/
Автор: Монк Р.
Теги: философия психология история философии логика биографии биографии философов
ISBN: 978-5-85006-447-1
Год: 2023
Текст
1/84
Ray Monk
Bertrand Russell
The Spirit of Solitude,
1872–1921
2/84
| Издательский дом ДЕЛО |
Москва | 2023
Рэй Монк
Бертран Рассел
Том 1
Дух одиночества
1872–1921
Перевод с английского
Анны Васильевой
3/84
УДК 1(091)
ББК 87.3
М77
Монк, Рэй
Рэй Монк. Бертран Рассел. Том 1: Дух одиночества, 1872–1921 / Перевод с ан-
глийского А. Васильевой, под научной редакцией А. Снигирова. — Москва :
Издательский дом «Дело» РАНХиГС, 2023. — 8 40 с. (Интеллектуальная био -
графия). — ISBN 978-5-85006-447-1 .
Рожденный в 1872 году, третий ребенок виконта Эмберли, наследник графско -
го титула, Бертран Рассел стал самым влиятельным философом XX века. Его
первый шедевр Principia Mathematica, написанный вместе с Альфредом Нор-
том Уайтхедом, определил курс на модернистское и постмодернистское вни-
мание к языку. Но интерес Рассела к философии был лишь одной стороной
его ненасытного аппетита к новым идеям. Его энергия и энтузиазм вскоре вы-
плеснулись и на политическую арену. В сорок лет он стал лидером пацифист-
ской оппозиции Первой мировой войне. Его антивоенные памфлеты и проте-
сты привели к тому, что его изгнали из университета и посадили в тюрьму —
не в последний раз. Личная жизнь Рассела отмечена той же неразборчивостью
в связях, что и общественная. Автор книги «Брак и мораль», удостоенной
в 1950 году Нобелевской премии по литературе, смело применил свои воль-
нодумные принципы в самых близких отношениях. Авангардная философия
свободной любви в сочетании с принципиальным пацифизмом сделали Рас-
села международным кумиром левых в 1960-х годах.
«Дух одиночества» — первая биография этой выдающейся личности, где
предпринята попытка заглянуть за завесу общественной жизни Рассела и рас-
крыть сложный и даже противоречивый характер, до сих пор остававшийся
малопонятным. Опираясь на пять лет исследований, в том числе на никогда
ранее не публиковавшиеся письма, рукописи и статьи, всемирно известный
биограф Рэй Монк представляет интимный портрет, подчеркивающий драма-
тическое взаимодействие философского творчества, социальной ответствен-
ности и эротических побуждений Рассела. Монк уникально сочетает глубокое
интеллектуальное понимание работы Рассела с проницательностью к харак-
теру и желанием создать превосходный литературный труд, эпическую био -
графию масштаба романа.
ISBN 978-5 -85006-447-1
Bertrand Russell. Volume 1: The Spirit of Solitude 1872–1921
© Ray Monk 1996
© ФГБОУ ВО «Российская академия народного хозяйства и государственной
службы при Президенте Российской Федерации», 2023
М77
УДК 1(091)
ББК 87.3
4/84
Содержание
Слова благодарности · 9
Предисловие · 13
ЧАСТЬ I. 1872–1914
Глава 1. Призраки · 19
Глава 2. Кембридж · 67
Глава 3. Труп в трюме · 79
Глава 4. Целое и его части · 140
Глава 5. Религия горя · 182
Глава 6. Долгая ночь · 230
Глава 7. Вновь пробужденные видения · 264
Глава 8. Жесткие сухие рассуждения · 303
Глава 9. Недоумения · 329
Глава 10. Разбитая волна · 351
Глава 11. Внешний мир и центральный огонь · 392
Глава 12. Мистер Аполлинакс · 421
ЧАСТЬ II. 1914–1921
Глава 13. Против большинства · 469
Глава 14. Прорывая оболочку · 514
Глава 15. Миссис Э. · 547
Глава 16. Мефисто · 576
Глава 17. Мизантроп · 618
Глава 18. Возвращение к философии · 635
Глава 19. Тюрьма · 662
Глава 20. Пути к свободе · 682
Глава 21. Возвращение · 760
Примечания · 769
Библиография · 813
Указатель имен · 826
5/84
6/84
Посвящается памяти моего друга Тони Ламберта
Как мрачно сказал давеча Рогожин, что у него
«пропадает вера»! Этот человек должен сильно
страдать... Рогожин не одна только страстная
душа; это все-таки боец: он хочет силой воротить
свою потерянную веру. Ему она до мучения те-
перь нужна... Да! во что -нибудь верить! в кого-
нибудь верить!
Федор Достоевский, Идиот
7/84
8/84
9
Слова благодарности
Предложение написать о Расселе поступило мне от Дэвида Год-
вина, тогдашнего директора издательства Jonathan Cape. Я бла-
годарен ему как за предложение, так и за энтузиазм, с которым
он поддерживал меня в течение пяти лет, потребовавшихся для
воплощения этого проекта. Его преемник в Jonathan Cape Дэн
Франклин был так же воодушевлен, и ему я тоже обязан многи-
ми идеями о том, как можно улучшить книгу. Покойный Эрвин
Гликс из нью-йоркской Free Press был чрезвычайно любезен и по-
мог мне, когда я проводил исследования для книги: он несколь-
ко раз встречался со мной, чтобы обсудить ее, как в Лондоне,
так и в Нью-Йорке. Я очень сожалею, что он умер прежде, чем
я успел показать ему хоть что-нибудь из написанного. Мой дав-
ний редактор в Vintage, Сара Уэсткотт, оказывала мне большую
помощь на протяжении всего моего исследования, также я бла-
годарен за неподдельный интерес Фрэнсис Коуди, ранее рабо-
тавшей как в Vintage, так и в Random House, и за меткие указания
и советы моего агента Джилл Колридж.
Больше всего написанием этой книги я обязан Кеннету Блэ-
куэллу, архивариусу Рассела в Университете Макмастера, ре-
дактору журнала Russell и соредактору невероятной «Библио -
графии Бертрана Рассела». Наверное, за последние четверть
века нет ни одной книги с оригинальными исследованиями
о Расселе, которая не была бы хоть чем-то обязана доктору Блэ-
куэллу, но в моем случае этот долг огромен. Во время моих
многочисленных походов в архив я проводил обеды и вечера,
обсуждая работу с доктором Блэкуэллом, и даже когда он не со-
глашался с моей позицией, он неизменно помогал мне, зада-
вая вопросы, над которыми я мог подумать. Также я хотел бы
поблагодарить его жену Кадриин и их семью за то, что они не-
сколько раз принимали меня у себя дома, когда я в последний
раз приезжал в Канаду, и терпели мои бесконечные разгово-
ры о Расселе. За такое же гостеприимство и доброту я хотел бы
9/84
10
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
поблагодарить Николаса Гриффина, его жену Шерил и их
сына Ричарда.
Вернувшись в Англию, я продолжил беседы с доктором Блэ-
куэллом по электронной почте, и в течение последних несколь-
ких лет извлекал пользу из обсуждения этих бесед с группой
экспертов, занимающихся Расселом и входящих в Russell-I, ор-
ганизованную им интернет-рассылку. Я хотел бы поблагода-
рить адресатов этой рассылки, которые отвечали на мои вопро-
сы и обменивались со мной своими идеями: Стюарта Кэндлиша,
Айвора Грэттена-Гиннесса, Энтони Грейлинга, Луиса Гринспе-
на, Николаса Гриффина, Питера Хилтона, Грегори Ландини,
Джона Ленца и Чарльза Пигдена.
Шейла Теркон, ранее работавшая в архиве Рассела, сдела-
ла мне ряд ценных предложений, когда я познакомился с ней
в Канаде, а после моего отъезда особенно помогла мне изучить
сохранившиеся свидетельства в переписке Рассела, касающие-
ся его интригующих таинственных отношений с Вивьен Элиот.
Я очень благодарен ей за трудолюбие и терпение, а также за ин-
терес к моей работе.
Профессор Джон Слейтер из Университета Торонто помог
мне во многих отношениях: предоставил мне доступ к своей
огромной частной коллекции расселианы; снял копии несколь-
ких документов из этой коллекции; рассказал мне об источни-
ках, о которых я иначе не узнал бы; показал мне свои чернови-
ки будущих томов Collected Papers; обсуждал со мной мою работу
на различных этапах. Я очень обязан ему за все это.
В этой книге, которая завершается 1921 годом, когда родился
первый сын Рассела, не рассматриваются запутанные отноше-
ния в его семье, но за информацию об этих отношениях, а так-
же за доброту и поддержку я хотел бы поблагодарить дочь Рас-
села, Кэтрин Тейт, и его внучку, Фелисити Рассел. Полученные
от них сведения будут изложены во втором томе.
Многие люди, работавшие над смежными проектами, очень
любезно поделились со мной своими исследованиями. Кэро-
лайн Мурхед великодушно показала мне чрезвычайно полез-
ный список людей, с которыми она связалась, когда проводила
исследования для собственной биографии Рассела; Франсиско
Родригес -Консуэгра предоставил мне плоды своей работы (ко-
торая вскоре будет опубликована) об отношениях между Рассе-
лом и Ф. Г. Брэдли; Джеймс Коннелли любезно сделал для меня
фотокопии переписки Рассела и Гарольда Иоахима из Бодлиан-
ской библиотеки; а Миранда Сеймур ответила на множество во-
просов, касающихся ее исследований жизни любовницы Рассе-
ла, Оттолайн Моррелл.
10/84
Слова благодарноСти
Я в особом долгу перед Ником Гриффином и его помощни-
цей Элисон Микулан за то, что они предоставили мне огром-
ное количество расшифровок писем Рассела, подготовленных
ими для работы над The Selected Letters of Bertrand Russell. Эти запи-
си избавили меня от многочасовых поисков в архивах и оказа-
лись исключительно полезными.
За конструктивные обсуждения моей работы на разных эта-
пах я благодарен сэру Питеру Стросону, Фрэнсис Партридж,
Энтони Готлибу, Ричарду Ремпелу и моим коллегам из Саут-
гемптонского университета — Дэвиду Пагмайру, Тони Палмеру
и Питеру Миддлтону. Я также хотел бы поблагодарить в этой
связи моих слушателей в Суортмор-колледже (Филадельфия),
Университете Нью-Мексико (Альбукерке), Университете Кента,
обществе Теккерея в Reform Club и в Саутгемптонском универ-
ситете — в каждом из них я читал доклад, где излагалась тема
моей книги и обсуждались отношения между Расселом и Джо-
зефом Конрадом.
Благодаря щедрости Йоркского университета в Торонто
и Университета Макмастера в Гамильтоне (первый нанял меня
на один триместр в качестве приглашенного лектора, а вто-
рой удостоил чести получить выдающуюся исследовательскую
стипендию Хукера) я мог проводить много времени в Канаде,
пользуясь архивами Рассела. Мне хочется поблагодарить уни-
верситет Саутгемптона, предоставивший мне отпуск от моих
обязанностей лектора, чтобы я мог воспользоваться этими воз-
можностями, а также творческий отпуск, чтобы я мог всецело
сосредоточиться на книге. Библиотека Саутгемптонского уни-
верситета оказала мне неоценимую помощь, не только позво-
лив воспользоваться фондами, но и предоставив мне услуги
прекрасных межбиблиотечных займов.
Моему редактору Мэнди Гринфилд я обязан за множе-
ство полезных советов по улучшению текста, и я благодарен ей
за большую заботу и внимание, которые она проявила к своей
огромной задаче. Кеннет Блэкуэлл, Ричард Ремпел, Джон Слей-
тер, Ник Гриффин и Десмонд Кристи прочли верстку книги
и спасли меня от ряда ошибок, как серьезных, так и мелких.
Работая над этой книгой, я даже больше оторвался от своей
семьи, чем от университета, и я хочу выразить огромную при-
знательность Дженни и нашим детям Зале, Данике и Зено за то,
что они терпели мои отлучки и отвлечения с таким понимани-
ем и поддерживали меня.
Рэй Монк
Саутгемптон
Апрель 1996 года
11/84
12/84
13
Предисловие
«Как, ради всего святого, объяснить безумие и любовь трезвой
прозой с указанием дат?» 1
Так с раздражением воскликнула Вирджиния Вулф, пыта-
ясь закончить биографию Роджера Фрая. Всю жизнь наслаж-
даясь доступной романисту роскошью описывать мимолетные
образы, мысли и чувства, она вдруг поняла, насколько невы-
носимо иметь дело с сугубо внешними записями — исходным
материалом любого биографа. Как вообще возможна биогра-
фия? — спрашивает она. Как узнать, не остались ли действитель-
но важные события в жизни человека незаписанными и недоку-
ментированными?
В целом, конечно, с таким скептицизмом в отношении био-
графии не поспоришь. И все же есть люди, чье стремление опи-
сывать и документировать все происходящее, большое и малое,
внутреннее и внешнее, дает биографам хотя бы шанс побороться
за возможность если не объяснить, то хотя бы описать «безумие
и любовь» их жизни. Вирджиния Вулф сама была такой («Един-
ственное переживание, которое я никогда не опишу, — однажды
написала она, — это моя смерть»). Таким был и Бертран Рассел.
Трудно поверить, что Рассел за всю жизнь написал столько
работ. Количество опубликованных материалов просто неверо-
ятное (недавно завершенная «Библиография Бертрана Рассела»
содержит более трех тысяч публикаций), но огромный архив
оставшихся после него писем и статей, если уж на то пошло, еще
примечательнее. В архивах Рассела содержится более 40 000 его
писем. Прибавьте к этому огромное количество дневников, ру-
кописей и других документов в их собрании. За всю свою дол-
гую жизнь (Рассел умер 2 февраля 1970 года, за несколько меся-
цев до девяносто восьмого дня рождения) он и дня не прожил,
чтобы не написать так или иначе две или три тысячи слов.
И возможно, удивительно много из этого огромного насле-
дия посвящено ему самому. Помимо десятков автобиографиче-
ских сочинений, подготовленных Расселом к публикации, его
13/84
14
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
письма, особенно порядка двух тысяч писем, адресованных От-
толайн Моррелл, содержат повествование о его жизни, взглядах
и чувствах, которое по детальности погружения в себя соперни-
чает, возможно, только с самой Вирджинией Вулф. А значит,
есть возможность написать биографию Рассела, которая во всей
сложности (а если не во всей, то во всяком случае во многом)
покажет его собственные особые формы безумия и любви.
Вышедшие до сих пор биографии Рассела не вполне исполь-
зуют эту возможность. Вообще говоря, первая его биография,
«Бертран Рассел: страстный скептик» Алана Вуда (опублико-
ванная в 1957 году, когда Рассел был еще жив), была написана
еще до того, как представилась возможность это сделать. Не-
смотря на очевидное преимущество — и в какой-то степени не-
достаток — сотрудничества и помощи самого Рассела, у Вуда
не было доступа к его неопубликованным рукописям и перепи-
ске. Таким образом, не имея возможности (и, насколько мож-
но судить, желания) заглянуть глубже, Вуд предлагает довольно
нейтральную версию его жизни и работы, которую сам Рассел
в то время хотел видеть в печати.
Две другие биографии, опубликованные прежде, — «Жизнь
Бертрана Рассела» Рональда Кларка (1975) и «Бертран Рассел»
Кэролайн Мурхед (1992) — более пытливо подходят к исследова-
нию личной жизни Рассела, а авторы не настолько ограничены
в отношении того, что они могли видеть и публиковать. Но обе
страдают от одного и того же недостатка: более или менее пол-
ного отсутствия интереса к философским работам Рассела.
Проблема взаимосвязи жизни писателя и его творчества
в последнее время много обсуждается, но часто, как мне кажет-
ся, к ней подходят не с той стороны. Для биографа вопрос со-
стоит не в том, можно ли понять творчество писателя в отры-
ве от его жизни (конечно, можно, примером тому — Шекспир),
а в том, можно ли понять его жизнь, не зная произведений. Био-
графия не относится к сфере услуг; она не нацелена помочь ли-
тературной критике, истории науки или любой другой «дисци-
плине». Это самостоятельный литературный жанр. Как недавно
заметил Ричард Холмс, это «искусство понять человека и про-
славить человеческую природу» 2. Суть биографии в том, чтобы
понять ее героя, не больше и не меньше. Не обязательно делать
ее необходимой предпосылкой понимания его работы; понять
интересного человека — вполне достаточное обоснование.
Однако если этот человек — писатель, встает вопрос, мож-
но ли его понять, не пытаясь освоить его труды. В целом я бы
ответил «нет», и конечно, в случае с Расселом нельзя надеяться
его понять, не осознавая той роли, которую играли в его жиз-
14/84
15
ПредиСловие
ни и мечтах надежды на философию. А это невозможно понять,
не понимая саму философию.
Сам Рассел дал ключ к пониманию такой разнообразной
и удивительно плодотворной жизни в «Прологе» к «Автобио-
графии», где он пишет, что всю жизнь его «пронизывали три
страсти, простые, но неодолимые в своем могуществе»:
... жажда любви, тяга к знанию и мучительное сочувствие к стра-
даниям человечества. Как могучие ветры, носили они меня над
пучиною боли, увлекая из стороны в сторону и порой доводя
до отчаяния 3.
Рональд Кларк и Кэролайн Мурхед, сосредоточившись в сво -
их биографиях лишь на двух из этих страстей, напрасно себя
ограничили, что помешало им в полной мере понять метания
«из стороны в сторону» и, следовательно, точную природу «от-
чаяния», о котором говорит Рассел.
Цель этой книги состоит в том, чтобы точнее наметить этот
курс, пытаясь учесть всю силу каждого из «могучих ветров» Рас -
села: потребности в любви, стремления к точному знанию и его
иногда непреодолимого желания принять участие в самых важ-
ных политических событиях своего времени. Понять ход его
жизни — значит понять силу каждой из этих неодолимых стра-
стей и напряжение между ними, которое заставляло его вре-
менами отказываться от философии ради любви, от политики
ради философии, от любви ради политики и т. д .
Чтобы понять, почему Рассел считал эти три неодолимые
страсти противоречащими друг другу, почему их ветра дули
в противоположных направлениях, необходимо, я думаю, по -
нять, в какой мере они были для него альтернативными решени-
ями единственной проблемы: проблемы его острого ощущения
изоляции и одиночества, проблемы, которая усугублялась не-
обычайно глубоко укоренившимся страхом безумия. Кое-какие
намеки содержатся в стихотворении «К Эдит», предваряющем
его «Автобиографию». Первая строфа стихотворения гласит:
Долгие годы
Я искал покоя,
Нашел наслаждение, нашел страдание,
Нашел безумие,
Нашел неприкаянность.
Нашел боль одиночества,
Которая гложет сердце,
Но покоя я так и не нашел.
15/84
16
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Каждая из трех неодолимых страстей Рассела была попыткой
преодолеть одиночество, найти связь с чем-то вне себя: с дру-
гим человеком, человечеством в целом или внешним миром*.
Первую подорвал страх безумия, заставлявший его бояться глу-
боких чувств; вторую — открытие, что он одинок даже в толпе;
и третью — прогрессирующий скептицизм, потеря веры, кото-
рая характеризовала его философское развитие («отступление
от Пифагора», как он это называл).
Я старался не измерить, а показать, насколько это возможно,
силу этих противоречивых страстей, а также лежащих в их ос -
нове страхов и тревог. Иными словами, я стремился как можно
яснее представить жизнь и личность Рассела, исходя из его же
собственных слов. Поэтому едва ли найдется страница, на ко-
торой не было бы двух или трех цитат из самого Рассела. Я со-
знаю, что раскрытая таким образом личность многим покажет-
ся отталкивающей, но я не собирался выставлять его в дурном
свете. Многое в Расселе меня восхищает — его огромный интел-
лект, приверженность философской ясности и строгости, пре-
данность делу социальной справедливости и мира во всем мире
и т. д. Но задача тех из нас, кого восхищают в Расселе эти каче-
ства, состоит в том, чтобы понять, как они могут сосущество-
вать с порой леденящей холодностью к близким и тревожной
способностью глубоко и страшно ненавидеть.
Когда Рассел написал Оттолайн, что литературный персо-
наж, с которым он чувствует особую «близость», — это Рогожин
Достоевского: мрачный, озлобленный убийца в «Идиоте», сне-
даемый ненавистью, разочарованием и ревностью, — думаю, он
понял о себе нечто чрезвычайно важное, нечто такое, чему, как
и его философским увлечениям, не уделяли должного внима-
ния в опубликованных до сих пор биографиях. Я хочу показать,
главным образом цитируя его самого, почему автор «Основа-
ний математики» и соавтор Principia Mathematica мог считать
себя таким. Если портрет выходит не столь привлекательным,
как написанные прежде, надеюсь, он также сложнее, интереснее
и, полагаю, более точен.
* Будь то гегельянский Абсолют его первой философии, вечный мир плато -
новских форм, который вдохновил его на великую работу по философии
математики, или более скучный мир повседневных фактов, с которым он
покончил.
16/84
Часть I
1872–1914
17/84
18/84
19
Глава 1
Призраки
М
ЕНЯ никогда не оставляло чувство, будто я при-
зрак» 1, — сообщил однажды Рассел своей возлюблен-
ной Оттолайн Моррелл. Он писал, что особенно
остро это ощущает, когда «страдает». Например, он
вспоминал, как впервые осознал, насколько несчастлив был
в первом браке. Он сидел на веранде с женой и ее семьей, ког-
да его вдруг охватило чувство, что его здесь нет, что он, как
говорится, потерял контакт с окружающими. Он был «с ними,
но внезапно — не один из них». На старости лет он рассказал
своей дочери Кейт о том, что часто видит один и тот же сон,
в котором чувствует те же самые изоляцию и отделенность:
Мне представляется, будто я нахожусь за стеклянной стеной, как
рыба в аквариуме, или стал призраком, которого никто не видит;
я мучительно пытаюсь поговорить с кем-нибудь, но это невозмож-
но, и я знаю, что навеки обречен на бессилие одиночества. Я ча-
сто испытывал это до того, как у меня появились дети; с тех пор
это чувство редко посещает меня 2.
Расселу было почти пятьдесят, когда у него появился первый
ребенок. До тех пор ощущение, будто он призрак, будто он от-
резан от окружающих, определяло его личность и во многом
характеризовало почти всю его жизнь. Вот где таились исто-
ки ледяной отчужденности по отношению к близким, а также
склонности вступать в тяжелые бурные отношения, в которых
надежда преодолеть отчужденность и наконец завязать теплые
человеческие связи боролась со страхом, что он вновь потерпит
неудачу. Во многом история по меньшей мере первой полови-
ны его жизни — это история его борьбы за то, чтобы преодолеть
дистанцию между ним и окружающими.
Как он писал Оттолайн Моррелл, это ощущение призрач-
ной отстраненности скрывало в себе несчастье и было его след-
ствием, а в первые годы жизни он часто бывал несчастен —
«
19/84
20
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
возможно, чаще, чем можно было вынести, не уходя в себя. Ког-
да ему было два года, его мама умерла от дифтерии; через не-
сколько дней от той же болезни умерла и сестра. Отец был
безутешен и потерял всякую волю к жизни. Он умер через пол-
тора года, когда Расселу было всего три года. Мальчика отда-
ли на попечение бабушки и дедушки, а когда ему исполнилось
шесть, умер и дед, после чего он лежал по ночам без сна, гадая,
когда же бабушка, в свою очередь, умрет и покинет его. Он рос
в действительно призрачном мире: мертвые присутствовали
там наравне с живыми, и любой, к кому едва успеваешь при-
вязаться, пропадает, а значит, ни на кого нельзя положиться,
и потому единственное, что оставалось — это отстраненность.
Впрочем, когда Рассел родился, ничто не предвещало гря-
дущего мрака. Бертран Артур Уильям Рассел родился 18 мая
1872 года в симпатичном уютном семейном доме под названием
Рейвенскрофт (ныне Кледдан-холл), Монмутшир. Он был тре-
тьим ребенком виконта Эмберли, наследника титула графа Рас -
села, и его жены Кейт.
Расселы были одной из величайших среди великих семей
вигов, и необычное имя «Бертран» было выбрано из характер-
ного для них уважения к семейной мифологии. Как и большин-
ство династий вигов, Расселы были обязаны своим положением
и богатством Генриху VIII, который создал новую аристокра-
тию, раздав приобретения от своих нападений на монастыри
и старую католическую знать. Доля Расселов в этой огромной
добыче включала Уобёрн-Эбби, Тавистокское аббатство, значи-
тельную часть Девона, Корнуолла и Дорсета, а также несколь-
ко наследуемых титулов, в первую очередь титул графа Бедфор-
да (позже пожалованного в герцоги после Славной революции
1688 года). Однако, как и многие другие подобные семьи, они
жаждали иметь более древнее, гордое, славное прошлое, связан-
ное с норманнскими завоеваниями и старыми французскими
баронскими родами. Так, в начале XIX века, при шестом гер-
цоге Бедфорде (прадеде Бертрана Рассела), историк и семей-
ный библиотекарь Дж. Х . Уиффен составил семейную историю,
где говорилось, что они потомки Вильгельма, барона Брикебе-
ка, чей сын, Хью Бертран, пересек Ла-Манш с Вильгельмом За-
воевателем в 1066 году.
Эта история была опровергнута, когда следующий герцог
нанял более скрупулезного историка, который в пух и прах раз-
нес далекую от реальности генеалогию Уиффена и проследил
происхождение Расселов от семьи виноторговцев в Дорсете, ко-
торые в XIV веке — когда Бордо все еще оставался под британ-
ским контролем — неплохо зарабатывали, импортируя кларет
20/84
21
Глава 1. Призраки
в Великобританию и экспортируя шерсть во Францию. Откры-
тие этого более скромного происхождения не стало ударом для
Бертрана Рассела, который, вероятно, в любом случае никогда
по-настоящему не верил в барона Брикебека и которому было
совершенно все равно, перешла ли его семья на сторону Завое-
вателя или нет. Не выказывал он особой гордости или даже ин-
тереса и к огромному богатству и политическому влиянию неко-
торых его предков. К тому времени, как Генрих VIII умер, Джон
Рассел, поднявшийся из безвестности в Дорсете и ставший пер-
вым графом Бедфордом, был одним из самых богатых и влия-
тельных людей в стране. В правление наследника Генриха, юного
короля Эдуарда VI, и без того обширные земли — владения гра-
фа Бедфорда — выросли еще больше, когда он приобрел не ме-
нее пятнадцати поместий, включая прежде всего Ковент-Гарден.
Несколько поколений спустя они приобрели еще больше зем-
ли, когда лорд Уильям Рассел, сын пятого графа Бедфорда, же-
нился на дочери графа Саутгемптона и получил в наследство
имение, включавшее поместье Блумсбери, тогда довольно незна-
чительный участок пастбищ, но теперь престижный район Лон-
дона; оно все еще принадлежит семье и на протяжении многих
поколений служит ей главным источником дохода.
Вместе с землей и богатством пришла власть, и в X VIII веке,
когда британской политикой заправляли великие олигархи ви-
гов, четвертый герцог Бедфорд, считавшийся самым богатым
пэром Англии, возглавлял одну из ведущих политических
фракций. В эпоху, прославленную беспринципностью в подоб-
ных вопросах, он подвергся суровой критике за свои бессовест-
ные махинации. По словам «Юния», язвительного обозревате-
ля политической арены того времени, четвертый герцог «купил
и продал больше половины представительской целостности на-
ции» 3. Даже не столь ядовитые языки считали герцога мани-
пулятором и эгоистом, но из-за колоссального богатства его
нельзя было сбросить со счетов. В середине X VIII века ни одно
правительство не могло себе позволить вообще не учитывать
его влияние, и его назначали то государственным секретарем,
то лордом-лейтенантом Ирландии, то лордом-председателем
Совета, то специальным послом во Франции. Однако самая
большая его власть таилась не в этих высоких постах, а в си-
стеме покровительства, которую он использовал для того, что-
бы многие члены палаты общин представляли в парламенте
не партию, какой мы ее теперь знаем, а интересы герцога Бед-
форда и возглавляемой им фракции.
Рассел интересовался историей своей семьи, но об этих
двух предках — первом графе и четвертом герцоге Бедфорде,
21/84
22
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
сыгравших столь значительную роль в политической жизни
Англии, он почти не упоминал. С детства он верил той версии
семейной истории (и дорожил ею), которую передал ему дед,
лорд Джон Рассел, чьи притязания были гораздо благороднее,
чем у этих политических воротил. Лорд Джон был младшим
сыном шестого герцога Бедфорда и потому, из-за системы май-
ората, унаследовал очень мало, наблюдая, как его брат стано-
вится одним из богатейших людей в стране. Тем не менее лорд
Джон был освобожден от чисто материальных забот, и его по-
литическая карьера определялась принципами, а не своеко-
рыстными маневрами его предков. Он был инициатором мно-
гих прогрессивных мер, включая, в частности, избирательную
реформу 1832 года. Он стал признанным лидером своей пар-
тии, дважды служил королеве Виктории премьер-министром
(в награду за что в 1861 году был возведен в графы) и был од-
ним из величайших государственных деятелей своего време-
ни, «последним дожем вигизма» 4, как называл его сэр Уильям
Харкорт. Он был также неутомимым идеологом. Выйдя в от-
ставку, он много писал об истории вигизма, конституционной
истории Англии и истории собственной семьи — и таким обра-
зом показывал, что в его сознании все это как будто сливается
воедино. Именно этот мощный сплав национальной истории,
партийной политики и семейной гордости он завещал внуку.
С этой точки зрения история Расселов характеризуется
не все большим накоплением богатства и политического вли-
яния, а скорее многовековой приверженностью «гражданской
и религиозной свободе», властью, которую они получили от ко-
роны, в значительной степени преданной забвению ради власти,
которую они использовали против короны. Итак, они выступа-
ют не благоприобретателями королевской милости в невообра-
зимых масштабах, а скорее бастионами против тирании коро-
ля. Для лорда Джона, а затем и для Бертрана Рассела семейная
история начинается не с богатых подарков Генриха VIII пер-
вому графу Бедфорду, а четыре поколения спустя, когда лорд
Уильям Рассел выступил против того, чтобы престол унаследо-
вал католик Яков II*. И эта позиция истолковывается не как
выражение религиозной нетерпимости в отношении католи-
ков (и уж тем более не как желание защитить церковную соб-
* В значительной степени вторичная литература о Расселе странным обра-
зом удовольствовалась некритическим повторением этой версии его семей-
ной истории. «Введение» к избранным письмам Бертрана Рассела, например,
начинается так: «Первым Расселом, оставившим след в политической жиз-
ни страны, был лорд Уильям Рассел».
22/84
23
Глава 1. Призраки
ственность), а как принципиальная защита конституционных
свобод. В глазах лорда Джона лорд Уильям был семейным героем,
ибо, выступая против наследования Якова, он — наряду с лор -
дом Шефтсбери, Джоном Локком и другими — основал тради-
цию вигов. Более того, он посвятил этому жизнь. В 1683 году его
казнили за участие в Амбарном заговоре с целью убийства Яко-
ва и его брата Карла II, и поэтому он стал первым мучеником
среди вигов, а впоследствии героем Славной революции — его
смерть стала символизировать право парламента противостоять
власти короны.
В 1819 году, в начале политической карьеры, лорд Джон
опубликовал биографию лорда Уильяма Рассела, которая — как
в глазах семьи, так и в глазах партии вигов — закрепила его об-
раз как воплощения принципов вигов. Это была жизнь нрав-
ственная, а именно: «Пока достаточно много людей будут счи-
тать лучшей защитой свободы лишь монархию, партия вигов
будет процветать»5. Еще большим героем для лорда Джона, тем,
кто, не будучи Расселом, сыграл, возможно, еще более важную
роль в формировании семейной мифологии и идеологии, был
Чарльз Джеймс Фокс. Несколько раз в своих сочинениях Бер-
тран Рассел употребляет выражение «виги-фокситы» в отноше-
нии своего деда, таким образом подспудно описывая, в какой
политической традиции вырос он сам, поскольку он не счи-
тает необходимым пояснить, кто такой Чарльз Джеймс Фокс
и что он отстаивал. Сама по себе показательна такая отсылка
к 1830-м и 1840-м годам, когда Фокса почти повсеместно почи-
тали все великие семьи вигов, в каждом доме обязательно стоял
бюст или висел портрет Фокса, по меньшей мере одного из сы-
новей крестили именем «Чарльз» и часто добавляли «Фокс»
к своей фамилии. При таких обстоятельствах (а после того как
Рассел переехал жить к бабушке и дедушке, он оказался в атмос -
фере 1830–1840-х годов, даже в 1870-е и 1880- е), вероятно, труд-
но было представить, чтобы кто-то мог никогда не слышать
о Чарльзе Джеймсе Фоксе.
Ко времени своей смерти в 1806 году Фокс стал почти ми-
фической фигурой у вигов, выступив против как войн с фран-
цузами, так и подавления гражданских свобод, которые были
введены в ходе этих войн. Виги в то время идеологически раз-
делились на тех, кто следовал за Эдмундом Бёрком, страшась
Французской революции и не доверяя распространению демо-
кратии, и тех, кто шел за Фоксом. Последние составляли не-
значительное меньшинство, но в следующих поколениях, когда
политика, связанная с Фоксом — мир с Францией, парламент-
ская реформа и расширение свобод личности — становилась все
23/84
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
популярнее, они становились все более влиятельным меньшин-
ством. Семья Расселов гордилась тем, что среди немногих пэров-
вигов, считавших себя сторонниками Фокса на пике его полити-
ческой оппозиции и изоляции, были пятый и шестой герцоги
Бедфорды *. Племянник Фокса, лорд Холланд и его жена на-
ходились в центре этой группы вигов, становившейся все бо-
лее влиятельной, и выбрали своим парламентским защитником
лорда Джона Рассела. Таким образом, помимо редактирования
двухтомного издания переписки Фокса и написания трехтомно-
го труда «Жизнь и время Чарльза Джеймса Фокса», лорд Джон
отдавал дань уважения Фоксу на протяжении всей своей полити-
ческой карьеры. Сознавая себя преемником наследия фокситов
в парламенте, он при любой возможности проводил в жизнь их
политику — особенно мир и парламентскую реформу.
Это была одна из тех традиций, принадлежностью к кото-
рым Бертран Рассел гордился, из тех, что по большей части
сформировали его отношение и к своему месту в мире, и к по-
литике в целом. Хотя Рассел и дожил до 1970 года, он никогда
не переставал определять себя через споры, бушевавшие за семь-
десят лет до его рождения: споры между Бёрком и Фоксом, меж-
ду Питтом и Фоксом, между тори и вигами. Когда, например,
в 1936 году он написал пародийный некролог, там говорилось,
что его жизнь «имела некоторую анахроническую последова-
тельность, напоминающую жизнь аристократов-мятежников
в начале XIX века» 6. Иными словами, он, как и его дед, отно-
сится к вигам- фокситам.
Отец Рассела, лорд Эмберли, тоже был рад следовать этой
традиции и, в соответствии с изречением лорда Джона о том,
что «во все времена народного движения Расселы находились
„на передовой“» 7, поддержал более радикальное крыло либе-
ральной партии (какими виги стали к 1870 году), представляв-
* Пятый герцог Бедфорд заплатил за свою преданность Фоксу тем, что стал
мишенью одного из самых известных полемических сочинений в англий-
ском языке: великолепно бранного «Письма к благородному лорду» Эдмун-
да Бёрка. Герцог, возможно опрометчиво, возражал против королевской пен -
сии Бёрка на том основании, что она чрезмерна. В ответ Бёрк воспользовал-
ся случаем напомнить Бедфорду, откуда взялось его собственное — куда более
чрезмерное — богатство. Герцог, писал он, «Левиафан среди всех созданий
короны», который «кувыркается вокруг своей громоздкой туши [и] играет
и резвится в океане королевской щедрости. Каким бы огромным он ни был,
и хотя „он распростерся на много земель“, он все же его создание. Его ребра,
плавники, его китовый ус, жир, самые дыхала, через которые он извергает
поток соленой воды против своего происхождения и покрывает меня брыз-
гами, все в нем и вокруг него — от трона. Может ли он сомневаться в дарова-
нии королевской милости?»
24/84
25
Глава 1. Призраки
шее идеи Иеремии Бентама и Джона Стюарта Милля, в частно-
сти, призыв расширить избирательное право, предоставив его
трудящимся и женщинам. В таком радикализме не было ниче-
го иконоборческого, и там не предполагалось конфликта меж-
ду отцом и сыном. На самом деле Эмберли был не из того теста,
чтобы быть иконоборцем. В отличие от отца, ему не хватало
жизненной силы и стойкости, так что и его политическая ка-
рьера оказалась недолгой. Чуть меньше двух лет он представ-
лял Ноттингем как либерал, но на выборах в декабре 1868 года
боролся за место от Северного Девона и потерпел поражение,
главным образом из-за скандала, вызванного его поддержкой
контроля над рождаемостью. Язвительная критика, обрушив-
шаяся на него по этому поводу, окончательно лишила его вку-
са к практической политике, и он удалился в Рейвенскрофт пи-
сать философский трактат под названием «Анализ религиозных
верований».
Мать Бертрана, Кейт, была гораздо крепче духом, и даже по-
сле того, как они «удалились» в Рейвенскрофт, она отважилась
публично выступить в поддержку Женского избирательного об-
щества, вызвав ярость самой могущественной женщины в стране.
«Жаль, что я не могу выпороть эту Кейт Эмберли» 8, — восклик-
нула королева Виктория. Однако в целом жизнь в Рейвенскроф-
те в первый год жизни Бертрана Рассела была спокойной и даже
идиллической. Дом стоял на сорока акрах живописной мест-
ности с видом на долину Уай. Кейт нянчила малыша Бертра-
на — «очень толстого и уродливого» 9 ребенка, как она сообщала
любя, — «у меня сейчас много молока, но если ему не дать грудь
сразу, или если у него газы, или что-нибудь еще такое, он впа-
дает в ярость, верещит, сучит ногами и весь трясется, пока его
не успокоишь» 10. Тем временем Фрэнк, старший мальчик, неуго-
монный и непослушный восьмилетка, бродил босиком по земле,
за ним хвостиком ходила младшая сестренка Рейчел (ей тогда
было четыре и ее все обожали), а Эмберли сидел в библиотеке,
работая над книгой. Ложкой дегтя в этой безмятежной семей-
ной жизни была необузданность Фрэнка, но лорд Джон успоко-
ил Эмберли: Чарльз Джеймс Фокс тоже был очень непослуш-
ным мальчиком, но у него все сложилось хорошо11.
Переписываясь с другими членами семьи, Эмберли поддер-
живали связь с реальной политической жизнью, а в письмах сво-
им друзьям Джону Стюарту Миллю и Хелен Тейлор обсужда-
ли вопросы политической теории и принципов. В мае 1871 года,
сразу после франко-прусской войны, Эмберли опубликовал ста-
тью под названием «Можно ли избежать войны?» в Fortnightly
Review. В ней он выступал за процесс, посредством которого
25/84
26
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
будущие споры между странами должны разрешаться не войной,
а обращением к международному органу, подобному нынешней
Организации Объединенных Наций. Эту статью несколько ме-
сяцев обсуждали его друзья и семья, и она предвещала последу-
ющие политические кампании самого Бертрана Рассела.
В социальном плане жизнь Эмберли была ничем не при-
мечательна. Они избегали лондонского светского сезона, и их
встречи с другими людьми ограничивались в основном ред-
кими поездками в загородные дома родственников — замок
Наворт, Уобёрн-Эбби, Пембрук-лодж. В вопросах политики
и религии Эмберли придерживались радикальных и нетради-
ционных точек зрения («Не помню, чтобы меня когда-нибудь
водили в церковь или мне грозили именем Божьим» 12, — вспо-
минает Фрэнк время, проведенное в Рейвенскрофте), но в их
образе жизни не было ничего богемного, и они определенно
входили в высшие слои викторианского общества. В этой жиз-
ни выгоды привилегированного положения сочетались с удо-
вольствием быть на стороне прогресса, свободой от условно-
стей — и при этом уверенностью в том, что принадлежишь
к давней и гордой традиции. К несчастью для Рассела, пусть
он и родился в таких условиях, это была не та жизнь, которой
он мог бы наслаждаться.
Странное предзнаменование череды бед, которые обру-
шатся на семью Рассела на втором году его жизни, содержится
в дневнике Эмберли в записи за 19 января 1873 года13. В тот день
они с Кейт отправились к «уникальному медиуму», миссис Эк-
ворт, которая жила в Хейвордс -Хит, и приняли участие в сеан-
се. Кейт, Эмберли, мистер и миссис Экворт сидели за столом
до тех пор, пока то ли рука миссис Экворт, то ли рука ее мужа
не начала судорожно дрожать, что означало, что с ними хочет
поговорить дух. Одним из духов, решивших вступить в кон-
такт, был дух Дженет Чемберс: женщины, в которую Эмберли
был влюблен еще до брака с Кейт, на которой он женился бы,
если бы она внезапно не умерла осенью 1863 года. Однако Дже-
нет не сказала ничего существенного, а лишь заверила Эмберли,
что счастлива. Потом один из злых духов, побеспокоивших ми-
стера Экворта, оказался Яковом II, олицетворявшим презрение
ко всем истинным вигам. Он признался в своем ничтожестве.
Кейт и Эмберли со смехом согласились, после чего, как гово-
рится в записи Эмберли, «доктор Экворт очень серьезно зая-
вил, что, по его мнению, нам не следует говорить так о духе, ко-
торый заявил, что он ничтожество. Эти злые духи просят его
о снисхождении, о молитвах за них, но все же причиняют ему
зло». В конце концов, заключает Эмберли: «Мы вернулись до-
26/84
27
Глава 1. Призраки
мой в замешательстве, но нас не убедили». Они, конечно, были
правы в своем скептицизме. Но если бы дух Якова II вознаме-
рился отомстить вигам, наложив проклятие на Эмберли, едва ли
у него получилось бы превзойти чудовищную череду бед и ужас-
ных страданий, которые им предстояло пережить.
Мир Эмберли омрачился в мае следующего года, когда при-
шло известие о смерти Джона Стюарта Милля. Милль был ге-
роем и интеллектуальным наставником обоих Эмберли задолго
до того, как они познакомились с ним в 1865 году, но в послед-
ние годы его жизни они близко подружились и с ним, и с его
падчерицей Хелен Тейлор. Вскоре после рождения Бертра-
на Кейт написала Хелен Тейлор с предложением стать крест-
ной матерью мальчика (светской). «Мы не решились попросить
мистера Милля о такой услуге, — добавила она, — он ведь тоже
мог бы стать крестным отцом — я бы хотела, чтобы мой маль-
чик столь же скромно шел по его стопам» 14. Мисс Тейлор согла-
силась от имени их обоих, и у Бертрана Рассела появились са-
мые подходящие крестные родители, каких только можно было
себе представить.
12 мая 1873 года Кейт написала матери о том, как смерть
Милля сказалась на Эмберли. По ее словам, он был «очень не-
счастлив» 15. Милль был «так особенно добр и ласков к Эмберли,
во всем его одобрял, что Эмберли будет очень недоставать его
большой моральной поддержки, теплоты его интереса и неж-
ности». Эмберли всегда был чувствительным и очень страдал
от любых разочарований и огорчений. Через месяц после смер-
ти Милля он сообщил об «эпилептическом припадке», который
встревожил его в достаточной мере, чтобы обратиться к врачу
и последовать его совету прекратить работу над книгой. Леди
Рассел, мать Эмберли, глубоко встревожила эта новость, и она
стала почти ежедневно присылать медицинские советы ее се-
мейного врача. Эпилепсия, по мнению леди Рассел, была срод-
ни безумию. Она пыталась убедить обоих Эмберли, что у Рас-
селов нет наследственных психических заболеваний. Правда,
брат лорда Джона Космо был парализован в результате инсуль-
та, а поведение еще одного брата, Генри, было «странным и не-
предсказуемым» 16, но, в конце концов, это были лишь сводные
братья, дети второй жены его отца, леди Джорджианы Гордон,
и «я всегда понимала, что проблемы с головой и слабое здоро-
вье они унаследовали от Гордонов». Это утешение звучало не-
убедительно, и очевидно, что леди Рассел на самом деле очень
беспокоило здоровье сына.
Вдобавок к ее тревогам, Эмберли в июле решили поселить
у себя ученого-самоучку по имени Дуглас Сполдинг, с которым
27/84
28
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
несколько лет назад их познакомил Милль. Теперь Сполдинг
был смертельно болен туберкулезом. Он учился на юриста,
но по-настоящему его интересовало экспериментальное изу-
чение инстинктов животных, о чем он уже опубликовал нова-
торскую статью. Вероятно, чтобы дать Сполдингу возможность
продолжить исследования, Милль предложил Эмберли на-
нять его учителем для детей. По горячим следам тревожных
новостей о здоровье Эмберли леди Рассел до крайности встре-
вожило предложение нанять Сполдинга, и она сказала Кейт,
что «больного чахоткой нельзя допускать к детям». Тем не ме-
нее Эмберли настояли на своем, и летом Сполдинг переехал
в Рейвенскрофт. Довольно странно, что они решили его нанять,
особенно если учесть, что Фрэнк, как и многие друзья и род-
ственники Эмберли, с первого же взгляда страстно вознена-
видел Сполдинга. Учителем Сполдинг был, по словам Фрэнка,
лишь «номинально»: «Он стал другом и доверенным лицом се-
мьи и оказывал на родителей зловещее влияние... Он страдал
чахоткой в довольно запущенной стадии, его щеки ввалились,
и желтоватое лицо обрамляли довольно длинные черные воло-
сы, и меня очень интересовала деревянная трубочка, которую
он всегда держал во рту и дышал через нее — почему, я не знаю...
Он был не из тех, кто нравится детям... Он бил меня» 17. Похоже,
сомнения леди Рассел были вовсе не беспочвенны.
Работа Сполдинга об инстинктах животных получила из-
вестность после того, как ее процитировал Уильям Джеймс
в главе об инстинктах в «Принципах психологии» 18. Особенно
хорошо известно его открытие, что только что вылупившиеся
цыплята следуют за первым, кого они увидят, очевидно, при-
нимая его за мать. В Рейвенскрофте Сполдинг продолжал про-
водить эксперименты и, к большому неудовольствию гостей
Эмберли, которые жаловались, что дом превратился в курят-
ник, позволял цыплятам бродить в гостиной и в библиотеке.
Он проводил эксперименты, чтобы выяснить, учатся ли пти-
цы летать или это инстинкт, и для этого он держал молодых
ласточек и других птиц взаперти в маленьких ящиках, прежде
чем выпустить, чтобы проверить, полетят ли они. Цель этих
экспериментов была неясна большинству домочадцев, которые,
как и Фрэнк, считали Сполдинга досадной помехой и доволь-
но зловещей, гротескной фигурой. Маленькой Рейчел он ка-
зался просто очень странным. «У Сполди в комнате малинов-
ки и пчелиный улей» 19, — с сомнением сообщила она бабушке.
Что касается занятий, «наверно, у нас были уроки, — вспоминал
Фрэнк, — но единственное отчетливое воспоминание — это его
научные эксперименты»:
28/84
29
Глава 1. Призраки
Один из них заключался в том, что вырезалось сердце только что
убитого лосося и клалось на отдельное блюдо, и оно продолжало
биться в течение невероятного времени — как мне кажется, больше
двадцати четырех часов... Еще один эксперимент состоял в том,
чтобы аккуратно обезглавить осу, а она продолжала чистить лап-
ками то место, где только что была ее голова20.
В течение лета здоровье Эмберли становилось все хуже и хуже,
и осенью было решено отдохнуть несколько месяцев на конти-
ненте, — надеялись, что это поможет ему выздороветь. Оставалась
одна проблема: что делать с детьми, вернее, с Фрэнком, посколь-
ку «милую маленькую Рейчел» и «дорогого Берти» вполне можно
было оставить с лордом и леди Рассел. Но Фрэнк — это было уже
чересчур. Леди Рассел предложила решительный совет: «Фрэнк
не должен оставаться в Рейвенскрофте с мистером Сполдингом» 21.
Она согласилась приютить всех троих «питомцев», хотя перспек-
тива приглядывать за Фрэнком ее явно не вдохновляла, и в кон-
це концов Эмберли решили забрать его — вместе со Сполдингом —
с собой. Леди Рассел сделала все возможное, чтобы отговорить
их, убеждала, что состояние здоровья Сполдинга «никак не по-
зволяет ему, бедняге, быть попутчиком», и что она присмотрит
за ним в Пембрук-лодже, доме Расселов в Ричмонде, где он мо-
жет получить лучший медицинский уход. Кроме того, Фрэнк
на самом деле не такой уж и плохой, и если Сполдинг едет, что-
бы составить компанию самим Эмберли, почему бы вместо него
не выбрать «какого -нибудь веселого, умного, здорового доктора».
Эмберли проигнорировали этот совет и вместе с Фрэнком
и Сполдингом отбыли на континент 9 декабря, а через неделю
приехали в Рим. В Риме здоровье Эмберли еще больше ухуд-
шилось, и он почти все время проводил в постели, пока Кейт
и Сполдинг вместе ходили по галереям и музеям и изучали го-
род. В беспокойстве леди Рассел о Сполдинге можно усмотреть
признак того, что она догадывалась об истинной природе его
отношений с семьей Эмберли, ибо, как признался Сполдинг
вскоре после их приезда в Рим, он был влюблен в Кейт, и на это
признание Эмберли отреагировали самым необычным образом.
Как рассказывает Рассел, узнавший эту историю гораздо позже:
Основываясь, видимо, на чисто теоретических предпосылках,
родители решили, что хотя ему [Сполдингу] как туберкулезни-
ку не следует иметь потомство, несправедливо было бы обрекать
его на воздержание. Посему мать предложила ему сожительство,
хотя ни малейшего свидетельства, что это доставляло ей хоть ма-
ло -мальское удовольствие, я в ее бумагах не обнаружил 22.
29/84
30
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Руководствуясь духом филантропии, Кейт — с ведома и со-
гласия Эмберли — стала любовницей Сполдинга.
С этого момента сведения о жизни семьи Эмберли становят-
ся довольно обрывочными, поскольку когда они умерли и леди
Рассел узнала, что произошло между Кейт и Сполдингом, она
была так потрясена, что приказала уничтожить их дневни-
ки и большую часть корреспонденции. Сохранились лишь ми-
лые письма к Эмберли из Пембрук-лоджа, с заверениями, что
с детьми все в порядке, и комментариями к общественным со-
бытиям, таким как победа Дизраэли над Гладстоном на всеоб-
щих выборах в феврале 1874 года. Когда леди Рассел заболела,
забота о Берти легла на сестру Эмберли Агату, которая сообщи-
ла, что «он очень привязался ко мне — и плачет, когда мы рас-
стаемся», и рано предугадала его будущее:
Вчера он настоял на том, чтобы самому снять с полки огромную
книгу на маленький табурет, где он и уселся с раскрытой книгой —
смеясь над собственной ученостью! Он наверняка будет книжным
червем! 23
Рейчел писала, с помощью няни, о цветах в саду, о своих уроках
и о том, что ее младший брат к апрелю научился говорить слова
«торт», «печенье», «ложка», «пожалуйста» и «Эмберли Бэмбер-
ли». В апреле королева Виктория посетила этот дом; как сказа-
ла Агата, она разочаровала Рейчел, которая ожидала, что у той
будет корона на голове и вообще она будет выглядеть роскошно,
а «Берти отвесил ей милый маленький поклон, — но очень стес-
нялся и вовсе не обошелся с Ее Величеством с полным неуваже-
нием, как я ожидала» 24.
В начале мая, когда заканчивался отдых Эмберли в Риме,
произошла первая из главных трагедий в семье, когда у брата
Эмберли Уильяма случился нервный срыв, от которого он так
и не оправился. В марте он приехал домой на побывку из своего
кавалерийского полка, девятого Уланского, расквартированно-
го тогда в Йорке, и написал Эмберли довольно веселое письмо
о том, какие милые Рейчел и Берти — «Бертран, я думаю, люби-
мец бабушки, и у него вечная улыбка на лице» 25 — и о том, как он
счастлив в Йорке, за исключением того, что «политики в Йорк-
шире совсем тори». Но вскоре после возвращения в Йорк его
жизнь рухнула. Позже Бертран Рассел услышал историю о том,
что сослуживцы дяди Вилли дразнили его «за то, что он избе-
гал женщин»:
В казарме на правах домашнего животного жил медведь, и однаж-
ды, шутки ради, они спустили его на дядю, который побежал куда
30/84
31
Глава 1. Призраки
глаза глядят. От страха у него помутился рассудок и отшибло па-
мять. Его нашли в какой-то деревне и поместили в лазарет работ-
ного дома, поскольку он не мог объяснить, кто он такой. Среди
ночи он вскочил и с криком: «Медведь! Медведь!» набросился
на лежавшего на соседней койке бродягу и задушил его 26.
Судьба дяди Вилли преследовала Рассела почти всю жизнь, он,
кажется, не исключал ужасной возможности однажды внезапно,
непроизвольно и неожиданно потерять рассудок и превратить-
ся в жестокого, потенциально опасного сумасшедшего. Карти-
ны того, как его душит безумец, или напротив, как он сам, сойдя
с ума, душит кого-то, потрясали его воображение и практиче-
ски стали пожизненным навязчивым кошмаром во сне и наяву.
Однако до двадцати одного года он ничего не знал о дяде
Вилли, кроме того, что тот был болен. После нервного сры-
ва Вилли навсегда упрятали в психиатрическую больницу (где
он и умер в 1933 году в возрасте 84 лет), истинная природа его
болезни была тщательно охраняемой семейной тайной. Бер-
тран Рассел вспоминает, как в детстве замечал, что любой на-
мек на безумие причиняет бабушке жестокую боль: «И я часто
думал, почему так. Лишь спустя много лет я узнал, что ее сын
в психушке».
Сохранились записи из больницы, о которой идет речь,
из Чизик-Хауса27. В них говорится, что Уильям Рассел был го-
спитализирован 12 мая 1874 года с диагнозом «тяжелая демен-
ция». За несколько дней до госпитализации он внезапно уехал
из Йорка; когда его нашли, он был «неряшливо одет и, по-
видимому, без памяти брел по одной из улиц Сандбача в граф-
стве Чешир. Полиция доставила его в местную богадельню
и вернула ему нож, который у него конфисковали. Им он ранил
в горло одного и заколол другого. Затем его арестовали и отвез-
ли в Чизик-Хаус, где каким-то образом выяснили его личность.
Рассудок к нему так и не вернулся. На следующий день после
госпитализации он попытался вырваться, и чтобы его успоко-
ить, пришлось дать ему бромид. Спустя какое-то время он стал
поспокойнее, хотя продолжал выражать странные подозрения,
что его еда отравлена, а все люди, которых он встречает, обман-
щики. Например, когда его вывели на встречу с лордом Джоном,
он заявил, что настоящий граф Рассел мертв, а человек, с кото-
рым он разговаривает, — самозванец. В течение первых пяти лет,
проведенных в больнице, на него нередко по -прежнему нака-
тывали внезапные приступы ярости и гнева, а иногда он «кри-
чал, пел и корчил странные рожи». Потом он успокоился и по-
следние тридцать лет своей жизни считался «очень любезным
31/84
32
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
и покладистым, жил почти полностью в мире грез». Его окон-
чательный диагноз был «шизофрения».
У Эмберли не было времени горевать о брате. По дороге
из Италии домой у Фрэнка так разболелось горло, что не мог
проглотить ни кусочка. В Лондоне ему поставили диагноз
«дифтерия», его изолировали, а лечила его миссис Гаррет Ан-
дерсон — по словам Фрэнка, единственная практиковавшая
в то время женщина-врач. Его оставили в Лондоне до полного
выздоровления, за ним ухаживали Кейт и ее тетя Мод. Фрэнк
вспоминает, что в один «благословенный день» 28 через несколь-
ко недель он смог проглотить чуть-чуть киселя из крыжовника,
и вскоре его признали здоровым. После его выздоровления все,
к чему он прикасался, уничтожили или продезинфицировали,
и они с Кейт отправились домой в Рейвенскрофт, где их жда-
ли Эмберли, Рейчел и Берти. К сожалению, принятых мер безо-
пасности оказалось недостаточно. Дифтерийная палочка живет
дольше, чем они предполагали, и Фрэнк все еще был переносчи-
ком болезни, хотя сам уже не болел. 21 июня Кейт написала ма-
тери: «Мы только-только расположились и в полной мере ста-
ли наслаждаться загородным домом и детьми, как сегодня нас
огорчила весть о том, что наша дорогая Рейчел заболела дифте-
рией» 29. При первых же признаках болезни сестры Берти вместе
с няней немедленно отправили на ферму ее матери на окраине
поместья Рейвенскрофтов.
Рейчел, по словам Кейт, была примерной пациенткой и при-
нимала лекарства, но спала плохо и, похоже, страдала больше,
чем Фрэнк. 24 июня Рейчел сама написала леди Рассел, побла-
годарив ее за присланные куклу и колыбельку: «Я лежу в по-
стели с дифтерией, и у меня очень болит горло. У Сполди два
кролика». На следующий день Кейт сообщила, что тоже ле-
жит в постели с дифтерией. 28 июня, всего через три дня, Кейт
умерла. В отчаянии Эмберли смог лишь черкнуть пару слов ма-
тери Кейт: «Вы узнаете от доктора, все кончено. Больше ничего
не могу говорить. Все закончилось сегодня рано утром. Я слиш-
ком несчастен, чтобы писать что-то еще» 30. 3 июля Рейчел тоже
умерла, и Эмберли, совершенно убитый горем, в отчаянии на-
писал матери:
Моя дорогая мама,
...Ребенку тоже пришлось уйти, и я навсегда утратил нежные лас -
ки и чувствительное сердце, которые могли хоть как-то утешить
меня. И вот теперь я действительно одинок... Я знаю, что буду
чувствовать потом, когда буду скучать по ней. Из всех детей она
была мне дороже всех, и поэтому два моих величайших сокрови-
32/84
33
Глава 1. Призраки
ща в этом мире ушли почти одновременно. Это жестоко, невыра-
зимо жестоко!31
После этого Эмберли погрузился в глубокую депрессию, в ко-
торой, по словам Фрэнка, «исчезло любое желание жить и бо-
роться» 32. Он посвятил себя завершению «Анализа религиозных
верований» — теперь он решил закончить его в память о Кейт, —
и оставил Фрэнка и Берти на попечение слуг и Дугласа Спол-
динга, который, по словам Фрэнка, «больше чем когда-либо
оказывал на них дурное влияние» 33. В ноябре 1875 года Эмбер-
ли наконец закончил книгу и посвятил ее памяти Кейт. Книга
демонстрирует все признаки депрессии писателя: она плоская,
безжизненная и скучная почти до нечитабельности. Основное
положение заключалось в том, что хотя ни одна из великих
мировых религий не является истинной буквально и хотя нет
никаких оснований верить в личного Бога, все же есть нечто ис -
тинное во всех религиях, «универсальная религия», в центре ко-
торой находится непознаваемое «нечто», к которому по праву
следует относиться с почтением и благоговением. На последней
странице Эмберли пишет об ужасной участи «продолжать жить,
когда радости жизни исчезают, а чистейшее счастье превраща-
ется в самую жгучую боль» 34. Чуть больше месяца спустя, 9 ян-
варя 1876 года, он перестал бороться и умер. Официально при-
чиной смерти был бронхит, но очевидно, что он потерял волю
и желание длить боль своей жизни.
Согласно завещанию Эмберли, которое он, по-видимому,
обсудил с Кейт перед ее смертью, опекунами, назначенными
присматривать за Фрэнком и Берти и, в частности, отвечать
за их образование, стали Дуглас Сполдинг и Т. Дж. Сандерсон.
Последний был близким другом Эмберли из Кембриджа, разде-
лявшим его радикальные взгляды, особенно неприятие тради-
ционного христианства. Лорд и леди Рассел могли бы терпеть
Сандерсона в качестве опекуна своих внуков, но Сполдинга
они считали совершенно неподходящей кандидатурой: он был
из низшего слоя общества, Фрэнк его ненавидел, и в любом слу-
чае он скоро умрет. Они решили оспорить завещание, и с этой
целью просмотрели бумаги Эмберли: письма, блокноты и днев-
ники, которые позже были отредактированы Бертраном Рассе-
лом и опубликованы под названием «Бумаги Эмберли». Надо
полагать, они вовсе не предназначались для глаз лорда и леди
Рассел, иначе Эмберли наверняка бы что-то изменили, чтобы
Расселы не узнали, что Кейт и Сполдинг были любовниками.
Таким образом, Расселы все-таки все узнали и, как позже выра-
зился Бертран Рассел, «как истинные викторианцы, испытали
33/84
34
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
шок» 35. Теперь они были непреклонны: Сполдинг никак не мог
стать опекуном детей. Поначалу Сандерсон хотел бороться,
но, получив юридическую консультацию, вынужден был усту-
пить. Детей отдали на попечение суда, а завещание Эмберли
было изменено таким образом, что Фрэнк и Берти теперь на-
ходились под опекой леди Рассел и младшего брата Эмберли,
Ролло Рассела. Таким образом, в феврале 1876 года Сандерсон
доставил Фрэнка и Берти в Пембрук-лодж, который стал домом
Берти на следующие четырнадцать лет.
Берти не было еще и четырех, и его, конечно, совершенно
ошеломило все произошедшее. Фрэнку, однако, было десять,
и он уже был достаточно большим, чтобы понять, что происхо-
дит, и возмутиться. С самого начала он возненавидел Пембрук-
лодж («П. Л.», как его неизменно называли в семье). Нельзя ска-
зать, чтобы сам дом был намного хуже Рейвенскрофта. Это был
довольно большой двухэтажный дом X VIII века на окраине
Ричмонд-парка, окруженный садом площадью около четырнад-
цати акров и построенный на холме, откуда открывался чудес-
ный вид на Эпсом-Даунс. Он принадлежал королеве, которая
подарила его лорду Джону, когда тот был премьер -министром
в 1840-х годах, сначала на всю его жизнь, а затем, после его
смерти, и на всю жизнь его вдове. К самому дому и особенно
к саду Берти и Фрэнк очень привязались. Но Фрэнк отчаянно
ненавидел атмосферу, повисшую в доме, про которую он писал:
«Я могу подвести итог, сказав, что она была робкой, сжималась,
как улитка, которая прячется в раковину» 36:
... полна высоких принципов и религиозного чувства, таких же
как те, что окружали королеву Викторию... Каждый раз она ша-
рахалась от прикосновения реальной жизни и такой пошлости,
как факты. О религии иногда можно было говорить, затаив дыха-
ние и приглушенным голосом священника, но о сексе, рождении,
брани, торговле, деньгах, страсти я никогда не слышал... Попасть
из свободы Рейвенскрофта в эту атмосферу неискренности, услов-
ностей, страхов и затаенного дыхания было для меня кошмаром,
как бы юн я ни был, и все эти годы мне приходилось это терпеть,
атмосфера П. Л . никогда не переставала быть кошмаром 37.
«Первое, что непосредственно повлияло на меня, — вспоми-
нает Фрэнк, — были невероятная ограниченность и стеснение
моей жизни» 38. Если раньше он мог свободно бродить боси-
ком по окрестностям Рейвенскрофта и без присмотра скакать
на пони по окрестностям Монмутшира, то теперь ему не разре-
шалось выходить за пределы дома, даже в парк, а мысль о том,
что он может в одиночку забрести в деревню Питершем или
34/84
35
Глава 1. Призраки
в город Ричмонд, была совершенно невообразима: «Я всегда
мог подхватить скарлатину или встретить кого-то нехороше-
го». Фрэнк вспоминает: «Каждая секунда моей жизни прохо-
дила под надзором». И если от родителей он никогда не слы-
шал даже слова «Бог» и тем более не должен был подчиняться
требованиям религиозного образования, в Пембрук-лодже ему
было навязано строгое и благочестивое обучение добродете-
лям веры.
Я должен был присутствовать на утренней молитве: впервые
в жизни меня повели в церковь. Почти все время мне читали лек-
ции о морали, этике и поведении, с которыми я не соглашался,
и впервые в жизни отказывали в ответах на мои пытливые во -
просы.
Лорду Джону было 83 года, когда Фрэнк и Берти приехали
в Пембрук-лодж, и оба они запомнили его добродушным ста-
риком с приятной улыбкой, который сидел в кресле-качалке
и посвящал свое время главным образом книгам. Леди Рассел
была более чем на двадцать лет моложе и, конечно, являлась
главной в доме, хотя, как ни странно, Фрэнк приберегает са-
мое горькое презрение для Ролло, младшего брата Эмберли, ко-
торому тогда исполнилось всего двадцать шесть. Бросив карье-
ру в Министерстве иностранных дел из-за плохого зрения, он
проводил все время в Пембрук-лодже. Ролло был чрезвычайно
застенчив, почти мучительно замкнут, большинство знавших
его людей считали его безвредным, хотя и довольно беспомощ-
ным. Он серьезно интересовался наукой, особенно метеороло-
гией, что впоследствии оказало большое влияние на жизнь Бер-
ти. Для Фрэнка же он воплощал все самое отвратительное, что
только было в Пембрук-лодже:
Мой дядя Ролло внешне выглядел мужчиной, но был идеаль-
ным плодом уединенной жизни, примером крайности, кем мо -
жет стать мужчина, если он проведет всю жизнь в окружении
обожающих его женщин. Они обращались с ним в лучших тра-
дициях Джейн Остин, как с мужчиной, на которого смотрят сни-
зу вверх, на своего защитника, на советчика, на которого мож-
но положиться, — думаю, в собственных глазах он был Атласом,
несущим на сильных плечах бремя решений — слишком тяжкую
ношу. На самом деле он провел всю жизнь под гнетом то ли лю -
дей, то ли фантомов, и не знал, что такое свобода... Говорил он
запинаясь, неубедительно и нервно; выглядел маленьким и за-
стенчивым. Можно заключить, что я им не восхищался, и эта не-
приязнь только увеличивалась от того, как на него смотрели, как
его цитировали и уважали остальные домочадцы39.
35/84
36
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Кое-какой свет на вроде бы необъяснимое презрение, с кото-
рым Фрэнк относился к Ролло, прольют позже мемуары Фрэнка,
когда он попытается добраться до сути того, почему Пембрук-
лодж был так отвратителен:
Многое раздражало меня в жизни в П. Л., но больше всего по -
стоянные вопросы: «Где ты был?», «Что делал?», «Кого видел?»...
Вдобавок к тому раздражал тон, которым обычно велся разго-
вор: какой-то приглушенный и болезненный, будто находишь-
ся в церкви с усопшим, а какой-то вульгарный человек только
что имел неосторожность заговорить во весь голос. Не думаю, что
мой дядя Ролло хоть на мгновение осознавал, а если бы и осознал,
то смог бы понять, как мне хотелось врезать ему по голени, когда
он говорил таким голосом40.
И Берти, и Фрэнк улавливали этот «приглушенный и болезнен-
ный полушепот», и оба понимали, что это каким-то образом свя-
зано с их родителями, чьи имена в Пембрук-лодже были окру-
жены неестественным молчанием. «О моих родителях, — писал
позже Бертран Рассел, — мне почти ничего не говорили — так
мало, что я смутно подозревал о существовании какой-то мрач-
ной тайны» 41. Молчание было безжалостным и, конечно, не ме-
шало юному Берти думать о родителях. Когда он играл в парке,
у него в голове «роились фантастические истории о родителях
и сестре... я часто пытался угадать, что они были за люди» 42. Са-
мым жестоким было то, что когда он однажды сказал бабушке,
что хотел бы, чтобы его родители были живы, «она принялась
объяснять, что мне очень повезло, что они умерли». В то вре-
мя, говорит Рассел, он считал, что бабушка просто к ним ревну-
ет: «Тогда я, разумеется, не понимал, что с викторианской точ-
ки зрения она рассуждала вполне здраво» 43.
Мальчикам всячески давали понять, что их родители были
очень испорченными, хотя об этом никогда не говорили пря-
мо и, конечно, никогда не давали поводов так думать. Одна-
ко взгляды, вздохи и приглушенные голоса повторяли посыл,
что им повезло, что добродетельные бабушка и дедушка спас-
ли их от греховных родителей. «Чаще всего в П. Л ., — вспоми-
нает Фрэнк, — употреблялось выражение „так печально“, и оно
сводило с ума»:
Под конец жизнь моего отца была «так печальна»: любая попытка
втянуть непорочного Берти в самые невинные шалости была «так
печальна»; моя грубая и безнравственная потребность в нежности
была «так печальна»; то, что я не смог оценить любовь близких,
было «так печально»... У меня никогда не было ни единой мыс -
ли, ни единой цели, которая не была бы разумной, умеренной или
36/84
37
Глава 1. Призраки
хотя бы достойной похвалы и естественной для кипучей юности.
Но сердце мое превратилось в камень, и я так и не смог вернуть
свои свободу и искренность 44.
Поскольку Фрэнк прекрасно помнил, какой была жизнь в Рей-
венскрофте, какими были его родители и сестра, он решительно
воспротивился взглядам обитателей Пембрук-лоджа на родите-
лей и на жизнь вообще. Вследствие этого его считали очень ис -
порченным. «Для Расселов он был загадкой, — говорил Бертран
Рассел о брате, — и с первых же шагов они считали его исчади-
ем ада» 45. Считалось очень важным не допустить, чтобы Фрэнк
развратил невинную душу Берти, и их держали порознь — на-
сколько это было возможно. Сначала Расселы намеревались об-
учать обоих дома, но Фрэнк оказался настолько неподатливым,
что его отправили в школу:
Они хотели спасти меня от ужасной скверны закрытых частных
школ и сделать из меня копию дяди Ролло. Берти, которого они
застали более юным и который был сговорчивее, наслаждался
всеми преимуществами домашнего обучения в атмосфере любви,
в результате чего до тех пор, пока он не поступил в Кембридж, он
был невыносимым маленьким педантом 46.
Последней каплей стало лето 1877 года, когда ради здоровья
лорда Джона семья сняла дом архиепископа Кентерберийско-
го в Бродстейрсе на побережье графства Кент. Там Фрэнк ре-
шил, что жизнь с Расселами стала настолько невыносимой, что
он должен уйти, и поэтому, украв три фунта из бабушкиного
кошелька, посреди ночи он сбежал. Переночевав в стоге сена,
он отправился пешком в Маргит, где надеялся сесть на поезд
до Лондона. В Маргите, однако, первый же увидевший его по-
лицейский вернул его Расселам. Так как Фрэнк отказался по-
обещать больше не убегать, они отступились и отправили его
в частную школу в Чиме. Воспоминания Берти о лете в Брод-
стейрсе гораздо счастливее. Впервые он познал прелести мор -
ского побережья — морские блюдечки, морские анемоны, ска-
лы и пески, рыбацкие лодки и маяки — и, возможно, впервые
ему в голову внезапно пришел философский вопрос. «Тетя,
а морские блюдечки умеют думать?» — спросил он у тети Ага-
ты. «Не знаю», — ответила она. «Надо знать», — возмутился он47.
После того как Фрэнка отправили в школу, он стал гораздо
счастливее, и единственным препятствием на пути к счастью
было требование каждое воскресенье писать письмо бабушке.
Он редко делал это, понимая, что не может «сказать то, что
она хочет от меня услышать» 48. Еще до конца первого учебного
37/84
38
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
года Фрэнку, которому тогда было двенадцать, сообщили, что
он стал вторым графом Расселом. Лорд Джон умер в возрасте
86 лет 28 мая 1878 года. «Я слышала, что старый лорд Рассел
умер», — писала королева Виктория в дневнике на следующий
день, прочитав об этом в газете:
Человек большого таланта, оставивший имя, добрый и хороший,
он отлично знал Конституцию и хорошо себя проявил во многих
сложных ситуациях; но он был импульсивен, очень эгоистичен...
тщеславен, а часто безрассуден и неосмотрителен 49.
В письме леди Рассел, которое королева написала на следую-
щий день, похвалы были сдержаннее, она назвала лорда Джо-
на «одним из моих первых и самых выдающихся министров»50
и выразила надежду, что леди Рассел в ее утрате утешит Агата
(«ваша дорогая и преданная дочь»), а также мысль, что «внуки
вырастут такими, какими вы могли бы пожелать».
Что касается Фрэнка, то она уже давно была лишена этого
утешения, но на Берти леди Рассел все еще возлагала большие
надежды: он вырастет Расселом, достойным своего имени. Ему
было всего шесть лет, он не выказывал ни малейших призна-
ков бунтарства брата, и похоже было, что он чрезвычайно умен
и имеет все шансы стать добродетельным человеком. После
смерти лорда Джона Берти попал под непосредственную опе-
ку леди Рассел и Агаты в том числе и по финансовой причи-
не: леди Холланд в знак признания вклада лорда Джона в дело
фокситов выплачивала ему 2000 фунтов в год на протяжении
всей его жизни. Теперь выплаты прекратились, и пришлось эко-
номить и сократить количество слуг. До смерти деда Берти про-
водил больше времени со слугами, чем со своими опекунами;
теперь он стал ближе, чем раньше, ко всем трем опекунам: леди
Рассел, Агате и Ролло. Что мог подумать человек со стороны
об атмосфере, которая сложилась у этих троих, говорит Ама-
бел Хут Джексон, которая бывала в Пембрук-лодже в детстве.
«Но даже тогда, — вспоминает она, — я ощущала, какое это не-
подходящее место для маленьких детей»:
Леди Рассел всегда говорила полушепотом, а леди Агата, не рас-
стававшаяся с белой шалью, всегда выглядела понурой. Ролло
Рассел никогда не открывал рта... Все они выплывали из комнат,
как призраки 51.
И для Берти, и для Фрэнка Агата и Ролло — и, если уж на то по-
шло, дядя Вилли, и сам Эмберли — служили зловещим пред-
знаменованием возможных последствий желания оправдать мо-
ральные ожидания леди Рассел. Кто-то сошел с ума, кто-то был
38/84
39
Глава 1. Призраки
сломлен или удалился от мира, став призраком. Бертран Рассел
пришел к выводу, что проблема кроется в отвращении бабуш-
ки к естественным побуждениям, особенно к сексу. «Думаю, ей
было совершенно неведомо ощущение бьющей через край энер-
гии, животной радости существования, — пишет он в „Автобио-
графии“, — она воспринимала жизнь сквозь флер викторианской
сентиментальности»52. В «Бумагах Эмберли» он писал, что хотя
леди Рассел любила и уважала мужа, она «никогда не была фи-
зически влюблена в него. Видимо, из-за пуританских запретов
она оказалась неспособна к страстной любви... бессознательно
она страдала от зажимов и искажений, из-за которых с течени-
ем времени она все враждебнее относилась к требованиям ак-
тивной жизни, что влекло за собой печальные последствия для
всех, кто попадал под ее влияние»53.
Ясно, что несмотря на замечания Фрэнка о том, что Бер-
ти поддался влиянию Расселов и в результате стал «невыно -
симым маленьким педантом», сам Берти таковым себя не счи-
тал. Там, где Фрэнк открыто и прямо сопротивлялся порядку
Пембрук-лоджа, сопротивление Берти было скрытым и оста-
валось невысказанным. Фрэнк не знал — как и не знал никто
в Пембрук-лодже, — что Берти вел жизнь, свободную от требова-
ний бабушки, жизнь, которая существовала, впрочем, лишь в его
воображении. И пусть внешне он был «ангельским ребенком»
(как выразился Фрэнк), внутренне он яростно боролся за свою
независимость, как и Фрэнк — возможно, даже гораздо яростнее.
«Почти все детство, — вспоминал он, — я большую часть дня гу-
лял в саду в полном одиночестве, и поэтому самые яркие жиз-
ненные впечатления переживал наедине. Крайне редко делил-
ся я с кем-нибудь своими сокровенными мыслями, а если такое
и случалось, то потом непременно жалел об этом... Однако с го-
дами росло мучительное чувство безысходности, и при мысли,
что я не найду людей, с которыми смогу говорить откровенно,
на меня накатывало отчаяние»54.
И если Фрэнк сбегал физически, Берти делал то же самое
мысленно. Свою настоящую жизнь, самые «яркие жизненные
впечатления» он проживал отдельно от семьи, в то время как
жизнь, которую он проводил в обществе других, была притвор-
ной, призрачной другой жизнью:
Мне столько всего возбранялось, что я начал прибегать к при-
творству и упорно придерживался этой методы до двадцати од-
ного года. Привычка стала второй натурой: что бы я ни делал,
я ощущал, лучше мне об этом помалкивать, и избавиться от это -
го обыкновения, сложившегося в отроческие годы под гнетом об-
стоятельств, я так и не смог за всю последующую жизнь. Мной
39/84
40
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
и сегодня владеет безотчетное желание спрятать лежащую пере-
до мной книгу, когда кто -то входит в мою комнату, не говорить,
откуда я вернулся, не признаваться, что я делал. Без сознательно -
го волевого усилия я и сейчас не могу побороть свою инстинктив-
ную тягу к скрытности, зародившуюся в ту пору, когда приходи-
лось продираться сквозь рогатки нелепых запретов55.
Как и Фрэнк, он считал эти запреты и ограничения нелепы-
ми, и его тоже возмущали постоянные вопросы о том, где он
был и что делал, но если Фрэнк возмущался открыто, такти-
ка Берти состояла в том, чтобы лгать, держать свои мысли при
себе, извлекая из этого огромные преимущества: это позволяло
ему вести свободную и яркую умственную жизнь, не стесненную
благочестием бабушки. Но и недостатки, возможно, были суще-
ственнее: подобно улитке в метафоре Фрэнка о Пембрук-лодже,
Берти проводил жизнь внутри толстой раковины — или, как ему
иногда представлялось, за стеклом — где он оставался недося-
гаемым для окружающих, но и сам не мог прикоснуться к ним.
Более того, если мысли можно утаивать вполне благополуч-
но, подавленные чувства часто опасны и разрушительны и тре-
буют хоть какого-то выражения, пусть даже в кошмарных снах.
В старости Рассел взялся за художественную литературу, и хотя
в то время на нее не обратили никакого внимания, она освобо-
дила в нем, как он признается в «Автобиографии», «доселе не-
выраженные чувства» 56. Насколько это замечание справедли-
во, можно увидеть по автобиографическому рассказу «Сатана
в предместье», который, пусть и вызвав заслуженные насмешки
как художественное произведение, стал, возможно, самым боль-
шим откровением из всего им написанного, в нем видится поч-
ти ужасающий намек на чувства, которые он скрывал от бабуш-
ки. Там раскрываются также «доселе невыраженные чувства»,
которые он питал почти всю жизнь по поводу утрат, перенесен-
ных им в шесть лет.
Центральная фигура этой истории, сатанинский доктор
Маллако, живет в Мортлейке, где сеет хаос в судьбах своих ре-
спектабельных соседей-мещан, поощряя их развивать в пол-
ной мере не самые почтенные стороны своей натуры: разруши-
тельную зависть, ненависть и амбиции, которые в них таились
и в существовании которых они не признавались даже самим
себе. Безымянный рассказчик этой истории — ученый, который
заметил, что сталось с его соседями под влиянием доктора Мал-
лако, и пытается сопротивляться странному желанию самому
стать одним из его клиентов. В попытке избавиться от, по его
мнению, безумной и опасной одержимости доктором Маллако,
40/84
41
Глава 1. Призраки
он лихорадочно ныряет в «темные научные глубины», но тщет-
но. Загнанное внутрь, это желание продолжает тлеть, и док-
тор является ему в ночных кошмарах: «Не было ночи, когда
я не проснулся бы в холодном поту от потустороннего голоса,
звавшего: „ПРИДИ!“» 57
Из разговоров с соседями рассказчик понимает, что сила
доктора заключается в его способности читать «самые тайные
мысли» и выводить их наружу: «Так морские чудовища, поки-
дая пещеры на дне, выныривают из бездны, чтобы нагнать ужас
на китобоев». Осознание этого становится вызовом его до сих
пор оптимистическому взгляду на человеческую природу, и он
впадает в отчаяние при мысли, что у всех людей, даже у са-
мых чопорных и уважаемых, есть темная сторона; что каждый
скрывает какую-то неприятную тайну. Размышляя об этом, он
испытывает «все более сильное отвращение ко всему роду че-
ловеческому». Доктор Маллако, осознает он, не какой-то небы-
валый злодей, а просто вскрывает зло, таящееся внутри каждо-
го из нас:
...в его злокачественном мозгу, в его холодном разрушительном
рассудке скопилась в чистом виде вся низость, жестокость, бес-
сильная злоба слабаков, мечтающих быть титанами... во многих
робких душах, принуждаемых к почтительности, жива надежда
на сладострастный грех, жажда подавлять, потребность разру-
шать 58.
В конце концов, рассказчика охватывает желание наказать
грешников, то есть весь род человеческий. Тогда он придумы-
вает и создает устройство, которое может довести до кипения
всю воду на Земле, с удовлетворением созерцая при этом виде-
ния мира, где становится все жарче и суше, людей охватит не-
стерпимая жажда, и вот «все они обезумеют и в конце концов
сгинут»59. После этого, рассуждает он, «не станет греха», плане-
та умрет, как Луна, «и станет такой же красивой и невинной».
Машина закончена, в полдень он запускает ее и приходит
к доктору Маллако, надеясь последние несколько часов жиз-
ни на Земле провести, торжествуя победу над грехом, который
тот олицетворяет: «Торжество, — признает он, — достигнутое по-
средством еще большего зла, нежели его», но, как он настаи-
вает, «оправданное чистотой и благородством моей страсти».
Торжество рассказчика, однако, оборачивается иллюзией: ког-
да он подробно объясняет доктору устройство своей машины,
Маллако замечает изъян в конструкции и сообщает, что она
не будет работать. Униженный и удрученный, рассказчик со -
бирается уходить, но Маллако останавливает его и предлагает
41/84
42
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
объединиться в работе над машиной, которая будет работать,
поскольку, как он объясняет, он тоже ненавидит человечество —
впрочем, не из праведного гнева, а из мести, что гораздо страш-
нее. «Вы вообразили, что ненавидите человечество, — говорит
Маллако рассказчику. — Да в одном моем мизинце в тысячу раз
больше ненависти, чем во всем вашем теле! Бушующее внутри
меня пламя ненависти испепелило бы вас в одно мгновение» 60.
Когда Маллако объясняет, почему его снедает такая все-
поглощающая ненависть, он описывает детство, поразитель-
но похожее на детство самого Рассела. В шесть лет, поведал он
рассказчику, он потерял обоих родителей* и был отдан на попе-
чение старой леди с филантропическими наклонностями, кото-
рую он глубоко презирал, однако подавлял свои чувства, чтобы
завоевать ее одобрение и таким образом продолжать пользо-
ваться ее добротой:
Она не сомневалась, что я хороший мальчуган. Она усыновила
меня, дала мне образование. Ценя это, я мирился с невыноси-
мой скукой, на которую она меня обрекала, в виде молитв, по-
сещений церкви, моральных поучений и несносной сентимен-
тальности. Как же мне хотелось развеять ее дурацкий оптимизм
какой-нибудь хулиганской выходкой! Но я старательно держал
себя в руках. Чтобы доставить ей удовольствие, я ползал на коле-
нях и славил Создателя, хотя недоумевал, чем можно гордиться
в таком создании, как я. Ради нее я выражал благодарность, кото-
рой не чувствовал, старался быть «хорошим» в ее духе. Наконец,
когда мне исполнился 21 год, она оформила завещание, в котором
отписывала мне все, чем обладала. После этого, как вы догадыва-
етесь, ее дни были сочтены**.
* Интересная и, как мне кажется, существенная деталь здесь заключается
в том, что в этой истории родители доктора Маллако умирают не как невин-
ные жертвы болезней и недугов. Его отец — князь — бросил жену из рабочего
класса и постепенно опустился, став сначала официантом в нью-йоркском
ресторане, а затем сев в тюрьму. Тем временем мать стала алкоголичкой
и избивала сына, когда напивалась. Однажды, когда Маллако было шесть
лет, они шли по улице, она на него замахнулась, он увернулся, а она попа-
ла под грузовик. Во многих отношениях тот факт, что отец занимает более
высокое положение в обществе, чем мать, что мать порочна и мальчику луч-
ше обойтись без обоих родителей, — это, по -видимому, образ, вымышленная
версия того, как леди Рассел относилась к Эмберли. Возможно, ее истоки
лежат в «фантастических историях о родителях», которые роились в голове
у Рассела, когда он бродил в одиночестве по саду Пембрук-лоджа, посколь-
ку если бы нам нужно было представить себе маленького мальчика, который
пытается вообразить, почему леди Рассел с таким неодобрением относилась
к Эмберли, он бы, вероятно, выдумал именно такую историю.
** Бертран Рассел, Сатана в предместье, с. 31. Когда Расселу исполнился двад-
цать один год, он унаследовал имущество семьи и мог жить независимо
от бабушки, и действительно, после этого ее влияние на его жизнь, прежде
42/84
43
Глава 1. Призраки
«После ее смерти мое финансовое положение укрепилось, —
продолжает Маллако, — но я ни на мгновение не мог забыть
свои ранние годы... отсутствие друзей, беспросветное отчаяние,
полное отсутствие надежды; все это, невзирая на последующую
удачу, стало самой сутью моего мироощущения». В результате:
«На свете нет никого, кто не вызывал бы у меня ненависти, ни-
кого, кому я не пожелал бы невыносимых мук у меня на глазах»:
Вы предложили мне картину всего населения земного шара, схо -
дящего с ума от жажды и гибнущего в агонии. Сладостная карти-
на! Будь я способен на благодарность, я бы испытывал к вам не-
что подобное, даже решил бы, что вы мне друг. Но такие чувства
перестали меня посещать лет с шести 61.
Рассказчик, потрясенный такой глубиной ненависти (которую
не извиняло даже «благородство страсти»), стреляет в Малла-
ко и маскирует смерть под самоубийство. Позже он женится
и пытается забыть о Маллако, но ничего не выходит. Присут-
ствие Маллако после смерти становится еще более вкрадчивым,
чем раньше, и рассказчика преследует шепот его насмешек: «Ду-
маешь, я побежден? ... Думаешь, к тебе вернулось психическое
здоровье? ... Забыл, что моя власть духовная, что она коренит-
ся в твоей собственной слабости? Будь ты хотя бы вполовину
тем, кем притворялся... то признался бы в содеянном. Призна-
ние? Нет, гордое оповещение!» 62 Сначала рассказчик думает,
что ему просто мерещится голос Маллако, но в конце концов он
«со временем поверил в реальность страшного призрака». Нако-
нец, доведенный до отчаяния, он отвечает на насмешки «при-
зрака» и кричит на весь мир, что убил Маллако и гордится этим.
Его жена, которая и до этого беспокоилась о его психическом
здоровье, теперь всерьез встревожена, и история заканчивает-
ся тем, что он смотрит в окно и видит двух полицейских и пси-
хиатра, прибывших, чтобы поместить его в сумасшедший дом.
В руках человека, обладающего подлинным талантом ро -
маниста, история «Сатаны в предместье» могла стать чрезвы-
чайно мощным и довольно тревожным произведением. Тем
не менее глубину его чувств — а это в каком-то смысле глубо-
ко личное произведение Рассела, не без самоанализа — скры-
вает от читателя довольно легкая и игривая форма повество-
вания. При поверхностном взгляде — а на большее читателей
не хватало — рассказ напоминает всего лишь напыщенную са-
тиру. Поэтому, к большому разочарованию Рассела, когда он,
значительное, потеряло свою силу. Она умерла всего через пять лет. Когда
она умерла, пишет Рассел в «Автобиографии», «я принял это как должное».
43/84
44
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
наконец, справился с подавлением чувств, преследовавшим его
восемьдесят лет, и попытался хоть как-то выразить свое от-
ношение к бабушке, в котором он никогда раньше не призна-
вался, и страхи о себе, которые скрывал, никто этого не по-
нял. Планы снять фильм «Сатана в предместье» — а их было
немало — ни к чему не привели, поскольку Рассел каждый раз
считал, что сценаристы относятся к его истории легкомыслен-
но. Когда он в следующий раз опубликовал сборник рассказов,
то добавил предисловие, где утверждал, что «не все рассказы
в этой книге предназначены для развлечения», но было уже
слишком поздно.
Преимущество художественной литературы для освобожде-
ния «доселе невыраженных чувств» состоит в большой свобо-
де самовыражения; недостаток же в том, что люди будут чи-
тать ее как вымысел, а не как самораскрытие; или, что еще хуже,
если это плохая литература — ее не будут читать вовсе. Много
лет назад, когда Расселу было немного за двадцать, он попытал-
ся использовать другой способ выразить чувства, которыми он
не очень гордился, когда он опубликовал «Самооценку» 63 под
псевдонимом «Орландо». Как и в «Сатане в предместье», ее тон
скрывает силу его чувств, поразительно похожих на те, что вы-
ражают и рассказчик, и доктор Маллако. «Я совершенно равно-
душен к массе людей, — заявляет Орландо. — Я бы не стал жерт-
вовать собой ради них, хотя их несчастье иногда, примерно раз
в три месяца, вызывает у меня беспокойство и интеллектуаль-
ное желание найти выход». Позже мизантропия проявляется
более явно: «Я верю в определенные меры (например, детоубий-
ство), с помощью которых можно было бы улучшить общество».
Я живу в основном для себя... Я забочусь об очень немногих,
и у меня есть несколько врагов — по меньшей мере двое или трое,
чья боль доставляет мне удовольствие. Мне часто хочется причи-
нить боль, и когда я делаю это, то мне это нравится...
Его слова о грехе перекликаются со словами рассказчика «Са-
таны в предместье», когда он пишет, что хотя логически не мо-
жет найти никакого смысла в слове «грех», все же «психологи-
чески грех имеет для меня значение, и мне нравится смотреть,
как наказывают грешников». Он не верит в загробную жизнь,
да и не хочет, поскольку «она не сделает мир праведным».
В детстве, пишет Рассел в «Автобиографии», у него было
«невероятно обостренное чувство греха» 64. Когда его попро-
сили назвать любимый церковный гимн, он выбрал «В тщете
земной, под бременем греха моего». Естественным следствием
его скрытности были муки совести, подозрение, что его тайны
44/84
45
Глава 1. Призраки
могут раскрыть. Когда однажды утром после ежедневной се-
мейной молитвы леди Рассел прочла притчу о блудном сыне,
Берти сказал ей: «Я знаю, ты это выбрала потому, что я раз-
бил кувшин». Когда она потом с большим удовольствием по-
вторяла эту историю, это унижало его еще больше («многое
из того, что отложилось в детской памяти, было связано с уни-
жением» 65). Она не отдавала себе отчета в том, писал он, «что
подобная болезненная впечатлительность, имевшая поистине
трагические последствия для ее детей, была делом ее собствен-
ных рук».
Когда Берти исполнилось семь, его ждала небольшая пере-
дышка от гнетущей атмосферы Пембрук-лоджа, когда Рассе-
лы на несколько месяцев сняли дом в Лондоне, а Берти с Фрэн-
ком впервые увиделись со своей второй бабушкой, леди Стэнли
из Элдерли, и ее замечательной семьей. Леди Стэнли была ари-
стократкой совсем другого сорта, нежели леди Рассел. Будучи
на несколько лет старше ее, она выросла в атмосфере строгого
рационализма, господствовавшего в Британии до восхождения
на престол Виктории, и, как вспоминает Рассел, «с презрением
относилась к викторианскому ханжеству» 66.
Как и следовало ожидать, Фрэнк ей очень понравился, а Бер-
ти, соответственно, — нет, она сказала, что он «такой же, как
его отец». У нее была большая семья: четверо сыновей и четве-
ро дочерей, почти каждый был в чем-то талантлив, все были
спорщиками, и ни один не страдал от застенчивости. Они пуга-
ли Берти и восхищали Фрэнка. Из всех сыновей Генри был му-
сульманином, Люльф — атеистом, а Элджернон — католическим
священником. По воскресеньям они собирались на обед и всту-
пали в энергичные и безудержные дебаты, споря друг с дру-
гом и крича во весь голос. «Я ходил на эти обеды со страхом
и трепетом, — вспоминал Берти, — поскольку никогда не знал,
что будет, если вся стая набросится на меня» 67. Фрэнк же, на-
против, чувствовал себя как дома: «Я увидел там верх образо-
ванности, развлечений и удовольствий... Я слышал, как сво-
бодно все обсуждается; мне было позволено говорить за себя...
Мне это нравилось» 68.
Фрэнк полюбил Стэнли так же горячо, как он ненавидел
Расселов, и дом леди Стэнли на Довер-стрит, 40 стал для него
вторым домом, долгожданным избавлением от Пембрук-лоджа.
Берти оставался — по крайней мере, внешне — верным и предан-
ным Расселом. Однако, оглядываясь в старости на две эти се-
мьи, он обнаружил, что его симпатии изменились: «Я унаследо-
вал от Расселов застенчивость, чувствительность и способности
45/84
46
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
к метафизике, а от Стэнли — энергию, крепкое здоровье и жиз-
нерадостность. В общем и целом, второе важнее» 69.
Чем Берти действительно обязан Расселам, так это превос-
ходным образованием. В 1879 году Фрэнка отправили в Винче-
стер, где он провел четыре самых счастливых года своей жиз-
ни и обрел самых близких друзей. Берти же получил то, что
Джордж Сантаяна назвал «идеальным королевским образова-
нием» 70, на дому. Это было, говорит Сантаяна, «немного по-
хоже на выращивание тропических цветов под электрическим
светом в парнике... слишком нежных для наружного климата»,
но тепличный метод имел свои преимущества. Это изначаль-
но было образование будущего премьер-министра. К семи го-
дам Берти усвоил вигскую версию конституционной истории
Англии со времен норманнского завоевания до 1815 года. По-
сле 1815 года, уверяли Рассела, не было никакой истории, только
сплетни, хотя он охотно выслушивал их от бабушки, находив-
шейся в центре английской политической жизни со времени
своего замужества в 1841 году. Взрослые беседовали в Пембрук-
лодже в основном о событиях, случившихся давным-давно:
о визите деда к Наполеону, о том, как двоюродный дедушка его
бабушки защищал Гибралтар во время американской Войны
за независимость, и т. д. Кроме того, Берти мог свободно рыть-
ся в библиотеке лорда Джона, где хранилось множество трудов
по истории и политике.
Каковы бы ни были недостатки леди Рассел, она была очень
образованной. Она читала на французском, немецком и ита-
льянском языках и удивительно подробно помнила произве-
дения великих английских писателей, особенно Шекспира,
Мильтона, Вордсворта и Байрона. Она и сама была одаренной
поэтессой, пусть и не особенно талантливой и оригинальной,
и в дни рождения или по другим поводам довольно часто, ак-
компанируя себе на пианино, читала стихи, которые сочинила
специально для этого случая. Она также испытывала — и переда-
ла внуку — глубокое отвращение к бездумному подчинению. Ког-
да однажды на Рождество она подарила Берти Библию, то напи-
сала на форзаце один из своих любимых текстов: «Не следуй
за большинством на зло» (Исх. 23:2) 71. В разные периоды жизни
этот текст оказывался для него источником вдохновения.
Одно из самых важных событий в раннем образовании Рас-
села — а на самом деле, и во всей его жизни — произошло в один-
надцать лет, когда Фрэнк, окончив Винчестер и ожидая места
в Бейлиол-колледже в Оксфорде, решил обучить младшего бра-
та геометрии Евклида. «Я и представить себе не мог, — писал
позже Рассел, — что на свете существуют такие восхитительные
46/84
47
Глава 1. Призраки
вещи!.. [Это было] головокружительно, как первая любовь» 72.
Кое-какие подробности сохранились в дневнике Фрэнка, где за-
писано, что учил он по книге «Введение в „Начала“ Евклида»
С. Хоутри, и что уроки начались 9 августа 1883 года. В конце
первого дня Фрэнк доложил, что Берти действительно «очень
хорошо справляется... мы прошли половину „Определений“ —
он точно оправдает доверие своего учителя» 73. 7 сентября: «Се-
годня вечером Берти успешно справился с pons asinorum* [пятым
предложением Евклида], и, вообще говоря, справился отлич-
но» 74. Неделю спустя: «Сегодня вечером я сделал 12- е предло-
жение вместе с Берти и таким образом закончил книгу Хоутри:
он прошел все с большим успехом и, как мне кажется, прекрас -
но все понимает: я очень горжусь своим учеником» 75.
«Томительно» и «восхитительно» — вовсе не те слова, кото-
рые обычно приходят на ум при изучении геометрии, и все же
прецедент подобной восторженной реакции в истории уже был.
Согласно «Кратким жизнеописаниям» Джона Обри, когда То-
масу Гоббсу было сорок лет, он случайно взглянул на «Начала»
Евклида, лежавшие на столе в библиотеке, которую он посетил.
Книга была открыта на доказательстве знаменитой теоремы
Пифагора. «Боже мой, это невозможно!» — воскликнул Гоббс:
И он читает доказательство, что отсылает его к тезису. Прочи-
тывает тезис. Это отсылает его к следующему тезису, который он
также читает. Et sic demceps [и так далее], и наконец он убеждается
в истинности вывода. И влюбляется в геометрию 76.
И для Рассела, и для Гоббса очарование заключалось в возмож-
ности подтвердить истинность тезиса. Прежде, сидя в одиноче-
стве в саду Пембрук-лоджа, Рассел много размышлял о том, чего
не знал и не мог знать: какими были родители? неужели мама
была действительно так испорчена? почему бабушка вздрагива-
ет от любого упоминания о безумии? верны ли ее религиозные
убеждения? По поводу некоторых из этих вопросов у него мог-
ло быть свое мнение, по поводу других он мог только фантази-
ровать, но ни на один из них не мог знать наверняка правиль-
ного ответа; он мог только согласиться или не согласиться с тем,
что ему говорили, и в случае противоречивых ответов от разных
людей решал лишь, кого поддержать, кому оказать доверие. Кра-
сота геометрии состояла в том, что истинность тезиса не просто
утверждалась, а доказывалась; не ожидалось никакого отрицания
* «Мост ослов» (лат.) — так с XVII века называли теорему о равнобедренном
треугольнике. Вероятно, имелось в виду, что «ослы» не смогут освоить ее
доказательство. — Прим. пер.
47/84
48
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
или контрутверждения, а кто что сказал или кто что думает
по этому поводу, не имело никакого значения. Мысль о том, что
нечто — что угодно — можно таким образом познать наверняка,
была восхитительна, опьяняла, особенно, как быстро понял Рас-
сел, когда она открывала возможность того, что и другие вещи
можно доказать строго математически. Возможно, таким обра-
зом можно даже разрешить споры между людьми. «Я надеялся, —
писал Рассел в „Портретах по памяти“, — что со временем ма-
тематика человеческого поведения станет столь же точной, как
и математика машин. Я надеялся на это, поскольку мне нрави-
лись доказательства, и в большинстве случаев эта надежда пере-
вешивала еще одно мое желание — верить в свободу воли»77.
Однако в восторге, который он испытывал, открывая Евкли-
да, был один изъян; хотя было восхитительно и приятно, что
истинность тезисов можно доказать исходя из аксиом, встал во-
прос о том, какие у нас есть основания верить в сами аксиомы.
Единственная причина, которую мог предложить Фрэнк, была
чисто прагматической: если Рассел не примет аксиомы за исти-
ну, они не смогут продолжать заниматься. Со временем Рассел
надеялся найти более удовлетворительный ответ, и этой надеж-
дой он руководствовался в философии, пока они с Альфредом
Нортом Уайтхедом не закончили работу над Principia Mathematica
в 1910 году. Таким образом, «первым, что привело к философии»,
заставив его размышлять о возможности конкретного знания,
предлагая ему идею истины, не зависящей от желаний и стра-
стей людей, неуязвимой для чувств, было введение в геометрию78.
С одиннадцати до шестнадцати лет Рассел обучался в основ-
ном у частных преподавателей, нанятых Расселами, и некоторые
из них сыграли важную роль в развитии философского направ-
ления его мыслей. Учителя часто менялись, но в основном это
были очень способные люди, готовые вывести Рассела — особенно
что касается иностранных языков, истории и математики — да-
леко за пределы того уровня, который обычно ожидали от под-
ростка. Один из них, например, рассказал ему о неевклидовой
геометрии, тогда — весьма эзотерическом предмете, о котором
даже многие профессиональные математики знали очень мало.
Другой подарил «Здравый смысл точных наук» У. К. Клиффор-
да, книгу, оказавшую большое влияние на Рассела, которую, как
он писал позже, он «прочел... тут же, со страстным интересом
и с пьянящим восторгом интеллектуального просветления» 79.
Значение книги Клиффорда для Рассела заключалось в том,
что в ней выкристаллизовалось то отношение, которое он выра-
батывал годами: превосходство разума над интуицией, тради-
цией, авторитетом и чувствами как средство достижения исти-
48/84
49
Глава 1. Призраки
ны; то отношение, когда отказываешься верить во что-то, если
на то нет причины, причем не только в математике или физике,
но и во всех областях жизни. Когда книгу Клиффорда в 1940-х
годах переиздали, Рассел написал к ней предисловие, объясняя,
почему она была для него так важна в подростковом возрасте.
Клиффорд, писал он, «больше, чем математик: он философ... он
считал все знания, даже самые абстрактные, частью жизни че-
ловечества и стремлением сделать человеческое существование
не таким мелочным, суеверным и несчастным». Книга Клиф-
форда поощряла в Расселе веру, утверждавшую разум как осно-
вание всякой здравой веры, а математику как идеал, к которому
должно стремиться знание. В свете этой веры:
Оказалось возможным... поверить, что человечество со временем
станет гуманнее, терпимее и просвещеннее... В этом благотвор-
ном процессе рациональное знание должно стать главной движу-
щей силой, а математика, как наиболее рациональный вид знания,
должна находиться на передовой. То была вера Клиффорда, и она
стала и моей, когда я впервые прочел его книгу; когда я вновь пе-
релистываю ее страницы, предо мною предстают призраки былых
надежд, дабы посмеяться надо мной80.
«Очень важно, — писал Клиффорд, — не принимать никаких
допущений без доказательств» 81. С этой точкой зрения Рассел
немедленно согласился, и его наслаждение возможностью су-
ществования доказанной истины приняло силу морального им-
ператива. Было не просто «восхитительно» уметь что-то дока-
зывать, но и морально необходимо.
Такая точка зрения, конечно, неизбежно вела к прямому
столкновению с религиозной верой, в которой Берти воспиты-
вался с трехлетнего возраста, с совершенно не интеллектуаль-
ной верой леди Рассел. Ее вера основывалась не на убеждени-
ях и аргументах в пользу существования Бога и тому подобном,
а на откровении, личной морали и, прежде всего, на любви (это
слово она употребляла, возможно, даже чаще, чем «печально»).
Хорошей иллюстрацией ее религиозной мысли служит пись-
мо, которое она написала гувернантке Берти, Доре Булер, в от-
вет на письмо, где та выражала свои религиозные сомнения.
Леди Рассел ответила, что «иногда кажется, что мы обречены
размышлять над этой темой напрасно — искать, и не находить...
пробираться на ощупь в темноте и повторять: „Разве это был
не прекрасный сон, но всего лишь сон?“»
«Разве это не слишком хорошо, чтобы быть правдой, что мы
дети любящего отца, который протягивает нам руки, чтобы
49/84
50
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
привести нас к себе, который говорит с нами тысячью способов...
главным образом тем, что мы чувствуем то, что в нас бессмер -
тно, — любовь — начало и конец природы самого Бога, высшие спо-
собности, которые он вдохнул в наши души?» Нет, это не слиш-
ком хорошо, чтобы быть правдой. Ничто не погибает — ни одна
крупица самой бесполезной вещи. Разве может быть отказано
в бессмертии тому, кто более всего его достоин? 82
Это слова явно не произнесет тот, кто готов тщательно изучить
вопрос, существуют ли научные доказательства истинности ре-
лигиозных убеждений; поэтому, в соответствии со своей страте-
гией хранить молчание обо всем, что могло причинить бабушке
боль, Берти ни словом не обмолвился ей о ходе своих мыслей:
«Вся эта бурная умственная жизнь проходила как бы в подпо-
лье, никак не проявляясь внешне и не отражаясь на моих взаи-
моотношениях с окружающими... Еще в четырнадцать лет я по-
нял: для того чтобы хоть как-то выжить, дома нужно держать
рот на замке, ни единым словом не касаясь того, что меня в са-
мом деле интересует» 83.
Уверенность Берти в том, что разумнее всего избегать кон-
фликтов и держать свои мысли при себе, возможно, только
укрепила судьба его брата Фрэнка, чьи прямота и несдержан-
ность вели от кризиса к кризису. Фрэнк и правда становился
сорвиголовой. Из Бейлиола, где он изучал классическую лите-
ратуру, его выгнали в конце второго курса за то, что он нагру-
бил директору, знаменитому непреклонному Бенджамину Джо-
ветту. Фрэнк возмутился, когда Джоветт обвинил его в том, что
он написал неподобающее письмо; основаниями для обвинения
Джоветту, по-видимому, служил только навет какого -то нена-
званного третьего лица. Фрэнк отрицал, что когда-либо делал
или писал что-либо неподобающее, и потребовал показать пись-
мо, на что Джоветт ответил отказом, после чего Фрэнк вышел
из себя и выпалил, что тот не джентльмен, что он больше не бу-
дет иметь с ним никаких общих дел и тут же «стряхнет пыль
Оксфорда со своих ног» 84.
Так незначительный пустяк превратился в серьезную угро-
зу репутации, ибо после того, как Фрэнк в публичном поры-
ве негодования ушел, в Оксфорде все, конечно, захотели уз-
нать, что же содержалось в письме и кому оно было адресовано,
и хотя Джоветт явно хотел замять это дело, теперь оно стало
предметом сплетен и домыслов, которые превзошел только суд
над Оскаром Уайльдом десять лет спустя. Единственная поч-
ти достоверная версия событий, появившаяся в печати, — это
версия Джорджа Сантаяны, который познакомился с Фрэн-
ком через год после того, как тот покинул Оксфорд. По сло-
50/84
51
Глава 1. Призраки
вам Сантаяны, Джоветт заподозрил, что у Фрэнка были «непри-
личные» отношения с мальчиками, на основании донесения его
скаута (так называют оксфордских слуг) о том, что друг Фрэнка
из Винчестера Лайонел Джонсон провел ночь в его комнатах 85.
Это, предполагает Сантаяна, побудило Джоветта (ошибочно,
по мнению Сантаяны) связать Фрэнка с письмом, которое ранее
привлекло его внимание, где упоминались либо Джонсон, либо
гомосексуализм, либо и то и другое. Как бы то ни было, своей
импульсивностью Фрэнк многократно ухудшил свое положение.
Когда Ролло пришел навестить его в последние дни пребыва-
ния в Бейлиоле, Фрэнк обошелся с ним так грубо, что Пембрук-
лодж окончательно порвал с ним отношения. В девятнадцать
лет он остался один, без диплома, без карьеры, без дома, и все
в Лондоне и Оксфорде только и делали, что сплетничали о его
сексуальной жизни.
Фрэнк посвятил почти всю свою жизнь (и почти все опубли-
кованные воспоминания) попыткам обелить свое имя в связи
как с этим, так и с другими скандалами, участником которых
он стал позже. И чем активнее он доказывал свою невиновность,
тем больше людей убеждалось, что в этих обвинениях все-таки
что -то есть. «Что касается репутации, — замечает Сантаяна, —
то светское общество одновременно цинично и добродушно.
Оно верит в самое худшее и ведет себя так, как будто ничего
не случилось». Но ведь именно против этого Фрэнк и восста-
вал. Ему хотелось, чтобы мир, как и он сам, говорил, что думает,
открыто и откровенно — а это действительно было бы не столь
«вежливо». Не то чтобы он хотел получить от мира одобрение —
почти все, что он делал, казалось, было рассчитано на то, что-
бы его потерять, — но его возмущало, что кто-то верил в неправ-
ду о нем.
Позиция Берти была прямо противоположной: он не возра-
жал против того, чтобы мир (в его случае Пембрук-лодж) верил
в неправду о нем, но лишь до тех пор, пока он получает одобре-
ние —пока он не решит, что это одобрение ему больше не нуж-
но, или пока цена, которую за него требуют, не станет слиш-
ком высока. Прежде чем занять какую-то позицию, ему нужно
было взвесить все преимущества и недостатки. А пока он, как
и юный Маллако, считал благоразумнее ради получаемого им
образования (среди прочих благ) мириться с «молитвами, по-
сещением церкви, поучениями» и «несносной сентиментально-
стью» и еще какое-то время сопротивляться желанию «разве-
ять дурацкий оптимизм какой-нибудь хулиганской выходкой».
И все же ему нужно было обсудить свои мысли и сомнения
с кем-нибудь. Когда ему исполнилось пятнадцать, Джон Ф. Юэн,
51/84
52
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
наставник, которому он доверял больше всего и с которым об-
суждал свои религиозные сомнения, был уволен — по-видимому
(во всяком случае, так думал Рассел), поскольку леди Рассел об-
наружила, что он агностик, и заподозрила его в том, что он под-
рывает веру Берти. В марте 1888 года, чтобы восполнить потерю
Юэна, Рассел решил вести дневник с мыслями на религиозные
темы. Чтобы сохранить его в тайне, он придумал хитроумный
способ шифровки. Назвав дневник «Упражнения по греческо-
му» 86, он писал его греческими буквами, используя систему фо-
нетической транслитерации, которую сам изобрел.
Дневник начинается 31 марта с признания в содеянном:
В силу различных обстоятельств пришло время заглянуть в са-
мые основы религии, в которой я был воспитан. По некоторым
пунктам... я неопровержимо пришел к таким выводам, которые
не только шокировали бы моих, но и причинили бы мне мно -
го боли... У меня не хватило смелости сказать моим, что я поч-
ти не верю в бессмертие. Раньше я откровенно говорил с Юэном
о таких вещах, но теперь я не могу никому сказать о своих мыс -
лях, и это единственное средство, которым я располагаю, чтобы
выпустить пар87.
Пока Рассел не совсем утратил веру в Бога, но ему нужны были
основания для веры, и он дал себе торжественную клятву: «В по-
исках оснований для веры в Бога я буду принимать во внима-
ние только научные аргументы... и отвергать все сантименты»88.
Этот обет, писал он, «стоит мне очень дорого», но тем не менее
он был полон решимости ему следовать.
Умозрительная картина мира, доминирующая в этих пер-
вых философских размышлениях, представляется в виде огром-
ной машины, работающей в соответствии с детерминирован-
ными естественными законами, которые, по сути, являются
математическими формулами, и, возможно, однажды челове-
честву посчастливится их открыть. Бог в этом мире выступа-
ет в роли «контролирующей силы». Рассел пока считал вероят-
ным, что в конечном счете окажется, что существует лишь один
закон природы, «который на самом деле в значительной степе-
ни совпадет с Богом» 89. Однако, как он хорошо понимал, это
представление о Боге настолько далеко от «религии бесконеч-
ной любви» его бабушки, насколько это вообще возможно.
Все, что было главным в вере леди Рассел, — поклонение ве-
ликодушному отцу, который любит нас и заботится о нас, опыт
совести как гласа Божьего, действенность молитвы, бессмертие
души, божий дар свободной воли, чтобы мы могли выбрать до-
бро вместо зла, — все это было отвергнуто. Почти все это входило
52/84
53
Глава 1. Призраки
в прямое противоречие с жестко детерминированным мировоз-
зрением, выработанным пятнадцатилетним Берти, и «Упражне-
ния по греческому» в основном были заполнены аргументами
против бессмертия, свободы воли и даже существования души,
которые показывали, что все это исключается единообразием
природы. Точно так же невозможно было допустить, что ос-
нова морали — совесть, что становится очевидным, если поду-
мать о том, что совесть разных людей повелевает им делать раз-
ные вещи. Необходимо было найти более объективную основу
морали, и Берти нашел ее в утилитарном принципе, согласно
которому человек должен действовать так, «чтобы достичь ве-
личайшего счастья, принимая во внимание как интенсивность
счастья, так и количество людей, ставших счастливыми» 90. На-
конец, пришлось упразднить веру в действенность молитвы,
в ином случае пришлось бы сделать исключение из единообра-
зия законов природы, а «у нас нет никаких доказательств того,
что Бог когда-либо их нарушал» 91.
Таким образом, за несколько месяцев он убедился, что тре-
бование подкреплять убеждения научными доказательствами
разрушает все основы религии его бабушки, за исключением
веры в чистую идею Бога как создателя закона природы. Что ка-
сается указаний, как следует жить, оставался довольно большой
пробел. «Мои доктрины, какими бы они ни были, помогают мне
в повседневной жизни не больше, чем формулы в алгебре» 92.
Однако его ждало одно большое вознаграждение: «Замечатель-
ное представление о величии Бога дарует нам мысль, что он мо-
жет в начале создать законы, которые, действуя на массу туман-
ной материи... произведут подобных нам существ, сознающих
не только свое существование, но даже способных до известной
степени постичь Его тайны!» 93
«Я хотел бы поверить в религию моих родных, — писал он, —
но, увы, это невозможно... Поиски истины разрушили почти
все мои прежние убеждения... и хуже всего то, что они лишили
меня возможности свободно общаться с родными, и они не смо-
гут воспринять какие-то из самых моих сокровенных мыслей» 94.
Куда охотнее он открыл бы сердце своей гувернантке Доре Би-
лер, но 3 мая 1888 года она ушла, «и я снова стал одинок и зам-
кнут» 95. Он стал считать, что в изоляции, погруженный в себя
и в таком меланхолическом настроении он рискует сойти с ума.
Эти страхи подкрепила статья в The Nineteenth Century об общих
чертах гениальности и безумия96, ему показалось, что он увидел
в ней себя: там перечислялись меланхолия («которая часто му-
чала меня в последнее время»), желание покончить с собой (ко-
торое «в последнее время я так или иначе испытывал, особенно
53/84
54
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
когда взбирался на дерево») и половое влечение («которое
я в последнее время сдерживал с большим трудом»).
Собственно, наряду с математикой и религией секс стал од-
ним из его главных интересов, одним из тех, которые ему при-
ходилось скрывать особенно тщательно. В тех редких случаях,
когда у него гостил друг, на этот раз мальчик по имени Джим-
ми Бейли, они только и делали, что говорили о сексе, при-
чем не только друг с другом, но и с мальчиком-прислугой — их
сверстник, он все же был гораздо искушеннее в житейских де-
лах. Каким-то образом выяснилось, что они провели весь день
в разговорах «на столь неподобающую тему» 97, и их отправили
в постель, дав на ужин лишь кусок хлеба и стакан воды. «Как
ни странно, — писал Рассел, — эти меры не убили во мне интереса
к вопросам пола. В пятнадцать лет меня стали одолевать сексу-
альные желания почти невыносимой силы», с чем он справлял-
ся, как и большинство мальчиков этого возраста, мастурбируя:
«Я очень совестился своей слабости и пытался от нее избавить-
ся, но до двадцати лет — когда, влюбившись, излечился в одно-
часье — оставался ей подвержен» 98. Он стал обращать внимание
на служанок в доме и пытался мельком увидеть их обнаженны-
ми, когда они одевались. В конце концов ему удалось уговорить
одну позволить ему обнять и поцеловать ее, но когда он пред-
ложил ей провести с ним ночь, она пришла в ужас и заявила,
что скорее умрет, и что она разочаровалась в нем, ведь она ду-
мала, что он «хороший». Столкнувшись с отказом, признается
Рассел, «я стал болезненно впечатлителен и считал себя вконец
испорченным» 99.
Хоть какая-то надежда облегчить одиночество блеснула не-
задолго до шестнадцатилетия, когда было решено отправить
Берти на курсы, чтобы он подготовился к экзамену на стипен-
дию в Тринити в Кембридже, старый колледж его отца, куда
он решил пойти, чтобы изучать математику. Выбрали курсы
в Университете Б. А. Грина и курсы армейских преподавате-
лей в Саутгейте, на севере Лондона. Большинство учеников, во-
семнадцатилетних юношей, которые готовились к службе в ар-
мии, не интересовали ни религия, ни математика, но их интерес
к сексу намного превосходил даже интерес Рассела и не сдер-
живался понятиями испорченности и подавления. Для такого
хрупкого цветка, как Рассел, только что покинувшего свою «те-
плицу», они были угрожающей и довольно мерзкой компанией.
Пробыв там две недели, он подытожил впечатления: «Никакого
ума, никакой независимой мысли, никакой любви к хорошим
книгам, никакой нравственной утонченности — действительно
печально, что высшие классы цивилизованной и (предположи-
54/84
55
Глава 1. Призраки
тельно) нравственной страны не могут произвести на свет ни-
чего лучшего» 10 0.
Он находил убежище в занятиях математикой и в поэзии,
пытался не испортить свой характер. «Очень трудно, — писал
он 27 мая 1888 года, — идти верным путем без помощи религии,
опираясь только на себя самого. Я пытался и, можно сказать,
потерпел неудачу. Но самое печальное, что у меня нет другого
выхода. У меня нет религии, которая могла бы помочь»:
... самый великий стимул к хорошей жизни во мне — бабушкина
любовь, и я знаю, что мои ошибки причиняют ей огромную боль.
Но ведь она, полагаю, когда-нибудь умрет, и где тогда буду я?
Я очень боюсь, что моя жизнь в будущем разрушится из-за того,
что я теряю поддержку религии 101.
Теперь ему казалось, что нужна новая религия: «Христианство
изжило себя. Нам нужна новая форма, соответствующая науке
и в то же время помогающая вести счастливую жизнь».
Двумя годами младше остальных мальчиков в школе, он
был главной мишенью для насмешек и почти ежедневно тер-
пел мелкие унижения: например, его заставляли петь для дру-
гих или будили среди ночи, чтобы «обтереть губкой». Это было
совсем не похоже на тихие голоса Пембрук-лоджа, и некоторое
время он чувствовал себя совершенно несчастным. «Упражне-
ния по греческому» стали дневником скорее для собственных
чувств, нежели для философской рефлексии. «Не думаю, что
есть кто-то, кто так ненавидит беспорядки, как я, — писал он
15 июля, — или так плохо переносит насмешки... волнение, кото-
рое другим может показаться незначительным, заставляет меня
дрожать» 10 2. Он держался бодро, писал он, «презирая... всех,
кто „злобно использует и преследует меня“»:
Не думаю, что презрение неуместно, когда болтовня парней в сти-
ле: «Кто меня на горшок ледяной посадил, хотя бы я об ином мо -
лил? Мать моя» поется на мотив «да будет воля твоя»103.
Религиозные сомнения — это одно, но Рассел все еще был доста-
точно «невыносимым маленьким педантом», чтобы его шоки-
ровало сквернословие.
Возможно, в ответ на грубость однокурсников, а может быть,
как он сам стал думать позже, в качестве сублимации сильного
влечения, Рассел развил в это время доселе неизвестную «поэти-
ческую» сторону своей натуры. Если раньше он придерживался
строгого и бескомпромиссного материализма, то теперь он стал
утверждать, что у человека есть душа, и, таким образом, если
55/84
56
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
раньше он соглашался только со строго научными аргумента-
ми, теперь он стал благосклоннее относиться к «поэтическим»
и взглянул на вопрос бессмертия в другом свете:
Что такое душа? <...> Я бы ответил, что это то, что совершенно
отличает человека от мертвой материи... Соглашаясь с таким
определением, мы видим, что у человека есть душа, ибо сознание
неоспоримо, что бы еще ни подвергалось нападкам. Один из мно-
гочисленных поэтических аргументов в пользу бессмертия состо-
ит в том, что сила и материя бессмертны, а душа, несомненно,
больше их... Не будем догматически отрицать бессмертие челове-
ка, ибо в его пользу можно привести бесчисленные «поэтические»
аргументы... а в поэтических рассуждениях часто что -то есть 10 4.
Поразительно, думаю, — и не случайно, — что особый «поэтиче-
ский» аргумент, который он приводит здесь в пользу бессмер -
тия, в точности совпадает с аргументом, который выдвигает его
бабушка в письме к Доре Билер («Ничто не погибает — ни ма-
лейшая крупица самой бесполезной вещи. Разве может быть от-
казано в бессмертии тому, кто более всего его достоин?»). В ночь
перед отъездом в Саутгейт Рассел был очень тронут тем, что ба-
бушка произнесла за него «прекрасную» молитву, «в которой,
среди прочего, говорилось: пусть он особенно научится позна-
вать бесконечную любовь Бога к нему»:
Что ж, это молитва, в ответ на которую я могу от всего сердца
сказать: «Аминь», и, кроме того, одна из тех, в которых я остро
нуждаюсь. Ибо, согласно моим представлениям о Боге, у нас
нет особенных оснований полагать, что он нас любит. Ведь он
лишь привел машину в рабочее состояние для начала... Поэто -
му я не вижу причин верить в божью милость ко мне, и даже сама
молитва была для меня более или менее торжественным фарсом,
хотя меня по -настоящему очень тронула ее простая красота и ее
искренность. Какое счастье иметь таких родных! Кем бы я был,
если бы воспитывался хуже!10 5
Как будто по контрасту между красотой и поэзией религии ба-
бушки и духовной пустотой похабных шуток сокурсников он
пришел к убеждению, что в поэтической, даже религиозной
точке зрения должно быть что-то правильное. Иначе жизнь
не стоила бы того, чтобы жить. Благодаря поэзии, как он выра-
зился тогда в дневнике, он «вышел из низменного материализ-
ма, в который меня погрузила моя теология» 10 6, и в то же время
убедился, что «все молодые люди в Англии погрязли в грубом
бесчувственном материализме». Он снова был так же одинок,
как и всегда.
56/84
57
Глава 1. Призраки
Теперь, когда он лучше понимал поэзию и поэтическое,
в нем внезапно пробудилась любовь к природе. Красота весны
в тот год так поразила его, что он спросил бабушку, разве весна
не как-то по- особенному хороша в этом году (та ответила, что
нет). Однажды, примерно в то же время, когда Берти гостил
у бабушки Стэнли на Дувр- стрит, оставшись ненадолго один, он
взял с полки томик Шелли, который открылся на «Аласторе».
Он был совершенно очарован. «Аластор» показался ему «самой
прекрасной из всех поэм» 107, и он сразу почувствовал близость
с автором и увидел в нем «родственную душу» 108.
«Аластор», с подзаголовком «Дух одиночества», был напи-
сан как будто нарочно для пятнадцатилетнего Бертрана Рассе-
ла. В нем рассказывается история одинокого молодого поэта
(«и жизнь его, и песнь, и смерть — возвышенные, одиноки» 10 9),
которого, по словам Шелли, уводит «к созерцанию вселенной»
«воображение, воспламененное и очищенное общением с вели-
чием и совершенством во всех их проявлениях». Он стремится
знать и понимать все о «здешнем мире» и счастлив до тех пор,
пока его ум направлен на бесконечные вещи. Но через какое-то
время его ум начинает жаждать общения с «разумом, ему подоб-
ным», и воображает себе кого-то столь же мудрого, чудесного
и прекрасного, как того требует его потребность в совершенстве.
Но в поисках того, кто соответствует этому идеалу, «сокрушен-
ный разочарованием, он сходит в безвременную могилу». Шел-
ли извлекает из этой печальной истории мораль, что те, кто
«не одержим никаким великодушным обольщением... изныва-
ют, ни в ком не находя естества, сродного себе. Они духовно
мертвы».
Эта история будто призвана воззвать к воображению Рассела,
и ее мораль прекрасно сочеталась с опасениями, что «низмен-
ный материализм» его философских размышлений не позволя-
ет ему сочувствовать «своим». Но, вдобавок к этим неопровер-
жимым точкам сродства, «Аластор» начинается со своего рода
гимна природе, который выражает новообретенное Расселом
поклонение и восхищение природной красотой таким образом,
что отдает должное ее скрытому эротизму («И поцелуи первые
весны / В чарующем пылу мне были милы»). И, как позже вы-
разился Рассел, удовольствие от Шелли не омрачалось тем, что
он «соглашался с общепринятыми убеждениями, для которых,
казалось, не было веских доказательств» 11 0. Однако Рассел по-
любил не только работы Шелли и восхищался не только ими,
но и им самим, ощущая с ним искомую душевную и духовную
близость. Он чувствовал — точно так же, как позже произойдет
с Джозефом Конрадом и Д. Г . Лоуренсом, — что Шелли поймет
57/84
58
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
его как никто другой. Рассел стал мечтать о том, «как замеча-
тельно было бы подружиться с Шелли» 111, и задавался вопро-
сом, «встречу ли я когда-нибудь хоть одну такую же родствен-
ную душу».
После этого Рассел прочел все книги Шелли, какие только
смог найти, и на следующий день рождения бабушка Стэнли по-
радовала его, подарив трехтомное «Полное собрание поэтиче-
ских сочинений Перси Биши Шелли» под редакцией У. М. Рос-
сетти. Помимо «Аластора», особое значение в то время для
него имел сонет «Узорный не откидывай покров». Когда Рассел
впервые его прочел, он «содрогнулся от благоговейного ужаса
и сочувствия» 11 2. Как и «Аластор», он затрагивает темы славы
и опасностей поиска истины, попыток заглянуть за «узорный
покров» внешности, за которым, по словам Шелли, скрывают-
ся страх и надежда: «Над бездною, где нет иных миров / Лишь
судьбы наши: страх с мечтой вдвоем». Далее в сонете говорится
о том, кто поднял покров, кто искал то, что можно любить, и то,
во что можно верить, но не нашел. И
...где только мрак;
Неосторожный шел за шагом шаг,
Среди теней блуждающий просвет,
Дух в чаянье обетованных благ,
Взыскуя истины, которой нет 113.
Подражая этому и другим стихотворениям Шелли, Рассел при-
мерно в то же время сочинил сонет114, по которому видно, как,
разрушив религиозную веру наукой, он пытался вернуть ее при
помощи поэзии. Как в «Аласторе» и в сонете «Узорный не отки-
дывай покров», в нем говорится о стремлении к истине и о же-
лании «чего-то большего, чем может дать эта земля», некоего
недостижимого совершенства. «Уповай на Бога», — советует он
в стихотворении:
Кто, мысль тебе внушив начать его искать,
В тот миг, когда за жизнь устанешь ты бороться,
Исполнит сонм твоих мечтаний благородных
И жажду утолит желанья лучше жить,
Что движет без конца тех, кто еще живет.
В эссе о языке, написанном для преподавателей в Саутгейте,
Рассел попытался передать что-то из того, что он нашел в Шел-
ли. Он говорил о его необыкновенной способности «облекать
в слова самые глубокие чувства души» 11 5, и добавлял: хотя «всег-
58/84
59
Глава 1. Призраки
да должно быть в какой-то степени верно, что „язык — это всего
лишь разбитый фонарь в глубинах невысказанного“» *.
Надежда, что он все-таки найдет «живого человека», кото-
рый будет ему симпатичен, возникла, когда он вернулся в Са-
утгейт в октябре 1888 года и встретил нового ученика, который,
как и он сам, готовился не к армии, а к изучению математи-
ки в Кембридже, и который в компании будущих армейских
офицеров выглядел определенно «культурным». Он был за-
стенчив, держался от других на расстоянии, не скверносло-
вил и не отпускал непристойных шуточек; «короче говоря, во-
обще казался тихим и благовоспитанным» 116. Его звали Эдвард
Фицджеральд. Пытаясь поближе с ним познакомиться, Рассел
стал за ним ходить, когда тот возвращался домой к родителям
на Ратленд-Гейт (довольно далеко от Саутгейта), и стремил-
ся «случайно» с ним столкнуться. Однако поскольку оба были
чрезвычайно застенчивы, потребовалось немало времени, что -
бы это к чему-нибудь привело, и подружились они, только ког-
да стали ходить три раза в неделю к одному и тому же частному
репетитору по математике — Робсону, который жил в Ноттинг-
Хилле.
Как и Рассел, Фицджеральд сочетал страстный интерес к ма-
тематике с глубокой любовью к поэзии, особенно к Шекспиру
и Мильтону, и Берти подумал, что наконец-то встретил иде-
ал. «Истомившись от долгого одиночества, — писал он поз-
же, — я привязался к Эдварду до глупости страстно» 117. Он стал
каждые выходные приезжать к Фицджеральдам, прежде чем
вернуться в Пембрук-лодж. Бабушка осторожно навела справ-
ки о семье и была удовлетворена, узнав, что они друзья Роберта
Браунинга, (следовательно) все в порядке. Браунинг был близ-
ким другом сестры Фицджеральда, Каролины, которая писала
стихи и которую Рассел считал «идеалом молодой женщины»118.
В ней, писал он, «я увидел либерализм в политике и религии,
полную свободу от вульгарных предрассудков, большую культу-
ру и начитанность... Более того, я видел (или думал, что видел),
* Неверная цитата строки из поэмы Джордж Элиот «Испанская цыганка»:
«Речь — это лишь разбитый фонарь в глубинах невысказанного». Ошиб-
ка, я думаю, показательна: для Рассела, как и для Деррида (но по совер-
шенно иным причинам), письмо — это изначальная форма языка, особен-
но в попытке выразить самые глубокие чувства. Несколько раз в своей даль-
нейшей карьере Рассел подчеркивал преимущества письма перед речью
(см., например, The Problem of China, pp. 34–38, где он обсуждает достоинства
нефонетической системы письма), и конечно, на этом раннем этапе сво-
ей жизни он не пытался бы в речи пролить даже слабый свет на «глубины
невысказанного».
59/84
60
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
что у нее высокие нравственные цели, которые, как мне хоте-
лось верить, отражались и в нем».
Короче говоря, Рассел в нее влюбился, и, как следствие,
они еще крепче сдружились с ее братом. Летом 1889 года, к его
огромной радости, семья Фицджеральдов пригласила его со-
провождать их в поездке в Париж и Швейцарию. Это была пер-
вая поездка Рассела за границу, и она доставила ему большое
удовольствие. Это был год Парижской выставки, и одним из са-
мых ярких воспоминаний для него стало восхождение на недав-
но построенную Эйфелеву башню. Потом, в Швейцарии, они
с Эдвардом Фицджеральдом вместе отправились в горы. Кани-
кулы должны были скрепить их дружбу, но, казалось, лишь раз-
рушили ее. Одной из причин тому послужило разочарование
Рассела, узнавшего, что Каролина выйдет замуж за лорда Эд-
мунда Фицмориса в конце года. Боль и разочарование от этой
новости все еще очевидны пятьдесят лет спустя, когда он пи-
шет в «Автобиографии», что она «невыносимо скучная особа» 119.
В Фицджеральде Рассел разочаровался еще и потому, как
он подчеркивал в то время в своем дневнике, что тот его обма-
нул: «Он не был тем идеальным другом, которого я всегда ис-
кал и все еще надеюсь найти» 12 0. Рассел считал, что его преда-
ли. Он думал, что Фицджеральд «играл на моей доверчивости
ради развлечения, притворяясь очень поэтичным и большим
любителем, хотя и не поклонником (как я тогда) природы» 121.
Рассел не говорит, что именно заставило его считать симпа-
тию Фицджеральда притворной, но к тому времени, когда они
вернулись в Саутгейт, его прежняя теплая привязанность сме-
нилась ярой ненавистью разочарования. Они были соседя-
ми и начали жестоко ссориться. Когда Рассел однажды отчи-
тал Фицджеральда за грубость по отношению к его матери, того
«это страшно злило, то была какая-то холодная злоба, которая
потом не утихала месяцами... он заполнял время тем, что гово-
рил мне гадости, в чем, надо отдать ему должное, достиг боль-
шого совершенства» 122. В отрывке, который напоминает описа-
ние «пламени ненависти», горевшего в докторе Маллако, Рассел
пишет: «Я проникся к нему [Фицджеральду] великой ненави-
стью, которая сейчас кажется непостижимой»:
Как-то раз в приступе гнева я сжал ему горло и стал душить. Я хо -
тел его убить, но когда он побагровел, отпустил руки. Вряд ли он
успел понять, как был близок к смерти 123.
Как будто весь гнев, накопленный им с детства, внезапно вы-
плеснулся на несчастного Фицджеральда, которого словно об-
60/84
61
Глава 1. Призраки
виняли не только в том, что он не смог соответствовать Шел-
левскому идеалу Рассела, не смог избавить его от одиночества,
а за само это одиночество. Это происшествие, очевидно, потряс-
ло самого Рассела больше, чем Фицджеральда — вот почему, мне
кажется, он добавляет эту довольно странную фразу: «Думаю,
он не понял, что я действительно хотел совершить убийство».
Очевидно, что Фицджеральд, побагровевший от давления рук
Рассела на его шею, не считал это забавой. Но Рассела порази-
ла — как, вероятно, не поразила Фицджеральда — сила той мыс -
ли, что он действительно способен убить, что он был всего лишь
на волосок от того, чтобы стать (как и дядя Вилли) убийцей.
Глубоко встревоженный, Рассел сделал все возможное, чтобы
Фицджеральд больше не имел для него значения. На первый
взгляд они оставались друзьями, но из их дружбы ушла глуби-
на из-за, как можно подозревать, страха Рассела перед высвобо-
дившимися внутри него силами насилия. Через несколько меся-
цев после этого происшествия Рассел записал в дневнике:
Бедный Фиц! Мне и в голову не приходит сейчас обсуждать с ним
какую-нибудь серьезную тему; он совершенно испорчен обыва-
тельской и неинтеллектуальной атмосферой Саутгейта. Я тоже
был испорчен нездоровой атмосферой моего разума, так что я за-
ставил его замолчать почти так же, как и он меня 124.
В «нездоровой атмосфере» его разума таились мысли, которы-
ми он больше не желал ни делиться, ни хранить их, и характер
его дневника теперь резко меняется, он становится более или
менее «внешней» записью повседневных событий жизни. Более
того, Рассел утратил привычку к самоанализу и самораскрытию
до такой степени, что его стало беспокоить, что его «настоя-
щее» «я» теряет из виду даже он сам. «Кора становится такой
толстой, — писал он, — что я начинаю сомневаться, кто же я есть
на самом деле» 125.
О том, насколько толстой была эта кора и как хорошо ему
теперь удавалось скрывать свои самые глубокие чувства, мож-
но судить по тому факту, что хотя он снова влюбился осенью
1889 года, вскоре после того, как разочаровался в Каролине
Фицджеральд, он держал это в тайне даже от своей избранницы
целых четыре года. Речь идет об Элис Пирсолл Смит, которая
происходила из богатой семьи квакеров из Филадельфии, посе-
лившейся в 1889 году в большом фермерском доме под назва-
нием «Пятничный холм», недалеко от Фернхерста, на границе
между Сурреем и Сассексом. Так они стали соседями дяди Рас-
села Ролло, несколькими годами ранее купившего дом в Хай-
Питфолде на холмах Хиндхед, к северу от Фернхерста. Каж-
61/84
62
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
дый год все семейство из Пембрук-лоджа переезжало в дом
Ролло провести летние месяцы за городом. Однажды в сентя-
бре, вскоре после возвращения из Парижа, Рассел прогуливался
с Ролло, и тот предложил зайти к Пирсолл Смитам, к которым
леди Рассел уже по-соседски заходила познакомиться.
Элис было тогда двадцать два года, она была на пять лет
старше Рассела, умна, начитанна, и считалась поразительно кра-
сивой. Она была студенткой колледжа Брин-Мар, где изучала
английскую и немецкую литературу, и уже опубликовала статью
(описание Брин-Мара) в The Nineteenth Century. Она явно была де-
вушкой «с высокими моральными стремлениями», заинтересо-
вана в социальных реформах и страстно предана делу умерен-
ности. В качестве «идеала молодой женщины» она превзошла
даже Каролину Фицджеральд. В то утро, когда Рассел познако-
мился с Элис, он только-только дочитал немецкую книгу под
названием «Эккехард», и когда Элис случайно упомянула о ней
в разговоре и спросила, читал ли он ее, он посчитал это добрым
предзнаменованием. «Влюбился я с первого взгляда» 126, — при-
знавался он, хотя она ни о чем таком не знала и не подозрева-
ла. В конце месяца она вернулась в Соединенные Штаты, что-
бы закончить учебу, а он вернулся в Саутгейт, и они не виделись
еще целый год.
Увидев, что Каролину Фицджеральд у него отняло ее заму-
жество, Рассел, очевидно, решил держать свой интерес к Элис
в тайне до тех пор, пока сам не сможет предложить ей выйти
за него замуж. Таким образом, хотя следующие три года, ког-
да бы он ни оставался с Ролло, он пользовался любой возможно-
стью сопровождать дядю в поездках к Пирсолл Смитам, он ни-
когда и ничем не намекал на свои чувства к Элис вплоть до лета
1893 года, когда ему исполнился двадцать один год и он обрел
юридическую и финансовую независимость. До тех пор, зная,
что если он проявит к Элис хоть малейший интерес, то бабуш-
ка этого не одобрит, а он пока не может ей противиться, Рассел
довольствовался тем, что выжидал.
В декабре 1889 года Рассел поехал в Кембридж сдавать экза-
мены. Он остановился в комнатах в Нью-Корт, Тринити, и его
тепло встретил директор Тринити, Г. Монтегю Батлер, поря-
дочный сноб, гордившийся тем, что в его колледже учатся внук
лорда Джона Рассела и сын лорда Эмберли, которого он пом-
нил по тем временам, когда был директором Харроу, где тогда
учился сам Эмберли. Рассел нервничал и из-за обеда с дирек-
тором, и из-за того, что ему приходится сдавать экзамен, но он
достаточно хорошо справился, чтобы получить небольшую сти-
пендию, и вернулся в Пембрук-лодж успокоенный и довольный.
62/84
63
Глава 1. Призраки
В течение девяти месяцев, оставшихся до того момента, ког-
да Рассел мог занять свое место в Тринити, он жил в Пембрук-
лодже и продолжал готовиться, занимаясь по нескольку часов
в день математикой, которую ему предстояло изучать в Кем-
бридже, решая старые экзаменационные задания и продол-
жая в Ноттинг-Хилле занятия с личным наставником Робсо-
ном, с которым он методично и усердно — хотя и без видимого
энтузиазма — изучал «Динамику твердого тела» Дж. Э. Рута.
Позднее, когда Рассел писал об этом периоде своей жизни, он
утверждал, что его беспокоила ошибочность доказательств, ко-
торые ему поручили выучить. «Те, кто учил меня анализу бес -
конечно малых величин, — пишет он в „Моем философском
развитии“, — не знали настоящих доказательств фундаменталь-
ных теорем и пытались убедить меня принять официальную
софистику на веру. Я понял, что анализ работает на практике,
но не мог понять, почему. Однако я находил столько удоволь-
ствия в приобретении технических навыков, что в большинстве
случаев забывал о своих сомнениях» 1 27. Позже он признается,
что «надеялся рано или поздно прийти к совершенной мате-
матике, которая не оставляла бы места сомнениям, и постепен-
но расширить диапазон определенности от математики до дру-
гих наук» 12 8.
Впрочем, в дневнике, который он вел в то время, нет и наме-
ка на эти сомнения и надежды. Он просто деловито записывает,
над какими частями текста он работал в тот день, какие задания
пытался выполнить, были ли вопросы трудными или легки-
ми. Взгляд на математику, который из этого произрастал, — это
не ключ к великому замыслу Бога в «Упражнениях по греческо-
му», а более скучное занятие, касающееся проблем, упражнений
и техник, представленных без жалоб или проявлений радости.
Однако это не означает, что его более поздние воспоминания
обязательно ненадежны, поскольку дневник в целом дело до-
вольно приземленное, он написан в нарочито неинтроспектив-
ной манере, обычно успешно избегающей любого проявления
чувств. Самый поразительный пример тому — 20 июня 1890 года,
когда Рассел записывает свой первый поход в оперу:
...поднялся наверх, чтобы встретиться с дядей Ролло в ложе Бед-
фордов в Ковент-Гардене. Он привел мистера и мисс Пирсолл
Смит и двух их подруг. Опера называлась «Ромео и Джульетта»
Гуно. Это была моя первая опера, как ни странно, и конечно, она
мне очень понравилась 129.
Если оставить в стороне далеко не восторженный отклик
на первое знакомство с оперой, то его реакция — или, скорее, ее
63/84
64
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
отсутствие — на встречу с Элис, девушкой, в которую он влюблен
и которую не видел почти год, откровенно странная и предпо-
лагает (как и весь дневник) попытку держать свои чувства под
контролем и по возможности не выражать их.
Об этом свидетельствует и то, что в дневнике (до тех пор,
пока он не уедет в Кембридж) и речи не идет о его любви к по-
эзии, и уж тем более — о поклонении природе, хотя в то время
он читал много стихов — в частности, Шелли — и даже писал
сам. Тогда он уже пришел к мысли, что самокопание — под кото-
рым он подразумевал не только самоанализ, но и любую озабо-
ченность своими чувствами или их выражением — было чем-то
морально неправильным.
Он немного выдыхает 14 июля, когда записывает, что чи-
тал «ту замечательную главу в „Мельнице на Флоссе“, где Мэг-
ги находит Фому Кемпийского». Прочитав о самоотречении
Мэгги Талливер, Рассел пожалел, что сам он не может принять
близко к сердцу «Урок подражания Христу» и достичь, подоб-
но ей, «своего рода святости» 13 0. Но приходилось признать, что
он не Мэгги Талливер. У него не было веры, и «хотя я убежден
в истинности блаженства самоотречения, мне не хватает само-
обладания, и цель моя недостаточно тверда, чтобы практико -
вать его хоть какое-то время. Я всегда стремлюсь к полноте жиз-
ни, к удовлетворению моих важнейших потребностей, которые,
как я знаю, несовместимы с высшей жизнью». Он понял, что
пытался отречься от своих религиозных сомнений, от глубочай-
ших чувств — на что он был не способен:
Я убежден, что бесполезно пытаться подавить все высшие части
своей натуры (кроме того, что я испорчен и нечестив), как я ста-
раюсь делать с Рождества; я не могу постоянно занимать мысли
исключительно работой, чтобы не думать, что есть другие необ-
ходимые вещи; и чем дольше сдерживаешь другие мысли, тем бо-
лее они дикие и болезненные, когда появляются 131.
Таким образом, когда он в какой-то мере освободился от навя-
занной им самим кабалы, его мысли снова потекли свободно,
и он неизбежно сосредоточился на сомнениях в существовании
Бога, которые он, помимо всего прочего, подавлял. В следую-
щей дневниковой записи — последней перед отъездом в Кем-
бридж — он объявил с трагической ноткой, но и (чувствуется)
с облегчением, что вопрос наконец решен: он совершенно утра-
тил религиозную веру:
Увы! последняя капля веры, остававшаяся во мне по крайней
мере какое-то время, испарилась. Я действительно верил в Боже-
64/84
65
Глава 1. Призраки
ство, и... получал огромное утешение от этой веры... Но теперь!
Я стал думать, что рассуждения, которые всегда убеждали меня
раньше... утратили убедительность 132.
Его прежнее представление о том, что законы природы требу-
ют Бога как законодателя, опровергла, по его словам, «Автобио-
графия» Джона Стюарта Милля. Там Милль вспоминает, как
отец убедил его в том, что так называемый аргумент «первопри-
чины» в пользу существования Бога (утверждающий, что цепь
причин и следствий не может уходить в бесконечность и поэ-
тому должна заканчиваться «первопричиной», то есть Богом)
не обоснован. На вопрос «Кто меня создал?» ответить невоз-
можно, потому что если дается ответ «Бог», то сразу же возни-
кает вопрос: «Кто создал Бога?» Строго говоря, это несколько
иной аргумент, чем тот, на который опирался Рассел (можно
было бы в духе расселовского поклонения природе утверждать,
что Бог есть закон природы, не изображая его первым звеном
в причинно- следственной цепочке). То, что Рассел так реши-
тельно и охотно был готов согласиться с аргументами Милля,
говорит о том, что еще до Милля его представление о Боге как
об «управляющей силе» мира утратило силу.
Это не означает, что Рассел не ощущал исчезновение веры
как потерю. Очевидно, так и было, ибо вместе с ней в каком-то
смысле уходила и вера в сам мир. «Сомневаюсь, — пишет он
в той же дневниковой записи, — что долго смогу сопротивляться
ужасным мыслям, которые роятся у меня в голове, если не вер-
ну прежнюю веру».
Я помню мгновение, когда испытал ту же самую боль в Саутгейте:
я размышлял о том, что красота природы всегда вызывает печаль,
и у меня мелькнула мысль, что когда я больше всего в гармонии
с природой, я чувствую себя всего печальнее, и поэтому дух При-
роды должен быть печален, а Вселенная — ошибка. Тогда я не вы-
держал бы еще одного мгновения, поскольку, хотя оно мелькнуло
и пропало, как вспышка, меня словно ножом ударили 13 3.
Это интригующие и довольно непонятные слова. Рассел как бы
говорит, что, лишенный веры в Бога, он не может больше сопро-
тивляться мысли, что природа, сам мир печальны; что несча-
стье не временное состояние души, но в каком-то смысле истина
бытия. Но, возможно, он в действительности изо всех сил пы-
тается изгнать мысль — которая настигает его без веры в Бога, —
что он сам, несмотря на толстую кору, глубоко несчастен.
Перед отъездом в Кембридж Рассел написал еще один сонет
наподобие сонетов Шелли134, где попытался описать ту потерю,
65/84
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
которую он ощутил, окончательно отказавшись от веры в Бога.
Он начинается так:
Как ненавистен стал мне свет дневной
Рутинные дела обычной жизни
Без веры, что всегда вела вперед
С надеждой сквозь туман безмерной боли!
Каким-то образом природа, мир теперь, когда он больше не ви-
дел в них божественного, выглядели иначе, гораздо мрачнее.
Позже, в «Автобиографии», он попытался объяснить, сколь зна-
чительна для него потеря веры:
То, что Спиноза назвал «интеллектуальной любовью к Богу»,
представлялось мне самой желанной путеводной нитью,
но в моей душе не было ничего даже отдаленно напоминавшего
хотя бы абстрактного Бога, которого позволил себе признать Спи-
ноза и которому я мог бы отдать свою любовь. Я любил призрак,
и в любви к призраку призрачной становилась моя собственная
личность... мои самые сокровенные чувства оставались неразде-
ленными и не встречали сочувствия. Море, звезды, ночной ветер
в пустошах значили для меня больше, чем самые любимые суще-
ства, и привязанность к человеку была для меня, в сущности, все-
го лишь попыткой восполнить отсутствующего Бога 13 5.
Любви и дружбы людей, даже (возможно, особенно) тех, кого
он любил больше всего, недостаточно. Все слишком ненадежно;
они могут оставить тебя, разлюбить или умереть. Любовь, чтобы
она что-то значила, должна быть вечной, безграничной, всегда
надежной — то есть это должна быть любовь к Богу. Но теперь
и эта любовь покинула его. В ней он тоже «любил призрак».
66/84
67
Глава 2
Кембридж
В
ЗНАМЕНИТОЙ оде «Отголоски бессмертия» Вордсворт
сетует на то, что «великое диво» — взгляд на мир, кото-
рый представляется «сиянием небес», — все труднее со-
хранять по мере взросления, до тех пор пока:
Для Взрослого уже погас и он —
И мир в потемки будней погружен 1.
Проведя несколько месяцев в Кембридже, Рассел процитировал
эти строки в дневнике, иллюстрируя собственное душевное со-
стояние2. «С каждым днем я все вульгарнее и приземленнее3, —
писал он. — Не читаю стихов и прозы, не размышляю, [и] меня
почти не трогает красота природы» 4. И вообще, он опустился
до того, что «даже агностицизм перестал неприятно меня за-
девать»5.
Причиной этого «падения» было состояние, которое он ред-
ко испытывал прежде и к которому ему было трудно привы-
кнуть: он был счастлив. Его окружали высокоинтеллектуальные,
образованные молодые люди, общество которых ему нравилось,
они были рады с ним подружиться, и с ними он мог в полной
мере предаваться одному из величайших удовольствий в жиз-
ни, по которому давно изголодался: беседе. Он обнаружил, что
может «сказать, что я думаю, и получить ответ, а не отвраще-
ние или насмешку, словом, так, будто я сказал что-то вполне
разумное» 6. Это «опьяняло», но в то же время и озадачивало.
Это было слишком приятно. Он тревожился, что достиг «сча-
стья за счет огрубления» 7. Правда, он считал, что в привыч-
ном понимании его ум стал «в тысячу раз здоровее» 8, чем рань-
ше, но его не покидало назойливое чувство, что в самой своей
обыденности психическое здоровье сигнализирует о смерти
чего-то важного. Что-то тревожное было во всей этой нормаль-
ности, в том, чтобы наконец так легко вписаться в окружающее
67/84
68
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
общество. Он не мог избавиться от мысли, что счастье «вредно
для нравственного и, возможно, умственного здоровья, и я еще
не нашел противоядия от этого нездорового состояния» 9.
Впрочем, со временем Рассел перестал искать «противо -
ядие» от счастья и теперь просто наслаждался, не подозревая,
что таким образом, если верить любимому библейскому тексту
его бабушки, он следует за большинством на зло. Его дневник
прерывается почти на два года, пока он пользовался возмож-
ностью дружить и общаться, которая так удачно ему подверну-
лась.
Первым его близким другом стал Чарльз Сэнгер. Как и Рас -
сел, он изучал в Тринити математику, получая незначительную
стипендию. Комнаты Сэнгера находились в Уэвелл-корте ря-
дом с комнатами Рассела, и, по словам последнего, за полча-
са разговора они стали «друзьями на всю жизнь» 10. Они обсуж-
дали математику, философию, теологию, политику и историю.
По большинству вопросов у них не возникало разногласий,
но для Рассела это было не так важно, как сам факт беседы, вза-
имное удовольствие от общения друг с другом.
Кроме Сэнгера, с которым Рассел познакомился, когда при-
нес ему конспекты лекций, большинство друзей, которых он об-
рел в первый год учебы в Кембридже в 1890–1891 годах, прихо-
дили к нему. А приходили они по той причине, что Альфреда
Норта Уайтхеда, профессора математики, принимавшего у Рас -
села экзамен, впечатлили его способности, и он предложил дру-
гим к нему присмотреться. Таким образом, с того момента, как
Рассел приехал, многие хотели с ним познакомиться.
Кроме Сэнгера, самыми близкими друзьями, которых он об-
рел в первые месяцы, стали Кромптон и Теодор Ллевелин Дэ -
висы, двое самых молодых членов большой семьи, знаменитой
своим блеском. Братьев Ллевелин Дэвис — сыновей радикаль-
ного священника, преподобного Джона Ллевелина Дэвиса, ко-
торый прославился ярыми нападками на империализм, — было
шестеро, и все, кроме одного, получили стипендии в Оксфорде
или Кембридже. Фрэнк познакомился с одним из них, Морисом
Ллевелином Дэвисом, в Бейлиоле, и, как и все, был поражен его
умом, хотя еще больше — его твердым отказом от скверносло-
вия: «Помню случай, когда, пролив чашку очень горячего чая
себе на ногу, он вскочил и воскликнул: „Боже мой, как это не-
приятно“»11. Еще один брат, Артур, стал, как и несколько дру-
гих членов семьи, выдающимся адвокатом, но его лучше пом-
нят как «мистера Дарлинга» Дж. М . Барри в «Питере Пэне».
Их сестра Маргарет была известной политической активисткой
68/84
69
Глава 2. кембридж
и стала близкой подругой Бертрана Рассела благодаря их со-
вместной борьбе за избирательное право женщин.
Кромптон и Теодор были привязаны друг к другу и жили
вместе. Оба брата, как позже вспоминал Рассел, были «благород-
ными и страстными», но особенно близок он стал с Кромпто -
ном. Тот, по его словам (и это описание во многом можно отне-
сти к самому Расселу), был «одним из самых остроумных людей,
которых я когда-либо знал, очень любил человечество, одновре-
менно питая ненависть и презрение к большинству отдельных
людей» 12. В то время Кромптон был страстным приверженцем
экономических доктрин Генри Джорджа, выступавшего за си-
стему мер, при которых вся земельная рента должна выплачи-
ваться непосредственно правительству. В «Автобиографии» Рас -
сел высмеивает Кромптона за эту приверженность и за веру в то,
что эта система обеспечит преимущества социализма без его не-
достатков, убеждение, которое он считает одной из милых экс -
центричностей Кромптона. Но, как он говорит там же чуть ра-
нее*, сам он в то время верил в ту же самую доктрину по той же
самой причине; его убедила в ней тетя Агата.
Еще одним гостем его комнаты, привлеченным рекоменда-
цией Уайтхеда, был Джон Эллис Мак-Таггарт, тогда — выпуск-
ник, вскоре ставший членом колледжа («феллоу»), он находил-
ся в Кембридже уже пять лет. Когда Рассел с ним познакомился,
он был председателем профсоюза. Хотя он еще не опублико -
вал «Исследование диалектики Гегеля», его уже считали одним
из самых выдающихся философов молодого поколения. Он был
известен, в частности, тонкостью своей метафизики, в кото -
рой он отверг традиции британского эмпиризма в пользу абсо-
лютного идеализма, связанного с Гегелем и великим оксфорд-
ским философом Ф. Г. Брэдли. Рассел сначала «благоговел»
перед Мак-Таггартом из-за его репутации, но затем был оча-
рован беседой с ним, из которой узнал, что эмпирическая тра-
диция, в которой он вырос, теперь считается почти смехотвор -
но старомодной. Его также поразило то, что хотя Мак-Таггарт
не верил в Бога, он верил в бессмертие и в некую нашу гармо-
нию с вселенной. Мак-Таггарт также верил в нереальность про-
странства и времени и утверждал, что все эти убеждения мож-
но продемонстрировать со всей строгостью математического
* См. Autobiography, p. 46: «Тетя Агата познакомила меня с книгами Генри
Джорджа, которыми она очень восхищалась. Я пришел к убеждению, что
национализация земли обеспечит все те выгоды, которые социалисты наде-
ялись получить от социализма, и придерживался этой точки зрения вплоть
до войны 1914–1918 годов», — об этом Рассел, очевидно, забыл, когда описы-
вал Кромптона Ллевелина Дэвиса.
69/84
70
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
доказательства, хотя и «признавал, что доказывать придется
долго и трудно»13. Расселу все это казалось странным и интерес -
ным, и, хотя он не сразу проникся этими идеями, все те годы,
пока он был студентом-математиком, это оставалось для него за-
манчивым обещанием того, что может предложить философия.
В том же году он крепко и надолго подружился с Робертом
Тревельяном, вторым из трех братьев Тревельянов, которые
учились в Тринити. Старшего из них, Чарльза, который учился
тогда на третьем курсе Кембриджа, Рассел знал очень поверх-
ностно, но достаточно, чтобы тот перешел в разряд полезных
связей впоследствии, когда стал членом парламента. Младший,
Джордж, — вероятно, самый известный из всех троих, ставший
впоследствии выдающимся историком и главой Тринити, по-
ступил лишь в 1894 году. Роберт, или «Боб Треви», как называл
его Рассел, вообще мало известен публике, разве что как очень
незначительный поэт. Рассел очень любил его и был постоян-
ным гостем у него в Суррее, в «Шиффолдсе», где несколько раз
в дальнейшем находил приют, когда в этом нуждался.
Рассел несколько удивился открывшейся в нем любви к хо-
рошей компании и произошедшим отсюда изменениям в ха-
рактере. «Теперь я уже не так робок, люблю приятное обще-
ство» 14, — писал он, как будто не мог в это поверить. Но, как ему
пришлось признать, общество было практически безупречно:
«Мое общество — именно то, чего бы я хотел; не очень большое,
но почти полностью состоит из талантливых людей» 15.
Гораздо меньше пришлась ему по вкусу научная работа. Ког-
да Рассел готовился к поступлению в Кембридж, математика
виделась ему изучением проблем, загадок и техник, но теперь,
когда он поступил, хотелось чего-то более глубокого. Его инте-
рес к математике всегда был продиктован надеждой, что он по-
лучит конкретное знание, сначала в математике, а затем, в бо-
лее широком смысле, в мире природы. И вот он все настойчивее
искал ответ на вопрос: «Откуда мы знаем, что это верно?» Ког-
да имеешь твердый фундамент математики, можно надеяться
использовать ее в качестве основы для построения естествозна-
ния, а затем и науки о человеческом поведении. Вот какой была
мечта Рассела, первоочередная причина его интереса к матема-
тике, и она требовала прежде всего готовности подвергнуть тра-
диционную математику самому скептическому сомнению.
В этой озабоченности логической строгостью математики
мышление Рассела шло в ногу со временем, когда среди матема-
тиков возрастал интерес к замене «интуитивных» доказательств
более строгими логическими доказательствами и, таким обра-
зом, к воссозданию науки на более надежных основаниях. Од-
70/84
71
Глава 2. кембридж
нако, к сожалению, это веяние еще не дошло до Кембриджа.
Если бы он изучал математику в Галле, Йене или Гёттингене,
у него была бы возможность заняться именно теми вопросами,
которые его интересовали, и его вдохновляли бы работы Кан-
тора, Вейерштрасса и Дедекинда, обращавшихся к этим вопро-
сам. Однако кембриджские математики почти ничего не знали
об этих работах. А даже если бы и знали, не стали бы читать лек-
ций на эту тему. Математика в Кембридже в 1890-х годах была,
как многие отмечали в то время, довольно захолустной. И тогда
как дисциплина в целом (то есть в Германии) становилась все
более аналитической, экзамены на степень бакалавра по мате-
матике в Кембридже все еще опирались на концепцию матема-
тики времен Ньютона, которая подчеркивала ее подчиненность
физике и рассматривала ее не столько как независимую сово-
купность неопровержимых истин, сколько как обучение ряду
полезных техник. Таким образом, в то время как Рассел меч-
тал задавать фундаментальные вопросы о достоверности мате-
матических знаний и отвечать на них, он обнаружил, что вме-
сто этого его обучают техникам решения проблем, например,
геометрической оптики и сферической астрономии, «двух неве-
роятно тупых предметов, которые я обязан был изучать» 16, как
он признавался позже.
Проблемы с учебным планом значительно усугубля-
лись методами проведения экзаменов и выставления оценок.
В Кембридже было принято расставлять лучших студентов-
математиков по местам в ранге успеваемости. Звание «рэнглер»
(Wrangler) давалось тем, кто получил первую степень, и все рэн-
глеры ранжировались, так что кто -то мог стать «четвертым
рэнглером» и т. д . Все, кто хотел построить карьеру матема-
тика в Кембридже, знали, что лучше попасть в первую десятку
рэнглеров, и поэтому для всей системы было чрезвычайно важ-
но иметь какой-то способ точно их ранжировать. Таким обра-
зом, каждое экзаменационное задание включало гораздо боль-
ше задач, чем мог выполнить студент, а также задачи, имевшие
множество различных уровней сложности и запутанности, с ло -
вушками для неосторожных, и т. д. Вследствие этого, как позже
говорил Рассел, «вся математика представлялась набором ум-
ных трюков, с помощью которых набирались оценки на экзаме-
нах. В результате всего этого математика стала казаться мне от-
вратительной» 17.
Да и сами математики почти не изменили его мнение. Од-
ним из самых блестящих математиков- старшекурсников был
студент по имени Перси Кори Гаул, который позже стал препо-
давать математику в Тринити-холле. «Хотя он замечательный
71/84
72
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
математик, — писал о нем Рассел, — он во всех отношениях вуль-
гарный, инфантильный, меркантильный эгоист. Очень жаль,
что система зубрежки выдвинула в первые ряды такого челове-
ка»18. Он склонялся к мысли, что математиков следует заставить
сдать общий экзамен и не пускать их учиться, пока они не на-
берут необходимого минимума: «Это помешает невежественно-
му необразованному специалисту преуспеть в его деятельности
и... разовьет общий интеллект, который, на мой взгляд, гораздо
полезнее, чем большие познания, ограниченные исключитель-
но одним предметом» 19.
В те дни студентам старших курсов читали мало лекций
по математике, а ее преподавание принимало форму подго-
товки к экзаменам при помощи «репетитора», которого нани-
мали частным образом. Репетитором Рассела был Роберт Рам-
си Уэбб из Сент-Джонса, который, однако, не произвел на него
особого впечатления. Хотя Рассел, вероятно, провел немало ча-
сов в компании Уэбба за три года, пока готовился к экзамену
по математике, он упоминает его в автобиографических рабо -
тах лишь единожды, в «Портретах по памяти», когда, рассказав
про явно безумного преподавателя, которому «никому в голову
не приходило... запретить» учить20, — он лаконично отмечает:
«Моему репетитору по математике повезло меньше. Он сошел
с ума, но никто из учеников этого не заметил. В конце концов
ему пришлось заткнуться».
Несмотря на страстный интерес к математике, Рассел всег-
да чувствовал себя не в своей тарелке в обществе профессио-
нальных математиков: они были слишком ограниченными,
слишком некультурными. Единственный в Кембридже препо-
даватель математики, о ком он говорит с уважением, — это Уайт-
хед. Он прослушал курс Уайтхеда по статике и говорил о нем
как о «чрезвычайно талантливом учителе» 21; восхищался Рас-
сел не только познаниями Уайтхеда в математике, но и, чуть ли
не больше — его общей образованностью. Уайтхед, вспоминал
он, был «человеком необычайно широких интересов, и его по-
знания в истории всегда поражали меня» 22. На одиннадцать лет
старше Рассела, Уайтхед во многих отношениях был образцом
истинного викторианского ученого и джентльмена: преданно-
го своей стране, лояльного власти и уважающего общепринятые
религиозные обычаи. Его отец был школьным учителем, а затем
священником в Кенте, и Уайтхед получил образование сначала
дома, а затем в Шерборне, старой и уважаемой школе в Дорсете,
где он пристрастился к классической литературе и соревнова-
тельному спорту (он был капитаном команд по крикету и фут-
болу, а также старостой), что было тогда характерно для викто-
72/84
73
Глава 2. кембридж
рианских школьников. В Кембридже современники знали его
как «одиночку», полностью поглощенного математикой и не-
сколько застенчивого, и хотя он всю жизнь любил Тринити-
колледж, вероятно, справедливо будет сказать, что больше он
любил побережье Кента и свою школу. Поразительно, что силь-
нее всего впечатляло и восхищало Рассела следующее качество:
«Он всегда глубоко осознавал важность религии» 23.
Именно благодаря поддержке Уайтхеда на втором курсе
Рассел и Сэнгер вошли в ряды «апостолов» — «Кембриджско -
го общества общения», элитарной дискуссионной группы, ко -
торая стала для Рассела и для большинства других членов са-
мой важной частью студенческой жизни в Кембридже. В любые
времена Общество (как они сами себя называли) состояло не бо-
лее чем из шести-семи активных членов. Его славное прошлое
восходит ко временам Теннисона и Халлама, и быть туда из-
бранным считалось большой честью. Рассел оценивает Обще-
ство поразительно высоко. «Оно существует с 1820 года, — пи -
шет он, — и туда входило множество высокоинтеллектуальных
людей, учившихся в Кембридже» 24. На самом деле представи-
тельство всегда было несколько уже, чем можно предположить,
и нетрудно вспомнить высокоинтеллектуальных выпускников
Кембриджа, не ставших членами Общества (первыми на ум
приходят Чарльз Дарвин и Томас Маколей), но замечание Рас -
села, думаю, показывает, какими они себя считали.
Круг друзей, обретенных Расселом на первом курсе, состо-
ял в основном из членов Общества (хотя в то время он об этом
не знал): ими были Теодор и Кромптон Ллевелин Дэвис, как
и Мак-Таггарт, а Боб Треви был избран годом позже Рассела.
Это было не совпадение. Главная причина, по которой они
с ним подружились, заключалась в том, что они хотели оце-
нить его потенциал для принятия в «апостолы». Этот процесс
занял какое-то время и очень горячо обсуждался, поскольку
для Общества было важно, чтобы все члены могли обсуждать
личные и важные темы друг с другом, чтобы все были близ-
кими друзьями: «При обсуждении придерживались принципа,
что не должно быть никаких табу, никаких ограничений, ни-
что никого не шокировало, никаких барьеров для абсолютной
свободы мысли» 25. Собрания проводились каждую субботу ве-
чером и, по словам Рассела, «обычно заканчивались около часа
ночи». Впрочем, даже после этого «я часами расхаживал взад
и вперед по галереям Невилз-корт с одним или двумя члена-
ми Общества» 26.
Общество обычно выбирало каждый год двух студен-
тов со второго курса, и избрание в тот год двух математиков
73/84
74
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
было исключением, состоявшимся благодаря влиянию Уайтхе-
да. В основном туда входили студенты, изучающие классиче-
скую литературу (как братья Ллевелин Дэвис), историки или
философы. Двумя наиболее влиятельными членами во времена
Рассела были, вероятно, Мак-Таггарт и Голдсуорси («Голди»)
Лоус Дикинсон, студент, изучавший классическую литературу,
из Кингс-колледжа, с которым Рассел завязал тесную дружбу,
хотя и знал, что в разговоре «мог ранить его грубым провозгла-
шением неприятных истин» 27.
О чем они разговаривали, эти «апостолы»? Вирджиния
Вулф в биографии Роджера Фрая, вероятно, правильно обоб-
щает: «Их главными интересами были политика и философия.
Искусством для них было искусство литературы, а литерату-
ра — почти пророчеством. Шелли и Уолта Уитмена следовало
читать ради их послания, а не ради мелодичности» 28. Первая
статья Рассела для Общества, безусловно, соответствует этому
описанию. Под заголовком «Можем ли мы быть государствен-
ными деятелями?» 29 он пытается найти рациональную основу
для урегулирования политических вопросов и с сожалением
приходит к выводу, что ничего подобного еще не достигнуто.
В Оксфорде такая же элитарная группа в то время обсуж-
дала бы Ницше, Оскара Уайльда, эстетизм и «Высшую содо-
мию», но Кембридж в 1890-х годах — если судить по дискуссиям
«апостолов» — кажется, оставался удивительно свободен от по-
добных интересов fin de siècle. Десять лет спустя они наверста-
ли упущенное, когда лидерами Общества стали Литтон Стрей-
чи и Джон Мейнард Кейнс, но к тому времени Рассел потерял
к ним уважение — именно по этой причине. Говоря об Обще-
стве в период доминирования Стрейчи, он сетует: «Гомосек-
суальные отношения среди его членов были одно время обыч-
ным явлением, но в мои времена о них ничего не знали» 30. Лоус
Дикинсон, например, был без зазрения совести открытым го-
мосексуалом и питал глубокую, хотя и неразделенную любовь
к Роджеру Фраю, в то время как за несколько лет до избрания
Рассела Мак-Таггарт представил статью под названием «Фио-
летовое или оранжевое соцветие?» 31, в которой он защищал
гомосексуалов. Более того, один из историков Общества при-
писывает «романтическую идею Апостольской гомосексуально-
сти» 32 Мак-Таггарту и Лоусу Дикинсону, а не Стрейчи и Кейн-
су. И все же верно, что дискуссии во времена Рассела питали
честный, проникнутый духом патриотизма интерес к поли-
тическому улучшению, от чего «апостолы» позже отказались.
«Мы все еще были викторианцами, — как позже выразился Рас -
сел, — а они были эдвардианцами» 33.
74/84
75
Глава 2. кембридж
В конце второго курса Рассел провел лето у дяди Ролло, ко-
торый теперь был женат на Гертруде Иоахим, сестре оксфорд-
ского философа Гарольда Иоахима. Летом Рассел познакомил-
ся с семьей Пирсолл Смит гораздо ближе, и теперь он каждое
воскресенье проходил пешком четыре мили до их дома, что -
бы вместе с ними пообедать и поужинать. И никто, похоже, все
еще не подозревал, что он влюблен в Элис. Они встретили его
с распростертыми объятиями и были только рады, что он сел
с ними за стол, поскольку, в конце концов, он был внуком лорда
Джона, как отец Элис с гордостью сообщал остальным гостям*.
Рассел тем временем наслаждался свободой от ограничений, ца-
рившей в их доме. «Мне, как и Гёте, — писал он, — Америка пред-
ставлялась романтическим краем свободы, а мои американские
знакомые и впрямь были свободны от многих предрассудков,
сковывавших меня дома»:
После ужина все отправлялись в лес и, усевшись в кружок у ко -
стра, пели негритянские спиричуэлс, в те дни в Англии неиз-
вестные 34.
Именно во время этих визитов на Пятничный холм Рассел близ-
ко познакомился с испано-американским философом Джорджем
Сантаяной, которому Фрэнк его уже представил в Лондоне.
«По мере того как я лучше его узнавал, — вспоминал Рассел, —
я видел кое-какие сходства и множество разногласий... ко мне,
как и к другим северным философам, он относился со снисхо-
дительной добротой, поскольку пытался делать что-то слиш-
ком сложное для нас»35. Рассел ценил учтивый и педантичный
стиль Сантаяны, выражавшийся в его одежде и речи не менее,
чем в его работах, но считал его «не совсем таким, каким дол-
жен быть стиль. Он слишком гладкий и отполированный, как
его лакированные ботинки» 36. Однажды, собираясь в Испанию,
Сантаяна сказал Расселу: «Я хочу быть там, где люди не сдержи-
вают страстей» 37. «Полагаю, такое отношение неудивительно, —
заметил Рассел, — для человека, у которого так мало страстей».
К тому времени Рассел уже решил бросить математику, ког-
да сдаст первую часть экзаменов, и сосредоточиться на фило-
софии, чтобы вторую часть экзаменов сдать по социальным
* Можно было ожидать, что Рассел, по крайней мере иногда, несколько раз-
дражался по поводу того, что его всюду считают «внуком лорда Джона»,
но если такое и бывало, то ни в сохранившейся переписке, ни в любом
из огромного числа автобиографических сочинений, написанных за всю
жизнь, нет никаких признаков этого.
75/84
76
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
наукам. Таким образом, ему оставался всего год до презираемых
им экзаменов по математике, и он хотел начать читать филосо-
фию. К концу лета он получил совет от шурина Ролло, Гароль-
да Иоахима, жившего неподалеку — с ним Рассел иногда играл
в теннис. (Вероятно, непросто вообразить себе Бертрана Рассе-
ла за игрой в теннис, но его письма того времени усеяны наме-
ками на это.) Рассел, очевидно, попросил у Иоахима посовето-
вать, что почитать. В ответ он получил длинный список, куда
входили Платон, Декарт, Лейбниц, Спиноза, Юм, Локк, Беркли
и Кант, «и к тому времени, — добавил Иоахим, — вы будете знать
об этом гораздо больше, чем я» 38. Иоахим, как и Мак-Таггарт,
был приверженцем неогегельянской школы философов, и это
пристрастие особенно ярко проявляется в советах относитель-
но того, что читать по логике. «Логику» Дж. С. Милля, неохот-
но признал он, читать нужно, хотя она и «полна заблуждений».
С другой стороны, «Принципы логики» Брэдли «первокласс -
ные, но очень трудны», а «Логика» Бозанкета — «хороша, но еще
труднее».
Вернувшись в Кембридж, Рассел принялся за список Иоахи-
ма, и начал с самого начала — с Платона. Купив подержанный
экземпляр диалогов в переводе Джоветта, он начал с «Пира»
и «Теэтета». «Правда восхитительно, — писал он Ролло, — ког-
да философия преподносится в легкой забавной разговорной
форме, и все же не чувствуешь, как в большинстве французских
книг, что аргументы поверхностны — такой контраст с неуклю-
жими немцами» 39. В следующем месяце он приступил к работе
над «Трактатом о человеческой природе» Юма и, видимо, выка-
зывал серьезное намерение проработать весь список. Однако эк-
замены по математике печально славились объемом необходи-
мой подготовки, и в этот последний год давление чрезвычайно
возросло. Было не самое подходящее время читать весь канон
философской классики, и ходили слухи, что математика Рассе-
ла начинает страдать, что он не сможет, несмотря на все свои
обещания, получить первое место. Его вызвал преподаватель
философии Джеймс Уорд и сказал, что «рэнглер есть рэнглер»:
Из этого закона тождества он сделал вывод, что мне лучше боль-
ше не читать философские труды, пока я не сдам экзамены по ма-
тематике 40.
На какое-то время Рассел последовал совету Уорда и оставил
внеклассные занятия по философии: он корпел над математи-
кой, хотя это все меньше ему нравилось.
76/84
77
Глава 2. кембридж
К концу осеннего триместра, 5 декабря 1892 года, дневник
Рассела снова оживает единственной записью, самой загадоч-
ной из всей тетради: отчаянной молитвой о прощении Богу,
в которого он больше не верит:
Час ночи. О Боже, прости меня; я тяжко согрешил. Я делал то же,
что делали другие, боясь поставить себя выше их, показаться пе-
дантом... Какими слабыми и глупыми кажутся теперь ничтож-
ные мотивы, подлые страхи, которые я тщетно пытался принять
за непредвзятость и свободу от предрассудков... Ах! Боже мой,
в милости своей... даруй мне отныне силу противостоять веро-
ломным заигрываниям глупости, провести справедливую грань
между безобидным весельем и злобной шуткой. Пусть я больше
не буду делать того, что в глубине души ненавижу, чтобы завое-
вать ничтожное и эфемерное доброе расположение тех, чье уваже-
ние я теряю из-за того самого пути, на который привела меня по -
чтительность к ним... Дай мне это, Господи, если можешь, научи
меня держаться подальше от глупостей моих друзей не меньше,
чем от пороков моих врагов; чтобы я мог сопротивляться опьяне-
нию весельем и сохранять трезвый ум в удовольствиях, как и в пе-
чалях *.
Было воскресенье, Рассел, скорее всего, был в университетской
часовне, как тогда полагалось. Возможно, там под влиянием
проповеди он что-то понял о себе, увидел себя еще раз глазами
набожной и строгой морали. Но что именно он сделал? Молит-
ва почти не дает подсказок: что-то связанное с «опьянением ве-
сельем», с тем, что шутка переросла из «безобидного веселья»
в злобу, что-то, что делали его друзья и от чего они получали
удовольствие. Все намеки указывают на то, что это был очень
незначительный проступок, который Рассел, с его обостренным
чувством греха, каким-то образом выделил и раздул в «тяжкий
* Collected Papers 1, p. 60. Одна из возможных причин вины, выраженной
в этой дневниковой записи, содержится в отрывке «Автобиографии» Рассе-
ла (Autobiography, p. 68), где он вспоминает: «К четвертому курсу я стал весе-
лым и легкомысленным. Начитавшись пантеизма, я объявил друзьям, что я —
Бог. Они поставили свечи по обе стороны от меня и стали изображать покло-
нение». Хотя кажется, что в этом воспоминании совсем нет чувства вины,
оно соответствует описанию в дневнике по меньшей мере в нескольких отно-
шениях. Можно было бы, например, понаблюдать, как оно поразило бы его,
в ретроспективе, как пример легкомыслия, ведущего к греху (в данном слу-
чае к святотатству). С другой стороны, если Рассел прав, датируя этот инци-
дент четвертым курсом (дата подтверждается его воспоминанием о «чтении
пантеизма» — под которым, по -видимому, подразумевается Спиноза), то его
нельзя отождествить с «тяжким грехом» дневника, поскольку он датируется
третьим курсом. Во всяком случае, это кажется слишком банальным, чтобы
вызвать чувства, о которых говорится в дневнике.
77/84
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
грех», хотя чрезвычайная и небывалая глубина его раскаяния
говорит об обратном.
Более счастливым событием — пусть его подробности
в той же степени утеряны для истории — была его первая встре-
ча с Дж. Э . Муром, в тот год — первокурсником, приехавшим
в Тринити из Далвичского колледжа, чтобы подготовиться
к первой части экзаменов по классической литературе. Мур
происходил из большой семьи, они жили в Гастингсе, когда
он родился, а потом переехали в лондонский пригород Верх-
ний Норвуд и жили в нескольких минутах ходьбы от Далвича.
Его отец, как и дед, был врачом и достаточно преуспел, чтобы
уйти на пенсию вскоре после переезда в Норвуд и продолжать
безбедно обеспечивать своих восьмерых детей. Из них у Мура,
вероятно, самые близкие отношения были со старшим братом
Томом, который впоследствии прославился как Томас Стёрдж
Мур, поэт и гравер по дереву. В молодости Мур славился внеш-
ней привлекательностью и харизмой. Как и Рассела, в качестве
потенциального «апостола» его выбрал экзаменатор, в данном
случае классик А. В. Верралл, который, как и Уайтхед в отно-
шении Рассела, посоветовал младшим «апостолам» присмо-
треться к Муру. Первым другом Мура вследствие этого стал
Боб Треви, и в конечном счете — хотя у Мура это заняло больше
времени, чем у Рассела — это привело к тому, что он стал изве-
стен большинству студентов Общества. Рассел почти наверня-
ка познакомился с ним через Тревельяна, и Мур с самого нача-
ла привлекал его «ясностью и страстностью мышления, а также
пламенной искренностью, вызвавшей у меня глубокое восхище-
ние» 41. Мур в то время почти не интересовался философией,
и восхищение Рассела, как и почти всех остальных, было вы-
звано прежде всего его личностью и даже в какой-то степени
его внешним видом. Рассел описывает его как «привлекательно-
го и стройного, с вдохновенным взглядом» и «своего рода изы-
сканной правильностью»42.
В мае 1893 года Рассел сдал первую часть экзаменов. Он стал
седьмым рэнглером (Сэнгер победил его, став вторым) — опа-
сались худшего результата, так что это принесло Расселу хоть
какое-то облегчение, он был только рад покончить с этой те-
мой. «Когда я сдал экзамены, — писал он, — то продал все кни-
ги по математике и поклялся, что никогда больше не загляну
в них» 43.
78/84
79
Глава 3
Труп в трюме
Л
ЕТОМ 1893 года Рассел избавился от прошлого не толь-
ко символическим жестом — продав книги по матема-
тике. 18 мая, в разгар экзаменов по математике, он от-
праздновал свой двадцать первый день рождения. Это
было для него не просто условностью; вся его жизнь перехо-
дила на другие рельсы. Во-первых, это означало, что бабушка
и дядя Ролло больше не считались его законными опекунами,
а во-вторых, он унаследовал 20 000 фунтов из состояния отца,
что давало ему годовой доход около 600 фунтов — не роскошь,
но вполне достаточно на жизнь. Таким образом, и юридически,
и финансово он был теперь независим. Что касается чувств, ко-
нечно, все было сложнее, но и здесь он был полон решимости
освободиться от власти Пембрук-лоджа.
Он начал с того, что остался в Кембридже на летние канику-
лы, а не вернулся в Пембрук-лодж, — чтобы посвятить свое вре-
мя чтению философии, хотя на деле серьезно он почти не за-
нимался до начала триместра в октябре, а летом просто что-то
читал, ходил в театр и проводил целеустремленную кампанию
по убеждению Элис Пирсолл Смит выйти за него замуж.
Совершеннолетие и окончание экзаменов, как он говорил
позже, подарили ему «волнующее чувство освобождения и го-
товность к приключениям» 1. Казалось, проведя долгие годы
с головой в учебе, теперь он мог оглядеться и обозреть окружа-
ющий мир. Если раньше он довольствовался тем, что находил
литературное и религиозное вдохновение в поэзии поколения
бабушек и дедушек, то теперь начал знакомиться с культурой
1890-х годов. Писатели, которых он читал в то лето, ассоцииро-
вались с мятежом, и он мог разумно предположить, что старшее
поколение их не одобрит. Самыми важными из них стали для
него Иван Тургенев, Уолт Уитмен и Генрик Ибсен.
«Я считал тогда, — писал он об этом лете, — что все, что нена-
видят обычные люди средних лет, точно хорошо» 2. Например,
79/84
80
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
в «Отцах и детях» Тургенева он восхищался характером Базаро-
ва, олицетворением нигилистического бунта, яростно отвергаю-
щего самые основы общепринятой морали. «Принципов вооб-
ще нет», — восклицает Базаров:
...а есть ощущения. Все от них зависит. Например, я: я придер-
живаюсь отрицательного направления — в силу ощущения. Мне
приятно отрицать, мой мозг так устроен — и баста! Отчего мне
нравится химия? Отчего ты любишь яблоки? — тоже в силу ощу-
щения. Это все едино. Глубже этого люди никогда не проникнут 3.
Не то чтобы Рассел верил в истинность сказанного как в тео-
рию этики, скорее он восхищался «очаровательно ужасающей» 4
личностью, которой надо обладать, чтобы произносить такие
ужасные вещи. И все же, как он ни старался, он не видел себя
Базаровым, ему ближе был добродушный аристократ Аркадий,
о котором Базаров говорит: «Ты славный малый; но ты все-таки
маленький, либеральный барич». Рассел, прочитав это, «задро-
жал при мысли о том, что Базаров может посчитать меня „ма-
леньким, либеральным баричем“; скорее всего, именно так бы
и случилось».
В «Листьях травы» Уолта Уитмена Рассел увидел сексуаль-
ное желание, выраженное с откровенностью, которая казалась
ему невозможной. Перед ним был человек, который не пытался
завуалированно передать эротику, рассказывая о сладостраст-
ном дыхании весны, а говорил о ней прямо; не дрожал от стра-
ха при мысли приподнять завесу, но, можно сказать, момен-
тально сдергивал ее, как бы спрашивая: «Чего ты боишься?»:
Сквозь меня голоса запретные,
Голоса половых вожделений и похотей, с них я снимаю покров,
Голоса разврата, очищенные и преображенные мною.
Я не зажимаю себе пальцами рот, с кишками я так же нежен,
как с головою и с сердцем,
Совокупление для меня столь же священно, как смерть 5.
Подобные строки оказали на Рассела, который раньше разве что
в обморок не падал, когда учитель произносил слово «грудь»,
возбуждающее воздействие, и укрепили его представления
об Америке как о «стране обетованной для любителей свобо-
ды». Уитмен — или «Уолт», как его всегда называл Рассел, слов-
но обращаясь к близкому другу, — стал одним из его кумиров.
Когда через три года он отправился в Америку, то первым де-
лом посетил дом Уитмена. Это был жест уважения и благодар -
ности за то, что Уитмен открыто выразил и объявил здоровыми
80/84
81
Глава 3. ТруП в Трюме
и нормальными желания, которые весной 1893 года мучили Рас -
села так, что он опасался за свой рассудок. В «Автобиографии»
он рассказывает, как во время учебы в Кембридже он обычно
«скитался по окрестностям в состоянии временного помеша-
тельства» 6 лунными ночами, и утверждает: «Причиной, конеч-
но, было сексуальное желание, хотя тогда я этого не знал». Воз-
можно, он имеет в виду, что не признавался в этом даже самому
себе. Чтение Уитмена придало ему смелости, позволило увидеть
в сексуальном желании не порочность и безумие, а просто сек-
суальное желание; или, как выразился Уитмен в строках, кото-
рые Рассел любил цитировать в то время, чтобы проиллюстри-
ровать «разумное и здоровое» отношение:
Мужчина, которого я люблю, знает и откровенно признает оча-
рование своего пола, Женщина, которую я люблю, знает и откро-
венно признает очарование ее пола 7.
После удушающей и болезнетворной атмосферы Пембрук-
лоджа такая прямота казалась Расселу порывом свежего возду-
ха из распахнутого окна.
Леди Рассел, конечно, возмутилась бы, узнав, что ее внук
читает такое. Ее удовольствие даже от Шекспира омрачала его
«грубость» («Никогда не могла понять возражений против ба-
удлеризма *, — написала она однажды. — Мне кажется таким
естественным и правильным отсечь то, что никому не может
принести пользы, — то, на что больно смотреть и что боль-
но слышать» 8). Теперь же ее приводило в отчаяние, по ее сло-
вам, «нынешнее увлечение уродливыми темами» 9. В этом она
была не одинока. В начале 1890-х годов разгорелась жестокая
полемика по поводу «откровенной мерзости» **, «отвратитель-
ных и зловонных отбросов», которые выливались на публику
под названием литературы. В центре этой полемики и мише-
нью для самых страшных оскорблений были пьесы Генрика Иб-
сена (приведенные выше цитаты взяты из тогдашних рецен-
зий на пьесу Ибсена «Привидения»). Восхищаться Ибсеном
* Баудлеризм — практика издания цензурированных книг. Получила название
от имени Томаса Баудлера, составителя «семейного издания» Шекспира, где
были опущены непристойные фрагменты. — Прим. ред.
** Это и многие другие оскорбления, брошенные в адрес пьес Ибсена, Уильям
Арчер собрал в знаменитой сатирической статье под названием «Привиде-
ния и тарабарщина»: William Archer, ‘Ghosts and Gibberings’, Pall Mall Gazette,
8 April 1891. В ней он остроумно высмеивал «Ибсенокластов», чьи обвине-
ния в безнравственности Ибсена преобладали в общественном обсуждении
его работ. См. Ibsen: The Critical Heritage, edited by Michael Egan, pp. 209–214.
81/84
82
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
в 1893 году означало отождествлять себя с бунтом против об-
щепринятых норм приличия, поддерживать движение, отвер -
гавшее вежливую щепетильность и настаивавшее на раскрытии
темных тайн и скрытых истин как о личности, так и об Обще-
стве. Это движение казалось угрожающим или возбуждающим,
в зависимости от возраста.
Для Рассела это веяние прекрасно перекликалось с его ра-
достью освобождения от прошлого, и он получал огромное
удовольствие от оскорбления чувств добропорядочных граж-
дан, олицетворяемого Ибсеном. Особенно ему нравилась цита-
та, на которую обратил его внимание Уайтхед, из злобной ре-
цензии на пьесу Ибсена, опубликованной в Cambridge Review.
«Жизнь не вызывает никаких проблем у серьезных и хорошо
воспитанных людей» 10. Как краткое изложение взглядов, про-
тив которых он восставал, это было прекрасно, и Рассел никог-
да не уставал ее повторять.
В то время как вокруг морали Ибсена бушевали споры, спрос
на его работы чрезвычайно вырос, и его пьесы не сходили с лон-
донской сцены все лето 1893 года. Рассел выискивал постановки,
главную роль в которых играла великая актриса Элизабет Ро-
бинс. Он посмотрел, как она играла Хильду Вангель в «Строи-
теле Сольнесе», Ребекку Вест в «Росмерсхольме» и Гедду Габлер,
и все это за несколько недель. В то время он прочитал почти все
главные пьесы Ибсена. Хотя много позже Рассел довольно рез-
ко критиковал его, называя его «проповедником дурной мора-
ли» 11, тогда — и именно из-за «дурной морали» — пьесы Ибсена
его «крайне взволновали».
Особенно дурной славой пользовалась пьеса «Привидения»,
более других оскорблявшая чувства «серьезных и хорошо вос -
питанных людей». Ее тема не могла не поразить воображение
двадцатиоднолетнего Рассела. Пьеса, как и большинство работ
Ибсена, говорит о том, что над нами властвует наше прошлое,
призрачное влияние умерших родственников, отброшенных
идей, подавленных и не признаваемых чувств. Она составле-
на из ряда откровений, которые, согласно незабываемой фразе
Г. Уилсона Найта, «походят на развертывание похоронного са-
вана» 12, — этот образ напоминает знаменитую цитату из самого
Ибсена: «Боюсь, мы труп везем с собою в трюме!» 13
Пьеса рассказывает историю Освальда Алвинга, художни-
ка, вынужденного прекратить работу, поскольку у него нача-
ли проявляться симптомы ужасной болезни мозга. Он никогда
не знал своего отца, но, основываясь на «счастливой иллюзии»,
которую упорно поддерживала его мать, всегда считал его пре-
красным человеком, достигшим много «хорошего, полезного»,
82/84
83
Глава 3. ТруП в Трюме
прежде чем жизнь его оборвала безвременная кончина. На са-
мом деле, как выясняет Освальд, когда мать наконец решает-
ся сказать ему правду, его отец был совершенным распутни-
ком, и именно из-за его распущенности Освальд унаследовал
болезнь, которая уничтожает его мозг. До этого ужасающего
открытия Освальд, уже зная, что умирает, соблазняет местную
служанку по имени Регина; он надеется, что она поможет ему
умереть и даст ему морфий, прежде чем он совсем лишится
разума. Но в финальном откровении пьесы он узнает, что Ре-
гина на самом деле его сводная сестра, еще одно «привидение»
из прошлого его отца. Он остается со своей любящей матерью,
которая, однако, не позволяет ему покончить с собой, и поэто-
му пьеса заканчивается тем, что Освальд сталкивается с мед-
ленной, ужасной смертью.
Один из аспектов этой мрачной истории, который находит
особенный отклик в контексте жизни Рассела, — упор на страда-
ния Освальда как результат традиционного благочестия и (что
еще более смертоносно) благонамеренной семейной любви и до -
броты. В «Росмерсхольме» — пьесе, которая, пожалуй, еще боль-
ше резонирует с жизнью Рассела, — семейная любовь предстает
как сила, лишающая людей жизненной силы и страсти. Назва-
ние означает «Остров Росмера» и относится к старинному дому
семьи, на протяжении нескольких поколений славившейся до-
брыми делами и благочестием. В эту семью приходит сильная,
страстная женщина по имени Ребекка Вест, которая влюбляет-
ся в самого Росмера.
Как и в «Привидениях», сюжет «Росмерсхольма» строит-
ся вокруг раскрытия страшной тайны прошлого. Пьеса начи-
нается с того момента, когда жена Росмера покончила с собой:
как выясняется, потому, что Ребекка, охваченная «необуздан-
ной, непреодолимой страстью» к Росмеру, намеренно подвела
ее к этому, признавшись в романе с Росмером и в своей бере-
менности. Не зная об этом, Росмер делает Ребекке предложе-
ние, но получает отказ. Почему она отказала ему, спрашивает
он, узнав ее тайну, ведь именно этого она и добивалась? Ребек-
ка отвечает, что с тех пор как она поселилась в Росмерсхольме,
она настолько прониклась его атмосферой «великой, самоот-
верженной любви», что у нее больше нет желания преследовать
собственные цели; ее «безобразная чувственная страсть» под
влиянием самого Росмера сменилась тихой, бескорыстной мяг-
костью. «Родовое росмеровское мировоззрение, — говорит она
ему, — заразило мою волю... И заставило ее захиреть. Поработи-
ло ее законам, которых я прежде и знать не хотела... Ты... об-
щение с тобой облагородило мою душу» 14. Росмер оживляется
83/84
84
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
при слове «облагородило», но ему тут же говорят: «Росмеров-
ское мировоззрение облагораживает. Но... но... убивает сча-
стье».
Во всех этих пьесах сильные, страстные женщины предлага-
ют спасение от отрицающих жизнь сил традиционной морали
и семейной любви. Таким образом, роли, сыгранные Элизабет
Робинс, были для Рассела воплощением его фантазий об осво-
бождении от рамок и ограничений прошлого при помощи жен-
щины, свободной от подчинения традициям.
Элис Пирсолл Смит не была ни Ребеккой Вест, ни Геддой
Габлер, но, будучи американкой среднего класса, дружившей
с Уолтом Уитменом, она должна была казаться Расселу соблаз-
нительно свободной от традиции аристократического благо-
честия вигов, в которой он был воспитан. Ее семья тоже по -
казывала обнадеживающие признаки того, что с ней «не все
безупречно». Ее отец, Роберт Пирсолл Смит, например, оказал-
ся в центре широко освещаемого в прессе сексуального сканда-
ла в 1870-х годах, положившего конец успешной ранее карьере
харизматичного проповедника, которую он построил в Евро-
пе, с последовавшим нервным срывом в Америке в 1872 году.
В основе скандала лежало то, что его жена Ханна назвала «тон-
ким учением о физическом проявлении Святого Духа» 15. Дове-
дя образ Христа как жениха своих прихожанок до буквального
воплощения, Роберт проповедовал, что религиозная святость,
божественное вдохновение Святого Духа, это своего рода кон-
сумация брака, настолько близкая к сексуальной, что ее мож-
но достичь сексуальным подчинением тому, кто ниспослан
Богом. Одного этого было бы достаточно, но когда начали на-
капливаться доказательства того, что он практиковал то, что
проповедовал, приглашения на религиозные собрания были
немедленно отозваны, и он был вынужден бежать в Америку
от разразившегося скандала. К тому времени, когда он десять
лет спустя вернулся в Англию и поселился на Пятничном хол-
ме, он полностью утратил веру и обычно держался в тени, опа-
саясь пробудить слишком много воспоминаний.
Сестра Элис, Мэри, открыто бросила вызов общепринятой
морали, оставив своего мужа Фрэнка Костелло и двух дочерей,
Рэй и Карин, и уехав жить с любовником, Бернардом Берен-
соном, в Италию. Именно благодаря Мэри семья познакоми-
лась с Уолтом Уитменом. Она была одной из первых поклон-
ниц поэзии Уитмена и, решительно отвергая мнение матери
о том, что Уитмен «пишет более непристойные вещи, чем, воз-
можно, кто угодно еще» 16, искала его дружбы и завоевала ее,
в конце концов заставив всю семью восхищаться этим челове-
P owe red by T CP DF (www.tcp df.o rg)
84/84
85
Глава 3. ТруП в Трюме
ком, если не его поэзией. Ее брат Логан изучал классику в Бей-
лиоле и был в каком-то смысле эстетом, у него Рассел «научился
правильно говорить о Мане, Моне и Дега», и теперь он поделил
жизнь между парижским «кварталом художников», где подру-
жился с Роджером Фраем и Джеймсом Мак-Нейлом Уистлером,
и Лондоном, где он водился с фабианскими социалистами.
Мать, Ханна, была не столь многообещающей. Самая на-
божная в семье, она прославилась как автор книги «Тай-
на счастливой жизни христианина», бестселлера, руководства
по «благочестию». Но даже ее вряд ли можно было назвать по-
средственностью. Она гордилась титулом «еретичка», дарован-
ным ей за непоколебимую веру в так называемое учение о воз-
вращении, которое отрицает ад и проклятие и настаивает
на том, что каждая душа рождена для спасения; когда ее пись-
ма были опубликованы, ее сын выбрал для них название «Ре-
лигиозная мятежница». Ее религия была «религией любви»
даже более пылкой, чем религия леди Рассел, хотя сама Ханна
была, можно сказать, активисткой, с неистовым рвением и мо-
ралистическим пылом посвятившей себя борьбе за избиратель-
ное право женщин и умеренность. Она придерживалась свое-
го рода феминизма, считая женщин добродетельными, мужчин
испорченными, а мужской гомосексуализм — худшим из грехов,
какой только можно себе представить. Одной из ее ближайших
подруг была леди Сомерсет, президент британского Женского
союза за умеренность, которая вызвала общественный скандал,
настояв на разводе с мужем после того, как узнала о его гомо-
сексуальности.
В приличном обществе леди Сомерсет считалась персо-
ной нон грата, но в глазах Ханны она была героиней, а ее исто-
рия — иллюстрацией «чудовищных грехов», на которые способ-
ны мужчины. Когда во время первого процесса над Оскаром
Уайльдом казалось, что присяжные не вынесут вердикт, Хан-
ну ужаснула перспектива того, что «непристойность» Уайль-
да останется безнаказанной, она считала, что «судья и присяж-
ные виновны в том же самом и не осмеливаются его осудить» 17.
Поэтому на следующем заседании британского Женского сою-
за за умеренность она выдвинула резолюцию, «что всех муж-
чин надо кастрировать». Она утверждала, что это «единствен-
ное действенное средство, которое я знаю».
Если бы Рассел знал об этих настроениях Ханны в 1893 году,
он, возможно, воспринял бы их как предостережение. Как бы
то ни было, ничто не омрачило его представления о Пирсолл
Смитах как о борцах за терпимость, свободу и независимость,
и он твердо решил жениться на Элис, пригласив ее в Кембридж
1/84
86
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
всего через несколько дней после экзаменов. К его радости, она
согласилась, и 9 июня он, Элис и ее двоюродный брат отпра-
вились кататься на лодке по реке Кам. В тот день Рассел узнал
результаты экзаменов, и Элис, узнав, что он станет рэнглером,
спросила, правда ли это самый счастливый день в его жизни.
«Предположить, что какая-то несчастная ведомость может сде-
лать меня счастливым! — признавался он в дневнике. — И все же
я не мог ее переубедить» 18.
Он снова не виделся с ней два месяца, но доказательством
серьезности его намерений — наряду со многим другим — слу-
жит сон, который он записал 21 июля:
Прошлой ночью мне приснилось, что я помолвлен с Элис, и тут
я обнаружил, что мои меня обманули, мама не умерла, а лежит
в психушке; поэтому я, конечно, должен отказаться даже от мыс -
ли вступить в брак. Этот сон преследует меня 19.
Читая об этом сне, понимаешь, почему пьесы Ибсена так заде-
ли его за живое. Ощущение, что он плывет с трупом в трюме,
преследовало Рассела уже давно, возможно, с тех пор как он
себя помнил. А внимание его бабушки к любому упоминанию
о безумии, вкупе с мрачными намеками на его мать, делали «от-
кровение» во сне самым естественным предположением о том,
что это за «труп». Но почему он думает, что если его мать была
сумасшедшей, то он, «конечно», должен отказаться от мысли
когда-либо жениться?
Ответ содержится в статье о браке, которую он тогда напи-
сал. Она называется Die Ehe20 и, по -видимому, была написана
специально для Элис, которая, вероятно, во время их июньской
встречи высказала кое-какие возражения против самой идеи
брака (возможно, не осознавая того значения, которое Рассел
придавал этой теме). Рассел, по-видимому, намеревался снача-
ла убедить ее, что брак вообще или теоретически не предосу-
дителен, а затем уже уговорить ее, в частности, выйти замуж
за него. Ухаживание задумывалось как философский диспут,
и, как ни странно, это привело к успеху.
В статье рассматривалась проблема, что сильные, независи-
мые женщины с передовыми современными взглядами — то есть
женщины, которые были идеалом Рассела в качестве потенци-
альных жен, — как раз-таки больше всего возражали против
брачного рабства. Как преодолеть эту проблему? Рассел отвеча-
ет, что внешне следует соответствовать ожиданиям от обычно-
го брака, но в частном порядке ниспровергать их, ибо «дурные
обычаи легче всего изменить, подчинившись им на деле и вос -
став против них на словах» 21. Он объясняет это тем, что мужчи-
2/84
87
Глава 3. ТруП в Трюме
ны и женщины, особенно прогрессивные мужчины и женщины,
не должны обрекать себя на «монашеское безбрачие», и все же,
чтобы не оказаться парализованными скандалом, не может
и речи идти о том, чтобы предаваться «внебрачным половым
сношениям». Поэтому нужно жениться.
Но у Рассела есть еще один аргумент, который делает брак
между интеллигентными, либеральными людьми не просто не-
обходимостью для их благополучия, но и моральным долгом:
такие люди обязаны рожать детей, ибо их дети «почти навер -
няка будут центрами либерализма и будут продвигать идею
непредвзятости и терпимости» 22. Из этого следует, что если,
напротив, есть основания полагать, что дети будут сумасшед-
шими, бесполезными для общества и скорее обузой, то они обя-
заны не вступать в брак. Таким образом, «привидение» из его
сна — мысль о том, что в его семье может присутствовать на-
следственное безумие, — было одним из тех, что срезало на кор -
ню этот аргумент и, что еще важнее, надежды, которые он пи-
тал на брак с Элис.
Говоря о женщинах, которыми он восхищался в пьесах Иб-
сена, Рассел писал, что он с восторгом прочитал похвалу Уолта
Уитмена «крепкой и надменной женщине, которую я люблю»,
и что он считает женщин Ибсена «близкими к этому типу». Ин-
тересно, что его статья о браке для Элис открывается стихот-
ворением Уитмена «Развернут из извилин», откуда взята эта
строка. В таком контексте стихотворение становится мольбой
к Элис дать Расселу возможность реализовать свой истинный
потенциал:
Раскрыт сильной и надменной женщиной, мною любимой,
ведь лишь отсюда может явиться сильный и надменный мужчи-
на, любимый мною.
Раскрыт мощными объятиями мускулистой женщины, кото -
рую я люблю, ведь лишь отсюда выходят крепкие объятия муж-
чины.
Развернуты из извилин женского мозга все извилины мужско -
го мозга, должным образом послушные.
Мужчина велик на земле и в веках, но каждая йота его вели-
чия раскрывается женщиной23.
«Думаю об Элис весь день», — отметил Рассел в тот день, когда
записал свой сон. И все же до сих пор он никак не намекал ей
на свои чувства. Когда 12 августа Элис снова приехала в Кем-
бридж, опять вместе со своим кузеном, Рассел сделал еще один
шаг к своей цели, подарив ей Die Ehe («мой маленький очерк
о безнравственности отказа от брака, если он хоть в чем-то
3/84
88
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
выше среднего»24, как он назвал его в дневнике) и убедив ее про-
катиться на лодке без сопровождения. Это был, писал он в тот
вечер, «лучший день в моей жизни» 25. Они обсуждали любовь
и брак, по-прежнему в широком смысле, но, как заметил Рассел,
«оставалась ли она слепа к моим чувствам на протяжении все-
го этого времени, я не знаю; боюсь, пару раз я непреднамеренно
на них намекнул». На первый взгляд, они все еще обменивались
теоретическими взглядами; Рассел высказывал мнение, что лю-
бовь — это единственное, что в конечном счете нужно, а Элис от-
стаивала ценность независимости:
Мы в значительной степени сошлись на том, что брак дает наи-
лучшие возможности для... духовной любви, и что просто друж-
ба между мужчиной и женщиной невозможна. Но я увидел в ней
то, что всегда подозревал в женщинах, — отвращение к половому
акту и пренебрежение им, которое могло преодолеть лишь жела-
ние иметь детей26.
Это отвращение принесло жестокое разочарование, как и то от-
крытие, что Элис решительно не одобряла поведение своей се-
стры, бросившей мужа ради Беренсона. До сих пор Элис ка-
залась Расселу поборницей свободной любви. Тем не менее он
не видел причин отказываться от своих намерений в тот мо-
мент, когда они начали осуществляться, и его воодушевило
предложение Элис встретиться снова и то, что она согласилась
продолжить спор о браке посредством переписки.
К тому времени Элис, конечно, поняла (если не понимала
прежде), что Рассел питает не просто теоретический интерес
к обсуждению с ней природы любви и брака, и он, вероятно, не-
много переусердствовал, когда применил неогегельянскую ме-
тафизику к этому вопросу. Мак-Таггарт не так давно в частном
порядке изложил свои взгляды в брошюре «Дальнейшее опреде-
ление Абсолюта», которую прочитали все «апостолы» и которая
оказала огромное влияние на целое поколение кембриджских
интеллектуалов, и не в последнюю очередь на самого Рассела.
Пытаясь подвести итог своему Weltanschauung, Мак-Таггарт зада-
ет вопрос: «Каково конкретное и материальное содержание та-
кой жизни, как эта? К чему же она ведет?» и отвечает:
Я верю, что она означает только одно — любовь... Когда я объясню,
что имею в виду не благожелательность, даже в самой страстной
ее форме, даже не чувство Святого Франциска, я отброшу одно
вероятное объяснение смысла моего ответа. Когда я добавлю, что
имею в виду не любовь к Истине, или Добродетели, или Красо-
те, или любому другому слову, которое можно найти в словаре,
4/84
89
Глава 3. ТруП в Трюме
я лишь усугублю путаницу. Когда я продолжу, что имею в виду
страстную, всепоглощающую, захватывающую любовь, я произве-
ду скандал. И когда я закончу тем, что не имею в виду сексуальное
желание, меня осудят как безнадежно больного27.
Когда Рассел и Элис вернулись с прогулки на лодке, он соби-
рался показать ей этот отрывок, но обнаружил, что потерял
книгу, а когда нашел, то отправил ей с пояснением, что «при-
шел к выводу, что все важное легко, а все сложное... неважно» 28.
Концепция любви Мак-Таггарта в этом отрывке оказала огром-
ное влияние на Рассела, но ее-то как раз мы почти не замеча-
ем в его отношениях с другими, в отличие от его философского
мировоззрения. Если хочешь сохранить «религию любви» леди
Рассел в отсутствие личного Бога — и если хочешь объединить
эту «любовь к Богу» с мнением Рассела, которого он придержи-
вался с подросткового возраста, что мир — управляемое законом
целое, и эти законы однажды мы узнаем с абсолютной точно-
стью, — придешь именно к изложенным в этой брошюре взгля-
дам Мак-Таггарта.
Весь следующий месяц Рассел и Элис обменивались мнени-
ями, делая вид, что приводят чисто теоретические и непредвзя-
тые аргументы, при этом Рассел продолжал ссылаться на Мак-
Таггарта как на авторитета, точности аргументов которого
нельзя было противостоять. «Опасное заблуждение — считать
добродетель самоцелью, — писал Рассел 19 августа. — В брошю-
ре Мак-Таггарта... говорится (и доказывается), что на небесах
нет добродетели». 25 августа он понял, что побеждает в спо -
ре. «Я уверен, что со временем уговорю ее, благодаря терпению
и беседе, — писал он в дневнике 25 августа, — но тогда только на-
ступит время начать то, что для меня важно»:
Ах, когда же я смогу говорить, и придет ли она в ужас и сочтет ли
все мое теперешнее поведение эгоистичным, а меня — глупцом?
Я уверен, для меня никакое счастливое разрешение невозможно.
Но я не могу более сопротивляться. Я больше не проглатываю ее
письма судорожными глотками, как раньше, а бережно храню их
и постоянно перечитываю. Дурак! Дурак! Дурак!29
Элис, конечно, понимала, к чему все идет, так же хорошо,
как и Рассел — а скорее всего, даже лучше. Когда он в следую-
щий раз 13 сентября посетил Пятничный холм, она отвела его
в домик на дереве, который ее отец построил для медитации
(он назывался «домик на дереве Бо» в честь дерева, под кото-
рым Будда обрел просветление), где они могли спокойно пого-
ворить, и там объяснила ему, как она понимает сложившуюся
5/84
90
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
ситуацию. «Если быть ответственной, — сказала она ему, — мне
следовало бы положить конец этой дружбе ради вас; но мне са-
мой она слишком дорога» 30.
— Вы не посмеете, — ответил Рассел, — это единственное, ради чего
я живу.
— Что ж, к счастью, я не слишком ответственна.
Именно в таком заверении он и нуждался, и он тут же поделил-
ся с ней своим июльским сном. Это было равносильно предло-
жению руки и сердца, и Элис его так и поняла, и сказала: «От-
бросьте мысль о браке: дружба гораздо приятнее, я еще долго
не хочу выходить замуж» 31. И тут же его подбодрила: «Нужно
видеться чаще, чтобы это обдумать». На следующее утро до за-
втрака они пошли гулять в лес, и она сообщила ему, что ее пока
не убедили ни постоянство его чувств («люди так меняются по-
сле вашего возраста»), ни сила ее собственных. «Да, — ответил
Рассел, — думаю, правильнее будет подождать несколько лет
до свадьбы». Впрочем, она хотела убедиться, что Рассел вступа-
ет в отношения с открытыми глазами: «Видите ли, если мы ста-
нем очень- очень близки и я в конце концов в вас не влюблюсь,
это причинит вам сильную боль». Они решили встречаться как
можно чаще и постараться узнать друг друга как можно ближе
(«поскольку мы оба, конечно, чувствуем, что без глубокой бли-
зости глупо обручаться»), с тем чтобы когда-нибудь, в будущем,
если все сложится хорошо, объявить о помолвке. «Все сверши-
лось, — писал Рассел в дневнике, — в самых смелых моих мечтах
я и не надеялся на такой успех».
Рассел, возможно, преувеличивал свои достижения на этом
этапе, поскольку есть признаки, что по крайней мере несколько
дней он питал заблуждения по поводу этих разговоров об «ин-
тимности», ожидая скрытой сексуальной связи. В дневнике он
проклинает «условности, навязанные глупостью и распущенно-
стью», и пишет, что они с Элис должны пренебречь этими услов-
ностями, «если мы хотим быть честными», и все же «не долж-
ны, как бы мы того ни желали, открыто пренебрегать ими, так
как это уменьшит наше влияние и силу творить добро и, кроме
того, причинит и ее и моим родным серьезную боль и будет по-
нято совершенно неправильно»:
Отсюда скрытность и все сопутствующие ей опасности. Впрочем,
я так долго практиковал ее дома, что теперь я привит от ее дур-
ных последствий. О, если бы существовала одна мораль для бла-
горазумных людей, а другая для глупцов! 32
6/84
91
Глава 3. ТруП в Трюме
Через пару дней он отправил Элис, чтобы проиллюстриро-
вать свои чувства, стихотворение Уолта Уитмена о предвкуше-
нии секса «Час безумству и счастью», назвав его «правильным,
но аморальным» 33. Стихотворение выражает восторг, который,
должно быть, Рассел испытывал при мысли о том, что он бли-
зок к удовлетворению своих сексуальных желаний:
О, отдаться тебе, кто бы ты ни была ты, а ты чтобы мне отдалась
наперекор всей вселенной!
О, снова вернуться в рай! О женственная и застенчивая!
О, притянуть тебя близко к себе и впервые прижать к тебе
настойчивые губы мужчины.
...
Вытащить кляп изо рта!
...
Бросить опасностям вызов, дерзко заигрывать с ними!
Подниматься до самого неба любви, что судьбой предназначена мне!
...
Напитать весь остаток жизни этим часом полноты и свободы!
Кратким часом безумства и счастья! 34
Элис ответила вовсе не так, как он ожидал. Ее дружба с Уитме-
ном, как теперь выяснил Рассел, не подразумевала одобрения
его сексуальной открытости. Напротив, из сборника «Листья
травы», подаренного ей Уитменом, Элис вырезала весь раздел
«Дети Адама», ту часть, которая содержит самые откровенные
сексуальные стихи в книге и из которой было взято это стихот-
ворение.
«Я рад, что вам не нравится Уолт, — солгал Рассел в следую-
щем письме в ответ на ее осуждение. — Мне тоже. На самом деле
это был скорее избыток честности — представить его как выра-
жение моих чувств»:
... но в любом случае я не понимаю, почему человек должен сты-
диться чувства, которое не взяло верх над разумом; мне кажется,
чем оно сильнее, тем больше радость оттого, что он его поборол35.
Если раньше Рассел говорил о «скрытности и сопутствующих
ей опасностях», то теперь он решил рассказать бабушке о сво-
их отношениях с Элис, которые он охарактеризовал как «неж-
ность», а не любовь, «близкую дружбу», а не помолвку. Леди
Рассел поступила именно так, как ожидал Рассел: сказала, что
они с Элис уже достаточно близки и, по ее мнению, им не сле-
дует писать друг другу или регулярно встречаться, а Рассел, ко-
нечно, слишком молод для помолвки. Она рассказала ему и то,
7/84
92
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
чего он не знал раньше, — что у нее были такие же неприятности
с его отцом, когда в том же возрасте он полюбил Джесси Чем-
берс, и она пыталась отговорить его от каких-либо обязательств
перед девушкой явно низкого происхождения. Тогда вопрос ре-
шился ранней смертью Джесси Чемберс незадолго до того, как
Эмберли исполнился двадцать один год. На этот раз, с точки
зрения леди Рассел, ситуация выглядит еще более зловещей.
«Разговор был болезненным» 36, — признался Рассел, но бабуш-
ка была «вовсе не так несчастна, как могла бы быть: особенно по-
сле того, как я заверил ее, что до брака, скорей всего, не дойдет,
а если и дойдет, то в любом случае через много лет».
В «Автобиографии» Рассел несколько иначе рассказывает
о реакции бабушки. Он пишет, что, вернувшись домой с Пят-
ничного холма, «я сказал бабушке и тетке, что сделал предло-
жение»:
...и в ответ получил весь стандартный набор сословных предрас-
судков: она не леди, она охотится за детьми, она безродная афе-
ристка, продувная бестия, пользующаяся моей неопытностью,
плебейка, которой неведомы тонкие чувства, особа, чьей вульгар-
ности я буду стыдиться 37.
«Но, — добавляет он весомо, — я уже получил наследство —
20 000 фунтов, которые мне завещал отец, и не обращал внима-
ния на их слова».
На Пятничном холме радость Рассела от того, что он «до-
стиг всего», несколько омрачилась, когда, вернувшись с их
утренней прогулки перед завтраком, Элис получила письмо
от леди Сомерсет с приглашением сопровождать ее в Амери-
ку, чтобы проповедовать умеренность на чикагской Всемирной
выставке. Позже Рассел вспоминал, что Элис пришла в восторг
от этого письма: «Она торжествующим тоном прочла письмо
вслух и сказала, что, конечно, поедет, и я сразу почувствовал
себя таким маленьким-маленьким, ведь это означало многоме-
сячную разлуку, а для нее, быть может, и начало заманчивой ка-
рьеры» 38.
Перед отъездом Элис в Штаты 6 октября Рассел встретил-
ся с ней, чтобы выполнить, по его словам, «последний и са-
мый горький долг» 39 — «исповедаться в грехах, принадлежащих
„я“, которое мертво, но которое может быть мертвым лишь для
меня: никто не имеет права считать его таковым». Что это было
за признание, не сообщается, хотя в письме от 5 октября, на-
писанном сразу после него, Элис говорит с облегчением, что
все не так плохо, как она боялась. Возможно, в связи с этим
признанием Рассел и Элис в тот день какое-то время спорили
8/84
93
Глава 3. ТруП в Трюме
о сексуальных отношениях, Рассел настаивал на хотя бы уме-
ренном высвобождении сексуального желания, а Элис возража-
ла, что «самоконтроль по жесткому принципу намного легче,
чем сдержанность», поскольку «большинству людей очень труд-
но, даже невозможно провести границу между умеренностью
и избытком. Видишь ли, это накопительная привычка». И еще:
«Мы не можем сравнивать себя с животными, поскольку ими
руководят инстинкты»:
Я не верю, что это здоровые отношения между мужчинами и жен-
щинами, которые любят друг друга по духовным и интеллекту-
альным причинам. Боюсь, это добавит то, что затмит все осталь-
ное, за исключением, конечно, того случая, когда намереваются
иметь детей40.
Вот вам и Элис — поборница «свободной любви».
На следующий день Рассел уехал в Кембридж к началу
триместра и к началу подготовки ко второй части экзаменов
по социальным наукам. Он выбрал метафизику, этику и исто-
рию философии. Экзамены по социальным наукам находились
на более поздней стадии реформ, чем экзамены по математи-
ке, и готовили к ним в основном не проводя «занятия», а читая
общеуниверситетские лекции. Студентов на эти лекции ходи-
ло немного — обычно не больше трех-четырех человек, — и лек-
тор, действуя скорее как современный преподаватель, задавал
писать эссе, а потом оценивал их, а не просто читал лекции.
Лекторами Рассела были Джеймс Уорд по метафизике, Ген-
ри Сиджвик по этике и Дж. Ф. Стаут по истории философии.
Сиджвик был, вероятно, самым выдающимся, его «Методы эти-
ки» (впервые опубликованные в 1874 году) уже получили ста-
тус учебника. Впрочем, Сиджвик завоевал репутацию благодаря
царившей в Кембридже моде на гегельянство, и его утилита-
ризм был осужден как пережиток бентамитской традиции, ко-
торую смели такие философы, как Мак-Таггарт. «Мы называли
его „старик Сидж“ и считали, что он просто устарел» 41, — вспо-
минал позднее Рассел.
Стаут был на двадцать с лишним лет моложе Сиджви-
ка, вполне современен. Годом ранее его назначили редакто-
ром журнала Mind, так что в профессиональном плане он имел
кое-какое влияние. Он интересовался главным образом психо-
логией, но самое большое влияние на Рассела оказало его уче-
ние о великих рационалистах XV II века — Декарте, Спинозе
и Лейбнице. Джеймс Уорд был учителем Стаута; более или ме-
нее ровесник Сиджвика, он все же пользовался большим ува-
жением у молодого поколения философов, главным образом
9/84
94
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
благодаря тому, что привез в Англию философию сознания ав-
стрийской и немецкой школ, связанных с Францем Брентано,
Алексиусом фон Майнонгом и Рудольфом Лотце. Он с головой
погрузился в немецкую философию и культуру (одним из его
любимых высказываний было Das Denken ist schwer — «Мышление
трудно»). Рассела он познакомил со многими философами, чья
мысль позже направит ход его собственной, включая прежде
всего Иммануила Канта.
Акцент на работах Канта в курсе метафизики Уорда, воз-
можно, объясняет, почему Рассел позднее ошибочно называл
его «кантианцем». Труды Канта преобладают почти во всех
эссе, написанных Расселом для Уорда, включая — что особенно
важно для более позднего развития Рассела — эссе, написанное
им в ноябре 1893 года42, в котором он пытался защитить кантов-
скую теорию геометрии. Именно к этой теме, думается, Рассел
стремился на протяжении всех своих математических исследо-
ваний: можем ли мы знать, что геометрия Евклида обязатель-
но истинна? Кант утверждал, что можем, но серьезная тень со-
мнения легла на точку зрения Канта, ведь с тех пор возникли
неевклидовы системы геометрии, которые, хотя и принимали
другой набор аксиом, тем не менее были последовательными
в доказательствах и, следовательно, не обязательно были лож-
ными. Эти системы, однако, определяют пространства, которые
трудно себе представить: там, например, две параллельные ли-
нии могут пересечься, а сумма углов треугольника не равна 180
градусам. Для Рассела в этом эссе «стоит вопрос, возможно ли
вообразить другие пространства» 43, и, по его мнению, Кант был
прав относительно того пространства, которое мы можем себе
представить: «интуиции пространства для нас обязательно Ев-
клидовы; и... поэтому спекуляции метагеометрии [неевклидо-
вой геометрии] не имеют никакого эпистемологического зна-
чения». На данный момент доказательства, в которые Рассел
влюбился в одиннадцатилетнем возрасте, были надежны, хотя
и ценой объективности: теперь они давали необходимые исти-
ны не о внешнем мире, а о нашей пространственной интуиции.
Однако настоящим философским наставником Рассела стал
не один из его учителей, а Дж. Э . Мак-Таггарт, чьи взгляды Рас-
сел цитировал в то время почти как непогрешимые. Например,
когда Элис написала из Чикаго, призывая его рассмотреть их
религиозные разногласия и утверждая, что он в итоге придет
к вере в личного Бога, Рассел ответил:
Нет смысла надеяться, что я когда-нибудь поверю в то, что Бог —
личность: ни один читатель философии не может прийти к тако -
10/84
95
Глава 3. ТруП в Трюме
му мнению: оно почти так же дискредитировано в философии,
как квадратура круга в математике... Я был бы очень рад, если бы
вы немного заинтересовались чтением философии, так как я уве-
рен, что вы скоро убедились бы в ее превосходстве с любой точки
зрения. Мак-Таггарт написал мне однажды, что никакая религия,
включающая личного Бога, не может быть религией любви; и ду-
маю, этот взгляд он ясно выразил в своей брошюре44.
Он соглашался с Элис в том, что «человеческие отношения
и труд сами по себе не могут приносить удовлетворения без
веры», но вера, по его мнению, необходима для того, чтобы ве-
рить не в ту или иную догму, «а скорее в совершенство мира
и, в конечном счете, в достижение такого совершенства».
В начале ноября 1893 года, сразу же после возвращения Элис
в Англию, Рассел остался ночевать у семьи Пирсолл Смит в их
лондонском доме на Гросвенор-Роуд. 7 ноября он писал, что
они провели вместе «славные два дня». Похоже, Элис в кор-
не изменила свои взгляды на брак. Возможно, от избытка за-
умной метафизики она теперь объявила все теории излишни-
ми. «Меня гораздо больше интересуют ваши чувства, а не ваши
теории, — писала она 8 ноября, — и я предпочла бы, чтобы у вас
было врожденное чувство чести, а не принцип, что не следует
совершать бесчестных поступков» 45. Вопрос «не совсем... ака-
демический, поскольку я пришла к выводу, что он всегда дол-
жен решаться на личных основаниях каждым человеком или,
во всяком случае, каждой женщиной».
По мере того как Рассел и Элис сближались, леди Рассел
все больше переживала и пыталась добиться от Рассела обеща-
ния, что его никогда не свяжут с Элис никакие узы и что он бу-
дет видеться с ней не чаще, скажем, одного раза в месяц. Когда
Рассел отказался, она обратилась к матери Элис и договорилась
о встрече на Гросвенор-Роуд 19 ноября; на этой встрече получил
подтверждение тот факт, что Рассел и Элис, конечно, не по -
молвлены, и достигнута договоренность, что они будут видеть-
ся не чаще раза в месяц. Судя по всему, поведение леди Рассел
убедило Элис, что их отношения безнадежны, и ей захотелось
порвать с ним. 15 декабря, в последний момент отменив поезд-
ку с Расселом в Истнор -Касл, дом леди Сомерсет, Элис написа-
ла ему о своих сомнениях. Она писала, что сожалеет о том, что
они не исполнили намерения встречаться только как друзья.
Если бы она решилась на помолвку, то об этом можно было бы
объявить публично, «но раз я пока не могу решить, мы можем
быть только друзьями, по крайней мере, должны быть только
друзьями». Ей хотелось сказать что -нибудь ласковое и взять
Рассела за руку, но, «боюсь, это ошибка. Самовыражение так же
11/84
96
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
необходимо для моей природы, как и для вашей». Однако ни-
чего не решено, «на этой неделе у меня была сотня разных мыс -
лей о вас... их трудно записать. Вам понадобится бесконечное
терпение, а потом вы увидите, что я того не стою».
Встревоженный этой ноткой сомнения и нерешительности,
Рассел ответил одним из своих самых волнующих любовных
писем. «Божественная симпатия», которую они испытывают
друг к другу, писал он, «не может быть неверной: просто знать,
что это религия, и избавлять мир от низости и нищеты, откры-
вая бесконечные возможности. Не лишайте меня мгновений,
ставших для меня откровением блаженства, достичь которого
я никогда не мечтал, даже на небесах». Познав эту симпатию,
«я никогда больше не буду испытывать сокрушительного оди-
ночества и изоляции, ощущения, что если бы меня знали так,
как я знаю себя, меня презирали бы так, как я презирал себя,
возможно, даже ненавидели бы так, как я сам себя ненавидел...
И думаю, что если вы когда-нибудь устанете от меня (что меня
не удивит), я сразу же узнаю об этом, хотя вы ничего не скаже-
те ни до, ни после» 46. Письмо сделало свое дело. «О господи, —
ответила Элис, — не надо так волноваться. И все же я ценю вашу
любовь больше, чем могу выразить словами, и теперь не могу
представить своей жизни без нее» 47.
Переломный момент настал через пару дней, когда Рассел
раздобыл дневники своего отца и узнал из них, что отец сделал
предложение его матери в двадцать один год, и бабушка пове-
ла себя точно так же, как и в отношении Элис, и размышления
отца в дневнике были очень похожи на те, что Рассел записы-
вал сейчас. «От этого у меня появилось жуткое чувство, — писал
он, — будто я живу не своей жизнью, а переживаю заново жизнь
отца, и меня стал мучить суеверный страх перед наследствен-
ностью» 48. Он немедленно переписал самые важные отрывки
из дневника отца и отправил их Элис. Та была совершенно оча-
рована. «Никогда не читала ничего интереснее, чем дневник ва-
шего отца, — писала она, — он правда удивительный, так похож
на вас» 49. Из дневников стало ясно, что леди Рассел предложи-
ла Эмберли и Кейт, так же как сейчас она предложила Расселу
и Элис, расстаться на полгода, чтобы проверить чувства. Они
согласились, но, к явному неудовольствию леди Рассел, это ни-
как не повлияло на их планы. Чтение этой семейной истории
произвело на Рассела и Элис такое сильное впечатление, что
они больше не принимали всерьез возражения леди Рассел про-
тив их брака, которые выглядели теперь не более чем повторе-
нием прежних необоснованных предрассудков. «Думаю, хватит
вашей бабушке разлучать людей на полгода!»50 — писала Элис.
12/84
97
Глава 3. ТруП в Трюме
На следующий день она собиралась в Пембрук-лодж, чтобы по-
говорить с леди Рассел, но теперь старая леди пугала ее гораздо
меньше: «Знаю, она попытается повлиять на мои чувства, чтобы
заставить меня отказаться от вас, но я этого не сделаю».
Затем Рассел дал Элис дневник своей матери. Она прочла
его на Рождество, и он настолько ее увлек, что она забыла о со-
брании союза за умеренность, на которое обещала прийти. К но -
вому году ее сомнения, по-видимому, развеялись, и она напи-
сала Расселу иначе, нежнее, новообретенное чувство близости
выражалось в переходе на «ты» *. «Время от времени, — писала
она, — когда я занята чем-нибудь, мысль о твоей любви накры-
вает меня такой волной радости! Кажется, что всё это слишком
хорошо, чтобы быть правдой... Приятно, когда можешь гово -
рить „ты“. Иначе это выглядело бы в высшей степени неесте-
ственно... Я люблю тебя, дорогой Берти» 51. Она была на дет-
ском празднике, «и милые малыши были так счастливы и так
милы. От этого мне захотелось больше, чем когда-либо, иметь
собственных детей».
Это превзошло все ожидания Рассела. «Что я могу сказать? —
ответил он. — Мое сердце не вмещает слов. Меня переполняет
невыразимая радость. Твое письмо божественно... Я весь день
жил мечтой о небесной радости. Дорогая Элис, больше не могу
писать, у меня нет слов»52.
На следующей встрече они впервые поцеловались. Впервые
после юношеских заигрываний с горничной в Пембрук-лодже
Рассел целовал женщину, и этот день отчетливо запечатлелся
в его памяти. Это было 4 января 1894 года, и Лондон по щико-
лотку замело снегом, когда он пробирался пешком от Воксхол-
ла до Гросвенор-Роуд. «Снег порождал странное уединение,
в Лондоне было, казалось, почти так же тихо, как на одинокой
снежной вершине... мы весь день только и делали, что целова-
лись, отвлекаясь лишь на еду, и, кажется, не обменялись ни еди-
ным словом, если не считать моей декламации „Эпипсихидио-
на“» 53. Домой от Ричмондского вокзала до Пембрук-лоджа он
шел пешком сквозь метель. «Устал, но чувствовал себя на седь-
мом небе». В следующем году он прочитал «Эпипсихидион» во-
семь раз.
После этого, хотя никакого публичного объявления не по-
следовало, ни Рассел, ни Элис не сомневались, что они помолв-
лены. Элис, у которой не было столько причин сохранять пол-
ную конфиденциальность, как у Рассела, сообщила, что и ее
* Элис переходит на староанглийское thee, в современном языке его полностью
вытеснила модификация местоимения «вы» (ye) — you. — Прим. пер.
13/84
98
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
друг Лайон Фицпатрик, и ее сестра Мэри считают, что Рассел
будет хорошим мужем. Во время следующей поездки с кампа-
нией за умеренность она рассказала об этом и леди Сомерсет.
Лежа в кроватях в Манчестере («так легко делиться сокровен-
ным в темноте!»54), Элис и леди Сомерсет обсуждали перспек-
тивы брака и решили, что все выглядит многообещающе. Леди
Сомерсет заявила, что ей приятно слышать, что Рассел отзыв-
чив к «женскому вопросу», и одобрила его фотографию, кото-
рую Элис теперь носила с собой. «Я сказала, что мы хотим по-
жениться в пижамах, — писала Элис, — но она ответила, что это
должна быть квакерская свадьба».
Пока Рассел не вернулся в Кембридж, и еще какое-то вре-
мя там — он считал, что ему нужно держать «помолвку» в тайне.
«Мне очень хочется с кем-нибудь поговорить о тебе, — говорил
он Элис, — но меня удерживает недоверие»55. В Пембрук-лодже
он скрывал свои чувства, как привык их скрывать всю жизнь:
и радость по поводу Элис, и раздражение от бабушки и тети Ага-
ты. Впрочем, скрывать свои чувства даже ему, привыкшему так
поступать, становилось все труднее. «С нетерпением жду воз-
можности снова уехать из дома, — писал он 9 января, — обста-
новка настолько напряженная, что я боюсь потерять выдержку»:
Как-то вечером я чуть было не воскликнул с большой горечью:
«Очень приятно, когда люди, которых ты любишь, обвиняют тебя
в том, что ты сознательно лжешь ради эгоистичных целей». К сча-
стью, я сдержался и ничего не сказал; думаю, они даже не замети-
ли, что я раздражен.
Хотя он и не доверял семье, их подозрения относительно Рассе-
ла и Элис каждый день подтверждались. Рассел понял, что не-
возможно сохранить в тайне свои визиты на Пятничный холм,
когда Гарольд Иоахим однажды удивился, узнав, что Рассел
был в окрестностях Хейзлмера и не сказал об этом. Мать Иоа-
хима стала расспрашивать, есть ли что-нибудь между Расселом
и Элис. «Все эти нелепости, — писал Рассел Элис, — иногда за-
ставляют меня задуматься, не можем ли мы позволить себе ска-
зать о нашем нынешнем положении всем, кого это может ка-
саться, и пусть мир трепется своим глупым языком сколько
душе угодно. Но, полагаю, лучше этого не делать?»56
Чтобы давать сплетникам как можно меньше поводов для
разговоров — и свести к минимуму вероятность того, что ушей
леди Рассел достигнет что-то определенное — Рассел и Элис
решили встречаться лишь раз в месяц. «Боюсь, какая бы меня
ни занимала работа, месяц все равно будет казаться мне беско-
нечным», — писал Рассел 10 января, но тем не менее он был рад
14/84
99
Глава 3. ТруП в Трюме
вернуться в Кембридж и погрузиться в учебу. Во время разлуки
они с Элис обменивались письмами три-четыре раза в неделю,
пытаясь сгладить разногласия по поводу религии, их будуще-
го дома и воспитания детей. Элис предпочитала христианское
воспитание, но Рассел возражал: «Я не могу примириться с тем,
чтобы моих детей воспитывали христианами»57.
Религия Рассела, пантеистический мистицизм, к которой
он склонился еще будучи подростком, приобретала все более
определенные очертания под влиянием «Этики» Спинозы,
а особенно книги сэра Фредерика Поллока «Спиноза: жизнь
и философия». «С тех пор как я впервые прочел книгу Пол-
лока, — рассказывал он позже Оттолайн Моррелл, — Спиноза
стал одним из самых важных людей в моем мире»58. Его реак-
ция на Спинозу напоминает реакцию на Шелли: это была ре-
акция как на человека, так и на произведение. До конца жизни
Рассела Спиноза был для него важным источником вдохнове-
ния. Как он выразился много лет спустя в «Истории западной
философии»:
Спиноза — самый благородный и привлекательный из великих
философов. Интеллектуально некоторые превосходили его,
но нравственно он выше всех. Естественным следствием этого
было то, что на протяжении всей его жизни и в течение века по -
сле смерти его считали человеком ужасающей безнравственности.
Он родился в еврейской семье, но евреи отлучили его от церк-
ви. Равно ненавидели его и христиане. Хотя во всей его фило -
софии господствует идея Бога, церковники обвиняли его в ате-
изме. Лейбниц, который был ему многим обязан, скрывал это
и в целях предосторожности воздерживался от того, чтобы ска-
зать хоть слово в похвалу ему; он зашел даже настолько далеко,
что говорил неправду о степени своего личного знакомства с ере-
тиком- евреем 59.
Спиноза, пишет Поллок, «считал религию чем-то очень на-
стоящим в жизни человека... Но религия, как он ее понимает,
не религия церквей и сект. Она не зависит от догматической
теологии, не зависит от некоего конкретного знания или веры
в откровение, не зависит даже от так называемой естественной
теологии, которая придерживается концепции Бога как лично-
сти... Суть религии — это, по мнению Спинозы, живое и добро-
вольное сотрудничество с мировым порядком, который про -
является в природе человека и общества» 60. Этими словами
Поллок обобщил то отношение, которое сформировалось у Рас -
села с тех пор, как он отрекся от веры своего детства, и сформу-
лировал точку зрения, которой и придерживался до конца сво-
их дней. Если учесть, что Спиноза подвергся гонениям и был
15/84
100
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
изгнан за столь просвещенные взгляды, это делало его в глазах
Рассела идеальным героем.
«Жаль, что Спиноза не подвернулся мне два года назад вме-
сто Фомы Кемпийского, — писал Рассел Элис 28 января, — он
подошел бы мне гораздо лучше: он проповедует изобильное
сладострастное отшельничество, основанное на широком ми-
стицизме, который даже сейчас особенно захватывает мое во -
ображение». На следующей неделе он написал, что читал книгу
Поллока, «которая кажется мне во всех отношениях восхити-
тельной; кроме того, она очень хорошо и интересно написана,
показывает такое количество и разнообразие знаний, от которо-
го у меня кружится голова» 61. С тех пор он всегда советовал дру-
зьям, студентам и читателям ознакомиться с Поллоком, пре-
жде чем приступить к трудам самого Спинозы. Рассел никогда
не воспринимал всерьез аргументы Спинозы в пользу его ве-
рований, выданные в виде формальных геометрических дока-
зательств, а смотрел на него скорее как на Шелли — как на об-
ладателя и распространителя образной, поэтической истины,
превосходящей все мирское, для которой нельзя привести
никаких аргументов. В этом он до какой-то степени следует со-
вету Джеймса Уорда. «Философия сродни поэзии, — писал Рас -
сел в заметках к лекциям Уорда, — абстрактное воображение за-
хватило некоторых философов, особенно Спинозу и Платона...
Но что касается философии — не скроешь, что Спиноза здесь
разваливается на части» 62. «Концепция Бога Спинозы, — зая-
вил Уорд, — означает лишь то, что в наши дни подразумевает-
ся под Абсолютным и Безусловным» 63. Это по крайней мере да-
вало хоть какую-то надежду на то, что в один прекрасный день
части можно будет собрать вновь, ибо разве Мак-Таггарт не ут-
верждал, что может доказать то, во что он верит относительно
Абсолюта? И по крайней мере какое-то время Рассел относился
к этому заявлению с благоговейной серьезностью.
Весной 1894 года, как и на протяжении почти всей жизни,
стремление Рассела к вере в мистицизм, родственный «интел-
лектуальной любви к Богу» Спинозы, вело непрерывную борь-
бу с разъедающим скептицизмом, от которого он так и не смог
полностью избавиться и от которого часто получал определен-
ное удовольствие. По-видимому, изначальный восторг в отно-
шении Дж. Э . Мура вызывала идея о том, что Мур — олице-
творение философского скептицизма. Великим, а возможно,
и единственным философским даром Мура был отказ подда-
ваться абсурдным или необычным точкам зрения. В этом смыс-
ле он был для Рассела идеальным участником диалога. Рассел
в философской мысли всегда стремился отыскать такую док-
16/84
101
Глава 3. ТруП в Трюме
трину, которая сделала бы мир понятнее; Мур же скорее хо-
тел понять доктрины философов. «Не думаю, чтобы мир или
науки когда-либо ставили передо мной философские пробле-
мы, — написал однажды Мур. — Философские проблемы стави-
ли передо мной высказывания других философов о мире или
науках» 64. Поворотный момент в жизни Мура наступил, когда
Рассел познакомил его с Мак-Таггартом, который в ходе бесе-
ды высказал знаменитое мнение о том, что время нереально.
И в то время как большинство тогдашних студентов счита-
ли, что если они не согласны с Мак-Таггартом, то, должно
быть, неправильно его поняли, Мур, считавший взгляды Мак-
Таггарта «абсолютно чудовищными», задавал ему вопросы
со впечатляющими настойчивостью и упорством, которыми он
прославился впоследствии. Этот и другие подобные инциден-
ты убедили Рассела, во -первых, что Муру следует отказаться
от классической литературы в пользу философии, а во -вторых,
что его следует избрать в «апостолы». В обоих случаях он до -
бился своего.
18 февраля Рассел восторженно поведал Элис о дебюте Мура
в «Апостолах». Мур, по его словам, «выглядел как Ньютон
и Дьявол в одном лице». Он говорил о скептицизме «ясно и без
колебаний, и поначалу ни капли не нервничая»:
... в какой-то момент он сказал: скептицизм не может победить
энтузиазм, один-то точно останется: энтузиазм к скептицизму.
И никто не мог усомниться в его полной уверенности в истинно -
сти того, что он говорит. Мы все были наэлектризованы им, как
будто дремали до сих пор и не понимали, что на самом деле озна-
чает бесстрашный интеллект, чистый и незапятнанный. Если он
не умрет или не сойдет с ума, не сомневаюсь, что он каким-нибудь
образом проявит себя как грандиозно гениальный человек.
Рассела не единственного так впечатлил Мур. Похожие исто -
рии рассказывали, в частности, Леонард Вулф и Литтон Стрей-
чи. Но почему Мур вызывал такое горячее и безудержное вос -
хищение, вероятно, останется загадкой для всех последующих
поколений, лишенных возможности испытать на себе его зна-
менитый впечатляющий дискуссионный стиль. Письменные ра-
боты Мура, безусловно, демонстрируют его упорство, но труд-
но почувствовать себя «наэлектризованным» ими, и немногие,
думаю, увидели бы сейчас «потрясающую гениальность» в тя-
желой, полной повторов, вымученной прозе, скажем, Principia
Ethica. Довольно злое замечание Витгенштейна о том, что при-
мер Мура показывает, как далеко можно зайти, не имея вообще
никакого интеллекта 65, вероятно, знакомо прозвучит для тех,
17/84
102
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
кто знает о Муре только по его трудам, но весной 1894 года, ко-
нечно, казалось совершенно немыслимым, что кто-то может та-
кое подумать.
Рассел видел в Муре такую чистую интеллектуальную
страсть, что в нем было что-то чужеродное. Можно было восхи-
щаться его природными качествами, как восхищаются тигром,
но нельзя было почувствовать с ним близость. Конечно, Элис
все это было совсем непонятно, и Рассел посчитал, что ей нуж-
но объяснить. «Не понимаю, почему ты не веришь в энтузиазм
Мура к скептицизму, — писал он 21 февраля. — Ты бы поверила,
если бы увидела его глаза»:
Его захватывают сильные страсти и чувства, но едва ли человече-
ские: все они интеллектуальные и критические... Не могу сказать,
что он мне нравится или не нравится, поскольку я пока не уви-
дел в нем ни следа человечности; но в разговоре с ним чувству-
ешь странное возбуждение: его критика подобна воздуху высо -
ких Альп. Но энтузиазм кажется мне самой естественной вещью
в мире: если вы склонны к проявлению энтузиазма и ни во что
не верите, вы будете с энтузиазмом относиться к неверию, я знаю
это из личного опыта. Истина, святость, красота и тому подоб-
ное — все это уступает место основательному скептицизму, так
что их просто не остается, и они не могут стать предметом эн-
тузиазма.
Влияние скептицизма Мура очевидно в рассказе Рассела Элис
о следующем собрании «Апостолов» 25 февраля. Предметом об-
суждения был вопрос о том, является ли искусство или обще-
ственный долг высшим идеалом, причем Рассел и Кромптон
Ллевелин Дэвис защищали общественный долг от Мак-Таггарта,
о взглядах которого Рассел теперь отзывался по-новому, без
уважения:
Мак-Таггарт, как обычно, схватился за свой Абсолют, а мы воз-
разили, что он бесполезен, а если нет, то действует по-другому;
но Марш, будучи новичком и не понимая, что происходит, ис -
пугался такой внушительной махины и наполовину превратился
в Мак-Таггарта. Самое странное в Абсолюте то, что он всегда идет
вразрез с Chronicle, что бы там ни писала эта газета. Кроме того,
когда его использует кто -то другой, Мак-Таггарт говорит, что его
нельзя использовать.
В этом конкретном вопросе Мур был на стороне Мак-Таггарта,
поскольку, по словам Рассела, «он стоик и считает, что счастье
не зависит от внешних факторов, таких как еда и одежда. Нау-
чите уроженца Ист-Энда ценить искусство, и он будет счастлив.
Мур совершенно не разбирается в жизни».
18/84
103
Глава 3. ТруП в Трюме
На следующей неделе Рассел согласился выступить с докла-
дом, где он доказывал, что в Общество необходимо принимать
женщин. Спросив совета у Элис, что сказать, он с удивлением
обнаружил, что она против этой идеи. Общество, утверждала
она, чересчур интеллектуально для женщин, которые по при-
роде своей слишком покладисты, чтобы вступать в безлич-
ные дискуссии, особенно если они влюблены в одного из сво-
их собратьев-«апостолов». И кроме того, «не думаю, что такие
молодые люди противоположных полов могут обсуждать сек-
суальные темы» 66; полная откровенность и открытость дискус -
сий будет поставлена под угрозу. В следующем письме Элис
признала, что, возможно, преувеличила «способность женщин-
интеллектуалок влюбляться» 67, и Рассел остался верен своему
исходному суждению. После заседания он сообщил, что за жен-
щин проголосовали все, кроме Лоуса Дикинсона; но в действи-
тельности первая женщина была избрана только в 1970 году.
Чем бы ни были вызваны возражения Элис против избра-
ния женщин в Общество, они не были частью более общей оп-
позиции феминизму. Напротив, она только что написала — и ее
труд взяли в The Nineteenth Century — собственную феминистскую
полемическую статью под названием «Ответ дочерей», где она
защищала право незамужних женщин не посвящать себя забо-
те о родителях. Поскольку тетя Рассела Агата посвятила всю
свою жизнь заботе о матери, и преданность Агаты была самым
большим утешением в жизни леди Рассел, едва ли Элис мог-
ла выбрать тему, которая сильнее бы настроила Пембрук-лодж
против нее. Она понимала это и совершенно не раскаивалась.
«Боюсь, всем молодым людям придется столкнуться с пробле-
мой одиночества старших родственников, чтобы потом отмах-
нуться от нее», — писала она Расселу:
Старики почти всегда одиноки, твоя бабушка не исключение; ко -
нечно, и ее родители были одиноки в свое время, но ей пришлось
их оставить, чтобы жить собственной жизнью. И тебе придется
оставить ее, так или иначе, если ты хочешь любить меня и рабо-
тать. Даже твой дядя Ролло, который ей многим обязан и у кото -
рого нет работы, оставляет ее, конечно, с чистой совестью, и твоя
тетя Агата так бы поступила, если бы вышла замуж. Твоей бабуш-
ке на самом деле очень повезло, что у нее есть твоя тетя 68.
Когда в марте статья была опубликована, она стала основани-
ем для новых нападок на Элис со стороны Агаты и леди Рас-
сел, что только ужесточило отношение к ним Рассела. 6 мар-
та он написал Элис с презрением к своей семье, которое ранее
сдерживал:
19/84
104
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Замечание тетушки по поводу твоей статьи очень типично для тех
ядовитых иносказательных неискренних замечаний, которыми
мои всегда одаривали меня по поводу того, что меня интересует
или имеет для меня ценность: можешь себе представить, насколь-
ко раздражает долгий курс такой благочестивой сдержанности...
если они будут продолжать в том же духе и если я буду часто ви-
деться с ними, я их возненавижу; и это лишь вопрос времени, как
скоро я вспыхну и растолкую им все, ведь это невозможно терпеть
вечно, хотя я и сделаю все возможное.
В пасхальные каникулы он почти с ними не виделся, так как
запланировал большую часть времени провести в Риме у тети
Мод Стэнли, но все же ему пришлось провести несколько но-
чей в Пембрук-лодже, прежде чем отправиться в путь. «Я уже
вижу страдальческое выражение на их лицах, показное смире-
ние с неблагодарностью юности, разочарование в том, о ком они
думали лучше, — писал он Элис, — все это выражается во вздо-
хах, обрывках фраз, намеках и недомолвках, которые никогда
не произносятся прямо; и все искренне, бедолаги». «Впрочем, —
добавил он, — все это на самом деле неважно, и меня они лишь
слегка раздражают».
Он думал, что он в шаге от свободы от прошлого. Прежде
чем отправиться в Пембрук-лодж, он провел ночь на Пятнич-
ном холме и написал бабушке в таких выражениях, которые
должны были прозвучать как самоутверждение и провозглаше-
ние независимости — и их так и поняли.
Дорогая бабушка,
Я только что вернулся от Пирсолл Смитов. Я пробыл у них не-
долго, но, конечно, хорошо провел время. Мне правда очень
жаль, что ты сомневаешься, что меня ждет светлое будущее, для
тебя это, должно быть, болезненно: но я тем более уверен, что
твои страхи беспочвенны. Я прочел в дневнике отца, что ты про-
сто очень боялась его брака, который все же был настолько счаст-
ливым, насколько только может быть брак, если судить по его
дневнику и дневнику моей матери. Поэтому я хочу, чтобы ты из-
бавилась от своих страхов; я уверен, они напрасно причиняют
тебе страдания 69.
Как он и ожидал, вечер в Пембрук-лодже прошел непросто.
В семье считали, что он все еще соблюдал клятву не обручать-
ся с Элис и видеться с ней не чаще раза в месяц. Их встревожи-
ли его разговоры о «перспективах» с ней и возмутило его наме-
рение навестить брата Элис Логана в Париже, когда он поедет
на континент; и еще больше возмутило то, что Элис тоже пое-
дет к брату в то же время. «Я слышала, что мистер Логан вра-
20/84
105
Глава 3. ТруП в Трюме
щается не в лучших кругах Парижа» 70, — такими словами встре-
тили Рассела, когда он приехал домой. «Думаю, тебе лучше
остановиться в парижском отеле и держаться подальше от него
и от его друзей». Потом на Рассела стали давить, требуя за-
верений в том, что отношения между ним и Элис «такие же,
как и были». «Что ж, конечно, все плывет», — ответил Рассел.
«О том, чтобы плыть по течению, не может быть и речи», — воз-
разила бабушка. «У меня есть письменное обещание ее матери
и ее обещание на словах, что это будет просто дружба. Навер -
ное, мне следовало получить письменное обещание и от нее,
но я об этом не подумала. Она так же связана честью, как и лю-
бой человек, и не допустит ничего, кроме дружбы».
«Бедная старушка! — писал Рассел Элис об этом разгово -
ре. — Как будто такими вещами могут управлять все обещания
в мире!» Он, конечно, понимал, что бабушка будет считать,
что ее предали, когда помолвка наконец станет достоянием об-
щественности, но не мог позволить ей встать у него на пути.
Однако сейчас ему приходилось молча терпеть ее «маленькие
гадости» по отношению к Элис, включая ее ядовитые наме-
ки на «отвратительных дочерей», сопровождаемые (чтобы на-
мек не остался незамеченным) восклицанием, без тени улыбки:
«Шутка!» «Но, — писал он Элис, — мне нетрудно держать себя
в руках, отчасти потому, что времени мало, а еще потому, что
ничто из того, что они делают, не имеет ни малейшего значе-
ния».
Леди Рассел, однако, не желала признавать поражения. Как
только Рассел уехал в Рим, она вызвала Элис в Пембрук-лодж,
вероятно, чтобы вынудить ее подтвердить обещания «не допу-
скать ничего, кроме дружбы». К тому времени Элис уже твер -
до решила, что свадьба состоится, и стала походить на ибсенов-
скую сильную, независимую женщину, которую Рассел надеялся
в ней увидеть. Она не испытывала ни малейшего желания, что-
бы леди Рассел ее запугивала, и, в отличие от Рассела, могла
противопоставить моральному давлению леди Рассел и ее ко-
варным методам убеждения кое-какие собственные. Она писа-
ла Расселу:
Я буду возражать против беседы лишь потому, что боюсь задеть
их чувства или солгать. Если все зайдет слишком далеко, я запла-
чу (а я умею плакать, когда захочу!), и возможно, это тронет их
сердца и покажется им признаком чувствительности. Бедняжки,
мне ужасно их жаль... но я слишком тебя люблю, чтобы позво -
лить кому-то встать между нами или диктовать, какими долж-
ны быть наши отношения. Полгода работы пошли тебе на поль-
зу, дорогой мальчик 71.
21/84
106
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Рассел полностью поддерживал выбранную ей стратегию.
«Мне казалось очевидным, что ты не сможешь выйти из тако-
го разговора, не солгав, — писал он, — но, может быть, ты най-
дешь какой-нибудь выход: слезы, „женское оружие“ возможно,
их растрогают... Думаю, мы совершили ошибку, не сказав им,
что помолвлены, когда я в последний раз был дома» 72. Встреча
с Элис в Пембрук-лодже состоялась 20 марта и продолжалась
около часа. Беседа, записала Элис в дневнике, прошла «очень
болезненно и бесплодно. Они считают, что я веду себя крайне
бесчестно и неделикатно, когда слишком часто вижусь с Бер-
ти и пишу ему дважды в неделю. Они не понимают, как я ос -
мелилась „преследовать“ его до Парижа. Я поняла, что спо-
рить с леди Р. бесполезно, и только повторяла, что вижу все
иначе, нежели она... Мне было очень жаль их обеих, но, к сча-
стью, моя совесть чиста, и их слова нисколько на меня не по-
влияли» 73. «Мне жаль, что твоя беседа с бабушкой не увенчалась
успехом, — писал Рассел 25 марта, — но меня это не удивляет».
Теперь он согласился объявить о помолвке, как только вернет-
ся с континента, «и если она задаст вопрос, я скажу, что мы об-
ручились в Париже. Наша последняя и окончательная ложь».
В Риме Рассел общался с родственниками-аристократами
как со стороны Стэнли, так и со стороны Расселов. Это укре-
пило его в мысли: что бы ни случилось, он не женится, как того
хочет его бабушка, на представительнице своего класса. «Ледя-
ная сдержанность» аристократии, писал он Элис, «(хотя я сла-
бо пытаюсь подражать ей) убила бы меня» 74. Он гостил у дяди
Элджернона, младшего из братьев матери, который был англи-
канским священником, но, перейдя в католичество, стал те-
перь папским камергером и епископом Эммауса. Позднее Рас -
сел вспоминал, что это был «прекрасный человек: вежливый,
остроумный, веселый, толстый, любил хорошую еду, и (нас -
колько мне известно) в нем кипела любовь к жизни» 75. Одна-
ко весной 1894 года Рассел был не в том настроении, чтобы от-
дать должное своему дяде-монсеньору или кому-либо из других
высокопоставленных родственников, которые его развлекали,
и лишь считал дни, когда он снова будет с Элис. «Я и прав-
да буду больше наслаждаться богемным Парижем после этого
упадка аристократии», — писал он 25 марта.
Когда 5 апреля он приехал в Париж, «образ жизни амери-
канских студентов, приезжавших в Париж изучать искусство» 76,
которым наслаждался Логан, показался Расселу «очень свобод-
ным и веселым» в отличие от жизни «чопорных, нетворческих
аристократов» 77, с которыми он прожил три недели. «Помню, —
вспоминал он, — как Элис явилась на танцы в платье от Родже-
22/84
107
Глава 3. ТруП в Трюме
ра Фрая. Помню также, как мои друзья пытались, впрочем, до-
вольно безуспешно, приобщить меня к живописи на выставке
импрессионистов, проходившей в Люксембургском саду. Еще
помню, как мы плыли на пароходике по ночной Сене мимо
Фонтенбло, рядом стояла Элис, а Логан тревожил тишину сво-
ими безупречными силлогизмами» 78.
Несколько дней спустя, вернувшись в Пембрук-лодж, он об-
наружил, что бабушка ни в коей мере не готова признать свое
поражение, даже когда он сказал ей, что уже «технически по-
молвлен» 79 с Элис. До тех пор, пока он не женится, леди Рассел,
очевидно, намеревалась сопротивляться этому браку, используя
все имеющиеся у нее ресурсы. «Она на полную катушку применя-
ет метод слез, — сообщил Рассел Элис, — а это говорит о том, что
она считает его крайней мерой. Если я смогу выстоять, все будет
хорошо». Легче было сказать, чем сделать: мало кто мог пользо -
ваться слезами с таким разрушительным воздействием, как леди
Рассел, что она и не замедлила продемонстрировать, когда он
совершил ошибку, обвинив ее в «недобром отношении» к Элис:
Это слово, казалось, ужалило ее, как гадюка, гораздо сильнее, чем
я ожидал, и так же было, когда я заговорил о трудностях в на-
ших отношениях. На это, задыхаясь от слез, она сказала (так ее го -
лос звучал во время всего разговора), что трудности только у меня
(что казалось мне вполне естественным, ведь до сих пор она была
агрессором), а на другое она ответила со страданием в голосе (со -
вершенно правдоподобным: если ты скажешь, что она не могла
или не должна была так сильно чувствовать, ты совершишь ту же
ошибку, которую совершает она), что хотя ей много раз приходи-
лось откровенно разговаривать с людьми в похожей ситуации, ни-
кто никогда не говорил ей, что она недобра. Мысль о том, что ее мо -
жет обвинить молодой человек, настолько ей чужда, что мои слова
звучат для нее одновременно святотатством и жестокостью80.
Выступление было эффектным и почти успешным. «Она ужасно
расстроена тем, что я обвинил ее в том, что она недобра, — писал
Рассел Элис, — горюя о том, что я причинил ей боль, я не мог
вспомнить ничего недоброго: тысячу раз я испытывал искуше-
ние уступить, но, к счастью, просто избегал этого».
Однако Рассел ошибался, полагая, что «метод слез» — край-
няя мера его бабушки. У нее оставался один козырь, намек
на который содержался в летнем сне Рассела: страх перед на-
следственным безумием. Она вела игру осторожно и коварно.
Все началось с того, что она рассказала Расселу правду о по -
молвке тети Агаты. Лет десять назад Агата обручилась с моло-
дым священником, но разорвала помолвку при обстоятельствах,
о которых Рассел до сего момента знал очень немного. Он знал
23/84
108
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
лишь, что это вроде бы разбило ей сердце. Однако он подозре-
вал, что на разрыв помолвки как-то повлияла бабушка. Он ду-
мал, что бабушка «инстинктивно ненавидела браки своих детей,
как из материнской ревности, так и из ужаса перед сексом» 81,
и если она пыталась помешать Эмберли жениться и у нее ниче-
го не вышло, то в случае с Агатой она преуспела. Агата, как он
позже выразился в «Автобиографии», «стала жертвой доброде-
тели моей бабушки. Если бы ее не учили, что секс — это зло, она
могла бы стать счастливой, успешной и талантливой» 82.
Рассел раньше весьма успешно сравнил свою историю
с историей отца — и там и там бабушка сопротивлялась браку, —
теперь он попытался сравнить историю Элис с историей Ага-
ты. «Я сказал ей, что она тебя не понимает, — писал он Элис, —
и намекнул на аналогию с тетей» 83. Он не говорит, что это была
за аналогия, но она почти наверняка основывалась на предпо-
ложении, что если Элис не выйдет замуж, то станет печальной,
неудовлетворенной старой девой, как Агата.
На самом деле Агата разорвала помолвку, поскольку ее охва-
тили безумные галлюцинации о своем женихе: она вообразила,
что он убил лорда Кланрикарда. Она была настолько убеждена
в его виновности, что попыталась отвезти его в полицейский
участок, из-за чего он разорвал помолвку. Расселу не сразу рас -
сказали всю историю, а постепенно выдавали подробности не-
счастья Агаты так, что его воображение, конечно, разыгралось.
Сначала ему ничего не сказали о галлюцинациях Агаты, а пока-
зали подаренный женихом томик стихов Шелли — печальный
и волнующий предмет. Рассел написал Элис:
Он размечен карандашом с указанием дат и мест, когда жених чи-
тал ей стихи (или декламировал их); а другие (например, «То вре-
мя ушло навсегда, дитя») просто помечены, без комментариев.
Так же как и «бессмысленно разбитого навеки». Она отмечала
только сантименты, и именно то, что я отметил в 17 лет; с той раз-
ницей, что у нее было разбито сердце, в то время как я лишь играл
в это. Бедная женщина! вся история ее жизни — в метках. Испы-
тываешь мрачную грусть, когда видишь помеченные ею «То вре-
мя ушло» и «Философию любви» рядом. Какая вселенная между
ними! И самое трогательное, что она всегда отрицает, что любит
Шелли — думаю, теперь, когда я понимаю, как она страдала, я вы-
несу от нее любую горечь 84.
До возвращения в Кембридж Расселу оставалось около деся-
ти дней пасхальных каникул — и в это время его родные поти-
хоньку создавали для него картину семьи, страдающей наслед-
ственным безумием. Как в пьесе Ибсена, за мрачными намеками
то и дело следовали ужасные откровения.
24/84
109
Глава 3. ТруП в Трюме
14 апреля, в тот день, когда Рассел заявил семье, что решение
принято и о помолвке будет объявлено официально, леди Рас -
сел как будто случайно упомянула, что она только что написа-
ла своему сыну Вилли, который — и Рассел впервые об этом слы-
шал — находится в сумасшедшем доме. Дядя Ролло внес свою
лепту в эту картину, вручив Расселу — с пометкой «лично» — за-
писку, где было смутно, намеками высказано предупреждение
о наследственной опасности происхождения из такой старин-
ной семьи, как Расселы.
Решив доказать, что Рассел и Элис не должны вступать
в брак, Расселы теперь обратили внимание и на семью Элис,
пытаясь найти больше доказательств унаследованной пси-
хической нестабильности. Похоже, они так и не узнали, что
у отца Элис, Роберта, случился нервный срыв, но до них дош-
ли слухи, что брат Роберта, Гораций, довольно странный чело-
век. Гораций страдал тем, что теперь диагностировали бы как
маниакально -депрессивный психоз; его душевное состояние
внезапно и тревожно менялось от чрезмерного возбуждения
(его «счастья», как это называли в семье) до глубокой мелан-
холии. Он жил попеременно то в доме дочери в Бирмингеме,
то на Пятничном холме, где в свои мрачные периоды ничего
не делал, а лишь играл в шахматы со своим братом Робертом.
Весной 1894 года до Пембрук-лоджа дошли слухи, что Гора-
ций находится в психиатрической лечебнице, и они с жадно-
стью ухватились за них как за новое доказательство для своих
целей и повод потребовать у Элис адрес семейного врача Пир-
солл Смитов в Филадельфии, чтобы навести справки о здоро -
вье ее семьи.
Следующим шагом было организовать встречу Рассела с се-
мейным врачом, доктором Уильямом Андерсоном, который
был неизменно предан леди Рассел и всегда готов ей услужить.
Рассел встретился с ним в Пембрук-лодже 29 апреля, под конец
первой недели своего пребывания в Кембридже. Позже Рассел
вспоминал:
Семейный доктор, насупленный старик шотландец с бачками,
принялся вводить меня в подробности нашей семейной истории,
раньше лишь смутно мной подозреваемые: мой дядя Уильям со -
шел с ума; у тети Агаты после помолвки появились галлюцина-
ции, что и привело к разрыву ее отношений с женихом; мой отец
страдал эпилепсией85.
Все это делалось, чтобы выбить его из колеи, и это сработало.
«У меня появилось чувство роковой предопределенности», —
писал Рассел.
25/84
110
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Его решимость была поколеблена. В Лондоне Рассел пошел
на представление «Дикой утки» Ибсена вместе с Элис и его, ко-
нечно, заметили друзья семьи. Он получил письмо от тети Мод,
где она выражала надежду, что слухи о нем с Элис — неправда.
«В этом сообщении даже больше правды, чем вы опасаетесь, —
написал ей Рассел. — Я уже много лет влюблен в мисс П. С. ...
и когда я вернулся из-за границы, мы обручились» 86. Тем не ме-
нее он попросил ее пока опровергать любые домыслы на этот
счет, которые она могла услышать, поскольку они пока не го-
товы публично объявить о помолвке (он предпочел бы также,
хотя и не сказал ей об этом, чтобы известие о его визите в театр
с Элис не дошло до Пембрук-лоджа).
Невероятно, но после возвращения из Парижа и Рима Рас -
сел работал над философией усерднее, чем когда-либо. В тре-
тью неделю мая должны были состояться экзамены по социаль-
ным наукам, и Джеймс Уорд уже отчитал его за то, что он зря
потратил время на пасхальных каникулах на континенте, ког-
да должен был работать. Тем не менее качество его эссе в то вре-
мя было таково, что Стаут заявил, что он почти наверняка по-
лучит хорошую оценку на экзаменах и, возможно, даже будет
претендовать на получение отличия (то, что называется «вы-
дающиеся успехи»). «Я все еще усердно работаю, и мне удалось
не растерять почти все мои мысли» 87, — писал он Элис в самый
разгар возбужденных переговоров с Пембрук-лоджем о наслед-
ственном безумии. Он со впечатляющей энергией погрузился
в абстрактные вопросы метафизики и таким образом продемон-
стрировал замечательную, развившуюся еще в детстве способ-
ность закрываться от эмоционального накала.
Более того, в эти месяцы чувствуется, что сосредоточен-
ность на философских вопросах приносила желанное облегче-
ние от семейных проблем. В философии в то время он больше
чем когда-либо находил утешение, которое в детстве давала ему
религиозная вера. С тех пор как в начале года Рассел открыл
для себя пантеистический мистицизм Спинозы и отождествил
Бога Спинозы с «Абсолютом» неогегельянства Мак-Таггарта,
у него были основания полагать, что философия — в частно -
сти, философия Мак-Таггарта — может предложить ему такую
веру, с которой согласятся и разум, и чувства. Интересно, одна-
ко, что, впервые познакомившись со Спинозой в январе, Рассел
хотя и был привлечен его мистицизмом, но с пренебрежени-
ем отозвался о понятии, которое станет центральным в его вос -
хищении Спинозой: «интеллектуальная любовь к Богу». Идеа-
лом Спинозы, писал он тогда Элис, по-видимому, был «рай без
чувств в бесстрастном созерцании положений Евклида... (хотя
26/84
111
Глава 3. ТруП в Трюме
он называет это интеллектуальной любовью к Богу, чтобы луч-
ше звучало)», такого рода, который «заставил бы содрогнуться
любого современного человека». Ибо для современников (как
и для самого Рассела в то время, который только что провел
весь день, целуя Элис и читая Шелли): «рай без всепоглощаю-
щей чувственной любви кажется не столь желанным, как Земля
со всеми ее недостатками» 88.
Однако после пасхальных каникул, когда он вернулся
в Кембридж от удушающей дозы бабушкиной любви, религия
бесстрастного созерцания Спинозы показалась ему не такой
уж плохой, и в любопытном эссе, которое Рассел написал для
Стаута непосредственно перед экзаменами, он попытался до -
казать, что эта религия явно истинна. Он написал его в ответ
на поручение Стаута: «Обсудить природу и логическую обосно-
ванность онтологического аргумента в пользу существования
Бога, как его вывел Декарт» 89. Согласно онтологическому ар-
гументу, существование Бога логически необходимо на том ос -
новании, что, поскольку Бог по определению наисовершенней-
шее существо, он должен существовать, потому что если бы он
не существовал, ему не хватало бы по меньшей мере одного со-
вершенства, а именно совершенства существования. Рассмотрев
этот аргумент, Рассел пережил один из величайших эпифани-
ческих моментов своей жизни, о котором он часто рассказывал
и много раз пересказывал в автобиографических сочинениях,
начиная с письма к Оттолайн Моррелл в сентябре 1911 года:
Однажды, за неделю до моего последнего экзамена, когда я рабо-
тал, у меня закончился табак, и я пошел за ним. Когда я возвра-
щался с коробочкой в руках, мне вдруг показалось, что я вижу
истину в онтологическом аргументе. Я подбросил коробочку
в воздух и громко воскликнул: «Великий Бог в сапогах, онтоло -
гический аргумент разумен!» (Не могу себе представить, поче -
му я произнес подобное богохульство.) Так я стал гегельянцем 90.
Последнее предложение, которое кажется бессмыслицей, объ-
ясняется в сохранившемся эссе Рассела для Стаута. Из него
видно — Рассел считал, что общепринятый онтологический ар -
гумент утверждает не христианского Бога или какого-либо лич-
ного Бога, а неогегельянский «Абсолют» или Бога Спинозы,
единственную реальность, которая существует, не воспринима-
емая чувствами, но наш ум смутно улавливает ее за множеством
меняющихся видимостей. В его версии онтологический аргу-
мент утверждает следующее: «Что бы мы ни думали, мы не мо-
жем уйти от реальности. Если мы говорим что-нибудь, даже от-
рицая („Абсолют не существует“), мы вынуждены „утверждать
27/84
112
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
некий предикат реальности“». Поэтому, «если мы пытаемся от-
рицать реальность в целом, то не остается никакой позитивной
основы для нашего отрицания. Мы вынуждены мыслить Абсо-
лют, и его сущность предполагает существование; отсюда берет-
ся онтологический аргумент» 91.
Как поясняет Рассел в своем эссе, этот аргумент предполага-
ет считать мир единым целым, то есть утверждать «монизм» —
взгляд, согласно которому в действительности, несмотря на ви-
димость, существует только нечто единое. И он обретает свое
религиозное значение, отождествляя это единое (реальность
в целом) с Богом Спинозы:
У Спинозы есть только одна сущность — Бог. Бог обладает двумя
атрибутами: мыслью и протяженностью; Бог имманентен миру
и есть все сущее: конечные умы и конечные части материи суще-
ствуют лишь постольку, поскольку они суть Бог... Тем не менее
монизм Спинозы не так полон, как мог бы быть, поскольку про-
тяжение для нас существует только как мыслимое, и поэтому два
атрибута Бога не нужны; одной мысли было бы достаточно 92.
То, что Рассел раньше высмеивал как «рай без чувств в бес-
страстном созерцании положений Евклида», стало, таким об-
разом, самой основой его религии, которую он позже назовет
«религией созерцания», религией, которая видит в мышлении
единственную реальность, а в понимании — высшую доброде-
тель.
За несколько дней до первого экзамена Рассел решил отдо-
хнуть от Кембриджа, отправившись на короткую пешеходную
экскурсию по Норфолку с Дж. Э . Муром, у которого экзаме-
ны тоже проходили в мае. «Мы собираемся проходить по пят-
надцать миль в день, — писал Рассел Элис, — но, боюсь, так да-
леко мы не уйдем. Уверен, что все наши разговоры приведут
к тому, что я попытаюсь убедить его в бессмысленности выра-
жения „бессознательная воля“, что, конечно, кажется тебе очень
легкомысленной темой, как, впрочем, и мне» 93. На каникулах
случилось происшествие, которое проливает свет на напряжен-
ные отношения между Муром и Расселом в дальнейшем, а так-
же на очевидную пожизненную неприязнь, которую Мур питал
к Расселу, не одобряя особенностей его характера. Когда 20 мая
они вернулись в Кембридж, это происшествие было еще свежо
в памяти Рассела, и он подробно описал его Элис:
Мы с Муром вернулись вчера утром, за два дня мы прошли 40
миль, почти не устали, и я сейчас правда «до отвращения здо-
ров», только очень хочется спать. В гостинице мы подружились
28/84
113
Глава 3. ТруП в Трюме
с человеком, очень хорошо осведомленным в различных вопросах
и очень хорошим лингвистом, но говорил он практически толь-
ко лишь о безнравственных поступках — своих и его друзей. Мур
очень невежественен, поэтому я затащил этого человека, чтобы
обучить Мура и развлечься, и он сыпал зверскими историями,
одна ужаснее и отвратительнее другой, а Мур едва сдерживал-
ся. Мур чрезвычайно разволновался и впервые понял, что такое
мужчины. То был всего лишь посредственный образчик, но Мур
признался, что это самый злой человек, которого он когда-либо
встречал или о котором читал, в нем нет ни искры добра, и это
было забавно. Мур сказал, что до этих пор он не знал, что значит
ненавидеть, что он ненавидел еще одного человека по той же при-
чине, но не так сильно, как сейчас. Я пытался убедить Мура, что
большинство мужчин именно таковы, и показать ему, что этот
человек болтал лишь потому, что я подначивал его и сам при -
творялся таким же плохим: думаю, Мур действительно извлек
полезный урок и в будущем станет серьезнее относиться к рефор-
маторам и таким людям. Я бы не удивился, если Мур убил его,
проведи они вместе больше времени. Особенно его раздражало
то, что этот человек, обнаружив, что он тоже читал непристой-
ных классических авторов (для своих работ), упорно считал его
хитрюгой, темной лошадкой, человеком, который скрывает под
невинной внешностью небывалую испорченность. Меня все это
повеселило, когда я смог победить отвращение, но без меня Мур
никогда бы не разоблачил его, если бы они говорили лишь об ар-
хитектуре и истории 94.
Наслаждение, с которым Рассел смакует неловкость Мура, ка-
жется странным, особенно если учесть, что Элис нашла бы удо-
вольствие незнакомца от «безнравственности» и его намеки
на труды Петрония столь же неприятными, как и Мур. Весе-
лила ли Рассела возможность шокировать Элис так же, как его
явно веселило негодование Мура? Как бы то ни было, эта исто-
рия и манера повествования Рассела помогают объяснить нео-
бычный разговор, записанный Аланом Вудом95, первым биогра-
фом Рассела, который, по-видимому, пересказал ему сам Рассел:
Рассел: Я тебе не нравлюсь, Мур, правда?
Мур (тщательно обдумав вопрос): Нет.
После чего, по словам Вуда, «они продолжили беседовать о дру-
гих вещах».
Как поняли Рассел и Стаут, опасения Джеймса Уорда по по-
воду экзаменов Рассела были совершенно напрасны. Сам Уорд
признался Расселу после объявления результатов, что он ни-
когда не видел работы лучше. Рассел получил оценку «За вы-
дающиеся успехи», что практически гарантировало членство
29/84
114
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
в колледже («феллоушип»), если он захочет продолжить на-
учную карьеру. Однако сначала он должен представить дис -
сертацию на соискание ученой степени. Обсудив этот вопрос
с Уордом, Рассел (оставшись в Кембридже после экзаменов) вы-
брал «Эпистемологические аспекты метагеометрии» в качестве
предмета своей диссертации и немедленно взял списки чтения
как у Уорда, так и у Уайтхеда (то, что касалось математической
стороны предмета). Об этом предмете он уже писал в эссе для
Уорда («метагеометрией» Рассел и все остальные тогда называ-
ли неевклидову геометрию), и во многих отношениях это был
очевидный выбор, поскольку истинность аксиом Евклида была
предметом самых первых философских размышлений Рассела.
Кроме того, как он писал Элис, это позволит ему «применить
оба моих экзамена и, таким образом, я надеюсь написать такую
диссертацию, которую никто из экзаменаторов не поймет» 96.
Когда вопрос был решен, 11 июня Рассел вернулся в Пембрук-
лодж, чтобы встретиться со своей семьей и обсудить предстоя-
щий брак с Элис. 31 мая о помолвке было объявлено публично,
и Рассел, конечно, надеялся, что к тому времени, когда он вер-
нется домой, ее уже примут как свершившийся факт. Что ж, если
и так, то он жестоко ошибался. Вместо того чтобы смириться
с ситуацией, семья еще настойчивее повторяла опасения, что
его брак с Элис будет серьезной ошибкой с медицинской точки
зрения, снова и снова привлекая внимание к безумию дяди Вил-
ли, галлюцинациям тети Агаты и эпилепсии Эмберли, и не ме-
нее настойчиво напоминая о психической неустойчивости дяди
Горация и о слухах, что отец Элис тоже был «сумасшедшим
или, во всяком случае, странным». «Подчеркивая эти обсто -
ятельства с упорством, которое и меня самого чуть не довело
до умопомешательства, — писал позднее Рассел, — родственни-
ки убедили нас с Элис получить врачебное заключение о том,
грозит ли нашему потомству психическая неполноценность» 97.
«Лучшее медицинское светило» — доктор Дэниел Гек Тюк,
психиатр, лечивший дядю Вилли. Тюк, «проинструктирован-
ный нашим семейным доктором, накрученным, в свою очередь,
моими родственниками», как выразился Рассел, — считал, что
Расселу и Элис не следует заводить детей. Приговор был выне-
сен на встрече с доктором Андерсоном в его доме в Ричмонде
21 июня. После этого, вспоминал Рассел:
Мы с Элис ходили кругами по Ричмонд-Грин и решали, что нам
делать. Я был за то, чтобы отказаться от женитьбы, так как пове-
рил докторским словам и очень хотел иметь потомство, а Элис
говорила, что не очень хочет детей и предпочитает выйти замуж
30/84
115
Глава 3. ТруП в Трюме
и жить вдвоем. Так мы проспорили примерно полчаса, я с ней со-
гласился 98.
Однако когда они объявили о своем решении в Пембрук-лодже,
последовала новая вспышка ужаса, подкрепленная медицин-
скими советами; доктор Андерсон заверил их, что использо -
вание контрацептивов вредно для здоровья, а семья утвержда-
ла, что именно практика контроля над рождаемостью в первую
очередь вызвала эпилепсию Эмберли. В течение следующих не-
скольких дней Рассел испытал то, в чем рос Фрэнк, — удушаю-
щую атмосферу, в которую Пембрук-лодж погружал грешников:
«Воздух сотрясался от вздохов, стонов, всхлипов, в обстанов-
ке болезненного страха и напряжения буквально невозможно
было дышать» 99.
3 июля Рассел отправился в поход на две недели со сво-
им кембриджским другом Эдди Маршем, в то время как семья
с помощью доктора Андерсона пыталась взять ситуацию под
контроль. Их план состоял в том, что доктор Андерсон и леди
Рассел вдвоем убедят Элис разорвать помолвку, а в отсутствие
Рассела доктор Андерсон вынес окончательный, авторитетный
медицинский вердикт об опасности контроля над рождаемо -
стью и, следовательно, о нелепости заключения брака. Одна-
ко их планы потерпели крах из-за упрямства Элис и прони-
цательности Рассела. Элис отказывалась встречаться с леди
Рассел или доктором Андерсоном, пока Рассела не было, а сам
Рассел решил медицинский вопрос, посоветовавшись с незави-
симым экспертом, доктором Филпотом. Хотя он еще пессими-
стичнее, чем доктора Андерсон и Тюк, смотрел на наследова-
ние безумия в семье Рассела, Филпот положительно относился
к контрацепции, уверяя Рассела, что он сам уже много лет ис-
пользует контрацептивы и никаких ужасных последствий опа-
саться не стоит.
Вооруженный советами Филпота, Рассел теперь был уверен,
что окончательная победа будет за ним, настолько уверен, что
смог даже убедить Элис снисходительнее относиться к бабушке.
«Я знаю, — писал он Элис из Уэльса 6 июля, — что ей будет лег-
че на душе, как бы глупо тебе это ни казалась, если она сможет
испробовать все, что только возможно, чтобы разлучить нас...
Поскольку победа будет на нашей стороне, мы, конечно, мо -
жем их немножко потерпеть; а когда мы поженимся, они будут
бессильны, тем более мы полностью отделимся от них». У него
была причина чувствовать себя уверенно, поскольку в тот день
он успешно поменялся с бабушкой ролями и тем самым факти-
чески закрепил свою победу.
31/84
116
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Последний выстрел леди Рассел был произведен накануне,
когда доктор Андерсон написал Элис письмо с критикой про-
тивозачаточных средств, настаивая на встрече, а леди Рассел
написала Расселу, сочувствуя ему по поводу разрыва помолв-
ки. «Мы очень много думаем о тебе, дорогой, — писала она, —
ты проходишь большое испытание, и мое сердце болит за тебя,
но твоя врожденная прямота, с божьей помощью, поможет тебе
пройти через все это и стать лучше и благороднее... любовь
в 22 года лишь усиливается в день нужды... О, мой мальчик!
мы предвидели вероятность этого испытания для вас и так дол-
го спасали тебя от него» 10 0. Эти письма, очевидно, были задума-
ны как решающий удар, но оба не сработали. Письмо Андерсона
лишь укрепило решимость Элис сопротивляться Расселам и вы-
нудило ее дать твердый и смелый ответ, она отказалась встре-
титься с Андерсоном и расторгнуть помолвку; Рассел же в ответ
на бабушкино письмо написал тете Агате, разыгрывая козырную
карту совета доктора Филпота:
Дорогая тетушка,
Из письма бабушки, которое я получил сегодня утром, я понял,
что она ожидает, что наша помолвка будет расторгнута. Как я уже
говорил тебе раньше, учитывая советы доктора, с которым я кон-
сультировался, нет никаких причин ее разрывать, что бы ни го-
ворил и ни писал доктор А. < ...> Я говорил тебе и бабушке, что
уезжаю на две недели лишь для того, чтобы доставить ей удоволь-
ствие, а не для того, чтобы разорвать помолвку. Я пишу это лишь
потому, что боюсь, как бы бабушка не сказала людям или не на-
мекнула им, что это может случиться; если до меня дойдет такой
слух, я буду настаивать на немедленном браке, чтобы остановить
сплетни. — Поступай так, как считаешь наиболее разумным, ког-
да будешь читать это письмо бабушке 101.
Вдобавок Рассел в том же духе написал доктору Андерсону, что
в свете совета доктора Филпота «я теперь окончательно решил-
ся на брак и должен просить вас в заключение не говорить моей
бабушке ничего, что могло бы сделать ее еще несчастнее» 102.
Победа Рассела над семьей и его отделение от них были те-
перь окончательными, и, когда он вернулся из Уэльса 15 июля,
то перевез вещи из Пембрук-лоджа на Пятничный холм, где
Элис подготовила для него кабинет, чтобы он мог работать над
диссертацией. Пока он был там, семья писала почти ежеднев-
но на тему «того образа жизни, который ты ведешь», но теперь
он оказался вне их досягаемости. «Мне было ясно, — пишет он
в „Автобиографии“, — что, если я дам им волю, они доведут меня
до безумия и что от Элис я набираюсь душевного здоровья» 103.
32/84
117
Глава 3. ТруП в Трюме
Однако цена победы была действительно очень высока,
и последствия он расхлебывал до конца жизни. Как показал
сон, приснившийся Расселу прошлым летом, в нем глубоко за-
сел страх, что в семье от него скрывают что-то ужасное, что-то
связанное с унаследованным безумием; теперь, когда эти стра-
хи оказались обоснованными, они вышли на первый план в его
восприятии себя. Порожденный бабушкой страх перед безуми-
ем, пишет он в «Автобиографии», «подсознательно мучил меня
потом всю жизнь. Тогда же появились и неведомые прежде ноч-
ные кошмары: меня вроде бы убивали, и чаще всего убийца был
маньяком. Я стал кричать во сне, а как-то ночью чуть не заду-
шил жену, так как мне привиделось, что я защищаю свою жизнь
в смертельной схватке»:
Из-за этих же страхов я в течение многих лет по возможности ста-
рался избегать любых душевных волнений и жил интеллектуаль-
ной жизнью, приправленной долей легкомыслия 10 4.
Ранним утром 21 июля, всего через несколько дней после пере-
езда на Пятничный холм и ровно через год после того, как он
записал сон о том, что его мать в сумасшедшем доме (а также,
как он впоследствии обнаружил, в день рождения Элис), Рассел
снова взялся за дневник:
Сегодня годовщина моего сна об Элис (и соответственно день ее
рождения). Это странное совпадение, как и то, что почти все при-
снившееся сбылось, сильно подействовало на мое воображение...
Мой сон в день ее рождения; последовавшее затем открытие, что
моя семья и в самом деле обманула меня, обманула точно так,
как во сне; эти их торжественные и назойливые предупреждения;
эти семейные трагедии, открывавшиеся мне одна за другой, без-
надежные, ничем не разрешившиеся, сокрушившие жизнь почти
всех моих близких; и хуже всего, этот неизбывный мрак, повис -
ший, как фатум, над П. Л ., который, стоит лишь туда приехать,
проникает мне в самую душу и, как я ни борюсь, вытравляет ра-
дость из всего, даже из любви к Элис, к чему примешивается еще
и страх перед наследственностью. Все это неизбежно разъедает
душу, заставляет верить, что на семье лежит какое-то проклятье
и я тщетно бьюсь, чтобы вырваться на волю, а ведь это естествен-
ная привилегия других людей... Мне кажется, что тьма — моя
природная стихия... Меня не оставляет страх перед семейным
призраком, который, я это чувствую, тянет ко мне свои липкие
щупальца и вот-вот схватит, лишь бы не дать вырваться из это -
го вечного сумрака.
... Как ни больно это будет моим родственникам, я должен не-
которое время почти не навещать их и П. Л ., иначе мне и впрямь
придется опасаться за свой рассудок. П. Л. для меня все равно
33/84
118
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
что фамильный склеп, где обитают призраки маньяков, особенно
с тех пор, как я все знаю от доктора Андерсона. А здесь, благода-
ренье Богу, все светло и дышит здоровьем, а самое лучшее — моя
Элис. Если я сумею забыть П. Л . и ужасное завещанное мне на-
следство, я перестану терзаться дурными предчувствиями, а буду
испытывать лишь чистую радость разделенной любви 105.
Примерно в то же время он начал перечитывать Ибсена, «При-
видения», а особенно «Гедду Габлер». В прошлом году он на-
чал видеть в Элис ибсеновскую героиню, и в конце концов
стал считать всю свою жизнь ибсеновской трагедией призрач-
ных откровений. Однако, несмотря на высокую цену, которую
он заплатил, ему приносило огромное утешение то, что виде-
ние, которое он лелеял, спасенный от своего прошлого при
помощи Элис, воплотилось в реальность. Теперь он свободен
от Пембрук-лоджа. Он писал, что будет избегать его «какое-то
время», но на самом деле он никогда больше там не жил.
Ведомый страхом, что его будут преследовать и дальше —
на этот раз призрак бабушки, — Рассел последний раз уступил
Пембрук-лоджу, согласившись в августе три месяца пожить от-
дельно от Элис. Это предложила его бабушка, которая, как те-
перь выяснилось, умирала от рака — по крайней мере, так счита-
ли доктор Андерсон и его помощник доктор Гардинер. 17 августа
Рассела вызвали с Пятничного холма в Пембрук-лодж, где он
услышал от доктора Гардинера тревожный прогноз, что бабуш-
ке осталось жить самое большее два года. «Профилактикой,
очевидно, может послужить абсолютное спокойствие» 10 6, — ска-
зали Расселу, и он сделал для себя вывод: причина рака в том,
что он нарушал спокойствие леди Рассел в течение последних
нескольких месяцев. В тот вечер в гостиной Пембрук-лоджа,
писал Рассел Элис, бабушка лежала на диване: «Какое-то вре-
мя мы молча обнимались, а потом я грустно посмотрел на нее
со слезами в глазах, и она сказала: „Ну, я хуже, чем ты обо мне
думал“; не с торжеством, а с легким упреком за мое бессерде-
чие, за то, что я так мало о ней тревожился». Она уговаривала
его пожить какое-то время отдельно от Элис. Обсудив это с док-
тором Гардинером и получив от него совет, что так она будет
меньше страдать и тем самым ее здоровье поправится, он со-
гласился.
К тому времени леди Рассел уже ничего не могла поделать.
Перед тем как покинуть Пятничный холм, Рассел пережил, как
он писал Элис, «самое счастливое утро в моей жизни» 107. Они
с Элис поднялись на дерево Бо, где Элис позволила ему поце-
ловать ее грудь. После этого ничто не могло помешать Расселу
осуществить свое намерение жениться на ней. И ничто не могло
34/84
119
Глава 3. ТруП в Трюме
поколебать его духа, даже предсмертные мольбы бабушки. «Все
эти беды, настоящие и будущие, не могут сделать меня несчаст-
ным, — писал он Элис из Пембрук-лоджа, — когда мои мысли
так заняты нашим внезапным и чудесным завоеванием чисто-
ты и любви... Я божественно счастлив, несмотря ни на что, ибо
верю, что ничто теперь не лишит нас чистоты и радости друг
в друге» 10 8. В следующем письме он написал: «Слава Богу, что
у нас есть это божественное утро, которое всегда нас объединя-
ет» 109. При воспоминании о нем мысль о трехмесячной разлуке
становилась невыносимой, и все же: «Я боюсь призрака бабуш-
ки, когда она умрет, если мы ничего не сделаем для нее».
Разлука началась с недельного пребывания в Пенросе, в Се-
верном Уэльсе, в доме дяди Рассела Люльфа Стэнли. «Здесь
смертельно скучно, — писал он Элис, — П[ятничный] холм ис-
портил меня, поскольку теперь меня постоянно раздража-
ет, когда приходится держать язык за зубами из страха пе-
ред глупыми предрассудками людей, — в то время как раньше
я считал их неизбежностью, как смиряются с дождливой пого-
дой, — и, о боже, они кажутся такими сухими, глупыми и без-
жизненными по сравнению с восхитительной жизненной силой
и свободой людей, которых я люблю и с которыми встреча-
юсь в последнее время... Однако я сижу наедине со своим Ген-
ри Джеймсом и пытаюсь жить в мире социалистов и итальян-
ских принцесс, что гораздо интереснее — не смею позволить
себе жить в интересной части реального мира больше, чем могу
удержаться из страха перед этой ужасной разлукой, мысль о ко-
торой причиняет мне боль» 110.
Однако через несколько дней Рассел признал, что «разгово-
ры здесь очень интересные» 111, и его письма к Элис запестрели
записями остроумных и продуманных разговоров, характерных
для семейных обедов Стэнли. Однажды за обедом тетя Мод по-
приветствовала его словами: «Что ж, Берти... что ты знаешь
о мисс Брайден?» 11 2
Я заявил, что не знаю ни одной молодой леди с таким именем,
и она сказала: «Мы заинтересовались твоим происхождением
и хотим знать, что ты можешь рассказать нам о некоем мистере
Брайдене. Был ли у него герб?» Тогда я оживился и рассказал им
биографию моего прапрадеда, убедив их, что у него, должно быть,
был герб. «Тогда, — сказала тетя М., — поздравляю! Ты единствен-
ный человек за этим столом, у которого есть 16 делений щита»*.
* То есть шестнадцать из его предков имели гербы, которые Рассел наследу-
ет. — Прим. ред.
35/84
120
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Представь мои гордость и восторг! С тех пор я смотрю свысока
на всю честную компанию.
Суть этого письма, что Рассел знал биографии всех шестнад-
цати своих прапрадедов, возможно, удивительна, хотя его оче-
видный интерес к геральдике и генеалогии подтверждается его
более поздним ответом на вопрос о том, что он любит: «матема-
тику и море, теологию и геральдику, первые, поскольку они бес-
человечны, последние, поскольку они абсурдны»11 3. В контексте
разговора за обедом в Пенросе от него, кажется, ускользнуло то,
что Стэнли, возможно — в свете его недавнего заявления о том,
что он женится на американской простолюдинке, — подспудно
напоминали ему о чистоте его аристократического происхож-
дения.
Вернувшись в Пембрук-лодж 27 августа, Рассел решил, что
им с Элис лучше пожениться как можно скорее, как только за-
вершится их трехмесячная разлука. «Мы должны поженить-
ся в нояб[ре], — писал он Элис. — По правде сказать, я рассма-
триваю это как условие разлуки» 114. Скорое заключение брака
было для него теперь необходимым шагом к окончательно -
му освобождению от семьи, и он больше, чем когда-либо, ве-
рил, что сохранит свой рассудок. «С каждым днем я все больше
и больше радуюсь тому, что ни в чем не завишу от них, — пи-
сал он Элис, — как я мог бы, будь я нищим или девушкой; они,
конечно, свели бы меня с ума, как отца и дядю, а теперь еще
и тетю... Чем больше я ненавижу и боюсь их, тем больше я лю-
блю тебя; если бы у тебя не было других добродетелей, я лю-
бил бы тебя только за это» 115. Чтобы смягчить удар, нанесен-
ный бабушке скорой свадьбой, Рассел солгал ей, что, казалось,
очень утешило ее, несмотря на полную неправдоподобность:
якобы они с Элис не собираются спать вместе даже после свадь-
бы, настолько они убеждены в медицинских недостатках кон-
трацептивов, столь ярко описанных доктором Андерсоном.
Это был циничный обман, как откровенно признавался Рассел.
«Теперь, когда я знаю, что она скоро умрет, — писал он Элис
в свое оправдание, — я более не возражаю против того, чтобы
подарить ей надежду, которая вряд ли осуществима» 11 6. Разоча-
рование Агаты и Ролло не имело никакого значения; он боял-
ся именно бабушкиного неодобрения и огорчения: «Как только
она умрет, не останется никого, чьи чувства нужно будет ща-
дить; если тетя будет хоть в чем-то препятствовать, то я выска-
жу ей все, что думаю» 117.
Проведя всего одну ночь в Пембрук-лодже, Рассел уехал
на несколько дней к семье Бёрдеттов, которые когда-то были
36/84
121
Глава 3. ТруП в Трюме
соседями Расселов в Ричмонде, а теперь жили в Уилтшире. Там
он получил известие о предложении лорда Дафферина, бри-
танского посла во Франции, временно занять должность по-
четного атташе в британском посольстве в Париже. Сначала
он хотел отказаться. Это было бы, как он сказал Элис, «первым
шагом к карьере, которой я хотел избежать» 118. Если он будет
хоть как-то справляться с работой, то это предложение приве-
дет к другим, таким как должности личных секретарей и т. п.,
и мало-помалу он построит в политике и дипломатии именно
ту карьеру, к которой его так хорошо подготовило воспитание
и образование, но против которой он столь решительно высту-
пал. С другой стороны, так он заполнит условленные три меся-
ца разлуки с Элис интересными делами, и более того, избежит
жизни в Пембрук-лодже или на Пятничном холме. Обратив-
шись за советом к Элис, он обнаружил, что она твердо убеж-
дена, что он должен согласиться, поскольку это позволит ему
избежать влияния Пембрук-лоджа и даст ему много полезного
практического опыта.
Ко второму утверждению Рассел отнесся с большим со -
мнением. Единственное, в чем Элис походила на его бабушку
и в чем их цели совпадали, заключалось в том, что она пред-
почитала практическую политику философским размышлени-
ям и желала, чтобы Рассел играл роль в общественной жизни.
С этой точки зрения она, как и леди Рассел, питала надежду,
что работа в посольстве поможет ему утвердиться в «обществе»
и наладить связи с людьми, имеющими значительное полити-
ческое влияние. В письме от 3 сентября Рассел сделал все воз-
можное, чтобы развеять эти надежды. «Мне нравится приобре-
тать опыт, — писал он Элис, — но если я хочу реализовать свой
талант, мне следует отказаться от всей уймы возможного опыта,
запереться в кабинете и жить тихо и видеть лишь тех, кто одо-
бряет такую жизнь (насколько это возможно)»:
Я знаю собственные нужды гораздо лучше, чем ты; и для меня
очень важно, чтобы ты поддерживала меня, настаивая на них.
Обыденный жизненный опыт несет очень мало пользы для спе-
циалиста, коим я стремлюсь быть; хорошие манеры абсолютно
бесполезны... Нас может опасно опьянить дешевый успех, а это
самая ужасная вещь на свете; если я растрачу эти годы, кото -
рые нужно отдать полностью теоретической работе и приобрете-
нию идей посредством мышления (так как это едва ли возмож-
но когда-либо, кроме как в молодости), я буду винить себя всю
оставшуюся жизнь. Раз и навсегда. Г[осподь] В[семогущий] сде-
лал меня теоретиком, а не практиком; поэтому знания о мире не-
сут для меня очень мало ценности.
37/84
122
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Любой из двадцатидвухлетних молодых людей, только что
окончивших Кембридж, принял бы предложение лорда Даффе-
рина, опьяненный перспективами политического и социально-
го роста, но Рассел — как он заверил и Элис, и бабушку — согла-
сился поехать в Париж, невзирая на эти перспективы.
Леди Рассел надеялась, что в Париже Рассел забудет Элис,
и поэтому несколько раз перед отъездом пыталась добиться
от него обещания не писать ей во время разлуки. Рассел, конеч-
но, отказался и, как он сообщил Элис, «заявил, что у нас нет аб-
солютно никаких шансов не вступить в брак». Сам он, однако,
беспокоился о том, чтобы сохранить живой образ Элис в сво-
ей памяти. Он не видел ее с 17 августа и уже писал ей: «Не могу
представить твое лицо, с легкостью мог лишь несколько дней
после расставания» 119. Расселу письма были жизненно важны
для поддержания контакта.
Рассел ощущал себя как «вербализатора», а не «визуализа-
тора», что обострилось вскоре после его приезда в Париж, ког-
да он прочел «Принципы психологии» Уильяма Джеймса, гла-
ву «Поток мысли», где автор пишет:
Один мой исключительного ума друг сообщил мне, что он совер-
шенно не может представить себе, как выглядит его обеденный
стол... «Вещество ума», из которого состоит это «знание», пред-
ставлено исключительно вербальными образами 120.
«Похоже на мой случай», — написал Рассел на полях книги на-
против этого абзаца. В другом абзаце, который он отметил
на следующей странице, Джеймс, говоря о преимуществе вер-
бальных, а не визуальных образов, отмечает, что «чем старше
люди и чем более эффективны они как мыслители, тем боль-
ше, как правило, они теряют свою визуализирующую силу и за-
висят от слов».
Степень зависимости сознания Рассела от слов в какой-то
степени измерил в 1940-х годах его друг Руперт Кроушей-
Уильямс, который тогда интересовался разработкой тестов IQ.
Рассел, как заметил Кроушей-Уильямс, «по преимуществу об-
ладал вербальным (в противоположность визуальному) вооб-
ражением. Для него реальность была опосредована символами;
во многих ситуациях он вообще не понимал, что происходит,
кроме как через посредство слов» 121:
Его потребность в вербальной символике ярко проявилась, когда
я дал ему тест на IQ типа аналогий — например, в самом простом
случае показывают (скажем) круг, нарисованный одной линией,
38/84
123
Глава 3. ТруП в Трюме
рядом с таким же квадратом, а затем показывают круг, нарисован-
ный двумя линиями, и ожидают, что испытуемый выберет из раз-
личных альтернативных форм такой же квадрат.
Поначалу Берти справлялся намного быстрее, чем любой
из моих учеников в школе...
А потом, к нашему удивлению, Берти сдался, не дойдя до конца.
«Пожалуйста, можно мне остановиться? — попросил он. —
Я не могу».
Мы пытались уговорить его продолжить, но ему, очевидно,
сама идея казалась ненавистна; было бы грубо пытаться его за-
ставлять.
«Но что же пошло не так? — спросили мы. — Вы так хорошо
до сих пор справлялись, а люди, которые хорошо справляются
с первыми вопросами, всегда относительно хорошо справляются
и с более трудными вопросами».
«Я не знаю, как называются эти фигуры», — сказал Берти.
Не в состоянии представить себе Элис, Рассел был полон реши-
мости поддерживать непрерывный поток слов между ними, так
что с момента его отъезда в Париж 10 сентября и до 17 ноября,
когда их трехмесячная разлука подошла к концу, он писал ей
каждый день, обычно дважды, а иногда и трижды.
В письмах он описывал свою повседневную жизнь, людей,
с которыми работал, впечатления о Париже, его задачи в посоль-
стве и так далее. Но к одной теме он возвращается снова и снова —
это секс: его взгляды на секс, предвкушение секса и настойчивые
попытки преодолеть легкий ужас Элис перед ним. Единствен-
ное воспоминание об Элис, которое никогда не меркло, — это
как он целовал ее грудь в последний их день вместе, событие,
которое, как он неоднократно пытался объяснить, стало для
него большим духовным и физическим переживанием, — по его
словам, «самое духовное, что когда-либо было в моей жизни»:
Но конечно же, это, вероятно, было и высшим выражением физи-
ческой любви, которое у нас было — меня привело к этому физиче-
ское чувство — и это единственная именно сексуальная вещь, кото -
рую мы уже испытали, — поэтому я питаю большие надежды, что
высшая духовная любовь найдет самое совершенное выражение
в физической, и что обе они могут идти параллельно, а не проти-
воречить друг другу 122.
Этот опыт стал для него настолько важным, что он хранил
письма Элис после 17 августа отдельно от других, «я чувствую,
что этот опыт перевел нас на следующую ступень и больше из-
менил нашу любовь, чем все, что было раньше... Это было бо-
жественно!» 123
39/84
124
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Между воспоминаниями о целовании груди и предвкуше-
нием предстоящей брачной ночи Рассел не переставал думать
о сексе, и в его сознании секс приобрел священное, почти рели-
гиозное значение. Привычное отношение к сексу как к чему-то
грязному — исходило ли оно от девственного отвращения к это-
му предмету, как у Элис, или от непристойного интереса к нему,
какое окружало его повсюду в Париже, — наполняло его отвра-
щением. Секс казался кощунственным, как ругань мальчишек,
с которыми он познакомился в Саутгейте. Он должен быть чи-
стым и незапятнанным. «По -настоящему счастливый брак, —
писал он Элис, — редко возможен, если мужчина не чист душой,
а таким он никогда не сможет быть, если единственные женщи-
ны, с которыми он может вступать в близкие отношения до бра-
ка, — это проститутки, и пока все сексуальное для него связано
прежде всего с ними»:
Я уверен, что великое дело — это совместное обучение и большая
свобода общения, с прекрасным знанием сексуальных вопросов,
в течение всего периода полового созревания — если бы это не со-
держалось в тайне, половина болезненной похоти, характерной
для этого периода, ушла бы вместе с ним 124.
Он думал, конечно, о собственной юности, о том, чтобы «из-
влечь все, что можно, из непристойных разговоров безнрав-
ственных товарищей». Теперь, когда он знал «красоту благого-
вейного взгляда на секс», противоположный взгляд «шокирует
меня с каждым днем все больше и больше»:
...до тех пор, пока мне не становится отвратительным общество
всех мужчин, кроме моих друзей, и даже большинства женщин,
поскольку они думают, что секс шокирует, а это всего лишь об-
ратная сторона скверны — если бы их помыслы были чисты и они
могли думать об этом здраво и свято, им бы и в голову не пришло,
что это шокирует.
Последнее, заверил он Элис, «относится к тебе, какой ты была,
а не какая ты есть».
Расселу поручали в посольстве легкие задачи, и, считая их
скучными, он никогда их подробно не описывал, только гово-
рил Элис, что они заключаются по большей части в копирова-
нии депеш начальства и в расшифровке телеграмм. Позднее
он утверждал, что большинство депеш, которые ему приходи-
лось переписывать, были связаны с попытками убедить фран-
цузов в том, что омар — это не рыба, хотя это, вероятно, пре-
увеличение, призванное передать его раздражение от скучных
подробностей дипломатических переговоров. Ожидалось, что
40/84
125
Глава 3. ТруП в Трюме
его свободное время — а его было очень много — будет запол-
нено светскими мероприятиями, где он получит возможность
познакомиться с важными и влиятельными членами британ-
ского истеблишмента. Впрочем, как раз этим он решитель-
но не хотел заниматься. Эти мероприятия были для него еще
скучнее, чем работа, так как разговоры в основном касались его
родственников-аристократов или спорта («охоты, стрельбы,
рыбной ловли»), и ни одна из этих тем ничуть его не занимала.
Вместо этого он стал бродить по Парижу, где, конечно, «чи-
стота» ему встречалась редко, зато многое шокировало. «Нена-
вижу этот город», — писал он Элис.
Я гуляю по ночам, и бесконечные ряды проституток с накра-
шенными губами и грубыми «прелестями» действуют мне на не-
рвы и ужасно угнетают. Француз тоже невыразимый зверь:
я испытываю физическую боль всякий раз, когда сталкиваюсь
с какой-нибудь грубостью даже в словах или чувствах... Я при -
хожу в отчаяние от мира и от полового вопроса, видя людей, ли-
шенных даже зачатков правильных чувств, как здесь... Я начинаю
ненавидеть мелочность всего, похотливый воздух самого города.
Мне бы очень хотелось запереться в каком-нибудь древнем мона-
стыре и принять сколько угодно обетов, чтобы спрятаться от гне-
тущего греха этого места 125.
Кое-какое облегчение, совершенное и великолепное, от непри-
стойности французов наступило 1 октября, когда он отпра-
вился в Парижскую оперу, чтобы посмотреть вагнеровскую
«Валькирию», тевтонское великолепие которой опьянило его.
«Во мне росло чудесное возбуждение, — писал он Элис в тот ве-
чер, — в каждой ноте я чувствовал мощного немца и боготворил
его — я хотел бы родиться немцем — было великолепно получить
что-то настолько не- французское — они кажутся просто изобре-
тательными пигмеями рядом с чем-то действительно великим
из тевтонской титанической породы. Даже нелепости — гром
и молния... большие и бодрящие после удушливой жеманной
правильности всего французского» 126. Сами Валькирии, конеч-
но, были очень по вкусу Расселу, его идеал женственности был
ярко выражен, «прекрасный апофеоз великой примитивной
женщины, каких любил восхвалять Уолт [Уитмен] и каких го-
стиные уничтожают».
Образ самой Элис как «великой первобытной женщи-
ны», несмотря ни на что, не был полностью вытеснен из вооб-
ражения Рассела. Она представлялась ему, писал он 12 октя-
бря, «женщиной будущего, а не борющейся женщиной где-то
между... женщиной, рожденной с уже заслуженной победой...
41/84
126
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Едва ли существует другая женщина, которая всегда была не-
зависимой, не испытывая необходимости бороться». Для уит-
меновской «мощной и надменной женщины» Элис была сдела-
на из малообещающего материала, особенно в том, что касалось
секса, но Рассел во что бы то ни стало хотел подогнать ее под
эту форму, отчасти преувеличивая элемент «чистоты» в соб-
ственном идеале. «Я уверен, — писал он, — ты любишь меня
главным образом потому, что я даю тебе то, чего, как ты боя-
лась, не даст ни один мужчина, — чистоту... Я тоже прошу того,
что могут дать немногие женщины, — откровенности и свободы
от ханжества в сочетании с чистотой, а не мирской суетой, как
это обычно бывает, — и это делает нашу связь намного прочнее,
когда мы понимаем, что мы оба предъявляем требования, кото-
рые кажутся завышенными, и которые мы все же удовлетворя-
ем друг в друге» 127.
Его проблема заключалась в том, чтобы изобразить свобод-
ной от ханжества — как для самого себя, так и для Элис — жен-
щину, которая вырезала из «Листьев травы» те самые стихи, что
вдохновляли его на идеал «примитивной сильной женственно-
сти». Он решил притвориться, что подобная чопорность оста-
лась в прошлом и что теперь Элис, сознает она это или нет,
«великолепное животное» (как он выразился в одном из своих
писем), само воплощение физического и душевного здоровья.
Когда, например, она призналась, что не очень-то ждет полово-
го акта, уверена, что ей не понравится, и надеется, что они бу-
дут заниматься сексом не очень часто, Рассел приписал эти чув-
ства исключительно ее предыдущему мнению о том, что секс,
если он не имеет целью продолжение рода, порочен, и ответил:
«Я уверен, что твои прежние взгляды исходили из представле-
ния, что у женщины никогда не бывает никакого желания, что
совершенно неверно; я никогда не видел вреда в умеренном сек-
се, если он взаимный и совершенно подчиненный» 128.
В конце концов, к радости Рассела, Элис призналась, что
и ей в голову приходят эротические мысли, хотя она никог-
да до конца не разделяла его энтузиазм в этом вопросе. «Это
будет божественно! — убеждал ее Рассел. — Гораздо лучше, чем
мы можем себе представить» 129. Если последнее и было прав-
дой, то, по крайней мере в случае Рассела, не из-за недостат-
ка попыток. Не проходило и дня, чтобы он не представлял
себе, как это будет, и даже в стремлении подчеркнуть духовное
и чистое ему приходилось признать, что ему не так трудно вы-
звать в воображении физические удовольствия полового акта.
«По физиологическим причинам, — объяснял он, — чувствен-
ные удовольствия представить себе гораздо легче, поскольку
42/84
127
Глава 3. ТруП в Трюме
из-за долгого отсутствия они скорее приходят на ум» 13 0. Ис -
тинность сказанного подтверждалась почти в каждом его пись-
ме из Парижа. В конце концов он признался, что его воспо -
минания об их последней встрече утрачивают свое духовное
измерение, и теперь он «едва ли может вспомнить настроение
наших последних дней — мысль о твоей груди вызывает только
сильное сексуальное возбуждение, а не божественное спокой-
ствие того времени» 131.
Иногда он писал о таком сексуальном предвкушении, не-
сколько сожалея о связанном с этим недостатком чистоты
и настойчиво утверждая, что такие желания требуют удовлет-
ворения:
Я... иногда мечтаю и часто думаю о том времени, когда мы смо -
жем спать вместе — меня иногда еще посещают мысли, которые
я называю нечистыми, но я не особенно их боюсь. Я полагаю —
хотя все зависит от того, как ты считаешь, — что было бы неплохо,
во всяком случае для меня, поначалу побаловать себя физически-
ми чувствами, пока они не перестанут столь безумно воздейство -
вать на воображение, как сейчас. Я лежу в постели, и они прихо -
дят мне на ум, и мое сердце бешено бьется, и я начинаю тяжело
дышать, и иногда дрожу от возбуждения — я практически уверен,
что когда все физические желания будут удовлетворены, это силь-
ное и почти болезненное возбуждение утихнет, и выживет все чи-
стое, хорошее и духовное... Скажи, считаешь ли ты эти мысли
опасными или они в любом случае тебе неприятны, и я приучу
себя к иным ожиданиям132.
Реакция Элис на это письмо не слишком обнадеживала, и она
даже предложила потерпеть с сексом несколько недель по -
сле свадьбы. Это очень встревожило Рассела, и он сделал все
возможное, чтобы обезвредить эту идею. «До тех пор, пока
мы не испытаем хотя бы один опыт соития, — рассуждал он, —
мысль о том, что мы будем спать вместе, будет пугающе возбуж-
дать меня — думаю, она помешает мне уснуть и заставит меня
думать об этом гораздо больше, чем следовало бы, — главным
образом из желания познать высшее переживание... в эти по-
следние месяцы я думал, что буду чрезмерно возбужден, пока
это однажды не случится» 13 3. Он пытался, писал он ей, от-
влечься от «этого предмета», повторяя стихи или как-то иначе,
«но мне редко это удается», и чувствовал, что ему нужно отдо-
хнуть от самоограничения: «Я бы хотел... хотя бы на 24 часа из-
бавиться от этого и просто жить». У него, признался он, «в дан-
ный момент в голове творится что -то нечистое, как я точно
знаю из сновидений», но лучший способ исправить ситуа-
цию — это уступить хоть раз своим желаниям. Его состояние,
43/84
128
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
объяснял он, похоже на состояние ранних христиан-отшель-
ников, описанное Гиббоном, которые удалились в пустыню,
чтобы посвятить всю жизнь умерщвлению плоти, но обнаружи-
ли, что их «постоянно преследуют видения обнаженных блуд-
ниц, танцующих перед ними и вовлекающих их во грех» 13 4.
Эту общую тему бессмысленности — и даже порочности — по-
пыток преодолеть сильные страсти путем их подавления Рас-
сел развил в интересной и показательной статье, которую он на-
писал в то время для «Апостолов», под названием «Клеопатра
или Мэгги Талливер» 135. «Что же нам делать со своими страстя-
ми?» — начинается статья:
Подавите их, говорят стоицизм и Средневековье: сосредоточьтесь
на созерцании добродетели, или божества, и живите тихой, одно -
образной, спокойной жизнью... Миссис Гранди отвечает иначе:
держите язык за зубами и задергивайте шторы, прежде чем пота-
кать им, — это ее Евангелие... В ответ на то и другое французские
и английские эстеты предыдущего поколения признают их и гор-
дятся ими — красиво им потакать и есть нравственность... страсти
в этой этике оцениваются эстетически, а не по их практическим
последствиям13 6.
Этим крайностям Рассел противопоставил взгляды «уитманиа-
ков» (к числу которых, как ясно из статьи, он относит и себя),
которые превыше всего ценят терпимость и здравомыслие и ко-
торые, таким образом, «соответственно поклоняются всем тем
страстям, которым подвержены физически и психически здоро-
вые мужчина или женщина — то есть великой Природе, и сты-
диться их — значит стыдиться разумного и нормального чело-
вечества»:
Поэтому они тоже, как и французы, прославляют страсть;
но, в отличие от французов, прославляют ее только тогда, ког-
да она ведет к здоровью, когда... это «здравая похоть и адекват-
ность». «Женщина, которую я люблю, знает и откровенно призна-
ет очарование ее пола», — говорит Уолт.
В этой статье он отстаивает точку зрения, что «чем сильнее
страсть, тем больше ей стоит следовать», ибо «ничего нель-
зя достичь без сильных страстей», и подавлять страсть вредно
в той же степени, в какой она сильна — то есть вредно в пер-
вую очередь для психического здоровья человека. Когда Рассел
начинает перечислять опасности подавления, становится ясно,
что его статью можно было с тем же успехом назвать «Уитмен
или Пембрук-лодж»:
44/84
129
Глава 3. ТруП в Трюме
... со временем наши желания ослабевают и умирают: мы ста-
новимся бесцельными безжизненными существами, возможно,
святыми, но совершенно неспособными к каким-либо достиже-
ниям... человек, который сопротивлялся великой страсти и не да-
вал ей хода, может возненавидеть всех, кто ей не сопротивляется,
даже там, где нет оснований для сопротивления, — такой человек
склонен боготворить боль, считать все удовольствия порочными
и в результате становится самым дьявольским человеком, какого
только можно себе представить в повседневной жизни. Страсть
никуда не денется, и если не давать ей выплескиваться, она пре-
вращается в немую ярость против тех, кто более удачлив, и при-
водит к самым ужасным нездоровым последствиям 137.
Результатом попыток подавить страсть, пишет Рассел далее
в статье, предвосхищая почти на шестьдесят лет взгляд, выра-
женный в «Сатане в предместье», «становится неразумная не-
нависть почти к каждому телу и радость причинять боль и на-
блюдать за нею» 138.
Работая над этой статьей, Рассел поведал Элис о своем сне,
в котором они поженились и Элис родила дитя, почти безбо-
лезненно: «Моя бабушка была недовольна тем, что ты легко от-
делалась от всех жизненных невзгод — она считает проявлением
поверхностной натуры не страдать как можно больше... Вот что
сказала бабушка: сначала вздох, а потом: „Она всегда легко отде-
лывается от всех жизненных невзгод — (еще один вздох) некото-
рые удачливые люди так устроены“, — и я сказал себе, что всег-
да знал, что ты великолепное животное, и гордился тем, что ты
такая удачливая... Я всегда поклоняюсь физическому здоровью
и силе, — вероятно, потому, что в своей семье я видел так много
дурных последствий их противоположности» 139.
Другим примером, подтверждающим мысль Рассела, были
тетя Агата и он сам — как в желании получить сексуальный
опыт, так и в силе ненависти, не в последнюю очередь к са-
мой Агате. Когда Элис упомянула, что принимает эвкалипт
от простуды, он запротестовал: «Мне неприятно думать, что
ты пахнешь эвкалиптом, потому что моя тетя полжизни про -
водит в этом запахе, а я ее так люто ненавижу, что мне претит
любое напоминание о нем» 14 0. Он был, как однажды заметила
Беатрис Уэбб, «прекрасным ненавистником», в чем его теория
подавления позволила ему обвинить семью и общепринятую
мораль. «Я ненавижу французов так же, как Гедда ненавиде-
ла Тесмана», — писал он Элис (Тесман был мужем Гедды Га-
блер, сухим респектабельным ученым из среднего класса, кото -
рого Гедда презирала за робость, скуку и отсутствие сильных,
славных страстей), — все их поступки раздражают меня, одно
45/84
130
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
их присутствие причиняет мне острую боль. Я полон безумных
и глупых желаний из-за подавления» 14 1.
Что это за «безумные и глупые желания», он не говорит,
но вполне в духе всего, что он писал о подавленных желаниях,
будет предположить, что они каким-то образом связаны с при-
чинением боли и даже убийством. «Чем ближе наша встре-
ча, тем будет легче, — писал Рассел Элис, — и я не сойду с ума.
Если бы это время растянулось на полгода, рискну предполо-
жить, что мне пришлось бы совершить что-то глупое в какой-то
момент» 14 2. В «Клеопатре или Мэгги Талливер» он описал «раз-
личные инстинктивные порывы», преследующие ослабленный
ум человека, пытающегося подавить свои страсти, которым ум
такого человека больше не имеет сил сопротивляться:
Поначалу это просто идеи — то немногое, что остается, тратится
на то, чтобы поддерживать их в таком состоянии, — но со време-
нем они действуют на мозг подобно безумию, и сопротивляться
им становится невозможно. Там, где, как в «Преступлении и на-
казании» Достоевского, порыв не тривиален, он порождает ярко
выраженную манию... и если какая-нибудь сильная и здоровая
страсть не заменит ту, которой сопротивляешься, эти порывы бу-
дут накатывать все чаще и настойчивее, пока, в худшем случае,
не перерастут в безумие 143.
По-видимому, он считал, что может направить все силы на то,
чтобы сохранить эти порывы «просто идеями», но, снедаемый
ненавистью и преследуемый «безумными и глупыми желания-
ми», он считал вполне реальной опасность совершить тяжкое
преступление, если продолжит подавлять их.
Встреча «Апостолов» в субботу, 3 ноября 1894 года, на кото-
рой Рассел читал «Клеопатру или Мэгги Талливер», предоста-
вила ему долгожданную возможность прервать жизнь в Париже
ради выходных в Англии. Конечно, ему еще не разрешили на-
вестить Элис, хотя взамен он договорился поужинать с сестрой
Элис, Мэри, в Лондоне в воскресенье вечером перед отъездом
в Париж. Он с восторгом вернулся в Англию, а особенно в Кем-
бридж (и, что еще важнее, к «Апостолам»).
Он взял с собой свою небольшую статью по аксиомам геоме-
трии, чтобы показать ее Уорду и передать Сэнгеру для чтения
в Клубе социальных наук. Сама статья не сохранилась, но глав-
ный ее аргумент сохранился в письме к Сэнгеру 14 4; видно, что
в каких-то отношениях Рассел уже сформулировал точку зре-
ния, которую позже разовьет в диссертации. Это было мнение,
что вопрос о том, является ли пространство евклидовым или
неевклидовым — то есть искривлено оно или нет — не может
46/84
131
Глава 3. ТруП в Трюме
быть решен априори, но априори можно установить, на осно-
ве кантовского аргумента о «необходимых признаках любого
возможного существования», что если пространство искривлено,
то его кривизна должна быть постоянной. В рамках этого огра-
ничения вопрос о том, истинны ли аксиомы Евклида или нет,
можно решить лишь эмпирически. Как и предсказывал Рассел,
статья была слишком технической для Клуба социальных наук,
но, писал он Элис, «я буду безумно рад услышать, что говорит
об этом [Уорд]. Кроме любви, его похвала для меня — самая вос -
хитительная вещь на свете» 14 5.
Статью «Клеопатра или Мэгги Талливер» «Апостолы» при-
няли хорошо, впоследствии они голосовали по вопросу «долг
или страсть?»: Мур, Марш и Дикинсон проголосовали за «долг»,
Сэнгер, Мак-Таггарт и другие — за «страсть», а сам Рассел про-
голосовал за то и другое «в зависимости от обстоятельств». Для
Рассела, однако, было блаженством просто вернуться в ряды
«Апостолов». «Это совершенно восхитительно, — писал он Элис. —
Я люблю их всех гораздо больше, чем думал раньше... Мур, хотя
он почти ничего не сказал, выглядел и вел себя так же велико-
лепно, как и всегда — я почти поклоняюсь ему, как если бы он
был богом. Я никогда не испытывал такого непомерного вос -
хищения кем-либо» 14 6. Он был счастлив находиться среди лю-
дей, уважающих теоретические занятия, и радовался, когда ему
снова и снова говорили, что он должен сосредоточиться на фи-
лософии и не отвлекаться на экономику (в Париже он задумал
написать вторую диссертацию по экономике социализма). Кро-
ме того, он был очень рад услышать от Уорда — хотя и утверж-
дал, что отнесся к этому с известной долей сомнения, — что по-
лучение «феллоушип» для него настолько гарантировано, что
не имеет значения, о чем он пишет.
На следующий день, «прекрасно себя ощущая» из-за успехов
в Кембридже, он сдержал обещание пообедать с Мэри («Мари-
хен», как ее неизменно называли в семье), прежде чем сопро-
водить ее обратно в Париж, где она собиралась учиться в Лув-
ре. Элис, похоже, даже не подозревая, с каким огнем играет,
попросила сестру поцеловать Рассела за нее. Еще до приез-
да в Англию эта мысль показалась Расселу «восхитительной»147
и он много размышлял о ней в письмах к Элис: «Мысль об этом
странно мне приятна... Я удивительно взволнован — так или
иначе причудливая мысль о передаче Марихен поцелуя требует
анализа, она сложна и запутанна». Элис, по-видимому, не про-
анализировала должным образом этот вопрос и не разглядела
потенциальных трудностей. Учитывая, что в течение двух по -
следних месяцев она получала по два письма в день на предмет
47/84
132
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
подавленных сексуальных желаний Рассела, а также учитывая,
что Мэри годами придерживалась именно того уитменовского
восхваления тела и естественного желания, которое сама Элис
считала ужасным (а также что Мэри — опять же к неодобре-
нию Элис —практиковала то, что проповедовала, бросив мужа
ради другого мужчины, а затем начав роман с еще одним муж-
чиной); учитывая все это, удивительно, что ей никогда не при-
ходило в голову задаться вопросом, какие «конфузы и сложно-
сти» могут возникнуть, если Рассел будет смотреть на Мэри как
на эрзац-версию ее самой.
Мэри была гораздо ближе, чем Элис, к расселовскому иде-
алу независимой, страстной женщины, поборницы свободной
любви и оскорбительницы общепринятой морали, о котором он
читал у Уитмена и Ибсена и который тщетно пытался увидеть
в Элис. Несколько раз в прошлом он защищал Мэри от того,
что он считал осуждающей чопорностью Элис и ее матери;
даже — а возможно, и особенно — распущенность Мэри. «Что
касается того, что она влюбляется в разных людей, — писал он
Элис, — то это вопрос темперамента, и тут уже ничего не поде-
лаешь. Против этого обычно возражают, но я никогда не мог
понять, почему постоянство — добродетель, ведь просто невоз-
можно любить людей лишь потому, что ты обязан» 14 8.
Теперь, встретив Мэри в Лондоне и отправившись с ней
в Париж, Рассел еще больше проникся к ней симпатией — и по-
чувствовал к ней влечение. У них нашлось много общего — в их
борьбе с семьями, в решимости отказаться от практической
политики в пользу творческих и интеллектуальных занятий
и (что, возможно, предвещало недоброе) в критике Элис, и те-
перь Рассел взял на себя обязанность объяснить и до некоторой
степени оправдать Мэри перед сестрой. Они так хорошо пола-
дили, что в Париже Мэри решила поселиться в том же отеле,
что и Рассел, и сняла номер так близко, что они делили одну
гостиную. «Она радуется бегству от семейной жизни, — писал
Рассел Элис, — и от той атмосферы, в которой ее не одобряют, —
я могу этому посочувствовать... Она считает, полагаю, что име-
ет право вести жизнь по-своему, и я вполне могу себе предста-
вить, как легко человеку усмотреть невеликий вред от таких
действий. Однако я рассуждаю небеспристрастно, ведь она та-
кая приятная и прекрасная собеседница в моем теперешнем на-
строении, — я правда не сомневаюсь, что все, что ты говоришь,
справедливо, только я этого не чувствую» 14 9.
Этого, с точки зрения Элис, уже было достаточно, но еще
хуже было то, что симпатия Рассела к Мэри шла рука об руку
с более резким критическим отношением к самой Элис. Кар-
48/84
133
Глава 3. ТруП в Трюме
тина жизни в гостинице с Мэри, которую описывает Рассел,
показывает их интеллектуальное наслаждение друг другом.
«Она подготовила своего Ницше, а я — своих немцев», — писал
он, тут же отметив, что они с Мэри сходятся во мнении, что
«ты действительно вполне обладаешь интеллектуальными спо-
собностями, если ты захочешь»:
Конечно, никто не воображает, что ты способна на блестящее ори-
гинальное мышление, но ты могла бы стать частью неоценимой
интеллигентной аудитории, от которой требуется много усилий
и серьезного мышления, чтобы обрести хороший вкус в мыслях.
И тогда ты сможешь критиковать мои мысли, вместо того чтобы
смеяться над хорошими и восхищаться теми, которые на самом
деле весьма посредственны 15 0.
Письма Рассела к Элис того времени настолько ужасающе бес -
чувственны, что трудно не заметить в них какую-то к ней враж-
дебность, возможно, даже обиду на то, что она так не похожа
на сестру. В первом из двух писем, которые он получил от Элис,
вернувшись в Париж, содержался рассказ о том, как ее дове-
ла до слез мысль, что они не смогут увидеться, пока он будет
в Англии, и мысль эта усугублялась тем, что он явно наслаж-
дался обществом ее сестры, а во втором она сделала храбрую,
но явно вынужденную попытку смело взглянуть на ситуацию:
«Тебе приятно завтракать там с Марихен каждое утро... наде-
юсь, она будет вознаграждена, и ты будешь вдохновлять ее.
У нее своеобразный характер, ее вдохновляют лишь молодые
джентльмены, и я ничего плохого не имею в виду» 1 51. Рассел от-
ветил на это жизнерадостно, чем показал, что он либо напрочь
глух к жалобному тону, очевидному даже во втором письме
Элис, либо совершенно равнодушен к ее чувствам:
Твое вчерашнее письмо было очень грустным — ужасно представ-
лять тебя в потоках слез. Но было непросто находиться так близ-
ко друг к другу — особенно тебе, которой приходилось просто си-
деть, пока... М’хен приехала увидеться со мной. Но я безмерно
рад твоему веселому письму сегодня утром, и оно позволит мне
без помех наслаждаться обществом М’хен. Она очень обаятельна,
тем более из-за своего полнейшего эгоизма, так как больше всего
ей нравится угождать. Я пытаюсь влюбиться в нее, чтобы скоро-
тать эти последние дни, и думаю, мне удастся не раздражаться —
она ужасный льстец.
Вчера мы весь день гуляли и разговаривали, и мне это очень
понравилось — она такая отзывчивая и милая, всегда говорит
именно то, что — правда это или нет — хочется услышать в дан-
ный момент 152.
49/84
134
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Он писал Элис, что немного сомневается, прилично ли на-
ходиться вместе с Мэри в одной гостинице, и посоветовался
на этот счет со своим начальником в посольстве: «Он немного
подумал, а потом сказал, что все в порядке, но я не говорил ему,
что у нас общая гостиная» 153. Успокоенный таким образом, Рас -
сел совершенно не переживал, что его видят с Мэри, и они поч-
ти каждый вечер ходили вместе в оперу слушать Вагнера.
Сведя таким образом Мэри и Рассела и поощряя его смо-
треть на Мэри как на свою замену, Элис, казалось, понимала,
что теперь ей ничего не остается, кроме как одобрительно или,
по крайней мере, снисходительно отвечать на неделикатно вы-
раженный восторг Рассела по отношению к ее сестре. «Я так
рада, что у тебя есть М., чтобы скоротать время, дорогой, — пи-
сала она 7 ноября. — Ты можешь влюбляться в нее сколько угод-
но, но я сойду с ума, если она обратит тебя в Ницше» 154. Однако
в дневнике она призналась, что ей больно. «Последние несколь-
ко дней я была ужасно несчастна, — писала она 9 ноября. — Я так
боюсь, что не смогу сделать Б. счастливым, я такая скучная.
Плакала». Два дня спустя: «Грустила и плакала» 155.
Тем временем Рассел неустанно информировал ее о том, как
они с Мэри сблизились и сколько времени проводят вместе:
...мы пообедали недалеко от мыса Ронд, а вернувшись домой, ку-
рили и читали Ницше, мне удалось указать Марихен на его не-
последовательность. Она, кажется, искренне интересуется фило -
софией и всегда заставляет меня говорить о ней, что мне очень
нравится.
(6 ноября)
Вчера вечером мы с Марихен ходили на «Кармен», и это было
прелестно... Скоро у нас будет вагнеровская оргия, и Марихен из-
ливала свою душу на эту тему самым восхитительным образом.
Она так мила и эмоциональна, что идеально соответствует моему
теперешнему настроению.
...Я должен закончить это письмо и начать переписывать,
а потом заеду за Марихен в Лувр и пешком дойду до Собора Па-
рижской Богоматери, пользуясь чудесной погодой. Как здорово,
что дни пролетают — они проходят так быстро.
(8 ноября)
Элис, конечно, с глубокой горечью осознавала, что в расселов-
ских описаниях времени, проведенного с Мэри, присутствует
естественность, легкость, которая резко контрастирует с тяже-
лой, глубоко серьезной и часто напряженной манерой, в кото-
рой он писал об Элис и к ней. В письмах он был почти одер -
жим Мэри, ее достоинствами, недостатками и возникшим
50/84
135
Глава 3. ТруП в Трюме
между ними сопереживанием, и с каждым днем все больше по-
ходил на влюбленного. 10 ноября он написал после полуночи,
что Мэри «только-только легла спать после долгого и интерес -
ного разговора»:
М. заставила меня говорить о сексуальной морали и моих дово -
дах, почему следует предпочесть целомудрие пороку, мне было
довольно трудно... Потом она продекламировала целый сонм
стихов, довольно хорошо — а потом мы обсудили Zeitgeist, моих
и Бог знает что еще, — и наконец, к своему удивлению она обнару-
жила, что уже половина первого... М . заинтересована во всех во -
просах, связанных с сексом, и рассказала мне многое, что я был
рад узнать... она действительно, как она сама говорит, просто го -
нится за наслаждением — только гонится за ним очень грациозно.
На следующий вечер, вернувшись из оперы, они просидели
до утра, разговаривали и курили, «а когда М. ложилась спать,
она предложила мне „сестринский поцелуй“ в лоб, на что я со-
гласился».
Еще безжалостнее было противопоставлять темы разгово -
ров с Мэри, интеллектуальную близость, которой они наслаж-
дались, с пропастью, пролегшей между ним и Элис в вопросах
теории против практики; то, как он убеждал Элис отказать-
ся от политической кампании и посвятить себя ему, помогая
в теоретической работе. В этом отношении, как он неодно -
кратно подчеркивал, Мэри его поддерживала, ее раздражение
от приверженности мужа практической политике было одной
из главных причин, по которым она ушла от него к Беренсону:
«Она думает, что если бы ты чуть больше верила в себя, то мог-
ла бы извлечь больше пользы из работы мозга... чем на собра-
ниях и в комитетах, — не говоря уже о том, что ты тогда смог-
ла бы работать со мной» 156.
На следующий день он заявил, что он целиком и полностью
на стороне Мэри в ее спорах с матерью о морали. «Не вижу ни-
чего дурного в ее образе жизни, — писал он Элис (которая, как
он хорошо знал, считала образ жизни Мэри таким же ужасным,
как и их мать), — мне кажется, он вполне хорош, учитывая ее
характер и запросы» 1 57. Изначально Мэри планировала уехать
в тот день из Парижа, но решила задержаться еще на пару дней,
очевидно, чтобы побыть с Расселом. «Похоже, ей здесь очень
хорошо, думаю, она с каждым днем все больше привязывается
комне,какиякней»:
Надеюсь, тебя не шокирует, что вчера вечером на прощание мы
повторили вчерашнюю церемонию, только вместо лба была щека.
51/84
136
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Я очень по-братски привязан к М., и мне кажется, что я знал ее
всегда — за эту неделю тет-а-тет мы очень сблизились, — и мне при-
ятно хоть как-то выразить это чувство 15 8.
Мэри наконец покинула Париж в ночь на 14 ноября, «о чем
я очень сожалею» 159, — писал Рассел Элис, которая в послед-
ней попытке сохранить самообладание написала ему: «Почему
я должна возражать против твоих поцелуев [Мэри]? Это при-
ятное и интересное переживание, если человек приятен... впол-
не можно это делать, если кажется, что это уместно» 16 0. Рассел
на это ответил, мягко говоря, нелюбезно:
Я не спрашивал всерьез, возражаешь ли ты против поцелуя: во-
прос был чисто риторический и должен был сопровождаться вос -
клицанием. Это естественное дружеское завершение вечерней бе-
седы, и если бы существовала хотя бы теоретическая возможность,
что ты можешь возражать, я, конечно, не стал бы этого делать 161.
Они с Мэри просидели до двух часов ночи, отмечая последний
вечер вместе, «разговаривая при свете камина и читая друг дру-
гу стихи» 162, и договорились снова встретиться в Париже, ког-
да 29 ноября она вернется (хотя трехмесячная разлука Рассела
с Элис завершилась 17 ноября, его работа в посольстве продол-
жалась до 1 декабря). Когда Мэри уехала, Элис посчитала, что
наконец-то может выразить свои чувства. «Я проплакала поч-
ти все утро, — писала она в дневнике 15 ноября, — но, поспав не-
долго, почувствовала себя лучше. Марихен вчера уехала от Бер-
ти» 163. Расселу она написала сердитое письмо, полное гнева,
презрения и обиды, излив на него всю ярость, которую до сих
пор подавляла и скрывала. Последнее письмо, начала она, так
унизило ее, «что я его порвала»:
С тех пор как появилась Марихен, все твои письма стали крайне
черствы, но я старалась не обращать на это внимания, посколь-
ку знала: это лишь потому, что ты счастлив и занят. Но послед-
нее показалось самым презрительным и превзошло все остальные,
и это было уже слишком... Я не обращаю внимания на твои кри-
тические замечания, дорогой, но мне не безразличны отголоски
Марихен. Ты знаешь, что она никогда не одобряла все, что меня
действительно волновало, и с той самой последней недели дома
я испытываю такое отвращение к ее нравственности и поведению,
что едва могу думать о ней без содрогания.
... Мне было очень неприятно, что ты так много пишешь
о том, чтобы я бросила практическую работу и о том, как ты бу-
дешь счастлив, когда я пойму, что могу ею не заниматься и все
равно оставаться самой собой... так раздражает, когда ты под-
крепляешь свои аргументы аргументами Марихен... ты плохо ее
52/84
137
Глава 3. ТруП в Трюме
знаешь, и я нарочно не стала писать тебе о ней на той неделе,
чтобы у тебя сложилось собственное впечатление. Против чего
я возражаю, так это против того, чтобы ты приводил ее слова
обо мне 16 4.
Письмо сослужило свою службу. Рассел тут же отказался от вся-
кой надежды, что Элис бросит практическую работу ради него
и станет его научным помощником, отказался от защиты харак-
тера и образа жизни Мэри и примирился с тем, что делит жизнь
с суровым и мрачным моралистом, преданным делу умеренно-
сти, а не с беззаботным и чувственным гедонистом, для кото-
рого удовольствия возбуждающей беседы, вагнеровской оперы
и философских размышлений важнее и ценнее, чем стремле-
ние к общественному долгу. С видом, как можно подозревать,
задумчивой покорности судьбе он сделал все возможное, чтобы
исправить ущерб, нанесенный его отношениям с Элис, написав
ей письмо, в котором просил прощения с таким глубоким рас -
каянием, на какое только был способен:
Не могу передать, как мне стыдно и горько от твоего письма —
о, как мне простить себя? Не могу понять, как я мог быть таким
дураком, писать так бесчувственно. И верно, Марихен рисова-
ла картины, которые захватили мое воображение, и я по глупо -
сти уступил им. Прости меня, любимая... Я был слеп и жесток.
Но боже мой, я все исправлю, когда мы встретимся, если что-то
можно сделать... 16 5
И так далее, и так далее, несколько страниц подряд. Он так-
же прислал Элис текст из 1400 слов, озаглавленный «Психо -
логическое объяснение», где он так же принижал себя и где
подробно излагалось, как, будучи одинок и уязвим, он был оча-
рован Мэри, «исполненной сочувствия и дружеской искренно-
сти, психологичной [и] такой очаровательной» 166, и «казалось,
что она честно и искренне озабочена твоим счастьем», так что
«я полностью отдался удовольствию ее общества».
Эта история придала романтическую окраску их долгождан-
ному воссоединению в Лондоне 17 ноября, хотя в «Автобиогра-
фии» Рассел утверждал, что «на достижение полного и окон-
чательного мира ушло минут десять» 167. Но если это и было
правдой, то лишь потому, что его покаянные письма в преды-
дущие несколько дней проложили путь к прощению, а также
потому, что в своем раскаянии он уступил Элис во всем, что
касалось ее работы, их совместного будущего, характера Мэри
и собственных моральных норм. В конечном счете, когда 13 де-
кабря 1894 года они поженились, то свадьба прошла почти ис -
ключительно на условиях Элис.
53/84
138
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Когда 20 ноября Рассел вернулся в Париж, чтобы довести
свою недолгую дипломатическую карьеру до бесславного завер -
шения, Элис и ее мать начали готовиться к свадьбе. Несмотря
на агностицизм Рассела, свадьба должна была совершиться в со-
ответствии с квакерским чином бракосочетания и проходить
в квакерском зале собраний. Элис нравились эти приготовле-
ния («Я люблю венчание, — сказала она Расселу, — и всегда меч-
тала выйти замуж именно так» 16 8), но Рассел смотрел на все это
с раздражением и отчужденностью. «Не думай, что я всерьез воз-
ражаю против религиозной церемонии, — писал он Элис 23 ноя-
бря, — просто любая церемония отвратительна, и сам факт того,
что мне приходится рекламировать самую интимную вещь,
какую только можно себе представить, отвратителен». Этот
комментарий показателен: по мнению Рассела, значение дня
его свадьбы заключалось в том, что он наконец займется сексом,
и он видел в церемонии лишь публичное объявление об этом
факте. Как он писал Элис, ему «ужасно не терпится — вот поче-
му я сижу у огня и курю — любое другое занятие отвлекает меня
от одной захватывающей темы... Но я все равно очень счастлив,
поскольку цель нетерпения так близка» 169.
Радостного предвкушения предстоящей консумации было
для Рассела достаточно, чтобы смягчить отвращение к сва-
дебным приготовлениям. Вскоре после возвращения в Ан-
глию, в начале декабря, он присутствовал на собрании «Апо-
столов», на котором Мур представил доклад под названием
«Получим ли мы удовольствие, сокрушая наши розы?» 17 0, в ко-
тором выразил, по его словам, «общепринятый взгляд на сек-
суальную мораль» 1 71, осуждая совокупление как аморальное,
если оно совершается без намерения произвести детей. До пер-
вой брачной ночи Рассела оставалось всего несколько дней,
и Мур не мог выбрать тему, более близкую его сердцу, поэтому
он признался Элис: «Я говорил совершенно откровенно и ска-
зал, что в совокуплении, где преобладает духовное, нет ниче-
го похотливого, наоборот — духовная любовь может стремить-
ся к нему как к высшему выражению единения» 172. Под конец
вечера по вопросу «Похотливо ли совокупление?» было про -
ведено голосование, причем все проголосовали «нет», кро -
ме Мура и Мак-Таггарта, который, впрочем, выступил скорее
против аргументации Мура и добавил к своему «да» замечание:
«Но похоть хороша в свое время».
Несмотря на нетерпеливое предвкушение первой брачной
ночи, Рассел не испытывал никакого восторга по поводу самой
свадьбы, и всякий раз, когда Элис спрашивала его, кого при-
гласить, кто должен быть шафером и т. д., он отвечал с полным
54/84
Глава 3. ТруП в Трюме
безразличием. Поэтому Элис и ее матери пришлось догова-
риваться с его семьей по поводу даты свадьбы и формулиро-
вок приглашений, попросить Фрэнка выступить в роли шафера
и решить, кого из родственников и друзей Рассела следует при-
гласить. Несомненно, одной из причин ужаса, с которым Рассел
смотрел на все происходящее, были страдания, которые, как он
понимал, это событие причинит его бабушке, до последнего не-
примиримой противнице этого брака. В данном случае ни леди
Рассел, ни тетя Агата, ни даже дядя Ролло не пожелали при-
сутствовать на свадьбе, и кроме Фрэнка, родственников Рассе-
ла представляли различные Стэнли, включая его дядю Люль-
фа, тетю Мод, бабушку Стэнли и графиню Эрли.
Служба, состоявшаяся в Вестминстерском зале собраний
квакеров 13 декабря, была для Рассела, как он позже признался,
ужасным опытом173. Ханна же была в восторге. В письме к Мэри
она писала, что там были «прелестные маленькие проповеди...
две молитвы и короткие промежутки молчания» 174, красоту по-
следних портила только леди Стэнли, которая использовала
паузы «для того, чтобы уронить свою палку, шаль и другие свои
вещички, и кому-то приходилось бросаться их поднимать».
Для леди Рассел это событие стало чем-то вроде проща-
ния с любимым внуком. «Теперь ты покидаешь нас ради новой
жизни, нового дома, новых связей и привязанностей», — писа-
ла она ему за несколько дней до свадьбы. С ее точки зрения, это
было поражение. Но если для Рассела это была победа, то ору-
жие, которое использовала бабушка в этой битве, гарантирова-
ло, что победа будет в лучшем случае пирровой и заставит его
больше, чем когда-либо, бояться безумия, которое обнаружи-
лось в его семье и, возможно, в нем самом. Вскоре, когда Рассел
и Элис уехали на медовый месяц в Голландию, он почувство-
вал, что наконец-то освободился от Пембрук-лоджа. Однако
в фамильном склепе по-прежнему обитали призраки маньяков,
и как бы он ни отдалился от родственников, он всегда будет
плыть с «трупом в трюме».
55/84
140
Глава 4
Целое и его части
В
ОЗМОЖНО, было неизбежно, что брачная ночь Рас-
села вовсе не походила на то «божественное» пережива-
ние, которого он так долго ждал. У них с Элис не было
сексуального опыта, и в «Автобиографии» он писал:
«Нам, как, несомненно, и другим парам, пришлось поначалу
трудно» 1. Однако «трудности мы воспринимали юмористиче-
ски и быстро с ними справились». Медовый месяц они провели
в гаагском отеле Twee Stenden, откуда Элис написала матери, что
в первый день совместной жизни они «гуляли по берегу моря
в Схевенингене под великолепные порывы ветра» 2 и «только
и делали, что все время смеялись». Рассел выбрал Голландию
в надежде, что они с Элис смогут покататься на коньках. Одна-
ко, как писала Элис, «покататься так и не получилось... но нам
есть чем себя развлечь и без этого!» 3
Известий о сексуальных успехах супружеской пары с не-
терпением ждали дома и мать Элис, и леди Рассел. «А те-
перь напиши мне какие-нибудь личные подробности, — про -
сила Ханна. — Как твои ночные рубашки, нравятся ли они тебе
так же, как пижамы? Нравятся ли Берти пижамы... кто вста-
ет первым... Мне нужны все подробности» 4. Элис подчини-
лась, отправив Ханне столько интимных подробностей, сколь-
ко осмелилась, но попросила ее сжечь письмо после прочтения.
Ханна так и сделала, но сведения, которые там содержались,
по -видимому, помогли ей успокоить леди Рассел. «Могу ска-
зать тебе по секрету, — писала Ханна Элис, — что она очень бо-
ялась, что вы не станете жить как муж и жена, но я сказала ей,
что, конечно, у вас все в порядке, и это стало для нее большим
облегчением»5. Стоит ли говорить, что это скорей принесло ей
большое разочарование, поскольку на расспросы леди Рассел,
конечно, сподвигла тщетная надежда, что внук сдержит обеща-
ние не спать с женой, которое он дал в прошлом августе. С из-
56/84
141
Глава 4. Целое и еГо часТи
вестием о вступлении в супружеские отношения последняя на-
дежда леди Рассел сохранить ее «ангельское дитя» для более
славного будущего умерла.
Проведя три недели в Голландии, Элис и Рассел отправи-
лись в Берлин. Во время путешествия, вспоминал Рассел, его
отношение к Элис необычным образом, хоть и ненадолго, пе-
ременилось: «Я так устал от любовных подвигов, что испыты-
вал к Элис одну лишь ненависть и не мог понять, зачем мне по-
надобилось жениться на ней. Но это настроение продержалось
ровно столько, сколько занял переезд из Амстердама в Берлин,
и больше никогда не повторялось» 6. Что он имеет в виду? Что
он ненавидит Элис, поскольку ее ненасытный аппетит к сексу
истощил его? В это довольно трудно поверить. Все, что гово-
рила Элис до и после свадьбы — о мужчинах вообще, об их сек-
суальных аппетитах в частности и о своем отношении к сек-
су, — скорее создавало впечатление, что она с неприязнью, если
не с явным отвращением относилась к половому акту. Гораз-
до правдоподобнее звучит идея, что «сексуальная усталость»
здесь эвфемизм «импотенции», от которой Рассел не раз стра-
дал и потом, и что он ненавидел Элис, которая не смогла по-
дарить ему сексуальное блаженство его фантазий, поскольку
(в отличие от сестры?) не возбуждала его. Фланелевые ночные
рубашки, о которых так заботливо расспрашивала Ханна, на са-
мом деле были ненавистны Расселу, хотя тогда он вряд ли при-
знался в этом Элис, — но впоследствии не раз жаловался, на-
сколько они расхолаживают.
В Берлине брак, так и не достигший тех высот пылкой стра-
сти, на которые иногда надеялся Рассел, был спасен от пре-
ждевременного краха растущим чувством товарищества и вза-
имной поддержки. Позже Рассел расскажет, что брак с Элис
«в интеллектуальном отношении был самым плодотворным
временем жизни, и я бесконечно благодарен моей первой жене
за помощь» 7. А удалось ей это, поскольку она заботилась о прак-
тических сторонах его жизни, и таким образом он мог сосредо-
точиться на интеллектуальных вопросах. То, что такой будет
их семейная жизнь, выяснилось в переписке прошлой осенью,
когда Рассел подчеркнул, что он совершенно неспособен само-
стоятельно заниматься бытовыми делами. «Хоть я и проклинаю
аристократию, — писал он в сентябре, — но она наделила меня
дурными привычками, и я не могу быть счастлив без слуг. Ког-
да я предоставлен самому себе, я впадаю в тоску и беспомощ-
ность диккенсовского детства — глупо, но факт» 8. Через месяц
он написал Элис:
57/84
142
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
В одном отношении я буду совершенно и сознательно эгоистичен
в браке — я оставлю счета, пуговицы, покупки и все такое на тебя,
поскольку ты так устроена, что можешь спокойно уделять им вре-
мя, а я трачу на них весь день, потому что они приводят меня
в отвратительное настроение 9.
Таким образом, практичность Элис, на которую они с Мэри из-
лили столько презрения в ноябре, обернулась ему на пользу.
В Берлине Рассел сформулировал для себя амбициозный
долгосрочный план обучения и письменных работ, который
объединял, в классической гегелевской манере, требования тео-
рии и практики:
Помню весеннее утро, когда я гулял в Тиргартене и планировал
написать ряд книг по философии наук, выражаясь все конкрет-
нее по мере того, как переходил от математики к биологии; еще
я думал написать ряд книг по социальным и политическим во-
просам, постепенно переходя к абстракции. Наконец, я достиг бы
гегелевского синтеза в энциклопедическом труде, посвященном
в равной степени теории и практике... Этот момент имел опре-
деленное значение: я до сих пор помню хлюпанье тающего снега
под ногами и запах влажной земли, предвещавший конец зимы 10.
Хотя Рассел, по-видимому, и не осознавал этого факта, описан-
ный им здесь гегельянский синтез мог послужить прекрасной
метафорой надежды на то, что его брак с Элис будет процве-
тать, что их явно несовместимая приверженность, с одной сто-
роны, теории, а с другой — практике могут слиться в гармонич-
ное целое.
Рассел и Элис жили в Берлине с января по март 1895 года,
причем Рассел ходил на лекции по экономике в университе-
те, и оба прилагали усилия, чтобы познакомиться с членами
социал-демократической партии, тогда самого влиятельного со-
циалистического движения в Европе. Интерес Рассела к этому
движению привлекла Элис, видевшая в социализме лучшую на-
дежду добиться избирательного права для женщин, а в социал-
демократической партии Германии — партию, которая, скорее
всего, образует социалистическое правительство. Следуя в этом
за Элис, Рассел публично и сознательно дистанцировался
от своего, аристократического происхождения. Его семья, что
вполне предсказуемо, имела связи с британским посольством
в Берлине — леди Эрминтруда Мале, жена сэра Эдварда Мале,
британского посла в Берлине, приходилась ему двоюродной се-
строй, — и если бы Рассел и Элис захотели, они могли бы вести
в Берлине светскую жизнь, встречаясь с титулованными пред-
58/84
143
Глава 4. Целое и еГо часТи
ставителями британской и немецкой социальной элиты. Одна-
ко на первом же обеде в посольстве Элис упомянула, что они
ходили на социалистическое собрание, и с этого момента их
перестали уважать в высшем свете, а первый обед в посольстве
стал и последним. Отнюдь не возмущенная этим оскорблением
чувств истеблишмента, леди Рассел в данном случае поддержа-
ла Рассела и Элис. «Ведь это был общественный вопрос, — писал
позднее Рассел, — а по всем общественно-политическим вопро-
сам мы могли твердо рассчитывать на их с тетей Агатой либе-
ральную позицию» 11.
В конце марта Рассел и Элис уехали из Берлина во Флорен-
цию, где остановились у Мэри. «Берти и Элис выглядят очень
счастливыми, — написала Мэри Ханне. — Я заметила, что на нее
очень повлиял его образ мыслей, но это естественно, ведь он
правда очень умный. Сейчас они завтракают в столовой, и вре-
мя от времени я слышу взрывы смеха» 12. С другими адресата-
ми она не старалась так скрыть снисходительность к младшей
сестре. «Мы называем ее „прогрессирующей консервативно-
стью“, — писала она Герману Обристу, — но я верю, что под ру-
ководством Берти она сможет вырасти как личность. Я уже
вижу кое-какие признаки этого» 13. В дневнике она записала, что
по вечерам они развлекали друг друга беседой и чтением — на-
пример, Рассел читал «Книгу Иова» и «Освобожденного Про-
метея» — развлечение, которое, по ее мнению, больше подходи-
ло ей самой, чем ее менее интеллектуальной сестре:
Бедняжка Элис так скучает, ее клонит ко сну от всех этих разго -
воров и чтений, и она то и дело поглядывает на часы и пытается
взбодриться, думая о чем-то своем 14.
После Флоренции Рассел и Элис отправились путешествовать
по Адриатическому побережью, останавливаясь в Пезаро, Ур -
бино, Равенне, Римини и т. д . «Все это вспоминается как очень
счастливое время», — вспоминал позже Рассел:
Италия, весна, первая любовь, — в такой обстановке возликовал бы
и самый большой брюзга. Мы купались в море нагишом, потом
ложились на песок обсыхать — развлечение было рискованное, по -
тому что в любую минуту мог появиться полицейский, обходив-
ший дозором берег для проверки, не добывает ли кто соль из мор-
ской воды, уклоняясь тем самым от солевого налога. По счастью,
мы ни разу не попались 15.
Вернувшись в Англию в начале лета, они переехали на Пятнич-
ный холм, где Рассел сел за диссертацию, которую должен был
59/84
144
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
представить в августе. Сама диссертация не дошла до наших
дней, хотя часть ее сохранилась в виде статьи «Логика геоме-
трии» 16, опубликованной в журнале Mind в январе 1896 года, —
самой первой философской публикации Рассела. Она пока-
зывает, что центральный аргумент в диссертации примерно
соответствует позиции, которую Рассел выразил в письме Сэн-
геру прошлой осенью: что вопрос о том, является ли простран-
ство евклидовым или неевклидовым, чисто эмпирический,
но Кант был прав в том, что некоторые свойства пространства
априорны, и одно из таких свойств Рассел обозначил в письме
Сэнгеру, а именно, что если пространство искривлено, то его
кривизна должна быть постоянной.
Аргумент Рассела в пользу этого базируется на том, что он
назвал «аксиомой конгруэнтности» или «аксиомой свободной
подвижности»: пространство должно быть таким, чтобы не-
подвижные тела, геометрические фигуры, могли по нему пе-
ремещаться, не изменяя своих геометрических свойств. Так,
например, если нарисовать треугольник на поверхности сфе-
ры, то можно представить себе, что этот треугольник движет-
ся по поверхности довольно легко, не деформируясь. Это про-
исходит потому, что хотя поверхность сферы и искривлена, она
искривлена равномерно, так что одна часть ее пространства
в точности такая же, как и другая. Но теперь рассмотрим по-
верхность яйца: если нарисовать треугольник на толстом конце
и представить, как этот треугольник скользит по поверхности
яйца к тонкому концу, можно увидеть, что он больше не бу-
дет совпадать с поверхностью, поскольку пространство на обо-
их концах различно — другими словами, кривизна поверхности
яйца не равномерна.
Главным тезисом в диссертации Рассела было то, что физи-
ческое пространство не может походить на поверхность яйца,
его кривизна не может изменяться от точки к точке. Это впол-
не правдоподобно и даже могло бы считаться банальностью,
если бы не тот факт, что, согласно теории относительности, фи-
зическое пространство подобно поверхности яйца, кривизна ко-
торого увеличивается в соответствии с гравитационными сила-
ми под воздействием больших плотных масс. Таким образом,
ранняя теория геометрии и пространства Рассела в настоящее
время считается одной из немногих философских теорий, кото-
рую полностью опровергает наука. В свете этого Рассел в после-
дующие годы был довольно строг к своей «глупой» 17 ранней те-
ории и не позволял ее перепечатывать, хотя на самом деле она
имеет впечатляюще тонкое и интересное (пусть и неверное) фи-
лософское обоснование.
60/84
145
Глава 4. Целое и еГо часТи
Конечно, именно так диссертацию восприняли экзаменато-
ры Рассела, Уайтхед и Уорд. В октябре Рассел на втором этапе
процесса выбора должен был поехать в Кембридж сдавать экза-
мены на феллоушип, включавшие в себя написание общего эссе
и двух математических работ. В письме к Элис 2 октября, после
эссе, он выразил уверенность в своей работе и в шансах на из-
брание. Неделю спустя, однако, сообщил об удручающем разго-
воре с Уайтхедом по поводу его диссертации:
Он говорит, что они с Уордом... не соглашаются почти
ни с какими взглядами, которые я отстаивал; Уорд также посчи-
тал мою метафизику и психологию довольно слабыми — таковы
и мои шансы, подумал я, когда Уайтхед рассказал мне... Подозре-
ваю, я не очень силен в философии 18.
Уайтхед, явно довольный собой, сказал Расселу позже, что
Уорд и Сиджвик больше недовольны диссертацией, чем он, от-
чего Рассел написал Элис: «Я сделал самый мрачнейший вы-
вод». На следующий день должно было состояться объявление,
и Элис приехала в Кембридж, чтобы поддержать Рассела мо-
рально. Рассел был настолько убежден, что его не выберут, что
они с Элис наблюдали за цроцедурой из его окна. Как Элис рас -
сказывала потом своей подруге Мэри Гвинн:
Директор и экзаменаторы спорили три с четвертью часа, потом
они прошли под дождем через двор, старый Сиджвик побежал
за ними (он всегда бегает, это полезно для его печени) к часов-
не и вошли через старые двери. Там святые духи открыли имена
четырех феллоу, и их объявили толпе, ожидавшей снаружи под
моросящим дождем. Конечно, мы лишь видели волнение, ниче-
го не слышали, но друзья Берти вскоре прибежали все ему сооб-
щить 19.
Конечно, в успехе Рассела не было никаких сомнений, и Уайт-
хед позже извинился за суровость своей критики, сказав с улыб-
кой, что тогда он в последний раз мог говорить с Расселом как
с учеником.
Важность этого феллоушипа состояла в том, что он убедил
Рассела: по мнению самых влиятельных людей, он разбирает-
ся в философии и поэтому имеет право посвятить себя ей. Фел-
лоушип действовал в течение шести лет и давал небольшую
стипендию, которую Рассел передал недавно созданной Лон-
донской школе экономики. Что же касается сопутствующих
обязательств, то они были настолько незначительны, что поч-
ти незаметны. Рассел не был обязан читать лекции или прово-
дить занятия, ему не нужно было жить в колледже или даже
61/84
146
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
в Кембридже. Это ни в коем случае не было «работой», хотя как
признание его способностей это было чрезвычайно важно для
избранного им призвания.
Хотя Расселу не терпелось приступить к философской рабо-
те, он — из уважения как к своему гегелевскому плану синтеза те-
ории и практики, так и к пожеланиям Элис — посвятил следую-
щие полгода главным образом политическим вопросам.
Это был период, в течение которого он теснее всего сблизил-
ся с Сидни и Беатрис Уэббами и Фабианским обществом (к кото-
рому, однако, он официально присоединился лишь в 1897 году,
когда философия почти полностью вытеснила из его интере-
сов политику). Фабианское общество, в состав которого, по-
мимо Уэббов, входили Джордж Бернард Шоу, Герберт Уэллс
и Грэм Уоллес, было основано в предыдущем десятилетии для
пропаганды социализма. Назвали его в честь римского полко-
водца Фабия Кунктатора, который во время Второй Пуниче-
ской войны избегал генерального сражения с карфагенянами
Ганнибала, предпочитая стратегию непрерывного преследова-
ния. Точно так же фабианцы выступали за постепенный пере-
ход к социализму и занимались пропагандой демократических
социалистических мер, а не подстрекательством к революции.
Соответственно, они выпустили ряд очерков, брошюр и книг,
содержащих тщательные исследования условий жизни рабоче-
го класса, и выступали за расширение избирательного права для
трудящихся и создание государства всеобщего благоденствия,
чтобы обеспечить определенную меру экономической справед-
ливости.
В 1894 году Уэббы заслужили репутацию руководителей это-
го движения после публикации их «Истории профсоюзного
движения», и несколькими годами позже укрепили ее благода-
ря публикации их второй совместной книги «Промышленная
демократия». Как поклонники, так и недоброжелатели их одно-
временно уважали и высмеивали за усердие, самоотверженность
и суровую преданность долгу. (Когда Рассел узнал, что его мать
знала Беатрис Уэбб и ее сестер в юности и отзывалась о них как
о «бабочках-однодневках» 20, он отметил, что сразу же «ощутил
огромное уважение к матери: какой требовательностью нужно
было обладать, чтобы счесть миссис Уэбб ветреной особой!»)
Рассел познакомился с Уэббами вскоре после их женить-
бы в 1892 году, когда они приехали навестить Пирсолл Смитов
на Пятничном холме. Бывший муж Мэри, Фрэнк Костелло, был
убежденным фабианцем и близким другом Уэббов, и благодаря
ему вся семья, особенно Логан, вошла в круг Уэббов. При пер -
вой же встрече Рассел проникся симпатией к Беатрис, но к Сид-
62/84
147
Глава 4. Целое и еГо часТи
ни отнесся высокомерно, с презрением. В отличие от Беатрис,
которая происходила из haute bourgeois *, Сидни родился в при-
городе и принадлежал к низшему среднему классу, и Рассел сра-
зу заметил его акцент «кокни» и тревогу во взгляде, когда он
оглядывал стол в поисках подсказки, какой столовый прибор
взять. Когда он сказал бабушке, что познакомился с Сидни Уэб-
бом, она отнеслась к этому с еще более решительным снобиз-
мом. Она сказала, что слышала лекцию Уэбба в Ричмонде и по-
думала, что он «не совсем...» 21
«Не совсем что?» — спросил Рассел.
«Не совсем джентльмен по мыслям и манерам», — сказала на-
конец леди Рассел.
Осенью 1895 года Рассел еще ближе подошел к орбите Уэббов,
отчасти из-за того, что жил совсем рядом. После свадьбы Уэб-
бы переехали на Гросвенор-Роуд, 41 (дорога, идущая вдоль реки
в Пимлико, теперь называется Миллбэнк), по соседству с Фрэн-
ком Костелло, который жил в доме номер 40, и через несколь-
ко домов от городского дома Пирсолл Смитов в доме номер 44,
где Рассел и Элис останавливались всякий раз, когда бывали
в Лондоне. В то время Уэббы были заняты созданием Лондон-
ской школы экономики и попросили Рассела прочитать один
из его первых курсов лекций — курс из шести речей о немецкой
социал-демократии.
Для того чтобы изучить вопрос — и дать Элис еще одну воз-
можность встретиться с лидерами социал-демократической
партии, а также изучить роль феминизма в немецкой социал-
демократии и «женский вопрос» в Германии в целом — Рас -
сел и Элис вернулись в конце 1895 года на два месяца в Бер-
лин. Незадолго до отъезда восхищение Рассела семьей Пирсолл
Смитов, и особенно Ханной, значительно поутихло, когда он
увидел, как она относится к неверности своего мужа и с какой
злостью с ним обращается. Роберт к тому времени отдалил-
ся от семьи, за исключением брата Горация, и их отношения
с Ханной, и так напряженные в течение многих лет, оконча-
тельно испортились, когда он завел любовницу, «элегантную
подругу», как называла ее Ханна, которая жила на другом бе-
регу Темзы в Ламбете. По словам Барбары Стрейчи, праправ-
нучки Ханны и Роберта и автора истории семьи Пирсолл
Смит: «Когда Роберт был в Лондоне, каждое утро можно было
* Класса высокой буржуазии (фр.) — Прим. пер.
63/84
148
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
наблюдать, как он идет к ней через Воксхоллский мост,
в то время как Ханна и Элис прячутся за занавесками и пока-
зывают друг другу на него в чисто женской ярости» *. Роберт
думал, что семья ничего не знает о его романе, и несколько не-
брежно рвал письма, которые получал от любовницы, и бросал
их в корзину для бумаг. Пока его не было, Ханна складывала ку-
сочки и читала письма Элис и Логану под взрывы смеха.
Рассел испытывал отвращение к этому грубому и унизитель-
ному поведению, теперь он пришел к убеждению, что не зна-
ет «никого хуже нее» 22. Элис, однако, презирала отца почти
так же, как Ханна, и, по словам Рассела, «безмерно почитала
свою мать, преклонялась перед ней и как перед воплощенной
праведностью, и как перед кладезем мудрости» 23. И здесь, как
и во многих других случаях, симпатии Рассела совпадали с сим-
патиями Мэри, которая любила отца и сочувствовала ему и ис -
пытывала такое же отвращение к самодовольной мстительности
Ханны и Элис, от которых она тоже заметно отдалилась. Од-
нажды, когда Мэри случилось остановиться на Пятничном хол-
ме, она написала Беренсону в отчаянии от «глупости и скуки» 24
окружающих: «Невозможно говорить — скука банальностей, ко-
торые мы все произносим — тщеславие и слабость всех нас. Это
ужасно. Берти — единственный, кто мне по-настоящему нравит-
ся и с кем я могу поладить».
Это был год, когда судили и заключили в тюрьму Оскара
Уайльда, и если Ханна переживала, что наказание Уайльда бу-
дет недостаточно суровым, и утверждала, что его случай дока-
зывает, насколько мудра идея кастрировать всех мужчин, Мэри
писала в своем дневнике о том, как огорчает ее обращение
с «бедным Оскаром» 25 (так она называла его, так же как часто
называла Роберта «бедным отцом»): «Ужасно подумать, что он
должен чувствовать». В письмах и в других сочинениях Рассел
хранит любопытное молчание о деле Уайльда, которое летом
1895 года было у всех на устах и в мыслях — но, думаю, можно
с полной уверенностью предположить, что он скорее разделял
отношение Мэри, чем позицию Ханны. Что касается Элис, тут
ничего нельзя сказать точно.
Отвращение Рассела к Ханне и непоколебимая предан-
ность Элис и ей, и всему, что она отстаивала, были, как он пи-
шет в «Автобиографии», одной из причин, почему его чувства
* Strachey, Remarkable Relations: The Story of the Pearsall Smith Family, p. 184. Рассказ
Стрейчи ясно показывает, что воспоминания Рассела об унижении Роберта
Ханной относятся к октябрю 1895 года, а не к более позднему времени, как
можно подумать, читая его «Автобиографию».
64/84
149
Глава 4. Целое и еГо часТи
к Элис переменились: «Порой я пытался поговорить с Элис
о матери, но разговора не получалось. Однако в конце концов
ужас, который внушала мне эта особа, хоть и в малой степени,
но все же передался ее почитателям, не исключая Элис» 26. Кон-
текст, в который помещены эти замечания, заставляет думать,
что этот ужас от Элис возник примерно к 1901 году, но на са-
мом деле его воспоминания о том, как Ханна относилась к ро-
ману Роберта с любовницей, относятся к осени 1895 года, перво-
му году их брака.
В ноябре того же года Рассел и Элис уехали в Берлин, где
в течение следующих двух месяцев у них было достаточно воз-
можностей самим оценить природу социалистического дви-
жения и репрессивность правительства кайзера. Они присут-
ствовали на многих социалистических собраниях, и их тепло
встретили лидеры социал-демократов Август Бебель и Виль-
гельм Либкнехт, правда, последнего заключили в тюрьму во вре-
мя их визита, когда немецкая полиция решила вновь принять-
ся за подавление социалистической агитации. Эти репрессии
привели Рассела в ужас, так что лекции, написанные им на ос -
нове этой поездки (которые в конце 1896 года превратились
в его первую книгу «Германская социал-демократия»), касают-
ся не столько того, что англичане могли бы узнать от немецких
социалистов, сколько того, чему бы немцы — как правительство,
так и социалисты — могли научиться у британского либерализ-
ма. В статье под названием «Германская социал-демократия как
урок политической тактики», которую Рассел представил Фаби-
анскому обществу по возвращении из Берлина, он утверждал,
что и «сектантская нетерпимость» марксистов, и реакционное
рвение полиции возникли из-за того, что «передовой либерал,
каким мы его знаем дома, почти не существует в Германии» 27.
И это, утверждал он, показывает мудрость союза между соци-
алистами и либералами, приверженными и демократии, и эко-
номической справедливости.
Курс его лекций был написан в том же духе. Как он выра-
зился в предисловии ко второму изданию, опубликованному
в 1965 году: «Я писал эту книгу с точки зрения ортодоксально-
го либерала». Курс начинается лекцией, посвященной теорети-
ческому анализу марксизма, в которой Рассел отвергает почти
все экономические теории Маркса и доктрину исторического
материализма и подчеркивает, что марксизм следует понимать
как религию — ложную, но вдохновляющую. Последующие лек-
ции посвящены истории немецкого социал-демократического
движения, подчеркивают значение Фердинанда Лассаля и рез-
ко критикуют немецкие власти, особенно тиранические методы
65/84
150
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
немецкой полиции. В заключение Рассел пишет, что если
социал-демократы придут к власти «со своими идеалами как
они есть и без предварительной и постепенной подготовки
на деле» 28, то они будут опасны, ибо станут, «подобно якобин-
цам во Франции, проводить всевозможные глупые и гибель-
ные эксперименты». Таким образом, урок заключается в том,
что демократические социалисты, не связанные догматической
марксистской теорией, должны работать с прогрессивными ли-
бералами, а правительства должны проводить либеральную по-
литику и демонстрировать «дружелюбие к рабочим классам,
или, скорее, общую справедливость и общую гуманность», так
что отвратительное представление о неизбежности классовой
борьбы должно «находить меньше признания и меньше основа-
ний в поведении правителей» 29.
Как вклад в политическую и экономическую теорию, «Гер-
манская социал-демократия» почти осознанно написана как
работа одаренного и хорошо информированного любителя;
в качестве первого шага на пути Рассела к гегелевскому синте-
зу между метафизической теорией и практической политикой
она неубедительна. Но его общий взгляд на относительные до-
стоинства марксизма и либерализма выдержал испытание вре-
менем на удивление хорошо, и его, можно сказать, полностью
подтвердила политическая история XX века. Однако больше
всего впечатляет в этой книге то, что она была написана, ког-
да Рассел думал совсем о другом. Когда книга была опубликова-
на, он писал: «Но это не вызвало у меня воодушевления, так как
я решил посвятить себя философии математики» 30.
Даже читая лекции, почти все время Рассел думал не о по-
литике, а о математике. Стаут попросил его опубликовать
в Mind31 рецензию на книгу французского философа и историка
науки Артура Ханнекена «Атомизм в науке», озаглавленную Es-
sai critique sur l’hypothèse des atoms dans la science contemporaine. Этой
рецензии Рассел посвятил много времени и сил, и она оказа-
ла большое влияние на его философское развитие в течение не-
скольких последующих лет. В книге говорится, что наука поко-
ится на фундаментальном противоречии: требовании, с одной
стороны, представлять все атомистически — как ряд дискрет-
ных, количественно исчисляемых «вещей», —чтобы можно было
применить математику, а с другой стороны, на необходимости
признать, что в природе существуют вещи, которые не состо-
ят из дискретных, атомистических компонентов, а скорее не-
прерывны. Например, движение — это непрерывный путь объ-
екта через пространство и время, но, если мы хотим измерить
скорость, нам нужно разбить эту непрерывность на дискретные
66/84
151
Глава 4. Целое и еГо часТи
«бесконечно малые» величины и делать вид, что при этом ни-
чего не теряется.
В какой-то степени в критике Ханнекена он повторяет про-
тиворечия в дифференциальном исчислении, которые епископ
Беркли приводил в XVIII веке в своей знаменитой полемике
против Ньютона, «Аналитик», где он высмеивал исчисление
Ньютона за его теорию «бесконечно малых величин», за утверж-
дение, что нечто, если оно достаточно мало, можно рассматри-
вать как ничто и все же использовать в вычислениях. Что это
за «бесконечно малые»? — усмехался Беркли. Разве мы не можем
назвать их «призраками исчезнувших качеств»? В целом, кни-
гу Ханнекена тоже можно считать пересказом и подтверждени-
ем старой идеи, что анализ в какой-то степени всегда фальси-
фикация.
Одной из причин, почему книга Ханнекена вдохнула новую
жизнь в эти старые идеи и тем самым определила повестку фи-
лософского мышления Рассела, была критика нескольких не-
давних попыток математиков-теоретиков преодолеть эти про-
тиворечия, в частности Георга Кантора, который, разработав
целую новую систему «бесконечных чисел», утверждал, что мо-
жет представить континуум численно. «Критика работ Кантора
кажется мне здравой и хорошей» 32, — отметил Рассел на полях
книги Ханнекена, однако, пусть он и считал, что работа Канто-
ра ошибочна, ему все же было любопытно узнать — чему не нау-
чили его на занятиях по математике в Кембридже, — что к этим
философским проблемам по крайней мере обратились матема-
тики, и он был достаточно заинтригован, чтобы внимательно
изучить работу Кантора. Поэтому, читая лекции о немецкой
социал-демократии, он каждый день ходил на Гросвенор -Роуд,
44, «читать Георга Кантора, которого тщательно штудировал»33.
Когда он закончил читать курс, они с Элис переехали в не-
большой дом неподалеку от Пятничного холма под названием
Миллхангар, и Рассел уволился, чтобы сосредоточиться на фи-
лософской работе. Незадолго до их переезда в новый дом Мэри
записала в дневнике интересный разговор вчетвером, состояв-
шийся на Пятничном холме:
Вчера вечером мы признались друг другу в своих амбициях. Бер-
ти признался в скромном желании написать «диалектическую ло -
гику всех наук и этику, которую можно применить к политике».
Следом Элис призналась, что надеется, что ей удастся сблизить
женское движение и социализм. Бернард, кажется, собирается
писать о психологической эстетике изобразительного искусства.
Мои желания взлетели не выше написания классического руко -
водства по картинам в Лувре34.
67/84
152
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Амбиции Рассела в то время направляла концепция фило-
софии, представленная Мак-Таггартом в его «Исследованиях
диалектики Гегеля», опубликованных весной 1896 года. Мак-
Таггарт уделял основное внимание взаимосвязи всего в мире,
как это понималось в философии Гегеля. Обособленность, со -
гласно этому учению, есть иллюзия; это показывает диалек-
тика, идущая от низших категорий рассудка — таких, как про-
странство, время и материя — к высшим, к Абсолюту. Только
этот последний независим и реален, и только он рационален;
все низшие категории опутаны противоречиями, которые раз-
решаются последовательным синтезом, пока не достигнешь Аб-
солюта. В этом взгляде встречаются логика и религия, ибо логи-
ка этой диалектики показывает нам, что «вся действительность
рациональна и правдива» 35, «высшая цель философии состоит
в том, чтобы указать нам на природу совершенной гармонии,
полное содержание которой еще не вошло в наши души, чтобы
мы могли его постичь» 36. «Всякая истинная философия должна
быть мистической, — заявляет Мак-Таггарт, — не только в мето-
дах, но и в окончательных выводах» 37.
Размышляя так, Мак-Таггарт дает вдохновляющую надеж-
ду, питавшую честолюбие, в котором Рассел признался Мэри,
надежду на то, что нечто подобное религии Спинозы можно
вывести при помощи неоспоримых рассуждений. Рассел наме-
ревался облачить в плоть скелет взгляда Мак-Таггарта на ди-
алектику, показать противоречия, посредством которых мож-
но перейти от математики к физике, от физики к метафизике,
а оттуда к пониманию Абсолюта. В рамках этого плана его ра-
бота по геометрии будет первым шагом, он покажет, что геоме-
трия запуталась в противоречиях, которые она не может раз-
решить и для разрешения которых требуется диалектический
сдвиг в физику. Тогда станет очевидно, что физика противо-
речива, как показывал Ханнекен, и, следовательно, нуждается
в диалектическом переходе к метафизике. И так далее, до тех
пор, пока не будет воспринята и понята истина спинозистской,
монистической концепции мира.
Эта концепция философии диаметрально противоположна
той «аналитической философии», которую позднее принял Рас-
сел и с которой он теснее ассоциируется. Согласно этой концеп-
ции, на логический анализ (в противоположность синтезу) смо-
трели с недоверием, и открытие противоречий в математике
подразумевало не то, что математику следует строить на более
надежных основаниях, а то, что она изначально несовершенна
как инструмент понимания реальности. В то время Рассел счи-
тал философию выше математики в качестве инструмента по-
68/84
153
Глава 4. Целое и еГо часТи
нимания природы математики, поскольку противоречия, от ко-
торых математики отмахивались, философы выносили на свет.
Летом 1896 года эти взгляды были выражены в статье «О не-
которых трудностях непрерывных величин» *, где он обсуж-
дал «трудности континуума, [которые] испытывали философы
и избегали математики, с их все более слабым анализом», с це-
лью показать, «что математики рискуют забыть»,
... ч то философские антиномии в этой области аналогичны мате-
матическим ошибкам. Эти ошибки, как по крайней мере мне ка-
жется, пронизывают все исчисления и даже более сложные спосо -
бы сбора данных Кантора38.
«Математическими ошибками», которые Рассел хотел приве-
сти в качестве примеров, были хорошо известные противоре-
чия в понятиях непрерывности, бесконечно малых величин
и бесконечного, как они понимались традиционно; в поняти-
ях, которые, как он узнал в течение следующих нескольких лет,
были либо устранены, либо им дали более строгие определе-
ния в новой математике. Конечно, превращение из гегельян-
ского философа в аналитика было обусловлено в первую оче-
редь его растущим пониманием этих технических достижений,
которые в конечном счете убедили его, что математики вне-
сут больший вклад в философию математики, чем философы,
а также что анализ, а не синтез — лучшее средство достижения
истины. На данный момент, впрочем, Рассел все еще был убеж-
ден в превосходстве гегелевской метафизики над математикой
и считал, что может опровергнуть подход Кантора к проблеме
непрерывности, который он позже провозгласит одним из ве-
личайших достижений современной мысли, заметив: «Транс-
финитные числа Кантора... невозможны и противоречивы
сами по себе» 39.
Конец лета Рассел посвятил переписыванию диссерта-
ции в книгу, которую он озаглавил «Об основах геометрии».
В этой новой форме работа теперь заканчивалась утверждени-
ем, что противоречия, присущие понятию пространства, тре-
буют перехода к физике и таким образом прокладывают путь
к запланированной диалектической трактовке всех наук. Рас-
сел также добавил более подробный исторический раздел о раз-
витии неевклидовой геометрии, который увенчался подробным
* См. Collected Papers 2, pp. 44–58. Рассел, по -видимому, написал эту статью для
последующей публикации в Mind, но отказался как от статьи, так и от своих
планов опубликовать ее после того, как его перестали удовлетворять выра-
женные в ней взгляды.
69/84
154
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
философским изложением сравнительно нового предмета
«проективной геометрии», разновидности геометрии, изучаю-
щей геометрические фигуры качественно, а не количественно;
другими словами, она не имеет никакого отношения к разме-
ру фигур, с которыми она имеет дело. Собственно говоря, она
имеет дело вообще не с фигурами, а скорее с совокупностью то-
чек. Таким образом, она более общая и абстрактная, чем дру-
гие формы геометрии, и, как утверждает Рассел, более фунда-
ментальная. Действительно, то, что было верно, как утверждал
Кант, для евклидовой геометрии — что она обязательно истин-
на и что ее истинность — необходимое условие всякого возмож-
ного опыта, — так же верно, как утверждает Рассел, и для проек-
тивной геометрии.
Рассел передал книгу своему издателю Cambridge University
Press в начале октября 1896 года, за несколько дней до сво-
ей трехмесячной поездки в Америку, где он собирался встре-
титься с семьей Элис и прочитать курс лекций на основе кни-
ги в колледже Брин-Мар и в Университете Джонса Хопкинса.
Более того, он мог совместить приятное с полезным, посколь-
ку оба курса лекций организовали члены семьи Элис: ее двою-
родная сестра Кэри Томас, президент колледжа Брин-Мар, и ее
дядя (отец Кэри), доктор Джеймс Томас, профессор Универси-
тета Джонса Хопкинса. Они отплыли 3 октября, и первым де-
лом в Америке посетили дом Уолта Уитмена в Кэмдене, штат
Нью-Джерси.
Уитмен всегда представлялся Расселу символом сексуальной
откровенности, и это паломничество, несомненно, в какой-то
степени было утверждением его веры. Когда они приехали
в Брин-Мар, Элис, к ужасу своей двоюродной сестры — что было
довольно странно, учитывая ее отношение, например, к отцу
и сестре, — вела со студентами беседы в пользу свободной люб-
ви. Она также говорила об умеренности и избирательном пра-
ве женщин, но именно то, что она поддерживала свободную лю-
бовь, запомнилось лучше всего и надолго, и именно поэтому
Рассела никогда больше — по крайней мере, во время президент-
ства Кэри Томас — не приглашали в Брин-Мар. Рассел произвел
гораздо меньшую сенсацию. Кроме лекций по геометрии, он
произносил речи о «социализме как достижении личной свобо-
ды», но, как он признался дяде Ролло, «сомневаюсь, что обращу
кого-нибудь, так как американцы, кажется, гораздо враждебнее
относятся к социализму, чем англичане» 40.
Несмотря на готовность Элис публично шокировать обще-
ственные нравы речами о свободной любви, ни она, ни Рассел,
конечно, никогда ее не практиковали. Для Рассела, однако, ви-
70/84
155
Глава 4. Целое и еГо часТи
зит в Штаты был отмечен целым рядом интрижек, которые еще
больше укрепляют нас в мысли о том, что даже в самом начале
он не был доволен своим браком. В Брин-Маре, например, он
возобновил знакомство с Хелен Томас, младшей сестрой Кэри,
с которой недолго виделся в Париже. В «Автобиографии» он пи-
шет лишь, что «был влюблен»41 в Хелен «несколько лет» и «раза
два я просил ее поцеловать меня, но она не соглашалась». В не-
опубликованной заметке, однако, он признавался, что «более
или менее влюбился в Хелен, но она не давала нашим отноше-
ниям сойти с правильной колеи» 42. Много лет спустя он сказал
ей, что из-за нее он познал все, что ему известно о неразделен-
ной любви. С лучшей подругой Хелен, Люси Доннелли, препо-
давательницей английского языка в Брин-Маре, Рассел завязал
дружбу, в которой не было и намека на секс, продолжавшуюся
до ее смерти в 1948 году.
Спустя много лет после смерти Люси, в 1965 году, четвер -
тая и последняя жена Рассела, Эдит, хорошо знавшая Люси
в Брин-Маре, написала о ней биографический очерк, в котором
утверждала, что Люси влюбилась в Рассела. Однако она отказа-
лась от своих утверждений после того, как их оспорил сам Рас -
сел. Рассел, очевидно, смотрел на Люси скорее как на наперсни-
цу, чем как на потенциальную любовницу, и — особенно после
ее визита к Расселам осенью 1903 года — написал ей несколько
самых откровенных и личных писем. Возможно, именно тот
факт, что он не испытывал к ней сексуального влечения, позво-
лил ему добиться в письмах к ней такой честности в самоанали-
зе, какой он мог достичь только в личных дневниках.
Однако бесспорно сексуальным по своей сути было влече-
ние Рассела к другой молодой женщине из Брин-Мара по име-
ни Милдред Минтерн, с которой он открыто флиртовал как
в этот раз, так и годы спустя, во время ее частых визитов в Ан-
глию. Еще более романтически был заряжен его интерес к очень
красивой молодой бостонской аристократке Салли Фэрчайлд,
с которой он познакомился ближе к концу этой поездки в Аме-
рику, когда они с Элис посетили Бостон. Рассел флиртовал
с ней, когда она несколько лет спустя приехала в Англию, что,
как он признавался позже, «произвело на меня глубокое впе-
чатление» 43.
В Бостоне Рассел и Элис нанесли визит Уильяму Джейм-
су, что было ознаменовано проявлением бессмысленной чест-
ности44 со стороны жены Джеймса, которая в ответ на предло-
жение Расселов посетить ее и мужа написала: «Мы будем очень
рады вас видеть», а слово «очень», как будто ее настигла запо-
здалая мысль, было перечеркнуто.
71/84
156
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Самым важным и длительным интеллектуальным результа-
том этой поездки было знакомство Рассела с математиками, ко-
торые кое-что знали о достижениях в теории математики, осо -
бенно в анализе, во второй половине XIX века:
...общение с американскими учеными, особенно математика-
ми, привело меня к осознанию, что Германия превосходит Ан-
глию почти во всех научных вопросах. Против моей воли в ходе
моих путешествий вера в то, что все, что стоит знать, уже извест-
но в Кембридже, постепенно испарилась 45.
Позже он говорил, что именно в Америке впервые услышал
о Карле Вейерштрассе, немецком математике, чье имя более
всего было связано с движением за большую строгость в основах
математики, в конечном счете решившем, по мнению Рассела,
проблемы, которые он в то время считал доказательством мета-
физики Гегеля. О Вейерштрассе почти наверняка ему сообщи-
ли Фрэнк Морли и Джеймс Харкнесс, два математика: получив
образование в Кембридже, они обучились и новой математике,
которую теперь преподавали в Америке, Морли — в Хаверфор -
де, а Харкнесс — в Брин-Маре.
Через несколько лет после визита Рассела в Брин-Мар,
в 1898 году, Морли и Харкнесс опубликовали учебник «Введе-
ние в теорию аналитических функций», который, критикуя
другие английские учебники за то, что в них «мало или совсем
ничего не говорится о» недавних открытиях в теории матема-
тики, стремился познакомить студентов с теорией функций,
как она была пересоздана Вейерштрассом. Важной ее особенно-
стью был так называемый метод эпсилон-дельта, показавший,
как обращаться с непрерывностью арифметически, не прибегая
к «бесконечно малым», не испытывая необходимости обратить-
ся к «интуиции» и без логических противоречий. Рассел вни-
мательно изучил книгу Морли и Харкнесса, познакомившую
его с системой Вейерштрасса и значительно повлиявшую на его
мышление — как он впоследствии неоднократно повторял, его
знакомство с Вейерштрассом было одним из самых важных со-
бытий в его интеллектуальной жизни.
Зимой 1896 года это влияние все еще ждало в будущем,
но разговоров Рассела с Морли, Харкнессом и другими учены-
ми в Америке было достаточно, чтобы серьезно поколебать его
гегельянскую уверенность в том, что математика непоправимо
запуталась в противоречиях, по крайней мере до той степени,
что у него возникло желание получше разобраться в современ-
ной немецкой математике. Как только в декабре он вернулся
домой, он принялся за классическую работу Рихарда Дедекин-
72/84
157
Глава 4. Целое и еГо часТи
да «Непрерывность и иррациональные числа», в которой Деде-
кинд дает логически последовательное арифметическое опре-
деление именно тех понятий, которые, как утверждал Рассел,
нельзя определить последовательно. Угроза, которую это пред-
ставляло для его гегельянства, усугубило весной 1897 года чте-
ние Гегеля — что он до сих пор считал необязательным, полно-
стью соглашаясь со взглядом на «гегельянство» Мак-Таггарта.
Он прочел «Логику» Гегеля и был крайне недоволен бестолко-
вым обращением с математикой, которое, как он с большим ра-
зочарованием заявил Элис, состояло «главным образом из ка-
ламбуров» 46.
Рассел любил повторять, что есть только два типа филосо-
фов: те, кто думает о мире как о миске с желе, и те, кто дума-
ет о нем как о коробке с дробью. «Одно главное разделение» 47
в его собственном философском мышлении произошло, ког-
да он, так сказать, отказался от желе в пользу дроби. Различие,
конечно, заключалось в том, что мир мыслился как неделимое
целое или как состоящий из дискретных — логических и физи-
ческих — «атомов». В статье «Почему я занялся философией»
Рассел подробно остановился на метафоре желе применитель-
но к философии Гегеля, пытаясь объяснить, чем его так привле-
кал желеобразный мир:
Гегель мыслил вселенную как тесно спаянное единство. Его все-
ленная была похожа на желе в том смысле, что если прикоснуться
к какой-нибудь ее части, вся она дрожала; но она была не похожа
на желе в том смысле, что ее нельзя было разрезать на части. Ви-
димость того, что она состоит из частей, была, по его мнению, за-
блуждением. Единственной реальностью был Абсолют, так он на-
зывал Бога. Я нашел утешение в этой философии. В изложении ее
приверженцев, особенно Мак-Таггарта, который был тогда моим
близким другом, философия Гегеля казалась мне одновременно
привлекательной и наглядной... Однако в мгновение ока я пере-
шел от учеников к учителю и обнаружил у самого Гегеля страш-
ную путаницу и то, что показалось мне немногим лучше каламбу-
ров. Поэтому я отказался от его философии 48.
Летом 1897 года, в последних муках своего гегельянства, Рас-
сел написал короткую статью, которая раскрывает его послед-
нюю отчаянную попытку спасти желейный мир Идеализма Аб-
солюта. Она была написана, по-видимому, в полемике с Муром
и озаглавлена: «Почему мы рассматриваем время, но не про -
странство, обязательно как пленум?» 49 Если отвечать коротко,
писал он Элис, «потому что мы дураки»50. Длинный ответ, из-
ложенный в статье, состоит в том, что мы заблуждаемся, считая,
что пространство поддается анализу из-за отношений между
73/84
158
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
материальными объектами, но интуитивно понимаем, что вре-
мя «наделено полнотой», то есть в нем нет промежутков и по-
тому его нельзя понять как последовательность отношений.
Но, утверждает Рассел, то, что верно для времени, верно и для
пространства. Пространство тоже полно, и каждая его частица
в той или иной форме используется материей. Таким образом,
отношения — это иллюзия, невозможно провести различие меж-
ду отношением и определением:
На строго монистический взгляд... такое различие не может со-
храняться.
Все на самом деле является определением Единого, внутрен-
ним свойством Вселенной; Вселенную вообще нельзя достоверно
разложить на простые элементы 51.
В этой статье, как и почти во всем, что Рассел писал в то вре-
мя, раскрывается, что он считал анализом. Анализ в его пони-
мании состоит в выявлении частей целого. Следовательно, если
реальность неделима, то из этого немедленно следует, что ана-
лиз несостоятелен, что анализ на самом деле — всегда фальси-
фикация52.
На принятие Расселом строгого философского монизма,
отвергающего реальность отношений, конечно, повлияла вли-
ятельная книга Ф. Г. Брэдли «Явление и реальность», которую
Рассел перечитал летом 1897 года. «Реальность одна, — пишет
там Брэдли. — Она должна быть едина, поскольку множествен-
ность, взятая как реальная, противоречит самой себе. Множе-
ственность подразумевает отношения, и через отношения она
неохотно утверждает всегда высшее единство». Коробка с дро-
бью — это, несмотря ни на что, одна реальность. Если принять
во внимание, что каждая дробинка находится в определенном
отношении с другими, то можно рассматривать отдельные ча-
сти вместе с их отношениями к другим как те, что образуют
«высшее единство». Таким образом, только кажется, что короб-
ка с дробью состоит из разных вещей: ее реальность такая же,
как и чаша с желе: неделимое целое.
Важной составляющей отказа Рассела от этой концепции
мира был его отказ от душевного и религиозного комфорта, ко-
торый она обеспечивала. В конце года он представил «Апосто-
лам» статью «Кажется, мадам? Нет, это так»53, где утверждал,
что метафизика Брэдли и Мак-Таггарта не приносит утешения,
даже если она верна. Как он выразился в письме к Муру перед
встречей, суть его аргументации была такова: «Для всех целей,
которые не являются чисто интеллектуальными, мир Види-
мости — это реальный мир»54. Аргумент был прост: если «ре-
74/84
159
Глава 4. Целое и еГо часТи
альность, сконструированная метафизикой, не имеет никакого
отношения к опыту»55, то она не может сказать ничего, что
сделало бы этот опыт — нашу жизнь — более сносным и утеши-
тельным: «Поскольку все переживания в равной степени про-
ходят во времени, а Божество вне времени, никакое пережива-
ние не может быть переживанием Божества»56. Отсюда следует,
что изначальные надежды Рассела на философию — и особен-
но на философию Мак-Таггарта — напрасны, что «мы не можем
найти в философии утешения религии». Во всяком случае, ду-
мал он теперь, заниматься философией лишь ради того, чтобы
найти опору для удобных доктрин, — это проявление слабости
и низменности; гораздо смелее и достойнее просто стремиться
познать истину — какой бы она ни была:
Почему бы не признать, что оправдание философии, как и есте-
ственных наук, заключается в интеллектуальном любопытстве,
и она должна руководствоваться лишь им одним? 57
После того как Рассел освободился от привязанности к фило-
софии монизма, теперь это был лишь вопрос времени, когда он
посчитает его интеллектуально недостаточным. Впрочем, это
произошло постепенно. В новом 1898 году он написал заметку
«Об идее диалектики наук»58, в которой пытался спасти все, что
мог, от своих прежних амбиций построить диалектику всех наук
перед лицом нового, более жесткого отношения к удобствам
идеализма и того, что он теперь признал успехом математики
в решении многих прежних противоречий. Теперь он надеялся
найти «способ превратить видимость в реальность, вместо того
чтобы сначала сконструировать реальность, а затем столкнуть-
ся с безнадежным дуализмом»59. И все это он намеревался про-
делать, используя диалектическую цепь рассуждений, которая
начиналась бы с противоречий, лежащих в основе понятия ко-
личества, ибо: «Я полагаю, что единственным неизбежным про-
тиворечием будет то, что касается количества». Противоречие,
на которое ссылается Рассел, состоит в том, что совокупность,
количество необходимо рассматривается и как одно (совокуп-
ность), и как множество (совокупность, скажем, пяти вещей).
И поскольку количественная оценка, подсчет — это сама основа
математики, то это противоречие остается, как бы успешно ма-
тематика ни справлялась с остальными.
Однако еще до того, как развить эту идею, Рассел уверился,
что она в корне неверна, — и в значительной степени потому,
что, прочитав недавно опубликованную книгу Уайтхеда «Уни-
версальная алгебра» и «Природу и значение чисел» Дедекинда,
75/84
160
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
он склонился к тому, чтобы отвергнуть традиционное опреде-
ление математики как «науки о количестве» и, таким образом,
он пришел к убеждению, что противоречия количества, на ко-
торые он потратил столько времени и энергии, просто не име-
ют отношения к математике. Из книги Дедекинда он научился
рассматривать понятие порядка, а не количества, как централь-
ное понятие в определении числа (происхождение чисел лежит,
исходя из этого понимания, не в подсчете количества вещей
в ряду, а в приведении вещей в порядок: первый, второй, тре-
тий и т. д.) . Из книги Уайтхеда он получил — помимо всего про-
чего — совершенно новую концепцию математики, в которой во-
обще не говорилось о количестве. Математика, по определению
Уайтхеда, изучала «все типы формальных, необходимых, дедук-
тивных рассуждений» 60. Таким образом, в книге Уайтхеда Рас -
сел впервые увидел математическую трактовку символической
логики, которая, по мнению автора, является своего рода алге-
брой.
Вдохновленный этой новой концепцией математики, Рассел
теперь принялся за работу над книгой, в которой резко порвал
с языком «диалектики» и «синтеза», характеризовавшим его
предыдущую работу, и которую он многозначительно назвал
«Анализом математических рассуждений» 61. Вера Рассела в ана-
лиз к настоящему времени подтверждалась работами математи-
ков, но ему все еще требовалась концепция логики — и в част-
ности, концепция природы пропозиции — чтобы заменить то,
что он унаследовал от гегельянства. И именно это Дж. Э. Мур,
к вечной благодарности Рассела, дал ему летом 1898 года.
Мур в то время заканчивал собственную диссертацию, ко -
торая, что характерно, вылилась в вопрос о том, что именно
определенный человек имеет в виду под определенными слова-
ми — в данном случае, что Кант имел в виду под словами «сво-
бода» и «разум». В порядке отступления от второго из них Мур
ввязался в продолжительную полемику против идеалистиче-
ской теории истины, отстаиваемой Ф. Г. Брэдли, и попытался
поставить на ее место решительно «реалистическую» теорию,
которая настаивала на строгом разделении между тем, во что
мы верим (пропозиция), и нашей верой (психическое состоя-
ние). В этой теории пропозиции «объективны»; они находятся
не «в нашем сознании», а «где-то там» в мире. Когда Мур раз-
вивал эту точку зрения, они с Расселом часто встречались либо
в Кембридже, либо в Миллхангаре, где Мур бывал частым го-
стем, и в ходе этих дискуссий они пришли к концепции логики
и философии, которая дала начало всей «аналитической» тра-
диции.
76/84
161
Глава 4. Целое и еГо часТи
Первым опубликованным провозглашением новой логики —
и статьей, которую Рассел всегда считал величайшим вкладом
Мура в философию, — была «Природа суждения» 62, вышедшая
в журнале Mind в январе 1899 года, которую можно считать ос -
новополагающим заявлением аналитической традиции в фи-
лософии. Мур прежде читал эту статью как в кембриджском
Клубе моральных наук (21 октября 1898 года), так и в Аристо-
телевском обществе (9 декабря), но Рассел познакомился с эти-
ми взглядами еще раньше, как из летних обсуждений с Муром,
так и из письма, которое он получил от Мура в сентябре, где
тот подытоживал свою позицию. «Мое главное открытие, — пи-
шет Мур в письме, — которое крайне потрясло меня, когда я его
сделал, выражается в форме, что существующее есть пропо -
зиция» 63. Это означает, что для Мура пропозиция существует
в действительности. Более того, по мнению Мура, пропозиция
поддается анализу. С точки зрения Гегеля, пропозиция — это
единство, не поддающееся анализу; в концепции же Мура это
комплекс, который прямо-таки взывает к тому, чтобы разло-
жить его на составные части, которые Мур называет «понятия-
ми». «Пропозиция, — пишет Мур в „Природе суждения“, — есть
не что иное, как сложное понятие... Пропозиция — это синтез
понятий... Пропозиция состоит из любого числа понятий вме-
сте с конкретными отношениями между ними» 64.
Термин «понятие» Мур употребляет довольно странно —
это не слово и не мысль, а «возможный объект мысли», что-то
близкое к тому, что Рассел позже назовет «логическим атомом».
Понятия — это строительные блоки мира. «Конечными элемен-
тами всего сущего являются понятия, — писал Мур Расселу, —
и часть их, будучи скомпонована особым образом, формиру-
ет существующий мир» 65. Таким образом, для Мура и, что еще
важнее, для Рассела анализ — это не лингвистическая деятель-
ность, как ее обычно понимают сейчас, а онтологическая. Ана-
лизировать пропозицию — это не значит исследовать часть фор-
мулировки, не значит обратить внимание на слова, это значит,
так сказать, разделить мир так, чтобы он начал иметь какой-то
смысл. «Явление становится понятным прежде всего тогда, —
пишет Мур, — когда его можно разобрать на составляющие его
понятия» 66.
В этом воззрении, которое Рассел горячо поддерживал, ло-
гика и метафизика едва различимы. «Я решительно согласен
с тем, что вы говорите о нескольких видах необходимых отно-
шений между понятиями, — ответил Рассел на письмо Мура, —
и думаю, что их открытие является подлинной задачей логи-
ки (или метафизики, если хотите)» 67. Для Рассела жизненно
77/84
162
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
важным аспектом теории Мура — которым, однако, сам Мур
мало интересовался — было то, что вследствие нее отношения,
в противоположность Брэдли (и самому Расселу год назад), ре-
альны. Предоставив Расселу точку зрения логики, которая де-
лала все это осмысленным, Мур завершил процесс, в результате
которого мир Рассела потерял свою желеобразную однород-
ность. Соответственно, теперь ему не требовалось отличать
«видимость» от «реальности» привычным для гегелевской ме-
тафизики способом, не нужно было считать повседневный
мир ощущений иллюзией. «Какое это было наслаждение, — ут-
верждал он позднее, — после нескольких лет неверия в реаль-
ность чувственного мира вновь поверить, что столы и стулья
и впрямь существуют!» 68 Он «радовался мысли, что трава дей-
ствительно зеленая, несмотря на отрицания всех философов,
начиная с Локка» 69. Но, подчеркивает он, «главный вопрос для
меня представляла логическая сторона дела. Приятно было ду-
мать, что отношения реальны, и хотелось выяснить, грозит ли
катастрофой метафизике допущение, что все суждения имеют
субъектно-предикатную форму» 70.
Размышления Рассела о соотношении логики и метафи-
зики и его вновь обретенное убеждение в реальности отноше-
ний получили дальнейшее развитие летом 1898 года, когда ему
пришлось вплотную заняться изучением работ Лейбница. Мак-
Таггарт, который обычно читал лекции о Лейбнице в Кембрид-
же, хотел провести 1898–1899 годы в Новой Зеландии, где он на-
деялся убедить женщину по имени Маргарет Бёрд, с которой
познакомился во время предыдущей поездки, выйти за него за-
муж (он добился успеха и вернулся в Англию женатым челове-
ком в октябре 1899 года). Рассел согласился читать лекции вме-
сто Мак-Таггарта и поэтому провел почти всю вторую половину
1898 года, изучая Лейбница, когда готовился к курсу лекций, ко-
торые он собирался читать в весенний триместр 1899 года.
Рассел чрезвычайно тщательно готовился к своему первому
курсу лекций в Кембридже. За несколько месяцев он стал авто-
ритетом в своей области, обрел новый и убедительный взгляд
на работу Лейбница. «Я обнаружил то, — писал он позднее, —
что не удалось прояснить в книгах о Лейбнице, — что его фи-
лософия явно основывалась на учении, что всякая пропозиция
приписывает субъекту предикат и (что казалось ему почти од-
ним и тем же) что всякий факт состоит из субстанции, обла-
дающей свойством» 71. Причина, по которой книги о Лейбнице
не смогли это прояснить, заключалась в том, что и сам Лейб-
ниц, по крайней мере в опубликованных работах, не смог этого
сделать. Таким образом, книга Рассела принимает вид, как он
78/84
163
Глава 4. Целое и еГо часТи
выразился, «реконструкции системы, которую должен был напи-
сать Лейбниц» 72, представляя метафизику Лейбница как квази-
формальную систему логики, набор теорем, выведенных всего
из пяти логических аксиом, первая из которых гласит: «Каждое
предложение имеет субъект и предикат».
Мнение Рассела, почему Лейбниц сам не прояснил логиче-
скую основу своей философии, несет в себе отголосок выбора,
который сам Рассел сделал в своей жизни. «Довольно рано, —
пишет он о Лейбнице, — он отказался от профессорской долж-
ности в Альтдорфском университете и сознательно предпочел
придворную карьеру академической», что «в конце концов при-
вело к чрезмерному почитанию князей и к прискорбной тра-
те времени в попытках угодить им» 73. Зная, что князья предпо-
читают теологию логике, Лейбниц создал для их потребления
«Теодицею» и «Принципы природы и благодати», оставив при
этом серьезную логическую работу неопубликованной. Так Рас -
сел думал о Лейбнице на протяжении всей жизни. В посвящен-
ной Лейбницу главе «Истории западной философии» он пишет:
А то, что он опубликовал, имело целью заслужить одобрение го -
сударей и государынь. Следствием этого является то, что есть две
системы философии, каждую из которых можно рассматривать
как представляющую взгляды Лейбница: одна, которую он откры-
то провозглашал, была оптимистичной, ортодоксальной, фанта-
стичной и мелкой; другая, которую постепенно извлекли из его
рукописей относительно недавние издатели, была глубокой, яс -
ной, во многом сходной с философией Спинозы и удивительно
логичной74.
Именно эту вторую Рассел пытается воссоздать в своих лекци-
ях и в основанной на них книге, «Философии Лейбница», и мо-
раль его реконструкции заключается в том, что логика — это ос -
нова философии: если кто-то неправильно понимает природу
пропозиции, он неправильно понимает все. Так, он заявляет:
То, что всякая здравая философия должна начинаться с анализа
пропозиций, — это истина, пожалуй, слишком очевидная, чтобы
требовать доказательств. То, что философия Лейбница начина-
ется с такого анализа, менее очевидно, но, по-видимому, не ме-
нее верно 75.
Исходя из этого, Рассел находит, что: «Единственное основа-
ние [Лейбница] отрицать независимую реальность отношений
состоит в том, что пропозиции должны иметь субъект и преди-
кат» 76. Если бы Лейбниц начал с концепции пропозиций Мура,
предполагает Рассел, вся его философия была бы иной. Таким
79/84
164
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
образом, вся книга — хотя Мур в ней не упоминается ни разу —
становится последовательным аргументом в пользу важности
теории пропозиций Мура в «Природе суждения» и помогает
объяснить, почему Рассел придавал этой теории такое важное
значение.
Поразительно, как мало повлиял на жизнь Рассела их брак
с Элис на протяжении всех этих лет интеллектуального потре-
бления и прогресса. Создается впечатление, что она просто ото-
шла на задний план, была необходимым средством для Рассе-
ла поддерживать ход повседневной жизни, но в остальном
не представляла для него особого интереса. Элис продолжала
работу над умеренностью, феминизмом и социализмом и часто
уходила на собрания, участвовала в кампаниях, но Рассел, по-
хоже, оставался совершенно безучастен к этой стороне ее жиз-
ни; немногочисленные упоминания о ее работе в письмах к ней
с того времени становятся сардоническими и легкомысленны-
ми, не выказывают какого -либо подлинного интереса, а его
взгляд на сложение его интеллектуальных интересов с ее прак-
тическими, похоже, умер вместе с его религиозными и душев-
ными инвестициями в гегельянство. «Посторонним, — сказала
Хелен Томас подруге, увидев Рассела и Элис в Брин-Маре, — она
кажется настоящей рабыней. По-моему, это довольно трагично.
Я все думаю, стоит ли этого Берти и как долго это продлится» 77.
«Самооценка», которую Рассел написал для Golden Urn вес -
ной 1897 года и опубликовал под псевдонимом «Орландо»,
демонстрирует ту же решимость смотреть правде в глаза —
какой бы уродливой она ни была, — которая позже нашла вы-
ражение в статье «Кажется, мадам? Нет, это так». Он изобра-
жает себя довольно нелестно. «Я желаю славы среди немногих
знатоков, — признается он, — но мое главное желание, под ко-
торое я подвожу всю свою жизнь, — это чисто эгоцентрическое
желание интеллектуального удовлетворения тем, что меня оза-
дачивает» 78. Социальным и политическим проблемам, состав-
лявшим основу жизни Элис, уделяется пара строк:
Я совершенно равнодушен к массе людей, хотя и хочу найти — как
решение чисто интеллектуальной проблемы — какой-то способ,
как все они могли бы стать счастливыми. Я бы не стал жертвовать
собой ради них, хотя их несчастье иногда, примерно раз в три ме-
сяца, вызывает у меня неловкость и желание найти разумный вы-
ход. Я всем сердцем верю в демократию, хотя и не вижу для нее
никаких оснований.
... Я живу в основном для себя — все для меня, все для моего об-
разования. Я забочусь об очень немногих, и у меня есть несколь-
ко врагов — по меньшей мере двое или трое, чья боль доставля-
80/84
165
Глава 4. Целое и еГо часТи
ет мне удовольствие. Мне часто хочется причинить боль, и когда
я делаю это, мне это нравится. Я чувствую себя выше большин-
ства людей.
... Я действительно меняюсь с возрастом. Желания тускнеют;
многие удовлетворены или находятся в процессе непрерывного
удовлетворения; остальные умерли от бесстрастности 79.
Этот портрет внутренней жизни человека изображает призрака,
псевдоматериальное существо, лишь отчасти контактирующее
с окружающими его людьми, того, чья «бесстрастность» сдела-
ла его практически бесчувственным к любому теплу и эмоци-
ям. Свидетельством этой «бесстрастности» выступает странное
молчание, с которым Рассел встретил смерть бабушки 17 янва-
ря 1898 года. Хотя она, конечно, была самым важным челове-
ком в его жизни до этого момента, об ее смерти не говорится
ни в одном из сохранившихся писем, а в «Автобиографии» он
отмахивается от нее тревожно лаконичным замечанием, что,
хотя в детстве он лежал без сна, думая, как ужасно будет, когда
она умрет, но когда она действительно умерла, «я принял это
как должное».
Что же касается притупления желаний, то существуют сви-
детельства обратного — по крайней мере, вне брака. Его бес-
страстная маска, похоже, спадала всякий раз, когда он был
с кем-то, кто его возбуждал, особенно часто, конечно, с Мэри,
страсть к которой ни в коем случае не была исчерпана. В сентя-
бре 1897 года он с радостью провел наедине с Мэри несколько
дней на ее вилле во Фьезоле. Они, писал он Элис, «вчера вече-
ром весело пообедали тет-а-тет и будто снова побывали в Пари-
же, но уже без серьезных недостатков» 80. Она, писал он в другом
письме, пока был там, «очаровательнее, чем когда-либо, и я на-
слаждался ее присутствием, а также возможностью поцеловать
ее „в подходящих случаях“»81. Мэри же, со своей стороны, ка-
жется, все это тревожило. «Берти был очень ласков», — писала
она Беренсону:
... и я не совсем понимала, что делать. Но, думаю, я справилась
с этим, приняв совершенно естественный дружелюбный тон.
Я не хочу вбивать ему в голову, что я что -то замечаю, потому
что тогда он поймет, что я считаю возможным нечто более ин-
тимное, хотя и нежелательное, и я не верю, что он действитель-
но так думал 82.
На следующий год на Пятничном холме Мэри записала, по ее
словам, «забавный» разговор с Элис и Расселом, хотя ее рассказ
скорее пугает, чем смешит:
81/84
166
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Элис говорит, что ненавидит мужчин, презирает разговоры и счи-
тает курение «отвратительной привычкой». Но она обожает Бер-
ти и поэтому устроила свою жизнь так, чтобы заниматься глав-
ным образом этими тремя вещами. Но это чистая правда, и это
объясняет странные ледяные черты, которые то и дело проявля-
ются в ней... Интересно, à la longue * может ли любовь преодолеть
такие фундаментальные различия, как между ней и Берти? Берти
говорит, что он смирился с тем, что ближе к тридцати ему всегда
скучно. «Даже дома?» — спросила Элис. «Особенно дома», — безжа-
лостно ответил он 83.
Если это любовь, то любовной была и атмосфера Пембрук-
лоджа, где вырос Рассел, ведь это описание неприятно напоми-
нает агрессию, замаскированную под привязанность, которую
Рассел видел и презирал в бабушке и тете Агате.
Хотя Элис, по-видимому, удовлетворяло такое положение
дел, Рассела — нет. Всю жизнь он жаждал общения и подлин-
ной близости лишь для того, чтобы оказаться (как он намека-
ет в «Самооценке») в ситуации, удивительно похожей на си-
туацию его детства, когда его настоящая жизнь проходила
в одиночестве, с книгами и мыслями, а отношения с самыми
близкими ему людьми были окрашены жесткостью и притвор -
ством. В июле 1899 года Мэри сообщила, что жизнь на Пятнич-
ном холме «довольно скучна»:
...ведь с возрастом мы отдаляемся друг от друга. Элис интересу-
ется филантропией, Берти — математикой, Логан и я более или
менее держимся вместе, но в общем мы обсуждаем лишь сплетни
и факты, не более. И мы в таком тупике, что ненавидим друзей
Элис (которые ненавидят нас в ответ), а им безразличны наши,
так что едва ли найдется хоть единая душа, кого мы могли бы
сюда пригласить 84.
Мэри лучше, чем Элис, понимала, что происходит, и осозна-
вала, как сильно Рассел хочет чего-то другого; она заметила
признаки опасности гораздо раньше сестры. Месяц спустя, на-
пример, она записала, внимательно присмотревшись к суще-
ственным деталям, признаки растущей привязанности Рассела
к Салли Фэрчайлд, которая тогда приехала на Пятничный холм
и, по крайней мере с точки зрения Рассела, вдохнула в это ме-
сто хоть какую-то жизнь:
Бедная мама [писала Мэри Беренсону] ужасно переживает, что
Берти так явно флиртует с мисс Фэрчайлд. Каждый вечер они по -
* С течением времени (фр.). — Прим. пер.
82/84
167
Глава 4. Целое и еГо часТи
долгу гуляют, и Берти бросил свои вечные учебу и карты, от ко -
торых его ничто не могло оторвать. И конечно, у них нет ничего
общего, кроме флирта 85.
Неделю спустя она сообщила, что Рассел и Салли Фэрчайлд «гу-
ляли вчера до полуночи»:
Мама ужасно волновалась, так как накануне их не было до двух
часов ночи. Но Элис, кажется, довольна. Думаю, она счита-
ет, что Берти становится отшельником, и все, что вытаскивает
его из скорлупы, — это благословение. Боюсь, если бы она знала
о нем так же много, как я, ее бы так не радовало, что флирт у всех
на виду отвлекает его 86.
Сам Рассел впоследствии вспоминал, что в то лето «очень по-
любил» Салли Фэрчайлд, хотя «не считал, что у них роман,
и никогда даже не целовал ее руки, но с годами понял, что она
произвела на меня глубокое впечатление»:
... помню, словно это было вчера, как мы долго гуляли светлыми
летними сумерками, ничем не выдавая своих чувств, в соответ-
ствии со строгими моральными предписаниями того времени 87.
Возможности даже для такого целомудренного флирта, как
этот, представлялись редко, и жизнь Рассела в то время харак-
теризовалась не столько такими моментами, сколько «вечны-
ми учебой и картами», как говорит Мэри, — «легкомысленной
жизнью, умеренной интеллектом», которую Рассел описывает
в «Автобиографии». Самой большой страстью Рассела, теперь
уже почти тридцатилетнего, было, как и в одиннадцать лет, же-
лание показать математику как совокупность конкретных, дока-
зуемых и объективных истин.
Утрата удобства философии Гегеля с лихвой компенсиро -
валась отказом от идеалистического представления о том, что
математика истинна не в отношении внешнего мира, а только
в отношении нашего его восприятия. Как теперь считал Рас-
сел, «математика может быть вполне истинной, а не просто эта-
пом диалектики» 88, и эта вера столь же вдохновляла его, как
и созерцание «рациональной и праведной» реальности Абсо -
люта Мак-Таггарта, и давала его философскому мышлению но-
вую жизненную силу и еще большую интенсивность. Теперь его
философской работой управляла не картина великой недели-
мой Целостности реальности, а мир форм Платона, мир, в ко-
тором каждый абстрактный объект имел собственное независи-
мое и реальное существование. Эту картину Рассел в своей более
83/84
168
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
циничной старости мягко высмеивал в рассказе «Кошмар ма-
тематика» 89, в котором профессор Скверпунт вообразил, что
сидит рядом с числом Пи, окруженный другими числами,
и «на мундире каждого числа было написано имя»:
Разные виды чисел носили разные мундиры и имели разные очер-
тания. Квадраты были черепицами-ромбами, кубы — кубиками
игральных костей, круглые числа — шарами, простые числа — не-
делимыми цилиндрами, совершенные числа щеголяли в коронах.
Числа исполняли вокруг профессора Скверпунта и Пи замысло-
ватый танец... и в движении пели хвалу собственному величию:
Конечные числа, мы — самая соль,
Пускай всей земле причиняем мы боль.
...Бессмертием нас наделил сам Платон,
Средь смертных величием славится он.
Законам мы следуем без перерыва,
Конечные числа — как это красиво!
Рассел высмеивал в этом рассказе взгляд, которого он придер-
живался со всей серьезностью в первом порыве своего нового
реализма. Мало того, что трава действительно была зеленой,
но и два плюс два действительно равнялось четырем. Теперь он
видел свою философскую задачу не в том, чтобы разоблачать
противоречия в математике, и даже не в том, чтобы анализиро-
вать математические рассуждения, а в том, чтобы показать пра-
вильность и истинность математики, показать прочность ее ло-
гических оснований.
Момент, когда эта задача пришла ему на ум, зафиксирован
в письме к Элис от 5 июля 1898 года. «Святой Дух благословил
меня на труды, — писал он ей, — и я понял, что ответ на вопрос,
который я задавал себе весь последний месяц, находится совсем
рядом». Что это был за вопрос, он не соизволил сообщить Элис,
но в письме к французскому философу Луи Кутюра две неде-
ли спустя он признался, что он стремится «открыть фундамен-
тальные идеи математики и необходимые суждения (аксиомы),
которые нужно принять на основе этих идей» 90. Звучит похоже
на его предыдущее исследование «основ» геометрии, но с отка-
зом от идеализма, как гегельянского, так и кантовского, вопрос
приобретает совершенно иной смысл. Ибо это уже не требова-
ние «необходимых свойств опыта», а требование самых основ-
ных и фундаментальных объективных истин, на которых мог-
ла бы строиться математика.
Весной 1899 года, закончив читать лекции о Лейбнице, Рас -
сел бросил свой «Анализ математических рассуждений» и на-
чал новую большую книгу под названием «Фундаментальные
P owe red by T CP DF (www.tcp df.o rg)
84/84
169
Глава 4. Целое и еГо часТи
идеи и аксиомы математики» 91. Ее он тоже не закончил, но ее
оглавление и сохранившиеся части показывают, что это вполне
узнаваемый предшественник «Оснований математики», кото-
рые Рассел в итоге опубликовал в 1903 году. «Фундаментальные
идеи», которые он постулирует, включают «число», «порядок»
и «целое и часть», и обсуждение последнего показывает, что
Рассела все еще не убедила теория множеств Кантора, в част-
ности, его трансфинитные числа, построенные на множествах
бесконечных членов. Бесконечность, все еще думает Рассел,
окружена противоречиями, которые математика пока не может
разрешить.
В какой-то степени он преодолел сомнения по поводу Кан-
тора в июле следующего года, когда перечитал работу послед-
него и обнаружил, что на этот раз он может согласиться с до-
казательствами Кантора. Тем не менее он все еще не верил, что
все философские проблемы бесконечности решила работа Кан-
тора. Впрочем, летом он направил все силы на то, чтобы от-
вечать на первые рецензии на свою диссертацию «Об основах
геометрии». Самой лестной из них было 27-страничное крити-
ческое исследование92 великого французского математика Анри
Пуанкаре, опубликованное в престижном журнале Revue de
métaphysique et de morale. Получить столь пространную рецензию
от такого знаменитого человека было почетно, и Рассел, жаж-
дущий славы и признания, горячо оценил эту честь, быстро на-
бросав Муру почтовую карточку с новостями, и написав Кутю-
ра (который и послал рецензию Пуанкаре Расселу): «Мне очень
льстит внимание такого великого человека, и я вижу во мно-
гих его замечаниях замечательный блеск. Я постараюсь отве-
тить как можно скорее» 93.
В целом, конечно, Рассел к тому времени уже не собирал-
ся защищать теорию геометрии, которую он написал, будучи
еще идеалистом. Пуанкаре, однако, предпочел атаковать кни-
гу с общефилософской позиции, полностью противоречащей
платонизму, который теперь отстаивал Рассел. С точки зрения
Пуанкаре, вопрос об истинности аксиом Евклида не эмпири-
ческий, как утверждал Рассел, это скорее не-вопрос. Пуанкаре
придерживался того же мнения, что и поздний Витгенштейн,
утверждая, что вопрос об истинности математических пропо -
зиций — в данном случае аксиом Евклида — не возникает. Акси-
омы Евклида нельзя назвать ни истинными, ни ложными, это
лишь правила или условности, которые можно использовать
или не использовать, и между конкурирующими теориями гео-
метрии возникал только один вопрос: какую из систем удобнее
применять. Для Рассела это, конечно, было кощунством —теперь
1/84
170
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
еще бо`льшим, чем когда он писал книгу, — и в длинном отве-
те он пытался доказать, что аксиомы Евклида, если они вообще
что-то значат, должны быть либо истинными, либо ложными.
Пуанкаре, писал он Кутюра, «кажется, не понимает, что опре-
деление перестает быть произвольным, когда постулируется су-
ществование определенного объекта» 94.
Похожее мнение было выражено в еще одной рецензии
на книгу, которой Рассел уделил особое внимание, — рецен-
зии Дж. Э. Мура в Mind 95. Мур критикует в основном кантов-
ский метод Рассела, «кантовскую ошибку» — как называет ее
Мур, — в которой тот выступает за необходимость пропозиции
на основании того, что является или не является «возможным
опытом». Это, пишет Мур, может в лучшем случае установить
«какой-то психологический факт», но из этого факта о природе
пространства нельзя вывести ничего. На эту критику Рассел ни-
чего не ответил, главным образом потому, что, как он написал
Муру в письме от 18 июля, «по всем важным пунктам я с этим
согласен».
Эти уважительные отзывы в главных научных журналах по-
могли Расселу завоевать репутацию, и летом 1899 года его меж-
дународный авторитет был подтвержден, когда Луи Кутюра
пригласил его прочитать доклад на Международном конгрес -
се философии, который должен был состояться в Париже сле-
дующим летом.
Рассел и Кутюра переписывались почти два года. В октя-
бре 1897 года Рассел, к своей великой радости, получил письмо
от Кутюра с благодарностью за рецензию на книгу последнего
De l’Infini mathématique, опубликованную Расселом в Mind янва-
ре прошлого года. Кутюра писал, что он, в свою очередь, пишет
рецензию на книгу «Об основах геометрии» Рассела, хотя, пло-
хо зная английский, вынужден читать ее armé d’un dictionaire*.
«Я мечтал, — писал позднее Рассел, — получать лестные письма
от ученых иностранцев, которые знали меня только по моей ра-
боте» 96. Письмо Кутюра было первым таким письмом и, как та-
ковое, «стало своего рода знаменательной вехой».
С каждым письмом, которыми они обменивались, Кутю -
ра и Рассел находили какую-то новую точку соприкосновения
в своих работах и философских взглядах. Как и Рассела, Кутюра
волновали очевидные противоречия в понятии математической
бесконечности и, как и Рассел, он сначала сопротивлялся транс-
финитным числам Кантора, а затем тоже их принял. Как и Рас -
* Вооруженный словарем (фр.). — Прим. пер.
2/84
171
Глава 4. Целое и еГо часТи
сел, Кутюра все больше склонялся к так называемому логиче-
скому взгляду на математику, понимая философскую важность
работы математиков-теоретиков в их попытках обеспечить ис -
числение более строгими основаниями. Наконец, как они обна-
ружили в 1900 году, и Кутюра, и Рассел написали книги о Лейб-
нице, где подчеркивалась логическая основа его метафизики.
Вполне естественно, что посредством переписки они подружи-
лись, и скрепили свою дружбу в ноябре 1898 года, когда Рассел
приехал к Кутюра на несколько дней в Кан, где тот занимал
профессорскую должность.
Приглашение Рассела на Парижский конгресс окажет
драматическое влияние на его жизнь и мышление. В письме
от 2 июля Рассел сразу же согласился, хотя и выразил опасения
по поводу чтения доклада, но не потому, что ему нечего было
сказать или что он сомневался в своем французском, а скорее
потому, что он все еще чувствовал себя неуверенно, выступая
на публике. В следующем письме он преодолел свои страхи
и согласился выступить, предложив Кутюра внушительный вы-
бор тем:
Я мог бы рассказать о бесконечности, антиномиях и арифмети-
ке... или же о понятии порядка и ряда, включая непрерывность,
и трудах Кантора. Или об анализе понятия количества. Или же
о необходимости абсолютного положения в пространстве и вре-
мени 97.
Кутюра выбрал последнее (на том основании, что другие темы
будут хорошо освещены другими ораторами), и поэтому вес -
ной 1900 года Рассел написал «Понятие порядка и абсолют-
ного положения в пространстве и времени» 98 для конгресса.
В этом докладе Рассел доказывал, выступая как против Канта,
так и против традиции британского неогегельянства (и против
собственной более ранней точки зрения), что временны ́е и про-
странственные отношения — это часть Реальности, а не просто
«Видимость».
К концу 1899 года письма Рассела к Кутюра стали менять-
ся, наполняясь размышлениями не о математике, логике или
Лейбнице, а о бурской войне, которая, к удивлению Кутюра —
и ужасу Элис — пробудила в Расселе неожиданно пылкий па-
триотизм. Война началась в октябре, когда буры, опасаясь, что
Великобритания намерена аннексировать Трансвааль, напали
на британские гарнизоны в Южной Африке. Когда стало ясно,
что англичане будут разбиты, было отправлено подкрепление,
но в декабре англичане потерпели ряд тяжелых поражений.
Эти поражения, писал позднее Рассел, «внушали мне немалую
3/84
172
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
тревогу, и я не мог ни о чем думать, кроме новостей с театра во-
енных действий» 99. Каждый день он шел пешком четыре мили
от Миллхангара до железнодорожной станции, чтобы купить
вечернюю газету. Элис была озадачена и встревожена этим про-
явлением империалистических настроений, и ее, по словам Рас-
села, «раздражала» его поглощенность войной.
18 декабря Рассел писал Кутюра, что не может думать
ни о чем, кроме войны: «философия больше похожа на детские
игры по сравнению с текущими событиями»:
Я могу лишь горячо надеяться на успех наших армий, прежде все-
го из-за глупого и инстинктивного патриотизма, но и по более
глубоким причинам... Я смеюсь над всем этим, когда дела идут
хорошо, но сейчас я обнаружил, что меня, пусть и неохотно, ув-
лекает любовь к Родине.
В следующем письме Рассел защищал войну как самооборону
против милитаризма буров: «И если мы закончим аннексией
Трансвааля, то лишь потому, что это единственный способ за-
щититься» 10 0.
Кутюра, конечно, несколько озадачили эти воинственные за-
мечания, и он продолжал насмехаться над взглядами Рассела,
вынудив его в письме от 5 мая 1900 года предпринять попытку
защитить империализм как таковой. «Есть две главные цели го -
сударственного управления, — начал Рассел, — а) сохранение и га-
рантия мира, б) распространение цивилизованного правления».
Первая требует, чтобы государств было как можно меньше, и так
как малые государства завоевать гораздо легче, чем большие им-
перии, отсюда следует, что при прочих равных желательно заво-
евание первых последними. Что касается второй цели — распро -
странения «цивилизованного правления», то Рассел апеллировал
к откровенно расистской форме евроцентризма:
Если бы вы читали книги по антропологии, вы бы знали, что та-
кое настоящая дикая страна и какие выгоды приносит цивили-
зованное правительство. Я хотел бы, чтобы каждой частью мира
управляла европейская раса — неважно какая, для начала: итак,
чем сильнее нация, тем меньше она боится восстаний дикарей, —
поэтому самые сильные, ceteris paribus*, будут лучшими колони-
стами.
Таким образом, в интересах цивилизации, чтобы Британия по-
бедила буров, и «глубинные причины», побудившие Рассела же-
* При прочих равных (лат.) . — Прим. пер.
4/84
173
Глава 4. Целое и еГо часТи
лать победы, таким образом, совершенно отличаются (по край-
ней мере, к его удовольствию) от патриотических чувств: «Я все
еще считаю, что патриотизм плох; разве не патриотизм Транс -
вааля заставил его сражаться, вместо того чтобы мирно поко-
риться?»
В конце 1899 года Пирсолл Смиты узнали, что муж Мэри
Фрэнк Костелло умирает от рака уха, и Рассел сказал Мэри,
что это «большая удача» 101; так он выразил ей свою поддерж-
ку, но скорее потряс своей жестокостью. Перед смертью Фрэнка
семья узнала, что он назначил в завещании пятерых опекунов-
католиков для Карин и Рэй, вместо того чтобы оставить их
на попечение Мэри. Ханна была возмущена, а Мэри раздира-
ли противоречивые чувства. Встретившись с Фрэнком, она до-
ложила Беренсону: «Какой кошмар — этот изможденный рох-
ля, вся его жизнь, все стремления пошли насмарку, и ужасно
жаль — не осталось никого, кто бы оплакивал его уход». Однако:
Когда я не вижу его, я ощущаю такой гнев, негодование и не -
нависть из-за его завещания, что почти повторяю желание Бер-
ти вернуть его к жизни и мучить десять лет. Ты не представля-
ешь себе, как это больно — метаться от одного чувства к другому.
Но преобладает какая-то болезненная жалость 102.
Костелло умер 22 декабря, и семье в конце концов удалось от-
менить его завещание, убедив канцлерский суд назначить опе-
куном детей Ханну.
Столь резкая реакция Рассела на Костелло поначалу озада-
чивает. Он не принимал личного участия в воспитании детей
и почти не знал его лично. Почему же тогда мысль о нем вызы-
вала такую горечь, даже когда бедняга безвременно и мучитель-
но умирал? Ответ, конечно же, кроется в сходстве судеб Карин
и Рэй и судеб Рассела и Фрэнка четверть века назад, и в ужасе,
который он испытывал при мысли о том, что дочери Костел-
ло могут получить воспитание на основе христианского благо-
честия, которое вынудит их считать мать грешницей и заблуд-
шей душою.
Рассел, отождествляя свою жизнь с жизнью Карин и Рэй
(тогда им было соответственно десять и двенадцать лет), решил
было попытаться внушить им любовь к Евклиду, который так
восхищал его в их возрасте. Впрочем, его попытка, как писала
Мэри Беренсону, провалилась:
Берти учит их Евклиду, но, увы, мою мечту о том, чтобы они по -
общались с «первоклассным умом», рассеивает тот отвратитель-
ный факт, что этот первоклассный ум не умеет передавать свои
5/84
174
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
знания, и бедняжки абсолютно запутались и в замешательстве.
На первом уроке он дал им пятнадцать тезисов, а они едва поня-
ли один, бедняжки! Мама пыталась поговорить об этом с Элис,
потому что, конечно, это ужасно — так учить, чтобы дети возне-
навидели учебу. Но Элис и слова не хотела слушать, все беспо-
лезно 103.
Несколько месяцев, непосредственно предшествовавших отъез-
ду в Париж на конгресс, Рассел жил на Пятничном холме и за-
нимался еще одним черновиком того, что он теперь называл
своей «большой книгой», которую он наконец решил назвать
«Основаниями математики» 10 4. Главное отличие этого проек-
та от «Фундаментальных идей и аксиом математики» преды-
дущего года состояло в том, что теперь он полностью принял
канторовскую трактовку континуума (даже в той мере, в какой
он считался логическим предшественником дифференциаль-
ного исчисления). Но и тогда он все еще не был уверен, что
теория Кантора о трансфинитных числах «решает какую-либо
философскую трудность бесконечности или делает антиномию
бесконечного числа хоть на каплю менее пугающей» 10 5. В осно-
ве этого черновика, которому придавалось еще большее значе-
ние, чем прежде, лежали размышления Рассела об отношении
между целым и его частями. Это отношение, писал Рассел, «на-
столько важно, что почти вся наша философия зависит от тео-
рии, которую мы к нему прилагаем» 10 6. Понять это отноше-
ние — значит понять саму логику и, в частности, возможности
и ограничения логического анализа, то есть анализа пропози-
ций, как у Мура. В связи с этим Рассел выделил то, что он на-
звал «очень важной логической доктриной, которую теория це-
лого и его частей выдвигает на первый план — я имею в виду
доктрину, что анализ — фальсификация» 1 07, и попытался свести
к минимуму ее опасности:
Все, что можно проанализировать, является целым, а мы уже ви-
дели, что анализ целого — это в какой-то мере фальсификация.
Но важно осознать очень узкие границы этой доктрины. Мы
не можем заключить, что части целого в действительности не яв-
ляются его частями или что части не предполагаются в целом
в том смысле, в каком целое не предполагается в частях, или что
логически предшествующее не всегда проще логически последу-
ющего. Короче говоря, хотя анализ и дает нам истину и ничего,
кроме истины, однако он никогда не сможет дать нам всей исти-
ны, за исключением тех случаев, когда речь идет о простой сово-
купности, не взятой как целое. Это единственный смысл, в ко-
тором должна быть принята доктрина. В любом более широком
смысле она становится лишь прикрытием лени, оправдывая тех,
кто не хочет потрудиться анализировать.
6/84
175
Глава 4. Целое и еГо часТи
Просто собрание частей — это не то же самое, что единое це-
лое. Тем не менее понять что-то — значит разложить его на со-
ставные части.
Ко времени отъезда Рассела в Париж 31 июля 1900 года «Ос -
нования математики» были уже большой впечатляющей ра-
ботой, причем на довольно продвинутой стадии завершения.
В разделенной на семь частей книге Рассел пытался проанали-
зировать основы математики, начиная с понятий числа и де-
ления целых на части, и показать, как непрерывность, беско -
нечность, пространство и время, материя и движение можно
понять арифметически, как отношения между числами. Одна-
ко он все еще был недоволен работой, главным образом потому,
что предложенный им анализ никак не помог разрешить про-
тиворечия бесконечности, противоречия, которое он теперь вы-
разил так:
Количество конечных чисел бесконечно. Каждое число конечно.
Эти два утверждения кажутся несомненными, хотя первое проти-
воречит второму, а второе — Кантору 108.
Стряхнув с себя все остатки гегельянства, Рассел не собирался
соглашаться с присущим понятию бесконечности противоречи-
ем, и на этой стадии хотел принять теорию трансфинитных чи-
сел Кантора, которая, как он заметил, имела по меньшей мере
то достоинство, что проливала свет на трудности бесконечно-
сти. Камнем преткновения в его принятии теории Кантора ста-
ла его неспособность на этой стадии постичь определенные ею
«бесконечные целые». Не то чтобы Рассел совершенно отвер-
гал понятие «бесконечного целого». Он согласился с необхо-
димостью признать его существование по той простой и убе-
дительной причине, что таким целым был, например класс
всех чисел. Но теория Кантора пошла гораздо дальше и рас -
сматривала эти «бесконечные целые» как часть арифметики;
добавляя их друг к другу, добавляя к ним конечные числа, ум-
ножая их, используя их для построения иерархии различных
бесконечностей и т. д . И пока еще ни понятие Рассела о «це-
лом», ни его концепция «совокупности» не позволили бы ему
увидеть, ни как можно добавить число к бесконечности, чтобы
сформировать новое число, ни как можно понять идею беско-
нечной совокупности, которая будет иметь больше членов, чем
класс всех конечных чисел.
К своей почти безграничной радости, Рассел обнаружил
во время конгресса в Париже, что математическая логика Джу-
зеппе Пеано предлагает выход из этого тупика. Пеано был
7/84
176
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
главой группы итальянских математиков, которые намерева-
лись пойти еще дальше предыдущего поколения немецких кол-
лег в задаче создать математику на строгих основаниях. Стре-
мясь к этой цели, Пеано изобрел особый символизм, основные
элементы которого все еще используются сегодня и знакомы
всем студентам-бакалаврам символической логики; он стремил-
ся устранить, насколько это возможно, любые двусмысленно-
сти в выражении математических доказательств, а также сде-
лать логику этих доказательств очевидной. Конечной целью
итальянской школы была аксиоматическая система арифме-
тики, которая продемонстрировала бы теоремы дифференци-
ального исчисления с той же — и даже большей — уверенностью,
с какой геометрические теоремы доказываются в «Началах» Ев-
клида. Пеано и его коллеги уже достигли значительных успехов
в построении формальной системы, использовавшей три основ-
ные идеи и пять начальных аксиом, на которых могла основы-
ваться вся арифметика.
Рассел уже кое-что знал о работе Пеано до того, как отпра-
вился в Париж, главным образом благодаря статье, опублико-
ванной Кутюра в 1899 году под названием La logique mathematique
de M. Peano 109, в которой был дан критический обзор всего про-
екта Пеано. Статья вызвала у Рассела лишь слабый интерес
к системе Пеано, но встреча с ним самим в Париже стала для
него откровением. «Я был поражен, — вспоминал позже Рас-
сел, — тем фактом, что в каждой дискуссии он проявлял больше
точности и логической строгости, чем кто-либо другой. Я по-
дошел к нему и сказал: „Я хочу прочитать все ваши произведе-
ния. У вас они есть с собой?“ У него были, и я немедленно про-
чел их все» 110.
Слово «немедленно» не следует принимать за чистую моне-
ту. Рассел был в Париже с Элис (которая тоже читала доклад
на конференции, обсуждение L’Education des Femmes, и как пи-
шет Мэри Бернарду, «она сорвала бурные аплодисменты» 111),
а также с Уайтхедом и его женой Эвелин, и прежде чем они
вернулись домой, они вчетвером взяли недельный отпуск для
путешествия по Франции. Вероятно, именно во время этого от-
пуска Рассела впервые привлекла Эвелин Уайтхед, к которой
он в течение многих лет питал невысказанную привязанность,
которую позже описал (не называя Эвелин) в стихотворении
Оттолайн Моррелл как одну из трех больших любовей своей
жизни.
Стихотворение, которое он отправил Оттолайн 4 апреля
1912 года, полностью звучит так:
8/84
177
Глава 4. Целое и еГо часТи
Любил я трижды. В первый раз я пел
На утренней заре с весенней птицей,
Я землю позабыл и я взлетел,
В восторге, позволяющем забыться.
Я снова полюбил. Тюрьму огня,
Пронзил, стремясь к душе, что одинока,
И снова землю позабыл, и я
Вошел в тот ад, где жутко и глубоко.
И вот люблю опять, и наш союз
Ад с раем в небесах благословили;
И болью ада, счастьем рая одарили,
Костры их закалят всю крепость наших уз.
Письма Рассела к Оттолайн, воспоминания людей, знавших его
в то время (включая, в частности, Люси Доннелли), и замеча-
ния самого Рассела не оставляют сомнений в том, что вторая
строфа относится к его подавленной тайной любви к Эвелин
Уайтхед.
Действительно, несколько раз в письмах к Оттолайн Рассел
упоминал о любви, которую он таил в себе и которая «постепен-
но умерла от недостатка пищи» 112, и много раз убедительно на-
мекал, что объектом этой любви была Эвелин Уайтхед.
Эвелин была на пять лет младше мужа, практически ровес -
ница Элис, но по характеру больше походила на ее сестру Мэри.
Она была красива, горда и образованна. «Ее яркая жизнь, — пи-
сал однажды Уайтхед, — научила меня тому, что красота, нрав-
ственность и эстетика — цели существования, а доброта, любовь
и творческое удовлетворение — способы их достижения... 11 3 Сам
по себе я всего лишь еще один профессор, но с Эвелин я пер -
воклассный» 114. Рассел увидел в Эвелин зеркальное отражение
своей неудовлетворенности семейной жизнью: точно так же,
как в браке с Элис вся его настоящая жизнь и энергия были
либо вытеснены, либо сублимированы в его страсть к филосо-
фии, он стал думать об Эвелин как о жертве брака с Альфредом,
который поймал ее в ловушку «жизни, полной одиночества, на-
полненной трагедией и болью, о которой она никогда не могла
говорить» 115. Эта невысказанная связь между ними окажет дра-
матическое влияние на жизнь Рассела.
Однако сразу же после Парижского конгресса мысли Рассе-
ла обратились к заманчивым возможностям, которые предлага-
ла математическая логика Пеано. Вернувшись на Пятничный
холм, Рассел быстро набросал Муру письмо о том, что на кон-
грессе он «убедился, что Пеано и его школа — лучшие люди со-
временности» 116 в философии математики. Месяц спустя он
9/84
178
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
писал Кутюра, что конгресс имел «огромный успех... Я начал
изучать труды Пеано и его учеников: подумываю о том, чтобы
написать статью для Mind, подобную той, что вы написали для
Revue. Я восхищаюсь тем, что Пеано сделал для арифметики...
формализация тоже кажется мне великой и прекрасной задум-
кой» 117.
«Формализация» была проектом Пеано по обеспечению до-
казательств всех известных теорем математики с использова-
нием языка и методов его математической логики. В «Послед-
них итальянских работах по основаниям математики» 118, статье,
которую Рассел написал для Mind (но по неизвестной причине
так и не опубликовал), он делает громкие заявления о важно-
сти этого проекта и достигнутых в нем успехах. «Теория ариф-
метики, — заявляет он, — которая за последние тридцать-сорок
лет добилась огромного прогресса, — это лучшее произведение
человеческого ума; и рассказ Пеано об этой теории, конечно, са-
мый лучший» 119:
...хотя сама работа почти целиком математическая, интерес в ней
представляет почти только философия. Она предназначена об-
наружить необходимые и достаточные предпосылки различных
отраслей математики и вывести результаты (в основном уже из-
вестные) с помощью жесткого формализма, который не оставля-
ет места зловещему влиянию очевидности. Таким образом, ин-
терес в работе состоит в 1) открытии посылок и 2) абсолютной
правильности дедукции. Оба эти пункта представляют (или, ско -
рее, должны представлять) большой интерес для философа120.
Вскоре после этого, в «Последних работах об основаниях мате-
матики» 121, более популярной статье, которую он написал для
The International Monthly, Рассел выражался еще смелее. «Вели-
чайшее достижение современных математиков, — пишет он, —
состоит в том, что они открыли, что такое математика на са-
мом деле» 122. И они обнаружили, что математика на самом деле
не что иное, как логика:
Вся теория математики — арифметика, анализ и геометрия — стро-
ится на комбинациях примитивных логических идей, а ее тезисы
выводятся из общих аксиом логики... И это уже не мечта и не же-
лание. Напротив, в большей и самой трудной области математики
это уже свершилось... Философы веками спорили, можно ли сде-
лать такой вывод; математики сели и сделали его. Философам те-
перь остается лишь их благодарить 123.
Значение логической системы Пеано для Рассела состояло
в том, что, обеспечив твердую основу для работы Вейерштрасса,
10/84
179
Глава 4. Целое и еГо часТи
Кантора и Дедекинда, она позволила ему преодолеть все сомне-
ния и принять их работу в качестве окончательного решения
философских проблем непрерывности, бесконечности и беско-
нечно малых величин. Облегчение и торжество от этого выра-
жены в данной популярной статье, проникнутой безудержным
восторгом. Решение философских проблем с помощью матема-
тики, утверждает Рассел, — это величайшее достижение, кото-
рым может похвастаться наш век: «Я не знаю ни одного века
(за исключением, возможно, греческого золотого века), кото -
рый предложил бы более убедительное доказательство необык-
новенного гения его великих» 124.
В работе этих математиков-теоретиков Рассел теперь ви-
дел осуществление своей юношеской мечты: использовать ма-
тематику, чтобы установить царство абсолютно определенных
и доказуемых истин. У него появилось также видение того, что
возможно в философии. «Теперь требуется, — заключает ста-
тья, — лишь по возможности максимально развить математиче-
скую логику... воздвигнуть на этой надежной основе новую фи-
лософскую логику, которая, как можно надеяться, заимствует
точность и уверенность ее математического основания»:
Если это удастся успешно осуществить, то есть все основания на-
деяться, что ближайшее будущее станет такой же великой эпо -
хой в теории философии, какой было непосредственное прошлое
в основаниях математики. Великие победы внушают большие на-
дежды, и чистая мысль может достичь в нашем поколении та-
ких результатов, которые поставят наше время в этом отношении
в один ряд с величайшей эпохой Греции 125.
Надежды, пробужденные такими размышлениями в его соб-
ственной работе, вдохновили Рассела на один из самых уди-
вительных всплесков интенсивного философского творче-
ства в истории этого предмета. Почти весь август и сентябрь
1900 года он читал все, что написали Пеано и его последовате-
ли, а сам писал статью под названием «Логика отношений» 126,
которую опубликовал в журнале Пеано Revue de mathematiques.
Ею он внес собственный вклад в проект Пеано, распространив
его на анализ отношений. Затем, с октября по декабрь, он це-
леустремленно и сосредоточенно — и успешно — работал так,
как в этом столетии, возможно, работал только Витгенштейн
во время своего пребывания в Норвегии в 1913–1914 годах.
За эти месяцы Рассел полностью переписал «Основа-
ния математики» в свете того триумфального убеждения, ко -
торое он выразил в своей популярной статье, что математику
можно теперь с уверенностью считать ответвлением логики.
11/84
180
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Он писал почти лихорадочно: по десять страниц в день, и на-
писал в общей сложности более 200 000 слов менее чем за три
месяца. К концу года он создал работу поразительной широ -
ты и столь же поразительной уверенности, где стремился пока-
зать, что всю математику можно основать на горстке простых
логических понятий и аксиом. Пеано создал систему, где нуж-
но было принять лишь понятия «ноль», «число» и «последова-
тельность». Теперь Рассел пытался показать, что от них, в свою
очередь, можно отказаться, и все здание будет построено не бо-
лее чем на понятии «класса».
Таким образом, понятие класса приобрело огромное значе-
ние в философии Рассела, заместив его прежний интерес к идее
целого и его частей. Отношение между классом и его члена-
ми по сути сходны с отношением между целым и его частями,
и класс, как и целое, можно разделить на его члены (части).
Но, в отличие от понятия «целое», класс можно понимать не-
зависимо от этого отношения. Мы можем говорить о «классе
женатых мужчин», например, не собирая, так сказать, всех же-
натых мужчин вместе, поскольку у нас есть понятие «женатый
человек», и мы можем просто думать о классе как о расширении
этого понятия. И, не перечисляя всех членов и даже не зная,
сколько их, мы можем с уверенностью сказать о нем кое-что:
например, что туда не входят холостяки и что он равен классу
замужних женщин. Таким образом, понятие класса можно счи-
тать логическим предшественником понятия числа. Более того,
Рассел показал, как можно использовать классы для определе-
ния чисел и, таким образом, как можно построить всю систему
Пеано на теории классов. Кроме того, понятие «класса» — в про-
тивоположность понятию «целого» — позволило Расселу прео-
долеть сомнения относительно канторовской теории бесконеч-
ного, поскольку теперь он мог думать о бесконечных классах,
не беспокоясь о проблемах бесконечных «целых».
Позже Рассел признавался, что в интеллектуальном плане
этот период был «поворотной точкой в моей профессиональ-
ной жизни» 127, «интеллектуальным медовым месяцем, какого
я никогда не испытывал ни до, ни после» 128:
Каждый день я ловил себя на мысли, что понимаю то, чего не по -
нимал накануне. Я думал, что все трудности решены и всем про-
блемам конец.
...Нечто похожее испытывает альпинист, когда взбирает-
ся по склону в густом тумане, а на вершине туман внезапно рас-
сеивается, и все становится видно на сорок миль вокруг. Года-
ми я пытался проанализировать понятия, лежащие в основании
математики, такие как порядок и кардинальные числа. И вдруг
12/84
Глава 4. Целое и еГо часТи
за какие-нибудь несколько недель я, как казалось, нашел ясные
ответы на вопросы, мучившие меня долгие годы... Я говорил себе,
что наконец-то сделал нечто стоящее; кстати сказать, у меня поя -
вился страх за себя: чувство, что нужно беречься и не попасть под
колеса, пока я не дописал все до конца129.
Осознанно символично Рассел закончил рукопись в последний
день года, а для него еще и последний день XIX века*. «Я пы-
тался придумать хорошее решение, — писал он в тот вечер Хе-
лен Томас, — но моя совесть пребывает в столь спокойном состо-
янии, что до сих пор мне это не удавалось»:
В октябре я изобрел новый предмет, которым оказалась вся ма-
тематика, впервые рассмотренная по существу. С тех пор я напи-
сал 200 000 слов, и думаю, что все они лучше, чем все, что я на-
писал раньше. Так что у меня нет никакого хорошего решения 13 0.
В новом году он мог произнести много тостов: дописав книгу
по математике, он исполнил не только детскую мечту вывести
математику, покоящуюся на абсолютно надежных основаниях,
но и обещание, увиденное в работе математиков-аналитиков:
начать новый золотой век в философии. Если он действитель-
но достиг того, чего, по его мнению, он достиг, он мог без вся-
кого преувеличения считать себя в двадцать восемь лет авто -
ром самого важного вклада в философию логики и математики
со времен Аристотеля.
К сожалению, он довольно скоро обнаружил, что не достиг
того, чего хотел. «Медовый месяц» 131, как он выразился, «не мог
длиться вечно, и в начале следующего года интеллектуальная
печаль обрушилась на меня в полной мере».
* Будучи математиком, Рассел считал, что последовательность чисел от 1
до 100 начинается с 1, и поэтому настаивал на том, что XX век начался
в 1901 году, а не в 1900 году, как это было принято в народе. Таким образом,
он считал 31 декабря 1900 года последним днем XIX века.
13/84
182
Глава 5
Религия горя
В период необычайного всплеска интеллектуальной энергии,
который позволил Расселу завершить «Основания математики»
за несколько месяцев в конце 1900 года, он еще больше сблизил-
ся как лично, так и идейно с Альфредом Нортом Уайтхедом.
Влияние Мура на Рассела, напротив, в то время относительно
уменьшилось, так как Мур не хотел и не мог разделить с Рассе-
лом его увлечение математической логикой Пеано и в любом
случае его недолюбливал, что несколько затрудняло их встречи.
С Уайтхедом же дружба только крепла и стала в итоге чрезвы-
чайно важна для них обоих. Их интересы настолько совпадали,
что сотрудничать оказалось естественно и взаимовыгодно. Оба
планировали написать вторые тома; Уайтхед — «Универсальной
алгебры», а Рассел — «Оснований математики», — где в качестве
основы математики будет использоваться логика, и обоих вдох-
новили возможности, открывшиеся благодаря работе Пеано.
Они следовали по одному и тому же интеллектуальному пути,
как недолго шли рядом и Мур с Расселом.
Пока Рассел писал «Основания математики», изоляция
в Миллхангаре его вполне устраивала, но теперь, когда он жаж-
дал регулярных обсуждений с Уайтхедом, он хотел находить-
ся ближе к нему, и лучше всего в самом Кембридже. По счаст-
ливой случайности, в новом 1901 году Расселам и Уайтхедам
представилась возможность несколько месяцев пожить вме-
сте в Кембридже, когда историк Ф. У . Мейтленд предложил им
снять Уэст-Лодж, свой дом в Даунинг-колледже, достаточно
большой, чтобы вместить обе семьи, а сам на зиму отправил-
ся поправлять здоровье на Мадейру. Таким образом, 18 января
1901 года Рассел и Элис переехали в Кембридж и весь весенний
триместр прожили с Уайтхедами.
10 февраля, через несколько недель после переезда в дом
Мейтленда, Рассел испытал, возможно, самое важное пережи-
вание в своей жизни — позже он назовет его своим «обращени-
14/84
183
Глава 5. релиГия Горя
ем», — которое существенно и необратимо повлияло и на его
личность, и на его отношение к жизни. Отрывок, где он опи-
сывает это событие, конечно, самый удивительный в «Автоби-
ографии». Он начинает с того, что Эвелин Уайтхед в то время
«на глазах превращалась в хроническую больную, все учащав-
шиеся у нее сердечные приступы сопровождались острой бо-
лью». Затем, пишет он:
Как-то вечером в Ньюнем приехал Гилберт Марри почитать от-
рывки из своего тогда еще не опубликованного перевода «Иппо -
лита». Мы с Элис пошли его послушать, и меня очень взволнова-
ли прекрасные стихи. Вернувшись, мы застали миссис Уайтхед
в страшных муках, в тот день у нее случился какой-то особен-
но сильный приступ. Казалось, она была отрезана от остально-
го мира стеной боли, и вдруг на меня навалилась страшная то -
ска: я понял, как безысходно одинока каждая человеческая душа.
Со времени женитьбы моя душевная жизнь протекала ровно
и гладко; довольствуясь поверхностной игрой ума, я забыл о су-
ществовании более важных предметов. Внезапно словно земля
разверзлась под ногами, мысленно я перенесся в совсем иные сфе-
ры. За какие-нибудь пять минут я успел понять примерно сле-
дующее: человеческое одиночество невыносимо; ничто не может
сквозь него прорваться, кроме любви того высочайшего накала,
какую проповедуют религиозные учителя; все, что идет не от нее,
либо приносит вред, либо, в лучшем случае, не помогает; значит,
войны бесполезны, закрытые школы омерзительны; от примене-
ния силы надо отказаться; а отношения между людьми нужно
строить так, чтобы проникнуть в самую сердцевину одиночества
и воззвать к нему. В комнате был младший сын Уайтхедов, маль-
чик лет трех, на которого я никогда прежде не обращал внима-
ния, как и он на меня. Нужно было увести его, чтобы он не беспо -
коил мать, и без того терзавшуюся болью. Я взял его за руку — он
охотно повиновался, сразу успокоился, и мы ушли. С тех пор
и до самой смерти, настигшей его в 1918 году на войне, мы оста-
вались друзьями 1.
«За пять минут, — продолжает он, — я стал совсем другим чело-
веком»:
Еще какое-то время я ощущал нечто вроде мистического озаре-
ния. Мною владело чувство, будто я знаю самые сокровенные
мысли всех попадавшихся на пути прохожих, и хотя это, конеч-
но, было иллюзией, я и в самом деле стал гораздо ближе ко всем
моим друзьям и знакомым. Из империалиста я за пять минут пре-
вратился в пацифиста и сторонника буров. В течение многих лет
я превыше всего ценил точность и аналитичность и вдруг воспы-
лал полумистическим восторгом перед красотой, преисполнил-
ся сильнейшим интересом к детям и загорелся, подобно Будде,
15/84
184
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
величайшим желанием создать философию, способную облег-
чить человеческую жизнь. Я горел как в лихорадке, к страдани-
ям примешивалась доля торжества — я ощущал, что могу, совла-
дав с ними, превратить их, как я надеялся, во врата мудрости 2.
О ряде поразительных особенностей этого переживания Рас-
сел в своих замечательных описаниях умалчивает. Например,
он не признается, что именно в «Ипполите» Марри так взвол-
новало его. Не останавливается он и на своих чувствах к самой
Эвелин Уайтхед. Страдания Эвелин в его описании представ-
лены лишь как пример страданий, выпадающих на долю чело-
века. Однако когда всего лишь через десять лет после этого со-
бытия он рассказывал о нем в письме Оттолайн Моррелл, он
истолковал его в гораздо более личном ключе. «Момент моего
первого обращения, — писал он ей, — был таким»:
Я узнал (хотя не должен был этого знать), что женщина, кото -
рая мне очень нравилась, совершенно одинока, ее жизнь трагич-
на и полна невысказанной боли. Я не мог прямо выразить свое
сочувствие, такое сильное, что оно изменило всю мою жизнь. Все-
ми возможными способами я старался облегчить ее страдания,
делая вид, что не знаю о них, и размышлял об одиночестве во-
обще и о том, что лишь любовь возводит мост через пропасть,
что сила — это зло, борьба — корень всех зол, а нежность — един-
ственный бальзам. На какое-то время я стал бесконечно неж-
ным... Я решил привнести немного добра и надежды в ее жизнь.
Все это заняло около пяти минут... но мне потребовалось боль-
ше года, чтобы смириться с ее болью и научиться любить причи-
ну этой боли, хотя она заслуживает больше любви. Именно в тот
год я обрел всю свою мудрость, которой обладал, когда мы с то-
бой встретились 3.
Тогда становится понятно, почему Рассела так взволновал «Ип-
полит». Центральное место в пьесе занимает страстная любовь,
которую надо держать в секрете и которая должна остаться не-
раскрытой: любовь Федры, жены Тесея, к незаконнорожденно-
му сыну Тесея, Ипполиту. Эта тайная любовь, которую никак
нельзя проявить, поглощает Федру, лишая ее интереса ко всему
остальному и, наконец, лишая воли к жизни. В первой полови-
не пьесы (той самой, которую Марри читал своим слушателям
в Ньюнеме) Еврипид вновь и вновь подчеркивает разрушитель-
ное, парализующее действие сильной, но подавленной любви.
«Проклятие и вам, — сокрушается Федра, — чьи скромны речи, /
Но чьи под кровом ночи черной дерзки преступные объятья...»4
Бесконечно держать такую страсть в тайне оказывается невоз-
можным; в конце концов, истинные ее чувства будут раскрыты:
16/84
185
Глава 5. релиГия Горя
... Слабодушным,
Как красной девице, когда-нибудь
Подносит время зеркало, но я,
Нет, я его не буду дожидаться... 5
Конечно, тайна Федры в конце концов раскрывается: сначала
узнает ее служанка, а затем и сам Ипполит. Последний, кото-
рый поклоняется девственной богине Артемиде и (к несчастью
для всех) отказывается поклоняться Афродите, богине любви,
испытывает отвращение от измены Федры Тесею и заявляет, что
он ее ненавидит, после чего — и на этом чтение Марри заканчи-
вается — Федра совершает самоубийство.
Пьеса, с ее упором на запретную любовь, подавленные чув-
ства и боль безмолвного страдания, говорила с Расселом как ни-
что другое с той поры, когда он погрузился в творчество Ибсе-
на, Тургенева и Уитмена восемь лет назад. Он так же проникся
ею, как в юности его потрясло стихотворение Шелли «Ала-
стор». После откровений бабушки перед его женитьбой Рассел
решил жить настолько бесстрастно, как только сможет, и, влю-
бившись в Эвелин Уайтхед, слишком хорошо познал страдания
из-за страстного влечения, которое нельзя выразить, поскольку
оно неприлично.
Впрочем, «обращение» стало таким мощным, посколь-
ку Рассел явственно стремился перенести собственные чувства
на Эвелин, глядя на нее как на такую же одинокую страдалицу,
которая тоже скрывает очень глубокие чувства. Переживание
было таким сильным, писал он Оттолайн, именно потому, что
он и только он один мог заглянуть в душу Эвелин, и при этом
он, образно выражаясь, подносил зеркало к своей душе и видел
то, что в ней таилось, невидимое и непризнаваемое, уже много-
много лет.
Это переживание знаменательно и тем, что Рассел, по-
видимому, не подозревал, насколько мощно резонируют в нем
отголоски детства. Если прислушаться, как он описывает эти
необычайные пять минут великого освобождения доселе по -
давленных чувств, создается ощущение, что у него «сорвало
крышку», под которую он спрятал все свои чувства, чтобы избе-
жать безумия, о котором предупреждала его бабушка. И можно
предположить, что самые сильные из освободившихся чувств
были связаны с его ранней тяжкой утратой.
На это очевидно указывает рассказ о том, как он взял за руку
сына Эвелины, Эрика, и почувствовал с мальчиком необъясни-
мую близость. Эрику было тогда не три года, как пишет Рас -
сел, а два года и два месяца — почти столько же, сколько было
17/84
186
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
ему самому, когда умерла его мать. Конечно, из-за этого Рас-
сел отождествил себя с мальчиком, особенно если учесть, что
причиной неприкаянности, одиночества, которые беспокоили
его во время его «обращения», в его случае была именно смерть
матери. Он явно ошибался по поводу состояния здоровья Эве-
лин: она не страдала от сердечной недостаточности, как он по-
лагал, и на самом деле у нее было довольно крепкое здоровье
(она прожила еще шестьдесят лет после этого приступа). Поз-
же ей поставили диагноз «псевдостенокардия» — это форма ис -
терии, при которой больной симулирует симптомы сердечного
приступа. Но тем не менее, по мнению Рассела, Эрик в два года
столкнулся с возможной потерей матери.
Рассел любил — пожалуй, даже чересчур — изображать свою
жизнь как череду прозрений, многие из которых, как можно
подозревать, он потом преувеличил, чтобы придать ей драма-
тичности. Впрочем, фундаментальное значение конкретно это-
го «обращения» нельзя назвать более поздним изобретением, он
осознал его именно тогда. Всего через два дня после этого собы-
тия он написал Элис (которая находилась в Манчестере по де-
лам Союза за умеренность): «Мне кажется, позавчерашний день
был так давно, будто прошло уже два месяца; печально прихо-
дится убеждаться, что это не так. Со времени нашей помолв-
ки ничто для меня не проходило так мучительно, как послед-
ние два дня» 6.
Несколько дней спустя он написал Гилберту Марри, как по-
влиял на него «Ипполит». Это, писал он, «почти ошеломило
меня»:
Ваша трагедия, как мне кажется, в совершенстве выполняет свою
задачу — выявить все благородное и прекрасное в горе; и для тех
из нас, у кого нет религии, это единственное утешение, которого
не может лишить нас созерцание мира7.
Больше всего ему понравились строки, которыми Марри закон-
чил, где публике рассказывается о самоубийстве Федры:
Там мучительным недугом
Грешной страсти поразила,
В оправданье знаков черных,
Золотая Афродита
Душу нежную царицы 8.
Эти строки Рассел выучил наизусть, «и с тех пор они не выхо-
дят у меня из головы».
Рассел любил описывать свое «обращение» как то, что сбли-
жало его с другими людьми, позволяло ему видеть и чувство-
18/84
187
Глава 5. релиГия Горя
вать чужие страдания, но существовал по меньшей мере один
человек, к страданиям которого он стал необычайно слеп и рав-
нодушен, пережив этот опыт: это была Элис. Когда она вер -
нулась в Кембридж из Манчестера, то обнаружила, что после
«сердечного приступа» Эвелин от нее теперь требовалось взять
на себя всю ответственность за ведение домашнего хозяйства,
даже заботу о детях Уайтхедов. «У бедняжки Элис вся семья
на руках, — писала Ханна Мэри в марте, — и, боюсь, так будет
до конца ее дней» 9.
Элис все глубже погружалась в депрессию — надо думать,
не из-за того, что на нее взвалили дополнительную ношу (хотя
это, конечно, жизнь ей не облегчило), а из-за того, что Рассел
увлекся Эвелин и ее довольно мелодраматическими страдания-
ми, что разительно и жестоко контрастировало с его пренебре-
жением самой Элис. Тем не менее Элис, неизменно исполнен-
ная долга, кажется, никогда не говорила ему о причинах своей
депрессии и относилась к своим новым обязанностям по дому
Уайтхедов с безропотным стоицизмом. Она стала почти незаме-
нимой для Уайтхедов — хотя и Альфред, и Эвелин ее недолюбли-
вали, — и когда пришло время покинуть дом Мейтленда, согласи-
лась пожить с ними еще какое-то время в их доме в Гранчестере,
и только в мае Расселы в конце концов вернулись в Фернхерст.
Прекрасно описана их совместная жизнь в то лето в дневни-
ке Беатрис Уэбб, приезжавшей к ним 1 июля 1901 года. «Рутина
повседневного существования, — писала Уэбб, — была тщательно
спланирована и исполнялась беспрекословно»:
Они завтракают вместе в своем кабинете в 9 часов... затем Бертран
занимается математикой до 12:30, затем три четверти часа они чи-
тают («Историю Англии» Ранке — с тех пор, как мы здесь), чет-
верть часа прогуливаются в саду. Обед с нами в 1:30, беседа в на-
шей гостиной или на улице за сигаретами и кофе; затем Бертран
играет в крокет с Логаном Смитом (брат Элис, живущий непо -
далеку) до чая в 4:30. После этого математика до 6 часов: чтение
с Элис до 7:30, ужин в 8, болтовня и курение с нами до 9:30: еще
час чтения вслух с Элис до 10:3010.
Элис, пишет Уэбб, «не способна на близкие отношения, разве
только с мужем... она совсем не искушена во флирте, во вся-
ком случае, предпочитает женщин мужчинам, и, думаю, жен-
ственные женщины ей нравятся больше, чем те, кто обладает
профессией. У нее не бывает капризов или она все контролиру-
ет... Если у нее и есть недостаток, то это некоторая бледность
интеллекта и отсутствие „темперамента“. Но разве для женщи-
ны это недостатки?»
19/84
188
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Что касается самого Рассела:
Бертран — худощавый темноволосый мужчина с выступающим
лбом, у него ясные глаза, решительные черты лица, за исключе-
нием срезанного подбородка, беспокойные руки и тревожные бы-
стрые движения. Если говорить о его манерах, одежде и внешнем
облике, то он очень тщательно пострижен, обычно учтив и педан-
тично вежлив, а когда говорит, то нарочито отчетливо произно -
сит слова и выражается очень точно. В нравственном отношении
он пуританин; в личных привычках почти аскет, за исключением
того, что смысл его жизни — эффективность, и поэтому он должен
находиться в наилучшем физическом состоянии. Но в интеллек-
туальном плане он дерзок — иконоборец, ненавидит религии и со -
циальные условности, не доверяет чувствам, верит лишь в «поря-
док мысли» и порядок вещей, в логику и науку. Он забавляется
дичайшими парадоксами и грубейшими шутками, причем послед-
ние всегда слишком заумно интеллектуальны по форме, поэтому
не кажутся вульгарными и грубыми. Он — восхитительный собе-
седник, особенно в общей беседе, когда вмешательство других умов
мешает ему разрубить тему на куски точной рубящей логикой.
«Он смотрит на мир с высоты отстраненности, — добавила
Уэбб, — препарирует личности и разрушает убеждения»:
Чего ему не хватает, так это сочувствия и терпимости к чужим
чувствам, и — если рассматривать это как добродетель — христи-
анского смирения. Его мышление и чувства остры, тверды и не-
изменны. Он хороший ненавистник... Он нетерпим к порокам
и недостаткам в себе и в других, мечтает о совершенстве в челове-
ке. Он почти ненавидит, когда человек отступает от собственных
идеалов... У меня нет «ощущения греха» и нет желания непремен-
но наказать грех. Бертран же, напротив, почти жесток в своем же-
лании отомстить за жестокость.
Это проницательный портрет, но самое поразительное в нем то,
что Уэбб явно не видит в Расселе сочувствия, терпимости и до-
броты по отношению к людям — именно тех качеств, которые,
как он считал, он приобрел в результате опыта своего обраще-
ния. Что касается его отношений с Элис, то этот опыт не сло-
мал тот жесткий покров, который он создал, чтобы скрыть свою
душевную жизнь, а скорее лишь упрочил его.
Летом Тринити-колледж пригласил Рассела начать читать
осенью курс лекций по основаниям математики. Он тотчас же
согласился, обрадовавшись возможности регулярно бывать
в Кембридже и, следовательно, обсуждать философию матема-
тики с Уайтхедом, а также представить идеи «Оснований мате-
матики» аудитории. Приняв приглашение, Рассел вскоре уехал
20/84
189
Глава 5. релиГия Горя
из Фернхерста в дом Уайтхедов в Гранчестере. Там, как он пи-
сал Элис, благодаря беседам с Уайтхедом «вернулось привыч-
ное ощущение важности работы, которое я потерял зимой» 11.
По письмам Рассела к Элис из дома Уайтхедов, впрочем,
видно, что его гораздо больше интересуют Эвелин и ее пробле-
мы с мужем, нежели проблемы оснований математики. Рассел
никогда не признавался Элис, что влюблен в Эвелин, но трудно
поверить, что она не подозревала об этом, — хотя позже она это
отрицала. Время от времени в его письмах появляется то или
иное красноречивое замечание, где он бессознательно намекает
на истину. Например, 10 июля он написал: «Я тоже очень ску-
чаю по тебе, несмотря на удовольствие видеть Эвелин» 12. В дру-
гих письмах он рассказывал о долгих и откровенных беседах
с Эвелин об Уайтхеде, и о том, как она в нем разочаровалась.
«Эвелин прекраснее, чем когда-либо, и мне снова нравится Аль-
фред» 13, — писал он 13 июля, не оставляя никаких сомнений от-
носительно того, на чьей стороне лежат его симпатии в этом се-
мейном споре.
Эти симпатии очевидны и в описании этого периода в «Ав-
тобиографии» Рассела. «Наши с Уайтхедом отношения, — пишет
он там, — складывались трудно и напряженно» 14. Затем он пи-
шет, что Уайтхед страдает от «порывов, которые едва ли можно
назвать разумными», таких как желание присоединиться к ка-
толической церкви и страсть тратить больше денег, чем у него
есть. В качестве примеров зарождающегося безумия ни один
из них не звучит сколько-нибудь убедительно, но Рассел, един-
ственный среди друзей Уайтхеда, настаивает на том, что тот
в одном шаге от безумия:
Пугая жену и слуг, бормотал проклятия по собственному адресу
и осыпал себя ужасными упреками или порой молчал по несколь-
ку дней кряду, ни единым словом ни на что не отзываясь. Мис -
сис Уайтхед жила в постоянном страхе за его рассудок. Оглядыва-
ясь на прошлое, я полагаю, что опасность была не так велика, как
ей представлялось в силу присущего ей мелодраматизма, и все же
то была вполне реальная угроза, пусть и несколько преувеличен-
ная. Она говорила со мной совершенно откровенно, и мне ниче-
го не оставалось, кроме как объединить наши усилия ради того,
чтобы спасти его разум15.
Вполне возможно — практически неизбежно — увидеть в бесе-
дах Эвелин с Расселом нечто большее, чем откровенность. Во-
первых, так называемый союз, чтобы сохранить рассудок Уайт-
хеда, принял форму, чрезвычайно выгодную для Эвелин: Рассел
тайно обеспечивал Уайтхедов деньгами для оплаты их счетов
21/84
190
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
и расширения их дома. Что касается сумм счетов, все указыва-
ет на то, что ответственна за них была Эвелин, а вовсе не Аль-
фред. Виктор Лоу, биограф Уайтхеда, изображает Эвелин жен-
щиной, которая хочет покупать красивые вещи и жить на более
широкую ногу, чем может себе позволить Уайтхед, и обижает-
ся на него скорее за то, что он не позволяет ей потакать своим
желаниям. Еще она требовала больше внимания, чем Уайтхед,
всегда полностью поглощенный работой, был готов ей уде-
лить. От Рассела она получила и деньги, и внимание, которого
так хотела. Взамен она давала то, чего он жаждал больше все-
го на свете: близость, тайное и страстное единение. Не стано-
вясь любовницей Рассела, она могла удовлетворить его потреб-
ность в особом друге, верном спутнике, которую он всю жизнь
испытывал. Важной особенностью финансовых подарков Рассе-
ла Уайтхедам, как можно подозревать, было то, что сам Уайт-
хед о них ничего не знал: они были секретом Рассела и Эвелин
и, таким образом, символом природы их отношений. Эвелин
давала Расселу возможность — и даже поощряла его — тайно вы-
ражать любовь к ней, не позволяя ничего лишнего. Однажды,
например, они вместе катались на лодке по реке Гранта при
лунном свете, и он читал ей «Сохраб и Руструм» Мэтью Арноль-
да, но из предосторожности она взяла с собой компаньонку —
свою дочь Джесси16.
Кажется, именно за счет Рассела Расселы и Уайтхеды отпра-
вились вместе в шестинедельный круиз по Средиземному морю
в августе и сентябре 1901 года. Вполне естественно предполо -
жить, что эти каникулы стали ключевым событием в форми-
ровании характера отношений между двумя парами, и все же,
к сожалению, подробности более или менее утеряны для исто-
рии. Рассел не пишет о них в «Автобиографии», и любое упоми-
нание о них в его последующих письмах к Эвелин пропало вме-
сте со многим другим, когда Эвелин уничтожила эти письма.
Несколько ничего не дающих писем от Элис Натаниэлю Уэб-
бу — это все, что осталось от тех полутора месяцев, и они не про-
ливают никакого света на то, что произошло во время круи-
за. О том, что произошло нечто важное, говорит тот факт, что
Элис уехала домой на неделю раньше остальных, хотя планиро-
вала провести все шесть недель в круизе.
Лето стало переломным и в еще одном отношении: когда
они вернулись из круиза, Рассел дал понять, что жизнь в Милл-
хангаре стала для него невыносима. Он объяснил это тем, что
больше не может жить рядом с Ханной, которую он возненави-
дел, но чувствуется, что это не вся правда. Он ненавидел Ханну
шесть лет, и, кажется, ничто в их отношениях летом 1901 года
22/84
191
Глава 5. релиГия Горя
не могло стать переломным моментом. Напротив, она, кажется,
к тому времени более или менее потеряла значение в его жиз-
ни. Я полагаю, что его теперь уже открытое отвращение к Хан-
не служило заменой тому, что он на самом деле хотел выразить
в то время, а именно — полную утрату любви к самой Элис.
Элис почти наверняка что-то поняла, иначе как объяснить
обострение ее депрессии той осенью. После круиза по Среди-
земному морю Рассел поселился с Уайтхедами в Гранчестере,
готовясь к лекционному курсу, который начинался в октябре.
В начале ноября к нему присоединилась Элис. Вскоре после
приезда в Гранчестер она впервые рассказала ему о своих стра-
даниях. Рассел посоветовал ей обратиться к врачу, но она от-
казалась из страха, что врач посоветует им расстаться. Рассел
все еще отказывался признаться ей — и, кажется, самому себе, —
что его чувства к ней изменились, и после окончания триместра
они вдвоем отправились в отпуск на юг Франции.
Тон письма Рассела к Хелен Томас от 30 декабря едва ли мог
разительнее отличаться от оптимистичного хвастовства преды-
дущего года. Узнав, что Хелен лежит в больнице с ишиасом, он
выразил ей сочувствие. «С тех пор как я написал вам в это вре-
мя в прошлом году, — писал он ей, — я почти постоянно думал
о болезни; состояние миссис Уайтхед по-прежнему беспокои-
ло меня... С некоторыми горестями можно справиться только
благодаря терпению и размышлениям о том, что жизнь коротка
и не важна». Он писал с Пятничного холма. Снаружи завывал
ветер, дом был пуст, Элис уехала в Лондон, так что «все побуж-
дает к меланхолии. Но меланхолия — это в целом приятное на-
строение: „лишь ты — моя отрада, другую мне не надо, не отпу-
щу“ 17». Меланхолия, как явствует из этого письма, была отныне
основой жизненной философии Рассела. Единственное спасе-
ние от горя, настаивает он, — это не «та любовь, которую про-
поведуют религиозные учителя», а скорее погружение в жизнь
разума, в математику. Сочувствие он теперь, конечно, призна-
вал, а не презирал. «Я стал стыдиться, — писал он Хелен, — ду-
мая о преходящем, и считать год, который я провел так, как
этот, в сочувствии, чем-то слабым и презренным». В математике
мы избегаем всего преходящего, страданий и самой бренности:
Мир математики, который вы осуждаете, действительно пре-
красен; он не имеет ничего общего с жизнью, смертью и чело -
веческой низостью, но вечен, холоден и бесстрастен. Для меня
чистая математика — это одна из высших форм искусства; она об-
ладает особым величием и огромным достоинством, проистека-
ющим из того факта, что мир ее свободен от изменений и време-
ни. Я серьезно. Единственная трудность заключается в том, что
23/84
192
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
никто, кроме математиков, не может проникнуть в эту зачаро-
ванную область, а они почти всегда лишены чувства прекрасно -
го. А математика — единственное из известного нам, что может
достичь совершенства; думая о ней, мы становимся богами. Од-
ного этого достаточно, чтобы поставить ее на вершину над всеми
другими науками. Если вы противопоставите достоинство (ска-
жем) «Самсона-борца» с «Подыми меня с травы. Я в огне, я тень,
я труп» и т. д . Шелли, так вот, математика стоит выше Мильтона
так же, как Мильтон стоит выше Шелли.
Впрочем, по иронии судьбы, как только Рассел обратился к ма-
тематике, чтобы найти совершенство, которого он не смог до-
стичь в преходящем мире человеческих отношений, в его ра-
боте начали проявляться противоречия и недостатки в теории,
которую он разработал в прошлом году. Создавалось впечатле-
ние, что математика, вероятно, не так возвышенна, совершен-
на и прекрасна, как он думал. Поэтому черновик «Оснований
математики», который он так торжественно и гордо закончил
в декабре 1900 года, так и не был опубликован, и Рассел провел
большую часть 1901 года, задаваясь вопросом, как спасти свою
теорию от противоречий, угрожавших ей теперь.
То, что известно всем изучающим логику и математику как
«парадокс Рассела», он открыл весной 1901 года. Поначалу он
полагал, что проблемы, которые поднимает парадокс в ходе
его попыток основать математику на логике, можно преодо-
леть легко и быстро, но к концу года стал понимать, что что-то
по сути своей не так. Семена открытия Расселом парадокса со-
держатся, по иронии судьбы, в триумфальной популярной ста-
тье «Последние исследования об основаниях математики», ко-
торую он написал в первом порыве увлечения логикой Пеано.
Там, превознося философскую важность работы Кантора и его
иерархию различных бесконечных чисел, Рассел комментирует
доказательство Кантора, что в этой иерархии нет наибольше-
го числа. Так не может быть, полагал Рассел, так как класс всех
классов и всех вещей (то есть класс всего, что есть), безусловно,
должен иметь наибольшее кардинальное число, какое только
возможно. «Только здесь, — писал он, — учитель допустил очень
тонкую ошибку, которую я надеюсь объяснить в какой-нибудь
будущей работе» *.
* См. Collected Papers 3, p. 375. В 1917 году, когда статья была включена в сборник
«Мистицизм и логика», Рассел добавил сноску к этому предложению: «Кан-
тор не виноват в заблуждении на этот счет. Его доказательство, что не суще-
ствует наибольшего числа, справедливо. Решение этой головоломки сложное
и требует теории типов, которая изложена в Principia Mathematica, Vol. 1».
24/84
193
Глава 5. релиГия Горя
В начале 1901 года Рассел уделил большое внимание пара-
доксам, которые породило доказательство Кантора (что, обе-
скураживающе, казалось ему близким аналогом старых «анти-
номий бесконечности» — он думал, что оставил их позади вместе
с неогегельянством), и к апрелю или к маю пришел к парадок-
су, который казался существеннее всех остальных. Он возника-
ет, если рассматривать класс всех классов, которые не являются
членами самих себя. Некоторые классы являются членами са-
мих себя: например, класс всех классов. Но большинство клас -
сов — нет. Таким образом, мы должны суметь образовать класс
из всех тех классов, которые не являются членами самих себя.
Но теперь, если мы зададим вопрос этому классу, является ли
он членом самого себя или нет, мы, по-видимому, придем к не-
избежному противоречию: если он является членом самого себя,
то он им не является, а если нет, то является. Это напоминает
парадокс, как если бы дать деревенскому брадобрею определе-
ние, что он «бреет всех жителей деревни, кто не бреется сам»,
а затем спросить, бреется ли он сам или нет.
Видно, что эта проблема сначала показалась Расселу до ужа-
са тривиальной; на первый взгляд она выглядит не серьезнее
скучной словесной головоломки. «Казалось бы, смешно взрос -
лому человеку тратить время на такие забавы, — писал позд-
нее Рассел, — но что оставалось делать?» 18 Однако Уайтхед, по-
видимому, сразу же понял, что это фундаментальный и трудный
вызов. Когда Рассел рассказал ему о парадоксе, он процитиро-
вал строку из стихотворения Браунинга «Пропавший вождь» 19:
«Никогда больше не радуйся самонадеянному утру». Уайтхед,
возможно, понял сразу — а Расселу предстояло это понять лишь
со временем, — что парадокс показал проблему с самим поня-
тием «класса», которое Рассел надеялся использовать в логиче-
ских основаниях математики.
Последствия парадокса разрастались, как раковая опухоль,
на протяжении 1901 и 1902 годов, пока в конце концов почти
полностью не разрушили прежние победоносные надежды Рас -
села на математику. Позже он говорил, что чувствовал по по-
воду этого парадокса то же, что мог чувствовать добродетель-
ный католик по отношению к злому папе20. Однако в конце
1901 года, когда он уже оставил надежду быстро его разрешить,
парадокс все еще не подорвал его веру в то, что он преподнес
Хелен Томас как свою «новую тему». Теперь они с Уайтхедом
договорились объединить усилия, чтобы создать книгу, которая
одновременно послужит вторым томом и «Универсальной алге-
бры», и «Оснований математики». Они предполагали, что рабо-
та займет у них два года; в действительности она заняла девять
25/84
194
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
лет и выросла во внушительный трехтомный труд под названи-
ем Principia Mathematica. Однако еще до того, как они начали ра-
ботать над книгой, Расселу пришлось в свете этого парадокса
переписать большую часть «Оснований математики». Как имен-
но их нужно переписать, он не знал, поскольку он еще не нашел
решения парадокса.
Впрочем, его уверенность в том, что математика по сути сво-
ей логична, осталась непоколебимой и выражалась не только
в совместных планах с Уайтхедом, но и в курсе лекций, которые
он прочитал в Кембридже в 1901–1902 учебном году. «В моем
кембриджском курсе, — писал он Кутюра 7 января 1902 года,
возвращаясь почти к тому же торжествующему, хвастливому
тону, что и в предыдущем году, — я начал с 22 П[римитивных]
п[ропозиций] общей логики (таких как силлогизм) и вывел
из них всю чистую математику, включая Кантора и геометрию,
без каких-либо новых ПП или примитивных понятий. Все это
будет в книге, которую я планирую опубликовать вместе с Уайт-
хедом». В марте, закончив читать курс, он снова написал Кутю-
ра, несколько иначе рассказывая о том, чего он достиг, но, ка-
жется, не менее довольный собой:
Говорил ли я вам, что в моем курсе в Кембридже я вывел всю чи-
стую математику, включая геометрию, из восьми неопределенных
понятий и двадцати недоказанных пропозиций? Я дал чисто ло -
гические определения числа и различных пространств. Думаю,
эта работа понравилась бы Лейбницу21.
Однако в душе он был не так оптимистичен, и меланхолия
в письме к Хелен Томас все еще преобладала. Ее не развеяло
даже удовольствие, которое он получал от математики, ведь
та из-за нерешенных вопросов, вызванных парадоксом, все
больше и больше становилась лишь еще одной причиной разо-
чарования и отчаяния.
Большую часть 1901 года Рассел пытался скрыть от Элис
и от себя самого тот факт, что он больше ее не любит. В ноябре
он написал письмо, которое в ретроспективе кажется выраже-
нием того, что он хотел бы чувствовать к ней:
Дорогая, ты даришь мне несказанное счастье — все счастье, кото-
рое у меня есть. Ты единственная, кого я хорошо знаю и все же
искренне и глубоко уважаю. Мне нравится абсолютная уверен-
ность в том, что все твои мысли великодушны и свободны от лю -
бой мелочности. С прошлой зимы я знаю, что жизнь без тебя не-
возможна. Тревожно быть таким всепоглощающе зависимым,
но это так 22.
26/84
195
Глава 5. релиГия Горя
Однако в январе 1902 года, всего через два месяца, он больше
не мог притворяться. «Меня преследует, — писал он в дневни-
ке несколько месяцев спустя, — воспоминание об одном январ -
ском дне этого года».
Я гулял один по лесу: морозное солнце бледно освещало зим-
ний пейзаж. Элис была больна дома; боль осталась позади, впе-
реди ждали горе и трудности. Казалось, зима никогда не кончит-
ся, и смутно я понимал, что вёсны прежних лет ушли навсегда.
Но два бледных, не ко времени, первоцвета подняли из снега свои
борющиеся головки, предвещая наступление лучших дней, ког-
да солнце будет теплым, воздух — мягким, а печаль — всего лишь
поэтическим воспоминанием. Конечно, думал я, вместе с цве-
тами и соловьями вернется и радость, любовь снова будет радо-
вать наши сердца, и разлад будет забыт. Радость не умерла, мете-
ли лишь усыпили ее; скоро, скоро наши печали пройдут, и она
вновь обретет то жизнерадостное счастье, которое раньше оза-
ряло каждое мгновение. Я сорвал два первоцвета с их снежного
ложа и предложил ей в знак любви. Мы оба были тронуты, глу-
боко тронуты, и на мгновение надежда прошептала сладкие сло -
ва; но в глубине души мы знали, что это ложь, мы знали, что вес -
на ушла и юность умерла, мы знали, что никогда больше солнце
не будет сиять для нас так, как сияло прежде, никогда больше
наши сердца не будут петь вместе с хором скорбящих птиц. Пе-
чаль ее жизни витала в моем воображении в эту минуту, и я с бес-
конечной нежностью жаждал воскресить свою умирающую
любовь. Мне это почти удалось, но было уже поздно. Весна, о ко -
торой так доверчиво мечтали эти бедные цветы, так и не пришла
и никогда не придет; в человеческой жизни бывает лишь одна вес-
на, а когда приходит зима, она не оттаивает от ласковых ветров
с южных морей, а медленно погружается в арктическую ночь 23.
Эта запись в дневнике опровергает часто цитируемый рассказ
Рассела в «Автобиографии» о том, как он понял, что его любовь
к Элис умерла:
... когда мы вместе с Уайтхедами уже перебрались в гранчестер-
ский Милл-Хаус, накатила еще худшая беда. Как-то днем я ре-
шил прокатиться на велосипеде; внезапно на проселочной доро-
ге меня пронзила мысль, что я больше не люблю Элис. До этой
минуты мне и в голову не приходило, что мое чувство к ней вы-
дохлось. Такое открытие не могло не повлечь за собой самые се-
рьезные последствия... Я знал, что она по-прежнему привязана
ко мне, да и не хотелось быть жестоким, но в ту пору я придер-
живался мнения (скорее всего ложного, как показал последую-
щий жизненный опыт), что настоящая близость не терпит лжи.
Да и ясно было, что я не смогу сколько -нибудь долго притво -
ряться, что люблю ее, как раньше, ибо исчез естественный позыв
27/84
196
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
к физической близости, и одного этого было довольно, чтоб об-
наружились мои подлинные чувства. Во время этого кризиса
дало себя знать резонерство, унаследованное мною от отца: что-
бы оправдаться в собственных глазах, я стал вспоминать все не-
достатки Элис. Я не сразу сказал ей, что разлюбил ее, но, конеч-
но, она сама почувствовала неладное 24.
Элис, несомненно, «почувствовала неладное» задолго до этой
знаменитой велосипедной прогулки, о чем свидетельствуют ее
депрессии весной и летом 1901 года. И, как показывает запись
в дневнике Рассела, он тоже какое-то время боролся с осознани-
ем того, что любовь к Элис умерла (в конце концов, он «с беско-
нечной нежностью жаждал оживить свою умирающую любовь»
за месяц до велосипедной прогулки). Тем не менее, хотя Рассел
явно сильно преувеличивает, по своему обыкновению, внезап-
ность своего неожиданного откровения, кажется, нет никаких
оснований сомневаться в том, что велосипедная прогулка дей-
ствительно состоялась и что однажды наступил момент, ког-
да он перестал бороться с реальностью и признался себе, что
больше не любит Элис. По его более поздним утверждениям
Оттолайн Моррелл можно предположить, этот роковой день —
примерно 8 февраля, и это согласуется с дневниковой записью
от 10 февраля 1903 года, в которой говорится: «Два года назад
сегодня Гилберт читал своего „Ипполита“ в Кембридже. Вчера,
год назад, я попросил Элис быть благоразумной» 25.
Что именно он имел в виду, когда попросил Элис «быть бла-
горазумной», остается загадкой. Возможно, он уговаривал ее
не слишком углубляться в его чувства к ней, а может, даже при-
знался в природе своих чувств к Эвелин Уайтхед и попросил ее
молчать об этом. Как бы то ни было, это лишь подтверждало то,
что Элис, вероятно, чувствовала уже давно: неотвратимую утра-
ту его любви. Следующие два месяца в доме Уайтхедов, когда
Рассел заканчивал читать курс оснований математики в Трини-
ти, были, вероятно, самым несчастливым временем для Элис,
и к тому времени, когда они вернулись в Фернхерст в начале
апреля, у нее, похоже, случился нервный срыв.
Рассел же, со своей стороны, основал на своем горе целую
философию жизни, даже религию, которую он позже назвал
«Религией горя». Возникновение этой «веры» описано в «Авто-
биографии» так:
Самые тяжелые дни в жизни я провел в Гранчестере. Моя спальня
выходила окнами на мельницу, и неумолчный шум воды сливал-
ся в единое целое с владевшим мной отчаянием. Долгими ночами
28/84
197
Глава 5. релиГия Горя
я лежал без сна, вслушиваясь сначала в соловьиное пение, потом —
в утренние птичьи хоры, а на рассвете смотрел в окно на восход
солнца, пытаясь найти утешение в красоте мира. Я страдал от не-
переносимого чувства одиночества, того самого одиночества,
в котором годом раньше распознал суть человеческого существо -
вания. Один бродил я по полям вокруг Гранчестера, и чудилось,
что колеблющиеся под ветром ивы белыми изнанками листоч-
ков шлют мне привет из какого -то мирного края. Я читал рели-
гиозные сочинения, вроде «Святости смерти» Тейлора, в надежде
отыскать там нечто такое, что дает их авторам поддержку, даруе-
мую верой и не зависящую от религиозной догмы26.
Вскоре после возвращения в Фернхерст Рассел впервые намек-
нул на природу этой «религии горя» в длинном письме к Гил-
берту Марри. Подспудной темой письма была этическая теория:
Рассел протестовал против того, что он считал приверженно-
стью Марри той или иной форме утилитаризма. Однако не так
уж далеко от поверхности этой теоретической дискуссии лежа-
ла меланхолия Рассела, в которой он теперь более или менее
постоянно пребывал. В прошлом, писал он Марри, он считал
самоочевидным, что удовольствие — это единственное благо,
а боль — единственное зло: «Теперь же мне кажется самоочевид-
ным обратное. Это изменение было вызвано тем, что я могу на-
звать моральным опытом» 27.
Не вдаваясь в подробности, но так, чтобы показать, что,
по его мнению, моральная теория и автобиография тесно связа-
ны, он обрисовал этапы собственного развития, которые убеди-
ли его отказаться от утилитарной этики своей юности: сначала
пришло решение заняться философией, хотя он не сомневался,
что, занимаясь другими вещами, такими как экономика или по-
литика, он мог сделать для счастья человека больше:
Мне казалось, что достоинства, на которое способно существова-
ние человека, нельзя достичь преданностью механизму жизни,
и что если мы перестанем созерцать вечные вещи, человечество
станет ничем не лучше откормленных свиней. Но я не думаю, что
такое созерцание ведет к счастью. Оно дарует мгновения радости,
но их перевешивают годы труда и депрессии.
Это убеждение подтверждало его увлечение математикой, ко -
торая, как он полагал, «способна на творческое совершенство
столь же великое, как и любая музыка», не потому, что она до-
ставляет удовольствие, сравнимое с музыкой, «а потому, что
она дает в абсолютном совершенстве сочетание, характерное
для великого искусства, богоподобной свободы с ощущени-
ем неизбежности судьбы; поскольку, в сущности, она создает
29/84
198
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
идеальный мир, где все совершенно и в то же время истинно».
И красота этого мира заключалась именно в том, что он не был
человеческим:
... что касается человеческого существования, я обнаружил, что
воздаю должное тем, кто ощущает его трагедию, кто искренне ду-
мает о смерти, кого угнетают низменные вещи, даже когда они не-
избежны; и все же мне кажется, что эти качества мешают счастью.
В целом, писал он Марри, «лучшей жизнью мне кажется та, ко-
торая искренне и глубоко думает о человеческом и которая вдо-
бавок созерцает мир красоты и абстрактных истин». Суть его
новой философии заключалась в следующем:
Я считаю, что все знания, которые относятся к действительно су-
ществующим вещам, — все, что обычно называют наукой, — име-
ют очень малую ценность по сравнению с тем знанием, которое,
подобно философии и математике, связано с идеальными и веч-
ными объектами и свободно от этого несчастного, созданного Бо-
гом мира.
Было ясно, что Рассел и Элис не смогут жить вместе в том гне-
тущем мраке, который теперь опустился на их брак, и 14 апре-
ля Элис согласилась на «лечение покоем» в Брайтоне у доктора
Бойля, главы санатория, специализировавшегося на таких ве-
щах. «Лечение» заключалось в том, что большую часть времени
человек проводил в постели, друзьям и родственникам запре-
щалось его посещать, а из всех дел ему разрешалось читать и не-
много писать письма. Позже, описывая свое пребывание в Брай-
тоне, Элис припоминала только, что она была «очень одинока»,
но ей, вероятно, было очень скучно. Сначала она собиралась
провести там всего десять дней, но Рассел уговорил ее остать-
ся подольше, сначала на месяц, а потом и на весь май и боль-
шую часть июня.
У Рассела было две причины убрать Элис с дороги:
во-первых, чтобы восстановить собственное душевное равнове-
сие, а во-вторых, чтобы закончить переписывать «Основания
математики». Через несколько дней после ее отъезда Рассел
предпринял короткое велопутешествие по графству Уилтшир.
Езда на велосипеде, писал он Элис 16 апреля, ценна тем, что
физические нагрузки «занимают меня, исключая другие удо -
вольствия и страдания». Вернувшись в дом Уайтхедов в Гран-
честере, он писал ей, что чувствует себя «ужасно измученным
напряжением» и рад, что она наконец-то лечится от депрессии
и согласилась пробыть там четыре недели:
30/84
199
Глава 5. релиГия Горя
... даже если бы ты вышла через десять дней, не думаю, что
я смог бы вернуться так скоро; мои нервы сейчас совершенно рас-
шатаны... Я только что избежал настоящего нервного срыва, по -
сле которого мне пришлось бы оправляться так же медленно, как
и тебе, — и тогда нам пришлось бы расстаться, пока мы оба не по -
правились бы28.
Жизнь с Уайтхедами, писал он Элис в другом письме, «меня
вполне устраивает, кроме тех случаев, когда мне приходится
наблюдать, как она влияет на тебя»29 (Элис прежде жаловалась
ему, что жизнь в Гранчестере плохо на нее влияет и что она
чувствует себя лучше, просто уезжая оттуда). Когда он в тот раз
ехал на велосипеде, то «сделал все, что мог, чтобы не рыдать
на людях», но теперь, в Гранчестере, «я лучше владею собой».
Посыл этих писем заключался в том, что Элис, и только
Элис — причина нервного истощения Рассела, и что теперь, ког-
да она уйдет с дороги и когда Уайтхеды будут о нем заботиться,
а она не будет мешать, с ним снова все будет в порядке. И с этим
намеком Элис, как ни прискорбно, с готовностью согласилась.
«Я была страшной эгоисткой, так давила на тебя и расшатыва-
ла твои бедные нервы, — писала она ему 20 апреля, — но когда от-
чаяние переполняет меня, во мне не остается ни капли беско-
рыстия, самообладания или силы духа». И хотя Элис, конечно,
надеялась, что Рассел все опровергнет, он ответил, что это она
виновата в его проблемах с нервами, и вновь и вновь умолял ее
держаться подальше. «Надеюсь, ты согласишься на уговоры док-
тора остаться подольше, — писал он 24 апреля. — Все говорят мне,
что нелепо уезжать всего на три недели, и половина из них счи-
тает тебя неразумной, а другая половина считает меня тираном,
который больше не щадит тебя». Чтобы не возникало никаких
сомнений в том, как Рассел «нуждается» в Элис, он поспешил ее
заверить, что ему очень хорошо там, где он находится:
Погода просто райская и сама по себе успокаивает уставшие не-
рвы. Почти целый день я провожу в саду: Эвелин очень занята
с фройляйн, пони и так далее, так что она почти никуда не выез-
жает, разве что по приглашению или за покупками.
Узнав, что доктор Бойль рекомендовал Элис три месяца от-
дохнуть, Рассел заявил, что впервые спал целых семь часов
(«лучшая ночь за очень долгое время» 30) и теперь он чувству-
ет, что готов приступить к трудной задаче переписывания «Ос -
нований математики». «Я должен собраться, чтобы закончить,
пока мы в разлуке, — писал он ей. — Я не могу сейчас и в моем
31/84
200
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
теперешнем состоянии закончить блестяще, но я могу подла-
тать кое-что, и она станет пригодна для публикации».
Весь май Рассел, работая с невероятной скоростью (позже
он говорил, что в тот период «у меня было в десять раз боль-
ше сил, чем обычно» 31), трудился над переписыванием первой
части «Оснований», той, что касалась основной логики тео-
рии, и той, которую разрушил парадокс. Подобно дому, кото-
рый остается целым, даже когда его фундамент уже разрушил-
ся, остальные части книги, со второй по седьмую, в основном
не изменились по сравнению с предыдущим черновиком. Од-
нако из-за парадокса та логика, к которой Рассел намеревал-
ся свести математику, утратила кристально ясное совершенство
и красоту более ранней версии, стала еще сложнее и несовер -
шеннее. Теория, которую он собирался выдвинуть, основывалась
на дуальных понятиях «пропозициональной функции» и «клас-
са». Пропозициональная функция — это, скажем так, пропози-
ция с незаполненным местом. «Сократ смертен» и «Платон
смертен» — это пропозиции, но «х смертен» — это пропозицио-
нальная функция. Каждой пропозициональной функции, гово-
рилось в теории, соответствовал класс, совокупность всех «х»,
которые делают пропозициональную функцию истинной. Та-
ким образом, пропозициональная функция «x смертен» опре-
делила бы класс всех смертных существ.
Парадокс, однако, заключался в том, что он представлял
пропозициональную функцию, которой не мог соответствовать
ни один возможный класс, иначе это привело бы к противоре-
чию («x — это класс, который не содержит сам себя»), что разру-
шало эту простую и прекрасную теорию. И насколько предыду-
щий черновик был торжественным и смелым, настолько новый,
соответственно, был неопределенным и запутанным. Противо-
речие преследует пересмотренную первую часть — и, следова-
тельно, всю книгу — подобно пресловутому призраку на пиру.
Не представив удовлетворительной теории на замену той, ко-
торую разрушил парадокс, Рассел приводит старую теорию,
одновременно признаваясь, что она не может быть совершенно
правильной, что это лишь набросок идеи о том, как ее можно
улучшить. В этот набросок, представленный в главе под назва-
нием «Противоречие», которой теперь заканчивалась первая
часть, введено различение логических типов: терминов (то, что
Мур называл «понятиями»), классов терминов, классов классов
и т. д., а затем там утверждается, что пропозициональная функ-
ция имеет смысл лишь в том случае, если ее переменная x отно-
сится только к какому-то определенному типу; следовательно,
32/84
201
Глава 5. релиГия Горя
утверждение «x есть член самого себя» бессмысленно, посколь-
ку «x» неоднозначен между различными типами.
Решение, которое Рассел назвал «теорией типов», деталь-
но не проработано, и сам он в любом случае не был уверен
в его правильности. Он предложил его лишь в качестве осно -
вы для обсуждений, так что вся книга — которая в 1900 году
провозглашала истинность своих доктрин — стала казать-
ся робкой и неуверенной. «Я совсем ею не доволен, — писал
Рассел Элис 13 мая, — но боюсь, что это лучшее, что я могу.
Я думаю как можно скорее опубликовать ее, так как не могу
успокоиться, пока она не выйдет у меня из головы. Это не ис -
тинное творческое сознание, но сейчас я не могу позволить
себе такой роскоши». Тот, кто считал, что в математике таит-
ся то совершенство, которого не хватает смертной жизни, те-
перь собирался представить миру книгу о математике, полную
откровенных недостатков и несовершенств. Эту иронию Рас -
сел осознавал слишком хорошо, и временами он почти нена-
видел свою книгу.
Когда книга была почти закончена, Рассел написал Элис,
что ее завершение «не вызовет у меня никакой радости, лишь
усталое облегчение, как в конце очень долгого пыльного путе-
шествия на поезде» 32. Сначала он рассчитывал, что работа зай-
мет два месяца, но, перечитав предыдущий черновик, убедил-
ся, что потребуется гораздо меньше изменений, чем он думал,
и 23 мая — гораздо раньше, чем он ожидал, — работа была закон-
чена. Он чувствовал себя разбитым и, как он писал Элис, принес
себя в жертву, приложив необходимые для книги усилия:
В посвящении к книге я хотел бы написать: «Молоху этот алтарь
предназначен священной жертвой». Но боюсь, что математиче-
ская общественность будет озадачена 33.
Что он имел в виду? Что книга была алтарем, на который он
принес в жертву свое детство, свою невинность (точно так же,
как дети приносились в жертву Молоху)? В письме к Люси Дон-
нелли Рассел был более откровенен:
Вы удивитесь, что я пишу вам: дело в том, что сегодня я за-
кончил свой великий опус об основаниях математики, кото -
рым занимался с 1897 года. У меня появились досуг и свобода,
и я вспомнил, что в мире есть человеческие занятия, о кото -
рых я изо всех сил старался забыть. Интересно, осознаете ли
вы степень самопожертвования (и слишком часто — принесения
в жертву других), абсолютного усилия воли, сурового аскетиз-
ма в подавлении даже того, что изначально считается лучшим,
33/84
202
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
когда пишешь книгу любого масштаба. Год за годом я находил
ошибки в том, что делал, и мне приходилось переписывать все
от начала до конца, поскольку в логической системе одна ошиб-
ка обычно все портит. Самую трудную часть я оставил на ко -
нец: прошлым летом я весело взялся за нее, надеясь скоро ее
закончить, как вдруг столкнулся с затруднением бо`льшим, чем
все, какие я только знал раньше. Это было так трудно, что даже
чтобы подумать об этом, требовались нечеловеческие усилия.
Меня давным-давно мутило от этой темы, мне хотелось думать
о чем-нибудь другом на этом свете; и усталость стала почти не-
переносимой. Но теперь, наконец, все кончено, и, как вы може-
те себе представить, я ощущаю себя новым человеком, ибо уже
не надеялся когда-нибудь покончить с этим трудом. Абстракт-
ной работе, если хочешь выполнить ее хорошо, нужно позволить
уничтожить всю человечность; воздвигаешь памятник, который
в то же время становится твоей могилой, в которую доброволь-
но медленно погружаешься 34.
При первой же возможности Рассел отправил книгу в издатель-
ство Кембриджского университета, а затем решил восстановить
нервы и отдохнуть, и целые дни проводил, греясь в первых лет-
них солнечных лучах в саду Уайтхедов.
Через несколько дней после того, как Рассел закончил чер -
новик «Оснований математики», был подписан Ференихинг-
ский мирный договор, положивший конец англо-бурской
войне. «Мы украсили всё здесь флажками и все были счастли-
вы, — вспоминал позже Рассел в дневнике. — И я тоже испыты-
вал большую радость от того, что внешний мир не был в таких
руинах, как внутренний; но все же контраст был почти невыно-
сим, и в одиночестве я безудержно рыдал» 35.
Рассел все еще не сказал Элис того, о чем точно знал с фев-
раля и что она, вероятно, заподозрила гораздо раньше, а имен-
но — что он больше не любит ее. Иногда он — ради здоровья
Элис и своего душевного спокойствия — был вынужден лгать на-
прямую. 11 мая, например, в разгар его последнего потрясающе-
го штурма книги, она написала: «Забавно, как моя депрессия
внезапно появляется и исчезает безо всякой причины... Я была
очень близка к тому, чтобы взрастить нелепое заблуждение, что
ты больше не заботишься обо мне».
«Я прекрасно знал, что ты считаешь, будто я больше не за-
бочусь о тебе», — ответил Рассел:
Если бы не это, я бы настоял на разводе в январе, так как было
очевидно, что тебя здесь быть не должно. Как бы то ни было,
меня расстроил конфликт между твоими нездоровыми чувства-
ми и очевидным фактом, что ты должна уехать 36.
34/84
203
Глава 5. релиГия Горя
Под конец работы над книгой, как позже признался Рассел
в дневнике, «я писал Элис холодные письма, сознательно на-
деясь разрушить ее привязанность; я все еще был жесток и без-
жалостен там, где не видел самоотречения» 37. Однажды случи-
лось то, что и он, и Элис, казалось, сочли безобидной ошибкой
от рассеянности, но что вполне естественно было бы расценить
скорее как яркий пример «ошибки по Фрейду»: он подписал
письмо не обычным «Навеки твой, Берти», а более формальным
«Твой, с признательностью, Бертран Рассел» 38.
В начале июня Расселу сказали, что доктор Бойль теперь
позволит ему навестить Элис (которую он не видел с середины
апреля) в субботу днем. Встреча, назначенная на 7 июня, была
недолгой и отнюдь не способствовала тому, чтобы поднять на-
строение Элис, лишь еще больше повергнув ее в уныние. Рас-
сел, по ее мнению, изменился за время их разлуки, и эта пе-
ремена так огорчила ее, что она разрыдалась, чем испугала
и еще больше оттолкнула его. Прежде чем уйти, Рассел произ-
нес пугающие слова: «Не думаю, что разлука плохо повлияла
на тебя — для меня она, конечно, была благотворной» 39. После
той встречи тон его писем стал еще холоднее и отстраненнее.
«Я вовсе не был уставшим, — писал он ей о том дне, который
они провели вместе, — ведь это был всего лишь один день, после
него можно было отдохнуть, так что это не нанесло никакого
вреда» 40. Можно предположить, что Элис ожидала чего-то бо-
лее похожего на комплимент.
В самом начале своего лечения покоем Элис прочла трех-
томник писем Джейн Карлейль под редакцией Дж. Э . Фрауда
и отправила его Расселу. Несчастливый брак четы Карлейль
имеет поразительные параллели с браком Расселов: Джейн Кар-
лейль почти постоянно была нездорова, что усугублялось без-
различием ее деспотичного и эгоистичного мужа, который ли-
шал ее любви, в то же время многого от нее требуя. Отправляя
Расселу письма, Элис, вероятно, надеялась, что он проникнется
к ней сочувствием, увидев в чудовищном поведении Карлейля
по отношению к жене отражение его собственного отношения
к ней. Если так, то ее ждало разочарование. Рассела в этих пись-
мах поразил стоицизм, проявленный миссис Карлейль, и имен-
но ему он хотел научиться. «Прости, я не могу писать о себе, —
писал он Элис 11 июня. — Когда требуется много самоконтроля,
тогда то, что миссис Карлейль называет „новой молчаливой си-
стемой тюрем“, лучше, чем „все о чувствах“. Главное, что я стал
более сдержанным и больше завишу от общества».
Когда он получил письмо от Хелен Томас, в котором гово-
рилось, что ее подруга Люси Доннелли считает его «большим
35/84
204
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
романтиком», Рассел воспользовался случаем, чтобы решитель-
но опровергнуть это обвинение и изложить свое отношение
к выражению и подавлению сильных чувств. «Поклонение стра-
сти, — писал он ей, — признаюсь, во многом интуитивно привле-
кает меня, но моему разуму оно претит... Важно не количество,
а качество чувств»:
Основная ошибка романтизма — и он разделяет ее с христиан-
ством — заключается в том, что он помещает конец жизни каждого
человека внутрь самого себя: нужно достичь личной святости или
того или иного личного совершенства. Оставляя в стороне весь
повседневный механизм жизни, который занимает дела большин-
ства людей, эта теория в корне искажает идеалы, к которым долж-
ны стремиться те, кто свободен выбирать своекорыстные цели.
И в этом, я думаю, классицизм бесконечно более прав. Есть вели-
кие безличные вещи — красота и истина, — которые превосходят
своим благородством достижения тех, кто борется за прекрасные
чувства. Математика как форма искусства является квинтэссен-
цией классического духа, холодного, бесчеловечного и возвышен-
ного. Но мысль о том, что такая красота холодна и бесчеловечна,
и есть романтизм — она вызывает мурашки от чувства, в котором
есть доля эго. Истинно классический дух теряет себя в преданно-
сти красоте и забывает о своем отношении к человеку 41.
12 июня Рассел вернулся в Фернхерст. Достаточно восстановив
силы, потраченные на завершение «Оснований математики», он
написал Элис, что у него теперь «полно планов на работу»:
Сначала мне нужно прочесть много обычных тем, потом отшли-
фовать свои лекции, чтобы их можно было опубликовать, а затем
я намерен систематически изучить великих философов, готовясь
к моей логике, которая должна начаться с изложения и критики
всех сколько-нибудь важных предыдущих логик 42.
Начал он с изучения работ немецкого математика Готлоба
Фреге, которого среди философов тогда не знали, несмотря
на то что он уже опубликовал работы, которые сегодня мно-
гие считают основополагающими классическими трудами
аналитической традиции в философии, включая Begriffschrift
(«Исчисление понятий»), Die Grundlagen der Arithmetik («Осново-
положения арифметики»), Die Grundgesetze der Arithmetik («Фунда-
ментальные законы арифметики») и ряд выдающихся статей,
в том числе «Смысл и значение» и «Понятие и предмет». Те-
перь ни один курс философии не обходится без изучения этих
работ, но в 1902 году их по большей части еще не читали, глав-
ным образом из-за их изощренности и того факта, что логиче-
36/84
205
Глава 5. релиГия Горя
ский символизм Фреге был более громоздким и трудным для
понимания, чем символизм Пеано.
Однако, как теперь обнаружил Рассел, Фреге в этих работах
предвосхитил основные направления его собственной филосо-
фии математики и даже пошел гораздо дальше в попытках про-
демонстрировать, что математика основана не на чем ином, как
на логике*. Теперь он обнаружил, что «новый предмет», кото-
рым он хвастался, вовсе не нов. К чести Рассела, он быстро при-
знал приоритет Фреге. «Знаете ли вы Фреге, Grundgesetze der Arith-
metik? — писал он Кутюра. — Это очень трудная книга, но в конце
концов мне удалось ее понять, и я нашел в ней многое, что, как
мне казалось, я сам изобрел» 43. Он решил немедленно написать
приложение к своей книге и изложить там доктрины Фреге,
чтобы привлечь к нему внимание философской общественно -
сти, признать приоритет и важность его работ и указать, в чем
они с Фреге сходились и расходились во мнениях. Если Рассел
и был разочарован, обнаружив, что его работа не такая новатор -
ская, как он думал, то нигде в сохранившихся статьях и письмах
на это нет и намека.
Напротив, по письмам Рассела видно, что он полностью по-
грузился в изучение Фреге и логических вопросов, которые под-
нимает его работа:
Я очень много работаю и читаю «Исповедь» Блаженного Августи-
на. Жизнь для меня сейчас совершенно бесстрастна и суха: фор-
мальная логика заполняет все закоулки моего мозга.
(17 июня 1902 года)
Я скучен сегодня, поскольку полон Фреге; так что прощайте.
(18 июня 1902 года)
Изучая Фреге, Рассел, конечно, быстро понял, что парадокс, по-
мешавший его теории, угрожал и теории Фреге. И действитель-
но, аксиомой системы Фреге было то, что каждая пропозицио-
нальная функция определяет класс, или, что то же самое, каждая
определяемая совокупность образует множество. 16 июня Рас -
сел написал Фреге о парадоксе и доказал, что из-за него аксиома
Фреге становится ложной. Ответ Фреге на это письмо, замеча-
тельный тем, что он искренне признает серьезность проблемы,
поставленной парадоксом, стал одним из наиболее часто цити-
руемых документов в истории аналитической философии:
* На самом деле Фреге на логике основывал только арифметику; геометрия,
как он считал, по сути своей нелогична и основана, как утверждал Кант,
на наших пространственных интуициях.
37/84
206
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Ваше открытие противоречия поразило меня до глубины души
и, должен признаться, повергло меня в шок, потому что потрясло
саму почву, на которой я собирался строить арифметику... Я дол-
жен хорошенько поразмыслить над этим вопросом. Это тем се-
рьезнее, что крах моего пятого закона, по -видимому, подрывает
не только основания моей арифметики, но и единственно воз-
можные основания арифметики как таковой... Ваше открытие,
во всяком случае, очень примечательно, и оно, возможно, при-
ведет к большому прогрессу в логике, каким бы неугодным оно
ни казалось на первый взгляд.
«Когда я думаю о проявлениях честности и любезности, — писал
позднее Рассел, — я понимаю, что ничто в моей жизни не мо-
жет сравниться с преданностью Фреге истине. Дело всей его
жизни было почти завершено... второй том [Die Grundgesetze der
Arithmetik] должен был вот-вот выйти в свет, и, обнаружив, что
его фундаментальное предположение ошибочно, он ответил
с интеллектуальным удовольствием, явно затмевающим разо-
чарование» 44.
В этом восхвалении интеллектуальной целостности Фреге
сошлись работы Рассела по философии математики и его этика,
его «религия». Рассел пришел к выводу, что нечестность — ко-
рень всех зол, а честность — основа всех добродетелей. «Воспи-
тывайте в себе честность, — писал он Хелен Томас 27 июня, —
и сознание дорастет до нее: так вы достигнете не счастья,
но восторга, вдохновения, единения с героическим духом всех
времен и, наконец, странной, почти мистической безмятежно-
сти, когда желание умирает и судьба больше не может повлиять
на нас, обещая нам добро или угрожая злом». Далее он изложил
концепцию самопожертвования, лежавшую в основе его пред-
ставления об «Основаниях математики» как об алтаре, на кото-
ром он был принесен в жертву:
Конечно, самопожертвование трудно и очень реально; оно про-
исходит всякий раз, когда себя как цель приходится приносить
в жертву себе как средству... И бесполезно притворяться, что
жертва не должна быть реальной и окончательной: наилучшее
поведение очень редко делает кого -либо лучшим человеком.
Следовательно, действовать во благо — это не то же самое, что
быть хорошим человеком. Более того, напротив, поступая
во благо, поступая правильно, мы часто разрушаем, приносим
в жертву то лучшее, что есть в нашей природе. Как уже гово-
рил Рассел, жить в соответствии с высшими идеалами — значит
убивать в себе человечность. В «Самооценке», написанной им
в 1897 году, он признавался, что ему доставляет удовольствие
38/84
207
Глава 5. релиГия Горя
причинять страдания другим, а теперь он разработал этиче-
скую теорию, согласно которой причинять страдания не только
приятно, но и благородно. Высшее благо — в созерцании исти-
ны, но его нельзя достичь без боли и страдания, поэтому — как
он объяснил Гилберту Марри в апреле — утилитарное учение
о преумножении удовольствия следует перевернуть с ног на го-
лову: нужно добиваться истины с присущей ей трагичностью
и грустью.
Насколько буквально Рассел воспринял эту суровую и горь-
кую доктрину, стало ясно 28 июня, на следующий день после
того, как он написал это письмо Хелен Томас, когда Элис на-
конец вернулась домой после лечения в Брайтоне. Вернувшись
в Фернхерст, она вскоре прямо спросила его, любит ли он ее по-
прежнему, — конечно, надеясь услышать его заверения в любви.
И если раньше на подобные вопросы он отделывался отговор -
ками и ложью, то теперь воспользовался моментом, чтобы ска-
зать правду. Его любовь к ней умерла, недвусмысленно заявил
он. Они могут оставаться в браке и жить вместе, но он больше
не хочет делить с ней постель. «Чтобы оправдаться в собствен-
ных глазах, — пишет он в „Автобиографии“, — я стал вспоми-
нать все недостатки Элис» 45. В дневниковой записи, написан-
ной почти через год после этого события, Рассел рассказывает,
как Элис отнеслась к его заявлению и как он отнесся к ее отчая-
нию, с отстраненностью, от которой кровь стынет в жилах:
... на следующий день возвращение Элис, прямой вопрос и ответ,
что любовь умерла; а потом, в спальне, ее громкие, душеразди-
рающие рыдания, пока я работал за столом в соседней комнате.
Вечером я гулял с Беренсоном: красота западных сумерек в этом
странном лесу тревожила, удивляла, вдохновляла. Я вернул-
ся домой и написал «Однообразные, тоскливые, вечные» и т. д .;
странный, невообразимый, незабываемый день. В начале его я чи-
тал «Сокровище смиренных» Метерлинка, где он говорит, что
души теперь ближе друг к другу, чем прежде; конечно, это был
день близости. О, как жаль! Как она была раздавлена и сломле-
на! Как я близок был к тому, чтобы смягчиться и сказать, что все
это ложь! И как ожесточалась моя душа с каждой минутой, ког-
да я оставлял ее рыдать! Посреди ночи она подошла к моей две-
ри и сказала, что теперь ей спокойнее и она будет надеяться —
бедная, бедная женщина. И она все еще надеется, но теперь это
едва ли больше, чем просто слова... В душе я не верю, что по -
ступил справедливо, и не знаю, поступаю ли я справедливо те-
перь. Но конечно, из-за меня в ней происходит великое нрав-
ственное преобразование, и оно зависит от того, останутся ли
ее надежды живыми, но неосуществленными. Это требует непо -
стоянства — иногда большого дружелюбия, иногда осуждения.
39/84
208
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Так я и поступаю. Но небеса свидетели, как это трудно; и это не-
вероятно лишает меня сил 46.
Редко самоуверенность бывает настолько неуместна и сочета-
ется с такой нехваткой обычной человеческой доброты. Когда
много позже Рассел читал эти отрывки и другие подобные, он,
конечно, нашел их безобразными и отвратительными. «Задним
числом я стыжусь этой неприглядной казуистики», — пишет он
в «Автобиографии» 47.
Упомянутый им отрывок, который он написал в ту ночь, со -
хранился. Нарочито «поэтичный», он представляет собой по-
пытку передать бесчеловечную этику, которой он теперь гор-
дился и которой оправдывал и самоуверенность, и равнодушие
к боли Элис:
Однообразные, тоскливые, вечные волны разбиваются о берег,
двигаясь от серого горизонта к предопределенному им судьбой
концу. Так души выходят из таинства рождения и одна за другой
достигают стонущего берега смерти. Безбрежен и печален океан
жизни... О борющаяся беспокойная душа, забудь о своих капри-
зах, забудь о надеждах и страхах, о радости и боли, и посмотри
на мир открытыми глазами 48.
Все лето 1902 года Беатрис Уэбб живо интересовалась семейной
жизнью Расселов. Уэббы провели большую часть мая и часть
июня на Пятничном холме. Ожидая увидеть Рассела и Элис,
они были разочарованы, обнаружив, что Элис уехала отды-
хать, а Рассел большую часть времени проводит с Уайтхеда-
ми в Гранчестере. «Понимание, что между ними что-то пошло
не так, в какой-то степени омрачило наше пребывание здесь, —
писала Беатрис Уэбб в дневнике 7 июня, — мы с Сидни были со-
вершенно озадачены» 49. Она так переживала, что предложила
Элис поехать в Швейцарию и долечиться там. Однако она была
слишком проницательным наблюдателем, чтобы поверить, что
проблема лишь в состоянии здоровья Элис. «Мне предельно
ясно, — писала она, — что Бертран переживает какую-то траге-
дию». Ее беспокоило и то, что бескомпромиссный интеллекту-
альный подход Рассела к проблемам — его стремление видеть
все ясно, без каких-либо оттенков серого — может причинить
много страданий и ему, и Элис:
Натура Бертрана Рассела плачевна в своей утонченной абсолют-
ности: вера в абсолютную логику, абсолютную этику, абсолютную
красоту и все самое рафинированное и утонченное. Его абстракт-
ные и революционные методы мышления и бескомпромиссность,
40/84
209
Глава 5. релиГия Горя
с которой он их применяет, заставляют меня опасаться за его бу-
дущее и за будущее тех, кто его любит или кого любит он. Ком-
промисс, смягчение, смешанные мотивы, ритмы здоровья тела
и ума, заявления с оговорками, неуверенность в чувствах — все это
ему неизвестно. Пропозиция должна быть истинной или ложной;
характер хороший или плохой, человек любит или не любит, го -
ворит правду или лжет. И за этот последний год он совершен-
но неожиданно вырос из интеллигентного мальчика во властного
мужчину, мучительно борющегося с собственной природой и со -
перничающими представлениями о долге и обязательстве 50.
«Первое, что нужно сделать, — решила она, — это вылечить Элис.
Мне и самой очень хочется сменить обстановку и отдохнуть».
Пока Элис последний месяц лечилась в санатории, Беатрис,
считая, что та бы этого хотела, пыталась сделать все возможное,
чтобы удержать Рассела в Фернхерсте подальше от Гранчесте-
ра, главным образом (как она записала в дневнике) «общаясь»
с ним. В целом ей это удалось, хотя она и рискнула злоупотре-
бить гостеприимством и в конце концов начала утомлять Рассе-
ла. «Мне жаль, что я больше не увижусь с миссис Уэбб», — писал
он Элис незадолго до ее возвращения из Брайтона, но «ее не-
угомонная энергичная властная натура действует мне на нервы,
и мне приходится прилагать огромные усилия, чтобы не обра-
щать внимания на ее манеры за столом»51. Однако он был в вос -
торге от предложения Беатрис отвезти Элис в Швейцарию и убе-
дил ее согласиться. Все сомнения Элис по этому поводу, надо
думать, испарились после заявления о том, что его любовь к ней
умерла. «Когда я вернулась на Пятничный холм, то была не го-
това к признанию, что он разлюбил меня», — писала она позже:
Меня так потрясло это заявление, что я чуть не умерла, но смог-
ла держать лицо и уехала в Швейцарию с Беатрис Уэбб на три
недели после выздоровления. Она любезно согласилась оставить
Сидни так надолго, но так как она все время тосковала по нему,
а я была ужасно несчастна, этот отпуск не назовешь счастливым.
Я никому не рассказывала о своем горе — думала, что это слиш-
ком странно и ненормально, что это повредит репутации Берти
и заденет мою гордость 52.
Однако ей не требовалось посвящать Беатрис Уэбб в свои тай-
ны, чтобы та поняла, в чем проблема — во всяком случае, до -
статочно было увидеть, что она вызвана не только состоянием
здоровья Элис, но и душевным состоянием Рассела. «В общем, —
писала она мужу в начале каникул, — я склонна полагать, что
больше виновата душевная гигиена мужа, чем жены»53. Впослед-
ствии она записала в дневнике, что в тот отпуск она отдохнула
41/84
210
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
душой и телом: «Единственное занятие — быть хорошей компа-
ньонкой Элис Рассел и помогать ей пережить трудное время»54.
Элис, писала она, была «очень спокойной и приятной» компа-
ньонкой, хотя Беатрис понимала, что только она, а не Элис на-
слаждалась отдыхом: «И все же я думаю, что смогла ей помочь.
Я дала ей разумную перспективу ее жизни и жизни Бертрана.
Она умная и привлекательная женщина с добрым сердцем и за-
служивает того, чтобы быть счастливой и успешной». Другими
словами, Беатрис пыталась помочь Элис понять, что крушение
ее брака — не только ее вина, и вернуть ей некоторую долю веры
в себя и чувства собственного достоинства.
Однако все успехи Беатрис в этом отношении пошли пра-
хом вскоре после того, как Элис вернулась в Англию 21 июля.
Теперь Рассел заявил, что поскольку он больше не может жить
рядом с матерью Элис, он снял для них фермерский дом под
названием «Литтл Бакленд» недалеко от Бродвея в Вустерши-
ре. Там он собирался начать работать над вторым томом «Ос -
нований», который они с Уайтхедом договорились писать вме-
сте и в котором, как он надеялся, учение о том, что математика
и логика суть одно и то же, будет окончательно доказано пу-
тем формального вывода всей математики из нескольких логи-
ческих аксиом, как он изложил в своих кембриджских лекциях
в прошлом учебном году. Что же касается Элис, то Рассел те-
перь решил перестать пытаться убить ее любовь на том основа-
нии, что если она будет его любить, он сможет работать над мо-
ральным улучшением ее характера. Он считал ее злой и лживой
(и почти убедил себя, что именно из-за этих моральных недо-
статков она лишилась его любви), а если они останутся вместе,
он сможет сделать ее немного лучше. Как он записал в дневни-
ке: «Я понял, что любовь Элис нельзя убивать, и ее добродетель
должна быть моей заботой»55. Однако, к несчастью, все это про-
исходило в контексте его странной извращенной утилитарной
этики: «Все же я часто говорил то, что ее ранило, и смутно по-
дозревал, что приносящее только удовольствие — неправильно,
но приносящее боль всегда либо правильно, либо по меньшей
мере простительно».
То, что он, причиняя Элис боль, сам действовал из злого
умысла, похоже, не приходило ему в голову. Ему казалось, что
его вело довольно мрачное чувство долга. По его собственно-
му более позднему признанию, в то время он пребывал в «не-
подлинном, неискреннем и сентиментальном состоянии»56. По-
страдала даже его математическая работа. Когда он отправил
Уайтхеду черновик начала книги, Уайтхед ответил: «Все, даже
предмет книги, принесено в жертву желанию сделать доказа-
42/84
211
Глава 5. релиГия Горя
тельства покороче и поаккуратнее». Этот недостаток, пишет
Рассел в «Автобиографии», — «прямое следствие моего душев-
ного изъяна».
Такое эмоциональное отстранение от Элис и погружение
в математическую логику по умонастроению Рассела и его об-
разу жизни в то время напоминает детство в Пембрук-лодже:
все насущное и жизненно важное для него скрывалось за веж-
ливой, жесткой и чопорной видимостью. Как он выразился
в письме от 1 сентября к Люси Доннелли: «Я строю умствен-
ный монастырь, в котором моя душа внутри должна пребывать
в мире, в то время как ее внешнее подобие выходит навстречу
миру. В этом внутреннем святилище я сижу и обдумываю при-
зрачные мысли». Письмо было написано с Пятничного холма,
где они с Элис провели несколько дней, прежде чем переехать
в Лондон на зиму. В кругу семьи Элис, чувствуя себя далеким
от них, Рассел описал Люси Доннелли переживание, порази-
тельно похожее на то (а возможно, и подобное тому), которое
он позже привел Оттолайн Моррелл как пример своей «при-
зрачной» натуры:
Вчера, когда мы беседовали на террасе, призраки всех прежних
событий встали и прошли передо мной торжественной чередой —
все мертвецы, со своими надеждами и страхами, радостями и го -
рестями, чаяниями и золотой молодостью — шли и шли в великую
преисподнюю человеческой глупости. И пока я говорил, я чув-
ствовал, что и я сам, и другие уже канули в прошлое, и все каза-
лось очень маленьким — борьба, боль, всё, простая глупость, шум
и ярость не значат ничего.
Фраза, которую он написал примерно в то же время и которая
имела для него особое значение, казалось, подводя итог всему
его мировоззрению, звучала так: «Наши сердца превратились
в урны с прахом разбитых надежд»57.
В Лондоне Расселы сняли дом на Чейни-Уок, где Элис, как
говорится в дневнике Рассела, «все время была несчастна»58.
В сентябре у нее случился какой-то (предположительно нерв-
ный) срыв, который так взволновал Рассела, что он пообещал
никогда ее не покидать, но их брак продолжал мрачное и безра-
достное падение в притворство и меланхолию. Хотя теперь они
спали в разных спальнях, Элис время от времени приходила
к Расселу в пеньюаре после того, как ложились спать, и умоляла
его провести с ней ночь. «Порой я соглашался, — писал позднее
Рассел, — но лучше бы не делал этого»59. Очень редко «я пытался
восстановить нашу супружескую близость в надежде утолить ее
горе, но тщетно — Элис утратила для меня привлекательность».
43/84
212
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Помимо работы над математикой (за которую его теперь
тепло поощрял и хвалил Уайтхед), главным утешением Рассе-
ла в ту зиму была Темза: вид на реку открывался из его кабине-
та на верхнем этаже Челси-хауса, и вдоль нее он подолгу бродил
в одиночестве. Выглядывая из окна своего кабинета, писал он
Хелен Томас, «я вижу далеко внизу суетливый мир, спешащий
на восток и запад, и чувствую себя бесконечно далеким от их ма-
леньких надежд и страхов. Но вдали, несомые течением реки,
чайки издают свой грустный крик, полный бесконечной печа-
ли моря; вверху безмятежно сияют Орион и Плеяды. Они мои
настоящие товарищи, они говорят на языке, который я пони-
маю, и с ними я обретаю дом: покой и мир — это спокойная сила
природы» 60.
Этому настроению соответствует замечательная статья, на-
писанная Расселом в то время, — «Изучение математики» 61,
в которой ему удалось объединить интеллектуальный триумф
его статей по логике и математике после Парижского конгрес -
са летом 1900 года с унынием, охватившим его после открытия,
что его любовь к Элис умерла. Работы Кантора, Вейерштрасса
и Дедекинда, повторяет он, это «величайшее достижение, кото-
рым может похвастаться наш век» 62, но теперь он придает этому
достижению наравне с интеллектуальным моральное значение.
Оно «завоевало для интеллекта новую и обширную область, ко-
торая была отдана царству „хаоса и древней ночи“ *» 63, и, таким
образом, представило средство, с помощью которого «более
строгие добродетели» 64, такие как любовь к истине, «могут чер-
пать вдохновение для пошатнувшейся веры». И более того, «об-
ширная область», открытая этой работой — которая есть не что
иное, как платоновский мир неизменных, вечных «форм», —
дает нам убежище от мрачного, изменчивого мира одинокого
страдания, присущего жизни человека. Математика, таким об-
разом, видится чем-то, что предлагает временное, но славное
облегчение от боли человеческого бытия:
Созерцание того, что не является человеческим, открытие, что
наш разум способен иметь дело с материей, им не созданной; пре-
жде всего, осознание того, что красота принадлежит внешнему
миру, так же как и внутреннему, — это главный способ преодо-
леть ужасное чувство бессилия, слабости, изгнания в окружении
враждебных сил, которые нередко произрастают из страха перед
всемогуществом внешних сил... математика уводит нас все даль-
ше от человеческого, в царство абсолютной необходимости, ко -
торому должен соответствовать не только действительный мир,
* Цитата из «Потерянного рая» Дж. Мильтона. — Прим. пер.
44/84
213
Глава 5. релиГия Горя
но и все возможные миры; и даже здесь она строит жилище или,
вернее, находит жилище вечно стоящее, где наши идеалы пол-
ностью удовлетворены и наши лучшие надежды не разрушены 65.
«Математика — это тихая гавань. Не знаю, как бы я жил без
нее» 66, — писал Рассел позже в письме к Люси Доннелли.
Статья, которая показывала, что творчество Рассела приоб-
рело новый, более личный и более литературный оттенок, пять
лет оставалась неопубликованной. Т. Дж. Кобден-Сандерсон,
прежде опекун Рассела, а ныне издатель, отклонил ее; Рассел
писал в дневнике, что это «очень ранило меня, заставив почув-
ствовать, что моя новая работа бесполезна» 67, и ему пришлось
ждать до 1907 года, чтобы увидеть ее в печати, когда Десмонд
Маккарти принял ее для The New Quarterly. Затем Рассел испытал
облегчение и удовлетворение, получив громкую похвалу за ее
литературные достоинства, кроме прочих, от Литтона Стрей-
чи. «Правда, это великолепно, — писал ему Стрейчи, — уносишь-
ся ввысь, к величественным высотам, может быть, самым вели-
чественным из всех!.. получаешь новое представление о славе
человеческого ума» 68.
Ни Стрейчи, ни другие читатели Рассела, по -видимому,
не замечали глубоко пессимистичного взгляда на удел человека,
лежащего в основе его концепции ценности математики. Таким
образом, именно ноткой меланхолического одиночества Рассел
поразил в своих заметках Хелен Томас, написав, он чувствует
себя «бесконечно далеким» от «маленьких надежд и страхов»
людей, которых он видел из окна в Челси, деловито прожива-
ющих свои жизни — математика, как Темза и звезды в небе, слу-
жит «домом» «покоя и мира» именно потому, что она оторвана
от человеческих забот.
Тот же тон — одновременно печальный и отстраненный —
пронизывает бо`льшую часть переписки Рассела в то время
и преобладает как в дневнике, который он начал вести в ноя-
бре, так и в полурелигиозных размышлениях, написанных им
той зимой, которые он назвал «Паломничество жизни». В них
главенствует мысль, что истина несовместима со счастьем, и по-
этому мудрость требует «аскетизма», отказа от любого желания
личного счастья. Религия, выраженная таким образом, покло-
няется довольно мрачному и мстительному божеству по име-
ни Истина:
Истина — суровый и безжалостный бог; он совершает несметное
количество человеческих жертвоприношений, убивает ревни-
вым громом всякую неверную любовь, доводит до безумия тех,
45/84
214
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
кто не может вынести ужаса его величественного хмурого взгля-
да... Зачем поклоняться такому богу? Почему бы не полететь
к забвению и легкости, к доброте и любви?.. В служении ему есть
мужество, только в служении ему может вырасти душа, только
в служении ему зажигаются сияющие огни на горных вершинах,
которыми далеко внизу на равнине руководствуется человечество
в ночи страхов и замешательства69.
Ключ к мудрости, согласно этой мрачной религии, — это отре-
чение и стойкость перед лицом разочарования. «С каждой ка-
плей мудрости, — пишет Рассел, — мир радостей превращается
в бледный призрак» 70. Почему так должно быть, Рассел не объ-
ясняет. Он, кажется, считает, что все надежды обязательно об-
речены на неудачу:
Бесконечна печаль мудрости. Она стара, стара под ношей чело-
веческих страданий... Она видела, как сменялись и уходили по-
коления людей, она знала надежды, разочарования, отчаянные
мольбы к судьбе о пощаде, неудачи и победы, поспешность, нака-
зание и усталое, усталое смирение, которые каждый должен пе-
ренести 71.
Одна за другой надежды умирают, и царство Прошлого при-
нимает их; но все же их призраки населяют наш безрадостный
мир. Есть слова, которые мы не осмеливаемся произнести, места,
которые мы не осмеливаемся увидеть, книги, которые мы не ос -
меливаемся прочитать, боясь вызвать бледную армию воспомина-
ний, и они заключают нас в темницу отчаяния, иначе в мгновение
ужаса мы вновь живем жизнью боли 72.
«Умственный монастырь», о котором Рассел писал Люси Дон-
нелли, предстает теперь тюрьмой не для человека на отчаян-
ном этапе его жизни, а для всего человечества: «Все мы рожда-
емся в этом мире одинокими, разделенными, и заключены, как
в темницу, в крепкие стены собственного „я“» 73. Таким образом,
мудрость состоит в том, чтобы избежать этой тюрьмы, выйдя
за пределы своего эго, сначала — отказавшись от личных жела-
ний, а затем — путем любви, но не личной любви, а всеобщей, без-
личной: «Мы должны научиться любить всех людей, не потому,
что они каким-то образом соответствуют нашим идеалам, а по-
тому, что жизнь наша связана с их жизнями, поскольку мы то-
варищи в этом беспокойном паломничестве из тьмы во тьму»74.
Дневник, который вел Рассел в то время, представляет собой
интересное и показательное дополнение к этому космическо-
му отчаянию. Тюрьма совершенно недвусмысленно отождест-
вляется с его отчаянно несчастливым браком. «Вчера вернулся
после четырех дней в Кембридже, — писал он 20 ноября, — два
из которых провел вне тюрьмы» 75:
46/84
215
Глава 5. релиГия Горя
Эвелин была очень добра, Альфред — приятным, а дети — очаро-
вательными. Мы обсуждали место Искусства... она [Эвелин] счи-
тала — как и я, — что мир слишком серьезное место для Искус -
ства; но она не может вынести, когда это говорят люди, которые
не любят красивых вещей... Я говорил о великих целях жизни;
о строительстве Храма Человечества; о здании Прошлого, о зда-
нии разума, о Граде Божьем... Разговоры, атмосфера в кругу лю -
дей, которые заботятся о великих вещах, были бальзамом для
моей души; каждое мгновение этих двух дней я расцветал и ста-
новился лучше... в понедельник приехала она [Элис], и я сдулся,
как проколотая шина.
Однажды, по его словам, он вернулся домой из других гостей,
сел рядом с Элис, «стараясь поддерживать беседу в меру своих
возможностей»:
Но она заметила, что всякий раз, когда я возвращаюсь, я мол-
чу и будто живу в другом мире. Мне нужно совершенствоваться
в этом отношении 76.
В другой раз, вернувшись домой, он застал Элис в слезах:
«Я знаю, что это моя вина, и я должен справляться лучше,
но это трудно. Она тоже одинока — боже милостивый, как оди-
нок этот мир» 77. Такие проявления сочувствия редки, преобла-
дают же случаи, когда его неприязнь к Элис и обида на нее про-
являются болезненно:
В воскресенье мы отправились в Хэмптон-Корт к Крейтонам:
Элис наконец-то сообщили о ее избрании в Кембриджский жен-
ский обеденный клуб, что ее чрезвычайно обрадовало. Она ска-
зала миссис Крейтон, что хотела бы остаться с Эвелин, когда бу-
дут обедать, что Эвелин — ее самая близкая подруга, к которой
она относится как к сестре, и так далее. Мне стало так тошно, что
я вспыхнул, и я разозлился на нее, хотя, по ее словам, она непло -
хо справлялась. Вот бы она не была такой грубой!
Обед прошел отвратительно... Большинство людей раздража-
ли меня, мизантропия и мизогиния опустились на меня, как обла-
ко. Ночью я мало целовал Элис, и она начала плакать, когда я по -
гасил свет, но я не собирался утешать ее 78.
(25 ноября 1902 года)
Мы с Элис обсуждали будущее, и я настаивал, чтобы она нахо -
дилась больше в городе, а я — в деревне, из-за нашей работы.
Она сказала, что хочет, чтобы я любил ее. Странная женщина!
Она не оставит меня, пока я сам этого не захочу, — она твердо ре-
шила, что я должен страдать 79.
(17 декабря)
47/84
216
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
13 декабря, в ночь восьмой годовщины брака, Рассел (обычно
праздновавший всевозможные юбилеи) записал:
Вчера вечером, когда я ложился спать, Элис спросила, который
час. На часах было 12:40. Когда свет погас, она спросила, пом-
ню ли я дату — я совсем забыл, что сегодня день нашей свадьбы.
Но вскоре ее страдания вышли из-под контроля, и мне пришлось
утешать ее. Бедная! 80
С начала лета Рассел читал и исправлял гранки «Оснований ма-
тематики». Теперь он добавил два приложения: одно содержа-
ло подробный обзор «Логического и арифметического учений
Фреге», а другое — более тщательное изложение «теории типов»,
которую он ранее просто набросал, признавая, что эта теория
в нынешнем виде не дает решения проблем, вызванных пара-
доксом и его подобиями. Книга заканчивается на откровенно
пораженческой ноте:
Каким образом можно разрешить это затруднение, выяснить мне
не удалось; но так как оно затрагивает самые основы рассужде-
ния, то я настоятельно рекомендую его вниманию всех, кто изу-
чает логику 81.
В предисловии, написанном 2 декабря, звучит та же нота. «Рас -
сматриваемые вопросы настолько трудны, — пишет он, — что
я не очень уверен в своих нынешних взглядах и смотрю на лю-
бые выводы, которые можно было бы отстаивать, как на гипо-
тезы... За публикацию работы, в которой содержится столько
нерешенных трудностей, меня извиняет только то, что исследо-
вание не выявило никакой ближайшей перспективы адекватного
разрешения противоречия, о котором говорится в десятой гла-
ве, как и не достигнуто лучшее понимание природы классов».
Наконец, книга со всеми исправлениями и дополнениями
была закончена, хотя нельзя сказать, что Рассел был доволен ре-
зультатом. «Какую бы общую ценность она ни имела, — писал он
Гилберту Марри, советуя ему не пытаться ее читать, — она на-
столько погрязла в терминологии и противоречиях, что подхо-
дит лишь тем, кто занимается именно этой темой. Следующая
книга по математике, которая будет готова не раньше, чем че-
рез два года, станет, надеюсь, произведением искусства; но она
будет предназначена только для математиков... нынешняя же
книга вызывает у меня лишь отвращение. Хотя я и отпирался,
когда Леонард Хобхаус сказал мне это, философия в целом ка-
жется мне довольно безнадежным занятием» 82.
Недовольный «Паломничеством жизни», Рассел все еще пы-
тался найти способ выразить свое глубинное отношение к жиз-
48/84
217
Глава 5. релиГия Горя
ни, свою «религию горя». Во время рождественских каникул,
которые они с Элис провели во Флоренции вместе с Мэри
и Бернардом Беренсонами, он попытался облечь свои мысли
в литературную форму попроще, более для него естественную:
статью. Результатом стало «Поклонение свободного челове-
ка» 83, самая известная его статья, которую чаще всего включа-
ют в антологии. Она начинается с переосмысления космическо -
го пессимизма, который пронизывает «Паломничество жизни»,
а на этот раз выражается в признании, что «мир, который рису-
ет нам наука» 84, совершенно бессмыслен и равнодушен к надеж-
дам и страданиям человечества. Мудрость считается, как и пре-
жде, стоическим принятием истины, сочетающим в себе отказ
от личных желаний и настойчивое требование свободы мысли.
«Отказаться от борьбы за личное счастье, — пишет Рассел, — из-
бавиться от сиюминутного желания и сгорать от страсти по веч-
ному — вот что такое освобождение, и именно ему поклоняет-
ся свободный человек» 85. Сочувствие к другим проповедуется
на том основании, что мы все объединены «самыми прочными
узами — узами общего рока», и в отрывке, который сам Рассел
назвал «призывом к себе относиться к ней [Элис] достойно», он
призывает нас смотреть на всех наших собратьев как на товари-
щей по несчастью:
... будем думать лишь об их нуждах, о горестях, трудностях, воз-
можно, о слепоте, которые составляют несчастье их жизни; будем
помнить, что они такие же, как мы — страдающие во тьме люди,
актеры из той же трагедии 86.
Когда статья была закончена, Рассел заявил, что она «хороша»87,
но, прочитав еще раз более ранние, более поэтические размыш-
ления, он признал, что «мои более творческие попытки слабы
и манерны, надо с ними покончить».
Самоувещевания Рассела достойно вести себя с Элис хоть
и накладывали на него дисциплину души не менее суровую,
чем интеллектуальные требования, которые он часто предъяв-
лял к себе самому, — но были совершенно искренними, и в но-
вом 1903 году стали причиной кое-каких изменений в их супру-
жеской жизни, которая стала чуть менее ужасной, по крайней
мере на первый взгляд. Жизненные силы стали понемногу воз-
вращаться к Элис, как и вера в себя, и она снова могла зани-
маться своими делами. Например, в январе она решила вы-
яснить для себя, каковы условия труда фабричных девушек,
и устроилась на несколько дней на канатную фабрику. Ее вы-
воды были затем изложены в статье, которую она опубликова-
ла в Contemporary Review. Все это, писал Рассел Беренсону со всей
49/84
218
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
возможной снисходительностью, «наделяло ее новыми интере-
сами и в целом было весьма полезно» 88.
Сам Рассел все еще был отчаянно несчастен: «Моя работа
второсортна, — писал он в дневнике 27 января, — и все, что я лю-
бил, ушло или уходит» 89. Его любовь к Элис мертва, а чувства
к Эвелин нельзя выразить, и он все чаще обращался за утешени-
ем к Темзе. «Река сегодня была невыносимо прекрасна» 90, — пи-
сал он 11 февраля. Она «вызывала во мне страстную всепогло-
щающую любовь; я мог бы утопиться, чтобы стать с нею единым
целым». Он наслаждался лишь теми днями, которые прово-
дил «вне тюрьмы», такими как те два дня с Марри в их доме
в Черте, пока Элис гостила в Манчестере у матери. «Я пони-
маю, что делаю для Элис недостаточно, — признавался он 8 мар-
та, — но мысль о том, чтобы сделать больше, почти невыносима.
Я могу помочь ей только в одном — дать ей ребенка; если с ме-
дицинской точки зрения нет противопоказаний, то мне надо
это сделать»91.
К тому времени Рассел уже испытывал угрызения совести
из-за подавленных родительских инстинктов, которые впослед-
ствии будут преобладать в его жизни, но даже если и так, пер -
спектива пополнения клана Пирсолл Смитов не наполняла его
радостным предвкушением. Предположим, писал он, что у него
есть ребенок, с чертами Кэри Томас и матери Элис: «Это мо-
жет свести с ума кого-то из нас, но, наверное, стоит попробо-
вать. Эта мысль — сущий ад, но и страх, что она совершит са-
моубийство, — тоже» 92. Через несколько дней он договорился
встретиться с доктором Сэвиджем, который заверил его, что
страх перед наследственным безумием чрезмерен, что безумие
чаще проявляется из-за неподходящей среды, чем из-за гене-
тических особенностей. Соответственно, когда примерно через
неделю было подсчитано, что Элис находится в самой фертиль-
ной точке менструального цикла, Рассел «принес последнюю
возможную жертву» 93 и занялся с ней сексом: «Взамен я должен
получить свободу на три недели. Может быть, мне хватит вре-
мени прийти в себя, пока все не начнется сначала». То, мысль
о чем прежде приводила его в восторг, теперь вызывало у него
отвращение. Все прошло, как он признался позже в дневнике,
«не так, как следовало, и ничего не вышло... В тот раз я укло-
нился от выполнения своего долга: мне следовало отнестись
к этому более самозабвенно» 94. Через несколько дней после не-
продуктивного сексуального жертвоприношения отвращение
к нему Рассела, возможно, вылилось в письме к Гилберту Мар-
ри, в котором его и без того мрачное мировоззрение было сфор -
мулировано крайне мизантропично:
50/84
219
Глава 5. релиГия Горя
В последнее время меня просто угнетают усталость, скука и су-
ета; ничто меня не трогает, ничто не кажется мне достойным
того, чтобы что -то делать; единственное, что действительно ка-
жется мне достойным, — это убить как можно больше людей, что -
бы уменьшить количество сознания в мире95.
Трехнедельная свобода — так сказать, отпуск из тюрьмы, — ко-
торую Рассел получил от Элис в награду за этот чудовищный
акт, пошла не по плану. Он собирался провести неделю в Де-
воне с Джорджем Тревельяном, а затем поехать в Корнуолл,
чтобы присоединиться к традиционным пасхальным чтени-
ям, которые каждый год в это время устраивал Мур. Однако
когда Рассел написал Муру, что хочет приехать в Корнуолл,
он получил решительный отказ. «Что касается чтений, — пи -
сал Мур, — раз уж вы просите меня сказать, не вызовет ли ваш
приезд каких-либо затруднений, — думаю, должен признаться,
что действительно вызовет» 96. Рассел загадочно объясняет это
в дневнике тем, что Мур «никогда не прощал моих нотаций,
хотя они и произвели преобразование, на которое я надеял-
ся» 97, хотя что это были за нотации и почему Мур их не прощал,
Рассел не объясняет*. Настоящая причина проще: Мур к этому
времени уже не мог находиться в одной компании с Расселом.
«Конечно, — писал Мур Десмонду Маккарти, — я не могу ут-
верждать, что [Рассел] все испортит кому-нибудь, кроме меня;
но полагаю, что и другие, и вы сами предпочли бы, чтобы он
не находился там так долго... то влияние, которое он произ-
вел бы на меня, неприятно затронуло бы и всех вас; я не могу
быть спокоен, пока он там, и не знаю, как бы несчастен я был» 98.
В начале апреля, после того как Рассел вернулся из похо-
да с Джорджем Тревельяном, они с Элис переехали в Черт (где
* Однако один ключ к разгадке можно найти в письме Рассела к Десмон-
ду Маккарти от 24 марта 1903 года, в котором он со всей дипломатично-
стью, какую только позволяли обстоятельства, объяснял, почему он все-таки
не присоединится к Пасхальным чтениям, хотя прежде собирался. Он объ-
яснил это тем, что «даты не совпали, так как мой поход с Джорджем закан-
чивается слишком рано». Он рассказал, как «просил Мура не говорить», пре-
доставляя столь же неправдоподобное объяснение этой конкретной «нота-
ции»: Элис, утверждал он, «не могла понять, почему я хвалил Мура, и когда
я заступался за него, отвечала, что никогда не слышала, чтобы он говорил.
После нескольких лет таких обсуждений, желая, чтобы у нее появились
какие-то доказательства (так как мне это было неприятно), я заговорил с ним
в надежде изменить то, что никогда не раздражало меня ни в малейшей сте-
пени, кроме как из-за этой домашней ссоры. Я открыто признаю, что это был
очень глупый поступок, как и надежды, которые к нему побудили. Но мне
было бы жаль, если бы у меня не было надежд, пока опыт не убил их».
51/84
220
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
жили Марри) на лето. Неудивительно, что «последняя жертва»,
которую он принес в марте, не привела к беременности Элис,
и, к большому облегчению Рассела, она призналась, что ей нена-
вистна сама мысль об этом и она не желает повторения. Рассел
писал, что он даже проникся к ней и несколько раз они «поч-
ти душевно» 99 поговорили. Между тем работа Рассела продви-
галась не очень хорошо. «Сила печатного слова ныне покинула
меня, — отмечал он 8 апреля. — Я начал со второго тома „Ос-
нований математики“, но не продвинулся ни на строчку; затем
мной овладела настоятельная потребность в достижениях, так
что я пишу статью о Майнонге. Так я возвращаю остатки само-
уважения» 100.
По этому самоуничижительному тону можно подумать,
что статья, о которой идет речь, пустяковая и незначительная,
но на самом деле «Теория комплексов и допущений Майнон-
га» 101 — это подробное, тонкое и весомое исследование, настоль-
ко длинное, что для публикации в Mind его пришлось разде-
лить на три статьи (вышедшие соответственно в апреле, июле
и октябре 1904 года). В его центре была попытка Рассела разо-
браться с трудными логическими проблемами, которые стали
мешать понятию пропозиции, унаследованному им из статьи
Мура 1898 года «Природа суждения».
Полгода в переписке с Фреге Рассел защищал эту идею
Мура от свойственной Фреге проницательной критики. 20 ок-
тября 1902 года Фреге, сознавая, что они с Расселом расходятся
во взглядах на проблему парадокса, прямо спросил: «Что такое
пропозиция? Немецкие логики понимают под нею выражение
мысли, группу слышимых или видимых знаков, выражающих
мысль. Но вы, очевидно, имеете в виду саму мысль» 102. У Фреге
пропозиция имеет и смысл, и референцию, причем смысл — это
мысль, которую она выражает, а референция — «истинностное
значение». Таким образом, все истинные пропозиции, по Фреге,
имели одну и ту же референцию, а именно «истинное», и точно
так же все ложные пропозиции имели референцию «ложного».
Рассел никогда не испытывал искушения согласиться с этой сто-
роной учения Фреге. «Не могу заставить себя поверить, — писал
он Фреге, — что истинное или ложное есть значение пропозиции
в том же смысле, в каком, например, определенное лицо есть
значение имени Юлий Цезарь... Я понимаю под пропозицией ее
смысл, а не истинностную ценность» 103. В следующем письме,
написанном примерно в то же время, когда Рассел работал над
статьей о Майнонге, он подробнее изложил свой взгляд на про-
позицию как на «сложный объект»:
52/84
221
Глава 5. релиГия Горя
И воображение, и суждение обязательно имеют объект: то, что
я называю «пропозицией», может быть объектом суждения, а мо -
жет — и объектом воображения. Следовательно, существует два
способа, которыми мы можем мыслить объект... тем не менее
в обоих случаях объект остается одним и тем же (например, когда
мы говорим «холодный ветер» и когда мы говорим «ветер холод-
ный»)... Комплексы истинны или ложны: в суждении мы стре-
мимся к истинному комплексу 104.
Когда Рассела попросили разъяснить это понятие «комплекса»,
он, надо думать, совершенно поразил Фреге, охотно согласив-
шись с тем, что тот считал самоочевидным абсурдом. «Монблан
с его снежными полями, — писал Фреге тоном, не ожидающим
возражений, — сам по себе не является составной частью идеи
о том, что Монблан выше 4000 метров» 10 5. Рассел же, напротив,
настаивал:
Я полагаю, что, несмотря на все свои снежные поля, Монблан
является составной частью того, что фактически утверждается
в предложении «Монблан выше 4000 метров». Мы не утвержда-
ем мысль, ибо это частный психологический вопрос: мы утверж-
даем объект мысли, и это, на мой взгляд, определенный комплекс
(можно сказать, объективное суждение), составной частью кото -
рого является сам Монблан. Если мы не признаем этого, то при-
дем к выводу, что мы вообще ничего не знаем о Монблане 10 6.
В работе Майнонга Рассел встретил взгляд на «комплексы»,
по крайней мере отчасти похожий на тот, который он защищал
от Фреге. Майнонг не был логиком. Он принадлежал скорее
к специфической континентальной школе «описательной пси-
хологии», ответвлением которой была традиция «феноменоло-
гии», связанная с Эдмундом Гуссерлем. Но в своих попытках
прояснить природу, содержание и объекты психологических со-
стояний, таких как вера, предположение и восприятие, Май-
нонг пришел к точке зрения, поразительно похожей на точку
зрения Рассела. В частности, он, как и Рассел, столкнулся с по-
нятием «комплекса», который для Майнонга был «Объективом»
(Objective), соответствующим субъективности убеждения. Таким
образом, то, что обычно считается фактом (в примере Фреге), —
что Монблан выше 4000 метров, — для Майнонга является
«Объективом» (Objective) убеждения: «Монблан выше 4000 мет-
ров». Таким образом, Майнонг, подобно Расселу (но в отли-
чие от Фреге), рассматривает объект убеждения (его референ-
цию) как комплекс объектов, включающий в себя сам Монблан
(со всеми его снежными полями).
53/84
222
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Впрочем, в этой точке зрения содержатся две, казалось бы,
неразрешимые проблемы, которые преследовали Рассела
на протяжении всей его философской карьеры и которые он
поднимает в статье о Майнонге, откровенно говоря о труд-
ностях, которые они представляют для него. Первая касается
того, что можно назвать «единством» комплекса. Это старая
проблема, с которой Рассел боролся ранее, касающаяся целого
и его частей, ценности и ограничений анализа: целое больше,
чем сумма его частей, и поэтому разложить его на части — это
в какой-то степени фальсификация. Точно так же, если разло-
жить комплекс на его составляющие (скажем, «пропозицию»
Мура на понятия), то неизбежно будет утрачено нечто важ-
ное, а именно единство комплекса. «Единство комплекса, — пи-
шет Рассел, — ставит логическую проблему, о которой Майнонг,
по-видимому, не вполне осведомлен» 1 07. Столкнувшись с этой
проблемой, Рассел воспользовался уловкой, которой они с Му-
ром пользовались ранее в отношении понятий истины и лжи
и которую Мур заложил в основу своей аргументации в «Прин-
ципах этики» относительно понятий «правильного» и «хоро-
шего»: а именно он объявил единство комплекса «не поддаю-
щимся анализу» и «неопределяемым» качеством.
Еще одна проблема касается ложных пропозиций. Мысль
о том, что Монблан сам по себе является составной частью лю-
бой истины, которая его касается, и связанная с ней идея, что
факт «Монблан выше 4000 метров» является объектом убежде-
ния «Монблан выше 4000 метров», кажутся изначально очень
правдоподобными. Можно даже подумать, что это банально-
сти. Но когда Рассел вслед за Муром отождествляет пропози-
цию «Монблан выше 4000 метров» не с убеждением, а с ее объ-
ектом, а именно с фактом, становится очень трудно сказать, что
такое ложная пропозиция. Каков объект убеждения, что «Мон-
блан ниже 4000 метров»? Согласно Майнонгу, как истинные,
так и ложные убеждения имели свои Объективы. Разница меж-
ду ними заключалась в том, существует ли Объектив или нет.
В теории Майнонга объекты имели различные виды бытия:
отдельные объекты, занимающие пространство и время, суще-
ствовали (existed), абстрактные объекты (например, числа) имели
место быть (subsisted), но некоторые объекты (нереальные част-
ности, такие как герои художественной литературы и мифоло-
гии) не существовали и не имели место быть. При помощи этих
различий Майнонг объяснял разницу между истинными и лож-
ными убеждениями: истинные убеждения имели Объективы,
которые существовали, ложные убеждения имели Объективы,
которые не существовали и не имели места быть — они выходи-
54/84
223
Глава 5. релиГия Горя
ли, по словам Майнонга, «за пределы бытия». Рассел, впрочем,
не мог согласиться с мнением Майнонга о том, что существуют
объекты, которым недостает бытия. Для него ложные убежде-
ния имели ложные пропозиции как их объекты, и ложные про-
позиции были наделены бытием так же, как и истинные.
Итак, существуют такие «комплексные объекты», как лож-
ные пропозиции. Тогда точка зрения, поразившая Фреге, в све-
те этого изменения теории пропозиций Рассела становится еще
удивительнее: ведь теперь сам Монблан со всеми его снежны-
ми полями является составной частью любого числа ложных
пропозиций («Монблан сделан из сыра», «Монблан находит-
ся в Англии» и т. д.) . В конце концов Рассел пришел в отчая-
ние от этих «туманных объектов» (как он позже их называл),
которые были ложными пропозициями, и пересмотрел свою
теорию, чтобы избавиться от них, но на данный момент, не же-
лая отказываться от «освобождающей» логики пропозиций, ко-
торой он научился у Мура, он на них застрял.
Статья о Майнонге, может быть, и позволила Расселу сохра-
нить «остатки самоуважения», но она почти не помогла разве-
ять мрак, опустившийся на его душевную жизнь, единственное
облегчение от которого, по всей видимости, приносили испо -
ведальные письма, которые он писал в то время своим друзьям
Люси Доннелли, Хелен Томас, Голди Лоусу Дикинсону и Гил-
берту Марри. «Приятно говорить то, что думаешь, — писал он
Хелен Томас, — не останавливаясь, чтобы спросить себя, не глу-
по ли это; а если произносить лишь свои самые мудрые и до-
стойные мысли, то получится человек, совершенно не похожий
на настоящего» 108. Люси Доннелли Рассел сообщал, что он поду-
мывает написать сборник афоризмов под названием «Сатанин-
ские радости» 10 9, которые выражали бы такие «горькие исти-
ны», как: «награда за службу — безответная любовь» и «страсти
усмиряются потворством и убиваются сдержанностью; потеря
в любом случае неизбежна». Первый афоризм, писал он, «это
биография всех добродетельных матерей и многих жен».
Его тридцать первый день рождения, 18 мая, привел его
к мысли о том, что, как выразился Мэтью Арнольд (которого
Рассел цитирует в дневнике): «ушедший год... вылил всю кровь
из моего разбитого сердца»110, и он перечисляет печальные со-
бытия прошлого года одно за другим: его холодные письма
к Элис в мае прошлого года, ее несчастное возвращение домой
в июне, ее срыв в сентябре, несчастную зиму, которую они про-
вели в Лондоне, и «Поклонение свободного человека». С тех пор
как он приехал в Черт, писал он, «последний лучик дневного
света был изгнан из моей тюрьмы, и я вернулся к старой работе;
55/84
224
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
это трудно, так трудно, что одна только отчаянная усталость на-
вевает мне мысли о самоубийстве; и ценность ее теперь кажется
мне очень малой; и я не продвигаюсь с Противоречием»111.
Публикация «Оснований математики» в мае тоже не при-
несла облегчения. «Эта книга кажется мне глупой, — писал он
Хелен Томас, — и мне стыдно думать, что я потратил на нее поч-
ти шесть лет. Теперь, когда она завершена, я могу позволить себе
поверить, что этого не стоило делать — странная роскошь!» 11 2
Трудно, писал он ей, сохранять веру во что бы то ни было,
«и хотя мне больно думать, что вся жизнь моя была ошибкой,
это доставляет меньше хлопот, чем думать иначе». Несмотря
на это, он работал над вторым томом: «Когда он будет закон-
чен, возможно, я на какое-то время избавлюсь от бремени».
Уныние, в котором он теперь жил, слегка развеял следую -
щий день после его дня рождения, когда он подумал, что нашел
решение парадокса, угрожавшего теории в «Основаниях мате-
матики». Как он позже писал Филипу Журдену113, это «реше-
ние» приняло вид отрицания существования классов, так что
вместо этого вся теория основывалась на пропозициональных
функциях (так, например, вместо того чтобы говорить о пу-
стом классе, говорят о пропозициональной функции, которая
всегда ложна). В то недолгое время, прежде чем он понял, что
это не поможет и что возникнет парадокс пропозициональных
функций, в точности аналогичный прежнему парадоксу клас-
сов, Рассел получил преждевременно восторженную телеграм-
му от Уайтхеда: «Сердечные поздравления. Аристотель Secun-
dus. Я рад» 114. Сам Рассел отметил в дневнике, что облегчение
от решения парадокса было «невыразимо» 11 5.
Однако оно длилось очень недолго — первое из множества
ложных прозрений.
В июне и июле 1903 года он безуспешно работал над кни-
гой, пытаясь найти настоящее решение этого парадокса. «Каж-
дое утро, — писал он позднее, — я садился за стол, где меня ждал
чистый лист бумаги. Целый день, не считая небольшого пере-
рыва на ланч, я сидел перед все тем же чистым листом. Насту-
пал вечер, а лист нередко оставался чистым... похоже было, что
вся оставшаяся жизнь уйдет на созерцание чистого листа бу-
маги» 116. Несколько раз ему казалось, что он нашел решение,
но оно создавало лишь новые трудности. К концу июля он впал
в уныние. «Последние четыре месяца, — писал он Люси Доннел-
ли, — я работал как лошадь и почти ничего не достиг»:
Я обнаружил одну за одной семь совершенно новых трудностей,
первые шесть из которых я решил. Когда появилась седьмая,
56/84
225
Глава 5. релиГия Горя
я впал в уныние и решил перед отъездом взять отпуск. Каждая
из них, в свою очередь, требовала перестроить все мое здание 117.
Жить с Элис, не позволяя себе проявлять к ней жестокость,
было мучительно. «Она все еще несчастна, — писал он в днев-
нике, — и все еще говорит такое, отчего у меня зубы скрежещут,
и я каждый день удивляюсь, как можно вынести еще двадцать
четыре часа такого страдания. Но есть все основания ожидать
сорока лет именно такой пытки»:
В каком-то смысле ее болезнь облегчает жизнь; а когда она ожив-
ленная и дерганая, ее гораздо тяжелее выносить. Бедная женщи-
на! Когда ее нет рядом, мне жаль ее; но когда я вижу и слышу
ее, я нервничаю и не могу ни о чем думать, мне хочется убежать.
Она постоянно натыкается на мебель, наступает на ноги и опро-
кидывает лампы; и ментально она делает то же самое. Она спро-
сила, почему я не хочу раздеваться в ее присутствии. На днях она
заплакала и сказала, что совсем исчезла из моей жизни; я попы-
тался мягко сказать, что мне пришлось научиться жить одному:
«Я знаю, — ответила она, — восхождение к звездам нужно совер-
шать в одиночестве» 118.
«Ужасно наблюдать, — писал он через несколько дней Люси
Доннелли, — как в большинстве браков состязаются в том, кто
будет мучителем, а кто мучеником; самое большее через не-
сколько лет все уладится, и после того, как все уладится, один
обретет счастье, другой — добродетель. И мучитель ухмыляется
и говорит о супружеском блаженстве; а жертва, опасаясь худше-
го, улыбается в ужасном согласии. Брак и все подобные близкие
отношения обладают бесконечными возможностями причинять
боль» 119.
Попав в ловушку этого несчастливого брака и потерпев не-
удачу в попытках продолжить работу над математикой, Рассел
все больше интересовался политическим «переворотом», ко -
торый вызвала летом 1903 года тарифная реформа, возглавля-
емая министром по делам колоний Джозефом Чемберленом,
по отмене священной либеральной доктрины свободной тор -
говли в пользу системы протекционистских тарифов, призван-
ной помочь Британии и ее колониям в экономической конку-
ренции со странами, не входящими в Империю. Вообще говоря,
этот вопрос разделил либералов и империалистов и, как тако-
вой, не мог не пробудить в Расселе всю страсть унаследованно-
го им вигизма. Свободная торговля была политической мерой,
особенно связанной с его дедом, лордом Джоном Расселом, ко-
торый больше всего жалел о том, что Роберт Пил, а не он сам,
57/84
226
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
отменил хлебные законы в 1846 году. Для Рассела этот вопрос
был в основном моральным. «Мы все безумно рады свободной
торговле, — писал он Люси Доннелли, — для меня это послед-
ний кусочек здравого интернационализма, и если бы он исчез,
я был бы готов перерезать себе горло. Но, похоже, у Чемберлена
нет ни малейшего шанса на успех — все умы против него, во всех
слоях общества» 120.
Он страстно желал принять активное участие в кампании
против Чемберлена, но все никак не мог собраться. «Если бы
я мог уйти от нее [Элис], — писал он в дневнике, — я так же хоро-
шо мог бы заниматься свободной торговлей, как и математикой;
но я столько сил трачу на то, чтобы не быть к ней жестоким,
сколько потратил бы на целую политическую кампанию» 121.
В конечном счете, когда спор о свободной торговле стал
ожесточеннее, а попытки Рассела разрешить парадокс остава-
лись тщетными, он стал работать над вопросом о свободной
торговле вместо математики, посвятив август изучению всех ар-
гументов, выдвинутых в ее защиту. В предыдущем году Рассел
с радостью познакомился с французским историком Эли Гале-
ви, который, изучив философский радикализм, теперь работал
над политической историей Британии в XIX веке. Когда Га-
леви в письме выразил сочувствие кампании Чемберлена, Рас -
сел быстро нанес ответный удар. «Я не согласен с вами в том,
что доводы ‘46 года несостоятельны, — писал он, — или непри-
менимы ныне... В последнее время я рассматриваю аргументы,
как априорные, так и фактические, которые можно выдвинуть
в защиту, и признаюсь, что ни один из них, ни чисто эконо-
мический, ни политический, ни социальный, не кажется мне
сколько-нибудь обоснованным» 122.
Он писал Галеви из Нормандии, где они с Элис решили
провести неделю отпуска у Уэббов. Вот уже несколько месяцев
Рассел чувствовал, что симпатии Беатрис Уэбб на стороне Элис
в их явно несчастливом браке, и в этот отпуск, как он писал Гил-
берту Марри, он «возражал им [Уэббам] больше, чем обычно»:
Они со знанием дела производят оценку собора и говорят
о нем с апломбом и с очевидным чувством, что Л[ондонский]
Г[ородской] C[овет] сделал бы это лучше. Они убирают все кра-
ски из жизни и превращают все, что нам дорого, в прах и пепел 123.
Вернувшись в Англию, Рассел и Элис совершили недолгое пу-
тешествие по Озерному краю, а затем снова переехали на зиму
в Лондон. Хорошее описание довольно мрачной жизни, кото-
рую они вели в течение той зимы, сохранилось в письмах Люси
Доннелли к ее подруге Хелен Томас. В сентябре 1903 года Хелен
58/84
227
Глава 5. релиГия Горя
Томас вышла замуж за Саймона Флекснера, выдающегося бакте-
риолога, которого в том же году назначили директором недав-
но созданного Рокфеллеровского института медицинских ис -
следований. Для Хелен это был счастливый брак, но для Люси
это была катастрофа, и письма Рассела к ней на протяжении
всего года заполнены советами о том, как справиться с потерей
(как она это понимала) ее лучшей подруги: главным образом,
как выразился Рассел, посредством «утешения философией».
В октябре, отчасти для того, чтобы отдохнуть от той ситуации,
которая, по мнению Люси, привела ее к нервному срыву, она
приехала в Лондон и остановилась у Рассела и Элис.
Вскоре после приезда Люси написала Хелен о «безрадост-
ном» 124 и «неухоженном» доме на Чейни-Уок и в течение следу-
ющих трех месяцев снабжала ее подробными описаниями несча-
стья, которое все это объясняло. Она продолжала восхищаться
Расселом — по ее словам, он был «самым блестящим умом среди
живущих», но заметила в нем перемену по сравнению с тем вре-
менем, когда он жил в Америке. Он «отчаянно несчастен», со -
общала она, и «ощущает одиночество как настоящий кошмар»:
Мое сердце сжалось от сочувствия к нему: по-моему, он очень хо -
роший. Он изо всех сил старается поступать правильно и уста-
навливает для себя самые суровые стандарты, и, насколько я могу
судить, живет в соответствии с ними так же, как мог бы любой
смертный 125.
Несколько раз она отмечала, что отношения между Расселом
и Элис ухудшились, и высказывала догадки о причинах. Рассел,
писала она Хелен, «влюблен или что-то такое в миссис Уайт-
хед». Однажды Эвелин неожиданно отложила намеченный ви-
зит, доведя Рассела до отчаяния:
Он ходил взад и вперед по кабинету, ворча время от времени:
«погаси свечу» и т. д. Потом он сел у камина и тосковал по Сре-
диземному морю, солнцу и теплому бризу, и рассказал мне о том,
как однажды плавал в заливе Палермо и так далее — летом, когда
они были там с Уайтхедами, вероятнее всего 126.
Рассел часами разговаривал с Люси, иногда дома, иногда
на прогулке. Он говорил о том, что не может продолжать рабо-
ту, и о своем несчастье: «Он сказал мимоходом, что больше все-
го его беспокоит его ученый вид и манеры, которые мешают ему
разговаривать с простыми и необразованными людьми и сбли-
жаться с ними». Он рассказал ей, что по ночам лежал без сна,
раздумывая, стоит ли посвятить себя политике. Его философ-
ская работа «сейчас не пойдет, так что он просто тратит время,
59/84
228
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
а он жаждет чего-то более человеческого... чем может дать его
работа. Здесь холодно и уединенно». Когда «Поклонение сво -
бодного человека» было опубликовано в декабрьском номере
The Independent Review, Рассел страшно расстроился, «поняв, что
весь мир глумится и насмехается над его чувствами» 1 27, Люси
добавила, что так оно и было, особенно отличился брат Элис
Логан, который «был очень забавным, озорным и остроумным».
Фактически к тому времени, когда Люси в конце года уехала,
Рассел отказался от самоанализа и (временно) от работы по ма-
тематике, для того чтобы более или менее полно погрузиться
в дебаты о свободной торговле, которые, как он надеялся, мог-
ли хоть как-то приблизить его к «простым и необразованным
людям», и он сохранит хоть какое-то самоуважение благодаря
публичной политике, если он будет действовать в соответствии
с моральным императивом. «Фактически Англия находится под
судом», как он выразился в письме к Галеви. «Я сочувствую лю-
бому интернационализму, и мой энтузиазм по поводу свободной
торговли проистекает из этого, а не из экономики». Несмотря
на такое отношение, он твердо знал и то, что даже по чисто эко-
номическим соображениям предложения Чемберлена чудовищ-
ны, и он подробно аргументировал это в длинной обзорной ста-
тье для The Edinburgh Review под названием «Тарифный спор» 128,
в которой рассматривались материалы, опубликованные Чем-
берленом и другими в пользу тарифов, и пытался показать не-
состоятельность всех их аргументов. Однако даже здесь Рассел
в конечном счете апеллирует к моральному императиву сохра-
нения свободной торговли. «Ничто, кроме непоколебимой при-
верженности идеалу свободы, — заканчивается статья, — не мо-
жет сохранить нашу Империю; ничто другое не может сделать
ее достойной сохранения» 129.
К тому времени, когда статья была опубликована — в новом
1904 году, — дела у тех, кто выступал за свободную торговлю,
шли плохо. В конце декабря сторонники Чемберлена выиграли
три этапа дополнительных выборов, и начинало казаться, что
следующие всеобщие выборы выиграет правительство Чембер -
лена, которое выступало за введение протекционистских тари-
фов. С точки зрения Рассела, такая перспектива была глубоко
тревожной, и он окунулся в кампанию со всей своей энергией.
За первые два месяца нового года он выпустил в прессе ряд пи-
сем, опубликовал еще одну статью, пытаясь разгромить дело
протекционистов, и даже начал изнурительный цикл публич-
ных выступлений, включая курс из шести лекций в Новом ре-
форматорском клубе и еще один курс из трех лекций, прочи-
танных в Боро-холле, в Челси и в Ратуше Паддингтона.
60/84
Глава 5. релиГия Горя
Видеть Рассела в роли оратора и участника предвыборной
кампании многим, кто его знал, все еще казалось довольно не-
лепым. Логан Пирсолл Смит, посетив первую лекцию Рассела
в Новом реформаторском клубе, заявил, что она была «очень
ясной и умной, и даже остроумной, и... успешной во всех отно-
шениях» 130, но, добавил он, смотреть на то, как Рассел занима-
ется практической политикой, «все равно что пытаться рубить
дрова бритвой». Самого Рассела увлек евангелистский пыл,
который пробудило в нем это дело, и надежда на то, что его
дар ясно излагать и приводить убедительные аргументы (если
уж не ораторское искусство) поможет как-то остановить волну
протекционизма. «Судя по моему опыту, — писал он Гилберту
Марри, — можно переубедить любого, кто не имеет экономиче-
ского интереса в протекционизме, если правильно изложить ар-
гументы в пользу свободной торговли, просто очень немногие
свободные торговцы знают, что это такое. Я считаю, если дать
избирателям элементарные знания по теории экспорта и им-
порта, протекционистов было бы даже не 20 процентов. И я ду-
маю, всем не терпится услышать это и прислушаться к голосу
разума» 131.
Его оптимизм оправдался, когда в январе и феврале либе-
ральные свободные торговцы выиграли новый раунд допол-
нительных выборов, и кампания Чемберлена выглядела про -
игранной. К этому времени Рассел был уже измотан и стал
чувствовать себя немного нелепо в своей новой роли. «Я чув-
ствую себя старым и очень устал, — писал он Гилберту Марри
17 февраля, — во мне происходит странный процесс становления
(субъективно) личностью: я начинаю чувствовать себя весомым
и думать напыщенно и официально о темах, которые британ-
ская публика считает важными. Это отвратительное превраще-
ние, как если бы принца превратили в лягушку»:
Из-за этого все по-настоящему важные вещи начинают казаться
далекими, и источники чувств странным образом иссушаются.
Я ощущаю себя одним из тех нелепых старых джентльменов, ко -
торым я когда-то удивлялся, которые, как известно, думали и чув-
ствовали в молодости и завоевали уважение общества тем, кем
они были, и тем, что они перестали такими быть.
«Я рад думать, — заключил он, — что мне больше не нужно зани-
маться политикой. Это самое отвратительное занятие».
61/84
230
Глава 6
Долгая ночь
В
ЕСНОЙ 1904 года, после своего экскурса в политиче-
ский активизм во время споров о свободной торговле зи-
мой 1903–1904 годов, Рассел вернулся и с новым пылом
взялся за философию. Следующие шесть лет он с совер-
шенно героическим упорством и целеустремленностью посвя-
тил завершению книги, которую планировал написать совмест-
но с Уайтхедом, книги, которая выросла за эти годы из одного
тома, первоначально задуманного как вторая часть «Оснований
математики», до монументального трехтомного труда, опубли-
кованного в итоге под названием Principia Mathematica.
Работа Рассела в течение этих шести лет — одно из чудес
истории современной философии. Даже если бы он не сделал
ничего, а только внес свой вклад в Principia Mathematica, это само
по себе было бы огромным достижением, но в действительно-
сти он сделал гораздо больше: многие философские статьи,
которые сейчас считаются самым большим его вкладом в эту
тему, включая статью «Об обозначении» — наиболее широко об-
суждаемую из всех его работ, — были написаны в тот период,
поскольку проблемы, с которыми он столкнулся при написа-
нии Principia, заставили его строить все более сложные теории
фундаментальных понятий его философии логики и матема-
тики, таких как «класс», «тип», «пропозиция» и «суждение».
Кроме того, в своих рецензиях, статьях и в переписке он вел
сложные и часто продолжительные дебаты, обсуждая эти но-
вые теории с выдающимися философами своего времени, вклю-
чая Ф. Г . Брэдли, Гарольда Иоахима, Уильяма Джеймса и Анри
Пуанкаре.
Его достижения того периода тем более примечательны, что
они не были — как, например, первый черновик «Оснований ма-
тематики» — результатом экстатического вдохновения. Скорее
Расселом двигала упрямая решимость довести дело до конца,
хотя эта задача уже не доставляла ему никакого удовольствия.
62/84
231
Глава 6. долГая ночь
«Вся радость, какую я мог бы извлечь из Principia Mathematica, —
писал он позднее, — схлынула в конце 1900 года, после чего
страдания и труд слишком меня изнуряли, чтобы хватало сил
радоваться» 1. В те годы (он позже назовет их «долгой ночью»)
он с неимоверным мужеством следовал той стоической «рели-
гии», которую разработал в «Паломничестве жизни» и отстаи-
вал в «Поклонении свободного человека». Результатом лично
для него стала своеобразная половинчатая жизнь, характеризу-
ющаяся самоотречением и довольно мрачной безрадостностью,
но тем не менее она была удивительно плодотворна с философ-
ской точки зрения.
Как это часто бывало в его жизни, перерыв между одним ви-
дом деятельности и другим — в данном случае между участием
в дебатах о свободной торговле и работой над Principia — отме-
чался походом, на этот раз в Корнуолл. «Прогулка на весь день
очень успокаивает нервы, — писал он Элис из Буде 19 марта, —
и проблемы кажутся проще». Через несколько дней он сообщил,
что «ощущает огромную пользу от одиночества — появилось
время действительно многое обдумать, а движение заставляет
обдумывать все спокойно. Когда я вернусь домой, ты увидишь,
по крайней мере поначалу, что я гораздо меньше раздражаюсь
и нервничаю, чем зимой; но думаю, когда я вернусь к работе,
то снова вернусь к старым привычкам» 2.
Он вернулся из Корнуолла с твердым намерением быть до-
брее или, по крайней мере, справедливее к Элис, и желая так-
же, по-видимому, загасить тлеющие угли своего безнадежного
увлечения Эвелин Уайтхед. Когда 6 апреля он снова стал вести
личный дневник, то начал с замечания: «Этот дневник дает не-
оправданно плохое представление об Элис»:
Думаю, она во многом стала лучше, и я был очень несправедлив
к ней. Большинство недостатков, которые я ей приписывал, были
действительно ей присущи, но ведь у нее и немало достоинств,
о которых я совершенно позабыл. Она проявила большое муже-
ство и огромное желание относиться ко мне без эгоизма, и ей это
по большей части удается. Но она кипит от ревности, хотя никог-
да нарочно ей не поддается... она сама доброта к тем, кто не всту-
пает с ней в соперничество. Но ей не нравится, что я помогаю лю -
дям. На днях вечером она пожаловалась, что Эвелин сказала ей,
что мои друзья считают меня непостоянным и что на мою друж-
бу нельзя рассчитывать. Эвелин привела в пример себя и Аль-
фреда, Дэвисов и Сэнгера, и к ним Элис прибавила своих и моих
родных. Когда я думаю о причинах моих перемен к ним всем,
я не оправдываюсь, но удивляюсь, что она осмеливается приве-
сти их в пример3.
63/84
232
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
По всей видимости, Эвелин обвиняла Рассела в непостоян-
стве — а Элис с неприязнью относилась к тому, что он «помо-
гает людям», — из-за того, что он слишком увлекся Айви Пре-
тиус, хорошенькой двадцатичетырехлетней девушкой, которая
работала секретаршей в Лиге свободной торговли и близко дру-
жила с Джорджем и Джанет Тревельянами. Рассел, склонный
в то время обманывать себя, считал свой интерес к Айви при-
мером непреходящего желания быть «полезным людям, попав-
шим в беду» 4 (как он выразился в дневнике), что «стало для
меня главным утешением и с чем, я уверен, я хорошо справля-
юсь». «Беда» Айви (по мнению Рассела) заключалась в том, что
ей уделял внимание политик и банкир Реджинальд Маккенна;
Рассел считал его «мерзавцем» и хотел ее от него спасти. В этом
он преуспел, хотя и ценой того, что Айви влюбилась в него са-
мого. По крайней мере, так считали Эвелин Уайтхед и Джанет
Тревельян, которые совместными усилиями пытались предо-
стеречь Рассела от отношений с Айви (сам Рассел позже гово-
рил, что они «в один голос обзывали меня ловеласом»5), напо-
миная ему, что на кону лежат и ее репутация, и его.
Сначала изобразив удивление, что его мотивы можно так
превратно истолковать, Рассел тем не менее прислушался к их
советам и сохранил отношения с Айви безупречно приличны-
ми. Написав об этом вскользь Люси Доннелли и не называя
никаких имен, он представил это дело как предостережение ему
не ослаблять морального контроля над собой и не поддаваться
искушению дать волю своим порывам. «Иногда, — писал он ей, —
мне кажется, что мне не следовало бы близко сходиться с жен-
щинами»:
...но трудность в том, что я очень быстро сближаюсь и, по край-
ней мере в каких-то случаях, мне кажется, что я могу сделать
что -нибудь хорошее; еще одна трудность заключается в чистом
эгоизме, что, конечно, не должно на это влиять, но боюсь, что
влияет. Иногда он заставляет меня проявлять слабость; больше
всего я боюсь причинить боль и не оправдать надежд... Конечно,
всех этих проблем можно избежать, если не браться за трудные
задачи, которые, конечно, меня не касаются; но я воздерживаюсь
от такого выхода из положения, хотя он, возможно, и правиль-
ный 6.
В конце концов Рассел решил «перестать пытаться приносить
пользу людям, попавшим в беду», и самым долгосрочным ре-
зультатом его краткого флирта с Айви Претиус было, навер-
ное, то, что он смог выбросить из головы свою любовь к Эвелин
Уайтхед, сосредоточившись на работе.
64/84
233
Глава 6. долГая ночь
Пока Рассел занимался своими делами, Уайтхед очень эф-
фективно работал над своим вкладом в книгу, который касался
в основном более практических, чисто математических аспек-
тов. 9 апреля Рассел отправился в Кембридж, чтобы неделю по-
работать с Уайтхедом. «Альфред проделал очень хорошую ра-
боту, — писал он Элис. — Он усердно трудился какое-то время;
вот бы мои части книги продвигались так же быстро» 7. На этом
этапе работа Рассела над книгой заключалась в попытках ре-
шить фундаментальные проблемы, вызванные парадоксом.
К тому времени в центре внимания этих попыток было прояс -
нить понятие «обозначение» (denoting), которое он ввел в «Ос -
нованиях математики».
«Обозначение» — это слово, которым Рассел называл чисто
логическое (а не лингвистическое) отношение между понятием
и тем, к чему оно относится. Как правило, обозначение дости-
гается путем описания, а не путем называния. Таким образом,
описание «следующее простое число после семи» обозначает
число одиннадцать; «квадратный корень из четырех» обозна-
чает число два; и так далее. Обозначающие фразы занимают
центральное место в математике, особенно в «логической» тео-
рии Рассела, они играют в ней решающую роль в определении
классов («класс всех смертных», «класс натуральных чисел»),
и к этому времени Рассел пришел к мысли, что решение ло -
гических проблем, вызванных парадоксом, должно содержать
новое понимание самого обозначения. Ибо суть проблемы, по-
видимому, заключалась в построении «пустых» обозначающих
фраз, фраз, которые вроде бы что-то обозначали, но на самом
деле не обозначали и не могли, поскольку вели к противоре-
чию. Главным примером, конечно, была ужасная обозначающая
фраза: «Класс всех классов, которые не являются членами са-
мих себя».
В тесной связи с более ранним наивным взглядом Рассела
на то, что каждой пропозициональной функции соответству-
ет определенный класс объектов, шло представление о том, что
каждая обозначающая фраза что-то обозначает, даже то, чего
«не существует». Чтобы это имело смысл, он апеллировал к раз-
личию между бытием и «существованием» Майнонга: клас -
сы и числа, например (и ложные пропозиции), имели место,
но не существовали. Теперь он подверг эту точку зрения крити-
ческому анализу. Что-то в ней было не так, поскольку, хотя он
был готов согласиться с несуществующими вещами, он не мог
согласиться с противоречиями. Таким образом, отложив на вре-
мя чисто математические соображения, Рассел сосредоточился,
в самом общем виде, на самих обозначающих фразах, особенно
65/84
234
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
на тех, которые в действительности ничего не обозначали. При-
мером, на котором он сосредоточил свое внимание, — и фразой,
которая почти навязчиво повторяется в его работах этого пери-
ода, — стал «нынешний король Франции».
Его интерес к этой фразе проистекает из следующих сооб-
ражений: предложение «Эдуард VII лыс» выражает, в соответ-
ствии с анализом Рассела, истинную пропозицию, которая «со -
держит» (в некотором странном расселовском смысле этого
слова) как самого Эдуарда VII, так и понятие облысения. Точно
так же «нынешний король Англии лыс» (когда это произносит-
ся в 1904 году) является истинной пропозицией, которая содер-
жит лысину и обозначающее понятие «нынешний король Анг-
лии», что в данном случае означает Эдуард VII. Но как насчет
«нынешний король Франции лыс»? Означает ли что -нибудь
фраза «нынешний король Франции»? Если это не так, и если
нет никакого нынешнего короля Франции (живущего или «су-
ществующего»), следует ли нам утверждать, что это ложная
пропозиция? И должны ли мы заключить из ложности этой
пропозиции, что противоположная ей пропозиция, «нынеш-
ний король Франции имеет прекрасную шевелюру», является
истиной? Конечно же нет. Аналогичным образом Рассел при-
шел к мысли, что мы не обязаны отстаивать ни одну из сторон
этого неприятного противоречия. «Класс всех классов, которые
не содержат себя», ни содержит, ни не содержит себя, так же
как «нынешний король Франции» или имеет, или не имеет ше-
велюры.
Вот на чем основывалась весь следующий год философская
работа Рассела. В Кембридже, писал он Элис, они с Уайтхедом
проводили большую часть времени, «обсуждая, лыс ли нынеш-
ний король Франции — удивительно, какие сложные и отда-
ленные соображения могут быть приведены в отношении это-
го интересного вопроса. В конце концов мы решили, что это
не так, хотя у него и нет собственных волос. Знающие люди
сделают вывод, что он носит парик, но это было бы ошибкой» 8.
За день до отъезда из Кембриджа он написал, что они с Уайт-
хедом «провели вчера счастливый час, когда думали, что ны-
нешний король Франции разрешил противоречие; но в конце
концов оказалось, что королевский интеллект не совсем соот-
ветствует этому стандарту. Однако мы заметно продвинулись
вперед» 9.
Во всяком случае, Расселу достаточно было подойти к этой
проблеме с новой надеждой, и весь следующий год он писал ста-
тью за статьей, в которых пытался разработать теорию обозна-
чения, которая служила бы целям Principia, избегая при этом
66/84
235
Глава 6. долГая ночь
парадокса*. Чтобы сосредоточиться на этой работе, он с Элис пе-
реехал в уединенный дом под названием Айви-лодж в Тилфорде,
недалеко от Фарнема, к северу от Черта. И если его работа в Тил-
форде продвигалась хорошо, то его эмоциональная жизнь ушла
в подполье, а отношения с Элис стали до жалкого поверхностны-
ми, о чем говорится в печальном письме, которое Элис написала
ему в день его рождения в мае 1904 года. «Я очень стараюсь всег-
да держаться, как ты того хочешь, — писала она ему, — но я увере-
на, ты помнишь, что чувства жаждут выражения»:
Надеюсь, ты не будешь возражать, если я напишу тебе настоящее
письмо в твой день рождения... Я только хочу еще раз сказать
тебе, как сильно я тебя люблю и как я рада, что ты существуешь.
Когда я могла разделить с тобой жизнь и думать, что могу быть
тебе полезна, это было величайшее счастье из всех возможных.
Я благодарна за память об этом и за то, что все еще могу быть
рядом с тобой и наблюдать за твоим развитием. Когда ты здо -
ров, счастлив и усердно работаешь, я довольна и желаю лишь сама
стать лучше, чтобы больше работать и быть более достойной тебя.
Просыпаясь ночью и думая о тебе днем, я мечтаю о благослове-
нии любимого, и я всегда буду любить тебя и надеюсь, что буду
любить тебя все бескорыстнее 10.
Это письмо исполнено отчаянного самоуничижения, но в нем
можно увидеть и намек на завуалированное увещевание, упрек
Расселу за то, что он так пренебрежительно относится к ней.
Фрэнсис Партридж, хорошо знавшая Элис в более поздние
годы, однажды сказала мне, что она «агрессивно скучная» 11,
и что-то такое, конечно, видится в этом письме. Ибо если ску-
ку можно применить как оружие, то уж точно можно приме-
нить как оружие то задумчивое и печальное смирение, которое
здесь выражается.
Но если это был упрек, то он совершенно ни к чему не при-
вел. К тому времени Рассел уже не испытывал к Элис никаких
чувств, кроме чувства долга. Теперь все его существо было по-
глощено работой. «Я вовсю работаю над вторым томом, — пи -
сал он Голди Лоусу Дикинсону в июле. — Когда все идет хоро-
шо, я испытываю огромное наслаждение; когда застреваю, это
столь же горькая пытка» 12. Восторги — и муки — романтической
любви остались позади. В письме к Люси Доннелли в августе он
изложил философию жизни, которую теперь разделял, и это от-
ношение позволило ему отставить в сторону все постороннее,
* Эти статьи, которые показывают, как Рассел создавал и отбрасывал обеску-
раживающий ряд вариантов своих теорий значения и обозначения, теперь
опубликованы в 4-м томе The Collected Papers of Bertrand Russell.
67/84
236
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
чтобы закончить работу. «Я полагаю, что самое верное, — пи -
сал он ей, — очень редко и очень мало думать о вещах вообще,
о том, преобладает ли добро или зло в мире или в жизни тех,
кто тебе дорог»:
Евангелие было для меня холодным, но все же очень полезным:
посвятить свои мысли практически полностью тому, что нужно
сделать, и не думать о зле, которое нельзя исправить, или о добре,
которое нельзя совершить. Смотрите на вещи просто и справляй-
тесь с ними, насколько это возможно, одна за одной; не добавляй-
те ничего и не позволяйте ужасу, боли и деградации подавлять
вас. В прошлом я страдал из-за непоправимого зла в жизни дру-
гих людей, и доходил до крайности в своем страдании; и неспо-
собность выносить боль заставила меня поверить в лекарства,
которые усугубляют зло лишь из-за отсутствия самоконтроля
в мыслях. Но теперь, как правило, мне удается остановиться лишь
на том, что можно сделать, даже если это будет очень мало...
И когда признаешь все зло в мире, остается верным, что в нем
есть великие и блистательные вещи: есть героизм, любовь и пре-
данность, которые искупают зло и согревают тайники сердца, как
весеннее солнце. Научитесь думать о них; пусть ваша созерцатель-
ная жизнь будет наполнена ими; пусть они вдохновляют на еже-
дневное мужество и веру в то, что добро, что бы ни случилось,
действительно хорошо и делает долгий труд его достойным. Воз-
можно, большая часть жизни неизбежно должна быть утомитель-
ной; но страстное вдохновение великих дел не должно исчезать
из жизни из-за убогого окружения.
Это все, что я знаю о том, как выносить жизнь. Немного,
но мне это кажется в основном действенным 13.
«Точность и система, — писал он ей в следующем письме, — вот
чему в итоге посвящена по большей части моя жизнь». И еще:
«Иногда мне кажется, что я слишком пренебрегаю порывами:
становлюсь чрезмерно строгим учителем и педантом и не спо-
собен на что-то очень хорошее, на что способны более импуль-
сивные люди» 14.
В конце сентября он был готов к очередному походу, на этот
раз с Теодором Ллевелином Дэвисом в Бретань. «Очень прият-
но предвкушать, — писал он Люси Доннелли, — что я отдохну,
как в Корнуолле весной» 15. Оказавшись там, он написал еще
раз, подтверждая, что «Бретань просто великолепна — здесь чи-
сто деревенская красота, леса, ручьи и бесконечные сады с боль-
шими красными яблоками, и аромат яблок наполняет воздух» 16.
Они шли главным образом по побережью, где «Атлантика пра-
вит как Бог». Для Рассела море всегда было символом необъят-
ности и жестокого равнодушия безбожного мира, и он сначала
68/84
237
Глава 6. долГая ночь
удивился, обнаружив, что рыбаки-бретонцы — самые богобояз-
ненные люди, которых он когда-либо встречал:
В каждой крошечной деревушке есть огромная готическая цер -
ковь, обычно очень красивая; многие церкви стоят совершенно
сами по себе, глядя на море, как реликвии древнего мужества.
Сначала я удивлялся, как можно верить в Бога в присутствии
чего -то гораздо более великого и могущественного, такого как
море; но очень скоро бесчеловечность и жестокость моря стали
настолько угнетать меня, что я увидел, что Бог принадлежит че-
ловеческому миру и является, по их мнению, капитаном армии,
в которой они простые матросы: Бог — это самое сильное утверж-
дение, что мир не всемогущ. И поэтому рыбаки стали и остаются
самым религиозным населением в мире.
Зимой Рассел сделал в работе перерыв, и они с Элис перееха-
ли обратно в Челси, в дом на Рэлстон-Стрит, где, как он пи-
сал Люси, он проводил время, «просто встречаясь с людьми
и развлекаясь» 17. Пребывание в Челси вернуло Расселов в орби-
ту Уэббов, и на званом обеде в феврале 1905 года они были при-
глашены на встречу, среди прочих, с премьер-министром Арту-
ром Бальфуром и южноафриканским миллионером по имени
Вернер, «толстым, добродушным, жизнерадостным немцем
с такой же толстой золотой цепочкой от часов и сильным не-
мецким акцентом (характерным для типичных британских им-
периалистов), который очень легко переносит груз пролитой
крови, разрушенных наций и порожденной ненависти, китай-
ского рабства и английской коррупции», как описывал его Рас -
сел Люси Доннелли. Он добавил: «Это было забавно»:
Когда пришли все, кроме Бальфура и Вернера, миссис Уэбб за-
метила: мы увидим, кто из них считает себя более влиятель-
ным — он придет последним. Конечно, последним пришел Вер-
нер, поскольку, хотя Бальфур правит Империей, Вернер правит
Бальфуром18.
Обед никак не помог укрепить связи между Расселами и Уэбба-
ми, а о том, что связи ослабли, Беатрис Уэбб написала в своем
дневнике еще прошлым летом. «Бертран Рассел, — писала она, —
все еще душевный и заинтересованный, охладел к товариществу,
он с каждым днем все решительнее становится вигом и абстрак-
тен в своей политической мысли, нетерпим к нашей критике
либеральной оппозиции и к тому, что мы постоянно настаиваем
на необходимости конкретного знания» 19. Рассел, со своей сто-
роны, взял высокомерно-снисходительный тон по отношению
к Уэббам, рассказывая Люси Доннелли, как Беатрис подвергла
69/84
238
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Бальфура за обеденным столом лекции, которая могла бы на-
зываться «Первые принципы управления для начинающих» 20.
По правде говоря, интерес Рассела к политике, хотя и страст-
ный, никогда на этом этапе его жизни, вероятно, не требовал его
полного внимания, лишь иногда отвлекая его от работы над фи-
лософией математики. «Несмотря на случайные отклонения, —
писал он Эли Галеви, — мое сердце принадлежит философии,
и я не смогу обрести душевный покой, если брошу ее» 21.
За пределами философии математики Рассела занимали со-
всем не те вопросы, которые волновали Уэбба: выживет или нет
все более осаждаемая администрация тори Бальфура и каковы
достоинства либеральной оппозиции; скорее его занимал более
личный вопрос, который он обсуждал в письмах с Люси Дон-
нелли, — о том, желательно ли и даже возможно ли жить жиз-
нью самоотречения, подавления своих импульсов, которую он
сам себе прочил. Он успешно подавил свою любовь к Эвелин
Уайтхед («я почти преодолел свое главное горе» 22, как он запи-
сал в дневнике, «более полно, чем хотелось бы, но с этим ни-
чего не поделаешь»). Но оставался еще вопрос, можно ли по-
человечески жить с женщиной, к которой он уже не испытывал
ничего, кроме презрения, раздражения и иногда холодного,
тлеющего гнева. Он решил, что можно, но огромной и почти
невыносимой ценой. «Я научился modus vivendi с Элис, — мрач-
но писал он в своем дневнике 14 января, — и никогда не смотрю
на нее, чтобы не мучиться от неискреннего выражения ее лица
и не раздражаться от ее неловкости» 23.
Показательным случаем, когда Рассел обнаружил, что
не может поддерживать этот внешне спокойный (хотя и ужасно
холодный) modus vivendi, стало небольшое происшествие: Элис
отдала самую ценную вещь Рассела — миниатюру его матери —
служанке по имени Барретт для чистки. Барретт была одной
из тех незамужних матерей, которых Элис из филантропиче-
ских соображений нанимала в прислуги, и больше всего Рассе-
ла раздражало то, что Элис «не считала святотатством дать та-
кую вещь обычной шлюхе» 24. Более того, незадачливая Барретт
пролила воду на картину и испачкала ее, тем самым, по мне-
нию Рассела, испортив ее навсегда. Он был безутешен и от-
казался от предложения Элис отнести картину реставратору
миссис Мейсон, «которую я считаю сентиментальной, эгоцен-
тричной и нестерпимо плохой художницей-миниатюристкой».
Во всяком случае, она «не смогла бы вернуть мне то, что я лю-
бил, и уж тем более я не позволил бы такой же любви вырасти
к любой другой вещице». Хотя Рассел понимал, что вина Элис
70/84
239
Глава 6. долГая ночь
в этом несчастье невелика, он все же заявил: «Не знаю, сколько
времени мне понадобится, чтобы простить ее».
Еще одной угрозой их «формальным и прочным» отноше-
ниям была ревность Элис к Айви Претиус. 3 апреля Рассел за-
писал, что «просто по доброте душевной» 25 он заверил Элис,
что у нее нет причин ревновать, но Элис стала отрицать, что
когда-либо ревновала: «С тех пор, всеми возможными способа-
ми, какие я только мог обнаружить, она всячески расхваливала
объект своей ревности всякий раз, когда упоминала о ней или
имела с ней дело». Если Элис намеревалась смягчить Рассела,
то она неправильно поняла своего мужа:
Ее ложь была так слаба и очевидна, что мое сердце снова ожесто -
чилось против нее, и я позволил ей страдать, не делая никаких
попыток ее утешить. Она перестала целовать меня утром и вече-
ром, а это большой плюс. Кроме того, она еще лучше, чем пре-
жде, осознала, что наши отношения должны быть чисто формаль-
ными. Мне кажется, что если я не смягчусь, то ей надоест жить
со мной, и она будет все чаще и чаще уезжать к родственникам.
Они ее единственные друзья, а все остальные, кто хорошо ее зна-
ет, ее недолюбливают.
«Теперь я окончательно потерял надежду на какое-либо серьез-
ное улучшение в ней, — говорится в дневнике, — и с нетерпением
жду, что она все больше и больше будет отдаляться от меня, от-
чего, вероятно, будущее станет для меня намного легче».
Воодушевленный этими надеждами, Рассел через несколь-
ко дней написал Айви Претиус: «Начинаю видеть возможно -
сти освобождения от рабства; думаю о будущем, и мне кажет-
ся вполне вероятным, что в следующие два года или около того
я в значительной степени смогу освободиться. Эта перспектива
несколько приободрила меня, в противном случае я впаду в де-
прессию» 26. Однако какие бы надежды он ни возлагал на эти
отношения, они рухнули под давлением Джанет Тревельян,
и несколько месяцев спустя Рассел снова написал Айви, поло-
жив конец надеждам. «Не думаю, что мне следует приезжать
к вам, — написал он ей и добавил, — конечно, дух мой не изме-
нился; я лишь осознал то, что я очень хотел забыть» 27. Главную
роль здесь, конечно, сыграло огорчение Элис из-за неверности
Рассела: теперь, когда он уже не так зол на нее, он вынужден
принять это во внимание, хотя Элис и отрицала свою ревность.
Ибо, в конце концов: «Не думаю, что долг человечности позво-
ляет продолжать, даже если жертва уверяет, что для нее оскор -
бительно предположение, что пытка ей неприятна» 28. Зна-
чит, так оно и было. В будущем они станут встречаться только
71/84
240
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
«под присмотром Джанет» — условие, которое, как Айви навер-
няка поняла, более или менее лишало подобные встречи смысла.
Чувства Рассела к Айви Претиус пробудили в нем мораль-
ную неуверенность в себе, связанную в его сознании с неудов-
летворенностью работой. «Мне странно трудно жить хорошей
жизнью, — писал он в марте. — Меня соблазняют искушения, ко-
торые, как мне кажется, не могут испытывать приличные люди.
Когда я утратил огонь и вдохновение, которые какое-то время
помогали мне преодолевать трудности, я начал узнавать о но-
вых возможностях серьезных проступков» 29. Его modus vivendi
в отношениях с Элис грозил сделать его «совершенно скрыт-
ным»:
Но это еще не самое худшее. Я предвижу, что воздерживаться бу-
дет все труднее и у меня возникнет искушение флиртовать с жен-
щинами, которых я не уважаю... хуже всего то, что если я не най-
ду способа справиться с ним, оно, вероятно, лишь укрепится;
и когда-нибудь, в минуту слабости, я смогу убедить себя, что нет
никакого вреда в том, чтобы поддаться ему. Я это знаю скорее
умом, а не телом; это жажда острых ощущений, желание пере-
дохнуть от бесконечной проверки каждого порыва. С этим свя-
зана еще одна трудность: меня очень мало интересует моя рабо-
та и философия вообще. Если это не вылечить, я не смогу больше
быть таким плодовитым. Как будто какой-то паралич порыва пе-
решел из жизни в мышление, и, мне кажется, это очень серьезно
для моего интеллектуального будущего. Но я совсем не знаю, как
справиться с этими проблемами.
Останься он в Челси, все могло бы обернуться совсем ина-
че. А так в апреле они с Элис вернулись в деревню, в Бэгли-
Вуд, к югу от Оксфорда, где они купили в прошлом году уча-
сток земли и построили на нем дом по проекту архитектора
Х. М . Флетчера, родственника Ллевелин Дэвисов. Незадолго
до переезда Рассел рассказал Айви Претиус о своих надеждах
на перемены: «Благодаря переезду на новое место в моей жиз-
ни на какое-то время станет меньше сложностей, правда и удо-
вольствия тоже... Я с головой уйду в работу: она ничем не хуже
выпивки, чтобы забыться, но и ничем не лучше — тоже вызывает
головную боль. У меня на совести было неспокойно по поводу
моей работы; несколько лет она меня недостаточно интересо-
вала, и теперь я должен действительно постараться, чтобы вос -
становить хотя бы отчасти тот энтузиазм, с которым я обычно
за нее брался» 30. Чего он не объяснил, но что стало ясно в после-
дующие месяцы, так это то, что одной из «сложностей» его жиз-
ни, которые устранит этот план в случае успеха, были его отно-
шения с самой Айви.
72/84
241
Глава 6. долГая ночь
Как бы то ни было, план удался, и после обязательного по-
хода (на этот раз в Сомерсет и Глостершир с Бобом Тревелья-
ном) Рассел и Элис поселились 24 апреля в Бэгли-Вуде, и он
вскоре погрузился в работу со всей впечатляющей сосредото -
ченностью, на которую только был способен.
Теперь Рассел вновь набросился на теорию обозначения,
на этот раз явно намереваясь использовать любую теорию, ко-
торая ему подойдет, чтобы полностью исключить из своей тео-
рии логики понятие «класса» как «существующей» сущности.
Он надеялся, что если в его теории не будет классов, то и пара-
докс классов, который его мучил, будет обезврежен. Таким об-
разом, он собирался полностью реконструировать логические
основания своего занятия в соответствии с тем, что он называл
«теорией без классов». Радикальный характер этой реконструк-
ции (в конце концов, считалось, что их книга как раз о сведе-
нии математики к теории классов) слегка встревожил Уайтхеда,
который написал Расселу 30 апреля, умоляя:
Теперь эту крайнюю строгость нужно смягчить из практических
соображений. Классы можно сохранить для общего применения,
поскольку наша задача — систематизировать нынешнее рассужде-
ние в математике, и это нынешнее рассуждение по сути пользует-
ся классами обычно тогда, когда этого не нужно. Таким образом,
наша задача — систематизировать рассуждения, связанные с клас -
сами, даже если это примитивная идея, которой можно было бы
избежать.
Другими словами, даже если они не предполагают существова-
ния классов, им лучше построить какой-нибудь (более или ме-
нее искусственный) их аналог, иначе их математическая система
никогда не сдвинется с мертвой точки.
Рассел решил эту дилемму в своем несомненном философ-
ском шедевре «Об обозначении». Сама статья была написана
в конце июля 1905 года, но теория, которая в ней отражена, раз-
рабатывалась в течение предыдущего месяца. «Решение, — объя-
вил он Люси Доннелли в письме от 13 июня, — которое я теперь
нашел, проливает свет на проблему отношения мысли к вещам».
В основе теории в статье лежит идея о том, что обозначающие
фразы (и, следовательно, классы — по крайней мере, в сознании
Рассела) являются просто символами, лингвистическими удоб-
ствами, которые сами по себе не имеют значения, но приобре-
тают его лишь в контексте пропозиции. Фраза «нынешний ко-
роль Франции» не значит и не обозначает ничего — ни человека
(существующего или имеющего место быть), ни даже понятия —
это просто фраза. Пропозиция «нынешний король Франции
73/84
242
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
лыс» имеет смысл, но то, что она значит, согласно «теории де-
скрипций», заявленной в «Об обозначении», представляет со-
бой тройное утверждение:
1. Существует человек, который в настоящее время является
королем Франции.
2. Существует только один такой человек.
3. Он лысый.
Это, в сущности, три пропозиции, и все они должны быть
истинными, чтобы все в целом было истинно. И так как первая
ложна, то ложна и вся пропозиция. Если рассмотреть обратное,
«нынешний король Франции имеет прекрасную шевелюру», это
тоже раскладывается на три пропозиции:
1. Существует человек, который в настоящее время является
королем Франции.
2. Существует только один такой человек.
3. У него прекрасная шевелюра.
Это тоже ложно, по той же причине. Таким образом, оба
противоположных утверждения могут быть признаны ложны-
ми без всякого парадокса. Аналогично (хотя Рассел не уточня-
ет этого в «Об обозначении»), два противоположных утверж-
дения: (1) «Класс классов, которые не содержат себя, содержит
себя» и (2) «Класс всех классов, которые не содержат себя, не со -
держит себя» — можно рассматривать как ложные без противо-
речия, потому что не существует «класса классов, которые не со-
держат себя». Так, в сущности, Рассел решил парадокс, который
беспокоил его вот уже более четырех лет.
Интересные побочные следствия этого его открытия отме-
тил исследователь Рассела, логик Дуглас Лэки, который при-
влек внимание к письму Расселу от 16 июня 1905 года от аме-
риканского математика Максима Бохера31. Комментируя
различие, которое Рассел в «Основаниях математики» прово -
дит между «классом как многими» (членами класса) и «классом
как единым» (самим классом), Бохер заметил: «Я не могу со-
гласиться с тем, что класс сам по себе является сущностью; для
меня это всегда множество сущностей (ваш „класс как многие“).
Когда мы говорим о нем как о едином объекте, мы рассматри-
ваем новый объект, который мы связываем с классом, но не сам
класс. То есть „класс как один“ — это просто символ, имя, кото-
рое мы можем выбрать по своему усмотрению» 32.
74/84
243
Глава 6. долГая ночь
В целом Рассел согласился с этой точкой зрения. Ее недо-
статком было то, что она превращала саму математику в науку
о «лингвистических удобствах», но ее огромным преимуществом
было то, что она извлекала жало из этого ужасного парадокса.
Не то чтобы Рассел полностью отказался на этой стадии от пред-
ставления о математике как об изучении платоновских сущно-
стей, но к настоящему времени ни числа, ни классы он не вос -
принимал как таковые. Истинными платоновскими сущностями,
оставшимися после «теории описаний», были сами пропозиции,
которые Рассел все еще не считал (как Фреге) простыми сим-
волами или выражениями мыслей. Пропозиции, даже ложные,
оставались, по его мнению, платоновскими «вещами», которые
были (или, по крайней мере, «существовали», имели какое-то
объективное «бытие»), только теперь их составляли не «обозна-
чающие понятия» и не «классы», а лишь «индивиды» (такие, как
Сократ) и «универсалии» (такие, как смертность).
Это был огромный шаг вперед, но облегчение Рассела под-
портило известие, которое он получил, когда писал «Об обо-
значении»: что умер Теодор Ллевелин Дэвис. 27 июля он по-
лучил от Кромптона, брата Теодора, следующую безрадостную
записку:
Теодор мертв, он утонул во вторник, когда в одиночестве купал-
ся в пруду в Феллсе. У меня нет сомнений — его оглушили ударом
по голове, а затем он утонул.
Я вернусь в Лондон в понедельник. Давай увидимся в ближай-
шее время.
Рассел немедленно выехал в Лондон, чтобы побыть с Кромпто-
ном в квартире в Вестминстере, которую тот делил со своим
любимым братом. «Я здесь для того, чтобы сделать для него
все, что в моих силах, — писал он Люси Доннелли. — Мне оста-
ется лишь молча сидеть рядом с ним и страдать, как страда-
ет он. Как только он сможет уехать, я поеду с ним за границу...
горе Кромптона сокрушительно, и я не знаю, как его вынести.
Утешает то, что я могу хоть чем-то ему помочь» 33. С того са-
мого дня, писал Рассел позже в «Автобиографии», «звон Вест-
минстерских курантов напоминал мне о ночах, когда я лежал
в тоске без сна» 34. Отпевание состоялось в церкви отца Теодо-
ра в Киркби-Лонгдейле, и, как пишет Рассел, «я был в церкви,
когда его отец с решительным стоицизмом как обычно провел
службу и смог не сломаться» 35.
Сочувствие Рассела Кромптону в его горе по Теодору было
одновременно искренним и сердечным, и оно служит трогатель-
ным доказательством того, что, несмотря на годы вынужденной
75/84
244
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
холодности, он не утратил способности испытывать чувства
к другим людям. В августе он сопровождал Кромптона на ка-
никулы в Нормандию, где, как он сообщил сестре Кромптона
Маргарет, тому было «намного лучше, чем в городе... Ему нра-
вится песок, и он играет с детьми, дружелюбными и веселыми...
мы гуляем по берегу или сидим на песке, иногда разговариваем,
иногда читаем»36. После каникул Кромптон написал Расселу:
Потеря Теодора все еще кажется нереальной, и странная смесь
сновидений и снов наяву, воспоминаний и фактов оставляет меня
в недоумении, но постепенно последствия искалеченного суще-
ствования, которое мне остается влачить, дают о себе знать, как
если бы тело потеряло свои конечности и силу и должно жить
при помощи искусственных подпорок, медицинского режима,
и смириться с тем, что достижения больше не возможны и нет
надежд на солнечные дни.
Я благодарю тебя от всего сердца, спасибо тебе за то, что лю -
бишь меня и помогаешь мне 37.
Вернувшись из Франции, Рассел написал Люси Доннелли, что
потеря Теодора была горем, «которое не допускало никакой
философии вообще — я не понимал, что можно сказать, чтобы
смягчить удар. Но теперь я взял себя в руки, а завтра возвраща-
юсь к работе» 38.
Первой задачей Рассела по возвращению к работе было от-
ветить на первый из череды ударов, которая впоследствии обер-
нется затянувшимися спорами между теми, кто, подобно Рас-
селу, Уайтхеду и Кутюра, считал, что математика может быть
основана только на логике, и теми, кто, подобно великому
французскому математику Анри Пуанкаре, считал, что матема-
тика в конечном счете основывается на той «интуиции», кото-
рую Иммануил Кант положил в основу своей теории матема-
тики в «Критике чистого разума». Кантианцы в этой полемике
ставили логикам в вину то, что математики оказались в нео-
правданной зависимости от практического анализа и уделяют
недостаточно внимания творческой по сути природе математи-
ческих суждений39.
Однако первый залп в этой дискуссии произвел не сам Пу-
анкаре, а его племянник Пьер Леон Бутру, который в журнале
Revue de métaphysique et de morale опубликовал полемическую атаку
на «Основания математики» Рассела, основанную главным об-
разом на толковании Кутюра теорий Рассела. Кутюра призвал
Рассела ответить, и он написал статью под названием «Об от-
ношении математики к символической логике» 40, в которой об-
винил Бутру в том, что тот путает психологию открытия мате-
76/84
245
Глава 6. долГая ночь
матических истин с самими истинами. Рассел утверждал, что
аналитические логические системы не могут адекватно пред-
ставить процесс, посредством которого мы приходим к мате-
матическим истинам, однако могут дать совершенно обосно -
ванную теорию самих этих истин. Бутру, утверждал он, «путает
акт открытия с открытой пропозицией» 41. Это была впечатляю -
щая полемика, и пока интуиционисты молчали, Бутру ответил
на статью Рассела только личным письмом, в котором призна-
вался, что на его понимание работы Рассела чрезмерно повлия-
ли представления Кутюра о ней.
Как следует из ответа Бутру, работа Рассела теперь приняла
форму попытки сформулировать теорию логики, в которой нет
ни классов, ни обозначающих понятий, ни даже пропозицио-
нальных функций, а есть лишь сложные сущности, называемые
«пропозициями», которые следует разложить на составляющие:
индивиды и предикаты. «Мне кажется, можно утверждать, —
писал он Дж. Э. Муру 25 октября, — что нет ничего составного,
кроме пропозиций». 14 декабря Рассел прочитал в Лондонском
математическом обществе доклад под названием «О некоторых
трудностях теории трансфинитных чисел и порядковых ти-
пов»42, в котором он впервые публично предложил подход к па-
радоксу «без классов». Вскоре после этого идея о том, что «про-
позиции», а не «классы» должны стать примитивным понятием
его теории логики, развилась в то, что Рассел назвал «теорией
замещения», которую он впервые изложил в неопубликованной
статье под названием «О замещении» 43.
Основой этой последней теории стало предложение ра-
ботать не с пропозициональными функциями, такими как
«x смертен», а с прямыми пропозициями, такими как «Сократ
смертен» и «Платон смертен»; и вместо понятия переменной
«x», которая может быть определена индивидами, такими как
«Сократ» и «Платон», есть просто техника замены одного ин-
дивида другим в любой данной пропозиции (например, «Со-
крат» вместо «Платон» в пропозиции «Сократ смертен»). Преи-
мущество этого метода состоит в том, что он устраняет понятия
как пропозициональных функций, так и классов в пользу про-
сто пропозиций.
В этой теории было что-то от прекрасной простоты первого
черновика «Оснований математики», и Рассел какое-то время
был очень ею доволен. В первый день нового 1906 года он счел
возможным заявить Люси Доннелли: «Моя работа в 1905 году
была, безусловно, лучше по качеству и количеству, чем лю -
бая из тех, что я выполнил годом ранее, за исключением разве
что 1900 года. Трудность, с которой я столкнулся в 1901 году...
77/84
246
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
насколько я могу судить, ушла, наконец, целиком и полно -
стью... Теперь мы с Уайтхедом рассчитываем, что с этого момен-
та относительно легко проведем время до публикации нашей
книги, которая, как мы надеемся, состоится в течение четырех
или пяти лет. В последнее время я работаю по 10 часов в день,
живу как во сне, смутно осознавая реальный мир сквозь туман».
Еще одним поводом для празднования нового года стал
окончательный крах правительства Бальфура и его замена либе-
ралами во главе с сэром Генри Кэмпбеллом-Баннерманом, одер-
жавшими уверенную победу на всеобщих выборах, которая уди-
вила своими масштабами даже сторонников (количество мест
тори снизилось с 401 до 156). Вместе победа либералов и про-
гресс в работе привели Рассела в самое счастливое за многие
годы расположение духа.
Нота несогласия, однако, исходила от Уайтхеда, который
был совсем не доволен «теорией замещения»44 Рассела, считая
ее, как он написал ему 21 февраля 1906 года, «чрезмерным фор-
мализмом». Отвергая так искренне платонизм «Оснований ма-
тематики», писал он на следующий день, новая теория Рассела
«основывает всю математику на типографском устройстве и тем
самым прямо противоречит основным доктринам первого тома».
Если судить по этим замечаниям, Уайтхед, вероятно, не по-
нимает, в какой степени Рассел отверг свой прежний плато-
низм. Ибо даже в теории замещения математика была для него
не просто лингвистическим или «типографским» исследова-
нием; она скорее открывала истины, внешние по отношению
к нам, приводила к истинным пропозициям. В письме Марга-
рет Ллевелин Дэвис от 26 марта этот платонизм он объясня-
ет совершенно ясно и доступно. Отвечая на недоумение Мар -
гарет по поводу непомерного платонизма, выраженного в его
статье 1902 года «Изучение математики», Рассел объяснил:
Я не имел в виду, что объекты математических или других аб-
страктных мыслей существуют вне нас, тем более что есть не-
кий универсальный или божественный разум, идеи которого
мы воспроизводим, когда думаем. Я хотел сказать, что объект
любой абстрактной мысли не является мыслью ни мыслителя,
ни кого -либо еще и вообще не существует, хотя и является чем-то.
Таким образом, в математике новая теорема является открыти-
ем в том смысле, что первооткрыватель впервые постигает обна-
руженный факт, который имеет вневременное бытие, а не суще-
ствование.
В апреле Рассел отправился в Кембридж и убедил Уайтхеда, что
его новая теория вовсе не отрекается от духа «Оснований мате-
78/84
247
Глава 6. долГая ночь
матики», и вскоре удалился в Кловелли в Девоне, чтобы деталь-
но разработать теорию замещения.
В письме к Люси Доннелли от 22 апреля Рассел сообщал, что
наслаждается «абсолютным одиночеством». Он добавил: «Моя
работа продвигается с колоссальной скоростью, и я получаю
от нее огромное удовольствие... после любого значительного
достижения я оглядываюсь на нее с тем безмятежным удовлет-
ворением, которое испытываешь после восхождения на гору»:
Для меня жизненно важное значение имеет самоуважение, кото -
рое я получаю от работы, — когда (как это часто бывает) я совер-
шаю что -то, за что раскаиваюсь, работа заставляет меня поверить,
что лучше мне существовать, чем не существовать. И еще кое-что
я очень ценю — общность с прошлыми и будущими первооткрыва-
телями. В своих фантазиях я часто беседую с Лейбницем, расска-
зываю ему, насколько удачными оказались его идеи и насколько
прекраснее результат, чем он мог предвидеть; и в минуты само -
уверенности я представляю себе, как студенты впоследствии будут
так думать обо мне. Существует «общность философов», а также
«общность святых», и это главным образом спасает меня от оди-
ночества.
Однако в печальной, полной разочарования записке, прило-
женной к этому письму, Рассел добавил, что теория замеще-
ния — работа, которая вдохновила на эту веру в себя, — «ерунда
и от нее придется отказаться».
Осознать недостатки теории замещения Расселу помогли
два спора, которые он в то время вел: один с Гарольдом Иоа-
химом о природе истины, а другой — с Анри Пуанкаре об отно-
шении между математикой и логикой. Высшей точки его вера
в теорию достигла в статье, написанной им в Кловелли, под на-
званием «О заместительной теории классов и отношений», ко-
торую он представил Лондонскому математическому обществу
19 мая, но публиковать ее в Proceedings Общества следующей осе-
нью отказался, поскольку к тому времени теория больше его
не удовлетворяла.
В частности, Рассел был ею недоволен, поскольку открыл,
что в теории замещения возникнет парадокс пропозиций, ана-
логичный прежнему парадоксу классов. С этим практическим
соображением и подтверждением его важности было связа-
но то, что Рассел убеждал Анри Пуанкаре, что проблемы, ко -
торые ставят такие парадоксы, — еще более общие и фундамен-
тальные, чем он думал. В серии статей, опубликованных в Revue
de métaphysique et de morale под общим названием Les mathématiques
et la logique45, Пуанкаре, иронизируя над проблемами, которые
поставили перед логиками парадоксы («Логика не бесплодна,
79/84
248
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
она порождает противоречия» *, — насмехался он), предполо-
жил, что в основе этих проблем лежит то, что он назвал опре-
делениями, построенными по принципу «порочного круга»,
то есть определениями, в которых что-то (пропозициональ-
ная функция, класс или пропозиция) содержит самое себя. Та-
ким образом, он показал, что парадокс о классах по своей при-
роде — вариация парадокса, который в древности был хорошо
известен как «критский парадокс лжеца», возникший из вы-
сказывания критянина Эпименида о том, что «все критяне —
лжецы». Лжет ли Эпименид? Если он лжет, то он не лжец,
а если не лжет, то лжец. Этот парадокс не имеет ничего обще-
го с классами или пропозициональными функциями, но вызван
тем, что прямые пропозиции могут содержать сами себя. Таким
образом, какая бы проблема ни возникала с этими парадоксами,
ее нельзя решить при помощи теории, которая просто заменяет
разговоры о классах разговорами о пропозициях.
В своем ответе Пуанкаре — Les paradoxes de la logique46 — Рассел
согласился с этим разбором и предложил устранить парадоксы,
возникшие из-за «порочного круга», которые выявил Пуанкаре,
при помощи измененной «теории типов», которую он впервые
предложил в «Основаниях математики». Но типов чего? В «Ос -
нованиях математики» он предлагал различать типы объектов
(«индивиды», «классы индивидов» и т. д.), но теперь, в свете его
неприятия классов, он уже не мог этого сделать. Могут ли су-
ществовать иерархии пропозиций? В споре с Гарольдом Иоахи-
мом о природе истины Рассел нашел более радикальное реше-
ние. В ноябре 1906 года, отвечая на книгу Иоахима «Природа
истины», опубликованную ранее в том же году, Рассел предста-
вил в Кембриджском клубе моральных наук статью с тем же на-
званием, в которой он отверг аргументы Иоахима в пользу «мо-
нистической» теории истины Брэдли, выдвинув мнение, что
истина — это отношение между суждением и фактом47. Из это-
го семени выросла полностью сформированная «теория типов»,
которая в конце концов была опубликована в Principia.
С присущей Расселу готовностью отказаться от взглядов, ко-
торые он прежде считал решительно правильными, теперь он
заявил, что, в конце концов, не существует таких «вещей», как
пропозиции. Пропозиция, как и класс, и обозначающая фраза, —
это просто символ, «неполный символ», который требует кон-
* См. Science and Method, p. 194, где, однако, фраза теряет часть своей остроты,
переведенная как: «Логистика не бесплодна, она порождает антиномии».
Более изящный перевод, приведенный здесь, принадлежит Расселу (см. My
Philosophical Development, p. 76).
80/84
249
Глава 6. долГая ночь
текста, чтобы что-либо означать. В данном случае контекстом,
в котором она нуждалась, был чей-нибудь ум: то есть пропози-
цию, чтобы она имела смысл, кто-то должен оценить как истин-
ную или ложную. Следовательно, по сути истинны или ложны
не пропозиции, а суждения. Но что такое суждение? Можно ли
его считать отношением ума к пропозиции? Ясно, что нет, ибо
если нет таких вещей, как пропозиции, то они не могут состо-
ять в каком-либо отношении с чем-либо. Поэтому Рассел раз-
работал свою знаменитую «теорию множественных отношений
суждения», в которой, например, суждение «Сократ смертен»
представляет собой ряд отношений между тремя вещами: ин-
дивидуумом «Сократом», предикатом «смертность» и разумом,
который соединяет их вместе. Красота этой теории состоит
в том, что поскольку пропозиций не существует, вопрос о «су-
ществовании» ложных пропозиций, который ранее беспокоил
Рассела, не встает: нет никаких ложных пропозиций, есть толь-
ко ложные суждения, и это не «имеющие место», а реально су-
ществующие умственные действия.
В том, что стало известно как «разветвленная теория ти-
пов», Рассел использовал эту теорию суждения. Теперь иерар -
хия типов состояла не из объектов, а из суждений или, точнее,
«уровней истинности»: на первом уровне — суждения об инди-
видах, на втором — суждения о классах индивидов (определя-
емых «контекстуально» как «теория описаний») и т. д . С этой
иерархией тесно связана еще одна иерархия «порядков» про-
позициональных функций (понимаемых как «лингвистические
удобства»): первому уровню суждения соответствуют обычные
пропозиции (имеется в виду, как всегда, что они в действитель-
ности не существуют), второму уровню соответствуют «пропози-
циональные функции первого порядка», третьему — «функции
второго порядка» и т. д. Все это приводит к математической те-
ории совершенно головокружительной сложности: математиче-
ские утверждения о числах сводятся к утверждениям о классах,
которые, в свою очередь, сводятся к теории пропозициональ-
ных функций, которая, в свою очередь, встроена в теорию «ти-
пов» суждений.
Если теория в «Основаниях математики» обладала впечат-
ляющей простотой модернистского здания, то эта новая теория
больше походила на собор в стиле барокко, где одно сложное
сооружение громоздилось на другое: анализ, который она пред-
лагает даже в отношении простейшего математического уравне-
ния, чрезвычайно запутан: пропозиция, что «1 + 1 = 2», например,
достигается только на полпути через второй том «Оснований
математики»; к тому времени показано, что ее можно разобрать
81/84
250
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
и основать на мутной трясине определений, пропозициональ-
ных функций и, в конечном счете, суждений. Надо полагать,
что цепь рассуждений, ведущую от сложной теории логики, из-
ложенной в первом томе, к математическим результатам после-
дующих томов, сами Рассел и Уайтхед понимали, но если так,
то они оставались в ничтожном меньшинстве*.
Несмотря на абсурдную сложность, законченная «развет-
вленная» теория типов (впервые изложенная в статье, которая
была опубликована в American Journal of Mathematics в 1908 году
под названием «Математическая логика, основанная на теории
типов» 48), как казалось Расселу, представляла собой послед-
ний шаг на пути к построению теории логики, которую он ис -
кал — той, что могла анализировать математику, избегая пара-
доксов, — и теперь почва для быстрого продвижения к Principia
Mathematica для них с Уайтхедом была готова. Имея окончатель-
ную версию теории типов, пишет он в «Автобиографии», «оста-
валось только написать книгу».
Однако прежде чем приступить к этой грандиозной задаче,
Рассел получил возможность снова отвлечься на политику из-за
набиравшего силу движения за избирательные права женщин.
Кампания за предоставление женщинам избирательных прав
получила поддержку после избрания либералов в 1906 году,
но родившиеся надежды были разрушены разногласиями вну-
три либеральной партии по этому вопросу и последовавши-
ми колебаниями правительства. Как и вопрос о свободной
торговле, эта тема пробудила в Расселе подсознательную, унас -
* Эмпирическое подтверждение полной непонятности теории логики, лежа-
щей в основе Principia, я получил, когда разослал шести наиболее выдаю-
щимся в мире исследователям Рассела, по -видимому, простой вопрос: как,
спрашивал я, проанализировать при помощи разветвленной теории типов
утверждение «Честность — лучшая политика». В ответ я получил от пяти экс-
пертов пять совершенно разных ответов и откровенное признание шестого,
что он понятия не имеет. Сам Уайтхед, по крайней мере вначале, считал,
что эта теория сбивает с толку: на это указывает письмо, которое он напи-
сал Расселу 6 января 1908 года, где он признавался: «Я изучал вас по типам.
Насколько я это понимаю, я это одобряю. Но суть дела настолько тонка,
что у меня есть серьезные сомнения относительно того, действительно ли
все трудности, от которых вы уклоняетесь, присутствуют в моем сознании».
Письмо заканчивается словами: «Я не знаю, где вы». В общих чертах, одна-
ко, ясно, как теория типов была предназначена решить парадоксы «пороч-
ного круга», такие как критский парадокс лжеца. Согласно этой теории, ког-
да Эпименид говорит: «Все критяне — лжецы», он делает суждение второго
уровня обо всех собственных (и других критян) суждениях первого уровня.
Поэтому истинность этого суждения полностью согласуется с ложностью
всех его суждений первого уровня (см. My Philosophical Development, p. 82–83,
для эквивалентного объяснения).
82/84
251
Глава 6. долГая ночь
ледованную страсть. Его мать агитировала за Национальный
союз суфражистских обществ (National Union of Women’s Suffrage
Societies — NUWSS), а его светский крестный отец, Джон Стюарт
Милль, написал авторитетную брошюру на эту тему. Сам Рассел
считал, что преимущества решения женского вопроса неоспори-
мы. «Я считаю, что важно предоставить женщинам избиратель-
ное право, — писал он Маргарет Ллевелин Дэвис, — и не столько
из-за прямых политических последствий, сколько потому, что
я ненавижу высокомерное мнение о неполноценности женщин,
которое, на мой взгляд, унижает и женщин, и мужчин» 49.
В 1906 году он вступил в NU WSS и в феврале следующего
года был избран в его исполнительный комитет. В мае 1907 года
были назначены дополнительные выборы в Уимблдоне, на га-
рантированное место тори, на которое либералы отказались
даже претендовать. Чтобы привлечь внимание общественно -
сти, NU WSS решил выдвинуть от себя кандидата и попросил
Рассела выставить свою кандидатуру — приглашение, от кото-
рого он не мог отказаться. «Это ужасно докучает, — писал он
Маргарет Ллевелин Дэвис, — но я стараюсь относиться к этому
как к шутке»50. Поскольку он был первым человеком, кто при
участии в выборах высказывался о голосовании женщин, кан-
дидатура Рассела привлекла большое внимание. На его предвы-
борных митингах было полно народу, не в последнюю очередь
толпы мужчин и (к удивлению Рассела) женщин, выступавших
против предоставления женщинам права голоса, которые де-
лали все возможное, чтобы помешать ему донести свою мысль
до общественности. На первой встрече они выпустили крыс,
чтобы напугать женщин-суфражисток, а на следующей — заки-
дали яйцами сцену, и одно из них попало в Элис.
День голосования назначили на 14 мая. Рассел, конечно,
потерпел тяжелое поражение (он никогда бы не согласился
баллотироваться, если бы знал, что существует хоть какая-то
опасность быть избранным), но ему удалось получить более
3000 голосов. Пусть и на 7000 меньше, чем набрал победитель,
сквайр тори по имени Генри Чаплин, это было в данных об-
стоятельствах на удивление хорошим результатом. Главная
цель — привлечь внимание общественности к женскому вопро-
су — несомненно, была достигнута, кроме того, Рассел проя-
вил стойкость, выдержав суматоху кампании, которая удиви-
ла даже его друзей. «Какой же ты рисковый парень! — написал
ему Джордж Тревельян. — Я и не думал, что ты такой искатель
приключений»51.
Однако вскоре после выборов, хотя Рассел по-прежнему вы-
ступал за избирательные права женщин, его отношения с участ-
83/84
252
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
никами движения испортились. Его все больше разочаровыва-
ли разногласия между суфражистками, и его расстраивало их
нежелание охватить более широкие политические проблемы —
например, связать свою кампанию за предоставление женщи-
нам избирательных прав с борьбой за всеобщее избирательное
право. Особенно ему не нравился WSPU (Women’s Social and Polit-
ical Union — Женский социально -политический союз), более ра-
дикальное крыло движения, которое возглавляли Панкхёрсты,
чью преданность партии тори он считал совершенно неприем-
лемой и чья пропаганда гражданского неповиновения оскор-
бляла его. Они, в свою очередь, не доверяли Расселу из-за его
неисправимого вигизма. («Было очевидно, что Бертрана Рассе-
ла гораздо больше заботил либерализм, чем голосование жен-
щин», — писала Сильвия Панкхёрст о его уимблдонской кам-
пании 52.) Вскоре и NUWSS показались ему немногим лучше,
и, в конце концов объявив, что суфражистки прокляты «фана-
тизмом маленькой религиозной секты» 53, он покинул их, при-
соединившись к Федерации народного избирательного права,
которая проводила кампании за всеобщее избирательное пра-
во для взрослых и с которой была тесно связана Маргарет Лле-
велин Дэвис.
«Я снова за работой, пытаюсь забыть об общественных де-
лах»54, — писал он Хелен Флекснер через несколько недель по-
сле уимблдонских выборов, благополучно вернувшись домой
в Бэгли-Вуд. Следующие несколько недель Рассел посвятил вы-
шеупомянутой статье с изложением теории типов для American
Journal of Mathematics, после чего, когда логика теории в ее ос -
новных положениях была окончательно сформулирована, он
решил, что может приступить к «написанию книги». Он еще
не знал, какого объема будет книга: возможно, поэтому он не-
сколько переоценил срок выполнения этой относительно тех-
нической задачи. В сентябре 1907 года, написав Айви Претиус,
что он «трудился как раб»55 над книгой, он заявил, что скоро за-
вершит ее. «Примерно через год она будет готова к печати», —
заметил он с неоправданным оптимизмом.
Незавидная задача писать книгу выпала на долю Рассела,
а не Уайтхеда, поскольку Уайтхед в то время читал лекции.
Это, а также тот факт, что логическая теория, лежащая в осно-
ве книги, была почти полностью изобретением Рассела, заста-
вило многих недооценить роль Уайтхеда в авторстве Principia
Mathematica. Часто утверждают, будто бы ее написал один Рас -
сел. Сам он стремился всеми силами исправить это заблужде-
ние, подчеркивая при каждом удобном случае, что это была со-
вместная работа. «Едва ли хоть одну страницу в трех томах...
P owe red by T CP DF (www.tcp df.o rg)
84/84
253
Глава 6. долГая ночь
можно приписать одному из нас по отдельности» 56, — настаи-
вал он. Уайтхед комментировал и исправлял работу Рассела
по философским основаниям, а Рассел, в свою очередь, изменял
и стремился улучшить чисто математическую работу Уайтхе-
да. Каждый из них, таким образом, так или иначе вносил свой
вклад в каждый последующий черновик. На этих заключитель-
ных этапах Расселу предстояло аккуратно переписать оконча-
тельный согласованный вариант книги.
В течение следующих нескольких месяцев он работал над
этой огромной задачей по десять-двенадцать часов в день, и ру-
копись все росла и росла. К марту 1908 года, когда до конца
было еще далеко, она увеличилась до 2400 страниц. «Стои-
ло выйти на прогулку, — писал позже Рассел, — как в душе вся-
кий раз подымалась тревога: а вдруг начнется пожар и она
сгорит» 57. Удивительно, но даже в эти месяцы он нашел вре-
мя и для того, чтобы написать длинную критическую статью
о теории истины Уильяма Джеймса, выраженной в его книге
«Прагматизм» 58. Критикуя Джеймса, Рассел защищал мнение,
что истина — это соответствие между убеждением и фактом,
которое он излагал в своих дебатах с Иоахимом годом ранее,
ибо именно этому понятию угрожает прагматический взгляд.
«Наше повествование об истине, — пишет Джеймс, — это пове-
ствование о процессах... имеющих только то общее качество,
что они окупаются»59. Такой взгляд звучал как кощунство для
Рассела, полная противоположность его возвышенной концеп-
ции истины как «сурового и безжалостного Бога» и его плато-
нического упора на математические «факты». Перефразировав
точку зрения Джеймса (возможно, несправедливо) так: «Исти-
на — это все, вера во что окупается», Рассел тем самым облил ее
презрением. Он спорил: может «окупаться» переход в римско-
католическую веру, но это не сделает истинной, скажем, доктри-
ну папской непогрешимости. Так, пишет он: «Попытка изба-
виться от „факта“ оказывается неудачной» 60. В письме к Хелен
Флекснер он выражался свободнее:
... на мой взгляд, прагматизм — вещь безнадежная. Я замечаю, что
утешения религии, которые он с гордостью сохраняет, сводятся
к тому, что с его определением Истины утверждение «Бог суще-
ствует» может быть истинным, даже если Бога нет. Думаю, папа
совершенно прав, осуждая такое представление христианской
веры, хотя я не считаю его политиканом. Ему пришлось бы по -
ощрять любую форму бестолковости, точно так же как его духо -
венство поощряет пьянство, если бы он думал только об интере-
сах своей церкви 61.
1/84
254
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
«Я получаю огромное удовольствие от работы, — писал он Айви
Претиус на Рождество 1907 года (в этот день, как он ей сообщил,
«в честь нашего Спасителя» он посвятил книге всего 71⁄2 ча-
сов), — и это, безусловно, самое приятное в моей жизни, поэтому
не могу жаловаться. Только сегодня вечером я устал, и поэтому
я в унынии, и мне хотелось бы, чтобы все было по-другому, на-
чиная с меня самого».
Фоном почти сверхчеловеческого напряжения и сосредото-
ченности, необходимых для завершения «Оснований матема-
тики», была крайне несчастливая супружеская жизнь, и к тому
времени все настолько обострилось, что и он, и Элис помина-
ли смерть как желанное облегчение. «В те годы я часто думал, —
пишет Рассел об этом времени в „Автобиографии“, — неужели
это когда-нибудь кончится и я доберусь до конца туннеля, в ко-
тором застрял?»:
Всякий раз, проходя по Кеннингтону, находившемуся непода-
леку от Оксфорда, я останавливался на пешеходном мосту, смо-
трел на проходящие поезда и думал, что завтра брошусь под один
из них. Но наступало завтра, а с ним просыпалась и надежда, что
я когда-нибудь закончу Principia Mathematica62.
У Элис в груди образовалось уплотнение, которая, как она по-
дозревала и даже надеялась, могло оказаться раком. Когда ей
сказали, что оно доброкачественное, она записала в дневнике:
Теперь моя счастливая надежда... разрушена — как и шанс уме-
реть. Я так хочу освободить Берти, чтобы он жил с женщиной, ко -
торая... не надоедает ему и не действует ему на нервы так, как я...
Маленькие обязанности удерживают меня день ото дня. Но они
не утоляют ужасной жажды любви Берти. Внутри всегда вулкан,
и поначалу он очень часто прорывался самыми неприятными
сценами — слезы, взаимные упреки, — не знаю и не люблю вспоми-
нать, только на дне всегда была большая любовь. Теперь я могу
контролировать ее проявления, и этой зимой случилась лишь
одна сцена... Если бы я только могла умереть — это такое про-
стое решение. И все же, когда я мечтаю об этом, боль расставания
с Берти слишком велика. Он постоянно в моих мыслях... сначала,
несколько лет подряд, просыпаться без него было пыткой. Даже
сейчас я ужасно завидую слуге, который видит его и часто загова-
ривает с ним раньше меня 63.
Перед лицом этого несчастья погружение Рассела в Principia
Mathematica приносило своего рода облегчение, было почти что
бегством. В мае, снова написав Айви, Рассел утверждал, что те-
перь он ожидает, что книга вырастет примерно до 6000 или
8000 страниц. «У меня нет времени думать ни о чем, — писал
2/84
255
Глава 6. долГая ночь
он ей, — и это очень приятно. И очень удачно иметь большую
и длительную работу» 64.
Его отношение отчасти выражается в ответе на письмо, ко-
торое он получил от Уильяма Джеймса, упрекавшего его в том,
что он не способен понять прагматический взгляд на истину,
и советовавшего: «Мои предсмертные слова к вам: „попрощай-
тесь с математической логикой, если хотите сохранить свои от-
ношения с конкретными реалиями“» 65. Передавая это замеча-
ние своему другу, математику Филипу Журдену, Рассел писал:
«Я бы предпочел из этих двух сохранить свои отношения с сим-
волической логикой» 66.
Хотя Рассел уже давно смирился с тем, что ему не следу-
ет заводить роман с Айви, в письмах к ней он часто намекал
на страстное, горькое желание обладать ею. Например, в августе
1908 года он ответил на ее письмо, где она упоминала, что со-
ставила завещание. «Ваше доброе письмо так тронуло меня, что
я должен ответить на него немедленно», — писал он ей:
Я не содрогаюсь, думая о вашем завещании, — мало что может за-
ставить меня содрогнуться. Подобно Макбету, «ужасами я объел-
ся», и худшие из них — это ужасы, о которых я никогда не смогу
рассказать, пока жив... Не могу выразить, как я благодарен вам
за то, что вы пожелали мне что-то оставить... Есть одна вещь, ко -
торую я особенно хотел бы иметь, и это миниатюра вашего байд-
фордского друга. Считаете ли вы это возможным? Если бы вы
умерли, это было бы для меня утешением; и она навевает мне вос -
поминания, которые мне дороги 67.
Айви проявила интерес к книге, в которую Рассел погрузил-
ся с головой, на что он ответил, что ему нечего ей рассказать:
«Почти невозможно объяснить, о чем моя книга».
«Вы занимаете в моих мыслях особое место, которое ред-
ко покидаете», — писал он ей в октябре следующего года, хотя,
по его мнению, будет лучше, если она не будет посылать ему
свою фотографию, как она предложила, поскольку «я не могу
допустить, чтобы стало известно, что она у меня есть».
Между тем рукопись Principia продолжала неуклонно расти
вплоть до полной нечитабельности. 20 октября 1908 года Рассел
написал Луи Кутюра, что книга скорее всего будет готова к пу-
бликации в следующем году. «Это будет очень большая книга, —
сказал он ему, — и никто не будет ее читать».
Он был прав по всем пунктам: почти ровно через год кни-
га была наконец закончена; она действительно была огромной
(финальная рукопись составила 4500 страниц) и ее действи-
тельно почти никто не читал (или читали, но не до конца).
3/84
256
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Теорию логики, которая содержится в первом томе, филосо-
фы продолжают анализировать и обсуждать, но сотни стра-
ниц формальных доказательств, составляющих остальные ча-
сти книги, в основном остались непрочитанными. «Я знал
лишь шесть человек, которые читали последние части кни-
ги, — писал Рассел в 1950-х годах. — Трое из них были поляка-
ми и впоследствии (я полагаю) были уничтожены Гитлером.
Остальные трое были техасцами, впоследствии они успешно
ассимилировались» 68.
Тем не менее это было грандиозное достижение, и Рассел
справедливо ликовал, когда 18 октября 1909 года он объявил
Люси Доннелли, что готов передать гигантскую рукопись в из-
дательство Кембриджского университета. Ему было тридцать
семь, но он чувствовал себя намного старше после долгой ра-
боты над такой тяжелой и изматывающей задачей. «Я чувствую
себя примерно так же, — писал он Люси, — как чувствуют себя
после смерти больного с дурным характером, за которым года-
ми ухаживали и которого ненавидели». Он находил удоволь-
ствие в самой непроницаемости книги: «Забавно думать, сколь-
ко времени и хлопот было потрачено на маленькие замечания
в темных закоулках книги, которые, возможно, ни один человек
никогда не обнаружит». Здесь вспоминается замечание Баха, ко-
торое любил цитировать Витгенштейн: его музыка была напи-
сана «во славу Божию». Чтобы проиллюстрировать выраженное
в этих словах отношение, Витгенштейн обычно указывал, с ка-
ким вниманием к деталям средневековые мастера относились
к лицам, украшавшим крыши больших соборов. Никто не уви-
дит их работу вблизи, и поэтому никто не узнает, на что они
пошли, чтобы сделать ее совершенной. Нечто подобное содер-
жится и в размышлениях Рассела о его достижениях по завер-
шению Principia Mathematica. Он написал эту книгу не для того,
чтобы ее действительно прочли, а из почти религиозного чув-
ства по поводу ее ценности и желания довести ее до совершен-
ства. Как он писал Люси Доннелли:
Странно, как много чувств связано с этой книгой, над которой
я так долго работал. Я испортил свою личную жизнь — я не сле-
довал своим идеалам и не смог получить или подарить счастье.
И конечно, я стал цинично относиться к личным отношениям
и к счастью — будь то мое счастье или счастье других людей. Та-
ким образом, весь мой идеализм сошелся в моей работе, и она
то единственное, в чем я не разочаровался и в чем не пошел
ни на один компромисс из тех, что разрушают веру. Это символ
неудачи, когда в религии сосредотачиваешься на безличном — это
по сути своей монашество. Но так оно и есть, и потому год от года
4/84
257
Глава 6. долГая ночь
работа становится все более важным выходом для моего безумно -
го стремления к совершенству.
Хелен Флекснер он написал то же самое: «Полагаю, ни один че-
ловек никогда не прочтет ее до конца, а те, кто читает то тут,
то там, никогда не узнают ловушек, которых мы избегаем, или
наших стараний, чтобы ее было легче прочитать, чем написать.
Даже если бы мы потратили на нее вполовину меньше времени,
она выглядела бы так, будто стоила вдвое больше труда. Я очень
устал, но не вижу ни малейшей надежды ни на отдых, ни даже
на то состояние духа, в котором я мог бы отдохнуть, если бы по-
зволили внешние обстоятельства. Я одержим бесами, которые
заставляют меня что-то делать, с пользой, без пользы и даже
во вред» 69.
Огромная рукопись с ее особыми логическими символами,
многие из которых были придуманы исключительно для нее са-
мой, создала для Cambridge University Press огромные проблемы
при печати: работа по ее набору, корректуре и публикации за-
тянулась еще на четыре года, и третий том был опубликован
в 1913 году. Cambridge University Press, оценив, что они потеряют
шестьсот фунтов стерлингов на публикации такой громади-
ны, отказались продолжать, пока не убедятся, что по меньшей
мере половина этой суммы будет покрыта другими источника-
ми. Двести фунтов выделило Королевское общество, а Расселу
и Уайтхеду осталось внести остальное. «Таким образом, — пи -
шет Рассел в „Автобиографии“, — за десять лет работы каждый
из нас „заработал“ по пятьдесят фунтов убытка» 70.
Трудно оценить, что было достигнуто геркулесовым тру-
дом, связанным с написанием Principia Mathematica. Они наме-
ревались окончательно доказать, что вся математика может
быть выведена из логики, но если в «Основаниях математи-
ки» было понятно, что это означает (это означало по сути, что
все пропозиции о числах можно переформулировать в пропо -
зиции о классах), то в Principia с усложнениями основной ло-
гической теории, которые Рассел счел необходимым добавить,
это не так ясно. Картину еще больше запутывает тот факт, что
по техническим причинам Рассел и Уайтхед были вынужде-
ны добавить к совокупности своих «логических» аксиом неко-
торые такие, какие едва ли соответствовали понятию трюиз-
мов, с которых начал Рассел: аксиома бесконечности, аксиома
сводимости и так называемая аксиома мультипликативности,
и все они, хотя и были необходимы для последующих доказа-
тельств, пожалуй, выходили за рамки понятия «самоочевид-
ной истины».
5/84
258
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Возможно, самый жестокий удар их ждал в 1931 году, когда
логик Курт Гёдель убедительно доказал, что невозможно сде-
лать то, чего хотели Рассел и Уайтхед: в принципе нельзя соз-
дать никакой логической теории, в рамках которой все истины
о числах можно было бы вывести в виде теорем; все логические
теории математики обречены быть «неполными». Более того,
неполнота формальных математических теорий сама по себе яв-
ляется доказуемой теоремой!
Тем не менее Рассел и Уайтхед показали кое-что интерес-
ное и важное: они, во всяком случае, продемонстрировали, что
большая часть математики, если не вся она, может быть выве-
дена из формальной, аксиоматической системы (независимо
от того, думаем ли мы о ней как о системе логики или матема-
тики). И в процессе (и это, возможно, самый долгоиграющий
важный аспект работы) они дали огромный толчок развитию
самой математической логики, изобретая методы и предлагая
направления мысли, которые послужат вдохновением для уче-
ных, которые впоследствии будут заниматься математической
логикой, таких как Алан Тьюринг и Джон фон Нейман, чья ра-
бота, обеспечив теоретическую основу для теории вычислений,
изменила всю нашу жизнь.
Когда Principia наконец-то были устранены с пути, Рассел
снова занялся политикой. Момент был подходящий: в ноябре
палата лордов воспользовалась своим правом вето, чтобы забло-
кировать бюджет, составленный Ллойд Джорджем, и либераль-
ный премьер -министр Герберт Асквит (сменивший Кэмпбелла-
Баннермана в 1908 году) назначил всеобщие выборы. На карту
был поставлен фундаментальный конституционный вопрос: от-
носительные полномочия невыборной палаты лордов против
выборной палаты общин, и именно этот вопрос мог воспла-
менить воображение Рассела. «Мы переживаем такой кризис,
какого не испытывали с 1832 года, — писал он Хелен Флекснер,
возможно, слегка преувеличивая, — я забросил свою работу
до всеобщих выборов и с головой ушел в политику, произнося
речи и агитируя» 71.
Кандидатом, которого он выбрал для агитации, был Филип
Моррелл, старый оксфордский друг брата Элис, Логана, кото-
рый баллотировался на переизбрание в избирательном округе
Южного Оксфордшира. Это не был избирательный округ са-
мого Рассела — кандидат, о котором Рассел говорит в «Автоби-
ографии», «на мой взгляд, нарушил ряд важных обещаний» 72
(переписка того времени показывает, что эти обещания были
связаны с поддержкой избирательных прав женщин), но думаю,
не будет слишком цинично полагать, что у Рассела были и дру-
6/84
259
Глава 6. долГая ночь
гие мотивы поддерживать Филипа Моррелла. К тому времени
он уже был очарован женой Моррелла, леди Оттолайн, высокой
и эффектной аристократкой, на год моложе Рассела, с экстра-
вагантным вкусом в одежде и нарядах, а также имевшей репу-
тацию независимой и не подверженной стереотипам женщи-
ны («условность — это мертвечина» 73, — однажды написала она
в своем дневнике).
Проявляя живой интерес к искусству, большое уважение
к интеллекту, тягу к обществу мужчин, сексуально привлекав-
ших ее (у нее уже был роман с Августом Джоном, и она собира-
лась вступить в роман с художником Генри Лэмбом), и любовь
к увлекательной беседе, Оттолайн обладала многими качества-
ми, которые увлекли Рассела в Мэри, сестре Элис, в Париже
в 1894 году. Имея схожее происхождение и несколько общих
знакомых семьи, они с Оттолайн встречались прежде, но Рас -
сел, заключенный в тюрьму добровольного отрицания всего
чувственного, отнесся к ней с неодобрением. «Она оскорбляла
мое пуританство неумеренным, как я тогда считал, употребле-
нием духов и пудры», — писал он в «Автобиографии».
Однако в сентябре 1909 года (за несколько месяцев до того,
как он решил поддержать Филипа Моррелла в его предвыбор -
ной кампании) Рассел по-другому взглянул на Оттолайн, ког-
да она и Филип приехали по приглашению Логана в Бэгли-Вуд.
Прогуливаясь вдоль реки, Рассел и Оттолайн разговорились
и заинтересовались друг другом. «Бертран Рассел просто очаро-
вателен, — записала Оттолайн в тот день в дневнике. — Кажется,
я никогда не встречала кого-то привлекательнее его, но такого
пугающего, быстрого и проницательного, и в высшей степени
умного — разделяющего истинное и ложное. Кто-то назвал его
„судным днем“»:
Его внимание очень польстило мне, и хотя я трепетала при мыс -
ли, что через полчаса он поймет, как я глупа, и станет презирать
меня, его остроумие и юмор придали мне смелости говорить 74.
Что касается Рассела, то он сказал ей полтора года спустя, ког-
да они стали любовниками: «Я помню день, когда ты приехала
в Бэгли-Вуд, и мы разговаривали по дороге к реке; с этого для
меня все и началось» 75.
Может быть, случайно, но, вероятно, в равной степени
из ревности к явному интересу Рассела к Оттолайн, Элис внес -
ла в дневник еще одну болезненно печальную запись о визите
Морреллов в Бэгли-Вуд. Она не писала в дневнике с тех пор,
7/84
260
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
как в 1907 году сделала душераздирающую запись о своем разо-
чаровании по поводу предполагаемого рака:
С тех пор, как я писала в последний раз, лучше не стало, и я про-
сыпаюсь каждое утро с желанием умереть. Опухоль в моей груди
росла и начинала болеть... и я была очень счастлива... думала, это
точно рак... затем пришло сокрушительное разочарование, когда
доктор Брукс сказал мне, что опухоль не злокачественная... Вре-
мя тянется, тянется... Теперь я знаю, что [любовь Рассела] ушла,
но вера в то, что она есть, все еще живет в моих мыслях и почти
во всех моих снах — одинаково больно просыпаться и от сна, в ко-
тором он мой любовник, и от сна, в котором он ругает меня — это
больнее, потому что труднее перестроиться 76.
На следующий день после визита в Бэгли-Вуд Морреллы отпра-
вились навестить мать Элис в ее доме на Курт-Плейс в Иффли,
и Элис сообщила Оттолайн, что Рассел был рад их визиту и вы-
разил желание приехать к ним в Лондон. «Это было бы очень
мило, — писала Оттолайн, — но у меня не хватает на это смело-
сти. Через десять минут он разочаруется и заскучает. Он застав-
ляет меня чувствовать себя пустой, как барабан» 77.
Работа вместе с Оттолайн в кампании ее мужа, возможно,
казалась Расселу идеальным способом развить это взаимное
влечение, и действительно, во время кампании в декабре 1909
и январе 1910 года они все больше очаровывались друг другом.
Путешествуя вместе, они объездили усадьбы Оксфордшира,
и в каждой Рассел выступал с речью, часто обращенной к шум-
ной и враждебной аудитории, в поддержку либеральной поли-
тики. «Кое-где, — писала Оттолайн, — нас забрасывали камнями
и освистывали»:
Уотлингтон был особенно жесток. Берти Рассел приехал с нами,
чтобы выступить на большом собрании. Казалось, не было ни ма-
лейшего шанса, что кто -то услышит, тем более столь тихого и зам-
кнутого человека, как Берти Рассел, но он решительно встал и за-
говорил. Улюлюканье, свист и крики удвоились, но что -то в его
страстной искренности и интеллектуальной силе остановило их,
и через несколько мгновений, к нашему большому изумлению,
его очень внимательно слушали. Очень редко я видела, чтобы ин-
теллектуальная целостность восторжествовала над демократиче-
ским беспорядком 78.
Со своей стороны, в противоположность прежнему отноше-
нию Рассел теперь находил в Оттолайн много такого, что он
мог одобрить: «Я увидел, что она по-настоящему добра к самым
разным людям и очень серьезно относится к общественной ра-
8/84
261
Глава 6. долГая ночь
боте» 79. Однако у них почти не было возможностей быть вместе,
и до полного расцвета их увлечения друг другом оставалось еще
полтора года.
В результате выборов Филип Моррелл, как и многие другие
либералы, потерял свое место, но и правительство Асквита вер -
нулось с гораздо меньшим большинством голосов. Это была сво-
его рода победа, но конституционный вопрос о власти лордов
все еще оставался нерешенным, и дискуссия о нем будет буше-
вать еще целый год, ведь для того, чтобы отменить право вето
лордов, Асквит должен был провести законопроект о реформе
среди самих лордов: разумеется, они наложили вето на законо-
проект, призванный ограничить их собственное право вето. Та-
ким образом, Асквиту пришлось назначить еще одни всеобщие
выборы в конце 1910 года, но на этот раз он понимал, что если
победит, а лорды все еще будут блокировать законопроект, ко-
роль найдет достаточно либеральных пэров, чтобы провести его.
Страстно окунувшись в эту тему, все еще измученный после
завершения Principia и пока потерявший вкус к дальнейшей фи-
лософской работе, Рассел всерьез подумывал о том, чтобы за-
няться политикой на постоянной основе. В марте 1910 года его
попросили выставить свою кандидатуру в качестве либерально-
го кандидата в Оксфорд-Сити, но он отказался, когда ему по-
советовали не упоминать, что он поддерживает избирательное
право женщин. В следующем месяце к нему обратились либера-
лы из Бедфордского избирательного округа и попросили рас-
смотреть возможность стать их кандидатом. 26 апреля Рассел
выступил перед либеральной ассоциацией Бедфорда, обрисовав
в общих чертах те вопросы, которые он будет выносить на лю-
бых будущих выборах: реформа палаты лордов, свободная тор -
говля и налогообложение земли80. В его речи не было ничего
такого, что могло бы вызвать возражения у либералов, но не-
задолго до нее его отвели в сторонку и наедине спросили о его
отношении к религии. Будет ли он готов время от времени по-
сещать церковь? Он отказался. В результате его не выдвинули,
и бедфордские либералы выбрали вместо него человека с более
ортодоксальными взглядами и привычками по имени Фредерик
Келлоуэй. Это, как позже заметил Рассел, было удачным спасе-
нием как для Бедфордского избирательного округа, так и для
него самого.
Потому что к маю Рассел передумал становиться членом
парламента, неважно, выдвинут ли его кандидатом от Бедфор -
да или нет. После того как Бедфорд его отверг, он получил
предложения от других округов, например, от Гастингса, Сент-
Леонардса и Саут-Панкраса, но он отклонил их, решив вместо
9/84
262
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
этого принять приглашение от Тринити-колледжа в Кембрид-
же пять лет читать лекции по логике и основаниям математики.
Главным инициатором этого предложения в колледже был, ко-
нечно, Уайтхед, который 27 мая написал Расселу, выразив свою
радость по поводу того, что он убедил Совет колледжа.
Рассел немедленно согласился: к тому времени он вновь ду-
мал о философии, отчасти под влиянием дебатов, в которых он
участвовал с великим оксфордским философом Ф. Г . Брэдли.
В феврале Брэдли написал Расселу о работе, которую он толь-
ко что написал для Mind: она называлась «О видимости, ошибке
и противоречии», и под конец туда входило несколько страниц
критики «Оснований математики» Рассела. По сути критика
Брэдли сосредоточилась на вечных трудностях Рассела в отно-
шении «единства» и ценности анализа; например, на пробле-
мах, с которыми боролся сам Рассел, на «классе как многом»
и «классе как одном». 9 апреля Рассел написал Брэдли длинный
ответ, в котором признал важность вопроса о классах, обратил
его внимание на свою новую теорию типов и отказался сделать
вывод, которого тот от него добивался, а именно, что анализ
«целого» невозможен.
«Возможно, я уйду в политику, — закончил Рассел свое пись-
мо, — но если не удастся, я постараюсь написать что-нибудь для
Mind по тем вопросам, которые вы поднимаете». В ответ Брэд-
ли написал:
Должен признаться, я ощущаю некоторую тревогу при мысли
о том, что вы будете заниматься политикой, если это означает,
что у вас не останется времени на философию. Не получится ли
их совместить? Если нет, то не мне судить, в каком направлении
вас сильнее «влечет». Единственное, что я твердо знаю, это то,
что никто другой не сделает вашу работу в философии, насколь-
ко это возможно для человека. У меня нет права сказать больше 81.
Такое ободрение со стороны человека, которого многие счи-
тали величайшим из ныне живущих английских философов,
во многом, надо подозревать, утвердило Рассела в его реше-
нии вернуться к философии, и он поспешил заверить Брэдли,
что все-таки не сможет уйти в политику. «Я очень рад, — отве-
тил Брэдли. — Не сомневаюсь, что философия многое потеряет
от вашего ухода. Не знаю, кто еще будет делать работу, которую
можете делать и, я надеюсь, сделаете вы» 82.
Обменявшись любезностями, Рассел и Брэдли возобнови-
ли свою философскую перепалку, как в печати (на страницах
Mind), так и в переписке — в течение всего следующего года.
В июле Рассел опубликовал статью под названием «Некоторые
10/84
Глава 6. долГая ночь
объяснения в ответ Брэдли» 83, в которой он отстаивал свое мне-
ние о том, что хотя комплекс имеет единство, которого не хва-
тает простому перечислению его составляющих, его все же мож-
но считать состоящим из его составляющих. Брэдли ответил
(в «Ответе на объяснения Рассела» 84, опубликованном в журна-
ле Mind в январе 1911 года) предсказуемым обвинением в том,
что такая точка зрения явно непоследовательна:
... моя трудность в отношении «единства» остается. Есть ли
что-нибудь, спрашиваю я вас, в единстве помимо его «составля-
ющих»... и если есть что -либо еще, то в чем состоит это «еще»?
Рассел в письме от 2 марта признал по крайней мере времен-
ное поражение:
Что касается единства, то мне нечего сказать коротко. Эта тема
трудна (в любой философии, должен сказать), а я не претендую
на то, чтобы решить все ее проблемы.
К тому времени Рассел уже занял пост преподавателя в Трини-
ти. Когда он поселился в уютных комнатах, которые ему отве-
ли в Невилз-корте, а Элис оказалась на безопасном расстоянии
в арендованном доме под названием Ван-Бридж в Фернхерсте
(из дома в Бэгли-Вуд съехали), он, казалось, готовился к новой,
более спокойной и менее требовательной жизни кембриджско-
го преподавателя. Хотя ему было всего тридцать восемь, он уже
называл себя «человеком средних лет» и писал друзьям о том,
как ему нравится спокойная академическая жизнь. Освободив-
шись от напряжения ужасной, пустой оболочки брака, окружен-
ный людьми, которые ценили его работу, и выйдя из туннеля
Principia Mathematica, Рассел пребывал в прекрасном расположе-
нии духа. «Мне очень нравится жить в колледже, — писал он Хе-
лен Флекснер. — Теперь я намерен какое-то время спокойно от-
носиться к жизни» 85.
Впрочем, после долгой ночи человек не засыпает — он про-
сыпается, и Расселу требовалось больше, чем отдых, возбуж-
дение не интеллекта, а чувств, страстей и воображения. Как
мог бы подсказать ему опыт его «обращения» в 1901 году, не-
обычайно сильные страсти, которые он способен был какое-то
время контролировать, невозможно было заключить в тюрьму
навсегда. В конце концов, настанет момент, когда они потребу-
ют освобождения и снова перевернут его мир. В любом случае,
чтобы освободить их, потребовалось всего лишь несколько ча-
сов наедине с Оттолайн Моррелл.
11/84
264
Глава 7
Вновь пробужденные видения
В
О ВРЕМЯ пасхальных каникул 1911 года Рассел прочи-
тал в Париже серию из трех лекций1, и хотя после о них
почти никто не вспоминал, они представляют собой
важное сжатое изложение его философских взглядов,
своего рода личный манифест. Первой он прочитал 22 марта
в Сорбонне лекцию «Философское значение математической
логики», сделав ряд экстравагантных для математической ло-
гики заявлений: что она «разрешила проблемы бесконечности
и непрерывности» 2; «сделала возможной прочную философию
пространства, времени и движения»; а также, подведя осно -
ву под достоверное объективное математическое знание, она
«опровергает как эмпиризм, так и идеализм, поскольку показы-
вает, что знание не выводится целиком и полностью из фактов
ощущений, и априорное знание никоим образом нельзя объяс -
нить субъективным или психологическим образом».
Вторая лекция, которую он прочитал в тот же день во Фран-
цузском математическом обществе, касалась более осторожного
и чисто технического обсуждения проблем аксиомы бесконеч-
ности и мультипликативной аксиомы. Он утверждал, что хотя
обе аксиомы необходимы, чтобы доказать многие давно обще-
принятые теоремы чистой математики, ни одна из них сама
по себе не доказуема. Поскольку существовала вероятность, что
и та, и другая могли оказаться ложными, Рассел предложил
считать их гипотезами.
Третью лекцию — самую интересную и в то же время ме-
нее всего известную из трех — он прочитал на следующий день
Французскому философскому обществу. Она называлась «Ана-
литический реализм» и представляла собой попытку Рассе-
ла обрисовать свое философское видение. В ней он заявил, что
придерживается реалистической философии, поскольку она от-
стаивает объективную реальность абстрактных, «платониче-
ских» идей (тех, что, по его мнению, составляют предмет ма-
12/84
265
Глава 7. вновь Пробужденные видения
тематики), и аналитической, «поскольку она утверждает, что
существование сложного зависит от существования простого».
Хотя никто тогда этого не заметил, да и с тех пор мало кто за-
мечал, в этой лекции Рассел впервые употребил термин «логи-
ческий атомизм» для описания своей философии:
Вы можете заметить, что эта философия есть философия логиче-
ского атомизма. Каждая простая сущность — это атом. Не следует
полагать, что атомы должны существовать во времени или зани-
мать пространство: эти атомы чисто логические 3.
Почему об этих лекциях мало кто знает? Даже среди профессио-
нальных философов хорошо известна лишь первая, и она един-
ственная вышла на английском языке при жизни Рассела. Две
другие были опубликованы на французском вскоре после про-
чтения, и с тех пор их по большей части забыли и обходят вни-
манием. В книгах по истории философии, в «Автобиографии»
Рассела и в более поздних биографиях о них почти не упоми-
нается.
Причиной этого странного пренебрежения, фактически ис-
чезновения этих лекций из истории послужило то, что среди
значительных событий в жизни Рассела их полностью затми-
ло, даже еще до прочтения, произошедшее в ночь перед тем,
как он отплыл во Францию. 19 марта 1911 года по дороге в Па-
риж Рассел провел ночь в Лондоне в доме Филипа и Оттолайн
Моррелл на Бедфорд-сквер. Филип уехал в свой избиратель-
ный округ в Бёрнли, так что ближе к ночи, когда гости Отто-
лайн разошлись, Рассел и Оттолайн остались, как он выразил-
ся, «тет-а-тет».
Когда они перешли от политики к более личным темам,
Рассел почувствовал, что может проявить нерешительные сек-
суальные поползновения в сторону Оттолайн, и, к своему удив-
лению, обнаружил, что его не отвергают. После девяти лет эмо-
ционального и сексуального самоотречения опыт физической
и духовной близости с привлекательной женщиной был поч-
ти ошеломителен, и Рассел сразу же влюбился в Оттолайн с той
страстью, которая изменила всю его жизнь. Его желание было
таким всепоглощающим, что даже если бы он знал, что Филип
Моррелл убьет их обоих, он был готов заплатить такую цену
всего за одну ночь с ней. Как бы то ни было, они не занима-
лись любовью в ту ночь*, но тем не менее не спали, разговари-
вая и целуясь, до четырех часов утра.
* В «Автобиографии» Рассел приписывает это «внешним и случайным причи-
нам», хотя трудно сказать, что он имеет под этим в виду. На ум быстрее все-
13/84
266
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Следующие несколько дней Рассел провел в Париже «как
в тумане» 4. Все, что происходило вокруг, казалось ему нереаль-
ным, и ему было трудно сосредоточиться на лекциях. Когда че-
рез несколько месяцев он проверял издательские гранки од-
ной из них, он написал Оттолайн: «Мне трудно думать о деле,
а не о тебе»5.
И действительно, Рассел никак не мог выбросить Оттолайн
из головы. Он сразу понял, что любовь к ней — одно из вели-
чайших событий в его жизни. В поезде по пути в Париж, вме-
сто того чтобы готовиться к лекциям, которые ему предстояло
прочесть, он писал ей в безудержном восторге:
Мое сердце так переполнено любовью, что я не знаю, с чего на-
чать. Мир так изменился за последние 48 часов, что я все еще сбит
с толку. Мои мысли никуда от тебя не денутся — я не слышу, что
говорят люди... Постоянно вижу твое лицо, хотя обычно, как пра-
вило, не могу себе никого представить. Я очень люблю тебя сейчас
и знаю, что с каждой новой встречей буду любить тебя все силь-
нее. Мне бы хотелось побывать с тобой в прекрасных местах, где
твоя красота и красота, которую ты создаешь повсюду, будут гар-
монировать со всем остальным 6.
В дневнике Оттолайн писала, что после той первой ночи с Рас -
селом она была «совершенно не готова к тому потоку страсти,
который он теперь изливал на меня... Словно он внезапно вос -
стал из могилы и освободился от оков» 7. Такой образ был впол-
не уместен. В любви к Оттолайн Рассел, который годами вел ис -
сушенное, омертвевшее существование, внезапно ожил. Давно
похороненные стороны его личности теперь проявились с но-
вым пылом и жизненной силой. Дело было не только в том,
что кончились годы эмоционального и сексуального подавле-
ния, но и в том, что вся чувственность его натуры пробудилась
вновь, как будто он внезапно обрел зрение, слух, осязание, и те-
перь снова мог наслаждаться: смотреть, прикасаться, ощущать
запах. Это чудесное и ошеломительное переживание одновре-
менно приводило его в восторг и несколько сбивало с толку (то,
что он видел лицо Оттолайн, даже когда ее не было рядом, на-
пример, явно застало его врасплох), словно он каким-то чудом
вновь обрел, наряду с разумом, воображение, чувство прекрас -
ного и способность любить.
го приходят два соображения: 1) что он не смог поддерживать эрекцию, или
2) что у Оттолайн в то время были месячные; но плодовитое воображение,
без сомнения, может бесконечно множить эти соображения.
14/84
267
Глава 7. вновь Пробужденные видения
Он знал, что такое основательное и мощное преобразование
окажет глубокое воздействие на все стороны его жизни, не в по-
следнюю очередь на интеллектуальную жизнь, которую в тече-
ние многих лет направляло именно желание вырваться из мира
чувств в другой, более чистый, более «вечный» мир математи-
ческих форм. «Попрощайтесь с математической логикой, если
хотите сохранить свои отношения с конкретными реалиями!» —
однажды предостерег его Уильям Джеймс. Вопрос теперь заклю-
чался в том, сможет ли он, вновь обретя радость действительно-
сти, сохранить свои отношения с математической логикой. Ибо
то, что с одной стороны выглядит прекрасным с точки зрения
вечности, с другой — холодно и бесчеловечно, и возникает во-
прос, можно ли и наслаждаться чувственной красотой, и одно-
временно погружаться в математическую логику. Проделал бы
Рассел такую важную и оригинальную работу в логике и фило-
софии, если бы он не был мертв для мира чувств?
В поезде в Париж, куда Рассел ехал выступить со своим «ма-
нифестом» о значимости математической логики, он как никог-
да раньше чувствовал ее неважность. Больше всего его теперь
поражали ограниченность и неадекватность чисто логической
точки зрения. «Я чувствую себя резким и беспощадным, — пи -
сал он Оттолайн, — очень далеким от эстетической стороны
жизни — этакой логической машиной» 8. Он знал, что в Пари-
же ему придется взять себя в руки и собраться с мыслями. Пло-
хая идея — думать об Оттолайн, пытаясь вступить в строгий фи-
лософский спор. И все же он знал, что это будет трудно, если
не невозможно: «Боюсь, все это будет казаться не таким важ-
ным, как раньше» 9.
После первой ночи в Париже Рассел написал Элис,
и вряд ли его письмо могло больше отличатся от того, что он
писал Оттолайн:
Дорогая Элис,
Я добрался без приключений, после теплой и солнечной перепра-
вы. Шеффер встретил меня на вокзале и пообедал со мной; я ку-
пил наконец Бергсона [«Творческую эволюцию»], так как должен
встретиться с ним сегодня за обедом, и наспех прочитал ее. Я, на-
верное, больше не буду писать.
Твой, с люб.
Берти 10
К тому времени Элис уже привыкла получать подобные запи-
ски и, вероятно, пока еще ничего не подозревала. Рассел, одна-
ко, уже планировал жить без нее. В тот же день, когда он напи-
сал это немногословное послание Элис, он писал Оттолайн, что
15/84
268
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
если бы она захотела, она могла бы изменить всю природу его
существования. «Всю свою жизнь, — писал он ей, — за исключе-
нием короткого времени после моей женитьбы, мною владели
беспокойные внутренние фурии, заставлявшие меня действо-
вать и никогда не дававшие мне покоя; я часто ощущал такую
усталость, что казалось, будто больше я не могу этого вынести.
Ты можешь все изменить, если захочешь. Ты могла бы одарить
меня внутренней радостью и изгнать демонов» 11.
На следующий день он получил от Оттолайн письмо, где
она настоятельно просила держать подробности их вечера на-
едине в секрете от Филипа. Для Рассела это прозвучало совер-
шенно неправильно. Его любовь к Оттолайн была самым чу-
десным событием в его жизни, и он не собирался скрывать ее,
как какую-то постыдную тайну. Он тут же ответил, убеждая ее,
что они не должны так унижать свою любовь. Не должно быть
«грязной атмосферы интриг — любопытства слуг, сплетен дру-
зей и постепенно растущих подозрений» 12. Напротив, Отто -
лайн должна рассказать Филипу, а он — Элис. «Я могу принять,
если ты останешься с ним», — писал Рассел (Оттолайн объясни-
ла ему и то, что не собирается уходить от мужа), но нужно «из-
бежать обмана и подлости».
Для Оттолайн все это было слишком быстро. Правда, брак
с Филипом ее явно не удовлетворял, и у нее уже были страстные
романы с Августом Джоном, Генри Лэмбом и Роджером Фра-
ем, а последние два и вовсе еще не закончились, когда в ее жиз-
ни появился Рассел. Но она была вполне довольна своей жиз-
нью, чтобы вдруг так резко ее поменять. Несмотря ни на что,
она была предана Филипу и своей дочери Джулиане и не хоте-
ла расставаться с ними. Не желала она и скандала, который
имел бы достаточно скверные последствия для нее самой, а для
Филипа был бы и вовсе губителен. Кроме того, ее чувства к Рас -
селу ни в коей мере не равнялись его чувствам к ней. Отнюдь
не охваченная желанием, она считала его физически довольно
непривлекательным. Однако она очень уважала его ум и вос-
хищалась его личностью, завораживающей смесью романти-
ки и скептицизма; ей льстило его внимание, его откровенность
и то, какое огромное значение она внезапно приобрела в его
жизни.
В течение следующих нескольких лет каждая сторона ее
двойственного отношения к Расселу записывается отдельно.
В письмах к нему она обращает внимание на духовное товари-
щество с ним, восхищается им и открыто поощряет его любовь.
С другой стороны, в дневнике, — который она позволяла читать
Филипу и который, похоже, часто писался для Филипа, — она
16/84
269
Глава 7. вновь Пробужденные видения
размышляет о своих неоднозначных чувствах к Расселу и отсут-
ствии физического влечения к нему. На первый взгляд, это ка-
жется несовместимым, и возникает вопрос, где — в письмах или
в дневнике — она говорила правду. Я склонен, однако, полагать,
что искренним было и то и другое: и в дневнике, и в письмах
говорится правда, просто не вся; здесь говорится то, что там
остается невысказанным, а там скрывается то, что выражается
здесь. Ее чувства были сложными, и — к последующему недоуме-
нию и отчаянию Рассела — трудно, если вообще возможно, вы-
разить их связно и последовательно. Кроме того, эту путаницу
усугубляла ее готовность время от времени произносить «ложь
во благо», а не вступать в споры и не причинять боль Расселу
или Филипу.
Каковы бы ни были ее истинные чувства, Оттолайн ниче-
го не сделала для того, чтобы остановить безграничный поток
страстной любви, на которую она вдохновила Рассела, и провоз-
глашения которой она теперь стала получать с каждой почтой.
«Как я могла позволить ему вернуться к той унылой жизни,
от которой он восстал? — спрашивает она себя в дневнике. — Мне
казалось, что я не могу отказаться взять на себя бремя этой пре-
красной и ценной жизни» 13. Что же касается ее самой, то она,
по ее словам, была «отчасти подавлена, увлечена и воодушев-
лена этим новым опытом», но «под ним скрывалось холодное,
ужасное чувство неловкости от того, что я нечестна»:
... опьянение чувствами ослепило его, и он не мог видеть, что
я не люблю его так же, как он меня; а сказать ему это я не осме-
ливалась.
И все же по ее письмам к Расселу видно, что не только опьяне-
ние чувствами заставляло его считать, что она тоже в него влю-
блена. Когда 25 марта он заехал на Бедфорд-сквер, возвращаясь
из Франции, она вручила ему записку, которую написала утром,
где заявляла: «Ничто не может ослабить силу моей любви к тебе
и твоей ко мне... Моя душа с тобой в эту минуту и в каждое
мгновение. Я понимаю тебя так же, как понимаю себя» 14.
Восторг Рассела от этой записки несколько поутих, когда
Оттолайн на той же встрече призналась, что, вопреки впечат-
лению, которое у Рассела сложилось ранее, у них с Филипом все
еще были сексуальные отношения. Ужаснувшись этому откры-
тию, Рассел попытался теперь диктовать свои правила, настоять,
чтобы Оттолайн и Филип спали в разных постелях, но Оттолайн
не согласилась, и когда они расстались, этот вопрос для Рас-
села все еще оставался нерешенным. Он считал, что Оттолайн
17/84
270
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
должна сделать выбор: если она будет продолжать спать с Фи-
липом, он прекратит с ней общаться; если же она ценит его лю-
бовь, то больше не будет делить постель с Филипом. «Я не со-
всем понимаю, почему я должен просить все или ничего, — писал
он, вернувшись в Фернхерст, — но я знаю, что я прав. Думаю,
если ты откажешься, у меня возникнет ужасное искушение со-
гласиться и на меньшее, но это было бы неправильно — я был бы
унижен этим, и это унизило бы нашу любовь» 15.
Он уважал «самопожертвование» Оттолайн, которое он ви-
дел в том, что она отдавала себя Филипу, «и прежде мне сле-
довало бы лучше подготовиться к мысли, что это правильно»,
но «все-таки есть мужество в том, чтобы выбирать собственное
счастье в тех редких случаях, когда это правильно». Он при-
шел к этой точке зрения, как он намекает довольно таинствен-
но, на основе личного опыта — можно только предположить,
что речь шла о его тайной любви к Эвелин Уайтхед:
В моей жизни происходило многое, о чем я хотел бы тебе расска-
зать, но я не имею права этого делать; это бы показало, почему
я так уверен в том, что считаю правильным.
Конечно, Рассел много думал об Эвелин. Он писал Оттолайн,
что будет очень рад, если она навестит Эвелин и обсудит ситуа-
цию, сложившуюся, по его словам, во «время ожидания». Он со-
общил, что уже написал Уайтхедам о своей любви к ней: «Они
мои лучшие друзья — они знают все мои мысли и всё что толь-
ко можно, и они помогают мне во всех трудностях» 16. Тем более
удивительно, что он пока ничего не сказал Элис. В Фернхерст
он вернулся субботним вечером, и в выходные у них с Элис го-
стили ее племянницы, Карин и Рэй Костелло. «Я скажу Элис
в понедельник, — пообещал Рассел. — Hе могу сказать ей, пока
на ней наши гости». Элис все еще ничего не подозревала. Даже
теперь Рассел был столь же способен скрывать свои чувства, как
и всегда:
Это ужасно — бедняжка Элис действует мне на нервы до такой сте-
пени, что я не знаю, как вынести еще минуту. Она всегда утомляет
меня, когда я приезжаю, но на этот раз, конечно, особенно. Одна-
ко я все время говорил и смеялся, так что ненаблюдательный че-
ловек мог бы подумать, что у меня нет ни тревог, ни неприятно-
стей в этом мире.
В тот же субботний вечер, когда он написал это письмо, Отто-
лайн сидела напротив Филипа в их гостиной на Бедфорд- сквер
18/84
271
Глава 7. вновь Пробужденные видения
и писала Расселу, что для нее совершенно не важно, что она
продолжает позволять Филипу заниматься с ней любовью:
... то, против чего ты возражаешь, на самом деле ничем не отлича-
ется от того, что я сидела бы с ним в одной комнате, как сейчас,
когда я пишу тебе. Я сама по себе, как и всегда, и, конечно, чув-
ствую себя в такие моменты даже дальше от него, чем когда мы
с ним разговариваем 17.
На следующий день, получив письмо от Рассела, она написа-
ла: «Ты заставляешь меня почти повиноваться тебе, но не со -
всем» 18. Она не готова была уступить его требованиям, хотя
«ничто меня не держит, я здесь по собственной воле и убежде-
на в том, что это правильно». Впрочем, она поедет повидать-
ся с Эвелин Уайтхед, если Рассел этого хочет, хотя ей кажется,
что та ее совсем не любит. В ответ она попросила только, что -
бы Рассел пообещал увидеться с ней снова, хоть раз: «Я хочу,
чтобы ты взял всю меня однажды и позволил мне слиться
с тобой».
Такого рода обещание Рассел был только рад исполнить.
«Я чувствую, — ответил он, — что не овладеть всею тобой однажды
выше моих сил, так что нужно воспользоваться случаем. И счи-
таю, что после мы могли бы обдумать все более спокойно» 19. Был
уже вторник, и он, как и обещал, рассказал Элис об Оттолайн.
Элис, по его словам, «восприняла все очень хорошо». На самом
деле, как Оттолайн узнала на следующий день от Эвелин Уайт-
хед, Элис восприняла эту новость с горечью и гневом. Эвелин
рассказала Оттолайн, что Элис наблюдала в окно, как Рассел,
сгорая от нетерпения прочесть последнее письмо Оттолайн, пе-
рехватил почтальона и выхватил письмо у него из рук. Рассказа-
ла она и то, что Элис приходила к Расселу в слезах каждую ночь
после его откровения, умоляя его изменить свое решение.
Эвелин пыталась — то ли из ревности (как думала Оттолайн),
то ли из бескорыстного желания предотвратить несчастье (как,
кажется, считали Элис и Рассел) — как можно скорее положить
конец роману между Расселом и Оттолайн. После того как От-
толайн по просьбе Рассела нанесла ей визит 28 марта, Эвелин
затем, на следующий день, пришла к Оттолайн на Бедфорд-
сквер, чтобы убедить ее подумать о своем долге жены и мате-
ри. Во время этого кризиса Эвелин старалась сохранить доверие
и Элис, и Рассела и играть центральную роль в их дискуссиях,
выступая в качестве посредника и предлагая советы всем заин-
тересованным лицам, включая Оттолайн. И если в итоге на ис -
ход дела мало повлияли ее интриги, то отнюдь не потому, что
она мало старалась.
19/84
272
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Как только Эвелин получила письмо Рассела об Оттолайн,
она вызвала его телеграммой в Лондон. Конец недели Рассел
провел с Уайтхедами в их доме на Карлайл-сквер, ставшем
теперь центром событий, местом, где проходили дискуссии
и встречи, которые должны были решить будущее Рассела, От-
толайн, Элис и Филипа. В отношении Эвелин Рассел был наи-
вен до слепоты — или, возможно, притворялся таковым. «Как
ты могла подумать, что миссис Уайтхед может настроить меня
против тебя? — спрашивал он у Оттолайн. — Во -первых, ни-
кто бы не смог этого сделать, а во-вторых, она и не захотела
бы» 20. Оттолайн не поддалась на уговоры. «Я всегда считала, —
писала она в дневнике, — что она была его прежней любовью»:
Очевидно, она его близко знала, и они с мужем были его лучшими
друзьями. Не думаю, что я нравилась миссис Уайтхед, что было
вполне естественно, но я почти ничего не помню из того, что она
мне говорила, кроме того, что она назвала его неверным и непо -
стоянным. Помню только, как неловко было сидеть в чужой вы-
чурной маленькой гостиной и разговаривать с незнакомой вычур-
ной дамой, едва сдерживавшей подозрения и ревность 21.
К середине недели разговоры Эвелин с Оттолайн и Расселом,
казалось, возымели желаемое действие. Оттолайн после второй
встречи с Эвелин (где та сказала, что Рассел не может заставить
себя увидеться с Оттолайн) написала Расселу, что теперь по-
нимает, что им нужно расстаться. Но она умоляла о последней
встрече — чтобы попрощаться. Из дома Уайтхедов на Карлайл-
сквер Рассел ответил:
Ты права, душа моя, мы должны покончить со всем, кроме того,
что можем хранить как сокровище в наших мечтах. Буду рад
снова увидеть тебя здесь завтра утром, как только ты позавтра-
каешь 22.
Однако на следующей встрече, которая должна была стать по-
следней, все изменилось, и планы Эвелин рухнули. В дневнике
Оттолайн описывает случившееся так:
Мы еще раз встретились с Берти в доме Уайтхедов, чтобы попро-
щаться, мне нужно было сказать ему, что я не могу оставить Фи-
липа, но он умолял меня увидеться снова. Его отчаяние давило
на меня и переполняло унынием. Я подумала, что не смогу бро-
сить его. Он был похож на Савонаролу, требовавшего от меня
жизни, времени и всей моей преданности, и я воскликнула:
«О, быть свободной!»... Если бы только эта ужасная ответствен-
ность не легла на меня 23.
20/84
273
Глава 7. вновь Пробужденные видения
Это тщательно отредактированный, если не полностью
вымышленный рассказ. В нем не упоминается один чрезвы-
чайно важный факт: Оттолайн пришла на встречу с запиской
для Рассела, в которой она поощряла дальнейшие встречи.
Биограф Оттолайн, Миранда Сеймур, утверждает — на мой
взгляд, вполне правдоподобно, — что «еще до того, как они
встретились на Карлайл-сквер... Оттолайн решила ни с чем
не заканчивать — ни с браком, ни с разворачивающимися от-
ношениями с Берти, ни с незаконченным романом с Ген-
ри Лэмбом» 24. Далее она утверждает, что в тот вечер Отто-
лайн пошла на званый вечер с Роджером Фраем и вернулась
с ним на Бедфорд-сквер, где он признался ей в любви, а она
«позволила ему заняться с ней любовью и поверить, что она
его любит» 25. Очевидно, ее попытки освободиться от претен-
зий Рассела на ее жизнь, время и преданность были намного
успешнее, чем она намекает.
Может быть и неожиданно, но Оттолайн все же оказалась
несомненным победителем маневров продолжительностью
в одну неделю, которую она сама назвала «кошмаром». К концу
этой недели она успешно отбила и попытки Эвелин Уайтхед ра-
зорвать ее роман с Расселом, и требования Рассела, чтобы этот
роман занял всю ее жизнь или, по крайней мере, основную ее
часть. После встречи на Карлайл-сквер отношения с Расселом
продолжатся, но уже не на его условиях, а на ее. Более того, ей
удалось проделать это так, что Рассел ни капельки не обидел-
ся. Напротив, после того как его уверяли, что с романом сле-
дует покончить, он теперь торжествовал от того, что все про-
должится, на любых условиях. «Дорогая, — писал он всего через
несколько часов после встречи, — я согласен на любое время,
которое ты сочтешь нужным мне уделить, и не стану просить
большего» 26. А ведь всего два дня назад он писал: «Если ты про-
должишь спать с Филипом, а я не порву с тобой, я возненави-
жу его и, вероятно, буду ненавидеть все больше и больше, пока
не сойду с ума. Я не требую, чтобы вы разъехались» 27. После
того, как их встреча чуть не оказалась «последней», Рассел бо-
ялся чего-то требовать.
«Наша любовь всегда будет священной, — пообещал ей Рас -
сел, — и я подарю тебе преданность, достойную даже тебя».
Он признался, что вновь читает стихи, «которых я не читал уже
много лет»:
Ты освободила во мне плененные голоса, воспевающие красоту
мира, — вся поэзия, которая онемела в годы горя, снова заговори-
ла со мной28.
21/84
274
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Образ освобождения из тюрьмы часто повторяется в пись-
мах Рассела в этот период. Через два дня он писал Оттолайн, что
страстно желает оказаться с ней в диких, открытых местах, где ца-
рит свобода ветра, неба и моря: «Жизнь полна тюрем, а я люблю
свободные пространства мира» 29. Он теперь ощущал неверо -
ятную свободу, в значительной степени, конечно, из-за счаст-
ливого осознания, что он наконец-то свободен от тюрьмы
своего брака. Вернувшись на несколько ночей в Фернхерст,
он писал Оттолайн, что «Элис согласилась больше не приез-
жать в Кембридж, так что к концу каникул мы перестанем
жить вместе... я скажу всем, что ее ревматизм не позволяет
ей жить в Кембридже. Она, кажется, предпочитает объяснить
это тем, что мы не можем поладить, но я не думаю, что могу
сказать это кому-либо, кроме близких друзей». Он написал,
что Элис «вела себя очень хорошо», добавив довольно неубе-
дительно:
Не думаю, что она сильно страдает. Вся настоящая боль испы-
тана девять лет назад, когда я сказал, что больше не люблю ее.
С тех пор жить вместе стало очень тяжело, и я совершенно уве-
рен, что она станет счастливее, когда перестанет бороться, и ду-
маю, она и сама знает, что так и будет. Для меня это большое бла-
го, и не только потому, что я не выношу ее, но еще и потому, что
она оказывает на меня дурное влияние 30.
На следующий день он более реалистично описал состояние
Элис:
Элис говорила настолько душераздирающим тоном, что на мгно-
вение заставила меня всерьез задуматься о ее боли. Но я уверен,
что она будет счастливее, когда перестанет бороться за то, что-
бы жить со мной, — иначе я не смог бы просить ее об этом. Ее
боль тревожит меня сильнее, чем боль людей, которых я люблю
больше, — она как раненое животное. Временами мне казалось,
что я не должен был говорить ей, что она мне больше не нужна,
и все же я думаю, что жизнь, полная нескончаемого лицемерия,
была бы невозможна и неправильна. Но намеренно причинять
боль очень страшно 31.
То, что Рассел видел связь между ощущением заточения, кото-
рое он испытал в браке с Элис, и его стремлением найти убе-
жище в вечном мире математики, становится понятно по его
письму к Оттолайн на следующий день (с этого момента не про-
ходило и дня, чтобы он не написал ей хотя бы раз, а чаще все-
го — два-три раза в день). Ее любовь, писал он, «оживляет по-
22/84
275
Глава 7. вновь Пробужденные видения
клонение красоте, которое я намеревался уничтожить, чтобы
вынести свою жизнь»:
Интересно, читала ли ты когда-нибудь, что я написал о том, по -
чему я люблю математику *, — ты бы поняла все, кроме несколь-
ких предложений, и тебе бы стало ясно, как я пытался жить.
Но, в конце концов, математика — это холодная и безответная лю -
бовь; и трудно добывать всю свою силу изнутри 32.
Он снова поклонялся красоте, и поэзия, по крайней мере
на время, заменила математику в его пристрастиях; в письме
подробно изложен сложный ход мыслей, который вел к ре-
шению, какие поэтические произведения лучше всего подой-
дут в качестве подарка для Оттолайн. Отвергнув Шекспира
за то, что он «слишком исчерпаем», а Мэтью Арнольда — за то,
что он много поучает, Рассел наконец остановился на Шелли
и Блейке. Для него было важно иметь в поэзии схожие вкусы:
это подтвердило бы, что они с Оттолайн «действительно буд-
то бы странно близки в мыслях и чувствах — ближе, чем я мог
себе вообразить. Мне кажется, что ты всегда меня поймешь,
хотя я знаю, что со мной трудно, потому что все на меня вли-
яет странным образом. Я верю и надеюсь, что всегда буду по-
нимать тебя» 33.
Чувство утраты, которое он испытал, отказавшись от своих
религиозных убеждений, никогда полностью не покидало его,
но теперь он начал ощущать, что в его любви к Оттолайн было
нечто, что сохраняло все ценное и прекрасное в религиозной
вере, не связывая его — к чему неизбежно вели религиозные дог-
мы — с какими-либо ложными убеждениями. Будто жизнь, пи-
сал он 4 апреля, была горной вершиной в тумане, по большей
части холодной и затянутой белой пеленой, но теперь туман
развеялся, и перед взором предстали «видения невероятной
красоты». Эти видения больше всего походили на религиозное
откровение и приводили к самому возвышенному, самому вос -
торженному состоянию, какое только мог испытать смертный.
И этим опытом Рассел теперь хотел поделиться: «Я хочу от-
крыть эти видения другим».
Через два дня он вернулся к этой теме. «Я знаю, что ты от-
носишься к религии не так, как я, — писал он, — потому что
* «Изучение математики», один из его «Философских очерков», опубликован-
ных в предыдущем году. Через несколько дней после этого письма Рассел
договорился об отправке книги Оттолайн, чтобы она могла прочитать этот
очерк и «Поклонение свободного человека».
23/84
276
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
веришь больше». Такое отличие на фоне всего прочего было
явно невыносимо, и теперь он стремился устранить его:
Думаю, разница не важна, потому что я хочу сохранить многое
из того, что относится к религии, и она меня глубоко волнует.
Постепенно, лет с 14 до 18, я утратил веру. В то время у меня во -
обще не было друзей, и мне не с кем было поговорить. Я очень
переживал, когда перестал верить сначала в бессмертие, а потом
в Бога — и был глубоко несчастен, полагая, что не встречу нико-
го, кто был бы мне близок и с кем я смог бы свободно говорить.
Я читал Шелли и гадал, существует ли еще кто -то ему подоб-
ный. Затем я прочитал Карлейля, надеясь найти религию в Sartor
Resartus, но понял, что он всего лишь ритор, который не заботит-
ся об истине 34.
Работа Рассела по математике в чем-то стала альтернативой
вере. Теперь он хотел обратиться непосредственно к этому фун-
даментально важному вопросу, написать что-то на тему, ко -
торая тронула бы каждого, так, чтобы понял любой. «Мне бы
очень хотелось заниматься более творческой работой», — писал
он Оттолайн:
Я хочу написать что -нибудь, что лучше бы выразило то, что я чув-
ствую, но до сих пор для меня это было очень трудно. Я полон не-
ясных планов, но не знаю, что из них выйдет; думаю, ты мне по -
можешь. Многое из того, что относится к религии, кажется мне
важным, и я хочу как-то донести до людей, что именно содер -
жится в догмах. Большинство людей, которые думают о догмах
так же, как и я, похоже, могут жить в повседневном мире, не имея
окон в большой мир за его пределами. Но для меня это была бы
тюрьма. Я нахожу многие свои мысли у Спинозы, но он сло -
жен, и очень немногие могут взять у него то, что он может дать.
Я не знаю, как выразиться, чтобы достучаться до людей, и все же
я уверен, что должен быть способ. Я предпринял попытку в «По-
клонении свободного человека», но оно годится лишь для людей
в большом несчастье. Нужно что -то и для людей, чье ви`дение уга-
сает, поскольку их повседневная жизнь — это сплошная проза 35.
«И кроме всего прочего, — добавил он, — будет так радостно, если
моя работа заинтересует тебя, — тяжело уделять все свое время
и мысли вещам совершенно отдаленным». В предыдущем пись-
ме он писал: «Все мое существо — это песня любви и почтения
к тебе»36. Это была не обычная громкая фраза из числа тех, что
можно услышать из уст влюбленного, а совершенно искреннее
заявление о намерениях: он хотел предложить Оттолайн всю
свою жизнь. Ему хотелось рассказывать ей все свои мысли, опи-
сывать события повседневной жизни, делиться всеми нюансами
24/84
277
Глава 7. вновь Пробужденные видения
своего настроения и подробно пересказать ей всю свою жизнь
вплоть до встречи с ней. Мысль о том, что в основе его мира ле-
жат абстрактные и трудные проблемы, о которых Оттолайн ни-
чего не знала и которые ее не заботили, была совершенно не-
выносима. Можно было решить эту проблему двумя способами:
либо дать Оттолайн философское образование, чтобы она мог-
ла что-нибудь понять из его работ, либо изменить саму работу
так, чтобы она касалась интересующих ее тем. В течение следу-
ющих нескольких лет он пробовал и то и другое много раз и по-
разному. Признать свое поражение — а он в итоге был вынужден
это сделать — значило признать, что, в конце концов, в Расселе
есть что-то, что Оттолайн не в состоянии понять, и наоборот —
хотя этого-то он, вероятно, никогда так и не признал.
8 апреля Оттолайн и Филип отправились в Студленд в Дор -
сете на месяц в отпуск, посреди которого Филипу пришлось
на несколько дней одному вернуться в Лондон. И Оттолайн,
и Расселу это показалось блестящей возможностью наконец
консумировать их отношения, и они договорились, что Рассел
приедет к Оттолайн 18 апреля, в день отъезда Филипа. Это был
довольно рискованный план. Студленд был курортом, модным
как раз среди тех, кто знал и Оттолайн, и Рассела, и Оттолайн
не могла быть уверена, что к ней в гости вдруг не заглянет Белл
или Стрейчи, или еще какой-нибудь известный сплетник.
У них были причины соблюдать осторожность. Эвелин
Уайтхед высказала Расселу опасение, что Филип в приступе
ревности может сойти с ума и убить и его, и Оттолайн. «Ду-
маю, то, чего она боится, возможно, — писал Рассел Оттолайн, —
но крайне маловероятно — настолько, что лучше не обращать
на это внимания... сердце миссис Уайтхед заставляет ее нерв-
ничать; кроме того, она пережила больше тех или иных ужа-
сов, чем большинство людей, поэтому ее ум переполняют та-
кие мысли» 37. Заверения Рассела на этот счет были неуместны.
Оттолайн ни на мгновение не испугалась, что Филип поступит
так, как представляла себе Эвелин; ее тревога за Филипа проис -
текала из совершенно другого источника. Что бы она ни гово-
рила Расселу, она все еще не рассказала Филипу об их романе.
До сих пор она говорила ему только, что Рассел был несчаст-
лив с Элис и просил ее о сочувствии и поддержке, а она посчи-
тала, что обязана помочь ему. В Студленде она сказала Филипу,
что Рассел влюблен в нее и настаивает, чтобы она ушла от него.
Ответ Филипа, отнюдь не кровожадный, был холодным и рав-
нодушным. «Ты хочешь уйти? — спросил он. — Уходи, если хо-
чешь». Оттолайн, как она утверждала в дневнике, «обиделась,
что он вообще мог такое вообразить»:
25/84
278
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Как он мог подумать, что я захочу расстаться с тем, с кем сплетена
моя жизнь, кому я посвятила свою любовь и доверие? Эта мысль
совершенно меня расстроила 38.
В результате опять-таки вышло именно так, как хотела Отто-
лайн: с Филипом она оставалась в браке, а с Расселом могла сво-
бодно продолжать роман. Филип был предан Оттолайн, но уди-
вительным образом лишен сексуальной ревности, возможно
потому, что у него самого было несколько любовниц. Пообе-
щав поддерживать жену во всем, что бы она ни делала, он ре-
шил остаться в Лондоне и дал свое согласие на визит Рассела.
Другое дело — Элис. В тот день, когда Морреллы уеха-
ли в Студленд, Элис отправилась в Лондон, чтобы погостить
у Уайтхедов и обсудить свои семейные проблемы с Эвелин, ин-
терес которой к этой теме явно не ослабевал. Рано утром Рас -
сел написал Оттолайн, что он не смог поговорить с Элис, но:
«Я увижу Уайтхедов в понедельник и узнаю, что она им ска-
зала» 39. Без сомнения, Элис узнала последние мысли Рассела
из того же источника. «Я чувствую, — писал Рассел, — что она сми-
ряется и будет хорошо себя вести в обмен на толику моего об-
щества». Во всяком случае, что бы Элис ни думала и каковы бы
ни были ее намерения, Рассел умолял Оттолайн не отказывать-
ся от идеи встретиться в Студленде: «И план поселиться в квар-
тире кажется мне более чем бессмысленным... Лучше бы ты
приняла меня в доме. Для Элис не имеет значения, что мы с то-
бой делаем друг с другом — важно только то, что я делаю с ней.
И я уверен, что смогу с ней справиться, это означает лишь, что
мне придется сколько-то ее терпеть». Во всяком случае, утверж-
дал он, «если только она ничего не узнает от сыщиков».
Позже в тот же день он написал, что ему все-таки удалось
поговорить с Элис перед ее отъездом в Лондон, и разговор под-
твердил его предположения. Если он будет делать вид, что
они с Элис не расстались окончательно, приезжая к ней ино -
гда на выходные, она, в свою очередь, откажется от идеи подать
на развод и таким образом втянуть Оттолайн и Рассела в публич-
ный скандал. До поры до времени Рассел оставался в какой-то
степени связан с Элис, и единственной общей жизнью, кото-
рую он мог разделить с Оттолайн, была их переписка. «Расска-
жи мне в письмах все, что сможешь, — настаивал он, — о надеж-
дах, страхах и воспоминаниях, о книгах и обо всем остальном»:
Все, что мы знаем друг о друге, ужасно зависит от писем... меня
интересует все... Я хочу не только все знать, но и иметь как мож-
но больше общего 40.
26/84
279
Глава 7. вновь Пробужденные видения
Поскольку с Оттолайн Рассел мог жить только в мыслях,
а не физически, столкновение их убеждений приобрело для
него еще большее значение, чем обычно, и его тревожил яв-
ный конфликт между бесстрастной и критической природой
его философской работы и экспансивным, экстатическим ви-
зионерством, которое он приобрел в своей любви к Оттолайн.
«Я буду публично нападать на то, во что ты веришь, — писал он
ей 1 апреля, — но ты поймешь, в каком духе я это делаю, и не бу-
дешь возражать, да, дорогая?»
Несколько дней спустя Рассел выдвинул довольно неожи-
данное предложение, которое позволило бы ему и Оттолайн
жить общей жизнью в ином смысле. «В минуты уныния, — пи-
сал он, — мне кажется, что в жизни нет ничего длиннее жизни»:
Я жажду продолжения, которое приходит с детьми — но это бес-
смысленно. Будет ли это иметь значение, если у тебя будет ре-
бенок? Хотя я бы возненавидел то, что он формально не был бы
моим, все же в целом это принесло бы радость 41.
Это предложение, каким бы умозрительным оно ни было, про-
звучало возмутительно, и Оттолайн тогда никак на него не от-
кликнулась. Она считала себя плохой матерью для Джулианы
и не желала больше иметь детей. В любом случае, она уже дав-
но перенесла операцию, после которой не могла больше родить
ребенка.
Мысль о детях была для Рассела естественным образом свя-
зана с восторженным предвкушением, что в Студленде ему
наконец удастся заняться любовью с Оттолайн. По мере того
как день встречи приближался, они признавались друг дру-
гу в растущем нетерпении. «Я очень хочу, чтобы ты приехал
сейчас, — писала Оттолайн, прибыв в Дорсет, — но не буду ду-
мать об этом... будем терпеливо ждать 18-го числа» 42. Изо всех
сил скрывая от мира свою любовную связь, они едва избежа-
ли разоблачения, когда незадолго до приезда Рассела Литтон
Стрейчи (который остановился у Генри Лэмба в Корфе, недале-
ко от Студленда) написал, что хотел бы погостить у Оттолайн.
От него вежливо и успешно отделались, но следом возникла
угроза пострашнее, когда брат Элис, Логан Пирсолл Смит, ко-
торый случайно оказался старым другом Филипа из Оксфорда,
настоял на том, чтобы приехать к Морреллам. Рассел, конеч-
но, встревожился. «Ты должна успеть выпроводить его до мо-
его приезда» 43, — писал он. Оттолайн удалось его спровадить,
но кое-какой ущерб все же был нанесен, когда Логан узнал
(предположительно от Филипа) о предстоящем визите Рассела.
27/84
280
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Однако на данном этапе у Логана не было причин подозревать,
что Рассел приедет в Студленд как любовник Оттолайн.
В пасхальную субботу, всего за три дня до отъезда в Студ-
ленд, Рассел пошел в Лондоне к дантисту и узнал ужасную весть:
тот заподозрил у него рак. Не будучи специалистом в этой об-
ласти, дантист не мог быть уверен в своем диагнозе и рекомен-
довал Расселу специалиста, который, однако, был в отпуске
и собирался вернуться не раньше, чем через несколько недель.
Расселу пришлось отправиться в Студленд с нависшей над ним
угрозой рака. «Когда зубной врач сообщил мне диагноз, — пи-
сал он позже, — моим первым побуждением было возблагода-
рить Господа за то, что Он призывает меня к себе, подарив на-
последок образ счастья. Пожалуй, в глубине души я сохранил
веру в садистического Бога, который испытывает удовольствие
от людских мучений» 44. Он не сказал об этом ни Элис, ни От-
толайн, но эта мысль не покидала его и, по его словам, усилива-
ла его счастье, когда он был в Студленде, «придавая ему боль-
шую остроту и чувство, что его вырвали из пасти разрушения».
Три дня, которые он провел с Оттолайн, с 18 по 21 апре-
ля, запомнились ему как «немногие из тех моментов, когда
жизнь казалась такой, какой она могла бы быть, но вряд ли
когда-нибудь будет... злое божество в конце концов не добилось
полного успеха». Он, конечно, не сказал Элис, куда едет (она,
вероятно, полагала, что он уезжает в Кембридж, как раз к нача-
лу триместра 21 апреля), но перед самым отъездом они жесто-
ко поругались, и она снова пригрозила назвать имя Оттолайн,
когда подаст на развод, а Рассел, в свою очередь, пригрозил,
что если она предпримет какие-то шаги, чтобы добиться раз-
вода на этих условиях, он покончит с собой. «Я сел на велоси-
пед и уехал. Тем и завершился мой первый брак» 45, — утвержда-
ет Рассел в «Автобиографии», добавляя: «В следующий раз мы
с Элис встретились в 1950 году как добрые знакомые». Может,
он и уехал на велосипеде, но окончание его брака было вовсе
не таким гладким и быстрым, как можно предположить из это-
го заявления. Потребовалось еще несколько месяцев грязных
и скандальных переговоров, прежде чем они с Элис договори-
лись об условиях разлуки, во время которой он иногда виделся
с ней, чтобы обсудить сложившуюся ситуацию*.
* Этот довольно странный и вводящий в заблуждение рассказ о его расстава-
нии с Элис создает еще одно ложное впечатление — что оно случилось все-
го через несколько дней после его возвращения из Парижа в конце марта.
На самом деле это произошло почти три недели спустя.
28/84
281
Глава 7. вновь Пробужденные видения
«Ничего не осталось, кроме страстного ожидания этого
мгновения, — писал Рассел Оттолайн перед отъездом в Студ-
ленд, — теперь оно слишком близко для философии или тер-
пения» 46. Он доехал поездом до Суонеджа, а потом всю дорогу
ехал в кэбе, запряженном лошадьми. Он договорился с Отто-
лайн, что она будет ждать его на обочине дороги, и пока ло -
шадь поднималась и спускалась по Дорсетским холмам, путеше-
ствие казалось ему невероятно медленным. Наконец он заметил
ее и тут же выскочил из кэба, который отправился дальше с его
багажом.
С точки зрения Оттолайн, его почти лихорадочный пыл
был чрезмерным и, по крайней мере поначалу, не совсем прият-
ным. «Он сразу же решил, что я его собственность, — писала она
в дневнике, — и начал исследовать, выяснять, прощупывать»:
Я отпрянула, потому что для меня было невыносимо, что руки
этого психологического хирурга исследуют клубок мыслей, чувств
и эмоций, которые я еще никому не позволяла видеть. Я чувство -
вала себя морской актинией, которая съеживается от малейшего
прикосновения. Однако я заставила себя быть смелой и открыть-
ся, насколько это было в моих силах, но кое-что держала на зам-
ке, особенно мою дружбу с Генри Лэмбом, потому что интуитивно
понимала, что Берти отнесется к нему резко и критично 47.
Впрочем, постепенно ее чувство «застенчивости и отстраненно-
сти» с Расселом стало ослабевать, и она «стала вести себя более
естественно и непринужденно»:
Меня вдохновляло и мне льстило то, что этот замечательный че-
ловек унес меня с собой в миры мысли, о которых я и не мечта-
ла; он говорил о своей жизни, работе и мыслях, и если бы толь-
ко он был другим человеком, то, вероятно, совершенно сбил бы
меня с ног и я бы унеслась с ним сквозь миры мысли и чув-
ства. Но, к моему стыду, как бы я ни была взволнована красотой
и трансцендентностью его мыслей, мне тяжело было выносить его
физическую непривлекательность, отсутствие обаяния, мягкости
и сочувствия, которые мне так необходимы и все же так редки 48.
Если предположить, что эти опасения были искренними,
а не выдуманными ради Филипа, то Оттолайн вполне успешно
скрывала их от Рассела, чье удовольствие от трех дней и ночей
наедине с ней было неподдельным. На обратном пути в Лондон
он принялся за письмо к ней, как только сел в поезд. Абсурдно
писать так скоро, признавался он, «но я не могу больше ниче-
го делать»:
29/84
282
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Ты так переполняешь мои сердце и разум, что я не могу перестать
думать о тебе ни на мгновение. Наши три дня были для меня аб-
солютным откровением возможности счастья и любви. С каж -
дым мгновением наш союз, казалось, становился все более пол-
ным и совершенным49.
Это сияние не покидало его и на следующий день, когда он
вернулся в Кембридж. «Меня переполняет такое счастье, что
я едва могу его сдержать»50, — писал он. Чтобы получить воз-
можность приезжать в Лондон так часто, как ему хотелось, он
«хитрил» и назначал только две лекции в неделю. Во время его
брака с Элис Кембридж был желанным и необходимым убежи-
щем, но теперь Рассел чувствовал себя немного не в своей та-
релке в его тихой и спокойной атмосфере. «Это место очень
похоже на то, к чему принадлежит цивилизованная полови-
на меня, — писал он Оттолайн. — Мне нравятся дворы и ивы,
и мои комнаты, и мысль о том, что здесь уважают все, что свя-
зано с интеллектом. Но другая половина меня тревожится из-
за ограничений, искусственности и отсутствия чего-либо по -
хожего на реальную жизнь; и робость ума и тела, от которой
страдают преподаватели, кажется мне жалкой — они никогда
не смотрят на жизнь как на приключение, кроме тех случаев,
когда они действительно безнравственны. Тихие дворы, закры-
тые и не впускающие горизонта, действительно устраивают их.
Жаль — толика авантюризма значительно улучшила бы их ра-
боту»51.
Это было все равно что сидеть взаперти после свободы ди-
ких открытых пространств. «Я во многом возмущен тем вли-
янием, которое это место и работа (ему принадлежащая) ока-
зывают на меня»52, — писал он. Больше, чем цивилизованная
сдержанность университетской жизни, его настроению соответ-
ствовала простая красота природного мира, осознание которой
теперь неизмеримо обострилось:
Весь мир наполняется великолепием при мысли о тебе. После
того как я закончил письмо тебе сегодня днем, я вышел посмо-
треть на закат и послушать птиц — все казалось в тысячу раз пре-
краснее, чем в другие весны, — нарциссы, молодые листья липы
и дрозды, небо и луга — все казалось преображенным.
Это состояние обостренной чувствительности неизбежно на-
помнило ему о его опыте «обращения» в 1901 году, и теперь он
хотел показать Оттолайн предпринятую в свете этого опыта не-
удовлетворительную попытку выразить свою «религию» слова-
ми. «Паломничество жизни», которое он описывал Оттолайн
30/84
283
Глава 7. вновь Пробужденные видения
как «различные неудачные попытки писать вперемешку с лич-
ными размышлениями», все еще лежало незаконченным и за-
брошенным, но он, очевидно, думал, что из него можно что-то
извлечь, возможно, понять, почему ничего не вышло. «Ты уви-
дишь, почему они не удались, — писал он Оттолайн, — и поче-
му мне пришлось отказаться от них. Единственное, почему тебе
стоило бы прочитать это — увидеть, в чем они не удались 53. Не-
сколько дней спустя, выслав двадцать один фрагмент, что со -
ставляло «Паломничество жизни», он описал их как «набор бес-
связных размышлений... которыми я пытался утешиться, когда
я нуждался в утешении»54.
Кроме того, хотя в них преобладает стоицизм перед лицом
несчастья и трагедии, едва ли они соответствовали его нынеш-
нему вдохновению; в этой незаконченной работе многое (и Рас -
сел, конечно, это понимал) все еще выражало его мнения по тем
вопросам, которые были важны для него. Нигде это не было так
верно, как в разделе «Религия», который, несомненно, пред-
ставлял сейчас особый интерес как для Рассела, так и для От-
толайн. «Какова истинная сущность религии, — спрашивает там
Рассел, — если убрать из нее все ненужные догмы, всю шелу-
ху?»55 Он отвечает, что религия — это, по сути, «способ чувство-
вать, эмоциональный тон, а не какая-либо конкретная вера»:
Религия — это страстная решимость сделать человеческую жизнь
значимой... Отстаивать религию — значит верить, что доброде-
тель важна, что человеческое величие действительно велико и что
человек может прожить жизнь, которая будет иметь значение.
Несмотря на то, что Оттолайн была верующей, а Рассел — нет,
она могла бы со многим согласиться в этом взгляде на приро-
ду религии, и нет сомнений, что, отправляя ей свои наброски,
Рассел пытался нащупать эту общую почву. Это также должно
было подготовить почву для возникавшей у него идеи — напи-
сать работу о религии, чтобы удачнее выразить те мысли, кото-
рые он пытался выразить в предыдущей работе. Это позволи-
ло бы ему еще и в какой-то степени совместить философскую
работу с состоянием визионерского экстаза, навеянного любо -
вью к Оттолайн.
Вернувшись через несколько дней в Кембридж, Рассел от-
правился в Лондон, чтобы пройти обследование у онколога, ре-
комендованного дантистом, и, к своей радости, обнаружил, что
подозрения дантиста были необоснованны: с ним все было в по-
рядке. «Какое облегчение от такой серьезной тревоги, — писал
он Оттолайн, — впрочем, я бы не сказал, что я ее испытывал,
поскольку вспоминал об этом лишь изредка»56. Свое молчание
31/84
284
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
он оправдывал тем, что «если бы это было правдой, то скажи
я, мы бы потеряли наш единственный шанс на настоящее без-
граничное счастье. А раз это не так, то еще и впустую».
Избавившись от тревоги, Рассел теперь пытался подгото -
вить себя и Оттолайн к серьезному и прочному союзу. Вероят-
но, он все еще надеялся и ждал, что в конце концов Оттолайн
уйдет от Филипа к нему. «Расставаться с каждым разом все тя-
желее, — писал он ей после встречи в Лондоне. — Думаю, скоро
это станет невозможным»57. Но «я хотел бы, чтобы все, что мы
в конечном счете делаем, делалось осознанно, и я хотел бы быть
уверен, что ты уже узнала все, что можно было сказать против
меня». Он начал с Эвелин Уайтхед, что, мол, он непостоянен
в своих привязанностях:
Неудовлетворенная симпатия, не отнимающая у меня времени,
не является в моем случае свидетельством интереса к другим жен-
щинам... симпатия, которая не находит выражения, скоро умрет.
Но это все причины считать меня непостоянным. Не думаю, что
они имеют значение. Я любил Элис, и этому пришел конец, по -
скольку мы были совершенно чужими друг другу, и я это понял...
Затем, как я уже говорил тебе, я полюбил еще раз, девять лет на-
зад; но это была несчастливая любовь, и она, не получив подкре-
пления, постепенно умерла.
Такая неуклюжая, уклончивая попытка ее заверить, по-
видимому, объясняется тем фактом, что Рассел не чувствовал
себя вправе излагать ситуацию так ясно, как ему хотелось бы.
Мнение Эвелин Уайтхед о том, что он не заслуживает доверия
в своих привязанностях, как он, кажется, пытается сказать, ос -
новывалось на одном лишь примере его непостоянства, при-
мере, которому Эвелин вполне естественно придавала боль-
шое значение, поскольку это была несчастливая привязанность
к ней самой.
Еще против себя Рассел мог сказать, что у него «совершен-
но холодный разум, который настаивает на своих правах и ни-
чего не уважает». Это могло гораздо больше угрожать его отно-
шениям с Оттолайн:
Иногда это будет ранить тебя, иногда казаться циничным, ино-
гда бессердечным. В какие-то моменты этого больше, в какие-то
меньше. Тебе это не понравится. Но это связано с моей работой —
я сознательно взращивал это, и это действительно главное, в чем
я воспитывал дисциплину. Со временем, думаю, ты не будешь воз-
ражать против этого, но внезапную абсолютную бесчувственность,
которая охватывает меня, когда я думаю, поначалу будет тяжело
32/84
285
Глава 7. вновь Пробужденные видения
перенести. И здесь нет ничего святого — она смотрит на все совер-
шенно беспристрастно, как будто это кто-то другой 58.
«Я сохранил свою веру в очень трудной атмосфере, — писал он
Оттолайн. — Разум сражается за каждый дюйм пространства».
И хотя он утверждал: «Я получаю его одобрение во всем, что
чувствую к тебе», Оттолайн, конечно, пришло в голову, что это
лишь вопрос времени, когда его вера в нее уступит той же силе,
которая победила все его предыдущие верования.
Однако сейчас разуму Рассела приходилось подчинять-
ся не столько закону, сколько силе, которая, хоть и временно,
была больше. «Я пытался руководствоваться одним лишь ра-
зумом, — писал он несколько дней спустя, — и, конечно, теперь
я обесцениваю разум»59. Его любовь к ней была настолько всепо-
глощающей, что «я сожалею о каждой мысли, которой не могу
поделиться с тобой... Мне бы лучше не быть математиком, по-
тому что ты не математик...» 1 мая Рассел встретил Оттолайн
на прогулке в Ричмонд-парке, где, как он выразился, «мое ме-
сто». Они отправились в Пембрук-лодж и в другие места, где
прошло детство Рассела. Он провел день в довольно мрачном
настроении, которое в письме на следующий день он приписал
сочетанию усталости и последствий посещения Уайтхедов. Од-
нако позже в том же письме он подробно писал о бабушке, из-за
чего на ум приходит другое объяснение:
Было довольно странно вчера идти с тобой туда, где я провел
детство, где царят воспоминания, куда мы с бабушкой отправля-
лись в солнечные дни. Ты бы ей очень понравилась, как толь-
ко она смирилась бы с тем, что ты слишком умна — она питала
страсть к безвкусице. Думаю, она бы тебе понравилась, потому
что она была глубоко религиозной и совершенно не от мира сего.
Ее очень заботила нравственность, и ты познакомилась бы с ее чо -
порностью. Как все добродетельные люди ее времени, она была
неискренней в мыслях, когда искренность шокировала — она ни-
когда, например, не осознавала, что ненавидит моего брата. Мои
попытки говорить правду всегда огорчали ее, и вскоре я научил-
ся держать правду при себе60.
В отношениях с бабушкой Рассел стоял перед выбором: быть
верным себе и оскорблять религиозные чувства бабушки или
угождать ей неискренностью. Он выбрал последнее, вследствие
чего испытывал к бабушке гораздо более глубокую и жесто -
кую неприязнь, чем если бы он поступал иначе, и на всю жизнь
он научился — или, возможно, приобрел навязчивое стремле-
ние — хоронить свои самые глубокие чувства. Теперь возникла
33/84
286
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
страшная вероятность того, что подобный выбор встанет перед
ним и в отношении Оттолайн.
В эти месяцы Рассел очень мало занимался философией. Он
согласился написать для «Библиотеки домашнего университе-
та» — замечательной серии введений к различным предметам
под редакцией Гилберта Марри — краткое введение в филосо-
фию. Задача была относительно несложной, но, хотя по дого-
вору он был обязан представить книгу в июле 1911 года, к маю
он ее даже не начал. Ему было все равно. «Дорогая, не беспо-
койся о моей работе, — писал он Оттолайн. — У меня очень мало
творческой работы на ближайшие годы, и я вообще-то думал,
как бы мне немного передохнуть и пока воздержаться от пись-
ма» 61. Что касается книги для серии, добавил он, он догово-
рился в июле уехать с Уайтхедом на две недели, и он закончит
ее если не тогда, то в августе, когда Оттолайн, вероятно, будет
в отъезде, «так что все в порядке».
В ежедневных письмах к Оттолайн Рассел почти ниче-
го не скрывал о себе, своем прошлом и своих взглядах. Он со-
вершенно искренне хотел, чтобы Оттолайн знала и понимала
о нем все. Однако у Оттолайн были причины держать некото-
рые стороны своей жизни при себе — в частности, свой роман
с Генри Лэмбом. В мае Лэмб гостил в Париже у своих близких
друзей Бориса и Юнии Анреп и оттуда писал Оттолайн страст-
ные любовные письма («Я одержим безмерной обожающей по-
корностью любви к тебе, моя небесная святая!» 62), призывая
ее присоединиться к нему. Неделю она уклонялась от ответа,
а 11 мая отправила Расселу довольно неожиданную весть, что
на следующий день едет в Париж к Анрепам. Оттуда она на-
писала, что случайно встретила Лэмба. Она пробыла в Пари-
же неделю, посещая новые выставки и наслаждаясь обществом
Лэмба. Ранее она уже признавалась Лэмбу, что переносит свою
привязанность на Рассела, но он отказывался в это верить: ему
казалось невероятным, чтобы женщина могла предпочесть чо-
порного сухого Рассела такому мужчине, как он, чьи красота,
изящество и талант вызывали всеобщее восхищение. Всю неде-
лю в Париже Оттолайн твердила Лэмбу, что не желает ничего,
кроме платонической дружбы, но и в это ему было трудно по-
верить, и его сомнения оправдались, когда в свою последнюю
ночь в Париже Оттолайн согласилась с ним переспать. Когда
она вернулась в Лондон, Лэмб написал ей, напоминая о «той не-
вероятной комнатке, где лежала ты, святая женщина... и при-
няла меня» 63.
Пребывая в полном неведении относительно истинной цели
визита Оттолайн в Париж, Рассел продолжал писать ей каждый
34/84
287
Глава 7. вновь Пробужденные видения
день о своей жизни, своем прошлом и их любви. «Я абсолют-
но уверен в постоянстве нашей любви, — сказал он ей. — Ты — то,
чтояискалвэтоммире,ияверю,чтоя—то,чтотебенуж-
но» 64. Пока ее не было, однако, он гораздо жестче стал отно -
ситься к их расхождениям в вопросе о религии. Было, писал он,
«что-то важное, к чему когда-нибудь надо будет приблизить-
ся и к чему я приблизиться боюсь». Это касалось подхода к ре-
шению религиозных вопросов, он стремился отделить мысль
от чувства: то, во что хочется верить, от того, во что есть осно-
вания верить. Рассел считал, что к вопросу о том, существует ли
Бог, следует подходить так же, как к чисто научному вопросу
типа: «Существует ли светоносный эфир?» В вере Оттолайн
в Бога, подумал он, ее видение затуманено желанием. Однако
он нервничал, вступая с ней в спор по этому вопросу, чтобы
не испортить в ней то самое качество, в которое он влюбился,
«своего рода великодушие, вселенскую любовь и дар примирять
противоположности на практике»:
Сомневаюсь, что это качество совместимо с четким и ясным
взглядом на вещи, но я никогда не прощу себе, если отниму его
у тебя. И помимо вреда, который я причиню тебе, я причиню вред
и себе, поскольку это качество в тебе бесконечно ценно для меня —
это... то, что уносит мои безжалостность и жестокость 65.
Настойчивые уверения Оттолайн в ответ на это письмо, что
вера ей необходима и что утрата веры заставит ее страдать, ка-
залось, еще больше ожесточили Рассела. «Я не хочу отнимать
у тебя веру, — начал он, — любитель удовольствия во мне не хо-
тел бы затрагивать эту тему»:
И все же, вот в чем дело — кратко и грубо: я не сомневаюсь, что
твои убеждения необоснованны, а я всегда думал, что необосно -
ванные убеждения — это несчастье, что в конечном счете лучше
их сторониться. Что касается тебя, я так не считаю, а лишь отвле-
ченно думаю об этом — я не считаю, что твои убеждения стали пре-
градой между нами, и не хочу нападать на них. И тут я чувствую,
что должен быть верен своим убеждениям... Конечно, ты будешь
страдать, если потеряешь веру — но я бы, например, лучше стра-
дал от чего угодно — даже морально, — чем верил в то, что лож-
но, или, скорее, в то, что оказалось бы ложным, если бы я при-
стальнее всмотрелся, — и я не могу желать для тебя другого...
Если однажды я пойму, что твоя вера ни в чем не предает истину,
я буду совершенно спокоен и не пожелаю как-либо это изменить.
Но если нет, то меня не остановит (надеюсь) осознание того, что
ты будешь страдать... Я люблю тебя безраздельно и совершен -
но тебе предан, но именно по этой причине я не могу, не дол-
жен бояться причинить тебе боль, так же как я должен буду, если
35/84
288
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
буду прав, причинить боль самому себе... Я хочу чувствовать с то-
бой абсолютное единение во всем самом серьезном и важном. Мы
не должны соглашаться ни на какую более или менее поверхност-
ную гармонию. Но на самом деле я не беспокоюсь, потому что
в глубине души знаю, что все в порядке — это всего лишь туман
слов, и наши сердца едины. Но мы должны рассеять туман слов 66.
Через несколько дней после возвращения Оттолайн из Парижа
Рассел рассказал ей о своей, как он выразился, «мечте»: «Я хочу
освободиться от дел и от чисто технической работы и действи-
тельно попытаться написать что-то из того, чем я живу на пути
веры... Сначала я должен написать все для тебя, а затем упро-
стить для других. Я вижу наше прекрасное будущее, протя-
нувшееся сквозь долгие годы, мы будем помогать друг другу
приносить добро в мир, и нас будут связывать узы взаимной
силы и общего великого дела» 67. Во вторую половину мая их
совместная приверженность этой мечте подверглась суровому
испытанию, когда их отношения вновь оказались под угрозой,
но из него они вышли не только невредимыми, но и гораздо бо-
лее сильными.
Кризис начался с визита к Оттолайн Роджера Фрая 20 мая.
Он недавно вернулся из Турции, где проводил время с Ванес -
сой Белл, в которую влюбился. Он рассердился на сплетни, что
он влюблен в Оттолайн, и теперь требовал от нее объяснений,
почему она распространила этот отвратительный слух. Отто-
лайн все отрицала, но Фрай был неумолим, и, как она вспо-
минала: «После почти двухчасовых упреков с моей стороны
и упорства с его, я была так разбита и так отчаялась, он довел
меня до слез... одна из моих самых близких и восхитительных
дружеских связей рассыпалась в прах в ту субботу» 68. С того дня
Фрай стал заклятым врагом Оттолайн. Будучи близким другом
самых известных сплетников в лондонских литературных и ху-
дожественных кругах (включая Литтона Стрейчи и Беллов),
Фрай мог стать большой помехой, особенно по той причине,
что Оттолайн уже доверила ему секрет своего романа с Рассе-
лом. В конце лета, в основном благодаря Фраю, тайна была рас -
крыта. К тому времени, однако, это во многом потеряло значе-
ние, поскольку Рассел и Элис, пройдя следующий этап кризиса,
пришли к некоему постоянному соглашению.
В тот же день, когда Оттолайн столкнулась с обвинения-
ми Фрая, Рассел отправился в Фернхерст, чтобы провести ночь
в Ван-Бридж в рамках своего соглашения с Элис о соблюдении
приличий. Он нашел Элис, как он писал Оттолайн, в «диком
и несчастном» состоянии69. Логан, рассказывая сестре, как он
36/84
289
Глава 7. вновь Пробужденные видения
заезжал к Морреллам в Студленд, мимоходом упомянул о ви-
зите Рассела и похвалил Оттолайн за ее доброту и любезность.
Элис была в ярости, сочтя это предательством и обманом. «Она
стала гневно угрожать разводом, — сообщил Рассел. — Она очень
хочет рассказать обо всем Логану — очевидно, его дружба с то-
бой невыносимо уязвляла ее. Ты не против, если Логан все уз-
нает?.. возможно, ему лучше знать»:
Она говорит (правда, мне трудно в это поверить), она не пони-
мала, что я еду в Студленд, и впервые узнала это от Логана. Она
страшно злится на нас обоих. Думаю, мне придется видеться с ней
чаще, чем я хотел, во всяком случае, какое-то время. Я не могу вы-
нести ее страданий.
«Она спросила, если у нее будет ребенок, признаю ли я его!» —
недоверчиво добавил Рассел. Эту возможность он едва ли мог
воспринять всерьез: «Не могу себе представить, кто был бы от-
цом. Кроме того, тысяча против одного, что этого не произой-
дет, даже если бы эта трудность была преодолена». Поэтому
Расселу ничего не стоило ответить, что он, конечно же, призна-
ет ребенка.
Когда через пару дней Элис рассказала Логану о романе Рас -
села с Оттолайн, тот разозлился еще больше, чем Элис, и не-
медленно отправился на Бедфорд-сквер, чтобы высказать все
свое возмущение Оттолайн. «Пожалуйста, простите меня, — пи-
сал он на следующий день, — и отнесите это на счет чувств брата,
который годами был беспомощным свидетелем страданий сво-
ей сестры» 70. На самом деле с этого началась его неутихающая
всепоглощающая ненависть к Оттолайн, которая озадачивала
и смущала даже самых близких друзей Логана. Один из них,
Роберт Гаторн-Харди, списал это на дружеские чувства Логана
к Филипу и соответственно ревность к Оттолайн, «поначалу же-
стокую и мстительную, но на какое-то время затихшую» 71, кото-
рая, однако, когда Рассел и Элис разошлись, «переросла в чу-
довищную, нескончаемую мономаниакальную одержимость,
очень близкую к безумию». Из всех врагов, которых нажила От-
толайн — а для доброго, великодушного человека она нажила их
поразительное количество, — Логан Пирсолл Смит, несомнен-
но, был самым заклятым.
К счастью для Рассела и Оттолайн, Филип не перестал под-
держивать жену из-за вспышки гнева старого друга, и столь же
неизменной была привязанность Логана к Филипу. В итоге
Филип мог теперь вмешаться в пользу Оттолайн и помешать
Логану настаивать на разводе, который, как Логан знал, при-
чинит Филипу больше вреда, чем кому-либо еще. Морреллы
37/84
290
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
договорились провести уик- энд в роскошном загородном доме
в Ньюингтоне, графство Оксфордшир, у Этель Сэндс, амери-
канской художницы и мецената, и Филип пригласил Логана
присоединиться к ним в воскресенье днем, чтобы обсудить сло-
жившуюся ситуацию.
Тем временем Рассел довольно высокомерно взирал на про-
исходящее. «Я уверен, что Логан и Элис не совершат ничего
необратимого, — писал он Оттолайн. — Но я ненавижу думать
и говорить о таком... Мне трудно простить людей, которые за-
ставляют мелочно думать о мелочах» 72. Возможно, пытаясь убе-
жать от невыносимой ситуации, Рассел переключился от ны-
нешнего кризиса на этическое учение Спинозы, человека,
который, как он писал Оттолайн, «учит любви к человечеству
таких людей, как я». Он кратко изложил ей «Этику» Спинозы,
подчеркнув, что суть его учения заключается в том, чтобы по-
нимать людей, а не возмущаться ими, когда они ведут себя пло-
хо. В работах Спинозы, утверждал он, можно найти ключ, как
избежать раздора:
Он считает самосохранение корнем страстей и показывает, как
оно ведет к раздорам. Затем он, наконец, указывает на то, что
борьба прекратилась бы, если бы люди вносили свою долю в то,
чем они могут наслаждаться вместе, где удовольствие одного че-
ловека не мешает удовольствию другого. Высшим благом для лю -
дей, по его мнению, является то, что он называет «интеллектуаль-
ной любовью к Богу» — комментаторы спорят о том, что он имеет
в виду, но я думаю, что знаю. Он считает, что люди как личности
не бессмертны, но поскольку они любят Бога, их любовь к Богу
есть нечто бессмертное, но безличное. Он полон чувств к миру,
одновременно мистических и интеллектуальных — они должны
были произрасти в нем благодаря чувству богоподобного спокой-
ствия, которое постигаешь, когда переходишь от страстной борь-
бы к безличному рассудочному взгляду на предмет борьбы. Он
считает борьбу главным злом, а разум, опирающийся на любовь, —
лекарством.
У Спинозы, писал он Оттолайн, указывая на связь с ситуаци-
ей, — ум и сердце всегда были великими, а не мелочными, и «его
жизнь была неразрывно связана с его учением. Если человеку
грозит опасность возмутиться или позволить желанию разру-
шить самообладание, то именно о нем стоит подумать»:
Существует очень много — возможно, самого важного — того, что
дает нам наша любовь, которая совершенно не зависит от того,
что делают другие. Я думаю, что если бы нам пришлось расстать-
ся, я бы сохранил на всю жизнь знание о том, что ты есть, и зна-
38/84
291
Глава 7. вновь Пробужденные видения
ние о том, что у меня была совершенная и доставляющая удов-
летворение любовь, о которой мечтают, но никогда не надеются
найти. Это навсегда обогатило бы для меня мир, как великая по -
эзия или красота природы73.
Мораль гласила: «Они не могут добраться до нашей любви —
в худшем случае они повлияют на наше счастье быть вместе —
они не могут добраться больше ни до чего».
В последующих письмах Рассел более прозаически смотрел
на этот вопрос. Он опасался в том числе того, что из-за скан-
дала, которым угрожали Логан и Элис, ему придется покинуть
кафедру в Кембридже: «Мне было бы очень жаль, если бы меня
выгнали отсюда. Он стал почти домом для меня, больше чем
какое-либо другое место — я много здесь бывал за последние
двадцать лет, и здесь со мной произошло много важного» 74.
Из них двоих Элис (вероятно, ошибочно) казалась ему боль-
шей угрозой. Он считал, что Логан хотел навредить ему, но за-
щитить Оттолайн, и что как только он поймет, что это невоз-
можно, он откажется от идеи развода. Что же касается Элис,
то Рассел считал, что она хочет погубить одну Оттолайн. Он,
по его словам, предложил Элис развестись на основании фаль-
шивых улик, связанных с другой женщиной, «но ее это вообще
не привлекало; если не замешивать тебя, она не видела смыс-
ла в разводе» 75.
На выходных, когда Рассел гостил у Уайтхедов, с трево-
гой ожидая переговоров в Ньюингтоне, он попробовал пред-
ставить себе жизнь без Оттолайн и обнаружил, что его чувства
очень далеки от тех, что рекомендовала этика Спинозы: «Бо -
юсь, я возненавижу Элис, и моя ненависть все отравит. Я ста-
раюсь убедить себя, что должен это вынести, но не верю, что
это правда» 76. В «Поклонении свободного человека» он со -
ветовал стремиться жить, думая не о личном счастье, а лишь
о большем благе, и какое-то время верил, что сможет так жить.
«Но я ошибался, огонь постепенно угасал и вдохновение оста-
вило меня, и жизнь стала холодной и пустой — пока ты не во-
шла в мою жизнь, и вместе с твоей любовью вернулось и все хо-
рошее, и долгая ночь показалась дурным сном, который едва
запомнился и быстро развеивался. Но мне невыносима мысль
о том, чтобы вернуться в ночь» 77.
28 мая Логан явился на назначенную встречу с Моррелла-
ми в дом Этель Сэндс. Хотя он по-прежнему яростно осуж-
дал Оттолайн и Рассела, было ясно, что он не намерен наста-
ивать на разводе. Вместо этого он вооружился угрозой, что
если Морреллы продолжат встречаться с Расселом, он порвет
39/84
292
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
с ними отношения. Эту цену Оттолайн была только рада за-
платить, да и Филип тоже, хоть он и принес в жертву значи-
тельно больше. «Мы решили, — писала Оттолайн, — что дружбу
с Логаном на тех условиях, которые он выдвинул, следует пре-
кратить». В результате «я стала ценить и любить Филипа боль-
ше, чем когда-либо. Теперь я осознаю, что выбрала этот путь
и должна собраться с силами, чтобы посвятить Берти все сво-
бодное время и силы» 78.
Покинув Ньюингтон, Логан вместе с Элис отправил-
ся в Кембридж, чтобы изложить Расселу условия расстава-
ния. Они обещали, что не пойдут в суд, а друзьям расскажут,
что они решили жить порознь не потому, что в этом замеша-
на другая женщина, а потому, что они не сошлись характера-
ми, но взамен Рассел должен пообещать никогда больше не про-
водить ночь с Оттолайн. Подразумевалась угроза, что Рассел
никогда не поймет, следят ли за ним; и если Элис или Логан
от кого-нибудь узнают, что он спал под одной крышей с Отто-
лайн, немедленно начнется судебный процесс.
Если Элис думала, что это условие причинит боль Отто -
лайн, она сильно ошибалась, но для Рассела оно действитель-
но было очень тяжелым, и он склонялся к мысли, что именно
из-за этого условия их с Оттолайн отношения в конце концов
развалились. В краткосрочной перспективе, впрочем, учитывая
возможный результат, он воспринял переговоры в выходные
с огромным облегчением. «Кажется, все в порядке», — написал
он в воскресенье вечером:
Логан и Элис были здесь и согласились на все. Теперь она соглас -
на на полное расставание, и никакого суда. Так что все хорошо.
Больше никаких волнений. В ней есть что -то хорошее, что вы-
шло на передний план. Сейчас я слишком устал, чтобы чувство-
вать что -то кроме того, что мне ослабили поводок 79.
На следующий день угроза того, что за каждым его шагом с От-
толайн будут следить частные детективы и что он никогда боль-
ше не сможет провести с ней ночь, казалось, не давала повода
для радости, и он обнаружил, что с новой силой начинает нена-
видеть Элис: «Когда я отвлекаюсь, в своем воображении я пишу
к ней письма, которые сделают ее жизнь невыносимой, и так,
вероятно, и было бы. Они вспыхивают передо мной за мгнове-
ние до того, как я осознаю, что делаю. Я прекрасно понимаю,
что это низость, и пытаюсь побороть ее» 80.
Элис выполнила свою часть сделки и написала родным
и друзьям об их расставании, не упоминая — более того, прямо
отрицая — что Рассел влюбился в кого-то еще. «Мы рассказы-
40/84
293
Глава 7. вновь Пробужденные видения
ваем нашим друзьям и умоляем их не винить никого из нас, —
писала она сестре. — Мы просто совершенно не подходим друг
другу — Берти не может заставить себя полюбить, а я не могу
жить с ним, пока он чувствует то, что чувствует. Но он может
легко передумать, и я не теряю надежды на будущее, так как все
еще очень- очень люблю его» 81. Намек на то, что их разлука мо-
жет быть временной, повторялся и в других ее письмах этого
периода, в том числе и самому Расселу, которого так обеспокои-
ло это предположение, что он попросил Эвелин Уайтхед объяс -
нить Элис, что они расстались навсегда. Эвелин сообщила в от-
вет, что Рассел и Оттолайн должны больше бояться Логана, чем
Элис, и что Элис «в очень хорошем настроении и полна реши-
мости все прекрасно пережить» 82.
Тем не менее в письмах родственникам, друзьям и коллегам,
например в письме Дж. Э . Муру от 18 июня, где Элис объясняла,
почему Рассел остался в университете во время летних каникул,
она продолжала утверждать, что они расстались «на какое-то
время». «Я всегда буду любить его, — писала она своей сестре
Мэри, — и буду рада, если он захочет вернуться» 83. Она не рас -
ставалась с этой надеждой в течение следующих сорока лет сво-
ей жизни. Как заметил Роберт Гаторн-Харди: «В ее неутоли-
мой любви к Расселу была какая-то одержимость» 84. Начиная
с лета 1911 года она посвятила себя заботе о Логане и работе ради
многочисленных благих целей. Но она всегда следила за карье-
рой Рассела, а иногда даже прогуливалась вокруг дома, где он
жил, и незаметно заглядывала в его окна. Она никогда не дума-
ла о том, чтобы выйти замуж за кого-то еще, и не сомневалась,
что по-прежнему принадлежит Расселу.
Для Рассела разрыв наступил очень вовремя, и чем более
окончательным и полным он будет, тем лучше. Он был счаст-
лив раз и навсегда избавиться от женщины, которая действова-
ла ему на нервы последние девять лет. Его немного утомляло
то, что в Кембридже ему приходилось скрывать свою радость.
Теперь все уже знали, что он расстался с Элис, и если бы он вы-
глядел слишком довольным, то это бы подпитывало и так уже
распространившиеся слухи о том, что он нашел счастье с кем-то
еще. Например, упрямая Джейн Харрисон из Ньюнема была
убеждена, что Рассел ушел от Элис к другой женщине. К сча-
стью для Рассела, «надежный источник» сообщил ей, что эта
женщина замужем и живет в Кембридже.
12 июня Рассел встретился с Джейн Харрисон и попытал-
ся убедить ее, что другой женщины нет, создав у нее, как он
хвастался Оттолайн, «нужное мне обманчивое впечатление» 85.
Он попытался изобразить из себя «мученика». «Забавно, что
41/84
294
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
благополучие Филипа и Джулианы зависит от моих предпо-
лагаемых добродетелей, которыми я не обладаю, — писал он
14 июня, — но раз это так, пусть Бог даст мне сил разыграть ли-
цемера — справиться с наполовину подавленным вздохом, пе-
чальной улыбкой, хвалить Элис, что показывает благородство
моей души и все остальное. Когда я стану банкротом, то най-
мусь в отряд негров-менестрелей меланхоликом, партнером
клоуна» 86.
«Притворяться убитым горем, когда тебя переполняет сча-
стье, — довольно грязное дело, — признавался он, — но посколь-
ку это необходимо, я получаю от этого удовольствие». Однако
его выступление оказалось не столь удачным, как он полагал,
и через неделю он узнал от Эвелин Уайтхед, что Джейн Харри-
сон отнюдь не была, как он утверждал, «совершенно уверена»,
а наоборот, более чем когда-либо убедилась в том, что у Рассела
есть любовница, и начала называть возможных подозреваемых.
Это было уже не забавой, а серьезной помехой. Эвелин даже
считала, что Элис и Логану придется рассказать правду, что-
бы защитить невиновных: «Судя по всему, упоминалась мис -
сис Корнфорд» 87.
Долго мириться с такой атмосферой Расселу не пришлось.
В начале июля 1911 года он отправился в двухнедельный отпуск
за город вместе с Нортом Уайтхедом. Они остановились в Виче,
небольшой деревне в Малверн-Хилс в Вустершире. Именно
в такой обстановке Расселу обычно работалось лучше всего,
и были все основания надеяться, что он напишет значительную
часть «Проблем философии» за эти две недели. Однако по той
или иной причине он обнаружил, что почти не продвинулся
в этом направлении. Прогулки и беседы с Уайтхедом, безуслов-
но, отвлекали его, как и бесконечное чтение гранок (Principia
Mathematica и одной из его парижских лекций). Но эти отвле-
чения сами по себе не были непреодолимым препятствием для
работы.
Более серьезной причиной неспособности продолжать пи-
сать послужило ощущение, что если он вернется к философской
работе — или, во всяком случае, к этой конкретной философской
работе, — это будет означать, что он отвлечется от Оттолайн.
«Я снова ощущаю то, чего почти не чувствовал все эти четы-
ре месяца, — писал он Оттолайн под конец двухнедельного пре-
бывания в Вустершире, — бесконечную невыносимую усталость
от внутренней душевной борьбы». Это стало «в значительной
степени результатом того, что я снова работал: я чувствую себя
уставшим и физически совершенно мертвым; но мысль движет-
ся вперед, как никогда»:
42/84
295
Глава 7. вновь Пробужденные видения
Мне кажется, что моя задача мыслить все равно что приказ выс -
шей силы — это надо делать, не рассуждая и не заботясь понять, за-
чем; и я знаю, что это задействует все мои силы, выходит за гра-
ницы моего ума и подстегивает его, что необычайно болезненно...
Интересно, знаешь ли ты и понимаешь ли ту странную предан-
ность, которую я испытываю к Философии? Она не имеет ниче-
го общего с разумом или с каким-либо обдуманным суждением
о том, что Философия важна. Я просто должен это делать. Я часто
ненавижу эту задачу, но я не могу избежать ее — и, конечно, в глу-
бине души и не хочу 88.
Его введение в философию должно было касаться лишь метафи-
зики и теории познания. «Поскольку я должен держаться по-
дальше от религии и морали, — писал он Оттолайн, — я не могу
написать ничего такого, что могло бы тебя особенно заинтере-
совать, и это меня тревожит» 89. В одном из предыдущих писем
он писал, что «до тех пор, пока наша работа совершенно разде-
лена, мы разделены в том, что важно»:
Со временем я так или иначе свяжу тебя с моей работой, даже если
мне придется изменить ее характер. Я сделал все, что когда-либо
намеревался сделать в математике — когда я опубликую эту боль-
шую книгу, я в любом случае больше не буду ею заниматься...
Бо ́льшая часть того, что я хочу написать в философии, будет не-
сти более или менее популярный характер, и я могу работать
над тем, о чем мы говорили. Я никогда раньше не знал ничего
столь же важного в своей жизни, как работа — теперь я знаю, что
наша любовь важнее всего на свете 90.
Оттолайн и Филип проводили лето в своем загородном доме
Пеппард-коттедж в Хенли, графство Оксфордшир, и всякий раз,
когда Расселу представлялась такая возможность, он приезжал
в Пеппард на целый день — естественно, позаботившись о том,
чтобы ночевать в гостинице по соседству. Во время этих визи-
тов он очень сблизился с дочерью Оттолайн Джулианой, кото-
рую приглашал поболтать с ним, когда Оттолайн, чье здоро -
вье все ухудшалось, уходила прилечь и отдохнуть. Эти моменты
псевдо-отцовства еще больше усилили отчаянную потребность
Рассела в ребенке, и он снова принялся давить на Оттолайн. Он
сказал ей, что, занимаясь с ней любовью, не может избавить-
ся от мысли произвести на свет ребенка и убежден, что у Отто-
лайн тоже есть такие же тайные мысли. Вместо того чтобы раз-
рушить эту лелеемую иллюзию, Оттолайн предпочла солгать:
«Да, дорогой, я тоже думала об этом все время, пока ты был
здесь, но стеснялась признаться»:
43/84
296
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Дорогой, я тоже этого хочу, но лучше пока не надо. Думаю, на-
пряжение будет очень велико. Я знаю, что ты понимаешь, но...
Не знаю, смогу ли я когда-нибудь — из-за операции 91.
«Я хочу, чтобы ты знал, — добавила она довольно угрожающе,
с точки зрения Рассела, — что я, конечно, пойму, если в будущем
желание иметь ребенка станет таким сильным, что ты свяжешь
себя другими узами».
Одного этого было достаточно, но через несколько дней От-
толайн зашла еще дальше и заявила, что, поскольку любовь, ко-
торую они с Расселом питали друг к другу, не была эгоистиче-
ской, она не исключала «симпатии и любви» 92 к другим. С ее
стороны это был робкий шаг к тому, чтобы признаться в харак-
тере своей дружбы с Генри Лэмбом, с которым, пока Рассел был
в Вустершире, она проводила много времени, занимаясь тем,
что ей больше всего нравилось: ходила на выставки, на балет,
обсуждала искусство и литературу. Мастерская Лэмба находи-
лась в Хенли, недалеко от Пеппард-коттеджа, и Рассел пару раз
встречал его во время своих визитов к Оттолайн, но ему и в го-
лову не приходило, что она и Лэмб — любовники. Однако разго-
воры Оттолайн о привязанности и любви к другим беспокоили
его. В тот день, когда он получил ее письмо, его весь день му-
чила, по его словам, «гипотетическая ревность» 93. Он подумал,
что она, должно быть, думает прежде всего о его привязанности
и любви к другим, и заверил ее, что он этого не хочет:
Но я не могу отделаться от ощущения, что ты думаешь и о том,
что я не должен стоять на твоем пути в гипотетическом будущем.
Надеюсь, я ошибаюсь. Но моя натура недостаточно щедра, чтобы
избежать ревности... Если бы ты подарила любовь кому-нибудь
еще, я бы, конечно, смог смириться и остаться тебе преданным
другом и никоим образом не изменить своего мнения о тебе,
но я больше не стал бы дарить тебе любовь. В общем, на твоей со-
вести будет первоклассная трагедия. Если бы я сам отдал свою
любовь кому-то еще, это было бы для меня большим несчастьем —
я бы страдал морально, и глубокий внутренний ущерб привел бы
к духовной гибели... Для моего благополучия неизмеримо важ-
нее сохранить исключительную любовь к тебе, чем иметь ребен-
ка от кого -то еще.
Отчасти из-за этой «гипотетической ревности», а отчасти из-
за своей работы Рассел провел день в глубокой депрессии. Он
остановился на ночь в доме Люси «Львицы» Филлимор, старой
подруги Элис, и, по его словам, пребывание с Люси «живо на-
помнило мне первые дни моей любви к Элис, когда она была
44/84
297
Глава 7. вновь Пробужденные видения
молодой, счастливой, цветущей и полна простой, вызывающей
доверие доброты»:
Теперь она сломлена, измучена, искалечена, не уверена в себе, без
надежды, без цели. Это все из-за меня.
«Теперь я вдруг исписался, — заявлял Рассел в конце письма, —
и не знаю, что это было». Причина этого, как он полагал, кроет-
ся в том, что он уверен, что Оттолайн устанет от него: «И в тот
момент, когда у нас с тобой что-то идет не так, открываются
врата всех скорбей человеческих»:
Жить без религиозных убеждений нелегко. Дорогая, моя любовь
к тебе на самом деле довольно ужасна — она всепоглощающая
и так необходима в моей жизни. И я боюсь, что она тебя угнетает,
и ты чувствуешь, будто ты в тюрьме. Она не будет тюрьмой для
тебя, дорогая, пока это в моих силах.
Вернувшись из отпуска в Вустершире, Рассел решил прове-
сти остаток лета не в Кембридже, а в Ипсдене, в деревне все-
го в нескольких милях от Пеппарда. Каждый день Рассел ездил
на велосипеде в Пеппард, приезжал в обед и оставался до по-
луночи. Стояло необычайно жаркое лето, и они с Оттолайн
много времени проводили на свежем воздухе в окрестных ле-
сах, где обедали, читали друг другу Платона, Спинозу и Шел-
ли и (по воспоминаниям Оттолайн) «беседовали о жизни, по-
литике и о том, что ждет впереди» 94. Посредством довольно
перегруженной метафоры Оттолайн описывает эти разговоры
в лесу как «путешествие через запутанный и непостижимый лес
в поисках света и истины, разрушающее старые напластования
пыли в моем уме и открывающее темные окна, которые были
загромождены в глубинах моего существа» 95. Ей часто хотелось
спрятаться «под тенистыми сентиментальными ивами», но Рас-
сел, либо нежно взяв ее за руку, либо грубо встряхнув и ска-
зав, что она не честна, настаивал на том, чтобы она посмотрела
правде в глаза. «Это было утомительно, но так упоительно —
держать свой ум в строгом порядке», — пишет Оттолайн:
Красота его ума, чистый огонь его души стали влиять на меня
и притягивать меня, манить почти физически, доводя до экстаза,
как выражается Донн; непривлекательность его тела, казалось, ис -
чезла, а души наши соединились в едином горении, как будто его
душа проникла в мою 96.
Здесь подразумевается, что Рассел был физически привлека-
тельнее всего, если смотреть на него как на бестелесный дух,
45/84
298
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
что подтверждает точку зрения, которую сам Рассел выразил
под конец жизни, когда писал об Оттолайн: «Ее чувства были
романтическими и сентиментальными, а не страстными, а мои
чувства казались ей совершенно неразумными. Полагаю, когда
она думала обо мне, то представляла себе трубадуров и куртуаз-
ную любовь, а совсем не повседневную земную страсть» *.
Впрочем, летом 1911 года Рассел только укреплял такое пред-
ставление Оттолайн, будучи крайне увлечен духовными и рели-
гиозными вопросами и рассматривая свою любовь к ней в све-
те этой увлеченности. Идеал Спинозы — преодолевать раздоры,
выходя за пределы собственного конечного эго и принимая
«вечный» взгляд на мир, а также опыт духовного освобождения
благодаря любви к Оттолайн каким-то образом отождествля-
лись с образом освобождения из тюрьмы. Казалось, что любовь
Рассела к Оттолайн стала для него живым откровением рели-
гии, суть которой он ранее изложил в «Паломничестве жизни»:
религии созерцания. Тюрьмой теперь было конечное «я» чело-
века, со всеми его мелкими раздорами и волнениями, освобо-
диться от которых можно либо через «интеллектуальную лю-
бовь к Богу» Спинозы, либо через что-то подобное его любви
к Оттолайн. Сформировав эту точку зрения, Рассел подводил
философское основание под отказ Оттолайн признать его «зем-
ные страсти», но сам он, по-видимому, этого не осознавал.
Было время, рассказывал он Оттолайн, когда фраза Гамле-
та: «Весь мир — тюрьма, а Дания — одна из худших» 97 — не выхо-
дила у него из головы, но «теперь для меня нет тюрьмы. Я тя-
нусь к звездам, и сквозь века и повсюду сияние твоей любви
озаряет для меня мир». Мысль о том, чтобы передать этот опыт
таким образом, чтобы другие обрели просветление, вдохновля-
ла его гораздо больше, чем относительно приземленная зада-
ча написать «Проблемы философии», и пока он все еще пытал-
ся их закончить, он задумал книгу — конечно, под названием
«Тюрьмы» 98 — в которой попробует воплотить первую задачу.
Когда он переезжал в Ипсден, то надеялся, писал он Оттолайн,
что ему дадут свой ключ, чтобы он мог свободно гулять по но-
чам, размышляя над новой книгой. Если все обернется так, как
он надеялся, то «для нашего времени это будет то же самое, что
и Sartor Resartus для предыдущего поколения» 99.
Оттолайн пришла в восторг от этой идеи и стала называть
проект «нашим дитя», конечно, надеясь, что для Рассела это
* Из «Личных мемуаров» Рассела, написанных в 1950-х годах, «чтобы объ-
яснить, почему мои отношения с женщинами, которых я любил, были
до последнего неудовлетворительными».
46/84
299
Глава 7. вновь Пробужденные видения
станет адекватной заменой земному потомству. «Наше дитя —
большая радость, — писала она 28 июля. — Я верю, что оно вы-
шло из нашего полного союза так же, как и обычное дитя». С та-
кой идеей Рассел в тот момент был только рад согласиться.
«Ты освобождаешь во мне все лучшее», — написал он ей в тот же
день:
... и даешь мне познать мудрость, на которую откликается все мое
существо; я думаю, что наконец-то вижу мир таким, каким мне
его естественно видеть. Я медленно достигал внутренней гармо -
нии, и если бы не ты, то никогда бы не достиг ее. Но теперь я ею
обладаю... и из этой внутренней гармонии я чувствую в себе силу
преподнести этому миру великий дар — наше дитя.
Эта мысль, казалось, вдохнула в Рассела новую жизнь, и он вер -
нулся к работе с вдохновением и приливом сил. Он писал От-
толайн, что чувствует себя «Наполеоном, который играет шесть
партий в шахматы и диктует семи секретарям одновременно» 10 0.
Он работал и над «Тюрьмами», и над «Проблемами филосо -
фии», и проверял новые гранки Principia Mathematica. «Именно
сила твоей веры в духовное дала мне такую силу», — писал он
Оттолайн 6 августа. Интеллектуальное и духовное, наконец, со -
единились: «Часто мне трудно понять, чьи мысли я выражаю —
твои или мои, — они кажутся мне совершенно одинаковыми».
Хотя «Проблемы философии» касаются по большей части
сравнительно сухих аспектов темы, Рассел нашел способ вклю-
чить в книгу часть своего «видения», закончив их главой о «Цен-
ности философии», где, представляя философию как средство,
с помощью которого можно выйти за пределы непосредствен-
ного и личного, он смог вставить целые абзацы, написанные
для «Тюрем». «Человек, не имеющий вкуса к философии, — пи-
шет он, — проходит по жизни пленником предрассудков здра-
вого смысла, привычных верований своего времени или свое-
го народа, убеждений, возникших в его уме без критического
их обдумывания» 101. Философское мышление освобождает нас
от «личного мира инстинктивных интересов»:
До тех пор пока мы не расширим круг наших интересов настоль-
ко, чтобы включить в него весь внешний мир, мы подобны осаж-
денному гарнизону... если наша жизнь должна быть более зна-
чимой и свободной, мы должны избегнуть этой тюрьмы и этой
борьбы тем или иным путем 102.
«Интеллект, — говорит он, — делается заложником личного
и частного» 103. Философия освобождает разум, и тогда он видит
так, как видит Бог: «без здесь и сейчас, без надежд и страхов, без
47/84
300
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
препятствий обыденных вер и традиционных предрассудков;
он спокоен, бесстрастен, руководствуется исключительно стра-
стью к знанию — знанию столь же безличному, настолько чисто-
му размышлению, какого только может достичь человек». Кни-
га заканчивается мыслью о том, что в философском созерцании
«ум приобщается к великому через величие Вселенной и стано-
вится способным к союзу с нею, что и представляет собой выс -
шее благо» 104.
«Мне не терпится узнать, как продвигается та последняя гла-
ва, — писала Оттолайн 11 августа. — Я очень беспокоюсь за наше
дитя». Она была убеждена, писала она на следующий день, что
видение Рассела сможет изменить его читателей и «возвысит их
до жизни, свободы, любви, единения с другими и служения».
Здесь она просто отражала умонастроение Рассела. «В течение
многих лет я серьезно надеялся дать религию тем, кто не может
верить в Бога и бессмертие, — писал он в тот же день, — но пыл
во мне угас, и я потерял веру. Теперь я обладаю более глубо-
ким, широким и спокойным видением, чем когда-либо прежде,
и твоя вера помогает мне поверить». Впрочем, он знал, что
со временем «видение уснет и его заменит ледяной интеллект»,
но добавил: «ты будешь знать, что это временно».
18 августа последняя глава «Проблем философии» была за-
кончена, и Рассел принялся приводить «Тюрьмы» в порядок.
Он написал Оттолайн, что наконец-то обрел «действительно
ясное видение», какой должна быть книга, и выслал ей подроб-
ный конспект, глава за главой. Всего должно было быть семь
глав, начиная с анализа «природы и ценности религии», в ко-
тором, подобно «Паломничеству жизни», суть виделась в созер-
цании вечных истин; и заканчивая тремя главами о созерцании,
где «я просто подробнее опишу то, что написал раньше». Меж-
ду ними должны быть соответственно три главы: мир матема-
тики, имеющий дело с платоновским существованием универ-
салий; физический мир, подчеркивающий красоту природы;
и мир прошлого, подчеркивающий важность истории. Отто -
лайн можно простить то, что ей показалось, что пересказ книги
не оправдывал обещаний. Несмотря на заявление Рассела, что
«видение очень сильно во мне сегодня — ночь невероятно пре-
красна, а ветер полон мистического чуда», конспект сделал кни-
гу разочаровывающе скучной.
Через несколько дней Рассел переехал из Ипсдена в новую
квартиру в соседней деревне Чекендон, где он прожил две не-
дели. Он посвятил это время работе над «Тюрьмами», не отвле-
каясь на Оттолайн и не вдохновляясь ею. Здоровье Оттолайн
в течение лета все ухудшалось и ухудшалось. Ее врач диагности-
48/84
301
Глава 7. вновь Пробужденные видения
ровал неврит и предложил ей какое-то время отдохнуть на ку-
рорте на континенте. Она выбрала Мариенбад и, убедив Филипа
согласиться на то, чтобы Рассел присоединился к ней на не-
сколько дней в сентябре, 27 августа отправилась туда.
В день ее отъезда Рассел сообщил, что написал семнадцать
страниц «Тюрем», и, конечно, большая часть первого чернови-
ка книги была написана до его отъезда в Мариенбад 9 сентя-
бря. Ни этот первый черновик, ни какая-либо из его редакций
не сохранились. Закончив книгу, Рассел был ею крайне недо-
волен и, по-видимому, уничтожил ее. Сохранились лишь от-
дельные фрагменты, из которых он брал предложения или це-
лые абзацы и использовал их в других произведениях, прежде
всего в последней главе «Проблем философии» и в написанной
в 1912 году статье под названием «Сущность религии». «Летом
я думал, что „Тюрьмы“ отличная книга, — писал он зимой, — те-
перь я вижу, что она хороша лишь в задумке, а не на практи-
ке» 105. Ему казалось, что она не удалась потому, что была опи-
сательной: «Нужна более художественная форма» 10 6. Оттолайн
считала ее стилистическими недостатками то, что она была
«слишком сдержанной для такой темы» и «слишком похожа
на лекцию» 107.
Однако больше всего Рассела поразила критика Эвелин
Уайтхед, которой хватило откровенности, чтобы указать — что
видно и по конспекту, и по сохранившимся фрагментам, — что
она просто-напросто скучна. Она заявила Расселу, что книге
свойственна «глупость, которая настигает мужчин среднего воз-
раста, когда они женятся» 108. Она призналась: «Вовсе не ощу-
щаешь тех чувств, о которых там говорится» 10 9, а «умственная
и душевная части не гармонируют». По-видимому, Рассела об-
надеживало то, что критика Эвелин касалась только стиля кни-
ги, а не ее идей: если бы он выбрал более подходящую литера-
турную форму, он все еще мог бы преподнести «великий дар»,
о котором мечтал.
На самом деле, хотя Рассел и не обратил на это никакого
внимания, сама Оттолайн подвергла книгу гораздо более рез-
кой критике и указала, почему она не могла удаться, когда пожа-
ловалась на чрезмерный упор на безличное. Сам Рассел назвал
это «такой данью уважения неважности индивидуальности»,
но Оттолайн как раз не желала воздавать ей должное. Напро-
тив, утверждала она: «Индивидуальность так драгоценна» 110. Это
была личная религия, суть которой спинозистское видение Рас-
села о беспристрастности и исчезновении «я» никак не схваты-
вало. Во всех сохранившихся фрагментах повторяется мысль
о том, что «самость во всех ее формах — в мысли, в чувстве,
49/84
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
в действии — это тюрьма» 111 и что «сущность религии — это еди-
нение со вселенной, которое достигается подчинением требо-
ваниям самости» 112. Божественное в человеке, пишет Рассел,
«придает мало значения индивидуальности, не думает о смер-
ти, и его надежды не зависят от личного продолжения» 11 3. Эта
доктрина дает основание для отказа от «земной любви» в поль-
зу небесной, причем гораздо более радикального, чем могла по-
желать Оттолайн:
...кроме земной любви, которая требует, чтобы ее объект был по-
лезен, прекрасен и хорош, есть любовь небесная, которая любит
все беспристрастно 114.
В основе «Тюрем» лежит парадокс, — и Оттолайн, критикуя, на-
мекает на него — что хотя книга была вдохновлена огромной
страстью, которую она пробудила в Расселе, отождествлявшем
свою любовь к ней с возвышенным взглядом на «беспристраст-
ное поклонение», на «интеллектуальную любовь к Богу», —
но она отвергает саму страсть как то, что не имеет никакого
значения. Таким образом, книга никак не могла полностью от-
разить вдохновившие ее чувства. Точно так же в ней не могло
быть выражено огромное чувство освобождения Рассела от уны-
лой жизни с Элис, ибо это было не освобождение от себя, а ос -
вобождение себя, освобождение, которое позволило ему наконец
снова стать самим собой. Оттолайн поняла это, когда попроси-
ла его подумать о великом разнообразии людей, о вере в то, что
каждый человек может только надеяться стать полноценным,
пытаясь «узнать, что для него лучше» 115.
Все больше расстраиваясь из-за того, что Оттолайн отрица-
ет его «земную любовь», Рассел все же снабдил ее учением, кото-
рое показывало, почему следует отрицать такую любовь. Самое
парадоксальное, что это учение ей не понравилась. Рассел еще
не вполне осознал, что она отрицала его земную страсть не из-
за общепринятой веры, общей теории, а сама по себе. Дело было
не в том, что она стремилась возвыситься над этой страстью,
просто он сам сексуально ее не привлекал.
50/84
303
Глава 8
Жесткие сухие рассуждения
9
СЕНТЯБРЯ 1911 года Рассел отправился в Мариенбад
к Оттолайн. Они планировали провести вместе неделю:
Рассел мог остановиться в гостинице неподалеку и каж-
дое утро приходить, чтобы провести с ней день. Однако
эти планы нарушил управляющий гостиницы Оттолайн, кото-
рый не хотел, чтобы его заведение использовали для явно вне-
брачных похождений, и в итоге перестал его пускать. Всего че-
рез несколько дней Расселу пришлось сократить свою поездку
и, в общем-то к облегчению Оттолайн, он вернулся в Англию,
оставив ее восстанавливать репутацию в глазах управляющего.
Когда приехал Филип, управляющий с удовольствием сообщил
ему, что до его приезда к ней в номер каждый день приходил
другой джентльмен. К разочарованию управляющего и к боль-
шому облегчению Оттолайн, Филип остался таким же невоз-
мутимо преданным, как всегда, и сказал только, что он рад это
слышать.
После долгой поездки назад в Англию Рассел, переночевав
в Лондоне, вернулся в Ипсден лишь 16 сентября. Он был го -
тов усердно трудиться («Во мне сейчас кипит энергия двадца-
ти паровых машин» 1, — писал он Оттолайн), и оказалось, что
у него полно дел. Его ждала большая стопка гранок, диссерта-
ция на соискание ученой степени, требующая оценки, и «беско-
нечные письма», среди которых письмо от Герберта Уайлдона
Карра, секретаря Аристотелевского общества. Тем летом Рассе-
ла избрали президентом общества, и на него легла обязанность
выступить со вступительной речью на ежегодном собрании,
которое обычно проводилось в первый понедельник ноября.
Карр же писал, что в последнюю неделю октября в Лондоне бу-
дет французский философ Анри Бергсон, он был бы не прочь
посетить это собрание. Не станет ли Рассел возражать, если его
речь перенесут на неделю, чтобы Бергсон мог прийти?
51/84
304
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Известность Бергсона в последние десятилетия значитель-
но поблекла, но осенью 1911 года его слава как во Франции, так
и в Англии затмевала славу любого другого философа. Его самая
знаменитая работа «Творческая эволюция», опубликованная
во Франции в 1907 году, вышла в том же году и на английском,
и ее прочитали все, кто считал, что идет в ногу со временем.
Всякий раз, когда Бергсон появлялся в Лондоне, его чествова-
ли такие писатели, как Джордж Бернард Шоу и Израэл Занг-
вилл. Он считался, по крайней мере в литературных и художе-
ственных кругах, самым модным философом своего времени.
Так что Карр, запоздало предложив перенести ежегодное со -
брание Аристотелевского общества, чтобы пригласить его, ве-
роятно, действовал в соответствии с желанием большинства его
членов. Однако это не помешало Расселу почувствовать легкую
досаду. «Из-за Бергсона мне придется начать свою аристотелев-
скую статью, пока я здесь» 2, — ворчливо писал он Оттолайн.
Тем не менее он счел необходимым не только согласиться
на эту просьбу, но и навести справки о работе Бергсона, о ко-
торой он знал немногим больше, чем все остальные в 1911 году,
независимо от того, читали они ее или нет: а именно, что в ней
восхвалялась élan vital, таинственная жизненная сила, кото-
рую Бергсон хотел защитить от отрицающей жизнь противо -
действующей силы абстрактного мышления. Такая доктрина
явно не могла понравиться человеку расселовского склада ума,
но в Париже на Пасху он купил L’Évolution créatrice и предпри-
нял хотя бы вялую попытку ее освоить. Однако, опьяненный
первой ночью с Оттолайн, он не смог далеко продвинуться.
«Помню, я сидел в гостиничном номере, пытаясь сосредото -
читься, — писал он Оттолайн, — но отвлекался на совершенно
неуместные темы. Жизненная сила слишком завладела мной,
чтобы я захотел о ней читать» 3.
Теперь, в сентябре, в Ипсдене Рассел пребывал в совершен-
но ином, более трезвом расположении духа. «Мое воображение
сейчас пусто, — писал он Оттолайн, — потому что я все вложил
в „Тюрьмы“ и теперь ощущаю потребность в жестких сухих рас -
суждениях — они, можно сказать, бодрят» 4. Мысль о том, что
Бергсон приезжает, чтобы вовлечь его в философский спор,
тоже заставляла его сосредоточиться, и наряду с работой над
президентской речью для Аристотелевского общества он тща-
тельно критически изучил его труд. Завершив накануне потен-
циально самое популярное, как он имел все основания полагать,
введение в философию, а также книгу о религии, которая, как
он надеялся, сможет соперничать по своему влиянию с Sartor
Resartus Карлейля, Рассел начинал считать себя известным фи-
52/84
305
Глава 8. жесТкие сухие рассуждения
лософом, чья слава со временем сравняется со славой самого
Бергсона, и он готовился к встрече, как боксер готовится к ти-
тульному бою против действующего чемпиона.
До начала триместра в Кембридже оставалось около меся-
ца, и он решил провести его с пользой. Распорядок дня, расска-
зывал он Оттолайн, был таков: «Я работаю утром и между чаем
и обедом. Иногда даже после обеда. Во второй половине дня
я пишу тебе и выезжаю на велосипеде, чтобы отправить пись-
мо где-нибудь не здесь. Вечером я читаю Карамазовых или от-
правляюсь немного погулять, чтобы поразмышлять» 5. Читать
Достоевского его подтолкнула Оттолайн, и в целом ему нра-
вилось: «Но я чувствую безумие его героев, и они производят
на меня большее впечатление, чем мне бы хотелось. Рогожин
из другой книги [«Идиот»] не выходит у меня из головы».
Рассел хотел вернуть себе настрой на строгую философскую
работу. Он написал Оттолайн, что «я в эти дни очень хорошо
осознаю, что не должен нежиться и потакать своим желаниям»:
Это означает, что я должен интересоваться абстрактными и от-
влеченными вещами, которые тебе не интересны. Я так жаж -
ду поделиться с тобой каждой мыслью, что мне трудно погру-
зиться в дела, в которых ты не можешь поучаствовать, — было
так чудесно писать то, что правда тебя касалось... Я здесь ча-
сто возвращаюсь поздно, полон тобой, жизнью и видениями —
вдохновленный 6.
Однако теперь его работа не имела к ней «никакого отношения,
кроме того, что я должен ее выполнять, чтобы жить достойно»,
и он обнаружил, что стоило ему погрузиться в то, что не связа-
но с Оттолайн, как его ум стал «работать очень хорошо». У него
появились новые идеи для «аристотелевской» статьи, и он «об-
судил» их со Спинозой и Лейбницем, бюсты которых стояли
у него на каминной полке: «Я чувствую себя как дома среди ве-
ликих философов... Я веду с ними беседы, объясняю, как выпол-
няю их работу, и с трудом могу сопротивляться фантазии, что
они слышат и одобряют — это всего лишь иллюзия, но иногда
она становится такой сильной» 7.
Через несколько дней его статья «Об отношениях универса-
лий и конкретностей» 8 была закончена. Хотя Рассел не сомне-
вался, что она озадачит его аудиторию, он заявил, что дово -
лен ею. Это была одна из тех тем, о которых он более доступно
писал в «Проблемах философии», особенно в главе «Мир уни-
версалий», и его идея состояла в том, что в дополнение к миру
обычного, повседневного опыта — «конкретностей» — существу-
ет еще один мир, мир абстрактных идей или «универсалий»,
53/84
306
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
мир идей Платона, который он описал в выразительных, почти
поэтических терминах: «неизменен, неподвижен, точен, восхи-
тителен для математиков, логиков, создателей метафизических
систем и всех, кто любит совершенство больше жизни» 9. Мир
конкретностей содержит «все мысли и ощущения, все чувствен-
ные данные, все физические объекты» и, в отличие от мира уни-
версалий, он «подвижен, лишен определенности, не имеет чет-
ких границ».
В этой новой статье Рассел старался строже установить эти
основные метафизические категории и защитить существова-
ние обеих и от тех философов, кто настаивал на существовании
лишь конкретностей (например, Юма и Беркли), и тех, кто ут-
верждал, что существуют лишь универсалии (таких как, в неко-
торых толкованиях, Брэдли и Платон). Новый подход Рассела
к этой древней проблеме состоял в том, чтобы дать псевдофизи-
ческие, пространственно-временные определения соответству-
ющим категориям. Таким образом, конкретности, привычные
объекты опыта, не могут находиться в двух местах одновре-
менно. Универсалии, по его мнению, бывают двух видов: отно-
шения (например, «слева от»), которые никогда не находятся
в каком-либо месте в какое-либо время, и качества (например,
белизна), которые могут быть более чем в одном месте в одно
и то же время.
Какими бы достоинствами ни обладала эта теория — а Рас -
сел вскоре убедился, что она создает столько же проблем, сколь-
ко и решает, — она, конечно, была гениальной и как минимум
показывала, что Рассел все еще был способен на оригинальные
философские идеи. Конкретно в данный момент существовала
одна небольшая проблема: его теория не имела никакого оче-
видного отношения к работе Бергсона. Вернувшись в Кембридж
30 сентября, Рассел обнаружил от Бергсона письмо, в котором
говорилось, что он с нетерпением ждет встречи, хотя и не на-
деется, что они придут к согласию. «Думаю, я должен добавить
для него несколько абзацев», — писал Рассел Оттолайн:
Он считает, что сырые данные — это непрерывный поток, к ко -
торому точно не применимы никакие понятия. Я могу выразить
мнение, что непрерывный поток — это философская конструкция,
а вовсе не «сырье».
Прежде чем внести такое дополнение, Рассел вновь взялся
за работу Бергсона, и это занимало его мысли не только весь
месяц перед собранием Аристотелевского общества, но и мно-
гие месяцы после. Его страстное увлечение Бергсоном в значи-
тельной степени было продиктовано тем, что, сражаясь с ним,
54/84
307
Глава 8. жесТкие сухие рассуждения
он защищал интеллект, вступив в жесточайший, по его мне-
нию, бой против неразумия. Как он позднее выразился: «если
он [Бергсон] потерпит неудачу, осуждая интеллект, интеллект
победит, осуждая его, ибо между ними идет война не на жизнь,
а на смерть» 10.
Эта позиция плохо сочетается с тем, что Рассел все лето
стремился сохранить сущность религии, и она, по -видимому,
отражает растущее напряжение между его философским при-
званием и любовью к Оттолайн, которая в «войне не на жизнь,
а на смерть» между интеллектом и интуицией, скорее всего,
приняла бы сторону последней. Более того, когда Рассел прене-
брежительно описывал взгляды Бергсона, можно заподозрить,
что Оттолайн узнала во многих из них собственные взгляды:
Он — моя противоположность; он делает всеобщей конкретную
душу под именем élan vital и любит интуицию. Фу!
(2 октября)
Он считает интеллект злым бесом, который показывает нам все
в виде пространства и материи; а истину раскрывает деятель-
ность, особенно творчество.
(9 октября)
Одна из его глав заканчивается замечательным рассказом, где он
сравнивает человеческую жизнь с кавалерийской атакой — он опи-
сывает, как безумно несется весь человеческий род, преодолевая
все препятствия, «может быть, даже смерть»... Ему свойственно
избирать для своего идеала такое положение вещей, при кото -
ром разум спит... У него очень мощное воображение, и он постиг
мир насквозь в соответствии со своей схемой. Он достоин восхи-
щения тех, кто любит Жизнь, Действие и Движение. Он ненави-
дит Платона, потому что Идеи статичны, а он хочет, чтобы все
было динамично, как кавалерийская атака. Когда ему лучше, он
воспринимает жизнь по сути как творчество, где более или ме-
нее слепой импульс толкает к чему-то человека, который не зна-
ет заранее, что будет; а потом то, что создано, видится как то, что
было нужно.
(12 октября)
Для Рассела разговоры об интуиции, действии, движении и сле-
пых импульсах, возможно, звучали отвратительно «конечны-
ми», но для Оттолайн все это (особенно связанное с творче-
ством) отнюдь не противоречило ее религии, а было ее частью.
Возможно, она часто употребляла слово «вечный», когда гово-
рила о своей религии, но Рассел заблуждался, если думал, что
это имеет отношение к его пониманию «бесконечного». И Отто -
лайн все больше понимала — пусть даже этого не понимал Рас -
сел, — что ее ощущение вечности решительно не то, что лежало
55/84
308
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
в основе его «Религии созерцания» — неизменных статичных
платоновских форм, примером которых служила математика.
Ее представление было более живым, и вечность проявлялась
там именно в слепом импульсе творить.
В своем почти отчаянном желании верить, что их с Отто-
лайн мысли совпадают, Рассел часто намеренно закрывал гла-
за на доказательства того, что это не так. Работая над «Тюрьма-
ми», он дошел до утверждения: «часто мне трудно понять, чьи
мысли я выражаю — твои или мои, — они кажутся мне совершен-
но одинаковыми» 11. Но теперь, когда он был одержим не столь-
ко «ви`дением», сколько «твердым сухим рассуждением», ему
становилось все яснее, что это не так.
Как только Рассел понял, что вера Оттолайн все-таки не рав-
нозначна его «религии созерцания», он стал нападать на нее,
как будто вступил в еще одну «войну не на жизнь, а на смерть».
Первый залп в этом бою был произведен всего через несколько
дней после возвращения из Мариенбада:
Ты с твоим Богом и бессмертием избегаешь всего самого тяже-
лого, вечных расставаний, потерь, несправедливостей, которые
нельзя исправить. Меня поражает, как можно верить, что добрый
Бог создал такой ад12.
11 октября, на следующий день после начала семестра, он на-
писал Оттолайн, что, по его мнению, самое замечательное
в ней — это «ощущение бесконечности», которое она ему дарит.
«Ты думаешь, что это происходит из любви к Богу и было бы
невозможно без веры в него? — спросил он. — Интересно». Ко-
нечно, Оттолайн настаивала на этом, поэтому через несколько
дней он возобновил атаку в более категоричных формулиров-
ках и таким образом, что было ясно: в этом споре, как и в спо-
ре с Бергсоном, он защищал не только свое мнение, но и сам ра-
зум как таковой:
Меня очень- очень интересует, что именно ты пишешь о Боге.
Я думаю, что, как и большинство верующих, ты серьезно пере-
оцениваешь то, что дает тебе вера в Бога, — я знаю, я тоже был
таким, когда верил. Без него в мире столько же бесконечности.
Я понимаю, что ты совершенно непоколебима, потому что твоя
вера основана не на разуме, так что на нее невозможно напасть
при помощи разума. Если бы я смог тебе объяснить, что неверие
благороднее, у меня появилась бы надежда13.
В своей кампании против Бергсона Рассел получил возмож-
ность начать прямую и публичную атаку, когда в начале се-
местра Ч. К. Огден, студент, секретарь дискуссионной группы
56/84
309
Глава 8. жесТкие сухие рассуждения
под названием «Еретики», попросил его выступить с докладом.
Предложив прочитать доклад о Бергсоне, он тут же отказал-
ся от идеи добавить что-нибудь к своей «аристотелевской» ста-
тье и вместо этого принялся за развернутую критику Бергсона,
и этот доклад, прочитанный весной 1912 года, стал одним из его
самых знаменитых докладов.
Примерно через неделю Огден снова зашел к Расселу
по делу, связанному с «Еретиками», и вдруг, как писал Рассел
Оттолайн, «появился незнакомый немец, который почти не го-
ворил по-английски, но стеснялся говорить по -немецки. Он
представился как человек, который изучал инженерное дело
в Шарлоттенбурге, но во время обучения почувствовал влече-
ние к философии математики и теперь прибыл в Кембридж
с целью послушать мои лекции»14. Когда позже в тот же день
Рассел отправился читать лекцию, он был рад обнаружить, что
«мой немец на месте». На следующий день Рассел сообщил, что
«мой немецкий друг угрожает быть сущим наказанием, он хо-
дит за мной после моей лекции и спорит весь обед — упрямый
и строптивый, но, я думаю, неглупый» 15. В конце концов Рассел
обнаружил, что «немец» на самом деле был австрийцем, и его
звали Людвиг Витгенштейн. Со временем он окажет решающее
влияние на жизнь Рассела, но пока тот относился к нему лишь
с любопытством, насмешливо и слегка снисходительно, и назы-
вал не по имени, а только «мой немец», «мой немецкий инже-
нер» и даже иногда «мой свирепый немец».
В субботу 21 октября Оттолайн наконец вернулась в Лондон.
Ее не было пять недель. «Про любого другого человека, кого
я видел пять недель назад, я бы подумал, что мы виделись со-
всем недавно, — писал Рассел после короткой встречи с ней, —
но без тебя они казались вечностью». Покинув Мариенбад, От-
толайн с Филипом много путешествовали, побывали в Праге,
Милане, Павии и, наконец, в Лозанне, где она стала пациент-
кой доктора Комба, специалиста-невролога, которого ей реко-
мендовала Этель Сэндс. Многое произошло с ней и Расселом
за время их разлуки. «Сначала я очень стеснялся, — писал ей
Рассел, — мне казалось, что я должен снова понять, где ты»:
Кроме того, я думал, что тебе не понравится мое настроение
в Кембридже, мне не нравится это настроение — оно тяжелое и до-
вольно равнодушное к реальным вещам. Именно это заставляет
меня иногда бунтовать против чисто интеллектуальной работы.
Они смогли провести вместе несколько дней в Лондоне, пре-
жде чем Расселу пришлось вернуться в Кембридж на лекцию —
он читал по средам. Они вместе читали стихи, и, как писал
57/84
310
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Рассел по возвращении, «каждое мгновение было божествен-
но... О, как чудесно снова иметь тебя рядом, радоваться и чув-
ствовать себя по-настоящему живым!» 16
Чтобы проводить в Лондоне как можно больше време-
ни с Оттолайн, Рассел снял небольшую квартиру в Блумсбери,
в Рассел-Чемберс на Бери- стрит, напротив Британского музея,
всего в двух минутах ходьбы от Бедфорд-сквер. Оттолайн по-
могла ему ее обставить. «Мне нравилось украшать ее для него
и создавать уют, — вспоминала она, — и он был счастлив, что
у него есть эти комнаты с кое-какими старыми семейными ве-
щами, такими как портрет его матери и письменный стол его
деда. Я очень часто приходила к нему»17. Эти визиты она вспо-
минала почти с ужасом:
Сколько страстей таили в себе эти маленькие комнатки на Бери-
стрит — сильных, жгучих и очень трагичных! Берти требовал
так много, а все, что я могла ему дать, настолько не соответство-
вало его ожиданиям! Он стоял у окна, ожидая моего прихода,
и на лице его росло напряжение, он считал минуты, если я опаз-
дывала. Торопливо шагая по улице, я боялась поднять глаза и уви-
деть его лицо, прижатое к стеклу в поисках меня. А потом было
ужасно оставлять его в этих комнатах, неудовлетворенного и тра-
гически одинокого. Как я могла его удовлетворить? Сама мощь
его требований, казалось, сокрушала меня. В дневнике я нахожу
слова: «Бедный Берти! Иногда мне кажется, что с ним я в тюрь-
ме — его страсть такая собственническая и угнетающая. Когда
я прихожу домой, то прыгаю от радости и часто танцую в спаль-
не, раскидываю руки и пою „свободна, свободна“. Я была готова
танцевать под шарманку на улице».
Через неделю после возвращения Оттолайн Рассел приехал
в Лондон, чтобы присутствовать на обеде в честь Бергсона, ко-
торый организовал Герберт Уайлдон Карр. Бергсон, писал он
Люси Доннелли в тот вечер, «читает в Лондоне лекции, о кото-
рых пишут в ежедневных газетах — вся Англия почему-то сходит
по нему с ума» 18. Обед он назвал «забавным». По одну сторо-
ну от него сидел Бергсон, по другую — сэр Фрэнсис Янгхазбенд,
военный-путешественник, прославившийся своими приключе-
ниями в Тибете, который, по-видимому, интересовался фило-
софией. Как философ, писал Рассел, Бергсон «никогда не дума-
ет об основаниях, просто придумывает красивые сказки», но как
человек он вежлив и скромен. Джордж Бернард Шоу выступил
с остроумной речью, и «все поздравили друг друга с обретени-
ем свободы и с избавлением от бесплодных научных догм ше-
стидесятых годов» — все, кроме Рассела: «Я все еще верю в эти
догмы, поэтому мне было не по себе». Оттолайн он рассказал
58/84
311
Глава 8. жесТкие сухие рассуждения
примерно то же самое, но добавил интересное наблюдение о са-
мом Бергсоне: «Я не увидел ничего необычного, кроме того, что
еще заметнее, чем в его книгах: он очень мощный визуализатор,
но у него мало аудиального или тактильного воображения — вся
его философия подчинена зрительному восприятию» 19.
Через два дня Рассел выступил с президентской речью перед
Аристотелевским обществом, и Бергсон тоже пришел, чтобы
критиковать ее. К сожалению, в протоколе заседания не зафик-
сировано, что тот сказал, хотя из частной беседы, записанной
в Entretiens avec Bergson Жаком Шевалье, мы узнаем, что Бергсон
считал, что он полностью опроверг «совершенно материалисти-
ческое представление платоновских форм» 20 Рассела и что он
объяснял, что последующие нападки Рассела на него — это месть
за опровержение. Когда Рассел послал статью Ральфу Перри
в Гарвард, то написал ему:
Бергсон, присутствовавший при чтении моей статьи, очевидно,
счел ее устаревшей бессмыслицей. Он сказал, что она напомнила
ему о греках и что в современном мире конкретности можно при-
нять как должное, но согласиться с универсалиями можно лишь
если привести тщательное доказательство21.
Вернувшись в Кембридж, чтобы прочесть лекцию, Рассел был
не в настроении слушать Витгенштейна, про которого он те-
перь говорил «ужасный спорщик и чрезвычайно утомителен» 22
и даже обзывал «дураком»:
Он думает, что ничто эмпирическое не познаваемо — я попросил
его признать, что в комнате нет носорога, но он отказался 23.
После этого странного обмена репликами Рассел удалил-
ся в свою комнату, чтобы продолжить казавшуюся бесконеч-
ной работу по вычитке гранок Principia Mathematica, радуясь са-
мой скуке работы — по его словам, это было «намного приятнее,
чем читать Бергсона» 24. Вдобавок к огромной стопке корректур
пришли гранки «Проблем философии». «Мне кажется, читает-
ся хорошо», — написал он Оттолайн, а вот гранки Principia «вы-
зывают какое-то призрачное чувство. Я написал все это так дав-
но, что совсем все позабыл. Осмелюсь утверждать, что это самая
важная работа, которую я когда-либо делал, но об этом труд-
но судить» 25. Читая одновременно две эти работы, одна из ко-
торых была нечитабельной, а другая намеренно написана в по-
пулярном ключе, он задумался об их разительном отличии
и о своем будущем как философа и писателя:
59/84
312
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Весьма маловероятно, что я когда-нибудь буду снова заниматься
математикой. Я думаю, что такую работу точно с таким же успе-
хом может выполнять кто угодно. Я с удивлением обнаружил,
как много моей философии вошло в БР [«бульварный роман» —
так он называл «Проблемы философии»]... Это странно. Я не со-
мневаюсь, что философию следует преподавать, но у меня есть
серьезные сомнения, стоит ли она того, чтобы посвятить ей всю
свою жизнь 26.
«Я жажду подолгу беседовать с тобой о моей жизни и о том, как
лучше ее использовать» 27, — написал он Оттолайн на следующий
день. Он ощущал такую же общность с ней, как и всегда, «но это
зависит от ощущения, что я живу в основном так, как могу...
Думаю, что бы я ни делал, я не буду собой доволен... возможно-
сти бесконечны, а достижения конечны».
Сын Уайтхеда, Норт, в то время изучал экономику, и тем
не менее в разговоре с Расселом выразил желание заняться фи-
лософией, «но для его будущего это нежелательно»:
Я поделился с ним моими сомнениями по поводу ценности фи-
лософии; его очень удивило, что я так думаю. Полагаю, мне
когда-нибудь придется написать, что я о ней думаю; пока я не сде-
лаю этого, я не буду ясно представлять себе, что я думаю 28.
Какие бы сомнения относительно философии у Рассела ни воз-
никли, он не сомневался в своей ценности для «молодых лю-
дей» 29, которых учил: «Молодые люди кажутся мне такими
интересными и такими важными... Здесь я пытаюсь дать им
лучшее представление об интеллектуальной жизни, на какое
я только способен». Его цель как учителя, писал он Оттолайн,
«чтобы они знали, что меня в любой момент можно перебить».
Одним из молодых людей, кто в полной мере пользовался
этой политикой открытых дверей, был Витгенштейн, регуляр -
но приходивший в комнаты Рассела, чтобы поспорить о филосо-
фии. 7 ноября Рассел сообщил, что Витгенштейн «отказался при-
знать существование чего -либо, кроме заявленных пропозиций»,
и неделю спустя он с таким упорством отстаивал эту точку зре-
ния, что Расселу пришлось положить конец дискуссии, заявив,
что «это слишком большая тема». Витгенштейна, однако, было
не остановить. 16 ноября: «Мой свирепый немец (я понял, что
он австриец) пришел спорить со мной после лекции. У него бро -
ня от всех нападок. Говорить с ним — просто потеря времени».
Из этих намеков можно вывести кое-какое представление
о том, как развивались мысли Витгенштейна в ответ на мыс-
ли Рассела. В его точке зрения, что не существует ничего, кро-
ме заявленных пропозиций, например, можно усмотреть ответ
60/84
313
Глава 8. жесТкие сухие рассуждения
на «аристотелевскую» статью Рассела об универсалиях и кон-
кретностях, и даже если Витгенштейн не слышал ее в Лондо-
не 30 октября, он почти наверняка послушал ее в Кембридже,
когда Рассел выступил с ней в Клубе моральных наук 4 ноя-
бря. Перед каждым, кто настаивает на дискретной реальности
как конкретностей, так и универсалий, встает проблема объяс -
нить, как они вообще соединяются; как, например, какой-либо
конкретный объект, скажем снеговик, может быть белым (при-
частным всеобщей «белизне»). Рассел в ответе на этот вопрос
в «аристотелевской» статье обращается к «предельно простому
отношению» предикации, которое объединяет их как субъект
и предикат в факте, или «заявленной пропозиции» («снеговик —
белый», в которой снеговик — субъект, а белизна — предикат).
Проблема здесь состояла в том, что, по словам Рассела, от-
ношения сами являются универсалиями, поэтому возникает
вопрос, как эта универсалия, «отношение предикации», сама
связана с другими конкретностями и универсалиями, составля-
ющими факт. Похоже, что для того, чтобы свести их вместе,
нужно другое отношение. И тогда это другое отношение само
будет всеобщим, и так ad infinitum, до бесконечного членения.
Утверждение Витгенштейна о том, что всё существующее яв-
ляется заявленными пропозициями, предлагает выход из этой
неразберихи, устанавливая предел того, насколько можно про-
анализировать мир. Мир, полагает он, не распадается на кон-
кретности и универсалии, он распадается на факты, в которых
конкретности и универсалии уже связаны друг с другом. Поэто -
му вопрос о том, как они связаны, не встает. Или, как он позд-
нее выразился в «Логико-философском трактате»: «Мир — це-
локупность фактов, а не предметов» *.
Примерно за неделю до конца семестра Витгенштейн при-
шел в комнаты Рассела, чтобы попросить у него совета, следу-
ет ли ему продолжать заниматься философией или вернуться
к инженерным занятиям:
* Я склонен полагать, что существует связь между этой точкой зрения и более
ранним, очевидно странным отказом Витгенштейна признать, что мы можем
эмпирически знать, что носорога нет в комнате. Мир — в данном случае ком-
ната — состоит из фактов, из положительных фактов. После того, как мы пре-
доставили полное описание всего, что находится в комнате, нам не нужно
добавлять список возможно бесконечного количества вещей, которых нет
в комнате, чтобы убедиться, что мы ничего не пропустили. То, что в комна-
те нет носорога, таким образом, не является одним из фактов, составляю-
щих эту комнату, это вытекает из того, что в нашем полном списке его нет.
Таким образом, наше знание о том, что в комнате нет спрятанного носоро-
га, как и наше знание обо всех отрицательных фактах, не эмпирическое, оно
выведено путем умозаключения.
61/84
314
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
...он спросил меня сегодня, думаю ли я, что он полностью безна-
дежен в философии, и я сказал ему, что не знаю, но думаю, нет.
Я попросил его принести мне что -нибудь им написанное, что -
бы можно было судить. У него есть деньги, и он страстно увлечен
философией, но он чувствует, что ему не стоит посвящать этому
свою жизнь, если он недостаточно хорош. Я чувствую свою ответ-
ственность, поскольку я действительно не знаю, что думать о его
способностях 30.
Несколько дней спустя они с Витгенштейном впервые заго-
ворили о чем-то, кроме философии, и Рассел обнаружил, что
он «одарен литературно, очень музыкален, обладает хороши-
ми манерами (будучи австрийцем) и, я полагаю, действитель-
но умен...» 31 7 декабря они встретились, чтобы в последний раз
поспорить перед тем, как Витгенштейн вернется в Вену на Рож-
дество и напишет что-то, что раз и навсегда установит, полно-
стью ли он «безнадежен».
Через несколько дней после окончания семестра Рассел вос -
пользовался возможностью записать свои мысли о философии,
чтобы, как он объяснил Оттолайн, «прояснить свои идеи» 32.
Почти единственная польза философии, решил он, «состоит
в том, чтобы бороться с ошибками, вызванными наукой и рели-
гией», и то, что в ней важно, можно сначала вывести в общем;
«технические усовершенствования почти ничего не добавляют,
кроме споров и длинных слов», и он укрепился в этом мнении,
увидев, как много он может сказать в «Проблемах философии».
Подчеркивая ценность популярной философии, Рассел, ко-
нечно, руководствовался желанием писать о том, что могло за-
интересовать Оттолайн. Другая сторона медали заключалась
в том, что среди религиозных заблуждений, с которыми при-
звана была бороться философия, были и убеждения Оттолайн.
Во время рождественских каникул он так ожесточенно вел эту
борьбу, что это грозило положить конец их отношениям. Одер-
жимость, с которой он вновь и вновь возвращался к этой теме,
он объяснял в любопытном письме от 28 ноября. «Ты пробуж-
даешь во мне странные стремления, — писал он, — отчасти к ра-
дости веры, на которую я не должен надеяться, отчасти (что
связано) к большему единению с тобой — я имею в виду не во-
вне, хотя иногда я чувствую его неодолимо, но в душе — я хо-
тел бы, чтобы мы вместе возвысились над религией, не только
в чувствах, но и в вере»:
...в мечтах я бьюсь о твое внутреннее Святилище и вижу, что ни-
когда не смогу туда войти... ты знаешь силу моей любви и силу
62/84
315
Глава 8. жесТкие сухие рассуждения
моих чувств к религии — там, где они встречаются, все доволь -
но ужасно.
Пытаясь понять религиозную веру Оттолайн, Рассел, вероятно,
слишком много внимания уделял интеллектуальным аспектам,
рациональным основаниям ее веры (если они были), и недоста-
точно — той роли, которую вера играла в ее жизни. Оттолайн
выросла в религиозной атмосфере, которую никогда не виде-
ла необходимости оспаривать. Она была очень привязана к ма-
тери, леди Болсовер, очень набожной, и унаследованная Отто-
лайн христианская вера укрепилась, когда во время последней
болезни матери она нашла утешение и вдохновение в тракта-
те «О подражании Христу» Фомы Кемпийского. Однако ее на-
стоящим религиозным наставником была монахиня по имени
мать Джулиана, глава сестринства в Труро, с которой Оттолайн
познакомилась в двадцать один год, вскоре после смерти ма-
тери. Впечатление, которое произвела на нее мать Джулиана,
она описывает в мемуарах так, что видна вся сила первой люб-
ви, она говорит об «удивительных глазах» монахини, «доволь-
но бледных и непохожих ни на какие другие глаза, которые
я когда-либо видела»:
Она, видевшая всю боль и свет жизни, все еще видела свет и не по -
теряла любви и почитания. Она, казалось, излучала какую-то пре-
красную и любящую духовную силу. Она казалась мне похожей
на Святого Стефана, в ее лице был небесный свет, она внушала
мне прежде всего такое благоговение, что каждый раз, входя в ее
комнату, я невольно преклоняла перед ней колени... Она была аб-
солютно честна и кротка, полна юмора, смешлива и сочувствова-
ла в радости и в горе, почтительна прежде всего к жизни и даже
к самому низкому человеку. Я помню, что иногда видела ее, ког-
да входила в часовню — она, конечно, совершенно не подозревала,
что ее видят, — и выражение ее лица, в котором сочетались благо -
говение, преклонение и свет, до сих пор кажется мне свидетель-
ством святого духа. Если бы все остальные верования потерпели
неудачу, то отношение и лицо матери Джулианы оставались бы
для меня неопровержимым и убедительным свидетельством бес-
конечного присутствия в жизни 33.
Во время сентябрьского путешествия по европейским городам
Оттолайн узнала, что мать Джулиана умерла. Рассел настойчи-
во требовал сказать, почему она верит в Бога, а ей вместо этого
хотелось в своем горе объяснить ему, что значила для нее мать
Джулиана. Отчасти ее чувства, должно быть, передались и Рас -
селу, но лишь возбудили в нем еще большую ревность. «Я знаю,
что после смерти матери Джулианы некому дать тебе все, чего
63/84
316
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
ты ищешь в религии, — писал он ей. — Я жажду дать тебе боль-
ше — отчасти именно это желание делает меня таким грубым».
Мысль о том, что религиозная вера Оттолайн, олицетворя-
ла ли ее мать Джулиана или сам Бог, занимает в ее сердце жизнен-
но важное и драгоценное место, куда он никогда не сможет про-
никнуть, а тем более заполнить его, приводила Рассела в ярость.
27 декабря, после того как он провел Рождество с Уайтхедами,
а она — с семьей Филипа, его чувства взяли верх, когда они про-
вели вместе день в его квартире на Бери- стрит, и он еще ярост-
нее нападал на ее «внутреннее святилище». Почти сразу же, как
они встретились, он подверг ее жестокому и враждебному до-
просу. Признает ли она, что, основывая свою веру на чувствах,
а не на разуме, она повинна в интеллектуальной нечестности?
Согласится ли она с тем, что вера без доказательств недостой-
на его уважения? Оттолайн это казалось нападением на самое ее
существо, и жестокость этого нападения убедила ее, что она уже
потеряла уважение Рассела. Она вернулась в дом свекрови в Ок-
сфорде почти на грани самоубийства, ее вера в себя пострадала
гораздо больше, чем религиозная вера, которую, по сути, никак
не могли задеть нападки Рассела. На обратном пути в Оксфорд
она написала Расселу горькое, но непокорное письмо, объясняя
ему, как унизительно, когда с ней обращаются как с запутавшей-
ся, заблуждающейся фанатичкой, и как безнадежно, по ее мне-
нию, пытаться объяснить ему, что значит для нее вера. «Не знаю,
смогу ли я когда-нибудь передать тебе, что я чувствую, так же
как я не могла понять твою обожаемую математику»34, — написа-
ла она и затем зачеркнула это. К тому времени, как она добра-
лась до Оксфорда, ее настроение переменилось, и она думала
лишь о том, как ей будет грустно потерять его. Она немедлен-
но отправилась на почту и отправила ему телеграмму, в которой
было написано просто: «Благословляю тебя».
Вернувшись с Уайтхедами в их загородный дом в Локрид-
же, Рассел почувствовал угрызения совести и страх за то, что он
сделал, и написал Оттолайн, прося прощения: «Теперь я испы-
тываю ужас от жестокого поступка, от бессмысленного разруше-
ния и бессердечности»:
Я был слишком беспощаден, слишком жесток, слишком губите-
лен — это была почти жестокость аскета, — но, дорогая, все это уле-
тучилось — и ведь именно это мешает мне писать так, как я хочу, —
все это своего рода умственный аскетизм, а он так же плох, как
и любой другой 35.
Он изображал ее в Оксфорде «гордой, несчастной, больной»,
представлял себе, что она «совершенно одинока в этом мире,
64/84
317
Глава 8. жесТкие сухие рассуждения
чувствует себя бесполезной, жалкой помехой на земле, думая
о самоубийстве, тоскуя по покою, который может принести
только смерть», и эта картина «разрывает мое сердце — это ужас -
но». Размышляя об одиночестве Оттолайн, он писал (но нель-
зя отделаться от ощущения, что он имел в виду и собственное
одиночество), что ему вспомнилось его обращение в 1901 году,
«когда я впервые увидел, что по-настоящему ценны только лю-
бовь и нежность». Он преклонялся перед любовью, нежностью
и преданностью Оттолайн и ненавидел в себе «остервенелого
преследователя»:
Я хотел бы обрести то внутреннее равновесие, которым ты обла-
даешь. Но это не для меня. Пока я жив, я никогда не обрету его.
Тревожный, беспокойный, яростный внутри — я всегда буду же-
лать твоего Бога и хулить его. Я мог бы излить поток поклоне-
ния — тоска по религии иногда почти невыносима.
Однако, несмотря на все эти угрызения совести, Рассел до -
вольно обидно анализировал причины их разногласий. «Мне
трудно понять, как можно так искренне сопротивляться аргу-
ментам!» 36 — писал он ей, добавляя, что приходится «бороться
против многолетней привычки и всей направленности моей ра-
боты, чтобы понять, как ты приобретаешь свои убеждения... ты
не веришь, что можно достичь истины, рассуждая; а я верю. Вот
в чем корень проблемы».
Что касается его желания уязвить Оттолайн, то можно за-
подозрить, что он подобрался к истинному «корню проблемы»,
когда ниже в том же письме заметил: «Я значу для тебя не так
много, как хотел бы, и боль от осознания этого иногда сводит
меня с ума». Даже теперь, терзаясь угрызениями совести, он
не мог удержаться от мысли, что пусть ему и больно от мысли
о ее несчастье, он никогда не сможет подарить ей настоящий
внутренний покой, «какой дарила тебе мать Джулиана».
На следующий день, понимая, что «гораздо лучше искать то,
в чем мы сходимся, нежели выискивать разногласия» 37, Рассел
нашел компромисс в мысли, что «то, что ты называешь Богом,
очень похоже на то, что я называю бесконечностью», и утверж-
дал, что как только он это понял, оказалось, что их убеждения
не так уж и несовместимы. Это звучало безнадежно неубедитель-
но и не слишком утешительно, так как не затрагивало самого
важного, по мнению Оттолайн, вопроса. Ее гораздо меньше, чем
Рассела, волновало, совпадают ли их убеждения или хотя бы со-
вместимы ли они; сейчас она хотела от него лишь одного: что-
бы он не презирал ее, уважал духовно и интеллектуально и лю -
бил так же сильно, как прежде. Письмо за письмом в течение
65/84
318
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
следующих нескольких дней Расселу пришлось быстро во всех
отношениях пойти на попятную, пытаясь успокоить ее. «Ду-
маю, что мы вполне можем делиться интеллектуальными ве-
щами »38, — пообещал он, а в конце концов и вовсе заверил:
«Ты даже не представляешь, как серьезно ты мне помогаешь, ког-
да говоришь о своей религии. Для меня все это действительно
очень свято» 39.
Тем не менее существовали пределы тому, насколько он мог
отступить. «Между нашими убеждениями существует, конечно,
одно большое различие», — вынужден был признать он:
Я не думаю, что нам помогает какая-то духовная сила вне нас са-
мих... Поэтому я не могу молиться Богу или полагаться на него.
Ту силу, которая мне нужна, я должен получить от себя самого
или от тех, кем я восхищаюсь. И это кажется мне благороднее, се-
рьезнее, смелее, чем искать помощи извне; и кроме того, мне это
кажется правильнее 40.
Он настаивал на своем: «И я бы хотел, чтобы ты посчитала для
себя возможным когда-нибудь счесть это более правильным, чем
твое теперешнее мнение»; но пообещал никогда больше не со-
вершать прежней ошибки, обвиняя Оттолайн в нечестности.
В новом году, взволнованный этим ожесточенным спором
с Оттолайн, Рассел задумал написать то, что он назвал «духов-
ной автобиографией», целью которой было бы показать, что
поиски религиозной веры занимали центральное место в его
жизни, а их разрешением стало «видение», которое он пытал-
ся выразить в «Тюрьмах». Эта идея отчасти была навеяна по-
пыткой объяснить Оттолайн, что его скептицизм направлен
не на религию как таковую, а лишь на ту религию, которая тре-
бует приверженности необоснованным верованиям. «Все, что
сделала для тебя религия, — писал он Оттолайн, — может сде-
лать и та религия, в которую я верю» 41. Хотя ничего от той ду-
ховной автобиографии не сохранилось, кое-какие ее нотки,
конечно, проскальзывали в письмах, которые Рассел написал
в начале 1912 года:
Я думаю, что духовное — то, что создает религию, — это то великое,
что делает жизнь бесконечной, а не грошовой.
(1 января)
Мы знаем, что иногда в нашей жизни происходит что -то, что на-
столько неизмеримо лучше повседневных событий, что кажется,
будто оно было ниспослано нам из другого мира, а не дело рук
наших. Но в нас самих есть странные скрытые силы добра и зла —
безумие тоже приходит как бы извне, и кажется, что мы одержи-
66/84
319
Глава 8. жесТкие сухие рассуждения
мы. Религия, как мне кажется, должна учить нас запоминать эти
неизмеримо лучшие вещи и в обыденности задумываться о них...
До сих пор я видел величайшие вещи лишь в редкие моменты
страданий или экзальтации. Летом я жил, осознавая это, а ког-
да вернулся в Ипсден, все померкло из-за моей работы. Когда это
осознание во мне сильно, мне кажется, что моя философская ра-
бота не стоит моих забот; и поэтому, когда мне приходится ею за-
ниматься, это осознание пропадает. Вот почему я так ненавидел
возвращаться к работе — это было все равно что вернуться в тюрь-
му. Кажется, мое осознание показывает мне, что мы можем жить
глубже, возвышаясь над мелкими повседневными заботами и же-
ланиями, там, где красота — это откровение чего -то запредельно -
го, где можно любить всех людей...
И все же я познал и кое-что еще... где печаль — высшая исти-
на жизни, а все остальное — это забвение и заблуждение. Тогда
даже любовь кажется мне просто опиумом — она заставляет нас
на мгновение забыть, что мы дышим сквозь боль и что мысль —
это врата к отчаянию.
(3 января)
Многих недостатков «Тюрем», считал Рассел, можно избежать
в автобиографическом повествовании: он мог бы драматически
ярко показать те взгляды, с которыми больше не соглашался,
и настроения, которые он перерос: «И результат будет слож-
нее и многограннее, чем если излагать прямо... Тогда останется
больше места для юмора, иронии и развития событий; и мож-
но выражаться осторожнее и не так категорично»42. Прежде все-
го, автобиография позволила бы ему привнести страсть в изло-
жение: «Я верю, что страсть может быть бесконечной, если она
коренится в чем-то всеобщем — гнев Свифта, например, богопо-
добен, поскольку проистекает из осознания того, каким может
быть человечество... Хочется бурных страстей, глубоких и на-
стойчивых, которые иногда побеждает еще более глубокая ре-
лигия» 43.
Рассел вернулся в Кембридж в начале триместра на пике
своего интереса к этому проекту и, следовательно, был не в на-
строении уделять внимание технической философии. «Как
ни странно, — писал он Люси Доннелли 21 января, — меня теперь
тошнит от тонкостей и различий, которые составляют хоро -
шую философию; я хотел бы писать то, что представляет инте-
рес для людей, как плохие философы, только не становясь пло-
хим. Но возможно, самое интересное — это дурное». Обращаясь
к Оттолайн, он заявил: «В этом году у меня не будет никакой
технической работы, мне нужно больше свободы, которую при-
несли эти месяцы — это должно привести к чудесным вещам» 44.
Верный своему слову, в течение этого семестра он не занимался
67/84
320
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
никакой технической работой, сосредоточившись на духовной
автобиографии и на статье о Бергсоне для «Еретиков».
То, что духовная автобиография Рассела осталась незакон-
ченной, вероятно, в значительной степени связано с тем, что
в конце февраля Оттолайн уехала из Англии в Лозанну, чтобы
снова лечиться у доктора Комба от невралгии. Она вернулась
лишь в апреле, когда настроение Рассела уже совершенно пере-
менилось и не располагало к тому, чтобы выразить свое «осоз-
нание» в автобиографии или как-то иначе.
Еще до отъезда Оттолайн Рассел сообщил, что вдохновение
и уверенность в себе покинули его. 10 февраля он писал, что был
мрачен в то утро, потому что был «недоволен собой»:
Я всегда интуитивно чувствую, что должен заниматься либо
творческой работой, либо тем, что ей поможет, — и когда у меня
нет вдохновения, мне кажется, что жизнь ускользает, и я ниче-
го не достигаю... Я всегда чувствую, что стремлюсь к лучшему,
чего никогда не достигал... Летом я думал, что «Тюрьмы» вели-
колепны — теперь я вижу, что они хороши лишь в задумке, а не на
практике. Какое суровое разочарование... Можешь себе предста-
вить ту боль, когда стремишься раздвинуть границы и напряга-
ешься, чтобы достичь лучшего, и вдруг понимаешь, что вдохно -
вение покинуло тебя.
Он решил было, что вся его жизнь пошла по ложному пути.
Ему казалось, как он писал Оттолайн, что его «сковала» 45 тех-
ническая работа, которой он занимался в прошлом: «от меня ее
ожидают, и все больше и больше, и трудно освободиться». Он
был уверен, что когда пять его лет в Тринити подойдут к кон-
цу, его попросят остаться, «и бог знает, что мне тогда делать»:
Я думаю, что смелостью будет уйти, но это ведь будет и эгоистично,
и если ничего хорошего из этого не выйдет, я буду кусать локти 46.
Он писал, что думает об «ужасном расточительстве» из-за того,
что они с Оттолайн не женаты, и о том, что Филип и Оттолайн
поженились через несколько дней после того, как он понял,
что больше не любит Элис: «Это так странно». Из всего это -
го, по-видимому, вытекает, что если бы Оттолайн вышла замуж
не за Филипа, а за Рассела, то у него теперь, конечно, не было бы
недостатка во вдохновении и он решился бы порвать с Кем-
бриджем и технической философией. Как бы то ни было, хотя
он питал «меньше интереса к технической работе и к вещам
здесь... и только духовное имеет значение», и хотя он считал,
что написать духовную автобиографию важнее, чем заниматься
68/84
321
Глава 8. жесТкие сухие рассуждения
философией, «я бы побоялся заниматься только ею — вдохнове-
ние иссякает, а это фатально — пытаться продолжать без вдох-
новения» 47.
Он имел кое-какое представление о том, что не так с его
«духовным» письмом — «я всегда стремился извлечь суть и из-
ложить ее прямо и кратко; а здесь требуются другие вещи, что-
бы создавать атмосферу» 48, — но пока еще плохо представлял,
как исправиться. Он переключился от автобиографии к не та-
кой сложной задаче: адаптировать отрывки из «Тюрем» для ста-
тьи «Сущность религии» для Hibbert Journal. Он показал ее Гол-
ди Лоусу Дикинсону, но тот вовсе не пришел в такой восторг,
как надеялся Рассел. «В ней есть какое-то стоическое благород-
ство, — заметил Дикинсон. — И мне оно нравится, но сам я его
не разделяю... В глубине души я, конечно, не согласен с вашей
философией. Но мне кажется очень важным, чтобы те, кому она
подойдет, обрели вашу религию» 49.
Ответ не слишком обнадеживал, и Рассел на время оставил
духовные труды и обратился к задаче, которую давно откла-
дывал — закончить статью о Бергсоне, и тут его настигло «су-
хое интеллектуальное настроение... очень полезное для рабо -
ты» 50, которое еще более усилилось после того, как Оттолайн
уехала 27 февраля в Швейцарию: «Когда ты уезжаешь, свет гас -
нет в моей душе. Я становлюсь странно безжизненным и холод-
ным»51. Всего через несколько дней он закончил предваритель-
ную работу для статьи и готов был начать писать. Он обобщил
творческий путь Бергсона, спроецировав на него собствен-
ный интерес к противоречиям между мистическим видением
и жестким, сухим умом:
Думаю, его философия — это следствие какого -то мистического
озарения, которое я не совсем понимаю — я не смог понять его ха-
рактер. Мне кажется, много лет назад он, должно быть, влюбил-
ся и пришел к выводу, что интеллект никуда не годится: вероят-
но, с тех пор с ним больше ничего не произошло, но он все еще
оглядывается на единственный случай в своей жизни, и его мыш-
ление все еще во власти интуиции 52.
Почти все, что Рассел говорил о Бергсоне, казалось, было так
рассчитано на то, чтобы вызвать симпатию Оттолайн к нему,
что трудно поверить, будто он не осознавал ни этого, ни, соот-
ветственно, того, что он выставляет себя в очень неприятном
свете. 5 марта он написал Оттолайн, что считает свою работу
о Бергсоне упражнением в «моральной дисциплине», и доволь-
но неприятно пошутил: «Он описывает ос, которые отклады-
вают яйца в других насекомых, которых они жалят со знанием
69/84
322
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
дела, чтобы парализовать их; он говорит, что они делают это
с „симпатией“; именно так поступаю и я!» Статья была законче-
на 8 марта, за три дня до того, как доклад нужно было прочесть.
«Как легка критическая работа, — прокомментировал Рассел,
завершая ее, — стоит только пройти механическую процедуру,
и будет результат».
Встреча «Еретиков», на которой Рассел выступил с докла-
дом, стала знаменательным событием. «Кажется, сегодня вече-
ром придут все»53, — написал он в то утро, а на следующий день
сообщил, что его ждал «большой успех... аудитория была пере-
полнена, и им, кажется, понравилось... ни один не поднялся,
чтобы защитить Бергсона в конце, так что не было никакого об-
суждения. Мак-Таггарт произнес несколько любезностей, и мы
разошлись». Когда в 1950-х годах Алан Вуд приступил к пер -
вой биографии Рассела, он включил в нее следующее описание
«знаменитой лекции Рассела о Бергсоне», которое, поскольку
Вуда там быть не могло, конечно, основывалось на рассказе са-
мого Рассела:
Мистическая философия эволюции Бергсона в то время пользова-
лась огромной популярностью, которую Рассел намеревался разру-
шить; слушатели жадно ловили каждое его слово, и всем казалось,
что происходит какое-то великое событие... чтобы насладиться ею
[лекцией], читатель должен вообразить, что она произнесена су-
хим, точным и ироничным голосом Рассела и перемежается сме-
хом и аплодисментами, которыми слушатели приветствовали его
саркастические замечания. Это было довольно важное событие
в жизни Рассела, которое помогло вновь заявить о нем как об од-
ной из ведущих фигур в Кембридже; и особенно потому, что это
был его первый большой успех в качестве публичного оратора54.
К тому времени Бергсон стал почти знаковой фигурой для Рас -
села, отстаивая именно ту философию и то отношение к фило-
софии, с которыми он боролся. «Работа о Бергсоне навеяла мне
несколько идей о философии вообще»55, — писал он Оттолайн.
Закончив статью, он отправился в сумерках на прогулку с Ги-
чем, одним из своих студентов:
Я заговорил о том, как следует изучать философию — люди в науке
должны стремиться собирать больше странных фактов, не боять-
ся тратить время на вопросы, не достойные сами по себе, но важ-
ные для их результатов, как делает естествоиспытатель со своими
пробирками; нужно неустанно контролировать любовь к системе,
поскольку новые факты — враги систем, несмотря на то, что си-
стему должен иметь каждый философ; жизненно важно избегать
эмоций, назиданий и желания выражаться литературно... Терпе-
ние и научный дух помогут открыть много нового56.
70/84
323
Глава 8. жесТкие сухие рассуждения
На следующий день Рассел описал Оттолайн чаепитие, на ко-
торое Огден пригласил «пожилого джентльмена по имени
Уолстенхолм с пышной белой бородой — философа-любителя,
очень милого старика, по-моему», который «все говорил и го-
ворил о том, что философия может и чего не может, не очень
разумно, но очень мило»:
Ты бы посмеялась над разговором с Уолстенхолмом. Он сказал,
что философия не должна отрываться от жизни, и я, конечно,
обрушился на такую жизнь и на ничтожность взглядов, которые
всегда привязаны к человеку — первоклассная лавина. Он мягко
намекнул, что не стоит думать, будто в мире нет ничего, кроме ло -
гики, — но я и слышать не хотел. Вскоре я понял, что это абсурд,
и остановился.
Но я просто не выношу, когда взгляд ограничивается лишь
земным. Я думаю, что жизнь мала, если у нее нет окон в другие
миры. Я ощущаю это страстно, интуитивно, всем своим суще-
ством. Вот что стало с моим желанием поклонения. Но я отчаял-
ся объяснять людям, что я имею в виду. Я люблю математику глав-
ным образом потому, что она нечеловеческая и не имеет ничего
общего с этой планетой или со всем акцидентным миром — пото -
му что, подобно Богу Спинозы, она не будет любить нас в ответ.
Жаль, что у меня не получается сказать все это так, чтобы звуча-
ло убедительно57.
В Лозанне Оттолайн, радуясь тому, что в кои-то веки осталась
одна, тоже размышляла о связи между философией и жизнью,
и было видно, что она решительно настроена не поддаваться
запугиванию и не соглашаться с точкой зрения Рассела на этот
счет. «Я так рада, о, так рада уехать одна, — писала она в дневни-
ке, — чтобы у меня было время подумать и почитать, собраться
с мыслями, дать отдых своим чувствам и нервам, и уйти, и отой-
ти в сторону, и взглянуть на прошедший год»58. Она взяла с со-
бой расселовский подарок — сокращенную версию «Этики» Спи-
нозы, которая вместе со статьей Рассела «Сущность религии»
помогла ей прояснить различия между их с Расселом взглядами.
Акцент Спинозы на «абстрактной интеллектуальной жиз-
ни»59, как она теперь могла признаться, отталкивал ее, пото -
му что «думаю, я лично познаю и воспринимаю чувствами —
по внешнему виду, чувствами, которые не чисто интеллекту-
альны, а имеют человеческое и творческое качество». И статья
Рассела о сущности религии не удовлетворила ее, поскольку
«в ней нет повседневной жизни людей, которую в конце концов
нельзя поставить вне религии». На самом деле теперь, ког-
да у нее была, по выражению Вирджинии Вулф, «своя комна-
та», где она могла сформулировать свое мнение — оно оказалось
71/84
324
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
полной противоположностью мнению Рассела: там, где Рас-
сел искал философию, чтобы обеспечить перспективу, далекую
от простой человеческой жизни, она желала вернуть филосо-
фию на землю и поместить ее в обычную жизнь обычных людей:
Почему все они разрабатывают философии и религии вне реаль-
ной жизни, в которой мы живем? Почему бы не соединить их
с нашей земной жизнью? Жизнь, жизнь — вот ради чего мы здесь,
надо прожить ее хорошо, а не уходить в комнату и размышлять
обо всем этом.
Сидя на террасе, размышляя о философии и письмах Рассела,
она наблюдала за обычными людьми, которые занимались свои-
ми делами — читали газеты, обедали, молодой человек нес ребен-
ка, пока его жена рядом толкала коляску с малышом — и ее «ох-
ватило негодование на интеллектуалов, которые разрабатывают
отстраненные теории о жизни и религии и, кажется, игнориру-
ют повседневную жизнь и потребности таких людей, нуждаю-
щихся, конечно, в религии или философии, которые могли бы
проникнуть в их обычную жизнь и соединиться с нею» 60.
Что-то она попыталась донести до Рассела, но его ответы,
впрочем, ничем не указывают, что он понимает, насколько она
не принимает его точку зрения; он отнесся к этому как к бо -
лее или менее незначительному недопониманию его и Спино-
зы. «Я рад, что тебе так нравится Спиноза», — писал он 10 марта,
объясняя: «Думаю, когда он говорит об „интеллекте“, он име-
ет в виду не то, что обычно подразумевается. Я не совсем по -
нимаю, что он имеет в виду, но суть в том, чтобы быть уни-
версальным, а не конкретным...» В письме на следующий день
говорится: «То, что ты пишешь о страсти и философии, вовсе
не вздор — просто ужасно трудно их внести... Суть не в том, бо-
лее или менее человек страстен, а в том, более или менее его
страсти гармоничны. Не думаю, что ты можешь причинить
сильную боль — я же мог бы и сделал это».
«Что касается жизни и философии, — писал Рассел не-
сколько дней спустя, — то я думаю, что я согласен даже в мело-
чах» 61. Но затем, изложив свое отношение к жизни, он предста-
вил взгляд, совершенно противоположный взгляду Оттолайн.
«Отчужденность — это очень плохо, — начал он. — Что бы я ни го-
ворил, я не имею в виду отчужденность». Что он имеет в виду,
лучше всего поможет проиллюстрировать предположение, что
с ним случилось ужасное несчастье. Как его можно вынести?
До тех пор, пока не выйдешь за пределы жизни... вся боль мира
предстанет перед тобой, и все будет казаться бесполезным. Нет
72/84
325
Глава 8. жесТкие сухие рассуждения
ничего, что удерживало бы тебя от самоубийства. Как бы ты
ни отдалился от своего горя, человеческая жизнь вообще, если
смотреть на нее целиком, ужасна и, кажется, лучше бы мы вымер -
ли... Жизнь становится великой благодаря какой-то стоической
силе возвыситься над нею.
«Я знаю, что ты полностью согласна со всем этим, — продол-
жал он с необычайной и лишенной оснований уверенностью, —
на самом деле нет ни тени разницы».
Оттолайн осталась невозмутима. В Лозанне она, как в конце кон-
цов понял Рассел, интеллектуально и духовно отдалилась от него.
В то время она вела оживленную и откровенную переписку с Лит-
тоном Стрейчи и получала гораздо больше удовольствия от его
забавных писем со сплетнями — описаний мук его любви к Генри
Лэмбу, его гордости от того, как приняли его книгу Landmarks in
French Literature, и его откровенно эгоистического ощущения ду-
ховных достижений *, — чем от довольно сухого и грубого отста-
ивания Расселом «интеллекта». «Ах, — восклицала она в письме
Стрейчи, написанном под конец ее пребывания здесь, — если бы
вы только знали, какое счастье приносят ваши письма!»62
Тем временем Рассел нашел в Витгенштейне человека, к которо-
му испытывал «самую замечательную интеллектуальную симпа-
тию» 63. У них обоих, по его словам, «та же страсть и азарт, то же
чувство, что надо или понять, или умереть, внезапные шутки,
которые сбивают страшное напряжение мысли». Их дружба, ко -
торая быстро окрепла в течение весеннего триместра, особенно
когда уехала Оттолайн, зародилась в начале триместра, когда
Витгенштейн показал Расселу то, что он написал во время рож-
дественских каникул. Рассел заявил: «Очень хорошо, гораздо
лучше, чем у моих учеников-англичан. Я точно поддержу его.
Возможно, его ждут великие дела. С другой стороны, я думаю,
что он, скорее всего, устанет от философии» 64.
В течение следующих двух месяцев интерес Витгенштей-
на к философии был столь же неослабевающим, сколь и глубо-
ким. В то время как Рассел работал над духовной автобиогра-
фией и статьей о Бергсоне и размышлял, не следует ли вообще
отказаться от технической работы, Витгенштейн провел этот
* Стрейчи в это время разрабатывал то, что считал своим новым вероучени-
ем, — он описал его в статье для «Апостолов» в мае. В каждом своем дей-
ствии, заявил он, он руководствовался честолюбием, но не вульгарным,
а скорее духовным: «Я хочу достичь истинного совершенства, развития бла-
городных качеств и полного их выражения — блеска духовного успеха. Дей-
ствительно, это эгоистическое понимание жизни, но я не вижу никакого вре-
да в таком эгоизме».
73/84
326
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
триместр, сражаясь с самыми запутанными вопросами фило -
софской логики, пытаясь найти решение фундаментальной не-
решенной проблемы, которая находилась, как невскрывшийся
нарыв, в центре всей технической работы Рассела, обманчи-
во простого вопроса: «Что такое логика?» Студент, столь по-
глощенный этим вопросом и страстно стремящийся найти
какое-то решение, мог обойтись без таких мелочей, как базовое
образование в философии и логике.
Рассел быстро понял, что Витгенштейн знал лишь «малую
толику того, что ему следовало бы знать» 65, но он также быстро
понял, что это не имеет особого значения. Рассел всегда считал,
что классическое образование, которое получают большинство
философов, скорее помеха, чем подспорье в понимании фило-
софских вопросов, и его нисколько не смущало, что Витген-
штейн не знает греческого, что он не читал ни слова из Аристо-
теля и даже что он практически ничего не знает о британской
эмпирической традиции. Рассел, однако, считал, что Витген-
штейн должен получить какое-то представление о логике, если
он собирается преуспеть в создании философской основы для
нее, и поэтому организовал для него «обучение» этому пред-
мету у выдающегося логика У. Э. Джонсона. Однако после не-
скольких встреч Джонсон отказался его учить, поскольку тот
слишком много спорил, а Рассел, деликатно намекнув Витген-
штейну, что он «ужасно настойчив, едва даст кому-то вставить
слово и в целом выглядит занудой» 66, имел мудрость позво -
лить ему идти собственным неумолимым путем, но так чтобы
тот не мешал учить других. Впоследствии Рассел в философ-
ском развитии Витгенштейна играл роль слушателя его идей.
Несколько раз за последние несколько недель триместра Рас-
сел упоминает, что Витгенштейн пришел с оригинальной иде-
ей по логике (к сожалению, не уточняя, что это были за идеи).
«Витгенштейн нравится мне все больше и больше», — писал
Рассел 8 марта. — У него очень сильная теоретическая страсть —
это редкая страсть, и редкое счастье — ее обнаружить». Витген-
штейн, по его мнению, был совершенно искренен и совершенно
лишен «ложной вежливости, которая мешает истине; он позво-
ляет проявиться своим чувствам и привязанностям, и это со-
гревает сердце». В Витгенштейне интерес к технической фило-
софии, казалось, сочетался с очень страстной натурой — а для
Рассела это имело огромное значение. Характер Витгенштейна,
писал он Оттолайн, «это характер, как у художника, интуитив-
ный и капризный. Он говорит, что каждое утро начинает ра-
боту с надеждой и каждый вечер заканчивает ее с отчаянием —
он так же гневается, когда не понимает чего-то, как и я» 67.
74/84
327
Глава 8. жесТкие сухие рассуждения
Это была мечта Рассела: интуитивный и капризный ху-
дожник, с которым он мог, как с Витгенштейном, «на равных
страстно обсуждать самые трудные вопросы математической
философии» 68. Уверенность в том, что такое сочетание воз-
можно, оживила в Расселе страсть, которую он сам испытывал
в первые дни своего увлечения математической логикой. 12 мар-
та был опубликован второй том Principia Mathematica. «Это было
неважное событие»69, — писал он Оттолайн; возможно, даже пе-
чальное. «Странно, сколько страсти уходит на то, чтобы что-то
сделать, и как холодна она, когда все готово. Множество страда-
ний различных людей кристаллизуется в этой книге, и я сделал
почти все, чтобы довести ее до конца, и теперь она представля-
ет лишь минутный интерес».
Когда Рассел позже в тот же день увидел Витгенштейна,
он дал ему второй том и через несколько дней сообщил, что
тот «говорил с большим чувством о красоте большой книги,
и сказал, что она напоминает ему музыку. Так и я ее ощущаю,
но мало кто еще» 70. То, что стало «холодным», теперь, кажется,
оживало, возрожденное к жизни интересом, который проявил
к нему Витгенштейн.
К тому времени, когда Витгенштейн уехал в Вену на пас-
хальные каникулы, Рассел смотрел на него не только как на ис -
ключительно способного студента, но и, как он признался От-
толайн, как на человека, обладающего гением:
В разговор с ним я вложил всю свою силу и лишь сравнялся с ним.
Любого другого своего ученика я бы раздавил в лепешку, если бы
сделал это. Он предложил несколько новых идей, которые кажут-
ся мне ценными. Он идеальный ученик — он восхищает неисто -
вым и при этом интеллигентным инакомыслием... Наше расста-
вание было очень нежным с обеих сторон. Он сказал, что самые
счастливые часы его жизни прошли в моей комнате. Он не льстец,
а человек прозрачной и абсолютной искренности.
...Когда он уехал, то странно взволновал меня. Я люблю
его и чувствую, что он решит проблемы, для которых я слиш-
ком стар, — все виды проблем, которые подняты в моей работе,
но требуют свежего ума и энергии юности *. Он — тот молодой
человек, на которого можно надеяться. Но, как это обычно бы-
вает с такими людьми, он неуравновешен и может рассыпаться
в прах. Его мощь и жизнь — такое удовольствие после бледно -
го кембриджского типа. Его отношение оправдывает все, на что
я надеялся в своей работе. Он снова приедет в следующем три-
местре71.
* Расселу, как несложно забыть, еще не исполнилось и сорока (хотя в мае ему
должно было исполниться сорок).
75/84
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
В этих ранних восторженных замечаниях о Витгенштейне мож-
но увидеть семена непонимания, которое удивительно похоже —
так, что можно даже провести параллель, — на неверное пони-
мание Расселом религиозной веры Оттолайн. Рассел все больше
склонялся к тому, чтобы смотреть на Оттолайн и Витгенштей-
на как на олицетворение двух враждующих сторон его лично-
сти: мистического визионера, с одной стороны, и интеллекту-
ально строгого математического логика — с другой. Но точно
так же, как он обычно преувеличивал сходство между верой От-
толайн и собственным «ви`дением», он преувеличивал сходство
«теоретической страсти» Витгенштейна со своей.
Витгенштейн признался Расселу, что ему не нравятся как
«Поклонение свободного человека», так и последняя глава (взя-
тая из «Тюрем») «Проблем философии», но ему нравится окон-
чание статьи о Бергсоне: пусть в ней и выражены сходные чув-
ства, за ней стоит «что-то твердое» 72. Эти суждения, конечно,
позволяли Расселу относиться к Витгенштейну как к ярому
противнику более религиозной стороны его натуры и защитни-
ку «жесткого сухого рассуждения». Но в преобладавшей в созна-
нии Рассела дихотомии между строгой логикой и визионерской
религией было слишком мало альтернатив, чтобы принять точ-
ку зрения Витгенштейна, которая не касалась ни одной из сто-
рон дилеммы.
Кое-какое представление о фундаментальных взглядах Вит-
генштейна можно почерпнуть из его объяснений Расселу, по-
чему ему так не понравились «Проблемы философии», особен-
но последняя глава. По словам Рассела, он считал, что «люди,
которым нравится философия, будут ею заниматься, а осталь-
ные не будут, вот и все» 73. «Его сильнейшее влечение, — добавил
Рассел, — это философия». Настаивая на том, что философию
следует рассматривать как «порыв», который имеет ценность
не больше, чем любой другой, Витгенштейн в корне отвер-
гал концепцию субъекта, которая служила мотивацией Рассе-
ла: идею о том, что философия становится ценной, когда дает
нам проблеск вечного, неизменного мира за пределами поры-
вов, страстей и обычной жизни. В этом смысле в великой вой-
не между конечным и бесконечным, динамическим и статиче-
ским, человеческим и трансцендентным, частным и всеобщим
Витгенштейн, как Бергсон и Оттолайн, находился на проти-
воположной Расселу стороне. Витгенштейн отстаивал — как
мог бы понять Рассел, когда много раз восхищенно говорил
о его «страсти», — концепцию «жесткого рассуждения», которое
было каким угодно, но только не «сухим».
76/84
329
Глава 9
Недоумения
К
БОЛЬШОМУ разочарованию Рассела, 19 марта 1912 го-
да, в годовщину судьбоносного первого вечера с Отто-
лайн, она все еще была в Лозанне. Еще больше огорча-
ло то, что она, казалось, и не торопилась возвращаться.
Когда 15 марта триместр закончился, Рассел был в замешатель-
стве, не зная, когда вернется Оттолайн. «Я не буду рассчитывать
на тебя до пятницы [то есть до 22 марта], — писал он, — но я буду
надеяться» 1. Тем временем он беспокойно ходил по гостям, в по -
недельник остановился у Люси Филлимор, а на следующей ве-
чер поужинал с Уайтхедами. Когда стало ясно, что Оттолайн
все-таки не вернется к концу недели, он отправился на несколь-
ко дней в Дорсет, чтобы развеять свое нетерпение прогулками
по побережью, а также отметить годовщину, посетив Лалуорт,
где они с Оттолайн провели самые счастливые дни.
На поезде приехав в Вул, расположенный в шести милях
от Лалуорта, Рассел решил провести там ночь. Не теряя надеж-
ды узнать, когда вернется Оттолайн, он телеграфировал своей
домработнице на Бери- стрит и дал ей адрес гостиницы, что-
бы она переслала все письма, которые могли прийти из Лозан-
ны. С тех пор каждый день, куда бы он ни отправился, он ис -
правно сообщал домработнице свой последний адрес. Проведя
ночь в Вуле, с карманными томиками Шекспира, Блейка и Кит-
са в чемодане он отправился в Лалуорт. «Я не видел ничего
прекраснее западного моря, каким оно было, когда я приехал
сюда, — писал он Оттолайн. — Ливень шел стеной, лишь на го-
ризонте виделось просветление, так что вдалеке море было бе-
лым, как туман» 2. Из Лалуорта он пешком отправился в Уэй-
мут, пройдя трудные двадцать миль по холмам. Погода была
кошмарная, но бодрила: «Несколько раз налетал ливень и град,
и всю дорогу приходилось бороться с ураганом... Мне нравится
сражаться со стихиями, и мне стало намного лучше» 3.
77/84
330
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
«Так здорово быть одному сейчас, — писал Рассел Отто -
лайн. — Обычно, когда я был один, все призраки выходили
и бормотали без умолку. Теперь я думаю о тебе и о своих ра-
бочих планах, и призраков нет» 4. Он слишком поторопился.
В Уэймуте он наконец получил письмо от Оттолайн, написан-
ное 19 марта, в день их годовщины. Она писала, что из Лозан-
ны поедет все-таки не прямо домой: прежде чем вернуться в Ан-
глию, она решила провести несколько дней в Париже, где ей
пошьют новое платье и, возможно, она встретится с Литтоном
Стрейчи и Генри Лэмбом. Но пусть Рассел даже не думает ехать
к ней в Париж. В соседней комнате горничная, и не будет воз-
можностей для интимных или романтических встреч.
Письмо заставило Рассела запоздало осознать, что Отто -
лайн вовсе не жаждет снова увидеть его, а скорее наслаждается
свободой разлуки с ним, и оно повергло его в дикое, почти бе-
зумное состояние тоски. «С тех пор как ты написала мне пись-
мо в годовщину нашей встречи, — писал он ей позже, — я мечтал
о смерти... Именно твое постепенное и неумолимое отступле-
ние — подобно отливу — вновь и вновь приводит меня на край
страдания»5.
В день, когда он получил письмо, он попытался успоко -
иться, отыскав отдаленное, укромное местечко на самом краю
Портланд-Билла, полуострова южнее Уэймута, где не было «ни-
чего, кроме скал, дикого моря и странных меланхоличных мор-
ских птиц» 6. Здесь, глядя на море, он пытался прийти к тому
беспристрастному созерцанию, в котором боль и борьба чело -
веческого бытия, жизни не имели никакого значения. Пока он
сидел там, защищенный от дождя окружавшими его скалами,
он писал Оттолайн, делая все возможное, чтобы письмо звуча-
ло возвышенно, а не обиженно. «Как трудно получить то, что
тебе дорого», — писал он:
Я люблю все нечеловеческое. Думаю, я поклоняюсь бесстрастной
силе, она кажется такой отдаленной и чудесной. Я верю, что вся
моя религия исходит из глубокого убеждения в том, что я — жал-
кий грешник, как и большая часть представителей рода челове-
ческого.
Страстное отвращение вовсе не похвально, но оно пропиты-
вает меня насквозь.
«Это место говорит с моей душой, — писал он ей, — оно дарует
мне ощущение жизни, но не жизни человека или разумного су-
щества, а той, что должна быть сильной, потому что не имеет
чувств»:
78/84
331
Глава 9. недоумения
Из-за того, что внутри меня идет бесконечная борьба, мне нравит-
ся то, что не требует внутренней борьбы: вот почему я люблю не-
обходимость и законы движения и вообще проявления неживой
материи. Не могу представить себе Бога, лишенного противоре-
чий; мой Бог, как тот, что в Книге Бытия, раскаялся бы и ниспос -
лал потоп. Поэтому я предпочитаю не иметь Бога. Жизнь пред-
ставляется мне по сути страстью, конфликтом, гневом; мгновения
покоя кратки и быстро исчезают. Спокойным Богом должен быть,
как у Спинозы, просто естественный ход вещей. Все это автобио -
графия, а не философия.
Характерно, что письмо выражает не отчаяние и гнев, а жела-
ние не поддаваться таким разрушительным и бурным чувствам,
стремление быть похожим на море и скалы — «сильным, ибо
не имеет чувств». В значительной мере глубину чувств Рассела
часто можно оценить по его холодности. Сильные чувства пу-
гали его, заставляя отстраняться от них. Если бы он смог воз-
выситься над своим желанием быть счастливым, писал он поз-
же в тот же день, он мог бы жить свободнее, «но сейчас я всегда
должен держать себя в руках»:
Мне кажется, иногда ты думаешь, что я боюсь лишь мелких пре-
грешений, но это не так, я боюсь больших насильственных пре-
ступлений — убийств, самоубийств и тому подобного. Я не знаю,
как бороться с этим насилием во мне.
Он справлялся с ним, контролируя его разумом. «Сомневаюсь,
что даже ты знаешь, насколько я близок к безумию, — писал он
Оттолайн. — Лишь разум удерживает меня в здравом уме; воз-
можно, это заставляет меня переоценивать разум по сравнению
с чувствами» 7. Чтобы доказать это, он привел довольно тревож-
ный пример:
Помню, когда я захотел совершить убийство, все началось с вне-
запно возникшей перед глазами картины (обычно я их почти
не вижу), как именно это сделать: довольно ярко мне представ-
лялось само деяние. Это осталось со мной навеки, всегда пресле-
дует меня; я читал об убийствах и думал о них, и всегда передо
мной стояла эта картина. Только хорошо подумав, я удерживал-
ся в то время — порыв не поддавался морали, но поддавался мыс -
ли, что это безумие 8.
Это леденящее душу воспоминание тем тревожнее, что описы-
ваемый случай — не единичный пример: вспомним, как Рассел
рассказывает в первом томе «Автобиографии», что хотел убить
своего лучшего друга Эдварда Фицджеральда («в приступе яро-
сти я схватил его за горло и начал душить»), а позднее — о его
79/84
332
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
реакции на Пола Гилларда («пьяный гомосексуал-шпион... он
казался таким зловещим и отталкивающим, что мне хотелось
его убить» 9), и о своей третьей жене Патриции («Питер») Спенс,
которая проснулась однажды ночью от того, что Рассел душил
ее подушкой, — начинаешь подозревать, что у него были веские
причины бояться своих самых сильных чувств. Становится ясно
и то, почему герои Достоевского произвели на него большее
впечатление, чем ему хотелось бы, и почему в особенности Ро-
гожин обитал в его сознании. В «Идиоте» Рогожин, охвачен-
ный ревностью и «лихорадкой», убивает Настасью Филиппов-
ну, женщину, которую любит, в тот день, когда она собиралась
выйти замуж за его соперника, князя Мышкина. «Из всех персо-
нажей, о которых я когда-либо читал в художественной литера-
туре, — писал Рассел Оттолайн в одном из своих писем из Дор-
сета, — никто не был мне так близок, как Рогожин» 10. В другом
письме он писал ей: «Та твоя сторона, которая любит Достоев-
ского, очень полезна для меня — большинство людей презира-
ли бы мое внутреннее смятение» 11.
В последние несколько дней короткого отпуска в Дорсете
Рассел не мог избавиться от этого смятения и спешил из горо-
да в город, как одержимый. Из Уэймута он прошел двадцать
миль под дождем на восток до Уэрема: «Но меня обуяло безу-
мие, и я не получал никакого удовольствия. Примерно на 18-й
миле я стал смеяться над собой и пришел в себя» 12. На следую-
щий день он проснулся, чувствуя себя «бесстрастным и жест-
ким» 13 и был «готов продемонстрировать идиотизм всех и вся,
но в остальном вполне вменяем», и прошел «быстрее и дальше,
чем вчера», в этот раз 22 мили до Крайстчёрча:
Мне удалось слегка изгнать моих бесов спешкой, и их совершен-
но вытеснила (на время) красота здешнего аббатства... Так что
теперь я совсем присмирел, но не собираюсь снова восхвалять
Желание, потому что на самом деле не знаешь, о чем говоришь,
иначе ты бы знала, что это воплощение дьявола, жестокий бес, ко -
торый опрокинет империи и приведет народы к гибели, если тем
самым можно будет достичь его целей. Из-за этого я хочу унич-
тожить все, что у меня есть, потому что я хочу большего. И это
почти жестоко.
Тем временем 24 марта Оттолайн приехала в Париж и обнару-
жила там целую кипу этих сбивающих с толку взбалмошных пи-
сем. Она отнеслась к ним легкомысленно: «Думаю, зубная боль
заставила вас так писать» 14, — и неубедительно убеждала: «Конеч-
но, я очень хочу вернуться». Она рассказала Расселу о собствен-
ных страданиях в Лозанне от рук доктора Комба, применявше-
80/84
333
Глава 9. недоумения
го довольно изуверские методы лечения нервных расстройств.
Доктор Комб, по-видимому, был убежден, что устойчивая пси-
хика достигается путем лишения носа слизистой оболочки. По-
этому он сначала отрезал кусочки кости от носа Оттолайн, а за-
тем вставил в ноздри электроды, чтобы прижечь плоть изнутри.
В результате у нее непрерывно текло из носа, она весь день стра-
дала от боли, ощущая только запах горелой плоти. Однако, как
ни странно, это испытание совершенно не повлияло на ее веру
в доктора Комба, и через несколько месяцев она намеревалась
вернуться в Лозанну, чтобы пройти еще один курс лечения,
на этот раз печени (печень доктор Комб лечил так же новатор -
ски: он назначал тридцатидневный курс молока с добавлени-
ем радия).
Словно забыв, что в мире существуют не только душевные
муки, но и физическая боль, Рассел, казалось, почти обрадовал-
ся напоминанию об этом факте и отреагировал на душеразди-
рающий рассказ Оттолайн почти с наслаждением, поскольку он
доказывал существование злого Божества:
Когда физическая боль чрезмерна, это совершенно ужасно, самая
ужасная вещь на земле. Бог создал ее для своего удовольствия, об-
ладая властью создать мир без боли. Леопольд II, Калигула и все
остальные были кроткими ягнятами по сравнению со своим соз-
дателем. Но чшш! Я должен и буду хорошо себя вести 15.
Когда Оттолайн и Рассел снова встретились в Лондоне в нача-
ле апреля, разговор неизбежно вернулся к теме страсти и «без-
умных писем», которые Рассел писал из Дорсета. «Поистине,
страсть от Бога, — писал ей впоследствии Рассел, — неутолимое
желание попасть в рай — это сила, которая побуждает нас искать
добро. Все мы изгнанники на этой земле, и во всякой страсти
есть какая-то ностальгия. И все же...»:
Мне не следует слишком расслабляться — силы внутри слишком
дикие — некоторые из них нужно сковать цепями... Я думал, что
теперь я, наверно, могу спустить всех собак с цепи, но некоторые
из них — бешеные, и небезопасно отпускать их на волю 16.
На Пасху, которая в том году выпала на 7 апреля, брат Рассела
Фрэнк взял его с собой в автомобильное путешествие по Кор-
нуоллу. Когда они проезжали через Труро, Рассел искал се-
стринство матери Джулианы, но тщетно, и написал Оттолайн:
«Я много думал о том времени, когда ты там жила» 17. В Сент-
Айвсе, ища спасения от людей, с которыми он путешествовал
(«мой брат и его жена чужды мне по духу, хотя я его и люблю»),
он сидел снаружи, глядя в море и на далеко протянувшееся
81/84
334
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
побережье, и вспоминал, как он три года назад отдыхал в Сент-
Айвсе, «сразу после самого несчастного периода в моей жизни»:
Я поселился в коттедже, который теперь снесли, чтобы освобо-
дить место для туристического пансионата. Кажется, что про-
шло гораздо больше трех лет. Это было единственное время, ког-
да я совершенно потерял веру в себя и думал о себе как о простой
помехе на земле. Я решил покончить с собой, как только смогу ос-
вободиться от кое-каких обязательств, которые меня сдерживали;
но я не избавился от них и год тому назад.
Несмотря на эти мрачные размышления и раздражение от жиз-
ни с Фрэнком и Молли, отпуск пошел Расселу на пользу,
и по возвращении он был гораздо веселее. 14 апреля он напи-
сал, что разработал «нравственность страсти»:
Это значит вести себя так, будто ты герой оперы или стихот-
ворного эпоса. Вот почему насилие во мне не оскорбляет меня.
Я мог бы вести себя как Гамлет, Отелло или даже Макбет, не ощу-
щая унижения, но если бы я вел себя как Ричард Феверел, то счи-
тал бы, что я не достоин жить. Я вспомнил о Тристане и Изоль-
де и о том, как было бы здорово умереть вместе, как умерли люди
в Росмерсхольме.
Кроме того, у него была «аскетическая нравственность рели-
гии» и «интеллектуальная нравственность мысли». «Из всего
этого ты поймешь, — писал он Оттолайн, — что я вышел из леса
и снова наслаждаюсь жизнью».
Рассел не совсем шутил насчет «нравственности страсти».
В неопубликованной рукописи под названием «Драматическая
и утилитарная этика» 18, написанной примерно в то же время,
он задается вопросом, почему все так восхищаются Шекспи-
ром, ведь если приглядеться, как он изображает Гамлета, Отел-
ло и Макбета, можно решить, что он «защищает убийц». Ответ:
«Обычного человека драма интересует гораздо больше, чем сча-
стье» 19. Драматический инстинкт, который находит свое вели-
чайшее выражение в любви и войне, заставляет нас судить о по-
ступках так, что это совершенно не согласуется с утилитарным
расчетом на то, что больше всего способствует счастью. Издате-
ли «Сборника статей» Рассела, публикуя эту статью, утвержда-
ют, что это просто остроумное замечание, «не имеющее ничего
общего с серьезной этической мыслью» 20, но мне кажется, что
это совершенно серьезная попытка выразить внутренний кон-
фликт Рассела между его «осознанием» и «жесткими сухими
рассуждениями». В холодном свете дня Рассел придерживал-
ся утилитаризма, но, с другой стороны, он презирал бесстраст-
82/84
335
Глава 9. недоумения
ный механический подход «счастливого исчисления» и жаждал
величия более героического, более драматического отношения
к жизни, в котором бурные чувства, однажды пробудившись,
не подавлялись бы сразу же — то же самое отношение мы встре-
чаем, например, у Гамлета, когда тот восклицает:
О мысль моя, отныне ты должна
Кровавой быть, иль прах тебе цена!21
Теперь это, как указывает Рассел, «вовсе не добрый санти-
мент» 22, и в заключение статьи он повторяет свое утверждение
о хороших, утилитарных причинах, по которым драматическую
этику, какой бы волнующей и соблазнительной она ни была,
следует уравновешивать более расчетливым отношением. Рас-
сел, в конце концов, не был готов принять свою «нравствен-
ность страсти» перед лицом остальных моральных соображе-
ний (например, он, конечно, не считал, что его бы оправдали,
убей он Эдварда Фицджеральда или Элис), но после Дорсета он
стал получать большое удовольствие от идеи о том, что все-таки
есть что-то великолепное и славное в жестоких страстях — не-
смотря на то, что это совершенно расходилось с его спинозист-
ской религией.
Это было идеальное расположение духа для встречи с Вит-
генштейном, который вернулся в Кембридж на летний три-
местр 23 апреля. «Он хорошо выглядит... почти так хорошо,
как я и ожидал, — доложил Рассел. — Он живет в том же ин-
тенсивном возбуждении, что и я, едва ли может посидеть тихо
или почитать книгу». Словно поддерживая Рассела в его «нрав-
ственности страсти» Витгенштейн заговорил о Бетховене:
... в гости к Бетховену пришел друг и услышал «проклятия, вой
и пение» — Бетховен работал над новой фугой; через целый час он
наконец вышел, и выглядел так, будто сражался с дьяволом. Он
ничего не ел 36 часов, потому что повариха и горничная сбежали
от его гнева. Таким человеком надо быть.
«Витгенштейн принес мне сегодня восхитительные розы, — ска-
зал Рассел Оттолайн. — Он сокровище». Он привез и «некото-
рые новые технические идеи... которые я считаю вполне здра-
выми и важными». Если бы Рассел, как ему хотелось, оставил
философию и ушел в творчество, он бы не считал ее заброшен-
ной, «пока он [Витгенштейн] занимается ею»:
Я думал, он разломает сегодня всю мебель в моей комнате, так он
был возбужден. Он спросил меня, как мы с Уайтхедом собираемся
83/84
336
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
закончить нашу большую книгу, и я ответил, что не нужно писать
никаких заключений, мы просто остановимся на любой форму-
ле, которая окажется последней. Сначала он удивился, но потом
согласился, что это правильно. Мне казалось, что красота книги
будет испорчена, если останется хоть одно слово, которого мож-
но избежать 23.
Ранее в том же году Рассел взял на себя обязательство высту-
пить с докладом в Философском обществе Университета Кар -
диффа в мае, и после того, как его первоначальное предложение
выступить на тему «философских выводов символической логи-
ки» отклонили, он остановился на анализе материи. Он хотел
подчеркнуть, как мало оснований у нас есть для веры в то, что
материя вообще существует, даже для веры в то, что есть что-то
«там», за пределами нас самих. Рассел думал, что это сложная
тема, но когда он обсудил ее с Витгенштейном, его ученик от-
махнулся от нее как от «тривиальной проблемы» 24: «Он призна-
ет, что если материи нет, то ничего, кроме него самого, не су-
ществует, но он говорит, что это не страшно, поскольку физика,
астрономия и все другие науки все равно продолжают рабо-
тать».
Тем не менее Рассел не отступал от своей темы. Статья по-
может ему понять, получится ли у него вернуться к техниче-
ской работе, если вдохновение для другой работы иссякнет. Он
отложил духовную автобиографию на время в сторону, но пока
не отказался от нее совсем. Если он когда-нибудь опубликует ее,
писал он Оттолайн, то сделает это анонимно под именем Сай-
мона Стайлза: «Я мог бы изобрести такого автора и опублико-
вать под его именем многое. Никто бы и не догадался, что это
я. Меня представляют себе совсем другим» 25. Недавний порыв
страсти сжег в нем «остатки сентиментальности, и я стал писать
гораздо решительнее... Слова сами бы полились на бумагу, на-
щупай я главную идею». Впрочем, через пару недель он решил
«вернуться к технической работе, сделав ее своей целью, а уда-
чу оставить другим» 26.
Он писал Оттолайн, что принял такое решение, потому что
неравная сила их чувств заставляла его «держать страсть под
контролем», отчего ему следовало отвлечься от своих интере-
сов и обратиться к утешительно далеким и абстрактным во -
просам философии. «Дорогая, не думай, что я несчастен, во-
все нет, — писал он, несколько преувеличенно возражая. — Я два
месяца пробуждался ото сна; пробуждение было болезненным;
но теперь я проснулся, и день все еще полон радости» 27. В од-
ном из предыдущих писем он писал ей, что больше не вернется
P owe red by T CP DF (www.tcp df.o rg)
84/84
337
Глава 9. недоумения
к «квиетизму», который породил «Тюрьмы». Это была, по его
словам, «религия лишь для жертв и бездеятельных страдаль-
цев» 28. Его тогдашнее счастье основывалось на иллюзии, и те-
перь, когда он проснулся и увидел его иллюзорность, он больше
не желал счастья, он желал лишь мужества и «думать о больших
вещах, а не о маленьких».
Казалось, он советовал себе что-то сродни строгости «дол-
гой ночи», отказу от всех страстей, особенно сексуальной,
от красоты и любых удовольствий, кроме интеллектуальных.
«Иногда, — писал он 30 апреля, — я думаю, что всякая красота,
даже самая божественная, — это дьявольский план, призванный
свести людей с ума»:
Впрочем, я никогда так не думал о красоте мысли. То же, что за-
ставляет тебя бунтовать против секса, существует и во мне, но го -
раздо яростнее и разрушительнее; оно включает в себя наряду
с сексом и всю красоту, кроме той, что не имеет ничего общего
с чувствами, все чувства, кроме интеллектуальной любви к Богу,
и почти все то, что ты назвала бы религией...
«Существует два мира, — писал он ей, — мир иллюзий и мир
фактов»:
Все мистическое, вся опьяняющая красота, почти все счастье при-
надлежит миру иллюзии. Проблема в том, чтобы найти красоту
и счастье, которые могут существовать в мире фактов. Математи-
ка — это для меня один из ответов. Любовь ко всем дарует вели-
кую красоту, но не счастье, если она не мистична, и тогда смешана
с иллюзией. Есть какое-то законное счастье в том, чтобы упраж-
нять свои способности, но и страдания гораздо сильнее. Высшая
степень законных радостей — это радость сражаться, избавиться
от иллюзий и выйти нагим навстречу буре.
В основе этого бесплодного и отрезвляющего возвращения
к стоицизму «Поклонения свободного человека» лежала все
более невыносимая сексуальная неудовлетворенность Рассела
в отношениях с Оттолайн. Вернувшись из Лозанны, Оттолайн
ясно дала понять, что ее интересует ум Рассела, а не его тело.
«Что касается духа, ты полностью удовлетворяешь меня, — жа-
лобно писал Рассел 29 апреля. — Но низшая сторона моей на-
туры иногда тоскует по тому простому счастью, которое было
в начале... нельзя жить всегда на самом высоком духовном уров-
не». Из всех попыток Рассела решить эту проблему хуже всего
сработала, вероятно, попытка убедить Оттолайн изменить свое
мнение. «Совершенно беспристрастно, — писал он ей, — я счи-
таю, что твое суждение о сексе болезненно и нездорово. Помочь
1/84
338
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
своим чувствам ты не сможешь, но сможешь помочь своему мне-
нию. Меня гораздо больше волнует, чтобы ты думала искренне,
а не так, как это подойдет мне» 29.
«Иногда мне кажется, что мы должны совершенно отказать-
ся от всего сексуального, — утверждал Рассел, переходя от аргу-
ментов к угрозам. — Может быть, так мы возьмем лучшее друг
у друга. Только я сомневаюсь, выдержу ли я; я могу вообще все
сломать». Перед лицом этой угрозы Оттолайн капитулирова-
ла, но Рассел теперь обнаружил, что ее менструация, ее «леди»,
как она довольно жеманно ее называла, имела неприятную тен-
денцию приходить именно в те дни, когда они договаривались
встретиться. «Твоя леди, конечно, выбрала очень неудобный
момент для своего визита, — писал Рассел 11 мая, добавляя, — до-
рогая, ты не обязана приходить завтра к чаю — тебе, наверно, бу-
дет гораздо лучше отдохнуть, не так ли?»
Оттолайн уже не раз повторяла, что их любовь не долж-
на быть «эгоистичной», намекая, что Рассел должен найти сек-
суальную разрядку где-то еще, но он быстро отверг эту идею,
утверждая, что ревность сделает любые посторонние отноше-
ния невозможными. Однако чем больше росла неудовлетворен-
ность, тем чаще Рассел возвращался к этой идее, и вдруг обнару-
жил, что Оттолайн — понимая, конечно, что если она потеряет
сексуальную привязанность Рассела, то рискует потерять все, —
тем временем передумала и теперь настаивала на его исключи-
тельной любви. Рассел с математической точностью указал ей
на логическую непоследовательность ее новой позиции: «Пони-
мая, что ты, имея целых двоих мужчин, серьезно страдала бы,
если бы у тебя было только полтора, ты, вероятно, можешь
представить, что трудно довольствоваться половиной, что в три
раза меньше того, что тебя бы не удовлетворило» 30.
Такая возможность Расселу представилась: он стал получать
нежные письма от Милдред Минтерн, с которой познакомил-
ся в Брин-Маре в 1896 году и которая приезжала к нему и флир-
товала с ним в Оксфорде в 1904 году. Теперь она была замужем,
но Расселу это не казалось непреодолимым препятствием. Од-
нако, обсудив это с Оттолайн и испытав некоторое сожаление,
он отказался от мысли выразить к ней интерес и попытался
вместо этого воспитать в себе стоическое безразличие к вопро-
сам плоти, выраженное в уже процитированных письмах. По-
воротный момент наступил в мае 1912 года, когда вместо того,
чтобы идти спать, он провел, по его словам, «ночные бдения»,
увещевая себя, как он выразился, «помнить простые нравствен-
ные истины: не требовать, не причинять сознательно вред дру-
гим, что бы хорошее из этого ни вышло» 31. Отчасти в резуль-
2/84
339
Глава 9. недоумения
тате этого бдения он смог заявить, что уже проснулся от «сна»
любви к Оттолайн.
Вместо того чтобы искать бескомпромиссного счастья с От-
толайн или простого сексуального облегчения с кем-либо еще,
Рассел теперь решил направить свою страсть на философскую
работу. В значительной степени под влиянием Витгенштейна
он теперь смотрел на Principia Mathematica не как на холодный
отказ от страсти, а как на прекрасное строгое ее выражение,
хотя и особенно чистое и утонченное. «Я дал миру огромное
количество абстрактных мыслей, — писал он Оттолайн, — кото-
рые движут теми, кого они могли затронуть, и в конечном сче-
те они, вероятно, вдохновят многих людей, которые никогда
не слышали о философии»:
Жизненно важной, плодотворной делает ее абсолютная не-
обузданная титаническая страсть, которую я в нее вложил. Эта
страсть очистила мой разум, помогла мне не останавливаться,
чтобы спросить себя, стоит ли делать эту работу, не заботиться
о том, прочитает ли кто-то когда-нибудь хоть слово; благодаря
этой страсти я был способен годами сидеть над чистым листом,
думая все время об одном, вероятно, тривиальном вопросе, на ко -
торый я никак не мог ответить 32.
Именно эту страсть, «теоретическую страсть», которую он
встретил у Витгенштейна, Рассел и пытался теперь снова по -
чувствовать. В этом утонченном смысле слова «страсть» не была
противоположностью «холодности»; скорее, они были поч-
ти синонимами. «Ничто не сравнится со страстью холодного
прозрения» 33, — заявил он. Он хотел, чтобы его статья о мате-
рии показала «модель холодного страстного анализа, которая
изложит самые болезненные заключения с полным небрежени-
ем к человеческим чувствам. До сих пор у меня не хватало сме-
лости говорить о материи. Я недостаточно скептичен... Почти
все мои лучшие работы написаны со вдохновением раскаяния,
но любая страсть сработает, если она достаточно сильна. Фило-
софия — капризная любовница, до ее сердца можно добраться
только холодной сталью в руке страсти».
Этот образ, как холодная сталь проникает в сердце любовни-
цы, странный и тревожный, наводит скорее на мысль об убий-
стве, чем об обольщении*. Как будто в своей страсти к филосо-
фии Рассел сублимировал безумные, убийственные фантазии,
* Надо помнить, что Рогожин, литературный персонаж, с которым Рассел
чувствовал особую «близость», убивает свою любимую Настасью Филип-
повну ударом ножа, который (как подчеркивает Достоевский) прошел
3/84
340
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
к которым был склонен. И действительно, когда он начал пи-
сать статью «О материи»34, он писал, как убийца, решивший без-
жалостно уничтожить удобные иллюзии. «Она потрясет всех, —
писал он Оттолайн, — особенно тех, кто хотел бы согласиться
со мной — она слишком скептична» 35:
В дальнейшем я постараюсь придерживаться трех тезисов:
1) что все доводы, которые философы до сих пор выдвигали
против материи, ошибочны;
2) что все доводы, до сих пор выдвигаемые в пользу материи,
ошибочны;
3) что хотя, возможно, есть основания полагать, что материя
существует, все же мы не можем узнать что -либо относительно
присущей ей природы 36.
В этом вступительном отрывке, в скудости языка и резкой, без-
жалостной манере обращения с идеями, которые он отвергает,
что-то наводит на мысль о работе, которую позже создаст Вит-
генштейн. Когда Рассел показал этот отрывок Витгенштейну,
тот пришел в восторг, заявив, что это лучшее, что он сделал.
Однако по мере того как Рассел продолжал работать над ста-
тьей, его тон и отношение к проблеме изменились, так что вме-
сто того, чтобы поддерживать радикальный скептицизм, кото-
рый он, по-видимому, заявляет в начале, он делает статью более
конструктивной и предлагает решение, как избежать скепти-
цизма. Исходя из эмпирической точки зрения, что основой
всех наших знаний является наше непосредственное знаком-
ство с чувственными данными, Рассел предлагает рассматри-
вать материальные объекты как «совокупность... действитель-
ных и возможных чувственных данных... связанных таким
образом, что мы можем рассматривать их как одну „вещь“».
С точки зрения Витгенштейна, такая перемена аргументации
разочаровывала; по его мнению, статья не оправдала вступи-
тельного абзаца. С характерной ему прямотой он признался
Расселу, что, прочитав статью целиком, он в итоге оценивает ее
невысоко, «но только», подчеркнул Рассел в письме Оттолайн,
«потому что он с ней не согласен, а не потому, что она плохо
написана» 37. В любом случае еще до того, как он получил окон-
чательный вердикт Витгенштейна, Рассел перестал верить как
в статью, так и в свою попытку вернуться к технической рабо-
те. На следующий день после того, как он ее закончил, он на-
писал Оттолайн, полностью отрекаясь от тех чувств, которые
«прямо в сердце»; убийство в романе представлено как кульминация неу-
дачной попытки Рогожина «добраться до ее сердца» в привычном смысле.
4/84
341
Глава 9. недоумения
он выражал в конце апреля. Теперь он утверждал, что «совер -
шенно бессмысленно говорить о расставании» 38 и что он никог-
да не перестанет любить ее и не полюбит другую женщину, и:
«Поразмыслив, я обнаружил, что интуиция не позволяет мне
сейчас вернуться к технической работе. Я не считаю важным то,
что я мог бы делать»:
С твоего дня я думаю, что техническая философия (а не мате-
матика) не важна. Статья, которую я собираюсь прочесть в Кар-
диффе, кажется мне совершенно бесполезной, это разве что де-
монстрация откровенности. Я не могу продолжать заниматься
подобными вещами, они кажутся мне тривиальными, когда
жизнь и смерть, любовь и судьба, рай и ад целыми днями взыва-
ют ко мне. В философии я все больше становлюсь скептиком и по -
этому все меньше думаю о том, что надо многое сделать.
По пути в Кардифф, где он должен был читать доклад, он на-
писал Оттолайн, вновь подчеркивая, какую роль она сыграла
в его жизни, вернув ему «все духовное и мир красоты» 39, и хотя
он утверждал, что ему все еще требуется моральное усилие, что-
бы контролировать свои бурные страсти («моя природа слиш-
ком полна зла»), теперь требуется не такой сильный контроль,
«чтобы вновь заморозить себя».
Прочитав доклад, Рассел снова задумался о творческом
и духовном письме. Он подумывал превратить автобиогра-
фию в диалог между стариком и юношей, где стариком будет
сам Рассел. Таким образом, «можно будет вложить туда все, что
иначе было бы неуместно» 40. Ему очень хотелось поскорее по-
кончить с этим, писал он Оттолайн, «но сейчас дух покинул
меня». Так же, как и вкус к философии:
Меня больше беспокоит то, что я почти не верю в философию.
Я всерьез собирался к ней вернуться, но понял, что правда не могу
считать ее такой уж ценной. Отчасти из-за Витгенштейна, кото -
рый сделал из меня скептика; отчасти это результат процесса, ко -
торый продолжается с тех пор, как я встретил тебя.
Витгенштейн, по его мнению, мог выполнить ту философскую
работу, которую он сам намеревался сделать, «и выполнить ее
лучше» 41. В конце концов, «он начинает все заново с той точ-
ки, которой я достиг лишь тогда, когда мой интеллектуальный
источник был почти исчерпан». Рассел считал, что на боль-
шую часть весеннего триместра он забросил своих «молодых
людей», включая Витгенштейна, потому что был слишком по-
глощен Оттолайн, и, отчасти восполняя это, в последнюю не-
делю триместра он провел много времени, встречаясь с ними
5/84
342
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
и поощряя их. Он рад был узнать, что Витгенштейн «думает
о том, чтобы заниматься здесь философией на постоянной ос-
нове и, возможно, в итоге останется преподавать. Для меня бу-
дет большой радостью, если он останется» 42:
Я сказал ему, что он должен не просто излагать то, что считает
истинным, но и как-то аргументировать это, но он ответил, что
аргументы испортят всю красоту и он будет чувствовать себя так,
будто пачкает цветок грязными руками. Он действительно мне
нравится — художник в делах разума очень редок. Я сказал ему,
что не осмелюсь возразить, но лучше бы он завел раба, чтобы из-
лагать аргументы. Я всерьез боюсь, что никто не увидит смысла
в том, что он пишет, потому что он не будет приводить аргумен-
ты, обращенные к иной точке зрения 43.
Они с Витгенштейном стали говорить о более интимных, даже
духовных вещах, и Витгенштейн удивил Рассела, внезапно при-
знавшись, как он восхищается фразой «Какая польза человеку,
если он приобретет весь мир, а душе своей повредит?» 44, и как
мало тех, кто не повредил своей душе: «Я ответил, что это зави-
сит от наличия великой цели, которой остаешься верен. Он ска-
зал, что он думает, это больше зависит от страдания и от силы
его вынести». Разница показательна: Рассел, пытаясь сохранить
душу, заменив личные заботы безличными, в конечном счете
желает защитить ее от боли; Витгенштейн относится более сто-
ически, отвергая даже комфорт расселовского «бесконечного».
Глубокая разница в их взглядах вновь проявилась в разгово-
ре о «Дэвиде Копперфильде» несколько дней спустя:
Вчера Витгенштейн заговорил о Диккенсе, сказав, что Дэвиду
Копперфилду не следовало ссориться со Стирфортом из-за того,
что он сбежал с малюткой Эмили. Я заявил, что я бы поступил
так же; он глубоко огорчился и отказывался верить в это; он по-
лагал, что всегда следует хранить верность своим друзьям и про-
должать их любить. Мы перешли к Жюли де Леспинас, и я спро-
сил его, что бы он почувствовал, если бы женился на женщине,
которую любит, а она сбежала к другому. Он сказал (и я ему верю),
что он не почувствовал бы ни гнева, ни ненависти, только чрезвы-
чайное страдание. Его душа совершенно прекрасна, вот почему он
не видит потребности в морали. Я сначала совершенно ошибся;
он способен на что угодно в порыве страсти, но не смог бы сделать
ничего хладнокровно безнравственного. Его взгляды очень сво-
бодны; принципы и все такое кажутся ему нонсенсом, потому что
его порывы сильны и никогда не постыдны. Я думаю, он страстно
предан мне. Любая разница во взглядах причиняет ему огромную
боль. Я увлечен им тоже, конечно, но для меня это не так важно,
как для него, — благодаря тебе45.
6/84
343
Глава 9. недоумения
Мнение Рассела о Витгенштейне — особенно когда он счита-
ет, что тот отказывается от морали, основанной на принципах,
вследствие исключительно доброй натуры, — кажется наивным
и поверхностным, но, возможно, следует считать его выражени-
ем постоянной и напряженной озабоченности собственной на-
турой, ощущением, что он не «добр до конца», и если его не дер-
жать под контролем при помощи принципов, морали и разума,
он способен на «хладнокровную безнравственность».
На следующий день после этого разговора с Витгенштей-
ном Рассел уехал из Кембриджа, чтобы провести месяц в Ло -
занне с Оттолайн. Как вспоминала Оттолайн, Рассел, который
«уже какое-то время... очень нервничает и несчастен, потому
что я была холодна с ним» 46, настоял на том, чтобы к ней при-
ехать, и, как следствие, «мне не позволили наслаждаться моим
драгоценным покоем в одиночестве». Ее отношение передалось
и Расселу, и в последние дни перед отъездом он бросался из од-
ной крайности в другую. «О, как это будет чудесно, — писал он
27 мая. — Я буду очень добр и никогда, никогда, никогда не пре-
рву твой отдых и буду скромным пажом у твоих ног». Три дня
спустя, после встречи с Оттолайн, испытывая боль и неудовлет-
воренность из-за того, что она не пожелала заниматься с ним
любовью, Рассел погрузился в пучины самоубийственной де-
прессии, рассказывая ей, что он потерял источник жизненных
сил и устал от мира: «Я хочу лечь и заснуть — чтобы покончить
с борьбой и ужасной надеждой на счастье» 47. Он был убежден
(и не без оснований), что Оттолайн больше не любит его и что
последние два месяца со времени его отпуска в Дорсете нанес -
ли их любви «смертельную рану»:
Если бы я мог жить без тебя, я бы сломался; я постараюсь жить
без тебя, потому что если ты будешь продолжать в том же духе,
это скоро станет необходимо... Я думаю, что если мы расстанем-
ся, пусть я совсем этого не хочу, наступит момент, когда я, пови-
нуясь внезапному порыву, брошусь под автомобиль, чтобы полу-
чить удовольствие от того, что сломаю себе хребет 48.
И если он избежит самоубийства, писал он ей, то не станет
«уклоняться от сексуальных преступлений просто от отчая-
ния» 49. Ужасный, но неизбежный вывод заключался в том, что
если Оттолайн не подчинится его требованиям заниматься
с ним сексом, то он либо покончит с собой, либо совершит из-
насилование.
Оттолайн ответила на это страдальческое письмо завере-
ниями, что она знает, что он чувствует и переживает. «О Бер -
ти, — писала она, — не отчаивайся. Возьми хотя бы то, что я тебе
7/84
344
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
даю»50, — и добавила, возможно с надеждой: «Думаю, тебе луч-
ше не приезжать в Лозанну». Рассел ответил, что он приедет,
что бы ни случилось: «Это решение не подчиняется моей воле;
мне придется приехать, даже если бы я решил этого не де-
лать» 51. Просто не в его власти было оставаться в стороне.
В том, что касается любви и секса, он старался довольствоваться
тем, что она ему давала, и «в Лозанне внешние обстоятельства
облегчат примирение с тем, что их так мало»52. Внешние обсто-
ятельства, о которых шла речь, заключались в том, что Рассел
и Оттолайн остановились в разных гостиницах на противопо-
ложных концах города, Оттолайн много отдыхала и поэтому
у них почти не было возможности заниматься сексом, чего бы
они там ни хотели.
Наверно, удивительно прозвучит, но и Оттолайн, и Рас-
сел вспоминали время, проведенное в Лозанне, как счастли-
вое, хотя и подчеркивали духовную, а не физическую сторо-
ну их любви. Рассел остановился в Old Hotel, в котором Эдуард
Гиббон закончил «Историю упадка и разрушения Римской им-
перии», и вскоре у него вошло в привычку работать по утрам
в саду гостиницы, а после обеда проводить время с Оттолайн,
читая стихи или гуляя вместе. Через некоторое время, как писа-
ла Оттолайн, он «стал мягче и нежнее, более открытым для ду-
ховных идей»53. Особенно счастливым им запомнилось 16 июня,
день рождения Оттолайн, который они провели сначала в Же-
неве, где Рассел купил ей красивые часы с голубой эмалью, а за-
тем в Ферни, где они гуляли по парку и заглядывали в ворота
дома Вольтера. Это был, как писала Оттолайн, «очарователь-
ный день... Берти нравилось думать, что он ходит по тропин-
кам Вольтера»54. Позднее Рассел вспоминал о поездке в Ферни
как об «одном из тех моментов внутреннего и внешнего покоя,
когда время ненадолго останавливается».
Утром в день ее рождения Рассел прислал ей записку «ска-
зать, что я люблю тебя»:
Если бы я мог дать тебе то, что ты должна иметь, единение в ве-
ликом деле, достойное выражение веры, которая приносит все
хорошее в нашу жизнь, я бы ничего больше не просил у Судьбы.
Боюсь, мои силы слишком слабы для этого, но все же я буду на-
деяться и бороться.
Отказавшись от идеи превратить автобиографию в беседу меж-
ду стариком и юношей, Рассел решил вместо этого превратить
ее в роман и писать его в какой-то степени вместе с Оттолайн.
Результат этого сотрудничества, «Недоумения Джона Форсти-
са»55 — роман, завершенный в течение месяца, проведенного
8/84
345
Глава 9. недоумения
ими в Лозанне, — явно не соответствует мечте Рассела о «вели-
кой работе». Почти полностью лишенный драматических эпи-
зодов, запоминающихся характеристик или сколько-нибудь яр -
кого слога, он полностью оправдывает сомнения Рассела в своих
силах как романиста и состоит в основном из довольно высоко-
парных и искусственных диалогов. На самом деле это вряд ли
вообще роман, под неубедительной фанерой вымышленных си-
туаций и персонажей слишком заметно, что он задумывался
как духовная автобиография. Однако несмотря на многочис-
ленные художественные недостатки, он одновременно показа-
телен и увлекателен как свидетельство того, как Рассел смотрел
на ход своей жизни.
Джон Форстис (имя, выбранное, чтобы вызвать в памяти Фа-
уста) — это очень слабо замаскированный Рассел, он начинает
рассказ как «целеустремленный энтузиаст, невинный как ребе-
нок в мирских делах»56 и «известный физикам как блестящий
исследователь строения материи». Только что закончив огром-
ную работу, Форстис испытывает желание «бежать от присталь-
ной сосредоточенности на великой задаче». Порывая с привыч-
кой, он идет на званый вечер в саду. Там, на манер романов
Томаса Лав Пикока, он встречает представителей различных
мировоззрений, в том числе строителя империи, социалиста
и умного, но декадентствующего финансиста, которые по оче-
реди описывают Форстису свои взгляды на жизнь.
Эти второстепенные персонажи на самом деле предназначе-
ны для того, чтобы рассказать, какие взгляды на жизнь Рассел
отверг в начале своей жизни. На узкий эгоизм строителя импе-
рии или на духовную нищету и ложный оптимизм социалиста
времени тратится немного, но Форстис возвращается с вечера,
искренне обеспокоенный (даже озадаченный) пессимизмом фи-
нансиста. Неужели все в жизни действительно ничего не сто-
ит? — спрашивает он себя. «Я должен обдумать этот вопрос
рассудительно, как я бы отнесся к вопросу по физике». (Огра-
ниченность Рассела как романиста, вероятно, проявляется уже
в этом монологе, который, я уверен, написан без тени иронии.)
Вернувшись домой, Форстис задает жене тот же вопрос.
В ответ она разражается слезами. «Знаешь ли ты, — говорит
она, — что за все годы нашего брака ты впервые проявил ко мне
интерес? Мы жили бок о бок, но в то же время совершенно по-
рознь; ты был так поглощен своими проектами и расчетами,
что часто не слышал того, что я говорю»57.
Превратившись, так сказать, из Элис в Эвелин Уайтхед, мис -
сис Форстис теперь рассказывает мужу то, что она скрывала
от него целый год, а именно что она умирает от неизлечимого
9/84
346
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
рака. Ошеломленный этой новостью, Форстис претерпевает об-
ращение, подобное тому, которое претерпел Рассел при виде
Эвелин, страдающей от приступа стенокардии: «Он совершенно
забросил все абстрактные интересы, осталась лишь великая при-
родная человеческая преданность... с сочувствием, которого он
никогда раньше не знал, он стал обращать внимание на мысли
и чувства других людей; сила одной великой преданности осво-
бодила скопившийся океан любви ко всему миру» 58.
После смерти жены Форстис, поняв, что «он не может при-
давать такое же значение, как в прежние времена, абстрактной
работе и интеллектуальным вещам», оставляет свой пост фи-
зика, чтобы путешествовать по миру, пытаясь расширить свои
знания о человечестве и устранить недоумения относитель-
но ценности жизни. По дороге домой он посещает во Флорен-
ции собрание группы интеллектуалов под названием Amanti del
Pensiero («Любители мысли»). На первый взгляд, эта часть исто-
рии тоже похожа на один из романов Томаса Лав Пикока, по-
скольку Форстис слышит на собрании речи о том, почему жизнь
достойна того, чтобы жить. При ближайшем рассмотрении, од-
нако, становится ясно, что нам предлагается не столкновение
мнений, а диалектическое развитие единого взгляда. В частно-
сти, каждый из выступающих представляет собой этап в интел-
лектуальном развитии самого Рассела.
Первым заговорил математик Форано (фамилия составлена
из «Фреге» и «Пеано»), который олицетворяет начальный этап
духовного роста Рассела, его стремление обрести счастье и цен-
ность в вечном мире математических форм:
Математика доставляет больше всего радости, когда жизнь вы-
зывает больше всего отвращения. Далекий от страстей и низо-
сти, слабости и неудач нашего людского мира, математик всту-
пает в спокойный мир упорядоченной классической красоты, где
человеческая воля с ее жестокостью и неопределенностью ниче-
го не значит; с радостным смирением он созерцает неизменную
иерархию точных, определенных, сияющих истин, пребываю-
щих в возвышенной независимости от человека, времени и ме-
ста, от всей вселенной случайных изменчивых вещей59.
Далее в беседу вступает философ Насиспо (почти анаграм-
ма «Спинозы»), который излагает знакомую мысль о том, что
в жизни можно достичь лучшего, если возвыситься над обыч-
ными надеждами и страхами «до безмятежного созерцания».
После него поэт Пардикрети (смесь Лукреция и Леопарди, чьи
стихи Рассел и Оттолайн читали вместе в Лозанне) подчерки-
вает необходимость творчества, а не просто восприятия: нужно
10/84
347
Глава 9. недоумения
действовать, а не только созерцать, чтобы принять материаль-
ный мир, который анализирует наука, но привнести в этот мир
«главный огонь», «славу» собственного воображения.
Заключительная речь отдана русскому романисту Ченско -
ву — это Рассел, увлеченный Достоевским весной 1912 года и бро-
дящий по Дорсету, размышляя об утрате любви Оттолайн. «Ху-
дожники, безумцы и творцы, — рассуждает Ченсков, — это те, кто
на мгновение увидел небеса, а потом блуждают по земле, пыта-
ясь снова их увидеть, думая, что ничто другое не имеет значе-
ния, все остальное — изгнание»60. Человеческая жизнь для него
всегда полна борьбы и страсти, и поэтому он, подобно Расселу
в Портланд-Билле, «искал утешения в том, что меньше всего бо-
ролось с трудностями и страстями — в спокойной бесчувствен-
ной Силе. Необходимость бредет к своим выводам сквозь повто-
ряющиеся поколения сломанных жизней и кровоточащих душ»:
Я любил пустынные уединенные места, скалистые мысы, где море
и суша боролись за господство в торжественном повторяющемся
ритме, где можно забыть про человека и про все живое, где шум
волн успокаивал тревогу и вел к несгибаемому спокойствию, ко -
торое лежало за шумом и пеной. Чувство, думал я, отвращает лю -
дей от их целей, делает их слабыми, невыдержанными и жалки-
ми; не иметь чувств — значит быть сильным. Я стремился пройти
через предопределенный ход событий с безжалостной последо-
вательностью материального мира, быть настолько последова -
тельным, насколько это необходимо, настолько жестоким, как
если бы я был простым воплощением безжизненной силы. Пре-
зрение к себе и ко всему человечеству, гордая страсть превзойти
тщету человеческого существования поддерживали меня в этом
поклонении вечному величию судьбы.
Но хотя Ченсков и стремился к такой отстраненности, он ока-
зался не способен на нее перед лицом «бесконечной боли, кото-
рую я ощущал как высшую истину жизни». Большинство вещей,
которые наполняют жизни людей, «вся энергия и идеализм, все
безумие, сумасбродство и испорченность мира», а также «опья-
нение, жестокость, похоть [и] неустанная деятельность» — все
это вдохновлено страхом этой боли. Но (и здесь вспоминают-
ся слова Витгенштейна в разговоре с Расселом о том, как сохра-
нить свою душу) Ченсков, наконец, увидел, что по-настоящему
справиться с болью можно, только если обернуться и посмо -
треть ей в лицо, «принять ее в душу и терпеть, пока она колет
снова и снова». Таким образом, ценность жизни вовсе не в том,
чтобы возвыситься над страстью, ибо «вся жизнь есть страсть»,
а в том, чтобы закалить свою душу через «невообразимую муку»
терпеть бесконечную боль жизни.
11/84
348
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Позднее Рассел больше всего гордился речью поэта,
но именно речь русского романиста кажется самой искрен-
ней и, безусловно, самой яркой, возможно потому, что выра-
жает чувства и переживания, самые свежие в сознании Рассе-
ла. Самое унылое — это речь «обычного человека», который
выступает после русского романиста и призван выразить опа-
сения Оттолайн по поводу того, что философы разговарива-
ют лишь с образованной элитой. Изображая этого обычного
государственного служащего, Джузеппе Аленьо, Рассел пи-
шет почти с иронией. Хотя то, что выглядит сатирой, возмож-
но, лишь результат того, что он вообще не имеет представле-
ния, как обычный человек выразил бы свои опасения по поводу
взглядов интеллектуалов. «Мы, простые люди, — говорит Але-
ньо, — а именно мы составляем подавляющее большинство че-
ловечества, слишком ограниченны, у нас слишком много по-
вседневных забот, чтобы оценить утонченные прелести ваших
разнообразных небес» 61:
Мы не можем понять математику и философию, мы равнодуш-
ны к поэзии, и музыка радует нас только тогда, когда мы можем
танцевать под нее. Мы любим романы, но в них должно гово-
риться о потерянных завещаниях или удивительных убийствах,
а не о мистическом браке боли... Либо сделайте свое Евангелие
таким же доступным для бедных и нуждающихся, как христи-
анство, либо найдите другое Евангелие, которое не потребует
от ученика исключительных сил.
Это требование удовлетворяется религиозным видением мона-
хини по имени мать Кэтрин*, которую изобразила Оттолайн
на основе ее воспоминаний о матери Джулиане. Чтобы предста-
вить мать Кэтрин, используя план, явно предназначенный для
того, чтобы описать собственную любовь к Оттолайн, Рассел за-
ставляет Форстиса узнать, что его умирающий дядя, Тристрам
Форстис (прототипом стал дядя Ролло), когда-то имел любов-
ную связь с Кэтрин, которая описана в письмах и в дневнике.
Читая дневник, Форстис узнает о любви, которая стала «духов-
ной встречей в безмолвном экстазе единения» и которая для об-
ладающих силой такой любви
...есть... какой-то тревожный намек, грустное предположение
о мистическом мире, где преодолевается одиночество, разру-
шаются стены, отделяющие каждую отдельную душу от ее то -
варищей62.
* Конечно, не случайно у монахини имя матери Рассела.
12/84
349
Глава 9. недоумения
Выполняя последнюю волю своего дяди, Форстис идет к Кэ -
трин, и та в речи, которую Рассел добавил к описанию Оттолайн,
проповедует евангелие «Тюрем», что «в каждом человеческом
духе есть что-то бесконечное и божественное». И заканчивается
роман тем, что Форстис находит в этой мудрости ответ на свой
изначальный вопрос о ценности жизни, когда, конечно, она
«отошла от Бога, жизни молитвы, веры в силу духа, с которой
она была переплетена». Усвоив этот урок, ощутив «внезапную
острую боль, которая казалась второй смертью», Форстис вер -
нулся к физике.
2 июля, еще в Лозанне, Рассел написал Оттолайн, что закон-
чил «Форстиса». «Нужно внести исправления, — признался он, —
но он и правда хорош»:
... самая лучшая часть — это твоя, правда; я уверен, так любой ска-
жет. У меня гораздо меньше сомнений по этому поводу, чем было
по поводу «Тюрем» даже в то время; я уверен, что эта вещь дей-
ствительно чего-то стоит. И я думаю, что это только начало мно -
гого. Это все благодаря тебе, дорогая. Не забывай об этом, если
когда-нибудь наступят тяжелые времена.
«Дорогая, дорогая, было бы безумием расстаться, — писал он
ей. — Не спеши отпускать меня — наша любовь правда священ-
на, и ее не так легко убить... Этот месяц был чудесным... Теперь
я чувствую больше уверенности в завтрашнем дне». И все же
сам «Форстис» намекает именно на неуверенность в завтраш-
нем дне. Когда умирающий Тристрам рассказывает Форстису
о своей былой любви, он просит его пойти к Кэтрин и сказать
ей: «Я любил ее до последнего дня», добавив: «Было время —
очень короткое время — когда она отвечала мне взаимностью».
Они с Кэтрин должны были пожениться после смерти ее пер -
вого мужа, который давно уже сошел с ума, но потом умер ее
сын, у которого всегда было слабое здоровье, и Кэтрин, пол-
ная раскаяния и кляня свой роман с Тристрамом, присоедини-
лась к сестринству. «Скажи ей, что я давно понял, давно пе-
рестал чувствовать горечь, — говорит Тристрам Форстису, — что
наш маленький миг счастья живет в моей памяти, а мое серд-
це строит драгоценный ковчег для пепла умерших надежд» 63.
В дневнике, который он оставляет Тристраму, рассказана вся
история: «Он знает, что окончательное расставание неизбеж-
но, против него бессильно восстает; сама неизбежность делает
его еще более жестоким и множит гнев то на судьбу, то на Кэ -
трин... Постепенно он успокаивается... Мало-помалу он учится
обращать свою любовь на другие цели, делать ее всеобъемлющей
и заставляет служить сочувствию и мудрости» 64.
13/84
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Таким образом, в «Форстисе» Рассел не только стремил-
ся подчеркнуть духовную важность своей любви с Оттолайн,
но и написал прощальную речь. Предчувствие, что их роман
не продолжится и что он уже закончился, пронизывает всю
историю, начиная с признания Тристрамом, несмотря на его
протесты и гнев, неизбежности окончания их с Кэтрин рома-
на, до возвращения Джона Форстиса к физике — с ощущением
«второй смерти». Но, возможно, пронзительнее всего звучит,
подчеркивая меланхолическое ощущение того, как все мог-
ло бы быть, описание, как Джон Форстис в последний раз смо-
трел на мать Кэтрин:
Когда он уходил, интуиция заставила его взглянуть на дом,
и к своему удивлению, он увидел, что она печально смотрит
на него из окна; он понимал, что она видит в нем последнюю
связь с тем прошлым, которое теперь снаружи и явно обрывается
навсегда. Когда он поднял глаза, прозвенел второй колокол к ве-
черне; она медленно повернулась и исчезла 65.
14/84
351
Глава 10
Разбитая волна
С
Т РА ШН О возвращаться к делам», — писал Рассел От-
толайн 9 июля 1912 года, когда вернулся в Кембридж
из Лозанны. Его ждало несметное количество дел,
в том числе:
... п исьмо от русского логика: он жалуется, что не получил изве-
щения о математическом конгрессе (моя вина!); сложные заметки
школьного учителя о том, как преподавать геометрию — в письме
он спрашивает моего мнения; новая посмертная книга У. Джейм-
са; очень толстая книга моего знакомого француза по математи-
ческой философии — там полно критики в мой адрес, на которую
я должен ответить; книга итальянца по неевклидовой геометрии;
множество предложений начать диалог касаемо сложных про-
блем; и т. д.
Думать обо всем этом было невыносимо, «совершенно невмо -
готу после размышлений о вечном». Но он понимал: все то хо-
рошее, что сделано в Лозанне, уже не отменить: «Я верю, что
мы окончательно встали на правильный путь; не думаю, что
когда-нибудь снова разозлюсь; весь мир невероятно реален для
меня и жив, так что я уверен, что смогу писать, когда у меня
будет достаточно свободного времени. Теперь я не сомневаюсь,
что „Форстис“ и правда очень хорош, и благодаря этому я чув-
ствую мир и покой в своей душе».
На следующий день он писал: «Больше совершенно не ощущаю
того, что беспокоило меня в письме, которое я получил в Уэйму-
те... Все старые призраки изгнаны» 1. Он нашел новую гармонию
между разными сторонами своей натуры и считал, что теперь
«главное, что я должен сделать в мире, — это добиться гармо-
нии интеллекта и мистицизма: не ставить их рядом, а сделать
из них единое целое». Это «единое целое», по-видимому, выра-
жалось бы в таких произведениях, как «Форстис». По крайней
«
15/84
352
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
мере, на тот момент Рассел считал, что покончил с технической
философией, ответственность за развитие которой он почти це-
ремонным жестом возложил на Витгенштейна. Повод для это-
го появился через несколько дней после его возвращения из Ло-
занны и за несколько дней до отъезда Витгенштейна в Вену
на лето, когда тот привел свою старшую сестру Гермину на чай
к Расселу. Когда они сидели вместе в комнатах Рассела в Трини-
ти, Рассел поразил Гермину замечанием: «Мы ожидаем, что сле-
дующий большой шаг в философии сделает ваш брат» 2.
Летом 1912 года Рассел был не одинок в попытках объеди-
нить интеллект с мистицизмом. Это «витало в воздухе», как
часть Zeitgeist, создавшего моду на Бергсона. В июле в Англию
прибыл индийский поэт Рабиндранат Тагор и, главным обра-
зом благодаря восторженной поддержке художника Уильяма
Ротенштейна, он подружился со многими из тех же людей, ко-
торые ранее в тот год восторгались Бергсоном, включая Джор-
джа Бернарда Шоу. Среди поклонников Тагора был Голди Лоус
Дикинсон, который однажды июльским вечером привез его
в Тринити на встречу с Расселом. Годы спустя Дикинсон опи-
сал эту встречу в статье для The New Leader:
В Кембриджском саду. Бертран Рассел и я сидим с Тагором. Он
исполняет свои стихи, звуки красивого голоса, странно перелива-
ясь, плывут в сгущающейся тьме. Затем начинает говорить Рассел,
сверкая, как молния в сумерках. Тагор замолкает. Потом он при-
знался, что слушать Рассела было чудесно. Он перешел в «выс -
шее состояние сознания» и слышал его как бы издалека. Что, ин-
тересно, он услышал? 3
Хотя Дикинсон пишет, что Рассел говорил «сверкая», нет со-
мнений, что во время встречи, случившейся в тот самый мо-
мент, когда Рассел заявил, что хочет объединить мистицизм
и разум, он ближе всего подошел к тому, что Д. Г. Лоуренс поз-
же осудил в письме Оттолайн как «это жалкое поклонение Та-
гору», захватившее умы англичан тем летом.
Когда «Форстис» был напечатан, Рассел отнесся к нему чуть
более критически. Он признал, что ему немного не хватает жиз-
ни: «Надо поработать над настроением, а не считать его само
собой разумеющимся — все в целом должно быть свободнее,
не столь категоричным, не таким вялым» 4. Он вовсе не перестал
в него верить. «Раньше, когда я сам писал, я не понимал важ-
ности воображаемого, — признавался он Оттолайн, — но не те-
перь». Довольно любопытно, он объяснял это тем, что «я по-
настоящему привязан к Форстису как к человеку, как если бы
я был его другом, и для меня важно, чтобы люди увидели, какой
16/84
353
Глава 10. разбиТая волна
он милый». Из этого можно сделать вывод: либо он считал Фор-
стиса действительно вымышленным персонажем, а не только
изображением самого себя, либо смысл «Форстиса» для него за-
ключался в том, чтобы передать, какой милый он сам.
Все сомнения Рассела относительно литературной ценно -
сти «Форстиса» развеялись (по крайней мере, на время) через
несколько дней, когда он получил письмо от Голди Дикинсо-
на. Хотя Дикинсон довольно равнодушно в свое время отнесся
к «Сущности религии», теперь он на все лады восхвалял «Фор-
стиса». «Мне кажется, это великое произведение, — писал он. —
Оно обладает лучшими качествами прозы X VII века, а это са-
мая высокая похвала, какая только возможна»5. Далее он писал,
что из всех речей ему больше всего понравились речи матема-
тика и философа (что довольно странно, учитывая, что выра-
женные в них взгляды близки к тем, что выражены в «Сущно-
сти религии»). Речь поэта смутила его, а размышления русского
романиста «меньше всего перекликаются с моим опытом» (Ди-
кинсон был не из тех, кто мог бы отождествить себя с сумас-
шедшим убийцей вроде Рогожина, и, конечно, он был бы по-
трясен, если бы узнал такое про Рассела). Аленьо, обычный
человек, по мнению Дикинсона, «хорошенько нас разносит...
Думаю, придется признать, что нам нечего сказать в ответ»,
и, наконец, монахиня выведена «с необыкновенной красотой
и сочувствием»:
Вы, вероятно, делаете единственно возможный вывод, какой
только можно передать словами. Что можно сделать в жизни, по -
кажет лишь сама жизнь. Но то, что вы действительно хотели ска-
зать и сказали, проникает во все уголки текста и выходит как раз
за пределы сказанного, как и вообще в искусстве.
«Вы единственный из тех, кого я хорошо знаю, кто, как и я, осоз-
нает, что мы лишь паломники», — писал Дикинсон, добавив, что
он надеется, что Рассел опубликует «Форстиса»: «Аудиторию вы
найдете немногочисленную, но подходящую».
Вероятно, уделив недостаточно внимания предупреждению
в начале письма Дикинсона: «Я, наверно, думаю о вашей руко -
писи лучше, чем кто-либо», Рассел нашел в его словах именно
то долгожданное поощрение, которое оправдало бы его тягу
к художественной литературе. «Желание заниматься техни-
ческой работой исчерпало себя, — заявил он Оттолайн. — Весь
прошлый год оно угасало, а теперь письмо Дикинсона, похо -
же, нанесло ему смертельный удар» 6. Теперь, когда он его пе-
рерос, он мог посчитать свое стремление писать технические
работы болезненным и нездоровым: «Странным образом оно
17/84
354
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
было связано с чувством греха и отвращения к жизни челове-
ка. Теперь его можно оживить стыдом и раскаянием, но боль-
ше, думаю, ничем»:
Я чрезвычайно изменился с начала твоего правления — ты рас-
крываешь во мне художника и подавляешь нонконформиста...
Не знаю, чем это закончится... Думаю, в глубине души что -то
всегда будет удерживать меня, как говорит Голди, на пути палом-
ничества. Сейчас я интуитивно пытаюсь освободить воображение,
так же как я пытался раньше прояснить мысль... Удивительно,
насколько пустым стал для меня преподавательский мир. Мате-
матика совершенно ушла из моих мыслей... Философия не часто
приходит мне в голову, и мне совсем не хочется над ней работать.
В делах ума все мои устремления направлены в сторону художе-
ственной литературы — я жажду иметь для нее досуг и жить такой
жизнью, которая позволяла бы мне заниматься ею 7.
Если он продолжит заниматься художественной литерату-
рой, продолжал он, то когда пятилетний курс лекций подой-
дет к концу, он полностью откажется от академической рабо-
ты, и к тому времени Витгенштейн будет готов занять его место.
Здесь самоуверенность Рассела как писателя-беллетриста
достигнет пика, в течение следующих двух месяцев она будет
неизменно и непрерывно спадать, а к концу сентября 1912 года
угаснет вовсе. Ей будет противостоять грозное сочетание сил:
«Форстиса» будут критиковать почти все, кто его прочтет,
за исключением Дикинсона; Витгенштейн все больше будет по-
гружаться в философскую логику и яростно критиковать все
не технические работы Рассела; и (что особенно важно) отно-
шения Рассела с Оттолайн будут постепенно ухудшаться. Всего
этого по отдельности, вероятно, хватило бы, чтобы заглушить
похвалы Дикинсона, а все вместе нанесло Расселу сокрушитель-
ный удар.
Эвелин Уайтхед удивительно мягко отнеслась к «Форстису».
Ей не понравилась только речь, которую Рассел добавил к опи-
санию Оттолайн матери Кэтрин, которая, по ее мнению, была
совершенно ненастоящей, «очевидно, представлением интел-
лектуала о монахине» 8. Это заставило Рассела задуматься о недо-
статках характеристик некоторых других героев, особенно еще
одного женского персонажа, миссис Форстис. Она «должна быть
не такой туманной, да? — писал он Оттолайн. — Сейчас она со -
всем не живая» 9. А читателю, считал он, следует побольше узнать
о самом Форстисе и его прошлом, например, и последние части
требовалось заполнить, а начало удлинить. Но, вообще говоря,
в целом Рассел понял, что его нужно полностью переписать:
18/84
355
Глава 10. разбиТая волна
Думаю, мне придется работать над ним годами, постепенно при-
думывая новые происшествия. Мне хотелось бы знать о мире
больше — ужасно быть студентом до сорока лет!
Самая разрушительная и прямолинейная критика исходила
от Люси Силкокс, которой выпало указать Расселу, что в рома-
не «вполне достаточно разговоров» 10 и нужно какое-то действие,
какое-то драматическое напряжение. Это так, и это главный не-
достаток книги: это столь очевидно, что можно предположить,
что только вежливость помешала другим сказать то же самое.
Высшая мудрость может состоять в том, чтобы избегать ссор,
но, как понял Рассел, в лучшей литературе все совсем не так.
«Я хотел бы, — писал он Оттолайн в свете замечаний Люси Сил-
кокс, — продемонстрировать спор, к которому приводит слишком
ограниченный кругозор вовлеченных в него людей». Но, при-
знал он, «для этого требуется большое искусство» 11.
Пытаясь улучшить «Форстиса», Рассел все больше осознавал,
что недостатки его как писателя во многом связаны с ограни-
ченностью его жизни. «Войны, эпидемии и все такое, — вынуж-
ден был признать он, — не моего ума дело» 12; ему недостава-
ло опыта и воображения. Как писателю ему хорошо удавалось
выражать мнения, и поэтому вместо войны приходилось до -
вольствоваться «людьми, которые верят в войну», вместо борь-
бы — «людьми, в идеалы которых так или иначе входит борь-
ба — империалистами, плутократами, футуристами, Бергсоном
и т. д. Стриндберг может быть полезен... Я постараюсь изобра-
зить всех их с любовью, а не с презрением».
К этим не обещающим ничего хорошего предложениям он
позже добавил идею ввести «пессимиста Экклезиаста» 13, кото-
рый «будет очень образованным и начнет со слов „нет ничего
нового под солнцем“», и на его пессимизм ответит философ. По -
мимо добавления разных мнений, единственным улучшением,
которое Рассел смог придумать, чтобы оживить историю, было
перенести место действия из Флоренции в Америку, «возмож-
но, на открытие Панамского канала». Там «соберутся люди, что -
бы засвидетельствовать очередную веху прогресса», а пессимист
прочтет из найденного им древнего папируса то, что он узнал
о строительстве фараонами Суэцкого канала. Однако даже пред-
лагая все это, Рассел понимал, что это гиблое дело — «Нет, все это
слишком нелепо. Мне нужна простая обстановка» 14 — и что пре-
вратить «Форстиса» в достойный роман все сложнее и сложнее.
Окончательное поражение Рассел признал в письме от 25 сен-
тября, там он писал, что очень расстроился из-за «неудачи
19/84
356
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
с „Форстисом“». После этого он отложил роман и вернулся к тех-
нической философии.
Решение Рассела отказаться от художественной литературы
и вернуться к философии отчасти было вызвано проблемами
в их с Оттолайн отношениях, что теперь уже кажется моделью
поведения. В письме к ней в октябре 1912 года он описал эту мо-
дель следующим образом: «Когда я несчастлив, я так хочу быть
с тобой, что не смею думать об этом. Я жажду лишь симпатии,
а не мудрости, потому что мудрость в таком состоянии на са-
мом деле не помогает. А потом я не могу к тебе подойти, а если
и могу, то возникают бесконечные неосязаемые препятствия —
и тогда я чувствую, что жизнь проходит, и мы теряем связь друг
с другом — и, наконец, я посылаю к черту все чувства и прини-
маюсь за работу» 15.
В соответствии с этой моделью решение отказаться от «Фор -
стиса» было принято сразу после встречи с Оттолайн, когда
кризис в их отношениях, назревавший несколько месяцев, на-
конец, разразился. 24 сентября Оттолайн записала в дневнике,
как Рассел приехал на ферму в Черн на Беркшир -Даунс, где они
с Филипом остановились:
Берти приехал в воскресенье и провел со мной весь вечер, да и вче-
ра тоже. Он был подавлен и погружен в себя, мрачен и печален.
... Я не могла справиться с раздражением из-за такого эгоцен-
тризма и жалости к себе... но с гением, полагаю, невозможно это -
го не чувствовать, и я, как женщина, должна вести себя нежно,
с сочувствием, мягко. Бедняжка! Пока мы сидели на холмах, он
все рыдал и рыдал, и это, конечно, растопило мое сердце, и я по-
чувствовала, какой жестокой и черствой я была 16.
Из этого отрывка видно, что за те несколько месяцев, что прош-
ли после их возвращения из Лозанны, Оттолайн стала жестче
относиться к Расселу. Она убеждала его в своей любви и писа-
ла о ней в дневнике, но рассказывая об этом случае, прибавила
анализ его характера, из которого становится очевидно, что она
остро осознавала его недостатки:
Он очень одинок и измучен непрестанной работой своего мозга,
и не может сочувствовать тому, что так сильно влияет на меня.
Между его телом и разумом, кажется, огромная пропасть.
Его руки похожи на медвежьи лапы: в них нет чувств, только
сила. Разум его настолько велик, но en l’air, не en rapport * с прояв-
лениями чувственной жизни. В ней никакой провидческой силы
* Имеет только внешнюю связь, а не внутреннюю (фр.) — Прим. пер.
20/84
357
Глава 10. разбиТая волна
или воображения, а то, что есть, голо и сурово. Никакой фанта-
зии. Он не ограничен, просто лишен чего-то.
Он похож на деликатный, тонкий электрический инстру-
мент, но подпитывается не повседневной жизнью, а лишь теори-
ями и инстинктами. И все же иногда он обладает провидческой
силой, но это настроение редко; обычно его видение абстрактно
и математично или, с точки зрения природы человека, страстно,
трагично и пессимистично.
Но я слишком много размышляю о его недостатках. Его ин-
теллект превосходен, но он живет им настолько, что все осталь-
ное, кажется, лишено движения. Меня это утомляет, так как мне
приходится все время поспевать за его умом и утолять желания
его сердца17.
Помимо того, что Оттолайн измучил его напор, ее также ра-
нили и злили его бесчувственность и эгоизм. Он ее раздражал,
когда она хотела днем побыть одна и почитать: «Он ждет, что
я буду полностью в его распоряжении утром, днем и вечером,
и очень сердится, если так не выходит. Он сказал, что я никог-
да не достигну ничего важного в жизни, читая, а могла бы по-
мочь ему, если бы была рядом. Тогда это больно ранило меня,
и я не могу этого забыть» 18.
В абзаце, который был удален из опубликованной версии
дневников, Оттолайн добавляет к этому и без того изобличи-
тельному анализу, что хочет, чтобы Рассел был хоть на толику
не таким серьезным, и что одну сторону ее натуры он в своей
глубокой, мрачной серьезности совершенно не мог понять: «Ди-
кую богемную творческую ипостась, которая никогда не при-
влекает внимания, кроме как в моей экстравагантности в отно-
шении цвета, одежды и картин» 19. Эта ее ипостась привлекала
таких людей, как Огастес Джон и Генри Лэмб, и Рассел ей ни-
когда не соответствовал. Огастес Джон давно ушел из ее жиз-
ни, а Лэмб окончательно порвал с ней вскоре после того, как
она вернулась из Лозанны в июле (хотя даже тогда она писала,
что никогда не перестанет любить его, «что бы ни случилось»),
но в Литтоне Стрейчи она нашла человека, с которым могла
в полной мере потакать этой богемной, творческой стороне сво -
ей натуры. И гомосексуальность Стрейчи делала его идеальным
партнером: сколько бы они ни сплетничали, ни флиртовали,
ни дурачились вместе, между ними не могло возникнуть урод-
ливых осложнений, которые неизбежно влекло за собой сексу-
альное желание (не меньше возникавшее в отношениях Стрей-
чи с Лэмбом, чем в отношениях Оттолайн с Расселом).
В течение нескольких недель, непосредственно предшество-
вавших взвинченному визиту Рассела в Черн, Оттолайн много
21/84
358
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
времени проводила со Стрейчи, который, недавно вернувшись
из отпуска, проведенного с Лэмбом в Ирландии, «эмоционально,
душевно и физически разбитым», приходил в себя рядом с ней.
Утешая друг друга, Оттолайн и Стрейчи обнаружили, что пи-
тают одинаковую любовь к высокодуховной нелепости, и, к вос -
торгу Оттолайн, Стрейчи был готов манерничать с ней вовсю:
К вечеру у Литтона поднималось настроение, и мы смеялись, хи-
хикали и дурачились; иногда он надевал мои шикарные туфли
на высоких каблуках и как будто становился персонажем рисунка
Обри Бердслея, очень порочным. Мне нравится вспоминать, как
он кружился и выделывал пируэты по комнате, и его ноги из-под
брюк выглядели такими нелепо тонкими, и мы радуемся и счаст-
ливы, и ведем себя все эксцентричнее и веселее 20.
Как бы подчеркивая отличия от Рассела и показывая, чего ей
в нем не хватало, следом за этим абзацем в опубликованных ме-
муарах идет короткая фраза: «Берти тоже ко мне сюда прихо-
дил, но я мало что помню о его визите, кроме печальной про-
гулки, которая закончилась на церковном кладбище».
Стрейчи гостил у Морреллов и разрыдался, когда приехал
Рассел, хотя ему заранее сообщили, что в течение нескольких
дней, пока Рассел будет там, внимание Оттолайн будет занято
«этим негодяем Берти» 21. Нет сомнений, что его присутствие
усиливало, как назвал это Рассел, прежде чем приехать, «ужас -
ный страх перед твоим исчезновением». После этой поездки
Рассел вернулся в Кембридж совершенно другим человеком.
Позже он назвал это тем «временем в Черне, когда я вернулся
мыслями к работе»22. 27 сентября, на следующий день после воз-
вращения, он написал, что «полон мыслей о работе». Он решил
написать то, «что станет важной статьей под названием „Что
есть логика?“».
На решение Рассела написать работу на эту тему, несомнен-
но, повлиял Витгенштейн, который, уехав на лето в Вену, под-
держивал с ним переписку, полную дразнящих намеков на но-
вую теорию логики, которая складывалась в его уме. «Логика
все еще находится в точке плавления, — писал он 22 июня, —
но одно мне все яснее»:
Предложения логики содержат ТОЛЬКО мнимые переменные,
и каким бы ни оказалось объяснение мнимых переменных, его
следствием должно быть то, что НЕ существует логических кон-
стант.
Логика должна оказаться наукой совершенно иного типа, чем
все другие науки 23.
22/84
359
Глава 10. разбиТая волна
Пусть все еще в неразвитой и зачаточной форме, в этих за-
мечаниях уже скрывается концепция логики, которая совер-
шенно подрывает точку зрения, лежащую в основе как филосо-
фии математики Рассела, так и его «религии созерцания». Ибо,
настаивая на том, что логика не имеет ни реальных (в проти-
воположность кажущимся) переменных, ни констант, Витген-
штейн, по-видимому, отвергает идею о том, что вообще суще-
ствуют какие-либо логические объекты. Следовательно, логика
«разительно отличается от любой другой науки» тем, что у нее
нет предмета! Это рубит на корню понимание Расселом как ло-
гики, так и философии, поскольку он понимал и то и другое как
анализ логических форм. С точки зрения Витгенштейна, форм
для анализа не существует и, следовательно, в отличие от спи-
нозистской религии Рассела, нет и форм для созерцания.
В письмах Витгенштейна к Расселу среди его сообщений
о последних перипетиях логического мышления есть заме-
чания, раскрывающие иную сторону его натуры. Например,
в письме от 22 июня он пишет, что всякий раз, когда у него есть
время, он читает «Многообразие религиозного опыта» Уильяма
Джеймса. «Эта книга очень мне помогает», — пишет он Расселу:
Я не говорю о том, что скоро стану святым, но мне кажется, она
делает меня немного лучше — там, где мне бы очень хотелось стать
гораздо лучше: а именно, я думаю, она помогает мне избавиться
от Sorge (в том смысле, в котором Гёте употребил это слово во вто -
рой части «Фауста»).
Именно в тот момент, когда Рассел выразил желание устано-
вить гармонию между разумом и мистицизмом, эти коммента-
рии, по его мнению, обеспечили их особую связь с Витгенштей-
ном. В августе, изо всех сил пытаясь улучшить «Форстиса»,
Рассел искал вдохновения в биографии Моцарта и в опублико-
ванных письмах Бетховена. Витгенштейн был в восторге. «Они
верные сыны Господа» 24, — писал он Расселу, и это замечание
снова попало в самую точку. В тот день, когда Рассел получил
письмо от Витгенштейна, он написал Оттолайн: «Как славно
было бы быть как Моцарт» 25, а затем сразу же добавил: «Полу-
чил письмо от Витгенштейна, прекрасное письмо, я тебе его по-
кажу. Я люблю его, как собственного сына».
Когда Рассел писал эти письма, он председательствовал
на философской секции Пятого ежегодного международного
конгресса математиков, который проходил в Кембридже с 22
по 28 августа. «Меня волнует и захватывает мысль о том, что
здесь так много людей, интересующихся философией математи-
ки, — писал он Оттолайн. — Мой интерес оживает, и дух битвы
23/84
360
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
будоражит кровь. Любовь к власти ужасно сильна во мне.
Не могу перестать думать о том, что все эти математические
философы мыслили бы иначе, если бы меня не существовало» 26.
Большую часть того дня он провел с итальянским математиком
Джузеппе Пеано, который, хотя и «теперь постарел» 27, выгля-
дел «идеальным примером логика — и обладает необыкновен-
ным благородством целеустремленности». Замечания Рассела
о Моцарте и Витгенштейне были сделаны в том контексте, что
в компании таких людей, как Пеано, он странным образом чув-
ствует себя «предателем... ведь наука не поглощает меня так,
как их. Я завидую многим людям в их простоте — кажется, их
гораздо меньше раздирают противоречивые страсти, чем меня,
и они, кажется, работают без страданий и кровавого пота» 28.
Витгенштейн, конечно, был совсем другим. В первую не-
делю сентября 1912 года он провел несколько дней с Расселом
на Бери-стрит, приехав из Вены и собираясь в Исландию, где
он должен был провести месяц отпуска с Дэвидом Пинсен-
том, кембриджским студентом, к которому очень привязал-
ся. «Мы говорим о музыке, морали и множестве других вещей,
помимо логики» 29, — писал Рассел. Он представлял собой, как
многозначительно заметил Рассел, «большой контраст со Сти-
венсами, Стрейчи и такими же якобы гениями»:
Скоро мы погрузились в логику и отчаянно поспорили. У него
огромный талант поднимать действительно важные проблемы.
Он дает мне такое прекрасное ленивое чувство, что я могу
оставить ему целый раздел трудной мысли, который обычно за-
висел от меня одного. Так мне легче бросить техническую работу.
Идею, которую Рассел повторяет снова и снова — передать ма-
тематическую логику Витгенштейну, — оба воспринимали со-
вершенно серьезно, и если Рассел испытывал облегчение,
то Витгенштейн, соответственно, ощущал огромное бремя от-
ветственности. Он считал, что обязан решить проблемы, над ко-
торыми работал, потому что никто другой не может и не будет
ими заниматься. Как будто сам Господь поручил ему важную
и трудную задачу, и он не мог относиться к ней легкомысленно.
Конечно, видя это отношение и опасаясь, что оно может его за-
тормозить, Рассел дал Витгенштейну «мудрый совет» 30 не бро-
сать писать до тех пор, пока он не решит всех проблем, «пото-
му что этот день никогда не придет»:
Это вызвало дикую вспышку гнева — у него амбиции художника:
он будет делать либо наилучшим образом, либо никак — я объяс -
нил, что он не получит степень и не сможет преподавать, пока
24/84
361
Глава 10. разбиТая волна
не научится довольствоваться не вполне совершенными веща-
ми — это привело его в неистовую ярость — и наконец, он попро-
сил меня не бросать его, даже если он меня разочарует.
На следующий день Витгенштейн отправился в Исландию
и вернулся в Кембридж лишь 11 октября, в начале триместра.
Пока Витгенштейн был в Исландии, надежды Рассела как
на собственное литературное творчество, так и на отношения
с Оттолайн рухнули, и после нескольких нервных дней в Чер -
не в конце сентября он решил, что все-таки не станет бросать
техническую работу и что, отнюдь не оставляя анализ логи-
ки полностью в руках Витгенштейна, он сам напишет статью
на эту тему. По иронии судьбы и к несчастью для его отноше-
ний с Витгенштейном, как раз в тот момент, когда он принял
это решение, Hibbert Journal решил опубликовать «Сущность ре-
лигии», рукопись которой лежала там уже несколько месяцев.
В первый же день нового триместра Витгенштейн, прочитав
статью, ворвался в комнаты Рассела, чтобы выразить свое воз-
мущение. Рассел как раз писал Оттолайн: «Только что пришел
Витгенштейн, ужасно страдая от моей статьи в Hibbert, которую
он, очевидно, терпеть не может» 31. Позже в тот же день Рассел
объяснил, почему Витгенштейн ее возненавидел: «Он почув-
ствовал, что я — предатель евангелия точности и бессмыслен-
но употреблял самые общие слова; и еще — это чересчур личное
для печати». Через два дня он написал, что критика Витген-
штейна весьма его обеспокоила: «Он был так несчастен, так кро-
ток, так обижен в своем желании думать обо мне хорошо» 32.
Витгенштейн раскритиковал «Сущность религии» как раз
в тот момент, когда Рассел охотно был готов воспринять кри-
тику, и, столкнувшись с ней, полностью утратил веру в свою
статью. Он никогда не позволял ее перепечатывать и возражал
всякий раз, когда слышал похвалу ей, хотя среди ее почитате-
лей было много выдающихся писателей. Рабиндранат Тагор,
например, написал Расселу всего через несколько дней по -
сле публикации, чтобы выразить свое одобрение. «Невозмож-
но постичь Бесконечное через знание, — писал Тагор, — но когда
живешь Бесконечным и не ограничиваешься рамками конечно-
го „я“, то осознаешь ту великую радость, что превыше всех удо-
вольствий и страданий нашей эгоистичной жизни» 33. Несмотря
на то что это всего лишь парафраз мнения Рассела, изложенного
в статье, когда много лет спустя Рассела спросили об этом пись-
ме, он резко ответил: «К сожалению, я не могу согласиться с Та-
гором. Его рассуждения о бесконечном — туманная бессмыслица.
25/84
362
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Язык, которым восхищаются многие индийцы, к сожалению,
на самом деле ничего не значит» 34.
Под влиянием Витгенштейна Рассел отказался от такого
языка и теперь удвоил свои усилия, чтобы выдавать прилич-
ную техническую работу. В тот день, когда он говорил о стра-
даниях Витгенштейна по поводу «Сущности религии», он при-
знался, что его ум занят статьей на тему «Что есть логика?» 35,
которую он решил написать и «которая, думаю, действительно
будет важна, если повезет» 36. По его словам, он «спорил с Вит-
генштейном о логике»: «Это трудно, но я чувствую, что дол-
жен попробовать еще раз». На следующий же день он признал-
ся, что не может продолжать работу: «Тема безнадежно трудна,
и пока я застрял» 37. В конце концов, он понял, что «очень хочет
отдать ее Витгенштейну».
От этой двухдневной борьбы уцелела рукопись из пяти стра-
ниц, где содержится ряд сбивчивых, путаных и неубедительных
размышлений, в центре которых — определение логики как «ис -
следования форм комплексов» 38. Комплексом Рассел называет
совокупность объектов — умственных или физических, универ -
сальных или частных, — которые соответствуют пропозиции,
если она истинна. Например, суждению «Платон предшеству-
ет Сократу» соответствует комплекс, состоящий из трех объек-
тов: Платона, Сократа и универсального, который выражает
отношение «предшествования». Но что такое форма комплек-
са? Это, говорит Рассел, «способ соединения составляющих».
Но является ли сама форма объектом? Здесь статья начинает
хромать, а Рассела тянет в двух противоположных направлени-
ях. С одной стороны, формы не могут быть объектами, посколь-
ку, если бы они были объектами, возник бы вопрос о том, как
они связаны с другими составляющими комплекса, и это приве-
ло бы к бесконечному регрессу. С другой стороны, они должны
быть объектами, ибо иначе логике нечего изучать. «Форма — это
что-то» 39, — настаивает Рассел, но пока он не имеет ни малей-
шего представления о том, что это за «что-то», и его определе-
ние логики как «изучения форм комплексов» выглядит пустым
и сводится лишь к бесполезному утверждению: «Логика — это
изучение чего-то».
Отложив статью, Рассел на следующий день обнаружил, что
он находится в том же положении относительно характера сво-
ей работы. «Я еще не знаю, чем хочу заняться, — писал он Отто-
лайн, — но я знаю, что должен заняться чем-то важным» 40. Его
чувства к ней схлынули, «потому что интуиция заставляет меня
вернуться к технической мысли». Не то чтобы он любил ее хоть
«на крупицу» меньше, чем когда-либо, просто его любовь «за-
26/84
363
Глава 10. разбиТая волна
ключают в тюрьму... трудности и самоконтроль», и «я не смею
дать себе волю, потому что это превращается в безумие». Чтобы
сохранить рассудок, он должен, так сказать, запереться, а луч-
ший способ, который он знал, — это погрузиться в философию.
То, что его тогда не занимали никакие философские вопро -
сы (кроме тех, от которых он отказался, потому что они были
слишком трудны), не было непреодолимым препятствием, по-
скольку что-то обязательно найдется. Главное — сосредоточить-
ся на чем-то сухом и техническом, на том, что избавило бы его
от пагубного воздействия на душевную жизнь. Хотя он ощущал
«разочарование и одиночество из-за необходимости вернуть-
ся к технической работе» 41, писал он Оттолайн, и хотя он воз-
ражал против того, чтобы «завинтить мой ум до такой степе-
ни, чтобы суметь работать над трудными вещами», нужно было
приложить усилия, чтобы хоть в чем-то найти отдых. Пришло
время сказать: «К черту чувства» — и приступить к работе.
Отложив статью «Что есть логика?», Рассел переключил
внимание на статью «О материи», которую он написал в на-
чале года и теперь собирался представить в Клубе моральных
наук 25 октября. Он возился с ней около недели и получил, как
он утверждал, «проблему гораздо более ясную, чем когда-либо
прежде» 42. Возможно, проблема и была более ясной, но явно
не ее решение. Утром в день выступления он написал: «Я еще
не знаю, что сказать, есть ли материя или нет!» 43
В итоге он утверждал, как и в Кардиффе, что материю мож-
но как бы «сконструировать» из чувственных данных, «не толь-
ко из чувственных данных одного наблюдателя, а из всех, ка-
кие все возможные наблюдатели получили бы при восприятии
одной и той же вещи» *. Выступив со статьей, он написал Отто-
лайн, что его выступление не увенчалось успехом, статья слиш-
ком трудна — «Никто, кроме Витгенштейна, вообще ничего
не понял», — но сам он вполне доволен. Он увидел в ней нача-
ло большого философского проекта: «Я вижу, что из нее вырас -
тают огромные проблемы — это центральная точка, с которой
нужно начинать путешествие»:
Я вижу в ней материал для чего -то очень важного... [Она] подни-
мает множество интересных проблем. Так приятно почувствовать
интерес к работе, вместо того чтобы постоянно его вытеснять 44.
* Collected Papers 6, p. 94. Материальный объект можно воспринимать с множе-
ства различных точек зрения. Идея Рассела состояла в том, что если взять
все возможные точки зрения, то совокупность того, что он называет возмож-
ными чувственными данными (или тем, что он позже назовет сенсибилией),
и есть материальный объект.
27/84
364
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Одну из основных идей этой новой работы, по его словам,
он опробовал на Витгенштейне, а тот, вместо того чтобы раз-
громить ее, как незрелую работу Рассела о природе логики, по-
ощрил продолжать.
За несколько дней философские амбиции Рассела полно -
стью воскресли. Он писал Оттолайн, что хочет «направить фи-
лософов по иному пути и вернуть союз философии и науки,
который существовал в X VII веке, а также у Платона и Аристо-
теля» 45. Философов учили совершенно неправильно: вместо
того чтобы изучать классиков, их следовало, как Витгенштей-
на, основательно обучить науке и технике. Рассел стремился
ни к чему иному, как к революции в целях и методах фило -
софии, к преобразованию всей дисциплины. «Думаю, я дей-
ствительно знаю метод, который будет точнее, чем что-либо
прежде, — писал он, — но его трудно объяснить, поскольку фи-
лософы не обучены точности» 46. Он изменит это и в препода-
вании, и в своих работах. Теперь он считал, что сможет на-
писать еще одну большую и важную книгу по технической
философии:
Работа, которую я проделал с тех пор, как была закончена боль-
шая книга, имеет какое-то единство, которое я не могу уловить,
а если бы мог, то вероятно, понял бы, как написать большую кни-
гу. Но пока я не знаю, какова основная тема. Это странный слепой
порыв — я боюсь рабства еще одной большой книги — это действи-
тельно страшно — и все же я сделал бы все, чтобы ухватить основ-
ную идею, чтобы написать большую книгу.
В «большой книге», идея которой постепенно сформирова-
лась в его сознании, он собирался применить методы матема-
тической логики, чтобы создать ясное и точное философское
обоснование физики. Principia Mathematica сделали это для ма-
тематики и математического элемента в физике: «Но есть ряд
других, более неуловимых априорных элементов в знании —
куда входят такие проблемы, как причинность и материя» 47.
Несколько дней спустя он написал, что это «широкая и очень
трудная тема», которая «может легко вырасти в годы работы
и большую книгу» 48. 9 ноября он писал в еще более пышных вы-
ражениях о том, что «будет создана целая новая наука»:
Я уверен, что наткнулся на настоящую тему, которая, скорее все-
го, займет меня на долгие годы. Задача требует сочетания физики,
психологии и математической логики... На самом деле меня ин-
тересует не только материя, но и основание и степень нашего зна-
ния о вещах и людях, отличных от нас самих; материя — это про-
сто техническая форма, которую принимает вопрос.
28/84
365
Глава 10. разбиТая волна
Позже он писал, что это «прекрасное большое полотно,
на заполнение которого у меня может уйти несколько лет. Одна
только мысль об этом заставляет меня трепетать. Внезапно воз-
никает много интересного, что в противном случае меня бы
не заинтересовало. Я лишь надеюсь, что у меня хватит вообра-
жения» 49. Среди тем, которые ему внезапно стали интересны,
были последние достижения в физике, с которыми он теперь
стремился познакомиться, сначала читая популярные работы,
а «когда я прочитаю достаточно, чтобы понять свой путь, я нач-
ну с не самых популярных тем»50.
8 декабря Рассел извинился перед Оттолайн за «то, что ска-
зал об убийстве любви». По-видимому, это замечание было свя-
зано с его растущей верой в философскую работу, и, поразмыс -
лив, он от него отказался. Самое лучшее в его любви, утверждал
он теперь, лишь упрочится, а не будет убито технической рабо-
той. Впрочем, «радужное магическое преображающее качество»
«должно расти медленнее». Но разве не это качество было са-
мым лучшим в его любви? Возможно, когда-то, но не теперь. Те-
перь самое большее, что он мог сказать о своей любви, — это то,
что она служила «помощью, силой и вдохновением», «убежи-
щем от одиночества долгих неразделенных дел». Теперь он мо-
лился о «непобедимом духе... и преданности своему делу».
Мне нравится думать о ярком сияющем бесстрастном творении,
в котором нет ни малейшего следа страдания и кровавого пота,
из которых оно вырастает. Отчасти поэтому логика и математи-
ка вдохновляют меня больше, чем религиозные писания, потому
что они даже не замечают страдания.
И все же в начале триместра он заявил, что его желание зани-
маться технической философией «связано с ощущением греха
и отвращением к жизни человека» и его можно возродить толь-
ко при помощи «стыда и раскаяния». Был ли он так уж неправ
в собственных порывах или его одолели стыд и угрызения со-
вести? Или он вновь открыл в себе чувство греха и отвращение
к человеческой жизни?
В конце триместра Рассел предпринял еще один самосто-
ятельный поход, на этот раз по Уэст-Кантри, где снова подол-
гу гулял в одиночестве под дождем. Он писал Оттолайн, что
это скверное, но действенное лекарство: «Пришла пора выта-
щить всех демонов и хорошенько их рассмотреть. Все это вре-
мя я боролся за здравомыслие, сохраняя его сосредоточенным
усилием воли, не оставлявшим никаких мыслей ни о чем дру-
гом»51. В другом письме он говорил о своем «необычайно силь-
ном» желании работать над «Материей»: «Она совершенно
29/84
366
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
завладела мной и погоняет меня, как плеть надсмотрщика» 52.
Таким образом, его целенаправленные усилия оставаться
в здравом уме были подобны добровольному подчинению хлы-
сту, тирании желания, которое, хотя и требовало от него затрат
сил и ума, все же в чем-то освобождало его. Возможно, в конце
концов, в его приверженности технической философии остава-
лось что-то покаянное, какое-то чувство, в котором она все еще
«была частью ощущения греховности и отвращения к человече-
ской жизни».
Что касается Витгенштейна, связь между ними была совер-
шенно очевидной. Он был еще беспокойнее, чем когда-либо,
и, по мнению Рассела, близок к нервному срыву, чувствуя себя
«ничтожным созданием, погрязшим во грехе»53. Он проводил
долгие часы в комнатах Рассела, иногда спорил о логике, ино-
гда молчал, часто в почти самоубийственном отчаянии. Од-
нажды, когда он расхаживал взад и вперед, Рассел спросил его:
«Вы думаете о логике или о своих грехах?» «И о том и о дру-
гом»54, — ответил Витгенштейн.
Кажется маловероятным, чтобы Рассел доверился Витген-
штейну настолько, чтобы показать, что он тоже иногда про-
водит связь между размышлениями о логике и о своих грехах.
Вместо этого он показал себя воплощением британской флегма-
тичности и здравого смысла, посоветовав Витгенштейну боль-
ше заниматься физическими упражнениями и разумнее питать-
ся, а также передав совет Оттолайн пить какао на ночь. Но он
не сомневался, что его совет останется без внимания. Знал он
и то, какое интеллектуальное напряжение испытывает Витген-
штейн, сосредоточив все свое существо на тех самых проблемах,
от которых сам Рассел отказался после двухдневной борьбы.
«Он постоянно напрягает свой ум до предела, — писал он Отто-
лайн, — темами, обескураживающими своей сложностью, и нерв-
ная усталость рано или поздно скажется на нем. Думаю, фи-
зическая нагрузка может смягчить его плохие времена, но они
всегда у него будут, пока он продолжает думать»55.
Мощная целеустремленность Витгенштейна заставляла
Рассела чувствовать себя соглашателем, а по силе своей стра-
сти — «блеющим ягненком» 56. Сравнивая себя с Витгенштей-
ном, он написал: «Вы можете подумать, что я никогда не испы-
тывал ни малейшего волнения по поводу чего бы то ни было,
а был просто сгустком здравого смысла». В середине триместра
они провели день у реки, наблюдая, как Норт Уайтхед участву-
ет в соревнованиях по гребле. Сам Рассел находил «волнение
и традиционное помешательство» на гонках «болезненными»,
но Витгенштейн считал все это совершенно отвратительным.
30/84
367
Глава 10. разбиТая волна
В какой-то момент Витгенштейн «внезапно затих и сказал, мы
провели вечер так мерзко, что нам не следовало жить вообще,
по крайней мере, ему не следовало; что все неприемлемо, кро-
ме создания своих великих работ или наслаждения чужими, что
он ничего не достиг и никогда не достигнет и так далее — все это
со сногсшибательной силой»57.
Зная, какую бескомпромиссность Витгенштейн проявляет
в отношении легкомыслия, Рассел был убежден, что он не впи-
сывается в общество «Апостолов», которое не утратило своей
элитарной природы, но с тех пор как бразды правления взяли
в свои руки Литтон Стрейчи и Джон Мейнард Кейнс, отказа-
лось от возвышенной викторианской серьезности в пользу бо-
лее современной и более легкой атмосферы, в которой интел-
лектуальные разговоры шли рука об руку с гомосексуальными
«интрижками». Однако Стрейчи и Кейнс были полны решимо-
сти завербовать Витгенштейна, убежденные, что Рассел просто
пытается удержать этого «гения» при себе. Сам Витгенштейн
был готов уделить им несколько недель, чтобы посмотреть,
выйдет ли из этого что-нибудь стоящее, и поэтому 16 ноября он
присутствовал на своем первом заседании. Рассел тоже был там
и сообщил, что «Витгенштейн оживился и, кажется, не очень
несчастен»:
Мур прочел свою старую статью о религиозном обращении —
не очень хорошую. Замечания Витгенштейна были интересны
с автобиографической точки зрения — он отметил, что, насколь-
ко ему известно, оно состоит в избавлении от тревоги и дает чело -
веку смелость не беспокоиться о том, что может произойти.
После заседания Стрейчи злорадствовал по поводу его успе-
ха в письме своему другу и коллеге-«апостолу» Сиднею Саксо-
ну Тернеру, торжествуя: «Бедняга совсем плох. Он выглядит
на 96 — седой изможденный старик. Выборы Витгенштейна ста-
ли для него большим ударом... Конечно, он не может привести
никаких причин против избрания — кроме той замечательной,
что общество настолько деградировало, что его австриец точ-
но откажется в него вступить... Витгенштейн ни капли не воз-
ражает против общества... Берти действительно трагическая
фигура, мне его очень жаль; но он заблуждался больше всех»58.
На самом деле Рассел был совершенно прав, и через несколько
недель после своего избрания Витгенштейн покинул общество.
«Я думаю, он прав, — писал Рассел 6 декабря, — из-за лояльности
к обществу я не мог сказать этого раньше».
Витгенштейну больше по вкусу пришелся Клуб моральных
наук, в котором он выступил 29 ноября с докладом «Что такое
31/84
368
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
философия?» Его доклад, который установил рекорд кратко-
сти — он длился всего четыре минуты — поразил аудиторию.
Витгенштейн дал определение философии как «примитивных
предложений, бездоказательно принятых различными науками
как верные». В протоколе Клуба записано (что, пожалуй, неуди-
вительно), что хотя это определение вызвало дискуссию, «оно
никому не понравилось». Это один из очень немногих наме-
ков на работу, которой Витгенштейн был занят в тот триместр
(никаких письменных записей о ней не сохранилось). Что в нем
интригует, так это связь с «новой наукой», которую открыл,
по его собственному заявлению, Рассел и которая при помощи
методов математической логики сформулирует априорные ос -
новы физики. Из этого можно сделать вывод, что на данном
этапе Рассел и Витгенштейн считали себя соавторами одного
и того же проекта, причем Витгенштейн работал над одной ча-
стью вопроса — построением работоспособной теории природы
логики, а Рассел — над другой, над применением логики к ос -
новным понятиям естественных наук.
Еще одно свидетельство их сотрудничества содержится
в письме Витгенштейна Расселу из Вены в конце года. Он сооб-
щил, что был в Йене, встречался с Готлобом Фреге и они долго
дискутировали по поводу «нашей теории символизма»59 (курсив
мой), которую Фреге, по его мнению, «приблизительно понял».
Во всяком случае, он обещал ее обдумать. Витгенштейн также
сообщил, что делает успехи в том, что он назвал «проблемой
комплекса»: предположительно это была проблема, с которой
Рассел боролся в начале триместра, объясняя, какой может быть
форма комплекса. В важном письме в январе 1913 года Витген-
штейн объявил о результатах своей работы. Проблемы анали-
за форм комплексов, решил он, следует решать не онтологи-
чески (дать определение, что такое форма), а лингвистически
(построить символизм, который раскрывает логическую форму
комплекса яснее, чем обычный язык).
Это был радикально новый подход к проблеме, предпола-
гающий отказ от значительной части логики, которую Рассел
разработал для «Оснований математики», в частности от тео-
рии типов. «Любую теорию типов, — настаивал теперь Витген-
штейн, — нужно сделать излишней с помощью надлежащей
теории символизма... показывающей, что то, что, по всей види-
мости, является различными видами вещей, символизируется раз-
личными видами символов, из которых один, вероятно, не мо-
жет быть подставлен на место другого» 60. Причина этого, писал
Витгенштейн, «весьма фундаментальна: я думаю, что не может
быть различных типов вещей!» Нет конкретностей и универса-
32/84
369
Глава 10. разбиТая волна
лий, отношений и качеств, индивидов и форм, есть только вещи,
объекты, а все остальное следует понимать в терминах того, как
можно что-либо сказать об этих вещах.
Вряд ли Рассел понимал на этом этапе, насколько радикаль-
но этот подход отклонялся от его работы по логике и насколь-
ко широко расходились пути, по которым они с Витгенштей-
ном шли теперь, когда Витгенштейн сводил логику к языку,
а сам Рассел все еще боролся с проблемами «материи». Впро -
чем, кое-какие намеки на это расхождение содержатся в конце
январского письма, когда Витгенштейн замечает, что, хотя его
очень интересуют взгляды Рассела на материю, «я не могу себе
представить ваш метод работы над чувственным опытом». Это
замечание, в его слегка снисходительном отказе от подхода Рас -
села, возможно, показывает, что Витгенштейн никогда особен-
но не интересовался тем, что сам Рассел считал одной из своих
основных идей: представлением о том, что материю можно по-
строить из чувственных данных.
Несмотря на это колкое замечание, Рассел продолжал счи-
тать, что они с Витгенштейном партнеры в одном философском
движении. Незадолго до того, как он получил это письмо, он
написал Оттолайн о «великой школе математически подготов-
ленных философов» 61, которую он мечтал основать и которая
будет производить ученых, подобных Витгенштейну. Он жало-
вался, что мало кто понимает, чего он хочет достичь в своей ра-
боте над материей, «кроме Уайтхеда и Витгенштейна, которые
чувствуют ее важность так же, как и я».
На самом деле работа Рассела по материи была гораздо бли-
же к интересам Уайтхеда, чем Витгенштейна. В четвертом томе
Principia Mathematica, который Уайтхед писал самостоятельно,
он пытался применить математическую логику трех предыду-
щих томов к геометрии. Хотя книга так и не была закончена,
можно увидеть, в каком направлении двигалась мысль Уайт-
хеда, из статьи, вышедшей в 1905 году под названием «О ма-
тематических понятиях материального мира», и из двух книг,
которые он опубликовал сразу после Первой мировой войны:
«Исследование принципов естествознания» и «Понятие при-
роды». Вместе они показывают, что Уайтхед собирался опреде-
лить «точки» пространства, «мгновения» времени и «объекты»
материи с помощью теории множеств. В частности, матери-
альный объект следовало определить как класс чувственных
данных. Таким образом, идеи и темы, над которыми работал
Рассел, в значительной степени были заимствованы у Уайтхе-
да. Когда он написал Оттолайн, что Уайтхед «отчасти вызвал
33/84
370
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
мой интерес» 62 к проблеме определения материи, он, если
уж на то пошло, недооценил проблему.
Рассел провел Рождество 1912 года с Уайтхедами в их доме
в Локеридже, посвящая, конечно, большую часть времени «про-
фессиональным разговорам» с Уайтхедом. 30 декабря он уе-
хал и поселился в гостинице под названием The Beetle and Wedge
в Моулсфорде, недалеко от Чолси, где теперь жили Оттолайн
и Филип. Он прожил там две оставшиеся до начала триме-
стра недели, пытаясь продвинуться с «Материей». Вернувшись
в Кембридж 14 января, он написал Оттолайн, что ему «очень по-
нравилось играть такую важную роль в твоей повседневной жиз-
ни... Я думаю, что у нас больше, чем когда-либо прежде, общих
умственных задач — поэзии, истории, работы и т. д . Ты не пред-
ставляешь, как мне нравится говорить с тобой о работе — она
кажется мне в каком-то смысле венцом жизни, где встречается
все, что мне дорого». Воспоминания Оттолайн, напротив, до-
вольно мрачны. В опубликованных мемуарах она пишет, что
когда она думает о Бреш-хаусе в Чолси, то постоянно вспоми-
нает комнату наверху, где они встречались с Расселом, когда
он приезжал, и «где я пыталась читать историю и философию.
В эту комнату я не хочу возвращаться. В моей памяти она мрач-
на и печальна» 63.
Погруженный в свою работу, Рассел, очевидно, не замечал
степени уныния Оттолайн, но не упускал из виду, что сколь-
ко бы ни было у них «общих умственных задач», физически
у них не было ничего общего. «Это ужасно, — писал Рассел, — ду-
мать, что ты умрешь или сойдешь с ума, если позволишь мне
поступить с тобой по- своему»:
Жаль, что наши потребности настолько разнятся, но я полагаю,
что здесь сгодится лишь компромисс и средний курс. Надо найти
способ как можно меньше утомлять друг друга, а остальное при-
нять как данность. Я совершенно серьезно предлагал не встре-
чаться с тобой, ничего не требуя взамен, и понимаю, что ты не вы-
носишь требований. Но я уверен, что, сочувствуя, смогу научиться
предъявлять их меньше 64.
Оттолайн только рада была встречаться реже, и хотя Рассел по-
прежнему ежедневно ей писал, они договорились видеться всего
три раза в триместр. И все равно это было больше, чем Оттолайн
могла вынести. «Я отдала бы правую руку, чтобы освободиться
от Берти, — писала она после одного из его визитов, — но как это
сделать теперь, когда он зависит от меня? Я не могу написать
ему то, что точно омрачит его жизнь, возможно навсегда. Ино-
гда я думаю о нем с теплом; я понимаю, как прекрасен его ум,
34/84
371
Глава 10. разбиТая волна
а потом меня передергивает»65. «Чистое безумие», писала она,
вступать в сексуальную близость с Расселом:
Каждый, кто читает это предупреждение — будьте осторожны, убе-
дитесь, что сможете долго наслаждаться чьим-то телом или ду-
шой, прежде чем сойтись близко. Вы причините сильную боль,
если слишком поздно обнаружите что -то, что будет вызывать
у вас отвращение 66.
Снова и снова в дневниках Оттолайн появляются смутные на-
меки на то, что Рассел вызывал у нее отвращение, хотя и не со-
всем понятно почему. Сам Рассел думал, что это во многом свя-
зано с дурным запахом изо рта*, хотя вполне вероятно, что
Оттолайн предложила это в качестве утешительно безобидной
причины того, что он физически не привлекал ее. Судя по ее
дневнику, отсутствие влечения было гораздо серьезнее. В сере-
дине зимнего триместра она сказала Расселу, что он ей «не сим-
патичен» и она не сможет с ним жить, даже если будет свободна
от Филипа (чего она в любом случае не хотела). А не симпати-
чен он ей в основном потому, что он непривлекательно интел-
лектуален. «Берти говорит, — писала она, — что знает людей и их
проблемы умом, но редко чувствует их. Я же не вижу их умом,
но чувствую их demi physiquement** — на самом деле чувствую их,
и это мой единственный талант» 67. Поскольку у Рассела нет это-
го таланта, подумала она, он просто не способен на сочувствие,
в котором она — и все остальные — очень нуждались:
Я убеждена, что он не способен отдавать. Он слишком важный
мозг, и должен получать. Все, что он делает, он делает так, как
будто он спит, неуклюже, без настроения и без изящества. Это мне
ужасно досаждает: и его резкая критика, и то, что он не может за-
крыть глаза на недостатки. Он понимает лишь умом. Меня от это -
го бросает в дрожь.
Я так надеялась, что он будет по -настоящему понимающим,
нежным и веселым; но это миф, и он просто сидит и ждет, ког-
да я ему что-то дам... В этой авантюре я узнала, что должна да-
вать. Берти думает, что любит меня, но на самом деле он любит
женщину, которая слушает его и полагается на него; но он любит
не настолько, чтобы забыть о себе. Я должна любить его и отда-
вать ему, вот в чем моя забота, и ничего не ждать взамен, потому
что он не может ни на волос отклониться от того, кто он есть,
* См. Autobiography, vol. I, p. 206: «Я страдал от пиореи, хотя и не знал об этом,
и это было причиной дурного запаха изо рта, о чем я тоже не знал. Она
не знала, как сказать мне об этом, и только после того как я обнаружил
болезнь и вылечил ее, она дала мне понять, как она от нее страдала».
** Почти физически (фр.). — Прим. пер.
35/84
372
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
или от своего эгоцентризма. Не думаю, что он много обо мне зна-
ет, и он не хочет следовать за мной в моих мыслях и мечтаниях.
Он говорит, что хочет, но я вижу, что не могу с ним поговорить68.
По крайней мере, на тот момент философская работа Рассе-
ла отодвинула его мысли об Оттолайн и чувства к ней на за-
дний план. «Я нервничаю, как примадонна или оратор, — писал
он 21 января 1913 года, — потому что боюсь, что „Материя“ мо-
жет оказаться для меня слишком сложной. Это трудная задача,
и силы мои уже не те, что прежде — более или менее постоянно
угнетают сомнения... [Это] действительно новая проблема и но-
вый метод, и меня терзает страх, что это может быть вздор, хотя
в глубине души я знаю, что это подлинная проблема и подлин-
ный метод, но, возможно, для тех, кто помоложе».
Витгенштейн все никак не возвращался из Вены, его больной
раком отец давно лежал при смерти, и когда 20 января смерть
наконец пришла, Витгенштейн сообщил о ней как об облегче-
нии и «самой красивой смерти, которую только можно предста-
вить». Когда примерно через неделю после начала триместра он
вернулся в Кембридж, он, казалось, стряхнул с себя острую де-
прессию, от которой страдал перед Рождеством, и был уверен
в прогрессе своей работы по логике. 4 февраля Пинсент запи-
сал в дневнике, что они с Витгенштейном сидели у него в ком-
нате, и тут появился Рассел:
... они разговорились с Витгенштейном — тот рассказал о своем
последнем открытии в основаниях логики — открытие, которое,
думаю, пришло ему в голову только утром и которое кажется до-
вольно важным и очень интересным. Рассел безропотно со всем
согласился.
Две недели спустя Рассел подробно описал Оттолайн пугающий
список трудных философских заданий, которые он сам себе дал:
Я очень хочу основать школу математической философии, по -
тому что считаю, что этот метод может принести много плодов,
превосходящих то, что я когда-либо смогу достичь. Затем я хочу
перейти к «Материи» — требующей прежде всего фундаменталь-
ной новизны в отношении природы ощущения, к которой, как
мне кажется, я иду, — это будет самая важная отдельная идея. Тог-
да я должен обнаружить истину о Причинности... Затем я дол-
жен свести как обычную динамику, так и электродинамику к яс -
ному набору аксиом 69.
Когда он все это обдумывал, он рассказал ей «и обо всех трудах,
и об усталости, и об унынии, и о неправильных идеях, от кото-
36/84
373
Глава 10. разбиТая волна
рых нужно отказаться», и его мужество пошатнулось, «и я хо-
тел бы, чтобы кто-нибудь другой сделал это». Но из известных
ему людей на это был способен лишь Витгенштейн, «а он при-
ступил к более трудной работе»:
Десять лет назад я мог написать книгу с запасом идей, которые
у меня уже были, но теперь у меня высокий стандарт точности.
Витгенштейн убедил меня, что ранние части Principia Mathematica
очень неточны, но, к счастью, это его дело — исправить их, не мое.
Эти замечания весьма красноречивы. Они показывают, что Рас -
сел все еще считал работу Витгенштейна своего рода «тонкой
настройкой» его собственной. Он говорит так, будто неточ-
ность ранних частей Principia — лишь деталь, но эти ранние ча-
сти составляют тот самый фундамент, на котором построено все
остальное. А Витгенштейн вовсе не латал его, как думал Рассел,
а полностью разрушал.
Позиция Рассела по отношению к философской работе была
в то время странной и удивительно уязвимой. Считая, что логи-
ка — это фундамент, на котором строится остальная философия,
он все же перестал ею заниматься, ведь это «дело Витгенштей-
на», и вместо этого принялся за эпистемологию (теорию позна-
ния) и философию физики. Но как он мог продолжать возво-
дить собственные конструкции, не зная, на каком фундаменте
они будут покоиться? Как он мог быть настолько уверен, что
теория логики, которую в конечном счете разработает Витген-
штейн, послужит подходящей основой для его прошлых работ
по математике и для будущей работы по «материи»?
В ноябре он принял приглашение провести триместр в Гар -
варде весной 1914 года, читая курсы по логике и теории позна-
ния. В ответ на просьбу уточнить, каким учебником по логи-
ке он будет пользоваться, он признался, что он в затруднении:
«Насколько мне известно, никакой книги по логике нет» 70.
Чтобы узнать, что такое логика, мир — и он сам — должны до-
ждаться результатов работы Витгенштейна. Тем временем Рас -
сел продолжал, полагая: что бы ни придумал Витгенштейн, это
без особых проблем впишется в его собственный грандиозный
замысел. Таким образом, пока Витгенштейн разрушал фунда-
мент, на котором Рассел и Уайтхед построили математику, Рас -
сел продолжал добавлять к зданию новые этажи.
Его работа о природе материи долгое время была сосредо-
точена на понятии чувственных данных. Теперь его все больше
занимала мысль о том, что хотя чувственные данные являют-
ся предпосылками для эпистемологии, для физики они «логи-
чески запаздывают». Иными словами, с точки зрения физики
37/84
374
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
ощущения являются следствием, а не причиной; это «функ-
ции физических объектов». Цель Рассела (и именно это порази-
ло Витгенштейна как извращение) состояла в том, чтобы обра-
тить этот процесс вспять и, как выразился Витгенштейн, «идти
от чувственных данных» — или, как выразился Рассел в одной
из своих предварительных попыток написать о материи 71, его
задача состояла в том, чтобы сделать понятие чувственных дан-
ных логически и эпистемологически базовым. Для этого, пи-
сал он Оттолайн, ему нужна новая теория понятия «ощущение»
и, следовательно, совершенно новая эпистемология.
Вернувшись из Лозанны прошлым летом, Рассел написал
рецензию на посмертно изданный сборник Уильяма Джеймса
«Очерки радикального эмпиризма» 72 и особенно увлекся пер -
вым очерком в книге, под названием «Существует ли созна-
ние?» Там Джеймс утверждал, что нет такой вещи, как «со -
знание», нет такой «материи», как разум. Вопреки традиции
философского дуализма, восходящей к Рене Декарту и предпо-
лагающей существование как разума, так и материи, и фунда-
ментального различия между ними, Джеймс выдвинул точку
зрения, известную как «нейтральный монизм», который отри-
цает различие и дуальность и утверждает, что существует лишь
один вид «материи», и это не разум и не материя, а нечто «ней-
тральное» между ними.
Рассел не мог согласиться с этой точкой зрения, но он
был очарован ею и принял по меньшей мере одно из ее след-
ствий, а именно, что традиционный эмпиризм, выдвинутый,
например, Джоном Локком и Дэвидом Юмом, имеет ошибоч-
ное представление о природе чувственных данных. Для Локка
и всей традиции британского эмпиризма чувственные данные
сами были ментальными; они понимали все наше знание как
то, что исходит от наших чувств в форме «идей», представля-
ющих собой, так сказать, «видимости» материальных объектов.
Таким образом, они рассматривали ощущение как отношение
между разумом и ментальным «содержанием», «идеей», кото-
рая, в свою очередь, связана с внешним миром. Этот взгляд, как
известно, приводит к знаменитому отрицанию Беркли матери-
альных объектов, поскольку он, по-видимому, заманивает нас
в чисто ментальную сферу, в которой материальный мир явля-
ется в лучшем случае умозаключением, а не тем, что мы зна-
ем непосредственно (и здесь до отрицания существования ма-
териального мира остается лишь небольшой шаг). Для Рассела,
как и для Джеймса, в объектах нашего непосредственного зна-
ния не было ничего по сути ментального; данные чувств сами
по себе были физическими. Таким образом, когда он утверждал,
38/84
375
Глава 10. разбиТая волна
что материальные объекты «построены» из чувственных дан-
ных, он говорил не о том, что материя каким-то образом созда-
на разумом, а о том, что материальный объект есть набор (фи-
зических) чувственных данных.
Таким образом, «фундаментальная новизна природы ощу-
щения», к которой стремился Рассел, состояла в том, чтобы
представить ощущение как прямое отношение между разумом
и чем-то не-ментальным, будь то физический объект или пла-
тоновская абстрактная идея. Это отношение он называл «зна-
комством». В течение триместра это понятие знакомства зрело
в мыслях Рассела, пока в марте фокус его интересов не сдвинул-
ся на него от «материи» полностью, и он решил, что прежде чем
он сможет начать работу над планируемой книгой о материи,
он должен написать предварительную работу по эпистемоло -
гии. Она должна называться «Теорией познания». Когда 7 мар -
та триместр закончился, он снова переехал в The Beetle and Wedge,
чтобы сосредоточиться на этой новой работе.
О том, что между Расселом и Витгенштейном теперь встает
пропасть, видно из сообщения Рассела Оттолайн об их «ужас -
ном споре» в конце триместра. Все началось с того, что Рассел
сказал Витгенштейну, что ему грозит опасность стать ограни-
ченным и нецивилизованным, и что ему было бы полезно по-
читать французскую прозу:
Он бушевал и неистовствовал, и я раздражал его больше и боль-
ше, просто улыбаясь... Я вижу, что он недостаточно цивилизо -
ван, и страдаю от этого — странно, как мало музыка делает для
воспитания людей; она слишком своеобразна, слишком страст-
на и слишком далека от слов. Ему не хватает любопытства или
стремления к широкому кругозору. Это не испортит его работу
по логике, но он всегда будет очень узким специалистом73.
Неприятно и тревожно представлять Рассела, который улыба-
ется страданиям Витгенштейна, поскольку хотя гнев послед-
него, несомненно, был искренним, улыбка Рассела вряд ли та-
кой была. Чувствуешь, как тепло их дружбы тает в холодности
этой улыбки, безразличной к раздражению, которое она вызы-
вает. Двумя неделями ранее тяжелое разочарование, постигшее
Рассела, получило свое окончательное выражение в ярко сфор -
мулированном письме Голди Лоусу Дикинсону. Отвечая на не-
ослабевающий интерес Дикинсона к «Недоумениям Джона
Форстиса», Рассел писал, что в конце лета 1912 года он «тщетно
пытался вернуть себе то настроение, в котором я писал его» 74,
но, когда наступила зима, он оставил это занятие и сосредото-
чился на философии материи. Затем он пересказал Дикинсону
39/84
376
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
все кембриджские сплетни, какие только мог припомнить,
хотя, закончив, вынужден был признаться: «Все это выглядит
на удивление банально», особенно в сравнении с историей гибе-
ли капитана Скотта и его людей в Антарктике в прошлом году,
о которой почти вся Англия читала весной 1913 года:
Мы здесь, в Кембридже, все поддерживаем друг друга в бесспор-
ной уверенности, что то, что мы делаем, важно, но я часто зада-
юсь вопросом, так ли это на самом деле. Интересно, что же здесь
такого важного? Скотт и его товарищи, погибшие в снежной буре,
неуязвимы для сомнений — и его записи об этом действительно
очень просты. Но ум, если он не плавится от напряжения, чаще
всего банален.
То, что ум Витгенштейна «плавился от напряжения», не вызы-
вало сомнений, но в собственном уме Рассел не мог быть так
уверен и не мог избавиться от сомнений, в которых призна-
вался Оттолайн: что его работа над материей на самом деле
сплошной «вздор». Витгенштейн, возможно, сомневался в сво-
ей способности ответить на вопросы, которые он поставил пе-
ред собой, но в важности работы он ни капли не сомневался —
как и Рассел, когда работал над Principia Mathematica*. Между
тем Рассел даже на пике своего увлечения работой над матери-
ей и теорией познания не мог избавиться от мысли, что может
лучше потратить свое время:
Мне кажется, только на смертном одре поймешь, ради чего стои-
ло жить, и слишком поздно осознаешь, что жизнь была потраче-
на впустую. Любая страстная и мужественная жизнь кажется хо-
рошей сама по себе, и все же кажется, что какое-то заблуждение
таится в том, чтобы отдать столько страсти любому доступному
человеку предмету. И поэтому ирония проникает в самые исто-
ки бытия 75.
В случае с Расселом ирония проникла глубоко, гораздо глубже,
чем можно было ожидать от человека, который меньше года на-
зад написал «Недоумения». «Вы нашли Великий Секрет на Вос -
токе?» — спросил он Дикинсона:
Сомневаюсь. Его нет — нет даже тайны. Есть наука, трезвый днев-
ной свет и дневные дела, а все остальное — лишь сумрачные при-
зраки 76.
* Хотя, конечно, когда Витгенштейн в 1921 году наконец опубликовал свою
теорию логики в «Логико-философском трактате», он утверждал, что его
работа показывает, «как мало дает решение этих проблем».
40/84
377
Глава 10. разбиТая волна
Во время пасхальных каникул Рассел более прозаически вы-
разил это отношение в статье «Наука как элемент культуры» 77
для The New Statesman, в которой на смену разговору о «едином
целом» науки и мистицизма пришла прямая пропаганда пре-
восходства научного мировоззрения. «Наука, — писал Рассел, —
ближе к объективности, чем любое другое человеческое устрем-
ление, и, следовательно, она обеспечивает нам самый тесный
контакт и самую близкую связь с внешним миром, каких только
можно достичь» *. Она представляет собой «более высокую сту-
пень эволюции, чем любая донаучная мысль или воображение».
Статья заканчивается уроками для философии:
Ядром научного мировоззрения является отказ рассматривать
наши собственные желания, вкусы и интересы как ключ к пони-
манию мира... Научное мышление предполагает отказ от всех
иных желаний ради желания познать... в философии такое мыш-
ление еще не достигнуто... Пока мы не научимся мыслить [все-
ленную] этически нейтрально, мы не придем к научному мыш-
лению в философии; а пока мы не придем к такому мышлению,
вряд ли можно надеяться, что философия достигнет каких-либо
серьезных результатов 78.
К концу каникул Рассел смог написать черновик книги
по теории познания, которая, как он признавался Оттолайн,
«намного лучше всего, что я делал прежде в этой области» 79.
Однако из его очевидной решимости защитить свой новый
проект от яростной критики Витгенштейна видно, что он был
не вполне уверен в том направлении, в котором развивалась его
работа. Он твердо решил, что «Теория познания» не должна,
подобно статье «Что такое логика?», погибнуть при рождении.
Через несколько дней он написал Оттолайн, что больше не об-
суждает свою работу с Витгенштейном:
Когда нет ясных аргументов, а только неоконченные соображе-
ния, которые надо доработать, или неудовлетворительные точ-
ки зрения, которые надо противопоставить друг другу, он беспо -
лезен; он рассматривает незрелые теории с требовательностью,
которую они могут вынести, только когда дозреют. В результа-
те я становлюсь абсолютно сдержан, даже относительно работы80.
* Из отрывка, включенного в оригинальную статью, но убранного из после-
дующих переизданий, видимо, потому, что он повторяется в конце более
поздней статьи Рассела «Мистицизм и логика» (где, впрочем, говорится, что
именно научная философия «подходит к объективности ближе, чем любое
другое человеческое стремление»). См. Collected Papers 12, p. 546.
41/84
378
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
С «Теорией познания» следовало обращаться как с нежным
растением, взращенным в безопасности парника, прежде чем
она будет подвергнута воздействию суровых внешних условий.
Оттолайн в то время снова собиралась уехать в Швейцарию.
Здоровье ее дочери Джулианы было хрупким, и Оттолайн хоте-
ла, чтобы ее лечил доктор Комб, в которого она, по-видимому,
питала несокрушимую веру. Вместе с Филипом и Джулианой
она планировала уехать в Лозанну 5 мая и пробыть там в об-
щей сложности около полутора месяцев. Рассел собирался на-
писать «Теорию познания», пока ее не будет. Хотя он, конечно,
был чрезвычайно озабочен отъездом Оттолайн («Дорогая, наде-
юсь, теперь я смогу сохранить твою любовь» 81), он наслаждался
задачей, которую поставил перед собой в ее отсутствие. «Волне-
ние от философских построений овладевает мной, — писал он, —
больше, чем когда-либо за долгое время. Когда оно охватывает
меня, все огромное сооружение вспыхивает перед глазами с бы-
стротой северного сияния и подобно ему — огромные лучи вне-
запного света, пронзающие тьму»82. Накануне ее отъезда Рассела
«весь день переполнял восторг... я пишу черновик книги по те-
ории познания — начальная часть у меня довольно подробно
разработана, а вся книга целиком уже в моей голове» 83.
Витгенштейна тем временем работа парализовала. Он писал
Расселу «со всей серьезностью» 84, что логика сводит его с ума:
«Я думаю, что такая опасность существует, поэтому я посовето-
вал оставить ее на время и делать другую работу — думаю, так
он и поступит. Он в ужасном состоянии — мрачный как туча,
бродит туда-сюда, просыпается, только когда с ним разговари-
ваешь». «Ужасное состояние» Витгенштейна, как теперь можно
понять, оглядываясь назад, отчасти было вызвано тем, что он
все больше отдалялся от самого Рассела. Если весной 1912 года
Рассел говорил с большой теплотой, как он полюбил Витген-
штейна и считал своим сыном, то теперь, всего год спустя, он,
казалось, боялся его и держал на расстоянии вытянутой руки,
как лично, так и в философии. Витгенштейн не мог не видеть,
что Рассел больше ни в коей мере не был его коллегой в логи-
ке, и оба чувствовали растущую дистанцию в отношении чувств
и морали. Во всяком случае, Рассел, казалось, был только рад
поощрять Витгенштейна подумать о других вещах, помимо фи-
лософии, как будто понимая, что отсутствие Витгенштейна его
собственной работе принесет лишь пользу.
Убрав с дороги Витгенштейна и Оттолайн, Рассел принял-
ся за дело чрезвычайно энергично. 8 мая, всего через несколь-
ко дней после ее отъезда, он написал, что может с уверенностью
рассчитывать писать по десять страниц в день в течение следу-
42/84
379
Глава 10. разбиТая волна
ющих пятидесяти дней, и следовательно книга — 500 страниц —
будет почти закончена к тому времени, когда она вернется.
«В моей голове все созрело, поэтому я пишу с той быстротой,
на которую только способна моя ручка, — заявил он. — Я чув-
ствую себя счастливым, как король». Возможно, «Бог» был бы
лучшей аналогией, поскольку в голове у Рассела во всех дета-
лях был построен целый новый мир. Сначала он опишет при-
роду опыта, затем разрушит как «нейтральный монистический»
взгляд — что нет такой сущности, как разум, — так и идеалисти-
ческий взгляд — что нет ничего кроме разума; затем, устано -
вив подлинное отношение между разумом и не-ментальными
объектами, он классифицирует эти объекты, начиная с част-
ностей и переходя к отношениям, предикатам и логическим
формам: «Затем я перейду к убеждению, заблуждению и т. д .,
затем к умозаключению, затем, наконец, к „построению физи-
ческого мира“ — времени, пространства, причины, материи» 85.
Так за пятьдесят дней будет создан мир.
Следующие несколько дней все шло даже лучше, чем пла-
нировалось, в среднем он писал больше десяти страниц в день,
что всегда можно считать замечательным достижением, а во вре-
мя триместра, с полной лекционной нагрузкой, множеством
встреч со студентами и активной общественной жизнью, это
действительно впечатляет. 13 мая Рассел решился рассказать
Витгенштейну о книге. Ответ подтвердил его опасения по пово-
ду того, как Витгенштейн обращается с беззащитными младен-
цами: «Он думает, получится дешевый бульварный роман, кото -
рые он ненавидит. А он — тиран, если хочешь», — и Рассел больше
не показывал свои работы Витгенштейну и не обсуждал их
с ним. Через три дня он сообщил, что написал уже 110 страниц,
«и я правда думаю, что это хороший материал... Это заворажи-
вает и поглощает меня — я приобрел такую силу за все те годы,
в течение которых учился анализировать... Кажется, мой ум ни-
когда так не работал, как сейчас. Я поражаюсь, насколько боль-
ше я знаю, чем зимой, когда изводил себя в The Beetle and Wedge».
«Вероятно, к тому времени, когда я ее закончу, это будет
большая книга, — писал он 18 мая. — Я так переполнен работой,
что даже не знаю, как угнаться за днями, которые идут сво-
ей чередой — мне хочется писать быстрее, чем это физически
возможно. У меня уже давно такого не было». На следующий
день, засидевшись допоздна за созданием новой теории време-
ни, в которой Рассел по примеру Уайтхеда определял моменты
времени как классы одновременных событий, он решил взять
два выходных. Меньше чем за две недели он написал шесть
глав. В свой второй выходной Рассел имел несчастье навестить
43/84
380
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Витгенштейна, который явился «с опровержением теории суж-
дения, которой я придерживался. Он прав, но мне кажется,
все решит небольшое исправление. Мне надо принять решение
в течение недели, так что скоро я вынесу свой приговор» 86.
Рассел наметил для «Теории познания» трехчастную струк-
туру. В первой части («О природе знакомства») будет пред-
ставлена теория знакомства, определяющая его как отношение
между разумом и различными типами не-ментальных объек-
тов — конкретностями, отношениями, предикатами и логиче-
скими формами, — каждому из которых Рассел посвятит от-
дельную главу. Вторая часть («Атомарное пропозициональное
мышление») представит теорию суждения, которая, по сути,
будет той же теорией, что содержалась в более ранних рабо -
тах, таких как «Проблемы философии» и «Основания матема-
тики». Это так называемая теория «множественных отноше-
ний», согласно которой традиционный взгляд на суждение как
на утверждение умом пропозиции отвергается в пользу гораз-
до более сложного анализа, в котором пропозиция разбивает-
ся на составляющие («Сократ любит Алкивиада» — на Сократа,
любовь и Алкивиада); суждение тогда понимается как ряд от-
ношений, «знакомств», между разумом и этими составляющи-
ми (чтобы судить, что Сократ любит Алкивиада, требуется зна-
комство с Сократом, любовью и Алкивиадом, но не с суждением
«Сократ любит Алкивиада»). В этом анализе Расселу нравилось
то, что он избавлялся от необходимости в «пропозициях», тех
любопытных, загадочных объектах, с которыми он боролся
до того, как открыл свою теорию «неполных символов». Третья
часть книги («Молекулярное пропозициональное мышление»)
будет посвящена природе умозаключения.
Ко времени визита Витгенштейна 20 мая Рассел почти за-
кончил первую часть. Ему предстояло написать три короткие
главы, соответственно об отношениях, предикатах и логиче-
ских формах, что при том темпе, который он установил, было
делом всего нескольких дней. После этого ему предстояло на-
чать вторую часть, посвященную суждению. Поэтому выступле-
ние Витгенштейна с опровержением теории «множественных
отношений» должно было волновать Рассела гораздо боль-
ше, чем кажется, и, вероятно, он вовсе не был так безразличен
к этому, как описывал в письме к Оттолайн. В конце концов,
какое-то время назад он был готов согласиться почти со всем,
что Витгенштейн говорил о логике, даже если это опровергало
те взгляды, которых он давно придерживался.
Степень этой готовности согласиться со всем, что бы ни ска-
зал Витгенштейн, независимо от последствий, раскрывает-
44/84
381
Глава 10. разбиТая волна
ся в трех коротких главах, написанных Расселом после визита
Витгенштейна, особенно в последней, посвященной «Логиче-
ским данным». Там Рассел соглашается с точкой зрения Витген-
штейна о том, что логических объектов не существует, несмо-
тря на то что в рамках своей теории он нуждается в логических
формах как объектах особого рода «знакомства». В результа-
те, хотя он и признает, что «логические объекты нельзя рас -
сматривать как „сущности“» 87 и поэтому «то, что мы называем
„знакомством“ с ними, не может быть в действительности двой-
ственным отношением», он тем не менее утверждает, что по -
скольку существует понимание таких терминов, как конкретно-
сти, универсалии, предикаты и т. д., в конце концов, существует
«нечто, что имеет подходящее название „знакомство с логиче-
скими объектами“». Сознавая, что в этом вряд ли есть смысл, он
перекладывает проблему на анализ логики: «При нынешнем ха-
отичном состоянии наших знаний о примитивных идеях логи-
ки невозможно развивать эту тему дальше» 88. То есть разобрать-
ся в этом — работа Витгенштейна, и Рассел понятия не имеет,
каким может быть решение. Тем не менее он утверждает: «Ясно,
что мы знакомы (возможно, в широком смысле слова „знаком-
ство“) с чем-то столь же абстрактным, как чистая форма [ком-
плекса]» 89.
Нескладность этого взгляда, который, по-видимому, одно-
временно отрицает и утверждает, что логические формы яв-
ляются объектами, напоминает проблемы, возникшие у Рассе-
ла в статье «Что есть логика?», и показывает, каким опасным
было его решение начать большую работу по теории познания
до того, как он обдумает более фундаментальные проблемы ло-
гики. Ибо совершенно очевидно не стоит утверждать, что про-
яснение такого -то и такого -то пункта относится скорее к ло-
гике, чем к эпистемологии. Как сам Рассел пишет в четвертой
главе «Теории познания»: «Невозможно приписать теории по-
знания область, отличную от области логики» 90. В сущности, он
апеллировал к результатам теории логики в отсутствие теории,
предполагая: что бы ни придумал Витгенштейн, это впишется
в его собственные планы.
Намеки на то, что ничего не выйдет, содержатся в пись-
ме Витгенштейна от января 1913 года, в котором он выступал
за отказ от любой теории типов. Кое-какие аргументы Витген-
штейна в этом письме содержатся в строках, которыми он мог
«опровергнуть» теорию суждения Рассела: он выступает про -
тив его способа «разложения пропозиций на их составляющие»
(«Сократ смертен» на Сократа и смертность). Если мы разобьем
пропозицию «Сократ смертен» на составляющие, утверждает
45/84
382
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Витгенштейн, то мы останемся с «Сократом» и «смертностью»
(и даже с «формой» пропозиции в более позднем анализе Рас-
села) как в каком-то смысле с объектами. И если, как он те-
перь полагает, нет различных типов объектов, то «смертность»
и «Сократ» должны относиться к одному и тому же типу вещей,
и в этом случае ничто не помешает нам соединить их вместе
в пропозицию «Смертность есть Сократ». Но это вовсе не про-
позиция; она не может быть истинной или ложной, это про-
сто бессмыслица. Из этого, по мнению Витгенштейна, следуют
два вывода: во-первых, «смертность» не может быть объектом
ни в каком смысле, а во-вторых (и поэтому), теория сужде-
ния Рассела, которая требует, чтобы она была в каком-то смыс-
ле объектом, ошибочна. Пропозиция имеет единство, которое
нельзя отразить при помощи теории суждения Рассела.
Таким образом, когда Рассел писал о возражении Витген-
штейна, что «все решит небольшое исправление», он был кате-
горически не прав: чтобы все исправить, требовалось отказать-
ся от всего плана «Теории познания», плана, по которому книга
начинается с нашего знакомства с «объектами», а затем стро -
ит суждения из набора таких знакомых объектов. Если Витген-
штейн прав, то такой план не сработает, и нужно — на чем он
настаивал еще в ноябре 1911 года — начать с целой пропозиции.
После визита Витгенштейна 20 мая Рассел продолжал пи-
сать в том же необычайном темпе, но с заметно меньшим пы-
лом и испытывая уже не такую уверенность в себе. 23 мая он
закончил первую часть, а на следующий день приступил ко вто-
рой: она открывается слегка измененной версией теории суж-
дения о «множественных отношениях», которую Витгенштейн
считал опровергнутой*.
26 мая Рассел сообщил, что ему впервые было «очень труд-
но» одолеть свои десять страниц. Был «невыносимо жарко,
не хватало воздуха, чувствовалось приближение грозы, но гром
не гремел», у него разболелась голова. На следующий день
* Фактически в этой новой версии это прежде всего теория множественных
отношений понимания пропозиции, поскольку Рассел теперь считает, что
понимание предшествует суждению. Однако это довольно незначительное
изменение (наверное, о нем он упоминает в разговоре с Оттолайн в связи
с нападками Витгенштейна на его теорию суждения), поскольку почти все
остальное в теории остается неизменным: пропозиции все еще являются
«неполными символами», требующими присутствия разума, чтобы придать
им смысл, и понимание анализируется — как и суждение прежде — как ряд
множественных отношений знакомства между умом и составляющими про-
позиции. Как только пропозицию понимают в этом смысле, ее можно оце-
нить как истинную или ложную, и тогда суждение анализируется так же, как
и раньше.
46/84
383
Глава 10. разбиТая волна
к нему снова зашел Витгенштейн, он все еще стремился пока-
зать Расселу ошибочность его пути:
... м ы оба накалились до предела — я показал ему важную часть
того, что написал. Он сказал, что все неправильно, я не пони-
маю трудностей — что он опробовал мою точку зрения и знает,
что это не может работать. Я не понимал его возражений — он
ведь говорил очень невнятно, — но я нутром чую, что он прав,
увидел что -то, что я пропустил. Если бы я смог разглядеть это,
я бы не возражал, но сейчас это тревожит меня и лишает удоволь-
ствия от работы — я могу лишь продолжать делать то, что вижу,
и еще я чувствую, что, возможно, все неправильно и что Витген-
штейн сочтет меня бесчестным негодяем, раз я продолжаю рабо-
ту. Хорошо, хорошо — молодое поколение стучится в дверь, я дол-
жен освободить ему место, как только смогу, или стану демоном.
Но в тот момент я разозлился 91.
Позже в том же письме он признался, что теперь «работа немно-
го подавляет меня». Тем не менее он продолжал писать и через
десять дней закончил вторую часть, все семь глав. Однако даже
продолжая писать, он все больше погружался в сомнения отно-
сительно ценности работы, которые посеяла невнятная критика
Витгенштейна, и все больше убеждался, что то, что он пишет —
по пока неясной ему причине — не может быть правильным. Его
душевное состояние, когда он заканчивал вторую часть, замет-
но отличалось от того, в котором, «счастливый, как король», он
торопился закончить первую часть. Можно увидеть, как день
за днем его уверенность в себе и в проекте угасает:
[Я] оправился от последствий критики Витгенштейна, хотя,
по всей вероятности, они справедливы. Но даже если они таковы,
они не разрушат ценности книги. Его критика относится к про-
блемам, которые я хочу ему оставить, что усложняет ситуацию.
(28 мая)
Моя писанина неуклонно продвигается вперед — я дошел до 273-й
страницы — к вечеру воскресенья, думаю, будут все 300. Мне
не терпится перейти к конструктивной части, где я займусь на-
шим познанием внешнего мира — основополагающей частью «Ма-
терии». Я начинаю чувствовать большое напряжение, и оно, ка-
жется, заслоняет собою весь мир. Мне кажется, будто ты в другой
вселенной.
(30 мая)
... Я стал ужасно нервным и раздражительным, и меня начала
угнетать работа, которую надо сделать. Внутренний голос на-
стойчиво, как грохот поезда, твердит: «Займись работой, зай-
мись работой», не давая мне покоя, когда я занимаюсь чем-то
47/84
384
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
другим. Меня раздражают люди, которые приходят поговорить,
и мне хочется грубо вытолкать их взашей... И конечно, я лишь
поверхностно и волевым усилием справился с атакой Витген-
штейна — но теперь работа стала скорее задачей, чем удоволь-
ствием. Все это связано с тем, что трудно не украсть его идеи —
на самом деле в постановке хорошей проблемы больше пользы,
чем в ее решении.
Витгенштейн влияет на меня так же, как я влияю на тебя, —
я узнаю в нем каждую мелочь из тех, что во мне раздражают и по-
давляют тебя, глядя на то, как он раздражает и подавляет меня;
и в то же самое время я люблю его и восхищаюсь им. Я влияю
на него так же, как ты влияешь на меня, когда ты холодна. Парал-
лели провести необычайно просто. Он отличается от меня так,
как я отличаюсь от тебя. Он более чистый, более творческий, бо-
лее страстный; я более открытый, более симпатичный, более нор-
мальный.
... Несмотря на Витгенштейна, и даже если каждое конкретное
утверждение ложно, я уверен, что книга, которую я пишу, хоро-
шая, потому что она приводит пример научного метода там, где
предыдущие работы были ненаучными. Конечно, главное, чего
я добьюсь, — я сделаю некоторые части философии научными...
Галилей сделал это в физике — и ценность его работы не зависит
от истинности или ложности конкретных результатов, к которым
он пришел. Как жизненный путь меня это вполне удовлетворит.
Хотя это довольно одинокое дело и требует ужасной траты сил.
(1 июня)
Извини, что мои письма такие жалкие — сначала потребовалось
много сил, чтобы справиться с критикой Витгенштейна, а затем
в самый разгар пришло твое письмо, в котором говорилось, что
ты не можешь позвать меня в Лозанну, даже если Дж. уедет до-
мой, а я подумал, что мне остается лишь выбросить из головы все
мысли о тебе. Мне хотелось избежать чувств, которые могли рас-
строить мою работу.
(2 июня)
Моя работа подходит к концу. Я закончу аналитическую часть
книги до того, как ты вернешься домой, если все будет хорошо.
Она больше не поглощает мои мысли, и оживают другие инте-
ресы. Теперь я пишу не так хорошо, как вначале. Я почти закон-
чил «Самоочевидность» — затем перейду к «Степеням уверенно-
сти», и на этом закончится вторая часть первой книги. Третью
часть я смогу только набросать, поскольку я еще особенно не ду-
мал о поднимаемых в ней вопросах... я буду урывками работать
до твоего возвращения [20 июня]. Но не думаю, что буду продол-
жать так же напряженно, как в прошлом месяце.
(5 июня)
На следующий день, как Рассел и хотел, он закончил вторую
часть, а затем сделал перерыв, отложив книгу, — на время, как
48/84
385
Глава 10. разбиТая волна
он думал, хотя на самом деле он больше никогда к ней не воз-
вращался, и ни третья часть первой книги, ни вторая «кон-
структивная» книга так и не были написаны.
Спустя месяц напряженного труда Рассел был истощен
не только интеллектуально, но и морально. Отчасти это было
вызвано разочарованием из-за того, что не получилось наве-
стить Оттолайн в Лозанне, но гораздо больше — из-за ухудше-
ния отношений с Витгенштейном. 5 июня, за день до того, как
он закончил писать книгу, наступил своего рода переломный
момент:
Вчера я ужасно провел время с Витгенштейном между чаем и обе-
дом. Он начал анализировать все, что между нами было непра-
вильно, и я сказал ему — я думаю, это были просто нервы с обеих
сторон, и все в итоге сложилось хорошо. Тогда он сказал, что он
никогда не знает, говорю ли я правду или пытаюсь быть вежли-
вым, что меня взбесило, и я отказался отвечать. Он продолжал,
и продолжал, и продолжал. Я сел за стол, взял ручку и начал про-
сматривать книгу, но он все говорил. Наконец я отрезал: «Все,
чего вам недостает, это немного самоконтроля». Тогда он подчер-
кнуто трагично вышел. Он пригласил меня на концерт тем вече-
ром, но сам не пришел, и я испугался, что он покончит с собой.
Потом я обнаружил его в его комнате поздно (я ушел с концер-
та, но нашел его не сразу), извинился за грубость и потом спокой-
но объяснил, как он может улучшить себя. Его ошибки в точно -
сти как мои — всегда анализировать, докапываться до сути вещей,
точно знать, что именно кто -то чувствует по отношению к нему.
Я нахожу это очень утомительным и убийственным для привязан-
ностей. Я думаю, что логикам это свойственно — он единственный
логик, которого я когда-либо близко знал.
Отложив 6 июня «Теорию познания», Рассел попытался успоко-
ить нервы, отправляясь в гости к друзьям, и навестил сначала
Люси Филлимор, а затем и Уайтхедов. 13 июня триместр закон-
чился, но Витгенштейн, прежде чем вернуться в Вену, догово-
рился о том, чтобы его мать встретилась с Расселом за обедом
и чаем в среду 18 июня. Написав письмо в подтверждение до-
говоренности (Рассел должен был приехать в лондонский от-
ель Savoy, где остановилась Фанни Витгенштейн), он воспользо-
вался случаем, чтобы четко сформулировать свои возражения
против работы Рассела, которые даже без четкой формулиров-
ки уже оказались разрушительными:
Теперь я могу точно выразить свои возражения против вашей
теории суждения: я считаю очевидным, что из проп[озиции]
«А считает, что (скажем) а находится в отн[ошении] R к b», если
49/84
386
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
правильно проанализировать, пропозиция «aRb. v. ~aRb» должна
следовать непосредственно, без использования какой-либо другой по-
сылки. Это условие не выполняется вашей теорией92.
Или, как он выразился позже, менее техническим языком
и даже еще точнее: «Благодаря правильной теории суждения
нельзя будет обсуждать бессмыслицу... Теория Рассела не удов-
летворяет этому требованию» 93.
Совершив этот — теперь убийственно точный — прощальный
выстрел, Витгенштейн уехал из Кембриджа сначала в Манче-
стер, чтобы повидаться со старым другом, а затем в Вену. Он
должен был вернуться лишь в октябре, да и то всего на несколь-
ко дней, прежде чем снова уехать, в Норвегию. Рассел боль-
ше не был ни его учителем, ни его коллегой, и с этого момен-
та он работал над логикой почти в полной изоляции. В письме
к Муру осенью Витгенштейн отмечал, что в Кембридже те-
перь нет никого, с кем стоило бы обсуждать философию, ни-
кого, «кто еще не зачерствел и действительно интересовался бы
предметом... Даже Рассел — который, конечно, необыкновенно
свеж для своего возраста — больше недостаточно гибок для этой
цели» 94. К лету 1913 года Рассел больше не был полезен Вит-
генштейну в его целенаправленном стремлении пролить свет
на природу логики.
Что касается Рассела, то критика Витгенштейна — теперь,
когда он понял, насколько далеко она заходит — оставила его
в полном отчаянии. «Все, что случилось со мной в последнее
время, произошло из-за нападок Витгенштейна на мою рабо -
ту», — писал он Оттолайн 19 июня, на следующий день после
встречи с Витгенштейном и его матерью:
Я только сейчас это понял. Честно признаться в этом было
очень трудно, так как большую часть книги, которую я собирал-
ся написать, вероятно, нельзя будет написать в ближайшие годы.
Я пытался поверить, что все не так уж плохо, — а потом понял,
что приложил недостаточно усилий к работе и нужно серьез-
нее сосредоточиться, — интуитивно это связывалось с отдалени-
ем от тебя. И то, что мне не хватило в работе честности — всего
чуть-чуть, скорее отношение, чем что -то определенное — разли-
лось как яд во всех направлениях... Я опустился на дно — первый
раз в жизни я действительно провалил работу... Вчера я был го-
тов к самоубийству... Отвращение к человеческой жизни, кото -
рое я испытываю в последнее время, обычно является приметой
непризнанного греха.
Оттолайн была не в том состоянии, чтобы утешать Рассела. Вер-
нувшись в Лондон из Лозанны в разгар кризиса Рассела из-за
50/84
387
Глава 10. разбиТая волна
критики Витгенштейна, она была переполнена мыслями о за-
мечательных достижениях доктора Роже Виттоза, специалиста
по лечению неврастении, ее лечащего врача. Виттоз занимает
особое место в истории литературы, так как в число его паци-
ентов в разное время входили Уильям Джеймс, Джозеф Конрад
и Т. С. Элиот, все они тепло отзывались об эффективности его
методов и благотворном влиянии, которое он оказывал на их
жизнь. О направленности его метода говорит название книги,
опубликованной им в 1911 году, «Лечение неврастении путем
обучения управлению мозгом». Если судить по описанию Отто -
лайн, методы, которым он учил, сегодня, вероятно, назвали бы
«позитивным мышлением»:
Он обучал своих пациентов системе ментального контроля и кон-
центрации, а также своего рода организации ума, что оказало
огромное влияние на мое развитие и мой покой. Мне всегда это
очень помогало. Меня поразили необыкновенное самообладание
и доброта этого человека. Лечение отчасти заключалось в фор-
мировании привычки избавляться от ненужных мыслей и за-
бот, а для этого нужно было практиковаться в исключении букв
из слов или одного числа из ряда чисел. Джулиана смеялась надо
мной, когда она, скажем, в трамвае видела, как я смотрю в пусто -
ту: «Мамочка исключает». Я осталась одна в небольшом пансионе,
чтобы закончить курс доктора Виттоза, и очень счастливо прове-
ла время 95.
Отчасти благодаря этой технике, отчасти благодаря возмож-
ности побыть в одиночестве (которой она часто жаждала, ког-
да не имела, и которую лелеяла, когда имела), Оттолайн, когда
вернулась из Лозанны, была в совершенно противоположном
настроении, нежели Рассел: отдохнувшая, излучающая уверен-
ность в себе и полная решимости сосредоточиться только на ра-
достных и позитивных сторонах своей жизни. Ей хотелось рас -
сказать Расселу о Виттозе, о Лозанне и о том, как чудесно она
провела время. Ей не хотелось выслушивать мрачные разгово-
ры о влиянии на него критики Витгенштейна. Поэтому Рассел
обнаружил, что Оттолайн успешно «исключила» из своего со-
знания и те «ненужные мысли и тревоги», что были связаны
с ним самим. Их настроения были совершенно несовместимы.
Когда Рассел и Оттолайн встретились, они, казалось, пе-
рестали слышать друг друга, ни один из них не интересовал-
ся тем, что говорит другой. В письме 19 июня Рассел извинился
за то, что не слушал Оттолайн, и умолял: «Пожалуйста, не оби-
жайся... Мне так сложно переключиться на новую тему». Вза-
мен он обещал «не замечать твоих непреднамеренных одерги-
ваний». Через два года Рассел попытался объяснить Оттолайн
51/84
388
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
то, что, как ему казалось, она не поняла в те дни после возвра-
щения из Лозанны:
Ты помнишь, что в то время, когда к тебе приходил Виттоз,
я много писал о теории познания, которую Витгенштейн кри-
тиковал очень сурово? Его критика — хотя мне кажется, что ты
не поняла этого тогда, — была событием первостепенной важности
в моей жизни и повлияла на все, что я сделал с тех пор. Я увидел,
что он прав, и понял, что не могу больше рассчитывать написать
еще одну фундаментальную работу по философии. Мой порыв
разрушился, как волна, разбившаяся вдребезги о волнорез. Отчая-
ние переполнило меня, и я пытался найти утешение у тебя. Но ты
была занята Виттозом и не могла уделить мне время 96.
Ничто так не подтверждало опасения Рассела относительно
его места в сердце Оттолайн, как техника, которой она научи-
лась у Виттоза, — техника избавления от беспокойства и неже-
лательных мыслей. Самым глубоким его страхом было то, что
таким образом устранят и его. «Где-то в глубине души я чув-
ствую, — писал он 20 июня, — а не думаю, что ты хочешь вычер-
кнуть меня из своей жизни... все время такое ощущение, что
я для тебя не важен... Когда мне кажется, что ты меня любишь,
в душе моей всегда звучит шепот сомнения». В отчаянии он
нуждался в ней больше, чем когда-либо, но именно потому, что
он нуждался в ее любви, и поскольку эта настоятельная потреб-
ность делала его таким требовательным, он чувствовал — веро-
ятно, не без оснований — что он ей неприятен: «Думаю, ты счи-
таешь меня эгоистичным, деспотичным, утомительным, что
я действую тебе на нервы, что мои порывы постоянно причи-
няют тебе боль — и это унижает меня»97.
В прошлом он защищался от такого унижения, сосредото-
чившись на философии, но теперь, когда Витгенштейн уничто-
жил его желание заниматься философией, эта защита — самая
мощная, какой он обладал, — больше не спасала его, и он чув-
ствовал себя уязвимым, как никогда прежде. Он не мог боль-
ше сказать «к черту чувства» и приступить к работе, и был вы-
нужден столкнуться лицом к лицу с колоссальной силой своих
страхов и желаний. Как он написал Оттолайн, он испытывал
по отношению к ней «два противоречивых подсознательных
чувства — я жажду, чтобы ты помогла мне прийти в себя, и бо-
юсь боли, которую это за собой повлечет — подобно тому, как
кровь возвращается в затекшую ногу» 98. Расстроенный, Рассел
пал жертвой постоянного ощущения отстраненности и сопут-
ствующего ему ужаса одиночества. «Без тебя, — писал он Отто-
лайн, — приходят призраки, они что-то бормочут, одиночество
52/84
389
Глава 10. разбиТая волна
Человека обретает форму и вздыхает подле меня, — мир рушит-
ся, — а потом, когда я снова с тобой, все становится совсем дру-
гим, — но я беспокою тебя старыми безумными призраками,
вместо того чтобы забыть их в лучах утреннего солнца, — я бы
хотел, чтобы все было иначе» 99.
Рассел так нуждался в Оттолайн, что они оба не могли это-
го вынести, и часто, когда они встречались, он испытывал необ-
ходимость немедленно написать ей, чтобы извиниться за свои
настойчивые требования. Ситуация достигла апогея 27 июня
1913 года, когда от безысходности и отчаяния Рассел сделал
что-то — о чем не говорится в сохранившихся письмах, — за что
ему стало так стыдно, что они на время порвали отношения.
Унижение и отчаяние дошли до такой остроты, что сразу же
после происшествия он пошел на исключительный шаг — сжег
письмо, которое Оттолайн оставила в его квартире. Содержа-
лись ли в письме подробности того поступка, который так опо-
зорил его, или он сжег его по какой-то другой причине (если
в нем содержался, скажем, болезненный упрек или даже про -
щание), сказать точно невозможно, но по письмам, которые он
писал в последующие дни, видно: что бы там ни произошло,
его терзало раскаяние. «Это может быть только одна строчка
в спешке, чтобы извиниться, — писал он вскоре после того, как
Оттолайн ушла, — но попробую еще раз».
Меня ужасно беспокоит то, как я себя веду... Думаю, нам не надо
встречаться, пока у меня так расшатаны нервы. Сильное нерв-
ное напряжение приводит к нервному срыву, что плохо для нас
обоих. Несколько сцен, подобных сегодняшней, положат конец
всему. Думаю, мне лучше вернуться в Кембридж и не встречать-
ся с тобой, пока я не возьму себя в руки. Это изматывает тебя,
а мне слишком стыдно, чтобы жить... Не могу передать, как я себя
презираю. Но в последнее время я многое перенес. Атака Витген-
штейна — трудности с лекциями... заниматься работой и не по -
кончить с собой казалось мне самым большим моральным усили -
ем, на какое я только был способен. Но я должен взять себя в руки,
и я это сделаю. До тех пор я не готов ассоциироваться с... на са-
мом деле я не совсем животное, хотя мое поведение по отноше-
нию к тебе выглядит именно так... Я адски люблю тебя 10 0.
Страшнее страха одиночества был страх безумия, который те-
перь настолько овладел Расселом, что он все чаще думал о том,
что они с Оттолайн должны расстаться, хотя бы на время. «Все
это было игрой нервов, — писал он позже в тот же день. — Теперь
я уверен, что нам не надо с тобой встречаться, пока я не успо-
коюсь. Как только я подумал о том, что не увижу тебя прямо
сейчас, я успокоился — теперь я не чувствую абсолютно ничего,
53/84
390
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
даже печали из-за боли, которую я тебе причинил». Старый
страх перед наследственным безумием ожил, и он стал размыш-
лять о судьбе своей несчастной тети Агаты:
Моя тетя Агата была когда-то помолвлена с викарием, но, на-
сколько я понимаю, ей пришло в голову, что он убил лорда Клан-
рикарда, и она попыталась доставить его в полицейский участок,
так что помолвку пришлось расторгнуть... Я, кажется, припи-
сываю тебе такие же мнимые преступления... Я должен какое-то
время жить спокойно и избегать волнений. Я почти было выжил
из ума, но теперь я снова в норме. Пожалуйста, думай обо мне как
можно милосерднее 101.
На следующий день он уехал из Лондона в Хиндхед, надеясь,
что прогулка по окрестностям Суррея успокоит его нервы. Од-
нако, продолжая размышлять о событиях предыдущего дня,
он еще больше испугался за свое душевное состояние, и мыс-
ли о расставании с Оттолайн привели к более или менее твер -
дому решению:
Мне кажется, мы должны расстаться навсегда, потому что про-
должение приведет меня прямо в сумасшедший дом. Кроме того,
после такой сцены деградации, как вчерашняя, невозможно снова
духовно расправиться в чьем-то присутствии. Ты не возражаешь,
если я поговорю об этом с миссис Уайтхед? Я хочу услышать внеш-
нюю точку зрения. Интересно, заговоришь ли ты когда-нибудь
с ней? Мне бы хотелось, чтобы ты знала, что я не так уж плох —
что я могу быть бескорыстным, понимающим и отзывчивым, ког-
да безумие не настигает меня... Вчера ты считала, что я совершу
ошибку, если расстанусь с тобой, и думала, что я спорю с тобой,
потому что обиделся. Сегодня я не обижен, но вижу все ясно.
Я почти не сомневаюсь, что должен уйти от тебя, чтобы сохра-
нить рассудок. Не думай, что я говорю это в гневе или впадаю
в безрассудную безнравственность. Я лишь хочу спокойно жить
и работать... Я не недооцениваю твою любовь. Мы любим друг
друга, но ни один не дает той любви, которой хочет другой... ин -
стинкт слишком силен во мне. Как бы я ни вел себя, если мы про-
должим, меня ждет лишь безумие... Если ты позволишь мне по-
говорить с миссис У., я постараюсь увидеться с ней в понедельник
или во вторник. Прости мне это ужасное письмо. Сегодня во мне
живет лишь страх безумия 102.
Оттолайн ответила, что «абсурдно» говорить о безумии 103
(«Это просто нервы, у меня так часто бывает»), и успокоила Рас-
села: «Я люблю тебя, люблю, дорогой, и чувствую только сильную
любовь и сочувствие». Но Рассел уже принял решение. Как он
объяснил в письме 30 июня: «Чашу весов перевернуло осозна-
ние того, что ты никогда не подаришь никому такую любовь, ко-
54/84
Глава 10. разбиТая волна
торая сделала бы меня счастливым, и что не только мое пло -
хое поведение мешает мне получить больше». Тем не менее он
считал, что им надо встретиться еще раз. Он писал, что не хо-
тел бы, чтобы конец ознаменовал «тот пламенный ужас», кото-
рый произошел между ними 27 июня. Тогда он не смог — «как
обычно» — проявить к ней почтение, но если она придет к нему
в последний раз в его лондонскую квартиру, этого не повторит-
ся. «Я не могу принять окончательного решения, пока мои не-
рвы так напряжены» 104, — писал он, но одно было ясно: «Физи-
ческая связь должна прекратиться».
Оттолайн сделала, как ее просили, и нанесла Расселу «по-
следний визит» на Бери-стрит 30 июня, и он сдержал оба своих
обещания: вести себя хорошо и настоять на расставании. На сле-
дующий день он отправился в Корнуолл на прогулку с Уайтхе-
дами, Эриком и Нортом. Оттолайн писала ему каждый день,
но впервые с тех пор, как они начали встречаться, он не пи-
сал ей несколько дней подряд. Ему нужно, писал он ей, не ду-
мать о ней слишком много. Того, в чем раньше ему помогала
философия, теперь он стремился достичь, разделив физическое
и умственное. Ему надо было каким-то образом оставаться хо-
лодным и бесстрастным, иначе он поддастся ужасающим, без-
умным порывам, которые одолели его 27 июня. Несколько раз
в этих письмах, на время завершающих их роман, он утвержда-
ет, что не испытывает никаких чувств по поводу явно очень бо-
лезненной ситуации:
Сегодня я совершенно неспособен на какое-либо чувство. Пожа-
луйста, не думай, что я обижен или зол или что-то в этом роде —
я просто мертв.
(28 июня)
Делай именно то, что считаешь нужным сделать сегодня днем.
Меня не встревожит, если ты придешь, и не встревожит, если
не придешь. Я хотел бы сказать, что меня беспокоит боль, кото -
рую я причиняю тебе, но, честно говоря, не могу — мне пока вооб-
ще все равно. Полагаю, ты очень больна и устала. Но мне кажет-
ся, будто все это происходит с персонажами книги. До свидания.
(30 июня)
Невольно думаешь, что мнимая мертвенность в этих письмах
проявляется из-за того, что желаемое за действительное выда-
ет человек, который, чувствуя себя разбитой волной, бросает за-
вистливые взгляды на окружающие неприступные несокруши-
мые скалы.
55/84
392
Глава 11
Внешний мир и центральный огонь
М
ЫСЛЬ о том, что сильные чувства и безумие каким-то
образом связаны и, следовательно, можно устранить
угрозу безумия, как бы отступив на поверхность, ока-
зала большое влияние на воображение Рассела. Для
многих из нас поверхностность — это то, с чем нужно бороть-
ся, естественная склонность, которая, как при сопротивлении
воды, заставляет нас всплыть на поверхность, и требуется при-
ложить усилия, чтобы остаться на глубине. Расселу же, наобо-
рот, приходилось бороться за то, чтобы остаться на поверхно-
сти. В ключевые моменты своей жизни он изо всех сил старался
достичь несерьезности чувств, чтобы бороться с угрожающим,
как ему казалось, безумием. Такой момент наступил и летом
1913 года, когда он пришел в смятение от нападок Витгенштейна
на его философские труды и отчаялся из-за разочарований в от-
ношениях с Оттолайн. Страх безумия — который и без того ни-
когда не покидал его — так же переполнил его, как и в 1894 году,
когда бабушка впервые рассказала ему о том, как дядю Вилли
поместили в психиатрическую лечебницу, о галлюцинациях
тети Агаты и об эпилепсии отца. И точно так же, как и тогда,
теперь он отчаянно пытался «избежать любых сильных чувств»
и снова жить на поверхности*.
Чувствуя себя на грани нервного срыва, он считал, что дол-
жен отстраниться и от Оттолайн, и от чувств, которые она в нем
пробуждала. Поэтому большую часть июля и августа он провел
в отпуске, стараясь выбросить ее из головы и тем самым восста-
новить душевное равновесие. «Не думаю, что буду часто писать
* Ср. Autobiography, vol. I, p. 86, где, описывая страх, который вызвали в нем
откровения его бабушки о психической нестабильности в его семье, Рассел
говорит, что этот страх «заставлял меня в течение многих лет избегать глу-
боких чувств и жить, насколько это возможно, интеллектуальной жизнью,
которая уравновешивалась легкомыслием».
56/84
393
Глава 11. внешний мир и ЦенТральный оГонь
из Корнуолла, — написал он ей 3 июля перед отъездом. — Я хочу,
чтобы мои чувства уснули». Он сдержал слово. За две недели,
проведенные в Корнуолле и на островах Силли с двумя сыно-
вьями Уайтхеда, Эриком и Нортом, он написал всего несколь-
ко коротких записок, рассказывая о красоте моря и побережья,
но держа самые сокровенные мысли и чувства при себе. Вернув-
шись в Лондон 20 июля, он написал, что план удался, теперь он
взял себя в руки и «совершенно изгнал трагическое чувство».
Эвелин и Альфред Уайтхеды помогли ему, настойчиво убеждая
его в том, что его последние два года (с тех пор как он влюбил-
ся в Оттолайн) прошли вполне продуктивно.
В отпуске он придумал новую тему для курса из восьми ло-
уэлловских лекций, которые он должен был читать в Гарварде
весной 1914 года. Поскольку это были публичные лекции и, сле-
довательно, не слишком технические, Рассел сначала предло -
жил тему «Место добра и зла во вселенной»; как он писал От-
толайн, он предполагал, что лекции будут «тем, чем не смогли
быть „Тюрьмы“» 1. Впрочем, в июне он узнал, что это предло -
жение посчитали неприемлемым; на религиозные темы, по -
хоже, было наложено вето по условиям завещания, в соответ-
ствии с которым финансировались лекции. Тогда он выбрал
тему «О научном методе в философии».
Смена темы кажется типичной для состояния Рассе-
ла в то время: он предпочитает внешнее внутреннему (лек-
ции позже были переименованы в «Наше познание внешнего
мира»). В течение двух недель между возвращением из Корну-
олла и отъездом в Италию в начале августа, всякий раз, когда
он встречался с Оттолайн (ибо их «последняя встреча» в кон-
це июня неизбежно оказалась вовсе не последней), он обсуж-
дал с ней поэзию (в частности, Вордсворта и Данте, особен-
но La Vita Nuova), выслушивал ее рассказы о Виттозе, но почти
не говорил о том, что творится у него внутри, и старался сдер-
живать свои чувства, особенно сексуальные. Казалось, он окон-
чательно смирился с тем, что она может ему предложить лишь
«романтические и сентиментальные, а не страстные» чувства —
«трубадуры и куртуазная любовь», а не земная страсть. 23 июля
он писал, что теперь ему кажется, что она любит «не людей,
а Бога в них»:
И когда Бог их оставляет, то если им важна твоя любовь, они чув-
ствуют себя потерянными... поэтому я не могу относиться к тебе
как к товарищу — я думаю о тебе как о моей Звезде или как о луне,
иногда спускающейся с небес, чтобы подарить мгновения незем-
ной беспокойной радости Эндимиону на холодном склоне холма.
57/84
394
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
«Я не верю, что мы расстанемся, — писал он на следующий
день, — ведь наши узы слишком крепки. Но я вовсе не уверен,
что расстаться было бы неправильно. Но не думаю, что этот во-
прос можно решить до того, как я уеду в Америку» 2.
В начале августа он снова отправился в отпуск, на этот раз
в месячный поход по итальянским Альпам с Чарльзом Сэнге-
ром. Отпуск начался с напряженного перехода через перевал
из Мон-Сени в Сузы, а оттуда в Турин, где Сэнгеру — который
был не таким хорошим ходоком, как Рассел, — потребовалось
два дня отдыха, чтобы восстановиться. В Турине Рассел был
разочарован оттого, что не смог связаться с Пеано, но хотя он
и желал отвлечься от Оттолайн, он был рад получить письмо
от нее. Она писала, что ей грустно и что она скучает и по нему,
и по его прежним ежедневным письмам. В ответ Рассел, почти
не скрывая своего удовольствия от ее тревоги, не стал ее под-
бодрять, напомнив, что раньше он тоже страдал. В письме От-
толайн призналась, что она не чувствует себя такой полезной,
какой могла бы быть. Если она надеялась найти утешение, то от-
вет Рассела, должно быть, разочаровал ее. Она вполне справед-
ливо ощущает себя бесполезной для других, намекал он. По-
лезной ей быть мешал, продолжал он, подливая масла в огонь,
«своего рода эгоизм», тот, что отказывался от свободы ради вы-
полнения задачи:
В чем-то помогать людям доставляет тебе удовольствие, но часто
то, как хочу помочь я, тебя не радует. Мне кажется, ты ожидаешь
от меня почти нечеловеческой сдержанности, но тебя возмущает
необходимость сдерживаться самой3.
Он это преподнес не как проявление своего гнева на нее, а как
незаинтересованное и, возможно, даже полезное наблюдение.
Он утверждал, что его мнение о ней совершенно лишено «не-
приязни или эгоизма» и продиктовано просто желанием доко-
паться до истины. Впрочем, в следующем же абзаце неприязнь
и эгоизм слишком очевидны:
Сочувствую, что ты так скучаешь по моим письмам. Мне нужно
не думать о тебе постоянно. Если бы я лучше тебя понимал, то,
наверное, был бы счастливее. Когда мне кто -то интересен, мне
нравится с ним быть, но ты скорее разрушишь мою жизнь и ра-
боту, чем будешь со мной, даже будь ты совершенно свободна.
Я не понимаю этого, или как так получилось, что ты не понима-
ешь, насколько для меня это важно4.
Оттолайн повезло, что ее счастье больше не было у Рассела в ру-
ках, и эти слова не так ранили ее, как можно подумать — или,
58/84
395
Глава 11. внешний мир и ЦенТральный оГонь
возможно, не так, как того хотел Рассел. Ее замечания о том,
что она несчастна или раздосадована, если и не были совсем не-
правдой, то были преувеличены для Рассела. В мемуарах она
пишет, что лето 1913 года «прошло прекрасно»:
Я чувствовала себя лучше и не так уставала, а потому больше мог-
ла наслаждаться общением и наблюдать за существовавшей тогда
в Лондоне радостной и доброжелательной творческой и интел-
лектуальной жизнью 5.
На самом деле, добавляет она, «возможно, благодаря отсут-
ствию Берти это лето было таким, каким оно и осталось в моей
памяти, веселым и восхитительным».
Среди удовольствий культурной жизни Лондона в то вре-
мя было посещение русского балета, а одним из ярких событий
лета Оттолайн был обед в доме леди Рипон, на котором при-
сутствовали, в частности, Стравинский, Дягилев и Нижинский.
Оттолайн сидела рядом с Нижинским и была совершенно им
очарована: «Это был такой чистый художник, сама суть искус -
ства... Он много рассказывал о своем новом балете Le Sacre du
Printemps, в котором он выразил идею языческого поклонения,
религиозный инстинкт в первобытной природе, страх, экстаз,
переходящий в исступление и полное самопожертвование. Это
было слишком ярко и пугающе, слишком точно выражало идеи,
чтобы понравиться публике, привыкшей к изящным па или сла-
дострастным восточным сценам»6. Это разительно отличалось
от речей Рассела о его последних мыслях об анализе материи,
и, по мнению Оттолайн, это была более чем подходящая замена.
Рассел выразил лишь вежливый интерес к тому, что Отто-
лайн рассказала ему о Нижинском, но другим важным событием
ее светской жизни тем летом — встречей с Джозефом Конрадом —
он заинтересовался очень живо и искренне. Если верить мему-
арам Оттолайн, то когда она впервые сказала своему другу Ген-
ри Джеймсу, что хотела бы встретиться с Конрадом, он сделал
все возможное, чтобы отговорить ее, он расхаживал взад и впе-
ред по гостиной на Бедфорд-сквер, в ужасе всплескивая рука-
ми: «Но, дорогая леди... дорогая леди... Он всю жизнь прожил
в море — дорогая леди, он никогда не встречал „цивилизован-
ных“ женщин... Нет, дорогая леди, он живет грубой жизнью»7.
Если Оттолайн верно передает эти слова, можно подумать, что
Джеймс ее разыгрывал. Давний друг и близкий сосед Конра-
да, он никак не мог считать, что Конрад — польский аристократ
и на редкость «цивилизованный» человек — не привык к изы-
сканному обществу. Во всяком случае, если его сомнения были
искренними, то их удалось быстро и легко преодолеть, потому
59/84
396
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
что вскоре после этого разговора Оттолайн получила письмо
от Конрада с приглашением нанести ему визит.
Поэтому 10 августа Оттолайн отправилась из Лондона
в Кейпл-хаус, дом Конрада в Эшфорде, в графстве Кент. Она
приехала поездом и взяла с собой «Личное дело» Конрада, «эту
замечательную книгу его воспоминаний» 8, чтобы почитать в до-
роге; впрочем, оказалось, что она слишком взволнована, что-
бы читать ее. На Эшфордском вокзале ее встретил сын Конра-
да Борис и отвез ее в дом. Ее визит продлился до пяти вечера,
и встреча прошла так удачно, что она с пылом писала о ней
и в письмах к Расселу, и в мемуарах. Впрочем, успех был непол-
ным в какой-то степени из-за того, что хотя Конрад и оказал ей
любезное гостеприимство безупречно воспитанного польского
дворянина (она в первые несколько секунд встречи с ним по-
няла, что Генри Джеймс представил его в ложном свете), Отто-
лайн было очевидно, что он не очень-то ею интересуется. «Мне
очень хотелось ему понравиться, — писала она в дневнике, —
и я видела, что он совершенно равнодушен» 9.
Впрочем, когда она писала об этой встрече Расселу, в ее рас-
сказе не было ни намека на это безразличие, напротив, она под-
черкнула, что беседовать с Конрадом было очень легко, и они
говорили об очень личных вещах: «Он сказал, что для работы
ему требуется прилагать значительные усилия... что его здо -
ровье так и не восстановилось после Конго. Это было для него
ужасным моральным потрясением... Мне стало грустно от того,
что его больше не ценят, и страшно, что он пишет во многом
то же, что и раньше» 10. Она особенно отметила, насколько по-
лезной могла оказаться встреча таких умов, как Конрад и Рас-
сел: «Я сказала ему, что это ты дал мне его книги, и немного
рассказала о тебе, и он воскликнул: „О, мне нравятся матема-
тики“... Я знаю, ты его полюбишь... Поезжай к нему, когда вер-
нешься».
Оттолайн знала, что Рассел почитает Конрада больше, чем
любого другого из живых писателей, и будет рад с ним позна-
комиться. Знала она и то, что Рассел был не из тех, кто первым
знакомится с кем-то, как бы он ни восхищался человеком. Итак,
поехав к Конраду, Оттолайн готовила почву для встречи с Рас -
селом, зная, что он это оценит, и он был убежден, что встре-
ча могла состояться только благодаря Оттолайн. Все это слу-
чилось в то время, когда Рассел пытался избавиться от своих
чувств к ней, а она опасалась, как бы он не порвал с ней навсег-
да, поэтому трудно удержаться от подозрения, что цель встре-
чи с Конрадом, по крайней мере отчасти, — сохранить интерес
Рассела к себе.
60/84
397
Глава 11. внешний мир и ЦенТральный оГонь
Если это так, то план сработал на отлично, ибо в следующих
письмах Рассел рассыпается в благодарностях за то, что она за-
ложила основу для его встречи с Конрадом:
С твоей стороны было очень любезно рассказать обо мне Конраду.
То, что он сказал о Конго, очень интересно — «Сердце тьмы» доста-
точно хорошо для этого, но никто не знает, чего оно ему стоило.
(12 августа)
Я настолько понимаю все, что ты рассказываешь мне о Конра-
де. Конечно, я увижусь с ним. Он, должно быть, замечательный.
Я уверен, что ты задержалась не слишком надолго и вы говори-
ли не слишком много. Должно быть, это было событие в его жиз-
ни. Не могу выразить, как бы мне хотелось когда-нибудь поехать
туда с тобой.
(14 августа)
Когда Оттолайн начала беспокоиться, что не получила от Кон-
рада ответ на свое письмо, Рассел успокоил ее: «Я совершенно
уверен, что твой визит к Конраду не наскучил ему. Писать тебе
должно быть очень трудно для такого человека, как он, — это
требует долгих размышлений и больших затрат нервов; поэтому
неудивительно, что он до сих пор не ответил. Я постараюсь уви-
деться с ним и согласен, что в первый раз лучше идти без тебя» 11.
Когда в 1911 году было опубликовано «Личное дело», неко-
торые критики жаловались, что автор недостаточно искренен
и недостаточно раскрывает свой внутренний мир. В рассказе
о своей встрече с Конрадом Оттолайн в мемуарах подчеркива-
ет его сдержанность: «В беседе он провел меня многими путя-
ми своей жизни, но я чувствовала, что он не хочет исследовать
джунгли чувств, которые густо переплетались по обе стороны
тропы, и что хотя он и откровенен, но не до конца» 12. Для Рас -
села, однако, сама эта сдержанность была подтверждением глу-
бины, богатства и деликатности внутренней жизни Конрада.
В предисловии к «Личному делу» Конрад писал, что необходи-
мо сохранять самообладание, и о том, что он страшится «пусть
даже на одно мгновение утратить полную власть над собой —
самообладание, которое является обязательным условием хо -
рошей службы». Он подчеркивал беззаконие и опасность того
«внутреннего мира, где его [писателя] мысли и чувства бро -
дят в поисках воображаемых приключений», в то же время ут-
верждая, что «позволительны также любые интеллектуальные
и художественные амбиции в пределах здравого смысла и даже
за его пределами». Такие замечания Рассел мог только одо-
брить, и они лишь укрепляли его в убеждении, что они с Кон-
радом — родственные души.
61/84
398
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Оттолайн сначала удивилась, что жена Конрада, Джес -
си, — такая заурядная и вовсе не умная, но, поразмыслив, ре-
шила, что нет ничего странного: «Она казалась милой и сим-
патичной толстушкой, прекрасной кухаркой, как сказал Генри
Джеймс, и действительно была хорошей и надежной подстил-
кой для этого гиперчувствительного, нервного человека, кото-
рый ждал от жены не большого ума, а лишь отдыха от тревол-
нений» 13. «Интересно, подойдет ли мне хорошая толстая жена,
которая готовит еду? — ответил ей Рассел. — Я считаю, что нерв-
ные люди не должны жить с людьми, которые погружаются
в их внутреннюю жизнь. Возможно, отчасти именно это тебе
во мне и не нравится» 14.
Рассел считал, что он должен точно знать, как Оттолайн
к нему относится. В одном из писем он просил ее обращать-
ся к нему как к «самому глупому человеку, которому прихо -
дится объяснять простейшие вещи» 15. 14 августа он написал,
что для того, чтобы она не причиняла ему «нервных потрясе-
ний» и не изматывала его, ему необходимо понимать ее, знать,
чего ждать: «Понимание — это решение всех трудностей». Он
чувствовал, что его лишили и Оттолайн, и того чувства красо-
ты, которое она в нем пробуждала. В тот день они с Сэнгером
в Брешии отправились полюбоваться великолепными древне-
римскими развалинами, которыми славится город, в частности
знаменитой статуей Победы, которая, как писал Рассел:
...внушает тот странный покой, который присущ самым великим
произведениям... Она принадлежит миру, который для меня
превыше всего, чего я когда-либо мог надеяться достичь, — ког-
да я вижу такие вещи, мне всегда кажется, что меня не впустили
во врата Рая.
Боясь пропустить от Оттолайн письмо и, возможно, ее объясне-
ние, что ей в нем не нравится, Рассел дал подробные инструк-
ции, по каким адресам до востребования она может написать
до конца его отпуска: 18 и 19 августа они будут в Вероне, 20 ав-
густа в городе Гарда, а затем в Альберто Сан Виджилио, на бе-
регу озера Гарда.
В соответствии с этими инструкциями, когда Рассел при-
был в Верону, его ждало письмо от Оттолайн на шестнадца-
ти страницах. Она пыталась ему объяснить — как будто он
действительно был глупцом, которому все нужно разложить
по полочкам, — что, по ее мнению, между ними произошло.
Хотя Рассел просил именно об этом, читать было крайне не-
приятно. Оттолайн, в частности, обвиняла его в том, что он
слишком придирчив, слишком «высокомерен» и слишком
62/84
399
Глава 11. внешний мир и ЦенТральный оГонь
много жалуется; что своим избыточным и рьяным внимани-
ем он лишил ее непосредственности; что, требуя от нее пол-
ной преданности, он требует невозможного; и что, слишком
упирая на свои неудовлетворенные сексуальные инстинкты, он
тратит слишком много времени, чтобы анализировать их про -
блемы и чувства. Составив такой список, Оттолайн, кажется,
подумала (хотя и утверждала, что вовсе этого не хотела), что
им, возможно, следует наконец порвать друг с другом. Во вся-
ком случае, ей ясно, что их отношения теперь должны быть
исключительно платоническими.
Рассел ответил на письмо сразу же. «Это то, о чем я про -
сил», — писал он Оттолайн, и все же теперь он «бесконечно и аб-
солютно несчастен... Я не могу представить жизнь без тебя — она
кажется такой мрачной, темной и ужасной». Он умолял ее дать
ему шанс попробовать еще раз. Он сознавал, что был слиш-
ком придирчив, но утверждал: «Мои придирки к тебе едва ли
когда-либо бывают искренними — это следствие подавленного
инстинкта». Лишь одна была искренней: в самом начале Отто-
лайн сказала ему, что они с Филипом только друзья, и эта ложь
беспокоила его последние полтора года. Теперь он должен при-
знать, что «нет никакой надежды, что что-то может принести
мне счастье в жизни»:
Я не могу смириться с тем, что теряю тебя, и не могу довольство -
ваться тем, что ты даешь, не прилагая большего морального уси-
лия, чем мог бы. Я качусь по наклонной уже много лет, и в по -
следнее время ужасно быстро. Думаю, надо научиться брать себя
в руки 16.
Письмо заканчивалось тем, что Рассел, образно говоря, стоял
на коленях в мольбе: «Я знаю, что есть прекрасное тихое место,
где мы могли бы жить вместе в мире и совершенном духовном
единении — но плоть слаба — О! Дорогая, помоги мне, помо -
ги мне... Мне тяжело жить — но я должен стараться жить оду-
хотворенно, а не в этой жалкой суматохе поисков самого себя.
Я достиг самой глубокой бездны боли — дорогая, дорогая, люби-
мая, не дай мне разрушить нашу любовь. О, я люблю тебя, лю-
блю тебя, люблю тебя... О, помоги мне, дорогая, помилуй борю-
щегося Грешника».
В тот же день Рассел отправился в церковь Сан-Дзено Мад-
жоре, построенную в XII веке в Вероне, и пока Сэнгер ждал
снаружи, он вошел и вдруг обнаружил, что стоит на коленях
и молится: «Я не могу придумать себе оправдание, но это была
глубокая и искренняя молитва — молитва дать мне сил подавить
мои инстинкты» 17. Он решил, что если они с Оттолайн хотят
63/84
400
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
продолжать, то ему придется отказаться от желания иметь дру-
зей и детей «или любого спасения от одиночества»:
Если я смогу победить эти желания (которые, к сожалению, я вы-
пустил на свободу в начале наших отношений), то смогу обрести
великое религиозное счастье, находясь рядом с тобой. Но для это-
го я должен стать святым. Смогу ли я? Не знаю.
Затем они с Сэнгером поужинали на площади, глядя на толпы
счастливых людей, собравшихся послушать музыку. Как это ча-
сто бывало, когда он был встревожен, в толпе Рассел чувствовал
себя невыносимо одиноко: «мне нравились лица многих из них,
но казалось, что нас разделяет огромная пропасть — я чувство-
вал себя совершенно одиноким, и едва мог удержаться, чтобы
не крикнуть им, что я тоже человек, я один из них».
Иногда, признался он, «картина мирной семейной жиз-
ни с домом и детьми встает передо мной и сводит меня с ума»,
но надежды, которые даровала такая картина, на самом деле
были совершенно мертвы. Оттолайн была его надеждой, и поэ -
тому «в глубине души я хочу стать святым». Он извинился за то,
что вел себя сухо и высокомерно — это «из-за подавленных им-
пульсов»:
Конечно, мои постоянные придирки оттолкнули тебя; я пони-
маю, что надо прекратить, если мы хотим продолжать. Теперь,
любимая, я в твоих руках. Если ты считаешь, что я способен
на большее после стольких неудач, я постараюсь побороть эти ин-
стинкты, избавиться от них и извлечь максимум из того, что ты
можешь дать. Я уверен, что это правильный путь, если у меня по-
лучится ему следовать; любой другой путь означает абсолютную
безвозвратную гибель.
Дописывая это письмо поздно вечером, он отметил, что будь
у него на то право, он хотел бы сказать Оттолайн: «Да благосло-
вит тебя Господь».
Религиозный тон этого письма, конечно, был рассчитан
на то, чтобы завоевать одобрение Оттолайн, хотя нет никаких
оснований считать его неискренним. Не может быть сомнений,
что Рассел действительно преклонил колени в церкви, молясь
о том, чтобы подавить свои сексуальные желания, и покаянный
стиль его высказываний, конечно, точно отражал его душевное
состояние. И все же — насколько трудно будет победить свои
инстинкты и насколько неправдоподобно представление о нем
как о самоотверженном святом, было наглядно продемонстри-
ровано всего через неделю, в последний день его итальянских
каникул в Сан-Виджилио, когда он увлекся немкой по имени
64/84
401
Глава 11. внешний мир и ЦенТральный оГонь
Лиза фон Хаттингберг, которая отдыхала с двумя детьми, но без
мужа. «Под конец вечера, — писал он Оттолайн, — я провел с ней
час тет-а -тет, и она мне очень понравилась»:
Она хорошо образована (училась в трех университетах!), очень
симпатичная, милая и с характером... Прощаясь, я поцеловал ей
руку, и она вышла на веранду в 7.30, чтобы помахать на прощание
[на следующее утро]... Не думаю, что когда-нибудь снова увижу
ее — этот случай важен лишь потому, что я понял, что теперь могу
подарить любовь кому-то еще. Мне стыдно, что это так, но это
так. Так убога моя натура, и я хотел бы, чтобы было иначе 18.
«Моя молитва в Вероне не была услышана», — так выразился он
ранее в том же письме.
Это письмо, написанное по возвращении в Англию 29 авгу-
ста, Оттолайн истолковала как прощание. «Берти ушел, — напи-
сала она в дневнике. — Таковы мужчины. Мне нечего ему ска-
зать, кроме как раскрыть руки и выпустить птицу»:
Он очень эгоцентричен, бедняга, и говорит, что я была эгоисткой,
потому что не принесла ему в жертву больше. Думаю, его сегод-
няшнее письмо было последним, и скорее всего я больше никог-
да его не увижу. Да: я как будто обеднела. Не думаю, что он меня
любил — только желал. Любовь не может умереть вот так. Жела-
ние могло19.
На самом деле письмо Рассела было более двусмысленным, чем
кажется. «Я не знаю, жива ли еще моя любовь к тебе», — писал
он, хотя, по-видимому, он был уверен, что «чувство личного
родства пропало». Причина заключалась в том, что «страсть
в моей любви мертва», и, признавая, что он, в конце концов,
сделан не из того материала, из какого сделаны святые, он
считал, что их отношения должны закончиться. Тем не менее
что-то можно сохранить, ведь «если я не буду искать в тебе ин-
стинктивные вещи, может остаться что-то другое».
На следующий день Рассел отправился в Оксфорд (где От-
толайн и Филип остановились в Блэк-холле погостить у матери
Филипа) на очередную «последнюю встречу». Оттолайн вспо-
минала: «Он выглядел суровым, холодным и старым, словно
его душа иссохлась, и все твердил, что его любовь ко мне умер -
ла. Но перед отъездом он совершенно изменился, и вся его лю-
бовь вернулась» 20. В дневнике в тот день она записала:
После этого кризиса мне с ним счастливее и легче. Полагаю,
на самом деле между нами стоит его страсть и желание, и это рас-
страивает и пугает меня, и тогда он мне не нравится.
65/84
402
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
«Я правда научился не предъявлять к тебе никаких требова-
ний, даже в самых потаенных мыслях, — писал ей Рассел после
этой встречи. — Думаю, на этот раз навсегда — я чувствую себя
совсем иначе. Настоящая любовь, которую затмило желание,
жива во мне» 21. В течение следующих нескольких недель ис-
тинность этого высказывания оставалась неоспоримой, и пока
Рассел был в Кембридже и пытался написать свои лоуэллов-
ские лекции на тему «Наше познание внешнего мира» до на-
чала триместра 10 октября, Оттолайн с семьей провели месяц
в Бернли, избирательном округе Филипа в Ланкашире.
В сентябре 1913 года, не испытывая особого вдохновения
и почти не стараясь, Рассел писал лекции по десять страниц
в день. «Я не вкладываю в них душу, — признался он 2 сентя-
бря, — так что они скучные». Через несколько дней он написал,
что ему скучно, «что в этих лекциях нет никакой новой мысли,
только старые идеи, которые я стараюсь облегчить в плане по-
нимания»22. Лекции представляли собой популяризацию основ-
ных направлений его философской работы с 1911 года, начиная
с «манифеста», которым он объявил в Париже весной 1911 года
о «философии логического атомизма», философии, которая,
основываясь на предполагаемом философском значении мате-
матической логики, стремилась применить «научный метод»
к решению древних проблем. Этот общий подход был затем
проиллюстрирован его трактовкой традиционной проблемы
нашего познания внешнего мира, в которой он изложил попу-
лярную версию своих взглядов (полученных от Уайтхеда, как он
полностью признавал), что материя может быть «сконструиро-
вана» из чувственных данных и что основополагающим идеям
физики, включая пространство и время, можно дать определе-
ния, полученные из математической логики. Наконец, Рассел
изложил в почти популярной форме (ибо эти лекции заметно
сложнее остальных) свое мнение о том, что математическая ло-
гика раз и навсегда решила извечные проблемы природы непре-
рывности и бесконечности, и эти решения стали «одним из три-
умфов научного метода в философии» 23.
Это и в самом деле был по большей части пройденный путь,
и неудивительно, что он мог так быстро писать лекции, а рабо-
та казалась ему такой скучной. Новым здесь был — и отличал
эти лекции от, скажем, «Проблем философии», — преобладаю-
щий повсюду тон разочарования. И речь идет не о «ценности
философии», заключающейся в созерцании вечных форм и поч-
ти мистическом единении со Вселенной. Вместо этого он на-
стойчиво утверждает (вслед за Витгенштейном, как признает
Рассел в сноске), что не существует таких вещей, как формы,
66/84
403
Глава 11. внешний мир и ЦенТральный оГонь
и решительно не принимает мистицизм во всех его проявлени-
ях. Во вступительной лекции он оживленно рассуждает о том
мистицизме, в котором, подобно философии Бергсона, отвер -
гается важность логики в пользу прозрения и интуиции. В на-
чале он рассказывает, что вдохновляет на мистицизм, о ми-
стической установке, которая, несомненно, автобиографична,
хотя он и не признает этого. «Все, кто страстно ищет мимолет-
ных и трудных благ, — пишет он, — почти неопровержимо убеж-
дены, что в мире есть что -то глубже и значительнее множе-
ства мелких фактов, зафиксированных и классифицированных
наукой» 24:
Они думают, что за вуалью этих земных вещей скрываются смут-
ные проблески чего -то совсем иного, что ярко сияет в великие
моменты просветления, и лишь они достойны зваться подлин-
ным знанием истины. Поэтому искать такие моменты — это для
них путь мудрости, они не будут, подобно человеку науки, хлад-
нокровно наблюдать, анализировать без эмоций и принимать без
вопросов равную реальность банального и важного *.
После такого высокопарного слога можно ожидать слов о том,
что он знает, каково это — переживать такие «моменты просвет-
ления». Вместо этого Рассел утверждает: «О реальности или
нереальности мира мистика я ничего не знаю» 25. Он допуска-
ет, что мистическое прозрение может быть подлинным, но оно
не может быть признано таковым, если его предварительно
не проверить при помощи разума: «В действительности я могу
сказать — и именно здесь научная позиция становится настоя-
тельно необходимой — что прозрение, непроверенное и непод-
твержденное, не может быть достаточной гарантией истины».
Интуиция не непогрешима, как утверждает Бергсон, «подобно
всем человеческим способностям, [она] подвержена ошибкам»26.
Приведенная Расселом иллюстрация этой мысли является од-
ним из самых отрезвляющих отрывков во всей его философии;
несмотря на то что он опять не желает признать этот факт, этот
отрывок напрямую автобиографичен.
* Этот шеллевский образ вуали Рассел, что характерно, использовал в пись-
ме к Оттолайн от 12 августа, пытаясь объяснить природу его любви к ней
и убедить ее в ее неизменности: «Я не знаю, изменил бы я ее, если бы мог,
но я не могу. В тебе есть такое качество, которое навеки держит меня,
и по сравнению с тобой все остальные кажутся мне неинтересными...
Я думаю, что ты чаще, чем остальные, соприкасаешься с миром чудес, миром
за вуалью. Я жажду схватить чудо и удержать его, но не могу. Борьба изнуря-
ет меня и, возможно, уничтожит большую часть моей полезности, но я дол-
жен продолжать».
67/84
404
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Лучший пример безошибочной интуиции Бергсона, начи-
нает Рассел, — это наше знакомство с самим собой: «Однако са-
мопознание, как говорится, редко и трудно. В натуре большин-
ства людей, например, таятся подлость, тщеславие и зависть,
о которых они совершенно не подозревают, хотя даже их луч-
шие друзья замечают все это без труда» 27. Помимо самопозна-
ния, продолжает он, «один из самых замечательных примеров
интуиции — это то, что люди считают, что они хорошо знают
тех, кого они любят»:
...кажется, что стена между разными личностями становится про-
зрачной, и люди думают, что они видят в чужой душе так же, как
в своей. Однако в таких случаях постоянно обнаруживается об-
ман; и даже там, где нет преднамеренного обмана, опыт посте-
пенно, как правило, доказывает, что прозрение было иллюзией
и что более неспешные, идущие на ощупь интеллектуальные ме-
тоды в конечном счете надежнее всего28.
Это чрезвычайно печальный отрывок, разрушающий как цен-
тральную идею «Тюрем» — что в любви люди могут преодолеть
стены своего «я», — так и концепцию его любви к Оттолайн, ко-
торую он лелеял два года. «Видения» 1911 года теперь отброше-
ны как иллюзии: влюбленные люди только кажутся прозрачны-
ми друг другу, они только думают, что видят души друг друга.
На самом деле они обмануты, поскольку в действительности
они так же заперты в границах собственного эго, как и всегда.
Вместо предполагаемого «прозрения», «видения» влюбленных
более надежные, «идущие на ощупь» методы разума говорят
нам правду: что стены между разными людьми никогда не ста-
нут прозрачными.
Однако, несмотря на сказанное, Рассел не отказался от идеи,
что кто-то может смотреть прямо в души других. (Даже в этом
отрывке он допускает такую возможность, утверждая, что про-
зрение оказывается, как правило, иллюзорным.) Совсем отка-
заться от этой мысли было выше его сил. Это означало бы от-
казаться от всякой надежды когда-нибудь преодолеть свое
отчаянное одиночество, навеки обречь себя на жизнь взаперти,
в тюремных стенах собственного «я», на то затаенное одиноче-
ство, которым характеризовалась его жизнь в Пембрук-лодже
и большая часть его брака. Ему необходимо было верить, что
кто-то может заглянуть в его душу, даже если он больше не ве-
рил, что это может сделать Оттолайн. Теперь, когда его любов-
ная связь с ней почти завершилась, он больше всего нуждался
в ком-то, кто помог бы ему преодолеть мучительное одиноче-
ство, кто, как он думал, на самом деле смог бы увидеть его.
68/84
405
Глава 11. внешний мир и ЦенТральный оГонь
Он возлагал свои надежды в этом на Джозефа Конра-
да, с которым через Оттолайн договорился о визите 10 сентя-
бря. Его поразительный рассказ об этой встрече в «Автобиогра-
фии» показывает: он не хотел совсем отказываться от мысли,
что хотя бы иногда стены, отделяющие его от остальных людей,
становятся прозрачными:
Во время нашей первой встречи, разговаривая, мы становились
все ближе друг к другу. Казалось, мы погружались слой за сло -
ем вглубь, пока постепенно не достигли центрального огня. Это
был ни на что не похожий опыт. Мы смотрели друг другу в гла-
за, наполовину потрясенные, наполовину опьяненные тем, что
оказались вместе на такой глубине. Это ощущение было столь же
сильным, как страстная любовь, и в то же время всеобъемлющим.
Я ушел в замешательстве и с трудом продирался сквозь череду по -
вседневных дел 29.
В письме, которое Рассел написал Оттолайн в поезде обратно
в Кембридж, он рассказывает о встрече несколько иначе:
Это было чудесно. Я полюбил его, и, думаю, я ему тоже понравил-
ся. Он много говорил о своей работе, жизни и целях... мы не-
много погуляли и как-то очень сблизились. Я набрался смелости
и рассказал ему о том, что я вижу в его работе, — о том, как надо
что -то преодолеть, чтобы добраться до самой сути под поверх-
ностью очевидных фактов. Он, казалось, видел, что я понял его;
потом он замолчал, и мы какое-то время просто смотрели друг
другу в глаза, а потом он сказал, что пришел к желанию жить
на поверхности и писать по-другому, что он испугался. Его глаза
в тот момент выражали внутреннюю боль и ужас, с которыми он
постоянно борется... Невозможно выразить, как я его полюбил 30.
В письмах Конрада того периода мало что говорит о том, что
сама встреча или тот момент, когда они с Расселом смотрели
друг другу в глаза, имели для него такое же значение. В пись-
ме Расселу через несколько дней после встречи он извинился
за «несвойственную ему болтливость» 31 и признался, что хотя
он обычно не знает, что говорить, Рассел заинтересовал его,
и «интуиция подсказала мне, что меня не поймут неправиль-
но». Это предполагает определенную степень взаимопонима-
ния, но вряд ли ту почти мистическую общность, когда они
смотрели «наполовину потрясенные, наполовину опьяненные»,
как описывает Рассел.
Эта встреча не привела и к близкой и прочной дружбе, хотя
это можно было предположить по некоторым более поздним
высказываниям Рассела. «Я видел Конрада всего два раза, —
69/84
406
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
писал он Люси Доннелли в феврале 1914 года, — но он стал мне
одним из самых близких на свете людей — мы пишем друг дру-
гу о самом сокровенном» 32. В автобиографии он утверждает, что
они с Конрадом «разделяли взгляды на жизнь и судьбу челове-
ка, благодаря чему наша связь с самого начала стала невероят-
но сильной» 33. Но в обычном смысле такой связи не было. По-
сле того как Конрад нанес Расселу ответный визит в Кембридж,
а Рассел ненадолго заехал к Конраду летом 1914 года, они не ви-
делись до 1921 года, то есть семь лет, а затем — только раз или
два до смерти Конрада в 1924 году. И, несмотря на признание
Рассела Люси Доннелли, письма Конрада к нему не были осо-
бенно личными и не касались «самого сокровенного». Конрад
подарил Расселу свой последний роман «Шанс», а Рассел по-
дарил ему в ответ «Проблемы философии» и «Философские
очерки». Те немногие письма, которые Конрад написал Расселу
до того, как они снова начали общаться в 1921 году, были напи-
саны по большей части в благодарность за эти книги или что-
бы извиниться за то, что он не может встретиться из-за рабо-
ты (ему нужно было 1 мая 1914 года завершить «Победу», роман,
над которым он работал, когда они с Расселом познакомились).
Таким образом, отношения были несколько односторонни-
ми. Но это не делало их в глазах Рассела менее важными. Всю
жизнь Конрад имел для Рассела особое значение, ему не было
равных. Он дал имя «Конрад» обоим своим сыновьям и попро-
сил его стать крестным отцом своему первенцу, Джону Конра-
ду Расселу (родился в 1921 году). Он убеждал всех, кого только
мог, читать романы Конрада, а самым близким друзьям расска-
зывал о Конраде как о человеке, который лучше всех понима-
ет его до глубины души. Один из наиболее ярких примеров —
письмо, которое он написал своей возлюбленной Констанции
Маллесон 23 октября 1916 года, где он пытался объяснить тоску,
таящуюся у него внутри:
Во мне вечно живет ужасная боль... я ищу что-то за пределами
того, что содержит мир, чего -то преображенного и бесконечно-
го — блаженного видения — Бога... Я не могу объяснить это так,
чтобы это не казалось просто глупостью... Я знаю и других, кто
испытал ее — особенно Конрада, — но это бывает редко — это вы-
деляет и делает тебя странным и приводит к страшному чувству
отделенности.
Это в какой-то степени объясняет, почему он считал Конрада
единственным, кто видел саму его суть — хотя в обычном смыс-
ле они едва знали друг друга («В трудах нашей жизни мы были
почти чужими» 34, — пишет Рассел в автобиографии). Не думаю,
70/84
407
Глава 11. внешний мир и ЦенТральный оГонь
что это было связано с тем, что они обсуждали 10 сентября;
скорее с тем, что Рассел увидел в работах Конрада, — прочитав
их, он шел к нему, предчувствуя, что найдет глубоко родствен-
ную душу.
Два из романов Конрада, которые выделяются как особен-
но важные в этом отношении, Рассел обсуждает, рассказывая
о встрече с Конрадом: «Сердце тьмы» и «Эми Фостер», на оба
можно взглянуть как на драматизацию глубочайших страхов
и тревог Рассела, его страха перед безумием и острого чувства
изоляции. История, рассказанная в «Сердце тьмы», — прекрас -
ная метафора страха Рассела, что если слишком глубоко погру-
зиться в себя, то не найдешь ничего, кроме безумия. Речь идет
о путешествии по Конго рассказчика, Марлоу, предпринятом
по причине, которую он не совсем понимает. По пути он наблю -
дает свидетельства варварства империализма, но утешает себя
мыслью, что когда он доберется до сердца джунглей, то встре-
тит Курца, знаменитого своей цельностью и обладающего выда-
ющимися способностями. Однако когда он наконец его встреча-
ет, то обнаруживает, что на самом деле тот совершенно безумен
и даже больше варвар, чем другие. «А душа его была одержима
безумием, — говорит Марлоу. — Заброшенная в дикую глушь, она
заглянула в себя и — клянусь небом! — обезумела» 35.
Сравнивая себя с Курцем, Марлоу говорит, что «он сделал
последний шаг, он шагнул за грань, тогда как мне разрешено
было отступить» 36. А затем, что поразительно напоминает то,
как Рассел описывал мистическое озарение в «Нашем познании
внешнего мира», продолжает:
Быть может, в этом-то и заключается разница; быть может, вся
мудрость, вся правда, вся искренность сжимаются в этом одном
неуловимом моменте, когда мы переступаем порог смерти.
Когда на склоне лет Рассела попросили объяснить, почему
он питал такую симпатию к Конраду, он, конечно, сам того
не осознавая, повторил как этот отрывок, так и свою более ран-
нюю характеристику мистицизма в «Нашем познании внешнего
мира». Это связано, объяснил он, с общностью их «сатанинско-
го мистицизма» 37, в истинность которого он никогда не верил,
«но в моменты сильного волнения он переполняет меня». Как
будто существовало два уровня: «Один — науки и здравого смыс -
ла, а другой — ужасающий, тайный, повторяющийся, в котором
в каком-то смысле больше истины, чем в обыденном взгляде».
В автобиографии Рассела общность «взглядов на жизнь и судь-
бу человека», которой он объясняет свою близость с Конрадом,
71/84
408
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
охарактеризована очень похоже, цивилизованная жизнь пред-
ставляется там как «опасная прогулка по тонкой коре едва за-
стывшей лавы, которая в любой момент может сломаться, и не-
осторожный погрузится в огненные глубины» 38.
Конечно, он считал, что именно в такие «огненные глуби-
ны» («центральный огонь») они с Конрадом и погрузились,
когда взглянули друг другу в глаза. И здесь поразительно, что,
как писал Рассел Оттолайн, Конрад тут же сказал, что он «при-
шел к желанию жить на поверхности и писать по-другому, что
он испугался». У Конрада было даже больше оснований боять-
ся, чем у Рассела: в 1910 году, сразу после завершения двух его
самых личных работ — романа «На взгляд Запада» и расска-
за «Тайный сообщник», — у него случился нервный срыв, из-
за которого он не мог работать четыре месяца; он подозревал,
что его жена Джесси сговорилась с врачом, чтобы упрятать его
в психушку. Джесси считала его срыв «наказанием» за напряже-
ние предшествовавшей работы, и Конрад, похоже, тоже думал
об этом и в какой-то степени искал защиты в другом стиле пись-
ма, который не требовал такого эмоционального вовлечения.
Заглянув, так сказать, за грань безумия, Конрад — подобно сво-
ему герою Марлоу и самому Расселу — отступил и искал душев-
ного равновесия в жизни на поверхности. После 1910 года в ра-
ботах Конрада было меньше жизни, она стала более «внешней».
По словам его биографа Фридриха Карла, «Завершение романа
„На взгляд Запада“ ознаменовало конец эпохи»:
1909–1910 год стал в каком-то смысле переломным для Конра-
да, что проявилось с точки зрения психики в его нервном срыве
на четыре месяца, а с точки зрения литературы — в выполнении
целого периода личных работ. После романа «На взгляд Запада»
он отступил к «Шансу», к более легкой форме коротких расска-
зов, и к «Победе», но ничто уже не было таким личным, как его
беллетристика с 1899 по 1910 год 39.
В романе «На взгляд Запада» Конрад, по словам Карла, «стре-
мился к тому, что должен или пытается сделать каждый худож-
ник: настолько глубоко погрузиться в свою душу, до самых сво-
их сокровенных страхов, что поставить себя под угрозу» 40. Затем
Карл находит интересное и уместное сходство между Конрадом
и Достоевским в проницательности этого самопознания. Впро-
чем, с точки зрения Рассела в одном важном аспекте Конрад
разительно отличался от Достоевского: хотя оба писателя стре-
мились раскрыть потаенные глубины человеческой души, им-
пульсы и желания, которых мы больше всего стыдимся и бо -
имся, персонажи Достоевского, кажется, иллюстрируют нужду
72/84
409
Глава 11. внешний мир и ЦенТральный оГонь
в божественном искуплении, в то время как Конрад указывает
скорее на необходимость и ценность самоконтроля. «Он очень
хорошо знал», — пишет Рассел (продолжая развивать свое заме-
чание о том, что они с Конрадом «разделяли взгляды на жизнь
и судьбу человека»), — «разные формы страстного безумия, ко-
торому подвержены люди, и именно это дало ему такую глубо-
кую веру в важность дисциплины»:
Его точка зрения, можно сказать, противоположна точке зрения
Руссо: «Человек рождается в оковах, но он может стать свобод-
ным». Он становится свободным, так, я думаю, сказал бы Конрад,
если не дает волю своим импульсам, не действует случайно и не-
организованно, но подчиняет своенравный порыв цели 41.
В современном мире, говорит Рассел, существуют две фило -
софии: одна (проявляющаяся в различных формах анархизма
и романтизма) идет от Руссо и проповедует отказ от всех форм
дисциплины, а другая (проявляющаяся в различных формах
тоталитаризма) стремится навязать дисциплину извне. От обе-
их следует отказаться:
Конрад придерживался старой традиции, что дисциплина долж-
на исходить изнутри. Он презирал недисциплинированность
и ненавидел дисциплину, если она была исключительно внеш-
ней. Во всем этом я был полностью с ним согласен.
Возможно, лучшей иллюстрацией позиции Конрада в этом от-
ношении стал аллегорический рассказ «Тайный сообщник»,
в котором молодой капитан корабля с удивлением обнаружи-
вает, что на его борту находится беглец от правосудия, убийца,
сбежавший с другого корабля. В обычной ситуации долг капи-
тана состоял бы в том, чтобы выдать этого человека. И все же
он этого не делает. Вместо этого он прячет беглеца в своей ка-
юте и держит его местонахождение в тайне как от своей коман-
ды, так и от капитана корабля, с которого бежал этот человек.
Он идет на этот риск, потому что начинает отождествлять себя
с ним. «Таинственная связь» устанавливается между ними поч-
ти сразу же, как только они встречаются. «Казалось, — говорит
капитан, — я стою в ночи перед собственным отражением в глу-
бине мрачного необъятного зеркала» 42. Этим убийцей, понима-
ет он, вполне мог быть и он сам; он тоже при соответствующем
стечении обстоятельств мог бы кого-нибудь убить.
Снова и снова капитан думает о том, как он похож на это-
го беглеца, называя «тайного сообщника» в своей каюте своим
«другим я», «тайным я» или «вторым я» — все три варианта Кон-
рад рассматривал как альтернативные названия для рассказа.
73/84
410
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Беглец, конечно, благодарен капитану не только за помощь,
но и за сочувствие. «Какое счастье, — говорит он, — иметь чело-
века, который может понять!» 43 И все же они оба знают, что его
присутствие на судне — это нарушение, и пока он находится в ка-
юте, капитан принимает ряд решений и отдает ряд приказов,
необъяснимых для команды, чтобы помочь своему новому дру-
гу. Как только беглец бежит (капитан направил корабль доста-
точно близко к острову, чтобы человек мог спрыгнуть и уплыть
в безопасное место), порядок восстанавливается, и корабль воз-
вращается на курс. История заканчивается тем, что капитан на-
ходится в «совершенном общении» со своим кораблем. Он вос -
становил контроль и дисциплину.
Хотя Рассел не упоминал о «Тайном сообщнике», рассказы-
вая о Конраде, он наверняка был в курсе. После 1906 года, ког-
да он прочитал «Сердце тьмы», он читал книги Конрада, как
только они выходили, а «Тайный сообщник» был опубликован
(в сборнике под названием «Между сушей и морем» в 1912 году),
когда он больше всего интересовался Конрадом. Оттолайн тоже
его читала, и в мемуарах даже упоминает о нем в особенно ин-
тересном контексте: в размышлениях о разнице между мужчи-
нами и женщинами и о том, насколько они владеют своими чув-
ствами. «Я вижу, что мнения мужчин — Берти и Филипа — часто
всего лишь результат мимолетных чувств, — пишет она, — во вла-
сти чувств они говорят и делают то, что вообще-то не собира-
лись» 44. Со своей стороны, женщины «гораздо хитрее и сдер-
жаннее... и контролируют и скрывают мимолетные чувства».
Она продолжает:
Я знаю, что не надо говорить о себе, но в моей тайной жизни мне
приходится с ними бороться. Интересно, есть ли у каждого тай-
ный спутник, второе «я», с которым обсуждают мысли и чувства —
«тайный сообщник»? Не могу себе представить, чтобы у кого -то
не было этого тайного спутника. Мы утомляем друг друга свои-
ми разговорами.
То, как Рассел описал встречу с Конрадом, говорит о том, что
он видел в нем «тайного сообщника», «второе я», с которым
он разделяет «таинственное общение» и глубокое понимание.
То, что они оба ощущают неотвратимую опасность погружения
в безумие, в «огненные глубины» под корой цивилизованно -
сти, — несомненно, часть этого сопереживания. Но, возможно,
еще важнее то, что они оба осознают ужасное одиночество каж-
дого человека. Именно об этом Рассел чаще всего говорит, опи-
сывая Конрада, а в письме Оттолайн на следующий день после
встречи он подчеркнул: «Чувствуется, что он очень одинок».
74/84
411
Глава 11. внешний мир и ЦенТральный оГонь
Конрад, как и Рассел, рано потерял родителей. Его мать умер -
ла, когда ему было семь, а отец, совершенно сломленный, как
и отец Рассела, смертью любимой жены — четыре года спустя*.
После этого Конрада воспитывали бабушка и дядя, и в семей-
ной переписке того времени говорится, что у мальчика не было
друзей и он не вылезал из книг. Другими словами, его детство
поразительно похоже на детство Рассела и, по-видимому, ока-
зало на него такое же влияние. Сходство распространяется
даже на их общую любовь к морю, которое оба в разное время
называли «зеркалом» и оба считали олицетворением огромной
и в то же время успокаивающе постоянной и успокаивающе без-
личной стихии.
Если бы Рассел был великим романистом, можно предпо -
ложить, что он был бы Конрадом, в чьих романах, казалось, ис -
следовались его самые глубокие чувства с большей силой и чест-
ностью и точнее, чем когда-либо ему это удавалось. Всякий раз,
когда он предпринимал такие попытки, будь то в художествен-
ной литературе, автобиографии или в письмах, он не мог удер -
жаться, чтобы не описать то, во что он верил, а не что он чувство-
вал, — Конраду оставалось лишь выразить страхи и стремления,
которые лежали в самом существе Рассела. Пожалуй, самый яр -
кий пример — рассказ «Эми Фостер». Если «Сердце тьмы» — иде-
альная метафора страха Рассела перед безумием, то «Эми Фо-
стер» — еще один рассказ, на котором Рассел останавливается,
описывая Конрада, — представляет собой чрезвычайно проник-
новенную драматизацию его чувства изоляции.
На старости лет Рассел рассказал своей дочери Кейт о по-
вторяющемся сне, который он видел до рождения детей: «Мне
представляется, будто я стою за зеркальной стеной, как рыба
в аквариуме, или стал призраком, которого никто не видит;
я мучительно пытаюсь поговорить с кем-нибудь, но это не-
возможно, и я знаю, что навеки обречен на бессилие одино -
чества». В такой ситуации оказался Янко Гуралл, главный ге-
рой «Эми Фостер», человек из восточноевропейской страны,
который по пути в Америку единственный выжил, когда его
корабль утонул. Его выбросило на берег Англии, но поскольку
* В письме, написанном в поезде после встречи с Конрадом, Рассел упоми-
нал, что Конрад «много говорил о Польше и показывал мне альбом семей-
ных фотографий [18]60-х — говорил о том, как все это похоже на сон, и что он
иногда чувствует, что не должен иметь детей, потому что у них нет ни кор-
ней, ни традиций, ни родственников». Вероятно, это были фотографии его
родителей (мать Конрада умерла в 1865 году, а отец — в 1869-м). Очевидно,
Конрад чувствовал, что Рассел поймет чувства утраты и отчуждения, кото -
рые вызывали эти фотографии.
75/84
412
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
он не говорил по-английски, жители деревни, куда он попал,
его избегали и ложно истолковывали его дружелюбие и моль-
бы о помощи, видя в нем лишь странного и, возможно, безум-
ного чужака. Единственной, кто проявил к нему доброту, была
Эми Фостер, она приносила ему еду и учила английскому. Они
с Эми поженились, и у них родился сын, которого он очень
любил и которого — вопреки желаниям Эми — учил народным
песням своей родины. Однажды он заболел и в лихорадке сно-
ва заговорил на родном языке, чем очень ее встревожил. За-
брав ребенка и не обращая внимания на его крики о помощи,
Эми бросила его. Он умер в одиночестве, с разбитым сердцем,
не в силах понять, почему его бросила женщина, которую он
любил, и почему он должен потерять любимого сына.
Если бы кто-нибудь решил написать историю, чтобы дове-
сти Рассела до слез, он не смог бы превзойти «Эми Фостер». Ка-
саясь тем хронического одиночества, чувства отчужденности,
разрушенного родительского тепла и страха перед безумием
и перед непостижимым, она затрагивает многие из самых глу-
боких его чувств. В автобиографии он называет рассказ «необы-
чайно трогательным» и не раз неосознанно повторяет это опи-
сание Янко Гуралла:
Он был другим: невинный сердцем и исполненный благих наме-
рений, никому не нужных, этот изгой, как человек, который, ока-
завшись на другой планете, отделен от своего прошлого непрео-
долимым пространством45.
Один из самых ярких отголосков этого отрывка звучит в опи-
сании Расселом себя, бродящего в одиночестве среди радост-
ных толп, празднующих окончание Первой мировой войны.
«Я чувствовал себя отчаянно одиноким, — писал он, — как при-
зрак, явившийся ненароком с другой планеты» 46.
В глазах Рассела их встреча 10 сентября стала невероятным
подтверждением того, что хотя оба они окружены чужаками,
друг другу они, по крайней мере, понятны и знакомы. Момент,
когда они посмотрели друг другу в глаза, был одним из самых
важных в жизни Рассела. Это отразилось даже в мемуарах От-
толайн. Конрад и Рассел, пишет она, «сразу поняли друг друга,
и когда они гуляли вместе в саду Конрада, между ними случил-
ся момент необычайной близости, какие-то чары настигли их
и заставили заглянуть глубоко в глаза друг другу»:
Такое случается редко, они, очевидно, осознали, что обе эти
души принадлежат царству страдальцев, страстных и неприми-
римых 47.
76/84
413
Глава 11. внешний мир и ЦенТральный оГонь
Расселу казалось, что ему требовался от Конрада лишь этот мо-
мент. «Я, конечно, постараюсь увидеться с ним снова» 48, — на-
писал он через несколько дней после встречи, но на самом деле
старался на удивление мало. Возможно, он уважал очевидное
желание Конрада спокойно работать над «Победой», но, мо -
жет быть, он понимал и то, что больше нет смысла встречать-
ся. Ощущавшаяся между ними особая связь касалась взаимно-
го признания существования «центрального огня», но, в конце
концов, ни один из них не хотел, чтобы огонь его поглотил,
и оба пришли к выводу, что они бы предпочли жить на поверх-
ности, чем сгинуть. В любом случае, не он ли писал недавно,
что, «как правило», проникновение одного человека в душу
другого оказывается опытом иллюзорным? Поэтому если ему
так нравилась мысль о том, что они с Конрадом заглянули друг
другу в душу, возможно, было бы благоразумнее не подвергать
ее слишком тщательной проверке на опыте.
Чтобы продолжать работать и жить, Расселу приходилось
спускаться к центральному огню скорее в исключительных слу-
чаях, чем на регулярной основе. 11 сентября, на следующий день
после своего визита, он написал, что его встреча с Конрадом,
«хотя она очень жива для меня, кажется странно нереальной,
как будто мне это приснилось». Два дня спустя, рассказывая
о Роберте Тревельяне и его друге Дональде Тови, музыканте,
он написал, что они и им подобные «никогда не соприкасались
с огнем под земной корой», и спросил: «Интересно, правы ли
мы, полагая, что им следовало бы это сделать?»
Им так легче жить, и они кажутся спокойными тем, кто опален
огнем. Думаю, люди, которые живут на поверхности, по-своему
полезны, хотя трудно по-настоящему уважать их 49.
Как бы подчеркивая пользу жизни на поверхности, он отметил
в том же письме, что работа над «Нашим познанием внешнего
мира» продвигается и что его дни «тихие, мирные и счастли-
вые». Рассел не собирался рисковать, переживая подобное тому,
что ему пришлось пережить после майских душевных потрясе-
ний: «Я не слишком налегаю на работу и стараюсь быть осто-
рожным».
Пока Оттолайн жила в Бернли, Витгенштейн отдыхал
в Норвегии, а Кембридж, как это всегда бывает во время кани-
кул, пустовал, Рассел наслаждался почти усыпляющим спокой-
ствием. «Мои дни здесь, — писал он, — протекают так спокой-
но, что мне не о чем писать — я выхожу днем, пишу свои десять
страниц, а все остальное время раскладываю пасьянс. Свобода
77/84
414
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
от навязчивых идей — это такое наслаждение, что мне больше
ничего не нужно, чтобы быть счастливым»50. На следующей не-
деле он написал, что был склонен «желать одиночества, что
случается со мной очень редко» 51. Он наслаждался отдыхом,
особенно внутренним: «У меня довольно живые интеллектуаль-
ные интересы, но нет желания читать стихи, встречаться с дру-
зьями или делать что-либо, связанное с чувствами»52. Это было
идеальное настроение для того, чтобы записать старые мысли
о внешнем мире, и к 25 сентября первый черновик «Нашего по-
знания внешнего мира» был закончен.
Заканчивая каждую лекцию, Рассел посылал ее в Бернли,
чтобы прочитала Оттолайн, хотя он знал, что многое будет
ей непонятно и неинтересно. Как он и думал, его рассужде-
ния о математических решениях проблем бесконечности и не-
прерывности оказались за пределами ее понимания. Однако
она проявила интерес к псевдоавтобиографическим рассужде-
ниям Рассела о связи между логикой и мистицизмом. Коснув-
шись этой темы в контексте полемики против Бергсона в своей
первой лекции, Рассел возвращается к ней во второй, «Логика
как сущность философии»: он обсуждает «логику мистицизма»
в работах, например, Платона, Спинозы и Гегеля, берущую свое
начало в возбужденном «мистическом настроении»:
Когда овладевает мистическое настроение, логики и не требуется;
когда оно проходит, вновь хочется заняться логикой, но удержать
угасающее озарение или, по крайней мере, доказать, что это было
озарение, и то, что ему вроде бы противоречит, — иллюзия. Ло-
гика, возникшая таким образом, не вполне бескорыстна или от-
кровенна и вдохновлена ненавистью к повседневному миру, к ко-
торому она должна быть применена. Такое отношение, конечно,
приводит не к лучшим результатам 53.
«Все эти рассуждения о плохой логике, порожденной угасанием
мистического видения, хороши, не так ли?»54 — хвастался Рас -
сел Оттолайн. Он твердо считал, что эта лекция (которая хотя
и стала второй главой, была одной из последних им написан-
ных) и те, что он написал ближе к концу, были намного лучше
остальных: «Они забрали у меня гораздо больше. Забавно, что
невозможно даже писать сносно, не терзая души».
Пока Рассел писал свои десять страниц в день «Наше-
го познания внешнего мира», Витгенштейн, как ему казалось,
наконец-то добился прогресса в своей работе по логике. «Я рас -
положился в маленьком местечке в прекрасном фьорде и обду-
мываю чудовищную теорию типов», — писал он 5 сентября. Они
с Пинсентом наняли небольшую парусную лодку, и пока Пин-
78/84
415
Глава 11. внешний мир и ЦенТральный оГонь
сент рассекал на лодке фьорд, Витгенштейн сидел, размышляя
о логике: «Смогу ли я что-то придумать??! Будет ужасно, если
нет, и вся моя работа будет тщетна. Однако я не теряю мужества
и продолжаю думать. Молись за меня!»
Под конец своего отпуска Витгенштейн писал, что у него
есть «всевозможные идеи, которые кажутся мне основополага-
ющими»55 и что он убежден, что умрет, прежде чем сможет их
опубликовать: «Поэтому больше всего мне хотелось бы как мож-
но быстрее сообщить вам все, что я сделал до сих пор». У него
было предложение:
Я хочу попросить вас встретиться со мной как можно быстрее
и предоставить достаточно времени для обзора всего того, что
я сделал до нынешнего момента, и, если возможно, разрешить
мне делать заметки для вас в вашем присутствии.
Пинсент в дневнике записывает, что Витгенштейн был совер-
шенно убежден в том, что скоро умрет, и «страшно беспокоился
о том, чтобы не провести оставшееся время жизни впустую»56.
По мнению Пинсента, не было никаких очевидных причин
предполагать, что он не проживет долгую жизнь: «Но бесполез-
но пытаться рассеять это убеждение или его беспокойство с по-
мощью здравого смысла: с этим убеждением и беспокойством он
не может справиться, потому что он сумасшедший».
В конце отпуска Витгенштейн неожиданно заявил Пинсен-
ту, что хочет несколько лет пожить в Норвегии один и зани-
маться логикой. В Кембридже его слишком многое отвлекает,
а он почти готов ответить на самые фундаментальные вопро -
сы, касающиеся природы логики. Он должен полностью посвя-
тить себя работе.
2 октября Витгенштейн посетил Рассела в его квартире
на Бери-стрит и оставался там до поздней ночи, пытаясь объ-
яснить ему свою работу и даже читая Расселу что-то из напи-
санного (к сожалению, ничего из этого не сохранилось). «Я был
совершенно измотан, когда он ушел»57, — написал Рассел Отто-
лайн, хотя и считал, что усилия того стоят; работа Витгенштей-
на «не хуже всего остального, что когда-либо делалось в логике».
Решение Витгенштейна провести какое-то время в Норве-
гии в одиночестве было, как писал Рассел, «ударом и вызывало
тревогу»58. Он написал Люси Доннелли, что как только не про-
бовал отговорить его:
Я сказал: там будет темно, а он ответил, что ненавидит дневной
свет. Я сказал: ему будет одиноко, а он ответил, он развращает
свой ум, разговаривая с образованными людьми. Я сказал, что он
79/84
416
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
сумасшедший, а он ответил: храни его Бог от здравомыслия. (Вот
уж правда так.) 59
Тем не менее, как он признавался Оттолайн, решение Витген-
штейна уехать было в каком-то смысле «подарком» 60: «Он так
изматывает меня, что мне хочется сбежать от всех серьезных
мыслей и чувств... Прежде он, несомненно, был главной при-
чиной моей усталости» 61. Оказалось, что Витгенштейн может,
согласно правилам, вернуться в Кембридж в любое время и про-
быть там столько, сколько понадобится для получения степени,
«и он говорит, что вернется, как только что-нибудь напишет».
Тем временем «он обещал оставить мне сообщение в письмен-
ной форме о том, что он уже сделал, прежде чем отправиться
в Норвегию». Витгенштейн уже пытался устно объяснить что-то
Расселу, но его идеи были слишком сложны: «Я мог понять его,
только напрягая свой ум до предела».
7 сентября, когда Витгенштейн в Бирмингеме прощался
с Пинсентом, он начал диктовать свою работу стенографист-
ке, чтобы потом напечатать ее для Рассела. На следующий день
он был в Кембридже и пришел к Расселу, чтобы продиктовать
объяснения и дополнения к своей работе. Однако когда он сел
за работу, путь преградила его «творческая совесть» (как выра-
зился Рассел):
После тяжкого вздоха он сказал, что не может. Я его откровен-
но оскорбил, и мы поссорились. Потом он сказал, что ему сто -
ит рассказать и записать любые замечания, которые я сочту сто-
ящими, так мы и сделали, и все неясности разрешились. Но оба
мы ужасно устали, и это было медленно. Сегодня [9 октября] он
снова придет, и секретарь Журдена... коротко запишет наш раз-
говор... Вся эта суета совершенно меня устраивает, мне не до раз-
дражения и всего такого, мне лишь хочется вытащить из В. его
мысли клещами, хотя бы он кричал от боли... Что ж, я заканчи-
ваю. В . и Журден сейчас будут здесь, и тогда мне придется всту-
пить в ожесточенную схватку со сплетением трудностей логики
и нервов 62.
Витгенштейн, писал Рассел, «дает мне почувствовать, что
я живу на этом свете не зря, поскольку никто другой не может
понять его и сделать так, чтобы мир его понял» 63. Это, конечно,
верно, хотя остается открытым вопрос, насколько сам Рассел
понимал работу Витгенштейна на этом этапе. Конечно, ее след
виден в том, как он исправил «Наше познание внешнего мира»
в октябре и ноябре. В конце седьмой лекции «Теория положи-
тельной бесконечности» он высказывает мнение, что нет таких
«сущностей», как логические объекты, и в сноске признает, что,
80/84
417
Глава 11. внешний мир и ЦенТральный оГонь
выдвигая эту точку зрения, он «использовал неопубликованную
работу моего друга Людвига Витгенштейна». Впрочем, в этом
Витгенштейн убедил Рассела задолго до того, как продиктовал
свою работу в октябре 1913 года.
Результатом нескольких сеансов диктовки с Расселом в Кем-
бридже, со стенографисткой в Бирмингеме и с секретарем Жур -
дена стало семь страниц машинописного текста и двадцать три
страницы рукописи, которые Рассел собрал в работу, извест-
ную ныне как «Заметки по логике», самое раннее произведение
Витгенштейна. Его центральная тема касается природы пропо-
зиции. Опровергнув расселовскую теорию суждения, что так
разрушительно подействовало на Рассела в мае, Витгенштейн
утверждает, что вопросы о природе суждения и веры «не мо -
гут быть решены без правильного понимания формы пропози-
ции». В основе его теории пропозиций лежит утверждение, что
«пропозиции [которые представляют собой символы, отсылаю-
щие к фактам], сами являются фактами... Таким образом, фак-
ты символизируются фактами, или, если быть точными, то, что
определенный предмет имеет место в символе, говорит о том,
что определенная вещь имеет место в мире» 64.
Соответственно, форма комплекса — тот таинственный
псевдообъект, который озадачил Рассела в его работе 1912 года
«Что есть логика?», — не может быть отнесена к форме пропо-
зиции, скорее она отражена — или, как позже сказал бы Вит-
генштейн, изображена в ней. Отношения между объектами — это
не «вещи», которые можно назвать или о которых можно гово-
рить. Они скорее передаются отношениями между символами,
обозначающими объекты. Итак, Витгенштейн говорит: «Чер -
нильное пятно на этом столе может выражать то, что я сижу
на этом стуле» 65. Чернильное пятно на столе — это пропозиция,
которая говорит о том, что Витгенштейн сидит на стуле. Реша-
ющим моментом является то, что необходимы всего два объек-
та (два символа) — чернильница и стол — чтобы сказать что-то
об отношении между Витгенштейном и стулом. Нам не нужен
другой объект, чтобы он соответствовал отношению «сидеть
на»; скорее мы можем поставить чернильницу и стол в каком-то
отношении между собой, которое выражает тот факт, что Вит-
генштейн сидит на стуле. Таким образом, один факт — черниль-
ница на столе — символизирует другой: Витгенштейн на стуле.
Итак, в сущности — и в очень сокращенной форме — «Заметки
по логике» содержат то, что в своем позднейшем проявлении
в Tractatus Logico-Phtlosophicus называется витгенштейновской
«образной теорией значения».
81/84
418
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
От этой теории не осталось и следа в «Нашем познании
внешнего мира», и действительно, нет никаких признаков того,
что Рассел понимал этот аспект витгенштейновской теории
пропозиции, пока не изучил рукопись, ставшую Tractatus Logico-
Philosophicus в 1919 году. Разница, необходимая для того, чтобы
придать смысл теории, разница между высказыванием и изо-
бражением никогда не удовлетворяла Рассела. Идея о том, что
можно показать то, о чем нельзя сказать, всегда была для него
непривлекательно мистической. Однако на этом этапе, осенью
1913 года, кажется, он еще не понимает, что витгенштейновский
анализ природы логики требует такого понятия.
Витгенштейн отправился в Норвегию 11 октября. Они не ви-
делись с Расселом до окончания Первой мировой войны. В Нор-
вегии Витгенштейн построил себе хижину на берегу фьорда Со-
гне возле деревни Шольден, где, несмотря на предчувствия
Рассела, что он покончит с собой, и его собственную уверенность
в том, что он скоро умрет, он наслаждался самым плодотвор -
ным периодом работы в своей жизни. Письма Расселу в октябре
и ноябре показывают, что его переполняют новые идеи и уве-
ренность в том, что он работает над полным и окончательным
решением проблем, завещанных ему Расселом. «Это идеальное
место для работы»66, — писал он из Шольдена. — «Все новые ло-
гические вещи, кажется, прорастают во мне, но я еще не могу
об этом писать» 67, — тем не менее он попытался в общих чер-
тах обрисовать направление, в котором развивалась его рабо-
та. Не вполне усвоив «Заметки по логике», Рассел с трудом сле-
дил за последними мыслями Витгенштейна, и в своих вопросах
и ответах часто, к досаде Витгенштейна, на несколько шагов от-
ставал. «Насчет общих неопределяемых?» 68 Витгенштейн про-
стонал: «Боже мой! Это слишком скучно!!! Как-нибудь в другой
раз!» А через несколько недель:
Пожалуйста, обдумай это сам: я нахожу НЕВЫНОСИМЫМ по-
вторять написанное объяснение, которое и в первый раз я дал с ве-
личайшей неохотой69.
Рассел хотел прояснить мысли Витгенштейна, поскольку, пере-
ведя и упорядочив «Заметки по логике», он хотел использовать
их в курсе логики, который согласился читать в Гарварде вес -
ной 1914 года.
Его собственные интересы уже давно были далеки от инте-
ресов Витгенштейна. В осеннем триместре 1913 года, в продол-
жение своей мечты о создании школы научно мыслящих фило-
софов, он организовал дискуссионную группу, куда пригласил
82/84
419
Глава 11. внешний мир и ЦенТральный оГонь
лучших студентов встречаться каждую неделю и обсуждать ос -
новы физики. Он привлек в группу ряд самых многообещаю-
щих студентов физико -математического факультета, а также
лучших и умнейших философов, на что он возлагал большие на-
дежды. Он также надеялся на американского студента по име-
ни Норберт Винер, который приехал из Гарварда, имея репу-
тацию вундеркинда — он получил степень доктора философии
в удивительно юном возрасте — в восемнадцать лет. Хотя Рассе-
лу Винер поначалу не нравился («Юнец был польщен, — писал
он Люси Доннелли, — и считает, что он Господь всемогущий»70),
он оценил его интеллект и был рад тому, что в отсутствие Вит-
генштейна у него появился хотя бы один не по годам одарен-
ный ученик. После Винер учился в Германии и впоследствии
прославился как основатель кибернетики.
Однако во всем этом — в пересмотре «Нашего познания
внешнего мира», в подготовке к курсам в Гарварде, в общении
с кембриджскими студентами — Рассел не проявлял особой стра-
сти, что соответствовало его намерению не переусердствовать
после летних переживаний. «Во мне есть цивилизованная сто-
рона, — как он выразился Оттолайн, — и она сейчас перевешива-
ет» 71. Рогожин был изгнан; фантазии об убийстве и неконтро -
лируемые сексуальные порывы взяты под контроль. «Я сделаю
все, что в моих силах, чтобы сделать тебя счастливой, — писал
он Оттолайн 14 октября, — и стереть память обо всех страдани-
ях, которые я тебе причинил».
Главным образом это означало контроль над его сексуаль-
ным влечением к ней. «Неудовлетворенные инстинктивные
желания делают меня жестоким и убивают сочувствие и неж-
ность, — писал он ей, — поэтому мне приходится сдерживать
их» 72. Однако, оставив надежду стать святым, Рассел не соби-
рался держать под контролем все свои сексуальные чувства —
лишь те, что касались Оттолайн. Связь между ними, писал он
в сентябре, «не угаснет, если у меня будут другие связи — воз-
можно, она даже укрепится, потому что больше не будет боли
от инстинктивной неудовлетворенности» 73. Он думал о Лизе
фон Хаттингберг, с которой всю осень вел переписку и с кото-
рой, очевидно, надеялся дать выход своим «инстинктам».
Тем временем он сосредоточился на том, чтобы (как он на-
писал Оттолайн) держать «диких зверей в клетке». Возможно,
ей следовало бы больше беспокоиться о том, чтобы его попытки
увенчались успехом. «Мои чувства сейчас, — писал Рассел в ок-
тябре, — тебе понять легко, — нежность и терпение, а не живот-
ные чувства»:
83/84
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Это означает, что бремя и трагедия жизни проникли в каждый
уголок моего чувства к тебе, так что я больше не получаю от тебя
ни радости, ни того облегчения, которое на время ослабляет бре-
мя. Я не могу жить всегда серьезно, испытывая самые глубокие
чувства, потому что мои самые серьезные чувства слишком песси-
мистичны — они сводят меня с ума, если я постоянно их ощущаю;
а если и не сводят, то изматывают меня и делают бесполезным 74.
Его двойственное отношение к относительной ценности «чувств
дикого зверя» и нежности и терпения было изложено через не-
сколько дней, когда он комментировал Франсуа Вийона, фран-
цузского поэта XV века, известного тем, что он вел разнуздан-
ную и преступную жизнь (среди преступлений, за которые он
был осужден, были кража со взломом, уличные драки и убий-
ство священника). Оттолайн, очевидно, с большим удоволь-
ствием читала стихи Вийона. «Да, Вийон велик», — заметил Рас -
сел:
Не думаю, что скучные благовоспитанные люди знают что -либо
о безумном огне под гладкой поверхностью жизни. Но стоит ли
об этом знать, мне неведомо 75.
Это был знакомый парадокс: глубокая страсть, «безумный
огонь» необходим для того, чтобы быть великим писателем,
и в каком-то смысле нужен, чтобы достичь чего-то стоящего.
И все же он ужасен и разрушителен, а «дикие звери», которых
он освобождает, представляют угрозу как для отношений Рассе-
ла с Оттолайн, так и его для рассудка. Поэтому пока, несмотря
на восхищение такими людьми, как Вийон, и убеждение в том,
что они превосходят «скучных благовоспитанных людей», он
сделает все возможное, чтобы остаться на «гладкой поверхно-
сти» жизни.
P owe red by T CP DF (www.tcp df.o rg)
84/84
421
Глава 12
Мистер Аполлинакс
Н
Е СМО ТРЯ на все свои заверения и стремление по воз-
можности стать «смирным благонравным джентльме-
ном», Рассел, конечно, не смог до конца преодолеть
свои «дикие животные чувства» к Оттолайн, и ког-
да она вернулась в Лондон из Бернли во вторую неделю октя-
бря 1913 года, почти при каждой их встрече не мог удержаться,
чтобы не требовать от нее секса. Время от времени Оттолайн
уступала этим требованиям, но всякий раз, когда это случа-
лось, она с унизительной ясностью давала понять, что ее одо-
левают дурные предчувствия. «Да, дорогой, мне действительно
понравилось проводить время вместе, — писала она 22 октя-
бря, — но почему-то интуиция говорит мне, что лучше этого
не допускать в будущем... мы стали намного ближе друг к дру-
гу, когда перестали этим заниматься». Только пусть он не ду-
мает, что она сожалеет о том, что уступила, ведь их отношения
так ценны для нее, что «стоит пойти на любые жертвы, чтобы
сохранить их».
Рассел не стал, как раньше, протестовать против этих уни-
жений, он просто удвоил свои усилия держаться как можно
прохладнее по отношению к Оттолайн. «Долгое время я часто
бывал счастлив с тобой и страдал, когда ты уходила, — писал
он ей 7 ноября, — теперь все не так. Теперь я не завишу от тебя —
у меня может быть жизнь и отдельно от тебя».
У Оттолайн, конечно, — и это, с точки зрения Рассела, во мно -
гом и составляло проблему, — всегда была жизнь отдельно от их
отношений, она заботилась о Джулиане и Филипе и поддержи-
вала множество разнообразных дружеских связей и социальных
контактов. В октябре она отправила Джулиану в Швейцарию,
в Лезен, на «лечение солнцем», рекомендованное доктором
Комбом, и договорилась навестить ее там в ноябре и отметить
с ней Рождество. За это время они с Филипом съездили в отпуск
в Италию. 21 ноября она уехала в Рим. План ее путешествия был
1/84
422
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
насыщен делами и сложен: проведя несколько дней в Риме, она
отправилась сначала в Лезен, чтобы повидать Джулиану, затем
в Лозанну, чтобы проконсультироваться с докторами Комбом
и Виттозом, и, наконец, в путешествие по Ломбардии, прежде
чем вернуться в Рим 14 декабря, где через пару дней к ней на не-
сколько дней присоединился Рассел, прежде чем она вернулась
в Лезен на Рождество. Уже давно они с Расселом лучше ладили,
когда были в разлуке, и ее отъезд оба восприняли почти с облег-
чением. «Я очень счастлив и уверен в нашем будущем, — написал
Рассел за день до ее отъезда. — Со временем мы оба избавимся
от страха перед нашими инстинктами, если все пойдет хорошо,
и тогда все будет совсем иначе»1.
Рассел чувствовал себя все более независимым от Оттолайн
еще и потому, что он всю осень собирался проводить больше
времени с Лизой фон Хаттингберг. Оглядываясь назад, можно
сказать, что в эти планы входила и декабрьская встреча в Риме,
где, как выяснилось, она решила встретить со своими сыновья-
ми Рождество. Она должна была приехать в Рим 21 декабря,
в тот самый день, когда Оттолайн и Филип собирались отпра-
виться в Лезен. Рассел утверждал, что у Оттолайн нет причин
опасаться этой встречи, поскольку в отношении Лизы фон Хат-
тингберг он «понял, что потерял к ней всякий интерес... Воз-
можно, я увижусь с ней на Рождество, но у меня нет желания» 2.
Впрочем, через несколько дней отъезда Оттолайн в Рим он
сделал зловещее замечание, что бывают времена — например,
в июне прошлого года, — когда ее отчужденность «охлаждает»
его, и в такие моменты он «ищет тепло в другом месте» 3. По-
скольку ему «неприятно» говорить с ней об этом, теперь он,
если только не вступит в серьезные отношения с кем-нибудь, бу-
дет хранить молчание о своих незначительных интрижках. Ве-
сти себя по-другому было бы «унизительно, причиняло бы со-
вершенно бесполезную боль и создавало бы напряжение».
10 декабря, как только закончился триместр и за несколь-
ко дней до отъезда в Рим, Рассел нанес Джозефу Конраду еще
один визит. По этому случаю они обменялись книгами. Два дня
спустя Конрад написал, что прочел первую главу «Проблем фи-
лософии», но отложил книгу, чтобы закончить рассказ (скорее
всего, «Плантатор из Малаты», который, как пишет Конрад
в другом месте, был закончен 14 декабря). «Было очень прият-
но побеседовать с вами, — писал Конрад. — Разговор меня так
взбодрил, что я достаточно плодотворно поработал (более или
менее, имея свою корысть) — (но) после того, как вы ушли» 4.
Он снова пообещал вернуть визит: «О, нет! Вы не избежите мо-
его визита».
2/84
423
Глава 12. мисТер аПоллинакс
Несколько дней, проведенные Расселом и Оттолайн вме-
сте в Риме, как и следовало ожидать, испортило напряжение,
вызванное странными обстоятельствами их встречи. Он прие-
хал 16 декабря, всего за пять дней до отъезда Оттолайн в Лезен
и прибытия Лизы фон Хаттингберг, и сложившаяся ситуация
вызывала ревность и сомнения и с обеих сторон. Им обоим ка-
залось, что когда бы они ни встречались, они будто берут вре-
мя взаймы, и Оттолайн приходилось извиняться перед Фили-
пом за то, что она отсутствовала несколько часов, а однажды
даже целый день, чтобы побыть с Расселом. И конечно, после
каждого украденного мгновения, проведенного вместе, — Рассел
не мог отделаться от этой мысли — Оттолайн возвращалась, что-
бы провести ночь с мужем.
В конце концов случилось неизбежное, Рассела одолела не-
уверенность, и он закатил безобразную сцену гнева и ревно -
сти, которую месяцами сдерживал. Договорившись встретиться
с Оттолайн в Сикстинской капелле, он обнаружил рядом с ней
Филипа. Одного только его вида хватило, чтобы маска «покор -
ности» Рассела, которую он старательно удерживал с лета, сле-
тела, и в тот вечер, вернувшись в гостиницу, Рассел погрузил-
ся — как он писал Оттолайн в одном из писем — в «безумное»
состояние: «тоскливо размышлял в полном одиночестве, ничем
не занимаясь... Я потерял равновесие» 5. Все усугубляло нерв-
ное ожидание неминуемого приезда Лизы фон Хаттингберг, со -
бытия, которое тоже все больше беспокоило Оттолайн. «Наде-
юсь, ты не сочтешь ее слишком милой» 6, — написала она в тот
день, когда они с Филипом уехали из Рима. Боясь на этот раз
потерять Рассела навсегда, она умоляла его: «не торопи собы-
тия, не спеши, не бросайся с головой в омут», — и пыталась заве-
рить его в своей преданности:
Дорогой, дорогой, любовь моя — я бы хотела устраивать тебя боль-
ше. Мне так жаль, что я не могу. Я жажду этого — всей душой...
Дорогой, дорогой, я правда люблю тебя.
Чувствуется, что охваченному ревностью Расселу хотелось от-
ветить, что уже слишком поздно, что он подарил свои чувства
Лизе фон Хаттингберг*. Но он ограничился колким упреком:
* Он воспользовался этим шансом, когда рассказал о своих романах и браках
в «Личных мемуарах», которые продиктовал в 1950-х годах. «Вскоре после
того, как я прекратил с ней отношения, — пишет он об Оттолайн, — она обна-
ружила, что ее горничная и секретарша Филипа одновременно забеременели
от него. Она разочаровалась в Филипе и сказала мне, что ее жизнь — ошиб-
ка. Но что касается меня, то было уже слишком поздно». В этом шокирующе
3/84
424
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
«твои письма выражают гораздо больше любви, чем ты сама,
когда мы вместе», и заверил, что ей «не нужно бояться, что
я нырну в омут с головой с моей немецкой леди. Она не волну-
ет меня и я не теряю от нее голову» 7.
Тем не менее первое, что сделал Рассел после приезда Лизы
фон Хаттингберг, — это выяснил историю ее брака и как можно
точнее установил степень ее привязанности к мужу, как с точки
зрения чувств, так и по закону:
Этой весной ее муж влюбился в другую леди, на которой он те-
перь женат. Моя леди все еще любит его и очень страдает, хотя
и не злится — она говорит, что нынешняя жена дает ему больше,
чем когда-либо давала она... Очевидно, муж все еще владеет ее
сердцем8.
«Она мне очень нравится, — добавил он, — так же, как и в Сан-
Виджилио. У нее есть чувство юмора, которое редко встречает-
ся у немцев, и она обладает жизнерадостным мужеством и со-
вершенной честностью».
В первый же день они вместе с фрау фон Хаттингберг (как
он почти всегда называл ее в письмах к Оттолайн — и никогда
«Лизой») гуляли по холмам, окружавшим Рим, обедали в Неми,
бродили вокруг озера и рассказывали друг другу истории своей
жизни. На следующий день они прогулялись по саду Боргезе,
а затем вернулись к ней, где, по словам Рассела, «очень скудно
и неуютно» 9 пообедали, и он удивился, узнав, что «у нее нет слу-
ги, только няня». Когда он рассказывал об этом Оттолайн, мало
что указывает на то, что он влюбился в Лизу фон Хаттингберг,
но его письмо заканчивается на явно пугающей ноте:
Хотел бы я быть больше доволен тем, что ты мне даешь. Но наша
ситуация противна природе, а инстинкт мстит всеми способами,
когда кто -то пытается пренебречь им... мне все труднее и труд-
нее забыть, чтобы быть действительно счастливым, когда я с то-
бой. А подавленный инстинкт делает меня эгоцентричным и без-
рассудным. Мне жаль, что это так — будь натура более щедра, все
было бы иначе, но я думаю, что это проявилось бы в любом, кто
способен на страстную любовь.
И все же следующие несколько дней вместо того, чтобы ухажи-
вать за Лизой фон Хаттингберг, Рассел проводил время в оди-
ночестве, совершая долгие прогулки по холмам. На Рождество
он один отправился в Тиволи, где под проливным дождем лю-
бессердечном замечании чувствуется весь гнев нескольких лет обиды, отвер-
женности и разочарования из-за того, что Оттолайн предпочла ему Филипа.
4/84
425
Глава 12. мисТер аПоллинакс
бовался Виллой д’Эсте и храмом Весты. На следующий день он
прошел пешком двадцать миль до виллы Адриана. «Не знаю,
увижу ли я снова фрау фон Хаттингберг» 10, — писал он в тот
вечер. Возможно, его «немецкая леди» дала понять, что хо-
чет провести Рождество со своими детьми. Или, быть может,
Рассел решил, что, в конце концов, она не заменит Оттолайн,
от которой он теперь получал самые нежные письма, какие она
когда-либо писала.
Во всяком случае, теперь его мысли были переполнены пред-
вкушением встречи, которую он назначил Оттолайн на Новый
год в маленьком швейцарском городке Эгле, недалеко от того
места, где она остановилась со своей семьей (но и не слишком
близко). «Мне бы хотелось встретиться с тобой в Эгле, а не в Ле-
зене, — писал Рассел, — я очень не хочу видеть Ф., меня бы бес -
покоила даже мысль о том, что он рядом»11. Он написал ей, что
чувствует себя так, будто его принесли в жертву Филипу. Кроме
того, ему было ужасно одиноко. Лучший способ почувствовать
себя полностью лишенным человеческого общения — это прове-
сти Рождество в одиночестве, и в то время как Лиза фон Хаттинг-
берг праздновала этот день с двумя сыновьями, а Оттолайн —
с семьей, картина «мирной семейной жизни с домом и детьми»,
должно быть, мучила Рассела больше, чем когда-либо. Через два
дня после Рождества, за обедом в гостинице он случайно встре-
тил одного из своих студентов, Г. Т. Дж. Нортона, «и почти об-
нял его, так я был рад, что мне есть с кем поговорить» 12.
К тому времени он, кажется, уже начинал жалеть, что воз-
лагал какие-то надежды на интрижку с Лизой фон Хаттингберг.
29 декабря, в свой последний день в Риме, он с ней пообедал,
и пока ее дети спали после обеда, она читала ему стихи Эдуарда
Мёрике, поэта, которого Витгенштейн давно советовал Рассе-
лу. Рассел наслаждался моментом, но в тот же день, прежде чем
снова встретиться с ней и пригласить на ужин, он нашел время
написать Оттолайн, что он точно не влюблен в немку и никогда
не влюбится, «а она — в меня... она не трогает моего воображе-
ния... Мне жаль, что я причинил тебе столько ненужной боли, —
мне следовало подождать, пока все не прояснится. Я очень при-
вязан к ней и постараюсь не терять ее из виду, но дальше этого дело
не пойдет» 13. В тот вечер после ужина он снова написал Отто-
лайн, что у них с Лизой фон Хаттингберг произошло «что-то
вроде éclaircissement*»:
Я признался ей, что никогда не буду заботиться ни о ком так, как
о тебе, а она ответила, что никогда не сможет дать больше, чем
* Разъяснение (фр.). — Прим. пер.
5/84
426
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
дружбу, в обмен на все, что я могу предложить. Так что мы все
прояснили и провели время очень счастливо, болтая о том о сем 14.
Другими словами, вероятно, все пошло не так, как ожидал и на-
деялся Рассел.
Через несколько дней он приехал в Эгль в состоянии, кото-
рое потом называл «оцепенением». Вскоре они с Оттолайн по-
ругались, и он вылил на нее все обвинения, какие только мог
придумать. Позже он заявил ей, что «чувствовал всю твою боль
и всю твою любовь» 15 во время спора и знал, что «ты страда-
ешь гораздо больше, чем я». Но «кажется, будто это персонажи
пьесы... так бесстрастно и как будто не я». Для Оттолайн все
это было слишком реально, и она решила, что больше не вы-
держит. На этот раз им пришлось расстаться. «Я не могу выра-
зить все, что чувствую, — писала она в тот вечер, — всю невыно-
симую боль разлуки» 16. В своем «оцепенелом» состоянии Рассел
утверждал, что ничего не чувствует, и тоже согласился расстать-
ся, и на следующий день вернулся домой еще более одинокий,
чем когда-либо.
В Лондоне его ждало письмо от Конрада, написанное 22 де-
кабря, — оно станет одним из достояний, которыми он гордился
всю оставшуюся жизнь, и кажется, оно приобрело еще большее
значение из-за тех обстоятельств, при которых он его получил.
В автобиографии, воспроизводя все письмо целиком, Рассел
еще и цитирует те фразы из него, которые доставили ему наи-
большее удовольствие. «Мне следовало бы подумать, — пишет
Рассел, — что скромность запрещает цитировать, но ведь оно так
точно выражает то, что я чувствовал по отношению к нему»:
Он выражал, а я в равной степени чувствовал «глубокое восхище-
ние и привязанность, которые, если вы больше никогда не увиди-
те меня и забудете о моем существовании, будут неизменно ваши-
ми usque ad finem*»17.
В оригинальном контексте Конрад употребил эти слова, оцени-
вая «Философские очерки» Рассела, в частности «Поклонение
свободного человека». Конрад писал, что, читая «Проблемы
философии» он чувствовал, как «шаг за шагом с наслаждени-
ем идет по самой твердой почве» 18 — возможно, это чрезмерно
вежливый способ сказать, что книга показалась ему довольно
тяжелой и трудной, — но «Философские очерки», напротив, по-
* До самого конца (лат.) . — Прим. пер.
6/84
427
Глава 12. мисТер аПоллинакс
дарили ему «ощущение широкого видения в самой ясной, чи-
стой атмосфере»:
Ваши важные слова, так выразительно подобранные, кажет-
ся, пробудили во мне новую способность. Чудесное пережива-
ние, за которое нельзя выразить благодарность — можно лишь
тихо принять его как дар Богов. Вы привели в порядок зачаточ-
ные мысли о жизни и дали направление тем темным mouvements
d’ame *, которые, если ими не управлять, приносят только непри-
ятности изматывающим дням на этой земле. На чудесные страни-
цы о «Поклонении свободного человека» можно ответить лишь
глубоким восхищением и привязанностью, которые, если вы ни-
когда больше не увидите меня и забудете о моем существовании,
будут неизменно вашими usque ad finem.
Рассел, конечно, понимал, что выражение usque ad finem («до са-
мого конца») очень важно для Конрада. Он употребил его
в своем романе «Лорд Джим» в эпизоде, где Штейн — который
в контексте представляет научную точку зрения — обсуждает ро-
мантические наклонности Джима с более флегматичным Мар -
лоу. Человек, говорит Штейн, рождаясь, отдается мечте, слов-
но падает в море, и лучше всего не пытаться выкарабкаться
из воды, а покориться воде и позволить морю держать вас, так
и в жизни лучше всего — «следовать за своей мечтой... usque ad
finem» 19. Отсылка была выбрана удачно: в «Поклонении свобод-
ного человека» Рассел утверждал, что правда о жизни и о нас
самих слишком ужасна, чтобы ее вынести, и что самый мудрый
путь — следовать нашим видениям, нашим мечтам «до самого
конца», даже признавая, что они иллюзорны. Еще одна реле-
вантная отсылка, о которой Конрад, конечно, знал, — возможно,
и Рассел тоже, — содержится в Вульгате, латинской Библии, где
в Книге Иова Бог произносит страшные слова: probetur Iob usque
ad finem («Я желал бы, чтобы Иов был вполне испытан»).
Во всех этих отсылках общей является тема верности свое-
му видению и мужества встретить лицом к лицу все, что вста-
нет на пути, и эту тему в сложившихся обстоятельствах Рассел
воспринимал как суровый и справедливый упрек. «Я знаю, что
потерял храбрость» 20, — писал он, получив письмо Конрада. Он
считал, что недостоин его похвалы. Прочитав письмо, он на-
писал Оттолайн: «Мне стало стыдно. Я понимал: нет, чело -
век, который написал это [«Поклонение свободного человека»],
вовсе не тот, кого Конрад видит сейчас, — его любовь теперь
* Движения души (фр.). — Прим. пер.
7/84
428
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
не заслужена — человек, который сражается с враждебным ми-
ром и не потерял свое ви`дение, стал человеком, который впол-
зет в первую же попавшуюся лачугу, чтобы избежать ужаса и ве-
ликолепия ночи. Это чувство внезапно так поразило меня, что
на мгновение показалось, будто я никогда больше с ним не уви-
жусь» 21. Расставшись с Оттолайн, он повернулся спиной к само-
му мощному ви`дению, которое у него когда-либо было, так что
как он мог снова встретиться с Конрадом?
В тот день, когда Рассел получил письмо от Конрада, он
отправил его Оттолайн в Швейцарию. «Пожалуйста, прочти
перед этим письмо от Конрада, — писал он ей, — иначе ничего
не поймешь. Жаль, что я не получил этого письма до вчерашне-
го дня [когда они с Оттолайн поссорились в Эгле]»:
Его письмо озарило меня — такого озарения мне не хватало все
эти дни. Я и раньше знал это, но забыл. Дорогая, мы не долж-
ны расставаться... Было бы духовным самоубийством отказать-
ся от тебя ради покоя. Не важно отказываться от чего-то фи-
зического, и не важно иметь другие отношения, если они будут
совместимы с нашим духовным союзом — но его нельзя нарушать.
Какой бы ни была боль, любовь — это святое. И все остальное
должно быть таким же серьезным и глубоким. Я думал об этом
раньше — я хотел сказать это вчера, — но был полуживой — духов-
но я был мертв... Тебе трудно выносить мою боль и не побуждать
меня искать облегчения. Но боль — это не вся ты — она отчасти
в самой сути жизни всерьез... Ты подумаешь, что это письмо я на-
писал, поддавшись внезапному порыву. Конечно, я буду думать,
как раньше, но этот порыв возник из-за прозрения. Все это время
я был в замешательстве, не зная правды. Теперь я знаю ее. Но если
ты ради себя решишь уйти, я не удивлюсь.
Это письмо совершенно искреннее 22.
На следующий день, вернувшись в Кембридж, он написал, что
«письмо Конрада продолжает действовать» 23. Он снова был ду-
ховно жив, а «когда я жив духовно, то я не одинок, я чувствую,
что ты со мной, и как будто дистанция уменьшается — только
уставший, поддавшись приступу уныния и циничности, я чув-
ствую, как я далек от тебя». Вдохновленный похвалой Конрада,
он вернулся к стоицизму поклонения свободного человека, со -
знавая тщетность поисков счастья. Оттолайн, как он вынужден
был признать, не могла подарить ему «обычного повседневно-
го счастья» 24, и «я не могу найти его где-то еще, не совершив ду-
ховного самоубийства», поэтому надо перестать желать счастья,
и письмо Конрада придало ему смелости в этом.
Это моральное возрождение, по крайней мере по мнению
Рассела, вызвало внезапный и поразительный всплеск интел-
8/84
429
Глава 12. мисТер аПоллинакс
лектуальной энергии. В первые же дни после возвращения
в Кембридж, в январе 1914 года, он написал с нуля длинную
(12 000 слов) сложную работу под названием «Отношение чув-
ственных данных к физике» 25, в которой, с опорой на уже на-
писанную им работу о строении материи, было представлено
много новых и оригинальных идей о фундаментальной приро-
де физического мира и о наших знаниях о нем. Самой ради-
кальной из этих новых идей — и той, которую он, уже стариком
оглядываясь на свою работу в «Моем философском развитии»
(1959), считал самой важной, — была мысль о том, что простран-
ство имеет не три измерения, а шесть. Каждую точку в обычном
трехмерном пространстве он теперь рассматривал как возмож-
ную «перспективу» во внешнем мире (даже когда, как в боль-
шинстве случаев, нет разума — или зеркала, или камеры, или
чего-то еще — того, что наблюдает за миром с этой перспек-
тивы). Эта «возможная перспектива» сама есть пространство,
«частное пространство», имеющее три измерения. Таким обра-
зом, чтобы правильно расположить чувственные данные (или,
точнее, «сенсибилию», возможные чувственные данные), из ко-
торых строится материя в мире, требуется шесть координат.
Многомерные пространства теперь стали банальностью
в недосягаемом мире теоретической физики, но особое разно-
образие Рассела — шестимерное пространство, состоящее из трех
«частных» и трех «общественных» измерений — оказало очень
слабое влияние как в философии, так и в физике. Сам Рассел,
однако, не сомневался в его важности и до конца жизни про -
должал считать свое «открытие» (так он писал Оттолайн) ше-
стимерной природы пространства крупным прорывом. «„От-
ношение чувственных данных к физике“, — заявил он вскоре
после того, как написал его, — очень хорошее! Не думаю, что
я когда-либо производил на свет что-то лучше» 26.
В более поздние годы то чувство, что он совершил прорыв
в первые дни нового года, стало основой эпатажной мифологи-
зированной автобиографии, которую Рассел впервые включил
в радиопередачу BBC в 1951 году, а затем повторил в «Автоби-
ографии». В этом рассказе три дня, потраченные на написание
статьи «Отношение чувственных данных к физике», сначала
смешиваются с тремя месяцами, потраченными на работу над
«Нашим познанием внешнего мира», а затем сжимаются в один
день, создавая совершенно фантастическую версию событий.
Рассел утверждал, что, согласившись читать лоуэлловские лек-
ции в Гарварде, он выбрал в качестве темы «Наше познание
внешнего мира», а затем — как ни старался — не мог придумать,
что сказать на эту тему:
9/84
430
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
В конце концов, отчаявшись, я отправился на Рождество в Рим,
надеясь, что праздник оживит мои слабеющие силы. Я вернул-
ся в Кембридж в последний день 1913 года и, хотя все еще не раз-
решил свои затруднения, договорился, поскольку оставалось со-
всем мало времени, продиктовать стенографистке все, что мог.
На следующее утро, когда она вошла, я вдруг понял, что имен-
но я должен сказать, и принялся диктовать всю книгу без малей-
ших колебаний 27.
«Я не хочу создать ложного впечатления, — продолжает он
(по-видимому, не иронизируя). — Книга очень несовершенна...
Но это лучшее, что я мог сделать в то время, и если бы я так
не торопился... почти наверняка вышло бы что-нибудь поху-
же» 28. В «Автобиографии» излагается более или менее та же вер-
сия истории, за исключением того, что теперь все происходит
в начале 1914 года, и уточняется, что «то, что я ей продиктовал,
впоследствии вышло в свет в виде книги под названием „Наше
познание внешнего мира как поле действия научного метода
в философии“» *.
Если предположить, что Рассел действительно так помнил
и что он не намеренно обманывал слушателей и читателей, его
мифологизированный рассказ откровенно указывает, что он
хотел, чтобы так было: во -первых, «Наше познание внешне-
го мира» в целом не «скучный материал», переработка старых
идей, над которыми он работал три месяца (один месяц — над
первым черновиком и два — над исправлением) и которые на-
скучили ему уже в момент записи, а на самом деле — результат
одного необычайно плодотворного дня и внезапно охвативше-
го его вдохновения, мгновенной вспышки озарения; во-вторых,
проведя Рождество в Риме, он сразу же вернулся в Кембридж,
и, следовательно, они с Оттолайн 2 января в Эгле не ссорились.
* Autobiography, p. 210. Какова крупица правды в этом мифе, выяснил Кеннет
Блэкуэлл в статье «Наше познание „Нашего познания“» (Russell, 12, 1973–
1974, pp. 11 –13). Он утверждает, что третья глава «Нашего познания внешне-
го мира» была пересмотрена в свете идей, выдвинутых Расселом в «Отно-
шении чувственных данных к физике». Переписка Рассела свидетельствует
о том, что эта редакция — в ходе которой в оригинал вошло еще пять стра-
ниц — была произведена 27 января 1914 года. Блэкуэлл, по -видимому, счита-
ет, что эта накладка каким-то образом объясняет, что Рассел мог запутаться
между статьей, написанной в новом 1914 году, и курсом из восьми лекций,
которые он написал осенью 1913 года, и что он мог вообразить, что надикто -
вал «Наше познание внешнего мира» (все 242 страницы) в один присест.
Мне все еще странно, что эта путаница вообще могла возникнуть, и еще
страннее, что она продолжилась, когда, казалось бы, даже просто взглянув
на книгу, Рассел мог понять, что его история ее создания по меньшей мере
неправдоподобна.
10/84
431
Глава 12. мисТер аПоллинакс
На самом деле в то же время, когда Рассел писал «Отноше-
ние чувственных данных к физике», он писал Оттолайн каж-
дый день: просил прощения за свое поведение в Эгле и умолял
ее не порывать с ним. «Мне так стыдно, когда я думаю, как эго-
истично и гнусно я себя вел, — писал он 5 января. — Если твое
решение бесповоротно и если ты будешь чувствовать боль, уви-
дев меня снова, то ты не обязана меня видеть. Но я должен ска-
зать, что нам надо хотя бы попытаться еще раз, пока я не уеду
в Америку». На следующий день он писал: «Ненавижу страда-
ния, которые я тебе причинил. Дорогая, я люблю тебя, и жизнь
без тебя будет очень пустой. Я люблю тебя, дорогая, люблю. О,
прости меня, дорогая, если можешь, и вернись. Я всем своим су-
ществом тоскую по тебе» 29.
От такого напора Оттолайн смягчилась, сначала она при-
зналась, что еще не все решила, а потом, услышав еще одну
мольбу («Я не могу больше не видеть тебя и не пытаться испра-
вить все то ужасное, что я сказал... Пожалуйста, давай прове-
дем вместе выходной, как только ты вернешься. Ты поймешь,
что все еще можешь дать мне божественный дар» 30), она согла-
силась не расставаться, пока Рассел не уедет в Америку. Расселу
даже показалось, что Оттолайн с сочувствием отнеслась к его
«трудностям»: «Раньше мне казалось, что ты думаешь, буд-
то я могу их преодолеть, но они слишком глубоко заложены
в моей натуре и слишком тесно связаны с другими вещами —
я ненавижу боль, которую они причиняют, но они кажутся не-
искоренимыми» 31.
Теперь он приступил к работе над еще одной статьей, с ко-
торой он собирался выступить в Америке, на этот раз перед бо-
лее широкой аудиторией. Названная «Мистицизм и логика» 32,
она с тех пор стала одной из самых известных работ Рассела,
хотя его собственный вердикт на момент написания книги был
таков: «она не очень хороша — в основном состоит из обрыв-
ков других лекций, — но ей надо заняться» 33. Правда, большая
часть первых двух лекций о «Нашем познании внешнего мира»
в новой статье повторяется дословно, в новом окружении они
приобретают несколько иной смысл, поскольку общий тон ста-
тьи не такой отрезвляющий и не такой разоблачительный, как
в предыдущих лекциях... «Величайшие люди, те, кого мы назы-
ваем философами, — заявляет Рассел в начале, — ощущали нуж-
ду одновременно и в науке и в мистицизме: в попытке гармони-
ческого соединения того и другого состояла цель их жизни» 34.
В фигуре Гераклита, например, «мы встречаемся с истинным
единением мистика и ученого, что является высочайшим из до-
стижений, возможных в сфере мышления» 35.
11/84
432
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Таким образом, в какой-то степени статья представля-
ет собой возврат к идеалу 1912 года о создании «единого цело-
го» науки и мистицизма, хотя по-прежнему упирает на пре-
восходство разума над интуицией, и заканчивается знакомым
призывом к «истинно научной философии», которая «меньше
предлагает внешнего обманчивого блеска, не льстит ложным
надеждам», способна принимать мир, «не тираня его нашими
по-человечески изменчивыми требованиями» 36.
Едва закончив «Мистицизм и логику», Рассел приступил
к работе над предисловием, которое его попросили написать
для английского издания вышедшего посмертно сборника очер -
ков Анри Пуанкаре «Наука и метод». Это было, писал он Отто-
лайн, «дело деликатное, так как в книге содержится яростная
атака на меня, которую я считал невежественной и несправед-
ливой, но которая почти разрушила мою репутацию во Фран-
ции» 37. Тем не менее он решил с достоинством и приветливо
отнестись к Пуанкаре, который, в конце концов, был «замеча-
тельным человеком» 38 и чрезвычайно выдающимся: «Сейчас
в науке нет никого, кто был бы таким же выдающимся, как он».
Это была трудная работа, и хотя она была очень короткой, она
отняла гораздо больше времени, чем «Отношение чувственных
данных к физике». В конце концов Рассел закончил ее 19 янва-
ря, в первый вторник триместра, «в самый последний момент».
В результате получился миниатюрный шедевр такта и деликат-
ности, Рассел воздал должное достижениям Пуанкаре и обра-
тил внимание на остроумие и живость его письма, но возразил
против его отказа от математической логики и, наконец, неза-
метно и ненавязчиво воспользовался представившимся случаем
как возможностью распространить свое евангелие. Работа Пу-
анкаре, заключает Рассел в предисловии, удовлетворяет «расту-
щую потребность в общепонятном изложении философских ре-
зультатов современной науки» 39.
Во всем, что Рассел писал в то время, присутствует поч-
ти евангельский пыл в защите «научного метода в филосо-
фии». Для него это была не просто вера в то, как лучше все-
го проводить философские изыскания, это была цель, борьба
до победного конца против всех форм философских заблуж-
дений (тремя наиболее распространенными и пагубными
из которых были идеализм Ф. Г. Брэдли, прагматизм Уильяма
Джеймса и эволюционизм Анри Бергсона), борьба, в которой
Рассел распоряжался силами малочисленными, но хорошо
обученными и хорошо вооруженными математической логи-
кой. И в Витгенштейне он видел харизматичного и способно-
го последователя, столь же глубоко преданного делу, как и он
12/84
433
Глава 12. мисТер аПоллинакс
сам. Поэтому он был уверен в победе и вел бой с врагом при
любой возможности.
Этот боевой дух особенно очевиден в написанной им в фев-
рале рецензии на гиффордские лекции А. Дж. Бальфура «Те-
изм и гуманизм» 40, которая, поскольку лекции фактически
были опубликованы лишь в следующем году и Рассел ориен-
тировался на газетные сообщения о них, была своего рода
упреждающим ударом. Во всех смыслах Бальфур олицетворял
те взгляды, с которыми воевал Рассел. Прежде всего, большую
часть жизни он был видным консервативным политиком, по-
лучив пост премьер-министра в ненавистной администрации
тори в 1902–1905 годах. Во-вторых, как автор статьи «Твор-
ческая эволюция и философское сомнение», опубликованной
в The Hibbert Journal в 1911 году, он много сделал для того, что-
бы воспитать и поощрить энтузиазм в отношении Бергсона
среди британских интеллектуалов. Наконец, его философское
мышление и, в частности, гиффордские лекции были антина-
учными и прорелигиозными. В лекциях он аргументировал су-
ществование Бога при помощи общепринятого факта эстетиче-
ской и этической ценности, которая, как утверждает Бальфур,
была бы непонятна, если бы Бога не существовало. Попутно он
поставил под сомнение достоверность фундаментальных убеж-
дений, лежащих в основе физики. Это была, писал Рассел От-
толайн, «высокопарная нечестная сентиментальная болтовня.
Качество его ума мне отвратительнее, чем у кого бы то ни было
на свете» 41. Несколько дней спустя: «Невероятная чушь. В каж-
дом его слове содержится что-то такое, что переполняет меня
отвращением» 42.
В печати (рецензия была опубликована в The Cambridge Review
4 марта) Рассел выражался не так язвительно, но его отношение
проскальзывает в утверждении, что Бальфур «никогда не разви-
вает мысль: он стремится показать, что это настолько болезнен-
но и трудоемко, что лучше уклониться с помощью театральных
героических решений» 43. На протяжении всей рецензии он про-
тивопоставляет аргументы Бальфура надлежащей научной про-
цедуре, заключая: «Основополагающий недостаток лекций го-
сподина Бальфура, как мне кажется, состоит в том, что хотя они
претендуют на научность, они предназначены лишить филосо-
фию научного обычая» 44.
В своем втором курсе гиффордских лекций, которые из-за
Первой мировой войны прервались до 1922–1923 годов, Бальфур
вернулся к борьбе и посвятил целую лекцию критике взглядов
Рассела. Ф . Г . Брэдли, еще один заклятый философский враг
Рассела (хотя к нему он питал большое уважение), откликнулся
13/84
434
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
гораздо быстрее. В начале 1914 года Брэдли издал «Очерки исти-
ны и реальности», сборник статей, которые он публиковал (в ос -
новном в Mind) предыдущие пять лет, вместе с новыми матери-
алами, где в одной главе содержался спор с Расселом в печати
и ответ на работы, опубликованные им за это время, в частно-
сти, на «множественную» теорию суждения, которую он изло-
жил в очерке «О природе истины и лжи» в 1910 году, и снова —
в «Проблемах философии» в 1912 году.
Что поражает в критике Брэдли, так это ее сходство с со-
крушительной критикой Витгенштейна летом 1913 года. Брэдли
считает, что даже если бы множественные отношения, на кото-
рые Рассел раскладывает суждение, существовали (а он в этом
очень сомневается), — они не могут составить суждение, по -
скольку суждение обладает единством, отсутствующим в ряде
отношений, постулируемых Расселом.
Возможно, признавая сходство между точками зрения Брэд-
ли и Витгенштейна, Рассел относился к ним очень осторож-
но и с уважением. В письме от 30 января, поблагодарив Брэд-
ли за присланную книгу, он писал: «Я совершенно согласен,
что вопросы, которые вы поднимаете, имеют жизненно важное
значение, особенно в отношении „единства“; я признаю, что
мой долг ответить, если я смогу, а если не смогу — искать ответ
до конца моей жизни». Впрочем, по иронии судьбы он продол-
жал считать, что в этом отношении ему на помощь придет ра-
бота Витгенштейна. «Главным образом благодаря работе моего
австрийского ученика, — писал он Брэдли, — я, кажется, теперь
вижу ответы на вопросы о единстве; но предмет этот настолько
трудный и основательный, что я все еще сомневаюсь».
Вряд ли на этом этапе Витгенштейн все еще считал себя
«учеником» Рассела. Если между ними и существовали отноше-
ния учителя и ученика, то теперь уже Рассел был учеником, ко-
торый боится критики учителя и трогательно ищет одобрения
Витгенштейна. «В июне прошлого года, — писал он Оттолайн
18 января, — у меня все шло хорошо, а потом Витгенштейн сно-
ва привел меня в отчаяние. Но на этот раз я уверен, что справил-
ся... Я знаю, Витгенштейну понравится работа, которую я про-
делал за последнее время». Кроме того, он вскоре обнаружил,
что Витгенштейн не желал помогать ему в борьбе за установле-
ние «научного метода в философии». Более того, Витгенштейн
во многом уже вообще не был на стороне Рассела.
В Вене в Рождество Витгенштейн обнаружил, что не мо-
жет продолжать свою работу по логике, а занят мыслями лишь
о себе. «Иногда, — писал он Расселу, — у меня внутри происходит
14/84
435
Глава 12. мисТер аПоллинакс
такое брожение, что мне кажется, будто я схожу с ума, а на сле-
дующий день я вновь впадаю в полную апатию»:
Но глубоко внутри меня что-то неумолкаемо бурлит, как в жерле
вулкана, и я продолжаю надеяться, что когда-нибудь раз и навсег-
да произойдет извержение, и я стану другим человеком.
«Возможно, ты считаешь мои мысли о себе потерей времени, —
добавил он, — но как я могу быть сначала логиком, а только по-
том человеком! Гораздо важнее разобраться с самим собой!» 45
Когда Витгенштейн вернулся в Норвегию в середине янва-
ря, потребовалось какое-то время, чтобы он смог возобновить
работу, и описание его душевного состояния только подтверж-
дало опасения Рассела, которые тот высказывал еще в октябре:
ОЧЕНЬ печально, но у меня снова нет новостей по логике для
тебя. Причина в том, что для меня все сложилось ужасно плохо
в последние недели (результат моих «каникул» в Вене). Каждый
день меня мучили по очереди ужасный Angst и депрессия, и даже
в промежутках между ними я был настолько утомлен, что не мог
и подумать о работе. Не описать, как ужасны все существующие
умственные мучения! Около двух дней назад я услышал голос
разума сквозь вой проклятий и снова начал работать. Возможно,
теперь мне станет лучше, и я смогу произвести что -нибудь до-
стойное. Но я никогда не знал, что такое — чувствовать себя в од-
ном шаге от безумия. Давай надеяться на лучшее!46
В письме Витгенштейну (которое, как и все письма Рассела
Витгенштейну этого периода, не сохранилось) Рассел, должно
быть, упомянул о том, что он был в Риме с Лизой фон Хаттинг-
берг, по крайней мере он написал, что наконец почитал Мёрике
и ему понравилось. Что касается последнего, Витгенштейн от-
несся к этому скептически; в конце концов, Расселу не нравил-
ся Гёте, «а красота работ Мёрике очень тесно связана с красотой
работ Гёте» 47, но он предложил: «Если тебе действительно по -
нравился Мёрике, попробуй „Ифигению“ Гёте. Тогда, возмож-
но, ты увидишь свет».
Под конец Витгенштейн пишет о предстоящем визите Рас -
села в Америку, что, пожалуй, указывает, насколько он был да-
лек от того, чтобы поддержать кампанию Рассела за научную
философию:
Лучшие пожелания твоему курсу лекций в Америке! Возможно,
он даст тебе во всяком случае более благоприятную возможность,
чем обычно, объяснить им свои мысли, а не только сухие и сжатые
15/84
436
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
результаты. ВОТ что может быть самой большой вообразимой
ценностью для твоей аудитории — узнать ценность мысли, а не су-
хого и сжатого результата. Напиши мне поскорее и вспомни обо
мне, когда будешь читать Мёрике.
Всегда твой
Л. В.48
Это было началом ссоры между ними, такой, что Витгенштейн
едва не разорвал все связи с Расселом. Из-за чего именно прои-
зошла ссора, история умалчивает: хотя Рассел вроде бы сохра-
нил все письма от Витгенштейна, не хватает одного, которое
пролило бы свет на природу их разногласий. В следующем со-
хранившемся письме Витгенштейна к Расселу о ссоре говорится
в прошедшем времени и содержатся лишь смутные намеки на ее
причину. Как бы то ни было, этого было достаточно, чтобы убе-
дить Витгенштейна, что «мы действительно не подходим друг
другу» 49, — очевидно, он вынашивал эту мысль уже какое-то вре-
мя:
Наши разговоры друг с другом часто неприятны, когда дело каса-
ется определенных тем. И это не оттого, что у кого-то из нас пло-
хое настроение, а от огромной разницы наших натур. <...> Наша
последняя ссора — тоже не просто результат твоей впечатлитель-
ности или моей опрометчивости. Все гораздо глубже — мое пись-
мо могло показать тебе, как сильно различаются наши идеи, на-
пример, касающиеся ценности научной работы. С моей стороны,
конечно, глупо писать тебе об этом так пространно: мне следова-
ло бы понять, что такие фундаментальные различия нельзя ре-
шить в письме. И это только ОДИН случай из многих.
Витгенштейн был убежден — и эта последняя ссора только укре-
пила его уверенность, — что «между нами не может быть насто-
ящих дружеских отношений». Он писал, что будет благодарен
Расселу всю свою жизнь, но больше не напишет ему и не хочет,
чтобы Рассел ему писал: «Я хочу оставить тебя с миром, чтобы
больше не раздражать друг друга и не расстаться впоследствии
врагами... Прощай!»
«Это моя вина, — писал Рассел Оттолайн, получив письмо
от Витгенштейна, — я был с ним слишком резок»50.
Из этих намеков можно лишь предположить, что между
ними произошло: в ответ на замечания Витгенштейна об аме-
риканских лекциях, о ценности мысли по сравнению с сухими
результатами, Рассел — возможно, воображая, что он согласен
с Витгенштейном, — ответил, что, по его мнению, ценность его
лекций заключается прежде всего в том, чтобы иллюстрировать
16/84
437
Глава 12. мисТер аПоллинакс
научный метод в философии, и что он даже не пытается пред-
ложить «сухие и сжатые результаты». Он был тогда (полагаю)
потрясен, обнаружив в письме, которое не сохранилось, — том
самом, на которое ссылается Витгенштейн, где он «подробно»
писал о том, как «сильно различаются наши идеи, например,
касающиеся ценности научной работы», — что Витгенштейн от-
нюдь не являлся его ближайшим и самым могущественным со-
юзником в борьбе за создание научной философии, даже не ве-
рил в это! * (Вызванное этим разочарование, полагаю, само
по себе могло быть достаточной причиной уничтожить письмо.)
Витгенштейн мог в этом пропавшем письме перейти и к более
личным темам и попытаться объяснить Расселу существенные
различия в их взглядах на жизнь и, возможно, даже отважить-
ся на жестоко откровенный и разрушительно критический ана-
лиз характера, за что его впоследствии стали бояться. Во всяком
случае (продолжая мое умозрительное предположение), пись-
мо потрясло Рассела, он уничтожил его и ответил «слишком
резко», возможно, приняв холодный, осуждающий и горько-
саркастический тон, которым он часто пользовался в споре с От-
толайн. Затем, вскоре после этого, сожалея о своей «резкости»,
Рассел написал другое, более примирительное письмо (Витген-
штейн начинает процитированное выше письмо словами: «Спа-
сибо за твое дружеское письмо»), надеясь загладить свою вину.
Если все это верно — а факты, несомненно, указывают
на что-то в этом роде, даже если детали неверны, — то попыт-
ка примирения была предпринята слишком поздно: Витген-
штейн уже решил покончить с их дружбой. Даже на этой ста-
дии Рассел недооценил силу чувств Витгенштейна. «Осмелюсь
предположить, что его настроение скоро изменится», — писал
он Оттолайн, а затем с неубедительной невозмутимостью до -
бавил: «Я вдруг понял, что беспокоюсь не о нем, а только о ло-
гике». «И все же, — добавил он, наконец признавшись, — я дей-
ствительно ужасно переживаю» 51. «Ваше письмо было таким
добрым и дружелюбным, что я не имею права оставить его без
ответа»52, — ответил Витгенштейн. Но в главном он был непре-
клонен: между ними не могло быть настоящей дружбы. Их раз-
личия, писал он, «имеют очень глубокие корни»:
Ты, наверное, прав, говоря, что мы не так сильно отличаемся,
но отличаются наши идеалы. И вот почему мы не можем и никогда
* Витгенштейн мог сказать об этом позже, но его отказ от идеи научной фило-
софии, можно сказать, подразумевался в его замечании в «Заметках по логи-
ке»: «Слово „философия“ всегда должно обозначать что -то стоящее над или
под, но не наряду с естественными науками».
17/84
438
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
не могли говорить ни о чем, что затрагивало наши субъективные
суждения, без лицемерия или ссор. Полагаю, это бесспорно; я за-
метил это уже давно, это пугало меня, потому что портило наши
отношения.
Отношения, утверждал Витгенштейн, «должны ограничиваться
областями, где оба участника имеют чистые руки, то есть каж-
дый мог быть совершенно честен, не раня другого. И мы можем
это сделать, ТОЛЬКО ограничив нашу коммуникацию объек-
тивно установленными фактами и, возможно, также не забывая
о дружеских чувствах друг к другу». Поэтому он предложил:
Давай писать друг другу о работе, о здоровье и пристрастиях,
но давай избавимся в нашем общении от любых оценочных суж-
дений, и давай признаем, что в таких суждениях ни один из нас
не может быть совершенно честным, не раня другого (по крайней
мере, это, конечно, верно в моем случае).
Рассел может писать о технических, «объективных» аспек-
тах своей работы, но не должен говорить о ее ценности (или
о чем-либо еще), потому что в таком случае Витгенштейн
не cможет быть честным, не раня его. Со своей стороны, Вит-
генштейн, хоть он и продолжал в какой-то степени рассказы-
вать Расселу о своей работе, никогда больше не заговаривал
с ним о музыке, литературе и этике и никогда больше не пытал-
ся описать или объяснить свои самые глубокие, самые личные
взгляды, чувства и настроения. В конце концов, в том, что ка-
сается самого важного, они сражались по разные стороны бар-
рикад.
Держа Рассела на расстоянии, Витгенштейн все настойчи-
вее искал расположения Мура. В конце января 1914 года он по-
интересовался у Мура, когда начнутся пасхальные каникулы,
а затем, 18 февраля, написал снова: «Вы должны будете приехать,
как только закончится триместр». Как в октябре предыдущего
года он хотел объяснить и продиктовать свою работу Расселу,
так теперь, добившись, наконец, кое-какого прогресса, он хотел
объяснить и продиктовать ее Муру. После понятных колебаний
Мур согласился с планом и, встретившись с Расселом, чтобы
просмотреть «Заметки по логике», отправился в Норвегию, что-
бы записать самые свежие мысли Витгенштейна. Результатом
стали «Заметки, продиктованные Дж. Э . Муру», вторая сохра-
нившаяся часть работы Витгенштейна. Витгенштейн расцени-
вал это как значительный прогресс в работе и написал Расселу,
призывая ее изучить, но по той или иной причине — Мур не хо-
тел объяснять, Рассел не хотел слушать, оба они не хотели про-
18/84
439
Глава 12. мисТер аПоллинакс
водить друг с другом время — лишь в апреле 1915 года Рассел
увидел эти заметки, но к тому времени он был всецело погло-
щен войной и не мог воспринять все более чуждый подход Вит-
генштейна к пониманию логики, языка и философии.
Расселу было трудно понять (возможно, он так этого и не по-
нял), что их отношения с самого начала пострадали от того,
что он упрямо приписывал Витгенштейну роль, для которой
тот не подходил. Он хотел видеть в Витгенштейне и Оттолайн
символические изображения полярностей его собственной на-
туры, причем Витгенштейн представлял логика, ученого, а От-
толайн — мистика. В таком ключе Витгенштейн всегда оставал-
ся непостижимым, и вряд ли стоит удивляться его мнению, что
Рассел неправильно понимает его.
Нечто подобное происходило и в отношениях Рассела с От-
толайн, и пока они двигались от кризиса к кризису, Оттолайн
тоже думала, что он неправильно ее понимает. Однако, в отли-
чие от Витгенштейна, она держалась за отношения как можно
дольше, надеясь, что они улучшатся. Ее жизнь неоднократно
показывает (например, в отношениях с Роджером Фраем, Ген-
ри Лэмбом и Литтоном Стрейчи), что она очень не любила рас -
ставаться с кем-либо из друзей и любовников. Несколько раз она
порывала с Расселом, но потом смягчалась, и несколько раз, ког-
да Рассел хотел с ней расстаться, она успешно его возвращала.
Оттолайн передумала уходить от него после произошедше-
го в Эгле, когда вернулась в Лондон в конце января, но через
несколько недель снова случился серьезный кризис, и оба сно-
ва заговорили о том, что нужно навсегда расстаться. Примерно
через неделю после возвращения она по настоянию Рассела об-
ратилась к гинекологу, чтобы выяснить, сможет ли она родить.
Пока она ждала вердикта доктора, Рассел написал ей письмо,
которое показалось ей крайне эгоистичным и бесчувственным.
«Я не тороплюсь услышать ответ доктора, — писал ей Рассел, —
мне трудно прояснить собственные мысли и чувства»:
Верю и надеюсь, что если доктор решит, что ты не можешь ро-
дить, я все еще буду любить тебя и (надеюсь) быть к тебе добрее,
чем прежде, — но кажется, что страсти больше не будет. Это не во -
прос контроля моей воли — если бы это было так, я бы контро-
лировал ее... Я устал и хочу в будущем освободиться от всех глу-
боких чувств, насколько это возможно. Мне очень, очень жаль,
но я правда не могу с собой ничего поделать... Мне хочется убе-
речь тебя от боли, но я не могу53.
Когда неделю спустя Оттолайн получила заключение гинеколо-
га о том, что у нее нет никаких шансов родить ребенка, Рассел
19/84
440
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
в письме положил конец их отношениям. Письмо было написа-
но тем холодным, официальным тоном, который, как мы уже
знаем, означает, что он боролся, чтобы не дать волю своим чув-
ствам:
Я думал, что мы встретимся снова, но из твоего письма видно, что
это будет ненужная боль для обоих. Мне правда очень жаль, что
решение доктора таково, — все так бессмысленно. Я хотел бы наде-
яться, что по прошествии какого-то времени мы снова встретим-
ся как друзья и попытаемся хотя бы что -то спасти. Дай мне знать,
ты не против? Я хотел бы видеть тебя сейчас — мне безумно хочет-
ся броситься к твоим ногам и молить о прощении. Но я чувствую,
что в глубине души мы не можем простить друг друга, ни чутьем,
ни разумом — по крайней мере пока. Жизнь кажется мне совер-
шенно пустой54.
Он словно говорил, что Оттолайн не просто бесплодна, а не-
простительно бесплодна. Позже в тот же день он написал еще
более длинное письмо, пытаясь объяснить свое состояние, поче-
му он считает, что им с Оттолайн надо расстаться. «Я все боль-
ше и больше хотел иметь детей, — писал он ей, — и боль от того,
что от тебя нет ребенка, была ужасна. С самого начала я испы-
тывал боль, потому что ты не понимала, что такое инстинкт...
У тебя есть сердце, но ты не понимаешь, и поэтому ты снова
и снова, сама того не желая, причиняешь мне боль»:
Я должен порвать с тобой или я буду сломлен — а так не долж-
но быть. До сих пор я надеялся, что ты поймешь меня и больше
не будешь страдать, но теперь я потерял эту надежду... Я ухожу,
чтобы сохранить источник жизненных сил, которые мне нужны 55.
«Ты не знаешь, как я боролся за то, чтобы сдержать Ад, — писал
он, — я стал педантичным, правильным и холодным, но лишь
потому, что Ад кипит и готов прорваться... Прощай, прощай».
Примерно в то же время Оттолайн пишет в дневнике о том,
как ее разочаровали те, кого она любила — Фрай, Лэмб, Стрей-
чи — и Рассел, — и об «ужасном одиночестве, которое ничто ни-
когда не облегчит»:
Я, кажется, испытала каждого и поняла, что всем им чего -то не-
достает, и все же я знаю, что это моя вина. Словно я обречена
идти по жизни совершенно обособленно, отдельно от других
и не вступать в их жизни, никогда не возбуждать в других сочув-
ствия и тепла, или желания дарить мне... Поэтому я вечно долж-
на следовать вперед, ощущая острую трагичность жизни. Но так
и должно быть 56.
20/84
441
Глава 12. мисТер аПоллинакс
Неужели она действительно думала, что эгоизм людей, их
кажущаяся неспособность подарить ей сочувствие и тепло — это
ее вина? Очевидно, так и есть. Во всяком случае, холодные пись-
ма Рассела не вызывали в ней той ярости, какой можно было
ожидать. Напротив, она снова пустила в ход тактику «послед-
ней встречи», так успешно работавшую в прошлом: сначала она
попросила его в письме о последней встрече, чтобы в их расста-
вании не было горечи, а затем, когда они встретились, умоля-
ла его не покидать ее. В итоге 17 февраля Рассел написал, что он
передумал, что все изменилось и весь мир стал другим: «Я ни-
когда не видел такой быстрой и великой перемены. Все дело
было в твоей внезапной вспышке вчера утром, когда ты умоля-
ла меня не бросать тебя. Ты дала мне понять, что это важно для
тебя».
Впрочем, после встречи с Оттолайн Рассел, видимо, испы-
тал чувство вины — и попытался объяснить, почему он так без-
различен к ее чувствам:
Ты считаешь, что я ужасный эгоист — но мне легко быть беско -
рыстным, когда это имеет смысл, — просто в том, что касается
тебя, я часто вижу, что смысл имеет как раз эгоизм... Мне кажет-
ся, что я должен защититься, иначе ты уничтожишь меня... Необ-
ходимость бороться за свою жизнь ожесточает меня 57.
Рассел, видимо, безгранично верил велениям своего разума.
Теперь он пришел к мысли, что какой бы кризис ни случился
у них с Оттолайн, «мы всегда будем вместе», а раз так, «я дол-
жен выбросить из головы три вещи, которые хочу, но не могу
иметь: детей, общую жизнь и художественную литературу».
Можно ли выбросить все это из головы? Кажется, Рассел думал,
что с помощью разума это возможно: «Я мог бы принять реше-
ние никогда не думать о них, если бы мой разум посчитал, что
так надо».
Представить, что он может при помощи разума справиться
с желанием иметь детей и жить общей жизнью, было удивитель-
ным — и неоправданным — рационалистическим оптимизмом,
но, в принципе, можно понять, почему он считал это необходи-
мым. Но что в этом списке делает художественная литература?
Почему он решил, что эта потребность не будет удовлетворена,
если он останется с Оттолайн? Ответ, я думаю, кроется в том,
что он был убежден, что хорошая литература требует отпустить
«диких зверей» на волю, а чтобы успешно поддерживать отно-
шения с Оттолайн, нужно их держать в клетке.
В начале 1914 года он много думал, стоит ли ему продолжать
писать романы, и эти мысли оживило (как он признался Люси
21/84
442
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Доннелли) письмо Конрада «с такой решительной похвалой
„Поклонения свободного человека“, как только можно хвалить
произведение»58. В разгар ссоры с Оттолайн из-за детей Рассел
написал Конраду с предложением встретиться еще раз, тогда
он расскажет ему о «Форстисе». Конрад отложил встречу из-за
работы (он дописывал «Победу»), но выразил лестный интерес
к попыткам Рассела писать беллетристику. «Меня не удивля-
ют ваши слова, — признавался он Расселу. — Toute haute intelligence
a ses moments de rêverie („Каждый высокий интеллект имеет свои
моменты мечтательности“). Не может быть, чтобы временами
вас не охватывало это настроение»:
Я чрезвычайно заинтригован. Вы пришлете мне отрывок перед
тем, как уедете в Штаты? Я вам туда напишу. Чтение может за-
нять не более часа — но как быть с впечатлением ума или чувств,
которого может хватить на несколько дней? А как раз сейчас
я должен тщательно охранять собственное настроение, такое лом-
кое и хрупкое, просто настроение из папье-маше, не давать ему со -
прикоснуться с чем-либо подлинным и проникновенным, каким
бывает все, что исходит от вас 59.
Ободренный этим, Рассел отправил Конраду рукопись «Фор-
стиса», которая лежала в ящике стола с тех пор, как он оставил
ее в 1912 году. Впрочем, Конрад не стал писать Расселу в Амери-
ку — возможно, считая, что выразиться в письме тактично слиш-
ком сложно, — и Расселу пришлось ждать до июля 1914 года, что-
бы услышать его вердикт.
Тем временем Рассел, всегда жаждущий похвалы и поощре-
ния, получил комментарий от Уайтхеда, что его ум, нисколь-
ко не ухудшаясь, вообще-то улучшился за последние два или
три года, «что на самом деле он стал первоклассным». «Он го-
ворит, — сообщал Рассел Оттолайн, — что раньше я очень изо-
бретательно защищал довольно узкие и ограниченные точки
зрения, но теперь я смотрю значительно шире, и если моя ны-
нешняя работа пойдет так, как обещает, я войду в число немно-
гих великих философов»:
Хотя это так приятно, я думаю, что это правда, и все это дей-
ствительно во многом благодаря тебе. Подействовали и другие
события — уход от Элис, и Витгенштейн повлиял, — но в действи-
тельности главной причиной была ты. Я так часто говорю ужас -
ные вещи о том, что ты вмешиваешься в мою работу, что прошу
тебя, пожалуйста, сохрани в сердце и приятные вещи... Я ощу-
щаю в себе свободу от предрассудков и силу воображения, кото-
рых у меня не было до знакомства с тобой60.
22/84
443
Глава 12. мисТер аПоллинакс
Написав все это и подтвердив в следующем письме: «Что бы
ни случилось, мы не можем расстаться» 61, — Рассел был готов
ехать в Соединенные Штаты.
Его корабль, «Мавритания», вышел в море 7 марта 1914 года
и через пять дней пришвартовался в Нью-Йорке. С самой пер -
вой минуты к Расселу относились как к великому философу, как
и убеждал его Уайтхед. В New York Times вышла статья, в которой
его назвали «одним из самых выдающихся лекторов по филосо-
фии» 62, и, прибыв в Бостон, Рассел обнаружил, что все в Гарвар-
де — от Лоуренса А. Лоуэлла, президента университета, до всех
студентов и выпускников философского факультета хотели
с ним встретиться, пообедать, пригласить в свой клуб или по-
слушать его лекцию. К нему относились, как никогда прежде:
как к мировой знаменитости.
Философский факультет Гарварда в то время находил-
ся в состоянии упадка, потеряв недавно трех своих самых вы-
дающихся членов: Уильям Джеймс умер в 1910 году, Джордж
Сантаяна уехал в Европу в 1912 году, а Джосайя Ройс перенес
инсульт и ушел на пенсию, — и им явно хотелось уговорить Рас -
села остаться здесь навсегда. Однако, как бы его ни чествовали
и как бы ему ни льстили, у них не было ни малейшего шанса.
«Я не мог долго здесь оставаться» 63, — писал он Оттолайн.
С самого начала Рассел с презрением относился к Америке
вообще и к Бостону в частности, особенно к напыщенным вы-
сокопоставленным лицам, которые его чествовали. Чем выше
было их положение в обществе, тем с большим презрением он
к ним относился. Так, президент Лоуэлл показался ему «невы-
носимым человеком — смертельно скучный, жесткий, эффектив-
ный, хороший деловой человек, глубоко презирающий ученых,
потому что они не деловиты» 64. Посетив обед, где присутство-
вало шесть членов высшего бостонского общества, Рассел на-
звал сотрапезников «людьми, которые страшно гордятся сво-
им древним происхождением, потому что их корни восходят
к 1776 году» 65. Это была не просто издевательская насмешка че-
ловека, который мог проследить свою родословную до XIV века
(хотя, конечно, не без этого), но и протест против «затхлости
и деградации» этих людей. Бостон, писал он Маргарет Ллеве-
лин Дэвис, «гордится своей добродетелью и древним проис-
хождением — меня не впечатляет ни то ни другое... Мне часто
хочется спросить их, в чем заключается их удивительная до -
бродетель, которую они так превозносят, — они против Виль-
сона, против лейбористов, богатые обжоры, эгоистичные дрях-
лые свиньи» 66.
23/84
444
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Американцы в целом казались ему слишком консерватив-
ными и скучными (он сообщил Оттолайн о «склонности аме-
риканцев произносить вялые банальности» 67), а американское
общество пугало его своей узколобостью, чрезмерной заботой
о материальных и приземленных аспектах жизни. «Здесь ни-
кто не задумывается, не рассеян, у них нет времени услышать
шепот из другого мира» 68, — пожаловался он. Когда Рассел сам
пытался подумать, его слишком часто прерывал телефон — при-
мета современной жизни, с которой он сталкивался впервые, —
и он возненавидел его. Он написал Оттолайн, что это «быстро
сводит меня с ума» 69. Даже преподавателей нельзя было увидеть
в раздумьях, там царила «разрушающая душу атмосфера» 70, ко-
торая поощряла лишь «быстрые результаты, эффективность,
успех — ни часа уединения вдали от людей, чтобы произве-
сти на свет что-либо ценное». В итоге преподаватели показа-
лись ему «более бдительными, деловыми и пунктуальными, чем
можно ожидать от очень хороших людей» 71. Эта атмосфера на-
вевала на Рассела только грустные размышления. «Духовно мы
голодаем и умираем, — писал он в одном из писем домой Отто-
лайн, — и притворяемся, что восполняем это долгом, — на самом
деле все это глупость и самообман» 72.
Сначала его поселили в Колониальном клубе, который он
назвал «скромным, обшарпанным и дешевым» 73, «обычным
американским учреждением — очень грязно, отвратительная
еда, окна никогда не открываются, плевательницы основатель-
но расставлены по полу, жесткие, эффективные, не задумываю-
щиеся люди входят и выходят, разговаривая ужасными амери-
канскими голосами» 74. Здесь ему прислуживали черные слуги,
что, похоже, тоже было новым опытом. «Цветные люди милые
и дружелюбные, — писал он Оттолайн, — они, кажется, питают
к белому человеку что-то вроде собачьей симпатии — такое же
доверие и нескрываемое признание собственной неполноцен-
ности. Я не испытываю к ним никакого физического отвраще-
ния» 75. Странная неуместность этого последнего замечания,
возможно, говорит о том, что это неправда. Вдали от дома, ка-
жется, Рассел был чувствительнее к расовым различиям. Позна-
комившись с психологом Хьюго Мюнстербергом, Рассел заме-
тил, что это «не тот человек, который мог бы мне понравиться,
в нем есть толика еврейской вульгарности» 76.
Примерно через неделю он переехал в квартиру Г. А . Хол-
лонда, преподавателя права в Тринити, который тоже в тот
год приехал в Гарвард и за чью доброту, гостеприимство и обо-
дряющую «английскость» Рассел был теперь чрезвычайно бла-
годарен. В квартире Холлонда у него была не только спальня,
24/84
445
Глава 12. мисТер аПоллинакс
но и гостиная, и это было, как он писал, «большим прогрессом» 77
по сравнению с Колониальным клубом: «Мы завтракаем и обе-
даем здесь, обеспечиваем себя сами (только по утрам на час при-
ходит женщина), так что только ужинаем в духоте среди пле-
вательниц» 78.
По мнению Рассела, единственное, что искупало жизнь
в Гарварде, был уровень студентов, которые — по крайней мере,
в более технических областях философии — казались ему силь-
нее, чем в Кембридже. Он чрезвычайно серьезно относил-
ся к своим преподавательским обязанностям и не скупился
на время. В его расписание входили два бакалаврских курса,
один по логике и один по теории познания, и выпускной курс,
что в общей сложности составляло шесть часов лекций в неде-
лю, которые проводились в 9:00 и 11:00 по вторникам, четвер -
гам и субботам. Помимо этих запланированных занятий, он
раз в неделю устраивал неформальное чаепитие для своих сту-
дентов и с лучшими регулярно занимался лично. Кроме того,
в течение первого месяца он дважды в неделю, в понедельник
и четверг вечером, читал лоуэлловские лекции на тему «Наше
познание внешнего мира».
«Мне нравится читать здесь лекции, — писал он Люси Дон-
нелли, проведя неделю в Гарварде, — но только не лоуэллов-
ские, которые я провожу только ради оплаты, они совершен-
но бесполезны» 79. Из-за огромного любопытства, вызванного
тем, что Рассела считали здесь большой знаменитостью, на его
первую лоуэлловскую лекцию пришло около 500 человек. Од-
нако, писал он Оттолайн, она прошла неудачно: «Меня охвати-
ла робость. Я знал, что им не понравится то, что я скажу, и что
с их стороны приходить было глупо; так что я говорил доволь-
но тихо и половина ничего не услышала» 80. Он был уверен, что
на вторую лекцию придет гораздо меньше людей, и был прав;
к третьей лекции их число уменьшилось до 250, и, конечно, ког-
да на следующих лекциях он перешел к математической трак-
товке бесконечности и непрерывности, их стало еще меньше.
Публичная лекция — это слишком сложные, если вообще воз-
можные условия для серьезной философии — мало времени для
вопросов, почти нет возможности обсудить, и многие слушате-
ли пришли развлечься, а не учиться, — конечно, именно поэтому
Рассел считал лоуэлловские лекции бесполезными. Организа-
торы, писал он Оттолайн, «дотошные и старомодные — ужасно
требовательны к пунктуальности в начале и в конце, и ко всему
остальному, кроме достоинств или недостатков лекции» 81.
Гораздо больше по вкусу ему пришлось читать лекции и про-
водить семинары для своих студентов, а также ему нравилось,
25/84
446
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
что представилась возможность распространять свое евангелие
«научной философии» и поощрять ярких, талантливых студен-
тов к изучению математической логики. Первым, кто произвел
на него впечатление, был Виктор Лензен 82, специально приехав-
ший в Гарвард из Калифорнийского университета, чтобы учить-
ся у Рассела («шанс всей жизни» 83, как сказал ему его наставник,
логик К. И. Льюис). Лензен записался на курс логики и вспоми-
нает, что Рассел показался студентам «почти сверхчеловеком.
Не могу описать уважение, обожание и даже благоговение, ко-
торые он внушал» 84. Кое-какое представление о влиянии Вит-
генштейна на содержание курса логики Рассела в Гарварде —
и интригующее предвосхищение парадокса, лежащего в основе
«Логико- философского трактата» Витгенштейна — можно по-
черпнуть из замечания, которое, по воспоминаниям Лензена,
Рассел сделал на самом первом занятии: «Факт — это не вещь.
Когда я говорю это, я говорю чепуху. Тем не менее я хочу, что-
бы вы восприняли это как глубокую истину» 85.
Лензен, который основательно изучил математику и есте-
ственные науки и впоследствии стал профессором физики
в Беркли, был воплощением того типа студентов, которых Рас-
сел надеялся заинтересовать философией, и он, конечно, при-
ложил все усилия, чтобы лучше познакомиться с Лензеном
и поощрять его интерес к применению математических мето-
дов в решении философских проблем. В конце первой неде-
ли обучения он пригласил Лензена на обед в Колониальный
клуб, чтобы обсудить его аспирантскую диссертацию по фи-
лософским проблемам причинности. Лензен, рассказывал он
впоследствии Оттолайн, был «способным и очень милым — мне
он очень нравился. Очевидно, мне стоило приехать — чтобы
преподавать» 86. Позже он с нескрываемым восторгом писал
о сплетне, которую узнал (предположительно от Люси Дон-
нелли), что Лензен «пишет бесконечные письма обо мне моло-
дой леди в Брин-Мар, полные (как мне передали) горячей пре-
данности» 87.
На следующей неделе он стал проводить утро в своем каби-
нете, и любой студент мог прийти к нему и поговорить о фи-
лософии. Лензен, конечно, ухватился за эту возможность и ча-
сто к нему приходил; а в конце недели, 27 марта, как сообщил
Рассел, к нему пришли еще два интересных студента: «Один,
Элиот — элегантный, очень хорошо одетый, с прекраснейшими
итонскими манерами; второй — небритый грек, как и полагает-
ся, по имени Демос, он живет на чаевые, работая официантом
в ресторане. Эти двое, очевидно, дружат, и оба не имеют ни ма-
лейшего представления о социальных различиях».
26/84
447
Глава 12. мисТер аПоллинакс
Т. С . Элиот, хотя он уже и написал несколько самых извест-
ных своих стихотворений («Песнь любви Дж. Альфреда Пруф-
рока», «Портрет дамы», «Рапсодия ветреной ночи»), которые
выйдут в сборнике «Пруфрок и другие наблюдения» в 1917 году,
был в то время почти совершенно неизвестным поэтом; каза-
лось, его предназначением была скорее карьера академического
философа. Он окончил Гарвард в 1910 году со степенью магистра
английской литературы и затем провел год в Европе, главным
образом в Париже, прежде чем вернуться в Гарвард в аспиран-
туру по философии осенью 1911 года. Когда Рассел с ним позна-
комился, Элиот уже отучился в аспирантуре два года и считал-
ся одним из самых перспективных студентов на кафедре. Как
и многие лучшие аспиранты, он записался на курс логики, хотя
его интересы в философии довольно радикально расходились
с интересами Рассела. В Париже он ходил на лекции Анри Берг-
сона и какое-то время был адептом «метафизики потока» Берг-
сона, прежде чем в 1913 году, прочитав «Явление и реальность»,
не обратился к абсолютному идеализму Ф. Г . Брэдли. В диссер -
тации, начатой в 1913 году, но завершенной лишь три года спу-
стя (и опубликованной лишь в 1964-м), он занимался исследо-
ванием работ Брэдли и защищал его метафизику от нападок,
в частности, Рассела и Мура88.
Когда они с Расселом познакомились весной 1914 года, Эли-
от, кажется, не счел необходимым упомянуть ни о том, что он
пишет стихи, ни о предмете своей диссертации, и насколько
они могли сблизиться интеллектуально и по-человечески, это
произошло лишь через год, когда Элиот переехал жить в Лон-
дон. В Гарварде он произвел на Рассела впечатление чрезвы-
чайно культурного человека, скорее в европейском ключе, ко-
торый «отличался невероятной молчаливостью» 89; он нарушил
молчание лишь однажды запоминающимся и интригующим за-
мечанием. Когда Рассел похвалил Гераклита, Элиот сказал: «Да,
мне всегда кажется, что он как Вийон» 90. Это замечание, как
позже писал Рассел, прозвучало «так уместно, что мне захоте-
лось, чтобы он говорил еще». Всякий, кто упоминал Франсуа
Вийона — для Рассела само олицетворение ценности и опасно-
сти подчинения «центральному огню» человеческой души, — не-
пременно привлекал внимание Рассела, и в 1914 году (но не поз-
же) Гераклит также занимал особое место в его воображении;
в «Мистицизме и логике» Гераклит превозносится как пара-
дигма «несомненного величия», какого только можно достичь:
«истинного единения мистика и ученого». В письме Люси Дон-
нелли Рассел говорил, что это тот философ в истории, кото-
рый ему наиболее «близок» 91. Таким образом, идея, что между
27/84
448
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Вийоном и Гераклитом существует некое родство — пусть даже
совершенно не подкрепленное примерами или аргументами,
как, по-видимому, в замечании Элиота, — немедленно привлек-
ла внимание Рассела и, возможно, послужила для него знаком,
что где-то под цивилизованной корой Элиота все-таки пыла-
ет огонь.
Если не брать во внимание эту единичную ремарку, Рас -
сел в Гарварде интересовался не столько Элиотом, сколько его
другом Рафаэлем Демосом, питавшим к философии страстный
и всепоглощающий интерес. Выросший в Смирне, в Турции,
Демос испытывал неутолимую жажду знаний и эмигрировал
в Соединенные Штаты специально для того, чтобы получить
лучшее образование. Не имея денег вообще, он поступил в Гар -
вард, работая уборщиком в студенческом общежитии (поз-
же он был вознагражден, став профессором философии). По-
видимому, не зацикливаясь на бедности и трудностях жизни,
а также на том, что для завершения учебы ему приходилось
прилагать особенные усилия по сравнению с более удачливы-
ми студентами, такими как Элиот, Демос был полностью пре-
дан своей работе, и Расселу трудно было склонить его говорить
о чем-то еще. Демос нравился Расселу в первую очередь именно
этой преданностью и восхищал его больше, чем кто-либо дру-
гой, с кем он встречался во время этого американского визита.
Однажды, почувствовав, что его одолевает усталость и накаты-
вает то, что он называл «приступом хандры» 92, он отправился
на прогулку с Демосом, и ему показалось, что тот «настолько
полон мужества и страсти к философии, что он действительно
осветил для меня мир. Картина мужества и высшей страсти —
самое утешительное, чем одаряет жизнь».
Первый месяц Рассел почти безвыездно провел в Гарварде,
и, если не считать краткого визита в Гринвич, штат Коннекти-
кут, чтобы прочитать там «Мистицизм и логику» «собравшей-
ся толпе соседей» 93 в частной школе, он все время оставался
в Бостоне. Однако после окончания лоуэлловских лекций вре-
мя у него освободилось, и сразу же после заключительной лек-
ции он провел выходные, осматривая достопримечательности
Нью -Йорка, где он остановился у Хелен и Саймона Флекснеров.
Выбраться из Бостона было огромным облегчением. Нью -Йорк,
писал он Оттолайн, «выглядит не так отталкивающе, как Бо-
стон; в нем есть гордость жизни, буйная энергия, новая форма
самовыражения — во многом он похож на Ренессанс» 94. Кульми-
нацией его поездки стало посещение Вулворт-билдинг, на тот
момент самого высокого небоскреба в городе, и, по словам Рас -
села, «с архитектурной точки зрения действительно очень кра-
28/84
449
Глава 12. мисТер аПоллинакс
сивого — как безмерно увеличенный готический шпиль». После
того как он провел месяц в душной псевдоевропейской атмос -
фере Бостона, для него было откровением столкнуться с чем-то
подлинно и опьяняюще американским:
Наконец можно увидеть американцев, которые не подражают,
не неискренни, достигают подлинных храмов Маммоны. Здание
более чем в два раза выше собора Святого Павла; сверху открыва-
ется поистине изумительный вид: весь город, море и острова, вну-
тренняя часть страны, оканчивающаяся холмами, голубыми, как
Италия. Впервые я испытывал такое удовольствие в Америке 95.
Американцы, писал он в том же письме, «как ужасные машины.
Они по-настоящему хороши лишь тогда, когда их совершенно
не затронула культура и когда в них сохраняется грубость наро-
да — и тогда они обычно так ужасно грубы, что похожи на дико-
бразов».
Все остальное время, пока он преподавал в Гарварде, Рас -
сел пользовался почти любой представившейся возможностью,
чтобы провести время подальше от Кембриджа (пригорода Бо-
стона, где расположен Гарвард), и совершил ряд утомитель-
ных визитов в университеты восточного побережья, которые
он втискивал в промежутки в своем преподавательском графи-
ке. 14 апреля он отправился в Уэллсли-колледж читать «Ми-
стицизм и логику», но тот показался ему не лучше Гарварда.
Кампус был хорош, сообщил он, «но меня поразила ханже-
ская атмосфера» 96. На следующей неделе он договорился про-
честь «Отношение чувственных данных к физике» не менее чем
в трех университетах, расположенных довольно далеко от Бо-
стона. В понедельник он отправился в Балтимор, чтобы прочи-
тать доклад в Университете Джонса Хопкинса, в среду — в Прин-
стон, а в субботу днем — в колледж Смита, штат Массачусетс.
«Когда в воскресенье вечером я вернулся, — писал он Люси Дон-
нелли, — я был совершенно измотан» 97.
Неделя началась с визита в Брин-Мар, где он остановил-
ся у Люси Доннелли, там он провел неформальную беседу с ее
студентами (поскольку президентом Брин-Мара была грозная
Кэри Томас, двоюродная сестра Элис и ярая противница Рас-
села и всего, что он отстаивал, об официальном приглашении
не могло быть и речи). Из Брин-Мара он писал Оттолайн, что
ему понравилось «бегство из Новой Англии... самой отврати-
тельной части Америки» 98, и в качестве примера того, от чего он
бежал, он так описал ужин в Бостоне, на который был пригла-
шен в прошлую пятницу, что он, кажется, питает почти физиче-
ское отвращение к этому месту и тамошним людям. Хозяевами
29/84
450
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
были Хьюго Мюнстерберг и его жена, «ужасные люди — и все их
гости кошмарны»:
Из-за уродства лиц за столом я почти не мог есть — жирные, ту-
пые, самодовольные, и ничто их не оправдывало... Когда я думаю
о массачусетском Кембридже, я понимаю, что испытываю ужас
перед каждым уголком этого места — все здесь скрежещет, это как
жить, постоянно слыша визг тормозов паровоза 99.
Не сказать, что другие места, где он бывал, избежали его презре-
ния или снисхождения. Принстон, например, был «полон но-
вой готики и... настолько похож на Оксфорд, насколько могли
добиться обезьяны» 10 0, в то время как люди, у которых он посе-
лился в колледже Смита, Джеральд Стэнли Ли и его жена, были
«ужасными занудами — „причудливыми“ занудами со своими
причудливыми идеями» 101. Он высмеивает Ли за то, что тот на-
писал «глупую книгу под названием „Вдохновленные миллио-
неры“» 102. В конце напряженной недели Рассел написал Люси
Доннелли, что теперь, когда впереди ему уже не светит встре-
ча с ней или с Хелен Флекснер, «я знаю, что в Америке меня
больше не ждут удовольствия, и я просто стискиваю зубы и счи-
таю дни. Уродство и напористость вещей и умов очень мучи-
тельны» 103. Чего ему не хватало в Америке, так это «творческого
сознания», которое так прекрасно олицетворял Витгенштейн.
Кажется, что американцы работают, «чтобы угодить людям,
а не Богу»:
Чего здесь не хватает, так это несоциальной стороны хорошей
жизни — слепой интуитивной преданности неясным идеалам,
и неважно, полезны ли они и ценятся ли другими. Вот почему
я чувствую себя здесь одиноко. Это достаточно редко встречается
в Европе, но еще реже здесь. Есть две заповеди: любить Бога и лю -
бить ближнего — и мне кажется, что любовь к Богу здесь забыта *.
Через несколько дней он снова уехал, на этот раз в Йель, «заху-
далое место» 10 4, которое он высмеивал за обязательную часов-
ню в 8:15 утра, где хозяином был «философ по имени Бейквелл,
надоедливый дурак, который не понял ни слова из того, что
я сказал, но утверждал, что если я пойму собственные взгля-
* Бертран Рассел — Люси Доннелли, 29.04.1914. Есть интересный отголосок
этого замечания в предисловии, которое Витгенштейн написал в 1930 году
для «Философских заметок»: «Я хотел бы сказать: „Эта книга написана
во славу Божию“, но в наши дни это было бы мошенничеством, то есть это-
го бы не поняли. Это значит, что книга написана по доброй воле, а посколь-
ку она написана не по доброй воле, а из тщеславия и т. д., автор хотел бы,
чтобы ее осудили».
30/84
451
Глава 12. мисТер аПоллинакс
ды, то соглашусь с ним». Впрочем, прежде его смягчила про-
гулка с Демосом, о котором он теперь говорил точно так же,
как раньше о Витгенштейне: «Я... полюбил его. У него насто-
ящая страсть к философии... Мне кажется, что он уже лучше
всех моих студентов разбирается в философии... Надеюсь, он
когда-нибудь приедет в Кембридж» 105.
В этих письмах из Бостона постоянно повторяется мысль
о том, что культуры и образования самих по себе недостаточ-
но для того, чтобы создать что-то стоящее, — они должны соче-
таться с огнем, страстью и сосредоточенностью на цели. Сно-
ва и снова Рассел критикует людей, с которыми его знакомят,
за то, что им не хватает жизненной силы. «Местные культур-
ные люди слабы» 10 6, — заявил он вскоре после приезда и при-
держивался этой точки зрения на протяжении всего своего ви-
зита. Одним из самых примечательных примеров этой общей
черты был Бенджамин Эпторп Фуллер, историк философии
из Гарварда, автор труда «Проблема зла у Плотина» и близкий
друг Джорджа Сантаяны. Под конец визита Рассела в Гарвард
Фуллер пригласил его провести выходные в загородном доме,
где он жил с матерью и женой. «Там было прекрасно, — писал
Рассел Оттолайн, — погода как в середине лета, а деревья — как
ранней весной. У него озеро и лес, и множество приятных ве-
щей, и по всем правилам он тоже должен быть приятным, ведь
он добродушен и образован, но я почему-то всегда говорю про
себя: „И все-таки ты осел“, — хотя и не могу понять, почему он
такой» 1 07. Люси Доннелли он объяснил точнее. Фуллер, писал
он ей, без конца цитировал классику и старался говорить «как
англичанин, насколько мог» 10 8, но он «слаб — совершенно без
неистовости, необходимой, чтобы обрести культуру».
В воскресенье Фуллер устроил в саду вечер в честь Рассе-
ла. Среди гостей был Т. С . Элиот, который, как заметил Рас -
сел в письме к Люси Доннелли, был «похож на Фуллера»: «Све-
дущ в Платоне, знаком с французской литературой от Вийона
до Вильдрака, способен дать утонченную оценку, но ему недо-
стает грубой настойчивой страсти, которая необходима, что -
бы чего-то достичь». В «Мистере Аполлинаксе», стихотворе-
нии, которое Элиот позже написал об этом событии, разница
между Расселом и слабыми, чересчур культурными американ-
цами, которых он так презирал, показана поразительно близко
к тому, как Рассел описывает ее в своих письмах домой, причем
сам Рассел изображен как само воплощение «грубой настойчи-
вой страсти».
Стихотворение основывается на противопоставлении чувств
хозяев, Фуллера («Профессор Ченнинг-Читти») и его матери
31/84
452
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
(«вдовствующая миссис Флаккус»), которые цивилизованны,
сдержанны и непримечательны, и их гостя, Рассела («мистер
Аполлинакс»), чья «сухая и страстная речь поглотила весь ве-
чер» и чья плохо замаскированная, как у сатира, похоть напо-
минает:
... о Приапе в кустах,
Глазеющем на даму на качелях.
Это картина солидной аристократии, которая разрушена не-
приличной демонстрацией изобилия, интеллекта и веселья,
причем Элиот неоднократно подчеркивал поразительное воз-
действие смеха Рассела (печально известного как громкий
и хриплый), как будто смех в Бостоне почему-то считался не-
приличным:
Когда мистер Аполлинакс посетил Соединенные Штаты,
Хохот его растрезвонил чайных сервизов кантаты.
...
Он хохотал с неудержимостью зародыша,
Хохот его звучал на подводной подушке,
Словно смех старого небожителя.
...
Голова мистера Аполлинакса глазела на меня из-под стула
Или ухмылялась с экрана
С водорослями в волосах.
...
«Он, конечно, очарователен». — «Он берет нас с наскоку!»
«А что он имеет в виду?.. Эти заостренные уши...
Наверняка неврастеник»...
«Что-то не слишком лестное относительно наших денег» 10 9.
Рассел позже воспринял эти последние строки как указание
на то, что Элиот «заметил в нем безумие» 110, но, конечно, дело
скорее в том, что мистер Аполлинакс с его тайной витально -
стью, должно быть, казался безумцем чересчур культурным бо-
стонцам, чьи слабые замечания резко контрастируют со стихий-
ной силой фигуры, которая поднимается из глубин моря, чтобы
высмеять тех, кто на поверхности, смеяться до упаду и «пожи-
рать» вечер сухими и страстными разговорами. Если стихотво-
рение — сатира, то она направлена не на Рассела, а на хозяев. Все
заканчивается так:
Из посиделок у миссис Флаккус и профессора с миссис Читти
Я запомнил нарезанный лимон и надкушенные спагетти.
32/84
453
Глава 12. мисТер аПоллинакс
«Слава Богу, мне осталось в Гарварде всего две недели» 111, — на-
писал Рассел Оттолайн, вернувшись с выходных с Фуллером.
И все же, писал он несколько дней спустя, нельзя сказать, что он
был несчастлив, так как он был занят делами, которые «требуют
лишь второсортных усилий» 11 2 и поэтому их можно выполнить
одним волевым усилием. По его словам, он даже не пытался за-
ниматься какой-либо реальной работой, «поэтому мои мысли
и чувства были банальными, и когда это так, я счастлив... Ко-
нечно, я не смогу долго радоваться только таким вещам, по -
тому что у меня будет ощущение, что я зря трачу свою жизнь.
Но все легкое, что непременно надо сделать, какое-то время ра-
дует меня»:
Однако, когда я на мгновение вышел из настроения банальности,
я почувствовал ужасный голод и раздражение — боюсь, я больше
привязался к Хелен Флекснер, чем мог в Европе. Однако она была
рада видеть меня таким, и ничего плохого не случилось.
Счастье быть банальным оказалось под угрозой из-за фрустра-
ции мощного и неудовлетворенного сексуального инстинкта.
В том же письме содержались — несомненно, каким-то об-
разом связанные в сознании Рассела с представлением о том,
что счастье иногда можно купить ценой банальности, — доволь-
но циничные и странно откровенные размышления о якобы ба-
нальных занятиях женских умов. То, что женщины по большей
части заняты пустяками, казалось, было общим местом между
ним и Оттолайн. Они расходились во мнениях только относи-
тельно причин:
Интересно, не недостаток ли интеллекта, как ты говоришь, за-
ставляет стольких женщин слишком беспокоиться о мелочах?
Я так не думаю; думаю, это банальность души — они действитель-
но больше заботятся о мелочах, чем о больших вещах. Опрятная
женщина, например, скорее потеряет привязанность мужа, чем
позволит ему ронять конверты на пол *. Думаю, это один из ци-
ничных уроков, которые мы усваиваем по отношению к большин-
ству женщин, что они заботятся больше (или столько же) о мело -
чах, чем о великом. Я думаю, им недостает не интеллекта, а меры
в желаниях.
* Пример настолько конкретный (почему именно конверты?), что интересно,
не воспоминание ли это о давней ссоре с Элис? Подозрение, что Элис была
у него на уме во время этой поездки и что воспоминания о ней каким-то
образом подпитывали его антипатию ко всему американскому, растет к кон-
цу этого письма, когда, обсуждая, что Холлонд, наверное, влюблен в аме-
риканскую девушку, он пишет: «Я готов серьезно предостерегать англичан,
которые хотят жениться на американках, только я знаю, что это бесполезно».
33/84
454
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
В свой сорок второй день рождения, 18 мая, Рассел по свое-
му обыкновению подвел итоги прошедшего года: «Что касается
работы, то год был вполне удовлетворительным, а вот что каса-
ется поведения — совсем наоборот». Недавно, писал он:
Я чувствовал себя разумным и немолодым — без недостатков и до-
стоинств, просто эффективная машина. Это удобно, но означа-
ет смерть. Мне придется вернуться к жизни и боли. (Я не встре-
тил ни одного человека в этой стране, кто знал бы, что это такое.)
Неделю спустя, к его облегчению и радости, время, проведенное
в Гарварде, подошло к концу: «Все были так добры и велико-
душны, что я чувствую себя грубияном оттого, что так радуюсь,
что покидаю их, — но никто из них ни в коей мере не трогает
душу» 11 3.
Перед отъездом из Америки Рассел организовал тур по Сред-
нему Западу, читая «Мистицизм и логику» и «Отношение чув-
ственных данных к физике» в трех университетах — в Чикаго,
Мэдисоне и Анн-Арборе — перед поездкой в Монреаль (с заез-
дом по пути на Ниагарский водопад), откуда его корабль 6 июня
на рассвете отправится в Ливерпуль. На все про все было отве-
дено десять дней. В Чикаго он гостил у доктора Э. Кларка Дад-
ли, выдающегося хирурга и профессора гинекологии Северо-
Западного университета, с которым он раньше не встречался,
но, как он писал Оттолайн, «я знал его дочь в Оксфорде... Мне
говорили, что она пишет — когда я ее знал, она пыталась писать,
но совершенно безуспешно» 114.
Хелен Дадли, дочь, о которой шла речь, была студенткой
Брин-Мара около десяти лет назад, а затем отправилась в Ок-
сфорд изучать греческий язык у Гилберта Марри. В Оксфорде
она пришла к Расселу и Элис в Бэгли-Вуд, вооружившись ре-
комендательным письмом от Люси Доннелли. С тех пор, похо-
же, они с Расселом почти не общались, и она, вероятно, узнала
о его поездке в Соединенные Штаты через свои связи в Брин-
Маре. Во всяком случае, Рассел, особенно сейчас, «изголодав-
шийся и раздраженный», не собирался отказываться от пригла-
шения привлекательной молодой женщины, даже если почти
ее не помнил. Как он писал Оттолайн, он изголодался не толь-
ко по сексу (хотя, конечно, и это тоже), но и по настоящему об-
щению с другими душами, и если бы Хелен Дадли захотела со-
блазнить его, не было бы ничего проще.
Когда Рассел приехал в Чикаго, его встретила Хелен. Как он
пишет в «Автобиографии», «и я сразу почувствовал себя с ней
легко и просто, как ни с кем в Америке» 115. Он внезапно изме-
нил мнение о ее писательских способностях: «Оказалось, что
34/84
455
Глава 12. мисТер аПоллинакс
она пишет хорошие стихи и вообще отличается замечательным
и очень своеобразным литературным вкусом». В письме Отто-
лайн, написанном в поезде на Мэдисон через три дня, он выра-
жался сдержаннее, хотя все еще был очевидно впечатлен. Хелен,
писал он, «очень изменилась с тех пор, как мы познакоми-
лись, — она написала несколько довольно незрелых, но пронзи-
тельных стихотворений — она мне очень нравится» 11 6. На следу-
ющую ночь, вернувшись из Мэдисона, Рассел снова остановился
у Дадли, прежде чем отправиться в Анн-Арбор. На этот раз он
переспал с Хелен и, что удивительно, предложил ей как мож-
но скорее приехать в Англию, чтобы жить с ним, и возможно,
выйти за него замуж, если он сможет развестись с Элис. И что
еще удивительнее, она согласилась. На следующий день в по -
езде, следующем в Анн-Арбор, Рассел написал Оттолайн пись-
мо, в котором пытался — не сообщая ей, что Хелен Дадли теперь
считает себя его невестой, — разобраться в том, что произошло
и как это повлияло на их отношения.
Хотя он и заверял Оттолайн, что у него не будет никаких
приключений в Америке, он начал с того, что у него уже случи-
лось одно, «довольно важное»:
Чем больше я виделся с Хелен Дадли и чем больше читал ее про-
изведений, тем больше она мне нравилась. Вчера мы провели вме-
сте весь день в лесу, и я понял, что очень люблю ее — не так силь-
но и страстно, как тебя, но все же очень серьезно. Я сказал ей, что
я люблю другую и не порву с ней, но она не возражала. Кончилось
все тем, что мы провели ночь вместе — и она приедет в Англию,
как только сможет, — наверно, в сентябре или в конце августа...
Вся ее семья — необыкновенно милые люди. Родители приверже-
ны нравственности своего поколения и будут очень страдать, если
им придется это узнать, но ее сестры на нашей стороне (они ви-
дят, что что -то происходит), и именно благодаря деятельному
потворству замужней сестры мы вчера смогли остаться наедине.
Я привезу ее пьесу, которая расскажет тебе о ней больше, чем все
мои слова.
Ей 28 лет — она некрасивая — рот и уж тем более нос просто
уродливы — глаза необычайно карие, разрез глаз как у китайца,
что довольно любопытно, — фигура хорошая. Все страсти отра-
жаются на ее лице, все страдания. Она очень страстная, полна
творческих сил, абсолютно искренняя, без намека на сентимен-
тальность. Когда я ее встретил, она увядала, как цветок в засу-
ху, без любви, понимания и друзей, которые заботились бы о том,
что помогает ей работать. Сначала пробудилось желание творить,
а за ним все остальное. Она любит меня, насколько я могу судить,
всем сердцем, щедрым и одиноким... Меня охватило желание на-
подобие желания спасти утопающего, и я уверен, что следовать ему
было правильно 117.
35/84
456
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Конечно, как позже признал Рассел, было совершенно не-
честно считать, что, переспав с ней, он исходил из чисто фи-
лантропических мотивов. Если бы он хотел способствовать ее
писательской карьере, он мог пригласить ее в Лондон, что-
бы она познакомилась с влиятельными в литературном мире
людьми, их с Оттолайн знакомыми, — без секса. Тем не менее то,
как он постоянно подчеркивает писательские дарования Хелен
и ее творческие способности, возможно, как-то объясняет, по-
чему его так влечет к ней, ведь это влечение хотя бы ненадол-
го настолько его поглотило, что он совершенно не думал о по-
следствиях открытого сожительства с ней — ни для отношений
с Оттолайн, ни для карьеры в Кембридже. Возможно, важной
причиной этого влечения были ее литературные амбиции, слов-
но подарившие Расселу надежду, что живи он с ней, он сможет
удовлетворить все три своих больших несбывшихся желания —
о товариществе, детях и художественной литературе. Эти на-
дежды, как легко себе представить, так опьяняли, были таки-
ми соблазнительными, что он мог безрассудно забыть обо всем.
Что-то в том, как Рассел описывает Хелен, — и в этом пись-
ме к Оттолайн, и в его «Автобиографии», — наводит на мысль,
что если не брать во внимание филантропию, он совершенно
искренне считал себя идеальным «тайным сообщником» Хелен
Дадли. «Ей выпала одинокая, безрадостная юность, — пишет он
в „Автобиографии“, — и казалось, что я могу ей дать то, о чем
она мечтает» 11 8. По его словам, она была «страстной, поэтичной
и странной» — и именно этих качеств ему не хватало в других
американцах, с которыми он встречался, и именно они поддер -
живали картину, которой он дорожил, когда в редких случаях
мог заглянуть — а никто другой не мог — в душу другого челове-
ка. И действительно, он мог дать ей то, чего она хотела и в чем
нуждалась; вопрос заключается лишь в том, прав ли он, считая,
что и она, в свою очередь, сможет дать ему то, что ему нужно,
и хочет ли он жить с ней на самом деле.
Но если Рассел в какой-то степени и заблуждался относи-
тельно собственных мотивов вступить в серьезные отношения
с Хелен Дадли, то он необъяснимо наивно отнесся к тому, как
это повлияет на их с Оттолайн отношения. «Не хочу, чтобы
ты думала, будто это хоть как-то повлияет на мое отношение
к тебе, — писал он ей, — разве что устранит раздражение неудов-
летворенного инстинкта»:
Наверное, это причинит тебе боль, но надеюсь, не очень сильную,
если я смогу убедить тебя, что все в порядке, и что она не как все
американки... Дорогая, пожалуйста, не думай, что я буду меньше
36/84
457
Глава 12. мисТер аПоллинакс
любить тебя, не понимаю, почему это вообще должно повлиять
на наши отношения. Мне совсем не хочется причинять тебе боль,
совсем. Я хочу быть с тобой, чтобы ты почувствовала, что моя лю -
бовь не угасла 119.
Когда Рассел 14 июня приехал в Ливерпуль, его ожидало пись-
мо, которое Оттолайн написала до того, как получила известие
о Хелен Дадли. В нем она писала, что хочет, чтобы отныне их
отношения были чисто платоническими. Позже в тот же день,
вернувшись в свою лондонскую квартиру, он прочел еще одно
письмо от нее, где она отвечала на его неожиданную новость:
она надеется, что они с Хелен Дадли будут счастливы вместе,
и считает, что им лучше больше не видеться, потому что она
не хочет вставать между ним и Хелен.
Может быть, Оттолайн ждала, что Рассел будет опустошен
ее решением не встречаться с ним и станет умолять ее переду-
мать. Если это так, то ее ждало разочарование. Рассел ответил,
что даже после недели одиночества по пути домой через Атлан-
тику он по-прежнему считает отношения с Хелен «настоящи-
ми и серьезными» 12 0. Он считал, что нужно чуть подольше по-
пробовать пообщаться, прежде чем они решатся открыто жить
вместе, что помешает ему преподавать в Кембридже, но «я, ко-
нечно, хотел бы встречаться открыто, как только мы будем уве-
рены». Что касается встреч с Оттолайн, казалось, ему было все
равно: «Я не могу просить тебя встретиться со мной, если ты
считаешь, что лучше этого не делать... Решай так, как считаешь
нужным... Пока давай хотя бы писать, — но думаю, поначалу,
когда она приедет, мне и писать будет трудно. Потом было бы
здорово, если бы вы с ней могли подружиться, но это трудно»:
Сейчас меня мучают практические проблемы — когда и как уйти
из Тринити — надо рассказать об этом Уайтхедам; передать
не могу, как я этого боюсь. Не думаю, что тебе стоит бояться, что
ты встанешь между нами — желание слишком глубоко и сильно
для этого.
Столкнувшись с такой невозмутимостью, с тем, что Рассел явно
предан Хелен, Оттолайн сменила тактику. Ее как будто встрях-
нул вызов в словах Рассела о том, что она не сможет встать меж-
ду ним и Хелен, даже если захочет. Оттолайн вознамерилась
отвоевать его и снова пустила в ход неизменно успешную улов-
ку «последней встречи»; только на этот раз, когда они встрети-
лись (а это случилось через два дня после возвращения Рассела,
когда Оттолайн, два раза написав о том, как она хочет его ви-
деть, приехала к нему), она испытала к нему доселе неведомую
37/84
458
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
страсть. Рассел так же обрадовался, как и удивился, и он был
в восторге. «Весь день я был так необычайно счастлив и безза-
ботен, — писал он, когда Оттолайн ушла, — это было божествен-
но, пока ты была здесь, дорогая. Я и представить себе не мог, что
все так будет. Сердце мое, я не могу потерять тебя... Не думай,
что я хочу или собираюсь выступать против того, что ты напи-
сала в письме в Ливерпуль — в тот момент желание было ошело-
мительным, но я этого совершенно не мог предвидеть» 121.
Если и были какие-то сомнения в том, что Оттолайн может
встать между Расселом и Хелен Дадли, то одной встречи оказа-
лось достаточно, чтобы их развеять. Всего через два дня после
новой встречи с Оттолайн, на этот раз — в ее доме на Бедфорд-
сквер, планы Рассела по поводу Хелен пустили трещину. «Вче-
ра наш маленький миг был очень счастливым, правда? — писал
он Оттолайн. — Тебе не в чем себя упрекнуть, если в конце кон-
цов нечто другое [его отношения с Хелен] не сложится так, как
ожидалось, поскольку никак не откликается, и могло бы вы-
жить, только если бы не ограждало меня от тебя» 122. Уже забыв
о своих обещаниях, теперь он подчеркивал их с Хелен разногла-
сия: «Она предпочла бы огласку. Это грозит неприятностями».
За несколько дней трещина настолько углубилась, что обя-
зательства Рассела перед Хелен превратились в руины. «Я вовсе
не люблю Х. Д . так, как пытался убедить себя, — писал он Отто-
лайн 22 июня, — ее любовь ко мне заставила меня откликнуться.
Я переоценивал ее творчество. Правда в том, что я хорошего —
хотя и не слишком — мнения о ее писательских способностях
и мне она достаточно мила, чтобы желать отношений, которые
не лишили бы меня тебя или Кембриджа, но я сторонюсь всего
остального. Она же страстно желает встречаться открыто; я со-
всем не знаю заранее, что буду чувствовать... Но это ни в коем
случае не решено в моих мыслях».
То, что прежде было «настоящим и серьезным», слишком
«глубоким и сильным», чтобы Оттолайн могла угрожать ему,
теперь он считал минутной слабостью, не выдерживающей
никакого сравнения с его любовью к ней:
То, что даешь мне ты, никогда не даст никто другой. Глубокую
страсть, мистическую печаль никогда не разбудит другая... Не ду-
маю, что я мог бы почувствовать то же, что и к тебе, по отноше-
нию к кому-то, кто бы удовлетворил все инстинкты. Но инстинкт
остается — реальная подоплека в том, что одинокие ночи стано-
вятся невыносимыми и что у меня не хватает самодисциплины,
чтобы преодолеть желание разделять ночи с женщиной... Толь-
ко, пожалуйста, не думай, что все решено, или что новое сможет
дать мне то, что даешь ты. Это абсолютно не так 123.
38/84
459
Глава 12. мисТер аПоллинакс
Его отношения с Хелен, как он считал теперь, были не бег-
ством от банальности в его отношениях с американцами, а про-
сто еще одним примером этой самой банальности, и поэтому
не стоит держаться за них, если они угрожают гораздо более
глубокому, более духовному общению с Оттолайн:
Большинство людей, даже тех, кого я очень люблю, остаются для
меня вовне. Элис, даже когда я был больше всего в нее влюблен,
не проникала в мою внутреннюю жизнь. Х. Д . никогда не коснет-
ся ее. С большинством людей, с которыми мне нравится нахо -
диться рядом, я сбегаю от внутренней жизни, слишком болезнен-
ной, чтобы жить ею постоянно. Но ты, ты усиливаешь эту боль,
превращаешь ее в красоту и чудо... Если Х. Д . будет против моего
общения с тобой, я ее брошу 124.
Убийство эрцгерцога Габсбургов Франца Фердинанда в Сараево
произошло всего через пять дней после этого письма, в воскре-
сенье 28 июня 1914 года, хотя об этом событии в переписке Рассе-
ла вообще не говорится, он продолжает твердить о своей любви
к Оттолайн и о своих тревогах по поводу предстоящего прибы-
тия Хелен Дадли в Англию. Многие в Англии уже какое-то вре-
мя ожидали войны с Германией, но мало кто предполагал, что
она произойдет из-за того, что повсеместно считалось чисто ло-
кальной проблемой между Австро-Венгрией и соседней Серби-
ей, конфликтом, в котором британское общественное мнение
было, пожалуй, на стороне Габсбургов.
Рассел быстрее большинства англичан осознал весь ужас си-
туации, но даже его до конца июля перспектива вовлечения
Англии в войну не беспокоила. Впрочем, по прошествии мно-
гих лет месяц между убийством эрцгерцога и объявлением вой-
ны австрийцами они с Оттолайн вспоминали как время, ког-
да они все больше сближались по мере того, как сгущался мрак.
Они встречались каждый вторник, проводили день на приро-
де, в Бернхем-Бичес в Бакингемшире, часто возвращались вече-
ром в квартиру Рассела в Лондоне, Оттолайн продолжала де-
монстрировать интерес к физической стороне их отношений,
которая раньше пугала и отталкивала ее, а Рассел продолжал
восхищаться этим новым положением дел, в то время как Хелен
Дадли все больше испарялась из его мыслей и привязанностей.
«Я рад был видеть тебя сегодня вечером, — писал он 7 июля, по-
сле одного из их вторников. — На этот раз это действительно был
сюрприз. Это был райский день — это невыразимая радость с та-
кой легкостью общаться друг с другом... Не думаю, что мы по-
теряем то, что у нас есть сейчас, — мне кажется, что теперь, ког-
да мы знаем, что это возможно, мы всегда будем хотеть этого».
39/84
460
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
«Меня одолевает сомнение, — писал он несколько дней спу-
стя, — смогу ли я подарить Х. Д. достаточно любви, чтобы сде-
лать ее жизнь сносной»:
Я, конечно, не смогу, если буду полагаться только на нее, но ду-
маю, что смогу, если у меня еще будешь ты. Она любит меня
очень сильно и страстно — я испытываю к ней большую нежность
и очень хочу развить в ней лучшие черты. Но нет никакой стра-
сти, и если бы она влюбилась в кого -то, кто мог бы ей помочь,
я был бы рад... моя душа принадлежит тебе 125.
В «Автобиографии» Рассел утверждает, что именно «шок вой-
ны» 126 убил в нем страсть к Хелен Дадли. «Если бы не вме-
шалась война, — пишет он, — план, который мы разработали
в Чикаго, мог принести нам обоим большое счастье». Но, как
показывают его письма к Оттолайн, страсть к Хелен умерла
задолго до того, как он вообще задумался о войне. Насколько
в середине июля он был далек от мысли о возможности войны
в Европе, показывает письмо Оттолайн 16 июля, в котором он
пишет, что получил приглашение от Лизы фон Хаттингберг
летом присоединиться к ней и ее детям в Италии. «Я думаю,
что смогу поехать в конце августа», — пишет Рассел совершен-
но беззаботно.
21 июля, когда Австро-Венгерская империя выдвигала свой
ультиматум Сербии и готовилась к войне, а дипломаты вели-
ких европейских держав впервые заговорили о том, что кризис
может привести к «мировому пожару», Рассел вовсе не думал
о войне, он все еще был занят чудесным возобновлением его от-
ношений с Оттолайн. «Мне кажется, ты любишь меня так же,
как в самом начале, — это правда? Скажи мне... Думаю, я чуть
не убил твою любовь».
Еще равнодушнее к надвигающейся буре относился Джозеф
Конрад, который в это время готовился ненадолго отправить-
ся в Польшу. Он уехал 25 июля, прибыл в Краков 1 августа, как
раз когда австро-венгерские войска начали мобилизацию, и за-
стрял в австрийской Польше на три месяца, вернувшись нако-
нец в Англию 9 ноября, больной и измотанный. 22 июля, всего
за два дня до отъезда, его посетил Рассел, чтобы выслушать его
вердикт «Недоумениям Джона Форстиса». Конрад был, как пи-
сал Рассел в поезде из Кента, «так же мил, как и всегда, и мне
было очень приятно его видеть. Домочадцев расстраивала пер-
спектива возвращения в Польшу, но это не помешало нашему
разговору» 127. Не таким милым был вердикт Конрада, который
Рассел счел окончательным и авторитетным:
40/84
461
Глава 12. мисТер аПоллинакс
Он долго говорил о «Форстисе». Он считает, что можно оставить
первую и третью части такими как есть, но середину, во Флорен-
ции, нужно развернуть, вставить разговоры разных персонажей
порознь. Он говорит, что мне не надо включать диалог, — я воз-
разил, но он был неумолим. Я не могу пожертвовать речью поэта!
Он, кажется, думает, что если я постараюсь, то смогу что -нибудь
сделать, но не уверен, стоит ли мне тратить на это столько време -
ни. Он, похоже, высоко оценил вечер в саду в начале. И я рад со-
общить, что ему понравилась монахиня.
Поняв намек, Рассел отложил «Форстиса» и после этого почти
сорок лет не возвращался к художественной литературе.
Гибель его литературных устремлений еще больше умери-
ла его пыл по поводу майских замыслов — уйти из Кембрид-
жа, чтобы разделить жизнь богемного писателя с Хелен Дадли.
«Мои амбиции теперь более академичны, — писал он Оттолайн
24 июля. — Это все средний возраст, да и я больше не верю в то,
что мог бы долго заниматься какой-то другой работой, а еще
я преодолел усталость от Principia Math’a»:
Да и в Кембридже я много к чему привязан, и я бы тосковал
по нему, если бы меня его лишили. Здесь столько всего произо -
шло, и это место настолько связано с целостностью моей жизни,
что здесь я ко всему привык. Это что касается Х. Д .
Но, добавил он, «я не хочу бросать ее, если она согласится мол-
чать».
Это последнее замечание, вероятно, объясняет, почему Рас -
сел не написал Хелен, что он передумал по поводу планов, ко-
торые они строили вместе. Следуя этим планам и не получив
никаких предупреждений от Рассела о том, что ситуация изме-
нилась, Хелен взяла билет и собиралась 3 августа отплыть в Ан-
глию вместе с отцом. Учитывая, что почта шла через Атланти-
ку около недели, Рассел мог написать ей, чтобы все отменить,
до 27 июля. Он этого не сделал, поскольку все еще хотел, чтобы
она приехала — до тех пор, пока она соглашалась бы с тем, что
теперь они точно не смогут открыто жить вместе и он не по-
кинет Кембридж. Он также решил, что будет с ней лишь в том
случае, если это не помешает ему продолжать быть любовни-
ком Оттолайн и считать ее главной любовью своей жизни; он
не ожидал, что Хелен согласится на эти условия, но и не думал,
что ему понадобится ее согласие, так как не собирался призна-
ваться, что он любовник Оттолайн.
Чтобы сохранить это в тайне, требовалось одобрение Отто-
лайн, и 25 июля он написал ей, предлагая объединиться.
41/84
462
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Я боюсь неприятностей с Х. Д. Я не говорил ей, что она нуж-
на мне для того, чтобы улучшить отношения с тобой, я ведь так
и не думал. Если это правда, то ее это ужасно разочарует. Я по -
нял, что инстинкт не побуждает меня пожелать сказать ей всю
правду или чувствовать, что я должен это сделать, — инстинкт го-
ворить правду приходит только с большой страстью... Я не хочу
причинять ей боль, во всяком случае, не раньше, чем она будет
счастлива. Все может выйти очень хорошо, но это трудно. Воз-
можна ужасная трагедия, которой следует избежать.
Во вторник, 28 июля, в тот день, когда отменять приезд Хелен
стало слишком поздно, все изменилось: Австрия объявила вой-
ну Сербии, и вдруг стала очевидной цепочка событий, к кото-
рым это могло привести. Хотя ни Оттолайн, ни Рассел еще это-
го не понимали, это был их последний вторник в Бернем-Бичес.
Теперь стало сложно не замечать черных туч. «Война и опас-
ность войны просто ужасны» 128, — писал Рассел. Тем не менее
он все еще надеялся снова встретиться с Оттолайн в следую-
щий вторник, но, поскольку Хелен и ее отец прибывали в Ан-
глию 8 августа, он «очень сожалел, что Х. Д. помешает нашему
дню через неделю» 129. Их отношения стали настолько гармо-
ничными, что Рассел теперь думал ровно наоборот: он считал,
что Хелен никогда не сможет встать между ним и Оттолайн.
«Я думаю, что ее присутствие — это в каком-то смысле гарантия
на будущее. Иначе я буду требовать слишком многого» 130. В лю-
бом случае: «Я думаю, раз Х. Д. ничего не будет знать, все точ-
но продлится недолго. Ситуация ей не понравится, и она пред-
почтет кого-нибудь другого. Я на это надеюсь».
В течение нескольких дней после того, как Австрия объя-
вила Сербии войну, дипломатические меры между великими
европейскими державами сменились военными маневрами,
и со всех сторон в действие приводились армии, как огромные,
громыхающие, не знающие преград машины: Австрия против
России, Россия против Австрии и Германии, Германия против
Франции и России. К 31 июля общеевропейская война была не-
избежна, но участие Англии в ней еще не было неизбежным.
Смирившись с тем, что встретиться с Лизой фон Хаттингберг
в Италии не получится, Рассел ждал от Хелен Дадли телеграм-
мы, что она не приедет, что ее отец решил, что это неразумно.
А пока он сам не мог думать ни о чем другом, кроме предстоя-
щей войны:
Теперь все выглядит почти безнадежно. Кажется почти несомнен-
ным, что Англия вступит в войну. Не думаю, что мы должны,
но знаю, что некоторым это покажется почетным долгом. Ужас -
42/84
463
Глава 12. мисТер аПоллинакс
ная неотвратимая судьба гонит всех вперед. Я всегда надеялся,
что мир сохранится достаточно долго, чтобы Европа осознала,
что война — это безумие, а теперь нас ждет новое наследие нена-
висти, унижений и жестоких триумфов 131.
В то время как большинство англичан предвкушали войну поч-
ти с удовольствием, его чувства впечатляют — особенно если
сравнить их с его жестокими и бесчувственными замечаниями
о Хелен Дадли. Как будто Рассел острее мог ощущать страдания
целой нации, чем одного человека. «Кажется, я ощущаю всю тя-
жесть страстей Европы, как будто нахожусь в фокусе зажига-
тельного стекла, — писал он 1 августа, в тот день, когда Германия
объявила войну России, в результате чего война между Герма-
нией и Францией стала более или менее неизбежна, — вой разъ-
яренной толпы, императоры на балконах, взывающие к Богу,
торжественные слова о долге и жертвоприношении, прикры-
вающие кровавое убийство и ярость. Кажется, надо сойти с ума
или присоединиться к безумцам» 132.
Все мысли и силы Рассел теперь направил на грядущую ка-
тастрофу, пытаясь понять ее смысл и задаваясь вопросом, что
он может с этим поделать. Он лихорадочно пытался объяснить,
почему люди сознательно и обдуманно соглашаются с таким об-
разом действий, который приведет к гибели несчетного числа
их собратьев. Должно же быть какое-то объяснение, и оно таит-
ся, так или иначе, в неправильном понимании. «Источник всех
международных неприятностей, — писал он Оттолайн, — это за-
блуждения и бедность воображения. Мы делаем выводы о дру-
гих почти исключительно по их отношению к нам... Ненависть
(и любовь, за исключением всеобщей) возникает от того, что мы
видим людей по отношению к себе, а не изнутри их самих...
нужно обдуманное обучение в школах, с чтением иностранных
романов и поэзии (в переводе) или что-то еще, что лучше всего
покажет, что у иностранцев тоже есть чувства и характеры, как
и у нас, и они вовсе не порождение зла» 133.
Позиция Рассела в эти дни напоминает его же комментарий
в одном из писем из Америки о «мере в желаниях», которой не-
достает многим женщинам, искренне заботящихся больше о ба-
нальных вещах, чем о великих. Его собственная «мера в жела-
ниях» теперь проявила себя с удвоенной силой, и в то время как
он переживал муки всей Европы, он вел себя бессердечно и рав-
нодушно по отношению к женщине, которую всего несколько
месяцев назад сам позвал приехать в Англию, чтобы стать его
любовницей и, возможно, женой. Наконец, Хелен Дадли при-
слала телеграмму, но не для того, чтобы сообщить об отмене
43/84
464
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
поездки. Страдая от «банальности души», по мнению Рассела,
характерной для ее пола, она все еще думала, что планы, кото-
рые они строили вместе — и обещание жизненного счастья, ко-
торое они ей сулили, — очень важны и их нельзя откладывать
без крайней необходимости. Таким образом, они с отцом от-
плыли, как и планировалось, 3 августа. Как выразился Рассел
в письме Оттолайн 2 августа: «Она вновь обрела счастье и веру
в то, что все будет так, как она хочет».
Теперь я совершенно безразличен к ней, разве что как к одному
маленькому атому из массы людей. Я просто не могу действовать
так, как собирался. Я боюсь, что разобью ей сердце, но все это пу-
стяки, и сейчас я не могу играть. Если бы была хоть малейшая
надежда, что она меня поймет, я мог бы серьезно полюбить ее;
но я знаю, что она решит, что это чудовищно — забыть о ней из-
за общественных дел. В этот день через неделю я должен встре-
титься с ней.
В тот день, когда корабль Хелен отплыл, Германия объявила
войну Франции, и Оттолайн с Расселом приехали в Лондон —
он из Кембриджа, а она из Оксфорда, — сделать все возможное,
чтобы помочь Филипу сконцентрировать все антивоенные на-
строения, которые еще оставались в парламенте. «Скажи Ф., —
писал Рассел, прежде чем выехать из Кембриджа, — что я абсо-
лютно с ним — вступать в войну — совершенное и невыразимое
безумие для нас» 13 4. Впрочем, приехав в Лондон, они увидели
везде, по словам Оттолайн, «возбужденные толпы; даже наша
тихая Бедфордская площадь заполнена группами марширую-
щей молодежи, распевающей „Марсельезу“ и размахивающей
флагами. Это продолжалось всю ночь» 13 5. В тот день, после
того как сэр Эдвард Грей произнес свою знаменитую речь, обя-
зывавшую Англию вступить в войну, если Германия вторгнется
во Францию или Бельгию, и всю палату общин охватила воен-
ная лихорадка, Филип с необычайной силой духа и отвагой взял
слово в палате общин, чтобы предостеречь от безумного жела-
ния ввязаться в войну. Его заткнули, и речь положила конец
его политической карьере, но это, конечно, был самый славный
момент в его жизни. Как с явно неподдельной гордостью заяв-
ляет Оттолайн: «Если бы он не взял слово в палате, не было бы
никаких дебатов по вопросу о вступлении Англии в войну» 136.
В тот вечер Рассел, как часто бывало в критические минуты,
охваченный чувством одиночества среди толпы людей, бродил
по улицам в районе Трафальгарской площади, «видя вокруг
возбужденные толпы. В тот и последующие дни я, к своему
изумлению, обнаружил, что перспектива войны вызывает вос-
44/84
Глава 12. мисТер аПоллинакс
торг у обыкновенных людей» 1 37. На следующее утро немецкая
армия вторглась в Бельгию, и к десяти часам вечера того же
дня, после того как Германия проигнорировала ультиматум
Грея, Великобритания вступила в войну. Оттолайн и Рассел гу-
ляли по Лондону, утешая друг друга каждый раз, когда делался
шаг на пути к войне. Оттолайн пишет, что, когда они в отчая-
нии выходили из палаты общин, услышав новость о последнем
необратимом шаге: «Я помню, как во мне поднялась страст-
ная сила, и я подумала, что своей силой воли могу все остано-
вить. „Это нужно остановить, это нужно остановить“, — повто-
ряла я» 138. Это делало ее незаменимой для Рассела. «Не будь
ее, — пишет он в „Автобиографии“, — я бы чувствовал себя со-
вершенно одиноким, но она никогда явно не выражала ни сво -
ей ненависти к войне, ни отказа принимать мифы и ту ложь,
которыми был затуманен мир» 139.
Когда Хелен Дадли 8 августа прибыла в Англию, она обна-
ружила, что теперь для нее вообще нет места в жизни Рассе-
ла, он отказался даже видеть ее. Планы, которые они строили
вместе, больше не имели для него никаких признаков реаль-
ности, они были просто пережитками ушедшей эпохи, другого
места и другого времени, когда Великобритания еще не ввяза-
лась в «величайшее несчастье человечества со времен наполе-
оновских войн» 14 0.
45/84
46/84
Часть II
1914–1921
47/84
48/84
469
Глава 13
Против большинства
Не следуй за большинством на зло.
Исход 23:2
О
СТРОЕ чувство обособленности Рассела от окру-
жающих всегда причиняло ему немалые страдания,
но начало войны в 1914 году показало, что в нем есть
большой плюс: он остался невосприимчив к вирусу
военной лихорадки, которым заразилась вся страна. Проходя
4 августа сквозь ликующую толпу, Рассел не испытывал ни ма-
лейшего желания стать ее частью и, будучи в одиночестве, по-
нимал, что все еще видит простые истины, к которым тол-
па в коллективном помешательстве стала слепа: как он писал
Люси Доннелли, «война — это безумный ужас и преднамеренное
убийство тысяч нам подобных, она настолько ужасна, что ничто
не может ее оправдать» 1.
Особенно огорчала Рассела лютая безотчетная ненависть
к Германии, которая, казалось, внезапно охватила в Британии
почти всех, даже тех, кого раньше он считал умными и либе-
ральными. Страх перед военной мощью Германии и соперниче-
ство с ее империалистическими амбициями до сих пор для него
были связаны только с тори, и в последние несколько лет одной
из главных для него причин сохранять либеральное правитель-
ство Асквита служило его убеждение, что консервативное пра-
вительство развяжет войну с Германией. Когда он понял, что
и либералы охотно поддерживают борьбу с Германией, он осно-
вательно и надолго разочаровался в них. Как только была объ-
явлена война, он потерял всякую веру в либеральную партию.
«Вы были правы насчет либералов, — писал он своей подруге
Маргарет Ллевелин Дэвис (стороннице лейбористов), — я по-
рвал с ними. Я никогда не верил, что может случиться что-то
настолько ужасное. Мне кажется, это означает конец всякого
счастья на всю оставшуюся жизнь» 2.
Сразу же после объявления войны он выразил это разоча-
рование, это ощущение предательства, в письме в The Nation3,
где он с негодованием осудил как лидерство Асквита, так и всю
49/84
470
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
парламентскую Либеральную партию. «Друзей прогресса, —
начиналось письмо, — предали их избранные вожди, внезап-
но ввергшие страну в войну, которая принесет неисчислимые
страдания и которую подавляющее большинство голосовав-
ших за нынешнее правительство считают столь же неразумной,
сколь и безнравственной... ни один человек, обладающий под-
линным либерализмом, не сможет впредь поддерживать чле-
нов нынешнего кабинета» 4. Он призывал создать новую партию,
объединив лейбористов и радикальное крыло либеральной пар-
тии, которая будет привержена демократии «не только законо-
дательно, но и в управлении, в армии, на госслужбе и в ведении
иностранных дел». Если бы британская внешняя политика под-
вергалась демократическому давлению, полагал он, она никог-
да бы не привела к войне, ибо, как, конечно, понимал каждый
цивилизованный человек, «первой необходимостью для демо-
кратии, для цивилизации, для любого прогресса в медленном
превращении животного в человека является Мир»:
Большие силы на стороне мира в Англии, Франции и Германии
существуют, но еще не управляют. В Англии — могли бы, если бы
знали, что не будут управляемы.
До Первой мировой войны как либеральные, так и консерватив-
ные политики признавали, что открытое обсуждение британ-
ской внешней политики не отвечает национальным интересам.
Поэтому международные отношения редко обсуждались в пала-
те общин, и ее одобрение не требовалось для различных союз-
ных договоров и обещаний, по которым Англия обязывалась за-
щищать Францию и охранять нейтралитет Бельгии. По мнению
Рассела, это позволило правительству и чиновникам Министер-
ства иностранных дел беспрепятственно проводить политику,
рассчитанную на то, чтобы привести к войне против Герма-
нии, несмотря на то что большинство людей в стране не хоте-
ли этого. Центральное место в политической программе новой
партии, по его мнению, должен занять отказ от этой «тайной
дипломатии» и готовность к тому, чтобы в вопросах внешней
политики, как и во внутренних делах, правительство руковод-
ствовалось общественным мнением.
Но разве он не видел своими глазами ликующих толп в Лон-
доне, собравшихся, чтобы отпраздновать объявление войны?
Разве общественное мнение не одобрило — с большим энтузиаз-
мом — войну против Германии? Во всяком случае, сейчас Рассел
отказывался в это верить. Как такое может быть, что люди ци-
вилизованной, либеральной страны, такой как Англия, созна-
50/84
471
Глава 13. Против большинства
тельно и добровольно вступают в союз с варварским и деспоти-
ческим режимом, таким как царская Россия, чтобы сражаться
с собственными соседями и братьями в Германии? Нет, это не-
возможно. «Никто, чей опыт не ограничивается Лондоном, —
утверждал он, — не может сомневаться в том, что если бы было
время выразить общественное мнение, наше участие на стороне
России было бы невозможно»5:
Если исходить из того, что военная лихорадка переходит от пар-
ламента к честному человеку, как она уже перешла от Министер-
ства иностранных дел к парламенту, мы все же можем с большой
уверенностью рассчитывать на глубокое и почти всеобщее отвра-
щение, как только непосредственная военная угроза отступит.
Такого оптимистического взгляда на общественное мнение не-
возможно было придерживаться долго, и Рассел еще долго бу-
дет мучиться из-за этих ликующих толп. Более того, его уве-
ренность в том, что решение правительства вступить в войну
большинство либеральных избирателей не поддерживают, силь-
но пошатнулась, когда The Nation, журнал либеральной интелли-
генции, отказался печатать его письмо. Рассел пришел в ярость.
Всего за несколько часов до объявления войны он обедал с со-
трудниками The Nation и обсуждал свои взгляды с редакто-
ром Г. Дж. Массингемом, который согласился его напечатать.
На следующее утро он получил от Массингема записку, кото -
рая начиналась со слов: «Сегодня — это не вчера...», где он от-
менял свое обещание. Впрочем, когда Рассел возмутился, Мас -
сингем согласился через неделю опубликовать другое письмо
в том же духе. В нем Рассел уже не был так уверен в отсутствии
общественной поддержки войны, а ликующие толпы изобразил
воплощением темных и ужасных сил, которые освободило пра-
вительство:
Те, кто видел лондонские толпы ночами, предшествовавшими
объявлению войны, видели, как все население, доселе миролю -
бивое и гуманное, за несколько дней скатилось по крутому скло -
ну к первобытному варварству, в одно мгновение освободив ин-
стинкт ненависти и кровожадности, против которого восстала вся
структура общества 6.
Впрочем, его полемика все еще была направлена на «тайную ди-
пломатию» Министерства иностранных дел:
... все это безумие, вся эта ярость, вся эта пылающая гибель нашей
цивилизации и наших надежд были вызваны тем, что группа чи-
новников, купающихся в роскоши, в основном глупых, без души
51/84
472
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
и фантазии, предпочли, чтобы это случилось, а не чтобы кто-то
из них получил бесконечно малый отпор патриотизму.
The Nation опубликовал это письмо, но это было сделано с боль-
шими оговорками и с примечанием, что редакция журна-
ла не согласна со взглядами Рассела. После публикации пись-
ма Рассел обнаружил, что либеральные журналы, в которых
он мог бы напечатать свои мысли о войне, в частности The New
Statesman и The Nation, отказались публиковать какие-либо его
статьи, и он вынужден был печататься в The Labour Leader, еже-
недельнике Независимой лейбористской партии.
Удручающие свидетельства того, что из «подлинных либе-
ралов» именно он, а не Кабинет министров, идет вразрез с мне-
нием большинства, в изобилии проявились в первые дни вой-
ны. Вернувшись в Кембридж 5 августа, он обнаружил письмо
от Эвелин Уайтхед, в котором она выражала поддержку вой-
не, утверждая, что Германия представляет угрозу для Европы
и «мы не можем спокойно сидеть и смотреть, как Франция бу-
дет разбита» 7. На следующей неделе он получил от нее, по его
словам, «очень про-военное письмо» 8, в котором она выражала
удовлетворение и гордость тем, что ее сын Норт собирался пой-
ти на военную службу (22 августа он был отправлен во Францию
в качестве младшего лейтенанта Британских экспедиционных
сил). «Даже передать не могу, насколько я против, — писал Рас-
сел Оттолайн. — Мои отношения со всей семьей никогда не бу-
дут прежними. Вместе с тобой они — самые важные люди в моей
жизни». Альфред Уайтхед писал Расселу, страдая от «того, что
не согласен с вами по столь важному вопросу» 9, и защищая ди-
пломатию Эдуарда Грея. «Вы должны помнить, — писал Уайт-
хед, — что Германия, которая выйдет победителем, — это не Гер-
мания Гёте и Гельмгольца, а Германия кайзера, Бернгардта
и Трейчке».
Впрочем, Уайтхеды защищали войну трезво и сдержанно
по сравнению с Г. Дж. Уэллсом, еще одним либералом, от ко-
торого Рассел ожидал большего. Через несколько дней по-
сле объявления войны Уэллс заявил в печати о своем востор-
ге по этому поводу 10. Давая Британии возможность сокрушить
германский милитаризм, он утверждал — придумав фразу, ко-
торая будет повторяться до тошноты в ближайшие годы, — что
это будет «война, которая положит конец всем войнам». Рассел
обнаружил, что в Тринити почти все преподаватели придер-
живаются подобных взглядов, и понимал, что у него «нет союз-
ника» 11 в неприятии войны. Тем временем студенты спешили
поступить на службу, добавляя к страданиям Рассела боль оте-
52/84
473
Глава 13. Против большинства
ческой заботы: «Все молодые люди в форме, которых я встре-
чаю здесь, — мирные цивилизованные молодые люди, риску-
ющие жизнью ради того, что кажется им долгом, — я жажду
пожать им руки и пожелать удачи» 12. В течение нескольких не-
дель более тысячи студентов отправились воевать, и Кембридж,
как и любой другой город Англии, был переполнен войсками,
направлявшимися во Францию. «Невозможно передать вам
весь ужас последних недель, — писал Рассел Люси Доннелли. —
События месячной давности, похоже, остались где-то в другой
жизни» 13:
Маленький укромный уголок, в котором мы пытались жить мыс -
лью и разумом, сметен красной вспышкой ненависти... Два дня
назад я встретил передового социалиста, который сказал мне, что
пойдет в армию, потому что не может представить себе большей
радости, чем видеть, как немец падает от выстрела его винтовки.
После смелой речи Филипа в палате общин 3 августа дом Мор-
реллов на Бедфорд- сквер стал местом встречи группы полити-
ков и писателей, выступавших против войны, включая лидера
лейбористов Рамсея Макдональда, квакера Джозефа Раунтри,
основателя Лиги нейтралитета Нормана Эйнджелла, журна-
листа Э. Д. Мореля и Чарльза Тревельяна, который недавно
вышел из правительства, потому что был против войны. Рас-
села пригласили присоединиться к обсуждениям в этой груп-
пе, но он остался равнодушен. «Они собирались организовать
партию, — писал он Оттолайн 11 августа, — это как если бы во-
семь блох обсуждали строительство пирамиды». На следующий
день он пообедал с тремя из них — Макдональдом, Тревелья-
ном и Морелем, но заявил, что они «не впечатляют — полити-
ческие соображения мешают им всем сердцем чувствовать все,
что должно» 14.
Тем не менее, когда эта группа превратилась в Union of
Democratic Control (UDC; Союз демократического контроля), они
опубликовали заявление о своих целях под заголовком «Бри-
танская внешняя политика. Антивоенный партийный мани-
фест», и там выражались многие положения, к которым при-
зывал сам Рассел: что внешнюю политику следует взять под
демократический парламентский контроль; что после войны
не должно быть никаких карательных мер, унижений и аннек-
сий в отношении побежденной нации; что следует предпринять
все попытки восстановить цивилизованные, гармоничные отно-
шения между европейскими державами. Это была достаточно
мягкая программа, и Рассел мог полностью поддержать ее, даже
если она далеко не выражала «все, что должно».
53/84
474
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Одно из предположений, которыми руководствовались Рас-
сел, UDC и почти все остальные в Англии в то время, состоя-
ло в том, что по крайней мере для Англии война будет недол-
гой и успешной, нужно просто выгнать немцев из Франции
и Бельгии и восстановить старые границы. (То, что происходи-
ло на Восточном фронте, было совсем другим делом, и многие
считали, что это не имеет никакого отношения к Англии.) Та-
ким образом, на данном этапе антивоенные настроения заклю-
чались не столько в том, чтобы убедить британское правитель-
ство выйти из войны (теперь, когда они вступили в конфликт,
казалось, что пути назад нет), а в том, чтобы убедить и прави-
тельство, и общественное мнение в целом гуманнее отнестись
к немецкому народу: когда Англия победит (а в этом не было
никаких сомнений), победа не должна стать причиной непри-
язненных отношений между двумя странами. В этом духе Рас-
сел писал Чарльзу Тревельяну: «Я очень твердо убежден, что
пока немцы не будут изгнаны из Франции и Бельгии, лучше
ограничиться условиями мира и другими будущими вопросами,
а с прошлым будем разбираться, когда страна окажется в безо-
пасности» 15.
Таким образом, в самых ранних работах Рассела о войне
упор делался не на противодействии самой войне, а на борь-
бе с истерическими антигерманскими настроениями, раздува-
емыми правительством и прессой. Тем не менее его точка зре-
ния, что война на Западном фронте была ужасной ошибкой,
что на самом деле нет никаких причин, по которым народы
Германии, Франции и Англии должны воевать друг с другом,
требовала по меньшей мере какого-то внимания к прошлому,
ибо в противном случае было совершенно непонятно, почему
эти страны воюют друг с другом. Поэтому, вопреки тому, что
он написал Тревельяну, Рассел снова и снова убеждался в необ-
ходимости взглянуть на недавнюю историю. Это было неизбеж-
но, поскольку, на его взгляд, самый насущный вопрос о вой-
не: почему? В статье «Война: причины и окончание» 16, первой
из своих статей для The Labour Leader, он утверждал, что Англия
находится в состоянии войны, «потому что ее объявила гор-
стка людей: три императора и кабинеты министров Лондона
и Парижа» 17. Но само по себе это объяснение не годится, пото-
му что, как он сразу же признал, возникает неотвязный, мучи-
тельный вопрос:
Почему простые граждане подчиняются их безумным приказам,
да еще с энтузиазмом, настолько преданно и так героически?
54/84
475
Глава 13. Против большинства
Тогда он ответил, что эти простые граждане боятся:
За исключением России, где лояльность, национальность и ре-
лигия являются достаточными стимулами, всеобщей причиной
повиновения стал страх — не малодушный личный страх, а страх
за дом, жену и детей, за свободу и жизнь страны.
Играя на этих страхах, утверждал он, правительство через прес -
су смогло вызвать энтузиазм в отношении войны, хотя «если бы
было время для размышлений, почти наверняка голос здраво-
мыслия заставил бы мирно урегулировать конкурирующие ин-
тересы» 18.
Однако стоило ему опубликовать это мнение, он уже был им
недоволен. Ибо, хотя это могло объяснить, почему люди гото-
вы идти на войну, это мало объясняло, почему они шли туда так
радостно, почему они праздновали объявление войны. Он снова
вернулся к этому вопросу через несколько недель в статье «По-
чему народы любят войну» 19, которую он написал для ежемесяч-
ного журнала Нормана Эйнджелла War and Peace. На этот раз он
искал ответ в основных, примитивных инстинктах: интуитив-
ной неприязни к иностранцам, жажде сильных впечатлений,
стремлении к триумфу, к чести и власти, страстной преданно-
сти своему народу и т. д. Он подчеркивал, что он не то чтобы
предполагал, что импульс к войне неискореним:
Я не хочу... выражать пессимизм относительно возможности ве-
дущих цивилизованных наций отказаться от практики войны...
Можно надеяться, что Европа будет находиться в мирном настро -
ении в течение какого-то времени после окончания нынешнего
конфликта; и если конечное постоянное благо будет результатом
надежд такого времени, то прежде всего необходимо понять саму
причину войны. Не думаю, что она заключается лишь в грехах го -
сударственных деятелей, — скорее в привычках и желаниях, унас -
ледованных цивилизованными народами от варварского прошло -
го. Если это так, то устойчивого мира можно достичь лишь путем
народного образования и постепенного изменения норм ценно -
стей, принятых людьми, которые считаются цивилизованными 20.
Ответ, таким образом, заключался в том, чтобы применить
к целым нациям психологию Конрада, которую Рассел прежде
применял к людям, особенно к себе. Следовало признать, что
под тонкой цивилизованной корой западного человека скры-
ваются мощные, опасные страсти, оставшиеся от его первобыт-
ного прошлого. Чтобы цивилизованность — человека или об-
щества — не пострадала от этих страстей, их нужно взять под
контроль при помощи самодисциплины (если речь идет о чело-
веке) и при помощи образования и международного права (если
55/84
476
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
речь идет о народе). «Война пробуждает дикого зверя, который
скрыт в большинстве из нас» 21, — писал он в одной из последу-
ющих статей, и, как он уже давно понял из собственного опы-
та, эти «дикие животные чувства» могут, если их не сдерживать,
охватить даже самых цивилизованных людей.
Следуя этому психологическому подходу к проблеме вой-
ны, Рассел поднимал гораздо более глубокие проблемы, чем UDC.
Вероятно, это одна из причин, почему его не удовлетворяла их
чрезмерно узкая сосредоточенность на исключительно полити-
ческих соображениях. С точки зрения Рассела, как бы он ни был
согласен с позицией UDC по вопросу о демократическом контро-
ле над внешней политикой, на карту был поставлен гораздо бо-
лее важный вопрос — не что иное, как выживание самой циви-
лизации. Вот почему ему было так больно видеть, как Англия
сражается на стороне России против Германии, ибо по его шкале
цивилизованных наций Германия намного превосходила Россию
(хотя, конечно, не так, как Англия). До того как в дело вмеша-
лась Англия, он так оценивал воюющие стороны (в письме От-
толайн от 1 августа): «Германия совершенно бескорыстна и ру-
ководствуется честью против интересов [это было до того, как
немцы вошли в Бельгию], Сербия очень испорчена, а Австрия
тем более; Россия узколоба и психованна... Франция напугана».
В основе этих моральных суждений (особенно о России) —
как почти обескураживающе ясно Рассел показал в брошю-
ре UDC под названием «Война — порождение страха» 22 — лежало
стремление рассматривать войну в националистической пер-
спективе, помноженное на твердые мнения о том, в какой сте-
пени каждый европейский народ одержал победу над варвар-
ством в своей душе, насколько цивилизованным был каждый
из них. «По сути, — пишет он, — эта война... это великий кон-
фликт национальностей, конфликт тевтонцев и славян, в кото-
ром поддерживать славян были вовлечены другие народы: Ан-
глия, Франция и Бельгия» 23. Его собственные симпатии в этом
националистическом конфликте не оставляли сомнений: ав-
стрийцы, писал он, «высоко цивилизованный народ, наполови-
ну окруженный славянами в относительно отсталом культур-
ном состоянии», а Сербия «страна настолько варварская, что
человек может взойти на трон, заказав убийство своего предше-
ственника», а русские — народ, в котором «сознание народа и ре-
лигии все еще остается... в том первобытном состоянии, из ко-
торого отчасти вышли западные народы». Что касается немцев,
то они вполне естественно, как тевтонцы, пришли на помощь
Австрии против славян, опасаясь, разумеется, что «настанет их
черед, когда их захватят русские орды»:
56/84
477
Глава 13. Против большинства
Не стоит думать, что этот конфликт со стороны тевтонцев агрес-
сивен по сути, каким бы он ни казался формально. По сути это
оборона, попытка сохранить Центральную Европу для цивилиза-
ции, несомненно более высокой и более ценной для человечества,
чем любая славянская держава. Русская угроза на восточной гра-
нице — вполне обоснованный кошмар для Германии 24.
«Война на Западе не обязательно так этнически неизбежна, как
война на Востоке» 25, — утверждал Рассел. Она разразилась, ско-
рее, из-за череды глупостей со стороны западных правительств,
которые можно было предотвратить, и если между западными
правительствами в будущем вести разумную дипломатию, такой
войны на самом деле можно избежать.
Когда брошюра была опубликована, сторонники войны кри-
тиковали ее за прогерманскую направленность, что в какой-то
степени верно, но сейчас больше всего в ней поражает жесто-
кость ее антирусских настроений. В ней как бы говорится, что
Германия справедливо воюет с Россией, потому что так она за-
щищает более высокую цивилизацию. На самом деле, по иро-
нии судьбы, замечания Рассела о России в этой (и не только)
статье перекликаются с языком антинемецкой истерии — напри-
мер, высказываниями о «варварских ордах», — против которой
он так яростно выступал. Как будто он выступал не против не-
нависти вообще, а против ненависти именно к немцам. Нена-
висть к русским, намекает он, испытывают только цивилизо-
ванные люди.
За этой враждебностью к русским, в какой-то степени под-
питывая ее, стояла тревога Рассела за двух самых дорогих ему
людей: Джозефа Конрада и Людвига Витгенштейна. «Отчасти
именно Конрад заставил меня ненавидеть русских» 26, — призна-
вался он в письме к Оттолайн. В своих письмах в первые не-
сколько месяцев войны он несколько раз говорит о том, что
тревожится за Конрада и его семью, которые, насколько он зна-
ет, отправились в Краков, прямо туда, где сражались русская
и австрийская армии. Он знал, что симпатии Конрада в этой
борьбе лежат на стороне австрийцев. Мучимый мыслью о том,
что Конрада могут убить русские, Рассел принялся перечиты-
вать «На взгляд Запада», самую отчаянно антирусскую работу
Конрада, и попытался передать Конраду письмо, где спраши-
вал, все ли с ним в порядке.
Еще раньше, 28 июля, в тот самый день, когда Австро -
Венгрия объявила войну Сербии, Рассел написал Витгенштей-
ну: отправил ему «Отношения чувственных данных к физике»
и пожелал всего хорошего. В октябре он узнал (скорее всего,
57/84
478
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
от Дэвида Пинсента), что Витгенштейн вступил в австрийскую
армию и что он тоже в Кракове. «Люди страдают от того, что
в ней [войне] участвуют их друзья» 27, — писал Рассел Оттолайн:
Так странно, что из всех людей, ушедших на войну, меня больше
всего волнует Витгенштейн, который теперь «враг». Я абсолютно
уверен, что он не выживет — он безрассуден, слеп и болен. Я ниче-
го не смогу узнать, пока не кончится война. Если он выживет, ду-
маю, война пойдет ему на пользу.
Когда стало казаться, что немецкая и австрийская армии про-
двигаются на Восточном фронте, Рассел обрадовался: «Я так
рад видеть поражение России, потому что я все сильнее чув-
ствую, что на Востоке интересы человечества на стороне Герма-
нии и Австрии» 28. Хотя, конечно, «я не хочу, чтобы немцы вер-
нули войска на Запад».
Представление Рассела о том, что лучше для цивилиза-
ции в целом, выражалось в его взглядах на то, что лучше для
собственной цивилизации, и в этом смысле он считал, что его
внутренняя война против русских уже была выиграна. То есть
он больше не мог читать «Идиота» и видеть в себе Рогожина.
«Все черти Достоевского, которые меня преследовали, совсем
исчезли, — писал он Оттолайн, — испарились, не оставив и сле-
да... Я не боюсь посмотреть в собственную душу, как это было
раньше, — в темных углах больше нет призраков» 29. В данном
случае цивилизующим фактором была возрожденная любовь
к Оттолайн:
Не думаю, что от чертей нас избавила война — они исчезли
до нее, — я думаю, помогли дни в Бернем-Бичес 30.
Война открыла в его любви к Оттолайн новые глубины. Его
очень радовало, что она питает к войне такое же отвращение,
как и он сам. Они были едины в мыслях и чувствах, как никогда
раньше с самых первых дней их отношений. «Мы ужасно оди-
ноки в этом ужасном мире» 31, — писал ей Рассел:
Не могу передать всего, что значит для меня твоя любовь в эти
дни — она для меня значит гораздо больше, чем прежде — сегод-
ня я почувствовал абсолютную полноту единения, которую я уже
не ожидал узнать в этом мире, — словами не передать, и по мере
того, как растет боль от внешнего ужаса, я чувствую, как растет
и твоя любовь, поддерживая мужество и сохраняя веру живой...
Не знаю, что бы я делал в такое время без тебя, хватило бы у меня
мужества противостоять миру32.
58/84
479
Глава 13. Против большинства
«Теперь моя любовь к тебе соединилась с любовью к чело -
вечеству, — писал он в одном из последующих писем, — она убе-
регает меня от поступков, которые шли бы вразрез с любовью
к человечеству, и как только она тускнеет, я уже не так связан
с тобой, как когда она сильна» 33.
Конечно, у его любви к человечеству были свои пределы,
и самый очевидный пример — ненависть ко всему русскому на-
роду («Мне хочется, чтобы люди любили друг друга, — писал он
Оттолайн 23 ноября, — но я не могу любить русских, как бы ни ста-
рался»). Еще более точным примером был его очевидный им-
мунитет к любым чувствам — привязанности, сочувствию и даже
обычной доброте — к несчастной Хелен Дадли. «Она сейчас ужас-
но далека от моей настоящей жизни» 34, — писал он Оттолайн че-
рез несколько дней после того, как Хелен приехала в Англию.
Хелен, конечно, озадачило и обидело отношение к ней Рассела,
она сочла его поглощенность войной неадекватным объяснением.
Ей понадобилось много времени, чтобы смириться с ситуацией,
и она продолжала настаивать, чтобы Рассел ей все объяснил. Од-
нако он решил не говорить ей правду об Оттолайн и поэтому
называл лишь неудовлетворительные и неправдоподобные при-
чины. «Невозможно быть до конца правдивым, — писал он От-
толайн, — но я сказал, что возненавижу ее, если хоть в малой сте-
пени отступлю от простой дружбы, и что я испытываю тот же
порыв, как и средневековые люди к обету безбрачия» 35. Понят-
но, что Хелен пришлось долго убеждать себя в том, что мистер
Аполлинакс стал монахом, и это все больше сбивало ее с толку,
она чувствовала себя одинокой, и сердце ее было разбито.
Самое большее, по мнению Рассела, что он мог для нее сде-
лать, — это отговорить ее отца забрать ее назад в Соединенные
Штаты; он заявил, что как многообещающая писательница
она должна познакомиться с лондонским литературным обще-
ством. Ее отец, однако, ждал гарантий, что о Хелен позаботит-
ся ответственное семейство, поэтому Рассел, нисколько не за-
ботясь о возможных последствиях, предложил дом Морреллов
на Бедфорд- сквер. Он убедил Оттолайн, которая, конечно, по-
началу протестовала, согласиться на эту странную идею; един-
ственное, что вызывало сомнения, — Хелен могла узнать, что
на самом деле связывает его с Оттолайн. «Не думаю, что она по-
нимает, что мы с тобой значим друг для друга, — писал он 12 ав-
густа, — и нет никаких причин, почему ей нужно это понимать»:
Было бы очень неприятно, если бы она подумала, что ты имеешь
какое-то отношение к тому, что я передумал быть с ней; она, ко -
нечно, ничего не знает и, насколько я могу судить, не испытывает
59/84
480
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
к тебе никаких чувств или подозрений. Мне очень жаль, что тебе
приходится участвовать в этом прямо сейчас, но я думаю, что для
нее действительно важно иметь возможность остаться.
Итак, в середине августа 1914 года Хелен переехала к Оттолайн
и отныне относилась к ней с благодарностью, восхищением
и преданностью, доверяя ей свои проблемы с Расселом. Сим-
патия Оттолайн к Хелен пробудилась в тот самый день, ког-
да та приехала: когда ее вещи были распакованы и Оттолайн,
увидев ее чемоданы, набитые красивыми платьями и нижним
бельем (на самом деле она пишет, что они «очень цветастые,
дешевые и вульгарные» 36, но очевидно, что Хелен считала их
красивыми), поняла, «с какими надеждами и приготовлениями
к медовому месяцу она приехала». В воспоминаниях Оттолайн
Хелен выглядела так:
... странное существо лет двадцати семи, которое двигалось мед-
ленно и гибко, с большой головой, челкой на лбу и толстыми гу-
бами. Голос у нее был тихий, и хотя говорила она с сильным ак-
центом, она вовсе не принадлежала к самоуверенному, резкому
типу американок: напротив, она была томной и прилипчивой,
милой, но неделикатной и флегматичной, и совершенно лише-
на самоуверенности 37.
Поскольку Оттолайн была единственной доброй подругой Хе-
лен в Лондоне, та ей все рассказала. «Как подбитое животное
в клетке» 38, заметила Оттолайн, она «без конца ходила взад
и вперед по комнате, как пантера, изливая на меня все свое ра-
зочарование и вручая мне письма Берти, чтобы я их прочитала».
Не понимая, какие неприятности у него могут возникнуть с От-
толайн, Рассел поощрял эту близость. «Ты прекрасно справилась
с Х. Д., — писал он ей, — и сделала все, что надо. Она очень трону-
та твоей добротой. — Нет, она не смогла бы сделать меня счаст-
ливым; а теперь она вычеркнута» 39. Возможно, он думал о том,
какую роль Эвелин Уайтхед сыграла в отношении к Элис, ког-
да у него начался роман с Оттолайн, а та слушала откровения
Элис и пересказывала их ему. Однако и тогда Расселу не прихо-
дило в голову, что эта торговля секретами может иметь обрат-
ную сторону — Эвелин может передавать Элис то, что он ей рас -
сказал; и теперь он, казалось, наивно полагал, что преданность
и привязанность Оттолайн никак не пострадают, если она ста-
нет близкой наперсницей Хелен.
В действительности же, когда Оттолайн слушала душе-
раздирающую историю Хелен и читала письма Рассела к ней,
это действовало на ее чувства разрушающе, убивая веру в него,
60/84
481
Глава 13. Против большинства
которая только-только восстановилась после его возвраще-
ния из Америки, и серьезно подрывая как ее уважение к нему,
так и веру в его любовь. «Он очень странный» 40, — писала она
в дневнике:
... он очень любил ее, говорил, что навеки принадлежит ей, писал
ей страстные письма, а теперь, по-видимому, все прошло... Бед-
ная девочка, это был для нее страшный удар... Я сама очень разо -
чарована в Берти. Совсем недавно он посвящал все эти громкие
выражения преданности мне, а теперь все ушло, и он признавал-
ся ей во всем, в чем признавался мне.
Да какое дело? Но дело есть.
В конце концов, зачем желать лишать любви? Но лишаешь...
усмехаешься и издеваешься... Внутри я как будто отстранилась,
меньше верю в любовь и еще с большей неприязнью отношусь
ко всему, что несет в себе оттенок физической любви.
В течение следующих нескольких недель Оттолайн упрекала
и себя, и Рассела в несчастье Хелен, в то время как Рассел пы-
тался различными (совершенно неубедительными) способа-
ми убедить Оттолайн в том, что не она причиной тому, что он
передумал, и что Хелен никак не влияет на его чувства к От-
толайн. «Пожалуйста, не думай, что в случившемся есть твоя
вина, — убеждал он ее, противореча тому, что говорил раньше, —
все было бы хорошо, если бы не война» 41. Что же касается его
собственной роли в несчастье Хелен и того факта, что он был
не совсем честен с ними обеими, то ему оставалось только при-
знать, что он был неправ, и надеяться, что это не слишком важ-
но. «Я глубоко сожалею, что не был честен ни с тобой, ни с Хе-
лен, — писал он Оттолайн 21 августа. — Я и понятия не имел, что
она расскажет тебе что-то, что тебя удивит. Я сказал тебе прав-
ду, и говорил ей то, что, как я надеялся, было правдой, хотя это
было не так. Я гораздо больше сожалею о том, что отнял у тебя то,
что ты ценила, но надеюсь, со временем это уменьшится... Сей-
час в моих чувствах просто нет места для нее. И я всем сердцем
надеюсь, что до тех пор, пока ты жива, я больше не буду пытать-
ся вступить во вторую связь».
Два дня спустя, получив от Оттолайн письмо и поняв, что
«рана еще глубже, чем я думал» 42, Рассел попробовал придумать
другое объяснение, настолько неправдоподобное, что оно отда-
ет отчаянием. Теперь он утверждал, что разлюбил Хелен не из-
за Оттолайн, а «потому что понял, что я не смогу быть полез-
ным людям», ведь Хелен не поймет этих филантропических
порывов, «и поэтому я решил, что не могу разделить с ней ре-
лигиозную сторону»:
61/84
482
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Пожалуйста, поверь: то, что я тебе говорил, говорилось не лег-
комысленно, и мои чувства никогда не были поверхностны. Это
не так... Я ужасно виноват перед Х. Д ., но ты, конечно, можешь
по ходу событий понять, что мои чувства к тебе были совсем дру-
гими. В первые дни, когда я возвращался домой, я этого не знал,
но теперь знаю. Однако если ты думаешь, что это все лишь гром-
кие слова, я не удивлюсь — только время убедит тебя.
Письмо заканчивалось тем, что Рассел снова умолял на коле-
нях: «О, дорогая, прости меня».
Оттолайн растаяла и, как обычно, пришла к Расселу в сле-
дующий вторник. Она обнаружила, что все это печальное дело
приняло новый оборот, увидела новую грань жалкого поло -
жения Хелен, холодность Рассела, и ей самой пришлось уча-
ствовать в лицемерии. Хелен, как выяснилось, имела привыч-
ку приходить к Расселу и настойчиво стучать в дверь, зная или
по крайней мере подозревая, что он дома и игнорирует ее. От-
толайн вспоминает: «Мы слышали тук-тук-тук, в дверь бара-
банили кулаками. Берти не открывал, он был уверен, что это
она, и я представила, как она плачет и всхлипывает снаружи.
Я боялась, что если я выйду, то увижу на каменной площад-
ке согбенную, сокрушенную женскую фигуру. Это было ужас-
но» 43. Едва ли ее чувство вины смягчил почти торжествующий
тон письма Рассела в тот вечер:
Дорогая, дорогая... Сегодня я был чудесно счастлив — хотя было
мучительно, когда Хелен позвонила в дверь — это казалось не-
выносимо жестоким... Но это не могло испортить великую, ве-
ликую радость снова почувствовать, что мы с тобой одно целое.
Теперь я чувствую гораздо большее единство с тобой в великих де-
лах — и теперь у меня нет ни капли тех желаний, которые застав-
ляли меня говорить тебе что -то обидное или быть грубым с то -
бой, как раньше... Дорогая, моя душа так полна тобой, не могу
описать — я никогда не чувствовал такой глубины любви и почте-
ния к тебе, как сейчас, — и у меня нет никакого желания предъяв-
лять эгоистичные требования. Надеюсь, отныне я не буду причи-
нять тебе столько боли 44.
Оттолайн по поводу этой странной и довольно страшной си-
туации испытывала сложные чувства. С одной стороны ей, ко-
нечно, было больно выслушивать откровения Хелен о том, как
она страдает из-за Рассела, хотя она знала, что сама является
(что бы там ни говорил Рассел) одной из причин этих стра-
даний — особенно когда Хелен призналась, что знает — Рас-
сел часто бывает дома, когда она стучится к нему, потому что
она слышит через дверь, как он дышит. С другой стороны, ка-
залось, какая-то часть Оттолайн ликовала, торжествуя победу
62/84
483
Глава 13. Против большинства
над соперницей. В те самые дни, когда Оттолайн представля-
ла себе, как открывает дверь Рассела и видит на пороге Хелен,
«согбенную, сокрушенную женскую фигуру», ее письма к Рассе-
лу пропитаны довольно нехарактерным для нее сексуальным
возбуждением и удовлетворением. «Да, действительно, — писа-
ла она на следующий день после визита к нему, — ничто никогда
не было так чудесно, как эти мгновения. Мы абсолютно едины,
все препятствия и барьеры исчезли, и между нами лишь совер -
шенный союз. Я всем моим существом, духовно и физически,
была с тобой» 45. Два дня спустя она написала, что Рассел прав,
что был тверд с Хелен, и снова написала ему: «Как чудесно каж-
дый раз, дорогой... Мне нравится чувствовать, что ты все боль-
ше и больше овладеваешь мной» 46.
Но соперница была еще и жалким несчастным человеком,
она относилась к Оттолайн как к лучшей подруге, и в конце
концов ее сочувствие к Хелен и возмущение Расселом победи-
ли соперничество. «Мне очень, очень жаль, что Х. Д. рассказы-
вает то, что тебя беспокоит, — писал ей Рассел 29 августа, — по -
старайся остановить ее — незачем все рассказывать, а ты и так
все знаешь»:
Ничто на свете не заставит меня когда-либо снова нарушить гра-
ницы дружбы с ней. Ее эгоизм не вызывает у меня неприязни, хотя
я мог бы возненавидеть ее, если бы мне пришлось страдать из-за
этого.
Поскольку Хелен не верила, что Рассел честно говорит о при-
чинах, почему они не встречаются, он добавил: «Я должен за-
ставить ее понять это, проявив непреклонность. Тебе не нужно
бояться, что она может заставить меня передумать хоть на йоту,
что бы она сейчас ни сделала».
В довершение всего это последнее утверждение не было
правдой; Рассел не проявлял непреклонности. Рассказывая
о романе с Хелен Дадли в «Автобиографии», он упоминает —
небрежно, что в контексте звучит довольно обескураживающе:
когда она приехала в Англию, он не испытывал к ней никакой
страсти, «и хотя время от времени наша связь возобновлялась...
я разбил своей подруге сердце» 47. По-видимому, он не ожидал,
что каждый раз, когда он решал «вступить с ней в отношения»,
она будет рассказывать все Оттолайн, и ему придется объяс-
няться. «Ты не можешь сказать, что я обманываю ее с тех пор,
как она приехала» 48, — утверждал он в письме к Оттолайн:
Я встретился с ней здесь вчера (она навязалась) — сначала я дер-
жался отчужденно. Она умоляла меня не быть таким — я сказал,
63/84
484
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
что сначала мы должны все обсудить — она ответила, что не мо-
жет говорить сейчас, но решила, что лучше дружить следующие
несколько дней, но не сразу, а пережить сначала несколько дней.
Тогда я уступил и проявил нежность. Она заставила меня по -
обещать подарить ей одну ночь — сегодня утром я написал, что
не смогу сдержать обещание — я не могу этого сделать — это све-
дет меня с ума. Когда я напыщен и чопорен, это всегда покрыва-
ет позором.
В доказательство того, что он не обманывал Хелен, он перепи-
сал для Оттолайн письмо, полученное от соперницы:
Думаю, мы должны обсудить все как можно скорее. Если свести
все к самой низшей форме, это, кажется, то, что ты чувствуешь
ко мне. Твое чувство ко мне больше не пронизывает тебя до са-
мой глубины, но всякий раз, когда у тебя есть время, ты хотел бы
обнять меня, если бы это не «поощряло» меня.
Это, однако, может свидетельствовать не столько об открыто-
сти Рассела с ней, сколько о том, как хорошо Хелен поняла его
характер.
К тому времени Рассел понял, какое влияние эта ситуа-
ция оказывает на чувства Оттолайн к нему, и стал более рез-
ким. «Это явная ложь, что я просил ее пойти на все, — начал
он в одном из своих многочисленных писем, пытаясь выбрать-
ся из ямы, в которую угодил. — Не будем тратить все наше вре-
мя на разговоры о ней сегодня... Я так хочу вырваться из этого
ужасного клубка, который кажется таким унизительным в это
время, — я начинаю ее ненавидеть, а я этого не хочу. Но мне
надо отдохнуть от нее, чтобы не ненавидеть ее» 49.
С точки зрения Оттолайн, особенно подорвало ее веру в Рас-
села открытие, что он написал несколько своих самых страст-
ных писем Хелен в то самое время, когда они гуляли каждый
вторник в Бернем-Бичес; то есть в то время, когда в письмах
к Оттолайн он выражал сомнения, что у него еще осталась
какая-то привязанность к Хелен. Были ли какие-то основания
думать, что он говорил правду ей и в то же время лгал Хелен?
А если и были, успокаивало ли это? Рассел был пойман, так ска-
зать, с поличным и пытался пойти напролом:
Постарайся понять, что я вел себя очень дурно — мне так стыдно,
что иногда трудно смотреть тебе в глаза, — и что я получил урок,
и больше не совершу ничего подобного. И пожалуйста, пожалуй-
ста, не думай, что ты была в обманчивом раю в Бернем-Бичес —
это совершенно не так... Что прошло, то прошло, вот что теперь
правда. Я не думаю, что для всех нас хорошо, что ты слушаешь,
что она обо мне говорит. Ничего нового ты не услышишь, это
64/84
485
Глава 13. Против большинства
просто огорчает; и я не думаю, что это принесет ей какую-либо
пользу. Нет ни малейшего шанса на возрождение чувства, которое
я испытывал к ней, — оно совершенно мертво, а когда что-то дей-
ствительно мертво, оно никогда не оживает. Если бы это не было
эгоистично, я бы очень хотел никогда ее больше не видеть. Я со-
вершил страшную ошибку — я никогда не любил ее так сильно,
как думал, и под конец заставил себя написать записку в надежде
не обидеть ее... Дорогая, что бы я ни говорил, ни делал, ни думал,
только тебя я по -настоящему любил с того самого первого воскре-
сенья на Бедфорд-сквер... И вот, когда мы уже снова нашли друг
друга после долгих лет трудностей, будет слишком ужасно, если
между нами встанет призрак 50.
Столкнувшись с опасностью потерять Оттолайн, Рассел еще
больше ожесточился на Хелен. Теперь он никому не откроет
дверь своей квартиры — вдруг это окажется она. «Когда при-
дешь, — писал он Оттолайн 3 сентября, — пожалуйста, открой
дверь своим ключом. Тогда мне не придется отвечать ни на стук,
ни на звонок». В тот день Хелен «пришла и стучала так дол-
го... Бедная, как бы я не хотел быть таким самоуверенным, да-
вая ей надежду... но все совершенно умерло... У меня не оста-
лось ни капли тепла к ней».
На следующий день он согласился встретиться с Хелен, ко-
торая все больше отчаивалась, но только на пороге. Он сказал
ей, что больше никогда не пригласит ее в квартиру. Он писал
Оттолайн:
... она спросила, был ли я дома вчера, когда она постучала, и я от-
ветил, что был. Она сказала, что ей было унизительно приходить
сюда, и ты была шокирована; но говорила она бесстрастно. В об-
щем, для нее все проще, чем я думал. Словами не передать, как
я был холоден с ней, — это действительно ужасно... Не могу ска-
зать, как я буду рад, когда она уедет... Я так боюсь потерять твою
любовь, что все леденеет — все время парализующий страх 51.
Оттолайн, для которой вся ситуация стала невыносимой, а Хе-
лен начала действовать на нервы — она слишком много кури-
ла и имела привычку приходить к Оттолайн глубокой ночью,
чтобы поговорить с ней о своей личной жизни, — решила, что
больше не может выносить присутствия Хелен в своем доме.
Она уговорила своего друга, писателя Гилберта Кэннана, и его
жену Мэри на какое-то время приютить Хелен за какую-то пла-
ту, после чего Хелен отправили на съемную квартиру в Челси.
Чтобы она могла жить самостоятельно, Оттолайн помогла ей
найти работу и не бросила ее совсем, а раз в неделю пригла-
шала на обед на Бедфорд- сквер, чтобы присматривать за ней.
65/84
486
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Рассела «обрадовало и позабавило»52 то, что Оттолайн нашла
работу для Хелен, и в ответ на ее угрызения совести за то, что
она бросила нуждающегося человека, он посоветовал: «Не бери
в голову, если она страдает».
После переезда Хелен в Челси Рассел встретился с ней, как
он надеялся, в последний раз, в ресторане, и «держался безлич-
но, насколько мог»53. Теперь он обнаружил, что «мне больше
не трудно и даже не очень больно сопротивляться» ее мольбам,
и встреча «прошла без приключений». Он не испытывал угры-
зений совести: «Она слишком боец, чтобы долго взывать к со-
чувствию», — хотя на следующий день признался, что его «бро-
сает в жар от стыда, когда я думаю о ней»54. Впрочем, он видел
ее не в последний раз. Перед тем как вернуться в Америку (те-
перь Рассел поощрял этот шаг), 11 октября она приехала к нему
без предупреждения, очевидно, очень несчастная:
Я не впустил ее, и хотя она попросила у меня стакан воды, я за-
ставил ее ждать на лестнице. Я проводил ее домой до дверей ее
квартиры. Она говорит, что ужасно одинока. Она поклялась, что
больше не придет ко мне, и сказала, что не хочет меня видеть еще
несколько недель. Больно было на нее смотреть 55.
Предприняв такие решительные меры, Рассел успешно отбился
от нее, и Хелен вернулась в Чикаго, отрезвленная и павшая ду-
хом. Впрочем, время, проведенное в Лондоне, прошло не зря.
При помощи главным образом Оттолайн у нее появилось до-
статочно связей, чтобы решить, что можно еще раз попытаться
войти в лондонское литературное общество, и в конце января
1915 года она вернулась, на этот раз с сестрой. «Подумать толь-
ко, Хелен вернулась! — воскликнул Рассел, услышав новость. —
Какая прилипала. Я думал, она уехала навсегда»56. В конце кон-
цов, она уехала навсегда в 1919 году, после того как они с сестрой
какое-то время пожили в съемной комнате в квартире Рассела
на Бери-стрит. В последний раз Рассел видел ее в 1924 году, ког-
да он заехал к ней в Чикаго во время лекционного тура. Тогда
он узнал, что она страдает рассеянным склерозом и частично
парализована. Это встревожило Рассела. «Во время разговора
я все время чувствовал, что ее рассудок заполонили темные бо-
лезненные страхи»57. Несколько лет спустя, во время очередно-
го лекционного тура, он снова посетил семейство Дадли и узнал,
что у Хелен был нервный срыв и она сошла с ума. «В припад-
ке безумия, — писал Рассел, — она рассказала отцу обо всем, что
произошло»58. После этого, вероятно, он больше не был желан-
ным гостем в семье.
66/84
487
Глава 13. Против большинства
Ценой освобождения от Хелен стало возвращение его от-
ношений с Оттолайн к той точке, на которой они находились
до его приезда из Америки. Точнее сказать, они перешли в но-
вую фазу, свободную от суматохи прошлых лет, но и без стра-
сти и близости предыдущих нескольких месяцев. Теперь От-
толайн в первую очередь поддерживала ту позицию, которую
Рассел занимал в отношении войны. Она продолжала его под-
держивать, даже когда ее романтические чувства к нему были
уязвлены и почти исчезли. «Я понимаю, что твои чувства мерт-
вы, — писал ей Рассел 14 октября, в начале нового кембриджско-
го триместра. — Мои тоже, если не считать глубокого чувства,
что я держусь за тебя и ты придаешь мне сил».
В Кембридже у Рассела было мало студентов, и он не испы-
тывал желания снова погружаться в академическую работу. Он
договорился, что в ноябре прочтет в Оксфорде престижную
лекцию Герберта Спенсера, но сосредоточиться на ней оказа-
лось чрезвычайно трудно. «Ужасно трудно думать о филосо-
фии»59, — писал он Оттолайн. Когда несколько дней спустя он
получил приглашение выступить с докладом в Манчестерском
университете в новом году, он ответил: «Неужели в Манчесте-
ре все еще есть люди, которые интересуются философией? Я —
нет. Я сделаю все, что в моих силах, но боюсь, у меня нет новых
идей» 60. За неделю до оксфордской лекции она еще не была за-
кончена: «Мне не по себе, мне не интересно и мне не важно, хо-
рошей она получается или плохой. Мне заплатят за нее 20 фун-
тов, но это будет жалкая халтура» 61.
И действительно, это была халтура. Она называлась «О на-
учном методе в философии» 62 и состояла почти целиком
из мыслей, которые он уже несколько раз более ярко выражал
в печати. Единственным нововведением был желчный отры-
вок против философов, которым Рассел очень гордился, там он
хоть как-то мог выразить, что его тошнит от самой дисциплины.
Выступая против предположения о прогрессе в эволюционной
философии Бергсона, Рассел процитировал притчу китайско-
го мудреца Чжуан-цзы о Великом Авгуре, который спорит с са-
мим собой, следует ли есть свинью или нет. Рассуждая сначала
со своей точки зрения, а затем с точки зрения свиньи, Великий
Авгур в конце концов не соглашается со свиньей и продолжа-
ет есть мясо. «Так чем же тогда, — спрашивает Чжуан-цзы, — он
отличался от свиней?» Точно так же, ехидно рассуждает Рассел,
эволюционисты, рассматривая прогресс как развитие от про-
стейшего организма до философа, не могут смотреть на мир
с точки зрения простейших, и в этом «слишком часто напоми-
нают Великого Авгура со свиньей» 63.
67/84
488
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Отправляя статью Ральфу Перри в Гарвард, Рассел написал
ему, что ее настоящее название — «Философы и свиньи» и что
она «вдохновлена кровожадностью профессоров здесь и в Гер -
мании. Я читал ее в Оксфорде, и она вызвала то отвращение,
на какое я надеялся» 64. 18 ноября, прочитав статью, он написал
Оттолайн, что не задержался на этом мероприятии и пробыл
в Оксфорде в общей сложности три часа. Это событие никак
не смогло восстановить его уважение к философам. Из препо-
давателей присутствовали профессор Поулсон, «глупый старый
брюзга», Гилберт Марри, «мягкий, как слизняк», Дж. А . Смит —
моралист, и Шиллер — «грубиян и хам». Статья, по его словам,
была «предназначена привести в ярость оксфордских ученых
мужей», и это ему вполне удалось: «Я ненавижу то, как они пы-
таются под впечатляющими манерами скрыть полную интел-
лектуальную атрофию. Со мной лично они были очень любез-
ны».
Рассел думал вообще отказаться от академической жиз-
ни: «Если бы я мог зарабатывать на жизнь журналистикой или
чем-то еще, думаю, нашлось бы много причин покинуть Кем-
бридж и уйти с головой в работу за дело мира — вероятно, глав-
ным образом с лейбористами и зарубежными социалистами»:
Очевидно, что социалисты — надежда всего мира; они приобре-
ли большое значение во время этой войны. Я бы проглотил со -
циализм во имя мира. Меня не интересует, что еще я могу сде-
лать в философии, и это кажется банальным по сравнению с тем,
что можно сделать где-то еще... Я не выношу защищенного спо-
койствия университетской жизни — мне хочется битв, потрясений
и ощущения, что я что -то делаю. Я могу взять отпуск на год, что-
бы поэкспериментировать. Как ты думаешь? 65
Пойдя на своего рода компромисс между академической рабо-
той и агитационной журналистикой, Рассел согласился напи-
сать для The International Journal of Ethics статью «Этика войны» 66.
Когда он ее закончил, то отправил Оттолайн, предупредив,
что она «задумывалась как очень отстраненная и философская,
но это не так» 67. И это был не пацифистский трактат, как мно-
гие могли ожидать. Рассел на самом деле никогда не был паци-
фистом. Перед тем как начать статью, он написал Оттолайн:
«Я не думаю, что война всегда неправильна... Наша гражданская
война и гражданская война в Америке в каком-то смысле были
оправданны. Я думаю, что она всегда неправильна, только когда
речь идет о национальных интересах. Но я не могу согласиться
с крайней позицией Толстого» 68.
68/84
489
Глава 13. Против большинства
Фактически его позиция оправдывает неожиданно много
кровопролития. Разделяя войны на четыре основных типа — ко-
лонизационные войны, войны за принцип, самооборонитель-
ные войны и войны за престиж, — он утверждал, что, оценивая
этику войны, надо следовать общему принципу: если война спо-
собствует развитию цивилизации, то она оправданна, а в про-
тивном случае нет. Это, на его взгляд, оправдывало большин-
ство колонизационных войн и войн принципа, некоторые
самооборонительные войны (против низшей цивилизации),
но не войны за престиж. Таким образом, «конфликты европей-
цев с американскими индейцами, маори и другими абориге-
нами в умеренных регионах» 69 являются для него парадигмой
справедливых войн, ибо, хотя они часто безжалостны и «лише-
ны технического обоснования», их оправдывают последствия:
«Если судить по результатам, мы не можем сожалеть о том, что
такие войны имели место быть... [потому что] именно благода-
ря таким войнам цивилизованная часть мира распространилась
с окрестностей Средиземного моря по большей части земной
поверхности». Признавая, что такие войны были по большей
части не более чем вооруженным воровством и что «многие гу-
манные люди будут против оправдания этой формы грабежа»,
Рассел тем не менее утверждал, что, например, «процесс, по -
средством которого американский континент был приобретен
для европейской цивилизации»70, полностью оправдывает тот
факт, что в этом и в других случаях существует «очень большая
и неоспоримая разница между цивилизацией колонизаторов
и цивилизацией выселенных туземцев». Вооруженное воров-
ство, по-видимому, добродетельно, пока жертва принадлежит
к «низшей» цивилизации.
Английская и американская гражданские войны, по мне-
нию Рассела, были оправданными, как войны за принцип, где
«прогресс человечества зависит от принятия определенных ве-
рований и институтов, которые из-за невежества или природ-
ной испорченности другая сторона не будет считать разумны-
ми» 71. Мысль о том, что Первая мировая война была войной
такого типа, войной в защиту демократии, он отверг как абсурд-
ную на том основании, что за что бы ни сражалась союзница Ве-
ликобритании Россия, но уж точно не за демократию. По ходу
статьи становится все более очевидным, что нельзя оправдать
войну между двумя цивилизованными нациями, такими как
Англия и Германия: «Если бы понимали факты, войны между
цивилизованными нациями прекратились бы, ведь они абсур-
дны» 72. Одна самооборона не оправдывает себя: если вас атаку-
ет цивилизованная страна, разумная и мудрая политика ничего
69/84
490
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
не стала бы предпринимать: «Как и между цивилизованными
народами, непротивление оказалось бы не только далеким ре-
лигиозным идеалом, но и путем практической мудрости. Толь-
ко гордость и страх стоят на его пути» 73. И конечно, борьба
за престиж — это не дело цивилизованной нации. Таким обра-
зом, в целом: «Когда эта великая трагедия придет к катастро-
фическому завершению... народы, возможно, поймут, что они
сражались из-за невежества и заблуждений» 74.
То, что потрясает читателя в этой статье сейчас — идея, что
насильственный захват земли и собственности народа оправ-
дан, когда его совершает развитая цивилизация против при-
митивной, — осталось без внимания во время ее публикации.
Впрочем, заявление Рассела о непротивлении вызвало потоки
резкой критики, не в последнюю очередь со стороны Ральфа
Перри из Гарварда, вынужденного написать ответ75, на кото-
рый Рассел, в свою очередь, откликнулся в следующем номе-
ре The International Journal of Ethics 76, исправляя то, что он счи-
тал неправильным пониманием. Он не имеет в виду, утверждал
он, что Англия должна проводить политику непротивления
немецкой агрессии. Англия, по его мнению, могла предотвра-
тить войну на Западном фронте, пообещав сохранить нейтрали-
тет в войне Германии с Россией, если Германия, в свою очередь,
воздержится от вторжения во Францию и Бельгию. Теперь, ког-
да от такой политики отказались и разразилась война, Рассел
был согласен, что в интересах цивилизации Англия должна по-
бедить Германию — хотя и не должна, выражаясь популярным
в то время языком, «разбить» или «уничтожить» ее. В других
статьях, опубликованных им примерно в то же время на ту же
тему, он утверждал, что лучшая стратегия для населения зах-
ваченной страны (и та, которой должны придерживаться анг-
личане в том маловероятном случае, если Германия попытает-
ся подчинить их) — пассивно сопротивляться оккупирующей
державе, так же, как позже с большим успехом поступит Ганди,
чтобы англичане не могли управлять Индией.
В ходе полемики, в которую ему пришлось вступить после
выхода статей «Этика войны», «Война — порождение страха»
и других памфлетов и статей, Рассел все больше понимал, что
его позиция опирается на ряд довольно спорных предположе-
ний о природе и истории дипломатических отношений между
Англией, Францией и Германией. В частности, он вынужден был
признать, что слишком самонадеянно допускал, будто Англия
может оставаться нейтральной в войне между Францией и Гер-
манией. Признавая, что англо-французская Антанта 1904 года
не могла позволить этого, Рассел обратил внимание на исто-
70/84
491
Глава 13. Против большинства
рию этого соглашения, и когда его пригласили написать ста-
тью в американский либеральный журнал The Atlantic Monthly, он
представил анализ дипломатических отношений под названием
«Возможен ли постоянный мир?» объемом в шесть тысяч слов77.
Оттолайн он показался скучным, и Рассел в нем ненадолго за-
сомневался, однако редактор журнала, Эллери Седжвик, заявил,
что он «прекрасен во всех отношениях» 78, и был только рад за-
казать у Рассела еще больше таких статей. Таким образом, он
смог не только зарабатывать журналистикой, но и влиять на ли-
беральное общественное мнение в Соединенных Штатах, ней-
тралитет которых он считал решающим для успешного разре-
шения войны.
Статья начинается с посылки: «Война между цивилизован-
ными государствами — это и зло, и глупость» 79, — и с вопроса,
почему, если это так, Франция, Германия и Англия оказались
в состоянии войны друг с другом. Его ответ таков: «Нынешняя
война проистекает из соперничества государств. А соперниче-
ство государств проистекает из некоторых ошибочных убежде-
ний, на которые их толкают гордыня и страх» 80. Итак, «чтобы
войны между цивилизованными государствами прекратились,
эти убеждения следует признать ошибочными, гордость должна
принять иную форму, страх должен стать беспочвенным, а ме-
ханизм международных отношений не должен больше предна-
значаться лишь для соперничества». Понимая причины войны,
Рассел утверждает, что «дипломатию последних двух недель
следует полностью оставить без внимания». Неверно было счи-
тать, как он, очевидно, полагал, что войну до последней мину-
ты мог предотвратить сэр Эдвард Грей. Безрассудное вступле-
ние в войну в последние недели июля стало лишь логическим
следствием прежних дипломатических маневров: «С момен-
та заключения англо-французской Антанты в 1904 году война
была на пороге» 81. Поэтому необходимо понять, какие страхи,
убеждения и события породили Антанту. Рассел считал так:
Аннексия Эльзас -Лотарингии привела к глубокому отчуждению
между Францией и Германией. Россия и Германия стали вра-
гами из-за панславистской агитации, угрожавшей австрийско -
му влиянию на Балканах и даже самому существованию Австро-
Венгерского государства. Наконец, решимость Германии создать
мощный военно -морской флот толкнула Англию в объятия Рос-
сии и Франции 82.
Итак, по условиям Антанты Англия согласилась поддержать
Францию в приобретении Марокко в ущерб Германии, а фран-
цузы согласились на британскую оккупацию Египта. Точно
71/84
492
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
так же по условиям аналогичной англо-русской Антанты Бри-
тания согласилась на раздел Персии (предоставив России кон-
троль над северной половиной) в обмен на контроль над Афга-
нистаном. Ложное убеждение, руководившее всей этой опасной
и постыдной дипломатией, состояло в том, что интересы Ан-
глии и Германии соперничают, поэтому то, что плохо для Гер-
мании, обязательно хорошо для Англии, тогда как истина за-
ключалась в том, что с коммерческой точки зрения они были
лучшими клиентами друг для друга, и «когда Германия процве-
тает, процветает и Англия» 83. И все же, как это ни глупо, Брита-
ния была готова — в 1905 году, и вновь в 1911-м — вступить в вой-
ну с Германией ради того, чтобы позволить Франции называть
Марокко «французским». Безо всякого экономического обосно-
вания это могло произойти только из глупой инфантильной
гордости, ибо, помимо этого, «какая разница Франции или Гер-
мании, кто из них владеет Марокко?» 84 Если положить конец
такому абсурду, если возможен постоянный мир, тогда подлин-
ный личный интерес должен восторжествовать над глупыми
понятиями «престижа», и «люди должны научиться находить
славу своей нации в победе разума над грубыми инстинктами»85.
В попытках разоблачить иррациональные страхи и тщеслав-
ную гордыню, лежащие в основе международной политики, ста-
тья Рассела, возможно, представляла не столько историю ди-
пломатии, сколько ее психологию. Война, писал он Оттолайн
20 ноября, разрушила его иллюзии о силе разума в людях и дала
ему «безжалостное понимание скрытых источников убеждений,
верований и надежд»:
В глубине души я все еще верю в человеческие возможности,
но вера слаба — меня словно сбросили с другой планеты к чу-
жакам.
Этот образ, позаимствованный из «Эми Фостер», показывает,
что во время войны Рассел больше, чем когда-либо, представлял
себя Янко Гураллом, «переполенным благих намерений, нико-
му не нужных», который не может установить контакт с окру-
жающими, и они относятся к нему с подозрением и страхом.
Сам Конрад теперь вернулся в Англию. Рассел делал на-
стойчивые попытки связаться с ним и увидеться, но обнаружил,
что того настолько опустошили недавние переживания, что он
плохо себя чувствует и не может никого видеть. Во всяком слу-
чае, он мало чем мог успокоить чувство отчуждения Рассела,
ибо, как тот вскоре обнаружил к своему великому разочарова-
нию, Конрад был убежденным патриотом в отношении войны,
72/84
493
Глава 13. Против большинства
радовался тому, что его сын Борис завербовался в британскую
армию, и был преисполнен решимости самому сделать что-то,
чтобы помочь войне.
В Кембридже положение Рассела было похоже на положе-
ние Янко Гуралла не только в том метафорическом смысле, что
его старые друзья — Уайтхеды, Гилберт Марри и т. д. — теперь
ему были чужими, но и в буквальном: теперь он был окружен
чужаками. «На мои лекции ходят, — писал он Оттолайн, — два
американца, итальянец, японец и женщина, и ни одного англи-
чанина мужского пола» 86. Как он написал своему бывшему сту-
денту (ныне преподавателю в Сент-Эндрюсе), Ч. Д. Броду: «Все
белые мужчины ушли или уходят» 87. Брод написал Расселу обо-
дряющее письмо, поздравляя его с позицией и противопостав-
ляя ее «безнадежным» взглядам преподавателей философии
в его собственном университете Сент-Эндрюс. Как утверждает
Брод, один из самых известных тамошних философов, Г. Ф . Ста-
ут, «говорит о любви к свободе, которая составляет (под всеми
масками) сущность славянской души»:
Как вы, возможно, знаете, слабостью Стаута всегда была военная
тактика, и теперь он постоянно ее обсуждает. Генералу Жоффру
было бы приятно узнать, насколько одобряет его стратегию про-
фессор логики в Сент-Эндрюсе88.
Еще один член философского факультета, Моррисон, «оче-
видно, считает, что в политических вопросах всегда опасно ис -
пользовать свой интеллект, но во время войны это становится
преступлением». Тем временем университетские власти объя-
вили, что каждый трудоспособный студент мужского пола обя-
зан вступить в Офицерский учебный корпус. «Странно, — писал
Брод, — никому не казалось смешным или отвратительным, что
толпа толстых и глупых старых джентльменов советует моло -
дым, красивым и многообещающим мужчинам пойти и полу-
чить пулю в лоб, чтобы ничто не угрожало их доходам». Письмо
Брода поддержало Рассела, и его внимание сразу же привлек-
ло, что Брод употребил слово «красивый». Переписывая пись-
мо для Оттолайн, он заметил: «Как ты могла догадаться, он го-
мосексуал, а это делает людей гораздо более чувствительными
к ужасам войны».
Несмотря на эти проблески поддержки, Рассел очень стра-
дал от своей изоляции. В частности, он очень сожалел о том,
что отдалился от Уайтхедов. «Я ужасно сочувствую Уайтхе-
дам, — писал он Оттолайн. — Меня мучает, что они, должно
быть, переживают за Норта, — и впервые с тех пор, как мы дру-
жим, я не могу выразить сочувствия, которое принесло бы хоть
73/84
494
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
какую-то пользу. Это ужасно» 89. И еще: «Отчуждение от своей
страны ужасно» 90. Близость, которую они с Оттолайн испыты-
вали в первые дни войны, очень поддерживала, но теперь, когда
она разочаровалась в нем из-за Хелен Дадли, он и здесь начал
ощущать боль разделения. К середине декабря он чувствовал
себя совершенно разбитым:
Война уничтожила мои амбиции. Я вложил их в философию,
но теперь это кажется банальным, и я мучительно бессилен в во -
просах мира и международных отношений. Я мог погрузиться
в безделье до конца своих дней. Кажется, во мне угасла всякая
страсть, как эгоистичная, так и бескорыстная 91.
Поскольку отношения с Оттолайн переживали не лучшие вре-
мена, ему нужно было прежде всего занять себя, как он пытался
объяснить в письме от 22 декабря:
Я хочу, чтобы ты поняла, что все физическое с тобой было для
меня столь же священным и духовным, как и для тебя. Но бо-
юсь, женщине этого не понять. Так печально, что это случилось
как раз тогда, когда я действительно перестал обижаться на тебя —
от обиды я избавился, только когда вернулся из Америки. Но если
не считать этого призрака, мы могли бы теперь найти настоящее
счастье друг в друге. Ты бы совсем себя сейчас так не чувствова-
ла, если бы действительно поняла, но я думаю, что это физио -
логически невозможно. Именно неудача с тобой ввергла меня
в такой пессимизм вчера — это всегда вызывает у меня отчаяние...
Сначала то, что ты сказала, вернуло моих призраков — смутный
ужас, всегда готовый наброситься, как только мой ум не занят.
Но я могу избавиться от него, если займусь чем-нибудь.
Он провел Рождество с Уайтхедами; по его словам, все «про-
шло мирно» 92. Норт находился дома в отпуске и теперь был
(по словам Рассела) «за немцев». Однако больше всего Рассела
воодушевило то, ему в голову пришла идея большой и важной
книги — исчерпывающего исследования международной поли-
тики. «Мне очень интересно, — писал он Оттолайн 26 декабря, —
и я чувствую книгу — она живет во мне. Это будет беспощадная,
жестокая атака на традиционную дипломатию во всех странах...
Книга кажется естественной так же, как и материя — я в нее верю,
и точно смогу сделать ее действительно важной — она позволит
выплеснуться огромной сдерживаемой страсти». Воодушевлен-
ный идеей книги, Рассел теперь был очень счастлив, он писал
Оттолайн, что «благодаря тебе, моей работе, моей морали — все
это держится вместе». Что касается морали: «Я твердо решил
избегать флирта в будущем. Я чувствую глубоко внутри, что это
недостойно».
74/84
495
Глава 13. Против большинства
Его уверенность ожидало испытание. Ибо точно так же, как
Рассел твердо, глубоко внутри решил, что флиртовать недо-
стойно, Оттолайн принялась — по причинам, оставшимся не-
известными, — искушать его. В октябре старая приятельница
Оттолайн, писательница Вернон Ли (они познакомились еще
до начала века), вернулась из Италии в сопровождении мо -
лодой, привлекательной и умной спутницы по имени Ирэн
Купер -Уиллис. Познакомившись с ней за обедом с Вернон, От-
толайн пришла к выводу, что Ирэн — идеальный человек, что-
бы облегчить одиночество Рассела, и несколько раз уговаривала
его пригласить ее на обед. Наконец в декабре ей удалось свести
их на званом обеде на Бедфорд-сквер, и, как она и надеялась,
они сразу понравились друг другу. Ирэн договорилась регуляр-
но встречаться с Расселом, чтобы брать частные неформальные
уроки по Спинозе, а Рассел все больше очаровывался ею и убеж-
дался в ее интеллектуальных способностях.
Ирэн Купер-Уиллис ее подруга Энид Бэгнолд описыва-
ет так: «Красивая, сильная, похожа на испанку... Черные во-
лосы, убранные за уши парой темно-зеленых гребней... Белый
воротничок и ниспадающий льняной рюш делали ее похожей
на Порцию... Она всегда выглядела так, будто отвечала Шей-
локу — с красивой, возмущенной серьезностью, застенчивой,
но жесткой по праву»93. Как и ее подруга Вернон Ли, Ирэн была
горячо привержена пацифистскому делу, и когда Рассел расска-
зал ей о книге по истории дипломатии, которую он собирался
написать, она сразу же предложила свою помощь в качестве на-
учного ассистента. 29 декабря они встретились, чтобы обсудить
проект. Единственным препятствием на пути Ирэн к тому, что-
бы помочь Расселу, была Вернон Ли, которой она была преда-
на. Если Вернон вернется во Флоренцию в новом году, сказала
Ирэн Расселу, ей придется ее сопровождать, если этого захочет
Вернон. Поэтому 2 января 1915 года Рассел пошел выпить чаю
с Вернон, и они боролись за право на помощь Ирэн. Рассел опи-
сал это Оттолайн так:
Она [Вернон Ли] говорила о мисс К-У как о своей собственно -
сти, — и сказала: «Я хочу, чтобы она работала на меня», она убеж-
дала меня, что собирается дать ей более интеллектуальную работу,
чем моя; а затем, когда я объяснил, что мне как раз-таки понадо-
бится ее ум, она парировала, что мисс К-У недостаточно иници-
ативна для этого и способна только на механическую работу под
чутким руководством... Она как могла пыталась меня переубе-
дить и, очевидно, была готова сражаться любым оружием, даже
самым бессовестным 94.
75/84
496
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Каким-то образом Рассел победил. В итоге Вернон не уеха-
ла в Италию, и возможно, для Ирэн это стало решающим фак-
тором. Может быть, она решила, что работать с Расселом инте-
реснее, чем на Вернон, и если та собирается остаться в Лондоне
(похоже, она и оставалась на протяжении всей войны), то Ирэн
может и проводить исследования для книги Рассела, и встре-
чаться с Вернон практически каждый день. Во всяком случае,
начиная с 4 января Ирэн ежедневно ходила в Британский му-
зей, чтобы собирать материал для Рассела, а днем приходила
к нему в квартиру (практически по соседству с музеем) на чай
и на уроки по Спинозе.
Чтобы дать направление ее исследованиям, Рассел напи-
сал двадцать пять страниц конспекта будущей книги. Озаглав-
ленный «Принципы и практика внешней политики» 95, он раз-
вивает его самое первое заявление о войне, утверждение, что
война была предательством либерального правительства по от-
ношению к избравшим его «друзьям прогресса». Он начинается
с 1906-го, года выборов, и в нем мнимые проблемы, из-за кото-
рых проводились эти выборы, противопоставлялись политике
либералов, когда-то находившихся у власти:
Все друзья прогресса помнят большие надежды, внушенные три-
умфом 1906 года... Избиратели в 1906 году воображали, что они
голосуют против привлечения китайских рабочих, тарифной ре-
формы и агрессивных войн. Они ошибались. Они голосовали
за то, чтобы поддержать Францию в завоевании Марокко, даже
ценой войны с Германией96.
Руководствуясь этим документом, Ирэн должна была просма-
тривать старые выпуски The Times в поисках материала, иллю-
стрирующего основной тезис Рассела.
По мнению Рассела, проект превратился теперь в двухтом-
ник, где исследование британской внешней политики, обоб-
щенное в «Принципах и практике внешней политики», долж-
но было стать лишь первым томом, поменьше. Вторым было
амбициозное исследование европейской истории в целом
с 1870 года. И если в первом указывалось бы на необходимость
демократического контроля над британской внешней полити-
кой, то во втором предлагалось бы провести международную
реформу дипломатических отношений. Рассел считал, что за-
кончит первый том «за год»97 и, вероятно, представлял, что бу-
дет работать над вторым много лет. Нельзя сказать, чтобы его
это хоть сколько-нибудь пугало: «Мне нравится эта идея» 98, —
писал он Оттолайн. На самом деле по той или иной причине
проект был отложен всего через несколько месяцев, а вторая
76/84
497
Глава 13. Против большинства
книга так и не была даже начата. Материал, собранный и за-
писанный для первой книги, все же в итоге был использован
в «Политике Антанты, 1904–1914», опубликованной Расселом
в конце 1915 года в ответ на книгу Гилберта Марри «Внешняя
политика сэра Эдварда Грея, 1906–1915», в которой тот защищал
британскую внешнюю политику.
Начало новой большой работы, как обычно, оказало на Рас -
села омолаживающий эффект. «Я чувствую себя новым чело-
веком, — писал он 3 января, — полон жизни и борьбы, а вовсе
не бездеятельный и старый». К новым силам и надеждам приба-
вилось удовольствие видеть Ирэн Купер-Уиллис каждый день.
Привлекательная, умная женщина, которая интересуется Спи-
нозой, предана делу мира и, очевидно, глубоко увлечена самим
Расселом, Ирэн, как и предвидела Оттолайн, была именно той
компаньонкой, о которой он мечтал. 2 января, перед тем как
начать работать с Ирэн, он написал Оттолайн: «Мир был бы хо-
лоден и одинок для меня, если бы не ты». Теперь он, разумеет-
ся, стал питать надежду, что Ирэн тоже поможет сделать его
мир не таким холодным и одиноким. Оттолайн поддержива-
ла эти надежды, поставив Рассела в довольно странное положе-
ние, с которым ему было чрезвычайно трудно смириться. Неу-
жели Оттолайн и впрямь хочет, чтобы он встречался с кем-то
еще? Если так, значит ли это, что их с Оттолайн отношения
заканчиваются, что она хочет от него избавиться? Разрываясь
между пылким желанием ухаживать за Ирэн и ощущением, что
так он попадет в ловушку и навсегда потеряет Оттолайн, Рас-
сел провел следующую неделю в растерянности, нерешительно-
сти и тревоге.
«У нас был странный разговор о мисс К-У», — писал он От-
толайн 7 января:
Сейчас у меня нет ни малейшего желания чего -то подобного,
но ведь со временем оно может появиться. Но если даже и появит-
ся, то не от страсти, а ради дружеского общения. Однако, пола-
гаю, я могу ошибаться. Я совершил так много ошибок, что отныне
полагаюсь на твое мнение, которое в данном случае представля-
ется весьма определенным и решительным. Я не знаю, насколь-
ко ты бескорыстна, но думаю, что тебе стало бы легче, если бы ты
не ощущала ответственность за мое счастье.
Учитывая, как Оттолайн отнеслась к его роману с Хелен Дадли,
он был предельно осторожен. «Дорогая, я люблю тебя, — под-
черкивал он в конце письма, — все мои страсть и желание бес-
конечно принадлежат тебе. Нельзя их просто взять и передать
кому-то».
77/84
498
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Позже в тот же день, получив еще более ободряющее пись-
мо от Оттолайн, Рассел окунулся в фантазии об Ирэн, зная те-
перь, что он не рискует потерять Оттолайн. «Думаю, я без тру-
да могу очень проникнуться к Ирэн, — признался он, — не очень
страстным чувством, но таким, которое может принести счастье
и обойтись без безнадежной страсти»:
И я почти уверен, что она ответит взаимностью, хотя и будет стес -
няться, и с ней надо обращаться нежно. Думаю, она не встанет,
как и никто другой, между нами. Ей недостает твоей дикой сто-
роны и религии; многого из того, что есть у нас с тобой обще-
го и чего я никогда не смогу разделить с ней... в тебе есть что-то
неприступное и благородное, отчего ты для меня всегда вопло -
щаешь тайны дикого мира. Это не просто слова, а суть того, что
я чувствую. Это будет во мне наравне с тем, что я могу почувство-
вать к Ирэн — хорошего и настоящего, но не мистического или
безумного. Думаю, я правда рискую позже невыносимым одино-
чеством, которое может заставить меня опозориться 99.
Впрочем, страх потерять Оттолайн был сильнее, чем влече-
ние к Ирэн, и 8 января, возможно в ответ на легкие проявле-
ния ревности со стороны Оттолайн, он провел весь день в аго-
нии от мысли, что, признавшись в своем влечении к Ирэн, он
разрушил любовь Оттолайн. Поздно вечером он написал лихо-
радочное, почти невменяемое письмо, пытаясь объяснить свой
«страшный клубок чувств»:
У меня ощущение смертного одра — не твоего, а смертного одра
блаженства и чуда твоей любви, — которую я убил, пожелав это-
го... Призрачная череда чудесных моментов, которые мы прове-
ли вместе, пронеслась перед моими глазами... Как я уже говорил
тебе, когда мы впервые заговорили об этом, я против того, что-
бы далеко заходить с Ирэн. Но я не доверяю своим суждениям
и вижу, что ты хочешь, чтобы я продолжал, и интуиция говорит
мне то же самое. За всем этим таится ужасная печаль о былом,
ощущение, что настоящая жизнь закончилась, а все остальное —
скучный сон... [с августа] спустилась тьма, и лед встал между
нами... Я знаю, что все самое важное в моей личной жизни закон-
чилось... это просто видимость, что Ирэн могла бы занять твое
место.
Отправив это письмо на следующее утро, он провел еще один
день в мучениях, на этот раз из-за того, что написал о своем
«ощущении смертного одра». За день он написал ей не меньше
трех писем с извинениями за «письмо, написанное поздно но-
чью, из тех, что никогда не следует отправлять» 10 0. На самом
деле он всего этого не думает о конце их отношений: «Я лишь
78/84
499
Глава 13. Против большинства
хотел, чтобы ты написала, что это не так». Все это из-за того,
что: «Я не хочу потерять хоть что -то из того, что мог бы со -
хранить, я бы лучше был одинок». Оттолайн ответила на этот
мученический порыв словами утешения, все еще подбадривая
его и убеждая не бояться последствий: «Я знаю, что она не мо-
жет полностью удовлетворить тебя, но я видела, и ты сам ска-
зал, что она делает тебя счастливым и с ней ты не чувствуешь
себя одиноким... И конечно, я бы хотела, чтобы ты знал, что
я понимаю» 101.
В конце концов, вся эта агония оказалась почти комически
неуместной. Ирэн, как выяснилось, вовсе не собиралась стано-
виться любовницей Рассела. Рассел и Оттолайн все неправиль-
но поняли. Какими были чувства Ирэн к Расселу, остается за-
гадкой, они похоже, поставили в тупик и ее саму. Единственное,
в чем она была уверена, так это в том, что это не страсть. Она ут-
верждала, что «совершенно и неоспоримо равнодушна» 102 к сек-
су и никогда в жизни не испытывала никаких сексуальных же-
ланий (она дожила до восьмидесяти восьми лет и, как известно,
умерла, так и не вступив в какие-либо близкие отношения). Тем
не менее она восхищалась Расселом. «Что-то в нем я решитель-
но ненавидела» 103, — признавалась она позже, но ее «очень влек-
ло к нему — это страстное желание приблизиться к тому, что
я не могла, но надеялась вынести, если я уступлю ему. А иногда,
когда я бывала с ним, я забывала обо всем и знала только, что
я с ним и счастлива». Она позволила Расселу поцеловать себя,
и «мое равнодушие меня никак не волновало, потому что я все
время пыталась понять, почему в чем-то он мне так нравится,
а в чем-то я его ненавижу. Эта борьба все время была на перед-
нем крае — и она положила конец всему» 104.
Неудивительно, что Расселу все виделось в совсем ином све-
те. В те дни, когда он мучительно размышлял о том, как по -
влияет на его отношения с Оттолайн роман с Ирэн, он не со-
мневался, что любые сексуальные ухаживания по отношению
к Ирэн будут встречены с радостью и будут взаимны. Конеч-
но, он не мог знать, что она увлеклась им отчасти из желания
понять, почему он ей так отвратителен, и решил, что она влю-
билась в него. Поэтому, когда Оттолайн убедила его, что он ее
не потеряет, если будет ухаживать за Ирэн, он сделал первый
шаг, но реакция его удивила и озадачила. Возможно, пытаясь
мягко ему отказать, Ирэн призналась, что не готова открыто
быть его любовницей, потому что скандал расстроит ее родите-
лей. Но и тайно она ею не станет, потому что не выносит тайн.
Таким образом, она вообще не будет его любовницей. (Позже
она стала выдающимся адвокатом, и можно себе представить,
79/84
500
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
как она излагает эти аргументы, будто убеждая присяжных в не-
опровержимости доказательств.)
Рассел не привык, чтобы его сексуальные домогательства
встречали с логически неопровержимыми аргументами, и на-
чал искать психологическое объяснение странному поведению
Ирэн, какой-то изъян в ее характере, из-за которого, совершен-
но непонятно почему, она не желает стать его любовницей.
«Она слишком законопослушна, — решил он, — ей недостает без-
рассудства, любви к опасности» 105. А раз так, то он больше не хо-
чет, чтобы она была его любовницей: «Думаю, она слишком
смирная — ничто не разжигает мое воображение... Я к ней по-
настоящему привязан, но мне нравятся люди, готовые на отча-
янный шаг». Продолжая лукавить, Рассел, кажется, почти убе-
дил себя, что он сам решил не становиться любовниками и сам
отверг ухаживания Ирэн. «Страсть Ирэн разгорается, — писал
он Оттолайн, — но у меня ее не хватает... Ее расстраивает мысль
о том, что нам придется расстаться».
Ирэн была недовольна сложившейся ситуацией, но не из-
за отвергнутой страсти Рассела, — она боялась, что если отка-
жет Расселу, то ей придется бросить свою работу для него. Она
решила сходить к Оттолайн и все обсудить. «Она станет рас-
сказывать, — предупредил Рассел, — что она мне очень нравится;
новое чувство, о котором я тебе говорю, я ощутил только к обе-
ду, и оно еще не поднялось на поверхность» 106. Оттолайн отнес-
лась к этому со справедливым недоверием, полагая — разумеет-
ся, справедливо, — что если Расселу предложат, он не откажется
от секса с Ирэн. Поэтому на встрече с Ирэн Оттолайн сделала
все возможное, чтобы помочь Расселу преодолеть ее сопротив-
ление и подтолкнуть ее к роману с ним, советуя ей время от вре-
мени уезжать с Расселом и убеждая ее подумать о том, как он от-
чаянно одинок.
Ирэн не поддалась на уговоры, и вскоре после встречи с От-
толайн написала Расселу письмо, в котором изложила свою по-
зицию и попыталась развеять его неверные представления о ее
«страсти» к нему:
Дорогой Бертран,
оставив все трудности прошлой недели, которые, как я уже гово -
рила, стали настоящими препятствиями на пути к нашей встре-
че, я понимаю, поняла недавно, когда мы поговорили об этом
на реке, что вы мне нравитесь не в том смысле, который оправ-
дывал бы ваши ожидания. Я очень виновата, но не в том, что чув-
ствую, — с этим ничего нельзя поделать, — а в том, что не поняла
этого раньше. Я должна была сказать вам раньше, если бы знала
раньше, — из-за разочарования, которое [это] вызвало у вас. Я по-
80/84
501
Глава 13. Против большинства
зволяла себе думать, что на моем пути стоят лишь материаль-
ные препятствия, вроде необходимости присматривать за Вернон
и тому подобное, но теперь вижу совершенно ясно, и мне стыдно,
что я не видела этого раньше, что если бы вы мне действительно
нравились — даже если бы вы мне нравились так же сильно, как
я вам, — я бы не позволила ничему... встать на пути... Я хочу вас
увидеть, но только если вы тоже хотите увидеть меня 107.
Тем временем в письмах к Оттолайн Рассел пытался поддер-
живать видимость, что Ирэн его любит и именно он отказы-
вается завести с ней роман, хотя даже ему пришлось признать,
что та подозрительно спокойно воспринимает свое предполо -
жиельное разочарование: «Да, Ирэн странно невозмутима — это
трудно объяснить. Может, дело в том, что я сам вел себя пас-
сивно — без огня и страсти» 10 8. Ирэн испытывает к нему сек-
суальное влечение, утверждал он, просто ее пугает сила соб-
ственного желания: «Жаль бояться жизни такой, какая она
есть, и сдаться на волю призраков... В любом случае она никог-
да не сможет страстно полюбить, потому что ее будет пугать
необузданная страсть — если она поймет, что страсть настигла
ее, она попытается ее стреножить» 10 9. Он вновь и вновь повто-
рял, что эта робость отталкивает его. В другом письме он на-
мекал, что из романа с Ирэн ничего не вышло потому, что он
слишком беспокоился об Оттолайн: «Хелен оставила на мне та-
кой же отпечаток, как и на тебе, — чувство стыда, столь сильное,
что оно сковывает и вызывает ощущение безнадежности, — кото-
рое лишь растет, когда узнаешь больше о том, какой отпечаток
это оставило на тебе. Не думаю, что мне удастся избежать оши-
бок в будущем, если я попытаюсь сделать то, что кажется мне
слишком трудным» 110.
Равновесие восстановилось, когда Ирэн написала Расселу,
что, несмотря на случившееся, она готова остаться с ним дру-
зьями и продолжать работать на него. Рассел с благодарностью
согласился, и когда он вернулся в Кембридж к началу ново -
го триместра 15 января, она осталась в Лондоне, работая каж-
дый день в Британском музее. Они встречались, чтобы обсудить
работу, каждые выходные или всякий раз, когда он приезжал
в Лондон, их дружба переросла в почти деловые отношения.
И все же Рассел удивительно нескоро окончательно и беспо-
воротно признал, что в сексуальном плане Ирэн безнадежна, —
возможно, потому, что его продолжала обманывать сложная
и противоречивая симпатия к нему Ирэн. Еще 26 января, при-
мерно через две недели после кризиса, Рассел писал Оттолайн,
что, хотя он пока не готов пойти «на все» с Ирэн, он не мо-
жет утверждать, что этого не произойдет в будущем, «только
81/84
502
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
я не буду мечтать об этом, если это оттолкнет тебя или заставит
уйти в себя». Впрочем, к 10 февраля он смирился с тем, что луч-
ше забыть о возможности их сексуальных отношений и «лучше
всего поддерживать просто дружеские отношения, без обсужде-
ний: не думаю, что она когда-нибудь поднимет этот вопрос, если
я этого не сделаю».
Конечно, она этот вопрос так и не подняла. Она упорно про-
должала собирать газетные заметки об истории британской ди-
пломатии с 1906 по 1914 год и, на самом деле, гораздо ответствен-
нее придерживалась плана, разработанного Расселом для книги
«Принципы и практика внешней политики», чем он сам. В те-
чение всего 1915 года она еще долго продолжала свои исследо-
вания после того, как Рассел уже переключился на другие темы;
и даже после того, как он опубликовал книгу «Политика Антан-
ты, 1904–1914: Ответ профессору Гилберту Марри», она продол-
жала работать над проектом, возможно, считая, что довольно
слабая полемическая брошюра Рассела мало соответствует мас-
штабу первоначального замысла. В 1919 году она собрала весь ма-
териал в книгу под названием «Как мы вступили в войну: иссле-
дование английских либеральных идеалов», которая в каком-то
смысле больше соответствует первоначальному замыслу Рассела
проанализировать и проследить, как традиционный либерализм
был ниспровергнут и предан либеральным правительством, из-
бранным в 1906 году на фоне всеобщих надежд и идеализма.
К тому времени, как Ирэн опубликовала свою версию их со-
вместного проекта, она уже отдалилась от Рассела. В 1916 году
Десмонд Маккарти влюбился в нее и целый год мучился из-за
того, что она, как и в случае с Расселом, совершенно не испыты-
вала к нему влечения. Как и Рассел, Маккарти утверждал, что
Ирэн хотела секса, но из-за какого-то досадного каприза, кото-
рый понимала только она сама (если вообще понимала), она это
отрицала. В августе 1917 года Ирэн положила конец отношени-
ям с Маккарти холодным письмом на шести страницах, приве-
дя, как адвокат, доказательства за и против этой теории отри-
цания. В конце концов она опровергла ее, заявив: «Поскольку
я по-своему любила тебя, я иногда пыталась заставить себя по-
верить, что наслаждаюсь твоими поцелуями — но не удалось, —
и нет ни одного человека, ради кого я когда-нибудь снова про-
веду этот эксперимент» 111.
Свою жизнь она посвятила социализму, феминизму, ли-
тературе и праву*, и провела ее вызывающе, активно, не всту-
* Среди ее многочисленных публикаций — биографии Флоренс Найтингейл,
Элизабет Барретт Браунинг и Бронте, антология сочинений ее подруги Вернон
82/84
503
Глава 13. Против большинства
пая в романтические связи с мужчинами. Ее подруга Энид Баг-
нолд говорила, что хотя Ирэн никогда по-настоящему не была
влюблена ни в одного мужчину, «ей нравились женщины» 112,
опять же, без каких-либо заметных признаков сексуального
влечения: «она испытывала нежное тепло к женщинам, но если
это и приводило к страсти, она не осознавала этого». В 1923 году
ее гнев и отвращение к мужчинам, с которыми она была свя-
зана, отчасти вылились в роман под названием «Зеленоглазое
чудовище», который она опубликовала под псевдонимом «Ал-
тея Брук». В нем Рассел предстает в лице хищного Тома Вулфа,
а Десмонд Маккарти стал слабым и лживым Эдвардом Рассе-
лом (то, что она дала Маккарти имя Рассела, возможно, доволь-
но явно намекает, что для нее они по сути не отличались, что
они друг друга стоят). И напротив, Вернон Ли она была преда-
на до самой ее смерти в 1935 году. Построив успешную карьеру
адвоката, Ирэн удалилась в Кент, где и умерла в 1970 году.
Возможно, самым странным последствием вялого неудав-
шегося романа Рассела с Ирэн Купер-Уиллис стало то, как он
повлиял на его отношения с Оттолайн, которые вскоре до -
стигли новых высот физической страсти. 15 января Оттолайн
написала, что хочет нарушить запрет (наложенный на них в ре-
зультате переговоров с Элис и Логаном в 1911 году) и провести
с ним ночь. Так они и поступили в следующий вторник, после
чего оба написали друг другу, выражая безграничный, ни с чем
не сравнимый дионисийский экстаз. «Прошлой ночью я могла
лишь стоять на коленях в глубоком благоговении и благодарно-
сти за то, что возможны такие чудеса, — писала ему Оттолайн. —
Это было что-то неземное, правда? Каждое мгновение до послед-
него... Такая любовь стоит всех адских мук» 113. Рассел и вовсе
себя не сдерживал:
В ночь на вторник
Мое Сердце, моя Жизнь, как рассказать тебе об удивительном, не-
выразимом твоем великолепии сегодня вечером? Ты была полно -
стью, абсолютно из звезд — и из Извечной Земли тоже, — так что
ты подняла меня с Земли и в одно мгновение вознесла на недо-
сягаемые высоты. Все твое существо, казалось, преобразила ма-
гия — сегодня это была магия Средиземного моря, «винноцветного
Ли и (что больше всего интригует с точки зрения ее связи с Расселом) отре-
дактированный сборник речей Чарльза Джеймса Фокса. За ее книгой о всту-
плении Великобритании в Первую мировую войну последовали еще два тома,
посвященных самой войне, и в 1928 году все три были опубликованы в одной
книге под названием England’s Holy War: A Study in Liberal Idealism during the
Great War («Священная война Англии: Исследование либерального идеализ-
ма во время Великой войны»).
83/84
504
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
моря» — и оно было голубым и солнечным впереди, затем полная
темнота, а за ней — странные острова и горы в солнечном сиянии,
которое кажется вечным. Чаще всего ты обладаешь магией Атлан-
тики — но это совсем другое. Я — инструмент, послушный твое-
му прикосновению, — ты можешь извлечь из меня любую музыку,
какую захочешь...
Ср. веч .
... Каждое мгновение прошлой ночи, от первого до последнего,
было чудом — это было превыше всего, что когда-либо происходи-
ло между нами — да, я думаю, что все, что ты говоришь об «Экста-
зе» Донна, — совсем не подходит. В прошлой ночи было все — нотка
дикости, вот этого «Эй, нонни, нет, мужчины — дураки, которые
хотят умереть» — она каким-то невообразимым образом смеша-
лась с религией и центральным огнем — прежде я не знал, что
так может быть... я не могу жить на мирных равнинах — я хотел
попробовать с Ирэн, — но там скучно — меня манят горы, бури,
опасность, дикая внезапная красота и свободные ветры небес.
Я получаю все это с тобой... В тебе есть все, все, чего жаждет моя
душа, — Не могу передать тебе глубин, дикости и необъятности
моей любви к тебе — она заболочена и заперта, когда ты холод-
на, но когда ты жаждешь ее, она изливается ручьем, рекой, океа-
ном — больше и больше, чем больше ты позволишь мне дать. Ты
даешь мне то, чего ищет величайшая музыка, то, что заставило
Sunflower устать от времени, то, что делает жизнь человека стрем-
лением, напряжением и борьбой за Небеса, — все это ты дала мне
прошлой ночью — казалось, все росло и росло, пока я не почув-
ствовал, что должен умереть, тогда и там, потому что смертный
дух больше не мог этого вынести. Мы прожили много, много ве-
ликих и чудесных времен, но вчерашний день превзошел их все —
он полон пламени и огня — с дикостью нашего намерения рас-
статься — со всей болью войны — со всем, со всем, захваченным
и перелитым в великий мир любви, любви, любви 114.
«Очень, очень немногие когда-либо познали то же, что и мы, —
писал Рассел несколько дней спустя, — у очень немногих есть
страсть и силы переносить боль, немногие обладают способно-
стью подниматься высоко и парить так, чтобы не закружилась
голова, — и из них мало кто встречал себе подобного. Я думаю
о Бетховене, который наводил ужас на всех, кто его знал, пото-
му что в нем горел центральный огонь мира, сжигал и иссушал
всех, кто не был достаточно закален, чтобы жить в этом неис-
товстве» 115.
С ее самообладанием, хладнокровием и бесстрастностью
Ирэн Купер-Уиллис стала для Рассела символом того, чего
он точно не хотел. В первые дни войны он писал: «Сила, ко-
торая в конечном счете способствует миру и всем прочим бла-
гам, — это Разум, сила мышления против инстинкта» 11 6. А в сво-
P owe red by T CP DF (www.tcp df.o rg)
84/84
505
Глава 13. Против большинства
ей ранней статье «Война — порождение страха» он сравнивал
Европу с «домом в огне, жильцы которого вместо того, чтобы
бежать и пытаться потушить пламя, обвиняют друг друга в под-
жоге» 117. Ему представлялось в то время, что вернуть здраво-
мыслие, будь то отдельному человеку или целой нации, воз-
можно, если вылить холодную воду разума на опасный огонь
страсти. Но в Ирэн, во всяком случае так ему казалось, огонь
погас и не осталось ничего, кроме благоразумия, здравомыслия,
рассудительности и стремления к миру. И отнюдь не считая это
идеалом человеческого существования, он ненавидел это. По-
сле неудавшейся попытки соблазнить Ирэн Рассел в письмах
к Оттолайн одержимо рассуждал о том, что той недостает им-
пульсивности, что, как он теперь думал, было отрицанием жиз-
ни. «Меня поражает, — писал он 21 января, — такой страх перед
жизнью и такое желание сохранить моральное превосходство...
Чем больше я думаю об этом, тем больше это отталкивает меня».
Когда он получил короткое письмо от Витгенштейна — за-
поздалый ответ на его июльское письмо, где Витгенштейн глав-
ным образом интересовался, прочел ли он записи, сделанные
Муром в Норвегии, — радость Рассела была безгранична: он сно-
ва оказался на связи с человеком, жизненная сила и страсть ко-
торого резко контрастировали с безжизненностью Ирэн. «Как
радуешься людям, которые делают жизнь прекрасной» 118, — пи-
сал он Оттолайн. Писать только о философии во время службы
на Западном фронте «так чисто и невозмутимо»:
«Человек свободный ни о чем так мало не думает, как о смерти»,
как говорит Спиноза. Это меня очень тронуло. Это сжимает мне
сердце, и все же я чувствую, что смерть едва ли имеет значение
для такого духа. Я знаю, что он может выжить, но я не чувствую
этого. Его письмо дарит вдохновение и силу.
«Горы, бури и опасность», которых жаждал Рассел, было, конеч-
но, нетрудно найти в тех, кто сражался на фронте, и поразитель-
но, что во всех своих антивоенных текстах он никогда не кри-
тиковал тех, кто сражался и убивал. Он испытывал глубочайшее
сочувствие к тем, кто рисковал своей жизнью, и, соответственно,
искреннее презрение к тем, кого называл «кровожадными ста-
риками», которые в отсутствие всех младших преподавателей
и большинства студентов теперь распоряжались в кембридж-
ской жизни и находили опосредованное удовольствие в том, что
другие сражаются. Вернувшись в Кембридж на время пасхально-
го триместра, Рассел опубликовал в The Cambridge Review статью,
рассчитанную на то, чтобы задеть их патриотическую гордость.
Под заголовком «Можно ли примирить Англию и Германию
1/84
506
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
после войны» 119 он высмеивал озабоченность престижем, ко-
торая привела к военно-морскому соперничеству между двумя
державами, и предлагал в качестве решения создать нейтраль-
ный международный флот, который будет патрулировать во-
ды, защищая обе страны от вторжения, и благодаря которому
национальные флоты им больше не понадобятся. Единственное,
что стояло на пути этого решения, утверждал Рассел, — это на-
циональная гордость и страх, что это снизит прибыль произво-
дителей оружия.
Сейчас, когда мы привыкли к концепции нейтральных «сил
по поддержанию мира», защищающих враждующие страны
друг от друга, в этой идее нет ничего особенного, но во време-
на Рассела предложение о создании международного военно-
морского флота казалось возмутительным, особенно его явное
неуважение к Британской империи и ее правительству. Через
несколько дней после публикации, как почти радостно сообщил
Рассел, «все старые чудаки наперегонки набросились на меня
из-за моей статьи» 12 0. Во главе старых чудаков стояли два вы-
дающихся философа: У. Р. Сорли, профессор моральной фило-
софии в Кембридже, и мисс Э. Э. Констанс Джонс, логик и ди-
ректор Гертона. Рассел ответил на их критику, и на него вновь
обрушился шквал писем, что в конце концов убедило редакто-
ра The Cambridge Review вмешаться и объявить дебаты закрытыми.
Этот переполох лишь усилил отвращение Рассела как к кем-
бриджскому истеблишменту, так и к традиционным академиче-
ским философам. Его пятилетний лекторский срок в Тринити
заканчивался летом 1915 года, и ему собирались предложить на-
учный феллоушип (более престижный и надежный), от которо-
го Рассел всерьез подумывал отказаться. В конце концов он ре-
шил вместо этого попросить отпуск. В любом случае учить было
некого. В академических кругах слухи распространяются бы-
стро, и через несколько дней после того, как Рассел принял это
решение (о том, что он будет делать, если ему предложат фелло-
ушип), он получил телеграмму из Гарварда, где его приглашали
снова приехать во время отпуска. Он отказался. «В философии
мне нечего сказать нового, — писал он Оттолайн, — я не хочу ду-
мать об этом сейчас» 121. 15 февраля он приехал в Манчестер про-
честь статью по философии («Конечные составные элементы
материи» 122, повторное изложение его конструирования мате-
рии из чувственных данных, поспешно написанную за несколь-
ко дней до выступления), но после этого он бросил философию
более чем на два года.
Кажется, Рассел в течение этих месяцев, оторванный от лю-
дей и институций, с которыми раньше был связан, искал что-то
2/84
507
Глава 13. Против большинства
или кого-то, с кем он мог найти что-то общее и объединить уси-
лия. Либеральная партия оказалась кучкой двуличных и по-
идиотски патриотических мошенников, либеральные друзья
Рассела разочаровали его, поддержав правительство, Кембридж
оказался в тисках жаждущих кровопролития стариков, а акаде-
мические философы были готовы предоставить якобы стро-
гие обоснования убийству молодых людей. И все же он не мог
по-настоящему отождествить себя с теми, кто выступал против
войны. Он никогда не был пацифистом, презирал квакеров, ос -
нователи UDC казались ему узко политизированными, а бла-
годаря Ирэн Купер -Уиллис (которая сама была восторженной
сторонницей UDC) он теперь сформулировал, что ему не нра-
вилось во многих борцах за мир: их безжизненность, бескров-
ность, унылость. Заседание UDC 13 февраля, куда он пришел по-
слушать выступление Голди Лоуса Дикинсона на тему «Европа
после войны», он назвал «ужасно скучным». Преклоняясь пе-
ред «огнем и пламенем» в душах людей, перед стремлением
к безрассудству и опасности, и все же отчаиваясь из-за крово-
жадных страстей, которые высвободила война, Рассел оказался
между двумя лагерями и не мог примкнуть ни к одному из них.
В письме к Ральфу Перри 21 февраля он писал: «Не могу изба-
виться от ощущения, что я чужой для человечества, что невы-
носимо больно».
По роковому стечению обстоятельств, на следующий день
после того, как Рассел так восторженно описал Оттолайн их
страстную ночь, слияние огня религии с дикостью физической
страсти, Оттолайн познакомилась с писателем, который боль-
ше любого другого стал ассоциироваться с таким благоговением
перед половым актом. Если кто-то и мог жить в соответствии
с расселовским идеалом человека, в котором сочетаются нена-
висть к войне с «огнем» чувств, если кто-то и мог «всем сердцем
чувствовать то, что должно», то это был Д. Г . Лоуренс, который
21 января 1915 года пришел на обед на Бедфорд- сквер.
У Оттолайн и Рассела уже сложилось особое впечатление
от Лоуренса, во многом схожее с их прежним почитанием Кон-
рада как человека страстного и обладающего глубокой и редкой
проницательностью. Два романа, которые Лоуренс уже опубли-
ковал, — «Белый павлин» и «Сыновья и любовники» — вызвали
всеобщее восхищение в кругу их друзей и, несомненно, лишь
укрепили это впечатление, но для Оттолайн и Рассела пово-
ротным моментом в их восхищении Лоуренсом, по-видимому,
стал сборник его рассказов «Прусский офицер», который Рассел
прочитал вскоре его выхода в ноябре 1914 года. Он сразу же по-
рекомендовал его Оттолайн, та прочла его в декабре и пришла
3/84
508
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
в полный восторг. «Это поразительно хорошо, — писала она
31 декабря. — Он такой страстный — и так живо воспринимает
все внешнее и внутреннее... Было приятно читать что-то на-
столько настоящее». Больше всего ей нравились такие рассказы,
как «Дочери викария», которые напомнили ей о Ноттингем-
шире ее детства. Чувствуя, что у нее с Лоуренсом может воз-
никнуть какая-то близость, она тут же написала ему, пригласив
на обед. Лоуренс, гордый и польщенный тем, что к нему об-
ратилась представительница Бентинков, самого знатного рода
в Ноттингемшире («Хочется признания немногих, — писал он
Оттолайн, — жизнь — дело аристократов» 123), ответил тут же, по-
обещав приехать при первой же возможности.
Когда он приехал, Оттолайн он показался совершенно оча-
ровательным. Он оправдал все ее надежды. Встретившись, пи-
шет она в мемуарах, «мы сразу же обратились к воспоминаниям
о Ноттингемшире» 12 4. Они говорили о Шервудском лесе, о шах-
терских поселках, о жизни угольщиков и их жен «и обо всех тех
сценах, которые он так живо описал в своих первых книгах». Он
восхищал ее тем, что говорил на ноттингемширском диалекте,
а также уважительным отношением к Бентинкам, на которых,
как он уверял ее, местные жители всегда смотрели снизу вверх.
«Невозможно было не чувствовать подъем после общения
с кем-то настолько живым, — писала Оттолайн, — кого так инте-
ресовало все и вся»:
... казалось, он обладал притягательным даром оживлять тех, с кем
говорил, так что они расцветали новыми идеями, новым востор-
гом, новыми надеждами... Когда я была с ним, я чувствовала себя
так, будто наконец-то обрела друга, могу говорить без стеснения
и не бояться, что меня сочтут глупой... Казалось, он показал путь
к святым землям своим евангелием интуитивного развития 125.
Оттолайн познакомилась с Лоуренсом в то время, когда для
него было важнее всего распространять свое «евангелие» — или,
как он чаще называл его, «философию». Недавно он закончил
длинный очерк по философии, который, сознательно ссыла-
ясь на «Веселую науку» (The Gay Science) Ницше, он назвал Le Gai
Savaire. Сейчас он больше известен как «Исследование Тома-
са Харди» 126, под таким названием он в итоге и был опублико-
ван, хотя изначальное название меньше вводит в заблуждение:
из десяти глав лишь две или три имеют хоть какое-то отноше-
ние к Харди. Остальные занимает философия жизни, в чем-то
отсылающая к Ницше и Бергсону, а своим интересом к напря-
жению между мужчиной и женщиной напоминающая также ра-
боту Отто Вейнингера.
4/84
509
Глава 13. Против большинства
Философские сочинения Лоуренса можно рассматривать
как своего рода зеркальное отражение беллетристики Рассе-
ла. Точно так же, как Рассел, занимаясь беллетристикой, писал
все равно как философ, уделяя больше внимания абстрактным
идеям, чем людям и местам, так и Лоуренс, когда он занимал-
ся философией, не мог удержаться от художественности изло-
жения, выражая свои мысли не с помощью аргументов, а через
образы. В «Исследовании Томаса Харди» центральным явля-
ется образ мака, «красного пламени» природы, которое пыла-
ет великолепно и торжественно, но очень недолго, и вот уже
«Пффф! — и оно погасло» 1 27. Короткое цветение мака символи-
зирует не только преходящесть, но и славу жизни. Само пла-
мя вечно, это «вся история и все торжество», а гореть недолго,
но ярко — это единственный способ, которым мы, или мак, или
любое живое существо можем выразить вечное в нас. Жизнь об-
ретает цель и смысл в этом коротком, но великолепном цвете-
нии, в этом горении, и жить в страхе, в подавлении и посред-
ственности, не найти в себе мужества вырваться, так сказать,
из бутона — значит отрицать саму жизнь. «Конечная цель всего
живого, — утверждает Лоуренс, — это полная самореализация»128.
Ни работа, ни дети, ни дела на благо общества не спасут чело-
века от «суеты и жалкой скоротечности земной жизни»; и толь-
ко реализация себя, «настоящего меня», подарит ему проблеск
вечности.
Эта доктрина сразу же пришлась по душе Оттолайн, и она
с самого начала была готова стать пылкой новообращенной.
После этой первой встречи 21 января она стала постоянной го-
стьей в доме Лоуренса в Суссексе, они гуляли по окрестным
лесам, и во время прогулок Лоуренс при всяком удобном слу-
чае проповедовал свое «евангелие». На одной прогулке, на-
пример, он процитировал собственное философское сочине-
ние (которое он пока еще ей не показал), указав на крошечные
огненно -красные почки деревьев, еще не раскрывшиеся. «Смо-
трите, — сказал он, — это маленькое красное пламя в приро-
де» 129. Оттолайн посмотрела на него и подумала: «В тебе тоже,
конечно, горит это пламя».
Наряду с занятиями «философией» Лоуренс осуждал вой-
ну так же яростно, как и Рассел, правда, руководствуясь совсем
другими мотивами. Для Рассела война была катастрофой, по-
скольку она разрушила старую замечательную цивилизацию
и заменила ее новым презренным варварством, и это трагедия
именно потому, что ее можно было избежать. С точки зрения
Лоуренса, старый порядок настолько прогнил и разложился,
что война была неизбежна, и в ней, по меньшей мере, есть одно
5/84
510
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
достоинство — она вскрыла проблему, показала необходимость
радикально новой жизни. Он считал, что западной цивилиза-
ции пришел конец. И она заслуживала смерти, ибо была повин-
на в величайшем грехе отрицания жизни, она заменила при-
роду машинами и подавляла здоровые и естественные порывы
людей. Лучше ей быстро сгинуть и позволить занять ее место
новому, более здоровому обществу, такому, которое не стреми-
лось бы искусственно ограничивать естественные порывы.
Когда они встретились с Оттолайн, тридцатилетний Лоу-
ренс был захвачен легкомысленной затеей воплотить свои идеи
о новой жизни на практике, а для этого основать с друзьями но-
вое общество. Оно должно было называться «Рананим» в честь
еврейской песни, которую он услышал на Рождество от своего
друга Самуила Котелянского. В состав общества должны были
войти Лоуренсы, Кэтрин Мэнсфилд, Джон Миддлтон Марри
и Котелянский. Чтобы защитить его от разрушительного вли-
яния упадочной западной цивилизации, его следовало осно-
вать где-нибудь подальше, например на острове в южной части
Тихого океана или, возможно, как одно время думал Лоуренс,
во Флориде. Лоуренс страстно увлекся этим планом и, очевид-
но, по ошибке принял интерес Оттолайн к его «евангелию»
за признак того, что она готова стать частью общества.
В письме от 1 февраля, примерно через неделю после их пер-
вой встречи, Лоуренс сделал Оттолайн настораживающее пред-
ложение. «Вы должны сформировать ядро нового общества,
в котором мы начнем новую жизнь, — писал он ей, — жизнь, где
единственное сокровище — это целостность характера»:
Чтобы каждый мог в полной мере реализоваться и исполнить свои
сокровенные желания... новое общество следует основать на по-
нятной, извечной благой части в нас... Надо воплощать в жизнь
идеал, религию... После войны душа народа будет так искалечена,
так изуродована, что страшно подумать. И здесь будет наша на-
дежда: начнется жизнь, в которой борьба будет вестись не за день-
ги и не за власть, а за личную свободу и общее стремление к добру.
«Не стоит пытаться исправить это общество, — писал он ей. —
Всякая сильная душа должна порвать с этим обществом, с его
тщеславием, и главным образом со страхом, и идти нагой вме-
сте со своими собратьями, без оружия, без доспехов, без щита
и меча».
Оттолайн никогда не принимала всерьез фантазии Лоурен-
са о новом обществе и поняла, что он предлагает ей стать ядром
такого общества, лишь когда она пригласила их с женой посе-
литься в доме в ее поместье. Тем не менее она, кажется, позво-
6/84
511
Глава 13. Против большинства
лила Лоуренсу поверить, что согласие с его философией озна-
чало и приверженность плану создания «Рананима», и даже
думать, что Рассел тоже может согласиться с этой идеей. Через
несколько дней после этого письма Оттолайн Лоуренс написал
Самуилу Котелянскому, с гордостью сообщив, что в следующий
раз, когда она приедет, она привезет с собой Бертрана Рассела,
«философа и математика — члена Кембриджского университе-
та — F. R . S . * — брата графа Рассела» 130. Он утверждал, что ког-
да Оттолайн и Рассел приедут, все они «будут сражаться с моей
идеей острова — Рананим. Правда, они говорят, что островом
будет Англия, что мы начнем наше новое общество посреди ста-
рого, как семя падает меж корней родителя».
Идея о том, что Рассел, Оттолайн и Лоуренс встретятся, что-
бы обсудить основание Рананима в Англии, звучит крайне не-
правдоподобно, и возникает соблазн думать, что Лоуренса ввели
в заблуждение. Однако если истолковать ее определенным об-
разом (явно не так, как толкует Лоуренс), она обретает правдо-
подобие. Даже если нас запутает предположение о том, что это
во многом связано с мечтой Лоуренса о новом обществе на остро-
ве, — по мере того как война затягивалась, Рассел все больше бес-
покоился, что после войны Британии придется начать более или
менее новую жизнь, как политическую, так и социальную. Впро-
чем, Рассел считал, что не нужно отправляться на остров в юж-
ной части Тихого океана, чтобы спастись от старой цивилиза-
ции; старая цивилизация покончила с собой — не от чего бежать.
Смысл скорее заключался в том, чтобы построить общество
на новых принципах. В этом отношении представление Лоу-
ренса о Рананиме, пусть это явно была совершенно непрактич-
ная и немного безумная идея, могло показаться Расселу достой-
ным обсуждения хотя бы потому, что размышляя о том, какое
общество можно создать — если возможно создать новое общество
с нуля, — придется заново подумать о его основах.
Таким образом, на обломках старого мира, разрушенного
войной, такие мечты, как ни странно, казались уместнее, чем
политические вопросы, обсуждавшиеся в UDC. В это время,
по мнению Рассела, требовалось новое ви`дение. Более того, это
должно быть ви`дение человека, обладающего глубоким понима-
нием психологии, поскольку Рассел все больше и больше убеж-
дался в том, что, в сущности, проблемы политики и общества
имеют психологическую природу. Чтобы понять, почему велась
война, и, следовательно, получить хоть какое-то представление
* Fellow of the Royal Society — член Королевского общества. — Прим. пер.
7/84
512
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
о том, как предотвратить ее повторение, нужно было понять
импульсы, обычно бессознательные, лежавшие в основе по -
ступков людей. Как научили Рассела война и его опыт общения
с Ирэн Купер-Уиллис, бессмысленно думать об этом как просто
о борьбе между разумом и чувствами. Ибо контролировать чув-
ства при помощи разума не только невозможно («Мысль кажет-
ся просто пузырем — не частью потока, а чем-то поверхностным,
что было выброшено потоком и указывает его направление», —
писал он 20 ноября), но и нежелательно. Без дикости, «пламе-
ни и огня» страсти жизнь бесцветна и вряд ли стоит того, что-
бы жить. Таким образом, Рассел еще до знакомства с Лоуренсом
пришел к взглядам, очень похожим на взгляды Лоуренса, и в их
основе лежал тот самый лоуренсовский образ «пламени». Поэ-
тому ничто не могло пробудить в Расселе больше надежд, чем
то, как описывает Лоуренса Оттолайн:
Лоуренс — это дух пламени. В нем действительно есть огонь,
огонь, который вспыхивает в возбуждении и убеждении, когда
предмет разговора или противоречие разжигает свет131.
С этим образом пламени связана еще одна надежда Рассела
на Лоуренса. Возможно, она вырисовывалась яснее всего в жела-
нии встретиться с ним: Рассел, казалось, чувствовал возможность
какой-то особой близости с ним, надежду, что с Лоуренсом он
сможет, как и с Конрадом, испытать отслаивание поверхност-
ных слоев, пока они не достигнут «центрального огня». «Из его
письма чувствуется, что он должен быть прекрасным, — писал
он Оттолайн после ее первой встречи с Лоуренсом, — человеком
с настоящим огнем воображения — я бы хотел с ним познако-
миться» 132. Он словно чувствовал, просто прочитав работы Лоу-
ренса, что тот сможет увидеть его, понять. Но почему? Что было
такого в «Прусском офицере», что могло — как «Сердце тьмы»
и «Эми Фостер» Конрада — внушить такую надежду?
Один рассказ в сборнике выделяется тем, что он просто про-
низан расселловскими темами, а именно «Тень в розовом саду».
Это рассказ о женщине, узнавшей, что ее возлюбленный, сол-
дат, погиб в Африке, и вышедшей замуж за другого, кого она
не любит. Не рассказав своему новому мужу о прежней любви,
она едет с ним в приморский город, где жила со своим возлю-
бленным, и там, чтобы оживить старые воспоминания, возвра-
щается одна в дом своего возлюбленного и присаживается в ро-
зарии, где они обычно сидели вместе. Пока она сидит там, к ней
приближается темная фигура. Это ее возлюбленный. Она пони-
мает, что он совершенно безумен и не узнает ее. Он садится ря-
8/84
Глава 13. Против большинства
дом с ней и ищет свою трубку, а она замирает в ужасе от осозна-
ния того, что хотя это его лицо, его тело, его руки, «все же», как
постоянно повторяет Лоуренс, это «не он». «Статный мужчина
с военной выправкой, — пишет Лоуренс, — и безумный» 133. Лоу-
ренс описывает ужас от разговора с безумцем, живо напомина-
ющего сны Рассела о том, как его душил сумасшедший:
Ее глаза вглядывались и вглядывались в него, стараясь понять, уз-
нает ли он ее, сможет ли она отыскать его.
—
Вы не знаете меня? — спросила она в душевном ужасе, остав-
шись одна.
Он обернулся и странно посмотрел на нее. Ей пришлось вы-
держать эти глаза. Они просияли ей, но в них не было разума. Он
приближался к ней.
—
Да, я действительно знаю вас, — сказал он напряженно, сосредо-
точенный, но безумный, приближая к ней свое лицо. Превеликий
ужас объял ее. Сумасшедший, физически сильный человек под-
ступал к ней чересчур близко 134.
Он все еще не узнает ее. Когда приходит садовник, чтобы от-
вести его в дом, он представляет ее невнятным замечанием:
«Это мой друг». Она возвращается в гостиницу, и муж, видя,
в каком она отчаянии, вытягивает из нее правду о былой люб-
ви. Рассказ заканчивается тем, что женщина признается мужу:
—
Я сегодня видела его. Он не умер. Он сошел с ума.
Муж, пораженный, смотрел на нее.
—
Сошел с ума! — непроизвольно произнес он.
—
Помешался, — сказала она. Она чуть не лишилась рассудка, про -
износя это слово 135.
Это мощная и запоминающаяся сцена, и в ней есть поразитель-
ные, яркие отголоски навязчивого сна Рассела — кошмара, ко-
торый он записал в июне 1893 года, о тайном безумии своей
матери («Прошлой ночью мне приснилось, что... мои меня об-
манули, мама не умерла, а находится в сумасшедшем доме»).
Уже по одному этому рассказу Рассел мог подумать, что Ло-
уренс — человек, который наделен даром прозрения, способен
понять его тайные страхи и кошмары; что он, как и Конрад,
способен заглянуть ему прямо в душу. Возможно, это объясня-
ет, почему он с Оттолайн отправился полным надежд 6 февра-
ля 1915 года на встречу с Лоуренсом в его дом в Грейтеме, в Сас -
сексе, ожидая, что если он сможет познакомиться с Лоуренсом,
то хотя бы для одного представителя рода человеческого он
не будет чужаком.
9/84
514
Глава 14
Прорывая оболочку
ОНПОТРЯСАЮЩИЙ, — писал Рассел о Лоуренсе че-
рез несколько часов после знакомства, — он видит на-
сквозь» 1.
«Думаешь, он все видит правильно?» — спросила
Оттолайн.
«Абсолютно, — ответил Рассел. — Он непогрешим... он все
видит и всегда прав».
О чем они говорили на этой первой встрече, неизвестно,
но не только Рассел убедился, насколько точно Лоуренс пони-
мает психологию человека (хотя прежде он утверждал в «На-
шем познании внешнего мира» и в «Мистицизме и логике»,
что такое «точное» понимание обычно оказывается иллюзией),
но и Лоуренс, по-видимому, тоже убедился в том, что они с Рас -
селом союзники в борьбе за лучшую жизнь и, хотя бы теорети-
чески, коллеги в философии.
Через неделю после встречи Лоуренс прислал Расселу длин-
ное письмо2, по которому можно составить представление о фи-
лософии в Le Gai Savaire (или «Исследовании Томаса Харди»).
В письме основным стал образ «оболочки», который, как и об-
раз «тюрьмы» у Рассела, Лоуренс использует как метафору по-
давления и заключения. Каждая душа заключена в оболочку,
которую, как почку дерева, необходимо прорвать, чтобы эта
душа могла жить. Лоуренсу было важно, чтобы образ был имен-
но биологическим, а не институциональным, поскольку он хо-
тел, поразмыслив, чем грозит жизнь в твердой оболочке, по-
нять, как именно люди отклоняются от своего естественного
роста. В основе мышления Лоуренса лежит преклонение пе-
ред естественными импульсами, которые Рассел раньше посчи-
тал бы отвратительно «конечными», но которые теперь пре-
красно сочетались с псевдорелигиозным благоговением перед
сексуальной страстью, недавно пробудившейся в нем.
«
10/84
515
Глава 14. Прорывая оболочку
Письмо Лоуренса в основном посвящено теории сексуаль-
ных отношений, согласно которой естественной целью всей че-
ловеческой жизни является любовь между мужчиной и жен-
щиной. Такая любовь — великое приключение, основа всякого
самопознания и самореализации. «Любовь», — писал Лоуренс
Расселу:
... это когда я иду к женщине, чтобы познать себя, и познаю себя,
чтобы двигаться дальше, исследовать неизведанное, чем являет-
ся для меня женщина, отважиться ступить на неизвестный берег
и возвестить о своем открытии всему человечеству.
Но когда человек заключен в оболочку, такая любовь невозмож-
на. Тогда человек не может выйти в неизвестное, а должен об-
ратиться внутрь самого себя. Это может принимать различные
формы: во-первых, — вероятно, чаще всего — это примет форму
поиска ощущения, а не любви. Сенсуализм, согласно Лоурен-
су, — это «повторение известной реакции на себя»:
Именно этим сейчас занимаются почти все англичане. Когда муж-
чина выбирает женщину, он просто повторяет известную реакцию
на себя, не ищет новой реакции, открытия. И это похоже на само -
истязание или мастурбацию. Обыкновенный англичанин из обра-
зованного класса в наше время ходит к женщине мастурбировать.
Во-вторых, это может принять форму гомосексуальности, ибо
мужеложство, как утверждает Лоуренс, — это просто еще одна
форма мастурбации. Еще одна форма, которую он может при-
нять, — это безбрачие. Те души, которые заперты в своей оболоч-
ке, обращены внутрь себя и не способны наслаждаться истинной
любовью, но при этом достаточно сильны, чтобы сопротивлять-
ся сенсуальности (мастурбации), и слишком горды, чтобы ис-
пользовать другое тело для мастурбации (гомосексуальность),
не вступают в брак.
С этой теорией самореализации (Оттолайн назвала ее
«евангелием инстинктивного развития» Лоуренса) связана тео-
рия политики и экономики, которой он заканчивал это длин-
ное письмо Расселу. Его основная мысль заключается в том,
что политические и экономические вопросы нужно решить
прежде, чем мы даже начнем «исследовать брак, любовь и все
остальное», то есть прежде, чем мы начнем думать о развитии
личности. Ибо в оболочку может быть заключен не только ин-
дивид, но и все общество, утверждает Лоуренс. В частности,
при капитализме жизнь общества заключена «в твердую, не-
живую, непроницаемую оболочку», то есть в неустанную пого -
ню за материальными благами. Таким образом, в политике, как
11/84
516
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
и в психологии, «нужно сломать оболочку, форму, весь кар-
кас», чтобы борьба за основные материальные ценности уста-
рела. То есть нужно свергнуть старый порядок и ввести соци-
ализм:
В государстве должна произойти революция. Она начнется с на-
ционализации всех отраслей промышленности и средств сообще-
ния, а также земли — одним махом. Тогда человек будет получать
зарплату независимо от того, болен он, здоров или стар, — если
что-то мешает ему работать, он все равно будет получать зарпла-
ту. Так что мы не будем жить в страхе.
Это, объявляет Лоуренс, как бы нетерпеливо махнув рукой,
«практически решает экономический вопрос на данный мо-
мент».
Рассел не знал, как ответить на это необычное письмо.
О психологии в нем он ничего не сказал: то ли потому, что
не понимал ее, то ли потому, что был с ней согласен, то ли по-
тому, что был готов в этом вопросе уступить перед мудростью
Лоуренса. В области политики, однако, он ощущал себя уверен-
нее и хорошо понимал, о чем писал Лоуренс, правда, его не-
сколько смутили бесхитростные, почти юношеские упрощения
и догматизм. Лоуренс, писал он Оттолайн, «чрезвычайно юн» 3
в своих политических взглядах, «он думает (как свойственно
молодым), что раз он видит целесообразность социализма, его
можно достичь благодаря нескольким годам напряженной ра-
боты. Думаю, с его оптимизмом трудно справиться — я не могу
с ним согласиться, но и не хочу его расстраивать».
Писем Рассела к Лоуренсу не сохранилось, поэтому мы
не знаем, что он ответил, но Лоуренс почувствовал себя нелов-
ко, замахнувшись на то, что ему было не по зубам. «Мне очень
грустно, — писал он 26 февраля, — словно я говорил на собствен-
ном вульгарном языке, которого никто не понимает... Отбрось-
те свои знания и опыт и говорите со мной по-моему, будьте
со мной, иначе я чувствую себя болтливым идиотом и незва-
ным гостем». Письмо Рассела, писал он, «было очень любез-
ным... и почему-то заставило меня почувствовать себя дерз-
ким... Это же ведь дерзость — говорить и писать так горячо. Мне
кажется, вы терпите, когда слушаете, что весьма печально. По-
жалуйста, одергивайте меня, когда я бываю глуп и слишком на-
стойчив».
Не то чтобы Лоуренс решил хоть на йоту изменить свои
взгляды, разве что только перестал утверждать, что знает ре-
шение «экономического вопроса». В остальном он настаивал
на своем: «Мне нужно придерживаться моего взгляда на жизнь,
12/84
517
Глава 14. Прорывая оболочку
когда люди свободнее от непосредственно материальных ве-
щей», потому что только тогда фокус жизненной драмы сме-
стится туда, где он должен находиться, «на мужчин и женщин,
а не на народы и классы»:
Великий жизненный опыт для каждого мужчины — это его путе-
шествие в женщину... Мужчина принимает в женщине все, что
не является им самим, и лишь одно это, это принятие ведет к каж-
дому последующему действию.
«Я написал об этом книгу, — сообщил он Расселу. — И назвал ее
Le Gai Savaire*. Теперь я хочу ее переписать, сделать как можно
лучше и публиковать брошюрами еженедельно или раз в две не-
дели, и таким образом начать кампанию за эту более свободную
жизнь. Я хочу поговорить об этом, когда приеду в Кембридж».
Но добавил: «Не хочу, чтобы вы терпели мои разговоры, если
они глупы, лишь потому, что вы считаете их пылкими».
Это проницательное замечание; видно, что он понимает,
как к нему относится Рассел. Неважно, насколько сырой была
политическая мысль Лоуренса, Рассел был готов с этим мирить-
ся из-за его «огня». Поворотный момент в их отношениях на-
ступил, когда Рассел пригласил Лоуренса в Кембридж на вы-
ходные 6–8 марта. Совершенно неясно, почему он это сделал.
Неужели он думал, что преподавателям будет полезно позна-
комиться с кем-то, кто обладает революционным огнем и стра-
стью Лоуренса? Или он думал, что Лоуренсу будет полезно
проверить свои экономические теории на Кейнсе и свою фи-
лософию на Муре? Во всяком случае, он точно не рассчитывал
на объединение единомышленников, и, учитывая резкое отли-
чие между Лоуренсом и кембриджскими интеллектуалами, он,
вероятно, уже решил, что его симпатии на стороне Лоуренса.
Какими бы соображениями он ни руководствовался, он гораз-
до лучше знал, чего ожидать, чем Лоуренс, который в письме,
написанном непосредственно перед этим визитом, кажется, пе-
реживал, но был радостно взволнован. «Чувствую себя жутко
важным оттого, что еду в Кембридж, — писал он, — для меня это
знаменательное событие»:
Я не хочу быть ужасно впечатлен и ощущать неловкость, но бо-
юсь, что так и будет. Меня волнует только революция, кото -
рую мы произведем... Не заставляйте меня встречаться сразу
со многими, иначе я лишусь рассудка. Я боюсь сборищ и кланов,
* «Веселая наука» (отсылка к Ф. Ницше) в переводе на французский (сло-
во savoir (или на старофранцузском — savair) написано на лоуренсовский
манер). — Прим. пер.
13/84
518
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
обществ и клик — и чуть меньше людей по отдельности. Честно го-
воря, я скорее напуган 4.
Лоуренс только что закончил «Радугу» и был счастлив: «Я слов-
но птица весной, которая поражается цвету собственного опе-
рения»:
Еще я необычайно серьезен по поводу моей книги «Сигнал» —
Le Gai Saver — или как бы то ни было, — которую я начинаю заново.
Это мое революционное высказывание. Я очень серьезно к ней от-
ношусь, и поэтому я счастлив.
Лоуренс, разумеется, отправился в Кембридж не для того, что-
бы чему-то научиться, а скорее для того, чтобы найти привер -
женцев своего глубокомысленного революционного еванге-
лия, на которое он с каждым днем возлагал все больше надежд.
«Помните, — писал он Оттолайн за несколько дней до поезд-
ки, — нам больше не нужно ничего личного — никому из нас. Это
не гордость и не личное удовлетворение, это участие в великом
стремлении, благодаря которому возникнет великий, свобод-
ный народ»5. Оттолайн предстояло стать Кассандрой, проро-
чицей этого народа, «великим носителем истины», медиумом,
через которого истина придет «как сквозь трещину из глубин
и пылающей тьмы». Идея о том, что истина приходит из тьмы,
из-под земли, из области, недоступной сознанию, занимала все
более важное место в философии Лоуренса. «Вы должны дове-
рять не мозгу, — писал он Оттолайн, — и не воле — а той осно-
вополагающей ничтожной способности воспринимать скрытые
волны, которые исходят из глубин жизни»:
Источник страсти — пылающая тьма, которая движет земным ша-
ром из центра, это не костер, разведенный на поверхности, как
тот или иной человек; но темный огонь, скрытая, невидимая
страсть, без пламени, без тепла, — величайшая из всех страстей.
«Мне написал Бертран Рассел, — сообщил Лоуренс Оттолайн
в том же письме. — Я испытываю прилив любви к нему».
Какова бы ни была цель визита Лоуренса в Кембридж, он
служил по меньшей мере подтверждением той «любви», ко-
торую они испытывали друг к другу. «Я люблю его все боль-
ше и больше», — писал Рассел Оттолайн 7 марта, в воскресенье,
в день визита Лоуренса:
Лоуренс обладает быстрыми сенситивными впечатлениями, ко-
торых я не понимаю, хотя тебе они кажутся вполне естественны-
ми. Они изумительны... Он не может вынести отсутствия жиз-
14/84
519
Глава 14. Прорывая оболочку
ненной силы у преподавателей. Надеюсь, он не перенесет это
на меня в своих мыслях.
Накануне вечером Лоуренс обедал за «высоким столом» в Три-
нити, сидя рядом с Муром, который, однако, не нашелся, что
ему сказать. С другой стороны, математика Г. Х. Харди он,
по словам Рассела, «чрезвычайно впечатлил — увидев его, тот по-
вернулся к Уинстенли и сказал, что все здесь совершенно ба-
нальны, и он наконец встретил настоящего человека» 6.
Вряд ли Лоуренс, который считал и мужеложство, и безбра-
чие извращениями, симптомами жизни, заключенной в твер-
дую оболочку и лишенной естественного роста, мог встретить
среди преподавателей Тринити много таких, кого он назвал бы
«настоящими мужчинами». Он испытывал глубочайшее от-
вращение. Много лет его преследовал образ Джона Мейнар-
да Кейнса в халате за завтраком в номере Рассела воскресным
утром. «Когда я увидел Кейнса в то утро в Кембридже, — писал
он позже своему другу Дэвиду Гарнетту (младшему члену груп-
пы Блумсбери), — это был один из переломных моментов в моей
жизни. Я с ума сходил от горя, неприязни и гнева» 7. Для Кейн-
са тот завтрак тоже стал запоминающимся событием. Он начи-
нает свой очерк «Мои ранние убеждения» с яркого воспомина-
ния о нем:
Я очень ясно вижу сцену моей встречи с Д. Г. Лоуренсом... Это
было на званом завтраке, устроенном Берти Расселом в его покоях
в Невилз-корте. Нас там было только трое... Я помню, что он [Ло-
уренс] был угрюм с самого начала и все утро говорил очень мало,
лишь изредка раздраженно что-то бурчал, выражая свое несогла-
сие. В основном говорили мы с Берти, и я совершенно не помню,
о чем. Но наедине мы бы вели совсем другой разговор, он был
для Лоуренса, чтобы он тоже мог принять участие, но он не захо -
тел. Мы сидели у камина, придвинув к нему диван. Лоуренс сидел
по правую руку, согнувшись, опустив голову. Берти стоял у ками-
на, да и я время от времени тоже. Я ушел с чувством, что завтрак
провалился и нам не удалось установить контакт 8.
Рассказывая Оттолайн о случившемся, Рассел, как и Кейнс,
умолчал о теме разговора. Он просто отметил, что хотя нака-
нуне вечером Кейнс понравился Лоуренсу, «увидев его сегод-
ня утром в 11 часов в пижаме, спросонья, он понял, что тот ис -
порчен и нечист» 9. Рассел, однако, не сдавался, и в тот же вечер
пригласил Кейнса на ужин с Лоуренсом. На этот раз, как гово-
рится в письме, которое он написал Оттолайн на следующий
день, они «провели интересный, но ужасный вечер»:
15/84
520
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Кейнс был черствым, интеллигентным, неискренним — умом пы-
тался скрывать муки и раздоры своей души. Мы выпытывали
у него, какова цель его жизни, — а он говорил, что он ждет лишь
вереницы приятных мгновений, что, конечно, совсем не так 10.
Именно это «черствое, интеллигентное, неискреннее» отно -
шение Кейнс позже считал причиной неодобрения Лоуренса.
По его мнению, Лоуренса раздражали «кембриджский рацио -
нализм и цинизм» 11, которые были «тогда на пике»:
... если представить нас под взором невежественных, ревнивых,
раздражительных, враждебных глаз Лоуренса, то его пылкое от-
вращение вызвало следующее сочетание наших качеств: тонкий
рационализм, скачущий по коре лавы, игнорирующий как реаль-
ность, так и ценность вульгарных страстей12.
Язык Кейнса здесь поразительно напоминает то, как Рассел
описывал Конрада, его убеждение в том, что цивилизованная
жизнь — это «опасная прогулка по тонкой коре едва застыв-
шей лавы, которая в любой момент может сломаться, и нео -
сторожный погрузится в огненные глубины». Это ощущение —
находиться на вулкане «вульгарных страстей», которые могли
вспыхнуть в любой момент и поглотить их в огне, было, по-
видимому, общим для членов «кембриджской интеллектуаль-
ной элиты» того времени. Поражает сходство с излюбленным
Лоуренсом изображением цветка с распускающимся, как «пла-
мя природы», бутоном; казалось, что при встрече старой утон-
ченной цивилизации в лице Кейнса и нового примитивизма
в лице Лоуренса обе стороны знали, что дни первой сочтены
и что очень скоро кора расколется.
Однако Кейнс, рассказывая о конфликте, упускает из виду
ту особенную причину гнева Лоуренса, которую Рассел быстро
уловил: его ярую неприязнь к гомосексуальности. «Лоуренс, —
писал Рассел Оттолайн с нескрываемым торжеством, — так же
относится к мужеложству, как и я; ты почти заставила меня
поверить, что в нем нет большого вреда, но я вернулся к сво-
ему; и все известные мне примеры говорят мне, что оно сте-
рилизует мышление» 13. После своей поездки в Кембридж Ло-
уренс стал называть гомосексуалов черными жуками, и его
ненависть была столь же лютой, сколь и безграничной. «Я схо-
жу с ума, когда думаю о твоем окружении» 14, — писал он Дэви-
ду Гарнетту:
Дункан Грант, Кейнс и [Фрэнсис] Биррелл. Мне мерещатся жуки.
В Кембридже мне приснился такой же сон. Я и раньше ощущал
16/84
521
Глава 14. Прорывая оболочку
это в Стрейчи. Но в Кейнсе и в Дункане Гранте все это навалилось
на меня... брось ты этих друзей, этих жуков.
Почему жуки? Ответ лежит в теории сексуальных отношений,
которую он изложил Расселу. Дело в том, как Лоуренс объяснил
Оттолайн, что гомосексуалы, как и жуки, «заключены каждый
в собственный твердый панцирь»:
Никогда, ни на одну секунду, не возникает никакого чувства или
благоговения, ни крошки, ни зернышка благоговения. Это невы-
носимо. Я не потерплю таких людей — я бы лучше остался один.
Из-за них мне приснился жук, который кусается, как скорпион.
Но я убил его — очень большого жука, — я раздавил его, но он убе-
жал, — и я догнал его и убил. Я не выношу этого ужаса копоша-
щихся маленьких «я» 15.
Уверенный в том, что его это никак не коснется, Рассел получал
удовольствие от пылкости гнева Лоуренса на стерильную атмос -
феру Кембриджа, и начинаешь подозревать, что он пригласил
того в первую очередь, чтобы оправдать собственное отвраще-
ние. Лоуренс, писал он Оттолайн, «ненавидит здесь всех, как
и следовало ожидать» 16, добавив на следующий день: «Его ин-
туитивная проницательность удивительна — я задыхаюсь от вос -
хищения» 17:
Лоуренс удивительно мил. Его главная движущая сила — это лю -
бовь — вселенская мистическая любовь, — она даже больше его
вдохновляет на самую лютую и страстную ненависть.
Одним словом, Лоуренс, по словам Рассела, испытывал «отвра-
щение к Кемб., но не ко мне» 18, и казалось, именно этого он
ждал от человека, наделенного безошибочной проницательно-
стью. С точки зрения Рассела, выходные прошли удачно. «Я по-
нял, что мы очень хорошо ладим друг с другом и действитель-
но стали ближе», — писал он Оттолайн, возможно, признаваясь
в том, чего он больше всего ждал от этого визита.
Лоуренс тоже хотел стать ближе — он был не из тех, кто ста-
нет знакомиться с кем-то, не желая, так сказать, разорвать его
оболочку, — но больше всего ждал от Рассела, как от знамени-
того философа, поощрения продолжать занятия философи-
ей. Как он сообщал в письме Оттолайн перед поездкой в Кем-
бридж, в своей философии он теперь пытался исследовать тьму,
которая, как он думал, лежит в основе всех страстей. А для Ло-
уренса пытаться понять что-то означало пытаться жить этим.
Таким образом, в следующем письме Расселу, написанном
17/84
522
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
15 марта, он предстал своего рода бесстрашным путешествен-
ником, отважившимся углубиться в первобытную тьму дальше,
чем кто-либо прежде, за пределы слов и обыденной реальности:
...и ногда я боюсь ужасных вещей, которые обретают реальность
в темноте, и нереальности этих вещей, которые я вижу. Наконец,
это все больше напоминает безумие — знать, что все время бро-
дишь в бледном нереальном мире — этот дом, эта мебель, небо
и земля, — в то время как сам все это время — лишь кусок пульсиру-
ющей тьмы, и пульсация и тьма реальны. Целая вселенная тьмы
и темных страстей — ... подземная черная вселенная вещей, кото-
рые еще не существовали, — борется за меня сейчас, и я не могу
сбежать. Я боюсь с кем-нибудь разговаривать, потому что не могу.
Вряд ли Рассел придавал этому значение, и Лоуренс, вероятно,
это знал. Он писал как исследователь другу, оставшемуся по -
зади, о вещах, которые, как он знал, покажутся тому непонят-
ными. «Мне захотелось написать это вам, чтобы попросить вас
быть со мной — в подземном мире», — писал он Расселу:
...или, во всяком случае, ждать меня. Не отпускайте меня, вот
и все. Сохраните где-нибудь, во тьме реальности, связь со мной.
Я чувствую, что предстоит пройти через что -то очень важное.
Может быть, это только в моей душе — но чувство надвигает-
ся, и сейчас реальность становится все более нереальной, слов-
но пишешь из могилы или из утробы — что одно и то же, про-
тивоположные крайности. Я хотел бы, чтобы вы поклялись мне
в верности.
Когда Рассел надеялся, что Лоуренс поможет ему понять тем-
ную сторону психологии человека, он, вероятно, представить
себе не мог, что это примет форму сообщения из потусторон-
него мира. Похоже, он видел в этом письме лишь выражение
плохого настроения Лоуренса. Но Лоуренс, теперь опытный
путешественник по подземным мирам, был полон решимости
приблизить расследование к дому, и в следующем письме, кото-
рое он написал всего через несколько дней, он дал понять, что
намерен вовлечь душу Рассела в эти подземные исследования:
Вы все еще говорите в U. D. C. о целующихся друг с другом наци-
ях, а ваша душа все время ревниво рыщет по границе, чтобы за-
щитить то, что у нее есть, и захватить то, что она может захватить.
Мне смешно, когда вы это признаете. Но мы все такие. Однако да-
вайте захватим и защитим то, что стоит иметь и чего мы желаем 19.
Это было достаточно мягкое начало, но его хватило — или долж-
но было хватить, — чтобы предостеречь Рассела, что он не мо-
18/84
523
Глава 14. Прорывая оболочку
жет ни с кем сблизиться, что он не может позволить никому
видеть сквозь стены, отделяющие его от других людей, если он
не готов к тому, что они увидят то, что он предпочел бы скрыть.
Ибо с безошибочной проницательностью, за которую Рассел его
почитал, Лоуренс указал на главный конфликт в натуре Рассе-
ла: противоречие между отчуждением от остального челове-
чества и самоотверженным отождествлением с ним; и схожее
противоречие между его ярой, темной ненавистью и идеалом
всеобщей любви. Когда Рассел пытался увидеть в лютой ненави-
сти Лоуренса источник вселенской мистической любви, он все-
го лишь пытался навязать ему собственный идеал. Лоуренс ви-
дел это и сопротивлялся.
В отрывке, добавленном к «Сумеркам Италии» в 1915 году,
во время их бесед, Лоуренс — не называя Рассела по имени —
блестяще анализирует конфликт в центре его личности и под-
спудно отвергает попытку Рассела навязать «универсальную
мистическую любовь» его собственной страстной ненависти.
«Мы вновь пытаемся превратиться в тигра, в высшее, цар -
ственное, воинственное „Я“, — пишет Лоуренс. — И в то же вре-
мя сохраняем верность идеалу — бескорыстному, справедливому
миру» *. Этот идеал, по его мнению, и, следовательно, порожда-
емый им конфликт с самим собой — это особенность «нового на-
правления», которое «нашло свое воплощение в эмпирических
и идеалистических философских системах». Описывая это «но-
вое направление», Лоуренс охарактеризовал его как сочетание
«спинозистской» этики, которая стремится преодолеть личное
эго, и уважения к объективности науки. Другими словами, он
описывает «философию жизни» Рассела:
Человек велик и возможности его безграничны, в то время как ин-
дивидуум мал и фрагментарен. Поэтому индивидуум должен рас-
твориться в великом целом Человечества.
Совершенство человека — таков краеугольный камень фило -
софии Шелли... Когда человек знает все и постигает все, он ста-
новится совершенным, а жизнь его — праведной... Когда я подчи-
няю себе свою плоть или освобождаюсь от похоти, когда я, словно
жаворонок, растворяюсь в небе, наполняя небеса и землю пени-
ем, тогда я достигаю совершенства, соединяясь с Бесконечно -
стью. А когда я превращаюсь в не-меня, я обретаю полную свобо-
ду, не знающую границ. Главное — отказаться от своего «Я».
* Д. Г. Лоуренс, Сумерки Италии, с. 21. То, что этот отрывок был добавлен
в 1915 году, может быть подтверждено исследованием Кембриджского науч-
ного издания той же работы.
19/84
524
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Этот религиозный догмат нашел свое выражение в науке. Нау-
ка стала инструментом изучения окружающего, изначальной суб-
станции внешнего мира20.
«Наша цель, — пишет Лоуренс, и трудно удержаться от мысли,
что в этот момент он имеет в виду Рассела, — совершенное че-
ловечество, совершенное и равновеликое сознание, безликость.
И мы добиваемся этой цели, подчиняя себе, умаляя, подвергая
анализу и разрушению Человека, Личность. И мы продолжаем
идти этим путем, реализуя себя в науке, механике и социаль-
ных реформах» 21.
«В то же самое время, — замечает он, — мы хотим стать во-
инственными тиграми» 22. Это приводит к возникновению про-
тиворечия, наподобие того, к которому он с улыбкой привлек
внимание Рассела, между размышлениями Рассела о целующих-
ся нациях и тем, как он рыщет, словно тигр, чтобы защитить то,
что он имеет, и захватить все, что может:
Это ужасно — смешение двух целей. Мы, воинственные тигры, ос -
нащаемся различными механизмами, и наши доспехи буквально
пламенеют от тигриного гнева. Это чудовищное зрелище — маши-
ны, управляемые тиграми... Но еще более чудовищное зрелище —
тигры, пойманные, загнанные в тупик и истерзанные машиной...
Мы говорим: «Я стану тигром, потому что я люблю челове-
чество; из любви к ближним, из бескорыстного желания помочь
другим, тем, кто не-я, я готов стать даже тигром». Но это полный
абсурд. Тигр пожирает все вокруг себя, потому что в процессе по -
глощения он движется к своей цели, к самореализации, он дости-
гает своего идеального воплощения. Он не потому не пожирает
оленя, или голубей, или других тигров, что ему жаль их...
Тем самым мы утверждаем: «Тигр — лань, а лань — тигр».
В борьбе между тигром и машиной, конечно, симпатии Лоурен-
са были на стороне тигра. Он критиковал Рассела за то, что его
симпатии — как и во всей традиции мышления, к которой он
принадлежал, — разделялись между тигром и машиной. И точ-
но так же, как Лоуренс не собирался позволить Расселу пре-
образовать его тигриный гнев в любовь агнца, не собирался он
и позволить тигриной природе Рассела прятаться за, так ска-
зать, машиной.
Рассел схожим образом смотрел на конфликт, который вы-
рисовывался между ним и Лоуренсом: как на вопрос о том,
насколько далеко можно зайти, освобождая тигра от маши-
ны. «Я предвижу ужасные схватки с ним, — писал он Оттолайн
3 апреля. — Странно, что Лоуренс не понимает, что Любовь
(Вселенская любовь) может быть такой же глубокой, как тигр».
20/84
525
Глава 14. Прорывая оболочку
Несколько дней спустя, все еще полный решимости приписать
Лоуренсу «запас нежности и всеобщей любви», Рассел написал
Оттолайн:
Его взгляд на природу человека мне очень близок, только я не ду-
маю, что все такие «Тигры, Тигры», как он. Но я думаю, он помо -
гает понять многое 23.
В работах Рассела о войне примерно в это время можно заме-
тить новый уклон в сторону животных инстинктов человече-
ства, которым он, как я подозреваю, во многом обязан дис-
куссиям с Лоуренсом. В статье «Война и справедливость» 24,
написанной во время этих обсуждений, он особенно упирает
на то, чему раньше либо сопротивлялся, либо признавал лишь
неохотно: что у людей, как и у других животных, есть инстинкт
сражаться. Или, как он выражается с мизантропией, в которой
лишь малая доля иронии, «борьба и убийство — это естественная
деятельность самцов, и людей, и высших животных»:
Видеть самцов, убивающих друг друга в сражении за секс, по -
видимому, приятно самкам животных и, конечно, многим особям
вида homo sapiens. Благодаря деятельности полиции возможности
для этих удовольствий в цивилизованных странах значительно
ограничены. По этой причине, когда идет война, высвобождает-
ся целый ряд инстинктивных действий, которые обычно пода-
вляются 25.
«Война ведется не ради какой-то рациональной цели, — утверж-
дает он. — Воюют потому, что сначала народы хотели воевать,
а теперь они разгневаны и полны решимости одержать победу.
Все остальное — пустая болтовня, искусственная рационализа-
ция инстинктивных действий и страстей»:
Когда два пса дерутся на улице, никто не скажет, что драться их
заставляет что-либо кроме инстинкта или что они руководству-
ются высокими и благородными целями. Но если бы они облада-
ли тем, что называется мышлением, если бы их учили, что пес —
разумное животное, мы можем быть уверены, что во время битвы
в них бы созрела надстройка веры. Они дерутся на самом деле по -
тому, что что -то злит их в запахе друг друга. Но если бы во время
драки они могли размышлять, то один сказал бы, что сражается
за правильный запах (Kultur), а другой — что он защищает право
собак бегать по тротуару (демократия) 26.
В то время как Рассел с явным отвращением писал о псах, ко-
торые дерутся друг с другом из-за запаха, Лоуренс ненавидел
21/84
526
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
в войне именно то (и Рассел, возможно, все еще не понимал его
должным образом в этом вопросе), что она не похожа на дра-
ку собак. Инстинктивная агрессия животных друг к другу — это
часть природы, которую Лоуренс без труда принимал и даже
восхвалял. То, что тигр пожирает ягненка, вполне в природе ве-
щей. Война вызывала у него отвращение своей безличностью,
механистичностью. Она слишком далеко отстояла от естествен-
ной животной страсти. И его не устраивало именно это.
В письмах к Оттолайн в апреле и мае 1915 года Рассел стал
скептичнее и равнодушнее выражаться о Лоуренсе. Когда тот
упрекнул Оттолайн за то, что она силой воли подчиняет себе лю-
дей, Рассел заметил: «Лоуренсу не нравится никакая воля, кро-
ме его собственной, и он не понимает места воли в мире. Он, ка-
жется, считает, что одного инстинкта достаточно. Думаю, его
размышления о сатане излечат его от этого» 27. И после того как
он получил письмо от Лоуренса, гневавшегося, что ему требова-
лось заплатить 150 фунтов за развод его жены Фриды с Эрнестом
Уикли («Передать не могу, как вскипает во мне ненависть к исте-
блишменту» 28, — прогремел Лоуренс), Рассел прокомментировал:
Очень жаль, что теперь он ненавидит общество еще больше, чем
раньше. Ему тяжелее будет успокоиться. С другой стороны, это
отвлечет его от секса. Думаю, ему полезно интересоваться поли-
тикой, хотя вряд ли это принесет хоть какую-то политическую
пользу 29.
Однако в первые недели мая 1915 года все изменилось. Пото -
пление «Лузитании» и газовые атаки немцев еще больше оже-
сточили общественное мнение, что вместе с известием о смер-
ти Руперта Брука снова привело Рассела в уныние. «Я все еще
боюсь, — писал он Оттолайн 9 мая, — что в цивилизации что-то
будет утеряно навсегда, как что-то было утеряно, когда точно
так же исчезла Греция»:
Странно, насколько ценишь цивилизацию — больше, чем дру-
зей или что -либо еще — как небыстрые достижения людей, вы-
шедших из животного мира, — кажется, именно ради этого и жи-
вешь — не ради счастья, а ради тяжелого зарождения разума.
15 мая он писал еще безрадостнее своему американскому про-
теже, Норберту Винеру: «Атмосфера здесь несравненно оже-
сточеннее, чем раньше. Мы считаем, что война продлится еще
много лет и прекратится лишь тогда, когда все взрослые муж-
чины с одной из сторон будут мертвы... Европейская цивили-
зация, какой она была со времен Ренессанса, я думаю, канула
в прошлое».
22/84
527
Глава 14. Прорывая оболочку
Той весной мысли Рассела захватило разрушение старого
порядка, и он спорил сам с собой, является ли он сам неотъ-
емлемой частью этого старого порядка или он должен войти
в новое общество. Этот конфликт для него был связан с друж-
бой с Лоуренсом, который, будучи выходцем из рабочей семьи
и устремленным к новому началу, казался Расселу бесконечно
далеким от старого порядка. В конце апреля, после того как
Оттолайн уехала из дома на Бедфорд- сквер, но еще не пере-
ехала в недавно приобретенный загородный дом в Гарсингтоне,
в Оксфордшире, Рассел нанес ей визит (и тот визит окрасился
для них обоих горьким символизмом) в замок Болсовер, елиза-
ветинский дом в Ноттингемшире, который она любила и кото-
рый был почти в духовном смысле ее домом. Он был построен
для ее предка, Уильяма Кавендиша, первого герцога Ньюкасла,
и теперь принадлежал ее брату, герцогу Портлендскому. Ког-
да они бродили по большим залам, Оттолайн с наслаждением
представляла себя в мире своих предков в X VII веке. «Как ты
думаешь, Берти, предки влияют на человека?» — спросила она:
В конце концов, нельзя же не окраситься соком, который те-
чет в дереве, давшем тебе жизнь. В прежние времена я не думала
о своих предках или, может быть, гордилась тем, что не чувствую
гордости за них, но теперь... общество мертвых, кажется, давит
на меня... Точно так же, как на старинном семейном портрете,
висящем в Уэльбеке, легко узнать нос, рот или форму лица, кото -
рые ты явно унаследовал, так и я узнаю черты и особенности, ко -
торые дошли до меня 30.
Расселу, всегда остро осознававшему роль своей семьи в исто -
рии Англии, несложно было понять это чувство. И все же он
возразил: «Да, полагаю, происхождение из хорошей семьи дает
человеку определенный уровень и душевное равновесие, под-
сознательную уверенность и мужество, и его не так легко сбить
с пути, как тех, кто вышел из семей, которые всегда были вы-
нуждены подчиняться» 31. Но взгляни, настаивал он, на сильные
стороны тех, кто вышел не из великой семьи, особенно на сво-
боду от традиций и «примитивные свободные инстинкты, ко-
торые дают силы и творческие способности таким людям, как
Д. Г . Лоуренс, например». Кроме того, «покажи, что делают те-
перь все эти привилегированные люди с их унаследованной
чувствительностью и культурой»:
Ты знаешь, что они презирают искусство и культуру как выро-
дившиеся... Единственное, что они действительно любят и вос -
принимают всерьез, — это спорт или гольф, а теперь еще и войну.
23/84
528
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
«Смотри, — продолжил он, — даже в этом старом прекрас-
ном доме сняли крышу и отодрали обшивку, и ты говоришь,
что твой брат собирается продать каминные полки... Нет, нет,
не говори мне об их врожденном вкусе и чувствительности.
Я в это не верю!»
К этим размышлениям об относительности достоинств ста-
рого и нового порядков примешивалось неоднозначное отно-
шение Рассела к продолжению работы в Кембридже. Когда
пятилетний срок его лекторства подошел к концу, предполага-
лось, что Тринити предложит ему феллоушип, но когда Рассел
подал заявление на отпуск на два триместра, колледж попро -
сил его посвятить большую часть своего времени во время отпу-
ска философии, а не политической агитации. Рассел отказался
и подумывал вовсе уйти из Тринити. В конце концов был до-
стигнут компромисс, в результате которого он продолжил пре-
подавать в Тринити, но не стал феллоу, и ему разрешили взять
отпуск на два триместра для продолжения его политической
работы. Во время переговоров Рассел написал Оттолайн: «Я те-
перь понимаю, что питаю множество враждебных чувств, кото-
рых раньше не признавал».
Я только сейчас осознаю, как Кемб. меня угнетал. Я чувствую себя
здесь [в Лондоне] гораздо живее, и гораздо лучше могу противо-
стоять любым ужасам, которые может принести время. Кемб. пе-
рестал быть для меня домом и убежищем с тех пор, как началась
война. Мне невыразимо больно, когда меня считают предателем.
От каждой случайной встречи во дворе меня настигает болезнен-
ное предчувствие 32.
Лоуренс, что характерно, убеждал Рассела покончить с Кем-
бриджем. «Если вас выгонят из Тринити, тем лучше: я рад...
Оставьте свой Кембридж, это очень хорошо» 33. Старая жизнь,
с которой — по мнению Лоуренса — Кембридж был неразрывно
связан, должна умереть, чтобы уступить место новому источни-
ку жизни:
Если зерно не умрет, оно не родит. Только подождите. Снача -
ла свершится наша смерть, а потом мы воскреснем. Только жди-
те и будьте готовы. Скоро нам провозглашать о воскрешении...
давайте умрем от этой жизни, от этого года жизни, и воскрес-
нем из мертвых, когда зима закончится. Но мы никогда не уми-
раем. Когда все остальное исчезает, и не остается ни прикоснове-
ния, ни ощущения друг друга, всегда будет оставаться ощущение
Бога, Абсолюта. Наше ощущение Абсолюта — единственное, что
нам остается 34.
24/84
529
Глава 14. Прорывая оболочку
Отъезд из Кембриджа мог только сблизить его с Расселом.
«Мы едины в верности, правда, вы и я, — так он закончил свое
письмо. — У нас одна вера, мы должны объединиться в одной
борьбе».
Испытывая отвращение к пожилым преподавателям в Кем-
бридже, Рассел был готов согласиться с этими разговорами
о верности. Когда в следующем письме Лоуренс написал, как он
будет рад, когда Рассел «задушит непобедимую респектабель-
ность, которая идет за вами по пятам» 35, Рассел написал От-
толайн: «Я чувствую, что он прав, у меня было бы в десять раз
больше сил, если бы я покончил с респектабельностью», и в по-
разительно лоуренсовской манере добавил:
Мир становится все мрачнее и неистовее. Мы еще даже не в са-
мом худшем положении. Но из всего этого должен возникнуть но -
вый порядок 36.
Освободившись от академических обязанностей по мень-
шей мере на два следующих триместра и все больше отдаля-
ясь от своего старого «дома» в Тринити, Рассел — хотя он еще
и не сжег все мосты — стал лелеять мысли о работе за предела-
ми университета, и все больше испытывал искушение связать
свою судьбу с новым порядком, который представлял Лоуренс.
За лето они еще больше сблизились. «Берти Рассела отрывают
от стаи, — так Лоуренс писал об этом Оттолайн. — Я очень рад.
Скоро он станет изгнанником. Я очень рад. Тогда мы братья» 37.
В знак верности, в знак их братства, Рассел согласился приехать
к Лоуренсу в Грейтем 19 июня, чтобы обсудить, что они могут
сделать вместе. «Я буду рад видеть вас снова, — писал Лоуренс
2 июня. — Я изложу вам свою философию».
Первую партию философии, тогда называвшуюся (опять-
таки в подражание Ницше) Morgenrot, Лоуренс отправил Рассе-
лу 8 июня. «Не думайте, что это чушь», — наставлял он Рассе-
ла, вероятно, прекрасно зная, что он обязательно подумает, что
это чушь:
Я рассчитываю на вашу помощь. Не спорьте со мной и не говори-
те, что вам не интересно или что в этом есть что -то красивое, или
что-то в этом роде. Помогите мне и подскажите, где я мог бы вы-
разиться лучше.
Несмотря на разговоры о том, что Лоуренс вошел в братство из-
гнанников, он больше боялся властей и проявлял больше благо-
разумия перед лицом опасности, чем Рассел. Его встревожило,
с какой смелостью Рассел выступил против правительства, его
25/84
530
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
работы после гибели «Лузитании» приняли более воинствен-
ный характер. «Я получил Labour Leader с вашей статьей против
лорда Нортклиффа», — писал он Расселу:
Думаю, лорд Нортклифф скоро пойдет на дно, но вы высказы-
ваетесь необдуманно и выдаете себя. Позвольте мне просить вас
не нарываться на неприятности сейчас, в данный момент. Побе-
регите себя для большой атаки, которая произойдет позже, ког-
да представится такая возможность. Мы должны пойти дальше
лорда Нортклиффа. Давайте подождем немного, пока не собе-
рем ядро новой веры в новый разгар нападения, но не обращаясь
к Labour Leader и им подобным 38.
Статья, которая беспокоила Лоуренса, «Триумф лорда Норт-
клиффа»39, была опубликована в The Labour Leader 27 мая 1915 года.
В ней Рассел с доброй долей нескрываемой иронии поздравля-
ет газетного магната лорда Нортклиффа (владельца The Times
и Daily Mail) с успешной организацией падения либерального
правительства Асквита и его замены коалиционным правитель-
ством, которое гарантировало продолжение войны с удвоенны-
ми силами. «Война хороша сама по себе, — пишет Рассел в од-
ном из отрывков, который, вероятно, беспокоил Лоуренса, — ее
не бывает слишком много. Получив войну, лорд Нортклифф
счел своим долгом попытаться продлить ее» 40.
В статье прослеживаются новые нотки против войны, ко-
торые в то время появились в полемике Рассела как отклик
на ухудшение перспектив для тех, кто хотел мира. Он подумы-
вал о том, чтобы уйти из UDC и вступить в более радикальное
No-Conscription Fellowship (Товарищество против призыва на во-
енную службу). «С UDC все будет в порядке после войны, — пи-
сал он Оттолайн, — но сейчас они наперегонки отрицают, что
они не патриоты и не уверены, что победа будет за нами. Это
накладывает почти парализующее ограничение на то, что мож-
но сказать» 41. Его раздражали такие детальные споры о поли-
тике, он больше интересовался общими и фундаментальными
вопросами:
Я все меньше интересуюсь политикой войны и все больше считаю,
что главное — это осудить войну в целом... Я не люблю ввязывать-
ся в неуместные споры по поводу фактов, которые на самом деле
не имеют никакого значения 42.
Два дня спустя, 10 июня, Рассел описал Оттолайн сцену, свиде-
телем которой он стал в поезде, в котором ехал с несколькими
ранеными солдатами:
26/84
531
Глава 14. Прорывая оболочку
Один из них рассказывал, как немец стоял перед ним на коленях
и со слезами просил пощады, но он (говоривший) проткнул его
штыком. Возможно, он хвастался.
C этой стороной человеческой натуры ему еще предстояло сми-
риться, и большинство пацифистов, по его убеждению, никог-
да этого не поймут. «Мне хотелось бы, чтобы хорошие люди
не были такими мягкими, — писал он на следующий день. —
Те, кто против призыва, кого я здесь знаю, такие благовоспи-
танные, что кажется, будто они не знают вулканической сторо-
ны человеческой натуры»:
Они никогда не осудили бы фарисеев и не выгнали бы менял. Как
страстно я жаждал прорваться сквозь тюремные стены в самом
себе. Теперь я чувствую себя так, будто какая-то великая сила до-
бра заперта во мне скептицизмом, цинизмом и отсутствием веры.
Но те, у кого нет таких ограничений, всегда кажутся невежествен-
ными и немного глупыми. От этого чувствуешь себя очень оди-
ноко 43.
В Лоуренсе Рассел видел человека, который мог осудить фари-
сеев и выгнать менял, и его не парализовали скептицизм и ци-
низм. Но был ли он невежествен и глуп? Расселу отчаянно хо-
телось верить, что это не так, но он вынужден был признать,
что не получает удовольствия от философских сочинений, при-
сланных ему Лоуренсом. «Я ничего не понимаю в философии
Лоуренса, — признался он Оттолайн. — Я боюсь говорить с ним
об этом. Она мне не нравится» 44. На следующий день он назвал
ее «довольно малограмотной»:
Представь, что было бы, если бы я писал о картинах. И все же
я верю, что в ней много хорошего — только форма плохая, и он
не знает, как сказать лишь то, что соответствует цели. Он рассер-
дится и будет сражаться, как черт. Я думаю, она плод хорошего
воображения — похоже на Блейка. Но ему не хватает искусства,
и он теряет напряжение со временем. И все же мне нужно прочи-
тать еще раз, прежде чем я буду уверен 45.
Несмотря на все утверждения, что он боится говорить с Лоурен-
сом о его философии, Рассел напросился в Гарсингтон на сле-
дующей неделе, когда Лоуренс будет там, вероятно, именно для
этого.
Те несколько дней, которые Оттолайн и Рассел провели
с Лоуренсами в Гарсингтоне 14–16 июня 1915 года, живо пред-
стают в мемуарах Оттолайн, а Лоуренс преобразовал их в гла-
ву под названием «Бредэлби» во «Влюбленных женщинах».
27/84
532
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Оттолайн они запомнились тем, что Рассел, Лоуренс и все
остальные, одетые в белые халаты, помогали украшать золотом
панели в одной из комнат, а также диссонирующей нотой, ко-
торую внесла Фрида, которая, по ее словам, сидела «на столе по-
среди комнаты, болтая ногами и смеясь и издеваясь над нами»:
В ней было ужасное раздражающее качество, ей нравилось му-
чить... Она завидовала тому, что мы все любили Лоуренса, или
Лоренцо, как она его называет, и восхищались им, и что мы вовсе
не считали ее важной персоной... Я боялась, что из-за нее будет
сложно с ним подружиться, она уже настроила его против Берти,
потому что Берти ей не льстил 46.
«Несмотря на миссис Лоуренс, — писал Рассел Оттолайн, — это
было очень счастливое время для меня... Мне невероятно нравит-
ся атмосфера твоего дома и сада. Мне было лучше всего на све-
те, когда я целые дни проводил на улице» 47.
Несколько дней спустя Рассел сдержал свое обещание, по-
сетив Лоуренсов в Грейтеме. «Я рад, что поехал» 48, — писал он
Оттолайн. Они с Лоуренсом говорили, помимо всего прочего,
и об Оттолайн:
Он питает к тебе глубокое и мудрое восхищение. Он говорит,
что ты жрица, Кассандра, и что твоя трагедия в том, что ты так
и не нашла Бога Аполлона. Он совершенно прав. Он чувствует все
твои качества, как никто другой. Вот почему я его люблю 49.
Поговорили они и о совместном проекте. Лоуренс написал
о нем Оттолайн, пока Рассел еще был там:
Мы думаем снять осенью лекционный зал в Лондоне и читать
лекции: он — об этике, я — о бессмертии, а также проводить засе-
дания, основать небольшое общество или группу на основе религи-
озной веры, которая ведет к действию. Мы должны сосредоточиться
на познании Бесконечности, Бога 50.
«Вы должны быть президентом, — убеждал он Оттолайн. — Вы
должны председательствовать на наших заседаниях. Вы долж-
ны быть шпилькой, которая держит нас вместе, иглой, которая
ведет нас все время прямо, всегда к Вечному. Мы не должны впа-
дать в бренность бытия»:
Мы должны провести несколько заседаний в Гарсингтоне. Гар-
сингтон должен стать убежищем, где мы будем собираться вместе.
Он прекрасно для этого подходит... Чудесная лужайка под остро-
листом, старый дом и его изящный старинный фасад — это такой
уединенный, такой замечательный мирок, где можно отвлечься
от преходящего и подумать о вечном. Мы должны сплотиться.
28/84
533
Глава 14. Прорывая оболочку
«Мы с Расселом кое-чего достигли, — заявил он, — и движем-
ся в сторону пункта назначения»51. По его словам, этим «пун-
ктом назначения» будет религиозное движение, где он станет
пророком, Рассел — учеником, а священным писанием — послед-
няя версия его «философии». В евангельском пылу он говорил
о Расселе как о ценном, но ненадежном последователе, за ко-
торым нужно приглядывать, чтобы он не отступил, убеждать-
ся, что он не утратил полностью свою и без того слабую хватку
за «вечные вещи»:
Я хочу, чтобы он работал над познанием Абсолюта, познани-
ем вечности. Он будет — помимо философии математики — та-
ким преходящим, таким сиюминутным. Он не сможет двигаться,
не сможет действовать с точки зрения вечности, когда дело каса-
ется людей и жизни. Он приходит к реальной, подлинной логи-
ческой вере в Вечность, и над этим он может работать: вера в абсо-
лют, существование в Бесконечном. Это очень хорошо, и я очень
рад.
Рассказывая о прошедших выходных, Рассел взял такую же оп-
тимистичную ноту, которая звучала почти как желание стать
последователем религии Лоуренса, каковым его Лоуренс
и представлял. «Лоуренс великолепен, — писал он. — Теперь, ког-
да я прочел больше, мне очень нравится его философия. Бедно
только начало»:
Мы говорили о плане читать осенью лекции о его религии, поли -
тике в свете религии и так далее. Я думаю, из этого можно что -то
сделать. Должен получиться великолепный курс по политиче-
ским идеям: морали, государству, собственности, браку, войне,
если взять их корни в человеческой природе и показать, что все
они являются тюрьмой для бесконечного в нас. И вести к надеж-
де на более счастливый мир 52.
Теперь Рассел считал, что они с Лоуренсом «во многих отно -
шениях удивительно похожи. Он не так отвлеченно мыслит
и не чувствует себя одиноким — мешает простое человеческое
чувство, которое он испытывает к людям, — но во многих от-
ношениях мы удивительно похожи. Его мысли о войне в точ-
ности совпадают с моими» 53. Теперь Рассел потерял интерес
к тому, что он считал бесполезными мирными дискуссиями —
«С таким же успехом можно отправить квакерскую делегацию
на Этну, чтобы они попросили ее не извергаться»54, — в пользу
лоуренсовских мыслей о бесконечном. И как раньше ему хоте-
лось верить в «непогрешимое» понимание Лоуренсом челове-
ческих характеров, так и теперь ему захотелось поверить, что
29/84
534
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
философия Лоуренса не «малограмотная», как ему показалось
вначале (хотя по некоторым его комментариям видно, что он
просто пытается убедить самого себя). «Я очень рад, что фило-
софия Лоуренса кажется тебе хорошей, — писал он Оттолайн. —
Теперь я думаю, что она хороша. Поначалу отсутствие движе-
ния казалось мне недостатком, и мой интеллектуальный вкус
то и дело страдал. Но это мелочи»55.
Он вернулся в Лондон, вдохновленный беседами с Лоурен-
сом, и сразу же приступил к работе над конспектом своих лек-
ций. На время покончив с политическими кампаниями, он на-
писал Оттолайн: «Мне хочется сидеть и думать... Странно,
насколько я полон сил и новой жизни — как будто могу рабо-
тать целый день»56.
В течение следующих двух недель Рассел жил в эйфории,
какой не знал с довоенных времен, она пугающе напоминает его
душевное состояние летом 1913 года, когда он работал с похо-
жим прилежанием над рукописью «Теории познания». 26 июня
он отметил: «Мой план читать лекции осенью радует меня все
больше и больше. Я, конечно, займусь этим... в моем сознании
эта мысль прочна, это не просто воздушные замки. Я просто уве-
рен, что у меня все получится». Два дня спустя: «Мысль о лек-
циях нравится мне все больше и больше». Даже говоря о поли-
тике, он иногда переходил на лоуренсовский тон, утверждая,
что «мы должны» делать одно, другое и третье, не считаясь
с прагматическими соображениями:
Мы должны попытаться основать новую школу философского ра-
дикализма, подобную той, что возникла во время наполеоновских
войн. Проблема состоит в том, чтобы сочетать большие органи-
зации, которые технически неизбежны в наши дни, с самостоя-
тельным направлением в жизни каждого мужчины и женщины.
Например, должны быть железные дороги, но те, кто работает
на них, не должны быть их рабами. Я считаю, что государство
следует полностью устранить, а люди должны присоединяться
к разным группам для разных целей, и выбирать группу каждый
должен самостоятельно, она не должна определяться географи-
ей, как в государстве... Если дать людям надежду, у них появятся
силы что -либо делать 57.
Пробуждая в Расселе тоску по «бесконечному», его эйфория
в эти недели напоминает и первый порыв любви к Оттолайн.
Более того, Рассел думал, что вдохновение, которое давал ему
Лоуренс, в каком-то смысле связано с его любовью к Оттолайн.
«Я чувствую такой глубокий союз с тобой в эти дни, — писал он
ей 28 июня, — когда я больше всего жив, я чувствую, что мы с то-
бой едины»:
30/84
535
Глава 14. Прорывая оболочку
Я думаю и надеюсь, что наконец созреет то, что, как я чувствовал,
я должен получить от тебя. Я чувствую себя свободным, освобо-
дился наконец от старых оков — педантизма и нонконформизма —
и от респектабельности и высокомерия. Хорошо забыть о своей
репутации и начать все сначала.
Преимущество работы, которой он занимался сейчас, перед
работой, например, 1913 года, состояло в том, что он мог раз-
делить ее с Оттолайн. «Мы всегда делились духовными веща-
ми, — писал он Оттолайн 4 июля, — но не интеллектуальными,
поскольку моя работа была технической. Теперь я надеюсь, что
хотя бы какое-то время мы сможем делиться и ими — это очень
много значит для меня».
В число его «старых оков», свободой от которых он наслаж-
дался, входила его научная карьера, и он все настойчивее меч-
тал о жизни вне ученого мира. «Разве не было бы замечатель-
но, — писал он, — если бы я смог обосноваться в Лондоне в роли
независимого учителя, как Абеляр? Мне бы очень понравилась
такая свобода»58.
В высказываниях Рассела в эти недели ощущается какая-то не-
реальность, и, читая эти письма от конца июня и начала июля
1915 года, с ужасом ожидаешь, что его мечтания разобьются, как
в 1913 году, «как волна о волнорез». Одной из причин было то,
что Рассел совершенно не мог стать последователем религии Ло-
уренса. «Опыт постепенно доказывает, как правило, что про-
зрение было иллюзией», — писал он в 1913 году, и в этом случае
ждешь, что иллюзия разрушится, точно зная, что это произойдет.
Еще одной причиной, почему эйфория Рассела основыва-
лась на почти преднамеренно неверном понимании ситуации,
был резкий контраст между его собственными политическими
размышлениями и размышлениями Лоуренса. Он уже начал
думать, что государство вообще должно прекратить свое суще-
ствование, но Лоуренс, как он знал, мечтал создать государство,
которое, национализировав собственность, землю и все осталь-
ное, обеспечило бы условия, чтобы никто не голодал и всем
платили, не важно, годны они к работе или нет. Это было бы
обязательно сильное государство. Вызывает сомнения, что Лоу-
ренс когда-либо считал, что демократию можно установить де-
мократическим путем, но по мере того как его мысли о полити-
ке «созревали» (в той степени, в какой они вообще когда-либо
созревали), нежелательность демократии все больше и больше
вырисовывалась в его Weltanschauung. «Я хочу, чтобы измени-
лась сама форма правления», — написал он 16 июня леди Син-
тии Асквит (невестке бывшего премьер -министра):
31/84
536
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Я не верю в демократические (республиканские) выборы. Ремес -
ленник может выбирать в своем непосредственном окружении,
но не в правительстве... все должно работать снизу вверх, каждый
человек должен голосовать за то, что он более или менее понима-
ет на практике — не надо проводить всеобщие выборы.
...женщины должны голосовать не наравне с мужчинами,
а за другие вещи. Женщины должны заниматься такими веща-
ми, как пропитание и жилье рода. И если система будет рабо-
тать на Диктатора, который контролирует промышленную сто -
рону национальной жизни, она должна работать и на Диктаторку
(Dictatrix), которая контролирует вещи, относящиеся к частной
жизни.
... В течение следующих десяти лет неизбежно произойдет ре-
волюция. Я лишь не хочу, чтобы контроль получила демократи-
ческая партия. У нас не должно быть лейбористов во власти, как
и капиталистов.
Я хочу, чтобы вы согласились с этим: мы должны подготовить
почву для этого осенью.
Когда Рассел согласился сотрудничать с Лоуренсом и гото-
вить лекции на тему «политика в свете религии», Лоуренс имел
в виду именно эти политику и религию. Можно лишь предпо-
ложить, что Рассел не понял Лоуренса, ибо совершенно оче-
видно, что он никогда не станет приверженцем антидемокра-
тической политики. И все же почти невозможно представить
себе, чтобы они могли зайти так далеко без того, чтобы Лоуренс
не изложил Расселу те же взгляды, которые содержатся в его
письме к леди Асквит; летом 1915 года он изложил их всем сво-
им адресатам. С другой стороны, впервые Лоуренс прямо го-
ворит об этом в своих письмах к Расселу в письме от 6 июля.
«Бросьте всю вашу демократию», — было сказано Расселу:
Не нужно верить в «народ». Один класс ничем не лучше другого.
Это должно быть проявлением Мудрости или Истины. Пусть ра-
бочие классы будут рабочими классами. Вот в чем правда. Долж-
на быть аристократия людей, обладающих мудростью, и должен
быть Правитель, Кайзер: никаких президентов и демократий.
Возможно, Рассел считал, что поскольку политические взгля-
ды Лоуренса незрелые и наивные, его можно легко переубедить.
Если это так, то скоро он поймет свою ошибку.
К тому времени как Рассел получил это письмо, он уже за-
кончил синопсис лекций, названный «Философией социальной
реконструкции» 59, и отправил его Лоуренсу. Когда тот вернул
его 8 июля, на Рассела обрушилась столь суровая критика, что
по сравнению с ней нападки Витгенштейна казались робкими.
Лоуренсу очень не понравилось то, что написал Рассел. Это, пи-
32/84
537
Глава 14. Прорывая оболочку
сал он Расселу, «социальная критика, а не социальная рекон-
струкция»:
Вы должны окунуться в другую стихию, если хотите, чтобы это
была социальная реконструкция... Готовьте, готовьте эти очер -
ки, ради Бога. Но пусть они будут более глубокие, более философ-
ские... Вы должны очень глубоко вникнуть в суть Государства
и его отношений с личностью 60.
Лоуренс считал, что Рассел слишком озабочен критикой суще-
ствующего государства, вместо того чтобы предложить план но-
вого: «Вы должны решиться быть позитивным» 61.
Синопсис Рассела и нацарапанные на нем комментарии Ло-
уренса показывают, что в течение всего времени, когда они оба
считали себя союзниками, ни один из них на самом деле вообще
не понимал философских взглядов другого. Едва ли они могли
больше расходиться во мнениях.
Например, в главе, озаглавленной «Государство» 62, Рассел на-
писал: «Только страх теперь удерживает государство», против
чего Лоуренс нацарапал: «Должно быть государство и прави-
тельство». Там, где Рассел написал: «Не могу поклоняться госу-
дарству», Лоуренс черкнул: «Чему я могу поклоняться?» И так
далее. Рассел: «Я больше предан математике, чем государству»;
Лоуренс: «Почему?» Против аргумента Рассела о том, что госу-
дарство (которое Лоуренс определил словом «существующее»)
«предполагает совершенно искусственное разделение челове-
чества», Лоуренс писал: «Вы должны перейти к Новому государ-
ству, где не нарушается наше ощущение Истины. Вы должны
дать представление о нем и о вашей непреклонной вере в него»:
Рассел: Государство по самой своей сути есть зло в его неравно -
правии и в том, что оно является объединением людей для убий-
ства и грабежа.
Лоуренс: Государство есть выражение великой метафизиче-
ской концепции: концепции Бога-Творца, сотворившего землю
по определенным Законам, которые принесли бы счастье, если бы
им подчинялись. Мы приступаем к созданию нашего государства
в соответствии с нашей религиозной верой, нашей философской
концепцией жизни... Государство должно представлять глубочай-
шую философскую или религиозную веру.
Очевидно, Рассел никогда не понимал, насколько серьезен был
Лоуренс в своих планах создать Рананим, а Лоуренс — насколько
легкомысленно Рассел к ним относился. Когда Лоуренс говорил
о «политике на службе религии», он имел в виду государство,
основанное на (его) религиозных принципах, а не скептическую
33/84
538
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
демонстрацию того, что все политические идеалы являются
«тюрьмой для бесконечного в нас». Лоуренс ожидал, что Рассел
покажет, что тюрьма — это существующее государство, а не все
возможные государства.
В психологии нравственности эти двое стояли, если уж
на то пошло, еще дальше друг от друга. «Почему человек дол-
жен быть нравственным?» 63 — спрашивает Рассел и отвечает:
«Потому что если он действует против желаний других, его на-
чинают недолюбливать, что ему не нравится». Комментарий
Лоуренса: «НЕТ! НЕТ! НЕТ! НЕТ! НЕТ!» Точно так же и в от-
ношении брака64, который Рассел назвал результатом «полового
инстинкта плюс ревность» (еще одно «Нет!» Лоуренса):
Рассел: Успешная моногамия («сейчас», — вставил Лоуренс) зави-
сит от успешной замены чувств привычкой... Характер, который
с трудом формирует привычки или не считает привычки доста-
точной защитой от чувств, не подходит для моногамии.
Лоуренс: Моногамия заключена глубоко в нас. Но самое труд-
ное в мире — найти себе пару. По-прежнему верно, что муж
и жена — одна плоть. Один мужчина не полон — и женщина тоже.
Полнота — в браке. Но государственный брак — это ложь.
Ни по одному из этих пунктов Лоуренсу не удалось переубе-
дить Рассела. Однако в одном важном пункте он согласился
с критикой Лоуренса, ему пришлось изменить текст и, как он
впоследствии признавал, лекции стали значительно лучше.
Речь идет о самом последнем разделе синопсиса, который на-
зывается «Жизнь, ставшая целостной» 65. В нем Рассел писал:
«В ненависти или раздорах нет необходимости: их порожда-
ет лишь отсутствие внутренней радости». Против этого Лоу-
ренс возражал:
Ненависть и раздоры будут всегда. Это принцип роста: каждый
бутон должен прорвать свою оболочку, а оболочка не хочет ло-
паться. Но пусть наши ненависть и раздоры действительно будут
этапом нашего жизненного роста, результатом нашего взросле-
ния, а не желанием получить острые ощущения.
В опубликованной версии этих лекций под названием «Прин-
ципы социальной реконструкции» Рассел согласился с мнени-
ем Лоуренса.
Во всем остальном он был убежден в своей правоте. «Лоу-
ренс такой же яростный критик, как и Витгенштейн, — доло-
жил он Оттолайн, — но я думал, что В. прав, и думаю, что Л.
ошибается» 66. Тем не менее критика Лоуренса серьезно задела
его. «Я подавлен, — писал он Оттолайн, — отчасти из-за крити-
34/84
539
Глава 14. Прорывая оболочку
ки Лоуренса. Я чувствую себя червем, бесполезным созданием.
Иногда я подсчитываю свои способности и удивляюсь, почему
я не полезен миру. Полагаю, скептицизм — вот моя настоящая
беда. Я всегда лишь усилием воли держу его под контролем,
и это ослабляет меня».
Самым печальным для Рассела в критике Лоуренса было
то, что он снова остался один. Он жаждал найти кого-то, кого
не сдерживал скептицизм и цинизм, кто не был жертвой неве-
жества и глупости, и думал, что наконец-то нашел такого че-
ловека в Лоуренсе. И встретив человека, обладающего мудро -
стью и верой, он считал, что сможет преодолеть собственный
парализующий скептицизм. Теперь он был вынужден признать
свое поражение и вернуть Лоуренса в лагерь невежд и глупцов,
а себя — в лагерь скептиков и циников. Иначе пришлось бы со-
гласиться с антидемократической политической философией
Лоуренса, но к этому Рассел не склонялся ни в малейшей мере.
10 июля они встретились в Лондоне, вроде как для того,
чтобы обсудить разногласия по поводу программы лекций,
но на самом деле Рассел считал, что уже слишком поздно. Как
только он понял, что представляет собой политика Лоуренса,
он мог относиться к ней лишь скептически, и теперь он считал
революционную политическую доктрину Лоуренса безумной
фантазией, какой она всегда и была. О том, чтобы выступать
в роли лоуренсовского пропагандиста, теперь не могло быть
и речи. «Я сказал Лоуренсу, что мы должны разделиться, — пи-
сал он Оттолайн, — и не пытаться создать школу»:
Когда он говорит о политике, он кажется таким диким, что
я не могу с ним работать... Он недисциплинирован в мыслях
и ошибочно принимает свои желания за факты. К тому же он бес -
толковый... Его отношение немного безумно и не совсем честно...
Он не усвоил урок личного бессилия. И все мои попытки заста-
вить его признать факты он расценивает как трусость, недостаток
мужества мыслить смело 67.
День с Лоуренсом прошел «ужасно» 68. «Меня охватило отчая-
ние, и я просто считал минуты до конца». Однако Рассел все
еще был готов признать, что «психология человека у Лоурен-
са до определенного момента удивительно хороша», но, по -
видимому, он перестал считать ее непогрешимой.
Лоуренс, казалось, не сразу понял, что Рассел потерял вся-
кое уважение к его политическим взглядам, и в следующих
двух письмах продолжил засыпать его антидемократически-
ми тирадами и учить Рассела, что он должен говорить в сво -
их лекциях:
35/84
540
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
В лекции о государстве вы должны критиковать нынешнюю де-
мократию, молодую идею. Это наш враг... Нам нужно поспешить
предотвратить приход к власти этой молодой демократической
партии. Мысль передать власть в руки рабочего класса ошибоч-
на... Все должно завершиться абсолютным Диктатором и соответ-
ственно Диктаторкой (Dictatrix). Не должно остаться ни одного
из ваших буржуазных президентов Республик... Свобода, Равен-
ство и Братство — это змей о трех головах. Вы должны изобразить
правительство, основанное на хорошем и лучшем. Немедленно
включите это в ваши лекции... Вы должны разработать идею но -
вого государства, а не критиковать старое.
(15 июля 1915 года)
Мне так не понравилось ваше письмо, я в ужасе от того, что вы
вкладываете в свои лекции. Я не хочу тиранов. Но я не верю в де-
мократический контроль... Все должно сойтись в одной голо -
ве, как и все органическое... что -то вроде Юлия Цезаря... Это
не чушь, а рациональный смысл. Все должно жить. Прежде все-
го, не должно быть демократического контроля... У нас должны
быть общие идеи, если мы хотим быть или что -либо сделать...
Или объединенные усилия, или ничто... Надо высказать не про-
сто личную позицию, а провозгласить здравую, живую идею, во-
круг которой мы все сплотимся.
(26 июля 1915 года)
Но Рассел уже не слушал. Он теперь по-другому представлял
себе лекции, как только понял политические взгляды Лоурен-
са. Он по-прежнему считал, что в них есть что-то важное об об-
ществе, политике и психологии, но больше не думал, что они
имеют какое-то отношение к «евангелию» Лоуренса. Теперь
они были для него именно той «просто личной позицией», ко-
торую Лоуренс осуждал, и он сам занялся организацией лек-
ций, совершенно независимо от Лоуренса. 16 июля он отправил
исправленную программу Ч. К . Огдену, тогдашнему редакто-
ру The Cambridge Magazine, предлагая Огдену десять процентов
от выручки, если тот согласится найти подходящий зал и поза-
ботится о рекламе и продаже билетов. Огден согласился, и Рас -
сел принялся за лекции, в основном в Гарсингтоне, летом и осе-
нью 1915 года. Он закончил их к декабрю и прочитал в новом
году, что принесло умеренную прибыль и Расселу, и Огдену.
«Здравая, живая идея», которую Лоуренс настойчиво навязы-
вал ему, оказалась для Рассела совершенно мертвой.
В сентябре Лоуренс тоже строил собственные планы. Вме-
сто того чтобы изложить свою философию в виде курса лек-
ций, он теперь собирался опубликовать ее по частям в журнале
под названием Signature, который начали выпускать он, Мид-
длтон Марри и Кэтрин Мэнсфилд. 5 сентября Лоуренс напи-
36/84
541
Глава 14. Прорывая оболочку
сал Расселу о новом начинании, надеясь, по-видимому, убедить
его и подписаться, и внести свой вклад. Рассел быстро отклик-
нулся, прислав только что написанный им очерк под названи-
ем «Опасность для цивилизации» *, в котором он подчеркивает
катастрофическое воздействие войны на традиции европейской
цивилизации и утверждает, что «если война в ближайшее время
не прекратится, есть опасность, что мы наблюдаем конец вели-
кой эпохи» 69. «Неужели наша цивилизация не имеет никакого
значения для всех наших правителей?» — спрашивает он:
Надеюсь, имеет. Я надеюсь, что среди людей, обладающих вла-
стью в Европе, найдется хотя бы один, кто вспомнит, что мы хра-
нители не только нации, но и того общего наследия мысли, ис -
кусства и гуманного образа жизни, в котором мы были рождены,
но которого могут не увидеть наши дети из-за нашего слепого на-
силия и ненависти 70.
Отправив Лоуренсу очерк на эту тему, Рассел еще раз продемон-
стрировал (но без признаков намеренной конфронтации), как
плохо он понимает мысли Лоуренса о войне и западной циви-
лизации. Ведь именно «стремление к умственному развитию» 71,
которое Рассел представлял как характеристику европейской
цивилизации со времен Ренессанса и которое он считал «самым
замечательным ростом, известным истории» 72, Лоуренс считал
проблемой западной цивилизации! Для Лоуренса именно оза-
боченность умственным развитием привела к катастрофиче-
скому отрицанию тела и ко всей неестественности европейской
жизни, явившейся следствием этого. Очерк Рассела был для Ло-
уренса лишь еще одним симптомом болезни, причем особенно
острым. Ибо Рассел, казалось, выступал именно за подавление,
которое Лоуренс считал причиной всех бед. «Почти в каждом
человеке дремлет дикий зверь» 73, — писал Рассел:
... но цивилизованные люди знают, что ему нельзя позволить про-
снуться. Цивилизованный человек, побывавший когда-то во вла-
сти дикого зверя, утратил самоуважение, честность и прямоту:
постыдный секрет делает из него отчаявшегося циника... в пер-
вую очередь важно контролировать ненависть.
Но, как Лоуренс знал из предыдущих бесед, на самом деле Рас -
сел так не думал, во всяком случае, в точности так. Он знал,
* Приняв письмо Лоуренса от 14 сентября за отказ от статьи для Signature, Рас -
сел опубликовал ее в двух номерах недавно созданного журнала The UDC,
в марте и апреле 1916 года, и перепечатал в Justice in War-Time. Воспроизво -
дится как статья 45 в Collected Papers 13, pp. 327–338.
37/84
542
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
что Рассел иногда почитал, как и он сам, «зверя внутри» и вос -
хищался его огнем и жизненной силой, даже его ненавистью.
Рассел — Лоуренс видел это лучше любого другого — разрывался
между, так сказать, тигром и машиной, и все же здесь он отри-
цал эту истину, эту сложность. Зная, что Рассел все еще уважа-
ет его психологическую проницательность, даже если не ува-
жает его политику, Лоуренс ответил на статью от 14 сентября
совершенно необычной атакой, но не на то, о чем Рассел напи-
сал в очерке, а на самого Рассела. «Я опять с вами поссорюсь, —
начал он. — Вы просто не говорите правды, вы неискренни»:
Статья, которую вы мне прислали, — правдоподобная ложь, она
меня возмущает. Если там и есть какие-то верные вещи, то речь
не о том. Дело в том, что вы там все время лжете.
Ваше главное желание — это максимальное желание войны,
вы так настроены на войну! Вы хотите бить и колоть, как солдат
штыком, только словами. Вы как солдат, который колет штыком
врагов одного за другим, приговаривая: «Это ради абсолютного
мира». Такой солдат лжец. И это ни в коей мере не правда, что
вы, ваше главное «я», хотите абсолютного покоя. Вы исподволь
коварно удовлетворяете свое желание бить и колоть. Либо дей-
ствуйте напрямую и скажите честно: «Я ненавижу вас всех, лже-
цов и свиней, и собираюсь напасть на вас», либо вернитесь к ма-
тематике, где вы можете говорить правду... Но прийти как ангел
мира — нет, я тысячу раз предпочту Тирпица в этой роли.
Вас просто переполняют подавленные желания, ставшие дики-
ми и антиобщественными. И они преподносятся в овечьей шку-
ре мирной пропаганды. Как сказала мне одна женщина, побы-
вавшая на одном из ваших заседаний: «Так странно, он говорил
о мире и любви, но казался таким злым. Он не мог иметь в виду
то, что сказал».
Я верю в ваш врожденный талант постигать истину. Но я ни на
секунду не поверю в вашу волю. Ваша воля лжива и жестока. Вас
слишком гнетут дьявольские подавленные чувства, в вас сильны
лишь жажда крови и жестокость. Я предпочту вам с вашими до-
брыми словами немецких солдат, жестоких грабителей. Я не могу
вынести эту ложь. Да будь вы шесть раз убийцей, лишь бы при-
знавались себе: «Я такой». Враг всего человечества, вы полны во-
жделенной вражды. Вас вдохновляет не ненависть к лжи, а нена-
висть к людям из плоти и крови. Это извращенная жажда крови,
от ума. Почему бы вам не совладать с нею?
Давайте снова станем чужими, думаю, так будет лучше 74.
Получить такое письмо в любом случае было обидно, но полу-
чить его от того, кому вы когда-то приписывали безошибоч-
ную проницательность, удивительную интуитивную восприим-
чивость, которая заставляла вас «задыхаться от восхищения»,
было совершенно убийственно. Нечасто гнев так успешно со-
38/84
543
Глава 14. Прорывая оболочку
единяется с проницательностью. Словно Лоуренс смог загля-
нуть прямо в душу Рассела и понять, что причинит ему самую
острую боль. «Прочитав это, — пишет Оттолайн в мемуарах, —
Берти целый день сидел совершенно ошеломленный — он был
в глубоком ужасе, потому что его вера в проницательность Лоу-
ренса все еще была непоколебима, и он думал, что все это прав-
да» 75. Сам Рассел вспоминает, что письмо почти убедило его
в том, что он должен покончить с собой, и это подтверждается
письмами того периода. В одном из них он пишет: «В отчаянии
я понял, что никогда больше ни с кем не сближусь»:
В этом была причина моего отчаяния. Вернувшись в четверг вече-
ром к себе, я впал в такое отчаяние, какого никогда не испытывал
прежде. Наконец я решил покончить с собой весной, после лек-
ций. Это радовало меня до утра76.
Нападение Лоуренса, вынудившее Рассела наконец укрыться
за тюремными стенами навсегда, убедило его в том, что жить
дальше бессмысленно.
Конечно, Лоуренс верил в то, что говорил, но он напал
на Рассела, полагаю, чтобы показать ему, что он может, образ-
но выражаясь, проникнуть сквозь стены. Лоуренс не сразу по-
нял, что Рассел больше не отождествляет себя с его програм-
мой по социальному обновлению, и злился на то, как холодно
с ним обошлись. 12 июля, через несколько дней после резкого
письма Лоуренса, в письме Оттолайн он тепло отозвался о Рас -
селе, признавшись, что хотя он и разнес в пух и прах его лек-
ции, «с ним я не ссорился»:
Мы почти поклялись в Blutsbrüderschaft*. Мы будем вместе, он и я.
Мы действительно сделаем что-то осенью. Я хочу, чтобы вы всег-
да в это верили.
Это было через два дня после того дня в Лондоне, который
Рассел назвал «ужасным», и в то время, когда Рассел, вовсе
не считая Лоуренса кровным братом, пытался вежливо донести
до него, что хочет выйти из их совместных планов. В июле Ло-
уренс писал письма, все еще убежденный (напрасно), что они
с Расселом партнеры. Только в августе Лоуренс понял, что Рас -
сел бросил их план, и, что еще важнее, теперь Рассел снова сам
по себе. Он ужасно разозлился, решил, что Рассел такой же, как
и все, кого он встретил в Кембридже, и хочет остаться в своей
* Кровное братство (нем.) — Прим. пер.
39/84
544
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
твердой оболочке. «Чего хочет Рассел?» — писал он Синтии
Асквит 16 августа:
Он хочет сохранить собственное устоявшееся эго, свое конечное
и хорошо определенное «я», не поддерживая контакты и связи.
Лоуренс стал применять к Расселу и Оттолайн те взгляды
на сенсуализм, которые он выразил в самом первом письме Рас -
селу: внутри своих оболочек Рассел и Оттолайн не могут уста-
новить настоящий контакт с другими людьми и вместо этого
довольствуются рядом поверхностных ощущений, получают
удовольствие не от собственных жизней, а посредством само-
го Лоуренса.
У меня сейчас на душе настоящая горечь, словно Рассел и леди
Оттолайн оказались предателями — они и есть предатели. Они
предают истину. Они приходят ко мне, заставляют меня гово -
рить, и им это нравится, это доставляет им глубокое удовлетво -
рение. И это все. Как будто то, что я говорю, предназначено толь-
ко для их удовольствия, из-за вкуса к личности, как если бы я был
пирогом, вином или пудингом. Затем они говорят, что я, Д. Г . Л.,
замечательный, я чрезвычайно ценная личность, и все, что я го-
ворю, — это фантасмагория, иллюзии. Они говорят, что я не умею
думать.
Все динамичное в мире они превращают в ощущение, в удов-
летворение того, что статично. Они статичны, статичны, статич-
ны, они приходят, они говорят мне: «Ты прекрасен, ты динами-
чен», затем они крадут мою жизнь ради собственных ощущений,
все мои желания, всю мою жизнь они предают, как Иуда: они об-
ращают все это в собственное статичное «я», в статичное ничто.
Они получают приятные ощущения, щекотку, а я — настоящее
кровотечение. Но теперь я их знаю, и этого достаточно.
Дикое письмо Расселу, думаю, предназначалось для того, что-
бы показать, что Лоуренс «знает их», что он может прорвать его
оболочку.
В «Слепом» 77, написанном в 1920-х годах, Лоуренс превра-
тил свою дружбу с Расселом в невероятно мощный рассказ. Пер -
сонаж Лоуренса в этой истории — человек по имени Морис Пер-
вин, который ослеп во время войны и теперь живет на ферме.
Они с женой остались почти совсем одни с тех пор, как его ра-
нило, и, как пишет Лоуренс, они «разговаривали, пели и чита-
ли вместе в удивительной и невыразимой близости». Таким об-
разом, слепой олицетворяет концепцию Лоуренса, изложенную
в одном из его писем к Расселу, о соприкосновении со скрытым
миром за пределами речи:
40/84
545
Глава 14. Прорывая оболочку
Жизнь все еще была полной и странно безмятежной для слепого,
мирной с почти непостижимым покоем непосредственного кон-
такта в темноте 78.
Другими словами, это было преимущество — быть слепым. Пер-
вин не жалел о потере зрения. Напротив, «его душа наполнилась
своего рода ликованием». Нарушив покой этой пары, появляет-
ся незваный гость, двоюродный брат миссис Первин по имени
Берти Рид. Берти — «интеллигентный тип, быстрый, ироничный,
сентиментальный, он стоял на коленях перед женщинами, ко-
торых обожал, но не торопился на них жениться». Первин, на-
против, был «страстным, чувствительным... большой парень...
медленно думал... Он был очень чувствителен к собственной
медлительности ума, его чувства были быстрыми и острыми».
Итак, «он был полной противоположностью Берти, чей ум на-
много обгонял его чувства, которые были вовсе не так хороши».
Первин ненавидел Берти «и в то же время знал, что эта
ненависть — чепуха, он знал, что это результат его слабости».
У Берти тоже была слабость, из-за которой «он никогда не мог
вступить в близкий контакт. Ему было стыдно за себя, потому
что он не мог жениться, не мог физически подойти к женщи-
не. Он хотел этого, но не мог. В глубине души он боялся, беспо-
мощно и даже жестоко боялся». Он был блестящим, успешным
литератором с большим авторитетом, богачом, имевшим успех
в обществе. И все же «в глубине души он чувствовал себя беспо-
лым, ничем». Первин же жил в глубине души, и «богатая напол-
ненность этого состояния обычно делала его счастливым, до -
стигая своей кульминации во всепоглощающей страсти к жене».
Берти трудно понять, что Первин не против быть слепым,
что есть «нечто» за пределами мысли и действия, с чем он,
в своей слепоте, находится в непосредственном контакте. Его
жена пытается объяснить: «Там есть что-то еще, что-то такое,
о чем ты никогда не знал и что не можешь выразить». Берти
не понимает: «Боюсь, я не улавливаю».
Кульминация истории наступает, когда Берти отправляет-
ся в сарай в поисках Первина. Он находит его в темноте и ему
нужно поднять фонарь, чтобы разглядеть его. Начинается раз-
говор. «Я ведь тебя совсем не знаю, правда?» — говорит слепой:
—
Наверное, нет, — сказал Берти.
—
Ты не против, если я тебя потрогаю?
Адвокат (Берти) инстинктивно отпрянул. И все же, из чисто -
го человеколюбия, он тихо пробормотал: «Вовсе нет».
Но он мучился, когда слепой протянул к нему сильную руку79.
41/84
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Затем Берти приходится терпеть, когда слепой проводит рукой
по его голове, «накрыв череп и лицо человека поменьше, обводя
брови и касаясь закрытых глаз, маленького носа и ноздрей, гру-
бых, коротких усов, рта, довольно сильного подбородка»:
Cлепой схватил плечо, руку, ладонь другого человека...
—
Кажется, ты молод *, — наконец сказал он тихо.
Адвокат стоял как вкопанный, не в силах ответить.
—
Голова у тебя такая нежная, как будто ты молод, — повторил
Морис. — И руки. Потрогай мои глаза, ладно? — потрогай мой
шрам.
Берти задрожал от отвращения 80.
Берти подносит руку к шраму. Морис вдруг накрывает ее своей
рукой и прижимает пальцы Берти к изуродованным глазницам,
«а Берти стоит, как в обмороке, без сознания, в плену». Берти
молчит, охваченный ужасом. Он боится, что другой человек
погубит его: «Тогда как Морис на самом деле был полон горя-
чей, пронзительной любви, страсти дружбы. Возможно, именно
этой страсти дружбы Берти и избегал больше всего».
«Нам теперь хорошо вместе, правда? — говорит Морис. —
Теперь все в порядке, пока мы живы». (Они как бы поклялись
в Blutsbrüderschaft, как он понял.) «Да», — отвечает Берти, пыта-
ясь вырваться. Когда они возвращаются к Изабель, жене Мо -
риса, Морис ликует, но Берти изможден, у него ввалившиеся
глаза. Изабель спрашивает, что случилось. «Мы стали друзья-
ми», — говорит Морис. Но Изабель, видя расстроенного Берти,
лучше знает:
Она знала, что он испытывает одно желание — сбежать от этой
близости, от этой навязанной ему дружбы. Он не мог вынести
того, что его коснулся слепой, его безумная сдержанность была
сломлена. Он был похож на моллюска, которому разбили рако-
вину 81.
Рассел восстановил раковину, которую разбил Лоуренс, и укре-
пил ее. Но, как хорошо понимал Лоуренс, то, что он пробил его
защитный слой, было одним из самых разрушительных собы-
тий в жизни Рассела. Он никогда больше не будет так уязвим.
* Сравните слова Лоуренса о Расселе в его письме к Оттолайн от 19 июля
1915 года: «В вопросах жизни и чувств Рассела беспокоит неопытность юно -
сти. Он слишком неопытен в личных контактах и конфликтах для челове-
ка его возраста и калибра... На самом деле он абсурдно молод в своем пес -
симизме, почти юн».
42/84
547
Глава 15
Миссис Э.
Р
АС СЕЛ с таким ужасом отнесся к разгромному пись-
му Лоуренса от 14 сентября 1915 года отчасти из-за того,
что кто-то другой высказал его собственные самые мрач-
ные мысли о себе. Он предпочитал не думать об этом.
Временами, погружаясь в глубины самокопания, он лишь на-
мекал на них в письмах к Оттолайн, но никогда не публиковал
их до тех пор, пока в 1953 году, в восемьдесят один год, не вы-
разил их в рассказе «Сатана в предместье». Главного героя этой
истории, сатанинского доктора Маллако, можно назвать оли-
цетворением фразы Лоуренса про «дьявольское подавление»:
его захватила именно та всеобъемлющая ненависть ко всему че-
ловечеству, в которой Лоуренс обвинил Рассела. Рассказчик
истории в конце концов побеждает Маллако (воплощавшего,
как неоднократно подчеркивал Рассел, скрытое безумие вну-
три нас) *, но сам попадает в психиатрическую лечебницу. Та-
ким образом, в рассказе представлен ужасающе мрачный взгляд
на связь между безумием, подавлением чувств и ожиданиями
общества. По-видимому, предполагается, что дьявола, безумие
в нас порождают подавленные чувства, и справиться с этим,
остаться в здравом уме можно, только если открыто выражать
свои чувства и признаваться в своих тайнах. И все же, по ужас -
ной иронии судьбы, именно это общество и посчитает безуми-
ем. По-видимому, перед нами стоит выбор — либо сойти с ума,
подчиняясь ожиданиям общества, либо быть собой и, не оправ-
дывая этих ожиданий, казаться сумасшедшим.
* В письме своему издателю Стэнли Анвину от 24 мая 1952 года Рассел утверж-
дал, что «Сатана в предместье» — не идеальное название, поскольку «в нем
нет ничего сверхъестественного», и что его «на самом деле следует назвать
„Ужасы, которые здесь творятся“», Учитывая, что в рассказе зло Маллако
внутреннее, говоря слово здесь, нужно указать, как можно себе представить,
на сердце или на голову.
43/84
548
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
В «Сатане в предместье» эта мораль проиллюстрирована
не один раз, а дважды. Героиня по имени миссис Эллеркер —
единственный (кроме рассказчика) персонаж в этой истории,
который сопротивляется, так сказать, внутреннему дьяво -
лу и признается в своих преступных тайнах, — тоже попадает
в психиатрическую больницу. Пока рассказчик ждет психиатра,
он думает о миссис Эллеркер и об их связи — можно даже ска-
зать, о связывающих их узах:
Понимаю, что меня ждет та же участь, от которой я не сумел убе-
речь миссис Эллеркер. Впереди у меня только долгие годы оди-
ночества и непонимания. Мрак моего будущего пронзает лишь
тоненький лучик света. Раз в год тем из умалишенных обоих по-
лов, кто отличился смирным поведением, разрешается встретить-
ся — под усиленным наблюдением, конечно, — на балу. Раз в год
я буду встречать мою ненаглядную миссис Эллеркер, которую на-
прасно пытался забыть. И, встречаясь, мы будем гадать, появят-
ся ли когда-нибудь на свете другие душевно здоровые люди по-
мимо нас с ней 1.
В этом абзаце присутствует естественность, которой нет в боль-
шинстве художественных произведений Рассела, как правило,
омраченных довольно архаичным формализмом и искусствен-
ностью. Он совсем иначе относится к миссис Эллеркер, нежели
к другим второстепенным персонажам. И если те — всего лишь
плохие карикатуры, она — настоящий человек с реальными чув-
ствами. Я убежден, что изображая миссис Эллеркер*, Рассел
опирался на жизнь, то есть на роман с женой Т. С. Элиота, Ви-
вьен (еще одна «миссис Э.») **, продлившийся с лета 1915 года —
сразу после разрыва с Лоуренсом — до начала 1918 года.
* Мое предположение, что Вивьен Элиот — прототип миссис Эллеркер, не ори-
гинально: то же предположение делают (хоть и осторожно) в Bertrand Russell
and T. S . Eliot: their dialogue Глэдис Гарнер Лейтхаузер и Надин Коуэн Дай-
ер (Russell, 2 (1), summer 1982, pp. 7–28, esp. p. 27). В этой статье Лейтхаузер
и Дайер также подробно обсуждают Eeldrop and Appleplex Т. С . Элиота (опу-
бликовано в The Little Review в двух небольших выпусках, в мае и сентябре
1917 года). Несмотря на их анализ, об отношениях Рассела с Элиотами из это-
го дразнящего непроницаемого рассказа можно узнать разочаровывающе
мало, за исключением нескольких интригующих указаний (которые выдели-
ли Лейтхаузер и Дайер), что Элиот, описывая отношения между Эпплплек-
сом (Расселом — обратите внимание на аллюзию на «Аполлинакс») и Эелдро-
пом (Элиот), опирался на свою дружбу с Расселом.
** Давая этому персонажу имя, начинающееся на «Э», Рассел нарушил строгий
алфавитный порядок, в котором он вводил других персонажей. После Абер-
кромби (Abercrombie), Бошана (Beauchamp) и Картрайта (Cartwright) имя следу-
ющего персонажа должно было начаться на D.
44/84
549
Глава 15. Миссис Э.
В рассказе миссис Эллеркер предает своего довольно скуч-
ного мужа и завязывает роман с Квантоксом, который в описа-
нии Рассела «ярок и остроумен, широко образован и начитан,
человек, который умел развлечь любое общество своими заме-
чаниями, сочетавшими остроумие с проницательным анали-
зом» 2. Однако, получив от миссис Эллеркер то, что ему нужно,
Квантокс покидает ее, и она злится на него, а преступная тайна
терзает ее. Наконец она признается в своих проступках, но по-
скольку Квантокс пользуется уважением в глазах общественно-
сти, ей не верят и отправляют в психушку.
В истории миссис Эллеркер прослеживаются очевидные па-
раллели с историей Вивьен Элиот, которая провела последние
девять лет жизни в психиатрической больнице (по-видимому,
против воли), а муж и бывший любовник оставили и позабы-
ли ее, покинули задолго до ее самоубийства — Рассел в 1918 году
и Элиот в 1932 году, — и оба, как и мистер Квантокс, пользо -
вались большим авторитетом у общественности. Вивьен Эли-
от совершила попытку суицида в 1938 году и умерла в 1947-м.
Естественно предположить, что вместе с ней умерло множе-
ство тайн, которые не выставили бы в хорошем свете ни Элио-
та, ни Рассела. Было ли чувство вины перед ней одним из «до-
селе невыраженных чувств», которым Рассел дал волю в «Сатане
в предместье»? Когда он писал этот рассказ, всего через пять лет
после ее смерти, думал ли он о ее судьбе, как рассказчик о судьбе
миссис Эллеркер, как о том, от чего он не сумел ее спасти? И ду-
мал ли он, как и рассказчик, что «напрасно пытался забыть» ее?
С тем, что Рассел пытался ее забыть, не поспоришь. В «Ав-
тобиографии» он никак не намекает на свою близость с Вивьен.
Он пишет лишь, что любил обоих Элиотов и «старался всяче-
ски им помогать, покуда не обнаружил, что невзгоды доставля-
ли им удовольствие» 3, — чересчур холодное и черствое замеча-
ние, даже если не знать, что оно ужасно лицемерно. Позже он
писал, что летом 1915 года, когда Оттолайн к нему охладела, он
«искал других женщин, которые могли бы заполнить образо-
вавшуюся брешь» 4, но умолчал, что Вивьен Элиот была первой
«другой женщиной», в обществе которой он искал облегчения.
Еще больше вводит в заблуждение ложь в письме его другу Ро-
берту Сенкуру: «У меня никогда не было близких сексуальных
отношений с Вивьен» *.
* Бертран Рассел — Роберту Сенкуру, 28.05.1968, цит. в ‘Bertrand Russell and the
Eliots’ by Robert H. Bell, The American Scholar, summer 1983, pp. 309–325 (цита-
та — p. 310). На сс. 642–649 этой книги я объясняю, почему я категориче-
ски отвергаю истинность этого утверждения. Кеннет Блэкуэлл предложил
45/84
550
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Искажения фактов, увиливания и откровенная ложь наводят
на мысль о том, что ему есть что скрывать, что совесть его нечи-
ста. Догадывался ли Рассел, что несет ответственность за судь-
бу Вивьен? Конечно, другие так и считали. В разговоре с Грэ -
мом Грином, который Ивлин Во записал в дневнике 21 июля
1955 года, он узнал, среди множества других сплетен, «что мис -
сис Элиот сошла с ума из-за того, что ее обольстил и бросил
Бертран Рассел» 5. Поскольку Грин не был знаком ни с Рассе-
лом, ни с Элиотами, можно лишь предположить, сколько лю-
дей обошла эта сплетня, прежде чем попала в дневник Ивлина
Во. Элиот никогда не обвинял Рассела в психическом заболева-
нии своей жены, но однажды сказал Оттолайн, что он ухудшил
состояние Вивьен.
В письмах Рассела к Оттолайн, а затем и к Констанции Мал-
лесон содержится кое-что о романе с Вивьен — насколько откро-
венно, нельзя сказать, но во всяком случае достаточно, чтобы
понять, что позже он будет избегать этой темы. Когда в письме
к Оттолайн в 1917 году он попытался подытожить, что значат
для него эти отношения, он писал отстраненно, даже бессердеч-
но по отношению к ней. Вивьен, по его словам, появилась в тот
момент, когда ему нужно было стать независимым от Оттолайн,
и он «использовал ее для этой цели» 6. То есть теперь, когда цель
достигнута, он больше в ней не нуждался — как Квантокс в мис -
сис Эллеркер.
Рассел познакомился с Вивьен 9 июля 1915 года, на следую-
щий день после того, как Лоуренс резко раскритиковал его про -
грамму лекций, и всего через две недели после того, как Вивьен
с Элиотом поженились. Брак, как уже стало очевидно, оказался
катастрофой. Несколько дней спустя Рассел поделился впечат-
лениями с Оттолайн:
Пятница веч. Обедал со своим гарвардским учеником Элиотом
и его невестой. Я ожидал, что она будет ужасна, судя по его за-
гадочности, но все не так уж и плохо. Она веселая, слегка вуль-
гарная, авантюристка, жизнь так и пышет — он, кажется, гово -
рил — художница, но я бы принял ее за актрису. Он утонченный
и апатичный; она говорит, что вышла за него замуж, чтобы взбо-
дрить его, но поняла, что не получится. Очевидно, он женился,
чтобы взбодриться. Думаю, он ей скоро надоест. Она отказыва-
толковать слова Рассела таким образом, что он не лгал, а всего лишь отри-
цал, и не сексуальные отношения с Вивьен как таковые, а скорее их близость.
Обеляет ли эта софистика Рассела — вопрос спорный, но факт заключается
в том, что у него были сексуальные отношения с Вивьен, и этот факт в пере-
писке с Сенкуром и в «Автобиографии» он, кажется, усерднейшим образом
(что в целом для него нехарактерно) стремится скрыть.
46/84
551
Глава 15. Миссис Э.
ется ехать в Америку, чтобы познакомиться с его родней: боится
подводных лодок. Он стыдится своего брака и очень благодарен,
если относишься к ней по-доброму 7.
Этот довольно откровенный разговор Рассела с Элиотом и его
женой довольно странен. Весной, в Гарварде, его поразили ум
Элиота и совершенная точность его языка, но ничто не указыва-
ло на то, что они стали близкими друзьями. В октябре 1914 года
Рассел (кажется, буквально) столкнулся с Элиотом на Нью-
Оксфорд- стрит, недалеко от своей квартиры на Бери- стрит,
и они обменялись парой слов о войне. Элиот удивил Рассела,
заявив, что по поводу войны он знает лишь то, что он не паци-
фист (его позицию Рассел позже высмеял, заявив, что Элиоту
все равно, кого убивают и почему, лишь бы убивали). Но и в этой
встрече не было ничего, что указывало бы на растущую теплоту
и близость между ними.
Между этой встречей в октябре и обедом в июле жизнь Эли-
ота проходила между Оксфордом, где он получил стипендию
в Мертон-колледже, чтобы изучать философию Ф. Г. Брэдли под
руководством Гарольда Иоахима, и Лондоном, где он усердно
налаживал дружеские связи с людьми, влиятельными в литера-
турных кругах, особенно в кругу Эзры Паунда. Летом 1915 года
он решил навсегда переехать в Лондон и построить карьеру пи-
сателя. Письма, которые он писал родным и друзьям в течение
этого лета, показывают, что для него это решение было связано
с довольно внезапным — и, как оказалось, опрометчивым — же-
ланием жениться на Вивьен.
Вивьенна Хей-Вуд, как ее звали, когда они с Элиотом позна-
комились (вскоре после этого она сократила имя), происходила
из обеспеченной семьи землевладельцев. У них был загородный
дом в Хэмпшире. Уже в двадцать шесть лет у нее обнаружи-
лись признаки психической неуравновешенности, которая впо-
следствии тревожила и Элиота, и Рассела, хотя несмотря на это
(или, возможно, в какой-то мере благодаря этому), она обла-
дала странным магнетическим притяжением. Олдос Хаксли
однажды назвал ее «воплощенной провокацией». Ее подру-
га Бриджит Патмор писала, что она «худенькая и невысокая,
но отнюдь не незаметная»:
Светло -каштановые волосы и сияющие серые глаза. Лицо су-
жалось к острому овальному подбородку, а рот был хорош — он
не разделял ее лицо, когда она улыбалась, а был небольшим и до-
статочно сладким, чтобы целовать. К тому же она не трепетала,
как мог бы трепетать такой чувствительный человек, а светилась
умом8.
47/84
552
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Она сразу же очаровала Элиота. Он женился на Вивьен, хотя
знал ее всего пару месяцев. Всего через два дня после свадьбы
Эзра Паунд написал (очевидно, по просьбе Элиота) отцу Эли-
ота, убеждая его, что в Лондоне можно неплохо зарабатывать
свободным писателем. В ближайшие месяцы Расселу предстоя-
ло оказать Элиотам дополнительную поддержку в этом смысле,
и возможно, именно этой поддержкой Элиот и хотел заручить-
ся, когда пригласил Рассела 9 июля на ужин.
Кроме того, возможно, Элиот хотел попросить Рассела о по-
мощи: присмотреть за Вивьен те полтора месяца, пока он будет
в Соединенных Штатах. Его корабль покинет Англию 24 июля,
и вернется он лишь в начале сентября. Приняв решение про-
должить карьеру свободного писателя, Элиот, похоже, счел не-
обходимым отважиться на потенциально опасное путешествие
через Атлантику, чтобы убедить тех, кого это могло разочаро-
вать, включая родителей и преподавателей в Гарварде, что он
действует не опрометчиво. Вивьен, по словам Рассела, отказа-
лась ехать, и, конечно, одной из любезностей по отношению
к Вивьен, за которую, по словам Рассела, Элиот был ему бла-
годарен, было обещание видеться с ней, пока Элиот в отъезде.
Учитывая, что Рассел был явно увлечен Вивьен и не со -
мневался, что она скоро устанет от Элиота, вполне вероятно,
что это обещание было продиктовано не чистой филантропи-
ей. В то время Рассел был отчаянно одинок. Он разочаровался
в Лоуренсе, а Оттолайн, как ему казалось все чаще, предпочи-
тала ему круг друзей, который она собрала вокруг себя в Гар-
сингтоне, и теперь больше всего на свете ему хотелось близко-
го общения с кем-то, с кем он разделил бы свою внутреннюю
жизнь и кто позволил бы ему (в отличие от Оттолайн) войти
в свою жизнь.
Через несколько дней после знакомства с Вивьен Рассел
уехал из Лондона и переехал в квартиру в домике управляющего
в Гарсингтон-мэноре, которую приготовила для него Оттолайн.
Там, в хорошо обставленном кабинете с видом на Беркшир-
Даунс, у него были идеальные условия, чтобы спокойно рабо -
тать над лекциями, и, как выразилась Оттолайн, «всякий раз,
когда у нас были гости, которые ему нравились, он выходил
к нам обедать» 9. Все было идеально, но через месяц Рассел ре-
шил, что не может работать в Гарсингтоне. В его жизни не хва-
тало того, в чем он больше всего нуждался: освободиться от гне-
тущего чувства одиночества.
Когда Рассел начал работать в Гарсингтоне, он уже отказал-
ся от мысли, что его лекции будут связаны с «религией» Ло -
уренса, но все еще не отказался от идеи, которую он лелеял
48/84
553
Глава 15. Миссис Э.
в июне, — разделить свою работу с Оттолайн, которая, как он
писал ей тогда, «очень много значит для меня» 10. Однако когда
он попытался поговорить с Оттолайн о своей работе, оказалось,
что они совершенно потеряли симпатию друг к другу и не мог-
ли больше обмениваться идеями. Оттолайн записала разговор,
где он объяснял, что есть большая разница между его взглядом
на истину и взглядами Лоуренса, его научностью и интуитивно -
стью Лоуренса. Возможно, он думал, что Оттолайн симпатизи-
рует Лоуренсу. «Мне кажется, что существует три мира», — пи-
сала она, вдохновленная разговором с Расселом:
... тот, который Берти называет реальным миром, миром учено -
го... мир обычного делового человека... и мир искусства, поэзии
и чувств, духовных переживаний, воображения и фантазии... Это
мир, который подарил нам Шекспир, человеческая жизнь, про-
низанная богатым сиянием и жизненной силой любви, чувств, во -
ображения. Это мой мир 11.
Рассел, продолжает она, хотя и наслаждается этим последним
миром — ее миром — в литературе, на самом деле не живет в нем.
Он «никогда не относился к нему серьезно: он, кажется, никог-
да не рассматривал возможность того, что он может быть Уто-
пией, поглощающей в себя другие миры» 12.
На одной из прогулок Рассел поразил Оттолайн, заявив,
что ему трудно разговаривать с простыми смертными, «пото-
му что их язык настолько неточен, что мне он кажется абсурд-
ным» 13. «Когда я разговариваю с обычным человеком, — сказал
он ей, и в его голосе сквозили странные нотки хвастовства и пе-
чали, — то я будто говорю на детском языке, и мне очень оди-
ноко». Он словно ожидал, что Оттолайн облегчит его одиноче-
ство и в то же время восхитится превосходной точностью его
интеллекта, из-за которой он так одинок. Она же не сделала
ни того ни другого; такое отношение оттолкнуло ее. «О боже, —
писала она в дневнике, — как ужасно быть таким оторванным
от жизни».
К концу первой недели в Гарсингтоне, когда Рассел дол-
жен был вернуться в Лондон, чтобы выступить с докладом,
уже было ясно, что все пойдет не так, как он надеялся. Хотя он
убеждал Оттолайн, что его растрогало все сделанное ей ради
его счастья, а условия для работы идеальны («Я действитель-
но продвинулся с лекциями, доволен ими и могу заниматься
ими сейчас»), в письме от 17 июля звучала печаль. Он был не-
счастлив, «потому что чувствовал, будто я заперт и не могу по-
говорить с тобой». Ему пришлось бороться с ощущением пора-
жения: «Не хочу чувствовать себя побежденным, и иногда из-за
49/84
554
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
страха потерять надежду я несправедлив к тебе». Ему казалось,
что он ощущал подобное и в ней, и именно из-за этого она так
изменилась по отношению к нему:
Я правда ничуть не уязвлен, и прекрасно понимаю, насколько при-
тупились твои чувства. Меня это огорчает. Но как раз в послед-
ние минуты, когда мы говорили об этом, я почувствовал, что ты
снова со мной. Если бы мне хватило духа, все было бы в поряд-
ке... И я совершенно уверен, что ты оживешь, как только в мире по -
явится что -то, что даст хоть какую-то надежду. Не думай, что ты
навеки оцепенела, уверен: это не так.
Однако, когда он вернулся в Гарсингтон, вскоре стало ясно,
что Оттолайн так к нему относилась не из-за общего «оцепене-
ния», вызванного войной, а именно из-за него самого. «Вчера мы
с Берти гуляли под дождем» 14, — писала она 19 июля:
Он ужасно действует мне на нервы, такой чопорный, эгоцентрич-
ный, жестокий, не гибкий ни душой, ни телом, я едва могу смо-
треть на него, но мне приходится держать себя в руках и отво-
дить взгляд. И конечно, он чувствует это и становится еще жестче
и резче со мной, еще больше давит. Что я могу поделать? Я ду-
маю, что я должна быть одна и идти своим путем, жить своей жиз-
нью, своей внутренней жизнью. Берти меня подавляет; он хочет
меня переделать; меня приводит в отчаяние, что мне приходит-
ся сопротивляться и защищаться. Лучше быть одной, чем при-
творяться.
Гарсингтон в то лето стал пристанищем разочаровавшихся
писателей, художников и поэтов, поэтому его помнят и про -
славляют в бесчисленных мемуарах и художественных книгах;
из самых известных — «Желтый Кром» Олдоса Хаксли и «Влю-
бленные женщины» Д. Г . Лоуренса. В компании таких людей,
как Ванесса и Клайв Беллы, Дункан Грант, Литтон Стрейчи,
Марк Гертлер и Гилберт Кэннан, Оттолайн была окружена
теми, кто жил в ее мире «искусства, поэзии и чувств», а Рассел,
как он прекрасно понимал, был из него «исключен».
Ибо, хотя он более чем уверенно держался во время бле-
стящих интеллектуальных разговоров в Гарсингтоне, Рас-
сел не нуждался в таком обществе. Он жаждал не общества,
а дружеского общения, близости с другим человеком. Отто-
лайн считала, что Рассел подавляет ее внутреннюю жизнь, а он
всего лишь пытался сблизиться с ней. Разочарованный этими
попытками и понимая, что он действует Оттолайн на нервы,
Рассел вернулся к работе. Но, к своему удивлению, он обнару-
жил, что это тоже не устраивает Оттолайн. Она заявила, что
50/84
555
Глава 15. Миссис Э.
ей больно от того, что он так увлечен работой и отвергает ее.
По понятным причинам ошарашенный, Рассел сначала напал
на Оттолайн, а потом извинился за свою «жестокость». «Мне
очень жаль, что я причинил тебе боль, делая вид, что инте-
ресуюсь только своими лекциями», — писал он ей из Лондона
28 июля:
Сегодня, когда ты заговорила, я был совершенно ошеломлен, по -
тому что понял, что ты не знаешь, что я всего лишь защищаюсь
от твоей страшной холодности. За последние месяцы ты все боль-
ше отдалялась — я не обижался, потому что мог понять, но очень
страдал. Кажется, я тебе надоел... Я через силу обратился снова
к лекциям, чтобы пережить то время, когда ты, наконец, пере-
станешь испытывать ко мне неприязнь. Когда ты холодна, мне
нужны другие интересы, иначе я просто сломаюсь. Пожалуйста,
не обижайся, иначе я не знаю, как мне жить дальше. Сейчас лек-
ции стали мне отвратительны, но, думаю, это скоро пройдет.
Работа, которую Рассел надеялся разделить с Оттолайн, теперь
оказалась всего лишь еще одним барьером между ними, и он
был озадачен, обижен и обозлен. «Я так много думал о тебе
в моей работе, — пытался он объяснить в письме от 30 июля, —
и думал, что между нами есть связь, что разочаровался». В этом
письме, как и во многих других письмах этого периода, он из-
виняется за свою жестокость:
Я так сожалею, что был жесток. Хотел бы я не испытывать поры-
ва причинять боль... Я устал, я сам себе противен... Я всем серд-
цем желаю быть нежным, добрым и любящим — я ненавижу быть
жестоким, но дьявол овладевает мной.
«Я был бы гораздо счастливее, если бы мог что-то сделать для
тебя, — писал он ей, — но хорошее совершенно не в моем харак-
тере. Я иногда думаю, все время пытаюсь придумать тебе пода-
рок, но ничего не приходит в голову. И все это настолько нелов-
ко, что я перестаю даже пытаться» 15.
Лето шло, и он все меньше времени проводил в Гарсингто -
не и все больше в Лондоне, а осенью по будням жил в Лондо-
не, а в Гарсингтон приезжал только на выходные. Написав всего
три из восьми запланированных в курсе лекций, он бросил ра-
ботать над ними — писал Оттолайн, что они стали ему «отврати-
тельны» 16, — и принялся за совершенно другую задачу: за длин-
ный полемический ответ на брошюру Гилберта Марри «Внешняя
политика сэра Эдварда Грея 1906–1915», опубликованную ранее
этим летом.
51/84
556
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Брошюра Марри защищала британскую внешнюю политику,
ведущую к войне, от нападок со стороны антивоенных активи-
стов, в первую очередь Рассела (в книге «Война: порождение стра-
ха») и Г. Н. Брэйлсфорда, наиболее известного как автор книги
«Шелли, Годвин и их круг», который в брошюре UDC под назва-
нием «Истоки Великой войны» занял ту же позицию, что и Рассел.
В своей брошюре Марри навешивал на активистов ярлык «про-
германских» и страстно и патриотически защищал как личность,
так и политику Эдварда Грея. Она была написана, как подозревал
в то время Рассел, «под опекой Министерства иностранных дел»*
и, несмотря на возражения Марри, могла быть частью правитель-
ственной пропаганды. Ее публикация дала Расселу возможность
завершить начатую им в начале года критику британской внеш-
ней политики, материал для которой (в виде газетных вырезок,
правительственных документов и т. д .) Ирэн Купер-Уиллис соби-
рала с января.
Но, возвращаясь к этому вопросу, Рассел возвращался к обра-
зу мысли, от которого, как ему казалось, он отказался, когда
ему было интересно заниматься лекциями о социальной рекон-
струкции. «Я все меньше и меньше интересуюсь политикой вой-
ны, — писал он в июне. — Не люблю ввязываться в неуместные
споры относительно фактов, которые, так или иначе, не име-
ют значения» 17. И все же он ввязался именно в такие споры
и в мельчайших деталях проанализировал политику войны.
Одной из непосредственных причин такого поворота была,
конечно, случайная встреча с женой Гилберта Марри, Мэри,
на железнодорожной станции близ Оксфорда 5 августа:
В Калхэме я услышал, как из поезда зовут «Берти», и увидел Мэри
Марри. Она тут же набросилась на меня из-за брошюры Гилберта,
и я подумал, что лгать бесполезно. У нас состоялся очень непри-
ятный разговор, и в какой-то момент мне показалось, что мы ста-
нем врагами на всю жизнь. Я к ней очень привязан, и мне было бы
ужасно неприятно. Но мы все сгладили и расстались друзьями 18.
Но, конечно, главной причиной перемены было ухудшение от-
ношений с Оттолайн, что в сочетании с разрывом с Лоурен-
сом лишило его прежнего энтузиазма по поводу плана чтения
лекций.
* См. Collected Papers 13, p. 216. Под давлением Гилберта Марри Рассел снял
это обвинение, но недавние исследования показали, что он был совершенно
прав: Марри написал брошюру при помощи и с поощрения правительства,
которое предоставило ему секретарей, контору и помощь в исследованиях,
а также оплатило распространение 50 000 экземпляров (см. Collected Papers 13,
pp. 204–205).
52/84
557
Глава 15. Миссис Э.
Он обнаружил, что в Лондоне он может сделать своей се-
кретаршей Вивьен Элиот. Вивьен, как оказалось, умела печа-
тать под диктовку, и в конце лета и осенью 1915 года Рассел
пользовался ее услугами, сначала когда отвечал Марри (ответ
был опубликован в декабре под названием «Политика Антан-
ты, 1904–1914: Ответ профессору Гилберту Марри»), а затем ког-
да работал над «Справедливостью в военное время», сборником
статей о войне, который был опубликован в ноябре.
Оказалось, что общество Вивьен приносит желанное облег-
чение после разочарований из-за Оттолайн. В Вивьен он встре-
тил человека, с кем мог проводить время наедине, кто не был
всегда окружен художниками и писателями, которыми она вос -
хищалась, и поскольку ее муж уехал в Соединенные Штаты, она
действительно нуждалась в его обществе. Вивьен он мог дарить
свое внимание и щедрость, не чувствуя себя неловким и не-
уместным, его общество принимали с благодарностью. С ней
он не был чопорным, неуклюжим, эгоистичным и отталкиваю-
щим, каким его заставляла чувствовать себя Оттолайн, он был
мудрым, успешным и вежливым светским человеком, к тому же
остроумным, добрым и обаятельным.
Сколько именно Рассел виделся с Вивьен, пока Элиот был
в Штатах, установить трудно. Первые несколько недель она, ви-
димо, проводила большую часть времени со своей семьей либо
в их доме в Хэмпстеде, либо в их загородном доме в Суссексе.
Но 12 августа, примерно через две недели после отъезда Элио-
та, Рассел написал Оттолайн, что приедет в Гарсингтон в уик-
энд только в воскресенье поздно вечером, потому что он встре-
чается с Вивьен за обедом. В том письме он написал, что это
единичный случай, он увидит ее впервые с тех пор, как Элиот
уехал, и, возможно, в последний раз до его возвращения.
К тому времени, когда Элиот вернулся, примерно 3 сентя-
бря, Рассел и Вивьен крепко подружились, делились секретами
и строили совместные планы. Было решено, что Элиоты пере-
едут в свободную спальню в квартире Рассела на Бери-стрит*.
У него не было времени обсуждать этот план с самим Элиотом,
так как почти сразу после его возвращения в Англию Элиот
и Вивьен отправились в Истборн на, по словам Рассела, «почти
медовый месяц». Тем не менее Элиот, казалось, был рад принять
* На самом деле «свободная спальня», вероятно, слишком щедрое наимено-
вание для помещения, которое было немногим больше шкафа. Все это вре-
мя, с сентября по декабрь 1915 года, Элиот, если не жил в Хай-Уикоме, спал
в холле или в гостиной, что, как замечает его биограф Питер Акройд, «сви-
детельствует о недостатке супружеской близости».
53/84
558
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
это предложение. В письмах к семье и друзьям из Истборна
с 4 сентября Элиот указывал свой адрес до Рождества как c/o
Russell 34 Russell Mansions, Bury Street.
Насколько близки стали Рассел и Вивьен, пока Элиота
не было, видно из черновика письма Оттолайн19, написанного
вскоре после отъезда Элиотов в Истборн, в котором Рассел под-
робно обсуждал Вивьен, и было видно, как подробно и хорошо
он знает ее прошлое, как интересуется ее характером. (Об Эли-
оте почти ни слова.) Когда Рассел вернулся из Гарсингтона
в Лондон, его ждало «отчаянное» письмо от Вивьен. «Меня бес-
покоят эти Элиоты», — начал он:
Похоже, их почти медовый месяц в Истборне обернулся ужас -
ным провалом. Она очень устала от него, и когда я приехал
сюда, то обнаружил отчаянное письмо от нее — на дне отчаяния
и на грани самоубийства. Я писал ей письма, полные хороших со -
ветов, и она, кажется, стала более или менее полагаться на меня.
Я так крепко держал их обоих в руках, что не смею их оставить.
Думаю, она более или менее влюбится в меня, но ничего не поде-
лаешь. Мне интересно попытаться привести ее в порядок. Она на-
половину ирландка по крови и совершенно ирландка по харак-
теру — страстная душа, но без физической страсти, с огромным
тщеславием, из-за чего она жаждет преданности каждого муж -
чины, и привередливая, из-за чего любое доказательство их пре-
данности ей отвратительно. Она терпела унижения в двух лю -
бовных связях подряд, и поэтому у нее болезненное тщеславие.
У нее безграничное честолюбие (далеко за пределами ее возмож-
ностей), но оно рассеянно и бесполезно. Ей нужна религия или
хотя бы дисциплина, которой у нее, кажется, нет. Сейчас она на-
казывает моего бедного друга за то, что он обманул ее вообра-
жение — как героиня «Плейбоя». Я хочу предложить ей какой-то
другой выход, а не уничтожать его. Я не влюблюсь в нее и не при-
вяжусь к ней больше, чем это необходимо для ее восстановления.
Но в ней действительно есть какое-то достоинство, все искривлен-
ное и побитое жизнью, отсутствием дисциплины, цели и религии.
В этом письме он настолько неискренен, что это не могло прой-
ти мимо внимания Оттолайн. Рассел, очевидно, хотел, чтобы
она поверила в то, что требовало много большей доверчивости:
что, заботясь о благополучии Элиота, он был готов из самопо-
жертвования позволить жене Элиота в него влюбиться, чтобы
дать выход ее гневу и разочарованию, удовлетворить ее тщес-
лавие и потребность в преданности, и таким образом «приве-
сти ее в порядок», «реабилитировать» ее, чтобы она таким об-
разом перестала наказывать мужа. Неужели Рассел сам верил
в эту чушь? Во всяком случае, Оттолайн не поверила. В письме
она увидела прежде всего то, что Рассел «явно интересуется» 20
54/84
559
Глава 15. Миссис Э.
Вивьен. Она тут же ответила, указывая на очевидную слабость
его аргументации:
Не думаю, что это поможет ей или что Элиот станет счастливее,
если она влюбится в тебя. Думаю, в каком-то смысле она еще кри-
тичнее будет относиться к нему... Я правда думаю, что, завоевы-
вая ее доверие, ты отдаляешь ее от Элиота 21.
Кроме того, писала она, Расселу следует подумать о своей ре-
путации: «Думаю, ты подвергаешь себя очень большому риску,
и умоляю тебя быть очень осторожным, потому что если ты хо-
чешь читать лекции или заниматься общественной работой, лю -
бой скандал такого рода разрушит твою карьеру, а я не думаю,
что она того стоит».
Рассел больше не пытался доказать, что влюбить в себя Ви-
вьен было бы хорошо для Элиотов, или объяснить, почему он
думал, что она влюбится в него (ведь это вряд ли очевидно),
но он попытался успокоить Оттолайн по поводу своей репута-
ции. «На самом деле нет никаких оснований для опасений, —
писал он 10 сентября. — Элиот не такой человек, и я буду гораз-
до осторожнее, чем ты думаешь»:
И я уверен, что смогу все исправить... Я ни за что на свете не до-
пущу скандала, а что касается Элиотов, то это чистейшая филан-
тропия... Мне жаль, что ты волнуешься, — в этом на самом деле нет
никакой необходимости, — я люблю его и очень хочу быть ему по -
лезным. Беда между ними была уже хуже некуда, прежде чем мне
стало что-то известно, — сейчас уже лучше, и когда я увидел его,
он был очень благодарен. Должно быть, я произвел совершенно
неверное впечатление, когда писал.
То, что Элиот действительно был «очень благодарен», под-
тверждается письмом, которое он написал Расселу на следую-
щий день из Истборна. «Ваше письмо, — пишет Элиот, — вдоба-
вок к остальным вашим любезностям, совершенно ошеломило
меня. Такая щедрость и ободрение очень много значат для меня
сейчас, и прежде всего от вас». Однако можно предположить,
что он имеет в виду доброту Рассела, позволившего Элиотам
поселиться в его квартире, а также, возможно, его поддержку
решения Элиота заниматься литературой.
К тому времени Элиот уже решил пойти работать учителем,
ему предложили должность в средней школе Хай-Уикома, а это
означало, что на неделе он часто будет ночевать за городом.
В письме к Элиоту Рассел, очевидно, упомянул об этом и спро-
сил, не будет ли Элиот возражать, если он поживет в кварти-
ре, хотя это означало бы, что они с Вивьен будут жить в одной
55/84
560
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
квартире, пока самого Элиота не будет. Казалось, Элиоту было
совершенно все равно:
Что же касается вашего приезда на ночь в квартиру, когда меня
там нет, то мне и в голову не пришло бы согласиться жить там
на других условиях. Такая уступка условностям никогда не при-
ходила мне в голову; она кажется мне не только совершенно не-
нужной, но и уничтожила бы для меня все удовольствие, которое
мы получаем от неформальности соглашения.
Что думал Элиот о близости, возникшей между Расселом и его
женой? Он, кажется, принял это невозмутимо, даже поощрял.
Мог ли он быть, как считает Рассел, благодарен за это?
Биограф Элиота Питер Акройд предположил, что семейные
проблемы Элиотов, которые были очевидны Расселу всего через
две недели после их брака, и самоубийственное отчаяние Ви-
вьен во время их «почти медового месяца» в Истборне, возник-
ли из-за того, что он называет «физической неудачей» их брака.
У Вивьен была долгая история болезни: в детстве она страдала
туберкулезом левой руки, а позже у нее более или менее посто-
янно болела голова, ее мучали боли в животе и судороги. Что-
бы облегчить страдания, она принимала различные лекарства,
в том числе депрессанты на основе морфия, которые должны
были умерить ее частые и сильные перепады настроения. Мать
всегда считала, что она на грани «морального безумия». Несо-
мненно, в связи с этими симптомами (Акройд вполне разумно
предполагает, что весь набор симптомов складывается в то, что
сейчас диагностировали бы как гормональный дисбаланс) Ви-
вьен также страдала с двенадцати лет от нерегулярного и чрез-
мерно частого менструального цикла, который причинял ей
много страданий и смущения (у нее развилась, например, на-
вязчивая привычка стирать свое постельное белье везде, где она
спала). Это, как предполагает Акройд, и было основной причи-
ной сексуальной неудачи брака Элиотов. «Брезгливость и тре-
вожность Элиота, — пишет он, — должны были сильно усугубить-
ся из-за менструальных проблем Вивьен» 22.
Можно, конечно, усомниться в этом «должны», но если
предположить, что Акройд прав, и представить себе, что Элио-
та тошнит от постоянных менструаций жены и от того, что он
не может заниматься с ней сексом, его отношение к ее флир-
ту с Расселом — и заявления Рассела о том, что Элиот «благода-
рен» ему за флирт с Вивьен, — начинают обретать смысл. По все-
му, что Элиот делал, говорил и писал в эти годы, видно, что
даже если Вивьен сексуально его не возбуждала, он, по край-
ней мере, очень любил ее и испытывал острую ответственность
56/84
561
Глава 15. Миссис Э.
за нее. Разве не мог он радоваться за нее, что Рассел уделяет ей
столько внимания? И, конечно, радоваться за себя тоже, пото-
му что это позволило ему сорваться с крючка?
Но как же Вивьен? Неужели она действительно влюбилась
в Рассела? Единственное реальное доказательство этому — пись-
ма Рассела к Оттолайн. Все остальное, что сохранилось, гово-
рит о том, что Вивьен питала к Элиоту бесконечно преданную —
хотя и физически неудовлетворенную, а иногда и допускавшую
сексуальную неверность — любовь. Однако она, похоже, наслаж-
далась вниманием Рассела и доверяла ему свои проблемы и тре-
воги с Элиотом. И пожалуй, особенно она ценила его великоду-
шие, благодаря которому в то время Элиоты по большей части
и держались на плаву. Рассел не только обеспечил их жильем,
но и дал Элиоту в долг три тысячи фунтов, помогал с повсед-
невными расходами, оплачивал уроки танцев Вивьен и (по сло-
вам Оттолайн) щедро одаривал Вивьен «шелковым бельем
и всякими глупостями» 23.
Вернувшись из Истборна 15 сентября (в тот день, когда Рас -
сел получил злобное письмо Лоуренса), Элиоты переехали
в квартиру Рассела, и с тех пор у них установился образ жизни,
когда Элиот проводил большую часть времени в Хай-Уикоме
(во всех его письмах этого периода в качестве адреса указан дом
в Хай-Уикоме, в котором он жил, пока преподавал там), оста-
вив Рассела и Вивьен в квартире, а Рассел работал над своим
ответом Марри, который он диктовал Вивьен за пишущей ма-
шинкой.
И семья Элиота, и его преподаватели в Гарварде думали,
что он вернется в Соединенные Штаты, чтобы закончить дис -
сертацию. Вряд ли он вообще собирался это сделать, а если и со-
бирался, то передумал, как только вернулся в Англию, посколь-
ку мы видим, что он написал и своему отцу, и Джеймсу Вудсу
в Гарварде, объясняя свое решение остаться в Англии и закон-
чить диссертацию, преподавая в Хай-Уикоме. Естественно,
к этому плану отнеслись скептически, и чтобы преодолеть скеп-
тицизм, Рассела попросили написать матери Элиота, что он
и сделал 3 октября (естественно, на бланке Тринити-колледжа),
заверив ее, что наставники Элиота в Оксфорде хорошего о нем
мнения, он сможет защитить диссертацию, работая школь-
ным учителем, а со степенью по философии у него будут хоро-
шие перспективы получить работу в британском университете.
«Я взял на себя труд познакомиться с его женой, — писал Рассел
Шарлотте Элиот, — кажется, она очень мила, действительно за-
ботится о его благополучии и очень желает не мешать его сво-
боде и не вмешиваться в то, что он считает лучшим»:
57/84
562
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Главный признак ее влияния, который я увидел, заключает-
ся в том, что его больше не привлекают люди, называющие себя
«вортицистами», и в этом, я думаю, ее влияние следует только
приветствовать.
С помощью Вивьен Рассел закончил свой ответ Марри и отпра-
вил его издателям, The Labour Press, 13 октября. Написав в тот
день Оттолайн, он признался: «Я очень привязываюсь к миссис
Элиот — не в „неприличной“ манере, — она не привлекает меня
физически, но я вижу в ней настоящего друга, с глубоко гуман-
ным отношением к войне, и больше не злюсь на ее мужа. Я счи-
таю ее постоянным приобретением, а не просто объектом для
доброты, как мне показалось вначале». Несколько дней спустя:
Я думал, что если я больше не буду обижаться на тебя, мой инте-
рес к миссис Э. поутихнет, но похоже, это не так. Это искренний
интерес, а не выражение досады.
Хотя и Рассел, и Элиот приложили немало усилий, чтобы убе-
дить семью и преподавателей, что он сможет совмещать обя-
занности учителя с работой над диссертацией, на самом деле
в тот период Элиот отказался от нее в пользу более прибыль-
ного дела — рецензирования книг. Рассел свел его с Сиднеем
Уотерлоу, редактором International Journal of Ethics, который за-
казал Элиоту две рецензии: на «Гиффордские лекции» Бальфу-
ра, на «Теизм и гуманизм» и «Философию Ницше» А. Вольфа.
В конце октября 1915 года Рассел, закончив работу как над
брошюрой Марри, так и над «Справедливостью в военное вре-
мя», был готов вернуться к работе над гораздо более важной
и интересной для него задачей: к лекциям по социальной ре-
конструкции. Из Гарсингтона он написал Люси Доннелли, что
«удалился в деревню, в комнаты рядом с добрыми друзьями,
где я могу спокойно писать»:
Я закончил писать о войне — обобщение [«Справедливость в воен-
ное время»] публикуется Open Court Co. в Чикаго в небольшой кни-
ге. Я больше ничего не буду писать о ней, но подумываю о том,
чтобы после Рождества прочитать курс лекций под названием
«Принципы социальной реконструкции», в которых я попыта-
юсь предложить философию для будущих радикальных интел-
лектуалов. Интересно, будут ли они иметь успех? 24
Впрочем, через месяц его вовлеченность в жизнь Элиотов
и отчужденность от Оттолайн вновь потянули его в квартиру
на Бери-стрит. «Пройдет какое-то время, — писал он ей 1 ноя-
58/84
563
Глава 15. Миссис Э.
бря, — прежде чем я смогу заставить себя поверить, что ты не не-
навидишь меня». Через несколько дней он собирался вернуться
«домой» (то есть в Гарсингтон — Рассел двусмысленно употре-
бил это слово, имея в виду либо Гарсингтон, либо Бери- стрит)
и очень хотел вернуться, но «ситуация здесь тревожная и бо-
лезненная, это слишком интересно, чтобы можно было так
оставить, не говоря уже о доброте». Элиота он полюбил, «как
если бы он был моим сыном»:
Он все больше становится мужчиной. Он глубоко и совершенно
бескорыстно предан своей жене, и она правда очень любит его,
но время от времени жестока к нему. Это жестокость как у До-
стоевского, а не прямолинейная житейская. Я с каждым днем все
лучше налаживаю отношения между ними, но сейчас не могу их
оставить, и, конечно, мне самому очень интересно. Она ходит
по грани и кончит как преступница или святая — не знаю. Она
может быть и той и другой.
Проблемы с Оттолайн Рассел объяснял в основном «отсутстви-
ем физической нежности» 25. «Пламя страсти», которое недол-
го, но ярко горело между ними в январе, теперь угасло, и ни-
кто из них не ждал, что оно разгорится вновь, но, писал Рассел,
«я верю, что духовное отдаление лишь временно».
Всю осень 1915 года, после сокрушительной критики Лоу-
ренса, Рассел ощущал отчуждение. Как и летом 1913 года, после
того как Витгенштейн напал на его работу, он считал, что дол-
жен жить на поверхности, чтобы неудача не опрокинула его.
«Внутреннюю жизнь нужно на время оставить в покое» 26, — пи-
сал он Оттолайн:
Я правда не могу сблизиться с людьми, которые мне действитель-
но важны. Именно благодаря тому, как ты объяснила чувства Ло-
уренса, я смог увидеть неизбежность этого. Но на самом деле это
не имеет значения — ничто личное не имеет значения 27.
Он обещал, что никогда не откажется от Оттолайн, но «быва-
ют моменты, когда мне нужно бежать от боли и не жить больше
в основополагающих вещах — иначе я упаду духом» 28:
А с тобой невозможно быть поверхностным. Но на самом деле
во мне ничего не изменилось, только немного потерял надежду29.
«Сейчас я не могу мыслить здраво, поэтому я вообще не буду
думать», — так он выразился через несколько недель, поняв, что
находится «на пути к нервному срыву, если не остановлюсь,
и что все беды из-за меня». «Ты не поверишь, в каком мраке
я живу», — писал он:
59/84
564
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Думаю, мне нужно взять себя в руки, прежде чем мы снова уви-
димся. Я с тобой обращаюсь хуже, чем с другими, — мне не нра-
вится терять контроль, — и нам лучше не видеться, пока я не вер-
нусь в то настроение, когда меня приятно видеть 30.
Парадокс в том, писал Рассел Оттолайн, что «именно пото -
му, что ты важна мне, ты видишь от меня только худшее... для
остальных я не эгоист и не поглощен лишь собой» 31. Тем не ме-
нее, заверил он ее: «Абсолютно ничто личное для меня не важ-
но, кроме тебя. Кроме тебя, я хочу заниматься своей работой,
дарить счастье, какое только смогу, и развлекаться, чтобы за-
полнить свободные часы... У меня никогда не будет новой при-
вязанности, которая будет важна для меня».
Оттолайн, возможно, отнеслась к этому последнему утверж-
дению по понятным причинам скептически, поскольку в то же
самое время Рассел писал, что он «очень привязан» 32 к Вивьен,
хотя, надо признать, он смягчил это, добавив, что это «совер -
шенно не то, что я испытываю к тебе»:
Я забочусь о ней потому, что она дает возможность дарить такую
любовь, которую до сих пор я мог дарить только по чуть-чуть,
время от времени ученикам — то есть, конечно, не только поэто-
му, но это важно.
24 ноября, сказав Оттолайн, что он будет часто видеться с Ви-
вьен, он снова попытался определиться с чувствами к ней:
«Я испытываю к ней отцовскую привязанность, но очень силь-
ную: таково мое суждение».
Чем быстрее приближалась зима, тем больше Рассел беспо-
коился о том, что не сможет написать лекции. Не получилось
написать их ни в Гарсингтоне, ни в Лондоне. «Я хочу, чтобы
ты поняла, почему я несчастен в Гарсингтоне, — писал он От-
толайн, — тогда бы ты знала, что я не должен туда приезжать» 33.
Он заверил ее, что его решение не жить в Гарсингтоне не было
«внезапным, неразумным или недисциплинированным». Оно
было вынужденным.
Я не смогу работать и не смогу никому быть полезен, если не буду
избегать встреч с тобой, а в Гарсингтоне мне пришлось бы ви-
деть тебя. Я знал это с самого начала, но не хотел причинить тебе
боль, и подумал, что, может быть, ошибаюсь, поэтому попытался.
Но мне не хочется это повторять, и если выбор стоит: либо это,
либо ничто, я выберу ничто, хотя от этого будущее поблекло бы *.
* Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, датировано только «понедельник
утро», но почти точно декабрь 1915 года. В «Личных мемуарах» Рассел выра-
60/84
565
Глава 15. Миссис Э.
И все же Бери-стрит едва ли была идеальным местом для рабо-
ты. 8 декабря он написал, что его выгоняют из квартиры, по -
тому что Вивьен заболела и за ней ухаживает мать. Он мешал
и поэтому собирался ночевать в отеле «Уэверли» за углом. «Это
было ужасное сумбурное время», — писал он Оттолайн. Он ре-
шил проводить как можно меньше времени на Бери-стрит, пока
не сможет спокойно там жить: «Ужасно, когда ты не уверен, что
у тебя есть комната для работы и дел». Он писал, что теперь
так беспокоится о своих лекциях, что вряд ли будет чувствовать
себя человеком, пока не закончит их.
Он решил уехать из Лондона на две последние недели де-
кабря, чтобы закончить работу, и провел неделю у Боба Тре-
вельяна в Шиффолдсе, близ Доркинга, а Рождество — у бра-
та в Суссексе. И там и там, в деревне, вдали от переживаний
и сложностей жизни с Вивьен и Оттолайн, условия для работы
были идеальными, и к концу года лекции были практически за-
кончены. «Теперь я уверен, что они будут хорошими», — торже-
ствующе писал он 23 декабря.
Его оптимизм был оправдан. Курс из восьми лекций, опу-
бликованных под названием «Принципы социальной рекон-
струкции», представляет собой оригинальный и весомый вклад
Рассела в социальную и политическую мысль. Разработанная
в них теория была ближе всего к сочетанию его личного виде-
ния с политическими убеждениями, и лекции оставались для
него, как он выразился в 1944 году, «наиболее приемлемым» 34
выражением его «личной религии».
Лекции начинаются с урока, который Рассел усвоил на вой-
не и у Д. Г. Лоуренса: что людей побуждают к действию как сле-
пые, бессознательные импульсы, так и сознательные и направ-
ленные желания. Традиционный либерализм слишком охотно
полагал, что люди знают, что ими движет, в то время как боль-
шую часть времени они и понятия об этом не имеют. Кроме
того, в традиционной либеральной мысли слишком много вни-
мания уделялось стремлению к счастью и слишком мало — тому,
что Рассел называет «принципом роста» 35, который он харак-
теризует как «инстинктивную потребность, ведущую [людей]
в определенном направлении, как деревья ищут свет» 36:
Этот личный центр в каждом человеке и есть то, что должно
постичь воображение, если мы хотим понять его интуитивно.
жался более прямолинейно: «После того как она переехала жить в Гарсинг-
тон в 1915 году, — писал он об Оттолайн, — она давала мне все меньше и мень-
ше, а другим — все больше и больше».
61/84
566
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Он различается в каждом человеке и определяет для каждого тот
род совершенства, на который он способен 37.
«Самое большее, что социальные институты могут сделать для
человека, — утверждает Рассел, — это помочь ему расти свободно
и активно: они не могут заставить его расти по образцу друго-
го человека». Отсюда следует, что подавлять даже разрушитель-
ные импульсы почти всегда вредно. Например, надо стремиться
не подавлять импульсы, которые ведут к войне, а перенаправ-
лять энергию и силы, которые в противном случае были бы на-
правлены на убийство людей:
Несмотря на все разрушения от импульсов, ведущих к войне, на-
ция, которая обладает этими импульсами, — более многообещаю-
щая, нежели нация, в которой все импульсы мертвы. Импульс —
это выражение жизни, и пока он существует, есть надежда, что он
обратится к жизни вместо смерти; но отсутствие импульса — это
смерть, а из смерти не возникнет новая жизнь 38.
Рассел позже утверждал, что он понял, о чем «Принципы со-
циальной реконструкции», только когда закончил их. Это, воз-
можно, объясняет, почему, хотя в предисловии к опублико -
ванной версии лекций он утверждает, что центральная идея
заключается в том, чтобы различать импульсы «творчества»
и импульсы «обладания», а «освобождение творчества должно
быть принципом реформы как в политике, так и в экономике»,
в тексте это различение не упоминается до середины заключи-
тельной лекции.
У книги, говорит он, «есть структура и концепция, но и то
и другое выявилось, лишь когда было заполнено пространство
между первым и последним словом» 39. В лекциях обсуждают-
ся, в свою очередь, государство, собственность, образование,
брак и религия, и запоздало обнаруженная структура органи-
зует их в свете различия между импульсами творчества и об-
ладания. Как писал Рассел в последней лекции, «Государство
и Собственность — великие воплощения обладания» 40, в то вре-
мя как «образование, брак и религия по сути творческие» 41.
Он утверждает, что импульсы обладания можно перенапра-
вить так, чтобы они стали творческими. «Следует изучить
происхождение импульсов и причины, заставляющие их из-
меняться» 42. У нас не может быть удовлетворительной поли-
тической теории, пока мы не достигнем более глубокого по -
нимания психологии. Тем временем мы можем реорганизовать
наши институты брака, образования и религии так, чтобы они
служили не подавлению наших импульсов, а высвобождению
62/84
567
Глава 15. Миссис Э.
того, что в нас есть лучшего: свободной мысли, любви и «твор-
ческого видения духа».
Последнее понятие осталось в лекциях от идеи, которую он
обсуждал с Лоуренсом, что они должны представлять «полити-
ку на службе религии», и, в частности, идеи, которую они об-
суждали с Оттолайн, — показать, что каждый из наших полити-
ческих институтов «является тюрьмой для бесконечного в нас».
В лекциях, когда они были наконец прочитаны, эта забота
о бесконечном выражается в убеждении, что «чтобы жизнь была
полностью человеческой, она должна служить какой-то цели,
которая в каком-то смысле вне человеческой жизни, какой-то
цели, которая безлична и выше человечества, такой как Бог, ис -
тина или красота»:
Те, кто лучше всего прославляет жизнь, не имеют жизни для своей
цели. Они скорее нацелены на то, что кажется постепенным во -
площением, чтобы привнести в человеческое существование не-
что вечное, что -то, что, как кажется воображению, живет на небе-
сах, далеких от борьбы, неудач и пожирающих челюстей времени.
Связь с этим вечным миром — даже если это всего лишь мир на-
шего воображения — придает сил и создает основу мира, кото -
рую ни борьба, ни очевидные неудачи нашей преходящей жизни
разрушить не смогут. Именно это счастливое созерцание вечно -
го Спиноза называет интеллектуальной любовью к Богу. Для тех,
кто однажды познал ее, это ключ к мудрости 43.
В конце 1915 года Рассел вернулся в свою квартиру на Бери-
стрит, которая теперь снова принадлежала ему одному, по -
скольку 20 декабря Элиоты съехали. До первой лекции 18 января
оставалось около двух недель. Лекции должны были проходить
еженедельно, во второй половине дня по вторникам, в Кэкстон-
холле в Вестминстере. Были напечатаны плакаты, розданы ли-
стовки и проданы билеты: три шиллинга за каждую лекцию или
гинея за весь курс. Следующие две недели Рассел внимательно
следил за тем, как продаются билеты. Для него многое зависело
от успеха этого предприятия.
Впрочем, в первую неделю нового года он несколько от-
влекся от предстоящего курса лекций на новый Закон о воен-
ной службе, вводивший призыв на военную службу для всех
одиноких мужчин в возрасте от восемнадцати до сорока одного
года, прошедший в первом чтении 6 января 1916 года (он всту-
пил в силу 27 января). Это был большой шаг для правительства,
полномочия государства резко возрастали, тем не менее он был
совершенно предсказуем. Рассел предвидел его уже несколько
месяцев назад. В лекции о государстве он назвал обязательную
63/84
568
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
военную службу «возможно, крайним примером власти государ -
ства» 44. «Удивительно, — писал он, — что подавляющее большин-
ство людей терпит систему, которая заставляет их согласить-
ся на все ужасы поля боя в любой момент, когда правительство
принудит их к этому». Когда он писал эту лекцию, такая си-
стема существовала во Франции и Германии, но не в Англии,
и была «совершенным злом».
Теперь, когда Британия сама была готова пойти на это зло,
Рассел, не теряя времени, попытался предупредить людей о его
пагубности. В статье45, опубликованной в The Labour Leader в ка-
честве передовицы в день первого чтения законопроекта, Рассел
страстно призывал Лейбористскую партию оказать ему «беском-
промиссный отпор». Возможно, считая, что сможет повлиять
на эту конкретную аудиторию, Рассел представил призыв в ар-
мию заговором против профсоюзов:
Мотивы тех, кто руководит призывной кампанией, ясны: полу-
чить новое оружие против профсоюзов. Во благо страны профсо-
юзных деятелей призывают дать новые и страшные полномочия
их будущим противникам. Апеллировать к любви к родине — это
циничное лицемерие. С того момента, как разразилась война,
враги свободы увидели, что она дала редкую возможность лишить
наемных работников тех малых привилегий, которых им удалось
достичь, и не дать им в течение многих лет продвинуться по пути
к демократической справедливости. С введением воинской по -
винности жестокий заговор увенчается успехом 46.
«Нет более ужасного преступления против свободы, — продол-
жал он, возвращаясь к более привычной морали, — чем застав-
лять людей убивать друг друга, когда совесть велит им жить
в мире».
На следующий день после публикации, когда законопро-
ект, как и ожидалось, прошел в первом чтении, Рассел отпра-
вился в короткий отпуск в Торки с Вивьен, исполняя обещание,
данное перед Рождеством. Он пытался отвертеться, заявил он
Оттолайн, «но понял, что тогда я задену ее чувства» 47. Он ут-
верждал, что не хотел ехать (нельзя отделаться от ощущения,
что, возможно, он протестовал даже чересчур сильно) и пред-
почел бы быть в Лондоне во время кризиса с законопроектом
о призыве на военную службу, и Вивьен, по его мнению, пред-
почла бы поехать с мужем, но Элиот не поехал, потому что ему
нужно было работать над диссертацией. И вот, с величайшим
сожалением, Рассел вынужден был согласиться с ее пожелания-
ми и отправиться с ней в отпуск. «Мы будем вести себя прилич-
но», — добавил он:
64/84
569
Глава 15. Миссис Э.
Дальше дружбы не пойдет, напротив. Теперь я правда сделал
для них все, что хотел, они совершенно счастливы друг с другом,
и я потихоньку исчезну из их жизней, как только закончится эта
неделя.
Они остановились в отеле Torbay всего на пять дней, с 7 по 12 ян-
варя 1916 года. «Он ужасен, — писал Рассел Оттолайн, — но ей, ка-
жется, нравится» 48. Теперь, побыв с Вивьен, он хотя бы отчасти
понял, как он утомлял и угнетал Оттолайн, «потому что то же
самое происходит с миссис Э., только гораздо заметнее»:
Я был совершенно фантастически бескорыстен по отношению
к ней и даже не мечтал предъявлять какие-либо требования, так
что дело вовсе не в этом49.
Теперь он понял, что это столкновение между творческим и не-
творческим, между теми, кто получал удовольствие от зре-
лищ, и теми, кто жил исключительно мыслями и целями: «Уви-
дев это, я понял, что не могу ничего исправить. Сейчас я вовсе
не подавлен, а стараюсь увидеть ясно... Я просто обязан понять
и больше не впадать в такое состояние».
Его прежние разговоры о нервном срыве были совершен-
но серьезны. «Эти лекции, — писал он Оттолайн, — чуть не до-
вели меня до безумия»50, и он даже стал обсуждать с Оттолайн,
не стоит ли ему поехать в Швейцарию к доктору Виттозу. Но он
считал, что вполне ясно видит главную проблему: «Конечно,
по-настоящему меня беспокоила... моя неудача с тобой»51. Эта
неудача объясняла и его интерес к Вивьен:
Я извиняюсь за миссис Э. из-за того, что не могу понять, почему
она мне нравится, и думаю, что тебе она не понравится и я не смо -
гу ее защитить. Она мне правда нравится, потому что я могу быть
ей полезен, так что я перестаю чувствовать себя неудачником
и думать, что я делаю людей несчастными, когда хочу, чтобы они
были счастливы. Мне приятно думать, что эти двое счастливее,
чем были бы, если бы мы не были знакомы 52.
«Миссис Э. делает для меня то же, что сделали немцы на про-
шлое Рождество»53, — утверждал он, то есть, по-видимому, она
вдохнула в него новую жизнь, благодаря ей он мог чувствовать
себя полезным и служить обществу. И теперь, после смерти, так
сказать, его внутренней жизни, единственное, что ему остава-
лось — это служить обществу. Неудача с Оттолайн «в каком-то
смысле разрушила все... это конец личной жизни, остается
лишь существовать ради общества и филантропии»54.
65/84
570
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Пока Рассел был в Торки с Вивьен, Элиот снова написал
ему, поблагодарив за великодушие. «Вивьен говорит, что вы
были для нее ангелом», — писал он:
Уверен, вы сделали все возможное и обращались с ней наилучшим
образом — лучше, чем я — и часто думаю, как бы все обернулось,
если бы не вы — я даже считаю, что мы обязаны вам ее жизнью 55.
Хотя Рассел полностью воспроизводит это письмо в «Автобио-
графии», он, к сожалению, совершенно не объясняет, каким об-
разом Элиоты могли быть обязаны ему жизнью Вивьен.
Рассел уехал из Торки 12 января, заплатив за Элиота, что-
бы тот присоединился к жене и провел несколько дней в оте-
ле Torbay. Элиот собирался приехать на первую лекцию Рассе-
ла, но Вивьен стало хуже, и им пришлось задержаться в Девоне
дольше, чем ожидалось, они не успели вернуться в Лондон.
Незадолго до первой лекции Рассел получил еще одно при-
глашение поехать в Гарвард в качестве приглашенного лектора,
на этот раз — прочитать курс по этике современных событий,
а также по логике. Это было отличной приманкой для Рассела,
и 24 января он телеграфировал, что согласен. Курсы должны
были начаться в феврале 1917 года. «Америка важна на междуна-
родном уровне, — писал Рассел Оттолайн, — и я могу оказать там
гораздо большее влияние, чем здесь... Я буду много ездить и по-
знакомлюсь с важными людьми»56. С другой стороны: «Мне так
хотелось какое-то время не заниматься серьезной работой».
Лондонские лекции по социальной реконструкции нача-
лись 18 января и с самого начала имели огромный успех. Не-
посредственно перед их началом Рассел с тревогой написал
друзьям, приглашая их приехать, так как, по его мнению, биле-
ты продавались плохо. Они не подвели. Многие из его друзей,
включая Уайтхедов, Беллов, Вулфов и практически всю группу
Блумсбери, постоянно ходили на его лекции. На самом деле их
присутствия не требовалось, чтобы зал был заполнен. На лек-
ции пришли многие, и они действительно стали модным цен-
тром сопротивления войне. «Лекции Берти помогают», — писал
Литтон Стрейчи:
Они чудесным образом утешают и освежают. Полагаешься на его
слова и с нетерпением ждешь их каждую неделю, и мне невыно-
сима мысль о том, что я их пропущу, — вчера потащился в этот
ужасный Кэкстон-холл, хотя был ближе к могиле, чем обычно,
и это того стоило57.
Рассел был счастлив. После первой лекции он написал Отто -
лайн, что все прошло «лучше, чем я ожидал. Пришло около ста
66/84
571
Глава 15. Миссис Э.
человек, и большинству из них, похоже, все понравилось»58. По-
сле второй он сообщил, что «благодаря тому, что мои лекции
пользуются таким успехом, я теперь богат»59. В середине кур -
са он написал Люси Доннелли, что лекции пользовались «боль-
шим успехом» 60, и даже о начале новой карьеры. Они были, пи-
сал он, не искажая фактов, «местом сбора интеллектуалов». Он
стал считать себя центром нового движения, катализатором по -
литического протеста интеллектуалов, «как это было во Фран-
ции в случае с Дрейфусом», и теперь собирался читать лекции
более широкой аудитории по более низким ценам. «Главное
в них, — писал он Оттолайн, — дать людям надежду» 61. Ему было
важно, чтобы лекции послужили еще и толчком к политиче-
ским действиям. Рассела беспокоило, что некоторые из регу-
лярных слушателей не включались в политическую борьбу про-
тив призыва и войны. Перед последней лекцией он написал:
Я думаю о том, чтобы попытаться расшевелить их в послед-
ней лекции, расставив точки над i относительно того, что нуж-
но делать — например, если они согласны с любым моим словом,
то не должны больше поддерживать войну прямо или косвенно —
что думаешь? Я не хочу просто получить удовольствие, чувство -
вать себя непредвзятым, но не повлиять практически62.
Оттолайн присутствовала на последней лекции, и у нее оста-
лось несколько иное впечатление об атмосфере, царившей
на этих собраниях в Кэкстон-холле:
Это было довольно забавно, потому что там собрались все чуда-
ки, ходившие на лекции на любую тему, и среди них был капитан
Уайт, немного сумасшедший, он произнес длинную речь о сексе
и свободной любви, утверждая, что если дети рождаются от роди-
телей, которые любят друг друга, они никогда не захотят драться.
Как могут любящие родители желать войны? Потом встала Вер-
нон Ли и произнесла длинную речь о портсигаре, размахивая ру-
ками, на одной руке болталось пенсне; и, конечно же, с пылкой
речью выступил представитель «Искусств и ремесел», заявив, что
лишь искусство и ремесла излечат желание сражаться. Берти с не-
счастным видом сидел за кафедрой. Наконец ему пришлось по -
просить их сесть 63.
Рассел, казалось, относился к этому капитану Уайту гораздо се-
рьезнее, чем Оттолайн. За несколько дней до заключительной
лекции он переслал ей письмо от Уайта, заметив: «Смотри, он
так же враждебно ко мне относится, как и Лоуренс»:
Думаю, это чувство испытывают большинство людей, которые
мне симпатичны духовно, — вероятно, оно же помешало тебе
67/84
572
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
интересоваться мною так, как ты хотела вначале. Пожалуйста,
разберись и скажи мне, что это. Я из-за этого чувствую себя очень
одиноко. Люди, к которым я испытываю интеллектуальную сим-
патию, почти никогда не имеют духовной жизни или, во всяком
случае, очень скромную; а другие, кажется, не выносят мой ин-
теллект. Ты подумаешь, что я снова впадаю в болезненное состо-
яние, но это не так; я просто хочу добраться до сути, понять ее;
если я не смогу, это многое усложнит 64.
В том же письме он вспоминал разрушительную критику Вит-
генштейна в 1913 году, которая, как он писал Оттолайн, «стала
событием первостепенной важности в моей жизни и повлияла
на все, что я делал с тех пор». С того времени, пишет он, «фило-
софия потеряла надо мной свою власть. Это произошло скорее
из-за Витгенштейна, чем из-за войны». Война вселила в него но-
вое и не такое сложное желание, «которое кажется мне столь же
хорошим, как и прошлое», и «мои лекции убедили меня, что
ради нового желания можно жить и работать. Поэтому я хочу
спокойно работать, и сам с собой в ладах в отношении работы,
больше чем когда-либо после атаки Витгенштейна... Не знаю,
что из всего этого ты знала, — заключил он. — За последние три
года это было самое главное».
Расселу было не так легко оправиться от этих ударов,
и вполне возможно, что ни Витгенштейн, ни Лоуренс, ни даже
капитан Уайт не понимали, насколько глубоки были нанесен-
ные ими раны. Лоуренс продолжал писать Расселу в течение не-
скольких месяцев после нападения на него в сентябре 1915 года,
очевидно, не придавая значения непоправимому ущербу, ко -
торый он нанес их дружбе. Лоуренс и Фрида теперь переехали
в Корнуолл, откуда Лоуренс тепло и по-дружески написал в ян-
варе 1916 года, приглашая Рассела в гости. 11 февраля он снова
написал, что он думает о лекциях Рассела: «Действительно ли
они успешны и правда ли жизненно важны? Вы действительно
рады? — или только возбуждены? Я правда хочу знать». Затем,
неделю спустя, уязвленный, возможно, холодностью ответов
Рассела на его заигрывания и даже, возможно, начиная пони-
мать, что их давно уже не объединяет Blutsbrüderschaft, Лоуренс
разразился еще одним залпом яростной критики:
Мне не понравилось ваше письмо. В любом случае, что толку
жить так, как живете вы? Я не верю, что ваши лекции хороши.
Они почти закончились, не так ли?
Что толку торчать на этом проклятом корабле и разгла -
гольствовать перед торговцами-паломниками на их языке? По-
чему бы вам не свалиться за борт? Почему бы вам не убраться
из этого шоу?
68/84
573
Глава 15. Миссис Э.
В наши дни человек должен быть вне закона, а не учителем
или проповедником. Нужно выйти из стада, а затем кинуть туда
бомбы. Вы сказали в своей лекции об образовании, что не прида-
ете большого значения бессознательному. Это чистое извраще-
ние. Все сознание и сознательное содержание — это старая шляпа,
мельничный жернов на вашей шее.
Разбейте его — разбейте свою волю и отбросьте старое «я». Даже
ваша математика — всего лишь мертвая истина, и как бы хорошо вы
ни перемалывали мертвое мясо, вы не вернете его к жизни.
Перестаньте работать и писать вообще и станьте живым суще-
ством, а не механическим инструментом. Убирайтесь с социаль-
ного корабля. Ради самой своей гордости станьте просто ничто -
жеством, кротом, тем, кто знает свой путь и не думает. Ради всего
святого, будьте ребенком, а не ученым. Не делайте больше ниче-
го — но, ради всего святого, начните быть — начните с самого на-
чала и будьте совершенным ребенком: во имя мужества.
...Вам — моя любовь. Перестаньте работать и быть эго, и имей-
те мужество быть человеком 65.
Если предыдущая атака повергла Рассела в отчаяние, то эта про-
сто разозлила его. В ответ, как он признался Оттолайн, он на-
писал Лоуренсу «отвратительное письмо... с просьбой не кри-
тиковать меня — мне пришлось остановить его, потому что его
критика парализует — она всегда направлена против того, что
нельзя изменить» 66. В другом письме он объяснил: его разозли-
ло, что Лоуренс «пытался вмешаться в мою интуитивную твор -
ческую часть, которой он не понимает и может только повре-
дить — это был гнев самозащиты» 67. Даже в таком случае, писал
он, «не стоило отвечать ему так сердито». Эти угрызения сове-
сти были напрасны. Для Лоуренса гневный обмен ядовитыми
оскорблениями был обычной частью повседневной жизни и, ко-
нечно же, не становился препятствием для дружбы. В другом
месте процитированного выше письма, например, он утверж-
дал с почти непоколебимой убежденностью, что они с Расселом
все еще «братья», и Рассел должен приехать и жить рядом с ним
и Фридой. На гневный ответ Рассела, явно намеренного обозна-
чить их разрыв, Лоуренс ответил невозмутимо бодро («Ты все
еще сердишься на меня за то, что я школьный учитель и не ува-
жаю прав человека? Не стоит, оно того не стоит» 68), все еще
убеждая Рассела приехать в Корнуолл. По-видимому, по мере
того как проходили месяцы и годы без очередного письма
от Рассела, Лоуренс начинал понимать, что они больше не дру-
зья и тем более не братья*.
* По крайней мере, к декабрю 1916 года Лоуренс пришел к Расселу не как
к кровному брату и потенциальному рекруту в «Рананим», а вместе с «Кем-
69/84
574
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
На следующий день после последней лекции Рассела Отто-
лайн впервые встретилась с обоими Элиотами, когда они вместе
с Филипом отправились ужинать в ресторан в Сохо. По словам
Оттолайн, «ужин не удался» 69. Элиот вел себя очень почтитель-
но и вежливо, а Вивьен показалась Оттолайн «избалованным
котенком»: «Какая-то второсортная и слишком женственная,
игривая и наивная, она все стремилась показать, как она „одер-
жима“ Берти, и когда мы уходили из ресторана, остановила его
и держалась рядом, шла с ним под руку». Оттолайн «чувствова-
ла себя довольно froissée* из-за ее дурных манер». На следующий
день Рассел и Элиоты присоединились к довольно большому
собранию на Бедфорд- сквер: по словам Оттолайн, на «радост-
ное веселое чаепитие», но она, очевидно, еще не была покоре-
на. Когда через несколько недель Рассел впервые привез Элиота
в Гарсингтон, тот ей показался «скучным, скучным, скучным»:
Он не шевелит губами, говорит ровно и монотонно, и весь такой
монотонный снаружи и внутри. Интересно, откуда взялась его
странная неврастеническая поэзия? От его Новой Англии, пури-
танского наследия и воспитания? Думаю, он потерял непосред-
ственность и может пробиться сквозь свой консерватизм только
при помощи стимуляторов или сильных чувств 70.
В тот уик-энд, когда Элиот отправился в Гарсингтон, он должен
был отплыть обратно в Соединенные Штаты, чтобы сдать кан-
дидатские экзамены на степень по философии в Гарварде. Рассел
помог ему избавиться от этого обязательства, отправив его отцу те-
леграмму: «НАСТОЯТЕЛЬНО СОВЕТУЮ ТЕЛЕГРАФИРОВАТЬ
ТОМУ, ЧТОБЫ ОН НЕ ОТПРАВЛЯЛСЯ В ПЛАВАНИЕ В НЫ-
НЕШНИХ ОСОБО ОПАСНЫХ УСЛОВИЯХ, ЕСЛИ ТОЛЬКО
НЕМЕДЛЕННАЯ СТЕПЕНЬ НЕ СТОИТ ТОГО, ЧТОБЫ РИСКО-
ВАТЬ ЖИЗНЬЮ»71. Отец Элиота признался, что ему «не очень
понравился тон телеграммы проф. Рассела» 72, а его мать написа-
ла, что она «уверена, что ваше влияние во всех отношениях укре-
пит моего сына в выборе философии как дела всей жизни» 73,
и что она сама «абсолютно верит в философию, но не в вер -
либр». По крайней мере, на какое-то время вмешательство сра-
ботало и помогло Элиоту остаться в Лондоне.
бриджем, Лоусом Дикинсоном, молодыми реформаторами, социалиста-
ми и фабианцами» как к части «той старой передовой толпы», которая
была «нашей болезнью, а не нашей надеждой» (см. письмо Синтии Асквит
от 11 декабря 1916 года).
* Оскорбленной (фр.). — Прим. пер.
70/84
Глава 15. Миссис Э.
Рассел был вынужден вмешаться, поскольку Вивьен так бес -
покоилась о поездке Элиота в Штаты, что к концу марта даже
заболела. Очевидно, она считала, что если он уедет, его ко -
рабль потопит подводная лодка. Когда Рассел читал лекции,
он встречался с Вивьен дважды в неделю за обедом или ужи-
ном. Хотя она продолжала очаровывать его, а он продолжал
осыпать ее подарками, они теперь медленно отдалялись друг
от друга, и этот процесс занял почти два года. Лекции Рассела
были настолько успешны, что он даже мечтать о таком не мог —
как в денежном отношении, так и с точки зрения привлечения
внимания и влиятельности. К концу мартовского курса Рассел
вновь обрел уверенность, которую Лоуренс и Оттолайн отняли
у него прошлой осенью. Ему пришлось признать, что Вивьен
сыграла свою роль в этом восстановлении. Но именно потому,
что все шло успешно, он нуждался в ней все меньше и меньше.
71/84
576
Глава 16
Мефисто
У
СПЕХ лекций в Кэкстон-холле во многом повлиял
на дальнейшую жизнь Рассела. Он познал вкус поли-
тического влияния и теперь мог считать себя не про-
сто агитатором против войны, а лидером целого те-
чения, даже пророком. Он понял, что сможет выжить, даже
преуспеть вне академической среды, сможет привлечь на свои
лекции аудиторию за деньги, и они придут к нему не за помо-
щью в сдаче экзаменов, не за инструкцией по какой-то малень-
кой технической теме, а ни за чем иным, как за «философией
жизни». Новое ощущение цели и даже власти почти опьяняло.
«Мне есть что сказать важного о философии жизни и о полити-
ке, то, что в духе времени» 1, — писал он Люси Доннелли в фев-
рале 1916 года. Миру нужна новая доктрина, писал он ей, мо-
лодое поколение порвало со старым и ему нужно руководство,
и поскольку он на их стороне и поскольку в его философии нет
ничего, в чем «сохранялись бы старые предрассудки и условно-
сти», он подходил для этого идеально.
Острее, чем когда-либо, ему казалось, что существует, как
он выразился, обращаясь к Люси Доннелли, «резкий разрыв»
между старой жизнью и новой. Когда в марте, после окончания
лекций, он вернулся на один вечер в Тринити, ему там показа-
лось почти невыносимо удручающе. «Меланхолия этого места
в наши дни невыносима», — писал он Оттолайн:
Колледжи мертвы, там всего несколько индийцев, бледных па-
цифистов и кровожадных стариков, победоносно ковыляющих
в отсутствие молодежи. В комнатах расквартированы солдаты,
они упражняются на траве; воинственные пасторы проповедуют
им громовым голосом со ступеней Холла. Ночью город погру-
жен во тьму, по сравнению с которой Лондон — это сияние света.
Все, что нас волновало, умерло, по крайней мере сейчас; и труд-
но поверить, что когда-нибудь оживет. Никто не думает об учебе
и не считает ее важной. И от внешней мертвенности мои мысли
72/84
577
Глава 16. Мефисто
перемещаются к мертвенности внутри меня — я оглядываю свои
полки с книгами по математике и философии, которые раньше
вызывали столько надежд и интереса, а теперь они совершенно
холодны для меня. Работа, которой я занимаюсь, кажется такой
незначительной — такой несущественной для этого мира, в кото -
ром мы живем 2.
Отпуск подходил к концу; в мае ему предстояло вернуться
в Кембридж, чтобы продолжить читать лекции, но пьянящее
настроение от лондонских лекций никак не способствовало воз-
вращению к прежнему образу жизни. Чтобы достичь новых ам-
бициозных целей, передать послание, которое было бы умест-
ным и «соответствовало бы времени», он нуждался в трибуне
побольше, чем Тринити.
Позднее, подчеркивая перемены, произошедшие в нем по-
сле войны, Рассел любил называть себя «не сверхъестественным
Фаустом, Мефистофелем которого была Великая война» 3; это
война навязала ему стремление стать Мефистофелем, обрести
власть преобразовывать жизни людей, пробуждая в них новые
мысли и желания. Как он писал Люси Доннелли: «Я хочу из-
менить мысли людей. Власть над умами — мое главное желание
в жизни» 4.
Возможно, признавая это — а возможно, и по той более при-
земленной причине, что у него были заостренные уши и дья-
вольская ухмылка, — коллеги по No-Conscription Fellowship (NCF),
на которое он стал работать весной 1916 года, прозвали его «Ме-
фисто». Нельзя было придумать более подходящего прозвища.
С января по март, когда Рассел занимался своими лекция-
ми, No-Conscription Fellowship стало центром вновь активизировав-
шегося движения как против Закона о военной службе в частно -
сти, так и против войны в целом. Оно было основано в ноябре
1914 года, чтобы бороться с введением воинской повинности,
но теперь, когда воинская повинность стала законом, оно вы-
ступало средоточием протеста и инакомыслия против этой
меры, поощряя бросить закону вызов и представляя интере-
сы тех, кто на это осмелился. Закон о военной службе в янва-
ре 1916 года одним махом обязал к военной службе всех мужчин
в возрасте от восемнадцати до сорока одного года. Он как бы
записал в армию всех одиноких молодых мужчин в стране. Од-
нако чтобы преодолеть опасения либералов относительно, как-
никак, чрезвычайно нелиберального расширения государствен-
ной власти, Закон включал так называемую оговорку совести,
согласно которой те, кто сознательно отказывался убивать сво-
их собратьев, могли быть освобождены от военной службы.
73/84
578
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Существовало три уровня освобождения: 1) абсолютное осво -
бождение, которое редко давалось по соображениям совести,
его обычно оставляли тем, кто был не годен к службе по со -
стоянию здоровья; 2) освобождение от строевой службы, кото-
рое влекло за собой включение в нестроевые части и отправку
во Францию для службы в тылу, рытья окопов и т. д.; и 3) осво-
бождение при условии выполнения работ государственного зна-
чения, таких как труд на фермах и на заводах.
В глазах многих членов No-Conscription Fellowship различие
между вторым и третьим уровнями имело первостепенное зна-
чение: это была разница между службой в армии и граждан-
ской работой. Многие соглашались на альтернативную службу,
поскольку это была гражданская, а не военная работа. Однако
лишь летом 1916 года стало понятно, что тем, кто отказывается
от военной службы, может быть предоставлен этот третий уро-
вень освобождения. В апреле и мае предполагалось, что един-
ственной альтернативой освобождению от службы является не-
строевая военная служба.
Пункт о совести был в каком-то смысле трогательной уступ-
кой либеральным ценностям. Однако поскольку его осущест-
вление передали военным трибуналам, укомплектованным
в основном людьми, враждебно настроенными к «отказникам»
и считавшими своей обязанностью завербовать в армию как
можно больше людей, практика редко была столь же либераль-
ной, и многие, кто отказывался от военной службы по сообра-
жениям совести, были, несмотря на оговорку, лишены освобож-
дения и завербованы в армию против своей воли.
Для No-Conscription Fellowship положение о совести представ-
ляло собой проблему. Для большинства из них, включая Фен-
нера Броквея, первого основателя общества, и Клиффорда Ал-
лена, председателя и признанного лидера движения, любое
принуждение к участию в военных действиях было неприем-
лемо. Для них единственным освобождением было абсолют-
ное освобождение, и они призывали своих членов отказаться
не только от участия в боях, но и от любой формы альтерна-
тивной службы. Тех, кто последовал этому совету, посадили,
как и самого Клиффорда Аллена, в тюрьму, где с ними неред-
ко обращались крайне жестоко. Со временем такое обращение
ослабило решимость членов общества, многие из них к концу
года поступились своей «абсолютистской» позицией и согла-
сились на ту или иную форму альтернативной службы. Впро-
чем, в первые месяцы 1916 года протест против всех форм во-
енной службы стал вдохновляющим призывом к сплочению
в движение, на которое Рассел возлагал большие надежды:
74/84
579
Глава 16. Мефисто
не только в плане прекращения призыва на военную службу
или даже прекращения войны, но и в плане разрушения само -
го милитаризма.
Ибо хотя он не принимал активного участия в NCF до тех
пор, пока в марте не закончил читать лекции, он вниматель-
но и почти с завистью наблюдал, как лидеры движения пере-
вели повсеместный и страстный настрой против призыва в ар -
мию во вдохновенное, эффективное протестное движение,
которое по своей силе и страсти выглядело чем-то вроде новой
веры, в которой, как он писал Люси Доннелли, нуждается мир.
«Это по-настоящему будоражит, — писал он Оттолайн в февра-
ле, — как начало новой религии»5. Он жаждал быть сопричаст-
ным: «Я чувствую ужас людей под трибуналом, за их дух пре-
следования, но больше завидую людям, которых преследуют.
Это сводит с ума — не нести ответственности» (Расселу было уже
сорок три, и в силу возраста он не подлежал призыву).
В оставшиеся до начала нового кембриджского триместра
недели Рассел отдавал все свободное время поддержке NCF.
Он вступил в качестве «ассоциированного» члена (обычное
членство ограничивалось теми, кто подлежал призыву) и стал
вместе с Кэтрин Маршалл (энергичной активисткой, которую
он уже знал по движению суфражисток) членом-основателем
Политического комитета Ассоциации, задачей которого была
работа над отменой Закона о военной службе путем пропаган-
ды и политического давления. Благодаря многочисленным
влиятельным друзьям (премьер-министр Герберт Асквит даже
во время кризиса призыва был постоянным гостем в Гарсингто-
не), национальной репутации антивоенного агитатора и опыту
политической активности полезность Рассела для NCF немед-
ленно оценили.
Энтузиазм Рассела по отношению к движению был, по край-
ней мере в эти первые дни, почти безграничным. Когда он присут-
ствовал на большом съезде NCF, проходившем в Девоншир-хаусе
в Лондоне, 7 и 8 апреля, он увидел в убежденности и рвении двух
тысяч делегатов, присутствовавших на нем, именно ту страст-
ную религиозную оппозицию войне, которую он искал с само-
го начала войны (вспомним его предыдущую жалобу на то, что
пацифисты, с которыми он встречался, никогда не выгнали бы
ростовщиков из храма). Он был в восторге. «Вот я, — писал он
Оттолайн 9 апреля, — вернулся после двух сумасшедших дней
и ночей конференции NCF »:
Это были замечательные 2 дня — самые вдохновляющие и счастли-
вые с начала войны, — они снова дарят надежду и веру.
75/84
580
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
... Мужество молодых людей впечатляет. Они не хотели бы ус-
лышать даже намека на компромисс. Они проницательны, умны,
красноречивы, полны жизни — энергичные мужественные люди,
полные настоящей веры, совсем не истеричные — они не ищут
мученичества, но с готовностью идут на него. Я убежден, что
по меньшей мере половина из них не сдвинется с места ни пе-
ред какой властью на земле... Я верю, что они победят правитель-
ство и уничтожат воинскую повинность, когда обнаружится, что
они не сдадутся. Не могу передать, насколько я счастлив рабо-
тать с этими людьми и для них — это настоящее счастье весь день —
и думаю, их не одолеют, что бы с ними ни делали.
Сам Рассел «выразил несколько слов симпатии» собравшим-
ся и был встречен бурными аплодисментами, но пропустил не-
сколько других выступлений, поскольку пришло известие о мо-
лодом человеке, которого арестовали и теперь требовали залог,
поэтому Рассел с несколькими другими участниками помчались
в Ламбет на такси, вытащили его из тюрьмы и привезли на со-
брание, где тому устроили бурную овацию. А самое главное,
с точки зрения Рассела: «Он сказал, что читал одну из моих
брошюр, когда его арестовали».
Хотя Оттолайн с самого начала твердо придерживалась ан-
тивоенной позиции Рассела и делала все, что могла, от имени
отказников по соображениям совести, его поглощенность по-
литикой NCF лишь больше отталкивала ее от него. Сначала она
поддерживала его и писала, что Рассел в апреле «рьяно работал
в No-Conscription Fellowship, был очень возбужден и бредил ими
всеми» 6, а несколько недель спустя:
Берти приехал в пятницу, весь в своей работе против призыва
и очень счастливый, он совершенно изменился, потому что из-
расходовал всю свою кипучую энергию — ничего не осталось на то,
чтобы что-то могло пойти не так. Надеюсь, это надолго, ведь он
так счастлив. Думаю, если он не растеряет своего энтузиазма, он
сможет возглавить движение.
Однако с новыми коллегами Рассела Оттолайн едва ли могла
общаться радостно и непринужденно, и в ее описании звучит
неприкрытая снисходительность, когда она говорит, что Рассел
«считает, что они замечательные, и я уверена, что так и есть».
Когда она наконец встретила Клиффорда Аллена, то назва-
ла его «довольно провинциальным» 7. Рассел тоже ощущал эту
пропасть. «Я очень восхищаюсь молодыми людьми, с которыми
работаю, — писал он ей, — но, конечно, ни один из них не может
быть товарищем по внутренней жизни. В них есть нечто вели-
76/84
581
Глава 16. Мефисто
кое, живое и важное... но не жажда совершенства — они видят
выход из Ада, но не путь в Рай» 8.
Однако на данный момент главной задачей было найти вы-
ход из Ада, и, выполняя эту задачу, Рассел был готов в конеч-
ном счете оставить и старых друзей, и старые идеи. Участие
в NCF ускорило его путь от либерализма к социализму. Ранее
он отказался вступить в Независимую лейбористскую партию
на том основании, что она слишком левая. Однако вскоре после
собрания NCF в Лондоне он посетил конференцию лейборист-
ской партии в Ньюкасле и, к своему разочарованию, с удивле-
нием обнаружил, что она кажется ему теперь недостаточно ра-
дикальной. «Я понял, что теперь я отношусь к лейбористской
партии так же, как они относятся к официальным либералам, —
писал он Оттолайн, — как к равнодушным шишкам, прикрыва-
ющимся демократическими фразами, чтобы скрыть свое бездей-
ствие, — вот так можно перемениться!» 9
В первом порыве энтузиазма после конференции в Девоншир -
хаусе Рассел, занимаясь пропагандой движения, предпринял
значительные усилия, чтобы обратить традиционное либераль-
ное мнение в сторону NCF. Он начал со страстного письма
в The Nation10, своего рода восторженного рассказа о конферен-
ции NCF, который он уже передал Оттолайн. Описывая NCF
безудержно сентиментально, как «спонтанное объединение тех,
кто верит в святость человеческой жизни и братство людей,
и кто готов держаться этой веры даже под страхом смерти» 11,
далее он утверждал в письме, что делегаты конференции обла-
дают «всеми качествами лучшего типа британцев: у них отлич-
ное чувство юмора, они способны вести дела, обладают огром-
ной решимостью и несгибаемой волей» 12:
Но в дополнение к этому в них было что -то большее, что-то бо-
лее редкое и драгоценное. Как и у Блейка, у них было видение;
они хотели «построить Иерусалим „в зеленой Англии родной“»*.
Если бы Блейк и Шелли были живы сегодня, утверждал Рассел,
они пришли бы на ту конференцию: «Трибуналы заставили бы
их прекратить нести такую отвратительную чушь, и их бы уже
арестовали и кинули бы в одиночные камеры в военной тюрь-
ме». Эти люди и это движение, утверждал Рассел, не будут по-
вержены:
* Цитата из стихотворения У. Блейка «Иерусалим» (пер. С . Маршака). —
Прим. пер.
77/84
582
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Пусть власти не совершают ошибок. Люди на этом съезде были
полны глубокой веры и готовы к самопожертвованию, ничуть
не менее великому, чем самопожертвование солдата, умирающе-
го за свою страну. Если их будут подвергать преследованию, они
радостно примут мученичество.
Далее в письме защищался отказ NCF от альтернативной служ-
бы на том основании, что «отстаивать мир — это величайшая ус -
луга, которую они могут оказать обществу» 13.
Расселу пришлось объяснить, что он имел в виду, в разго-
воре со старым другом и противником Гилбертом Марри, за-
нимавшим видное место среди тех либералов, которые, хотя
и поддерживали войну, хотели, чтобы к отказникам от воен-
ной службы относились как можно гуманнее. Соответственно,
он выступал за то, чтобы отказниками распоряжались граж-
данские, а не военные власти. Другими словами, он поддержал
план привлечь их к той или иной форме альтернативной граж-
данской службы. Поэтому, с его точки зрения, отказ NCF от всех
форм альтернативной службы был скорее «странным шагом»
(как он выразился в письме к Расселу). Марри спросил Рассела,
есть ли у него конструктивные предложения относительно гу-
манного применения Закона о военной службе. «Или вы просто
хотите отменить его агитацией?» 14 Если так, то «по-моему, от-
казникам останется лишь тюремное заключение и, если потре-
буется, смерть».
На этот вопрос у Рассела не было однозначного ответа, он
и раньше не мог с ним определиться. Его интерес к NCF заклю-
чался прежде всего в его потенциале как силы, направленной
против войны и против милитаризма в целом, и с этой точки
зрения отмена закона была гораздо более приоритетной зада-
чей, чем облегчение страданий отдельных лиц, отказывающих-
ся от военной службы по соображениям совести. И конечно,
если бы можно было применить этот закон гуманно, как того
желал Марри, с точки зрения Рассела это выглядело бы скорее
неудачей, поскольку он вызывал бы меньше возмущения. Как
он признался в письме в The Nation: «Я не могу заставить себя
сожалеть о преследованиях, которым подвергаются отказни-
ки по соображениям совести» 15, поскольку их страдания име-
ют огромное значение для пропаганды против войны. И все же
он едва ли приветствовал страдания и, возможно, смерть «ве-
ликолепных молодых людей», которых полюбил и которыми
восхищался. В ответе Марри он несколько отступился от сво -
их прежних разговоров о том, что не признает компромиссов
в «позиции за мир», и отрицал, что главной его или NCF це-
78/84
583
Глава 16. Мефисто
лью было отменить закон. «Наша главная цель, — писал он Мар -
ри, — не принимать участия в том, что мы считаем преступлени-
ем. Любая форма альтернативной службы — это участие в войне,
и поэтому отказ NCF от альтернативной службы — это «неизбеж-
ность для тех, кто способен к логическому мышлению» 16.
Конечно, Марри это не убедило, и он продолжал работать
над тем, чтобы примирить призыв на военную службу со сво -
бодой совести. Не больше успеха Рассел достиг и с Альфредом
Нортом Уайтхедом. Уайтхед выступал за призыв на военную
службу, основываясь на традиционном либерализме. «Я счи-
таю, — писал Уайтхед, — что государство имеет право на принуж-
дение как в налогах, так и в службе»:
Здесь я согласен со всеми великими либеральными государ-
ственными деятелями, например, с Кромвелем, французскими
революционными государственными деятелями, Линкольном,
Дж. С . Миллем и т. д. Вы всегда восхищались этими людьми,
я и не подозревал, что у вас в корне противоположная точка
зрения 17.
Уайтхед признавал, что «принуждать совесть всегда зло»,
и на этом основании он освобождал бы, например, квакеров,
но «не освобождал бы людей, которые отказываются по сообра-
жениям внезапно проснувшейся совести». Он считал, что вооб-
ще «люди, отказывающиеся от военной службы, избегают пря-
мой, хотя и мучительной обязанности»:
Меня не очень впечатляют люди, которые ждут, что я буду воз-
мущаться, что они попали в тюрьму, в то время как десять тысяч
человек ежедневно попадают в полевые госпитали... Откровенно
говоря, эти стоны достойны презрения.
Такое отношение со стороны человека, сын которого служит
в армии, показалось Расселу — чье обостренное родительское
чувство только росло в годы войны — отвратительным, и за мно-
гими его резкими замечаниями о людях, которые хотят видеть,
как их сыновей убивают, несомненно, скрывается его тревога из-
за опасности, грозящей его любимому Норту Уайтхеду, в то вре-
мя сражавшемуся в Восточной Африке, чей отец, по-видимому,
с удовлетворением смотрел на жертвоприношение сына.
Гнев Рассела против такой готовности отправлять молодых
людей на смерть, невозможно было выразить в пропагандист-
ской работе. Как он писал Оттолайн, он «жил вопреки желани-
ям — больше всего мне хочется язвительно обличить удоволь-
ствие, которое получают люди, когда их сыновей убивают» 18.
Впрочем, 20 апреля в The Labour Leader вышло письмо, подпи-
79/84
584
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
санное FRS19 (теперь известно, что его написал Рассел), и в нем
нашелся выход этому желанию в виде сатирического предло-
жения в духе свифтовской дикости. FRS предложил следующий
план: разделить юношей, достигших восемнадцати лет, на три
категории: юношей первой категории безболезненно казнить
в камере смертников, юношей второй категории лишить руки,
ноги или глаза, а юноши третьей категории «должны будут
день и ночь терпеть оглушительный шум, пока не приобре-
тут какое-нибудь нервное расстройство — сойдут с ума, онеме-
ют, ослепнут или оглохнут, — после чего их можно освободить,
и из них сформируется мужское население страны» 20. Этот
план, утверждал он, видится «куда более гуманным и эконо-
мичным, чем нынешний способ ведения войны».
Эту перемену в настроении Рассела от восторженного оп-
тимизма до дикой горечи в значительной степени вызывало
растущее осознание того, что может случиться с отказниками
от военной службы по соображениям совести и насколько хруп-
ким было их движение на самом деле. Его не отпускала мысль
о том, что если военные власти отправят отказников во Фран-
цию, там имеют законное право расстрелять их за неповинове-
ние приказам. Из казарм распространились слухи, что именно
это и намеревалось сделать правительство, и их подогрело за-
явление старшего офицера по вопросам вербовки в Гилфорде
в ответ на вопрос, что будет с отказником, который отказывает-
ся подчиняться приказам: «В конце концов его можно расстре-
лять» 21. Это не давало Расселу покоя. «Как и обычные дезер-
тиры, — писал он Марри, — они бы просто появились в списках
погибших; люди так и не узнают, как они умерли, а вы не пове-
рите» 22. Оттолайн он признался в своем самом страшном кош-
маре: «Если правительство решит расстрелять 5000 человек
(что оно имеет полное законное право сделать), оно все разру-
шит. Думаю, Лл. Дж. вполне на это способен» 23.
Это было написано после того, как Рассел имел возмож-
ность лично встретиться с Ллойд Джорджем (тогда министром
вооружений, вскоре ставшим военным министром). Ллойд
Джордж пригласил Клиффорда Аллена, Кэтрин Маршалл
и Рассела на обед в Уолтон-Хит, чтобы обсудить вопрос об аль-
тернативной службе. Встреча не дала Расселу никаких основа-
ний для оптимизма. «У меня сложилось впечатление, — доло-
жил он Оттолайн, — что Лл. Джордж ожидает, что война будет
идти еще долго. Он смотрит на всю ситуацию очень мрачно.
Он казался совершенно бессердечным» 24. Прежнее убеждение
Рассела в том, что члены NCF «победят правительство и отме-
нят призыв», теперь сменилось мрачными размышлениями
80/84
585
Глава 16. Мефисто
о том, что «людям придется много страдать, прежде чем об-
щественное мнение и правительство перестанут их преследо -
вать» 25.
Теперь фокус работы Рассела сместился с попыток убедить
либералов в правоте дела NCF на обнародование страданий от-
казников. 15 апреля он написал листовку, озаглавленную «Два
года каторжных работ за отказ ослушаться велений совести» 26,
в которой описал случай Эрнеста Эверетта, учителя из Сент-
Хеленса. Эверетт обратился в местную комиссию по призыву
с отказом служить по соображениям совести, но был освобож-
ден только от боевой службы. Он отказался служить в нестро-
евой части, его арестовали и судили военным судом за отказ
подчиняться приказам. Приговор был необычайно суровым —
два года каторжных работ. «Он ведет старую борьбу за свобо-
ду и против религиозных преследований в том же духе, в каком
мученики страдали в прошлом, — писал Рассел. — Вы присоеди-
нитесь к преследователям? Или встанете на сторону тех, кто за-
щищает совесть ценой позора и боли души и тела?» 27 Это была
эффективная пропаганда. NCF выпустило полмиллиона экзем-
пляров и распространило листовку по всей стране.
Борьба против воинской повинности еще больше обостри-
лась в мае, когда правительство ввело новый Закон о воинской
повинности, обязывая женатых мужчин нести такую же повин-
ность, как и холостых. К тому времени Рассел вернулся в Кем-
бридж, и для него, хотя он и не знал об этом, это был послед-
ний триместр в качестве преподавателя Кембриджа в течение
почти тридцати лет. Первую лекцию он прочитал 2 мая перед
аудиторией из шести мужчин и двух женщин, но, как он писал
Оттолайн, через пару недель пятерых из шести мужчин, скорее
всего, арестуют. В такой атмосфере он едва ли мог вернуться
к размышлениям на серьезные и технические темы. Даже ког-
да он присутствовал на совместном заседании ассоциации Mind
и Аристотелевского общества, самом важном из британских на-
учных философских собраний, которое тем летом проходило
в Манчестерском колледже в Оксфорде, он выступил с докла-
дом, который был столько же пропагандистским, сколько и фи-
лософским. Назвав его «Природа государства с точки зрения
его внешних отношений» 28, он выступал за ограничение сувере-
нитета национальных государств и за создание мирового госу-
дарства, «которое будет единолично владеть вооруженными си-
лами» 29. Попутно там содержалась почти неприкрытая защита
права отказников от военной службы по соображениям совести
бросить вызов несправедливому закону:
81/84
586
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
...часто случается, что цели государства таковы, что оно не может
поощрять людей более человечных и проницательных, чем боль-
шинство их современников. Легко может случиться такое, что та-
кие люди, если они обладают мужеством, будут вынуждены со -
противляться государству. Любая теория, которая заставляла бы
их подчиняться, несмотря на их противоположное личное мне-
ние, отняла бы что -то от человеческого достоинства и независи-
мости 30.
Для Рассела в то время оказывать сопротивление государству
было гораздо важнее, чем преподавать математическую логи-
ку, и он с нетерпением ждал окончания триместра 10 июня,
когда он сможет полностью посвятить себя антивоенной аги-
тации. Он пришел к убеждению, что, как он писал Оттолайн,
«настал момент для великой мирной кампании»31. Примерно
через неделю он написал: «Я жажду шагать по стране в кампа-
нии за прекращение войны» 32. Были разработаны планы поезд-
ки в Южный Уэльс, спонсируемой NCF, в ходе которой Рассел
выступит с пропагандистскими речами, призывающими к не-
медленным мирным переговорам.
Однако прежде чем они были осуществлены, Расселу пред-
ставилась возможность публично продемонстрировать искрен-
ность своей веры в право «людей, более человечных и проница-
тельных, чем большинство их современников», сопротивляться
государству.
8 мая он написал Хелен Флекснер, что «так привык высту-
пать против правительства, что считаю это само собой разу-
меющимся... Если бы я был рабочим, то давно бы уже сидел
в тюрьме; а сейчас я все еще на свободе и, полагаю, там и оста-
нусь, — но я вовсе не возражал бы против тюремного заключе-
ния». Несколько дней спустя это мнение подтвердилось, когда
он узнал, что в Уэльсе одного человека приговорили к тюрем-
ному заключению за распространение его листовки об Эрнесте
Эверетте. «Почему они не взялись за меня?» 33 — спрашивал он
у Оттолайн. 17 мая он написал в The Times, практически умоляя
привлечь его к ответственности: «Я хочу, чтобы стало известно,
что я автор этой листовки, и что если кого-то и следует при-
влечь к ответственности, так это меня» 34.
Генеральный прокурор на удивление долго не отвечал
на эту чудовищную провокацию, и лишь 30 мая желание Рас-
села понести наказание исполнилось. Два детектива явились
в его комнаты в Тринити, чтобы вручить ему повестку за «вос -
препятствование вербовке и дисциплине». Именно этого, писал
он Оттолайн, Рассел «и добивался... Я прямо-таки мечтал о та-
кой возможности» 35. Слушание дела было назначено на 5 июня
82/84
587
Глава 16. Мефисто
перед лордом-мэром в его резиденции, и у Рассела было всего
несколько дней на подготовку «защиты» 36 (по сути, пропаган-
дистской речи, которая впоследствии сама превратится в бро-
шюру NCF). Ее он написал 3 июня и сразу же отправил напеча-
тать в управление NCF. Он приводит там такой аргумент: когда
он писал листовку об Эверетте, то руководствовался не тем,
чтобы воспрепятствовать набору или дисциплине, а тем, что -
бы «внести, если это возможно, изменения в закон или, в про-
тивном случае, внести изменения в его применение»37. Его речь
в том виде, как она была написана, заканчивается пламенной за-
щитой духовных ценностей против милитаристских:
Самое благородное в человеке — это духовная сила, которая по -
зволяет ему твердо стоять против всего мира, опираясь на соб-
ственное чувство правоты; а я никогда не буду молча соглашаться,
когда тех, в ком есть духовная сила, считают опасностью для об-
щества, а не его самым драгоценным кладом. Я могу сказать пре-
следователям: вы не победите таких людей; вы не сделаете их сви-
детельство бесполезным. За каждого, кого вы заставите замолчать
силой, выйдут сотни, чтобы продолжить его работу; пока, нако -
нец, вы сами не будете побеждены и не осознаете, освободившись
от оков, что вся в мире материальная сила бессильна против духа
неукротимой любви 38.
В суде на фразе «вы не победите таких людей» терпение лор -
да-мэра иссякло. «Я многое вам позволил, поскольку вы не спе-
циалист, — сказал он Расселу, — но ведь вы сейчас произносите
политическую речь» 39. Он признал Рассела виновным по всем
пунктам обвинения и оштрафовал его на 100 фунтов плюс
10 фунтов на судебные издержки, дав ему восемь дней для
оплаты или два месяца тюрьмы. Рассел обжаловал приговор,
и 29 июня его апелляцию отклонили. Это решение, как и перво-
начальный вердикт, было вполне предсказуемо. Ничего другого
Рассел и не ожидал; он просто, в соответствии с практикой NCF,
как можно дольше затягивал процесс. Он отказался платить
штраф и был готов отправиться в тюрьму. На этот раз, однако,
ему отказали в такой возможности. Полиция изъяла его мебель
и книги, они были проданы с аукциона с тем, что его посадят
в тюрьму, только если на аукционе не будет собрана достаточ-
ная сумма, покрывающая штраф. На аукционе друзья Рассела
во главе с Филипом Морреллом купили большую часть его ве-
щей, таким образом и уплатив штраф, и вернув ему имущество.
Рассел всецело наслаждался процессом и представившейся
возможностью предать гласности дело NCF (готовясь к защите,
он писал Оттолайн: «С тех пор, как я вошел в NCF, мою жизнь
83/84
588
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
переполняет счастье» 40), но последствия для его жизни были
намного радикальнее и масштабнее, чем он предполагал. Всего
через два дня после вынесения приговора — и за несколько не-
дель до рассмотрения апелляции — Министерство иностранных
дел телеграфировало британскому послу в Вашингтоне, что
Расселу, осужденному по Закону о защите королевства, будет
отказано в выдаче паспорта: «Пожалуйста, сообщите президен-
ту Гарварда» 41. Министерство иностранных дел давно пригля-
дывало за Расселом. После его письма в The Times лорд Нью-
тон из Министерства иностранных дел дал понять коллегам,
что считает Рассела «одним из самых вредных чудаков в стра-
не» 42, которому было бы «глупо» позволить ехать в Америку,
и потребовал объяснить, почему он до сих пор не наказан. Дру-
гие чиновники Министерства иностранных дел придержива-
лись того же мнения. Один из них писал: «Думаю, сейчас, когда
так много говорят о мире, он оказал бы в США катастрофиче-
ское воздействие» 43.
Учитывая, что повестка Рассела в суд была выдана сразу же
после этих внутренних обсуждений и учитывая скорость, с ко-
торой Министерство иностранных дел действовало после суда,
представляется вполне возможным, что Министерство внутрен-
них дел проводило судебное преследование Рассела не в ответ
на его письмо в The Times, а скорее под давлением Министерства
иностранных дел; другими словами, к суду его привлекли имен-
но для того, чтобы найти причину отказать в паспорте и тем
самым помешать ему агитировать против войны в США. Как
Рассел писал Оттолайн, когда принял предложение Гарварда,
Соединенные Штаты станут важной международной платфор-
мой для пропаганды мира. Никто не понимал этого лучше, чем
британское правительство.
Расселу сообщили о решении Министерства иностранных
дел отказать ему в выдаче паспорта лишь 7 июля, когда он полу-
чил от Джеймса Вудса из Гарварда копию письма британского
посла президенту Гарварда, в котором сообщалось, что «Рассел
осужден по „закону о защите королевства“ за написание неже-
лательной брошюры. При таких обстоятельствах невозможно
выдать ему паспорт для выезда из страны». Рассел писал От-
толайн, что он испытал облегчение, «ну вот разве что деньги»:
Мысль об изгнании вызывала у меня отвращение. Но ты не пред-
ставляешь, в какую ярость это меня приводит как проявление ти-
рании. Я хочу, чтобы из-за этого поднялся шум. Я хочу заявить,
что собирался преподавать логику, а правительство думает, что
логика настроит Америку против нас 44.
P owe red by T CP DF (www.tcp df.o rg)
84/84
589
Глава 16. Мефисто
Его ответ Вудсу был еще язвительнее. «Все мое преступление, —
писал он, — состоит в том, что я назвал два года каторжных
работ в тюрьме чрезмерным наказанием за преступление, за-
ключающееся в отказе от участия в войне по соображениям со-
вести»:
С тех пор это же преступление каралось смертной казнью, заме-
ненной десятью годами каторжных работ. Всякий, кто думает,
что меня можно заставить держать язык за зубами, когда проис -
ходит такое, глубоко заблуждается... Это письмо, конечно, ни -
когда до вас не дойдет, но цензору оно может показаться инте-
ресным45.
В этом последнем пункте Рассел был совершенно прав: его
письмо так и не дошло до Вудса, а было перехвачено Мини-
стерством внутренних дел. Как он писал в конце письма: «Это
жестокие времена».
Всего через несколько дней после того, как Рассел узнал, что
ему не разрешат ехать в Гарвард, он получил от председателя
Совета Тринити-колледжа следующее письмо:
Господин Рассел,
Мой долг сообщить вам, что сегодня Совет Колледжа единоглас -
но принял следующую резолюцию:
«Поскольку г-н Рассел был осужден в соответствии с Законом
о защите королевства и приговор был утвержден в апелляцион-
ной инстанции, он будет отстранен от чтения лекций в универ-
ситете» 46.
Похоже, его подстерегало не только Министерство иностран-
ных дел. Отношения Рассела с «кровожадными стариками»,
которые управляли Тринити, в то время как молодые ребята
воевали на фронте, теперь пришли к своему логическому завер -
шению.
Решение Тринити уволить Рассела ученое сообщество встре-
тило с возмущением, даже многие из противников его антиво-
енной позиции. Некоторые из них даже написали ему, выражая
свое сочувствие и поддержку. Многие высказывали мнение, что,
как писал Рассел Г. Х . Харди: «Нет никакой надежды на свободу
мысли в Британской империи, если она будет изгнана из Три-
нити. С таким же успехом мы можем закрыть лавочку и вы-
черкнуть себя из списка цивилизованных наций» 47. Сам Харди
немедленно начал кампанию, чтобы заставить Тринити вер -
нуть Рассела, и не оставлял этого дела до тех пор, пока ему это
не удалось, но, как писал ему Рассел: «Вряд ли я когда-нибудь
1/84
590
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
снова смогу вынести духоту высокого стола, даже если там смо-
гут вынести меня» 48.
Он писал Оттолайн, что хотя ему и «грустно, что в Трини-
ти так поступили» 49, изгнание пошло ему на пользу: «Это реша-
ет проблему». В конце концов он, как и год назад убеждал его
Лоуренс, оторвался от устоявшейся респектабельности во всех
ее проявлениях и оказался «вне закона». Годом раньше он пи-
сал, что если «покончить с респектабельностью», то сил у него
будет в десять раз больше. Теперь, когда респектабельность по-
кончила с ним, он обнаружил, что был прав — он чувствовал
себя очень бодрым. «Я будто стою на пороге жизни, — писал он
Оттолайн. — Совсем недавно я каким-то образом нашел себя»:
У меня есть самообладание и здравомыслие — я больше не чув-
ствую, что остались неизрасходованные силы, что раньше было
вечной пыткой. Мне все равно, что со мной сделают власти, они
не смогут меня долго задерживать. Раньше я был либо злым, либо
пассивно смирялся — теперь энергичен и удовлетворен своей де-
ятельностью. У меня больше нет внутренних разногласий — и ни -
что по-настоящему не беспокоит меня 50.
На какое-то время он почувствовал, что он там, где ему и поло-
жено быть: вне академической жизни и в гуще борьбы с мили-
таризмом. А после войны он, возможно, сможет зарабатывать
на жизнь независимым учителем, «как Абеляр»:
Я сделаюсь учителем всех рабочих, которые жаждут интеллекту-
альной пищи, — их много по всей стране. Я всегда сталкиваюсь
с ними. Меня поражает, сколько их на моих собраниях читало
мои «Проблемы философии». Я предвижу великую и великолеп-
ную жизнь — иметь дело с политическими идеями, но держать-
ся подальше от школьной политики. И я хочу заручиться под-
держкой всех учителей и просветителей, которых выгонят за то,
что они стали отказниками. Их очень много. Подумай о создании
нового бесплатного образования без государства! Возможностей
не счесть, и единственная, но вполне преодолимая трудность —
это финансы. Я мог бы отдать этому душу, ум и жизнь 51.
Совет Тринити не только не наказал Рассела и не повредил его
карьере, а лишь утвердил его в выборе профессии. Он должен
стать популярным лектором, формировать общественное мне-
ние. NCF уже разработало план курса лекций для своего Ме-
фисто осенью, «как тот, что я читал в Кэкстон-холле весной,
но более популярный — читать в шести больших городах одно-
временно, бесплатно, за счет местных квакеров — каждый город
2/84
591
Глава 16. Мефисто
заплатит мне 100 фунтов! Мне нравится этот план со всех точек
зрения, и думаю, он сработает»52.
Тем временем ему предстояло совершить тур по Южному
Уэльсу — в поддержку кампании «останови войну», он плани-
ровал это сделать в начале мая. Тур занял первые три недели
июля 1916 года, в течение которых Рассел проводил бесчис -
ленные большие выступления, некоторые на открытом возду-
хе, а другие — в больших залах, агитируя за немедленные мир -
ные переговоры. «Почетного и прочного мира можно достичь
сразу, — гласило его послание, — но на пути стоит гордость пра-
вительств. Пришло время народу добиться того, чтобы его ус -
лышали, требуя переговоров о МИРЕ ПРЯМО СЕЙЧАС»53. Пу-
бличность, которую ему принес судебный процесс, обеспечила
большую явку на все его выступления, и его кампания полу-
чила, к его удивлению, широкую поддержку. Первую речь он
прочитал на митинге в Порт-Тальботе, где он обратился к тол-
пе около 400 человек и понял, что они «единодушно поддер -
живают»54 его. В тот вечер он говорил в переполненном зале
в Бритон-Ферри: «Все они были на пике энтузиазма — они вдох-
новили меня, и я говорил так, как никогда раньше»55. На этом
заседании резолюция в пользу немедленных мирных перегово-
ров была «принята единогласно», хотя «два человека в штат-
ском, которые пришли делать записи, по-видимому, вынужде-
ны были воздержаться».
Битва на Сомме началась всего за несколько дней до этой
встречи, и еще до того, как стали широко известны ужасающие
масштабы потерь в первый день сражения, многие считали, что
великий прорыв неизбежен. Чувствовалось, что в такое время
разговоры о мирных переговорах особенно нелепы. К своей ра-
дости, Рассел обнаружил, что жители Южного Уэльса так не ду-
мают (во всяком случае, те, кто присутствовал на его выступле-
ниях):
Не требуется ни благоразумной сдержанности, ни вынужденно -
го обмана — можно просто высказать все, что у тебя на уме. Я ду-
мал, что великое наступление взбудоражит их, но этого не про-
изошло 56.
Он говорил все, что думал, и его не останавливало, что все ска-
занное записывалось в полицейские блокноты. Конечно, к тому
времени он уже хорошо знал об опасности. «Я почти не сомне-
ваюсь, что проведу зиму в тюрьме, — писал он, — но не думаю,
что буду слишком возражать, потому что не считаю это пустой
тратой времени»57.
3/84
592
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
После выступления в Кардиффе 6 июля он сообщил: «По-
лиция записала каждое мое слово, и я не сомневаюсь, что они
уцепятся за что -то из сказанного» 58. На самом деле заметки
делал газетный репортер, но в конечном счете это сводилось
практически к тому же: заметки были своевременно переданы
в Министерство внутренних дел, и хотя оно поначалу и не же-
лало возводить Рассела в ранг мученика, в конце концов все же
их использовало, как он и предсказывал, чтобы «уцепиться».
В этой речи, как и во всех других выступлениях тура, Рассел
призвал Британию прекратить изображать немцев исключи-
тельно злобными чудищами и отказаться от мстительного же-
лания поставить Германию на колени, а отнестись к ней гуман-
нее, то есть добиться прочного мира, проявив «справедливость
и великодушие, ведущие к международному сотрудничеству
и сообществу наций» 59.
Эти безобидные, даже банальные сантименты, возможно,
не вызвали бы особого интереса, если бы Рассел не проиллюст-
рировал их несколькими провокационными примерами. Боль-
ше всего злорадства проявилось, когда он сравнивал морскую
блокаду союзниками Германии с потоплением немцами «Лу-
зитании»; и в том и в другом, утверждал он, можно с полным
правом усмотреть умышленную угрозу жизни невинных жен-
щин и детей. По меньшей мере для одного из присутствую-
щих, капитана Атерли Джонса, это звучало просто возмути-
тельно. «Можно ли, — спрашивал он, — утверждать такое, когда
у нас миллионы сражаются на фронте, а люди в этой стране
бросают все дела и жертвуют многим? По-моему, Рассела, ко-
торого уже судили за выпуск крамольных памфлетов, надо за-
переть в тюрьме» 60. В то время Рассел называл Атерли Джон-
са «кровожадным мужчиной средних лет», который «испортил
свою репутацию жестокостью» 61. Однако разъяренный капитан
непременно решил доставить ему неприятности. Разочарован-
ный тем, что Рассела не «заперли» после кардиффской речи,
он написал об этом выступлении, подчеркнув свою роль в дис-
куссии («Я обвинил его в предательстве» 62), в Daily Express, что
и было опубликовано 11 августа. Именно это сообщение в прес-
се в конечном счете побудило Министерство внутренних дел
разыскать записи данного выступления и подшить их к раз-
растающемуся досье на Рассела. Однако на данный момент,
несмотря на то что власти внимательно следили за Расселом
во время его тура по Южному Уэльсу, они не спешили при-
нимать против него меры, и ему разрешили завершить тур
в Брин-Маре 24 июля.
4/84
593
Глава 16. Мефисто
Когда Рассел вернулся в Лондон, обстоятельства совершенно
изменились по сравнению с теми, которые были, когда он уез-
жал в Порт-Тальбот 1 июля. Тогда он думал, что вернется в Кем-
бридж на осенний триместр, а на новый год уедет в Гарвард.
Теперь все было иначе; единственным источником его дохода
в обозримом будущем был курс лекций, который Клиффорд
Аллен организовал на осень, и ему пришлось приспосабливать-
ся к жизни, лишенной респектабельности и финансовой бе-
зопасности. Он начал с того, что сдал квартиру на Бери-стрит
и переехал в квартиру брата на Гордон-сквер. Как он признал-
ся Оттолайн: «Я хочу избежать постоянных расходов, кото-
рые подразумевают определенный уровень жизни» 63. В любом
случае «с тех пор как ты уехала из Лондона, от моей квартиры
мало прока. Она совершенно изменилась и стала больше похо-
дить на контору».
Пусть квартира Фрэнка и была идеальным местом, чтобы ве-
сти дела NCF в Лондоне, она не была настолько идеальна для
написания лекций, которые Рассел собирался читать осенью.
Для этого, как он признался Оттолайн, ему понадобятся «тихие
дни». В письме из Уэльса 17 июля он размышлял о Гарсингтоне,
где он сможет найти столь необходимый ему покой, но когда
он вернулся из Уэльса и «испугался, что снова придется погру-
зиться в писательство» 64, воспоминания о прошлой осени, по-
хоже, заставили его передумать. «Я еще не знаю, где устроиться
на работу, — писал он Оттолайн. — Думаю, было бы ошибкой воз-
вращаться в Гарсингтон. Боюсь, все старые неприятности вер -
нутся» 65. Однако у него на уме явно уже была какая-то альтер -
натива Гарсингтону, потому что в том же письме он говорит
о том, что будет в Лондоне два или три дня в неделю, «а остаток
недели — работать в деревне над лекциями». В письмах к От-
толайн в течение следующих нескольких недель выяснилось,
что у него есть два варианта: загородный дом брата, Телеграф-
хаус, и (хотя эта перспектива вырисовывалась более медленно
и вероломно) приморский город Бошем в Суссексе, где прово-
дили лето Элиоты, удобно расположенный недалеко и от Лон-
дона, и от Телеграф-хауса. Как бы то ни было, Рассел провел
август на манер того, что он ранее назвал от «столпа до стол-
ба», перемещаясь между Лондоном, где ходил на работу в NCF,
Телеграф-хаусом, где писал лекции, Бошемом, где у него про-
должался странный роман с Вивьен Элиот, и Гарсингтоном, где
он искал убежища от всего вышеперечисленного.
В письмах из Уэльса Рассел писал Оттолайн, что боится по-
терять с ней близость: «Я знаю чрезвычайно мало о твоей вну-
тренней жизни в настоящее время и хотел бы знать больше,
5/84
594
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
но не знаю как» 66, — и, казалось, списывал это на свое погруже-
ние в политику:
Мое существование стало настолько целенаправленным, что сей-
час у меня почти нет внутренней жизни — но она была бы, если бы
у меня был досуг 67.
«Война приземляет, — писал он в том же письме. — Иногда я ду-
маю, не стали ли мы оба настолько безличны, что теперь труд-
но отдаться личной любви».
Впрочем, Оттолайн прекрасно понимала, что когда дело ка-
салось Вивьен Элиот, Рассел не испытывал таких же трудностей
в преодолении своей «безличной» и «целенаправленной» нату-
ры, и ее не могло это не задевать. Вскоре после его возвращения
из Уэльса она заговорила с ним на эту тему:
Мы с Берти долго беседовали о миссис Элиот. Я правда не пони-
маю, почему она имеет на него такое влияние. Так странно, что
столь легкомысленная, глупая, маленькая женщина так на него
влияет, но я думаю, ему нравится, что она от него зависит, а она
смотрит на него как на богатое божество, потому что он щедро
одаривает ее шелковым бельем и всякими глупостями и оплачи-
вает ее уроки танцев. На это уходят все его деньги... 68
Вопрос о том, сколько Рассел потратил на Элиотов, он подни-
мал в письме месяцем ранее, вскоре после суда. Он писал Отто-
лайн, что обедал с Вивьен «и они обсуждали деньги»:
Страсть всей ее жизни — танцы, и с тех пор, как я ее знаю, я опла-
чиваю ее уроки, когда она чувствует себя достаточно хорошо.
Не думаю, что она добьется каких-нибудь успехов из-за здоро-
вья, но это такая страсть, что я не смог бы ею пренебречь, даже
если бы захотел.
«Конечно, — добавил он, — я бы сохранил свои деньги, если бы ее
муж получил более высокооплачиваемую работу. То, что я вижу
в его сочинениях в виде рецензий и т. д., действительно хо -
рошо — качественно и самобытно, хотя и делается по вечерам
после полного рабочего дня в школе». Он спросил Оттолайн,
можно ли Элиоту послать ей кое-какие свои работы и не попро-
сит ли она Десмонда Маккарти (частого гостя в Гарсингтоне,
а ныне постоянного автора New Statesman и влиятельного лите-
ратурного критика) помочь Элиоту получить постоянную рабо-
ту в New Statesman или Guardian? Рассел, по его словам, помогал
Элиотам с повседневными расходами на жизнь, а также опла-
6/84
595
Глава 16. Мефисто
чивал уроки танцев Вивьен: «Так что, если ты найдешь способ
помочь, это освободит меня от больших хлопот».
Очевидно, к концу июля Оттолайн решила, что Расселу
пора избавиться от этих хлопот. То, что сам он не торопился
от них избавиться, хотя летом 1916 года это создавало ему до -
полнительные проблемы, становилось все более странным и не-
объяснимым. В письме, которое, вероятно, было написано вско-
ре после долгого разговора с Оттолайн на эту тему, Рассел дал
ей понять, что разговор окончен:
Я ужасно волнуюсь из-за нашего разговора о миссис Э. Я обещал
увидеться с ней как-нибудь на этой неделе, и я весь в смятении.
Я не знаю, чего хочу и чего должен хотеть. Уверен, все это закон-
чится страшным скандалом, что бы я ни задумал — не в этот раз,
так в следующий. На меня очень повлияло то, что ты сказала. На-
верное, я уже думал об этом в глубине души, но не осознавал это -
го. Но это трудно претворить в жизнь, не проявив жестокости.
Единственное, что я считаю неправильным, — это трата денег. По-
началу это было вполне оправданно, но теперь все не так. В то же
время от меня теперь этого ждут, и я едва ли могу все внезапно
прекратить. Возможно, ты права, в чем-то это может быть пло -
хо, но я не чувствую, что это плохо. Однако после нашего разго -
вора я хочу покончить с этим — это мне ясно. Но не прямо сейчас.
Проблемы с деньгами во многом изменили мои чувства и сужде-
ния. Сначала я боролся с этим, но тщетно. Это меня расстраивает,
и оживает отчаяние прошлой осени. Если бы я занимался практи-
ческими делами, это не имело бы значения, но, к несчастью, это
происходит как раз тогда, когда у меня есть свободное время для
размышлений. Но думаю, ты совершенно права.
Единственная мысль, которая приходит мне в голову: не сто -
ит слишком много беспокоиться о личном, когда так много нуж-
но сделать. Нужно стараться думать об общественном, а не оку-
наться в собственные грехи. Все нужно делать вовремя. Уверен, все
сложится так, как ты считаешь правильным, но не нужно делать
ничего насильно или внезапно69.
Хотя он понимал, что отношения с Вивьен стали роскошью,
которой он больше не мог себе позволить, он все еще чувство-
вал, что по какой-то причине не может освободиться от них,
по крайней мере сейчас. Он и правда не делал «ничего насиль-
но или внезапно», и в течение всего лета, хотя и утверждал, что
Оттолайн его убедила, проводил больше времени в Бошеме, чем
в Гарсингтоне. «Будет трудно сделать что-то вдруг, — писал он
4 августа, — и на самом деле все не так плохо, как ты думаешь».
Возможно, осознавая, каким необъяснимым кажется его
отношение к Вивьен, Рассел в августе 1916 года снова и снова
возвращался к этой теме в письмах к Оттолайн, либо обещая,
7/84
596
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
что разрыв с Вивьен неизбежен, либо пытаясь объяснить, по -
чему это не так, впрочем, ни то ни другое никогда не звучало
сколько-нибудь убедительно:
Проблема для меня в отношении миссис Э. заключается в следу-
ющем: все недостатки, о которых ты подозреваешь, существуют,
но они постепенно уходят. Я завоевал ее доверие, и она пригля-
дывает за мной и очень обо мне заботится. Несмотря на ее недо-
статки, я к ней привязан, думаю, они проистекают из отчаяния,
и она может измениться. И помимо привязанности, я взял на себя
ответственность. Привязанность не постоянна, но есть чувство
ответственности. Я не хочу ссориться — думаю, со временем мне
удастся сделать так, что она не станет думать, что я обманул ее,
и не будет никаких затруднений. Но для этого потребуется вре-
мя. Больше я ничего не скрываю.
(20 августа 1916 года)
Я собираюсь... в Бошем на несколько дней. После этого я не уви-
жу миссис Э. по крайней мере до весны, но я не уверен. Мы не ссо-
рились, просто кажется, что ничего хорошего не происходит.
(22 августа)
Я несчастен не из-за тебя, а из-за миссис Э. Я пробудил в ней
надежды и во многом не оправдал их, а я ненавижу так посту-
пать. Ты знаешь, что я делаю несчастными всех, с кем обща-
юсь; к ней меня влекло одно: казалось, что ее очень легко сде-
лать счастливой, просто потратив определенную сумму денег.
Если мне удавалось, я избавлялся от болезненной угнетенно -
сти. Как бы то ни было, все возвращается. Освободиться от это -
го стоило бы немалых денег, и это действительно угнетает меня,
я становлюсь противным и это отбивает желание переубедиться.
Я могу позволить себе эти деньги, но мне казалось очевидным,
что неправильно тратить так много на дело, не имеющее реаль-
ной важности, и я не должен так много думать о том, как бы за-
работать денег. Я сказал ей все это. Она восприняла это очень
хорошо, но у меня это вызывает проблемы — я получал удоволь-
ствие от того, что что-то ей давал. Это был бунт против жесткой
экономии. Я так устал приносить всех в жертву работе. Но это
всего лишь слабость.
(без даты, вероятно 23 августа)
Ты не причинила вообще никакого зла — нужно внести исправ-
ление, и я лишь делал то, что в любом случае считал необходи-
мым из-за работы. Вчера я по пути заехал в Чичестер и поговорил
там с Элиотом (я не видел миссис Э., она была больна); было до-
вольно мрачно, но я совершенно ясно понял, что нужно делать,
так что я больше не буду переживать. Решено, я еду в Бошем с по -
недельника по пятницу; зимой мы не будем видеться. Видеть ее
волнительно, это отнимает у меня время и деньги, а у нее — здо-
ровье. Что касается денег, зимой все продолжится по-прежнему,
8/84
597
Глава 16. Мефисто
но я сказал, что не могу знать, что будет дальше. Сейчас я ничего
не могу решить, кроме этой зимы.
...Через неделю я хотел бы приехать в Гарсингтон. Тогда и ре-
шатся дела с миссис Э. Я никогда не думал рисковать с ней своей
репутацией, и никогда не рисковал, насколько могу судить.
(1 сентября)
Рассел не поехал, как планировал, в Бошем в следующий поне-
дельник — и обещанное «исправление» в отношении Вивьен сно -
ва было отложено — впрочем, не потому, что он решил не ехать,
а потому, что через несколько часов после того, как он написал
это письмо, ему вручили приказ Военного министерства, запре-
щающий ему въезд во все прибрежные районы. Во втором пись-
ме Оттолайн от 1 сентября он рассказал об этом «странном при-
ключении»:
Около 12 часов от имени Военного министерства явились двое
мужчин в штатском и вручили мне уведомление с приказом
не посещать ни одну запретную зону. Я как раз собирался в Суф-
фолк, но пришлось отказаться. Пришлось отказаться и от поезд-
ки в Суссекс в понедельник. Придется отказаться и от лекций
в Глазго, Эдинбурге и Ньюкасле. Понятия не имею, почему они
вручили мне уведомление и есть ли хоть какая-то надежда на его
отмену... Я злюсь из-за этого гораздо больше, чем из-за чего -либо
еще. Им дали власть, чтобы бороться со шпионами, а они реши-
ли, что я собираюсь передать военную информацию немцам. Я за-
кипаю от гнева!
«Запретные зоны» охватывали около трети территории страны,
включая все побережье. Полномочия Военного министерства,
использованные против Рассела, были направлены на то, что-
бы помешать подозреваемым в шпионаже в пользу немцев по-
давать сигналы вражеским кораблям. Рассел справедливо воз-
мутился, почему ему вменяют такое. Правительство, которое
ни секунды не подозревало Рассела в желании передать инфор -
мацию немцам, явно запаниковало. Как следует из внутренних
официальных записей, они всего лишь хотели помешать ему
1 сентября прийти на встречу с отказниками по соображениям
совести в Хаверхилле в Суффолке.
В Хаверхилле Рассел, как представитель Национального ко -
митета NCF, собирался встретиться с несколькими отказниками,
которые согласились принять участие в новой правительствен-
ной инициативе по предоставлению альтернативной граждан-
ской работы (в данном случае рытья дорог) тем, кого поса-
дили за отказ пойти на нестроевую службу. Трудовой лагерь
9/84
598
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Хаверхилл был одним из нескольких, созданных летом 1916 года
в соответствии с этим планом, весьма успешным со стороны
правительства, пытающегося ослабить угрозу призыву на во-
енную службу, исходящую от NCF. Работа в этих лагерях была
тяжелой, а условия — намеренно жесткими (потому что, в кон-
це концов, отказники должны были чем-то жертвовать — ина-
че как можно быть уверенными, что они не трусы и сабо -
тажники?), но, по крайней мере, ими управляли не военные,
и они были намного предпочтительнее уголовного наказания.
По этим причинам многие отказники — к радости правитель-
ства и к отчаянию Рассела, Клиффорда Аллена и большинства
членов Национального комитета NCF — были готовы с ними со-
трудничать.
На NCF оказывалось чудовищное давление. Все лето лиде-
ры общества — как в тюрьме, так и за ее пределами — безуспешно
пытались придумать, как сохранить импульс движения против
призыва ввиду этого успешного маневра правительства. Они
оказались перед дилеммой: если они заставят NCF выступить
против этого плана, то рискуют потерять поддержку тысяч его
членов, которые пошли на это, чтобы избежать тягот тюрьмы;
с другой стороны, если они посоветуют своим членам с ним со-
трудничать, что останется от их сопротивления Закону о воен-
ной службе?
Перед лицом этой дилеммы NCF раскололось на «абсолюти-
стов» и «альтернативщиков». Один из ведущих альтернативщи-
ков, К. Г. Норман, в обмен на освобождение из тюрьмы согла-
сился работать в лагере в Хаверхилле. На заседании комитета
21 августа Норман попытался уговорить и других членов NCF,
но безуспешно. «Мы сочли это ошибкой» 70, — сообщил Рассел,
добавив, что считает Нормана «скорее хуже с моральной точки
зрения для его преследования: страх вернуться туда привел его
к самообману. Но в этом нет ничего удивительного».
Тем не менее Рассел согласился посетить Хаверхилл, по -
смотреть, какие там условия, и поговорить с отказниками. Это
было показателем и того, насколько успешен был план прави-
тельства, и того, насколько большое влияние они приписывали
Расселу: когда Министерство внутренних дел услышало о пред-
полагаемом визите Рассела (по-видимому, оно вело какое-то
наблюдение за заседаниями комитета NCF), оно запаниковало
и стало искать любые возможные средства, чтобы помешать ему
поехать.
За несколько дней до предполагаемого визита Рассела чи-
новник Министерства внутренних дел по имени Вискард, от-
ветственный за правительственную программу альтернативной
10/84
599
Глава 16. Мефисто
службы, написал сэру Эрнли Блэкуэллу, своему начальни-
ку в Министерстве внутренних дел, что «нет никаких сомне-
ний в осознанном намерении NCF разрушить этот план» и что
«очень глупо позволить Расселу пойти и выступить с этой це-
лью» 71.
Докладная записка Вискарда попала в руки Блэкуэлла
в то время, когда его больше всего волновала проблема, что де-
лать с Расселом. После того как отчет капитана Атерли Джон-
са о кардиффской речи Рассела был опубликован в Daily Express,
он привлек внимание министра внутренних дел Герберта Сэ-
мюэла. По-видимому, его беспокойство привело к тому, что Эд-
вард Труп, его постоянный заместитель, написал Генеральному
прокурору сэру Чарльзу Мэтьюзу, спрашивая, можно ли возбу-
дить против Рассела дело в соответствии с Законом о защите ко-
ролевства. Утверждения Рассела в кардиффской речи, полагал
Труп, нельзя просто так опровергнуть, представив их, как они
были, «с большой долей заблуждающегося ума» 72. Кроме того,
они знали из письма Рассела Джеймсу Вудсу в Гарвард, которое
перехватила цензура и которое теперь находилось в распоря-
жении Министерства внутренних дел, насколько «умышленно
враждебным» было отношение Рассела, «желавшего отправить-
ся с антибританской миссией в США». Тем не менее Труп при-
знавал, что когда Рассела в последний раз вызвали в суд, это
лишь пошло ему на пользу: «Трудный вопрос, принесем ли мы
больше вреда, чем пользы, обвиняя его. Он придумает умную
защиту и опубликует ее в виде брошюры».
Государственный прокурор не считал кардиффскую речь
причиной обвинять Рассела, но согласился с тем, что против
него следует принять меры, и написал сэру Эрнли Блэкуэллу
свои рекомендации: во-первых, пресса больше не должна сооб-
щать о речах Рассела и печатать его письма, и во-вторых, отны-
не полиция должна изымать все, что он опубликует. Если па-
лата общин оспорит такие шаги, продолжал Мэтьюз, их можно
оправдать «представлением оппоненту кардиффской речи» 73.
Получив такую рекомендацию, через несколько дней Блэ -
куэлл получил срочную записку от Вискарда о том, что Рассела
нельзя допускать в Хаверхилл. У Блэкуэлла было мало време-
ни (это было всего за день до предполагаемого визита Рассе-
ла), и ему пришлось взять на себя ответственность за ситуацию,
а поскольку министр внутренних дел отсутствовал несколько
дней, единственное, что он смог придумать, — это попросить
Военное министерство использовать свои полномочия, чтобы
помешать Расселу отправиться в запретные зоны, поскольку Ха-
верхилл находился достаточно близко к побережью и подпадал
11/84
600
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
под определение «запретной зоны». Это выглядело так, будто
абсурдно большим молотком пытаются вколотить крошечный
гвоздь, но имело и преимущества — не требовалось никаких су-
дебных разбирательств и даже вообще никакого обоснования,
и поэтому можно было осуществить без промедления.
Однако это был довольно отчаянный и необдуманный шаг,
и когда новость об этом дошла до министра внутренних дел
Герберта Сэмюэла, он сразу же выразил свои опасения. «Думаю,
будет трудно оправдать приказ, запрещающий Расселу въезд
во все запретные зоны, — писал Сэмюэл. — Конечно, никакой
он не вражеский агент» 74. Но было уже слишком поздно, уве-
домление уже было подано, и Военное министерство, кото-
рое убедили ввести запрет, не собиралось его отменять. Точ-
ка зрения Рассела, что нет веских причин продолжать войну,
была, по мнению полковника Вернона Келла из Военного ми-
нистерства, «очень опасной» 75, и нужно было прекратить рас-
пространение «его порочных принципов среди докеров, шахте-
ров и транспортных рабочих».
Доводы Келла за запрет были, как ни странно, поразитель-
но нелогичны. Разумеется, запрет не помешал Расселу распро-
странять свои «порочные принципы» в целом, а лишь в при-
брежных районах. Если он хочет подрывать умы рабочих лишь
во внутренних регионах, пусть продолжает. Та же проблема
была и с идеей напечатать текст кардиффской речи в оправда-
ние запрета. Зачем он нужен? Если надо показать, что Рассел
придерживается подрывных взглядов, выражать которые пу-
блично — не в интересах Британии, почему бы не заставить его
замолчать вообще? Зачем опять притворяться, что главное —
держать его подальше от побережья? В свете подобных вопро-
сов полковник Келл был готов занять единственно логичную
позицию. «Если Рассел по-прежнему будет упорно выступать
с речами, подобными кардиффской, в незапретных районах, —
заметил он, — то следующим шагом будет ограничение его пере-
движений в конкретном районе» 76.
Если чиновники Министерства внутренних дел не были го-
товы отстаивать эту довольно драконовскую меру — а они, есте-
ственно, уклонялись от этого, — их позиция выглядела безна-
дежно непоследовательной. Не в состоянии признать, что хотят
помешать Расселу поехать в Хаверхилл, и не желая признавать,
что не собираются отдавать Рассела под суд из-за того, что тот
умеет использовать такие случаи, им приходилось публично
выступать в защиту запрета, который явно имел мало смысла.
Все, что они могли сделать, это молчать, пока не спросят, а за-
тем держаться вызывающе.
12/84
601
Глава 16. Мефисто
Рассел, конечно, ничего не знал об этих интригах про -
тив него в Военном министерстве и Министерстве внутрен-
них дел и, конечно, приказ его озадачил. Поразмыслив пару
дней, он решил, что Военное министерство просто допустило
ошибку, наложив запрет, когда посчитало, что во время свое-
го тура по Южному Уэльсу он пытался спровоцировать шахте-
ров на забастовку. Через сэра Фрэнсиса Янгхазбенда, которому
дружба с Расселом не мешала поддерживать дружеские связи
в Военном министерстве, он попытался выяснить, что имен-
но там думают.
Хотя Рассел был чрезвычайно зол на то, что его подозрева-
ют в предательстве своей родины, и его раздражало, что это вы-
нудило его прервать предстоящую лекционную поездку, так что
теперь оставались только Манчестер и Бирмингем, без Ньюкас -
ла, Глазго и Эдинбурга, тем не менее он наслаждался абсурдно-
стью ситуации. «Все это довольно забавно, — писал он Отто -
лайн. — Мне нравится... Так весело! Так приятно беспокоиться
из-за чего-то сиюминутного и неважного» 77.
По-видимому, он имел в виду «сиюминутное и неважное»
по сравнению с большими проблемами, связанными с войной,
призывом и внутренними спорами в NCF, но его последующие
письма показывают, что он думал не столько о них, сколько
о неотступном вопросе о том, как поступить с Вивьен, и о нераз-
решимой тайне, почему она так много значит для него. Похо-
же, в первые дни после приказа Рассел виделся с Вивьен гораз-
до чаще, чем следует из его писем к Оттолайн. В автобиографии
он пишет, что, когда был издан приказ, «я отправился в Лон-
дон на день из Бошема в Суссексе и остановился у Элиотов. Им
пришлось ехать за моими щеткой, расческой и зубной щеткой,
поскольку правительство возражало против того, чтобы я при-
вез их сам» *. 4 сентября, все еще ожидая от Военного министер -
ства объяснений по поводу запрета, Рассел написал Оттолайн
длинное письмо. Размышляя об отношениях с Вивьен, он при-
шел к важному осознанию. Пообещав, как обычно, что «приве-
дет все в порядок с миссис Э.» и что «как только все будет ула-
жено, я приеду в Гарсингтон — очень хочу приехать», он писал:
За это время я многое осознал. Странно, как узнаешь, чего хо -
чешь на самом деле, и как это всегда эгоистично. Постоянно мне
* Autobiography Volume II, p. 33. Упор здесь (на том, чтобы остаться с Элиота-
ми и приехать в Лондон «на день») разительно отличается от письма Отто-
лайн от 1 сентября, в котором он имел в виду, что был с Элиотами весь день,
возвращаясь в Лондон. Теперь Бошем — по приказу правительства — был
«запретной зоной», и он не мог вернуться к Элиотам, даже если бы захотел.
13/84
602
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
нужен — не осознанно, а глубоко внутри — стимул, то, что застав-
ляет мой мозг работать. Наверное, именно это и делает меня вам-
пиром. Больше всего меня подталкивает интуитивное желание
успеха. Из-за неудач я сникаю. Странные вещи вызывают у меня
чувство, что я неудачник — например, то, как все отказники вос -
принимают альтернативную службу, за исключением малой то -
лики. Критика Витгенштейна заставила меня почувствовать себя
неудачником. Настоящая проблема между нами с тобой всегда за-
ключалась в том, что ты заставляла меня чувствовать себя неудач-
ником — сначала потому, что не была счастлива; затем как-то ина-
че. Чтобы по-настоящему быть счастливым с тобой, а не на одно
мгновение, мне приходилось преодолевать это чувство. Я чув-
ствовал себя успешным с миссис Э., потому что достиг того, чего
хотел (что было не так уж трудно), но теперь все потерял, и не по
твоей вине... Интуитивно я обращаюсь к вещам, в которых возмо -
жен успех, только ради стимула.
Ты всегда была для меня важна сама по себе, а не как стимул
или по какой-либо эгоцентрической причине; но когда я чувство -
вал, что, заботясь о тебе и ощущая неудачу, я терял силы, это вы-
зывало интуитивное негодование. Оно лежало в основе всего —
и теперь, когда я наконец добрался до сути, это больше не будет
проблемой. Но до тех пор, пока я не перестану чувствовать себя
с тобой неудачником, я буду вынужден время от времени искать
стимул в другом месте. Это прекратится лишь в том случае, если
я перестану думать о работе — я уверен, что все так и есть.
Я бы направил свою волю в другом направлении, чем на тебя,
если бы знал, где я мог бы добиться успеха. Не думаю, что та-
кое возможно. Редкие моменты мистического озарения, кото -
рые я испытывал, случались тогда, когда я был свободен от воли
к успеху. Но они принесли новый успех, который я сразу же за-
метил и возжелал, и поэтому моя воля вернулась на старый путь.
И я не верю, что смогу сделать что-то стоящее без этой воли. Все
это очень запутанно.
Ряд представленных здесь противопоставлений примечателен.
С одной стороны, мистическое озарение, истинная любовь (его
любовь к Оттолайн) и бездеятельность; с другой — воля к успе-
ху, роман с Вивьен и способность совершить что -либо стоя-
щее. Первые относятся к его жизни до войны, вторые — к жиз-
ни в роли «Мефисто». Кажется, он говорит о том, что от любви
к Оттолайн следует избавиться — ради работы — в пользу более
простой и поверхностной привязанности, такой как к Вивьен.
Теперь, когда он больше не ощущал успеха с Вивьен, он был об-
речен — опять же ради работы — «продолжать искать стимул»,
как вампир ищет следующую жертву.
Это замечательное признание, за которым стоит доволь-
но холодный расчет относительной важности личной и обще-
ственной добродетели. Он не считал достойным восхищения
14/84
603
Глава 16. Мефисто
быть вампиром, но поскольку ему нужно было поддерживать
колоссальный уровень энергии, необходимый для антивоен-
ной работы, он был готов им стать. Ради общественного блага
он был готов отказаться от самого лучшего в себе. Это позиция
подводит к логическому завершению его прежние рассуждения
о том, что он так занят общественными делами, что у него поч-
ти не осталось внутренней жизни, и его более раннее замечание
о Клиффорде Аллене и других лидерах NCF, что хотя у них есть
силы и они выполняют важную работу, они не могут быть «то-
варищами по внутренней жизни». Впрочем, тогда такое отри-
цание требований внутренней жизни привело к разочарованию;
теперь оно стало вопросом политики.
На следующий день в сопровождении Янгхазбенда Рас -
сел отправился в Военное министерство на беседу с генералом
Джорджем Кокериллом78. Перед Кокериллом лежали отчеты
о выступлениях Рассела в Южном Уэльсе, и он сразу же обра-
тил внимание на высказанное им мнение, что нет причин прод-
левать войну ни на один день. Он заметил, что это очень опас -
ное заявление, рассчитанное на подрыв военных усилий. Если
Рассел пообещает отказаться от такой пропаганды и вернуть-
ся к математике, Военное министерство снимет запрет. Рассел,
разумеется, ответил, что, по совести говоря, он не может дать
такого обещания. Далее последовала довольно странная бесе-
да о природе совести: Кокерилл заявил, что это «всего лишь
тихий голос» 79, и «когда он становится громким и резким, по-
дозреваю, это больше не совесть», а Рассел возразил, что Коке-
рилл не применял такой принцип к тем, чья совесть побуждала
их высказываться в пользу войны. Кокерилл замолчал, но затем
повел себя еще более странно. «А вам не кажется, — спросил он
Рассела, — что не смешно повторять одно и то же?» 80
Это замечание Рассел запомнил на всю жизнь. Обвинить
его в отсутствии чувства юмора в такое время казалось настоль-
ко нелепым, что он никогда не уставал повторять эту историю,
утверждая, что «впоследствии я сожалел, что не ответил, что
я держался за бока от смеха каждое утро, когда читал цифры
потерь» 81. Он ответил, что постоянно возникают новые вопро-
сы и он не может отказаться от своего права высказываться. Он
рассказал Кокериллу о предстоящем лекционном туре и о том,
что он хочет читать лекции в Глазго, Ньюкасле и Эдинбурге —
теперь запретных для него местах. Лекции не будут пропаган-
дой, они будут посвящены общим принципам политики, «и,
конечно, люди, обладающие логическим мышлением, смогут
сделать выводы» 82. В таком случае, заявил Кокерилл, лекции
будут запрещены.
15/84
604
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Через неделю Рассел получил письменное предложение Ко-
керилла отозвать приказ, если Рассел откажется от антивоенной
пропаганды. Он отказался: «Я не могу признать за Военным ми-
нистерством право препятствовать мне выражать свое мнение
по политическим вопросам» 83. Опять же, в ответ на письменную
просьбу выступить с лекциями в Глазго ему ответили, что разре-
шение будет дано, если он даст «слово чести» не «использовать
их для пропаганды». Рассел, конечно, отказался. В качестве пер-
вого шага в кампании, направленной на то, чтобы использовать
замешательство правительства по поводу запрета, он опублико-
вал свою переписку с Кокериллом в Manchester Guardian, после
чего удалился в Телеграф-хаус, чтобы закончить лекции.
Лекции, числом шесть, Рассел объединил под общим за-
головком «Мир, каким он может быть», хотя в 1917 году они
были опубликованы в Соединенных Штатах как «Политиче-
ские идеалы» — так называется первая лекция (в Великобрита-
нии их опубликуют лишь в 1963 году). Хотя в них отстаиваются
в целом те же идеи, что и в «Принципах социальной рекон-
струкции», им не хватает свежести, жизни и страсти предыду-
щих лекций, и они кажутся довольно пресными и не вдохно-
венными. По содержанию они отличаются больше всего тем,
что там уделяется гораздо меньше внимания «вечному» и го-
раздо больше экономическим вопросам. Утверждая, что «капи-
тализм и систему заработной платы надо отменить» 84 как «два
монстра-близнеца, пожирающие мир», Рассел по-прежнему от-
вергает социализм в государстве как альтернативу, на знако -
мом основании, что возникнет слишком сильное государство;
он выказывает приверженность гильдейскому социализму, эко-
номической системе, в которой «частные капиталистические
предприятия заменят самоуправляющиеся союзы тех, кто дей-
ствительно работает» 85.
В субботу 23 сентября, после того как Рассел закончил пи-
сать лекции, в его честь был устроен прием на Лондонском
конгрессе NCF, проходившем в Portman Rooms на Бейкер -стрит.
Среди зрителей была молодая и поразительно красивая ари-
стократка, актриса по имени Констанция Маллесон, известная
большинству под сценическим псевдонимом «Колетт О’Нил».
Рассел познакомился с Колетт в предыдущую среду на обеде ле-
вых, где присутствовали Рамсей Макдональд, Роберт Смилли,
лидер шахтеров, и издатель Фрэнсис Мейнелл. Она была под-
ругой Клиффорда Аллена и впервые привлекла внимание Рас -
села на суде над Алленом в июле.
Воспитанная в среде протестантских землевладельцев Ир-
ландии, Колетт была младшей дочерью лорда и леди Эннсли
16/84
605
Глава 16. Мефисто
и провела детство в загородном поместье в Каслвеллане, граф-
ство Даун. В юности, однако, она восстала против ожиданий,
следовавших из ее воспитания, и отдала свое сердце карьере ак-
трисы. В 1913 году она вынужденно была дебютанткой, уступив
настояниям матери «провести» лондонский сезон, но после это-
го она более или менее полностью отрезала себя от прошлого,
чтобы жить богемной жизнью в маленькой квартире в Лондоне
со своим мужем, писателем и режиссером Майлзом Маллесо -
ном, членом NCF и большим поклонником Рассела. Они с Мал-
лесоном поженились только ради ее родителей и собирались
жить вместе, не сковывая друг друга обычными ограничениями.
Впечатление, которое она позже произвела на очередного по-
клонника, писателя Беннита Гардинера: «надменная [и] краси-
вая» 86 театральная леди, «очевидно, важная персона... властная,
грациозная, гипнотическая». Однако когда Рассел с ней позна-
комился, она выглядела не столь впечатляюще: всего двадцать
один год, неизвестная актриса (когда она окончила Королев-
скую академию драматического искусства весной 1915 года, ей
предложили лишь одну роль: дублершу главной героини в пье-
се без слов под названием L’Enfant Prodique *), работала секре-
таршей в конторе NCF. В NCF отмечали больше пыл ее молодо-
сти и ярый дух независимости, чем властность, которая позже
произвела впечатление на Гардинера. Что особенно поражало
всех, кто ее знал, так это ее настойчивое стремление к свободе.
Свобода, как часто утверждала сама Колетт, была ее религией,
и она настаивала на ней, в каких бы отношениях ни состояла.
Аллен писал Расселу, что она «щедро она отдавала этой работе
свое время, свободна в своих суждениях и предана делу паци-
физма» 87, на основании чего, по словам Рассела, «я, естествен-
но, постарался познакомиться с ней поближе».
После съезда Рассел пригласил ее поужинать, а после ужина
проводил до квартиры на Бернард- стрит. Она пригласила его
войти, и они просидели до утра за разговорами. Насколько за-
помнила сама Колетт, говорил по большей части Рассел:
Сидя очень прямо перед жутким огоньком, он держался доволь-
но жестко, и подталкивал слова тупыми, выразительными паль-
цами. «Все не так просто...» Эта фраза снова и снова всплывала
в его речи. Жизнь (говорил он) не проста... Дух социализма не-
приятен... Свобода должна быть основой всего... Человек хочет
жить всегда открытым миру...
Он говорил о том, что чувствуешь себя чужим среди людей,
с которыми не можешь общаться на понятном им языке... Боль,
* «Притча о блудном сыне» (фр.). — Прим. пер.
17/84
606
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
жестокость и уродство этого мира так же достойны внимания,
как его радость и красота. Прежде чем говорить о рае, нужно за-
глянуть в ад.
Когда он ушел, я долго стояла, глядя на портрет Эдварда Кар-
пентера, висевший у меня на стене, и вдруг поняла, что кредо
Карпентера больше ничего для меня не значит. Я нашла кое-что
посильнее. Все, во что я верила, рухнуло. Все, что я знала и лю -
била. Я чувствовала себя угнетенной и измученной, но знала, что
нашла себя 88.
Как вспоминает Рассел, «мы проговорили полночи, и посре-
ди беседы нас настигла любовь... именно в ту ночь между нами
установились очень серьезные и глубокие отношения, иногда
радостные, иногда болезненные, но никогда не пошлые или
мелкие» 89.
Отношения Рассела с Колетт станут одними из самых важ-
ных в его жизни, но в эти первые дни их романа трудно по-
нять, насколько серьезно он к ней относился. В автобиографии
он пишет90:
Поначалу я даже не понимал, как серьезна моя любовь к Колетт.
Я привык считать, что все серьезные чувства отданы Оттолайн.
Колетт была столь молода, простодушна, ненасытна в своей люб-
ви к удовольствиям, что я не доверял собственным чувствам, ду-
мал, что просто затеял легкую интрижку 91.
Но его письма к Колетт с самого начала — это письма челове-
ка, охваченного глубокой и серьезной страстью. На следующий
день после их первой ночи он написал, что роман «может очень
много значить для меня» 92, и даже прозвучало предупреждение:
Ты меня не знаешь и, думаю, возненавидишь, когда узнаешь по-
лучше. Ты сама нежность, но во мне многое жестоко и сурово,
и старые шрамы уродливы.
Признание вампира или слова того, кто хочет вновь обрести
душевную глубину? В следующем письме предполагается по -
следнее. «Я знаю, что люблю тебя глубоко, серьезно, всем сво-
им существом» 93, — писал он после их следующей ночи несколь-
ко дней спустя:
Я знаю, что могу дать тебе то, чего ты достойна, каким бы ни было
будущее. Я знаю, что ты можешь дать мне все. Я никогда прежде
не интересовался теми, кто счастлив... Я смотрел на жизнь в ис -
каженном свете, на жизнь, полную надрыва и терпения... Мне
нужна крепкая дружба. Я хочу поместить тебя в самое мое серд-
це и проникнуть в твое. Я хочу знать и чтобы меня знали, быть
18/84
607
Глава 16. Мефисто
вместе в горе и радости... Хочу наполнить твою жизнь радостью
в великом и малом, узнать все, что доставляет тебе наслаждение,
даровать твоему уму свободу больших пространств и твоему духу
счастье роста в тех вещах, что простираются в бесконечность.
(26 сентября 1916 года)
Лекционный тур Рассела должен был начаться в Манчесте-
ре 16 октября, и в последующие недели большую часть време-
ни он занимался делами NCF. С Колетт виделись при любой
возможности, однако не так часто, как хотелось бы Расселу,
и они строили отношения, как и раньше с Оттолайн, в основ-
ном при помощи писем. В первые недели своего романа они
писали о свободе, экспансивности и вечности. «Научи меня вы-
ходить в новые необъятные миры: миры твоей мысли и беско-
нечности», — писала Колетт 28 сентября, на что Рассел ответил:
«Ты уже находишься там, куда я упорно стремлюсь, но тебе это
дается легко и без усилий»:
В прошлом я ненавидел многих. Язык ненависти до сих пор да-
ется мне легко, но сейчас я никого не ненавижу. Именно неудача
заставляет ненавидеть — а теперь я не ощущаю неудачи ни в чем.
Никто никогда не должен быть неудачником — только ты сам мо -
жешь стать неуязвимым. Совсем недавно я ощутил свободу, кото -
рой раньше не ощущал.
(29 сентября 1916 года)
«Думаю, свобода — основа всего», — писал он, и по этой причине
«мне не нравится дух социализма».
Если Рассел все еще чувствовал себя вампиром, а свой ро-
ман с Колетт считал лишь еще одним подтверждением, что он
жаждет внешних «стимулов», то письма, которые он тогда пи-
сал, отвратительно циничны, в них выражается в точности про -
тивоположное:
Знаешь ли ты, что иногда все границы личности пропадают,
и становишься открыт всему миру — звездам, ночи, ветру, всем
страстям и надеждам людей, и всем долгим столетиям роста —
и даже холодные бездны пространства становятся дружелюбны-
ми... И с этого момента все, что чувствуешь, пронизывает полный
покой, — даже когда чувствуешь как никогда страстно. Я понял
это прошлой ночью у реки... Я думал, что ты собираешься уйти...
Я понимал, что если ты уйдешь, я потеряю самое замечательное,
что когда-либо приходило ко мне — и все же конечный осново -
полагающий мир остался бы — а если нет, думаю, я бы тебя поте-
рял. Я не выношу ничтожности и замкнутых стен чисто лично -
го — я хочу жить всегда открытым миру, хочу, чтобы любовь была
19/84
608
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
огнем маяка, освещающим тьму, а не робким убежищем от холода,
как это бывает очень часто 94.
Циничное или нет, это письмо, несомненно, умно и тонко. Хотя
оно кажется — и даже является — страстным любовным письмом,
в нем решительно обращается внимание на важность безлично-
го и относительную незначительность личного. Таким образом,
это вполне согласуется с тем, что он рассматривает любовь к Ко-
летт — даже на пике страсти — как довольно банальную историю.
К тому времени как Рассел уехал в северный тур с лекция-
ми, они с Колетт признались друг к другу в любви и считали
друг друга и любовниками, и товарищами. Перед тем как он уе-
хал в Манчестер, Колетт написала ему о расколе в NCF между
«абсолютистами» и «альтернативщиками», выразив сожаление
по поводу того, что предстоящая поездка помешает ему сделать
что-либо, чтобы примирить разногласия. Разве он не нашел-
ся бы что сказать, чтобы «все исправить»? В ответ он написал
краткое заявление «За что мы выступаем» 95 для The Tribunal,
журнала NCF. Колетт была в восторге, заявила, что это «уди-
вительно хорошо» 96 и «именно то, что нужно», хотя на самом
деле оно ничем не помогло разрешить спор внутри NCF, а лишь
призвало его членов подумать о высоком. Цель NCF, утверж-
дал он, есть не что иное, как «установить Царствие Небесное
на земле» 97. «Наши умы и мысли, — писал он, — должны быть
преисполнены не злом настоящего момента, а видением мира,
на который мы надеемся» 98. В этом видении «не только унич-
тожение милитаризма (хотя это может показаться достаточно
великой целью), но и создание свободной, счастливой, благо-
родной жизни для каждого человека в мире». С такой возвы-
шенной точки зрения внутренний спор NCF казался неумест-
ным: «Если вы не верите в альтернативную службу, выступайте
против нее, что бы ни делало с вами правительство; если ве-
рите, соглашайтесь на нее, что бы ни говорил абсолютист» 99.
Вряд ли этот ловкий маневр другие члены NCF оценили так же
высоко, как Колетт.
16 октября Рассел начал свой лекционный тур в Манчестере.
Он вступил в него в сиянии славы. На следующий день после
того, как он прочитал в Манчестере «Политические идеалы»,
первую из шести лекций, Роберт Смилли, президент Федерации
шахтеров и Национального совета по гражданским свободам,
прочитал ту же самую лекцию в Глазго, объявив лишь в конце —
под смех и бурные аплодисменты — что это первая из курса лек-
ций, с которым Расселу помешали приехать. Чтобы не отстать
от этого пропагандистского заговора, Национальный совет
20/84
609
Глава 16. Мефисто
по гражданским свободам поспешил выпустить брошюру лек-
ции, и многие в Глазго ее купили. Итак, лекция, прочитанная
Расселом в Манчестере, а Смилли — в Глазго, была напечатана,
и Рассел вот-вот должен был снова прочитать ее в Бирмингеме.
Запрет читать ее в Глазго теперь выглядел действительно очень
глупо. Дж. Б . Шоу, например, был в восторге. «Англичане про-
явили храбрость на полях сражений во Франции и Месопота-
мии, — заметил он, — но не осмелились позволить Бертрану Рас -
селу выступить в Глазго» 100.
Неудовольствие правительства усилилось на следующий
день, когда в палате общин Чарльз Тревельян попросил Ллойд
Джорджа обосновать запрет. В ответ Ллойд Джордж, очевид-
но плохо проинформированный по этому вопросу, заявил, что
правительство располагает информацией из «очень надежных
источников» 101 о том, что Рассел «собирается выступить с рядом
лекций, которые очень серьезно помешают комплектованию
армии». В письме в The Times на следующий день Рассел в пол-
ной мере воспользовался замешательством Ллойд Джорджа.
«Я могу лишь искренне надеяться, — писал он, — что спецслуж-
бы более внимательны к немцам, чем они показали себя в отно-
шении меня» 10 2. Далее он объяснил, что, как видно из конспек-
та лекций, который он представил Военному министерству,
они касались не вопросов, поднятых войной, а более абстракт-
ных и общих тем. Если вдруг возникнут сомнения, то «Поли-
тические идеалы», «совершенно честную запись» лекций, те-
перь можно купить. Кроме того, если, как утверждал Ллойд
Джордж, лекции, «несомненно, помешают ведению войны»,
то почему они разрешены в Манчестере?
Когда Герберт Сэмюэл, министр внутренних дел, попытал-
ся защитить запрет, он лишь усугубил ситуацию, заявив, что
Рассела попросили дать обязательство не заниматься антибри-
танской пропагандой, пока он находится в Соединенных Шта-
тах, и что ему отказали в паспорте только после того, как он
отказался дать такое обязательство. Трудно сказать, намерен-
но ли Сэмюэл лгал или был дезинформирован, но в любом
случае он предоставил и Тревельяну в палате представителей,
и Расселу в The Times еще одну возможность выставить прави-
тельство в нелепом свете.
Два курса лекций Рассела накладывались друг на дру-
га: лекции Манчестерской серии шли по вторникам, начиная
с 16 октября и заканчивая 20 ноября, а лекции Бирмингемской
серии шли по субботам, начиная с 3 ноября и заканчивая 8 де-
кабря. Когда Рассел не был ни в Манчестере, ни в Бирминге-
ме, он оставался в Лондоне на Гордон- сквер. Это был сложный
21/84
610
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
график с постоянными поездками, и многие из его писем это-
го периода озаглавлены «В поезде».
Одно из таких писем, написанное по дороге в Манчестер
21 октября 103, знаменует собой важный переломный момент
в его отношениях с Колетт. Это была впечатляющая попытка
разобраться в своей жизни. «Я хотел, — начал он, — рассказать
тебе многое о себе, и каждый раз момент побеждал меня». Он
хотел ей рассказать в том числе о том, что:
Я странно несчастен, поскольку образ моей жизни сложен, а твоя
жизнь проста; поскольку я стар, а ты молода, поскольку моя
страсть редко может вырваться на свободу из сети обстоятельств,
в которых я запутался; поскольку моя природа безнадежно слож-
на, множество противоречивых импульсов; и из всего этого, к мо -
ему большому несчастью, вырастет боль для тебя.
Включая это письмо в автобиографию, Рассел опустил (так
что все письмо становится довольно бессмысленным), что он
рассказал ей об одной важной составляющей в «сети обстоя-
тельств», в которую он был «впутан»: о его романе с Вивьен. Он
написал, что «очень привязан» к обоим Элиотам, но «мои отно-
шения с ней особенно близки»:
Если бы вы с ней познакомились, ты бы совершенно не поняла,
что я в ней нашел, — сочла бы ее заурядной, совершенно пустой.
Он писал Колетт, что познакомился с Вивьен четырнадцать ме-
сяцев назад, и оправдывался так же, как и перед Оттолайн, ког-
да все началось: что его внимание на пользу Вивьен и, следова-
тельно, Элиоту, которого она накажет, если Рассел перестанет
ее любить. Он рассказал, как боится испортить «прекрасную ра-
дость» Колетт, «которая похожа на солнечное апрельское утро».
Причиной всему послужили отчасти сложности его личности,
сложная паутина отношений, в которой он запутался, а отча-
сти и «рабство работы»: «Я чувствую, что жизнь и мир кажутся
тебе гораздо проще, чем мне... Можешь ли ты научиться дове-
рять моей любви, если нет никаких ее признаков? Все это лишь
потому, что мой дух иногда заключен в тюрьму».
«Я не могу дать простого счастья, — заключил он. — Я могу
подарить тебе мгновения рая с долгими периодами боли меж-
ду ними».
Письмо примечательно откровенной попыткой объяснить,
чего Колетт может ждать от общения с ним, а также тем, что
в нем содержится один из самых красноречивых и проница-
22/84
611
Глава 16. Мефисто
тельных анализов его душевного состояния. «Внутри меня всег-
да и вечно ужасная боль», — начал он:
... странная дикая боль — поиски за пределами того, что содержит
мир, чего -то преображенного и бесконечного — блаженного ви-
дения — Бога — я не нахожу его, не думаю, что его можно най-
ти — но любовь к нему — это моя жизнь — это как страстная любовь
к призраку. Временами она наполняет меня яростью, временами —
диким отчаянием, она — источник нежности, жестокости и рабо-
ты, она наполняет каждую мою страсть — это настоящий источ-
ник жизни во мне.
Я не могу объяснить это, по крайней мере так, чтобы это
не выглядело глупостью, — но глупо это или нет, это источник
всего хорошего во мне. Я знавал и других людей, у кого это было —
особенно Конрада, — но редко — это странно выделяет человека
и ведет к ощущению огромного одиночества — поэтому еванге-
лия людей часто кажутся тонкими. В большинстве случаев теперь
я не осознаю этого, только когда сильно взволнован, счастлив или
несчастлив. Я ищу спасения, хотя и не думаю, что нужно его ис -
кать. Когда мы были с тобой у реки, я почувствовал это особен-
но остро. «Окна всегда открыты в мир», — сказал я тебе однажды,
но сквозь окна человек видит не только радость и красоту мира,
но и его боль, жестокость и уродство, и ради одного стоит уви-
деть и другое, и нужно заглянуть в ад, прежде чем получишь пра-
во говорить о рае.
К тому времени Рассел, очевидно, относился к Колетт так же се-
рьезно, как и ко всему и ко всем прежде.
В ответ Колетт рассказала своему мужу Майлзу о своем ро-
мане. «Он был такой нежный, — писала она Расселу, — и так
нежно меня укутал» 10 4. Они с Расселом, кажется, поняли, что
перешли какую-то черту. «Теперь мы с тобой совершенно еди-
ное целое, — писала она в том же письме, — не только как лю-
бовники, но и в более глубоком смысле». Они решили отпра-
виться в «трехдневный медовый месяц» 10 5, по словам Рассела,
в гостиницу «Кот со скрипкой» на бакстонских болотах. Три
дня нашлось как раз между его пятой лекцией в Манчестере
13 ноября и третьей в Бирмингеме 17 ноября. «Было зверски хо-
лодно, — вспоминал Рассел, — по утрам в кружке замерзала вода.
Но мрачноватые болота отвечали нашему настроению. От них
веяло холодом, но они создавали ощущение свободы. Мы про-
водили дни в долгих прогулках, а ночью были наполнены стра-
стью, в которой растворялась вся боль мира, оставляя почти не-
человеческий экстаз» 10 6.
За день до «медового месяца» Рассел отправился к Вивьен.
«Она была несчастна, — писал он Оттолайн, — потому что по -
нимала, что я ее бросаю. Я сделал все возможное, чтобы она
23/84
612
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
не чувствовала себя такой несчастной, но, конечно, в ее чув-
ствах есть доля правды» 1 07. Однако он не пояснил, какая правда
была в чувствах Вивьен и на кого он ее променял. До сих пор он
ничего не рассказывал Оттолайн о Колетт. По дороге в «Кота
и скрипку» он лишь написал ей, что будет «бродить по Стране
Пиков три дня и не знаю, где я буду».
Он не рассказал Оттолайн о Колетт, а это значит, что даже
сейчас, на пути к «медовому месяцу», он все еще не определился
насчет нее: в том числе и потому, что в октябре 1916 года он влю-
бился в еще одну замужнюю женщину. В сентябре Кэтрин Мэнс-
филд, которая в 1909 году вступила в странный брак без секса
с кембриджским ученым Джорджем Боуденом (будучи бере-
менной от другого мужчины), переехала со своим любовником
Джоном Миддлтоном Мерри и художницами Дорой Кэрринг-
тон и Дороти Бретт в дом, который они прозвали «Ковчегом»,
принадлежавший Джону Мейнарду Кейнсу, на Гауэр-стрит,
за углом от Гордон-сквер. Через несколько недель Рассел стал
там постоянным гостем.
В заметках Рассела о Кэтрин Мэнсфилд как в автобиогра-
фии, так и в письмах к Оттолайн поразительнее всего то, что он
особенно отмечает остроту ее ума, что заметно контрастирует
со всеми записанными высказываниями Рассела о Колетт. Ко-
летт, возможно, удивила его, когда оказалось, что она талант-
ливая писательница, но в 1916 году это вряд ли можно было
предсказать. Кэтрин Мэнсфилд, со своей стороны, опубликова-
ла много рассказов, таких умных, что это впечатлило всех чи-
тавших, а беседы с ней заинтриговали и околдовали самых раз-
ных людей в лондонских литературных кругах, не в последнюю
очередь Д. Г . Лоуренса и саму Оттолайн. Незадолго до приезда
в Лондон Мэнсфилд и Мерри целенаправленно и успешно сни-
скали расположение Оттолайн, и к осени 1916 года они стали за-
всегдатаями вечеров в Гарсингтоне.
Рассела, кажется, могла заинтриговать еще одна связь — связь
Мэнсфилд с писателем и издателем А. Р . Оражем, который ру-
ководил влиятельным литературным и политическим журна-
лом The New Age — одним из первых журналов, где были опубли-
кованы рассказы Мэнсфилд. Он действительно стал для нее
своего рода наставником в 1911–1912 годах, когда она восходила
на лондонскую литературную сцену. Вместе с Дж. Д. Г. Коулом
он стал одним из основателей и лидеров движения британско-
го гильдейского социализма, которое Рассел считал в 1916 году
самой многообещающей политической силой в стране и к ко-
торому он в наибольшей степени мог причислить и себя. Надо
признать, что в работах Мэнсфилд мало что говорит об интере-
24/84
613
Глава 16. Мефисто
се к гильдейскому социализму, но было бы невозможно прове-
сти с Оражем время, не затронув эту тему, — а она провела с ним
много времени именно в тот период, когда он развивал теорию
гильдейского социализма.
Как бы то ни было, Рассел был очарован Кэтрин Мэнсфилд
так, как никогда не будет очарован Колетт. «Она была восхити-
тельная собеседница» 108, — пишет он в автобиографии. Когда она
рассуждала о людях, то «обнаруживалась опасная проницатель-
ность относительно вещей, которые они предпочли бы скрыть,
а также их наименее привлекательных свойств». Возможно, он
надеялся, что нашел в Кэтрин того, кто, как Лоуренс, увидит
его «насквозь», чего Колетт с ее неинтеллектуальным складом
ума и некритическим обожанием никогда не сможет? С Кэтрин,
возможно, ему не придется постоянно объяснять свои противо-
речивые импульсы и извиняться за них, за его паутину ослож-
нений, старые шрамы, которые сделали его жестоким и суро-
вым «вампиром»? На самом деле ему нужен тот, у кого хватит
проницательности увидеть все это и кто все же будет его лю-
бить, несмотря ни на что.
Колетт, конечно, была умнее, чем считал Рассел. Но если по-
читать ее письма к нему, можно понять, почему он решил, что
интеллектуально ей не хватает глубины, несмотря на то что она
необычайно свободна от давления условностей и бесспорно кра-
сива. Ее письма теплые, прямые и любящие, но в них не сквозит
проницательный ум. Рассел думал, возможно, в чем-то и оправ-
данно, что он слишком сложен, слишком непонятен для нее;
что хотя ее жизненная сила, неистовство и невинность освежа-
ли, она не создана для него. Он только испортит ее и погубит
те самые качества, которые он полюбил. Он стал от нее отда-
ляться. В начале декабря он написал ей, что работа и другие
обязательства не позволят ему видеться с ней «в течение значи-
тельного времени».
О том, насколько он был уверен в том, что его роман с Ко-
летт закончился, можно судить по тому факту, что он в конце
концов признался в нем Оттолайн. «В веселом ребячливом на-
строении я сблизился с Констанцией Маллесон, — писал он ей
2 декабря, — но она не подходит ни для чего серьезного». Он пи-
сал Оттолайн, что в нем долго росла «ужасная тоска» по ней:
«Это больше не страсть — война почти убила ее — это жажда об-
щения... Религия связывает нас с тобой навсегда. Все осталь-
ные ранят меня отсутствием благоговения». Последняя лекция
в Бирмингеме была назначена на субботу, после чего он хотел
приехать в Гарсингтон: «Я хотел бы остаться надолго — две не-
дели не слишком ли долго?»
25/84
614
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Все сводилось к тому, что Рассел напрашивался в Гарсинг-
тон на Рождество, несомненно, зная, что там будет и Кэтрин
Мэнсфилд. За день до этого письма Кэтрин написала Расселу,
спрашивая, не сможет ли она приехать к нему в гости в следу-
ющий вторник. В день, когда она приехала, Рассел написал От-
толайн: «Я хочу получше узнать Кэтрин Мэнсфилд. Меня очень
интересует ее ум — думаю, она очень умна, и мне нравится ее
безграничное любопытство. Я не уверен, что у нее доброе серд-
це». Должно быть, он писал в том же духе и самой Кэтрин, по-
тому что через два дня она ответила: «Я только что перечитала
ваше письмо, и теперь у меня голова болит от какого-то слад-
кого волнения»:
Вы понимаете, что я имею в виду? Это чувства маленькой девоч-
ки, когда ее укладывают спать в конце долгого солнечного дня
и она все еще видит на закрытых веках танцующие ветви и цве-
тущие кусты.
Работать — работать! Это такое бесконечное наслаждение —
знать, что у нас еще есть дела получше и что мы займемся ими
вместе. Но во вторник вечером я задам вам очень много вопросов.
Я хочу узнать больше о вашей жизни — очень много. Времени, по-
жалуй, хватит, но сейчас мне определенно не терпится.
За это недолгое время вы уже дали мне так много — боль-
ше, чем я дала вам, и это мне не нравится. Но сейчас моя рабо-
та проистекает из того удивительного факта, что вы действитель-
но выступаете за жизнь. И до вторника я больше не буду читать
ваше письмо — оно слишком меня тревожит, но спасибо, спаси-
бо за него109.
«Вечером вторника», 12 декабря, Рассел и Кэтрин должны были
быть в Гарсингтоне. Она пишет, что они «товарищи» по рабо-
те, — а Рассел вспоминал об их беседах и о том, как ему нрави-
лись говорить с ней о ее писательстве. Он, очевидно, ожидал
от нее такой же поддержки. В письме к Оттолайн, процитиро-
ванном выше, он писал, что был в «необычном настроении — по-
лагаю, из-за давления войны — не желал видеть людей, получал
большое удовольствие от чтения, старался размышлять бес -
страстно. Я думаю написать о философии физики в Гарсингто-
не... Я полон интеллектуальной жизни — но не чувств — у меня
много смутных идей, готовых вырасти, как только у меня поя-
вится свободное время. Мне нужно время, чтобы писать, читать
и просто размышлять» 110. Вероятно, идеальное настроение для
того, чтобы провести время с кем-то, чьим умом он восхищает-
ся, хотя у нее «не доброе сердце»?
Незадолго до того как Рассел прочитал последнюю лекцию
из северной серии и собрался уехать в Гарсингтон на Рождество,
26/84
615
Глава 16. Мефисто
в британской политике разразился кризис, отчего перспективы
мира стали еще мрачнее. 5 декабря интриги Ллойд Джорджа
привели к отставке Асквита, а через два дня было объявлено,
что новым премьер-министром стал сам Ллойд Джордж. Это
фактически положило конец надеждам на то, что правитель-
ство согласится с широко разрекламированным предложением
министра Кабинета лорда Лансдауна о том, что Британии сле-
дует провести переговоры о мире с Германией, чтобы вернуться
к статус -кво до начала военных действий: предложением, в ко-
тором Рассел видел некоторые основания для оптимизма.
Еще одной причиной надеяться на достижение мира пу-
тем переговоров была победа на президентских выборах в Со-
единенных Штатах Вудро Вильсона, переизбранного 11 ноября
с предвыборной кампанией «кандидата за мир». 4 декабря Рас -
сел написал Вильсону длинное письмо111, призывая его исполь-
зовать мощь Соединенных Штатов, чтобы «заставить против-
ника искать мира» 11 2. В военном отношении, утверждал Рассел,
ни у одной из сторон нет надежды одержать сокрушительную
победу: факт, который признали немцы, но не союзники — они
не станут требовать мира, потому что им не хватит смелости
признать реальное положение дел. Население всех стран уже
устало от войны, угрожавшей существованию самой европей-
ской цивилизации, и Рассел не сомневался, что может говорить
от имени всех национальностей, когда умолял: «В Вашей вла-
сти закончить войну справедливым миром» 11 3.
Письмо — а именно чего-то такого Министерство иностран-
ных дел с опасением ожидало от Рассела с мая — тайно вывезла
из страны сестра Хелен Дадли, Кэтрин, и передала его, со значи-
тельной оглаской, 22 декабря на обеде в Нью-Йорке, организо-
ванном пацифистским Американским комитетом конференции
за нейтралитет. После обеда три члена комитета отправились
в Вашингтон, чтобы вручить письмо президенту. На следу-
ющий день эта пропагандистская шумиха, столь же полезная
американским сторонникам нейтралитета, как Расселу, попа-
ла на первые страницы нью-йоркских газет. The New York Times
под заголовком «Таинственная девушка принесла просьбу Рас -
села о мире» 114 поместила весь текст письма. Огласка поставила
в крайне неловкое положение как британского посла в Вашинг-
тоне, так и британское правительство, и Министерство внутрен-
них дел дало понять, что Хелен Дадли следует тщательно обы-
скать, если она последует за сестрой в Соединенные Штаты.
За эту авантюру Рассела резко порицал Уайтхед, который,
как и многие в Британии, надеялся, что американцы всту-
пят в войну на стороне Британии. Отправив Расселу газетное
27/84
616
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
сообщение о депортации французов и бельгийцев из Герма-
нии, он написал, что такие вещи происходят из-за «ослабле-
ния среди нейтралов — в частности, в Америке — первых проте-
стов против прежних зверств» 115. «Как вы собираетесь помочь
этим людям?» — спросил Уайтхед. Он добавил к записке злове-
щий постскриптум: «Эрик покидает нас в апреле — авиацион-
ный корпус».
Готовясь к запланированной работе по философии физики
в Гарсингтоне, Рассел написал Уайтхеду с просьбой прислать
подготовительные заметки к четвертому тому Principia, в кото-
ром, распространяя «логический» анализ математики на геоме-
трию, Уайтхед разработал новую теорию пространства, време-
ни и материи. Рассел уже во многом использовал идеи Уайтхеда
по философии физики в «Нашем познании внешнего мира»,
и в предисловии к этой книге признавал свой долг перед ним.
Тогда Уайтхед не жаловался, но теперь он писал, что не сможет
дать Расселу свои заметки, потому что не хочет, чтобы его идеи
были опубликованы поспешно в той форме, которую «я бы счел
чередой полуправд» 11 6. Он предпочитал не отправлять свою ра-
боту, пока «я не приведу ее в форму, выражающую мои идеи».
Письмо ознаменовало переломный момент в отношениях
Рассела с Уайтхедом. В автобиографии Рассел пишет: «Это по-
ложило конец нашему сотрудничеству» 117. Однако к тому вре-
мени, когда он получил письмо Уайтхеда, он уже отказался
от своего намерения работать над философией физики. «Фило-
софия вылетела у меня из головы, — писал он Оттолайн 18 дека-
бря, — только отчаяние заставило меня вернуться к философии,
а теперь нет причин для отчаяния». Германия всего несколь-
кими днями ранее отправила союзникам ноту с предложением
провести конференцию для обсуждения условий мира, и прези-
дент Вильсон в день письма Рассела Оттолайн призвал воюю-
щие страны обозначить свои военные цели. Эти предложения,
по мнению Рассела, «значительно приближают мир. Я верю,
что через год у нас будет мир». Однако эти надежды рухнули,
повергнув Рассела в самое мрачное отчаяние войны, когда 1 ян-
варя 1917 года союзники отвергли предложения немцев.
Год закончился на мрачной ноте и для личной жизни Рас -
села. В разное время года у него было не менее четырех связей
с замужними женщинами. Теперь, казалось, все они подходили
к концу. Перед тем как приехать в Гарсингтон на Рождество, он
отдалился от Колетт; теперь же он обсуждал в прошедшем вре-
мени и свой роман с Вивьен. «Все, чем тебе не нравится миссис
Элиот как личность, вполне оправданно, — писал он Оттолайн
29 декабря, — но она была мне полезна, и, по-моему, во всем
28/84
Глава 16. Мефисто
этом не было ничего плохого. Год назад я бы рассыпался на ча-
сти, не будь у меня такого интереса».
Именно роман с Колетт побудил его «бросить» Вивьен,
но похоже, чтобы освободиться от Оттолайн, ему нужен был
кто-то, кто был бы «более выдающейся личностью». Вот тут-то
и появилась Кэтрин Мэнсфилд. Пока они были в Гарсингто -
не, Рассел и Кэтрин разговаривали друг с другом до поздней
ночи. По словам Оттолайн, «звуки их голосов не давали мне
спать всю ночь. На следующий день я поставила их в неловкое
положение, сказав, что слышала весь их разговор, что, конеч-
но, было неправдой» 118. По словам Рассела, Кэтрин «ненавиде-
ла Оттолайн только потому, что Мерри та нравилась»:
Я понял, что должен преодолеть чувства, которые испытывал
к Оттолайн, поскольку она не отвечала мне настоящей взаимно -
стью и не могла дать мне счастье. Я выслушал все, что имела ска-
зать против нее Кэтрин Мэнсфилд, и к концу уже мало чему ве-
рил, но все же настроился думать об Оттолайн скорее как о друге,
чем как о возлюбленной119.
У Рассела и Кэтрин Мэнсфилд никогда не было той страстной
любви, на которую, кажется, намекают ее письма к нему. По -
сле Рождества в Гарсингтоне они сели на один и тот же поезд
до Лондона и после этого почти не виделись. Но она, как и Ви-
вьен, выполнила свою задачу: к концу 1916 года Рассел оконча-
тельно разорвал последние эмоциональные связи как с Отто -
лайн, так и с довоенной жизнью.
29/84
618
Глава 17
Мизантроп
Р
АССЕЛ вернулся в Лондон в новом 1917 году в черной
депрессии. Все надежды на декабрь рухнули: союзни-
ки отвергли предложение Германии обсудить вопрос
о мире, Ллойд Джордж вытеснил из Кабинета мини-
стров более пацифистское крыло правительства, и появились
зловещие признаки того, что Америка, отнюдь не выступая
в качестве посредника в установлении мира, вскоре станет од-
ной из воюющих сторон. Больше всего удручало то, что даже
после обнародования всех ужасов Соммы энтузиазм по поводу
войны не уменьшился. То, что Рассел писал президенту Виль-
сону — что простые люди воюющих стран стремятся к миру, —
было неправдой. Люди хотели победы, а не мира. Лейборист-
ская партия не только не сопротивлялась этим мстительным
настроениям, но и была захвачена ими, как и все остальные;
на Национальном конгрессе в Манчестере в новом году пода-
вляющее большинство в ней приняло резолюцию «бороться
до конца».
Перед лицом такого горячего всеобщего желания продол-
жать войну до победного конца пропаганда мира казалась бес -
плодной. Хотя большинство людей прекрасно знали, сколь-
ко людей гибнет на фронте, как мало достигнуто и как долго
может продолжаться такая резня, прежде чем одна из сторон
сдастся, большинство людей отвергали любые предложения
о мире путем переговоров и, казалось, были только рады ви-
деть, как их сыновья, мужья и любовники отправлялись сра-
жаться и погибали. Например, Уайтхеды, даже зная, через что
прошел их старший сын Норт, были, по-видимому, только
рады тому, что Эрик (к которому Рассел питал глубокую, почти
отцовскую привязанность) пошел служить*. Рассел не смог это-
* В начале войны Норт был отправлен во Францию в качестве младшего лей-
тенанта Британского экспедиционного корпуса. Год он воевал на Западном
30/84
619
Глава 17. МизантроП
го вынести. Что-то в нем оборвалось. Он погрузился в мрачное
человеконенавистническое отчаяние, которое прошло только
с приходом весны. Первые несколько месяцев года он ни с кем
не мог видеться, разве что по служебным делам, и подолгу си-
дел один в своей квартире на Бери-стрит, размышляя о гнусно-
сти рода человеческого и впадая в глубоко несвойственную ему
инертность. Как он признавался позже, иногда он не мог заста-
вить себя ничего делать, кроме как сидеть весь день в кресле,
читая «Экклезиаст».
В письмах Колетт и остальным он давал выход своему «край-
не ненавистническому настроению». «Ненавижу мир и почти
всех людей», — говорится в одном из таких писем:
Ненавижу Конгресс труда и журналистов, посылающий людей
на бойню; отцов, которые ощущают самодовольную гордость, ког-
да убивают их сыновей, и даже пацифистов, которые продолжа-
ют утверждать, что человеческая натура по сути хороша, несмо -
тря на ежедневные доказательства обратного. Ненавижу планету
и человечество. Мне стыдно принадлежать к этому роду. И что
от меня толку с таким настроением? С тем же успехом я мог бы
умереть 1.
Кэтрин Маршалл, коллеге по Национальному комитету NCF, он
писал, что ожидает наступления мира осенью, «после того как
Лл. Дж. выпьет кровь полумиллиона молодых англичан в на-
ступлении, которое, как он знает, ничего не даст» 2. Не то чтобы
он думал, что Ллойд Джордж хуже всего остального человече-
ства, писал он ей: «Напротив, думаю, он принадлежит к луч-
шим 10 процентам»:
... это род человеческий гнусен. Принадлежать к нему — позор. За-
ниматься делом — все равно что принимать опиум, тогда можно
жить в стране золотых грез, и мне нужно снова заняться делом.
Истина — это не то, с чем можно жить.
Такой глубокий пессимизм был несовместим с живым и дело-
вым складом ума Маршалл, и она легкомысленно посоветовала
фронте, прежде чем его комиссовали домой летом 1915 года после контузии.
Война для него могла тогда и закончиться, но он настоял на том, чтобы вер-
нуться в ряды сражающихся, и в 1916 году его отправили в Восточную Афри-
ку. По пути в Кению он со своими войсками чуть не утонул, когда перево-
зивший их корабль попал в шторм в Бискайском заливе. В Африке он избе-
жал ранений, но перенес три приступа малярии и один — дизентерии. Эрику
повезло меньше: он погиб в бою в марте 1918 года, когда самолет, которым он
управлял, разбился над Францией. «Вы любили его и приносили ему много
радости», — написала Эвелин Расселу (01.04.1918), узнав эту новость.
31/84
620
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Расселу заняться делом и «избавиться от искаженного видения
Истины, которое порождает праздность — или рождественский
пудинг?» 3
Но Рассел был совершенно серьезен в своей мизантро-
пии. Он знал, что другим это трудно будет вынести, и поэтому
по большей части порвал все связи с теми, кто хорошо его знал.
5 января он написал Колетт, что видел Вивьен два дня назад
и сказал ей, что они не увидятся теперь «неизвестно сколько».
Он признался и в том, что не хочет ехать в Гарсингтон: «Люди,
которые мне не близки, не имеют значения, но я не хочу ви-
деться с теми, с кем придется быть более или менее искрен-
ним». Истину нельзя породить, а искренность — вынести. Если
не получалось быть поверхностным, он предпочитал оставать-
ся в одиночестве.
«В такие минуты мне нужно уединиться и много свободно-
го времени, чтобы привести в порядок мысли» 4, — писал он Ко-
летт. Он «постепенно распутывал затруднения», когда думал
и писал о них. В корне его депрессии — «гнев из-за отказа союз-
ников от мира и из-за того, что общественное мнение их под-
держивает. Это вызвало у меня приступ циничной ярости — же-
лание умыть руки и удалиться в интеллектуальную обитель».
«Что-то во мне пошло не так, — писал он Оттолайн. — Чело-
вечество мне ненавистно... привязанность, кажется, иссякла...
из-за этого я очень, очень несчастен»:
Мне бы полгода уединения в пустыне — тогда, возможно, все на-
ладится. Во мне живет отчаяние, которое не излечит ни любовь,
ни другой человек — пока я не совладаю с ним, во мне, кажется,
не будет любви 5.
В другом письме он признался, что долгое время пребы-
вал в «очень странном расположении духа» 6, не испытывая
никакой любви к человечеству, лишь «лютую ненависть»: «Ду-
маю, какое-то время поработаю над математической логикой
в надежде поправиться. Продолжать было актом веры, просто
усилием воли, и теперь я чувствую, что потерял искренность»:
Я должен построить все заново на другом уровне. Я боюсь встре-
чаться с теми, кого хорошо знаю, потому что не хочу общаться ис -
кренне. Интуиция подсказывает мне, что математика — это то, что
мне нужно. Я слишком долго жил среди преходящего и волную-
щего. Я всегда убегал в математику и вынужден сделать это снова.
Мне нужны широкие горизонты, атмосфера, ощущение вечности.
Далее в письме, впрочем, говорится не о внешних событиях —
якобы причине его депрессии, а об отношениях с Оттолайн. Он
32/84
621
Глава 17. МизантроП
описывает, как использовал Вивьен, чтобы отдалиться от Отто-
лайн, и как он пытался в своих отношениях с более «приверед-
ливой» Оттолайн «сохранить импульсивность, своего рода élan,
свободу от запретов». Он пишет об их отношениях как о чем-то
давно прошедшем:
Никто другой никогда не займет твое место в моей жизни. Вся
моя жизнь вела к тебе, и моя способность любить исчерпала себя
в тебе; ничто не сможет возместить мою неудачу завоевать тебя...
Твой образ для меня тем более прекрасен, что я не смог удержать
тебя — но для повседневной жизни и практических нужд нужно
сделаться таким же независимым 7.
Очевидно, это было последнее письмо, когда они еще были лю-
бовниками. «До свидания, дорогая, — закончил он. — Благослов-
ляю тебя сейчас и навсегда, душа моя обращается к тебе с благо-
дарностью и благоговением... Ты подарила мне воспоминания,
которые я никогда не забуду, я постиг запредельные высоты,
которых может достичь наша жизнь на земле».
Рассел в эти месяцы будто бы переживал траур не только
по своим надеждам на человечество, но и по своим личным на-
деждам на отношения с Оттолайн. Ему требовались «полгода
уединения в пустыне» не только для того, чтобы вернуть веру
в человечество, но и для того, чтобы привыкнуть к потере ве-
личайшей любви в его жизни и главной движущей силы всего,
что он сказал и сделал за последние шесть лет. Ему нужно было
поставить свою жизнь и отношения с Оттолайн на новую осно-
ву. «Я хочу остаться с тобой друзьями и видеться с тобой, — пи-
сал он, — но мне кажется, что все, что выходит за рамки друж-
бы, будет сопряжено с большей болью, чем можно с легкостью
пережить» 8.
Оттолайн же, вероятно, уже давно не любила Рассела. Она
была очень обижена и — как она теперь ему признавалась — воз-
мущена, обнаружив, что в письмах к Хелен Дадли он употре-
блял те же фразы о «вечности» и тому подобном, что и в пись-
мах к ней, и она давно уже перестала ему доверять. С тех пор
как она переехала в Гарсингтон, ее окружали люди, с которыми
ей было комфортнее, чем с Расселом, и примерно с октября она
была влюблена в Зигфрида Сассуна. Тем не менее ее оскорбляло
расставание с Расселом, и она твердо решила не допускать, что-
бы он снова причинил ей боль. «Моя рапира извлечена из но-
жен, — написала она в дневнике. — В будущем я стану ускользать,
защищаться от него и буду свободна; свободна для своих поле-
тов, не стесненных им. Без всего, что связывает меня с ним, моя
душа освободится и поднимется над всем этим» 9.
33/84
622
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Со временем они станут дружить на новом уровне, но до мар-
та все связи между ними действительно были разорваны, и те-
перь Рассел мог признать свою любовь к Колетт в какой-то сте-
пени равной серьезности его любви к Оттолайн.
Во все это время «траура» Рассел не был совершенно парали-
зован. В январе его избрали «заместителем председателя» NCF,
поскольку «настоящий» председатель, Клиффорд Аллен, все
еще находился в заключении. Должность означала большой
объем административной работы, которую Рассел терпеть
не мог и с которой, по его мнению, он очень плохо справлял-
ся, и вряд ли эта работа облегчала навалившееся на него уны-
ние, разве что занимала его время и мысли. Пока он работал
председателем, он приобрел полезные журналистские привыч-
ки, когда каждую неделю готовил передовицу для The Tribunal.
Какие бы дела ни отнимали его время, какой бы личный или
общественный кризис ни возникал, передовица всегда была го-
това вовремя. Эта дисциплина сослужила ему хорошую службу
на всю оставшуюся жизнь.
Однако передовицы, как и вся остальная работа, быстро пре-
вратились в рутину, и к началу весны 1917 года Рассел разочаро-
вался в NCF. «NCF меня больше не интересует, — писал он Отто-
лайн в марте, — все лучшие люди сидят в тюрьме, и, похоже, нет
никакой возможности их оттуда вытащить. Те, кто остался, до-
вольствуются мелкими ссорами и мерзостями» 10. Он и Кэтрин
Маршалл, оба серьезно перегруженные работой и уставшие, на-
чали ссориться в письмах друг к другу. «Мне нравится, как ты
сбегаешь в свое укрытие!» — писала она 7 марта, обвиняя его
в том, что он оставил работу ей и другим, а сам отправился в ра-
бочий лагерь Министерства внутренних дел. «Я делаю сколь-
ко могу, делаю хорошо и не болею»11, — ответил Рассел. Всегда
остро переживая критику друзей и коллег, он с трудом перено-
сил ее придирки: «Не стоит писать мне писем, подобных тому,
что я получил от тебя сегодня утром».
В начале марта он признался Оттолайн, что продолжа-
ет «заниматься делами» NCF «лишь для того, чтобы чем-то за-
ниматься, а не потому, что считаю их полезными — они совер -
шенно бессмысленны». Он не мог передать, как он устал и как
все безнадежно: «Нужно только дождаться конца войны — по-
сле этого, полагаю, снова станет возможна какая-то жизнь, если
только удастся дожить».
Всего через несколько дней Рассела вывело из этого оце-
пенения известие о событии, которое ныне называется Фев-
ральской революцией (из-за разницы между русским и запад-
ным календарем), о промышленных забастовках и военных
34/84
623
Глава 17. МизантроП
мятежах, которые положили конец царскому режиму в Рос -
сии. 15 марта царь отрекся от престола, а через два дня было
создано новое правительство, которое представлял за рубе-
жом либерал Павел Милюков, и оно сразу же заявило, что хо -
чет установить в России либеральную демократию. Рассел, как
и большинство либералов во всем мире, откликнулся на эту
новость с нескрываемым восторгом. «Русские действительно
вложили в мир новый дух, — писал он Оттолайн, — это стоит
того, чтобы жить» 12.
Он словно очнулся от глубокого сна. Жизнь, оптимизм
и даже способность любить вдруг ожили в нем. Он объединился
с недавно созданным Англо-русским демократическим альян-
сом (состоявшим в основном из членов NCF и его сторонни-
ков) и начал писать пропагандистские тексты с тем же рвени-
ем, с каким год назад принял дело NCF. «Русская революция
повсюду всколыхнула воображение людей, — писал он, — и сде-
лала возможным то, что неделю назад было совершенно невоз-
можно. Жизненно важно воспользоваться моментом, пока все
в самом разгаре» 13.
Что особенно поразило Рассела в русском Временном пра-
вительстве, так это его декларация принципов, опубликованная
в марте, где объявлялась немедленная амнистия для политиче-
ских заключенных, полная свобода слова и свобода прессы. Для
Рассела и для всех, кто не одобрял британское правительство,
будучи приверженцами мира, контраст с Британией был пора-
зительным. В Альберт-холле был организован массовый митинг
в честь русской революции с призывом к британскому прави-
тельству «последовать примеру России, установив такие же сво-
боды» 14. Митинг состоялся 31 марта и прошел с огромным успе-
хом. В письме, которое пропитано такой же эйфорией, как и его
рассказ о собрании NCF в Девоншир -хаусе в прошлом году, Рас -
сел написал Оттолайн: «Мне нужно рассказать тебе о митинге
в Альберт-холле прошлой ночью»:
Альберт-холл был переполнен, и 20 000 человек пришлось отка-
зать в билетах. Каждый хотел реальных абсолютных изменений
во всем — не частичных, незначительных реформ, к которым мы
привыкли, а таких, которые провели русские. Не было никакой
оппозиции. Отказники пришли за своей долей аплодисментов —
этого никто не ожидал. Но кроме того, люди приветствовали ре-
спублику, свободу в Индии, все то, о чем никогда не говорят...
Атмосфера была наэлектризована. Мне очень хотелось крикнуть
им в конце, чтобы они пошли со мной и снесли Уормвуд-Скрабс.
Они могли бы... Месяц назад подобное собрание было бы совер-
шенно невозможным 15.
35/84
624
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Как и большинство людей в то время, Рассел слишком охот-
но полагал, что либеральное Временное правительство и соци-
алисты в Петроградском Совете идут плечом к плечу. «Думаю,
русская революция значительно приблизила мир», — писал он
Оттолайн 2 апреля:
Кажется очевидным, что армия на стороне экстремистов, и поэто-
му их невозможно подавить. «Совет рабочих и солдатских депу-
татов» кажется верховной властью... Такое ощущение, что во вре-
мя войны революционеры провели тайную пропаганду, которая
полностью изменила взгляды солдат-крестьян и заставила их со -
гласиться с городскими рабочими. Все это замечательно.
Он был прав относительно того, в чьих руках реальная власть
и что это будет означать для решения России выйти из войны,
но его убеждение, что Петроградский Совет и Временное пра-
вительство гармонично сосуществуют, оказалось чересчур опти-
мистичным. Но иллюзия, пока она длилась, была именно тем
тонизирующим средством, в котором он нуждался. Он ждал
этого знака: что наступит новая эра, и она будет славной, туда
войдет все лучшее, что было и в либерализме, и в социализме.
Он снова поверил и в эпоху, и в свою роль в ней. В таком же оп-
тимистическом настроении он смог стряхнуть с себя прошлое
в виде отношений с Оттолайн и, наконец, отнестись к Колетт
не как к мимолетной интрижке, а как к следующей большой
любви в своей жизни.
В его мыслях роман с Оттолайн закончился еще в декабре,
но он все еще ничего не рассказал ей о Колетт, кроме обман-
чиво небрежного замечания в начале декабря, когда он думал,
что с ней покончено. Теперь, в апреле, когда он был убежден,
что у них с Колетт серьезный роман, он приехал в Гарсингтон
и рассказал о его серьезности Оттолайн. Как она вспоминает16,
во время этого визита Рассел все время критиковал ее за «брез-
гливость». Она всегда искала «трансцендентное» во всем и ни-
когда не довольствовалась легким, обычным общением. Нако-
нец, несколько дней спустя, он добрался до сути: Колетт уже
давно была его любовницей, и их отношения намного серьез-
нее, чем он думал вначале. Когда они возвращались в Гарсинг-
тон, Рассел высказал то, что Оттолайн расценила как «колкость
на прощание»: «Как жаль, что у тебя седеют волосы».
Вернувшись в Лондон, Рассел написал Оттолайн еще одно
прощальное письмо, в котором пытался убедить ее, что вынуж-
ден с ней порвать, поскольку у него не осталось внутренней
жизни. «Сейчас, — писал он ей, — все глубокие чувства во мне
мертвы, осталось лишь множество поверхностных... Я не могу
36/84
625
Глава 17. МизантроП
сейчас просить кого-либо войти в мою внутреннюю жизнь — она
так бедна, хватило бы самому — и это отдаляет меня... Потер -
пи и верь, что я снова буду в порядке, когда вернусь к жизни.
Но сейчас я мертв... До свидания» 17. Письмо звучало бы прав-
диво в феврале, когда он был на пике депрессии, но написан-
ное в разгар волнующего возрождения, вдохновленного русской
революцией, оно звучит как пустой звук. И все же, возможно,
он и правда считал, что его внутренняя жизнь все еще мертва,
даже если внешне он значительно ожил. Тем не менее его за-
мечания о Колетт в том же письме, несомненно, вводили в за-
блуждение. «Не думай, что я постоянно вижусь с К. М., — писал
он, — мы видимся лишь время от времени, когда мне нечем за-
няться. Я не видел ее уже около двух недель».
Уже на следующий день он писал Колетт, приглашая ее раз-
делить с ним всю оставшуюся жизнь. Он писал ей, что подумы-
вает о том, чтобы «стать русским после войны». Присоединит-
ся ли она к нему?
Я жажду разделить с тобой жизнь, полную приключений — боль-
ших приключений — и великих дел... Вместе мы могли бы со -
вершить великие дела — бо`льшие и более захватывающие, чем
кто-либо. Если бы я мог поверить, что ты загорелась этой мыс -
лью! Думаю, у тебя слишком скромные амбиции... Ты должна
быть вдохновительницей сильных мужчин... ты должна подхва-
тить огонь Тчеидзе и Ленина * и нести факел здесь в ближайшие
годы... Я могу представить нашу с тобой такую жизнь — после вой-
ны — каждое мгновение которой будет пылать огнем великих бла-
городных дел... Ты могла бы быть оратором, сподвигать тыся-
чи и влиять на судьбы мира... Я люблю тебя, и мой дух взывает
к тебе, чтобы ты пришла и искала горные вершины18.
К разочарованию Рассела, Колетт упорно отказывалась «заго -
раться» и видела в письме главным образом страстную моль-
бу бросить карьеру актрисы. «Я знаю, что тебя раздражает, что
я держусь за свою работу», — писала она ему 30 апреля. Теперь,
в ответ на этот довольно отчаянный «вдохновляющий» при-
зыв согласиться на альтернативную карьеру в качестве «вдох-
новительницы сильных мужчин», она снова ответила твердым
«нет». «Я думаю, — писала она, — что отчасти сказанное тобой
* Это было написано всего через несколько недель после исторического при-
бытия Ленина на Финляндский вокзал, где его встретил председатель Петро-
градского совета Н. С . Чхеидзе («Тчеидзе», как пишет Рассел) и где он про-
изнес свою знаменитую вдохновенную речь, призывающую Советы отобрать
власть у Временного правительства.
37/84
626
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
относится к тебе, а не ко мне; и то, что ты говоришь о России,
может быть правдой для тебя, а не для меня» 19.
Решив, что его жизнь переплетена с ее жизнью, Рассел бес -
покоился о выбранной Колетт карьере. Дело было не только
в том, что Рассел считал ценность ее работы несоразмерной
тому значению, которое она ей придавала. Просто она жила
в мире, о котором он ничего не знал, мире, из которого он был
исключен, и более того, мире, полном возбуждения, очарования
и сексуального искушения. Зная, какое значение Колетт при-
дает свободе от ограничений общепринятой морали, и пред-
ставляя ее в окружении красивых и очаровательных молодых
людей, — пока она работала, Рассел мучился, размышляя о воз-
можностях сексуальных приключений, которые предоставляла
ей ее работа.
Кроме того, ему хотелось, как и всегда, чтобы его возлю -
бленная была его товарищем и коллегой. «Меня беспокоит, —
писал он в том же письме 6 мая, — как можно совместить твои
и мои желания». Помимо мечты о переезде в Россию, в послед-
нее время у него появились новые захватывающие интеллекту-
альные цели. «Я возвращаюсь к жизни, но не к жизни NCF —
скорее к научной»:
Читаю Фрейда о снах, и это очень волнительно — я вижу перед со-
бой великую работу о том, как люди обретают свои мнения — инте-
ресную с научной точки зрения и подрывающую жестокость в ос -
нове (следует сказать — разоблачающую), потому что она всегда
скрыта за завесой морали. Психология мнений, особенно поли-
тических, — это почти нетронутая область, и в ней есть место для
действительно большой работы, — меня она очень волнует.
Рассел разрывался между пылким желанием вернуться к интел-
лектуальному труду и интересом к политическим волнениям
русской революции, так что председательство в NCF все мень-
ше интересовало его, казалось не таким важным и заманчивым.
3 мая он признался Кэтрин Маршалл: «Мне так не нравится эта
работа, что я был бы вне себя от радости, если бы заболел му-
чительной и опасной болезнью с этого момента до конца вой-
ны». Частью проблемы были ухудшающиеся отношения с самой
Маршалл, но более основательной причиной разочарования
Рассела был раскол в NCF, возникший в результате плана аль-
тернативной работы Министерства внутренних дел.
Сердце Рассела было на стороне таких «абсолютистов»,
как Клиффорд Аллен, кто отказался участвовать в этом про -
екте и теперь претерпевал тяжелые лишения в тюрьме. Но их
было всего около тысячи, и их влияние значительно пошло
38/84
627
Глава 17. МизантроП
на убыль. Гораздо больше было «альтернативщиков» или, как
их часто называли, «людей Министерства внутренних дел», ко-
торые променяли тюремную жизнь на работу в лагерях. Этим
людям не хватало героических качеств, которые вдохновили
Рассела весной 1916 года связать свою судьбу с NCF и его лиде-
рами, особенно это касается К. Г . Нормана, самого громоглас-
ного из «альтернативщиков», чью хитрость и готовность идти
на компромисс Рассел презирал. И все же его задачей как пред-
седателя было представлять этих людей и разрешать их разно-
гласия. Из чувства долга он взялся за это дело, но оно не до-
ставляло ему ни малейшего удовольствия — провалы в памяти,
за которые Маршалл часто его ругала, без сомнения, указывали
на это, — и все лето он искал выход.
Последней каплей стал спор, который Норман затеял между
членами NCF в лагере Министерства внутренних дел в Дартму-
ре. В знак протеста против условий в лагере и бессмысленно-
сти их «работы», Норман сотоварищи разработали для мужчин
стратегию «не торопись». Когда весть об этом дошла до Военно-
го министерства, Кэтрин Маршалл вызвали объясниться, поче-
му NCF инициирует эту разрушительную и позорную политику
«расшатывания». К крайнему неудовольствию Нормана, она за-
верила Военное министерство, что протест не пользуется под-
держкой NCF и что она сделает все возможное, чтобы предот-
вратить подобное поведение. Это, по мнению Нормана, было
еще одним доказательством того, что Национальный коми-
тет, возглавляемый Расселом и Маршалл, не принимает близ-
ко к сердцу интересы «людей Министерства внутренних дел»,
и он распространил в лагере слух, что Маршалл и Рассел сгово-
рились с Военным министерством против них.
Перед лицом последовавшего возмущения Национальный
комитет вынужден был действовать, и 9 мая Рассел отправил-
ся в Дартмур, чтобы изложить дело комитета. Ему удалось всех
успокоить и возродить веру людей в Национальный комитет,
но ожесточенность спора только укрепила его в отвращении
к тому, что стало с движением NCF, и вскоре после возвраще-
ния в Лондон он написал черновик заявления об отставке. При-
чины его отставки основывались на двух основных убеждениях:
во-первых, он не годился для этой работы («Писать и говорить
мне легко, а управлять невозможно»20); во-вторых, работа в NCF
больше не была лучшим способом использовать свои таланты
для служения делу мира. Русская революция высвободила бо -
лее мощные силы в борьбе как против войны, так и за лучшее
общество, и Рассел теперь считал, что лучше он сделает все воз-
можное, чтобы обеспечить торжество революционного духа.
39/84
628
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Приверженность NCF пацифизму и «святости жизни» не позво-
ляли ему быть подходящим средством для оказания поддерж-
ки революционным переменам, и в этом смысле после русской
революции оно устарело.
Рассел никогда не был пацифистом, но вступил в NCF, счи-
тая его лучшей, самой жизненной силой против милитаризма.
Теперь, когда появилась сила помощнее, ему хотелось прим-
кнуть к ней, и он стал подчеркивать, чего он не делал раньше,
свои идеологические разногласия с NCF:
Во время Русской революции произошло кровопролитие...
Если бы оно было ненужным, я бы, конечно, осудил его;
но если бы революция без него не состоялась, я не смог бы его
осуждать. И я придерживался бы того же мнения относительно
нашей страны, если бы обстоятельства были схожи. Если «свя-
тость человеческой жизни» означает, что нельзя использовать
силу, чтобы разрушить плохую систему правления, положить ко-
нец войне и деспотизму и дать свободу угнетенным, то я не могу
честно подписаться под этим21.
Письмо так и не было отправлено, и Рассел еще несколько меся-
цев исполнял обязанности председателя NCF, но ему было ясно,
что распространять революционный пыл важнее мелких обид
и ссор «людей из Министерства внутренних дел». После мая он
почти не общался с людьми в лагерях и вместо этого стал пы-
таться объединить NCF с революционными движениями, вдох-
новленными событиями в России, и занялся работой по осво-
бождению «абсолютистов».
Вера Рассела в русское временное правительство (которое
теперь возглавлял «социал-революционер» Александр Керен-
ский) выросла еще больше, когда 24 мая они объявили о своих
военных целях: мир «без аннексий и контрибуций» — именно
это Рассел отстаивал в течение многих лет. 3 июня он принял
участие в большой конференции сторонников революции, сре-
ди которых в то время были представлены все оттенки левых
взглядов, и проходила она в Колизей-холле в Лидсе. Рассел
вместе с Колетт и ее мужем Майлзом добрались до Лидса в пе-
реполненном вагоне третьего класса — им запомнилось это пу-
тешествие главным образом необычайно скучными историями,
которыми их потчевал Рамсей Макдональд. Конференция по-
лучила широкую огласку, и по пути в зал толпа осмеяла делега-
тов и забросала их камнями.
Присутствовало более двух тысяч человек, и, по словам Рас -
села, все, кроме троих, проголосовали за все четыре резолюции.
Первую из них — «Радуйся! Русская революция», — выдвинул
40/84
629
Глава 17. МизантроП
Макдональд. Вторая призывала британское правительство при-
нять проводимую русскими политику мира без аннексий и кон-
трибуций. Третья — та, за которую выступал Рассел, — вновь при-
зывала британское правительство последовать примеру России,
на этот раз в установлении гражданских свобод: свободы печа-
ти, слова, всеобщей амнистии политзаключенных. Речь Рассела
была посвящена заключенным в тюрьму абсолютистам, он про-
водил связь между тем, что они отстаивали, и тем, ради чего
они все собрались. По его словам, таким людям, как Клиффорд
Аллен, было очень радостно видеть, что «семя свободы, кото -
рое они пытались посеять, теперь приносит плоды... они и мы
должны знать, что они многое сделали для того, чтобы создать
новое общественное мнение в нашей стране и во всем мире» 22.
В холодном свете дня этот акцент на роли NCF в разжигании
революционных чувств выглядит преувеличенным и довольно
неубедительным, но (так, по крайней мере, писал Рассел Отто-
лайн) в тот день его речь вызвала самые большие овации.
Четвертая резолюция была самой необычной из всех23. Она
призывала к созданию по всей стране «Советов рабочих и сол-
датских депутатов» по советскому образцу, чтобы действовать
во имя мира и «полного политического и экономического ос -
вобождения международного труда». Что именно это означало,
никто в точности не знал, но в сознании одного из его инициато-
ров, Роберта Вильямса из Союза транспортных рабочих, это было
равносильно призыву к «диктатуре пролетариата». Рассказывая
о конференции Оттолайн, Рассел похвалил Уильямса как чело -
века, который, в отличие от Рамсея Макдональда и некоторых
других лидеров, обладал соответствующим «чувством быстрого
драматического действия»24. Был ли Рассел настолько охвачен
революционным пылом, что отказывался от своей приверженно-
сти парламентской демократии? Не думаю. В форме гильдейско-
го социализма, который он отстаивал в «Политических идеалах»
в 1916 году и который он развивал дальше в «Предложенных пу-
тях к свободе» в 1918 году, система рабочих гильдий должна была
сосуществовать с демократически избранным центральным пар-
ламентом, и Рассел наверняка полагал, что советы, предложен-
ные в Лидсе, согласуются с этой моделью. В конце концов, ведь
Россия в то время еще не отказалась от парламента, и, по край-
ней мере официально, власть была разделена между Думой и Со-
ветами. Конечно, Рассел хотел видеть такое и в Британии.
Особенно в то время воспламеняла надежды Рассела и ле-
жала в основе его страстного желания «быстрого драматическо-
го действия» опьяняющая мысль, что русская революция может
вдохновить на новый интернационализм, и тогда само понятие
41/84
630
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
войны устареет. «По-видимому, есть все надежды на настоящий
интернациональный дух во всей Европе, — писал он 27 июня се-
кретарю Аристотелевского общества Г. Уайлдону Карру, — в со-
четании с гораздо более гуманной экономической системой».
В «Предложенных путях к свободе», оглядываясь на свои на-
дежды, он писал:
Сопровождайся русская революция революцией в Германии, дра-
матическая внезапность перемен могла бы на мгновение поколе-
бать Европу, вывести ее из привычного образа мыслей: могло
показаться, что идея братства в мгновение ока вошла в мир прак-
тической политики... Те, кто (как это принято в англоязычном
мире) отвергают революцию как метод... недооценивают влияние
драматических событий на изменение настроения и убеждений
целых народов. Одновременная революция в Германии и России,
несомненно, оказала бы такой эффект и сделала бы возможным
создание нового мира здесь и сейчас 25.
Все лето Рассел подчеркивал в своих передовицах в Tribunal
необходимость для NCF отождествлять себя с революционны-
ми настроениями того времени. «Невозможно сомневаться, —
писал он 5 июля, — что уничтожение капиталистов стало бы
огромным шагом на пути к уничтожению войны и поэтому его
должны поддержать, если это будет возможно, те, кто стремит-
ся к установлению прочного мира во всем мире» 26. NCF, впро-
чем, не было создано для того, чтобы противостоять капита-
лизму, и многие из его лидеров, особенно квакеры, не хотели
поддаваться инициативе Рассела и соглашаться на революцион-
ный социализм. С наименьшим отрывом было принято реше-
ние о том, что NCF направит делегатов в предлагаемые Рабочие
советы, но, очевидно, революционный пыл эту организацию
не охватил, и Расселу летом все больше хотелось выйти из нее.
Он стал искать личные способы агитации против войны
и в пользу абсолютистов, а не через NCF. Успешнее всего стала
небольшая книга под названием «Обращение к Цезарю» за его
тайным авторством27, которая вызвала большую симпатию к аб-
солютистам. В ней выделялись несколько показательных слу-
чаев, подчеркивались порядочность, респектабельность и (где
это уместно) благочестие этих людей, а также суровое обра-
щение с ними в тюрьме. Книга вышла под именем Маргарет
Хобхаус (она предпочитала, чтобы ее называли «миссис Генри
Хобхаус»), сестры Беатрис Уэбб и настоящего столпа респекта-
бельного общества. В число друзей и знакомых миссис Хобха-
ус входили министры кабинета, пэры королевства и ведущие
либеральные сторонники войны, и все они знали ее как жен-
42/84
631
Глава 17. МизантроП
щину умеренных и традиционных взглядов. Она предостави-
ла свое имя для этой уловки, чтобы добиться освобождения
из тюрьмы ее сына Стивена Хобхауса, который, став квакером,
присоединился к пацифистам и был заключен в тюрьму вместе
с другими абсолютистами.
Книга вышла в свет в августе 1917 года и немедленно обре-
ла успех, выдержав четыре издания в первые три месяца. Как
и следовало ожидать, она привлекла более широкую аудито -
рию и оказала большее влияние на общественное мнение, чем
если бы ее опубликовали под именем Рассела. Как довольно на-
хально заметил Рассел в передовице Tribunal:
В значительной степени в результате «Обращения к Цезарю» мис -
сис Хобхаус многие влиятельные лица, которые раньше относи-
лись к отказникам с презрением и насмехались над ними, теперь
пришли к убеждению, что политика бесконечно продлеваемого
заключения не может быть мудрой в отношении людей, чья ис -
кренность и серьезность очевидны и вызывают общественное со -
чувствие 28.
Вопрос об обращении с абсолютистами снова стал актуален бла-
годаря популярности книги и неоднократно обсуждался каби-
нетом министров. Правительство вряд ли могло предоставить
всем безусловное освобождение, но освободило тех, кого при-
знали серьезно больными. В числе первых освобожденных ока-
зались Стивен Хобхаус и Клиффорд Аллен.
Еще одна возможность действовать единолично и, возмож-
но, совершить еще более ценный пропагандистский переворот
представилась Расселу в июле, когда Зигфрид Сассун обратился
к нему за советом, как лучше протестовать против войны. Сас -
сун был тогда офицером Королевского уэльского фузилерного
полка, который завербовался на службу в начале войны и за му-
жество был награжден Военным крестом. Хотя весь послед-
ний год он был постоянным гостем Гарсингтона, Сассун ни-
коим образом не был связан с пацифизмом. Однако с тех пор
как в апреле его комиссовали домой, он все больше разочаровы-
вался в войне: он испытывал отвращение ко лжи, распростра-
няемой в прессе о сражениях, в которых он участвовал, и был
убежден, что политики напрасно затягивают войну. Оттолайн,
которая была влюблена в Сассуна с сентября 1916 года, конечно,
глубоко сочувствовала этой перемене в его чувствах и устроила
так, чтобы он обсудил этот вопрос с Расселом.
С помощью Рассела Сассун написал заявление, в котором го-
ворилось, что как человек, «видевший и переживший страдания
войск», он «больше не может участвовать в продлении этих
43/84
632
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
страданий ради целей, которые я считаю злонамеренными и не-
справедливыми»29, и потому собирается бросить вызов военным
властям, отказавшись сражаться дальше. Заявление было на-
печатано в виде листовки и разослано военным властям. Была
подготовлена сцена для антивоенного жеста, который гаранти-
рованно вызовет самые широкие симпатии: Сассун предстанет
перед военным трибуналом, а Военное министерство будет вы-
нуждено наказать человека, чье мужество и искренность очевид-
ны всем. Однако на этот раз власти проявили несвойственную
им проницательность. По предложению Роберта Грейвса, дру-
га и сослуживца Сассуна, Военное министерство отказалось пре-
дать Сассуна военному суду, а вместо этого медицинская комис-
сия заявила, что он страдает нервным расстройством и не несет
ответственности за свои действия. Вместо наказания его отпра-
вили в комфортабельную больницу для легких случаев травма-
тического шока в Мидлотиане в Шотландии. Проведя три ме-
сяца в тишине и безвестности, Сассун почувствовал, что бросил
своих товарищей, и попросился обратно в часть.
Оттолайн довольно странно рассказывает об этой истории
в своих мемуарах30. Можно было ожидать, что ее это разоча-
рует и что она разозлится на Грейвса за то, что он (довольно
ловко) ослабил пропагандистскую ценность протеста Сассуна.
Она же, напротив, довольно критично отнеслась к самому Сас -
суну. «Зигфрид ужасно эгоцентричен, — пишет она, — и кажет-
ся, что, совершая доблестный поступок, подобный этому проте-
сту, он наблюдает за собой, как будто смотрит в зеркало» 31. Ее
раздражало то, что Сассун больше не обращал на нее внимания,
и она обижалась, когда видела, как он расточает свою любовь
другим. Например, когда она встретилась с Миддлтоном Мер-
ри в Лондоне во время кризиса из-за протеста Сассуна, ее заде-
ло, когда Мерри показал ей очаровательное письмо от Сассуна,
где говорилось, «как он ему нравится» 32. «Очевидно, — писала
она, — он бывает благодарным и может все сказать, когда захо-
чет. Я не слышала от него ни слова благодарности, и это после
всего, что я для него сделала». Возможно, она ревновала, так
как Сассун бурно восхищался Расселом. Сделав заявление, Сас -
сун написал Оттолайн, возможно бестактно: «Я хотел бы пре-
жде всего знать, что Б. Р . удовлетворен тем, что я сделал что-то
для уничтожения Зверя Войны» 33.
Когда Рассел и Оттолайн оказали помощь Сассуну в его про-
тесте, это никак их не сблизило, а скорее подчеркнуло дистан-
цию между ними. Летом Рассел все смелее и откровеннее при-
знавал эту дистанцию, а 25 июля заявил с жестокой прямотой:
«Да, я не люблю тебя сейчас».
44/84
633
Глава 17. МизантроП
Дело было не только в страстной влюбленности в Колетт,
но и в том, что в революционном пылу он видел в Колетт то-
варища, что было невозможно с Оттолайн. Оттолайн была
слишком старорежимна для этой роли. После русской револю-
ции Колетт прониклась теми же энтузиазмом и надеждой, что
и Рассел; они вместе работали в NCF и вместе посещали собра-
ния сочувствующих революционерам. Вероятно, это был пик их
отношений. Рассел теперь называл Колетт «товарищем сердца»,
и они разделяли общий возбужденный оптимизм в мире, кото-
рый они помогут создать.
28 июля чувство товарищества между Расселом и Колетт
усилилось, когда они присутствовали на протестном собрании
в церкви Братства на Саутгейт-роуд, Хакни. Цель собрания со-
стояла в том, чтобы избрать Рабочий совет по образцу тех, что
предлагались в Лидсе, и Рассел надеялся войти в него. Но пре-
жде чем началось заседание, двери, запертые на засовы, были
снесены свирепой толпой во главе с солдатами, и собрание ра-
зогнали. Позже в тот же день Рассел описал это так:
Это было действительно ужасно. Две совершенно зверские жен-
щины с сучковатыми дубинками принялись колотить всех наших
женщин, до кого только могли дотянуться... У грубиянов были
ужасные тупые лица. Толпа снаружи, когда мы уходили, была
очень свирепа — у нескольких женщин почти вся одежда была со -
рвана со спины... Я живо осознал, как ужасен дух насилия, и как
решительно я отвергаю его с любой из сторон. Толпа ужасна, ког -
да она жаждет крови... В какой-то момент все бросились на меня,
и я был в большой опасности — но между нами встала женщи-
на (я ее не знаю) — они не решались напасть на нее — и тогда поя-
вилась полиция. Женщина проявила удивительную храбрость 34.
В автобиографии Рассел пишет чуть проще и придает больше
значения тому факту, что полиция вмешалась, чтобы спасти
его, только когда они поняли, что он брат графа. Но было ясно,
что происшествие потрясло его. Они с Колетт «домой возвра-
щались вместе, настроение у нас было подавленное» 35.
Это собрание положило конец участию Рассела в револю-
ционной политике. Возможно, это заставило его отказаться
от прежних взглядов, что революционное насилие оправдан-
но, если благодаря ему установится социализм. (Что -то по -
добное можно предположить по его замечанию Оттолайн, что
это заставило его осознать, насколько решительно он отверга-
ет насилие «с любой из сторон».) Во всяком случае, после этого
собрания страстный и оптимистичный пыл Рассела сменился
более трезвой оценкой политической обстановки, а его горячее
45/84
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
желание принять участие в потоке событий сменилось желани-
ем вернуться к более спокойной, созерцательной жизни.
На следующий день после собрания Рассел и Колетт от-
правились в трехнедельный отпуск в Шропшир. Проведя ночь
в Найтоне, в Уэльсе, а затем две ночи в Ладлоу, они посели-
лись в захолустном фермерском доме в Эшфорде Карбонелле,
маленькой деревушке к югу от Ладлоу, расположенной в очень
красивой местности. Там, вспоминает Колетт, они «много гуля-
ли, читали Вольтера, купались в Тиме и бесстыдно наслажда-
лись хорошей фермерской кухней» 36. Когда Рассел запрокинул
голову и расхохотался, «грохот его смеха эхом разнесся по даль-
ним холмам Кли». Для них обоих это был блаженный отдых.
Рассел читал ей по памяти свои любимые стихи, в том числе со-
неты Шекспира, а в одном случае, который произвел на нее осо-
бое впечатление, — всю «Оду западному ветру» Шелли. По мере
того как он расслаблялся, погружаясь в созерцательное суще-
ствование, которого не знал с начала войны, его мысли все чаще
возвращались к философии. Во время одной прогулки он так
погрузился в обсуждение довольно загадочной темы «эгоцен-
трических подробностей» *, что забыл, в какую сторону идет,
и им пришлось пройти лишние восемь миль на пути домой.
Несколько месяцев Рассел изо всех сил старался сохранить
живой интерес к NCF, в то время как пыл русской революции
пробуждал в нем все более вдохновляющие надежды и планы.
Теперь он хотел отказаться и от того и от другого и вернуть-
ся к философии. «Я хочу уйти из NCF, — писал он Оттолайн
из Шропшира, — но не понимаю, как» 37. Однако как только он
вернулся в Лондон, он начал строить планы посвятить себя фи-
лософской работе. «Мне очень хочется вернуться к филосо-
фии, — писал он Колетт 19 августа, — думаю, я мог бы остепенить-
ся и отлично поработать, если бы ты была со мной достаточно
долго». Он связался с Уайлдоном Карром и через несколько
дней сообщил, что через Карра договорился провести серию
лекций по философии осенью: «Они выведут меня на философ-
ский путь. Возможно, они перерастут в книгу. Я жажду жить
вдали от суеты — чтобы свободно любить и думать» 38.
* «Эгоцентрические подробности» — это довольно необычное название, кото -
рое Рассел дал тому, что большинство философов теперь называют «индек-
сами», то есть это слова или выражения, о которых нужно знать, кто их
использует, когда или где, и лишь потом — к чему они относятся. «Я» и «ты»,
например, являются «эгоцентрическими подробностями», как и такие слова,
как «здесь», «сегодня», «завтра». Наиболее подробное обсуждение философ-
ских проблем, поднимаемых такими словами, можно найти в главе «Эгоцен-
трические подробности» в «Исследовании значения и истины».
46/84
635
Глава 18
Возвращение к философии
Р
АССЕЛ вернулся из отпуска в Шропшире в конце лета
1917 года, переполненный, как он признался Колетт,
«планами философской работы» 1. В письме Филипу
Журдену, ныне заместителю редактора The Monist, он об-
рисовал в общих чертах эти планы:
Я хочу написать 1) введение в современную логику, 2) новое изда-
ние «Оснований математики», и я хочу провести большую работу,
применив математическую логику к проблемам физики в соответ-
ствии с моей книгой о «внешнем мире». Если у меня все получит-
ся, я могу умереть счастливым 2.
В следующем письме Журдену через несколько дней он изло-
жил, как именно он будет исправлять «Основания математики»:
«Всю первую часть нужно целиком и полностью переписать;
третью тоже; а во вторую внести кардинальные изменения».
Другими словами, книга нуждается в совершенно новом анали-
зе логики. Журден напомнил Расселу, что тот одно время поду-
мывал написать серию статей на тему «Что такое логика?» «Это
как раз то, что нужно для The Monist, — писал Журден. — Кроме
того, я очень хочу знать, что такое логика» 3. Не уловив этого яв-
ного намека, то есть не признав, что он до сих пор, очевидно,
не дал адекватного ответа на этот вопрос, Рассел сказал то, что
Журден, конечно, хотел услышать: если и когда ему удастся на-
писать «Введение в современную логику», он сначала опублику-
ет это в виде серии статей в The Monist.
Пожалуй, поразительнее всего в списке планов, которыми
Рассел поделился с Журденом, то, что по большей части они
представляют собой не новые мысли и направления, а скорее
переработку старых. О плане, о котором он объявил ранее Ко-
летт, — написать анализ психологии политических взглядов,
что было бы действительно смелым новым шагом, — он даже
не упоминает. Думается, на этом этапе желание вернуться
47/84
636
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
к философии было продиктовано не вспышкой нового вдох-
новения, а скорее желанием избавиться от скуки, напряжения,
а иногда и насилия политической активности. Как он писал
Оттолайн: «Это необыкновенный отдых — обращаться мысля-
ми к абстрактным вещам» 4.
Разочарованный мелкими внутренними распрями NCF
и потрясенный насилием, которое он видел в церкви Братства
в Саутгейте, Рассел разочаровался в любой политической дея-
тельности. В письме Колетт 3 сентября он признался, что уже
не верит, что может сделать для мира больше, кроме как пи-
сать книги. Он продолжал исполнять обязанности председате-
ля NCF, но отдавал этой работе все меньше времени и сил, пока
в конце осени с большим облегчением не передал ее Альфре-
ду Солтеру. Да Рассел и не очень-то собирался писать о мире.
В течение последних нескольких месяцев своего председа-
тельства он писал еженедельную передовицу для The Tribunal,
но в остальном отказался от пропаганды, будь то в форме лек-
ций, статей или книг.
В начале года он согласился написать книгу по полити-
ческой теории, обзор различных видов социализма, анархиз-
ма и синдикализма для американского издательства Lippincott,
но если раньше он мог вложить все силы в такую задачу и на-
слаждаться возможностью распространять собственное полити-
ческое евангелие, то теперь он подошел к этому как к халтуре,
за которую взялся, как он признался Леонарду Вулфу в пись-
ме от 6 сентября, «исключительно ради грязной наживы». Он
попросил Вулфа порекомендовать ему какую-нибудь литерату-
ру, особенно по анархизму («Полагаю, Бакунин что-то написал,
но для меня он — просто имя»), и в течение осени и зимы 1917–
1918 годов неоднократно упоминал о том, как невероятно много
он читал, пока писал книгу (опубликована в 1918 году под назва-
нием «Предложенные пути к свободе»), но было очевидно, что
такой план ему не интересен, и книга оставалась незаконченной
до следующей весны.
Еще год назад, когда он предавался мечтам о «бесконечной
работе над политической теорией»5, он задавался вопросом,
«не охватит ли меня когда-нибудь внезапно страсть к вещам
вечным и совершенным, таким как математика», ибо, в конце
концов, «даже самая абстрактная политическая теория ужасно
приземленная и преходящая». «Мне нужно вернуться к рабо -
те над вечными вещами», — писал он Колетт 27 августа. Охотно
и с облегчением он обратился мыслями к лекциям по математи-
ческой логике, которые должен был читать осенью, и уже через
несколько дней составил программу курса: «Меня это радует» 6.
48/84
637
Глава 18. возвращение к философии
Два курса лекций, которые Рассел читал осенью и зи-
мой 1917–1918 годов, первый — по математической логике, вто -
рой — по «философии логического атомизма» (оба организовал
Г. Уайлдон Карр) проходили в арендованной комнате библио-
теки доктора Уильямса на Гордон-сквер, всего в нескольких до-
мах от квартиры Рассела. Он читал их во вторник вечером, пер-
вый курс начался 30 октября, а второй — 22 января. В какой-то
степени они были воплощением мечты Рассела зарабатывать
себе на жизнь, «как Абеляр», читая лекции для неуниверситет-
ской аудитории, хотя, в отличие от лекций в Кэкстон-холле
по социальной реконструкции и двух лекций по «Политиче-
ским идеалам», организованных NCF, Рассел на этот раз не мог
рассчитывать, что придет много народа, и Карр собрал деньги
больше за счет спонсорства, чем за счет продажи билетов.
Ни один курс лекций, по-видимому, не был записан, а если
и был, то рукописи не сохранились. Единственный намек на то,
что могло содержаться в первом курсе, — это основанная на нем
книга «Введение в математическую философию», написанная
в следующем году. Это и есть «Введение в современную логику»,
о котором Рассел говорил Журдену. По сути, это популярный
обзор математической логики Principia Mathematica, где показа-
но, как можно вывести из понятия класса обычные натуральные
числа, затем рациональные, вещественные и комплексные чис -
ла и, наконец, трансфинитные числа Кантора. Затем обсужда-
ются проблемы с понятием класса, которые возникают в свете
парадокса, а в конце обсуждается весь громоздкий логический
аппарат — мультипликативная аксиома, аксиома бесконечно -
сти, теория типов и теория описаний, — который использовал-
ся в Principia для решения этих проблем. Она предназначалась
для непрофессионалов, практически не имеющих математиче-
ской подготовки людей, но на самом деле она довольно тяже-
ла для всех, кроме самых решительных, и трудно поверить, что
в виде платного курса из восьми лекций она привлекла много
слушателей.
В книге — и, надо полагать, в курсе лекций, на которых она
была основана, — Рассел не предлагает подробного или обшир -
ного обсуждения важнейшего вопроса, поставленного ему Жур -
деном: «Что такое логика?», но ближе к концу ставит этот во-
прос и намечает интересный ответ. Логика, говорит он, «имеет
дело с реальным миром точно так же, как зоология, только с его
более абстрактными и общими чертами» 7; логика — это изуче-
ние формальных характеристик мира. Обычный язык, подчер -
кивает он, не может передать логическую форму и, следователь-
но, «для точной и исчерпывающей трактовки нашего предмета
49/84
638
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
абсолютно необходим логический символизм» 8. Здесь он закан-
чивает своего рода призывом к сплочению:
Соответственно, те читатели, кто приобрел сноровку в овладе-
нии принципами математики, не отступят перед трудом, кото-
рый следует потратить на овладение символами, — трудом, кото-
рый на самом деле гораздо легче, чем можно подумать... И если
кто-либо приступит к серьезному изучению математической ло -
гики после прочтения этой маленькой книжки, она выполнит
ту цель, ради которой была написана 9.
Рассел был убежден, что одним из главных препятствий на пути
принятия его общефилософской позиции было нежелание лю-
дей без математической подготовки — то есть всех, кроме гор-
стки философов, — овладеть логическим символизмом. В этой
точке зрения он утвердился, прочитав «Защиту идеализма»
Мэй Синклер, книгу, на которую он дважды написал рецен-
зии10: для The Nation в августе и для The English Review в сентябре.
Мэй Синклер больше знали как романиста, а не как философа,
и поначалу трудно понять, почему Рассел так серьезно отнес -
ся к ее книге и взглядам. Он не только дважды писал на нее ре-
цензии, но и прислал длинный, отпечатанный на машинке спи-
сок комментариев, слишком подробных, чтобы их можно было
включить в рецензию.
Думаю, объяснение кроется в уважении к ее статусу любите-
ля и к ее умению писать о философии так, чтобы привлечь ши-
рокую публику. «Дилетант в философии, — пишет он во второй
рецензии на книгу, — выполняет определенную функцию»:
...не как изобретатель новых систем или новых аргументов, а как
толкователь систем для публики, которая вряд ли будет читать
технические работы профессионалов; также он показывает про-
фессионалам, как выглядит их работа для тех, чьи интересы
не пострадали от знакомства с противоречиями школ 11.
В первой рецензии он похвалил Синклер за то, что она лише-
на «высокомерия, которое обычно встречается в трудах почти
всех профессиональных философов» 12, и что она успешно «до-
несла до нетехнической публики те дискуссии и проблемы, ко-
торыми занимается современная философия, дав понять, что
эти вопросы несут подлинный человеческий интерес для лю-
дей, для которых технический язык философии отвратителен,
если не непонятен».
Книга Синклер — это «Защита идеализма» отчасти от взгля-
дов самого Рассела, особенно ярко выраженных в «Основаниях
математики» (The Principles of Mathematics), — которые, к ее после-
50/84
639
Глава 18. возвращение к философии
дующему стыду, она называет Principia Mathematica, — но Рассел,
по-видимому, объяснял ее неприятие его взглядов тем, что она
совершенно не разбирается в математической логике, и пола-
гал, что если она овладеет символикой Principia, то сможет при-
менить свой дар к популярному изложению и защите его ра-
боты, а не работы Гегеля. Ее книга была для него прекрасной
иллюстрацией, что планируемое им «Введение в современную
логику» просто необходимо. Можно считать, что «Введение
в математическую философию» было написано с мыслью о Мэй
Синклер и о таких, как она; оно нацелено на то, чтобы дать та-
кое понимание математической логики, какое необходимо для
философствования на эту тему.
Возможно, признавая ее эталоном своей предполагаемой ау-
дитории, в день своей первой лекции по математической логи-
ке Рассел пригласил Мэй Синклер на обед. Посетила ли она по-
сле этого все лекции, неизвестно, но хоть в какой-то степени его
кампания по ознакомлению ее с математической логикой оку-
пилась. В ответ на его настойчивые требования овладеть техни-
ческими аспектами она, наконец, пообещала больше не писать
о философии, пока не рассмотрит все вопросы, которые он под-
нял: «И с этой целью я пошлю за Principia Mathematica (а не за
„Основаниями математики“)» 13.
Наряду с желанием вернуться к философии Рассел надеял-
ся на отношения с Колетт. Он признался ей, что сможет пре-
красно работать, если она будет с ним. Он, конечно, воображал
после блаженных трех недель, проведенных вместе, что ее мож-
но уговорить уйти от Майлза и жить с ним. Надежды рухнули,
когда 23 августа Колетт написала ему о своем муже. «В общем, —
писала она Расселу, — он знает, что не он теперь главный чело-
век в моей жизни». Для Колетт, как и всегда, принципиально
важно было отстаивать свою свободу — «вопрос о том, кто бу-
дет главным человеком в моей жизни, касается только меня».
Она вообще думала, что ей следует жить самостоятельно. Од-
нако она сомневалась, что сможет заставить себя уйти от Майл-
за, «если он этого не захочет».
То ли Рассел на самом деле не верил Колетт, то ли считал
Майлза исключительно терпеливым мужем, но пару недель спу-
стя, одним субботним вечером в середине сентября он предло-
жил Колетт завести детей. В данных обстоятельствах это было
совершенно немыслимо, и Колетт, хотя и не сказала об этом
сразу, не собиралась соглашаться. Не говоря уже о том, что
жить с одним мужчиной и рожать детей от другого влечет за со-
бой некоторые практические трудности и эмоциональные ос-
ложнения, Колетт вовсе не хотела детей. На тот момент больше
51/84
640
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
всего на свете она хотела стать успешной актрисой. Ей только
что предложили главную роль в фильме Hindle Wakes режиссера
Мориса Элви, и она не собиралась жертвовать этой редкой воз-
можностью ради детей.
На следующий же день после этого разговора она отпра-
вилась в Блэкпул на съемки фильма. Она никогда не скрыва-
ла, что Морис Элви кажется ей сексуально привлекательным,
и после ее отъезда в Ланкашир Рассела охватила безумная рев-
ность. Майлз забеспокоился и написал Колетт, что Рассел «бли-
зок к нервному срыву» 14, он перестал спать и уверен, что время,
проведенное Колетт на севере, скорее всего скажется трагиче-
ски и фатально. Колетт мимоходом передала Расселу слух, что
Элви заразился сифилисом, и это еще больше усилило лихора-
дочное предчувствие надвигающейся катастрофы.
В письмах, которыми Рассел и Колетт обменивались
в то время, одна крайность сменяет другую, особенно что каса-
ется Рассела. Из своей квартиры в Сент-Аньес -он-Си близ Блэк-
пула Колетт писала, что «спокойно размышляла о том, о чем
мы говорили в субботу вечером»:
Ты знаешь, что я хочу дать тебе все, что ты хочешь. Но есть о чем
подумать и поговорить. Ситуация не очень простая, как видишь.
Но я не перестаю думать 15.
Когда она писала это, Рассел испытывал муки ревности и тоски.
«Я живу в аду, — писал он Оттолайн, — он внутри, и я не могу
сбежать» 16. Колетт он писал:
Я тебя так люблю... Ты мое окно во всю славу вселенной... Через
другое окно, которое есть я сам, я вижу лишь ужас, черную тьму
и красную яму Ада17.
Два дня спустя он больше не мог этого выносить. «Все в моем
сознании, где находился твой образ, выжжено дотла, — писал
он Колетт. — Нам обоим ничего не остается, как попытаться за-
быть друг друга. Прощай» 18. На следующий день, вероятно, по-
лучив письмо Колетт о детях от него, он написал: «Благодарю
тебя, любимая, за то, что ты говоришь о том, о чем мы говорили
вчера вечером. Это значит для меня так много, что я едва осме-
ливаюсь думать об этом наперед. А это не будет жестоко по от-
ношению к Майлзу?» 19 Однако его все еще мучила тревога из-за
романа, который, как он воображал, у нее был с Морисом Элви.
Возможно, чтобы внести какую -то стабильность в свои ди-
кие смены настроения, Рассел трезво оценил то, что он думал
52/84
641
Глава 18. возвращение к философии
о характере Колетт. Эта заметка озаглавлена «ЧТО ОНА ТАКОЕ
И ЧЕМ ОНА МОЖЕТ СТАТЬ 25 сентября 1917 года, БР»20 и начи-
нается так: «Дело с Морисом — это своего рода результат пута-
ницы в душе, которая стала причиной неясных страданий, не-
правильно поставленного диагноза и приводит к желаниям,
которые нельзя удовлетворить». Натура Колетт состоит из эле-
ментов, которые нелегко гармонизировать. Во-первых, одна ее
сторона любит свободу, ненавидит жестокость и ищет простую
формулу для того, чтобы сделать мир совершенным: «Морально
это лучшее в ней». Беда в том, что эта сторона не «действенна»;
она не действует, а просто восхищается, когда другие люди дела-
ют мир лучше: «Пока она не начнет действовать, путаница в ее
душе сохранится». Отчасти из-за того, что эта сторона ее натуры
дремлет, «ее душа наполнена странным, малопонятным голо-
дом и отчаянием такого рода, что порождает безумные настрое-
ния и поступки в поисках облегчения. Религия излечила бы это».
Во-вторых, есть ее энергия, «такая же, как та, что заставляет
собаку бежать, пока хозяин гуляет», и нужна сильная вера, что-
бы придать ей какое-то направление. Для ее счастья «требуется
необычайное количество сексуальных приключений», отчасти
из-за неизрасходованных запасов любви и отчасти из-за боль-
шого тщеславия: «Ее энергия заставляет ее наслаждаться гру-
бостью и яростью в любви; она также взывает к ее отчаянию».
Тщеславие, заявляет Рассел, — «худшая сторона ее характера».
Она неразборчива, «жаждет аплодисментов всех и вся, ищет
известности, предпочитает поверхностный успех хорошей ра-
боте или уважению тех, кто заботится о качестве», и, по край-
ней мере на данный момент, это заставляет ее стремиться стать
не хорошей актрисой, а просто знаменитой. Вместе с любовью
к роскоши и комфорту это приводит ее к торгашеству, «со все-
ми сопутствующими ему пороками конкуренции, зависти,
дрянной работы и, возможно, проституции». Рассел заканчива-
ет тем, что «нравственное будущее Колетт зависит от того, на-
учится ли она работать в соответствии с общественными мо-
тивами, а не с личными». Для этого ей нужно самообладание
(в настоящее время она «вряд ли осознает, что можно не подда-
ваться импульсу») и бескорыстность: «Но она не научится это-
му иначе, как пройдя через ад».
То ли чтобы дать ей возможность ответить или последо -
вать его совету, то ли даже чтобы уязвить ее, Рассел послал
этот довольно нелестный анализ самой Колетт, когда она еще
была в Блэкпуле. Последовало ледяное молчание. Колетт поз-
же назвала его «анализом, который очень немногие женщины
могли бы простить» 21. Она еще не призналась, что у нее роман
53/84
642
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
с Элви, и теперь воспользовалась случаем, чтобы отрицать это.
Морис, писала она Расселу в письме от 28 сентября, «вовсе
не мой любовник в том смысле, в каком ты любовник Отто -
лайн и миссис Э.».
Переубедить Рассела, однако, не удалось. Чтобы избавить-
ся от приступов невыносимой тоски, он решил с ней расстать-
ся и, когда она вернулась в Лондон в начале октября, вручил ей
прощальное письмо. «Если ты меня бросишь, — написала она
в ответ, — я не покончу с собой, не брошу работу, не брошу NCF ;
я буду любить тебя так же, как люблю сейчас; но я не буду гово-
рить тебе, что у меня на сердце. Я знаю, что мы принадлежим
друг другу. Если ты этого не понимаешь, я ничего не могу по-
делать» 22. Когда Рассел не ответил на это, Колетт снова напи-
сала: «Я не понимаю. Я даже не могу выразить словами безмер-
ное отчаяние в моем сердце» 23. На это Рассел ответил, что, хотя
он и хотел бы, чтобы она оставалась важна для него, но он боль-
ше не может. В таком случае, писала Колетт 11 октября, «молю
Бога, чтобы мы больше никогда не встретились».
Возможно, Рассел тоже на это надеялся. Пытаясь забыть
о романе с Колетт, он вернулся к Вивьен Элиот. Меньше чем
через неделю после окончания (как они оба думали) отноше-
ний с Колетт Рассел строил планы жить в деревне с Вивьен
и Т. С . Элиотом. Как и многое другое в истории его отношений
с Вивьен, происхождение этих планов не сохранилось в запи-
сях*, но кажется разумным предположение, что он обсуждал эту
идею с Элиотами, прежде чем порвать с Колетт.
Проведя лето в Бошеме, Элиоты вернулись в Лондон в сен-
тябре: сам Элиот — в начале месяца, а Вивьен — две недели спу-
стя. Жизнь в Лондоне показалась Вивьен невыносимой, и вско-
ре после возвращения из Бошема они с Элиотом решили
поселиться в деревне. Изначально они подумывали отказаться
от своей лондонской квартиры и попытаться найти место до -
статочно близко к Лондону, чтобы Элиот мог ездить на работу
в банк в Сити. Им не удалось найти ничего подходящего, и уже
через несколько недель они изменили план. Теперь им предсто -
* Тот факт, что сохранилось так мало писем Вивьен к Расселу, не может
не вызывать подозрений. Как свидетельствуют коробки с документами, при-
обретенные сотрудниками Архива Рассела у самого Рассела, он старался хра-
нить вообще все. В переписке с Колетт в этот период он несколько раз упо -
минает, что получал письма от Вивьен, но ни одно из них не сохранилось.
Как и ее письма от 1915 и 1916 годов, хотя они наверняка существовали. Поче-
му он выбросил или уничтожил письма от Вивьен, я не знаю, но он это сде-
лал и, следовательно (учитывая, что все остальные письма он хранил), у него
почти наверняка была серьезная причина для этого.
54/84
643
Глава 18. возвращение к философии
яло снять квартиру в Лондоне, где Элиот останется, а Вивьен
уедет в деревню подыскивать дом, который Рассел и Элиоты
снимут вместе. Время изменения плана совпадает с «окончани-
ем» отношений Рассела с Колетт.
В соответствии с этим новым планом, очевидно, было мень-
ше необходимости в доме, пригодном для ежедневных поез-
док в Лондон; похоже, идея состояла в том, чтобы в какой-то
степени воссоздать ту жизнь, которую Рассел и Элиоты вели
в 1915 году, когда Рассел и Вивьен жили вместе всю неделю,
а Элиот присоединялся к ним на выходные. В это время Эли-
от был чрезвычайно занят в Лондоне. Помимо работы в банке
он читал два вечерних курса лекций в разных частях Лондона
и выступал в качестве редактора The Egoist, что иногда требовало
от него работы в офисе на Блумсбери- стрит. Трудно понять, как
он мог всерьез рассчитывать проводить много времени вдали
от Лондона, и он, конечно, был только рад согласиться с пла-
ном, когда ему не надо было каждый день ездить на работу и он
мог жить в квартире в Лондоне. В самом деле, план, казалось,
предлагал лучшее решение из всех возможных: Элиот оставал-
ся в Лондоне, у Рассела было тихое местечко для работы над
предстоящими лекциями и «Предложенными путями к сво -
боде», а Вивьен могла дать отдых нервам и восстановить здо-
ровье в деревне. Кроме того, Расселу и Вивьен это давало воз-
можность незаметно продолжать их причудливый и странно
бесконечный роман.
Объясняя свой план матери Элиота в письме от 22 октя-
бря24, Вивьен выражалась довольно загадочно. Приходится пи-
сать осторожно, признавалась она Шарлотте Элиот, «это не-
обходимо, потому что цензура относительно некоторых вещей
очень строга» и «никто не хочет, чтобы их письма уничтожа-
ли!» Но «очень тяжело, когда не можешь объяснить вам все
в подробностях». Кажется, ей было трудно объяснить, почему
им с Элиотом нужно содержать квартиру в Лондоне и при этом
искать что-то в деревне. Почему это могло заинтересовать цен-
зора, она не уточняет, но на самом деле это очень легко объ-
яснить: им нужна была квартира в Лондоне из-за обязательств
Элиота, которые потребуют от него проводить там, по оцен-
кам Вивьен, по меньшей мере две ночи в неделю, а ей нужно
быть в деревне из-за здоровья. Ничего удивительного, что им
понадобились и загородный дом, и городская квартира. Одна-
ко Шарлотте Элиот было трудно понять, как они могут себе это
позволить, и, по-видимому, именно здесь Вивьен сочла необхо-
димым подвергнуть цензуре правду, поскольку в ее письме Рас -
сел вообще не упоминается.
55/84
644
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Подыскивая подходящий дом, Вивьен поселилась на фер -
ме Сэнхерст в Абингер-Коммон, графство Суррей, — неподале-
ку от того места, где жил Роберт Тревельян. Фермер когда-то
работал садовником у Рассела и Тревельяна, и хотя обычно он
не принимал жильцов, Рассел убедил его сделать исключение.
Вивьен пробыла на ферме в общей сложности около трех не-
дель, с 17 октября по 4 ноября, по большей части, кажется, одна.
Ферма располагалась слишком далеко и не годилась для регу-
лярных поездок, поэтому Элиот в то время оставался Лондоне,
приезжая к Вивьен только по выходным
Однако, даже планируя жить с Вивьен, Рассел все еще
страстно желал Колетт. В письме к ней от 25 октября он пошел
на попятный. «Я познал настоящее счастье с тобой, — писал он
ей. — Если бы я мог жить по своей вере, я бы все еще его знал.
Я пленник своего эгоизма — устал от усилий, слишком устал,
чтобы полюбить. Как перекинуть мост через пропасть?» Сколь-
ко раз он виделся с Вивьен, пока она жила на ферме Сэнхерст,
сказать невозможно, но то, что он провел с ней там по меньшей
мере одну ночь, явствует из длинного письма к Колетт от 30 ок-
тября. Письмо было написано, чтобы признаться Колетт, что
он все еще любит ее и хочет вернуть, но, рассказывая об этом,
он не обошелся без страстного и мучительного рассказа о своем
мимолетном возвращении к Вивьен. «Я говорил тебе, что поду-
мываю снять дом с Элиотами», — писал он.
Я собирался (за исключением, может быть, очень редких случа-
ев) просто дружить с миссис Элиот. Но она была очень рада, что
я вернулся, и так добра, она хотела гораздо большего, чем друж-
ба. Я думал, что смогу справиться с этим — она ждала большего,
если мы найдем дом, — и в конце концов я провел с ней ночь. Это
был сущий ад. В этом была какая-то мерзость, которую я не могу
описать. Я не сказал ей, что я чувствую, — а потом получил от нее
письмо, полное счастья. Я пытался скрыть это от самого себя,
но с тех пор все появляется в ужасных кошмарах, которые будят
меня среди ночи, и самообман развеивается. До сих пор я не ска-
зал ей ни слова — а когда я признаюсь, она будет очень несчастна.
Мне бы очень нравилось в том доме, если бы мы оставались про-
сто друзьями, но никак иначе — в самом деле, сейчас я не могу за-
ставить себя быть ближе.
Я хочу, чтобы ты понимала: единственное, почему эта ночь
так отвратительна, — это то, что она была не с тобой. Ничто дру-
гое не могло заставить меня так возненавидеть ее.
... План снимать дом с Элиотами был попыткой отдалиться
от тебя, но она провалилась. Если план осуществится, я буду зави-
сеть от тебя больше, чем когда-либо. Без тебя в жизни нет ни цве-
та, ни радости. Запах разложения пронизывает все вокруг, пока
56/84
645
Глава 18. возвращение к философии
меня не сводит с ума тошнота. Я разобью сердце миссис Элиот,
и я не знаю, как с этим быть. Нельзя поступать резко.
О Колетт, я так измучен и несчастен... Найду ли я покой в тво -
их объятиях? Позволишь ли ты мне успокоиться в них и лежать
тихо-тихо? Прояви милосердие к бедному израненному страда-
ющему существу. Мне не нужна страсть — во всяком случае, пока
нет, — я хочу вернуться домой, — ты выгнала меня и привела не-
знакомца, и я почувствовал, что это уже не дом, но думаю, благо -
даря тебе я мог бы забыть, по крайней мере на мгновение.
...Это не мужественное письмо. С тех пор как ты уехала
в Блэкпул, гордость заставляла меня танцевать странные танцы,
но то, что я пишу сейчас, — чистая правда.
... Мне нужно больше, чем следует, и уж точно больше, чем ты
можешь дать. Вот почему я пытался сбежать. Я думал, что сбежал,
но ошибся. Теперь ты будешь презирать меня. Если это так, дай
мне знать, и я снова попытаюсь освободиться.
Пожалуйста, напиши немедленно — я увижусь с миссис Элиот
в четверг вечером и хочу сначала получить от тебя письмо. Ска-
жи мне все, что ты думаешь, даже если это больно.
Питер Акройд, например, предлагает такой вариант толкова-
ния этого письма в биографии Т. С. Элиота*: он предполагает,
что Рассела, который наконец смог уложить Вивьен в постель,
отталкивали ее почти постоянные менструальные выделения,
и он решил больше никогда с ней не спать. Вполне возможно**,
* См. Ackroyd, T. S . Eliot, p. 84; там он пишет, что Рассел «занимался любовью
с Вивьен...» Опыт, однако, был «адским и отвратительным...» Он не объ-
яснил, почему это было так «отвратительно», хотя, без сомнения, физи-
ческие проблемы Вивьен имели к этому какое-то отношение. Это был бес-
смысленный и грязный конец интенсивных «платонических» отношений.
В примечаниях к этому отрывку Акройд цитирует не само письмо Рассела
к Колетт, а его пересказ, приведенный в статье Роберта Белла «Бертран Рас -
сел и Элиоты» (Robert H. Bell, ‘Bertrand Russell and the Eliots’, The American
Scholar, summer 1983, pp. 309–325). Белл писал тогда, когда переписка Рассела
с Колетт все еще была под запретом, и поэтому он был вынужден перефрази-
ровать, хотя неточное замечание Акройда о том, что реакция Рассела на его
ночь с Вивьен была процитирована Беллом, похоже, ввело в заблуждение
Кэролайн Мурхед, которая в своей биографии Рассела (Caroline Moorehead,
Bertrand Russell. A Life, p. 220) тоже приводит фразу «адский и отвратитель-
ный» как будто из письма Рассела, а не из пересказа Белла. Акройд не име-
ет никаких оснований считать, что отношения Рассела с Вивьен до это -
го момента были «платоническими». Что касается сексуальной подоплеки
в отношениях Рассела с Вивьен — здесь рассказ Мурхед особенно запутан,
на с. 219 она говорит, что «никто никогда не был уверен, действительно ли
Рассел... спал с Вивьен», и на следующей странице, очевидно, цитирует реак-
цию Рассела на то, что они переспали.
** Однако я полагаю, что Рассел и Вивьен стали любовниками задолго до это-
го, и вот почему: 1) он употребляет предательское слово «интимный» в испо-
ведальном письме к Колетт от 21 октября 1916 года, напоминающее его
57/84
646
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
и если это так, некоторые формулировки Рассела в письме за-
звучали бы по-иному (и, конечно, убедительнее, чем его утверж-
дение, что «единственное, почему эта ночь так отвратительна»,
так это то, что она была не с Колетт). Но оно не объясняет са-
мой поразительной особенности письма: жалкого тона мораль-
ного поражения, исповедальных разговоров о самообмане и тош-
нотворном «запахе разложения», который все пронизывает. Это
звучит не как выражение чисто физического отвращения, а ско-
рее как слова человека, которого тошнит прежде всего от само-
го себя, от открытия нравственных бездн, до которых он спосо-
бен опуститься.
Эта нота самобичевания, даже отвращения к себе, повто-
ряется и в письмах к Оттолайн того времени. Долгие попытки
Рассела освободиться от чувств к Оттолайн в каком-то смысле
завершились в конце лета 1917 года. Незадолго до этого, возмож-
но, чтобы убедить себя в собственной правоте, когда он оставил
ее, Рассел продолжал в письмах обрушивать на нее шквал кри-
тики ее характера и ее роли в их отношениях. Хотя Оттолайн
и обижалась, она понимала, почему он так поступает. «Он дей-
ствительно устал от меня, — писала она в августе, — и прикры-
вает перемену чувств тем, что возлагает на меня воображае-
мые грехи» 25. Это был последний порыв чувств Рассела к ней
как к любовнице. Когда все наконец закончилось — примерно
во время его долгого отпуска в Шропшире с Колетт, — их отно-
шения с Оттолайн стали спокойнее. Он теперь смотрел на нее
не глазами обиженного любовника, а как на старого и дорого-
го друга.
Соответственно, примерно с конца лета 1917 года письма
Рассела к Оттолайн приобрели новый оттенок; ушла злость, так
долго преобладавшая в переписке с ней, и ее сменила искрен-
ность. Теперь, когда было точно понятно, что они не любовни-
ки, а друзья, он, казалось, мог обсуждать с ней все с такой глу-
биной и серьезностью, как не мог с другими. Не то чтобы он
посвящал ее в подробности личной жизни, но, пытаясь проана-
лизировать свою моральную, «внутреннюю» жизнь, он писал ей
так, чтобы она поняла.
признание, обращенное к Оттолайн несколько месяцев спустя, в том, что он
«сблизился» с самой Колетт; 2) Колетт называет его «любовником» Вивьен
в письме от 28 сентября 1917 года; 3) Колетт пишет Кеннету Блэкуэллу (пись-
мо из Архива Рассела от 12 февраля 1972 года) о том, что у Вивьен и Рассе-
ла были сексуальные отношения: «Я всегда считала это само собой разуме-
ющимся, и когда я говорила об этом БР, он никогда не возражал... Однаж-
ды он явился ко мне в спальню в черной пижаме и сказал, что В. С . Э . она
нравится».
58/84
647
Глава 18. возвращение к философии
Что касается морального поражения, которое неявно при-
сутствует в его письме к Колетт, то, например, в письмах к От-
толайн того же периода оно выражено вполне ясно. «В послед-
нее время я морально опустился», — писал он ей 14 ноября:
И хочу снова подняться. Я позволил своей воле ослабеть, и мне
стыдно... Я ненавижу и презираю свою жизнь — на данный мо -
мент я не чувствую жизнеспособности, кроме как в том, что да-
леко от нее, — боюсь, я увяз в болоте. Мне хочется широких гори-
зонтов и свежего бриза.
Немного позже, 26 ноября, он писал ей, что наконец-то взял
себя в руки: «Пусть это продлится!» Нужно полагаться на себя,
писал он ей, нужны правила и самоконтроль, чтобы держать
желания в узде: «Это скучно, но необходимо». Он хотел упор -
но трудиться и избегать сильных чувств: «Что-то утеряно — как
всегда в трудной борьбе — я, кажется, разучился страстно лю-
бить и потерял вообще все, через что можно разглядеть про -
блески небес». Теперь он твердо решил быть — или, по край-
ней мере, смирился с тем, что он будет — «трезвым и скучным».
Он снова стал нормальным, писал он, отчасти благодаря тому,
что бросил политическую работу, в которой чувство бесполез-
ности «сводит с ума».
Чувства, которые пронизывают эти письма, — попытка опра-
виться от приступа безумия и морального падения — любопыт-
ным образом связаны с письмом, которое Рассел написал От-
толайн месяцем ранее, в разгар кризиса, вызванного чувствами
Колетт к Морису Элви. «Не могу скрыть от тебя мрачности мо-
его мировоззрения, — писал он ей, — и все же интуиция подска-
зывает мне, что лучше спрятать его глубоко внутри и не выно-
сить на свет божий»:
Я верю, что нужно просто найти тему, и я ее найду. Но снача -
ла мне придется спуститься в очень глубокие воды, и знаю, что
должен идти один, мне нужно сомневаться во многом, в чем
ты не можешь сомневаться. Я должен усвоить и переварить не-
нависть к человечеству, которая настигла меня прошлой зимой
и с которой я еще не сладил. Я говорю о том, что нужно понем-
ногу смириться с тем, против чего я восстаю 26.
Тщетность пацифистской работы, мизантропия, потрясение,
которое он испытал из-за ревности к Морису Элви (настолько
сильное, что Майлз Маллесон был уверен, что у Рассела нерв-
ный срыв), и ощущение морального падения — все это, кажет-
ся, каким-то образом связано в его сознании; все это относится
к погружению в глубокие воды, к необходимости «понемногу
59/84
648
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
смириться» с неприятными истинами такого рода, которые От-
толайн, с ее большей «брезгливостью» и трансцендентальной
чистотой, никогда не постигнет.
Во всех своих письмах к Колетт и Оттолайн в то время
Рассел употребляет поразительно последовательные метафо -
ры. Вместе они создают картину того, как он опустился и, так
сказать, увязнув в болоте, познал ужасные истины не только
о человечестве, но и о самом себе. Теперь, испытывая тошно -
ту от окружавшего его «запаха разложения», он хотел начать
восхождение из этих мрачных глубин. Буквально он создает
впечатление, будто в результате разрыва с Колетт он вел себя
так, что ему стало глубоко стыдно, и что его отвращение но-
чью с Вивьен было вызвано главным образом не тем, что у нее
менструация (если это так и было), а осознанием того, что он
пал столь низко: зная, что он ее не любит и что в конце концов
ему придется причинить ей боль — даже разбить ее сердце, — он
не смог устоять перед искушением. И виноват он именно в том,
что ему не хватило самообладания, в чем он прежде обвинял
Колетт; в том, что забыл, что, в конце концов, можно не подда-
ваться порыву.
Трудно сказать, сколько из всего этого знала Колетт. Она
ответила на его длинное письмо от 30 октября, выразив сочув-
ствие и ободрение, и написала, что вернется к нему без сожале-
ний. «Твое письмо очень порадовало меня», — ответил Рассел
1 ноября. Вивьен все еще была в деревне («так что мне не при-
дется видеться с ней сегодня вечером»), и поэтому он мог уви-
деть Колетт гораздо раньше, чем думал: «Я не хочу спорить,
рассуждать и объяснять сегодня вечером — я просто хочу отдо-
хнуть вместе». Единственное, чего не давала ему Колетт, при-
знался он ей, — это «то, чего я не должен желать, — чувства об-
ладания».
Встреча с Вивьен была отложена до 6 ноября. На следующий
день он сообщил, что все прошло «вполне удовлетворительно».
Он «выбрался из проблем с запутанностью по ее инициативе —
она вела себя очень великодушно — это большое облегчение». Че-
рез неделю он снова встретился с Вивьен. «Сегодня утром по-
лучил письмо от миссис Э., — писал он 13 ноября. — Боюсь с ней
видеться сегодня вечером. Тем не менее я все еще чувствую об-
легчение от того, что назад пути нет, хотя это и стыдно»; пре-
одолеть ревность к Элви — совсем другое дело. В письме он
сообщает о том, что подверг Колетт «очень болезненному» объ-
яснению накануне вечером, которое стало для него «действи-
тельно большим шагом, чтобы вернуться к тому, чего мы оба
хотим. Мое сознание очистилось от множества утомительных
60/84
649
Глава 18. возвращение к философии
навязчивых идей, от которых я не мог избавиться из-за молча-
ния». В основе всего этого, признался он Колетт, лежало то, что:
Я озадачен, что ты можешь влюбиться в кого -то другого, когда
я тебе так нравился, и можешь обрести счастье в том, что так вре-
дит нашим отношениям27.
Естественно было бы возразить, что в этом нет ничего удиви-
тельного для человека, который влюбился в Хелен Дадли, ког-
да ухаживал за Оттолайн, и в Колетт, когда ухаживал за Вивьен.
На самом деле, хотя это может показаться странным, в слож-
ной романтической жизни Рассела важным, по-видимому, было
убеждение, что он может любить только одну женщину в тот
или иной момент времени, поэтому, когда он обнаруживал, что
влюбляется в одну, будучи все еще связан с другой, ему прихо-
дилось каким-то образом убеждать себя, что ему больше не нуж-
на первая.
Встреча с Вивьен прошла гораздо лучше, чем он надеялся.
«Миссис Э. вела себя как святая с небес, — писал он Колетт. —
Она больше не чувствует боль и принялась за дело, чтобы раз-
веселить меня, — и ей это удалось» 28.
Они с Колетт решили найти себе «дом», место, где они мог-
ли бы жить в мире и согласии. Они нашли его в однокомнатной
квартире на Фицрой- стрит. Все будет хорошо, когда у них будет
свое жилье, заверил ее Рассел. Именно этого он хотел еще в ав-
густе. Но, как он понимал, после всего произошедшего, что ос -
лабило и его веру в Колетт, и его самоуважение, они не могли
рассчитывать на такую мирную и созерцательную жизнь, какую
он представлял себе до отъезда Колетт в Блэкпул. Мир для них
обоих изменился безвозвратно. Как бы то ни было, вскоре после
их первой ночи вместе в новом «доме» 29 ноября Рассел устро-
ил такую «сцену» гнева из-за чувств Колетт к Морису Элви, что
это место вызывало у них обоих плохие ассоциации и больше
они туда почти не приходили. Колетт продолжала жить в сво-
ем «аттике» на Мекленбург- сквер, а Рассел — в доме Фрэнка
на Гордон-сквер.
В ноябре и в первые две недели декабря 1917 года Рассел чи-
тал лекции по математической логике каждый вторник, а все
оставшееся время читал то, что было необходимо для созда-
ния «Предложенных путей к свободе» и доделывал оставшую-
ся в NCF работу. В действительности ему непременно хотелось
найти время для работы над лекционным курсом «Философия
логического атомизма», который он собирался прочесть в но -
вом году. Он по-прежнему мечтал о деревне, а теперь, когда
61/84
650
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
отношения с Колетт снова испортились, опять задумался,
а не поселиться ли с Элиотами. В первую неделю декабря они
с Элиотами сняли на пять лет дом в Марлоу в Бакингемши-
ре, небольшом городке, ставшем известным благодаря Шел-
ли, который жил там в 1817–1818 годах. «У меня голова забита
делами, — писал он Оттолайн в декабре. — Думаю, план пожить
в Марлоу принесет мне покой, и я смогу работать»:
Кажется, я больше никогда не захочу испытывать никаких силь-
ных чувств. Я хочу спокойной размеренной жизни, как конец
Кандида — чувства всегда ужасны в конце. Но не думаю, что смо-
гу придерживаться такого скучного плана!29
Из-за нервного истощения и решив не допускать дальнейшего
морального падения, Рассел пришел в то время к любопытному
виду квиетизма. В письме Оттолайн 23 декабря, всего через не-
сколько дней после последней лекции, он писал, что ему нра-
вится работать над «Предложенными путями к свободе», но он
будет «больше рад вернуться к философии весной»:
Сегодня я пошел в Вестминстерский собор и сидел там какое-то
время — мне там всегда очень красиво — и когда слушаешь, как
там поют, постепенно начинаешь думать о вечном, а раздраже-
ние и отчаяние проходят. Люди ужасно трагичны, но в их слепо-
те есть великолепие.
Он провел Рождество с Колетт и ее матерью в Лондоне, а затем
отправился в Гарсингтон, чтобы подготовить лекции по логи-
ческому атомизму. Оттуда он написал Колетт о «плане Мар-
лоу». Он взялся за это, писал он ей, главным образом «что -
бы создать себе такую жизнь, при которой я не буду требовать
от тебя больше, чем ты сможешь дать» 30. 1 января 1918 года он
написал ей о своих чувствах к Вивьен:
Я не влюблен в нее, и мне все равно, есть у меня с ней физическая
связь или нет. Но мне нравится разговаривать с ней и гулять. Я ей
совершенно бескорыстно симпатичен, и если бы не она, не знаю,
как бы я пережил несчастья последних месяцев. Я очень благода-
рен ей и надеюсь, что она станет неотъемлемой частью моей жиз-
ни на какое-то время. Но я еще не знаю, будет ли это так.
Колетт ответила, что готова поверить ему на слово насчет «бес -
корыстной любви» Вивьен. «Я ее не знаю и поэтому не могу су-
дить»:
Но я знаю, что ты бесчисленное множество раз был вовлечен
в сложные запутанные отношения с ней (боясь встречи с ней и так
62/84
651
Глава 18. возвращение к философии
далее), которые, возможно, так же расстроили твою работу, как
и то, в чем ты обвиняешь меня. Я знаю и то, что тебя довольно ча-
сто угнетают ваши с ней отношения 31.
Но для Рассела «путаница», связанная с Вивьен, — ничто
по сравнению с совершенно разрушительными страстями, ко-
торые он пережил из ревности к Колетт. В следующем письме
он сообщал ей: «Моя будничная жизнь будет проходить в Мар -
лоу, с миссис Э. Буду приезжать в Лондон пару раз в неделю» 32.
На следующий день он дал волю своим чувствам в отношении
Элви: сказал Колетт, что тот ему не нравится, потому что уви-
ливает в вопросах войны и ставит целью своей жизни зарабаты-
вание денег. А поскольку Колетт его любила, Рассел связывал
ее с этими вещами, а не с ее верой в пацифизм и демократию.
В ответ на эти бесконечные подколки Колетт написа-
ла еще одно гневное прощальное письмо. Рассел ответил ей
тем же и 14 января написал, чтобы она забыла его и берегла
себя от страданий, которые ей неизбежно принесет связь с ним.
«Жизнь моя отравлена болью, — писал он ей, — и это ад для лю-
бого, кто ко мне приблизится» 33. Вскоре после этого, однако,
он вернулся в Лондон, и они снова помирились, у них устано-
вились продлившиеся более года отношения, когда Рассел ве-
рил, а затем постепенно все-таки разуверился, что между ними
все может быть так, как было «до Блэкпула». Все это время
в начале 1918 года и еще несколько месяцев Рассел, казалось,
разрывался между страстью к Колетт и почти столь же страст-
ным желанием избавиться от желаний вообще, чтобы сосредо-
точиться на работе.
За несколько недель, проведенных в Гарсингтоне в новом
1918 году, Рассел написал одну из впоследствии самых известных
своих философских работ, лекции по логическому атомизму.
Если работа по математической логике показала, что он снова
жаждет спокойного созерцания «вечных» вещей, как до войны,
то по лекциям по логическому атомизму видно, как он наби-
рается мужества, чтобы встретиться лицом к лицу со картина-
ми прошлых катастроф. Как он признавался Оттолайн, когда
писал лекции по социальному преобразованию, он думал, что
не удовлетворяет требованиям оригинального философско -
го мышления с тех пор, как Витгенштейн напал на его теорию
суждения в 1913 году. Убежденный, что все философские про-
блемы в основе своей касаются логики, он все же выбрал мета-
физическую тему для гарвардских лекций в 1914 году, поскольку
Витгенштейн ослабил его уверенность в способности проделать
в логике важную работу. Когда он впал в отчаяние, потеряв
63/84
652
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
уверенность, философия ослабила свою власть над ним и ее за-
менили другие желания, не требующие стольких сил.
Учитывая это, о возродившейся уверенности Рассела в своих
философских способностях говорит то, что в лекциях в нача-
ле 1918 года он сосредоточился именно на тех вопросах, в кото-
рых его так сокрушительно критиковал Витгенштейн. По мне-
нию Рассела, лекции стали подтверждением того, как много
он узнал от Витгенштейна, — как из его критики ранних взгля-
дов Рассела, так и из «Заметок по логике», которые тот выта-
щил из Витгенштейна перед его отъездом в Норвегию осенью
1913 года. «Большинство из того, что я говорю в этом курсе лек-
ций, — заявил он в третьей лекции, — состоит из идей, полу-
ченных от моего друга Витгенштейна» 34. Когда лекции были
опубликованы в виде серии статей в The Monist, он повторил
признание в коротком предисловии, добавив: «Но я не имел
возможности узнать, ни как сильно изменились его идеи после
августа 1914 года, ни жив ли он».
Хотя лекции действительно показывают, насколько боль-
шое влияние «Заметки по логике» Витгенштейна оказали
на Рассела, самой поразительной в них сейчас кажется их со -
вершенно не витгенштейновская философская перспектива.
Стиль философии в них своеобразно расселловский, а название
«Философия логического атомизма» в каком-то смысле вводит
в заблуждение. Лучше было бы назвать их «Философия логиче-
ского анализа», ибо, как говорит Рассел в начале второй лекции:
«главный тезис, который мне нужно защитить, — это законность
анализа» 35. Философия, над которой он хочет работать, анали-
тична и стремится разложить сложные вещи и идеи на более
простые. Для него не столь важно, достигнет ли этот процесс
конца в так называемых логических атомах, как то, что его нуж-
но начать, а не отбрасывать гегелевскими разговорами о неде-
лимости, «единстве» реальности.
Таким образом, лекции являются манифестом аналитиче-
ской, «научной» философии, школу которой Рассел иногда меч-
тал основать. Однако его концепция аналитической филосо -
фии кардинально отличалась от той, что доминировала на тот
момент в академической философии. Сегодня широко распро-
странено мнение, что аналитическая философия характери-
зуется так называемым лингвистическим поворотом, отказом
от традиционных философских вопросов о природе реальности
и сознания в пользу анализа языка. Центральное место в этой
концепции философии занимает убеждение в том, что логика
по сути лингвистическое явление. Но в «лекциях по логическо-
му атомизму», как и в предыдущих лекциях по математической
64/84
653
Глава 18. возвращение к философии
логике, Рассел придерживался мнения, что логика — это изуче-
ние общих черт не языка, а мира.
В логике, говорит он в четвертой лекции, «вас интересу-
ют формы фактов, обнаружение различных видов фактов, раз-
личных логических видов фактов, существующих в мире» 36. Эти
общие черты мира, эти формы фактов — чрезвычайно тонкие
аспекты реальности, настолько тонкие, что думать о них поч-
ти невозможно. В философской логике «предмет размышлений
чрезвычайно труден и уклончив, причем настолько, что любой,
кто хотя бы однажды попытался поразмыслить над ним, зна-
ет, что вы и не задумываетесь о нем, разве что раз в полгода
на полминуты. Остальное время вы думаете о символах» 37. По-
настоящему хороший философ — тот, кому удается раз в пол-
года сосредоточиться на этом чрезвычайно тонком предмете:
«Плохой философ не думает об этом никогда».
В теории символизма есть много такого, что имеет важное
значение для философии — «гораздо большее, чем я думал одно
время», — но это значение «почти всецело негативное»:
...то есть оно заключается в том, что при недостаточно береж-
ном обращении с символами, при недостаточном осознании от-
ношения символа к тому, что он символизирует, вы найдете, что
приписываете предмету те свойства, которые принадлежат толь-
ко символу 38.
Таким образом, для Рассела изучение логики и анализ языка,
значения резко различаются; первое — это почти безнадежная
попытка сосредоточиться на неуловимых «формах», второе,
оказывается, является разделом психологии:
Я думаю, что понятие значения всегда более или менее психоло -
гично и что невозможно получить ни чистую логическую теорию
значения, ни, следовательно, символизма... Теорию символизма
и его использование нельзя объяснить в рамках чистой логики без
учета различных когнитивных отношений, которые могут связы-
вать нас с предметами 39.
Такой ход мыслей тянул Рассела в направлении, диаметрально
противоположном его ранним работам. Ранее он был озабочен
«де-психологизацией» логики и математики, чтобы в процес -
се переключить внимание философов от психологии к логике.
Теперь — хотя он, вероятно, не вполне осознавал это на данном
этапе — естественным выводом из его речей было то, что пси-
хология на самом деле более фундаментальна для философии,
чем логика.
65/84
654
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Более того, с той точки зрения, которую он выражал в этих
лекциях, психология имплицитно обеспечивает основу даже
для самой логики или по меньшей мере для ее части. Ибо, хотя
в концепции Рассела логика скорее анализирует формальные
свойства мира, чем языка, тем не менее она в какой-то степе-
ни интересуется анализом структуры пропозиций, хотя бы
для того, чтобы выяснить, верно ли их форма отражает фор-
му описываемых ими фактов. Теория описания Рассела была
исследованием такого рода, она приводила к выводу, что кон-
кретное описание обыденного языка скрывает реальную логи-
ческую структуру описываемых фактов, и если нашей главной
целью является логическая достоверность, то его следует заме-
нить новой, более логически правильной формой символизма.
Теоретически такой процесс замены вводящих в заблуждение
языковых форм теми, которые, так сказать, имеют в загашнике
логическую структуру, завершится построением логически со-
вершенного языка. Синтаксис, грамматика этого языка настоль-
ко точно будут отражать логическую структуру мира, что в нем
невозможно будет сказать ничего бессмысленного: любое воз-
можное предложение в языке будет описывать каждый возмож-
ный факт в мире*.
Таким образом, логика, по крайней мере до какой-то степе-
ни, связана с пропозициями. Но Рассел говорит: «Пропозиция
есть только символ» 40, и поскольку теория символизма в сво-
ей основе психологична, из этого следует, что природу логи-
ки нельзя понять полностью без изучения психологии. Послед-
ствия этого «психологистического» направления мысли будут
становиться все очевиднее для Рассела в ближайшие месяцы
и еще четче вырисовываться в его философских работах следу-
* Однако словарь такого языка, каким описывает его Рассел, сделал бы его
совершенно непригодным: каждая частность в мире имела бы собствен-
ное имя, которое — учитывая, что частности уникальны для индивидуаль-
ного взгляда, — означает, что каждое слово было бы частным только для
одного человека. См. Lectures, 59: «Логически совершенный язык, если он
мог бы быть сконструирован, был бы не только невыносимо многословным,
но в отношении своего словаря был бы для того, кто говорит, в очень зна-
чительной степени личным... все имена, которые использовал бы говоря-
щий, имели бы для него личный характер и не могли бы войти в язык дру-
гого... Вы посчитали бы этот язык действительно очень неудобным. Одна
из причин сильного отставания логики как науки заключается в том, что
ее нужды чрезвычайно отличаются от нужд повседневной жизни». Эта кон-
цепция логически совершенного, по сути частного языка составляет цель
знаменитого «аргумента частного языка» Витгенштейна в «Философских
исследованиях».
66/84
655
Глава 18. возвращение к философии
ющих нескольких лет, но, в сущности, они уже присутствовали
в «Лекциях по логическому атомизму».
В каком-то смысле лекции представляют собой явно пере-
ходную стадию в мышлении Рассела, когда он отказался от ста-
рых взглядов, но ему еще нечем было их заменить. Нигде это
не проявляется так ясно, как в его замечаниях о природе про-
позиций и суждений. Пропозиция называется «только симво-
лом», но в другом месте он говорит: «пропозиции, очевидно,
суть ничто» 41. Таким образом, по-видимому, они, подобно опре-
деленным описаниям, являются неполными символами, нужда-
ющимися в контексте, чтобы быть значимыми. Именно так они
трактовались в Principia, но в этой теории необходимый кон-
текст обеспечивался умом, ментальным актом формирования
суждений. Но с 1913 года расселовская теория суждения лежа-
ла в руинах, полностью разрушенная критикой Витгенштейна.
Теперь, в «Философии логического атомизма», Рассел посвя-
щает целую лекцию теории суждения, в которой он признает
силу критики Витгенштейна и соглашается с тем, что от старых
взглядов следует отказаться. Но, как он откровенно признает-
ся, у него пока нет лучшего объяснения им на замену, и все, что
он пока может, — это изложить проблемы, с которыми должна
иметь дело теория суждения, и подчеркнуть их трудность. Та-
ким образом, в самом центре его философской логики остает-
ся зияющая дыра, и нет никакого представления о том, как ее
заполнить. Он вынужден извиняться за «предварительный» ха-
рактер лекции и просить снисхождения на том основании, что
«предмет не слишком прост» 42.
Лекции были опубликованы в The Monist в четырех номерах
с октября 1918 по июль 1919 года. Журден был в восторге от них,
хотя и умолял Рассела продолжить работу над этой темой, уде-
лить время разработке более удовлетворительной теории про-
позиций: «Пожалуйста, подумайте, каковы именно отношения
между пропозициями и символами. Я совершенно не удовлет-
ворен тем, что вы говорите в своих лекциях по этому поводу» 43.
Рассел был только рад услужить и, вероятно, намеревал-
ся провести весну и лето 1918 года в тихом уединении в своем
доме в Марлоу за философией; теперь — не пересматривая ста-
рые идеи, а пытаясь заново изложить философскую логику, на-
чав, возможно, с новой теории пропозиций. Вероятно, на этот
раз желание жить в одном доме с Элиотами было продиктовано
не влечением к Вивьен, а надеждой, что Т. С. Элиот будет сти-
мулировать его философски.
На Рассела произвела впечатление рецензия Элиота на «Ми-
стицизм и логику», вышедшая в марте в The Nation44. Это была,
67/84
656
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
по его словам, единственная рецензия «с отличием» 45 из посвя-
щенных этому изданию. Книга «Мистицизм и логика», опубли-
кованная в январе 1918 года, представляет собой сборник статей,
которым Рассел намеревался заменить «Философские очерки»,
опубликованные в 1910 году. Это разнородный сборник, любо-
пытная смесь популярного и технического, романтического
и научного. В него вошли статьи начала века, такие как «По-
клонение свободного человека», а также статьи военных лет,
например, «О научном методе в философии». В целом это ре-
презентативная выборка весьма разнообразных плодов его тру-
да, отражающая глубокие изменения — как в его философских
взглядах, так и в общем мировоззрении, — которые произошли
за эти годы. Элиот заявил, что это одна из самых важных книг,
опубликованных Расселом. Элиот пишет, что в философских
очерках сборника «Рассел достиг уровня самой лучшей фило-
софской прозы. Единственный современный писатель, который
может хотя бы приблизиться к нему, — это Брэдли».
Однако плану Рассела провести время в деревне, обсуждая
философию с Элиотом, исполниться было не суждено. Окон-
чательный поворот в его борьбе с правительством по поводу
войны завершился тем, что его привлекли к ответственности
в соответствии с Законом о защите королевства и приговори-
ли к шести месяцам заключения в Брикстонской тюрьме имен-
но в тот момент, когда он решил окончательно и бесповоротно
отказаться от пропагандистской работы.
Основанием для обвинения послужила передовица Рассела
в The Tribunal — он надеялся, что она станет последней написан-
ной в Гарсингтоне в новом году — под названием «Германское
мирное предложение» 46. Это была нехарактерно обрывочная
статья — возможно, это отражало тот факт, что его ум и серд-
це были где-то далеко. В ней он призывал лейбористскую пар-
тию использовать свое влияние, чтобы заставить правительство
принять предложение немцев о всеобщем мире на основе пред-
ложенного русскими отказа от аннексий и контрибуций. Пред-
ложение было достаточно разумным, но в его поддержку Рас -
сел обрушил на британское и американское правительства ряд
не слишком тонких оскорблений. Западные правительства, ут-
верждал он, неохотно откликнулись на предложение немцев,
потому что это «дало бы ненавистным большевикам повод тор-
жествовать и оказалось бы наглядным уроком демократическим
революционерам во всем мире касательно того, как обходиться
с капиталистами, империалистами и поджигателями войны» 47.
Они знают, что не могут надеяться на лучший мир, продолжая
войну, утверждал он, «но смогут оттянуть наступление свободы
68/84
657
Глава 18. возвращение к философии
и всеобщего мира, если будут продолжать». Если мир наступит
нескоро, во всей Европе начнется голод; матери будут сходить
с ума, видя, как их дети умирают от голода, а мужчины будут
вынуждены драться друг с другом за объедки. В таких условиях
«станет невозможно предпринимать разумные конструктивные
усилия, необходимые для успешной революции»:
Американский гарнизон, который к тому времени будет оккупи-
ровать Англию и Францию, независимо от того, окажется ли он
эффективен против немцев, конечно, сможет запугать забастов-
щиков, к чему американская армия привыкла дома 48.
«Я не утверждаю, что так думают в правительстве», — заметил
Рассел, а затем, беспричинно перейдя на оскорбления, доба-
вил: «Все факты говорят о том, что у них вообще нет никаких
мыслей и они живут сегодняшним днем, утешаясь невежеством
и сентиментальной болтовней».
Это была не самая умная статья из написанных Расселом,
и ее заслуженно следовало бы оставить в безвестности, однако
она стала одним из самых известных его журналистских произ-
ведений.
Что касается желания Рассела жить спокойной, созерца-
тельной жизнью, эта публикация пришлась катастрофически
не ко времени. В декабре 1917 года его брат Фрэнк встретился
с генералом Кокериллом в Военном министерстве и убедил его,
что Рассел покончил с пропагандой и решил вернуться к фи-
лософской работе. Соответственно, 17 января 1918 года в ме-
морандуме, подготовленном всеми тремя заинтересованными
ведомствами — Министерством внутренних дел, Военным ми-
нистерством и Министерством иностранных дел, — было объяв-
лено, что они согласны отменить запрет в отношении Рассела.
В тот же день в Министерство внутренних дел поступил вопрос
о The Tribunal, где было опубликовано «Германское мирное пред-
ложение». Увидев его, генерал Кокерилл написал Фрэнку, что
«скорее всего, эта статья вызовет неодобрение» 49, и меморандум
на снятие запрета был приостановлен.
Власти возражали главным образом против замечаний Рас -
села о том, что американский «гарнизон» используется для
запугивания забастовщиков. Об этом Рассел узнал 1 февра-
ля, когда два полицейских детектива явились на Гордон-сквер
и спросили, он ли написал эту статью и, в частности, это заме-
чание. Через несколько дней он получил повестку явиться в суд
по обвинению в высказываниях, «способных нанести ущерб от-
ношениям Его Величества с Соединенными Штатами Аме-
рики». «Это очень досадно, — писал он Оттолайн, — особенно
69/84
658
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
потому, что замечания были довольно глупыми и не годились
для пропаганды»50.
Дело слушалось в Магистратском суде на Боу-стрит 9 февра-
ля, и никого не удивило, что Рассела признали виновным. Су -
дья, сэр Джон Дикинсон, назвал преступление Рассела «весьма
презренным»51 и приговорил его к шести месяцам тюремного
заключения во втором отделении. Рассел, ожидавший штрафа,
был ошеломлен как суровостью приговора, так и враждебно -
стью судьи, — как он признался Оттолайн, его поразил «заряд
ненависти»52. Он подал апелляцию на приговор, а так как апел-
ляцию рассмотрят не раньше 12 апреля, то он по крайней мере
не сядет в тюрьму, пока холодно. И все же: «Мне очень не нра-
вится перспектива провести полгода в тюрьме. Кроме того,
я хотел покончить с этой работой и вернуться к философии»53.
Несколько дней спустя в письме к Гилберту Марри он пи-
сал, что не возражает против тюрьмы («свобода от ответствен-
ности будет довольно приятной»54), если у него будет много
книг. На этой стадии Рассел, очевидно, все еще имел доволь-
но радужное представление о том, как живется заключенно-
му второго отделения, и воображал, что он будет много читать
и у него будет много свободного времени для философских раз-
мышлений. Он был потрясен, когда 26 марта встретил Э. Д. Мо-
реля, секретаря UDC, который освободился в январе, проведя
пять месяцев во втором отделении. Рассел пришел в ужас, уз-
нав, как изменилась тюремная жизнь. На следующий день он
написал Гилберту Марри: он увидел, что стало с Морелем, и те-
перь «впечатлен серьезностью шестимесячного приговора»:
Он весь седой (а раньше и намека на седину не было), и когда он
только вышел, то был совершенно без сил, умственно и физиче-
ски, в основном из-за недоедания. Он говорит, что за весь день
читают лишь три четверти часа, остальное время уходит на тю -
ремную работу и так далее... Весьма вероятно, что, если приговор
не смягчат, я не смогу сохранить свои компетенции. Мне жаль,
ведь я хочу проделать еще много философской работы 55.
Эта последняя фраза была довольно нелепым преуменьшени-
ем: ослабления ума ему не просто было «жаль» — это было то,
чего он боялся больше всего. В письме к Колетт он выражал-
ся откровеннее: «Я боюсь тюрьмы с тех пор, как увидел Море-
ля... Страх — животная вещь, и за него так стыдно... Меня тре-
вожит мысль о том, что мой мозг будет испорчен как раз тогда,
когда я готов действительно хорошо поработать»56. Его тревога
выросла еще больше, когда 30 марта он провел уик- энд в Мар -
лоу с Клиффордом Алленом и был потрясен, увидев разруши-
70/84
659
Глава 18. возвращение к философии
тельные последствия тюремной жизни для здоровья и лично-
сти Аллена.
На следующий день после встречи Рассела с Морелем The Ti-
mes опубликовала передовицу, где обсуждалась вероятность по-
вышения верхнего возрастного предела призыва с сорока одно-
го до пятидесяти одного года. Два года назад Рассел был бы рад
возможности занять место среди отказников в тюрьме, но те-
перь эта возможность еще больше усугубляла мрачные мысли
о возможных последствиях длительного заключения. «Кажет-
ся, они решили повысить призывной возраст, — писал он Отто-
лайн 31 марта, — так что, полагаю, я останусь в тюрьме с 12 апре-
ля до конца войны, то есть, возможно, на много лет». Может
быть, его и освободят на том основании, что его философская
работа имеет национальное значение, «но из-за моего долга пе-
ред абсолютистами, кажется, это невозможно. Очень жаль. Мой
мозг стал лучше, чем был в течение многих лет... И я жажду за-
няться философией».
Через несколько дней Рассел узнал, что его апелляция будет
рассмотрена лишь 1 мая. Это давало ему шанс закончить «Пред-
ложенные пути к свободе» до того, как ему (почти наверняка)
придется отбывать тюремный срок. В первые две недели апреля,
как он писал Оттолайн, он «работал сутками напролет», чтобы
закончить книгу. Вряд ли он был в идеальном душевном состоя-
нии, чтобы высказать свое взвешенное мнение по политической
теории — в письме к Гилберту Марри от 9 апреля Г. Уайлдон
Карр сообщил, что Рассел «находится в очень опасном напря-
жении»57, так что неудивительно, что книга, будучи не более чем
образцом эффективной, но довольно заурядной журналистики,
разочаровывала. То, что она вообще существует, достаточно убе-
дительно свидетельствует о его поразительной силе воли.
Подтверждая лояльность гильдейскому социализму, провоз-
глашенную Расселом в «Политических идеалах», в «Предложен-
ных путях к свободе» он развивает и защищает эту лояльность
в основном при помощи аргументов, взятых из работ основателя
и признанного лидера британского гильдейского социалистиче-
ского движения Дж. Д . Г . Коула, в частности «Мира труда» (1913)
и «Самоуправления в промышленности» (1917). По сути, гиль-
дейский социализм представлен как срединный путь, британ-
ский компромисс между тиранией государственного социализ-
ма и хаосом анархизма. По большей части в книге объясняется,
как можно рассмотреть в рамках гильдейского социализма раз-
личные политические вопросы, такие как работа и оплата тру-
да, государство и право, международные отношения. И хотя из-
начально она была задумана как обзор различных направлений
71/84
660
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
левого толка, ни марксистский социализм, ни анархизм не пред-
ставляются серьезными альтернативами гильдейскому социа-
лизму, и посвященные им главы носят в основном исторический
характер: там главным образом пересказываются биографии их
основателей, Маркса и Бакунина. Акцентируя внимание том,
на какие жертвы пришлось пойти этим людям и какие лишения
перенести, Рассел пользуется возможностью внести личную ноту:
Многие первопроходцы социализма, анархизма и синдикализ-
ма выбрали тюрьму, изгнание и нищету вместо отречения от сво-
ей пропаганды. Своим поведением идеалист проявляет сильней-
шую надежду на что-то хорошее для человечества, а не для себя
самого58.
Подразумевается оценка собственных мотивов Рассела, и она,
конечно, была осознанной — и тем не менее верной.
Однако мысли Рассела по мере того, как шел апрель, зани-
мали не надежды на человечество, а надежды на самого себя,
особенно страстное желание продолжать заниматься философи-
ей. Для этого, как он теперь понял, ему нужно добиться перево-
да в первое отделение. Условия содержания в первом отделении
были совершенно иными, чем те, в которых страдал Морель:
заключенным давали столько книг, сколько они хотели, от них
не требовали выполнения тюремной работы, им давали боль-
шую камеру и позволяли иметь собственную одежду и мебель.
Им даже разрешали пользоваться письменными принадлежно-
стями. Как заключенный первого отделения, Рассел мог жить
созерцательной жизнью, какую он представлял себе до встречи
с Морелем. Однако, как он знал, получить статус первого отде-
ления было нелегко. Морель подал заявку, но получил отказ;
Рассел был полон решимости добиться успеха. В письме к Мар-
ри, процитированном ранее, он предложил провести кампанию
посредством писем, которые оказали бы давление на министра
внутренних дел сэра Джорджа Кейва, чтобы тот перевел Рассе-
ла в первое отделение. «Если частные заявления потерпят не-
удачу, — писал он Марри, — потребуются письма в прессу»59.
Вскоре, главным образом благодаря Марри, давление, что-
бы Рассел попал в первое отделение, оказывалось отовсюду.
Марри уже обратился за помощью к Асквиту. Теперь вместе
с Г. У. Карром он составил петицию выдающихся философов,
чтобы предоставить ее министру внутренних дел, где утверж-
далось:
...принимая во внимание чрезвычайную ценность его работы как
философа и математика, опасность того, что его силы могут по-
72/84
Глава 18. возвращение к философии
страдать от любого чрезмерного напряжения, и тот факт, что он
уже до судебного преследования прекратил политическую дея-
тельность и вернулся к философии, ему нужно разрешить отбы-
вать тюремное заключение в первом, а не во втором отделении 60.
Кроме того, Фрэнсис Херст, редактор либерального журнала
о свободной торговле Common Sense, обратился к таким вель-
можам, как лорды Морли, Бакминстер, Лорберн и Лансдаун,
с просьбой написать в поддержку Рассела министру внутренних
дел. Даже Элис, с которой Рассел уже много лет не общался,
присоединилась к кампании, написав лорду Холдейну, бывше-
му лорду-канцлеру, что хотя она и не разделяет взглядов Рассе-
ла, но знает, «что его преследует страх перед болезнью отца» 61,
и боится, что «то, что для любого человека будет очень суровым
наказанием, может оказаться фатальным для его интеллекта».
К концу апреля были все шансы. Оттолайн написала Расселу,
что министр иностранных дел Артур Бальфур «дал слово, что
ты не попадешь в тюрьму» 62. Это, по словам Рассела в автобио-
графии, оказалось решающим вмешательством*.
Когда апелляция наконец дошла до суда, ее, как и ожида-
лось, отклонили, но в своем заключении судья, господин Лори,
сказал:
... было бы большой потерей для страны, если бы заключение го -
сподина Рассела, столь выдающегося человека, проходило в такой
форме, что его способности не использовались бы в полной мере,
и приговор [будет] исполняться в первом отделении 63.
Сразу же после этого Рассела посадили в такси и отвезли
в Брикстонскую тюрьму — но не для того, чтобы терпеть тяго-
ты жестокого режима «каторжных работ», удел многих абсо-
лютистов, и не для того, чтобы страдать от губительных для
ума лишений заключенного второго отделения, которые испы-
тывал Морель, а скорее для того, чтобы наслаждаться жизнью,
более благоприятной для серьезной философской работы, чем
та, которую он знал с тех пор, как лишился позиции лектора
в Тринити.
* Однако в 1959 году в телевизионном интервью BBC «Лицом к лицу» с Джо -
ном Фрименом Рассел рассказал совсем другую историю, объяснив свой пере-
ход влиянием брата на сэра Джорджа Кейва: «Мой брат знал всех, кого это
касалось, и когда министр внутренних дел повел себя не очень любезно,
мой брат пошел к нему: „О, вы знаете, он был моей шестеркой в Винчесте-
ре. Он сделает это“». Однако вполне вероятно, что Рассел путал кампанию
по переводу его в первое отделение с более поздними (неудачными) попыт-
ками Фрэнка добиться досрочного освобождения.
73/84
662
Глава 19
Тюрьма
П
ЕРВЫЕ два-три месяца заключения жизнь в Брик-
стонской тюрьме вполне устраивала Рассела. Освобо-
дившись от требований политических кампаний и ро-
мантических привязанностей, он смог вести именно
ту уединенную созерцательную жизнь, о которой давно мечтал.
И хотя условия, конечно, были жестче, чем он привык, суровы-
ми их не назовешь. Его камера (очень большая, он платил за нее
два шиллинга и шесть пенсов в неделю) была со вкусом обстав-
лена его невесткой Элизабет* и украшена цветами из Гарсинг-
тона. Каждый день ему доставляли The Times, и, судя по огром-
ному количеству книг, которые приносили его друзья, он смог
превратить камеру в довольно хорошо оборудованный кабинет.
Из Кембриджа его ученица Дороти Ринч** помогла доставить
полные собрания сочинений великих философов и перепле-
тенные тома академических журналов по философии и пси-
хологии; из библиотеки Гарсингтона — исторические труды,
биографии, мемуары и письма; из самых разных источников —
огромное количество романов. Ему даже не нужно было есть
* В мае 1916 года Фрэнк Рассел женился в третий раз — на Элизабет фон Арним,
известной публике как автор бестселлера «Элизабет и ее немецкий сад». Этот
брак был катастрофой с самого начала и привел к тому, что в романе Элиза-
бет 1921 года «Вера» появилась злая карикатура на Фрэнка.
** После увольнения из Тринити-колледжа в 1916 году Рассел, исполняя мечту
быть «как Абеляр», продолжал преподавать математическую логику неболь-
шой группе студентов, которые каждую неделю приезжали на Гордон-
сквер для неформальных лекций по «Основаниям математики». В груп-
пу входили Жан Нико, выпускник математического факультета из Пари-
жа, которого Рассел назвал «одним из самых восхитительных людей, каких
я когда-либо знал»; Виктор Лензен, один из его гарвардских студентов, кото -
рый в 1916 году приехал в Кембридж учиться у Дж. Э. Мура и Дж. Дж. Томсо -
на; и Дороти Ринч, выпускница математического факультета в Гертоне, впо-
следствии преподавательница математики в Кембридже, а затем в колледже
Смита, штат Массачусетс.
74/84
663
Глава 19. тюрьМа
тюремную пищу; как заключенному первого отделения ему раз-
решалось заказывать еду «с воли». От него не ожидали, что он
будет убираться в камере. Первое отделение предназначалось
для тех, кто имел обыкновение нанимать слуг, и за шесть пенсов
в день Рассел мог попросить другого заключенного прибрать
его камеру.
В таких условиях он смог довольно скоро после прибытия
установить чрезвычайно плодотворный распорядок дня: четы-
ре часа философского письма, четыре часа философского чте-
ния и четыре часа общего чтения. В целом это было похоже
на спартанский учебный центр — или, скорее, на монастырь.
Он писал Фрэнку, что ему все это так нравится, что он уже ду-
мает, что упустил свое призвание, не став монахом в созерца-
тельном ордене.
Самым большим недостатком было одиночество. Ему разре-
шалось лишь одно посещение в неделю, до трех посетителей од-
новременно. Чтобы максимально использовать эти визиты, он
составил список предпочтительных посетителей, отметив тех,
кого считал совместимыми друг с другом. Оттолайн обычно
приезжала с Фрэнком, Колетт — с Клиффордом Алленом, а Уайт-
хед — с Уайлдоном Карром. Так как надзиратель сидел тут же
и слышал все, что говорилось, разговор был неестественным
и трудным, и по-настоящему общались — как это часто бывало
в жизни Рассела — с помощью писем. Официально ему разреша-
лось писать не более одного письма в неделю, и его сначала чи-
тал тюремный чиновник, чтобы убедиться, что в нем нет ничего
крамольного. Обычно оно принимало форму своего рода цирку-
ляра, адресованного Фрэнку, но содержащего ряд сообщений для
других людей: беседы по философии для Карра и Уайтхеда, вы-
ражения преданности Колетт и самоанализ для Оттолайн.
Для Рассела ограничение в одно письмо в неделю было явно
невыносимым, и он вскоре изобрел способы его обойти. Колетт
он писал по-французски, маскируя письма под рукописные вы-
держки из переписки мадам Ролан и Франсиса Бузо. В общем
и целом эти письма состоят главным образом из довольно отча-
янных повторяющихся признаний в любви, и по мере того как
проходило время и горечь разлуки росла, в них все чаще скво-
зила лютая ревность к тем, с кем она проводила время.
Письма к Оттолайн были совсем другими. Оттолайн пишет
в мемуарах, что они приносили ей «большое удовольствие, так
как в них выражалась его восхитительная поэтичность»:
Это ведь не просто очень трогательные, а еще и самые интересные
и блестящие письма, какие я когда-либо от него получала. Я так
75/84
664
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
счастлива, что наша дружба установилась на новой почве, и он
стал честнее, что принесло большое утешение 1.
Большинство этих писем тайно передавались из тюрьмы, спря-
танные в неразрезанных страницах книг и журналов. Когда
эта уловка была использована впервые, Оттолайн была озада-
чена, получив Proceedings of the London Mathematical Society вместе
с запиской от Рассела, в которой говорилось, что она «найдет
их очень интересными». После долгих озадаченных поисков
и «будучи уверена, что в этом непонятном журнале содержат-
ся какие-то секретные сообщения» 2, она наконец перевернула
его вверх тормашками и нашла письмо. Сама она, в свою оче-
редь, тоже прислала ему несколько неразрезанных книг с длин-
ными письмами, и таким образом они поддерживали нежную
и глубокомысленную переписку, скрепившую новую основу их
дружбы.
В статье для газеты, написанной в 1930-х годах3, Рассел в кра-
сках описал своих товарищей по заключению, утверждая (воз-
можно, даже хвастаясь), что во время войны его «обычно счи-
тали преступником» 4. Однако по письмам, которые он писал
в то время, видно, что он почти не общался с другими заклю -
ченными и даже держался от них на расстоянии. «Жизнь здесь
как на океанском лайнере, — писал он в одном из своих цирку-
ляров, — сидишь взаперти с обычными людьми и не можешь ни-
куда убежать, кроме как в собственную каюту» 5. Учитывая две-
надцатичасовой график чтения и письма, трудно понять, как он
мог проводить время вне своей «каюты». Конечно, каждый день
ему приходилось делать зарядку во дворе вместе с другими за-
ключенными, но во время зарядки разговоры запрещались, и его
впечатления о сокамерниках сформировались главным образом
на основе того, как они выглядели. «Я не вижу никаких призна-
ков, что они хуже обычных людей, — сообщил он Фрэнку, — за ис-
ключением того, что у них, наверное, меньше силы воли, если
судить по лицам, и это все, что я могу сказать» 6. Ближе всего он
общался с заключенными, которых нанимал для уборки своей
камеры, и за ними он наблюдал так, как антрополог наблюда-
ет за членами незнакомого и примитивного племени. «Странно,
как по-разному живут люди», — писал он Оттолайн:
Для меня важна гордость, но ко мне в камеру приходил убирать-
ся человек, у которого ее совершенно не было. Толстый и пожи-
лой, всегда довольный и веселый, он хвастался, что всю жизнь
провел в тюрьме... Он знал все уловки, ел вдоволь, когда другие
были на грани голодной смерти, был любимцем всех надзирате-
лей и всех смешил. У него много достоинств, но он совершенно
76/84
665
Глава 19. тюрьМа
неблагороден. Мир таких людей, как он, был бы добродушным,
счастливым и ни на что не похожим 7.
По правде говоря, Рассел не испытывал ни желания, ни нуж-
ды общаться с товарищами по заключению. Его тюремный срок
пришелся как раз на то время, когда он больше всего жаждал
уединения и досуга, необходимых для активного погружения
в философские вопросы. Оттолайн пишет, что когда она при-
шла навестить его, он сначала выглядел ошеломленным тем,
что его одиночество оказалось нарушено; то же самое происхо-
дило, когда он писал Principia. Она говорит о «довольно утон-
ченной одинокой жизни Рассела, его разум поглощен серьезны-
ми проблемами» 8 и признается, что она не решалась вторгаться
в это возвышенное состояние с пустяками из внешнего мира.
«Берти казался по-настоящему счастливым в первые месяцы
своего заключения, — пишет она, — наслаждался уединением
и много писал» 9.
Большую часть войны Рассел чувствовал, что для того, что-
бы сосредоточиться на политической работе, он пренебрега-
ет внутренней жизнью. Пребывание в тюрьме освободило его
от обязанности ставить на первое место общественные дела,
и он смог посвятить себя мыслям и чувствам, не чувствуя себя
эгоистом, потакающим своим желаниям. «Освобождение от от-
ветственности правда восхитительно, — писал он Фрэнку, — на-
столько восхитительно, что почти перевешивает все остальное»:
Здесь мне нет дела до мира: небесный покой нервам и воле. Осво-
бождаешься от мучительного вопроса: что еще я должен сделать?
Может, я не подумал о каких-нибудь действиях, которые надо
предпринять? Имею ли я право все бросить и вернуться к фило -
софии? Здесь мне пришлось все бросить, что успокаивает гораздо
больше, чем просто бросить и сомневаться, оправдан ли твой вы-
бор. Тюрьма обладает преимуществами католической церкви 10.
Но даже освободившись от забот, он не всегда обращался мыс -
лями к философии. Он обратился и вовнутрь, к рефлексии
о прошлом, к глубокому анализу характера, к которому Рассел
всегда склонялся, но который стал невозможен в последнее вре-
мя из-за переутомления. Несколько раз в письмах из тюрьмы он
говорил о том, что стал эгоцентриком. Почти все, что он читал
или о чем думал, заставляло его задуматься о себе. Он прочел
недавно вышедшую книгу Литтона Стрейчи «Выдающиеся вик-
торианцы», и хотя она ему нравилась и он даже в голос смеялся
над подколками в ней, например, над генералом Гордоном, он
не мог не ощущать тревоги. Книга заставила его поставить себя
77/84
666
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
в один ряд, с одной стороны, с Литтоном Стрейчи и Блумсбе-
ри, а с другой — с презренными викторианцами. Стрейчи, пи-
сал он Оттолайн, «судит о людях по меркам художника, прият-
ны ли они для созерцания»:
...это ставит искренность превыше всех добродетелей, и тогда
викторианцы выглядат отвратительно. Но у них была огромная
энергия, и они искренне (несмотря на лицемерие) хотели улуч-
шить мир и действительно улучшили его. Я предпочитаю их Бер-
нарди и Нортклиффу, искренним, но злым; я предпочитаю их
даже Литтону, искреннему, но равнодушному ко всему человече-
ству. Он не особенно считает людей общественными силами. В на-
чале викторианской эпохи голод и невежество были почти повсе-
местными, а под конец голод почти ушел, а образование стало
всеобщим. Наш век стремится к противоположности, и нам пона-
добятся викторианцы, чтобы войти в норму. Полезный человек —
это не то же самое, что приятный 11.
Здесь Рассел как бы выражает, как он сам хотел бы, чтобы его
судили, и, возможно, признается, что когда его судят по меркам
художника — «приятно» ли его «созерцать», — он не будет соот-
ветствовать этой мерке так, как, скажем, Дж. Э. Мур, философ-
ский герой группы Блумсбери. Противоречие между тем, чтобы
быть полезным, и тем, чтобы быть приятным, напоминает о его
письме Оттолайн осенью 1916 года, в котором он признавал-
ся в своей вампирской склонности питаться жизненной силой
других, чтобы поддерживать уровень энергии, необходимой
для политической работы. Чтобы заниматься общественно зна-
чимой работой, он, подобно викторианцам, был готов не быть
приятным, в какой-то степени жертвовать искренностью и, воз-
можно, даже стать «отвратительным», если, поступая таким об-
разом, он сможет быть «полезным».
И все же в вопросе о том, следует ли быть таким, как Стрей-
чи, или таким, как викторианцы, Рассел мучился сомнения-
ми. Ведь в другом настроении, более интимном, погружен-
ный в себя, он высоко ставил среди добродетелей искренность
и (по крайней мере иногда) жаждал созерцательных наслажде-
ний, «цивилизованного» образа жизни, столь обожаемого Блум-
сбери. Он неоднократно употреблял в этом контексте слово
«цивилизованный». Книга Стрейчи, по его словам, была, несмо-
тря на недостатки, «изысканно цивилизованной»12. Описывая
жизнь в тюрьме, Рассел признавался Фрэнку: «После потерян-
ных последних лет, когда почти ничего не читал и очень мало
писал, и не имел возможности для чего-либо цивилизованно-
го, настоящее наслаждение — вернуться к цивилизованному су-
ществованию» 13. Быть «цивилизованным», таким образом, озна-
78/84
667
Глава 19. тюрьМа
чало для Рассела то, что скорее боролось против «полезности»,
и в той мере, в какой он жаждал такой цивилизованности, он
шел наперекор столь же сильному импульсу служить на благо
обществу. Неразрешимая борьба между двумя импульсами за-
нимала много места в его тюремных размышлениях о себе.
С этой борьбой связан еще один внутренний спор, кото -
рый он вел в изоляции своей тюремной камеры — опять же
касающийся того, насколько он чувствовал себя викториан-
цем, — между признанием и отрицанием диких импульсов,
скрывавшихся под «цивилизованной» корой. Через неделю по-
сле письма о Стрейчи он написал, что прочел две книги о пу-
тешествиях по Амазонке. Первая — «Натуралист на Амазонке»
Г. Бейтса, вышедшая в свет в 1864 году, во многом представляет
собой вполне викторианскую книгу, написанную с неосознан-
ной уверенностью в превосходстве европейской культуры над
суеверным и варварским образом жизни амазонских племен.
Вторая, «Море и джунгли» Г. М. Томлинсона, опубликованная
в 1912 году, в целом более современна и скептична, она наме-
кает на темные, невидимые силы, которые угрожают проник-
нуть сквозь тонкий слой европейской цивилизации. «Томлин-
сона я полюбил», — писал он Оттолайн:
Бейтс наводит на меня скуку, когда я его читаю, но оставляет
в памяти картины, которым я радуюсь впоследствии. Томлинсон
многим обязан «Сердцу тьмы». Контраст с Бейтсом поразителен:
видно, что наше поколение по сравнению с ним немного безум-
но, потому что оно позволило себе проблески истины, а истина
неуловима, безумна, призрачна; чем больше люди ее видят, тем
меньше в них остается душевного здоровья. Викторианцы (эти
чудесные люди) были здравомыслящими и успешными, потому
что они никогда и близко не подходили к истине. Но я, со сво -
ей стороны, предпочел бы сойти с ума от правды, чем от лжи 14.
Таким образом, в этом противоречии Рассел — возможно,
в какой-то степени с сожалением — относит себя скорее к совре-
менникам, чем к викторианцам. С энергией викторианцев к со-
вершенствованию общества (и, возможно, с необходимой го-
товностью к этому) бок о бок шла вера и в человека, и в Бога,
которая была уже невозможна для любого, кто постигал истину
как о мире, так и о психологии человека.
Как Рассел писал Оттолайн прошлой осенью, «усвоив и пе-
реварив» ненависть к человечеству, которая настигла его в на-
чале 1917 года, он «понемногу смирился» с темной стороной
человеческой природы. Теперь в письмах из тюрьмы он мно-
го размышлял о своей темной стороне, как бы показывая, что
79/84
668
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
и здесь он постиг истину. Со знакомым отзвуком «адского по-
давления» доктора Маллако он писал Оттолайн: «Во мне есть
источник лютой ненависти» 15. Эта ненависть, писал он, «еще
и источник жизни и сил — ничего хорошего не будет, если я пе-
рестану ненавидеть». Он напомнил Оттолайн об «одном момен-
те на кладбище близ Бротона»:
...ты сказала мне, что в моей морали должно быть место дикости,
и я спросил, что ты имеешь в виду, и ты объяснила. Это очень
трудно: моя инстинктивная мораль была моралью самоподавле-
ния. Раньше я боялся самого себя и темной стороны своих ин-
стинктов, теперь — нет. Ты начала это, а война довершила 16.
Здравомыслие и успех викторианцев были возможны потому,
что они никогда и близко не подходили к истине об этой «ди-
кости», никогда не понимали, что человек далек от того, чтобы
быть «разумным животным», и если смотреть достаточно глу-
боко, человек — кипящая масса гнева, ненависти, ревности и на-
силия. Еще одна истина, не затронувшая викторианцев и дол-
го занимавшая Рассела, пока он был в Брикстоне — это истина
о религии. Образ, который он использовал в письмах к Колетт,
о своем стремлении к религиозной истине как о «страстной
любви к призраку», неоднократно повторяется в его сочине-
ниях в то время; конечно, именно это он имеет в виду в про -
цитированном выше письме, когда говорит о «неуловимой, бе-
зумной, призрачной» истине, осознания которой достаточно,
чтобы свести с ума. Бога нет. И все же — и это, возможно, сводит
с ума — он чувствует, что должно быть что-то . В письме к Отто-
лайн 11 августа он писал о тех (в том числе о себе и Оттолайн),
чья жизнь проходит «в поисках чего-то неуловимого, но везде-
сущего и одновременно тонкого и бесконечного»:
Его ищут в музыке, в море, в закатах; временами мне каза -
лось, что я очень близок к нему в толпе, когда я остро чувство-
вал то, что чувствовали они *; его ищут прежде всего в любви.
Но если ты вообразишь себе, что нашла его, обязательно возник-
нет какая-нибудь злая ирония и покажет, что на самом деле оно
ускользает.
...В результате становишься призраком, плывущим по миру,
не вступая в какой-либо реальный контакт. Даже когда ощуща-
ешь себя ближе к другим людям, что -то в тебе кажется упрямо
принадлежащим Богу и отказывается вступать в земное обще-
* Здесь вспоминаются его восторженные описания собрания NCF в Девоншир-
хаусе в апреле 1916 года и собрания в Альберт-холле годом позже в честь рус-
ской революции.
80/84
669
Глава 19. тюрьМа
ние — по крайней мере, так бы я выразился, если бы думал, что
Бог есть. Странно, не правда ли? Я страстно люблю этот мир,
и многое в нем, и людей, и все же... что это все? Думается, долж-
но быть что-то более важное, хотя я в это не верю. Меня пресле-
дует призрак — какой-то сверхъестественный призрак, он, кажет-
ся, пытается сказать мне что -то, что я должен передать миру,
но я не могу понять послание. Но именно прислушиваясь к при-
зраку, начинаешь ощущать себя призраком. Я думаю, что найду
истину на смертном одре, но меня будут окружать люди, слишком
глупые, чтобы понять, — они будут суетиться с лекарствами вме-
сто того, чтобы искать мудрость.
Рассел, очевидно, думал, что в этих тюремных письмах он уже
был близок к тому, чтобы выразить главную истину о себе. «Дол-
жен сказать, — писал он Оттолайн, — ты всегда будешь думать
об этом времени как о времени, когда я писал лучшие письма» 17.
Мысль, что он чувствует себя призраком из-за важности, кото-
рую он придавал призрачным остаткам религиозной веры, —
одна из тех, которые он часто выражает в автобиографии. «Все,
чем я занимался еще в ранней юности, все мои удовольствия, —
пишет он, и это звучит как попытка проникнуть в саму свою
суть, — отравлены горечью одиночества»:
Пожалуй, мне удавалось бежать от него в минуты любви, но по зре-
лом размышлении я понял, что то была лишь иллюзия бег-
ства. Я не знал ни одной женщины, для которой доводы разума
были бы столь же непререкаемы, как для меня, и всякий раз, ког-
да они ставились на карту, я убеждался, что вожделенное едино -
мыслие в любви недостижимо. То, что Спиноза назвал «интеллек-
туальной любовью к Богу», представлялось мне самой желанной
путеводной нитью, но в моей душе не было ничего даже отдален-
но напоминавшего хотя бы абстрактного Бога, которого позволил
себе признать Спиноза и которому я мог бы отдать свою любовь.
Я любил призрак, и в любви к призраку призрачной становилась
моя собственная личность. Я скрыл ее под маской воодушевления,
нежности и радости жизни. Но мои глубинные чувства оставались
неразделенными и не встречали сочувствия. Море, звезды, ночной
ветер в пустошах значили для меня больше, чем самые любимые
существа, и привязанность к человеку была для меня, в сущности,
всего лишь попыткой восполнить отсутствующего Бога18.
«Я никогда не перестану ощущать себя призраком, — писал
он Оттолайн из тюрьмы. — Я чувствую это чуть меньше, ког-
да счастлив, но так оно и есть — и, конечно, в моменты страда-
ния... Когда я почувствовал себя призраком, это было первым
признаком того, что мой брак становится несчастливым. Сей-
час я вспоминаю то мгновение — летний вечер на Пятничном
81/84
670
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
холме, когда все семейство П. Смитов сидело на улице, и я сре-
ди них, но вдруг не с ними» 19.
Это чувство одиночества и отстраненности, по-видимому,
связано с ощущением утраты, которое, возможно, в корне отли-
чает взгляды Рассела на викторианскую уверенность от не столь
трепетных взглядов Стрейчи и группы Блумсбери. «Я ненави-
жу всю группу Блумсбери, — писал он Оттолайн, — со всеми их
насмешками над всем, что несет в себе живое чувство» 20. Ког-
да в своем выступлении на радио BBC 21 в старости Рассел стал
размышлять о различиях между ним и Блумсбери, он нашел их
в отношении к викторианской эпохе, на этот раз однозначно
отождествляя себя с викторианцами:
Мы все еще были викторианцами, они — эдвардианцами. Мы ве-
рили в упорядоченный прогресс посредством политики и свобод-
ной дискуссии. Самые уверенные из нас, возможно, надеялись
стать лидерами масс, но никто не хотел отделяться. Поколение
Кейнса и Литтона не стремилось сохранить какое-либо родство
с мещанами. Они жаждали скорее уединенной жизни среди пре-
красных оттенков и приятных чувств, и хорошее представлялось
им чередой страстных взаимных восхищений элиты 22.
По мере того как проходили месяцы тюремного заключения,
эта «викторианская» сторона Рассела вновь возобладала над его
более созерцательной, «цивилизованной» стороной; изначаль-
ное удовольствие от «уединенной жизни среди прекрасных от-
тенков», которое ему навязали, уступило место желанию снова
быть вовлеченным. Однако пока он был поглощен собственными
мыслями и философскими идеями, он взял из них все, что мог.
С мая до первых недель августа 1918 года он наслаждался сосре-
доточенным погружением в философские вопросы, чего не ис -
пытывал с тех пор, как закончил Principia. «Единственное, чего
я хочу больше всего, — писал он Фрэнку в одном из первых пи-
сем из тюрьмы, — это иметь возможность заниматься философ-
ской работой, пока я здесь» 23.
Его первой философской задачей было записать лекции
по математической логике, которые он читал прошлой осе-
нью, в виде «Введения в математическую философию». С этим
он справился на удивление быстро. К 21 мая он написал 20 000
слов, а всего через шесть дней «почти закончил» 70 000. Эта фе-
номенальная скорость (даже по меркам Рассела) — почти 10 000
слов в день — наводит на мысль, что он по большей части пере-
писал то, что уже было написано для лекций.
Это говорит и о том, что ему не терпелось поскорее покон-
чить с этой работой, чтобы приступить к другой, более ори-
82/84
671
Глава 19. тюрьМа
гинальной. Рассел прибыл в Брикстон убежденным, что он
на пороге прорыва в философии; что он, наконец, понял, как
исправить ущерб, нанесенный его уверенности в себе и его фи-
лософской логике Витгенштейном, разрушившим его теорию
суждения. «Я оставил логику много лет назад, отчаявшись уз-
нать о ней что-нибудь новое, — писал он 1 июля, — но теперь
вижу проблески надежды. Когда смотришь на старые вопросы
с кардинально новой точки зрения, а именно так я и поступаю
в последнее время, появляются новые идеи» 24.
В центре этого нового подхода был «психологический по -
ворот», впервые заявленный в лекциях по логическому атомиз-
му. За первые три месяца пребывания в тюрьме он прочитал
массу психологической литературы*, уделяя особое внимание
работам бихевиористов и психологов животных. В своем инте-
ресе он руководствовался главным образом надеждой, что она
послужит основой для новой теории суждения. Как он писал
в циркуляре от 8 июля: «Вся психология, которую я читал или
собирался читать, была ради логики»:
... именно ради нее я хотел изучить бихевиоризм, потому что
моя первая задача состоит в том, чтобы получить надежную тео -
рию суждения. Я вижу свой путь к действительно большой ра-
боте и, кстати, к определению «логики», которого до сих пор
не было... Я достиг в логике того момента, когда мне нужны тео -
рии а) суждения и б) символизма, и обе из них представляют со -
бой психологические проблемы.
Закончив «Введение в математическую философию», Рассел
сразу же написал длинную рецензию на «Очерки по экспери-
ментальной логике» 25 Джона Дьюи, что дало ему возможность
прояснить свои мысли об отношении логики к психологии. Рас -
сел написал: то, что Дьюи называл «логикой», а именно изу-
чение природы, происхождения и обоснования веры **, он бы
назвал «психологией». Но она была не менее важна и действи-
тельно имела отношение к тому, что Рассел мог назвать логикой,
* Он так гордился тем, как много читал в тюрьме, что вел подробный список
(опубликован как Appendix III, «Философские книги, прочитанные в тюрь-
ме», в Collected Papers 8, pp. 315–328). Туда входит около пятнадцати книг
и более пятидесяти научных статей (из трех журналов: The American Journal
of Psychology, The Psychological Review и Archiv für die gesamte Psychologie), почти все
они так или иначе связаны с бихевиористской психологией.
** Означают ли слова «вера» и «суждение» одно и то же — вопрос спорный.
Традиционно «суждение» — это согласие ума с предложением. Если считать,
что все убеждения пропозициональны, то убеждения и суждения — это одно
итоже.
83/84
672
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
а именно к изучению форм фактов. Ибо решающим для логики
в его понимании был вопрос: существуют ли факты (неизмен-
ной) формы «А верит (или судит) р», или всегда можно свести
убеждения и суждения к какому-либо другому виду фактов? Та-
ким образом, психологическая теория, которая отрицает суще-
ствование таких фактов или представляет, как это делает бихе-
виоризм, своего рода их упрощенный анализ, могла бы сказать
о логике что-то важное.
Таким образом, интерес Рассела к бихевиоризму был свя-
зан с его давним интересом к «нейтральному монизму», тео -
рии, выдвинутой Уильямом Джеймсом в его статье «Существу-
ет ли „сознание“?» 26, что нет такой «вещи», как сознание или
«ум», и нет фундаментального разделения между ментальным
и физическим. Согласно Джеймсу, существует лишь один вид
«сущности», из которой состоит мир, и эта сущность нейтраль-
на между разумом и материей. Убеждения, утверждает Джеймс,
«на самом деле являются правилами для действий; и функция
мышления есть лишь один шаг в производстве привычек дей-
ствия» 27. В 1913 году этот аспект теории показался Расселу явно
ошибочным, и в «Теории познания» он отверг нейтральный мо-
низм именно на том основании, что он был обременен несосто-
ятельной теорией веры. Вера, по мнению Рассела, должна пони-
маться как отношение между разумом и вещами в мире.
Однако после нападок Витгенштейна на его теорию суж-
дения Рассел предпочел бы согласиться с нейтральным мо -
низмом, ибо тогда понятия «суждение» в его старом смысле
не будет, и не возникнет вопроса о том, как его анализировать.
Поэтому в лекциях по логическому атомизму он заявил о сво-
ем расположении «в пользу теории нейтрального монизма» 28.
Но как бы ему ни хотелось верить, что таких фактов, как «А ве-
рит р», не существует, в конце концов он не смог принять эту
теорию и, следовательно, увидел в ней «слишком значительные
трудности» 29. Поэтому, сказал он своей аудитории на Гордон-
сквер, он все-таки будет считать, что «такие факты, как убежде-
ния, желания и т. д., существуют» 30.
Однако к моменту его тюремного заключения до решения
этого вопроса было еще далеко, и Рассел продолжал размыш-
лять, что нейтральный монизм может быть не только теорети-
чески удобным, но и фактически истинным. Если это так, он все
больше склонялся к мысли, что многое из того, что в против-
ном случае оставалось загадочным в логике, языке, психологии
и метафизике, начинало иметь какой-то смысл. Поэтому вско-
ре после того, как его посадили и он решил продолжить работу
над философией, он заявил: «Моя главная проблема заключа-
P owe red by T CP DF (www.tcp df.o rg)
84/84
673
Глава 19. тюрьМа
ется в том, можно ли объяснить веру при помощи нейтрально-
го монизма?» 31
Читая новейшую психологическую литературу, Рассел пла-
нировал написать две дополняющие друг друга книги: первая,
получившая название «Анализ разума», будет иметь дело с те-
орией суждения, верой и всеми «ментальными» феноменами
с точки зрения нейтрального монизма; во второй, в духе лек-
ций по логическому атомизму, будут извлечены уроки из этого
анализа для понимания логики. Это был самый смелый его фи-
лософский проект со времен Principia, и он гордился его амби-
циозностью. В случае успеха, писал он, это «должно стать еще
одной большой и важной частью работы» 32. Позже он писал
Оттолайн, что работа, вероятно, займет у него около пяти лет:
«Это восхитительно — разбирать большую новую задачу, и это
божественно — понять, что все еще способен на новые идеи» 33.
Однако когда он попытался изложить свои новые идеи на бу-
маге, это оказалось труднее, чем он ожидал. В июле он начал
писать, по его словам, «записки о принципах символизма» 34,
но ко второй неделе августа работа встала. В письме Фрэнку
от 12 августа он сообщил, что страдает от сильных головных бо-
лей, которые начинаются всякий раз, когда он садится за работу.
Теперь ему хотелось поскорее выбраться из тюрьмы. «Я не до-
бьюсь больших успехов в работе, пока не отдохну на деревен-
ском воздухе, мне нужна бодрость, которой не найдешь в тю -
ремной камере». В одном из предыдущих писем он признавался,
что хотя и считает свои новые философские идеи важными, ему
нужно выйти из тюрьмы, чтобы развить их, поскольку его мыс -
ли все еще туманны, а чтобы они прояснились, их надо с кем-то
обсудить. «У меня было время обдумать здесь все, что я мог
придумать, — писал он Оттолайн, — и теперь мне нужен стимул
в виде разговора»35.
Судя по тому, что сохранилось из его «записок о принципах
символизма», можно понять, почему он был ими недоволен. От-
части проблема заключается в самом масштабе задачи, которую
он поставил перед собой: теория языка, логики и психологии,
построенная как на его работах по математической логике, так
и на работах бихевиористов по психологии. Для новой работы
требовалось изменить кругозор, ибо в какой-то мере провозгла-
шенный им новый подход к старым проблемам в философской
логике сводился к более или менее полному пересмотру всей
философской перспективы, к попытке «натурализовать» всю
свою философию, низвести ее на землю с платоновских небес,
где она прежде существовала. Он пытался писать философию,
1/84
674
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
говоря как бы новым голосом, в более мирском, менее возвы-
шенном расположении духа.
Таким образом, в центре его новой концепции «значе-
ния» были не платоновские формы, такие как «идеи» и «про-
позиции» (как он понимал их раньше), а очень приземленное
и любимое бихевиористской психологией понятие «условного
рефлекса»: ребенок (или, может быть, собака или обезьяна) по-
стоянно слышит шум — скажем, слово «еда» — в то же самое вре-
мя, когда видит пищу, и поэтому ожидает увидеть пищу, ког-
да слышит слово «еда». Значение слов, таким образом, следует
понимать с точки зрения приобретения «языковой привыч-
ки», вызывающей соответствующую реакцию на соответствен-
ный стимул.
Стремясь избежать платоновских форм, Рассел теперь по -
нимал слово не как что-то одно, а как совокупность; слово «Со-
крат», например, представляет собой класс звуков и знаков
на бумаге, который составляют случаи, когда оно было произ-
несено или написано. Точно так же утверждение «Сократ пред-
шествовал Платону» является классом физических явлений.
Что касается значения пропозиции, то Рассел теперь отличал ее
объективное значение от субъективного. Объективное значение
пропозиции — это факт, который делает ее истинной или лож-
ной; субъективное значение — это убеждение, которое она выра-
жает. Пропозиция, говорит он, «выражает мысль и утверждает
или отрицает факт» 36.
Проблема здесь заключается в том, что хотя в целом ясно,
какие пропозиции и факты составляют этот анализ, убежде-
ния выглядят довольно туманными. Что они такое? Как можно
понять убеждения и мысли — или даже мечтания и желания, —
не предполагая наличия сознательного ума? Его ответ состоял
в том, что в смутном и пока еще неясном смысле их следует по-
нимать как физиологические события. «Предмет моего физио-
логического учения о символизме», — пишет он в одной из по-
следних своих «заметок о принципах символизма»:
...создать, если это возможно, теорию, которая свяжет высказыва-
ние или запись пропозиции (как физическое событие) непосред-
ственно с фактом, без какого-либо «ментального» посредника 37.
Если раньше он понимал суждение как ряд отношений между
умом и объектами в мире, то теперь он понимал его как отноше-
ние между одним набором объектов (какими бы ни были физи-
ологические составляющие убеждения) и другим, между одним
физическим фактом и другим.
2/84
675
Глава 19. тюрьМа
«Заметки о принципах символизма» заканчиваются замеша-
тельством по поводу того, как должна быть построена такая тео -
рия. Субъективный смысл пропозиции, пишет Рассел, «может
быть рядом телесных действий» 38; это «то, что составляет веру»;
но, как он был вынужден признать, «что составляет веру, неяс -
но». Обратившись к бихевиоризму в поисках теории веры, он об-
наружил вместо нее теорию пропозиций и набор пугающе труд-
ных и нерешенных вопросов о том, как следует анализировать
убеждения в соответствии с этой теорией. И все же он по край-
ней мере сформулировал для себя новое дерзкое желание:
Мое предубеждение остается: я все еще хочу спасти физический
мир от идеалиста. Но если бы я мог спасти от него и так называ-
емый «ментальный» мир!39
В середине августа Рассел перестал работать над новой теорией
символизма и вместо этого принялся за краткую и содержатель-
ную статью под названием «О „дурных страстях“» 40, которую,
выйдя из тюрьмы, он передал Ч. К . Огдену для публикации
в The Cambridge Magazine. Статья интересна тем, что служит свя-
зующим звеном между его размышлениями о самом себе и о бо-
лее техническом предмете теории символизма.
Эту связь Рассел обнаружил, читая труды по психологии.
В подшивках The American Journal of Psychology, где он находил
статьи по бихевиоризму, содержалось и несколько дискуссий
по фрейдистской психологии, включая самое известное введе-
ние самого Фрейда к его теориям, «Происхождение и развитие
психоанализа» 41. Рассел читал все это с интересом и даже со -
бирался что-то включить в свои философские размышления
о психологии. «Атака Джеймса на „сознание“, изучение пове-
дения животных и Фрейд — все они естественным образом под-
ходят друг другу» 42, — писал он. Все они, таким образом, служат
подрыву традиционного упора на «сознательный» ум.
То, что Рассел видел во фрейдистской психологии, еще
и вновь подтверждало существование темной стороны челове-
ческой натуры, признание которой, по его мнению, отделяло
его и его поколение от викторианцев. В нескольких письмах он
призывал своих адресатов обратиться к книге пророка Иеремии,
9-му стиху 17-й главы; как он утверждал, это «Фрейд в двух сло-
вах» 43. Цитата гласит: «Лукаво сердце человеческое более всего
и крайне испорчено; кто узнает его?» В статье «О „дурных стра-
стях“» он обсуждал теории Фрейда с этой точки зрения, под-
сказанной еще одной статьей в The American Journal of Psychology:
«Фрейдистские методы, применяемые к гневу» 44 Стэнли Холла.
3/84
676
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Отправной точкой для Холла был тот факт, что некоторые
люди получают силы от вспышек гнева, гнев им служит, напри-
мер, стимулом к тяжелой работе. Такая точка зрения прекрасно
сочеталась с наблюдениями Рассела о том, что «источник лютой
ненависти» в нем являлся одновременно и «источником жизни
и энергии» и что «было бы не очень хорошо, если бы я перестал
ненавидеть». Поэтому в своей статье он с энтузиазмом согла-
шается с точкой зрения Холла. Далее он обсуждает три способа
борьбы с «дурными страстями»: наказание, сублимация и физи-
ческое лечение. Наказание, по его словам, работает эффективно
(«Бенвенуто Челлини убил человека днем, совершая „моцион“,
и вернулся домой работать как ни в чем не бывало. Что бы мы
об этом ни думали, мы не поступаем так в силу уголовного зако-
на» 45), но оно поверхностно и имеет дело только с проявления-
ми насильственных импульсов, а не с самими импульсами. Су -
блимация — более творческий способ:
... бывают случаи, когда гнев переходит в честолюбие и тяжкий
труд, в первую очередь для того, чтобы превзойти человека, кото -
рый был причиной гнева... Интеллектуальное усилие может быть
сублимацией гнева, тигриный гнев можно израсходовать на аб-
страктную мысль, но для этого его придется излить на людей46.
Но у сублимации есть и недостатки: она ведет к «неискренно-
сти и слабости... Если сублимация совместима с душевным здо-
ровьем и силой, она, как правило, требует некоторого потакания
грубым импульсам». Бетховен, конечно, вымещал гнев в сво -
их сочинениях, но он также печально известен тем, что выме-
щал много настоящего, неподдельного гнева на своей кухарке:
«Если бы Бетховен мог превратиться в спокойного благовоспи-
танного человека, потеря в музыке перевесила бы выгоду для
его кухарки» 47.
С помощью физиологии, думал Рассел, «импульсивную
жизнь можно полностью изменить» 48. Как он выразился в пись-
ме к Оттолайн 1 августа: «Я убежден, что, изучая секрецию же-
лез, мы сможем обнаружить, как искусственно изменить ха-
рактер». Таким образом, рассуждения о «дурных страстях»
заканчиваются допущением: «Управление образования решит,
какой тип характера наиболее добродетелен, и медицинские ра-
ботники будут воспроизводить этот характер»:
Одной из его отличительных черт будет, конечно, уважение
к государственным органам и согласие с существующим поло -
жением вещей. Поэтому в тот момент человеческий прогресс
прекратится 49.
4/84
677
Глава 19. тюрьМа
В этой беззаботности статья похожа на возвращение на тер -
риторию «Принципов социальной реконструкции», к той точ-
ке, где встретились его размышления о самом себе, философ -
ская мысль и социальные интересы. В течение августа влияние
технической философии на Рассела, казалось, ослабевало, и ему
все больше хотелось обратиться к широкой аудитории по более
общим вопросам. «Думаю, когда война закончится, — писал он
Оттолайн 21 августа, — мне будет что сказать, что мир захочет
услышать... Тогда я не буду заниматься никакой технической
философией». Через несколько дней он написал:
Логика и воображение долго боролись во мне, но, думаю, они на-
конец помирились. Я займусь еще одной большой технической
работой, но в основном буду учить, писать на социальные темы
и вообще выносить на рассмотрение людей способ мировосприя-
тия. У меня еще есть работа, которая превосходит что -либо тех-
ническое; и теперь, наконец, я верю, что смогу справиться. Ду-
маешь, я прав? Я должен заниматься технической работой, пока
идет война; я говорю о будущем 50.
С этой темой был связан вопрос о том, как он будет зарабаты-
вать себе на жизнь, когда выйдет из тюрьмы. В июне он поддер -
жал план убедить Уайлдона Карра дать ему феллоушип, чтобы
он мог продолжить философскую работу, хотя он и не хотел,
чтобы она каким-либо образом была связана с университетом:
«Я не хочу, даже после войны, снова становиться преподава-
телем. Я потерял уважение к преподавателям и мне противна
идея стать одним из них»51. Последние несколько лет он зара-
батывал, занимаясь социальными вопросами, писал он Отто -
лайн, и уверен, что после войны сможет снова ими заняться:
«Сейчас, пока идет война, мне нужны деньги. Потом я легко
смогу зарабатывать»52. Идея о феллоушип была для него не бо-
лее чем временной мерой, и та толика энтузиазма, которую он
питал к плану, полностью исчезла, когда ему сказали, что Карр
сомневается. Он писал Оттолайн:
Я предвижу восхитительную карьеру свободного философа, как
Абеляр, — но, надеюсь, не во всех отношениях! 53
«Мои амбиции не касаются политики, — писал он Колетт. —
Я хочу быть интеллектуальным лидером молодежи, и могу им
стать после войны, и ты мне в этом поможешь... Я не хочу
никакого официального поста, каким бы скромным он ни был.
Я хочу выступать за жизнь и за мысль»54.
5/84
678
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
В тюрьме Рассел почти не видел Колетт. Она гастролиро-
вала с разными театрами и не могла часто бывать в Лондоне.
И писала она не так часто, как ему хотелось бы. В циркулярах
он часто просил Фрэнка или Элизабет напомнить Колетт на-
писать. В письмах самой Колетт он умолял ее писать больше
«и более конкретные новости»:
Вспомни, каково это — сидеть здесь взаперти, думать, вообра-
жать, видеть, как много ты не рассказываешь, замечать малейшие
признаки холодности, бояться, что к тому времени, как я вый-
ду, вся твоя страсть улетучится, как это было однажды. За преде-
лами тюрьмы я мог бы избавиться от этих бесполезных мыслей,
но в тюрьме это ужасно трудно55.
В машинописном тексте, который Колетт собрала из их пере-
писки, она много говорит о том, что в то время Рассел «страдал
от различных болезненных чувств» в связи с Хелен Дадли, ко-
торая большую часть войны жила в квартире Рассела на Бери-
стрит и теперь (в августе 1918 года) собиралась отправиться об-
ратно в Америку. Перед возвращением в Штаты она навестила
Рассела в тюрьме, и эта встреча, намекает Колетт, стала причи-
ной многих страданий Рассела в августе. Несомненно, встреча
пробудила в нем чувство вины за то, как ужасно он с ней обо-
шелся, но не это было главной причиной его беспокойства.
Главной причиной, конечно, была отчаянная ревность. «Все
время, пока я был в тюрьме, — пишет он в автобиографии, —
меня терзала ревность, сводило с ума бессилие. Я не мог оправ-
дать свою ревность, которую считаю отвратительным чувством,
но она буквально сжирала меня»:
Испытав припадок ревности в первый раз, я почти полмесяца
не мог спать ночами и заснул, только когда доктор прописал мне
снотворное... Я тогда позволил ревности завладеть мною, дал Ко-
летт грубую отповедь, и в результате ее чувства ко мне значитель-
но охладели. Мы оставались любовниками до 1920 года, но возвы-
шенное состояние первого года уже не вернулось 56.
Воспоминания Рассела подтверждает Оттолайн, которая в сво-
их мемуарах вспоминает Глэдис Риндер, женщину, которая ра-
ботала в NCF и выполняла поручения Рассела, когда он был
в тюрьме; она говорила, ей приходилось придумывать сообще-
ния от Колетт, чтобы поднять Расселу настроение. Колетт, пи-
шет Оттолайн, «была молода и весела и, возможно, не понима-
ла, насколько он чувствителен, а он, бедняга, переживал, что
не видит ее, и очень ревновал к другим ее друзьям в своем оди-
ночном заключении»:
6/84
679
Глава 19. тюрьМа
Помню, в один из моих приездов я почувствовала, что он
прямо -таки мечтает избавиться от нас, чтобы прочесть письмо,
которое она прислала ему в книге, он не снимал с нее руки на сто -
ле во время нашего визита. Я так хорошо понимала, что он чув-
ствует, что мне хотелось, чтобы надзиратель сказал: «Время вы-
шло» 57.
Иногда, вместо того чтобы писать ему, Колетт публиковала
сообщения в личной колонке в The Times, где тактично, пусть
и не совсем правдиво, рассказывала о своем одиночестве: «Вер -
нулась из деревни. Все, все любят, одинока, но занята»; «Так
одинока. Вся моя любовь с тобой». Рассел, что вполне есте-
ственно, был настроен скептически. Он не только думал о том,
что Колетт влечет к Морису Элви, но и несколько раз пытался
в письмах заставить ее пообещать уйти от мужа. Они не будут
счастливы, если она не настоит на разрыве, утверждал он. Он
убеждал ее оставить Майлза до того, как он выйдет из тюрьмы:
«Я слишком долго оставался со своей женой и не хочу, чтобы ты
повторяла мои ошибки»58.
Письма Колетт Расселу еще больше возбуждали его рев-
ность. Она призналась, что снова встречалась с Морисом Элви,
а также рассказала о полковнике Митчелле из армии США так,
что не могла не вызвать подозрения Рассела. У Митчелла, писа-
ла она, «очень трогательная физиономия: он крепко сложен, по-
хож на сенбернара с печальными, честными карими глазами»59.
В автобиографии по прошествии десяти лет Колетт почти ни-
чего не пишет о полковнике Митчелле, кроме того, что она го-
товила ему какао на кухне и что он познакомил ее с устрицами,
«за что я ему бесконечно благодарна» 60.
Колетт познакомилась с полковником Митчеллом, по-
видимому, через Т. С. Элиота, который в то время отчаянно
пытался получить назначение в военно-морской флот США.
Она описывает довольно странный случай, когда Элиот при-
шел к ней на чай:
Мы пили чай за кухонным столом. Он был замкнут и сам в себе —
отстранен. Необычайно эрудированный, конечно. Глаза у него
необыкновенные. Казалось, они в любой момент могут набро-
ситься — как кошачьи. Он держался обособленно, и в нем чувство -
валась какая-то жесткость. Но под этой холодностью, казалось,
скрывалось необычайно глубокое отчаяние. Он говорил медлен-
но, нерешительно. Трудно было поверить, что он американец61.
Почему Элиот пришел на чай, она не говорит, хотя, возможно,
это было как-то связано с жилищными условиями. Фрэнк написал
7/84
680
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Расселу, что больше не хочет, чтобы он жил на Гордон- сквер.
Это означало, что Рассел больше не сможет сдавать квартиру
на Бери-стрит — Хелен Дадли была его последней квартирант-
кой — и ему придется переехать туда самому. Это, в свою оче-
редь, оставит его без денег, и в августе он дал знать Элиоту, что
больше не сможет платить свою долю арендной платы за дом
в Марлоу. Что произошло за это время с квартирой на Фицрой-
стрит, неизвестно, но в августе Колетт переехала на Бери-стрит,
чтобы подготовить ее к возвращению Рассела.
16 августа Рассел написал ей и попросил «терпеть меня, если
я стал ужасным», пока был в тюрьме:
Я очень устал, очень измотан. Меня, конечно, терзает ревность;
я знал, что так и будет. Я так мало знаю о твоих делах, что, веро-
ятно, многое себе придумываю. Я так переживаю из-за заточения
и размышлений о будущем, что у меня кружится голова и хочет-
ся разрушить счастье заранее. Пожалуйста, совершенно спокойно иг-
норируй все, что я буду делать в эти следующие недели, повинуясь этому
импульсу. Пока я вижу, что это безумие, но скоро оно покажет-
ся мне единственно здравым. Я сделаю тебе больно, заставлю по-
рвать со мной; я скажу, что мы не увидимся, когда я выйду; сде-
лаю вид, что потерял к тебе интерес. Все это безумие — следствие
ревности и нетерпения вместе взятых. Когда чего-то очень силь-
но хочешь, боль в конце концов становится такой, что пытаешь-
ся больше не хотеть этого.
Оттолайн он написал, что, выйдя из тюрьмы, сначала уедет
с Колетт, «но она, вероятно, будет слишком занята, чтобы ехать
надолго» 62, и поэтому спросил ее, не могут ли они уехать в от-
пуск куда-нибудь на побережье: «Не могу передать, как я то-
скую по МОРЮ». Они остановились в бухте Лалуорт в Дорсе-
те, в «том самом месте» 63, о котором он думал, писал он, после
того как Оттолайн предложила его: «О, разве не чудесно бу-
дет гулять по полям, видеть горизонт, свободно разговаривать
и быть с друзьями... Все наслаждения проплывают перед мои-
ми глазами — прежде всего разговоры, разговоры, РАЗГОВОРЫ.
Никогда не думал, насколько можно жаждать этого... Пребыва-
ние здесь пошло мне на пользу. Я много читал, много думал, со-
брался, меня переполняют силы, но я жажду цивилизации и ци-
вилизованных разговоров, я жажду МОРЯ, дикости и ветра»64.
Когда конец наступил, это случилось так внезапно, что за-
стало Рассела и Колетт врасплох, и воссоединение, которого он
ждал с такой страстью, было испорчено. В первые несколько
дней сентября они обменивались письмами, в которых подроб-
но описывали мечты, как будут праздновать его освобождение.
7 сентября Колетт писала, что все время думает о моменте, ког-
8/84
Глава 19. тюрьМа
да она откроет дверь, «и ты будешь стоять там, вернешься на-
конец домой... И я обниму твои дорогие прямые плечи, погла-
жу твои вересковые волосы и поцелую тебя, изголодавшаяся,
и буду любить каждую частичку тебя». Через несколько дней,
11 сентября, он написал, что выйдет меньше чем через три неде-
ли. В действительности срок сократили на месяц за хорошее по-
ведение, и он вышел всего через три дня. Колетт, по-видимому,
была не готова с ним встретиться и, назначив другие встречи
на этот вечер, подтвердила ревнивые опасения Рассела, поужи-
нав с полковником Митчеллом. В первый же вечер после выхо-
да из тюрьмы Рассел отправился ужинать к Глэдис Риндер. Для
нее это была большая честь. «Я была так взволнована сегодня
вечером, — писала она ему после ужина, — что так и не сказала,
как прекрасно, что вы пришли ко мне на ужин в первый вечер.
Я всегда буду гордиться, думая об этом, и это было просто ве-
ликолепно» 65.
Для Рассела, однако, это стало разочарованием. Теперь он
был более чем когда-либо уверен, что у Колетт роман с полков-
ником Митчеллом, и, как он и предсказывал, он устроил сцену,
намереваясь причинить ей боль, порвать с ней и притвориться,
будто он потерял к ней всякую привязанность. Вместо страст-
ного возвращения домой, о котором мечтала Колетт, он сбежал
с Бери- стрит и провел ночь в доме Фрэнка на Гордон-сквер.
9/84
682
Глава 20
Пути к свободе
1. философия
П
ЕРВЫЕ несколько месяцев после освобождения
из Брикстона Рассел был сам не свой, по -видимому,
не зная, где и даже с кем он хочет жить. Фрэнк ясно
дал понять, что его больше не ждут в качестве постоян-
ного гостя на Гордон-сквер, а жить с Колетт на Бери- стрит или
в однокомнатной квартире на Фицрой-стрит стало невозмож-
но из-за его лютой ревности. Не желая окончательно разрушать
отношения с Колетт, но зная, каким жестоким и мстительным
он может быть, когда ревнует, Рассел считал, что проводить
с ней больше двух-трех дней опасно.
Через несколько дней после разочаровывающего воссоеди-
нения с Колетт и последующего отступления на Гордон- сквер
он встретился с Клиффордом Алленом, чтобы обсудить идею
вместе снимать квартиру. Аллен записал в своем дневнике, что
Рассел был «очень по-детски поглощен собственными чувства-
ми, добродетелями, пороками и влиянием, которое он оказыва-
ет на других людей»:
Страннейшая смесь откровенности и загадочности, жестокости
и нежности, бесстрашного интереса к конструктивной филосо-
фии и огромного личного интереса к тому, как к нему относятся
другие философы 1.
Проведя два или три дня с Алленом, Рассел отправился в Те-
леграф-хаус, где пробыл около недели, прежде чем вернуться
в Лондон. 25 сентября 1918 года он провел день в Ричмонд-парке
с Оттолайн. Впоследствии он писал, что «очень радостно ви-
деть, что существует что-то столь нерушимое» 2. И все же были
и плохие новости: в конце концов, Оттолайн не могла и по -
мыслить о том, чтобы бросить Филипа и отправиться на отдых
с Расселом в Лалуорт.
Буря чувств, охватившая Рассела из-за Колетт, так захлест-
нула его, что он не мог оставаться в Лондоне дольше несколь-
10/84
683
Глава 20. Пути к свободе
ких дней в неделю, и поэтому, проведя в Ричмонде день с От-
толайн, он вскоре отправился в Абингер -Коммон, где отдыхал
по предписанию врача Клиффорд Аллен. К тому времени война
уже приближалась к концу, победа Антанты стала почти неиз-
бежной, и в разговорах царили перспективы мира, а не личные
проблемы Рассела. Понимая, что безрезультатное завершение
войны поднимет послевоенный дух, Рассел надеялся, что побе-
да Антанты не будет слишком важна; Аллен же считал, что «хо-
рошую карту» можно получить только благодаря решительной
военной победе.
Пока Рассел гостил у Аллена, он получил от Колетт изве-
стие — и оно, конечно, сгладило его разочарование от того, что
он не поехал в отпуск с Оттолайн, — что она забронировала для
них на пару ночей гостиницу в Лалуорте. Хотя двух ночей было
отнюдь не достаточно, отдых у моря очень поднял Расселу на-
строение, и он вернулся в Абингер в гораздо лучшем располо-
жении духа. Аллен вспоминает, как он сидел у камина, читая
по памяти свои любимые стихи Шекспира и Блейка: «Он был
похож на счастливого ребенка, и по его нежности и блестящему
уму я понял, почему, несмотря на все его своенравие, я так пре-
данно люблю его» 3.
В Абингере, деревне в графстве Суррей, Рассел почувство-
вал, что может снова взяться за философские труды, начатые
в тюрьме. «Мне нравится возвращаться к работе, — писал он
Оттолайн, — и находиться в безопасном уединении — ни теле-
фона, ни почты, ни посетителей — так же хорошо, как в тюрь-
ме, но с тем преимуществом, что я могу выйти, когда захочу» 4.
Он писал, что виделся с Колетт только в Лондоне, очень редко
в Абингере, «и то лишь на минутку»5. Теперь, когда это не было
необходимо, чтобы выйти из тюрьмы, он писал Оттолайн, что
надеется, что план Гилберта Марри читать лекции провалится:
«Мне нужно время, чтобы работать».
Однако проходили недели, и бурная страсть Рассела к Ко -
летт и его одержимость ее неверностью все больше мешали сосре-
доточиться на философии. Вкус к работе покинул его, силы ис -
сякли, и он чувствовал себя неустроенным и лишенным корней,
как будто в мире больше не было для него места. «Очень трудно
приспособиться к новому миру», — писал он Оттолайн в ноябре:
Мне трудно сопротивляться чувству, что я прожил достаточно
долго: сил для новых начинаний, которые я ощущал в тюрьме,
я больше не чувствую. Ничто в моем будущем не кажется интерес-
ным, ярким или достойным боли существования. Но это настрое-
ние... из-за невыразимой усталости духа.
11/84
684
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Следующий день был днем заключения перемирия. Ранним
утром Первая мировая война неожиданно закончилась, когда
в железнодорожном вагоне в Компьенском лесу, во француз-
ской глубинке было подписано соглашение о прекращении во-
енных действий. Официально о мире было объявлено в один-
надцать часов утра, но благодаря слуху, ходившему среди
аристократов, Рассел узнал хорошие новости на несколько ча-
сов раньше, чем широкие круги общественности. Подписав пе-
ремирие, Уинстон Черчилль через несколько минут позвонил
своей тете Леони, леди Лесли, чтобы сообщить ей об этом; она
передала новость своей подруге леди Эннсли, а та, в свою оче-
редь, позвонила дочери — Колетт. Та, разумеется, немедленно
позвонила Расселу, который в то утро был в Лондоне. «Не было
никакой ужасной драмы, — пишет Колетт в книге „Десять лет
спустя“, — никто не плакал и не пел от радости, не проклинал,
не радовался и не стонал по умершим, это было так, будто мед-
ленно подняли очень тяжелую ношу» 6.
Рассел тут же вышел на улицу, чтобы рассказать все, что мо-
жет. В 11 утра, когда объявили публично, он был на Тоттенхэм-
Корт-роуд. Через две минуты, вспоминает он, люди вышли
на улицу из магазинов и контор: «Люди садились в автобусы
и велели водителям везти их куда заблагорассудится. Я видел,
как мужчина и женщина, явно незнакомые, встретились на се-
редине улицы и стали целоваться» 7. Он в одиночестве весь день
бродил по улицам, «наблюдая за настроениями толпы, как в тот
августовский день четыре года назад»:
Толпа была беспечна и спокойна, за все это ужасное время люди
не научились ничему, кроме того чтобы с еще большим безрас-
судством хвататься за каждое самомалейшее удовольствие. Я чув-
ствовал себя отчаянно одиноким в этой веселой толпе — как при-
зрак, явившийся ненароком с другой планеты.
«Конечно, я тоже радовался, — писал он. — Но мои глубинные
чувства остались неразделенными».
В автобиографии, описав чувство отчуждения во время
празднования Дня перемирия, Рассел сразу же переходит к раз-
мышлениям, которые тревожили его в тюрьме: о том, что он
чувствует себя призраком, поскольку в стремлении к «интел-
лектуальной любви к Богу» он любил призрак. Подразумева-
ется, что отчуждение среди ликующей толпы было лишь еще
одним аспектом его более глубокого, религиозного и метафизи-
ческого чувства оторванности. Конечно, в этом есть доля прав-
ды, но в ноябре 1918 года у Рассела была и конкретная причина
для одиночества и отчаяния: его предала Колетт.
12/84
685
Глава 20. Пути к свободе
Оправданны ли были подозрения в том, что у Колетт роман
с Митчеллом (а в машинописном тексте она называет их болез-
ненными, навязчивыми и беспочвенными), — ревность к Элви,
как Рассел слишком хорошо знал, была вполне обоснованна.
В ноябре Рассел узнал худшую для себя новость: Колетт бере-
менна от Элви. Она хотела сделать аборт, и Рассел согласился
оплатить незаконную в те времена операцию. Он пытался под-
держать Колетт: должно быть, это было для нее ужасным испы-
танием, но сама ситуация истощила его и без того напряженные
нервы почти до предела.
20 ноября, на пике отчаяния, письмо к Оттолайн он назвал
«криком отчаяния и призывом о помощи». Он понял, что со-
вершенно не может работать и даже переносить жизнь, если
живет в Лондоне: «Я знаю, что не могу жить один — мне нужно
найти какой-то способ вынести жизнь или отказаться от нее».
Сможет ли он проводить в Гарсингтоне четыре дня в неделю?
«Я был бы по-настоящему счастлив, — писал он, — если бы мог
найти кого-то, кто жил бы со мной у моря. И, конечно, на самом
деле я хочу жену, но в мире нет ни того ни другого»:
Правда в том, что я устал. Мне нужна забота, и кто -то должен сле-
дить за механизмом жизни, чтобы освободить мои мысли для ра-
боты. С тех пор как я поссорился с Элис, я не нашел никого, кто
хочет или может возить меня на каникулы, когда я устал, и забо-
титься обо мне, и теперь я понял, что без чего-то подобного я ни-
куда не гожусь.
Что касается Колетт, то он был тактичен и предан. Он писал
Оттолайн, что она «вела себя по-ангельски», но «потрясение
было настолько сильным, что я не мог отдохнуть нигде, кроме
как вдали от нее, и я к ней ужасен, поскольку мне кажется, что
моя работа страдает, и мы оба несчастны». Он хотел проводить
два дня в неделю с Колетт, а остальное время жить где-нибудь
в другом месте. «Я не ищу страстей, — писал он Оттолайн. — Мне
хочется спокойного общения, воздуха и физических упражне-
ний». Гарсингтон, писал он, «мой единственный шанс на спа-
сение».
Пытаясь изгнать преследовавших его призраков, Рассел ре-
шил избавиться от квартиры на Фицрой-стрит; она, как он пи-
сал Колетт 27 ноября, «полна призраков». В том же письме он
сообщил, что обедал с Вивьен и — возможно, в очередной раз
пытаясь изгнать нечистую силу, — написал, что не увидит ее
«довольно долго». Вскоре после этого, пока Колетт оставалась
в Лондоне, чтобы сделать аборт, Рассел удалился в Гарсингтон,
чтобы восстановить расстроенные нервы. 16 декабря Колетт
13/84
686
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
написала, что ей сделали операцию. Через несколько дней Рас -
сел, Колетт и Клиффорд Аллен уехали на трехнедельные рож-
дественские каникулы в Линтон, на побережье северного Девон-
шира. В книге «Десять лет спустя» Колетт изображает крытый
соломой домик, в котором они жили, и «глубокий снег, лежа-
щий на одиноких пустошах» 8, и пишет, что Клиффорд Аллен
«остро нуждался в починке», «выйдя из тюрьмы с чуть более
чем половиной легкого». Странно, но о Расселе в Линтоне она
ничего не пишет. Рассел тоже молчит; в автобиографии не го-
ворится не только о рождественских каникулах в Линтоне,
но и вообще о зиме 1918–1919 годов.
Однако поскольку Рассел впервые после освобождения
из тюрьмы пытался провести с Колетт больше нескольких
дней — будучи убежден, что если он пробудет с ней дольше,
то будет «ужасно» ей мстить, — а также учитывая, что Аллен был
крайне слаб физически, Колетт выздоравливала после аборта,
а Рассел все еще не мог оправиться от потрясения из-за ее бе-
ременности, нетрудно представить себе атмосферу, царившую
в Линтоне в те недели.
Они втроем уехали из Девона 14 января 1919 года, и Рассел
сразу же вернулся в Гарсингтон, который больше всего походил
на дом все это время. Вероятнее всего, несмотря на то, что Рас -
сел утверждал в ноябре, он связался с Вивьен Элиот сразу же по-
сле отпуска, поскольку через несколько дней после возвращения
получил от нее письмо, в котором говорилось, что ей не нравят-
ся угасающие страсти и она хочет порвать с ним окончательно*.
На этот раз она наконец говорила серьезно. Она даже не отвеча-
ла на письма Рассела, и в следующие месяцы Элиоту пришлось
вмешаться в ее дела, чтобы удовлетворить все более настойчи-
вые требования Рассела вернуть оставшиеся в доме в Марлоу
вещи. «Дело не в том, что Вивьен „не ответит“, — писал Элиот
Расселу 3 февраля. — Я взял все дело Марлоу в свои руки, по-
скольку она не может иметь никакого отношения ни к этому,
ни к чему-либо еще, что могло бы помешать успеху ее лече-
ния» 9. Примерно через неделю, после того как они с Расселом
встретились, чтобы обсудить, как избавиться от дома в Марлоу,
Элиот снова написал, как неохотно Вивьен с ним расстается:
Она очень усердно работала над ним всю весну и лето, столько
думала над ним и так много времени там провела... Особенно
* Об этом мы узнаем из машинописного текста, который Колетт сделала
из своей переписки с Расселом (он упоминается в примечании к письму
от 18 января 1919 года). Само письмо, как и большая часть переписки Вивьен
с Расселом, не сохранилось.
14/84
687
Глава 20. Пути к свободе
сад приносил ей столько радости и с ним было столько возни,
что теперь ей совсем нечем заняться, как вы знаете, и я уверен,
что было бы ошибкой лишать ее этого увлечения. Она все вре-
мя думает о саде, и даже когда жильцы были в доме, несколь-
ко раз приезжала в Марлоу, чтобы присмотреть за ним. Кажет-
ся, она теперь даже начала нетерпеливо ждать более счастливых
времен; она ждет, что до конца этого года вернется ее подруга
Люси Тейер... Мы уверены, что ей будет намного лучше, когда
у нее будет компаньонка 10.
Подразумевалось, видимо, что Элиоты возьмут на себя аренду
и уменьшат финансовое бремя, сдавая дом в субаренду на зиму.
Перевозка вещей Рассела из Марлоу в Лондон, к явной его до-
саде, затянулась на несколько месяцев (вместо того чтобы на-
нять компанию-перевозчика, Элиоты, похоже, сами привезли
все обратно в Лондон, по частям за несколько поездок), и лишь
в июне он получил последние вещи.
Рассел торопился забрать вещи из Марлоу, чтобы обставить
квартиру в Баттерси, 70, в Оверстрэнд-Мэншнс, которую он со-
гласился снимать с Клиффордом Алленом. Тем временем в Гар -
сингтоне, с новыми силами приступив к работе, Рассел написал,
по его словам, «предварительный набросок» 11 «Анализа созна-
ния». Он был настолько уверен в успехе, что телеграммой со -
общил Колетт, что сделал важное открытие. К сожалению, он
не уточнил, что это было за открытие, но в письме несколько
дней спустя даже сравнил свое философское вдохновение с тем,
с каким он вернулся из Парижа в 1900 году. Если посмотреть
на работу, написанную в январе 1919 года, трудно понять, что
вызвало такое ликование; сравнивая ее с 1900 годом, он, кажет-
ся, лишь выдает желаемое за действительное, возможно, пока-
зывая лишь то, что он хотел почувствовать.
Главное различие между «предварительными набросками»
и записями, сделанными в тюрьме, заключается в том, что они
подчеркивают способность ума формировать образы. Бихеви-
оризм, как известно, быстро расправляется с мысленными об-
разами. Например, в работе «Психология с точки зрения бихе-
виориста» 12 (одна из статей, прочитанных Расселом в тюрьме)
Джон Б. Уотсон, основатель бихевиоризма, говорит: «Я выбро-
шу образ совсем и попытаюсь показать, что практически все
мышление происходит в виде сенсомоторных процессов гор-
тани» 13. Это была, заявил он в одном из своих циркуляров
из тюрьмы, «полная чушь» 14. «Мой разум полон образов 15, — со -
гласилась Колетт. — (Бедные бихевиористы, если у них совсем
никаких нет)». В «предварительном наброске» «Анализа созна-
ния» Рассел вновь заявляет о том, что он однозначно отвергает
15/84
688
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
эту часть бихевиористской психологии: «Отрицать образы не-
оправданно: их нельзя истолковать как действительные мелкие
ощущения или как слова» 16.
Отнюдь не отрицая образы, Рассел теперь поставил
их в центр всей своей теории. Его «важное открытие», по -
видимому, состояло в том, что образы являются основой тео-
рии значения; они одновременно содержат и верования, и зна-
чение слов. Образы, по его мнению, это «копии» ощущений.
У нас возникает ощущение, что мы видим человека по имени
Джон, а затем, когда в будущем мы вспоминаем Джона, вызывая
его образ, мы копируем ощущение, что видим его. Тогда этот
образ «означает» Джона. Источник значений слов, утвержда-
ет Рассел, таится в замене образов словами, так что вместо ис -
пользования образа Джона, чтобы сказать о Джоне, мы употре-
бляем слово «Джон».
Важным нововведением в этом «предварительном наброске»
стало расселовское понятие «образ-пропозиция». Образ Джона
без волос, например, может быть «образом-пропозицией», кото-
рый выражается словами как «Джон лысый». В общем, по Рас -
селу: «Образ-пропозиция есть значение слова-пропозиции.
Но сам образ-пропозиция относится к чему-то другому, а имен-
но к объективному факту, который делает пропозицию истин-
ной или ложной». Конечно, в нашем сознании можно рассма-
тривать любое количество образов, и лишь некоторые из них
будут «образами-пропозициями», в которые мы действительно
верим (я могу представить себе Джона лысым, даже если знаю,
что он блондин), так что же отличает эти «образы-пропозиции»,
которые являются убеждениями? Ответ Рассела на этот вопрос
удручающе расплывчат: «Вера, — говорит он, — это специфиче-
ское ощущение, которое... имеет определенное отношение к су-
ществующему образу или комплексу образов. Образ, в который
верят, воздействует иначе, нежели те, в которые не верят» 17. Как
можно охарактеризовать или распознать это «ощущение», он
не говорит.
Хотя работа в Гарсингтоне продвигалась хорошо, Рассел
обещал снимать квартиру с Клиффордом Алленом в Лондоне,
и поэтому 17 февраля переехал из своего домика в Гарсингтоне
в квартиру Аллена в Оверстрэнд-Мэншнс. Всего через несколь-
ко дней он решил вернуться назад. Аллен сильно болел, и квар-
тиру наводнили встревоженные и сочувствующие женщины-
коллеги из NCF, соперничающие за право ухаживать за ним.
«Сейчас в квартире ужасно много психологии и затруднений, —
писал Рассел Колетт 23 февраля, — Жизнь здесь невыносима
для любого представителя мужского пола». Он продолжал ра-
16/84
689
Глава 20. Пути к свободе
ботать: «Каждый раз, когда я сажусь за работу, она продвигает-
ся лучше, чем я мог ожидать», и хотел вернуть условия, более
благоприятные для занятий философией.
Вернувшись в Гарсингтон, он переписал большую часть но-
вых материалов «предварительного наброска» в длинную ста-
тью для собрания Аристотелевского общества в конце года
под названием «О пропозициях: что они собой представляют
и каким образом обозначают» 18. Эта статья важна как первое
опубликованное заявление Рассела о его приверженности ней-
тральному монизму и последовавшем отказе от более ранней
теории суждения. В статье Рассел одобряет общий взгляд бихе-
виористов на язык как на приобретение определенных «привы-
чек», но не соглашается с их отрицанием очевидного факта, что
мы формируем образы для самих себя. Как раньше он припи-
сывал поклонение интуиции Бергсона тому, что он считал его
чрезвычайной способностью к визуализации, так теперь он при-
писывал отрицание бихевиористами образов противополож-
ной идиосинкразии Уотсона: «Профессор Уотсон, как следует
заключить, не владеет способностью к визуализации и не скло-
нен думать, что ею владеют другие» 19. В ответ на это отрица-
ние Рассел приводит результаты собственного эмпирического
исследования:
Если вы попытаетесь убедить обычного неискушенного челове-
ка, что он не сможет вызвать зрительный образ друга, сидяще-
го на стуле, но способен только использовать слова, описывая то,
на что были бы похожи такие обстоятельства, то он заключил бы,
что вы сумасшедший. (Последнее утверждение основано на экс -
перименте.) 20
Была ли «обычным неискушенным человеком» Колетт или От-
толайн, он не уточняет.
Далее в статье приводится теория «образов-пропозиций»,
которую он разработал в предыдущем месяце, вместе со следу-
ющим интригующим замечанием:
Наиболее важная вещь относительно пропозиции заключается
в том, что неважно, состоит ли она из образов или из слов, что бы
ни случилось, она представляет собой действительный факт, име-
ющий определенную аналогию структуры — исследуемую далее —
с фактом, делающим ее истинной или ложной21.
Оба этих положения — что пропозиция сама по себе является
фактом и что она может представлять другой факт в силу «опре-
деленной аналогии структуры» — связаны скорее с Витгенштей-
ном, чем с Расселом. Это те пункты, на которые Витгенштейн
17/84
690
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
делает особый упор в «Логико-философском трактате»: он хотя
и был написан к тому времени, когда Рассел писал «О пропози-
циях», но тот его еще не читал. В конце трактата «О пропози-
циях» он излагает эту идею структурной аналогии, которая еще
больше приближает его теорию к тому, что сейчас известно как
витгенштейновская «образная теория значения»:
У вас есть образ А, находящийся слева от вашего образа В; послед-
нее обстоятельство является образной пропозицией. Если А нахо -
дится слева от В, пропозиция является истинной; если А не нахо-
дится слева от В, она является ложной22.
Однако между этими двумя теориями есть одно существен-
ное отличие. Для Витгенштейна не имеет значения, находят-
ся ли образы, составляющие пропозицию, внутри или вне со-
знания: физические (например, рисованные) образы для него
так же пропозициональны, как и «ментальные». Если бы Рас -
сел уделил больше внимания структурной аналогии, которую
он приводит в этих отрывках, ему, конечно, пришло бы в го -
лову, что в отношении структуры нет необходимости ограни-
чивать понятие образной пропозиции теми образами, которые
являются «копиями» ощущений. Расселу, однако, было важно
существование причинной связи между словом и его значени-
ем, и ментальный образ казался ему единственным, что может
обеспечить эту связь: ваш образ Джона каузально связан с ва-
шим видением Джона и, таким образом, с тем, как вы употре-
бляете слово «Джон». Конечно, учитывая нейтральный монизм
Рассела, ментальные образы сами по себе тоже являются фи-
зическими явлениями, но для него это означало, что они яв-
ляются событиями, которые буквально происходят «в голове».
Этот акцент на причинности в объяснении значения слов дале-
ко не витгенштейновский (Витгенштейн позже высмеял его, за-
метив, что если бы я толкнул вас и вы упали, то ваше падение
не было бы значением моего толчка).
4 марта Рассел написал Колетт, что закончил «О пропози-
циях». «Там есть много хорошего, — писал он, — но я не доволен
и, вероятно, все перепишу». По стечению обстоятельств Рассел
получил открытку от Витгенштейна как раз в тот момент, когда
закончил эту свою самую витгенштейновскую работу. «Я в Ита-
лии в заключении с ноября, — писал Витгенштейн, — и надеюсь,
мы сможем общаться после трех лет перерыва. Я много сде-
лал в работе по логике и страстно желаю показать ее вам до пу-
бликации» 23. Открытка была датирована 9 февраля и написана
из итальянского лагеря для военнопленных в Монте-Кассино,
где Витгенштейн вместе с тысячами других австрийских сол-
18/84
691
Глава 20. Пути к свободе
дат содержался в качестве обменного фонда для итальянцев,
претендовавших на землю, ранее принадлежавшую Габсбур-
гам. Письмо предназначалось Расселу, но было адресовано
«д-ру А. Н. Уайтхеду, Университетский колледж, Лондон» и, по-
видимому, дошло до Рассела в Гарсингтоне 2 марта.
Поскольку в последний раз новости о Витгенштейне Рассел
получал в 1916 году и был убежден, что тот погиб на войне, он,
конечно, был рад получить от него весточку. «Рад слышать, что
ты жив, — ответил он. — Пожалуйста, пиши о логике, когда воз-
можно. Я надеюсь, наш разговор близок. Я тоже очень многое
хочу сказать о философии и т. д.» 24. На следующий день он при-
слал еще одну открытку с таким же сообщением, конечно, по-
лагая, что если отправит две, то увеличит вероятность получе-
ния хотя бы одной. На самом деле Витгенштейн получил их обе
8 марта. «Ты не можешь себе представить, как я рад получить
твои открытки!» — ответил он, сообщив Расселу, что написал
книгу, в которой «наконец решил наши проблемы». Три дня
спустя он смог подробнее написать о ней:
Я написал книгу под названием Logisch-Philosophische Abhandlung,
в которой вся моя работа последних шести лет. Я верю, что на-
конец решил наши проблемы. Это может звучать высокомерно,
но я верю в это. Я закончил книгу в августе 1918 года, и через два
месяца стал Prigioniere *. Моя рукопись со мной. Я бы хотел скопи-
ровать ее для тебя, но это долго и у меня нет безопасного способа
послать ее тебе. В действительности ты ее не поймешь без пред-
варительного объяснения, потому что она написана очень кратко.
(Это, конечно, означает, что никто ее не поймет; хотя для меня
она ясна, как кристалл. Но она переворачивает всю нашу теорию
истины, классов, чисел и всего остального.) 25
Как, конечно, надеялся и ждал Витгенштейн, это письмо возбу-
дило любопытство Рассела. Он переписал его от руки, напеча-
тал на машинке и сделал несколько копий. Кроме того, он на-
писал двум самым влиятельным людям, которых знал, Джону
Мейнарду Кейнсу (который в то время присутствовал на пере-
говорах о мире в Париже) и Джорджу Тревельяну, с вопросом,
можно ли получить разрешение для Витгенштейна «свободно
общаться о логике» и даже приехать к нему в Англию. Толь-
ко что вышло «Введение в математическую философию», и Рас -
сел спросил Кейнса, нельзя ли отправить книгу Витгенштей-
ну. Благодаря Тревельяну Витгенштейну разрешили получить
* Узником, заключенным (ит.). — Прим. ред.
19/84
692
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
книги, а благодаря Кейнсу он отправил свою рукопись Рассе-
лу. Но получение необходимых разрешений и контактов тре-
бовало времени, и только в июне и июле Витгенштейн и Рассел
смогли увидеть направление философских мыслей друг друга
за пять лет, прошедших с тех пор, как они обсуждали филосо-
фию вместе.
Тем временем Рассел должен был подготовить курс из вось-
ми лекций по «Анализу сознания», которые он согласился
прочитать в библиотеке доктора Уильямса на Гордон-сквер
начиная с 6 мая 1919 года. Он готовил их весь март и апрель, пе-
реехав наконец к Клиффорду Аллену в квартиру в Оверстрэнд-
Мэншнс. Тогда же он написал множество рецензий на фило -
софские книги для The Nation и The Athenaeum. Темой многих
из этих рецензий был непоследовательный характер философ-
ской мысли. «Любому, кто привык наблюдать за человечески-
ми сердцами, а не классифицировать их иссушенные систе-
мы, — пишет он в рецензии на «Принципы гражданства» Генри
Джонса 21 апреля, — очевидно, что их философия является след-
ствием, а не причиной — она продукт темперамента и возмож-
ностей, а не вдохновляет на действия» 26. Философия человека
не более обусловливает его действия, «чем барометр определя-
ет погоду». Предполагая иное, Джонс показывает себя «запозда-
лым викторианцем»:
Викторианцы обладали многими достоинствами и во многих от-
ношениях превосходили нас. Но им не хватало ощущения исти-
ны, и они не могли отличить своих чувств от устройства мира.
Этот урок философы, конечно, усваивают неохотно. Примерно
в то же время в рецензии на книгу Ральфа Перри «Современ-
ный конфликт идеалов» (с подзаголовком «Исследование фи-
лософских предпосылок мировой войны») Рассел насмешливо
пишет: «Ни один профессор философии не хочет верить, что
события в большом мире не были вызваны лекциями его уче-
ных предшественников» 27.
Пусть это и не вполне ясно выражено в самих рецензиях,
но эти критические замечания против притязаний философов
направлены на собственные более ранние взгляды Рассела. Ни-
где это не проявляется так ясно, как в его рецензии на книгу
«Что есть Царствие Небесное?» Артура Клаттона-Брока, в ко-
торой он обсуждает «тягу к определенности» 28, которую мож-
но найти в «определенных людях и определенных настроени-
ях». Это, пишет он, «отчасти стремление к безопасности, одна
из слабостей, к которым нас приводит робость» 29. Отсюда следу-
20/84
693
Глава 20. Пути к свободе
ет (хотя он и не указывает на это), что собственную мотивацию
стать философом — найти конкретное, несомненное знание — он
теперь считает не более чем признаком психологической слабо-
сти. В частности, он высмеивает в этой рецензии «мистическое
ви`дение», веру в то, что можно смотреть на мир «без искажаю-
щего тумана Эго» 30. Те, кто верит в это, пишет он, и есть имен-
но те, чье ви`дение больше всего искажено собственным эго: «Ха-
рактеристики, которые мистик находит во всем, что реально,
являются лишь отражением его собственного ощущения» 31. Ми-
стическое видение, пишет он в характерном отрывке из непри-
знанной автобиографии, является искажением, вызванным лю-
бовью: «Влюбленный человек не должен быть лучшим судьей
характера объекта своей страсти, а мистик — это человек, влю-
бленный во вселенную» 32.
Конфликт между этой точкой зрения и той, что выража-
лась в более ранних статьях Рассела «Поклонение свободного
человека» и «Мистицизм и логика», выявил читатель Athenaeum
по имени Дж. У . Харви, который в поразительно проницатель-
ном письме в журнал указал на противоречие, прокоммен-
тировав также недоверие к близости, очевидное в замечани-
ях Рассела. Отметив «непреклонное отчаяние», выраженное
в «Поклонении свободного человека», а также то, что в обла-
сти чувств «Рассел предпочитает держать дистанцию, сохра-
нять холодную и осторожную сдержанность», Харви продолжа-
ет в письме:
Рассел не может простить «мистику» того, что он отказывается
разделить эту отчужденность, что он приветствует близость с ре-
альностью... Вина «мистика» в том, что он находит в самой сути
вещей дом и друга. Рассел подобен гостю в незнакомом доме: веж-
ливый, скромный, приверженец приличий, не желает выдавать
никаких авансов; он с неодобрением (и, возможно, с оттенком не-
годующей зависти) наблюдает за непристойным поведением го -
стя, который, умышленно пренебрегая всеми правилами этикета,
каким-то образом сумел установить дружеские отношения с до-
мочадцами 33.
Этот образ сдержанного и чрезмерно вежливого гостя, кото -
рый избегает реального контакта с домочадцами, перекликает-
ся с собственными представлениями Рассела о себе как о при-
шельце, упавшем с другой планеты, или призраке, не способном
общаться с окружающими людьми, и удивительно глубоко про-
никает в умонастроение, в котором была написана рецензия
Рассела на Клаттон-Брока. Его точку зрения, что философ -
ские мнения являются скорее следствиями, нежели причинами
21/84
694
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
эмоциональных состояний, можно, как видел Харви, приме-
нить к самому Расселу, чтобы увидеть в самой его решимости
избежать эмоциональной «окраски» своих взглядов глубокое
отчаяние. Рассказывая о своем отчуждении во время праздно-
вания Дня перемирия, Рассел писал, что он сознавал, что «при-
вязанность к людям для меня, в сущности, всего лишь попытка
убежать от тщетных поисков Бога». Но разве не было правдой
и то, что поиск Бога продиктован желанием избежать боли
и превратностей человеческой привязанности; что, подобно
чрезмерно вежливому гостю, он стремился избежать неудобств
реального общения с другими людьми?
В глубине души Рассел видел себя таким же, как описал его
Харви, но публично, в напечатанном ответе на его письмо34, он
ничем не дал понять, насколько точно тот охарактеризовал его
душевное состояние. Вместо этого он ограничился указанием
на то, что допускает переиздание «Поклонения свободного че-
ловека» лишь с «явными оговорками», изложенными в преди-
словии к «Мистицизму и логике», а также на то, что его от-
чаяние является следствием философских воззрений, а не их
причиной. По-видимому, он надеялся, что никто не заметит
противоречия между этим высказыванием и тем, что он гово-
рил всего несколько месяцев назад: «Для всякого, кто привык
наблюдать за человеческими сердцами... очевидно, что их фи-
лософия является следствием, а не причиной».
С этими рецензиями и лекциями карьера Рассела как свобод-
ного философа начиналась неплохо. «Я рад, что больше не надо
думать о деньгах, — писал он Оттолайн. — The Athenaeum и The Dial
достаточно, да еще с лекциями, так что я отнюдь не беден»35.
Поначалу ему было трудно писать эти лекции, но по мере про-
движения курса это становилось все легче. 14 июня он сообщил
Колетт, что только что закончил лекцию на следующую неде-
лю, назвав ее «самой лучшей... Жаль, что ты не захотела ее по-
слушать — она гораздо легче, чем все остальные». В лекциях
во многом развивались идеи, изложенные в статье «О пропо -
зициях», и туда вошла большая ее часть. Сами же лекции поз-
же вошли в книгу «Анализ сознания» и заняли в ней около по-
ловины.
Когда Рассел читал эти лекции, его роман с Вивьен нако-
нец пришел к своему окончательному завершению после встре-
чи, которая, как писала Вивьен Оттолайн (с которой они очень
подружились) в письме 4 июня, кажется подходящим странным
концом всего происходившего на протяжении всех странных
и необъяснимых отношений:
22/84
695
Глава 20. Пути к свободе
Меня позабавило, как ты описываешь выходные Берти в Гар -
сингтоне. Он приехал прямо оттуда в эту квартиру [Кроуфорд-
Мэншнс, 18] рано утром в понедельник, чтобы забрать очередную
партию вещей, которые я привезла из Марлоу. Кажется, он был
ужасно раздражен. К сожалению, я не была одета, поэтому мне
пришлось кричать ему из ванной как можно радостнее. Но ответ
причинил мне боль. Я очень жалела, что пригласила его на чай,
когда он пришел за ними, и специально приехала из Марлоу.
Я подумала, что мы могли бы немного поговорить и во всяком
случае остаться друзьями. Не вышло. Я даже и пытаться больше
не буду. Но странно, как по нему скучаешь! Разве не трудно совсем
выбросить его из головы? 36
За несколько дней до последней лекции Рассел получил еще
одно письмо от Витгенштейна, который, все еще находясь
в итальянском лагере для военнопленных, к этому времени уже
получил «Введение в математическую философию» Рассела.
Он был им не вполне доволен. «Я никогда не смел поверить, —
писал он, — что то, что я диктовал Муру в Норвегии шесть лет
назад, прошло мимо тебя, не оставив ни следа... Я теперь боюсь,
что мне будет сложно добиться от тебя какого-либо понимания.
Теплившаяся надежда, что моя рукопись будет значить что-то
для тебя, растаяла» 37. Тем не менее он через Кейнса отправил
Расселу рукопись. «Если ты придаешь какое-то значение пони-
манию этой вещи, — писал он Расселу, — и если тебе удастся до-
говориться о встрече со мной, то, пожалуйста, сделай это». Это
был единственный исправленный экземпляр, и Витгенштейн,
прочитав работу Рассела, больше чем когда-либо хотел увидеть
его в печати:
Обидно таскать завершенную работу в плену и видеть, как бес-
смыслица заполняет все поле снаружи! И одинаково обидно ду-
мать, что никто не поймет ее, даже если ее напечатают!
Учитывая, что в этом письме: а) его отчитали за то, что он
не понял предыдущую работу Витгенштейна; б) ему дали по-
нять, что его собственная философская работа всего лишь «бес -
смыслица»; в) ему заранее сообщили, что его попытки понять
нынешнюю работу Витгенштейна почти наверняка окажутся
бесплодными, ответ Рассела был весьма снисходительным. «Это
верно, — признался он, — то, что ты диктовал Муру, мне было
непонятно, и он не смог мне помочь». Вероятно, верно и то, что
Рассел не сможет понять рукопись Витгенштейна, пока не обсу-
дит ее с ним. Но Витгенштейна это не должно смущать:
23/84
696
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
В войну я не думал о философии, пока прошлым летом не оказал-
ся в тюрьме. Я проводил досуг за написанием популярного учеб-
ника, это было все, что я мог делать в таких обстоятельствах. Те-
перь я вернулся к философии и готов попробовать разобраться 38.
Рассел еще не получил рукопись, но пообещал сразу же ее про-
читать и вернуть: «Не расстраивайся — однажды тебя поймут».
2. дора
В тот же день, когда Рассел написал это письмо, у него вызвала
интерес молодая женщина по имени Дора Блэк, которая при-
шла к нему на чай в Оверстрэнд-Мэншнс. Дора была не похо-
жа ни на одну из его прежних любовниц. Скорее эффектная,
чем красивая, она была интеллектуально самоуверенна и де-
монстративно пренебрегала традиционной добропорядочно -
стью. В 1915 году она с отличием закончила Гёртон, получив
диплом по современным языкам, и поступила в Университет-
ский колледж Лондона, в аспирантуру по французской лите-
ратуре XVIII века. Она была близкой подругой Дороти Ринч
и познакомилась с Расселом в июне 1917 года, когда они вме-
сте с Дороти и Жаном Нико отправились на выходные в Сур -
рей. Они провели ночь в маленьком пабе под названием «Белая
лошадь» в Шере, а затем зашли пообедать к Джорджу Треве-
льяну. Будучи молодой радикальной интеллектуалкой, высту-
павшей против войны, Дора много лет издалека боготворила
Рассела. Когда она встретилась с ним лицом к лицу, он пока-
зался ей «очаровательно уродливым» 39. Его, в свою очередь, по-
разил ее ответ, когда разговор при свечах в «Белой лошади» за-
шел о том, чего они хотят больше всего на свете. Жан Нико
и Дороти Ринч дали высокоинтеллектуальные ответы, но ког-
да настала очередь Доры, она просто сказала, что все, чего она
хочет, — это выйти замуж и родить детей. «До той минуты, — пи-
сал Рассел, — я полагал, что ни одна молодая интеллектуалка
не признается в столь простом желании, из чего заключил, что
эта девушка, должно быть, исключительно искренна» 40.
Вскоре после этой первой встречи Дора уехала в Соединен-
ные Штаты вместе со своим отцом, который работал в Адми-
ралтействе и был назначен главой специальной миссии по со-
трудничеству с американским правительством в обеспечении
безопасного прохождения нефти через Атлантику. По пути
в Америку Дора потеряла девственность с капитаном тор-
гового флота «на верхней палубе, на сложенной груде пару-
24/84
697
Глава 20. Пути к свободе
сины, под яркой луной и несущимися облаками» 41. Вернув-
шись, Дора возобновила учебу в Лондоне и жила в квартире
на Чейни-Уок, в Челси. Она завела роман с бельгийским худож-
ником по имени Марсель, «истинно богемным типом: вельвето-
вый пиджак, струящийся галстук, широкополая черная шляпа,
борода и длинные волосы» 42. Осенью 1918 года Дора получи-
ла стипендию в Гёртоне, но каникулы по-прежнему проводи-
ла в Лондоне, на этот раз в квартире на Джон-стрит недалеко
от Британского музея, где она в основном и занималась своими
исследованиями.
7 июня 1919 года Дора — к тому времени уверенная в себе
двадцатипятилетняя девушка — написала Расселу из Кембрид-
жа с просьбой найти кого-нибудь, кто прочел бы курс лек-
ций по философии для рабочих в Морли-колледже, с которым
Дора была связана через своих родителей. Не подскажет ли
он кого-нибудь подходящего? Может быть, он сам за это возь-
мется, или это слишком? Несколько недель спустя, когда кем-
бриджский триместр закончился и Дора вернулась в Лондон,
Рассел пригласил ее на чай в Оверстрэнд-Мэншнс. Они соби-
рались обсудить лекции, но вместо этого продолжили разговор
двухлетней давности, когда Дора заявила, что не одобряет тра-
диционный и законный брак и верит в свободную любовь. Рас -
сел спросил ее, что делать с детьми, на что она ответила, что
это забота матери; отцы не должны иметь на них никаких прав.
«Ну, тогда, — сказал Рассел, — если я когда-нибудь заведу детей,
то не от вас!» 43
Курс лекций Рассела на Гордон-сквер подходил к кон-
цу, а он все еще страстно мечтал поехать к морю и уговорил
Дж. Э . Литтлвуда, кембриджского математика, снять вместе
большой пятикомнатный фермерский дом в Лалуорте на три
летних месяца начиная с 24 июня, с даты его последней лекции.
Он собирался немедленно отправиться в Дорсет. По мере при-
ближения этого дня, ведомый, возможно, надеждами на роман-
тические отношения с Дорой, он, кажется, приложил кое-какие
усилия, чтобы окончательно порвать с Колетт. Его ревность
к другим мужчинам в последние недели еще больше обостря-
ло ее явное сексуальное безразличие к нему. «Как ты думаешь,
настанет ли тот день, когда ты позволишь мне еще раз проя-
вить страсть? — писал он ей 14 июня. — На днях ты писала, что
не умеешь отталкивать людей, но тебе всегда удавалось оттол-
кнуть меня».
За день до отъезда в Дорсет (и на следующий день после того,
как они с Дорой обсуждали брак и детей за чаем в Оверстрэнд-
Мэншнс) он написал Колетт письмо, явно чтобы попрощаться.
25/84
698
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
«В любви, — писал он, — требуется близость в безличных вещах,
которые тебя волнуют, и это больше, чем удовольствие; человек
жаждет товарищества, которое облегчает одиночество»:
Мне кажется, мы скатились к тому, что у нас совершенно разные
интересы, и мы встречаемся лишь через пропасть, и у нас боль-
ше нет глубины или реальности. Я не могу вынести постепенно-
го угасания чудес и предпочел бы закончить, пока воспоминания
не испорчены 44.
«Единственное, почему я действительно хочу расстаться, — пи-
сал он на следующий день, — это то чувство, что твоя любовь
померкла. Без тебя жизнь будет пустой, холодной и серой —
я прощаюсь со страстью, цветом и радостью — это конец мое-
го мира... Я не надеюсь на новую радость и отказываюсь от по-
исков» 45. Последнее замечание (если не все письмо целиком)
было совершенно неискренним. В тот же вечер Рассел делови-
то продолжал «поиски» и, конечно, надеялся на новую радость,
когда после последней лекции снова пригласил Дору на ужин
и позвал ее приехать «надолго» в Лалуорт. Дора была польще-
на и несколько озадачена. «Дорогой Берти, — писала она поз-
же тем же вечером, и дружеская форма обращения все еще ка-
залась ей «ужасно неуважительной», — я должна поблагодарить
вас за восхитительный вечер... Я непременно приеду в Лалуорт,
но не знаю, смогу ли пробыть там долго» 46.
На следующий день Рассел отправился в Лалуорт, предвку-
шая, что будет жить у моря, займется «Анализом сознания»,
а позже, летом, к нему присоединится Дора. Однако от Колетт
было не так-то легко отделаться. 26 июня, в первое утро в Ла-
луорте, Рассел получил от нее телеграмму: «Буду у тебя сегод-
ня в десять с Алленом». Сказано — сделано, и они с Расселом
провели восхитительную ночь вместе. «Все было замечательно
с первой минуты до последней», — писал он ей после того, как
она уехала:
Полностью стерлось все, что произошло с прошлого сентября...
Теперь, дорогая, любимая, мы должны начать новую жизнь...
Единственное, что делает меня холодным и жестоким, это ощу-
щение собственной ненужности... Без тебя я чувствую глубину
лишь отчаяния... Давай больше не терять друг друга, Друг моего
Сердца, — без тебя мир очень мрачен 47.
Хотя Рассел, по-видимому, снова завоевал расположение Ко-
летт, он нисколько не пытался отделаться от Доры, которая те-
перь писала ему, с каким нетерпением она ждет приезда в Ла-
луорт. «Разойтись с Колетт не удалось, — признался он в письме
26/84
699
Глава 20. Пути к свободе
Оттолайн 2 июля, — она хотела попробовать еще раз, и я согла-
сился. Так что скоро мы снова увидимся. Не знаю, что из это-
го выйдет».
Рассел должен был приехать в Лондон 11 июля, чтобы про-
читать доклад «О пропозициях» на совместном заседании Ари-
стотелевского общества и Ассоциации Mind. Он писал Колетт
каждый день, иногда по два раза, убеждая ее воспользоваться
случаем и провести с ним какое-то время в Лондоне, а затем
взять на неделю отпуск и уехать в Эшфорд (место, где они про-
вели самое счастливое время в августе 1917 года). «Я очень хочу
быть с тобой, — писал он 4 июля. — Я правда хочу тебя — мы долж-
ны быть вместе сейчас, или вновь возникшее чувство потеря-
ется». Он предложил ей остаться в Лондоне на неделю, если
она не сможет приехать в Эшфорд, при условии, что они бу-
дут вместе в его квартире: «Я просто должен быть с тобой, Лю-
бимая... Передать не могу, как я хочу быть с тобой. Пожалуйста,
приезжай в Эшфорд, если сможешь. Нам нужно время, чтобы
упрочить новое положение дел — возможно, от этого зависит все
наше будущее».
Колетт в то время переживала один из очередных приступов
«отчаяния из-за работы», когда ей не давали хорошие роли, и ей
не хотелось уезжать из Лондона, поскольку она боялась пропу-
стить важный звонок. В книге «Десять лет спустя» она пишет,
что в то время была крайне подавлена, почти на грани самоубий-
ства: «Ничто на свете не деморализует сильнее, чем жизнь без-
работной актрисы в Лондоне»48. Единственное, что ее поддер -
живало, — это еженедельный обед с ее другом Деннисом Брэдли,
который «закачивал в меня уверенность в себе: бережное отноше-
ние к себе, храбрость, борьбу. Он сказал, что верит в меня — и по -
мог мне самой в себя поверить» 49. В таком состоянии она ниче-
го не могла дать Расселу, который, как она знала, к ее профессии
испытывал лишь презрение и не одобрял ее. Она игнорировала
его письма, так что он даже засомневался, дошли ли они до нее.
Он написал 6 июля, что ее отчаяние по поводу работы тронуло
его и что он хочет помочь, но чувствует себя «беспомощным, так
как тебе пришлось спрятаться от меня и отказаться от любви, ко -
торую я хотел тебе дать». Он явно не понимал, в каком она состо-
янии. Более насущной, чем ее потребность в работе, была его по -
требность быть с ней, заниматься с ней любовью:
Когда я люблю, я хочу быть с человеком, которого люблю, и его
отсутствие — это постоянная боль все время. Я знаю, что моя на-
тура не позволяет мне, как бы я ни старался, долго активно да-
рить любовь человеку, с которым я не очень часто встречаюсь,
27/84
700
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
и когда у нас легкие сексуальные отношения. До тех пор пока мы
не сможем всецело быть вместе, дела никогда не устроятся. Это
мне так же необходимо, как и тебе другие мужчины, и бесполез-
но пытаться от этого уйти... Если мы не сможем быть вместе сей-
час, все, скорее всего, отложится до Рождества — и к тому времени,
если тянуть, вся новая любовь улетучится и, наверно, мы не смо-
жем начать все сначала... Я смогу успокоиться, только если буду
с тобой. Пока мы вместе, старые впечатления останутся. Прошло
много времени с тех пор, как я вышел из тюрьмы, и единственная
ночь с тобой здесь была короткой. Будь, пожалуйста, терпелива
ко мне и пойми, что я жил в аду эти последние месяцы, и я бо-
юсь искушения снять свои доспехи, боюсь снова испытать всю эту
боль... Не думай, пожалуйста, что я не сочувствую тебе по поводу
работы — я правда сочувствую, — но если продолжать любить тебя
означает долго страдать и лишь иногда ненадолго испытывать
счастье, можешь не удивляться, что я начну сомневаться и ду-
мать, что лучше будет избавиться от чувств, пусть и нечеловече-
ским усилием воли... Ужасно, что ты в таком отчаянии... Скажи
мне, как тебе помочь, — и подумай, как ты можешь помочь мне.
На следующий день он снова умолял: «Дорогая, пожалуйста,
постарайся вернуть мне веру в то, что между нами все возмож-
но»50. Снова и снова он уговаривал ее уделить ему время, ког-
да он приедет в Лондон 1 июля. «Я думал, что мы договорились
провести вместе месяц, — писал он 8 июля, — и мне было больно,
что даже в это время у тебя не нашлось желания быть со мной,
на время отказаться от поисков работы». Тем не менее, утверж-
дал он: «Мы будем счастливы, когда встретимся, пусть даже все-
го на пару ночей».
Как бы то ни было, после того как 11 июля он выступил с до-
кладом в Лондоне, он отправился не к Колетт, а к Доре. В те-
чение недели, пока Рассел писал эти страстные и мучительные
мольбы Колетт спасти их отношения, Дора писала ему о своей
философии сексуальных отношений. «Я за банальность в сек-
се, — писала она 5 июля. — Я хочу относиться к нему — со всем
должным почтением — как к потребности, которую нужно вре-
мя от времени удовлетворять, по мере того как она проявляет-
ся, как голод и жажду». Для Рассела это, без сомнения, звучало —
как, возможно, и должно было звучать — как очень желанное
приглашение.
В автобиографии «Дерево тамариска» Дора создает обман-
чивое впечатление о том, что заставило Рассела прийти к ней
11 июля. Не упоминая о том, что ее пригласили — и она приня-
ла приглашение — в Лалуорт еще до того, как туда отправился
Рассел, она описывает их переписку в течение первых двух не-
дель его пребывания там. Ее письма к нему в Лалуорт, пишет
28/84
701
Глава 20. Пути к свободе
она, «были настолько учеными, насколько я могла добиться»51,
тогда как в его письмах содержалась веселая чепуха о ленивой
и приятной жизни, которую он вел у моря. «Это продолжалось
не более двух недель, — пишет она, — когда в мою дверь раздал-
ся звонок»:
Берти был у меня в квартире...
—
У меня были дела в городе. Работа еще не закончена. Ты успе-
ешь на поезд в двенадцать тридцать в понедельник?
—
Должна ли я понимать, что это...?
Он кивнул.
—
Но я так понимаю, вы уже влюблены в одну даму?
Он заверил меня, что роман окончен, определенно подошел
к концу. Я не знала, что сказать, но почти пообещала, что успею
на поезд 52.
На самом деле звонок в дверь не мог быть таким неожидан-
ным, как она описывает, поскольку она сделала все, что было
в ее силах, чтобы он прозвучал. Когда Рассел сообщил ей, что
будет в Лондоне с 10 по 14 июля, она написала53, что будет сво-
бодна в эти дни, что она не уезжает на выходные, и дала ему
очень подробную информацию о своих передвижениях в тече-
ние дня: когда она будет обедать, во сколько у нее встреча ве-
чером и т. д . Она писала, что договорилась вечером с кем-то
выпить чаю, но от этого можно отказаться. А если Рассел не за-
станет ее дома, он может оставить сообщение людям, работаю-
щим в конторе под ее квартирой. Как можно меньше отдава-
лось на волю случая.
Когда в следующий понедельник Рассел вернулся в Лалуорт,
Дора поехала с ним. Она пробыла там всю следующую неделю,
и это время запомнилось им обоим как очаровательное и при-
ятное. По утрам они работали, потом ели, по словам Доры,
«студенческий обед» из хлеба и сыра, а после обеда отправ-
лялись на прогулку, катались на лодке или купались в море.
«Мы с Берти много времени проводили вдали ото всех, — вспо-
минает Дора, — он нанимал лодку, с которой мы вдалеке от бе-
рега ныряли голышом; мы бродили по скалам, без конца разго-
варивая»54. То, что они с Расселом стали любовниками, едва ли
скрылось от глаз Литтлвуда и гостей. Когда приехал Роберт
Тревельян, вспоминает она, они с Расселом «обменивались хи-
трыми взглядами»:
—
Этот дом полон звуков, — сказал Боб, конечно, понимая, что оз-
начают шаги и осторожный скрип открывающихся и закрываю -
щихся дверей по ночам.
29/84
702
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
—
Разве у тебя нет затычек для ушей, Боб? — спросил Берти, та-
кой же хитрый и чуткий.
«Мы с Дорой стали любовниками сразу по ее прибытии в Лалу-
орт, — писал Рассел, — и каждый ее приезд доставлял мне огром-
ную радость»55. Главное, что привлекало его в Доре, намекает
он, — ее очевидное желание, в отличие от Колетт, иметь детей.
«Мы с самого начала не предохранялись»56, — пишет он. Не го-
воря уже о том, что он влюбился в Дору, он говорит: «Во время
купаний при лунном свете, когда она бежала босиком по роси-
стой траве, мне точно так же хотелось быть отцем ее детей, как
и во время серьезных бесед».
И все же в течение недели, пока Дора была с ним в Лалуор-
те, Рассел ежедневно писал Колетт, что любит ее «больше, чем
прежде»57 и чувствует, что может полностью доверять ее любви,
так же как она может доверять ему. О Доре он писал: «Она хо-
роша собой, но я очень сомневаюсь, что у меня будет с ней ро-
ман — трудно по-настоящему интересоваться людьми, которые
не играют с огнем»58. Когда Колетт телеграфировала, что прие-
дет 20 июля, Рассел сказал Доре, что ей нужно вернуться в Лон-
дон. В автобиографии Дора пишет, что Рассел пришел к ней
«очень смущенный»59, с телеграммой от Колетт в руке, и объяс -
нил, почему она должна уехать. «Итак, — пишет она, — это был
всего лишь забавный летний фарс. Я собрала вещи и уехала».
Напоминая об этом случае в письме к Расселу через полгода
после этого события, она признавалась: «Я так и не оправилась
от унижения, когда меня отослали обратно в город, чтобы ос -
вободить для нее место в первую неделю моей любви к тебе» 60.
На известие о том, что приедет Колетт, Рассел откликнулся
с нескрываемой радостью. «Это будет божественно — быть с то-
бой здесь, во всей этой чудесной красоте, — писал он за три дня
до ее приезда. — В субботу я окажусь в твоих объятиях, и все не-
бесные хоры запоют в моем сердце» 61. Довольно странно, что
параллельно, пока Рассел был в Лалуорте с Колетт, они с Дорой
обменивались страстными любовными письмами. Вернувшись
в Лондон, Дора в тот же день написала: «Не могу передать, что
я чувствовала всю эту неделю, я оцепенела от радости... Я про-
росла в тебя, и в твоем сердце правда есть место для меня...
у тебя уже гораздо больше меня, чем у кого-либо когда-либо» 62.
Она хотела «полной открытости» с Расселом, и хотя в Лалуор -
те он сказал ей, что предпочитает не слышать того, что может
вызвать у него ревность, она все же написала ему о Марселе,
бельгийском художнике, о том как, когда она садилась пози-
ровать для портрета, «он занимался со мной страстной любо-
30/84
703
Глава 20. Пути к свободе
вью, и так много раз с тех пор, и сделал меня очень счастли-
вой... Надеюсь, ты простишь меня и поверишь, что тебе нет
причин быть несчастным. Я не могу поклясться тебе, как и ты
мне, но мне сложно подделать страсть или любовь, а с тобой
и вовсе никакой подделки не было».
Несколько дней спустя она писала, что считает дни до того,
как сможет снова приехать в Лалуорт: «Я люблю тебя безмерно
и совершенно нелепо»63. Колетт уже уехала, а Дора должна была
приехать 6 августа. За неделю до ее приезда Рассел, кажется,
каждый день писал им обеим любовные письма. Сохранились
только письма к Колетт, но из писем Доры к нему ясно, какими
были его письма к ней. «Дорогой, — писала Дора 28 июля, —
я просто счастлива слышать, что ты любишь меня, любишь,
любишь и часто думаешь обо мне». На следующий день он пи-
сал Колетт: «Одно словечко любви... сказать тебе, что в серд-
це я с тобой более полно и глубоко, чем когда-либо прежде» 64.
Проще всего объяснить это тем, что он все еще безумно любил
Колетт, но боялся потерять ее из-за театра и поэтому не хотел
гасить пламя, разгоревшееся в отношениях с Дорой.
С Колетт Рассел отчаянно хотел вернуться к прежней жиз-
ни, той, что была до ее отъезда в Блэкпул в сентябре 1917 года.
Что -то ушло из его жизни во время кризиса, когда у Колетт
случился роман с Морисом Элви, и он так хотел все вернуть,
что снова и снова убеждал себя, что все по-прежнему. «Я верю
в твою любовь так, как не верил со времен Блэкпула, — писал он
ей 31 июля, — для меня это совершенно новая связь, неразрыв-
ная, как никогда прежде... Знаю, никто другой никогда не зай-
мет во мне то место, которое занимаешь ты, — оно предназна-
чено тебе, несмотря ни на какие возможные посягательства
со стороны остальных. Остальные заполнят те моменты, ког-
да мы не можем быть вместе, чтобы я не умирал от нетерпения,
но настоящая жизнь моего духа на самом деле связана с тобой».
Он стал искать возможность провести две ночи с Колетт в Лон-
доне, какое-то дело, которое заставило бы его быть в городе.
Однако в начале августа пришло известие, что Колетт
наконец-то получила главную роль. Ей предложили в поста-
новке Льюиса Кассона «Троянские женщины» сыграть Елену
вместе с Сибил Торндайк в роли Гекубы. Колетт, конечно, была
безумно счастлива. Для Рассела, хотя он и утверждал в письмах,
что он счастлив за нее, новость звучала скорее ужасно, и вско-
ре он вообразил (возможно, не без оснований), что она страст-
но влюблена в Льюиса Кассона.
Дора тем временем писала ему длинные письма, анализируя
свою любовь к нему и пытаясь сформулировать, чего она хочет
31/84
704
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
как от отношений с Расселом, так и от жизни в целом. Она за-
беспокоилась, что чересчур сильно влюбилась:
Во мне так много женского инстинкта отдаваться, служить и по-
клоняться, что я стыжусь этого, горжусь и боюсь, что меня бу-
дут презирать... Думаю, женщины должны бороться с этим, по-
скольку это самое большое препятствие для их свободы, точно
так же, как собственнический инстинкт мужчин — самое большое
препятствие для их цивилизации... Думаю, женщинам правиль-
но быть великодушнее, и друг к другу в том числе, и в политике
тоже и т. д . Вместо того чтобы все это вкладывать в любовь к од-
ному мужчине, который очень часто зауряднее своей жены.
(28 июля)
Я могу полюбить тебя бесконечно больше, чем себя... Думаю, лю -
бить так — это моя самая большая инстинктивная потребность;
если быть предельно честной, это гораздо больше любой любви
к идеям... Кажется, я не только не могу относиться к тебе легко-
мысленно (это скоро стало ясно), но и вообще ничем не управ-
ляю. Я должна полностью погрузиться в тебя и обрести новое
«я»... А сможет или захочет это «я» заниматься моей нынешней
работой или стать преподавателем в университете, бог знает —
в сущности, мне все равно.
(2 августа)
Рассел, возможно пытаясь немного отстраниться, очевидно, на-
писал ей, что не хочет вмешиваться в ее жизнь. Осенью 1919 года
Дора планировала поехать в Париж, чтобы продолжить изучать
французскую литературу X VIII века, и Рассел, конечно, не хо-
тел нести ответственность за то, что она откажется от этого пла-
на. Тем не менее на этом этапе мысль о том, что он не хочет вме-
шиваться в ее жизнь, показалась Доре совершенно абсурдной.
Это, писала она 3 августа, «похоже на игру „Продолжи“»:
в которой МУДРЫЙ, но ИСПОРЧЕННЫЙ
философ
встречает
красивого и щедрого
синего чулка
в ее Studierzimmer в Блумсбери [здесь Дора сделала отступле-
ние, чтобы доказать, что Холборн находится в Блумсбери]
Он сказал ей: «Дорогая, я не хочу вмешиваться в твою жизнь,
но мне нужно все. Сбежим со мной послезавтра».
Она ответила: «Mon Dieu».
И они сбежали. Он бросал ее со скал и с лодок, но она держа-
лась за его волосы.
32/84
705
Глава 20. Пути к свободе
Он предложил: «Я не хочу вмешиваться в твою жизнь, но да-
вай делать это каждый отпуск».
«Я должна ехать в Париж», — ответила она.
Что же случилось позже: они вернулись в Лалуорт, и мир ска-
зал... Но, к счастью, у мира никто не спрашивал.
Через несколько дней Дора отправилась в Лалуорт и осталась
там до конца августа.
Рассел собирался провести лето в Лалуорте, чтобы работать
над философией, но пока он сделал очень мало. Теперь он при-
нялся за работу, но не за «Анализ сознания»; он тщательно из-
учил присланную ему Витгенштейном рукопись, называвшую-
ся тогда Logisch-Philosophische Abhandlung, а теперь известную как
Tractatus Logico-Philosophicus. 13 августа он написал Витгенштейну:
«Я прочитал твою книгу в два раза внимательнее»:
Я убежден, что ты прав в твоем главном утверждении, что логи-
ческие пропозиции — это тавтологии... Я уверен, ты прав, считая,
что это книга первоклассной важности. Но местами она неясна из-
за краткости. Я страстно желаю увидеть тебя, обсудить ее, а так-
же я просто хочу увидеть тебя.
К письму Рассел приложил список подробных вопросов. Во -
обще говоря, они делились на две отдельные области: психо -
логию и математику. Рассела беспокоил тот факт, что Витген-
штейн, казалось, так мало интересовался в своей рукописи той
математической логикой, которую Рассел считал центральной
для своей «математической философии». «Теория классов, —
писал Витгенштейн, — в математике совершенно излишняя» 65.
Рассел не мог поверить, что он говорит серьезно. «Если бы ты
сказал, что классы излишни в логике, — писал он Витгенштей-
ну, — я мог бы вообразить, что я тебя понял, предполагая раз-
личие между логикой и математикой; но когда ты говоришь,
что они необязательны в математике, я озадачен». В психо -
логических вопросах они с Витгенштейном мыслили пример -
но в одном направлении. Рассела поразило замечание Витген-
штейна: «Логический образ фактов есть мысль» 66, — это было,
действительно, близко к тому, что он подчеркивал в статье
«О пропозициях», что факт и «образ-пропозиция», который
его представляет, должны иметь схожую структуру. Но, писал
он Витгенштейну, мысль (образ-пропозиция) сама есть факт;
каковы ее составляющие?
В своем ответе, говоря в целом о рукописи и конкретно о во-
просах Рассела, Витгенштейн подчеркивал, что центральная
идея его книги не в том, что логические пропозиции являются
33/84
706
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
тавтологиями. Это было только «заключение» главного содер -
жания:
Основной момент — это теория, что нечто может быть выраже-
но предложениями — то есть языком — (и, что кажется тем же са-
мым, что может быть помыслено), а нечто не может быть выражено
предложениями, но только показано; и это, я полагаю, карди-
нальная проблема философии 67.
Что касается мыслей, то он не знал, каковы их составляющие,
он знал только, что они должны их иметь и что они должны со-
ответствовать словам языка. Каким образом мысль соответство-
вала факту, было для него несущественно — «выяснить это — во-
прос психологии». Вот вам и центральная проблема Рассела,
как в статье «О пропозициях», так и в «Анализе сознания».
В конце августа Дора вернулась в Лондон, возможно, что -
бы снова освободить место для Колетт. Из Лондона Дора опять
писала, что чувствует опасность, что в своей любви к Расселу
может потерять себя, свою целостность: «Мне нравится Дора
Уинифред Блэк, мне всегда интересно, что она сделает дальше,
и я не хочу, чтобы ее поглотили, — даже если это сделаешь ты» 68.
Когда она вернулась на сентябрь в Лалуорт, Рассел только усу-
губил ее страх «поглощения», спросив, не согласится ли она
выйти за него замуж, если он разведется. К его изумлению, она
разрыдалась при этой мысли, «поскольку это предвещало конец
нашей независимости и беззаботности» 69, пишет он в автобио-
графии. Расселу, очевидно, было трудно понять страхи Доры.
Тому, кто всю жизнь ощущал, что не может вырваться из жест-
кой скорлупы, тюрьмы своего «я», по-видимому, было трудно
понять, что есть люди, которые изо всех сил стараются сохра-
нить свою индивидуальность, кто от природы постоянно как бы
сливается с окружающими.
Ясно, что Расселу было трудно понять Дору. Но в следую-
щий раз, когда он настаивал на том, чтобы Дора вышла за него
замуж, он прибегнул к неоправданно грубому доводу: разве она
не хочет стать графиней? Рассерженная этим кощунственным
проявлением бесчувственности, Дора умоляла его оставить эту
тему. Объясняя свою настойчивость, Рассел позже писал, что
«наши взаимные чувства были столь прочными, что исключа-
ли всякие другие увлечения» 70. Но в других записях выясняет-
ся, что больше всего его привлекало желание не просто иметь
детей, а иметь законных детей. Идея стать графиней, возмож-
но, ничего не значила для Доры, но мысль о том, что его сын
когда-нибудь станет графом, очень много означала для Рассела.
Однако на какое-то время он решил отступиться.
34/84
707
Глава 20. Пути к свободе
Последние несколько недель их пребывания в Лалуорте раз-
говаривали в основном о теории относительности Эйнштейна.
Знаменитая экспедиция по измерению искривления света, вы-
званного затмением, в сентябре вынесла предварительный вер -
дикт, что измерение подтверждает теорию Эйнштейна. Через
несколько месяцев эта новость попадет на первые полосы га-
зет по всему миру, и Эйнштейн станет мировой знаменитостью.
Но пока это была тайна, которую знали лишь немногие. Кем-
бриджский астроном Артур Эддингтон, участвовавший в экс-
педиции, прислал Литтлвуду телеграмму с предварительными
результатами.
Еще одно событие последних недель сентября, омрачившее
пребывание в Лалуорте, было отнюдь не радостным. Уже боль-
ше года Рассел вел переговоры с Филипом Журденом об оплате
«Лекций по логическому атомизму», опубликованных Журде-
ном в The Monist. Рассел решил не оставлять это дело и неод-
нократно писал с требованием заплатить гонорар. Журдена же
интересовал не столько гонорар Рассела, сколько его согласие
с «доказательством», которое, как он утверждал, он привел для
мультипликативной аксиомы. Рассел, видевший несколько вер -
сий этого «доказательства», как и все остальные, кто их про-
верял, пришел к выводу, что они не работают, и вряд ли был
особенно заинтересован в том, чтобы рассуждать на эти темы.
Впрочем, 11 сентября он получил от Лоры Журден письмо, в ко-
тором говорилось: «Мой муж не может заняться вашим пись-
мом, потому что у него сердечный приступ... Ни вы, ни Уайтхед
не позаботились о серьезной работе моего мужа, и я не совсем
понимаю, почему вы жалуетесь» 71.
Журден умирал, и на смертном одре он мог думать лишь
о том, чтобы его доказательства признали. 23 сентября Литтл-
вуд в сопровождении Дороти Ринч отправился из Дорсета
в дом Журдена во Флите в соседнем графстве Хэмпшир, чтобы
изучить его доказательства. Как и раньше, доказательства ока-
зались ошибочными, и хотя в данных обстоятельствах Литтл-
вуд не решался признаться в этом, Журден понял его вердикт
по его поведению. На следующий день Журден написал Доро -
ти Ринч, что хотел бы встретиться с Расселом, «если он счи-
тает, что есть хоть малейший шанс согласиться... но я не хочу
огорчать его, если он сочтет необходимым согласиться ради
моего душевного спокойствия лишь потому, что я вишу на во-
лоске» 72. Рассел немедленно отправил телеграмму, предлагая
приехать, но 26 сентября получил еще одно письмо от Лоры
Журден:
35/84
708
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Дорогой мистер Рассел,
Ваша телеграмма пришла слишком поздно, и Филип не может вас
принять. Сейчас он не может ни говорить, ни видеть кого-либо,
он лежит почти без сознания. Почему вы не сделали над собой
усилие, не приехали чуть раньше? Он так несчастен оттого, что
вы не способны посмотреть его утверждения *. Вы — единствен-
ный человек, с кем он хотел встретиться и поговорить несколь-
ко месяцев назад73.
Через пять дней Журден умер.
В конце сентября Рассел вернулся в Лондон; три меся-
ца, проведенные в Дорсете, не принесли почти никаких фи-
лософских открытий, а личные дела были запутаны больше,
чем когда-либо. «Лето прошло почти в полном безделье, — пи-
сал он Доре, — потому что я был влюблен и у меня не хвати-
ло силы воли всерьез посвятить себя работе» 74. Конечно, дело
было не только в том, что он был влюблен, но и в том, что он
был влюблен сразу в двоих. 8 октября, стремясь прояснить свои
мысли по этому поводу, он написал анализ ситуации. «Ясно, —
писал он, — что если в скором времени я не выберу между Дорой
и Колетт, обе сочтут напряжение невыносимым и бросят меня».
Взвесив все «за» и «против», он решил: «Для меня и моей ра-
боты, если я смогу, лучшим решением будет жениться на Доре
и бросить Колетт»:
Это приведет к жизни, которая, вероятно, будет счастливой и без
нервного напряжения, которое затрудняло бы творческую работу.
Более того, это будет жизнь, когда можно строить планы на дол-
гие годы и перестать постоянно думать о личных делах. Зараба-
тывание денег будет отнимать меньше сил, чем нынешнее напря-
жение.
Он сомневался, сможет ли он «порвать с Колетт, не убив в себе
чего-то жизненно важного, и избежать сожалений, которые от-
равят мои отношения с Дорой».
Дора, по его мнению, не пожертвует работой, пока он погло-
щен Колетт: «В этом случае я предлагаю ей не ту жизнь, в ко-
торой удовлетворение инстинктов достаточно полно, чтобы пе-
ревесить потерю свободы и честолюбия». Что касается Колетт:
«Если я порву с ней, перспективы очень плохие; это убьет в ней
все самое лучшее». В любом случае:
* Доказательство мультипликативной аксиомы равносильно так называемому
упорядочению трансфинитных кардинальных чисел.
36/84
709
Глава 20. Пути к свободе
Факт остается фактом: я слишком сильно люблю Колетт, что -
бы жить без нее. Если я наконец порву с ней, все пойдет прахом,
и, возможно, мне захочется покончить с собой.
Вывод был таков: «Сейчас я не могу ничего решить».
Единственное, в чем Рассел не был уверен, так это в том, что
если он порвет с Колетт, Дора посчитает «потерю свободы и че-
столюбия» приемлемой ценой за «удовлетворение инстинктов»
заключить брак и родить детей. Дора в письме объясняла ему,
что для нее вопрос стоит так: «Как встроить тебя в мою жизнь,
не разрушая всего, чем я теперь являюсь!»
Я правда боюсь стать покорной и обожающей женщиной, какой
стану, следуя инстинкту быть с тобой... Я думаю, что тебе это
тоже надоест, хотя какое-то время ты будешь ужасно наслаждать-
ся этим 75.
«Я испытываю жгучее моральное негодование по поводу того,
как ты относишься к женщинам, — писала она ему в другом пись-
ме. — Я не буду твоей игрушкой или даже диванной подушкой, —
и если я не могу быть твоим товарищем, то нет никакого смысла
любить тебя вообще» 76. Что касается детей, которых так страст-
но желал Рассел: «Ты знаешь, эти гипотетические младенцы,
возможно, будут швырять гнилые яблоки в окно, когда ты бу-
дешь пытаться философствовать. Я не стану их порицать, ибо
такова природа младенцев, и в любом случае это послужит тебе
на пользу!» 77
22 октября Дора уехала в Париж, и спор о том, каким бу-
дет их брак и стоит ли им вообще в него вступать, продолжался
почти ежедневно в длинных, страстных спорах в письмах. Пе-
ред отъездом она пошла с ним на первую из его лекций в кол-
ледже Морли на тему «Анализ сознания». Она должна была
представить его студентам. Она грозилась, что начнет вступи-
тельную речь так: «Последний из наших выдающихся виктори-
анцев, он все же сумел в какой-то степени преодолеть предрас -
судки своего возраста» 78. Осенью Рассел дважды подряд читал
одну и ту же серию из восьми лекций: по понедельникам в би-
блиотеке доктора Уильямса на Гордон- сквер и по вторникам
в колледже Морли. Весной 1920 года он собирался прочитать
еще один курс из восьми лекций в обоих местах. Вместе эти
шестнадцать лекций, прочитанных им в 1919–1920 годах, по-
сле некоторого переписывания стали тем, что теперь называет-
ся «Анализом сознания», который, впрочем, был опубликован
лишь летом 1921 года.
37/84
710
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
В ноябре стало казаться, что эти лекции на Гордон- сквер
и в колледже Морли могут стать последними для Рассела как
для внештатного лектора. Теперь, когда молодые феллоу (чле-
ны Тринити-колледжа) вернулись с войны, кампания Г. Х . Хар -
ди по восстановлению Рассела принесла свои плоды. Письмо
от 28 ноября 1919 года директору Тринити с просьбой назначить
Рассела на должность лектора было подписано двадцатью се-
мью феллоу. «Рассел достиг возраста, в котором желательно как
по личным, так и по интеллектуальным соображениям иметь
прочное положение, — говорилось в нем, — и было бы прискорб-
но, если бы он находился в состоянии постоянной неопределен-
ности относительно своего будущего» 79. Письмо произвело же-
лаемый эффект, и на заседании совета колледжа, состоявшемся
в тот же день, когда было подписано письмо, было решено, что
Расселу предложат пять лет читать лекции по логике и основа-
ниям математики начиная с июля 1920 года.
Оставался вопрос, захочет ли Рассел вернуться. В тюрьме он
божился, что никогда больше не займет официального поста.
Теперь, после года неопределенности и ненадежности — веч-
ного удела писателя- фрилансера, он не был так уверен. «Воз-
можно, я вернусь в Кембридж, — писал он Люси Доннелли, ког-
да узнал, что ему сделают предложение, — наверное, ненадолго.
Не думаю, что теперь, вкусив свободу и радости опасной жиз-
ни, я смогу вынести академическую атмосферу» 80. Ему потребо-
валось почти два месяца, чтобы принять это решение, и только
16 января 1920 года он официально согласился.
Рассел больше не был уверен, что академическая карье-
ра его устроит. Несмотря на ненадежность, жизнь писателя-
фрилансера имела много преимуществ, главным из которых
была возможность более или менее пренебрегать условностя-
ми и не переживать, как это было в 1911 году, когда начался ро-
ман с Оттолайн, о том, видели ли их вместе или что говорили
о его романах в кулуарах университета. Кроме того, по край-
ней мере в настоящее время он зарабатывал больше как неза-
висимый писатель, чем как ученый. Привычки, приобретенные
им при еженедельном написании передовиц для The Tribunal, те-
перь оказались бесценными, и он мог писать статью или рецен-
зию для The Athenaeum почти каждую неделю, это не мешало ни-
какой другой работе.
Сочетание глубоких познаний в математике и естествен-
ных науках, развитого прозаического стиля и готовности выно-
сить тиранию дедлайнов обеспечило Расселу постоянный спрос
на его услуги как журналиста. Это было чрезвычайно редкое со -
четание, и к тому же очень подходящее для того времени. Заяв-
38/84
711
Глава 20. Пути к свободе
ление Королевского общества 6 ноября о том, что теорию отно-
сительности Эйнштейна подтвердили наблюдения бразильской
и африканской экспедиций, изучавших майское затмение, было
сделано так, чтобы привлечь всеобщее внимание. Томсон, пре-
зидент Общества, объявил результаты исследования «самым
важным результатом, полученным в связи с теорией гравита-
ции со времен Ньютона» 81, и на следующее утро The Times опу-
бликовала статью под заголовком: «Революция в науке. Новая
теория Вселенной».
Внезапно всем захотелось узнать, в чем заключается эта
чрезвычайно важная новая теория, и редакторы всех уважае-
мых газет и журналов стали искать кого-то, кто обладал бы зна-
ниями и навыками, необходимыми, чтобы ее объяснить. У Рас -
села было и то и другое, и прибыльная сторонняя деятельность
в качестве популяризатора науки началась, когда менее чем че-
рез неделю после сенсационного объявления он опубликовал
в The Athenaeum статью «Теория гравитации Эйнштейна» 82. Ма-
стерски все сократив, с уверенным пониманием того, что хо-
чет знать аудитория, Рассел представил в рамках короткой
статьи краткий, но действительно информативный отчет о тео-
рии. Он объяснил, каким образом ее подтвердили наблюдения,
и сделал несколько захватывающих комментариев о ее фило -
софском и культурном значении. Это было впечатляющее жур -
налистское произведение, и почти сразу же он получил заказ
от The English Review написать гораздо более длинную — и лучше
оплачиваемую — статью для январского номера 1920 года83.
В качестве еще одного блага своей журналистской карьеры
Рассел приобрел умение — наряду со способностью относить-
ся к этому более или менее бесстыдно — говорить одно и то же
по-разному и использовать одно и то же произведение в самых
разных контекстах. Летом 1919 года, например, он опублико -
вал не менее трех слегка отличающихся друг от друга рецен-
зий 84 на одну и ту же книгу, «Очерки по философии здравого
смысла» С. Э. М. Джоуда, первую для Daily Herald, вторую для
The Athenaeum и третью для The Nation. Ему даже удалось пере-
работать часть философии, которую он писал: третья лекция
из курса «Анализ сознания», прочитанная в октябре в библио-
теке доктора Уильямса и колледже Морли, была затем прода-
на в The Athenaeum в виде серии из трех статей, опубликованных
в декабре в нескольких выпусках, по «Анатомии желания». Те-
перь она составляет главу III «Желание и чувство» книги «Ана-
лиз сознания».
Конечно, такой подход был опасен. Отдавая свои фило-
софские сочинения на потребу журналистике, Рассел рисковал
39/84
712
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
поддаться искушению пожертвовать строгостью, глубиной
и академической честностью ради создания «хорошего чти-
ва». Если сравнить главу «О пропозициях» с главой «Желание
и чувство» «Анализа сознания», то можно увидеть, что он под-
дался этому искушению. Отчасти по этой причине Рассел жа-
ловался на то, что ему приходится тратить так много времени,
чтобы заработать денег, «и гораздо меньше на неоплачиваемую
работу, которая, как мне кажется, на самом деле важнее». Лек-
торство, хотя и более скучное и нудное, чем жизнь писателя-
фрилансера, по крайней мере, позволило бы ему заниматься
философией, не поддаваясь соблазну (возможно, даже обязан-
ности) оставаться поверхностным, который неизбежно возника-
ет, когда приходится продавать все, что пишешь.
Рассел придавал такую важность пониманию работы Витген-
штейна в то время и не собирался обижаться на резкое непри-
ятие им его работы, полагаю, из желания сохранить интеллек-
туальную целостность. Кто, как не Витгенштейн, для которого
компромиссы журналистского письма были немыслимы, мог
стать его философской совестью? В течение ноября они с Вит-
генштейном договаривались встретиться в Гааге в декабре, что-
бы Витгенштейн объяснил Расселу те части Logisch-Philosophische
Abhandlung, которые все еще оставались для него неясными
(то есть, по мнению Витгенштейна, его основной смысл!). Это
была встреча, которой они оба придавали величайшее значение.
«Дорогой Витгенштейн, — писал Рассел, — я буду рад снова уви-
деть тебя после стольких лет» 85.
Одним из преимуществ поездки на континент для встре-
чи с Витгенштейном было то, что это давало Расселу возмож-
ность провести время с Дорой, которая все еще училась в Пари-
же и не собиралась возвращаться домой на Рождество. Рассел
планировал встретиться с ней в Гааге 4 декабря, а через неделю
к ним должен был присоединиться Витгенштейн. После того
как Рассела пригласили обратно в Тринити, переписка с Дорой
приняла вид ожесточенных споров. Она боялась, что, вернув-
шись в Кембридж, Рассел не сможет больше игнорировать об-
щественное мнение и либо настоит на разводе с Элис и женится
на Доре, либо вообще порвет с ней. Жить вместе вне брака, как
хотела Дора, было уже невозможно.
Между тем Дора поняла, что ей в конечном счете не нра-
вится научная работа, и подумывала о том, чтобы отказаться
от Гёртонской стипендии и либо выйти на сцену, либо стать
художницей. Такие разговоры, конечно, страшно обеспокои-
ли Рассела. Если Дора выберет карьеру в театре, писал он Ко-
летт, он с ней порвет. Преимущество Доры перед Колетт — по-
40/84
713
Глава 20. Пути к свободе
мимо того, что она хотела иметь детей, — заключалось именно
в том, что она не имела отношения к театру. Дора же написа-
ла ему: «Мои чувства к тебе и Кембриджу, вероятно, не отлича-
ются от твоих чувств ко мне и к моей артистической карьере —
я думаю, что потеряю тебя, если ты вернешься туда надолго» 86.
В другом письме она писала: «Если ты бросишь Кембридж,
если хочешь, я буду жить с тобой открыто до тех пор, пока ты
не разведешься» 87. И несколько дней спустя: «Как я ненавижу
этот вечный развод, и Кембридж, и кембриджский образ мыс -
ли, все, что по-прежнему окружает тебя и мешает тебе быть по-
настоящему свободным» 88.
Расселу предстояло взвесить, с одной стороны, свое жела-
ние продолжать работу, которую он считал важной, а с другой —
«инстинктивные импульсы». Как он грубо и совершенно нетак-
тично выразился в письме к Доре:
Я на собственном опыте убедился, что мне не стоит жить одному.
Я пробовал так жить девять лет, и напряжение почти свело меня
с ума. Мне нужно найти время для секса с наименьшим ущербом
для работы 89.
Такой взгляд на отношения не мог не оскорбить Дору, кото-
рая, конечно, сопротивлялась мысли о том, что ее роль в жизни
Рассела сводилась исключительно к избавлению его от сексуаль-
ной неудовлетворенности. «Ты так настойчиво утверждаешь,
что не думаешь обо мне, поскольку у тебя сейчас нет сексуаль-
ных чувств, что это глубоко ранило меня, — попыталась она объ-
яснить 11 ноября, — потому что когда я здесь, вдали от тебя, эта
сторона моих чувств к тебе, кажется, так мало значит». Почти
таким же оскорбительным было замечание, которым он пытал-
ся ее подбодрить, что он почти не виделся с Колетт, потому что
не хочет «сейчас ничего такого», на что Дора ответила:
Если тебе не важно, я скажу, когда приеду в Голландию: «Спаси-
бо, но сейчас мне ничего такого не нужно. Будем общаться по -
дружески» 90.
Доре важно было понимать, что у них с Расселом общая цель,
и она возмущалась, что он считает, что их отношения противо-
речат его стремлению достичь чего-то «безличного». «Не надо
говорить, что у женщин нет чувства безличного, — сказала она
ему. — Тогда мне хочется выпустить когти. Возможно, потому
что это правда... Я не хочу отрывать тебя от безличного, я лишь
хочу, чтобы мне позволили разделить боль, которую оно при-
чиняет тебе» 91.
41/84
714
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Однако единственная тема, в отношении которой они мог-
ли договориться об общей цели, в конечном счете имела для
Рассела большее значение, чем любая другая: они оба хотели
иметь детей. В Гааге в декабре 1919 года они снова, как в Лалу-
орте, прекратили предохраняться в надежде, что Дора забере-
менеет, и вопрос о том, быть ли им вместе, решится сам собой.
Из Голландии Рассел писал Оттолайн: «Мы хотим как можно
скорее начать совместную жизнь и надеемся завести детей» 92.
Вернется ли он в Тринити, откажется ли она от своей стипен-
дии, разведется ли он с Элис и женится ли на Доре — все это
не важно. Главное для него — как можно скорее завести детей.
Ради этого он готов был даже бросить Колетт, которую любил
так сильно, насколько вообще умел любить.
И Рассел, и Дора горячо надеялись, что Провидение — или
«Прови», как они его называли, — вмешается и определит их бу-
дущее, дав им детей. Будучи едины в этом вопросе, они все же
разделились во мнениях, какой жизни они хотели для себя
и своих детей, и всю неделю в Гааге до приезда Витгенштейна
спорили друг с другом, пожениться им или нет. Сначала Рассел
пытался заставить Дору пообещать выйти за него замуж, заявив,
что она «не имеет права» отказывать ему в законных детях. Она
твердо стояла на своем и настаивала, что для нее брак не имеет
никакого отношения к вопросу о детях, и тогда он попробовал
противоположную тактику — надулся: «Свернувшись калачиком
в кресле, он вел себя как маленький мальчик в истерике, и хотя
я ощущала себя несчастной, не могла и уступить»93. Они не усту-
пали друг другу, и, поскольку Провидение упорно отказывалось
играть свою роль, ни к какому решению прийти не удалось.
После прибытия Витгенштейна 12 декабря Рассел всеце-
ло погрузился в его работу, и тема брака и детей стала времен-
но неактуальна. Витгенштейн был, писал Рассел Колетт, «та-
кой же, как всегда»:
Большая радость видеть его — его так переполняла логика, что
я едва мог его заставить говорить о чем-то личном. Он очень дру-
желюбный и, если уж на то пошло, чуть более здравомыслящий,
чем до войны. Он пришел раньше, чем я встал, и колотил в дверь,
пока я не проснулся, и с того момента говорил про логику не пе-
реставая четыре часа подряд 94.
За неделю, проведенную вместе, Витгенштейн вместе с Рассе-
лом прочел свою книгу строка за строкой с поразительно целе-
устремленной решимостью убедиться, что ни одна из загадоч-
ных «пропозиций» не останется неясной. Витгенштейн был, как
писал Рассел Колетт, «великолепен и прекрасен, с той страст-
42/84
715
Глава 20. Пути к свободе
ной чистотой, какой я никогда не видел». Что касается Logisch-
Philosophische Abhandlung, то теперь, после семи дней напряжен-
ного обсуждения, он был о ней «даже лучшего мнения, чем
раньше; уверен, это действительно великая книга».
До сих пор, к удивлению и огорчению Витгенштейна, все
издатели, которым он предлагал книгу, отвергали ее, не желая,
особенно в тяжелой экономической атмосфере, царившей в Ав-
стрии после войны, рисковать — выпускать непонятную книгу
неизвестного писателя. Чтобы помочь ему найти издателя для
этой книги — фактически чтобы гарантировать, что следующий
издатель, к которому он обратится, ее примет, Рассел пообещал
написать введение к работе, кратко изложив теорию и объяснив
ее важность. Витгенштейн вернулся в Вену с новой надеждой.
«Мне очень понравилось время, проведенное вместе, — писал он
Расселу по возвращении, — и у меня возникло ощущение (у тебя
тоже?) что мы хорошо поработали в ту неделю» 95.
Впрочем, они так и не разрешили принципиального раз-
ногласия по поводу того, почему книга так важна. Рассел по-
прежнему считал, что ее основной посыл состоит в том, что все
логические пропозиции являются тавтологиями, и этот взгляд,
по его мнению, подрывал понятие логики и математики, цен-
тральное в его философии со времен «Оснований математики»,
из-за которого он считал, что логика сводится к «лингвисти-
ке», и следовательно, и она, и математика совершенно триви-
альны. Он считал, что Витгенштейн научил его тому, что, обра-
щаясь к математике в поисках неопровержимых истин о мире,
он стал жертвой иллюзии, и что Principia Mathematica — не бо-
лее чем сложное упражнение в построении воздушных замков.
С другой стороны, для Витгенштейна центральным пун-
ктом книги было различение того, что можно сказать, и того,
что должно быть показано. Для него «истины» логики едины
с истинами этики, эстетики и религии в том смысле, что бес-
полезно пытаться выразить их словами: их можно только уви-
деть, а увидев, о них приходилось молчать. Для Витгенштейна
мистика и логика были едины. «В самом деле, существует не-
высказываемое, — пишет он. — Оно показывает себя» 96. Для Рас -
села этот мистицизм был не более чем ошибочным интеллекту-
альным пораженчеством. «Я почувствовал в его книге привкус
мистицизма, — писал он Оттолайн в день отъезда Витгенштей-
на, — но был поражен, когда обнаружил, что он стал совершен-
ным мистиком»:
Он читает Кьеркегора и Ангелуса Силезиуса и всерьез подумыва-
ет стать монахом... Он глубоко проникся мистическим образом
43/84
716
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
мысли и чувства, но я думаю (хотя он и не согласен), что больше
всего ему нравится в мистицизме способность заставить его пере-
стать думать 97.
22 декабря Рассел и Дора покинули Гаагу, она — чтобы вернуть-
ся в Париж, он — чтобы отправиться в Девон, на Рождество
в Линтоне с Колетт и Клиффордом Алленом, что станет поч-
ти традицией.
В Линтоне Рассел написал рецензию в The Athenaeum на всту-
пительную лекцию Гарольда Иоахима 98, нового профессора
логики в Оксфорде, «О непосредственном и опосредованном
опыте», в которой он дал выход своей враждебности к акаде-
мической философии и впервые показал, что обратился к вит-
генштейновскому, «лингвистическому» пониманию логики.
Рецензия была чрезвычайно оскорбительной. Процитировав
Иоахима, что если кто-то отрицает аксиому, что две парал-
лельные линии не могут охватить пространство, то «вся пла-
ниметрия рушится», Рассел фыркает: «Вероятно... нет другого
университета в мире, где эти слова мог бы написать профессор
логики. Уже более шестидесяти лет известно, что рассматрива-
емая аксиома ни в коей мере не является необходимой для пла-
ниметрии и без нее могут быть построены непротиворечивые
системы, считать которые ложными нет никаких оснований,
ни эмпирических, ни априорных» 99. Действительно:
Теория гравитации Эйнштейна дала основания полагать, что тео -
рия Евклида даже не самая удобная условность. Однако ни у Ари-
стотеля, ни у Гегеля на это нет ни малейшего намека, поэтому Ок-
сфорд не может принять этого во внимание 10 0.
«Что касается логики и так называемых „Законов мышления“, —
решительно заявляет он, — они имеют дело с символами; они
предлагают различные способы сказать одно и то же... Чтобы
знать логические пропозиции, необходимо только понимание
языка» 101. Никто не мог бы догадаться, что в излагаемой им точ-
ке зрения он сам убежден менее месяца, и она категорически
противоречит той точке зрения, которую он опубликовал всего
лишь год назад, что логика — это изучение неуловимых «форм
фактов», для которых понимание языка имеет лишь «отрица-
тельное значение», предупреждая нас об опасности принимать
символы за формы, которые они символизируют!*
* Два года спустя, в статье под названием «Физика и восприятие», которую он
опубликовал в Mind (октябрь 1922 года), Рассел сделал то же самое замеча-
ние, что логический принцип утверждает «только то, что этот символ и тот
44/84
717
Глава 20. Пути к свободе
Пока Рассел был в Линтоне, Дора писала ему каждый день
длинные письма с размышлениями об их отношениях и о сво-
их взглядах на жизнь и — возможно, что самое главное для них
обоих — о «Прови». 23 декабря она написала, что «Прови» под-
вело их: она не беременна. «Как неприятно, любовь моя, — писа-
ла она, — отправлять тебе на Рождество такие ужасные новости».
У нее были плохие новости и о плане, на котором настаивал те-
перь Рассел: чтобы она стала его секретаршей следующим ле-
том, когда она вернется из Франции и откажется от стипендии.
Ему это больше нравилось, чем если она станет художницей
или актрисой. «Я признаю важность твоей научной работы, —
писал он ей, — но не того, чем ты хочешь ее заменить» 102. В этом
предложении звучала и угроза:
Я люблю Колетт, но мне пришлось признать, что у нее нет
никакой безличной цели, и это означает, что моя любовь к ней
не связана с тем, о чем я думаю больше всего. Боюсь, нечто подоб-
ное произойдет и между нами 10 3.
Но Дора была не из тех, кого можно запугать подобными угро-
зами, связаны ли они с браком или работой. «Мне бы очень хо-
телось, дорогой, запереть свое сердце на замок для всех и вся,
в самом настоящем старомодном стиле, и вручить тебе ключ,
но я не могу... Или стать твоей секретаршей» 104. Чтобы так ре-
шительно противостоять ему, нужно было иметь мужество,
зная, как знала Дора, что у Рассела роман с Колетт, и конечно,
сложившаяся ситуация ее беспокоила. Она рассказала ему о сво-
ем сне, в котором увидела себя, Рассела и Колетт. Ту часть, ко-
торая касалась Колетт, она не могла вспомнить: «Но я помню,
что ты, на вид ровно дьявол, шептал мне на ухо: „Неужели я все
это брошу ради тебя?“ — и я сознавала, что это искушение, кото-
рому нужно противиться, и что ты имеешь в виду свою работу,
а не Колетт, и я мужественно ответила: „Нет“» 10 5.
В своей решимости жениться и заботясь о законности сво-
их детей, Рассел олицетворял для Доры то соответствие обще-
принятому мнению, от которого она стремилась освободить-
ся. «Респектабельность — это такое бремя для меня, — писала
она. — Я была бы так рада покончить с нею! Я хочу быть насто-
ящей и честной, настоящей и честной от начала и до конца» 10 6.
Она отождествляла себя с бедными и уважала их, что совер -
шенно не трогало Рассела, даже на пике его революционно-
имеют одинаковое значение», но там он добавил сноску, сказав: «Я перенял
эту точку зрения от г-на Витгенштейна». (Рассел, очевидно, не знал в то вре-
мя, что Витгенштейн решил назвать свою книгу Tractatus Logico-Philosophicus.)
45/84
718
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
социалистического пыла. В канун Рождества она писала:
«Во мне есть что-то такое, что просыпается только в убогой об-
становке, в грязи и стесненных условиях... Я начинаю пони-
мать, почему бедняки добры друг к другу — они как овцы жмут-
ся друг к другу в бурю». Если они поженятся, писала она, им
придется найти способ удовлетворить ее дикую, незаурядную
сторону: «Может, ты будешь давать мне иногда отпуск, чтобы
я уехала и была дикой, бедной и грязной?!.. Моя богемность
очень настоящая» 107.
Позицию Рассела в этих спорах о браке несколько ослаблял
тот факт, что, с точки зрения Доры, он видел, что законный
брак — самое непривлекательное предложение. «Что касается
развода, — писал он Оттолайн 27 декабря, — думаю, до него дой-
дет — мы обсуждали это бесконечно — я хотел бы пожениться,
но ей [Доре] не по душе законный брак, что кажется мне очень
разумным, так что все еще остаются сомнения». Это, однако,
не помешало ему, желая, чтобы она согласилась с его требовани-
ями вступить в законный брак, так на нее надавить, что она едва
не порвала с ним окончательно. «Если ты сумеешь не слишком
мучить меня собственническим инстинктом, — писала она 1 ян-
варя, — я буду счастливо жить с тобой, как королева»:
В браке или не в браке, мне все равно. Только одно условие: если
у нас не будет детей, мне будет позволено зарабатывать себе
на жизнь каким-то способом, совершенно не связанным с тобой
и твоей работой... Если ты скажешь мне, что я буду тебе мешать
и не буду помогать, пока не стану твоей секретаршей, и мне надо
полностью зависеть от тебя во всех своих действиях, желаниях,
во всем, тогда, дорогой, мне придется сказать «нет» браку с то -
бой — я стану тебе изменять, если мы будем так жить, потому что
мне нужно будет как-то дышать. Может, лучше дашь мне свобо-
ду работать? В конце концов, дорогой, даже если я иногда плохо
себя веду, я хочу дать тебе свободу в обоих отношениях... Знаешь,
ты действительно как ребенок. Я чувствую, что должна успокаи-
вать тебя, говорить тебе, что я здесь и никуда не уйду, тебе не нуж-
но бояться!
Своему другу, Ч. К . Огдену, Дора жаловалась, что Рассел «возь-
мет у меня не меньше чем все. Если я хочу жить своей жиз-
нью, мне придется обойтись без него» 108. Несколько дней спустя
она написала Огдену, что подумывает о том, чтобы «оттолкнуть
Берти» 109. В письме самому Расселу она скорее дала понять, что
дала ему «толчок». «Я думала, что у меня будет дом, муж, карье-
ра, может быть, даже дети, — начала она, — но ты все разрушил,
настаивая на самой примитивной форме брака»:
46/84
719
Глава 20. Пути к свободе
Я пыталась сотворить из тебя своего Бога... Но я не могу сотво -
рить из тебя Бога, и я была не права, когда пыталась... теперь все
кончено, потому что я хочу с тобой попрощаться 110.
Однако на следующий вечер она отправила ему телеграмму, по-
просив не обращать внимания на ее письмо: все-таки она го -
това выйти за него замуж. Они договорились провести лето
в Лалуорте, а потом Рассел вернется в Кембридж на год и тог-
да они будут жить прилично, а после Рассел подаст на развод
с Элис, и они с Дорой поженятся. На такой план Дора согла-
силась лишь частично: «Я хотела положиться на наше чувство
друг к другу... и на то, что мы можем быть честными в этом чув-
стве... а не из-за обязательного контракта и принесения клятв.
Законы созданы для испорченных людей» 111. И все же, нехотя
или нет, она согласилась: «Может быть, к концу следующего
лета в Лалуорте я стану твоей преданной рабыней — Бог знает».
Рассел вернулся в Лондон из Девона за несколько дней
до своей первой лекции в библиотеке доктора Уильямса 12 ян-
варя 1920 года. Курс лекций шел по тому же расписанию, что
и осенью: каждую лекцию он читал в понедельник на Гордон-
сквер, а на следующий день повторял ее в колледже Морли.
Приехав в Лондон, Рассел через несколько дней написал в Три-
нити, приняв предложение о лекторской работе и подтвер -
див, что он начнет читать лекции в октябре 1920 года. Он пред-
принял этот шаг, так же боясь мещанского конформизма, как
и Дора, когда она согласилась выйти за него замуж, и, отправив
письмо о согласии, он почти сразу же стал искать альтернати-
ву поинтереснее.
Единственное, что привлекало его в Кембридже, — это то,
что он мог сосредоточиться на серьезной философии и не нуж-
но было зарабатывать деньги писательством. Но есть признаки
того, что с философской точки зрения ветер покинул его паруса
после встречи с Витгенштейном, изучения его работ и принятия
философской теории, которая, казалось, отняла большую часть
привлекательности у работы, которой он занимался со времен
своего пребывания в Брикстоне. Ранее философский проект Рас-
села основывался на убеждении, что логика — это изучение форм
фактов, и что интересным и решающим для этого изучения яв-
ляется вопрос о том, существуют ли факты формы «А верит р»,
а также что этот последний вопрос — из тех, о которых совре-
менная психология могла сказать многое. Однако в свете рабо-
ты Витгенштейна Рассел в итоге принял — как он показал в сво-
ей рецензии на инаугурационную лекцию Иоахима, написанной
всего через несколько недель после встречи с Витгенштейном, —
47/84
720
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
тот взгляд на логику, который связывал ее лишь с символами,
с «различными способами сказать то же самое». С этой точки
зрения выводы эмпирической психологии не имеют к логике
никакого отношения: «Только понимание языка необходимо
для познания пропозиций логики». Из этого, по-видимому, сле-
дует, что «Анализ сознания» не имеет того значения (по край-
ней мере, для логики), которое, по мнению Рассела, имелось,
когда он только начинал его.
Насколько мне известно, Рассел никогда прямо не призна-
вал этого, но это, кажется, подразумевается в том, что он напи-
сал зимой и весной 1920 года, по сравнению с мнениями, кото-
рые он высказывал менее двух лет назад. Например, в рецензии
на «Импликацию и линейное умозаключение» Бернарда Бозан-
кета он ставит перед Бозанкетом задачу попытаться установить
связь между логикой и психологией. «Трудно поверить, — пи-
шет Рассел, — что какая-либо теория логики может быть обосно-
ванной, требовать особого взгляда на спорный вопрос эмпири-
ческого исследования, такого как психология» 11 2. Тем не менее,
находясь в тюрьме, Рассел подробно изучал эмпирическую пси-
хологию именно потому, что надеялся, что она будет иметь
отношение к теории логики. «Вся психология, которую я чи-
тал, — писал он тогда, — была ради логики... Я вижу свой путь
к действительно большой работе и, кстати, к определению „ло-
гики“, которого до сих пор не было. Я достиг в логике такого
уровня, когда мне нужны теории а) суждения и б) символизма,
и обе — задачи психологии» 113.
«Логико-философский трактат», по -видимому, не толь-
ко вынудил Рассела отказаться от прежней теории суждения,
но и убедил его изменить сам подход к проблеме, признать,
что с точки зрения логики все, что психология может сказать
о суждении, совершенно неуместно. Во введении к работе Вит-
генштейна Рассел начал с разграничения отдельных областей
логики, эпистемологии и психологии и сделал упор на витген-
штейновском определении логики, согласно которому все ло-
гические пропозиции являются тавтологиями. «Психологиче-
ская часть смысла, — заявляет он теперь, — не касается логика»114.
Хотя Рассел, по-видимому, теперь вполне смирился с этим
четким разделением логики и психологии, курс лекций, кото-
рые он читал, и основанная на них книга были вдохновлены со-
вершенно противоположной точкой зрения. Интересно, не ста-
ло ли это несоответствие одной из причин, по которым, хотя
Витгенштейн ждал его введения в январе, Рассел написал его
лишь в марте, когда лекции были закончены. 2 февраля он на-
писал Витгенштейну, что тот может «полностью рассчитывать»
48/84
721
Глава 20. Пути к свободе
на то, что введение будет написано, «но не думаю, что смогу за-
кончить его в течение следующих шести недель». В этом и бо-
лее позднем письме он сообщил, что сломал ключицу. Это зву-
чит разумным оправданием, но это не помешало ему написать
несколько рецензий на книги и писать лекции в течение этого
периода, и когда он все-таки приступил к введению, ключица
все еще не зажила, и ему приходилось диктовать его так же, как
он диктовал все остальные работы, которые он написал за это
время.
3. россия
Рассел закончил читать лекции 2 марта. Две недели спустя он
наконец прислал Витгенштейну долгожданное введение. Меж-
ду тем он провел пять дней в Париже с Дорой, и все это вре-
мя обсуждал идею провести лето не в Лалуорте, а в России.
Эту идею он впервые высказал в феврале, но у Доры понача-
лу возникли сомнения. «А что же будет с моей работой, если
мы поедем в Россию! — писала она 21 февраля. — Я рассчиты-
вала на тишину Лалуорта, чтобы закончить ее». Но уступила:
«Было бы замечательно поехать». На следующий день от сомне-
ний не осталось и следа: «Дорогой, поедем в Россию, если смо-
жем, сейчас самое время, когда будет все самое свежее и лучшее,
мы будем любить друг друга и заботиться друг о друге, и в Рос -
сии все еще жив пыл революции» 115. Через несколько дней Рас -
сел написал Колетт, что они с Дорой помирились и она поедет
с ним в Россию. «Ты даешь мне так мало сейчас, — писал он ей, —
что мне нужно найти утешение... Я люблю ее, как никого друго-
го, а ты мне так дорога»:
Дора любит меня, я люблю тебя, ты любишь Кассона, он любит
свою жену... Где же счастье во всей этой цепочке?.. Мое сердце
принадлежит тебе, навсегда и бесповоротно 116.
Хотя Дора, конечно, и не подозревала, что ее считают всего
лишь «утешением», она понимала, насколько важно это при-
глашение в Россию. «По мере того как Россия становится все бо-
лее вероятной, — писала она 4 марта, — я все больше волнуюсь».
В Париже с 11 по 16 марта и Рассел, и Дора все чаще загова-
ривали о поездке в Россию. «Когда мы сидели на скамейке под
каштанами на авеню де л’Обсерватуар, — вспоминала Дора, — он
с чувством говорил о том, что очень хочет увидеть, что про -
исходит в Советском Союзе, о том, как важна эта Революция
49/84
722
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
в истории. Соглашусь ли я поехать с ним в Россию и так начать
нашу совместную жизнь?.. Я знала, что это решающий момент
в наших отношениях» 117.
Рассел тоже, по-видимому, проникся решительностью мо-
мента и, вернувшись в Англию, написал Колетт, что наконец-то
сделал выбор между ней и Дорой. Колетт, которая в то время
была на гастролях, ответила:
Я одинока, существование мучительно, и требуется немало уси-
лий, чтобы не пойти ко дну. Если бы я не работала, то, конечно,
не смогла бы не пойти. Помимо того, что я изо всех сил стараюсь
держаться на плаву, я парализована. Прости мне эти клише 118.
У Рассела было всего несколько дней в Англии, прежде чем он
снова отправлялся в путь, на этот раз в сопровождении Доры —
в Барселону, где он читал курс из пяти лекций в Институте ка-
талонских исследований. В пригласительном письме подчер-
кивалось, что «испанские „интеллектуалы“ больше всего хотят
соприкоснуться с по-настоящему современной и просвещен-
ной мыслью Англии» 11 9, и пять лекций, озаглавленных «Мате-
рия и разум — система логического атомизма», были составлены
с учетом этого стремления к более или менее систематическо-
му изложению современного мировоззрения. Лекции читались
на французском языке меньше недели, с 29 марта по 3 апреля,
после чего Рассел с Дорой отправились на Майорку, чтобы про-
вести, по словам Доры, «одни из самых изысканных коротких
выходных в моей жизни» 120.
На Майорке, по словам Рассела, у них с Дорой «началась ве-
ликая распря, не прекращавшаяся много месяцев на всех ши-
ротах и долготах» 121 по поводу предстоящего визита в Россию:
Я планировал отправиться в Россию, и Дора собиралась ехать
со мной. На мой взгляд, ехать ей туда смысла не было, посколь-
ку она не проявляла особого интереса к политике, тем более что
поездка могла оказаться довольно рискованной из-за свирепство -
вавшего в стране тифа.
Дора вспоминает, что Рассел передумал ехать с ней в Рос -
сию, когда он вернулся в Лондон в апреле, и то не из-за тифа,
а потому, что получил приглашение ехать с официальной де-
легацией профсоюзных деятелей, и это приглашение на нее
не распространялось (по крайней мере, так он утверждал). Со-
хранившаяся переписка, по-видимому, больше подтверждает
версию Доры, чем Рассела, тем более что он не упоминает, что
приглашал, даже убеждал Дору поехать с ним в Россию за не-
50/84
723
Глава 20. Пути к свободе
сколько месяцев до того, как получил приглашение поехать
с официальной делегацией.
Делегация была сформирована британским правительством
в ответ на просьбу Конгресса тред-юнионов отправить партию
беспристрастных наблюдателей, чтобы выяснить, какова жизнь
в России, и изучить на месте индустриальные, экономические
и политические условия, царившие в большевистской России.
В ее состав входили миссис Сноуден и доктор Л. У . Хейден-Гест
(про обоих Рассел сказал, что они «настроены антибольшевист-
ски»), Роберт Уильямс (секретарь Национального профсоюза
работников транспорта), Том Шоу (член парламента от лейбо-
ристов, позже министр труда), Бен Тёрнер (Рассел писал, что
он «невероятно толстый и старый тред-юнионист... совершен-
но беспомощный без жены» 122) и, что важнее всего для Рассела,
Клиффорд Аллен. Расселу приглашение присоединиться к этой
группе пришло поздно, в ответ на его просьбу, вероятно, через
Аллена, поехать Россию вместе с ними.
Они должны были отправиться в Россию 27 апреля, и по-
сле возвращения с Майорки 19 апреля у Рассела оставалась все-
го неделя на необходимые приготовления и все дела, за которы-
ми требовался присмотр до его возвращения через два месяца.
В Оверстрэнд-Мэншнс по возвращении с Майорки его ждало
письмо от Витгенштейна с благодарностью за введение, кото -
рое, по его словам, надо было перевести на немецкий язык, по-
сле чего Logisch-Philosophische Abhandlung, наконец, можно опубли-
ковать. Не то чтобы его удовлетворяло то, что написал Рассел:
Я совершенно не согласен со многим из того, что там написано, —
как с тем, где ты меня критикуешь, так и с тем, где ты просто пы-
таешься разъяснить мои взгляды. Но дело не в этом. Будущее нас
рассудит. Или же нет. И если оно будет хранить молчание, это
тоже будет суждением 123.
Тогда Рассел воспринял эту критику молча. За недолгое остав-
шееся до отплытия корабля время ему предстояло многое закон-
чить, и не в последнюю очередь — уладить дела с Дорой. Узнав,
что он едет в Россию без нее, Дора пришла в ярость и примча-
лась в Лондон, чтобы высказать ему все и убедить ехать вме-
сте, как договаривались. Рассел был непреклонен: Доре нельзя
ехать, очень опасно из-за тифа. «Ну хорошо, — с вызовом отве-
тила Дора, — если получится поехать без делегации, то я пое-
ду сама»12 4. Чтобы немного успокоить свою совесть, Рассел дал
ей 100 фунтов, чтобы она не испытывала недостатка в деньгах,
пока он будет в отъезде, и по пути в Ньюкасл, откуда он должен
51/84
724
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
был отплыть в Стокгольм, доехал с Дорой до Грантэма, откуда
она вернулась в Париж.
Рассел рассчитывал на Колетт. За день до отъезда он гулял
с ней по суссекским холмам. По ее воспоминаниям:
На вершине холма, вдруг остановившись, Б. Р . сказал: «Навер-
ное, ты не поедешь в Россию?» Я покачала головой. Его вопрос
прозвучал не по -доброму. Всегда, с любым человеком, которо-
го я близко знала, я сталкивалась с этой враждебностью к «рабо-
те». Мы шли молча, и я представила себе его удивление, если бы
я вдруг остановилась и сказала: «Наверное, ты бы не отказался
от России и не поехал бы на гастроли?»125
Если Колетт не лукавит, то становится понятно, почему Рассел
отказался брать Дору с собой в Россию, если вспомнить, как он
просил Колетт в 1917 году, вскоре после Февральской революции,
поехать с ним в Россию в поисках «приключений» (и конечно,
холодный ответ Колетт, когда она увидела в этом плане враж-
дебность Рассела по отношению к ее карьере актрисы). Через три
года после того, как он впервые предложил это, Рассел все еще
думал, что если они с Колетт смогут вместе поехать в Россию,
к ним вернется чувство товарищества, которое ушло из их отно-
шений после ее отъезда в Блэкпул осенью 1917 года. Надежды раз-
веялись как дым, но он никак не мог от них отказаться.
В политическом отношении надежды Рассела на Россию
весной 1920 года если еще и не развеялись как дым, то уже,
конечно, угасали по сравнению с почти безграничными эн-
тузиазмом и оптимизмом, с которыми он встретил известие
о русской революции три года назад. Тогда Временное пра-
вительство, провозгласившее приверженность гражданским
и политическим свободам и свое намерение закончить вой-
ну «без аннексий и контрибуций» и готовность работать с Пе-
троградским Советом, выглядело воплощением политических
идеалов Рассела, почти совершенным сочетанием либерализма
и социализма. Развитие событий с тех пор — свержение боль-
шевиками правительства Керенского в Октябрьской револю -
ции, роспуск Лениным Учредительного собрания в январе
1918 года, переговоры Троцкого о Брест-Литовском мире в мар-
те 1918 года (по которому русские соглашались как на контри-
буции, так и на аннексии в качестве цены за мир с Германией)
и жестокое подавление большевистским правительством всех
форм инакомыслия — умерило энтузиазм Рассела по отноше-
нию к новому режиму.
Он пока не разочаровался полностью в социалистической
России — главным образом потому, что он верил, что война оз-
52/84
725
Глава 20. Пути к свободе
наменовала конец традиционного европейского либерализма
и ясно показала необходимость замены капитализма с прису-
щими ему конкуренцией и борьбой на какую-то форму между-
народного социализма. Все это Рассел ясно выразил в важной
статье под названием «Социализм и либеральные идеалы» 12 6,
лекцию по которой он прочитал в Лиге Национальных гиль-
дий в Лондоне в конце февраля и которую он опубликовал как
в Англии (в The English Review), так и в Америке (в The Liberator),
как раз когда собирался отправиться в Россию. «Я один из тех, —
заявляет он в начале статьи, — кто в результате войны перешел
от либерализма к социализму не потому, что перестал восхи-
щаться либеральными идеалами, а потому, что для них пока
мало возможностей, разве что после полного преобразования
экономической структуры общества» 1 27.
Пока капитализм «боролся против феодализма» 128, он был
связан с либеральными идеями свободы, демократии и мира.
Но теперь феодализм ушел в прошлое, и капиталистические
режимы в борьбе против социализма и национализма — о чем
свидетельствует запрещение коммунистических идей амери-
канским правительством и националистических движений
в Ирландии и Индии англичанами — выступали не за свободу,
а за угнетение. Что касается демократии:
То, что называется господством большинства в буржуазной демо -
кратии, есть... на самом деле господство тех, кто контролирует
методы производства общественного мнения, особенно в школах
и в печати... Большевики правы, утверждая, что буржуазная демо -
кратия — это уловка, с помощью которой жертв вынуждают осуж-
дать самих себя 129.
Если идея о том, что капитализм ассоциируется с миром,
когда-то и выглядела хоть сколько -нибудь правдоподобно,
то теперь ее полностью уничтожила война, в результате кото-
рой «каждый мыслящий человек должен понять, что продол-
жение капиталистической системы несовместимо с продолже-
нием цивилизации» 13 0.
Кроме того, присущая капитализму экономическая неспра-
ведливость, которую познали эксплуатируемые им рабочие,
делает его неэффективным методом производства: «Старые
стимулы трудиться пропали... Пчелы раздумали приносить хо-
зяевам мед... если возможно скорейшее производство, новые
стимулы надо и можно найти только благодаря самоуправле-
нию в промышленности» 131. Таким образом, теоретически было
ясно, что необходима какая-то форма социализма. Россия ста-
ла важна потому, что в ней за теорией последовала практика:
53/84
726
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Самым важным из всех новых фактов, возникших в результате
войны, является существование великой державы, воплотившей
социализм на практике. Социализм до сих пор был просто тео-
рией, чем-то, что практики могли презирать как невозможное
и призрачное. Большевики, что бы мы ни думали об их достоин-
ствах и недостатках, в любом случае доказали, что социализм воз-
можен в сильном и успешном государстве 132.
Здесь Рассел переходит к воодушевленной оде достижениям ле-
нинского режима:
Столкнувшись с объединенной враждебностью Европы и граж-
данской войной внутри собственных границ, придя к власти
в период небывалого хаоса и голода, лишенные блокадой всякой
внешней помощи, они тем не менее отбили у своих врагов, от-
воевали большую часть старой Российской империи, пережили
худший период голода, не будучи свергнутыми внутренней рево-
люцией, и с удивительной энергией принялись восстанавливать
производство. Со времен революции во Франции не было ничего
подобного, и я, со своей стороны, не могу не полагать, что то, что
делают большевики, имеет еще большее значение для будущего
мира, чем то, что сделали во Франции якобинцы, потому что их
действия носят более широкий масштаб, а их теория принципи-
ально нова. Я считаю, что социалисты во всем мире должны под-
держивать большевиков и сотрудничать с ними 13 3.
Статья заканчивается провозглашением веры даже перед лицом
неприятных фактов: «Большевизм временно попрал два идеала,
в которые большинство из нас до сих пор твердо верило; я имею
в виду демократию и свободу. Неужели по этой причине мы
должны смотреть на него с подозрением? Думаю, что нет» 134.
И все же, даже когда Рассел писал эту апологию советско-
го режима, он не мог полностью отождествить себя с социали-
стическим движением. Если умом он был убежден, что будущее
за социализмом, сердцем он оставался в основном либеральным
индивидуалистом, питая глубокое отвращение к духу коллекти-
визма. Как он сказал Колетт при первой встрече: «Мне не нра-
вится дух социализма — я думаю, что свобода — основа всего».
Теперь, перед отплытием в Россию, духовная пропасть между
ним и большевиками поразила его как никогда: «Приближается
день моего отъезда. Надо переделать тысячу дел, а я сижу и пре-
даюсь бесплодным размышлениям... Завидую тем, кто всегда ве-
рит в то, во что верит, кого не беспокоит равнодушие к тому,
что выходит за рамки собственной частной жизни»:
Во мне не на жизнь, а на смерть борются разум и чувство, отнимая
все мои силы, которые я мог бы потратить в своих целях. Я знаю,
54/84
727
Глава 20. Пути к свободе
что без борьбы не достичь ничего стоящего, ничего не достичь без
жестокости, организованности и дисциплины. Я знаю, что ради
коллективного действия индивид должен быть превращен в меха-
низм. И хотя разум понуждает в это верить, меня это не вдохнов-
ляет. Я люблю отдельную человеческую душу в ее одиночестве,
в ее надеждах и страхах, внезапных порывах и странных привя-
занностях. Как далеко от нее до армий, государств и чиновников;
но проделать этот путь — единственный способ избежать бесполез-
ной чувствительности 135.
В таких глубоких сомнениях Рассел вместе с другими члена-
ми делегации отплыл из Ньюкасла 27 апреля и прибыл в Сток-
гольм 5 мая. Оттуда он написал Оттолайн, что ожидает, что
визит в Россию «окажет на меня большое влияние — но какое
именно, я не знаю»:
Единственное, в чем я уверен, так это в том, что сидеть за высо -
ким столом Тринити будет очень смешно после России. Не ду-
маю, что мне понравятся даже мои лучшие друзья среди препо -
давателей136.
После небольшой задержки с получением визы Рассела у совет-
ского посла в Стокгольме делегация пересекла границу России
11 мая, и на следующий день они были в Петрограде. Проведя
всего день в России, Рассел уже стал с подозрением относиться
к большевистским властям, его разочаровала их очевидная реши-
мость представить делегации не реальность повседневной жиз-
ни, а явно неестественную демонстрацию богатства и великоле-
пия: «Я был готов к материальным трудностям, неудобствам,
грязи и голоду, которые, я полагал, должно скрасить ощуще-
ние великой надежды. Наши товарищи-коммунисты, безуслов-
но, правомерно сочли за лучшее избавить нас от лишений»:
Не успели мы вчера после обеда пересечь границу, как нам уже
устроили два банкета, накормили хорошим завтраком, угостили
первоклассными сигарами, а ночь я провел в огромной дворцо-
вой спальне, сохранившей всю старорежимную роскошь. На всем
пути следования наш вагон тщательно отделяли от толпы цепью
солдат. Кажется, меня погрузили в великолепие огромной воен-
ной империи. Так что надо перенастроиться. Для этого нужен
цинизм, а у меня его маловато. В результате я задаю себе один
и тот же вопрос: в чем тайна этой раздираемой страстями стра-
ны? Ведома ли она большевикам? Догадываются ли они вообще
о существовании такой тайны? Сомневаюсь 137.
Противоречивые чувства, которые Рассел испытывал еще
до отъезда в Россию по поводу ценности жестокости, организо-
55/84
728
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
ванности и дисциплины, которых он ожидал от марксистско-
го режима, еще больше усилились после второго дня в Петро-
граде: «Все систематизируется; все должно быть организовано
и справедливо распределено. Одно и то же образование для
всех, одно и то же жилье, одни и те же книги и одна на всех
вера» 13 8. Это очень справедливо, размышлял он, и не оставляет
места для зависти, «разве что к счастливым жертвам несправед-
ливости, живущим за границей».
Его посетили четыре члена Петроградского философского
общества, которым, как он обнаружил, не нравились жесткая
ортодоксальность и контроль большевистского правительства.
Один из них сказал Расселу, что лекции по метафизике запре-
щены на том основании, что такого предмета не существует.
В этом вопросе Рассел хоть как-то сочувствовал официальной
догме: «Многое можно сказать в пользу этой точки зрения» 139, —
писал он в дневнике.
Делегация провела в Петрограде пять дней, и Рассел все
больше разочаровывался в большевистском режиме. «В нем
проявились обычные для всего нового свойства — безобразие,
брутальность, — писал он, — но в то же время — энергия созида-
ния и вера в истинную ценность творимого»:
Когда создаешь механизм общественной жизни, некогда задумы-
ваться о чем-либо ином. Когда же новое общество будет в основ-
ном построено, появится время задуматься о том, как вдохнуть
в него душу — так я, по крайней мере, считаю... Возникает, одна-
ко, вопрос: можно ли сперва создать тело и только потом впрыс -
нуть в него соответствующее количество души? 14 0
Он был «бесконечно несчастен» в атмосфере режима, в «удуша-
ющей атмосфере примитивной целесообразности, безразличия
к любви и красоте, к спонтанности жизни». Вспоминая о сво-
ем пребывании в Петрограде тридцать лет спустя, он выразил-
ся куда решительнее: «На моих глазах все, что представлялось
мне ценным в человеческой жизни, разрушалось в интересах уз-
колобой философии, которую вдалбливали в ум многомилион-
ного народа, живущего в нищете, о которой запрещалось гово-
рить» 141.
Он признавал достижения правительства Ленина в реше-
нии огромных проблем, с которыми оно столкнулось, и призна-
вал, насколько успешно оно победило невзгоды. Но тем не ме-
нее то, что он увидел, не могло ему по-настоящему нравиться.
Чувства Рассела, по его мнению, в точности совпадали с чув-
ствами Максима Горького, с которым он встретился в послед-
ний день своего пребывания в Петрограде. Горький был болен
56/84
729
Глава 20. Пути к свободе
чахоткой, но между приступами кашля убеждал Рассела расска-
зать миру о страданиях русского народа. Он был, писал Рассел,
«наиболее симпатичным из всех русских, которых я видел» 14 2.
Следующие одиннадцать дней Рассел провел в Москве,
где лично познакомился с лидерами большевистской револю-
ции. Троцкого он встретил лишь мельком на спектакле «Князь
Игорь» в опере. Рассела впечатлило, как по-наполеоновски
Троцкий принимал приветствия аудитории, а также его прият-
ная внешность, молниеносный интеллект и магнетическая лич-
ность. У него, подумал Рассел, «тщеславие художника или акте-
ра» 14 3. Троцкий обратился к собравшимся, трижды прокричав
«ура» людям на фронте, сражающимся с белыми, а затем задер -
жался на некоторое время, вступив в «банальную», по словам
Рассела, беседу с членами делегации в их ложе.
Через два дня Рассел получил возможность час говорить
с самим Лениным. После этой беседы Рассел еще больше разо-
чаровался в большевизме. Ленин поразил его не как великий
человек, а как довольно заурядная фигура, наподобие самоу-
веренного профессора, верившего в марксизм с таким религи-
озным пылом, что он сам стал «воплощенной теорией». С по-
зиции ортодоксального марксиста он отбросил почти все
элементы расселовского социализма, высмеяв гильдейский со-
циализм Дж. Д. Г . Коула за веру в то, что гильдии можно соз-
дать без диктатуры, назвав буржуазной веру британской лейбо-
ристской партии в парламентскую демократию, утверждая, что
независимо от того, будет ли снята блокада России или нет, мир
между большевистской Россией и капиталистическими страна-
ми всегда будет ненадежным, и решительно отрицая, что соци-
ализма можно достичь без насилия и революции. Рассел вышел
с беседы, потрясенный узколобым отношением Ленина к сво-
боде и, по -видимому, полным отсутствием психологической
проницательности и воображения. «Для всей марксистской
тенденции, — писал Рассел о встрече с Лениным, — характерно
пренебрежение к психологизму, поскольку в политике маркси-
сты всё объясняют чисто материальными причинами» 14 4. Рас-
сел запомнил Ленина таким: объясняя необходимость диктату-
ры пролетариата над крестьянством из-за стремления крестьян
к свободной торговле, Ленин усмехнулся при мысли о том, что
богатых крестьян повесят на деревьях их бедные соседи.
Рассел постепенно стал видеть в России нацию крестьян,
которых тиранят городские жители, художников, которых
тиранят филистеры, и азиатов, которых тиранят западники.
Это впечатление усилилось на следующий день после встре-
чи с Лениным, когда его пригласили переночевать в доме Льва
57/84
730
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Каменева, председателя Московского совета. Когда Каменев
рассказывал, как русские поступят с мусульманским населени-
ем Туркестана, Рассел почувствовал «бессознательный империа-
листический тон» 14 5, навевавший мысль об отношении англи-
чан к Индии.
Большевистское правительство представляло, по мнению
Рассела, очень незначительное меньшинство. 85% населения
России составляли крестьяне, но правительство представля-
ло интересы только промышленного и городского населения,
и то не всех горожан, а лишь небольшой их части — коммуни-
стов (Рассел подсчитал, что при населении в 120 миллионов
человек чуть более полумиллиона были членами компартии).
«Средний рабочий, — писал он, — ...чувствует себя рабом прави-
тельства и не имеет того ощущения, что он освободился от ти-
рании» 14 6. Единственная причина, по которой правительство
не рухнуло, заключалась в том, что оно имело в своем распоря-
жении мощную и эффективную полицию и большую, хорошо
вооруженную армию.
Расселу и остальным членам делегации становилось все лю-
бопытнее воочию увидеть жизнь в России за пределами боль-
ших городов, и поэтому правительство организовало для них
шестидневную поездку по Волге от Нижнего Новгорода до Са-
ратова, разрешив останавливаться там, где им заблагорассу-
дится, и свободно разговаривать с крестьянами и селянами,
которых они повстречают на пути. В описании Рассела реч-
ное путешествие по Волге приобретает что-то от путешествия
по Конго, описанного в «Сердце тьмы» Конрада, или от расска-
за Томлинсона о его путешествии по Амазонке в «Море и джун-
глях»; для него это было исследованием изнанки чужого мира,
окруженного темными, невидимыми силами, обремененны-
ми тяжелым метафорическим значением. Кошмарным элемен-
том путешествия стало отчасти (но отнюдь не полностью) то,
что вскоре после отплытия Клиффорд Аллен серьезно заболел
пневмонией и туберкулезом, или, как выразился Рассел в опи-
сании, столь «романном» и полном конрадианских отголосков,
что возникает мысль, будто он хотел использовать его в белле-
тризированном рассказе о своем путешествии:
Один из нас лежит на пороге смерти, из последних сил сражаясь
с собственной слабостью и равнодушием тех, кто в добром здра-
вии, под денный и нощный аккомпанемент любовных воплей
и смеха. А вокруг — великое безмолвие, необоримое, как Смерть,
неисчерпаемое, как небо. Однако слушать это молчание всем не-
досуг, хотя оно так неотступно зовет меня, что я остаюсь глух
58/84
731
Глава 20. Пути к свободе
к пропагандистским речам и бесконечной болтовне тех, кто в кур-
се всего на свете 147.
В том же духе написан рассказ Рассела о том, как однажды
поздно ночью он покинул корабль и бродил в одиночестве,
пока не наткнулся на группу сбившихся в кучку людей, вероят-
нее всего, беженцев с гражданской войны:
В молчании я сошел на берег и увидел на песке странное посе-
ление — беженцев, спасающихся от голода. Каждое семейство
со всеми своими пожитками молча сидело вокруг своего костер-
ка, кто -то спал, кто -то бодрствовал. Неверное пламя освещало из-
нуренные бородатые лица одичавших мужчин, исполненные тер-
пения примитивные лица женщин, по -взрослому медлительных
ребятишек. Это, конечно, были человеческие существа, но мне
было бы проще заговорить с собакой, кошкой или лошадью, чем
с кем-нибудь из них 14 8.
Рассел знал, что эти люди будут день за днем ждать на берегу
реки, пока не придет пароход, чтобы отвезти их в другую часть
страны: «Многие погибнут по дороге, они будут страдать от го-
лода, жажды и палящего солнца, но никто не откликнется на их
страдания» 14 9:
Для меня они олицетворяли самую душу России, безмолвную,
пассивную в своем отчаянии, неслышную небольшой группе лю -
дей на Западе, создающих партии прогресса и реакции. Россия
столь обширна, что те немногие, кто способен к самовыражению,
теряются в ее просторах, как планета Земля в межзвездном про-
странстве. Мне казалось, что теоретики лишь увеличат несчастья
большинства людей, заставляя их предпринимать действия, про-
тивные основным человеческим инстинктам, я не мог поверить,
что большинство можно осчастливить, уповая на индустриализа-
цию и принудительный труд.
На следующее утро Рассел вновь вступил в «бесконечные дис -
куссии» со своими попутчиками по марксистской теории. Он
думал, что их не заинтересовали бы спящие странники, кото-
рых он случайно встретил, даже если бы они их увидели: «Од-
нако что-то от их покорного молчания передалось и мне, что-то
невыразимое вошло в мое сердце, несмотря на привычную и та-
кую уютную интеллектуальную болтовню. В конце концов мне
стало казаться, что политика — дьявольское наваждение, с по-
мощью которого энергичные и быстрые умом мучают смирен-
ные народы — ради кошелька, власти или науки» 150.
59/84
732
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Путешествуя на пароходе по Волге по бескрайним русским
просторам, он словно пережил еще один опыт преобразования,
еще одно внезапное осознание, на этот раз — болезни запад-
ной цивилизации. Конечно, к этому осознанию его основатель-
но подготовила Первая мировая война, и откровение, которое
он был только рад воспринять. «Россию, — писал он позднее, —
можно назвать народом художников, но... со времен Петра Ве-
ликого ею правили люди, желавшие привнести сюда все добро
и зло Запада»:
В прежние времена я бы не сомневался, что такие люди пра-
вы... Первая мировая война показала, что с нашей цивилизаци-
ей что -то не так... Эффективность, направленная на разрушение,
может закончиться только уничтожением, и именно к этому кон-
цу несется наша цивилизация, если она не усвоит хотя бы отчасти
ту мудрость, за которую она презирает Восток.
Именно на Волге летом 1920 года я впервые осознал, на-
сколько глубока болезнь нашего западного менталитета, кото -
рую большевики пытаются навязать главным образом азиатско -
му населению 151.
В 1917 году Рассел смотрел на русскую революцию в поисках но-
вой веры, необходимой для исцеления ран послевоенной Евро-
пы; теперь он видел в большевистском правительстве лишь еще
один симптом, и особенно острый, европейской болезни. Капи-
тализм и коммунизм не противоположности, а скорее признаки-
близнецы глубокого недуга, связанного с безумным, стремитель-
ным поворотом к индустриализации, к которому они оба шли
разными путями. Повторив в письме Оттолайн, что русские —
«художники, вплоть до простейшего крестьянина» 152, он мрач-
но добавил: «Цель большевиков — сделать их промышленника-
ми, чтобы они как можно больше походили на янки».
В Саратове делегация должна была сойти с парохода и вер -
нуться в Москву по железной дороге, но Аллена посчитали
опасным перевозить, поэтому он остался на борту, а Рассел,
Хейден-Гест и миссис Сноуден присматривали за ним. Осталь-
ные вернулись в Москву, как и планировали. Из Саратова паро-
ход направился в Астрахань, в Каспийское море, и путешествие
становилось все ужаснее. Русская медсестра отказалась сидеть
с Алленом ночью, она боялась, что он умрет и его призрак ута-
щит ее, поэтому Рассел и все остальные по очереди смотрели
за ним. Каюта была маленькой, жара — невыносимой, а воздух
кишел малярийными комарами. Аллен страдал от сильной ди-
ареи. Когда они добрались до Астрахани, Рассел заявил, что он
может сравнить ее «только с адом»:
60/84
733
Глава 20. Пути к свободе
Воду для городских нужд брали в той части реки, куда кораб-
ли сбрасывали отходы. На улицах стояли лужи, где размножа-
лись миллионы комаров; ежегодно треть жителей болела маляри-
ей. Канализационной системы не было вовсе, и на видном месте
в центре города возвышалась гора экскрементов. Чума приобре-
тала эпидемический масштаб153.
Мух было так много, вспоминал Рассел, «что во время еды блю-
да накрывали салфетками, надо было быстренько сунуть руку
под салфетку, схватить кусок и молниеносно отправить в рот.
Сама салфетка моментально становилась черной от мух» 154.
Им пришлось переносить такие условия почти десять дней,
прежде чем Аллен достаточно оправился, чтобы думать о воз-
вращении. На обратном пути они сели на пароход до Саратова,
а оттуда — на скорый поезд до Ревеля в Эстонии, с остановкой
только в Москве, чтобы Аллена осмотрели врачи, по настоянию
большевиков, которые беспокоились, как бы один член делега-
ции, сочувствующей их режиму, не умер под их опекой.
Рассел, Аллен, Хейден-Гест и миссис Сноуден прибыли в Ре-
вель 16 июня, и пока Аллен выздоравливал в Ревеле, остальные
отправились в Стокгольм. Оттуда Рассел написал Колетт и От-
толайн, выразив всю силу своего разочарования (он считал, что
не может этого сделать, находясь в России). Несмотря на то
что это была одна из самых интересных вещей в его жизни, пи-
сал он Оттолайн, его визит в Россию был «бесконечно мучите-
лен» 155 для него, отчасти из-за болезни Аллена, «но больше по-
тому, что я ненавидел большевиков». По его словам, в России
не осталось и следа свободы, и он чувствовал, что его «душит
и подавляет тяжесть механизма, как свинцовый груз». Колетт
он писал, что большевистский режим «невыразимо ужасен...
Молю Бога, чтобы я никогда больше никого из них не видел» 156.
Он срочно попытался связаться и с Дорой в Париже. Он те-
леграфировал ей, когда был в Ревеле, и уже начинал беспоко-
иться, что не получил ответа. Он телеграфировал ее друзьям
в Париж и получил от них известие, что в последний раз они
слышали о ней в Стокгольме. Фактически к тому времени она
уже находилась в Петрограде, нелегально проникнув в Россию
через арктический порт Мурманска. После отъезда Рассела
в Россию Дора, вернувшись в Париж, поняла, что не хочет воз-
вращаться к учебе, а хочет лишь присоединиться к нему; она
была убеждена, что это станет главным опытом всей ее жиз-
ни. «Жаль, что у нас не получилось все уладить со мной», — пи -
сала она ему 6 мая. «Когда я думаю обо всем, что может озна-
чать это путешествие, я не могу не поделиться с тобой своими
61/84
734
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
переживаниями». Она плакала каждую ночь, когда думала
об этом перед сном. В конце концов она не выдержала и ре-
шила поехать в Стокгольм, чтобы разузнать, не удастся ли ей
самой попасть в Россию. В Стокгольме она встретила финна,
симпатизировавшего большевикам, который посоветовал ей
сесть на пароход до Нордкапа под видом туристки, желающей
увидеть солнце в полночь, и высадиться в норвежском порту
Вардо, а там отправиться в редакцию местной газеты и встре-
титься с двумя его друзьями, которые отвезут ее в Мурманск
на маленькой рыбацкой лодке. После двух дней в Мурманске
Дору привезли в Петроград.
Из Петрограда Дора написала Расселу (она отправила
письмо в Ревель, но в конце концов оно нагнало его в Лондо-
не), что намерена остаться в России по меньшей мере на месяц.
В отличие от Рассела, ей там нравилось. «Это было удивитель-
ное, полное трудностей путешествие, — писала она. — Но я за-
горелая, как индеец, здоровая, как бык, и помогаю готовить-
ся к конгрессу»:
Мне так хотелось, чтобы ты не ехал с лейбористами. Одному го-
раздо веселее... Не ищи себе другую любовницу, пока я не вер-
нусь, ладно? Только это меня беспокоит 157.
Она остановилась в «Астории», где подружилась с Джоном Ри-
дом, автором книги «Десять дней, которые потрясли мир», — он
уже был хорошо известен и уважаем в большевистской России
(позже его похоронили на Красной площади). Благодаря свя-
зям с Ридом Дора заручилась доверием большевиков, и риски,
которым она подвергалась, въезжая в Россию без официального
разрешения, были устранены.
Рассел, конечно, не мог этого знать, и в Стокгольме он от-
чаянно переживал, что большевики арестуют Дору и посадят
в тюрьму. Однако пока он ничего не мог для нее сделать, поэто-
му вернулся в Англию, где, как он позже писал, «пытался прий-
ти в себя после шока, который испытал в России» 158.
30 июня он вернулся в Лондон, где на станции Юстон его
встретила Колетт. Вместе они отправились в его квартиру в Бат-
терси, там его ждала кипа писем, среди которых было письмо
от Витгенштейна от 6 мая. «Твое введение не будет напечата-
но, — писал Витгенштейн, — и, как следствие, моя книга, веро-
ятно, тоже»:
Видишь ли, когда я увидел немецкий перевод твоего введения,
я не мог позволить напечатать его вместе с моей работой. Твой
62/84
735
Глава 20. Пути к свободе
прекрасный стиль, конечно, при переводе был совершенно утра-
чен, и остались лишь поверхностность и недоразумения.
Рассел ответил на это удивительно добродушно. «Мне наплевать
на введение, — писал он Витгенштейну, — но мне действительно
будет жаль, если твою книгу не опубликуют. Можно я попыта-
юсь в таком случае издать ее в Англии или Америке?» 159
В своем ответе Витгенштейн подтвердил то, что они оба
предвидели, а именно что Reclam, возможные издатели, не опу-
бликуют ее без введения Рассела, и Витгенштейн сказал, что
не будет предпринимать никаких дальнейших шагов для ее пу-
бликации: «Но если ты хочешь ее напечатать, она полностью
в твоем распоряжении, делай с ней что угодно» 16 0. Что касается
его самого, то «наверно, лучше всего для меня было бы лечь од-
нажды вечером и больше не проснуться».
Еще одним письмом, ожидавшим Рассела по возвращении
в Лондон, было приглашение от Китайской ассоциации лекто-
ров провести год в Пекинском университете в качестве пригла-
шенного лектора начиная со следующего сентября. Разочаро-
ванный в западной культуре после России, Рассел обрадовался
идее провести год на Востоке и собирался принять это пред-
ложение. Во всяком случае, он сомневался в запланированном
на осень возвращении в Кембридж и скорее приветствовал эту
возможность отсрочить его. Он немедленно написал в Трини-
ти с просьбой дать ему отпуск на год, а затем, прежде чем офи-
циально принять предложение китайцев, попытался связаться
с Дорой в России, чтобы попросить ее поехать с ним. «Я ре-
шил, — писал он, — что приму приглашение, только если Дора
согласится со мной поехать, и никак иначе» 161.
То, что он решил взять с собой в Китай Дору, а не Колетт,
довольно странно. В конце концов, Колетт была с ним, когда он
получил приглашение, и вскоре после этого они отправились
в отпуск на побережье Кента, где остановились в отеле в Рае
и гуляли по болотам острова Оксни. «Каждое мгновение, про-
веденное вместе, было совершенным от начала до конца» 162, —
писала Колетт по возвращении, и сам Рассел вспоминал, что
в то время, «как и в годы войны, я искал утешения у Колетт» 163.
Они с Колетт были ближе, чем когда-либо за долгое время.
Дора тем временем, казалось, все больше отдалялась от него.
Из писем, которые она умудрялась посылать Расселу через
друзей (обычная почта в Россию не работала из-за блокады),
Рассел, к своему ужасу, обнаружил, что ей настолько же нра-
вится большевистская Россия, насколько он ее ненавидит. Ре-
лигиозный пыл русских большевиков, который так встревожил
63/84
736
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Рассела, очень вдохновлял Дору. «Я была вдохновлена ве-
рой, — пишет Дора в автобиографии, — в то, что у них было
кредо, которое могло бы цивилизовать индустриализм и при-
ручить его, чтобы он стал слугой человечества» 16 4. Там, где
Рассел видел в большевистских лидерах отвратительных фа-
натиков, она питала «вдохновленную уверенность в добрых
намерениях советских лидеров, мужеством которых я восхи-
щалась и в революцию которых — хотя до сих пор я была непо -
литична * — я действительно верила» 165. Ленина, например, ко-
торый так разочаровал Рассела, Дора увидела на выступлении
на конгрессе Третьего Интернационала, он показался ей «че-
ловеком, которого уважают и любят, и он прекрасно общается
с этой огромной массой людей и контролирует ее» 16 6. И если
Рассел видел в большевистских социальных реформах еще
один симптом своеобразной западной болезни, то Дора виде-
ла нечто совершенно иное. Петроград, признавала она, стоит
как памятник введению Петром Великим западной культуры:
«Но дух Революции, распространявшийся в стране, как бы со-
общаясь с самим воздухом, был вовсе не западным. Он возник
в результате восстания пробудившегося гиганта, рождения но-
вой культуры» 167.
Трудно представить себе две более противоположные реак-
ции, и неудивительно, что Рассел, получая все больше писем
Доры из России, задумался, смогут ли они когда-нибудь пре-
одолеть разницу во взглядах. Почему же он тогда был так ре-
шительно настроен, чтобы Дора поехала с ним в Китай? В авто-
биографии он приписывает это «какой-то силе, более мощной,
чем слова и даже невысказанные мысли» 16 8, которая оказыва-
ла на него такое влияние, что он ни на мгновение не колебался.
В «Личных мемуарах», которые он продиктовал в конце жизни,
он выражался еще более прямолинейно. Разрыв с Колетт про-
изошел, пишет он, «потому что я отчаянно хотел детей, а она
отказалась». Вернувшись из Китая, он пишет: «[Колетт] сказа-
ла мне, что теперь передумала и хотела бы иметь от меня де-
тей. Но было уже слишком поздно». Хотя он не любил Дору
так сильно, как Колетт; хотя после потрясения в России он чув-
ствовал себя ближе к Колетт, чем к Доре; хотя Дора была спор-
щицей, упрямой и, в довершение всего, обожала большевиков, —
ничто из этого не имело такого значения, как то, что она хотела
иметь от него детей. За это он готов был простить почти все.
* В мае, когда она была в Париже, злясь на то, что ее бросили, когда Рассел
уехал в Россию, она написала ему: «Я ненавижу ваше политическое настро-
ение и всех этих политиков».
64/84
737
Глава 20. Пути к свободе
Отчаявшись как-то связаться с Дорой, Рассел телеграфиро-
вал квакеру по имени Артур Уоттс, с которым познакомился
в Ревеле и который часто ездил в Россию в связи с квакерской
помощью. Он попросил Уоттса найти Дору и объяснить ей си-
туацию с приглашением поехать в Китай. Дору, к тому времени
уже находившуюся в Москве, оказалось довольно легко найти,
и Уоттс не только передал ей сообщение, но и потянул за ни-
точки, позволившие ей пересечь границу в Ревель, откуда она
без труда могла вернуться в Англию. По крайней мере, с точки
зрения Рассела, вопрос был решен: они с Дорой едут в Китай.
Дожидаясь возвращения Доры, Рассел оставался в Гарсинг-
тоне. Клиффорд Аллен к тому времени, оправившись от болез-
ни, вернулся в Лондон. К разочарованию и удивлению Рассела,
опыт Аллена в России нисколько не ослабил его желания под-
держивать большевистский режим. После нескольких дней оже-
сточенных споров Рассел не выдержал и покинул Оверстрэнд-
Мэншнс, чтобы удалиться туда, где на тот момент он находил
самое надежное убежище, полное мира и покоя, какое только
мог себе позволить.
В Гарсингтоне Рассел изложил, что он думает о больше-
вистском режиме, в письменном виде, сначала в виде ряда да-
тированных задним числом писем к Колетт, а затем в серии
из пяти статей для The Nation под общим названием «Впечатле-
ния о большевистской России» 169, которые вместе с другой се-
рией статей о «большевистской теории» 17 0, опубликованной им
в The New Republic, вошли в книгу «Практика и теория больше-
визма», поспешно собранную в последние несколько недель пе-
ред отплытием в Китай и вскоре выпущенную издательством
George Allen & Unwin, чтобы успеть до конца года. Основная идея
книги и статей, из которых она состояла, заключается в том,
что большевизм, как в теории, так и на практике, — это неуда-
ча, лечение, которое хуже самой болезни. «Я убежден также, —
пишет Рассел в замечании, обобщающем весь его взгляд на этот
вопрос, — что в то время как некоторые формы социализма не-
измеримо превосходят капитализм, другие являются куда худ-
шими, чем он. К последним я отношу и форму, достигнутую
в России» 171. Что еще хуже, так это попрание основных свобод.
По-видимому, отчасти исправляя прежнее мнение о том, что
русская революция установила нечто вроде системы, о которой
мечталось гильдейскому социализму, Рассел предупреждает:
В Англии друзья России думают, что диктатура пролетариата —
это просто новая форма представительного правления, где только
трудящиеся имеют право голоса; при этом избирательные округа
65/84
738
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
строятся отчасти по производственному, а не по географическому
признаку. Они считают, что «пролетариат» — это «пролетариат»,
но «диктатура» не в полной мере означает «диктатуру». Однако
дело обстоит как раз наоборот. Когда русский коммунист гово -
рит о «диктатуре», он понимает это слово буквально, но когда он
говорит о «пролетариате», он использует это слово в некоем пик-
викском смысле. Он имеет в виду «классово сознательную» часть
пролетариата, то есть коммунистическую партию 17 2.
«В английском уме» 173, продолжает он (показывая, до какой
степени разочарование в большевизме заставило его вернуть-
ся к унаследованному им вигизму), взгляды русских коммуни-
стов «укрепляют убеждение, на котором строится жизнь стра-
ны с 1688 года, что доброта и терпимость стоят всех вероучений
в мире».
В теории одним из главных недостатков большевизма,
по иронии судьбы, является его приверженность одному аспек-
ту традиционного либерализма, который он давно считал не-
обходимым свергнуть: его вере в свойственную человечеству
рациональность. «Существует необходимость, — предполагает
Рассел, — исследования политических мотивов методами пси-
хоанализа. В политике, как и в частной жизни, люди выдумы-
вают мифы, чтобы объяснить свое поведение» 174. Пренебрегая
психологией, большевизм плохо понимал, что движет людьми,
игнорировал мощные импульсы, такие как тщеславие, соперни-
чество и любовь к власти, и сосредотачивался исключительно
на экономических мотивах: «Для Маркса, унаследовавшего ра-
ционалистическую психологию от британских ортодоксальных
экономистов X VIII века, самообогащение выглядело естествен-
ной целью человеческих политических действий»:
Но современная психология погрузилась гораздо глубже в океан
безумия, по которому неуверенно плывет утлое суденышко чело-
веческого разума. Интеллектуальный оптимизм прошлого века
невозможен более для современного исследователя человеческой
природы. И все же он задержался в марксизме, сделав марксистов
непреклонными наследниками Прокруста в их лечении инстин-
ктивной жизни 175.
Хотя некоторые восприняли ее как отказ от прежних убежде-
ний, «Практика и теория большевизма» во многом просто по-
вторяла политическую философию, изложенную в «Принципах
социальной реконструкции». Изменилась лишь вера Рассела
в то, что русская революция каким-то образом привела к соз-
данию социалистического государства его мечты, и то, что он
как следствие (недолго) был готов согласиться с необходимо -
66/84
739
Глава 20. Пути к свободе
стью насилия в революции. Он вернулся из России, признавал-
ся он Гилберту Марри, «более чем когда-либо пацифистом, как
против революционной войны, так и против любых других» 17 6.
4. китай
К концу июля 1920 года, когда Дора еще не вернулась из Рос -
сии, а время для долгого путешествия в Китай угрожающе при-
ближалось, Рассел начал предпринимать меры, чтобы освобо-
диться от брака с Элис. Что бы Дора ни говорила о замужестве,
если, как он искренне надеялся, она забеременеет, пока они бу-
дут в Китае, он хотел быть свободным, чтобы жениться на ней
и узаконить своего ребенка. Элис неожиданно легко согласи-
лась на предложение о разводе; она написала, что всегда дума-
ла, что так будет лучше для них обоих, «хотя мне очень не хо-
чется лицемерия, которое для этого понадобится» 177.
Бракоразводные законы того времени требовали определен-
ной степени лицемерия от пары, согласившейся на развод, осуж-
дая такое соглашение как «сговор». Развод нельзя было дать паре
просто потому, что они оба этого хотят; должно было случить-
ся какое-то «происшествие». Таким образом, в первые дни авгу-
ста для адвокатов Элис было инсценировано прелюбодеяние —
встреча Рассела и Колетт в лондонском отеле. Колетт, похоже,
в то время не понимала, почему Рассел так спешит начать про -
цесс развода до своей поездки в Китай. Возможно, если бы она
знала, то не согласилась бы так охотно на этот план. Как бы
то ни было, она очень великодушно прервала свой напряженный
гастрольный график, чтобы приехать в Лондон на ночь «офици-
ального прелюбодеяния», чтобы утром снова уехать в Портсмут.
Она больше не видела Рассела в следующие десять лет.
Через несколько дней Дора вернулась в Англию. На вокза-
ле на Фенчёрч- стрит ее встретил Рассел, который, вместо того
чтобы отвезти ее домой, сразу же повез ее в гостиницу, где до-
говорился предоставить дополнительные доказательства того,
что он неверен жене. Однако детективы, действовавшие от име-
ни поверенных Элис, явно не очень хорошо справлялись со сво -
ей работой, и потребовалась еще одна ночь публичной измены
с Дорой, на этот раз в отеле «Чаринг-Кросс», прежде чем были
получены необходимые доказательства.
Расселу и Доре оставалось всего пять дней, чтобы подго-
товиться к долгому путешествию. Последние дни их пребыва-
ния в Англии прошли, таким образом, в водовороте деятель-
ности: они покупали одежду, приводили в порядок паспорта,
67/84
740
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
прощались с семьей и друзьями, и все это время яростно спо-
рили о большевистской России. Энтузиазм Доры был столь же
глубок и непоколебим, как и разочарование Рассела. «Я искрен-
не считала, — писала она позже, — что в Советском Союзе мне
было видение»:
...видение, которое я посчитала почти мистическим — но в по -
литическом смысле — видение будущей цивилизации. Я, с моим
неполитическим свежим взглядом и моим опытом учебы,
была — и я действительно чувствовала это — единственной в Ан-
глии, кто мог истолковать истинную суть происходящего в Со-
ветском Союзе 178.
Видеть, что Рассел «смотрит как старомодный либерал на ве-
ликий народ, в муках и тяжелом труде создающий свое буду-
щее» 179, было для нее большим разочарованием. Рассел, со сво-
ей стороны, относился к любви Доры к большевикам «с немым
ужасом» 180, возможно, в чем-то даже с ревностью. «Она познако-
милась с людьми, — пишет он в автобиографии, — которые, по ее
мнению, во всех смыслах превосходили меня» 181. Кто это был,
он не говорит (хотя Джон Рид кажется вполне вероятным кан-
дидатом), но тон оскорбленного соперничества знаком по тому,
как он раньше говорил о художниках и писателях, которыми
Оттолайн восхищалась в Гарсингтоне.
Пока Рассел и Дора спорили, стало выясняться, что хотя
к большевистскому правительству они относились диаметраль-
но противоположно, тем не менее в их размышлениях о том,
что они видели в России, было и неожиданное сходство. Оба,
каждый со своей точки зрения, размышляли о последствиях ро-
ста индустриализации. Когда Рассел плыл на пароходе по Вол-
ге, он стал воспринимать большевистский режим как проявле-
ние более распространенной западной болезни, характерной
для «евангелия индустриализма и принудительного труда».
Дора тем временем стала видеть в советской экономической
и социальной системе то, что предлагало альтернативу бездуш-
ному механизму американской промышленной и коммерческой
жизни. «У России, — писала она, — была цивилизованная цель,
которая могла подчинить и направить индустриализацию» 182.
То есть оба думали, что рост индустриализации на Запа-
де представляет потенциальную угрозу цивилизации, навя-
зывая человечеству механистическое существование, где нет
места духовным ценностям, благодаря которым жизнь стано-
вится достойной жизни. Для них обоих основной проблемой
было то, как индустриализация может быть «цивилизованной».
И не важно, что в большевистской России Дора увидела реше-
68/84
741
Глава 20. Пути к свободе
ние, а Рассел — еще одно проявление проблемы; то, что они оба
признавали природу и важность этого вопроса, открыло воз-
можность не только согласия, но и интеллектуального сотруд-
ничества. Расселу, для которого работа ради общей цели была
важной составляющей влюбленности, это принесло большое об-
легчение.
14 августа Рассел и Дора отправились в Париж по пути
в Марсель, откуда их пароход должен был отплыть в Китай.
Рассел уже знал, что пароход задерживается на две-три неде-
ли, но предпочел провести это время в Париже, а не в Лондоне.
В Париже, писал он Доре, они смогут свободно разговаривать
и наслаждаться обществом друг друга, и действительно, по вос -
поминаниям Доры, именно в эти несколько недель «началась
наша супружеская жизнь»:
Помню, как утром, сонно ворочаясь в постели, я вдруг осознала,
что Берти сидит рядом со мной, как вкопанный, и с отчаянием
подумала: «Так будет всю жизнь, вот что значит брак» 183.
За время, проведенное в Париже, Рассел подготовил «Теорию
и практику большевизма» к печати. Он знал, что критика боль-
шевизма не понравится его политическим друзьям и ее одобрят
его политические враги, и по этой причине вплоть до того дня,
как он послал книгу в Unwin, сомневался, следует ли ее публи-
ковать. Чтобы решить этот вопрос, он однажды ночью встал
с постели и сел на балконе отеля, глядя на звезды, надеясь та-
ким образом получить более широкий взгляд на этот вопрос,
не поддаваясь простым смертным соображениям. Он предста-
вил себе, что беседует по этому вопросу с созвездием Кассио-
пеи, после чего ему стало ясно, что «я скорее войду в гармонию
со светилами, если опубликую то, что думаю о большевизме» 184.
В конце концов их корабль отплыл из Марселя 6 сентября.
Они отправлялись в путешествие, которое продлится пять не-
дель, через Суэцкий канал и Красное море, затем на Цейлон,
а оттуда в Сингапур, Сайгон и, наконец, в Шанхай. Эти назва-
ния и места были богаты ассоциациями из великих морских ро-
манов Конрада, и если этот факт мог ускользнуть от внимания
Доры, он не ускользнул от Колетт, которая следила за маршру-
том Рассела по большой карте, купленной специально для этой
цели. «Не забудь поискать дом Конрада (в „Золотой стреле“)
в Марселе» — писала она ему 14 августа:
Думаю, первый настоящий порт Конрада появится только в Син-
гапуре. Расскажи мне о море, о кораблях всех видов, о туземных
69/84
742
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
лодках и о небе на Востоке. Слышишь ли ты по ночам на берегу
туземную музыку?.. Привет всем местам Конрада от меня. Сай-
гон. На что же он похож? Я не знаю и не могу себе представить.
В письмах к Колетт и Оттолайн во время своего долгого путеше-
ствия Рассел делал все возможное, чтобы оправдать эти надежды
на захватывающие травелоги, но они не были его сильной сто -
роной. Например, попав в Сайгон, он назвал его «кошмарным
местом» 18 5, но попытки передать этот кошмар звучали странно
невдохновленными — «дальше по реке, абсолютно плоский, окру-
жен болотами, на которых выращивают рис, ночью жарче, чем
днем, полно комаров, летучих мышей и больших ящериц. Все
европейцы невероятно богаты и очень больны», — пока, избавляя
себя от дальнейших упражнений в конрадовской прозе, он не за-
канчивает кратким замечанием: «похоже на „Сердце тьмы“».
Наконец они добрались до Шанхая во вторую неделю октя-
бря. Оказавшись в Китае, Рассел был так очарован почти всем,
что видел, что мрачный тон, до сих пор преобладавший в его
донесениях домой, немедленно уступил место теплому и без-
заботному восторгу. Как только они сошли с парохода, с ним
и с Дорой обходились, как писала Дора домой матери, «как
с императором и императрицей» 186. Их сразу же отвезли на со-
брание, которое сегодня бы назвали пресс-конференцией, где
они встретились с местными репортерами, а фотографы сдела-
ли снимок, который на следующий день появился во всех ки-
тайских газетах вместе с сообщениями о том, что они говорили,
во что были одеты, как выглядели и т. д.
Общественный интерес к ним был гораздо больше и шире,
чем они ожидали, и основывался, кажется, не на вкладе Рассела
в логику и философию математики, а на его социальной и по-
литической мысли. «Мы очень рады, что величайший социаль-
ный философ мира прибыл сюда, в Китай» 1 87, — писал Расселу
студент из Шанхая, выразив мнение о его важности, которое,
кажется, было широко распространено в Китае. И если русские
хотели навязать Расселу свою философию жизни, китайцы, ка-
залось, были столь же решительно настроены учиться у него.
За те несколько дней, что он провел в Шанхае, он принимал
бесконечный поток посетителей, и все они относились к нему
как ученому мудрецу. В его честь был устроен большой банкет,
на котором было произнесено множество речей, приветствую-
щих его, как он позже писал, как «Конфуция Второго» 188. Од-
ним из твердых воспоминаний об этом событии было то, что
он впервые услышал древнекитайскую музыку, исполняемую
на инструменте, который, по его словам, был «похож на гита-
70/84
743
Глава 20. Пути к свободе
ру... но лежал плашмя на столе». Музыка не часто производи-
ла глубокое впечатление на Рассела, но он запомнил ее на всю
жизнь как «изысканно красивую, очень нежную» 189.
Проведя всего одну ночь в Шанхае, Рассел заявил, что его
восхищают китайские обычаи и культура. «В то время я еще
не знал, — писал он, — что цивилизованный китаец — самый ци-
вилизованный человек в мире» 19 0. Все, кого он встречал, каза-
лись остроумными, очаровательными и веселыми. Особенно
ему нравился человек, назначенный его переводчиком, Чжао
Юэнь-Жэнь, сопровождавший его повсюду, переводя его лек-
ции и речи на китайский. Чжао провел десять лет в Соединен-
ных Штатах и справился, казалось бы, с невыполнимой зада-
чей — перевел «Алису в стране чудес» на китайский. Благодаря
своей молодости, уму, а особенно остроумию он стал идеальным
компаньоном для Рассела и Доры, и оба очень его полюбили.
Однажды, увидев статью Рассела под названием «Причины со-
временного хаоса» (ныне первая глава «Перспектив индустри-
альной цивилизации»), Чжао заметил: «Наверное, причины со-
временного хаоса заключаются в том, что мы не распростились
со вчерашним хаосом» 191. Это именно то остроумие, что ассоци-
ируется с английскими джентльменами X VIII века, и оно боль-
ше всего нравилось Расселу.
К своему разочарованию, Рассел обнаружил, что он не пое-
дет сразу в Пекин, а совершит сначала ряд поездок в различные
части Китая, чтобы посмотреть на сельскую местность и людей,
познакомиться с культурой и дать взамен интервью и прочи-
тать лекции людям, жаждущим увидеть и услышать его. Все на-
чалось с трех ночей в Ханчжоу на берегу Западного озера, куда
Рассела и Дору водили смотреть загородные дома и монасты-
ри на близлежащих островах. Рассел был удивлен и обрадо -
ван, обнаружив, что в Китае «никто, кажется, не верит религии,
даже священники». Ему все больше казалось, что Китай был
своего рода идиллической, доиндустриальной версией Брита-
нии X VIII века, своего рода раем для вигов:
Китай производит впечатление того, во что превратилась бы Ев-
ропа, если бы XVIII столетие продолжалось до сих пор без ин-
дустриализации и французской революции. Люди кажутся ра-
циональными гедонистами, которые хорошо знают, как достичь
счастья, изысканного посредством взращивания своих художе-
ственных способностей, и отличаются от европейцев тем, что
предпочитают власти наслаждение 192.
После Ханчжоу Рассела и Дору отвезли в Нанкин, где Рассел чи-
тал лекции Китайскому научному обществу по «новой теории
71/84
744
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
гравитации Эйнштейна». Затем их сопроводили в трехдневное
путешествие вверх по реке Янцзы до Ханькоу*. «Дни, прове-
денные на реке Янцзы, — вспоминал Рассел, — были так же пре-
красны, как ужасны дни на Волге» 193, и это впечатление под-
тверждается письмом Доры к матери, в котором она писала:
«Китайский пейзаж совершенно божественен, нежен, как китай-
ские картины, и всегда вдалеке видны туманные горы. А Янцзы,
по-моему, одна из самых красивых рек в мире» 19 4.
Из Уханя они отправились в Чанша, столицу провинции
Хунань и важный центр торговли, промышленности и обра-
зования. В Чанша проходила большая образовательная конфе-
ренция, среди участников которой был философ Джон Дьюи,
приглашенный в Китай в прошлом году Китайской ассоциа-
цией лекторов, той же самой, что привезла Рассела. Дьюи за-
тем принял приглашение остаться еще на год. Рассел и Дьюи
познакомились на обеде, устроенном губернатором провин-
ции, но они, похоже, друг другу не понравились, и хотя Дьюи
за эти годы не раз проявлял доброту по отношению к Рассе-
лу, лично он его, видимо, недолюбливал. По словам американ-
ского либерального писателя Сиднея Хука, «нелюбовь Дьюи
к Расселу началась в Китае... Дьюи беспокоила нечувствитель-
ность Рассела к чувствам других людей» 195. Что касается Рассе-
ла, то он писал Оттолайн, что хотя в 1914 году Дьюи нравился
ему больше любого другого американца, «теперь я его терпеть
не могу» 19 6.
Организаторы конференции надеялись уговорить Рассе-
ла остаться в Чанша на неделю, читать лекции и встречаться
с людьми, но после двух недель приятных, но утомительных
путешествий Рассел и Дора предпочли отдых; они хотели по-
скорее добраться до Пекина и осесть, поэтому их пребывание
в Чанша ограничилось одной ночью. Однако, по словам Рассе-
ла, чтобы извиниться за свой отказ остаться дольше, он дал в те-
чение двадцати четырех часов пребывания там четыре лекции,
две послеобеденные речи и вечернюю речь.
Все четыре лекции были посвящены одной и той же теме
и представляли в краткой форме его впечатления о России и его
анализ большевистской теории и практики; последняя лекция
была о «Необходимых составляющих успешного коммуниз-
ма». Среди его слушателей был Мао Цзэдун, тогда двадцати-
шестилетний студент. Согласно рассказу Мао (сохранившемуся
в письме, написанном им в то время), Рассел, как и следовало
* В наши дни этот город — часть Уханя. — Прим. ред.
72/84
745
Глава 20. Пути к свободе
ожидать, «выступал в пользу коммунизма, но против диктату-
ры рабочих и крестьян»:
Он говорил, что для того, чтобы изменить сознание имущих
классов, нужно использовать метод воспитания и таким обра-
зом не нужно будет ограничивать свободу или прибегать к войне
и кровавой революции 197.
«Мои возражения против точки зрения Рассела, — писал Мао, —
можно выразить в нескольких словах: „Все это очень хорошо
в теории, но неосуществимо на практике“».
В политическом отношении в то время Китай находил-
ся в состоянии перемен. Революция 1911 года, которую Рассел
уподоблял Славной революции в Британии 1688 года, оста-
вила в Китае, теоретически, конституционную монархию,
но на практике — что-то вроде вакуума власти. Умеренно социа-
листическая, националистическая партия, возглавляемая Сунь
Ятсеном, была движением, которое Рассел, как и Джон Дьюи,
надеялся победить в борьбе за власть, и осенью 1920 года были
основания считать это наиболее вероятным исходом и верить,
несмотря на скептицизм Мао, что социализм можно устано -
вить без насильственной революции. Среди студентов и поли-
тических прогрессистов было широко распространено мнение,
что необходима новая политическая философия, и хотя мно-
гие обращались за руководством к Советской России, среди тех,
кто пришел послушать выступление Рассела, было много таких,
кто считал, что автор «Принципов социальной реконструкции»
и «Предложенных путей к свободе» предлагает политическое
видение, которое составляет по меньшей мере серьезную аль-
тернативу видению Ленина и Троцкого.
По дороге из Чанша в Пекин Рассел отправил Оттолайн
длинный рассказ о своих путешествиях и первых впечатлениях
о Китае и китайцах, попросив ее напечатать несколько экзем-
пляров и отправить Клиффорду Аллену, Элизабет (жене бра-
та), Колетт и Хью Мэссингему, редактору The Nation, который
может его напечатать, если захочет: «Но если нет, я могу от-
править ему что-нибудь поинтереснее позже, так было бы луч-
ше» 198. Как бы то ни было, Мэссингем напечатал его в том виде,
в каком он было написан, под названием «Счастье Китая».
Хотя менее чем через три недели после прибытия в стра-
ну, и даже до Пекина, было несколько преждевременно публи-
ковать впечатления о Китае, образ, который Рассел нарисовал
в этом письме, — в высшей степени цивилизованного народа,
чей изящный образ жизни слишком нежен и безмятежен, что-
бы пережить жестокость современного мира, — мало для него
73/84
746
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
изменился в течение его визита. В России он воспринимал ве-
стернизацию как болезнь; теперь, в Китае, он думал, что видит,
как выглядят люди, когда они совершенно здоровы, до того как
эта болезнь взяла верх. Европейцы в Китае в его письме вы-
водятся как носители какого -то смертельного недуга. В Шан-
хае: «Почти все европейцы выглядят злодеями и больными» 199.
В Чанша: «У европейцев есть несколько заводов, несколько бан-
ков, несколько миссий и больница — весь спектр повреждений
и восстановления тела и души западными методами» 200. Он со-
общает, что в Чанша около трехсот европейцев, а затем, как
врач, сообщающий хорошие новости о пациенте, добавляет:
«Но европеизация зашла недалеко» 2 01.
В Пекине, куда они в конце концов добрались в послед-
ний день октября, это настроение выразилось в том, что Рассел
и Дора настояли на том, чтобы их дом был обставлен подержан-
ной китайской мебелью вместо предложенной им европейской.
Как писал Рассел: «Китайские друзья не могли понять предпо-
чтения, которое мы отдавали старинным китайским вещам пе-
ред современной мебелью из Бирмингема» 202. И Рассел, и Дора
были полны решимости как можно больше дистанцироваться
от европейского сообщества в Пекине. «Англичанин на Восто-
ке, — писал Рассел, — человек, совершенно оторванный от среды.
Он играет в поло и ходит в свой клуб. Представление о куль-
туре страны проживания складывается у него из книг миссио-
неров X VIII века, и он точно так же презирает восточную ин-
теллигенцию, как интеллигенцию отечественную» 203. Рассел
не притворялся, что они с Дорой женаты, и радовался тому,
что это оскорбляет чувства европейцев. Не то чтобы из-за этого
их избегали почтенные люди. Огромное уважение, с которым
они относились к китайским хозяевам, с лихвой компенсиро-
вало их открытое пренебрежение традиционными взглядами
на секс и брак, и они получили больше приглашений, чем пла-
нировали, от европейских дипломатов и бизнесменов.
Но на самом деле они хотели узнать и понять самих китай-
цев. И для Рассела, и для Доры «проблема Китая» была тесно
связана с проблемой индустриализации, которая на них обоих,
хоть и по-разному, произвела впечатление во время их визитов
в Россию. «Нам было очевидно, — пишет Дора об их пребывании
в Китае, — что мы живем в доиндустриальной цивилизации» 204.
Таким образом, проблема, которая выкристаллизовалась в их
умах в результате их опыта в России, — можно ли «укротить»
промышленный рост, чтобы он не мешал тому, что мы леле-
ем в цивилизации, — стала отождествляться с проблемой, смо-
жет ли Китай, неизбежно адаптируясь к современному миру,
74/84
747
Глава 20. Пути к свободе
сохранить те качества, благодаря которым он казался таким
прекрасным.
«Я сделал бы все на свете, чтобы помочь китайцам, — пи -
сал Рассел Оттолайн, — но это трудно. Это нация художников,
со всеми их плюсами и минусами» 205. Представь, писал он, Бри-
танскую империю, которой управляют Огастес Джон и Лит-
тон Стрейчи, «и ты поймешь, как Китай управлялся в течение
2000 лет». Противостояние, о котором он так много размыш-
лял в тюрьме, между викторианцами и группой Блумсбери,
между желанием и энергией одних и вялой творческой натурой
других, теперь отражалось в его сознании как контраст между
Россией и Китаем. Большевистский режим показал опасность
полного пренебрежения утонченными удовольствиями созер-
цательной жизни; китайцы показали соответствующую опас-
ность развития этих удовольствий в ущерб всему остальному.
«Китайцы, — писал он Оттолайн, — постоянно напоминают мне
Оскара Уайльда на его первом суде, когда он думал, что остро-
умие поможет ему пережить все что угодно, но он оказался в ти-
сках огромной машины, не заботившейся о человеческих цен-
ностях» 206.
В Пекинском национальном университете Рассел читал вво-
дные лекции по философии и математической логике, а также
курс лекций по анализу сознания, который он уже дважды чи-
тал в Лондоне. Несмотря на противоречия между этим курсом
и его более поздними утверждениями об отношении психоло-
гии к логике, Рассел теперь отослал его в издательство George
Allen & Unwin в Лондон для публикации в виде книги, добавив
предисловие, которое заканчивалось указанием, что аллюзии
на Китай в лекциях «были введены до того, как я приехал в Ки-
тай, читатель не должен воспринимать их как географически
точные. Я употребил слово „Китай“ просто как синоним сло -
ва „далекая страна“, когда мне нужно было проиллюстрировать
незнакомые вещи». Примерно в то же время он написал в Три-
нити, что отказывается от предложения читать лекции, которое
он так по-настоящему и не принял. Позже он признался, что
сделал это, «потому что жил в открытом грехе» 2 07.
Это был решительный шаг. Отныне он вынужден будет за-
рабатывать литературным трудом, что более или менее лишало
его возможности уделять много времени философским вопро -
сам, которым он посвятил себя в тюрьме. Почему он так хотел
сжечь именно этот мост? Я склоняюсь к мысли, что за этим ре-
шением стояло как его разочарование в философии под влия-
нием работ Витгенштейна, так и то, что в его приоритетах же-
лание иметь детей затмило философию. В 1917 году его желание
75/84
748
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
вернуться к философии выразилось в форме потребности вер -
нуться к «вечным вещам», и в его философской логике, пока он
не прочитал работу Витгенштейна в 1919 году, были такие веч-
ные вещи, к которым нужно было вернуться. Во «Введении к ма-
тематической философии» и в «Лекциях по логическому ато-
мизму» он по -прежнему считал логику изучением платоновских
форм, хотя и подчеркивал, что сосредоточиться на этих фор-
мах почти невозможно. Но сразу же после бесед с Витгенштей-
ном в Голландии — в рецензии на «Иоахима» и в других работах,
написанных в начале 1920-х годов, — он стал придавать большое
значение лингвистической природе логики, подчеркивая, что
логика, далекая от исследования вечных платоновских форм,
это просто анализ языка. С этой точки зрения нет никаких «веч-
ных вещей», в которых философ мог бы найти прибежище.
То, что он позже назвал «отступлением от Пифагора» — все
большее неверие в реальность мира математики, — таким об-
разом, завершилось в конце 1919 года, когда он пришел к тем
взглядам, которые делали и логику, и математику тривиаль-
ными. Но к тому времени для Рассела в любом случае это уже
не представляло повода для сожаления. Ибо, конечно, когда он
отправился в Китай, самым настоятельным побуждением в его
жизни было не отступить к созерцанию «вечных вещей», а ро-
дить детей. Именно по этой причине он был готов пожертво-
вать постом в Тринити, чтобы жить «во грехе» с Дорой.
Таким образом, с его точки зрения решающим изменени-
ем в его представлениях о себе и о том образе жизни, который
он хотел вести, был переход от философии к отцовству. Конеч-
но, нет ни одной причины, почему их нельзя было совместить,
и если бы они с Дорой были официально женаты в 1921 году или
если бы сексуальные нравы в респектабельном обществе Кем-
бриджа были другими, ему, возможно, не пришлось бы выби-
рать между отцовством и академической карьерой. Если бы все
было иначе, если бы он знал, что для того, чтобы удовлетворить
желание иметь детей, ему не пришлось бы отказаться от долж-
ности в Тринити, — сохранил бы он тогда свою лекторскую
должность? Продолжил бы карьеру академического философа?
По крайней мере, так считала Дора. Она думала, что Рас-
сел принял такое решение из общественных соображений. «Бер-
ти, — пишет она в автобиографии, — ужас от убийства молодых
на войне увел из его башни из слоновой кости в Кембридже»:
Теперь он видел, что забота о людях не может остановиться на од-
ном этом протесте; он пекся о всех бедах мира и стремился их ис -
править. Теперь я считала, что моя миссия, которую я поняла,
76/84
749
Глава 20. Пути к свободе
съездив к русским, может соединиться с его чувством, и вместе мы
сможем многого достичь 208.
Чтобы поехать в Китай, Дора тоже оставила все надежды на на-
учную карьеру; она думала, что, поступая так же, Рассел при-
знает важность их совместной работы, их совместных усилий
по «исправлению всех бед мира».
Центральное место в этой совместной работе занимало раз-
витие их общих идей о влиянии индустриализации, которые,
правда, составляли фокус почти всех оригинальных мыслей
и работ Рассела в то время, когда он был в Китае, за исклю -
чением более абстрактных вопросов, которые главенствовали
в его философском мышлении до сих пор, вплоть до «Анали-
за сознания». В Пекине, в дополнение к уже упомянутым лек-
циям, он предложил курс — единственный, в котором он пред-
ставил новые идеи, а не просто проверял взгляды, которые уже
публиковал, — по «Науке социальной структуры», где стремил-
ся представить в десяти лекциях те мысли об индустриализа-
ции, которые они с Дорой разрабатывали вместе. Впоследствии
курс лег в основу книги «Перспективы индустриальной циви-
лизации», которая через несколько лет будет опубликована под
именами их обоих.
Первой лекцией в этой серии стала вышеупомянутая статья
«Причины современного хаоса», в которой утверждалось, что
современный мир формируют две мощные силы: индустриали-
зация и национализм:
Капитализм и Социализм — это две формы индустриализации;
Империализм и попытка дать свободу угнетенным нациям — это
две формы национализма... Хаос в мире принимает вид тита -
нического конфликта между этими силами: Капитализм и Им-
периализм с одной стороны; Социализм и Самоопределение —
с другой209.
Какая-то форма индустриализации необходима из-за приро -
ды прогресса, а какая-то форма национализма — из-за приро -
ды человечества; вопрос заключался в том, какая форма каж-
дой из них восторжествует, и в каждом случае симпатии Рассела
были очевидны.
Дора, с гораздо большей уверенностью, чем Рассел, счита-
ла содержание этой и других подобных лекций глубоко ориги-
нальным и важным и гордилась ролью, которую она сыграла,
чтобы обратить его внимание на эту тему. «Это я, — писала она
Огдену, — вбила ему в голову, что индустриализация бесконеч-
но важнее для таких стран, как Россия и Китай, чем конкретное
77/84
750
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
верование, которое ими управляет» 210. Как показывают размыш-
ления Рассела о Волге, это не совсем так, хотя на курс лекций,
в которых он развивал эту тему, несомненно, оказали серьезное
влияние беседы с Дорой.
Как Дора воспринимала эти лекции, нашло отражение в ее
сне, в котором они с Расселом сидели в маленькой лодке, вле-
комой сильным течением:
Я встала на колени на носу, отбиваясь от коряг, которые могли
потопить нас. Берти стоял, разглагольствуя над бурлящими во-
дами. «Хорошая была речь?» — спросил он. «Да, дорогой, — крик-
нула я в ответ. — Думаешь, ее кто-нибудь слышал?» 211
Дора не сомневалась в том, что в лекциях выражалась важ-
ная истина, которая, если к ней прислушаться, принесет по -
кой и умиротворение в жестокий и беспокойный мир («избавит
от всех бед мира»). Единственным вопросом было, услышит ли
ее кто-нибудь.
До самой смерти Дора горячо настаивала на важности их
совместной книги «Перспективы индустриальной цивилиза-
ции» — и огорчалась, что ею несправедливо пренебрегают. Борь-
бу против механизации общества она вела всю жизнь с почти
религиозной страстью. «Как я ненавижу деньги», — писала она
матери:
...для линкоров, для промышленности, для фабрик, для шлифов-
ки, шлифовки, шлифовки машинами всех наших творческих ин-
стинктов, шлифовки добра и передачи власти в руки зла... Да-
вайте откажемся от промышленности, даже если нам придется
ходить оборванными и голодными, поднимем руки, расправим
плечи и скажем, что по крайней мере мы теперь люди, а не вин-
тики в дьявольской машине разрушения 212.
Сомнительно, чтобы Рассел разделял страстные чувства Доры
по поводу неотложной важности их совместной интеллектуаль-
ной работы, и некоторые из чувств, выраженных в этом пись-
ме, ему совершенно чужды. Он был далек от ненависти к день-
гам, но, оставив ученый пост, он был не прочь заработать денег.
И, вовсе не считая, что «Перспективы индустриальной цивили-
зации» — это оставленное без внимания решение мировых про-
блем, он, казалось, вообще не придавал книге никакого значе-
ния. В автобиографии он упомянул о ней один-единственный
раз — и то лишь для того, чтобы отметить, что она не принесла
больших денег 213.
Рассел не упускал из виду коммерческую ценность лекций,
даже когда читал их. Действительно, курс знаменует собой мо-
78/84
751
Глава 20. Пути к свободе
мент, когда его научная и журналистская работы слились. Ког-
да он написал все лекции, их продали японскому журналу под
названием The Kaizo, и тот опубликовал всю серию в виде ряда
ежемесячных статей. Эти статьи были затем собраны и опубли-
кованы на китайском языке в виде книги под названием Shehui
Jiegouxue Wujiang («Наука о социальной структуре»), и, конечно,
они позже вышли, вместе со многими другими материалами,
на английском языке как «Перспективы индустриальной циви-
лизации».
В интеллектуальном плане лекции, с точки зрения Рассела,
были не столь продвинутыми, как считала Дора. Хотя акцент
на индустриализации действительно был новым, сам Рассел
придавал ему меньше значения, чем тому, что он переформули-
ровал свою основную политическую философию, изложенную
в «Принципах социальной реконструкции». В одной из лекций,
которая называлась «Что делает социальную систему хорошей
или плохой?» (теперь глава VIII «Перспектив индустриальной
цивилизации»), действительно просто повторялись старые ар -
гументы. Рассел утверждает, что одно из важнейших качеств со-
циальной системы: «Она должна быть такой, в которую люди
могут верить» 2 14. Люди больше не верили в старую систему,
в капитализм, который привел к войне, и им нужна была новая
вера. Социализм — это «единственная вера, которая может вер -
нуть миру счастье» 215, но он должен сочетаться со свободой, ибо
«главной целью и вдохновением любой реконструкции, направ-
ленной на улучшение мира, должно быть освобождение твор -
ческого импульса» 216. Этот знакомый ход мысли заставляет за-
думаться, что вложенное Дорой в голову Рассела было новой
вариацией на старую тему.
И все же, хотя Рассел не разделял убежденности Доры в зна-
чимости этих высказанных в лекциях взглядов, ему было важ-
но, чтобы они с ней могли в этом согласиться. В эти первые
несколько месяцев в Китае они как никогда испытывали сча-
стье и близость, когда чувствовали единение друг с другом. Это
было, вспоминал Рассел, «время абсолютного и полного счастья.
Все наши трудности и разногласия были совершенно забыты» 217.
Дора вспоминала этот период как время, когда они могли по-
зволить себе роскошь идеального досуга, могли писать и раз-
мышлять, «но главное — обмениваться идеями и исследовать
друг друга» 218. Чувство товарищества между Расселом и Дорой,
возникшее в значительной степени благодаря их общим интел-
лектуальным интересам, было таким же сильным, как и с Ко-
летт в 1917 году, и полгода с октября 1920 по март 1921 года были,
вероятно, самым долгим и счастливым временем после первых
79/84
752
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
дней его брака с Элис, которое Рассел провел в постоянном об-
ществе любимого человека.
Однако в марте этого счастливого периода и его лек-
ции по «Науке общественного устройства» (он прочитал пять
из предложенных десяти), и почти все остальное в его жизни
резко оборвалось, когда он внезапно серьезно заболел. Больше
трех месяцев он лежал в постели, по большей части в лихорад-
ке, бредил и был на волоске от смерти.
В начале марта 1921 года и Рассел, и Дора заболели, види-
мо, гриппом, отчего у Рассела начался бронхит. Примерно че-
рез неделю он почувствовал себя лучше, и они приняли при-
глашение провести выходные в западных холмах, в двух часах
езды от Пекина. Добравшись туда, они отправились искупать-
ся в горячем источнике, какими славится эта местность, но ког-
да вернулись в комнату, то Рассела начала бить сильная дрожь.
Дора укутала его и разожгла огонь, но дрожь усилилась, и он
стал бредить. Его решили отвезти обратно в Пекин, но на об-
ратном пути, когда они поднимались на холм, машина заглох-
ла. Вместе с китайскими водителями Дора помогала толкать
машину вверх по склону, ярд за ярдом, подкладывая под колеса
тяжелые камни. К счастью, на спуске двигатель завелся, и они
смогли доставить Рассела, уже очень больного, в немецкий го-
спиталь в Пекине. Этот момент Дора будет вспоминать — и на-
поминать Расселу — очень часто до конца их совместной жизни
и даже после.
В больнице у Рассела диагностировали двустороннюю пнев-
монию, и он был близок к смерти, температура поднялась
до смертельного уровня 42 °C. Две недели он лежал в постели,
лишь изредка переставая бредить, и тогда он слабо улыбался
Доре (которая проводила с ним дни и ночи) и говорил леча-
щим врачам, что никогда в жизни не чувствовал себя лучше.
«Не знаю, как я сама еще жива, — писала Дора матери, — каждая
минута проходит в мучениях и сомнениях, и я почти не сплю»:
Я поклялась, что он не умрет, и погрозила кулаком мерзкой все-
ленной, и все время радовалась, что он тоже. Все это время он
знал меня, и только меня, и говорил только со мной. Он гово -
рит, что мое лицо было ясным, а остальные — размытыми и ко -
лючими. Он говорит, что в какой-то момент я смело заговори-
ла с ним и сказала, что он должен бороться, иначе он пойдет
ко дну, и с этого момента он стиснул зубы и крепко держался
за мою любовь и боролся. Я никогда не видела такого великолеп-
ного мужества и вызова жизни и смерти... Было чудесно, даже
несмотря на все страдания, сражаться вместе, и ничто не могло
нас напугать 219.
80/84
753
Глава 20. Пути к свободе
В эти первые дни своей болезни, как он позже писал Отто-
лайн, «я был наполнен красотой больше, чем когда-либо, пре-
жде или после... А еще у меня в голове всегда звучала музы-
ка — нереальная и мистическая» 220. Между приступами бреда он
продиктовал замечательный сон. «Я насколько мог точно пере-
дал словами сновидение, — писал он, — и сон был настолько яр -
ким, что мне, наверное, это удалось» 221. Во сне спальня превра-
тилась в большую пещеру на крутом холме, посреди которой
на кровати спал он сам. Вокруг пещеры ряд за рядом лежали
отшельники, и они тоже спали. Следующая комната преврати-
лась в такую же пещеру на том же склоне холма, и она тоже
была заполнена отшельниками, но они не спали:
Они враждовали с нами и могли прийти и уничтожить нас во сне.
Но я в моем сне говорил с отшельниками в их сне и сказал: «Бра-
тья отшельники, я говорю с вами на языке сна, на языке, на ко -
тором говорят только спящие, и его слышат и понимают только
спящие. В стране сна есть богатые видения, великолепная му-
зыка, красота чувства и мысли, которые не смеют существовать
под жестким светом беспощадного солнца. Не пробуждайтесь
ото сна, не сопротивляйтесь другим отшельникам их средства-
ми, ибо даже если вы победите, вы станете такими же, как и они,
потерянными для красоты, потерянными для тонкого видения,
потерянными для всего того, что безжалостный факт разруша-
ет в мире бодрствования. Поэтому спите: языком сна я могу со-
общить вам то, что лучше успеха, войны, жестокой борьбы и бес-
полезных скрежещущих товаров, которые ценят проснувшиеся.
И с помощью нашей магии, когда один за другим засыпают дру-
гие отшельники, мы привьем им ясное видение, научим их лю -
бить этот мир нежной красоты больше, чем мир смерти, соперни-
чества и страданий. И постепенно от нас будет переходить на весь
мир новая красота, новое свершение. Мечты людей будут вести
их день напролет по лужайкам вдоль сверкающих ручьев, сквозь
ночь сновидений к величию звезд, которые станут нежными, те-
плыми и прекрасными благодаря шелестящим ветвям, сквозь ко -
торые они сияют; к строениям небывалой славы, недоступным
горным вершинам, белизна которых подчеркивает синеву неба;
к таинственному морю, величественному в бурю и нежному, как
игривый ребенок, в сияющем спокойствии.
В этих видениях человечество забудет свою борьбу, счастье
придет ко всем, боль исчезнет из жестокого мира, и человечество
познает красоту, созерцать которую будет его миссией222.
Вполне очевидно, что это сновидение — метафора его чувств
к Китаю. Примерно за месяц до болезни Рассел написал жене
брата: «У меня нет дома на этой планете. Китай похож на него бо-
лее, чем любое другое известное мне место, потому что люди там
не ужасные» 223. В том же духе он писал Витгенштейну о любви
81/84
754
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
к Китаю и китайцам: «Все народы напирают на них и говорят,
что нельзя позволить им наслаждаться жизнью... Они вынужде-
ны развивать армию и флот, добывать уголь и плавить железо,
в то время как хотят сочинять стихи и рисовать картины (очень
красивые), писать странную музыку: она изысканна, но ее поч-
ти невозможно слушать, исполняется на разных струнных ин-
струментах с зелеными кисточками» 224. Сновидение — идеаль-
ный образ этих чувств, Рассел дома с дремлющими китайцами
и призывает их продолжать спать и не отказываться от своего
восхитительного, похожего на сон существования ради кошмар-
ной реальности бодрствующего мира. В автобиографии Рассел
описывает атмосферу в Китае во время своего визита как «элек-
трическую с надеждой на великое пробуждение. После столе-
тий сна Китай стал познавать современный мир» 225. Зная, что
пробуждение неизбежно, Рассел влюбился в Китай, в эту толпу
дремлющих отшельников, и во сне они могли, подобно доктору
Штайну Конрада, следовать своим мечтам usque ad finem.
Кроме того, в сновидении своеобразно проявились многие
мысли и чувства, которые были дороги Расселу: дремлющие от-
шельники напоминают «странное скопление людей», которое
он видел на берегу Волги, где, собравшись вместе, люди «мол-
ча сидели вокруг своего костерка, кто-то спал, кто-то бодрство-
вал»; и то, что он может во сне говорить на языке сна, напоми-
нает о его мысли о том, что «что-то от их покорного молчания
передалось и мне». Мысль во сне о том, что лучше спать, чем
бодрствовать, напоминает и его размышления о викторианцах,
что лучше: быть в здравом уме, но лгать, или сойти с ума, но го-
ворить правду. И конечно, мысль о звездах, горных вершинах
и «таинственном море» как об идеальном и последнем приста-
нище души кажется именно той мыслью, которой Рассел — вос -
принимавший звезды, горы и море как убежище с самого дет-
ства — утешал бы себя перед лицом смерти.
Короче говоря, именно это, можно предположить, прохо -
дило бы через сознание Рассела в предсмертные минуты. Че-
рез несколько дней после того, как он записал сон, ему стало
хуже, и ему пришлось дать кислород. Ему становилось все хуже
и хуже, один из его лечащих врачей потерял надежду, и пошли
слухи, что он умирает. Несколько студентов и ученых из уни-
верситета пришли отдать последние почести. Когда Дора вы-
шла из комнаты больного, она увидела их всех, одетых в черные
халаты и черные шапочки, серьезно стоявших, сложив руки.
Почтительно поклонившись, они спросили, можно ли им вой-
ти в комнату, чтобы услышать последние слова великого фило-
софа. Дора ответила, что когда придет время, она их впустит,
82/84
755
Глава 20. Пути к свободе
но сама твердо решила, что он не умрет. Она и немецкий врач
по имени Эссер не теряли надежды.
Впрочем, к тому времени обо всем узнала японская пресса
и сообщила, что 27 марта Рассел умер. Новость быстро разлете-
лась по всему миру, было опубликовано несколько некрологов.
Колетт в то время была в Париже. «Эта новость сломила меня, —
писала она. — Изящно: быстро, точно и необратимо» 226. Она по-
грузилась в глубокую депрессию, размышляла о самоубийстве,
ее переполняли мрачные разрушительные силы: «Я хотела
уничтожить всю красоту на всей земле» 2 27. Фрэнк тоже услышал
новость, но верить отказывался. Он уверял репортеров, при-
ходивших его допрашивать, что умереть в Пекине, не поста-
вив его в известность, вовсе не в стиле его брата. Друг Рассела,
Чарльз Сэнгер, тоже не поверил, но новость заставила его на-
писать письмо. «Пока не появился ложный слух о твоей смер -
ти, — писал он Расселу, — я и не подозревал, как сильно люблю
тебя. Я не поверил слухам, но сама мысль о том, что, возмож-
но, я больше никогда тебя не увижу, не приходила мне в голо-
ву, и я испытал огромное облегчение, когда китайское посоль-
ство заверило, что слухи были ложными» 228.
В Пекинском медицинском колледже была получена сыво-
ротка от пневмококка, ее ввели Расселу, хотя, по словам Доры,
«никто толком не знал, убьет она его или вылечит» 229. Темпера-
тура была настолько высокой, что даже доктор Эссер был уве-
рен, что Рассел умрет. Na, das hält kein Mensch aus («Этого никто
не вынесет»), — воскликнул он. Дора вспоминала, что худши-
ми днями были канун Пасхи, Пасхальное воскресенье и ее день
рождения, 3 апреля:
Вечером дня моего рождения пришел доктор, убежденный, что
он умирает. Я поднесла фиалки к его лицу, потому что он их боль-
ше всего любит, и каждый раз, когда он их нюхал, бред на мгнове-
ние покидал его, и он плакал 230.
13 апреля Дора писала матери: «Сегодня впервые врачи не такие
серьезные. Говорят, правое легкое почти очистилось, а если так,
то левое очистится быстрее... Плохое позади, и можно думать
о том, что мы оба выздоравливаем — потому что мне кажется,
я тоже была близка к смерти, — и рассказываем друг другу, как
чудесно мы боролись и как велика наша любовь». С облегчени-
ем Дора написала стихотворение «Смерть и рождение» 2 31, кото-
рое начиналось так:
Мы через все прошли: объятья наших душ
Измученных крепки в твоей больничной койке.
83/84
756
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Через две недели Рассел был уже достаточно здоров, чтобы
писать письма. «Я многое потерял, не умерев здесь, — писал он
Оттолайн, — китайцы собирались устроить мне потрясающую
похоронную церемонию в Центральном парке, а затем похо -
ронить меня на острове на Западном озере, где жили, умер-
ли и были похоронены величайшие поэты и императоры. На-
верное, я мог стать божеством» 232. Он написал ей о своем сне
и попросил переслать копию письма Колетт. «Я хочу сказать
тебе, как глубоко ты была в моих мыслях все это странное вре-
мя, — писал он Оттолайн. — Мне сказали, что я пытался писать
тебе в бреду, но, конечно, выходили лишь бессмысленные ка-
ракули» 233.
И хотя угроза жизни миновала, Рассел все еще оставался
очень слаб. Легкие восстанавливались, но болезнь и ее лече-
ние оставили после себя целый ряд осложнений, включая ди-
зентерию, болезни почек, флебит и тромбоз. Он был вынужден
оставаться в постели, хотя теперь, когда ему не грозила смерть,
ему хотелось выздоравливать дома, а не в больнице. Сиделка-
англичанка, которая ухаживала за ним, была очень предана сво-
ему делу, но она была снобкой (постоянно хвасталась тем, как
хорошо знает королеву Болгарии) и набожной христианкой
и действовала Расселу на нервы, поэтому в начале мая 1921 года,
незадолго до сорок девятого дня рождения, его перевезли в их
дом в Пекине и заставили лежать в постели еще три недели.
Лежа в постели, он видел цветущие за окном прекрасные
акации. Наступила весна. «Удивительно, как сильно я люблю
жизнь, — писал он Оттолайн. — Когда я вижу солнце, мне ка-
жется, что я никогда больше его не увижу» 234. Он подумал,
как ужасно было бы никогда больше не видеть весны: «Как
ни странно, эти вещи приходят мне в голову более непроиз-
вольно, чем люди».
Название стихотворения Доры «Смерть и рождение» было
уместно во многих отношениях. После того, как Рассел благо-
получно вернулся домой, ей пришло в голову — а в тревоге из-
за его болезни она упустила это из виду, — что у нее уже давно
не было месячных. Решив, что это всего лишь следствие уста-
лости, она пошла к доктору Эссеру на осмотр. Вернувшись,
она показала Расселу листок бумаги, на котором Эссер написал
gravidas [sic] incipit («начало беременности») 235. Рассел, вспоми-
нает Дора, «не мог в это поверить и был вне себя от радости» 236.
Хотя Расселу предстояло еще много недель бездеятельно -
го выздоровления, он провел их совершенно довольный, видя,
как исполняется его самое большое желание за последние двад-
цать лет — иметь ребенка. «Он все еще в постели, — писала Дора
P owe red by T CP DF (www.tcp df.o rg)
84/84
757
Глава 20. Пути к свободе
Огдену, — но если бы вы видели, как он размышляет о будущем,
улыбаясь от уха до уха и смеясь „с неудержимостью зародыша“,
вы бы много раз воскликнули: „Ну разве он не прелесть?“» 2 37.
Теперь Рассел торопился как можно скорее вернуться в Ан-
глию, пока Дора еще могла перенести долгое путешествие.
Он договорился о лекционном туре в Японию в июне, но его
явно надлежало отменить, и вместо этого он прочел там толь-
ко одну лекцию на обратном пути. Весь июнь он провел в по-
стели в своем доме в Пекине, набираясь сил для возвраще-
ния в Англию и все больше торопясь уехать. «Мы оба тоскуем
по дому, — писал он Оттолайн 25 июня. — Это место кажется ев-
ропейцам жестоким. Когда человек крепок, оно полно очаро -
вания, но когда есть проблемы со здоровьем, оно ужасно». Еще
до болезни его любовь к Китаю и к китайскому народу несколь-
ко подорвало открытие, что к страданиям они относились бес-
сердечно. В то время как люди вокруг них в Пекине жили в от-
носительной роскоши, в других частях Китая царил голод,
многие тысячи людей умирали, и никто не пытался облегчить
их положение. «Люди здесь ужасно равнодушны и не оказыва-
ют помощи, — сообщила Дора матери. — Они бросают соседей
в жестоком одиночестве, даже когда те умирают... [Им] просто
все равно» 238.
В статье, написанной вскоре после поездки в Китай, «О не-
которых чертах китайского характера» 239, Рассел написал
об этой черствости, почему она его так «ужаснула», когда он
был болен:
Голод в Китае можно навсегда излечить только лучшими мето-
дами сельского хозяйства в сочетании с эмиграцией и контро-
лем рождаемости в больших масштабах. Образованные китайцы
понимают это и не пытаются сохранить жизнь нынешним жерт-
вам. Во многом черствость китайцев объясняется тем же самым,
а также тем, что они понимают, сколько проблем с этим связа-
но. Но остается и кое-что, что нельзя так объяснить. Если собака
попадет под автомобиль и серьезно пострадает, девять из десяти
прохожих остановятся, чтобы посмеяться над воем бедного жи-
вотного. Зрелище страдания само по себе не вызывает сочувствия
у среднего китайца; он вообще, кажется, находит его приятным 240.
Наконец, в начале июля решили, что Рассел может отправить-
ся обратно в Англию, хотя и сейчас он был очень слаб. Дора
писала: «Кожа да кости, а голени похожи на лезвие ножа» 2 41.
С тростью он мог самостоятельно недалеко ходить, а с Дорой
(на четвертом месяце беременности), которая сопровожда-
ла и поддерживала его, этого было вполне достаточно. Кроме
1/84
758
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
того, им помогала Эйлин Пауэр, преподавательница истории,
которую Дора знала по Гёртону, — она ездила в Китай, получив
стипендию, и теперь сопровождала Рассела и Дору до Ванкуве-
ра. (Чтобы избежать жары Красного моря, они решили вернуть-
ся в Англию через Канаду.)
6 июля Рассел выступил с краткой прощальной речью к ки-
тайскому народу в Совете по образованию в Пекине, она была
опубликована на следующий день в The Peking Leader под заголов-
ком «Путь Китая к свободе». В ней он определил две самые на-
сущные задачи Китая — развитие образования и промышленно-
сти, — и утверждал, что какая-то форма социализма необходима,
чтобы Китай выполнил эти задачи, не пав жертвой многих бед,
которые сопровождали (капиталистическую) индустриализа-
цию западного мира. Дора обратилась к слушателям с более
пространной речью, призывая их разработать новую этическую
систему, на основе которой будет строиться социальная и поли-
тическая жизнь, «систему, которая будет контролировать и под-
чинять себе промышленную машину и технические открытия
в науке» 242.
Через несколько дней они поехали из Китая в Японию,
где провели, по словам Рассела, «двенадцать лихорадочных
дней» 243. В Модзи, первом японском порту, где они остано-
вились, им сказали, что толпа японских журналистов жаждет
взять интервью у Рассела. Дора вышла и каждому журналисту
вручила листок бумаги, на котором было написано: «Бертран
Рассел, по сообщениям японской прессы, скончался, так что
не может давать интервью японским журналистам» 244.
Следующим портом был Кобе, где Рассела и Дору принимал
Роберт Янг, редактор Japan Chronicle, либеральной ежедневной
газеты, в которой Рассел, побывав на Дальнем Востоке, опубли-
ковал несколько писем (в том числе одно с жалобой на назойли-
вость японской прессы), а также там был целиком опубликован
текст прощальной лекции Доры в Пекине. Это была, по мне-
нию Рассела, «лучшая всех газет, что я знаю» 245, и он восхищал-
ся самим Янгом: «человек замечательный; он покинул Англию
в восьмидесятые годы и не был свидетелем разрушения своих
идей» 246. Янг отвез их посмотреть древний храм в Наре, а затем
оставил на попечение редактора The Kaizo, который проводил
их поездом до Киото, а оттуда в Токио. Куда бы они ни пошли,
за ними повсюду следовали журналисты и полицейские шпио-
ны, и их приветствовало множество любопытных, восторжен-
ных читателей их работ. Дора писала, что они не могли спра-
виться с «энтузиазмом сторонников и зловещей атмосферой
правительственных репрессий».
2/84
Глава 20. Пути к свободе
Когда они приехали на вокзал в Токио и уже было собира-
лись спуститься по ступенькам с платформы, внезапная вспыш-
ка фотоаппарата напугала Дору, и она оступилась. Ей удалось
вовремя удержаться, чтобы не скатиться с лестницы, но страх пе-
ред выкидышем, который это происшествие вызвало у Рассела,
привел его в ярость. «Впервые с того случая, когда я чуть на за-
душил Фицджеральда, — писал он, — меня ослепила ярость» 2 47.
Пока Дора садилась в ожидавшую их машину, Рассел, крича
и размахивая палкой, гнался за журналистами. У него, конечно,
не было ни малейшего шанса их настичь, «на счастье, — вспоми-
нал он, — иначе смертоубийство было бы неизбежно». Прежде
чем убежать, один из операторов сфотографировал прибли-
жающегося Рассела: в его глазах явно читалось желание убить,
и когда Рассел увидел это фото, он отметил: «Я и вообразить
не мог, что могу выглядеть таким безумцем». Когда он позднее
рассказывал об этом событии, появился любопытный и пока-
зательный расовый аспект, как будто, обвиняя японских жур -
налистов, он защищал не только своего нерожденного ребенка
от бездумного фотографа, но и свое «племя» от чужого и враж-
дебного народа:
Подобные чувства, должно быть, испытывали англоиндийцы
во время мятежа или белые, окруженные взбунтовавшимися ту-
земцами. Я тогда понял, что стремление защитить свою семью
от людей чужой расы, вероятно, самая могучая страсть, свой-
ственная человеку 248.
Вскоре после этого Рассел и Дора с огромным облегчением под-
нялись на борт канадского тихоокеанского лайнера «Импера-
трица Азии» и отплыли из Иокогамы в Ванкувер, и с еще боль-
шим облегчением примерно через месяц, 27 августа 1921 года,
прибыли в Ливерпуль, где под проливным дождем их встре-
тила мать Доры. «Никогда, — вспоминала Дора, — я не любила
свою мать и не восхищалась ею больше, чем в тот момент» 249.
3/84
760
Глава 21
Возвращение
П
О ПРИБЫТИИ домой из Китая Дора была на пятом ме-
сяце беременности, и до рождения ребенка Расселу
предстояло завершить кое-какие важные дела, связан-
ные с браком с Элис и с отношениями с Колетт. Нуж-
но было действовать быстро. Вернувшись в Англию, он через не-
сколько дней окончательно порвал с Колетт. Расставание было
болезненным, хотя в его отсутствие Колетт в какой-то степени
была предупреждена, что этого следует ожидать. На званом обе-
де в Лондоне она слышала, как брат Элис, Логан Пирсолл Смит,
сказал, что Рассел женится на Доре, как только получит развод.
Затем, что явно противоречило этому, она получила от Рассела
записку, написанную 27 апреля, сразу после того, как угроза его
жизни миновала, в которой говорилось: «Когда я вернусь до-
мой, если захочешь, мы сможем проводить время вместе так же
чудесно, как в старые добрые времена». В ответ она написала:
Любимый,
не знаю, как дождаться, когда ты снова будешь в безопасности
дома и я смогу обнять тебя, посмотреть в твои дорогие глаза
и снова быть с тобой: быть единым целым 1.
Впрочем, в июне 1921 года от Рассела пришло письмо, где он со-
общал о беременности Доры, и она, конечно, поняла, что неж-
ное воссоединение, которого она ждала, не состоится.
Позже Рассел вспоминал, что когда он вернулся из Китая,
Колетт призналась, что передумала и хочет иметь от него де-
тей. «К тому времени», писал он, «было уже слишком позд-
но». Вернувшись в Англию, он первым делом написал Колетт
на удивление двусмысленное письмо, которое, вероятно, долж-
но было стать прощальным. Единственное, что теперь для него
возможно, писал он ей, — это взять на себя обязательство же-
ниться на Доре. «Духу нашей любви ничто не угрожает, — писал
он, что напоминало о мучительно медленном расставании с От-
4/84
761
Глава 21. возвращение
толайн в 1916 году, — но я еще не знаю, что делать с ее плотью,
и не узнаю до тех пор, пока не родится ребенок» 2. Даже теперь,
кажется, он не мог раз и навсегда порвать с Колетт, и когда она
позвонила ему в ответ на письмо, он признался, что, в конце
концов, не полностью предан Доре. Колетт, однако, поняла,
в чем дело, и решила расстаться с ним окончательно и беспово-
ротно. «Забудем все, что было», — писала она 30 августа:
Мне больше не нужно учиться новой боли. Я никогда не откажусь
от любви к тебе. В прошлом я была недостаточно взрослой, чтобы
дать тебе все, что я могу дать сейчас. Я не слишком горда, чтобы
признаться в своем жалком стремлении. Писать больше не буду,
и ты не пиши мне.
Твоя
Колетт
Чувства Колетт по поводу окончательного разрыва с Расселом
гораздо точнее были переданы в романе под названием «Возвра-
щение», который она опубликовала в 1933 году. Хотя его пред-
варяет оговорка: «Ни один персонаж в этой книге не изобража-
ет кого-либо из живущих», — она прозрачно автобиографична
и в действительности содержит более подробный и личный рас-
сказ об отношениях с Расселом, чем два тома ее автобиографии,
«Десять лет спустя» и «На Севере».
Центральной темой книги стала безнадежная любовь меж-
ду Грегори (Рассел) и Конрадин (то есть Колетт — отзвук име-
ни Конрада здесь, конечно, не случаен), точно повторяющая
роман Колетт с Расселом. Оттолайн появляется как «марки-
за де Санта-Сегунда», в которую Грегори, выдающийся ученый,
влюбился «вскоре после того, как закончил три тома, сделавшие
его знаменитым» 3. Маркиза — это все, чего хотел Грегори, но, как
и Оттолайн, она решает, что не может оставить мужа: «Все ста-
рания Грегори не смогли сломить это древнее сопротивление.
Неспособность сломить породила в нем чувство поражения.
Постепенно он понял, что она никогда его не любила. С это -
го момента он стал вяло встречаться с другими женщинами»4.
После разрыва с маркизой Грегори страстно влюбился в Кон-
радин, писательницу, жившую в маленькой квартирке в Лондо -
не, чья красота и жизнерадостность привлекали к ней множество
поклонников, включая группу интеллектуальных друзей Грего -
ри, в первую очередь Т. К . Мейнарда (Т. С. Элиот) и Джевонса
(Клиффорд Аллен): «Они жили в основном в Челси или в Блумс-
бери и любили болтовню больше всего на свете»5. Конрадин при-
нимают в эту группу, хотя «было ясно, что у нее не было мне-
ния: она не могла говорить» 6. Однако любви Грегори и Конрадин
5/84
762
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
угрожает не ее ограниченность в разговоре и даже не его неодо-
брение и сильная неприязнь к ее творчеству, а лютая и бескон-
трольная ревность из-за ее короткой сексуальной связи с успеш-
ным и влиятельным писателем Маркусом Бизли (Морис Элви),
ревность, которая лишь усиливалась из-за того, что конфлик-
товала с провозглашенными Грегори идеалами. Столкнувшись
с нею, Конрадин «начала понимать, что он [Грегори] так же по -
лон противоречий, как небо полно звезд; но он не осознавал их
и вполовину так же хорошо, как знал небо и звезды» 7.
В замечательном отрывке, который перекликается с рас-
сказами Рассела о его неуравновешенности, когда Колетт была
с Элви в Блэкпуле в сентябре 1917 года, Колетт описывает, что
происходило с Грегори, когда он представлял Конрадин с Мар-
кусом Бизли:
Его ничто не интересовало. Он чувствовал себя усталым и одино-
ким. Он страдал от дурных снов... Ему казалось, что все кончится,
если она встретится с Бизли. Это было бы абсолютной катастро-
фой. В течение этих нескольких дней, пока он отсутствовал, он
терпел пытки проклятых... Он стал мысленно критиковать Кон-
радин. Он решил, что она тщеславна, глупа и бессердечна. Она
была безжалостной, высокомерной и грубой... Она жила ради вос -
хищения — и жаждала его от всех и вся... У нее не было ни малей-
шего понятия о самоконтроле. Ей никогда не приходило в голову,
что можно действовать вопреки порывам... Он хотел жить вме-
сте. Он хотел детей. Это был ад: сущий, сущий ад 8.
Далее, якобы передавая впечатление Джевонса о Грегори, Ко-
летт показывает, как она сама понимает суть характера Рассела:
В каком-то смысле Грегори был одним из самых одиноких людей,
которых он [Джевонс] когда-либо встречал — несмотря на бесчис -
ленных друзей и любовь, которую они ему дарили. Он постоянно
сталкивался с «теми фундаментальными вопросами, теми ужас -
ными неразрешимыми вопросами, которые мудрецы никогда
не задают». Лучше быть в здравом уме и лгать? или сойти с ума
от правды? 9
Ревность Грегори преображает и его самого, и его любовь к Кон-
радин («Где тот Грегори, которого она так хорошо знала? Она
не узнавала его в этом безумце» 10), и, видя в нем теперь скорее
тюремщика, чем освободителя, она настаивает на независимо-
сти («Она должна быть свободна» 11) и на своем праве любить
и его, и Маркуса, и спать и с тем и с другим.
В результате Грегори, который «хотел детей больше всего
на свете» 12, встречается с Гертрудой Уэст (Дорой), кембридж-
6/84
763
Глава 21. возвращение
ской ученой, которая «хотела иметь семью. Она хотела четве-
рых детей: двух девочек и двух мальчиков. Она все продумала
совершенно логично» 13. Для Конрадин очевидно, что Грегори
не влюблен в мисс Уэст, и «с его стороны довольно глупо свя-
зываться с ней» 14, но она не пытается разрушить их отноше-
ния. Когда Грегори приглашают провести полгода с лекциями
в Америке, он берет с собой мисс Уэст. Пока его нет, Конрадин
слышит, что он женится на мисс Уэст, как только они вернут-
ся из Америки: «„Это неправда! Неправда!“ 15 Конрадин хоте-
лось закричать... Горячие слезы потекли по ее лицу. Ей пока-
залось, что ее ударили ножом в горло. „О Боже!“ — выдохнула
она». Однако в глубине души она по-прежнему верила, что Гре-
гори к ней вернется, и в этом ее убеждали его письма. Конра-
дин по-прежнему сильно его любила, хотя можно подозревать,
что «внезапную враждебность» к нему, которую Колетт на этом
этапе истории приписывает персонажу Т. С. Элиота, Мейнарду,
она сама испытывала к Расселу:
На мгновение он увидел его таким, каким его видели многие:
мужчина, который изнуряет других мужчин своим интеллек-
том, изнуряет женщин своей силой, изматывает друзей, выпивает
из них все соки, бросается от человека к человеку, никогда не дает
настоящего счастья — и не находит его16.
Книга заканчивается «возвращением» — Грегори возвращается
из Америки, и надежды Конрадин окончательно рушатся. «Пе-
редайте Конрадин, — пишет он Джевонсу, — что я люблю ее веч-
но; глубоко и пылко; я разрываюсь надвое; я не могу ни думать,
ни говорить, ни чувствовать; но я знаю, что совершаю един-
ственно возможный поступок» 17. Финальная сцена — реакция
Конрадин на сообщение Грегори:
«Он сказал, — повторила она отчетливо, — что любит меня глубо-
ко и пылко. Так ли это?» Джевонс кивнул. «Очень хорошо. Я раз-
рушила свою жизнь»18.
Рассел утверждал, что никогда не читал «Возвращение» (и дру-
гих книг Колетт). Возможно, он знал, что читать будет больно.
По крайней мере, осенью 1921 года у него была причина при-
нять последнее письмо Колетт за чистую монету и быть бла-
годарным ей за то, что она взяла на себя смелость покончить
со всем начисто, чего он, по-видимому, сам сделать не мог. Ведь
хотя эмоционально он и разрывался между Колетт и Дорой,
разговоры о том, что он не уверен в своем желании жениться
на Доре — как Колетт, конечно, понимала, — нельзя было вос-
7/84
764
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
принимать серьезно. Может, он и не был уверен, Колетт или
Дору он желает видеть в роли своей возлюбленной, но в том,
что он хочет ребенка, и желательно законного, он никогда
не сомневался. В первые недели после возвращения из Китая
Рассел чаще всего думал о том, как бы узаконить своего ребен-
ка, и поскольку Дора находилась на позднем сроке беременно-
сти, времени для колебаний и сомнений не было.
У него было максимум четыре месяца, чтобы развестись
с Элис и жениться на Доре. В итоге он сделал и то и другое
за месяц. Хотя он не знал об этом в то время, предварительное
постановление о разводе — первый этап развода с Элис — было
принято 3 мая (единственной сложностью с точки зрения за-
конности была широко распространившаяся в то время весть
о смерти Рассела). Обычно требовалось полгода ожидания, пре-
жде чем можно было получить решение суда, дающее право же-
ниться снова. Поскольку ребенок должен был родиться в дека-
бре, это бы нарушило планы, поэтому Рассел поручил адвокатам
ускорить процесс. С некоторыми возражениями проктор все же
подчинился, и развод состоялся 21 сентября. Через шесть дней
Рассел и Дора поженились в загсе Баттерси.
Для Доры выйти замуж означало поступиться своими прин-
ципами. В Китае она гордилась их с Расселом позицией, высту-
плением против условностей, когда они открыто жили вместе
вне брака, и она думала, что, поступая таким образом, они пода-
вали пример всем молодым людям, которые хотели бросить вы-
зов традиционным взглядам. Теперь она чувствовала, что под-
вела тех, кто смотрел на нее как на пример. «Никто не был так
разочарован, как я» 19, — писала она Рейчел Брукс, подруге в Ки-
тае, которая с симпатией относилась к тому, что многие счита-
ли отказом Рассела и Доры от традиционного брака:
Со своей стороны, я считала, что это не имеет никакого оправда-
ния, и была бесконечно счастлива, когда думала, что развод слу-
чится слишком поздно, чтобы брак состоялся. Б . Р. думал иначе,
и люди, которые критикуют меня, должны иметь в виду, что у ре-
бенка два родителя, для одного из которых (Б. Р.) он был долго-
жданным чудом, данным, когда казалось, что все будет отнято...
Я, конечно, никогда не оправлюсь от позора, который испытала,
выйдя замуж... Я хотела бы, чтобы вы передали людям, заинтере-
сованным в моем эксперименте, что -то из того, что я здесь гово-
рю. Мне не хочется думать, что я подвела людей, хотя это и так!!
Следующим летом Рассел тоже написал Рейчел Брукс, убеждая
ее, что решение жениться принадлежит целиком ему, и оправ-
дываясь тем, что, во-первых, если бы они не поженились, ре-
8/84
765
Глава 21. возвращение
бенок вырос бы обиженным на своих родителей, а во-вторых,
не в браке и с незаконнорожденным ребенком им было бы очень
трудно найти жилье или прислугу. «Не исключено, — писал он
ей, вспоминая свои кровожадные планы в отношении японско-
го оператора, угрожавшего его еще не родившемуся ребенку, —
что какой-нибудь особенно невыносимый случай преследова-
ния толкнул бы меня на убийство» 20.
Тревогу Рассела по поводу возможного преследования, ко-
нечно, усиливали трудности с поиском места, где они с Дорой
могли бы жить. Он хотел снять квартиру в Баттерси, которую
раньше снимал Клиффорд Аллен, но хозяин отказался сдать ее
Расселу, очевидно, из-за его антивоенной деятельности*. На по-
мощь пришла Дороти Ринч, предоставив свой коттедж в Уин-
челси, в Кенте, где они жили с августа по октябрь, пока Рассел
продолжал искать подходящее место в Лондоне.
В октябре Рассел воспользовался тем, что жил в Кенте, что-
бы навестить Джозефа Конрада, который недавно купил новый
дом в Бишопсборне, недалеко от Кентербери. Прогуливаясь
по саду, Дора обратила внимание Конрада на красоту и спокой-
ствие его нового дома. «Это так, — ответил он, — и моей жене это
нравится. Но лично я не люблю жить там, где не видно гори-
зонта» 21. Рассел подарил Конраду «Анализ сознания» и был воз-
награжден письмом, в котором Конрад остроумно обыграл то,
что Рассел в книге подчеркивает ментальные образы:
Вот уже несколько дней я мысленно пребываю с вами на страни-
цах вашей книги — обиталище невероятно обаятельное и очаро-
вательно обставленное, не говоря уже о чудесном качестве царя-
щего там света. Кроме того, все окна (я пытаюсь писать образно),
кажется, широко открыты. Ничего менее душного — из Обителей
разума — нельзя было придумать! 22
Образ жилища был выбран потому, что к началу ноября Рассел
наконец нашел для себя и Доры жилье: трехэтажный дом с тер -
расой на Сидней-стрит в Челси. Они обставили его предметами,
которые Конрад называл Chinoiseries, вместе с простой, но до-
вольно изящной мебелью, которую Рассел вынужденно при-
обрел, когда согласился купить книги и другие вещи, которые
Витгенштейн хранил в магазине в Кембридже. «Ребенок, веро-
ятно, родится в твоей кровати», — писал он Витгенштейну 5 но-
ября, добавив: «Твои вещи стоят гораздо больше, чем я за них
* Так, по крайней мере, полагали Рассел и Дора, хотя ни один из них не объ-
ясняет, почему домовладелец, если он так относился к протестующим про-
тив войны, был готов сдавать квартиру Клиффорду Аллену.
9/84
766
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
заплатил, и я их оплачу, когда бы ты ни пожелал. Когда я их по-
купал, то не знал, как много я приобретаю».
Рассел сообщил о предстоящей публикации работы Витген-
штейна. Пока он был в Китае, Дороти Ринч нашла для него двух
издателей. На немецком языке она появится в академическом
журнале Annalen der Naturphilosophie под редакцией Вильгельма
Оствальда, а на английском — первой в новой серии философ-
ских книг, изданных Kegan Paul под редакцией близкого друга
Доры Ч. К . Огдена. В обоих случаях введение Рассела будет опу-
бликовано вместе с работой Витгенштейна. «Мне очень жаль, —
писал Рассел Витгенштейну, — боюсь, тебе это не понравится,
но, как видишь из его письма [Оствальда], этого не избежать» 23.
Письмо, которое он вложил в конверт, было от Оствальда к До-
роти Ринч, и там он сообщал ей:
В любом другом случае я отказался бы принять статью. Но я так
невероятно высоко ценю Бертрана Рассела — и его личность, и его
исследования, — что с радостью опубликую статью Витгенштейна
в моих Annalen der Naturphilosophie: введение Бертрана Рассела осо-
бенно приветствуется 24.
Как следует из этого письма, Оствальда не заинтересовала ра-
бота Витгенштейна и публикация его мало волновала; только
когда вышло издание Огдена, Витгенштейн счел, что то, что
к тому времени называлось Tractatus Logico-Philosophicus, было
опубликовано должным образом.
Поселившись с Дорой в их доме на Сидней-стрит, Рассел,
несмотря на все еще слабое здоровье и переживания в ожида-
нии грядущих родов, не терял времени даром, преобразуя свой
опыт в Китае в продаваемую журналистику. Он начал со ста-
тьи о тенденциях в китайском образовании25, которая была опу-
бликована в The Review of Reviews в Лондоне и The Dial в Амери-
ке, там он рассказал, что современные китайские прогрессисты
хотят «увеличить число китайцев, которые будут использовать
и ценить западные знания, не будучи рабами западных глупо-
стей» 26. Это было, писал он, «одной из самых обнадеживающих
вещей, происходящих в нашу не очень веселую эпоху». Статья
заканчивается тем, что китайцев он называет «единственными
людьми в мире, которые совершенно искренне верят, что му-
дрость дороже рубинов» 27. Вот почему, печально добавляет Рас -
сел, «Запад считает их нецивилизованными».
Это естественным образом вело к теме его следующей ста-
тьи, написанной для Atlantic Monthly, «О некоторых чертах ки-
тайского характера» 28, в которой Рассел, признавая бессердечие
по отношению к страдающим от голода, которое тревожило
10/84
767
Глава 21. возвращение
и его, и Дору, написал, что китайцы обладают той утонченной,
высоко цивилизованной чувствительностью, которую западный
«прогресс» растоптал в Европе. «То очарование, которое турист
находит в Китае, не может сохраниться, — заключает Рассел, —
оно погибнет от прикосновения индустриализации»:
Но, возможно, что -то и получится сохранить, что-то из тех эти-
ческих качеств, в которых Китай превосходит нас всех и в кото -
рых отчаянно нуждается современный мир. Среди этих качеств
я ставлю на первое место миролюбивый нрав, который стремит-
ся разрешать споры справедливостью, а не силой. Остается выяс -
нить, позволит ли Запад сохранить этот характер или заставит его
уступить место, в целях самообороны, неистовому милитаризму,
подобному тому, до которого была доведена Япония 29.
В ноябре 1921 года, нервно и нетерпеливо ожидая «события»
(как он часто выражался), Рассел снова стал общаться с Элио-
тами. «Было так приятно снова получить от тебя письмо», — на-
писала Вивьен, а затем сообщила, что Элиот уехал в Маргейт
и скоро отправится в Швейцарию лечиться у доктора Витто-
за, психиатра, который раньше лечил Оттолайн. «Как ты, на-
верное, знаешь, — писала она, — у Тома тяжелый нервный срыв».
Тем не менее:
Мы шлем свои поздравления, и Том говорит, что он совершенно
уверен, что у ребенка будут заостренные уши, так что не беспо -
койся. Даже если они не будут заострены при рождении, со вре-
менем они заострятся 30.
Гинекологом Доры был сэр Сидней Бошам, брат Элизабет
Рассел, очень известный специалист в своей области. В ноя-
бре Бошам решил, что роды нужно вызвать на месяц раньше,
но не ради ребенка или Доры, а скорее ради Рассела, «помня» 31,
как выразилась Дора, «что значили эти роды для Берти в его
тревожном и болезненном состоянии». Таким образом, 16 ноя-
бря долгое ожидание Рассела закончилось, и его первый ребе-
нок, мальчик, родился в его доме на Сидней- стрит. «Когда я ле-
жала на верхнем этаже, — вспоминала Дора, — колокола церкви
Святого Луки в конце улицы звонили на службу, но мне каза-
лось в тот момент, что они звали моего сына» 32.
«Мне так полегчало, — писал Рассел Оттолайн через не-
сколько часов после родов, — я был уверен, что у ребенка будет
три руки и ни одного глаза или что-то странное, но он выгля-
дит не хуже других детей» 33. Затем он написал Джозефу Кон-
раду: «Я хотел бы, с вашего разрешения, назвать своего сына
Джоном Конрадом. Моего отца звали Джон, моего деда звали
11/84
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Джон, и моего прадеда звали Джон; а Конрад — это имя, в кото-
ром я вижу достоинство» 34. Это был едва ли не самый большой
знак уважения, который Рассел мог оказать, самый большой
комплимент, на который он был способен, и Конрад, возможно,
не понимая целиком его значение для Рассела, чувствовал себя
польщенным. Как он писал Расселу, он был «глубоко тронут —
больше, чем я могу выразить, — тем, что я присутствую в вашем
сознании таким образом и в такое время» 35. Для сына Рассела
Конрад стал тем, кем был Джон Стюарт Милль для самого Рас -
села: своего рода светским крестным отцом.
Смерть Конрада в 1924 году помешала ему сыграть большую
роль в жизни своего «крестника», а ухудшающееся здоровье по-
мешало общаться с самим Расселом, но по письму, написанно-
му всего через два дня после родов, видно, что он прекрасно по-
нимает, что это означало для Рассела:
Да! Отцовство — это великое переживание, и самое меньшее, что
о нем можно сказать, — это то, что оно в высшей степени стоит
того, чтобы его пережить, хотя бы для того, чтобы углубить чув-
ство общности со всеми людьми, которое оно дает. Это, может
быть, единственный опыт, всеобщность которого не делает его
общим, но придает ему какое-то величие именно по этой причи-
не. Моя любовь распространяется на вас обоих, на того, кто еще
не имеет речи и мысли, и на вас, кто так глубоко и авторитетно го -
ворил с людьми о природе ума. Ибо ваши отношения друг с дру-
гом будут иметь свои трогательные моменты, возникающие из са-
мой любви и верности, связывающей вас друг с другом36.
Для Рассела стать отцом было не просто исполнением огромно -
го и давнего желания, вся его жизнь становилась на новую ос -
нову; это дало ему, как он сам говорил, «новый эмоциональный
центр» 37. И если до завершения Principia Mathematica его основ-
ной заботой были интеллектуальные вопросы, а после — соци-
альные и политические, то теперь в центре его жизни были чув-
ства к своему ребенку и новые надежды на него.
Его ранние религиозные убеждения, вера в платоновское
царство математики, в революционный социализм и даже экс -
таз романтической любви — все это разочаровало его; все это ока-
залось лишь «призраками сумерек», исчезающими в холодном
свете дня. Но отцовство, связывающие любовь и верность (как
выразился Конрад) между мужчиной и его сыном — это, конеч-
но, так же реально, как любой контакт между одним человеком
и другим. И в этом соприкосновении, надеялся Рассел, он, ко -
нечно, надолго освободится из тюрьмы своего «я» и перестанет
ощущать себя «призраком», к чему он стремился всю свою жизнь.
12/84
769
Примечания
Подробная информация о процитированных ниже опублико -
ванных источниках приводится в «Библиографии». За очень
немногими исключениями, с неопубликованными источника-
ми можно ознакомиться в Архиве Рассела в Университете Мак-
мастера, Гамильтон, Онтарио. Это относится также к письмам
Рассела к Оттолайн Моррелл, оригиналы которых хранятся
в Центре гуманитарных исследований Техасского университе-
та, а копии — в Архиве Рассела. По поводу писем Рассела к его
первой жене Элис я, однако, консультировался в лондонских
конторах их владельцев, Camellia Investments. Когда Рассел про-
дал свой архив Университету Макмастера, по одному из пун-
ктов контракта накладывался запрет на материалы, касающи-
еся его жен и некоторых членов его семьи, на пять лет после
их смерти. В соответствии с этим пунктом письма Констанции
Маллесон (Колетт) стали доступны в 1980 году, а письма Доре
Рассел — в 1991-м.
Переписка Рассела настолько огромная (Архив Рассела на-
считывает более 40 000 писем), что хотя она и широко цитиро -
валась ранее в нескольких публикациях, включая автобиогра-
фию Рассела и по меньшей мере три предыдущие биографии,
много интересного и показательного осталось неопублико-
ванным. Издание The Selected Letters of Bertrand Russell, Volume 1,
1884–1914 предлагает разумную выборку многих из этих до сих
пор неопубликованных писем, но, несмотря на это, включа-
ет в себя менее 10% от общего количества. Однако некоторые
из наиболее важных сохранившихся комплектов переписки
были опубликованы полностью. Сюда относятся: переписка
Рассела с Витгенштейном (письма Витгенштейна в Letters to
Russell, Keynes and Moore, и Рассела в Russell, 10 (2), winter 1990–
1991); его письма к Готлобу Фреге и от него (Frege, Philosophical
and Mathematical Correspondence); и письма Д. Г. Лоуренса к нему
13/84
770
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
(D. H . Lawrence’s Letters to Bertrand Russell, под редакцией Гарри
Т. Мура). Несколько писем к Расселу от Джозефа Конрада, ко-
торые Рассел не включил в автобиографию, воспроизводят-
ся в работе: Edgar Wright, ‘Joseph Conrad and Bertrand Russell’,
Conradiana, 2 (1), 1969, pp. 7 –16. Объемные выдержки из перепи-
ски Рассела с Филипом Журденом были опубликованы в Dear
Russell — Dear Jourdain под редакцией И. Граттана-Гиннесса,
а его письма к Вивьен и Т. С . Элиоту вплоть до 1922 года вклю-
чены в The Letters of T. S . Eliot, Volume I. Письма Рассела к Люси
Доннелли и Хелен Томас содержатся в неопубликованной дис-
сертации Марии Форте, копия которой находится в Архиве
Рассела. Большинство писем Рассела к Колетт сохранилось,
но что касается писем Колетт к Расселу (за очень немноги-
ми исключениями), то единственным их источником являет-
ся неопубликованный машинописный текст, подготовленный
Колетт и ее подругой Филлис Урч, в котором исчерпывающе
рассказывается о ее отношениях с Расселом и содержатся пе-
реписанные копии многих его писем к ней.
Там, где я не видел ни оригинала письма, ни переписанного
письма, ни его копии, я цитировал (обычно опубликованный)
источник, в котором я нашел цитату из него. В этом отноше-
нии оказались незаменимыми три работы: Ottoline Morrell: Life on
the Grand Scale Миранды Сеймур (Оттолайн в переписке с Рассе-
лом), Remarkable Relations: The Story of the Pearsall Smith Family Барба-
ры Стрейчи (Элис в переписке с Расселом) и Bertrand Russell and
the Pacifists in the First World War Джо Веллакотт (переписка меж-
ду Расселом и другими членами NCF, а также доклады о Рассе-
ле в Военном министерстве, а также в министерствах внутрен-
них и иностранных дел британского правительства).
Задачу поиска и прочтения неопубликованных рукопи-
сей Рассела и его малоизвестных журнальных публикаций зна-
чительно облегчает великолепное собрание The Collected Papers
of Bertrand Russell. Десять опубликованных ныне томов (тома 1, 2,
3, 4, 6, 7, 8, 9, 12 и 13) охватывают большую часть периода, рас -
сматриваемого в этой книге.
Предисловие
1. Вирджиния Вулф —Бенедикту Николсону, 24.08.1940, цитируется в: James King, Virginia
Woolf, p. 579.
2. Ричард Холмс в John Batchelor (ed.), The Art of Literary Biography, p. 25.
3. ‘Автобиография’, с. 97.
14/84
771
ПриМечания
Глава 1. Призраки
1. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 21.08.1918.
2. Бертран Рассел — Кэтрин Тейт, 23.01.1948.
3. См. The Letters of Junius, edited by John Cannon, Oxford, 1978, p. 71.
4. Цит. в A. Wyatt Tilby, Lord John Russell, p. 143.
5. Lord John Russell, The Life of William Lord Russell, Longman, 1819, p. 111 .
6. Мнимый некролог, впервые опубликованный в The Listener 12 августа 1936 года как
‘The Last Survivor of a Dead Epoch’, reprinted in Unpopular Essays.
7. Лорд Джон Рассел — своему брату, герцогу Бедфорду, 13.10.1841, см. Lady Russell: A Memoir,
p. 58.
8. Цит. в Alan Ryan, Bertrand Russell, A Political Life, p. 7.
9. The Amberley Papers, ii, p. 492.
10. Рассел, ‘Автобиография’, с. 100.
11. См. письмо лорда Джона Рассела своему сыну Эмберли, The Amberley Papers, ii, p. 499.
12. Frank Russell, My Life and Adventures, p. 12.
13. Основано на записи в дневнике Эмберли, The Amberley Papers, ii, pp. 533–536.
14. Кейт Эмберли — Хелен Тейлор, 16.06.1872, цит. в Ann Robson, ‘Bertrand Russell and his
godless Parents’, Russell, 7, autumn 1972, p. 6.
15. The Amberley Papers, ii, p. 541.
16. Ibid., pp. 551–552.
17. Frank Russell, op. cit., p. 24.
18. См.: William James, The Principles of Psychology, vol. 2, p. 396: «Замечательная статья мисте-
ра Сполдинга об инстинкте снабдит нас фактами» и т. д.
19. The Amberley Papers, ii, p. 567.
2 0. Frank Russell, op. cit.
21. The Amberley Papers, ii, p. 554.
2 2. Рассел, ‘Автобиография’, с. 100.
23. The Amberley Papers, ii, p. 561.
24. Ibid., p. 565.
25. Ibid., p. 562.
2 6. ‘Автобиография’, с. 113.
27. Копия в Russell Archives.
2 8. Frank Russell, op. cit., p. 27.
29. The Amberley Papers, ii, p. 566.
30. Ibid., p. 569.
31. Ibid., p. 571.
32. Frank Russell, op. cit., p. 28.
33. Ibid.
3 4. Цит. в The Amberley Papers, ii, p. 575.
35. ‘Автобиография’, с. 100.
36. Frank Russell, op. cit., p. 10.
37. Ibid., p. 33.
38. Ibid., p. 34.
39. Ibid., p. 33.
40. Ibid., p. 50.
41. ‘My Mental Development’, in The Philosophy of Bertrand Russell, edited by Paul Arthur Schilpp, p. 3 .
4 2. ‘Автобиография’, с. 102.
43. ‘Автобиография’, с. 112.
4 4. Frank Russell, op. cit., p. 51.
45. ‘Автобиография’, с. 108.
4 6. Frank Russell, op. cit., p. 38.
47. ‘Автобиография’, с. 111 .
4 8. Frank Russell, op. cit., p. 41.
49. Цит. в A. Wyatt Tilby, op. cit., p. 257.
15/84
772
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
50. Королева Виктория — леди Рассел, 30.05.1878, см. Lady John Russell: A Memoir, pp. 252–253.
51. ‘Автобиография’, с. 112.
52. ‘Автобиография’, с. 103.
53. The Amberley Papers, i, pp. 31–32.
54. ‘Автобиография’, с. 112.
55. ‘Автобиография’, с. 119.
56. Autobiography Volume III, p. 35.
57. Рассел, Сатана в предместье. Кошмары знаменитостей, пер. с англ. А. Кабалкина, Мо-
сква, 2017, с. 10.
58. Там же, с. 28.
59. Там же, с. 29.
60. Там же, с. 30.
61. Там же, с. 31.
62. Там же, с. 33.
63. В настоящее время опубликовано в Collected Papers 1, pp. 72–73.
64. ‘Автобиография’, с. 110.
65. Там же.
66. Ibid., p. 33.
67. Ibid., p. 34.
68. Frank Russell, op. cit., p. 58.
69. ‘Автобиография’, с. 116.
70. George Santayana, Persons and Places, p. 441.
71 . См. ‘Автобиография’, с. 105.
72. ‘Автобиография’, с. 117.
73 . Frank Russell, op. cit., p. 101.
74. Ibid.
75. Дневник Фрэнка Рассела, ныне хранящийся в Russell Archives, цит. в Nicholas Griffin,
Russell’s Idealist Apprenticeship, p. 10.
76. Цит. в Richard Peters, Hobbes, pp. 20–21.
77. Portraits from Memory, p. 20.
78. Ibid.
79. Предисловие Рассела к переизданию 1946 года книги Клиффорда Common Sense of the
Exact Sciences, цит. в: Griffin, op. cit., p. 10.
80. Ibid., цит. в: Stefan Anderson, In Quest of Certainty: Bertrand Russell’s search for certainty in
religion and mathematics, p. 79.
81. W. K . Clifford, ‘The Ethics of Belief’, Contemporary Review, 1877, reprinted in Lectures and Essays,
цит. в: Griffin, op. cit., p. 11 . (Рус. пер.: В. Клиффорд, Здравый смысл точных наук, пер.
с англ. А . Р . Кулишер, Петроград, 1922, с. 42.)
82. Lady Russell: A Memoir, p. 268.
83. ‘Автобиография’, с. 122.
84. Frank Russell, op. cit., p. 107.
85. См. George Santayana, op. cit., pp. 308–310.
86. Выдержки из него были включены Расселом в главу III («Первые попытки») книги
«Мое философское развитие» и в главу II («Отрочество») «Автобиографии». Полно -
стью документ воспроизводится в Collected Papers 1, pp. 3–21.
87. Collected Papers 1, p. 5 .
88. Ibid.
89. Ibid., p. 10.
90. Ibid., p. 9.
91. Ibid., p. 12.
92. Ibid., p. 15.
93. Ibid., p. 7.
94. Ibid., p. 15.
95. Ibid., p. 11.
96. Ibid., p. 5.
16/84
773
ПриМечания
97. ‘Автобиография’, с. 120.
98. Там же.
99. Там же.
10 0. Collected Papers 1, p. 15.
101. Ibid.
102. Ibid., p. 16.
103. Ibid., p. 17.
104. Ibid., pp. 19–20.
105. Ibid., p. 13.
10 6. Из ‘A History of My Friendship with Fitz’, Collected Papers 1, pp. 60–61.
1 07. ‘Автобиография’, с. 121.
10 8. ‘The Importance of Shelley’, in Fact and Fiction, p. 12. О восхищении Рассела Шелли хоро-
шо написала Глэдис Гарнер Лейтхаузер: Gladys Garner Leithauser, ‘The Romantic Russell
and the Legacy of Shelley’, Russell, 4 (1), summer 1984.
109. Перси Биши Шелли, Аластор, пер. с англ. В. Микушевича, Москва: Рипол Классик, 1998.
110. Fact and Fiction, p. 12.
111. ‘Автобиография’, с. 121.
112. Fact and Fiction, p. 14.
113. Пер. с англ. В . Микушевича.
114. См. Collected Papers 1, p. 58.
115. Из очерка Рассела 1889 года ‘“ The Language of a Nation is a Monument to which Every
Forcible Individual in the Course of Ages has Contributed a Stone”’, см. Collected Papers 1,
pp. 33–35.
116. ‘A History of My Friendship with Fitz’, p. 60.
117. ‘Автобиография’, с. 124.
118. ‘A History of My Friendship with Fitz’, p. 61.
119. ‘Автобиография’, с. 124.
12 0. ‘A Locked Diary’, Collected Papers 1, pp. 45.
121. Ibid., p. 61.
12 2. ‘Автобиография’, с. 124.
123. Там же.
12 4. ‘A Locked Diary’, Collected Papers 1, p. 45.
125. Ibid., p. 49.
12 6. ‘Автобиография’, с. 128.
1 27. My Philosophical Development, pp. 35–36.
128. Ibid., p. 36.
129. ‘A Locked Diary’, Collected Papers 1, p. 53.
130. Ibid., p. 55.
131. Ibid.
132. Ibid., p. 56.
133. Ibid.
13 4. См. Collected Papers 1, p. 59.
135. ‘Автобиография’, с. 185.
Глава 2. Кембридж
1. Пер. с англ. Г . Кружкова.
2. ‘A Locked Diary’, Collected Papers 1, p. 59.
3. Ibid.
4. Ibid., p. 57.
5. Ibid., p. 59.
6. Autobiography, p. 64.
7. ‘A Locked Diary’, op. cit., p. 59.
17/84
774
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
8. ‘A Locked Diary’, op. cit., p. 59.
9. Ibid.
10. См. Autobiography, pp. 56–57.
11. Frank Russell, op. cit., p. 96.
12. Autobiography, p. 60.
13. My Philosophical Development, p. 38.
14. Collected Papers 1, p. 57.
15. Ibid., p. 58.
16. Бертран Рассел — Кэтрин Тейт, 06.12.1946, цит. в Griffin, op. cit., p. 19.
17. My Philosophical Development, p. 38.
18. Collected Papers 1, p. 58.
19. Ibid.
20. Из ‘Some Cambridge Dons of the ’Nineties’, изначально радиопередачи BBC, включено
в Portraits from Memory, pp. 58–63 (цитата — p. 58).
21. Из ‘Alfred North Whitehead’, беседы в той же серии, Portraits from Memory, p. 97.
22. Ibid., p. 94.
23. Ibid., p. 96.
24. Autobiography, p. 68 .
25. Ibid., p. 69.
26. Ibid.
27. Autobiography, p. 63.
28. Virginia Woolf, Roger Fry, p. 51, цит. в: Paul Levy, G. E . Moore and the Cambridge Apostles, p. 113.
29. См. Collected Papers 1, pp. 78–82.
30. Autobiography, p. 74.
31. См. Paul-Levy, op. cit., p. 103.
32. Ibid., p. 98.
33. Autobiography, p. 70.
34. ‘Автобиография’, с. 128.
35. Portraits from Memory, pp. 86–87.
36. Ibid., p. 89.
37. Ibid., p. 87.
38. Письмо Иоахима полностью воспроизводится в: Nicholas Griffin, ‘Joachim’s early advice
to Russell on studying philosophy’, Russell 7(2), winter 1987–1988, pp. 119–123. Гриффин
предполагает, на мой взгляд, вполне правдоподобно, что наиболее вероятная дата
письма — 23 сентября 1892 года.
39. Бертран Рассел — Ролло Расселу, 04.12.1892, цит. в Griffin, Russell’s Idealist Apprenticeship,
p. 25.
40. My Philosophical Development, p. 37.
41. Из выступления Рассела на симпозиуме под названием «Влияние и мысль Дж. Э . Мура»:
‘The Influence and Thought of G. E. Moore’, The Listener, 30 April 1959, pp. 755–756.
42. Autobiography, p. 64.
43. My Philosophical Development, p. 38.
Глава 3. Труп в трюме
1. См. очерк Рассела (первоначально — эфир BBC) об Ибсене: ‘Revolt in the Abstract’ (part of
a series on ‘Books that Influenced Me in Youth’, Fact and Fiction, pp. 23–28 (цитата — p. 23).
2. Ibid., p. 24.
3. Цит. в: ‘The Romance of Revolt’ (беседа о Тургеневе в той же серии, ‘Books that Influenced
Me in Youth’), Fact and Fiction, p. 21.
4. Ibid.
5. Walt Whitman, ‘Song of Myself’ (verse 24), Leaves of Grass (Norton critical edition), p. 53
(пер. с англ. К. Чуковского).
6. Autobiography, p. 74.
18/84
775
ПриМечания
7. Whitman, op. cit., p. 102.
8. Леди Рассел — сестре, леди Шарлотте Портал, 27.01.1887, см. Lady Russell: A Memoir, p. 269.
9. Леди Рассел — Агате, 22.09.1893, ibid., p. 283.
10. См. Fact and Fiction, p. 23.
11. Ibid., p. 27.
12. См. G. Wilson Knight, Ibsen, p. 51.
13. Цит. в «Предисловии» Питера Уайта к изданию Penguin Ghosts and Other Plays (Ибсен, Г.
‘Письмо в стихах’, пер. с англ. В . Адмони, Собрание сочинений, т. 4, с. 589).
14. Ибсен, ‘Росмерсхольм’, пер. с англ. А . и П. Ганзен, Собрание сочинений, т. 3, с. 817.
15. См. Barbara Strachey, Remarkable Relations: The Story of the Pearsall Smith Family, p. 48 .
16. Ibid., p. 69. Фраза принадлежит Кэри Томас, но взгляд, очевидно, принадлежит Ханне.
17. Ханна Смит — Мэри, 04.05.1895, цит. в ibid., p. 165.
18. Collected Papers 1, p. 62.
19. Ibid., pp. 61–62.
2 0. Опубликовано в Collected Papers 1, pp. 68–71.
21. Ibid., p. 71.
22. Ibid., p. 69.
23. Стихотворение взято из ‘Autumn Rivulets’ section of Leaves of Grass (см. p. 391 of the Nor-
ton critical edition), цитируется Расселом в начале Die Ehe.
2 4. Collected Papers 1, p. 62.
25. Ibid.
26. Ibid.
27. Цит. в: Paul Levy, op. cit., p. 106.
2 8. Бертран Рассел — Элис Рассел, 16.09.1893.
29. Collected Papers 1, p. 63.
30. Разговор, о котором сообщает Рассел: ibid., p. 64.
31. Ibid.
32. Ibid.
33. Бертран Рассел — Элис Рассел, 18.09.1893.
3 4. Whitman, op. cit., p. 106 (пер. с англ. К. Чуковского).
35. Бертран Рассел — Элис Рассел, 21.09.1893.
36. Ibid.
37. ‘Автобиография’, с. 133.
38. Там же.
39. Бертран Рассел — Элис Рассел, 21.09.1893.
4 0. Элис Рассел — Бертрану Расселу, 05.10.1893.
41. My Philosophical Development, p. 38.
4 2. ‘Paper on Epistemology II’, Collected Papers 1, pp. 124–130.
43. Ibid., p. 127.
4 4. Бертран Рассел — Элис Рассел, 29.10.1893.
45. Элис Рассел — Бертрану Расселу, 08.11 .1893.
4 6. Бертран Рассел — Элис Рассел, 17.12.1893.
47. Элис Рассел — Бертрану Расселу, 18.12.1893.
4 8. ‘Автобиография’, с. 133–134.
49. Элис Рассел — Бертрану Расселу, 20.12.1893.
5 0. Ibid.
51. Элис Рассел — Бертрану Расселу, 31.12.1893.
52. Бертран Рассел — Элис Рассел, 01.01.1894.
53. ‘Автобиография’, с. 134.
5 4. Элис Рассел — Бертрану Расселу, 29.01.1894.
55. Бертран Рассел — Элис Рассел, 21.01.1894.
5 6. Бертран Рассел — Элис Рассел, 10.01.1894.
57. Бертран Рассел — Элис Рассел, 28.01.1894.
58. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 11.12.1911.
59. История западной философии, с. 676.
19/84
776
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
60. Sir Frederick Pollock, Spinoza: His Life and Philosophy, p. 69, цит. в: Kenneth Blackwell, The Spi-
nozistic Ethics of Bertrand Russell, p. 36.
61. Бертран Рассел — Элис Рассел, 04.02.1894.
62. Цит. в Blackwell, op. cit., p. 31.
63. Ibid.
6 4. G . E. Moore, ‘An Autobiography’, в The Philosophy of G. E. Moore, edited by Paul Arthur Schilpp,
p. 14.
65. См.: F. R . Leavis, ‘Memories of Wittgenstein’, in Recollections of Wittgenstein, edited by Rush
Rhees, p. 51.
66. Элис Рассел — Бертрану Расселу, 25.02.1894.
67. Элис Рассел — Бертрану Расселу, 25.02.1894.
68. Элис Рассел — Бертрану Расселу, 04.02.1894.
69. Бертран Рассел — леди Рассел, 11.03.1894.
70. Разговор, о котором Бертран Рассел сообщает Элис Рассел, 14.03.1894.
71 . Элис Рассел — Бертрану Расселу, 16.03.1894.
72. Бертран Рассел — Элис Рассел, 20.03.1894.
73 . Цит. в Strachey, op. cit., p. 135.
74. Бертран Рассел — Элис Рассел, 17.03.1894.
75. The Amberley Papers, i, p. 28.
76. ‘Автобиография’, с. 134.
77. Бертран Рассел — Элис Рассел, 17.03.1894.
78. ‘Автобиография’, с. 134.
79. Бертран Рассел — Элис Рассел, 08.04.1894.
80. Там же.
81. The Amberley Papers, i, p. 144.
82. Autobiography, p. 26.
83. Бертран Рассел — Элис Рассел, 08.04.1894.
84. Там же.
85. ‘Автобиография’, с. 135.
86. Бертран Рассел — Мод Стэнли, 14.05.1894.
87. Бертран Рассел — Элис Рассел, 24.04.18.
88. Бертран Рассел — Элис Рассел, 28.01.1894.
89. См. ‘Paper on Descartes II’, Collected Papers 1, pp. 178–184.
90. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 28.09.1911.
91. Collected Papers 1, p. 179.
92. Ibid., p. 181.
93. Бертран Рассел — Элис Рассел, 16.05.1894.
94. Бертран Рассел — Элис Рассел, 20.05.1894.
95. См. Alan Wood, The Passionate Sceptic, pp. 87–88.
9 6. Бертран Рассел — Элис Рассел, 10.06.1894.
97. ‘Автобиография’, с. 135.
98. Там же.
99. Там же.
10 0. Леди Рассел — Бертрану Расселу, 05.07.1894.
101. Бертран Рассел — Агате Рассел, 06.07.1894.
102. Бертран Рассел — доктору Уильяму Андерсону, 13.07.1894.
103. ‘Автобиография’, с. 136–137.
104. Там же, с. 136.
105. Collected Papers 1, pp. 65–66, см. также Autobiography, pp. 84 –85.
10 6. Бертран Рассел — Элис Рассел, 17.08.1894.
1 07. Бертран Рассел — Элис Рассел, 24.08.1894.
108. Бертран Рассел — Элис Рассел, 17.08.1894.
109. Бертран Рассел — Элис Рассел, 18.08.1894.
110. Бертран Рассел — Элис Рассел, 20.08.1894.
111. Бертран Рассел — Элис Рассел, 23.08.1894.
20/84
777
ПриМечания
112. Бертран Рассел — Элис Рассел, 26.08.1894.
113. My Philosophical Development, p. 210.
114. Бертран Рассел — Элис Рассел, 27.08.1894.
115. Там же.
116. Бертран Рассел — Элис Рассел, 28.08.1894.
117. Бертран Рассел — Элис Рассел, 04.09.1894.
118. Бертран Рассел — Элис Рассел, 30.08.1894.
119. Бертран Рассел — Элис Рассел, 05.09.1894.
12 0. William James, The Principles of Psychology, vol. 1, p. 265.
121. Rupert Crawshay-Williams, Russell Remembered, pp. 31–32.
12 2. Бертран Рассел — Элис Рассел, 07.10.1894.
123. Там же.
12 4. Бертран Рассел — Элис Рассел, 12.09.1894.
125. Бертран Рассел — Элис Рассел, 20.09.1894.
12 6. Бертран Рассел — Элис Рассел, 1–2.10.1894.
1 27. Бертран Рассел — Элис Рассел, 18.09.1894.
12 8. Бертран Рассел — Элис Рассел, 04.10.1894.
129. Бертран Рассел — Элис Рассел, 11.10.1894.
130. Бертран Рассел — Элис Рассел, 04.10.1894.
131. Бертран Рассел — Элис Рассел, 26.10.1894.
132. Бертран Рассел — Элис Рассел, 23.10.1894.
133. Бертран Рассел — Элис Рассел, 26.10.1894.
13 4. Из эссе Рассела ‘Lovborg or Hedda’ (Collected Papers 1, pp. 83–89), упомянутого в его пись-
ме к Элис, 26.10.1894.
135. См. Collected Papers 1, pp. 90–98.
136. Ibid., p. 92.
137. Ibid., p. 95.
138. Ibid., p. 96.
139. Бертран Рассел — Элис Рассел, 04.10.1894.
14 0. Бертран Рассел — Элис Рассел, 05.09.1894.
141. Бертран Рассел — Элис Рассел, 30.10.1894.
142. Там же.
143. Collected Papers 1, p. 95.
14 4. Датировано 29.09.1894.
145. Бертран Рассел — Элис Рассел, 03.11 .1894.
14 6. Бертран Рассел — Элис Рассел, 04.11 .1894.
147. Бертран Рассел — Элис Рассел, 30.10.1894.
14 8. Бертран Рассел — Элис Рассел, 01.11.1894.
149. Бертран Рассел — Элис Рассел, 05.11 .1894.
150. Там же.
151. Элис Рассел — Бертрану Расселу, 06.11 .1894.
152. Бертран Рассел — Элис Рассел, 06.11 .1894.
153. Там же.
15 4. Цит. в Strachey, op. cit., p. 142.
155. Ibid.
15 6. Бертран Рассел — Элис Рассел, 11.11 .1894.
1 57. Бертран Рассел — Элис Рассел, 12.11 .1894.
158. Там же.
159. Бертран Рассел — Элис Рассел, 14.11 .1894.
16 0. Элис Рассел — Бертрану Расселу, 12.11 .1894.
161. Бертран Рассел — Элис Рассел, 14.11 .1894.
162. Там же.
163. Цит. в Strachey, op. cit., p. 142.
16 4. Элис Рассел — Бертрану Расселу, 14.11 .1894.
165. Бертран Рассел — Элис Рассел, 15.11 .1894.
21/84
778
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
166. Цит. в Ronald W. Clark, The Life of Bertrand Russell, p. 67.
167. ‘Автобиография’, с. 137.
168. Элис Рассел — Бертрану Расселу, 01.11 .1894.
169. Бертран Рассел — Элис Рассел, 26.11 .1894.
170. О статье и собрании, на котором она была прочитана, см. в: Paul Levy, op. cit.,
pp. 144–146.
171. Цит. в: ibid., p. 144.
172 . Бертран Рассел — Элис Рассел, 09.12.1894.
173 . Подробнее о свадьбе см. в: Sheila Turcon, ‘A Quaker wedding: the marriage of Bertrand
Russell and Alys Pearsall Smith’, Russell, 3 (2), winter 1983–1984, pp. 103–128.
174 . Ханна — Мэри, 13.12.1894, цит. в Strachey, op. cit., p. 145.
Глава 4. Целое и его части
1. ‘Автобиография’, с. 138.
2. Элис — Ханне, 16.12.1894.
3. Там же.
4. Ханна — Элис, 13.01.1895, цит. в: Strachey, op. cit., p. 149.
5. Ханна — Элис, 05.03.1895, цит. в: ibid.
6. ‘Автобиография’, с. 138.
7. ‘Автобиография’, с. 140.
8. Бертран Рассел — Элис Рассел, 20.09.1894.
9. Бертран Рассел — Элис Рассел, 10.10.1894.
10. ‘My Mental Development’, p. 11 . Похожий рассказ см. в Autobiography, p. 125.
11. ‘Автобиография’, с. 139.
12. Мэри — Ханне, 25.03.1895, цит. в: Strachey, op. cit., p. 150.
13. Письмо датировано 24.03.1895, цит. в: ibid., p. 151.
14. Цит. в: ibid.
15. ‘Автобиография’, с. 139.
16. Воспроизводится в Collected Papers 1, pp. 266–286.
17. My Philosophical Development, p. 39.
18. Бертран Рассел — Элис Рассел, 09.10.1895.
19. Элис — Мэри Макалл Гвинн, 10.10.1895 (оригинал письма — в Bryn Mawr College Archives).
20. ‘Автобиография’, с. 99 .
21. Там же, с. 131.
22. Там же, с. 153.
23. Там же.
24. Мэри — Бернарду Беренсону, 13.08.1896, см. Mary Berenson: A Self-Portrait from her Letters &
Diaries, p. 67.
25. См. Strachey, op. cit., p. 166.
26. ‘Автобиография’, с. 154.
27. Collected Papers 1, p. 314.
28. German Social Democracy (1965 edition), p. 170.
29. Ibid., p. 171.
30. ‘Автобиография’, с. 143.
31. Воспроизводится в Collected Papers 2, pp. 35–43.
32. Цит. в Collected Papers 2, p. 35.
33. ‘Автобиография’, с. 140.
34. Дневниковая запись датирована 17.04.1896, цит. в Strachey, op. cit., p. 152.
35. Джон Эллис Мак-Таггарт, Studies in the Hegelian Dialectic, p. 255.
36. Ibid., p. 259.
37. Ibid.
38. Collected Papers 2, p. 46.
22/84
779
ПриМечания
39. Ibid., p. 52.
4 0. Бертран Рассел — Ролло Расселу, 20.11 .1896.
41. ‘Автобиография’, с. 145.
4 2. Selected Letters 1, p. 148.
43. Ibid., p. 136.
4 4. См. Strachey, op. cit., p. 152.
45. Autobiography, p. 133.
4 6. Бертран Рассел — Элис Рассел, 06.04.1897.
47. См. My Philosophical Development, p. 11.
4 8. Portraits from Memory, p. 21.
49. Опубликовано в Collected Papers 2, pp. 91–97.
5 0. Бертран Рассел — Элис Рассел, 01.06.1897.
51. Collected Papers 2, p. 95.
52. F. H . Bradley, Appearance and Reality (second edition), p. 519, цит. в Russell, My Philosophical
Development, p. 5 .
53. Воспроизводится в Collected Papers 1, pp. 105–111 .
5 4. Рассел — Муру, 07.12.1897, цит. в Collected Papers 1, p. 105.
55. Collected Papers 1, p. 108.
56. Ibid., p. 110.
57. Ibid., p. 111.
58. Включено под заголовком ‘Various Notes on Mathematical Philosophy’, Collected Papers 2,
p. 24. Также включено Расселом в Chapter IV (‘Excursion into Idealism’) в My Philosophical
Development, pp. 43–44.
59. Collected Papers 2, p. 24.
6 0. Whitehead, Universal Algebra, Preface, p. vi.
61. Collected Papers 2, pp. 155–242.
62. Воспроизводится в G. E. Moore: Selected Writings, edited by Thomas Baldwin. Превосход-
ную дискуссию о важности этой статьи см. в: Gilbert Ryle, ‘G. E . Moore’s “The Nature of
Judgment”’, G. E . Moore: Essays in Retrospect, edited by Alice Ambrose and Morris Lazerowitz.
Более подробное историческое изложение см. в: Nicholas Griffin, Russell’s Idealist
Apprenticeship, Chapter 7.2. ‘Influences: Moore’.
63. Мур — Расселу, 11.09.1898, цит. в Griffin, op. cit., p. 300.
6 4. ‘The Nature of Judgment’, в Baldwin, op. cit., p. 5.
65. Мур — Расселу, op. cit.
6 6. Baldwin, op. cit., p. 8.
67. Рассел — Муру, 13.09.1898.
6 8. ‘Автобиография’, с. 147.
69. My Philosophical Development, pp. 61–62.
70. ‘Автобиография’, с. 148.
71 . My Philosophical Development, p. 61.
72. The Philosophy of Leibniz, p. 2.
73 . Ibid.
74. История западной философии, c. 690.
75. The Philosophy of Leibniz, p. 8.
76. Ibid., p. 14.
77. Хелен Томас — Милдред Минтерн, 23.07.1897, цит. в: Caroline Moorehead, Bertrand Russell,
p. 77.
78. Collected Papers 1, p. 72.
79. Autobiography, p. 22.
8 0. Бертран Рассел — Элис Рассел, 28.09.1897.
81. Бертран Рассел — Элис Рассел, 27.09.1897.
82. Мэри — Беренсону, 24.09.1897, цит. в Strachey, op. cit., p. 154.
83. Мэри, дневниковая запись от 26.08.1898, цитируется в: ibid., p. 155. См. также Mary
Berenson: A Self-Portrait from her Letters & Diaries, p. 77, где, однако, тот же самый отрывок
приведен в виде выписки из письма Беренсону от той же даты.
23/84
780
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
84. Мэри — Беренсону, 13.07.1899, Mary Berenson: A Self-Portrait, p. 83.
85. Мэри — Беренсону, 09.08.1899, цит. в Strachey, op. cit, p. 155.
86. Мэри — Беренсону, 15.08.1899, ibid.
87. ‘Автобиография’, с. 149.
88. ‘My Mental Development’, p. 12.
89. См. Сатана в предместье. Кошмары знаменитостей.
90. Бертран Рассел — Луи Кутюра, 18.07.1898.
91. То, что от нее сохранилось, опубликовано в Collected Papers 2, pp. 261–305.
92. Henri Poincare, ‘Des fondements de la geometrie: a propos d’un livre de M. Russell’, Revue de
métaphysique et de morale, 7, 1899, pp. 251–279.
93. Бертран Рассел — Муру, 18.05.1899.
94. Бертран Рассел — Луи Кутюра, 09.05.1899, цит. в Collected Papers 2, p. 391.
95. См. Mind, 8, 1899, pp. 397–405.
9 6. Portraits from Memory, p. 23.
97. Бертран Рассел — Луи Кутюра, 29.08.1899.
98. См. Collected Papers 3, pp. 234–258.
99. ‘Автобиография’, с. 149.
10 0. Бертран Рассел — Луи Кутюра, 16.01.1900.
101. Цит. в Strachey, op. cit., p. 123.
102. Мэри — Беренсону, 14.12.1899, цит. в: ibid., p. 192.
103. Мэри — Беренсону, 17.07.1900, см. Mary Berenson: A Self-Portrait, p. 91.
104. Этот ранний (до Парижского конгресса) черновик воспроизводится в Collected Papers 3,
pp. 9–180.
105. Collected Papers 3, p. 119.
10 6. Ibid., p. 38 (цит. в: Introduction, p. xxiii).
107. Ibid., p. 39.
108. Ibid., p. 123.
109. Revue de métaphysique et de morale, 7, 1899, pp. 616–646 .
110. My Philosophical Development, p. 65.
111. См. Strachey, op. cit., p. 214. статья Элис ‘L’Education des Femmes’, как и статья Рассела,
опубликована, в материалах конференции: Bibliotheque du Congres International de Philoso-
phie, vol. II, Paris, 1903, pp. 309–317.
112. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 29.04.1911.
113. Whitehead, ‘Autobiographical Notes’, The Philosophy of Alfred North Whitehead, p. 8.
114. Dialogues of Alfred North Whitehead, as recorded by Lucien Price, p. 9.
115. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, недатированное, но скорее всего от июля 1911.
116. Бертран Рассел — Муру, 16.08.1900.
1 17. Бертран Рассел — Луи Кутюра, 18.09.1900.
118. Опубликовано в Collected Papers 3, pp. 350–362.
119. Ibid., p. 358.
120. Ibid., p. 352.
121. Первоначально опубликована в International Monthly, 4, July 1901, воспроизводится
в Collected Papers 3, pp. 363–379, и, как ‘Mathematics and the Metaphysicians’, в Mysticism
and Logic.
122. Collected Papers 3, p. 366.
123. Ibid., p. 367.
124. Ibid., p. 370.
125. Ibid., p. 379.
126. Воспроизводится в Collected Papers 3, pp. 310–349.
127. ‘Автобиография’, с. 150.
128. My Philosophical Development, p. 73.
129. ‘Автобиография’, с. 150.
130. Бертран Рассел — Хелен Томас, 31.12.1900.
131. My Philosophical Development, p. 73.
24/84
781
ПриМечания
Глава 6. Долгая ночь
1. ‘Автобиография’, с. 159.
2. Бертран Рассел — Элис Рассел, 28.03.1904.
3. Collected Papers 12, p. 25.
4. Ibid.
5. Примечание, добавленное Расселом к его письму Люси Доннелли, 19.09.1904.
6. Бертран Рассел — Люси Доннелли, 19.09.1904.
7. Бертран Рассел — Элис Рассел, 11.04. 904.
8. Бертран Рассел — Элис Рассел, 09.04.1904.
9. Бертран Рассел — Элис Рассел, 14.04.1904.
10. Элис Рассел — Бертрану Расселу, 17.05.1904.
11. Фрэнсис Партридж в беседе с автором.
12. Бертран Рассел — Голди Лоусу Дикинсону, 20.07.1904.
13. Бертран Рассел — Люси Доннелли, 19.08.1904.
14. Бертран Рассел — Люси Доннелли, 19.09.1904.
15. Там же.
16. Бертран Рассел — Люси Доннелли, 03.10.1904.
17. Бертран Рассел — Люси Доннелли, 08.02.1905.
18. Там же.
19. Beatrice Webb, op. cit., p. 324.
2 0. Бертран Рассел — Люси Доннелли, 08.02.1905.
21. Бертран Рассел — Эли Халеви, 22.09.1904.
2 2. Collected Papers 12, p. 26.
23. Ibid.
24. Ibid.
25. Ibid., p. 28.
2 6. Бертран Рассел — Айви Претиус, 09.04.1905.
27. Бертран Рассел — Айви Претиус, 06.07.1905.
28. Там же.
29. Collected Papers 12, p. 27.
30. Бертран Рассел — Айви Претиус, 09.04.1905.
31. См. Douglas P. Lackey, ‘Russell’s Unknown Theory of Classes: The Substitutional System
of 1906’, Journal for the History of Philosophy, 14, 1976, pp. 69–78.
32. Цит. в Lackey, op. cit., p. 71.
33. Бертран Рассел — Люси Доннелли, 03.08.1905.
3 4. Autobiography, p. 58.
35. Ibid.
36. Бертран Рассел — Маргарет Ллевелин Дэвис, 12.08.1905.
37. Кромптон Ллевелин Дэвис — Бертрану Расселу, 31.10.1905
38. Бертран Рассел — Люси Доннелли, 03.09.1905.
39. Pierre Boutroux, ‘Sur la notion de correspondence dans l’analyse mathématique’, Revue de mé-
taphysique et de morale, 12, 1904, pp. 909–920.
4 0. Воспроизводится в Collected Papers 4, pp. 521–532.
41. Ibid., p. 532.
4 2. Воспроизводится в Lackey (ed.), Essays in Analysis, pp. 135–164.
43. Неопубликованное, но должно быть включено в пятый том Collected Papers.
4 4. Опубликована в Lackey, op. cit., pp. 165–189.
45. Доступно на английском языке в виде глав II, IV и V части II «Науки и метода» (1914).
4 6. Теперь опубликовано как ‘On “Insolubilia” and their Solution by Symbolic Logic’, in Essays
in Analysis, edited by Douglas Lackey.
47. Статья была опубликована под названием «О природе истины», Proceedings of the Aristo-
telian Society, 7, 1906–1907, стр. 28–49. Первые две части были затем переизданы Рассе-
25/84
782
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
лом как «Монистическая теория истины» в Philosophical Essays. «Теория множественных
отношений суждения» впервые обсуждалась предварительно в третьей части статьи,
а затем выдвинута, уже не предварительно, в статье «О природе истины и лжи», кото-
рую Рассел включил в Philosophical Essays, чтобы заменить третью часть «О природе ис -
тины».
48. American Journal of Mathematics, 30, May 1908, pp. 222 –262. Воспроизводится в журнале Log-
ic and Knowledge, pp. 57–102. Дискуссия с Пуанкаре продолжилась, когда Пуанкаре отве-
тил на эту статью: ‘La Logique de l’infini’, Revue de métaphysique et de morale, 17, 1909, p. 461–
482 (переведено на английский язык как «Логика бесконечности», в: Henri Poincare,
Mathematics and Science: Last Essays, pp. 45–64). Рассел ответил на это, в свою очередь: ‘La
Theorie des Types Logiques’, Revue de métaphysique et de morale, 18, 1910, pp. 263–301, англий-
ская версия которой представляет собой окончательное изложение теории типов, опу-
бликованное в Principia Mathematica (Введение, Глава II, «Теория логических типов»).
49. Бертран Рассел — Маргарет Ллевелин Дэвис, 04.06.1906.
50. Бертран Рассел — Маргарет Ллевелин Дэвис, 01.05.1907.
51. Джордж Тревельян — Бертрану Расселу, 23.05.1907.
52. Sylvia Pankhurst, The Suffragette, цит. в Griffin (ed.) The Selected Letters of Bertrand Russell
Volume I, p. 313.
53. Бертран Рассел — Хелен Томас, 27.10.1909.
54. Бертран Рассел — Хелен Томас, 09.06.1907.
55. Бертран Рассел — Айви Претиус, 30.09.1907.
56. Из рецензии, которую Рассел написал на Treatise on Probability Кейнса, в: The Mathematical
Gazette, 11.07.1922, p. 124 (сноска), цит. в Clark, op. cit., p. 134.
57. ‘Автобиография’, с. 156.
58. Впервые опубликовано как ‘Transatlantic “Truth”’, The Albany Review, 2, January 1908,
pp. 393–410. Перепечатано как ‘William James’s Conception of Truth’, in Philosophical Essays.
59. William James, Pragmatism, p. 218, цит. в: Russell, Philosophical Essays, p. 118.
60. Philosophical Essays, p. 129.
61. Бертран Рассел — Хелен Томас, 04.10.1907.
62. ‘Автобиография’, с. 157.
63. Элис, 29.06.1907, цит. в Strachey, op. cit., p. 222.
64. Бертран Рассел — Айви Претиус, 25.05.1908.
65. Уильям Джеймс — Бертрану Расселу, 04.10.1908.
66. Бертран Рассел — Филипу Журдену, 20.10.1908, см. Grattan-Guinness, Dear Russell — Dear
Jourdain, p. 112.
67. Бертран Рассел — Айви Претиус, 12.08.1908.
68. My Philosophical Development, p. 86 .
69. Бертран Рассел — Хелен Томас, 27.10.1909.
70. ‘Автобиография’, с. 157.
71 . Бертран Рассел — Хелен Томас, 13.12.1909.
72. ‘Автобиография’, с. 160.
73 . Цит. в: Miranda Seymour, Ottoline Morrell: Life on the Grand Scale, p. 74.
74. См. Ottoline: The Early Memoirs of Lady Ottoline Morrell, p. 183.
75. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, март 1911 года.
76. Элис, запись в дневнике, 08.09.1909, цит. в Strachey, op. cit., p. 223.
77. Ottoline, p. 184.
78. Ibid., p. 192.
79. ‘Автобиография’, с. 160.
80. Обращение опубликовано в Collected Papers 12, pp. 294–303.
81. Ф. Г. Брэдли — Бертрану Расселу, 11.04.1910.
82. Ф. Г. Брэдли — Бертрану Расселу, 20.04.1910.
83. Воспроизводится в: Collected Papers 6, pp. 349–358.
84. Воспроизводится в: ibid., pp. 394–397 .
85. Бертран Рассел — Хелен Томас, 15.11 .1910.
26/84
783
ПриМечания
Глава 7. Вновь пробужденные видения
1. Все три включены в Collected Papers 6, как статьи 2, 3 и 14 соответственно.
2. Collected Papers 6, p. 40.
3. Ibid., p. 135.
4. ‘Автобиография’, с. 161.
5. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 02.07.1911.
6. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 21.03.1911.
7. Ottoline at Garsington: Memoirs of Lady Ottoline Morrell 1915–1918, Appendix, p. 267.
8. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 21.03.1911.
9. Там же.
10. Бертран Рассел — Элис Рассел, 22.03.1911.
11. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 22.03.1911.
12. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 23.03.1911.
13. Ottoline at Garsington, p. 269.
14. Цит. в: Seymour, op. cit., p. 111 .
15. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 25.03.1911.
16. Там же.
17. Оттолайн Моррелл — Бертрану Расселу, 25.03.1911, цит. в Seymour, op. cit., p. 111 .
18. Оттолайн Моррелл — Бертрану Расселу, 26.03.1911, ibid., p. 112.
19. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 28.03.1911.
2 0. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 28.03.1911.
21. Ottoline at Garsington, p. 269.
2 2. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 29.03.1911.
23. Ottoline at Garsington, p. 269.
24. Seymour, op. cit., p. 114.
25. Ibid.
2 6. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 30.03.1911.
27. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 28.03.1911.
2 8. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 30.03.1911.
29. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 01.04.1911.
30. Там же.
31. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 02.04.1911.
32. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 03.04.1911.
33. Там же.
3 4. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 06.04.1911.
35. Там же.
36. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 04.04.1911.
37. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 08.04.1911.
38. См. Ottoline at Garsington, pp. 267–268.
39. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 08.04.1911.
4 0. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 08.04.1911.
41. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 13.04.1911.
4 2. Оттолайн Моррелл — Бертрану Расселу, 9–10.04.11, цит. в Seymour, op. cit., p. 125.
43. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 12.04.1911.
4 4. ‘Автобиография’, с. 162.
45. Там же.
4 6. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 16.04.1911.
47. Ottoline at Garsington, pp. 272–273.
48. Ibid.
49. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 21.04.1911.
5 0. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 22.04.1911.
51. Там же.
52. Там же.
53. Там же.
27/84
784
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
54. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 26.04.1911.
55. Collected Papers 12, pp. 53–54.
56. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 26.04.1911.
57. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 29.04.1911.
58. Там же.
59. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 10.05.1911.
60. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 02.05.1911.
61. Там же.
62. Генри Лэмб — Оттолайн Моррелл, 03.05.1911, цит. в Seymour, op. cit., p. 129.
63. Генри Лэмб — Оттолайн Моррелл, 16.05.1911, ibid., p. 130.
64. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 13.05.1911.
65. Там же.
66. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 16.05.1911.
67. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 19.05.1911.
68. Ottoline: The Early Memoirs, p. 213.
69. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 21.05.1911.
70. Логан Пирсолл Смит — Оттолайн Моррелл, 24.05.1911, цит. в Seymour, op. cit., p. 134.
71 . Ottoline at Garsington, p. 264.
72. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 24.05.1911.
73. Там же.
74. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 26.05.1911.
75. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 25.05.1911.
76. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 27.05.1911.
77. Там же.
78. Ottoline at Garsington, p. 276.
79. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 28.05.1911.
80. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 29.05.1191.
81. Элис — Мэри, 04.06.1911, см. Ottoline at Garsington, pp. 288–289.
82. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 06.06.1911.
83. Элис — Мэри, 14.06.11, Ottoline at Garsington, pp. 289–290.
84. Ottoline at Garsington, p. 265.
85. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 12.06.1911.
86. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 14.06.1911.
87. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 21.06.1911.
88. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 16.07.1911.
89. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 26.06.1911.
90. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, июнь 1911 года.
91. Оттолайн Моррелл — Бертрану Расселу, 05.07.1911, цит. в Seymour, op. cit., p. 145.
92. Цит. в: Griffin, Selected Letters of Bertrand Russell, p. 383.
93. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 16.07.1911.
94. Ottoline at Garsington, p. 278.
95. Ibid., p. 279.
96. Ibid., p. 278.
97. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, июль 1911 года.
98. То, что сохранилось от этой прерванной работы, опубликовано в Collected Papers 12,
pp. 97–109.
99. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 30.07.1911.
100. Там же.
101. ‘Проблемы философии’, Избранные труды, с. 126.
102. Там же, с. 127.
103. Там же, с. 128.
104. Там же, с. 129.
105. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 12.02.1912.
10 6. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 14.02.1912.
1 07. Оттолайн Моррелл — Бертрану Расселу, 05.03.1912.
28/84
785
ПриМечания
10 8. Цит. в: Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 15.04.1912.
109. См. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 18.10.1911.
110. Оттолайн Моррелл — Бертрану Расселу, 05.03.1911.
111. Collected Papers 12, p. 103.
112. Ibid., p. 105.
113. Ibid., pp. 108–109.
114. Ibid., p. 107.
115. Оттолайн Моррелл — Бертрану Расселу, 05.03.1912.
Глава 8. Жесткие сухие рассуждения
1. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 16.09.1911.
2. Там же.
3. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 07.03.1912.
4. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 16.09.1911.
5. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 19.09.1911.
6. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 20.09.1911.
7. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 20.09.1911.
8. Воспроизводится в Logic and Knowledge и Collected Papers 6.
9. См. ‘Проблемы философии’, Избранные труды, с. 92.
10. Collected Papers 6, p. 328.
11. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 06.12.1911.
12. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 21.09.1911.
13. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 16.10.1911.
14. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 18.10.1911. Цит. по: Рэй Монк, Витгенштейн: долг
гения, с. 54.
15. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 19.10.1911. Цит. по: Рэй Монк, Витгенштейн, с. 55 .
16. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 25.10.1911.
17. Ottoline at Garsington, p. 279.
18. Бертран Рассел — Люси Доннелли, 28.10.1911.
19. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 29.10.1911.
2 0. Цит. в: Collected Papers 6, p. 319.
21. Бертран Рассел — Ральфу Бартону Перри, 01.11.1911.
2 2. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 01.11 .1911. Цит. по: Рэй Монк, Витгенштейн, с. 55 .
23. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 02.11 .1911. Цит. по: Рэй Монк, Витгенштейн, с. 55 .
24. Там же.
25. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 04.11 .1911.
26. Там же.
27. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 05.11 .1911.
2 8. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 12.11.1911.
29. Там же.
30. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 27.11 .1911. Цит. по: Рэй Монк, Витгенштейн, с. 56.
31. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 29.11 .1911. Цит. по: Рэй Монк, Витгенштейн, с. 57.
32. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 13.12.1911.
33. См. Ottoline: The Early Memoirs, p. 97.
34. Цит. в Seymour, op. cit., p. 154.
35. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 27.12.1911.
36. Там же.
37. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 28.12.1911.
38. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 31.12.1911.
39. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 30.12.1911.
4 0. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 30.12.1911.
41. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 01.01.1912.
29/84
786
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
42. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 09.01.1912.
43. Там же.
4 4. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 24.01.1912.
45. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 11.02.1912.
46. Там же.
47. Там же.
48. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 18.02.1912.
49. Голди Лоус Дикинсон — Бертрану Расселу, цит. в: Бертран Рассел — Оттолайн Мор-
релл, 01.02.1912.
50. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 23.02.1912.
51. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 27.02.1912.
52. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 04.03.1912.
53. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 11.03.1912.
54. Wood, op. cit., p. 89.
55. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 08.03.1912.
56. Там же.
57. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 09.03.1912.
58. См. Ottoline: The Early Memoirs, p. 220.
59. Ibid., p. 221.
60. Ibid., p. 222.
61. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 13.03.1912.
62. Оттолайн Моррелл — Литтону Стрейчи, цит. в Seymour, op. cit., p. 161.
63. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 17.03.1912. Цит. по: Рэй Монк, Витгенштейн, с. 59.
64. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 23.01.1912. Цит. по: Рэй Монк, Витгенштейн, с. 57.
65. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 15.03.1912.
66. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 02.03.1912. Цит. по: Рэй Монк, Витгенштейн, с. 58.
67. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 16.03.1912. Цит. по: Рэй Монк, Витгенштейн, с. 59.
68. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 18.03.1912.
69. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 12.03.1912.
70. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 18.03.1912.
71. Там же.
72. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 15.03.1912.
73 . Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 18.03.1912. Цит. по: Рэй Монк, Витгенштейн, с. 61.
Глава 9. Недоумения
1. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 18.03.1912.
2. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 21.03.1912.
3. Там же.
4. Там же.
5. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 30.05.1912.
6. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 22.03.1912.
7. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 23.03.1912.
8. Там же.
9. Из ‘Private Memoir’ Рассела.
10. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 24.03.1912.
11. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 22.03.1912.
12. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 24.03.1912.
13. Там же.
14. Оттолайн Моррелл — Бертрану Расселу, 24.03.1912, цит. в Seymour, op. cit., p. 162.
15. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 26.03.1912.
16. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 02.04.1912.
17. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 07.04.1912.
30/84
787
ПриМечания
18. Включена в качестве статьи 36 в Collected Papers 12, pp. 378–383.
19. Ibid., p. 382.
2 0. См. Collected Papers 6, p. 378.
21. Шекспир, ‘Гамлет’, с. 229.
2 2. См. Collected Papers 6, p. 383.
23. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 23.04.1912.
24. Там же.
25. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 24.04.1912.
2 6. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 11.05.1912.
27. Там же.
2 8. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 30.04.1912.
29. Там же.
30. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 24.04.1912.
31. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 11.05.1912.
32. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 30.04.1912.
33. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 24.05.1912.
3 4. Collected Papers 6, pp. 77 –95.
35. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 29.04.1912.
36. Collected Papers 6, p. 80.
37. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 26.05.1912. Цит. по: Рэй Монк, Витгенштейн, с. 63.
38. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 14.05.1912.
39. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 17.05.1912.
4 0. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 20.05.1912.
41. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 01.06.1912.
4 2. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 27.05.1912.
43. Там же.
4 4. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 29.05.1912.
45. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 01.06.1912. Цит. по: Рэй Монк, Витгенштейн, с. 68 .
4 6. Ottoline at Garsington, p. 280.
47. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 30.05.1912.
48. Там же.
49. Там же.
5 0. Оттолайн Моррелл — Бертран Рассел, 31.05.1912, цит. в Seymour, op. cit., p. 162.
51. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 01.06.1912.
52. Там же.
53. Ottoline at Garsington, p. 280.
54. Ibid.
55. Опубликовано как статья 9 в Collected Papers 12, pp. 123–154.
5 6. Collected Papers 12, p. 128.
57. Ibid., p. 133.
58. Ibid., p. 134.
59. Ibid., p. 136.
60. Ibid., p. 141.
61. Ibid., p. 143.
62. Ibid., p. 148.
63. Ibid., p. 147.
64. Ibid.
65. Ibid., p. 151.
Глава 10. Разбитая волна
1. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 10.07.1912.
2. Из мемуаров Гермины Витгенштейн, ‘My Brother Ludwig’, Recollections of Wittgenstein, p. 2 .
31/84
788
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
3. G . L . Dickinson, ‘A Personal Impression of Tagore’, The New Leader, 23 Feb. 1923, pp. 11 –12.
4. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 14.07.1912.
5. Голди Лоус Дикинсон — Бертрану Расселу, 21.07.1912.
6. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 24.07.1912.
7. Там же.
8. Цит. в письме Бертрана Рассела Оттолайн Моррелл, 03.08.1912.
9. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 14.08.1912.
10. Цит. в письме Бертрана Рассела Оттолайн Моррелл, 08.09.1912.
11. Там же.
12. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 26.08.1912.
13. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 03.09.1912.
14. Там же.
15. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 15.10.1912.
16. Ottoline at Garsington, pp. 280–281.
17. Ibid.
18. Ibid.
19. Цит. в Seymour, op. cit., p. 173.
20. См. Ottoline: The Early Memoirs, p. 232.
21. Цит. в Seymour, op. cit.
22. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 04.05.1913.
23. Людвиг Витгенштейн, Дневники 1914–1916, пер. и общ. ред. В . А . Суровцева, Москва: Ка-
нон+, 2009, с. 196.
24. Людвиг Витгенштейн — Бертрану Расселу, 16.08.1912.
25. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 21.08.1912.
26. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 21.08.1912.
27. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 21.08.1912 (следующее письмо).
28. Там же.
29. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 04.09.1912.
30. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 05.09.1912.
31. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 11.10.1912.
32. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 13.10.1912.
33. Рабиндранат Тагор — Бертрану Расселу, 13.10.1912.
34. Бертран Рассел — Н. Чаттерджи, 26.04.1967.
35. Collected Papers 6, paper 4, pp. 54–56.
36. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 13.10.1912.
37. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 14.10.1912.
38. Collected Papers 6, p. 55 .
39. Ibid., p. 56.
40. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 15.10.1912.
41. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 15.10.1912 (следующее письмо).
42. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 16.10.1912.
43. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 25.10.1912.
4 4. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 26.10.1912.
45. Там же.
46. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 29.10.1912.
47. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 30.10.1912.
48. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 08.11 .1912.
49. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 17.11 .1912.
50. Там же.
51. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 16.12.1912.
52. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 29.12.1912.
53. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 31.10.1912.
54. Autobiography, vol. II, p. 99.
55. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 03.11 .1912.
56. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 09.11 .1912.
32/84
789
ПриМечания
57. Там же.
58. Литтон Стрейчи — Сиднею Саксону Тернеру, 16.11 .1912. Цит. по: Монк, Витгенштейн:
долг гения, с. 83–84 .
59. Людвиг Витгенштейн — Бертрану Расселу, 26.12.1912.
6 0. Людвиг Витгенштейн — Бертрану Расселу, январь 1912 года. См.: Витгенштейн, Дневни-
ки 1914–1916, с. 199–200.
61. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 25.12.1912.
62. Там же.
63. Ottoline: The Early Memoirs, p. 234.
6 4. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 14.01.1913.
65. Ottoline at Garsington, p. 282.
6 6. Ibid.
67. Ottoline: The Early Memoirs, p. 236.
6 8. Ottoline at Garsington, p. 282.
69. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 23.02.1913.
70. Бертран Рассел — Ральфу Перри, 04.02.1913.
71 . См. ‘Nine Short Manuscripts on Matter’, написаны в 1912–1913 годах и воспроизводятся
как статья 11 в Collected Papers 6, pp. 96–111. Фраза «логически поздно» появляется на
p. 109.
72. Рецензия воспроизводится в Collected Papers 6, pp. 298–304.
73 . Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 06.03.1913.
74. Бертран Рассел — Голди Лоусу Дикинсону, 13.02.1913.
75. Там же.
76. Там же.
77. Впервые опубликована в The New Statesman в мае 1913 года, воспроизводится как ‘The Place
of Science in a Liberal Education’, in Mysticism and Logic, и в Collected Papers 12, pp. 387–397.
78. См. Collected Papers 12, pp. 395–396.
79. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 17.04.1913.
8 0. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 24.04.1913.
81. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 07.05.1913.
82. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 26.04.1913.
83. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 04.05.1913.
8 4. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 02.05.1913.
85. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 08.05.1913.
8 6. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 21.05.1913.
87. См. The Theory of Knowledge (paperback edition), p. 97.
88. Ibid., p. 99.
89. Ibid., pp. 98–99.
90. Ibid., p. 46.
91. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 27.05.1913.
9 2. Людвиг Витгенштейн — Бертрану Расселу, вероятно, примерно 16.05.1913.
93. Cм. Wittgenstein, Notebooks 1914–1916, p. 103, и Tractatus Logico-Philosophicus 5.5422.
9 4. Людвиг Витгенштейн — Дж. Э. Муру, 19.11.1913.
95. Ottoline: The Early Memoirs, p. 237.
9 6. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 04.03.1916.
97. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 20.06.1913.
98. Там же.
99. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 21.06.1913.
10 0. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 27.06.1913.
101. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 27.06.1913 (следующее письмо).
10 2. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 28.06.1913.
103. Оттолайн Моррелл — Бертрану Расселу, 28.06.1913, см. Seymour, op. cit., p. 181.
10 4. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 30.06.1913.
33/84
790
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Глава 11. Внешний мир и центральный огонь
1. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 08.04.1913.
2. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 24.07.1913.
3. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 10.08.1913.
4. Там же.
5. Ottoline at Garsington, p. 284.
6. Ottoline: The Early Memoirs, p. 239.
7. Ibid., p. 240.
8. Ibid.
9. Ibid., p. 242 (сноска).
10. Оттолайн Моррелл — Бертрану Расселу, 11.08.1913, цит. в Seymour, op. cit., p. 183.
11. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 22.08.1913.
12. Ottoline: The Early Memoirs, p. 242.
13. Оттолайн Моррелл — Бертрану Расселу, 11.08.1913.
14. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 12.08.1913.
15. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 10.08.1913.
16. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 18.08.1913.
17. Там же.
18. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 29.08.1913.
19. Ottoline at Garsington, p. 284.
20. Ibid.
21. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 30.08.1913.
22. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, вероятно, 05.09.1913.
23. Our Knowledge of the External World, p. 189.
24. Ibid., p. 30.
25. Ibid., p. 31.
26. Ibid., p. 32.
27. Ibid., p. 35.
28. Ibid.
29. Autobiography, p. 209.
30. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 10.09.1913.
31. Джозеф Конрад — Бертрану Расселу, 13.09.1913.
32. Бертран Рассел — Люси Доннелли, 20.02.1914.
33. Autobiography, p. 207.
34. Ibid.
35. Джозеф Конрад, Сердце тьмы, пер. с англ. Е. Ланна, Москва: Государственное издатель-
ство, 1926, с. 113.
36. Там же, с. 120.
37. Рассел — Уоттсу-Армстронгу, 03.10.1961.
38. Autobiography, p. 208.
39. Frederick Karl, Joseph Conrad: The Three Lives, p. 678.
40. Ibid.
41. Autobiography, p. 208.
42. Джозеф Конрад, ‘Тайный сообщник’, Тайфун, Москва: Московский рабочий, 1983, с. 275.
43. Там же, с. 299.
4 4. Ottoline: The Early Memoirs, pp. 247–248.
45. Typhoon and Other Stories (Penguin edition), p. 155.
46. Autobiography Volume II, p. 38.
47. Ottoline: The Early Memoirs, p. 243.
48. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 13.09.1913.
49. Там же.
50. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 16.09.1913.
51. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 21.09.1913.
52. Там же.
34/84
791
ПриМечания
53. Our Knowledge of the External World, p. 56.
54. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 29.09.1913.
55. Людвиг Витгенштейн — Бертрану Расселу, 20.09.1913.
56. Pinsent, Diary, 20.09.1913.
57. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 03.10.1913.
58. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 06.10.1913.
59. Бертран Рассел — Люси Доннелли, 19.10.1913. Цит. по: Рэй Монк, Витгенштейн, с. 106.
60. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 06.10.1913.
61. Там же.
62. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 09.10.1913.
63. Там же.
64. Людвиг Витгенштейн, Дневники 1914–1916, с. 156–157. Перевод изменен. — Прим. ред.
65. Там же, с. 229.
6 6. Людвиг Витгенштейн — Бертрану Расселу, 29.10.1913.
67. Людвиг Витгенштейн — Бертрану Расселу, ноябрь 1913.
68. Там же.
69. Людвиг Витгенштейн — Бертрану Расселу, ноябрь или декабрь 1913 года. Цит. по: Рэй
Монк, Витгенштейн, с. 110.
70. Бертран Рассел — Люси Доннелли, 19.10.1913.
71 . Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 14.10.1913.
72. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 10.09.1913.
73. Там же.
74. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 04.10.1913.
75. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 06.10.1913.
Глава 12. Мистер Аполлинакс
1. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 19.11 .1913.
2. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 14.10.1913.
3. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 26.11 .1913.
4. Джозеф Конрад — Бертрану Расселу, 12.12.1913.
5. См. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 06.01.1914.
6. Оттолайн Моррелл — Бертрану Расселу, 21.12.1913, цит. в Seymour, op. cit., p. 187.
7. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 22.12.1913.
8. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 21.12.1913.
9. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 22.12.1913.
10. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 26.12.1913.
11. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 27.12.1913.
12. Там же.
13. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 29.12.1913.
14. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 29.12.1913 (следующее письмо).
15. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 05.01.1914.
16. Оттолайн Моррелл — Бертрану Расселу, 05.01.1914, цит. в Seymour, op. cit., p. 187.
17. Autobiography, p. 207.
18. Конрад — Бертрану Расселу, 22.12.1913.
19. Джозеф Конрад, Лорд Джим, Москва: Правда, 1989, с. 169.
20. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 05.01.1914.
21. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 03.01.1914.
22. Там же.
23. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 04.01.1914.
24. Там же.
25. Впервые опубликовано в Scientia, 16.07.1914, воспроизводится в Mysticism and Logic и как
статья 1 в Collected Papers 8, pp. 3 –26.
35/84
792
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
26. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 17.01.1914.
27. Из передачи ‘How I write’, включено в Portraits from Memory, pp. 194–197 (цитата —
pp. 195–196).
28. Ibid., p. 196.
29. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 06.01.1914.
30. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 08.01.1914.
31. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 09.01.1914.
32. Впервые опубликована в Hibbert Journal, 12.07.1914, воспроизводится в Mysticism and Logic
и как статья 2 в Collected Papers 8.
33. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 11.01.1914.
34. ‘Мистицизм и логика’, Почему я не христианин: избранные атеистические произведения,
Москва: Политиздат, 1987, с. 37.
35. Там же, с. 39.
36. Там же, с. 60.
37. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 19.01.1914.
38. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 18.01.1914.
39. Collected Papers 8, p. 54.
40. Collected Papers 8, pp. 99 –104.
41. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 17.02.1914.
42. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 24.02.1914.
43. См. Collected Papers 8, p. 101.
44. Ibid., p. 104.
45. Людвиг Витгенштейн — Бертрану Расселу, янв. 1914 года, неверно датировано в Letters to
Russell, Keynes and Moore как «июнь или июль 1914 года». См. Brian McGuinness, Wittgenstein:
A Life, p. 92.
46. Людвиг Витгенштейн — Бертрану Расселу, январь 1914 года. Цит. по: Рэй Монк, Вит-
генштейн, с. 112–113.
47. Там же.
48. Там же. Цит. по: Рэй Монк, Витгенштейн, с. 113.
49. Людвиг Витгенштейн — Бертрану Расселу, февраль 1914 года.
50. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 19.02.1914.
51. Там же.
52. Людвиг Витгенштейн — Бертрану Расселу, 03.03.1914.
53. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 08.02.1914.
54. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 13.02.1914.
55. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 13.02.1914 (следующее письмо).
56. Ottoline: The Early Memoirs, pp. 251–252.
57. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 17.02.1914.
58. Бертран Рассел — Люси Доннелли, 20.02.1914.
59. Джозеф Конрад — Бертрану Расселу, 17.02.19,114.
60. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 22.02.1914.
61. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 24.02.1914.
62. New York Times, 14.03.1914, цит. в Bertrand Russell’s America Volume One 1896–1945, p. 39.
63. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 22.03.1914.
64. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 19.03.1914.
65. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 26.03.1914.
66. Бертран Рассел — Маргарет Ллевелин Дэвис, 12.04.1914.
67. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 14.03.1914.
68. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 19.03.1914.
69. Там же.
70. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 22.03.1914.
71 . Бертран Рассел — Люси Доннелли, 20.03.1914.
72. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 19.03.1914.
73 . Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 14.03.1914.
74. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 19.03.1914.
36/84
793
ПриМечания
75. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 14.03.1914.
76. Там же.
77. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 26.03.1914.
78. Там же.
79. Бертран Рассел — Люси Доннелли, 20.03.1914.
8 0. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 19.03.1914.
81. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 26.03.1914.
82. См. Victor Lenzen, ‘Bertrand Russell at Harvard, 1914’, Russell, 3, autumn 1971, pp. 4 –6 .
83. Ibid., p. 4.
84. Ibid.
85. Ibid., pp. 4–5.
8 6. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 23.03.1914.
87. См. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 13.04.1914.
8 8. Опубликована как Knowledge and Experience in the Philosophy of F. H. Bradley, 1964.
89. ‘Автобиография’, с. 166.
90. Там же.
91. Бертран Рассел — Люси Доннелли, 20.02.1914.
9 2. Бертран Рассел — Люси Доннелли, 11.05.1914.
93. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 06.04.1914.
9 4. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 13.04.1914.
95. Там же.
9 6. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 15.04.1914.
97. Бертран Рассел — Люси Доннелли, 29.04.1914.
9 8. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, апрель 1914 года.
99. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 20.04.1914.
10 0. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 24.04.1914.
101. Бертран Рассел — Люси Доннелли, 29.04.1914.
10 2. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 24.04.1914.
103. Бертран Рассел — Люси Доннелли, 29.04.1914.
10 4. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 06.05.1914.
105. Там же.
10 6. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 26.03.1914.
1 07. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 11.05.1914.
10 8. Бертран Рассел — Люси Доннелли, 11.05.1914.
109. Пер. В. Топорова. — Прим. пер.
110. Бертран Рассел — Барри Фоксу, 27.11 .1927.
111. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 11.05.1914.
112. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 15.05.1914.
113. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 23.05.1914.
114. Там же.
115. ‘Автобиография’, с. 167.
116. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 29.05.1914.
117. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 01.06.1914.
118. ‘Автобиография’, с. 167.
119. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 01.06.1914.
12 0. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 14.06.1914.
121. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 16.06.1914.
12 2. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 18.06.1914.
123. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 23.06.1914.
12 4. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 23.06.1914 (следующее письмо).
125. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 11.07.1914.
12 6. Autobiography, p. 213.
1 27. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 22.07.1914.
12 8. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 29.07.1914.
129. Там же.
37/84
794
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
130. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 29.07.1914.
131. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 31.07.1914.
132. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 01.08.1914.
133. Там же.
134. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 03.08.1914.
135. Ottoline: The Early Memoirs, p. 259.
136. Ibid., p. 260.
137. ‘Автобиография’, с. 168.
138. Ottoline: The Early Memoirs, p. 260.
139. ‘Автобиография’, с. 170.
140. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 02.08.1914.
Глава 13. Против большинства
1. Бертран Рассел — Люси Доннелли, 22.08.1914.
2. Бертран Рассел — Маргарет Ллевелин Дэвис, август 1914 года.
3. Опубликовано как статья 1, ‘Friends of Progress Betrayed’, Collected Papers 13, pp. 3 –5 .
4. Ibid., p.4.
5. Ibid.
6. Бертран Рассел, письмо в The Nation, опубликовано 15 августа 1914 года, воспроизводит-
ся как статья 2, ‘The Rights of the War’, Collected Papers 13, pp. 6–9 .
7. Эвелин Уайтхед — Бертрану Расселу, 04.08.1914, цит. в: Victor Lowe, Alfred North Whitehead:
The Man and His Work, vol. II, p. 28.
8. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 13.08.1914.
9. А . Н . Уайтхед — Бертрану Расселу, 28.08.1914, цит. в Lowe, op. cit.
10. См. H . G . Wells, ‘The War That Will End War’, The Daily News and Leader, 14 Aug. 1914.
11. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 15.08.1914.
12. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 14.08.1914.
13. Бертран Рассел — Люси Доннелли, 22.08.1914.
14. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 12.08.1914.
15. Бертран Рассел — Джорджу Тревельяну, 02.10.1914.
16. The Labour Leader, 24.09.1914, воспроизводится как статья 4 в Collected Papers 13, pp. 16–19.
17. Collected Papers 13, p. 18.
18. Ibid., p. 19.
19. War and Peace, 2 (14), Nov. 1914, воспроизводится в Justice in War-Time и как статья 9
в Collected Papers 13, pp. 32–36.
20. Collected Papers 13, p. 35.
21. Из ‘A True History of Europe’s Last War’, The Labour Leader, 11.03.1915, воспроизводится как
статья 20 в Collected Papers 13, pp. 105–112 (цитата — p. 111).
22. Впервые опубликована UDC как памфлет в ноябре 1914 года, воспроизводится как ста-
тья 10 в Collected Papers 13, pp. 37–47.
23. Collected Papers 13, p. 40.
24. Ibid., p. 43.
25. Ibid., p. 44.
26. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 03.12.1914.
27. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 12.11 .1914.
28. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 14.10.1914.
29. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, август 1914 года.
30. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, сентябрь 1914 года.
31. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 05.08.1914.
32. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 12.08.1914.
33. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 01.09.1914.
34. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 15.08.1914.
38/84
795
ПриМечания
35. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, август 1914 года.
36. Цит. в Seymour, op. cit., p. 198 (опубликованный вариант, Ottoline at Garsington, p. 287, слег-
ка отличается: Сеймур цитирует из оригинального, неотредактированного дневника).
37. Ottoline at Garsington, p. 286.
38. Ibid., p. 287.
39. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 15.08.1914.
4 0. Ottoline at Garsington, p. 288.
41. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 18.08.1914.
4 2. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 23.08.1914.
43. Ottoline at Garsington, p. 287.
4 4. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 25.08.1914.
45. Оттолайн Моррелл — Бертрану Расселу, 26.08.1914, цит. в Seymour, op. cit., p. 198.
4 6. Оттолайн Моррелл — Бертрану Расселу, 28.08.1914, цит. ibid., p. 199.
47. ‘Автобиография’, с. 167.
4 8. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, август 1914 года.
49. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, август 1914 года.
5 0. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 01.09.1914.
51. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 04.09.1914.
52. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, сентябрь 1914 года.
53. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 21.09.1914.
5 4. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 22.09.1914.
55. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 11.10.1914.
5 6. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 22.01.1915.
57. ‘Автобиография’, с. 167.
58. Ibid.
59. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 29.10.1914.
6 0. Бертран Рассел — Сэмюэлу Александеру, 17.10.1914.
61. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 11.11 .1914.
62. Лекция Герберта Спенсера в Оксфорде, впервые опубликована в 1914 году как памфлет,
воспроизводится в Mysticism and Logic и как статья 4 в Collected Papers 8, pp. 55–73.
63. Collected Papers 8, p. 63.
6 4. Бертран Рассел — Ральфу Перри, 21.02.1915.
65. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 11.11 .1914.
6 6. The International Journal of Ethics, 25.01.1915, воспроизводится в Justice in War-Time и как ста-
тья 14 в Collected Papers 13, pp. 61–73 .
67. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 03.12.1914.
6 8. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 19.11 .1914.
69. Collected Papers 13, p. 67.
70. Ibid.
71. Ibid., p. 69.
72. Ibid., p. 68.
73. Ibid., p. 71.
74. Ibid., pp. 72–73.
75. Ralph Perry, ‘Non-Resistance and the Present War — A Reply to Mr Russell’, International
Journal of Ethics, 25, April 1915, pp. 307–316.
76. ‘The War and Non-Resistance: A Rejoinder to Professor Perry’, International Journal of Ethics,
26, Oct. 1915, pp. 23–30, воспроизводится как статья 31 в Collected Papers 13, pp. 184–191.
77. The Atlantic Monthly, 115, March 1915, pp. 367–376, воспроизводится в Justice in War-Time и как
статья 18 в Collected Papers 13, pp. 86 –99.
78. Эллери Седжвик — Бертрану Расселу, 21.01.1915, цит. в Collected Papers 13, p. 87.
79. Collected Papers 13, p. 89.
80. Ibid., p. 88.
81. Ibid.
82. Ibid.
83. Ibid., p. 91.
39/84
796
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
84. Collected Papers 13, p. 91.
85. Ibid., p. 99.
86. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 04.12.1914.
87. Бертран Рассел — Ч. Д. Броду, 04.12.1914, цит. в Clark, op. cit., p. 318.
88. Брод — Бертрану Расселу, цит. в Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 04.12.1914.
89. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 13.08.1914.
90. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 14.08.1914.
91. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 14.12.1914.
92. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 26.12.1914.
93. Цит. в Clark, op. cit., p. 298.
94. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 03.01.1915.
95. Опубликована как статья 36a в Collected Papers 13, pp. 206–213.
9 6. Collected Papers 13, p. 206.
97. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 02.01.1915.
98. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 02.01.1915.
99. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 07.01.1915.
10 0. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 09.01.1915.
101. Оттолайн Моррел — Бертрану Расселу, 09.01.1915, цит. в Seymour, op. cit., pp. 200–201.
102. Ирэн Купер -Уиллис — Десмонду Маккарти, 05.08.1917, цит. в: Hugh & Mirabel Cecil, Clev-
er Hearts: Desmond and Molly MacCarthy, p. 166.
103. Цит. в Cecil, op. cit., p. 164.
104. Ibid., p. 166.
105. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, вероятно, 10.01.1915.
106. Там же.
1 07. Ирэн Купер-Уиллис — Бертрану Расселу, датируется «воскресеньем», вероятно,
10.01.1915.
108. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 15.01.1915.
109. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 22.01.1915.
110. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 13.01.1915.
111. Цит. в Cecil, op. cit., p. 166.
112. Энид Багнольд — Рональду У. Кларку, 30.07.1974, цит. в Clark, op. cit., p. 298.
113. Цит. в Seymour, op. cit., p. 201.
114. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 19.01.1915.
115. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 22.01.1915.
116. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 02.08.1914.
1 17. Collected Papers 13, p. 40.
118. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 14.01.1914.
119. The Cambridge Review, 36, 10.02.1914, воспроизводится как статья 15 в Collected Papers 13,
pp. 74–77 . См. также: ‘Mr Russell’s Reply to His Critics’, The Cambridge Review, 24.02.1914
(статья 17) и ‘The Reconciliation Question’, The Cambridge Review, 10.03.1914 (статья 19).
120. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 20.02.1914.
121. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 03.02.1914.
122. Впервые опубликовано в The Monist, 25.07.1915, воспроизводится в Mysticism and Logic
и как статья 5 в Collected Papers 8, pp. 74–86.
123. Д . Г . Лоуренс — Оттолайн Моррелл, 03.01.1915.
124. Ottoline: The Early Memoirs, p. 272.
125. Ibid.
126. См.: D. H . Lawrence, Phoenix: The Posthumous Papers of D. H. Lawrence, pp. 398–516.
127. Ibid., p. 399.
128. Ibid., p. 403.
129. Ottoline: The Early Memoirs, p. 273.
130. Д . Г . Лоуренс — Самуилу Котелянскому, 05.02.1915.
131. Ottoline: The Early Memoirs, p. 273.
132. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 22.01.1915.
133. Дж. Лоуренс, ‘Тень в розовом саду’, с. 239.
40/84
797
ПриМечания
134. Там же.
135. Там же, с. 245–246.
Глава 14. Прорывая оболочку
1. Ottoline: The Early Memoirs, p. 273.
2. Д. Г. Лоуренс — Бертрану Расселу, 12.02.1915.
3. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 13.02.1915.
4. Д. Г. Лоуренс — Бертрану Расселу, 02.03.1915.
5. Д. Г. Лоуренс — Оттолайн Моррелл, 01.03.1915.
6. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 09.03.1915.
7. Д. Г. Лоуренс — Дэвиду Гарнетту, 19.04.1915.
8. J. M . Keynes, ‘My Early Beliefs’, Collected Writings Volume X: Essays in Biography, pp. 433–451.
9. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 07.03.1915.
10. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 08.03.1915.
11. Keynes, op. cit., p. 434.
12. Ibid., p. 450.
13. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 08.03.1915.
14. Д. Г. Лоуренс — Дэвиду Гарнетту, 19.04.1915.
15. Д. Г. Лоуренс — Оттолайн Моррелл, 19.04.1915.
16. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 07.03.1915.
17. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 08.03.1915.
18. Там же.
19. Д. Г. Лоуренс — Бертрану Расселу, 19.03.1915.
2 0. Д. Г. Лоуренс, Сумерки Италии, с. 21.
21. Там же, сс. 23–24.
22. Там же, с. 21.
23. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 06.04.1915.
2 4. Впервые опубликовано в двух частях в The International Review, 1, 10 августа и 1 сентя-
бря 1915 года, воспроизводится в Justice in War-Time и как статья 29 в Collected Papers 13,
pp. 169–180.
25. Collected Papers 13, p. 178.
26. Ibid.
27. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 29.04.1915.
2 8. Д. Г. Лоуренс — Бертрану Расселу, 29.04.1915.
29. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 01.05.1915.
30. Ottoline: The Early Memoirs, p. 290.
31. См. ibid., pp. 291–292.
32. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 26.05.1915.
33. Д. Г. Лоуренс — Бертрану Расселу, 29.05.1915.
34. Там же.
35. Д. Г. Лоуренс — Бертрану Расселу, 02.06.1915.
36. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, вероятно, июнь 1915, цит. в: Paul Delaney, D. H . La-
wrence’s Nightmare, p. 110.
37. Д. Г. Лоуренс — Оттолайн Моррелл, 02.06.1915.
38. Д. Г. Лоуренс — Бертрану Расселу, 08.06.1915.
39. Воспроизводится как статья 24 в Collected Papers 13, pp. 120–123.
4 0. См. Collected Papers 13, pp. 122.
41. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 08.06.1915.
42. Там же.
43. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 11.06.1915.
44. Там же.
45. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 12.06.1915.
4 6. Ottoline at Garsington, p. 36.
41/84
798
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
47. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 17.06.1915.
48. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 21.06.1915, ошибочно запутывающе датировано
как «19 июля ’15» в Ottoline at Garsington, p. 59.
49. Там же.
50. Д . Г . Лоуренс — Оттолайн Моррелл, 20.06.1915.
51. Там же.
52. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 21.06.1915.
53. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 25.06.1915.
54. Там же.
55. Там же.
56. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 24.06.1915.
57. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 28.06.1915.
58. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 03.07.1915.
59. Рукопись, отправленная Лоуренсу, воспроизводится как статья 38a в Collected Pa-
pers 13, pp. 286–293. Комментарии Лоуренса полностью приведены в D. H . Lawrence’s Let-
ters to Bertrand Russell, edited by Harry T. Moore.
60. См. Moore (ed.), op. cit., p. 77.
61. Ibid., p. 78.
62. Ibid., pp. 82–84.
63. Ibid., p. 88.
64. Ibid., pp. 89–91.
65. Ibid., pp. 94–96.
66. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 08.07.1915.
67. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 10.07.1915.
68. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 13.07.1915.
69. Collected Papers 13, p. 337.
70. Ibid., p. 338.
71. Ibid., p. 329.
72. Ibid., p. 337.
73. Ibid., p. 332.
74. Д . Г . Лоуренс — Бертрану Расселу, 14.09.1915.
75. Ottoline at Garsington, p. 65.
76. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 19.09.1915.
77. Воспроизводится в D. H. Lawrence, The Complete Short Stories Volume II (Penguin edition),
pp. 347–365.
78. Ibid., p. 347.
79. Ibid., p. 363.
80. Ibid.
81. Ibid., p. 365.
Глава 15. Миссис Э.
1. Сатана в предместье, с. 33.
2. Там же, с. 23.
3. ‘Автобиография’, с. 171.
4. Там же, с. 176.
5. См. Evelyn Waugh, Diaries, p. 731.
6. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, датировано только «четвергом», вероятно,
11.01.1917.
7. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 13.07.1915.
8. Brigit Patmore, My Friends When Young, pp. 84–85.
9. Ottoline at Garsington, p. 43.
10. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 04.07.1915.
11. Ottoline at Garsington, p. 43.
42/84
799
ПриМечания
12. Ibid., p. 44.
13. Ibid., p. 43.
14. Ibid., p. 45.
15. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 30.07.1915.
16. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 28.07.1915.
17. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 08.06.1915.
18. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 08.08.1915.
19. Цит. в Clark, op. cit., pp. 386–387. Кларк указывает только «1916» как дату письма,
но по другой переписке между Оттолайн и Расселом видно, что оно было написано
в первую неделю сентября 1915 года (7-е или 8- е кажется наиболее вероятной датой),
2 0. Ottoline at Garsington, p. 96.
21. Оттолайн Моррелл — Бертрану Расселу, сентябрь 1915 года, цит. в Seymour, op. cit., p. 245.
22. Peter Ackroyd, T. S . Eliot, p. 66 .
23. См. Ottoline at Garsington, p. 120.
2 4. Бертран Рассел — Люси Доннелли, 31.10.15.
25. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, вероятно, 19.09.1915.
26. Там же.
27. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, датировано только «ср. утро», но (как кажется,
отсылает к прежде процитированному письму), вероятно, 21.09.1915.
28. Там же.
29. Там же.
30. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, датировано только «ср.», но почти точно напи-
сано осенью 1915 года.
31. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, декабрь 1915 года.
32. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, не датировано, вероятно, октябрь или ноябрь
1915 года.
33. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, декабрь 1915 года.
3 4. См. Russell, ‘Reply to Criticisms’, in Schilpp (ed.), The Philosophy of Bertrand Russell, p. 726.
35. См. Principles of Social Reconstruction, Chapter 1.
36. Principles of Social Reconstruction (paperback edition), p. 19.
37. Ibid.
38. Ibid., p. 17.
39. ‘Автобиография’, с. 171.
4 0. Principles of Social Reconstruction, p. 162.
41. Ibid., p. 163.
42. Ibid.
43. Ibid., p. 169.
44. Ibid., p. 35.
45. ‘Conscription’, передовица в The Labour Leader, 13, 06.01.1916, воспроизводится как ста-
тья 42 в Collected Papers 13, pp. 319–320.
4 6. Collected Papers 13, p. 320.
47. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 01.01.1916.
4 8. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 07.01.1916.
49. Там же.
5 0. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 03.01.1916.
51. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 07.01.1916.
52. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 12.01.1916.
53. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 07.01.1916.
5 4. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 12.01.1916.
55. Т. С. Элиот — Бертрану Расселу, 11.01.16.
5 6. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 17.01.1916.
57. Литтон Стрейчи — Оттолайн Моррелл, 16.02.1916, цит. в Michael Holroyd, Lytton Strachey
(1994 edition), p. 344.
58. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 18.01.1916.
59. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 26.01.1916.
43/84
800
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
60. Бертран Рассел — Люси Доннелли, 10.02.1916.
61. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 08.02.1916.
62. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 02.03.1916.
63. Ottoline at Garsington, pp. 95–96.
64. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 04.03.1916.
65. Д . Г . Лоуренс — Бертрану Расселу, 19.02.1916.
66. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 20.02.1916.
67. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 24.02.1916.
68. Д . Г . Лоуренс — Бертрану Расселу, 09.03.1916.
69. Ottoline at Garsington, p. 96.
70. Ibid., p. 101.
71 . Цит. в письме от Генри Уэра Элиота — Дж. Г. Вудсу, 07.04.1916, см. The Letters of T. S. Eliot
Volume I, p. 136.
72. Ibid.
73 . Шарлотта С. Элиот — Бертрану Расселу, 23.05.1916., ibid., p. 138.
Глава 16. Мефисто
1. Бертран Рассел — Люси Доннелли, 10.02.1916.
2. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 19.03.1916.
3. Autobiography Volume II, p. 15.
4. Бертран Рассел — Люси Доннелли, 10.02.1916.
5. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 24.02.1916.
6. Ottoline at Garsington, p. 101.
7. Ibid., p. 147.
8. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 25.04.1916.
9. Там же.
10. ‘A Clash of Consciences’, The Nation, 15 April 1916, воспроизводится как статья 48 в Collected
Papers 13, pp. 346–348.
11. Collected Papers 13, p. 347.
12. Ibid.
13. Ibid., p. 348.
14. Гилберт Марри — Бертрану Расселу, 15.04.1916, цит. в: Jo Vellacott, Bertrand Russell and the
Pacifists in the First World War, p. 54.
15. Collected Papers 13, p. 347.
16. Бертран Рассел — Гилберту Марри, 17.04.1916.
17. Альфред Норт Уайтхед — Бертрану Расселу, 16.04.1916, цит. в Lowe, op. cit., pp. 35–36.
18. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, недатированное, но, скорее всего, весна 1916 года.
19. ‘Practical War Economy’, The Labour Leader, 20.04.1916, воспроизводится как статья 50
в Collected Papers 13, pp. 353–354.
20. Collected Papers 13, p. 354.
21. Бертран Рассел — Гилберту Марри, 17.04.1916.
22. Там же.
23. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 25.04.1916.
24. Там же.
25. Там же.
26. Воспроизводится как статья 49 в Collected Papers 13, pp. 349–352.
27. Ibid., p. 351.
28. Прочитанная в Оксфорде 15 мая 1916 года, она была впервые опубликована в Proceedings
of the Aristotelian Society, 16, 1915–16, pp. 301–16, и воспроизводится как статья 53 в Collected
Papers 13, pp. 362–369.
29. Collected Papers 13, p. 369.
30. Ibid., p. 366.
31. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 03.05.1916.
44/84
801
ПриМечания
32. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 12.05.1916.
33. Там же.
3 4. Бертран Рассел, письмо в The Times, 17.05.1916, воспроизводится как статья 54, ‘Adsum
Qui Feci’, в Collected Papers 13, pp. 370–372.
35. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 31.05.1916.
36. Как письменная защита Рассела, так и отчет о судебном разбирательстве опубликованы
в Collected Papers 13 как статьи 56a и 56b, pp. 376–407.
37. Ibid., p. 403.
38. Ibid., p. 389.
39. Ibid., p. 406.
4 0. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 01.06.1916.
41. Докладная записка британскому послу в Вашингтоне, от 07.06.1916, включена в сборник
правительственных меморандумов, касающихся Рассела, собранных в августе 1967 года
Кеннетом Блэкуэллом в неопубликованном машинописном тексте под названием «Ми-
нистерство иностранных дел о Бертране Расселе: из публичного архива Лондона». Сам
Рассел впервые прочитал эту записку в машинописном тексте Блэкуэлла. Это конкрет-
ное замечание цит. в: Vellacott, op. cit., p. 83.
4 2. Лорд Ньютон — в Министерство иностранных дел, 31.05.1916, собр. в Blackwell, op. cit.,
и цит. в Vellacott, op. cit., p. 79.
43. Цит. там же.
4 4. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 07.07.1916.
45. Бертран Рассел — Джеймсу Х. Вудсу, 30.07.1916.
4 6. Х . Маклеод Иннс — Бертрану Расселу, 11.07.1916.
47. Бертран Рассел — Г . Х . Харди, 25.09.1916.
48. Там же.
49. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 15.07.1916.
5 0. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 10.07.1916.
51. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 15.07.1916.
52. Там же.
53. Из листовки под названием «Почему не мирные переговоры?», которую Рассел напи-
сал в июле 1916 года и распространял на своих собраниях — см. Collected Papers 13, p. 418.
5 4. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 04.07.1916.
55. Там же.
56. Там же.
57. Там же.
58. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 07.07.1916.
59. Из стенограммы кардиффской речи Министерства внутренних дел, опубликованной
в Collected Papers 13, pp. 420–435.
60. Ibid., p. 434.
61. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 07.07.1916.
62. Captain W. H. Atherley Jones, ‘Toleration of Traitors. Unvarnished Story of a Welsh Meeting.
The Limit’, письмо в Daily Express, 11.08.1916, p. 3 .
63. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 17.07.1916.
6 4. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 30.07.1916.
65. Там же.
6 6. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 10.07.1916.
67. Там же.
6 8. Ottoline at Garsington, p. 120.
69. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, недатированное, но скорее всего начало авгу-
ста 1916 года.
70. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 22.08.1916.
71 . Записка от Вискарда из Министерства внутренних дел — сэру Эрнли Блэкуэллу,
31.08.1916, цит. в Vellacott, op. cit., p. 118.
72. Эдвард Труп из Министерства внутренних дел — сэру Чарльзу Мэтьюзу, 25.08.1916, цит.
в ibid., p. 89.
45/84
802
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
73 . Сэр Чарльз Мэтьюз — сэру Эрнли Блэкуэллу, 28.08.1916.
74. Герберт Сэмюэл — сэру Эрнли Блэкуэллу, 01.09.1916.
75. Цит. в Vellacott, op. cit., p. 93.
76. Полковник Келл из Военного министерства — сэру Эрнли Блэкуэллу, 03.09.1916.
77. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 03.09.1916.
78. См. машинописный текст Рассела «Встреча с генералом Кокериллом», опубликован-
ный как статья 69 в Collected Papers 13, pp. 453–457. Статья Рассела в Manchester Guar-
dian (впервые опубликованная 27.09.1916) о его отношениях с Кокериллом перепе-
чатана в том же томе, что и статья 70 «Бертран Рассел и военное министерство»,
pp. 458–462.
79. Collected Papers 13, p. 456.
80. Ibid.
81. Autobiography Volume II, p. 40.
82. Collected Papers 13, p. 457.
83. Ibid., p. 461.
84. Political Ideals (paperback edition), p. 24.
85. Ibid., p. 32.
8 6. Bennitt Gardiner, ‘Colette O’Niel: a season in repertory’, Russell, 23–24, autumn-winter 1976,
p. 27.
87. ‘Автобиография’, с. 176.
88. Из Constance Malleson, ‘Fifty Years: 1916–1966’, in Bertrand Russell: Philosopher of the Century,
edited by Ralph Schoenman, pp. 17–25, цит. на pp. 18–19. Версия в ее автобиографической
книге «Десять лет спустя» (After Ten Years, pp. 107–109) несколько отличается, хотя обе
они кажутся образными реконструкциями разговора, составленными главным образом
из цитат из писем Рассела к ней.
89. ‘Автобиография’, с. 177.
90. Там же.
91. Там же.
92. Бертран Рассел — Констанции Маллесон, 24.09.1916.
93. Бертран Рассел — Констанции Маллесон, 26.09.1916.
94. Бертран Рассел — Констанции Маллесон, 19.09.1916.
95. The Tribunal, 30, 12.10.1916, воспроизводится как статья 73 в Collected Papers 13, pp. 469–471.
9 6. Констанция Маллесон — Бертрану Расселу, 05.10.1916.
97. Collected Papers 13, p. 470.
98. Ibid.
99. Ibid., pp. 470–471.
10 0. Цит. в: Stanley Weintraub, Journey to Heartbreak: The Crucible Years of Bernard Shaw 1914–1918,
p. 191.
101. Цит. в: Бертран Рассел, письма в The Times, 20.10.1916, воспроизводится в Collected Papers 13,
p. 473.
102. Ibid.
103. Я датировал это письмо 20 октября на том основании, что оно озаглавлено «Суббота.
В поезде», хотя в Autobiography Volume II оно датировано 23 октября.
104. Констанция Маллесон — Бертрану Расселу, 28.10.1916.
105. ‘Автобиография’, с. 177.
106. Там же.
1 07. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 13.11 .1916.
108. ‘Автобиография’, с. 178.
109. Кэтрин Мэнсфилд — Бертрану Расселу, 07.12.1916, цит. в Claire Tomalin, Katherine Mans-
field: A Secret Life, pp. 157–158.
110. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 05.12.1916.
111. См. ‘Автобиография’, с. 178.
112. Там же.
113. Там же.
114. См. Bertrand Russell, America Volume One, p. 68 .
46/84
803
ПриМечания
115. Альфред Норт Уайтхед — Бертрану Расселу, 08.1 .1917.
116. Там же.
117. См. Autobiography Volume II, p. 78.
118. Ottoline at Garsington, p. 167.
119. См. ‘Автобиография’, с. 178.
Глава 17. Мизантроп
1. Бертран Рассел — Констанции Маллесон, датировано только «суб. веч.», но в начале
января 1917 года.
2. Бертран Рассел — Кэтрин Маршалл, 03.01.1917.
3. Кэтрин Маршалл — Бертрану Расселу, цит. в: Vellacott, op. cit., p. 136.
4. Бертран Рассел — Констанции Маллесон, 06.01.1917.
5. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, вероятно, 06.01.1917.
6. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, вероятно, 11.01.1917.
7. Там же.
8. Там же.
9. Ottoline at Garsington, p. 167.
10. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, датировано только «пятница», но, вероятно,
в начале марта 1917 года.
11. Бертран Рассел — Кэтрин Маршалл, 08.03.1917.
12. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 01.04.1917.
13. ‘Britain’s Charter of Freedom’, написана 17.03.1917, цит. в Vellacott, op. cit., p. 155.
14. См. Vellacott, op. cit., p. 156.
15. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 01.04.1917.
16. См. Ottoline at Garsington, pp. 177–178.
17. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 05.05.1917.
18. Бертран Рассел — Констанции Маллесон, 06.05.1917.
19. Констанция Маллесон — Бертрану Расселу, 07.05.1917.
2 0. Бертран Рассел — «Членам национального комитета», 18.05.1917, цит. в: Vellacott, op. cit.,
p. 188.
21. Ibid., цит. в: Clark, op. cit., p. 413.
2 2. Из речи Рассела в Лидсе 3 июня 1917 года, записанной в брошюре под названием «Что
произошло в Лидсе», опубликованной Советом рабочих и солдатских депутатов в июне
1917 года, воспроизводится в: John Slater, ‘What Happened at Leeds?’, Russel, 4, winter 1971–
1972.
23. См. Vellacott, op. cit., pp. 162–163.
2 4. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 05.06.1917.
25. Roads to Freedom (paperback edition), p. 120.
2 6. Цит. в Vellacott, op. cit., p. 167.
27. Впервые стало достоянием общественности в: Jo Newberry (later Vellacott), ‘Russell as
ghost-writer: a new discovery’, Russell, 15, осень 1974, pp.19–23.
2 8. ‘A New Tribunal for Gaol Delivery’, Tribunal, 15.11.1917, цит. в: Newberry, op. cit., p. 23.
29. Из черновика заявления Сассуна в Архиве Рассела, цит. в Clark, op. cit., p. 400.
30. См. Ottoline at Garsington, pp. 181–184.
31. Ibid., p. 183.
32. Ibid., p. 182.
33. Сассун — Оттолайн Моррелл, 08.07.1917, цит. в: Vellacott, op. cit., p. 209.
3 4. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 28.07.1917.
35. См. ‘Автобиография’, с. 178.
36. Malleson, ‘Fifty Years’, op. cit., p. 20, ср. After Ten Years, p. 121.
37. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, август 1917 года.
38. Бертран Рассел — Констанции Маллесон, 25.08.1917.
47/84
804
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Глава 18. Возвращение к философии
1. Бертран Рассел — Констанции Маллесон, 25.08.1917.
2. Бертран Рассел — Филипу Эдварду Журдену, 05.09.1917.
3. Филип Эдвард Журден — Бертрану Расселу, 06.09.1917, см. Grattan-Guinness, op. cit., p. 142.
4. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 20.09.1917.
5. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, июль 1916 года (?).
6. Бертран Рассел — Констанции Маллесон, 30.08.19,117.
7. Введение в математическую философию, с. 239.
8. Там же, с. 220.
9. Там же.
10. ‘Idealism on the Defensive’, The Nation, 08.09.1917, и ‘Metaphysics’, The English Review,
Oct. 1917, воспроизводятся как статьи 11 и 12 в Collected Papers 8, pp. 105–114.
11. Collected Papers 8, p. 112.
12. Ibid., p. 110.
13. Мэй Синклер — Бертрану Расселу, 10.10.1917, цит. в: ibid., p. 111 .
14. Сноска к аннотированному машинописному тексту писем Констанции Маллесон
от Бертрана Рассела, ныне хранящемуся в Архиве Рассела.
15. Констанция Маллесон — Бертрану Расселу, 18.09.1917.
16. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 17.09.1917.
17. Бертран Рассел — Констанции Маллесон, 21.09.1917.
18. Бертран Рассел — Констанции Маллесон, 23.09.1917.
19. Бертран Рассел — Констанции Маллесон, 24.09.1917.
20. Теперь в Архиве Рассела.
21. Констанция Маллесон, машинописный текст писем от Бертрана Рассела.
22. Констанция Маллесон — Бертрану Расселу, 05.10.1917.
23. Констанция Маллесон — Бертрану Расселу, 10.10.1917.
2 4. См. Вивьен Элиот — Шарлотте К. Элиот, 22.10.1917, The Letters of T. S. Eliot Volume I,
pp. 200–202.
25. Ottoline at Garsington, p. 225.
26. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 20.09.1917.
27. Бертран Рассел — Констанции Маллесон, 13.11 .1917.
28. Бертран Рассел — Констанции Маллесон, 14.11 .1917.
29. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, вероятно, 17.12.1917.
30. Бертран Рассел — Констанции Маллесон, 09.01.1918.
31. Констанция Маллесон — Бертрану Расселу, 02.01.1918.
32. Бертран Рассел — Констанции Маллесон, 06.01.1918.
33. Бертран Рассел — Констанции Маллесон, 14.01.1918.
34. Философия логического атомизма, с. 30.
35. Там же, с. 15.
36. Там же, с. 42.
37. Там же, с. 11.
38. Там же.
39. Там же, с. 12.
40. Там же, с. 10.
41. Lectures on Logical Atomism (Open Court paperback edition), p. 87.
42. Философия логического атомизма, с. 52.
43. Филип Эдвард Журден — Бертрану Расселу, 09.04.1918, см. Grattan-Guinness, op. cit., p. 145.
4 4. ‘Style and Thought’, The Nation, 23.03.1918, pp. 768, 770.
45. Бертран Рассел, письмо из тюрьмы, 17.06.1918.
46. The Tribunal, 03.01.1918, упоминается в ‘Автобиографии’, с. 181.
47. Autobiography Volume II, p. 80.
48. Ibid.
49. Цит. в: Rex v. Bertrand Russell: Privilege and imprisonment in Britain during the First World War
(«Король против Бертрана Рассела: Привилегии и тюремное заключение в Велико -
48/84
805
ПриМечания
британии во время Первой мировой войны»), неопубликованная статья Берил Хаслам
(Beryl Haslam), p. 5.
5 0. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 04.02.1918.
51. Цит. в: Wood, op. cit., p. 112.
52. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 09.02.18.
53. Там же.
5 4. Бертран Рассел — Гилберту Марри, 15.02.1918.
55. Бертран Рассел — Гилберту Марри, 27.03.1918.
5 6. Бертран Рассел — Констанции Маллесон, цит. в Haslam, op. cit., p. 10.
57. Цит. в Vellacott, op. cit., p. 234.
58. Roads to Freedom, p. 18.
59. Бертран Рассел — Гилберту Марри, 27.03.1918.
6 0. Цит. в Haslam, op. cit., p. 13.
61. Элис Рассел — лорду Халдейну, 03.03.1918.
62. Оттолайн Моррелл — Бертран Рассел, цит. в Haslam, op. cit., p. 13.
63. Из ‘Our prosecution’, The Tribunal, 09.05.1918, цит. в Vellacott, op. cit., p. 236.
Глава 19. Тюрьма
1. Ottoline at Garsington, pp. 253–254.
2. Ibid., p. 252.
3. «Хуже ли преступники, чем другие люди» (‘Are Criminals Worse than Other People’), опу-
бликована в нескольких газетах Херста в Соединенных Штатах, включая Washington
Herald, Los Angeles Examiner и San Francisco Examiner, в октябре-ноябре 1931 года, перепеча-
тана в Mortals and Others, pp. 32–34.
4. Mortals and Others, p. 32.
5. Бертран Рассел — Фрэнку Расселу, 06.05.1918.
6. Там же.
7. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, не датировано, вероятно, июнь 1918 года.
8. Ottoline at Garsington, p. 252.
9. Ibid., p. 253.
10. Бертран Рассел — Фрэнку Расселу, 06.05.1918.
11. Бертран Рассел, тюремное циркулярное письмо, 21.05.1918.
12. Там же.
13. Бертран Рассел — Фрэнку Расселу, 03.06.1918.
14. Бертран Рассел, тюремное письмо, 27.05.1918.
15. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 11.08.1918.
16. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 04.09.1918.
17. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 21.08.1918.
18. ‘Автобиография’, с. 185.
19. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 21.08.1918.
2 0. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 01.08.1918.
21. ‘Maynard Keynes and Lytton Strachey’, трансляция 10.07.1952, включено дословно
в Chapter III, ‘Cambridge’, Autobiography, pp. 70–74.
2 2. См. Autobiography, p. 70.
23. Бертран Рассел — Фрэнку Расселу, 06.05.1918.
2 4. Бертран Рассел, тюремное письмо, 01.07.1918.
25. Впервые опубликован в The Journal of Philosophy, Psychology, and Scientific Method, 16,
02.01.1919, pp. 5–26, и воспроизводится как статья 16 в Collected Papers 8, pp. 132–154.
2 6. Впервые опубликовано в The Journal of Philosophy, Psychology, and Scientific Method, 1, 1904,
pp. 477–491, и воспроизводится в виде очерка в книге Уильяма Джеймса «Очерки ради-
кального эмпиризма» (1912).
27. Из William James, ‘Philosophical Conceptions and Practical Results’, написано в 1898 году
и входит в состав Collected Essays and Reviews, 1920.
49/84
806
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
28. Философия логического атомизма, с. 47.
29. Там же.
30. Там же.
31. Бертран Рассел — Фрэнку Расселу, 16.08.1918.
32. Там же.
33. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, не датировано, вероятно, июль 1918 года.
34. См. Collected Papers 8, pp. 247–271.
35. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 01.08.1918.
36. Collected Papers 8, p. 266.
37. Ibid., p. 267.
38. Ibid., p. 271.
39. Ibid., p. 255.
40. The Cambridge Magazine, 01.02.1919, воспроизводится как статья 19 в Collected Papers 8,
pp. 272–275.
41. The American Journal of Psychology, 21, 1910, pp. 181–218.
42. Бертран Рассел — Глэдис Риндер, 17.06.1918.
43. Бертран Рассел — Глэдис Риндер, 22.07.1918.
4 4. The American Journal of Psychology, 26, 1915, pp. 438–443.
45. Collected Papers 8, p. 273.
46. Ibid., p. 274.
47. Ibid., p. 275.
48. Ibid.
49. Ibid.
50. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 26.08.1918.
51. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 16.06.1918.
52. Там же.
53. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 02.07.1918.
54. Бертран Рассел — Констанции Маллесон, 11.07.1918.
55. Бертран Рассел — Констанции Маллесон, 16.08.1918.
56. ‘Автобиография’, с. 184.
57. Ottoline at Garsington, p. 253.
58. Бертран Рассел — Констанции Маллесон, 21.07.1918.
59. Констанция Маллесон — Бертрану Расселу, 18.07.1918.
60. Malleson, After Ten Years, p. 127.
61. Ibid., pp. 126–127.
62. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 21.08.1918.
63. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 30.08.1918.
64. Там же.
65. Глэдис Риндер — Бертрану Расселу, 14.09.1918, цит. в Vellacott, op. cit., p. 240.
Глава 20. Пути к свободе
1. Клиффорд Аллен, запись в дневнике от 17.09.1918, цит. в: Martin Gilbert, Plough My Own
Furrow: The Story of Lord Allen of Hurtwood, p. 126.
2. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 25.09.1918.
3. Аллен, дневник, 28.10.1918, цитируется в Gilbert, op. cit., p. 126.
4. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 30.10.1918.
5. Там же.
6. Malleson, After Ten Years, p. 128.
7. ‘Автобиография’, с. 184.
8. Malleson, After Ten Years, p. 129.
9. Т. С . Элиот — Бертрану Рассселу, 03.02.1919, см. The Letters of T. S. Eliot Volume I, pp. 270–271.
10. Т. С . Элиот — Бертрану Рассселу, 14.02.1919, ibid., p. 271.
50/84
807
ПриМечания
11. Опубликован как статья 1 в Collected Papers 9, pp. 3–15.
12. The Psychological Review, 20, 1913, pp. 158–177.
13. Ibid., p. 174n., цитируется Расселом в «записках о принципах символизма», которые
он написал в тюрьме, Collected Papers 8, p. 260.
14. Бертран Рассел, циркулярное письмо из тюрьмы, 17.06.1918.
15. Констанция Маллесон — Бертрану Расселу, 31.05.1918.
16. Collected Papers 9, p. 5.
17. Ibid., p. 14.
18. Впервые опубликовано в Aristotelian Society Supplementary Volume, 2, 1919, pp. 1 –43, воспроиз-
водится в Logic and Knowledge и как статья 20 в Collected Papers 8, pp. 276–306.
19. Collected Papers 8, p. 284.
20. Ibid.
21. Ibid., p. 297.
22. Ibid., p. 306.
23. Людвиг Витгенштейн — Бертрану Расселу, 09.02.19119.
2 4. Бертран Рассел — Людвигу Витгенштейну, 02.03.1919.
25. Людвиг Витгенштейн — Бертрану Расселу, 13.03.1919. Цит. по: Рэй Монк, Витгенштейн,
с. 174.
2 6. Из ‘Philosophy and Virtue’, рецензия на Henry Jones, The Principles of Citizenship, The Athe-
naeum, 02.05. 1919, p. 270, воспроизводится как статья 54 в Collected Papers 9, pp. 329–330.
27. Из ‘The Noble Army of Philosophers’, рецензия на Ralph Perry, The Present Conflict of Ideals,
The Nation, 10.05.1919, p. 176, воспроизводится как статья 69 в Collected Papers 9, pp. 401–403.
2 8. Из ‘The Mystic Vision’, рецензия на Arthur Clutton-Brock, What is the Kingdom of Heaven?,
The Athenaeum, 20.06.1919, pp. 487–488, воспроизводится как статья 55 в Collected Papers 9,
pp. 331–336.
29. Collected Papers 9, p. 333 .
30. Ibid., p. 332.
31. Ibid.
32. Ibid., p. 336.
33. J. W. Harvey, письмо в The Athenaeum, 04.07.1919, p. 567, воспроизводится в Appendix II,
Collected Papers 9, pp. 472–473.
3 4. Бертран Рассел, письмо в The Athenaeum, 11.07.1919, p. 599, воспроизводится в Collected
Papers 9, p. 336.
35. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 12.06.1919.
36. Вивьен Элиот — Оттолайн Моррелл, 04.06.1919, The Letters of T. S. Eliot Volume I, pp. 301–
302.
37. Людвиг Витгенштейн — Бертрану Расселу, 12.06.1919.
38. Бертран Рассел — Людвигу Витгенштейну, 21.06.1919.
39. Dora Russell, The Tamarisk Tree Volume I, p. 53.
4 0. ‘Автобиография’, с. 184.
41. The Tamarisk Tree Volume I, p. 56.
42. Ibid., p. 62.
43. ‘Автобиография’, с. 184.
4 4. Бертран Рассел — Констанции Маллесон, 23.06.1919.
45. Бертран Рассел — Констанции Маллесон, 24.06.1919.
4 6. Дора Рассел — Бертрану Расселу, 24.06.1919.
47. Бертран Рассел — Констанции Маллесон, 28.06.1919.
4 8. Malleson, After Ten Years, p. 130.
49. Ibid.
5 0. Бертран Рассел — Констанции Маллесон, 07.07.1919.
51. The Tamarisk Tree Volume I, p. 69.
52. Ibid.
53. Дора Рассел — Бертрану Расселу, 10.07.1919.
54. The Tamarisk Tree Volume I, p. 73 .
55. ‘Автобиография’, с. 184.
51/84
808
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
56. ‘Автобиография’, с. 184.
57. Бертран Рассел — Констанции Маллесон, 14.07.1919.
58. Бертран Рассел — Констанции Маллесон, 15.07.1919.
59. The Tamarisk Tree Volume I, p. 74.
60. Дора Рассел — Бертрану Расселу, не датировано, но почти точно январь 1920 года.
61. Бертран Рассел — Констанции Маллесон, 17.07.1919.
62. Дора Рассел — Бертрану Расселу, 20.07.1919.
63. Дора Рассел — Бертрану Расселу, 26.07.1919.
64. Бертран Рассел — Констанции Маллесон, 29.07.1919.
65. См. Tractatus Logico-Philosophicus, 6.031.
66. Ibid., 3.
67. Людвиг Витгенштейн — Бертрану Расселу, 19.08.1919.
68. Дора Рассел — Бертрану Расселу, 31.08.1919.
69. ‘Автобиография’, с. 188.
70. Там же.
71 . См. Grattan-Guinness, op. cit., p. 151.
72. Ibid., p. 152.
73. Ibid., p. 153.
74. Из машинописного письма к Доре — одного из немногих сохранившихся от этого
периода — без даты, но почти наверняка написанного в новом 1920 году.
75. Дора Рассел — Бертрану Расселу, 18.10.1919.
76. Дора Рассел — Бертрану Расселу, 10.11 .1919.
77. Дора Рассел — Бертрану Расселу, 21.10.1919.
78. Дора Рассел — Бертрану Расселу, 13.10.1919.
79. См. G . H . Hardy, Bertrand Russell at Trinity, p. 51.
80. Бертран Рассел — Люси Доннелли, 27.11 .1919.
81. Цит. в: Abraham Pais, ‘Subtle is the Lord’: The Science and the Life of Albert Einstein, p. 305.
82. Впервые опубликовано в The Athenaeum, 14.11.1919, и воспроизводится как статья 29
в Collected Papers 9, pp. 207–209.
83. ‘The Relativity Theory of Gravitation’, The English Review, 30.01.1920, pp. 11 –18, воспроизво -
дится как статья 30 в Collected Papers 9, pp. 209–215.
84. Воспроизводятся как статьи 66, 67 и 68 в Collected Papers 9, pp. 389–397.
85. Бертран Рассел — Людвигу Витгенштейну, 14.10.1919.
86. Дора Рассел — Бертрану Расселу, 23.12.1919.
87. Дора Рассел — Бертрану Расселу, 21.01.1920.
88. Дора Рассел — Бертрану Расселу, январь 1920 года.
89. Бертран Рассел — Доре Рассел, январь 1920 года.
90. Дора Рассел — Бертрану Расселу, 11.11 .1919.
91. Дора Рассел — Бертрану Расселу, 16.11 .1919.
92. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 20.12.1919.
93. The Tamarisk Tree Volume I, p. 79.
94. Бертран Рассел — Констанции Маллесон, 12.12.1919.
95. Людвиг Витгенштейн — Бертрану Расселу, 08.01.1920.
9 6. Tractatus Logico-Philosophicus, 6.522.
97. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 20.12.1919.
98. ‘The Wisdom of Our Ancestors’, The Athenaeum, 09.01.1920, воспроизводится как статья 70
в Collected Papers 9, pp. 403–406.
99. Collected Papers 9, p. 405.
100. Ibid.
101. Ibid.
102. Бертран Рассел — Доре Рассел, январь 1920 года.
103. Там же.
104. Дора Рассел — Бертрану Расселу, 23.12.1919.
105. Дора Рассел — Бертрану Расселу, 24.12.1919.
10 6. Дора Рассел — Бертрану Расселу, 28.12.1919.
52/84
809
ПриМечания
1 07. Дора Рассел — Бертрану Расселу, 14.01.1920.
10 8. Цит. в The Tamarisk Tree Volume I, p. 80.
109. Ibid., p. 81.
110. Дора Рассел — Бертрану Расселу, не датировано, январь 1920 года.
111. Дора Рассел — Бертрану Расселу, 21.01.1920.
112. Из ‘The Nature of Inference’, рецензия на Bernard Bosanquet, Implication and Linear Inference,
The Athenaeum, 16.04.1920, pp. 514–515, воспроизводится как статья 15 в Collected Papers 9,
pp. 82–86 (цитата — p. 86).
113. Бертран Рассел, письмо из тюрьмы, 08.07.1918.
114. Из «Введения» Бертрана Рассела к Tractatus Logico-Philosophicus, p. 20 (Ogden translation),
p. xix (Pears/McGuinness).
115. Дора Рассел — Бертрану Расселу, 22.02.1920.
116. Бертран Рассел — Констанции Маллесон, 25.02.1920.
117. The Tamarisk Tree Volume I, p. 82.
118. Констанция Маллесон — Бертрану Расселу, цит. в ее машинописном тексте их пере-
писки.
119. Л . Б . Тренд — Бертрану Расселу, 21.01.1920, цит. в Collected Papers 9, p. 475.
12 0. The Tamarisk Tree Volume I, p. 82.
121. ‘Автобиография’, с. 192.
122. Там же.
123. Людвиг Витгенштейн — Бертрану Расселу, 09.04.1920.
12 4. См. The Tamarisk Tree Volume I, p. 83.
125. After Ten Years, p. 141.
12 6. Опубликовано в The English Review в двух частях, в мае и июне 1920 года, pp. 449–455
и 499–508.
127. Ibid., p. 449.
128. Ibid., p. 450.
129. Ibid., p. 452.
130. Ibid.
131. Ibid., p. 453.
132. Ibid., p. 454.
133. Ibid.
134. Ibid., p. 455.
135. Бертран Рассел, 24.04.1920, см. Autobiography Volume II, p. 104.
136. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 06.05.1920.
1 37. Бертран Рассел, 12.05.1920, см. Autobiography Volume II, p. 106.
138. Ibid.
139. Бертран Рассел, русский дневник, 15.05.1920, цит. в Clark, op. cit., p. 469.
14 0. ‘Автобиография’, с. 196.
141. Там же, с. 193.
14 2. Практика и теория большевизма, с. 25.
143. Бертран Рассел, русский дневник, 17.05.1920, цит. в Clark, op. cit., p. 470. См. также
The Practice and Theory of Bolshevism, p. 38.
14 4. Практика и теория большевизма, с. 21–22.
145. Бертран Рассел, русский дневник, 20.05.1920.
14 6. Практика и теория большевизма, с. 56.
147. Бертран Рассел, «На Волге», 02.06.1920, см. ‘Автобиография’, с. 197.
148. Там же.
149. Там же.
150. Там же.
151. The Problem of China, pp. 17–18.
152. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 25.06.1920.
153. ‘Автобиография’, с. 194.
154. Там же.
155. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 25.06.1920.
53/84
810
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
156. Бертран Рассел — Констанции Маллесон, 25.06.1920.
157. Дора Рассел — Бертрану Расселу, 29.06.1920.
158. ‘Автобиография’, с. 199.
159. Бертран Рассел — Людвигу Витгенштейну, 01.07.1920.
160. Людвиг Витгенштейн — Бертрану Расселу, 07.07.1920.
161. ‘Автобиография’, с. 199.
162. Констанция Маллесон — Бертрану Расселу, 17.07.1920.
163. ‘Автобиография’, с. 199.
164. The Tamarisk Tree Volume I, p. 94.
165. Ibid., p. 92.
166. Ibid., p. 101.
167. Ibid., p. 89.
168. ‘Автобиография’, с. 199.
169. The Nation, 10, 17, 24, 31 июля и 7 августа 1920 года, воспроизводится (более или менее) как
Part One, The Practice and Theory of Bolshevism.
170 . The New Republic, 15 сентября и 3, 17 ноября, воспроизводится как Part Two, chapters
I, IV and V, The Practice and Theory of Bolshevism.
171 . Практика и теория большевизма, с. 12.
172. Там же, с. 16.
173. Там же, с. 17.
174. Там же, с. 72.
175. Там же.
176 . Бертран Рассел — Гилберту Марри, 02.08.1920.
177. Элис Рассел — Бертрану Расселу, 28.07.1920.
178 . The Tamarisk Tree Volume I, p. 104.
179. Ibid.
180. ‘Автобиография’, с. 201.
181. Там же.
182. The Tamarisk Tree Volume I, p. 105.
183. Ibid., p. 107.
184. ‘Автобиография’, с. 200.
185. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 11.10.1920.
186. Дора Рассел — своей матери, леди Блэк, 02.11.1920, цит. в The Tamarisk Tree Volume I, p. 115.
187. Джонсон Юан — Бертрану Расселу, 06.11 .1920, см. Autobiography Volume II, p. 136.
188. Из ‘The Happiness of China’, The Nation, 08.01.1921, pp. 505–506, воспроизводится в Autobi-
ography Volume II как письмо, написанное «на Янцзы, 28 октября 1920 года», pp. 137–139.
189. Ibid.
190. ‘Автобиография’, с. 201.
191. Там же, с. 202.
192. Autobiography Volume II, p. 138.
193. ‘Автобиография’, с. 201.
194. Дора Рассел — леди Блэк, 02.11.1920, цит. в The Tamarisk Tree Volume I, p. 115.
195. Цит. в Clark, op. cit., p. 484 .
19 6. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 21.02.1921.
197. Цит. в: Ken Coates, ‘Foreword’, 1992 Spokesman edition of The Problem of China.
198. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 28.10.1920.
199. Autobiography Volume II, p. 137.
200. Ibid., p. 139.
201. Ibid.
202. ‘Автобиография’, с. 202.
203. ‘Там же’, с. 204.
2 04. The Tamarisk Tree Volume I, p. 119.
205. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 31.01.1921.
206. Там же.
2 07. Примечание, добавленное Расселом к письму из Литтлвуда, 30.01.1921.
54/84
811
ПриМечания
20 8. The Tamarisk Tree Volume I, p. 124.
2 09. The Prospects of Industrial Civilization, p. 19.
210. Дора Рассел — Ч . К. Огдену, январь 1921 года, цит. в The Tamarisk Tree Volume I, p. 128.
211. См. The Tamarisk Tree Volume I, p. 130.
212. Дора Рассел — леди Блэк, 15.02.1921, цит. там же.
213. См. Autobiography Volume II, p. 152.
214. The Prospects of Industrial Civilization, p. 155.
215. Ibid., p. 157.
216. Ibid., p. 160.
217. Autobiography Volume II, p. 127.
218. The Tamarisk Tree Volume I, p. 121.
219. Дора Рассел — леди Блэк, 13.04.1921, см. The Tamarisk Tree Volume I, pp. 136–138.
22 0. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 28.04.1921.
221. Там же.
222. Из сна, продиктованного 20.03.1921, включенного в письмо Бертрана Рассела к Отто -
лайн Моррелл, 28.04.1921.
2 23. Бертран Рассел — Элизабет Рассел, 16.02.1921.
22 4. Бертран Рассел — Людвигу Витгенштейну, 11.02.1921.
2 25. Autobiography Volume II, p. 128.
226. After Ten Years, p. 155.
227. Ibid., p. 156.
22 8. Чарльз Сэнгер — Бертрану Расселу, 02.06.1921.
2 29. The Tamarisk Tree Volume I, p. 136.
2 30. Дора Рассел — леди Блэк, 13.04.1921, The Tamarisk Tree Volume I, p. 137.
231. Целиком стихотворение воспроизводится в The Tamarisk Tree Volume I, pp. 138–139.
232. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 11.05.1921.
233. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 28.04.1921.
23 4. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 11.05.1921.
235. См. The Tamarisk Tree Volume I, p. 141.
236. Ibid.
2 37. Дора Рассел — Ч . К. Огдену, 31.05.1921, цит. в ibid., p. 142.
2 38. См. The Tamarisk Tree Volume I, p. 125.
239. The Atlantic Monthly, December 1921, pp. 771–777, воспроизводится как Глава XII
в The Problem of China.
240. The Problem of China, p. 210.
2 41. The Tamarisk Tree Volume I, p. 143.
242. Цит. в ibid., p. 143.
2 43. ‘Автобиография’, с. 207.
24 4. См. The Tamarisk Tree Volume I, p. 144.
2 45. ‘Автобиография’, с. 208.
246. Там же.
2 47. Там же.
248. Там же, с. 209.
2 49. The Tamarisk Tree Volume I, p. 147.
Глава 21. Возвращение
1. Из машинописного текста Колетт писем от Бертрана Рассела.
2. Бертран Рассел — Констанции Маллесон, конец августа 1921.
3. The Coming Back, p. 72.
4. Ibid., p. 82.
5. Ibid., p. 51.
6. Ibid., p. 53.
55/84
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
7. The Coming Back, p. 106.
8. Ibid., p. 137.
9. Ibid., p. 141.
10. Ibid., p. 147.
11. Ibid., p. 158.
12. Ibid., p. 208.
13. Ibid., p. 248.
14. Ibid., p. 267.
15. Ibid., p. 291.
16. Ibid., p. 307.
17. Ibid., p. 327.
18. Ibid., p. 328.
19. Цит. в The Tamarisk Tree Volume I, pp. 148–149.
20. Бертран Рассел — Рейчел Брукс, 13.05.1922.
21. Цит. в The Tamarisk Tree Volume I, p. 149.
22. Джозеф Конрад — Бертрану Расселу, 02.11 .1921.
23. Бертран Рассел — Людвигу Витгенштейну, 05.11 .1921.
24. Вильгельм Оствальд — Дороти Ринч, 21.02.1921.
25. ‘A People Who Value Wisdom Above Rubies’, The Review of Reviews, 64, Nov. 1921, pp. 349–
353, and The Dial, 71, Dec. 1921, pp. 693–698, воспроизводится как Chapter XIII,‘Higher
Education in China’, in The Problem of China.
26. The Problem of China, p. 214.
27. Ibid., p. 225.
28. The Atlantic Monthly, Dec. 1921, pp. 771–777, воспроизводится как Chapter XII, The Problem
of China.
29. The Problem of China, pp. 212–213.
30. Вивьен Элиот — Бертрану Расселу, 01.11 .1921.
31. The Tamarisk Tree Volume I, p. 151.
32. Ibid.
33. Бертран Рассел — Оттолайн Моррелл, 16.11 .1921.
34. Бертран Рассел — Джозефу Конраду, вероятно, 16.11.1921, цит. в Autobiography, p. 209.
35. Джозеф Конрад — Бертрану Расселу, 18.11.1921.
36. Джозеф Конрад — Бертрану Расселу, 18.11.1921.
37. ‘Автобиография’, с. 209.
56/84
813
Библиография
Объем опубликованных работ Рассела неимоверен: семьдесят
книг, более двух тысяч статей, огромное количество докладов,
публикаций в чужих книгах, «аннотаций» и т. д. Удивительно,
но кажущийся невозможным библиографический подвиг пере-
числения всего его наследия теперь — спустя тридцать лет рабо-
ты — был завершен. В A Bibliography of Bertrand Russell Кеннета Блэ -
куэлла и Гарри Руджи (Routledge, 1994) подробно перечислено
почти все, что Рассел когда-либо публиковал, вместе с инфор -
мацией о переводах, какие части книг появились в виде статей
или передач где-то еще и т. д. Этот замечательный, незамени-
мый труд (изданный в дополнение к столь же великолепному
собранию Collected Papers of Bertrand Russell) состоит из трех томов:
в первом томе перечислены книги и брошюры Рассела, во вто-
ром — остальное, а в третьем находится подробный указатель
к двум другим томам.
Насколько мне известно, столь же исчерпывающей библио-
графии вторичной литературы по Расселу не создано, хотя
чрезвычайно полезный (хотя и довольно устаревший) список
содержится в конце Essays in Analysis, составленный книжным ре-
дактором Дугласом Лакки, который справедливо замечает, что
«трудность составления вторичной библиографии источников
по Расселу заключается в том, чтобы не дать ей превратиться
в библиографию аналитической философии XX века». Далее
следует не более чем список работ, с которыми я ознакомился
при написании этой книги.
Библиография на русском языке
Достоевский, Ф. М., Идиот, Москва: АСТ, 2015.
Еврипид, ‘Ипполит’, пер. И . Ф. Анненского, Трагедии: в 2 т., Москва: Наука; Ладо-
мир, 1999. Т. 1.
Ибсен, Г., Драмы. Стихотворения, Москва: Художественная литература, 1972.
Ибсен, Г., Собрание сочинений: в 4 т., Москва: Искусство, 1956–1958.
57/84
814
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Китс, Дж., Эндимион, пер. Е . Фельдмана, Москва: Время, 2001.
Конрад, Дж., Сердце тьмы, пер. с англ. Е. Ланна, Москва: Государственное издатель-
ство, 1926.
Конрад, Дж., ‘Тайный сообщник’, Тайфун, Москва: Московский рабочий, 1983.
Конрад, Дж., Лорд Джим, Москва: Правда, 1989.
Лоуренс, Дж., ‘Тень в розовом саду’, Флейта Аарона. Рассказы, пер. Л. Ильинской.
Рига, 1993.
Монк, Р., Витгенштейн: долг гения, Москва: Дело, 2018.
Рассел, Б., Автобиография (в сокращении), Иностранная литература, 12, 2000, с. 97 –240.
[Содержит менее одной пятой текста оригинала. Перевод отрывков
из 1-го тома — Т. Я . Казавчинской, из томов 2–3 — Н. А. Цыркун.]
Брак и мораль, пер. с англ. Ю . В . Дубровина, Москва: Крафт+, 2004.
Введение в математическую философию. Избранные работы, пер. с англ. В. В. Цели-
щева, В. А. Суровцева, Новосибирск: Сибирское университетское издатель-
ство, 2007.
Германская социал-демократия, СПб.: изд. Невск. кн. скл., 1906.
Завоевание счастья, пер. с англ. А . С . Василенко, Москва: Российский писатель,
2015.
Избранные труды, пер. с англ. В. В. Целищева, В. А . Суровцева, Москва:
Канон+ РООИ «Реабилитация», 2021.
Искусство мыслить, Москва: Дом интеллектуальной книги, 1999.
Исследование значения и истины, общ. науч. ред. и примеч. Е . Е . Ледникова,
Москва: Идея-Пресс; Дом интеллектуальной книги, 1999.
История западной философии, Ростов н/Д: Феникс, 1998.
‘Мистицизм и логика’, Почему я не христианин: избранные атеистические произведе-
ния, сост., авт. предисл. и примеч. А. А. Яковлева, Москва: Политиздат, 1987.
‘Поклонение свободного человека’, Почему я не христианин, Москва: Политиздат,
1987.
Практика и теория большевизма, Москва: Наука, 1991.
Проблемы философии, Новосибирск: Наука, 2001.
Сатана в предместье. Кошмары знаменитостей, Москва: АСТ, 2017.
‘Сущность религии’, Почему я не христианин, Москва: Политиздат, 1987.
Человеческое познание: его сфера и границы, пер. с англ. Н. В . Воробьева, Москва:
Терра, 2000.
Философия логического атомизма, Томск: Водолей, 1999.
Рассел, Б., Уайтхед, А. Н ., Основания математики: в 3 т., пер. с англ. Ю . Н . Радаева,
И. С. Фролова, Самара: Самарский университет, 2005.
Шекспир, У., ‘Гамлет, принц датский’, пер. М . Лозинского, Комедии, хроники, траге-
дии: в 2 т., Москва: Художественная литература, 1988.
Элиот, Т. С ., Мистер Аполлинакс, пер. В. Топорова, СПб.: Кристалл, 2000.
Работы Рассела
Collected Papers of Bertrand Russell
Подготовленная проектом Bertrand Russell Editorial Project, бази-
рующимся в Университете Макмастера, Гамильтон, Онтарио,
и возглавляемая его директором Луисом Гринспеном, это ам-
бициозная попытка выпустить в едином издании все короткие
(то есть меньше книги) работы, независимо от того, были ли
они опубликованы или нет. После первого тома, охватывающе-
58/84
815
библиоГрафия
го молодость Рассела и самые первые профессиональные рабо-
ты, серия делится на две части: тома со 2-го по 11-й содержат его
философские работы, и том 12-й включает его личные и поли-
тические труды. Ниже перечислены опубликованные на сегод-
няшний день тома вместе с содержащимися в них работами, ко-
торые я использовал чаще всего.
Volume I. Cambridge Essays, 1888–99, edited by Kenneth Blackwell, Andrew Brink, Nicholas Grif-
fin, Richard A. Rempel, and John G. Slater, London: George Allen & Unwin, 1983.
Включает: ‘Greek Exercises’, Russell’s Crammer School essays, ‘A Locked Diary’ (1890–94),
‘Die Ehe’, ‘Self-Appreciation’, «апостольские» эссе (в том числе ‘Cleopatra and
Maggie Tulliver’ и ‘Seems Madam? Nay, It Is’), студенческие работы по филосо -
фии (в том числе об онтологическом аргументе) и его первые опубликован-
ные статьи по философии (в том числе ‘The Logic of Geometry’).
Volume 2. Philosophical Papers, 1896–99, edited by Nicholas Griffin and Albert C. Lewis, Lon-
don: Unwin Hyman, 1990.
Включает: Russell’s review of Hannequin, ‘On Some Difficulties of Continuous Quantity’,
‘Why Do We Regard Time, But Not Space, as Necessarily a Plenum?’, An Analy-
sis of Mathematical Reasoning (1898), и The Fundamental Ideas and Axioms of Mathe-
matics (1899).
Volume 3. Toward the Principles of Mathematics’, 1900–02, edited by Gregory H. Moore, Lon-
don: Routledge, 1994.
Включает: черновик 1899–1900 годов The Principles of Mathematics, ‘The Notion of Order
and Absolute Position in Space and Time’, ‘Recent Italian Work on the Founda-
tions of Mathematics’, ‘Recent Work on the Principles of Mathematics’, Russell’s
review of Boutroux.
Volume 4. Foundations of Logic, 1903–05, edited by Alasdair Urquhart with the assistance
of Albert C. Lewis, London: Routledge, 1994.
Включает: предварительные заметки к ‘On Denoting’ (в том числе ‘On Functions’,
‘On Meaning and Denotation’, ‘On Fundamentals’), ‘On Denoting’, ‘Meinong’s
Theory of Complexes and Assumptions’, ‘On the Relation of Mathematics to Sym-
bolic Logic’, reviews of Couturat, Poincare and Meinong.
Volume 6. Logical and Philosophical Papers, 1909–13, edited by John G. Slater with the assistance
of Bemd Frohmann, London: Routledge, 1992.
Включает: ‘The Theory of Logical Types’, ‘What is Logic?’, ‘On Matter’, ‘On the Nature
of Truth and Falsehood’, ‘Analytic Realism’, ‘The Philosophy of Bergson’, ‘Prag-
matism’, Russell’s review of William James’s Essays in Radical Empiricism.
Volume 7. Theory of Knowledge, edited by Elizabeth Ramsden Eames in collaboration with
Kenneth Blackwell, London: George Allen & Unwin, 1984.
Включает: the 1913 manuscript, The Theory of Knowledge.
Volume 8. The Philosophy of Logical Atomism and Other Essays, 1914–19, edited by John G. Slater,
London: George Allen & Unwin, 1986.
Включает: ‘The Relation of Sense-Data to Physics’, ‘Mysticism and Logic’, ‘On Scientif-
ic Method in Philosophy’, ‘The Philosophy of Logical Atomism’, ‘On “Bad Pas-
sions”’ и рукописные заметки Рассела по психологии символизма, написан-
ные в тюрьме.
Volume 9. Essays on Language, Mind and Matter, 1919–26, edited by John G. Slater with the assis-
tance of Bernd Frohmann, London: Unwin Hyman, 1988.
Включает: Introduction to Wittgenstein’s Tractatus Logico-Philosophicus, ‘Einstein’s Theory
of Gravitation’, and reviews of Joachim, Clutton-Brock, Ralph Perry, etc.
Volume 12. Contemplation and Action, 1902–14, edited by Richard A. Rempel, Andrew Brink and
Margaret Moran, London: George Allen & Unwin, 1985.
59/84
816
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Включает: личный дневник Рассела за 1902–05 годы, The Pilgrimage of Life, ‘The Free Man’s
Worship’, ‘The Study of Mathematics’, Prisons, ‘The Essence of Religion’, The Perplex-
ities of John Forstice, ‘Mysticism and Logic’, ‘The Place of Science in a Liberal Educa-
tion’, статьи и выступления Рассела о свободной торговле и правах женщин.
Volume 13. P rophecy and Dissent,1914–16, edited by Richard A. Rempel with the assistance
of Bemd Frohmann, Mark Lippincott and Margaret Moran, London: Unwin
Hyman, 1988.
Включает: ‘War, the Offspring of Fear’, ‘The Ethics of War’, ‘Lord Northcliflfe’s Triumph’,
‘On Justice in War-Time’, ‘The Policy of the Entente, 1904–1914: a Reply to Profes-
sor Gilbert Murray’, ‘The Cardiff Speech’, ‘The Danger to Civilization’.
Автобиографические произведения
Рассел был преданным летописцем собственной жизни и под-
держивал постоянный поток воспоминаний и оценок своих
личных и общественных надежд, разочарований и достижений,
начиная с «Самооценки» 1897 года и заканчивая третьим томом
автобиографии в последний год своей жизни. Ниже перечисле-
ны в хронологическом порядке те автобиографические сочине-
ния, которые (еще) не вошли в Collected Papers.
1927 ‘Things That Have Moulded Me’, The Dial, 83, Sept. 1927, pp. 181–186, reprinted as
‘Introduction’ to Selected Papers of Bertrand Russell, New York: The Modern Library.
1930 ‘How I Was Educated’, John O’London’s Weekly, 23, 19 July 1930, pp. 525–526.
1936 ‘“The Last Survivor of a Dead Epoch”’, The Listener, 16, 12 Aug. 1936, p. 289, reprinted as
‘Obituary (1937)’ in Unpopular Essays.
1938 ‘My Religious Reminiscences’, The Rationalist Annual, 1938, pp. 2–8, reprinted in Basic
Writings.
1944 ‘My Mental Development’, The Philosophy of Bertrand Russell, edited by Paul Schilpp,
pp. 3–20, reprinted in Basic Writings.
1946 ‘Eminent Men I Have Known’, Unpopular Essays, pp. 181–187.
1951 ‘How I Write’, London Calling, 10 May 1951, reprinted in Portraits from Memory.
1951 ‘Memories of My Childhood’, Vogue, 117, 15 May 1951, pp. 69, 106, 108–110.
1952 ‘Reflections On My Eightieth Birthday’, The Listener, 47, 22 May 1952, pp. 823–824,
reprinted as ‘Postscript’, The Autobiography of Bertrand Russell 1944–1967 (Volume III).
1952 ‘My First 80 Years’, New York Post, 25 May 1952, pp. 10–11.
1952–53 ‘Portraits from Memory’:
1. ‘Alfred North Whitehead’, The Listener, 48, 10 July 1952, pp. 51–52, reprinted
in Portraits from Memory;
2. ‘Maynard Keynes and Lytton Strachey’, The Listener, 17 July 1952, pp. 97–98,
reprinted in Autobiography, pp. 70–74;
3. ‘D. H. Lawrence’, The Listener, 24 July 1952, pp. 135–136, reprinted in Portraits
from Memory;
4. ‘“Completely Married”: Sidney and Beatrice Webb’, The Listener, 31 July 1952,
p. 177–178, reprinted in Portraits from Memory;
5. ‘Cambridge in the Eighteen-Nineties’, The Listener, 50, 20 Aug. 1953, pp. 307–
308, reprinted as ‘Some Cambridge Dons of the ’Nineties’ in Portraits from Memory;
6. ‘Cambridge Friendships’, The Listener, 27 Aug. 1953, pp. 337–338, reprinted as
‘Some of My Contemporaries at Cambridge’ in Portraits from Memory;
7. ‘Bernard Shaw: The Admirable Iconoclast’, The Listener, 3 Sep. 1953, pp. 380–381,
reprinted as ‘George Bernard Shaw’ in Portraits from Memory;
60/84
817
библиоГрафия
8. ‘H. G . Wells: Liberator of Thought’, The Listener, 10 Sept. 1953, pp. 417–418,
reprinted as ‘H. G. Wells’ in Portraits from Memory;
9. ‘Joseph Conrad’, The Listener, 17 Sept. 1953, pp. 462–463, reprinted in Portraits
from Memory;
10. ‘George Santayana’, The Listener, 24 Sept. 1953, pp. 503, 511, reprinted in Por-
traits from Memory.
1953? ‘Private Memoirs’, неопубликованный машинописный текст, цель которого «объ-
яснить, почему мои отношения с женщинами, которых я любил, были
до последнего неудовлетворительными».
1955 ‘Six Autobiographical Talks’:
1. ‘Philosophers and Idiots’, The Listener, 53, 10 Feb. 1955, pp. 247, 249, reprinted as
‘Some Philosophical Contacts’ in Portraits from Memory;
2. ‘Why I Took to Philosophy’, London Calling, 3 Mar. 1955, p. 9, reprinted in Por-
traits from Memory and Basic Writings;
3. ‘A Pacifist in Wartime’, London Calling, 17 Mar. 1955, p. 10, reprinted as ‘Experi-
ences of a Pacifist in the First World War’ in Portraits from Memory;
4. ‘War and the Pursuit of Peace’, London Calling, 24 Mar. 1955, p. 8, reprinted as
‘From Logic to Politics’ in Portraits from Memory;
5. ‘A Philosophy of My Own’, London Calling, 31 Mar. 1955, p. 10, reprinted as
‘Beliefs: Discarded and Retained’ in Portraits from Memory;
6. ‘“So I Go On Writing Books”’, London Calling, 7 April 1955, p. 10, reprinted as
‘Hopes: Realized and Disappointed’ in Portraits from Memory.
1956 ‘Adaptation: an Autobiographical Epitome’, Portraits from Memory, pp. 7–17.
1957 ‘Books that Influenced Me in Youth’:
1. ‘The Importance of Shelley’, London Calling, 7 Mar. 1957, p. 4, reprinted in Fact
and Fiction;
2. ‘The Romance of Revolt’, London Calling, 14 Mar. 1957, p. 10, reprinted in Fact
and Fiction;
3. ‘Revolt in the Abstract’, London Calling, 21 Mar. 1957, p. 12, reprinted in Fact and
Fiction;
4. ‘Disgust and its Antidote’, London Calling, 28 Mar. 1957, p. 10, reprinted in Fact
and Fiction;
5. ‘An Education in History’, London Calling, 4 April 1957, p. 6, reprinted in Fact
and Fiction;
6. ‘The Pursuit of Truth’, London Calling, 11 April 1957, p. 14, reprinted in Fact and
Fiction.
1959 My Philosophical Development, London: George Allen & Unwin, 1959.
1967 The Autobiography of Bertrand Russell 1872–1914, London: George Allen & Unwin, 1967.
1968 The Autobiography of Bertrand Russell 1914–1944 (Volume II), London: George Allen &
Unwin, 1968.
1969 The Autobiography of Bertrand Russell 1944–1967 (Volume III), London: George Allen &
Unwin, 1969.
Опубликованная переписка
(см. также «Примечания и ссылки»)
Dear Bertrand Russell: a selection of his correspondence with the general public 1950–1968, edited by
Barry Feinberg and Ronald Kasrils, London: George Allen & Unwin, 1969.
Dear Russell — Dear Jourdain: A commentary on Russell’s logic, based on his correspondence with
Philip Jourdain by I. Grattan-Guinness, London: Duckworth, 1977.
‘Unpublished Correspondence between Russell and Wittgenstein’, B. F. McGuinness and
G. H . von Wright, Russell, 10 (2), winter 1990–1991, pp. 101–124.
The Selected Letters of Bertrand Russell. Volume 1: The Private Years, 1884–1914, edited by Nicholas
Griffin, London: Allen Lane, 1992.
61/84
818
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Другие работы
Ниже перечислены в хронологическом порядке (написания,
а не публикации) только те работы, которые использовались при
подготовке этого тома. Таким образом, этот список не включает
в себя почти ничего, что было написано после 1921 года. Статьи,
опубликованные в Collected Papers, не включены.
1896 German Social Democracy, London: Longmans, 1896, second edition, George Allen &
Unwin, 1965.
1897 An Essay on the Foundations of Geometry, Cambridge: University Press, 1897; paperback edi-
tion, New York: Dover, 1956.
1900 A Critical Exposition of the Philosophy of Leibniz, Cambridge: University Press, 1900; paper-
back edition, London: Routledge, 1992.
1903 The Principles of Mathematics, Cambridge: University Press, 1903; paperback edition, Lon-
don: Routledge, 1992.
1906 ‘The Nature of Truth’, Mind, 15, Oct. 1906, pp. 528–533.
1907 ‘On the Nature of Truth’, Proceedings of the Aristotelian Society, 7, 1906–1907, pp. 28–49.
1910 Philosophical Essays, London: Longmans, 1910; second (revised) edition, George Allen &
Unwin, 1966.
1910–1913 (with A. N. Whitehead) Principia Mathematica, Cambridge: University Press, Vol -
ume I, 1910, Volume II, 1912, Volume III, 1913; second edition 1925–1927; paperback
(abridged) edition, Cambridge: University Press, 1962.
1912 The Problems of Philosophy, London: Williams and Norgate, 1912; paperback edition,
Oxford: University Press, 1967.
1914 Our Knowledge of the External World as a Field for Scientific Method in Philosophy, London:
Open Court, 1914; paperback edition, London: Routledge, 1993.
1915 Justice in War-Time, London: The National Labour Press, 1915; second edition, Notting-
ham: Spokesman Books, 1975.
1916 Principles of Social Reconstruction, London: George Allen & Unwin, 1916.
1917 Political Ideals, New York: Century, 1917; British (expanded) edition, London: George
Allen & Unwin, 1963.
1918 Mysticism and Logic, London: Longmans, 1918.
Roads to Freedom, London: George Allen & Unwin, 1918.
The Philosophy of Logical Atomism, edited by David Pears, London: Fontana, 1972; La Salle,
Illinois: Open Court, 1985.
1919 Introduction to Mathematical Philosophy, London: George Allen & Unwin, 1919; paperback
edition, London: Routledge, 1993.
1920 ‘Socialism and Liberal Ideals’, The English Review, 30, May, June 1920, pp. 449–455,
499–508.
The Practice and Theory of Bolshevism, London: George Allen & Unwin, 1920; second
(revised) edition, 1949.
1921 The Analysis of Mind, London: George Allen & Unwin, 1921; paperback edition, London:
Routledge, 1992.
1921 (in collaboration with Dora Russell) The Prospects of Industrial Civilization, London: George
Allen & Unwin, 1923.
1922 The Problem of China, London: George Allen & Unwin, 1922; paperback edition, Notting-
ham, Spokesman Books, 1993.
1931–1935 Mortals and Others: Bertrand Russell’s American Essays 1931–1935, edited by Harry Ruja,
London: George Allen & Unwin, 1975.
1937 The Amberley Papers, Volumes 1 and 2, London: Hogarth Press, 1937.
1940 An Inquiry into Meaning and Truth, New York: Norton, 1940.
1945 A History of Western Philosophy, London: George Allen & Unwin, 1946.
62/84
819
библиоГрафия
1950 Unpopular Essays, London: George Allen & Unwin, 1950.
1953 Satan in the Suburbs, London: The Bodley Head, 1953; paperback edition, Penguin, 1961.
1954 Nightmares of Eminent Persons, London: The Bodley Head, 1954; paperback edition, Pen-
guin, 1962.
1956 Portraits from Memory and Other Essays, London: George Allen & Unwin, 1956.
Logic and Knowledge, edited by Robert C. Marsh, London: George Allen & Unwin, 1956;
paperback edition, London: Routledge, 1992.
1960 Bertrand Russell Speaks His Mind, New York: World Publishing Co., 1960.
1961 Fact and Fiction, London: George Allen & Unwin, 1961.
The Basic Writings of Bertrand Russell, edited by Robert E. Egner, London: George Allen
& Unwin, 1961.
The Collected Stories of Bertrand Russell, compiled and edited by Barry Feinberg, London:
George Allen & Unwin, 1972.
Bertrand Russell’s America Volume One 1896–1943, by Barry Feinberg and Ronald Kasrils,
London: George Allen & Unwin, 1973.
Essays in Analysis, edited by Douglas Lackey, London: George Allen & Unwin, 1973.
Работы других авторов
Работы, перечисленные ниже, приведены в изданиях, которые
мне довелось использовать. Поэтому во многих случаях указан-
ная дата не будет датой первой публикации.
Ackroyd, Peter, T. S. Eliot, Abacus, 1985.
Ambrose, Alice and Lazerowitz, Morris (eds), G. E . Moore: Essays in Retrospect, London: George
Allen & Unwin, 1970.
Andersson, Stefan, In Quest of Certainty: Bertrand Russell’s search for certainty in religion and math-
ematics up to The Principles of Mathematics (1903), Stockholm, 1994.
Armstrong, William M., ‘Bertrand Russell Comes to America, 1896’, Studies in History and Soci-
ety, II, 1 & 2, Fall 1969 and Spring 1970.
Ayer, A. J., Russell and Moore: The Analytical Heritage, London: Macmillan, 1971.
Russell, London: Fontana, 1972.
Ayling, Stanley, Edmund Burke: His Life and Opinions, London: Cassell, 1988.
Baines, Jocelyn, Joseph Conrad: A Critical Biography, London: Weidenfeld, 1993.
Baldwin, Thomas, G. E. Moore, London: Routledge, 1990.
Bedford, John 13th Duke of, A Silver-Plated Spoon, London: Cassell, 1959.
Bell, Quentin, Virginia Woolf: A Biography Volume One. Virginia Stephen 1882–1912, Triad/Gra-
nada, 1976.
Virginia Woolf: A Biography Volume Two. Mrs Woolf 1912–1941, Triad/Granada, 1976.
Bell, Robert H., ‘Bertrand Russell and the Eliots’, The American Scholar, Summer 1983,
pp. 309–325.
Berenson, Mary, A Self Portrait from her Letters & Diaries, edited by Barbara Strachey and Jayne
Samuels, London: Gollancz, 1983.
Berthoud, Jacques, Joseph Conrad: The Major Phase, Cambridge: University Press, 1978.
Birkin, Andrew, J. M . Barrie and the Lost Boys, London: Constable, 1979.
Blackwell, Kenneth, ‘Our Knowledge of “Our Knowledge”’, Russell, 12, winter 1973–1974,
pp. 11 –13.
‘The Early Wittgenstein and the Middle Russell’, in Perspectives on the Philosophy of Witt-
genstein, edited by Irving Block, Oxford: Blackwell, 1981.
The Spinozistic Ethics of Bertrand Russell, London: George Allen & Unwin, 1985.
Blackiston, Georgiana, Lord William Russell and His Wife, London: John Murray, 1972.
Bradley, F. H ., Appearance and Reality, London: Swan Sonnenschein, 1893.
63/84
820
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Bradley, F. H., Essays on Truth and Reality, Oxford: University Press, 1914.
Brink, Andrew, Bertrand Russell: The Psychobiography of a Moralist, New Jersey: Humanities
Press, 1989.
Burke, Edmund, Selected Writings and Speeches, edited by Peter J. Stanlis, New York: Anchor
Books, 1963.
Cantor, Georg, Contributions to the Founding of the Theory of Transfinite Numbers, New York:
Dover, 1955.
Cecil, Hugh & Mirabel, Clever Hearts: Desmond & Molly MacCarthy, London: Gollancz, 1990.
Chao, Yuen Ren, ‘With Bertrand Russell in China’, Russell, 7, autumn 1972, pp. 14–17.
Clark, Ronald W., The Life of Bertrand Russell, Penguin, 1978.
Bertrand Russell and His World, London: Thames and Hudson, 1981.
Clifford, W. K., Lectures and Essays, edited by L. Stephen and F. Pollock, two volumes, Lon-
don: Macmillan, 1879; second edition, 1886.
The Common Sense of the Exact Sciences, edited by Karl Pearson, 1885.
Cocchiarella, Nino, ‘The Development of the Theory of Logical Types and the Notion
of a Logical Subject in Russell’s Early Philosophy’, Synthese, 45, 1980, pp. 71–115.
Coffa, J. Alberto, The Semantic Tradition from Kant to Carnap: To the Vienna Station, Cambridge:
University Press, 1991.
Cole, G. D. H., The World of Labour, London: G. Bell & Sons, 1913.
Self-Government in Industry, London: G. Bell & Sons, 1917.
Conrad, Joseph, Tales of Unrest, Penguin, 1977.
An Outcast of the Islands, Penguin, 1975.
Heart of Darkness & The Secret Sharer, Signet, 1978.
Nostromo, Penguin, 1986.
The Secret Agent, Penguin, 1963.
Typhoon and Other Stories, Penguin, 1990.
Lord Jim, Penguin, 1989.
The Mirror of the Sea & A Personal Record, Oxford, 1988.
Victory, Penguin, 1994.
Chance, Signet, 1992.
Coop er-Willis, Irene, England’s Holy War: A Study of English Liberal Idealism during the First World
Wa r , New York: Knopf, 1928.
Crawshay-Williams, Rupert, Russell Remembered, Oxford: University Press, 1970.
Darroch, Sandra Jobson, Ottoline: The Life of Lady Ottoline Morrell, London: Chatto, 1976.
Delany, Paul, D. H. Lawrence’s Nightmare: The Writer and His Circle in the Years of the Great War,
Sussex: Harvester, 1979.
Derry, John W., Politics in the Age of Fox, Pitt and Liverpool: Continuity and Transformation, Lon-
don: Macmillan, 1990.
Detlefson, Michael, ‘Poincare Against the Logicians’, Synthese, 90, 1992, pp. 349–378.
Dostoyevsky, Fyodor, The Idiot, Oxford: University Press, 1992.
Egan, Michael (ed.), Ibsen: The Critical Heritage, London: Routledge, 1972.
Eliot, T. S., review of Theism and Humanism by A. J. Balfour, International Journal of Ethics,
26 (2), 1916, pp. 284–289.
Prufrock and Other Observations, London: The Egoist Limited, 1917.
‘Eeldrop and Appleplex’, The Little Review, May and Sep. 1917, pp. 7–11 and 16–19,
reprinted as Eeldrop and Appleplex, Tunbridge Wells: The Foundling Press, 1992.
‘Style and Thought’, review of Russell’s Mysticism and Logic, The Nation, 22, Mar. 1918,
pp. 768, 770.
Knowledge and Experience in the Philosophy of F. H . Bradley, London: Faber, 1964.
The Letters of T. S . Eliot. Volume I, 1898–1922, edited by Valerie Eliot, London: Faber, 1988.
Ellmann, Richard, Oscar Wilde, Penguin, 1988.
Forte, Maria, ‘Lucy Martin Donnelly: a Sojourn with the Russells’, Russell, 7 (1), summer
1987, pp. 53–59.
‘Bertrand Russell’s Letters to Helen Thomas Flexner and Lucy Martin Donnelly’,
unpublished PhD thesis, McMaster University, 1988.
64/84
821
библиоГрафия
Frege, Gottlob, Philosophical and Mathematical Correspondence, Oxford: Blackwell, 1980.
Gardiner, Bennitt, ‘Colette O’Niel: a Season in Repertory’, Russell, 23–24, autumn-winter
1976, pp. 26–36.
‘1916’, Russell, 29–32, 1978, pp. 43–51.
‘The Wisdom of Colette’, Russell, 37–40, 1980–1981, pp. 31–39.
Gordon, Lyndall, Eliot’s Early Years, Oxford: University Press, 1977.
Eliot’s New Life, Oxford: University Press, 1988.
Gottschalk, Herbert, Bertrand Russell: A Life, London: John Barker, 1965.
Grattan-Guinness, I., ‘Russell’s Home at Bagley Wood’, Russell, 13, spring 1974, pp. 24–26.
‘George Cantor’s Influence on Bertrand Russell’, History and Philosophy of Logic, 1, 1980,
pp. 61–93.
Griffin, Nicholas, ‘Russell’s “Horrible Travesty” of Meinong’, Russell, 25–28, 1977, pp. 39–51.
‘Russell on the Nature of Logic (1903–1913)’, Synthese, 45, 1980, pp. 117–188.
‘The Acts of the Apostles’, review of Paul Levy, G. E. Moore and the Cambridge Apostles,
Russell, 1 (1), summer 1981, pp. 71–82.
‘ Russell’s Multiple Relation Theory of Judgment’, Philosophical Studies, 47, 1985,
pp. 213–247.
‘Wittgenstein’s Criticism of Russell’s Theory of Judgment’, Russell, 5 (2), winter 1985–
1986, pp. 132–145.
‘Joachim’s Early Advice to Russell on Studying Philosophy’, Russell, 7 (2), winter 1987–
1988, pp. 119–123.
Russell’s Idealist Apprenticeship, Oxford: University Press, 1991.
Hardy, G. H ., Bertrand Russell and Trinity: A College Controversy of the Last War, Cambridge:
University Press, 1942.
Harrison, Royden, ‘Bertrand Russell and the Webbs’, Russell, 5 (1), summer 1985, pp. 44 –49.
Hastings, Michael, Tom and Viv, London: Penguin, 1985.
Heijenoort, Jean van, From Frege to Godel: A Source Book in Mathematical Logic, 1879–1931, Har-
vard: University Press, 1967.
Holroyd, Michael, Lytton Strachey: A Biography, London: Penguin, 1979.
Lytton Strachey: The New Biography, London: Chatto, 1994.
Hylton, Peter, ‘Russell’s Substitutional Theory’, Synthese, 45, 1980, pp. 1 –31.
Russell, Idealism and the Emergence of Analytic Philosophy, Oxford: University Press, 1990.
Ibsen, Henrik, Ghosts and Other Plays, Penguin, 1964.
The Master Builder and Other Plays, Penguin, 1958.
Irvine, A. D. and Wedeking, G. A . (eds), Russell and Analytic Philosophy, Toronto: University
of Toronto Press, 1993.
Jager, Ronald, The Development of Bertrand Russell’s Philosophy, London: George Allen & Unwin,
1972.
James, William, The Principles of Psychology, two volumes, London: Macmillan, 1890.
Pragmatism: A New Name for Some Old Ways of Thinking, London: Longmans, 1907.
Essays in Radical Empiricism, London: Longmans, 1912.
Essays in Philosophy, Harvard: University Press, 1978.
Jean-Aubry, G., Joseph Conrad, Life & Letters, two volumes, London: Heinemann, 1927.
Joachim, Harold H., The Nature of Truth, Oxford: University Press, 1906.
Jones, J. R ., The First Whigs: The Politics of the Exclusion Crisis 1678–1683, London, 1961.
Jourdain, Philip E. B., The Philosophy of Mr. B*rtr*nd, R*ss*ll, London: George Allen & Unwin,
1918.
‘Junius’, The Letters of Junius, edited by John Cannon, Oxford: University Press, 1978.
Karl, Frederick R., Joseph Conrad. The Three Lives: A Biography, London: Faber, 1979.
Kearns, Marion, ‘Alys Russell: a Bibliography’, Russell, 10, summer 1873, pp. 17–19.
Keen, C. N., ‘The Interaction of Russell and Bradley’, Russell, 3, autumn 1971, pp. 7–11.
Kennedy, Thomas C., ‘The Women’s Man from Wimbledon’, Russell, 14, summer 1974, pp. 19–26.
Kenyon, John, The Popish Plot, London: Heinemann, 1972.
Kermode, Frank, Lawrence, Fontana, 1973.
65/84
822
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Keynes, John Maynard, The Collected Writings Volume X. Essays in Biography, London: Macmil-
lan, 1972.
King, James, Virginia Woolf, London: Hamish Hamilton, 1994.
Knight, G. Wilson, Ibsen, Edinburgh: Oliver and Boyd, 1962.
Lackey, Douglas P., ‘The Whitehead Correspondence’, Russell, 5, spring 1972, pp. 14–16.
‘Russell’s Unknown Theory of Classes: The Substitutional System of 1906’, Journal of Phi-
losophy, 14, 1976, pp. 69–78.
Landini, Gregory, ‘Russell’s Substitutional Theory of Classes and Relations’, History and Phi-
losophy of Logic, 8, 1987, pp. 171–200.
Lawrence, D. H., The Prussian Officer, London: Seeker, 1914.
The Rainbow, Penguin, 1989.
Women in Love, Penguin, 1960.
Twilight in Italy, Penguin, 1974.
The Complete Short Stories Volume II (including ‘The Blind Man’), Penguin, 1976.
England, My England, Penguin, 1982.
Assorted Articles, London: Seeker, 1932.
The Collected Letters (two volumes), edited by Harry T. Moore, London: Heinemann, 1962.
The Letters of D. H . Lawrence Volume II, June 1913 — October 1916, edited by George
J. Zytaruk and James T. Boulton, Cambridge: University Press, 1981.
D. H . Lawrence’s Letters to Bertrand Russell, edited by Harry T. Moore, New York: Gotham,
1948.
Phoenix: The Posthumous Papers of D. H. Lawrence, edited by Edward D. McDonald, Lon-
don: Heinemann, 1936.
Phoenix: Uncollected, Unpublished and Other Prose Works by D. H. Lawrence, edited by War-
ren Roberts and Harry T. Moore, London: Heinemann, 1968.
Lawrence, Frieda, The Memoirs and Correspondence, edited by E. W. Tedlock Jr, New York:
Knopf, 1964.
Leithauser, Gladys, ‘Arch-priggery: Bertrand and Alys Russell’s Copy of Whitman’s “Leaves
of Grass”’, Russell, 19, autumn 1975.
Leithauser, Gladys Garner, ‘The Romantic Russell and the Legacy of Shelley’, Russell, 4 (1),
summer 1984, pp. 31–48.
‘Spirited Satire: the Fiction of Bertrand Russell’, Russell, 13 (1), summer 1993, pp. 63–82.
Leithauser, Gladys Garner and Dyer, Nadine Cowan, ‘Bertrand Russell and T. S. Eliot:
Their Dialogue’, Russell, 2 (1), summer 1982, pp. 7–28.
Lenzen, Victor F., ‘Bertrand Russell at Harvard, 1914’, Russell, 3, autumn 1971, pp. 4–6 .
Levy, Paul, G. E. Moore and the Cambridge Apostles, London: Weidenfeld, 1979.
Lowe, Victor, ‘The Development of Whitehead’s Philosophy’, The Philosophy of Alfred North
Whitehead, edited by Paul Arthur Schilpp, Northwestern, 1941, pp. 15–124.
Alfred North Whitehead. The Man and His Work Volume I: 1861–1910, Baltimore: Johns Hop-
kins, 1985.
Alfred North Whitehead. The Man and His Work Volume II: 1910–1947, edited by
J. B. Schneewind, Baltimore: Johns Hopkins, 1990.
MacCarthy, Desmond, The Man and His Writings, introduced by David Cecil, London: Con-
stable, 1984.
MacCarthy, Desmond and Russell, Agatha (eds), Lady John Russell. A Memoir with Selections
from her Diaries and Correspondence, London: Longmans, 1926.
McGuinness, Brian, Wittgenstein: A Life. Young Ludwig 1889–1921, London: Duckworth, 1988.
McTaggart, John and McTaggart, Ellis, Studies in the Hegelian Dialectic, Cambridge: Univer-
sity Press, 1896.
Maddox, Brenda, The Married Man: A Life of D. H . Lawrence, London: Sinclair-Stevenson, 1994.
Malleson, Constance, After Ten Years, London; Cape, 1931.
The Coming Back, London: Cape, 1933.
In the North: Autobiographical Fragments in Norway, Sweden, Finland: 1936–1946, London:
Gollancz, 1946.
66/84
823
библиоГрафия
‘Fifty Years: 1916–1966’, in Ralph Schoenman (ed.), Bertrand Russell: Philosopher of the
Century, London: George Allen & Unwin, 1967.
‘The End’, Russell, 21–22, spring-summer 1976, pp. 25–27.
Meyers, Jeffrey, D. H. Lawrence: A Biography, New York: Knopf, 1990.
Mill, John Stuart, Autobiography, Boston: Houghton Mifflin, 1969.
Mitchell, L. G., Charles James Fox and the Disintegration of the Whig Party 1782–1794, Oxford:
University Press, 1971.
Mitford, Nancy (ed.), The Ladies of Alderley being the Letters between Maria Josepha, Lady Stan-
ley of Alderley and Her Daughter-in-Law Henrietta Maria Stanley during the Years 1841–
1850, London: Chapman & Hall, 1938.
The Stanleys of Alderley: Their Letters between the Years 1851–1865, London: Chapman &
Hall, 1939.
Monk, Ray, Ludwig Wittgenstein. The Duty of Genius, London: Cape, 1990.
‘The Effects of a Broken Home: Bertrand Russell and Cambridge’, Cambridge Minds,
edited by Richard Mason, Cambridge, 1994, pp. 1–19.
‘The Madness of Truth: Russell’s Admiration for Joseph Conrad’, Russell, 14 (2), winter
1994–1995.
Moore, G. E., review of Russell’s Essay on the Foundations of Geometry, Mind, 8, July 1899,
pp. 397–405.
‘ An Autobiography’, The Philosophy of G. E . Moore, edited by Paul Arthur Schilpp,
New York: Tudor, 1942, pp. 1–39.
Philosophical Papers, London: George Allen & Unwin, 1959.
The Early Essays, edited by Tom Regan, Philadelphia: Temple University Press, 1986.
Selected Writings, edited by Thomas Baldwin, London: Routledge, 1993.
Moorehead, Caroline, Bertrand Russell. A Life, London: Sinclair-Stevenson, 1992.
Moran, Margaret, ‘Men of Letters: Bertrand Russell and Joseph Conrad’, Russell, 2 (1), sum-
mer 1982, pp. 29–46.
Morrell, Ottoline, Ottoline: The Early Memoirs of Lady Ottoline Morrell, edited by Robert
Gathorne-Hardy, London: Faber, 1963.
Ottoline at Garsington: Memoirs of Lady Ottoline Morrell 1915–1918, edited by Rob ert
Gathorne-Hardy, London: Faber, 1974.
Murray, Gilbert, Euripides, translated into English rhyming verse, London: George Allen &
Unwin, 1902.
Euripides and His Age, second (revised) edition, Oxford: University Press, 1946.
Five Stages of Greek Religion, Oxford: University Press, 1925.
Newberry, Jo, ‘Russell as Ghost-writer’, Russell, 15, autumn 1974, pp. 19–23.
Pais, Abraham, ‘Subtle is the Lord...’: The Science and the Life of Albert Einstein, Oxford: Uni-
versity Press, 1982.
Patmore, Brigit, My Friends When Young. The Memoirs of Brigit Patmore, edited by Derek Pat-
more, London: Heinemann, 1968.
Peel, Georgiana, Recollections, London: John Lane, 1920.
Peters, Richard, Hobbes, Penguin, 1967.
Pinsent, David Hume, A Portrait of Wittgenstein as a Young Man, edited by G. H. von Wright
from the Diary of David Hume Pinsent 1912–1914, Oxford: Blackwell, 1990.
Poincaré, Henri, ‘Des fondements de la géométrie: a propos d’un livre de M. Russell’, Revue
de métaphysique et de morale, 7, 1899, pp. 251–279.
Science and Hypothesis, New York: Dover, 1952.
Science and Method, London: Thomas Nelson, 1914.
The Value of Science, New York: Dover, 1958.
Mathematics and Science: Last Essays, New York: Dover, 1963.
Pollock, Sir Frederick, Spinoza: His Life and Philosophy, London: Kegan Paul, 1880.
Powell, David, Charles James Fox. Man of the People, London: Hutchinson, 1989.
Prest, John, Lord John Russell, London: Macmillan, 1972.
Reid, Stuart J., Lord John Russell, London: Dent, 1895.
Rhees, Rush, Recollections of Wittgenstein, Oxford: University Press, 1984.
67/84
824
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Ribblesdale, Lord, Impressions and Memories, London: Cassell, 1927.
Richards, Joan L., Mathematical Visions: The Pursuit of Geometry in Victorian England, London:
Academic Press, 1988.
Roberts, George W. (ed.), Bertrand Russell Memorial Volume, London: George Allen & Unwin,
1979.
Robson, Ann, ‘Bertrand Russell and his godless Parents’, Russell, 7, autumn 1972, pp. 3–9.
Rodriguez-Consuegra, Francisco, ‘The Origins of Russell’s Theory of Descriptions’, Russell,
9 (2), winter 1989–1990, pp. 99 –132.
The Mathematical Philosophy of Bertrand Russell: Origins and Development, Basel: Birkhaus-
er, 1991.
Relational Ontology and Analytic Philosophy: Bertrand Russell and Bradley’s Ghost, indepen-
dently published, 2019.
Russell, Alys, ‘A Reply from the Daughters’, Nineteenth Century, 35, Mar. 1894, pp. 443–450.
Russell, Dora, The Tamarisk Tree, Vol. I. My Quest for Liberty and Love, London: Elek Books, 1975;
paperback edition, Virago, 1978.
The Religion of the Machine Age, London: Routledge, 1983.
Russell, Frank, My Life and Adventures, London: Cassell, 1923.
Russell, Lord John, The Life of William Lord Russell, London: Longman, 1819.
An Essay on the History of the English Government and Constitution, from the reign of Hen-
ry VIII to the present time, London, 1821.
Correspondence of John, Fourth Duke of Bedford, 3 volumes, London: Longman, 1842, 1843,
1846.
Memorials and Correspondence of Charles James Fox, 2 volumes, London, 1853.
The Life and Times of Charles James Fox, 3 volumes, London, 1866.
Recollections and Suggestions, 1813–1873, London, 1875.
Ryan, Alan, Bertrand Russell: A Political Life, London: Allen Lane, 1988.
Santayana, George, Persons and Places, Massachusetts: MIT Press, 1987.
Scharfstein, Ben-Ami, The Philosophers: Their Lives and the Nature of Their Thought, Oxford: Black-
well, 1980.
Schilpp, Paul Arthur (ed.), The Philosophy of Bertrand Russell, Illinois: Open Court, 1944; revised
edition, 1971.
The Philosophy of Alfred North Whitehead, Chicago: Northwestern University Press, 1941.
The Philosophy of G. E. Moore, New York: Tudor, 1942; second edition, 1952.
Schoenman, Ralph (ed.), Bertrand Russell: Philosopher of the Century, London: George Allen &
Unwin, 1967.
Sencourt, Robert, T. S. Eliot: A Memoir, London: Garnstone, 1971.
Seymour, Miranda, Ottoline Morrell: Life on the Grand Scale, London: Hodder, 1992.
Sharpe, Tony, T. S. Eliot: A Literary Life, London: Macmillan, 1991.
Shelley, Percy Bysshe, Selected Poems, Oxford: University Press, 1913.
Alastor and Other Poems, Prometheus Unbound and Other Poems, Adonais, edited by P. H . But-
ter, Plymouth: Macdonald and Evans, 1970.
Skidelsky, Robert, John Maynard Keynes: Hopes Betrayed 1883–1920, London: Macmillan, 1983.
Slater, John G., ‘Bertrand Russell and The Tribunal’, Russell, 1, spring 1971, pp. 6 –7.
‘What Happened at Leeds?’, Russell, 4, winter 1971–1972, pp. 9–10.
‘Lady Constance Malleson, “Colette O’Niel”’, Russell, 20, winter 1975–1976, pp. 4–15.
Bertrand Russell, Bristol: Thoemmes Press, 1994.
Spadoni, Carl, ‘“Great God in boots! — the ontological argument is sound!”’, Russell, 23–24,
autumn-winter 1976, pp. 37 –41.
‘Philosophy in Russell’s letters to Alys’, Russell, 29–32, 1978, pp. 17–31.
Strachey, Barbara, Remarkable Relations: The Story of the Pearsall Smith Family, London: Gol-
lancz, 1980.
Strachey, Lytton, Elizabeth and Essex: A Tragic History, London: Chatto, 1948.
Eminent Victorians, Penguin, 1986.
Queen Victoria, Penguin, 1971.
Tait, Katharine, My Father Bertrand Russell, London: Gollancz, 1976.
68/84
библиоГрафия
Thomson, Gladys Scott, Two Centuries of Family History, London: Longmans, 1930.
Life in a Noble Household 1641–1700, London: Cape, 1937.
The Russells in Bloomsbury 1669–1771, London: Cape, 1940.
Family Background, London: Cape, 1949.
Tilby, A. Wyatt, Lord John Russell: A Study in Civil and Religious Liberty, London: Cassell, 1930.
Tomalin, Claire, Katherine Mansfield: A Secret Life, London: Viking, 1987.
Trent, Christopher, The Russells, London: Frederick Muller, 1966.
Turcon, Sheila, ‘A Quaker Wedding: the Marriage of Bertrand Russell and Alys Pearsall
Smith’, Russell, 3 (2), winter 1983–1984, pp. 103–128.
Turgenev, Ivan, Fathers and Children, translated by Constance Garnett, London: Heinemann,
1920.
Vellacott, Jo, Bertrand Russell and the Pacifists in the First World War, New York: St. Martin’s
Press, 1980.
Watling, John, Bertrand Russell, Edinburgh: Oliver and Boyd, 1970.
Waugh, Evelyn, The Diaries of Evelyn Waugh, edited by Michael Davie, London: Weidenfeld,
1976.
Webb, Beatrice, Diary Volume Two, 1892–1905, edited by Norman and Jeanne MacKenzie,
Virago, 1983.
Whitehead, A. N., A Treatise on Universal Algebra with Applications, Cambridge: University
Press, 1898.
An Introduction to Mathematics, Oxford: University Press, 1948.
Dialogues, as recorded by Luden Price, London: Max Reinhardt, 1954.
‘Autobiographical Notes’, in The Philosophy of Alfred North Whitehead, edited by Paul
Arthur Schilpp, Northwestern, 1941, pp. 3 –14.
Whitman, Walt, Leaves of Grass (Norton critical edition), edited by Sculley Bradley and Har-
old Blodgett, New York, 1973.
Willen, Diane, First Earl of Bedford: One of the King’s Men, London: Royal Historical Socie-
ty, 1981.
Willis, Kirk, ‘The Critical Reception of “German Social Democracy”’, Russell, 21–22, spring-
summer 1976.
Wittgenstein, Ludwig, Notebooks 1914–1916, edited by G. H. von Wright and G. E . M . Ans-
combe, second edition, Oxford: Blackwell, 1979.
Tractatus Logico-Philosophicus, translated by C. K. Ogden, London: Routledge, 1922.
Tractatus Logico-Philosophicus, translated by D. F. Pears and B. F. McGuinness, London:
Routledge, 1961.
Letters to Russell, Keynes and Moore, edited by G. H. von Wright assisted by B. F. McGuin-
ness, Oxford: Blackwell, 1974.
Worthen, John, D. H. Lawrence: The Early Years 1885–1912, Cambridge: University Press, 1991.
Wood, Alan, Bertrand Russell: The Passionate Sceptic, London: George Allen & Unwin, 1957.
Woolf, Leonard, An Autobiography 1: 1880–1911, Oxford: University Press, 1980.
An Autobiography 2: 1911–1969, Oxford: University Press, 1980.
Letters of Leonard Woolf, edited by Frederic Spotts, London: Bloomsbury, 1992.
Zytaruk, George, ‘Lectures on immortality and ethics: the failed D. H. Lawrence — Bertrand
Russell collaboration’, Russell, 3 (1), summer 1983.
69/84
826
Акройд, Питер 557, 560, 645
Аллен, Клиффорд 578, 580, 584, 593, 598,
603, 622, 626, 629, 631, 658, 659, 663,
682, 683, 686–688, 692, 698, 716, 723,
730, 732, 737, 745, 761, 765
Анвин, Стэнли 547
Андерсон, Уильям 109, 114–116, 118, 120
Андерсон, Элизабет Гаррет 32
Анреп, Борис и Юния 286
Арнолд, Мэтью 190, 223, 275
Асквит, Герберт 258, 261, 469, 530, 535,
536, 544, 579, 615, 660
Асквит, леди Синтия 535, 544, 574
Байрон, лорд 46
Бакминстер, лорд 661
Бакунин, Михаил 636, 660
Бальфур, Артур 237, 238, 246, 433, 562, 661
Барретт (слуга Рассела) 238
Барри, Дж. М . 68
Батлер, Г. Монтегю 62
Бах, Иоганн Себастьян 256
Бебель, Август 149
Бедфорд, Джон Рассел, первый граф 21
Бедфорд, пятый герцог 24
Бедфорд, четвертый герцог 21
Бедфорд, шестой граф 21, 22, 24
Бейтс, Г. У . 667
Белл, Ванесса 288, 554
Белл, Клайв 554
Бергсон, Анри 267, 303–311, 320–322, 325,
328, 352, 355, 403, 404, 414, 432, 433,
447, 487, 508, 689
Бёрд, Маргарет, см. Мак-Таггарт, Маргарет
Бёрдетты 120
Бёрдслей, Обри 358
Беренсон, Бернард 84, 88, 135, 148, 165,
173, 207, 217
Бёрк, Эдмунд 23, 24
Беркли, Джордж (епископ) 76, 151, 306, 374
Бетховен, Людвиг ван 335, 359, 504, 676
Биррелл, Фрэнсис 520
Блейк, Уильям 275, 329, 531, 581, 683
Блэк, Дора, см. Рассел, Дора
Блэкуэлл, Кеннет 11, 430, 549, 646
Блэкуэлл, сэр Эрнли 599
Бозанкет, Бернард 76, 720
Бойл (доктор) 198, 199, 203
Болсовер, леди 315
Боуден, Джордж 612
Бохер, Максим 242
Бошам, Сидни 767
Браунинг, Роберт 59, 193
Браунинг, Элизабет Барретт 502
Брентано, Франц 94
Бретт, Дороти 612
Броквей, Феннер 578
Бронте, семья 502
Брод, Чарли Данбар 493
Брук, Руперт 526
Брукс, Рейчел 764
Брэдли, Деннис 699
Брэдли, Фрэнсис Герберт 10, 69, 76, 158,
160, 162, 230, 248, 262, 263, 306, 432–
434, 447, 551, 656
Брэйлсфорд, Г. Н. 556
Бутру, Пьер Леон 244, 245
Бэгнолд, Энид 495
Булер, Дора 49
Вагнер, Рихард 134
Вейерштрасс, Карл 71, 156, 178, 212
Указатель имен
70/84
827
указатель иМен
Вейнингер, Отто 508
Вернер (южно -африканский миллионер)
237
Верралл, А. У . 78
Вийон, Франсуа 420, 447, 448, 451
Виктория, королева 22, 25, 30, 34, 38, 45
Вильсон, Вудро (президент США) 443,
615, 616, 618
Винер, Норберт 419, 526
Вискард 598, 599
Витгенштейн, Гермина 352
Витгенштейн, Людвиг 101, 169, 179, 256,
309, 311–314, 325–328, 335, 336, 339–
343, 347, 352, 354, 358–364, 366–369,
372–389, 392, 402, 413–418, 425, 432,
434–439, 442, 446, 450, 451, 477, 478,
505, 536, 538, 563, 572, 602, 651, 652,
654, 655, 671, 672, 689–692, 695, 705,
712, 714, 715, 717, 719–721, 723, 734, 735,
747, 748, 753, 765, 766, 769
Витгенштейн, Фанни 385
Виттоз, Роже (доктор) 387
Во, Ивлин 550
Вольтер 344, 634
Вольф, А. 562
Вордсворт, Уильям 46, 393
Вуд, Алан 14, 113, 322
Вудс, Джеймс 561, 588, 589, 599
Вулф, Вирджиния 13, 14, 74, 323, 570
Вулф, Леонард 101, 570, 636
Галеви, Эли 226, 228
Галилей 384
Гардинер, Беннит 605
Гардинер (доктор) 118
Гарнетт, Дэвид 519, 520
Гаторн-Харди, Роберт 289, 293
Гаул, Перси Кори 71
Гвинн, Мэри 145
Гегель, Фридрих 69, 152, 156, 157, 161, 167,
414, 639, 716
Гёдель, Курт 258
Генрих VIII, король 20, 21, 22
Гераклит 431, 447, 448
Гертлер, Марк 554
Гёте, Иоганн Вольфганг фон 75, 359,
435, 472
Гиббон, Эдуард 128, 344
Гиллард, Пол 332
Гоббс, Томас 47
Гордон, леди Джорджиана 27
Гордон, Чарльз Джордж (генерал) 665
Горький, Максим 728
Грант, Дункан 520, 521, 554
Грей, сэр Эдвард 464, 491, 497, 556
Грейвс, Роберт 632
Грин, Грэм 550
Гуно, Шарль 63
Гуссерль, Эдмунд 221
Дадли, Кэтрин 615
Дадли, Хелен 454–463, 465, 479, 483, 486,
496, 497, 615, 621, 649, 678, 680
Дадли, Эрик Кларк, врач 454, 455
Дарвин, Чарльз 73
Дафферин, лорд 121, 122
Дега, Эдгар 85
Дедекинд, Рихард 71, 156, 157, 159, 160,
179, 212
Декарт, Рене 76, 93, 111, 374
Демос, Рафаэль 446, 448, 451
Джеймс, Генри 395, 396, 398
Джеймс, Уильям 28, 122, 155, 230, 253, 255,
267, 351, 359, 374, 387, 432, 443, 672, 675
Джексон, Амабел Хут 38
Джон, Огастес 357, 747
Джонс, Генри 692
Джонс, Атерли (капитан) 592, 599
Джонс, Э. Э . Констанс 506
Джонсон, Лайонел 51
Джордж, Генри 69
Джоуд, С. Э. М. 711
Джоветт, Бенджамин 50, 51, 76
Джулиана (монахиня) 315–317, 333, 348
Дикинсон, Голдсуорси Лоус («Голди») 74,
223, 235, 352–354, 375, 507
Дикинсон, сэр Джон 658
Диккенс, Чарльз 342
Донн, Джон 297, 504
Доннелли, Люси 177, 203, 211, 213, 223–
226, 232, 235–237, 241, 243–245, 247,
256, 310, 319, 406, 415, 419, 442, 449–
451, 454, 469, 473, 562, 571, 576, 577,
579, 710, 770
Достоевский, Федор 7, 16, 130, 305, 332,
339, 347, 408, 478
71/84
828
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Дьюи, Джон 671, 744, 745
Дягилев, Сергей 395
Евклид 46, 47, 94, 110, 112, 114, 131, 169, 170,
173, 716
Журден, Лора 707
Журден, Филип 224, 255, 416, 635, 637,
655, 707, 708, 770
Зангвилл, Израэл 304
Ибсен, Генрик 79, 81, 82, 86, 87, 108, 110,
118, 135, 185
Иоахим, Гарольд 10, 75, 76, 98, 230, 247,
248, 253, 551, 716, 719
Иоахим, Гертруда, см. Рассел, Гертруда
Каменев, Лев 730
Кант, Иммануил 76, 94, 144, 154, 160, 171,
205, 244
Кантор, Георг 151, 153, 169, 170, 171, 174, 175,
179, 192–194, 212, 637
Карл II, король 23
Карл, Фридрих 408
Карлейль, Джейн 203
Карлейль, Томас 203, 276, 304
Карпентер, Эдвард 606
Карр, Г. Уайлдон 303, 304, 310, 630, 634,
637, 659, 660, 663, 677
Кассон, Льюис 703, 721
Кейв, сэр Джордж 660, 661
Кейнс, Джон Мейнард 74, 367, 517, 519,
520, 521, 612, 670, 691, 692, 695
Келл, Вернон (полковник) 600
Келлоуэй, Фред 261
Керенский, Александр 628, 724
Китс, Джон 329
Кланрикард, лорд 108, 390
Кларк, Рональд 14, 15
Клаттон-Брок, Артур 692, 693
Клиффорд, У. К. 48, 49
Кобден-Сандерсон, Т. Дж. 213
Кокерилл, Джордж (генерал) 603, 604, 657
Колетт, см. Маллесон, Констанция
Комб (доктор) 309, 320, 332, 333, 378, 421,
422
Конрад, Борис 396, 493
Конрад, Джесси 398, 408
Конрад, Джозеф 11, 57, 387, 395–398, 405–
413, 422, 426–428, 442, 460, 475, 477,
492, 512, 513, 520, 611, 730, 741, 742,
754, 765, 770
Костелло, Рэй и Карин 84, 270
Костелло, Фрэнк 84, 146, 147, 173
Котелянский, Самуил 510, 511
Коул, Дж. Д . Г. 612, 659, 729
Крейтон, семья 215
Кромвель, Оливер 583
Кроушей-Уильямс, Руперт 122
Купер-Уиллис, Ирэн 495–505, 507, 512,
556
Кутюра, Луи 168–172, 176, 178, 194, 205,
244, 245, 255
Кьеркегор, Серен 715
Кэмпбелл-Баннерман, сэр Генри 246, 258
Кэннан, Гилберт 485, 554
Кэннан, Мэри 485
Кэррингтон, Дора 612
Лансдаун, лорд 615
Лассаль, Фердинанд 149
Лейбниц, Готфрид 76, 93, 99, 162, 163, 168,
171, 194, 247, 305
Лензен, Виктор 446, 662
Ленин, Владимир 625, 728, 729, 736, 745
Леопарди, Джакомо 346
Лесли, леди Леони 684
Ли, Вернон 495, 496, 501–503
Ли, Джеральд Стэнли 450
Либкнехт, Вильгельм 149
Линкольн, Авраам 583
Литллвуд, Дж. Э . 697, 701, 707
Ллевелин Дэвис, Артур 68
Ллевелин Дэвис, Кромптон 68, 73, 102
Ллевелин Дэвис, Маргарет 68, 246, 251,
252, 443
Ллевелин Дэвис, Морис 68
Ллевелин Дэвис, преподобный Джон 68
Ллевелин Дэвис, Теодор 68, 73, 236, 243
Ллойд Джордж, Дэвид 258, 584, 609, 615,
618, 619
Локк, Джон 23, 76, 162, 374
Лорберн, лорд 661
Лотце, Рудольф 94
Лоу, Виктор 190
72/84
829
указатель иМен
Лоуренс, Д. Г. 57, 508, 507–513, 514–544,
546–548, 550, 552–554, 556, 561, 563,
565, 567, 571–575, 590, 612, 613
Лоуренс, Фрида 532, 572, 573
Лоуэлл, Лоуренс А. 443
Лукреций 346
Льюис, К. И. 446
Лэки, Дуглас 242
Лэмб, Генри 259, 268, 273, 279, 281, 286,
296, 325, 330, 357, 358, 439, 440
Майнонг, Алексиус фон 94, 220–223, 233
Макдональд, Рамсей 473, 604, 628, 629
Маккарти, Десмонд 213, 219, 502, 503, 594
Маккенна, Реджинальд 232
Маколей, Томас 73
Мак-Таггарт, Дж. М. Э . 69, 73, 74, 76, 88,
89, 93–95, 100–102, 131, 138, 152, 157–
159, 162, 167, 322
Мак-Таггарт, Маргарет (урожденная Бёрд)
162
Мале, леди Эрминтруда 142
Мале, сэр Эдвард 142
Маллесон, леди Констанция (Колетт
О’Нил) 406, 550, 604–608, 610–613,
616, 617, 619, 620, 622, 624–626, 628,
633–636, 639–651, 658, 663, 668, 677,
678–690, 694, 697–700, 702, 703, 706,
708, 709, 712–714, 716, 717, 721, 722,
724, 726, 733–737, 739, 741, 742, 745,
755, 756, 760–764 769, 770
Маллесон, Майлз 605, 647
Мане, Эдуард 85
Мао Цзэдун 744, 745
Маркс, Карл 660, 738
Марри, Гилберт 183–186, 197, 198, 207, 216,
218, 220, 223, 226, 229, 286, 454, 488,
493, 497, 502, 555–557, 561, 562, 582–
584, 658, 659, 660, 683, 739
Марри, Мэри 556
Марш, Эдди 102, 115, 131
Маршалл, Кэтрин 579, 619, 622, 656, 627
Мейнелл, Фрэнсис 604
Мейтленд, Ф. У . 182, 187
Мерри, Джон Миддлтон
Метерлинк, Морис
Мёрике, Эдуард 425, 436
Милль, Джон Стюарт 25, 27, 28, 65, 76,
251, 583, 768
Мильтон, Джон 46, 59, 192
Милюков, Павел 623
Минтерн, Милдред 155, 338
Митчелл (полковник) 679, 681, 685
Мод, см. Стэнли, Мод
Моне, Клод 85
Морель, Э. Д . 473, 658–661
Морли, лорд 661
Морли, Фрэнк 156
Моррелл, Джулиана 268, 279, 294, 295,
378, 387, 421, 422
Моррелл, Оттолайн 10, 14, 16, 19, 99, 111,
176, 177, 184, 185, 196, 211, 259, 260,
263, 265–312, 314–341, 343, 344, 346–
350, 352–359, 361, 363–366, 369–372,
374–378, 380, 382, 385, 386–405, 408,
410, 413, 414, 416, 419–431, 434, 436,
437, 439–446, 448, 449, 451, 453–465,
472, 473, 477–488, 491–501, 503, 505,
507–516, 518–521, 524–532, 534, 535,
538, 539, 543, 544, 546, 547, 549, 550,
552–559, 561–565, 567–576, 579–581,
583–588, 590, 593–595, 597, 601, 602,
606, 607, 610–614, 616, 617, 620–624,
629, 631–634, 636, 640, 646, 648, 649,
650, 651, 657–659, 661, 663–670, 673,
676–678, 680, 682, 683, 685, 694, 699,
710, 714, 715, 718, 727, 732, 733, 740, 742,
744, 745, 747, 756, 757, 761, 767, 769,
770
Моррелл, Филип 258, 259, 261, 265, 268–
273, 277–279, 281, 284, 289, 290, 292,
294, 295, 301, 303, 309, 316, 320, 356,
370, 371, 378, 399, 401, 402, 410, 421–
425, 464, 473, 574, 587, 682
Моцарт, Вольфганг Амадей 359, 360
Мур, Дж. Э . 78, 100–102, 112, 113, 131, 138, 157,
158, 160–164, 169, 170, 174, 177, 182, 200,
219, 220, 222, 223, 245, 293, 367, 386,
438, 447, 505, 517, 519, 662, 666, 695
Мур, Томас Стёрдж 78
Мурхед, Кэролайн 10, 14, 15, 645
Мэнсфилд, Кэтрин 510, 540, 612–614, 617
Мэтьюз, сэр Чарльз 599
Мюнстерберг, Хьюго 444, 450
73/84
830
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Найт, Г. Уилсон 82
Найтингейл, Флоренс 502
Нейман, Джон фон 258
Нижинский, Вацлав 395
Нико, Жан 662, 696
Ницше, Фридрих 74, 133, 134, 508, 517, 529
Норман, К. Г. 598, 627
Нортклифф, лорд 530, 666
Нортон, Г. Т. Дж. 425
Ньюкасл, Уильям Кавендиш, первый
герцог 527
Ньютон, Исаак 71, 101, 151, 711
Ньютон, лорд 588
О’Нил, Колетт, см. Маллесон, Констанция
Обри, Джон 47
Обрист, Герман 143
Огден, Ч. К. 308, 309, 323, 540, 675, 718, 749,
757, 766
Ораж, А. Р . 612, 613
Оствальд, Вильгельм 766
Панкхёрст, Сильвия 252
Партридж, Фрэнсис 11, 235
Патмор, Бриджит 551
Паунд, Эзра 551, 552
Пауэр, Эйлин 758
Пеано, Джузеппе 175–180, 182, 192, 205,
346, 360, 394
Перри, Ральф 311, 488, 490, 507, 692
Пикок, Томас Лав 345, 346
Пил, Роберт 225
Пинсент, Дэвид 360, 372, 414–416, 478
Пирсолл Смит, семья 62, 75, 85, 95, 104,
146, 147, 173, 218
Пирсолл Смит, Гораций 109, 114, 147
Пирсолл Смит, Логан 85, 104, 106, 107,
146, 148, 166, 187, 228, 229, 258, 279,
280, 288, 289, 290–294, 503, 760
Пирсолл Смит, Мэри (невестка) 84, 98,
130–137, 139, 142, 143, 146, 148, 151, 152,
165–167, 173, 176, 177, 187, 259, 293
Пирсолл Смит, Роберт 84
Пирсолл Смит, Ханна (свекровь) 84, 85,
139–141, 143, 147–149, 173, 187, 190
Пирсолл Смит, Элис, см. Рассел, Элис
Питт, Уильям 24
Поллок, сэр Фредерик 99, 100
Портленд, герцог 527
Поулсон (профессор) 488
Претиус, Айви 232, 239, 240, 252, 254
Пуанкаре, Анри 169, 170, 230, 244, 247,
248, 432
Ранке, Леопольд фон 187
Рассел, Генри 27
Рассел, Гертруда (урожденная Иоахим) 75
Рассел, Джон и Кейт (родители Рассела),
см. Эмберли
Рассел, Джон Конрад (сын) 767, 768
Рассел, Дора (урожденная Блэк; вторая
жена) 696–698, 700–706, 708, 709,
712, 713, 716–719, 721–723, 733–736, 739,
740–742, 744, 746, 748–752, 754–760,
764, 765, 767
Рассел, Кейт (дочь) 19, 411
Рассел, Космо 27
Рассел, леди (жена лорда Джона; бабушка)
27–35, 38, 39, 45, 46, 52, 62, 81, 85, 89,
92, 95, 97, 103, 105, 107, 109, 115, 116, 119,
122, 139, 140, 141, 147
Рассел, леди Агата (тетя) 30, 38, 69, 103,
107–109, 114, 116, 120, 129, 139, 143, 166,
390, 392
Рассел, леди Молли (невестка) 334
Рассел, лорд Джон, первый граф Рассел
(дед) 21–24, 31, 34, 35, 37, 38, 46
Рассел, лорд Уильям 21, 23, 31
Рассел, Патриция («Питер», урожденная
Спенс; третья жена) 332
Рассел, Рейчел (сестра) 25, 28, 29, 30, 32,
764
Рассел, Ролло (дядя) 34, 35–38, 51, 61–63,
75, 76, 79, 103, 109, 120, 139, 154, 348
Рассел, Уильям (дядя Вилли) 30, 31, 38,
61, 109, 114, 392
Рассел, Фрэнк, второй граф Рассел (брат)
25, 26, 28, 29, 32–40, 45–48, 50, 51,
68, 75, 115, 139, 333, 334, 593, 649, 657,
661–666, 670, 673, 678, 679, 681, 682,
755
Рассел, Эдит (урожденная Финч; четвертая
жена) 155
Рассел, Элизабет (урожденная фон Арним;
невестка) 662, 678, 745, 767
74/84
831
указатель иМен
Рассел, Элис (урожденная Пирсолл Смит;
первая жена) 61, 62, 74, 75, 79, 84,
85–127, 129–143, 145, 147–149, 151, 154,
155, 157, 164–168, 171, 172, 174, 176, 177,
183, 186–191, 194–196, 198, 199, 201–
204, 207–212, 215–220, 223, 225–228,
231–235, 237–241, 251, 254, 258–260,
263, 267, 268, 270–272, 274, 277–280,
282, 284, 288–294, 296, 302, 320, 335,
345, 442, 449, 453–455, 459, 480, 503,
661, 685, 712, 714, 719, 739, 752, 760,
764, 769, 770
Раунтри, Джозеф 473
Рид, Джон 734, 740
Риндер, Глэдис 678, 681
Ринч, Дороти 662, 696, 707, 765, 766
Рипон, леди 395
Робинс, Элизабет 82, 84
Робсон (репетитор) 59, 63
Ройс, Джосайя 443
Россетти, У. М. 58
Ротенштейн, Уильям 352
Руссо, Жан-Жак 409
Рут, Дж. Э. 63
Сандерсон, Т. Дж. 33, 34
Сантаяна, Джордж 46, 50, 51, 75, 443, 451
Сассун, Зигфрид 621, 631, 632
Свифт, Джонатан 319
Седжвик, Эллери 491
Сеймур, Миранда 10, 273, 770
Сенкур, Роберт 549, 550
Сиджвик, Генри 93, 145
Силезиус, Ангелус 715
Силкокс, Люси 355
Синклер, Мэй 638, 639
Скотт (капитан) 376
Смилли, Роберт 604, 608, 609
Смит, Дж. А. 488
Сноуден, миссис 723, 732, 733
Сократ 200, 243, 245, 249, 362, 380, 381,
382, 674
Солтер, Альфред 636
Сомерсет, леди Генри 85, 92, 95, 98, 241
Сорли, У. Р . 506
Спенс, Патриция, см. Рассел, Патриция
Спиноза, Барух 66, 76, 77, 93, 99, 100, 110–
112, 152, 163, 276, 290, 291, 297, 298,
305, 323, 324, 331, 346, 414, 495, 496,
505, 567, 669
Сполдинг, Дуглас 27–30, 33, 34
Стаут, Дж. Ф. 93, 110, 111, 113, 150, 493
Стравинский, Игорь 395
Стрейчи, Барбара 147, 770
Стрейчи, Литтон 74, 101, 213, 279, 288,
325, 330, 357, 358, 367, 439, 554, 570,
665, 666, 670
Стриндберг, Август 355
Стэнли, Генри 45
Стэнли, леди, из Олдерли (бабушка) 139
Стэнли, Люльф 139
Стэнли, Мод 32, 104, 106, 110, 119, 139
Стэнли, семья 120, 139
Стэнли, Элджернон 45, 106
Сунь Ятсен 745
Сэвидж, доктор 218
Сэмюэл, Герберт 600, 609
Сэнгер, Чарльз 68, 73, 78, 130, 131, 144, 231,
398, 399, 400, 755
Сэндс, Этель 290, 291, 309
Тагор, Рабиндранат 352, 361
Тейер, Люси 687
Тейлор, Хелен 25, 27
Тёрнер, Бен 723
Тови, Дональд 413
Толстой, Лев 488
Томас, Кэри 154, 155, 218, 449
Томлинсон, Г. М . 667, 730
Томсон, Дж. Дж. 662
Торндайк, Сибил 703
Тревельян, Джанет 232, 239
Тревельян, Джордж 70, 219, 232, 251, 691,
696
Тревельян, Роберт («Боб Треви») 70, 241,
413, 644, 701
Тревельян, Чарльз 70, 473, 474, 609
Троцкий, Лев 724, 729, 745
Труп, Эдвард 599
Тургенев, Иван 79, 80, 185
Тьюринг, Алан 258
Тюк, Дэниел Гек 114
Уайльд, Оскар 50, 74, 85, 148, 747
Уайт (капитан) 571, 572
75/84
832
Бертран рассел: Дух оДиночества, 1872–1921
Уайтхед, Альфред Норт 68, 72–74, 78, 82,
114, 145, 159, 160, 176, 177, 182, 187–189,
190, 193, 194, 210, 212, 215, 224, 230,
233, 234, 241, 244, 246, 250, 252, 253,
257, 258, 262, 286, 335, 369, 370, 373,
379, 393, 402, 442, 443, 457, 472, 583,
615, 616, 663, 691, 707
Уайтхед, Джесси 190
Уайтхед, Норт 294, 312, 391, 393, 472, 493,
494, 583, 618
Уайтхед, Эвелин 176, 177, 183–185, 187, 189,
190, 196, 199, 215, 218, 227, 231, 232,
238, 270–273, 277, 278, 284, 293, 294,
301, 345, 346, 354, 393, 472, 480, 619
Уайтхед, Эрик 391, 393, 616, 618, 619
Уикли, Эрнест 526
Уильямс, Роберт 723
Уистлер, Джеймс Мак-Нейл 85
Уитмен, Уолт 74, 79– 81, 84, 87, 91, 125,
132, 154, 185
Уиффен, Дж. Х. 20
Уоллес, Грэм 146
Уолстенхолм 323
Уорд, Джеймс 76, 93, 94, 100, 110, 113, 114,
130, 131, 145
Уотерлоу, Сидней 562
Уотсон, Джон Б. 687, 689
Уоттс, Артур 737
Уэбб, Беатрис и Сидни 146, 208, 209, 226,
237
Уэбб, Натаниэль 190
Уэллс, Г. Дж. 146, 472
Филлимор, Люси («Львица») 296, 329, 385
Филпот, доктор 115, 116
Фицджеральд, Каролина 59, 61, 62
Фицджеральд, Эдвард 59–61, 331, 335, 759
Фицморис, лорд Эдмонд 60
Фицпатрик, Лайон 98
Флекснер, Саймон 227, 448
Флекснер, Хелен см. Томас, Хелен
Флетчер, Х. М .
Фокс, Чарльз Джеймс 23, 24, 25, 503
Фома Кемпийский 64, 100, 315
Фрай, Роджер 288, 440
Франц-Фердинанд, эрцгерцог 459
Фрауд, Джеймс Энтони 203
Фреге, Готлоб 204–206, 216, 220, 221, 223,
243, 346, 368, 769
Фрейд, Зигмунд 203, 626, 675
Фримен, Джон 661
Фуллер, Бенджамин Эпторп 451, 453
Фэрчайлд, Салли 155, 166, 167
Хаксли, Олдос 551, 554
Ханнекен, Артур 150–152
Харви, Дж. У. 693, 694
Харди, Г. Х. 519, 589, 710
Харкнесс, Джеймс 156
Харкорт, сэр Уильям 22
Харрисон, Джейн 293, 294
Хаттингберг, Лиза фон 401, 419, 422–425,
435, 460, 462,
Хейден-Гест, Л. У. 723, 732, 733
Хёрст, Фрэнсис 661
Хобхаус, Леонард 216
Хобхаус, Маргарет 630
Хобхаус, Стивен 631
Холдейн, лорд 661
Холл, Стэнли 675, 676
Холланд, леди 38
Холланд, лорд 24
Холлонд, Г. А. 444, 453
Холмс, Ричард 14
Хоутри, С. 47
Хук, Сидней 744
Чаплин, Генри 251
Челлини, Бенвенуто 676
Чемберлен, Джозеф 225, 226, 228, 229,
310
Чемберс, Дженет 26
Чемберс, Джесси 92
Черчилль, Уинстон 684
Чжуан-цзы 487
Чхеидзе, Н. С . 625
Шевалье, Жак 311
Шекспир, Уильям 14, 46, 59, 81, 275, 329,
334, 553, 634, 683
Шелли, Перси Биши 57, 58, 64, 65, 74, 99,
100, 108, 111, 185, 192, 275, 276, 523, 556,
581, 634
Шефтсбери, лорд 23
76/84
указатель иМен
Шиллер (оксфордский преподаватель)
488
Шоу, Джордж Бернард 146, 304, 310, 352,
609
Шоу, Том 723
Эверетт, Эрнест 585, 586, 587
Эддингтон, Артур 707
Эдуард VI, король 21
Эйнджелл, Норман 473, 475
Эйнштейн, Альберт 707, 711, 716, 744
Элви, Морис 640, 642, 647–649, 651, 679,
685, 703, 762
Элиот, Вивьен (урожденная Хей-Вуд;
«Миссис Э.») 10, 549, 550–552, 557–
562, 564, 565, 568–570, 574, 593–596,
601, 602, 610–612, 616, 617, 620, 621,
642–646, 648–651, 655, 685, 686, 694,
767
Элиот, Джордж 59
Элиот, Томас Стернз 387, 446–448, 451,
452, 549, 550–552, 558–563, 568, 570,
574, 575, 594, 596, 610, 642–644, 645,
655, 656, 679, 680, 686, 761, 767, 770
Элиот, Шарлотта 561, 643
Эмберли, Джон Рассел, виконт (отец) 20,
24–30, 32–35, 38, 62, 96, 108, 114, 115
Эмберли, Кейт Рассел, графиня (мать) 19,
20, 25–30, 32, 33, 42, 96, 411
Эннсли, лорд и леди 604
Эпименид 248, 250
Эссер, доктор 755, 756
Юэнь-Жэнь, Чжао 743
Юм, Дэвид 76, 306, 374
Юэн, Джон Ф. 51, 52
Яков II, король 22, 23, 26, 27
Янг, Роберт 758
Янгхазбенд, сэр Фрэнсис 310, 601, 603
77/84
Научное издание
Серия «Интеллектуальная биография»
рЭй Монк
БЕРТРАН РАССЕЛ
Том 1
Дух одиночества
1872–1921
Главный редактор В . В . Анашвили
Выпускающий редактор Е. В . ПоПова
Литературный редактор В. В. Софронов
Редактор К. Г . ЗаМанская
Художник В . П . Вертинский
Оригинал-макет С. Д . Зиновьев
Верстка Т. Г . Ситниковой
Подписано в печать 26.01.2023. Формат 70×100/16
Усл. печ. л . 68 . Тираж 1000 экз. Изд. No 749
Издательский дом «Дело» РА НХ иГС
119571, Москва, пр -т Вернадского, 82
Коммерческий центр
тел. (495) 433-25-10, (495) 433-25-02
delo@ranepa.ru
www.ranepa.ru
Интернет-магазин
www.delo.ranepa.ru
Отпечатано в ООО «КОДЕКС». Заказ No 23-0165
a-kem.ru
sekret@a-kem.ru
ISBN: 978-5-85006-447-1
9 785850 064471
78/84
Издательский дом
«Дело» РАНХиГС
Москва, проспект Вернадского, д. 82
Тел.: (495) 433-25-02
delo@ranepa.ru
Вышли в свет книги:
В серии «Интеллектуальный бестселлер»:
Фридрих Макс Мюллер. Введение в науку о религии.
Б. ПараМонов, И. Толстой. Пушкин и компания. Новые беседы
любителей русского слова.
С. Каслс, Х. де Хаас, М. Дж. Миллер. Век миграции.
Карло Гольдони. Комический театр.
Е. Митов. Золотой МоМидзи. История о незавершенном расследовании.
Л. Г. Ионин. Драма жизни Макса Вебера.
С. М . Волошина. Власть и журналистика. Николай I, Андрей Краевский
и другие.
РоМан Якобсон и Клод Леви-Стросс. Переписка (1942–1982).
Пушкин и финансы: сборник.
Александр Во. Дом Витгенштейнов. Семья в состоянии войны.
Мишель Фуко. Речь и истина. Лекции о парресии (1982–1983).
Мишель Фуко. Говорить правду о самом себе.
Александр Павлов. Постпостмодернизм: как социальная и культурная
теории объясняют наше время.
Майкл Манн. Источники социальной власти: в 4 т.
Элайджа Уолд. Как The Beatles уничтожили рок-н -ролл: альтернативная
история популярной музыки.
В серии «Интеллектуальная биография»:
РЭй Монк. Роберт Оппенгеймер: жизнь в центре.
Франсуа Досс. Жиль Делез, Феликс Гваттари: перекрестная биография.
Бенуа Петерс. Деррида.
Ховард Айленд, Майкл У. ДженнинГс. Вальтер Беньямин: критическая
жизнь.
Манфред Кюн. Кант: биография.
РЭй Монк. Людвиг Витгенштейн: долг гения.
РюдиГер Сафрански. Гёте: жизнь как произведение искусства.
Тифен СаМойо. Ролан Барт: биография.
Роберт КаниГел. Джейн Джекобс.
79/84
В серии «Государство и власть»:
Кристофер Пирсон. Просто собственность: ее история на
латинском Западе. Т. 1 . Богатство, добродетель и право.
Кристофер Пирсон. Просто собственность: ее история на
латинском Западе. Т. 2. Просвещение, революция и история.
Арли Хокшилд. Управляемое сердце: коммерциализация чувств.
КЭрол Леонард. Аграрные реформы в России: дорога из рабства.
Алекс Месуди. Культурная эволюция: как дарвиновская теория
может объяснить человеческую культуру и привести к синтезу
в общественных науках.
ГЭри Клайн. Источники силы: как люди принимают решения.
ДжейМс Скотт. Против зерна: глубинная история древнейших
государств.
Роберт Михельс. Социология политической партии в условиях
современной демократии: исследование олигархических
тенденций в совместной жизнедеятельности.
Ричард ЛахМан. Государства и власть.
ДЭниел Хедрик. Власть над людьми: техника, окружающая среда
и западный империализм с 1400 г. до наших дней.
ЭМиль ДюркГейМ. Элементарные формы религиозной жизни.
В серии «Технологии/инновации/дизайн»:
ФрЭнк Паскуале. Новые законы робототехники: апология
человеческих знаний в эпоху искусственного интеллекта.
Арлиндо Оливейра. Цифровой разум: как наука меняет
человечество.
Аарон Перзановски, Джейсон Шульц. Конец владения: личная
собственность в цифровой экономике.
Генри Петроски. Успех через провал: парадокс дизайна.
Джуди ВайсМан. Времени в обрез: ускорение жизни при цифровом
капитализме.
Роберто ВерГанти. Инновации, направляемые дизайном:
как изменить правила конкуренции посредством радикальных
смысловых инноваций.
Джон Урри. Как выглядит будущее?
АдаМ Гринфилд. Радикальные технологии: устройство
повседневной жизни.
В серии «Министры финансов России»:
Алексей Кудрин. Экономическое развитие России: в 2 т.
ЕГор Канкрин. Мировое богатство, национальное богатство
и государственное хозяйство.
Михаил Рейтерн. Об улучшении финансового и экономического
положения России.
80/84
В серии «Экономическая история в прошлом и настоящем»:
АдаМ Туз. Статистика и германское государство.
Экономисты о революции 1917 года.
Александр ИзГоев. Рожденное в революционной смуте.
Алексей Головачев. История железнодорожного дела в России.
Александр Гершенкрон. Экономическая отсталость в исторической
перспективе.
Александр Фурсенко. Династия Рокфеллеров. Нефтяные войны
(конец XIX — начало ХХ века).
ВладиМир Базаров. Избранные произведения: в 2 т.
Готовятся к печати:
В серии «Интеллектуальная биография»:
Николас Фокс Вебер. Ле Корбюзье.
Кейт КиркПатрик. Становление де Бовуар.
Рейнхард МеринГ. Карл Шмитт: взлет и падение.
ГийоМ Пайен. Мартин Хайдеггер.
В серии «Интеллектуальный бестселлер»:
Н. Н . Трубникова. «Сборник наставлений в десяти разделах».
Практическая философия в средневековой Японии.
В серии «Технологии/инновации/дизайн»:
Тони Фрай. Дефутурация: новая философия дизайна.
В серии «Государство и власть»
Гражданская служба в России в XIX — начале XX в.
Административные реформы Петра I.
В серии «Обратная перспектива»:
ДжузеППе Мадзини. Обязанности человека.
П. Д. Боборыкин. Скорбная братия.
81/84
Издательский дом
«Дело» РАНХиГС
Москва, проспект Вернадского, д. 82
Тел.: (495) 433-25-02
delo@ranepa.ru
Спрашивайте в книжных магазинах:
МОСКВА
Специализированные магазины деловой книги «Академия»,
расположенные в РА НХ иГС по адресу:
Москва, просп. Вернадского, 82. Тел.: +7 (499) 270-29-78
«Москва», Тверская ул., 8; Воздвиженка ул., 4/7, стр. 7 .
Тел: +7 (495) 629-64-83
«Библио-Глобус», Мясницкая ул., 6/3, стр. 1 .
Тел.: +7 (495) 781-19-00
«Фаланс тер», Малый Гнездниковский пер., 12/27, стр. 3,
вход в арке. Тел.: +7 (495) 629-88-21, +7 (495) 504-47-95
«Фаланс тер на Винзаводе», 4-й Сыромятнический пер., 1, стр. 6.
Тел.: +7 (495) 926-30-42
«Читай-город». Тел.: +7 (495) 937-85-81, +7 (499) 177-22 -11
«Циолковский», Новая пл., 3/4 (здание Политехнического музея),
подъезд 7Д. Тел.: +7 (495) 628-64-42
«Гнозис», Турчанинов пер, 4; +7 (499) 255-77 -57
«36’6», Бакунинская ул., 71, стр. 10. Тел.: +7 (495) 926-45-44
«Аргумент», мкр -н Ленинские Горы, МГ У, 1, сектор «Б».
Тел.: +7 (495) 939-42-95
Дом педагогической книги, ул. Большая Дмитровка, 7/5, стр. 1.
Тел.: +7 (495) 629-43-92
«Гараж», ул. Крымский Вал, 9, стр. 32. Тел.: +7 (495) 645-05-21
«Гиперион», Большой Трёхсвятительский пер., 2/1, стр. 1.
Тел.: +7 (916) 613-42-86
«У Кентавра», Миусская пл., 6, корп. 6 . Тел.: +7 (495) 250-65-46
«Книга Максима», мкр-н Ленинские Горы, 1, стр. 51
82/84
САНКТ-ПЕТЕРБУРГ
Санкт-Петербургский Дом книги, Невский просп., 28
(дом Зингера). Тел.: +7 (812) 448-23-55
«Подписные издания», Литейный просп., 57.
Тел.: +7 (812) 273-50-53
«Порядок слов», наб. реки Фонтанки, 15. Тел.: +7 (812) 310-50-36
«Все свободны», ул. Некрасова, 23. Тел.: +7 (911) 977-40-47
Дом культуры имени Крупской, просп. Обуховской Обороны, 105.
Тел.: +7 (812) 412-34-78
ЕКАТЕРИНБУРГ
«Пиотровский», ул. Бориса Ельцина, 3а (Ельцин Центр).
Тел.: +7 (343) 312-43-43
Екатеринбургский дом книги, ул. Антона Валека, 12.
Тел.: +7 (343) 253-50-10
НОВОСИБИРСК
«Капиталъ», ул. Максима Горького, 78. Тел.: +7 (383) 223-69-73
КАЗАНЬ
«Смена», ул. Бурхана Шахиди, 7. Тел.: +7 (843) 249-50-23
ПЕРМЬ
«Пиотровский», ул. Ленина, 54. Тел.: +7 (342) 243-03-51
СТАВРОПОЛЬ
«Князь Мышкин», просп. К. Маркса, 54в. Тел.: +7 (928) 329-13-43
МИНСК
ТЦ «Купаловский», павильоны 7 и 64, Октябрьская пл., 2.
Тел.: +375 29 696-52-87, +375 33 696-52-89
83/84
Книги издательства можно приобрести в сетевых книжных
магазинах в Москве, Санкт-Петербурге и других городах
(о наличии книг в вашем городе можно узнать на сайте магазина):
«Буквоед»
«Книжный лабиринт»
«Читай-город»
«Медленные книги»
Интернет-магазины:
OZON http://www.ozon.ru
Лабиринт http://www.labirint.ru
BOOKS.ru http://www.books.ru
LibroRoom http://libroroom.ru
Доставку по всему миру осуществляет интернет-магазин Ozon.
P owe red by T CP DF (www.tcp df.o rg)
84/84