ВЕСЕЛАЯ БИБЛИОТЕЧКА

АЛ. АРХАНГЕЛЬСКИЙ
(АРХИП)

СЛОВО И ДЕЛО

МОСКОВСКИЙ РАБОЧИЙ
МОСКВА 1927 ЛЕНИНГРАД
Отпеч. в 10-й тип.

„Заря Коммунизма44
Мосполиграфа—
Чистые пруды, д.8.
Главлит № 67565
3. № 2148.Тир.8000.
ОГЛАВЛЕНИЕ

СЛОВО И ДЕ ЛО...............................................4

НИКУДЫШНЫЙ СЫНОК............................................5

УДАЧА.......................................................6

НЕ ПО АДРЕСУ................................................7

САМОСУД.....................................................8

ЭПИДЕМИЯ....................................................9

АКТИВНАЯ РАБОТА............................................11

ПРИВОРОТ...................................................11

„ХОДОК“....................................................12

ПЕРЕПОЛОХ..................................................14

ПРЕМИЯ.....................................................14
СЛОВО И ДЕЛО

Недавно избранный председателем сельсовета Прохор Кузьмич Антонов и избач Игнатов
сидят за столом в антоновой избе.

— Без политграмоты, Прохор Кузьмич, тебе никак невозможно, — говорит избач. — По-
литграмоту должен ты знать на зубок, как представитель власти. Приедет к тебе, скажем, Кали-
нин, спросит: а что такое комсомол? Так, мол, и так, комсомол есть смена. А какой день восьмое
марта? Женский. И так должен ты отвечать по всем вопросам. Ну-с, пойдем дальше.

Избач открыл лежащую перед ним книгу и, посмотрев в нее, тоном учителя спросил:

— Что есть верховный орган?

Прохор Кузьмич беспомощно заморгал глазами и сказал:

— Ты, Саня, что-нибудь полегче.

— Ну, ладно, ладно, — согласился избач, перелистывая книгу, — спросим тебя по жен-
скому вопросу.

— На счет этого я могу, — сказал Прохор Кузьмич и быстро забормотал: — курица — не
птица, а баба не человек. Бабе дорога — от печи до порога. Баба да бес — один в них вес. Жена
мужу пластырь, муж жене пастырь.

— Эх, ты! — выслушав, неодобрительно покачал головой избач. — Наговорил! Женщи-
на не птица, а равноправная гражданка СССР. Понимаешь? Ну, повтори.

— Женщина не птица, а равноправная гражданка СССР, — повторил Прохор Кузьмич.

— И относиться к ней, — продолжал избач, — нужно с уважением.

— И относиться к ней, — повторил Прохор Кузьмич и, вдруг, не докончив, сорвался с
места, высунулся в окошко и заорал:

— Степанида!! Степанида!!

— Здесь я. Чего надо? — сказала, входя в комнату, жена Прохора Кузьмича.

— Тебя где черти носят?! — набросился он на нее, — не видишь, теленок в грядки залез?
Куда обрядилась?

— Собрание у нас женское, — ответила Степанида.

— Тебя там не видали! — злобно крикнул Прохор Кузьмич. — Ступай — теленка прого-
ни да самовар поставь. Раззява!

Жена вышла.

— А теперь скажи ты мне, — спросил избач, когда Прохор Кузьмич уселся на место,—
что есть председатель сельсовета?

— Председатель сельсовета, — ответил Прохор Кузьмич, — есть высшая власть в селе,
следящая за порядком.

— Правильно! Молодец, — похвалил избач. — А теперь, скажи ты мне, что есть бедно-
та?

— Беднота, — ответил Прохор Кузьмич, — которую нужно поддерживать и входить в
положение.

Дверь отворилась и в нее просунулась голова местного бедняка Акима Шестопалова.

— Прохор Кузьмич, — просительным тенорком сказал Шестопалов, — когда ж ты удо-
стоверение выдашь? Третий день хожу!

— Пошел к чорту!! — крикнул Прохор Кузьмич. — Не видишь, я делом занят! Приходи
завтра!

Голова скрылась. Прохор Кузьмич насупясь, сказал:

— В совете покою от них нет и домой еще лезут. Чего доброго ночью припрутся. Ну, ва-
ляй дальше.

— А скажи ты мне, — продолжал избач, — какой день пятое сентября?
— Известно какой, — неопределенно сказал Прохор Кузьмич, — как всякие осенние.

— Пятое сентября, — укоризненно пояснил избач, — международный юношеский день.
Комсомольский праздник. Кстати, Прохор Кузьмич, тебе следует с комсомольцами по-
хорошему обращаться. Мне ребятки жаловались, что ты на них орешь, матюкаешься. Это не хо-
рошо.

— Чего не хорошо, — с неудовольствием сказал Прохор Кузьмич. — А что они меня в
газете прохватили за дружбу с попом, это хорошо? Написали, что я ему две десятины выделил.
Ну, что-ж, что выделил. Попу тоже жить надо, что он — не человек, что ли?

— Ну, ладно, ладно, — примиряюще сказал избач. — Я это к слову. А скажи ты мне, как
должна относиться власть к религии?

— Религия — опиум, — уверенно сказал Прохор Кузьмич. — Попы, что клопы. Парази-
ты трудящихся.

— А скажи ты мне...

— Ладно! — решительно оборвал Прохор Кузьмич. — Всего сразу не обхватишь. Давай
лучше чайку выпьем. Степанида! — закричал он в окно. — Степанида! Да где тебя нелегкая но-
сит? Самовар готов? Сбегай к Егорычу, пускай бутылку горькой отпустит! После ученья не грех
и горло промочить. Избач захлопнул книгу и закурил, в ожидании чая и выпивки.

НИКУДЫШНЫЙ сынок

В чайной, у окна, сидит подвыпивший гражданин. Перед ним батарея пивных бутылок.
Гражданин покачивается, обводит помещение посоловелыми глазами и, стукнув кулаком по
столику, начинает петь:

— Па-аследни-ий но-о-нешни-ий дене-е-че-ек...

— Эй, гражданин! — сурово кричит заведующий чайной, — соблюдайте тишину!

Гражданин обрывает пение, с недоумением смотрит на заведующего и удивленно вос-
клицает:

— Да как же мне тишину соблюдать, ежели я петь хочу?! У меня сын в Красную армию
идет, а я молчать должен?

— Так пусть сын и поет, — усмехается заведующий. — А ты чего разоряешься?

— Вот чудак человек! — мотает головой гражданин. — Да кому ж разоряться, как не
мне. Сынок у меня никудышный, не желает он действовать по-настоящему, вряд ли его в солда-
ты примут.

— Здоровьем слаб, что ли? — спрашивает заведующий.

— Сла-аб! — обидчиво говорит гражданин. — Да он быка поборет. На деревне первый
силач.

— Так почему ты думаешь, что его не возьмут?

— Вот, ей-богу, — ловно удивляясь непонятливости заведующего, говорит гражданин,
— да я ж говорю тебе, что никудышный он. Тут у него, — стучит он пальцем по лбу, — не тово.
Характером чудной. Ты сам посуди. Берут тебя в солдаты. Ну? Ты перво на перво выпьешь. Раз.
Вторым делом по улице с гармошкой пройдешься, с песнями, как полагается. Два. Ну, под горя-
чую руку кому-нибудь в морду наковыряешь. Три. Я сам в солдатах был. Знаю.

Гражданин оживляется, встает из-за столика и, подойдя к буфетной стойке, восторженно
продолжает.

— Меня, когда я в солдаты шел, все село провожало. Когда нас на станцию пригнали, ве-
ришь ли, мы, не то что лавчонку, буфет вверх дном перевернули! Вот как действовали! А те-
перь? — машет он рукой, — не парни, а бабы. Сынок мой рюмки не выпил. А?

Гражданин наваливается на стойку и ударяет по ней кулаком.

— Пей, говорю, уважь отца с матерью! Не пьет. Ты ж, говорю, в солдаты идешь и пить
должен. И дед твой пил, и я пил, а ты чего монаха разыгрываешь? Уперся, как бык! Да какой же
из него солдат выйдет, ежели он пить не хочет? Да его неприятель сразу поколотит! Ребята по
деревне с гармошкой ходят, песни поют, драку устроили. Ступай, говорю, покажи свою силу.
Не идет. Сидит, ровно пень.

Гражданин горестно умолкает, потом хватает за рукав заведующего, тянет к себе и кри-
чит:

— Давай гармошку! Играть буду! По деревне пойду!

— Слушай, гражданин хороший, — сердито говорит заведующий, выдергивая рукав. —
Иди-ка ты лучше домой.

Гражданин отрицательно мотает головой и начинает орать:

— Как родна-ая ме-еня-я ма-ать про-во-ожа-а-ла-а!

Заведующий выходит из-за стойки, берет гражданина под руку и ведет к двери. Гражда-
нин обнимает заведующего и пьяным, жалобным голосом говорит:

— Мил-человек, дай гармошку, уважь, сделай милость. Ведь в солдаты то раз в жизни
идешь. Погулять-то ведь надо?

— Да ведь не ты ж идешь в солдаты! — с досадой говорит заведующий. — Пускай твой
сын с гармошкой ходит и песни поет и драку устраивает. Тебе-то какое дело?

— Да ведь не может он!—бьет себя кулаком по груди гражданин.—Не может! Комсомо-
лец он! Не полагается ему!

Заведующий выводит его на улицу. Гражданин долго стоит у чайной, пытается свернуть
цыгарку, рвет бумагу, рассыпает табак, потом, плюнув, шатаясь, идет вдоль улицы и во всю
глотку начинает орать:

— Па-аследни-ий но-нешни-и-ий дене-оче-е-ек. Гуля-ю с ва-ами я, друзья-а-а!..

УДАЧА

По большаку, разделяющему село на две половинки, промчался автомобиль, подняв гус-
тое облако пыли и наведя панику на мирно дремавших кур.

Никита Иванович, беседовавший с пастухом Антоном, поперхнулся пылью и закашлялся.
Антон кивнул вслед удалявшейся машине:

— Иш прут, как угорелые.

— Дело ясное,—откашлявшись подтвердил Никита Иванович. — Скорость!

— А хорошо б прокатиться! — мечтательно сказал Антон. — Сорок два года живу, ни
разу на машине не ездил.

— Чего проще, — усмехнулся Никита Иванович, — сел, да поехал.

— Не посадят, — вздохнул Антон. — Прошлым летом так вот машина с пассажирами
ехала. Остановились у Федотовой избы. Покатайте, говорю. А очкарь ихний говорит: садись на
корову, езжай по-добру, по-здорову. Так и не покатали. Уж как хотелось!

— Все, брат, от удачи зависит, — наставительно заметил Никита Иванович. — Вот я в
Москве на машине ездил, так не просился, а сами взяли, потому удача была.

Никита Иванович пальцем сковырнул жучка, ползавшего по коленке.

— Москва, брат, не то, что наше село. Там этих самых автомобилей ровно блох в тулупе.
Ходи, да оглядывайся. А попал я туда от общества, хлопотать насчет пустоши. Ну, выхлопотал в
два счета, земляка встретил, пошли город смотреть. В трактир, конечно, зашли, пивца выпили, а
потом, по случаю благополучного окончания дела, бутылку горькой раздавили. И вот, шут его
знает, от жары что ли, разобрало меня. Иду по улице, мостовая шатается, фонари подпрыгива-
ют. Меня будто ветром на середину улицы относит. Вдруг, как ударит меня сзади. Упал я. Лежу,
ничего не соображаю. Слышу, народ кричит:

— Задавили! Задавили!
Хочу подняться, посмотреть, кого задавили, и не могу, ноги не действуют. Да никак, ду-
маю, меня задавили?

И действительно, после уж узнал, что меня автомобиль сшиб.

Ну, не пролежал я и часу, глядь, подкатывает машина скорбной помощи, кладут меня на
носилки и прямо с носилками суют в нее и везут через весь город прямо в больницу.

Привезли. Доктор является. Смотрит мои ноги.

— Ну, говорит, ваше счастье. Удачно вас сшибло. Кости целы, а то б пришлось на кос-
тылях шкандыбать. Пролежал я три дня, на четвертый выписывают.

— Домой, спрашиваю, на машине отвезете? — Нет, говорят, валите на своих, на двоих.
— Что вам жалко, что ли? — говорю. — Не жалко отвечают, а если мы всех будем по домам
развозить, так у нас автомобилей не хватит. Так пешком и пошел.

Никита Иванович умолк.

Антон внимательно слушавший, вздохнул и сказал:

— Да, кому повезет, так повезет.

Никита Иванович важно погладил бороду и согласился.

— Уж это так. Если тебе удача, так ты не то что на автомобиле, а на аэроплане полетишь.

НЕ ПО АДРЕСУ

В губернской газете прохватили Игната Ивановича — председателя кредитного товари-
щества.

Игнат Иванович, вместо того, чтобы исправить свою кривую рожу, как водится, начал
пенять на зеркало.

— Ах, шантрапа нечесаная! — грохотал он, припечатывая кулаком газетный лист. — Яз-
ва чернильная! Ну, попадись ты мне, я тебе покажу!..

Игнат Иванович долго ломал голову, прикидывая, кто бы это мог про него написать, и,
ни на ком не остановившись, отправился за советом к приятелю Семен Лукичу — церковному
старосте и члену правления кредитного товарищества.

Семен Лукич, выслушав Игната Ивановича, повертел кончик бородки, глубокомысленно
уставился в потолок и, подумав с минуту, сказал:

— Сдается мне, что пропечатал тебя не кто иной, как Василий Скворец.

— Василий? — удивился Игнат Иванович. — Еще чего выдумай! Да он тише воды, ниже
травы, ко мне всегда с почтением...

— Почтение — почтением, — прищурился Семен Лукич, — а разве пакость в открытую
делают? Кусают исподтишка. Именно Василий. Ты приглядись, где ни сидит, куда ни ходит, все
бумажки какие-то пишет. Об заклад бьюсь, что он.

— Не может быть, — мотнул головой Игнат Иванович, — он у меня в прошлую среду
трешку занял.

— Для отвода глаз, — пояснил Семен Лукич, — трешку занял, а на сто рублей опозорил.
Нынче народ хитрый.

— Пойдем к нему! — решительно заявил Игнат Иванович. — Спросим. Ну, если он пи-
сал, ребра ему стервецу переломаю!

Игнат Иванович ринулся на улицу, за ним засеменил Семен Лукич.

Они обегали все село, но Василий как в землю провалился. Наконец, приятели нашли его
за околицей. Василий стоял в поле и что-то писал в книжку.

— Видишь? — торжествующе зашептал Семен Лукич. — Пишет, подлюга. Вот кто про
тебя пропечатал!

Игнат Иванович побагровел и коршуном налетел на Василия.

— А-а, язва чернильная! — закричал он, хватая Василия за руку, — ябеды сочиняешь?
Людей позоришь? Говори, ты про меня в газете написал?

— Чего писал? испуганно выпучил глаза Василий, — ничего я не писал. Что я — селькор
что ли?

— А что ж, мы селькоры? — ехидно спросил Семен Лукич. — Небось в книжку кляузы
записываешь, а попался — на попятный?

Игнат Иванович вырвал из рук Василия книжку и уткнулся в нее, словно обнюхивая.

— Это что за филькина грамота? Чего здесь начеркал? — сердито спросил он и вслух
прочитал:

— Вас стри ов Раз нав прил гра Вы ско.О6‘ясни! — ткнул он пальцем в страницу.

— Чего об‘снять-то, — недовольно сказал Василий, подходя и заглядывая в книжку. —
Написано ясно: Василиса стригла овец. Разбрасывали навоз. Прилетели грачи. Выгоняли скоти-
ну.

— Это к чему? — с недоумением уставился Игнат Иванович на Василия. — Тебе какая
беда, что Василиса овец стригла?

— Как к чему? — хмурясь, сказал Василий. — Статистик я. Всякое явление должен запи-
сывать, в губернию сообщать.

— Ав газету про меня что писал? — крикнул Игнат Иванович.

— Да не писал я, тебе говорят! — озлился Василий. — Ничего я в газету не пишу. В
прошлом году послал стишок в редакцию — не напечатали, с той поры ничего не пишу. Не
селькор я, а статистик!

Игнат Иванович плюнул и, сжав кулаки, ринулся в село — искать селькора.

Семен Лукич засеменил в след.

САМОСУД

Когда подозреваемого в краже хомута Федьку-монаха изловили и, скрутив за спину руки,
повели к совету, Василий Фролов — первый в селе горлодер и самогонщик — замахал кулаками
и закричал:

— Незачем в совет! Бей его на месте! Какие с ним церемонии! Оглоблей по башке, и весь
суд! У-у, чортово отродье! — ткнул он Федьку кулаком в зубы, — вор проклятый! Убью!!

— Стой, Василь, — сказал Семен Ивантеев, заслоняя Федьку, — ак не годится. Нужно по
закону.

— Чего по закону! — закричал Василий, — убить на месте, вот и закон! Граждане! Чего
смотрите! Он у вас хомуты крадет, а вы церемонитесь! За свое добро да не дать под ребро? А
ну, навались! Бей вора!

Агитация подействовала. Толпа загудела, зашевелилась.

— Верно!

— Беги за кольями!

Василий схватил Федьку за ворот рубахи и в диком восторге закричал:

— Бей!!

Подоспевшие милиционер и председатель сельсовета с трудом освободили избиваемого
Федьку!

— Граждане! — закричал председатель. — В советской республике самосуды воспреща-
ются! Надо действовать по закону!

— А хомуты красть но закону?! -крикнул Василий. — С вором церемонитесь? Убить его
мало!

Федьку отвели в холодную. Толпа, гуторившая у совета, начала расходиться. Василий
вернулся домой, в баню и принялся за прерванное поимкой Федьки занятие: гонку самогона к
свадьбе дочери.

Для успокоения Василий выпил стакан самогона, крякнул от удовольствия и зажмурил-
ся...

— Ага! Попался, голубчик! Ребята, вяжи его!

Василий оглянулся и обомлел.

Перед ним стояли милиционер, председатель совета и Семен Ивантеев. В дверях толпи-
лись любопытствующие.

— Перевод хлеба на самогон, — сказал милиционер, завязывая Василию за спину ру-
ки,—есть кража народного достояния. Идем в совет.

— Незачем в совет! — крикнул Ивантеев. — Убьем на месте! Чего с самогонщиком це-
ремониться!

— Постой, Семен Сергеевич, — сказал председатель, — убивать нельзя, нужно по зако-
ну. Пускай суд его в тюрьму упрячет.

— Да что ему тюрьма! — закричал Ивантеев, — он из нее выйдет, опять гнать будет!
Убить на месте— вот и весь суд!

— Правильно! — подтвердил милиционер. — Чего с ним канителиться. Убьем на месте
без следствия!

— Братцы,—завопил Василь, падая на колени, — братцы! Не убивайте! Судите по зако-
ну! В тюрьму упрячьте. Только не убивайте!

— А-а, не убивайте? — закричал Ивантеев,- По закону? А ты с Федькой по закону хотел
поступить? Э, да что с ним разговаривать! Бей!!!

Ивантеев схватил полено.

— Караул! — завопил Василий. — Спасите! Убивают!!!

— Чего орешь? Режут тебя, что ли? — услышал Василий голос жены.

Василь открыл глаза и уставился на жену.

— Опять назюзюкался! — сказала она сердито. — Подождать не мог! У-у, пьяница!

— Постой, постой! — забормотал Василий, — а где ж милиционер?

— Какой тебе милиционер! — закричала жена. Нажрался самогонки, милиционера во сне
увидел! Трахнуть бы тебя поленом по голове, чтоб очухался!

— Ну, ну, — сказал Василий, поднимаясь с пола и протирая глаза — Ты поленом не раз-
махивай! В советской республике самосуды не разрешаются.

Ежели я виноват, ты по закону действуй! А то, поленом!

ЭПИДЕМИЯ

Городская бричка с тремя пассажирами, прогрохотав по шаткому мостику и пугая кур,
дремавших в уличной пыли, подкатила к крыльцу сельсовета. Высокий бритый пассажир взбе-
жал на крыльцо, дернул дверь, которая оказалась запертой, и забарабанил в нее кулаком.

Минуты через две в дверь высунулась взлохмаченная голова сторожа.

— Это курихинский сельсовет? — спросил приезжий.

— Он самый.

— Председатель здесь?

— Нету.

— А секретарь?

— Нету.

— Где ж они?

— А у себя по домам. Пред сед ателева изба вон за колодцем, а секретарева за угол завер-
нуть.

— А почему они дома, а не в совете?
— Захворали, — хмуро ответил сторож, — со вчерашнего дня слегли.

— Захворали? — спросил приезжий и хитро подмигнул сидящим в бричке. — Слышите?

— Все на один манер, — отозвался с брички очкастый пассажир. — Как только ревизия,
так сразу заболевают. Дипломаты!

— А вот мы узнаем, что у них за болезнь, — сказал бритый, садясь в бричку, и скомандо-
вал вознице: — Вали к председателю!

* * *

Председатель с мокрой тряпкой на голове лежал на кровати.

— Хвораете, товарищ? — с легкой усмешкой спросил бритый. — Жаль, жаль. Не во вре-
мя. Мы приехали ревизию произвести. Печальное совпадение. А что у вас такое?

Председатель повернул бледное с запавшими глазами лицо и слабым голосом ответил:

— Рвота... Голова болит... слабость в ногах...

Очкастый толкнул локтем бритого и зашептал на ухо.

— А он действительно болен. На притворство не похоже, — И громко спросил: — Док-
тора звали?

— Какой там доктор... — прошептал председатель, — тридцать верст... вчера свалился...
рвота... в роде холеры...

Пришедшие переглянулись. Бритый кашлянул и, пятясь к дверям, сказал:

— Пустяки, товарищ, какая там холера. Мы к вам потом заедем. До свиданья. Заглянем к
секретарю.

* * *

Секретарь также лежал на кровати и тихо стонал. Возле него суетилась жена.

— Что это вы, товарищ? — с деланной веселостью обратился к нему бритый. — Предсе-
датель лежит, вы — тоже. Что у вас, эпидемия, что ли?

— То-шнит... — простонал секретарь, — го-ло-в-а кру-жит-ся...

— Эпидемия и есть, — затараторила жена, — прямо в роде холеры. И председатель кре-
дитного товарищества лежит, и кооперация лежит. Прямо беда.

Пришедшие испуганно уставились на секретаря.

— Ну, выздоравливайте, выздоравливайте, — робормотал бритый. — Жаль, очень жаль.

— Главное, — добавил в дверях очкастый, — не пейте сырой воды!

Все трое поспешно вышли из избы.

— Едем, — отрезал доселе молчавший третий, — едем немедленно. Ведь это самая на-
стоящая эпидемия холеры!

* * *

Через четыре дня в Курихино прибыл эпидемический отряд по борьбе с холерой.
Начальник отряда — молодой врач — сидел в совете и спрашивал председателя:
— Скажите, товарищ, у вас эпидемия холеры?..

— Эпидемия холеры? — удивился председатель и начал вертеть ручку. — Видите ли,
уважаемый товарищ... Действительно, была у нас нездоровица. Гуляли мы на трех свадьбах, ну,
после, сами знаете, головы очумели, ноги не действовали и рвота в роде холеры. Товарищам ре-
визорам неудобно об‘яснять было, а они, не разобравши в чем дело, панику развели. Непони-
мающий народ!
АКТИВНАЯ РАБОТА

После трехчасового ожидания Чекалдыкин звонит в колокольчик.

— 06‘являю заседание открытым. Прошу выбрать председателя.

— Чего выбирать! — потирая лоб, хмуро говорит Васятин,- Ты и будешь председателем.

— Возражений нет? — спрашивает Чекалдыкин. — Прошу наметить секретаря.

— Чего намечать? — бурчит Васятин. — Я буду секретарем.

— Ладно! — соглашается Чекалдыкин. — Ну, Егор Трофимыч, — обращается он к
третьему члену собрания,-ты будешь общим собранием.

Егор Трофимыч пересаживается из-за стола президиума в первый ряд скамеек.

— Повестка дня! — оглашает Чекалдыкин. — Доклад Максименко о расширении работ.
Доклад Евдокимова о кооперации. Доклад Ивахненко о избе-читальне. Текущие дела. Возраже-
ний нет? Принимается. Секретарь, пишите протокол. По первому вопросу, по случаю пьянства
товарища Максименко, доклад снимается...

Васятин пишет.

— Доклад второй, по случаю отсутствия товарища Евдокимова, снимается. Третий во-
прос снимается также. Ивахненко уехал к свату Ивану Михайловичу. В текущих делах какие
вопросы?

Егор Трофимович вытаскивает из кармана бутылку водки и, показывая председателю, го-
ворит:

— Прошу слово к докладу!

Чекалдыкин звонит в колокольчик и говорит:

— Во время заседания прошу с мест таких предложений не делать. Больше вопросов не
имеется? 06‘являю заседание закрытым.

Егор Трофимович пересаживается со скамейки за стол президиума и, ставя на стол бу-
тылку, ворчит:

— И на кой чорт в праздник собрание устраивать! Все равно никого за хвост не пойма-
ешь!

— Нельзя, нельзя! — говорит Чекалдыкин, нарезывая хлеб. — Работа требует. Мы долж-
ны быть активными.

Егор Трофимович разливает водку в стаканы.

— Ну, — говорит Васятин, поднимая стакан, — за активную работу.

Егор Трофимович залпом осушает стакан, крякает и, сплюнув, ворчит:

— Эх, заела нас работа. Даже погулять — и то некогда. А ну, еще по лампадке!

ПРИВОРОТ

Все подруги Насти Хреновой замуж вышли. Одна она в девках сидит. Парни проходу не
дают: как увидят, на смех поднимают:

— Эй, Настя, чего киснешь? В Москву, что ль, за комиссара метишь?

Обидно Насте до слез. И замуж хочется, и женихов нет. Хоть в монашки ступай. Сидит
однажды Настя, плачет.

— Чего, девка, слюни распустила?—спрашивает вдова Кочерыжиха, - обидел кто?

— Замуж хочу!—сквозь слезы отвечает Настя.

— Так чего ж ты плачешь?—говорит Кочерыжиха.—На слезы жениха не поймаешь. Ты,
вот, слушай меня. Хочешь жениха, сделай, что я тебе скажу: через три дня хозяйкой будешь.
Возьми ты черную кошку, положи в мешок, держи до субботы. А в субботу в двенадцать часов
ночи разденься до гола, мешок с кошкой на плечи и обегай три раза вокруг деревни. В воскресе-
нье от женихов отбою не будет. Выбирай самого лучшего. Только мне за совет деньгами два
рубля да из белья чего-нибудь.

Обрадовалась Настя. Дала Кочерыжихе деньгами два рубля, две рубашки из приданого и
верхнюю юбку. Поймала черную кошку, в мешок положила, ждет субботы.

В субботу еле ночи дождалась. Как в церкви пробило двенадцать, потихоньку выскочила
из избы, — огородами за околицу. Разделась и нагишом, с мешком за плечами, побежала вокруг
села.

Обежала раз, запыхалась, отдохнула немножко — и опять бегом. Второй раз обежала.
Сердце колотится, ноги дрожат, но в девках оставаться невесело. Побежала в третий раз. Только
половину дороги пробежала, слышит — около кузницы кто-то кричит:

— Сто-ой! Сто-ой! Стрелять буду! Настя с перепугу на землю присела, кошка в мешке
барахтается, — как замяучит. Подбегают к Насте два человека.

— Кто такой? — кричит один, по голосу узнала, Трофим Терещенко. — Ой1 Гляди-ка,
баба голая! Никак ведьма!

Настя в слезы, мешком с кошкой прикрывается и говорит:

— Я не ведьма. Я Настя Хренова!

— Так что ж ты в таком виде ночью здесь делаешь?

— Женихов ищу.

Подбежавшие рассмеялись. Трофим говорит:

— Вот так-так. Это кто ж в голом виде ночью женихов ищет? Врешь ты! Ведьмовством
занимаешься!

Повели Настю в деревню. Разбудили милиционера. Привели Настю к родителям.

Мать в слезы, а отец хотел было вожжи взять, Да Настю тут же отстегать, но милиционер
не позволил.

— Не трогайте ее до завтрашнего утра, а там мы наведем следствие, чем ваша дочь но-
чью занималась.

Утром привели Настю в избу-читальню. Народу приперло — чуть ли не вся деревня.
Трофим рассказал, как он ночью Настю поймал без одежды и с черной кошкой в мешке.

Бабы крик подняли, как на пожаре.

— Ведьма!

— Порчу на нас пущает!

— Убить ее, окаянную!

— Ну, гражданка, — допрашивает Настю милиционер, — по какой такой причине вы но-
чью нагишом вокруг села бегали?

Настя от стыда готова сквозь землю провалиться.

— Я, — говорит, — по совету тетки Кочерыжихи жениха искала. Не ведьма я, у меня на
шее крест.

— Действительно, — говорит милиционер, — вы, гражданка, не ведьма, а самая что ни
на есть настоящая дура, потому что умная девица вокруг села нагишом женихов не ловит. Сту-
пайте да мозги свои граблями причешите!

С той поры Насте совсем проходу нет. Как только парни ее увидят, так и кричат:

— Эй, Настя, много женихов наловила? Ты бы в другом селе попробовала. Может, там
удача будет.

„ХОДОК“

Задумали наши граждане строиться, а лесу нет. Туда — сюда: и в лесничество, в земель-
ный отдел не дают. Подавайте, говорят, заявление, — расследуем. Что ты скажешь?.. Пока рас-
следуют, времени сколько уйдет, а строиться надо.

Тут и подвернись Сергей Калякин — мужик дошлый, знает, где начало и конец, говорить
умеет.

— Не горюйте, граждане! Дело такое, что в два счета можно устроить. Надо только
знать, куда войти и откуда выйти. Без Москвы не обойдемся. Посылайте меня ходоком — живо
обделаю.

Подумали, подумали и решили послать. Собрали обществом три десятки Калякину в ру-
ки.

— Поезжай! Ежели что, — до самого Михаила Иваныча доберись! Только чтоб наверня-
ка!

— Ладно.

Взял Калякин деньги и поехал в Москву. Через три дня приезжает. Мужики к нему.

— Ну, что? Как?

Махнул Калякин рукой и говорит:

— Не дела, а шишки еловые. Москва, известно, какой город. Не подмажешь — не по-
едешь. Тремя червонцами что сделаешь, когда самому последнему человечку, что дверь отворя-
ет — не меньше пятишницы? Денег больше надо, тогда и лес будет.

Покрутили наши головами. Вот беда. Строиться надо, а тут, на тебе! Подмазывай. Ну,
собрали еще пять червонцев.

— Езжай, подмазывай, кого надо, — только, чтоб лес был!

Поехал Калякин. Через неделю вернулся туча-тучей.

— Дорогие граждане, говорит, хоть и борется власть с разными произволами, но, видно,
мало борется. Потратил я деньги, да толку мало. Жадный народ нынче. Секретарю ихнему, что в
книги записывает, два червяка сунул, а который печать прикладывает — меньше трех не берет.

Заохали наши:

— Да что ж это такое?! Да где ж это видано, чтоб в Москве при нашей власти такие дела
делались!

— Эх, граждане, — говорит Калякин, — такие дела, что плешь на голову влезет. Бало-
ванный народ в Москве. Надо в третий раз попробовать. Теперь наверняка выгорит. Только де-
нег соберите побольше.

Подумали, подумали... И денег жалко, и лес нужен. Эх, была не была. Собрали еще семь
червонцев.

— Езжай, Сергей, подмазывай кого не подмазал — только бумажку на лес привози!

— Ну, — говорит Калякин, — теперь дело верное. Главному, который номер проставля-
ет, дам два, а самому главному, что подписывает, четыре. Теперь без бумажки не вернусь!

Сел и поехал. А наши за ним вдогонку двоих послали. Пускай посмотрят, как он там об
лесе хлопочет.

Приезжают посланные в Москву. Поехали трамваем в учреждение. Глядь, поглядь — нет
Калякина. Туда — сюда, к одному — другому: был, запрашивают, ходок от нашего общества, из
села Брунькина, Безлесной волости, Красного уезда?

— Нет, говорят, не было.

— Как не было? Ходоком посылали. В третий раз ездит, Сергей зовут, а по фамилии Ка-
лякин.

Никакого такого Калякина Сергея в глаза не видели, говорят служащие.

Посмотрели друг на дружку посланные. Что за оказия!

— Пойдем на квартиру, где Калякин останавливается.

Приходят туда, а там такая картина. Сидит Калякин за столом; бабенки с ним какие-то
городские. На столе русская горькая, пиво и разные там закуски. Пьют, песни орут. Обнимают-
ся.

Они к нему:

— Так вот как ты об лесе хлопочешь? Вот кого подмазываешь?
А Калякин увидел земляков—да в дверь, да ходу.

Вот он, какой ходок оказался!

Не ходок, а жулик!

ПЕРЕПОЛОХ

У торговцев известная натура — на копеечку рубль нажить, а ежели дела плохо идут, так
устроить, чтобы покупатель к ним пошел, вроде как рыба на приманку.

В нашей деревне торговец Мукосеев такую штуку выкинул.

Приходит к нему в лавку Анисья Трепкина, баба на язычек очень слабая, новостей у ней
всегда короба, чуть — что, всю деревню обегает и каждому расскажет.

— Отпусти ты мне керосину два фунта, — просит торгаша.

А Мукосеев, не будь дураком, говорит:

— С большим удовольствием отпустил бы и даже пять фунтов, но скажу тебе тетка Ани-
сья под большущим секретом — керосину не будет, потому что скоро предстоит война, и весь
керосин государство закупает для военных целей.

— Да как же это! — ахнула Анисья, — да с кем война?

— Это тайна, — говорит Мукосеев. Но для тебя сделаю одолжение, так и быть дам керо-
сину. Отпустил ей два фунта по гривеннику. Отнесла Анисья керосин домой, а сама побежала
по деревне с новостью. За три часа оббегала чуть ли не все избы и везде по секрету сообщала:

— Керосину не будет, потому предстоит в скорости война с китайцами и японцами.

Народ слушает, ахает, и вот все бегут к лавочнику Мукосееву, давку такую устроили,
каждый норовит первым попасть, чтобы керосином запастись.

Лавочник, конечно, ломается.

— Имею, говорит, керосина самый ничтожный запас и то только для своих надобностей.
Упрашивает народ лавочника:

— Семен Семеныч, будь другом, отпусти хоть два фунтика!

— Ну, ладно, — говорит лавочник, так и быть, для тебя отпущу, только цена повышена.
Плати пятнадцать копеек.

Народу — что делать? Платят пятнадцать копеек за фунт. Накупили керосину чуть не на
пять месяцев. Радуются: вот запасец сделали, теперь не прийдется в темноте сидеть.

А Степан Кувырин — человек панический, так тот на другое утро запряг лошадь, поло-
жил на телегу бочку и поехал в город керосин покупать.

К вечеру приезжает обратно. Все к нему.

— Ну что? Как? Когда война начнется?

Степан Кувырин плюнул и говорит:

— Обжулил нас Семен Семеныч. Никакой войны не предполагается, керосину в городе
хоть залейся, по шести копеек за фунт. А переплатили мы нашему торгашу чуть не по гривен-
нику.

Кинулись к Мукосееву.

— Как же это ты так! Народ обманывать? Деньгу сдирать?

А Мукосеев в бороду посмеивается:

— Вольному воля — спасеному рай. Я вас за шиворот не тащил. Сами покупали.

— Жулик ты! — кричат ему.

— Зачем жулик, — говорит Мукосеев,- не жулик, а свободный торговец. Аль забыли по-
говорку: „не обманешь — не продашь?“.

ПРЕМИЯ

— Ты, парень, не удивляйся, что наши девахи с поцарапанными мордами ходят. Премию
не поделили.

И все через Игнашку-курносого, парикмахера, чтоб ему бритвой зарезаться.

Приехал на праздники и накрутил. У самого на голове помада, в голове навозу, что надо,
язык на веревке телепается, а фасону на рубль-целковый.

— Вы, говорит, в темноте живете; у вас, говорит, только самогон хлещут да морды друг
дружке разбивают. Вот у нас в городе...

И пошел трезвонить. И то, и се в городе: и кинематограф, и танцевальные вечера, и на
тех вечерах девицам премию выдают за красоту.

— Брешешь, говорю, разве девки коровы, чтоб им премии давать? Чудишь, парень!

— Нет, говорит, не чудю, а вот устроим такой вечер, посмотрите — все довольны будут.

И устроил, чтоб ему мылом подавиться.

Подговорил ребят, афишу выклеили с танцами и премия за красоту — коробка пудры и
пачка шпилек.

И что ж ты думаешь! Наши деревенские дурехи прямо взбесились. По правде сказать, у
нас не то что красавицу, а с правильной мордой трудно деваху найти. Курносых, с пупырьями
хоть отбавляй, а тут каждая считает себя красавицей и норовит премию получить.

Моя Глашка, и та туда же. Новые полсапожки из сундука достала, зеленую кофту.

— Ты-то, говорю ей, чего в панику ударилась? С твоим ли рылом за премией гнаться!
Погляди на себя в зеркало! Нос картошкой, рот до ушей. Кра-са-ви-ца!

— Не ваше, говорит, дело. Вам-от премию не дадут.

Круть-верть хвостом и поперла на этот вечер, чтоб он сгорел.

Пошел и я посмотреть, как наших девах премировать будут.

Набралось их штук сто. Повернуться негде. Комнатушка небольшая, теснота, друг друж-
ке бока мнут.

Игнашка-курносый именинником бегает. Голову напомадил — за версту воняет.

Сперва потанцевали, ногами подрыгали, потом за эту самую премию взялись, чтоб она в
речке утопла.

Пораздавал Игнашка каждому листочки бумаги. — Пишите, говорит, фамилию той деви-
цы, которая по вашему красивей всех.

Карандашей ни у кого нет, только у Игнашки. Он и писал за каждого.

Собрал потом листочки, засел в угол с Федором-милиционером и приказчиком из потре-
биловки Иван Акимычем — в роде комиссии — считают.

И что ж ты думаешь! Кому премию присудили?

Поповской дочке! А? Ну не сволочь Игнашка?

Как об‘явил он премию, пошла кутерьма.

Девахи такой крик подняли, как на пожаре.

Да что крик, с кулаками на поповскую дочку полезли. Одни на поповну наседают, другие
за нее заступаются.

Расцарапали друг дружку в кровь, хоть пожарной кишкой разливай.

А под конец, когда утихомирились и премию надо было давать, Игнашка туда-сюда, тык-
мык, нету ни пудры, ни шпилек.

Сперли!

Вот тебе и премия за красоту.
„МОСКОВСКИЙ РАБОЧИЙ44

МОСКВА, Ленинская (Б.Дмитровка), 26.

МИХАИЛ КОЗЫРЕВ.—Фома неверующий. Ц. 15 к.

Содержание: Фома неверующий. Нестоющее дело. Бедняк. Самогон. Раскаялся. Письмо.
Помещик. Деньги.

АЛ.АРХАНГЕЛЬСКИЙ(Архип).-Слово и дело.Ц 15 к.

Содержание: Слово и дело. Никудышный сынок. Удача. Не по адресу. Самосуд. Эпиде-
мия. Активная работа. Приворот. «Ходок». Переполох. Премия.

АЛ. ГРИГОРОВИЧ. — Смех и грех. Ц. 15 к.

Содержание: Полезная бумага. Привычка. Новая деревня. Почет. На хозяйственном рас-
чете. Азарт. Своим умом. По плану.

И.А. КАРПОВ. Хата с краю. Ц. 15 к.

Содержание: Хата с краю. Политика. Добытчик. Добрый народ. Ловцы человеков. Блаж-
ной. Шутоломный народ. Упокойник. Селькор Никитка. Шутка. Горлопан. Колотушка.

Веселая складчина. Сборник селькоровских рассказов под редакцией Ал. Григорови-
ча. Ц. 15 к.

Содержание: Алексей Резапкин. — Дух времени. Пережиток. П. Шеляков. — Услужли-
вые. А. Немиров. — Сватовство. Виктор Змачинский. — Ловкий приказчик. П. Шеляков. —
Власть на местах. Сашка Вольный. — Легкий промысел. В. Колесов. — В точку. С. Захаров. —
Деловой избач. И. Мокеев, — Лихорадка. Алексей Резапкин. — Старая побаска на новый лад.