторские произведения. Чем больше кинодраматур­
ги и режиссеры углублялись в дебри историко-биогра­
фического жанра, тем меньше оставалось места в их
творческой деятельности для рядового строителя со­
циализма — подлинного творца истории.
Преувеличение роли личности И. В. Сталина нашло
в той или иной форме отражение и в советской прозе,
и в других видах литературы и, несомненно, послужи­
ло возрождению в творчестве ряда писателей субъек­
тивистских тенденций, оформившихся наиболее ярков
послевоенные годы в виде того, что в литературе при­
нято определять понятием «бесконфликтность».
Коцца в начале пятидесятых годов борьба с бес­
конфликтностью и лакировкой действительности вста­
ла в повестку дня литературной жизни, было потраче­
но бесполезно много энергии на выяснение «подлин­
ных (виновников» появления этой псевдотеории. Их
пытались искать то среди руководящих деятелей лите­
ратуры, то среди критиков, то среди писателей, отдав­
ших наибольшую дань бесконфликтности в своих про­
изведениях.
311

Резкая постановка партией вопроса о лйквйДации культа личности как выражения враждебного
марксизму-ленинизму субъективизма позволяет с без­
ошибочностью определить подлинный источник воз­
никновения бесконфликтности в литературе и искус­
стве.
Если исторические обстоятельства сложились так,
что на определенное время во главе общества оказа­
лась личность, которую наделили чертами непогреши­
мости, личность, стоящая вне. критики, не 'МОГЛО не
случиться так, что при оценке произведения литера­
туры и искусства стало отдаваться предпочтение про­
изведениям, где раскрытие острых противоречий, со­
путствующих борьбе нового со старым, стало подме­
няться борьбой между «хорошим» и «отличным», а
присущие действительности конфликты стали транс­
формироваться в легко снимаемые авторским произво­
лом «недоразумения».
Еще несколько лет тому назад, вкривь и вкось об­
суждая и осуждая бесконфликтность и ее носителей,
литераторы и критики не могли поставить всех точек
над «и», дать этому явлению правильную квалифика­
цию как выражению чуждой марксизму-ленинизму,
чуждой методу социалистического реализма субъекти­
вистской тенденции, вытекающей из субъективистской
природы культа личности.
Разоблачая тенденции приукрашивания действи­
тельности, у пас в последние годы сделали чуть ли не
единственным козлом отпущения С. Бабаевского, на
которого навалили весь груз грехов бесконфликтности.
Спору нет, образ Сергея Тутаринова — очень вырази­
тельное проявление «культа личности в районном мас­
штабе». Но и до и после появления в литературе
312

«Кавалера Золотой Звезды» у нас немало появлялось
произведений с тенденцией сглаживания углов, равно
как и произведений, в которых действовали «исключи­
тельные личности». К этим последним относятся, на­
пример, в творчестве Ф. Панферова Кирилл Ждаркин,
чья родословная простирается на тридцатые годы, и
его двойник военных и послевоенных лет «сверхдирек­
тор» Николай Кораблев. Много не менее выразитель­
ных примеров субъективистского авторского произвола
в распоряжении материалом действительности можно
было бы иочерппуть и в послевоенных произведениях
Н. Вирты или А. Сурова и некоторых других литера­
торов. А разве не знаком чистого субъективизма от­
мечены некоторые драматургические произведения, на­
писанные в послевоенные годы на тему о борьбе с
низкопоклонством в науке и искусстве, на тему после­
военных конфликтов между силами мира и поджига­
телями войны?
Если участие литературы в утверждении культа
личности И. В. Сталина— перевернутая страница ее
истории, то бесконфликтность и лакировка — пробле­
мы, не снятые с повестки дня наших литературных
дискуссий. О живучести этих тенденций наглядно го­
ворят десятки кинокартин, выпущенных после 1953 го­
да. Как трудно писатель освобождается от инерции
«бесконфликтного» мышления, наглядно показывает
опубликованный недавно роман Н. Вирты «Крутые
горы».
Спутником культа личности, наложившим замет­
ный отпечаток на развитие литературы в послевоен­
ные годы, был субъективизм в оценке произведений
литературы и искусства, нашедший наиболее яркое вы­
ражение в ежегодных присуждениях Сталинских пре313

мий. Самым характерным проявлением такого субъек­
тивистского произвола является факт присуждения
трех Сталинских премий за трехтомный роман С. Ба­
баевского. К явлениям такого же рода относится и
присуждение Сталинских премий таким произведени­
ям литературы, как «В стране поверженных» Ф. Пан­
ферова, «Югославская трагедия» О. Мальцева, «Хлеб
наш насущный» Н. Вирты, пьесы А. Сурова, «Илья
Головин» С. Михалкова. Список подобных произведе­
ний мог быть увеличен и впятеро и вдесятеро. Из года
в год, по мере расширения круга премируемых произ­
ведений за счет снижения требовательности к их идей­
ному и художественному качеству, шел опасный для
литературы процесс инфляции звания лауреата Ста­
линской премии, мешавший нормальному развитию ли­
тературы. Если строго проанализировать случаи субъ­
ективизма в оценках литературных произведений,
которым были присуждены Сталинские премии, то ста­
нет видна определенная установка на поощрение таких
из них, в которых в угоду бесконфликтности сглажива­
лись противоречия роста нашего общества, или такие,
в которых место и значение руководителя выпячива­
лось за счет стушевывания значения творческой дея­
тельности народных масс, или такие, в которых пре­
обладал поверхностный политически-иллюстративный
элемент.
Было бы оскорбительной неправдой распространить
(как это делают некоторые наши недоброжелатели за
рубежом) вредные последствия культа личности, на­
званные выше, на всю многонациональную советскую
литературу, на всех или даже на заметное число тех
писателей, с творчеством которых связан рост нашей
дитературы.
314

Разве сказалось отрицательное ¡влияние культа лич­
ности на опубликованной в 1940 году последней, чет­
вертой книге «Тихого Дона» или на опубликованных
в недавнем прошлом многочисленных главах из вто­
рой книги «Поднятой целины» М. Шолохова? Разве
уменьшилась художественная ценность чудесных ска­
зов П. Бажова оттого, что они появлялись в годы, от­
меченные влиянием культа личности? Разве пороки
субъективизма, связанные с культом личности, испор­
тили поэмы «Василий Теркин» или «Дом у дороги»
А. Твардовского? Разве не лучшей, не совершенней­
шей по высоте мастерства и глубине исторического
видения является неоконченная третья книга романа
«Петр Первый» А. Толстого, написанная автором уже
после повести «Хлеб», в которой щедро отдана дань
влиянию культа личности? Разве, несмотря на возник­
новение образа И. В. Сталина в .эпизоде смотра Кон­
армии в Касторной на страницах «Необыкновенного
лета», уменьшается идейная и художественная цен­
ность послевоенной дилогии К. Федина? Можно было
бы много раз повторять эти «разве», называя произве­
дения писателей, работающих во всех видах и жан­
рах, во всех братских литературах Советского Союза.
Не оставляя в тени ни одного отрицательного яв­
ления в развитии советской литературы в годы воз­
действия культа личности, мы ни на одну минуту не
должны забывать, что социалистическая природа на­
шего общества и верность правде жизни страховали
творчество большинства писателей от пороков, привне­
сенных культом личности, точно так же как этим за­
страховано было самое наше общество от распростра­
нения пороков культа на его основы, что ныне пы­
таются ему приписать враги социализма.
315

Прискорбнейшим спутником культа личности были
многочисленные случаи произвола и нарушения совет­
ской законности в применении карательной политики.
В эти годы подверглась необоснованным репрессиями
была устранена из литературной жизни очень большая
группа литераторов, представляющая едва ли не все
литературы Советского Союза. За последние три года,
благодаря энергичным мерам партийного и государ­
ственного руководства, обеспечившим пересмотр судеб­
ных дел необоснованно репрессированных, возвращены
многонациональному читателю Советского Союза мно­
гие талантливые произведения, составляющие неотъ­
емлемую часть истории нашей литературы, возвраще­
ны в свою творческую среду многие писатели из числа
подвергнувшихся необоснованным репрессиям.
Таким образом, ликвидированы многие «белые пят­
на» в истории советской литературы, и перед ее исто­
риками открылась широкая возможность восстановить
картину литературного развития в послеоктябрьские
годы во всей многосложности живого процесса роста
повой, социалистической литературы.
Ближайшая задача
советского
литературоведе­
ния — учесть все новые возможности, открытые перед
ним деятельностью XX съезда КПСС.
В свете решений XX съезда КПСС стали нагляд­
ными все недостатки первых опытов создания «очер­
ков» по истории русской, украинской, белорусской,
таджикской и других литератур, закованных в схему
исторического развития, предложенпую
«Кратким
курсом истории КПСС».
Механическое распространение схемы историче­
ской периодизации «Краткого курса» на историю ли­
тературы, с игнорированием особых, специфических
316

лерт различия, присущих этой идеологической над­
стройке, наглядно показало, как далеко зашла .механи­
зация мышления в годы процветания культа личности
среди людей, долгое время подвергавшихся воздейст­
вию окружающей их атмосферы цитатничества, начет­
ничества, вульгарного догматизма, подмены исследова­
ния живых фактов популяризаторской поверхностной
компиляцией готовых «апробированных» мнений.
Ликвидация последствий культа личности, связан­
ная в литературе с необходимостью заново рассмот­
реть и переоценить многие произведения, созданные
за последние полтора-два десятилетия, и в особенно­
сти в послевоенные годы, равно как и работы по тео­
рии и истории советской литературы и плоды творче­
ской деятельности литературной критики, с особой си­
лой подчеркивает необходимость усиления значения
работы наших литературоведов, теоретиков литерату­
ры, эстетиков и литературных критиков. Освобож­
даясь от недостатков своей предшествующей деятель­
ности, обусловленных влиянием культа личности, ли­
тературоведы и критики обязаны содействовать ско­
рейшему освобождению от подобных же влияний твор­
чества наших прозаиков, поэтов, драматургов театра
и кино.
Главнейшим отрицательным последствием культа
личности в развитии литературы в последние полторадва десятилетия было заметное ослабление народно­
сти тематики и проблематики нашей литературы за
счет повышенного внимания к деятельности руководя­
щих личностей.
Оглядываясь на вчерашний день пашей литерату­
ры, мы с гордостью можем заметить то, что главной,
двигающей историю силой, отразившейся в лучших,
317

смелых, новаторских произведениях советских писате­
лей, был «железный поток» народных масс, штурмовав­
ших под водительством партии Зимний дворец и Кремль
в незабываемые октябрьские дни. Они отбили натиск
четырнадцати держав вкупе с отечественной белой
гвардией, победили в сложных условиях нэпа страш­
ную послевоенную разруху, строили и построили мо­
гучее, первое в мире социалистическое государство.
Вспомните «Железный поток», «Чапаев», «Раз­
гром», «Тихий Дон». Вспомним «Поднятую целину»,
«Цемент», посвященные социалистическому строитель­
ству романы Шагинян, Эренбурга, Катаева, Крымова,
Ильина и другие книги. Вспомним «Педагогическую
поэму» и «Как закалялась сталь», вспомните «Любовь
Яровую», «Шторм», «Бронепоезд», «Гибель эскадры».
Во всех этих книгах и пьесах есть герои первого пла­
на, герои второго плана и просто «действующие ли­
ца». Но все эти герои первого и второго плана выделе­
ны, а не отделены от остального круга действующих
лиц книги или пьесы.
Невиданный народный успех лучших произведений
советской литературы объясняется глубокой народ­
ностью их содержания, народностью их героев, народ­
ностью их языка и изобразительных средств.
Беда произведений советской литературы, несущих
на себе отпечаток отрицательного влияния культа лич­
ности, состоит в том, что их авторы отделяли героев
от народной массы, как бы возвышали их над наро­
дом, в то время как сама природа нашего общества,
сама природа литературы социалистического реализма
требовала не отделения, а выделения из общей массы
тех, в ком с наибольшей характерностью и вырази­
тельностью раскрыты черты и свойства характеров,
318

присуіцие самой народной ¡массе, которые до тех пор
герои, .цока идут впереди народной массы, не отры­
ваясь от^цее, и перестают быть героями в ту минуту,
когда встают над народной массой.
Для предшествовавшей нам дооктябрьской русской
литературы было исторически ¡закономерно то, что
Гриневы и Болконские являлись героями литературы,
а Савельичи и Платоны Каратаевы — ее персонажами,
ибо во времена создания этих романов Гриневы и
Болконские олицетворяли собой субъект, а Савельичи
и Каратаевы — объект истории.
С тех пор как совершилась Октябрьская револю­
ция, народные массы из объекта истории преврати­
лись в ее двигательную и направляющую силу, тем
самым: определив и новое свое место на страницах но­
вой, социалистической литературы. Вот почему в годы
культа личности попытки возвысить образ вождя над
народом, представить его не в подлинном его качестве
исполнителя исторических стремлений народа, а в ка­
честве верховного подателя мудрости и благ противо­
речили и природе нашего общества, и природе нашей
литературы, ее врожденной народности, демократизму.
1956

ЛИТЕРАТУРА, ПАРТИЯ, ГОСУДАРСТВО

Победа, одержанная в дни Великой Октябрьской
социалистической революции над силами капитализ­
ма, роль коммунистов в защите завоеваний Октября,
а после гражданской войны в строительстве социализ­
ма и защите его достижений определили историческое
место Коммунистической партии Советского Союза в
Советском государстве как всенародно признанной ру­
ководящей силы нашего общества.
Единение партии и народа всегда было и продол­
жает быть краеугольным камнем морально-политиче­
ского единства нашего многонационального общества.
Из такой роли партии в жизни советского обществ
ва следует и ее роль направляющей и руководящей
силы в глубинном процессе культурной революции,
беспрерывно проходящей в стране, а cneflOBáTenbHo, и
в развитии литературы и искусства как одной из важ­
ных сторон культурной революции.
Огромная идейно-воспитательная работа в народных
массах, которую партия вела, готовя Октябрьскую
320

революцию, и после октябрьской победы, когда надо
было приводить политическое сознание миллионных
народных масс в соответствие с задачами построения
нового общества, предопределила огромный интерес
партии к ¿опросам развития литературы как одного из
эффективнейших средств преобразующего воздействия
на мысли и чувства народа.
Именно этим следует объяснить факт появления в
горячие революционные дни 1905 года знаменитой ле­
нинской статьи «Партийная организация и партийная
литература». В предвидении огромной исторической ро­
ли, которую должна будет сыграть большевистская пар­
тия в развивающейся русской революции, В. И. Ленин
с присущей ему прямотой и остротой писал: «Литера­
турное дело должно стать частью общепролетарского
дела...», и бросил клич: «Долой литераторов беспартий­
ных! Долой литераторов сверхчеловеков!»
Все сохраненные для истории документы общения
В. И. Ленина с А. М. Горьким наглядно подтверждают,
какое огромное значение литературе и труду писателяреволюционера придавали Ленин и партия. Закономер­
но, что в годы оживления революционного движения
после реакции (1912—1914) созданные легальные газе­
ты большевиков «Звезда» и «Правда» становятся цент­
ром притяжения для поднимающихся из народных масс
революционных писателей. На страницах этих газет
находит трибуну Демьян Бедный, и из кружка, объеди­
ненного вокруг «Правды», под моральным шефством
Максима Горького, появляются первые сборники произ­
ведений пролетарских писателей.
Уже в предреволюционные годы партия заявила
свою волю и право на роль собирателя и идейного ру­
ководителя литературных сил рабочего класса, опреде­
521

лила на десятилетня вперед основные принципы осуще­
ствления партийного руководства литературой.
Мы помним, что, безоговорочно считая литературное
дело частью общепролетарского дела, Ленин в своей
статье считал необходимым напомнить:
«...литературное дело всего менее поддается механи­
ческому равнению, нивелированию, господству большин­
ства над меньшинством... в этом деле безусловно необ­
ходимо обеспечение большего простора личной инициа­
тиве, индивидуальным склонностям, простора мысли и
фантазии, форме и содержанию. Все это бесспорно, но
все это доказывает лишь то, что литературная часть
партийного дела пролетариата не может быть шаблонно
отождествляема с другими частями партийного дела
пролетариата».
Через много лет после того, как написана была эта
статья, В. И. Ленин, беседуя с Кларой Цеткин, уже в
условиях, когда революция победила, вновь возвращает­
ся к той же мысли:
«В обществе, базирующемся на частной собственно­
сти, художник производит товары для рынка, он нуж­
дается в покупателях. Наша революция освободила
художников от гнета этих весьма прозаических усло­
вий. Она превратила Советское государство в их за­
щитника и заказчика. Каждый художник, всякий, кто
себя таковым считает, имеет право творить свободно,
согласно своему идеалу, независимо ни от чего».
Но, так же как и в статье, написанной в 1905 году,
Ленин завершает свое суждение о месте художника
в советском обществе и его праве творить свободно та­
кими словами:
«Но, понятно, мы — коммунисты. Мы не должны
стоять, сложа руки, и давать хаосу развиваться, куда
322

хочешь\ Мы должны вполне планомерно руководить
этим процессом и формировать его результаты».
Это же двухстороннее решение вопроса о руковод­
стве в области культуры и литературы нашло свое от­
ражение и в письме ЦК РКП (б) «О пролеткультах».
В параграфе втором этого письма недвусмысленно
говорится о том, что «творческая работа Пролеткульта
должна являться одной из составных частей работы
Наркомпроса как органа, осуществляющего пролетар­
скую диктатуру в области культуры».
Утвердив право государства (Наркомпрос) вмеши­
ваться в деятельность Пролеткульта, то же письмо со­
держит в себе указание:
«ЦК РКП (б) дает Наркомпросу директиву созда­
вать и поддерживать условия, которые обеспечивали бы
пролетариям возможность свободной творческой работы
в их учреждениях».
Дальше в письме, в развитие этого указания, ска­
зано:
«ЦК не только не хочет связать инициативу рабо­
чей интеллигенции в области художественного творчест­
ва, но, напротив, ЦК хочет создать для нее более здоро­
вую, нормальную обстановку и дать ей возможность
плодотворно отразиться на всем деле художественного
творчества... Партия сделает все возможное, чтобы это
дело действительно попало в руки рабочей интеллиген­
ции, чтобы рабочее государство дало в руки рабочей
интеллигенции все необходимое для этого».
В известной резолюции ЦК РКП (б) от 18 июня
1925 года, впервые после Октябрьской революции, ши­
роко определена политика партии в области литерату­
ры, сформулированы принципы партийного руковод­
ства развитием советской литературы.
323

И в этой резолюции, утверждающей, что «руковод­
ство в области литературы принадлежит рабочему клас­
су в целом, со всеми его материальными и идеологиче­
скими ресурсами», партия подчеркивает необходимость
«тактичного и бережного отношения к ним (так назы­
ваемым «попутчикам»), то есть такого подхода, который
бы обеспечивал все условия для возможно более быст­
рого их перехода на сторону коммунистической идео­
логии».
Далее в резолюции говорится, что «партия в целом
отнюдь не может свяізать себя приверженностью к ка­
кому-либо направлению в области литературной формы.
Руководя литературой в целом, партия также мало мо­
жет поддерживать какую-либо одну фракцию литерату­
ры (классифицируя эти фракции по различию взглядов
на форму и стиль"), как мало она может решать резо­
люциями вопросы о форме семьи, хотя в общем она,
несомненно, руководит и должна руководить строи­
тельством нового быта».
Этот глубокий экскурс в область литературной поли­
тики партии, призванный показать принципы руковод­
ства партии развитием литературы, необходим нам, что­
бы стали понятными причины того, что и после XX
съезда партии, когда право партии па руководство ли­
тературой подвергалось вновь особенно яростным ата­
кам из лагеря реакции и со стороны некоторых лите­
раторов в Югославии, Венгрии и Польше, целесообраз­
ность и плодотворность руководства партии развитием
советской литературы были непреложно ясны для по­
давляющего большинства советских писателей, какую
бы из братских литератур они ни представляли.
Это обстоятельство, однако, не должно закрывать
от нас ряда единичных выступлений в печати и на
324

собраниях, где прямо или чаще всего косвенно отдель­
ными людьми ставилась под сомнение линия партии в
вопросах литературы.
Если к этому добавить единичные устные выступле­
ния некоторых литераторов на тему о «литературе без
редакторов», то, пожалуй, этим и исчерпываются все
случаи публичных выступлений, так или иначе затраги­
вавших вопросы политики партии в области литера­
туры.
Сорокалетний путь развития советской литературы
не давал и не может дать любому объективному ис­
следователю материал для доказательства отрицатель­
ного влияния партийного руководства на рост литера­
туры.
Наоборот, можно найти множество подтверждений
плодотворности вмешательства партии в ход литератур­
ных дел.
Энергичное вмешательство партии в пролеткультов­
ские дела, совершенное по инициативе В. И Ленина,
избавило нашу литературу и искусство от многих гре­
хов нигилистического пренебрежения к наследству про­
шлого, оградило молодую культуру от замыкания в уз­
ких рамках догматического сектантства.
Резолюция, принятая в 1925 году, сильно способст­
вовала уже начавшемуся процессу консолидации лите­
ратурных сил в предвидении свертывания нэпа и пере­
хода революции в новое наступление.
Не менее энергичное вмешательство партии в ход
литературных дел в апреле 1932 года положило конец
разобщению литературы на группы и группочки, послу­
жило созданию единого Союза писателей, объединивше­
го в своих рядах все живые силы литератур Совет­
ского Союза.
325

В трудные полосы жизни Литературы й искусства,
когда на отдельных участках идеологической деятель­
ности стали приметны элементы разброда и идейных
шатаний, ЦК партии своими решениями помогал лю­
дям литературы и искусства вовремя приостановить бо­
лезнетворные процессы, которые могли привести к дале­
ко идущим последствиям.
Но любой документ, как бы он ни был важен и зна­
чителен, обусловлен в своем содержании и в своих вы­
водах временем и обстоятельствами своего появления на
свет. Эту обусловленность надо учитывать не только
историку литературы, но и каждому человеку, желаю­
щему понять содержание документов в свете задач се­
годняшнего дня.
Отдельные частности, отдельные персональные оцен­
ки того или иного деятеля литературы и искусства, со­
держащиеся в том или ином документе, могут со вре­
менем устареть. Но главное остается и действует.
И при сегодняшнем положении вещей в литературе,
когда идут споры о том, отдавать ли предпочтение «по­
знавательной» или «воспитательной» роли литературы в
обществе, когда, вслед за еще не ликвидированной опас­
ностью лакировки и бесконфликтности, возникает опас­
ность односторонне негативного изображения действи­
тельности, когда сцена советского театра вновь обильно
засоряется низкопробной переводной пошлятиной, а в
кино количественный рост сопровождается сильным
снижением идейно-художественного уровня, — в такое
время по-прежнему актуально звучит утверждение, что
«сила советской литературы, самой передовой литерату­
ры в мире, состоит в том, что она является литерату­
рой, у которой нет и не может быть интересов, кроме
интересов народа, интересов государства», что «задача
326

советской литературы состоит в том, чтобы помочь го­
сударству правильно воспитать молодежь, ответить на
ее вопросы, воспитать новое поколение бодрым, веря­
щим в свое дело, не боящимся препятствий, готовым
преодолеть всякие препятствия».
Это положение, подтвержденное как с трибуны
XX съезда КПСС в отчетном докладе ЦК, так и в при­
ветствии ЦК КПСС Второму съезду советских писате­
лей, было и остается руководящей нитью творческих
поисков советской литературы сегодня, когда в свете
решений XX съезда каждому писателю приходится за­
ново переоценивать свой путь в литературе.
Сколь последовательно и решительно партия ставила
вопросы идейного направления развития советской ли­
тературы, столь же последовательно она, из документа
в документ, предупреждала партийных и государствен­
ных работников от мелочной опеки, ретивого админист­
рирования, некомпетентного вмешательства в сложный
процесс развития новой литературы и нового искусст­
ва. Эти предупреждения неоднократно звучали в выска­
зываниях В. И. Ленина, который своей перепиской с
Горьким в пору идейных шатаний писателя дал пар­
тийным руководителям на будущее предметный урок
сочетания подлинно ленинской идейной непримиримо­
сти и неуступчивости с величайшим, подлинно ленин­
ским тактом и терпеливостью. Эти предупреждения за­
фиксированы едва ли не во всех партийных докумен­
тах, относящихся к литературе и искусству. Й наша
задача, задача организованной литературной общест­
венности, состоит в том, чтобы, опираясь на авторитет
ленинских высказываний и партийных документов, ре­
шительно мешать всем и всяческим проявлениям мелоч­
ной опеки, администрирования и некомпетентного вме­
327

Шательства в своей среде, в критике, в журнальной и
книжно-издательской деятельности, где бы они ни про­
являлись и с чьей бы стороны ни исходили.
С тех пор как в нашей стране сложилась всесоюз­
ная организованная литературная общественность, объ­
единяющая партийных и беспартийных литераторов,
партия свое идейное влияние на развитие советской
литературы осуществляет посредством органов этой об­
щественности, в которые входят и писатели-коммуни­
сты и многочисленная группа беспартийных писателей,
разделяющих вместе с коммунистами труд и ответст­
венность по формированию писательского общественно­
го .мнения.
Ни в одной стране мира писатели не располагают
такими мощными средствами реализации плодов своего
творческого труда, как в СССР.
В Советском Союзе крупнейшие издательства пер­
вой книги принадлежат Союзу писателей СССР и пи­
сательским союзам братских литератур. Фактически вся
обширная сеть так называемых «толстых» литературно­
художественных журналов в стране принадлежит сою­
зам писателей. И в Москве и в крупных братских
союзах мы располагаем своими газетами. Наши изда­
тельские возможности бурно растут с каждым годом.
Достаточно напомнить о том, что только число органов
Союза писателей СССР, выходящих на русском языке,
за время после Второго съезда писателей (1954) уве­
личилось с 6 до 16, что число новых книг, выходящих
в издательстве «Советский писатель», растет с каждым
годом и, если бы не недостаток бумаги, возросло бы
вдвое против нынешнего.
Располагая такой обширной сетью издательств и
периодических изданий, направление деятельности ко328

Toptix сосредоточивается в руках правлений соіозов itiîсателсй, редакционных советов и редакционных колле­
гий, в которых представлены писатели, принадлежащие
к разным творческим течениям, советская литературная
общественность может оказывать реальное влияние на
развитие нашей литературы.
Существование редакционных советов в государст­
венных и общественных издательствах, выпускающих
художественную литературу, равно как и существова­
ние художественных советов в театрах и на киносту­
диях, расширяет возможности нашего влияния и на те
издательства, театры и киностудии, непосредственное
руководство которыми находится в руках государствен­
ных органов.
Беда и вина нашей общественности, и в первую оче­
редь руководящих органов Правления союза, состояла в
том, что эти права и возможности писательского кол­
лектива не были достаточно эффективно использованы
в интересах развития литературы.
К стыду своему, мы должны признать, что значи­
тельная часть членов издательских редсоветов (в том
числе наиболее видные и авторитетные писатели) край­
не слабо участвуют в работе редсоветов. То же можно
сказать и о многих членах редакционных коллегий
наших газет и журналов. Слабая работа писателей —
членов редакционных коллегий — приводит к тому, что
журналы становятся на деле органами платного рабо­
чего аппарата и, не всегда, главного редактора. Такую
же картину можно наблюдать и в деятельности раз­
личных художественных советов.
Руководящие органы союза (Президиум и Секрета­
риат), не осуществляя в своей повседневной деятель­
ности подлинной коллективности в работе этих органов,
329

не смогли привести в действие такие могучие рйчаГи
демократического управления писательскими делами,
как коллективно действующие и коллективно отвечаю­
щие перед писательской общественностью редакцион­
ные коллегии журналов и газет, редакционные советы
в издательствах и художественные советы в творче­
ских коллективах смежных искусств.
Разговоры о реализации широчайших возможностей
творческой свободы писателя, которые дает ему совет­
ское общество, останутся праздными разговорами до тех
пор, пока деятельность издательств и редакций, где
становится реальной эта свобода, не будет сопровож­
даться высокой активностью и ответственностью писа­
тельских коллективов, составляющих редакционные со­
веты и редакционные коллегии, и всего коллектива пи­
сателей объединяемого союза.
1956

СОВРЕМЕННИКИ

ВЛАДИМИР МАЯКОВСКИЙ

*

Поэт
настоящий
вздувает
заранее
из искры
неясной —
ясное знание.
В. Маяковский

Зимний московский вечер. Маяковский на трибуне
конференции пролетарских писателей. Окончив страст­
ную речь, он вынул из кармана красную записную
книжку. В напряженной тишине зала гремят обращен­
ные в будущее строки:
Слушайте,

товарищи потомки,
агитатора,
горлана-главаря.

Отзвенело покрытое аплодисментами последнее сло­
во поэмы, но каждый слушатель унес в памяти заклю­
чительные строки;
333

Явившись
в Це Ka Ka
идущих

светлых лет,
над бандой

поэтических
рвачей и выжиг,

я подыму,
как большевистский партбилет,
все сто томов
моих
партийных книжек.

Задуманная как вступление к большому произведе­
нию о пролетариате, строящем социализм, эта замеча­
тельная поэма стала завещанием поэта его сегодняшним
и будущим читателям, его товарищам в борьбе за поэ­
зию социализма.
Прошло шесть лет. Первый срок испытания силы
поэта временем. Блестяще выдержанное испытание! За
гранью этих лет не стерлись в памяти людей строки его
лирики. Не покрылось пеплом забвения его имя. Жи­
вой Маяковский со страниц книги разговаривает с мил­
лионами читателей. Живой Маяковский участвует в
поэтических спорах наших дней.
Чтобы понять силу таланта поэта, характер его
творчества, надо создать его образ в динамике раз­
вития, в единстве сложного процесса роста. Только
тогда станет ясно, как из талантливого бунтаря-оди­
ночки вырос замечательный революционный поэт,
оплодотворивший своим влиянием полтора десятиле­
тия роста советской и зарубежной революционной
поэзии,
334

* * *

Говорят —
я темой и-н-д-и-в-и-д-у-а-л-е-н!
В. Маяковский

Индивидуализм Маяковского. «Ячество» Маяковско­
го. Много чернил и бумаги изведено для доказательства
этого «греха» поэта. Годами из рук в руки переходила
злосчастная «желтая кофта фата». Сотни раз подсчи­
тано количество местоимений «я» .в стихах поэта. Ин­
дивидуализмом объясняли все, что казалось непонятным
в строе стиха: гротеск образов, обостренный гипербо­
лизм и многое другое. Индивидуализм раннего Маяков­
ского стал отмычкой ко всем сложным вопросам твор­
ческой эволюции поэта. И вот сейчас, когда мы пыта­
емся воссоздать для себя целостный творческий облик
поэта, нам становится очевидной вся недостаточность
огульно «индивидуалистического» толкования раннего
периода его роста. Молодой Маяковский был бунтарьиндивидуалист, но индивидуализм его особого рода.
В поэме «Облако в штанах» есть строки:
Я знаю —
гвоздь у меня в сапоге
кошмарней, чем фантазия у Гете!

Эти строки сближаются с наполненными трагиче­
ским пафосом безвыходного разлада с обществом сло­
вами лермонтовского Демона:
Что повесть тягостных лишений,
Трудов и бед толпы людской
Грядущих, прошлых поколений
Перед минутою одной
Моих непризнанных мучений?
335

Ёыло бы справедливо, встретив такие строки в рад­
них стихах Маяковского, безоговорочно установить его
крайний индивидуализм, если бы в той же поэме мы
не встретили других строк, столь же страстных и убеж­
денных:
...вам я
душу вытащу,
растопчу,
чтоб большая! —
и окровавленную дам, как знамя.

Не гордое одиночество, не презрение к людям —
огромная человеческая любовь к страдающим и угне­
тенным, страстный гуманистический протест против
социальной несправедливости, жертвенность и — пускай
еще беспочвенная — утопическая мечта о солнечном
дне человечества раскрыты в этих и подобных им стро­
ках ранних стихов Маяковского. Именно эти чувства
господствуют в его предреволюционных стихах. Прой­
ти мимо такого особого характера «индивидуализма»
молодого поэта значило бы закрыть глаза и не увидеть
главного.
Разве так легко прошли бы первые футуристические
увлечения Маяковского, разве так быстро пришло бы
на смену утопической химере революционное реалисти­
ческое сознание, если бы он был отравлен смолоду
страшным ядом индивидуализма?
Участие в большевистской подпольной работе в
1908—1909 годах, тюремное заключение в Бутырках не
прошли бесследно. Потеряв на годы связь с революци­
онным пролетариатом и его партией, поэт вынес из
этих лет острое социальное чутье к происходящему в
мире. Им выделяется Маяковский из среды своих
336

поэтических сверстников-футуристов. Оно подсказало
ему почти пророческие строки:
в терновом венце революций
грядет шестнадцатый год.

Оно помогло ему, одиночке-бунтарю, понять диа­
лектику жизни («Мы диалектике учились не по Ге­
гелю») и найти после Октября прочное место в стане
пролетариев, свергнувших ненавистный поэту строй
эксплуатации и человеческого неравенства.
В пролетарской революции раскрылся выход для ве­
ликой любви к человеку:
Я ж
с небес поэзии
бросаюсь в окммунизм,
потому что
нет мне
без него любви.

Эти слова, раскрывая главный узел эволюции лич­
ности поэта, не только проливают свет на ее мотивы,
но и связывают воедино предреволюционный и после­
революционный этапы пути поэта.
Поэт рано почувствовал силу своей индивидуально­
сти, богатство личности. Столь же рано почувствовал он
и то, что строй окружающего его общества душит лич­
ность, нивелирует ее. Надо было или обезличить себя и
пойти по торной дороге приспособления к вкусам гос­
подствующего класса, или встать на тернистый путь
протеста и борьбы. Маяковский пошел вторым путем.
Человек искусства — он первую бомбу своего бунта
бросил в затхлую оранжерею вырождающейся поэзии.
С юношеским пылом он стал «эпатировать» жцецов ста12 А. Сурков, т. 4

337

poro искусства и их буржуазных потребителей желтой
кофтой, ошеломляющим сарказмом строк:
Л вы

ноктюрн сыграть
могли бы
на флейте водосточных труб?

Стремясь идти наперекор течению, ои прикрывает­
ся маской. Он выступает перед сборцщем людей, «бла­
городно берегущих под чинными сюртуками, фраками,
пиджаками скромность и приличие», кричит им в ли­
цо: «Я нахал... я циник... я извозчик, я рекламист...
я...», заглушая криком боль сердца, не чувствующего
родственного отклика. Он страстно, непрерывно ищет
выхода из тупиков времени. Он чувствует то, чего не
чувствовали его соратники по футуризму, — лежащую
за пределами искусства основу противоречий. Его не
удовлетворяет бунт ради бунта. Он ищет выхода и на­
ходит:
Пока выкипячивают, рифмами пиликая,
из любвей и соловьев какое-то варево,
улица корчится безъязыкая —
ей нечем кричать и разговаривать.

Так рождаются определяющие дальнейший путь
Маяковского стилевые тенденции его стихов. Так при­
нимает определенную социальную окраску тематика и
проблематика его лирики. Так определяется направле­
ние поисков нового языка.
Бунтарь-одиночка, не связанный с социальной си­
лой, подготовляющей взрыв отвергаемого и ненавиди­
мого им строя, Маяковский окрашивает свою гневную
лирику в общечеловеческие тона. Видя мерзость суще­
го, он не видит реальной возможности ее уничтожения.
338

Рядам с гневным отрицанием религии:
Крыластые прохвосты!
Жмитесь в раю!
Ерошьте перышки в испуганной тряске!
Я тебя, пропахшего ладаном, раскрою
отсюда до Аляски!

Рядом с пацифистскими строками:
Никто не просил,
чтоб была победа
родине начертана.
Безрукому огрызку кровавого обеда
на черта она?!

Рядом со многими взрывами яростной ненависти к гос­
подствующему строю подавления и эксплуатации —
возникает расплывчатая в очертаниях утопия будуще­
го, когда

'

В трюмах,
навек забывших о порохе,
броненосцы
провозят в тихие гавани
всякого вздора яркие ворохи...

Когда
под деревом
видели
с Каином
играющего в шашки Христа.

Не раскрываемая в реальном бытии поэта загадка
окружающих его противоречий обостряет его фантазию
и ведет к гиперболизму, стоящему на грани фантасма­
гории. Неудовлетворенная преобразовательская пытли­
вость уводит поэта из отвергаемого им реального мира
в мир, рожденный произволом фантазии. Место обра­
зов, подсказанных опытом, заступают образы, порож12*

339

денныѳ обостренным поэтическим воображением. Силь­
ная, ищущая личность, оторвавшаяся от старого, но не
поставленная в железный строй архитекторов будуще­
го, пытается осознать себя как точку сосредоточия про­
тиворечий истории. Отсюда «Тринадцатый апостол», от­
сюда мессианизм ранних поэм и стихов Маяковского.
Отсюда же, как естественное следствие, и аффектиро­
ванная гипертрофия лирического «я». Такой атмосфе­
рой объясняется и трагический пафос жертвенности, и
частью взрывы пессимизма, и частые отступления перед
возникающей трагической личной темой неразделенной
любви. Но даже в это личное отчетливым отзвуком
огромной социальной темы, наполнившей все существо
поэта, входит образ соперника в виде страшного в сво­
ем золотом самодовольстве и всевластии капитализма.
Мрачное, готовое обернуться трагическим концом
томление социальной неприкаянности разрешает при­
ход Октябрьской революции.
Революция раскрывает шлюзы великой любви поэ­
та и дает осмысленное направленно ее потоку. В побе­
дившем пролетариате поэт наконец увидел реальное во­
площенно своей мечты. Изнемогавший в неравной борь­
бе одиночка, он впервые познал чувство локтя, понял,
что «сильнее и чище нельзя причаститься великому
чувству по имени класс». Приобщенная этому прекрас­
ному чувству личность поэта не стерлась, не раствори­
лась в миллионах имен, а получила новые яркие черты
своеобразия.
Понятая умом и принятая сердцем, революционная
цель пролетариата стала навсегда личным делом поэта.
Всю огромную силу своей лирики отдал он делу проле­
тарской борьбы. Всю взрывчатую силу своей ненависти
обрушил он на врагов пролетариата. Всю оплодотворя­
340

ющую силу любви вложил в образы,
торжество социализма. Слова:

утверждающие

Я

всю свою

звонкую силу поэта
тебе отдаю,
атакующий класс,—

не были звонкой фразой. Истина, в них заключенная,
утверждена всем, что написал Маяковский после рево­
люции. Даже в поэме «Про это», когда мертвый сделал
попытку схватить живого, светлым лучом пробиваются
строки — желание:
Чтоб вся

на первый крик:

— Товарищ! —

оборачивалась земля.

В силе личности Маяковского, в сосредоточенности
и своеобразии его индивидуальности — ключ к разгадке
всех его замечательных новаторских достижений. Толь­
ко одну трагическую тему неразделенной любви, за­
рожденную в поэме «Облако в штанах», пронизавшую
«Флейту-позвоночник», «Человека», ряд дореволюцион­
ных стихов и возникшую затем, через семь лет, в поэме
«Про это», не смог он растворить в новом восприятии
мира. Только к ней относятся строки: «...я себя сми­
рял, становясь на горло собственной песне».
Зато как обогатилась, как расцвела могучая гума­
нистическая тема поэзии Маяковского после Октября!
Она помогла ему завоевать для лирики новые простор­
нейшие плацдармы. Она изменила звучание местоиме­
ния «я» в послереволюционных стихах. Маяковский
341

непринужденно, на «ты» разговаривает с солнцем.
Маяковский столь же непринужденно беседует с брон­
зовым Пушкиным. Маяковский острым топором сати­
ры лично творит суд и расправу над сильными капи­
талистического мира, Маяковский заявляет:
Я хочу,
чтоб к штыку
приравняли перо.

Мы читаем эти стихи, и ни у кого (кроме разве не­
исправимых, тупых «маяковоедов») не возникает и те­
ни неловкости и раздражения, которые могли бы вы­
звать самоуверенный индивидуализм, развязное ячест­
во или вульгарное панибратство выскочки. Этой нелов­
кости нет потому, что в авторе мы чуем товарищасовременника, большого человека, имеющего право так
разговаривать и в силу этого обладающего органиче­
ским чувством такта и моры.
Острое историческое чутье, подкрепленное личной,
кровной заинтересованностью судьбами пролетарской
революции, плюс огромный и своеобразный поэтический
талант сделали такие «поденки» Маяковского, как
«Стихи о советском паспорте», «Товарищу Нетте, па­
роходу и человеку», «Левый марш» и многие другие,
не только «бомбой» и «знаменем» в текущей борьбе,
но великолепными яркими документами нашей эпохи,
действие которых будут испытывать на себе люди че­
рез несколько поколений после нас.
Именно в силу такого характера творческой лично­
сти Маяковского его стихи и поэмы послереволюцион­
ной поры содержат в себе элементы социалистического
реализма. То, что пам кажется признаками социали­
342

стического реализма,типичнейшие черты характера
человека — строителя социализма: ненависть к силам
капитализма, величайшая преданность делу социали­
стической революции, непреклонная воля к переделке
себя и мира, оптимистическая целеустремленность впе­
ред к будущему, осознание себя носителем интересов
всего трудящегося человечества при огромной любви
к своей социалистической родине,— все эти черты в
той или иной мере содержит в себе лирика Маяков­
ского. Особая, индивидуальная манера преломления
всех этих черт в лирическом образе не затушевывает
их всеобщего характера, а лишь накладывает на них
отпечаток своеобразия личности поэта.
Пример Маяковского — лучшее доказательство того,
что богатая и сильная индивидуальность художникалирика не встает в противоречие с действительностью,
если она осознала себя единицей в революционном ря­
ду строителей нового мира.
Так не могло бы случиться, если бы индивидуализм
в традиционном понимании был главным в личности
дореволюционного Маяковского. Сильные и цельные
натуры, подобные Маяковскому, не переделываются
в два дня «по щучьему велению». И если «вознесение
Маяковского» из мира хаотических порывов бунтаряодиночки в мир осознанных революционных представле­
ний и поступков произошло быстро, то ключ к этому
содержится в особенностях раннего этапа его творче­
ства.
Раскрытию характернейших черт творчества Мая­
ковского, сделавших его лучшим поэтом нашей
советской эпохи, мы и посвятим вторую часть
статьи.
343

* * *
Вопрос о личном счастье не прост.
Когда на республику лезут громилы,
личное счастье — это рост
республики нашей богатства и силы.
В. Маяковский

Октябрьская революция дала неколебимую точку
опоры огромному поэтическому таланту Маяковского.
Тысячами великолепных строк своих стихов и поэм он
выразил новые чувства передового человека советской
эпохи. Уверенность в исторической правоте победонос­
ной борьбы пролетариата наложила неизгладимый от­
печаток на общий тон лирики Маяковского. Измене­
ние общего тонуса творчества выступает с резкой
наглядностью при сличении дореволюционных и после­
октябрьских стихов поэта. Дореволюционная лирика
Маяковского, насыщенная гневным отрицанием господ­
ствующего порядка вещей, пронизанная настроениями
жертвенности и обреченности, характерна мрачным
лирическим колоритом. После Октября эмоциональный
колорит лирики Маяковского резко меняется. Строки
из «Необычайного приключения»:
Светить всегда,
светить везде,
до дней последних донца,
светить —
и никаких гвоздей!
Вот лозунг мой —
и солнца!—

становятся как бы лозунгом всей послереволюционной
работы поэта. Он видит цель жизни и творчества, он
чувствует могучую преобразующую силу поэзии в вели­
ком деле построения нового мира. Его не удовлетво­
344

ряет унылый «реализм на подножном корму», потому
что:
Поэт

настоящий
вздувает
заранее
из искры
неясной
ясное знание...

Приемля настоящее, накаленное пламенем великой
борьбы с силами старого мира, он смотрит вперед и го­
ворит людям:
Там
за горами горя,
солнечный край непочатый.
За голод,
за мора море
шаг миллионный печатай!

Весь устремленный вперед, он страстно борется со
всеми, кто пытается задержать порыв поэзии к буду­
щему. Он пишет гневные и призывные строки:
У нас
поэт
событья берет —
опишет
вчерашний гул,
а надо
рваться
в завтра,
вперед,
чтоб брюки
трещали
в шагу.

Чувствуя великую ответственность поэта револю­
ции перед временем, перед будущим, он постоянно
345

напоминает, что «поэт всегда должник у вселенной»,
что «рифма поэта — ласка и лозунг, штык».
Не всегда ясны представления Маяковского о буду­
щем. Многое он представляет упрощенно, схематично.
Человеческие отношения и люди будущего, такие, ка­
кими они предстают в пьесе «Клоп» или в другой пье­
се — «Баня», далеки от идеала человеческих отношений
будущего, какой рисуется нам, воспитанным на учении
великих провозвестников коммунизма. Человек буду­
щего представляется нам неизмеримо более ярким в
своем внутреннем богатстве, нежели те полпреды буду­
щего, которых Маяковский пытался представить в пьесе
«Клоп». Тут, несомненно, сказалось отрицательное
влияние пережитков прежних представлений Маяков­
ского и отрицательных сторон группы Леф, которую
поэт возглавлял. Но несовершенство представлений о
будущем ни на йоту не умаляет самого порыва поэта
в завтрашний день, ибо в этом порыве он раскрыл оп­
ределяющую человека нашего времени черту сознания
и характера.
Для сознания современника-революционера опреде­
ляющей чертой является органический пролетарский
интернационализм, сочетающийся с горячей любовью
к Советскому Союзу — родине мирового пролетариата.
В раскрытии этой черты человека нашего времени, по
силе образов, по размаху мысли, в нашей советской
поэзии нет поэтов, равных Маяковскому. Путешествуя
за границей, он равнодушно проходит мимо экзотиче­
ских «прелестей» капиталистического мира. Его взгляд
останавливается на том, что разделяет этот мир на два
противостоящих друг другу лагеря — угнетателей и
угнетаемых. Под экзотическим небом Гаваны он видит
привратника-негра, избиваемого белым капиталистом
346

ôa излишніоіо социальную любознательность. Й, наблю­
дая, как
Негр
посопел подбитым носом,
поднял щетку,
держась за скулу,—*

поэт о грустью замечает:
Откуда знать ему,
что с таким вопросом
надо обращаться
в Коминтерн,
в Москву?

Прислушиваясь к оглушающим шумам Нью-Йорка,
Маяковский слышит в них первые гулы надвигающе­
гося революционного урагана. Он чувствует, что мыс­
ли завтрашних хозяев этого огромного города летят
туда, ігдѳ
Нами
через пропасть

прямо к коммунизму

перекинут мост
ДЛИНОЮ ‘'

BÓ сто лет.

Лежа в палатке кемпа «Нит гедайге», он слышит:
За палаткой
мир

лежит угрюм и темен.

Вдруг

ракетой сон

звенит в унынье в это:
«Мы смело в бой пойдем
за власть Советов...»
347

tty и сон приснит вам

полночь-негодяйка !

Только сон ли это?
Слишком громок сон.

Это
комсомольцы

Кемпа «Нит гедайге»
песней
заставляют
плыть в Москву Гудзон.

Потому-то, прощаясь с Парижем, провожающим
поэта во «всей невозможной красе», он говорит:
Я хотел бы
жить
и умереть в Париже,
если б не было
такой земли —
Москва.

Потому-то такой силой сосредоточенной гордости за
свою родину звучат заключительные строки «Стихов
о советском паспорте», когда поэт, обладатель «крас­
нокожей паспортины», гремит в лицо обитателям меж­
дународного вагона:
Читайте,

завидуйте,
я—

гражданин
Советского Союза...

В поэме «Хорошо!» Маяковский дает образное рас­
крытие великой силы убеждения, покоряющей чита­
теля, в стихах, посвященных социалистической роди­
не. Он пишет:
Можно

забыть,
где и когда
пузы растил
и зобы,

348

но землю,
с которой

\
\
\

вдвоем голодал,—

\

нельзя

никогда
забыть!

\
\

Ґероическак биография страны вошла в биографию
поэта. Радости '\и печали страны стали его личнымй
радостями и печалями. И оттого голос его тогда, ког­
да в стихах появляется слово «родина», звенит так чи­
сто и раскрыто.
Славя сегодняшний день своей родины, поэт про­
славляет светлое завтра всего мира. Тема социалисти­
ческого отечества возникает как естественное веленье
сердца поэта-гражданина, ибо:
Хвалить

не заставят
ни долг,

ни стих
всего,

что делаем мы.
Я

пол-отечества мог бы
снести,

а пол —
отстроить, умыв.
Я с теми,
кто вышел
строить

и месть
в сплошной

лихорадке
буден.

Отечество

славлю,

которое есть,
но трижды —

которое будет.
349

То, что нами показано, только сотая чэёть вёлико лепного, насыщенного огненной поэтической стра­
стью богатства образов Маяковского, адресованных
людям нашего времени и тем, к кому обращал он
свой голос в последней поэме — «Товарищам потом­
кам».
В этих своих стихах и поэмах поэт раскрыл чувства
и мысли лучшего сына нашего героического времени,
и потому-то, рожденные как отклики на злобу дня,
они до сих пор с прежней силой находят отклик в
сердце строителей социализма. Не один Маяковский
посвятил родине, борьбе, будущему лучшие строки
своих стихов. Но в стихах Маяковского эти главные
темы нашего времени выражены с наибольшей силой
лирического самораскрытия поэта.

* *
Поэзия —
та же добыча радия.
В грамм добыча,
в год труды.
Изводишь
единого слова ради
тысячи тонн
словесной руды.
В. Маяковский

Еще в дореволюционную пору Маяковский высту­
пил как революционер стиха. Революция определила
направление его новаторских поисков. Он подчинил их
350

одной целй; «как бы почище уесть, уесть покрупнее
буржуя», сделать стих «бомбой и знаменем». Маяков­
ский входит\в историю русской поэзии как крупней­
ший, после Пушкина и Некрасова, реформатор рус­
ского литературного языка. Как и великие предше­
ственники советской поэзии, он «у народа, у языко­
творца» черпаеѣ новые слова для выражения нового
содержания лирики. Не в пример некоторым другим
советским поэтам,\ он, при всей своей новаторской сме­
лости, не портит литературный язык заумным слово­
творчеством, не засоряет его жаргонизмами. При всей
ритмической новизне стиха он не увечит и не ковер­
кает строя речи. Язык стихов Маяковского — это очи­
щенный от сора наносных влияний современный раз­
говорный язык. Внимательное и любовное изучение
работы Маяковского над словом поможет нашим поэ­
там понять законы отбора речевых богатств для обо­
гащения литературного языка.
Маяковский взорвал канонический строй русского
стиха. Он стал создателем гибкого, близкого к строю
обыденной речи «интонационно-разговорного» стиха.
В работе над стихом и образом Маяковский смело
пользовался скрещением высших достижений книжной
поэзии с приемами и ритмикой устного народного
творчества. Раешник, лубок, гипербола народной сказ­
ки, пословица, поговорка привлекают внимание поэта
и обогащают его творчество. Лирик и трибун, он сме­
ло, в обостренном гротеске сливает в едином образе
лирику и сатиру, непринужденно переходит от высо­
кого пафоса к едкому сарказму. И в этом разве один
Некрасов может быть поставлен в сравнение с Маяков­
ским по мастерству, смелости и дерзости подобных
смещений.
351

В свете всего сказанного становится понятной сила
влияния Маяковского на творчество его современни­
ков. Не найти, пожалуй, ни одного заметного совет­
ского поэта, который бы не испытал на себе прямо
или косвенно воздействия Маяковского, и не только
среди русских,— новаторская работа Маяковского ска­
залась и на творчестве поэтов братских националь­
ностей СССР, и на стихах революционных поэтов
Запада.
Прямое воздействие Маяковского мы найдем в
творчестве Н. Асеева и С. Кирсанова. Многим обязан
ему А. Безыменский. Без труда распознается воздей­
ствие манеры Маяковского на работу Сельвинского и
Луговского. Из молодых поэтов, на чье творчество
Маяковский оказал чрезвычайно плодотворное влия­
ние, может быть назван В. Гусев. Косвенно влияние
Маяковского сказалось и на М. Светлове, и на М. Го­
лодном, и на таком как будто бы далеком от него
поэте, как Э. Багрицкий.
Все годы после смерти Маяковского не ослабевая
шел спор вокруг его имени, его творчества. На съез­
де писателей в противовес утверждениям, что «время
агиток Маяковского прошло», имя поэта звучало как
лозунг борьбы за боевую политическую целеустрем­
ленность поэзии.
Спор о Маяковском никогда не был замкнутым в
себе спором вокруг узкоформальных и стилевых сто­
рон поэзии. И теперь, когда опять явно наметилась
опасность возрождения псевдообъективной «канарееч­
ной» лирики, имя Маяковского звучит как призыв
к поэтам бдительно стоять на передовых позициях
борьбы за большую поэзию социализма. В нем вопло­
щение силы примера новаторской смелости. В нем
352

призыв к боркбе с косностью и мертвечиной литера­
турной рутины\ В нем наглядное доказательство пло­
дотворности воздействия социалистического содержа­
ния на расцвет индивидуальности поэта.
И это предполагает самую ожесточенную борьбу
со всеми, кто будет пытаться затушевать значение
Маяковского для поэзии.
Но в силу огромного значения Маяковского не
должны быть забыты и вреднейшие попытки превра­
тить живой опыт Маяковского в мертвый штамп, в
некую отмычку ко всем сложным вопросам развития
нашей многообразной поэзии. Уже сейчас надо раз и
навсегда отчетливо установить, что наследие Маяков­
ского — достояние всего советского народа, всей совет­
ской литературы.
Маяковский был главой группы Леф. Но всем
своим творчеством он всегда противостоял тенденци
ям самодовлеющего трюкачества, формалистического
выхолащивания, фактографизма и навыков бесприн­
ципной групповщины, типичных для некоторых участ­
ников этой группы. Недаром он, порвав со своими
бывшими друзьями, дал им убийственную характе­
ристику: «Леф — это эстетическая группа, которая
приняла нашу борьбу как факт, как таковой, и сдела­
ла из революционной литературы замкнутое в себе
новое эстетическое предприятие».
Борьба за вооружение новаторским опытом Мая­
ковского может успешно развиваться, если мы учтем
то, чего требовал сам Владимир Владимирович,— чут­
кость к индивидуальным особенностям таланта и твор­
ческого пути каждого поэта. И цель этой борьбы —
победоносное движение вперед, к созданию великой
353

народной поэзии социализма. Об этой поэзии мечтал
Маяковский, когда, обращаясь к поэтам, писал:
Дайте крепкий стих

годочков этак на сто,
чтоб не таял стих,
как дым клубимый,
чтоб стихом таким
звенеть и хвастать
перед временем,
перед республикой,
перед любимой
1936

СЛОВО О ДЕМЬЯНЕ БЕДНОМ
1. Зеркало нашей судьбы

Не по годам взрослое детство... Тысяча девятьсот
тринадцатый — четырнадцатый годы... Петербург. Ма­
ленькая столярная мастерская при большом мебельном
магазине на Караванной. Петербургский день полон
событиями. Вслед за торжествами трехсотлетия дома
Романовых рабочая демонстрация на Невском. Вслед
за каретой «высокого гостя» президента Пуанкаре
(это в четырнадцатом) — дробная рысь казачьих и
фараоньих разъездов... В наш маленький мирок, на­
полненный запахами дерева, клея и лаков, эти собы­
тия долетали, как отдаленный гул ледохода. Приходил
подмастерье Шурка Волков, подвязывал фартук и го­
ворил, ни к кому не обращаясь:
— У Платонова вчера забастовали... У Мельцера
тоже собираются... Вот нам бы тоже...
Старый столяр Карл Иваныч, опрятный финн с позе­
леневшими от табака усами, отплевывался в стружки:
365

— Дурной твой башка. У Платонов фабрика, у
Мельцер фабрика, у нас балалайка — два душа с на­
кладкой... Кустарь мы...
На том и обрывался разговор. Карл Иваныч начи­
нал яростно полировать яснеющую поверхность стола.
Шурка драл крупной шкуркой темный бок башне­
подобного буфета. Я, успев устать от чистки хозяйских
пиджаков и ботинок и беганья по лавкам, принимался
орудовать на плите с вонючими клеянками. Так каж­
дое утро. И каждое утро появлялся приказчик Оскин
и кричал:
— Ленька, слетай за газетами...
Оскин щеголевато одевался. Читал «Правду» и
«Луч». И успешно состязался с хозяином в «причесы­
вании» наших непокорных мальчишьих висков.
Зажав в кулак медяки, я закручивал вокруг пояса
свой зеленый суконный фартучишко и пулей летел по
Караванной на Невский, к Публичной библиотеке.
Около библиотеки на углу стоял газетчик. Худой. Уса­
тый. Он уже привык ко мне и, не ожидая спроса, до­
ставал из сумки нужные листки. В то беспокойное
время «Правда» выходила чуть не .каждую неделю
под разными названиями. И чуть не каждую неделю
были конфискации.
В дни, когда была конфискация, газетчик, опознав
меня за несколько шагов, начинал сердито шевелить
усами. Это означало: «гляди в оба»... Я как ни в чем
не бывало подходил и кричал демонстративно громко:
— «Новое время»!
Газетчикова рука погружалась в водосточную тру­
бу за спиной и извлекала оттуда объемистый номер
«Нового времени». В нем была «начинка» — конфиско­
ванная «Правда».
356

В ней-то я и познакомился впервые с Демьяном...
Прочитав газеты, Оскин оставлял их в магазине. Мы
по вечерам читали их у себя в конуре. В газетах были
трудные слова: предприниматели, эксплуататоры, лик­
видаторы, штрейкбрехеры... Они отпугивали своей
тяжеловесной многозначительностью. Но время от вре­
мени появлялись столбцы, заполненные короткими
строчками. Это были стихи. Чаще всего басни Демьяна
Бедного. Первую прочитанную басню я помню до сих
пор. Это был «Хозяин».
Заводчик с книжечкой застал однажды внука:
— А ну-ка, миленький, а ну-ка,
Что говорит твоя хваленая наука?
— Да вот... рассказ про паука.
— Ась? — екнуло у старика: —
Паук?.. Ну что же он, к примеру?
— Вишь, сам-от мал, а ест не в меру.
Добро, что нет средь пауков
В рост человечий великанов:
Такой паук бы съел в день дюжину быков
И дюжину баранов.
— Ух,— захлебнулся старичок.—
Ах, божья тварь! Ай, паучок!
Приноровился б, чай, подлец, да наловчился,
Уж то-то бы... хозяин получился.

Когда я эту басню прочитал вслух, мой товарищ
по несчастью Ванюшка Басков прыснул и сказал:
— А это вроде как про нашего Алексея Федоро­
вича написано. Наш-то не только быков, дом слопал
бы, если бы зубы взяли...
Так завелись у Демьяна два маленьких белобры­
сых друга в доме против цирка Чинизелли... Стали
мы старательно вырезать все его стихи и басни и пря357

Тать подальше, в стружке, чтобы хозяйка не іірбніохала. Приходя к газетчику, я первым делом спрашивал:
— Демьян сегодня есть?..
И был несказанно рад, получив утвердительный
ответ. По Демьяновым стихам и басням я, четырна­
дцатилетний мальчишка, проходил первые азы классо­
вой грамоты. Да и один ли я обязан Демьяну тем,
что выстраданное и выплаканное, темное и бесформен­
ное стало укладываться в простые и ясные слова —
желания, в первые взрывы осознанной ненависти?..
Когда в 1917 году, в шуме февральского половодья,
попался мне первый, еще пахнувший типографской
краской номер «Правды», я, встретив на страницах в
соседстве с «Интернационалом» злую эпиграмму и
увидев подпись «Демьян Бедный», обрадовался, как
при встрече со старым другом, которого давно не
видел...
Потом я читал многие его ядовитые стихи против
меньшевиков, кадетов, эсеров. С одного взгляда за­
помнил его броскую надпись на избирательном пла­
кате большевиков перед Учредительным собранием:
Демьян Бедный — мужик вредный
Просит братьев мужиков
Поддержать большевиков.

Я встречался с Демьяном в читальнях агитпоездов,
на станционных агитпунктах, в теплушках за чтением
газет. Даже будучи в белоэстонском плену, я, как-то
подняв с земли (на цигарки) кусок затоптанного бело­
гвардейского листка, вдруг увидел знакомое имя
Демьяна в «венке» из отборных «истинно русских»
ругательств.
358

* * *

Я хотел писать о Демьяне, а непроизвольно со­
скользнул на автобиографические воспоминания. И не
мог не соскользнуть. Ведь стихи Демьяна вошли в
биографию моего поколения, они неотделимы от нее.
Листаешь Демьяновы томики, в памяти возникают
воспоминания, эпизоды, случаи... Овеянные ураган­
ным ветром героического времени, эти стихи пред­
стают передо мной как записи из корабельного жур­
нала революции, фиксирующие все перипетии трудно­
го и славного пути народа в радостное сегодня Союза
Советских Социалистических Республик.
Много поэтов в нашей стране. Есть и были среди
них хорошие, прекрасные мастера. Но сердцу людей
моего поколения, моей жизни ближе, роднее, дороже
Демьян, потому что он — зеркало нашей судьбы, ле­
тописец дней нашего рождения и возмужания. Ведь
в лучших его строках, писанных кровью сердца, есть
и капельки нашей крови.
Мы ворчим иногда на Демьяна, встречая на стра­
ницах печати «сырые» фельетоны. Мы помним «Сле­
зай с печки» и «Перерву». Но мы знаем, что в
сегодняшней поэзии у нас нет родни ближе. Мы
знаем, что в час, когда, по выражению Маяковского,
снова потребуется «перекричать и вьюги, и пуш­
ки, и ругань», голоса наши будут равняться по гнев­
ному голосу нашего первого пролетарского песен­
ника.
1936

2. Боевой запевала рабочего

класса

Пою. Да разве я «пою»?
Мой голос огрубел в бою...
Демьян Бедный

1

Суббота, И апреля 1963 года.
Нарядный, торжественно сверкающий хрусталем и
алым бархатом зрительный зал Большого театра СССР.
От партера до самого верхнего яруса этот торже­
ственный зал заполнен москвичами. Люди разных воз­
растов и разных профессий собрались сюда. Рядом с
седобородыми ветеранами труда и революционной
борьбы — живая, горячая студенческая молодежь. Учи­
теля и школьники старших классов. Передовики про­
изводства и ученики ремесленных училищ.
Всех их сегодня привело в этот зал стремление
отдать дань сердечного уважения и любви тому, стро­
ки чьих стихов носит каждый сидящий в зале в своей
памяти, тому, кто с огромного утопающего в цветах
портрета умным, пристально прищуренным взглядом
всматривается через головы президиума в ряды сидя­
щих в зале читателей и почитателей своего стиха.
В шквале горячих рукоплесканий тонут слова от­
крывающего вечер:
— Торжественное заседание, посвященное восьми­
десятилетию со дня рождения выдающегося советско­
го поэта Демьяна Бедного, объявляю открытым...
Один за другим поднимаются на трибуну поэты,
несущие эстафету преемственности стиха боевого за­
певалы рабочего класса. Они говорят о почетном
360

месте имени Демьяна Бедного на заглавном листе
истории советской литературы. Они говорят о влиянии
богатейшего творческого опыта Демьяна Бедного на
поэтов братских литератур Советского Союза. Они го­
ворят о том, что и ныне, в день, отделенный восемна­
дцатью годами от траурной даты безвременной смерти
поэта, жив и молод его стих, не потускнел под пылью
времени, не утратил молодую, неотразимую силу воз­
действия иа сердца сегодняшнего поколения советских
людей, поколения смелых строителей коммунизма.
Тридцать шесть лет жизни Демьяна отданы без­
раздельно служению пролетарской революции, строи­
тельству социализма, неутомимой борьбе за партию, за
дело рабочего класса, за дело трудового народа.
Восемьдесят лет тому назад на Херсонщино у елисаветградского мужика — церковного сторожа — родил­
ся мальчик, будущий ученик фельдшерской школы, бу­
дущий студент Санкт-Петербургского университета,
будущий начинающий поэт из народа — Ефим Алек­
сеевич Придворов, кому суждено было прочно и на­
всегда войти в историю борьбы российского рабочего
класса за власть, в историю русской литературы пер­
вой половины XX века под литературным именем —
Демьян Бедный.
О неуютном, полном невзгод и лишений детстве
Демьян написал в своей автобиографии:
«Жили мы вдвоем в подвальной каморке на деся­
тирублевое отцовское жалованье. Мать с нами жила
редкими временами, и чем эти времена случались реже,
тем для меня было приятнее, потому что обращение
со мной со стороны матери было на редкость зверское.
С семи лет и до тринадцати мне пришлось вытер­
петь каторжную совместную жизнь с матерью в дерев­
361

не, у деда Софрона, удивительно душевного старика,
любившего и жалевшего меня очень...»
Из этой юдоли будущий поэт попадает в казармен­
ную обстановку киевской военной фельдшерской
школы, а потом, через некоторое время, сдав экстер­
ном за гимназический курс, становится студентом
историко-филологического
факультета Санкт-Петер­
бургского университета.
Это было в 1904 году, накануне первой русской
революции. Годы университетской учебы в обстановке,
когда в стенах «храма пауки» на Васильевском острове
все кипело сходками, манифестациями, демонстрация­
ми, шел сложный процесс формирования гражданской
личности будущего поэта. В той же своей автобиогра­
фии он записал:
«После четырех лет новой жизни, новых встреч и
новых впечатлений, после ошеломительной для меня
революции 1905—1906 и еще более ошеломительной
реакции последующих лет, я растерял все, на чем зиж­
дилось мое обывательски благонамеренное настроение».
В 1909 году в короленковском «Русском богатстве»
появляется новое литературное имя — Е. Придворов.
Появляются подписанные этим именем стихи. Но и эти
стихи и знакомство и дружба с ветераном народниче­
ской поэзии П. Ф. Якобовичем-Мелыпиным были лишь
коротеньким, хотя и важным перепутьем на жизненном
и творческом пути поэта.
«Дав уже раньше значительный уклон в сторону
марксизма, в 1911 году я стал печататься в больше­
вистской — славной памяти — «Звезде». Мои перепу­
тья сходились к одной дороге. Идейная сумятица кон­
чилась. В начале 1912 года я был уже Демьяном Бед­
ным... С этого времени жизнь моя как струнка... То,
362

что не связано с моей агитационно-литературной рабо­
той, не имеет особого интереса и значения...»
В 1912 году, пятого мая по новому стилю, у петер­
бургских газетчиков появилась новая малоформатная
рабочая газета «Правда» — набатный колокол перехо­
дящего в новое наступление рабочего класса России
и его ленинской, большевистской партии.
В правом нижнем углу первой страницы первого
номера газеты, за подписью «Е. Придворов», было на­
печатано стихотворение:
Полна страданий наших чаша.
Слились в одно и кровь и пот.
Но не угасла сила наша,
Она растет, опа растет!

Кошмарный сон — былые беды,
В лучах зари — грядущий бой.
Бойцы в предчувствии победы
Кипят отвагой молодой.
Пускай шипит слепая злоба,
Пускай грозит коварный враг.
Друзья, мы станем все до гроба
За правду — наш победный стяг!

Сотрудничеством в «Правде» начинается большая
судьба поэта-большевика. Одно за другим печатает он
в газете, преследуемой, конфискуемой, меняющей чуть
ли не каждую неделю название, свои стихи, ядовитые
сатирические фельетоны, еще более ядовитые в своих
хитрых, но прозрачных иносказаниях басни. Имя пер­
сонажа одного из первых, появившихся еще в «Звезде»,
стихотворений Придворова «О Демьяне Бедном, мужи­
ке вредном» (1911) становится навсегда его литера­
турным именем.
363

Под этим именем с 1912 по 1945 год появляются на
страницах большевистской «Правды» произведения
славного запевалы рабочего класса. Под этим именем
он становится известным и любимым на рабочих окраи­
нах российских городов и в кривобоких бедняцких из­
бушках российских деревень. Это имя с ненавистью
произносят враги трудового народа.
И в молодости, и в зрелости, и в последние годы
своей жизни Демьян Бедный, обозревая широкое поле
боя против многочисленных врагов трудового народа,
с гордостью мог сказать о себе стихами своего слав­
ного предшественника — поэта, революционного демо­
крата Н. А. Некрасова:
...Он ловит звуки одобренья
Не в сладком ропоте хвалы,
А в диких криках озлобленья.

Этими дикими криками озлобленья встречали стихи
и басни Демьяна Бедного и господа фабриканты и бан­
киры, и господа помещики и их прихвостни — стано­
вые и исправники, и лакеи капитализма — эсеры и
меньшевики, и битые белогвардейские генералы, и
сопротивляющиеся коллективизации кулаки, и всяче­
ские отбросы нового общества — бюрократы, взяточни­
ки, лихоимцы, стяжатели... Им рвал барабанные пе­
репонки набатный, гражданский стих Демьяна. Им вы­
тягивала жилы его ядовитая, беспощадная сатира. Их
выводила из равновесия его бескомпромиссная пре­
данность Ленину, партии, делу социализма.
Демьян Бедный выступил на литературном попри­
ще в ту пору, когда, после поражения первой русской
революции, довольно широкий слой буржуазной интел­
лигенции и интеллигентских попутчиков рабочего клас364

ca стал быстро терять свою розовую окраску. Это было
время, когда мутная волна ренегатства подняла на
своем зловонном гребне капитулянтский сборник «Ве­
хи». Это было время «богоискательства» и «богострои­
тельства», захватившего и некоторых в недавнем
прошлом твердых марксистов. Это было время господ­
ства патологической пошлости «Санина» и «Ключей
счастья», время агонии символизма, гниения не успев­
шего расцвесть акмеизма и мелкобуржуазной шумихи
футуризма всех оттенков. Время, когда в угоду реак­
ции извращались классики, когда буржуазия, изверив­
шись во всем, что питало святые гражданские тради­
ции великих писателей XIX и начала XX века, пыта­
лось оторвать искусство и литературу от «прозы
жизни», замкнуть пх в эстетскую «башню из слоновой
кости».
Надо было обладать недюжинным историческим
чутьем и трудной жизненной судьбой выходца из бед­
няцких слоев деревни, чтобы в этой сумятице идей и
чувств избрать правильную дорогу.
Молодой интеллигент из народа Ефим Придворов
острым классовым чутьем распознал направление дви­
жения истории, миновал опасные перепутья и вышел
уже пролетарским революционным поэтом Демьяном
Бедным, замеченный и поощренный великим вождем
революции Владимиром Ильичем Лениным, на труд­
ную, но прямую дорогу революционной борьбы. Эта
дорога через Октябрьскую революцию привела к победе
социализма и ныне выводит народы Советского Союза
в то обетованное общество, о котором столетиями меч­
тал «весь мир голодных и рабов», общество, в котором
будет взято от каждого по способностям и дано каж­
дому по потребностям,
365

2

Литературное наследие Демьяна Бедного наглядно
показывает, как плодотворно отразилось на развитии
сильного и самобытного таланта поэта непосредствен­
ное участие в революционой деятельности.
Демьян Бедный и Владимир Маяковский — очень
разные поэты. Двадцатилетний труд Маяковского в
поэзии — это путь неустанных, систематических поис­
ков новых слов для выражения нового содержания
своего ослепительно нового времени.
В своем неистовом поиске Маяковский делал оше­
ломительные паходки, иногда оступался и уходил вбок.
Демьян Бедный как стихотворец, на первый, неиску­
шенный взгляд, традиционен, привержен к обкатанной
предшественниками форме, ритму, интонации стиха. Но
это только поверхностное представление. Как и его
предшественник и учитель Некрасов, Демьян Бедный
смелый и вечно ищущий новатор. Традицис.нные фор­
мы он наполняет новым, невиданным доселе содержа­
нием эпохи, и это содержание взрывает, обновляет
форму. Подобно Некрасову, Демьян нередко прибегает
к снижающему и разрывающему скованность традици­
онного стиха приему пародирования. Он пародировал
традиционный стих, пародировал мещанский куплет
(«Либердан, Либердан!»), пародировал народную пес­
ню («Как родная меня мать провожала» — родня укра­
инской песне «Про комара»).
Стремясь к основному — сделать стих понятным,
доходчивым до массового читателя (а читатель перед
революцией и в первые пореволюционные годы был
очень часто

малокультурный,
36Є

политически

отсталый,

полуграмотный), Демьян Бедный смело пользовался
такими легко входящими в сознание формами, как
басня, построенная на доступном народном сюжете
и глубоко народной лексике и образности, как гиб­
кий, вместительный свободный стих раешника, как
стихи, построенные на комическом эффекте смешения
разных лексических струй («Манифест барона Вран­
геля»).
Именно это делало стих Демьяна Бедного абсолют­
но доступным народному читателю, делало поэта со­
ветчиком и рабочего, идущего навстречу революции,
и батрака, прозревающего для классовой борьбы, и бед­
няка, различающего врага в помещике и кулаке, и
красноармейца, поднимающегося на защиту завоеваний
революции, и старозаветного деревенского жителя, пре­
одолевающего религиозные и бытовые предрассудки,
переходящего грань от «моего» индивидуального, до
«нашего» колхозного.
Это великая сила Демьяна Бедного и источник его
главных заслуг перед революцией.
Владимир Ильич Ленин, по свидетельствам многих
современников, любил стих Демьяна Бедного, высоко
ценил его как поэта, как пропагандиста большевист­
ских идей. Но когда я нахожу в воспоминаниях Мак­
сима Горького замечание Ленина о том, что Демьян
Бедный «идет за читателем, а надо быть немножко
впереди» *, мне кажется, что это замечание Ильича о
своем любимом поэте было справедливо, если принять
во внимание все-таки сказывавшуюся у Демьяна не­
которую традиционность формы и несколько упрощен1 М. Горький, Собр. соч. в 30-ти томах, т. 17, Гослит­
издат, М. 1952, стр. 45.

367

ный «лозунговый» подход к разработке актуальной
тематики. Это особенно резко бросается в глаза ны­
нешнему читателю, умудренному сорокапятилетним
революционным опытом и стоящему на неизмеримо
более высоком уровне культурного развития, нежели
дореволюционный читатель Демьянова стиха и чита­
тель первых послереволюционных лет.
И при всем этом тысячу раз был прав Демьян Бед­
ный, когда с трибуны Первого съезда советских писа­
телей говорил о себе:
«Большинство того, что собрано в моих двадцати
томах, — это разного калибра застывшие осколки, кото­
рые когда-то были разрывным снарядом. Осколки за­
стыли, заржавели, может быть, по они честно сделали
свое революционное дело и имеют право рассчитывать
на революционное уважение. Если не все, то часть их
попадет — ие в архив, а в революционно-художествен­
ный музей, и не для того, чтобы ими любовались, а
для того, чтобы их изучали — как и из чего они дела­
лись, в чем заключалось мастерство изготовления аги­
тационного снаряда».
Восемнадцать лет, прошедшие со дня смерти поэ­
та,— достаточно значительный срок для испытания
слова и образа временем. Конечно, из огромного коли­
чества произведений Демьяна Бедного не все сохраня­
ет сейчас свою прежнюю значимость. Те стихи на част­
ные, «текущие», темы революционной действитель­
ности, в которых поэту не удалось подняться на
высоту широкого художественного обобщения, оста­
лись просто интересными свидетельствами времени,
ценным материалом для историка эпохи.
Но лучшие произведения поэта, в которых во всем
блеске сияет его талант, в которых сильная револю368

циопная мысль и горячее чувство современника нашли
достойное воплощение в художественном образе,— та­
кие произведения живут и волнуют наши сердца, со­
храняют свою силу и действенность испытанного бое­
вого оружия.
3

В свое время В. Г. Белинский, оценивая творчество
Пушкина, называл роман в стихах «Евгений Онегин»
«энциклопедией русской жизни».
Если применить этот критерий к такому, например,
произведению Н. А. Некрасова, как поэма «Кому на
Руси жить хорошо», то ее будет правильно назвать
энциклопедией русской крестьянской жизни порефор­
менных лет.
Мы будем недалеки от истины, если скажем, что
лучшее из написанного Демьяном Бедным за три с
лишним десятилетия его творческой деятельности с
энциклопедической полнотой запечатлело борьбу тру­
дового народа бывшей Российской империи за власть
Советов, за социализм. Ярко и выпукло отражен в этих
произведениях калейдоскоп событий революционной
борьбы на подступах к Октябрю, октябрьская победа
трудящихся, героическая борьба народа в защиту за­
воеваний революции в годы гражданской войны и все
последующие этапы строительства социализма, вплоть
до великого испытания победоносной войны против
немецко-фашистских захватчиков.
Листая страницу за страницей томики стихов Де­
мьяна Бедного, мы, современники великого времени,
как бы заново переживаем большие и малые события
прожитых нами лет.
13 А. Сурков, т. 4

369

Вот далекий 1912 год — год Ленского расстрела, год
высокого подъема новой волны революционной энергии
рабочего класса России. Обманывая бдительность цар­
ских цензоров, Демьян Бедный в басне «Поют» басен­
ными иносказаниями передает, казалось бы, невинный
рассказец о рабочих хоровых обществах. Это рабочее
влечение к песням (хоровые общества — легальное
средство общения тружеников) не дает покою хозяину.
«...Ты не заметила: рабочие... поют!
Поют с недавних пор, идя домой с работы.
Так эти песни мне покою не дают!
Попробовал певцов приструнить я построже,—
Так нет, спокойны все: ни криков, ни угроз.
Но стоит им запеть, как весь я настороже!
И слов не разберешь, а жутко... И по коже,
Поверишь ли, дерет мороз!»

В той же форме басни в 1914 году, после начала
первой мировой войны, когда поэты почти поголовно
были охвачены ура-патриотическим ражем, Демьян
Бедный пишет замечательную басню «Пушка и Соха»,
вкладывая в нее свои личные фронтовые раздумья.
Сжато, выразительно передав разговор наглой, самодо­
вольной Пушки со скромной труженицей Сохой, поэт
заканчивает басню сентенцией, с поразительной силой
раскрывающей отношение большевиков к мировой
бойне:
■На ниве брошенной, среди камней и терний
Не прерывая борозды,
Друзья, работайте от утренней звезды —
И до вечерней!
Ваш мирный подвиг свят, и нет его безмерней.
Под грохот пушечный, в бою, в огне, в аду
Я думаю о вас, чей путь простерся в вечность.
Привет мой пахарям, бойцам за человечность!
Привет мой мирному — культурному труду!
370

Проходят годы, совершается Февральская револю­
ция. С первых дней возобновления выпуска «Правды»
Демьян Бедный на боевом посту беспощадного обли­
чителя-сатирика клеймит меткими, бьющими без про­
маха словами врагов революции, лжедрузей рабочего
класса и трудового крестьянства — эсеров и меньше­
виков, будит революционное сознание рабочих, кре­
стьян, солдат набатом своей пламенной публицистиче­
ской лирики. Когда, после Октября, враги революции
навязали трудовому народу изнурительную граждан­
скую войну, гневно и призывно звучит голос «кавале­
риста слова» Демьяна Бедного:
Еще не все сломили мы преграды.
Еще гадать нам рано о конце.
Со всех сторон теснят нас злые гады.
Товарищи, мы — в огненном кольце!

С этими полными революционного боевого пафоса
строками стихов, написанных к первому послеоктябрь­
скому Первомаю 1918 года, перекликнутся строки,
исторгнутые из сердца поэта почти через четверть ве­
ка, в суровые первые месяцы Великой Отечественной
войны:
Пусть приняла борьба опасный оборот,
Пусть немцы тешатся фашистскою химерой,
Мы отразим врагов. Я верю в свой народ
Несокрушимою тысячелетней верой.

!
Ив 1941 году, как в далеком 1912-м, голос поэтаветерана звучит молодо и призывно, как рожок гор­
ниста, скликающий бойцов для атаки.
13*

371

4

Поэтическое наследие Демьяна Бедного олицетво­
ряет преемственность нашей революционной поэзии
от ее великих предшественников.
В 1918 году, когда псевдоноваторы из числа футу­
ристов и пролеткультовцев истерически требовали
«сбросить Пушкина с парохода современности» и
«сжечь Рафаэля», Демьян Бедный писал в предисло­
вии к пушкинской «Гавриилиаде»:
Да, Пушкин наш! Наш добрый светлый гений!
И я ль его минувшим укорю?
Он не стоял еще за «власть Советов»,
Но... к ней прошел он некую ступень.
В его лучах лучи других поэтов —
Случайная и трепетная тень.

От Пушкина Демьян Бедный перенял взрывчатую
энергию публицистического стиха, разящую силу эпи­
граммы.
Омолодилась, засверкала новыми красками и от­
тенками под пером Демьяна Бедного великолепная
басенная традиция И. А. Крылова.
Творчество Демьяна Бедного несет на себе выра­
зительные знаки плодотворного влияния поэтов — ре­
волюционных демократов Н. А. Некрасова и Т. Г. Шев­
ченко. У них он учился, в числе прочего, непревзой­
денному мастерству использования богатейших источ­
ников устного народного творчества.
1
Нет в русской поэзии такого вида и жанра, к кото­
рым бы, исходя из особенностей темы и материала, не
прибегал Демьян Бедный.
372

Конечно, главным его разящим оружием, любимым
жанром, была басня. Она помогала в дореволюцион­
ные годы прятать от «недреманного ока» царских
цензоров крамольные мысли, помогала выразительно,
доходчиво разговаривать и с сознательными рабочимиреволюционерами, и с только что пришедшими из де­
ревни сезонниками — вчерашними батраками.
Но, кроме Демьяна Бедного — баснописца, мы
знаем Демьяна Бедного — автора больших поэтиче­
ских форм: стихотворных повестей, легенд, эпических
и лирико-публицистических поэм — от эпико-лириче­
ской «Про землю, про волю, про рабочую долю» до
замечательной «Главной улицы», с ее поразительным
лаконизмом, чеканным ритмом, высоким революцион­
ным накалом каждого образа, каждого слова.
Мы знаем Демьяна Бедного — непревзойденного
мастера стихотворного фельетона, броской, разящей
эпиграммы, стихов малой формы и поразительной ем­
кости.
Мне с детства запали в память вычитанные на стра­
ницах дореволюционной «Правды» четыре строки, рас­
сказывающие о гибельном труде рабочих-химиков и о
полицейской расправе над ними:
На фабрике — отрава,
На улице — расправа.
И там свинец и тут свинец...
Один конец!

Таков Демьян Бедный — поэт-трибун, поэт-обличи­
тель. Но в его богатой поэтической палитре были и
краски, способные передавать самые тонкие чувства,
самые глубинные движения души. Демьян становился
нежным лириком, когда обращался к образу Вдадими373

pa Ильича Ленина, создавая такие прекрасные стихи,
как «Снежинки», «Никто не знал...». Глубоким лириз­
мом отмечено стихотворение «Весенний благостный
покой...» или написанная в конце гражданской войны
«Печаль»:
Не избалован я судьбою.
Жизнь жестоко меня трясла.
Все ж не умножил я собою
Печальных нытиков числа.
Но — полустанок захолустный...
Гадалки эти... ложь и тьма...
Красноармеец этот грустный
Все у меня нейдет с ума!
Дождем осенним плачут окна.
Дрожит расхлябанный вагон.
Свинцово-серых туч волокна
Застлали серый небосклон.
Сквозь тучи солнце светит скудно.
Уходит лес в глухую даль.
И так на этот раз мне трудно
Укрыть от всех мою печаль!

Демьян Бедный, так же как и Владимир Маяков­
ский, когда писал строки: «Ну а если буду не понят
родной страной и не принят ею, ну что ж — по родной
стране пройду стороной, как проходит косой дождь»,
чувствуя себя бойцом в революционном строю, стыдил­
ся человеческой печали таких строк, стыдился таких
признаний как минутной слабости, старался пода­
вить ее.
5

Демьяну Бедному и при жизни и после смерти не
везло у критики. Она обращалась к его творчеству
только тогда главным образом, когда надо было уличить
374

его в имевших место слабостях и ошибках историче­
ского видения, отразившихся в таких произведениях,
как «Перерва», «Слезай с печки», «Богатыри». К стыду
нашему, до сих пор нет ни одного серьезного литера­
туроведческого труда, разбирающего богатое литера­
турное наследие поэта. Но, несмотря на косность
критики, несмотря на несправедливые гонения, ко­
торым подвергался Демьян Бедный в годы культа
личности Сталина, стихи его живут в сердцах миллио­
нов читателей. Его славная традиция боевого партий­
ного запевалы оплодотворяла и оплодотворяет твор­
чество лучшей части поэтов народов Советского
Союза.
И при жизни Демьян Бедный не был одинок в по­
этическом строю. По-другому, но столь же горячо и
самозабвенно служил революционному делу великий
современник Демьяна — Владимир Маяковский. Еще в
дооктябрьской «Правде» вокруг Демьяна Бедного шу­
мела молодая поросль пролетарских революционных
поэтов. Прямая родня Демьяна Бедного — зачинатели
белорусской поэзии, народные поэты Янка Купала и
Якуб Колас. Одновременно с Демьяном Бедным, не­
сомненно испытывая его влияние, сочинял свои басни
талантливый народный сатирик аварец Гамзат Цадаса.
Многое роднит с творчеством Демьяна Бедного таких
народных поэтов, как лезгин Сулейман Стальский или
казах Джамбул Джабаев. Сам Демьян называл своим
соратником первого комсомольского поэта Александра
Безыменского. Не могли не испытать плодотворного
влияния революционной музы Демьяна такие крупные
современные поэты, как Александр Твардовский, Ми­
хаил Исаковский или популярный в тридцатые — со­
роковые годы поэт-песенник Василий Лебедев-Кумач.
375

В настоящее время новыми красками и стилевыми воз­
можностями обогатил жанр басни Сергей Михалков.
Следует Демьяновой традиции сатирического стиха
украинский поэт-сатирик Степан Олейник.
Вдохновенный пример Демьяна Бедного, который
всю свою жизнь в поэзии провел в тесном общении
с народом, разъезжая по фронтам гражданской войны
и по созидательному фронту первых пятилеток, окры­
лял лучшую часть советских литераторов.
В годы строительства первых гигантов индустрии
и электрификации, борьбы за коллективизацию дерев­
ни сотни советских поэтов и прозаиков, по примеру
Демьяна Бедного, работали в литературных бригадах
на головных стройках пятилеток и в политотделах
МТС. Во время Великой Отечественной войны, с пер­
ше тысячи представителей многонациональной советвых ее дней до победного завершения сражений, свыской литературы находились в рядах Действующей
армии, а вся литература в целом, и в тылу и на фрон­
те, свято выполняла свой патриотический долг перед
родиной. Перо литератора было в те годы в полном
смысле слова приравнено к штыку воина — защитни­
ка родины.
Традиция Демьяна Бедного жива и поныне.
Творчество Демьяна Бедного содержит в себе то,
что мы вкладываем в понятие партийности литерату­
ры, ее народности, ее революционной боевитости, слу­
жит примером неразрывной связи литературы с
жизнью народа,— примером яркого, талантливого от­
клика на самые животрепещущие темы дня.
Как будто к литературным дискуссиям 1962—1963
годов приурочено написанное несколько десятилетий
тому назад стихотворение «Товарищ борода» — о глав­
376

ном герое литературы. Заключительные строки этого
стихотворения адресованы молодым поэтам:
Вниманью молодых товарищей-поэтов,
Что ищут мировых — сверхмировых! — сюжетов,
Друг другу темами в глаза пуская пыль,
Вот вам бесхитростная быль.
Коль ничего она не скажет вашей братье,
Пустое ваше все занятье!
Спуститесь, милые, туда,
Где подлинный герой — такой простой и скромный —
Свершает подвиг свой огромный...

Эти слова звучат как предостережение тем, кто,
встав на путь лженоваторства и потрафления мещан­
ским, обывательским вкусам, отрывается от народной
жизни и продает свое советское революционное перво­
родство за жестяные побрякушки скоропреходящей
зарубежной моды и славы, всегда фальшивой и подо­
зрительной.
* * *

Не только розы, но и обильные тернии были на
большом жизненном пути поэта-большевика Демьяна
Бедного. В разгар морально-политических и юридиче­
ских злоупотреблений, сопутствовавших культу лич­
ности, его лишили партбилета.
Но и несправедливо оскорбленный, отторгнутый от
повседневной жизни партии, Демьян Бедный до по­
следнего дня жизни остался поэтом-ленинцем.
Вместе со всем советским народом он встретил
тяжелейшие испытания Великой Отечественной войны,
и голос его продолжал звучать до самой победы.
377

В своей автоэпитафии, созданной незадолго до
смерти, Демьян Бедный написал мужественные строки:
Нѳ плачьте обо мне, простершемся в гробу,
Я долг исполнил свой, и смерть я встретил бодро.
Я за родной народ с врагами вел борьбу,
И я делил его геройскую судьбу,
Трудяся вместе с ним и в непогодь и в ведро.

Да, так было; доказательство этому — трудный и
плодотворный путь Демьяна Бедного в революцион­
ной поэзии.
1963

АННА АХМАТОВА

Десятые годы XX века — тяжелые, трагические
годы в истории России. Свинцовое удушье столыпин­
ской реакции парализовало духовную жизнь страны.
С трудом оправляясь от потерь, нанесенных пораже­
нием революции 1905 года, рабочий класс, руководи­
мый большевиками, в глубоком подполье строил ряды
для нового боя. Ренегатство и перебежка временных
попутчиков революции в лагерь реакции стали повсе­
дневным явлением общественной жизни. Все виды ре­
лигиозного, философского, литературного мракобесия
расцвели махровым цветом. Символизм как головной
отряд русской буржуазной литературы конца XIX и
начала XX века переживал жесточайший духовный и
творческий кризис, распадался от внутренней дрях­
лости и под ударами извне, со стороны новых лите­
ратурных течений. Но ни акмеизм, ни футуризм —
чисто буржуазное, дворянское и мелкобуржуазно-анар­
хическое течения в поэзии,— «отменяя» символизм как
изжившее себя направление,— не несли в себе силы,
379

сйосоёной обновить поэзию, сделать ее настоящим pÿпором передовых идей времени.
В эти удушливые годы впервые зазвучал в поэзии
голос Анны Ахматовой. Вышедшие в свет ее первые
сборники «Вечер» (1912) и «Четки» (1914) сразу при­
несли ей всероссийскую славу и сделали ее наиболее
популярной поэтессой акмеистического течения в рус­
ской поэзии. Акмеизм, к которому принадлежала
А. Ахматова, объединял в своих _рядах очень разных
по характеру дарования и силе таланта поэтов —
Н. Гумилева, О. Мандельштама, С. Городецкого,
В. Нарбута, М. Зенкевича и других, чьи имена ныне
известны лишь узкому кругу историков литературы.
Всех их в те годы роднило стремление, вслед за
символистами, замкнуть поэзию в «башне из слоновой
кости», отвергнуть большие, животрепещущие обще­
ственные темы времени, под знаменем «адамизм»
утвердить самоценную личность, противопоставленную
людям, ограничить творчество тесным миром сугубо
интимных переживаний и душевных движений. Всеми
этими чертами отмечено творчество Анны Ахматовой
времени сборников «Вечер», «Четки», «Белая стая».
Читая одно за другим стихотворения этих сборни­
ков, сильные своей афористической краткостью, вы­
пуклой выразительностью, без тени словесного укра­
шательства, стихотворения, убедительно раскрываю­
щие большой поэтический дар и сильный лирический
характер, с болью чувствуешь, как сковала талант,
стеснила и обеднила его ложно понятая поэтом зада­
ча — не переступать во что бы то ни стало грань ма­
лого мира переживаний, где сменяющие одна другую
влюбленности, любовные разочарования, разрывы и
новые влюбленности составляют все содержание духов­
380

ной жизни лирического героя, окрашивают собой всю
окружающую его внешнюю среду. Только очень яркий,
очень самобытный талант Ахматовой спасал стихи этих
сборников от унылой монотонности постоянного повто­
рения, по существу, одной только темы.
Анна Ахматова тех лет так заворожена узко лич­
ной, сугубо интимной темой, что, читая сборники,
объединяющие стихи, написанные в 1910—1917 годах,
невозможно представить и по их тематике, и по эмо­
циям время, когда они создавались. А ведь в те го­
ды — 1912—1914 — по России прокатывались огром­
ные волны боевых жесточайших классовых схваток,
а потом Россия, пережив испытания и бедствия пер­
вой мировой войны, совершила Февральскую и Октя­
брьскую революции.
Великие события бурного и трагического времени
почти никак не затрагивали тогда сердце поэта.
И только после Октября, который разрушил весь
уклад, к которому принадлежала Ахматова, поэтесса
на время вышла из своей интимно-лирической замкну­
тости. Стихи первых революционных лет показали, что
Ахматова не поняла и не приняла того, что Октябрь
принес России. Ей показалось, что в новой, революци­
онной России «все расхищено, предано, продано». Она
тоскует горько и безнадежно по прошлому, отдает свои
симпатии тем, кто пытался предотвратить неизбеж­
ную гибель разрушенного мира.
И казалось, естественно было бы ждать, что поэ­
тесса, так прочно связанная с ушедшим прошлым, мог­
ла уйти туда, куда ушли Иван Бунин, Владислав Хо­
дасевич, Вячеслав Иванов, Константин Бальмонт и
другие, не понявшие и не принявшие революцию рус­
ские поэты.
381

Но этого не случилось. Любовь к России удбржала
поэтессу на родной земле, отвела от нее горькйй удел
прозябания в эмиграции. Чтобы понять причины этого
вообще, надо прочесть строки, датированные /1917 го­
дом:
Мне голос был. Он звал утешно,
Он говорил: «Иди сюда,
Оставь свой край, глухой и грешный,
Оставь Россию навсегда.
Я кровь от рук твоих отмою,
Из сердца выну черный стыд,
Я новым именем покрою
Боль поражений и обид».
Но равнодушно и спокойно
Руками я замкнула слух,
Чтоб этой речью недостойной
Не осквернился скорбный дух.

Не сразу и не вдруг лирическая муза Анны Ахма­
товой освоилась в новой действительности, начала зву­
чать в унисон с чувствами, которыми жил народ в че­
тыре бурных десятилетия своей пооктябрьской исто­
рии.
Два первых послеоктябрьских сборника Ахматовой
не несут на своих страницах отклика па великие собы­
тия пламенных революционных лет. Они убедительно
показывают, как трудно духовно сложившемуся и глу­
боко органическому поэту разрывать связи с прош­
лым, преодолевать инерцию долголетнего пребывания
в мире сугубо интимных переживаний, понять, при­
нять и перелить в лирическую строку то новое, что
происходит в действительности.
В послеоктябрьские годы сложен и подчас траги­
чен был жизненный и литературный путь поэтессы.
К своему, если можно так выразиться, «второму
382

рождению» она пришла, преодолевая то, что стало
впоследствии содержанием «Реквиема».
Великая Отечественная война застала Анну Ахма­
тову в Ленинграде. Ей было тогда пятьдесят два года.
Пламя великого народного испытания по-новому осве­
тило перед мысленным взором поэтессы весь путь,
пройденный страной до рубежа этого исторического ис­
пытания. В сентябре 1941 года Ахматова была эвакуи­
рована из блокированного Ленинграда сначала в Мос­
кву, а потом в Ташкент. И вот в феврале 1942 года,
когда фашистские полчища сжимали Ленинград в
стальном кольце блокады, когда они рвались на юг
и юго-восток страны, когда только-только удалось от­
бросить вражьи армии от ближних подступов к Москве,
на страницах «Правды», рядом с военными сводками и
Фронтовыми корреспонденциями, появляется за под­
писью Анны Ахматовой стихотворение «Мужество»:
Мы знаем, что ныне лежит на весах
И что совершается ныне.
Час мужества пробил на наших часах,
И мужество нас не покинет.
Не страшно под пулями мертвому лечь,
Не горько остаться без крова,—
И мы сохраним тебя, русская речь,
Великое русское слово.
Свободным и чистым тебя пронесем,
И внукам дадим, и от плена спасем
Навеки!

Помню, как читал я это стихотворение в Колонном
зале Дома союзов, во время воздушной тревоги, людям
прифронтовой Москвы и какими долго не смолкаю­
щими аплодисментами ответила на эти строки строгая,
на две трети солдатская аудитория того незабываемого
литературного вечера.
383

Любовь к России спасла поэтессу в пооктябрЬскиѳ
дни от соблазна уехать за границу, в эмиграцию.
Любовь к родной земле, попираемой пятой чужезем­
ца, любовь, укрепленная опытом и мудростью прожитых
трудных лет, ввела русскую поэтессу Анну Ахма­
тову в круг русских советских поэтов. Страницы исто­
рии русской поэзии начала XX века, в которые впи­
саны названия и дооктябрьских и пооктябрьских книг
Ахматовой, обогатились новой записью, знаменующей
новый этап в жизни и творчестве поэтессы.
Замкнутая отрешенность интимно-личной темы,
свойственная всем этапам творческого пути поэтессы
в довоенные годы, тушуется перед горячей, патрио­
тической общественной взволнованностью, уступает
место благородному гуманизму человека, обеспокоен­
ного судьбой родины, участью своих сограждан, их
страданиями и болью.
Как контрастирует с содержанием первых книг ли­
рики Ахматовой коротенькое стихотворение «Клятва»,
датированное июлем 1941 года:
И та, что сегодня прощается с милым,—
Пусть боль свою в силу она переплавит.
Мы детям клянемся, клянемся могилам,
Что нас покориться никто не заставит!

Образ России, страдающей, вынужденной отсту­
пать на восток, но непобежденной и непобедимой,
встает из строк, обдуманных и прочувствованных в те
тяжелые дни осени 1941 года:
От того, что сделалось прахом,
Не сраженная смертным страхом
И отмщения зная срок,
Опустивши глаза сухие
И сжимая уста, Россия
В это время шла на восток.
384

И себе ясе самой навстречу,
Непреклонно, в грозную сечу,
Как из зеркала наяву,
Ураганом — с Урала, Алтая,
Долгу верная, молодая,
Шла Россия спасать Москву.

Много горючей скорби в стихах, написанных Ахма­
товой в дни ташкентской эвакуации. Много материн­
ской печали о загубленных детях, согражданах-ле­
нинградцах, сраженных холодом и голодом блокадных
дней:
Кто идет выручать Ленинград?
Птицы смерти в зените стоят.
Не шумите вокруг — он дышит.
Он живой еще, он все слышит.

Как на влажном балтийском дне
Сыновья его стонут во сне,
Как из недр его вопли: «Хлеба!» —
До седьмого доходят неба.

Горькие, терпкие строки! Но нет в них ни безна­
дежности, ни отчаяния. В них звучит гнев и уверен­
ность в неизбежном возмездии. И вера в будущее,
олицетворенное в детях, спасенных от смерти:
Победа у наших стоит дверей...
Как гостью желанную встретим?
Пусть женщины выше поднимут детей,
Спасенных от тысячи тысяч смертей,—
Так мы долгожданной ответим.

Первый тяжелый послевоенный год на время вер­
нул поэтессу к вчерашнему, казалось бы навсегда

преодоленному. Резкая, обидно грубая критика после­
военных стихов приводит к временной общественной
изоляции Ахматовой.
Можно было ожидать, что уже немолодая поэтес­
са опять замкнется, «уйдет в себя». Но суровая школа
военных лет не прошла бесследно. И через непродол­
жительное время, ломая изоляцию, в печати начинают
появляться стихи, родственные по настроению тому,
что писала поэтесса в военные годы. Появляется стрем­
ление по-новому, социально, осмыслить и запечатлеть
в поэтическом образе прошлое. Сердце поэтессы вновь
становится восприимчивым к большой общественной
теме, волнующей миллионы людей на земле:
Качаясь на волнах эфира,
Минуя горы и моря,
Лети, лети голубкой мира,
О песня звонкая моя!
И расскажи тому, кто слышит,
Как близок долгожданный век,
Чем нынче и живет и дышит
В твоей отчизне человек.
Ты не одна — их будет много,
С тобой летящих голубей,—
Вас у далекого порога
Ждет сердце ласковых друзей.
Лети в закат багрово-алый,
В удушливый фабричный дым,
И в негритянские кварталы,
И к водам Ганга голубым.

Стихами, написанными за последние пятнадцать
лет, Анна Ахматова заняла свое, особое, не купленное
ценой каких-либо моральных или социальных компро­
миссов место в современной советской поэзии. Путь к
этим стихам не прост и не легок. И решающую роль
Ж

йа этом пути сыграло то, что написала поэтесса в по­
следних строках автобиографии, предпосланной сбор­
нику избранных стихов, выпущенных в 1961 году:
«Читатель этой книги увидит, что я не переставала
писать стихи. Для меня в них — связь моя с временем,
с новой жизнью моего народа. Когда я писала их, я
жила теми ритмами, которые звучали в героической
истории моей страны. Я счастлива, что жила в эти годы
и видела события, которым не было равных».
Послевоенное творчество Ахматовой убедительно
подтверждает правоту этих искренне и взволнованно
написанных строк, как бы подытоживающих пятидеся­
тилетний путь Анны Андреевны в русской и советской
поэзии.
1961

НИКОЛАИ ГАВРИЛОВИЧ ПОЛЕТАЕВ
(1889—1935)

Среди рано ушедших из жизни пролетарских поэтов
первого поколения мне особенно дорого имя Николая
Гавриловича Полетаева. Всего сорок пять лет прожил
он на свете. Тяжелая, полная материальных лишений
жизнь бедняка-полупролетария, тяжелая многолетняя
болезнь и ранняя смерть помешали раскрыться широ­
ким и «ильным крыльям его яркого лирического даро­
вания. Выходец из трудовых ПИЗОВ, сын больничной
сиделки, Полетаев провел всю свою жизнь подвальным
обитателем московской рабочей окраины. В дореволю­
ционные годы окончив торговую школу, он стал мелким
железнодорожным служащим — весовщиком на Брян­
ской дороге. С этой дорогой связана нелегкая трудовая
жизнь, до тех пор пока болезнь не выбила поэта из
рабочего строя и не бросила на больничную койку.
О своей голодной, бесправной жизни до революции
Николай Гаврилович писал:
«Событий в жизни никаких не было. Нужда, тоска,
стремление к чему-то лучшему, и больше ничего.
Очень много читал. Это, кажется, самое лучшее в моей
388

жизни. Много пил. ¿)то уже скверно. ¿)то, очевидно, fiàследственное. Плохого людям старался ничего не де­
лать. Хорошего — не было возможности».
Из беспросветного мрака такого прозябания осво­
бодила Полетаева Октябрьская революция. Он начи­
нает писать стихи. Уже самые ранние поэтические
опыты Полетаева показывают своеобразие его боль­
шого лирического дарования. На фоне стихов поэтов
«Кузницы», к которой примыкал Полетаев, овеянных
«космическим» холодком и абстрактностью, лирика По­
летаева выделяется как напряженная драматическая
исповедь человека, испытавшего в прошлом страшное
бытие угнетенного бедняка. Октябрьская революция
дала возможность Полетаеву делать людям хорошее,
и он свой замечательный лирический дар целиком от­
дал людям, согражданам. Тридцать лет трудной жизни
не могли пройти бесследно. В большинстве полетаевских стихотворений звучит острое жаркое чувство не­
нависти к прошлому, уродующему людей. Лучшие его
стихи несут на себе отпечаток грусти по загубленной
молодости. Часто голос поэта срывается в крпк отчая­
ния и боли. Строки, посвященные Полетаевым Октя­
брю и Ленину, наполнены раскрытой, не передаваемой
словами нежностью и уважением. Поэт, остро пере­
живающий воспоминания о своем тяжелом детстве,
с любовью пишет о детях — будущем нашей страны.
В период своей творческой зрелости, оглядываясь
на прошлое, Полетаев говорит:
Я родины сроду не знал,
И я не боюсь укоризны:
Не мог же быть тесный подвал
Мне светлой и милой отчизной.
389

Трактиры, деревни, nonti
Да гнутые спины мужичьи —
Понятно, я это любил,
Любил, как родное кладбище.
Любил по ночам голосить
В тон осени, ветру и девкам
Про горе степное Руси,
Про вражьи лихие издевки.
Но я не любил по ночам
О наших читать генералах,
Внимал я чудесным речам
О рыцарях верных и дамах.
Но вот, как водою с утра,
В трясину пропоя и лени
Пришел к нам из бодрых стран
Простой и серьезный Ленин.
И вот сквозь звездный лик,
Сквозь вой и смятенье потопа,
Я вижу: другой материк
Пред старою выпер Европой.

В этом стихотворении выражены главные черты
всей лирики Полетаева: и его ненависть к прошлому,
и его полугрустная, полурадостная растерянность от
вторжения нового, и его надежда на солнечный за­
втрашний день трудящихся и обездоленных людей.
Эта надежда, так ярко проступающая сквозь об­
щий грустный, а иногда и мрачный тон его стихов,
уверенность в наступлении коммунистического за­
втра, которое уже заявило о себе делами и победами
диктатуры пролетариата, олицетворяется в творчестве
Полетаева часто возникающим в стихах образом
Ленина. В тяжелые минуты жизни, когда мрачный
наследственный недуг давил поэта и когда ему стано­
вилось не по себе, он обращал свои взгляды к Влади­
миру Ильичу, к рабочему классу в образе родной
«Брянки»:
390

И я пойду на Брянку, шут убогий,
■Какой бы ни был я «талантливый» поэт,
Я не порвал с железною дорогой.
Хорошая и дружная семья!
Их прокопченная, промасленная блуза
Душистее, чем кисея
Напудренной развратной Музы.
В колонны строгие расставят нас,
И стихотворное исчезнет суесловье,
И хлынет на меня из каждых глаз
Потоками веселье и здоровье.
На площадь Красную к родному Ильичу,
Где пахнет кровью и свободой,
Пойдем мы весело, плечом к плечу,
Как в боевые годы.

Этот же мотив встречаем мы и в стихах последних
лет жизни Полетаева. Стихотворение «На транспор­
те», где поэт, описывая свое возвращение на «желез­
ку», заканчивается строками:
Мне сам товарищ Ленин
Работать приказал.

Не удивительно, что покушение на жизнь Ильича
и его смерть поэт принял как острое личное горе и вы­
разил это горе в ряде замечательных лирических сти­
хов, в том числе в стихотворении, написанном в
1923 году:
Портретов Ленина не видно,
Похожих не было и нет.
Века уж дорисуют, видно,
Недорисованный портрет.

Перо, резец и кисть не в силах
Весь мир огромный охватить,
Который бьется в этих жилах
И в этой голове кипит.
391

Глаза и мысль нерасторжимы,
А кто так мыслию богат,
Чтоб передать непостижимый,
Века пронизывающий взгляд?

Прочтите все стихи, написанные о Ленине, и вы
редко найдете другое, равное по силе и скупой сосре­
доточенной выразительности этому маленькому двена­
дцатистрочному стихотворению. Его мог написать толь­
ко человек, талант которого был подкреплен биографи­
ей вчерашнего раба, раскрепощенного могучим гением
Ленина, вчерашнего раба, почувствовавшего в Ленине
будущее человечества.
Эта линия в лирике Полетаева, выраженная немно­
гословно и скупо, выступает на первый план, подав­
ляя то мрачное и надрывное, что беспрестанно возни­
кает в его стихах. Обессиленный тридцатилетней борь­
бой с житейскими невзгодами, нуждой и голодам,
разъедаемый тяжелой, прогрессирующей болезнью,
поэт не мог встать в первую шеренгу людей, которые
своими руками созидали здание социализма. Призраки
прошлого, кошмары сырых, вонючих, кишащих миаз­
мами гниения подвалов часто обступали поэта, мучили
его, угнетали и расслабляли волю. С этими призраками
Полетаев вел борьбу на протяжении всей творческой
жизни. Гневными проклятиями этим смутно возникаю­
щим теням наполнены его лучшие лирические стихо­
творения. Горькому раздумью над своим прошлым —
прошлым миллионов людей труда — посвящены луч­
шие, задушевнейшие его строки. Обращаясь в своей
лирике к кошмарам прошлой жизни, Полетаев тем са­
мым как бы говорил молодому поколению строителей
социализма: стройте, созидайте новый мир, всю свою
Ж

силу, всю свою энергию отдайте этой стройке. Всю
свою ненависть, всю свою боевую энергию отдайте
делу защиты завоеванного. Посмотрите в прошлое, из
которого мы ушли,— оно Страшно. Посмотрите, пойми­
те, из какой страшной тюрьмы вырвал Ленин миллио­
ны людей нашей страны. И если вы это поймете,
удвоятся ваши силы и удесятерится ваша ненависть
к тем, кто не оставил попыток загнать нас в этот
пропащий подвал нищеты, вымирания и вечного
рабства.
В этом сила и значение полетаевской лирики.
Молодого советского читателя, кому в свое время
адресовал Полетаев свои нежные и задушевные строки,
лирика поэта, взволновав страшными картинами преж­
ней нужды и беспросветности, зарядит еще больше
взрывчатой ненавистью к общественному строю, кото­
рый мы свергли в Октябре 1917 года, но который еще
господствует на пяти шестых земного шара.
Со смертью Полетаева советская поэзия потеряла
одного из замечательных своих лириков. До сих пор
никто из наших критиков не счел нужным обратиться
к творчеству поэта, кто одним из первых принес в пос­
леоктябрьскую поэзию отзвуки внутреннего мира мил­
лионной массы бедняков и обездоленных и тем самым
как бы написал первую главу великой лирической поэ­
мы о прекрасном росте личности трудящегося челове­
ка, ставшего творцом истории.
Молодые поэты социализма, дети и внуки сверстни­
ков Полетаева, те, на кого история возложила почет­
нейшую и ответственнейшую задачу дорисовать недо­
рисованный портрет великого учителя трудящихся,
Владимира Ильича, нарисовать портреты своих со­
временников-победителей, не забудут Полетаева. Они
393

сумеют почувствовать то, что было в его творчестве
кровно близко лучшим устремлениям нашей пролетар­
ской поэзии. Они почувствуют и поймут то, отчего так
часто голос Полетаева срывался стоном. И в ненави­
сти к силам, исковеркавшим прекрасную, богатую воз­
можностями жизнь поэта, почерпнут дополнительную
силу для создания светлых, радостных песен о празд­
ничном дне человечества, открываемом нашей борьбой,
нашей неустанной работой.
1935

В ПОИСКАХ ПРАВДЫ ВЕКА
Нас водила молодость
В сабельный поход,
Нас бросала молодость
На кронштадтский лед.
Боевые лошади
Уносили нас,
На широкой площади
Убивали нас.
Но в крови горячечной
Подымались мы,
Но глаза незрячие
Открывали мы.
Э. Багрицкий

1

Это было в девятьсот двадцать седьмом. Я сидел в
комнате литературного отдела «Комсомольской прав­
ды», ожидая, когда освободится редактор Тарас Кост­
ров. Входили и выходили люди. В момент, когда скука
ожидания достигла своего предела, с шумом распахну­
лась дверь из коридора. В окружении распаренных и
взволнованных юношей ввалился человек в кожаном
395

полупальто, сутуловатый, с буйным чубом, выбивав­
шимся из-под кепки.
Пришел и, тяжело дыша, уселся за свободным сто­
лом. Сидел и добродушно, чуть иронически отмахивал­
ся от прилипчивых мальчиков, наперебой старавшихся
доказать, что «Дума про Опанаса» — шедевр, что в
сравнении с ней лермонтовский «Валерик» — детский
лепет и так далее, в том же духе.
Еще до того, как была названа «Дума» и какой-то
доброхот сообщил мне, провинциалу: «Это Багрицкий,
тот самый, который...» — я внутренним чутьем угадал,
кто этот человек: впечатления от недавно прочитанно­
го «Юго-Запада» поразительно совпали с живым обли­
ком поэта.
Так я впервые увидел Багрицкого.
2

Я руководил рабочим литературным кружком в Ко­
ломне. Заводская парторганизация попросила органи­
зовать литературный вечер с москвичами. Используя
давнишние связи, я уговорил Александра Фадеева.
А он обещал уговорить Багрицкого. По этому поводу
и произошло знакомство. Осенью 1929 года, в вагоне
рязанского поезда.
С первых слов я почувствовал замечательное чело­
веческое качество Багрицкого: подкупающую просто­
ту в общении с людьми, прирожденное чувство товари­
щества. Уже за Люберцами мы, первый раз встретив­
шиеся люди, разговаривали как старые знакомые на
всякие литературные и нелитературные темы. В разго­
воре Багрицкий ни одним жестом, ни одной интона­
396

цией не дал почувствовать своего превосходства изве­
стного, признанного поэта над начинающим. И в ваго­
не, и во время обхода заводских цехов, и перед выступ­
лением на клубной сцене Багрицкий волновался. Он
боялся, что его стихи не дойдут до такой большой и
новой для него аудитории. Несколько раз варьировал
«программу» своего выступления. Наконец ее устано­
вил, а когда подошел к рампе, все сделал наоборот.
Первыми пошли «Контрабандисты». Огромный пе­
реполненный зал замер и взорвался долгими аплодис­
ментами, когда прозвучало последнее слово. Почувст­
вовав контакт с аудиторией, Эдуард читает отрывки из
«Опанаса», «Разговор с комсомольцем Н. Дементье­
вым» и под конец «Весну», в доходимости которой он
больше всего сомневался. Задыхающийся, возбужден­
ный, падая на стул, он, ни к кому не обращаясь, бор­
мотал:
— Вот видишь, а ты говорил...
Из Коломны мы возвращались поздней ночью, весе­
лые, возбужденные впечатлениями хорошо проведен­
ного вечера. Вагон был почти пуст. Спать не хотелось.
Болтали. Пели, негромко, хорошие, проголосные песни.
Багрицкий читал Киплинга. Читал так, что каждая
строка, каждое слово оживали и звенели. Едва ли кто
из участников поездки забудет и этот вечер и эту ночь.
Я тогда впервые почувствовал в Багрицком большого
и своего человека.
3

Общение, которое чем дальше, тем больше вылива­
лось в дружбу, пришло в то время, когда зимой
1930 года Багрицкий вступил в РАПП. Побуждаемые
397

здоровой потребностью в создании творческой среды
для рапповских поэтов, мы сделали попытку организо­
вать новое поэтическое объединение, назвав его «Твор­
ческой коммуной поэтов РАППа—«Октябрь».
Поначалу было много пыла и энтузиазма. Собира­
лись в клубе на Поварской, ездили к Эдуарду в Кун­
цево, читали стихи, переживали издевательски-третирующее письмо Сельвинского, адресованное Коммуне.
Эдуард, преодолевая болезнь, приезжал на автобусе
из Кунцева, не пропуская ни одной сходки. В это вре­
мя он усиленно работал над книгой «Победители».
Свой разговор с критиком Лежневым («Вмешатель­
ство поэта»), «Можайское шоссе» и другие стихи Баг­
рицкий читал на сходках Коммуны. Там же читал
свои новые, «европейские» стихи Луговской. Но раз­
ношерстный состав и сложность обстановки (все на­
ходились в «переходном» периоде)определили печаль­
ную судьбу этого объединения. И уже зимой 1931 го­
да, перед поэтическим совещанием, на новой квартире
Багрицкого мы сделали трезвый вывод, что объедине­
ние не состоялось, что время для такого объединения
не приспело...
Неудача с Коммуной не оборвала, а еще больше за­
крепила нашу личную связь. Незаметно для себя я
сделался частым гостем в квартире № 9. Незаметно
случилось так, что эта квартира стала местом, куда
тянуло в трудные минуты жизни, когда хотелось услы­
шать живое человеческое слово. Здесь можно было го­
ворить по душам. Здесь можно было дышать воздухом
подлинного большого искусства. И здесь, наконец, мож­
но было поделиться тем огромным и сложным, что при­
носила нам жизнь в героические и драматические годы
первой пятилетки,
398

4

Превращенный болезнью в квартирного пленника,
Эдуард никогда не переставал поддерживать живой
контакт с тем, что делалось на огромных просторах на­
шей страны. У него выработались особые и тонкие
формы этого контакта. Свежий воздух жизни прино­
сили в уставленную аквариумами и клетками комнату
Эдуарда люди с улицы — «механики, чекисты, рыбо­
воды...».
Всяких людей можно было встретить у Багрицко­
го. Военный работник — герой гражданской войны,
оперативный работник ОГПУ, директор электростан­
ции, строитель зауральского промышленного гиганта,
партийцы, беспартийные, комсомольцы, подростки из
«Пионерской правды», начинающие поэты... Много на­
чинающих поэтов разных возрастов, разных профес­
сий — восторженных и почтительно-требовательных.
Эти люди приносили в квартиру на шестом этаже
запахи жизни. Он переживал их горести, он радовался
их радостями. В общении с этими людьми он искал
материал для обогащения своих образов, корректиро­
вал их. В общении с этими людьми зарождались твор­
ческие замыслы Эдуарда.
Дружба с людьми, делающими историю, давала Баг­
рицкому ощущение реальности происходящего в стране,
крепя в нем чувство хозяйской заинтересованности в
происходящем. Для него небезразлично было то, как у
нас строят, как идет коллективизация, как проходит
раскулачивание. Отрешаясь от интеллигентских гума­
нистических иллюзий, он усваивал точку зрения исто­
рической неизбежности многих вещей, раньше пред­
ставлявшихся жестокими и «негуманными».
399

Именно потому так заинтересованно и целеустрем­
ленно работал Багрицкий над поэмой «Последняя
НОЧЬ». ИмеННО ОТСЮДа МОЖНО И ДОЛЖНО' выводить
истоки той суровой мужественности, сосредоточенного
гнева и раскрытого чувства уверенности в исходе борь­
бы, которыми напитаны строки его «Человека пред­
местья» и «Смерти пионерки». Больной, прикованный
к постылому дивапу, поэт всем своим существом ощу­
щал победоносное движение страны к социализму.
Новый взгляд на вещи и события, усвоенный Баг­
рицким в начальные тридцатые годы, не только внес
новую струю в созданное поэтом в то время, но и обу­
словил то, что работа над превращением «Думы про
Опанаса» в либретто для оперы привела к пересмотру
прежних творческих позиций поэта.
Можно по-разному оценивать оперный вариант «Ду­
мы». Можно согласиться с тем, что он менее целен и мо­
нолитен, чем поэма. Но только слепой и глухой пе мо­
жет уловить в этом варианте звучания, обусловленного
влиянием событий тех лет на внутренний мир поэта.
По-новому взглянув на жизнь, поэт уже не мог ме­
ханически воспроизвести, пересадить образ Опанаса из
поэмы в либретто. Он почувствовал органическую по­
требность «снизить» его, поставить витающего в обла­
ках гуманистической мечты романтика на твердую и
грубую почву реальных человеческих отношений. Ви­
доизменился образ Опанаса. Вышел на первый план
комиссар Коган, носитель волевого революционного на­
чала. Говорят, что от пересмотра образ Опанаса по­
страдал как художественное целое. Едва ли. Говорят,
что образ Когана не удался. Ерунда!
И даже если мы согласимся с такой оценкой (за
которой лежат не столько эстетические, сколько идео­
400

логические симпатии к прежнему Опанасу), мы долж­
ны будем сказать, что либретто обогатило нашу поэ­
зию циклом замечательных стихотворений-песен — от
«Четырех ветров» до «Песни кобзаря».
Огромной силой ненависти к черной кулацкой реак­
ции, растоптавшей Украину, и силой любви к ее осво­
бодителям-пролетариям насыщена эта страстная, пате­
тическая песня. И тот, кто этого не чувствует, ничего
не понял из того, что произошло в нашей стране, из
того, что произошло с поэтом в последние годы его
жизни.

5
Заблуждениям в оценке творчества Багрицкого по­
следнего периода много помогает стремление некоторых
товарищей превратить покойного поэта в реставриро­
ванную разновидность «оригинала» несколько богемско­
го пошиба, в поэта с большой буквы, с каким-то своим
тесным мирком, поэта, чудачествующего в «поэтиче­
ском» окружении птиц, рыб и полуюродивых при­
ятелей.
Верно, что во многих поступках Багрицкого можно
было усмотреть «чудачество» и «оригинальность». Вер­
но, что, оторванный от прямого общения с жизнью, он
изощрял свою фантазию в изобретении замены этого
общения. Верно, что он любил и птиц и рыб и имел
склонность поддерживать знакомство с «вывихнутыми»
людьми. Но надо или вовсе не знать поэта, или нароч­
но закрывать глаза на главное в его жизни, чтобы так
беспардонно и неталантливо его обеднять и искажать!
Изумительно жизнелюбивый и непосредственный в
своих делах и поведении, Эдуард тянулся к тому, от
14 А. Сурков, т. 4

401

чего веяло здоровьем и цельностью, к тому, что было
пропитано солеными, штормовыми ветрами нашего ге­
роического времени.
Едва ли кто другой мог так стоически, так мужест­
венно пересиливать свой недуг, как это делал Эдуард.
Едва ли еще кто из известных мне поэтов так глубоко
и так бескорыстно любил поэтическую молодежь — и
рабочую молодежь в первую очередь!
Он особым чутьем на расстоянии угадывал в неук­
люжем начинающем парнишке признаки одаренности
и носился с ним, натаскивал его, помогал ему, ободрял
и, главное, прививал ему здоровый, тонкий эстетиче­
ский вкус. В этом деле Багрицкий был мастер единст­
венный и неповторимый. Десятки ребят, перебывавших
в его квартире, именно там «открыли» многих поэтов,
имена и стихи которых возникали раньше в их созна­
нии и памяти неясными пятнами.
Он умел и любил читать хорошие стихи. Он приви­
вал молодым не только любовь к хорошим стихам. Он
воспитывал в них чувство ответственности перед чита­
телем. Сам он был лучшим образцом такой ответствен­
ности. Никто из нас не был так требователен к себе в
момент отбора стихов для очередного сборника. Конеч­
но, и в книгах Багрицкого встречаются стихи нерав­
ные по силе воздействия. Но ни в одной из его книг
нет стихов ниже уровня творчества большого поэта...

Тысячи воспоминаний встают в памяти. Их не пере­
числишь, не переложишь на бумагу. Но во всех них сто­
ит живой Эдуард—страстный, увлекающийся жизнелю­
бивый человек, замечательный, тончайший и честней­
ший поэт. Поэт велик, й сі расти и глубокого дыхания.
402

Из творческих сверстников Багрицкий дальше всех
ушел вперед — к полному и органическому приятию
пролетарской революции как своего, кровного деда.
Свой великолепный путь он проделал «низами», глу­
бинными ходами, через органическую связь с живыми
людьми современности, с мастерами нового общества.
Потому-то его стихи (даже «исповедальные», даже те,
где он повертывается лицом к прошлому и судит его)
никогда не срываются в умозрительную риторику и
дидактическую проповедь. Они звучат живыми голосами
жизни. В них бушуют ураганы молодости, водившей
его сверстников «в сабельный поход». В них раскрыты
чувства и мысли цельного, большого, талантливого че­
ловека, прошедшего трудный путь — сквозь жизнь,
сквозь себя, сквозь предрассудки своей молодости и
своей социальной среды. Начав птицеловом, Диделем,
«певцом без лютни, воином без оружья», Эдуард завер­
шил свой так неожиданно оборвавшийся творческий
путь мужественным солдатом пролетарской армии.
И республика отрядила в его последний поход по­
четный эскорт молодых кавалеристов, отдавая воин­
скую почесть замечательному красноармейцу поэтиче­
ского рода оружия.
1935

14*

ВРОВЕНЬ С ВРЕМЕНЕМ

Это не критическая статья и не литературное ис­
следование. Это слово товарищеского привета и иск­
реннего уважения великолепному поэтическому дару
современника, которому выпало счастье запечатлеть в
своих поэмах и стихах, в своей полной поэтической яс­
ности и лаконичности прозе зримые черты нашего не­
повторимого времени.
Рассказывая читателям о том, как он работал над
своей поэмой «Василий Теркин», Твардовский писал:
«Не эта война, какая бы она ни была... породила
этих людей, а то большее, что было до войны. Револю­
ция, коллективизация, весь строй жизни. А война об­
наружила, вывела в ярком виде на свет эти качества
людей.
...Задача — проникнуть в их духовный внутренний
мир, почувствовать их как свое поколение (писатель —
ровесник любому поколению)».
404

Все написанное Александром Твардовским — от его
ранних стихов и поэм, предшествовавших «Стране
Муравии», и первой его прозы «Дневник председателя
колхоза» до завершающих глав послевоенной поэмы
«За далью — даль» — подтверждает то, что «писатель —
ровесник любому поколению».
Уже в первой своей поэме Александр Твардовский
предстал перед читателем не только как носитель яр­
кого природного таланта, но и как мастер, с достоин­
ством продолжающий демократические традиции рус­
ской классической поэзии.
Подобно Михаилу Шолохову, создавшему в те не­
забываемые годы первую книгу своего романа «Под­
нятая целина», Твардовский ввел читателя в гудящий,
как разворошенный улей, мир деревенской жизни вре­
мен коллективизации, эпохи, на долгие десятилетия
определившей будущее нашей страны.
Уже «Страна Муравия» раскрыла те новые возмож­
ности, которые таит в себе жанр поэмы. Впоследствии
они с таким блеском открылись в поэмах «Василий
Теркин» и «За далью — даль».
Органически сочетаются в поэме повествовательность, событийность, жанровые картины с лирическими
отступлениями, искрометной шуткой «к случаю», удач­
но введенной в ткань произведения народной посло­
вицей и собственным авторским афоризмом. Все это
объединяет написанные Твардовским большие произ­
ведения в некое единое целое и вместе с лирикой, за­
полняющей временные интервалы между поэмами, да­
ет динамическую картину жизни советского общества
за последние тридцать лет.
В литературных спорах послевоенных лет, да й бо­
405

лее раннего времени, много копий поломано вокруг
«современной темы».
«Тихоходы» от литературы, живущие в сторонке
от столбовой дороги исторического движения народа,
стараются свою прирожденную медлительность и тяжелодумность оправдать ссылками на необходимость
подождать, когда все уляжется, все образуется, когда
между художником и событием возникнет «ретроспек­
тивное пространство».
Нетерпеливые поспешатели, пользующиеся медли­
тельностью своих коллег «тихоходов» для заполнения
литературными скороспелками образовавшейся темати­
ческой пустоты, оправдывают грехи и огрехи своих то­
щих творений неизбежностью «накладных расходов»
на «тематическую актуальность».
Наряду с самыми сильными, самыми времяустойчивыми произведениями нашей советской литературы,
поэмы и стихи Александра Твардовского в одинако­
вой мере опрокидывают как доводы «тихоходов», так
и шумные претензии нетерпеливых творцов литератур­
ных скороспелок.
В 1960 году Александр Твардовский, опубликовав
три заключительные главы, завершил десятилетний
труд над поэмой «За далью — даль».
В этой поэме Александр Твардовский вновь и вновь
утвердил и подтвердил свою волю и свое право идти в
поэзии вровень со временем, не прибедняя стих и образ
до мелкострочия псевдоактуальности. Поэма «За
далью — даль» для послевоенной действительности на­
шей страны такая же выразительная поэтическая ве­
ха, какой были для лет коллективизации «Страна Му­
равил», а для времени Великой Отечественной войны
«Василий Теркин».
406

Вдумываясь в природу художественных образов
этих трех произведений, можно попять, как рос и са­
моопределялся поэт, как работал, боролся и самоутвер­
ждался в истории XX века наш современник, совет­
ский человек. В «Стране Муравии» Никита Моргунок
изживает туман «муравской» иллюзии и причаливает к
колхозному берегу новой жизни. В «Василии Теркине»
герой поэмы — может быть, сын, а может быть, млад­
ший брат Моргунка, русский советский солдат Васи­
лий Теркин,— уже раскрыт как окончательно сформи­
ровавшийся характер человека новой, советской дей­
ствительности, ее творец и беззаветный защитник.
И наконец «За далью — даль». В ней нет сквозного
эпического героя. Здесь в качестве героя, движущего
развитие рассказа, выступает сама послевоенная дей­
ствительность во всей своей многособытийности и многогеройности. События и герои, как основа — уток, объ­
единяются лирическим героем — автором. В этой поэме
мы видим нового человека нового времени во всеору­
жии силы и правоты его исторического подвига и в
стремительном развитии всей жизни к будущему, к
завтрашнему дню, когда освоение целинных, непоча­
тых богатств Советского Востока происходит на фоне
освоения еще не изведанных человечеством неисчер­
паемых богатств нового общественного строя.
Всеми своими поэмами Твардовский твердо и не­
пререкаемо утвердил свое право и способность идти
вровень с временем, не боясь заглядывать в будущее.
Почти все критики и исследователи творчества
Твардовского сходятся на том, что уже в «Стране
Муравии» определилась поэтическая и духовная зре­
лость писателя, очертился круг его бесспорных поэти­
ческих достоинств.
407

Это верно и неверно. Действительно, Твардовский
от поэмы к поэме, как бы ни разнообразны были их
фабульные, сюжетные, жанровые особенности, продол­
жает быть таким же простым и ясным в языке и изо­
бразительных средствах, каким он был в первой поэме.
Действительно, во всех поэмах и во многих лирических
стихах Твардовский устойчиво и с успехом пользуется
богатством обширного знакомства с устной народной
поэзией, с прекрасными примерами поэтического опы­
та предшественников, главным образом Некрасова и
Пушкина. И во многих других отношениях творческие
возможности Твардовского отстоялись и выкристалли­
зовались. Но если бы на самом деле процесс кристал­
лизации закончился, это означало1 бы остановку в раз­
витии поэта.
Я внимательно слежу за эволюцией творчества
Твардовского с тех пор, как мне в руки попала его
юношеская поэма «Вступление». До публикации в пос­
левоенные годы первых глав «За далью — даль» меня
волновало и беспокоило известное добровольное замы­
кание большого и оригинального1 поэта в мире по пре­
имуществу деревенских образов и героев, преоблада­
ние в инструментарии поэта крестьянских народно-поэ­
тических мотивов. Ожидалось и хотелось, чтобы
Твардовский перешагнул эту грань и прорвался в мир
неограниченных возможностей нашего времени, чтобы
полноводная река крестьянской стихии слилась и раст­
ворилась в общенародном и многонациональном океане
нового, социалистического общества.
И если мне не изменяет чутье, этот радостный про­
цесс произошел в ходе работы Твардовского над поэ­
мой «За далью — даль». Есть в этой поэме знамена­
тельная глава «Две кузницы». В ней ярко выражено
408

стремление вырваться из милого сердцу полного пат­
риархальной деревенской прелести мира сельской куз­
ницы в Загорье, описанного так бесподобно вырази­
тельно и трогательно, в большой мир великой кузницы
новой жизни, в мир, олицетворенный гигантскими за­
водами индустриального Урала. Скажем прямо — в этой
главе загорьевская кузница еще главенствует над
уральской. Скажем больше — на протяжении всей поэ­
мы слышатся отзвуки непрерывной борьбы, происходя­
щей в сердце поэта, отзвуки непрерывных усилий под­
няться, встать над всем, что было раньше, не отрекаясь
от самого себя, от своей природы и породы, найти кра­
ски и новые композиционно-сюжетные и жанровые
возможности, продиктованные новым видением мира.
Отзвуками этой упорной борьбы мне представляется и
некий налет очерковой описательности, присущей от­
дельным главам, где дан облик сегодняшней, строящей­
ся Сибири, и некоторая композиционная хаотичность и
повторы, встречающиеся в поэме.
Но не в этих отзвуках и не в частных огрехах и
описках суть дела. Главное в том, что поэма показы­
вает радостное расширение духовных горизонтов поэта,
его исторического кругозора, жадное стремление уви­
деть действительность во всем ее сложном многообра­
зии.
Закономерно, что именно в этой поэме, наряду с
привычными интонациями, роднящими Твардовского с
великим поэтом революционной крестьянской демокра­
тии Некрасовым, все чаще и чаще, отчетливее и отчет­
ливее начинают улавливаться черты родства с поэзией
Пушкина. И отнюдь не потому, что в построении поэ­
мы угадываются черты структурного сходства не с
некрасовской «Кому на Руси жить хорошо», как было
409

в «Стране Муравии», а скорее с «Евгением Онегиным».
В этом, так же как и в, несомненно, навеянной Пуш­
киным манере частых лирических отступлений, раз­
мышлений, рассуждений, запечатлены только частные,
не решающие знаки близости к Пушкину. Настоящая
же близость таится в широком взгляде автора на окру­
жающий его мир, в углублении исторического чутья,
чем силен был гений Пушкина.
Вот почему я не могу и не хочу согласиться с теми,
кто говорит и пишет о завершенности и очерченности
творческого облика и творческих возможностей Твар­
довского.
Нет, нет и нет! «За далью — даль» показывает поэта
в непрерывном движении, в смелом поиске, в дерзост­
ном стремлении коснуться самых трудных и горячих
тем своего времени. Это знаки неуспокоившейся моло­
дости большого, ни в малой степени не исчерпанного
поэтического таланта.
...В незабываемых двадцатых числах 1941 года я,
в третий раз попрощавшись с родными, ехал из Вну­
кова в Москву, за назначением на фронт.
Был яркий и знойный день. На широкой площа­
ди перед Киевским вокзалом стояли колонны наско­
ро обмундированных запасных, и плакали женщи­
ны, провожавшие сыновей, мужей и женихов на
фронт.
От станции метро по направлению к вокзалу шли
двое одетых в военное обмундирование молодых муж­
чин. Один — рослый, широкоплечий блондин, другой
жгучий брюнет, невысокий, плотный, с выбивающимися
из-под фуражки непокорными кудрями. В высоком я
узнал моего внуковского соседа Александра Твардов­
ского. Его спутником был поэт Джек Алтаузен, кото410

poro через год раздавил немецкий танк где-то на Харь­
ковщине. Я хотел остановить их и попрощаться, но оба
они быстро затерялись в толпе на шумной привокзаль­
ной площади. В тот день и Твардовский и Алтаузен
уехали на юго-западное направление фронта, уже гро­
хотавшее громами танковых боев.
И до войны и в годы войны я многократно встре­
чался с Твардовским. Но эта встреча начальных дней
навсегда запечатлелась в моей памяти. Высокий голу­
боглазый блондин, размашистой поступью идущий
сквозь толпу будущих Теркиных, навстречу трагиче­
ской и победной судьбе своей родины.
Представилась мне и другая картина тех, уже даль­
них лет.
Зима. Перекресток фронтовых дорог. Раскраснев­
шаяся на легком морозе девушка-регулировщица ди­
рижирует проходящими автоколоннами. На перекрест­
ке группа офицеров и солдат ждет попутных машин.
Курят. Переговариваются. Притопывают, согревая за­
стывшие ноги.
— Товарищ подполковник! Кажется, вы хотели
ехать в Энск? — обращается регулировщица к высоко­
му, широкоплечему офицеру в ушанке и просторном
полушубке, перехваченном ремнями походного снаря­
жения.
Подполковник быстро подхватывает заплечный ме­
шок и переваливается через высокий задний борт кры­
того «студебеккера».
— Пошел!
Машина, плавно набирая скорость, по белой корке
дороги летит вперед.
Люди на фронте знакомятся и сходятся мгновенно.
Только что встретились впервые, а через какие-нибудь
411

четверть часа толкуют, как будто всю жизнь были зна­
комы.
Так и тут. Закурили, разговорились. Молоденький
лейтенант из переднего утла кузова, прикуривая, вгля­
делся в лицо нового попутчика. Помолчал, как бы при­
кидывая, начать или не начать разговор, решился:
— Простите, товарищ подполковник, ваша фами­
лия не Твардовский?
— Твардовский, а что?..
— Да вот, я поглядел на вас и думаю — угадал или
нет? Помните, вы нынешним летом были под Витеб­
ском, в нашей части. Я еще вас па наблюдательный
пункт к командиру полка водил. Потом вы у нас вече­
ром «Теркина» читали.
Остальные вслушиваются в завязавшийся раз­
говор. Широколицый, рыжеусый старший сержант, из
«бывалых», с удивлением разглядывает нового пас­
сажира:
— Так это вправду, товарищ подполковник, вы есть
тот Твардовский, что про Васю Теркина в «Красноар­
мейской правде» сочиняет?
— Ну, а если бы и я,— добродушно-насмешливо
отвечает новый пассажир.
— Так вот ведь какая штука! Уж никак не думал,
что живого писателя повидать доведется, да еще где,—
в кузове... ну, здорово!..
Так, слово за слово, начинается разговор на лите­
ратурные темы. Сначала насчет Теркина. Выдуман
он или в самом деле есть на свете такой лихой парень?
И как это так у поэта получается — все хлестко, все
похоже и все в рифму. Потом разговор расширяется,
начинаются расспросы: а где сейчас Борис Горбатов?
А когда Шолохов допишет «Они сражались за Роди­
412

ну»? А верно ли, что Ставского под Невелем убили?
А что сейчас пишет Эренбург? Уже все многочислен­
ное население кузова втянулось в беседу. Уже посето­
вали, что вот про саперов не пишут, а работка у них
невидная, да злая. Уже обиделись на то, что в повести
одного писателя танкисты говорят, как зарядские бан­
щики. Литератор, атакуемый со всех сторон неистощи­
мой солдатской пытливостью, отвечает и отвечает без
конца, и в сердце его, не в первый раз за время вой­
ны, поднимается горделивое чувство. Какой народ!
Живут на самом неуютном месте на земле — на перед­
нем крае войны, а вот, на-поди, всерьез волнуются
из-за того, что кто-то ветхими словами про новое
пишет...
Твардовскому исполнилось пятьдесят лет. На лите­
ратурных юбилеях принято говорить, что пятьдесят
лет это не старость, а золотая пора зрелости души и
таланта. Устами бы этих юбилейных ораторов да мед
пить. Зная на своем опыте всю условность этих юби­
лейных штампов и стандартов, честно иронизируя над
ними, я все же должен сказать, что, как показывает
первое тридцатипятилетие литературной работы Алек­
сандра Твардовского, он и впрямь к своему пятидеся­
тилетию пришел под знаком действительной зрелости
своей души и под знаком молодой, неугомонной, пыт­
ливой дерзости своего большого и многогранного та­
ланта.
И пусть ближайшие годы и десятилетия будут для
него годами неугомонной, вечной «езды в незнае­
мое».
И пусть сбудется перед лицом всего, что ожидает
наш народ на его победоносном пути к коммунизму,
413

то, о чем писал поэт в одной из самых сильных и со­
временных глав своей поэмы «За далью — даль»:
Спасибо, Родина, за счастье
С тобою быть в пути твоем.

За новым трудным перевалом —
Вздохнуть
С тобою заодно.
И дальше в путь —
Большим иль малым,
Ах, самым малым —
Все равно:
Она моя — твоя победа,
Она моя — твоя печаль,
Как твой призыв:
Со мною следуй,
И обретай в пути, и ведай
За далью — даль.
За далью — даль!
1960

УРАЛЬСКИЙ ВОЛШЕБНИК

Долголетние скитания литератора-газетчика сводили
меня на дорогах жизни со многими замечательными
людьми нашего времени. Но в этой веренице знакомств
выделяются немногие, особенные, навсегда запавшие
в памяти.
Такой была моя первая встреча с чудесным, ни на
кого из многих моих знакомых не похожим уральским
писателем Павлом Петровичем Бажовым.
Шел военный 1944 год. Впервые за дни войны мар­
шрут моей газетной командировки лежал не к фронту,
а в глубокий тыл. Редакция поручила мне объехать
крупные заводы Свердловской области и рассказать со
страниц «Красной звезды» ее читателям-фронтовикам
о героическом труде уральцев.
Я помню, как еще до войны радостным удивлением
поразила меня «Малахитовая шкатулка» П. П. Бажова.
Под поверхностью каждой сказки, вошедшей в эту вол­
шебную шкатулку, угадывалась ее фольклорная осно­
ва. Но каждый сказ, начисто лишенный каких-либо
415

стилизаторских ухищрений в языке, в сюжете, в харак­
тере образов, выдавал своеобразную, глубоко ориги­
нальную литературную манеру и мирочувствование ав­
тора книги.
В нашем советском искусстве я знаю только один
пример подобного рода — работу Игоря Моисеева над
народным танцем, когда воображение и мастерство
художника преображает источник, как гранильщик до­
бывает из алмаза-сырца соцветие огней отграненного
бриллианта. И естественно, что, попав на родину авто­
ра «Малахитовой шкатулки», я стремился повидаться
с ним, познакомиться, поговорить, вглядеться в этого
человека.
Уже первое наше свидание дало мне возможность
почувствовать своеобразие яркой личности автора
уральских сказов. Самая внешность Павла Петровича,
его пристальные, умные, чуть усталые глаза, строй
речи, интонации глуховатого, тихого голоса — все это
переносило собеседника в мир образов «Малахитовой
шкатулки». В то время Павлу Петровичу исполнилось
шестьдесят пять лет. Прожитые трудные годы немного
ссутулили его плечи. Он жаловался на то, что здоровье
его «подводит». И все-таки показался мне гораздо мо­
ложе многих молодых тогдашних свердловских литера­
торов. За недолгое свое пребывание в городе я встре­
чал Павла Петровича на всевозможных собраниях и
совещаниях, из которых многие, казалось, не имели
никакого отношения к его профессии литератора. Не1высокогоі роста, в синей, военного1 покроя, блузе, грудь
которой наполовину прикрывалась окладистой просве­
чивающей «бажовской» бородой сказочника, он сидел,
всегда немного в тени, внимательно вглядываясь и
вслушиваясь во все, что происходит около него. Круг
416

его интересов был беспредельно широк. И столь же
широка была его поистине энциклопедическая осведом­
ленность о делах его родной области, особенно о делах
и мастерстве каслинских литейщиков или камнерезов.
Никогда я не забуду вечер, проведенный с Павлом
Петровичем с глазу на глаз в его домике на тихой
Чапаевской улице.
Я приехал с запада, оттуда, где шла война, и есте­
ственно, что началось с расспросов: как там идет? Как
воюют? Есть ли чем воевать? Когда все это кончится?
Как мог и умел, я удовлетворял любознательность хо­
зяина и его домочадцев, сгорая желанием самому слу­
шать, а не рассказывать.
Судя по всему, Павел Петрович не отличался сло­
воохотливостью. Но присутствие свежего человека из
иной, хотя и родственной ему среды непроизвольно
увело его в стихию воспоминаний о прожитых годах,
богатых событиями и встречами с интересными людь­
ми. Беседа наша затянулась до утра. В сущности, Па­
вел Петрович за эти часы рассказал мне историю своей
долгой, полной радостей и горестей жизни. Но по врож­
денному такту, обычно присущему большим и умным
людям, получилось так, что личная его судьба лишь
угадывалась где-то на третьем и четвертом плане со­
бытий и людских судеб, о которых шла речь. Первый
план занимали те, с кем обстоятельства сводили рас­
сказчика на бесчисленных перепутьях его жизни. За
эти часы я с головой погрузился в новый для меня
мир жизни уральских мастеровых, умельцев на все ру­
ки, каслинских литейщиков, яшмовых и малахитовых
камнетесов, беспокойных искателей, «чудаков», в мир
уральских и алтайских партизан гражданской войны,
победителей Колчака и иных «правителей» и атаманов.
417

Глубокое знание людей и прирожденная любовь к
ним, при тонком и добром юморе рассказчика, делали
фигуры тех, о ком говорил П. П. Бажов, почти физи­
чески ошутимыми для собеседника. И чем больше со­
бытие или личность волновали рассказчика, тем ярче,
образнее делалась его речь, а каждый эпизод превра­
щался в ненаписанную чудесную новеллу, блещущую
многоцветными переливами образной уральской речи.
С особенным воодушевлением или, точнее сказать,
с глубоким поэтическим вдохновением, говорил Павел
Петрович о ремесле «каменных дел мастеров». Он
брал со стола и полок полированные куски малахита,
яшмы, артистически выточенные каменные поделки и
вводил меня в мир самых сокровенных таинств кам­
нерезного мастерства, волшебного уменья угадывать за
грубой внешностью необработанного камня скрытую
в нем красоту узора и расцветки. И чем дольше дли­
лась беседа, тем глубже раскрывался передо мной мир
поэтических образов «Малахитовой шкатулки» — этого
восторженного гимна ищущему, неуспокоенному мастер­
ству русского рабочего человека, его таланту, его твор­
ческой неистощимости.
В ходе беседы мне стало ясно, почему волшебный
фон бажовских сказов, обостренность сказовой манеры
повествования никогда не заслоняли реального, глубоко
жизненного характера героев и глубоко реальной бы­
товой и социальной среды, в которой жили и действо­
вали герои сказов. В волшебный мир старых уральских
преданий Бажов погружал живых русских людей, и они
своей реальной, земной силой побеждали условность
сказочной волшебности, как земная любовь простой
русской девушки победила волшебную силу Хозяйки
Медной горы.
418

Сказы Бажова, в какие бы волшебные одежды ни
были облечены их герои и к какой бы старине ни было
отнесено их существование, вызваны к жизни прису­
щим их автору глубоко современным, острым и моло­
дым ощущением жизни. Надо помнить, что «Малахито­
вая шкатулка», воспевающая беспокойную пытливость
рабочего человека, неиссякаемую жажду совершенство­
вания мастерства, чудесную поэзию труда русского ра­
бочего человека, появилась тогда, когда в нашей жизни
труд стал превращаться в источник радости.
Казалось бы, такую замкнутую в себе форму, как
историческая сказка, трудно было бы повернуть на со­
временность, наполнить ее тем агитационно-пропаган­
дистским содержанием, какого требовала от писателя
война, гремевшая за хребтом Уральских гор, на западе.
Но талантливый человек, гражданин-патриот не мог
молчать в такое страдное для народа время. И вот, один
за другим, из-под пера Бажова появляются нисколько
не потерявшие цельности формы сказы на темы о нем­
цах, звучащие злободневно и публицистически. Нахо­
дясь далеко от фронта, в городе, который за все годы
войны так и не узнал, что такое затемнение, Павел
Петрович Бажов острым оружием своего таланта вое­
вал за свою родину, за свою революцию. И, присут­
ствуя на одном из вечеров самодеятельности в клубе
Уральского завода тяжелого машиностроения, превра­
щенного в кузницу танков, я слышал, как с эстрады
молодой голос недавно вставшего к станку солдатского
сына доносил до сердец кузнецов, сталеплавильщиков,
токарей и слесарей обжигающие слова патриотиче­
ского сказа Бажова.
На другой день после первого знакомства и ноч­
ного разговора Павел Петрович повел меня в Ураль­
419

ский краеведческий музей, где каждый музейный ра­
ботник относился к сказочнику с уважением, гранича­
щим с обожанием. Я и раньше заглядывал в этот
очень интересный музей, где любовно собраны и раз­
мещены экспонаты, рассчитанные не только на то,
чтобы дать представление о природных богатствах
края и его интересной истории, но и вызвать в посети­
теле волну патриотической любви к богатой и славной
уральской земле.
Но на этот раз, когда моим гидом был Бажов, в
залы музея как будто бы внесли огромные прожекто­
ры, которые высветили все так, что самые незначитель­
ные и молчаливые предметы обрели дар слова, а слож­
ная и многообразная экспозиция потеряла свою есте­
ственную дробность и зазвучала слитно и полногласно.
* * *

Свердловская встреча с Павлом Петровичем поло­
жила начало нашей дружбе. Ни разница в возрасте,
ни работа в разных жанрах не помешали сердечному
сближению и все большему и большему душевному по­
ниманию. И не было такого случая, чтобы при любом
приезде Павла Петровича в Москву мы бы не свиде­
лись хотя ненадолго.
Я и мои домашние и мой ярославский земляк, ро­
манист Василий Смирнов, не забудем одну ночь во
Внукове, подаренную нам Павлом Петровичем.
Как хорошо, как сильно и ярко опять рассказывал
он тогда о своем любимом Урале, о своих чудесных
земляках, как увлеченно, самозабвенно говорил о скры­
той красоте яшм, малахита и других уральских само­
цветов, как искренне и с большой горечью сетовал на
420

то, что, находясь в тени и пренебрежении, умирают
такие редкие ремесла, как камнерезное или фигурно­
литейное, которыми от века был славен Урал.
И вновь и вновь рассказывал ярко, выразительно
о кондовых стариках — последних хранителях секре­
тов редкого искусства, о их чутье к «сердцу камня», о
силе и нежности их пальцев, добывающих неописуемую
красоту из глубины грубого куска малахита или яшмы.
Мы сидели и слушали как зачарованные и не замети­
ли, как истлела ночь и над вершинами наших внуков­
ских берез зазолотилась заря молодого лета...
А потом был тревожный телефонный звонок из
больницы. Сказали, что неостановимый недуг сжигает
жизнь седобородого уральского сказочника. Сказали,
что жизни ему осталось, может быть, день, а может
быть, и меньше. Просили зайти — проститься.
С Михаилом Васильевичем Исаковским грустно
шли мы по тихой улице Грановского на это последнее
свидание.
Изнуренный многодневными страданиями, в полу­
сознании, полузабытьи Павел Петрович неподвижно
лежал на больничной койке. Седая его борода чуть
выделялась на фоне белой кромки пододеяльника.
В его светлых, всегда немножко усталых глазах клу­
бился чуть приметный дымок предсмертной отрешен­
ности. Мы подошли близко.
Он сделал слабую попытку повернуть к нам голо­
ву. Как всегда бывает в таких случаях, я стал протал­
кивать сквозь комок в горле слова ободрения и на­
дежды.
Павел Петрович слабо покачал головой. Сквозь
шумные хрипы, чуть различимый, прошелестел его
шепот:
421

— Я... все... знаю... это... конец...
По слабому пожатию пергаментно-бледной руки,
по мимолетному выражению глаз мы поняли, что он
идет в смерть спокойно, почувствовав и осознав не­
избежность близкой развязки...
Это была последняя встреча. Через несколько часов
после нашего ухода Павла Петровича не стало.
И вот время отсчитало уже много лет от этого гру­
стного дня. А сказы «Малахитовой шкатулки» продол­
жают жить и обогревать человеческие сердца. Время
не притупило интерес читателя к творениям талантли­
вого уральского сказочника. У него появились подра­
жатели. Волшебные образы его сказов оплодотворили
творчество художников смежных искусств. Победонос­
но шествует по сценическим площадкам страны балет
Сергея Прокофьева «Сказ о каменном цветке». «Хо­
зяйка Медной горы» осветила экраны кино. Прозву­
чала в концертных залах симфоническая поэма А. Муралева «Азов-гора». Кирилл Молчанов дал жизнь бажов­
ским сказочным образам в своей опере «Сказ о камен­
ном цветке».
И сейчас, снова и снова перечитывая бажовские
сказы, вдыхагя в себя аромат его богатого, сочного, яр­
кого языка, сложную в своей простоте орнаментику
сюжетов и образов, вновь и вновь восстанавливаешь
в своей памяти живой образ этого тихого, скромного
волшебника с тихой и такой же скромной, как сам Ба­
жов, улицы Чапаева в славном индустриальном горо­
де Урала Свердловске, почтившем бронзовым памят­
ником своего славного гражданина.
1949

ПОЭТ БРАТСКОГО НАРОДА

Советская поэзия богата яркими переливами кра­
сок национального колорита десятков народов, состав­
ляющих интернациональное братство республик нашей
родины.
И в этом братстве поэзия Советской Украины —
одна из самых сильных и самобытных. У ее истоков
стоит такой гигант, как великий Тарас Шевченко, чье
творчество вырвалось из глубин народной поэзии. В ря­
дах ее классиков — мужественный и преданный делу
трудового народа Иван Франко, лиричнейшая среди
своих современниц Леся Украинка. В поэзии этих ма­
стеров художественного слова, как под рукой искусных
ювелиров, сверкают множеством оттенков неисчисли­
мые богатства народной поэзии — героические «думы»
и лирические песни, что из поколения в поколение, из
села в село передавались кобзарями и лириками.
Октябрьская революция смела все плотины социаль­
ного и национального гнета, в борьбе с которым и во­
преки которому звучали голоса и Шевченко, и Франко,
И Леси Украинки. Октябрьская революция вызвала к
423

жизни новую поэзию. В ней нашли преемственность и
героические традиции бессмертного Кобзаря, и высо­
кая патетика революционной борьбы украинского наро­
да за создание нового общества равных и счастливых.
Советская украинская поэзия представлена мно­
гими славными именами. Среди них старейшие — Ма­
ксим Рыльский и Павло Тычина, Василь Блакитный
и Владимир Сосюра. Следующее поколение — это Ан­
дрей Малышко и Леонид Первомайский, Микола Тере­
щенко и Степан Кржижановский, а за ними поэты
послевоенного поколения — от Дмитра Павлычко, Пла­
тона Воронько и Микола Упеника до совсем молодых —
Ивана Драча и Лины Костенко. И в числе лучших,
известных не только украинскому, но и многонацио­
нальному всесоюзному читателю следует назвать имя
поэта старшего поколения Миколы Бажана, чьи стихи,
отличаясь своей неповторимой самобытностью, на про­
тяжении сорока лет звучат в общем хоре голосов поэ­
тов нашей страны.
Я познакомился со стихами Миколы Бажана в да­
лекие годы нашей общей литературной молодости. Это
знакомство началось с небольшой книжечки «Вибрані
поезії», изданной в 1932 году украинским издательст­
вом «Рух» («Движение»). Она содержала отобранные
самим поэтом стихотворения его первых книг — «Сем­
надцатый патруль», «Резная тень» и «Строения». Из
нее мне, одному из редакторов тогдашнего издатель­
ства «Советская литература», предстояло отобрать
произведения для второй книги стихов Бажана на
русском языке.
И вот спустя три с лишним десятилетия после вы­
хода в свет этого сборника я вновь перелистываю его,
вчитываюсь в строки, припоминаю звучание оригинала
424

и с особой остротой начинаю понимать, почему Эду­
ард Багрицкий, мой соредактор, так настойчиво реко­
мендовал мне заняться сборником Бажана. Разные
по характеру таланта и по биографии, Эдуард Багриц­
кий и тогдашний Микола Бажан походили друг на
друга пристрастием к обостренно-биологическому и ро­
мантическому в поэзии, к напряженной лирической
интонации и, пожалуй, не преодоленным еще тогда ни
тем, ни другим налетом литературной начитанности.
Перечитываешь написанную сильным, ни на что в
тогдашней украинской поэзии не похожим стихом
«Ночь Гофмана», или «Гетто в Умани», или «Смерть
Гамлета» и другие подобные им стихотворения Ба­
жана и чувствуешь, как свежий, свеобразный поэтиче­
ский талант упорно старается пробить каменную обо­
лочку книжности. Чувствуешь, как поэт стремится вы­
рваться на широкий простор жизни, на свежий ветер
великой борьбы, всколыхнувшей до самых потаенных
глубин жизнь народов бывшей Российской империи.
И хотя в стихах поэта еще чувствовалась и некото­
рая подражательность и налет традиционности, тем
не менее уже тогда, например, в «Послесловии», где
еще довольно примитивно истолкованы великие об­
разы Шекспира и Достоевского, словно эпиграф к
будущим стихам и поэмам звучат строки:
В той башне, где рифмы из кости слоновой,
И рифмы умеют стрелять, если надо.
В кого они метят?
За Гамлетом слово.
Там с контрразведчиком рядом поэтики
Стоят — крестоносцы святого полка,
Пройдя сокращенные курсы эстетики
Погромов Петлюры, расправ Колчака.
425

За горло ее, как убийцу,— беспечность
Гуманных, коварных отравленных слов!
Одна настоящая есть человечность —
В ленинской правде последних боев.
(Перевод П. Антокольского)

Как близки? эти мотивы стихов Бажана темам и проб­
лемам переломной для творчества Багрицкого книги
«Победители»! Как исчерпывающе ясны заключитель­
ные строки «Послесловия»:
Стань вровень с другими, простыми бойцами,
Где каждый привычный к боям рудокоп
Научит — противника мерить глазами,
Научит — противнику целиться в лоб.
(Перевод П. Антокольского)

Строки эти написаны в годы великого перелома в
судьбе интеллигенции. Они показывают, что Бажан
твердо, ясно и навсегда уже определил к тому времени
свою историческую позицию, избрал свое место в бое­
вом строю трудового народа, штурмующего подступы к
социализму. Голосом сердца и выразительным словом
чеканного стиха проголосовал он за Ленина, за жизнь,
за борьбу, за будущее, за социализм.
Стихи Миколы Бажана, написанные в тридцатые
годы, в годы строительства фундамента социализма, в
годы острейших классовых коллизий, пронизаны чув­
ством горячего, глубокого советского патриотизма. Это
чувство звучит в поэме «Бессмертие», воссоздающей
героический образ С. М. Кирова, в поэмах «Отцы и
сыновья», «Мать» и в созданных в эти годы циклах
стихов.
Поэт не только зритель происходящего в стране. Он
активный участник созидательной действительности.
426

В тридцатые годы Бажан много путешествует по Со­
ветскому Союзу, изучает жизнь народов братских рес­
публик и откликается на виденное и перечувствован­
ное яркими, самобытными стихами, звучащими как
гимн интернациональному братству советских людей:
Сквозь речь колхозника, соединяясь с краем,
На сотнях языков рождалась песня вновь,
Где строфам Пушкина, Гафизовым рубайям,
Шевчѳнковым словам достойно мы слагаем
Навеки данные нам братство и любовь.
(Перевод П. Антокольского)

В эти же годы раскрывается и талант Бажана —
первоклассного переводчика стихов поэтов братских
народов на украинский язык. Высоким совершенством
и тонкой артистичностью отмечены переводы произ­
ведений Пушкина и Маяковского, Навои и Гурамишвили и других поэтов.
Знатоки и ценители утверждают, что перевод Ба­
жаном бессмертной поэмы Шота Руставели «Витязь в
тигровой шкуре» на украинский язык — самый силь­
ный из переводов поэмы великого грузина на другие
языки.
Великая Отечественная война позвала Миколу Ба­
жана в строй защитников родины. С первых дней вой­
ны до возвращения в Киев поэт провел в Действующей
армии, на посту редактора газеты для партизан и жи­
телей оккупированных врагом областей Украины. Во­
круг этой газеты объединилась группа талантливых
украинских поэтов, прозаиков и журналистов. Они не­
сли читателям во вражьем тылу живой голос сражаю­
щейся родины. Они вселяли надежду на освобождение
от немецкого полона. Они звали патриотов на борьбу с
427

врагом. Всякий работавший во фронтовой печати в
военные годы знает, как напряженна и с какими труд­
ностями и опасностями связана была работа военных
газетчиков. Но ничто не помешало Миколе Бажану ос­
таваться поэтом. Именно в эти годы, как никогда ра­
нее, возмужал его лирический голос поэта-гражданина.
Достаточно обратиться к вышедшим тогда его книгам
«Гнев отчизны», «Дым войны», к поэме «Даниил Га­
лицкий», чтобы представить себе направление и содер­
жание стихов Бажана в те годы. И стихи, продиктован­
ные острой злобой дня первых трудных лет войны, и
историческая поэма, повествующая о далеком прошлом
народа, одинаково насыщены живыми, действенными
чувствами поэта-бойца, верящего в победоносную пра­
воту дела, за которое встал с оружием в руках совет­
ский народ.
Четырехлетняя военная страда окончилась победой
советского оружия. Из руин и пепла вставали разорен­
ные, поруганные врагом города и села. Писатели сме­
нили просоленные потом гимнастерки па штатские пид­
жаки. И для Миколы Бажана наступила новая пора
его творческой биографии. Однако он надел штатский
костюм не для того, чтобы уйти с фронта в область
«барских садоводств поэзии, бабы капризной».
іКак и в военные годы, когда он делил свое время и
творческую энергию между стихами и редактирова­
нием газеты, после войны Бажан делит свое время
между работой в поэзии и общественной и государст­
венно-административной деятельностью, руководит вос­
становлением разрушенных врагом очагов советской
культуры.
В послевоенные годы стихи Бажана широко печа­
таются в периодике. Одна за другой выходят его
428

новые книги: «Английские впечатления», «У Спасской
башни», «Мицкевич в Одессе». Совсем недавно вышла
его последняя по времени книга «Итальянские встре­
чи», вобравшая в себя стихи, навеянные впечатления­
ми от серии поездок поэта в Италию.
Книга «Английские впечатления», наряду с книга­
ми К. Симонова, Н. Тихонова, А. Малышко,— одна из
первых послевоенных книг советской поэзии, продол­
жающих традиции, начатые циклами заграничных сти­
хов Владимира Маяковского.
В этой книге, так же как и в книге «Итальянские
встречи», поэт выступает глашатаем интернациональ­
ного братства трудящихся, борцом против империализ­
ма и горячим сторонником мира и дружбы между на­
родами.
В странах, богатых традициями многовековой куль­
туры, плодами современной цивилизации, Бажан осо­
бенно отчетливо видит тех, кого капитализм обделил
благами культуры,— людей труда, бедняков, которых
заставляют проливать кровь за чужое дело, много ра­
ботать, мало отдыхать, сыто кормить хозяев, а самим
ложиться спать голодными. Им он говорит:
Так битвы классовые побратали нас,
Что мы едины, как рукопожатье,
Что стали мы навек друзья и братья.
Товарищ мой, компаньо, сын Италии...
(Перевод Е. Долматовского)

Интернациональная тема этих двух книг расши­
ряет и обогащает продолженную в других послевоен­
ных книгах ведущую тему Бажана — патриотической
лирики, дружбы, боевого и трудового братства наро­
дов Советского Союза.
429

Читая стихи Миколы Бажана от самых ранних, где
еще ломок и неустойчив голос поэта, до его послед­
них произведений из книги «Итальянские встречи»,
видишь, как спадала с его строк эстетская шелуха,
как на смену книжности приходили полнокровные об­
разы, почерпнутые из жизни, как разнообразились
жанры его поэзии, как шло гражданское, философское,
поэтическое созревание человека и поэта, как все яс­
нее и действеннее становился его стих.
И когда я, прервав чтение стихов, вызываю в па­
мяти живой образ Миколы Бажана, моего товарища и
соратника в многонациональной поэзии нашей родины,
моего спутника в многочисленных поездках по разным
странам мира и человека, рядом с которым приходи­
лось мне не раз отбивать яростные атаки зарубежных
недругов нашей культуры, литературы, поэзии,— для
меня особо глубоким смыслом наполняются строки его
стихотворения, где поэт размышляет об истоках клас­
сической красоты древнего эллинского храма, возвы­
шающегося над выжженным плато Сицилии:
Верь,— будто храм мне этот говорит,—
в труд человека — мир на нем стоит,
в нем красоты бессмертной проявленье,
лишь труд людской достоин прославленья!

Как актуальны и многозначительны эти строки для
сегодняшнего читателя в стране, где созидание ком­
мунизма возвело труд в высшую степень человеческого
достоинства и красоты.
1964

ПЕСЕННИК

СТРАНЫ

СОВЕТОВ

Тысяча девятьсот тридцать четвертый год. На бес­
численных киноэкранах страны мелькают, сменяя друг
друга, пестрые кадры фильма-комедии «Веселые ре­
бята». Гремят, заглушая мерное гудение проекцион­
ных аппаратов, задорные джазовые мелодии. Из этой
веселой разноголосицы возникает песня:
Легко на сердце от песни веселой,
Она скучать не дает никогда.
И любят песню деревни и села,
И любят песню большие города.

Меняются кадры фильма, меняются куплеты песни.
И вот уже на третьем куплете в десятом ряду какойто юноша шепотом подхватывает мелодию. Вот уже
сотни кинозрителей беззвучно, «в уме», подпевают
Утесову и его джазистам...
Родилась массовая песня. Она сошла с белой по­
верхности киноэкрана, из черных раструбов репродук­
431

торов и начала триумфальное шествие по стране «от
края и до края, от моря и до моря».
Дни демонстрации фильма «Веселые ребята» стали
днями начала новой полосы в развитии советской мас­
совой песни. Для Лебедева-Кумача эти дни были вре­
менем второго рождения: поэт-сатирик, «автор эстрад­
ных стихотворных жанров» нашел себя — стал попу­
лярным, любимым песенником Советской страны.
Трудно назвать имя другого поэта-современника,
чьи произведения распространялись бы среди миллио­
нов людей с такой быстротой, как песенные тексты
Лебедева-Кумача. За семь лет, отделяющих нас от
появления на свет «Марша веселых ребят», не еди­
ничные удачи, а десятки песен, написанных на стихи
Лебедева-Кумача, входят в бытовой песенный обиход
народа, становятся любимыми песнями рабочих, кол­
хозников, комсомольцев, студентов, красноармейцев и
краснофлотцев. Миллионы людей, от мала до велика,
подхватывают одну за другой новые песни Кумача.
Прозвучавшие по радио, записанные на миллионы
грампластинок, эти песни переплескиваются через гра­
ницы нашей страны и начинают звучать далеко за ее
пределами.
* * *

Когда в боевые дни, летом 1938 года, советские
полки выходили на огневые рубежи около озера Ха­
сан, чтобы преподать урок осмотрительности нашим
восточным соседям, над строем стрелковых рот вспы­
хивала песня Лебедева-Кумача, зовущая на подвиги
доблести во имя советской родины.
Несчитанные тысячи молодежи освобожденных сел,
местечек и городов Западной Украины и Западной
432

Белоруссии, встречая бойцов Красной Армии — осво­
бодительницы, приветствовали их полнозвучием горде­
ливой советской песни:
Широка страна моя родная,
Много в ней лесов, полей и рек.
Я другой такой страны не знаю,
Где так вольно дышит человек!

По улицам Гродно, Белостока, Львова и десятков
других молодых советских городов шагали отряды
танкистов, стрелков, цокали копыта коней красных
эскадронов. Молодые загорелые бойцы пели:
Если завтра война, если враг нападет,
Если темная сила нагрянет,—
Как один человек, весь советский народ
За свободную родину встанет.

Как всегда и как везде, за шагающими в строю
красноармейцами вприпрыжку бежали вихрастые ребя­
тишки и, с украинским, белорусским, польским и
еврейским акцентом, подтягивали поющим бойцам.
Люди, обретающие новую свободную родину, бра­
тались с освободителями общещ одинаково дорогой
сердцу, одинаково полно выражающей их чувства
песней.

* * *
Идут месяцы. Нарастают события. И вот утром
тридцатого ноября 1939 года, откликаясь на приказ
Советского правительства, на огромных заснеженных
просторах северо-западной границы громовыми голо­
сами заговорили орудия советской артиллерии.
15

А. Сурков, т, 4

433

Началась упорная и славная по своим результатам
война с белофиннами.
Это была очень нелегкая война. Голоса пушок
были слишком громки. Их не могла перекрыть песня.
Морозы были крепки и беспощадны. Они захватывали
дыхание и обжигали глотку. Но человек — всегда че­
ловек. И человеческое сердце тянется к песне у самой
смертной черты.
Моя память сохранит на всю жизнь один случай.
Это было в двадцатых числах декабря. В северо-фин­
ляндской тайге. Припозднившись, я остался ночевать у
разведчиков горно-стрелкового полка.
Стояла вьюжная декабрьская ночь, прорезаемая
вспышками орудийных выстрелов и огненными пуч­
ками коротких пулеметных очередей. Внизу, под отко­
сом, простирались шестьсот погонных метров по­
крытого истоптанным снегом льда. На той стороне, в
шестистах метрах, под чахлыми прибрежными елками
лежали щюцкоровские дозорные. А в домике с окнами,
прикрытыми для маскировки темными полотнищами
плащ-палаток, было людно. Свободные от боевого де­
журства бойцы спали вповалку на черном от грязи по­
лу, сидели около очага, куря и читая газеты. В отдель­
ной комнатушке, занятой разведчиками, тесно сгруди­
лись молодые ребята, отпетые храбрецы из разведроты.
Когда был выпит чай и съедены галеты, поднялся с
полу молоденький фельдшер Шитов и снял со стены
мандолину — самое драгоценное сокровище роты. Он
пробежал медиатором по струнам, взял густой басовый
аккорд и заиграл.
И, откликаясь на переборы струн, такой же, как
все, молодой и веселый новый политрук роты Четверт­
ков чистым и сильным тенором запел:
434

Утро красит нежным светом
Стены древнего Кремля,
Просыпается с рассветом
Вся советская земля.

Теснее сдвинулись разведчики. Каким-то особенно
теплым и ласковым стало выражение их глаз. Как
будто сквозь эти черные стены чужого жилья, сквозь
зыбкую пелену взметенного пургой снега увидели они
далекое и родное — очертания строгих кремлевских
стен на фоне черного бархатного неба.
Много песен в этот вечер перепели разведчики под
аккомпанемент мандолины. Это были задушевные ли­
рические песни. Молодое человеческое сердце, напря­
женное опасностями войны, выплескивалось в словах
и мелодиях, тихих и трогательных. Песня будила вос­
поминания, уносила далеко в родные края, отепляла
неуютный походный быт. Тихая и сердечная, она шла
от сердца к сердцу.
Вот такой предстает передо мной песня Лебедева-Ку­
мача в воспоминании, в пережитом. А жизнь есть самый
беспристрастный судья и самый надежный свидетель.
Для нас, пишущих песни, успех Лебедева-Кумача
был неожиданным и ошеломляющим. И то, что быстро
пошли эти песни в народ, и то, что они были не похожи
на песни, до них существовавшие, и не похожи на то,
что мы сами делали, вызывало противоречия, застав­
ляло искать объяснения не там, где нужно было их
искать по существу.
Казалось, что причины успеха Лебедева-Кумача
кроются в характере и особенностях музыки Исаака
Дунаевского. Но вот на тексты Лебедева-Кумача на­
чинает писать песни Семен Дунаевский, пишут песни
братья Покрасс, Блантер, Александров. Композиторы
15’

435

разные, а песни с одинаковой быстротой входят в быт,
подхватываются миллионами.
Стало очевидно, что дело не только в музыке.
Выигрыши никогда не падают на все билеты лотереи.
Надо было глубоко и объективно проанализировать
строй и характер песенных стихов Лебедева-Кумача и
в них попытаться найти ключ к пониманию подлинных
причин популярности этих песен.
Чтобы приступить к такой работе, надо было отре­
шиться раз и навсегда от предубеждения к песенному
стиху, как чему-то находящемуся за пределами «истин­
ной поэзии», взять этот стих в особенностях, в специ­
фике его строя, его круга изобразительных средств, его
лексики и поэтики.
Этим, к сожалению, до сих пор никто из критиков
или литературоведов не занялся. Богатый, полезный
для всего развития советской поэзии опыт ЛебедеваКумача остается по-прежнему «вещью в себе».
Можно, как это делают некоторые поэты и крити­
ки, отмахнуться от факта существования ЛебедеваКумача ссылками на то, что он потрафляет «отста­
лым» вкусам массы. Можно отделаться необязатель­
ными, общими хвалебными отписками и ни к чему не
обязывающими «упоминаниями». Но жизнь настойчи­
ва. Она снова и снова напоминает нам: займитесь этим
делом всерьез. Обсудите это, разберите, подумайте.
И вот, когда начинаешь разбираться всерьез, пер­
вое, что становится очевидным,— признаки ярко выра­
женной народности строя песенных стихов ЛебедеваКумача. Это их органическое свойство. Они таковы по
самой природе дарования их автора. Мы знаем, что
многие мелкие «песенники» пытались работать в «кумачевском» жанре и ничего путного не создали. Это
436

было ремесленническое привнесение в песенный стих
суммы приемов, лишенных внутренней связи, ибо свя­
зующее
звено — естественный строй поэтического
мышления — отсутствовало.
Демократизм того или иного поэтического жанра
не есть следствие механического сочетания приемов
или механического отбора лексики. Демократизм —
сильнейшая черта творчества Лебедева-Кумача-песенника — органическое качество его личности, отличи­
тельный признак его поэтического дарования.
Традиция городской песни с ее куплетностью, об­
легченным словарем и поэтическим синтаксисом, стрем­
лением к афористичности строфы и строки — вот решаю­
щая особенность песенного стиха Лебедева-Кумача.
Эмоциональность и идеологичность песенного куп­
лета Лебедева-Кумача взаимно слиты и нераздельны.
Эту особенность лучших стихов Кумача подтверждают
и процитированные выше отрывки, и десятки других
строф его песен.
...песня строить и жить помогает,
Она как друг и зовет и ведет.
И тот, кто с песней по жизни шагает,
Тот никогда и нигде не пропадет!

Это и сжатая лозунговая формулировка и эмоцио­
нальный песенный рефрен одновременно. Здесь нет ни
одного лишнего слова, ни одной не работающей на
главное, «украшающей» детали.
Не скосить нас саблей острой,
Вражьей пуле не убить,—
Мы врага встречаем просто:
Били, бьем и будем бить!

И здесь, как в десятках других случаев, рефренлозунг, энергичный, броский, «простой, как гвозди»,
437

связывает все звенья песни в тугой узел, придает пм
ударность, эмоциональную впечатляемость.
Часто в песне звучит, доминируя, лирическое нача­
ло, сквозь ткань которого естественно и непринужден­
но вырастает энергическое утверждение сильной воли:
Все вокруг — и поляны и речки —
Стали сердцу милей во сто крат.
В городах, и в селе, и в местечке —
Всюду новые песни звучат.

И, баюкая малого сына,
Мать поет, и тепла и нежна:
«Украина моя, Украина,
Золотая, родная страна!»

Единый для всей песни рефрен одинаково звучит и
в первом процитированном куплете, глубоко лирическом,
и соседнем, напористом и волевом. В этом-то и заклю­
чается мастерство поэта, создающего массовую песню.
Песня Лебедева-Кумача шла навстречу сердцу че­
ловека нашего времени. Она полюбилась миллионам
потому, что в простом сочетании слов, подкрепленном
простой, запоминающейся мелодией, выразила черты
личности нашего современника, сильную, волевую
натуру, сочетающую в себе человеческий лиризм с на­
тянутой как струна творческой целеустремленностью.
Из песен Лебедева-Кумача проступают контуры ха­
рактера нашего передового человека, эмоциональный
тон его личности, его широкая, энергичная натура. Эти
черты отмечают и боевые и «гимновые» песни Лебеде­
ва-Кумача. Они пронизывают и его песенную лирику.
Они возникают и в веселых, «смешливых» юмористи­
ческих песнях. Даже песни, которые пришли к мас­
совому исполнителю из кинофильмов о прошлом
(«Остров сокровищ», «Дети капитана Гранта»), есте­
438

ственные в общей ткани этих фильмов, зазвучали в
стране как песни современников, потому что в них
энергическое, действенное, жизнелюбивое начало было
господствующим.
Разве не стали современными, отнесенными к на­
шим дням строки песни из фильма «Дети капитана
Гранта»:
Капитан, капитан, улыбнитесь,
Ведь улыбка — это флаг корабля!

Или строки из фильма «Остров сокровищ»:
Если ранили друга,
Перевяжет подруга
Горячие раны его.

Есть в биографии Лебедева-Кумача одна особен­
ность, поучительная для наших поэтов.
Когда поднялись наши армии для вступления в
области Западной Украины, вместе с песнями Лебе­
дева-Кумача в строю бойцов пересек бывшую госу­
дарственную границу и сам автор этих песен, в скром­
ной должности сотрудника полевой фронтовой газеты.
Когда боевые корабли Балтийского флота вышли
к финским берегам, чтобы огромить эти берега гроз­
ным грохотом своих башенных орудий, на броневой
палубе линкора, в ряду с сигнальщиками и комендо­
рами, стоял, вглядываясь в туманный горизонт, и
поэт — сотрудник флотской газеты Лебедев-Кумач.
Представитель самого демократического, самого
народного вида поэзии, Лебедев-Кумач не мог не ока­
заться там, где бьется пульс больших исторических
событий. Сама массовость его песни предполагала
слитность слова и дела.
1941

439

* * *

С тех пор как написана эта статья, прошло почти
четверть века. Много воды утекло из рек в океаны.
Многое изменилось на нашей планете. Давно уже нет
в живых человека, о песнях которого написана эта
статья. И все-таки мне, перепечатывая ее, хочется на­
помнить сегодняшнему читателю о поэте, к песням
которого до сих пор не иссяк интерес поющего и
слушающего человека. Но можно и нужно кое-что
добавить. Надо напомнить о том, что это ЛебедевКумач написал стихи, выразившие самые сильные чув­
ства советских людей в жестоком и славном 1941 году:
Пусть ярость благородная
Вскипает как волна,—
Идет война народная,
Священная война.

Одна эта песня, поставленная в ряд с неиссякае­
мой «Песней о родине», делает литературный труд
Лебедева-Кумача историческим. Ведь по этим двум
песням сотни миллионов людей на земле распознавали
историческое самочувствие нашего народа, определяли
силу его духа, его преданности новому общественному
строю.
Новое время — новые песни. Все это верно, но
верно и то, что хорошая песня, как старое вино, прой­
дя испытание временем, становится еще милее сердцу
поющего человека. Великое счастье Лебедева-Кума­
ча — живучесть его песни.
440

Я ие могу не припомнить такой случай. Летом
1946 года большая интернациональная группа журна­
листов после конгресса путешествовала по Дании.
В автобусе, который вез нас в Одензее, на родину
Х.-К. Андерсена, кто:то из французов запел песню.
Потом англичане и шотландцы пели застольную Бёрн­
са, пели поляки и чехи. Из чувства национальной гор­
дости, преодолевая свое безголосье, мы спели «Ерма­
ка». Так же как французы, англичане, поляки, мы
пели, а остальные слушали. Но вот кто-то из нас начал
«Широка страна моя родная...». И к нам постепенно,
от куплета к куплету, присоединилось, влилось в реку
мелодии все население автобуса. Каждый пел на сво­
ем языке, но разноязычие не создавало разноголо­
сицы, песня звучала дружно, слитно. Жива «Песня
о родине», «Марш веселых ребят», часто звучит и
в эфире и на улице «Москва майская». Можно пере­
числить добрый десяток или полтора песен, которые
пережили и автора и продолжают звучать поныне.
И сколько бы ни бормотали литературные снобы о
слабостях стиха Лебедева-Кумача-поэта,
ЛебедевКумач — народный песенник — живет в культурном
обиходе нашего народа и будет еще долго жить. И тем
из поэтов, которые ныне предъявляют свои права на
песню, следует иногда вспоминать об опыте их пред­
шественников — Исаковского и Лебедева-Кумача, та­
ких разных и так одинаково признанных народом вы­
разителями его исторического самочувствия в звуча­
щем слове.
Конечно, и на творчестве Лебедева-Кумача отрази­
лись теневые стороны времени, в которое он создавал
свои песни. Грозные события Великой Отечественной
войны беспощадно отделили в его стихах и песнях
441

органический патриотизм от шапкозакидательского
бодрячества. Годы, просеяв стихи и песни сквозь сито
возросшей эстетической требовательности современно­
го читателя, отделили злаки от плевел — простоту от
простоватости, упрощения.
Такую селекционную работу время провело не
только над стихами Лебедева-Кумача. И тем не менее
популярный поэт и ныне остается популярным поэтом,
народный песенник — народным песенником.
1964

ВИКТОР ГУСЕВ

Эти строки посвящены рано ушедшему из жизни
товарищу и другу. Он был моложе меня на десять
лет. Его первая книга стихов вышла в свет на два года
раньше моего «Запева». Но возрастная разница и раз­
ница биографий не помешала нам быстро подружить­
ся. Сближали нас одинаковый общественный темпера­
мент и одинаковое стремление не стоять в стороне от
жизпи. Пятнадцать лет мы жили и работали рядом.
Вместе ездили в бригаде «Правды» па строительство
«Уралмаша» и в другие оперативно-газетные коман­
дировки. Рядом секретарствовали в Московской ассо­
циации пролетарских писателей. Долгие годы рядом
стояли в дни больших революционных праздников,
как радиорепортеры, у микрофонов на Красной пло­
щади. Вместе нащупывали пути к новой советской
песне.
Виктор Михайлович Гусев родился в 1909 году, в
Москве, в семье служащего. С Москвой, с тихим Под­
сосенским переулком была связана вся его жизнь.
В Москве он учился в средней школе, на Высших ли­
443

тературных KypcaXj в театральной школе при Театре
Революции, на литературном факультете университе­
та. В Москве он начал писать. В московских журналах
в 1927 году были опубликованы его первые стихи.
В Москве в 1928 году вышла первая книга его стихов
«Поход вещей». Москве посвящены лучшие строки
многих его стихов и песен.
Виктор Гусев пришел в советскую поэзию в то
время, когда заканчивался восстановительный период,
доживал последние дни нэп и страна готовилась к ве­
ликому социалистическому наступлению по всему
фронту народной жизни.
Это было время ожесточенной борьбы с остатками
разбитых, но лелеявших надежду на реванш эксплуа­
таторских классов, время острой внутрипартийной
борьбы, всенародной подготовки к осуществлению
первой пятилетки.
Поколение поэтов, к которому принадлежал Гусев,
входило в литературу, не имея за своими плечами
опыта участия в гражданской войне и в первых мирно­
созидательных усилиях народа. Эти юноши, окончив
советские школы, входили в поэзию без большого
жизненного и революционного опыта. Войдя в лите­
ратурную среду, они сразу же окунались в очень
шумную, но очень далекую от большой жизни народа
среду многочисленных тогда направленьиц и школок.
Но острая классовая борьба, которая шла в стране,
накладывала свою печать и на литературу и на лите­
ратурный быт. Среди молодежи чувствовались еще от­
звуки есеиинщины. Имели широкое хождение форма­
листские теорийки. Конструктивисты, собирая силы,
написали на своем знамени лозунг поэзии для «из­
бранных», для интеллигенции.
444

ì Среди молодежи, не вооруженной жизненным й
революционным опытом, бытовали еще тенденции
эпигонского подражания псевдоноваторам формалистскрго толка, заметно было измельчание тематики и со­
держания, книжность, подмена жизни условным миром
бледного вымысла. Боязнь окунуться в мир человече­
ских отношений наполняла стихи ложной «предмет­
ностью» — мертвые вещи заменяли в произведениях
живых людей нашего времени.
Виктор Гусев не избежал «детских болезней» поэ­
тов своего поколения. Уже само название его первой
книги — «Поход вещей» — свидетельствует об этом.
Большинство произведений, включенных в книгу, на­
веяно не жизнью, а литературой и предрассудками
тогдашней поэтической среды. Но в этой книге было
одно стихотворение, которое вырывалось из круга ее
тематики и возвышалось над остальными, книжными,
надуманными. Это стихотворение — «Звезда моего
деда». И на нем лежит печать ученичества. И оно еще
полно книжных условностей. Но сквозь эти условно­
сти упорно пробивается живое человеческое чувство.
В стихотворении рассказана не новая в литературе
история неудачника, человека, который мечтал стать
актером, но всю жизнь был вынужден из суфлерской
будки шептать другим слова ролей, которые он сам
мечтал играть.
Да!
Трагику досталась
Комическая жизнь...

В этой полной отчаянья и безнадежности «комиче­
ской» жизни, так характерной не для одного поколе­
ния людей, подобных старому суфлеру, запой и жал­
кая смерть под забором были естественной развязкой
445

всех малых и больших жизненных коллизий. Как ни
искали эти люди «свою звезду средь многих сотен
звезд», как пи взывали они: «Звезда моя! Звезда моя!
Изменница! Согрей!» — жестокой действительностью
они были обречены погибнуть, утонуть в беззвездной
ночи своего убогого существования.
В этом стихотворении Виктор Гусев создал не про­
сто еще одну разновидность русского неудачника. Он
определил в нем свою родословную потомка того
слоя полуинтеллигентов, который занимал при царизме
тесный промежуток между людьми физического труда
и их эксплуататорами — помещиками и капиталиста­
ми. И, оглянувшись на жизнь своих предков, поэт
сравнил их жизнь со своей, с жизнью поколения вну­
ков, выросших в советское время. Как отклик сердца
на это сравнение возникли строки, завершающие сти­
хотворение «Звезда моего деда»:
И мы рядами на борьбу
Идем, забыв про страх,
И покоренную судьбу
Несем в своих руках.
Проходят дни, бегут года,
Как отблески зари.
И надо мной моя звезда
Приветливо горит.
Она любых огней сильней,
И пять у ней концов,
И умирает рядом с ней
Звезда моих отцов.

Так в одном стихотворении, затерянном среди воро­
ха ученических упражнений, наметились контуры об­
раза будущего поэта.
В стихах своих последующих книг Гусев предстает
совсем другим. Вся его человеческая биография и
446

всех его творческие поиски теперь в ином направлении.
Он ^настойчиво ищет живого контакта с действитель­
ностью строящегося социализма, его стихи пронизаны
желанием быть в ряду строителей, сделать свое слово
действенным оружием переделки мира.
3à датой выхода в свет первой книжки стихов Гу­
сева р истории нашей страны лежит грандиозная по
размаху полоса гигантских творческих усилий народа,
полоса социалистической переделки всего строя эко­
номики, культуры, общественной жизни, быта, полоса
первых пятилеток.
В эти годы Гусев, не в пример некоторым своим
сверстникам, вырывается из-под стеклянного колпака
замкнутого литературного мирка в большой мир на­
родной жизни. Он разъезжает с журналистскими брига­
дами центральных газет по новостройкам, колхозам,
изучает быт ранее отсталых братских народов, стано­
вится своим человеком в частях Красной Армии.
Всюду, куда он попадает, он старается быть не сторон­
ним свидетелем происходящего, а ищет пути к непо­
средственному участию в созидательном процессе, про­
исходящем на его глазах.
Активный и деловитый по самому складу личности,
Виктор Гусев везде находит возможности приложе­
ния своей энергии и способностей. Близкое соприкос­
новение с большим миром народной жизни, пронизан­
ной динамикой созидательного труда, уверенностью в
победе, уверенностью в будущем, окрашивает стихи,
а потом и пьесы Гусева в устойчивые тона активности
и оптимизма.
И для поэта и для его героев «годы великого пере­
лома» были временем, когда они окончательно устано­
вили свое место в строю народа, строящего социализм.
447

Характерно для этого времени стихотворение «Герои
едут в колхоз». В нем мы встречаемся с героями из
той же среды, которая породила в дореволюционную
пору запойного деда-суфлера. И провинциальный актер
и счетовод, едущие в колхоз, чтобы добровольно раз­
делить с крестьянами нелегкий труд социалистического
преобразования деревни,— родные сыновья этого доре­
волюционного неудачника. Но властный голос эпохи
повелел им самоопределиться и найти свое место в
жизни. И они сами, добровольно, влили свои малень­
кие судьбы в большую судьбу совершающего истори­
ческий подвиг народа.
Летят паровозы во весь опор —
То едут, гремя и пыля,
С высоких подмостков, из тихих контор
Герои мои на поля.
И вот они едут сквозь ночи и дни,
Они еще очень слабы.
Но из свидетелей стали они
Участниками борьбы.

Став вместе со своими героями участником борьбы
за социализм, поэт быстро теряет детское оперение
подражательности и находит свой ритм, свою интона­
цию и тембр голоса, свой жанр и свою тональность в
поэзии и, впоследствии, в драматургии.
Стихи Гусева не выделяются из общего потока
современной ему советской литературы ни новатор­
ской дерзновенностью, ни оригинальностью изобра­
зительных средств, словаря, рифмы, ритма. Придирчи­
вый читатель найдет в его стихах немало банальных
рифм и банальных оборотов. Иногда характерный для
Гусева оптимизм переходит в слащавость. Есть и мно­
го других недостатков, присущих стиху Гусева и в
448

поэтических и в драматургических его произведениях.
Деловитость и рассудительность, характерная для него
как ^человека, отпечатались в некоторых его произве­
дениях налетом рассудочности.
Но при всем этом лучшие стихи Гусева всегда
можно узнать по поэтическому почерку, по его, автора,
подходу к теме, по одному ему присущей, хотя и со­
здающей иногда некоторое однообразие, интонации и
ритмике.
Гусев культивировал в советской поэзии мало раз­
работанный жанр лирико-героического фельетона, в
котором тесно переплетаются и бытовая конкретность,
и юмор, и лирика, и гражданская патетика. Почти все
его произведения «программны», то есть подчинены
остросовременным, больше того, злободневным темам.
Значительная часть его стихотворений появлялась на
страницах центральных газет как отклик на важней­
шие события времени. Собранные вместе, эти стихо­
творения звучат как лирико-патетический коммента­
рий к большим и малым событиям народной жизни в
годы пятилеток. Здесь и международные темы («Раз­
говор с епископом Дергемским», поэма «Гений»), и
индустриальное строительство, и колхозная жизнь
(«Блины» и др.), и быт советских людей («Семья»,
«Слава»), и жизнь Красной Армии («Боец Охримен­
ко»), цикл среднеазиатских стихов и такие крупные
события в народной жизни, как челюскинская эпопея,
подъем стратостатов, перелеты через Северный полюс
в Америку и т. д. В той же тональности написаны
и тем же темам посвящены и песни Гусева, из кото­
рых такие, как «Полюшко», «Служили два друга» и
другие, стали широко популярными. Пьесы Виктора
Гусева, при всей специфичности жанра драматургии,
449

являются как бы продолжением и развитием его сти­
хов, его лирико-героического и быто-юмористического
фельетона.
И в стихах и в пьесах Виктор Гусев не ставил
перед собой задачи широких и глубоких философских
и исторических обобщений современной ему жизни со­
ветского общества. Не ставил он перед собой и задачу
глубокого психологического анализа действий героев
своих стихов и пьес. Внимание читателя приковано не
к большим историческим конфликтам, а к повседнев­
ному быту. Это придает стихам и пьесам Гусева черты
несомненной исторической и бытовой достоверности, но
не страхует от несколько поверхностного скольжения
по явлениям жизни. Стихи и пьесы Гусева дают чи­
тателю представление о том, как выглядела жизнь в
годы, когда эти произведения создавались, что в эти
годы привлекало внимание людей, как эти люди дей­
ствовали, но не ведут к познанию скрытых под поверх­
ностью явлений пружин, двигающих события.
Такой характер произведений Гусева во многом,
если не в главном, определяет выбор поэтом жанра
лирико-героического фельетона, жанра, сообщающего
работе максимальную оперативность, но чреватого
опасностью скольжения по поверхности явлений. Среди
своих современников и сверстников по поэтическому
ремеслу Виктор Гусев был, пожалуй, в числе самых
оперативных, самых отзывчивых на события повседнев­
ной жизни. И этим, несомненно, кроме прочих качеств,
определялся успех его произведений в самой широкой
читательской и зрительской аудитории. Ведь он пер­
вый из своих современников называл в стихах то, что
родилось в народном бытии и ждало своего выражения
в звучащем слове.
450

Маяковский и Ґусев — единицы несоизмеримые. Йо
человек, внимательно изучивший стихи и пьесы Гусе­
ва, найдет в них немало черт, обнаруживающих упор­
ное следование поэта некоторым очень важным сторо­
нам творческого опыта Маяковского. В первую очередь
это относится к самому строю гусевского стиха, не
напевно-мелодического, равноритменного и равностоп­
ного, а построенного на интонационно-разговорной
основе, чаще всего звучащего не как лирическое раз­
думье наедине с собой, не как повествование, а скорее
как монолог, произносимый с трибуны. Адресует твор­
чество Гусева к поэтическому опыту Маяковского и
постоянное стремление заставить звучать в стихах
жизненную и житейскую прозу.
Юношей, почти подростком, пришел Виктор Гусев
в советскую поэзию. Жизнь его оборвалась в три­
дцатичетырехлетнем возрасте, в пору, когда личность
поэта достигла духовной зрелости и когда должна
была наступить пора перехода от разработки больших
тем по горизонтали к разведке явлений жизни на
глубину. До последнего дня своей жизни он оставался
верен тому пути, который избрал себе в начале своей
литературной работы.
Поставив себе целью быть максимально полезным
народу в его титанической созидательной работе и в
борьбе с врагами родины, Гусев все семнадцать лет
своей творческой работы не гнушался быть чернорабо­
чим поэтического цеха, разрабатывая злободневные,
политически острые темы. Незаурядные литературные
способности позволили ему быть и поэтом, и драма­
тургом, и киносценаристом, и автором многих песен.
За всякую работу он брался с величайшей энергией
и в любом жанре литературной работы — в стихах,
451

в пьесах, в сценариях — был одинаково верен своим
принципам и своей манере.
Неустанное стремление завоевать для литературы и
стиха все новые и новые возможности общения с мас­
сами предопределило то, что в жизненной биографии
Гусева работа на радио, на эфир, и по времени и по
творческой активности, занимает огромное место. На ра­
дио он выступал и в качестве великолепного мастера
политического радиорепортажа, и в новом, до сих пор
мало разработанном, но таящем в себе богатые перспек­
тивы жанре радиодраматургии. Руководя советским ли­
тературно-драматическим вещанием в годы войны, Вик­
тор Гусев отдал много времени и энергии тому, чтобы
при помощи радио сделать литературу действенным
орудием пропаганды советского патриотизма и чувства
жгучей ненависти к немецко-фашистским захватчикам.
Знакомясь с произведениями Виктора Гусева, чита­
тель убеждается, что в его лице советская литература
потеряла способного, своеобразного поэта, чье творче­
ство, проникнутое живым чувством советской совре­
менности, оборвалось на самом взлете.
Мы, друзья Виктора Гусева по поэтическому оружию,
потеряли активнейшего, деятельнейшего товарища, ко­
торый совмещал в себе способности одаренного поэта
с высокими качествами советского гражданина.
И как дань уважения к его памяти, как свидетель­
ство непреходящей ценности лучшего из того, что он
создал, до сих пор звучат с советской эстрады и из
эфира его стихи, до сих пор разговаривают с подмост­
ков советской сцены герои его пьес и до сих пор зву­
чат в народе песни, написанные на слова его стихов.
1947

ГИМН ЧЕЛОВЕКУ

Среди большого числа оригинальных и переводных
книг стихов, вышедших в 1961 году, книга литовского
поэта Эдуардаса Межелайтиса «Человек» отчетливо
выделилась и оригинальностью своей формы, и своим
содержанием.
Хотя книга содержит в себе тридцать одно само­
стоятельное стихотворение, это не обычный цикл сти­
хов, объединенных одной темой. Да, каждое стихо­
творение, отдельно взятое, может жить самостоятель­
ной жизнью, как может жить отдельно глава любой
лирической поэмы, представленная в антологическом
сборнике. Но как нельзя без ущерба для эмоциональ­
ной и содержательной целостности лирической поэмы
произвольно изъять из нее одну или несколько глав,
так нельзя без ощутимого ущерба для целостного
восприятия темы «Человек» изъять из книги Межелай­
тиса одно или несколько стихотворений. Как в любой
лирической (в данном случае лирико-философской)
поэме, в книге «Человек» ручейки отдельных мотивов
453

сливаются в единый поток большой и глубокой
темы — человек в природе и человек в обществе.
В первой части книги раздумье поэта прямо обра­
щено к человеку. В стихотворениях-главках «Человек»,
«Частица матери-земли»., «Руки», «Кровь», «Сердце»,
«Глаза», «Голос», «Волосы», «Губы», «Мысли» перед
нами не попытка средствами поэзии создать патоло­
го-анатомический атлас человеческого тела, а глубо­
кое, сосредоточенное раздумье над местом и назначе­
нием человеческой личности в мире людей и стихии
окружающей его природы.
Мои мысли,

словно птицы, поднялись,
С каждым днем быстрее их движенье,
Звездную преодолели высь
И земное победили притяженье.
(Перевод М. Светлова)

Необходимыми вариациями стихотворений первой
части книги ст^ли другие ее стихи, расширяющие, фи­
лософски и лирически углубляющие всеобщую тему
зачина. В стихах «Любовь», «Женщина», «Развяжите
глаза» и других во второй части книги автор, не по­
вторяясь, не ослабляя дроблением свой главный замы­
сел, подчеркивает, выделяет, делает рельефнее отдель­
ные звучания общей темы, более плотно и органично
распространяя широкое философское обобщение на
живой поток событий нашей современности и тем са­
мым преодолевает опасность превращения лирического
раздумья в абстрактную рассудительность. Об этой
второй части стихотворений, входящих в книгу «Чело­
век», автор сам хорошо сказал в строках стихотворе­
ния «Икар»:
454

Апрельское утро само как заглавье поэмы,
которой страна открывает великую книгу.
Я знаю, я строчки сегодня в нее не прибавлю —
я слишком волнуюсь... Я просто припоминаю.
(Перевод С. Ломинадае)

А за «припоминаниями», составляющими вторую
часть книги, и в тексте и, чаще всего, в подтексте,
стоит все многозначительное многообразие нашего вре­
мени с дерзким преодолением инерции слепых стихий
природы, с освобождением человека от свинцовой
тяжести вековечных привычек и предрассудков, с вы­
ходом человека за круг земной атмосферы — в космос.
Из острого, «плотского» ощущения движения чело­
века по истории вырастают мажорные строки, завер­
шающие книгу «Человек»:
Вот так, мой товарищ, мой гордый собрат по столетью,
ты шел в это вешнее утро,
вот так же, наверно, и птице,
едва только крылья почует, не терпится в небо:
наполнить их ветром полета.
Но разве
земля не была тебе добрым гнездом?
Неужто тебе на земле не хватает уюта
и трудного хлеба ее, и соли, и грешного меда,
и терпкой воды ключевой, до ломоты в зубах?
Неужто Земля не играла тебе колыбельной
ладонями ливня по струнам соснового бора?
Не может же быть и такого, чтоб стрелки часов
на всех циферблатах любви до того торопились,
что счастья земного тебе не успели отмерить...
Чего же тебе на земле не хватает,
тебе, коммунисту?
Всего только — звезд под ногами.
Всего лишь — Вселенной, как сердце распахнутой
настежь.
(Перевод С. Ломинадае)

455

Эти заключительные строки книги вобрали в себя
подготовленное всеми предыдущими главками-стихо­
творениями главное содержание книги, ее новизну
и неожиданность, ее всеобщность и ее конкретность,
ее привязанность к той дате человеческой истории,
когда советский человек, первым среди людей Земли,
взглянул на Землю, исконное обиталище человечества,
из нового, космического измерения.
Лирика о человеке бывает разного тона. В пуш­
кинском стихотворении «На холмах Грузии легла ноч­
ная мгла» душа читателя прикасается к живому серд­
цу поэта, слышит биение этого сердца. В столь же
лирическом и лично исповедальном «Памятнике», зве­
нящем медью ямба, поэт утверждает себя в истории
родного народа и человечества.
В пашей советской поэзии за последние годы не
было недостатка в интимно-лирических стихах. Иногда
они поднимались до серьезного и взволнованного раз­
думья поэта над собой, над временем, над своей лю­
бовью. Чаще же всего, особенно в стихотворениях не­
которых молодых поэтов, они ниспадали до интимного
шепота, до придыхания, когда чувство, обязательное
качество интимно-лирической поэзии, деформировалось
в чувствительность, в форме ли мелодрамы или в
форме развязной бравады.
Лирика книги «Человек» особая, за последние годы
редко звучавшая в нашей поэзии. Источник этой ли­
рики — раздумье общественного человека о мире и о
себе. По-русски можно сказать и «песня» и «песнь».
Но эти два слова не синонимичны, как не синонимично
слову «песня» уменьшительное «песенка».
«Катюша» или «Одинокая гармонь» и даже «В лесу
прифронтовом» — типичные песни как по стихам, так
456

и по музыкальному строю. Но их ровесницу «Священ­
ную войну» по ее характеру, по ее звучанию и даже
по ее общественной функции справедливее назвать
«песнью», а не песней, потому что в ней полногласно
прозвучала музыка истории.
Мне кажется, что и книга Эдуардаса Межелайтиса,
полная глубокого философского раздумья над чело­
веком и его судьбой, не песня о человеке, а песнь во
славу человека, своеобразный, новый в нашей поэзии
и по форме и по содержанию Гимн Человеку, лишен­
ный ноток интимной доверительности, но полный вы­
сокой, торжественно приподнятой любви к людям как
воплощенному образу человечества; недаром, откры­
вая книгу, автор написал:
До трепета натянута прямая,
Певучая и вечная струна.
Все выше землю к солнцу поднимая,
На тысячу ладов звучит она.
(Перевод А. Межирова)

Книга «Человек» — большое творческое достижение
ее талантливого автора. Для нас же, советских поэтов,
пишущих на разных языках, «Человек» открывает еще
одну возможность направления наших творческих
поисков, еще одну грань современной лирики. И не
удивительно, что книга эта нашла такой горячий от­
клик в нашей печати и удостоена Ленинской премии.
...И под конец — маленькая капелька критики.
Книга Межелайтиса не только сильно и оригинально
написана, но и хорошо, сильно, убедительно прозву­
чала в русском стихе. Это несомненная заслуга та­
лантливой группы переводчиков — Межирова, Слуцко­
го, Алигер, Мартынова, Кирсанова, Куняева, Тушно­
457

вой, В. Корнилова, Вронского, Ломинадзе. Творческая
индивидуальность каждого из поэтов-переводчиков не
помешала книге быть не только по содержанию, но и по
форме, по тональности очень цельной и законченной.
Тем более следует устранить замеченные в ней не­
которые частные описки и огрехи. В стихотворении
«Голос», прекрасно переведенном Л. Мартыновым,
режет слух строка: «И разят они не смерденьем поро­
хового дыма». В хорошо переведенном С. Куняевым
стихотворении «Любовь» читаем: «У камина одежду
сушу да пеньковую трубку курю». Переводчик, оче­
видно, не знал, что пенковая и пеньковая понятия раз­
ные. Из пеньки не делают трубки, а вьют веревки.
Не знаю, на счет автора или переводчика надо отнести
резко выпадающие из всего образного строя книги
строки:
Сползает с оттаявшей кручи
Манто синеватого льда.
Торчат обнаженные груди,
И радостно хлещет вода
Из каждой груди...

Без сноски о том, что есть на свете столь странно
оформленный фонтан-родник, груди в этом стихотворе­
нии торчат неуместно, а манто синеватого льда при­
блудилось в хорошие, ясные стихи Межелайтиса не то
от Северянина, не то от Вертинского.
Мне кажется, стоило бы автору еще раз продумать
строки из стихотворения «Голос»:
Преклоняемся не перед смертью или ненавистью
слепою и не месть мы зовем на помощь —
преклоняемся перед младенцем, возгласившим,
что он уж явился унаследовать эту землю.
(Перевод Л. Мартынова)

458

Эти строки, ощущаемые как цитата, звучат диссо­
нансом в последовательно и убежденно атеистической
книге Межелайтиса.
Хорошую книгу написал Эдуардас Межелайтис!
И никакие мелкие частные огрехи и описки не могут
принизить ее бесспорных достоинств.
И еще — хорошая, талантливая книга хорошо
оформлена, в полной гармонии с ее содержанием. По­
лезно было бы московским литературным издатель­
ствам перенять интересный опыт их литовских коллег.
1962

РАССТРЕЛЯННАЯ ПЕСНЯ

...мы за счастье человечье
боролись стойко неизменно!
Н. Вапцаров

Двадцать третьего июля 1942 года в тоннеле софий­
ского военного стрельбища были расстреляны по при­
говору фашистского суда шесть героических сынов
болгарского народа, бесстрашных подпольщиков-ком­
мунистов, во главе с членом ЦК компартии Болгарии
Антоном Ивановым.
Среди шести расстрелянных был один из самых за­
мечательных, самобытных поэтов Болгарии Никола
Йонков Вапцаров. За неполных тридцать три года
своей жизни Никола Вапцаров испытал много лише­
ний, сопровождающих существование рабочего в ка­
питалистической стране; много жара своего мужест­
венного сердца отдал он борьбе за освобождение
460

своей родины из позорного фашистского порабощения
и успел, вырывая считанные минуты у труда и рево­
люционной борьбы, написать стихи, которые навсегда
войдут в историю болгарской литературы. Эти стихи
живы и любимы в городах и селах Народной Респуб­
лики Болгарии, осуществляющей, строя социализм, то,
за что отдал свою жизнь Никола Вапцаров и тысячи
его товарищей по борьбе.
Никола Вапцаров родился в ноябре 1909 года в
городе Банско в семье, хранившей традиции участия
в революционной национально-освободительной борьбе.
Эти традиции, несомненно, во многом определили
судьбу будущего поэта-революционера. Став рабочим,
он рано примкнул к революционному движению. Уже
в 1933 году Никола Вапцаров вступает в ряды Бол­
гарской коммунистической партии и всего себя отдает
борьбе против кровавого, террористического фашист­
ского режима.
Окончив Морское машинное училище в Варне, Ни­
кола Вапцаров работает кочегаром^ техником на
мельнице, на железной дороге, рабочим на софийской
утилизационной фабрике, до тех пор пока не перехо­
дит на нелегальное положение профессионального ре­
волюционера.
Еще в детстве на впечатлительного мальчика, вы­
росшего в горах Пиринской Македонии, овеянных ле­
гендой героической борьбы против османского ига,
влияют гайдуцкие песни о подвигах борцов против
турецкой тирании, поэтизирующие красоту родного
края. Трудовая жизнь Вапцарова, полная материаль­
ных лишений и борьбы за права рабочего класса,
определяет круг его литературных интересов и содер­
жание его первых стихов. Творчество великого болгар­
461

ского поэта Христо Ботева определяет направление
поэзии Вапцарова. В стихах Ботева, насыщенных гне­
вом и ненавистью к поработителям, нежной и муже­
ственной любовью к родной стране и народу, Вапцаров находит выражение чувств и мыслей, которые вол­
нуют его самого. И рядом с Христо Ботевым входят
в жизнь Вапцарова, оказывая огромное влияние на
формирование его личности и поэзии, Максим Горький
и Владимир Маяковский. Таковы истоки творческого
пути Вапцарова.
Активный революционер, неразрывно связанный с
рабочим классом своей страны, Никола Вапцаров
принес в болгарскую поэзию новые ноты, которые
не звучали ни у его предшественников, ни у его со­
временников.
Уже с первых известных нам стихов Никола Вап­
царов выступает как поэт рабочего класса, певец его
труда, его жизни, его героической борьбы.
Подобно своим предшественникам — Христо Ботеву
и Христо Смирненскому, Никола Вапцаров принес чи­
тателю своих стихов чистую любовь к своей оскорблен­
ной, закованной, но прекрасной родине. Стихотворение
«Земля», посвященное любовному изображению красо­
ты родного Пирина и Охрида и светлого берега Эгеи,
поэт кончает строками:
Стоит только подумать,
и вот — к сердцу кровь прилила...
Сколько нежности в нем!
Можно ль выразить это словами?
Край родной, дорогая отчизна моя,
напоенная кровью
и охваченная
мятежами!
(Перевод М. Павловой)

462

Родному народу клянется поэт отдать и свой стих,
и свою жизнь, и свою кровь:
Я думаю —
первую каплю крови
пролью я за тех,
чей удел так тяжек,—
за них,
за братьев моих
угнетенных,
и за нее —
за Болгарию нашу!
(Перевод М. Павловой)

Как бы полемизируя с незримым противником-ин­
дивидуалистом, Вапцаров в стихотворении «Слепой»,
обращаясь к слепому музыканту, говорит страстно,
взволнованно:
Послушай,
как мощно шумит он,
тот свежий и чистый поток,
уж время прозреть,
чтоб видеть,
чтоб видеть,
как мир широк!
Мир этот в тебе, и во мне,
и в этой толпе,—
ее называют безликой,
но предан я ей безгранично
за то, что вперед она рвется,
за то, что за солнце
готова бороться.
(Перевод М. Павловой)

Огромный накал молодой революционной энергии за­
ложен во всех стихах Вапцарова. Он широко открыты­
ми глазами глядит на современный мир. Он видит не­
померно тяжелую жизнь тружеников. Но самое тяже­
лое, самое безотрадное не заставляет его хныкать и
463

предаваться воздыханиям над черной беспросветностью
существования.
...хлеба нет в доме ни крошки,
и нет молока у кормилиц,
и матери сохнут в беде...
Но хныкать не надо —
ведь хныканье нам не помощник.
Не скрою, тоска меня гложет,
и больно на вас мне глядеть.
Глубокая скорбь меня гложет —
не вижу покоя нигде...
Но вы,
вы не бойтесь, ребята,
за завтрашний день.
(Перевод В. Журавлева)

Сквозь все теснины каторжного существования,
сквозь все горести и муки бытия ведет свою мужест­
венную музу поэт-революционер и не падает духом.
Да, сегодня мрак, голод, бесправие. Но так не
будет. И есть на земле страна, где сейчас уже не так.
И, обращаясь к своему слепому собеседнику, в уже
цитированном стихотворении «Слепой» поэт говорит:
Ты знаешь, что наша планета
вся порохом начинена?
Зарядами новой идеи!
Взгляни же — по степи твоей,
весеннего ветра быстрее,
мчит поезд могучих людей.
В них солнца уральского сила,
сверканье эльбрусского льда,—
пойми, что от степи унылой
давно не осталось следа.
(Перевод М. Павловой)

Да, там над Уралом, над Кавказом, над огромными
просторами Советского Союза, отвоеванного для сча­
стья людей труда в революционных битвах, видел
464

поэт прообраз будущей жизни болгарского народа.
К нему стремился он мечтой, и на него же обращал
он внимание читателей. И недаром стихотворение
«Сельская хроника», ставшее поводом для одного из
арестов поэта, кончается знаменательными строчками:
Поскольку
лету масла
с давних пор
и хлеб наш горький
от мякины
сер,
то лозунг наш один:
— Долой террор!
— Союз с СССР!
(Перевод В. Журавлева)

Сыновняя любовь к своей стране и народу соче­
тается у Вапцарова с глубоким и чистым пролетарским
интернационализмом. Эта решающая нота звучит в
строках, посвященных Советскому Союзу — великому
отечеству трудящихся всего мира, и во многих стихах,
посвященных борьбе трудящихся разных стран, и в
великолепных, сильных стихах, посвященных испан­
скому народу и его битве с отечественным и междуна­
родным фашизмом.
Обращаясь к борющейся народной Испании, поэт
писал:
Теперь же для меня ты — участь,
теперь ты для меня — судьба.
С моими стали неразлучны
твои — свобода и борьба.
Удачам радуясь с тобою,
с тобой горю в одном бою —
в тебя свою вливаю волю
и верю в молодость твою.
(Перевод В. Журавлева)
16 А. Сурков, т. 4

465

В коллективе людей труда видел поэт силу, которая
неизбежно победит в мире, закованном в кандалы ка­
питализма.
Построим завод, огромный завод,
где будут бетонные своды!
Мужчины, женщины,
народ!
Построим завод
свободы!
(Перевод П. Железнова)

Таким сильным, уверенным в победе и в счастли­
вом будущем человечества предстает перед нами Нико­
ла Вапцаров и в стихах своей первой книги «Песни
мотора», и в последних строках, вышедших из-под его
пера накануне безвременной гибели.
Он недолго, но славно прожил на земле. Он мог
дать своему родному народу много чудесных, талант­
ливых, отмеченных печатью неповторимости стихов и
песен. Тяжелая пята фашизма растоптала живое серд­
це поэта. А в сердце этом рядом с гневным призывом
к борьбе жила нежная лирика живого человека, жад­
ного до жизни, влюбленного в жизнь и во имя любви
к жизни готового встретить смерть.
И пусть, как мотыльку, лучи, сияя,
сожгут мне крылья.
Их не прокляну я,
не буду сетовать,—
ведь я же знаю,
что час пробьет —
и мертвый упаду я.
Н® умереть в тот час,
когда смывает
с себя земля
столетий яд и плесень,
466

когда мильоны
к жизни воскресают,
да, это будет
лучшая из песен!
(Перевод М. Павловой)

Так и случилось, как предсказал Вапцаров. Огонь
борьбы испепелил его сердце накануне предчувствованного рассвета. Но кровь поэта и кровь многих мил­
лионов тружеников, пролитая за освобождение челове­
чества, уже принесла одной трети живущих на земле,
принесла родному народу Вапцарова будущее, о кото­
ром так страстно мечтал он в своих лирически нежных
и несгибаемо стальных стихах.
Не зря он писал:
...но учит нас борьбе завод.
Мы солнце с ним
добудем!
(Перевод П. Железнова)

Незабываемый день 9 сентября 1944 года, день
победы над болгарскими приспешниками Гитлера, воз­
вратил поэта народу, сделал его стихи любимейшими
в городе и в деревне, во всех уголках Болгарии.
1952

* * *

На одном из Всемирных конгрессов сторонников
мира мой давний болгарский друг подвел меня к
сухощавой старой женщине, черное платье и черная
шаль контрастно выделяли бледность изборожденного
морщинами крестьянского лица и глубину скорбных
глаз.
16*

467

— Вот, познакомьтесь, это мать моего покойного
друга, Николы Йонкова Вапцарова, она наша делегат­
ка на этом конгрессе...
Женщина подала мне руку, и я, пожимая ее, по­
чувствовал жесткую сухость кожи на ладони, изъеден­
ной десятилетиями физического труда.
Мне хотелось попросить рассказать о сыне, но, на­
звав его имя, увидел я в материнских глазах такую не
погашенную временем боль, что отказался от своего
намерения и молча поцеловал в плечо мать поэтагероя.
1964

ЗАВЕЩАНИЕ БОЙЦА

Небольшая книжка, одетая в траурный переплет
из черного сукна. Красная полоска корешка, как крас­
ная лента траурного знамени, склоненного над моги­
лой революционного борца. И на фоне бронзовой ветви
пылающий факел — символ бессмертия.
Это книга о непомерных страданиях человеческого
тела и гордых победах человеческого духа, книга о
зловещей тьме застенков гестапо, о пытках, перед ко­
торыми меркнут ужасы инквизиции.
И какая неиссякаемая сила жизни, какая богатыр­
ская мощь человеческой личности пронизывает каж­
дую строку этой маленькой, одетой в траурный пере­
плет книжки.
Что это? Записки приговоренного к смерти? Роман
о современнике великих и трагических лет? Полити­
ческое завещание революционера-коммуниста? И то,
и другое, и третье — это трепетная исповедь муже­
ственного сердца современника, книга о Человеке с
большой буквы.
Она написана членом ЦК Чехословацкой коммуни­
стической партии Юлиусом Фучиком, гильотинирован­
469

ным фашистами в берлинской тюрьме Моабит 8 сен­
тября 1943 года.
Свои записки Фучик писал в Праге в тюрьме Панкрац. Надзиратель А. Колинский снабжал узника бу­
магой и карандашом и тайком выносил исписанные
листки из тюрьмы.
Жене Фучика — Густе, освобожденной из концен­
трационного лагеря после поражения Германии, уда­
лось собрать тюремные записки мужа-героя.
В строках книги, написанной в краткие перерывы
между пытками, раскрываются леденящие сердце
подробности полной трагизма тюремной жизни узников
гестапо. Но, несмотря на ужасы тюремного бытия, над
подлостью палачей и страданиями их жертв широко и
властно звучит в книге побеждающая солнечная му­
зыка Будущего.
В своей книге Юлиус Фучик, несгибаемый комму­
нист и талантливый журналист и писатель, рассказал
людям об испытаниях, выпавших на его долю и на
долю других жертв гестапо. Казалось бы, почти полу­
торагодичное, каждодневное ожидание неизбежной
казни, ежедневные унижения и истязания должны
были сковать крылья мысли, притупить чувства.
Но... «можно ли заставить сидеть навытяжку
мысль?»
Рисуя образы бестрепетных революционеров-ком ­
мунистов, Фучик передает их будущим поколениям
как пример, как призыв к подвигу.
Плененный, но не побежденный боец, он беспо­
щадно раскрывает жалкие, ломкие характеры тех, кто
капитулировал перед страданием, передает будущим
поколениям эстафету презрения к ним, ибо нищета
духа — мать предательства.
470

Человек с большой буквы, уверенный в неизбеж­
ной правоте и победе дела, которому он отдает
жизнь, Фучик презрительными, полными уничтожаю­
щего сарказма характеристиками выводит за грань че­
ловечества своих палачей.
И как признак неиссякаемого морального здоровья
ни на минуту не покидает Фучика чувство юмора, не
иссякает личное, интимное — братская любовь к това­
рищам, сильная, светлая любовь к жене-другу, к ста­
рикам родителям, к людям, к звездам, к природе, к
жизни, полнокровной и полнозвучной.
«Я любил жизнь и вступил в бой за нее. Я любил
вас, люди, и был счастлив, когда вы отвечали мне тем
же, и страдал, когда вы меня не понимали».
Так пишет Фучик от своего имени. А о своем това­
рище по страданиям, замученной гестаповцами дочери
чешского рабочего класса Марии Елинек, он сообщает
в книге:
«Последним заветом Марии было:
— Если сможете, передайте на волю, чтобы меня
не жалели и не дали себя запугать. Я делала, что
велел мне мой рабочий долг, и умру, не изменив ему».
Когда я читал эти строки, пе_редо мной вставали
образы Павла Корчагина из книги Островского «Как
закалялась сталь», Зои Космодемьянской, юных ге­
роев Краснодона, Александра Матросова и тысячи
других моих соотечественников, чьим беззаветным
мужеством спасено человечество от гитлеровского
рабства.
Мощным аккумулятором моральной силы и стой­
кости для Фучика и его товарищей были героический
пример и героическая борьба . пародов Советского
Союза.
471

И кажется естественным, что Первого мая, в ми­
нуты пробуждения сознания после жестокого истяза­
ния в застенке, Фучик вспомнил: «В этот час мы уже
просыпались па окраинах городов и развертывали
свои знамена. В этот час на улицах Москвы уже ша­
гают первые шеренги войск, идущих на Красную пло­
щадь. И миллионы людей ведут сейчас последний бой
за свободу человечества. Тысячи падут в этом бою.
Я один из них. Быть одним из воинов последней бит­
вы — это прекрасно».
Описывая волнующую до слез первомайскую де­
монстрацию политзаключенных тюрьмы Панкрац в
1943 году, Фучик вновь летит мыслью в Москву: «Сей­
час часы на Кремлевской башне бьют десять, и на
Красной площади начинается парад. Папаша, мы с
ними. Там сейчас поют «Интернационал», он раздается
во всем мире, пусть зазвучит он и в нашей камере. Мы
поем. Одна революционная песня следует за другой,
мы не хотим быть одинокими, да мы и не одиноки,
мы вместе с теми, кто сейчас свободно поет на воле,
с теми, кто ведет бой, как и мы...»
Только люди, осознавшие себя хозяевами мира,
творцами его будущего, познавшие благородное чув­
ство личной ответственности за человечество в его се­
годня и завтра, могли так думать, так чувствовать и
так писать.
Их уже много на земле, таких людей. Об этом на­
поминает героизм, проявленный народами Советского
Союза в минувшей войне. Об этом напоминает героизм
известных и безвестных героев могучей армии Сопро­
тивления фашизму, воевавших в тылу врага в пора­
бощенных странах Европы. Это свидетельствует книга
Юлиуса Фучика.
472

Пусть те, кто сейчас готовит новые войны, вдума­
ются в смысл этой книги казненного, но непобежден­
ного солдата Будущего.
Пусть поколения, которым силы реакции вновь
грозят возвратом недавно пережитых ужасов, почерп­
нут из этой маленькой книжки дополнительный заряд
мужества и неистребимого оптимизма.
«Придет день, когда настоящее станет прошед­
шим, когда будут говорить о великом времени и
безымянных героях, творивших историю. Помните: не
было безымянных героев. Были люди, у каждого свое
имя, свой облик, свои чаяния и надежды, и муки са­
мого незаметного из них были не меньше, чем муки
того, чье имя войдет в историю. Пусть же павшие в
бою будут близки вам, как друзья, как родные, как
вы сами».
«Люди, я любил вас! Будьте бдительны!»
Так писал, обращаясь к будущим своим читателям,
Юлиус Фучик. Такими словами закончил он свои тю­
ремные записи.
Будьте бдительны! От бдительности сотен миллио­
нов людей, на чьи плечи легла тяжесть совершенного
подвига в борьбе с фашизмом, будет зависеть мир и
благосостояние человечества.

1947

После того как написан был этот первый отклик на
вышедшую в нашей стране книгу «Репортаж с пет­
лей на шее» («Слово перед казнью»), побывал я в
родном городе Фучика, Праге, и в бывшей тюрьме
Панкрац,' где палачи мучали автора и героев его книги,
и в Бауцене, который был перепутьем между Прагой
473

и Берлином, и в мрачной тюрьме Моабит, где нож
гильотины оборвал жизнь этого поистине легендар­
ного человека. Я познакомился с его женой Густой и
через нее еще острее ощутил живого Юлиуса — мужа,
друга, товарища, бесстрашного и бескомпромиссного
солдата партии.
Я присутствовал на заседании Всемирного конгрес­
са сторонников мира, когда люди, посвятившие себя
борьбе за мир, присудили Фучику и вручили его жене
золотую медаль этого движения.
С тех пор как опубликован «Репортаж с петлей
на шее», сердца честных людей были потрясены по­
добными этой книге письмами многих приговоренных
фашистами к смерти и уничтоженных борцов-комму­
нистов из Германии, Франции, Италии и других стран.
С тех пор мы узнали, что гильотина, обезглавившая
Фучика, отсекла голову нашему соотечественнику и
товарищу по поэтическому роду оружия Мусе Джа­
лилю, чьи пламенные стихи, полные чувств любви
к людям и ненависти и презрения к фашистским пала­
чам, потрясли сердца миллионов. И все-таки попрежнему живет и волнует человеческие сердца эта
первая исповедь, это завещание мужественного сол­
дата всемирной великой армии труда. Наблюдая ныне
иезуитские подлости гитлеровских недобитков и их
покровителей и вдохновителей, вновь и вновь вспоми­
наешь слова, сказанные бесстрашным коммунистом
у последней грани жизни:
«Люди, я любил вас! Будьте бдительны!»
Когда меня спрашивают, что такое гуманизм, я
неизменно отвечаю: прочтпто книгу Юлиуса Фучика.
1964

ПЕВЕЦ

РАБОЧЕГО ГНЕВА

Пятнадцатого сентября 1957 года исполнилось де­
вяносто лет человеку, чье имя при жизни стало леген­
дой. Имя этого человека — Владимир Вашек. Родился
он в семье учителя в городе Онава, в Чешской Силе­
зии. Отец его, страстный чешский патриот, научил Вла­
димира любить родную землю, людей этой земли, их
звучный язык, любить народную поэзию — силезские
песни, легенды, баллады об Ондраше и других народ­
ных героях. Страсть к познанию сокровищ народного
языка и литературы привела будущего поэта в Праж­
ский университет, но нужда, наступившая в семье Вашеков после смерти отца, оставила молодого Владими­
ра на всю жизнь недоучившимся студентом и ничем
не примечательным провинциальным почтовым чинов­
ником.
В годы молодости Вашека силезский край пере­
живал период бурного промышленного подъема, пре­
вращался в один из наиболее индустриальных районов
475

Тогдашней «лоскутной» Австро-Венгерской империй.
Местные феодалы из немецкой и польской знати, вместе
с дельцами новой, уже чисто капиталистической фор­
мации, набросились как хищные птицы на богатства
силезских недр. На землях, с которых безжалостно сго­
няли крестьян-арендаторов, закладывались новые и но­
вые угольные шахты; нищими шахтерскими поселка­
ми становились патриархальные моравские села.
В Остраве и вокруг нее, как грибы после дождя, росли
заводы и мастерские, отравляя чистый воздух горных
долин едким дымом плавильных печей и кузнечных
горнов.
Старые и новые хозяева края усилили не только со­
циальный гнет, но и довели до предела национальный.
Следуя принципу «разделяй и властвуй», они поста­
вили над силезским рабочим людом мастеров и над­
смотрщиков — приезжих немцев. Чтобы расколоть
единство рядов рабочих, они давали привилегии поля­
кам, уничтожали чешские школы, полонизируя и гер­
манизируя школу и церковь. Наехавшие со всех сто­
рон купцы и дельцы-евреи захватили в свои руки то,
что паутиной опутывало существование бедняка,— тор­
говлю, трактиры.
Так были посеяны на силезской земле ядови­
тые семена национальной розни и ненависти. Это ме­
шало стремлению задавленных нуждой и произволом
рабочих к классовой солидарности и боевому спло­
чению.
Вот в такое трудное время вошел в свой взрослый
век Владимир Вашек. Полная материальных лишений
и оскорбления человеческого и национального достоин­
ства жизнь почтового служащего сблизила судьбу Вашека с судьбой его земляков, помогла понять душу
476

рабочего человека, его большие горести и малые радо­
сти. И когда в молодом Вашеко проснулся поэт, силь­
ный и своеобразный, трагедия Силезии, горькая судьба
соотечественников-шахтеров, плавильщиков, кузнецов,
сгоняемых с земли крестьян-арендаторов стала темой,
содержанием и судьбой его поэзии.
Так отошел в тень никому не известный маленький
почтовик Владимир Вашек и родился в силезском
краю певец его горя, накипающей ненависти, отчаянья
и надежд — Петр Безруч.
Все, что в сердцах простых людей
копилось день за днем годами,
всю боль Силезии моей
хотел я выразить стихами,—
(Перевод М. Павловой)

писал автор будущих «Силезских песен».
Владимир Вашек не сразу нашел путь к Петру Безручу. В начале пути стоял Ратибор Сук — псевдоним,
под которым Вашек с конца восьмидесятых годов вы­
ступал в печати с фельетонами и очерками на местные
злобы дня. Это был путь к призванию, но не само при­
звание. Молодой Вашек сжег сборник написанных в
те времена очерков, считая их своим литературным по­
ражением.
Литературная судьба по-настоящему началась с по­
явления в 1899 году, в литературном приложении к
журналу «Час», первых стихов, автор которых назы­
вал себя именем, никому еще не известным и таким
обычным в силезском округе,— Петр Безруч.
Прошло десять лет, прежде чем в 1909 году вы­
шла анонимная книга «Силезские песни», в которой
477

Безруч собрал произведения, опубликованные ранее
в повременной печати. Народные по содержанию и
форме, эти стихи и песни западали в человеческие
сердца.
И хотя «Силезские песни» ни в первом, ни в после­
дующих изданиях не носили на своем титуле ни имени
автора, ни его псевдонима, с выходом книги имя Петра
Безруча навсегда укрепилось в памяти его земляков,
героев его стихов и песен, в памяти всех, кому дорога
была судьба поэзии, отмеченной славными именами
Карела Гавличика-Боровского, Яна Неруды, Сватоплу­
ка Чеха.
В своих «Силезских песнях» Петр Безруч высту­
пает как певец рабочего гнева, рабочей воли к борьбе
против социального и национального гнета. В его
песнях скрещиваются мотив расставания с сель­
ской жизнью и сельским трудом крестьянина, сгоняе­
мого с земли, и мотив полной нужды и опасностей
жизни пролетаризированного, брошенного во тьму
шахт и зной доменных печей вчерашнего батрака и
арендатора.
У героев «Силезских песен» нрав смелых и гордых
горцев. Это люди чистого сердца и открытого муже­
ства.
Как виноградная дышит лоза,
как строфы мои закипают,—
гневом пылают словаков глаза,
гневом сердца их пылают.
Кто хочет нас бить и нас оскорбить?
И слышать о пане не можем!
Умеем мы весело жить и пить,
и весело головы сложим.
(Перевод А. Кудрейко)

478

Крестьянин любит свою землю, свой труд. Он не
хочет идти в темноту угольных шахт:
Земледелец рослый, красный, смуглолицый,
горожан встречавший с чуть надменным видом,
никогда не бросит он своей землицы,
словно
те, другие,
1
под Бескидом.
(Перевод П. Панченко)

Но Петр Безруч реалист. Он видит, как беспощад­
ные хозяева жизни сгоняют пахарей с земли, как же­
стокая проза будней растаптывает цветы романтиче­
ской удали, и в стихотворении «Птени» появляются
такие строки:
Домики желтые, нищие,
вижу я, вижу, что в Птени
нет уж ганаков осанистых,
горцы живут в униженье.
О, засмеюсь ли однажды я,
видя, как в пропасти сгинет
тот, кто казнит нас, бесчинствуя
над Остравицею ныне?
(Перевод П. Панченко)

Безруч живо рисует картины народного разорения,
картины своеволия и бесчинств князей Лихтенштей­
нов и маркизов Геро, палачей и угнетателей силезцев,
словаков, моравов, чехов. Он шлет проклятья германизаторам и полонизаторам, заставляющим молящихся
в храмах слушать чужую речь польских ксендзов,
закрывающим чешские школы, отчего дети, обучен­
ные на немецком языке, начинают не понимать роди­
телей.
479

Песни Безруча проникают в самую глубину омута
народных несчастий. Безудержная ярость клокочет в
строках, проклинающих поработителей народа вроде
владетеля силезских земель, эрцгерцога Фридриха, ко­
торому Безруч дал имя средневекового феодала, при­
теснителя славян. Он клеймит ненавистью пришель­
цев — таких, как граф Лариш, князь Лихтенштейн,
проклинает предавших свой народ ренегатов Влчка
и Жара, рыцарей наживы — Ротшильда, Натана Леви
и им подобных.
В полном гнева стихотворении «Омерзительное яв­
ление» поэт отождествляет себя с семьюдесятью тыся­
чами соотечественников, задавленных и затравленных.
С гордостью несет он высокое звание певца их беды, их
гнева:
...плащ окровавленный мои окутал плечи,
в одной руке шахтерский молот я держу,
другая глыбой угольной разбита,
мне выжгло глаз клокочущее пламя!
Сто недругов сидят на шее у меня,
как крысы дикие вгрызаясь мне в затылок!..
Так смейтесь же, так смейтесь надо мной!
Ведь это я, из Тешина Петр Безруч,
певец порабощенного народа!
(Перевод А. Арго)

От стихотворения к стихотворению, от песни к пес­
не звучит в каждой строке, написапиой Безручем, не
только отчаянье, не только безысходность рабочей до­
ли, не только сознание мерзости деяний палачей наро­
да, но и страстный призыв к борьбе, призывы к чело­
веческому и национальному достоинству угнетенных
«семидесяти тысяч», призыв, как бы исторгнутый из
глубины лихорадочно пульсирующего сердца и напи­
санный кровью.
480

И недаром в стихи Безруча входит легендарный си­
лезский разбойник Ондраш, гроза богатых и друг бед­
ных и униженных.
Безруч вспоминает Ондраша для того, чтобы его
овеянным легендами образом освятить призыв к борь­
бе с поработителями:
...йоднимайся сам, брат Ондро!
Разбивай чужие школы,
засыпай чужие шахты,
разрушай заводы панов,
сброд чужой гони из Бескид,
сброд в купеческих кафтанах
и в плащах золототканых!
Начинай смелей, брат Ондро!
(Перевод П. Железнова)

Надо процитировать «Силезские песни» от первой
до последней строки, чтобы во всем своеобразии и не­
повторимости перед читателем предстал образ поэта.
Вчитываясь в «Силезские песни», чувствуешь, как
близки эти песни образности и музыке народных песен
и легенд Бескидских гор. Гневную ярость сказаний об
Ондраше и других народных мстителях впитали в се­
бя зовущие на классовую битву Безручевы стихи.
Элегическая грусть песен, звучащих по вечерам в се­
лах бескидских и карпатских долин, слышится в про­
изведениях, которые несут в себе горечь неразделен­
ной любви, страданий любящего сердца, трагедии не­
равных браков.
Вслушиваясь в музыку гражданских и лирических
стихов Безруча, я долго искал в своей памяти что-то
очень близкое, родное, запавшее в сердце со времен
отрочества. И постепенно в параллель с гневными и
проклинающими стихами Безруча зазвучали в моей
481

памяти строки «Гайдамаков» Тараса Шевченко, стро­
ки его «Сна» и «Юродивого», его испепеляющих ин­
вектив против носителей национального и социально­
го порабощения. И показалось мне, что, при всех раз­
личиях, есть много общего между лирикой Тараса
Шевченко и Петра Безруча и главная черта этой общно­
сти — глубокая народность таланта того и другого
поэта.
И было поразительно, как рано и сильно выразил
Безруч в звучащем и зовущем слове чувство рабочего
гнева и рабочую волю к борьбе и как незаслуженно
мало знают у нас стихи этого зачинателя боевой про­
летарской лирики.
* *

С Петром Бѳзручем я встречался дважды в своей
жизни. Первая наша встреча была заочная, издалека.
В 1935 году один югославский коммунист, политиче­
ский эмигрант, познакомил и увлек меня своеобраз­
ной, сильной рабочей лирикой словенских поэтов —
от маститого, ныне покойного, классика словенской
поэзии Отона Жупанчича до совсем юного, рано со­
жженного туберкулезом талантливого лирика Сречко
Косовела.
Отбирая для перевода стихи, совместно составляя
их дословные переводы, мы задержались на стихотво­
рении Сречко Косовела под заглавием «Кто ходил?».
Это было стихотворение, насыщенное жаждой револю­
ционного подвига. Оно начиналось так:
Кто ходил по этим нивам,
Кто шагал по этим травам,
Жаркой кровью напоенным,
Кто мечтал на тех дорогах?
482

Выл ли это Петр Безруч,
\іто звенел силезской песней,
Грустной песней, скорби полной?
ВЦдел я стальной ошейник,
ОИѵ и кровь, густую кровь,
Что, как ржавчина, стекала,
Так, что зарделось поле,
Так, что зарделись скалы,
Так, что дорога зарделась.
Петр шел; за ним жандармы.
Ждут, когда певец споткнется
И в бессилье сгорбит спину.
За углом сосед прошепчет:
«Петр, Петр...» — и заплачет.
Только Петр не споткнется.
Смерть и боль тому не страшны,
Кто за правду умирает...

Так в середине тридцатых годов встретился впервые
я с легендарным Петром Безручем. Мой словенский
друг принес мне невидно оформленную, без имени ав­
тора на титуле книгу «Силезские песни», изданную в
1920 году в Брно. Много часов потратили мы на то,
чтобы при взаимном малом разумении чешского языка
добраться до сердца этой феноменальной книги. Книга
меня потрясла, и я дал себе зарок получить добротный
подстрочник и попытаться найти русский стихотвор­
ный вариант этих песен. Жизнь наша капризная и бес­
покойная. За другими делами работа над переводами
все отодвигалась, а потом пошли войны и затянули в
свой водоворот.
Но образ автора «Силезских песен» остался в моей
памяти. Потом я вычитал, что автор книги вовсе не
шахтер Петр Безруч, а почтовый чиновник из морав­
ско-силезского края Владимир Вашек. Я лишь на чет483

Верть поверил в этот биографический факт. Перед
моим мысленным взглядом стоял эпический поэт-герой,
про которого юный Косовел писал самозабвенно влюб­
ленные строки:
Кто ходил по этим нивам,
Петру Безручу подобен.
Так же кровь из губ сочилась.
Так же горе гнуло спину.
А когда расправил плечи —
Глухо горы грохотали.
А когда напружил мышцы,
Кулаки стальные стиснул,
Чтоб оковы разлетелись,—
Гул прошел в каменоломнях.

Вторая встреча с Петром Безручем состоялась в
начале 1951 года. После всечехословацкого конгресса в
защиту мира мы ездили по стране. Митинговали, бесе­
довали с людьми. Так я попал на родину Петра Безруча в моравско-остравские края. После горячих
встреч на Витковицких заводах, на металлургической
новостройке в Моравской Остраве, на шахтах, мы по­
ехали с местными поэтами в маленький городок Костелец, где живет автор «Силезских песен», которого ос­
вобожденный народ его родины удостоил высокого зва­
ния народного поэта.
Зима была среднеевропейская, бесснежная, похо­
жая на нашу подмосковную осень. Попетляв по жух­
лым зимним долинам Бескид, наша машина к вечеру
остановилась на окраине тихого силезского городка,
перед маленьким, покрытым красной чешуей черепицы
домиком, где живет Петр Безруч.
Мы позвонили. Открылась калитка. На крыльце до­
мика, встречая гостей, стоял невысокого роста, коре484

ііастый немолодой мужчина. Еще по каждый волос
на его голове и в его коротко подстриженных усах по­
крыла инеем зима жизни. Глядя на то, как легко он
шагает, чувствуя его крепкое мужское рукопожатие,
трудно было представить себе, что идет этому чело­
веку восемьдесят четвертый год, что за спиной у него
тяжелая ноша нелегко прожитых лет. Когда мы во­
шли в скромно обставленный домик поэта, похожий на
любую шахтерскую квартиру этой округи, когда он
остановился, чтобы поближе разглядеть гостя из дале­
кой Москвы, я увидел, что глаза у нашего хозяина со­
всем молодые, пытливые, с задорной смешинкой, тлею­
щей в глубине зрачков.
Знакомство было быстрое. За чашкой кофе и рю­
мочкой горячительного мы уже толковали, как старые
знакомые. Уважение к нашей стране, интерес к перво­
му литератору из этой страны, которого он встре­
чает, превозмогли замкнутый характер хозяина. С не­
передаваемым юмором рассказывал он, как сбежал из
дома в горы, когда четыре года назад, в дни его юби­
лея, приехала из Праги делегация во главе с минист­
ром, чтобы чествовать любимого народного' поэта.
С ноткой грусти в голосе жаловался поэт, что уже при­
ходится ограничивать себя в прогулках, что редко стал
он делать походы на многократно упоминаемую в его
стихах Лысую гору, что, хотя он забирается на вер­
шину сравнительно легко, спуск оттуда уже стал утом­
лять.
По нашей просьбе Безруч читал свои прославлен­
ные стихи. Читали стихи гости. Мы попросили хозяи­
на, признанного знатока народных песен, спеть, и он,
чтобы оказать знак уважения московскому гостю и его
родине, спел две... русские солдатские песни. Песни
485

были старые-старые, из тех, которые пели, наверное,
еще александровские солдаты, исколесившие здешние
места в годы наполеоновских войн.
Слушая стихи, слушая мило исковерканные слова
солдатских песен, напеваемых чуть дребезжащим
старческим голосом, я вновь, как и в 1935 году, только
на четверть поверил тому, что видел перед собой.
В душе моей жил образ человека, который полсотни
лет тому назад, по праву сильного и дерзкого, сказал
о себе:
Огнем я дышал у витковских печей,
И ночь из моих глядела очей.
Сияло ли солнце, иль мрак нависал,
я взглядом суровым убийц измерял,
купцов-кровососов и графов из шляхты,
Я — нищий горняк, вылезавший из шахты...
(Перевод П. Железнова)

Я вспомнил эти строки, которые стали предметнее
после посещения витковицких домен и шахт, и мне
радостно было видеть перед собой человека, который,
ударив на заре классовых битв пролетариата в на­
батный колокол своих «Силезских песен», дожил
до времени, когда его родина обрела свободу, когда
его земляки шахтеры и доменщики стали хозяевами
жизни.
Со светлым чувством глубокого уважения к это­
му простому, сердечному человеку, чья душа в мо­
лодости вместила столько социальных страстей, я по­
кидал маленький домик в краю углекопов и стале­
варов.
И в ответ на письмо с поздравлением маститого ма­
стера ко дню его восьмидесятипятилетнего юбилея
приятно мне было получить открытку с далеких Бес486

кидских гор. На ней были написаны четким, разборчи­
вым почерком Безруча шутливые стихи:
Восемьдесят пять лет,
а еще жив человек,
хотя Писание разрешает
жить только семьдесят лет.
А человек
живет уже свыше положенного.
Не пора ли уже
посетить загробный мир,
где живут домовые?
«Пойду, пойду, но еще погожу!» —
ухмыляется лукаво дед.

С тех пор как получена была эта открытка, еще
много раз, перехитрив «домовых», восходил упрямый
кряжистый старик на свою любимую Лысую гору, гору
легендарных силезцев — Ондраша и Безруча. И от
своего девяностолетнего юбилея пришлось ему убегать
в укромные закоулки остравской округи. Но возраст
есть возраст. Пришла смерть и оборвала жизнь лукаво
ухмылявшегося деда. Закончился жизненный путь ма­
ленького силезского чиновника-почтовика Владимира
Вашека. Но пролетает и будет пролетать над временем,
от сердца к сердцу читающих людей взволнованная
песня одного из первых рабочих поэтов мира, певца
рабочего гнева и рабочих надежд Петра Безруча, авто­
ра «Силезских песен», звучащих уже свыше полусто­
летия над Бескидами, над Моравией, Чехией, Слова­
кией, над всеми местами земли, где бьются сердца ра­
бочих людей.
1957—1958

ДО ПОСЛЕДНЕГО ДЫХАНИЯ

Если тюремщик бумагу с пером отберет,
В сердце персты погружу, напишу кровью
своей.
Если тюремной печатью мой запечатают рот,
Гнев мой заговорит каждым звеном цепей.
Фаиз Ахмад Фаиз

У Эдуарда Багрицкого была чудесная способность
быстро и безошибочно распознавать поэтические та­
ланты. Й, раз угадав, привязываться к талантливому
человеку на всю жизнь.
Именно от Багрицкого я, в конце двадцатых годов,
впервые услышал имя Назыма Хикмета.
Не помню, за каким делом я приехал к нему в ут­
лый маленький кунцевский домик, воспетый потом в
поэмах «Человек предместий» и «Смерть пионерки». Как
всегда, в тесной комнатке, заставленной аквариумами
и заваленной книгами, около Багрицкого крутились
какие-то начинающие поэты.
488

Не успев ответить на приветствие, он спросил меня:
— Не попался тебе навстречу один человек, кото­
рый у меня был?
— Да нет, как будто никого не было...
— Жаль, что поздно пришел. Я бы тебя познакомил
с интереснейшим парнем. Талантливый поэт. Чисто­
кровный турок, а рыжий и голубоглазый. Очень та­
лантливый парень.
И, порывшись в беспорядочно разбросанных по сто­
лу рукописях, стал с придыханиями, сквозь астму,
читать строки недавно переведенного им вместе с Ни­
колаем Дементьевым стихотворения «Восток и Запад»:
О санкюлоты Европы!
Я протянул свои руки вам
через овраги и тропы,
мы все протянули руки вам,
о санкюлоты Европы!
Сдвигайте же коней
под копытный гром
с нашими красными конями.
Восстающий Восток
красным платком
размахивает перед нами...

— Слышал?.. Это тебе не Киплинг. Это тебе два­
дцатый век. Это — будущее заговорило стихами...
Через некоторое время я попросил Багрицкого при
случае познакомить меня с Хикметом.
— Знаешь, ничего не выйдет... Он сейчас «там».
Ушел на подпольную работу, в Турцию. Это уже не
первый раз. У него, кажется, на личном счету уже
один смертный приговор есть...
То, что говорил Багрицкий, была правда. Девят­
надцатилетним юношей появившись в Москве в
489

1921 году в качестве слушателя существовавшего
тогда Коммунистического университета трудящихся
Востока, Надым Хикмет, сверкнув яркой кометой на
горизонте молодой советской поэзии, исчезал на годы,
погружаясь в кипучую подпольную работу на своей
родине. Потом на некоторое время снова он возникал
то в Москве, то в Баку и опять исчезал, обронив на
страницах тогдашних Журналов и газет несколько пла­
менных, ярких, трибунных стихотворений.
Он возникал между советскими людьми, чтобы за­
рядиться мудростью марксизма-ленинизма, радостью
победоносной правды революционного дела:
Дай же,

дай жѳ скорей
голове моей — разум,
глазам моим — свет,
ты со мною должна
поделиться,—

меня в Азии ждут
миллионы
голодных людей,
ж

я обязан

как можно скорей
туда возвратиться,
показаться им
в красной рубахе своей!

Так шли годы между тайными ночными перехо­
дами границы, пропагандистской работой в глубоком,
чреватом ежеминутными опасностями партийном под­
полье, тюремными отсидками и созданием пламенных,
написанных кровью сердца стихов. В строках этих
стихов были спаяны в едином сплаве тоска неволи и
несгибаемое мужество, нерастраченная нежность серд490

да и бешеная воля к борьбе, готовность бестрепетно
взойти на эшафот и страстная любовь к жизни, к лю­
дям, к природе, к каждой чахлой травке на тюремном
дворе.
Год за годом, процесс за процессом, тюрьма за
тюрьмой: стамбульская, чонкырская, бурсская. Долгие
томительные годы за тюремной решеткой.
Страница за страницей читаешь стихи, написанные
Назымом в эти глухие годы, и перед твоим мысленным
взором во весь рост поднимается поэт-коммунист,
поэт — борец за правое дело трудового народа. Пле­
ненный, но не побежденный. Редко позволяющий от­
чаянию неволи и одиночества захлестнуть свое мужест­
венное сердце. Над нотами скорби и тоски, иногда про­
рывающимися как бы сквозь зубы, звучит голос му­
жества:
Губы до крови закуси,
рану руками зажми —
вытерпи,
выдержи,
вынеси.
Воплем,

голым и гневным,
стала
надежда
твоя.
И победа,

отныне беспощадная,
будет
ногтями
вырвана...

Год за годом, один другого динамичнее и многозна­
чительнее, пролетают над крышами мрачных тюрем,
оковавших кровоточащее сердце поэта. Вспыхнула ге­
роическая народная война в Испании и погасла. Все­
491

мирным пожаром заполыхала вторая мировая война,
унося миллионы человеческих жизней. Отзвуки гроз­
ных и трагических событий, совершающихся в мире,
доходят до сердца, отгороженного от потока жизни
ржавым кружевом тюремных решеток. И сердце поэ­
та, как чуткий сейсмограф, откликается на громы Мад­
рида и Гвадалахары, на победоносные контрудары под
Москвой и на Волге. Насильно вырванный из потока
жизни, поэт включает свое сердце в высоковольтную
сеть мировых событий, и сквозь сердце проходит,
смертельный для слабых и малых, ток высокого напря­
жения истории.
Разминувшись с Назымом Хикметом тридцать с
лишком лет тому назад в кривых кунцевских переул­
ках, я в начале пятидесятых годов лицом к лицу по­
встречался с ним на большой, пробитой миллионами
ног дороге всемирного движения сторонников мира.
Два с половиной десятка лет подпольной борьбы, свин­
цовая тяжесть смертных приговоров, долголетние от­
сидки по тюрьмам не прошли бесследно. Серебряный
иней перенесенных страданий густо лег на непокорное
золото его рыжей головы. Но голубые глаза поэта были
ясны, и из глубины их излучался свет молодости и
дерзкой силы.
Ни годы изнурительного тюремного одиночества,
ни разрушительный и случайно не смертельный ин­
фаркт миокарда не сломили бешеную энергию и волю
этого человека.
Озабоченность судьбами человечества вихрем под­
хватывает его и несет — сегодня в Будапешт, завтра
в Париж, послезавтра на далекий остров Куба в Карибском море. Мы разговаривали с Назымом о русской
поэзии в кафе Праги, а продолжали его в самолете на
492

пути в Стокгольм, где предстояло с трибуны Всемир­
ного Совета Мира поднимать голос за мир и за буду­
щее человечества.
А в промежутках между этими путешествиями,
между этими трибунными выступлениями Назыма
были — стихи, много стихов, сильных и горячих, в ко­
торых неразрывно слилось личное с общим и общее
стало неразделимо с личным. И пьесы, разные по жан­
ру и тональности, с одинаково высоким пафосом оттор­
жения всего косного и мертвого и утверждения всего
сильного и устремленного в завтрашний день.
Вчитайтесь в стихи этого поэта-революционера.
Они, наверное, кое-что потеряли в переводах, как вся­
кие талантливые, своеобразные стихи. Но и сквозь пе­
реводы проступает облик их автора — человека силь­
ной души и неистребимой веры в человечество, веры
в завтрашний день людей.
Я вижу его синие глаза, всматривающиеся в даль
будущего, и слышу его слова о стране, которая стала
ему второй родиной:
...это моя первая зеленая надежда,
это мой первый рассвет, ее величаю,
ее паспорт ношу я не из бумаги,
ее виза начертана на моей груди,
на сердце моем ее печать.
Это глаз и бровь над глазом одновременно.
Это зерно и это вселенная.
Это оттуда — он, первый человек моего века,
гражданин всех стран — товарищ Ленин.

Человек, написавший эти строки, справлял среди
пас свое шестидесятилетие. Если учесть стремитель­
ность его биографии революционера, шестьдесят мож­
но помножить и вчетверо и впятеро.
493

Но Назым встречал эту дату в весеннем цветении
своего замечательного таланта, и невольно приходили
на память слова приветственных стихов, посвященных
им сорокалетию Коммунистической партии Турции:
Сегодня утром нам всем сорок лет,
тем, кто сидит в каземате,
тем, кто трудится,
тем, кто живет на чужбине.
Нам всем сорок лет.
Многие лета, товарищи!
1961

* * *

Не много времени прошло с тех пор, как написана
была эта статья, предназначенная для избранного са­
мим поэтом сборника его стихов, приуроченного к ше­
стидесятилетнему юбилею.
Еще в памяти ярко запечатлен юбилейный вечер.
Переполненный до отказа большой зрительный зал
Центрального дома литераторов в Москве. Цвет совет­
ской поэзии в президиуме. Одна за другой звучат при­
ветственные речи друзей и читателей, адресованные
молодому сердцу, нестареющему таланту поэта-трибу­
на, поэта-гражданина, неутомимого борца за мир, за
счастливое завтра всех людей на земле.
И сам Назым — взволнованный, растроганный, пол­
ный творческих замыслов на много-много лет вперед...
А потом, меньше чем через год после этого волную­
щего дня, ранний утренний звонок квартирного теле­
фона и прерываемый волнением голос:
— Ты знаешь, только что внезапно скончался На­
зым...
494

Скончался?.. Умер?.. Да как же так?.. Ведь бук­
вально меньше суток тому назад он, Назым, живой,
полный энергии, всегда устремленный вперед, был у
нас в союзе, увлеченно рассказывал о целях своей
близкой заграничной поездки... Весть была такая не­
жданная и казавшаяся такой неестественной, что за­
хотелось немедленно проверить... Но, увы, это' была
правда. Рано утром, когда Назым обыкновенно выхо­
дил в прихожую, чтобы взять из почтового ящика све­
жие газеты, провод высокого напряжения, что прохо­
дил сквозь израненное инфарктом и немыслимыми ис­
пытаниями сердце поэта, дал мгновенное короткое
замыкание и сжег эту неугомонную жизнь со всеми на­
деждами и мечтами, со всеми задуманными и ненапи­
санными стихами...
И вот сборник, собранный поэтом перед выходом
в седьмое десятилетие жизни, выходит к читателю как
первое посмертное издание его неподвластной смерти
лирики.
И со страниц этого сборника предстает перед нами
наш замечательный современник, сын нашего трудного
и героического века, «как живой с живыми говоря» о
самых всеобщих, почти планетарных вопросах, волно­
вавших его и его читателей, и о самых личных, но во
всей своей единичности общих лирических волнениях
поэта, которому никогда в жизни не чуждо было все
человеческое. И сборник этот еще раз подтверждает и
утверждает ту истину, что, если дело идет о большом,
настоящем таланте, физическая смерть лирика есть
только ступень к бессмертному цветению образов, рож­
денных в глубине его сердца.
Последним крупным произведением Назыма Хикмета была его незаконченная прозаическая вещь
495

«Романтики», опубликованная в журнале «Знамя» в
апреле —мае 1962 года. В заключительной главе ро­
мана есть стихотворные строки, в которых со всей си­
лой темперамента Назым Хикмет сказал о себе:
Коммунист я.
Весь страсть с головы до пят.
Видеть страсть, думать страсть, понимать.
Страсть к ребенку родившемуся,
к идущему свету страсть.
Страсть качели подвешивать к звездам.
Сталь варить, обливаясь потом и кровью.
Коммунист я.
Весь страсть с головы до пят.

Таким он был, когда жил, боролся, писал свои та­
лантливые стихи, пьесы, прозу. Таким он предстает
перед читателями со страниц книг стихов и прозы и
в сценических образах написанных им пьес.
1962

СКВОЗЬ

ЖЕЛЕЗО ТЮРЕМНОЙ

Говори,
Говори,
Говори,
Говори,

РЕШЕТКИ

пока голос твой громко звучит.
непреклонною правдой дыша.
пока смелое сердце стучит.
пока в теле трепещет душа.
Фаиа Ахмад Фаиз 1

Впервые стихи Фаиз Ахмад Фаиза прозвучали
моему сердцу в Москве, в зимний декабрьский вечер.
Кончался 1954 год. Над бронзовым изваянием
Пушкина пела метель. Дрогли на перекрестках посто­
вые милиционеры. А в теплом уюте московской квар­
тиры, перед поэтами, съехавшимися из братских рес­
публик Советского Востока, перед гостями из стран
зарубежного Востока, молодой, пружинисто гибкий ин­
дийский поэт Али Сардар Джафри читал, почти пел на
непонятном, но чарующем и волнующем человеческие
сердца языке поэзии стихи, в которых то звучала неж­
ная интонация голоса влюбленного юноши, то слыша­
1 Перевод В.
17 А. Сурков, т. 4

Державина.
497

лась тоска тюремного одйпочестйа, то взрыны пламен­
ного гнева революционера.
Это были стихи пакистанского поэта Фаиз Ахмад
Фаиза. Он не мог быть с нами. Далеко от Москвы, в
духоте одиночной камеры мрачной тюрьмы Монтго­
мери, он в это время, может быть, смотрел сквозь же­
лезное кружево оконных решеток на небо, усеянное
звездами, и шептал новые строки, рожденные в глуби­
не его горячего и мужественного сердца.
Через три месяца после первой встречи со стихами
плененного лирика я вновь услыхал понятные без
перевода стихи Фаиз Ахмад Фаиза вдалеке от Москвы,
еще овеваемой последними зимними вьюгами, в сто­
лице Индии — Дели.
Были начальные дни марта. Было и вечером жарко
и немного душно. Над столицей мерцали в темном
южном небе бесчисленные звезды, крупные и яркие.
Темными куполами бугрились кроны никогда не те­
ряющих зеленого убора деревьев. Почти бесшумно
скользили конные двуколки извозчиков. И уже совсем
бесшумно, как призраки, проносились в тени зубчатых
стен Красного фортд коляски велорикш. Многие из них
направляли свой бег к тому месту, где несколько яр­
ких газокалильных фонарей вырывали из бархатной
тьмы полосатый тент огромного шатра, зеленые пятна
травы, фантастически крупные, разноцветные грозди
цветов на деревьях неизвестной мне породы.
У входов в шатер толпились люди. Разные по одеж­
де, цвету кожи, звучанию разговора. Были тут и го­
сударственные чиновники в длиннополых, в талию,
белых, кремовых и черных кафтанах. И сикхи с подвя­
занными бородами, в разноцветных тюрбанах. И гандисты в холщовых дхоти, и «конгрессисты» в белых
498

пилотках, и рикши, и поденщики, чьи впалые живо­
ты едва прикрывались грязными тряпками нищен­
ских рубищ. Но при более внимательном взгляде на
толпу можно было заметить, что среди богатой кол­
лекции индийских головных уборов преобладают мно­
гоярусные чалмы мусульман. И это понятно. Через не­
сколько минут под сенью шатра должна была начаться
большая «мушаира»—традиционное состязание поэтов,
пишущих на урду, языке индийцев-мусульман.
Вместе с индийскими поэтами, нашими друзьями
и будущими участниками «мушаиры», мы, несомые гу­
стой толпой, заняли приготовленные для нас стулья
и с естественным любопытством огляделись вокруг.
Огромный простор шатра, освещенного яркими, сол­
нечно-белыми шарами ламп, был до отказа заполнен
людьми. Не менее пяти тысяч человек собрались в
этом импровизированном зале, в передней части кото­
рого, на возвышающемся помосте, устланном коврами,
по-восточному подобрав под себя ноги, восседали круп­
нейшие, пользующиеся всеиндийской известностью ли­
рики, пишущие на языке урду.
В ожидании начала состязания лириков зрители
пьют крепкий кофе из маленьких чашечек, курят, бе­
седуют между собой, перекидываются репликами с
поэтами, сидящими на эстраде.
Но вот воцаряется тишина. Поэт, открывающий
«мушаиру»,— довольно плотный мужчина в длиннополом кафтане — подходит к микрофону и, чуть пока­
чиваясь в такт ритму стиха, читает или, вернее ска­
зать, поет непонятное нам стихотворение, судя по ко­
личеству строк и по рифмовке — газель.
Зрители слушают с большим вниманием и время от
времени повторяют вслед за поэтом наиболее вырази­
17*

499

тельные строчки и поощряют чтеца короткими гортан­
ными возгласами.
Один, другой, третий, пятый, седьмой поэты сме­
няют друг друга у микрофона. Уже несколько шумнее
начинает становиться в зале, с напряженным внима­
нием вслушивающемся в каждую строку читаемых
стихов.
И вот на эстраде возникает знакомая стройная фи­
гура Али Сардара Джафри. Белая одежда плотно об­
легает его сильное тело. Грива угольно-черных волос
над смуглым лицом — как беспокойно мечущийся клок
черного пламени на ритмически колеблющейся белой
свече.
Джафри, вкладывая в каждое слово всю силу своей
любви к автору читаемых стихов, читает-поет новые
песни, совсем недавно сложенные за мрачными сте­
нами тюрьмы Монтгомери, где уже пятый год томится
Фаиз Ахмад Фаиз.
Напряженная, звенящая тишина наполняет шатер.
Каждое слово звучит отчетливо и ясно. Каждое слово
как бы вливается в каждое трепетно бьющееся челове­
ческое сердце. И только в тех местах, где лирика до­
стигает предельной доверительной сердечности или
взлетает на высокие ноты гневного призыва, зал, как
бы проснувшись, вторит голосу певца и рокотом одоб­
рения поощряет его.
Что знал я тогда о Фаиз Ахмад Фаизе?
Я знал только, что он с молодых лет посвятил свою
жизнь борьбе за освобождение порабощенной колони­
заторами родины. Знал еще, что, движимый чувством
ненависти к фашизму, в годы второй мировой войны
стал офицером чужой ему англо-индийской армии и по
окончании войны ушел из ее рядов в чине полковника.
500

Не только ярко одаренный лирик, но и пламенный
журналист и политический борец, Фаиз Ахмад Фаиз
и стихом, и публицистикой, и активным политиче­
ским действием страстно и самозабвенно, вместе с еди­
номышленниками, ведет борьбу против колонизаторов
и отечественных поработителей.
Реакционеры боятся силы и правды слова поэтагражданина. Против него и группы его друзей орга­
низуется провокационный процесс. И вот — пять му­
чительных лет томления в одиночных камерах страш­
ных пакистанских тюрем в Хайдерабаде и Монтгоме­
ри. Ужас одиночества и вынужденного бездействия,
навязанной врагами немоты.
Но сердце поэта — живое, страстно пульсирующее
сердце.
Из-за толстых тюремных стен звучит проклинающе, призывно неумолчная песня плененного, но непо­
бежденного поэта, песня, полная любви к жизни, к
людям, к своей стране:
Если тюремщик бумагу с пером отберет,
В сердце персты погружу, напишу кровью своей.
Если тюремной печатью мой запечатают рот,
Гнев мой заговорит каждым звеном цепей.

Песня, рожденная в мраке тюремной камеры, ше­
лестела крыльями над Пакистаном и Индией и нахо­
дила отклик в миллионах человеческих сердец. И как
не волноваться, читая такие строки:
Благоразумье мне твердит: «Молчи!»
А сердце мне велит: «Кричи! Кричи!»
Ну, как избуду я беду мою?
Как песне прикажу я: «Замолчи!»
И сердцу как скажу я: «Не стучи!» —
Когда я о тебе, отчизна, думаю.
501

К ней, своей любимой родине, стонущей под сапо­
гом поработителей, поэт обращается со словами:
Во имя печали твоих пламенеющих рук
И уст цветоносных, людей одаряющих раем,
Где, призраком виселиц, мертвый топорщится сук,
На темных дорогах, мы, родина-мать, умираем.

Но неиссякаема вера в жизнь, и она диктует поэту
строки стихов «Урожай надежды»:
Снова мы борозду в поле своем
Кровью удобрим до края.
Всходы слезами обильно польем,
Будем ждать урожая.
Если же снова напрасно ждать
Радостных дней обмолота,
Будем надеждой жить и опять
Ночи и дни работать.

И темперамент революционера, темперамент интер­
националиста, до которого сквозь толстые стены тюрь­
мы докатываются раскаты национально-освободитель ­
ных битв в Африке, диктует поэту упругие призывные
строки:
Над землей твоей, Африка, ритм моей песни звучит.
Реки в такт ему пляшут, он голосом джунглей кричит.
Я твой, Африка, сын среди верных сынов.
Шаг мой, Африка,— поступь разгневанных львов.
О, приди моя Африка!

Властной поступью львов
Гряди, моя Африка!
502

Не иссякла, не потерялась в сухом песке одиноче­
ства и лирическая струя в творчестве Фаиз Ахмад
Фаиза в эти годы.
Нежные слова любви из глубины сердца пробива­
ются на бумагу:
Ты стала моей, но моей не становишься ты.
Мне взгляд бы твой быстрый ловить и смотреть на тебя.
В глазах твоих новое я читаю всегда.
О, взор бы от всех утаить и смотреть на тебя.
Фаиз, даже горе твое еще неполно.
Судьба моя: ждать и любить и смотреть на тебя.
(Перевод В. Державина)

Рядом с гневными, обличающими строками, рядом
со строками, что звучат как раскат барабана, зовущий
на бой, прямо в сердце читателю проникают строки
лирйческого раздумья:
Кто-то идет, грустное сердце? Нет, тишина, никого...
Выбрал дорогу он, она его увела,
Серебряной пылью рассыпались звезды уже,
Сонные лампы застыли, гаснут в домах,
Дорога уснула, устав в ожиданье прохожих,
Равнодушная пыль в молчанье сровняла следы,
Свет гаси, а вино, я советую, вылей.
Запри бессонную дверь,
Потому что и этой ночью он к тебе не придет.
(Перевод Н. Тихонова)

В борьбе потемок реакции со светом боевой рево­
люционной поэзии победила поэзия. После пяти лет за­
ключения и каждодневной опасности смерти, преодо­
лев все тяготы неволи, поэт-революционер вновь вы­
шел на волю, чтобы так же, как прежде, нет, еще
503

более страстно, чем прежде, продолжать борьбу за
освобождение своего родного народа, за братство всех
народов мира, за мир между людьми.
Уже не скованные ржавыми тюремными цепями, с
еще большей силой и страстью зазвучали полные огня
и лирической глубины песни Фаиз Ахмад Фаиза.
Осенью 1958 года, после знаменитой Ташкентской
конференции писателей стран Азии и Африки, на ко­
торой Фаиз был одним из признанных лидеров, я впер­
вые познакомился с поэтом, чей образ уже несколько
лет носил в своей душе.
Это были грустные для Фаиза дни. В Пакистане
только что произошел военный переворот, к власти
пришли реакционные силы.
Мы сидели в одной из комнат в Союзе писателей,
на улице Воровского. Беседовали на разные темы. Чи­
тали друг другу стихи. Говорили о будущем выходе
книги переводов стихов Фаиза на русский язык.
Невольно разговор с лирических тем соскочил в
колею политической злобы дня.
— Скажите, Фаиз, что вы в ближайшее время на­
мереваетесь делать?
Он поднимает на меня свои черные глаза, таящие
где-то в глубине искорки грусти.
— Что же... Полечу в Лондон... Повидаю там когонибудь из знакомых, недавно вернувшихся из Паки­
стана. А после этого, конечно,— в Карачи, в Лахор, на
родину.
— Но ведь там же...
Та же тень улыбки в уголках губ.
— Конечно... Значит, мне тем более надо скорее
торопиться домой...
— Но ведь это же верная тюрьма.
504

— Возможно... Но если для блага большого дела
надо сесть в тюрьму, значит, надо...
— А если хуже, чем тюрьма?
Поэт глядит в окно, где посреди сквера высится
бронзовая статуя Льва Толстого. Глядит на холодно­
ватое, осеннее московское небо. Все та же улыбка блу­
ждает в уголках его тонких губ. Немного помолчав, он
говорит тихо, будничным тоном, без нажпма, без пате­
тики:
— Если хуже, чем тюрьма... это, конечно, нехоро­
шо... Но, знаете, борьба есть борьба...
На своем длинном жизненном пути я встречал мно­
го людей. И среди них было много мужественных,
бесстрашных, до конца преданных главной идее своей
жизни, готовых во имя ее прямо взглянуть в глаза лю­
бому страданию и неотвратимой смерти.
Но это спокойствие, эта купленная ценой перене­
сенного страдания и близости смерти уверенность в не­
отвратимой обязательности для человека, посвятивше­
го себя борьбе, прямо смотреть в глаза самой трудной
участи потрясли меня до глубины души.
И когда я слушал стихи Фаиза в его чтении, когда
вчитывался в их подстрочные переводы, когда пере­
водил их, стараясь хотя бы отчасти сохранить в рус­
ском стихе ритм биения его мужественного и нежного
сердца, в моей душе звучали не только страстные пе­
реливы его чеканного стиха, не поддающегося точному
переводу на другой язык, но и это спокойное, ясное
мужество человека-революционера, сделавшего свою
трудную жизнь песней, а свою песню — оружием в
борьбе.
И я испытывал величайшее чувство радости, пред­
ставляя советским читателям этими братскими строка­
505

ми, продиктованными уважением и восхищением, сти­
хи одного из самых выдающихся лириков современного
Востока Фаиз Ахмад Фаиза.
Пусть в его стихах часто звучит бередящая сердце
нота тюремной тоски. Но она всегда перерастает в ог­
ненный ветер все сметающего гнева. Пусть образы но­
чи часто возникают в его стихах,— тем солнечнее све­
тят строки, приветствующие первую полоску утренней
зари, разгорающейся в небе его родины. И пусть чи­
татель почувствует, что лирика Фаиз Ахмад Фаиза
неразделимо сливает в гармоническом единстве образа
и возлюбленную поэта, и свободу, и страдающую его
отчизну.
1959

...В том, 1958 году Фаиз Ахмад Фаиз, после ко­
роткого пребывания в Лондоне, улетел в Карачи, иа
родину.
Наши опасения оправдались. Поэт опять оказался
в тюрьме. Только громкие протесты мировой обще­
ственности вырвали его из тюремной камеры. Потом
пришла большая радость — поэту была присуждена
Ленинская премия мира.
Снова он был в Москве. Были незабываемые мину­
ты торжественного вручения премии. Были братские
встречи, разговоры, его поездки по стране. Потом, как
и в прошлый раз, пришли недобрые вести с родины, и
мы провожали нашего друга в Лондон с колючим чув­
ством тревоги за его судьбу. Но тучи рассеялись.
И опять, уже в 1963 году, летом мы встретились с
Фаизом па нашей земле, в Ленинграде, на междуна­
родной дискуссии романистов. С Фаизом и общим цд506

Йим другом, индийским писателем Саджад Захиром
(их судили по одному делу), бродили мы по Ленин­
граду, по его поэтическим пригородам, много беседо­
вали, много мечтали о будущем литератур Азии и Аф­
рики, пробуждающихся для новой исторической жизни.
Вынашивали планы нового журнала, который бы объ­
единял вокруг себя талантливых людей двух континен­
тов. И снова и снова я остро чувствовал, как огромная
ответственность за судьбу всей человеческой культуры
живет в этом человеке, как он не может разделить в
себе лирика и бойца за будущее человечества. И когда
я читаю и перечитываю стихи из первой книги Фаиза,
посвященные великому его современнику поэту Ик­
балу:
Бессмертны все чистые чувства, воспетые им,
Добро его сердца, стихов его пламенный пыл.
Вулкан его песен извергся палящим огнем,
И душу смертельного вихря их жар растопил.
Бессмертному факелу ярость ветров не страшна.
Свеча его сердца и солнечным утром видна...—

мне кажется, что эти строки можно, не нарушая их
правды, отнести к жизни и творчеству самого Фаиз
Ахмад Фаиза — человека, лирика, революционера.
1964

МОИ ДРУГ АНТАЛ ГИДАШ

Это было в самом начале тридцатых годов. Под­
гоняемые стремлением получше узнать людей, для ко­
торых мы пишем, молодой тогда композитор Мариан
Коваль и я очутились в живописном подмосковном
лагере знаменитой, первой в Красной Армии мотоме­
ханизированной бригады. Стояло ведренное лето. Еже­
дневно части бригады выходили на полевые учения.
Топча вместе с красноармейцами серую пыль подмос­
ковных дорог, мы быстро врастали в спартанский быт
этого молодого, наголо стриженного народа. Вместе с
ними горланили строевые песни. Вместе с ними на­
тирали ссадины на пятках. Вместе с ними переживали
все перипетии учебных, невсамделишных баталий.
Бригадой командовал мадьяр, из тех легендарных
красных офицеров, чьи биографии были бы похожи на
фантастические сказки, если бы не были они подтвер­
ждены сотнями документов, свято сохраняемых в ар­
хивах Красной Армии. Про людей этого склада поет­
ся в «Интернационале»: «Мы работники всемирной,
50Я

великой армии труда». До всего, что случалось на пла­
нете с рабочими людьми, ему было дело. Где только
не побывал этот человек! Какие самые неожиданные
превращения с ним не происходили! При неисчерпае­
мом богатстве биографии, товарищ Гавро, как старый
подпольщик, был скуп на рассказы, и все, что мы о
нем знали, было получено из третьих рук.
Вот этот человек однажды вечером прислал к нам
в палатку своего вестового.
— Товарищи! Комбриг просит вас прийти к нему.
Там гости из Москвы приехали. Ваши знакомые.
Поспешно следуя за вестовым, мы скоро очутились
в небольшом деревянном домике на берегу одного из
чудесных подмосковных озер со звучным древним на­
званием — Сенеж.
— Заходите, товарищи! — Радушный хозяин про­
вел нас в самую обширную комнату домика, что слу­
жила в быту столовой, а в служебные часы местом сбо­
ра командиров и политработников бригады.— Кажется,
знакомить вас не надо — все знакомы давно.
И в самом деле: трое прибывших из Москвы были
нам давно и хорошо знакомы. Штатский, среднего ро­
ста коренастый мужчина с пристально вглядывающи­
мися во все глазами был всемирно известный вождь
венгерской пролетарской революции Бела Кун. Такой
же коренастый крепыш в гимнастерке с синими кава­
лерийскими петлицами, украшенными ромбом, был
наш старый дружок, писатель Матэ Залка, кому судь­
ба в будущем судила стать легендарным команди­
ром одной из самых легендарных интернациональных
бригад в Испанской республиканской армии — генера­
лом Лукачем. Третий, высокий, широкоплечий брюнет
с горящими черными глазами и густой копной иссиня509

черных волос, был уже нашедший широкого советсйбго читателя венгерский революционный поэт Антал
Гидаш, мой соратник и© литературным дракам тех го­
рячих лет.
После абсолютно трезвого спартанского ужина,
предложенного хозяином, было решено спастись на
озере от духоты летнего вечера.
Гуськом спустились мы к большой лодке, прича­
ленной к берегу невдалеке от домика комбрига. Бы­
стро разместились на скамейках. Лодка плавно засколь­
зила по литой темно-синей зеркальной поверхности
озера. На высоком небе, отраженные в воде, мерцали
крупные звезды. Под мерные всплески двух пар весел
шелково шелестела вода за бортом лодки. Где-то вда­
леке, возле железнодорожной станции, пыхтел маневро­
вый паровоз, а из недальней деревни доносились ча­
стушечные переборы гармоники.
Все литературные темы были исчерпаны за ужи­
ном. Как-то непроизвольно, само собой, возникли
волны воспоминаний о гражданской войне, о славных
днях Венгерской коммуны, о друзьях-товарищах — и
тех, кто покоятся в братских могилах, и тех, кто изны­
вают в хортистских застенках, и тех, кого судьба про­
фессиональных революционеров раскидала по всему
белу свету.
Разговор то уходил в непонятную нам венгерскую
речь, то вновь звучал по-русски. И казалось, что все
теснее и теснее становился круг его участников под
этим необъятным ночным небом. И в каком-то месте
обычная человеческая речь непроизвольно перелилась
в песню.
Кажется, ее запел Бела Кун. И сразу три сильных
голоса подхватили молодую песню, такую неожидан­
510

ную под этим русским звездным небом, над гладью
этого нез&памятно русского озера.
— Это песня венгерской революции,— шепотом по­
яснил нам Матэ Залка. И нам показалось, что уже не
русское озерода голубая дунайская волна или напори­
стая волна Тисы журчит за бортом лодки и смотрят
на нас сверху те звезды, которые в самые трудные ми­
нуты Коммуны путеводно светили изнемогавшим в не­
равной борьбе венгерским красногвардейцам.
Еще не успела потухнуть мелодия песни Венгер­
ской коммуны, как сильный, полнозвучный голос Ан­
тала Гидаша поднял энергичный, маршевый напев им
самим сочиненной в венгерском подполье песни, в ко­
торой слышалось напряженное, сильное, неутомимое
биение сердца будапештского рабочего предместья
Чепеля. Одна песня сменяла другую. Четко в шесть
голосов прозвучали слова недавно разбежавшегося по
всей стране, по всей пятилетке написанного Гидашем
марша ударных бригад:
Гудит, ломая скалы,
ударный труд!
Прорвался песней алой
ударный труд!
(Пер.евод А. Ромма)

И когда на смену боевым песням пришла старая
народная песня о чистых звездах Венгрии, наши гла­
за, уже давно приглядевшиеся к темноте, увидели в
глазах всех четверых певцов, в этих глазах, сотни
раз смотревших в лицо смерти, хрустальные искорки
выплаканных слез тоски по далекой матери-Венгрии,
которая ждала разметанных по всему свету своих бес­
покойных соколов-сыновей.
£11

...Едва ли не три десятка лет отделяют мое серд­
це от этой незабываемой ночи. Уже нет в живых тро­
их из шести участников этой лодочной прогулки. Но
едва передо мной возникает фигура моего друга Анта­
ла Гидаша, я вспоминаю до мельчайшей детали все,
что тогда было.
Много воды утекло. Много шуток, добродушных и
злых, сыграла жизнь с участниками ночной прогулки.
Вот я вглядываюсь в лицо Гидаша, человека, прошед­
шего сорокалетний нелегкий путь революционера.
В густой седине, разметавшейся в его черной шеве­
люре, в иероглифах морщинок возле глаз и губ читаю
я повесть трудной человеческой судьбы, в которой сол­
нечные радости участия в великом деле созидания но­
вого мира перемешаны с горечью незаслуженных обид
и полынных несправедливостей.
Многое видели эти глаза. И безбрежные приполяр­
ные тундры, и тайгу Колымы. И лесистые увалы Гор­
ной Шории, вырастающие по ту сторону колючей ла­
герной проволоки. И тяжелые муки тела, и еще более
горшие муки сильной и гордой души человека-комму­
ниста. С величайшим трудом группе товарищей уда­
лось спустя многие годы вызволить Гидаша из этой
юдоли. И я никогда не забуду нашу первую встречу
после разлуки. Годы горя и унижения не состарили
сильную душу этого упрямого человека. И после этих
лет он вернулся таким, каким мы его знали,— настоя­
щим солдатом революции. Как из-под мелких рыжих
пятнышек ржавчины проступает сизое упорство хоро­
шо закаленной стали, так сквозь пряди седины и вязь
морщинок на этом львином, волевом лице чувствую я
сильный, несломленный характер этого упрямого, не­
сгибаемого человека.
№

И, переводя иногда сосредоточенную, скорбную,
иногда на миг срывающуюся в крик отчаяния лирику
трудных лет его жизни, я все время чувствую горячее
дыхание его ^неукротимо революционных стихов боль­
шевика-интернационалиста, безмерно любящего жизнь,
борьбу, действиё.
Сейчас Антал Гидаш вернулся на родину. Прислу­
шиваясь по вечерам к песням, которые звучат на ули­
цах Будапешта, он слышит слова своих, ставших безы­
мянными, усыновленных рабочим народом песен.
Он видит над головой мерцание чистых звезд Вен­
грии, которой посвятил он столько горячих, полных
любви и надежды строк своей лирики. Прислушиваясь
к шелесту дунайских струй, полирующих серую обли­
цовку берегов, пусть он в своем будапештском далеке
вспомнит тот летний вечер на подмосковном озере Сенеж, вспомнит неукротимого комбрига, пламенного
вождя своего народа, неутомимого искателя народной
правды писателя-воина, отдавшего свою жизнь испан­
ским братьям и их свободе, и пусть его голос так же
сильно и высоко, как во времена нашей общей моло­
дости, поднимет песню о Венгрии, вставшей под крас­
ное знамя, о Венгрии, какая грезилась ему в молодых
снах лирика-коммуниста.
1960

ПОЭТ-ГУМАНИСТ

В Советском Союзе миллионы людей читают стихи
и любят поэтов и поэзию. Вот почему испытываешь
большое и радостное волнение, называя советскому чи­
тателю новое поэтическое имя. Особенно радостно
представить читателю поэта, чьи стихи давно широко
популярны и любимы у него на родине, чья между­
народная популярность подтверждена присуждением
литературной Нобелевской премии.
Таков современный итальянский поэт Сальваторе,
достойнейший представитель старшего поколения поэ­
тов своей страны, сицилианец, сын простого человека,
железнодорожного рабочего, автор стихов, полных глу­
боких философских раздумий над судьбой своих соо­
течественников и своей страны, над судьбой человека
и человечества. Внимательные читатели стиха уже
познакомились с произведениями Сальваторе Квази­
модо по отдельным публикациям в советской литера­
турной периодике. Люди, интересующиеся проблемами
514

развития мировой поэзии, узнали о тйорйескйі й
теоретических позициях Квазимодо по опубликован­
ным в нашей печати его выступлениям на междуна­
родных дискуссиях поэтов в Риме и Москве в 1957 и
1958 годах. Но с творчеством поэта, собранным под
обложкой одной книги, советский читатель знакомится
впервые.
Личное мое знакомство с Сальваторе Квазимодо
состоялось раньше моего знакомства с его стихами
в переводах на русский язык. Было это в октябре
1957 года, когда мы — десять советских поэтов — по
приглашению своих итальянских коллег участвовали
в Риме в дискуссии на тему «Поэзия и современ­
ность».
Далеко не все, о чем говорил он в своем выступле­
нии, соответствовало нашим представлениям о зада­
чах поэзии, нашим оценкам окружающей поэзию дей­
ствительности. Но выступление импонировало нам го­
рячим стремлением найти для себя и для других то,
что сближало бы всех, а не разъединяло, не отталки­
вало, не замыкало поэта в тесных закутках индивиду­
ализма, а выводило поэзию и поэтов в большой мир че­
ловечества.
Нам понятными и близкими были мысли Квазимо­
до о том, что «поэт, с особым, присущим ему стремле­
нием к самораскрытию, полагает, что его стихи может
читать человек и черной и желтой расы; поэт хочет
выйти за пределы собственного литературного мирка.
Именно в этом и заключается правда поэзии — общ­
ность ее языка».
Нам, пережившим недавно великие трагедии вто­
рой мировой войны, были близки и понятны и другие
слова Квазимодо: «Современные поэты познали войну
515

0 нищету, познали свое место в человеческом обществе,
они... хотят всего добиться здесь, на земле, и сра­
жаются за свой день на этой земле, полной любви и
горя...» В этом же сообщении звучали и другие, близ­
кие и понятные нам слова: «В дни, обагренные кро­
вью, его (поэта.— А. С.) утонченный разум стоил
ровно столько же, сколько коллективный и пролетар­
ский разум». Аплодисментами и мы и наши итальян­
ские коллеги встретили строфы стихотворения «Исто­
рия», написанные болгарским поэтом, мучеником
фашистских застенков Николой Вапцаровым, прочи­
танные Квазимодо в заключение его речи.
Мы сидели, слушали и всем своим нутром ощуща­
ли, что это выступает не наш оппонент из чужого ла­
геря оторванных от жизни эстетов, а соратник и
союзник в борьбе за большую поэзию мира, что он
тысячу раз прав, когда говорит:
«Поэзия обладает силой, способной побеждать су­
хие абстракции, она живет в своем историческом из­
мерении, от которого никому не уйти. Благодаря поэ­
зии одна нация несет другой плоды своей цивилиза­
ции».
Квазимодо пришел к новым позициям в поэзии,
преодолев вместе с другими своими сверстниками мно­
голетнюю инерцию «герметизма», избранного в свое
время формой пассивного сопротивления муссолиниевскому фашизму. Поэтому особенно важно было его
признание:
«Когда поэзии пришлось сдавать позиции, она ук­
рылась в счастливой Аркадии за совершенной и про­
зрачной формой, и многие века истории человечества
были свидетелями ограниченности поэзии, ржавления
ее цепей».
516

Я нарочно обильно процитировал выскЗзЬіванйя
Сальваторе Квазимодо на римской поэтической дис­
куссии, потому что мысли, им высказанные, дают воз­
можность лучше и глубже понять содержание его
стихов, направление его творческих поисков.
Стихи Квазимодо охватывают долгий и сложный
путь от пассивного сопротивления фашизму, когда
поэзия демонстративно уходила в область интимных
лирических переживаний, до выхода в большой мир
общечеловеческих гражданских эмоций. Но всегда
Сальваторе Квазимодо был тонким лириком широкого
философского диапазона. Его лирические эмоции про­
стираются от самых сугубо интимных, сокровенно
личных тем до столь же интимно пережитых тем ши­
рокого общенационального и общечеловеческого зву­
чания.
Глубокой, все пронизывающей человечностью зву­
чат лучшие лирические стихи Квазимодо. Вот груст­
ное, раздумчивое стихотворение о смысле жизни, о
неизбежности старости и смерти («Почти мудрым»).
Но как светла его концовка:
Здесь, над каналом, точно ребятишки,
ногами мы болтаем, смотрим в воду,
на зелень в темной зелени ее.
И направляющийся к нам прохожий
не нож отточенный в ладони прячет —
цветок герани.
(Перевод Е. Солоновича)

Жизнелюбием, доверием к жизни продиктованы
звучащие как эмоциональный лейтмотив во многих
лирических стихах Квазимодо строки нежной и муже­
ственной любви к своей стране, к прекрасной и горь­
кой Италии:
5Г7

ёнаи, чужеземец — врагі Áíon страна — Италия.
Пою ее народ и даже плач ее,
Приглушенный морским прибоем.
Прозрачно-ясный траур итальянских матерей
Хочу воспеть,
Чтоб славить жизнь Италии!
(Перевод Г. Брейтбурда)

Мировая война, которая принесла Италии, так же
как и другим участвовавшим в ней странам, столько
горя, крови и слез, обожгла сердце поэта. Многие из
стихов Квазимодо продиктованы болью кровоточащих
ран, нанесенных его стране. Мужественная сила и
гордость звучат в великолепных стихах, посвященных
истребленным гитлеровцами борцам Сопротивления
братьям Черви. Эта же любовь и скорбь слышатся в
словах стихотворной надписи, высеченной на камне в
Марцаботто, над местом, цце погибли расстрелянные и
сожженные солдатами Кессельринга итальянские пат­
риоты:
Тысяча восемьсот тридцать
расстрелянных и сожженных,
их имена неизвестны...
Они входят в историю мира
с именем Марцаботто.
Их слава
ужасна и справедлива:
помните, власть имущие,
народом нельзя управлять,
не овладев его сердцем!
(Перевод А. Янова)

Не только боль родного народа, — боль всего чело­
вечества в объятом пожаром войны мире стучит в
омраченное сердце поэта:
518

Вдали долины Польши и равнина Кутно.
Холмы горящих трупов в облаках из нефти.
А дальше — там, за проволочной сетью,— карантины...
Кровь среди отбросов,
И цепи расстрелянных у рва,
Который ими вырыт.
А дальше — Бухенвальд;
Проклятие его печам над нежной рощей бука!
И дальше, дальше. Дальше Сталинград.
И Минск среди чернеющих снегов...
(Перевод Г. Брейтбурда)

Остро пережитая боль военной трагедии человече­
ства заставляет поэта писать в послевоенные годы, по­
раженные психозом «холодной войны», предупрежда­
ющие человечество строки:
И креста и молотка с Голгофы,
И святых воспоминаний детства
Мало, чтобы раздавить войну.
(Перевод А. Янова)

Остро пережитая боль военной трагедии заставляет
поэта обращаться к тем, кто готов снова толкнуть мир
в кровавую пучину, с гневными словами:
Не посмеете вы однажды ночью,
в час рождения померанцевых соцветий,
предвещающих продолжение рода,
в первый час любви вы не осмелитесь
прокричать в микрофоны, что по праву
водород уже сжигает землю.
(Перевод Е. Солоновича)

Я нарочно выделил только одну широкую, общече­
ловеческую струю в многоструйпой лирике Сальвато­
ре Квазимодо. В чистой глубине этой струи лучше
разглядеть очертания его личности и понять то, чтд
5W

наполняет уже более личный, более замкнутый в кру­
гу индивидуальных переживаний мир его поэзии, от
любовных стихов и стихов, посвященных природе, до
самых различных тем, навеянных воспоминаниями о
земле отцов. Как и в гражданской лирике, в этих сти­
хах неизменная и обязательная горчинка, иногда под­
нимающаяся до трагического звучания, не заглушает
неизменной ноты приятия жизни и веры в жизнь.
Прямая и мужественная муза Квазимодо не допу­
скает и малейших компромиссов, требует, если надо,
смело идти против течения. Я не могу забыть, какую
свистопляску в реакционной печати вызвало появление
лирического отклика Квазимодо на запуск первого со­
ветского спутника, совпавший как раз со днями рим­
ской поэтической дискуссии. Отлично зная, с каким
остервенением его будут поносить реакционеры и мра­
кобесы, поэт в полный голос сказал слова восхищения
подвигом людей, впервые выбросивших в космическое
пространство земной металл.
Этим же мужественным чувством любви к людям
нового мира продиктованы и строки, посвященные ме­
дицинской сестре Варваре Александровне из москов­
ской Боткинской больницы, где советские врачи вы­
рвали поэта, чье сердце было ранено разрушительным
инфарктом, из рук смерти:
Как горяча рука твоя ночная, Варвара
Александровна;
Так согревали только пальцы матери моей,
Так лишь они желали мне покоя;
Была и в них такая нежность под
покровом силы
Россия — это ты. Ты — человечна,
Ты — Россия Толстого, Россия
Маяковского.
520

Россия — это ты, а не снега,
Застывшие в безмолвном отраженье
зеркал больничных.
Ты — это руки, ты — мильоны рук,
Протянутых вперед, рук, ищущих рукопожатья.
(Перевод Г. Брейтбурда)

Таков автор книги — талантливейший поэт, лауреат
Нобелевской премии Сальваторе Квазимодо, человек
сильного сердца, наполненного любовью к человечест­
ву, Друг нашей страны и нашей поэзии.
Пожелаем же доброго пути его стихам в сердца со­
ветских людей!
i960

ОТ ИМЕНИ БЕДНЫХ

ЛЮДЕЙ

Я предпочитаю петь на зорьке,
с птицами и новым солнцем.
Я пою проснувшемуся миру,
я пою проснувшемуся люду.
Завтра утром снова петь я буду.
Инъяциѵ Буттитта 1

Это было шесть лет тому назад. В Москве. В про­
славленной Большой аудитории Политехнического му­
зея. Ее стены еще хранят отзвуки громового баса Мая­
ковского. Зал был переполнен слушателями. По преи­
муществу молодежью. Шел интернациональный вечер
поэзии. Он завершал творческую дискуссию советских
и итальянских поэтов, начавшуюся год тому назад в
римском дворце Браски и завершившуюся в Москов­
ском Доме литераторов. Отзвучали утонувшие в апло­
дисментах переводы стихов главы итальянской поэти1 Здесь и далее стихи Иньяцио Буттитта даны в перево­
де Е. Солоновича.
522

ческой делегации Сальваторе Квазимодо. Вперемежку,
один за другим, выходили на трибуну хозяева и
гости. Русский стих сменялся певучим итальянским
стихом.
Коцца председатель объявил: «Сейчас будет читать
свои стихи революционный поэт, коммунист с Сици­
лии Иньяцио Буттитта...» — на трибуну поднялся голо­
головый, широколобый, широкоплечий человек, как бы
вырубленный из одного куска крепкой горной породы.
Он уверенно, как у себя дома, в родной Баггерии, оки­
нул взглядом аудиторию. И аудитория, послушная это­
му требовательному взгляду, примолкла, приготовилась
слушать.
И вот зал наполнили резко очерченные, энергич­
ные, звучные слова сицилийского диалекта, сквозь ко­
торые угадывалась сильная и своевольная поступь не­
привычного нашему слуху стиха. Зал жадно ловил
каждое слово и откликнулся на последнюю строку
гулкими аплодисментами, прокатившимися по всему
амфитеатру от первых рядов до задних.
Потом читали перевод.
Потом опять читал Буттитта. И так выразитель­
но было чтение, так прямы были токи, пробежавшие
от сердца читающего к сердцам слушателей, что,
отвечая на шквал аплодисментов, поэт прочел без
перевода пять или шесть стихотворений, а слу­
шатели подбодряли аплодисментами: еще! еще!!
еще!!!
С выходом в свет первой книги стихов Буттитты в
переводах на русский язык читатель наш может по­
знакомиться с творчеством поэта, столь быстро завое­
вавшего симпатии требовательных посетителей поэти­
ческих вечеров в Политехническом музее,
523

Иньяцио Буттитта по рождению и ио образу жизни
сицилийский крестьянин из полугородка-полудеревни
Баггерия, примостившейся невдалеке от стольного го­
рода Сицилии — Палермо. Здесь он родился. Здесь он
живет и поныне. Здесь он пишет стихи. Жители Баггерии и окрестных деревень первые слушают стихи
своего земляка-поэта. Их читает и сам автор или его
друг, лучший исполнитель «поющей истории» Чичи
Буссака. Иньяцио Буттитта пишет о том, чем живут,
о чем думают, чего хотят его земляки — сицилийские
крестьяне. Он пишет на их языке, своеобразном си­
цилийском диалекте, понятном только жителям его
острова. Итальянцы остальных провинций его родины
знают стихи Буттитты в переводах на итальянский ли­
тературный язык, осуществляемых другими поэтами,
в том числе и земляком поэта, лауреатом Нобелевской
премии Сальваторе Квазимодо.
О чем и о ком пишет сицилийский поэт Иньяцио
Буттитта? Он пишет о своем острове, природа которого
одновременно и благодатна и сурова, он пишет о лю­
дях, большинство которых прозябает в нищете, надры­
ваясь на арендуемой у помещиков скудной земле, в
то время как помещики-латифундисты, городские и
сельские буржуа купаются в довольстве и роскоши.
Буттитта презирает поэтов, пишущих о вздохах влюб­
ленных под южной луной:
...Я чужд поэзии,
коль скоро это слово означает
луну,
зажженную, чтоб озарять влюбленных.
Мне нравится луна,
когда она
в глазных белках быка отражена
524

Он стремится быть поэтом беспощадной социаль­
ной правды простых людей, поэтом-вожаком обижен­
ных и угнетенных на их пути к свободе:
О, дайте мне могучий голос,
я тоже чувствую себя поэтом!
О, дайте мне пылающее знамя,
и пусть идут за мною все рабы —
поток бесстрашный говора и песен!
Долой лохмотья,
долой лохмотья,
отравленные кровью и слезами!

Сатира, сарказм звучат в поэзии Буттитты, когда
под его перо попадаются враги бедняков — бездушные,
самовлюбленные богачи и их прихвостни. В их честь
сочинены едкие стихи «Да славятся бездельники!»:
Да здравствуют имущие —
едящие и пьющие,
наркотиков любители,
короче — потребители!

Беспощадно клеймит поэт гневом и презрением
тех, кто отбирает у голодных матерей их голодных ре­
бятишек и убивает их непосильным трудом в шахтах
(«Подростков покупаю»), тех, кто именем Христа
зовет подневольных рабов к смирению и повино­
вению («Распятый Христос»), тех, кто во имя наживы
готовы содрать последнюю рубаху даже с родного
брата.
Казнит он гневом и презрением и прислужников
богачей, их верных псов, готовых за гроши продать
своего брата-бедняка, за побрякушки медалей лить
чужую кровь.
525

Именно этой теме посвящено сильное стихотворе­
ние «Саридду лу Бассану» о сельском фашисте:
Привез он из Испании
мешок высоких званий,
кистями винограда
висят на нем награды.

Повергал он всех в смятенье,
точно светопреставленье;
получив приказ, не мешкал —
жег, расстреливал и вешал.

Штрих за штрихом поэт-сатирик рисует отврати­
тельный портрет этого «героя», который:
Вечно занят был работой:
пил, кутил, лупил кого-то...

И хотя времена Саридду лу Бассану прошли с тех
пор, как его кумир «дуче» был повешен партизанами
за ноги, поэт предупреждает своих соотечественников:
До сих пор красавцы эти
здравствуют на белом свете,
соревнуются герои
в мелких кознях и в разбое...

В стихотворении «Чудеса» Буттитта вновь возвра­
щается к теме религиозных предрассудков, безвоз­
бранно царящих еще по городам и деревням его род­
ного острова. Опровергая суеверные сказки о «чуде­
сах», поэт пишет:
Меня поражают
деянья
моих современников.
Воздушные трассы,
что сделали близким небо,
526

слепим возвращение зреййе,
жизнь, отвоеванная у смерти.
Вот они, чудеса,
в какие только и верю.

Поэт-плебей, Иньяцио Буттитта с гордостью заяв­
ляет:
Мои друзья — из низов,
но каждый настолько высок,
что достаточно взглянуть на него —
и закружится голова.

Он с гордостью пишет стихи «Мастеру Паоло, шор­
нику моей деревни, который любит свободу и поэзию».
Он пишет стихи «Поэт и батрак», в которых уравни­
вает труд батрака и поэта:
Руку протяни мне,
человек с мотыгой,
вечно голодный,
и меня, как семя,
вверь земле бесплодной.

Воспевая людей труда, поднимая голос в их защи­
ту от жадности своекорыстных хозяев, Иньяцио Бут­
титта видит, чувствует, что богатые, во имя сохране­
ния барышей и классовых привилегий, могут обру­
шить на головы человечества ужасы новой мировой
войны. И потому в его стихах часто возникают вос­
поминания о второй мировой войне, в которую была
втянута Италия, звучит предостережение людям, при­
зыв беречь мир.
В стихотворении «Я вернулся в Россию» поэт рас­
сказывает о своей встрече со слепым украинским кре­
стьянином, свет глаз которого «другой итальянец, сол­
дат, стреляя в него в упор, погасил навсегда».
527

Потрясенный до глубины души незлопамятностью
своего хозяина, поэт пишет:
...Я не сумею спрятать
лицо свое среди листьев
и заплакать украдкою...

Мучимый воспоминаниями о
лет, поэт восклицает:

событиях

военных

Мама!
Все матери мира!
Прошу вас,
возьмите по самому крупному камню
и бросьте в меня.
Все вместе
возьмите
ио самому крупному камню —
убейте войну!

Связывая с миром радость человеческого труда,
счастье детей и спокойствие матерей, веру человека
в завтрашний день, Иньяцио Буттитта взывает к миРУ:
О мир,
всегда дарящий бескорыстно,—
меня покинь,
но обними планету!
Порви туман кровавый над землею,
внемли молитвам женщин,
защити их сыновей!
Ты слышишь — люди требуют повсюду:
— Мира!

И ноты гневного обличения, и сарказм, и горькая
правда нелегкой жизни людей труда, и любовь к тру­
ду, к людям, к суровой, но прекрасной природе родно­
го острова звучат в стихах Иньяцио Буттитты, просо528

ленвых потом работы, иссушенных беспощадным лет­
ним зноем, овеянных ветерками, шелестящими в ли­
монных, апельсиновых и оливковых садах Сицилии.
Три года тому назад, с несколькими своими това­
рищами-литераторами, я побывал на этом острове, как
бы всплывшем на поверхность из многотысячелетней
истории античного общества. Мы пересекли остров по
маршруту Палермо — Катанья, возвратились в Палер­
мо по лазурному побережью Средиземноморья через
Таормино, Мессину. Мы видели, как сурова и как
прекрасна природа этого острова. Мы видели ее жите­
лей, городских рабочих и людей сельского труда —
батраков и издольщиков, львиную долю труда кото­
рых отнимают помещики, ростовщики и прочие
захребетники. Мы видели прекрасные памятники ста­
рины —эллинские амфитеатры на горных склонах,
сбегающих к морю, древние соборы средневековья,
дворцы и замки сицилийской знати и узкие темные
переулки городов и поселков, где ютится беднота, где
дети роются на вонючих свалках, где всемогущее ору­
жие богатых—тайная организация убийц «маффия» —
выстрелами из-за угла и ударами кинжалов в спину
расправляется с вожаками людей, поднимающихся на
борьбу.
И после этой поездки мне стали более понятны
стихи Иньяцио Буттитты, картины природы и быт, им
изображенные, характеры людей — его друзей и его
врагов. В этих стихах как в зеркале отразилась суро­
вая, гордая, непреклонная душа сицилианца-труженика, дорогой ценой покупающего себе право на жизнь,
на место, хотя бы на теневой ее стороне.
Глубоко прав был известный итальянский писатель
Карло Леви, когда писал в предисловии к французско­
18 А. Сурков, т. 4

529

му изданию сборника стихов сицилийского поэта «Хлеб
называется хлебом»: «Поэзия Буттитты рождается в
народе, в его жизни, и к народу возвращается».
Только подлинно народный поэт, друг, брат, за­
щитник прав и человеческого достоинства тружеников
мог сказать о себе:
Я в мыслях людей
ищу любовь,
я различаю ее
в звучании их голосов,
выдумываю ее,
себе внушаю ее,
вкушаю, как будто сок
спелого апельсина.
1964

КНИГА СКОРБИ, НАДЕЖДЫ, ЛЮБВИ

В 1963 году издательство «Художественная лите­
ратура» выпустило книгу стихов, достойную внимания
каждого ценителя настоящей большой поэзии.
Книга эта содержит избранные стихи из семнадца­
ти сборников, написанных выдающимся поэтом Рафаэ­
лем Альберти, другом и литературным единомышлен­
ником Гарсиа Лорки, Антонио Мачадо и других та­
лантливых лириков поры второго «золотого века»
испанской поэзии. Первый сборник стихов Альберти
«Моряк на суше» помечен 1924 годом, последний, за­
мыкающий избранное — «Весна народов», датирован
1955—1957 годами. Между этими датами, значитель­
ными в истории многих народов мира, в особенности
в истории испанского народа, пролегла трудная, пол­
ная высоких взлетов и трагических испытаний дорога
Рафаэля Альберти, человека, поэта, гражданина — са­
моотверженного испанского революционера.
Сын скромного коммивояжера, родившийся под
знойным солнцем андалузского юга Испании, Рафаэль
Альберти, после'нескольких лет увлечения живописью,
находит свое истинное призвание в поэзии. С первой
18*

531

же своей книги он выступает как яркий, самобытный
поэт. Его стихи впитали в себя все. ароматы народ­
ной андалузской лирики и самые новейшие достиже­
ния современной испанской и европейской поэзии.
Предложенный вниманию
советского читателя
сборник не вместил в себя, конечно, всего, что создал
поэт за сорок с лишним лет своей творческой деятельно­
сти. Но благодаря чуткому отбору он все же дает пред­
ставление о живой динамике роста поэта, о направле­
нии его творческих поисков и о тех неизгладимых
знаках времени, которые запечатлены в стихах Рафа­
эля Альберти на протяжении всего творческого, пути.
Подобно своим друзьям и соратникам — казненно­
му франкистами Федерико Гарсиа Лорке и умершему
в изгнании Антонио Мачадо, Рафаэль Альберти насы­
тил каждую строку своих стихов, будь то интимней­
шая лирика или голос гражданского мужества, токами
вырывающейся из самой глубины сердца любви к
Испании, к ее солнцу, ее горам, ее морю, ее лимон­
ным и оливковым рощам, ее народу — землепашцам
и садоводам, шахтерам и рыбакам, ее рыцарскому
прошлому, ее героическому современью и ее неизбеж­
ной весне, которая наступит (обязательно наступит!)
после страшной зимы проигранных сражений непо­
бежденной армии, после долгих лет битвы в подполье,
после еще более глухих, терпких, как полынный ко­
рень, лет изгнания и скитальчества.
Соленым дыханием морского ветра и сухим зноем
андалузской земли пропитаны молодые стихи Рафаэля
Альберти в его ранних книгах двадцатых и начала
тридцатых годов. В них звучит романтическая мечта­
тельность юноши, опьяненного запахами лазурного
моря и неиссякаемым блеском будоражащего кровь

532

солнца. Ему кажется, что не только он, но и все во­
круг него жаждет, стремится сорваться с места и по­
грузиться в мир вечного движения. Страстной мечтой
об этом звучат строки стихотворения «Капитану»:
Это мы, побережья, и горы, и степи,
умоляем тебя: разорви наши цепи,
уведи нас бродить по просторам зыбей!
(Перевод В. Столбова)

Но проходят год за годом, выходят из печати кни­
га за книгой, и по мере того как расширяется круг
знаний поэта о жизни испанцев и других народов, на­
селяющих землю, в стихах Альберти начинают звучать
новые ноты, новые мотивы.
В книге «Поэт на улице», что вместила в себя на­
писанное за 1931—1936 годы, поэт уже замечает:
Дети Эстремадуры,
босоногие дети...
Кто отнял у них башмаки?
(Перевод М. Квятковской)

Видит он и жестокие будни крестьян из Сориты:
Им обещают землю.
Их зарывают в землю,
Кровь по полям течет...
(Перевод И. Смирнова)

На героическое восстание астурийских горняков,
потопленное в крови карателями, он отвечает стихами
«Призыв горняка»:
Все за нас теперь на свете —
здесь и там, и здесь и там...
Даже ветер, красный ветер,
что несется по полям...
(Перевод Ф, Келъица)

533

В стихах, посвященных героическому подвигу пар­
тизанки Либертарии Лафуэнте, поэт пишет, обрагщаясь к астурийскому горняку от имени матери:
Кровь, что пролита за тебя,
пусть, шахтер, в твои вены стучится,
пусть бегут по стенам зарницы
астурийского Октября.
(Перевод И. Смирнова)

Так андалузский мечтатель превращается в поэтауже недалекой героической войны испанского народа
против отечественных и зарубежных фашистов. Посе­
тив разные страны, побывав в Советском Союзе, он
сливает в своем сердце патриотизм испанца с интер­
национализмом коммуниста, познает высшую мудрость
марксистского учения о классовой борьбе. В заключи­
тельных строках стихотворения «Призрак бродит по
Европе» мы читаем:
Да, точно, призрак бродит по Европе,
по миру бродит призрак, и его
великим мы товарищем зовем.

(Перевод Ф. Келъина)

Не мечтателем, «путешествующим в прекрасном»,
а другом всех угнетенных и обиженных появляется
поэт в странах разных полушарий. В Соединенных
Штатах он примечает «бесстрастных спрутов щупаль­
ца, готовых все соки выжать из других народов». Он
замечает, что «на Кубе сейчас палят, над Кубой янки
парят», видит тень «хищной руки, что сдавила горло
Мексики, надвое землю ее поделив». И он призывает
кубинцев, белых и негров, побрататься для общей
борьбы, он зовет мексиканцев «встретить с ружьем»
534

прйшельцев— «гринго». Его стихи, посвященные ЛЮДЯМ
Латинской Америки, как бы подытоживают строки:
Ты утвердишь грядущее свое
лишь тем, что настоящее разрушишь.
Свободу моря, воздуха, земли —
Америку грядущего пою я.
(Перевод А. Шадрина)

Стихи этих лет показывают по их пафосу и тональ­
ности кровное родство заграничным стихам Владими­
ра Маяковского.
Когда над Испанией вспыхнуло багровое пламя
гражданской войны, когда героический трудовой народ
Испании и его друзья из всех стран мира — бойцы
интернациональных бригад — вступили в смертельную
схватку с фашизмом, Рафаэль Альберти, поэт-комму­
нист, становится солдатом поэтического рода оружия
и с начала войны до ее трагического завершения, в
1938 году, сильными набатными стихами зовет сооте­
чественников на подвиги. Нельзя без волнения читать
строки его книги «Столица славы», в которой объеди­
нено написанное в те героические годы. Вот Мадрид
непреклонный, сражающийся, непобежденный:
Город, нынешний город,
в твоем огромном чреве, в недрах борьбы и трагедий
уже шевелится зародыш — будущее шевелится.
Грохотом динамита твой горизонт распорот,
но слышно: уже ты рождаешь, рождаешь сына победе,
схватками родовыми охвачена ты, столица!
(Перевод А. Ревича)

Беспощадными стихами казнит Альберти врагов
демократии, фашистов, их немецких и итальянских
вдохновителей, всяких выродков, вроде бесславного
535

потомка герцогов Альба, о котором сказано: «Отыщу
ли слово брани, что петли пеньковой крепче?»
Гневно-непримиримый к врагам, поэт всем неисся­
каемым теплом своей братской любви одаряет сорат­
ников, бойцов за народное дело, таких, .как рядовой
испанец, герой коротенького стихотворения «Я из Пя­
того полка», легендарного полка народной армии:
«Я завтра дом родной покину,
Оставлю пашню и быка».—
«Привет! Скажи, а кем ты станешь?» —
«Солдатом Пятого полка.

Пойду я по горам и долам,
воды не будет ни глотка,
но будет торжество и слава:
ведь я из Пятого полка!»
(Перевод Д. Самойлова)

Альберти посвящает свои стихи бессмертным под­
вигам республиканских солдат — шахтеров Астурии,
рабочих Каталонии, крестьян Андалузии и Эстремаду­
ры. И рядом с ними — «Солнце войны, ты — бывалый,
щедрый душой доброволец, пришедший одним из пер­
вых». И рядом с ними бесстрашные коммунисты, пла­
менная Пассионария, железный республиканский ге­
нерал Энрико Листер и другой легендарный республи­
канский командир, школьный товарищ поэта Хуан
Модесто, и друзья испанского народа — немецкий ком­
мунист Ганс Баймлер, поляк Вальтер Сверчевский
и тысячи добровольцев интернациональных бригад,
тех, кто, подобно украинцу из знаменитой светловской
«Гренады», «край свой оставил, пошел воевать, чтоб
землю в Гренаде крестьянам отдать».
Обращаясь к ним, поэт говорит:
536

Вам говорят деревья: братья, останьтесь с нами!
Так желают деревья, равнины, частицы света,
так возглашает чувство, колеблемое волнами.
Братья, останьтесь с нами! ‘Мадрид воздаст вам за это!
(Перевод Д. Самойлова)

Как светлый, утверждающий торжество жизни над
смертью реквием всем павшим в борьбе звучат строки
стихотворения «Вы не погибли»:
Братья, среди живущих вас никогда не забудут!
Так пойте вместе с нами песни свои боевые.
Подставьте лицо ветру, подставьте весеннему гуду,
вы — грядущая молодость. Вы — вовеки живые!
(Перевод Д. Самойлова)

Трагический исход войны, долгие горькие годы ски­
таний в изгнании не поколебали мужественное сердце
Рафаэля Альберти, не сломили его волю к жизни, к
борьбе, его надежду на возвращение свободы родной
стране. Девять книг стихов, написанных в годы изгна­
ния, как глубокое, чистое зеркало отражают движения
души поэта. Сквозь все эти книги проходит неутоли­
мая тоска по Испании, по ее городам и селам, по ее
сынам и дочерям. Поэт всматривается в пейзаж дале­
кой, приютившей его страны, и тень от облака кажет­
ся ему картой родной Испании. Из седой глубины ис­
тории вызывает он образ своего родного города, древ­
него Кадиса, и воспевает его стихами, исполненными
светлой грусти и неистощимой сыновней любви.
Где бы он ни был, куда бы он ни ехал, Испания
стоит перед его глазами, скорбная, закованная фашиз­
мом в цепи, ржавые от народных слез. Где бы он ни
был, в грохоте городов, в тишине полей сквозь оглуши­
тельный шум истории он слышит голоса своих друзей
537

и соратников, изнывающих в застенках, прячущихся в
партизанских норах, истекающих тоской в изгнании.
Как ни горько пролетать на самолете над города­
ми и садами родной Андалузии, как ни горько видеть
с борта парохода в дымке у горизонта очертания род­
ных берегов, надо железными тисками воли сжать
сердце, готовое пробрызпуть кровью отчаяния, потому
что:
Был мой край апельсиновой рощей,
был омытым морями садом,
переливчатой дрожью олив,
нежной цепкостью лоз виноградных.
Полит порохом, стал он бурой,
покоробленной бычьей шкурой.
(Перевод М. Донского)

Загнанный в мертвый угол тоской по родине, то­
ской по ее запаздывающей весне, поэт иногда сры­
вается в крик отчаяния:
Простите меня — мне больно.
Сердце пощады просит.
Сегодня вернулась осень.
(Перевод И. Чежеговой)

В такие минуты он ищет убежища в любви, потому
что она «тот последний дом, куда еще вернуться серд­
це может». И в такие минуты он взывает к свободе:
Не покидай меня, вернись ко мне,
моя свобода, милой и суровой,
как юность, повзрослевшая в тоске.
Я стал сильней, чем прежде. Песнь моя,
зажженная тобой, откроет нам
зарю над горизонтом океана.
(Перевод И. Чежеговой)
538

В" ^рУдные минуты одиночества в изгнании поэт
обращает вновь и вновь свой взгляд и свое сердце,
как это делал он после первого приезда в СССР и в
суровые дни гражданской войны, к новому миру, на­
чало которому положила Октябрьская революция.
Здесь приоткрывается завеса будущего человеческого
рода. Отсюда зовет человеческие сердца свечение ве­
сеннего солнца:
Великий свет воаник однажды в мире,
как маленькое солнце над землею;
оно росло, и лился свет все шире,
и счастье перестало бытъ мечтою.

А свет растет, и вёсны голосисты.
Кто может блеск и песнь весны убитъ?
Вы видите, что правы коммунисты:
бытъ счастью илъ не быть? Конечно, бытъ!
(Перевод Ф. Кельина)

Вот таким неистощимо мужественным, способным
пересилить муки многолетнего изгнания, способным
увидать под серым пеплом затянувшейся трагедии не­
угасимый огонь будущего, предстает перед читателем
Рафаэль Альберти, замечательный поэт Испании, ее
верный сын и солдат. Всеми оттенками чувств, от
сурового солдатского мужества до самой интимной,
самой доверительной лирики любовных признаний,
звучат строки поэта, когда пишет он о своих соотече­
ственниках, сильных, гордых, непобедимых и непо­
бежденных испанцах, о своей Испании, в облике кото­
рой, в пейзажах которой так по-особому сочетается
угрюмая бедность деревень и городских окраин с щед­
рыми красками южной природы и мужественными об­
разами ее древних городов и замков, с просторами
лазурных морей, с трех сторон омывающих ее берега.
539

С выходом в свет избранных стихов Альберти Hä
полке любителей поэзии прибавилась еще одна книга,
достойная внимания и читательской признательности
ее автору.
...Первый раз с Рафаэлем Альберти и его чудес­
ной спутницей жизни Марией Терезой Леон, умной и
тонкой писательницей и мужественным человеком, я
встретился три десятилетия тому назад, на Первом
съезде писателей в Москве. Когда они ходили в ку­
луарах в перерывах заседаний, многие головы повора­
чивались им вслед, — так они оба воплощали в себе
мужественную и сильную красоту испанцев.
Были и другие встречи. Из самых последних за­
помнилась встреча в Риме, ранней весной нынешнего
года. Прохладным вечером мы, немного поплутав, на­
шли старинный дом на узенькой улице одного из
средневековых кварталов Вечного города. По лест­
нице, в стены которой врезаны осколки статуй и
майолик древнего Рима, мы поднялись в маленькую,
но насыщенную до потолка романтикой странствий
квартиру Альберти. Радушно встретили нас хозяева,
их милая дочка, поразительно похожая на Марию Те­
резу времени нашего первого знакомства. В доме было
еще несколько неизвестных нам испанцев, среди них
и те, что недавно прибыли «оттуда», и эмигранты, ко­
торые отогревают свои продрогшие на сквозняке дол­
гого изгнания души около неистощимо горячих сердец
хозяев этой квартиры. И хозяев и их испанских го­
стей обрадовал подарок, привезенный мной из Моск­
вы, — книга, о которой идет разговор в этой статье.
Это было напоминание о том, что в Советском Союзе
помнят и любят поэта и землю, которой он отдал са­
мые яркие цветы своего сердца. И эта книга была
540

Приглашением еще раз Посетить страну, откуда мы
приехали.
И приглашение было принято. И поездка состоя­
лась.
Была щедрая украинская весна. Была пора цвете­
ния киевских каштанов. Были дни юбилейных шев­
ченковских торжеств. И в один из этих незабываемых
дней с высоты каневской Тарасовой горы прозвучали,
разнесенные на радиоволнах по просторам мира, стра­
стные слова испанского революционера-изгнанника, по­
священные памяти великого поэта-революционера, кто
также на долгие годы был отторгнут от родной земли
и также не остыл в постылом изгнании сердцем бойца.
Слушая твердые, как бы отлитые из прочного ме­
талла слова испанской речи, я невольно вспоминал
стихи Альберти, адресованные моей родине, Советско­
му Союзу:
Твой голос чист и глубок —
чего бы я ему не принес?
Гирлянду снегов Гвадаррамы,
лежащих в цветочном уборе,
и сердце Мадрида, и рыбу
Кантабрийского моря,
цветок Пиренейских гор
и свет Средиземного моря.
Чего я б тебе не принес
сегодня, если бы мог!
Всю любовь, что в крови и сознании
всего народа Испании.
(Перевод О. Савича)

1964

стихи югославских поэтов

Как-то так случилось, что, побывав почти во всех
странах Европы, я в Югославии ни разу не был.
Но, не посетив этой страны, не подняв подошвами
пыль ее дорог, я с детства ее любил, чувствовал гор­
дое величие ее гор, голубой эпос ее Ядрана, шелест
ветра в листве ее лесов, глухое падение плодов в ее
садах, любующихся своей красотой в прозрачной воде
горных речек. Я полюбил эту страну, почувствовав в
ее песнях горячее биение гордых сердец ее жителей,
на протяжении веков сражавшихся с жестокими турец­
кими поработителями, тех юнаков, тех неукротимых
гайдуков, которые скорее готовы были сгореть на кост­
ре, не издав стона, чем испачкать свои колена пылью
рабского повиновения.
К духовному миру этой страны приобщил меня
Пушкин. Любознательный деревенский мальчик, склон­
ный к романтической мечтательности, как все маль­
чики этого возраста, я, как волшебные сказки, прочел
«Песни западных славян», полные темного, пугающего
волшебства, родственного только что прочитанным
ранним повестям и рассказам Гоголя и столь же род­
542

ственным Гоголю пафосом воспевания сильных, неуст­
рашимых воителей за правду. Только через много лет
узнал я о дерзкой мистификации Мериме, восхитился
гением Пушкина, который сквозь мистификаторские
версификации французского поэта разглядел и понял
душу героического народа, нашел слова и образы, по­
разительно схожие с образами оригинального народ­
ного фольклора хорватов, сербов, босняков, черногор­
цев, ему неизвестного.
По дореволюционным изданиям фольклора южных
славян, переведенным на русский язык, отдельным
книгам поэтов XIX века трудно было почувствовать
творческий уровень поэзии народов Югославии, раз­
нообразие поэтического почерка поэтов и общность
национальных черт югославской поэзии.
Те, кто составляли и переводили на русский язык
первый сборник югославских поэтов, ставили себе зада­
чу развернуть широко панораму поэзии народов Юго­
славии — сербов, хорватов, македонцев, словенцев. Рам­
ки одной книги, однако, не могли вместить всех поэтов, и
стихи представленных в ней авторов не могут дать ис­
черпывающего представления о их творческом облике.
Но и по скупым публикациям этого сборника мож­
но почувствовать общий характер классической и со­
временной югославской поэзии, направление ее твор­
ческих поисков, ее связи с поэзией других народов
Европы и мира.
История народов Югославии, так же как и сосед­
них балканских славянских народов, на протяжении
целых пяти столетий — это история жестокого турец­
кого ига, история слез и страданий, история безмер­
ного национального унижения и непрерывной много­
вековой борьбы против кровавых поработителей.
543

Об этой горестной истории писал В ОДНОМ ИЗ СВОИХІ
стихотворений сербский поэт-классик Й. ЙовановичЗмай:
Взвейся, ветер, пусть иссякнет
Море слез моей отчизны.
В этом море пять столетий
Тонет повесть сербской жизни.

Неравная, героическая борьба с турками рождала
сильные характеры борцов за свободу. Ярчайшая гале­
рея героических характеров запечатлена в народных
песнях о храбрых юнаках и гайдуках, о великих бит­
вах за народное освобождение.
Эта героическая традиция, по эстафете историче­
ской преемственности, передалась и письменной поэ­
зии. На протяжении полутора столетий народная
борьба за свободу насыщала стихи поэтов чувством
обостренной любви к родине.
Слова, полные преданности своей горной стране,
обращает к соотечественникам Иван Мажуранич в сти­
хотворении «Тета»:
За нее кровь проливали деды,
За нее отцы кровь проливали,
За нее и вы свою кровь льете.
Нет ее милей на целом свете.
(Перевод М. Зенкевича)

Голосу серба вторит голос далматинца Петара Прѳрадовича:
Край далматский, день в расцвете!
Все сокровища на свете,
Клады всех тысячелетий
Жизнь вернет тебе, даря.
Вот твой день, твоя заря!
(Перевод И. Стефановича)

Во имя этой земли, во имя свободы народной пат­
риотическая муза югославских поэтов-классиков зовет
544

людей на подвиги ратной славы. В замечательной эпи­
ческой поэме «Горный венец» великий черногорский
поэт Петр Негош призывает:
Умирать — так умирать со славой!
Раненая честь жжет сердце храбрым,
И в нем нет ни немощи, ни боли.
(Перевод М. Зенкевича)

С этим призывом перекликаются стихи словенского
поэта Симона Енко:
Веди нас в бой, отвага,
Юнаков кровь, гори!
Отечеству на благо,
Винтовка, говори!
(Перевод В. Виноградова)

В жестоком порабощении народы Югославии осо­
бенно остро чувствовали силу славянского единения
в общей борьбе за освобождение.
Основоположник словенской поэии Франц Прешерн писал в своей «Здравице»:
Здравицу кому в веселье
Мы певали искони?
Подарил господь нам земли.
Боже, всех славян храни —
Не развей
Сыновей,
Верных матери своей!
(Перевод Д. Самойлова)

Эту же идею славянской общности в борьбе вопло­
щает в образе славянской липы поэт Сильвие Страхимир Краньчевич:
Издревле ты бушуешь в мире,
Ствол вечной верности славянской,—■
От голубой ядранской шири
До глади тихоокеанской;
545

За триста рек в прозрачный воздух
Ты ветви тянешь — и далече
Все те же птицы в тех же гнездах,
Все та же нежность общей речи!
(Перевод В. Луговского)

Рабская жизнь гнала сербов, хорватов, черногор­
цев, македонцев на чужбину в поисках работы, в поис­
ках недостижимого счастья. И этот мотив оторванно­
сти от родины также звучит в стихах многих поэтов
Югославии.
Поэт Драгутин Домьянич в стихотворении «В руд­
нике» скорбно описывает гибель своего земляка на
американской шахте:
Левой рукой он сжимает лопату,
Ладанка к сердцу придавлена правой...
— Что в этой ладанке — золото, что-ли,
Мукой добытое тяжкой, кровавой?
Нет, в ней нашли только горстку родимой
Дальней земли... И шахтерскому люду,
Глянув ga труп, консул-янки ответил:
— Это хорват, таковы они всюду!
(Перевод Б. Кетуна)

Этот же мотив страдания рабочего человека на
чужбине звучит и в стихотворении Янко Джоновича
«Чернокожие и черногорцы» — о судьбе черногорца,
для которого в довоенной фашистской Югославии не
нашлось места под солнцем:
Изнемогая от мук, под чужими горами,
падают, как загнанный скот,
смыкая глаза, полные домашних забот
о своей семье,
о своей лачуге,
о своей каменистой земле...
546

Ѵмирают там под склоном какого-то взгорья
чернокожие и черногорцы
в могилах золотоносных.
(Перевод М. Зенкевича)

В стихах многих поэтов Югославии, в особенности
же в стихах наиболее индустриально развитой Сло­
вении, изнывавшей долгие годы под гнетом АвстроВенгрии, широко и громко звучит мотив революцион­
ной борьбы рабочего класса, звучит рабочая лирика,
мрачный, полный взрывной энергии мотив голода,
угнетения, протеста против нечеловеческих условий
жизни. Этот мотив сильно и своеобразно выразили в
своих стихах и Отон Жупанчич, и Миле Клопчич, и
Тоне Селишкар, и рано умерший от туберкулеза та­
лантливейший лирик Сречко Косовел.
Не только протест против бесправия, но и призыв
к борьбе, к всемирному объединению трудового люда
звучит во многих стихах югославских поэтов. Вот Ко­
ста Абрашевич пишет:
Мы планету перестроим —
Кандалы сорвут народы,
Встанем мы железным строем
Под знаменами свободы.
Не хотим междоусобиц,
Пусть сметет границы время,
Пусть растут любовь и братство
Между всеми, между всеми.
Вслушайтесь, поют поля:
— Нам отчизна —
вся земля!
(Перевод В. Виноградова)

ivi же мотив вселенского братства людей труда
возникает в стихах поэта Григора Витеза «У радио»:
547

Уж ежели возможным стало
слова и музыку свободно проносить через границу,
и во вселенной братские объятия раскрыть
и перекинуться во тьме космической
хорошим ясным словом,—
то пусть, как голубь,
крыльями поблескивая в искрах солнца,
летит добро в улыбке голубого дня.
(Перевод Г. Мазурина)

Незабываемой страницей в историю поэзии наро­
дов Югославии вписаны годы неравной, но богатыр­
ской и победоносной борьбы с немецкими и итальян­
скими фашистами и их прихвостнями. В этой под­
линно эпической борьбе, возглавленной коммуниста­
ми, народы Югославии понесли самые жестокие поте­
ри среди всех пародов — участников войны. В ней с
особой силой проявился несгибаемый народный харак­
тер, раскрылась вся сила патриотической преданности
людей родной земле. Все лучшие, честнейшие писа­
тели Югославии, все талантливейшие ее поэты пером
и штыком защищали родную землю. В братских моги­
лах борцов за свободу похоронены герои стихов рядом
с теми, кто эти стихи создали. В страшных застенках
гестапо шли на муки и на смерть рядовые подполь­
щики и всенародно известные поэты. Героический
образ Ивана Горана Ковачича, принявшего мучениче­
скую смерть от руки гестаповских палачей и оставив­
шего в наследие своему народу поэму «Яма» как
грозное напоминание о страшном лице врага-мучите­
ля, — это собирательный образ всей боевой югослав­
ской поэзии тех славных лет.
Какие сильные, полные мужества и стоической си­
лы слова звучат в партизанских стихах старейшего
хорватского поэта Владимира Наэора:
548

...колонна
Идет вперед отважно и — поет.
Словенская иль сплитская то песня,
Хорватская, боснийская — кто знает,
Чья и откуда, только наша, льется
Средь гор, где всюду смерть подстерегает.
То из души народа рвется вольно
Крик веры и борьбы.
Вперед! Вперед!
Сейчас пред нами все пути открыты.
И мертвых нет.
И жизнь царит над нами!
(Перевод М. Зенкевича)

Борьбе, в которой враг расправлялся с женщинами
и детьми, со стариками и калеками, посвятила свои
стихи Десанка Максимович:
За руки взявшись,
пошли они на смерть рядами.
После уроков,
сложив аккуратно тетрадки,
шли на расстрел они поступью твердой,
в полном порядке,
прямо и гордо.
За руки взявшись,
прямо под пули,
эти ребята навстречу бессмертью шагнули.
(Перевод Б. Слуцкого)

Об этой же трагической стороне борьбы повествует
и стихотворение «Ожившее детство» Бранко Чопича:
Дрожит слеза. Вот здесь стояла школа.
Теперь тут кладбище — войны наследство.
Вот здесь, под каменной стеною голой,
Лежит мое растерзанное детство.
Где вы, дворцы, подарок доброй вилы?
Вас в черный дым закутала граната.
Где мальчик с пальчик, мой товарищ милый?
Враг расстрелял его из автомата.
(Перевод М. Павловой)

549

fío невыносимые страдания не убивали, а укреп­
ляли боевой дух неукротимого народа-героя. Поэзия
тех лет полна жарких проклятий и пламенных призы­
вов к борьбе.
Поэт-партизан Матей Бор кричит в лицо врагу
гневные строки:
Из-под улиц, из-под казарм,
из мрака леса, из катакомб
хлынул Отпор!
Сила земли — Человек,—
Не сталь, не зло, не бронированный мор.

Маститый словенский поэт Отон Жупанчич, отдав­
ший свой талант народно-освободительной борьбе, пи­
сал:
Зорям рдеть опять,
снова веснам цвесть.
Будет волчья пасть
ловчим горла рвать.
Песня, мчись через Саву и Драву.
Зуб за зуб! Мы отплатим по праву!

Можно без конца выписывать из военных стихов
югославских поэтов строки, полные гнева и ярости,
полные любви к родной многострадальной земле и че­
ловеку, полные веры в человека и его светлый жре­
бий на земле. Как близки строки этих стихов тому,
что мы, советские поэты, писали в труднейшие меся­
цы Великой Отечественной войны с немецкоч^ашистскими захватчиками. Как сходна судьба Горана Ковачича с трагической и героической судьбой татарского
лирика Мусы Джалиля или бессмертного чеха Юлиуса
Фучика! Читаешь эти стихи, посвященные «делам
давно минувших дней», и не можешь сдержать горя­
чего биения сердца. И ложатся в него литые строки
550

стихов Владимира Назора «Последняя песня товари­
ща Горана», посвященные товарищу по борьбе:
Для вершин страны свободной
Нет преград и окружений!
Солнце новое с востока,
Окружить меня не смогут —
Погубить меня не смогут —
Ты меня обнимешь, примешь:
На вершине той над кручей
Я взлечу в твой пламень жгучий!
(Перевод М. Зенкевича)

Стихи, стихи, стихи. Имена, имена, имена. Десятки
имен поэтов-воинов, среди них и старейшие Владимир
Назор, Отон Жупанчич, Мирослав Крлежа, и те, что
вошли в огонь сражений молодыми,— Оскар Давичо,
Радован Зогович, Десанка Максимович, Миле Клопчич, Матей Бор, Каюх, Тоне Селишкар — всех не пе­
речислитьОт песен, которые слагали безымянные певцы на
дымных привалах гайдуцких, около костров в пеще­
рах народных мстителей, до стихов, рожденных герои­
ческим отпором фашистским поработителям, протяну­
лась эстафета преемственности героической, вольно­
любивой, патриотической поэзии народов Югославии.
В ней много ручейков. То она разливается широкой
гладью эпических или лиро-эпических поэм. То она
поблескивает вороненой сталью зовущей и зажигаю­
щей сердца пламенной публицистики. То она тума­
нится элегической печалью за судьбу родного народа,
то светло, как горный ручей, поблескивает, журчит чи­
стой, сердечной лирикой. Есть в современной поэзии
Югославии и струя модернистическая, авангардист­
ская, которая, как и родственные ей течения на
551

Западе, развивается вне преемственности традиций,
свойственной творчеству поэтов старших поколений.
Есть основание думать, что стихи сборника, впер­
вые так широко зачерпнувшие из сокровищницы поэ­
зии народов Югославии, найдут живой отклик в серд­
цах любителей поэзии и дадут сильнее, глубже понять
и почувствовать мужественную душу этих братских
народов, в одном ряду с которыми мы воевали против
зверского немецко-фашистского нашествия, в одном
ряду с которыми мы строим новый мир будущего —
мир, в котором исполнится мечта поэта Кочо Рацина, выраженная в стихотворении «Фейерверк»:
Горит!
Небо горит!
Сыплются искры чудесного фейерверка.
Рождается на востоке солнце нашего века,
Которое все пути озарит,—
На пожарище противоречий
Стоит указатель путей человечьих,
И люди
С помощью железа и молний
Строят огромный
Мир Новый!
(Перевод Н. Глазкова)

Такой мир предвидел поэт.
Таким мы строим его своими руками.
196$

ПОЛЕМИКА НА ЗАПАД

О ЛОЖНОЙ И ПОДЛИННОЙ ПРАВДЕ
ИСКУССТВА

Английский поэт и критик Джон Леман напечатал
в журнале «Пингвин Нью Райтинг» (№ 24 за 1945 год)
статью под заглавием «Государственное искусство и
скептицизм».
В статье нет недостатка в расшаркиваниях в сто­
рону русского народа и русской литературы. Недву­
смысленное отрицание двухсотлетней культуры пере­
водов английской литературы на русский язык Леман
подсахаривает барственным похлопыванием по плечу
«выдающихся современных советских писателей» за
«достойные похвалы переводы». Обвинение в конфор­
мизме он предваряет извинением перед «моими рус­
скими друзьями». И так далее и тому подобное на
каждом шагу.
Однако этот внешне «джентльменский» тон ни
в малой мере не мешает Леману совсем не по-джентль­
менски извращать истинное положение вещей в со­
ветской литературе и, пользуясь заведомо ложными
предпосылками,
выносить безапелляционные при­
говоры.
555

Статья Джона Лемана столь очевидно неправдива
и тенденциозна, что исключает возможность полеми­
ки с автором. Весь ход его мыслей, весь арсенал его
аргументации показывают, что разубеждать Лемана
дело напрасное. Но среди определенного круга англий­
ских литераторов кое-какие из неправд, распростра­
няемых Леманом, находят отклик и влияют на умона­
строения и оценки. Это обязывает нас установить точ­
ные границы между правдой и ложью.
Джон Леман начинает издалека. Отметив харак­
терное для военных лет стремление английских и со­
ветских читателей к взаимному ознакомлению с вели­
кими творениями обеих литератур, наш критик с
завидным апломбом утверждает, что на этот случай,
«к счастью, у нас (то есть в Англии) уже имелись
отличные переводы большинства русских авторов», в
то время как «у русских было больше работы, им
предстояло наверстать многое, и за последние четыре
года в СССР появились многочисленные и достойные
похвалы переводы английских классиков, сделанные
выдающимися советскими писателями».
Не надо быть большим знатоком русской культуры,
чтобы опровергнуть эту очевидную неправду. Широ­
кое знакомство русского читателя с английской лите­
ратурой началось почти одновременно с нарождением
новой русской литературы, то есть 200 лет назад. Об­
ширнейшая и разнообразнейшая библиотека англий­
ской литературы в русских переводах простирается от
«Утопии» Томаса Мора, «Кентерберийских рассказов»
Джефри Чосера, драматургии «елизаветинцев» и Шек­
спира до мало-мальски приметных произведений со­
временных английских литераторов. Леману нет дела
до того, что творения Шекспира, Шеридана, Бен­
556

Джонсона, Сноу и других выдающихся английских
драматургов не сходят с русской сцены в течение полу­
тора столетий, что русское шекспироведение едва ли
менее богато и разносторонне, чем на родине драма­
турга, что самые выдающиеся русские писатели и
поэты участвовали в переводах англичан на русский
язык, что русскими и, в частности, современными совет­
скими писателями сделано куда больше для ознаком­
ления нашего общества с английской литературой, чем
английскими для ознакомления британцев с русской.
Размышляя о путях духовного общения народов,
Леман пишет в своей статье: «Уже с 1917 года опре­
деленные идеологические положения становятся барье­
ром между советским гражданином и его отношением
к английской литературе», «советский гражданин дол­
жен спрашивать себя — является ли эта книга «про­
летарской литературой»... или это «буржуазная лите­
ратура»?»
Тут Леман намерен убедить своих читателей, будто
бы Октябрьская революция отгородила советских чи­
тателей от современной английской литературы стеной
«классовых предубеждений».
Лемана мало смущает то, что именно в течение
последних двадцати восьми лет, наряду с изданием
огромного числа новых переводов английской клас­
сики на русский язык и другие языки народов СССР,
переведено и издано у нас много произведений таких
явно «непролетарских» английских писателей, как То­
мас Гарди, Киплинг, Голсуорси, Конрад, Хексли, Че­
стертон, Форстер, Шоу, Уэллс, Пристли, современных
поэтов Спендера, Эллиота и многих других.
Дальнейшее развитие мыслей Лемана показывает,
что неправда об английских классиках и современных
557

писателях потребовалась ему для доказательства
мифа о нашем стремлении к «культурной самоизоля­
ции», составляющего пафос его статьи.
Джон Леман сетует, что «глубокая пропасть раз­
деляет Англию и Советский Союз» во взглядах на от­
ношение искусства к обществу и это стало препят­
ствием для английского читателя в его стремлении
наслаждаться произведениями современной русской
литературы. Леман журит нас за то, что мы, грешные,
«приняли участие в войне в самой активной форме»,
в то время как он и его единомышленнники «страстно
отстаивали право на критику, на парадокс, право быть
мрачным, когда следовало выражать энтузиазм, пи­
сать о розе и зимородке, о прелестях возлюбленных,
об ужасных трагедиях нашего детства и школьных
дней и обо всем другом, не имеющем непосредствен­
ного отношения к войне». На основе этого он торже­
ственно провозглашает, что в Англии «в общем и
целом священная свобода художника уважалась и
стойкость нашего духа перед лицом разлагающего
террора нашего времени от этого только укрепля­
лась».
Может быть, для тех, кому борьба народов против
темных сил фашизма казалась «разлагающим терро­
ром», для кого «почти на протяжении всей борьбы
существовала ужасная путаница относительно целей
войны», понятен и близок самоутверждающий пафос
Лемана. Для нас же, не отделенных в грозные годы
единоборства с немецким фашизмом от ужасов войны
десятками миль соленой воды и ни на минуту не ощу­
щавших перед лицом неумолимо свирепого врага «пу­
таницы относительно целей войны», разглагольствова­
ния Лемана «о священной свободе художников»,
558

о праве стоять над схваткой кажутся кощунственной
'болтовней, выдающей порок за добродетель.
И кажется мне, что соотечественники автора раз­
бираемой статьи, которые шли в атаку на немецкие
танки в песках Ливии, дрались с японцами в джунглях
Бирмы и Новой Гвинеи, под снарядами и бомбами
форсировали Ла-Маніщ стояли у станков и на постах
противовоздушной обороны в тревожные ночи бом­
бежки английских городов, едва ли будут склонны
разделить восторг Лемана.
Утверждение права на скепсис во что бы то ни
стало и каталог всех прочих писательских «доброде­
телей», приведенный в выше цитированном высказы­
вании Лемана, наглядно доказывают, со сколь древ­
ней точкой зрения, давно уже опровергнутой живой
историей литературы, мы имеем дело, и хочется
узнать, не этими ли добродетелями объясняется то,
что в Англии, как заявил в своем высказывании в
«Литгазете» Джон Б. Пристли, в годы войны не созда­
но ничего, что «поднималось бы над уровнем зани­
мательного чтения или второразрядного репортажа».
Что же касается нас, то честно покаемся: в дни
войны мы не упражнялись в парадоксах ради пара­
доксов, не отстаивали право быть мрачным, когда
следовало бы выражать энтузиазм; если писали о
розе, то о той, которая вместо росы была окропле­
на горячей человеческой кровью, если о зимородке или
скворце, то о том, которого война лишила насижен­
ного гнезда, если о возлюбленной, то с точки зрения
солдата, согревающего сердце на смертном сквозняке
войны теплом воспоминания о любимой. Поступая
иначе в годы, когда страдали десятки миллионов
наших соотечественников, мы чувствовали бы себя
559

дезертирами. Современники великих и трагических лет,
соучастники великих и трагических событий, следуя
героическим традициям нашей классической литера­
туры и естественному велению сердца, мы не прята­
лись в эти годы в уютных убежищах скептического
снобизма, а возвысили искусство до непосредственного
участия в суровой героической прозе войны, ведомой
во имя самых благородных и поэтических целей. И это
было выражением подлинной священной свободы
художника.
Леман журит нас в своей статье за то, что мы в
эти годы «должны были следовать определенному
образцу, а именно советский гражданин, благодаря
своей непревзойденной выносливости, преданности и
героизму, одерживает победу, на каком бы фронте он
ни сражался, враг — всегда грубое животное, мораль —
жгучая ненависть к врагу и фанатическая любовь к
советскому отечеству».
Что и говорить, обвинения Лемана неопровержимы.
Да, мы действительно воспевали своего соотечествен­
ника, явившего миру пример непревзойденной вынос­
ливости, преданности и героизма. Правда, ему же, свое­
му замечательному соотечественнику, мы несли в труд­
ное время и горькое слово братской критики, но не по
рецепту Лемана. Да, в наших произведениях наш со­
отечественник предстает как победитель. Но в оправ­
дание себе напомним, что, Не будь этого нашего сооте­
чественника, его выносливости, героизма и преданности,
едва ли скептическому мистеру Леману довелось бы
написать его глубокомысленную статью. Признаемся, в
наших произведениях не было умиленно-идиллических
описаний врага, вторгшегося на нашу землю. И не
перед Леманом, а перед памятью человечества будем
560

мы отчитываться в том, что не оскверняли себя идил­
лическим описанием коричневого зверя, что враг в
наших произведениях представал во всей его крово­
жадности. Именно поэтому мы, исповедующие самое
человечное учение — учение коммунизма, разжигали в
сердцах наших читателей неутолимое чувство ненави­
сти к врагу. И не перед Леманом и ему подобными
будем мы отчитываться в своем праве по воле сердца
писать о доказанной реальным историческим подвигом
любви нашего народа к советскому отечеству, к ком­
мунистам, чьей кровью и жертвенным героизмом воз­
двигнуто величественное здание победы.
У большого советского поэта Владимира Маяков­
ского есть строки: «Пролетарии приходят к комму­
низму низом — низом шахт, серпов и вил. Я ж с небес
поэзии бросаюсь в коммунизм потому, что нет мне без
него любви».
Не для Лемана, а для тех его читателей, которые
искренне хотят понять природу нашей новой литера­
туры, я цитирую строки Маяковского, потому что в
них ключ к познанию сущности нового отношения
литературы к обществу и государству, сложившегося
в нашей стране после социалистической революции.
Великая русская классическая литература, завое­
вавшая творениями гениальнейших своих представи­
телей мировое признание, была живым воплощением
неистощимой любви к человеку, к миллионам «уни­
женных и оскорбленных» простых людей. В силу такой
своей природы она, естественно, вступала в конфликт
с чудовищной несправедливостью общественных усло­
вий, с государственным строем, основой которого было
угнетение ничтожным паразитическим меньшинством
подавляющего большинства тружеников. Не бессиль19 А. Сурков, т. 4

561

пый, безвольный скепсис снобов, а разящее оружие
ниспровергающего, разрушительного, критического ре­
ализма поднимала опа в защиту права человека на
счастье.
Октябрьская революция сокрушила в нашей стране
капитализм, превратила миллионы тружеников в ак­
тивных и сознательных делателей истории, направила
гуманистическую любовь к человеку как основопола­
гающую традицию русской литературы по новому
руслу. Будущее, перед туманной завесой которого
билась в бессилии пытливая мысль наших предшест­
венников, открылось перед нами на огромную истори­
ческую глубину. Человек впервые во весь рост встал
лицом к солнцу, не заслоняя от других солнечный
свет. Любовь, во имя которой Маяковский и его свер­
стники «бросались в коммунизм», материализовалась,
приняла четкие очертания. Государство из инструмен­
та, уродующего человеческую личность, превратилось
в могучее орудие созидания новой личности свободного
человека, хозяина своей судьбы, хозяина своей страны.
В силу именно этого коренного изменения строя
народной жизни критический реализм, на традициях
которого росла наша молодая литература, реформиро­
вался, пройдя ряд промежуточных стадий, в то новое,
что мы назвали социалистическим реализмом. Мы
сами нашли этот термин, вмещающий в себя преем­
ственность традиций и то новое, что откристаллизова­
лось в нашей литературе за первую четверть века ее
существования.
Служение большим историческим задачам народа,
следование большой правде жизни и страшный для
господ леманов проповеднический, «пропагандистский»
характер нашей литературы мы унаследовали от
562

наших великих предшественников. Четверть века на­
пряженных усилий народа по созиданию основ нового
общественного строя и борьбы за новые общественные
отношения выковали в нашей стране небывалое в ми­
ровой истории
нерушимое морально-политическое
единство народа, основанное на новых политических,
экономических, правовых и духовных началах. В поли­
тической истории нашего государства сила этого
единства во всю ширь развернулась в годы недавно
закончившейся мировой войны, когда народ наш
сделал невозможное возможным и прикрыл своей
грудью все человечество. Этим же крепнущим из года
в год морально-политическим единством советского
общества объясняется и коренное изменение природы
реализма в нашем новом искусстве. Критическое на­
чало в реализме естественным ходом вещей сменилось
началом воинствующего утверждения новых основ жиз­
ни, утверждением нового типа человека-строителя, но­
вого круга чувств, рожденных новым положением лич­
ности в обществе. Динамит, которым классики подры­
вали фундамент государства-тюрьмы, пошел на твор­
чески созидательные цели. В слиянии своей судьбы с
судьбой народа и государства писатель почувствовал
то максимальное раскрепощение духа, каким не обла­
дало ни одно из поколений предшественников. Эту свою
выстраданную, взлелеянную десятилетиями борьбы сво­
боду мы не отдадим в обмен на эфемерные писатель­
ские «победы», которыми кичится Джон Леман, на са­
мом деле покорно идущий на поводу у тех, кто всеми
силами старается остановить неумолимо вращающееся
колесо истории.
Тем из наших нелицемерных друзей в Англии, да
и в других странах, которые хотят постигнуть истин19*

563

ную природу нашей новой литературы, я бы посове­
товал на свободе вглядеться в живой двадцативосьми­
летний процесс ее развития параллельно с процессами
изменения общественных отношений в стране. Тогда
бы они, преодолев предрассудок воззрений на незави­
симость судьбы литературы от судьбы общества, во­
очию увидели естественную, причинную связь возник­
новения и отмирания тем и образов, изменения писа­
тельского взгляда на жизнь и свое призвание, смены
стилей в литературе.
Тогда бы сами собой отпали заблуждения насчет
«однообразия» советской литературы, которая все эти
годы была на самом деле и в тематике, и в стиле, и в
жанрах, и по индивидуальности писательской манеры
ничуть не менее разнообразна, нежели любая из ли­
тератур Запада! На такой основе дело взаимного
ознакомления литератур стало бы двигаться вперед
гораздо быстрее и взаимная связь между литерату­
рами стала бы теснее и плодотворнее.
А критикам, обвиняющим нас в смертных грехах
конформизма, ограниченности и предубежденности, мы
говорим: врачу, исцелися сам!
1945

ПОЛИТИЧЕСКИЕ ПРИЧИНЫ
И ЭСТЕТИЧЕСКИЕ СЛЕДСТВИЯ

Сразу же после второй мировой войны литератур­
ная общественность на Западе была взбудоражена
шумным «делом» о присуждении премии Йельского
университета американскому поэту Эзре Паунду. Оно
состоялось, несмотря на резкое противодействие тех,
кто считали этот акт вызовом общественности всех
стран мира, боровшихся против фашизма.
Воспеватель Муссолини, все годы второй мировой
войны открыто выступавший против союзников как ав­
тор фашистских радиопередач для Америки, Эзра Па­
унд был посажен своими соотечественниками в клетку,
потом перемещен в сумасшедший дом и, находясь там...
удостоен в конце концов одной из важнейших литера­
турных премий США.
Но апологетам Эзры Паунда показалось мало того,
что этот проповедник истребления миллионов людей
прощен, реабилитирован и награжден. До сих пор вре­
мя от времени в американской печати воздается хвала
565

то поэтическим, а то и... человеческим достоинствам во­
енного преступника. Дело дошло до того, что года два
назад в статье, опубликованной журналом «Рипортер»,
Эзра Паунд выставлялся уже в качестве образца для
подражания современной американской молодежи. «Са­
мый молодой из молодых» — так назвал эту статью из­
вестный американский критик А. Кейзин. Эзра Паунд —
носитель «вечно мятежного духа неувядающей юно­
сти», «вечного юношеского нонконформизма», Эзра
Паунд — «старый битник» — так представлял Кейзин
Паунда молодым людям Америки, сокрушаясь, что они
его мало знают.
Что касается текстов тех самых людоедских радио­
речей, где прославлялись гитлеровские конвейеры смер­
ти, то они включаются в издающиеся ныне в США
сборники статей-выступлений Паунда без каких-либо
оговорок (если не считать рекламную аннотацию на об­
ложке книги, рекомендующую «ум великий, уникаль­
ный в нашем поколении»).
В начале нынешнего года свою лепту в «эпопею
Паунда» решил внести и английский критик Ф. Тойн­
би. Газета «Обсервер» опубликовала его статью «Награ­
да по достоинству», которой, как уведомила редакция,
открывается дискуссия на тему «Идеи и книги».
В этом до предела путаном и противоречивом вы­
ступлении Ф. Тойнби с глубокомысленным видом воз­
вращается к истории награждения Эзры Паунда. Воз­
вращается затем, чтобы не только поддержать сто­
ронников присуждения премии, но и подвести под
это постыдное решение, так сказать, теоретический
фундамент, поставить вопрос об особой, избиратель­
ной морали, по которой якобы действуют люди лите­
ратуры.
566

Прежде всего Ф. Тойнби, конечно, декларирует на­
мерение быть предельно объективным и потому начи­
нает с изложения аргументов противников награжде­
ния Паунда.
«Поэт — прежде всего человек. Категория поэта, вне
его человеческой сущности, не существует. Он не толь­
ко несет равную со всеми ответственность граждани­
на — моральную, социальную и политическую, но и ос­
тается человеком даже в процессе творчества. Значит,
Паунд не заслуживал премии, тем более что «он был
не просто предателем, но предателем-фашистом», «фа­
шизм не только жестокая, но и вульгарная, ничтожная,
ложная доктрина».
Такова довольно убедительно сформулированная
Ф. Тойнби позиция тех, кто возражал против присуж­
дения премии Паунду.
Больше того, уже от себя Ф. Тойнби утверждает,
что не существует ни одного значительного литератур­
ного произведения, вдохновленного фашизмом, отме­
чает, что поэзия Паунда «хотя и не вдохновлена фа­
шизмом, но безусловно проникнута отвратительным фа­
натизмом». И тут же развертывает аргументацию
сторонников награждения Паунда, к которым присо­
единяется и сам.
С величайшей легкостью отрывая автора от его сти­
хов, Тойнби пишет: «Хотя премию получает человек,
однако должное воздается не ему, а его стихам».
А так как «много прекрасных стихов и романов
явилось результатом ложного и аморального восприя­
тия жизни», то правы те, кто присудил премию Па­
унду.
Чтобы основательнее утвердить Паунда на пьедеста­
ле лауреатской славы, Тойнби то прячет его за широ567

кие спины Данте п Шекспира, то противопоставляет
его Льву Толстому.
И все это делается лишь для того, чтобы в итоге
сказать:
«Если в самых трагических обстоятельствах жизни
не следует искать злодея, то еще меньше нуждается в
изобличении злодеев трагическое искусство».
Мне кажется, что именно в этой куцей «мысли» —
квинтэссенция Ф. Тойнби. Мне кажется, что он обра­
тился к «делу о присуждении премии Паунду» только
для того, чтобы (в который раз в истории литературы!)
утвердить за писателем право обо всем писать «без по­
хвалы и порицания».
Я пи на минуту не думаю, что Ф. Тойнби получил
специальный заказ написать свою статью именно в то
время, когда политические «амуры» между правящи­
ми кругами Англии и реваншистами из ФРГ дошли до
предоставления на территории Соединенного Королев­
ства аэродромов, танкодромов и тренировочных полей
для люфтваффе, танковых корпусов и пехоты бунде­
свера.
Никто господину Тойнби такого заказа, наверное,
не давал. Но, как истинный выразитель интересов
участников политической сделки, он «интуитивно»,
подспудно почувствовал необходимость на литературном
фронте возвратиться к вопросу о реабилитации поэтафашиста. Косвенно насыщающая статью Ф. Тойнби
проповедь забвения и прощения, рекомендации отка­
заться от самой идеи осуждения «виновника и злодея»
и в жизни и в литературе — это как бы амортизацион­
ные подушки, призванные смягчить удары, наносимые
морали и памяти англичан, еще не забывших ужаса
бомбардировок, еще оплакивающих дорогих покойни­
568

ков, погибших у Дюнкерка, Тобрука, Эль-Аламейна и
в Арденнах от руки друзей поэта-лауреата.
Господа, подобные Ф. Тойнби, любят противопо­
ставлять свои интуитивные «прозрения» железным за­
кономерностям хода истории.
Если бы они хотя бы па минутку встали на почву
сопоставления фактов литературной жизни с соответ­
ствующими им фактами общественной и политической
действительности, то они бы увидели не только обу­
словленность возвращения к теме Эзры Паунда именно
в 1961 году. Они бы особо оценили то обстоятельство,
что премия Йельского университета была присуждена
фашистскому подпевале-предателю как раз в ту пору,
когда в так называемом «свободном мире» обнаружи­
лось стремление объединить под эгидой НАТО и немец­
ких фашистских недобитков-реваншистов, и испанских
и португальских фашистов, и всякую иную черную
шваль со свалки истории.
Выступление Ф. Тойнби — отнюдь не единичная в
культурной жизни Западной Европы последнего време­
ни попытка вознаградить «достоинства» фашистов.
Так, недавно известный английский кинорежиссер Дж.
Ли Томпсон снял в США картину, возвеличивающую
убежденного фашиста, создателя самолетов-снарядов
«фау-2», разрушавших во время войны города Англии
и унесших жизни тысяч англичан,— Вернера фон
Брауна.
Возмущение английской общественности поступком
режиссера было настолько велико, что Дж. Ли Томп­
сону пришлось выступить на страницах журнала
«Филмз энд филминг» с открытым письмом, в котором
он объяснял соотечественникам свои мотивы,
569

Смысл этих объяснений сводился к тому, что Бра­
ун — гениально одаренная личность, таких людей не
судят, «гений имеет право на эксперимент», не заду­
мываясь над его последствиями.
Как видим, урок Дж. Томпсона ничему не научил
Ф. Тойнби. В своих рассуждениях об Эзре Паунде он
воспроизводит точно ту же схему реабилитации — то же
утверждение безответственности и неподсудности Ге­
ния, его права стоять выше человечности и человечест­
ва, выше морали, по ту сторону добра и зла.
В нашей печати уже комментировалась скандальная
история присуждения очередной Гонкуровской премии
во Франции сбежавшему из Румынии фашисту, железногвардейцу Винтила Хориа, нашедшему убежище во
франкистской Испании. Этот фашистский ублюдок при
режиме Антонеску возносил до небес «победы» и «до­
стижения» Гитлера и Муссолини, поносил противников
фашизма, в том числе и Францию. И вот в 1960 году,
когда на французскую землю, в Мурмелоне, вступили
первые подразделения бундесвера, жюри Гонкуровской
премии, присуждаемой, как правило, французским пи­
сателям, отдает ее литературно ничтожной книжке ру­
мынского эмигранта-фашиста.
После того как «Юманите» разоблачила новоявлен­
ного лауреата, даже самая реакционная пресса, вплоть
до «Орор» и «Фигаро», вынуждена была выступить
против «вызывающих отвращение» писаний Винтила
Хориа. Тогда жюри, добившись окольными путями от­
каза фашиста-лауреата от оказанной ему чести, успо­
коилась на том, что в 1960 году Гонкуровская премия
никому пе была присуждена.
В свете этого «прискорбного события» понятна
яростная реакция франкистского еженедельника «Эста­
570

фета литерариа», обрушившего на голову незадачливо­
го жюри поток почти площадной брани.
Все это, как говорится, было бы смешно, если бы
не было грустно. До какой же степени моральной не­
прихотливости надо было дойти некоторым членам жю­
ри Гонкуровской премии и поборнику «чистого» ис­
кусства Ф. Тойнби, чтобы через пятнадцать лет после
окончания второй мировой войны, в обстановке, когда
побежденные в этой войне силы наглеют не по дням,
а по часам, выступить с прямой поддержкой литератур­
ных подпевал реваншистских кругов!
Конечно же, те, кто сегодня во имя размещения
своих военных баз на территории Испании моральной
материально поддерживает гнилой режим Франко, бы­
ли довольны решением о присуждении Гонкуровской
премии фашисту Винтила Хориа и возмущались не­
ожиданным скандальным оборотом этого грязного дела.
Конечно же, политикам во Франции и Англии, ши­
роко открывающим объятия перед гитлеровскими недо­
битками из штаба НАТО и бундесвера, приятно читать
в статьях г-на Ф. Тойнби и ему подобных аргументы в
защиту Эзры Паунда и заклинания о вреде «поисков
злодеев».
Социальный заказ и в том и в другом случае исходил
от темных сил, которые хотели бы лишить человечест­
во памяти о недавних преступлениях фашизма, приту­
пить в молодых сердцах протест против смертельно
опасного для человечества заигрывания с теми, кто
дважды на протяжении жизни старшего поколения ев­
ропейцев втягивали его в гибельные военные авантюры
во имя циничных интересов исторически изживающего
себя капитализма.
Не рядитесь, господа тойнби, в белоснежные одеж­
571

ды защитников свободы воли художников и всяческих
причуд их морали. Очень уж заметны политические
причины вашего рвения.
Мы, советские писатели, воспитаны в святом чувст­
ве единства художнической и общественной морали.
Высоким образцом цельности морального и граждан­
ского облика писателя для нас остаются люди, подоб­
ные Николаю Островскому и Дмитрию Фурманову.
Сегодня, накануне двадцатилетия начала Великой Оте­
чественной войны с немецко-фашистскими захватчика­
ми, нам особенно противно читать ваши предательские
разглагольствования. Светлая память о Юлиусе Фучи­
ке и Мусе Джалиле, казненных гитлеровскими палача­
ми, живет в наших сердцах. Как высокий образец вы­
бора и действия стоит перед нами судьба чудесного
советчика миллионов советских детей Аркадия Гайда­
ра. Мальчиком ушел он на гражданскую войну. С пер­
вых дней Великой Отечественной войны Гайдар был
среди защитников родины и, оказавшись во вражеском
окружении, вступил в партизанский отряд, доблестно
сражался и погиб на боевом посту у пулемета, отбивая
огнем вражеские атаки.
Юрий Крымов, Захар Хацревин, Сергей Диковский,
Борис Лапин, Борис Левин, Владимир Ставский, Джек
Алтаузен — больше трехсот наших друзей, с которыми
мы, тысяча советских писателей, ушедших на фронт с
первых дней войны, вместе работали и воевали, погиб­
ли на поле боя. Мы помним их и как зеницу ока хра­
ним в сердцах слова, завершающие «Репортаж с петлей
на шее» Юлиуса Фучика: «Люди, я любил вас! Будьте
бдительны!»
Мы можем простить раскаявшегося и разоруживше­
гося вчерашнего врага, пересилив свои горькие воспо572

минання. Но мы никогда не забудем того, что может
сделать нераскаявшийся, затаившийся враг, и мы ни­
когда не забудем, вопреки проповедям господина Тойн­
би и ему подобных, что друг есть друг, а враг есть
враг. Мы будем считать своей непременной обязанно­
стью искать злодея-виновника до тех пор, пока он жи­
вет на земле и ждет не дождется момента, когда вновь
сможет напасть на простодушных обывателей, убаюкан­
ных псевдогуманистическими разглагольствованиями
адвокатов забвения и всепрощения.
1961

ПО ЗАКОНАМ «ХОЛОДНОЙ ВОИНЫ»

Книгоиздатели Великобритании никогда не балова­
ли молодую литературу Советского Союза своим внима­
нием. И если произведения всемирно известных рус­
ских писателей-классиков более или менее регулярно
появлялись на полках английских книжных магазинов,
а новинки послеоктябрьской русской советской литера­
туры выходили крайне редко, то произведения писате­
лей братских литератур СССР как будто совершенно не
существовали для этих издателей. Так было в годы,
предшествующие второй мировой войне. Несколько
чаще имена советских писателей возникали на книж­
ных обложках в годы нашего военного союзничества.
С тех пор как с созданием НАТО воцарилась в мире
леденящая атмосфера «холодной войны», выход на бри­
танский книжный рынок произведений советских писа­
телей стал и вовсе редок.
Так было с произведениями прозы, но все-таки за
сорок с лишним лет успели выйти книги М. Шолохова
и А. Толстого, А. Фадеева и В. Катаева, И. Ильфа и
Е. Петрова, М. Зощенко, И. Эренбурга, В. Пановой и
574

ряда других крупных современных русских писателей.
Что же касается произведений советских поэтов, то и
до войны и после нее английские книгоиздатели не
проявляли к нам ни малейшего внимания.
С тем большим интересом стремились мы познако­
миться с изданной в 1958 году лондонским издателем
Хатчинсоном книжкой стихов советских поэтов и поэ­
тов стран народной демократии под интригующим на­
званием «Возвращение к жизни». Неужели и в самом
деле, пусть с сорокалетним опозданием, просвещенный
английский издатель решил восполнить досадный про­
бел и познакомить британского читателя, горячо инте­
ресующегося советской литературой, с произведениями,
в которых лирики нового мира отразили душу своих
народов?
Увы, с первой же страницы книжки нас ожидало
разочарование. Ниже названия «Возвращение к жиз­
ни» мы прочли давно набивший оскомину подзаголо­
вок: «Поэзия из-за железного занавеса».
Уже само появление такого «уточнения» в 1958 го­
ду выглядело как страшный провинциальный анахро­
низм. Ведь к этому времени широко развернулся
культурный обмен между СССР, Великобританией и
другими странами мира, несчетные тысячи туристов
из СССР и стран народной демократии колесили по
просторам стран так называемого «свободного мира», и
во много раз большее число туристов из этих стран
побывало в СССР и других странах Восточной Европы.
Более детальное ознакомление с составом сборника
и вступительной статьей, принадлежащей перу его со­
ставителя Роберта Конкеста, показало, что подзаголо­
вок этот «закономерен», что цель сборника отнюдь не
информация британского читателя о поэзии СССР и
575

стран народной демократии, а пасквилянтская дезин­
формация в устарелом тоне -пропагандистов «холодной
войны».
Не считая себя специалистом п знатоком поэзии
стран народной демократии, я не вступаю в разбор и
оценку той тенденциозной мешанины, какую представ­
ляет собой раздел сборника, посвященный поэтам этих
стран. Но, вглядываясь в материалы этого раздела и
вчитываясь в комментарии к нему и к материалам о со­
ветской поэзии, нетрудно установить, что непроходимое
невежество Роберта Конкеста прямо пропорционально
его исключительной недобросовестности.
Особенно распоясывается господин Конкест там, где
речь идет о советской поэзии, проявляя крайнюю сте­
пень неуважения к советской литературе.
И вот такому человеку поручил издатель Хатчинсон,
когда-то, в прошлом, выпускавший хорошие советские
книги, составлять и комментировать, по сути говоря,
первый из выпущенных английскими буржуазными из­
дательствами сборник произведений советских поэтов и
поэтов стран народной демократии.
Ослепляемый злобным неприятием социалистиче­
ского строя, составитель по невежеству или нарочито
(и то и другое мало почтенно) выхватывает из общего
потока живого развития поэзии социалистических стран
стихотворения, строфы и строки, ориентируясь на един­
ственный критерий оценки — критические замечания в
адрес этих произведений, прозвучавшие в печати СССР
или стран народной демократии. Он не церемонится с
поэтами, которых берет под свою непрошеную защиту.
Из целых циклов он вырывает лишь те стихи, в кото­
рых прозвучало то или иное ошибочное утверждение
или грустная интонация. Так он, создавая: ложное
576

представление о творческом облике поэтов, поступает с
Маргаритой Алигер, Ольгой Берггольц, Евгением Евту­
шенко и другими авторами. Он наугад выхватывает из
круга поэтов братских литератур Советского Союза
имена Геворка Эмина, Сулеймана Рустама, Мирзо Га­
фарова, Нейслера только на том основании, что в со­
ветской литературной прессе отдельные произведения
этих поэтов подвергались в свое время критике.
(Как бы подчеркивая свое демонстративное неува­
жение к «избранным» им поэтам, Конкест усекает пе­
чатаемые стихи по своему усмотрению, а из поэмы
С. Кирсанова «Семь дней недели» делает нечто вроде
сумбурного сокращенного перевода, стремясь усилить
и подчеркнуть отдельные ноты идейной фальши, при­
сущие этой поэме.
Основываясь на лжеистолкованиях, подтасовках,
обывательских слухах, почерпнутых в окололитератур­
ной среде, Конкест стремится дискредитировать в
глазах западных читателей и литераторов мысль о на­
сущной потребности для наших поэтов участвовать в
больших событиях общественной жизни, служить сред­
ствами поэзии общественным идеалам.
Жалкие попытки с негодными средствами! И может
быть, нам следовало бы с презрением не обращать вни­
мания на случай с Конкестом и составленным им сбор­
ником, если бы и этот сборник и комментарий к нему
не находились в жесточайшем противоречии с теми
резкими изменениями политического климата, которые
происходят в мире. По инициативе Советского прави­
тельства предпринимаются активные действия в целях
ликвидации «холодной войны», для решения назревших
вопросов обмениваются визитами главы великих дер­
жав,— народы возлагают огромные надежды на ослаб577

лѳниѳ международной напряженности, на широкое раз­
витие экономических и культурных связей. И нам ка­
жется, миновали те дни, когда о нашей литературе и
литературах стран народной демократии вспоминали
на Западе лишь время от времени, от одной скоропре­
ходящей политической сенсации до другой.
На термометре политической температуры ртуть в
последние месяцы упорно поднимается вверх. Люди в
Англии не хотят злопыхательских комментариев к под­
тасованным «фактам», а хотят знать действительные
факты о жизни народов, которые скрывал от них же­
лезный занавес, опущенный пропагандистами «холодной
войны». Нынешним летом, разговаривая с разными
серьезными и разбирающимися в литературе людьми в
Лондоне и других городах Англии, я убедился в этом.
За сорок два года своего существования советская
литература накопила достаточно во всех отношениях
сильных и правдивых произведений, чтобы удовлетво­
рить все возрастающую жажду людей с Запада познать
«душу» наших людей. Эта душа звучит и в нашей про­
зе, увенчанной именами Горького, Толстого, Шолохо­
ва, и в поэзии, возглавленной именем великого поэтановатора Маяковского.
Не пора ли английским издателям заметить эту ли­
тературу и на основе взаимности начать делать то, что
уже так блестяще начато музыкантами, балетными,
драматическими актерами?
Но людей, подобных «специалисту по социалистиче­
ской поэзии» господину Роберту Конкесту, полных не­
доброжелательства, нельзя подпускать к этому благо­
родному делу. Они могут принести только вред куль­
турному сближению народов.
1959

КОТОРЫЙ ЖЕ ИЗ ВАС НАСТОЯЩИЙ
ДЖОН УЭЙН?
(Открытое письмо одному английскому романисту)

Господин Уэйн!
Случилось так, что в один и тот же день я прочел
три документа за Вашей подписью: адресованное мне
письмо, приложенную к нему статью, предназначенную
Вами для опубликования в советской печати, и печат­
ное выступление Ваше, опубликованное в газете «Обсервер» 7 августа под заголовком «Открытое письмо
моим русским хозяевам».
Сличив все эти три документа, вышедшие из-под
Вашего пера почти в одни и те же дни, я был крайне
смущен поразительной разницей их содержания. При­
чины своего смущения я хочу изложить в этом письме.
Ведь я в качестве «московского хозяина» больше дру­
гих содействовал Вашему приезду в СССР, организо­
вал Ваши поездки и контакты в нашей стране, за что
Вы благодарили меня в своем личном письме, написан­
ном 2 августа.
579

Я надеюсь, что редакции «Обсервер» или другого
Печатного органа дадут мне возможность поделиться с
читателями недоумениями, вызванными чтением Ва­
ших писаний.
Если бы я лично не знал Вас, человека завидного
здоровья, румяного, жизнерадостного, обласканного
большими удачами в литературе и, кажется, счастли­
вого в личной жизни, я представил бы автора «Откры­
того письма» или как стандартного антисоветчика, ко­
торый (пользуясь Вашей терминологией) «на все отве­
чает «нет» с каменным лицом», или желчного старика,
страдающего хроническим несварением желудка или
какой-нибудь застарелой болезнью печени.
Будь так, я бы, честно говоря, не посчитал себя мо­
рально обязанным откликаться на «Открытое письмо»,
ибо множество таких «открытых писем» или публици­
стических статей читал на своем веку. К ним примени­
ма русская поговорка «на каждое чиханье не наздрав­
ствуешься», в особенности в пору, когда затяжная дур­
ная погода «холодной войны» отражается на верхних
дыхательных путях многих журналистов.
И Вы не первый среди гостей нашей страны, кото­
рые, проскакав по ней галопом, по возвращении домой
глубокомысленно делятся с отечественными читателя­
ми скороспелыми впечатлениями и обобщениями не
в нашу пользу. Это часто бывает у Вас на Западе.
Это, к сожалению, бывает иногда и у нас. Мюнхаузены и тартарены пока что явление, увы, интернацио­
нальное!
Пишу я это письмо не для того, чтобы опровергать
вымыслы и домыслы, которыми изобилует Ваше «От­
крытое письмо». Нет. Мне хочется понять, как в одном
человеке уживаются две личности, взаимно друг друга
580

исключающие, при явном отсутствии шизофреническо­
го раздвоения.
По Вашему «Открытому письму» видно, что всё
Вам в нашей стране не нравится, всё раздражает и вы­
водит из душевного равновесия.
В «Открытом письме» Вы пишете: «Если цель при­
глашения писателей и художников в вашу страну со­
стоит в том, чтобы завоевать их симпатии, тогда сле­
дует констатировать, что в отношении моего визита это
не удалось». Разве так было? Разве не мы пошли на­
встречу Вашей просьбе содействовать поездке в СССР?
Ведь эта маленькая неточность может создать у чита­
теля представление, будто бы Вас заманивали в расче­
те получить лестную аттестацию о нашей жизни. Ка­
кая у Вас короткая память!
По «письму» видно, что Вам не нравится «ужасаю­
щая, вездесущая, подавляющая пропаганда», якобы
пронизывающая всю нашу жизнь. И плакаты, и гром­
коговорители, и транспаранты с надписями вроде:
«Слава великому советскому народу — строителю ком­
мунизма». Не будем ставить Вам в вину того, что Вы
не заметили чаще всего встречающихся во всех видах
нашей пропаганды призывов к миру и дружбе между
народами, плакатов и транспарантов, проклинающих
войну и славящих благодеяния мирного труда. Бог с
ней, с Вашей односторонней близорукостью!
Вы так гневно пишете о пропаганде в СССР, как
будто бы у Вас в Великобритании или в США, честь ко­
торых Вы ревниво защищаете, говоря о книгах Стивена
Ликока или «Тихом американце» Г. Грина,— будто бы
у Вас на Западе никакой пропаганды нет и в помине.
Но я был на Западе. Многократно. Во многих стра­
нах. Напоминаю Вам, что на каждом сеансе, в каждом
581

кино Великобритании обязательно показывают ныне
царствующую королеву Елизавету Вторую, гарцую­
щую на копе, под неизменную музыку гимна «Правь,
Британия, морями». Неужели Вам транспаранты в
честь народа, действительно в поте лица своего сози­
дающего коммунизм, всерьез кажутся безнравственны­
ми, а проповедь верноподданнических чувств и подав­
ляющего величия Британской империи — верхом на­
циональной скромности и исторической объективности?
Во время моего последнего визита в Великобрита­
нию все газеты страны изо дня в день волновали чита­
телей проблемой появления на свет нового отпрыска
королевской семьи, хотя, наверное, за эти две недели в
стране десятки тысяч некоронованных матерей родили
десятки тысяч мальчиков и девочек. Мне это казалось
по меньшей мере наивным. Но, возвратившись домой,
я не сделал этот факт предметом сарказма и издева­
тельства над традицией Вашего народа. Я знал, что
достоинство и такт есть тоже старая народная тради­
ция Вашей страны.
Вас оскорбляет наша пропаганда. Вас шокирует то,
что она стремится возбуждать в сердцах советских лю­
дей любовь к правительству страны, к партии, которая
помогла народу превратить растоптанную и окровав­
ленную войнами Россию в могущественнейшее госу­
дарство современности, что она прививает интерес и со­
чувствие к народам, освобождающимся от колониаль­
ного рабства, ко всем людям труда, независимо от
гражданства и цвета кожи, воспитывает привержен­
ность делу мира, учит уважать человека, добывающего
хлеб свой насущный своими руками. Разве это уж так
плохо? Разве это не пропаганда очень высоких прин­
ципов гуманизма?
582

Неужели более морально оправдывать полеты аме­
риканских самолетов У-2 над СССР, чем проявлять
искреннее сочувствие к кубинскому храброму Давиду,
не склоняющему головы перед северным Голиафом?
Почему Вас шокирует наша пропаганда мира и люб­
ви к делу пашей жизни и почему наглая, разнуздан­
ная, все подчиняющая и всюду проникающая торговая
реклама, как самая въедливая и корыстная форма про­
паганды, не волнует и не шокирует Ваш свободный ум
и Вашу требовательную совесть?
Вас подавляет то, что в СССР «все средства ин­
формации сосредоточены в руках государства». Можно
подумать, что в Великобритании эти средства не нахо­
дятся в руках могущественных издательских концер­
нов или того же государства, как, например, Би-Би-Си,
а принадлежат шотландскому шахтеру Мак Меррею
или лондонскому докеру Джону Смиту.
Распалившись руганью, Вы становитесь неудержи­
мы в измышлениях.
В «советском» варианте своих впечатлений, при­
сланном при письме, мне адресованному, Вы написа­
ли что «часто приходилось встречаться с типичными
заводскими рабочими», знающими о Вашем творчестве,
что чтение стало «привычкой, распространенной среди
всего советского населения, что свидетельствует о
мудрости государственной политики», что Вы «по край­
ней мере, не впадете в опасность создания искаженного
представления ни о советском писателе, ни о советском
народе».
Из «Открытого письма» мы узнаем, что «опублико­
вание книги на русском языке — отнюдь не такой ком­
плимент, как мне казалось». Мелкой придиркой к вы­
бору заглавия для книжки сатирических рассказов Сти­
583

вена Ликока Вы преднамеренно наводите тень не толь­
ко на издательскую политику в нашей стране, но и на
человека, пользующегося книгой, изображая его как
некий безответно-покорный вьючный скот, без своих
вкусов и своего отношения к вещам.
Из пустяковой придирки к подстрочному примеча­
нию, предназначенному начинающему читателю, Вы
делаете совершенно лишенный логики и убедительно­
сти и крайне оскорбительный для советского читателя
вывод о том, что, «по-видимому, даже образованному
меньшинству нельзя спокойно позволить читать те
рассказы Ликока, которые им нравятся: им разре­
шается посмеяться, но им не позволят смеяться над
чем попало».
Явно в угоду пропаганде «холодной нойны» Вы на­
писали в своем «Открытом письме», что одному Ваше­
му лондонскому знакомому, встреченному Вами в Ле­
нинграде и пожелавшему написать о нашей стране хо­
рошее, «никто не сообщил той простой истины, что, по­
жалуй, больше половины вашей страны (то есть СССР)
постоянно закрыто для иностранцев, а также что в ос­
тальном «свободном» районе есть обширные участки,
которые фактически закрыты, поскольку никого туда
не пускают».
Если это действительно так, если Вам не удалось
побывать там, где Вы хотели, то зачем же Вы одновре­
менно с «Открытым письмом» писали в присланных
мне «Путевых заметках»:
«Лица, с которыми мы встречались, всегда были ра­
ды поделиться с нами информацией, и нам была предо­
ставлена полная возможность бывать там, где мы хо­
тели».
Там же Вы писали:
594

«Таким образом, мы имели возможность ознако­
миться с повседневной жизнью многих типичных совет­
ских граждан как в их будничной обстановке, так и в
период отпуска. В Москве мы много ездили на общест­
венном транспорте, иногда оказывались в густой тол­
пе народа в часы пик (в эти часы, как я считаю, пред­
ставляется благоприятная возможность познать харак­
теры людей)».
Откуда Вы знаете, что больше половины нашей
страны закрыто для иностранцев? Ведь Вам ни в одном
из Ваших географических устремлений никем не было
отказано.
Напишите письмо итальянскому писателю графу
Гвидо Пьевена (отнюдь не коммунисту), который вме­
сте со своей женой исколесил всю страну от Ленин­
града до Тихого океана нынешней весной, или Арту­
ру Луиквисту, который был в «запрещенной» Сибири
несколько лет тому назад, и, может быть, их ответы
Вас устыдят.
У нас в стране, так же, впрочем, как и в Велико­
британии, в США, в Италии и в других странах «свобод­
ного мира», есть районы или населенные пункты,
закрытые для иностранцев по соображению государ­
ственной безопасности. И зря Вы в «Открытом письме»
острили насчет Олдермастона и Букингемского дворца.
Есть в Великобритании, например, много американских
баз, доступ в которые, если не ошибаюсь, закрыт не
только для иностранцев, но и для подданных короле­
вы Елизаветы.
Если Вы приехали в нашу страну пусть не как
друг, то хотя бы как объективный путешественник,
зачем Вам понадобилась эта ложь и это, простите за
резкость, «двоемыслие п лицемерие», как Вы изволили
585

выразиться, направляя в своем «Открытом письме» об­
винение не по адресу.
Зарядившись злостью, Вы обратили против нас да­
же то, что «массы вашего (то есть в СССР) населения
воспитаны в доктрине, что народы мира ни в чем не
повинны и что войны вызываются политиками... По­
этому люди готовы проявлять дружелюбие к отдельным
туристам: а на людей Запада, в особенности на англи­
чан и американцев, ничто не производит такого впе­
чатления, как дружелюбие».
Так это же очень хорошо, что паши люди воспита­
ны в такой доктрине, что они не шовинисты, что они
способны через несколько дней после разгневавшей их
провокации с самолетом У-2 устраивать пламенные
овации американским музыкантам и дружески беседо­
вать не с отдельными, а едва ли не со всеми американ­
скими туристами, среди которых, к сожалению, попа­
даются и штатные разведчики. Зачем же Вы и своих
соотечественников, не разделяющих Ваших желчных
выводов о жизни в СССР, выставляете как глупцов и
наивных людей, которых «проклятые большевики» наг­
ло водят за нос по своей стране.
Особенно странно это слышать в адрес сэра
Ч.-С. Сноу, которого Вы соблаговолили назвать «прони­
цательным и осведомленным» человеком. Неужели Вам,
молодому, рано преуспевшему литератору, не претил
этот тон развязной нотации человеку, который дейст­
вительно и проницателен, и талантлив, и осведомлен, и,
как мне кажется, никогда не держал носа по ветру ни
до, ни во время, ни после своей поездки в СССР. А кро­
ме Вас и Ч.-С. Сноу одновременно с Вами были в на­
шей стране и Пирл Байндер и Джон Брейн, на кото­
рых, очевидно, тоже распространяется Ваша нотация.
586

Неужели Вам и Вашему редактору не показалось
кричаще противоречивым то, что Вы, написав в «От­
крытом письме»: «Миллионы людей в Советском Союзе
настойчиво учатся и учат, и такие труды всегда найдут
западного гостя, на которого они произведут впечатле­
ние»,— через несколько строк вдруг, вне логики и
смысла, утверждаете: «В России больше людей, чем в
Англии, получают детальные знания о многих вещах.
Однако концепция «образования» в традиционном,
центральном смысле этого слова у вас, разумеется, от­
сутствует...» «Ваше «образование» не опережает наше,
не отстает от него и не отклоняется в сторону. У вас
нет образования».
Признаюсь Вам чистосердечно, у меня не хватает
умственных способностей постигнуть эту Вашу «кон­
цепцию». Боюсь, что самому Вам она так же мало яс­
на, как и мне.
Обратитесь мысленно к письму, которое Вы опубли­
ковали в «Обсервер». Сколько разных тяжких обвине­
ний Вы, черкнув как метеор по нашему горизонту, об­
рушили на голову нашей политической системы?
В каких тяжких грехах двоемыслия, лицемерия, марионеточности, «способности держать в голове совершенно
отдельно противоречащие друг другу идеи» и т. д. об­
винили Вы людей, которые принимали Вас за серьез­
ного и честного английского писателя, уважительно Вас
слушали, доверительно с Вами беседовали, а потом
стали предметом Ваших издевательств и возведенной
на них напраслины.
У Вас не хватило даже честности назвать поимен­
но людей, которых Вы выставили перед английским
читателем на посмеяние как непроходимых кретинов.
587

Наговорив сотни гадостей в своем неумнам, лице­
мерном и нечестном «письме», Вы величественно за­
являете:
«Я, быть может, снова приеду в Советский Союз,
а может быть, и нет: это зависит от того, вызовут ли
у вас раздражение несколько откровенных высказыва­
ний».
Не скрою, своего Вы добились. Рассчитанное на то,
чтобы вызвать раздражение, «Открытое письмо» до­
стигло своей цели. Ведь люди, с которыми Вы встреча­
лись, еще не забыли, что Вы говорили о литературе, о
жизни в нашей стране, о людях, когда были здесь,
когда рассыпались в комплиментах по поводу якобы
поразившего Вас знания английской и другой зарубеж­
ной литературы, широты читательских интересов
и т. д. и т. п.
Кроме того, что я слышал вместе с другими, при­
сутствуя на Вашей лекции в библиотеке иностранной
литературы, и в ряде бесед с Вами, я читал еще и Ва­
ше письмо мне и Ваши «Путевые заметки», писать ко­
торые уже в Лондоне Вас пикто не понуждал. Если бы
под «Открытым письмом» стояла подпись господина
Эдуарда Крекшоу или одного моего лондонского знако­
мого, неоднократно развивавшего мысли и оценки, вы­
сказанные в Вашем письме, все было бы понятно и ло­
гично. Но под письмом в «Обсервер» стоит подпись
«Джон Уэйн».
Я могу только предположить, что по пути от почто­
вого ящика к своей квартире, после того как были по­
сланы письма и статья в Москву, Вы были атакованы
каким-то рыцарем «холодной войны» и, не выдержав
стремительной атаки, пустились в клевету и измышле­
ния.
588

В расчете на непринужденный английский юмор Вы
кончаете свое тяжеловесное письмо словами:
«Я надеюсь, что эта история, товарищи, вызовет у
вас смех. Я хотел бы проститься с вами, оставив вас в
хорошем настроении, а я знаю, что русские любят
шутку...»
Скверно Вы пошутили, Джон Уэйн. Плохой Вы
юморист. И я не представляю себе, как бы Вы при
возможной будущей встрече глядели в глаза «очарова­
тельной и умной женщине-профессору», которую Вы
так не по-джентльменски (как, впрочем, и других со­
ветских людей) предали осмеянию и поношению в уго­
ду своему не очень чистоплотному желанию услужить
пропагандистам «холодной войны» и выслужиться пе­
ред ними.
Прочитав Ваше «Открытое письмо», и Ваше личное
письмо ко мне, и Ваши «Путевые заметки», я спраши­
ваю Вас, мой случайный знакомый Джон Уэйн,— кото­
рый же из Вас настоящий?
I960

ПРИМЕЧАНИЯ

А. Сурков больше сорока лет находится в гуще литера­
турной жизни. За это время он многократно участвовал в де­
батах И дискуссиях по злободневнейшим вопросам ее разви­
тия, выступал как критик и рецензент, делился с товарищами
по перу и читателями своими мыслями о классическом насле­
дии и полемизировал с идейными противниками.
«Рецензируя ли новые книги или участвуя в бесчислен­
ных дискуссиях о путях развития советской поэзии,— пишет
А. Сурков,— я пытался находить и раскрывать в нашей поэ­
зии и поэзии друзей признаки трго, что у нас с начала три­
дцатых годов принято называть методом социалистического
реализма, признаки народности, гражданственности, партийно­
го начала в лирике, утверждать такие наиболее массовые
вицы поэзии, как жанр песенной лирики».
Долгое время весь этот обильный материал был разбросан
по страницам газет и журналов (не говоря уже о стеногра­
фических отчетах различных заседаний, совещаний и пр., где,
к сожалению, до сей поры таятся многие острые, интересные
высказывания поэта) и оставался малоизвестным широкому
кругу читателей.
591

Лишь недавно А. Сурков собрал свои наиболее значитель­
ные литературно-критические выступления в книгу «Голоса
времени (Заметки на полях истории литературы. 1934—
1965)». («Советский писатель», М. 1965.)
Состав этой книги, за редким исключением, и положен в
основу настоящего тома.
Готовя книгу к изданию, автор внес в первоначальные
тексты статей некоторые изменения и дополнения, которые
нами в дальнейшем специально не оговариваются. А. Сурков
пояснял, в частности, что «подвергал опубликованное ранее
главным образом стилистической правке, не пытаясь модерни­
зировать свои позиции и взгляды тех лет. Исключение со­
ставляют лишь моменты, связанные с отражением в статьях и
выступлениях терминологии и формулировок, присущих не од­
ному мне в период культа личности, когда имя И. В. Сталина
исторически неправомерно было абсолютным синонимом со­
держания понятий «партия», «народ», «социализм».

Пушкин перед лицом нашего времени (стр. 7).— Статья
эта была прочитана автором на четвертом пленуме Союза пи­
сателей СССР, посвященном памяти великого русского поэта.
Впервые напечатана в «Литературной газете», под названием
«Любимый народный поэт», 26 февраля 1937 года.
Стр. 14. Полуяров — герой романа в стихах И. Сельвинского .«Пушторг».
Опанас — герой поэмы Э. Багрицкого «Дума про Опанаса».
«Возьми меня в переделку...» — цитата из стихотворения
В. Луговского «Письмо к республике от моего друга».
Солнце русской поэзии (стр. 18). — В основу статьи легли
одноименная статья («Огонек», 1949 г., № 23, стр. 2—3), а
также «Пушкин с нами» («Культура и жизнь», 31 мая 1949 г.).
В настоящем виде впервые — в книге «Голоса времени».

592

Основоположник-новатор (стр. 30).—Впервые, под назва­
нием «Бессмертная традиция», в газете «Правда», 10 июня
1949 года.
Великий русский поэт-демократ (стр. 36).— В основу легли
статьи, написанные А. Сурковым о Некрасове в 30—40-х годах
(см. «Вечерняя Москва», 7 января 1938 г., «Правда», 4 декаб­
ря 1946 г.). Впервые — в книге «Голоса времени».
Стр. 37. «Еще Некрасов и Салтыков...» — цитата из статьи
В. И. Ленина «Памяти графа Гейдена» (Полное собрание со­
чинений, изд. 5-е, т. 16, стр. 43).
«Некрасов колебался...» —цитата из статьи В. И. Ленина
«Еще один поход на демократию» (Полное собрание сочине­
ний, изд. 5-е, т. 22, стр. 84).
Некрасов-сатирик (стр. 51).— Впервые в «Литературной га­
зете», 20 августа 1937 года.
Доколе не истребится род человеческий (стр. 64).—Впер­
вые в «Литературной газете», 25 апреля 1964 года.
Держатъ лирический порох сухим! (стр. 71).— Речь на
Первом Всесоюзном съезде советских писателей 29 августа
1934 года. Впервые — в «Литературной газете», 1 сентября
1934 года.
^Стр. 75. Кавалеров — герой повести Ю. Олеши «Зависть».
Стр. 76. Оконный — герой трагедии И. Сѳльвинского
«Командарм два».
Песенники, на середину! (стр. 83).—Впервые в журнале
«Знамя», 1934 г., № 8.
К народной поэзии социализма! (стр. 112).— Впервые, под
названием «О советской поэзии», в «Литературной газете»,
16 февраля 1936 года.
Стр. 113. «...при коммунистической организации общест­
ва...» — цитата из работы К. Маркса «Немецкая идеология»
(К. Маркс и Ф. Энгельс, Собрание сочинений, изд. 2-е,
т. 3, стр. 393).

20

а,

Сурков, Т. 4

593

Стр. 126. «Не вчера ли к Петровым заплечным работам...» —
цитата из стихотворения Н. Тихонова «Не бабьи издевки, не
бороде патриаршей...».
«Над нами восходят созвездья чужие...»
цитата из сти­
хотворения Э. Багрицкого «От черного хлеба и верной
жены...».
Что же такое формализм?
1. Мастера и виртуозы

(стр. 145)
Впервые в «Литератур­
ной газете», 22 мая 1934 года.
Стр. 145. «Турандот».— Речь идет о постановке сказки
К. Гоцци «Принцесса Турандот» в театре имени Евгения Вах­
тангова. «Последний решительный»—пьеса Вс. Вишневского;
«Горячее сердце» — пьеса А. Н. Островского.
Стр. 148. «Нева металась, как больной...» — цитата из поэ­
мы Пушкина «Медный всадник». «Как пахарь, битва отды­
хает»— из его же поэмы «Полтава».
2. О некоторых элементарных вещах (стр. 154)Впервые
в «Литературной газете», 4 декабря 1935 года.
Песня строить и жить помогает (стр. 163).—Публикуется
впервые.
Стр. 179. «Чувство нового, завоеванное...» — цитата из сти­
хотворения Н. Асеева «Чувство нового».
Стихи в строю. Начало разговора (стр. 184).— Впервые, в
несколько сокращенном виде и под названием «Лицом к ог­
ню», в «Литературной газете», 22 июля 1961 года. Предваряя
публикацию, А. Сурков писал: «Это, пожалуй, первая попытка
обзора поэзии в годы войны, и, может быть, она имеет ка­
кой-то литературно-исторический интерес. Мне кажется, что
некоторые вопросы, поднятые девятнадцать лет тому назад, не
перестали быть актуальными и ныне».
Аналогичные мысли А. Сурков в те годы высказывал не
раз (см. его статьи о войне 1939—1940 годов в третьем томе
настоящего издания, а также неопубликованную стенограмму
594

его творческого отчета в 1943 году, хранящуюся в Централь­
ном государственном архиве литературы и искусства, фонд
631, единица хранения 132, листы 1—16 обор.).
Стр. 189. «...улице-воровском» существовании поэтов...» —
На улице Воровского в Москве находился и находится Союз
писателей СССР.
Стр. 201. «Но некоторые поэты как-то не меняются»...—
В творческом отчете (см. выше) А. Сурков говорил: «...здесь
в Москве я два раза слышал выступления одного литератора,
с первого же дня находящегося на войне: «С первого дня
кочую от батальона к полку, от полка к дивизии, от дивизии
к штабу армии...» И я заранее могу себе представить, что он
обязательно приведет пример, в котором внешне грубый чело­
век о очень богатой натурой под музыку пушек слушает му­
зыку — Чайковского и Бетховена. Он, этот литератор, еще до
войны составил себе такое представление о воюющем совре­
меннике. И несмотря на то что жизнь упорно показывает,
что на деле все бывает грубее, совсем не так, он до сих
пор ходит с этими схемами и выдает их за подлинную
жизнь».
С народом и для народа (стр. 205).— Впервые под назва­
нием «Советская поэзия в дни Отечественной войны» (стено­
грамма публичной лекции), Л. 1944.
Молодые голоса (стр. 234).— Впервые в «Литературной га­
зете», 2 декабря 1944 года. О стихах Марка Соболя А. Сурков
писал в журнале «Смена» («Стихи Марка Соболя», 1945 г.,
№ 1).
Предчувствие победы (стр. 242).— Впервые в «Литератур­
ной газете», 7 ноября 1944 года.
Поэзия народа-победителя (стр. 250).—Впервые в «Лите­
ратурной газете», 17 мая 1945 года. В этой публикации было на­
звано имя автора стихотворения «Передний край» — В. При­
бытков.
20е

595

Учиться, но не имитировать! (стр. 267).— Впервые в «Ли­
тературной газете», 7 сентября 1949 года.
Поэма Г. Горностаева «Кремлевские звезды» появилась в
•журнале «Октябрь» (1949 г., № 3) и вызвала продолжитель­
ную дискуссию, возникшую после рецензии Ир. Питляр «Пло­
ды стилизации» («Литературная газета», 24 августа 1949 г.)
и ответа на нее С. Кирсанова «Учиться ли у Маяковского?»
(«Литературная газета», 3 сентября 1949 г.).
Стр. 275. Дядя Михей — автор рекламных стихов на доре­
волюционные табачные изделия.
Стр. 279. ...«раешник Фомы Смыслова».— Имеется в виду
«Заветное слово Фомы Смыслова» С. Кирсанова.
Как сложилась песня (стр. 280).— Впервые в книге «Го­
лоса времени».
У слияния песен (стр. 290).— Впервые в сборнике «День
поэзии, 1963», «Советский писатель», М. 1963.
О ликвидации последствий культа личности (стр. 309).—
Впервые в книге «Голоса времени».
Литература, партия, государство (стр. 320)Впервые в
книге «Голоса времени».
Стр. 321. Статья В. И. Ленина «Партийная организация и
партийная литература» — см. Полное собрание сочинений,
изд. 5-е, т. 12, стр. 101—102.
Стр. 322. «В обществе, базирующемся на частной собственг
ности...» и «Но, понятно, мы — коммунисты...» — цитируется по
книге «Воспоминания о Ленине», Госполитиздат, 1957, стр. 455.
«Владимир Маяковский» (стр. 333).— Впервые в журнале
«Литературная учеба», 1936, № 4.

Слово о Демьяне Бедном.
1. Зеркало нашей судьбы (стр. 355).—Впервые в «Литера­

турной газете», 20 мая 1936 года.
2. . Боевой запевала рабочего класса (стр. 360).— Впер­
вые в книге: Демьян Бедный, Собрание сочинений в вось.596

ми томах, т. 1, Изд-во «Художественная литература», М. 1963,
стр. 5—18.
Анна Ахматова (стр. 379).— Впервые в книге: Анна Ахм,а т о в а, Стихотворения (1909—1960), Гослитиздат, М. 1961.
Впоследствии А. Сурков отозвался на смерть поэтессы статьей
«Поэты не умирают» («Новый мир», 1966, № 3).
Николай Гаврилович Полетаев (стр. 388).— Впервые в жур­
нале «Октябрь», 1935, № 5.
В поисках правды века (стр. 395).— Впервые, под назва­
нием «Солдат пролетарской армии», в альманахе «Эдуард Баг­
рицкий», «Советский писатель», М. 1936, стр. 335—341.
Вровень с временем (стр. 404).— Впервые в «Литературней
газете», 21 июня 1960 года.
Уральский волшебник (стр. 415).— Впервые в «Литератур­
ной газете», 29 января 1949 года.
Поэт братского народа (стр. 423).— Впервые в книге:
Микола Бажан, Дорога, «Художественная литература», М.
1964. Некоторые мысли этой статьи были ранее высказаны
автором в рецензии «Голос поэта» («Литературная газета»,
17 ноября 1960 г.).
Песенник Страны Советов (стр. 431).— Впервые в «Лите­
ратурной газете», 30 марта 1941 года. См. также статью
А. Суркова «Памяти В. И. Лебедева-Кумача» («Литературная
газета», 23 февраля 1949 г.).
Виктор Гусев (стр. 443).— Впервые в книге: Виктор
Гусев, Избранное, «Советский писатель», М. 1948. На смерть
поэта А. Сурков отозвался статьей «Сын своего времени»
(«Литературная газета», 25 января 1947 г.).
Гимн Человеку (стр. 453).—’Впервые в журнале «Новый
мир», 1962, № 4 (рецензия на издание книги Э. Межелайтиса
«Человек» в Вильнюсе, 1962 г.).
Расстрелянная песня (стр. 460).—Впервые в книге: Ни­
кола Вапцаров, Песни о человеке, Гослитиздат, М. 1952.
597

Завещание бойца (стр. 469).— Впервые, под названием
«Исповедь сильного сердца», в газете «Правда», 28 апреля
1947 года. Рецензия на издание книги Ю. Фучика «Слово пе­
ред казнью», Государственное издательство иностранной ли­
тературы, 1947 г., перевод Т. Аксель и В. Чешихиной.
Певец рабочего гнева
(стр. 475).— Впервые в книге:
Петр Бѳзруч, Силезские песни, Гослитиздат, М. 1958. Вто­
рая часть статьи, под названием «Две встречи», ранее публи­
ковалась в «Литературной газете», 17 сентября 1957 года.
До последнего дыхания (стр. 488).— Впервые, под назва­
нием «Голосом сердца», в книге: Назым Хикмѳт, Избран­
ные стихи, Гослитиздат, М. 1962.
Сквозь железо тюремной решетки (стр. 497).—Впервые,
под названием «Предисловие переводчика», предваряло публи­
кацию стихов Фаиз Ахмад Фаиза в «Новом мире», 1960, № 4. За­
тем, под названием «Голос мужественного сердца», вошло в кни­
гу: Фаиз Ахмад Фаиз, Руки ветра, Гослитиздат, М. 1960.
Мой друг Антал Гидаш (стр. 508).— Впервые в журнале
«Новый мир», 1960, № 12, как предисловие к «Стихам разных
лет» А. Гидаша.
Поэт-гуманист (стр. 514).— Впервые, под названием «По­
эзия человечности», в книге: Сальваторе Квазимодо,
Моя страна — Италия, Издательство иностранной литературы,
М. 1961, стр. 5—10.
От имени бедных людей (стр. 522).— Впервые в книге:
Иньяцио Буттитта, Я не поэт, «Прогресс», М. 1964.
Книга скорби, надежды, любви (стр. 531).— Впервые, под
названием «...И счастье перестало быть мечтою (Книга скор­
би, надежды, любви)», в «Литературной газете», 18 июня
1964 года.
Стихи югославских поэтов (стр. 542).—Впервые, под на­
званием «Поэзия сильных сердец», в книге «Поэты Югославии
XIX—XX вв.», «Художественная литература», М. 1963.

598

О ложной u подлинной правде искусства (стр. 555).-—
Впервые в «Литературной газете», 22 декабря 1945 года.
Политические

причины

и

эстетические

следствия

(стр. 565)Впервые в журнале «Иностранная литература»,
1961, № 6.
По законам «холодной войны» (стр. 574).— Впервые в жур­
нале «Иностранная литература», 1959, № 10.
Который же из вас настоящий Джон Уэйн? (Открытое
письмо одному английскому романисту) (стр. 579).— Опубли­

ковано в лондонском еженедельнике «Observer» в 1960 году.
Публикуется по книге «Голоса времени».
А. Турков

алфавитный указатель
ПРОИЗВЕДЕНИЙ А. А. СУРКОВА,
вошедших в данное Собрание сочинений

Абориген поет под гитару — 2, 23В.
Август 1055 года. Фаиз Ахмад
Фаиз — 2, 561.
Австралия поет —2, 261,
Агитатор — 1, 95.
Аллея Побед — 1, 590.
Английскому священнику — 2, 74.
Анна Ахматова — 4, 379.
Армейские вапевки — 2, 315
Атака —1, 171.

Баллада о двух солдатах — 1, 454.
Баллада о пехотной гордости —
1, 472.
Баллада о политруке — 1, 288.
Батарея меняет позицию — 1, 98.
«Без малого пятнадцать лет на­
зад...» — 2, 252.
Белоруссия — 1, 509. '
Бессмертная песня — 2, 284.
Бессонница. Отон Жупанчич — 2,
467.
Биверта —1, 80.

Битва на Висле — 1, 588.
Близок день. Фаиз Ахмад Фаиз 2, 546.
Боевая песня. Йован ЙовановичЗмай — 2, 529.
Боевое наследство — 1, 67.
Боевой запевала рабочего клас­
са — 4, 360.
Боль неслышно войдет. Фаиз Ахмад Фаиз — 2, 557.
Большая война.
Хроника — 1,
159.
«Бьется
в
тесной
печурке
огонь...» — 2, 347.
«Было холодно, было невесе­
ло...» — 1, 270.

«В громе яростных битв проле­
тают над нами...» — 1, 342.
В день получки. Тоне Селишкар —
2, 485.
«В дыму пожаров тонет даль
седая...» — 1, 338.
ROO

«В жизни бывает много ут­
рат...» — 1, 147.
В завтрашней Индии—2, 151.
В засаде — 1, 150.
В июле —1, 316.
В июльский день — 2, 189.
В канун Октября — 2, 179.
В Колонном зале — 2, 235.
«В косом дожде, по косого­
рам...» — 1, 507.
В краю Бернса — 3, 385.
В метель — 1, 61.
«В неволе тяжко,
хоть на
воле...». Гарас Шевченко — 2,
385.
В новогоднюю ночь — 1, 284.
«В печи пылают весело дро­
ва...»—2, 110.
В поисках правды века — 4, 395.
В поле — 1, 203.
«В
полях
ревет,
по-волчьи
зла...» — 1, 329.
В секрете — 1, 231.
«В смертном ознобе под ветром
трепещет осина...» — 1, 332.
«В социализм дорога далека...» —
2, 177.
В старом городе — 1, 78.
В Стране Одиноких Людей — 2,
105.
В страну чудес —2, 130.
«В тот день впервые вскинув
на плечо...» — 2, 172.
«В три часа пополуночи подняли
взвод...» — 1, 271.
Вдовья (Белорусская) — 2, 376,
Великий русский поэт-демократ
(К 125-летию со дня рожде­
ния Н. А. Некрасова) — 4, 36.
Венеция — 2, 196.
Весна на фронте — 1, 516.

21 А. Сурков, т. 4

601

Весна человечества («Над сушей
земной, над соленым просто­
ром...»)—2, 49.
Весна человечества ( «Было это
ровно сорок лет назад...») —
3, 41.
Вестминстерское
аббатство — 2,
72.
Вечер в Гамбурге — 1, 75.
Вечер в Милане — 2, 203.
Вечер в тюрьме. Фаиз Ахмад Фа­
из — 2, 551.
Вечер воспоминаний — 1, 190.
«Вечер. Звездное небо. Сухумский
вокзал...» — 2, 225.
Вечерняя молитва в ведийской
школе Читторгарха — 2, 136.
Взвейся, ветер! Йован-ЙовановичЗмай — 2, 528.
Взгляд вперед — 1, 499.
Видение. Матей Бор —2, 512.
«Видно, выписал писарь мне
дальний билет...» — 1, 431.
«Видят ли ветки при звездах...»
Антал Гидаш — 2, 534.
Виктор Гусев — 4, 447.
Владимир Маяковский — 4, 337.
Водопад («Из обомшелых, угрю­
мых скал, из разверстой зем­
ли...») Гоне Селишкар — 2,498.
Водопад
(«Меж
одиноких
скал...»)
Отон
Жупанчич—
2, 465.
Возвращение — 1, 347.
Возвращение кузнецов. Раджпутская легенда — 2, 309.
Возвысьте голос, честные люди! —
2, 21.
Война — 1, 39.
«Войны имеют концы и нача­
ла...» — 1, 514.

Ворота Дракойа — 2, 122.
18 августа — 2, 298.
18 марта — 1, 494.
Воскресенье в Вест-Энде — 2, 62.
«Вот
бомбами
разметанная
гать...» — 1, 339.
«Враг вошел в мой дом и раз­
бил...» — 1, 313.
«Время, что ли, у нас такое?..» —
1, 258.
Вровень с временем — 4, 404.
«Все мы люди...» — 2, 296.
«Все надо пережить, все выне­
сти...» — 1, 446.
«Все тяжелее день ото дня...»—
1, 223.
Встреча ( «На цыганский ро­
манс...»)—1, 49.
Встреча ( «Хрустит снежок мо­
розный, жесткий...») — !, 349.
Вступление в книгу. Сречко Косовел — 2, 471.
Вторая молодость — 3, 266.
Выздоровление — 1, 438.
Вылазка в будущее — 2, 278.
«Выступаешь ты скромно, учти­
во...» Иван Франко — 2, 406.
Газель, Файз Ахмад Фаиз — 2,
549.
Газета на фронте — 3, '95.
Гвардейцы идут в атаку—1,
399.
Гвоздильщики. Отон Жупанчич—
2, 456.
Герой — 1, 31.
Герой Хиросимы. Матей Бор — 2,
514.
Гимн Человеку — 4, 453.
Глоток воды — 1, 542.
Год спустя — 3, 144.

602

Голод
(«Волк-голод...»).
ОтоН
Жупанчич — 2, 454.
Голод ( «Голод камни стен из­
грыз...»). Сречко Косовел—2,
476.
Голос Москвы — 2, 124.
Горец, спустись... ( Словенскаякраинская) — 2, 366.
Город О. — 1, 391.
«Гражданину мира» — 2, 52.
Грибной дождь — 1, 205.
Гриша Танкин с «мессершмит­
том» воюет — 3, 116.
«Грузовики, рыча, неслись кудато...» — 1, 315.
«Гудки и ветер дальнего марш­
рута...» — 2, 170.
Датская сказка — 2, 35.
«Два гения столетие назад...» —
2, 7.
Двадцатилетним — 1, 210.
Двадцать пять. Карел ДестовникКаюх — 2, 523.
Две даты — 2, 278.
Две песни. Максим Рыльский —
2, 408.
Две судьбы — 3, 286.
Двое ( «Их было двое. Враг их
окружал...») — 1, 320.
Двое ( «С утра лежит обманчи­
вый покой...» ) — 2, 292.
Двое ночью — 1, 480.
Девичья — 2, 342.
Девичья печальная — 2, 324.
Девочка и солдат — 1, 397.
Девушка на горе — 2, 128.
Девушка на заре —1, 198.
Девушка с ведрами (Татарская)—
2, 372

Девушка у хаїтя всФала (Словенская-краинская) — 2, 370.
Девятнадцатый — 1, 73.
Дед Талаш—1, 321.
«Декабрь по дорогам гонит пур­
гу...» — 1, 340.
Декабрьский дневник — 1, 257.
Дело было весной—1, 83.
Дело было зимой — 3, 19.
Деникин — 1, 123.
День рожденья — 2, 126.
День торжества— 1, 595.
Держать лирический порох су­
хим! (Речь на Первом Все­
союзном съезде советских пи­
сателей) — 4, 71.
Десять и тысяча. Артур Лундк­
вист — 2, 540.
«Детей не ждет тепло родного
крова...» — 1, 304.
«Детей убил и дом поджег...» —
1, 343.
Дети без молодости. Тоне Селишкар — 2, 491.
Детство героя. Главы из поэмы —
1, 236.
Джи-Ай - 2, 83.
Дитя.
Тоне
Селигикар — 2,
489.
До последнего дыхания — 4, 488.
Доколе не истребится род челове­
ческий — 4, 64.
Дом в Аллоуэе—2, 158.
Дом в Бандунге — 2, 250.
«Домик наш мал...» — 1, 260.
Домой! — 2, 256.
Дорога («Да будет по монаршей
воле!..») — 1, 247.
Дорога ( «Дым над кадилом паху­
чий и едкий...») — 1, 228.
Дорога в Китай — 2, 116.

21*

603

«Дорога — И трепет ракет над
ней...» — 1, 412.
Дорога на Брашов — 3, 343.
Дорога на Керманшах — 2, 57.
Дорога на юг — 2, 26.
«Дорогая моя! Неизменный мой
друг!..»— 1, 604.
«Дорогая,
хорошая,
сердце
мое!..» — 1, 264.
Дороги ведут на запад— 1, 345.
«Дороги дальние пыльны...» — 1,
308.
Дочери — 1, 531.
Дрейчник Андрей говорит. Миле
Клопчич — 2, 502.
«Друг мой! В таежной ночной
тишине...» — 1, 262.
Дружба («Сюрпризы начались с
утра...») —2, 149.
Дружба («Такой уж у нас бес­
покойный характер...») — 1, 376.
Дума солдатки — 1, 487.
«Думы мои, думы мои! Горе,
думы, с вами!..» Тарас Шев­
ченко — 2, 399.
«Дум мои, думы мои, кровные,
родные!..» Тарас Шевченко —
2, 388.
«Еловая ветка, в костре дого­
рая...» — 1, 274.
«Если тюремщик бумагу с пером
отберет...» Фаиз Ахмад Фаиз —
2, 545.
Есть такие строки... Максим
Рылъский — 2, 413.

Жалоба британца — 2, 81.
Железный поток —3, 241.
«Жизнь в втом доме больше не
жилица...» — 1, 267.

Аизнь и мечта — і, 539.
Жить привольно в Нагорье (Словенская-краинская) — 2, 368.

«Золотой якорь» — 1, 238.
Золотые руки — 3, 293.
Зоя — 2, 40.

За голубым Дунаем — 3, 355.
За нашей спиной Москва — 1,
302.
«За окопами — серая лента ре­
ки...» — 1, 424.
«За отмелью сухой песок...» —
2, 303.
За снежным барьером Яйлы — 1,
200.
Завещание бойца — 4, 469.
«Завывают по-волчьи
осколки
снаряда...» — 1, 423.
Запела дивчина (Белорусская) —
2, 365.
Заповедь мстителей — 1, 387.
Засияет. Антал Гидаш — 2, 537.
Застольная песня
(«Землянка
тесна и темна...») — 2, 354.
Застольная песня («На совесть
отрыта землянка...» — 1, 372.
Защитник Сталинграда — 1, 460.
Звездочка — 2, 98.
«Звенит под лыжами стеклянный
наст...» — 1, 268.
Звонко, звонко песни пела (Словенская-краинская) — 2, 369.
«Здесь россыпь звезд жемчуж­
ная...» — 2, 12.
Здравствуй, Австралия! —2, 237.
Земля под пеплом — 3, 179.
Зеркало нашей судьбы — 4, 355.
Зимняя песня — 1, 206.
Знамя — 1, 43.
«Знаю — ты тоскуешь,
доро­
гая...» — 1, 417.
«Золотилось взгорье за
ок­
ном...» — 2, 89.

И будет так — 1, 500.
«И день
и ночь — и
сутки
прочь...» — 1, 572.
И жизнь хороша, и жить хоро­
шо — 3, 85.
«И кажется мне иногда...» — 2,
ИЗ.
«И опять на заре померещилось
мне...» — 1, 432.
«И старость уж совсем не за го­
рами...» — 2, 47.
Из иранского дневника — 2, 9.
Из Октябрьского дневника 1962
года — 2, 290.
Изобретатель — 1, 56.
Икар —1, 127.
Икбал. Фаиэ Ахмад Фаиэ — 2, 543.
Исповедь воина — 1, 358.
История —2, 134.
Исход — 1, 173.
Июльский день — 1, 395.

вопросу о безопасности — 1,
154.
К народной поэзии социализма!
(Доклад на минском пленуме
правления ССП) — 4, 112.
Как возрастанье. Сречко Косовел — 2, 479.
Как Гриша Танкин фашистов об­
манул — 3, 114.
«Как долга эта зимняя ночь!..» —
1, 337.
Как забыть... Максим Рыльский—
2, 410.
Как сложилась песня... — 4, 280.
Капельдудка — 3, 224.
К

604

Ленин — 1, 583.
Ленинская — 2, 317.
Лес, повитый серебристой дым­
кой... Максим Рыльский — 2,
411.
«Лес притаился, безмолвен и
строг...» — 1, 306.
Лесной бой под Полоцком — 1,
570.
Летний вечер —1, 201.
Летняя песня — 2, 343.
Ликвидация — 1, 241.
Лирическая песня — 2, 356.
Литература, партия,
государ­
ство — 4, 320.
«Лица в ожогах мороза...» —
1, 261.
Лицом к лицу—3, 158.
Лондонский нищий — 2, 70.
«Луна висит над опаленным са­
дом...» — 1, 433.
Любовное томление по родине.
Антал Гидаш — 2, 536.
Люди высокого роста — 3, 72.
Люди одного завода — 3, 253.
«Людского счастья малою кру­
пицей...» — 2, 307.

Китайский пейзаж — 2, 120.
Клик! — говорят
ножницы — 2,
266.
Ключи к сердцу— 1, 374.
Клятва воина — 1, 296.
Клятва над гробом —1, 121.
Клятва над кровью — 1, 365.
Книга скорби, надежды, любви —
4, 531.
Когда долго идет дождь—1, 445.
«Когда устану или затоскую...» —
2, 95.
Коло молодости. Йован Йованович-Змай — 2, 524.
Коль идешь ты... Максим Рыль­
ский — 2, 412.
Командир Исаев — 1, 102.
Командиры — 1, 185.
Конармейская песня — 2, 326.
Контузия — 1, 543.
Koc-Арал — 1, 253.
Космонавт — 2, 281.
Который же из вас настоящий
Джон Уэйн? (Открытое письмо
одному английскому романис­
ту) — 4, 579.
Кровь и пламя. Матей Бор — 2,
510.
«Кружилась метель возле тощих
берез...»— 1, 276.
Кто ходил? Сречко Косовел — 2,
474.
Кубанская казачья — 2, 358.
Кузнецы. Отон Жупанчич — 2,
458.
«Курганами славы покрыта род­
ная равнина...» —1, 341.

«Мандолина выводит тоненько,
тоненько...» — 1, 277.
Марианна — 2, 210.
Марш коммунистов — 2, 221.
Мастера и виртуозы — 4, 145.
Мать («Дым костра. Сырых ши­
нелей груда...» ) — 1, 427.
Мать («Черные хаты в солнечном
огне...»). Тоне Селишкар — 2,
487.
«Меж взрослых рабочих маль­
чишечьи стайки...» — 2, 274.
Минер — 1, 566.

«Легка слеза людская, невесо­
ма...» Антал Гидаш — 2, 533.
«Денивец Гарри» — 2, 263.

605

Минца. Тоне Селишкар — 2, 495.
«Мир детства моего на дне мор­
ском исчез...» — 2, 97.
«Мне безразлично, жить я бу­
ду...» Тарас Шевченко — 2, 381.
Мое окно. Фаиз Ахмад Фаиз — 2,
556.
Мой друг Антал Гидаш — 4, 508.
Мой отец шахтер. Миле Клопчич — 2, 500.
Мой современник — 2, 219.
«Мой сын синеглазый!..» — 1,
324.
Молитва — 1, 64,
Молодая Румыния — 3, 343.
Молодая эпоха побед — 2, 37.
Молодой коммунист Петр Вату­
тин—3, 218.
Молодые голоса — 4, 234.
Морская пехота — 2, 350,
Москва («Глаза твои жарким го>рят огнем...»). Антал Гидаш —
2, 535.
Москва («Еще в тумане дальние
посады...») — 2, 19.
Московская картинка — 1, 344.
«Мост. Подъем. И с крутого
взгорья...» — 1, 506.
Моя молитва. Христо Ботев — 2,
435.
Музы и пушки — 3, 80.
Мы вернулись в Богучар — 3, 188.
Мы умираем на темных дорогах.
Фаиз Ахмад Фаиз — 2, 554.
Мыс Каморин — 2, 147.

На венском перекрестке — 2, 87.
На воздушных путях Ирана — 3,
303.
На вокзале — 1, 230.
На границе — 1, 208.

На делийском базаре — 2, 258.
На дипломатическом приеме — 2,
67.
На закате — 1, 512,
На меже — 1, 393.
На мертвом поле — 1, 233.
«На миг скупой паек прохла­
ды...» — 2, 10.
«На нашу долю выпал трудный
век...» — 1, 430.
На привале — 1, 491.
На родине — 1, 196.
На российской земле — 1, 493.
На тегеранском базаре — 2, 13.
На юге— 2, 118.
Набережная — 1, 41.
Над водами Ганга — 3, 375.
«Над выжженной землею пыль
клубится...» — 1, 331.
Над Гангом — 2, 132.
Над зеленой могилой (Белорус­
ская) — 2, 363.
Над картой Союза — 1, 118.
«Над пашней, солнцем разогре­
той...» — 2, 272.
«Над умытым росой
кирпи­
чом...» — 1, 420.
«Над хлебами битыми и мяты­
ми...» — 1, 576.
Надпись на книге «Три тетра­
ди» -■ 1, 560.
Наедине с собой — 1, 225.
Народная любовь к Ильичу—3, 26.
Начало — 1, 159.
Наша Москва — 3, 50.
Наша сила — 2, 243.
«Не вернулся из похода ..» Та­
рас Шевченко — 2, 390.
«Не забудь, не забудь...» Иван
Франко — 2, 404.
Неаполитанские мелодии — 2, 204.

606

О ложной и подлинной правде
искусства — 4, 555.
О нежности —1, 37.
О некоторых элементарных ве­
щах — 4, 154.
О песне — 1, 129.
О проданной славе — 2, 229.
«Облака рыхлы и белогруды...»—

Незабываемое — 3, 35.
«Незрячие глаза остекленели...» —
1, 503.
Некрасов-сатирик — 4, 51.
Немало способов на свете есть...
Фаиз Ахмад Фаиз — 2, 552.
«Необозримой чередою...» Иван
Франко — 2, 403.
Непобежденные — 3, 151.
Нет страны. Юлиан Тувим —- 2,
441.
«Нет той березы, нет того крыль­
ца...» — 2, 174.
Нефтяная столица — 3, 278,
Николай Гаврилович Полетаев —
4, 388.
Николай Майборода — 1, 292.
Н. Костомарову. Тарас Шевчен­
ко — 2, 383.
Ночная песня — 2, 145.
Ночная пирушка в Карадайле —
2, 166
Ночная прогулка — 1, 138.
Ночная улица в Риме — 2, 206.
Ночники — 1, 294.
Ночной марш—1, 581.
Ночной привал под Эйдткуненом — 1, 578.
Ночной разговор—!, 178.
Ночной рейд — 1, 100.
Ночной собеседник — 1, 462.
Ночь в сентябре — 1, 425.
Ночь над Осколом — 1, 389.
Ночь перед боем — 1, 450.

О
О
О
О
О

2, 9.

«Обходя караулы, к снегам при­
падая...» — 1, 328.
Одна мелодия. Петр Безруч — 2,
446.
Однажды ночью — 1, 361.
«Ой, крикнули серы гуси...»
Тарас Шевченко — 2, 394.
Ой, Маруся, Маруся (Украин­
ская) — 2, 361.
Октябрь — 1, 213.
Октябрьский триптих — 2, 183.
«Он не стонал. Он только хму­
рил брови...» — 1, 266.
Ондраш. Ондра Лысогорский — 2,
452.
«Опять этот долгий, прерывистый
вой...»—1, 311.
Ориентальный сюжет — 2, 55.
Осеннее. Якуб Болас — 2, 430.
Основоположник-новатор — 4, 30.
«Осторожно пощупал — кисет не
промок...» — 1, 272.
От имени бедных людей — 4, 522.
«От пушки на
лугу косая
тень...» — 1, 415.
Ответ — 2, 114.
Отец. Ондра Лысогорский — 2,
451.
Открытка — 2, 143.
Отряд идет в атаку — 1, 234.
Отчаяние — 1, 252.
Отчизна
(«Входили шагом в

братстве—2, 215.
войне и детях <— 1, 33.
волках — 2, 231.
Грише Танкине — 3, 114.
ликвидации последствий куль­
та личности — 4, 309.

607

долины...»). Леонид Первомай­
ский — 2, 421.
Отчизна ( «Посреди проклятий и
воя...» ) — 1, 187.
Память — 2, 226.
«Паникмахер» — 3, 109.
Парижская весна — 2, 208.
Партизаны. Янка Купала—2, 428.
Пасечник — 3, 213.
Певец во стане русских воинов,
или Краткий отчет об очеред­
ной командировке Вашего соб­
ственного корреспондента — 1,
551.
Певец рабочего гнева — 4, 475.
Первое мая. Юлиан Тувим — 2,
438.
Первомайское — 2, 288.
Первые фиалки. Йован Йованович-Змай — 2, 531.
Перевертни— 1, 442.
Перекоп — 2, 186.
Персидский залив — 2, 15.
Персидский ковер — 3, 325.
Песенка — 1, 181.
Песенка о крылатом связисте —
2, 348.
Песенник Страны
Советов — 4,
431.
Песенники, на середину! — 4, 83.
Песнь молодежи. Отон Жупан­
чич — 2, 462.
Песнь о солдатской матери —
1, 547.
Песня ( «В колонне повзводно
качаются роты...»)—1, 45.
Песня («Злые тучи. Пыль и ве­
тер...»).
Леонид
Первомай­
ский — 2, 425.
Песня ( «Явился певец словен­

608

ского края...»). Сречко Косовел — 2, 472.
Песня бдительности — 1, 183.
Песня детей. Тоне Селишкар —
2, 493.
Песня красных фронтовиков — 1,
69.
Песня крестьянина. Карел Дестовник-Каюх — 2, 521.
Песня о Ленине — 2, 223.
Песня о слепом баянисте — 1, 378.
Песня о счастье — 2, 91.
Песня прялки (Армянская) — 2,
360.
Песня сердца — 1, 602.
Песня смелых — 2, 345.
Песня строить и жить помогает
(Советская поэзия 30-х годов)—
4, 163.
Песня Тарасу — 1, 255.
Письмо («Вьется сокол быстро­
крылый...») — 2, 323.
Письмо ( «Из города шли при­
брежной тропой мы..»)— 1,
53.
Письмо ( «Пишу тебе издале­
ка...»)—1, 505.
Письмо («Я лежу в секрете за
оградой...») — !, 585.
Плясовая — 2, 320.
Плясунья Матильда — 2, 261.
По законам «холодной войны» —
4, 574.
По обе стороны тропика Рака —
3, 370.
Повесть о кирке. Миле Клопчич — 2, 504.
Поволжанка — 2, 328.
Пограничник—1, 58.
«Под вечер в гестапо ее при­
вели...» — 1, 508.

Под сенью манговых деревьев
Шантиникетана — 3, 379.
Поднимается Африка — 2, 217.
«Поднимаясь за облако кру­
то...» — 1, 280.
«Подошла
война
к
Подмо­
сковью...» — 1, 336.
Подросток из Нового Бранден­
бурга — 3, 200.
Подруге воина — 1, 550.
Пой! Фаиз Ахмад Фаиз — 2, 550.
Пой, друг, запой! Отон Жупанчич — 2, 469.
«Покров по округе прошел сне­
госеем...» — 2, 270.
Поле боя—1, 401.
Политические причины и эстети­
ческие следствия — 4, 565.
Полк вступает в
войну—1,
281.
«Положи мне на плечи руки...» —
1, 410.
«Полукружьем
пологим
выг­
нут...» — 1, 413.
«По-над полем идет...» Тарас
Шевченко — 2, 386.
Пора! — 1, 403.
Портрет— 1, 599.
Порыв в будущее — 3, 329.
После атаки — 1, 407.
Посторонним — 1, 444.
Поход миллионов. Ондра Лысо­
горский — 2, 448.
Похороны. Миле Клопчич — 2,
508.
Похороны президента Нарутовича.
Юлиан Тувим — 2, 440.
Поэзия
народа-победителя — 4,
250.
Поэт братского народа — 4, 423.
Поэт-гуманист — 4, 514.

609

Поэт и песня. Йован ЙовановичЗмай — 2, 526.
Праздничная ночь. Микола Ба­
жан — 2, 417.
Прасковья — 1, 533.
Превращения — 2, 60.
Предобеденная соната.
Сречко
Косовел — 2, 477.
Предчувствие весны — 1, 368.
Предчувствие победы — 4, 242.
«При дороге, возле
брода...»
Тарас Шевченко —2, 391.
«При орудийной перебранке...» —
1, 501.
Привал пехоты — 1, 409.
Приди, моя Африка! Фаиз Ахмад
Фаиз — 2, 559.
Приморский бульвар — 1, 135.
Присягаем победой — 1, 300.
Причастие —2, 107.
Про бессмертного автоматчика —
3, 138.
Про бога— 1, 226.
Про Васю Гранаткина и Гришу
Танкина — 3, 101.
Про лису — 3, 210.
Про немецкие танки — 3, 118.
Про Тараса — 3, 117.
«Проходят годы, и приходят сро­
ки...»— 2, 102.
Пулемет—1, 217.
«Пусть железо сечет с высо­
ты...» — 1, 269.
Пути дружбы— 2, 108.
Пушкин перед лицом нашего
времени — 4, 7.
Равенна — 2, 195.
Разведчик Пашков — 1, 317.
Разведчики вышли к Днепру — 1,
562.

Разрыв-трава — 1, 143.
Расплата — 1, 408.
Рассказ фронтовина — 1, 47.
Расставание ( «Из колодца вода
льется...») — 2, 330.
Расставанье
( «Как мгновенье
пронеслись недели...»)—2,213.
Расстрел партизана — 1, 535.
Расстрелянная песня — 4, 460.
«Растеряв по дороге друзей и
подруг...» — 2, 100.
Рейд на Сквиру — 1, 218.
Река Риди — 2, 268.
Ровеснику — 1, 586.
Родина — 1, 469.
Рождение солдата — 1, 519.
Розы и тернии Щираза ■*- 3, 313.
Россия — 1, 405.
Рубежи радости — 1, 597.
Рудник. Тоне Селишкар — 2, 483.
Русская осень — 2, 286.
Русская пляска — 1, 436.
Рядовой линейного батальона —
1, 247.

народом и для народа — 4,
205.
С утеса в долину (Словенскаякрайнская) — 2, 367.
Саперы обедают — 3, 91.
Сапоги. Юлиан Тувим — 2, 437.
Сардиния.
Микола Бажан — 2,
414.
«Сверля туннели по сугробам
талым...» — 1, 497.
«Светлый солнечный день про­
шел стороной...» — 1, 148.
Связист — 1, 334.
Севастопольцы — 1, 537.
«Сегодня пушки замолчали ра­
но...» — 1, 435.
С

Село Отрадное — 1, 529.
Сердца матерей — 3, 167.
«Сердце бьется тревожно...» —
1, 263.
Сестра нашей славы — весна —
1, 564.
Сибиряки — 1, 448.
Сказочка про дятла — 3, 108.
Сказочка про лису—3, 112.
Сквозь железо тюремной решет­
ки — 4, 497.
Скворцы прилетели — 1, 370.
Слава! — 1, 524.
Словенская песня. Карел Деетовник-Каюх— 2, 519.
Слово большевика — дело больше­
вика — 3, 88.
Слово будущему— 1, 355.
Слово о Демьяне Бедном — 4,
355.
Случай в соборе — 2, і 98.
Смерть Крохмалева — 1, 290.
Смерть минера Синицы — 1, 87.
«Снег в накрапе кровавой ро­
сы...» — 1, 495.
Современники — 1, 353.
Солдат — 1, 522.
Солдаты Октября — 1, 568.
Солнце имеет корону. Сречко Косовел — 2, 481.
Солнце русской поэзии — 4, 18.
Сон — 1, 249.
Сотворение мира — 2, 201.
Спит девочка — 2, 233.
«Спозаранку новобранцы...» Та­
рас Шевченко — 2, 392.
Спутница. Петр Безруч — 2, 443.
«Стали в августе ночи длинны,
темны...» — 1, 325.
Стальные разведчики будущего —
3, 348.

610

Старик («За днем уходящим в
погоне...») — 2, 141.
Старик («Старик как старик — не
крепыш, не кряж...»)— 1, 483.
Старуха — 1, 527.
Старуха за деревней. Сречко Косовел — 2, 478.
Старый солдат Руденко — З, 140.
Стихи в строю. Начало разговора
(Выступление
на открытом
партсобрании московских пи­
сателей) — 4, 184.
Стихи югославских поэтов—4, 542.
«Сторожко приникая к черным
зданьям...» — 1, 429.
Страна Гарибальди — 2, 191.
Стрелочник.
Ондра
Лысогор­
ский — 2, 449.
Строители дорог — 2, 245.
Строится город — 2, 156.
Суббота в Сиднее —2, 241.
Сумасшедший Франц. Миле Клопчич — 2, 506.
Сходим-ка в Щтирию (Словенская-штирийская) — 2, 371.
«Считай, что жизнь мы прожили
неплохо...» — 2, 45.

Терская походная — 2, 338.
«Тишину долины карауля...» —
2, 294.
Товарищ — 1, 545.
«Товарищ! Это ласковое сло­
во...»—2, 176.
Товарищи ( «В далеком восем­
надцатом
над нами...») —1,
286.
Товарищи ( «За окнами камеры
медленно
узники ходят...»).
Тоне Селишкар — 2, 497.
«Толпы людей без конца и чис­
ла...» — 1, 307.
Трактир при дороге — 2, 160.
Тракторист — 2, 42.
«Трассой пулеметной и раке­
той...» — 1, 428.
Три жениха (Хорватская) — 2,
374.
Три разведчика — 2, 340.
«Трупы в черных канавах. Раз­
битая гать...» — 1, 419.
«Ты думаешь, это не страшно
было...» — 2, 103.
«Тьма залепила окна густо...» —
2, 305.
Тэт де пон — 3, 229.

Тавричанка — 1, 132.
Так будет — 1, 176.
Так мы росли (Автобиография)—
3, 7.
Так мы росли («Стояли молча,
сумрачны, упрямы...») — 1,235.
Так началась война — 3, 123.
Танки идут в атаку —1, 351.
Таня— 1, 363.
Тегеран — 3, 303.
«Тела друзей разметаны
во
сне...» — 1, 278.

«У бога за дверью лежала секи­
ра...»
Тарас
Шевченко — 2,
396.
«У других получается прос­
то...» — 1, 152.
«У каждого свой стиль и инте­
рес...» — 2, 276.
У костра — 1, 421.
У мраморной арки — 2, 64.
У слияния песен (Странички из
дневника 1962 года) — 4, 290.
Украина моя, Украина! — 2, 300.

611

«Умчалась пора физкультуры и
спорта...» — 2, 94.
Уральский волшебник — 4, 415.
Успех. Петр Безруч — 2, 444.
«Устали... Отчаянный выпал де­
нек! ..» — 1, 327.
Усталые от работы. Сречко Носовел — 2, 480.
Утро в окопе — 1, 541.
Утро победы — 1, 600.
Утро
свободы.
Фаиз
Ахмад
Фаиз — 2, 547.
Учиться, но не имитировать! —
4, 267.

Фантазия — 1, 440.
Фельетоны Васи Гранаткина —
3, 108.
Филат и халат — 3, 111.
Флоренция — 2, 200.
Хаджи Димитр. Христо Ботев —
2, 432.
Хайдерабад-хауз — 2, 139.
«Хотя лежачего не бьют...» Тарас
Шевченко — 2, 389.
Хочу, знаю, верю. Антал Ги­
даш — 2, 539.
«Хочу радость жизни кричать и
крепкой глоткой своей хохо­
тать...» Артур Лундквист — 2,
542.

Чапаевская — 2, 318.
«Частоколы, колючка,
рвы...» — 1, 574.

траншеи,

Человек на коне — 1, 107.
«Человек склонился над во­
дой...» — 1, 310.
Черноморская пехота — 2, 350.
Черноморская песня — 2, 352.
«Черные косы склонив к пру­
ду...» — 1, 145.
Четверостишия — 1, 504.
Четвертая победная — 1, 593.
Четыре весны одного года — 3,
370.
Четыре времени года — 1, 200.
14 октября 1959 года —2, 193.,
Чикагскому фабриканту — 2, 24.
Читателю —1, 140.
Чтишь, поэт, свой долг? Отон
Жупанчич — 2, 460.
Что же такое формализм?—4, 145.
«Чтоб разбудить все силы чело­
вечьи...» — 2, 44.

Шапка по кругу — 2, 76.
Щахтер Том — 2, 79.
Шахтерский праздник —2, 163.
«Шелестит за окном молодая ли­
ства...» — 1, 257.
Шестой — 1, 93.
Шираз — 2, 17.
Шотландская рыбачья — 2, 168.
Шутка — 2, 254.
«Эта дума — тебе...» — 2, 180.
Эшелоны летят на запад — 1, 166.
«Я дверь распахну, пойду
крыльцо...» — 2, 111.
Янки в Копенгагене — 2, 32.

на

СОДЕРЖАНИЕ
ВЕРШИНЫ

Пушкин перед лицом нашего времени...................
Солнце русской поэзии...............................................
Основоположник-новатор..............................................
Великий русский поэт-демократ (К 125-лѳтию со
дня рождения Н. А. Некрасова)......................
Некрасов-сатирик............................................................
Доколе не истребится род человеческий (О У. Шек­
спире) .....................................................................
64

7
18
30

36
51

СТИХИ В СТРОЮ

Держать лирический порох сухим! (Речь на Пер­
вом Всесоюзном съезде советских писателей)
71
Песенники, на середину!..........................................
83
К народной поэзии социализма! (Доклад на мин­
ском пленуме правления ССП) . ...................
112
Что же такое формализм?
1. Мастера и виртуозы .
145
613

2. Ö некоторых эЛейейтарйых вещах ....
1S4
Песня строить и жить помогает (Советская поэ­
зия 30-х годов)........................................................ 163
Стихи в строю. Начало разговора (Выступление
на открытом партсобрании московских писа­
телей) .... ...................................................................... 184
С народом и для народа.................................................205
Молодые голоса..................................................... .
234
Предчувствие победы......................................................... 242
Поэзия народа-победителя................................................ 250
Учиться, но не имитировать!.............................. 267
Как сложилась песня............................................ 280
У слияния песен
(Странички из дневника
1962 года)...................................................... 290
О ликвидации последствий культаличности
. . 309
Литература, партия, государство........................ 320

СОВРЕМЕННИКИ

Владимир Маяковский .
333
Слово о Демьяне Бедном
1. Зеркало нашей судьбы .... ...
355
2. Боевой запевала рабочего класса ....
360
Анна Ахматова........................
379
Николай Гаврилович Полетаев............................. 388
В поисках правды века.......................
... 395
Вровень с временем..........................................
. 404
Уральский волшебник . .
................................. 415
Поэт братского народа..........................................
. . 423
Песенник Страны Советов .
. . 431
Виктор Гусев.......................................
Гимн Человеку
453

614

..443

Расстрелянная йёсйй......................................... 4CÖ
Завещание бойца.................................................. 469
Певец рабочего гнева......................................... 475
До последнего дыхания.................................... 488
Сквозь железо тюремной решетки............. 497
Мой друг Антал Гидаш
..........................................
508
Поэт-гуманист.....................................................
514
От имени бедных людей........................
522
Книга скорби, надежды, любви................................ .
531
Стихи югославских поэтов................................ 542
ПОЛЕМИКА

НА ЗАПАД

О ложной и подлинной правде искусства .... 555
Политические причины и эстетические следствия 565
По законам «холодной войны»...................... 574
Который же из вас настоящий Джон Уэйн? (От­
крытое письмо одному английскому романисту) 579
Примечания....................................................; .
591
Алфавитный указатель произведений А. А. Суркова,
вошедших в данное Собрание сочинений . . . 600

Алексей Александрович Сурков
СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ, т. 4
Редактор Л. Полосина
Художественный редактор
ІО. Боярский
Технический редактор
М. Позднякова
Корректор Е. Патина
Сдано в набор 29/ѴП 1966 г. Под­
писано к печати 29/ХІ 1'966 г. А19022
Бумага типографская № 1 70Х108‘/э2.
19,25 печ. л. = 26,95 усл. печ. л. 23,565
уч.-изд. л. Тираж 30 000. Заказ № 323.
Цена 85 коп.
Издательство
«Художественная литература»
Москва, Б-66, Ново-Басманная, 19

Московская типография № 20
Главполиграфпрома
Комитета по печати
при Совете Министров СССР
Москва, 1-й Рижский пер., 2.

ИСПРАВЛЕНИЯ

В настоящем томе допущены следующие опечатки:
На стр. 158 строки 1—3 сверху следует читать:
...поведение и личный интерес работника с интересами
государства, объединяющего и направляющего индиви­
дуальные усилия... и т. д.

На стр. 337 строки 12—44 сверху следует читать:
Я ж
с небес поэзии
бросаюсь в коммунизм,

На стр. 546 строку 12 снизу следует читать: Пере­
вод Б. Кѳжуна.
Зак. 323