УДК 82/89 ББК 84.7 Ар Б59
Перевод с испанского
Составление
Виктора Андреева и Владимира Петрова
Предисловие Владимира Петрова
Примечания Виктора Андреева
Художник
Александр Пожванов
Всякое коммерческое использование текста* оформления книги, оформления и названия серии — полностью или частично — возможно исключительно с письменного разрешения Издателя. Нарушения преследуются в соответствии с законодательством и международными договорами РФ.
© Издательство «Симпозиум», 2000 © В. Андреев, В. Петров, составление, 2000 © В. Петров, предисловие, 2000 © В. Андреев, примечания, 2000 © В. Правосудов, В. Симонов, А. Борисова, В. Капустина, Е. Куцубина, Е. Голубева,
В. Литус, А. Миролюбова, В. Петров, переводы, 2000
© А. Пожванов, оформление, 2000 ® М. Занько 8с Издательство «Симпозиум»: серия «Ex Libris», промышленный образец. Патент РФ № 42170
ISBN 5-89091-106-6


АДОЛЬФО БИОЙ КАСАРЕС,
ИЛИ АРГЕНТИНСКАЯ ТРАГЕДИЯ
Среди недобрых традиций, порожденных двадцатым веком, есть и такая: февраль, похоже, становится роковым месяцем для пишущих по-испански. В феврале ушли из жизни Рубен Дарио, Орасио Кирога, Леопольдо Лугонес, Антонио Мачадо, Маседонио Фернандес, Хулио Кортасар... И вот теперь, в 1999 году, Адольфо Биой Касарес. Еще один вклад в копилку настроений «fin de siécle», еще один повод заняться подведением итогов. Еще одна возможность оценить по достоинству тот поразительный феномен, каким стала аргентинская литература уходящего столетия. А в ней Биой Касарес, бесспорно, стал одной из самых заметных фигур.
Ему довелось прожить долгую жизнь — и как человеку, и как писателю. Впрочем, эти две стороны его существования переплелись настолько тесно, что едва ли можно говорить о каждой из них в отдельности.
Мир литературы окружал Биой Касареса с детских лет. Не только потому, что его родители — Адольфо Биой и Марта Касарес, — люди высокообразованные, знакомили его с лучшими произведениями как аргентинских, так и зарубежных авторов. Но и потому, что отец Адольфо Биой Касареса всю жизнь мечтал проявить себя в области изящной словесности. Это ему не удалось, и он возлагал особые надежды на сына, поощряя его первые литературные опыты.
А опыты эти начались достаточно рано. Уже в 1923 году Адольфо Биой Касарес издавал с друзьями рукописный литературный журнал, а в 1928-м он пишет свой первый рассказ «Тщеславие, или Жуткое приключение», соединявший черты фантастического и детективного жанров. По признанию самого Биой Касареса, в это время он находился под впечатлением от произведений Гастона Леру («Тайна желтой комнаты») и Артура Конан Дойля.


6
И. I ПЭТОВ
В 1931 году появилась и первая книга — сборник рассказов «Семнадцать выстрелов в будущее».
Она стала своего рода аттестатом зрелости Биой Касареса литератора, позволив ему (семнадцатилетнему!) войти в состав редакции журнала «Сур» («Юг») — одного из ведущих литературных изданий Аргентины.
Главным редактором была Виктория Окампо. Благодаря ей состоялись два знакомства, определившие судьбу Адольфо Биой Касареса: с Хорхе Луисом Борхесом и несколько позднее — с сестрой Виктории Окампо Сильвиной, которая впоследствии станет его женой. Именно они в 1934 году убедили Биой Касареса отказаться от занятий в университете Буэнос-Айреса и полностью посвятить себя писательскому труду.
Из литературного единомышленника Борхес быстро превратился в личного друга Адольфо Биой Касареса. Пожалуй, ни с кем из других крупных аргентинских писателей той эпохи Биой Касареса не связывали такие тесные отношения. Выросшее из этой дружбы творческое сотрудничество (а его прервала только смерть Борхеса в 1986 году) оказалось счастливым для обоих. Кстати говоря, первым их совместным произведением была... брошюра с рекламой йогурта. Сильвина Окампо позднее также выступила в роли соавтора Биой Касареса: написанный ими совместно роман «Те, кто любят, ненавидят» получил в Аргентине и за ее пределами довольно широкий отклик. Втроем Биой Касарес, Сильвина Окампо и Борхес составили знаменитую «Антологию фантастической литературы» (1940).
Между тем в 30-е годы Биой Касарес напряженно работал над своими произведениями, а свободное время посвящал знакомству с классиками мировой литературы. Стоит отметить, что более всего Биой Касареса всегда влекли к себе англоязычные авторы: Эдгар По, Уэллс, Конрад, Честертон, Шоу, Киплинг, Стивенсон... У них молодой автор учился искусству сюжетного строения, неожиданной (и порой драматической) развязки.
Много значило для него как для писателя изучение европейской философии, начиная от Марка Аврелия и заканчивая Бертраном Расселом. Во многом благодаря разносторонней эрудиции Адольфо Биой Касарес смог создать свой шедевр — роман «Изобретение Мореля» (1940), принесший ему мировую известность. С «Изобретением» тесно связан второй роман Биой Касареса — «План побега» (1945).
После них в творчестве аргентинского писателя происходит заметный поворот. Исчезают экзотические аксессуары, герои-иностранцы, эффектные развязки. Начиная с конца 40-х годов Аргентина, родина автора, становится «единственной родиной» и всех


АДОЛЬФО БИОЙ КАСАРЕС, ИЛИ АРГЕНТИНСКАЯ ТРАГЕДИЯ
7
его персонажей. Это отразилось, к примеру, в романе «Сон о героях» (1954). Сам Биой Касарес уже на склоне жизни считал его самым удачным из своих сочинений *. Однако со временем писателя все больше влекут к себе малые формы — и в 60-е—70-е годы из-под его пера выходят в основном рассказы, сгруппированные в многочисленные сборники. При этом Биой Касарес не оставляет и ремесло романиста. В 1969 году увидел свет «Дневник войны со свиньями» — вещь, по замыслу и стилю для Биой Касареса довольно необычная, но заметно расширившая круг его поклонников. Напротив, роман «Спящие на солнце» (1973) — очередное проявление давнего и стойкого пристрастия Биой Касареса к фантастическим сюжетам.
Вот объяснение, которое давал он сам такому пристрастию: «Древние, как страх, фантастические произведения предшествовали литературе» **. А кроме того, 70-е—80-е годы были заполнены работой над киносценариями по собственным произведениям, автобиографией, сочинениями, которые остались в рукописи или вовсе не получили завершения... Последнее свидетельствует о высокой требовательности Биой Касареса к себе самому, благодаря которой созданное им выдерживает нелегкую проверку временем. Лишним доказательством тому стало получение писателем в 1990 году премии Сервантеса — «Нобелевской премии» испаноязычного мира, вручаемой королем Испании.
В этой стране Биой Касарес, будучи уже тяжело больным, окончил свой жизненный путь.
Обращаясь непосредственно к творчеству Биой Касареса, заметим сразу же, что оно необычайно цельно по своей природе. Основные его понятия удачно определила современная исследовательница: «любовь, одиночество, общение между живыми существами» ***. (Именно «живыми существами», а не только «людьми»: животные у Биой Касареса — полноправные герои, а их мир смешивается с человеческим — как в «Спящих на солнце», например, или «Лицах истины».) Может быть, здесь сыграла роль некоторая замкнутость Биой Касареса: в 30-е годы он даже вынашивал план полностью удалиться от общества, поселившись на одном из тихоокеанских островов. Потом ностальгия по необитаемому (или почти необитаемому) острову отразится в «Изобретении Мореля»
* Adolfo Bioy Casares. (Semana de Autor). Madrid, 1991. P.75.
** Цит. по: Багно Вс. Ясновидение былого и чудесного // Книга песчинок: фантастическая проза Латинской Америки. Л., 1990. С. 15.
*** Barrera Т. Introducción // Bioy Casares A. La invención de Morel. El gran serafín. Madrid, 1998. P.18.


8
H. MITPOB
и «Плане побега». Одиночество станет постоянным уделом главных героев Биой Касареса— во всех их блужданиях от аргентинской пампы до Парижа.
Но в первую очередь читатели всего мира считают Биой Касареса одним из самых выдающихся представителей фантастического направления в литературе.
Это справедливо: с фантастической реальностью (нереальностью?) мы сталкиваемся, когда берем в руки любую из крупных вещей аргентинского автора. Но это не научная фантастика в полном смысле слова и не то, что в последнее время у нас принято обозначать словом «фэнтези». Биой Касарес-фантаст стоит ближе к литературной традиции начала XX века. И первое имя, приходящее здесь на ум, — Герберт Уэллс. Дело не только в том, что в Мореле многие, начиная с Борхеса, видят «потомка» уэллсовского доктора Моро (представление, кстати говоря, опровергнутое самим Биой Касаресом: по его словам, замысел романа и имя главного героя возникли без всякой связи с произведением Уэллса). Для обоих писателей интересны не столько изобретения и открытия сами по себе, сколько их последствия. Что будет, если небольшая часть мира начнет жить по своим, особым законам? — вот вопрос, прежде всего занимающий и англичанина, и аргентинца.
А что касается существа гениальных находок — так ли уж это важно? Особенно в случае Биой Касареса, который охотно пользуется приемами детективного жанра: объяснение происходящего помещено в самый конец, а до того читатель может вообще не подозревать, что имеет дело с фантастикой.
Превосходное подтверждение сказанному выше — роман «План побега». Сам Биой Касарес не был до конца удовлетворен «Изобретением» и, наверное, поэтому решил выпустить его «второе издание». Действительно, моментов сходства очень много: экзотика, таинственный остров с его секретами, герой, эти секреты разгадывающий... Но заметно, насколько возросло мастерство Биой Касареса: он уже в совершенстве владеет разнообразными литературными приемами. Это и сюжетные линии, ведущие в тупик (безделушка Карлоты Френзине или эпизод с контрабандистами), это и необъяснимые мелочи, придающие прелесть всему повествованию (сочетания испанских имен с французскими фамилиями), это, наконец, гораздо большее внимание к психологии персонажа (Энрике Неверс, с полным набором человеческих слабостей, ближе и понятнее нам, чем герой «Изобретения», даже не наделенный именем).
В общем, если в 1940 году аргентинская литература обогатилась большим талантом, то через пять лет в нее вошел уверенный в себе мастер.


АДОЛЬФО БИОЙ КАСАРЕС, ИЛИ АРГЕНТИНСКАЯ ТРАГЕДИЯ
9
По справедливому замечанию В. Андреева, «время — главный “герой” многих произведений аргентинского прозаика» *. И в первую очередь это относится к следующему роману Биой Касареса «Сон о героях» — самому «борхесовскому» из его произведений, тема которого — воспоминания о будущем. Биой Касарес словно избрал отправной точкой мысль своего старшего друга: «...странно, что люди могут бесконечно смотреть назад, но отнюдь не вперед... С философской точки зрения память — не менее чудесная способность, чем предвидение». «Сообщение Броуди», откуда взята цитата, было написано уже после «Сна о героях», но все, связанное со временем, интересовало Борхеса уже в 20-е годы... Так что роман — тоже неявный плод сотрудничества двух знаменитых аргентинцев.
Зато возможность победы человека над временем — иначе говоря, бессмертия — вызывала у Биой Касареса и Борхеса совершенно разные чувства. По воспоминаниям самого Биой Касареса, «сколько раз мы беседовали друг с другом, и он говорил: "Лишь бы пришла смерть”, а я отвечал ему: "Нет, лишь бы она не приходила”» **. Борхесовский «бессмертный» из одноименного рассказа счастлив, когда вновь обретает дар смерти. А герои Биой Касареса, наоборот, стремятся увековечить свое существование — продлив до бесконечности жизнь тела («Изобретение Мореля») или души («Дело жизни»).
Без сомнения, его фантастика далека от легковесности. В ней отразились размышления писателя над проблемами, волнующими человека с тех пор, как он стал человеком разумным. Надо заметить, что Биой Касарес мог с неменьшим блеском сочинять фантастические истории, выглядящие изящными стилизациями «под девятнадцатый век», в духе, скажем, Теофиля Готье. Просто такие вещи («История, ниспосланная Провидением») занимают в его творчестве намного более скромное место.
Впрочем, люди в произведениях Биой Касареса могут жить и привычной для нас жизнью. По правде сказать, не совсем привычной, потому что это — жизнь обеспеченного аргентинца середины века: клубы, комфортабельные отели, заграничные поездки... Но все же доступная воображению и не выходящая за пределы обыденного. И тогда смыслом его становится завоевание женщины. Подчеркнем слово «завоевание»: в спокойный,
* Андреев В. «Я здесь живу» (реальный и фантастический мир Адольфо Биой Касареса) // Биой Касарес А. Изобретение Мореля. СПб., 1999. С.9.
** Adolfo Bioy Casares. (Semana de Autor). Madrid, 1991. P.83.


10
И. ПИТРОВ
уравновешенный, холостяцкий мир персонажей вторгается женщина, которую необходимо покорить.
С течением лет Биой Касарес все чаще и чаще обращался к подобным сюжетам. И не случайно. Женщины — «анархистки, повергающие в прах цивилизацию», утверждает рассказчик в «Ad porcos». В этом смыле они сродни биой-касаревским гениям- одиночкам: и те и другие способны повергнуть в прах по крайней мере отдельно взятую налаженную жизнь. Можно, конечно, возразить, что охотники за женщинами сами идут на риск. Но вряд ли они заслуживают того, что случилось, например, с Риверо Пуигом в «Признаниях волка». Или, тем более, того, что ждет почтенного джентльмена из «Высшего дара». Донжуан у Биой Касареса всегда остается в проигрыше — даже если получает то, чего хочет.
По большому же счету в проигрыше остаются все. Легко увидеть, что герои аргентинского прозаика — несмотря на все различия между ними — попадают в очень схожие ситуации. Размеренное их существование прерывается неким происшествием, всегда трагическим по своей сути, — идет ли речь о вступлении в мир фантастического или о простой интрижке с женщиной.
Результат бывает разным: в худшем случае — смерть, в лучшем — груз тяжелых воспоминаний до конца жизни. Но происшествие неизменно случается и обязательно несет в себе угрозу. Причем случается с пугающей неизбежностью: никто не в состоянии уйти от собственного будущего. «Происходит всегда то, что должно было произойти» («Сон о героях»).
...Как и другие аргентинские авторы нашего столетия, Биой Касарес вступил в литературу, намереваясь «заполнить пустую книгу Аргентины» (Карлос Фуэнтес). Но, в отличие от того же Борхеса или Кортасара, он, пожалуй, оказался последовательнее, поскольку не перемещался как писатель во времени или в пространстве. «Я всегда жил в Буэнос-Айресе, в Аргентине, и слишком многим обязан этому обстоятельству...» * Ему не довелось подолгу жить в Европе, как Борхесу или Кортасару, и материал для своих произведений он черпал из аргентинской действительности, даже «переодевая» своих персонажей во французов или венесуэльцев. Но оказалось, что эта действительность как будто призвана проиллюстрировать печально известное правило, гласящее, что события развиваются от плохого к худшему.
* Suárez Coalla F. La inversión de lo cotidiano (Conversación con Adolfo Bioy Casares) // Adolfo Bioy Casares: Premio «Miguel de Cervantes», 1990. Barcelona, 1991. P. 54.


АДОЛЬФО БИОЙ КАСАРЕС, ИЛИ АРГЕНТИНСКАЯ ТРАГЕДИЯ
11
Характерно, что у Биой Касареса в принципе отсутствуют «хэппи-энды»— если не считать откровенно пародийных вещей («Юных манит неизведанное»). В этом и заключается суть его аргентинской трагедии, скрытая за изощренным сюжетным построением, рельефной прорисовкой характеров или знаменитым биой-касаресовским юмором (о котором Хулио Кортасар говорил так: «Когда-нибудь мы поймем, что юмор не должен оставаться привилегией англичан и Адольфо Биой Касареса» *).
Любопытная деталь: на фотографиях Биой Касарес кажется старше своих лет, там, где он снят вместе с Борхесом, они выглядят почти ровесниками. Избыток знания о мире?
«Великий человек — тот, кто оставляет других в замешательстве», — заметил однажды Поль Валери. Нужно признать, что Биой Касаресу это удается.
Вероятно, следующие поколения читателей найдут в нем нечто, укрытое сейчас от наших глаз. Адольфо Биой Касарес относится к тем писателям, чья судьба — никогда не быть прочтенными до конца. Все, что в наших силах, — это еще раз пытаться прочесть его по-новому.
В. Петров
Cortázar J. La vuelta al día en 80 mundos. T.l. México, 1978. P. 54.


27 января 22 февраля
щ
е прошло еще и дня с тех пор, как я оказался на этих островах, но то, что я здесь увидел, заключает в себе, как мне кажется, такую опасность, что я оказываюсь просто вынужден просить тебя о помощи, прямо и откровенно, без соблюдения каких бы то ни было приличий. Попытаюсь объяснить все по порядку.
Это — первые строки первого письма моего племянника, лейтенанта военно-морского флота. Среди его друзей и родственников найдется немало тех, кто с готовностью оправдает взволнованно-испуганный тон письма теми невероятными и кошмарными событиями, пережить которые выпало молодому лейтенанту; тем не менее именно они, те самые «родные и близкие», прекрасно знают, что истинным объяснением этой тревоги служит не что иное, как его боязливость и малодушие. В этом отрывке из письма я вижу


14
ПЛАН ПОБЕГА
редкое — на зависть лучшим прорицателям — соотношение удачного предсказания и ошибки и не считаю, что было бы справедливо объявить Неверса трусом. Он сам откровенно признавал, что оказался героем, не адекватным тем катастрофам и переживаниям, что выпали на его долю. Не стоит забывать и о том, что в действительности занимало его мысли именно в то время, равно как и недооценивать всю невероятность тех самых приключений.
С момента отплытия из Сен-Мартена вплоть до сегодняшнего дня я непроизвольно, словно одержимый, думал об Ирэн, — пишет никогда не страдавший излишней стеснительностью Неверс, а затем продолжает: — Думал я и о друзьях, о долгих посиделках с беседами в одном из кафе на улице Вобан, среди темных зеркал, где-то на иллюзорной грани метафизики. Я думаю о той, которую оставил, и не знаю, кого ненавидеть и презирать больше: Пьера или себя самого.
Пьер — мой старший брат; глава семьи, это он настоял на том, чтобы отправить Энрике подальше; так что вся ответственность лежит лично на нем.
27 января 1913 года мой племянник поднялся на палубу «Николя Бодена», направлявшегося в Кайенну. Лучшие часы путешествия он провел за чтением романов Жюля Верна либо штудируя медицинский справочник «Лечение тропических болезней подручными средствами»; кроме того, он продолжал работать над написанием своих «Приложений» к монографии об «Олеронских свитках». Веселясь, с почти спортивным интересом, он избегал разговоров о политике и о грядущей войне — впоследствии ему пришлось пожалеть о неучастии в этих беседах. В трюме корабля находилось около сорока человек, депортированных из страны. Неверс, по собственному признанию, не раз и не два представлял себе (сначала — как рассказываемую только самому себе сказку, призванную заслонить кошмар реальности, затем — уже непроизвольно вслух, с настойчивостью навязчивой идеи), как он спускается в трюм и поднимает депортированных на бунт и захват судна. Нет ничего страшного в том, чтобы оказаться в плену столь дерзких мыслей, находясь в колонии, — заявляет Неверс. Очутившийся перед лицом ужасающей необходимости жить в тюрьме, он не делает различий между стражниками, заключенными, отбывшими наказание и


ПЛАН ПОБЕГА
15
оставшимися жить по соседству... Все они кажутся ему одинаково чуждыми и отталкивающими.
18 февраля Неверс сошел на берег в Кайенне. Встретил его адъютант Легран, потертый, одетый едва ли не в лохмотья человек — что-то вроде деревенского парикмахерех, со стоящими дыбом светлыми волосами и небесно-голубыми глазами. Неверс тотчас же поинтересовался, где находится губернатор.
— На островах, — последовал ответ.
— Поехали к нему.
— Хорошо, — с готовностью согласился Легран.— В любом случае, у вас есть время заехать в губернаторскую резиденцию, расположиться, отдохнуть, перекусить с дороги. До отплытия «Селькера» все равно торопиться некуда.
— Когда он отходит?
— Двадцать второго.
Ждать оставалось четыре дня.
Они сели в видавшую виды коляску под старым, потемневшим от времени тентом. Неверс напряженно рассматривал город, на ходу пытаясь изучить его. Жители в основном были чернокожими либо белыми, но дочерна загорелыми; одеты в слишком широкие рубахи и в широкополые соломенные шляпы. На расконвоированных заключенных были полосатые бело-красные одеяния. Дома представляли собой деревянные хижины, выкрашенные охрой либо же розовой, темно-зеленой или голубой краской. Улицы не были вымощены, и время от времени экипаж накрывало негустое облачко красноватой дорожной пыли. В своем письме Неверс сообщает: Так называемый дворец губернатора представляет собой довольно скромное здание и известен здесь уже хотя бы тем, что он — в два этажа. Славен он и тем> что выстроен из какого-то местного дерева, твердого как камень: еще монахи-иезуиты стали использовать его в качестве строительного материала. Кстати, насекомые-древоточцы и влага делают свое дело, процесс гниения уже начался.
Дни, проведенные в столице тюремной колонии, показались Неверсу летом в аду*. Вновь и вновь задумывался он о своей слабости, о не проявленной в нужный момент
* Une saison en enfer (фр.; примен. аргентинского издателя).


16
ПЛАН ПОБЕГА
твердости духа, когда, чтобы избежать споров и дискуссий, согласился уехать в Кайенну, на целый год расстаться с невестой. Он боялся всего: начиная с болезни, несчастного случая, признания его не исполнившим свои должностные обязанности, что неминуемо повлекло бы за собой задержку, а то и полную невозможность возвращения, и заканчивая невозможным, невероятным предательством со стороны Ирэн. Эти волнения он расценивал как наказание себе за то, что без сопротивления позволил другим распорядиться его, Неверса, судьбой. Оказавшись в мире, состоящем из узников, бывших узников и тюремщиков, он без колебаний причислил себя к заключенным.
Накануне отъезда на острова семья неких Френзине пригласила его на ужин. Неверс поинтересовался у Леграна, возможно ли отказаться от приглашения. Легран заметил, что Френзине — «весьма почтенные» люди и что не следовало бы ссориться с ними.
— К тому же они на вашей стороне, — добавил адъютант. — Губернатор умудрился нанести оскорбления всем достойным людям в Кайенне и перессорился со всеми подряд. Он просто анархист.
Я хотел было ответить изящной остроумной шуткой, — пишет Неверс. — Но так как сразу на ум не пришло ничего подходящего, мне ничего не оставалось, как поблагодарить адъютанта за совет, включиться в эту полную лжи и двуличия игру и позволить принять себя ровно в девять вечера в доме сеньора Френзине.
Собираться он стал загодя. Испытывая страх перед возможными расспросами или же поддавшись дьявольской тяге к симметрии, он тщательно проштудировал в «Лярус- се» статью, посвященную местам лишения свободы.
Без двадцати минут девять Неверс спустился по ступенькам крыльца резиденции. Перейдя площадь, обсаженную по периметру пальмами, он остановился, чтобы взглянуть еще раз на весьма посредственно исполненный памятник Виктору Гюгу, а заодно — предоставил чистильщику обуви возможность придать некоторый блеск его туфлям. Затем, обойдя ботанический сад, подошел к дому сеньора Френзине — вытянутому, выкрашенному в зеленый цвет, с основательными стенами, сложенными из необожженного кирпича. Весьма церемонная привратница провела его по длинным коридорам, открыла какую-то


ПЛАН ПОБЕГА
17
дверь и с порога зала, пол которого был выстлан пурпурными коврами, а стены украшены позолоченной резьбой, прокричала его имя. В зале было человек двадцать. Неверс запомнил далеко не всех: хозяина — сеньора Фелипе, его непоименованную супругу и их дочку Карлоту, девочку лет двенадцати-тринадцати; все трое — в должной мере толстенькие, крепенькие, гладкие и румяно-лоснящиеся. Запомнился ему и некий сеньор Ламберт, прижавший его спиной к горе булочек и приставший, как с ножом к горлу, с вопросом насчет того, не считает ли лейтенант, что самое главное в человеке — это чувство собственного достоинства (Неверс с ужасом понял, что от него ждут ответа; спасение пришло совершенно неожиданно: один из гостей вступил в разговор со словами: «Вы абсолютно правы, взять, например, губернатора: его поведение...» Неверс поспешил удалиться. Он был бы не прочь выяснить, чем губернатор так не угодил местному обществу, но меньше всего хотел быть втянутым в плетущиеся здесь интриги. Он повторил про себя слова незнакомца и слова Ламберта, добавил: «Что-то всегда есть символ чего-то» и остался, в общем и целом, доволен собой). Осталась в его памяти и некая госпожа Вернер: она описывала вокруг собеседников нерешительные круги, и Неверс сам подошел к ней, чтобы поболтать о том о сем. Он тотчас же оказался посвящен в тайную историю взлета сеньора Френзине: этот король золотых приисков колонии еще недавно мыл полы в какой-то забегаловке. Узнал Неверс и то, что Ламберт — не кто иной, как комендант островов, куда и был откомандирован вновь прибывший лейтенант; а губернатор, Педро Кастель, отправив коменданта в Кайенну, сам обосновался на островах. Решение его было более чем спорным: как-никак Кайенна издавна была местом пребывания губернаторов колонии. Но Кастель оказался сущим разрушителем устоев и предпочел уединиться с заключенными на островах... Сеньора Вернер также обвинила губернатора Кастеля в том, что он пишет и более того — публикует в почтенных узкопрофессиональных журналах небольшие стихотворения в прозе.
Гостей пригласили в столовую. Справа от Неверса села сеньора Френзине, слева — супруга президента Банка Гвианы, напротив — за четырьмя гвоздиками, свисавшими из высокой вазы синего стекла, — Карлота, дочь хозяев.


18
ПЛАН ПОБЕГА
Поначалу все веселились, то и дело слышался смех. Вскоре Неверс заметил, что непосредственно вокруг него веселье не было очень уж бурным. Впрочем, он и сам признает, что, когда к нему обращались с вопросами, ответ следовал далеко не всегда: Энрике изо всех сил пытался воскресить в памяти то, что готовил по словарю перед выходом из резиденции. Наконец ему удалось победить этот приступ амнезии, и с торжеством в голосе, с чудовищным энтузиазмом он заговорил о Бентаме, авторе трактата «В защиту ростовщичества», изобретателя собственной системы расчетов и создателя первых тюрем с секторной системой расположения камер. Не был забыт и Оберн, с его пенитенциарной системой, основанной на исполнении заключенными тяжелых бессмысленных работ, что небезуспешно вгоняло их в беспросветную тоску и депрессию. В какой-то момент Неверсу показалось, что некоторые гости пытались воспользоваться паузами в его монологе, чтобы сменить тему; лишь спустя много времени ему пришло в голову, что, быть может, в этой компании вести речь о тюрьмах считалось дурным тоном. Неверс смутился, растерялся и выпал из разговора до тех пор, пока сквозь пелену почти ватной тишины не услышал слетевшее с губ сеньоры Френзине, разбудившее его (как порой нас будит собственный, порожденный кошмарным сном крик) имя: Рене Гиль. Неверс поясняет причину своей столь бурной реакции: Я даже в бессознательном состоянии не мог пропустить мимо ушей имя этого поэта. То, что оно было произнесено госпожой Френзине, выглядело просто невероятным. Он поспешил осведомиться:
— Вы знакомы с Гилем?
— Преотлично. Если бы вы только знали, сколько раз я сидела у него на коленях, когда он заглядывал в дом моего отца в Марселе! Я тогда была еще девочкой, ну, совсем молоденькой девушкой...
Неожиданно проникшийся почтением к этой даме, Неверс поинтересовался ее любимыми строчками, принадлежащими перу поэта гармонии.
— Да я ничего и не помню, — отмахнулась она. — Вот дочка — да. Она нам сейчас прочитает одно очень миленькое стихотвореньице.
Пора было брать дело в свои руки, и Неверс тотчас же перевел разговор на «Олеронские свитки», попытавшись


ПЛАН ПОБЕГА
19
вызвать у сотрапезников гневную отповедь тем ренегатам и чужеземцам, которые осмеливались утверждать, что автором этого великого кодекса, зафиксировавшего основы морского права, был Ричард Львиное Сердце. Он убедительно предостерег их от совершения непростительной ошибки: принять точку зрения — самую романтическую, но от этого ничуть не менее ошибочную, — согласно которой авторство этого coutumier * приписывается Элеоноре Аквитанской. Единственное, с чем Неверс мог позволить себе согласиться (о чем он поспешил уведомить соседей по столу), это то, что данные жемчужины человеческой мысли не были плодом трудов одного гения (как, например, бессмертные творения слепого барда), а принадлежат перу оставшихся безвестными жителей островов; жемчужины столь разные, но безошибочно верные и единообразные, словно капли одного могучего потока. Под конец он припомнил и легковесно-изящного Пардес- сю и предупредил присутствующих о том, как губительна для нестойких умов изложенная им ересь — блестящая по форме, но чудовищно извращающая реальность по своей сути. Мне опять же следовало бы подумать, будут ли интересны окружающим темы, затронутые мною, — признает Неверс. И, проникнувшись сочувствием к слушателям, он задает им вопрос:
— А вот губернатор — он, как вы думаете, поможет мне в исследованиях по истории кодекса «Свитков»?
Вопрос, разумеется, был абсолютно абсурдным; но — я хотел дать им хлеба и зрелищ; слово-пароль «губернатор» было произнесено, они обрели смысл существования и почувствовали себя счастливыми. Речь зашла об образованности Кастеля: все пришли к общему выводу о его «личном очаровании». Ламберт попытался сравнить его с мудрецом из какой-то прочитанной им книги: дряхлый старик, возжелавший взорвать Театр музыкальной комедии. Разговор вполне естественно перешел на стоимость здания театра, а также на сравнение театров Европы и Америки.
Сеньора Френзине вернулась к прежней теме беседы, заявив, что бедные стражники тюремного гарнизона форменным образом голодают из-за организованного губернатором на одном из островов настоящего зоопарка.
* Свод правил (фр.)-


20
ПЛАН ПОБЕГА
— И если бы не подсобное хозяйство, если бы не их личные курятники... — прокричала она во всеуслышание.
Неверс смотрел на Карлоту, отделенную от него гвоздиками: девочка сидела молча, неподвижно глядя в стоявшую перед ней тарелку.
В полночь он вышел на террасу. Опершись на балюстраду, созерцая темные, чуть серебрящиеся в лунном свете диковинные деревья ботанического сада, он стал наизусть читать стихи Гиля. Оборвав себя на полуслове, прислушался к звукам, доносившимся из ночной сельвы. Среди шорохов выделялись голоса каких-то животных — не то белок, не то обезьян. Затем он заметил женщину, подававшую ему знаки из темноты парка. Неверс попытался отвлечься и, глядя на ночные заросли, снова почитать стихи; до его слуха донесся смех той женщины.
Перед уходом он еще раз встретился с Карлотой. Девочка словно бы специально ждала его — в комнате, где приглашенные оставляли свои шляпы. Карлота протянула ему короткую, пухлую руку со сжатым кулаком. Ладонь раскрылась, и Неверс, смущенный, увидел какой-то блеск, затем — кулон, золотую сирену.
— Дарю, — с подкупающей простотой сказала девочка.
В этот момент в комнату вошли несколько человек из гостей. Карлота быстро сжала кулак.
Ему долго не удавалось уснуть: он думал об Ирэн, но ему все время представлялась Карлота — предсказательница в абсолютно непристойном виде. Чтобы уснуть, он был вынужден прибегнуть к хитрости: пообещать самому себе, что никогда не поедет на острова Сальвасьон, что с первым же пароходом вернется к Ирэн.
22 числа Неверс взошел на изрядно ржавый борт «Селькера». Путь к месту назначения он, еще не вполне оправившийся после вчерашнего ужина, проделал среди побледневших чернокожих женщин, страдавших от морской болезни, и огромных клеток с цыплятами. У одного из членов экипажа он поинтересовался, каково сообщение между островами и Кайенной.
— Раз в неделю, — ответил тот. — Одно воскресенье — «Селькер», другое — «Рембо». Впрочем, тамошнему начальству жаловаться не приходится. При наличии собственного катера...


ПЛАН ПОБЕГА
21
Начиная с отплытия с острова Рэ, все вокруг меня было исполнено зловещих предзнаменований, и я, казалось, был готов ко всему, — пишет Неверс. —Но при виде островов я неожиданно для себя самого впал в отчаяние. Сколько раз он представлял себе этот момент; и вот — всякую надежду на чудо можно было отбросить, теперь ничто не могло помешать ему занять предназначавшееся для него место в этой темнице. Впрочем, далее в письме он признает, что в пейзаже не было ничего неприятного. Более того: пальмы, высокие скалы — все это неизменно присутствовало в образе райских островов, о которых они с Ирэн столько мечтали. Тем не менее именно эти скалы и пальмы помимо его воли произвели на Неверса самое отталкивающее впечатление, и наш домишко в Сен-Мартене предстал в его памяти самым теплым и светлым местом на свете.
В три часа дня он прибыл на остров Реал. В письме сказано: на причале меня встречал смуглый еврей, некий Дрейфус. Неверс тотчас же обратился к нему по всей форме, назвав его «господином губернатором». Один из охранников буркнул ему на ухо:
— Это не губернатор. Это Дрейфус, бесконвойный.
Дрейфус, видимо, не расслышал этих разъяснений
и поспешил сообщить, что губернатора на острове нет. Он отвел Неверса в предназначавшуюся тому квартиру в здании администрации. В этом помещении не было романтической (пусть и декадентской) роскоши резиденции в Кайенне; зато оно было явно жилым.
— Я — в вашем полном распоряжении, — сказал Дрейфус, распаковывая чемоданы. — Мне приказано прислуживать господину губернатору и вам, мой лейтенант. Приказывайте исполнить все, что сочтете необходимым.
Дрейфус был среднего роста, с оливковым цветом лица; его глаза блестели как-то совершенно по-детски. Говорил он, не делая ни единого движения, демонстрируя при этом всю свою услужливость. Слушая, он прикрывал глаза и, наоборот, чуть приоткрывал рот; в выражении, застывшем на его лице, ясно читается сарказм, скрытая (и скрываемая) проницательность.
— Где губернатор?
— На острове Дьявола.
— Едем туда.


22
ПЛАН ПОБЕГА
— Это невозможно, мой лейтенант. Сеньор губернатор запретил приезжать на остров всем без исключения.
— Может быть, вы запретите мне и выходить на улицу? — попытался огрызнуться Неверс и поспешил выйти из здания, основательно хлопнув дверью. Дрейфус тотчас же оказался рядом с ним и осведомился, может ли он сопроводить лейтенанта в прогулке по острову, улыбаясь при этом омерзительно-сладко. Неверс ничего не ответил, и Дрейфус последовал за ним. Этот остров — далеко не веселенькое местечко: куда ни пойди, везде с ужасом натыкаешься на заключенные все время, оказавшись свободным среди узников, испытываешь ужас.
— Губернатор с нетерпением ждал вашего прибытия, — сказал Дрейфус. — Я уверен, что сегодня же вечером он зайдет к вам.
Неверсу показалось, что в интонации его собеседника сквозила некоторая ироничность. Энрике задался вопросом: или это просто манера вести разговор, или же еврейская проницательность Дрейфуса подсказала ему, что он весьма нелестного мнения о губернаторе? Тем временем сам Дрейфус рассыпался в похвалах губернатору. Он поздравил Неверса с выпавшим на его долю счастьем (провести несколько лет юности рядом со столь просвещенным и любезным начальником), а заодно и порадовался счастью, выпавшему на его собственную долю.
— Надеюсь, что до «лет» дело не дойдет, — дерзко ответил Неверс и тотчас же уточнил: — Я имею в виду годы, которые, надеюсь, мне не придется провести, прогуливаясь в вашем обществе.
Вскоре Неверс дошел до высокого обрывистого берега. Прямо перед ним лежал остров Сан-Хосе, чуть подальше вырастал из волн остров Дьявола. Энрике думал, что остался наконец-то в одиночестве, поэтому, когда рядом раздался тихий, вкрадчивый голос Дрейфуса, вздрогнул, земля покачнулась у него под ногами, и он даже испугался, что может упасть с обрыва.
— Это всего лишь я, — сказал Дрейфус. — Я ухожу, господин лейтенант. Только будьте осторожны. На этих камнях запросто можно поскользнуться, а акулы только того и ждут.


ПЛАН ПОБЕГА
23
Неверс молча продолжал разглядывать острова (проявляя немалую осторожность и старательно пытаясь это скрыть).
Оставшись один и внимательно присмотревшись к лежащим перед ним островам, Неверс сделал уму непостижимое открытие. Сначала ему показалось, что по острову Дьявола ползают гигантские змеи. Забыв об опасности, подстерегавшей его у самых ног, он забрался на выдающуюся в море скалу и оттуда ясно разглядел — как Коули в звездную ночь на берегу озера Лох-Несс или краснокожий индеец на берегу Орконеса смогли разглядеть таинственное допотопное животное, — то, что было на острове; разобравшись, что к чему, ошарашенно побрел к другим скалам. Открывшаяся ему правда была не менее зловеща, чем любые чудеса: остров Дьявола был замаскирован. Какой-то дом, цементированный дворик, несколько близлежащих скал, небольшой павильончик-беседка — все это было раскрашено, словно для камуфляжа.
Что это может означать?— пишет Неверс. — Этот губернатор, он что — маньяк? Безумец? Или все-таки — война?— Энрике по душе была возможность войны: он подал бы рапорт о переводе в действующий экипаж, на боевой корабль. — Или я должен провести всю войну здесь, вдали от Ирэн? Уехать? Но тогда я стану дезертиром... В постскриптуме он замечает: Вот уже восемь часов, как я прибыл на острова. До сих пор мне не удалось увидеться с Кастелем, не удалось прощупать его, поговорить насчет этого камуфляжа, не удалось послушать, как он будет врать и изворачиваться.
2
23 февраля
Неверс обследовал острова Реал и Сан-Хосе (в письме, помеченном 23 февраля, он пишет мне: До сих пор я не нашел подходящего предлога, чтобы заявиться на остров Дьявола).
Площадь каждого из островов — Реал и Сан-Хосе — около трех квадратных километров. Остров Дьявола чуть меньше. По словам Дрейфуса, на архипелаге было около семисот пятидесяти обитателей: пятеро находились на


24
ПЛАН ПОБЕГА
острове Дьявола (сам губернатор, его секретарь и трое политических заключенных), четыреста — на острове Реал, чуть более трехсот сорока — на Сан-Хосе. Основные здания и сооружения расположены на острове Реал: администрация, маяк, медпункт, мастерские и склады, «позолоченный» барак — место жительства большей части заключенных. На острове Сан-Хосе устроен лагерь, обнесенный стеной, и выделено здание (так называемый «замок»), состоящее из трех блоков. Два предназначены для приговоренных к одиночному заключению, один — для сошедших с ума. На острове Дьявола имеется дом с жесткой крышей (похоже, что новый), несколько хижин, крытых соломой, и полуразвалившаяся башня.
Заключенных не принуждают к каким бы то ни было работам, практически все время они свободно передвигаются по островам (за исключением тех, кто находится в «замке» — они никогда не покидают этого здания). Неверс посетил корпуса для «одиночников»: а тесных, влажных, давящих камерах, все убранство которых составляет топчан с одеялом, они отбывают наказание под шум прибоя да под непрестанные крики безумцев, сами слабея умом и телом и тратя последние силы на то, чтобы ногтями нацарапать на стене свое имя, номер да число. Заглянул он и к умалишенным — раздетым, по-звериному воющим, посреди груд недоеденных овощей.
Вернувшись на остров Реал, он осмотрел красный барак, имевший славу самого дурно пахнущего (во всех смыслах этого слова) и кроваво-жестокого места во всей колонии. Охрана и заключенные подготовились к появлению начальства: все было в должном порядке — в незабываемой грязи и разрухе, — пишет Неверс с недопустимой для должностного лица сентиментальностью.
Войдя в лазарет медпункта, он вздрогнул. Это место оказалось почти приятным. По крайней мере, больных здесь было явно меньше, чем в «замке» и центральном бараке. Неверс поинтересовался, где находится врач.
— Врач? Да у нас его уже давно нет, — ответил охранник. — Больных лечат губернатор и его секретарь.
И хотя тем самым я добьюсь только ненависти губернатора, — пишет Энрике, — я сделаю все, чтобы облегчить участь узников. Затем он делает непонятное умозаключение: тем самым я стану соучастником в поддержании


ПЛАН ПОБЕГА
25
тюремной системы. Впрочем, в конце письма Неверс твердо заявляет: он не станет делать ничего, что смогло бы задержать его на островах и воспрепятствовать скорейшему возвращению во Францию.
3
Губернатор по-прежнему оставался на острове Дьявола, занятый какими-то таинственными делами, сути которых Дрейфус не знал или делал вид, что не знает. Неверс решил выяснить, не кроется ли в этих занятиях какая-либо для него опасность. Действовать ему следовало с величайшей осторожностью: чтобы оказаться как можно ближе к острову Дьявола, нужен был подходящий предлог. Доставка продуктов или корреспонденции для этой цели не годилась, несмотря на наличие катера и нескольких гребных лодок. Помимо плавсредств, связь с островом Дьявола поддерживалась при помощи подвесного проволочного транспортера, в корзину которого человек поместиться не мог. Эту штуковину, по словам Дрейфуса, соорудили в связи с тем, что море вокруг острова Дьявола частенько волновалось сильнее, чем у других островов. Впрочем, в тот день оно было абсолютно спокойным. Дрейфус поинтересовался, не считает ли лейтенант, что транспортер был установлен по приказу Кастеля.
— Эту штуковину смонтировали, когда я только-только прибыл сюда, — пояснил он. — К сожалению, того счастливого дня, когда губернатором был назначен господин Кастель, пришлось ждать еще много лет.
— Кто живет на этом острове? — спросил Неверс (видимо, забыв, что 23 февраля Дрейфус уже рассказывал ему это).
— Губернатор, господин де Бринон и трое политических. Был еще один, но губернатор перевел его в общий барак.
Этот факт — перевод политического узника к обычным уголовникам — не мог не вызвать искреннего и всеобщего возмущения. Возмущения настолько естественного, что Неверс заметил его даже в словах этого фанатичного приверженца губернатора. Сам же Неверс, словно в помрачении рассудка, повторял, что не потерпит такого позора. Затем его осенило, что данный поступок Кастеля


26
ПЛАН ПОБЕГА
предоставляет ему наименее рискованную возможность выяснить, что же творится на острове Дьявола: по его мнению, этому заключенному не захочется хранить в тайне секреты третьего острова (для того чтобы пробудить его красноречие, Неверс был готов приоткрыть ему свое накопившееся недовольство губернатором). Он спросил у Дрейфуса, как зовут заключенного.
— Ферреоль Бернхейм.
К имени был присовокуплен номер. Неверс достал блокнот и демонстративно, на виду у Дрейфуса, записал полученные сведения. Затем он спросил о том, кто такой де Бринон.
— Это просто чудо, наш Аполлон, — с искренним воодушевлением заговорил Дрейфус. — Он — фельдшер, родом из достойной семьи. В данное время исполняет обязанности секретаря губернатора.
— Почему на островах нет врача?
— Раньше был, но теперь господин губернатор и господин де Бринон сами ухаживают за больными.
Ни один из них не является дипломированным врачом. Конечно, можно утешаться тем, что и Пастер им не был, — довольно дерзко комментирует ситуацию Неверс. — Даже не знаю, есть ли смысл обращаться к колдунам и целителям. В «замке», да и в общем бараке он видел немало больных, страдавших от самых разных болезней — от анемии до проказы. Мысленно он проклинал Кастеля, собирался спасать больных, вывозить их с островов в нормальную больницу... В конце концов, взяв себя в руки, признался сам себе в том, что за всей этой лихорадочной (пусть пока мысленной) деятельностью стоит почти детский страх — страх заразиться, а значит — опять и опять не видеть Ирэн, а то и остаться на этих островах ненадолго, всего на несколько месяцев, до смерти.
4
3 марта
Сегодня я поступил неосторожно, — пишет Неверс в письме от 3 марта. У него состоялся разговор с Бернхей- мом. После обеда Неверс подошел к общему бараку и потребовал вызвать этого заключенного. Бернхейм оказался


ПЛАН ПОБЕГА
27
маленьким человечком с морщинистым лицом цвета старого резинового мяча, с темными, глубоко посаженными глазами, смотревшими на мир по-собачьи — снизу вверх, униженно и просительно. Он встал по стойке «смирно», словно немецкий солдат, и даже попытался расправить плечи. Ему удалось по крайней мере сменить взгляд исподлобья на косой, мимо собеседника.
— Что вам угодно? — Голос заключенного — при печальнейших глазах — оказался неожиданно гордым и даже высокомерным. — Власть для меня — высшая инстанция, впрочем, с нынешними властями я не хочу иметь никаких дел, кроме как...
Неверс жестом прервал его и, оскорбленный в лучших чувствах, сказал:
— Я не несу ответственности за то, что происходило до моего прибытия.
— Вы правы, — сокрушенно признал Бернхейм.
— Итак, что же произошло?
— Ничего, — последовал ответ. — Ничего; а именно — эта водяная крыса, которая только дискредитирует власть, вышвырнула меня с острова Дьявола и засунула сюда, к уголовникам.
— Видимо, вы нарушили правила или распорядок.
— Видимо, — почти передразнивая лейтенанта, повторил заключенный, — но я тоже хотел бы знать, чем именно. Мои обязанности мне, да и вам хорошо известны: первое — собирать кокосы, второе — вовремя являться в выделенную мне лачугу. И клянусь вам: не родился еще человек, который превзошел бы меня в пунктуальности.
— Я попытаюсь добиться, чтобы вас перевели обратно.
— Не вмешивайтесь в это дело, лейтенант. Я не хочу ничем быть обязанным господину губернатору. Пусть все будет так, как есть, и я останусь незаживающей язвой на совести Франции.
Неверс комментирует встречу совершенно не по делу: Бернхейм, похоже, очарован мною, его восхищает мой шрам. Люди думают, что порез на моем лице — след какой-нибудь драки или поединка. Тем лучше, пусть заключенные думают, что это признак моей агрессивности.
Ему не следовало бы так легко полагаться на воздействие шрама. Если не считать женщин, которых он действительно привлекает, у всех нормальных людей он


28
ПЛАН ПОБЕГА
не вызывает положительных эмоций. И уж самому-то Неверсу прекрасно известно, что никакой это не символ агрессивности, а следствие отличающей его идиосинкразии, выраженной у него в степени, достойной занесения в анналы клинической психологии. История же отметины такова: Неверсу было двенадцать или тринадцать лет. Заданные ему уроки он обычно делал в саду, неподалеку от темной, укрытой густыми лавровыми кустами беседки. Как-то раз он увидел, что из беседки вышла девочка. Прическа ее была растрепана, сама она плакала и была испачкана в крови. Он видел, как она уходила; неизвестно откуда взявшийся страх не позволил ему предложить ей помощь. Он решил обследовать беседку, но не осмелился, захотел бежать — любопытство удержало его на месте. Девочка жила неподалеку, и вскоре в саду появились ее братья — трое ребят чуть старше Неверса. Они ворвались в беседку и тотчас же выбежали обратно. У Неверса они спросили, не видел ли он поблизости какого-нибудь мужчину. Он ответил, что не видел. Мальчишки уже уходили, когда Энрике, поддавшись порыву отчаянного любопытства, пересилившего страх, крикнул им вслед: «Я никого не видел и видеть не мог, потому что весь день просидел в беседке». Потом он мне рассказывал, что кричать ему пришлось как безумному — иначе парни просто не поверили бы ему. Получилось убедительно. Братья вернулись и избили его до полусмерти.
Вернемся к рассказу о том, что происходило на островах 3 марта. Неверс и Бернхейм вышли прогуляться. Они успели уже о многом переговорить, когда Неверс вдруг понял, насколько неосторожным было его поведение. Импульсивная откровенность Бернхейма покорила его. Он осознал, что молча соглашается или терпит без возражений вполне конкретные выпады против губернатора и всей системы правосудия Франции. Неверс заставил себя вспомнить, что он находится здесь вовсе не для того, чтобы разделить негодование этого человека, и даже не для того, чтобы защитить его от несправедливостей жизни. Его целью было лишь допросить заключенного, получить от него нужную информацию, касающуюся острова Дьявола, в тайне которого Неверс ощущал угрозу своему своевременному возвращению на родину. Ему удалось осознать это, когда Бернхейм красноречиво описывал свои


ПЛАН ПОБЕГА
29
злоключения, ожидая в ответ искреннего сопереживания, вновь и вновь повторяя, что его судьба — величайший позор истории нашей страны. Неверс решился перебить его:
— А теперь, когда «маскировка» проведена, — чем занят губернатор?
— Он наводит «камуфляж» изнутри дома, — ответил заключенный и добавил: — Впрочем, посмотрим, поможет ли ему камуфляж, когда...
Неверс не слушал его. Если Кастель маскирует дом изнутри — значит, он безумен. А если он безумен, то можно было забыть обо всех страхах.
Разговором с Бернхеймом он остался доволен. Тем не менее, — подумал он, — губернатору лучше не знать об этой беседе. Мне следует остерегаться мнительности и хитрости безумца.
Возвращаясь вдоль берега к зданию администрации, он увидел, как по другую сторону пролива, между камней и пальм острова Дьявола идет человек, по пятам за которым следует чуть не целое стадо самых разных животных. Кто- то из часовых пояснил ему, что этот человек и есть губернатор.
5
Письмо от 5 марта: Несмотря на все нетерпение, с которым он якобы ожидал моего приезда, губернатор так до сих пор и не встретился со мной. А моему желанию познакомиться с этим достойным господином есть предел: я, например, просто хотел бы выяснить, в какой мере он потерял рассудок — полностью или нет, должен ли я изолировать его и взять руководство тюрьмой на себя, или же странности в его поведении объясняются сравнительно безобидной манией? Кроме того, Неверс хотел выяснить для себя всю правду о де Бриноне. Не пытался ли он лечить безумца, или же, наоборот, состояние больного только ухудшалось в результате его злонамеренных действий?
Если бы губернатор оказался не полностью сумасшедшим, Неверс охотно дал бы ему кое-какие консультации относительно управления, ибо в данный момент управление островной тюрьмой как таковое отсутствовало. Но что ему противостоит? Безумие? Незаинтересованность


30
ПЛАН ПОБЕГА
в результате? В этом случае губернатор не должен бы оскорбиться советами молодого новичка. С другой стороны, как можно доверять человеку, призвание которого — руководить тюрьмой? Впрочем, — рассуждает Неверс, — взять, к примеру, меня: я тоже здесь, и что — по принуждению?
В библиотеке Кастеля были книги по медицине, по психологии и кое-какие романы XIX века. Классики было весьма немного. Неверс не был большим охотником до медицины. Единственное, что он приобрел, сделав настольной книгой «Лечение тропических болезней подручными средствами», — это льстящее самолюбию, но абсолютно эфемерное уважение прислуги; по крайней мере, так Неверс полагал 5 марта.
В том же письме он благодарит меня за несколько посланных ему книг и рассказывает о том, что из всей нашей семьи лишь его кузен Ксавье Бриссак проводил его в дорогу. К моему изумлению, — пишет Энрике, — корабль назывался «Николя Боден». Ксавье воспользовался случаем, чтобы напомнить мне то, что все обитатели Олерона и Рэ повторяли бесчисленное количество раз, сидя за столиками кафе «Мираж», а именно — что Николя Бодену принадлежит первенство в тех открытиях, которые англичане приписывают Флендерсу. Ксавье наверняка добавил к этому что-нибудь насчет того, что от пребывания Неверса на островах, которые являются сущим раем для какого-нибудь энтомолога и столь милых ему насекомых, он ждет достойных трудов и деяний на благо родной Франции, причем — трудов не по энтомологии, а тех, которые более соответствуют характеру его кузена.
Далее Энрике пишет о Дрейфусе: Должен признать, что в жизни (особенно на этом архипелаге) он куда менее надоедлив и тягостен, чем в нашей литературе. Я его едва вижу, почти не слышу, но тем не менее все, что от него требуется, выполняется правильно и точно. А кофе у него просто превосходен. В следующем абзаце Неверс задается вопросом, не являются ли эти слова знаком проявления готовности смириться с судьбой, а затем поясняет причины своего беспокойства: В одну из бессонных ночей я познал этот страх — слабость ума и воли, следствие воздействия тропиков. Прийти к тому, что не желать возвращения! Я даже не знаю, как сформулировать эту опасность, чтобы противостоять ей. Бояться неизвестно чего — абсурд. С таким


ПЛАН ПОБЕГА
31
же успехом можно мечтать о том, чтобы канули в небытие этот жуткий климат, эти вездесущие насекомые, эта невероятная тюрьма — из кошмарных сновидений — и это невыносимое ежесекундное отсутствие Ирэн.
Что касается тюрьмы, насекомых и даже отсутствия Ирэн — я ничего возразить не могу. А вот касательно климата— тут, полагаю, Неверс преувеличивает. События, которые нас интересуют, происходили в феврале, марте и апреле — фактически зимой. Нет, разумеется, я понимаю, что в тех краях лето начинается с марта, что зимой в Гвиане столь же душно и жарко, как летом в Париже... Но ведь Неверс, даже против воли родителей, провел не одни летние каникулы в Париже, и ничего — не жаловался.
Тем временем он продолжал искать объяснения странному поведению губернатора; порой ему казалось, что гипотезу насчет безумия он принял излишне поспешно. Пришлось напомнить самому себе, что это была гипотеза — и только, — основывающаяся лишь на словах Бернхейма. Вполне возможно, что дело было просто в случайной оговорке, в неправильно понятом образном выражении. Может быть, говоря о том, что губернатор раскрашивает помещения в камуфляжные цвета, он имел в виду всего лишь, что для внутренней отделки была выбрана излишне экстравагантная расцветка. Не стоило сбрасывать со счета и субъективную оценку Неверса, как и вполне возможную объективную ошибку восприятия. Если губернатор раскрашивает стены с внутренней стороны точно такими же пятнами, что и снаружи, — полагает Неверс, — то нельзя ли предположить, что как в том, так и в другом случае мы имеем дело вовсе не с маскировкой? Не эксперимент ли это, не понимаемый пока что ни мною, ни Бернхей- мом? В любом случае, — пишет он с патетическим воодушевлением, — существует вполне реальная вероятность того, что этот камуфляж вовсе не является предзнаменованием грядущей войны.
6
Как-то вечером, когда Дрейфус принес Энрике кофе на террасу, между ними завязался разговор. Так как я ненавижу все, что есть на этих островах, я был несправедлив


32
ПЛАН ПОБЕГА
к несчастному еврею, — пишет Энрике. Дрейфус был достаточно начитанным человеком — названия почти всех книг в тюремной библиотеке были ему знакомы, — неплохо ориентирующийся в истории, он к тому же очень изящно изъяснялся как по-французски, так и по-испански; легкая, едва уловимая, но тем более действенная ирония пронизывала его речь. Использование Дрейфусом порой довольно архаичных оборотов могло натолкнуть на мысль о том, что эти языки не были для него родными, но Неверс предположил менее экзотическое, но не менее изящное объяснение этому феномену: по всей видимости, Дрейфус был сефардом — потомком испанских евреев, изгнанных из страны четыреста лет назад. Неверсу доводилось бывать в их колониях-поселениях в Каире и Салониках. Живущие в окружении людей, говорящих на других языках, сефарды общались между собой на том языке, что был им родным еще до изгнания из Испании. Может быть, предки самого Дрейфуса были торговцами или мореплавателями, что потребовало от них знания французского, — и вот теперь из уст Дрейфуса Неверс слышал ожившую речь средневековья.
Литературный вкус еврея, по мнению Неверса, был далек от изысканного. Безуспешно он пытался взять со слуги обещание (которое ему ничего бы не стоило, зато успокоило бы мою совесть) когда-нибудь прочитать произведения Феокрита, Мосха, Биона или хотя бы Маринетти. Столь же безуспешно он пытался избежать подробного пересказа «Тайны желтой комнаты».
По словам Энрике, изучение истории его ординарцем не ограничивалось пассивным поглощением прочитанной информации; он также провел некоторые самостоятельные исследования, касающиеся прошлого колонии. Кое- что интересное он обещал показать Неверсу, который не стал разъяснять подчиненному, что его личный интерес состоял как раз в том, чтобы не знать ни истории, ни сегодняшнего дня этого гиблого места.
Тем не менее Неверс поинтересовался, почему на этих островах так много сумасшедших.
— Климат, лишения, инфекционные болезни. — Дрейфус заверил его, что нет никаких сверхъестественных причин данного явления. — И кроме того, не думайте, что многие из них были столь же разумны, как вы, к тому


ПЛАН ПОБЕГА
33
моменту, когда их доставили сюда под конвоем. Впрочем, этот факт порождает хулу и клевету, понапрасну возводимые на местное начальство. Вам запросто могут нашептать, что если тому или иному губернатору вдруг захочется избавиться от кого-либо из подчиненных, он объявляет того психом, запирает в дурдом — и делу конец.
Чтобы сменить тему, Неверс спросил, зачем губернатору понадобились животные. Дрейфус закрыл лицо руками и дрожащим голосом медленно произнес:
— Да, да, это ужасно. Вы хотите, чтобы я признал... Но ведь он — великий человек...
Неверс пишет, что тщательно скрываемое, но явно усиливающееся напряжение Дрейфуса передалось и ему. Он почувствовал себя словно при разоблачении какой-то грязной тайны.
— Я понимаю, — продолжал Дрейфус, — есть вещи, которые не обсуждают, о которых не принято спорить. Лучше забыть о них, просто забыть.
Неверс не решился настаивать. В письме он следующим образом комментирует происходящее: Собаку можно терпеть — например, как приложение к тщеславию тетушки Бриссак. Но как, через какой глубины омерзение можно заставить себя общаться с человеком, окружившим себя стадом дурно пахнущих тварей? Дружба с животным невозможна, разве что — сосуществование, противоестественное сожительство, — пишет мой племянник, пытаясь выглядеть оригинальным. — Чувственное восприятие животных отличается от нашего. Нам не дано осознать их осознание мира. Хозяин и пес никогда не смогут жить в одном мире.
Эти животные и испуг Дрейфуса наводят на мысли, — пророчествует мой племянник, — о чем-то сверхъестественном. Но Кастель не был ни непонятым мудрецом, ни зловредным колдуном. Он — всего лишь безумец, чокнутый коллекционер, который тратит продукты, предназначенные узникам, на пропитание своего зоопарка.
Тем не менее Энрике заявляет: никаких дневников, никаких лишних записей; нельзя самого себя сдавать Кастелю. То, что некий губернатор объявил помешанным кого-то из своих подчиненных, — это, может быть, и клевета или просто нелепая шуточка Дрейфуса. Но Неверс, оказавшись в его подчинении в тюрьме, учитывая к тому же, что
2 Б. Км спрее


34
ПЛАН ПОБЕГА
тюрьма находится на острове посреди океана, полагает неразумным ссориться с губернатором. Вот когда он вернется во Францию, тогда — и если ему захочется — он и подумает о том, чтобы составить донесение начальству. Но — тогда он будет рядом с Ирэн, будет счастлив, и все нетерпеливые желания навести порядок на острове Дьявола покажутся ему лишь сном — тяжелым, мрачным и безумно далеким. Он чувствовал себя как человек, проснувшийся посреди ночи: понимая, что сейчас сон снова одолеет его и в течение ближайших часов ему предстоит видеть сны, он все же советует сам себе не принимать все увиденное слишком всерьез, стараться сохранять участливое безразличие (на тот случай, если вдруг забудешь, что все происходящее вокруг — лишь сон).
Неверс почувствовал, что оживает, обретает уверенность в себе, в своей силе воли, которая не позволит ему поддаться новым страхам.
7
Он пишет, что к вечеру 9 марта он так устал, что даже не ощущал в себе сил, чтобы прервать чтение «Трактата об Исиде и Осирисе» Плутарха и лечь спать.
Первую встречу с губернатором, состоявшуюся в тот вечер, он запомнил как сюжет из сна. Со двора до него донесся звук чьих-то шагов. Высунувшись в окно, Энрике никого не увидел. Инстинкт младшего по званию сработал безошибочно: отложив книгу, он углубился в изучение содержимого какой-то папки с документами. Вошел губернатор. Он оказался уже немолодым, улыбчивым человеком с седой бородой и чуть мутными синими глазами. Неверс осознал, что ему приходится прикладывать изрядные усилия, чтобы не поддаться искушению заранее зачислить старика в мерзавцы. Губернатор распахнул объятия и голосом, подходящим скорее испуганной мыши или писклявому японцу, завопил:
— Ну наконец-то, друг мой, наконец-то! Как я вас ждал! Достопочтенный господин Пьер Бриссак написал мне про вас. Я весь в ожидании, я так рассчитываю на вашу помощь.


ПЛАН ПОБЕГА
35
Губернатор верещал, обнимая Неверса, верещал, хлопай его по спине, верещал, снова бросаясь обнимать его. Голос его раздавался слишком близко. Неверс пытался уклониться от этого чрезмерно приблизившегося к нему лица, пытался не вдыхать резкий, почти на ощупь осязаемый запах нового для него человека.
Губернатор профессионально симпатичен и дружелюбен, — пишет Неверс, но тут же признается, что с первой минуты был настроен к нему враждебно. Такая враждебность — что-то новое в моем племяннике. Может быть, ошибка отправить его в Гвиану и не была столь уж серьезной.
Губернатор назначил лейтенанта ответственным за острова Реал и Сан-Хосе и вручил ему ключи от архива и от оружейного склада.
— Моя библиотека — в вашем распоряжении. Остатки моей библиотеки — так будет точнее. Те книги, что еще не взяты охраной.
Вообще-то он очень приятный старичок, — пишет Неверс. — Взгляд его глаз, широко открытых, как у увидевшего чудо ребенка, все пытался пересечься с моим взглядом. Он либо болван, либо отменный хитрец и лгун.
Неверс сумел подыскать момент, чтобы сказать о «камуфляже». Губернатор не понял или сделал вид, что не понял, о чем идет речь.
— Экспериментируете? — спросил Неверс и тотчас же пожалел, что таким образом облегчил собеседнику поиски ответа.
— Экспериментируем, все экспериментируем. Но — хватит об этом на сегодня. Ни слова больше. Вы, по-моему, здорово устали. Эксперименты, друг мой, эксперименты.
Неверс действительно валился с ног. Ночью, почти во сне ему пришло в голову, что губернатор сумел внушить ему, навести на него эту усталость ради того, чтобы не говорить о «камуфляжных» пятнах на острове Дьявола.
Кивнув в сторону лежавшей на столе папки, губернатор сказал:
— В такой час — и за работой? Да, работа увлекает, как ничто другое.


36
ПЛАН ПОБЕГА
Мой племянник с интересом посмотрел на губернатора и увидел в глазах того искреннее воодушевление.
— Я не про всякую работу говорю, — пояснил Кас- тель. — Кстати, не думаю, что вон та, например, книга могла бы так захватить вас. — Помолчав, он продолжил свою мысль: — Вот наша работа — это да. Увлекательное дело — управлять тюрьмой.
— На вкус и цвет... — заметил Неверс.
Ответ был не слишком весок, но спасителен. Он спас Не- верса от необходимости изображать (по трусости, только по жалкой трусости) бесчестное согласие. Тем не менее Неверс не был уверен в том, что сумел вложить в интонацию достаточно презрения.
— Возможно, я поторопился со своими заключениями, — заметил губернатор.
— Возможно, — буркнул Неверс, все более утверждаясь в своей неприязни к нему.
Губернатор глядел на него синими, влажными глазами. Мой племянник встретился с ним взглядом и только сейчас обратил внимание на высокий лоб старика, его розовые, почти детские скулы, белоснежную, всю в слюне, бороду. Ему показалось, что губернатор колебался между тем, чтобы уйти, хлопнув дверью, и тем, чтобы предпринять новую попытку объясниться. Видимо, он решил, что польза, которую, он намеревался от меня получить, стоит еще одного объяснения. Хотя вполне вероятно, что причиной тому его природная покладистость.
— У нас есть по крайней мере одна точка соприкосновения, друг мой. Нечто, относительно чего мы придем к согласию. Кстати, вы обратили внимание на некоторую настойчивость, с которой я ищу пути к этому согласию?
Именно эта, замеченная Неверсом, настырность и раздражала его. Кастель тем временем продолжал говорить:
— Я буду откровенен. На вас я возлагаю все свои надежды. Мне не хватало того, что здесь найти совершенно нереально: образованного сподвижника. Ваше прибытие решает все проблемы, просто спасает дело. Вот почему я приветствовал вас с энтузиазмом, быть может показавшимся вам излишним. И не просите меня, чтобы я все вам объяснил прямо сейчас. По мере того как мы будем


11Л ЛИ ПОБЕГА
37
лучше узнавать друг друга, мы еще не раз и не два объяснимся совершенно откровенно, вот увидите.
Неверс промолчал, вынудив Кастеля продолжать излагать свои мысли:
— Вернусь к тому, что мы взяли за основу нашего соглашения. Жизнь большинства людей — бедных, больных заключенных — ужасна. С этим все ясно. Но есть еще один пункт, по которому мы вполне можем согласиться друг с другом: наш общий долг — попытаться хоть немного улучшить эту жизнь.
Неверс замечает: Как я и подозревая, за настырностью старика крылось стремление посудачить на темы политики. Тотчас же он сделал весьма неприятное открытие: каков бы ни был его ответ, разговор теперь должен перейти либо на политику, либо на обсуждение пенитенциарных систем. Неверс предпочел промолчать.
— Нам дана возможность, возможность и ответственность, совершать реально значимые действия в отношении группы людей. Вдумайтесь: мы ведь практически никому не подконтрольны. И ерунда, что доверенная нам группа невелика, что она — капля в море тех, кто неисчислим в количестве своем и нищете своей. Мы — лишь пример для общемирового дела. И мы обязаны спасти доверенное нам стадо, вырвать его из цепких лап судьбы.
Кастель продолжал говорить, раз за разом выдавая все новые двусмысленные и откровенно бунтарские утверждения. Неверса же зацепило, словно оцарапало или ошпарило, слово «стадо». Оно настолько рассердило его, что заставило очнуться, вырваться из полуобморочного состояния, в которое он впал, слушая губернатора.
— Вот почему, — закончил свою речь Кастель,— я рискую заявить, что наша тюремная работа может быть благородным и благодарным делом.
— Всем бы тюремщикам такие мысли и такие убеждения, — пробормотал Неверс, а затем, уже в полный голос, заявил: — Если что-то можно сделать...
— А то как же! Я уверен, что сделать можно многое. А вы как думаете?
Неверс не удостоил собеседника ответом.
Лишь потом он вспомнил, что собирался попросить разрешения посетить остров Дьявола, но было уже поздно: губернатор ушел.


38
ПЛАН ПОБЕГА
8
21 марта, вечер
Неверс прогуливался по берегу — там, откуда был виден остров Дьявола. Он хотел высмотреть по ту сторону пролива места, подходящие для скрытой (и абсолютно нереальной) высадки на запретный остров. Куда менее опасным (и еще более невероятным) было бы в открытую заявиться в гости к Кастелю.
Неожиданно вышедший из-за скал Бернхейм застал его врасплох, но Неверс даже не успел испугаться: слишком успокаивающим был взгляд Бернхейма — взгляд побитой собаки. Бернхейм попросил его спрятаться вместе с ним за камнями, и Энрике весьма неосторожно последовал за ним.
— Интуиция меня не подвела! — в полный голос завопил Бернхейм. — Я всегда чувствую человека, которому можно доверять.
Неверс почти не слушал его. Именно в этот момент он сделал для себя маленькое открытие: скорбный взгляд Бернхейма неприятным образом не соответствовал крикливым интонациям его голоса. Тем не менее он разобрал обращенный к нему вопрос:
— Вы случайно — не игрушка в руках Кастеля?
Неверс поспешил ответить отрицательно.
— Я так и знал, — возликовал Бернхейм. — Так и знал! Я едва с вами знаком, но тем не менее открою вам то, что вручит мою судьбу в ваши руки.
На гребне скалы, метрах в двадцати над их головами, показался Дрейфус. Похоже, он их не заметил, внимательно разглядывая какую-то выбранную для себя точку в открытом море. Желая избавиться от маниакального Бернхейма, Неверс сказал:
— Тихо. Там Дрейфус.
Затем он поспешил воспользоваться паузой, чтобы подняться по камням к тому месту, где находился Дрей- фус.
Увидев лейтенанта, тот не выказал удивления. Некоторое время они шли рядом, затем Дрейфус спросил:
— Видите вон ту башню?
Башня находилась на острове Дьявола. Сооруженная из выкрашенных белой краской деревянных брусьев, она


ПЛАН ПОБЕГА
39
возвышалась метров на восемь и была увенчана дощатой платформой. Неверс поинтересовался, для чего ее используют.
— А ни для чего, — горестно вздохнул Дрейфус.— Для того, чтобы кое-кто из нас не забывал историю, а кое- кто — просто посмеялся. Башню построил губернатор Даниэль в тысяча восемьсот девяносто шестом или девяносто седьмом году. Поставил на платформе караул, затащил туда пушку Гочкиса, и захоти капитан бежать — огонь!
— Капитан? Капитан Дрейфус?
— Да, Дрейфус. И хотел бы заверить вас, что оттуда весь архипелаг — как на ладони.
Неверс поинтересовался, не является ли его собеседник родственником того Дрейфуса.
— Не имею чести, — последовал ответ.
— Дрейфусов вообще-то много. И большинство из них — родственники капитана.
— Я и не знал, — заинтересовался Дрейфус. — Вообще-то меня зовут Борденав. А Дрейфус — это прозвище, которым я обязан тому, что, по словам окружающих, только и делаю, что веду разговоры о капитане.
— По-моему, в книгах о нем уже все сказано.
— Правда? — неподдельно удивился Дрейфус и загадочно улыбнулся. — Кстати, не хотите ли взглянуть на небольшой музей капитана Дрейфуса?
Неверс согласился и последовал за ним, по пути поинтересовавшись, не во Франции ли родился его ординарец. Оказалось, что тот появился на свет в Южной Америке. Наконец настал черед музея капитана Дрейфуса. Он представлял собой желтый фибровый чемодан, в котором находились: конверт от письма сеньоры Люсии Дрейфус сеньору Даниэлю — губернатору тюремной колонии, ручка от перочинного ножа с инициалами Ж. Д. (Жак Дрейфус?), несколько франков с Мартиники и книга: «Shakespeare, était-il М. Bacon, ou viceversa?»4, которую написал Новус Овидиус, автор «Métamorphoses senso- rielles»*  **4, член Académie des Médailles et d’Inscriptions***.
* «Шекспир и мистер Бэкон: кто есть кто?» (Фр.)
** «Чувственные метаморфозы» (фр.).
*** Академия медалей и памятных записей (фр.).


40
ПЛАН ПОБЕГА
Неверсу захотелось уйти. Заметив это по глазам, Дрейфус попытался удержать его вопросом:
— Не согласитесь ли вы с тем, что величайшими людьми в истории Франции были Виктор Гюго и Золя?
Неверс пишет: Золя — это понятно. Он написал «Г acense»*, а Дрейфус — одержим Дрейфусом. Но Виктор Гюго?.. Человек, который для поклонения избирает из всей истории Франции, более богатой на генералов, нем самая жалкая южноамериканская республика, двух писателей, — такой человек, пожалуй, заслуживает хотя бы беглого почтительного упоминания на скрижалях нашего сознания.
9
В ночь на 22 марта Неверс никак не мог заснуть. Мучимый бессонницей, он вдруг решил, что не выслушанное им до конца признание Бернхейма, может быть, имеет огромное значение. Вслед за этим страх перед наказанием за невнимательность обуял его. В смятении и возбуждении он чуть было не собрался пойти в барак, где ночевали заключенные, и лишь огромным усилием воли заставил себя отложить визит до рассвета. Чтобы чем-то занять себя, он стал размышлять о том, как вести себя наутро, как проснуться пораньше, проведя без сна почти всю ночь, под каким предлогом вызвать Бернхейма, как начать разговор, как перевести его на вчерашнюю тему... Уснул он перед рассветом. Во сне Неверс снова отплывал из Сен-Мартена, снова страдал, покидая Ирэн, снова описывал эти страдания и боль в новом письме. Он даже запомнил первую фразу из этого письма: Я уступил, я уезжаю от Ирэн; люди, которые способны воспрепятствовать... Память сохранила лишь общий смысл оставшейся части письма: все те, кто мог бы воспрепятствовать его возвращению, заявляли, что не станут этого делать. Не забыл он и последнюю строчку (он утверждает, что во сне видел ее ясно и четко, я же склонен подозревать, что эта уверенность — плод его безумных предутренних бдений, а не образ из сна): и так как у меня нет причин не причислять себя к ним
«Я обвиняю» (фр.).


ПЛАН ПОБЕГА
41
и не сходиться с ними во мнених, я боюсь не вернуться, никогда больше не увидеть Ирэн.
На следующее утро Дрейфус передал ему два письма: одно — от Ирэн, другое — от Ксавье Бриссака.
Кузен сообщал ему прекраснейшую из новостей: 27 апреля он должен был сменить Неверса на службе. Это означало, что к середине мая Энрике уже мог вернуться во Францию. Кроме того, Ксавье написал, что Ирэн также собирается переслать ему письмо. Неверс утверждает, что не испытывал ни малейшего желания, ни капли любопытства в отношении его содержания. По его словам, ничего неприятного там быть не могло, как, впрочем, и чего-либо важного: на конверте Ирэн стояло более раннее число, а значит, она еще не могла знать о главной новости.
Энрике был счастлив и, полагая, что может наконец быть объективным, попытался оправдать Пьера (причина тому была проста и очевидна: никто, ни один человек не был достоин благосклонности Ирэн, а уж он — бледный завсегдатай кафе— менее всех остальных).
Давайте вспомним то, что предшествовало ссылке Неверса в Гвиану. Тайны в этом уже никакой нет (неожиданно для всех были утрачены кое-какие ценные бумаги, касающиеся как доброго имени нашей семьи, так и — в немалой степени — ее благосостояния. Имеющиеся улики свидетельствуют против Неверса). Пьер поверил в виновность Энрике: тот, по его мнению, хотел выручить Ирэн из какой-то неприятной истории. Неверс переговорил с ним, и — как он утверждает — дядя поверил ему. Недели две Энрике был на седьмом небе от счастья, все казалось улаженным и утрясенным. Неожиданно Пьер вызвал его и в весьма резких выражениях (видимо, чтобы заглушить мучившую его совесть) приказал отправляться в Гвиану. Он даже позволил себе весьма неблагородно угрожать юноше — «шантажировать» его тем, что Ирэн все узнает, если тот не подчинится его требованию. Словно извиняясь, Пьер добавил: «Через год вернешься и женишься на своей Ирэн. По крайней мере, получишь мое благословение». По мнению Неверса, это доказывает, что Пьер признал его невиновность.


42
ПЛАН ПОБЕГА
Как же он объясняет тот факт, что Пьер все-таки настоял на его отъезде в Гвиану? Весьма сбивчиво и противоречиво, прибегая при этом к самым разным аргументам: неприятный осадок и зерно сомнения, порождаемое в душе даже самыми нелепыми обвинениями. Поминает он и капитана Дрейфуса (многие из тех, кто не считал его виновным, отказывались тем не менее признать это открыто и заявить, что он ни в чем не виноват). Кроме того, мой племянник полагает, что ссылка имела и чисто педагогическую подоплеку: мол, дальняя дорога и суровая, лишенная светских соблазнов служба в колонии изменит если не сущность, то хотя бы манеру существования этого омерзительного персонажа, просиживающего в кафе ночи напролет; вполне возможно, была у Пьера и надежда на то, что за год Ирэн забудет и разлюбит его, и это отложит слишком раннюю свадьбу Энрике.
Столь же нелогично и путано объясняет Неверс и свое странное поведение в отношении Ирэн. Он так и не сказал ей ничего о той темной истории, в которой так или иначе оказался замешан. Это его поведение и позволило Пьеру сыграть свою игру.
Вот что сам он пишет по этому поводу: Если я смог доказать свою невиновность тебе, если убедил Пьера, вовсе не желавшего верить мне на слово, то скажи, пожалуйста, какие сложности у меня были бы с Ирэн, девушкой, которая любит меня (пишу тебе это, преодолевая унизительный страх, омерзительную трусость)?.. Единственным объяснением столь дурацкого отношения к Ирэн может быть моя собственная глупость и столь же идиотское отношение к себе самому.
По-моему, Неверс послал Ирэн следующие строчки:
Chere, pour peu que tu ne bouges,
Renaissent tous mes désespoirs.
Je crains toujours — ce qu'est d’attendre! —
Quelque fuite atroce de vous*.
* Ты притихнешь за стеной — и снова Я кричать от ужаса готов.
Чудится — привычка, что поделать! — Невообразимый ваш уход.
(Перевод Э. Липецкой.)


ПЛАН ПОБЕГА
43
Ирэн ставила ему в упрек эти стихи (на мой взгляд — совершенно справедливо), присланные сразу после отъезда. Кроме того, она поинтересовалась, не намекает ли он на то, что расстояние, разделившее их, имеет не только географическое, линейное измерение. Ведь в первой строчке он обращается к ней на «ты», а в четвертой — уже на «вы» * Впрочем, все это — не более чем шутка, пусть даже слегка язвительная: письмо столь же светлое и нежное, как и та, чьей рукой оно написано.
Неверс был счастлив: через какой-то месяц все беспокойства и страхи должны были исчезнуть навсегда. Тем не менее в письме Ксавье было нечто, что беспокоило его. Почему Ирэн решила передать ему весточку с письмом этого болвана? Надеюсь, что столь примитивный способ связи объясняется лишь ее желанием не потерять еще одной возможности порадовать меня, напомнить мне, что она меня ждет и любит. Вот цель ее письма, самое важное, суть всех писем Ирэн. Тем не менее, —признает он, — в моменты беспричинного всплеска эмоций (а они у меня здесь не столь уж редки — климат тому виной или воздух...) я впадаю в постыдный, недостойный страх. Наверное, мне не следовало бы даже упоминать эти ничего не значащие чувства. Но я описываю их с единственной целью —устыдиться и изжить их в себе раз и навсегда.
10
23 марта Неверс обошел остров Реал, посетил Красный Барак — нес целью разыскать Бернхейма инее тем, чтобы выслушать обещанное признание (что он считает нужным указать в письме), — а просто исполняя свои повседневные служебные обязанности.
Жара была нестерпимой. Все вокруг сверкало и горело, отражая солнечный свет, — ослепительно желтые стены домов, крохотная песчинка на коричневой коре кокоса, полосатая роба дежурного по бараку узника. Сумрак комнаты, в которой он жил, показался Неверсу раем земным,
* Стихи не принадлежат перу Энрике Неверса; их автор — Поль Верлен (примеч. аргентинского издателя).


44
ПЛАН ПОБЕГА
и, бросив все дела, он поспешил через раскаленный двор к спасительной прохладе, скрытой под сводами здания администрации.
Клочок тени мелькнул перед его глазами. Неверс остановился. Тень, оказывается, отбрасывала одна из лестниц, ведущих на галерею здания. Решив выяснить, насколько эффективно это укрытие, Неверс сунулся под лестницу и обнаружил в самом затененном месте Бернхейма, сидевшего на каком-то ведре с книгой в руках. Неверс поздоровался с ним излишне сердечно.
— Вы даже не представляете, — сообщил ему Берн- хейм, тщательно подбирая слова, — как далеко я продвинулся с тех пор, как мы виделись с вами в последний раз. На меня снизошло вдохновение.
Это было сказано чуть ли не со слезами на глазах, печальнейшим голосом.
— В чем же вы так далеко продвинулись?
— Во всем. Я вас уверяю, что дело это нешуточное, касающееся жизни и смерти. Это полная самодостаточность, единение с природой... Да если бы люди все это понимали!..
— И что же вы делаете с таким энтузиазмом?
— Я шпионю.
— Шпионите?
— Ну да, выслеживаю, наблюдаю. Нет, мне нужно поговорить с вами. Угадайте, кому я обязан своим возрождением?
— Понятия не имею.
— Кастелю!
— Вы помирились?
— Ни за что! — И, помолчав, добавил: — Нужно служить делу.
Похоже, Бернхейм ждал от Неверса ответа и, выждав паузу, настойчиво повторил свою мысль:
— Дело прежде всего.
Неверс решил не потакать его настроениям и не радовать понапрасну. Чтобы сменить тему, он поинтересовался:
— Что вы читаете?
— «Теорию цветов» Гёте. Эту книгу никто не хочет читать, и Дрейфус дал мне ее за вполне умеренную цену.


ПЛАН ПОБЕГА
45
— Слушайте, Бернхейм, вы ведь были на острове Дьявола. Чем Кастель занимается со своими животными?
В первый раз, уверяет Неверс, он увидел, как на лице его собеседника появился след какого-то живого чувства. Словно невидимая боль пронзила его изнутри, казалось, Берн- хейма вот-вот стошнит. Едва оправившись от шока, он заявил:
— Вам известно мое кредо. Прокормить наше дело может только насилие. Но — не издеваться же над животными!
Неверс понял, что не выдержит истерики Бернхейма, и поспешил напомнить собеседнику:
— Вы сказали, что нам нужно о чем-то поговорить.
— Да-да, очень нужно. Но не здесь. Пойдемте.
Бернхейм привел Неверса к уборной и дрожащим голосом произнес:
— Я клянусь, клянусь кровью всех тех, кто был здесь убит, — грядет революция!
— Какая революция?
Неверс поймал себя на том, что не столько слушает заключенного, сколько решает для себя вопрос, насколько же трудно бывает порой отличить здорового человека от безумца.
— Революционеры задумали что-то основательное. И вы можете все сорвать, помешать им.
— Неужели? — осведомился Неверс.
— Именно так. Я вам все объясню. Разумеется, я действую не в интересах нынешней власти. Моя работа продиктована здоровым эгоизмом. Вы будете правы, признав, что я раскрыл заговор. Но, быть может, вы решили, что я сошел с ума. Может быть, вы уже ждете не дождетесь Дрейфуса, чтобы под благовидным предлогом избавиться от моего общества. Но ничего — вы еще поверите. Поверите мне и в меня. Может быть, не сегодня, может быть — позже, но обязательно поверите. Ведь это вы направили меня по этому пути.
— Я вас направил? Куда? Когда?
— Когда рассказали мне про маскировку. Представляете себе: я, вечно ждущий войны, думающий о ней, даже не сообразил, что речь идет о военном камуфляже. А вы... Я вас с тех пор зауважал. Вы скажете, что все это чушь и глупости. Ничего — все великие открытия поначалу


46
ПЛАН ПОБЕГА
воспринимаются как глупость. И ведь всем известно, что Педро Кастель — настоящий революционер!
Неверс воспользовался драматической паузой, чтобы вставить:
— У меня много дел. Служба.
— Я понял. И я подготовился к этому. Я уверен: то, что я вам сейчас скажу, обязательно сбудется. И вот тогда-то вы мне поверите. Сегодня или завтра Кастель на остров Дьявола переведет Священника. Это один из уголовников. Понимаете, меня он оттуда выставил, а его заберет. Ему нужны доверенные люди, и он их находит среди высланных сюда преступников. А вас он отправит в Кайенну — с каким-нибудь поручением. На то есть две причины: во-первых, избавиться на время от единственного независимого свидетеля, а во-вторых — ему нужно привезти из города динамит.
— И кто же его привезет?
— Да вы сами. Именно так: не вы первый — не вы последний. Ваш предшественник раз десять ездил в Кайенну, так что здесь взрывчатки столько, что хватит поднять на воздух весь архипелаг.
Неверс похлопал Бернхейма по плечу и порекомендовал ему держать ситуацию под контролем. Поднявшись на галерею, он поспешил войти в здание, почти бегом промчался по коридорам и стремительно влетел в свою комнату. Лишь здесь ему немного полегчало.
11
26 	марта
Он не знал, считать ли сказанное Дрейфусом недобрым знаком. Неверс хотел посоветоваться, но с кем? Сам он, все еще не изживший в себе ужас от осознания необходимости находиться в тюрьме, не мог рассуждать абсолютно здраво. К тому же в столь жаркие дни он успел получить ощутимый солнечный удар. «Может быть, — подумал Неверс, — когда привыкну к этой жизни, я, вспомнив, каким ужасным показалось мне это известие, с облегчением пойму, что все опасности уже в прошлом, и главная среди них — опасность сойти с ума». Но поскольку привычка к жизни в тюрьме никак не хотела вырабатываться (как


ПЛАН ПОБЕГА
47
это ни странно — к немалому удовольствию Неверса), он склонялся к тому, чтобы отнестись к словам Дрейфуса со всей возможной серьезностью.
В течение трех дней, предшествовавших получению этих известий, ничего примечательного не происходило. Дрейфус выглядел подавленным и печальным (я решил не приставать к нему с расспросами, — пишет Энрике, — жизнь на этих островах может оправдать любой приступ отчаяния). Кастель распорядился передать ему кое-какие книги: Мари Гаэль — об осязательной чувствительности и топографической анатомии осьминогов, сочинения английского философа Бэйна — о чувствах и интеллекте, Маринеско — о синестезии, и наконец — луч света в этом темном царстве — испанский классик, Суарес де Мендоса. Дрейфус отправил книги в корзине проволочного транспортера.
Вечером 25 марта Дрейфус показался Неверсу более подавленным, чем когда бы то ни было. На стол он накрывал в абсолютной тишине, что не могло не вызвать удивления — разговор во время еды стал для них приятной традицией. Неверс измучил себя сомнениями: не выглядит ли его стремление с уважением отнестись к печалям ординарца как нежелание обращать на него внимание или, хуже того, демонстрацией недовольства его хмурым видом. Долго подыскивая в уме тему, подходящую для того, чтобы начать разговор, он неожиданно сам для себя заговорил о том, о чем предпочел бы узнать из документов, а не со слов одного из заключенных.
— Какие преступления были вменены в вину Берн- хейму?
— Измена родине.
— Тогда скорее не вас, а его следовало бы прозвать Дрейфусом. — Неверс попытался перевести разговор на тему прозвищ и кличек — более или менее безобидную по сравнению с обсуждением степени виновности Берн- хейма.
— Не говорите о капитане Дрейфусе в таком тоне, — оскорбленный, заявил Дрейфус.
— А кто еще здесь живет с прозвищем, а не с настоящим именем?
— С прозвищем? Надо подумать... Ну да, конечно — Священник.


48
ПЛАН ПОБЕГА
— Кто такой этот Священник? — Неверс продемонстрировал серьезнейшую заинтересованность в ответе.
— Марсийяк, он — на Сан-Хосе. Священником его прозвали из-за дальнозоркости. Без очков он вблизи ничего не видит — даже собственных рук и ног. А вид у него при этом такой благостный» такой незлобивый» ни дать ни взять — святой отец с детишками в церкви.
К этому Дрейфус добавил пару строк из «Тайны желтой комнаты»:
Ни пресвитер не потерял очарования,
Ни сад не лишился роскошного убранства.
Молча кивнув на похвалу Неверса по поводу его памяти, Дрейфус безутешно вздохнул и сказал:
— Видите ли, я заговорил о Священнике, а именно о нем менее всего мне хотелось говорить. Я мучаюсь этой тайной уже несколько дней. Завтра вам передадут официальное распоряжение, но, может быть, будет лучше, если я сам расскажу вам, в чем дело. И умоляю вас — не осуждайте господина Кастеля. Он — великий человек, и, несомненно, у него были свои веские причины поступить именно так: по его распоряжению завтра рано утром мы с ним переведем Священника на остров Дьявола.
12
27 	марта
Губернатор застал его врасплох, зайдя в канцелярию совершенно неожиданно. Прямо за спиной Неверса раздались дружеские вопли, от которых у него подкосились ноги, а из глубин памяти всплыл далекий, из самого раннего детства испуг — страх при неожиданной встрече с человеком в карнавальном костюме и маске.
— Что читаем?
— Плутарха. — Скрывать было бесполезно.
— Пустая трата времени! Культуру нельзя сводить к общению с тем, что осталось далеко в прошлом, — во всеуслышание объявил писклявый, почти кукольный голос. — Любители философии все терзают диалоги Платона, но самые изысканные читатели вновь и вновь хохочут


ПЛАН ПОБЕГА
49
над шутками Мольера в адрес докторов. Да, будущее видится мне в мрачных тонах.
— В мрачно-камуфляжных? — осведомился Неверс.
Губернатор замолчал, и его молодой заместитель не
сумел выдержать паузу, нарушив тишину первым:
— Мне интересна эта книга. Особенно в той части, где говорится о символах.
— О символах? Ну-ну... А вам не кажется, что за восемнадцать столетий, прошедших с тех пор, эта тема могла обогатиться новыми мыслями и идеями?
Разумеется, — пишет Неверс, — Кастель пришел в кабинет вовсе не ради этого разговора. Спор о литературе должен был стать лишь предлогом к переходу на основную тему.
Полистав с рассеянным видом «Трактат об Исиде и Осирисе», губернатор наконец спросил:
— Что вы думаете о нашем последнем разговоре?
— Признаться, я о нем почти не думаю.
— Если вы о нем не думаете, то только по одной причине: вас гнетет эта тюрьма. А если вам не нравятся тюрьмы,— Кастель хитро прищурился, — то вам не могут быть не по душе мои мысли.
— Не уверен, — возразил Неверс, совершенно не желая вступать в дискуссию. — Может быть, ваши мысли и абсолютно справедливы, но влезать во все эти дела означало бы для меня стать вашим активным сообщником. Я же предпочитаю чисто механически исполнять возложенные на меня обязанности.
— Механически? И я это слышу от вас — совсем молодого человека? А где же ваш юношеский задор?
На это Неверс не нашелся, что ответить, дав, таким образом, собеседнику возможность развивать свою мысль:
— Юность по природе своей революционна. Да что там, даже я, старик, верю в действия, в борьбу.
— Вы анархист?
Кастель запнулся и молча продолжал смотреть на Не- верса все теми же приветливыми, почти плачущими глазами. Не выдержав, Энрике отвел взгляд. Несомненно, губернатор понял, что зашел слишком далеко, но тем не менее сумел взять себя в руки и продолжить разговор с почти невозмутимым видом:
— Понятия не имею. Политика — не мое дело. У меня на нее нет времени. Все-таки разделение труда — великое


50
ПЛАН ПОБЕГА
дело. Политики верят в реформирование общества. Я же убежден в необходимости реформирования индивидуума.
— Ив чем же заключаются эти реформы? — с деланным интересом спросил Неверс, заставляя самого себя поверить в то, что пытается вытянуть из губернатора нечто важное.
— В первую очередь они коснутся образования и воспитания. И тогда можно будет достичь бесчисленных, глубочайших преобразований личности.
Губернатор убеждал Неверса в том, что тот и не подозревает всех возможностей педагогики. По его словам, она может спасать больных и заблудших, включая преступников. Затем он поспешил признаться в том, что чрезвычайно нуждается в соратнике.
— Вместе мы достигли бы таких результатов — просто дух захватывает. Поймите мою трагедию: подчиненные, окружающие меня, — люди недалекие, они не смогли бы не то что адекватно оценить, но просто правильно понять мои планы. Ведь сама система карательного законодательства и мест исполнения наказаний глубоко порочна. В просвещенной Европе до сих пор в качестве основного наказания для преступника используется лишение свободы. Мы ведь не только ходим по кругу с завязанными глазами, мы при этом еще и повторяем с чужих слов: Понести наказание есть единственное право преступника. Я полагаю, будет излишним пояснять вам, что мои реформы вступают в противоречие с этой доктриной.
К этому моменту Неверс собрался с духом и решил, что настало время ответного удара. Чуть дрожащим голосом он заявил:
— У меня нет ни малейшей заинтересованности в том, чтобы сотрудничать с вами.
Кастель ему не ответил. Он смотрел куда-то вдаль, словно сквозь стену. Выглядел старик изрядно усталым, лицо его приобрело какой-то свинцовый оттенок. Был ли он таким, когда входил в кабинет, или же это состояние стало результатом заявления Неверса? По крайней мере, он не был похож на того человека, который приветствовал своего нового заместителя 9 марта.
Я слышал, что такие резкие изменения в настроении, да и во внешнем виде характерны для людей, употребляющих опий или морфий. Неверс признается в письме, что


ПЛАН ПОБЕГА
51
этот человек, которого он так желал бы видеть омерзительным и жалким, показался ему в тот день просто старым, уставшим, но вполне достойным. Едва не поддавшись чувствам, Энрике чуть было не поверил в целесообразность революции и почти что предложил губернатору свою помощь. Но — вовремя вспомнил об Ирэн и о принятом решении не предпринимать ничего, что грозило бы возможной отсрочкой возвращения.
Еще несколько тяжелых для себя минут Кастель провел в кабинете, старательно изображая интерес к тому Плутарха, который он перелистал. Вполне возможно, что он просто выдерживал паузу, не желая выглядеть оскорбленным и подтверждать это внезапным уходом. В конце концов, с жестом, обозначавшим не то признание в усталости, не то просто прощание, он улыбнулся и вышел из канцелярии. Задерживать его у Неверса не было ни малейшего желания.
13
28 	марта
Некоторые фразы губернатора допускали двоякое толкование. С одной стороны, речь могла идти о революции в воспитательном процессе. Сам же Неверс, под сильным воздействием эмоций, не колеблясь склонялся к другой интерпретации этих речей, которая подразумевала под революцией мятеж заключенных. Впрочем, о командировке в Кайенну губернатор ничего не сказал, и беспристрастный наблюдатель вряд ли нашел бы в данном разговоре что-либо, существенно подтверждающее правоту пророчеств Бернхейма.
Кроме того, «камуфляж» никак не вписывался в схему возможного восстания. Поднять мятеж и оставаться на островах — до такой дури не додумается даже полный безумец. Неверс пытался успокоить себя. Маскировка, рассуждал он, это принадлежность обороняющегося, а значит — бояться нечего: просто в голове безумного губернатора все перемешалось, и он сам не понимает, что делает.
Было всему этому и другое объяснение. Странная маскировка вполне могла быть средством защиты от атаки


52
ПЛАН ПОБЕГА
во время восстания (если бы оно развивалось не так быстро, как нужно, или не по разработанному плану). Тогда становилось понятно, почему Кастель не стал разрисовывать пятнами и два других острова. Ведь если бы ему в голову втемяшилась дурацкая мысль закрепиться на архипелаге и образовать там коммунистическую республику, он постарался бы защитить и замаскировать всю подконтрольную ему территорию.
По всему выходило, что Кастель не был в курсе скорой замены Неверса. Иначе он вряд ли стал бы посвящать его в свои тайные планы. Но в таком случае губернатор, оказывается, даже не читал передаваемую ему корреспонденцию. Если сменщик Неверса уже был подобран, назначен и даже отправлен к месту службы, то официальную информацию об этом командование непременно включило бы в направляемые на имя Кастеля документы и письма. Другое объяснение откровенности губернатора заключалось в том, что он рассчитывал нанести удар в самое ближайшее время — еще до прибытия Ксавье.
14
3 апреля
Сидя под навесом у входа в складской барак, Неверс рассеянно наблюдал за тем, как заключенные с мешками на спине появлялись и исчезали в облаке поднятой ими пыли. Перед его глазами мелькали тени в широкополых соломенных шляпах и полосатых робах. В какой-то момент пыль чуть рассеялась, и Неверс увидел направлявшегося к нему человека. Затем густая пелена вновь скрыла все вокруг, и наконец из нее в двух шагах от лейтенанта, как из-под земли, вырос Дрейфус.
— Поосторожнее, господин лейтенант.
— Вы полагаете, что они могут воспользоваться этой пылевой завесой? Но зачем?
— Нет, я не о них, — ничуть не удивившись, ответил Дрейфус. — Я про пыль. Эти облака здесь называют «смерть европейцам» — какой только заразы не надышишься в этом аду.


ПЛАН ПОБЕГА
53
Выждав паузу, словно для того, чтобы его слова произвели максимальный эффект, Дрейфус продолжал говорить:
— Я только что прибыл с острова Дьявола. Губернатор велел передать вам записку.
С этими словами Дрейфус протянул Неверсу конверт. Неверс так и застыл с конвертом в руке, не решаясь спросить о новостях с таинственного острова. Дрейфус, со своей стороны, тоже вопросительно смотрел на лейтенанта, который приписал этот интерес простому любопытству относительно содержания послания. Решив не задавать вопросов, Неверс тем самым счел себя вправе подразнить любопытство Дрейфуса. Вскрыв конверт, он быстро пробежал глазами записку, а подняв голову, наткнулся на заинтересованный взгляд ординарца, чем привел того в сильное смущение. Чтобы разрядить возникшую неловкость, Неверс безразличным голосом сообщил:
— Похоже, надо съездить в Кайенну.
— За продуктами?
Неверс не ответил.
— Ага, угадал! — сделал вывод Дрейфус.
Как он сумел догадаться — Неверса не заинтересовало. Его мысли были заняты другим: по всему выходило, что предсказания Бернхейма оказывались по крайней мере частично верны.
— Как идут малярные работы на острове Дьявола?
— Все закончено. Камеры получились что надо.
— Губернатор — он что, и камеры перекрасил?
— Да. С узорами, в прожилках.
— А что еще новенького на острове?
— Беднягу Священника свалила холера. Вроде бы только-только его перевели в хорошие условия, и надо же... Когда его нашли, у него изо рта шла пена, глаза чуть из орбит не выскочили.
— Он выживет?
— Не знаю. Сегодня, когда я его видел, он был без сознания, но румяный, как никогда. Губернатор и господин де Бринон думают, что им удастся спасти его. Хотя ему, наверное, было бы легче умереть.
В ответ на удивленный взгляд Неверса Дрейфус рассказал историю этого узника.


54
ПЛАН ПОБЕГА
Священник плавал вторым помощником капитана на борту «Грампуса», затонувшего в Тихом океане. На борту судна было семнадцать человек. В одну шлюпку сел капитан с пятью членами экипажа, в другую — первый помощник, также с пятью матросами. Оставшиеся четверо и второй помощник заняли третью шлюпку. Поначалу они пытались держаться друг от друга на расстоянии видимости. Но на третью ночь шлюпка Священника потеряла из виду две остальные. Через неделю лодки капитана и первого помощника добрались до побережья Чили — и матросы, и офицеры были чуть живы от жажды и едва не сошли с ума от всего пережитого. А через две недели английский корабль «Тувит» подобрал Священника. Его сняли с небольшого островка, сплошь покрытого гуано. Там он, прячась в развалинах маяка, в полном одиночестве, размахивая ножом, отбивался от яростно нападавших на него чаек. Увидев англичан, он набросился и на них с ножом. В судовом лазарете поутих, но продолжал бредить. Ему все время виделись какие-то чудовища и чайки — белые, жестокие, неисчислимые. На лезвии его ножа была обнаружена засохшая кровь. Анализ показал: кровь была птичьей и человеческой. Сам Священник не помнил ни того, как он добрался до острова, ни того, что происходило в те дни, пока его не подобрали. Собственно, против него не было прямых доказательств: все свидетели погибли. Оставалась лишь кровь на ноже. Если он и убил своих товарищей, — утверждал адвокат Казно, — то сделал это в минуту помутнения рассудка. Но, опираясь на судебный прецедент — известную поножовщину, случившуюся в 1905 году между участниками труппы «Казино де Тур», — и учитывая ревностное усердие одного из следователей, понявшего, что на этом эффектном деле можно сделать карьеру, — его осудили.
— Что за чудовища виделись ему в бреду? — спросил Неверс.
— Так, галлюцинации.
— А чайки?
— Чайки — самые настоящие. Не будь на острове развалин маяка, птицы сожрали бы его живьем.
Неверс ушел в канцелярию и заперся в кабинете. Три часа чтения отвлекли его от кошмаров реальности. Через несколько дней ему предстояла поездка в Кайенну. Если


ПЛАН ПОБЕГА
55
сохранять благоразумие, можно будет избежать сложностей, которые неминуемо возникнут, начни Кастель свое предполагаемое восстание. Ксавье, назначенный ему на смену, был тем самым человеком, которого сейчас там так не хватает. Он будет бороться, карать, приказывать. Вновь и вновь Неверс повторял себе: только не забывать о том, что единственной его целью является поскорее пережить этот эпизод в жизни, эту проклятую службу в колонии, и тогда очень скоро можно будет вернуться во Францию, вернуться к Ирэн.
Вдруг в его памяти всплыли слова Дрейфуса о том, что произошло на острове Дьявола. Если у Священника холера, то, значит, и на других островах — инфекция. Этот вывод заставил Неверса содрогнуться от страха.
15
5 апреля
Речь идет не о том, что меня не пускают на остров Дьявола, не о том, что меня держат в неведении относительно того, что там происходит, нет, дело обстоит гораздо серьезнее (Неверс уверен, что располагает неопровержимыми доказательствами): меня пытаются обмануть, более того — внушить мне ложные представления и страхи. Об опасности заражения в его письме речь уже не идет. Нет на островах ни чумы, ни холеры, а опасность угрожает только одна —мятеж.
Далее он описывает, каким образом пришел к этому заключению: чтобы освободиться от навязчивых мыслей о холере, он заставил себя вызывать в памяти самые приятные и безмятежные образы, например — осеннюю аллею в Фонтенбло, лицо Ирэн. Они получались расплывчатыми и хрупкими, как отражение в воде. Малейшее колебание поверхности разрушало их, трансформируя до неузнаваемости, в основном — в каких-то чудовищ, выплывавших из тьмы глубин. Поняв, что никуда ему от мыслей о болезни не деться, Энрике совершенно справедливо находит целесообразным изучить ее, попытаться найти средства предупредить, избежать болезнь. Взявшись за справочник по тропическим болезням, он с удивлением обнаружил в нем отсутствие статьи, посвященной холере. Поразмыслив, он


56
ПЛАН ПОБЕГА
понял, что в таком справочнике болезни поименованы не медицинскими терминами, а их просторечными эквивалентами. Вспомнив, что дилетанты (такие, как он сам) часто называют холеру «черной рвотой», Неверс быстро нашел нужный ему раздел и углубился в чтение. Открытие не заставило себя долго ждать: симптомы, приписываемые Священнику, не имели ничего общего с проявлениями холеры. Глаза навыкате — нелогично, пена на губах — маловероятно, румянец и жар — просто невозможно.
Встретив Дрейфуса, он спросил:
— Кто вам сказал, что у Священника холера?
Ни секунды не колеблясь, ординарец ответил:
— Господин Кастель.
Неверс с трудом подавил в себе желание поделиться с ординарцем результатами чтения справочника. Он понимал, что Дрейфус с каждым днем привязывается к нему все больше, но было ясно и другое: Кастель все еще оставался для него идолом. А кроме того, Дрейфус был весьма недалеким человеком и к тому же многого не знал. Не знал он, например, того, в чем именно обвинялся капитан Дрейфус, восхищался Виктором Гюго, путая того с Виктором Гюгом, буканьером, некогда управлявшим этой колонией... В письме Неверс добавляет: Я никогда не верил в тонкость его иронии. Она поверхностна (как у многих сельских жителей). Ее можно приписать легкому, но постоянному воздействию полунаркотических-полуядо- витых листьев лютика.
Успокоение пришло само собой — вместе с уверенностью в том, что мятеж начнется в его отсутствие. Дрейфус принес ему переданный губернатором список покупок, которые необходимо было сделать в Кайенне: в нем не было ни динамита, ни чего-либо, что в здравом уме можно было бы интерпретировать как иносказательное название взрывчатки. Кастель хочет отправить меня на материк, потому что ему не нужны ни свидетели, ни противники. И их у него не будет,—заявляет он.—Мне приказано отбыть восьмого числа. Жаль, что не сегодня же. Нет, я не герой всех этих потрясений.
Энрике приводит в письме кое-какие «размышления» (их язык, по обыкновению, неточен и метафоричен), в расшифровке которых у меня возникли определенные трудности. Но если уж я делаю упор на верность изложе¬


ПЛАН ПОБЕГА
57
ния, то мне не хотелось бы терять даже малую толику эффективности документа и давать тем самым лишний козырь в руки недоброжелателей и противников Энрике. Кроме того, повествование должно быть исчерпывающим, хотя бы для того, чтобы те самые враги не затребовали себе его дневники и письма — якобы с целью более полного изучения. Так вот, я все же решусь привести эти сомнительные с точки зрения добропорядочного гражданина размышления: В душе я поддерживаю, я с восторгом принимаю любое восстание заключенных. Но в реальной жизни, требующей принятия решений... нужно быть рожденным для действия, для борьбы, нужно уметь мгновенно делать единственно правильный выбор, когда вокруг свистят, сводя сума, пули, грохочут выстрелы и льется кровь.
Неверс был прекрасно осведомлен о своих обязанностях в такой ситуации: во-первых — выяснить наверняка, готовит ли Кастель восстание, во-вторых — подавить его в зародыше, в-третьих — предъявить Кастелю обвинение и взять его под стражу. Но нам следует признать, что Энрике не был настоящим служакой со стальными нервами и каменным сердцем. Любой человек должен быть готов умереть от множества причин, в любой момент, и умереть как подобает благородному воину, —пишет он. — Но не все причины должны вести к смерти. Так что — и не просите меня, чтобы я искал свою смерть, встав на чью-либо сторону в восстании заключенных островной тюрьмы в далекой Гвиане. Он с нетерпением ждал лишь одного — дня отъезда во Францию.
16
7 апреля
Невероятная, но подтвердившаяся нежданно-негаданно возможность бегства — вот что занимало мысли Неверса. Он отказался от продолжения каких-либо изысканий; он не хотел ни во что вмешиваться. Нетерпение в ожидании 8 апреля росло с каждым часом: еще вчера, даже сегодня сутра это было просто навязчивой идеей. И вдруг — все переменилось.
Пробудившись от послеобеденного сна, Неверс обнаружил рядом с кроватью, совсем близко от себя, все того же Дрейфуса.


58
ПЛАН ПОБЕГА
— У меня для вас два письма, — сообщил ординарец, дождавшись, пока лейтенант окончательно освободится от цепких объятий сна. — Их велел передать вам господин губернатор.
Одно из писем было адресовано лично Неверсу, второе— какому-то Лейтао, в Кайенну. Открыв первый конверт, Энрике обнаружил в нем короткую записку с просьбой привезти из города очки — в соответствии с прилагавшимся рецептом.
— Кому понадобились очки?
— Священнику, — последовал ответ.
Это означало лишь одно: его будут здесь ждать. Будут ждать его возвращения, а значит, судьба, которую он, казалось, так легко обманул, вовсе не собиралась отводить от него свою угрозу.
В хоровод его мыслей ворвался тихий голос Дрейфуса:
— Знаете последнюю новость? Я вас покидаю.
— То есть как?
— Господин губернатор распорядился перевести меня на остров Дьявола. К пяти часам вечера я должен собрать вещи.
До отъезда Дрейфуса оставалось два часа. Неверс боялся размышлять, строить логические цепочки относительно того, что так пугало его; он боялся даже того, что Дрейфус, при всей своей ограниченности, сумеет мгновенно разрушить все подозрения, все доказательства, все кажущиеся неоспоримыми доказательства существования идущей полным ходом подготовки к мятежу. Расспросить Дрейфуса? Не глупо ли это? Не опасно ли?
А Дрейфус тем временем пустился в рассуждения о мечте своей жизни: оказывается, ему больше всего хотелось побывать в Буэнос-Айресе. Какие-то бразильские контрабандисты рассказали ему, что в Буэнос-Айресе за ничтожные гроши можно проехать на трамвае через весь город!
Неверс никак не мог принять какого-либо решения, а времени до отбытия Дрейфуса оставалось все меньше.
17
Ниже я привожу один документ, который, быть может, прояснит кое-что в моем повествовании. Речь идет о письме, направленном мне Ксавье Бриссаком, моим племянни¬


ПЛАН ПОБЕГА
59
ком (тем самым> который заменил Энрике Неверса на островах Сальвасьон). Письмо датировано 8 апреля 1913 года и написано на борту парохода «Улариус» по пути к Гвиане.
Без злого умысла, влекомый лишь страстями, нет — под- давшись страстям других, тех, кто видел все сквозь призму одной ненависти, — ты осудил нас: меня и твоего брата Пьера, — и не просто осудил, а подло оклеветал. Что случилось? Ты так хотел, чтобы твой протеже Энрике поскорёе вернулся из Гвианы, и решил, что его плаксивые письма, быть может, смягчат сердце Пьера. Этого не произошло. Тем не менее он вызвал меня и спросил, согласен ли я сменить кузена на службе. Я согласился, и, как в былые времена, в свои восемьдесят пять лет Пьер, настоящий доблестный моряк, вступил в бой с политиканами и чиновниками-бюрократами. Смелость города берет, — и вот я записан в штат флота, документы оформлены, я отправляюсь на замену твоему подопечному прямиком в ад. И что же — какова твоя благодарность? Ты походя, в шутку возводишь напраслину на Пьера; на меня же клевещешь всерьез!
И хотя то, что ты сказал обо мне, представляет собой тягчайшее обвинение, я начну с того, что отражу твои выпады в адрес Пьера, ибо он — глава нашей семьи, а я — не литератор, немилый представитель богемы, но лейтенант военно-морского флота Ксавье Бриссак—боевой офицер, лейтенант, стремящийся стать достойным капитаном, — гражданин своей родины, наследник благородной Селии, а кроме того — человек, привыкший уважать порядок.
Относясь с почтением к тебе, я все же твердо заявляю, что мой отъезд никак не является доказательством «дурацкой мании Пьера — отправлять племянников на остров Дьявола». Он доказывает лишь одно
Прочитав письма, Пьер дал понять, что изрядно утомился, но ничто не дало повода заподозрить его в том, что они его тронули. По его мнению, в письмах нет ничего, свидетельствующего об опасности для душевного состояния Энрике. Комментарий Пьера был таков: «Беспокоиться сейчас, из-за этих писем? С какой стати? Душевное состояние Энрике беспокоит меня уже давно, и я даже стал привыкать к этому». Но он прекрасно знает: если Энрике вернется, торжествовать будешь ты. Тем не менее он берется за неблагодарное дело — поиски и оформление замены. Он делает это,


60
ПЛАН ПОБЕГА
невзирая на то, что нарушает собственные принципы, существенно облегчая наложенное им самим наказание. Но он хочет знать, что дает это прощение, что дает твое возвращение в дом в Сен-Мартене и желание никогда больше не быть на соляных копях Сен-Пьера, которые, по-твоему, «место дурацкой ссылки».
Почему Пьер решил, что именно я должен сменить Энрике? Не обманывай себя и не пытайся обмануть других: это вовсе не «мания»... просто он полагает, что бок о бок с достойнейшим офицером — губернатором колонии я
Настало время дать отпор твоей клевете в мой адрес. Ложью являются твои слова о том, что я был виновником данного мне Ирэн обещания выйти за меня замуж; грязною ложью является слух, что я еду на остров Дьявола для того, чтобы мучить Энрике. Представь себе мое положение: я вынужден сносить клевету, не имея возможности воззвать: «Спроси сам у Ирэн!» Я поклялся ей, что сохраню все в тайне до самого возвращения Энрике, до тех пор, пока она сама не объяснит ему все так, как сочтет нужным. Ирэн боится, что известие, переданное кем-либо, слишком больно ранит его. Если ты проговоришься ему—у меня не будет возможности защитить свою честь, и она решит, что мне наплевать на все и всех. Но как бы то ни было, заботы и беспокойства Ирэн стали и моими заботами. Желая соответствовать в полной мере ее идеалу, я сумел побороть в себе желание не следовать слишком буквально своей клятве. Подумай сам: если наша цель — облегчить страдания Энрике, то неужели я могу позволить, чтобы он — слепой, в неведении, полный надежд—рухнул в пропасть обмана и предательства?
Ты сказал, что я буду мучить Энрике; что якобы мои благородные помыслы — это только ширма, что на самом деле я еду затем, чтобы добить упавшего. Не надейся, что я прощу того, кто придумал всю эту подлость. Знаю: это не ты, ты всего лишь повторяешь то, что тебе сказали. Я знаю также и то, что рано или поздно выясню, кто это сказал. Это не так уж и трудно: не многие слышали мои слова перед отъездом. Все они нам с тобой знакомы, все они — члены нашей семьи. Вот почему я, кстати, и решил, что могу доверять им. Я забыл, что именно поэтому мне нельзя было говорить с ними откровенно. В нашей семье не осталось свободных, независимых людей. У нас есть орудия в игре Пьера,


ПЛАН ПОБЕГА
61
орудия в игре Антуана и орудия ненависти. Я забыл об этом и не хону вспоминать. Я не хочу привыкать жить как на войне.
Почему же я уезжаю?
По многим причинам. Это приказ Пьера; кроме того, ты хочешь, чтобы Энрике вернулся, сам Энрике ждет не дождется возможности вернуться. (Я не осуждаю Энрике за его мысли и поступки и, уж конечно, не ненавижу его, хотя ты мне это и приписываешь.) Если я не поеду, ситуация изрядно затянется. Нас не так много — тех, кто добровольно отправляется в тропики, к тюрьмам, к холере. Я вовсе не жажду жалких побед, но слепота с безумием еще не поразили меня: я отдаю себе отчет в жертве, которую приношу (к сожалению, ты старательно делаешь вид, что не замечаешь ее). То, что было пыткой для человека, считавшего себя любимым, в какой же кошмар должно оно превратиться для того, кто знает, что любим? Меня утешает одно: у меня впереди — все, у него — ничего.
Как я тебе уже сообщал, я прибуду в Кайенну не 27-го, а 28 числа. Жаль, хотелось бы поскорее избавить вас: его — от его справедливого изгнания, тебя — от его несправедливо-унылых писем. Номы потеряли три дня, стоя на рейдах в портах. Надеюсь, что больше задержек не будет.
Перечитав письмо, я понял, что тебе потребуется немало сил, чтобы терпимо отнестись к моим словам. Подумать только, я, поклонник строгого соблюдения иерархии и субординации, требую, чтобы ты изменил свои взгляды, следовал моим советам! Я, худший из твоих племянников, прошу, чтобы ты увидел в наших действиях с целью замены Энрике и его скорейшего возвращения домой добрую волю и чистые намерения. Я не знаю, есть ли у меня право просить о чем-либо человека, который оценивает происходящее не только при помощи страстей и эмоций
С болью и сожалением я вынужден констатировать, что во всем, что делает Пьер, ты видишь злонамеренность. Во всех моих поступках, констатирую я без сожаления, ты видишь все ту же злонамеренность Пьера. Тем не менее я обращаюсь к тебе как к родственнику, как к члену нашей многострадальной семьи. Брось соляные копи в Олероне. Я предлагаю тебе это не из эгоизма. Гиблое дело — пытаться сделать их прибыльными. Как говорит Пьер, — в поисках убежища ты потерпел кораблекрушение. Возвращайся


62
ПЛАН ПОБЕГА
к нашим печалям острова Дьявола. А меня уже беспокоит, как смогу обойтись без горько-мутной соли нашего дома.
Мой дорогой Антуан, как печально зрелище разлада в семье! Ради общего блага, ради того светоча, который наше поколение должно сохранить и передать потомкам, ибо Святой Мартин — chef de cantón * — нуждается в нем, ради успокоения души, — ради всего этого давай покончим с взаимным недоверием. Как французский офицер, как потомок нашей благородной семьи...
И так далее.
18
8 апреля
Новый ординарец, назначенный на место Дрейфуса, плохо готовил, а кофе вообще получался у него отвратительным. Но Неверс не обращал на это внимания. Все то, что доставило ему столько беспокойства, оказалось полной ерундой. Свои наваждения он решил списать на влияние погоды, болезнетворного климата, беснующегося солнца, а также — на Бернхейма, этого забавного мерзавца.
Он не просто успокоился, он заскучал. Ради того, чтобы развеять скуку, он даже готов был поговорить с Берн- хеймом. Как-никак часть его предсказаний сбылась, но — далеко не самая важная часть, та, что вместе с подозрительно скрытным поведением Кастеля позволяла допустить возможность терроризма. Так вот — никакого запроса на доставку динамита не поступало, и если не поступит сегодня, значит, не поступит вообще, потому что губернатор полагает, что сегодня ближе к вечеру я уеду в Кайенну. Неверс предполагал задержаться в городе числа до 14-го или до 15-го. А там уже рукой было подать до прибытия Ксавье Бриссака. По правде говоря, Энрике предпочел бы, чтобы его возвращение на острова совпало с приездом сменщика-кузена, которому он с удовольствием передал бы свои полномочия. Сам он честно пишет об этом: Если у губернатора на самом деле есть революционные идеи и планы, будет лучше, чтобы бразды правления взял в свои
Здесь: покровитель острова (фр.).


ПЛАН ПОБЕГА
63
руки мой двоюродный брат. Энрике уже поверил в то, что ему нечего бояться. Тем не менее на всякий случай следовало быть начеку.
19
11 апреля
В восемь утра Неверс сошел на причал Кайенны. По этому поводу он пишет: город, в котором мало заключенных, много ссыльных и бывших узников и даже есть свободные люди, показался мне раем земным. Неподалеку от рынка он встретил госпожу Френзине с дочкой и был приглашен на завтрак. Приглашение Неверс принял, но заметил в письме, что был при встрече не слишком любезен. В свое оправдание он ссылается на желание принять ванну и переодеться с дороги. Такое объяснение можно было бы принять во внимание, если бы речь шла о долгой поездке по суше; после краткого морского путешествия оно не выглядело сколь-нибудь веским и правдивым.
Появившись во дворце губернатора, он тотчас же вызвал Леграна и приказал приготовить ванну, на что тот ответил, что воду отключили и до одиннадцати часов принять ванну не представляется возможным. Причем,— замечает Неверс, — сказано об этом было как о чем-то само собой разумеющемся.
Слова Леграна почему-то повергли Неверса в такое уныние, что о том, чтобы заняться какими-то служебными делами, не могло быть и речи. Не смог Энрике и почитать: книги оставались в чемоданах, а приказать Леграну открыть их он забыл. У самого же Неверса не хватало духу собраться и распаковать вещи или хотя бы вызвать при- слугу.
В половине двенадцатого Легран объявил, что воду включили. Неверс дал ему ключи от чемоданов и приказал вынуть одежду. Только сейчас он обратил внимание на отсутствие одной из связок ключей — от архива и от оружейного склада. Наверное, новый ординарец сунул ключи в один из чемоданов. Искать их у Неверса не было времени. Ему хотелось поскорее помыться и побриться. Френзине ждали его ровно к полудню.


64
ПЛАН ПОБЕГА
Он признает, что визит был весьма приятен. Карлота читала стихи Гиля; Неверс даже запомнил какие:
Autour des fies les poissons-volants s’ils sautent, ont lui du sel de la mer.
Helas! les souvenirs sortis du temps ont du temps qui les prit le g6ut amer...*
После завтрака, в сопровождении четы Френзине, Неверс, не теряя времени понапрасну, быстро обошел магазины города и купил почти все, что было включено в список. Кое-что он предпочел «забыть» или «не найти» — с тем чтобы оправдать некоторую задержку в городе (среди некупленного были и очки для Священника).
Я начинаю подозревать, — пишет он, — что ошибался, считая таинственную деятельность губернатора на острове Дьявола политической или революционной. Вполне возможно, что Кастель действительно был неким подобием доктора Моро. Неверсу, впрочем, нелегко было заставить себя поверить в то, что реальная жизнь так здорово смахивает на научно-фантастический роман. Наверное, преувеличенная осторожность, требовавшая от меня остаться в Кайенне до 27 апреля, оказалась излишней и даже глупой.
Мучимый жарой, заметив первые признаки солнечного удара, в пять часов пополудни он не без труда избавился от общества господина Френзине, после чего направился в ботанический сад, где и провалялся в тени деревьев почти до темноты. Возвращаясь в свои апартаменты уже поздним вечером, он устало, даже мучительно вспоминал Ирэн.
20
Ночь с 10 на 11 апреля; 11 апреля
В письме сказано: Невозможно спать. Неверс жестоко упрекает себя за то, что утром так небрежно отнесся к отсутствию связки ключей. Если заключенные завладеют
* Под ярким солнцем у летучих рыб на чешуе блестит морская соль. Воспоминанья, времени дары, со временем приносят только боль...
(Перевод В. Петрова)


ПЛАН ПОБЕГА
65
ими, неминуемы беспорядки, поджоги, мятеж, а следовательно: трибунал, гильотина или — те же острова, но уже пожизненно. Он даже не пытался продумать линию поведения на следствии с целью максимально обелить себя, уменьшить степень виновности. Подавленный, он уже видел себя арестованным, жалко и беспомощно лепечущим что-то в свое оправдание перед сурово настроенными членами военного суда.
А что, если послать телеграмму? На миг эта мысль показалась спасительной. Но затем пришло отрезвление: что можно сказать о сотруднике тюремной администрации, который забывает где попало ключи, а затем сообщает всему свету о своей забывчивости при помощи открытого текста телеграммы? Письмо? Немалых трудов мне стоило вспомнить, что «Рембо» отправляется на острова только через пять дней. К тому же враждебно настроить к себе губернатора он уже успел. Будет ли благоразумным слать ему подобное письмо? Написать Дрейфусу? А что, если Дрейфус решит завладеть оружием и устроит побег, прокладывая себе дорогу пулями? Такое поведение для любого заключенного выглядело бы более естественным, чем припрятать ключи, убедившись в сохранности оружейного склада, да еще и никому не проговориться об оплошности начальства.
К утру Неверс немного успокоился и даже решил еще денек отдохнуть в Кайенне. Возвращение на острова представлялось ему мучением, как больному — новый приступ только-только отступившей болезни. К чему спешить, если, вполне возможно, его ждет там то, что может в корне изменить, даже просто-напросто разрушить всю его жизнь.
А если ключи до сих пор никто не нашел, то почему их должны найти именно сегодня? Скорее всего, ключи спокойно лежат где-нибудь в письменном столе, и быстрейшее возвращение окажется абсолютно бесполезным. В любом случае он решил возвращаться на следующий день.
Как и где он провел 11 апреля — у нас нет никаких сведений на этот счет. Известно лишь, что в сумерках он отдыхал под деревом где-то в глубинах ботанического сада.
3 Б. Касарес


66
ПЛАН ПОБЕГА
21
Вечер 11 апреля
Ночь он провел в мучительном ожидании утра и скорейшего отъезда. Собственное поведение казалось ему необъяснимым. Может быть, его необъяснимость (презрительно обращаясь к самому себе, спрашивает себя Неверс) вполне объясняется элементарной бессонницей? А бессонницей он чему обязан — собственному поведению или просто страху перед бессонницей? Если существовала хоть какая-то вероятность того, что задержка с возвращением на острова подвергает дополнительному риску Ирэн (его совместное будущее с нею), то остаться на целые сутки в Кайенне было непростительным безрассудством. Больше всего ему хотелось бы иметь четкое представление о ситуации. Пока же он ощущал себя актером, зазубривающим текст еще не репетируемой пьесы.
Он решил не тратить времени зря: нужно встать и идти в порт. Там взять катер «Беллерофон» и — срочно на острова, прямо посреди ночи. Прибыв во внеурочное время, он, может быть, еще сумеет предотвратить бунт и беспорядки. А если острова уже находятся во власти мятежников, ночь тем более — самое подходящее время для возвращения. Неверс стал собираться, прикидывая, какие трудности его ждут уже на начальном этапе — на пути из дворца. Во-первых, двери наверняка заперты, придется звать прислугу. Что бы он ни сказал, как бы ни объяснял свой неожиданный отъезд, назавтра все подряд будут судачить об этом, выдвигая самые нелестные для него версии. Выбраться через окно тоже не представлялось возможным: его могли заметить и узнать (или не узнать и без лишних разговоров пристрелить). Кроме того, немало трудностей ожидало его в порту, где предстояло объясняться с охраной на предмет того, зачем в такое время ему потребовался катер.
Затем он задался вопросом: а что, если обитатели островов пребывают в привычном сонном покое и именно его возвращение станет причиной всеобщего переполоха, например, из-за предупредительного выстрела кого-нибудь из часовых? Он представил себе неминуемые в таком случае объяснения с Кастелем, позорное признание...


ПЛАН ПОБЕГА
67
Но несмотря на все это, он не терял решимости срочно отправляться в дорогу. Ему хотелось лишь одного: иметь возможность спланировать свои действия исходя из обстановки на островах и подготовить объяснения на случай любого варианта развития событий. Перед его мысленным взором неудержимо крутились в хороводе самые разные картины: он то видел себя сражающимся со взбунтовавшимися заключенными, то вдохновлялся верностью Дрейфуса, то, наоборот, патетически упрекал его в предательстве; затем Бернхейм, Кастель и Карлота Френзине заговорили с улыбками на лицах, что эта дурацкая поездка окончательно дискредитировала молодого лейтенанта, потом пришла очередь Ирэн, перед которой он рассыпался в покаянных признаниях и объяснениях в любви...
Где-то далеко послышались голоса. Двое ссыльных, погоняя запряженных в огромную телегу волов, собирали оставленный у домов мусор. Становилось прохладно, близился рассвет. Оставалось подождать совсем немного, и тогда его отъезд уже никого не удивил бы.
22
12 апреля
Он проснулся в девять — усталым, но с прояснившимся вполне разумом. Все снова стало на свои места: ехать — бесполезно, вероятность серьезных неприятностей — ничтожна. Ключи, без сомнения, остались в кабинете, никто из заключенных и мало кто из охраны когда-либо заходит туда. К тому же, скорее всего, ключи лежат в одном из ящиков письменного стола, а все они заперты на замок. Тот, кто взломал бы стол и обнаружил ключи, должен был еще догадаться, что именно они подходят к замкам оружейного склада, — а это представлялось весьма затруднительным для живущих в тюрьме, где столько замков и ключей, где столько всего, что запирается на замок. Рассматривать возможность бунта не было никакого смысла. Условиями содержания и режимом заключенные были доведены до скотского состояния и вряд ли не утратили способности к волевым действиям. Интерес Кастеля


68
ПЛАН ПОБЕГА
к социальным проблемам и вопросам пенитенциарной системы носил чисто садистский характер. Наверное, я был болен, — пишет Неверс,— когда поверил в правдоподобие рассуждений Бернхейма.
Жить в тюрьме — от такого и заболеть недолго. Разум, сознание и тюрьма — несовместимы, — шепнуло ему вдохновение в одну из бессонных ночей. В каких-то нескольких метрах отсюда (вспоминает он о пересыльной тюрьме в Сен-Мартене) живут своей жизнью эти несчастные. Только от осознания этого можно умереть. Виноват же в таком отношении Энрике к тюрьмам был его отец. Если во время прогулки в поле зрения детей попадала тюремная карета, он брал их за руки и стремительно уводил подальше, словно желая избавить их от каного-то постыдного и смертельно опасного для психики зрелища. Нет сомнений — в том, что Пьер настоял на отправке Энрике в Гвиану, он проявил не только жесткость, но и умение точно ударить в самое больное место.
Неверс открыл окно, выходившее во двор, и вызвал дежурного. Тот отправился за ординарцем, который появился четверть часа спустя.
— Что прикажете, господин лейтенант? — спросил он.
Неверс не знал, что ответить. Пристально-изучающий
взгляд Леграна не давал ему собраться с мыслями. Наконец он произнес:
— Собирай вещи.
— То есть как?
— Вот так! Пакуй чемоданы, сумки, грузи багаж в повозку. Я уезжаю.
23
У рынка Неверс вновь наткнулся на семью Френзине в полном составе.
— А вот и мы, — с несколько нервозной радостью воскликнул сеньор Френзине. — Гуляем вот. Все вместе. Так оно лучше. А вы — куда это вы направились со всем этим? — (Он только сейчас заметил груду сумок и пакетов.)
— Уезжаю.
— Покидаете нас так быстро?


ПЛАН ПОБЕГА
69
Нсвсрс поспешил заверить собеседников, что, скорее пито, вернется уже к вечеру. По словам четы Френзине, ото их немного успокоило. Сеньора Френзине предложила:
— Я провожу вас до порта.
Неверс пытался отговориться. Единственной его союзницей стала Карлота — девочке вдруг захотелось домой, — но ее никто не стал слушать. В настойчивой приветливости Френзине Неверс усмотрел желание что-то скрыть или, быть может, увести его откуда-то. Сам же он с тоской глядел на город, словно предчувствуя, что больше никогда сюда не вернется. Устыдившись собственной сентиментальности, он обнаружил, что, проходя по улицам, старается ступать туда, где на земле больше пыли, — желая таким образом унести на своих ботинках частицу Кайенны. Не придавая большого значения своей догадке, он понял причину неловкости, испытываемой четой Френзине: второй раз подряд он заставал их по соседству с рынком. Но добрые слова, которые они говорили ему, звучали искренне и напомнили Неверсу другие проводы. Слезы навернулись ему на глаза.
24
Прежде чем высадиться на берег, он обошел на катере остров Дьявола. Ничего нового обнаружить не удалось. Из людей — никого, животные, как обычно, бродили сами по себе. Лейтенант направился к острову Реал. Прямо с причала прошел в здание канцелярии, в свой кабинет. Ключи лежали в ящике стола. У подошедшего ординарца, сменившего Дрейфуса, он поинтересовался новостями. Новостей не было.
После обеда в канцелярию зашел Дрейфус. Они обнялись, словно старые друзья, долго не видевшиеся. Иронии во взгляде Дрейфуса не было видно, улыбался он восторженно. Наконец он сообщил лейтенанту:
— Господин губернатор ждет вас.
— Значит, я могу отправляться к нему на остров Дьявола?
— Ни в коем случае, господин лейтенант. Вы привезли то, что требовалось в письме?
— В каком письме?


70
ПЛАН ПОБЕГА
— В том, которое я передал вам от губернатора. Я вручил его вам вместе со списком различных заказов.
Неверс сунул руку в карман: письмо по-прежнему лежало там. Пришлось сочинять на ходу:
— Этот человек сказал мне, что до двадцать шестого у него ничего не будет.
— До двадцать шестого? — переспросил Дрейфус.
— Да, до двадцать шестого. Я привез то, что поместилось в катере. За остальным придется съездить еще раз.
— Как огорчится господин губернатор! И надо же — расстраивать его в такой момент!
— А что с ним такое?
— Если бы вы его увидели, то, наверное, и не узнали бы. Помните, каким он был во время вашей первой встречи? Так вот, он просто преобразился.
— Преобразился?
— У него был приступ, сильнее, чем когда-либо раньше. Он поседел — весь, до последнего волоска. Видели бы вы, как он ходит — словно лунатик.
Неверс почувствовал угрызения совести.
— Если он захочет, я съезжу в город сегодня же и попытаюсь раздобыть все, что нужно.
— Вам удалось найти очки для Священника?
— Нет, — ответил Неверс.
— Ему плохо.
— Состояние тяжелое?
— Господин губернатор говорит, что стало лучше. Просто болезнь протекает очень тяжело. Днем мы стараемся, чтобы он спал, к вечеру будим. Беда еще в том, что он ничего не видит вблизи, самого себя не видит. Различает только те предметы, что находятся не меньше чем в двух метрах от него. Приходится делать за него все: мыть его, кормить. Ест он днем, пока спит.
— Ест, пока спит?
— Да, когда он просыпается, то становится слишком нервным. Лучше его не трогать. Он все еще бредит и видит кошмары.
Неверс готов был рвать на себе волосы, но Дрейфус тотчас заметил, что очки вряд ли помешали бы Священнику видеть в бреду какие-нибудь ужасы. Чтобы сменить тему, Неверс спросил:


ПЛАН ПОБЕГА
71
— Какие еще новости на вашем острове?
— Никаких. Жизнь там очень упорядоченна. Много времени требует уход за больными.
— Больными? Там что — не один больной?
— Да. Помимо Священника — еще один заключенный, некий Жюльен. Вчера у него было обострение.
— Сначала Священник, потом господин Кастель, теперь...
— Это другое дело. Господина губернатора мучает его старая напасть: головные боли. А оказаться на острове Дьявола и работать у него — большая честь. Даже больной, он не отходит от Жюльена. А взять господина де Бри- нона: тот просто приносит себя в жертву, невзирая на свое знатное происхождение. Вот что значит благородная кровь, господин лейтенант.
— Кастель хоть на свежий-то воздух выходит?
— Почти нет. Только по вечерам ненадолго, чтобы проведать Священника или поговорить с другими заключенными.
— С какими — другими?
Дрейфус испуганно отвел взгляд, затем пояснил:
— С остальными, с теми, которые здоровы. Они приходят к нему в беседку.
— Так они же могут заразиться.
— Нет. В комнату больного вообще никто не входит, даже я. Еду туда приносит господин де Бринон.
— Де Бринон и губернатор питаются в палате больного — вы это хотите сказать?
— Да, они и спят там.
— Сколько раз за время моего отсутствия губернатор побывал на этом острове или на Сан-Хосе?
— С тех пор как вы уехали — ни разу.
— А де Бринон?
— Тоже.
— Ну, а вы?
— Я никуда не выбирался. Там хватает работы, уверяю вас.
Неверс задался вопросом, догадался ли кто-либо о том, что тюрьма некоторое время оставалась вообще без руководства. По меньшей мере он счел нелишним внимательно осмотреть территорию, непременно проинспектировать архив и оружейный склад.


72
ПЛАН ПОБЕГА
25
Он обошел острова Реал и Сан-Хосе. Жалкая жизнь, убожество — ничего не изменилось. Жестокость и требовательность тюремщиков не усилились, — по крайней мере на первый взгляд этого не было заметно. По всему выходило, что даже без какой бы то ни было администрации эта чудовищная тюрьма могла существовать сама. Максимум, что могли натворить заключенные, — это украсть лодку, весла и разбиться о камни или утонуть в открытом море; а на островах единственной опасностью, реально грозившей им, была возможность оступиться в уборной и захлебнуться в выгребной яме. Любой мятеж, любое восстание здесь были абсолютно бессмысленны, как и все переживания по этому поводу, порожденные навязчивой идеей, каким-то унизительным помешательством.
Неожиданно на плечо Неверса легла чья-то рука. Резко обернувшись, он встретился взглядом с пожилым заключенным по фамилии Порделанн. Медленным движением Порделанн поднял правую руку, продемонстрировав Неверсу какой-то красно-зеленый предмет, лежавший у него на ладони. Предмет оказался игрушечной собачьей конурой.
— Продаю, — мелодичным голосом произнес заключенный. — Сколько дадите?
Затем он поддернул брюки и медленно опустился на колени. Конуру он поставил на землю и, приблизив к ней лицо, крикнул: «Константины» Из-за дверцы тотчас же выпрыгнула маленькая деревянная собачка. Водворив ее на место, Порделанн хлопнул перед дверцей в ладоши. Собачка не замедлила вновь выскочить наружу.
— Сами сделали? — поинтересовался Неверс.
— Да. Собачка реагирует на резкий звук. Когда батарейки сядут, замените их на новые. Сколько дадите?
— А сколько просите?
— Пять франков.
Неверс дал ему пятнадцать и продолжил осмотр территории, чувствуя себя неловко с игрушкой в руках: она придавала ему какой-то несерьезный вид.
В списке заключенных общего барака он обнаружил некоторые изменения. Делож и Фавр были переведены


ПЛАН ПОБЕГА
73
на остров Дьявола; а их место заняли Родэ и Зурлиндер, привезенные с закрытого острова. Неверс вспомнил, как неловко чувствовал себя Дрейфус, когда разговор касался этих заключенных. Кроме того, возник вопрос: а не специально ли Кастель дожидался отъезда своего заместителя в Кайенну, чтобы без свидетелей оформить замену? Но даже если дело обстояло именно так, Неверс не спешил обижаться. Он лишь спокойно предположил, что действия губернатора, вполне вероятно, были даже справедливы: на острове Дьявола заключенные находились в куда более сносных условиях, чем на остальных двух островах, и нет ничего удивительного в том, что среди семисот пятидесяти обитателей общих бараков были те, кто заслуживал смягчения своей участи. В конце концов, не было бы ничего сверхъестественного и в том, что трое из четырех политзаключенных, которым теоретически следовало бы находиться на острове Дьявола, являлись отъявленными мерзавцами. Тем не менее в глубине души Неверс никак не мог согласиться с тем, чтобы содержать политических вместе с уголовниками.
Вернувшись в здание управления, он направился в архив. Книги, папки, пыльные полки, паутина — все пребывало в покое и в неприкосновенности. Оставалось осмотреть еще оружейный склад. Но и здесь все было на месте. В глубине, у дальней стены выстроились пулеметы Шнейдера; справа внушительно темнели патронные ящики — запертые и опечатанные, они были полны до крышки (Неверс выяснил это, попытавшись поднять один из них). Слева в углу стоял бочонок с маслом для швейных машинок, которым здесь пользовались для чистки оружия; у стены — стеллажи с винтовками. Стеллажи должна была прикрывать желтая занавеска, но сейчас она была сдвинута в сторону. И все бы ничего, если бы Неверс не вспомнил предыдущий осмотр склада. Занавеска должна быть задернута. Неверс внимательнейшим образом еще раз осмотрел помещение: все, абсолютно все было в порядке — за исключением занавески. С удивившим его самого спокойствием Энрике подумал: возможно — допустим, что это возможно, — какой-нибудь несчастный нашел ключи, пока меня не было на островах; пробравшись в оружейный склад, он тем не менее должен был бы


74
ПЛАН ПОБЕГА
признаться себе в том, что не готов воспользоваться свалившимся на него богатством, ибо оружие — это еще не все. Может быть, время было неподходящим, а может быть, неудавшемуся злоумышленнику недоставало сообщника или, что еще более вероятно, конкретного плана и как минимум — лодки с запасом воды и продуктов. Видимо, учтя все это, потенциальный беглец предпочел до поры до времени отказаться от своих намерений и положить ключи на место, чтобы не вызвать подозрений. В письме Неверс признается, что, запирая склад и пряча ключи, он поймал себя на том, что искренне сочувствует незнакомцу, чьи планы, не приложив к этому сколько- нибудь серьезных усилий, он нарушил.
Войдя в свою комнату, Энрике поставил игрушку на комод, закрыл жалюзи и лег отдохнуть. Последний разговор с Дрейфусом произвел на него сильнейшее впечатление: получалось, что Кастель имел все шансы оказаться вовсе не негодяем! Настоящий управляющий не станет так добротно и полноценно предавать забвению вверенное ему в руки исправительное учреждение. Человек, оказавшийся на этом посту по призванию, не станет пускать дела на самотек и ни за что не предоставит этому механизму возможности функционировать самому по себе. Любой уважающий себя комендант, распорядитель, губернатор уверен в необходимости отдавать приказы, управлять, вмешиваться во все... Тогда получается, что Кастель — просто идеальный человек на данной должности.
А то, что симптомы болезни Священника не совпадают с холерой, — это еще не аргумент против губернатора; может быть, Кастель назвал болезнь так, чтобы не пускаться в лишние объяснения с подчиненными, может быть, сам Дрейфус назвал ее так для простоты или что-то перепутал.
Все страхи оказались ложными. Сейчас, под занавес, пасть жертвой навязчивой идеи, а то и окончательно свихнуться — только этого еще и не хватало. Неверс смотрел на жизнь теперь совсем по-другому: да, еще нужно было ждать, ждать, считая дни, когда прибудет замена. Но ждать-то теперь предстояло в нормальном мире, среди нормальных людей! И все было бы совсем хорошо, если бы не запрет на посещение острова Дьявола, приказ,


ПЛАН ПОБЕГА
75
отданный лично губернатором и касающийся всех, даже его заместителя. «Нет, все-таки во всем этом есть какая-то тайна», — подумал Неверс.
26
Тайна острова Дьявола, ее решение и объяснение не входят о мои обязанности (даже если она существует). Для тех, кто хорошо знал моего племянника, кажется странным, что он так долго шел к данному умозаключению. Для нас, тех, кто искренне верит в священное понятие долга, такое отношение к тайне является недопустимым.
Но случай с Неверсом особый. Вот что он пишет: Я еще раз вспомнил, что пребывание в Гвиане есть не что иное, как краткий эпизод в моей жизни... Время сотрет его в памяти, сотрет, как стирает другие сны.
Энрике бросило в другую крайность. Теперь он сгорал от стыда, чувствуя себя виновным в беспомощности почти слепого Священника, в страданиях оставшихся без лекарств больных. Он решил немедленно отправляться в Кайенну, чтобы как можно скорее привезти «забытые» вещи из списка покупок. Он позвонил в колокольчик, вызывая дежурного ординарца. Никто не откликнулся. Тогда Неверс собрал чемодан и сам отнес его на катер.
Прежде чем лечь на нужный курс, он решил обойти остров Дьявола. Двигаясь на малом ходу, Неверс заметил незнакомого ему заключенного, удившего рыбу среди камней на юго-западной оконечности таинственного острова. Бухточка, затерявшаяся среди скал, прикрытая обрывом, поросшим худосочными пальмами, находилась вне поля зрения обитателей больших островов и даже, если не забрести сюда случайно или преднамеренно, вряд ли часто посещалась немногочисленными жителями острова Дьявола. Внезапный порыв, почти вдохновение подтолкнули Неверса к тому, чтобы поговорить с этим человеком. Опасности, что его заметят, практически не было, а если даже меня и заметят, то последствия проступка скажутся лишь тогда, когда меня здесь уже не будет.
Выбрав место и пристав к берегу, он привязал катер одним из самых мудреных узлов, исключавшим какую- либо возможность быстро распутать его.


76
ПЛАН ПОБЕГА
Рыболов-заключенный оказался неимоверно толстым. Он почему-то все время озирался по сторонам, словно желая удостовериться в том, что рядом никого нет. Неверс подумал, что такое поведение было бы скорее естественно для него самого, а не для переведенного сюда губернатором заключенного. Энрике прикинул в уме вероятность того, что заключенный может попытаться напасть на неожиданно появившегося офицера. Драки с этаким увальнем Неверс не боялся, его не устраивало только то, что при таком развитии событий его появление на острове Дьявола не удастся сохранить в тайне. Впрочем, отступать было уже поздно.
— Как клюет? — спросил Неверс.
— Ничего. Вполне хватает, чтобы не заскучать, — ответил, заключенный и нервно улыбнулся.
— Как тут вообще — лучше, чем в общем бараке?
Где-то неподалеку, выше по склону, послышались
шаги. Неизвестный явно приближался к бухте. Неверс поспешил сесть поближе к густому колючему кусту, а его собеседник, улыбаясь уже вполне довольно, поспешил заверить:
— О чем речь! Здесь просто курорт. Я, наверное, никогда не смогу в полной мере отблагодарить господина губернатора за то, что он для меня сделал.
— Вы кто: Фавр или Делож?
— Фавр, — для большей убедительности заключенный ткнул себя кулаком в грудь, — Фавр.
— И где вы тут живете? — осведомился Неверс.
— В той стороне, — Фавр махнул рукой куда-то вверх по склону. — В одном из маленьких домиков. Во втором, что побольше, поселили Деложа.
Вновь послышались шаги. С момента своего появления в Гвиане Неверс постоянно слышал шаги охраны, часовых и дежурных. Но ни разу ему еще не доводилось слышать, чтобы кто-либо из тюремного гарнизона при ходьбе столь беспорядочно и часто переступал ногами. Он поспешил еще плотнее прижаться спиной к надежной стене колючих веток.
— Кто это там бродит? — спросил он как мог непринужденнее.
— Лошадь, — ответил Фавр. — Вы что, не видели ее? Поднимитесь по склону — она там.


ПЛАН ПОБЕГА
77
Неверс не знал, что и делать. С одной стороны, ему было любопытно, да и спорить с Фавром не входило в его планы; с другой — он опасался, что, воспользовавшись его уходом, заключенный бросится к катеру и попытается бежать. Решив все же подняться по склону, он предпринял это скромное восхождение с кучей тщательно скрываемых предосторожностей: ему требовалось проделать это так, чтобы его не увидели сверху и чтобы не терять из виду того, кто остался внизу.
На краю крутого склона действительно описывала бесконечные круги старая бёлая лошадь. Заключенный за все время, пока Неверс поднимался и спускался, даже не шелохнулся.
— Что с ней? — спросил Энрике.
— Разве вы не знаете? Стоит ее отпустить, как она начинает ходить по кругу, как заводная. Смех, да и только. Она даже траву не узнает. Пока пучок в пасть не сунешь, будет ходить голодной. Вот и кормим ее с рук, чтобы не подохла. Да что говорить, на этом острове все звери дурные.
— Эпидемия?
— Нет, просто господин губернатор — истинный филантроп, привозит откуда-то этих несчастных тварей и лечит. Правда, сейчас, когда у нас столько больных, ему уже не до животных.
Не желая прерывать только-только завязавшийся разговор, Неверс поспешил задать следующий вопрос:
— Значит, вы здесь не скучаете?
— Если бы! Вы же знаете, сколько нас здесь и каковы условия. Хорошо еще, что по вечерам можно поговорить с господином губурнатором.
Неверс удержал себя от расспросов о темах бесед с губернатором. Из первого разговора с новым знакомым он был бы рад получить хоть какую-то маломальскую информацию, например о странной раскраске основных зданий на острове. Чтобы как можно естественней подойти к этой теме, он переспросил Фавра:
— Условия? Какие условия вы имеете в виду?
Заключенный встал и театрально выронил удочку из
рук:
— Это губернатор подослал вас?


78
ПЛАН ПОБЕГА
— Нет-нет, — почему-то смутился Неверс.
— Не лгите мне! — завопил его собеседник, заставив Неверса задуматься над тем, заглушит ли шум прибоя человеческий крик. — Не лгите! Меня так просто не проведешь. Если я чего и брякнул, то только по недоразумению; больше вы из меня ничего не выудите. Как же я сразу не понял, что вас подослали, чтобы спровоцировать меня?
— Спровоцировать? На что?
— Увидев ваши погоны, я сначала подумал, что с вами можно говорить откровенно. Но/послушав вас, я все понял! Нет, сегодня же вечером я обо всем доложу господину губернатору, чтобы он не подумал...
Схватив Фавра за обе руки, Неверс сильно тряхнул его. Воцарилось молчание, и Неверс сказал:
— Я даю вам слово, что губернатор не подсылал меня ни следить за вами, ни для того, чтобы вас на что-то спровоцировать. Разве вам запрещено говорить с посторонними?
— Я могу общаться только с Деложем.
— Вот видите: вы сами только что говорили, что очень обязаны господину губернатору, а теперь собираетесь немало огорчить его, сообщив, что не исполнили его распоряжений. Вот уж благодарность, нечего сказать.
— Он говорит, что делает это ради нас, — проныл Фавр, — говорит, что собирается спасти нас, и если мы проболтаемся...
— Если вы проболтаетесь, то испортите все дело,— закончил за него Неверс, как всегда упуская возможность узнать побольше. — Я тоже хочу вам помочь. Лично я никому ничего не скажу, и, если вы будете благоразумны, нам удастся избавить господина губернатора от лишней неприятности. Договорились? Я могу положиться на вас?
Заключенный, содрогаясь от сдерживаемых рыданий и стонов, протянул ему мокрую руку. Неверс даже заметил, как ладонь заблестела в лучах заходящего солнца, но заставил себя с энтузиазмом пожать ее.
После этого Энрике вернулся на остров Реал. Он не передумал плыть в Кайенну, просто решил подождать до утра, чтобы не отправляться в дорогу во тьме.


ПЛАН ПОБЕГА
79
27
— Какие у вас планы? — спросил Дрейфус. Было десять часов утра.
— Я уезжаю в Кайенну.
— Губернатор передал, чтобы вы не утруждали себя лишней поездкой, — огорошил его Дрейфус. — Если до двадцать шестого все равно ничего не будет, то нет и смысла ехать. Кроме того, господин губернатор собирается зайти к вам сегодня вечером.
С этими словами Дрейфус удалился, оставив Неверса мучиться угрызениями совести в отношении своего поступка. Впрочем, это не помешало ему продумать возможность вновь пообщаться с Фавром. Дело обстояло не так-то просто: после столь благородного обмена клятвами (не причинять неприятностей господину губернатору, избегать неповиновения его распоряжениям) нельзя было ни с того ни с сего соваться к узнику с новыми разговорами.
Лишь под вечер Неверс направился к причалу и встретил на пути своего ординарца. Тот поспешил спросить:
— Вы в Кайенну?
— Нет. Попробую катер на ходу. Что-то не нравится мне наш «Беллерофон».
Объяснение было не самым удачным. Была опасность, что ординарец станет напрашиваться в попутчики — проверить мотор, или же наоборот — сумеет по звуку мотора определить, что лейтенант, говоря о поломке катера, лжет. Неверс, как бы там ни было, решил не менять свои планы и, поскорее спустившись к катеру, вышел в открытое море. Делая вид, что испытывает мотор, он поплавал в разные стороны и лишь затем, выждав достаточное время, направил катер к острову Дьявола.
Фавр помахал ему рукой — оказалось, он сидит с удочкой на том же самом месте, а рядом с ним — еще один заключенный. Больше Неверс никого не увидел.
Сойдя на берег, Неверс был тепло встречен своим вчерашним собеседником, а затем представлен Деложу, которого Фавр тотчас же поспешил заверить:
— Ничего не бойся. Господин лейтенант — наш друг. Он ничего не скажет господину губернатору.
Делож явно не спешил верить Фавру на слово. Невысокого роста, худощавый (по крайней мере, таким он казался


80
ПЛАН ПОБЕГА
рядом с необъятным Фавром), рыжий, с острыми, любознательными глазами, он с почти нескрываемым любопытством рассматривал Неверса.
— Да не бойся ты, — продолжал настаивать Фавр, — господин лейтенант хочет помочь нам. По крайней мере с ним можно поговорить, узнать, что творится в мире.
Неверсу показалось, что между ним и Фавром установилась какая-то связь, взаимопонимание двух заговорщиков. Решив воспользоваться этим, он вдруг, совершенно забыв об осторожности, заговорил о своем намерении уехать с островов как можно скорее. Затем он спросил Фавра:
— А если бы вы могли уехать отсюда, где бы вы предпочли жить?
Делож вздрогнул, как испуганный зверь; Фавр же, помолчав, ответил:
— Я бы выбрал необитаемый остров.
До ссылки на этот архипелаг Неверс и сам мечтал о необитаемом острове. Сейчас же его только разозлило, что подобные мечты могли продолжать обманывать человека, оказавшегося узником острова Дьявола.
— А разве вам не хотелось бы вернуться во Францию, в Париж? Или, например, уехать в Америку?
— Нет, — возразил Фавр. — В большом городе счастья не найти.
(Неверс подумал, что ще-то уже читал или слышал сию глубокую мысль.)
— А кроме того, — вступил в разговор Делож, — господин губернатор объяснил нам, что рано или поздно нас там найдут.
— И даже если помилуют, — поспешил добавить Фавр, — все будут смотреть на нас с недоверием. На нас и на всех наших родственников.
— На нас навсевда останется печать, — неожиданно радостно заявил Делож и повторил: — Печать.
— Делож, — сказал Фавр, показав рукой на своего товарища, — хотел бы жить в Маноа, в Эльдорадо.
— В Эльдорадо? — переспросил Неверс.
— Да, там, где крыши глинобитных хижин кроют листами чистого золота. Впрочем, утверждать я ничего не могу, потому что сам не видел. Кастель нас отрезвил. Золото, говорит, там действительно дешевле соломы.


ПЛАН ПОБЕГА
81
Но ты попробуй туда попади: Маноа ведь находится в глубине Гвианы, а как проникнуть через пограничную зону — неизвестно.
Неожиданно Фавр замолчал, а затем вдруг нервно запричитал:
— Вы бы лучше плыли отсюда. А то — вдруг Дрейфус заметит или губернатор догадается...
— Дрейфус по вечерам не гуляет, — протестующе буркнул Делож.
— Что же, согласен, уже поздновато. — Неверс решил ни в чем не противоречить Фавру. Не зная, чем успокоить его, он решил попрощаться. Он крепко пожал заключенному руку и, полуприкрыв глаза, кивнул головой. Язык жестов и мимики был, как всегда, неуловим, но точен.
Неужели Кастель задумал их побег? Тогда болезнь Жюльена и Священника просто заставила на время отложить это предприятие... Губернатор собирался отвезти их куда-нибудь на остров. Неверс перебирал в уме подходящие для этой цели острова в Атлантике. Отправить их в Тихий океан у Кастеля не было никакой возможности. Если, конечно, у него не вырыт какой-нибудь тоннель... Не мое дело... Особенно если меня здесь не будет.
Тем не менее планы Кастеля не давали ему покоя. Неверс решил, что, пока ему все равно приходится торчать на этих островах, он попытается раскрыть тайну, но с одним условием — не подвергая себя риску. Может быть, Энрике хотел заручиться моей поддержкой. Он доверил мне столько своих отрывочных подозрений, что теперь, видя, как во многом они сбылись, я решил по возможности прояснить ситуацию.
28
Разумеется, найдется немало людей, которые с удовольствием возложат на меня ответственность за тот безумный план, который привел Неверса к столь двусмысленным открытиям и к не менее загадочной смерти. Я никогда не пытаюсь уйти от ответственности, но не следует возлагать ее на меня за то, чего я не совершал. В предыдущей главе я написал: «Может быть, Энрике хотел заручиться моей поддержкой. Он доверил мне столько своих отрывочных подозрений, что теперь, видя, как во многом они сбылись,


82
ПЛАН ПОБЕГА
я решил по возможности прояснить ситуацию». Это я могу повторить и сейчас, могу признать. Но только это, ничего более.
Дрейфус предупредил Неверса о намерении губернатора нанести ему визит ближе к вечеру. Неверс заволновался, а часов в десять у него родился план, который потребовал нескольких рюмок для приобретения столь необходимой в подобном деле решительности. До одиннадцати Неверс еще верил, что губернатор приедет. Затем он в этом усомнился, а потом понял, что ждать его вообще было полной глупостью. С этой уверенностью, под воздействием алкоголя и с первым томом «Опытов» Монтеня Неверс заснул прямо за письменным столом. Разбудил его губернатор.
Вменять мне в вину прямую ответственность за судьбу Неверса было бы несправедливо. Поясню: он сам придумал свой план в десять вечера, реализовал его около полуночи, я в тот момент находился во Франции, он — напомню — на островах Сальвасьон. Точно так же я отрицаю свою ответственность за то, что не разубедил его, не отвлек от столь рискованных поступков. Если когда-нибудь найдутся и будут опубликованы мои письма к Неверсу, обнаружится, что, во-первых, они весьма малочисленны, а во-вторых, тот интерес, который я проявляю в них к «расследованиям» племянника, весьма скромен и едва ли превышает то внимание, которого требует элементарная вежливость... Может быть, кто-то спросит, как без поддержки со стороны такой нерешительный человек, каким был Неверс, смог выдумать и наговорить столько откровенной и дерзкой лжи, что поставила под угрозу саму его жизнь, или свободу, или по меньшей мере — своевременное возвращение домой, о котором он так болезненно мечтал; как у него хватило решительности и куража на то, чтобы закатить спектакль губернатору и при этом — полностью убедить того в правдивости своих слов.
Начнем с того, что Неверс не был трусом, по крайней мере в привычном понимании этого слова. Ему вполне хватало смелости, чтобы говорить; не хватало ему ее, чтобы противостоять тому, что следовало из его слов. Он заявлял, что окружающая реальность его не интересует. Интересовало же его то, что усложняло эту реальность. Меня можно убедить в том, что он был замешан в деле,


ПЛАН ПОБЕГА
83
которое в итоге вынудило его покинуть Францию; меня можно убедить в том, что виной всему — его собственное поведение на тюремных островах (с первого дня он поставил под сомнение — без особых на то оснований — все поступки своего непосредственного начальника); заодно можете попытаться убедить меня в том, что за всей этой историей нужно поискать тень какой-нибудь дамы из Сен- Мартена.
Не забудьте, кстати, еще кое-что: как бы ни было верно, что никто его ни к чему не подталкивал, нельзя сказать, что его ничто не подталкивало. Я имею в виду алкоголь. А кроме того, поведение и состояние губернатора тоже нельзя сбрасывать со счетов.
Проснулся Неверс оттого, что почувствовал на плече какую-то тяжесть. Оказалось, что это рука губернатора. Не глядя на Неверса, губернатор обошел стол. Двигался он, словно влекомый течением, чуть покачиваясь. Поначалу пройдя мимо стула, он с явным трудом вернулся и сел, — на вид совершенно измученный. Взгляд Кастеля ни на чем не фокусировался, глаза глубоко запали под полуприкрытые веки. Лицо приобрело мертвенный цвет, как лица плохих актеров, исполняющих роли стариков. Быть может, это сходство Кастеля с актером и напомнило Неверсу о его отчаянном плане с театральным эффектом.
Губернатор выглядел тяжелобольным. Неверс вспомнил, как Дрейфус рассказывал ему о головных болях, мучивших Кастеля, о его «приступах». Вспомнил он и забавное определение Дрейфуса: «похож на спящего». Все это утвердило его в мыслях о том, что способность губернатора критически воспринимать получаемую информацию в тот момент была максимально притуплена. Даже если мысль старика зацепится за какую-то нестыковку в уготованном ему фарсе, то он наверняка предпочтет ни во что не вдумываться, чтобы лишний раз не напрягать мозг. Решившись начать свой недодуманный, отчаянный в своей лихости спектакль, Неверс торжественно встал из-за стола и громко, почти крича, произнес:
— Известно ли вам, по какой причине я нахожусь здесь?
Громкий голос сделал свое дело. Кастель вздрогнул, закрыл глаза и сжал голову руками.


84
ПЛАН ПОБЕГА
— Так вот, я здесь потому, что меня обвиняют в краже неких документов.
В тот вечер он лгал, влекомый тем самым инстинктом, тем самым отчаянным любопытством, которое заставило его сознательно сказать неправду тогда, много лет назад, в тот день, когда на его лице появился оставшийся на всю жизнь шрам.
Далее он говорил уже тише, но достаточно внятно и громко, чтобы быть услышанным:
— Меня обвиняют в том, что эти документы я якобы продал одной иностранной державе. Сюда же я попал как жертва шантажа. Человек, обнаруживший пропажу, знает, что я невиновен, но не менее точно ему известно и то, что все улики и обстоятельства дела свидетельствуют против меня и что никто не поверит в мою непричастность к данному преступлению. Этот человек потребовал от меня, чтобы я на год покинул Францию, пообещав, что в таком случае не станет предавать огласке имеющиеся у него сведения. Я, на свою беду, согласился, как будто был виновен. Разумеется, меня обманули, а находясь здесь, я был лишен даже малейшего шанса на то, чтобы оправдаться. И вот — двадцать седьмого числа мой кузен Ксавье Бриссак прибудет в Кайенну с весьма мучительным заданием: во-первых — принять дела и сменить меня на этом посту, а во- вторых — вручить вам ордер на мой арест.
Только теперь губернатор прореагировал на слова Не- верса, негромко спросив:
— Вы говорите правду?
Неверс кивнул.
— Как я могу удостовериться в том, что вы невиновны?— устало спросил губернатор. Но где-то далеко, за толстой пеленой этой усталости, Неверс почувствовал твердость и уверенность того, кто может разобраться в ситуации, и более того — найти ее решение.
Продолжая разыгрывать спектакль, Неверс легко и непринужденно посоветовал губернатору:
— Обратитесь к моему дяде Антуану, Антуану Брисса- ку. Не хотите к дяде — обратитесь к Пьеру; вы ведь знакомы с ним.
Жизнь среди преступников, несомненно, начала исподволь менять характер моего племянника — и не в лучшую


ПЛАН ПОБЕГА
85
сторону. Втянуть в дело Пьера — это еще можно списать на мстительное хулиганство, но злоупотреблять моим добрым отношением вряд ли было с его стороны корректно. А кроме того, мы с Пьером находились во Франции, и если даже сказки Неверса были правдивы, то каким образом Кастель мог немедленно получить наши тому подтверждения?
— Вам уже точно известно, что вас осудили?
— Абсолютно точно, — ответил Неверс.
Дело было сделано: его уже начали допрашивать, а значит — поверили.
Дрожащим, глухим голосом губернатор повторил вопрос. Неверс упорно стоял на своем. Неожиданно оживившись, Кастель вдруг воскликнул:
— Что ж, я рад, я очень рад!
Затем он закрыл лицо руками и просидел так некоторое время. Когда же он решил уходить, то ему пришлось потратить оставшиеся силы на то, чтобы разубедить Неверса, вознамерившегося проводить его во что бы то ни стало.
29
Он вынул пистолет из кобуры.
Мозг его был парализован, мысли являлись лишь быстро сменяющимися образами — как в бреду. Он хотел понять, разобраться... Но не мог.
Медленно, но уверенно он пересек кабинет, открыл дверь, прошел по бесконечным галереям, поднялся по винтовой лестнице и вошел в свою комнату. Заперев входную дверь на ключ, он зажег свет.
С трудом вспомнив путь из кабинета, он понял, что шел как лунатик, нет, как привидение. Ни сна, ни усталости, ни боли — ничего, пустота. Даже тела своего он не чувствовал. Он ждал, переложив пистолет в левую руку. Вытянутая вперед правая явно дрожала.
В этот момент — или немного позже? — в дверь постучали.
Этого он и ждал. К собственному удивлению, страха он не почувствовал. Стук словно разбудил его, словно вырвал из кошмарного сна. В нем был узнаваем реальный мир, и одно это узнавание наполнило его душу ликованием.


86
ПЛАН ПОБЕГА
Как и многие другие, Неверс умер, не осознав, что его реальность была условной и театрально разыгранной.
Оставив пистолет на столе, он подошел к двери и открыл ее. На пороге стоял Кан, один из охранников. Он увидел свет в окнах и зашел «просто так, поболтать».
Кан, соблюдая субординацию, не стал садиться раньше старшего по званию и остался стоять рядом со столом. Неверс взял в руки пистолет. Он объяснил гостю, что как раз собирался разрядить его и почистить, — и тут раздался выстрел.
Я могу предположить, что после пусть краткого, но в своем роде героического спектакля, разыгранного перед Кастелем, он наконец осознал возможные последствия такой выходки. Видимо, нервы его не выдержали.
30
Дерзкий сценарий, разыгранный Неверсом перед губернатором, основывался на реальном деле, расколовшем нашу семью и, в частности, забросившем самого Энрике в столь далекие от Франции края. Ему потребовалось только поменять некоторые детали: деловые бумаги соляных копей стали документами, содержащимм государственную тайну. Разумеется, в такой перемене нетрудно усмотреть грубую, даже пародийную параллель с делом Дрейфуса. Честно говоря, я вовсе не приветствую столь легкомысленное отношение к вопросу, который любой из нас при тех же обстоятельствах рассматривал бы с должным уважением и вниманием.
Вполне вероятно, что именно под воздействием алкоголя Неверс решил, что его слова не будут иметь неприятных последствий для него лично. Последний разговор с Фавром и Деложем убедил его в том, что губернатор готовит побег и намеревается осуществить свой план в самом ближайшем времени: замены заключенных, их переводы с острова на остров не оставляли никаких сомнений. Видимо, Кастель решил собрать на острове Дьявола тех, кто, по его мнению, наказан несправедливо. Последствия моего лжеприз- нания могут быть таковы: губернатор переведет меня на остров Дьявола и посвятит меня в свои планы. Впрочем, возможен и другой вариант: не посвящая меня ни во что, он заставит меня участвовать в подготовке побега и предоста¬


ПЛАН ПОБЕГА
87
вит возможность бежать самому (лично я попытаюсь для начала все выяснить, если же это не удастся — попробую присоединиться к беглецам). Есть еще один вариант: движимый затаенной обидой, он не станет приглашать меня на остров, ничего мне не расскажет и не даст возможности поучаствовать в своей авантюре. Других последствий моего «признания» я предусмотреть не могу, если, конечно, Ксавье не прибудет раньше, чем губернатор решится реализовать то, что задумал. Сам он сейчас явно не в том состоянии, чтобы искать дополнительных осложнений, и не станет выдвигать обвинений против меня. Ждать прибытия Ксавье тоже не в его интересах.
Сейчас все эти рассуждения кажутся полной чушью* Если Кастелю вдруг захотелось бы устроить побег некоторым узникам, самому ему незачем было непосредственно участвовать в этом. Будучи не только свободным человеком, но и начальником тюрьмы, он мог покинуть острова когда угодно.
Прошло четыре дня, а новостей от губернатора все не было. Эта неизвестность вовсе не пугала Неверса; наоборот, она вселила в него надежду на то, что его слова останутся без каких-либо последствий. Но — к исходу четвертого дня он получил записку с приказом прибыть на остров Дьявола вечером 24 апреля.
31
16 	апреля
В двенадцать часов, как и в предыдущие ночи, он открыл дверь комнаты, прислушался к тишине, прошел по пустому коридору, спустился по скрипучей лестнице, стараясь произвести по возможности меньше шума и побольше слушать. Кабинет, огромный вестибюль, пропахший креолином. Входная дверь — и вот он уже на улице, в темно-густой, затянутой облаками тропической ночи.
Пройдя через двор напрямую, он свернул налево и остановился у пальмы, чтобы перевести дыхание. Если и дальше идти так — задыхаясь, — кто-нибудь запросто может услышать вырывающиеся из его легких хрип и свист. В полной тишине он дошел до следующего дерева, затем еще до одного. У каждого ствола он останавливался


88
ПЛАН ПОБЕГА
и слушал. Наконец дошел до дерева, нижние ветки которого нависали над водой. Среди ветвей едва угадывался силуэт лодки, окаймленный мерцающей пеной, то появляющейся, то исчезающей в сверкающей черноте морской воды. Он с сожалением подумал о том, что плеск воды под веслами охрана может услышать. Грести же ему предстояло от самого берега — нельзя было позволить, чтобы течение потащило его вдоль побережья. Он сел в лодку и стал грести, стараясь как можно более плавно опускать весла в воду.
Направлялся он к острову Дьявола, к тому месту, ще встречался с Фавром и Деложем. Для гребной лодки расстояние было немаленьким. Но это место казалось ему для высадки самым безопасным на малознакомом острове. Дно лодки время от времени задевали какие-то шершавые тела; мертвенно-бледные тени проносились за бортами. В первый день (вернее — в первую ночь) своих тайных путешествий он подумал, что эти призрачные светлые пятна обязаны своим появлением качающимся на волнах редким лучам лунного света, пробившимся сквозь пелену ночных туч; затем он вспомнил, что тела заключенных, умиравших на островах, ночью увозили на лодке и сбрасывали в море. Ему рассказывали, что голодные акулы играли вокруг лодки, как собаки, нетерпеливо ожидающие свою миску. Омерзительная близость акул подталкивала его к мысли: высадиться на берег, как только это окажется возможным; но он заставил себя доплыть до того места, где планировал высадиться с самого начала. При этом он даже не знал, гордиться ли ему проявленными мужеством и выдержкой или презирать себя за страх, пусть и преодоленный.
Привязав лодку, он стал подниматься по берегу. Путь показался ему короче, чем в предыдущие дни; вскоре он оказался в пальмовой роще — в четвертый раз за последние четыре ночи. В первую ночь именно здесь он отчетливо представил себе все опасности, которым подвергал себя, тайно приезжая на остров Дьявола, — и вернулся обратно. Во второй раз он дошел до домика Фавра и даже обошел его кругом. В третью ночь сумел добраться до центрального павильона.
Не успев сделать нескольких шагов от деревьев к домику Фавра, он заметил две тени, двигавшиеся навстречу


ПЛАН ПОБЕГА
89
ему. Медленно, шаг за шагом, он отступил к пальмам и пригнулся к земле — сплошной ковер из шипов и колючек, шевелящийся от несметного количества насекомых, обитающих в нем. Обе тени скрылись в домике. Свет внутри не зажегся, и он предположил, что это были Фавр и Делож, возвращающиеся после очередной беседы с губернатором; решил рискнуть зайти к ним.
Свет по-прежнему не зажигался, и ему пришло в голову, что более целесообразно и эффективно было бы подобраться к хижине вплотную и послушать, а если удастся — и подсмотреть, что там происходит. В этот момент один из зашедших в дом показался на пороге, его шатало из стороны в сторону. Следом вышел и второй. Идя друг за другом, они несли что-то тяжелое, вроде огромной кошелки. Неверс присмотрелся: то, что они несли, было человеческим телом.
Неподвижно, словно и не чувствуя укусов насекомых, он ждал, когда они уйдут на безопасное для него расстояние. Затем, вскочив, бегом помчался к лодке, чтобы как можно скорее покинуть остров. В письме, написанном на следующий день, он жалуется мне на свою невыдержанность, на то, что был далеко и не смог рассмотреть тех, кто нес мертвое тело.
В тот день он не поехал на ставшую уже привычной встречу с Фавром и Деложем. Не поплыл он на остров и ночью. И 18 числа он тоже остался на острове Реал. Он вообще больше не собирался никуда — только 26 апреля ему надлежало быть в Кайенне. 26-го он и поедет туда, 27-го прибудет Ксавье, а он — невероятно! — поедет обратно во Францию. Вот-вот он освободится от кошмаров тюремного архипелага, и ему казалось непростительной глупостью тратить оставшиеся дни на то, что его уже почти не касалось, на то, что можно было смело заносить в графу «прошедшее».
32
Если бы его заметили часовые на острове Реал, это не имело бы никаких последствий (другое дело, если бы они его не узнали; тогда последствие было бы одно: огонь на поражение). А вот быть обнаруженным на острове Дьявола — это грозило куда большими неприятностями. Нет,


90
ПЛАН ПОБЕГА
речь шла не о неприятных объяснениях перед губернатором; если на запретном острове творились темные дела — а то, что он увидел ночью 16 числа, подтверждало эту догадку, — то сам собой напрашивался вывод: совершая эти тайные экскурсии, он рискует в первую очередь своей жизнью. Кого вынесли из лачуги Фавра? Что произошло с этим человеком? Он тяжело заболел? Его убили?
В ночь на 19 апреля искушение одержало над ним верх, и он все-таки собрался плыть на остров Дьявола; у двери канцелярии, заспорив о чем-то, необыкновенно для них важном, стояли два охранника. Вернувшись в свою комнату, он лег спать, сказав себе, что сама судьба привела этих двоих к его дверям — ради того, чтобы он никуда больше не совался. Но 20-го он вновь поплыл на остров Дьявола, где пробыл несколько минут и вернулся с чувством, что избежал серьезной опасности. 21-го он вновь поплыл туда. В домике Деложа горел свет. Почти не прячась, он подошел вплотную и заглянул в окно: Делож, волосы которого показались ему еще более рыжими, чем при дневном освещении, готовил кофе. Лицо его было серьезно, он что- то насвистывал, дирижируя при этом воображаемым оркестром — то одной правой рукой, то (в самых трудных местах) обеими. Неверсу жутко захотелось зайти к нему и спросить, что случилось с Фавром. Но важнее было узнать, что происходит в центральном павильоне. Неверс почему-то был уверен, что это его последний приезд на остров.
Переходя от дерева к дереву, он стал приближаться к центральному павильону. Вскоре ему пришлось остановиться и замереть: навстречу шли два человека. Прижавшись к стволу пальмы, он пропустил их мимо себя, а затем пошел следом, тратя неимоверные усилия на то, чтобы не обнаружить себя нечаянным шумом или случайно не мелькнуть темным силуэтом, взбреди в голову кому-нибудь из тех двоих обернуться. Тем временем оба, по-прежнему не узнанные, вошли в домик Деложа. Подойти так, чтобы было видно, что происходит внутри, представлялось опасным. Для этого нужно было бы пройти мимо двери или дать слишком большой крюк. Неверс решил подождать. Он даже знал, чего следовало ждать. Так и произошло. Сначала на пороге показался один из тех двоих,


ПЛАН ПОБЕГА
91
затем второй. Вдвоем они вытащили какого-то человека из хижины, причем первый из них делал это явно с большим трудом, по всей видимости — на пределе сил.
Подождав немного в тени деревьев, Неверс вошел в дом. Его поразило ощущение полнейшего беспорядка — как на фотографии комнаты, где произошло убийство. Впрочем, такой же беспорядок царил здесь и тогда, когда он заглядывал через окно, подсматривая за Деложем, готовящим кофе. Чашка с кофе так и осталась стоять на маленькой плите. В помещении витал легкий запах какого-то лекарства.
Неверс вернулся на остров Реал.
33
Приближался день отъезда, и чем ближе он становился, тем меньше интересовали Неверса тайны острова Дьявола; более всего он хотел поскорее уехать с островов и забыть навсегда об этих тайнах. Он решил отплыть на том же корабле, на котором прибудет Ксавье. План был таков: 26 апреля он возьмет катер и отправится в Кайенну, 27-го вернется на острова вместе с Ксавье, сдаст ему дела и 29-го сможет отплыть на родину. Но — оставался еще вечер 24-го, вечер и, скорее всего, ночь, которые ему было предписано провести на острове Дьявола.
Неверс принял все возможные меры предосторожности. К катеру он решил привязать шлюпку, чтобы, протащив ее на буксире, оставить там, где обычно высаживался на остров, а затем уже идти на катере к причалу. Позднее он изменил свой план: на случай внезапного бегства ему показалось надежнее оставить «Беллерофон» в укромном месте, а к пристани подойти на веслах. Таким образом, в качестве последнего козыря — скоростного средства, с помощью которого он мог бы уйти от преследования, — у него оставался бы катер.
В половине восьмого вечера 24 числа Неверс высадился на острове Дьявола и привязал катер в знакомом месте под прикрытием деревьев. Поднявшись по склону и пройдя через пальмовую рощу, он подошел к центральному павильону. Пару раз хлопнул в ладоши — но никто не вышел ему навстречу. Тогда он решил войти в здание — но дверь оказалась запертой. Уже уходя от павильона,


92
ПЛАН ПОБЕГА
он лицом к лицу столкнулся с Дрейфусом, чуть ли не бегом мчавшимся со стороны пристани.
— Где вы причалили? — спросил Дрейфус. — Я вас с шести часов жду. Решил, что вы не приедете.
— Вот уже некоторое время я ломлюсь в эту дверь, у меня даже возникла мысль уплыть обратно.
— Здесь все такие занятые, вы не представляете. Хотя — господин губернатор ждал вас и ушел совсем недавно. Так где же вы высадились на остров?
Неверс махнул рукой примерно в направлении пристани и спросил:
— В связи с чем меня вызвали?
— Не знаю. Господин губернатор просил передать, что он умоляет вас переночевать сегодня в домике Фавра, а начиная с завтрашнего дня вам будет выделена комната в центральном павильоне.
— Фавр заболел?
— Да.
— Священник, Жюльен и Делож тоже больны?
— Откуда вы знаете, что Делож болен?
— Откуда я знаю — никого не касается. А касается, причем всех, то, что меня вызвали только затем, чтобы заразить. Меня заставляют ночевать в доме больного, чтобы болезнь уже наверняка не миновала меня.
Тем временем они подошли к домику. Внутри все было чисто вымыто и приведено в порядок. Вспомнив о том, как трудно бывает найти хорошую прислугу, Неверс вдруг подумал, что стоило бы попытаться вывезти Дрейфуса во Францию. Его мысли были прерваны самим Дрейфусом:
— Я был вынужден ждать вас на причале дольше, чем предполагал, поэтому ужин еще не готов. Располагайтесь, а я пошел на кухню. Ровно в девять все будет подано. Прошу меня извинить.
Неверс захватил с собой томик Бодлера. Из стихотворений, прочитанных им в тот вечер, он упоминает одно — «Соответствия».
С девяти до половины десятого он пребывал в спокойствии, даже почти радовался жизни. Еда была превосходна, а присутствие Дрейфуса придавало ужину, да и всей обстановке, особый комфорт. Оставшись один, Неверс вновь взялся за книгу. Незадолго до одиннадцати он


ПЛАН ПОБЕГА
93
погасил свет и встал у двери, готовый ко всему. Время шло, усталость давала себя знать, клонило в сон. Решив, что, прождав столько времени, он уже может ничего не опасаться и спокойно ложиться спать, Неверс зажег спичку и посмотрел на часы. Прошло четырнадцать минут. Он сел в дверном проеме. В письме он утверждает, что никогда в жизни ему не хотелось спать до такой степени, веки слипались, словно склеенные.
Что-то заставило его открыть глаза. В темноте к нему приближались два человека. Времени на раздумья уже не оставалось. Влекомый скорее страхом, чем рассудком, Неверс метнулся в дом и тотчас же пожалел об этом: лучше было бы спрятаться среди деревьев. Но было поздно — они увидели бы, как он выходит из хижины. Неверс оказался в ловушке. Отчаянная попытка выбраться через маленькое окно в конце концов все же увенчалась успехом. Встав рядом с окном вплотную к стене, он замер. Не любопытство держало его на этот раз, страх настолько сильно сковал его, что, казалось, пошевелиться — невозможно.
Таинственные фигуры вошли в домик. Тот, что был ниже ростом, наклонился над кроватью, и до слуха Невер- са донесся возглас возмущения.
— В чем дело? — послышался незнакомый, очень странный голос.
— Дайте спички. — Этот голос был ему прекрасно знаком.
Неверс изо всех сил бросился бежать к катеру.
34
Еще до рассвета 25 апреля Неверс прибыл в Кайенну и немедленно направился в резиденцию губернатора. Уснуть ему не удалось; нервничая и пытаясь хоть как-то упорядочить свои мысли, он излагает их мне в следующих строчках:
Я вступил в открытую схватку с Кастелем. В любую минуту с островов может поступить приказ о моем аресте. Я надеюсь на благоразумие губернатора: он не может не понимать, что ему лучше не делать этого. Если меня заставят защищаться, он неминуемо проиграет поединок.
Нужно будет предупредить Ксавье. Если Кастель встретится с ним первым и сумеет убедить его в своей правоте —


94
ПЛАН ПОБЕГА
кто знает, что меня тогда ждет. А если мне удастся убедить кузена в своей правоте, проблема будет в том, чтобы помешать ему тотчас же начать следствие против Кастеля. Потребуются мои заявления, показания, и тогда возвращение домой отложится на долгое время.
Перебирая в памяти события прошедшего месяца» Не- вере вдруг вспомнил о письме, которое ему было поручено доставить в Кайенну. Он вынул из кармана конверт и прочитал:
«Г-ну Альтино Лейтао,
18-2, улица Белль-Фей,
Кайенна».
В его комнате имелась небольшая плита для приготовления завтрака. Наскоро подогрев воду, он стал вскрывать конверт: сначала — аккуратно и умело, но чем дальше — тем нетерпеливее и небрежнее. Наконец, вынув вложенный в конверт лист бумаги, он впился в него глазами. Послание гласило:
«Глубокоуважаемый друг Лейтао.
Я буду вам чрезвычайно признателен, если вы передадите с человеком, вручившим вам это письмо, двойную дозу вашего неоднократно проверенного динамита. Наши задачи, как никогда, глобальны и требуют незамедлительных действий.
Остаюсь вашим верным клиентом
Ф. Педро Кастель. 6 апреля 1914».
Когда первый шок прошел, Неверс, отметив про себя, что губернатор ничем не намекнул в письме на его возможное соучастие, попытался вновь запечатать письмо. Ничего не получалось: сразу бросалось в глаза, что конверт уже вскрывали. Безуспешной оказалась и попытка подделать почерк Кастеля, надписав другой конверт.
В восемь утра в комнату вошел Легран — в совершенно грязном мундире, непричесанный. Неверс спросил, в котором часу ожидается прибытие корабля в порт.
— Судно с вашим кузеном прибудет завтра и бросит якорь у островов.
— А здесь?


ПЛАН ПОБЕГА
95
— Сюда оно заходить не будет.
Неверс решил вернуться на острова на следующий день — уже получив динамит. Если Кастель не будет ничего говорить Ксавье, то он, в свою очередь, тоже промолчит. Таким образом, у Кастет будет возможность убедиться в моей решимости хранить молчание. Если же он станет обвинять меня — то динамит станет моей важнейшей уликой против него.
— Кстати, Легран, а кто такой Лейтао?
— Лейтао? Это главарь одной из самых могущественных банд бразильских пиратов-контрабандистов. Бывали случаи, коща беглые ссыльные попадали на их суда. Бедняги — даже если им была обещана доставка на Тринидад, даже если они и заплатили щедро, — ни один из них не избежал участи быть заживо вскрытым: пираты хотели удостовериться, не прячет ли несчастный в желудке несколько монет или драгоценных камней. Впрочем, на суше этот злодей абсолютно не опасен.
Неверс продолжал думать о своем. Теперь он понял, что лучшим оружием в поединке с Кастелем будет это письмо. Его в любом случае следовало оставить при себе, ибо эта улика была посерьезней, чем даже сама взрывчатка. К собственной немалой радости, он сделал еще одно заключение: чтобы сохранить письмо, можно (и нужно) воздержаться от визита к столь зловеще описанному контрабандисту. Неверс пишет: Но если я представлю это письмо, то таким образом не только продемонстрирую явно дружеские и доверительные отношения губернатора и главаря контрабандистов, — всем также станет очевидно и то, что я вскрыл корреспонденцию своего начальника. Я сомневаюсь, что он действительно всерьез озаботился данной проблемой; скорее всего, Энрике просто боялся возвращаться на острова, не выполнив распоряжений губернатора, и пытался как-то оправдаться перед собой.
В любом случае нельзя было допустить, чтобы Лейтао догадался о том, что письмо вскрывалось. Поразмыслив некоторое время над пишущей машинкой, Неверс нашел решение. На чистом конверте он напечатал имя и адрес Лейтао.
В девять утра он уже был на улице Белль-Фей. Дверь ему открыла полуобнаженная негритянка, которая


96
ПЛАН ПОБЕГА
проводила его в кабинет, заваленный книгами, и вышла, сказав, что сообщит хозяину о посетителе.
Почти тотчас же в кабинет вошел, тяжело дыша, громадного роста человек в пижаме в серо-красную полоску. Лицо его было смуглым, короткие волосы торчали во все стороны, щеки и подбородок покрывала несколько дней не бритая щетина. При этом руки великана оказались бледными, тонкими и вообще очень маленькими, почти детскими.
— Чем могу быть полезен? — спросил он и тяжело вздохнул.
Неверс протянул ему письмо, пытаясь высмотреть на лице Лейтао признаки подозрительности. Сам же Лейтао занялся поисками какого-то предмета в бесчисленных ящиках письменного стола, открывая и закрывая их один за другим. Наконец он извлек искомую вещь — нож для разрезания бумаги, с помощью которого предельно аккуратно вскрыл конверт. Письмо губернатора легло на стол. Лейтао попыхтел над ним, затем извлек из кармана пижамы носовой платок, а после дополнительных поисков — очки. Протерев стекла, он водрузил очки на нос и наконец- то прочитал письмо. Затем очки были отложены в сторону, а их владелец, вытерев ладонью пот со лба, с неизменным вздохом поинтересовался:
— Как поживает господин губернатор?
Улыбка, которая последовала за вопросом, показалась Неверсу вымученной.
— Не очень-то хорошо, — ответил Неверс.
Лейтао снова вздохнул, затем сказал:
— Наш губернатор — великий человек. Без преувеличения — великий. Но почему-то не верит в науку. Не верит в медицину и не верит врачам, о чем можно только пожалеть.
С этими словами огромный, тяжело дышащий человек встал и вышел из кабинета, забрав с собой письмо.
Полчаса спустя Неверс все еще сидел в кабинете один, мысленно пытаясь подготовиться к отступлению (если не к бегству). Нельзя сказать, что его опасения попасть в ловушку выглядели абсолютно безосновательными. Наконец Лейтао вернулся; двумя тонкими пальцами он держал упакованный и перевязанный сверток.


ПЛАН ПОБЕГА
97
— Вот, пожалуйста. — С этими словами он вручил сверток Неверсу. — И передайте мое глубокое уважение господину губернатору.
Вытерев руками лицо, он вздохнул и не без труда поклонился лейтенанту. Неверс пробормотал что-то на прощание и поспешил покинуть кабинет. С неменьшей поспешностью он прошел по коридору, столь же стремительно пересек гостиную и поскорее вышел на улицу.
Я вдруг ощутил жалость и сострадание, — пишет он, — к этому великану с детскими руками, морскому контрабандисту, осевшему в Кайенне. Это чувство, возникшее во мне, распространилось и на всех окружающих, более того — не только на людей, но и на вещи. Они оставались здесь — как люди на платформах маленьких станций, которых мы видим из окна отходящего поезда. Мне их было жалко. А мое — пока не заслуженное — счастье состояло в том, что я уезжал.
35
27 апреля, вечер
Еще не начало смеркаться, когда Неверс уже подплывал к островам. С острова Дьявола кто-то призывно махал ему руками, но море было беспокойным, и Неверс счел себя вправе не испытывать судьбу. Тем не менее он не хотел, чтобы его нежелание иметь что-либо общее с обитателями кошмарного острова проявлялось столь демонстративно. Сбавив обороты двигателя, он позволил волнам подогнать катер ближе к острову; человек, подававший ему сигналы, оказался Дрейфусом. После непостижимых злоключений в хижине Деложа Неверс не мог доверять никому, даже Дрейфусу. Тем не менее подсознательно он очень обрадовался, узнав своего бывшего ординарца, и поприветствовал его взмахом руки. Этот жест (по его мнению) теперь просто обязывал его пристать к острову Дьявола. Несмотря на то что Дрейфус показывал руками в сторону пристани, Неверс предпочел сойти на берег под обрывом, привязав катер к хорошо знакомому ему дереву. Причаливание заняло некоторое время, и Дрейфус успел прибежать к месту высадки офицера и встретил его с распростертыми объятиями.
4 Б. Касарес


98
ПЛАН ПОБЕГА
Неверс воспринял такую встречу как доброе предзнаменование, порадовался, что все же решился вернуться на острова, но при этом несколько расстроился, поняв, что тайное место его высадки на остров Дьявола перестало быть тайной для других.
— Вот уж вы вовремя так вовремя! — крикнул ему Дрейфус. — Если бы вы знали, как я вас жду.
— Спасибо на добром слове, — искренне расчувствовался Неверс, но вдруг осознал, что в интонации Дрейфуса звучали какие-то новые, незнакомые нотки. — Что-то случилось?
— То, что должно было случиться, — вздохнул Дрейфус. — То, чего, говоря начистоту, давно следовало ожидать.
— Неужели губернатор совсем слег? — спросил Неверс, словно все еще верил в сказки про необъяснимые приступы, словно ничего не случилось в домике Деложа...
— Он заболел, и очень тяжело, — не слишком-то убедительно сказал Дрейфус.
Неожиданно Неверс представил Дрейфуса в роли организатора и вдохновителя всех таинственных событий на острове, включая исчезновение некоторых заключенных. Усилием воли он заставил себя отвлечься от фантастических догадок, напомнив себе, что реальность, с которой ему предстояло столкнуться, могла оказаться невероятнее самых смелых домыслов.
Ветер успокоился. Неверс вспомнил чьи-то слова о том, что твердость и надежность земли — это те ее добродетели, которые по достоинству можем оценить только мы — моряки. Вместе с Дрейфусом они дошли до пальмовой рощи. Здесь Неверс остановился, не имея ни малейшего желания торопиться попасть в центральный павильон, оказаться в водовороте неприятных и опасных проблем, решение которых мне непременно придется брать на себя. Стараясь говорить максимально безразличным голосом, он спросил:
— Капитан Ксавье Бриссак уже прибыл на острова?
— Кто?
— Капитан Ксавье Бриссак.
— Нет. Здесь никого не было.
— И никого не ожидается?
— Понятия не имею.


ПЛАН ПОБЕГА
99
«В общем-то, заключенному этого знать и не полагалось», — подумал Неверс. Тем не менее, —пишет он, —мне стоило немалых устий подавить в себе панику. Мне вдруг показалось, что Дрейфус не был поставлен в известность о скором приезде Ксавье по той простой причине, что этого прибытия никто и не ждал. А придумал его я, и только в моем больном воображении, опаленном безумным желанием вернуться, существовал офицер, собиравшийся сменить меня на службе в этом аду. Впрочем, даже то, что корабль Ксавье задерживался, уже вызывало во мне тоску и печаль.
— А этот ваш капитан — он точно приедет?
— Я уверен.
— Это хорошо, а то нас тут так мало.
— Мало? Для чего?
Вы, видимо, не знаете, что творится на островах. Господин губернатор болен уже несколько дней. Так что, если говорить начистоту, нами никто не руководит.
— И что — вы чего-то опасаетесь?
— Не то чтобы опасаюсь... но хотелось бы, чтобы ваш капитан не прибыл слишком поздно.
36
Неверс ломал себе голову, пытаясь понять позицию Дрейфуса: он — «за» или «против» заговора. Ординарец сам пришел ему на помощь, сказав:
— Если капитан появится вовремя, глядишь, все и уладится. Я-то боялся, что беспорядки начнутся, когда я тут буду один — с больными да с господином де Брино- ном.
Неверс несколько раз заставил себя мысленно повторить, что ситуация на островах действительно критическая, что лично его меньше всего должно заботить то, как он выглядит в глазах Дрейфуса, что думать надо не о собственном престиже, а о том, как отсюда выбраться.
Наконец они вошли в центральный павильон. Здесь пахло каким-то дезинфицирующим средством и едой. «Запах больницы», — подумал Неверс. Стены павильона действительно были расписаны неправильной формы пятнами — красными, синими, желтыми. Тот самый «внутренний камуфляж», который Неверс когда-то так хотел увидеть, произвел на него удручающее впечатление:


100
ПЛАН ПОБЕГА
несмотря на понятное любопытство, Энрике немедленно захотелось покинуть помещение.
— Где губернатор? — спросил он.
— В камере. В одной из четырех, устроенных в этом павильоне.
— Вы заперли его в камере? — не поверил своим ушам Неверс.
Дрейфус явно чувствовал себя неловко.
— Я не виноват, — поспешил оправдаться он.— Я только выполняю приказы.
— Чьи?!
— Господина губернатора. Сам бы я до такого и не додумался. Мое дело подчиняться. Губернатор сам распорядился, чтобы мы поместили его в камеру.
— Проводите меня к нему. Я хочу немедленно поговорить с господином губернатором.
Дрейфус явно что-то не понял и решился переспросить:
— Вы хотите поговорить с господином губернатором?
— Я что — неясно выразился? — сухо поинтересовался Неверс. — Да, я хочу встретиться с ним, и немедленно.
— Как прикажете, — кивнул Дрейфус. — Но учтите — уже стемнело. А у меня приказ: в темное время суток больных не беспокоить.
— Вы хотите сказать, что мне придется ждать до утра, чтобы увидеться с ним?
— Чтобы увидеть его — нет. Увидеть его можно сверху. Только умоляю вас не шуметь, потому что господин губернатор не спит.
— Если он бодрствует, то почему с ним нельзя поговорить? — Неверс был уже не рад, что ввязался в дискуссию с Дрейфусом.
— Чтобы пообщаться с ним, вам придется подождать до утра — пока он уснет.
Неверс даже подумал, что бунт на островах уже начался, что ирония Дрейфуса, теперь не тонкая, а открытая и даже демонстративно грубая, есть не что иное, как составная часть иезуитского плана мятежников; но — Дрейфус был абсолютно серьезен. Осторожно, чтобы не выглядеть совсем уж глупо, Неверс сказал, что не очень-то хорошо понимает, что происходит.
— А вы думаете, я понимаю? — всплеснул руками Дрейфус. — Таков приказ губернатора. У нас здесь все


ПЛАН ПОБЕГА
101
с ног на голову поставлено, и добром это не кончится: все с ума посходили. Но я здесь лишь для того, чтобы исполнять приказы, а не понимать их.
— Значит, приказ таков: общаться с больными, когда они спят?
— Именно так. Если вы говорите с ними ночью, они вас не слышат или делают вид, что не слышат. Я их мою и кормлю днем.
Мой племянник стал что-то понимать. Чтобы разобраться, он уточнил:
— Вы это делаете, пока они бодрствуют?
— Нет, пока спят. Когда они бодрствуют, лучше их не беспокоить. Кстати, господин Кастель оставил вам кое-какие письменные распоряжения.
Где они?
- У господина де Бринона. А он сейчас на острове Реал. Можно сплавать туда на лодке или на вашем катере.
— Согласен, но сначала я все-таки хочу поговорить с господином губернатором.
Дрейфус посмотрел на него с искренним изумлением. Неверс сделал вид, что ничего не заметил. «Прежде чем я не поговорю с ним, — решил он, — им не удастся увести меня отсюда».
37
— Если вам так хочется посмотреть на них — прошу, входите.
Дрейфус открыл какую-то дверь и сделал шаг в сторону, пропуская Неверса вперед. Но мой племянник буркнул что-то вроде «только после вас» и неловко, стараясь сделать это незаметно, понимая всю бессмысленность и театральность своих действий, сжал в руке пистолет. За дверью оказался большой кабинет — со старыми кожаными креслами и массивным письменным столом, на котором в безукоризненном порядке были разложены ровные стопки книг и каких-то папок. Дрейфус снова остановился.
— Вы все-таки находите разумным именно сейчас увидеться с господином Кастелем? — еще раз спросил он. — Ситуация на островах весьма напряженная. Я бы не стал терять времени.


102
ПЛАН ПОБЕГА
— Выполняйте приказ! — В общении с Дрейфусом Неверс впервые позволил себе повысить голос.
Дрейфус жестом предложил ему следовать дальше. Неверс шагнул вперед, оказался спиной к ординарцу, пожалел об этом, но заставил себя не оборачиваться. Он поднялся по какой-то лестнице и остановился перед очередной дверью. Она оказалась незапертой, и вместе с Дрейфусом он вышел на плоскую крышу здания — под высоченный купол звездного неба. Где-то над серединой крыши горела красновато-желтым светом тусклая электрическая лампочка.
— Только не шумите, — прошептал Дрейфус. — Сейчас мы их увидим.
38
Чтобы читателю было легче понять и представить себе те невероятные события, о которых мне предстоит рассказать, я начну с того, что опишу помещения в главном павильоне, которые занимали «больные», а также — впечатления Неверса от того, что сразу же бросилось ему в глаза. В центре здания на уровне первого этажа находился дворик. В середине дворика возвышалось некое квадратное в плане сооружение, ранее представлявшее собой блок из четырех одинаковых камер. Дрейфус объяснил мне, что губернатор приказал снести внутренние перегородки между камерами, — пишет Неверс. — Затем по его чертежам были выстроены новые стены, образовавшие также четыре помещения, но — неравные по площади, разные и к тому же—совершенно ни на что не похожие по форме. Чего хотел добиться губернатор такими перестройками — признаюсь, эта тайна мне пока не открылась.
Любопытно, что на самом деле он сумел-таки разгадать ее, о чем и пишет ниже. Является ли это несоответствие результатом отсутствия полного, синтетического понимания его размышлений, или же это всего лишь следствие того, что у Неверса так и не нашлось времени перечитать свое последнее письмо?
Прихотливый замысел Кастеля заключался (как это видно из плана, который я прилагаю к данной главе) в том, чтобы любая из четырех камер имела общую стену с каждой из трех остальных.


ПЛАН ПОБЕГА
103
У камер нет потолка, и за их обитателями можно наблюдать сверху. Раньше галереи, отходившие от террасы, в виде подвесных мостов пересекали дворик и перечерчивали небо над камерами. Кастель же убрал эти конструкции и проложил тюремщикам путь по помостам, установленным на расширенной верхней кромке стен. У этих помостов, — отмечает Неверс, — нет перил, а стены довольно высокие. Старые галереи и мосты явно были более надежны и безопасны.
На случай дождя имелись специальные тенты, которыми можно было накрыть камеры или даже весь дворик. Натягивались они по распоряжению Кастеля.
обычная стена
зеркальная стена
Одна из камер является центральной. Если бы мне пришлось выбирать себе место заключения, —пишет Неверс, — я остановился бы на ней. По крайней мере, в ней я был бы избавлен от кошмара отражающих солнце зеркал. Здесь он, со свойственной ему театральностью, намекает на большие зеркала, имеющиеся в других камерах. Эти зеркала покрывают изнутри все стены, не смежные с остальными камерами.
39
Неверс осмотрел двор сверху; наружные стены, странное сооружение без крыши: все было покрыто контрастными — красными, желтыми и синими — пятнами. Delirium tremens *, — пишет Неверс и добавляет: — Можно
* Белая горячка (лат.).


104
ПЛАН ПОБЕГА
было подумать, что какой-то человек с весьма дурным вкусом решил таким образом подготовить двор к празднику. Еще эта «роспись» напомнила ему «Ад» — уныло-печальный дансинг в Брюсселе, в котором нам довелось однажды по- знакомиться с группой молодых художников.
Пройдя по сохранившейся части старой галереи, Не- вере остановился у края павильона без крыши; здесь он в нерешительности постоял несколько мгновений, но затем все же сделал очередной шаг. В общем-то, перейти по верхней кромке стены от одной галереи к другой было нетрудно. Неверс сказал себе, что должен без остановки дойти до противоположной стены, и — остановился на полпути, забыв обо всем. То, что он увидел внизу, вызвало у него приступ тошноты и головокружения (и не отсутствие перил на кромке стены было тому виной). Камеры павильона были также размалеваны цветными пятнами, в них не было видно ни единого окна во внешний мир, если не считать отсутствующего потолка; двери были спрятаны под «маскировочной» раскраской стен. В каждой из камер находилось по одному «больному», лица всех четверых были разрисованы как у клоунов: достаточно сказать, что губы у них были желтого цвета. Одинаково одетые в красные пижамы с синими и желтыми полосками, все они были спокойны и тихи, но при этом пребывали в постоянном движении. Неверс сразу же поймал себя на мысли о том, что их движения производят впечатление хорошо согласованных между собой. Каким-то образом они складывались в единый узор, наподобие того, что в мюзик-холле называют живой картиной. Тотчас же Неверс оговаривается: камеры полностью изолированы друг от друга, из любой равно невозможно видеть, что происходит в других. Он вдруг заподозрил, что все это было специально разыгранным спектаклем, целью которого являлось отвлечь его, подавить его волю, полностью завладеть вниманием. Не исключал он и возможности своего рода патологической шутки со стороны Кастеля, к которому (заметив губернатора в одной из камер) он поспешил обратиться.
— Что все это значит? — крикнул он, чувствуя, что его голосу очень недостает властности и уверенности.
Кастель ему не ответил; ничто — ни в его движениях, ни в выражении лица — не говорило о том, что он услы¬


ПЛАН ПОБЕГА
105
шал вопрос. Неверс снова окликнул его. Губернатор по-прежнему не реагировал на посторонний голос; точно так же оставались безучастными обитатели и других камер.
Неверс обратил внимание, что все «больные» переместились в пределах своих камер в другое место. Сначала он решил, что это произошло быстро — в те секунды, когда его внимание было сконцентрировано на губернаторе; затем обнаружил, что их движение было постоянным, хотя и едва заметным, схожим по темпу с перемещением минутной стрелки.
— Кричать бесполезно, — еще раз пояснил ситуацию Дрейфус. — Они не слышат или делают вид, что не слышат.
— Делают вид? — Неверс решил поймать Дрейфуса на слове. — Как это понимать? По вашим словам выходит, что они — симулянты. Так они больны или нет?
— Ясное дело — больны. Но мне удавалось пообщаться с ними, и обратите внимание — без окриков, даже не повышая голоса. Впрочем, порой они совсем отказываются понимать — словно я говорю по-китайски. Было дело, я тоже сердился, думал, что они издеваются. А то и вовсе начинало казаться, что это я потерял голос, оглохнув от собственных воинственных кличей.
— Они сошли с ума?
— Вы не хуже меня знаете, как меняется отношение павшего духом христианина ко всякого рода напастям и недугам.
Казалось невозможным оставаться в здравом уме, глядя на то, как четыре человека, словно восковые куклы, выстраиваются в живой узор, находясь при этом в четырех не сообщающихся друг с другом помещениях. Столь же невероятным выглядело и то, что губернатор, будучи вроде бы еще нормальным человеком, потратил уйму сил на то, чтобы расписать двор и камеры со столь безумной упорядоченностью. Неверс вспомнил, что в лечебницах для нервнобольных имеются комнаты, выкрашенные в зеленый цвет — чтобы успокаивать пациентов, и в красный — чтобы выводить их из депрессии. Здесь же в равной мере преобладали три цвета: красный, желтый, синий. Присутствовали также разные варианты раскраски. Неверс присмотрелся к обитателям камер. Губернатор


106
ПЛАН ПОБЕГА
с карандашом в руке одними губами шептал какие-то слова и медленно переходил из состояния растерянности в отчаяние, а от отчаяния — к радости. Фавр, еще более растолстевший, не поворачивая лица, плакал, что производило отвратительное впечатление — рыдающая скульптура шута. Священник разыгрывал роль пойманного и запертого в клетку дикого зверя: наклонив голову, испуганно озираясь, он, казалось, бродил из угла в угол — оставаясь при этом на одном месте. Делож рассеянно улыбался, словно попавший на небеса блаженный (самый рыжий и недостойный из праведников). Неверс не мог отделаться от каких-то неясных ассоциаций. Наконец ему удалось воплотить их в конкретное, неприятное и тяжелое воспоминание: такое же тяжелое впечатление произвел на него музей Гревен, куда его привели в возрасте восьми лет.
В камерах не было ни кроватей, ни стульев — ничего, никакой мебели. Неверс осведомился:
— Полагаю, для сна им ставят кровати?
— Ни в коем случае, — с непроницаемо безразличным лицом ответил Дрейфус. — Приказ губернатора. У них не должно быть ничего, их нельзя ничем отвлекать и беспокоить. Когда мне нужно войти к ним, я переодеваюсь в такую же, как у них, пижаму.
Неверс уже не слушал его.
— Вот уж точно — приказ губернатора, — пробормотал он. — Нормальный человек такого не придумает. Нет, я такие приказы исполнять не готов.
Последние слова были произнесены им в полный голос.
— Спят они вон на тех матрасах, — пояснил Дрейфус.
Их Неверс действительно поначалу не заметил, что
было и неудивительно: тонкие матрасы были расстелены прямо на полу и раскрашены разноцветными пятнами, как стены и пол.
Отвращение, даже не страх, — вот что ощутил Неверс. Эти четверо казались совершенно безобидными. Их состояние он определил бы как интенсивно развивающееся острое помешательство, вызванное, несомненно, воздействием каких-то алкалоидов. И скорее всего, устроил все это не кто иной, как Дрейфус. Но чего он хотел этим добиться, чего теперь ждал от Неверса, — ключа к тайне безумцы дать не могли.


ПЛАН ПОБЕГА
107
40
Или все же во всем виноват губернатор? С одной стороны, это выглядело маловероятным: Кастель сам был «болен». С другой, — пишет Неверс, — есть люди, оперирующие себя сами, есть, наконец, самоубийцы. Может быть, он усыпил их, а затем — себя, усыпил надолго — на месяцы, на годы или даже до смерти. Несомненно, Дрейфус дает им (вполне возможно — сам того не зная) какой-то наркотик. И может быть, — пишет он, окончательно увлекшись своими складными умозаключениями, — этот препарат вызывает два типа психических изменений. Одно из этих состояний соответствует нормальному сну, другое — бодрствованию. То, что соответствует покою, проявляется у пациентов днем. Активность же смещается на ночь — время, несомненно, более спокойное, когда существует куда меньше возможностей нарушить сон. Таким образом, подопытные почти все время существуют в состоянии, близком к проявлениям лунатизма. Цель их действий, производимых в полусне, ничуть не менее ужасна и нисколько не менее предсказуема, чему тех, кто бодрствует; быть может, их поведение даже несколько легче предугадать (несмотря на его неоднозначность и сложность), что, впрочем, не исключает зависимости от навязываемой субъективно воли организатора эксперимента. От этих убогих построений Неверс переходит к полной метафизической ахинее, обращается за поддержкой к Шопенгауэру и даже излагает в весьма торжественном стиле один приснившийся ему сон: он сдает экзамен и ждет решения комиссии, ждет с нетерпением и одновременно со страхом, ибо от этого решения зависит вся его жизнь. Неверс словно ловит себя на ощущении: при этом я точно знаю, что приму любой вердикт, так как экзаменаторы, да и весь сон, зависят лишь от моей воли. Я полагаю возможным, — делает он вывод, — что судьба (болезни, счастье, наш внешний вид, наши беды) также зависит от нашей воли.
В продолжение этих раздумий ему изрядно мешало выжидательное присутствие Дрейфуса. Нужно было выбирать линию поведения. Чтобы не ошибиться, Неверс решил потянуть время.
— Пройдемте в кабинет, — сказал он, ожидая услышать в своем голосе начальственную властность, но заметил в нем лишь мягкую мелодичность.


108
ПЛАН ПОБЕГА
Они спустились на первый этаж, прошли в кабинет губернатора; Неверс, заперев за собой дверь, сел во вращающееся кресло за рабочим столом. Дрейфус, следуя его многозначительному жесту, тоже сел, но — на краешек стула. Неверс не знал, с чего начать, о чем вообще говорить, но при этом понимал, что говорить нужно обязательно и предельно серьезно, чтобы действительно понять, что происходит, и взять на себя ответственность за ситуацию; именно этого ожидал от него и Дрейфус. Неожиданно ощутив прилив вдохновения, Неверс начал разговор, даже заставляя себя скрывать пробудившийся в нем интерес и энтузиазм:
— Итак, господин губернатор оставил для меня какие- то инструкции?
— Совершенно точно, — последовал ответ ординарца.
— Они у вас?
Они у господина де Бринона.
— А где господин де Бринон?
— На острове Реал.
Все это больше походило на симуляцию разговора, что позволило Неверсу спокойно, даже сосредоточенно рассмотреть какой-то сосуд — не то вазу, не то римскую урну, — стоявший на столе. Вдоль верхней кромки были изображены танцовщицы, старики и юноша, исполнявшие какой-то обряд per aes et libram *; девушка, находившаяся среди участников обряда, была изображена уже мертвой.
— Как попасть на остров Реал?
— У нас тут есть лодка. А кроме того — есть ведь еще и ваш катер.
Неверсу ничуть не было стыдно за свой вопрос. Он совершенно спокойно размышлял о том, что девушка, скорее всего, умерла накануне свадьбы, а эта урна предназначалась для ее праха, который, вполне вероятно, до сих пор находился в ней; урна была надежно запечатана.
— Но, господин лейтенант, сегодня я бы ни за что туда не сунулся. Будь моя воля, я до завтра никуда бы не плавал.
По всем правилам (лат.).


ПЛАН ПОБЕГА
109
В голосе Дрейфуса звучало беспокойство. Было ли оно искренним или фальшивым — на этот вопрос ответа у Неверса пока не находилось.
— Почему вы не хотите плыть туда сегодня?
Решив выяснить, пуста урна или нет, Неверс взял ее
в руки, чтобы встряхнуть. Дрейфус приписал это движение Неверса серьезности и важности разговора.
— Бесполезно, господин лейтенант, — воскликнул ординарец. — Отложите поездку до утра, а я тем временем все вам объясню, и вы поймете, почему так будет лучше...
Неверс слушал, не перебивая.
— Я бы не стал соваться во все эти дела, — предельно сладким, умоляющим тоном заговорил Дрейфус. — Будь я на вашем месте, я бы поговорил со мной, вместе мы разработали бы план действий, а главное — стали бы дожидаться прибытия этого вашего капитана, того, который должен прибыть вам на смену.
Неверс тем временем принял решение немедленно плыть на остров Реал. Предполагая, что раньше он был несправедлив к губернатору, он хотел хотя бы частично искупить вину скорейшим ознакомлением с оставленными на его имя инструкциями. Кроме того, — пишет он, — мое появление на больших островах должно было отрезвить зачинщиков беспорядков.
— Вы остаетесь или плывете со мной? — спросил он Дрейфуса.
Вопрос попал в точку. Дрейфус не стал больше уговаривать его, не стал протестовать; он лишь изъявил желание не покидать больных, находящихся на острове Дьявола.
Неверс вышел из павильона, спустился к дереву, служившему ему причалом, сел в катер и вскоре уже прибыл на остров Реал, в последний момент пожалев о том, что не высадился где-нибудь в укромной бухточке. Впрочем, и на главной пристани его не встретил ни один человек из охраны. Остров был погружен во тьму, лишь вдалеке виднелись огоньки — освещенные окна канцелярии и лазарета. Прикинув, где скорее всего мог находиться де Бри- нон, он решил начать поиски с медпункта.
Поднимаясь по склону, он заметил (хотя вполне вероятно, что это ему всего лишь показалось) две тени, стремительно скрывшиеся в пальмовой роще. Неверс подумал,


110
ПЛАН ПОБЕГА
что ему, как представителю администрации, подобало идти по острову спокойно, не торопясь. Он замедлил шаг и тотчас же понял, какому мучительному испытанию, какой пытке подверг тем самым самого себя... Долго-долго — как ему показалось — шел он между голыми колоннами пальмовых стволов. Все происходило как в напряженном сне. Наконец он дошел до здания лазарета.
Де Бринон был там, в чем Неверс ни на минуту не усомнился, хотя и впервые видел этого спортивного телосложения молодого человека с открытым, честным лицом и умным взглядом. Юноша склонился над кроватью кого- то из больных. Неверс вздохнул с облегчением и спросил (не для того, чтобы получить ответ — он его знал,— а лишь затем, чтобы начать разговор):
— Вы и есть де Бринон?
41
Еще на подходе к зданию лазарета Неверс услышал какой-то шум, доносившийся изнутри. Распахнув дверь, он оказался во власти густой темноты, в которой беззвучно вздрагивали, почти не нарушая ее, три желтых огонька, три зажженные свечки. В крохотном круге света, образовавшемся вокруг одной из них, поблескивало покрытое пбтом то самое лицо — с таким внушающим доверие и спокойствие выражением. Де Бринон поднял голову; острый ум сверкал в его глазах, улыбка источала искренность и откровенность.
— Что вам угодно?
Неверс пишет, что у него возникло впечатление, будто расстояние, отделявшее его от де Бринона, мгновенно сжалось и голос прозвучал совсем рядом с ним. Впрочем, — пишет он, — назвать этот звук голосом можно лишь исходя из того, что де Бринон — человек; Неверсу же показалось, что до его слуха донеслось овечье блеяние. Блеяние, для овцы невероятно членораздельное. В какой-то мере этот звук походил на голос чревовещателя, изображающего говорящую овцу. Это впечатление усиливалось тем, что при разговоре де Бринон почти не открывал рта.
— Да, я — де Бринон, — вновь послышался странный голос — голос, который Неверс вдруг безошибочно опознал: он принадлежал одной из тех двух теней, что прихо-


ПЛАН ПОБЕГА
111
дили по его душу в хижину на острове Дьявола. — Что вам угодно? — опять проблеял де Бринон.
При некотором старании можно было догадаться, что тон говорившего был вполне любезен. В его глазах вдруг засверкала какая-то простодушно-детская радость. В этот момент Неверс заподозрил, что де Бринон и вовсе является умственно отсталым.
Глаза Неверса стали привыкать к полумраку. Оказалось, что в помещении лазарета находятся еще четверо заключенных. Их взгляды показались Неверсу весьма недоброжелательными и даже угрожающими. Ни единого охранника в комнате не было. Со времени последней инспекции, проведенной лейтенантом, грязь и беспорядок, царившие в медпункте, только усилились. В настоящий момент де Бринон ни много ни мало проводил какую-то операцию на голове одного из больных; руки его, как и рукава тюремной робы, были измазаны в крови.
Неверс попытался придать своему голосу должную твердость:
— Мне угодно получить распоряжения, оставленные господином губернатором.
Де Бринон нахмурился, посмотрел на Неверса с любопытством и густо покраснел:
— Я ничего не знаю. Сеньор губернатор не оставлял мне никаких распоряжений. Я ничего не знаю.
Причитая, де Бринон стал пятиться, словно загнанный зверь. Неверс почувствовал свое превосходство над противником: стараясь не вспоминать о других заключенных, чьи тени порой выступали из темноты, он остановился и без лишней патетики произнес:
— Отдайте мне инструкции, или я вас пристрелю.
Де Бринон взвыл, словно пуля уже впилась в его тело; через секунду вой перешел в плач. Под этот аккомпанемент находившиеся в лазарете заключенные, беспорядочно суетясь, выбежали на улицу. Неверс требовательно вытянул руку и шагнул вперед. Его оппонент вынул из кармана конверт и немедленно отдал его офицеру, продолжая завывать:
— Нет у меня ничего, ничего у меня нет...
В эту секунду в комнату стремительно вошел Дрейфус. На какой-то миг Неверс воспринял его появление как угрозу, но, присмотревшись к привычно невозмутимому


112
ПЛАН ПОБЕГА
выражению лица ординарца, позволил себе успокоиться. Дрейфус же, не снимая с себя маски безразличия, заговорил — на лице его шевелились одни лишь губы:
— Нужно спешить, господин лейтенант. — Голос Дрейфуса приобрел какой-то иной, низкий тон и свистящий призвук. — У нас серьезные неприятности.
42
— Делож умер, — сказал он, как только они вышли за дверь.
— Умер? — не желая верить свои ушам, переспросил Неверс, чтобы потянуть время.
Вплоть до этой минуты Неверс и так считал четверых больных с острова Дьявола потенциальными покойниками. Но сейчас сама мысль о физической смерти Деложа казалась ему неприемлемой.
— Что произошло?
— Не знаю. Я ничего не видел. Теперь я больше беспокоюсь за других.
— За других? А что — есть опасность?
— Понятия не имею. Но хотелось бы быть рядом с ними.
Вдвоем с Дрейфусом они вновь прошли через пальмовую рощу. Неверс внимательно всматривался в темноту, но никого не увидел. Вдруг в ночи послышался женский смех; присмотревшись, Неверс увидел там, откуда он донесся, два силуэта. Сначала ему стало неприятно: смех словно бы оскорблял память только что скончавшегося Деложа. С другой стороны, этот смех служил определенным доказательством того, что все пугающие рассказы Дрейфуса — не плод его помутившегося разума (если бы охранники продолжали нести дежурство, если бы ночной караул нес службу как положено, — жены тюремщиков не стали бы так беззаботно предаваться ночным радостям, к тому же — не в самых глухих уголках острова).
Дрейфус повел лейтенанта не к пристани, а к тому месту, где оставил лодку — поближе к лазарету. Неверс был настолько поглощен своими мыслями, что осознал это лишь позже — когда вспоминал и анализировал события всего дня. Вдвоем они сели в лодку. Дрейфус энергично


ПЛАН ПОБЕГА
ИЗ
налег на весла, и вплоть до прибытия на остров Дьявола ни один из них не произнес ни слова.
Привязывая лодку, Дрейфус оступился и упал в воду. Неверс задался вопросом, не входило ли это в чьи-то планы нападения на него. На всякий случай он не отпустил Дрейфуса переодеться, а потребовал, чтобы тот следовал за ним.
43
Неверсу хотелось по мере возможности оттянуть неизбежный момент лицезрения тела мертвого Деложа, момент, с которого воспоминания о виде трупа со всей отчетливостью, со всеми деталями вопьются в его память. Чтобы как-то мотивировать перед Дрейфусом свое поведение, он тоном начальника распорядился:
— Сначала осмотрим все сверху. Пойдемте на галерею.
Проходя через кабинет, он словно во сне вновь разглядывал старую мебель и книги, в голове его крутилась одна и та же мысль о том, что трагедия, которая была уготована ему этими островами, наконец произошла. На какое-то время он даже почувствовал некоторое облегчение оттого, что самое страшное уже случилось, но к тому моменту, когда он вышел на помост над камерами, от какого бы то ни было облегчения не осталось и следа.
Неверс глядел вниз: между обитателями раскрашенных пятнами камер словно существовала какая-то телепатическая связь; они будто знали, что произошло нечто ужасное, словно предчувствовали, что то же самое должно случиться с каждым из них. Их позы (их неуловимое глазом движение) выражали готовность к отражению нападения: без единого звука они, будто сжатые пружины, пригнувшись и насторожившись, медленно кружили по камерам, словно в каком-то невозможном танце уворачиваясь от невидимого для других противника. Неверс вновь вспомнил о гипотезе коллективного помешательства. «В конце концов, — убеждал он себя, — нет ничего сверхъестественного в том, что терзаемых одной и той же формой безумия одновременно посещают сходные видения».
Наконец его взгляд остановился на покойнике. Делож лежал на полу, рядом с одной из стен камеры; его куртка


114
ПЛАН ПОБЕГА
была изодрана в клочья, на шее виднелись страшные, почти черные пятна.
Неверс вновь посмотрел на остальных. Почти застывшие в своих воинственных позах, они показались ему беззащитными. Невольно напрашивался вопрос: какой же нечеловеческой злостью и ненавистью следовало руководствоваться, чтобы решиться, да еще и оправдать в себе принятое решение: преследовать и убивать этих несчастных.
Дрейфус с любопытством осмотрел сверху помещение, где находились его подопечные, затем направился к лестнице. Неверс последовал за ним. Спустившись на первый этаж, они прошли через кабинет и вышли во внутренний дворик павильона.
Неверс посмотрел на себя как бы со стороны и, несмотря на весь ужас происходящего, даже позволил себе пошутить, приписав (без особой оригинальности) «маскировочную» раскраску двора Ван Гогу или какому-нибудь художнику-модернисту. Он подумал, что, скорее всего, сам останется в собственной памяти именно таким — отпускающим дурацкие шуточки посреди разноцветного ада в двух шагах от поджидающего его трупа. Тем не менее, подойдя к двери камеры, он нашел в себе силы абсолютно спокойно поинтересоваться:
— Дверь запирается на замок?
Дрейфус утвердительно кивнул, трясясь всем телом — от страха или от холода (воздух был настолько влажен, что одежда не сохла).
— Когда Делож умер, она также была заперта?
Дрейфус опять дал утвердительный ответ.
— Помимо вашего, есть другие ключи?
— Конечно, есть. Они в кабинете, в сейфе. Но единственный ключ от сейфа находится у меня — с тех пор, как господин губернатор заболел.
— Хорошо. Открывайте.
Неверс ждал, что энергичность и решительность его слов передадутся ему самому. В какой-то мере так и получилось. По крайней мере, в камеру он вошел твердым, стремительным шагом. Лицо и волосы покойника покрывала пленка высохшего пота. Изодранная одежда и синяки на шее даже для неспециалиста представляли собой неопровержимое свидетельство драки, сопротивления, которое жертва оказывала убийце.


ПЛАН ПОБЕГА
115
Тоном, не терпящим возражений, Неверс заявил:
— Сомнений быть не может: это убийство.
В ту же минуту он пожалел о том, что сказал. Мне бы следовало скрыть это предположение от Дрейфуса, — объясняет он в письме. — Деложу уже было все равно... А мне не следовало допускать, чтобы кошмар острова Дьявола затянул меня, овладел мною. Я должен был по-прежнему тщательнейшим образом избегать всего того, что могло бы хоть как- то задержать мое возвращение на Сен-Мартен, к моей обычной жизни, к Ирэн. Ведь с первого взгляда было понятно, что расследование такого преступления затянется надолго. .. Но, может быть, было уже поздно...
44
Неверс терялся в догадках. Были ли у Дрейфуса причины убивать Деложа? Если да, то какие? С другой стороны, сам Дрейфус настойчиво просил его не уезжать с острова. Неужели все это он продумал, чтобы сбить Неверса с толку? А может быть, он хотел таким образом предотвратить преступление, зная свои маниакальные наклонности — убивать, оставшись наедине с беззащитной жертвой? Но ведь вплоть до этой ночи Дрейфус оставался с больными один...
Они вышли из камеры и заперли дверь. Неверс оставил ключ у себя. В кабинете Дрейфус открыл ему сейф, извлек из него связку ключей и без запинки объяснил, к какому из замков подходит каждый из них. Все эти ключи Неверс также оставил у себя.
Мокрый и жалкий, Дрейфус ходил за ним, как побитая собака. Неверс убедил себя в том, что лично для него Дрейфус опасности не представляет, но тем не менее по- прежнему не отпускал его переодеться. Оправдывал он свое решение тем, что в какой-то мере нес ответственность за все происходящее, а Дрейфус на данный момент являлся единственным подозреваемым.
Груда тайн и вопросов без ответов росла с каждым часом. Было ли их нагромождение хаотическим, или же они представляли собой систему, еще не понятую Невер- сом и, вполне вероятно, еще далеко не завершенную? Наверное, следовало ознакомиться с указаниями Кастеля, но от этой мысли Неверса отвлек Дрейфус, решивший


116
ПЛАН ПОБЕГА
сходить к больным — выяснить их самочувствие. Неверс пошел вместе с ним, мысленно объяснив этот поступок боязнью за жизнь безумцев и опасением, что подозреваемый, возможно, попытается бежать.
Вновь приняв гипотезу, согласно которой именно Дрейфус был организатором всего этого кошмара, Неверс тщательно взвесил все улики, все подозрения, которые могли быть высказаны в адрес этого человека, — и полностью убедился в абсолютной его невиновности. Его мучило желание открыться, признаться Дрейфусу во всем, рассказать ему о терзающих его душу подозрениях, чтобы дать бедняге возможность оправдаться, развеять последние сомнения. Тогда, действуя бок о бок, доверяя друг другу, они вдвоем взялись бы за поиски разгадок всех этих тайн. Усилием воли Энрике сдержал в себе этот порыв, понимая, что благоразумие требует оставить такой вариант действий про запас, в качестве самого крайнего средства. Сейчас требовалось выждать: если на следующий день на острова прибудет Ксавье, то Неверс доложит ему все как есть — как старшему по званию и как своему сменщику; если же Ксавье не прибудет к месту службы, тогда можно будет уплыть на «Беллерофоне» в Кайенну, где и подать рапорт о происходящем местным властям. И только сейчас он вспомнил, что Дрейфус перевез его через пролив на лодке; катер же остался у пристани острова Реал.
45
Чтобы вырваться из охватившей меня апатии, —пишет Неверс,—я решил внимательно осмотреть остров (так как другого сколько-нибудь содержательного плана у меня не было). Не успев начать говорить, он уже понял, сколько опасностей таило в себе такое предприятие. Менять план пришлось уже на ходу. Заменив «остров» на «здание», он высказал свою идею Дрейфусу. Тот согласился с тем, что, наверное, не стоило оставлять камеры без присмотра, равно как и расходиться в разные стороны поодиночке. Что же касается прогулок по густым, колючим зарослям посреди ночи, то эта перспектива изрядно пугала обоих.
Осмотр начали с кабинета Кастеля. Дрейфус заглянул под диван, за занавески, сунулся в платяной шкаф. Если


ПЛАН ПОБЕГА
117
преступник в этот момент нас видел, — комментирует в письме Неверс, —мыв его глазах потеряли всяческое уважение. Сам он остался в дверях и руководил действиями Дрейфуса, стараясь не упускать из виду двор и павильон с камерами. Затем они перешли в помещение, которое Дрейфус назвал лабораторией. Комната оказалась большой, обшарпанной, грязной и почти пустой. Чем-то она напомнила Неверсу дурно пахнущий зал, в котором г-н Жакимо оперировал собачек и котов, принадлежавших старым девам Сен-Мартена. В одном из углов лежали какие-то ковры и две или три ширмы; все эти предметы были раскрашены так же, как камеры и двор. Неверс сравнил эту груду с палитрой художника и попутно нагромоздил в письме Бог весть сколько чепухи касательно аналогии между разными вещами (которая существует только для тех, кто на них смотрит) и по поводу символов (которые, по его мнению, являются единственными имеющимися в распоряжении человека средствами описания реальности).
— Что все это значит? — Неверс ткнул пальцем в ширмы, сваленные в углу.
Сам он предположил, что они использовались для экспериментов над зрением больных (вполне вероятно — дальтоников). Дрейфус придерживался другой точки зрения.
— Помешательство, — печально произнес он свой диагноз. — Вот вы знаете, что делаете? Что вы, например, делаете в настоящий момент? А он порой ночь напролет не выпускает из рук карандаш и бумагу.
— Синий карандаш и желтую бумагу? Я это уже видел. И что же в этом такого странного?
На самом деле Неверса куда больше интересовало, что происходило в тот момент внутри камер.
— Ничто не вызывает такого сожаления, как безумие, — улыбнувшись, сказал Дрейфус. — Но господин губернатор по-особому проникся жалостью к данному недугу. Он не воспринимает сумасшедших как цирковых клоунов. Он подолгу ходит кругами по кабинету, декламируя всякую чушь о тихих омутах и чертях, о каких-то чудовищах, которым вот-вот предстоит превратиться в буквы алфавита. А то вдруг на него находит жажда деятельности, и он берется за карандаш и бумагу. Я полагаю, в эти минуты ему кажется, что он пишет.


118
ПЛАН ПОБЕГА
— По-моему, мы зря теряем время, — заявил Не- вере. — Я имею в виду поиски в кабинете.
Он хотел предложить осмотреть камеры, но передумал.
Решив показать, что страха в его душе нет, он невозмутимым голосом сказал:
— Убийца может двигаться вместе с нами — чуть впереди или позади нас. Так мы его никогда не найдем. Нам надо продолжить поиски врозь, договорившись о маршруте и месте встречи.
Дрейфус, похоже, не ожидал такого поворота дел. Не- верс успел загадать: ординарец либо промолчит, либо под каким-нибудь предлогом предпочтет отказаться. Дрейфус промолчал; Неверс не стал настаивать на ответе. К Дрейфусу он относился с большой симпатией и не без сочувствия смотрел на то, как тот мучается в мокрой одежде. Дрейфус не мог не догадываться об этих чувствах лейтенанта.
— Можно я переоденусь? — спросил он. — Надену что-нибудь сухое и через две минуты вернусь.
Если ему по каким-то причинам действительно нужно было побыть одному; — признается Неверс, — могу себе представить, как ему сейчас плохо.
Но сам он принял решение немедленно осмотреть камеры и не собирался откладывать дело даже на две минуты.
— Здесь есть что-нибудь выпить? — спросил он.
Дрейфус кивнул. Неверс заставил его выпить полстакана рома.
— Теперь — наверх, посмотрим, как там больные.
Они прошли на помосты, нависавшие над камерами.
Дрейфус шел впереди. Неожиданно он остановился, обернулся, и Неверс увидел, что лицо его побледнело (сероватая бледность кожи мулатов). Не шевельнув ни единым мускулом на лице, одними лишь губами Дрейфус произнес:
— Еще один покойник.
46
Подбежав к Дрейфусу, Неверс посмотрел вниз. Огромный, с опухшим лицом, глядя в небо, Фавр лежал на полу своей камеры — мертвый. В остальных камерах все было по-прежнему: Священник и губернатор пребыва-


ПЛАН ПОБЕГА
119
ли в замороженном беспокойном состоянии запертых диких зверей, готовых воспользоваться любой возможностью, чтобы бежать или же напасть на обидчика.
Дрейфус и Неверс спустились во двор, открыли запертую на замок дверь камеры Фавра и вошли внутрь. Осмотр тела привел их к выводу о том, что Фавр скончался от недостатка воздуха, а именно — был задушен после яростной борьбы за свою жизнь.
Неверс был подавлен. Во-первых, его присутствие не имело воздействия на преступника. Во-вторых, как прикажете противостоять человеку, которому удается задушить свою жертву, невзирая на стены и запоры, в самом сердце охраняемой тюрьмы? Ограничится ли убийца жизнями Деложа и Фавра? Или та же участь уготована и остальным больным? А может быть, смерть уготована всем обитателям этого острова? С содроганием Неверс подумал о том, что убийца, может быть, именно сейчас наблюдает за ним из какого-то укромного уголка.
— Пошли по оставшимся камерам, — мрачно сказал он Дрейфусу. — Вы останетесь со Священником, я — с губернатором. Я не хочу, чтобы и их тоже убили.
Перед губернатором он был в долгу; сейчас ему хотелось обеспечить старику защиту. Дрейфус застыл на месте в нерешительности, явно испытывая немалый страх. Неверс расстегнул ремень с кобурой и протянул его Дрей- фусу.
— Хлебните еще рома, — приказал он, — запритесь в камере Священника и ходите из угла в угол. Алкоголь и движение победят холод, а пистолет поможет побороть страх. Если я позову, бегите ко мне.
Пожав друг другу руки, они разошлись по камерам.
47
Камера губернатора была заперта на ключ. Осторожно открыв дверь, Неверс зашел внутрь на цыпочках, стараясь не производить лишнего шума. Губернатор, стоявший к двери спиной, даже не обернулся. Неверс полагает, что тот не слышал, как он вошел. Перед ним встал вопрос: запирать за собой дверь или нет. Наконец решение было найдено: заперев замок, он оставил ключ в замочной скважине, а сам решил не отходить далеко от двери. Губернатор


120
ПЛАН ПОБЕГА
стоял на месте — спиной к Неверсу, лицом к стене, смежной с камерой Священника. Медленно, едва заметно, он поворачивался налево. Неверс понял, что без большого труда может перемещаться вправо, чтобы не попадаться больному на глаза. Не хотел он этого вовсе не из страха, хотя поза губернатора и выглядела устрашающе; скорее, он просто хотел избежать объяснений по поводу задержки с возвращением из Кайенны, к тому же Кастель мог внезапно потребовать от него посылку, переданную Лейтао.
Без спешки, даже расслабившись, Неверс следил за медленными движениями губернатора; он слышал, как тот пробормотал какие-то слова, разобрать которые ему не удалось. Сделав шаг вправо, он тихонько подошел к губернатору сзади. Кастель замолчал. Неверс замер. Стоять неподвижно оказалось неожиданно трудно. Тем не менее усилия Неверса не пропали даром: губернатор вновь что- то забормотал.
Неверс попытался разобраться в этом бормотании. Он даже подошел к Кастелю еще ближе — почти вплотную. Губернатор повторял несколько одних и тех же фраз. Поискав в карманах бумагу, на которой можно было бы записать их, Неверс наткнулся на конверт с инструкциями. Губернатор начинал предложение, затем неожиданно замолкал, стоял в задумчивости молча, затем продолжал говорить. Соединяя обрывки фраз, Неверс записал на конверте:
— Наградой является карандаш, копьем — бумага, мы, люди, — чудовища, а тихая вода — цемент, а, б, в, г, д, е, ё, ж, з, и, й, к, л, м, н, о, п, р.
Губернатор произносил названия букв медленно, с расстановкой, словно пытаясь расставить их по строго отведенным местам, как значки на каком-то сложном чертеже. На листе бумаги он написал «а», «б» и «в» — каждую следующую более размашисто, затем стал выводить какие-то палочки и закорючки. Он то забывал о карандаше и бумаге— и тогда начинал плакать, как ребенок, — то вновь начинал заунывно декламировать: «Мы, люди, — чудовища...», то принимался за алфавит с какой-то безумной надеждой, почти с ожиданием некоей неизбежной победы.
Неверс решил, что настало время прочитать инструкции, до которых у него до сих пор не доходили руки. Приноровившись к темпу движения губернатора, он еще раз


ПЛАН ПОБЕГА
121
шагнул вправо, но при этом испытал неприятное ощущение оттого, что оказался слишком далеко от двери. Успокоил он себя тем, что в случае чего в два прыжка может оказаться у выхода. Предполагать же, что губернатор мог двигаться столь же быстро, как Неверс, что наблюдающаяся вот уже несколько часов заторможенность его действий является притворной, было чистой воды безумием. Болезненная бледность, отличавшая губернатора во время его последних встреч с Неверсом, исчезла; маленького роста, румяный, с белоснежной бородой, — он походил на ребенка, неудачно, даже отвратительно переодетого к маскараду гномом. Глаза его были широко раскрыты, на лице застыло выражение печальной озабоченности.
Неверс почувствовал, что танец, который они вели с губернатором, каким бы неторопливым он ни был, начинает его утомлять. Ему начало казаться, что некоторое ослабление напряженности внимания было вполне допустимо и оправданно; эту мысль подтверждал простой расчет: даже самого спокойного, ленивого движения с лихвой хватало на то, чтобы оказаться вне поля зрения губернатора. При этом Неверс временами забывал о том, что внимание следовало сконцентрировать не столько на больном губернаторе, сколько на таинственном убийце, который мог проявить себя в любую секунду.
Тем временем Неверс не забывал рассматривать цветные пятна, которыми были расписаны стены и пол камеры. Стены в основном покрывали желтые и синие пятна с редкими вкраплениями красного. По полу вдоль стен шла неровная линия синего с желтым, остальная часть пола представляла собой комбинацию всех трех цветов и производных от их смешения оттенков. Неверс отметил и записал следующие группы сочетающихся цветов:
а) старое золото, 6) сиреневый,
небесно-голубой, лимонно-желтый,
кирпично-красный алый
в) 	густо-красный, желто-оранжевый, цвет морской волны
г) 	индиго, канареечный, пурпурный
д) 	лиловый, золотистый, огненно-рыжий


122
ПЛАН ПОБЕГА
Спальный тюфяк, лежавший в глубине камеры, был покрашен в канареечный, пурпурный и индиго. Сам двор покрывали те же пятна, что и стены камер, — желтый цвет вперемешку с синим, с красными вкраплениями. Регулярность появления красных пятен была вполне постоянной.
Это странное постоянство навело Неверса на мысль о том, что за всем этим внешне безумным и бездумным набором красок крылся какой-то неведомый ему замысел. Имел ли этот замысел связь со смертями и болезнью обитателей камер — оставалось только гадать.
48
Неверс открыл конверт и стал читать:
«ЭНРИКЕ НЕВЕРСУ:
Получив это письмо, вы, несомненно, очень разозлитесь; тем не менее я считаю необходимым написать вам. Признаю, вы не раз и не два дали мне ясно понять, что не желаете иметь со мной ничего общего. Вы можете посчитать это письмо еще одним проявлением моей чрезмерной настойчивости; но вы не можете отрицать тот факт, что настойчивость эта проявляется на сей раз постфактум: когда вы получите это послание, я буду для вас почти столь же мертв, как настоящий покойник, и куда более мертв, чем человек, лежащий на смертном одре. Согласитесь, что времени на дальнейшие проявления настырности у меня уже не остается. Так выслушайте же меня со спокойной уверенностью в том, что тот Педро Кастель, которого вы знали и отвергали, никогда больше не будет надоедать вам.
Начну с главного: в основе всего лежат отношения людей друг к другу. В нашем случае дело обстоит так: вы прибыли на острова с предубеждением, которое делает вам честь, вы были готовы увидеть здесь только черную сторону жизни. Я же, со своей стороны, к тому моменту сделал одно открытие и более всего нуждался в помощнике и соратнике. Боли, мучившие меня все эти годы, в последнее время усилились, и я понял, что мне осталось жить совсем немного.
Мне был нужен человек, способный передать обретенное мной знание обществу. Разумеется, я мог бы уехать во


ПЛАН ПОБЕГА
123
Францию, но вы прекрасно понимаете, что для этого мне пришлось бы подать рапорт об уходе в отставку, дождаться, когда его рассмотрят, дадут делу ход и пришлют замену. Я не был уверен, что отпущенного мне времени хватит на все это. Затем мне сообщили, что ко мне в заместители направили вас. Я узнал, что у меня на островах появился автор исследований по “Олеронским свиткам”. Умоляю вас: отбросив предвзятость, представьте себе мою радость, мое торжество, мое нетерпение. Я ждал вас, заранее веря вам и в вас. Я повторял себе: это образованный человек, уверен, что одиночество, отсутствие развлечений, а главное — несомненный интерес и значение моих открытий породнят наши души.
Затем я осознал, что могу встретиться с определенными трудностями. Мне было необходимо проводить эксперименты, многие из которых подразумевали, скажем так, не слишком скрупулезное следование законам человеческого общества, и более того — некоторое безразличие к судьбам и жизням отдельных представителей этого общества. По крайней мере, эти эксперименты требовали определенной веры в их значимость и необходимость. Я знал, что вы — человек начитанный и образованный. Больше мне ничего не было известно. Проникнетесь ли вы величием затронутой мною темы? Хватит ли отпущенного мне времени, чтобы убедить вас?
Итак, я ждал вас со вполне оправданным беспокойством. Это беспокойство, некоторая (уверяю вас, вполне оправданная) скрытность с моей стороны, ваше предубеждение по отношению ко всему, что связано с островами, — все это вызвало у вас не менее оправданное чувство отторжения. Напрасно я пытался победить его. Смею вас заверить в том, что на данный момент я испытываю к вашей персоне живейшее отвращение. Поверьте также и в то, что если я и поручаю вам передать миру мои открытия, если даже оставляю вам часть своего имущества, то делаю это лишь потому, что другого выхода у меня нет.
Де Бринон не способен передать человечеству мои знания. Он проявил редкие способности к работе руками: я научил его необходимым действиям. Его стоит использовать на первых этапах осуществляемых реформ. Но, в конце концов, де Бринон всего лишь больной человек. Возьмем Борденаве: будучи расконвоированным, но тем не


124
ПЛАН ПОБЕГА
менее ссыльным, он не имеет права покидать пределы колонии; будучи вечным подчиненным, он просто-напросто не способен слушать, вникая в суть, а не в форму. Я мог бы доверить суть своих открытий друзьям, оставшимся во Франции, но — прежде чем они получат письмо, прежде чем они предпримут необходимые шаги, кто знает, что может случиться. Что может случиться с доказательствами истинности моих утверждений, с живыми доказательствами из плоти и крови? Мое открытие трансцендентно, значимо — у вас будет возможность убедиться в этом, — и, чтобы оно не пропало, не потерялось, я вынужден передать его вам, не имея другого выбора. Мне остается только верить в то, что и у вас не будет иного выбора, кроме как принять этот дар — поручение, полученное столь навязчивым образом, без какого-либо желания с вашей стороны.
Я полагал, что в моем распоряжении какое-то время еще есть. Не так давно мне пришлось смириться с необходимостью скорейшего принятия решения. Мои боли резко усилились. Я командировал вас в Кайенну с тем, чтобы помимо продуктов вы привезли кое-что еще. Запасы на нашем тюремном складе не безграничны. Так, например, у нас вот уже некоторое время как кончилось успокоительное средство, позволявшее мне забывать боль и продолжать работу. Либо у господина Лейтао действительно не было обезболивающих средств — во что достаточно трудно поверить, — либо вы не захотели привезти их мне. Тем временем боль усилилась настолько, что стала почти нестерпимой, и я решился сделать сам тот шаг, который по соображениям морали до того заставил сделать заключенных Марсийяка, Фавра и Деложа. Я хотел, чтобы по соображениям той же, основанной на лжи морали, о которой вы мне все время толковали, этот шаг сделали именно вы. К сожалению, с этого момента, как подобает истинному жрецу науки, я смиряюсь с ролью подопытного, с положением исследуемого. С этого момента я не буду чувствовать боли, зато услышу (и буду слышать вечно) вступление к первой части “Симфонии ми-минор” Брамса.
К письму прилагаю описание и разъяснение сути моих открытий, перечисление применявшихся методов исследования, а также — список моего имущества с указанием наследников и причитающихся им долей».


ПЛАН ПОБЕГА
125
Неверс перевернул лист. На обратной стороне было написано:
«НАСЛЕДОВАНИЕ ИМУЩЕСТВА
Остров Реал, пятое число апреля месяца 1914 года... Если французское правительство примет хоть одно (любое) из следующих условий (“а” или “б”), указанных мною ниже, в таком случае одна десятая часть моего имущества должна быть передана в качестве платы за оказанные услуги лейтенанту военно-морского флота Энрике Неверсу.
а) Мы — я, губернатор колонии, и заключенные Мар- сийяк, Делож и Фавр — должны вплоть до нашей смерти находиться в выделенных нам камерах под опекой расконвоированного ссыльного Борденава до тех пор, пока он жив, а впоследствии — под присмотром назначенного опекуна, которому надлежит следовать инструкциям, оставленным мною вышеназванному Борденаву.
б) Мы — я, губернатор колонии, и заключенные Мар- сийяк, Делож и Фавр — должны быть перевезены во Францию на одном корабле, в четырех смежных каютах, выкрашенных так же, как стены в наших палатах. Далее нас надлежит разместить в доме, который следует построить в моем имении в Сан-Брие. Этот дом должен иметь внутренний дворик, идентичный имеющемуся в этом павильоне, и четыре камеры, идентичные тем, в которых мы сейчас пребываем.
Если одно (любое) из этих условий будет выполнено, расходы на его исполнение следует покрыть из средств, представляющих собой оставшиеся девять десятых стоимости нашего имущества. Данные средства следует разместить...»
Далее следуют указания по размещению денег, а также: распоряжения по выбору краски цвета низкого неба для потолка камер (напомню, что в камерах на острове Дьявола нет потолка), рекомендации опекуну, угрозы в адрес правительства (предвидя ситуацию, что власти не примут ни одного из указанных выше условий, Кастель патетически пишет что-то насчет «ответственности перед будущим...»). Финал завещания остается нераскрытой тайной. Губернатор пишет: «Если после смерти всех нас (включая Борденава) в наличии останется какая-то часть моих денег,


126
ПЛАН ПОБЕГА
эта сумма должна быть передана Р. П. А.». Значение этой аббревиатуры или инициала остается для меня загадкой без ответа; я доверяю ее пытливому, свободному от предрассудков и ограниченности уму читателя.
49
Неверс сообщает, что острое чувство стыда и раскаяние (в несправедливом отношении к губернатору) затмили его разум настолько, что ему стоило немалых трудов понять смысл столь мрачного послания; признает он также и то, что в течение примерно четверти часа он начисто забыл о необходимости присматривать за губернатором. Впрочем, по его утверждению, увлеченность посланием не была столь глубокой, чтобы появление в камере преступника могло остаться незамеченным. Я склонен поверить ему в этом, так как понимаю, что чтение, занимавшее его, не было связано с глубокими и сложными внутренними переживаниями, а кроме того, уверен: если не брать в расчет литературу, то абсолютное отключение внимания встречается в жизни вовсе не так уж часто. Таким образом, мы готовы разделить его уверенность в том, что за время, в течение которого он читал послание Кастеля, не произошло ничего столь серьезного, что могло бы еще больше привлечь его и без того сконцентрированное внимание; то же, что произошло потом, относится к разряду событий, имеющих свидетеля, а лжет ли свидетель, искренне заблуждается или говорит правду — это можно определить только путем тщательного логического исследования всего комплекса его показаний.
Неверс утверждает, что вдруг услышал какие-то хриплые вздохи. Он признает, что в какой-то момент он их воспринял подсознательно, но уже в следующую секунду смог ясно определить побеспокоившие его звуки. Он настаивает на том, что это произошло очень быстро, так что последовательность двух этапов с трудом поддается расчленению. Подняв глаза, он обнаружил губернатора на том же месте, где тот был, когда Неверс вошел, но теперь старик покачивался, с трудом удерживаясь на ногах, а руки его были вытянуты вперед. Первым делом Неверс подумал, что каким-то образом он забылся, и губернатор, повернувшись, увидел его. Он даже успел подумать, что


ПЛАН ПОБЕГА
127
в таком случае ужас, написанный на лице Кастеля, обязан своим происхождением его неожиданному появлению в поле зрения больного. Спутав состояние Кастеля со сном лунатика, Неверс изрядно испугался, ибо был наслышан о том, как опасно будить ходящего во сне. Он бросился к губернатору, чтобы успокоить его, преодолевая тайное нежелание (вплоть до отвращения) прикасаться к больному старику. Это отвращение не было связано с внешним обликом губернатора, скорее оно было обязано своим происхождением его состоянию, а точнее — неведению Неверса относительно природы этого состояния. В этот момент его остановили крики Дрейфуса, звавшего на помощь. Неверс признается, что подумал: наверное, Дрейфус как раз сейчас убивает Священника, а потом скажет, что тот непостижимым образом скончался прямо у него на глазах. Едва ли не одновременно с этим он еще успел удивиться реакции губернатора на происходящее в соседней камере. Столь таинственная взаимосвязь состояния двух изолированных друг от друга людей производила сильное впечатление. Неверс пребывал в нерешительности, не зная, что делать, каких-то несколько секунд. Этого времени хватило на то, чтобы у губернатора подкосились ноги и он рухнул на пол. Подбежав, Неверс попытался спросить у старика, что с ним происходит, но тот уже агонизировал. Неожиданно раздался стук в дверь. Неверс открыл: на пороге стоял Дрейфус, сбивчиво и едва внятно ординарец просил о помощи. По его словам, Священнику стало плохо, он жаловался, что умирает, а сам Дрейфус не знал, что делать... его речь оборвалась на полуслове, когда Дрейфус увидел на полу камеры мертвого губернатора.
— Поверьте мне! — закричал он после паузы, словно придя к какому-то выводу. — Поверьте, пойдемте со мной, скорее! Я уверен, что бедняга Священник знает... он знает, что тут происходит.
— Что ж, здесь нам больше нечего делать, Кастелю уже ничем не поможешь. — Неверс вздохнул, положил руки Дрейфусу на плечи, хорошенько тряхнул его и подтолкнул к выходу — он прекрасно понимал, как сильно могла подействовать на ординарца смерть обожаемого им губернатора. — Пойдемте, Борденав. Может быть, нам удастся спасти Священника.


128
ПЛАН ПОБЕГА
В тот момент, когда он подталкивал Дрейфуса, внезапно потерявшего всякую способность к самостоятельным действиям, произошло еще одно пугающее и таинственное событие. Неверс утверждает, что почувствовал (или же ему показалось, что он почувствовал), как чьи-то руки мягко, не прилагая силы, легли сзади на его шею. Он резко обернулся. В камере не было никого, кроме скончавшегося губернатора.
50
— Спасать Священника! —* крикнул Дрейфус, лицо которого в первый раз за всю ночь озарило нетерпеливое желание что-то сделать.
Неверс же не спешил. Его даже не слишком занимала судьба Священника. Он думал о письме губернатора, об инструкциях, которые ему были оставлены и которые он так и не получил.
Остановив Дрейфуса, он сказал:
— Господин Кастель сообщает в письме, что оставит мне описание своих опытов и объяснение сути сделанных им открытий. Я же получил лишь письмо и завещание.
— И вы еще будете требовать объяснений?! — с упреком в голосе простонал Дрейфус. — Бежим скорее, нужно спасти Священника!
— Согласен, — кивнул Неверс, — но после этого я отправляюсь на остров Реал, чтобы, поговорив начистоту с этим де Бриноном, кое в чем разобраться.
На этот раз пришел черед Дрейфуса хватать его за рукав и останавливать. Просительно и одновременно убежденно-требовательно он прошептал:
— Не рискуйте собой, будьте осторожны.
Неверс повлек его за собой, около камеры Священника они остановились.
— Смотрите! — воскликнул Дрейфус. — Видите? Я ведь был прав, я был прав: он знает, что произошло рядом.
Неверс пишет, что Священник выглядел действительно потрясенным: он едва дышал, а глаза его, казалось, готовы были выскочить из орбит.
Неверс жестом приказал Дрейфусу молчать, а сам вполголоса сказал:


ПЛАН ПОБЕГА
129
— Да, вполне возможно, что ему что-то известно. Но лучше пока ни о чем его не спрашивать, ничего ему не говорить — на всякий случай. Для начала я бы хотел перетащить его в кабинет.
— В кабинет? — растерянно переспросил его Дрейфус. — Но вы же знаете... их нельзя выводить из камер.
— Других как раз никуда и не выводили.
На лице Дрейфуса вновь промелькнула тень знакомой загадочной иронии.
— Ну да, все понятно, — сделав вид, что с трудом додумался до этого вывода, сказал он. — Ясное дело, вы думаете, что там он будет в большей безопасности.
Неверс подошел к Священнику.
— Господин Марсийяк, — обратился он к заключенному, стараясь говорить громко и четко. — Я желаю, чтобы вы прошли с нами в кабинет.
Казалось, Священник что-то услышал, но не эту безобидную просьбу лейтенанта, а нечто ужасное. Он изменился в лице, медленная дрожь пробежала по его телу.
— Придется отнести его, — распорядился Неверс.— Берите его под руки, я возьмусь за ноги.
Спокойная решимость, с которой 0ыли произнесены эти слова, заставила Дрейфуса подчиниться. Не задавая никаких вопросов, он подошел к Священнику, но — не успели они его поднять, как и самого Неверса окатило волной ужаса.
— Он мертв, — пробормотал он.
Тело Марсийяка действительно было твердо как камень. Дрейфус поспешил пояснить ситуацию:
— Они все такие.
Только сейчас Неверс заметил, что Священник медленно, словно преодолевая сильнейшее сопротивление окружающего воздуха, продолжал двигаться.
Усилия, предпринимаемые Священником, чтобы освободиться от схвативших его рук, быстро утомили как Неверса, так и его помощника. Дрейфус начал оглядываться по сторонам, словно ожидая найти кого-нибудь, кто мог бы прийти ему на помощь. Когда они наконец оказались вне стен камеры, во дворике, Священник вдруг застонал:
— Я задыхаюсь, я задыхаюсь!
Говорил он медленно, словно вспоминая строки когда- то давно выученного, но почти забытого стихотворения.
5 Б. Касарес


130
ПЛАН ПОБЕГА
— Что мешает вам дышать? — спросил Неверс, забыв, что все больные были глухи.
— Вы не даете мне плавать, — со стоном ответил ему Священник.
Не сговариваясь, Неверс и Дрейфус опустили его на пол.
51
Затем Неверс приказал:
— Понесли его дальше.
Священник, казалось, пришел в ужас от этих слов; с хрипом и присвистом он прокричал:
— Чудовища!
Его подняли. Он сопротивлялся, двигаясь столь же медленно, едва заметно. Его крик повторился вновь:
— Чудовища...
Неверс обратился к нему с вопросом:
— Почему вы называете нас чудовищами?
— Я задыхаюсь, — прохрипел Священник, — задыхаюсь.
Его вновь опустили на пол, и он снова стал медленно двигаться обратно, по направлению к камере.
— Скажите, почему вы задыхаетесь. Что не дает вам дышать? — спросил Неверс.
Священник не ответил.
— Несем его в кабинет, — еще более убежденный в своей правоте, распорядился Неверс.
Нести напряженное, внутренне сопротивляющееся тело было нелегко. Священник хрипло стонал и выкрикивал:
— Мне нечем дышать... Я задыхаюсь!
— Я вас не отпущу, пока вы не объясните, что не дает вам дышать, — улучив момент, когда тот замолчал, сообщил Марсийяку Неверс.
— Тихие воды... — пробормотал Марсийяк.
Они затащили его в кабинет и поставили на ноги, прислонив к самой удаленной от двора стене. Священник тотчас же зашагал к двери — столь же медленно и столь же упорно. Выражение крайнего испуга не покидало его лица.
Неверс совсем запутался. Более того, он никак не мог успокоиться и прийти в себя с того момента, когда ощутил на затылке прикосновение легких рук — настолько легких,


ПЛАН ПОБЕГА
131
что принадлежать они могли лишь привидению. На столе и кабинете он вдруг обнаружил папку, на которой было написано: «Описание опытов, пояснения к результатам; указания и инструкции для Энрике Неверса». Внутри обнаружилось несколько листков с краткими записями, по всей видимости — первые наброски или фрагменты черновика отсутствующего текста. Совершенно растерянный, Нсвсрс бессильно следил взглядом за тем, как Священник, подобно полуожившей статуе, продвигается к двери кабинета, выходящей во двор.
52
Как только одна вещь сможет стать символом другой, и наука, и обыденная жизнь станут невозможны.
X. Альмар. Изменения (Трактат I, том 7)
Неверс начал читать:
«1) Жизнь и устройство мира с точки зрения обычного человека: мы живем на камнях и мягкой земле, среди деревьев с зелеными листьями, живем, пожирая куски Вселенной, частью которой сами являемся, среди огней и флюидов мы соединяем колебания, пытаясь защитить наше прошлое и наше будущее, болезненные, теплокровные, следующие ритуалам, мы спим, и нам снится, что мы спим и видим сны, раздраженные, источающие запах, прикасающиеся ко всему вокруг, мы живем среди людей, в ненасытном саду, который исчезнет лишь вместе с нашим падением.
С точки зрения физики: некая плотная, непрозрачная, бесконечная протяженность протонов и электронов излучается в вакуум; либо же, вполне вероятно (призрак космоса), сочетание излучений несуществующей материи.
Словно разгадывая криптограмму, человек интерпретирует атомарные колебания: вот вкус капли морской воды, вот ветер в темноте ночи, вот блеск полированного металла, вот аромат клевера, рухнувшего в гекатомбу лета, вот твое лицо. Стоило бы атомам начать двигаться чуть по- другому, как эта лилия превратилась бы, например, в сметающую плотины гигантскую волну, или же — в стадо


132
ПЛАН ПОБЕГА
жирафов, или в краски заката. Одно-единственное изменение в настройке моих чувств превратило бы четыре стены этой камеры ну хотя бы в тень от яблони в летнем саду.
Откуда ты знаешь, что эта птица, летящая в небе, — не есть целый мир, величественный и необъятный, скрытый от твоих пяти чувств.
Уильям Блейк
2) 	Примем мир таким, каким его отражают наши чувства. Будь мы дальтониками, нам был бы неведом какой- нибудь из цветов. Будь мы слепыми, все цвета остались бы не познанными нами. Существует ультрафиолет, волны которого мы не воспринимаем. Существует свист, хорошо воспринимаемый собаками, но недоступный нашему слуху. Если бы собаки умели говорить, в их языке, помимо обозначений видимых образов, нашлось бы место для передачи в словах бесчисленного количества запахов, их оттенков и образов, ими порождаемых. Некое особое чувство сообщает рыбам об изменении давления воды и предупреждает о возникающих на пути препятствиях; таким образом, они могут плавать в темноте. Непознанными остаются для нас силы, помогающие ориентироваться перелетным птицам, не говоря уже о бабочках, которые, будучи выпущенными на волю в разных, незнакомых местах, даже посреди пыльных городов, мчатся навстречу друг другу, влекомые чувством, достойным звания любви. В мире есть огромное множество видов живых существ, но каждый из этих видов живет в своем особом мире. Стоит посмотреть в микроскоп — и действительность изменится: исчезнет привычный мир, и вот этот вот крошечный его кусочек, казавшийся нам элементарно простым и неподвижным, вдруг оживет, станет многоликим, начнет двигаться. Порочно и не имеет смысла утверждение, что один образ мира является его более правильным отражением, чем другой; любой из них — это модель одного и того же непостижимо сложного механизма, модель, демонстрирующая отдельные его стороны, модель, снабженная по-разному градуированными приборами для наблюдения. Наш мир — это синтез того, что дают нам познать и ощутить наши чувства, микроскоп позволяет заглянуть в другой мир. Если меняются органы восприятия, степень их остроты, точность настройки — все это влечет за собой измене-


ПЛАН ПОБЕГА
133
пин картины мира. Логично представить мир как систему символов, достаточных для того, чтобы описать любой предмет или явление. Изменив, пусть на ничтожную величину, его восприятие даже одним из чувств, мы тотчас же обретем новое слово, составленное из букв созданного самой природой алфавита.
3) Нервные клетки человека различаются между собой согласно различиям между органами восприятия. Но есть живые организмы, которые видят, обоняют, осязают и слышат одним и тем же органом, связующим их с миром. Все начинается с эволюции одной-единственной клетки. А — черное, Е — белое, И — красное... — это вовсе не абсурдное нагромождение слов; это утверждение-импровизация, ответ на некий вопрос. Связь между цветом и .звуком несомненно существует. Принципиальное изначальное единство чувств и образов, информации и отражения — существует, а раз так, то должна существовать и некая алхимия, способная превратить боль в блаженство, а тюремные стены в безбрежные просторы свободы.
4) Тюремные стены и просторы свободы.
Эта тюрьма, где я сейчас пишу, эта бумага, на которой пишу, есть тюрьма и бумага лишь в одной системе координат чувственного восприятия мира — той, что присуща среднему, обычному человеку. Если я изменю эту систему, изменю принцип ее построения, все это превратится в хаос, из которого, пользуясь определенными приемами, можно выстроить все, что угодно.
Пояснение:
На некотором расстоянии мы видим вполне определенный прямоугольник, но полагаем, что видим (зная, что так оно и есть) цилиндрическую башню. Уильям Джеймс утверждает, что мир предстает перед нами как нескончаемый поток, своего рода череда спрессованных волн, неудержимо надвигающееся наводнение, погружающее нас в пространство, где нет ни людей, ни предметов, а есть только беспорядочная череда запахов, цветов, звуков, прикосновений, болей, температур... Сущность мыслительной деятельности состоит в том, чтобы отсечь и отделить часть от этого непрерывного, бесконечного целого и чисто утилитарно сгруппировать ее в предметы, людей, животных, растения... Как умозрительным объектам Джеймса, моим пациентам предстоит встретиться с этой


134
ПЛАН ПОБЕГА
обновленной громадой мира, с его неструктурированным потоком; им предстоит выстроить, восстановить этот мир заново. Они наполнят группы символов новыми значениями. Сама жизнь, ее цель и смысл будут заключаться в поиске утраченных вещей и мыслей — тех вещей и тех мыслей, которые они сами извлекут из хаоса, создадут из него.
5) 	Если мои пациенты после того, как претерпят намеченные изменения, встретятся с новым миром свободно и бесконтрольно, то определения, даваемые ими каждому предмету, будут ускользать от меня. Быть может, в мире существует какой-то порядок. Наверняка он есть и в моих действиях... Но я не знаю, хватит ли мне жизни на то, чтобы познать этот порядок и выработать критерий его единообразного восприятия и понимания.
Таким образом, принципиальным вопросом становится ограничение числа элементов в мире, с которым столкнутся мои пациенты. Перечислите предметы, которые имеются в любой нормальной комнате: все эти стулья, столы, кровати, занавески, ковры, лампы... Но даже описать восприятие одного лишь стула кажется мне изматывающей, почти непосильной задачей.
Обдумывая это, я понял: было бы жестокой насмешкой вернуть им свободу прямо в камерах. Но вскоре я убедился в том, что именно в этом кроется решение проблемы, средство преодоления всех моих сложностей. Ведь камеры — это практически пустые помещения, которые могут стать для измененного человека чем угодно, например — бескрайним садом ничем не ограниченной свободы.
Я подумал, что пациентам их камеры должны казаться прекрасным и желанным местом. Они не должны представлять собой их родной дом, иначе лавина подлежащих новой идентификации объектов захлестнет их; по той же причине они не могут быть слепком города. Возможно, они предстанут в образе какого-то острова. Сюжет «Робинзона Крузо» — одно из древнейших представлений в череде иллюзий человечества, а «Труды и дни» вобрали в себя традиционную фабулу Островов Счастья: столь древней является эта мечта, этот сон человечества.
Итак, теперь мои задачи были определены. Первое: я должен был подготовить камеры таким образом, чтобы пациенты воспринимали их как острова. Второе: требова¬


ПЛАН ПОБЕГА
135
лось подготовить самих пациентов таким образом, чтобы они смогли вычленить образ острова из беспорядочного нагромождения цветов, форм, расстояний, каковым предстанут перед ними их камеры. В рамках такой интерпретации мира я мог влиять на жизнь каждого из них. Так как изменения, которые я собирался осуществить в них, были одинаковы, равно как и условия, в которых им предстояло существовать, мне следовало (во избежание неприятного разночтения в интерпретациях нового мира) подобрать для опыта людей, чьи жизни и судьбы не были бы слишком различны. Но обстоятельства и их комбинации, так или иначе воздействующие на жизни, столь различны, что поиски более или менее схожих судеб (а следовательно — и мироощущений) представляются, скажем прямо, не самой благодарной задачей. Я был вынужден ограничить кри терий отбора, но тем не менее все пациенты провели не менее десяти лет, непосредственно предшествующих эксперименту, в одной и той же тюрьме, в условиях одинакового режима общего барака, — этот факт, этот запас единообразного опыта внушал мне некоторую надежду.
Я также предположил, что если два-три месяца перед операцией будут посвящены подготовке пациентов, приданию их разуму неких упорядочивающих, общих для всех них черт, то риск неожиданных, не поддающихся регистрации и объяснению интерпретаций будет в немалой степени снижен. Я пробудил в своих подопечных надежду на свободу, угасшую за предыдущие годы, но, действуя осознанно и последовательно в формулировке этой надежды, стремление вернуться к родному очагу, в дом и город детства я подменил древней мечтой человека о необитаемом острове. Словно дети, они каждый день просили меня снова рассказать им об острове, на котором их ждало счастье. Наконец они смогли представить себе этот остров вполне живо и с радостью погрузились в навязчивое созерцание выстроенного в их умах образа.
Примечание Неверса: С Фавром и Деложем я встречался в разгар того самого подготовительного периода. Несомненно, губернатор для чистоты эксперимента запретил им общаться с кем бы то ни было — с целью обеспечить ничем не нарушаемое наваждение и избежать разрушительного воздействия непроверенных (скорее всего — крамольных и ошибочных) идей со стороны посторонних, например таких, как я.


136
ПЛАН ПОБЕГА
6) 	Программа: операции на мозге, на вегетативной нервной системе. Воздействие на ткани (эпидермис, глаз, другие органы восприятия и так далее). Оперативное воздействие на опорно-двигательную систему.
Я снизил скорость их движений, ставших для них более трудоемкими и болезненными. Чтобы пересечь камеру, им требовалось приложить столько усилий, сколько нормальный человек потратил бы на обход и осмотр целого острова.
Замечание Неверса: Это объясняет напряженное состояние Священника, когда мы подняли его, чтобы перенести в кабинет.
Чтобы защитить их от шумов, которые могли донестись до них из другой реальности, я объединил их слух с осязанием. Теперь, чтобы мои пациенты услышали что- либо, предмет или человек, издающий звук, должен войти с ними в непосредственное соприкосновение.
Неверс замечает: Вот почему Кастель не слышал меня. По той же причине пациенты то слышали Дрейфуса, то оставались глухи к его голосу. Потому и Священник услышал мой вопрос, когда мы несли его в кабинет на руках.
Подобные комбинации чувств характерны для многих патологических состояний; наблюдаются они также и у здоровых людей. Наиболее известным является синтез звуковых ощущений с цветовосприятием (А — черное, Е — белое...) или же сочетание звуковых или цветовых ощущений с ощущением вкуса. Я изменил их систему зрительного восприятия. Теперь они смотрят на мир словно в перевернутый бинокль. Пространство камеры представляется им небольшим островом.
Для того чтобы визуально уничтожить стены камер, мне пришлось изменить систему пространственных ощущений моих пациентов. Приведу здесь один абзац из трактата доктора Пелькари: «В глазной мембране есть участки, отвечающие за анализ цветов, другие же соединяют цветовые ощущения со световыми. Нейроны центральной части сетчатки позволяют оценить пространственное расположение предметов и их протяженность в различных направлениях. Можно утверждать, что системы цветовос- приятия и ощущения пространства начали свое развитие с глаза — органа зрительного восприятия. Их клетки изначально были абсолютно одинаковы и приобрели специа¬


ПЛАН ПОБЕГА
137
лизацию лишь в ходе эволюционного процесса». По этой теме я рекомендую ознакомиться с работами Суареса де Мендосы, Маринеско, Дауни. Я сумел решить проблему, комбинируя хроматические клетки с пространственными. У моих пациентов клетки, воспринимающие цвета, отвечают за восприятие пространства. Три основных цвета дали мне три основных измерения: желтый — длина, синий — ширина, красный — высота.
Неверс: А что стало бы в таком мире с дальтоником? Он оказался бы в двумерном пространстве? А полный дальтоник> воспринимающий мир монохромно, — на его долю осталось бы только одно измерение?
Вертикальная стена, покрашенная в желтый и синий цвета, предстанет в их сознании морским побережьем. Легкие мазки красного превратят берег в само море. (Третий цпет даст волнам третье измерение — высоту.)
Комбинируя в разных пропорциях три цвета, я создал в камерах рельеф островов. В течение второго подготовительного периода, непосредственно следовавшего за операцией, я стал открывать перед пациентами мир этих цветовых сочетаний. Они словно заново рождались, входили в мир, определить и описать который им еще предстояло. Я направлял, вел их, чтобы они увидели вот здесь — холм, а здесь — море, там — ручей, а чуть поодаль — пляж, скалы, лес...
Мои пациенты утратили способность видеть цвета только цветами.
Я соединил зрение со слухом. Обычные люди способны воспринимать звуковые колебания, прошедшие сквозь твердое тело. Люди, измененные мной, могут видеть сквозь твердые непрозрачные тела. При помощи этого я преодолел визуальную ограниченность пространства камер.
В результате первой операции произошло непредвиденное слияние нервных окончаний, отвечающих не только за слух и зрение, но и за осязание. В результате тот пациент получил возможность осязать, а следовательно — и трогать на расстоянии (как мы слышим на расстоянии сквозь твердые тела, как видим на расстоянии сквозь прозрачные твердые тела).
Из-за нехватки времени и нежелания сравнивать слишком различающиеся результаты я не стал вносить изменения в план операции, решив во всех последующих


138
ПЛАН ПОБЕГА
случаях повторять то, что было сделано в первый раз. Таким образом, все мои подопытные обладают этой, вероятно, полезной способностью — трогать предметы на расстоянии.
Неверс пишет: 1. Это объясняет загадочные прикосновения бесплотных рук к моему затылку. 2. Осязая сквозь стену; испытывают ли они боль, как мы, доведись нам протыкать твердый предмет? Или же они воспринимают такое препятствие, как мы воспринимаем жидкость или газ? Может ли преграда быть для их осязания совсем неощутимой? Учитывая, что для восприятия звука им требуется активизировать нервные центры осязания, можно предположить, что здесь не обошлось без какой-либо сильной анестезии; в противном случае осязательные ощущения превратились бы для них в чудовищную пытку, а зрение давало бы абсолютно противоположную осязанию информацию.
7) Панорама, открывающаяся перед человеком, находящимся на центральном острове (или в средней камере): по периметру острова — пляж (желто-синяя полоса, почти лишенная красного); затем — морские проливы (стены); далее — другие острова с их обитателями и берегами; еще дальше — бесконечные острова, разделенные бесчисленными проливами (отражение в зеркалах наружных стен).
Вид местности с точки зрения обитателей периферических островов: с трех сторон — по острову, в зеркалах — отражение собственного острова, соседних островов и тех, что отражаются в зеркалах соседних камер.
Примечание Неверса: Двор павильона раскрашен также, как стены центральной камеры. Это объясняет страх захлебнуться, овладевший Священником, которого мы вынесли из помещения. Кастель окружил камеры этим воображаемым морем, чтобы подопытным даже в голову не пришло попытаться добраться до каких-нибудь «неизведанных земель», познание которых потребовало бы от них слишком сильных мозговых усилий. Зеркала предоставляют наблюдателям бесчисленное множество знакомых образов, бесконечный, внутренне ритмичный, повторяющийся мир, ойкумену, границей которой является непреодолимая гладь и непостижимые глубины моря—раскрашенного тремя красками двора.
8) Еще одна возможность — изменить чувства, эмоции, как это происходит под воздействием тонизирующих или наркотических веществ. Выстроенный таким образом мир


ПЛАН ПОБЕГА
139
напоминал бы пирушку с попойкой, или небеса, или же любовный акт: интенсивность существования в нем не поддается мыслительной оценке и даже не может подвергаться сравнению с существованием в мире логики.
Еще одна возможность: лечение душевнобольных. Следует просчитать и изменить механизм восприятия ими реальности, подстроив его под вид и степень безумия.
И еще одно (предмет будущих исследований): Изменение в людях, чье личностное самосознание и опыт представляются нам чудовищными, не только восприятия мира, но и осознания ими самих себя. Представляется возможным достижение следующего результата: появление вместо прежней личности в процессе изменения ощущений и при должной психологической подготовке совершенно нового индивидуума. Но в силу того, что желание обретения бессмертия (при перемещении личности в новый мозг и новое тело) неизбежно приобретает личностный характер, я принял решение отказаться от опытов в данном направлении, проводить которые мне пришлось бы бесконтрольно, в полном одиночестве.
Мир...»
(На этом записи Кастеля прерываются.)
ПРИМЕЧАНИЯ НЕВЕРСА:
Я подозреваю, что для того, чтобы избежать непредвиденного восприятия и непредсказуемых интерпретаций реальности, в которой оказались пациенты, Кастель постановил общаться с ними, кормить их, мыть, переодевать, когда они спят (исполнять приказания, производить какие-то действия и даже поддерживать недолгий разговор — вовсе не редкая способность, присущая многим взрослым и почти всем детям).
Перемена времени сна и бодрствования: отсутствие крыши над камерами отлично вписывалось в эту схему. Бодрствуя, пациенты воспринимали лишь природный свет. Познание искусственного, насыщенного информацией неба превратилось бы в едва ли разрешимую задачу. Смена распорядка дня помогает обойти вопрос неба и солнца: пациенты всегда бодрствовали в темноте или в сумерках.
Животные на острове Дьявола: я вспоминаю старую лошадь, которую Фавр считал сумасшедшей. Она не помнила


140
ПЛАН ПОБЕГА
и не понимала, что такое сено и трава. Нет сомнений в том, что это создание — одно из первых «измененных» Кастелем существ. Нет сомнения и в том, что все животные на этом острове были объектом экспериментов Кастеля.
Изменение самого Кастеля: без больших усилий и мучительных сомнений этот человек мог поверить в то, что камера — это остров, а разноцветные пятна — пляжи и море. Долгие месяцы, если не годы он представлял себе одно в виде другого, создавал первое под видом второго (задумывая роспись камер, расписывая их, проводя психологическую подготовку подопытных).
По моему мнению, губернатор непременно собирался поучаствовать в своем эксперименте, погрузиться в сон с островами, сон, в который он сумел погрузить разум своих пациентов. Но при этом была возможность навсегда потерять связь с нашим миром. Осознав это, Кастель в какой-то момент испугался. Страх оставался с ним и в новой реальности. Вот почему он повторял буквы и пытался начертить их; вот почему он пытался не забыть о том, что копье (желтая бумага, то есть — желтое пятно, то есть — длина, протяженность) — это та же бумага, а медаль (синий карандаш, то есть — синее пятно, то есть — ширина) — это все тот же карандаш; он пытался сохранить в памяти и то, что пугающие просторы тихих вод моря, окружающие его остров, оставались где-то в другом мире твердым цементом, которым был залит внутренний дворик павильона на острове Дьявола.
Что же касается его загадочных слов о том, что боль не будет мучить его больше, что вместо нее он будет вечно слышать вступление к первой части «Симфонии ми-минор» Брамса, — здесь я вижу только одно не противоречащее всему происходящему объяснение: по всей видимости, губернатору удалось превратить болевые ощущения в слуховые. Но так как ни одна боль никогда не повторяет себя в абсолютной точности, нам никогда не удастся узнать, какую еще музыку довелось услышать Кастелю.
Как видят себя и себе подобных пациенты Кастеля? Может быть — как непрестанно изменяющуюся, подвижную часть пространства. Скорее всего, это явление имеет для них человеческую форму (глядя на самих себя, они обнаруживают сходство с остальными, и вполне возможно, что воспринимают это типическое изменение пространства


ПЛАН ПОБЕГА
141
в виде человекообразной фигуры, подобно тому как другие реалии их мира предстают для них островами, холмами, морем и берегами. Впрочем, нельзя забывать и о том, что, скорее всего, эти формы — по крайней мере, воспринимаемые зрительно — являются единственным образом, так или иначе связывающим их с прежним миром).
Священник не видел людей, ему мерещились чудовища. В прежней жизни ему довелось пережить страшный опыт: его забросило на остров в Тихом океане, пребывание на котором воплотилось в кошмарный сон. В этом сне, порожденном приступами безумия, вызванного жарой, голодом и жаждой, ему виделись нападающие на него чайки и агонизирующие товарищи по несчастью — все, как одно огромное чудовище, размножившееся, разбившееся на куски, воплотившееся в тысячах разных образов.
Объяснимыми оказываются и замедленный танец, и странные позы пациентов с измененным сознанием, и их связь между собой. Твердая стена не была препятствием для их зрения. Священник, видя в соседях чудовищ, следил за ними, готовясь вступить в бой. Здесь, на Островах Счастья, он обнаружил остров своего кораблекрушения и воплотил в новую реальность преследовавшую его всю жизнь навязчивую идею: он открыл охоту на чудовищ, объявил им войну на уничтожение.
Их осязание, их способность прикасаться к предметам на расстоянии сыграли свою роковую роль. Священник задушил двух своих товарищей. Остальные ощущали прикосновение его руки и, по схожести восприятия мира, задыхались. Любая фантазия становится реальностью для того, кто в нее верит.
Я лишь ощутил прикосновение его рук. Я двигался слишком быстро для него. Ему просто не хватило времени.
Даже во мне и в Дрейфусе, хоть мы и не были выкрашены в цвета его системы координат, он видел чудовищ. Если бы он увидел самого себя, может быть, и остальные воспринимались бы по-иному. Но, будучи дальнозорким, он не видел вблизи ничего — даже собственного тела. Почему Кастель все время повторял, что чудовища — это мы, люди? Почему он говорил об этом Священнику, пытаясь в чем-то убедить его? Или же (тогда — почему?) он сам боялся, оказавшись на своем рукотворном архипелаге, попасть в мир, населенный чудовищами?


142
ПЛАН ПОБЕГА
Следов Жюльена, одного из «больных», переправленных на остров Дьявола, я не нашел. Как и все научные исследования, работа Кастеля требует и будет требовать жертв. Это неважно. Неважно даже то, к какому выводу приведут изыскания. Значение имеет лишь невидимая, захватывающая и будоражащая работа разума.
Светает. Кажется, где-то раздался выстрел. Надо пойти посмотреть. Вернувшись, я продолжу...
Таковые последние строки, написанные рукой Энрике Неверса.
53
Фрагменты из письма лейтенанта военно-морского флота Ксавье Бриссака, датированного 3 мая и отправленного с островов Сальвасьон:
Пьер обманул Ирэн, обвинил меня в краже документов, оклеветал меня... Насколько я помню, те же обвинения послужили причиной ссылки моего кузена Энрике. Тем не менее я уверен, что Пьер вскоре устроит мой отзыв во Францию. Он не может не знать, что мне в руки попали копии писем Энрике.
Я искренне рад тому, что мужество, проявленное Энрике Неверсом во время подавления мятежа, было по достоинству оценено и отмечено должной наградой — хотя бы посмертно. Он несомненно заслужил всяческих почестей, но награда была оформлена лишь после вмешательства влиятельных членов нашей семьи, подкрепленного докладной запиской, высланной тебе господином Борденавом по прозвищу Дрейфус.
Сейчас я не хочу обсуждать его возможную ответственность за то, что заговор уголовников не был раскрыт и подавлен в зародыше. Следствие идет своим чередом, но вопросов пока что больше, чем ответов. Самое главное — это то, что ключи от оружейного склада находились у Энрике, а мятежники проникли туда, не взломав двери.
О судьбе Энрике у нас самые противоречивые сведения. Некоторые заключенные утверждают, что он был убит Марсийяком (по прозвищу Священник); другие, схваченные уже на материке, на территории Гвианы, уверены в том, что он покинул острова на лодке под предлогом погони за де Бриноном. Не могу не отметить, что показания некоего


ПЛАН ПОБЕГА
143
Бернхейма оказались наиболее убедительными и правдоподобными из всех, что нам пришлось выслушать.
Посылаю тебе кое-какие вещи, принадлежавшие Энрике. Среди прочего там имеется золотой кулон в виде сирены, чудесным образом спасшийся от алчных рук бунтовщиков.
Последние события тяжело сказались на Борденаве. Порой я себя спрашиваю (в очередной раз сталкиваясь с его идиотскими словами или поступками), не успел ли Кастель «изменить» и его, хотя бы частично... Во всяком случае, абсолютно нормальным этого человека назвать нельзя... Я, очевидно, внушаю ему ненависть и отвращение. Я прекрасно понимаю, что причина такого отношения кроется в неуравновешенности Борденава, моей вины в этом нет. Тем не менее я расцениваю эти чувства моего ординарца как недобрый знак судьбы.
Я знаю, что он переслал тебе конверт с последним письмом Энрике. Мне это стало известно со слов других заключенных. Не думай, что он предварительно спросил у меня совета или разрешения...
В данный момент он куда-то пропал. Я отдал приказ разыскать и схватить его, как опасного преступника, совершившего побег. Дело в том, что, по слухам, он хочет добраться до властей, чтобы оклеветать меня, объявив, что это я убил Энрике. Я с прискорбием вынужден считаться с тем, что эта чудовищная ложь, пусть даже официально опровергнутая, дойдет до Сен-Мартена и будет использована Пьером, чтобы мучить мою обожаемую Ирэн, чтобы ставить ей в упрек ее чувства ко мне...
И так далее.


f*
ж ■ ри дня и три ночи кар- 1 навала 1927 года стали для Эмилио Гауны первым, волшебным и незабвенным переживанием. Существовал ли некто, предвидевший страшную развязку и сумевший заранее повлиять на ход событий, — сказать трудно. Разумеется, можно допустить некую фигуру, пожелавшую остаться в тени, демиурга — сочинителя происшествий, которые скудный и торопливый человеческий ум склонен списывать на судьбу; однако свет новой догадки высветит лишь новые неясности. Видение, приоткрывшееся Гауне на исходе третьей ночи, обрело для него волшебную притягательность, как полузабытое, но упоительное приключение. Докопаться до подробностей, наяву овладеть пережитым — превратилось в ближайшие годы в притчу во языцех, сильно поколебавшую репутацию Эмилио среди приятелей.
Компания собиралась ежевечерне в кафе «Платенсе», на углу улицы Ибера и бульвара Техар, и в отсутствие доктора


146
СОН О ГЕРОЯХ
Валерги, образца для всеобщего подражания, разговоры велись в основном о футболе. Себастьян Валерга, человек скупой на слова и часто неожиданно терявший голос, предпочитал рассуждать о скачках — «о гладиаторских страстях былых ипподромов», — о политике и о мужестве. Гауна иногда пытался вставить слово о новых моделях «Гудзона» и «студебекера» или о рекордах Рафаэлы и Смельчака из Кордовы, но, поскольку остальных присутствующих эта тема не очень волновала, вынужден был умолкать. Это, в свою очередь, давало ему счастливую возможность жить внутренней жизнью. По субботам и воскресеньям ходили на игры «Платенсе». Если выдавалось время, по воскресеньям заглядывали в облицованную почти настоящим мрамором кондитерскую «Аргонавты» — шутки ради поиздеваться над девчонками.
Гауне только-только исполнилось двадцать один. Волосы у него были темные курчавые, глаза светло-зеленые, худая, узкоплечая фигура. Всего месяца два-три, как он переехал в этот квартал. Семья его жила в Тапальке; из всего городка Эмилио запомнил лишь немощеные улицы и как в разгорающемся свете утра выгуливал пса по кличке Габриэль. Осиротел он еще ребенком, и родственники взяли его к себе в Вилья-Уркису. Там он познакомился с Ларсеном, своим сверстником. Тот был рыжий, ростом чуть повыше Эмилио. Несколько лет спустя Ларсен переехал в Сааведру. Гауна всегда мечтал о том, чтобы жить самостоятельно, ни от кого не завися, и когда Ларсен подыскал ему работу в мастерской Ламбрускини, перебрался в тот же район и напополам с другом снял комнату в двух шагах от парка.
Ларсен познакомил его с ребятами и с доктором Валер- гой. Встреча с доктором произвела на Эмилио сильное впечатление. Возможность стать в будущем таким же, как доктор, представлялась ему неким недостижимым идеалом. Однако речь о том, как повлияло это тайное обожание на судьбу Эмилио Гауны, еще впереди.
Как-то раз в субботу Гауна брился в парикмахерской на улице Конде. Парикмахер Массантонио рассказал ему о жеребчике, который бежал в тот вечер в Палермо. Что жеребчик придет первым и на каждый билет можно выиграть пятьдесят песо, если не больше, тут вопросов не было. Накупить кучу билетов — вот истинно широкий


СОН О ГЕРОЯХ
147
жест, и пусть потом все эти скупердяи кусают себе локти. Гауна, никогда прежде на бегах не игравший, пожертвовал свои последние тридцать шесть песо — таким въедливым (всю плешь проел!) оказался уже покинутый Массанто- нио. Потом Эмилио спросил карандаш и записал на обороте трамвайного билета кличку жеребчика — Метеор.
В тот же самый вечер, без четверти восемь, Гауна, держа под мышкой очередной номер «Последнего часа», вошел в «Платенсе» со словами:
— Представляете, выиграл на бегах тысячу. И все парикмахер, Массантонио. Есть идея — отметить вместе.
Развернув газету на столе, он громко и чуть не по слогам прочел:
— В шестом забеге на скачках в Палермо первым оказался Метеор. Ставки: пятьдесят девять тридцать к одному.
Пегораро не мог скрыть недоверия и досады. Тучный, порывистый, шумный весельчак, с широкими, размашистыми чертами, он никак не мог примириться с неким тайным обстоятельством, впрочем, ни для кого не составлявшим тайны, — все ноги у него были в чирьях. Гауна бросил на него быстрый вгляд, вынул бумажник и, приоткрыв, показал банкноты. Антунес, которого из-за его роста и комплекции прозвали Великая Сушь, он же Шлагбаум, заметил:
— Такую кучу денег за вечер не пропьешь.
— Кто сказал — за вечер, за три — ведь сейчас карнавал, — ответил Эмилио, как бы заранее отметая все возражения.
В спор вмешался молодой человек с внешностью манекена из витрины соседней лавки. Фамилия его была Майдана, прозвище — Брильянтин. Он посоветовал Гауне открыть свое дело, припомнив объявление о том, что где-то на железнодорожной станции продается газетный киоск.
— Толоса или Тристан Суарес, точно не помню. Недалеко, но местечко глухое.
Высказался и Пегораро. По его мнению, Гауне лучше всего было арендовать на выигрыш контору в каком-нибудь квартале посевернее и открыть бюро по трудоустройству.
— Будешь себе сидеть — кум королю: личный телефон, клиенты, и каждый отстегивает по пятерке.


148
СОН О ГЕРОЯХ
Антунес предложил доверить всю сумму ему. Он отдаст отцу и через месяц вернет вчетверо больше.
— Закон сложных процентов, — изрек он многозначительно.
— Копить и жаться время еще придет, — ответил Гау- на. — А пока надо поразвлечься.
Ларсен поддержал его.
— Посоветуйся с доктором, — не сдавался Антунес.
Никто не осмелился возразить. Гауна заказал всем еще
по вермуту, и, выпив за лучшие времена, компания отправилась к доктору Валерге. Когда вышли на улицу, Антунес слезливым и хорошо поставленным голосом, который впоследствии снискал ему определенную известность на ярмарках и бенефисах, затянул «Прощальный бокал». Гауна, по-дружески завидуя, подумал, как это Антунесу всегда удается найти танго под настроение.
Было жарко, и, стоя у распахнутых настежь дверей, народ благодушно беседовал. Поддавшись вдохновению, Антунес пел уже во все горло. Идя в окружении товарищей и чувствуя на себе косые, сердиты взгляды прохожих, Эмилио ощутил неведомую дотоле гордость. Листва деревьев застыла в сиреневом вечереющем небе. Ларсен легонько ткнул певца локтем. Тот умолк. Дом доктора был уже совсем близко.
По обыкновению, дверь открыл сам хозяин. Это был крупный, широколицый, гладко выбритый загорелый мужчина с удивительно невыразительным лицом; однако во время приступов смеха, когда нижняя челюсть отвисала у него так, что делались видны язык и верхние зубы, на нем появлялось умильнейшее выражение почти женской кротости. Тем не менее торс его со слегка обозначенным брюшком отличался шириной почти фантастической. Движения его были несколько скованными, вероятно от избытка сил, и всегда казалось, будто он толкает перед собой что-то. Доктор впустил их одного за другим, окидывая каждого цепким взглядом. Гауна удивился: было достаточно светло, и поначалу доктор не мог понять, кто пришел.
Сам дом и потолки были низкие. Доктор повел их в обход, через гостиную, некогда служившую патио, в кабинет с двумя выходившими на улицу балконами. Стены увешаны были множеством фотографий, запечатлевших


СОН О ГЕРОЯХ
149
публику, утоляющую аппетит в залах ресторанов, в увитых плющом беседках или за столиками, расставленными вокруг дымящихся жаровен; между ними висели два величавых портрета: доктора Луны — вице-президента республики — и самого доктора. В гостиной царил дух опрятной бедности и даже некоего аристократизма. Доктор с подчеркнутой вежливостью пригласил всех садиться.
— Чему обязан? — вопросил он.
Гауна ответил не сразу: в голосе доктора ему почудилась скрытая, непонятная насмешка. Не успел Ларсен промямлить что-то насчет причины их прихода, как доктор уже исчез.
— А кто эта женщина? — спросил Эмилио.
Действительно, сквозь двери гостиной и патио можно
было различить женскую фигуру. Вся в черном, сидя на низенькой скамеечке, женщина шила. Она была уже в летах.
Но никто словно не слышал вопроса. Немного погодя Майдана, будто очнувшись, ответил:
— Да это Докторова служанка.
Появился доктор, неся небольшой поднос с тремя бутылками пива и бокалами. Поставив поднос на письменный стол, он налил пива. Кто-то хотел что-то сказать, но доктор не дал. Сначала он долго и занудно протестовал, говоря, что на столь важном собрании должен выступать специально уполномоченный. Взгляды всех обратились к Гауне.
— Я выиграл на бегах тысячу, — сказал тот наконец, собравшись с духом, — так что, может, лучше всего потратить ее вместе на карнавале. Гулять так гулять.
Доктор посмотрел на него тусклым взглядом. «Эх, поторопился. Обиделся он, наверно», — подумал Эмилио и тем не менее продолжал:
— Надеюсь, вы окажете честь поддержать нашу компанию?
— Компанию? — усмехнулся доктор. — Я привык работать соло. — Потом, уже серьезным тоном, добавил: — Отлично, мой друг. На шальные деньги скупиться не стоит.
Аудитория расслабилась. Всей гурьбой отправились на кухню и принесли блюдо холодного мяса и еще пива. Подзакусив и выпив, стали упрашивать доктора рассказать


150
СОН О ГЕРОЯХ
что-нибудь занятное. Валерга достал из кармана перочинный ножичек с перламутровой ручкой и стал чистить ногти.
— Что касается карт, — начал он, — вспоминается мне один вечер, дело было в начале двадцатых, когда меня пригласил к себе толстяк Манелья. Видели бы вы этот живот, эти вечно трясущиеся руки. И кто бы мог подумать, что он так деликатен в обращении с картами? Клянусь вам — дама высшего света! Никто и никогда еще не называл меня завистником, — доктор повысил голос и вызывающе оглядел собравшихся, — но кому я всегда завидовал, так это толстяку Манелье. До сих пор дух захватывает, как вспомню, что вытворял с колодой покойник, пока вы глядели на него, разинув рот. Но — все тщета, и в одно прекрасное утро прихватило его дождичком, а через сутки — двусторонняя пневмония, летальный исход.
В тот вечер мы как раз ужинали вместе, и толстяк попросил меня проводить его до конторы, где небольшая компания собралась перекинуться в труко. Я и не подозревал, что у него контора и что он вообще работает, но жара стояла страшная, и я решил, что не худо проветриться на сон грядущий. Странное дело, но толстяк согласился пойти пешком, хотя еле дышал, впрочем, тогда я не знал еще, что это за скупердяй и как он любит деньги. Но еще более странным показалось мне, что Манелья привел меня к воротам сарая, где стояли похоронные дроги. «Вот, прошу», — сказал он, останавливаясь и не глядя на меня. Все связанное со смертью всегда вызывало у меня отвращение, и я нехотя, невольно робея, вошел и двинулся вслед за хозяином между двух рядов этих траурных экипажей. Поднявшись по винтовой лестнице, мы вошли в контору толстяка. Табачный дым висел в воздухе, и в клубах его нас ожидали друзья Манельи. Описать их внешность я не возьмусь, а потому лгать не стану. Короче, их было двое, и у одного лицо было обожженное — сплошной шрам, понимаете? Манелье они сказали, что третий — они назвали его, но я не расслышал — прийти не может. Толстяк не удивился и попросил меня сесть на замену. Потом, не дожидаясь ответа, открыл деревянный шкафчик, принес карты и положил их на стол, после чего достал булку и два желтых глиняных стаканчика: в одном были фасолины —


СОН О ГЕРОЯХ
151
вместо фишек, в другом — взбитые сливки. Раскинули, кому с кем играть, но больше для виду, ясно было, что любой мой партнер будет подыгрывать толстяку.
Поначалу везло то мне, то им. Когда звонил телефон, толстяк не спешил снимать трубку, поясняя: «Невежливо разговаривать с набитым ртом». Просто удивительно, сколько он мог съесть булки со сливками. Повесив трубку, он тяжело подымался и, распахнув маленькое дребезжащее оконце, выходившее на конюшню, кричал: «Эй, там! Гроб за сорок песо», — и сообщал размеры, улицу и номер дома. Больше всего гробов было по сорок песо. И каждый раз из окошка сильно тянуло прелым сеном и мочой.
Поверьте, толстяк преподнес мне любопытный урок ловкости рук. К полуночи я начал крупно проигрывать и понял, что перспективы у меня, как говорится, далеко не радужные и надо быть начеку. Похоронная обстановка действовала угнетающе. Толстяк тем временем разливался таким соловьем, что у меня не хватало пороху ответить ему как следует, и это мне сильно не нравилось. Следующий кон — опять за этими продувными бестиями, и тут толстяк открывается: туз, четверка и пятерка, и кричит: «Пики — крапленые!» — «Пики ядреные!» — отвечаю я и, взяв туза, — вжик ему по физиономии. Кровь — ручьем. Даже булку и сливки покропило красненьким. Сгреб я тогда со стола все деньги и сунул в карман. Потом взял карты, утер толстяку кровь — короче, размазал по рылу — и вышел преспокойно — никто меня не удерживал. Помню, еще до знакомства покойник возвел на меня поклеп: будто я под картами держу перочинный ножик. Бедный Манелья — думал, все такие ловкачи, как он.
2
Молодым людям и в голову не приходило хотя бы раз усомниться в рассказах доктора Валерги. Времена теперь не те — это они понимали. А случись попасть в переделку, доктор не подведет; правда, люди язвительные, пожалуй, заподозрили бы, что, боясь неожиданных поворотов судьбы, могущих превратить их в жертву насилия, они сами старались избегать столь желанных переделок. Возможно также, что в каком-нибудь задушевном,


152
СОН О ГЕРОЯХ
доверительном разговоре (но для прочих — молчок!) Ларсен и Гауна делились мыслями о том, что легкость, с какой доктор повествовал о разных курьезах, никоим образом не должна бросать тень на его репутацию: в нынешние времена людям отважным только и оставалось, что ворошить память о былых деяниях. А если кто из читателей поинтересуется, отчего этот бойкий летописец собственной судьбы слыл молчуном и человеком скрытным, мы ответим, что, вероятно, дело было в особенности его голоса и интонаций, и попросим дотошного припомнить людей иронических, с которыми ему доводилось знаться, и уж тут ему придется признать вместе с нами, что зачастую ирония таится не столько в самих словах, сколько в тоне, каким они сказаны, в игре глаз и губ рассказчика.
Любой разговор, в котором обсуждались доблести доктора, трепетал и отзывался понятными только Эмилио тайными смыслами и догадками. «Конечно, Ларсен помнит, — думал он, — как однажды на улице я перешел на другую сторону, потому что побоялся связываться с сыном прачки. Или другой раз, когда к нам пришел этот лягушонок Вайсман — ну вылитая лягушка — вместе с Фер- нандито Фонсекой. Мне тогда было то ли шесть, то ли семь, только переехал в Вилья-Уркису. Фернандито я обожал, да и Вайсман был паренек симпатичный. Зашел он в дом один и сказал, что Фернандито слышал, будто я про него что-то не то болтаю, и теперь хочет со мной драться. Я был так поражен, какой предатель этот Фернандито, что верит всяким вракам, и решил не драться. Когда я провожал Вайсмана, то увидел Фернандито: он высовывался из-за дерева и корчил мне рожи. Через пару дней Ларсен встретился с ним на пустыре, и у них был обо мне разговор, а потом ребята рассказывали, как Фернандито, с расквашенным носом, все хныкал и хромал, пока его вела домой соседка. А может, Ларсен помнит и тот день рождения, когда мне исполнилось семь лет? Я был уверен, что это дата солидная и обязательно надо подраться с кем- нибудь постарше. Тот парень меня жалел, и дрались мы долго; все шло прекрасно, пока я сохранял спокойствие, но потом то ли мне что-то померещилось, только помню — упал на землю, лежу и плачу. А может, помнит он и то


СОН О ГЕРОЯХ
153
воскресенье, когда я подрался с этим чертовым Мартелли. Он был мулат, весь в веснушках, и пузо у него было как барабан. И вот пока я изо всех сил колотил его под дых, он все просил, чтобы я не так старался, а то больно. Я бы и поверил, но потом увидел, как он ухмыляется, да еще так противно: губы синие, мокрые, а десны красные, как сырое мясо».
Ларсен помнил, как однажды к ним в квартал забежала бешеная собака и Гауна отбивался от нее палкой, пока остальные ребята удирали. Помнил он и как однажды остался ночевать у Эмилио. В доме никого, кроме них да тетушки Эмилио, не было, и под утро к ним забрались воры. Они с тетушкой оцепенели от страха, а Гауна толкнул стул и сказал громко: «Доставай револьвер, дядя», — словно дядя и вправду был дома, а потом спокойно вышел во двор. Ларсен из комнаты видел направленный вверх луч фонарика и самого Гауну, стоявшего внизу, у изгороди: маленького, безоружного, тощего — воплощенное мужество.
В том, что его друг — человек мужественный, Ларсен не сомневался. Гауна же полагал, что Ларсен живет отчасти под властью страха, но что настань подходящий момент — и он ничего не побоится; про себя он думал, что жизнью своей не особо дорожит, что если бы ему пришлось разыграть ее в кости, то он ни минуты бы не сомневался и рука бы не дрогнула, но мысль ударить другого человека вызывала у него отвращение — быть может, он боялся, что удар не получится и над ним просто посмеются, а может быть, как он пытался объяснить это позже колдуну Табоаде, — чувствуя над собой власть некоей враждебной воли, он впадал в непреодолимое отчаяние, и ему хотелось одного — чтобы все поскорее кончилось, пусть даже его поражением. Такое объяснение казалось ему правдоподобным, но он боялся, что истина может крыться в другом. Теперь никому не пришло бы в голову назвать его трусом. Его окружали лихие ребята, и они знали, что он не сробеет. Но теперь почти все стычки заканчивались пустой болтовней. Было, правда, несколько раз на футболе: бросали бутылки, камни или дрались вслепую — куча мала. Храбрым теперь считался тот, у кого было больше гонора. А настоящие испытания остались в детстве. Они-то и доказали, что он — трус.


154
СОН О ГЕРОЯХ
3
В тот же вечер, поделившись еще парой забавных историй, доктор проводил их до дверей.
— Значит, завтра встречаемся у вас в полседьмого? — осторожно осведомился Гауна.
— Ровно в полседьмого начинается операция «Вермут», — изрек Валерга.
Молодые люди молча удалились. По дороге зашли в «Платенсе» и взяли по стопке.
— Надо бы пригласить парикмахера Массантонио, — с несколько вопросительной интонацией сказал Гауна.
— Посоветовался бы с доктором, — откликнулся Анту- нес.
— Возвращаться поздно, — сказал Майдана. — А то еще подумает, что мы его боимся.
— Если с ним не посоветоваться, он рассердится, — настаивал Антунес. — Я так считаю.
— Не важно, что он подумает, — нерешительно произнес Ларсен, — но представьте, как это будет выглядеть, если мы зявимся к нему сейчас — просить разрешения.
— При чем здесь разрешение? — не сдавался Антунес.
— Пусть Эмилио сходит один, — посоветовал Пего- раро.
— Мы должны позвать Массантонио, даже если придется вытащить его из постели, — заявил Эмилио и, положив на стол несколько монет, встал.
Перспектива вытащить из постели парикмахера пришлась всем по вкусу. Забыв о докторе и о связанных с ним мучительных сомнениях, компания принялась воображать, как именно спит парикмахер, и строить планы относительно того, как они будут развлекать сеньору Массантонио, пока Гауна займет беседой мужа. В крайнем возбуждении молодые люди прибавили шагу и ушли далеко вперед, позабыв про Гауну и Ларсена. Приятели, не сговариваясь, остановились и стали мочиться на мостовую. Гауне припомнились иные вечера в иных кварталах, когда они точно так же, при лунном свете, дружно мочились на асфальт, и он подумал, что вот оно — высшее наслаждение в жизни мужчины.
Ребята дожидались их у дома парикмахера.


СОН О ГЕРОЯХ
155
— Пусть Эмилио зайдет один, — авторитетно заявил Ларсен.
Гауна прошел первый дворик. Мохнатая, с палевой шерстью собачонка, привязанная к дверному засову, пару раз тявкнула спросонья. Гауна двинулся дальше и, свернув налево, в дальнем конце второго дворика увидел дверь и постучал — сначала робко, потом громко и решительно. В приоткрывшуюся дверь высунулась сонная голова Мас- сантонио, как будто слегка полысевшая.
— Я пришел сюда затем, чтобы пригласить вас, — сказал Гауна, но поскольку парикмахер постоянно моргал и щурился, он остановился и начал снова: — Я пришел сюда затем, чтобы пригласить вас, — голос его звучал протяжно и учтиво, со стороны могло показаться, что сомнамбулические алкогольные пары преобразили юного Эмилио Гауну в старого доктора Валергу, — чтобы вы помогли нам, мне и моим друзьям, потратить тысячу песо, выигранную мною благодаря вам на бегах.
Парикмахер по-прежнему непонимающе таращился на юношу.
— Завтра в шесть, — пояснил Гауна, — мы ждем вас у доктора Валерги. После чего предполагается совместный ужин.
Понемногу приходивший в себя парикмахер слушал его с плохо скрываемым недоверием. Но Гауна не замечал этого и с прежней тяжеловесной учтивостью продолжал настаивать на своем приглашении.
— Но жена, — взмолился Массантонио. — Я не могу ее оставить.
— А может быть, она не против, чтобы вы ее ненадолго оставили, — сказал Гауна, не соображая, что переходит границы приличия.
В полуоткрытую дверь он различил разворошенную постель: подушки и плюшевые одеяла (да, да, одеяла, а не простыни), и еще — золотистый локон и обнаженную женскую руку.
4
Наутро у Ларсона разболелось горло, и к вечеру стало ясно, что у него грипп. Гауна предложил ребятам «отложить вечеринку до более подходящего момента», но


156
СОН О ГЕРОЯХ
почувствовал, что большинство против, и настаивать не стал. Сидя на некрашеном сундучке рядом с кроватью больного, он слушал рассказ Ларсена, в одной рубашке, укутанного покрывалом, полулежащего на полосатом матраце, откинувшегося на тощей подушке. Ларсен рассказывал:
— Уже вечером, когда ложился, чувствую — что-то не то. А потом — все хуже и хуже. До утра проворчался, все никак не мог смириться, что вы пойдете, а я нет, такая досада брала — ужас. Ну а за ночь подскочила температура, так что к двум я уже был готов.
Слушая объяснения друга, Гауна не мог не чувствовать невольного уважения к тому, что Ларсен — это Ларсен, существо совсем иное, чем он сам.
— Служанка советует полоскать рот солью, — делился Ларсен, — а вот моя мать всегда считала, что лучше всего — чаем. А по-твоему как? Только не думай, что я просто так валяюсь. Одно средство я уже пробовал. Конечно, посоветуйся я с Табоадой — уж он-то знает побольше многих там докторов с дипломами, — сказал бы он мне выбросить все это к черту и целую неделю с утра до вечера есть лимоны — уф, даже челюсти сводит, как представлю.
Рассуждения о гриппе и о том, как с ним справиться, воодушевляло Ларсена, почти примиряло с судьбой.
— И все-таки смотри не заразись, — сказал он.
— Неужели ты во все это веришь?
— А что — комнатушка-то всего ничего. Хорошо еще, ты сегодня ночуешь в другом месте.
— Ребята меня убьют, если придется отложить до завтра. Дело не в том, что им так уж не терпится, просто боятся сказать доктору.
— Да, дело серьезное, — голос Ларсена звучал уже иначе. — Кстати, пока не забыл: сколько ты тогда выиграл?
— Я ведь уже говорил. Тысячу песо. А точнее — тысячу шестьдесят восемь песо тридцать сентаво. Шестьдесят восемь песо тридцать сентаво — доля Массантонио, ведь это он подсказал, на кого ставить.
— Ну что ж, мне пора, — сказал Гауна, взглянув на часы. — Жаль, что ты не можешь.


СОН О ГЕРОЯХ
157
— Ладно, Эмилито, — ответил Ларсен ласково, почти просительно. — Только не пей слишком много.
— Если бы ты меня получше знал, догадался бы, что я человек волевой и никакой не пьяница.
5
Увидев парикмахера, доктор Валерга не обмолвился ни словом. Гауна, моментально осознав, какую допустил ошибку, в то же время про себя был благодарен доктору за лишнее проявление присущей ему тактичности.
Поскольку среди них сегодня был сам доктор, карнавальных нарядов никто надевать не стал. Между собой — правда, при докторе об этом никто не осмеливался заговорить — они считали себя выше убогой пантомимы ряженых. На Валерге были брюки в полоску и темный пиджак, в отличие от прочих шейный платок он не повязывал. Гауна решил, что, если после праздников у него что-нибудь останется, он тоже купит себе брюки в полоску.
Для начала Майдана, а может, Пегораро предложили пройтись по Вилья-Уркисе. Гауна возразил: он сам оттуда, и его там все знают. Настаивать никто не стал. Валерга посоветовал отправиться в Вилья-Девото, добавив: «Рано или поздно все там будем» (намек более чем прозрачный на расположенную в этом районе тюрьму). Приободрившись, компания двинулась к станции Сааведра.
В вагоне проходу не было от ряженых. Ребятам это явно не понравилось. Доктору, хочешь не хочешь, пришлось выступать в роли примирителя. Но даже страх, что кто-нибудь из ряженых осмелится подшутить над доктором или что доктора может рассердить трусость Массан- тонио, не мог омрачить радость Гауны. Колехья-лес, Ла- Патерналь — и вот уже поезд затормозил у платформы Вилья-Девото (или попросту в «Вилье», как выражался Майдана). Итак, авантюра началась; каждый чувствовал себя корсаром. Доктор высказался в том духе, что нынче карнавалы стали поплоше, и рассказал пару анекдотов о карнавальных днях своей юности. Зашли в клуб «Фрейлины». Пока ребята танцевали, Валерга, парикмахер — всего стеснявшийся, хоть бы его черти взяли! — и Эмилио сидели за столиком, беседуя. Доктор завел речь о последних выборах, о скачках. Гауна испытывал почти


158
СОН О ГЕРОЯХ
униженную преданность одновременно к обоим своим благодетелям, хотя парикмахер все же немного его раздражал.
Потом вышли освежиться на пустынную площадь Аре- налес, а когда оказались у клуба «Вилья-Девото», их ненадолго отвлекла непонятно как завязавшаяся перебранка с компанией, развлекавшейся за проволочной изгородью.
Жара стала совсем уже невыносимой, и тут появился уличный оркестрик, шумный и прилипчивый — дальше некуда. Музыкантов было всего ничего, но они изо всех сил наяривали в свои бубны и литавры; мелькали маски с красными носами, разрисованные углем лица мамлюков в тюрбанах.
— Что за вопли, шум и гром?
Ставь скорее музыкантам!
Пару песенок споем,
Не замучаем талантом, —
голосили они, заглушая сами себя.
Гауна подозвал викторию. Невзирая на протесты кучера и предложение «уйти потихоньку», исходившее, разумеется, от Массантонио, все семеро залезли в коляску. Пего- раро уселся на козлы рядом с возницей; сзади, в центре, сели Валерга, Массантонио и Гауна; Антунес и Майдана пристроились на откидных. «На Ривадавию, а потом в Вилья-Луро!» — скомандовал доктор. Массантонио пытался было выскочить. Всем хотелось от него отделаться, но удрать не дали.
По дороге им попалась не одна подобная шайка «корсаров». Переругивались, задирались, не забывали заглядывать в лавочки, погребки и прочие заведения. Массантонио, через силу, мрачно пошутил, что если сей же час не вернется, то жена наверняка прибьет его до смерти. В Вилья-Луро они наткнулись на заблудившегося мальчика. Доктор купил ему бутылку шипучки с роскошной этикеткой «Красавицы Буэнос-Айреса», а потом бедолагу отвели в участок, а может, то был какой-то приют. По крайней мере это Гауна еще помнил.
Около трех они уехали из Вилья-Луро. Все та же виктория довезла их сначала до Флорес, потом до Новой Помпеи. Теперь уже Антунес сидел на козлах, умильно напевая «Ночь волхвов». Эту часть их маршрута Гауна помнил


СОН О ГЕРОЯХ
159
уже смутно. Кто-то сказал, что Антунес разошелся вовсю и уже довел кучера до слез. Лошадь меняла облик самым причудливым образом, но все ее метаморфозы Эмилио видел совершенно отчетливо, что странно, поскольку на этот раз он сидел в самой глубине коляски. Он помнил нечто огромное, угловатое, темное от пота, колыхавшееся и подрагивавшее широко расставленными ногами; то ему казалось, что лошадь кричит человеческим голосом — последнее ему наверняка приснилось; то он видел только ее уши и круп, и его охватывало неизъяснимое сострадание. Потом на каком-то заросшем травой пустыре, в призрачном сиреневом свете, предвещавшем восход, все прыгали, кричали, бесились. Гауна пытался связать парикмахера, Антунес палил из пистолета в воздух. Наконец, уже пешком, подошли к загородному дому, где жил приятель доктора. Стая собак с яростным лаем набросилась на них, а вслед за собаками явилась сеньора, еще более разъяренная, чем собаки. Хозяина дома не оказалось. Сеньора не давала им войти. Потом все вдруг притихли, и только Массантонио твердил в отчаянии, что не может гулять ночи напролет, потому что он человек занятой и вставать ему рано. Доктор развел их по комнатам. Дальнейшие перемещения были сплошной загадкой. Гауна помнит, как проснулся в какой-то сбитой из жестяных листов лачуге, голова раскалывалась, потом была заляпанная грязью повозка, потом трамвай, и снова вечер, ясные сумерки, склад досок в Барракас, где они устроили кегельбан, кто-то сказал, что Массантонио сбежал, но это не произвело на Эмилио никакого впечатления, и он тут же про это забыл, ночь в борделе на Освальдо-Крус, где, услышав, как слепой скрипач играет «При лунном свете», он страшно сокрушался, что позабыл о совете друга и о собственных благих намерениях, и ему захотелось побрататься, обнять и расцеловать всех присутствующих вопреки — как он громко заявил — мелким недостаткам каждого, во имя возвышенных порывов души. Потом он вдруг почувствовал себя очень-очень уставшим. Они брели куда-то под проливным дождем. Чтобы укрыться, зашли в турецкие бани. (Однако позже ему казалось, что ливень начался на свалке, где жгли мусор, в Баньядо-де-Флорес, а может быть, когда он трясся, ухватившись за грязный борт повозки.) Из турецких бань ему запомнилась женщина вроде маникюрши,


160
СОН О ГЕРОЯХ
накрашенная, в халате, очень серьезно беседовавшая с каким-то незнакомцем, и, наконец, бескрайнее, смутносчастливое утро. И еще он помнил, как шел по улице Перу, а потом убегал от полицейского на ватных, как во сне, ногах, но, все ясно сознавая, ненадолго зашел в киношку в пять вечера, страшно голодный, пообедал в бильярдной на авениде Майо; сидя на капоте таксомотора, «пиратствовал» в центре и видел выступление Космополита, кажется, в Батаклане.
Потом остановили еще такси — с бесконечными зеркальцами и висячим чертиком на лобовом стекле. Гауна уверенно велел шоферу ехать в Палермо и преисполнился гордости, услышав, как доктор сказал: «Что-то вы все сникли, ребята, один только Гауна и вот этот вот старик не падают духом». У въезда в Арменонвиль не поладили с частным «линкольном». Из машины выскочили четверо парней и девушка в карнавальном костюме. Не вмешайся Валерга, парни наверняка подрались бы с шофером такси; потом тот все ворчал, пока Валерга не сказал ему несколько подобающих слов.
Гауна попытался подсчитать, сколько раз он отключался за эти сутки. Никогда еще он не чувствовал такой усталости, никогда так не болела голова.
Потом они оказались в большом зале — «огромном, как “Ла-Пренса”», объяснял позже Гауна, «или как холл в Ретиро, только без игрушечного паровоза, который едет, если опустишь десять сентаво». Зал горел огнями, повсюду были развешаны флажки и связки разноцветных шаров, трепетали на шестах знамена, публика шумела, и большой оркестр гремел во всю мощь. Гауна стиснул голову руками и закрыл глаза; ему показалось, что он сейчас закричит от боли. Минуту спустя он уже болтал с девушкой, которую привели ребята. На ней была полумаска и костюм домино. Какого цвета у нее волосы, Гауна не запомнил, но рядом с маской ему было хорошо, радостно (голова чудесным образом прошла), и с того вечера он часто думал о ней.
Еще немного погодя появились парни из «линкольна». Их Гауна помнил словно во сне. Один был вылитый герой романа Гроссо, с немыслимо худым лицом. Другой — очень высокий и очень бледный, словно вылепленный из мякиша; третий — головастый блондин, тоже бледный,


СОН О ГЕРОЯХ
161
и, наконец, у четвертого ноги были колесом, как у жокея. Кривоногий спросил: «Кто вы такой, чтобы увести нашу маску?» — и встал в защитную боксерскую позу. Гауна схватился за ножик, который был у него за поясом. Они сцепились, как два пса, но почти тут же разошлись. В какое-то мгновение Гауна услышал отеческий, увещевающий голос Валерги. Волна счастья захлестнула его, он оглянулся и сказал своей спутнице: «Похоже, мы снова одни». Он увлек ее в танце, но, пока они танцевали, маска куда- то исчезла. Эмилио вернулся к столу, где сидели доктор с ребятами. Валерга предложил прогуляться по озерам, «чтобы передохнуть и не закончить ночь в участке». Гауна поднял голову и увидел за стойкой бара маску и блондина. Досада обожгла его, и он согласился на предложение Валерги; Антунес указал на початую бутылку шампанского. Остатки разлили и дружно выпили.
Затем воспоминания начинают путаться. Маска исчезла. Гауна принялся расспрашивать о ней: ему либо вообще не отвечали, либо пытались утешить уклончивыми ответами, как больного. Нет, он не был болен. Он просто устал (сначала безграничная усталость тяжестью влекла его на дно морской бездны; под конец, притулившись в самом укромном уголке, он почувствовал себя почти счастливым). После этого в какой-то роще, посреди тесного круга людей, не сводя завороженного взгляда с призрачного, ртутного отблеска лунного света на лезвии своего ножа, в порыве вдохновения, он дрался с Валергой из-за каких-то денег. (Полная нелепость: какие денежные дела могли быть между ними?)
Он открыл глаза. Казалось, все тот же отблеск пляшет на досках пола. Он чувствовал, что снаружи, где-то совсем близко, трепещет нетерпеливое, безудержное утро. Глаза и затылок свинцово болели. Он лежал в темноте на койке в комнате с деревянными стенами и потолком. Пахло травой. Внизу, в щели дощатого пола — словно дом перевернулся — он видел полосы солнечного света и темно-зеленое, как бутылочное стекло, небо. Временами полосы становились шире, набухали светом, и зеленая глубь прогибалась. Это была вода.
Вошел незнакомый мужчина. Гауна спросил, где он.
— Не знаешь? — был ответ. — На пристани в Палермо.
6 Б. Касарес


162
СОН О ГЕРОЯХ
Мужчина приготовил ему мате и заботливо поправил подушку. Его звали Сантьяго. Он был кряжистый, плотный, лет за сорок, загорелый, с добродушным взглядом, коротко подстриженными усами и шрамом на подбородке. Одет он был в синюю фуфайку с длинными рукавами.
— Вернулся я вчера ночью, — рассказывал он,— вижу, ты лежишь на койке. А Немой тебя обхаживает. Сдается мне, кто-то должен был тебя сюда принести.
— Нет, — Гауна отрицательно покачал головой.— Меня нашли в лесу.
От резкого движения голова у него моментально закружилась. После этого он почти сразу уснул. А проснувшись, услыхал женский голос. Голос показался знакомым. Гауна приподнялся: сразу же или спустя много времени — он не мог бы сказать точно. Каждое движение болью отдавалось в голове. В льющемся широким потоком снаружи свете он увидел стоявшую к нему спиной девушку. Она стояла, опершись о дверной косяк. Гауне захотелось заглянуть ей в лицо. Захотелось потому, что он был уверен, что это дочь колдуна Табоады.
Он ошибся. Лицо девушки было ему незнакомо. Скорей всего, она была прачкой, потому что, обернувшись, подняла с пола плетеную корзинку. Вдруг совсем рядом, сбоку, Гауна услышал нечто похожее на рычанье. Полузакрыв глаза, он повернулся. Рычавший мужчина был похож на Сантьяго, но еще более широкий в плечах, еще более смуглый, с чисто выбритым лицом. На нем была истрепанная серая фуфайка и синие штаны.
— Что вам нужно? — спросил Гауна.
Каждое вслух произнесенное слово, как огромный зверь, поворачивалось внутри его черепной коробки, грозя разнести ее. Мужчина снова заворчал, замычал что-то нечленораздельное. Гауна понял, что перед ним Немой. Понял, что Немой хочет, чтобы он вернулся в койку.
Он опять лег. Проснувшись, он почувствовал себя значительно лучше. В комнате были Сантьяго и Немой. С Сантьяго у них завязалась дружеская беседа. Говорили о футболе. Сантьяго и Немой когда-то состояли при одном клубе. Гауна рассказал о пятом классе Уркисы, куда он пришел с улицы, когда ему исполнилось одиннадцать.


СОН О ГЕРОЯХ
163
— Как-то раз, — сказал он, — мы играли с подростковой командой клуба КДТ.
— И как у вас выиграли ребята из КДТ?! — подтрунил Сантьяго.
— Куда им! — ответил Гауна. — Когда они забили нам свой единственный мяч, мы им накидали уже пять.
— Мы с Немым работали в КДТ. Прибирали стадион.
— Да ну. А может, мы и виделись в тот день?
— Может. Даже очень. Помните раздевалки?
— Еще бы! Деревянная будка слева, возле теннисных кортов.
— Точно, приятель. Там-то мы с Немым и жили.
Возможность давнишней встречи, совпавшие воспоминания о топографии давно опочившего клуба КДТ и о крохотной раздевалке прибавили пыла нарождающейся дружбе.
Гауна рассказал о Ларсене и о том, как они перебрались в Сааведру.
— Теперь болею за «Платенсе», — заявил он.
— Неплохая команда, — согласился Сантьяго. — Но что до меня, то, как говорил Альдини, предпочитаю «Экскурсантов».
Потом он стал рассказывать, как они остались без работы и в конце концов получили концессию на озеро. И Сантьяго и Немой были похожи на моряков, два этаких старых морских волка. Возможно, подобный облик они приобрели, сдавая напрокат лодки; возможно, дело было в фуфайках и синих штанах. Два оконца аккуратно вписывались в спасательные круги. На стенах висело пять фотографий: Умберто I; пары молодоженов; национальной сборной Аргентины по футболу, которая на Олимпиаде проиграла уругвайцам; цветное фото «Экскурсантов», вырезанное из «Эль-Графико», и фотография Немого над койкой прототипа.
Гауна приподнялся на постели.
— Мне уже лучше, — сказал он. — Думаю, теперь доберусь сам.
— Спешить некуда, — заверил Сантьяго.
Немой заваривал мате.
— Что ты делал в роще, когда Немой тебя подобрал? — спросил Сантьяго.
— И сам не знаю, — ответил Гауна.


164
СОН О ГЕРОЯХ
6
Самое странное заключалось в том, что мания Гауны строилась прежде всего вокруг приключения на озерах и что маска была для него лишь частью этого приключения — частью необычайно волнующей и влекущей, но отнюдь не главной. По крайней мере, именно так, хотя и другими словами, он сказал Ларсену. Возможно, ему хотелось приуменьшить роль женщины в том, что с ним случилось. Есть доводы, способные подтвердить подобное мнение; беда в том, что эти же доводы способны его и опровергнуть. Так, однажды вечером в «Платенсе» он заявил: «Не хватало еще влюбиться». Чтобы сказать такое в компании приятелей, человек склада Гауны должен был быть полностью ослеплен страстью. Но эти слова доказывают, что он ее не скрывал.
Что до остального, то он сам признавался, что так и не видел лица девушки, а если и видел, то был настолько пьян, что воспоминание можно считать малодостоверной выдумкой. Любопытно, впрочем, что незнакомка смогла произвести на него столь сильное впечатление.
Случившееся в роще тоже кажется странным. Гауна никогда так и не смог толком объяснить произошедшее; не мог он и забыть его. «Маска по сравнению с этим — просто пустяки», — задумчиво говорил он. Как бы там ни было, девушка оставила в его душе живейший светящийся след, но сияние это исходило от других видений, в которые он погрузился чуть позже, когда девушки рядом уже не было.
После карнавальных приключений Гауну словно подменили. Почти невероятно, однако эта история, сама по себе такая путаная и темная, создала ему определенный престиж в глазах женщин и даже, как поговаривают, способствовала тому, что дочь Колдуна влюбилась в него. Все это — нелепые перемены в поведении и облике Гауны и их малоприятные последствия — пришлось очень не по вкусу ребятам. Ходили слухи, что они собирались подвергнуть его «терапевтическому лечению», но доктор их удержал. Быть может, это преувеличение или чья-то фантазия. Но одно несомненно: отныне они перестали считать его своим и сознательно относились к нему как к чужаку. Дружба с Ларсеном и уважение Валерги — наводящего


СОН О ГЕРОЯХ
165
страх покровителя всей компании — не давали этим чувствам проявиться открыто. Поэтому внешне отношения Гауны с ребятами не изменились.
7
Мастерская представляла собой жестяной барак, расположенный на улице Видаль, в двух шагах от парка Сааведра. Как говорила сеньора Ламбрускини, летом там была «горячка», а уж про то, какой холод стоял там зимой, когда жестяные листы смерзались ледяной коростой, и говорить не приходится. Тем не менее рабочие от Ламбрускини никогда не уходили. И тут уж были правы клиенты: никто в мастерской себя особо не утруждал. Хозяину больше всего нравилось сидеть, потягивая кофе или мате, смотря но времени дня, и слушать, о чем болтают ребята. Думается мне, за это они его и уважали. Ламбрускини был не из тех измученных жизнью людей, которым вечно не терпится что-то сказать. Помешивая мате, багроволицый и благожелательный, с остекленелым взором, с носом как огромная клубничина, он просто сидел и слушал. Когда вдруг возникала пауза, он рассеянно спрашивал: «Что еще новенького?» Казалось, он боялся, что, если темы иссякнут, придется снова браться за работу или утомительно говорить самому. Справедливости ради следует сказать, что, когда он вспоминал об отчем доме, или сборе винограда в Италии, или о годах учебы в мастерской Вильоне, или о том, как он готовил первый «Гудзон» Риганти, Ламбрускини преображался. Он говорил, он жестикулировал. Ребята тем временем скучали, но прощали хозяину эмоциональные всплески, поскольку они скоро кончались. Гауна тоже притворялся, что скучает, и иногда задавался вопросом, что, собственно, скучного было в описаниях Ламбрускини.
В тот день Гауна пришел к часу и отправился на поиски хозяина, чтобы извиниться за опоздание. Ламбрускини сидел на корточках и пил кофе. Едва Гауна собрался заговорить, хозяин прервал его:
— Да, много ты потерял. С утра приехал клиент на «штутце», хочет, чтобы мы подготовили его к национальным гонкам.


166
СОН О ГЕРОЯХ
Но Гауну новость оставила равнодушным. Все в тот день вызывало у него раздражение.
С работы он ушел чуть раньше пяти. Плеснув на руки немного бензина и протерев их, он щедро намылил руки до локтя, ноги, шею и лицо куском желтого мыла и долго, тщательно расчесывался перед осколком зеркала. Переодеваясь, он думал о том, что даже обычное умывание над тазиком с холодной водой принесло ему значительное облегчение. Надо сейчас же пойти в «Платенсе» и поговорить с ребятами. Внезапно навалилась усталость. События вчерашней ночи потеряли всякий интерес. Ему захотелось домой — лечь и уснуть.
8
Он вошел в кафе, знаменитое большими стеклянными светильниками в форме шаров, подвешенных на длинных проводах, засиженных мухами. Никого из ребят не было. Оказалось, все собрались в бильярдной. Когда Гауна входил, Брильянтин готовился выдать карамболь. Он был в наглухо застегнутом темном, почти фиолетовом костюме, с повязанным на шее пышным белым шелковым платком. Господин преклонных лет, весь в черном, как в трауре, известный под кличкой Черная Кошка, стоял наизготове с мелом у доски. Похоже, Майдана несколько поторопился, потому что, хотя карамболь был и несложный, он промазал. Все рассмеялись. Гауна почувствовал сгустившуюся в воздухе враждебность. Майдана справился со смущением.
— У великих чемпионов рука легкая — легко сглазить, — он шутливо раскланялся.
— Еще бы — явление Христа народу, — шепнул Пего- раро, но Гауна расслышал.
— Христа? — переспросил он беззлобно. — Ну, уж последнее причастие я тебе, так и быть, дам.
Он предвидел, что выяснить события прошлой ночи будет не так легко, как кажется. И ему вовсе не хотелось что-то уточнять, любопытствовать.
Когда он неожиданно зашел, все смотрели на игру. Хотя замешательство было объяснимо, Гауна подумал, не изме-


СОН О ГЕРОЯХ
167
нится ли объяснение, знай он, что именно произошло прошлой ночью.
Если он хотел, чтобы ребята ему что-нибудь рассказали, следовало быть очень осторожным. Теперь уже не нужно было уходить, не нужно было ничего выспрашивать. Вести себя как обычно. Подобно излечимым болезням, это положение могло разрешиться только само собой, со временем. Он ясно чувствовал, что его словно не замечают. Такое у него было с ребятами впервые. А может быть, он просто впервые обратил на это внимание. «До семи не уйду», — подумал он про себя. Он был свидетелем, которому не о чем было свидетельствовать. «До восьми Мас- сантонио не закроется, — продолжал думать он. — Зайду к нему попозже. Да, уйду не в семь, а без четверти восемь». Он испытывал тайное удовольствие, оттого что идет наперекор всем. Удовольствие даже большее, чем неожиданная роль соглядатая.
9
Металлическая шторка на двери парикмахерской была уже опущена, и Гауна зашел в боковую дверь. В глубине виднелся немощеный двор, большой и пустынный, с тополем и неоштукатуренной кирпичной стеной. Темнело.
Гауна открыл решетку на двери и постучал. Невысокого роста служанка хозяина (Массантонио арендовал помещение у сеньора Лупано) попросила его минутку подождать. В спальне стояла кровать под орех, накрытая лазурно-голубым покрывалом, на котором лежала черная целлулоидная кукла, шкаф из такого же дерева, что и кровать, в зеркале его отражались кукла и покрывало, стояло три стула. Служанка все не возвращалась. Гауна услышал шум во дворе. Он выглянул и увидел, как какой-то мужчина перелезает через стену.
Немного погодя он снова позвал служанку. Та спросила, не появлялся ли сеньор Массантонио.
— Нет, — ответил Гауна.
Девушка снова отправилась на поиски парикмахера и скоро вернулась.
— Нигде нет, — сказала она, разводя руками.


168
СОН О ГЕРОЯХ
10
Тем вечером они с Валергой не встречались. Несмотря на усталость, Гауна все же хотел зайти к нему. Однако потом, хорошенько подумав, решил, что не должен делать ничего неестественного, необычного, не должен привлекать к себе внимания, если хочет, чтобы ему помогли раскрыть тайну произошедшего на озерах.
В среду незнакомый женский голос позвал его к телефону в мастерской. Незнакомка назначила ему встречу на вечер, на половину девятого неподалеку от вилл на аве- ниде Техар, на холме Вальденегро. Гауна подумал, уж не та ли это девушка, но сразу решил, что нет. Идти или не идти?
Было уже девять, Гауна по-прежнему стоял один на пустыре. Потом побрел домой.
В четверг он встретился с Валергой. Когда он пришел в «Платенсе», доктор с ребятами уже сидели там. Доктор любезно приветствовал Гауну, но тут же словно позабыл о нем; сказать по правде, он был занят исключительно Антунесом. До него дошли слухи, что Антунес великий певец, и доктор жаловался (разумеется, в шутку), что тот не хочет снизойти «до бедного старика» и спеть что-нибудь для него. Антунес очень нервничал, было видно, что он одновременно польщен и напуган. Петь он отказывался. Ему вовсе не хотелось щеголять своими талантами перед доктором. Валерга не отступался. Когда наконец после бесконечных просьб и извинений Антунес, дрожа от волнения и надежды, стал прочищать горло, доктор сказал:
— Послушайте-ка, какая история случилась у меня раз с одним певцом.
История оказалась длинная, захватывающая, и про Антунеса позабыли. Гауна подумал, что раз все происходит так неестественно, то и ему незачем советоваться о своем деле с доктором.
11
Той ночью, жуя черствый хлеб и дрожа от холода в своей постели, он думал о том, что каждый окружен глухой стеной одиночества. Он был убежден, что на озерах случи-


СОН О ГЕРОЯХ
169
лось нечто чудесное и что, быть может, именно поэтому все приятели, кроме Ларсена, ничего не хотят ему рассказывать. Гауна был полон решимости вновь увидеть то, что мимолетно мелькнуло перед ним той ночью, вернуть утраченное. Он чувствовал себя взрослее ребят и даже, быть может, самого Валерги, но с Ларсеном он заговорить не решался: слишком уж неисправимо благоразумным и здравомыслящим был его друг.
И от этого он чувствовал себя страшно одиноким.
12
Через несколько дней Гауна зашел в парикмахерскую на улице Конде подстричься. Войдя, он увидел нового парикмахера.
— А где Массантонио? — спросил он.
— Уехал, — отвечал незнакомец. — Вы разве не видели витрину?
— Нет.
— Вот и траться после этого на рекламу, — прокомментировал парикмахер. — Пойдемте, пожалуйста.
Они вышли. Парикмахер указал на вывеску, гласившую: «Великие реформы в связи со сменой хозяина».
— О каких реформах идет речь? — спросил Гауна, когда они вновь вошли в парикмахерскую.
— Как о каких? Может, мне надо было написать «Великая ликвидация в связи со сменой хозяина»?
— Что случилось с Массантонио? — спросил Гауна.
— Уехал вместе с сеньорой Росарио.
— Навсегда?
— Думаю, да. Я присматривал парикмахерскую, и мне сказали: «Преканико, на улице Конде есть одна — загляденье. Сам хозяин продает». Сказать по правде, досталось это мне почти даром. Хотите знать, сколько я заплатил?
— Но почему Массантонио вдруг решил ее продать?
— Точно сказать не могу. Говорят, какой-то парень его достал. Сначала вытащил на карнавал. Потом приходил сюда. Мне сказали, что, не удери он через стену, тут бы ему и крышка. Так хотите знать, сколько я заплатил?
Гауна задумался.


170
СОН О ГЕРОЯХ
13
Потом как-то вечером Пегораро напился в «Платенсе». Кто-то все шутил насчет того, какая стоит жара и неплохо бы согреться стаканчиком граппы. Пегораро, из упрямства, стал глушить рюмку за рюмкой. Игра в бильярд не клеилась, и Пегораро ошеломил всех предложением сходить к колдуну Табоаде. В Колдуна в общем-то никто не верил, но боялись, что он может сказать что-нибудь неприятное, что потом сбудется.
— Хорошенький способ прожигать деньги, — заметил Антунес.
— Приходишь, оставляешь ни за что ни про что пару песо, — объяснил Брильянтин, — и тебе такой лапши навешают, что уйдешь ни жив ни мертв. Разные пакости лучше не слушать.
Ларсен больше остальных был встревожен мыслью отправиться к Колдуну. Гауне тоже казалось, что лучше не идти, но он подумывал и о том, что, может быть, удастся узнать что-нибудь о приключении на озерах.
— Человек спрашивает совета у Колдуна, — авторитетно заявил Пегораро, опрокидывая еще одну стопку,— и дальше живет себе спокойненько в соответствии с четкой программой. А вы, — продолжал он, — вы попросту сдрейфили. Ну-ка посмотрим, кого вы не боитесь? — Он вызывающе огляделся, вздохнул и, словно разговаривая сам с собой, добавил: — Вы и у доктора-то все в кулаке.
Компания вышла из кафе. Ларсен сказал, что что-то забыл, вернулся, и только его и видели. По дороге Пегораро попросил Шлагбаума спеть какое-нибудь танго. Антунес пустил парочку петухов, сказал, что ему надо промочить горло глотком воды или пососать пастилок, есть такие мягчительные, сладкие как мед, что вообще состояние голосовых связок его, честно говоря, пугает, и попросил извинения. В этот момент они как раз подошли к дому Колдуна.
— Всего несколько лет назад, — сказал Майдана, — здесь был только первый этаж и несколько грядок.
Поднялись на пятый этаж. Дверь открыла смуглая девушка. «Провинциалка», — подумал Гауна. Одна из этих девиц с узким выпуклым лбом, которых он терпеть не мог.


СОН О ГЕРОЯХ
171
Прошли в небольшую гостиную с акварелями на стенах и книжной полкой. Девушка попросила их обождать. Затем, один за другим, вошли в кабинет Колдуна. Поскольку помещение было очень маленьким, выходившие в нем не задерживались. Договорились встретиться в кафе.
Когда вышли, Пегораро сказал Гауне:
— Нет, он настоящий колдун, Эмилито. Угадал все сразу, даже штаны снимать не пришлось.
— Что угадал? — спросил Гауна.
— Ну... насчет чирьев. Потому что, видишь ли, у меня на ногах такие чирьи.
Гауна вошел последним. Серафим Табоада протянул ему очень чистую и сухую руку. Это был невысокого роста худощавый человек с густой шапкой волос, высоким костистым лбом, глубоко посаженными глазами и большим носом с красноватыми прожилками. Комната была завалена книгами; обстановку составляли фисгармония, стол, два стула; на столе в неописуемом беспорядке валялись книги и бумаги, стояла полная окурков пепельница и лежал серый камень, заменявший пресс-папье. На стенах висели две гравюры — портреты Спенсера и Конфуция. Табоада жестом указал Гауне на один из стульев, потом предложил сигарету (Гауна отказался) и, закурив сам, спросил:
— Чем могу быть полезен?
Гауна на мгновение задумался, потом ответил:
— Ничем. Просто пришел за компанию.
Табоада выбросил сигарету и зажег новую.
— Жаль, — сказал он, словно собираясь встать и проводить Гауну до двери; однако, оставшись сидеть, он продолжал загадочно: — Жаль, потому что мне нужно было вам кое-что сказать. Быть может, в следующий раз.
— Кто знает.
— Не надо отчаиваться. Будущее — это мир, в котором есть все.
— Как в лавке на углу? — парировал Гауна. — Так написано на витрине, но стоит только спросить что-нибудь, и, поверьте мне, вам ответят, что этот товар уже кончился.
Гауна подумал, что Табоада скорее просто говорун, чем хитрец или человек действительно умный. Колдун тем временем продолжал:


172
СОН О ГЕРОЯХ
— В будущем наша судьба течет, как река, соответственно тому, как мы ею здесь, внизу, распоряжаемся. В будущем — все, потому что все в нем возможно. Там вы могли умереть на прошлой неделе, и там вы будете продолжать жить вечно. Там вы могли превратиться в разумного человека и одновременно — в Валергу.
— Я никому не разрешу издеваться над доктором.
— Я не издеваюсь, — коротко ответил Табоада, — но позвольте спросить вас вот о чем, надеюсь, вы не обидитесь: доктором каких наук?
— Это вам знать, — тут же откликнулся Гауна, — вы ведь колдун.
Табоада улыбнулся.
— Хорошо, молодой человек, — сказал он и продолжал объяснять: — Если в будущем мы не найдем то, что ищем, значит, просто мы не умеем искать. Ожидать всегда можно самого неожиданного.
— Я многого не жду, — заявил Гауна. — И к тому же не верю в колдовство.
— Возможно, вы правы, — печально ответил Табоада. — Но хотелось бы точно знать, что вы называете колдовством. Возьмем случай передачи мысли на расстоянии. Невелика заслуга, уверяю вас, узнать, о чем думает рассерженный и пугливый юноша.
Пальцы Табоады казались очень ухоженными и сухими. Он зажигал одну сигарету за другой и, сделав несколько затяжек, гасил их в пепельнице. Или оттачивал кончик карандаша о фосфорную сторону спичечного коробка. В движениях его не было нервозности. Гася очередную сигарету, он выглядел скорее рассеянным, чем взволнованным.
— Вы давно живете в этом районе? — спросил он.
— Вам лучше знать, — ответил Гауна и тут же подумал, не выглядит ли его поведение нелепо.
— Да, конечно, — согласился Табоада. — Вас привез сюда приятель. Потом вы познакомились с другими юношами, возможно, менее достойными вашего доверия. Вы совершили нечто вроде путешествия. А теперь тоскуете, как Улисс, возвращающийся на Итаку, или как Язон, вспоминающий золотое руно.
Внимание Гауны привлекло не упоминание о приключении. За словами Колдуна он смутно различал неведомый


СОН О ГЕРОЯХ
173
мир, быть может, еще более пленительный, чем доблестный и ностальгический мир доктора.
— В этом путешествии (давайте назовем его так), — продолжал Табоада, — нет ничего беспримесно хорошего или плохого. Ради самих себя и ради прочих не пытайтесь предпринять его еще раз. Это прекрасное воспоминание, а воспоминание и есть жизнь. Не разрушайте его.
Гауной вновь овладело враждебное чувство к Табоаде; кроме того, он чувствовал себя неуверенно.
— Чей это портрет? — спросил он, чтобы прервать Колдуна.
— На этой гравюре изображен Конфуций.
— Не верю священникам, — жестко произнес Гауна; затем, помолчав, спросил: — Если я захочу вспомнить, что произошло во время этого путешествия, — что я должен сделать?
— Постараться прийти в себя.
— Но я не болен.
— Когда-нибудь вы поймете.
— Возможно, — согласился Гауна.
— Почему бы и нет? Если хотите понять, станьте колдуном: кое-какие начатки метода, немного прилежания и опыт всей жизни.
Желая отвлечь Табоаду, чтобы немного погодя вновь вернуться к интересующей его теме, Гауна спросил, указывая на камень, служивший пресс-папье:
— А это что?
— Камень. Камень из Сьеррас-Байас. Я сам его оттуда привез.
— Вы были в Сьеррас-Байас?
— В тысяча девятьсот восемнадцатом. Невероятно, но я нашел этот камень в День Перемирия. Как видите, это реликвия.
— Восемь лет прошло, — заметил Гауна.
Набравшись храбрости, он подумал о «бедном старике»
и после короткой паузы спросил:
— О том, что вы называете моим путешествием, мне больше не следует расспрашивать?
— Никогда не следует прерывать расспросы, — продолжал Колдун. — Все дело в том, с каким настроением мы расспрашиваем.


174
СОН О ГЕРОЯХ
— Нет, я не буду продолжать, сеньор, — признал Гауна. — Вот только почему я должен забыть об этом путешествии?
— Я этого не говорил. Напротив, я даже думаю, что вы не сможете позабыть его; я полагаю лишь, что вам не стоит...
— А теперь я хочу задать вам личный вопрос. Надеюсь, вы поймете меня правильно. Что вы думаете обо мне?
— Что я о вас думаю? И вы хотите, чтобы я в двух словах сказал, что думаю о вас?
— Не горячитесь, — мягко ответил Гауна. — Я спрашиваю вас как у попугая, который угадывает судьбу по разноцветным бумажкам. Повезет мне в жизни или нет? Не ждет ли меня серьезная болезнь? Храбрый я или трус?
— Кажется, я уловил вашу мысль, — ответил Колдун и продолжал прежним рассеянным тоном: — Каким бы храбрым ни был человек, он не может быть одинаково храбрым во всех ситуациях.
— Хорошо, — сказал Гауна. — Я видел маску...
— Знаю, — ответил Колдун.
— Я увижу ее снова? — уже доверчиво переспросил Гауна.
— Вы спрашиваете, увидите ли ее снова. И да и нет. Я защищал вас от слепого божества, я порвал невидимую нить. Хотя она была тоньше воздуха, она снова возникнет, если я только не смогу этому воспротивиться.
И снова Гауной овладели злоба и презрение. Однако теперь ему хотелось одного: поскорее прервать разговор.
— Можете вы мне еще что-нибудь посоветовать? — спросил он, вставая.
— Никаких советов. Никаких предсказаний. Консультация стоит три песо, — бесцветным голосом ответил Та- боада.
Гауна, притворяясь рассеянным, окинул взглядом груду книг; на корешках были все иностранные имена: какой- то граф, скорей всего итальянец, больно уж по-чуднбму писался его титул, и еще Гауна заметил какое-то название, а может, имя, подсказавшее ему мысль как-нибудь сочинить письмо в газеты, в котором он все-все выскажет, и подписаться — Фламмарион. Он положил на стол три песо.


СОН О ГЕРОЯХ
175
Табоада проводил его до двери. Дочь Колдуна ждала лифта. «Как дела?» — спросил Гауна, но подать девушке руку не решился.
Когда они спускались, свет вдруг погас и лифт остановился. Гауна подумал, что настал подходящий момент. Немного погодя он пробормотал:
— Ваш отец не сказал мне, что сегодня у меня именины.
— Короткое замыкание, — бесхитростно ответила девушка. — Погодите, сейчас зажжется свет.
Гауну уже больше не беспокоило, как он должен себя вести и что нужно говорить; ощущение присутствия девушки властно завладело им, сердце гулко стучало в груди. Зажегся свет, и лифт мирно начал спускаться. Перед дверью на улицу девушка протянула Гауне руку и с улыбкой сказала:
— Меня зовут Клара.
Потом побежала к ожидавшему ее у тротуара автомобилю. Из машины вышли несколько молодых ребят. Гауна подумал, что девушка расскажет им, что случилось в лифте, и они посмеются над ним. Раздался смех.
14
Первый раз Гауна гулял с дочерью Табоады в субботу вечером.
— Почему бы тебе не сбегать в булочную? — сказал Ларсен.
Каждый квартал как большой дом, где есть все. На углу аптека; напротив — лавка, в которой можно купить ботинки и сигареты, а девушки покупают материал, кольца и гребни; бакалейная лавка — через улицу. Центральный магазин тоже рядом, а булочная всего через полквартала.
Булочница невозмутимо обслуживала клиентов. Это была величественная, внушительных размеров, глухая, седая, опрятная женщина; волосы были расчесаны на прямой пробор, витые локоны спускались на большие, но совершенно бесполезные уши. Когда подошла его очередь, Гауна сказал, старательно шевеля губами:
— Мне, пожалуйста, несколько сдобных булочек, сеньора.


176
СОН О ГЕРОЯХ
В этот момент он почувствовал на себе взгляд девушки. Гауна обернулся. Клара смотрела на него через стекло витрины, за которым были расставлены банки с карамелью, шоколадными конфетами и томные блондинистые манекены в шелковых платьях, украшенных сластями. Гауне бросились в глаза гладко зачесанные волосы, смуглая гладкая кожа. Он пригласил Клару в кино.
— Что сегодня идет в «Эстрелье»? — спросила девушка.
— Не знаю, — ответил он.
— Донья Мария, — сказала Клара, подходя к булочнице, — вы не дадите мне на минутку газету?
Булочница достала из-под прилавка аккуратно сложенный номер «Последнего часа». Девушка пролистала его, раскрыла на странице с репертуаром и принялась внимательно изучать.
— Пошли скорее, — шепнула она. — В полшестого идет картина Перси Мармона.
Это произвело на Гауну впечатление.
— Гляди, — спросила Клара, — нравится такая?
На газетном листе рукой неумелого художника была изображена почти обнаженная девица, державшая в руке огромный конверт. «Открытое письмо Ирис Дульсе господину судье по делам несовершеннолетних».
— Вы мне нравитесь больше, — ответил Гауна, не глядя на девушку.
— Сколько вам платят за вранье? — поинтересовалась Клара, необычайно четко выговаривая каждый ударный слог; потом обратилась к булочнице: — Вот, сеньора, спасибо. — И снова повернулась к Гауне: — Знаете, когда-то я тоже хотела стать такой милашкой. Но теперь к несовершеннолетним все так и липнут.
Гауна промолчал. Совершенно неожиданно для него самого он вдруг почувствовал, что никуда не хочет идти с ней.
— Я без ума от театра, — продолжала между тем Клара. — Хочу работать в труппе Элео. Руководителя тамошнего зовут Бластейн. Плюгавенький такой, гадкий.
— Гадкий, почему? — спросил Гауна без всякого интереса.
Ему вспомнились театры, которые он видел, когда бродил по центру; артистические подъезды; престижная


СОН О ГЕРОЯХ
177
жизнь, уводившая в рассветные дали с роскошными женщинами, красными коврами и дорогими прогулками в открытых такси. Вот уж никогда бы не подумал, что дочь Колдуна свяжет его с этим миром.
— Гадкий. Даже стыдно рассказывать, что он мне говорит.
— Что? — моментально переспросил Гауна.
— Говорит, что у него театр вроде машины, которая делает колбаски, и я такая аппетитная, — последнее слово она произнесла слегка задрожавшим голосом и покраснела, — и такая прилизанная, как школьная учительница.
Гауна почувствовал жаркий прилив гордости и злости — приятное ощущение, которое можно было бы описать примерно так: девушка будет принадлежать ему, и тогда посмотрим, как он сумеет ее защитить.
— Аппетитная? Да я ему все кости пересчитаю! — воскликнул он приглушенным от ярости голосом.
— Лучше веснушки, — серьезно заметила Клара, — у него их предостаточно; но лучше оставьте его в покое. Гадкий, — произнесла она после паузы мечтательно и тем же тоном добавила: — А я — женщина с моря. Из пьесы одного скандинава, иностранца.
— Почему не ставят местных авторов? — хищно спросил Гауна.
— Все гадкий Бластейн. Для него главное — искусство. Слышали бы вы, как он о нем говорит.
— Будь я правительством, — объяснил Гауна, — заставил бы всех ставить только пьесы местных авторов.
— То же говорили мы еще с одним типом, наполовину чокнутым, который играет роль старого учителя девушки по имени Болета, — согласилась Клара, потом, улыбаясь, добавила: — Не думайте, что Бластейн такой уж плохой. Просто любит потрепаться! И язык у него хорошо подвешен.
Гауна посмотрел на нее с неудовольствием. Какое-то время они шли молча. Потом попрощались.
— Не заставляйте меня ждать, — сказала Клара. — Встретимся через двадцать минут у дверей дома. Нет, лучше не у дверей. Где-нибудь неподалеку.
Гауна, не без жалости к девушке, подумал, что все эти предосторожности напрасны и вряд ли он придет. Или все же придет? Домой он вернулся печальный.


178
СОН О ГЕРОЯХ
— Я уж думал, ты по дороге умер, — сказал Ларсен. — Хорошо еще, не поставил воду кипятить, как только ты ушел.
— Мне нужно немного воды побриться, — ответил Гауна.
Ларсен взглянул на него не без любопытства, потом стал возиться с примусом, поставил воду. Заглянул в пакет, который принес Гауна, взял булочку с жженым сахаром и откусил.
— Слушай, пора оставить все эти грандиозные экстравагантные проекты, — заявил он оценивающе. — Теперь я окончательно уверен, что нам не стоит менять булочную. Толстуха еще держится.
Гауна вставил лезвие и повесил зеркало поближе к двери — там было светлее.
— Побреешься потом, — сказал Ларсен, заваривая мате. — Не то придется пить вторую заварку.
— Ни вторую, ни третью, — ответил Гауна. — Я спешу.
Его друг принялся молча прихлебывать мате. Гауне
стало ужасно грустно. Несколько лет спустя он сказал, что в ту минуту вспомнил слова Феррари: «Живешь себе спокойно с друзьями, пока не появляется женщина — великий завоеватель, — и прощай спокойная жизнь».
15
— Пойдемте выпьем уругвайской вишневки в кондитерскую «Аргонавты», — предложил Гауна Кларе, когда они вышли из кино.
— Очень жаль, но никак не могу, — ответила девушка. — Я ужинаю рано.
Сначала он не поверил, потом разозлился.
— Куда-то собираетесь вечером? — обратился он к Кларе тонким притворным голосом, к которому девушка еще не успела привыкнуть.
— Да, — бесхитростно ответила Клара, — сегодня репетиция.
— Должно быть, интересно, — заметил Гауна.
— Иногда. Почему бы нам не пойти вместе?
— Не знаю, — удивленно ответил Гауна. — Не хочу мешать. Но если вы приглашаете, я пойду, — тут же доба-


СОН О ГЕРОЯХ
179
вил он, стараясь, чтобы ответ прозвучал как можно искреннее: — Театр меня интересует.
— Если у вас найдется клочок бумаги, я напишу вам адрес.
Бумага нашлась: Гауна оторвал узкую полоску от кинопрограммы, но ни ручки, ни карандаша у обоих не было. Клара написала помадой: «Фрейре, 3721».
Сколько раз потом на протяжении лет — в кармане брюк, валявшихся на дне сундука, между страниц «Истории жирондистов» (книги, к которой Гауна относился с большим уважением, потому что она досталась ему в наследство от родителей, и которую он не раз принимался читать) или в каких-нибудь других, еще более невероятных местах, — эта полоска бумаги возникала вновь как символ обманчивого волшебства, гласивший: «С этого все началось».
Около десяти вечера стал накрапывать дождь. Гауна шагал быстро, глядя то на номера домов, то на бумажку; ему казалось, что он заблудился. Он и сам не знал, что ждет его в доме под номером 3721. Каково же было его удивление, когда оказалось, что это магазин. Вывеска гласила: «Аргентинский Ливан. Торговый дом А. Надин». На фасаде было две двери: одна, задернутая металлической шторкой, между двух витрин, тоже задернутых металлическими шторами; и вторая — с небольшой решеткой по центру и выпуклыми шляпками кованых гвоздей. Гауна позвонил во вторую дверь, хотя номер 3721 висел над первой.
Скоро дверь открылась, и на пороге возник дородный мужчина; в полутьме Гауна различил темные дуги бровей и покрытое пятнами лицо.
— Сеньор Гауна? — спросил мужчина.
— Да, это я, — сказал Гауна.
— Проходите, дорогой сеньор, проходите. Мы вас ждали. Я — сеньор А. Надин. Ну, как погода?
— Скверная, — ответил Гауна.
— Безумно, — подтвердил Надин. — Просто не знаю, что сказать. Раньше тоже, конечно, была неважная, но худо-бедно можно было одеться заранее. А теперь...
— Теперь все шиворот-навыворот, — заметил Гауна.


180
СОН О ГЕРОЯХ
— Хорошо сказано, сеньор, хорошо сказано. То холодина, то жарища, и некоторые еще удивляются, если вдруг свалишься с гриппом или с приступом ревматизма.
Они вошли в небольшую комнату с мозаичным полом, освещенную лампой под абажуром из бисерин. Деревянный стол с перламутровой инкрустацией, на котором стояла лампа, по форме напоминал усеченную пирамиду. На стене висел национальный герб и — картина, изображавшая историческое объятие Сан-Мартина и О’Хиггинса. В углу стояла цветная фарфоровая статуэтка: собака мордой приподнимала край юбки у некоей молодой особы. Гауна не без внутреннего усилия заставил себя глядеть в лицо возвышавшегося над ним Надина. Угольно-черные, очень широкие, круто изогнутые брови. Лицо в родинках — от почти черных до бледно-серых. Нижняя челюсть чем-то напоминала кожистый мешок сытого пеликана. На вид ему было лет сорок. При разговоре казалось, что он старательно вылизывает миску с рисовой кашей.
— Надо спешить, — объяснил Надин. — Представление уже началось. Актеры великолепные, драма потрясающая, но сеньор Бластейн меня убьет.
Он вытащил из заднего кармана брюк красный носовой платок, и в воздухе заблагоухало лавандой; потом вытер губы, словно то была салфетка. Казалось, рот у Надина все время чем-то запачкан.
— А где же зал? — спросил Гауна.
Надин не стал вдаваться в долгие объяснения.
— Здесь, сеньор, здесь. Идите за мной, — пробормотал он жалостливо.
Они вышли во двор.
— Где состоится репетиция? — настойчиво повторил Гауна.
— Здесь. Вы сейчас сами все увидите, — почти простонал Надин.
«Так, значит, это театр», — подумал Гауна, улыбнувшись. Они подошли к бараку с оштукатуренным фасадом и цинковой крышей. Отъехала в сторону раздвижная дверь. Внутри о чем-то спорили несколько сидевших в «зале» зрителей и двое актеров, стоявших на огромном столе, с трех сторон окруженном фиолетовыми ширмами, почти упиравшимися в стены. На столе, который и представлял из себя сцену, не было никаких декораций.


СОН О ГЕРОЯХ
181
В углах были свалены пустые ящики. Надин пододвинул Гауне стул и удалился.
Один из актеров, стоявших на столе, или подмостках, и державший в руках женский халат, объяснял:
— Элиде нужен халат. Она скоро придет с моря.
— Какая связь, — вопил веснушчатый человечек с буйной светло-рыжей шевелюрой, — между тем, что Элида сейчас придет с моря, и всеми этими омерзительными рукавами, поясами и подвязками?
— Не горячитесь, — уговаривал его второй человечек (смуглый, темноволосый, со щетиной на подбородке, в куртке разносчика молока, с окурком, прилипшим в углу презрительно скривленных губ, и со сценарием в руках). — Автор явно предпочитает халат. Так что придется смириться. Здесь черным по белому написано: «Элида Вангель появляется под деревьями рядом с тополиной аллеей. На плечи наброшен халат; волосы распущенные, еще влажные».
Появился Надин, ведя за собой новых зрителей. Пришедшие сели. Человечек с копной рыжих волос вскочил на подмостки и вырвал халат. Потрясая им, он не переставал вопить:
— За что вы хотите распять Ибсена в этих реалистических одеждах? Хватит и накидки. Чего-то вроде накидки. Помните, что мы делаем акцент на магической стороне. В действительности Элида — девушка, которая видела море с маяка и, главное, узнала моряка с недоброй славой. Все порочное привлекает женщин. Элиде уже не выбросить его из своего сердца. Такова история, следуя Священному Писанию, которым прикрывается Антонио, — он указал на человечка со сценарием. — Неужели мы будем настолько жестокосерды, что отдадим гения на поругание? Нет, мы протянем ему руку помощи. В нашей драме Элида это сирена, как на картине Баллестеда. Она явилась, как тайна, из морских глубин. Она выходит замуж за Вангеля, и они создают счастливую семью. Или, вернее, все знают, что семья счастливая, но на самом деле все несчастливы, ибо Элиду влечет море, она томится... — После паузы он продолжал: — Впрочем, что толку спорить с тупицами, — и, соскочив с подмостков, властно крикнул: — Репетиция продолжается!


182
СОН О ГЕРОЯХ
Актеры вступили без малейшей запинки.
— Жизнь на маяке оставила в ее душе неизгладимый след, — произнес один. — Никто вокруг ее не понимает. Люди зовут ее женщиной с моря.
— Неужели? — подхватил другой с преувеличенным удивлением.
Антонио, человечек со сценарием, взбунтовался:
— Откуда, скажите на милость, мы возьмем накидку?
— Отсюда! — яростно крикнул рыжеволосый, направляясь к ящикам.
Выпрямившись во весь свой исполинский рост и воздевая руки к небу, сеньор А. Надин бросился ему наперерез, восклицая:
— Жизнь готов отдать, дом, даже сарайчик! Но только не товар! Не трогайте товар!
Бластейн невозмутимо копался в ящиках.
— Где желтая материя? — спросил он.
— Этот сеньор убьет меня! — простонал Надин. — Умоляю, не трогайте товар.
— Я спросил, где желтая материя! — неумолимо допытывался Бластейн.
Бластейн вытащил отрез, попросил ножницы (которые Надин, вздыхая, передал ему) и, отмерив две длины своей руки, свирепо отхватил кусок.
При виде неровного, полуоторванного края отреза Надин покачал головой, обхватив ее своими огромными ручищами, на которых сияли и переливались перстни с красными и зелеными камнями.
— Конец порядку в доме! — воскликнул он. — Как мне теперь бороться со служанкой-воришкой?
Бластейн, размахивая полыхающим, как язык золотого пламени, куском ткани, вернулся к подмосткам.
— Что встали, как соляные столпы, остолопы? — обратился он к актерам.
Потом резво вспрыгнул на сцену и моментально исчез за фиолетовой панелью. Репетиция продолжалась. Вдруг раздался голос Клары, и Гауна затрепетал от волнения:
— Вангель, ты здесь?
— Да, любимая, — ответил один из актеров. Клара вышла из-за одной из ширм с желтой накидкой на плечах.


СОН О ГЕРОЯХ
183
Актер, игравший Вайгеля, протянул к ней руки и с улыбкой воскликнул: — Вот она, сирена!
Клара поспешно подошла к нему и прижала его руку к груди:
— Наконец-то я нашла тебя! Когда ты пришел?
Гауна следил за репетицией не отрывая глаз, приоткрыв
рот, весь во власти противоречивых чувств. Первое разочарование еще отзывалось в нем, как слабое, но долгое эхо. Он словно чувствовал себя униженным в собственных глазах. «Как я мог не поверить, когда она сказала, что театр находится на улице Фрейре?» — подумал он. Но теперь, в гордом изумлении, он собственными глазами видел, как знакомая Клара преобразилась в незнакомку Элиду. Его упоенность — самоупоенность супружеским счастьем— могла бы быть полной, если бы внимательные и непонимающие лица мужчин, следивших за представлением, не намекали на возможность некоего неизбежного стечения обстоятельств, которые могли бы отнять у него Клару или, оставив ее внешне той же, отравить их отношения ложью и предательством.
Вдруг он заметил, что девушка уверенно и радостно шлет ему приветственные знаки. Репетиция прервалась. Все громко обсуждали саму драму и актерскую игру. Гауна показался себе ужасно глупым: только ему одному было нечего сказать. Клара, сияя молодостью, красотой и каким- то новым превосходством, спустилась с подмостков и подошла к нему, глядя так, будто никого больше вокруг не было, чтобы принять от него выражение непритворной, бесконечной нежности. Между ними вырос Бластейн. Он держал за руку великана с чистой, золотисто-розовой кожей, словно он только что вылез из ванны; все на нем было с иголочки, и вообще казалось, что он весь состоит из коричневых и серых, фланелевых и вязаных рубашек и жилетов и рассованных по карманам трубок.
— Клара! — воскликнул Бластейн. — Хочу представить тебе своего приятеля Баумгартена. Новое явление в театральной критике. Если я правильно понял, он дружит в «Клубе санитарных работников» с племянником фотографа из журнала «Дон Гойо» и собирается написать небольшую заметку о наших усилиях.
— Как здорово, — ответила девушка, улыбнувшись Гауне. Юноша взял ее за руку и отвел в сторону.


184
СОН О ГЕРОЯХ
16
Теперь по вечерам он провожал ее на репетиции, после работы он тоже провожал ее, а если репетиций не было, они шли гулять в парк. Так прошло несколько дней; когда настал четверг, Гауна никак не мог решить, встретиться ли ему с Кларой или отправиться к доктору Валерге. Наконец он решил сказать, что не сможет увидеться с ней этим вечером. Не скрывая разочарования, девушка тем не менее сразу приняла объяснения Гауны.
Они с Ларсеном пришли к доктору около десяти. Анту- нес, он же Шлагбаум, говорил об экономике, о грабительских процентах, на которых настаивают некоторые ростовщики, позорящие свою профессию, и о сорока процентах, которые он надеялся выгадать, если ему удастся осуществить свои планы самолюбивого мечтателя. Взглянув на Гауну, доктор пояснил:
— У присутствующего здесь нашего друга Антунеса великие замыслы. Его влечет коммерция. Он хочет открыть на ярмарке зеленной лоток.
— Но у него нет базы, — вмешался Пегораро. — Где, спрашивается, твой начальный капитал?
— Может, Гауна подбросит деньжонок, — предположил Майдана, покатываясь от смеха.
— Разве что нарисует, — добавил Антунес, словно желая обратить все в шутку.
Доктор очень серьезно посмотрел на Гауну и слегка наклонился к нему. Позднее юноша скажет, что в ту минуту ему показалось, будто на него готова обрушиться водоочистная башня, которую привезли на корабле из Англии.
— Сколько у тебя осталось, приятель, после нашей карнавальной пирушки?
— Нисколько! — возмущенно ответил Гауна. — Ничего у меня не осталось.
Никто не обратил внимания на его гневный протест.
— Даже жалких пяти песо не осталось, — добавил он уже тише.
— Скажи уж — жалких пятисот, — подмигнул Антунес.
Все замолчали.


СОН О ГЕРОЯХ
185
— Как вы думаете, сколько я выиграл на бегах? — спросил Гауна, побледнев от гнева.
Пегораро и Антунес собирались было ответить что-то.
— Хватит! — приказал доктор. — Гауна не врет. Кто не согласен, может убираться. Даже если думает стать овощным королем.
Антунес что-то пробормотал. Доктор взглянул на него с интересом.
— Ну вот что ты сидишь и пускаешь слюни, будто у тебя глисты? — спросил он. — Не будь эгоистом и дай послушать голос, которым тебя наградила природа. — Тон его теперь был ласковым, почти медоточивым. — Подумай, неужели хорошо ломаться и испытывать всеобщее терпение? Спой, светик, не стыдись.
Антунес молчал, пристально уставясь в невидимую точку. Закрыл глаза. Снова открыл их. Дрожащей рукой вытащил платок и вытер лоб и лицо. Когда он спрятал его, показалось, что белизна платка перешла на кожу. Антунес был очень бледен. Гауна подумал, что кто-нибудь, хотя бы тот же Валерга, должен что-то сказать. Но никто так и не нарушил тишину. Наконец Антунес пошевелился; казалось, он сейчас заплачет или лишится чувств.
— Я все забыл, — сказал он, вставая.
— Он в танго был как лев, — быстро шепнул Гауна.
Антунес взглянул на него с явно непонимающим видом. Снова вытер лицо платком, провел по пересохшим губам. С трудом, медленно, как в агонии, открыл рот. И полились нежные звуки:
Красавчик Хулиан, зачем ушел ты в море?
Теперь твоя голубка грустит, в слезах и горе.
Гауна подумал, что ошибся: разве это танго хотел он подсказать бедняге Антунесу? Теперь доктор не упустит возможности над ними поиздеваться. Почти с отвращением он уже слышал шутки. («Дружок, скажи честно — кто твой красавчик Хулиан?» и тому подобное.) Он поднял глаза, готовый ко всему. Валерга слушал с блаженно-невинным видом; но вдруг он встал и легким движением попросил Гауну сделать то же. Антунес умолк.


186
СОН О ГЕРОЯХ
— Быстро у тебя кончается завод, как я погляжу, — властно изрек доктор. — Если не будешь петь до тех пор, пока мы не вернемся, я отобью у тебя охоту стать звездой грамзаписи. — Потом обратился к Гауне: — Такой сладкопевец — ему бы только перед дамами под скрипочку выступать.
Антунес начал «Печальную ночь»; ребята остались на своих местах, слушая певца; Гауна нерешительно и самоуверенно последовал за Валергой. Тот провел его в соседнюю комнату, где стоял небольшой столик, гардероб светлого лакированного дерева, койка под серым покрывалом, два стула с плетеными сиденьями и — что посреди этой аскетической обстановки казалось непоследовательностью, женской роскошью — большое венское кресло. На самой середине стены висел маленький круглый, в рамке без стекла, засиженный мухами фотографический портрет доктора, сделанный в годы его немыслимой юности. На столике разместились голубоватого стекла кувшин с водой, сахарница, сосуд для мате, с серебряным горлышком, трубочка для питья с золотыми насечками и оловянная ложка.
Доктор повернулся к Гауне и, положив руку ему на плечо — жест необычный, поскольку Валерге, казалось, было присуще инстинктивное отвращение к физическим контактам с людьми, — возгласил:
— А теперь, без шуток, я покажу тебе кое-какие вещи, которые показываю только друзьям.
Открыв банку из-под галет «Изящные искусства», которую он достал из гардероба, Валерга высыпал на стол ее содержимое: три-четыре конверта с фотографиями и несколькими письмами.
— Пока ты смотришь, сделаем по глоточку горяченького, — сказал он, ткнув в них указательным пальцем.
Достав из того же гардероба маленькую керамическую посудину, он налил в нее воды из кувшина и поставил на примус. Гауна с завистью подумал, что у них примус меньше.
Среди прочих было довольно много фотографий самого доктора. На одних, подписанных фотографом, он стоял окруженный растениями в горшках, опершись на перила балкона, другие, более свободные и раскованные, принадлежали безымянным любителям. Было также


СОН О ГЕРОЯХ
187
огромное количество фотографий различных стариков, старушек и младенцев (стоя и в платьицах или лежащих голышом), абсолютно незнакомых Гауне. Иногда доктор пояснял: «Двоюродный брат моего отца», «Тетушка Бланка», «Мои родители в день золотой свадьбы», но в целом предоставил Гауне самому изучать портреты, сопровождая процесс почтительным молчанием и бросаемыми исподтишка пытливыми взглядами. Если какая-либо из фотографий слишком быстро оказывалась в ворохе уже просмотренных, он произносил внушительным и ободряющим тоном:
— Никто тебя не торопит, мой мальчик. Так ничего не выйдет. Смотри спокойно.
Эмоции переполняли Гауну. Он не понимал, зачем Валерга показывает ему все это; с изумлением и благодарностью он сознавал, что его учитель и образец для подражания оказывает ему честь этим торжественным доказательством своего уважения, а может быть, и дружбы. Ответной реакцией с его стороны наверняка была бы самая растроганная и безграничная признательность, однако ему казалось, что этот вечер полон какого-то особого, скрытого, горячечного напряжения, потому что он — уже не тот, что раньше, не тот, которого Валерга полагал, что знает, не тот, преданный единожды и до конца. Или все тот же? Он вдруг исполнился уверенности, что ничуть не изменился, но главным в ту минуту было знать, изменился ли он в глазах взыскательного доктора.
Потом пили мате: Гауна сидя на стуле, доктор — в венском кресле. Говорили мало. Увидь их кто-нибудь со стороны, он, наверное, подумал бы, что перед ним отец и сын. То же ощущение было и у Гауны.
В соседней комнате Антунес уже в третий раз исполнял «Чашу забвения».
— Пора заткнуть ему пасть — ишь распелся, — заметил Валерга. — Но прежде я хочу показать тебе кое-что еще.
Снова порывшись в гардеробе, он вытащил бронзовую лопатку.
— Вот этой самой лопаткой доктор Сапонаро залил раствор под краеугольный камень часовни — здесь, за углом, — провозгласил он.


188
СОН О ГЕРОЯХ
Гауна благоговейно взял реликвию и восторженно принялся ее рассматривать. Прежде чем положить лопатку на место, Валерга быстро протер ее рукавом, наводя блеск на бронзу в тех местах, которых юноша коснулся неловкими влажными руками. После чего извлек из поистине неистощимого гардероба гитару. Когда его юный друг послушно потянулся к гитаре, Валерга отстранил его.
— Пойдем в кабинет, — сказал он.
Антунес уже не с таким вдохновением исполнял «Печальную ночь». Победно потрясая гитарой, доктор вопросил глухим раскатистым голосом:
— А теперь скажите-ка мне, кому взбредет в голову петь просто так, когда в доме есть гитара?
Все, включая Антунеса, встретили явление и шутку доктора искренним смехом, возможно, интуитивно чувствуя, что напряжение спало. Кроме того, достаточно было взглянуть на Валергу, чтобы заметить, что он в хорошем настроении. Ребята, чувствуя, что страхи позади, смеялись до слез.
— Посмотрим, — возгласил доктор, одним движением отодвигая Антунеса и садясь на его место, — посмотрим, что может сделать с гитарой этот старик!
Непринужденно и мечтательно улыбаясь, он принялся перебирать струны. Время от времени среди стройных и нервных переборов начинала звучать мелодия. Тогда тихим, нежным голосом доктор напевал:
Ах, под вечер, под вечер мать сидит одиноко, варит мате сыночку, который далёко.
Прерываясь он, пояснял:
— Никаких танго, ребята. Пусть их играют себе всякие лабухи или... — и он возвышал голос, — овощные короли.
С блаженной улыбкой, любовно приникнув к гитаре, безмятежно, словно время перестало существовать, он вновь и вновь перебирал струны. Похоже, развлечение это не утомляло его, потому что прервался он, когда было уже за полночь. Всех охватило чувство сердечной, дружеской, готовой перехлестнуть через край радости. Прежде чем предложить гостям уйти, доктор попросил Пегораро


СОН О ГЕРОЯХ
189
принести из кухни пиво и стаканы. Выпили за общие успехи.
Выпили немного, но все были настолько возбуждены, что казались сильно захмелевшими. Вышли вместе. На безлюдных улицах раздавалось эхо шагов, поющих голосов, криков. Пролаяла собака, и петух, которого наверняка разбудила наша компания, истошно закукарекал, придав ночи очарование близкой зари и сельских далей. Первым отправился домой Антунес, за ним — Пегораро и Майдана. Когда Ларсен и Гауна остались одни, Ларсен нерешительно спросил:
— Скажи честно, тебе не показалось, что доктор слишком жестоко обошелся с Антунесом?
— Да, дружище, — ответил Гауна, чувствуя, что это просто чудо, как они с Ларсеном понимают друг друга. — Я хотел сказать тебе то же самое. А как тебе его шутка с гитарой?
— Помереть можно, — заявил Ларсен, трясясь от смеха. — Разве могло бедняге прийти в голову, что в доме есть гитара. Ты-то знал?
— Нет.
— Я тоже. Но насчет овощных королей и лабухов — это уж он хватил через край.
Обессилев от смеха, Гауна прислонися к стене. Он знал, что Ларсену не нравятся некоторые шутки; он не защищал его, но в какой-то мере ему сочувствовал. Кроме того, его это веселило.
— Что ж ты хочешь, приятель, — отважно признался Гауна, — говоря начистоту, Антунес показался мне лучшим певцом, чем Валерга гитаристом.
Это повергло обоих в такое веселье, что дальше они шли уже шатаясь, чуть не на четвереньках, подвывая и постанывая от хохота. Немного успокоившись, Ларсен спросил:
— Зачем он увел тебя в другую комнату?
— Чтобы показать мне кучу фотографий людей, которых я отродясь не видывал, и даже бронзовую лопаточку, которой какой-то доктор неизвестно когда заложил первый камень Бог весть какой церкви. Вот бы ты посмеялся, если бы меня видел, — сказал он и добавил: — Но самое чудное: иногда мне казалось, что доктор Валерга похож на колдуна Табоаду.


190
СОН О ГЕРОЯХ
Ответом было молчание, потому что Ларсен старался не говорить ни о самом Колдуне, ни о его семье. Пауза прошла незамеченной. Гауна был слишком увлечен приятным чувством — еще раз убедиться в глубоком, неизбежном единодушии между собой и Ларсеном. С чем-то вроде братской гордости он подумал о том, что проницательность их куда острее, когда они вместе, и с тоскливым предчувствием, в котором угадывалась судьба, о том, что эти разговоры с Ларсеном — все равно что родина его души. С раздражением он вспомнил о Кларе.
«Завтра я мог бы сказать, что не буду встречаться с ней, — подумал он. — Но я этого не скажу. И дело не в том, что я слабовольный. Почему я предлагаю Ларсену на неделе пойти куда-нибудь вместе? Мы могли бы видеться, когда оба не заняты». «День ото дня мы будем видеться все меньше», — с грустью произнес он про себя.
Когда пришли домой, Ларсен сказал:
— Скажу откровенно: поначалу мне все это не понравилось. Показалось, что они сговорились напасть на тебя.
— А мне — что они хотят нажать на Валергу, — высказал свое мнение Гауна. — Он понял и окоротил их.
17
На следующий вечер Гауна ждал Клару в кондитерской «Аргонавты». Он постоянно глядел на свои наручные часы, сверяя их с часами на стене; глядел на входящих, одинаковым движением распахивавших беззвучно открывавшуюся и закрывавшуюся стеклянную дверь: невероятно, но один из этих туманных господ, одна из этих отчетливо страшных женщин может обернуться Кларой. В свою очередь, за Гауной следил (или ему это только казалось) официант. Когда этот расторопный наблюдатель вырос в непосредственной близости от столика Гауны, его удалось на время отогнать словами: «Я жду. Закажу позже». «Наверное, думает, я ищу предлог, чтобы просто так посидеть», — подумал Гауна. Он боялся, что девушка не придет, что укрепит подозрения официанта или вызовет в нем презрение к нему, Гауне, как к мужчине, который позволяет женщинам над собой издеваться и даже готов безнадежно дожидаться их в кондитерской. Раздраженный тем, что


СОН О ГЕРОЯХ
191
Клары все нет, он принялся размышлять о том, какую жизнь навязывают женщины мужчинам. «Отдаляют человека от друзей. Заставляют, под косыми взглядами, раньше времени, в спешке уходить из мастерской (что в один прекрасный день может стоить вам места). Делают его тряпкой. Вынуждают сидеть и ждать в кондитерских. Тратить в этих кондитерских деньги, чтобы затем морочить сладкими речами, врать и с открытом ртом — да, да, милый — выслушивать объяснения». Глядя на огромные стеклянные цилиндры с металлическими крышками, набитые карамелью, он, как во сне, чувствовал, что задыхается в этой патоке. Когда он с тревогой спохватился, что проглядел Клару, что, может быть, она уже приходила и, не заметив его, ушла, он заметил ее в дверях.
Он провел ее к столику, настолько поглощенный ухаживаньем, настолько погрузившийся в любование каждым ее движением, что даже забыл о выношенном в мучительные минуты ожидания намерении мстительно посмотреть на официанта. Клара заказала чай с сэндвичами и пирожными, Гауна — черный кофе. Глядя друг другу в глаза, они стали расспрашивать, как дела, кто чем занимался, и юноша вдруг почувствовал в своей смутной и нежной заботливости по отношению к Кларе признаки далекого, немыслимого и, быть может, унизительного конца. Этого хватило, чтобы он моментально вновь ощутил себя решительным и властным.
— Как прошло вчера? — спросил он.
— Очень хорошо. Работать пришлось совсем немного. Репетировали несколько сцен из первого действия. Тяжелее всего было с той, где Баллестед говорит о сирене.
— О какой сирене?
— Об умирающей сирене, которая заблудилась и не смогла отыскать дорогу обратно к морю. Это картина Бал- лестеда.
Гауна посмотрел на Клару в некоторой растерянности; потом, словно приняв какое-то решение, поинтересовался:
— Ты меня любишь?
Клара улыбнулась:
— Как же мне тебя не любить — у тебя такие зеленые глаза.
— С кем ты была?
— Со всеми.


192
СОН О ГЕРОЯХ
— А кто тебя провожал?
— Никто. Представляешь, тот высокий парень, ну тот, который хочет написать заметку в «Дон Гайо», хотел отвезти меня домой. Но было рано. Я не знала, сколько придется репетировать. Ему надоело ждать, и он уехал.
Гауна посмотрел на нее простодушно и торжественно.
— Самое главное, — сказал он, беря ее руки в свои, — говорить правду.
— Я тебя не понимаю.
— Послушай, — твердо произнес Гауна, — попробую тебе объяснить. Человек может познакомиться с кем-нибудь просто ради развлечения или потому, что любит серьезно, в этом нет ничего плохого. И вдруг один из них, чтобы не заставлять другого мучиться, начинает что-то скрывать. Тот, другой, понимает, что от него скрывают что-то, но не знает что. Он пытается выяснить, выслушивает объяснения, делает вид, что верит в них. Тут-то и начинаются все беды. Я хочу, чтобы мы никогда не причинили друг другу зла.
— Я тоже.
— Но пойми, — продолжал Гауна. — Я знаю, мы свободны. По крайней мере сейчас — совершенно свободны. Можешь делать все, что захочешь, только всегда говори мне правду. Я очень тебя люблю и больше всего хочу, чтобы мы понимали друг друга.
— Со мной еще никто так не говорил, — произнесла девушка.
Глядя в ее сияющие, ясные карие глаза, Гауна почувствовал себя пристыженным, разоблаченным; ему захотелось объяснить, что вся эта теория о свободе и откровенности была всего лишь обрывками торопливых воспоминаний об их разговорах с Ларсеном и что он так пространно говорил об этом, только чтобы скрыть собственные сомнения, собственную необходимость знать, что она делала в тот вечер, когда он не захотел проводить ее, хоть как-то приукрасить неожиданно и мгновенно охватившее его чувство — ревность. Он что-то пробормотал, но Клара не дала ему договорить, воскликнув:
— Ты чудесный!
Гауна решил, что она смеется над ним. Но стоило ему посмотреть на Клару, как он понял, что она говорит серьезно, с жаром. Ему стало совсем стыдно. Он подумал,


СОН О ГЕРОЯХ
193
что не уверен ни в том, что говорил, ни в том, что действительно стремится к полному пониманию, ни в том, что так сильно любит ее.
18
Когда Гауна вернулся домой, проводив Клару, Ларсен спал. Гауна потихоньку, не зажигая света, лег и крикнул:
— Как дела?
— Хорошо, а у тебя? — тем же тоном ответил Ларсен.
Почти каждую ночь они разговаривали вот так, в темноте, лежа каждый на своей койке.
— Я иногда думаю, — заметил Гауна, — а уж не стоит ли обращаться с женщинами по старинке, как говорит доктор. Никаких объяснений, никаких любезностей, не снимая шляпу: да — нет.
— Так нельзя обращаться ни с кем, — возразил Ларсен.
— Слушай, приятель, не знаю, как и сказать. У каждого свои идеалы. Мне кажется, мы с тобой слишком понятливые: способны на любое бесчестье, любую трусость. Мы не умеем противопоставить себя людям, сразу выбрасываем белый флаг. Надо закаляться. Потом женщины портят человека своими заботами да нежностями. Мне так их иногда даже жалко: несем какую-нибудь чушь, а они слушают, раскрыв рот, как дети в школе. Пойми, нелепо равнять их с собой.
— Слишком ты жестко, — ответил Ларсен совсем уже сонным голосом. — Им нравится льстить, но не успеешь и заметить, как они тебе сто очков вперед дадут. Не забывай, что, пока ты потеешь в мастерской, они развиваются — читают «Для тебя» и кучу модных журналов.
19
В очередной раз Гауна сидел на репетиции. На подмостках стояли актер, игравший роль Вайгеля, и Клара — Элида.
— Ты не можешь привыкнуть к здешним местам, — напыщенно декламировал мужчина. — Наши горы подавляют тебя и гнетут твою душу. Мы не можем дать тебе
7 Б. Касарес


194
СОН О ГЕРОЯХ
вдоволь света, свободного неба, шири горизонта, вольного ветра.
— Это правда, — отвечала Клара. — Ночью и днем, зимою и летом я чувствую, как влечет меня море.
— Не знаю, — ответил Вангель, ласково гладя ее по волосам. — Поэтому несчастная больная должна вернуться домой.
Гауне было интересно, но критик из «Дон Гойо» отвлекал его бесконечной болтовней:
— Мне хотелось бы внятно изложить вам проблему нашего театра. Новый, молодой аргентинский автор задыхается, буквально задыхается, не видя возможности воплотить плоды своей фантазии. В чисто художественном плане, поверьте мне на слово, ситуация ужасающая. Я сам написал пьесу на библейский сюжет, нечто в высшей степени современное: этакий салат из Маринетти, Стриндбер- га, Кальдерона, замешанный на секрециях моих недоразвитых гланд, — настоящий сновидческий шабаш. Но кто может дать мне какие-либо гарантии? Кто ее поставит? Не худо бы посбить спесь постановщикам, но это — только с помощью конной полиции. В то время как безвестный автор, со своими недостатками, если угодно, прозябает, чахнет и не может дать ход своим детищам, зажравшаяся публика, этот буржуазный божок, изобретение либералов и франкмасонов, развалившись в купленных за бешеные деньги ложах, смотрит заплывшим глазком все, что ему заблагорассудится, выбирая — у них ведь тоже губа не дура — лучшее из лучшего мирового репертуара.
«Пусть ты и много знаешь и много книжек прочел, — думал Гауна, — но мигом поменялся бы местами даже с таким невеждой, как я, ради Клары».
— В книготорговле, мне говорили, — продолжал Баум- гартен, — творится то же самое. Возьмите хотя бы моего кузена, очень похож на меня, просто копия: высокий блондин, здоровяк, сын эмигрантов. Мятежная душа. Так вот, он написал книгу «Тоско, карлик-великан». Это молодое дарование, пишущее под псевдонимом Би-ба-бо, даже смастерил куклу главного героя и оставил автограф на первом экземпляре. Вся семья помогала финансами. Книга получилась — загляденье. Страниц в ней немного, но они большущие, мне вот досюда, — Баумгартен рубанул ладонью по колену, — буквы как на вывеске, а полей больше, чем


СОН О ГЕРОЯХ
195
текста. И что же? Валяется себе где-нибудь в книжной лавке, в подвале, вместе с другой макулатурой. Или: открываете газету и читаете зануднейшую библиографическую страничку — ни слова, ни строчки. Просто позор. Если же и найдется кратенькая заметка, то ничем не отличающаяся от рецензии на сборник сонетов члена-корреспондента Академии исторических наук. Пробил час вдумчивых, ответственных рецензий, подлинного печатного слова. Моральный и материальный долг нашей пишущей братии — приступить к решительным действиям. Мы не можем отступать до тех пор, пока каждая аргентинская книга не удостоится серьезного, а главное сочувственного, исследования, которое привлекло бы к ней внимание. Время от времени мой кузен пугает супругу, заявляя, что бросит писать.
«Господи, хоть бы ты помолчал минутку, — думал Гау- на. — Короче, и этот твой зеленый свитер, и плюшевый пиджак, и розовая физиономия, такая же как у твоего кузена и всей прочей родни, мало чем пригодятся, если ты захочешь проводить Клару после репетиции — единственное, о чем ты мечтаешь».
Он отвлекся. Великан давно умолк и стоял рядом с подмостками. Подошла Клара.
— Могу ли я надеяться, что мне выпадет честь,— Баумгартен улыбался самой любезной из своих улыбок и потирал руки, так что казалось, будто он моет их невидимым мылом, — увидеть вас сегодня вечером и сопроводить до дома?
— Вы меня уже достаточно видели, — ответила Клара, глядя мимо. — Я ухожу с Гауной.
На улице она взяла юношу под руку и, слегка опираясь на нее, попросила:
— Своди меня куда-нибудь. Очень хочется пить.
Они обошли весь квартал, что стоило немалых сил, но
все кафе и магазины были закрыты. Клара уже почти не смотрела по сторонам, но продолжала твердить, что устала и хочет пить. Гауна не мог понять, почему девушка отказывается от того, чтобы он проводил ее до дому; дело было не в прохладном питье, не в д^ше, не в мягкой постели, на которой можно было по-королевски проспать до самого Судного дня. Кроме того, женские капризы нагоняли на него тоску. Об усталости лучше было не говорить;


196
СОН О ГЕРОЯХ
он представлял, как завтра придется вставать в шесть утра, чтобы идти в мастерскую. Возможно, вспомнив о книге, про которую рассказывал Баумгартен, он подумал, что было бы неплохо, если бы девушка превратилась в Дюймовочку или что-нибудь в этом роде. Он посадил бы ее в спичечный коробок — ему припомнились школьные приятели, прятавшие в коробки мух и отрывавшие им крылья, — положил бы коробок в карман и отправился спать.
— Ты не представляешь, как мне нравится гулять с тобой в такую ночь, как эта! — воскликнула Клара.
Он заглянул ей в глаза и почувствовал, как сильно ее любит.
20
На следующий день репетиции не было. После работы Гауна позвонил Кларе из лавки — спросить, куда они пойдут. Клара сказала, что из деревни приехала тетя Марсела и, наверное, придется побыть с ней; она попросила перезвонить минут через десять: к тому времени она уже успеет переговорить с Марселой и выяснить, что та собирается делать. Гауна спросил у дочки хозяина, может ли он задержаться ненадолго. Девушка смотрела на него большими зелеными глазами, похожими на груши; она была бледная, с двумя длинными косами и выглядела неопрятно. Специально для Гауны она завела пластинку «Прощайте, ребята». Сам лавочник тем временем въедливо спорил с коммивояжером, предлагавшим ему «благородный товар — домашние туфли на фетре». Лавочник внимательно изучал тапочки и твердил, что за двадцать пять лет, что он простоял за стойкой, ни разу не слышал о тапочках на фильтре. Возможно, из-за врожденной небрежности произношения оба не понимали, что один говорит о фетре, а другой, не менее упорно, о фильтре; достичь соглашения никак не удавалось: они говорили без остановки, с неторопливым негодованием, презирая друг друга и только дожидаясь паузы, чтобы попросить собеседника замолчать.
Гауна снова позвонил Кларе.
— Ничего не поделаешь, дорогой, — ответила она. — Никак не вырваться. Жду тебя завтра вечером в театре.


СОН О ГЕРОЯХ
197
Из-за того, что произошло потом, все случившееся в тот вечер имеет особую важность или, по крайней мере, имело ее для Гауны. Выйдя из лавки, он пошел домой, напевая на ходу танго с пластинки. Ларсен куда-то вышел. Гауна подумал было зайти в «Платенсе» повидаться с ребятами, или навестить Валергу, или сделать и то и другое и продолжить расследование случившегося в ту далекую, уже позабытую третью ночь карнавала. Но все эти планы заранее навевали на него тоску, скуку, утомляли его. Ему ничего не хотелось, даже просто оставаться в комнате. Так начался наконец свободный вечер, о котором он столько мечтал.
При мысли о Кларе его вновь охватило раздражение, и он подумал, что совсем разучился быть один. Чтобы попусту не валяться на койке, забивая себе голову бесполезными мыслями и глядя на голые стены, он решил пойти в кино. И снова по дороге мурлыкал себе под нос «Прощайте, ребята». На углу Мелиан и Мансанарес он заметил тележку булочника, которую тянула пегая лошадка; скрестив средний и указательный пальцы, он загадал, чтобы у него все шло хорошо с Кларой, чтобы тайна третьей ночи раскрылась, чтобы ему повезло. В тот самый момент, когда он собирался войти в кино, по проспекту проехала еще одна тележка, тоже с пегой лошадью. Гауна разжал пальцы.
Он застал последние сцены фильма с Гаррисоном Фордом и Мари Прево, от души посмеялся и остался очень доволен. После антракта, во время которого по залу бегали детишки и расхаживал по рядам мороженщик, началось «Любовь всегда жива». Это была длинная и сентиментальная история любви, продолжавшейся и в загробном мире, с прекрасными девушками и безупречно сдержанными молодыми людьми, которые успевали состариться на глазах у зрителя, а в финале — бледными тенями с большими темными кругами вокруг глаз, сгорбленные и опирающиеся на трости — собирались на заснеженном кладбище. На экране мелькали либо слишком хорошие, либо слишком плохие люди и равно ожесточившаяся против всех судьба. Гауна вышел удрученный, с неприятным чувством, которое ни возвращение в реальный мир, ни свежий вечерний воздух не смогли отогнать. Со стыдом он понял, что испуган. Ему вдруг показалось, что все вокруг


198
СОН О ГЕРОЯХ
исполнено горя и несчастий и ничего хорошего ждать невозможно. Снова вспомнилась мелодия «Прощайте, ребята».
Когда он вернулся, Ларсен готовился уходить. Вместе отправились поужинать в ресторан на улице Видела, где собираются кондукторы трамваев. Как всегда, старый француз, водитель грузовика дон Педро, тяжело опустившись за свой столик, попросил:
— Fricandeau с яйцом.
И как всегда, стоявший за стойкой хозяин уточнил:
— С водой или содовой, дон Педро?
И как всегда, дон Педро ответил своим испитым голосом с интонациями официанта:
— С вином.
В тот вечер им все как-то не удавалось найти тему для разговора, и Гауна стал говорить о Кларе. Ларсен почти не отвечал, и Гауна, чувствуя молчание друга и стараясь хоть как-то расшевелить его, пускался в долгие объяснения, отыскивая различия и подбирая оправдания. Ему хотелось, чтобы у Ларсена сложилось хорошее мнение о Кларе, но он боялся показаться влюбленным и покорившимся; тогда он принимался говорить о девушке дурно и с неудовольствием видел, как Ларсен кивает и соглашается. Он говорил один, говорил много и под конец ощутил тяжелое отвращение к себе, словно его вдруг отпустил приступ неистовства, заставившего поносить Клару, морочить друга, самому выставиться неуравновешенным и глупым, приступ, вымотавший и опустошивший его.
21
Придя к Надину, он увидел Клару в лазурно-голубом платье и сиреневой шляпке. Турок открыл дверь.
— Вы — первый, — возгласил он, заломив огромные черные брови и улыбаясь всеми своими морщинами, родинками, мокрыми красными губами. — Даже сеньор Бла- стейн еще не пришел. Только не стойте же здесь, в коридоре, тут так неудобно. Проходите в сарайчик. Дорогу вы знаете. Я все ломаю голову над галенитовым приемником — не хочет работать.


СОН О ГЕРОЯХ
199
Словно вдруг вспомнив о чем-то жизненно важном, к примеру, о том, что забыл предупредить их о грозящей опасности, Надин вернулся и спросил:
— Что скажете об этой жаре?
— А что о ней сказать? — ответил Гауна.
— Сам не знаю, что думать. С ума сойти можно. Ладно, ладно, идите. А я возвращаюсь к своему галениту.
Клара пошла впереди. «Я знаю все ее платья, — думал про себя Гауна. — Черное, в цветочек, голубое. Знаю удивленное выражение ее глаз, когда она становится слишком серьезной или ребячится; родинку на среднем пальце, скрытую золотым колечком, и какая белая кожа у нее на шее, там, где начинаются волосы».
— От турка пахнет, — сказала Клара.
Они зашли в сарай. Перед этим Кларе пришлось немного повозиться с засовом. Гауна смотрел на нее. Было что-то очень благородное в этом девичьем лице, склонившемся над тяжелым засовом, выражавшем искреннюю, задумчивую сосредоточенность. Закусив губу, Клара толкала засов обеими руками, помогала коленкой и наконец отодвинула его. От усилий лицо ее слегка зарумянилось. Гауна, застыв, глядел на нее. «Бедная девочка», — подумал он, ощутив неожиданную нежность, сострадание, и ему захотелось ласково погладить ее по голове.
Он вспомнил, как первый раз мельком увидел ее. Тогда он и представить себе не мог, что влюбится. Клара гуляла с парнями из центра, которые заезжали за ней на машинах. Он всегда понимал, что ему с ними не тягаться; они принадлежали к другому миру, неведомому и, безусловно, ненавистному; попытавшись заговорить с ней, он выставил бы себя на посмешище, страдал бы. Клара казалась ему желанной, далекой и влекущей, быть может, главным человеком во всем квартале, но совершенно недосягаемой. Ему не пришлось даже отказываться от нее; ведь он никогда не осмеливался помыслить о ней. И вот она принадлежала ему, восхитительная, как изящный зверек, или цветок, или какая-то маленькая, совершенной формы драгоценность, о которой надо было заботиться, которая принадлежала ему.
Они вошли. Клара зажгла свет. Прикрепленный к стене, висел огромный, весь в складках, как пергамент,


200
СОН О ГЕРОЯХ
занавес с нарисованными на нем золотой краской двумя масками с широко разинутыми ртами.
— Что это? — спросил Гауна, указывая на занавес.
— Новый занавес, — ответила Клара. — Его разрисовал друг Бластейна. Эти рожи с разинутыми ртами — меня от них тошнит.
Гауна не нашелся, что ответить. Его от этих разинутых ртов не тошнило, и вообще ему не было до них никакого дела. Вдруг он подумал: а что, если фраза, вырвавшаяся, казалось бы, бессознательно, была вызвана потребностью, всем нам знакомой, сказать что-либо важное? Девушка нервничала; Гауне даже показалось, что у нее слегка дрожат руки. «Неужели она так робеет передо мной? — подумал он. — Неужели кто-либо вообще может передо мной робеть?» И вновь он почувствовал нежность к Кларе; словно то был беззащитный ребенок, нуждавшийся в его опеке. Только тут он заметил, что Клара что-то говорит.
— Нет у меня никакой тети Марселы, — сказала она.
Все еще не придя в себя, не вдумываясь в слова девушки, Гауна улыбался.
— У меня нет никакой тети Мерселы, — настойчиво повторила Клара.
— Так с кем же ты гуляла вчера? — все еще улыбаясь, спросил Гауна.
— С Алексом, — ответила Клара.
Имя ничего не говорило Гауне.
— Он пригласил меня погулять вчера вечером, — продолжала Клара. — Я сказала «нет», потому что никогда не собиралась гулять с ним. Ты позвонил, и я поняла, что мы будем бродить, как всегда, или пойдем в кино. Я уже больше так не могла, и мне захотелось пойти с другим. Я сказала, чтобы ты позвонил минут через десять, чтобы перезвонить ему и спросить, не передумал ли он. Он сказал, что нет.
— Так с кем ты гуляла? — спросил Гауна.
— С Алексом, — повторила Клара. — С Алексом. Алексом Баумгартеном.
Гауне захотелось вскочить и дать ей пощечину. Однако он продолжал сидеть, улыбаясь, словно это было ему безразлично. Надо было сохранять эту совершенную мнимую невозмутимость, потому что внутреннее его замешательство все усиливалось. Не прояви он сейчас осторож-


СОН О ГЕРОЯХ
201
ность, могло произойти все что угодно: он мог упасть в обморок или заплакать. Пожалуй, он слишком долго молчал. Надо было сказать хоть что-нибудь. Он заговорил, причем его заботил не столько смысл собственных слов, сколько возможность произнести их.
— Сегодня тоже пойдешь с ним? — спросил он.
И вдруг заметил, что девушка улыбается.
— Нет, — уверенно сказала Клара, покачав головой. — Никогда больше не пойду гулять с ним. — И спустя мгновение, чуть заметно изменив тон, что указывало, быть может, что она имеет в виду уже не Баумгартена, добавила: — Мне не понравилось.
Словно просыпаясь, сначала смутно, а затем отчетливо, уже почти наяву, он услышал голоса окружавших его людей — перебивающие друг друга восклицания, смех и крики Бластейна, Надима и актеров. Пришедшие похлопывали их с Кларой по плечу, здоровались. Гауна между тем улыбался, чувствуя (чего никогда не было раньше), что он — на сцене. Ему хотелось, чтобы эти люди оставили их; он боялся, что кто-нибудь спросит, не болен ли он, не случилось ли с ним чего.
— Время, время! — воскликнул Бластейн. — Даже Гауна со своей обаятельной улыбкой явно проявляет нетерпение. Надо готовиться к репетиции.
Он вспрыгнул на стол и исчез за одной из боковых ширм. Остальные последовали за ним.
— Ладно, милый. Пора и мне готовиться, — сказала Клара Гауне.
Быстро поцеловав его в щеку, она ушла вслед за остальными. Оставшись один, словно в какой-то незаметный миг в нем успело сложиться решение, он бросился бежать. Распахнув дверь, пересек двор, промчался по коридору и выскочил на улицу.
22
Он шел на юг; свернул на Гуайру, а затем налево, на Мельян. «И надо же — на моем месте оказалась эта мразь, — думал он. — Этот жирный боров, этот расфуфыренный чистюля. И она еще говорит, что мы по-прежнему близки. Если ей нравятся такие боровы в костюмчиках, если у нас такие разные вкусы — как можно вообразить


202
СОН О ГЕРОЯХ
себе, что мы близки?» Гауна улыбнулся своим мыслям. «У всех женщин вкусы не такие, как у меня». Какой-то ребенок удивленно смотрел на него. «Чего странного? Иду один по улице и смеюсь». Им овладела благодушная беззаботность, как после вина. «Словно я упился вином ее черной измены», — продолжал думать он. Мысль эта, казалось бы, должна была причинить ему боль; однако чудесным образом он не чувствовал боли. «Вино ее черной измены», — произнес он вслух. Потом начал напевать что- то и понял, что это «Прощайте, ребята». Он провел ладонью по губам и сплюнул.
Пожалуй, лучше всего было закончить вечер в «Пла- тенсе». Он представил себе всех, кто мог сейчас быть там: Пегфраро, Майдану, Антунеса, может быть, Черную Кошку. «Если кто-нибудь захочет подраться, — пробормотал он, — я доставлю ему такое удовольствие». (Поскольку почти все они были друзьями, мысль эта могла показаться странной.) В кафе он забудет о своих заботах. Чтобы забыть, он станет другим, еще забавнее, чем дон Браулио, медбрат. Отчетливая картина этого вечера триумфов, красноречия и преходящего забвения убивала его.
Потом он подумал, что надо было остаться в театре. «Мое отсутствие заметят. И не только Клара — Бластейн и остальные. Может быть, Клара объяснит. Она не такая, как другие женщины».
«Мне не важно, что эти люди все узнают. Они никогда больше меня не увидят. И Клара тоже. Плохо только, что сегодня, потому что меня не будет, она снова пойдет гулять с этой мразью. Нет, это не должно меня волновать. Хуже будет, если она станет меня искать, ждать у выхода из мастерской или у дома. Нет ничего хуже, чем выяснять отношения». При одной мысли о выяснении отношений он приходил в уныние. Лучше было бы дать ей пару пощечин и бросить навсегда. Но он не сможет. У него не хватит духа так удивить ее. Под взглядом Клары он терялся. «Это все потому, что я так хорошо к ней отношусь и такой рассудительный. Такой дурак. Поганая штука — водиться с бабами».
Метров сто улица шла под легким уклоном, а затем терялась между деревьями. Углубляясь в смутно-темный город, в сумерки крыш, двориков и листвы, Гауна почувствовал тоскливое влечение, которое возникает, когда


СОН О ГЕРОЯХ
205
смотришь с берега в открытое море; он подумал о других далях, вспомнил о просторах страны, и ему захотелось поехать куда-нибудь далеко-далеко на поезде, поработать на уборке урожая в Санта-Фе или затеряться в пампе.
Все это были мечты, от которых приходилось отказаться. Он не мог уехать, не поговорив с Ларсеном. Но даже с Ларсеном ему не хотелось говорить о том, что сделала Клара.
Не оставалось ничего иного, кроме как вернуться, притвориться дружелюбным, веселым. «Надо предстать перед ней цельным, непроницаемым и понемногу дать безразличию овладеть собой и отдалиться от нее. Понемногу, не спеша, очень умело». Он думал об этом с возбуждением, словно смотрел на свои подвиги со стороны, словно сам был собственной публикой. «Очень умело, очень ловко, так, чтобы бедняжка Клара не смогла связать мое охлаждение к ней с Баумгартеном». Для Клары его отчужденность будет результатом того, что он ее разлюбил; не из- за обиды, не потому, что она его предала или разбила ему сердце. Гауна действительно чувствовал себя взволнованным.
И незачем расспрашивать, чем она занималась с Баумгартеном. «Я так уверен в себе, я — мужчина, пусть и маленький, и вот убиваюсь из-за какой-то ерунды, как женщина, которую обманули».
Потом явилась другая мысль: подкараулить этого борова где-нибудь на пустыре. «Если у него кулаки чешутся, угощу его своим ножичком, поковыряюсь у него в брюхе. Плохо только, что Кларе это покажется безумием. И Ларсену ничего не объяснишь. Решит, что я свихнулся от скуки».
Он зашел в лавку — зеленый дом, похожий на замок с зубчатой стеной, — на углу улиц Мельян и Оласабаль. За стойкой он увидел тщедушного замызганного типа. Обернув руку мокрой тряпкой, он сидел, наклонившись над металлическим краном в виде изящно изогнутой шеи фламинго с большим клювом, и с тупым беспокойством смотрел на уставленный стаканами поднос. Гауна спросил водки. После третьей рюмки он услышал сзади гнусаво-визгливый и, как ему показалось, дьявольский голос, повторявший: «Судьба, судьба». Обернувшись, он увидел, что по краю стойки, перебирая лапками, к нему


204
СОН О ГЕРОЯХ
подбирается небольшой попугай. За ней, на низеньком табурете, почти на полу, застыл, откинув назад голову, человек; рядом, прислоненный точно к такому же табурету, стоял ящик на прикрепленной снизу палке. «Судьба, судьба», — твердил попугай, между тем подобравшаяся уже совсем близко. Гауна хотел было заплатить и уйти, но приказчик скрылся за открытой дверью, ведущей в сумрачные внутренние помещения. Птичка затрепыхала крыльями, открыла клюв, зеленые перья на мгновение встали дыбом. После чего попугай сделал еще один шаг по направлению к Гауне. Тот обратился к сидевшему на табурете мужчине:
— Сеньор, — сказал он. — Здесь ваша птица чего-то хочет.
— Она хочет предсказать твою судьбу, — ответил мужчина, не двигаясь с места.
— И сколько это будет стоить? — спросил Гауна.
— Недорого, — ответил незнакомец. — Для вас двадцать сентаво.
Схватив ящик, он с некоторым трудом поднялся. Гауна заметил, что вместо одной ноги у него деревянный обрубок.
— Вы с ума сошли, — ответил он, неприязненно глядя, как попугай, быстро-быстро кивая головой, словно примериваясь, собирается забраться на руку хозяину.
— Десять, — не торгуясь, ответил мужчина.
Ухватив попугая, он поднес его к ящику. Птица вытащила зеленый билетик. Мужчина протянул его Гауне, который прочел:
Свою судьбу узнать совсем несложно: о чем просил — тем и одарят боги.
Даст попугай совет: забыв тревоги, бери от жизни все, что только можно *.
— Так и знал, что у этой птички паршивый характер, — сказал Гауна. — Не надо мне никакой счастливой судьбы.
— Не смейте так говорить, — почти закричал мужчина, в ярости оборачиваясь к Гауне. — Мы оба всегда желаем своим клиентам счастья. Ну-ка, покажите-ка мне
* Перевод В. Андреева.


СОН О ГЕРОЯХ
205
бумажку. Хоть бы читать научились. Здесь черным по белому написано, что вы добьетесь всего, чего ищете и чего хотите. Что еще пожелаете за такую умеренную цену?
— Ладно, — уступил Гауна, — но тут написано, что это попугай, а больше смахивает на сороку.
— Это помесь, — был ответ.
Гауна отдал двадцать сентаво, оставил деньги за выпивку и вышел. Он спустился по Мельян до Пампы, свернул направо и пошел по авениде Форест. Эти кварталы были непохожи на тот, где жил он. Вместо стоявших в ряд домиков, казавшихся ему такими открытыми и веселыми, здесь в глубине хитроумно спланированных садов прятались укромные особняки; деревья переплетались густыми кронами, тянулись однообразно подстриженные живые изгороди. Он представил себе, с каким высокомерным презрением взглянул бы на него привратник какого-нибудь из этих домов; кровь кипела у него в жилах, и он был отнюдь не прочь отважиться сейчас на одну из безумных детских выходок, памятных еще по Сааведре... Плохо только, что Клара не одобрила бы этого. Отчаянные, отважные поступки, к сожалению, в этот эгоистичный век стали уделом одиночек. А что может сделать один человек?
Он вспомнил Сааведру. Слово это не вызывало у него в памяти парк, окруженный рвом и эвкалиптами с трепетной листвой; напротив, в памяти возникала безлюдная неширокая улочка, приземистые неказистые дома, залитые ослепительно отчетливым полуденным сияньем.
Подобно человеку, который в эти возведенные неведомым зодчим ночи, в половодье зари, после чьей-то смерти, вдруг посреди искреннего горя возвращается к какой- то позабытой мысли, Гауна спросил себя: что это? И ему захотелось вернуться к своей боли, своему одиночеству, к Кларе.
Он приписывал свои несчастья явным ошибкам в собственном поведении, но также подозревал, что виной, в каком-то глубинном и не совсем понятном смысле, могут быть и поступки, на первый взгляд, не связанные с Кларой; ну, скажем, то, что он напевал «Прощайте, ребята», или то, что утром сначала завязал шнурки на левом, а не на правом ботинке, или что вечером позволил себе так растрогаться, глядя на злополучных героев «Любовь всегда жива».


206
СОН О ГЕРОЯХ
Он шел как сомнамбула, то ничего не замечая кругом, то непроизвольно сосредоточиваясь на каком-нибудь предмете; так, когда, идя по авениде Форест, он с пристальностью художника вглядывался в одиноко росшее посреди тротуара дерево с мощным изогнутым стволом, чьи зеленовато-синего оттенка ветви никли почти до земли под дождем тонких листьев, он подумал, долго ли оно еще простоит.
Он по-прежнему двигался на запад; снова вспомнилась Клара; потом он опять оказался среди домиков, похожих на те, из его квартала («но не таких же», — подумал он); он шел и шел по бесконечным незнакомым улицам; с некоторой грустью подумал, что дни уже становятся короче; зашел в какую-то лавку, спросил рюмку водки, потом другую и снова пошел дальше, пока не вышел на авениду, в которой узнал Триумвирато, и свернул налево.
Ему истинктивно хотелось наказать Клару, наказать Баумгартена. «Чем больше будет переполох, тем легче я смогу отделаться от этой горечи». Хотя люди узнают о его унижении, он сам сумеет позабыть о нем. Он должен забыть о нем, чтобы достойно встретить новые трудности. Плохо было то, что в какой-то неизбежный момент, когда возбуждение спадет, он вспомнит о сегодняшнем дне и о том, что сказал девушке. В мести плохо то, что она увековечивает позор. И если Клара обманула его в тот вечер, ему будет мало проку надавать ей пощечин или даже убить.. «И наоборот, — пробормотал он, — если я влюблюсь в нее, чтобы забыть...» К сожалению, ему приходилось возвращаться, приходилось вновь идти путем самоотречения и лицемерия. Пусть не так благоразумно, но куда лучше было бы влепить ей пару пощечин (сначала так, а потом тыльной стороной ладони) и уйти навсегда.
Казалось, он идет уже целую вечность; обогнув стену кладбища Чакарита, он перешел через трамвайные пути и различил между домами застывшие вагоны, прошагал мимо огороженных загонов и сложенных из кирпича печурок и робко двинулся дальше по улице Артигас под темными деревьями, ветви которых, соединяясь вверху, образовывали купол, казавшийся выше самого неба. Снова перейдя пути, он вышел на площадь Флорес. Внезапно он почувствовал, что устал; надо было присесть где-


СОН О ГЕРОЯХ
207
нибудь, зайти в кафе или ресторан и чего-нибудь выпить. Но везде было слишком много народу. Так много, что это его разозлило. Он пошел дальше, мимо проехал двадцать четвертый трамвай; он догнал его на ходу и сел. Он думал было, как обычно, остаться на площадке, но колени у него дрожали, «просились сесть» — мгновенно мелькнуло у него в голове, и он вошел в вагон. Ему повезло: трамвай оказался с мягкими сиденьями; удобно развалившись на одном из них, он заплатил кондуктору и даже с некоторой гордостью (какую испытывает всякий, видя свою фамилию черным по белому значащуюся в избирательном списке) прочитал надпись: «Вместимость: тридцать шесть сидячих мест». Потом вытащил из кармана брюк зеленоватую горсть сигарет «Баррилете» и выкурил одну, уже совершенно спокойный.
23
Трамвай то ехал на восток, то вновь углублялся в южные кварталы; Гауна думал о Кларе, о Баумгартене, воображал, как избивает Баумгартена на глазах у Клары, обходится с ней жестоко, а потом прощает, как терпит поражение из-за того, что соперник превосходит его весом и силой, или из-за издевательских шуток девушки; тогда он вновь падал духом и представлял себя в полном угрюмом одиночестве, представлял разговоры жителей Сааведры по этому поводу. Стук трамвайных колес, исступленно частый, когда состав увеличивал скорость или одолевал поворот, тайным образом усиливал сомнения Гауны: он чувствовал всю полноту своего несчастья, жалел себя, уверял, что произошло нечто из ряда вон выходящее и что, если бы ему дали сейчас карандаш и листок бумаги, он, владея начатками музыкальных навыков и хотя бы вполовину так же играя на фортепьяно, как самая страшная из его кузин, сочинил бы танго, которое во мгновение ока превратило бы его в обожаемого идола великого аргентинского народа, а Гарделю-Раццано оставалось бы только хлопать глазами; но нет, мир уже не изменится для него, будущее предначертано: маршрут трамвая конечен, и рано или поздно он свернет на Сааведру. Самое скверное, что в мыслях его не происходило никакой перемены: в замкнутом круге вращались предательство Клары, вынуждавшее


208
СОН О ГЕРОЯХ
его уйти, искать одиночества, его отношение к Кларе, сентиментальное, но в то же время понимающее и дружеское, требующее объяснений, взывающее к ответственности и настаивающее на разумном решении: примириться, забыть, пожертвовать уязвленным самолюбием; в этот же круг были вовлечены Ларсен и все жители квартала, глядящие на его, Гауны, позор с болью, удивлением или презрением. Чтобы изменить все это, надо было попытаться предпринять какую-нибудь безумную выходку; безумную, но не глупую, что только усугубило бы нанесенное оскорбление; выходку хитроумную, которая перевернула бы все, сбила бы людей с толку, отвлекла бы их, заставив позабыть об этом поистине удручающем зрелище. Но ему не хватит фантазии, и скорее всего он действительно совершит какую-нибудь глупость, которая сделает его окончательно смешным и нелепым. Или нет? Или ему не хватает необходимого толчка? У него еще оставалось два выхода. Вернуться, ни слова не говоря о своих чувствах, подавив злобу, что было, пожалуй, самым трудным, притворяясь, чтобы жить в укромном одиночестве, чтобы рано или поздно отомстить; и второй выход — искать драки. Вот оно — решение. После драки все изменится. Перемена будет не слишком основательной, скорее даже поверхностной, но и это уже немало. Но кто должен стать его противником? Сама собой напрашивалась кандидатура Баумгартена, но надо было найти кого-нибудь другого, кого не могли бы связать с предательством Клары. Надо было предпринять нечто, что переключило бы внимание людей и отвлекло его самого от злополучного происшествия.
Сонно покачиваясь на ходу, трамвай ехал по совершенно пустынной улице Барракас. Гауна мельком заметил в одном из домов свет. Он встал, и, когда вышел на площадку, трамвай как раз поворачивал. Гауна посмотрел назад. Легко и уверенно спрыгнув с подножки, он медленно пошел по середине улицы, глядя на рельсы, скользящий голубоватый отблеск которых пробудил в его памяти мгновенное знакомое ощущение, полное тревоги, и наконец остановился перед освещенным подъездом. Дверь была приоткрыта; он вошел, не позвонив. «Слишком много народу, — подумал он. — Лучше уйти». Его


СОН О ГЕРОЯХ
209
притиснуло к спине человека в черном и плечу другого в куртке, похожей на куртку булочника. С трудом, на цыпочках продвигаясь вперед, стараясь разглядеть, что же происходит, он подумал: «Только бы ничего серьезного, а то заберут как свидетеля». В это мгновение он почувствовал, что кто-то взял его за руку. Это была женщина невысокого роста, неопределенного возраста, с неестественно светлыми волосами и в кричаще-зеленом платье. Гауна посмотрел на нее с интересом: густой слой помады расплылся на губах, а мушка на щеке показалась намалеванной сажей.
— Вы знали, что у нас здесь свадьба? — спросила женщина с явным иностранным акцентом.
— Нет. И вообще я здесь никого не знаю, — ответил Гауна.
— Значит, вам придется вернуться завтра, — объяснила женщина и тут же добавила: — Но сейчас побудьте с нами на нашем маленьком празднике. Выпейте сарагосского вина или хотя бы наливки и попробуйте пирога.
Они с трудом пробились к столу, где стоял поднос с пирогами. Гауне дали в руки тарелку и представили двум молоденьким девушкам. У одной были круто изогнутые брови и кошачья мордочка, она непрестанно говорила с придыханиями и восклицаниями. Другая была смуглая, темноволосая, молчаливая, и ее участие в разговоре, казалось, сводилось к тому, что она просто при нем присутствует, присутствует как воплотившийся призрак в скромном платье из тонкой ткани. Краем уха Гауна услышал, что обе барышни работают в Росарио, и это почти сразу навело его на мысли о постоянном прогрессе этого аргентинского Чикаго — гораздо более веселого, чем Буэнос-Айрес, города, куда он как-нибудь собирался съездить.
— Мы почти все время сидим дома, — довольно сердито ответствовала разговорчивая девушка, — поэтому нам совершенно все равно, веселый город Росарио или нет.
Иностранка стала рассказывать ему о свадьбе:
— Конечно, найдутся злые языки, которые станут говорить, что все это не всерьез, потому что нет ни священника, ни официальной церемонии. Но вдумайтесь только, что представляют из себя сегодняшние браки. Зануда — хороший парень, и я уверена, что у Мэгги теперь найдется кому позаботиться о медицинских свидетельствах,


210
СОН О ГЕРОЯХ
муниципальных бумагах и многом прочем. Чего еще, спрашиваю я, может жена желать от мужа?
Потом она положила Гауне еще один кусок пирога и предложила пойти поздравить новобрачных. Гауна хотел было увильнуть, но ему пришлось проследовать за сеньорой, проталкиваясь сквозь толпу гостей, в дальний угол столовой, где жених с невестой принимали поздравления, очень скоро — в знак того, что люди здесь собрались простые и вместе с тем с хорошим вкусом, — превращавшиеся в довольно соленые и язвительные шутки. Невеста, бледная, скорее блондинка, была в шляпке с круглыми полями, надвинутой на самые глаза, очень коротком платье и туфлях на высоком каблуке. Жених был плотный, с проседью мужчина, чей черный костюм, чисто выбритое лицо и аккуратно прилизанные волосы выдавали крестьянина, ненадолго приехавшего в столицу, хотя маленькие, тщательно ухоженные руки создавали совершенно противоположное впечатление. Поздравив новобрачных, Гауна, локтями прокладывая себе дорогу, направился к двери, ведущей во двор: надо было проветриться, потому что в доме не было ни малейшего сквозняка и, честно говоря, стало почти нечем дышать. Он весь покрылся холодным потом, и на мгновение ему даже показалось, что он вот-вот упадет в обморок. «Какой стыд, какой стыд», — повторял он про себя, как вдруг его отвлек слезливый напев скрипки. Наконец ему удалось выбраться во двор, довольно узкий, вымощенный красной, местами почерневшей плиткой; в горшках и консервных банках повсюду были расставлены растения с белыми и бледно-желтыми цветами; музыкант притулился в углу, прислонившись к тонкой железной колонне и окруженный кучкой любопытных.
— Как вам понравились жених с невестой? — раздался над самым ухом Гауны голос иностранной сеньоры.
— Невеста хорошенькая, — ответил Гауна, чтобы хоть что-нибудь сказать.
— Приходите завтра, — сказала сеньора. — Сегодня она не может уделить вам внимание.
Со слабой надеждой отделаться от прилипчивой спутницы Гауна подошел к скрипачу. Ему показалось, что на лбу у мужчины — нарисованная корона: мелкие бледные штрихи, возможно шрамы, в форме черточек и ромбиков; на вид ему можно было дать лет тридцать; он был без


СОН О ГЕРОЯХ
211
головного убора, и длинные тонкие каштановые волосы спадали волнами, придавая ему несколько помпезное и в то же время подлинное величие; в до странного широко открытых глазах сквозила боль; мягкая и редкая остроконечная бородка довершала бледное лицо. Рядом со скрипачом маленький мальчик увлеченно играл со шляпой.
— Сыграйте еще вальсок, маэстро, — робко попросил Гауна.
Медленно, словно заслоняясь от ужасного, но такого же замедленного удара, музыкант поднял руки, будто повиснув распятым на колонне, хрипло застонал и, отступив на несколько шагов, в ужасе бросился бежать, задевая за выступы стены. Мальчик со шляпой, словно очнувшись, бросился вслед за музыкантом, схватил его за руку и потянул к выходу. Гауна стоял в растерянности, но вместо того, чтобы задуматься над причиной столь неожиданного бегства, вспоминал о том, как отчаянно металась залетевшая в окно птица, когда он был еще маленьким, в доме его дядюшки в Вилья-Уркисе. Наконец он справился с замешательством и заметил, что на него смотрят с недоверием и, быть может, даже с уважением. Было видно, что иностранная сеньора что-то хочет сказать ему: она силилась, но не могла произнести ни звука. Прежде чем она успела прийти в себя, Гауна прошел к двери; люди расступались перед ним, внимательно на него глядя. Выйдя на улицу, он перешел на другую сторону и медленно зашагал прочь. Пройдя метров двести, он обернулся. Никто его не преследовал. Пустившись в дальнейший путь, он стал думать, что же все-таки произошло. Ничего не приходило в голову. Мелодия и слова «Прощайте, ребята» встрепенулись и замерли у него на губах.
24
Войдя в комнату, он увидел, что Ларсен спит. Гауна потихоньку разделся, открыл кран и подержал голову под струей холодной воды. Когда он лег, волосы были еще мокрые. Даже перед закрытыми глазами продолжали мелькать, совсем как живые, крошечные лица, перетекавшие одно в другое непрерывно, как струящаяся жидкость; они кривлялись, исчезали и сменялись другими, очень похожими, но все же чуточку отличными. Так, неподвижно


212
СОН О ГЕРОЯХ
лежа на спине, следя за непроизвольным, видимым только ему театром, он провел, казалось, целую вечность, пока наконец не уснул, чтобы почти тут же проснуться от звонка будильника «Тик-так». Было шесть утра. К счастью для Гауны, была очередь Ларсена заваривать мате.
— Ты вчера поздно лег, — сказал Ларсен.
Гауна пробормотал что-то утвердительное, посмотрел на Ларсена, зажигавшего нагреватель, и подумал: «Всегда найдет повод, чтобы упрекнуть Клару». Он чуть было не принялся объяснять, что вовсе не гулял с ней, что «на этот раз Клара ни при чем». И тут же разозлился на себя за то, что первым его порывом было защитить девушку. Приятели по очереди умылись, намыливая лицо и шею. Выпив мате, оделись.
— Ты что делаешь сегодня вечером? — спросил Гауна.
— Ничего, — ответил Ларсен.
— Давай поужинаем вместе.
Гауна на мгновение задержался в дверях, думая, что Ларсен спросит, не поссорился ли он с девушкой, но поскольку большее, чего мы можем ожидать от ближнего, это непонятливое безразличие, Ларсен промолчал, Гауна вышел, и докучное объяснение осталось отложенным, возможно, навсегда.
Улица была залита раскаленным добела, отвесно застывшим светом. Огибая безлюдный угол, тележка молочника своим грохотом только подчеркнула тишину раннего часа. Гауна пошел по теневой стороне, думая о том, как избежать встреч с девушкой во время новогодних праздников. Потом вспомнил, что в прошлом году двадцать четвертого был самый жаркий день, и, философски улыбаясь, припомнил рождественские открытки с заснеженными пейзажами. Едва он вошел в мастерскую, у него перехватило дыхание: воздух словно выкачали, остался только сухой жар. «Днем здесь будет как в печке, — подумал он. — В такую погоду плохо верится в Рождество».
Сидевший на корточках Ламбрускини и окружившие его механики пили мате. У Феррари были редкие, курчавые, мягкие волосы и небесно-голубые глаза, на гладком, без усов и бороды лице застыло презрительное выражение; замусоленный окурок навеки прилип к губам, которые, приоткрываясь, обнажали длинный шатающийся зуб и темную брешь рядом с ним; он был сутулый и тощий,


СОН О ГЕРОЯХ
213
а большие ступни — вывернуты под вызывающим изумление тупым углом. Когда его просили сделать что-нибудь, он поглаживал их — по той или иной неясной причине он всегда поглаживал ступни, обутые или нет, — и ворчливо восклицал: «Плоскостопие! Освобожден от всех видов службы». Что касается Факторовича, то это был шатен с темными и блестящими, пристально глядящими глазами, большим белым лицом, черты которого, до странности неподвижные и тяжелые, казались вырезанными из дерева. С огромным, острым, как клюв, носом и такими же огромными ушами с заостренными кончиками. Медного оттенка кожа на лице у Казановы блестела так, будто ее отлакировали, густые и очень черные волосы плотным шлемом покрывали голову чуть не до самых бровей. Невысокого роста, с головой, посаженной прямо на плечи, он казался не то что толстым, а каким-то раздувшимся, двигаясь всегда мягко и сноровисто. Улыбка не сходила у него с губ, однако друзей не было. Говорили, что только с таким терпением, как у Ламбрускини, можно его выносить.
Обсуждали поездку за город, к родственнику сеньоры Ламбрускини, который всех пригласил.
— Мы выезжаем первого с утра пораньше, — сказал Ламбрускини Гауне. — Рассчитываем на тебя.
Гауна сразу же согласился. Когда общий разговор возобновился, он подумал, сможет ли поехать, сможет ли вынести первый день года без нее.
— Сколько нас всего? — спросил Ламбрускини.
— Сбился со счета, — ответил Феррари.
— Ты забыл самое главное, — вмешался Факторо- вич. — Движущий фактор.
— Ясное дело — «бродвей» сеньора Альфано, — предложил Казанова.
— Машины клиентов не трогать, — изрек Ламбрускини, — только в экстренных случаях или чтобы проверить. Обойдемся нашей развалюхой.
25
Усилием воли все эти дни он избегал встреч с девушкой. Первого числа в три утра они с Ларсеном явились к хозяину. «Развалюха» — старая зеленая «ланча», на которой сам Ламбрускини устанавливал кузов, — ждала


214
СОН О ГЕРОЯХ
у входа. Несколько человек, которых Гауне не удалось хорошенько разглядеть в утренних сумерках, стояли вокруг «развалюхи», нервно оживленные из-за задержки и холода. Завидев их с Ларсеном, они закричали «С Новым годом!», на что друзья ответили тем же.
— Почему бы и новому году не дать выходной? Все как с ума посходили, — услышал Гауна голос Феррари, спутать который с каким-либо другим было невозможно.
Заговорили о погоде.
— Погоде верить нельзя, — заметил кто-то, — сейчас вон холод до костей пробирает, а через пару часов будешь весь в поту, как взмыленный.
— Сегодня жары не будет, — уверенно произнес женский голос.
— Нет? Ничего, вот увидишь, еще покажется, что на Рождество мороз был.
— Вот я и говорю: погода сумасшедшая.
— Нет, дружище, давайте по справедливости. Чего ты хочешь? Еще только три утра.
Гауна решил зайти в дом и предложить Ламбрускини помочь нагрузить «развалюху». Потом подумал, не покажется ли остальным, что он заискивает. Характер его еще не сложился; он сам понимал, что может быть и храбрецом и трусом, общительным и замкнутым, что пока еще во многом зависит от принимаемых решений и от случая, что пока он — ничто. Появились Ламбрускини, Факторович, женщины и дети. Объятия, пожелания счастья. Гауна с Ларсеном помогли погрузить кое-какие запчасти, небольшой набор инструментов, чемоданчик и нагреватель. Ламбрускини, обе женщины, один или сразу оба малыша уселись в кабину, остальные — в кузов грузовичка. Когда он тронулся с места, все еще продолжали обниматься; машину бросало из стороны в сторону, пассажиры падали, хохотали; в общем гаме Гауна услышал, как какой-то голос совсем рядом произнес: «Пожелай мне счастья, любимый». Клара обняла его.
— Я встретила сеньору Ламбрускини в галантерейной лавке. Она сказала, что вы едете, и я тоже напросилась, — объяснила девушка.
Гауна промолчал.
— Я привела дочку Надина, — добавила Клара и указала на смутно различимую в потемках сидевшую рядом


СОН О ГЕРОЯХ
215
подругу. Потом медленно, очень медленно обняла Гауну за плечи и прижалась к нему.
Машина пересекла весь город, выехала на Энтре-Риос, потом — за городскую черту, по мосту Авельянеды, и по авениде Павон направилась в сторону Ломас, Темперлей и Монте-Гранде. Гауна и Клара, обнявшись, окоченев от холода, почти счастливые, встречали свой первый рассвет за городом. На подъеме к Каньюэлос какой-то автомобиль несколько раз пытался обогнать их, пока наконец это у него не получилось.
— «Ф. Н.», — заметил Факторович.
— Что это за марка? — спросил Гауна.
— Бельгийское авто, — заявил Казанова.
— Здесь есть машины со всего света, — с гордостью произнес Факторович. — Даже одна аргентинская модель — «анасагасти».
— Будь я правительством, — поделился Гауна, — я не позволил бы ввезти в страну ни одной иностранной машины. Со временем наша промышленность сама начала бы их выпускать, и, какие бы они ни были страшные, покупатели все равно бы нашлись, если, конечно, установить разумную цену.
Все поддержали такую политику и стали приводить свои доводы, когда случился первый прокол. Поменяв шину, вновь тронулись в путь; потом снова пришлось остановиться, снова поменять шину, проверить, разобрать, промыть и снова установить бензонасос; потом поехали дальше, мимо загонов, в которых скот дожидался стрижки, и полей, пока не подъехали наконец к реке Саладо. Переправа на пароме вызвала интерес и у детей, и у взрослых. Ларсен боялся, что вес нагруженной машины может оказаться чрезмерным и паром не выдержит, и сколько бы паромщики ни уверяли его, что опасности нет, он держался настороженно. Так как никто его не слушал, ему пришлось смириться с тем, что все — грузовик и пассажиры — переправятся через реку за один раз, причем он не уставал повторять, что он их предупреждал, что снимает с себя ответственность и умывает руки. Несмотря на все это, он дотошно руководил процессом погрузки и тем, как машину закрепляют на пароме; он следил за каждым движением паромщиков и громко обсуждал их действия. Дети внимательно слушали его. Когда наконец


216
СОН О ГЕРОЯХ
благополучно достигли противоположного берега, страхи мигом оставили Ларсена.
Пообедали около одиннадцати в тени казауриновой рощицы. Пока женщины готовили еду, мужчины, на отдельном костерке, кипятили воду для мате. Стало жарко, и, поев, все расположились на покой.
Когда вновь отправились в дорогу, было уже почти два. Позади остался Лас-Флорес, а когда проезжали через Коло- раду, Ларсен сказал:
— Теперь надо глядеть в оба.
— Точно, — откликнулся Факторович. — Теперь никаких финтов.
— Погодите, сначала доедем до моста, — уточнил Ларсен.
Все тревожно смотрели на дорогу. Показался мост; грохоча по доскам, грузовик пересек его, и краем глаза можно было увидеть внизу прямое пересохшее русло.
— Когда доедем до горы с эвкалиптами и с живой изгородью, — вслух припоминал маршрут Ларсен, — поворачиваем налево, а гора и шоссе остаются по правую руку.
— Не горячись, — посоветовал Гауна. — Кому на роду написано, все равно заблудится.
— Голосую за то, чтобы вернуться, — объявил Феррари.
— Какие гадкие, — сказала турчаночка.
— Гора, гора! — завопил Ларсен.
Но он не успел вдосталь насладиться своей победой: Ламбрускини резко свернул налево, и гора осталась сзади. Ларсен проводил ее взглядом.
— Он похож на капитана корабля, — заметила турчаночка.
— Пиратского, — уточнил Феррари.
Все рассмеялись. Изгороди по бокам узкой поначалу дороги постепенно исчезли, и в конце концов от нее осталась только бледная колея, тянущаяся по жнивью в бескрайнем поле. Клара показывала детям лошадей, коров, овец, полевых птиц, сов. Ее объяснения, похоже, раздражали Ларсена, который стремился сосредоточить все свое внимание на дороге. Они часто сбивались с пути, заезжали в незнакомые деревушки, распевали «Две Мария», просили, чтобы им указали правильную дорогу, и снова


СОН О ГЕРОЯХ
217
начинали блуждать. Приходилось часто останавливаться. Ларсен и Ламбрускини вылезали из машины, озирали окрестности, советовались. Дети вспугивали сурков, бросаясь в них комками засохшей глины. Взрослые терпеливо следили, награждая маленьких охотников аплодисментами.
— Ставлю на Луисито, — говорила Клара.
— А я на сурка, — отвечал Феррари.
— Нет, они хуже младенцев, — жаловался Ларсен. — Сурки для них важнее дороги.
— Только бы не было дождя! — воскликнула турча- ночка.
Ветер переменился, и серые облака угрожающе надвинулись с юга. Кругом было пустынно. Высокое жнивье колыхалось на фоне темного неба, налегавшего на землю. Клара, глубоко взволнованная, сжала руку Гауны и приглушенно крикнула:
— Смотри, там ручей!
Гауна посмотрел и увидел текший по овражку ручей, обрамленный густой темно-зеленой травой; вода, таинственно и безмятежно журча, текла по змеистому руслу.
— Смотрите, гора Чорена! — раздался крик Ларсена.
Вдали виднелось несколько ив, черные тополя, эвкалипты.
— Ну и чудеса! — воскликнула турчаночка, прыгая на своем сиденье, вскрикивая, смеясь. — Приехали!
— Если останемся здесь, черт-те знает что может случиться, — сказал Феррари с неподдельной дрожью в голосе. — Лучше вернуться.
Грузовик остановился, не доезжая до холма, перед изгородью из ржавой колючей проволоки. Ламбрускини несколько раз нажал на гудок. Две рыжие овчарки, высоколобые, с совершенно человеческим выражением глаз, встретили их глухим рычаньем. Впрочем, очень скоро от свирепости их не осталось и следа, они дружно пометили колеса «ланчи» и, позабыв о незнакомцах, удалились, виляя хвостами. Ламбрускини снова нажал на гудок.
— Иду, иду, — раздался голос с чисто испанскими интонациями.
Перед компанией предстал одетый в лохмотья человечек. Он был лысый, в очках, с густыми, щетинистыми усами и узкими губами, раздававшимися в такой широкой


218
СОН О ГЕРОЯХ
улыбке, что становились видны даже коренные зубы. Он по очереди сунул каждому короткую руку с негнущей- ся жесткой ладонью: «Хорошо, а как вы? С Новым годом!», а у сеньоры Ламбрускини спросил: «Ну как, все пляшешь, сестричка?» и расцеловал в обе щеки. Сеньоре, похоже, это не очень понравилось. То и дело разевая в улыбке зубастый рот с желтыми, прокуренными зубами и раскрывая объятья, человечек пригласил всех следовать за ним. На ходу он не переставая говорил своим чудным голосом:
— Проходите без церемоний. Грузовик можете поставить где угодно. Здесь ему будет очень, очень хорошо, — добавлял он, указывая на сарайчик, с которого обвалилась уже почти вся штукатурка, так что стали видны щелястые доски и листы жести. — Я ждал вас к обеду. Так вы уже пообедали? Здесь всегда полно еды. Ах, нет, этого нет, особыми удобствами не располагаем...
Тщетно сеньора Ламбрускини пыталась прервать его, чтобы продолжить знакомить с гостями. Пока Ламбрускини ставил грузовик, компания подошла к дому. Он был невысокий, сложенный из необожженного кирпича, с навесом. На фасад выходили три двери: дверь спальни, кухни и пустовавшей комнаты.
— Как вам кажется, будет дождь? — спросил Ларсен.
— Не думаю, — ответил Чорен. — Ветер, правда, с юга, но довольно сильный, так что, надеюсь, прояснится.
— Прояснится! — воскликнул Ларсен.
— Так точно, — подтвердил Чорен. — Дерьмовая погода, простите за выражение. Сто лет такой засухи не видывали.
Гауна, чтобы показать, что в душе он тоже человек сельский, спросил, как хозяйство.
— Хозяйство-то ничего, — ответил Чорен, — только скотина что-то запаршивела. Должно быть, из-за засухи.
Ответ хозяина дал Гауне ясно понять, что, хоть он и родился в Тапальке, знаний в области сельского хозяйства у него не больше, чем у его приятелей.
Сеньора Ламбрускини рассказывала им о большом фруктовом саде своего родственника. Пользуясь общей неразберихой, Факторович, Казанова и дети незаметно отправились на поиски обещанного сада. Единственное, что им удалось отыскать, были два-три персиковых дерева без


СОН О ГЕРОЯХ
219
единого персика, чем-то больная груша и слива, усыпанная крохотными красными плодами. К вечеру они почувствовали себя неважно.
Гауна с Кларой и Ларсен с турчаночкой тоже решили уединиться. Пройдя сквозь заросли кустарника между деревьев, они дошли до ручья. Гауна с Кларой забрались на ветку дерева, росшего в овражке; низко отходя от ствола, она свисала над самой водой. Клара обращала внимание Гауны на все: на закат солнца, на зеленоватые краски неба, на дикие цветы.
— Знаешь, я как будто прозрел, — сказал юноша. — Ты научила меня видеть.
Вдалеке Ларсен и турчаночка развлекались, бросая в воду камешки, так чтобы они несколько раз подскакивали на поверхности воды.
Когда вернулись, всем хотелось пить. Чорен отыскал глиняный кувшин, накачал в него воды и предложил молодым людям. Феррари тоже подошел.
— Горчит, — сказал он, отхлебнув.
— Горчит, — весело отозвался Чорен. — Люди говорят, она целебная, и тратят немалые денежки, чтобы приезжать сюда. Кто знает. Вот у меня нарывы, и доктор все твердит, что, мол, из-за воды.
Когда они остались одни, Феррари сказал:
— Хоть бы у меня тоже нарывы повыскакивали. Вот будет весело.
И он задумчиво погладил ступню.
— На вас не угодишь, — заметила турчаночка.
Под вечер пили мате с галетами из больших чашек. Феррари галеты есть не стал, сказал, что они слишком жесткие и отдают чем-то соленым, вроде земли. На ужин была похлебка из баранины.
— Если не нарывы, то покроюсь паршой, — заключил Феррари.
Клара попросила Гауну не пить вина.
— Один стаканчик, — запротестовал юноша. — Один только стаканчик, чтобы отбить вкус этого овечьего жира.
За первым стаканом последовали еще несколько. В спальне на одной кровати легли женщины, а Клара с турчаночкой устроились на койке. Молодые люди на охапках соломы, мужчины тоже, но они спали в пустовавшей комнате. Феррари сказал, что ляжет в грузовике, но скоро


220
СОН О ГЕРОЯХ
вернулся. Чорен куда-то исчез; одни говорили, что он спит на кухне, другие — что на улице, под двуколкой.
На следующий день на обед и на ужин опять была баранья похлебка.
— Спорю, что он никогда не ест ничего другого,— сказал Ламбрускини.
— А я — что даже не видывал в глаза турецкого гороха, — подхватила турчаночка.
— Если бы он хоть раз попробовал рагу по-милански, — заметил Феррари, — рагу по-милански с лимоном, вкусы бы у него изменились.
— Я думаю, он о вкусах не особенно задумывается, — заверила Клара.
После этого женщины, помогавшие Чорену на кухне, убедили его внести некоторые изменения в меню. В последний вечер было подано жаркое.
Когда вечером Гауна с Кларой пошли гулять, юноша сказал:
— Все-то мы жаловались, даже не понимая, что это были самые счастливые дни в нашей жизни.
— Нет, мы поняли, — ответила Клара.
Оба были растроганы, почти грустны. Клара останавливала Гауну, чтобы он понюхал, как пахнет клевер, вдохнул пряный аромат какого-то небольшого желтого цветка. Им нравилось вспоминать подробности поездки и последних дней так, словно все это было когда-то очень давно. Клара взволнованно описывала сельское утро: мир как будто переполнился лагунами и заводями света. Домой вернулись очень усталые. Это был вечер любви.
Им показалось, что сеньора Ламбрускини смотрит на них как-то странно. Когда на минутку они остались втроем, сеньора сказала Кларе:
— Повезет тебе, дочка, если выйдешь за Эмилио. До сих пор хорошей партией считалось выйти за старика.
Гауна разволновался, смутился оттого, что разволновался, и подумал, что от этих слов ему хочется бежать. Клара пробуждала в нем безграничную нежность.
На следующую ночь они задумали некую проделку. Когда все уснут, они договорились встать, потихоньку выйти и встретиться за домом. Гауне показалось, что его кто-то заметил; а впрочем, подумал он, кому какое дело? Клара уже ждала его; тут же были и собаки.


СОН О ГЕРОЯХ
221
— Повезло, что я вышла раньше, — сказала она, — ты бы не смог заставить их замолчать.
— Верно, — сказал Гауна удивленно.
Они спустились к ручью. Гауна шел впереди, раздвигая ветки перед Кларой. Потом они разделись и зашли в воду. Он обнял ее. Кожа девушки влажно блестела в лунном свете, тело послушно отвечало его ласкам. Клара казалась ему неким волшебным существом, прекрасным и нежным, несказанно любимым. В ту ночь они любили друг друга под ивами, вздрагивая от трели цикады или далекого мычанья, чувствуя, что волнение их душ сообщается всему вокруг. Когда они вернулись домой, Клара срезала ветку жасмина и дала ее Гауне. Он хранил ее до последнего времени.
26
Девушкам следует быть блондинками с величественной осанкой, напоминающей о Республике или о Свободе, с золотистой кожей и с серыми или по крайней мере голубыми глазами. Клара же была худенькая, смуглая, с выпуклым лбом, какие он терпеть не мог. Он полюбил ее с самого начала. А полюбив, забросил компанию ребят и доктора, позабыл о приключении на озерах, перестал ходить на футбол, а что касается скачек, то из чувства благодарности несколько недель, с субботы до понедельника, следил за судьбой лошади по кличке Метеор, судьбой эфемерной, как те сияющие небесные тела, в честь которых он получил свое имя. Он не потерял работу, потому что Лам- брускини был человек добрый и терпеливый, и не потерял дружбу Ларсена, потому что дружба — это благородная и смиренная Золушка, привыкшая к лишениям. Запасясь терпением, смирением и хитростью, он поставил цель влюбить в себя Клару, даже вызвав к себе неприязнь почти у всех, с кем общался. Поначалу Клара заставляла его страдать и держалась с ним с откровенностью, которая, быть может, хуже лжи; впрочем, она вела себя так не по злобе, непреднамеренно; она, безусловно, была чистой и верной душой. Рано или поздно все становится известным, и Ларсен с ребятами не могли понять, чего дожидается Гауна. Клара в те поры обладала определенным престижем в районе — ее последующий образ покорной


222
СОН О ГЕРОЯХ
подруги вытесняет из нашей памяти это немаловажное обстоятельство, — и возможно, кому-то могло и показаться, что подлинного чувства было в Гауне едва ли не меньше, чем тщеславия; но так как этого сейчас установить нельзя и так как речь идет, в конечном счете, о циничных и злокозненных подозрениях, которые с равным основанием можно отнести к любому чувству, будет лучше вспомнить многозначительную фразу, которую Гауна как-то сказал Ларсену: «Я влюбил ее в себя, чтобы затем позабыть». Ларсен, всегда доверявший другу, на этот раз подумал, что тот говорит неискренне. После необъяснимой выходки, связанной с Баумгартеном, девушка окончательно влюбилась в Гауну. Она даже отдалилась от своих друзей из труппы Элео; правда, она играла в единственном и, как она уверяла, «святом для нее» представлении «Женщины с моря» (представлении, на котором Гауна, сдерживаемый самолюбием и побуждаемый ревностью, все же решил не присутствовать), но с тех пор в театре не появлялась. Турчаноч- ка говорила, что по-настоящему Клара полюбила Гауну после той загородной поездки.
Время для Гауны, поделенное между работой и Кларой, летело быстро. В мире тайном и скрытом от посторонних глаз, как подземные ходы заброшенной шахты, влюбленные различают оттенки похожих друг на друга часов, в которые, казалось бы, ничего не происходит, кроме любовных ссор и прочувствованных примирений; однако в конечном счете прогулки по вечерам, с шести до восьми, похожи на другие такие же — под руку, с шести до восьми,— а прогулки по воскресеньям в парке Сааведры и походы в кино с пяти до восьми — точная копия других воскресных прогулок в парке Сааведры и походов в кино с пяти до восьми. Дни эти, похожие один на другой, проходили быстро.
Примерно в это же время Гауна говорил Ларсену и другим приятелям, что не прочь поехать поработать на сборе урожая в Санта-Фе или Ла-Пампе или наняться на какой- нибудь корабль. Вечер за вечером он обдумывал эти воображаемые побеги, но в другие дни забывал о них и даже отказался бы признать, что когда-либо думал о подобном. Он часто задавался вопросом, может ли мужчина любить женщину и в то же время страстно, безнадежно и тайно мечтать освободиться от нее. Стоило ему представить, что


СОН О ГЕРОЯХ
223
с Кларой случилось что-нибудь плохое — что она почему- либо страдает или вдруг заболела, — как его упрямое мальчишечье равнодушие улетучивалось и слезы подступали к глазам. Стоило ему представить, что она может бросить его и полюбить другого, он испытывал физические мучения и ненависть. Чтобы видеть ее и быть с нею, ему приходилось прилагать неустанные усилия.
27
Было воскресенье, дело шло к вечеру. Гауна был один в комнате и курил, лежа навзничь на кровати, скрестив положенные на спинку ноги без носков, в сандалиях. Клара осталась дома с доном Серафином, который «был слаб здоровьем». К семи Гауна должен был зайти за ней.
Они решили пожениться. Придя к этому решению исподволь, неизбежно, без всяких советов со стороны.
Вернулся Ларсен. Он ходил в булочную за пачкой мате.
— Купил только креольских булочек. Просто черт-те знает, каким хлебом и каким мате они потчуют людей! — воскликнул он, разворачивая сверток и показывая его содержимое Гауне, который едва взглянул на него. — Давай- ка станем булочниками.
Гауна с завистью подумал, в каком нехитром мире живет его друг. «Действительно, Ларсен — человек простой, — думал он, — и все же в его характере есть какое- то упрямство». Они совершенно не могли говорить о девушке (или по крайней мере говорить легко и свободно). До поездки в деревню, так как Ларсен не доверял девушке и вполне очевидно не одобрял чувство, превратившее жизни Клары и Гауны в тайну и одновременно публичное зрелище, он не одобрял их чувства, равно как и чувства вообще. После поездки, когда он узнал Клару, стал осуждать любое проявление неверности со стороны Гауны, а его попытки бежать казались ему непостижимыми. Возможно, Ларсен испытывал к Кларе чувство дружбы и уважения, которые он сам не мог бы питать ни к какой другой женщине. Возможно, в простоте его друга были утонченность и деликатность, которых он не понимал.
«Если они не могли говорить на эту тему, — думал он дальше, — то отнюдь не только Ларсен был в этом виноват». Он не раз заводил об этом разговор, но Гауна сам


224
СОН О ГЕРОЯХ
сворачивал его на что-нибудь другое. Любой разговор о девушке был ему неприятен, почти оскорбителен. С Феррари, с которым они успели довольно тесно подружиться, они часто с ироничным пафосом обсуждали, что за бедствие эти женщины. Ясно было, что в том, что касалось Гауны, вся эта критика была направлена против Клары. Поэтому чувства его оставались незатронутыми.
— Надо же, однако, как ты удобно устроился, — с упреком в голосе сказал Ларсен, доставая из шкафа чайник. — Если можешь хоть на минутку оторваться от постели, поджарь немного эти булочки.
Гауна не ответил. Он подумал, что если кто-нибудь и намекнул на уместность женитьбы, то уж точно не Клара и не ее отец. «Выходит, что, вероятнее всего, это был я сам». Возможно, как-нибудь, когда они были вместе, чувствуя особый прилив нежности, он мог пробормотать что-то о женитьбе, и получалось, что это он предложил брак, чтобы ни в чем не отказывать ей, чтобы ничего не оставить себе. Впрочем, теперь трудно было сказать. С ней и один он был совершенно другим человеком... Когда он был с ней, чувства, которые он испытывал, когда был один, казались ему притворными и неприятно беспокоили, будто кто-то навязывал ему их извне. Сейчас, наедине с собой, ему казалось, что он не должен жениться; но пройдет совсем немного времени, и, когда он ее увидит, в неизменном будущем, в мастерской Ламбрускини или, еще хуже, у нее дома, все эти соображения станут не важными. Его единственным желанием будет длить эти мгновения, пока они близко.
Гауна встал, вытащил из шкафа оловянную вилку с погнутыми зубцами и, воткнув ее в булочку, поднес к пламени нагревателя.
— Видишь, — сказал он, проделывая то же со второй булочкой, — если бы я стал жарить их раньше, они бы уже остыли.
— Согласен, — сказал Ларсен, протягивая ему мате.
— Что будешь делать? — невесело спросил Гауна, делая над собой усилие. — Что будешь делать, когда я уйду? Останешься здесь или переберешься куда-нибудь?
— А ты куда? — удивленно спросил Ларсен.
— Но, старик, свадьба, — напомнил Гауна.
— Точно. Я и не подумал.


СОН О ГЕРОЯХ
225
Гауна почувствовал неожиданное раздражение против Клары. По ее вине какая-то часть его жизни отмирала, но, что было еще хуже, что-то умирало и в Ларсене. Они уже много лет жили вместе, и эта жизнь превратилась в тихую привычку для обоих: плохо было ломать ее.
— Останусь здесь, — ответил Ларсен, все еще растерянно. — Эта комната, конечно, дороговата, но не хочется искать другую.
— На твоем месте я поступил бы так же, — заявил Гауна.
Ларсен отхлебнул мате. Потом быстро сказал:
— Знаешь, я человек без сантиментов. А вдруг она вам и вправду понравится. Извини, не подумал...
Гауну особенно резануло это «вам».
— Нет, комнату в любом случае я у тебя отнимать не собираюсь. Да и к тому же она будет для нас мала. — Это «для нас» еще больше вывело его из себя. — А холостой жизни мне будет жаль. Женщины любят подрезать крылья, понимаешь. Начинают тебя обхаживать, делают трезвым, благоразумным, почти феминистом, как говорил наш учитель немецкого в гимназии. Через пару лет стану таким же ручным, как кот у булочницы.
— Не мели чушь, — сказал без тени фальши в голосе Ларсен. — Клара не просто красивая: она самая красивая женщина на свете и стоит больше, чем я, ты, булочница и ее кот вместе взятые. Скажи, когда ты наконец кончишь эти свои шутки?
28
В тот самый вечер, когда уже почти стемнело и Гауна готовился выйти из дому, начался ливень. Юноша задержался в подъезде, пока не кончился дождь, и вдруг заметил, что привычные краски квартала: светлая зелень эвкалипта, крона которого металась на ветру в дальнем конце пустыря, и сумрачная зелень деревьев, росших вдоль тротуара, коричневые и серые двери и окна, белизна домов, крашенная охрой галантерейная лавка на углу, красные плакаты, еще оповещавшие о несостоявшейся распродаже земельных участков, голубое стекло витрины напротив — неудержимо и согласно оживали, словно всех их коснулась идущая из самых глубин земли паническая дрожь.
8 Б. Касарес


226
СОН О ГЕРОЯХ
Обычно не слишком наблюдательный, Гауна подметил это и подумал, что надо рассказать об этом Кларе. Замечательно, что любимая женщина может время от времени дать нам хороший урок.
На улицах повсюду стояли огромные лужи, и в некоторых местах прохожим приходилось преодолевать их по шатким мосткам. На авениде Техар Гауна столкнулся с Пегораро. Сначала дотронувшись до него, словно чтобы убедиться, что перед ним не призрак, Пегораро хлопнул приятеля по плечу и обнял, восклицая:
— Ну, дружище, ты прямо как из-под земли вырос!
Гауна пробормотал что-то уклончивое и двинулся дальше. Но Пегораро не отставал.
— Давно тебя не было в клубе, — заметил он и, остановившись, развел руками.
— Давно, — согласился Гауна.
Он подумал, как бы ему избавиться от Пегораро, прежде чем он дойдет до дома Колдуна. Ему не хотелось, чтобы тот знал, куда он идет.
— Если бы ты увидел новую команду, то вспомнил бы добрые старые времена и признал, что ничего в мире нет лучше футбола. Клуб, в общем, неизвестный. Никогда, клянусь матерью, у нас не было такого чудо-нападения. Видел Потенсоне?
— Нет.
— Тогда уж лучше помолчи. Просто закрой рот и помолчи. Потенсоне — новый центр-форвард. Кудесник мяча, финты — загляденье, но как только доходит до ворот, ломается, словно воздух из него выпустили, ну и остается с носом, понимаешь? А Перроне, тоже не видел?
— Тоже.
— Ну, дружище, чем же ты занимаешься? Жизнь проходит мимо. Перроне — самый наш быстрый крайний. Тут дело другое. Представь, мчится как стрела, доходит до края штрафной и начинает как-то жаться, словом — бьет мимо. Ну а Негроне-то видел?
— Он еще в мои времена был почти ветераном.
Пока ничего не желавший слушать Пегораро обсуждал
недостатки этого игрока, Гауна думал, что надо бы как- нибудь в воскресенье придумать предлог получше и заглянуть в клуб. С тоской вспомнились ему времена, когда он не пропускал ни одной игры.


СОН О ГЕРОЯХ
227
— Куда направляешься? — спросил Пегораро.
Гауна предположил, что девушка, скорее всего, дожидается его у двери на улице, и вдруг понял, что ему совершенно все равно, даже если Пегораро узнает, куда он идет. Ему вспомнились слова Ларсена о Кларе, и он улыбнулся, довольный.
— К Табоаде, — ответил он.
Пегораро снова схватил его за руку и изумленно развел руками.
— А знаешь, что этот человек и взаправду колдун? — спросил он, покачав головой. — Помнишь, мы как-то вечером к нему ходили? Ладно. Помнишь, что у меня все ноги были в чирьях? Ладно. Так вот, этот тип чего-то там такое пробормотал, я даже не расслышал, помахал как- то странно руками в воздухе, и на следующий день — ни единого прыщика. Клянусь матерью. Правда, я никому ничего не сказал — пусть не думают, что меня можно одурачить всякими там колдовскими штуками.
Клара ждала в дверях. Издали она показалась ему некрасивой. Он вспомнил, как вначале, когда они встречались на улице или в других людных местах, ему нравилось думать, с каким завистливым одобрением люди смотрят, как он берет ее под руку. Теперь же он даже не был уверен, что она красивая. Он попрощался с Пегораро.
— Посмотрим, когра теперь появишься в клубе, — сказал тот.
— Скоро, Толстяк. Обещаю.
Пока Пегораро не скрылся из виду, Гауна оставался на другой стороне улицы. Девушка подошла к нему и поцеловала. Закрыв дверь, она включила свет, и они вошли в лифт.
— Что скажешь о дожде? — спросила Клара, пока они поднимались.
— Сильнющий был дождь.
Гауна вспомнил, как хотел рассказать о неистовстве красок и света после ливня, но вдруг почувствовал раздражение и промолчал. Они вошли в маленькую гостиную.
— Что с тобой? — спросила Клара.
— Ничего.
— Я же вижу. Скажи.
Надо было что-то ответить.


228
СОН О ГЕРОЯХ
— Часто видишься с Баумгартеном? — спросил он, стараясь скрыть дрожь в голосе, и от этого голос прозвучал слишком тонко. Клара ответила не сразу, и это привело его почти в отчаяние.
— Ответь, — настойчиво, с досадой повторил он.
— Ни разу не виделась, — стараясь успокоить его, сказала Клара.
— Но думаешь о нем?
— Тогда зачем ты пришел сегодня?
Он прижал ее к углу дивана, настаивал, расспрашивал. Клара не смотрела на него.
— Почему? Почему? — настаивал Гауна.
Клара взглянула ему прямо в глаза.
— Ты сводил меня с ума, — сказала она.
— А сейчас? — спросил Гауна с некоторой неуверенностью.
— Сейчас нет.
Она замолчала, умиротворенная и улыбающаяся. Откинулась на диван. Гауна осторожно склонился над ней. «Маленький зверек. Бедный маленький зверек», — подумал он, нежно целуя ее. «Вблизи она красивая», — и он снова поцеловал ее в лоб, глаза, губы.
— Пойдем к твоему отцу, — сказал он.
Клара по-прежнему лежала на спине, не открывая глаз; наконец очень медленно приподнялась, встала, подошла к зеркалу и со смутной улыбкой посмотрела на свое отражение. «Ну и лицо!» — воскликнула она и встряхнула головой. Слегка поправив волосы и платье, она откинула прядь волос со лба Гауны, поправила галстук, взяла его за руку и постучала в дверь отцовской комнаты.
— Войдите, — раздался голос Табоады.
Колдун лежал на кровати в такой широкой и открытой на груди рубашке, что по контрасту сам казался маленьким и худым. Выцветшие волосы с проседью крупными волнами обрамляли высокий и узкий лоб и ниспадали назад в беспорядке. Простыни были белоснежные.
— Что скажешь о дожде? — спросил он, раздавливая сигарету в пепельнице, стоявшей на ночном столике.
— Сильнющий был дождь, — послушно признал Гауна.
В комнате царила та смесь небрежения и претенциозности, та беспокоящая и крайне убогая разнородность обстановки, обусловленная, быть может, отсутствием вкуса,


СОН О ГЕРОЯХ
229
и эта несовершенная, но резкая аскетичность, которая довольно редко встречается внутри и снаружи сельских и городских аргентинских домов. Кровать Табоады была узкая, железная, крашенная белой краской, и такой же белый, очень простенький был деревянный ночной столик; по углам расставлены три венских стула, а у стены — маленькая кушетка с одним подлокотником, обитая кретоном (когда Кларе было лет пять, под обивкой был проложен конский волос); на столе в углу угадывался телефон, накрытый тряпичной куклой, изображавшей негритянку (подобных же кукол, в виде куриц, используют, чтобы накрывать чайник); на современном буфете из кедра с черными блестящими ручками стоял цветок, лепестки которого становились розовыми в хорошую погоду и голубыми, когда собирался дождь, а также шкатулка с раковинами и кусочками перламутра с надписью «Воспоминания о Мар-дель-Плата» и — в бархатной, расшитой бисером рамке — фотография родителей Табоады (двух дряхлых стариков, безусловно, более грубых на вид, чем сам Табоада, но куда меньше, чем предки всех его соседей) и экземпляр «Подражателей таланта в борьбе за существование» Хосе Инхеньероса в кожаном тисненом переплете.
— Это все Клара, — объяснил Табоада, заметив, с каким любопытством Гауна разглядывает стоящие на буфете предметы. — Бедняжка вконец избалует меня таким количеством подарков.
Девушка вышла из комнаты.
— Как ваше здоровье, дон Серафин? — спросил Гауна.
— Неплохо, — ответил Табоада и с улыбкой добавил: — Но на этот раз Клара испугалась. Теперь не дает мне вставать.
— Чего ж вам лучше? Отдыхайте. Пока остальные работают, вы читаете себе газету и курите, лежа на оттоманке.
— На ложе терпения, ты хочешь сказать? Но это чепуха. Знаешь, что она сделала? — поинтересовался Табоада со смехом. — Эта девочка меня погубит. Только никому не говори: она привела врача и заставила его меня осмотреть.
Гауна с интересом посмотрел на него и серьезно сказал:
— Надо быть осторожнее. И что сказал доктор?


230
СОН О ГЕРОЯХ
— Когда мы остались наедине, он сказал, что на зиму мне лучше уехать куда-нибудь из Буэнос-Айреса, Но Кларите об этом — ни слова. Мне не нужны опекуны и люди, которые будут решать за меня, что мне делать.
— И что же вы решили?
— Не обращать внимания. Останусь в Буэнос-Айресе, ще прожил всю жизнь, по мне так это лучше, чем мыкаться по свету, как перекати-поле.
— Но дон Серафин, — вежливо продолжал настаивать Гауна, — речь идет о здоровье.
— Нет, дружок, меня не переубедишь. Я распоряжался, или мне так казалось, чужими судьбами. Так пусть уж моя идет своей дорогой.
Гауне пришлось прекратить свои уговоры, потому что в эту минуту в комнату вошла Клара. Она принесла мужчинам кофе. Заговорили о свадьбе.
— Придется пригласить доктора Валергу и ребят,— тоном полувопроса сказал Гауна.
— Доктора каких наук? Нет уж, увольте!.. — как всегда, отреагировал Табоада. — Пугало для младенцев и недоумков!
— Пусть так, — беззлобно ответил Гауна, — и все же мне придется пригласить его.
— Лучшее, что ты можешь сделать, Эмилито, — сказал Табоада мягко, почти просительно, — это порвать со всей этой публикой.
— Когда я с вами, я думаю как вы, но это мои друзья...
— Не всегда удается сохранить верность. Нашего прошлого, как правило, можно только стыдиться, и человек не может сохранить верность прошлому, изменяя настоящему... Хочу, чтобы ты знал, что нет большей беды, чем когда человек не прислушивается к собственному мнению.
Гауна ничего не ответил. Он подумал, что в словах Та- боады есть доля истины, а главное, что у Колдуна всегда найдутся поводы пристыдить его, вздумай он настаивать дальше. Но про себя он не сомневался, что верность — одна из главных добродетелей, и даже заподозрил, слушая не совсем связные доводы Табоады, что тот и сам того же мнения.


СОН О ГЕРОЯХ
231
— Лично меня всегда удерживала от женитьбы,— признался Табоада, словно размышляя вслух, — вся эта свадебная суета.
— Мы можем устроить свадьбу скромно, без гостей, — предложила Клара.
— Я всегда думал, что главное для девушек— это наряд невесты, — поддержал ее Гауна.
Табоада закурил. Дочь взяла у него из пальцев сигарету и потушила ее.
— На сегодня ты уже достаточно выкурил, — сказала она.
— Послушайте только эту соплячку, — безразличным тоном отозвался Табоада.
Гауна посмотрел на часы и встал.
— Не поужинаешь с нами, Эмилио? — спросил Колдун.
Гауна ответил, что его ждет Ларсен. Попрощались.
— Я хотел попросить вас обоих кое о чем, — сказал Табоада, поудобнее устраивая подушку, так, чтобы можно было сидеть. — Когда выйдете на улицу, бегите до Гуайры, а потом, уж будьте так добры, оглянитесь на мой домишко. Хибарка без особых претензий, но, мне кажется, для рабочего человека не так уж плохо. Это мой свадебный подарок.
Оставшись один, Гауна подумал, что расстаться с отцом для Клары будет даже больнее, чем ему — с Ларсеном. Какой бы он ни был колдун и прочее, ему казалось, что Табоада достоин сострадания и отнять у него дочь — довольно жестоко. Клара должна была чувствовать это; однако она ни разу ему об этом не обмолвилась. Ему не очень-то верилось, что временами Клара так же досадует на него, как он — на нее.
29
Они были так заняты устройством дома, что сам факт бракосочетания — церемонии, в качестве свидетелей на которой присутствовали дон Серафин Табоада и дон Педро Ларсен, — потеряла для главных действующих лиц всякое значение, смешавшись с прочими делами и хлопотами дня. Табоада и Ларсен не разделяли подобного безразличия.


232
СОН О ГЕРОЯХ
Как и было обещано, Табоада подарил им свой дом на улице Гуайра, бывший его единственной собственностью, Гауна занялся ипотекой: чтобы окончательно рассчитаться с залогом, требовалась совсем незначительная сумма. Когда Гауна и Клара сказали, что не могут принять столь значительный подарок, Табоада заверил их, что гонораров от консультаций ему вполне хватит, чтобы жить без особой роскоши.
Хотя специально приглашенных не было, они получили подарки от Ламбрускини, приятелей Гауны по мастерской, от турчаночки и от Ларсена. Подарок последнего — столовый сервиз — должно быть, серьезно подорвал его финансы. Бластейн, руководитель театра «Элео», прислал в подарок мельхиоровую коктейльницу, которую Гауна потерял при переезде. Про свадьбу знал весь квартал; однако то, что все произошло как бы тайком, заставило некоторых соседей посудачить.
Гауна взял в мастерской отпуск, и две недели новобрачные обустраивались в поте лица. Гауну так заинтересовал этот процесс, что он позабыл даже об утраченной свободе; ипотечные расчеты, перестановка мебели, побелка и покраска, коврики, книжные полки, колонка для ванной, электропроводка и газ целиком поглотили его внимание. С особым тщанием они оборудовали небольшую библиотеку для книг Клары — великой охотницы до чтения.
В спальне поставили двуспальную кровать; когда Гауна предложил купить еще койку, на случай если кто заболеет, Клара ответила, что болеть никто не собирается.
Гауна редко ходил в «Платенсе»; он делал это для того, чтобы никто не подумал, что он обижен, или что презирает их, или что Клара держит его взаперти. В первый вечер, когда они собрались у Валерги, Антунес, чтобы поддеть приятеля, спросил:
— Знаете, что один наш дружок связал себя узами брака?
— Позволите узнать, кто та счастливица? — вопросил доктор.
Гауна решил, что неосведомленность доктора напускная и что критический момент настал.
— Дочка Колдуна, — сказал Пегораро.
— Девочку я не знаю, — серьезно произнес доктор, — а вот отца — да. Стоящий человек.


СОН О ГЕРОЯХ
233
Гауна взглянул на него почти с благоговейной преданностью, вспомнив о том, с каким неизменным презрением высказывался о нем самом Табоада. Между тем, одновременно с приступом тревоги, он подумал, что, пожалуй, презрение это справедливо. Чтобы отогнать подобные мысли, он продолжал объяснять:
— Свадьба у нас была без гостей.
— Как будто стыдились чего-то, — воскликнул Анту- нес.
— Последнее замечание кажется мне не слишком благоразумным, — сказал доктор, значительно глядя на Анту- неса. — Некоторым нравится шумиха, а некоторым нет. Я в свое время женился как Гауна — без всяких побрякушек и зевак. — Он обвел взглядом всех присутствующих: — Возражения имеются?
О приключении на озерах Гауна почти не вспоминал; но как-то бессонной ночью таинственные события припомнились ему, и с нелепой, горячечной решимостью он поклялся рано или поздно выяснить все до конца и еще раз поклялся не забыть о своем решении. Он не сомневался, что если как-нибудь снова встретит рассвет в лесу Палермо, то само место приоткроет ему часть тайны. Кроме того, надо было бы еще раз порасспросить Сантьяго. А ведь и Немой мог знать правду! Надо обойти все кафе, а если понадобится, взять напрокат вечерний костюм и заявиться в «Арменонвиль». Быть может, кто-нибудь из танцовщиц, если угостить ее рюмочкой, скажет, что она видела сама или о чем ей рассказывали.
Той же ночью он вспомнил о своем намерении подраться с Баумгартеном. Он понимал, что непредвиденное стечение обстоятельств заставило отложить и в конце концов обессмыслило его планы, но он понимал также и то, что люди, проведай они о сути дела, сочли бы его трусом. И пожалуй, они были бы не совсем не правы.
30
Так как денег у них в те годы было маловато, ипотечные расходы оказались довольно тяжким бременем, и молодым пришлось себе во многом отказывать. Тем не менее они были счастливы. Сразу после работы Гауна шел домой; по субботам, в сиесту, они спали, а потом шли в кино;


234
СОН О ГЕРОЯХ
по воскресеньям Ламбрускини с женой брали их с собой на «ланче» в Санта-Каталину или Тигре. В той же компании они ездили смотреть автомобильные гонки на шоссе Сан-Мартин, и женщины делали вид, что им тоже очень интересно. Один раз они добрались и до Ла-Платы, где рассеянно бродили по залам Музея естественных наук; на обратном пути в одном из томов «Детской энциклопедии», который одолжил им знакомый дантист, они со страхом разглядывали картинки, изображавшие доисторических животных, якобы нарисованных с натуры. Летом вместе с Ларсеном они отправлялись на пляж в Баландре и, глядя на мелкие речные волны, наперебой говорили о дальних странах и фантастических путешествиях. Иногда разговор заходил и о вполне реальной поездке: еще раз навестить Чорена на берегу ручья Лас- Флорес; но этим планам так и не суждено было сбыться. Клара и Гауна не теряли надежды собрать достаточно денег, чтобы купить «форд» модели «Т» и ездить на нем одним.
Иногда вечером, выйдя из мастерской, Гауна шел к Колдуну. Там его ждала Клара; иногда к ним присоединялся Ларсен. Случалось, что, видя их всех вместе, Гауна думал, что перед ним — настоящая семья, а он — всего лишь посторонний. Впрочем, он тут же начинал стыдиться подобных мыслей.
Как-то вечером разговор зашел о храбрости. С удивлением и не протестуя, Гауна услышал, что Табоада считает его смелее Ларсена. Ларсен, казалось, принял это заявление как нечто неоспоримое. Гауна сказал, что его друг все- ща был готов схватиться с любым, а он, он... с искренним пылом он хотел было еще что-то добавить, но его не слушали.
— То, о чем говорит Гауна, совершенно не важно, — рассуждал Табоада. — Главное, чем должен обладать мужчина, это нечто наподобие философской широты души, некоей покорности судьбе, исходя из которой он в любой момент готов, подобно истинному кабальеро, расстаться со всем, что у него есть.
Гауна слушал с восхищением и недоверием.
В те поры Табоада («чтобы добавить еще хоть пару извилин этим молодым людям») стал учить их начаткам алгебры, астрономии, ботаники. Клара тоже присоедини-


СОН О ГЕРОЯХ
235
лась к этим занятиям, и ум ее оказался, пожалуй, даже более гибким, чем у Гауны и Ларсена.
— Вот удивились бы ребята, — воскликнул как-то раз Гауна, — узнай они, что я целый вечер изучаю строение розы!
— У тебя теперь другая судьба, — отозвался Табоа- да. — Целых два года ты полным ходом превращался в доктора Валергу. Клара спасла тебя.
— Отчасти Клара, — согласился Гауна, — и отчасти вы.
Зимой двадцать девятого года Ламбрускини предложил
ему «перейти в разряд компаньонов». Гауна согласился. Момент казался подходящим, чтобы подзаработать; никто не покупал новых машин; старые приходили в негодность, и, как выразился Феррари, «теперь ни одна букашка не проползет мимо». Однако кризис оказался настолько тяжелым, что люди предпочитали вообще бросать автомобили и даже не чинить их. Но ничто не могло омрачить его счастье.
Его не раз уверяли, что люди, живущие вместе, относятся друг к другу сначала с презрением, а потом со злобой. Он же чувствовал бесконечную потребность в Кларе, необходимость ближе узнать ее, необходимость стать ей ближе. Чем больше он находился с нею, тем больше любил. При мысли о старых страхах потерять свободу ему становилось стыдно; они казались ему наивным и отвратительным предубеждением.
31
Была зима, воскресенье, время сиесты. Растянувшись на кровати под несколькими пончо, на которых валялись в полном беспорядке иллюстрированные вырезки из газет, Гауна рассеянно следил за тонким меняющимся узором теней на потолке. Он был один дома. Клара пошла навестить отца и должна была вернуться к пяти — время, когда они обычно шли в кино. Перед уходом она посоветовала ему сходить позагорать на площадь Хуана Баутисты Альберди. Пока же его единственная прогулка ограничивалась кухней, куда он выходил вскипятить воду для мате. Снова забравшись в постель, он высовывал из-под пончо руку, быстро помешивал мате, делал два-три глотка, откусывал кусок от корки французского хлеба (Ларсен сказал


236
СОН О ГЕРОЯХ
ему, что, если пить мате, ничем не заедая, может заболеть желудок), ставил мате и клал хлеб на стул, временами заменявший ему ночной столик, и снова укутывался в пончо. Если бы, не вставая, он мог дотянуться до шляпы, лежавшей на плетеном столике рядом с дверью, он бы надел ее. Нет, пожалуй, поля мешали бы. Древние были правы. Отказаться от ночного колпака — значит совершенно не заботиться о голове. У него стыли уши и нос, и когда он уже подумывал было о том, что к ночному колпаку не худо бы добавить соответствующие наушники и наносни- ки, в дверь позвонили.
Гауна поднялся, что-то ворча. Дрожа от холода, наступая на края накинутых на плечи пончо, он кое-как добрался до двери и открыл ее.
— Поживее! — сказала женщина, готовившая для со- седа-плотника. — Вас к телефону.
И тут же удалилась крысиной побежкой, серая, низенькая. Обеспокоенный Гауна, накинув на себя что-то, побежал к плотнику. Каким-то странным голосом Клара сказала, что отцу неможется.
— Сейчас приеду, — ответил Гауна.
— Нет, нет, не надо, — сказала Клара. — Волноваться незачем, просто не хочу оставлять его одного.
Потом попросила Гауну выйти развлечься немного; он и так работает целую неделю в этой холоднющей мастерской; надо отдыхать; он так похудел, стал такой нервный. Она спросила, ходил ли он на площадь, и, прежде чем Гауна успел соврать, предложила сходить в кино за двоих. Гауна со всем соглашался. Пусть зайдет за ней, продолжала Клара, часов в восемь, а на ужин они что-нибудь придумают, можно открыть, например, одну из тех банок с консервами, которые они никогда не решались попробовать.
Когда Гауна возвращался к себе, поблагодарив плотника (который не ответил и даже не взглянул на него), он понял, что долгожданная возможность появилась. Сегодня же он предпримет новую попытку расследовать свои приключения на озерах, раскрыть тайну третьей ночи. Он не испытывал никакого нетерпения, никакой неуверенности. Не без удовольствия подумал он о том, что раз принятое решение, всегда бывшее, если можно так выразиться, под рукой, всего лишь ждало подходящего момента


СОН О ГЕРОЯХ
237
и что он мог показаться поверхностному наблюдателю человеком слабовольным или, по крайней мере, человеком с несколько слабоватой волей, для того чтобы раскрыть подобного рода тайну. Однако это было не так; теперь, когда возможность предоставилась, он это докажет.
Зато наверняка для осуществления подобных смутных планов было бы глупостью как-нибудь в субботу или воскресенье взять и сказать Кларе: «Сегодня мы никуда не пойдем». Или просто уйти как-нибудь вечером — и пусть себе думает, что хочет. А если уж и пришлось бы объяснять ей что-то (ведь женщины, они такие прилипчивые), он наверняка показался бы ей выдумщиком или просто сумасшедшим.
Он вынес приспособления для мате на кухню и уже собирался выбросить остатки заварки в раковину, но потом решил долить воды, попробовал и тут же с отвращением выплюнул; вымыл чайник и поставил все в настенный шкаф.
Поверх шерстяной рубашки он надел еще и свитер, который связала ему Клара (он всегда терпеть не мог свитера и особенно такого цвета: он считал его слишком броским и нелепо-смешным для мужчины, но бедняжка Клара так расстраивалась, когда он брезговал ее подарками, к тому же сегодня, черт побери, стояла такая жуткая холодина). Он укутался как мог, и если не надел пальто, то только потому, что все никак не удавалось его купить.
Стараясь шагать быстрее, чтобы согреться, но усталый и разморенный, он пришел на станцию Сааведра. Взял билет до Палермо, сел и стал ждать; проделав все это, он вдруг подумал, что, пожалуй, план еще не окончательно созрел, что он только вымотается, как дурачок, бродя по рощам Палермо, — и что в конце концов? Ничего. Лучше было бы предварительно уточнить план сражения, а пока сходить на что-нибудь в кино с Ларсеном. Правда, купленный билет буквально жег ему карман, однако он не решился сдать его, потому что в кассе сидел совершенно незнакомый мужчина. Если бы Ларсена не было дома, думал он, вставая и медленно направляясь к выходу, он воспользовался бы билетом. Но почему бы, собственно, Ларсену и не быть дома?
Всякий раз, как он возвращался в свой квартал, его охватывала неясная тоска, окрашенная то ли нежностью,


238
СОН О ГЕРОЯХ
то ли досадой; рассеянно подошел он к дому, к двери комнаты, где когда-то жил. Постучал — никакого ответа. Явившаяся на крик служанка, оскорбленная его безразличием к неизбежной прелюдии вежливых вопросов и приветствий, сказала, что сеньор Ларсен только что ушел и запер дверь. Выйдя на улицу, Гауна на мгновение засомневался: вернуться на станцию или заявиться к Табо- аде. В этот момент, крутя педали голубого трехколесного велосипеда, с широкой улыбкой на заросшем лице, появился Мусель (таким прозвищем наградили в квартале посыльного игуменьи, намекая на его привычку упрямо, по любому поводу упоминать свой родной порт); Гауна спросил, не знает ли он, куда отправился Ларсен.
— Не знаю, не знаю, — ответил Мусель. — Ладно, а вы-то что же поделываете? Что бродите один-одинеше- нек? Или уже устали от семейной жизни? Не может быть. Не может такого быть.
Они дружески похлопали друг друга по плечу, и Гауна двинулся своей дорогой дальше, к станции. Он уже жалел, что стал расспрашивать Муселя. «И потом, — подумал он, — как можно упускать возможность приступить к окончательному расследованию?» Как бы ни старался он скрыть это от себя, чувство озабоченности и нервозности не покидало его. Придя на станцию, он едва успел вскочить в последний вагон, когда тот уже отходил от перрона. Сойдя на авениде Вертис, он прошел под мостами, пересек Роседаль и углубился в лес.
32
Было очень холодно. Ветер раскачивал голые ветви деревьев, и земля, покрытая гниющей опалыо, была сырая. Гауна надеялся, или хотел надеяться, на внезапное откровение; ему хотелось думать о третьей ночи. Между тем думал он о том, что у него промокли ботинки и что есть люди, например Ларсен, у которых начинает болеть горло — перехватывает, как он сам это называл, — стоит им промочить ноги. Он проглотил слюну и почувствовал легкую боль. Надо сосредоточиться, сказал он себе. Как-то действовать. Тут он заметил, что из автомобиля, к которому он, сам не заметив как, подошел, за ним недоверчиво наблюдает какая-то пара. Гауна прошел мимо, сделав вид,


СОН О ГЕРОЯХ
239
что не обратил на них никакого внимания. Пробродив еще какое-то время, дрожа от холода и ясно сознавая, что его поведение и внешность выглядят подозрительно или по крайней мере глупо, он решил на сегодня прервать свои изыскания. Пожалуй, надо только будет зайти к лодочникам. Если повезет, застанет Сантьяго; разговор с ним поможет ему продвинуться дальше, чем если он так и будет бродить весь вечер по пустынному лесу; уж наверное, Сантьяго и Немой достаточно вежливы и встретят гостя рюмочкой граппы — «грелочкой», как говорил Пегора- ро, — и встреча их пройдет по-дружески и не без интереса.
Когда он подошел к будке, Сантьяго и Немой пили мате. Гауна подумал, что сегодня вечером ему не очень-то везет, но смирился и с мате, тем более что в придачу его угостили печеньем в шоколаде. (Немой доставал его из огромной синей жестяной банки, куда засовывал лапу, как в лотерейный барабан.) Гауна вошел во вкус сочетания горького мате и сладкого печенья, которое поначалу ему не понравилось, и очень скоро почувствовал, как вместо сводившего лопатки холода по всему телу, трепеща, разливается блаженное легкое тепло. По-братски они делились воспоминаниями тех лет, когда Гауна играл в пятой лиге, а Сантьяго и Немой работали на стадионе; Сантьяго спросил, правда ли, что, как говорят, он женился, и поздравил его.
— Поверишь ли, — сказал Гауна, — но я до сих пор иногда спрашиваю себя, что же такое случилось той ночью, когда Немой нашел меня в лесу.
— Тебе еще тогда хотелось это узнать, — объяснил Сантьяго, — а теперь если уж засело в голове, то не выбросишь.
Гауна удивился — нас всегда удивляет, что кто-то посторонний может иметь свое мнение о наших делах. Но протестовать не стал; смутно, но достаточно отчетливо он понимал, что подлинное объяснение сейчас невозможно. Если бы он сказал: «Я не ищу ничего дурного, я ищу самую счастливую минуту в моей жизни, чтобы в ней разобраться», — Сантьяго посмотрел бы на него недоверчиво, с досадой и подумал бы, что он его обманывает.
— Будь я на твоем месте, — продолжал Сантьяго, — позабыл бы обо всей этой ерунде и жил бы спокойно. Что


240
СОН О ГЕРОЯХ
я могу тебе еще сказать? Если тебе не удалось вытянуть правду у твоих дружков, то где теперь ее искать?
Окончательно надев на себя личину притворства, Гау- на продолжал:
— А если я ошибаюсь? Не могу же я показать, что не доверяю им... — Он молча посмотрел на Сантьяго и добавил: — Так ты не узнал ничего нового о том, как меня нашел Немой?
— Ничего нового, приятель? Так то ведь дело старое, никто уж и не помнит. Потом — попробуй вытяни что-нибудь из Немого. Ты только посмотри — это ж как в банке.
Однако Немой, наверное, все же не был похож на банковский сейф, как утверждал его брат, потому что вдруг начал издавать короткие и тревожные горловые звуки. Потом, резко умолкнув, стал смеяться и смеялся до тех пор, пока по щекам у него не покатились слезы.
— А ты не припомнишь, откуда вы вдруг свалились в этот лес?
— Из самого «Арменонвиля», — ответил Гауна.
— Так найди девочку-танцовщицу, поговори с ней осторожно — может, она тебе чего и скажет.
— Я уж и сам думал, но ты посмотри на меня, посмотри, пожалуйста. Как я в таком виде появлюсь в «Арменон- виле»? Взять костюм напрокат — целая история, а так меня не пустит швейцар или придется дожидаться у дверей до следующего карнавала.
Помолчав немного, Сантьяго серьезно взглянул на Гау- ну и тихо, внушительно заговорил:
— А ты знаешь, во сколько тебе это обойдется? Скажу по секрету, только по секрету: пять песо. Представь: садишься за столик, не успеваешь и рта раскрыть, как тебе уже подают шампанское, а не успеет к тебе подсесть какая- нибудь красотка — глазом не моргнешь — несут вторую бутылку, потому что эта марка, видите ли, не нравится сеньорите, а у нее вкусы строгие. Ну, сидишь ты дальше, разомлев, а у тебя в бумажнике счетчик, как в такси, щелкает, а как только ты, полуживой, решил уносить ноги, не забудь про чаевые, не то халдеи надают тебе пинков под зад, да еще швейцар отделает и обшмонает хорошенько, так что очнешься в участке, где еще штраф сдерут за дебоширство.


СОН О ГЕРОЯХ
241
Наконец допили мате. Немой, как всегда державшийся в тени, чинил весло. Сантьяго расхаживал, покуривая трубку, потом надел просторный синий свитер и направился к причалу, похожий на морского волка. Попрощались.
— Ладно, Эмилио, — настоятельно произнес Сантьяго, — теперь, смотри, не пропадай.
33
Гауна прошел через сады и, обогнув Зоологический, вышел на Итальянскую площадь. Холод подгонял его, и он чувствовал, что совсем запыхался. Он встал на остановке тридцать восьмого трамвая, который скоро подошел, битком набитый народом, ехавшим со скачек. Гауна вскарабкался на заднюю площадку; чувствуя, как ломит руки и все тело занемело от холода, он пробрался в середину. Сошел на углу Леандро Алем и Коррьентес. Решил пройтись по кабачкам (в разговоре он назвал бы их «кабаре») улицы Двадцать пятого мая.
На третью ночь карнавала двадцать седьмого года, прежде чем зайти в театр «Космополит», они пили в одном из них. Он хотел отыскать его. Но было так холодно и он так устал, что не смог и дальше должным образом продолжать расследование; сказать по правде, он все-таки зашел в первое из этих заведений, попавшееся ему на пути. Кабаре называлось «Синьор»; вестибюль, узким коридором уходивший в темноту и подсвеченный красным, с намалеванными на стенах чертями в языках пламени, несомненно, представлял собой вход в ад или, по крайней мере, некую адскую пещеру; повсюду были развешаны цветные фотографии женщин с кастаньетами, в манто и в неистовых позах, танцовщиков в цилиндрах и фраках и одна — изображавшая девушку с ямочками на щеках, подмигивающую с плутовской улыбкой. В зале две женщины танцевали танго, которое третья подбирала одним пальцем на пианино. Четвертая наблюдала за ними, опершись локтями о стол. Двое барменов суетились за стойкой. Часть столиков была накрыта; на других стояли перевернутые стулья. Гауна толкнул дверь и вошел.
— Чего желаете, маэстро? — спросил один из барменов.


242
СОН О ГЕРОЯХ
— Я думал, у вас открыто... — объяснил Гауна.
— Присаживайтесь, — предложил бармен. — Не бойтесь, не прогоним, еще рано. Что закажете?
Гауна отдал ему шляпу и сел.
— Двойную граппу, — попросил он.
Возможно, подумалось ему, они были в ту ночь именно здесь. Он незаметно оглядел женщин; одна из танцевавших была похожа на индеанку из пампы, у другой (как выразился Ларсен) «была преглупая мордашка». Сидевшая за пианино была низенькая и большеголовая. У той, что за столиком, были светлые волосы и овечье выражение лица. Она неохотно встала; Гауна, несколько встревожившись, подумал: «Сейчас подойдет»; женщина подошла, спросила, не помешает ли, и присела за столик Гауны. Подошел бармен, и женщина спросила:
— Возьмешь мне соду?
Гауна кивнул.
— Соду и побольше виски, пожалуйста, — обратилась женщина к бармену.
— Нет, мне холодный чай не нравится, — откликнулся Гауна, чтобы скрыть замешательство.
Женщина объяснила, в чем состоят лечебные свойства виски, заверила, что пьет его по предписанию врача и «исключительно из удовольствия», а затем стала распространяться о болезнях, преимущественно желудочных и кишечных, которые преследовали ее и довели до крайней степени истощения, и что теперь доктор Рейнаф Пуйо, с которым она познакомилась по чистой случайности однажды утром, лечит ее разными сортами виски и прочими не столь приятными на вкус настоями, от которых она сама не своя и вынуждена проводить большую часть дня в постели, разбитая, приложив к животу смоченный одеколоном платок. На Гауну эти рассказы произвели большое впечатление. Про себя он знал (хотя и неловко было бы признаться в этом), что его опыт общения с женщинами невелик, и если он встречался с девушкой, конечно, не с одной из дурочек из собственного квартала, то немного робел и безвольно выбрасывал белый флаг. Заказали еще, и Гауна подумал: «Знакомое лицо». (Возможно, женщина показалась ему знакомой потому, что подобный тип лица в разных вариантах довольно часто встречается.)


СОН О ГЕРОЯХ
243
После третьей порции двойной граппы женщина попросила Гауну называть ее «бэби» (произнося «э», она широко разевала рот), и он наконец осмелился спросить, не встречались ли они уже здесь же на карнавале два-три года назад.
— Я был с друзьями, — объяснил он и добавил уже другим тоном: — Вы должны помнить. С нами еще был один пожилой господин, высокий, видный.
— Не пойму, о ком речь, — ответила Бэби, явно взволнованная.
— Но вы должны, обязательно должны помнить,— настаивал Гауна.
— Заладил — должна, должна! Да кто вы такой, чтобы давить на меня, когда врач мне сказал, что у меня и без того давление повышенное?
— Успокойтесь, — улыбнулся Гауна. — Я не торговый агент и не полицейский, которому нужен труп. И я вовсе не хочу, чтобы у вас повышалось давление.
Женщина притихла. Если представится еще одна такая же возможность, он, пожалуй, снова встретится с Бэби; со временем, быть может, даже узнает что-нибудь; нет, дурочкой ее точно нельзя было назвать.
— Обещай, что будешь хорошим мальчиком и не станешь приставать ко мне со всякими гадостями, — теперь в голосе ее угадывались примирительные, даже утешительные нотки.
Гауна взглянул на часы и подозвал официанта. Было уже восемь; до Колдуна ему раньше девяти не добраться.
— Уходишь? — спросила женщина.
— Ничего не поделаешь, — ответил Гауна и, предваряя любой протест, прищурился и внушительно, даже обвиняюще нацелившись указательным пальцем, убежденно произнес: — Это личико я уже когда-то видел.
— Ну, привязался, — улыбнулась Бэби.
Она разгадала тактику Гауны, шутливо подыгрывала ему, но предпочитала держать дистанцию.
Гауна заплатил сколько с него спросили, сказал Бэби: «Пока, детонька», — быстро взял шляпу и вышел. Почти бегом он достиг конца улицы Лавалье. Подошел трамвай. Несмотря на холод, он остался на площадке (средняя часть салона, как в церкви, предназначалась женщинам, детям


244
СОН О ГЕРОЯХ
и старикам). Кондуктор посмотрел на него и, казалось» хотел что-то сказать, но потом передумал и обратился к другим пассажирам:
— Проходите в серединку, пожалуйста.
Гауну одолевали противоречивые чувства. «Надо же так впустую провести вечер», — твердил он про себя. Английские часы на улице показывали половину девятого. Кто знает, что с Табоадой, а он, как последний идиот, бродит ночью по лесу, а потом болтает с какой-то придурочной с овечьим лицом. Что скажет он Кларе, которую увидит совсем скоро? Что куда-нибудь ходил с Ларсеном. А завтра с утра зайдет к Ларсену и предупредит. А если Клара была с Ларсеном? Он вытер платком лоб и пробормотал: «Какая скука». Стоявший рядом кондуктор прислушивался к рассуждениям некоего господина, обсуждавшего одну из лошадей, бежавших сегодня в Палермо.
— Но, приятель, — негодовал кондуктор, — вы хоть знаете, с кем спорите? Я видел самого Монсергу в Маронь- ясе!
— Отстал от времени, дружище, пора тебе на кладбище, — парировал господин. — Мир движется вперед, эволюция, прогресс, а вы, Альварес, наводите скуку своими рассказами про кляч, которые, сравни их с нынешними лошадьми, все равно что черепахи.
— Вы только послушайте этого проповедника! Когда вы еще пешком под стол ходили, я уже ставил на Серьезного на бегах, которые выиграл Богатый. Или, может, скажете, кто оказался гвоздем на Золотом кубке? Дорожка была скользкая, не спорю. А как насчет дона Падильи? Что, молчите? Мы еще посмотрим.
Гауна подумал, что, возможно, Ларсен сейчас у Табоа- ды. Как узнать, гуляли они сегодня с Кларой? Если хоть что-то станет известно, они его больше не увидят. «Господи, — пробормотал он, — что за глупости лезут в голову». Он прикрыл глаза рукой. Сошел на Монро, пересел на тридцать пятый, а когда доехал до авениды Техар, было уже половина десятого. Не слишком ли поздно, подумал он; может быть, Клара уже ждет его на улице Гуайра? Гауна взглянул вверх и увидел, что в окнах Табоады горит свет.


СОН О ГЕРОЯХ
245
34
В дверях с ним поздоровался незнакомый господин; в лифте поднимались еще трое незнакомцев.
— Какой этаж? — спросил один из них, обращаясь к Гауне.
— Четвертый.
Господин нажал кнопку. Когда лифт остановился, он распахнул перед Гауной дверцу; Гауна вышел и с удивлением заметил, что сеньоры следуют за ним.
— Вы тоже?.. — смущенно пробормотал он.
Дверь была полуоткрыта; сеньоры вошли; внутри было много народа. Тут он увидел Клару, в черном — откуда она только достала это платье? — с блестящими глазами, она подбежала к нему и бросилась в его объятия.
— Дорогой, любимый! — почти закричала она.
Он почувствовал, как дрожит тело Клары, плотно прижавшейся к нему. «Плачет», — подумал он.
— Папа умер, — сказала Клара.
Потом на кухне, где Клара, стоя у раковины, прикладывала к глазам мокрые ладони, он впервые услышал рассказ о событиях, связанных с предсмертными часами дона Се- рафина Табоады.
— Не могу поверить, не могу поверить, — повторял он.
Накануне Табоада почувствовал себя плохо — кашель, удушье, — но ничего не сказал. Сегодня, когда Клара разговаривала по телефону с Гауной, Табоада слушал их разговор, и именно следуя указаниям отца, она попросила Гауну сходить в кино. «Тебе бы тоже следовало пойти, — добавил он, — но я не настаиваю, потому что знаю, что ты сделаешь по-своему. Здесь нечего делать, а так одним дурным воспоминанием у тебя было бы меньше». Клара запротестовала, спросила, неужели он хочет, чтобы она оставила его одного? «Каждый умирает в одиночку, доченька», — очень ласково ответил Табоада.
Потом сказал, что хочет немного отдохнуть, и закрыл глаза; Клара не могла понять, спит он или нет; ей хотелось позвать Гауну, но пришлось бы говорить по другому телефону, а она боялась оставить отца. Немного погодя он подозвал ее; ласково провел рукой по волосам и угасающим голосом произнес: «Заботься об Эмилио. Я вмешался


246
СОН О ГЕРОЯХ
в его судьбу. Постарайся, чтобы он не вернулся на прежний путь. Постарайся, чтобы не превратился в этого красавчика Валергу». Потом вздохнул и продолжал: «Хотел бы я объяснить ему, что счастье великодушно, а приключения таят в себе эгоизм». Поцеловав Клару в лоб, он добавил еле слышно: «Хорошо, доченька, теперь, если хочешь, можешь позвать Эмилио и Ларсена». Сдерживая свои чувства, Клара бросилась к телефону. Плотник был явно рассержен ее звонком; когда она подумала, не повесить ли трубку, он снова подошел и сказал, что никого нет дома, что Гауна, должно быть, вышел. Тогда она позвонила Ларсену. Тот пообещал ей сейчас же приехать. Вернувшись к постели, она увидела, что голова отца слегка склонилась на грудь, и поняла, что он умер. Несомненно, он попросил ее позвонить, чтобы она хоть на минутку отошла и не видела, как он умирает. Он всегда уверял, что надо заботиться о воспоминаниях, потому что в каждом из них — чья-то жизнь.
Клара вернулась в спальню отца; Гауна, ошеломленный и подавленный, остался сидеть на кухне, глядя на раковину, с необычайной отчетливостью ощущая присутствие каждого предмета. Он даже не шевельнулся, когда снова появилась Клара и спросила его, не хочет ли он кофе.
— Нет, нет, — ответил он пристыженно. — Может, чем-нибудь помочь?
— Ничего не надо, любимый, — ответила она, успокаивая его.
Гауна понимал, как это нелепо, что Клара утешает его, а не наоборот, но ее превосходство сейчас было столь ощутимо, что он не противился. Вдруг он о чем-то вспомнил и встрепенулся:
— Но... на работе... надо пойти, сказать...
— Ларсен уже всем этим занялся. Еще я попросила его зайти домой, посмотреть, нет ли тебя, и принести мне что- нибудь из вещей. — Она улыбнулась: — Только посмотри, что за платье он мне принес, бедняжка.
Ее женская кокетливость, обычно малозаметная, почти не присущая ей, находила в этом платье что-то нелепое, что — Гауна никак не мог понять.
— Оно тебе очень идет, — сказал он и добавил: — Там много народа.


СОН О ГЕРОЯХ
247
— Да, — согласилась Клара. — Лучше тебе пойти к ним.
— Конечно, конечно, — поспешил ответить Гауна.
Выйдя из кухни, он сразу попал в объятия незнакомых
ему людей. Он был взволнован, но чувствовал, что известие об этой смерти настигло его слишком внезапно, так что он еще не успел разобраться, насколько оно для него важно. Вид Ларсена окончательно растрогал его.
Пришедшие пили кофе, который сварила Клара. Гауна сел в кресло. Вокруг стояло несколько человек, разговаривавших вполголоса, так что он смог различить отдельные реплики.
— Это было самоубийство, — сказал кто-то.
(Заявление вызвало у него смешанный с удовольствием интерес, и он тут же возненавидел себя за это.)
— Самоубийство, — повторил тот же голос. — Он знал, что следующую зиму в Буэнос-Айресе не переживет.
— Что ж, в таком случае он умер как великий человек, — решительно произнес «ученый» сеньор Гомес, живший на доходы от лотереи. Он был очень худой, очень бледный, почти совсем седой; носил коротко подстриженные волосы и редкие усы. Разрез маленьких, в морщинках, ироничных глаз был, как говорят в народе, японский; он пришел в темном костюме с наброшенной на плечи пелериной; при любом движении, и даже просто разговаривая, он дрожал с ног до головы, и самым запоминающимся в его облике была какая-то поразительная хрупкость. В молодые годы он, будучи робким синдикалистом и, что еще хуже, каталонским анархистом, старался завоевать популярность среди жителей квартала. В последнее время, благодаря впечатляющей коллекции спичечных коробков, он поддерживал связи с самыми видными семействами. «Только на поминках можно наслушаться стольких глупостей», — подумал Гауна.
— При более внимательном рассмотрении, — продолжал Гомес, — смерть Сократа — всего лишь самоубийство. А смерть... м-м...
(«Забыл второй пример», — отметил про себя Гауна.)
— И смерть Юлия Цезаря. И Жанны д’Арк. И — Солиса, которого съели индейцы.
— Правильно, Эваристо, — подвел итог аптекарь.
Гауна успокоился. Голубоглазый поляк-лавочник с сонным выражением лица, похожий на жирного кота, всегда спавшего в лавке, объяснял:


248
СОН О ГЕРОЯХ
— Меня немного смущает лестница... слишком узкая... непонятно, как будут выносить катафалк.
— Гроб, неуч, гроб, — поправил аптекарь.
— Ах да, конечно, — продолжал поляк, — в домах, знаете ли, я всегда первым делом обращаю внимание на ширину лестниц... не понимаю...
Щегольски одетый молодой человек, на которого Гауна посматривал с недоверием, подозревая, что он — один из тех, кто ходит на поминки, чтобы выпить чашку-другую кофе, говорил кому-то с горячностью:
— То, как ведут себя в подобный час соседи с третьего этажа, — просто позор. Включают музыку на полную громкость, прекрасно зная, что у нас поминки. Просто руки чешутся подать официальную жалобу.
Поверх запорошенной перхотью пелерины сеньора Гомеса Гауна увидел, как кто-то здоровается с Кларой. «Кто же он, этот головастик?» — подумал он. Где-то он уже видел этого бледного блондина. «Кажется, мы знакомы. Надо будет спросить у Клары, кто это. Не сейчас. Сейчас неудобно. Но обязательно надо спросить».
— Все мы держимся за жизнь руками и ногами,— продолжал хрупкий сеньор Гомес. — Великого человека, такого как Табоада, как раз и можно определить по тому, что он отказывается от бессмысленной борьбы с незамедлительной, почти радостной решимостью.
Как бы для того чтобы поздороваться, Гауна подошел к стоявшим отдельно женщинам. Блондин исчез. Сеньора Ламбрускини была необычайно ласкова со всеми. «А тур- чаночка становится все симпатичнее, не то что невеста Феррари — страх Божий», — подумал Гауна. За кофе и разговорами ночь прошла быстро. В углу кто-то даже играл в труко — под косыми, неодобрительными взглядами остальных.
35
Судьба — полезная выдумка человека. Что сталось бы, если бы ход событий несколько изменился? Происходит всегда то, что должно было произойти; это скромное назидание бросает неяркий, но ясный свет на историю, которую я вам рассказываю. Однако я по-прежнему верю, что судьба Клары и Гауны сложилась бы иначе, если бы


СОН О ГЕРОЯХ
249
не смерть Колдуна. Гауна снова зачастил в «Платенсе», снова стал встречаться с ребятами и с доктором. Завзятые сплетники утверждают, что Гауна делал все возможное, чтобы эти отлучки не сказались на семейном очаге, на жене; что в подобных случаях он поручал заботы о ней Ларсену: один в дом, другой — из дома... За всем этим стояла вполне безобидная правда: чувства Ларсена по отношению к Гауне и Кларе были неизменны; так как он уже больше не мог ходить к Колдуну, он ходил к Гауне.
Оставшись без присмотра Колдуна, Гауна то и дело заводил речь о трех загадочных днях. Клара так любила его, что, не желая оставаться в стороне от чего бы то ни было его касавшегося или просто подражая ему, тоже стала обсуждать это происшествие, как только оставалась наедине с турчаночкой; хотя ей следовало бы предвидеть, что за навязчивой мыслью Гауны кроются бездны, которые рано или поздно погубят ее счастье, в ней было то присущее не многим женщинам благородное смирение, то прекрасное мужество, которые помогают им быть счастливыми в краткие промежутки между двумя несчастиями. Однако, по правде говоря, даже эти промежутки омрачала тень — тень неосуществленного желания, желания иметь ребенка (кроме Гауны, об этом знала только турчаночка).
Гауна же каждый раз все более открыто возвращался к карнавальным воспоминаниям, к тайне третьей ночи, к своим смутным планам раскрыть ее; конечно, в присутствии Ларсена он держался осторожнее, но наедине с Кларой упомянул как-то даже о маске из «Арменонвиля». Если ему удавалось заработать несколько лишних песо в мастерской, он, вместо того чтобы отложить их на «форд», швейную машинку или ипотеку, тратил все, обходя бары и прочие заведения, в которых они успели побывать в те три ночи двадцать седьмого года. Однажды он почувствовал, что набеги его тщетны: те же самые места, увиденные по отдельности и без тогдашнего горячечного, хмельного изнеможения, не пробуждали в нем никаких воспоминаний. Ларсен, за благоразумием которого могла таиться и трусость, постоянно ломал себе голову над эскападами Гауны и не скрывал от девушки своей озабоченности. Как- то вечером Клара сказала ему тоном, в котором слышалось скрытое раздражение, что она уверена, что Гауна никогда не бросит ее ради другой женщины. Клара была права,


250
СОН О ГЕРОЯХ
хотя некая молодая блондинистая особа, с чем-то едва уловимо овечьим в чертах лица, работавшая официанткой в забегаловке под названием «Синьор», завлекала его своими чарами почти каждый вечер. По крайней мере до квартала дошли такие слухи. Гауна не любил распространяться на эту тему.
Когда Гауна получил наследство Табоады — тысяч восемь песо, — Ларсен боялся, что его друг как-нибудь бездумно и сумбурно промотает его за несколько ночей. Клара верила Гауне. Он заплатил за ипотеку и явился домой с телефонным аппаратом, швейной машинкой и несколькими песо сдачи.
— Вот тебе телефон, — сказал он Кларе, — чтобы ты не скучала, когда будешь одна.
— Хочешь оставить меня одну? — спросила Клара.
Гауна ответил, что не представляет, как мог бы жить без
нее.
— Почему ты не купил машину? — поинтересовалась Клара. — Мы ведь так этого хотели.
— Купим в сентябре, — уверенно сказал Гауна, — когда станет потеплее и можно будет кататься.
Был дождливый вечер.
— Как хорошо быть вдвоем дома и слушать, как идет дождь, — сказала Клара, стоя у окна и приложившись лбом к стеклу.
Потом заварила для Гауны мате. Они снова заговорили о третьей ночи карнавала двадцать седьмого.
— Я сидел за одним столиком с маской, — сказал Гауна.
— А что случилось потом?
— Потом мы танцевали. Тут барабанщик ударил в тарелки, танец кончился, все взялись за руки и стали кружиться по залу. Снова барабанщик дал знак, и мы опять разбились на пары, но уже с другими партнерами. Так маска и пропала. Наконец я добрался до столика. Доктор с ребятами ждали меня, чтобы я расплатился. Доктор предложил пойти прогуляться на озера, чтобы освежиться немного и не попасть в участок.
— И что ты?
— Пошел с ними.
Клара посмотрела недоверчиво.
— Ты уверен? — спросила она.


СОН О ГЕРОЯХ
251
— Еще бы.
— Ты уверен, что не вернулся к столику, где оставалась маска? — настойчиво переспросила Клара.
— Уверен, дорогая, — ответил Гауна и поцеловал ее в лоб. — Однажды ты мне сказала такое, чего мне никто никогда не говорил. Мне было тогда больно, но я навсегда тебе благодарен. Теперь моя очередь быть откровенным. Я очень переживал, что потерял ту маску. Вдруг я увидел ее у стойки. И уже встал, чтобы подойти, когда заметил, что она улыбается какому-то головастому блондину. Тут вся моя радость перешла в страшную злость. А может, ревность, кто знает. Ничего не могу понять. Я люблю тебя и сам не верю, что мог ревновать другую.
— Что же случилось после? — снова спросила Клара, словно не слыша его последних слов.
— Я согласился пойти со всеми на озера; встал, оставил на столе деньги, и мы вышли все вместе — доктор, ребята и я. Потом мы заспорили. Все — как во сне. Антунес или еще кто-то, не помню, стал говорить, что я выиграл на скачках больше, чем сказал им. И тут все начинает путаться и мешаться, как во сне. Наверно, я ужасно ошибся. Помню только, что как будто доктор встал на сторону Антунеса, мы дрались на ножах, и светила луна.
36
Утром в субботу, 1 марта 1930 года, Гауну «обслуживали» в парикмахерской на улице Конде. Он обратился к парикмахеру:
— Так, значит, Праканико, ты ни на кого сегодня не поставил?
— Хватит о скачках — не хочу умереть в богадельне, — отвечал Праканико. — Играть любят только сумасшедшие. Уж не стану говорить ни про рулетку, на которой меня всегда обчищают в Мар-дель-Плата, ни про лотерею, в которую каждую неделю трачу все, что отложил, чтобы летом съездить в Мар-дель-Плата.
— Что же ты тогда за парикмахер? Вот раньше парикмахеры всегда давали мне советы насчет скачек. Ну, и рассказывали разные анекдоты к случаю.
— Если так, я вам расскажу про свою жизнь — настоящий роман, — заверил Праканико. — Как плавал


252
СОН О ГЕРОЯХ
на военном корабле и так трусил, что даже блевать не мог. Или как однажды, когда зеленщик уехал в Росарио, провел время с его женой.
— Не жизнь, а мука была сплошная, и дом родимый мне был тюрьмой, пока в Росарьо, забот не зная, гулял с другими миленок мой, — *
стал напевать Гауна.
— Простите, не расслышал, — сказал Праканико.
— Да это так, — ответил Гауна. — Просто вспомнилась одна песенка. Продолжай.
— Пользуясь случаем, решил я той ночью пригласить жену зеленщика. Молодой я тоща был, горячий.
Склонив голову набок и взглянув вверх, он добавил с искренним восхищением:
— И высокий.
(При этом он не счел должным пояснить, каким именно образом ему удалось быть в то время намного выше.)
— Так вот, пошли мы на танцы в Аргентинский театр, чтоб ему пусто было. Я был танцор отпетый, и не успели мы начать первое танго, как подходит какая-то бандитская рожа и прямо мне: «Юноша, вторую половину танцую дон Я де Кордова». Этот невежда, наверно, решил, что мы танцуем в таком стиле, где есть первая и вторая часть. Я отвечаю, что пусть берет мою партнершу хоть сейчас, а я, мол, устал. Выскочил из театра как ошпаренный — видано ли подобное хамство! Назавтра приходит она ко мне в парикмахерскую, я тогда держал на Успальята, 900, и говорит — баста, чтобы я больше не смел так себя вести. Проспали мы рядышком еще одну сиесту, поговорили о пустяках. И вдруг — вы только подумайте! — она встает, открывает сумку и достает золингеновский нож, будто чтобы отрезать кусок сдобной булочки. А у меня на уме не булочки. Словом, номер удался, я — на коленях, как святой, и со слезами умоляю стерву, чтобы она меня пощадила.
Перевод В. Андреева.


СОН О ГЕРОЯХ
253
Гауна посмотрел на него с удивлением, и Праканико пылко и даже с гордостью заявил:
— Такие переделки не по мне. Клянусь всем, чем пожелаете: я самый жалкий трус. Когда стал я строить куры Дорите, мне и в голову не пришло, что у нее раньше был муж. И вот иду я как-то вечером к ней, муж мне навстречу, а место темное, и говорит: «Есть разговор». — «Со мной?» — спрашиваю. «С вами», — говорит. «Не может быть, — отвечаю. — Это какая-то ошибка». — «Очень даже может, — уверяет он меня. — Вооружайтесь, потому что я вооружен». Тут я задрожал как осиновый лист и стал клясться, что он тысячу раз ошибается, объяснил, что у нас в квартале нет оружейной лавки, а если б и была, то в такой поздний час уже наверняка закрыта, и пусть делает со мной что хочет, только сначала даст позвонить моим крошкам — попрощаться. Ну, мужик понял, что я просто бедолага, самый последний, забитый человек. Злость у него мигом прошла, и он говорит: «Лучше всего пойди повидайся сейчас с Доритой, а потом встретимся в кафе». Я хотел было сделать вид, что знать не знаю, кто такая Дорита, но парень был не промах, сами понимаете. Дорита меня спросила, что со мной такое. Я отвечаю: все, мол, полный порядок. Но у баб нюх тонкий, и она все твердила: «Ты напуган, ты напуган». Потом муж меня уже поджидал, и пошли мы в кафе, как ему взбрендило. Я ему искренне говорю: «Будем друзьями». Он уперся. Стал говорить, что работает механиком в Арсенале и что неплохо бы ему получить небольшое повышение. Номер удался, я тут же поклялся, что все для него сделаю, и назавтра же стал напрягать все свои связи. А связей у меня много, так что к концу недели, гляди, этому пройдохе уже подписали приказ о повышении. И стали мы закадычными друзьями, виделись каждый вечер. И даже с Доритой втроем ходили в театр, прилично, без всяких задних мыслей. Так и видались каждый день целых пять лет, пока бедолага не умер от какого-то нарыва, и я наконец вздохнул спокойно.
— Значит, на сегодняшние бега — никаких ставок? — настойчиво повторил Гауна, завязывая галстук.
Господин в черном, с зонтиком и зловещим птичьим профилем, который уже давно с достоинством дожидался своей очереди, вдруг заговорил с явным возбуждением:


254
СОН О ГЕРОЯХ
— Скажи ему, что да, Праканико, скажи. Я точно знаю, кто выиграет.
В замешательстве Праканико взял у Гауны деньги. Пошарив по жилетным карманам, Гауна нашел в одном из них старый трамвайный билет. Достал карандаш и посмотрел на господина в черном. Тот, кривясь и дергаясь лицом, приглушенным голосом пророчески произнес имя, которое Гауна записал на билете печатными буквами: Халкедон.
37
И как, наверное, помнят некоторые из вас, Халкедон выиграл первого марта в четвертом забеге. Когда Гауна под вечер зашел в парикмахерскую, Праканико передал ему из рук в руки тысячу семьсот сорок песо. Потом они отпраздновали победу в угловой лавке — вермутом с привкусом гнильцы и кисловатым сыром.
Гауна понимал, что ему следует радоваться, но домой возвращался подавленный. Судьба, которая едва заметно управляет нашими жизнями, проявилась в этой удаче слишком уж откровенно, почти грубо. Для Гауны это событие имело единственно возможное истолкование: он обязан был потратить деньги как в двадцать седьмом году: закатиться куда-нибудь с доктором и ребятами; пройтись по тем же местам, на третий вечер оказаться в «Арменон- виле», а потом, под утро, — в лесу: тогда ему вновь будет дано узреть видения, мелькнувшие и исчезнувшие той ночью, и навсегда уловить, удержать то, что было исступленной вершиной забытого сна, самым ярким переживанием его жизни.
Он не мог сказать Кларе: «Я выиграл эти деньги на бегах и собираюсь потратить их с ребятами и доктором за три ночи карнавала». Он не мог открыто заявить, что бездумно промотает деньги, которые так нужны были в доме, да еще проведет три ночи, пьянствуя среди женщин. Пожалуй, он мог проделать все это, ни о чем не рассказывая. Он уже привык скрывать от жены некоторые из своих мыслей; но провести с нею эту ночь и ничего не сказать о том, что завтра он уйдет со своими друзьями, казалось ему предательством, к тому же неосуществимым.


СОН О ГЕРОЯХ
255
Клара встретила его ласково. Ни в чем не сомневающаяся радость любви светилась во всем ее облике: в блеске глаз, в мягкой линии скул, в небрежно закинутых назад волосах. Сердце Гауны сжалось от жалости и печали. Обойтись подобным образом с существом, которое его так любит, подумал он, чудовищно. И к тому же — зачем? Разве они и без того не были счастливы? Ему хотелось другой женщины? Словно решать предстояло не ему, словно это должен был сделать некто третий, он задумался о том, что ожидает его завтра. Потом он решил, что все же не пойдет, не бросит (одно это слово заставило его содрогнуться) Клару.
Было уже поздно, когда они потушили свет. По-моему, они даже танцевали в тот вечер. Но Гауна ничего не сказал о выигрыше.
38
Воскресенье выдалось облачным и дождливым. Ламб- рускини пригласил молодых поехать в Санта-Каталину.
— Не очень-то подходящий день для поездок, — сказала Клара. — Лучше побудем дома. А попозже, может, сходим в кино.
— Как хочешь, — ответил Гауна.
Поблагодарив Ламбрускини за предложение, они пообещали поехать с ним в следующий раз.
Утро прошло в безделье. Гауна читал «Историю жирондистов»; между страниц он наткнулся на полоску бумаги, на котором рукой Клары в первый их вечер было красной помадой написано: «Фрейре, 3721». Потом Клара готовила, они пообедали и проспали всю сиесту.
— Честно говоря, что-то не хочется сегодня никуда идти, — сказала Клара, когда они встали.
Гауна стал возиться с радио. Накануне вечером он заметил, что, поработав немного, оно слишком сильно нагревается.
— Ну вот, — сказал он, когда было уже почти шесть. — Починил, можешь слушать.
Взяв шляпу, он надел ее, сдвинув на самый затылок.
— Пойду пройдусь, — сказал он.
— Когда вернешься? — спросила Клара.


256
СОН О ГЕРОЯХ
— Не поздно, — он поцеловал ее в лоб. При этом подумал, что и в самом деле не знает. Чуть раньше, когда он представлял, чем займется этим вечером, его охватывало какое-то тоскливое чувство. Теперь нет. Теперь с тайным удовлетворением он взирал на свою, возможно подлинную, нерешительность, свою, возможно мнимую, свободу.
«Жалко, дождь был такой короткий», — подумал он, переходя площадь Хуана Баутисты Альберди. Туманная дымка обволакивала деревья. Было очень душно.
Ребята сидели в «Платенсе» вокруг мраморного столика и скучали. Держась за спинки стульев Ларсена и Майданы, Гауна, бледный, задумчивый, наклонился и сказал:
— Я выиграл на бегах больше тысячи песо.
Сказал — и посмотрел на ребят. Когда он вспоминал тот момент (тогда он был слишком возбужден), ему показалось, что по лицу Ларсена скользнуло тревожное выражение.
— Приглашаю всех погулять сегодня, — продолжал Гауна.
Ларсен отрицательно помотал головой. Гауна притворился, что не заметил.
— Надо развлечься, как в двадцать седьмом, — быстро продолжал он. — Пошли за доктором.
Антунес и Майдана встали.
— Что, задница зачесалась? — спросил Пегораро, откидываясь на спинку стула. — Какие невоспитанные! Неужели мы уйдем, даже не отметив, хотя бы содовой, удачу Эмилито? Садитесь, сделайте милость. Куда спешить? Времени куча.
— Сколько отхватил? — спросил Антунес.
— Больше полутора тысяч, — ответил Гауна.
— Спроси его попозже, — резко вмешался Майдана, — выйдет в три раза больше.
— Официант! — крикнул Пегораро. — Тут один господин хочет угостить нас водочкой.
Официант вопросительно взглянул на Гауну. Тот кивнул.
— Подавай, подавай, — сказал он. — Я плачу.
Выпив, все встали, кроме Ларсена.
— Не пойдешь? — спросил Гауна.
— Нет, дружище, лучше останусь.


СОН О ГЕРОЯХ
257
— Что случилось? — спросил Майдана.
— Не могу, — ответил Ларсен, многозначительно улыбаясь.
— Оставь его, пусть ждет, — посоветовал Пегораро. — Хорошо смотрится.
— А ты и поверил, — сказал Антунес.
— Ну а почему бы мне еще не идти? — спросил Ларсен.
— Ноя был уверен, что сегодня вечером ты с нами, — сказал Гауна.
— Нет, старик. Не могу, — решительно ответил Ларсен.
Гауна пожал плечами и пошел вслед за ребятами к выходу. Потом вернулся к столику и тихо сказал, обращаясь к своему другу:
— Если сможешь, зайди домой — скажи Кларе, что я с ребятами.
— Сам бы сказал, — возразил Ларсен.
Гауна догнал ребят.
— С кем это там свидание у Ларсена? — спросил Майдана.
— Не знаю, — сухо ответил Гауна.
— Да ни с кем, — заверил Антунес. — Вы что, не поняли, что это только предлог?
— Предлог, и ничего больше, — грустно повторил Пегораро. — Нет в парне душевного тепла, эгоист, ему бы где покомфортнее.
— Против судьбы устоять невозможно... —
затянул Антунес сладким голоском, порядком надоевшим его приятелям.
39
— Сколько ты выиграл? — спросил доктор. На его узких губах проступила тонкая улыбка. — Всегда повторял и еще раз повторю — нет более благородного спорта.
Он был в синем пиджаке, как у механика, невероятных темных брюках и сандалиях. Он принял компанию холодно, однако, узнав о торжестве Гауны, заметно смягчился.
9 Б. Касарес


258
СОН О ГЕРОЯХ
— Тысячу семьсот сорок песо, — с гордостью ответил Гауна.
— По крайней мере он так говорит, — оживленно подхватил Антунес, подмигивая и обхватив левое колено руками. — Можно уточнить — поковыряться у него в заднице.
— Выражайся прилично, — осадил его доктор. — Не перестану учить тебя, пока не прекратишь выражаться по-блатному. Приличия, мальчики, главное — приличия. Чудак Альмейра, который всегда ввязывался во всякую несуразицу, а в те поры разных нелепиц хватало, и который сверх того, хотя не совсем по праву, пользовался определенной известностью в годы, когда среди золотой молодежи было модно охотиться на полицейских, не раз говаривал мне — никогда этого не забуду! — что на приличиях он заработал не меньше, чем картами. — И, вновь перейдя на задушевный тон, спросил: — Что же вы не проходите?
Все прошли на кухню и расселись вокруг доктора на сколоченных вручную скамейках и плетеных соломенных стульях (один из них был совсем низенький). Доктор, священнодействуя, заварил мате.
— Мы подумали, — наконец решился заговорить Гауна, — что было бы неплохо сходить куда-нибудь поразвлечься на праздники. Надеюсь, вы почтите нас своим присутствием.
— Я уже тебе говорил, мой мальчик, — ответил Валер- га, — что я не премьер-министр и вообще лицо неофициальное. Впрочем, с удовольствием принимаю приглашение.
— Если доктор узнает, что это за приглашение, он повесит Гаунито, — заметил Антунес, нервно посмеиваясь.
— Когда? — спросил доктор.
— Сегодня, — ответил Гауна.
— А ты что думал, приятель? — обратился доктор к Антунесу. — Что я такая развалина и не могу позволить себе иногда расправить крылышки?
— Куда пойдем? — спросил Майдана, отчасти чтобы сменить тему.
Гауна понял, что пора проявить твердость.
— Пойдем тем же маршрутом, что и в двадцать седьмом, — сказал он.


СОН О ГЕРОЯХ
259
— В те же места? — с тревогой в голосе спросил Пего- раро. — Зачем? Надо чего-нибудь новенького, чего-нибудь посовременнее.
— А ты кто такой, что лезешь со своим мнением? — спросил его доктор. — Эмилио выиграл деньги — ему и решать. Ясно вам или я слишком тихо говорю? Даю согласие, даже если ему взбредет в голову ходить по кругу, как лошади вокруг нории.
Пройдя в соседнюю комнату, доктор мгновенно вернулся с повязанным на шее платком, вигоневой пелериной на плечах, в черном пиджаке, тех же брюках и сильно поношенных замшевых ботинках. Впереди плыло окружавшее его облако почти женского запаха гвоздичных духов, а может быть, и пудры. Тщательно причесанные волосы отливали жирным блеском.
— Шагом марш! — скомандовал он, распахивая дверь. — Что теперь? — обратился он к Гауне.
— Теперь зайдем в парикмахерскую Праканико,— предложил Гауна. — Он помог мне выиграть. Будет нечестно, если я его не приглашу.
— Похоже, ты забыл поговорку, — заметил доктор: — Пойдешь к парикмахеру — вернешься без парика.
Все расхохотались.
— У него прекрасное настроение, — шепнул Пегораро Гауне, голос его источал восхищение и нежность. — Думаю, теперь нечего бояться, что вляпаемся в какую-нибудь историю.
Они долго звонили в дверь парикмахерской, но никто не открывал. Когда доктор уже начал проявлять признаки нетерпения, появилась хозяйка.
— Праканико дома? — спросил Гауна.
— Куда там! — ответила женщина. — Сами видите — целый год убивается на работе, всевда, так сказать, на передовой, несет свой крест как человек обязательный, вы и представить не можете: стоит только начаться карнавалу, делается словно бешеный. Савастано, есть тут один такой с площади Онсе, терпеть его не могу, зашел за ним, и оба отправились пристроиться к колеснице доктора Карбоне.
В электричку сели на Сааведре. Гауна понял, что его план — в точности повторить все действия и маршрут трех карнавальных дней двадцать седьмого года — неосуществим; отсутствие парикмахера, которое про себя он


260
СОН О ГЕРОЯХ
посчитал дезертирством, глубоко задело его. Он утешался, размышляя над тем, что даже если Праканико и присоединился бы к ним, то исходный состав все равно был бы уже не тот, потому что, если вдуматься хорошенько, Праканико и Массантонио были разные люди. Но он вынужден был признать, что оба все же были парикмахерами и что именно это — что скрывать — играло решающую роль. Доктор, ребята и парикмахер тогда, в двадцать седьмом, составили оригинальную компанию. Печальная истина заключалась в том, что теперь они отправлялись в путь без парикмахера.
40
Сошли на Вилья-Девото и по авениде Фернандес Энси- со добрались до площади Ареналес. По пути встретили несколько масок, вид у них был пристыженный и растерянный.
— Хорошо еще, водой не поливают, — пробормотал Майдана.
— Пусть только попробуют, — мрачно отозвался Ан- тунес. — Достану свою пушку тридцать восьмого калибра и продырявлю башку.
Доктор хлопнул Гауну по плечу.
— Похоже, прогулочка будет скучноватой, — сказал он, улыбаясь. — От былого оживления и следа не осталось.
— Помните карнавал в двадцать седьмом году? — спросил Гауна. — Веселье было, как на пиратском корабле.
— Еще и восьми нет, — заметил Майдана, — а все уже клюют носом. Ходят как сонные мухи. Все без толку.
— Верно, без толку, — согласился доктор. — В этой стране все вырождается, даже карнавалы. Сплошной упадок. — И спустя минуту добавил с расстановкой: — Упадок и мрак.
— Выпьем по рюмке в этом клубе, еще название такое бразильское, вроде «Мининьюш», — предложил Гауна.
Майдана отрицательно покачал головой. Потом объяснил снисходительно:
— Не пустят, мы не члены.
— Но прошлый раз пустили, — настаивал Гауна.


СОН О ГЕРОЯХ
261
— В прошлый раз, — пояснил Пегораро, — у Брильянтина там были дружки.
Майдана молча кивнул. Прошли еще немного, без особой цели.
— Рано еще нам уставать, — запротестовал доктор. Двинулись дальше. Вдалеке показалась открытая коляска- виктория.
— Глядите, виктория! — крикнул Гауна.
Дождавшись коляски, подозвали ее, и Валерга приказал
кучеру:
— На Ривадавию.
Доктор с Гауной устроились на центральном сиденье; трое ребят — на строфантинах. Майдана сидел с самого края, едва не вываливаясь наружу.
— Надо найти место, где нас смогут прилично обслужить, — глубокомысленно заметил доктор. — Я бы, например, съел жаркое.
— Мне есть не хочется, — печально произнес Пегораро. — Кусочек салями, пару булочек — и с меня довольно.
Гауна думал о том, что в двадцать седьмом году с самого начала все было совсем не так. «Другой тогда был настрой, другая дружба», — сказал он про себя, словно обращаясь к ребятам. Ему казалось, что он сам в тот далекий вечер был меньше озабочен собственными переживаниями, открыт навстречу друзьям и оживленной жизни ночного города. Возможно, тогда, в двадцать седьмом, отправляясь из Сааведры, они уже успели выпить рюмку-другую. Или, быть может, ему только казалось, что он вспоминает начало той прогулки, а на самом деле вспоминалось то, что было позже, в конце первой ночи или в середине второй.
— Пожалуй, лучше всего мне подошло бы немного рагу по-испански, — продолжал размышлять Пегораро. — При такой тяжести в желудке надо твердо держаться диеты.
Гауна убедился, что настроение, царившее во время карнавала двадцать седьмого года, исчезло навсегда; но когда они свернули с оживленной авениды на узенькую, безлюдную, незнакомую улочку, его охватило предчувствие, что оно вновь близко, — так забытая мелодия угадывается в мягких отдаленных раскатах.
— Окажите любезность, доктор, только взгляните на этого цыпленка! — воскликнул Пегораро, высовываясь


262
СОН О ГЕРОЯХ
и чуть не падая из коляски, которая как раз поворачивала, едва не въехав на тротуар. — Какой цыпленок, доктор, какой цыпленок на вертеле, вон там, сбоку. Только не говорите, что не видели.
— Забудь про него, — посоветовал доктор. — Вот придем в ресторан, все чин чином, и тебя самого ощиплют не хуже, чем цыпленка.
— Не обижайте Гауну, — жалобным голосом попросил Пегораро.
— Я никого не обижаю, — грозно ответил доктор.
— Пегораро только хотел сказать, что сегодня Эмили- то не станет жалеть каких-то там жалких пары песо, — встревоженно вмешался Майдана.
— Тогда почему он говорит, что я кого-то обижаю? — не унимался доктор.
Съежившись на сиденье, Антунес подмигнул:
— Мы должны заботиться о денежках Гауны как о своих кровных.
— Где мы еще найдем такого цыпленка! — простонал Пегораро.
— Остановите, дражайший, — приказал Валерга кучеру, пожимая плечами, потом обратился к Гауне: — Плати, Эмилито.
Когда они зашли в кабачок, доктор пояснил:
— В мои поры цыпленка заказывали только женщины, чахоточные и иностранцы. Мужчины, если мне не изменяет память, всегда ели жаркое.
Маленький потный старикашка в грязном люстриновом пиджаке, с перекинутой через руку салфеткой в жирных пятнах, в черных помятых брюках, заношенных до желтого лоска (а может быть, то были следы утюга), чисто символическим движением вытер стол.
— Послушайте, молодой человек, — обратился к нему Валерга, — тут одному господину, — он указал на Пегораро, — приглянулся ваш цыпленок — из тех, что крутятся в витрине. Он вам покажет.
Когда вернулись с цыпленком, официант спросил:
— Не желаете еще чего-нибудь?
— Посмотрим, — ответил Пегораро. — А где же меню?
Доктор Валерга покачал головой.
— В мои поры, — сказал он, — никто не голодал, хотя и не требовал то добавки, то меню. Подходишь, бывало,


СОН О ГЕЮЯХ
263
к стойке, даешь хозяину кругленькую сумму, чтобы он был не внакладе, и он тебе уже несет яичницу из трех дюжин яиц.
— Вот уже сорок лет, как я здесь работаю, — заявил официант, — и ослепнуть мне на этом месте, если я хоть раз видел что-нибудь подобное. Сеньор, должно быть, начитался разных книжонок, где печатают всякие россказни и выдумки.
— Насчет выдумщика возьмите лучше обратно,— сказал доктор, — или я за вашу жизнь не ручаюсь.
— Не обращайте на него внимания, доктор, — своевременно вмешался Майдана. — Старик сам не знает, что говорит.
— Не беспокойся, — ответил Валерга. — Я сегодня кроткий, как овечка. Сдался мне этот старикан. По мне так пускай только нас обслужит, а потом его самого подадут на обед червям.
— Но, доктор, — взмолился Пегораро, — одного цыпленка на всех не хватит.
— А кто тебе сказал, что хватит? Ребята для начала возьмут ассорти, мы с Гауной, как люди уважаемые, займемся цыпленком, а ты у нас человек деликатный, утонченный, так что тебе — супчик с гренками, ну и какую- нибудь морковку.
Доктор подмигнул Гауне, но тот притворился, что не заметил. Он уже устал от шуток раздражительного доктора. Табоада был прав, когда сказал, что «Валерга совершенно невыносимый старик». Злонравие и упрямство — вот что руководило им. А ребята были просто бедолаги, мечтающие о криминальном будущем. Почему он не понял этого сразу? И чтобы шататься с этими недоумками, он ушел из дома, даже не предупредив жену! Будет ли после этого Клара любить его по-прежнему? Без нее и без Ларсена он останется совсем-совсем один.
Он отодвинул тарелку. Ему не хотелось. Доктор расправлялся со своей половиной цыпленка, ребята со смаком уписывали болонскую колбасу и салями, Пегораро меланхолично хлебал суп. Гауна взглянул на них с ненавистью.
— Не будешь есть? — спросил Пегораро.
— Нет, — ответил он.
Пегораро проворно схватил кусок цыпленка, который оставил Гауна, и принялся уписывать за обе щеки. Доктор,


264
СОН О ГЕРОЯХ
казалось» был рассержен» но смолчал. Гауна пригубил вино. Потом, пока доктор с ребятами ели, он успел выпить еще стакана три. Доктор предложил отправиться в заведение на улице Меданос.
— Ну где еще немки были, помните? В двадцать седьмом нам там понравилось.
41
Отяжелев после еды, решили пройтись пешком. Наконец дошли до улицы Меданос. Заведение оказалось закрыто. Почти все места, где они успели побывать в двадцать седьмом, были закрыты. Вышли на проспект, и, перебивая нескончаемый оглушительный шум оркестров, доктор поведал о том, как много лет назад поджег маску, которая вывела его из себя.
— Видели бы вы, как бедняга бежал в своем соломенном костюме, с гитарой, которую еще называют укулеле. В газетах, в криминальной хронике, потом так и написали: «человек-факел».
В кафе, уже недалеко от Ривадавии, Гауна вспомнил, что в двадцать седьмом они здесь тоже были, может быть даже за тем же столиком, и что тут что-то произошло с каким-то мальчиком. На мгновение вся эта сцена живо вспомнилась ему, и он ощутил, как им овладевают те же чувства.
— Кажется, тут случилась история с одним мальчиком. Никто не помнит?
— Абсолютно не помню, — решительно сказал доктор, как всегда по привычке глотая букву «б».
— Умереть мне на этом месте — ничегошеньки не помню, — сказал Антунес.
Гауна подумал, что если ему удастся вспомнить ту сцену, то вслед за ней он сумеет воскресить в памяти утраченные чудесные переживания... Впрочем, тогдашнее настроение точно исчезло навсегда. Сегодня он не мог отдаться сближающему чувству дружбы, чувству почти волшебной власти над окружающим, чувству великодушному и беззаботному. Сегодня он был придирчивым и враждебным соглядатаем.
Выпив рюмку джина, Гауна припомнил еще кое-какие подробности давнишнего карнавала.


СОН О ГЕРОЯХ
265
— Где переночуем, доктор? — задал он, как ему показалось, очень каверзный вопрос.
— Не беспокойся, — ответил Валерга. — Койка за песо на ночь в Буэнос-Айресе всегда найдется.
— Похоже, Эмилито уже соскучился по своему гнездышку, — заметил Пегораро. — Что-то он, мне кажется, приуныл.
— Прошлый раз мы ездили за город, к другу доктора, — продолжал Гауна.
— Куда? — переспросил Валерга.
— За город. Там была еще такая сердитая сеньора со сворой собак.
Ничего не ответив, Валерга только улыбнулся.
Ребята разговорились, словно подметили, что сегодня доктор не в настроении их отчитывать.
— Что, уже начал жаться? — спросил Пегораро. — Такой человек, как ты, не должен думать о каком-то жалком лишнем песо.
— Не обращай на него внимания, — с жаром вмешался Антунес. — Я всегда говорю: держи на счету каждую копейку.
— Они тебя не понимают, Эмилито, — сказал доктор почти ласково, потом, обращаясь к ребятам, пояснил: — По какой-то причине, ему одному известной, Эмилио хочет, чтобы мы повторили наш маршрут двадцать седьмого года. Само собой разумеется, никому знать причину не положено; если б это было не так, он бы нам, своим друзьям, сам обо всем рассказал.
— Ну, доктор, — запротестовал Гауна.
— Не люблю, когда меня перебивают. Ты ведь говорил, что мы друзья на всю жизнь, и меня удивляет, как при этом можно так скрытничать. Будь на твоем месте другой— я бы не простил. Как только подумаю об этом, кровь вскипает. Но Эмилито — другое дело: он человек удачи и при этом не забывает уважить — вот вспомнил о нас, пригласил, одним словом, не знаю, как и благодарить.
— Но, доктор, уверяю... — настаивал Гауна.
— И незачем тебе оправдываться, — прервал его доктор, вновь переходя на дружелюбный тон. Потом обратился к ребятам: — По временам нас тянет в те места, где нам случалось частенько бывать в дни золотой юности.


2 66
СОН О ГЕРОЯХ
По временам, повторяю, потому что даже самый мужественный мужчина не свободен от воспоминаний о женщине. — Он снова повернулся к Гауне: — Знай, я твое поведение одобряю. Молчишь — и хорошо. Теперешние мужчинки выложат тебе все и даже не подумают об уважении к доброму имени плутовки, которая обратила на них внимание.
Гауна не мог решить, верить ли доктору, верить ли, что доктор сам верит в то, что говорит? Неужели весь смысл этих сумбурных скитаний сводился к тому, чтобы почтить память о встрече с маской в «Арменонвиле»? Или он повторял прежний маршрут, завороженный надеждой на новую встречу?
Выпив еще по рюмке джина, они вышли из кафе.
— Теперь поехали за город, — произнес доктор двусмысленным тоном.
Антунес толкнул локтем Майдану. Оба рассмеялись, и вслед за ним — Пегораро. Валерга сверкнул на них глазами, и смех оборвался.
Вдалеке показались огни и послышался шум с Ривада- вии. Навстречу им прошли две девушки в мадридских платьях и молодой человек, обряженный пиратом.
— Уф! — воскликнул юноша. — Наконец-то выбрались.
— Ужасное было шествие, — подхватила одна из барышень.— Ни шагу нельзя ступить, чтобы какой-нибудь наглец...
— Заметили, — прервала ее вторая, — он так и пожирал меня глазами.
— И такая жарища, что, клянусь, боялся, как бы удар не хватил, — сказал молодой человек.
— Не зарекайся, — пробормотал Валерга.
Бродячие торговцы предлагали маски и полумаски,
картонные носы, серпантин и наборы пузырей; местные мальчишки из-под полы торговали уже использованными пузырями (с водой прямо из канавы, как они уверяли). Были здесь и торговцы начищенными до блеска фруктами, лапландским мороженым, булочками из кукурузной муки, пирожными и арахисом. Приятели пробились сквозь толпу, чтобы взглянуть на шествие. Когда они обсуждали проезжавших на аллегорической колеснице ангелов с внушительными крыльями, какая-то рыжеволосая


СОН О ГЕРОЯХ
267
девица, сидевшая в двойном фаэтоне, угодила красным пузырьком прямо в глаз доктору. Тот, явно рассерженный, хотел было ответить ей тем же, вырвав пузырь у попавшегося под горячую руку плаксивого мальчонки в костюме гаучо, но Гауне удалось его удержать. После происшествия доктор с ребятами немедленно двинулись сквозь толпу, бросая по пути враждебные взгляды на девушек и задирая их, заходя в лавочки пропустить рюмку-другую водки или джина. Потом, сев в такси, они продолжили казавшийся бесконечным путь, осыпая прохожих обидной бранью. Наконец, когда совсем уже стало нечем дышать, Валерга скомандовал:
— Стоп машина. Сил больше нет.
Гауна расплатился с шофером. Зашли ненадолго еще в одну лавку, потом по обсаженной деревьями улочке, возможно Лафуэнте, свернули на юг. В тишине безлюдного квартала гулко раздавались их пьяные крики.
Налево, на фоне лунно-облачного неба, тянулась белесая стена какой-то фабрики, рисовались силуэты высоких труб. Внезапно стена оборвалась, и Гауна увидел крутой склон оврага, поверху поросший травой; кое-где виднелись сосны и кресты. В воздухе плыл удушливый запах сладковатого дыма. Дальше начиналась темнота; последний одинокий фонарь застыл на краю оврага. Двинулись вперед. Тяжелые, темные облака скрыли луну. Теперь налево угадывалась сумрачная равнина, направо — волнистые очертания холмов. Круглые огоньки то появлялись, то исчезали на равнине слева. Два таких огонька быстро приближались из глубокой ночной тьмы. Внезапно перед Гауной возникла показавшаяся ему огромной голова лошади. Быть может, потому, что за вечер он насмотрелся столько страшных масок, при виде жирной морды животного он вздрогнул от испуга, словно перед ним было исчадие ада. Теперь стало ясно: слева был загон для лошадей; круглыми огоньками светились их глаза. Тут он почувствовал обморочную слабость в ногах. Перед ним молниеносно мелькнуло и исчезло какое-то воспоминание — так, проснувшись, мы вспоминаем и тут же забываем только что виденный сон. Вернувшееся воспоминание ему все же удалось облечь в слова:
— Что случилось в эту же ночь в двадцать седьмом с лошадью?


268
СОН О ГЕРОЯХ
— Опять фантазируешь, — ответил доктор. — Только что был какой-то мальчик.
Все рассмеялись.
— Эмилито — человек переменчивый, — заметил Пе- гораро.
Гауна посмотрел в небо и увидел падающую звезду. «Хочу вернуться к Кларе», — загадал он.
Вслед за Валергой приятели свернули с дороги направо, туда, где виднелись — так им показалось — холмы и ложбины. Шагать было трудно — сизая, рассыпчатая земля проваливались под ногами.
— Какой мерзкий запах! — воскликнул Гауна. — Хоть нос затыкай.
Казалось, повсюду вокруг стлался этот отвратительный запах сладковатого дыма.
— Какой у нас Гауна неженка, — заметил Антунес, подделываясь под высокий женский голос.
Гауне показалось, что слова эти прозвучали где-то очень далеко. Холодный пот выступил у него на лбу; перед глазами стоял туман. Едва придя в себя, он почувствовал, что опирается на руку доктора.
— Пойдем, Эмилито. Уже близко, — сказал Валерга приветливо.
И снова они пошли вперед. Очень скоро послышался собачий лай. Стая подвывавших и лаявших бродячих собак окружила их. Гауна, как во сне, увидел женщину в лохмотьях — ту самую, которая встретила их в загородном доме в двадцать седьмом. Теперь Валерга о чем-то спорил с ней: то брал ее под руку, то отпускал. Они вошли в маленькую, грязную комнатушку. В углу Гауна заметил овечью шкуру и, рухнув в нее, мгновенно уснул.
42
Когда он проснулся, в комнате было темно. Было слышно дыхание спящих. Гауна заткнул уши, закрыл глаза. И снова очутился во сне, который снился ему перед пробуждением: с ножом с руках он стоял окруженный кольцом людей, полускрытых узором скрещенных теней; постепенно он распознал их в лунном свете: это доктор с ребятами. Он снова проснулся, уставясь широко открытыми глазами во тьму: из-за чего вышла эта драка? Поче¬


СОН О ГЕРОЯХ
269
му во сне он так горячо ненавидел доктора? Он уже не слышал тяжелого сонного дыхания вокруг; напрягшись всем существом, он пытался вспомнить. Во сне это ему удавалось; проснувшись, он тут же все забывал. Сейчас, сейчас он вспомнит. Да, это был случай с мальчиком. Во сне он снова пережил этот эпизод карнавала двадцать седьмого года. Пережил и вспомнил до мельчайших подробностей.
Мальчиков было двое. Один, лет четырех, в костюме Пьеро, неожиданно возник рядом с их столиком, беззвучно плача; другой, чуть постарше, сидел за столиком рядом. Доктор рассказывал очередную историю, когда первый мальчик остановился рядом с ним.
— В чем дело, салажонок? — раздраженно спросил доктор.
Мальчик продолжал плакать. Доктор заметил второго, подозвал его, сказал что-то на ухо и дал пятьдесят сентаво. Тот, явно повинуясь приказу, дал пинка «пьеро», отбежал и спрятался за свой столик. «Пьеро» ударился лицом о мраморную столешницу, выпрямился, вытер разбитые в кровь губы и продолжал молча плакать. Гауна спросил его, что случилось: оказалось, что мальчик потерялся и хочет к родителям.
— Минутку, ребята, — сказал доктор, вставая.
Взяв мальчика на руки, он вышел из кафе и почти сразу вернулся. «Готово!» — воскликнул он и, потирая руки, объяснил, что посадил мальчика в первый попавшийся трамвай, полный ряженых.
— Видели бы вы, как перепугался бедняга, — добавил он, вздыхая.
Таким был случай с мальчиком, таким было первое приключение и, возможно, образец того, что запомнилось ему как величайшая эпопея его жизни — три героических ночи двадцать седьмого. Теперь Гауна хотел вспомнить эпизод с лошадью. «Мы ехали в виктории», — сказал он про себя и попытался представить, как это было. Он закрыл глаза, приложил ладонь ко лбу. «Бесполезно, — подумал он. — Я больше уже ничего не вспомню». Чары рассеялись; теперь он мог только следить со стороны за тем, что происходит у него в голове, за своими застывшими мыслями... Нет, не застывшими, но отказавшимися ему подчиняться. Он видел только одну сцену, один эпизод


270
СОН О ГЕРОЯХ
из другой истории, не той, что случилась с лошадью. Ярко накрашенная женщина в голубом халате, из-под которого было видно нижнее белье, отороченное черным кружевом, с вышитым сердечком, сидевшая за плетеным столиком, внимательно изучала руки незнакомого мужчины, восклицая: «Белые пятна на ногтях. Сначала вы разбогатеете, а потом разоритесь!» Слышалась музыка: «Лунный свет» — так ему сказали. Теперь Гауне все припомнилось очень живо: и эта комната на улице Годой Крус, и разноцветные стекла портала, и темные растения в мозаичных горшках, и большие зеркала, и лампы под абажурами из красного шелка, — вызванное в нем мелодией, которую исполнял слепой скрипач. Скрипач стоял, прислонившись к дверному косяку; его склоненная над скрипкой голова заставила что-то шевельнуться в глубине памяти. Где он видел прежде это скорбное лицо? У скрипача были длинные и волнистые каштановые волосы; широко раскрытые печальные глаза; бледная кожа. Короткая мягкая бородка завершала лицо. Рядом с ним стоял мальчуган в надвинутой на самые уши шляпе (несомненно, принадлежавшей скрипачу), державший в руках фарфорового щенка, куда бросали монетки. При виде мальчика Гауна подумал: «Бедный христосик с плевательницей в руках — помереть можно со смеху!» Но он не засмеялся. Слушая «Лунный свет», он почувствовал радостное стеснение в груди, желание по-братски обнять всех присутствующих, все человечество, неудержимый порыв к добру, окрашенное меланхолией стремление стать лучше. С комком в горле и слезами на глазах, он подумал, что Колдун мог бы сделать из него другого человека, если бы он не подвел его. Когда скрипач закончит играть, он расскажет своим друзьям о великой привилегии, которой он удостоился, сведя знакомство с Ларсеном, об их дружбе. Но он так и не сделал этого. Когда музыкант закончил играть «Лунный свет», Гауна позабыл о своем намерении и только осмелился робко попросить:
— Еще один вальсок, маэстро.
И скрипача он тоже уже больше не услышит, по крайней мере сегодня ночью. Из комнаты по соседству доносился какой-то шум. Потом он узнал, что между доктором, посчитавшим себя оскорбленным, и женщиной разгорелся спор из-за денег; доктор настаивал на том, что его обокрали, сеньора твердила, что здесь живут честные люди;


СОН О ГЕРОЯХ
271
чтобы положить конец перепалке, доктор, подбадриваемый аплодисментами ребят, мягким движением опрокинул женщину на пол, поднял за щиколотки головой вниз и потряс. И действительно, из выреза платья упало несколько монет, которые доктор подобрал. Дальше произошло нечто головокружительное. Не успел он (Гауна) попросить скрипача сыграть еще что-нибудь, как со звоном посыпались стекла портала и вошел доктор с ребятами. Доктор ринулся к двери, где стоял слепой; по пути, заметив мальчика, он вырвал у него щенка, высыпал монеты и разбил его о голову слепого. Поднялся шум. «За мной, Эмилио!» — воскликнул доктор, и они побежали сначала по каким-то коридорам, потом по улице, возможно преследуемые полицией. Но Гауна все же успел заметить перекошенное ужасом лицо скрипача и кровь, стекающую по его лбу.
43
В комнате было холодно. Гауна лежал, съежившись, на овечьей шкуре. Он открыл глаза, чтобы посмотреть, нет ли чем укрыться. Темнота в комнате была уже не такой беспросветной. Из-под двери, через щели в стенах пробивался свет. Гауна встал, накинув шкуру на плечи, открыл дверь и огляделся. Он вспомнил Клару и рассветы, которые они встречали вместе. В фиолетовом небе, где в мраморных провалах облаков стыли озера бледно-изумрудного света, занималась заря. Лохматая бурая собака лениво подошла к нему; остальные спали. Гауна поглядел вокруг: повсюду вздымались серые земляные холмы, напоминавшие гигантские муравейники. Вдали он различил бледный столб дыма. В воздухе стоял все тот же отвратительный запах сладковатого дыма.
Гауна вышел из дома и оглядел его. Это была лачуга, сколоченная из листов жести. Невдалеке стояло еще несколько таких же. Гауна понял, что это место, где сжигают отбросы. К северу тянулись овраги, между соснами виднелись кресты кладбища Флорес; а еще дальше, за ним, он увидел трубы вчерашней фабрики. То тут, то там по всей волнистой поверхности свалки рылись в отбросах какие- то люди. Гауна вспомнил, как во время прошлого карнавала после ночи, проведенной за городом у друга доктора,


272
СОН О ГЕРОЯХ
они ехали в грузовике мусорщика; ему представился дождь, стекавший по грязному борту машины. Словно внезапное озарение, явилась мысль о том, что загородный дом друга доктора и был той самой лачугой, в которой он провел сегодняшнюю ночь. «Хорош же я был, — подумал он, — что принял это за усадьбу. Поэтому-то мы и ехали в грузовике мусорщика, — продолжал размышлять он. — Не знаю, какую еще машину можно раздобыть в таком местечке, разве что катафалк. Вот почему доктор удивился, когда я заговорил про усадьбу».
Внезапно он увидел человека верхом на лошади. Рука, державшая уздечку, лежала на чем-то набитой сумке, которую мужчина вез перед собой, положив ее на холку лошади; в правой руке он держал длинную палку с гвоздем на конце — инструмент, служивший, чтобы подбирать приглянувшиеся отбросы, которые он затем складывал в сумку. Глядя на понурую клячу с длинными широко расставленными ушами, Гауна вспомнил другую лошадь, ту, что везла их в виктории из Вилья-Луро во Флорес и дальше, в Новую Помпею. Антунес ехал на козлах, распевая «Ночь волхвов» и прихлебывая из бутылки с джином, которую он купил в лавке.
— Этот бедняга сломает себе шею, — заметил Валерга, видя, как пьяный Антунес раскачивается на козлах, едва не падая с них. — А по мне так и пусть.
Чтобы не свалиться, Антунес обнял кучера за плечи. Это мешало править, и кучер всячески протестовал. Виктория ехала, петляя из стороны в сторону. Валерга потихоньку напевал:
Ах, под вечер, под вечер мать сидит одиноко...
Парикмахер Массантонио хотел выпрыгнуть из виктории, уверял, что они сейчас разобьются, складывал руки на груди, плакал. Гауна попросил кучера остановиться. Сел на козлы, пересадив Антунеса на заднее сиденье. Доктор взял у Антунеса бутылку и, убедившись в том, что она пуста, замечательно метким броском разбил ее о железный столб.
С нового места ему были видны угловатые очертания лошади, деловито бежавшей рысцой. Тощий темный круп,


СОН О ГЕРОЯХ
273
почти горизонтально вытянутая шея, узкий покорный затылок, длинные, потные, подрагивающие уши.
— Вроде неплохая лошадка, — сказал он по возможности сурово, стараясь подавить переполнявшую его жалость.
— Не вроде, а так оно и есть, — с гордостью заявил кучер. — Уж я за свою жизнь лошадей насмотрелся, но такой, как Новента, не видел. Никогда не устает.
— Как же ей не устать, когда мы уже столько едем? — спросил Гауна.
— А сколько еще раньше проехали? Она себя не жалеет,— заверил кучер. — Другая бы на полпути сдохла. А эта двужильная, хоть и с капризом.
— Давно она у вас?
— Одиннадцатого сентября девятнадцатого года я ее купил в Эчепареборде. И не думайте, что так уж ей вольготно жилось. Я что всегда говорю: дай Новенте только нюхнуть кукурузки, она уже на седьмом небе.
Домов по сторонам дороги уже не было. Свернули в немощеный переулок. Густые темные облака по временам скрывали луну, но потом она вновь, ярко сияя, появлялась на небе. В воздухе стоял отвратительный запах сладковатого дыма.
Впереди что-то происходило. Лошадь начала пошатываться и почти перешла на шаг. Кучер натянул поводья, и она мгновенно остановилась.
— Что такое? — спросил доктор.
— Так дальше не пойдет, — объяснил кучер. — Подумайте сами, сеньор. Надо дать лошадке передохнуть.
— Это по какому такому праву вы просите меня подумать? — сурово поинтересовался Валерга.
— Подохнет лошадка, сеньор, — стоял на своем кучер. — Когда она начинает так бежать — значит все, вконец выдохлась.
— Ваша обязанность — доставить нас на место. И что это вы там такое сделали со счетчиком, что он каждую секунду показывает десять сентаво?
— Зовите полицию, если угодно. А только я, хоть вы тут в лепшук расшибись, свою лошадь губить не стану.
— Ну, а если я вас убью, кто будет заказывать похороны— лошадь? Лучше скажите вашей лошади, чтобы


274
СОН О ГЕРОЯХ
бежала как следует. Разговорчики эти начинают мне действовать на нервы.
Дальнейшая дискуссия продолжалась в том же тоне. В конце концов кучер, смирившись, тронул лошадь хлыстом, и та затрусила дальше. Впрочем, очень скоро она споткнулась, вздохнула, совсем как человек, и рухнула на землю. Коляску сильно тряхнуло, и она остановилась. Все вышли и окружили лошадь.
— Ну вот! — воскликнул кучер. — Теперь уже не встанет.
— Как так не встанет? — бодро произнес доктор.
Кучер, казалось, не слышит его. Он не сводил взгляда
с лошади.
— Нет, не встанет,— сказал он наконец. — Гиблое дело. Бедная моя Новента!
— Я пойду, — заявил Массантонио. Он все время как- то дергался и, похоже, был близок к нервному припадку.
— Успокойтесь! — властно произнес Валерга.
— Но, сеньор, мне надо идти, — чуть не плача, взмолился парикмахер. — Представляю, с каким лицом меня завтра жена встретит! Все, ухожу.
— Нет, вы останетесь, — сказал Валерга.
— Пропала моя бедная лошадка, пропала, — повторял безутешный кучер. Казалось, он не способен хоть на что- то решиться, хоть что-то сделать для своей лошади. Он покачивал головой, и вид у него был патетический.
— Если он говорит, что дело гиблое, значит, уже считает ее мертвой, — значительно произнес Антунес.
— Ну и что дальше? Поедем на закорках у кучера? — спросил Пегораро.
— Это уже другое дело, — возразил Антунес. — Всему свое время. Сейчас речь о лошади по кличке Новента. Думаю, лучше ее пристрелить, чтобы не мучилась.
Гауна заметил у него в руке револьвер. Потом взглянул в глаза распростертой на земле лошади. По выражению неизъяснимой боли и печали было видно, что она еще жива. Разговоры о том, чтобы убить ее, показались ему чудовищными.
— Даю два песо за труп, — обратился Антунес к кучеру, смотревшему на него с тупым удивлением. — Куплю ее для своего старичка, он у меня мечтатель. Все носится с идеей как-нибудь сколотить команду — продавать по


СОН О ГЕРОЯХ
275
частям мертвых животных, по частям, понимаете. Из костей и крови мы со стариком приготовим первоклассное удобрение. Вы не поверите, но что касается удобрений...
— Зачем убивать лошадь, — вмешался Валерга, — она еще не так плоха. Лучше помогли бы ей подняться.
— Если не сделаем этого, кто нас еще с таким шиком довезет до места? — поддержал его Пегораро.
— Пустая затея, — повторил кучер. — Помирает Но- вента.
— Надо ее расхомутать, — сказал Гауна.
С большим трудом лошадь освободили от упряжи. Потом откатили назад коляску. Держась за поводья, доктор приказал Гауне взять кнут. «Давай!» — крикнул он и дернул; Гауна легко тронул лошадь кнутом, подбадривая ее. Доктор явно начал терять терпение. Рывки становились все более яростными.
— А ты что встал? — возмущенно крикнул доктор Гауне. — Не знаешь, как обращаться с кнутом, или жалко стало?
Разорванные удилами губы лошади кровоточили. Бездонный, невозмутимый покой, казалось, отражался в печальных глазах. Нет, он ни за что не станет хлестать ее кнутом. «Если понадобится, — подумал он, — уж лучше отхлещу доктора». Кучер заплакал.
— Даже за шестьдесят песо не купить мне теперь такой лошади, — простонал он.
— Посмотрим, — сказал Валерга. — И чего ты своими слезами добьешься? Я делаю что могу и советую меня не утомлять.
— Я ухожу, — повторил Массантонио.
— Я буду тянуть за поводья, а вы ее осторожненько подымайте, — обратился Валерга к ребятам.
Гауна положил кнут на землю и приготовился помогать.
— Уже и рот на рот не похож — какой-то кусок мяса, — заметил Валерга. — Еще раз дерну, совсем порву.
Он потянул за поводья, остальные навалились и общими усилиями подняли лошадь. Ее окружили с криками: «Ура!», «Да здравствует Новента!», «Да здравствует Платен- се!» — похлопывая ее и прыгая от радости.
— Видишь, приятель, — обратился Валерга к кучеру» — рано слезы лить начал.


276
СОН О ГЕРОЯХ
— Запрягу-ка я ее, — заявил Пегораро.
— Да будь ты человеком, — вмешался Майдана.— Бедняга еле жива. Дай ей хоть дух перевести.
— Какая разница, — возразил Антунес, жонглируя револьвером. — Не шататься же всю ночь на улице.
— Вот ведь напрашивается, чтобы его самого запрягли, — добродушно заметил Пегораро.
Он подтолкнул коляску к лошади. Антунес свободной рукой старался помочь ему; потом взялся за поводья и дернул. Лошадь снова упала.
Валерга подобрал с земли кнут и погрозил Антунесу.
— Надо бы тебя вот этим исполосовать, — сказал он. — Дерьмо. Дерьмо ты последнее.
Вырвав у него поводья, доктор подошел к кучеру.
— Честно говоря, маэстро, — произнес он невозмутимо, — сдается мне, что ваша лошадь над нами издевается. Надо из нее эту дурь выбить.
Левой рукой он дернул поводья вверх, а правой изо всех сил хлестнул животное; потом еще и еще. Лошадь издала хриплый жалобный звук; по телу ее пробежала дрожь, и она попробовала приподняться; наполовину ей это удалось, но тут же она рухнула снова.
— Пожалейте, сеньор, пожалейте! — воскликнул кучер.
Глаза лошади, казалось, выскочат из орбит от неистового страха. Валерга снова занес кнут, но в этот момент Гауна подошел к Антунесу и, прежде чем кнут успел опуститься, выхватил у него револьвер, приложил его к голове лошади и, не закрывая глаз, выстрелил.
44
Прислонившись к двери хибары, глядя на рассвет, встававший над далеким городом, за свалкой, Гауна думал о том, действительно ли после трехлетних лихорадочных, тайных, полуслепых усилий ему удалось воскресить позабытые волшебные эпизоды карнавала 1927 года. Словно в отраженном лабиринте, в карнавале 1930 года промелькнули три события другого карнавала; следовало ли ему теперь доискаться кульминации тогдашних приключений, источника излучаемого ими темного свечения, разгадать тайну, раскрыть всю скрытую за ней мерзость?


СОН О ГЕРОЯХ
277
Вот несчастье, подумал он. Вот несчастье — три года стараться оживить эти мгновения, как стараются вновь пережить прекрасный сон; впрочем, для него это был даже не сон, а тайная эпопея всей его жизни. И что же он увидел, когда ему удалось вырвать у тьмы часть этого великолепия? Случай со скрипачом, с мальчиком, случай с лошадью. Отвратительные, жестокие сцены. Как памяти удалось превратить их в нечто драгоценное и притягательное?
Почему он сошелся с ребятами? Почему так восхищался Валергой? Подумать только, ради их общества он бросил Клару... Он закрыл глаза, стиснул кулаки. Он должен был отомстить за всю ту грязь, в которую они его втянули. Он должен был сказать Валерге, как презирает его.
Он взглянул в бескрайнюю синь небосвода. Просветы в облаках и сами облака, вся замысловатая архитектура рассвета исчезли. Начиналось утро. Гауна провел ладонью по лбу, стер холодную испарину. Свинцовая усталость навалилась на него. Мгновенная и смутная, мелькнула мысль о том, что он не должен мстить, не должен лезть в драку. Ему захотелось оказаться далеко-далеко отсюда. Забыть об этих людях, как о дурном сне. Он немедленно возвращается к Кларе.
Однако, и это несложно было угадать, он не вернулся. И снова на помощь пришла злость: «Пусть эти ничтожества знают, что я о них думаю», — повторял он про себя; но очень скоро жажда действия угасла, ленивое безразличие овладело им, и с чувством тонкого тайного упоения он решил ввериться судьбе. Думаю, Гауна понимал, что если остановится на полпути, то будет жалеть об этом до конца своих дней. Стоя в дверях ранчо, позабыв о времени, он воображал себя умудренным игроком, который неспешно изучает одну за другой свои карты, неуязвимый в своей невозмутимости, и, мысленно возвращаясь к событиям карнавала двадцать седьмого года, все глубже погружался в свои теперешние ощущения, завороженный лестным образом игрока. Однако поскольку мысль наша бродит своими потаенными путями и тропами, то окольными, то прямыми, пребывавшего в смутной задумчивости Гауну вдруг осенило: он понял, кто был тот слепой скрипач, в котором он вызвал столь загадочный (как ему тогда показалось) ужас, во дворе дома в Барракас, в тот самый


278
СОН О ГЕРОЯХ
день, когда Клара сказала ему, что гуляла с Баумгартеном: это был тот самый человек, на которого доктор напал на улице Годой-Крус. Слепой испугался, узнав голос Гауны; прежде чем Валерга напал на него, Гауна, как и тогда, в Барракас, попросил его сыграть еще один вальсок. Что касается горечи, которую он сейчас испытывал, в ней не было ничего загадочного: ею было насквозь пропитано воспоминание о том совершенно необъяснимом отступничестве Клары.
Бурая собака снова подошла к нему. Гауна наклонился погладить ее, но движение отозвалось в голове гулкой болью, расходившейся кругами, как от брошенного в тихую гладь озера камня. Немного погодя из хибары стали появляться ребята и доктор: они жмурились, словно дневной свет больно резал им глаза. Утро прошло в безделье. Кто-то раздобыл бутылку джина; развалившись в тени повозки, они пустили ее по кругу. Гауне не давал покоя резкий сладковатый запах горящих отбросов; остальные не обращали на него никакого внимания и дружелюбно подшучивали над Гауной, называя его неженкой. Пока они дремали, вокруг усталых, гудящих голов кружили зеленые мухи.
День понемногу шел к вечеру, когда верхом на лошади появился хозяин ранчо. На нем был городской костюм с велосипедными прищепками на брюках. Человек пять наемных рабочих, в рубахах с закатанными рукавами и шароварах, шли за ним. Хозяин был крепкого сложения мужчиной лет за пятьдесят; на бритом лице сияла широкая открытая улыбка, за которой временами угадывался интерес или подозрительно лицемерное сочувствие. Волосы на затылке были подбриты; выдававшийся живот, толстые короткие руки и ноги создавали ощущение тяжести. Приветствуя доктора, мужчина резко сложил корпус пополам, негнущиеся руки болтались, как у куклы. Свозом отбросов он занимался за свой счет, в них его интересовали медикаменты, так что в конце концов он стал чем-то вроде предпринимателя с бригадой наемных рабочих, которые, рассыпавшись по свалке, отбирали нужное ему. Валергу он приветствовал сердечно и даже помпезно, на ребят же не обратил практически никакого внимания.
— Ну, как дела, дон Понсиано? — спросил доктор.


СОН О ГЕРОЯХ
279
— Работа как работа, друг мой. Бывает, конечно, раз в жизни — дела идут в гору, а потом — мертвый штиль, черная нищета, простите за выражение. Но я не жалуюсь. Есть, правда, одна заноза, надеюсь, вы понимаете, в самом сердце, больное место — мои работнички. Я им плачу по- царски, ясное дело, по установленным свалочным расценкам, ну и сами они кое-что имеют. И все же сплошная от них головная боль, ни одно отечественное средство не помогает. Поверьте, клянусь всем святым, доводят до белого каления. И это при том, что нет другого такого человека, как я, который бы так уважал приличия, почитал закон, а они так и тянут лапы к тому, что им не принадлежит, так и норовят забраться на чужую территорию, и вот является мой коллега и сразу ко мне — с ножом к горлу. Представьте себе человека, которому вместо сиропа подсунули касторки, я бы тут тоже взбеленился. Подумайте только, какими глазами посмотрит он на моих работяг, когда те — кум королю — знай себе улыбаются до ушей золотыми зубами?
Доктор, видимо, был очень привязан к своему другу и готов был, нимало не возмущаясь, без конца слушать его болтовню. Изумляясь долготерпению доктора, ребята крестились и уверяли друг друга, что никогда еще не видели его в таком миролюбивом расположении духа, как на нынешнем карнавале. Потом между доктором и его другом возник небольшой спор, во время которого первый вновь принялся выставлять напоказ свое бескорыстие: дело в том, что друг приглашал всех пообедать с ним, а доктор, как человек благовоспитанный, всячески отнекивался. Немного погодя явилась сеньора, которая прошлой ночью так сурово встретила их, и принесла мясо. Пока оно жарилось — Гауна смотрел на капли свинца, соскальзывавшие с боков стоявшего на раскаленных углях котла, — хозяин ранчо принимал у работников полные мешки и расплачивался с ними. Обед — жесткие, как подошвы, куски мяса, морские галеты, пиво — затянулся допоздна. Главным, само собой, была обоюдная сердечность и неторопливость. Хозяин пригласил всю компанию на танцевальный вечер — «полет фантазии» — сегодня вечером в шале на авениде Крус.
— Шикарная вещь, — пояснил он. — Хозяин — настоящий магнат, любит пожить, знает людей, понимает,


280
СОН О ГЕРОЯХ
набирает женщин в Вилья-Сольдати и Вилья-Креспо. Там у меня карт-бланш: привожу кого хочу, а уж он меня ценит— страшно сказать. Интересный человек, сам себя сделал, собственными руками тряпье собирал. Ну и, конечно, иностранец, скопидом, каждый сентаво на счету.
Доктор решительно заявил, что ни он, ни ребята пойти не смогут, потому что сегодня вечером им нужно в Бар- ракас; друг предложил договориться насчет повозки:
— Мы, частные предприниматели, никогда не ладим с этими бродягами и дармоедами, которые кормятся за счет бюджета и на которых, прости Господи, креста нет. Но если сегодня решите пойти на танцы, завтра парень подбросит вас, так что поедете со всеми удобствами. Ручаюсь на девяносто пять процентов.
Однако даже это не могло поколебать Валергу и Гауну; впрочем, дело в конце концов уладилось. Вскоре появился возница, ведя за накинутые, как уздечки, поводья двух вороных с белыми пятнами лошадей.
— Надо запрягать, — обратился он к дону Понсиано.
Повозки собирались выехать, чтобы хоть немного очистить улицы от карнавального мусора.
— Можешь подбросить моих друзей? — спросил дон Понсиано.
— Я еду на Монтес-де-Ока, — ответил возница. — Если им подходит — пожалуйста.
— Подходит, — согласился доктор.
45
Когда возница запряг лошадей, доктор и ребята попрощались с доном Понсиано. Доктор с извозчиком расположились на козлах, Гауна и ребята — в повозке.
Проехав по авениде Крус, они свернули направо, на авениду Ла-Плата, где карнавальное шествие вновь выглядело более оживленным: в Альмафуэрте Гауна увидел на стене изображение Санта-Риты и подумал, что легче представить себе смерть, чем то, как жизнь будет продолжаться без тебя; спустились по Фаматине и по авениде Алькор- та въехали в незнакомый сумрачный квартал, где в каждом доме наверняка стояли газовые плиты и счетчики; на авениде Саенс шумные кучки ряженых напоминали о том, что сегодня — карнавал; свернули на Пердриель, а затем


СОН О ГЕРОЯХ
281
поехали по идущей под гору авениде Брандсена между высоких стен с решетками и печальных садов, где росли эвкалипты и казаурины.
— Приют «Мерседес», — пояснил Пегораро.
Гауна думал о том, как мог он надеяться за три дня карнавала вернуть то, что он чувствовал в прошлый раз, заново пережить то, что он чувствовал в прошлый раз, заново пережить карнавал двадцать седьмого года. Каждое мгновение настоящего дается лишь единожды: этого-то он и не понимал, и именно это опрокидывало все его жалкие попытки заклинаниями воскресить прошлое.
На Вьейтес рядом со статуей они остановились.
— Приехали, — сказал доктор, спускаясь с козел.
Пока извозчик привязывал поводья к козлам и стреноживал лошадей, Валерга толковал ребятам, указывая на ресторан и уличное кафе «Древняя Сола»:
— В этом ресторане можно неплохо перекусить. Кухня без претензий, но качественная. Году в двадцать третьем мне его порекомендовал один извозчик: они люди бывалые, много ездят и знают в еде толк. Потом до меня дошли слухи, что брат хозяина — важная шишка в какой-то фирме по производству масла. Так что уж здесь можно погулять от души. Такого сегодня ни за какие деньги днем с огнем не сыщешь, уж поверьте. Потом квартал немного на отшибе, тихий, никакой тебе шушеры и прочего. Все тихо-мирно, а пищеварение требует покоя.
Извозчик, приглашенный Валергой, тоже зашел выпить рюмку-другую. Пока они вдвоем сидели за стойкой, ребята дожидались за столиком. Хозяин, похоже, не узнал Валергу: тот не смутился и, когда извозчик ушел, тоном знатока и завсегдатая стал распространяться о масле, мясе и болонской колбасе.
Сначала подали колбасу: болонскую, салями и слабокопченую ветчину; потом блюдо с кусками мяса и салат.
— Не забудьте хорошенько смазать швейную машинку, — заметил Валерга.
Красное вино лилось рекой. Затем официант предложил на десерт сыр и сладкое.
— Сладкое на десерт едят только полицейские, — ответил Валерга. — Принесите сыр.
Вошли четыре потрепанных уличных музыканта. Но не успели они начать играть, Гауна протянул им песо.


282
СОН О ГЕРОЯХ
— Лучше выброшу на ветер песо, чем оглохну от вашего грохота, — сказал он, словно извиняясь.
— Если тебе жаль песо, можно поторговаться, — язвительно заметил Майдана.
Пока бедолаги в костюмах чертей рассыпались в благодарностях, Валерга изрек:
— Я бы не посоветовал вкладывать средства в этих недотеп.
Обед закончился фруктами и кофе. Прежде чем уйти, Гауна зашел в туалет. На стене карандашом было коряво выведено: «Подарок хозяину». Гауна подумал, уж не Валерга ли это написал, но в голове у него так шумело от вина, что он уже ни о чем не помнил.
Чтобы проветриться, решили немного пройтись. Доктор обратился к Антунесу:
— У тебя что, вместо души — камень? Если бы я умел, то в такую ночь, как сегодня, орал бы во всю глотку. Ну- ка, давай «Дон Жуана»!
Пока Антунес, как мог, пел «Дон Жуана», Валерга заметил, глядя на низенькие старые домишки:
— Когда же наконец вместо этих лачуг построят здесь фабрику или электростанцию?
— Или какие-нибудь домики для рабочих, посимпатичнее, — осмелился высказать свое предположение Майдана.
46
Потом всем захотелось пить, и, отпуская шуточки насчет того, что в глотках у них то ли наждак, то ли заржавевшие шестерни, они наконец добрались до бара «Аэроплан» на площади Диас Велес.
Рядом со столиком, который они заняли, сидели за выпивкой двое мужчин: один прислонился к стойке, другой облокотился о стол. Первый был высокий веселый парень беззаботного вида, в сдвинутой на затылок шляпе. Другой был поплотнее, светловолосый, с очень белой кожей, с голубыми, задумчивыми и печальными глазами и светлыми усами.
— Видишь ли, друг, — объяснял блондин громко, словно хотел, чтобы все его слышали, — у этой страны


СОН О ГЕРОЯХ
283
необычная судьба. Вот скажи» только по-честному, что ее прославило на весь мир?
— Бриллиантин, — ответил второй, — трагакантовая мазь из Индии.
— Брось ты эти байки, приятель. Я серьезно. Возьми хотя бы песо: я уж не говорю ни о национальном доходе, потому что до оздоровления мы, по сравнению с янки, просто сидели на бобах, ни о квадратных километрах — по какой двойной бухгалтерии ни считай, Бразилия нам сто очков вперед даст, ни о поголовье скота, ни об овощах да фруктах, которых, да будет тебе известно, в одних чикагских лавочках больше, чем во всей нашей Республике, ни о мате — напитке, который нас бодрит и делает мужчинами и который привозят из Бразилии и Парагвая; не стану тебя утомлять рассказами про книжонки и даже про нашу величайшую славу — креольские породы кур Мартин Фьерро, которые вывели при Идальго, но это уже другая история.
— Ладно-ладно, — заметил его собеседник, зевая, — ты уже про все сказал, про что не хочешь говорить, теперь скажи, про что хочешь. Такой ты болтун, Амаро, и выдумщик, что я и вправду иногда думаю — уж не цыган ли ты.
— Смотри, не шути так, потому что я — такой же местный, как и ты, пусть и не в модной шляпе, и я говорю тебе правду, которая идет от сердца и жжется не хуже, чем картошка, которой торгуют на Июльском бульваре. Помереть мне на этом месте, Аросена. Я не йро всякие там побрякушки говорю. Я говорю про законные источники нашей гордости, про которые никто не станет спорить и которые питаются жизненными благородными соками нашего народа: я тебе говорю о танго и о футболе. А теперь послушай хорошенько: как говорил защитник всего аргентинского, покойный Росси, что жил в Кордове, танго, наше танго, которое нам родней, чем все наши вонючие ранчо, танго — аргентинский посол в Европе, где все его танцевали, все поголовно, и даже сам Папа интересовался им, — так вот, это самое танго родилось в Монтевидео.
— Хочешь, шепну по секрету: послушать уругвайцев, так мы все — уругвайцы, от Флоренсио Санчеса до Орасио Кироги.


284
СОН О ГЕРОЯХ
— Значит, это неспроста, приятель. Не говорю уж о Гарделе, который если и не француз, так уж точно уругваец, и о самом знаменитом танго, которое тоже их.
— Извините, что вмешиваюсь, — заявил Гауна, — но просто уши вянут, что вы тут такое говорите. Какой бы ты ни был последний аргентинец, разве можно сравнить «Иветту», «Веселенькую ночку», «Бумажник» и «Эль пор- теньито» со всем этим уругвайским дерьмом?
— Ну вот, вспыхнул, как спичка! Не горячитесь, молодой человек, и оставьте в покое музыкальные каталоги: я сказал не самое лучшее, а самое знаменитое. — И, словно тут же позабыв о Гауне, Амаро вновь обратился к приятелю: — А что касается футбола, в который мы играем с пеленок, гоняем по улицам тряпичный мяч, спорта, который не оставляет равнодушными ни правительство, ни оппозицию, который приучил нас разъезжать на грузовиках и кричать всем лопухам: «Бока! Бока!» — так вот, дружище, что до этого спорта, который прославил нас по всему белому свету, тут надо поставить вопрос ребром: что ни раз, уругвайцы нас обыгрывают, они тебе и олимпийские медали взяли, и чемпионат мира выиграли.
— А чего ж ты тогда про скачки позабыл? — спросил Аросена. — Точно не скажу, но, по-моему, Тортероло или Легисамо — кто-то из них — уругваец. — Сказав это, Аросена взял лежавший под стеклянным колпаком сэндвич и добавил: — Так, гляди, и память потренируешь.
— Что-то тут нечисто, — заметил вполголоса доктор и помолчал. — Надо бы вмешаться, но не верю я в слова.
Позабыв про распри и обиды, Гауна взглянул на него, словно в первый раз, с ничем не замутненным восхищением, всеми силами желая поверить в овеянного легендами героя, надеясь, что реальность, откликающаяся на его потаенные, пылкие желания, наконец одарит его эпизодом, не обязательным, чтобы поверить, но радостным и убедительным — как чудо для остальных верующих, — блистательным эпизодом, который укрепит в нем его изначальное призвание и после стольких противоречивых метаний позволит поверить в романтическую и счастливую иерархию, что превыше всех прочих добродетелей ставит мужество.
Между тем парень в шляпе продолжал говорить:


СОН О ГЕРОЯХ
285
— Однако не только добрым словом поминают нас на Божьем свете. Во Франции да в Калифорнии, в разных там кабаре, пруд пруди аргентинцев, готовых свести тебя с бабенкой, которую, по чести говоря, разве слепому можно подсунуть.
— А это ты к чему?
— А к тому, что всех их звать Хулио и что все они уругвайцы.
— Теперь выходит, что мы, креолы, даже с женщинами вести себя не умеем, — заметил доктор и, повысив голос, властно попросил: — Эй, человек, налей чего-нибудь этим господам — может, объяснят нам, отчего мы такие несчастные. Им, похоже, виднее.
Приятели заказали вишневой настойки.
— Да потому что, по сравнению с уругвайцами, все здешние ничего не стоят, — сказал светловолосый, обращаясь к официанту.
— Легкий напиток, — сказал, как отрезал, Пегораро.
— Женский, — добавил Антунес.
— Этого сеньора мы зовем Шлагбаум, — быстро произнес Майдана, указывая на Антунеса. — Росту в нем за метр восемьдесят. Попробуйте-ка сыщите в Монтевидео такой небоскреб — днем с огнем не найдете. Впрочем, я не знаю — никогда там не был, да и не тянет.
— Парни эти — просто шавки, — объяснял доктор Гауне вполголоса, — лают себе на ветер, с такими на охоту не пойдешь. Погоди, в них еще начнут швырять мякиш или сахар.
Однако этого не случилось. Просто не хватило времени. Неожиданно тот, что был в шляпе, сказал:
— Доброй ночи, сеньоры. Большое спасибо.
Поблагодарил и светловолосый. Затем оба встали и спокойно вышли. Доктор рванулся было за ними.
— Оставьте их, доктор, — вмешался Гауна. — Пусть себе идут. Еще недавно я сам хотел, чтобы вы их проучили. А теперь не хочу.
Доктор подождал, пока он замолчит; потом сделал шаг в направлении двери. Гауна увещевающим жестом схватил его за руку. Доктор взглянул на его руку с ненавистью.
— Пожалуйста, — сказал Гауна. — Ведь вы их убьете, доктор. До утра еще далеко. Не станем же мы портить


286
СОН О ГЕРОЯХ
праздник из-за этих двоих, которых совсем не знаем. Прошу вас, и не забывайте, что вы мой гость.
— Кроме того, — осмелился вмешаться Антунес, всячески желавший избегать неприятных ситуаций, — все произошло между своими. Вот если бы это были иностранцы, мы бы им спуску не дали.
— А тебя кто спрашивает? — в ярости прикрикнул на него доктор.
С признательностью Гауна подумал, что с ним доктор обращается более учтиво.
47
По Освальдо-Крус они дошли до Монтес-де-Ока. Заведение, ще они были в двадцать седьмом, ныне представляло собой частный дом.
— Интересно, что за девушки здесь живут? — сказал Майдана.
— Такие же, как и везде, — ответил Антунес.
— С одной маленькой разницей, — заметил Пегораро.
— Не вижу ничего особенного, — стоял на своем Антунес.
— Чтобы поразвлечь их, — подхватил Майдана, — здешние ребята так и сыплют всякими намеками.
Зашли в несколько лавок. Доктор, казалось, затаил обиду на Гауну. Тот смотрел на него с новой, трепетной преданностью, в которой было нечто сыновнее. Досадливое выражение на лице Валерги почти тронуло его, однако он не придал ему чрезмерного значения; гораздо больше волновало его сейчас примирение, дружеский порыв, который он ощутил. И не усталость после беспорядочно проведенного дня, не обильная выпивка заставили его позабыть утреннюю озлобленность, стать выше ее; причина, несомненно, таилась в том, что он почувствовал в баре на площади Диас Велес, когда разговор двух незнакомцев смутил его и надругался (если можно так выразиться) над многим из того, во что он так проникновенно верил, и когда Валер- га, верный себе или, может быть, образу, который он когда-то сумел внушить Гауне, восстал, подобно твердыне мужества.
Здесь же, на Монтес-де-Ока, они принялись искать какую-нибудь гостиницу, ще можно было бы переночевать.


СОН О ГЕРОЯХ
287
Они почти уже дошли до Гимараес-и-Морейра, когда заметили впереди извозчичий двор и двинулись дальше.
— Заглянем-ка к хромому Араухо, — сказал Валерга.
Хромой Араухо был владельцем или, скорее, ночным
сторожем склада стройматериалов на улице Ламадрид. Ребята были поражены. Качая головами, они обсуждали такое неслыханное дело.
— Надо же подумать — сам из Сааведры, а знакомых у него где только нет, даже в самых отдаленных районах, я бы сказал — на периферии!
— А самого не представишь без Сааведры, как Сааведру — без парка, — добавил Антунес.
— Ничего удивительного, — вмешался Майдана. — Мы тоже из Сааведры, а вот оказались же здесь.
— Не пори чушь, приятель, сейчас другое время,— рассудительно заметил Пегораро.
— А у этого так и зудит, чтобы всем сестрам по серьгам,— сказал Антунес, указывая на Майдану, — вот он никого и не уважает.
Пегораро догнал доктора, который шел немного впереди с Гауной, и спросил:
— Как это у вас так получается, доктор? Столько знакомых!
— Друг ты мой, — ответил Валерга с выражением печальной гордости, — поживи вы с мое и не будь такими нахалами, у каждого бы в этом мире Божьем набралась бы толпа друзей, ведь рано или поздно приходится обращаться к ним, потому что они не откажут тебе на ночь в крыше над головой, пусть и в таком крысятнике.
Доктор принялся стучать в дверь, а Гауна между тем подумал: «Будь на его месте другой, судьба бы его за такие слова наказала, но уж такой человек доктор, что с ним никогда подобного не случится». И он был прав. Невидимый по ту сторону стены Араухо спешил на стук, как казалось, бесконечно медленно, прихрамывая и ворча. Дверь отворилась, и пока они с доктором обнимались и похлопывали друг друга по плечам, он едва заметно встревоженно отступил, заметив стоявших в тени ребят. Доктор, держась за дверь, возможно, чтобы Араухо не запер ее, говорил успокаивающе:
— Не пугайтесь, дон Араухо. Сегодня мы на вас нападать не собираемся. Молодые люди, которых вы видите,


288
СОН О ГЕРОЯХ
решили погулять на праздники и — представляете! — были столь любезны, что пригласили меня, старика, составить им компанию. Так вот, когда нас застала ночь, я и подумал: «А может, прежде чем идти в гостиницу, заглянем к хромому Араухо?»
— Вот и прекрасно, — заявил хромой, окончательно успокоившись. — Вот и прекрасно.
— В наши годы, дорогой Араухо, — продолжал доктор, — уже не боишься злых языков. Если пойдешь погулять с молодыми, человек простой подумает, что это учитель с учениками; если, наоборот, пойдешь со своими ровесниками, то только и останется, что сесть на лавочке на солнышке и орать друг другу в ухо. Вот и выходит, что остается нам сидеть и потягивать мате где-нибудь в уголке, пока не явится господин из похоронного бюро.
Переминаясь и покашливая, Араухо заметил, что для них обоих судьба приготовила еще немало веселья и долгих лет жизни.
Обсудили, кто ще проведет ночь.
— Особой роскоши не обещаю, — продолжал хромой. — Доктору могу предложить диван в кабинете. По правде говоря, не очень он удобный; но это лучшее, что есть в доме. Были золотые денечки, когда я на нем — случалось — пристраивался соснуть немного, а под утро — это надо было видеть — вставал скрюченный, как самый что ни на есть горбун. Не стану кривить душой — я не думаю, как считают некоторые, что ревматизм происходит от неудобной позы и от нездоровой мебели, разве что шею немного натрешь о подлокотник. А молодым господам выдам чистенькие мешочки. Выбирайте места поудобнее и устраивайтесь как у себя дома.
Гауна очень устал. Он помнил, как ощупью шел в темноте мимо каких-то белесоватых предметов. Еще немного — и он наконец ляжет.
Ему снилось, что он входит в большой, озаренный свечами зал, где за огромным круглым столом играют в карты герои. Среди них не было ни Фалучо, ни сержанта Кабраля — одни незнакомцы. Было несколько молодых людей, наполовину обнаженных, но не дикарей, а наоборот, с такой белой кожей, что они казались гипсовыми; они напоминали ему Дискобола, статуя которого стоит в «Платенсе». Карты были вдвое больше обычных и —


СОН О ГЕРОЯХ
289
еще одна примечательная подробность — только черви и трефы. Игроки оспаривали право взойти на трон, иными словами, занять главное место и считаться первым среди героев. Трон представлял собой кресло, как в салоне для чистки обуви, только с более высокой спинкой. Гауна заметил, что прямо к трону ведет красная ковровая дорожка, какая, по слухам, есть в Королевском дворце. Он мучительно пытался понять, что все это значит, — и тут проснулся. Вокруг стояли статуи — Язон и герои, сопровождавшие его в его приключениях, — как объяснил потом хромой, когда пили мате. Гауна пытался обратить внимание ребят на то, что все эти герои приснились ему до того, как он увидел статуи и вообще узнал о них.
— Тебе никто не говорил, что ты становишься занудой, когда начинаешь рассказывать сны? — спросил Пегораро.
— Не знаю, — ответил Гауна.
— Пора бы знать.
Араухо попросил, чтобы, если им не очень неудобно, они ушли чуть раньше восьми: к этому времени понемногу подходят рабочие и уродина секретарша.
— Обязательно кто-нибудь разболтает, — добавил он извиняющимся тоном, — и как знать, вдруг это не понравится хозяину?
— Итак, тысяча извинений, попрошу вас убраться, — заметил доктор. — Вот ведь язва этот хромоножка.
Доктор шутил, ему просто захотелось поддеть приятеля.
— Не говорите так, доктор, — принялся возражать хромой. — По мне так оставайтесь.
В лавочке на Монтес-де-Ока они позавтракали печеньем и булочками, запивая их кофе с молоком. Уже неподалеку от площади Конституции зашли в бани, а когда вышли оттуда, «свеженькие, как турки», по выражению доктора, им уже погладили и почистили одежду. С шиком пообедали на Майском проспекте; потом посмотрели «Цену славы» с Барри Нортоном, а в Батаклане еще один фильм, который, как заметил Пегораро, «честно говоря, был не на высоте». Еще раз перекусили в погребке на Июльском бульваре. Заплатив какую-то мелочь, посмотрели виды набережной в Мар-дель-Плата, Парижскую выставку 1889 года, тучных японских борцов в разных позах, а также безымянных дам и господ. Потом на таксомоторе
10 Б. Касарес


290
СОН О ГЕРОЯХ
марки «бьюик» с поднятым верхом проехали через город, минуя шествия, и наконец добрались до «Арменонвиля». Прежде чем выйти, Пегораро в нескольких местах порезал перочинным ножиком красную кожаную обивку сидений.
— Оставил автограф, — пояснил он.
Был один неприятный момент, когда швейцар не хотел было их пускать, но Гауна протянул ему бумажку в пять песо, и двери зачарованного дворца распахнулись перед нашими героями.
48
Итак, двинемся дальше, но только медленно и осторожно. Случившееся впоследствии столь странно, что, если я не объясню все до мельчайших подробностей, читатель ничего не поймет и не поверит мне. Итак, приступаем к волшебной части этой истории, хотя, быть может, и вся она была волшебной, просто мы не заметили этой ее особенности. Быть может, нас ввел в заблуждение дух Буэнос- Айреса, недоверчивый и вульгарный.
Когда Гауна вошел в ослепительно блистающий зал «Арменонвиля» и медленно пошел вперед, огибая живое кружево масок, танцевавших некое смутное подобие фокстрота — смутную копию фокстрота, который танцевали в этом зале несколько лет назад, когда он позабыл о своей цели, ему показалось, что долгожданное чудо наконец свершается, что столь желанное настроение 1927 года возвращается к нему, и не только к нему, но и к его друзьям. Некоторые скажут, что во всем этом нет ничего странного; потому что он был уже подготовлен психологически, сначала отыскивая повсюду следы этого настроения, а потом позабыв о нем, как будто оставил дверь приоткрытой, и потому, что физически он уже тоже был подготовлен, вконец измотавшись за трое суток хмельного карнавального веселья, что роднит оба эти случая, и что, наконец, сам «Арменонвиль», такой роскошный, такой сверкающий, с его музыкой и масками, был неповторим. Действительно, рассказ мой больше походит на описание некоего психологического процесса, чем волшебства, описание чего-то, что свершалось только в душе самого Гау- ны и причины чего следовало бы искать в переутомлении и большом количестве выпитого. Но ответьте мне: неуже¬


СОН О ГЕРОЯХ
291
ли даже после этого описания некоторые обстоятельства последней ночи не остаются неясными? Ответьте: неужели подобные обстоятельства не кажутся вам необъяснимыми или, по крайней мере, таинственными?
Довольно быстро они нашли свободный столик. Все принялись внимательно разглядывать фантастические шляпы, лежавшие на салфетках. Под веселые реплики друзей и при полном равнодушии доктора Пегораро примерил свою; остальные отложили шляпы в сторону, чтобы взять домой как сувенир. Разлили шампанское, и, поднимая свой бокал, — кого бы вы думали увидел Гауна за стойкой? Он не верил собственным глазам: за стойкой сидел один из молодых людей из «линкольна» — большеголовый блондин, появившийся здесь в 1927 году. Гауна был уверен, что стоит поискать еще немного, и он обязательно увидит и трех остальных: кривоногого, согнувшегося, как в боксерской стойке; высокого и бледного; и, наконец, третьего — с лицом надменным, как у одного из персонажей романа Гроссо. Он снова налил себе и залпом выпил, потом еще. Но так ли уж нужно вспоминать всю эту компанию, прикатившую в «Арменонвиль» в двадцать седьмом году? Конечно, нет, и конечно же, недоверчивому и завороженному взгляду Гауны явилась, сидя за той же самой стойкой, справа, точно в таком же домино, как и в 1927 году, она — маска.
49
Хотя он и ждал этого, все же появление маски настолько смутило его, что он даже подумал, не галлюцинация ли это, вызванная алкоголем. Разумеется, он не верил в это — реальное присутствие маски было слишком очевидно, — но, какова бы ни была причина, он был слишком взволнован и два последних бокала шампанского подействовали на него больше, чем все выпитое прежде. Поэтому он даже не попытался встать, а только несколько раз помахал рукой, чтобы привлечь внимание маски. Он надеялся, что она узнает его и подойдет.
— Она тебя не видит, — заметил Пегораро, переводя взгляд с маски на Гауну.
— Не пойму, как можно этого не увидеть, — возразил Майдана.


292
СОН О ГЕРОЯХ
— Истинная правда, — согласился Пегораро, — Гауна так мелькает перед глазами, что голова кружится.
— Я так думаю, — рассудительно заявил Майдана, — что она принимает его за человека-невидимку.
Не слыша их, Гауна подумал: «А если это не она?» Путаные, пьяные мысли довели его до состояния почти философской нерешительности. Сначала он подумал, что за этим домино и полумаской может крыться разочарование. Затем с некоторой тоской и беспокойством он смутно различил другое решение, показавшееся ему оригинальным, хотя, быть может, оно таковым вовсе и не было: ведь если убрать домино и полумаску, от незнакомки 1927 года, по сути, ничего не оставалось, так как это были две единственные детали, которые он запомнил четко. Конечно, на него повеяло былым очарованием, — но разве память способна точно воспроизвести столь туманную и волшебную субстанцию? Он уже не понимал, что несет эта мысль — поддержку или отчаяние.
Светловолосый придвинулся к девушке; хмуря брови и морща лоб, он не сводил с нее восхищенного взгляда; девушка тоже улыбалась, но, возможно из-за полумаски, выражение ее было более двусмысленным. Или эта двусмысленность ему только мерещилась? Светловолосый повел ее танцевать. Зал был огромный, и требовалось все внимание, чтобы уследить за ними в толпе танцующих. Нет, несмотря на внезапно охватившее его уныние, он ее не потеряет. Тут ему припомнился один вечер в Лобосе, он был тогда еще совсем маленький и следил за то исчезавшей за тучами, то вновь появлявшейся в небе луной; там строили мельницу, и он вскарабкался на еще не завершенную башню; он загадывал, в какой момент луна вновь покажется из-за туч, загаданное, естественно, сбывалось, он радовался и чувствовал приятную уверенность в ясновидческих способностях, которые воображение, казалось, открыло в нем.
И тут же он потерял их из виду. Маска исчезла за медленно качавшимися, похожими на высокие шлемы, головами осла и сокола. Гауна хотел встать, но страх упасть и показаться смешным перед столькими незнакомыми людьми удержал его. Он сделал еще несколько глотков — для храбрости.


СОН О ГЕРОЯХ
293
— Я пересяду, — заявил он. — Мне нужно поговорить с одной знакомой барышней.
Ребята стали подшучивать над ним — пусть далеко не уходит, а то скоро принесут счет, а то, может, оставит им бумажник, — и рассмеялись, когда он попытался встать, словно в этом и впрямь было нечто комическое. Но Гауна уже не слушал их. На мгновение он позабыл о маске. Искать столик показалось ему трудным и скучным. Он уже не мог вернуться к ребятам, а присесть было негде. Совершенно несчастный, он брел, пошатываясь, как вдруг перед ним — он глазам своим не поверил — вырос свободный столик. Гауна без сил опустился на стул. Видят ли его ребята? С нового места он не видел их, стало быть, они тоже не могли его видеть. Официант спросил его о чем-то; он не разобрал слов, но догадался об их смысле и очень довольный ответил:
— Шампанск...
Однако несчастья его на этом не кончились. Он не хотел сидеть один: «Какой будет стыд, — пробормотал он, — если ребята увидят, что со мной никого нет», — но если он отойдет, то столик тут же займут. Если он сейчас же не найдет маску, значит, потеряет ее навсегда.
50
По крайней мере один человек из бывших в ту ночь в зале «Арменонвиля» разделял чувство Гауны, что свершается некое чудо. Однако оценивали происходящее оба свидетеля по-разному. Гауна отправился на поиски и, когда уже почти окончательно отчаялся, нашел маску. Для маски это было не простое, пусть и чудесное, повторение состояния души; чудо, в ее глазах, было мерзостным. Но другое, более личное обстоятельство скрыло от нее этот ужас, и Гауна предстал перед нею дивно преображенным, бесконечно живым и счастливым. В эту последнюю ночь великого приключения Гауна и девушка, словно актеры, играющие каждый свою роль, перенеслись с волшебных подмостков драмы в волшебный мир жизни.
Увидев Гауну за дальним столиком — он сидел, подперев лоб руками, такой беззащитный, такой серьезный, — маска со всех ног бросилась к нему. (Блондин, в толпе толкавших его со всех сторон танцующих, остался один


294
СОН О ГЕРОЯХ
и не знал, ждать ли ему маску, которая успела только сказать: «Сейчас вернусь».) Присутствие маски моментально взбодрило Гауну, позволило сбросить груз скованности и усталости, навалившейся после выпитого и безумных, длившихся трое суток похождений; что до маски, то она позабыла о благоразумии, о намерении не прикасаться к вину и вся отдалась счастливому чувству вновь стать чудом для своего мужа. Итак, слово произнесено: под маской скрывалась Клара. И в ту ночь, и в 1927 году, когда она ослепила Гауну своим блеском.
Накануне — речь идет, само собой, о тридцатом годе — ей приснился дон Серафин, сказавший: «Третья ночь скоро повторится. Позаботься об Эмилио». Для Клары в этих словах заключалось окончательное и сверхъестественное подтверждение охватившего ее ужаса, но не его причина. Если все соседи знали, что Гауна выиграл на скачках и отправился гулять с доктором и приятелями, то могла ли она не знать этого? Но соседи знали не только это: немало нашлось таких, которые уверяли, что Гауна — «наследный принц Колдуна, подписчик бюллетеня Спиритического Центра, и что намерение состоит в том, чтобы заново осуществить все безрассудства и фантазии, примерещившиеся ему в третью ночь карнавала в двадцать седьмом».
Поэтому-то все последние дни Клара провела в тоске и тревоге. Потом настроение ее улучшилось. Она отправится в «Арменонвиль» и встретится там с Гауной. Она будет сражаться за него. Она была уверена в себе. Клара была смелой девушкой, а в смелых людях возможность близкой схватки пробуждает отвагу. От тревожных мыслей и следа не осталось; одно волновало ее, и скорее всего это было волнение чисто рассудочного свойства, из тех, решение которых приходит едва ли не раньше, чем они возникают, и состоит в том, чтобы разом отмести все сомнения и предосторожности; короче говоря, Клара не знала, кого ей выбрать в спутники. Она уже хотела было идти одна, но понимала, что, если придет одна, есть риск, что ее не пустят. Конечно, сама судьба указывала на Ларсена. Он был единственный, кого бы Гауна мог принять в этой роли, единственный друг, с мнением которого он считался. Надо было постараться уговорить его; это было непросто, и Клара приступила к делу со всем рвением.


СОН О ГЕРОЯХ
295
Проведя целую ночь в размышлениях, она решила, что лучше всего будет заговорить с ним об этом в последний момент, как бы случайно. Поэтому — терпение и еще раз терпение. В это время Ларсен как раз долечивал простуду. Клара знала Ларсена и его склонность часто простужаться; выходило, что к понедельнику он должен поправиться; если же дать ему время, он не упустит возможности отказаться, сославшись на болезнь, а если и согласится, то вполне успеет сказаться больным.
Но ни красноречие, ни хитрая стратегия бы не помогли. Ларсен покачал головой и серьезно ответил, что простуда, которая сейчас сосредоточилась в нижней части носоглотки, при малейшем обострении может превратиться в синусит. Разочарованная, Клара только улыбнулась. В размышлениях над типами вроде Ларсена есть нечто утешительное. Это столпы посреди изменчивой и развращенной вселенной; они никогда не изменяют себе, верны своему мелкому эгоизму, и — стоит оглянуться — всегда найдешь такого.
Впрочем, Клара не собиралась сдаваться. Она не могла объяснить Ларсену всего: тихо опустившийся над кварталом вечер, рассудительная беседа двух старых друзей — в такой обстановке все объяснения показались бы чересчур фантастическими. Ларсен не проявил особого любопытства, но все же он был достаточно умен, чтобы понять, что Клара в нем нуждается, и должен был уступить. По всей видимости, он отказался, чтобы избежать обидных осложнениий. Полагаю даже — одного-единственного: он боялся идти в такое место, как «Арменонвиль», слишком незнакомое и престижное. Кое-кому подобная трусость покажется необъяснимой, но вряд ли кто усомнится в дружеских чувствах, которые Ларсен питал к Гауне и Кларе. Есть чувства, которые не обязательно подтверждать поступками, и, похоже, дружба — одно из них.
Когда Клара поняла, что настаивать дальше бессмысленно, она предоставила Ларсена его рассуждениям и припаркам, взяла старую записную книжку (книжка обнаружилась на дне сундука три дня назад) и набрала номер Блондина. Думаю, что в роли спутника Блондин был для нее чем-то вроде прикрытия, как выражаются завсегдатаи скачек. Из верности Гауне она попыталась уговорить Ларсена, но с Ларсеном было одно неудобство: пойди она


296
СОН О ГЕРОЯХ
с ним, Гауна, даже подвыпивший, мог узнать ее; с Блондином, наоборот, он уже видел ее — маску — в двадцать седьмом и, увидев их снова вместе, почти наверняка признает в ней ту, другую. У Клары не было оснований опасаться, что в маске Гауна когда-нибудь сможет узнать ее.
51
Ей пришлось долго и настойчиво убеждать Блондина не встречаться раньше одиннадцати, а после этого отвезти ее прямо в «Арменонвиль». Во всяком случае, не стоит судить его слишком строго. Ведь Клара сама позвала его, а кому из нас не приходилось совершать подобной ошибки, поверив, что приглашение не делалось с задней мыслью. На темной, обсаженной деревьями улице Бельграно молодой человек остановил машину, стал говорить о том, какая Клара красивая, особенно в своем домино, и наконец прибег к решительному штурму. Убедившись, что отрицательная реакция девушки вполне искренна, он постарался скрыть досаду. Заговорили об общих друзьях: Хулито, Энрике, Чарли.
— Давно с ними не видалась? — спросил Блондин.
— С двадцать седьмого. А ты еще не знаешь?
— Чего?
— Я теперь замужем.
— Ну и как?
— Отлично. А ты что поделываешь?
— Да почти ничего, — ответил Блондин. — Изучаю право — заставили. И все время думаю. Знаешь, о чем?
— Нет.
— О бабах и машинах. Скажем, иду по улице и думаю: «А симпатичная штука, не подклеить ли?» Или — о машинах. Честно говоря, эту я сам себе купил. Не заметила разве, что нет Хулито с его «линкольном»? Недавно купил, на свои.
Автомобил был зеленый. Клара принялась его расхваливать и постаралась сделать заинтересованный вид.
— Да, неплохо смотрится, — продолжал Блондин. — «Оберн», восьмицилиндровый двигатель, сто пятнадцать лошадиных сил, скорость — фантастика. Что, уже надоел? Такой стал зануда, что ребята даже бросали жребий —


СОН О ГЕРОЯХ
297
выпало Чарли, — чтобы он от имени всех меня попросил больше не утомлять своим «оберном».
Клара спросила, почему он не пошел на инженера.
— Думаешь, я хоть каплю смыслю в механике? Ни бум-бум. Если эта телега развалится, от меня помощи не жди, придется топать пешком. Я вообще больше теоретик, чем практик, да и теория там такая, что голову сломаешь.
Подъехали к «Арменонвилю». Блондин с трудом нашел место, где поставить машину. Клара надела полумаску, и они вошли.
52
Едва войдя, Клара подумала: «Как узнать, здесь ли он? Как найти его в этой толпе?» Оркестр играл «Horses»*, вещь довольно старую. Послушайте сами и убедитесь, насколько она невыносимо пошлая и скучная. Кларе она показалась немыслимой, роковой: после той ночи она никогда не могла слушать ее без дрожи. Она поняла, что напугана, что вряд ли узнает его, даже если они столкнутся лицом к лицу. Господин во фраке, с меню, в легком поклоне остановился перед ней и Блондином; они последовали за ним сквозь толпу ряженых.
Пока они шли за церемонным человеком в черном, между масок, танцевавших, кричавших и назойливо и невыразительно свистевших в свои свистульки — выразительно разве что за счет назойливости, — Клара подумала, уж не оказалась ли она в волшебном зале, где вот-вот повторятся события карнавальной ночи 1927 года. «Только бы с ним не встретиться, — подумала она. — Только бы не встретиться. Если мы не встретимся, ничего не повторится». На самом деле она не верила, не боялась, что что-то повторится. Подобное чудо казалось ей невозможным. Человек в черном подвел их к стойке бара.
Нахмурив брови, низким голосом, словно сообщая нечто неслыханно важное, Блондин пояснил: «Я дал ему побольше на чай. Увидишь — столик мигом найдется». Клара заметила, как Блондин старательно шевелит губами. По какой-то загадочной причине это ее поразило.
Кони» (англ.).


298
СОН О ГЕРОЯХ
Несколько часов спустя, стоило ей закрыть глаза, она видела эти подвижные, отвратительно растягивающиеся губы и еще игрушку, которая была у нее в детстве, — круглую, белую как мел, резиновую маску. Кто-то вертел ею у нее перед глазами, повторяя: «Ну-ка, Агапито, высунь язык». Рожица, повинуясь движению пальцев, показывала несообразно длинный красный язык. Воспоминание об этой и другой, большой маске паяца с огромным, широко разинутым ртом, куда нужно было бросать шарики — подарок одной из ее теток на четырехлетие, — всегда вызывало в ней приступ необъяснимой тошноты.
Блондин пригласил ее танцевать. «Только бы не встретить, — подумала Клара. — Если мы не встретимся, ничего не повторится». И стоило ей произнести это про себя, как она увидела Гауну. Увидела — и сразу забыла обо всем: о Блондине, о танцах, о том, что она только что думала. В смятении, испытывая нестерпимую нежность, она бросилась к Гауне. Увидев, что рядом с ним нет ни Валерги, ни ребят, она на мгновение поверила, что ее предчувствия ложны и они спасены.
Потом она без конца повторяла, что ей следовало держаться настороже, но она не смогла; что ей следовало понять, что все происходит слишком уж складно, без всяких усилий, словно под действием неких чар. Но тогда она не могла понять, а если и поняла, то оказалась не в силах совладать с несущим ее потоком. Вот в чем причина тайного ужаса перед всем чудесным — само чудо. Хмельная дымка окутала ее чувства, мысли, волю. Клара пыталась противиться, но в конце концов ее увлекло казавшееся таким близким и несомненным счастье. На какой-то краткий, но пронзительный миг она испытала такое счастье, что позабыла о благоразумии. Судьба не замедлила воспользоваться этой поблажкой.
Официант подал шампанское, хотя никто его не заказывал. Они выпили, глядя друг другу прямо в глаза.
— Наверное, я просто вообразил, что люблю двух женщин. Теперь мне ясно, что в моей жизни была только одна любовь, — торжественно, взвешивая каждое слово, произнес Эмилио.
Клара поняла, что он узнал ее. Схватив его руки в свои, она упала лицом на скатерть и разрыдалась от переполнявшего ее благодарного чувства. Она уже хотела было


СОН О ГЕРОЯХ
299
снять маску, но, вспомнив, что только что плакала, подумала, что стоит сначала взглянуть на себя в зеркало. Гауна повел ее танцевать. Прижавшись к нему, она чувствовала себя еще более счастливой, бесконечно уверенной. В оркестре резко задребезжали тарелки, мелодия изменилась, стала быстрее, взволнованнее, и все танцующие, словно в порыве какого-то дьявольского ликования, взялись за руки и понеслись по залу неровной цепочкой. Вновь раздалась звонкая дробь, и, оказавшись в объятиях незнакомца в маске, Клара увидела, что Гауна уже танцует с другой женщиной. Она попыталась вырваться, но незнакомец крепко схватил ее и, запрокинув голову, театрально расхохотался. Клара увидела, что Гауна тревожно смотрит на нее с покорной, печальной улыбкой. Толпа разъединила их, и в этом — да! — и в этом было нечто пугающее.
— Позвольте, любезная барышня, приступить к процедуре знакомства, — заявил партнер Клары, не переставая лихо отплясывать чарльстон. — Я — писатель, поэт, быть может журналист одной из ста одной братских республик. Знаете, сколько их на самом деле?
— Нет, не знаю.
— Я тоже. Достаточно того, что они братские, верно? И еще какие братские! Переливающееся ожерелье, одна другой моложе и прекраснее. Но конечно, самая прекрасная та, которую представляет Буэнос-Айрес — ваша родина, барышня. А вы разве не аргентинка?
— Аргентинка.
— Так я и знал. Какой по-отечески заботливый город — Буэнос-Айрес. Я прибыл только вчера и до сих пор еще не успел его осмотреть. Настоящий американский Париж, вам не кажется?
— Я не знаю Парижа.
— А кто может сказать, что знает Париж? Я проучился там три года без малого, в университете, и думаете, я возьму на себя смелость сказать, что знаю Париж? Ни в коей мере. Некоторые считают, что только в Италии можно найти что-нибудь новое. По их словам, красота Парижа слишком выстроенная, упорядоченная. Так вот я отвечаю этим господам: я совершил открытие в Париже. Дело было в конце зимы, субботней ночью, когда я возвращался после ужина вместе с друзьями — все люди


300
СОН О ГЕРОЯХ
приятные — около трех часов. Нет, скажу точнее: было двадцать минут четвертого. И тут я открыл «Конкорд». Что скажете?
— Ничего. Я его не видела.
— О, вы должны его увидеть, и как можно скорее. Так вот, в ту ночь я открыл «Конкорд». Он был там, весь в огнях, фонтаны били, но никто кроме меня этого не видел. Там был праздник: на столах — блюда с бутербродами и пирожными, шампанское рекой, свечи в серебряных канделябрах и кружевные скатерти, лакеи в ливреях с бронзовыми пуговицами, все накрыто, все готово для тех, кого уже заждались. «Если я пройду мимо, — подумалось мне, — то испорчу праздник».
Едва смолк оркестр, мужчина, по-актерски своевременно, закончил свой монолог; но в этот столь благоприятный момент его подвело именно стремление к совершенству. Стараясь, чтобы финал получился как можно более поэтичным, он широко развел руки, и Клара стремительно исчезла в толпе.
53
Она побежала туда, где, как ей казалось, был столик Гауны. Но ничего не нашла. Она торопилась, боясь, что мужчина в маске будет преследовать ее. Увидев, что оркестр сейчас в другом конце зала, она почувствовала, что запуталась, но быстро взяла себя в руки: играли танго, стало быть, это был уже другой оркестр. Джаз-банд помещался в одном конце зала, традиционный оркестр — в другом. В один из моментов смятения у Клары едва не закружилась голова. Два небольших бокала шампанского, которые она выпила с Эмилио, могли ненадолго вызвать чувство благополучия и даже беззаботной решимости, но не подобное волнение. Она, совершенно очевидно, была сильно напугана; если она не хочет все потерять, надо прежде совладать с собой. Клара направилась к бару.
Как в бреду, она видела себя со стороны идущей сквозь толпу смешных и уродливых масок. Не думаю, чтобы это раздвоение можно было приписать женскому легкомыслию; не думаю, чтобы подобное случалось со многими женщинами или, вернее будет сказать, людьми, которые даже в самых ужасных ситуациях думают только о себе.


СОН О ГЕРОЯХ
301
Клара видела себя извне, потому что в некотором смысле и была вне себя. Ей действительно казалось, что она уже не властна над собой, что ею управляет иная, гораздо более могущественная воля, распоряжавшаяся свыше всем, что происходит в этом зале. И все — Гауна, Валерга, Блондин, ребята, ряженые — были обезволены ею. И никто кроме нее, Клары, этого не замечал; поэтому-то все, включая ее самое, виделось ей извне. Но Клара тут же решила, что это обман: она продолжала оставаться собой, и, подобно всем остальным, ее направляла судьба.
Как и можно было предвидеть, судьба позаботилась о дальнейшем. Среди этих мыслей мелькнула еще одна догадка, что, быть может, мир не так уж странен или, вернее, странен по-своему, правит ли им случайность или необходимость, но сверхъестественное здесь ни при чем.
Она взглянула в ту сторону, где должен был быть столик Гауны. Ей показалось, что она узнала столик, но за ним сидели какие-то незнакомые люди. Вдруг, к неописуемой радости, она увидела среди них Гауну. И в тот же момент с ужасом узнала остальных: это был Валерга с ребятами. Все это произошло в несколько мгновений.
Рядом с ней у стойки появился Блондин. Он был очень доволен; губы кривились и растягивались в улыбке. Он что-то говорил. «Что нужно этому бесу?» — подумала Клара. Она слушала его со смешанным чувством удивления и гадливости, и ей казалось, что Блондин где-то очень далеко, в другом мире, и оттуда стремится навязать ей свою дурацкую волю. «О чем говорит этот бес?» Ах, о том, что он так рад снова найти ее. Потом, нерешительно, неуклюже, принялся допытываться, поверила ли она во все, что он на себя наговорил. При этом он был так застенчиво скромен, что Клара сочувственно улыбнулась ему.
Вновь взглянув на Гауну, она поняла, что он заметил ее улыбку. Выражение его лица и взгляд омрачились. Впрочем, в них было больше беспечности и печали, чем злобы.
54
В смятении и страхе Клара наблюдала за Гауной. Сидя неподвижно, скованная боязнью окончательно убедиться в том, что все свершается как по волшебству в соответствии с предсказаниями одного далекого дождливого


302
СОН О ГЕРОЯХ
вечера, она увидела, как Гауна что-то сказал Валерге, встал, положил на столик деньги и медленно пошел с друзьями к выходу.
Оркестр смолк. Публика возвращалась к своим столикам. Возник момент странного затишья и покоя (странного, несомненно, лишь по контрасту с недавним шумным весельем). Клара поняла, что страхи ее оправдались: в какое-то неуловимое мгновенье течение сегодняшнего времени совпало с тем, что происходило в двадцать седьмом году. Потом события стали разворачиваться с удвоенной скоростью: вновь заиграл оркестр, и Клара бросилась вслед за Гауной, но Блондин схватил ее за руку, она вырвалась, но в зале уже снова танцевали, и ей медленно, с трудом пришлось проталкиваться сквозь толпу. Добравшись до дверей, она выбежала на улицу, но не увидела ни Гауны, ни остальных. Тогда она вернулась, подошла к швейцару — в красной длиннополой ливрее с бронзовыми пуговицами, очень высокому, с маленькой головой и орлиным профилем, иронически поглядывавшему своими маленькими, полуприщуренными глазками,— и спросила:
— Вы не видели, тут недавно вышли несколько молодых людей?
— Многие входят и многие выходят, — ответил швейцар.
— Их было пятеро, — пояснила девушка, стараясь сохранять терпение. — Старый сеньор и четверо парней. Они были без карнавальных костюмов.
— Плохо дело, — ответил швейцар. — Все мы здесь ряженые.
Клара подошла к двум гардеробщикам-испанцам. (Только тут она заметила, что Блондин робко следует за ней.) Один из испанцев ответил: «Думаю, да», а другой сказал, что ничего не видел.
— И все? — спросил он. — Пятеро и без костюмов? Даже без масок? Даже без носов? Нет, сеньорита, что-то не припоминаю.
Первый, когда Клара вновь взглянула на него, только пожал плечами и неопределенно покачал головой.
Клара вернулась к Блондину.
— Сделаешь мне одолжение? — спросила она.
— Весь к вашим услугам, — ответил Блондин.


СОН О ГЕРОЯХ
303
Схватив его за руку, Клара выбежала на улицу.
— Подвези меня, — попросила она.
— Подожди минутку, — сказал Блондин. — Шляпа куда-то подевалась.
— Найдешь потом, — шепнула Клара, не выпуская его руки. — Теперь нет времени. Бежим.
Они бросились к машине. Кто-то бежал сзади; им показалось, что за ними гонятся, но преследователь только швырнул что-то в окошко машины: это была шляпа Блондина. Эффектно развернувшись под оглушительный скрип шин, Блондин на полной скорости вырулил на Сен- тенарио, в глубине души, вполне возможно, преисполненный гордости за свой «оберн». Клара велела ему сначала ехать к озерам, потом в лес. Выйдя из машины, они медленно шли по лесным тропинкам. Клара попросила Блондина посветить по сторонам фонариком. Вид у нее был подавленный.
— Что случилось? — спросил Блондин.
— Ничего.
— Как ничего? С вашей стороны это некрасиво, — настаивал Блондин. — Вы меня просто используете и даже не хотите сказать зачем. Если бы я был в курсе дела, то смог бы помочь. Объясните же наконец.
— Нет времени, — почти взмолилась Клара.
Блондин не отставал.
— Вы мне не поверите, — сказала Клара. — Впрочем, все равно. Но это правда, и это ужасно. Если мы не успеем, все пропало.
— Что пропало? И вы думаете, что с этим фонариком мы кого-нибудь найдем? ¡Разве что уж очень повезет. А кого вы ищете?
— Своего мужа. Он был там. Он нас видел.
— Ну, он вас простит, — заверил Блондин.
— Не в этом дело. Вы не понимаете. Он ушел с одной компанией, со своими дружками. Но это только он думает, что они друзья, а они убьют его.
— За что? — спросил Блондин.
Посветив фонариком, они увидели, что стоят под железнодорожным мостом.
— Вы помните карнавал двадцать седьмого года? — ответила Клара вопросом на вопрос.


304
СОН О ГЕРОЯХ
— Помню, — ответил Блондин. — Помню, как помог вытащить из «Арменонвиля» какого-то парня, который вас заинтересовал.
— Этот парень теперь — мой муж, — сказала Клара. — Его зовут Эмилио Гауна. Я познакомилась с ним в ту ночь.
— Вы попросили, чтобы я помог его вывести. Я не хотел, но вы казались такой взволнованной, что я не мог отказаться.
Да, им стоило немалого труда справиться с Гауной в ту карнавальную ночь двадцать седьмого года. Слишком сильно его развезло. Блондин налил ему еще. «Ничего в этом не понимаю, — сказал он, — потому что сам не пью, но, может, поможет». Помогло. Им легко удалось вывести Гауну и посадить в такси. «Куда его везти?» — спросил Блондин. Кларе не хотелось бросать Гауну. Выйдя из такси, они, шатаясь, пошли все втроем по Палермо. Наконец Блондин вспомнил, что Сантьяго и Немой, когда- то работавшие в клубе «К. Д. Т.», сейчас живут в домике на пристани, на озерах, и после долгих уговоров убедил Клару оставить там Гауну, пока тот не протрезвится. Их встретил Немой — Сантьяго в ту ночь не было. Гауна растянулся на койке, укрытый серым одеялом. В качестве награды Клара позволила Блондину проводить ее до дома. «Ваш друг в надежных руках, — сказал Блондин. — Замечательные люди. Я их знаю сколько себя помню. Они были в клубе еще тогда, когда тренировал Росси, и потом, при Крамере, до конца. Помню, как они переживали, когда мы играли с «Уркисой» или «Спортиво» из Палермо. Но мы всегда проигрывали».
Эти мысли или то, что было в них связано с детством, сначала растрогали его; однако вдруг он понял, что девушка дважды провела его, дважды вселяла в него надежду, чтобы затем незаметно использовать в своих шашнях с другим. Это его сильно рассердило. Он резко затормозил.
— Знаешь ли что, детка? — спросил он с незнакомой Кларе интонацией.
Поставив машину на ручной тормоз, он выключил мотор. Привалившись к дверце, положив одну руку на баранку, сдвинув шляпу на затылок, он, прищурясь, глядел на нее презрительно и враждебно.


СОН О ГЕРОЯХ
305
— Знаешь ли что? Мне это надоело. Надоело прислуживать.
— Что значит — прислуживать? — спросила Клара.
— Тебе с твоими фантазиями.
— Умоляю вас, давайте еще поищем. Они убьют Эмилио.
— Ерунда! Просто ты помешалась на этом парне. Прошлый раз то же самое было.
Блондин попытался обнять и поцеловать Клару.
— Будьте добры, выслушайте меня, — попросила девушка. — Прошлый раз они тоже чуть не убили его.
— Откуда вы знаете?
— Сейчас объясню. Я его не знала. Мы познакомились в ту ночь, когда танцевали. И вдруг я поняла, что должна увести его оттуда, потому что эти люди собираются его убить.
— Интуиция, да?
— Не знаю, поверьте. О том, что я почувствовала той ночью, я рассказала только вам. Ни ему, ни отцу не обмолвилась ни словом. Перед смертью отец посоветовал мне позаботиться об Эмилио. Он сказал...
На мгновение утратив присущие ей чуткость и щепетильность, Клара солгала. Бросить тень лжи на покойного отца казалось ей отвратительным, но это ее не остановило. Она понимала, что если скажет: «Отец говорил мне об этом на смертном одре и потом, во сне», — на Блондина подобные доводы вряд ли подействуют. Она была убеждена в пугающей реальности своих страхов и хотела, чтобы Блондин ей помог.
— Отец сказал мне: «Третья ночь повторится. Позаботься об Эмилио».
Хотя отец и сказал ей это во сне, Клара решила, что не солгала в главном, и поэтому в голосе ее, по мере того как она продолжала говорить, не было заметно никакой перемены.
— Эмилио должен был погибнуть во время карнавала, — сказала она. — Теперь мне все понятно: прошлый раз, ничего мне не говоря, отец послал меня разыскать Эмилио, чтобы я вмешалась в его судьбу. И сегодня я должна позаботиться, чтобы судьба вновь не завладела им. Только, наверное, уже слишком поздно.


306
СОН О ГЕРОЯХ
— Неужели вы во все это верите? — только и ответил Блондин.
— А вы нет? — спросила Клара. — Знаете, что Эмилио сказал мне как-то раз? Он сказал, что тогда, три года назад, ушел со своими друзьями.
— Мало ли что ему могло в таком виде примерещиться.
— Выслушайте меня, пожалуйста. Он сказал, что увидел меня в баре, когда я улыбнулась вам, и что он разозлился и ушел с друзьями. Так вот, в прошлый раз этого не было. Понимаете, ничего этого не было в прошлый раз. А сегодня — да, точь-в-точь как он мне говорил. Эмилио явилось видение, потому что все это уже было заложено в его судьбе. Он увидел то, что должно было случиться в следующий раз, то, что происходит сегодня. И еще он рассказал мне, что подрался в лесу из-за денег с одним из них, неким Валергой, настоящим головорезом. Если мы не помешаем, Валерга убьет его.
— До чего ж вы верите своему Эмилио.
— Вы не знаете Валергу.
— Будем искать дальше, — сказал Блондин.
Они объездили почти весь лес с фонариком. Потом Блондин заехал к лодочникам и попросил Сантьяго и Немого помочь им.
55
Что же происходило тем временем с Эмилио Гауной?
На лесной прогалине, окруженный ребятами, как стаей ощерившихся псов, лицом к лицу с Валергой, сжимавшим в руке нож, он был счастлив. Он никогда и представить себе не мог, что душа его так огромна, что в жизни возможна подобная смелость. Луна ярко сияла из-за деревьев, и он видел отблеск лунного света на узком лезвии своего ножа, видел бестрепетно сжимавшую его руку. Дон Серафин Табоада как-то сказал ему, что смелость — это еще не все; дон Серафин знал много, а он мало, но он знал, какое это несчастье — постоянно думать о том, что ты трус. Но теперь он чувствовал себя по-настоящему смелым. И он знал, что никогда не ошибался в Валерге: это был отважный боец. Трудно будет одолеть его ножом. Из-за чего они сошлись, было совершенно не важно.


СОН О ГЕРОЯХ
307
Неужто они подумали, что он выиграл больше денег, и решили ограбить его? Все это был лишь повод, предлог — не более. Ему смутно показалось, что он уже когда-то был здесь, в этот же час, на этой самой прогалине, окруженный этими деревьями, такими огромными в темноте; что он уже когда-то пережил все это.
Он понял или, вернее, почувствовал, что вновь обрел свою судьбу и что судьба эта сейчас свершается. И это тоже укрепило его.
Он не только убедился в своем мужестве, которое вместе с лунным светом сверкало на узком лезвии; теперь ему ясно виделся величественный финал, блистательная смерть. Еще тогда, в двадцать седьмом, Гауне удалось заглянуть за грань событий. Воспоминание это было фантастическим: так можно вспоминать лишь о собственной смерти. Он вновь оказался в том сне о героях, что приснился ему накануне, у хромого Араухо. Понял, для кого была расстелена красная ковровая дорожка, и решительно ступил на нее.
По-мужски неверный, он даже не вспомнил перед смертью о Кларе, своей возлюбленной.
Тело нашел Немой.


Спящие на солнце
роман


ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
(от лица Лусио Борденаве)
I
Ш
ишу Вам уже в третий раз. На случай, если мне не дадут закончить, я спрятал первую записку в месте, о котором знаю только я. Завтра же, если понадобится, я смогу забрать ее. .Она такая короткая и написана в такой спешке, что я и сам уже не понимаю, что в ней к чему. Вторую, ничуть не лучше, я переслал Вам с девушкой по имени Паула. Поскольку Вы никак не откликнулись, не стану больше понапрасну беспокоить Вас своими письмами, не то, пожалуй, вконец все испорчу. Расскажу Вам свою историю с самого начала и как можно более внятно, так как мне обязательно нужно, чтобы Вы меня поняли и поверили мне. Помарки — следствие постоянного беспокойства. То и дело приходится вскакивать и прислушиваться, приложив ухо к двери.


310
СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
Вы, пожалуй, подумаете: «Почему этот Борденаве не пошлет свою тетрадь какому-нибудь адвокату?» Однажды я попробовал отправить ее доктору Ривароли, но слишком уж хорошо я знаю толстяка Пикардо (впрочем, мне ли Вам это объяснять?). И мне кажется, не стоит доверять адвокату, который для своих махинаций использует такого доверенного, как Толстяк. Или, пожалуй, спросите себя: «Почему он послал эту тетрадь именно мне?» Если Вы имеете в виду, что мы даже не друзья, я Вам все сейчас объясню, но также очень прошу поставить себя на мое место и подсказать, кому бы я мог послать ее. Мысленно перебрав всех друзей — кроме Альдини, который от ревматизма плохо соображает, — я выбрал того, кто никогда не был моим другом. Следуя изречению старой Сеферины: «floMá у нас, может, и разные, да жизнь общая». Этим она хочет сказать, что все мы про всех знаем.
Никто, пожалуй, и не помнит, как заварилась эта каша.
Году в пятьдесят первом, а может, в пятьдесят втором проложили дорогу, разрушили ограду, и в нашем проулке стали появляться сторонние люди. Удивительно, как мы сразу не заметили перемены. Однажды во время воскресной службы Вы сами милостиво и снисходительно отнеслись к кривляньям дочки бакалейщика, которая разъезжала на велосипеде, словно у себя во дворе, и рассердились на меня за то, что я накричал на дитя малое. Не виню Вас, что Вы поспешили рассердиться и оскорбить меня, даже не заметив автомобиля, который ее чуть-чуть не задавил. Я стоял, оторопев, ожидая хоть каких-нибудь объяснений. Возможно, Вам не хватило духу прервать меня и объясниться толком, а возможно, Вы решили, что самым разумным для нас обоих будет смириться с этой ссорой, повторявшейся уже столько раз, что это начинало походить на судьбу. Ведь на самом деле случай с дочкой бакалейщика был уже далеко не первый. Всех и не перечислишь.
Еще с малолетства Вы и все соседи держались заодно и преследовали меня. Толстяк Пикардо, самый старший из компании (если не считать хромого Альдини, который служил распорядителем и не раз водил нас на трибуны Атланты), однажды, когда я шел со свадьбы своего дяди Мигеля, сделал вид, что хочет поправить мне узел на галстуке, и чуть не задушил меня. Другой раз Вы сказали, что


СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
311
меня обуяла гордыня. Я простил Вас, потому что упорно продолжал считать, что Вы оскорбляете меня, только чтобы задобрить остальных, сами же знаете, что все это — ложь и клевета. Много лет спустя доктор, лечивший мою жену, объяснил мне, что и Вы и все остальные не могли простить мне моего дома, наподобие шале, с садом, где росла ярко-красная марена, и старой Сеферины, которая ходила за мной как нянька и защищала от Пикардо. Такие сложные объяснения всегда неубедительны.
Пожалуй, одним из самых странных последствий той ссоры из-за дочки бакалейщика была крепко засевшая мне в голову мысль, что Вы и я словно бы заключили соглашение о том, чтобы, как я это про себя назвал, соблюдать дистанцию.
Итак, мое повествование приближается к тому дню, когда я женился на Диане. Я спрашиваю себя, что могли подумать Вы, получив приглашение. Быть может, Вам почудилась в нем уловка, предназначенная нарушить рыцарское соглашение. Мне же, напротив, хотелось продемонстрировать свое глубочайшее уважение к нашему мнимому разладу.
Довольно давно, как-то под вечер, стоя в дверях дома, я беседовал с Сефериной, мывшей тротуар. Прекрасно помню, как в тот самый момент Вы прошли по самому центру проулка и даже не удостоили нас взглядом.
— Так и будете на ножах до самого Судного дня? — громогласно вопросила Сеферина.
— Такова судьба.
— Не судьба, а проулок, — ответила она, и слова ее я помню по сей день. — Проулок — все равно что квартал в квартале. Одни мы как перст, и весь квартал с нами, но оттого-то, бывает, и рождается между людьми ненависть.
— Ненависть — сильно сказано, — осмелился поправить я ее. — Скорее, разлад.
Донья Сеферина — наша родственница со стороны Орельяна, приехавшая из глубокой провинции еще во времена моих родителей; когда моей матери не стало, она окончательно обосновалась у нас в доме, была и хозяйкой, и нянькой, словом, подлинной опорой семьи. Соседи прозвали ее Старостихой. Откуда им знать, что эта почтенная сеньора, чтобы не оплошать перед теми, кто ее презирает,


312
СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
прочитала все книжки из киоска в парке Сааведра и почти все — из школьной библиотечки Басилио в парке Чес, — до нее ближе.
II
Знаю, некоторые считают, что мне не повезло с женой. Уж лучше бы люди сторонние не брались судить о делах интимных — чаще всего они ошибаются. Но попробуй втолкуй им это.
Характер у моей жены, что и говорить, нелегкий. Диана не прощает ни малейшей забывчивости, просто не понимает такого, и стоит мне неожиданно заявиться домой с подарком, тут же спрашивает: «Решил меня задобрить?» Она целиком соткана из сомнений и подозрений. Любая хорошая новость огорчает ее, потому что дает повод заподозрить, что расплатой за нее скоро будет плохая.
Не стану также отрицать, что нам не раз случалось повздорить, и однажды вечером — боюсь, весь проулок слышал, какой мы подняли шум, — с серьезным намерением уйти из дома я даже дошел до Лос-Инкас, где остановился подождать приятеля, который, к счастью, опоздал и таким образом дал мне время одуматься. Вероятно, многим семьям знакомы подобные ссоры. Современная жизнь, век скоростей. Могу только сказать Вам, что никаким разногласиям и взаимным обидам не удалось разлучить нас с Дианой.
Просто поразительно, насколько людям не по нраву сострадание. Послушать их, так кажется, что сердца у всех — камень. Когда я вижу, что жена расстраивается, после того как выйдет из себя, я искренне сострадаю ей, а жена, в свою очередь, жалеет меня, когда я огорчаюсь по ее вине. Поверьте мне, люди только говорят, что сердце у них — камень, но стоит им ощутить боль, и они смягчаются. В этом смысле Сеферина похожа на остальных. Сострадание для нее — сплошная чувствительность и затаенное презрение.
Сеферина, которая любит меня как родного сына, так никогда и не смирилась с моей женой. Пытаясь понять эту неприязнь, я даже стал подозревать, что она вела бы себя точно так же, с какой бы женщиной я ни сблизился. Когда я поделился своими соображениями с Дианой, та только ответила:
— Я ей плачу той же монетой.


СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
313
Ничто люди так не лелеют в душе, как ненависть. Признаюсь, что не раз рядом с этими двумя по натуре своей добрыми женщинами я чувствовал себя покинутым и одиноким. Хорошо еще, что у меня всегда есть прибежище в виде часовой мастерской.
Могу представить доказательства того, как, не выходя из стен дома, нелюбовь Сеферины к Диане становилась известна широкой публике. Как-то утром Сеферина вошла с газетой и ткнула в крохотную заметку, где говорилось примерно следующее: «Трагический танец масок на Пасо- де-Молино. Он ни в чем не заподозрил незнакомку в домино, решив, что это его жена. Маска оказалась убийцей». Нервы у всех были так натянуты, что достаточно оказалось этой ерунды, чтобы разразился скандал. Диана, Вы просто не поверите, решила, что это камень в ее огород, я встал на ее сторону, а старуха, с ума сойти можно, подбоченилась и напустила на себя такой вид, как будто прочла что-то, компрометирующее не только мою жену, но и все мировое сообщество жен. Почти полсуток прошло, пока я не понял, что мужчину на танцах убила вовсе не его супруга. Впрочем, я не стал вносить ясность, побоявшись, что дискуссия возобновится.
Одно я понял точно: словами человека только запутать можно. Приведу в пример ситуацию, которая повторялась невесть сколько раз. Скажем, замечаю я, что вид у жены какой-то подавленный и отрешенный, и мне, естественно, становится невесело. Проходит какое-то время, и она спрашивает:
— Что ты такой невеселый?
— Просто показалось, что ты чем-то недовольна.
— Уже прошло.
Меня так и подмывает сказать, что у меня-то не прошло, что я человек не такой легкий и не могу так скоро переходить от грусти к веселью. Ну и я добавляю самым что ни на есть ласковым голосом:
— Если ты хочешь, чтобы я всегда был веселым, будь веселой сама.
Видели бы Вы, в какую ярость она тут же приходит!
— Тогда и не делай вид, что переживаешь из-за меня! — кричит она так, что, можно подумать, я глухой. — Что я чувствую, тебя совершенно не волнует. Мужчине только и нужно, чтобы жена сделала довольный вид и


314
СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
оставила его в покое. У всех у вас свои интересы, и вы не хотите, чтобы к вам приставали. Да еще и кичитесь этим.
— Не кричи так, а то опять будет на губе болячка, — говорю я: у нее часто появлялись эти язвочки, что ее бесконечно раздражало.
— Боишься заразиться? — выпаливает она в ответ.
Описывая эту сцену, я вовсе не хочу сказать ничего
дурного о своей жене. Скорее уж это упрек себе самому. Когда я слушаю Диану, мне почти всегда кажется, что она права. А уж когда ей случается принять самую характерную из своих поз — свернувшись в кресле, обхватив руками ногу, опершись подбородком о колено и устремив пристальный взгляд в невидимую точку, — все сомнения мигом исчезают; я очарован, я прошу прощения. Меня сводят с ума очертания ее тела, ее розовая кожа, светлые волосы, тонкие запястья, ее запах, но больше всего — ее ни с чем не сравнимые глаза. Пожалуй, Вы назовете меня рабом; что ж, каждый таков, каков он есть.
Соседи мигом подмечают, что женщина ленива, или дурного нрава, или погуливает, но и не подумают понять, в чем причина. Диана, ясное дело, страдает из-за того, что у нас нет детей. Так сказал мне один доктор, и его слова подтвердила позже одна очень жизнерадостная докторша. Когда Мартинсито, сын моей свояченицы, совершенно несносный мальчишка, проводит у нас несколько дней, жена оживает на глазах, ее не узнать, она счастлива.
Как и многих других бездетных женщин, ее привлекают животные. Случай, подтверждающий это, скоро представился.
III
После того как я потерял работу в банке, моим прикрытием и опорой стала часовая мастерская. Профессию часовщика я освоил ради собственного удовольствия, — ну, как другие копаются в радиоприемниках, занимаются на досуге фотографией или чем-нибудь еще. На недостаток работы пожаловаться не могу. Как говорит дон Мартин, чтобы не ездить в центр, люди рискуют обращаться к местным часовщикам.
Хочу рассказать Вам все как было. Во время забастовки банковских служащих у Дианы совсем сдали нервы


СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
315
и проявилась ее характерная черта быть всем недовольной. В первые дни она упрекала меня перед родственниками, соседями и даже посторонними в трусости и нехватке чувства локтя, но когда сутки, показавшиеся годом, меня продержали в полицейском участке, а потом вышвырнули из банка, она стала говорить, что вожаки всегда загребают жар руками таких дураков, как я. Тяжело тогда ей, бедняге, пришлось; думаю, успокоить ее было просто невозможно. Когда я заявил ей, что собираюсь заняться починкой часов, она захотела, чтобы я устроился работать в большой салон по продаже подержанных автомобилей, в самом центре авениды Лакарра. Она даже была со мной во время переговоров с управляющим, весьма утомленным на вид господином, и бойкими молодыми людьми, которые, совершенно очевидно, там всем заправляли. И видели бы Вы, как она разозлилась, когда я сказал, что не желаю работать с этими личностями. Дома споры продолжались целую неделю, пока наконец полиция не устроила в салоне грандиозный обыск и в газетах не появились фотографии управляющего и молодых людей, оказавшихся, как выяснилось, настоящими мошенниками.
Но даже несмотря на это, жена продолжала оставаться стойкой противницей часового ремесла. Не дай Бог надеть при ней лупу — это приводит ее в неописуемую ярость. Помню, как-то вечером она мне сказала:
— Ничего не могу с собой поделать. Как только вижу эти часы, у меня внутри все переворачивается!
— Но почему?
— Потому что они маленькие и в них полно колесиков и разных хитрых штучек. Как-нибудь дам себе волю и закачу такой скандал, что небу жарко станет, пусть даже потом придется переехать на другой конец города.
— Признайся хотя бы, что тебе нравятся часы с кукушкой, — сказал я, чтобы хоть как-то ее задобрить.
Она улыбнулась, потому что наверняка вспомнила домик и птичку, и ответила уже более спокойно:
— Часы с кукушкой приносят так редко. Наоборот, тащат все время этих мастодонтов с маятниками. От одних шестеренок с ума сойти можно.
Согласно изречениям Сеферины, у каждого свои мерки и свои вкусы. И хотя их не всегда можно понять, с этим надо смиряться.


316
СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
— Прошел слух, что я хорошо разбираюсь в часах с маятником. Несут даже из Северного квартала.
— Переедем в Северный квартал.
Я постарался было урезонить ее и спросил:
— Ну-ка скажи, где у маятника центр тяжести?
— В Северном квартале, — ответила она задумчиво.
Никто не спорит: в ее жилах течет кровь рода Ирала.
В «королевской семье», как Сеферина называет семью жены, все бесконечно озабочены общественным положением и контактами.
Что до меня, то мысль о переезде всегда была мне противна. Слишком привязан я к своему дому, проулку, кварталу. Теперь жизнь научила меня, что за любовь к вещам, как и за всякую неразделенную любовь, в конце концов приходится расплачиваться. Почему я не послушался жены? Если бы я хоть на время уехал куда-нибудь, теперь мы были бы свободны. С негодованием и чувством обманутой надежды представляю я теперь себе свой квартал — словно бы эти ряды домов, которые я знаю наизусть, превратились в стены тюрьмы, где моя жена и я влачим судьбу горшую, чем сама смерть. Еще так недавно мы жили счастливо; я упрямо твердил, что надо остаться, и — сами видите — теперь бежать уже поздно.
IV
В августе этого года мы познакомились с сеньором Штандлем, который дрессирует собак в питомнике на улице Эстомба. Спорю, что Вы не раз видели его в нашем квартале, всегда с новым псом, который бежит рядом, как привязанный, и даже пикнуть не смеет, боясь рассердить хозяина. Думаю, Вы его помните: этакий великанище в непромокаемом плаще, светловолосый, прямой, как ручка у метлы, почти квадратный — что вдоль, что поперек, — гладко выбритый, с маленькими серыми глазами, которые не мигнут, клянусь Вам, даже если человек будет корчиться и звать на помощь под их взглядом. В проулке об этой личности ходят самые разные слухи: что он укротил Сар- расани, что он был героем последней войны, хозяином фабрики, варившей мыло из Бог весть каких отбросов, и, уж конечно, асом шпионажа, который передавал по рации из заброшенного дома в Рамос шифровки для флоти¬


СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
317
лии подлодок, готовившейся вторгнуться в страну. Ко всему прочему представьте, пожалуйста, как однажды вечером Альдини, кряхтя поднявшийся с лавочки, на которой он дышал свежим воздухом вместе со своей собакой, с виду такой же замученной ревматизмом и старой, как он сам, схватил меня за руку, отвел в сторону, словно кругом был народ, хотя кроме нас и собаки на улице не было ни души, и прошептал мне на ухо:
— Он тевтонский рыцарь.
V
В другой раз вечером, когда мы пили мате, Диана заметила, обращаясь к Сеферине:
— Спорю, он даже не помнит.
И кивнула в мою сторону. Я смотрел на нее вытаращив глаза, потому что действительно не сразу вспомнил, что в воскресенье — мой день рождения.
Диана строго соблюдает всякого рода именины, годовщины, материнские дни, родительские субботы, словом, все даты, упоминаемые в календарях, и не терпит ни малейшей забывчивости. Если бы мне случилось забыть о ее собственном дне рождения, или именинах моего тестя дона Мартина Ирала, или о годовщине нашей свадьбы, лучше бы мне сквозь землю провалиться, потому что тогда прощения не жди.
— Позови только родню, и никого больше, — взмолился я.
Под родней в нашем доме принято понимать исключительно родню жены.
Поскольку речь шла о моем дне рождения, Диана в конце концов уступила, и праздник отметили в тесном семейном кругу. Поверьте, мне стоило немалых усилий убедить ее. Моя жена обожает праздники.
Итак, в назначенный день явились дон Мартин, моя свояченица Адриана Мария с сыном Мартинсито и — на каком таком основании? — спрашиваю я, — немец Штандль.
Возможно, Вам случалось видеть дона Мартина в саду возле его дома с заступом и лейкой в руках. Он обожает цветы и разного рода овощи. И Вы наверняка приняли его за наемного садовника. Если это так, то, дай Бог, мой тесть


318
СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
никогда об этом не узнает. Спесь — в крови у всех родственников жены с тех пор, как один специалист, дававший консультации на улице Рураль, поведал им, что они по прямой линии происходят от одного из Ирала, замешанного в какой-то истории с индейцами. Дон Мартин весь состоит из сплошных округлостей, роста невысокого, лысый, с голубыми глазами, и известен своим тяжелым характером. Не успев прийти, он тут же потребовал мои теплые тапочки. Поверьте, я не могу ему отказать, потому что тапочки стали его второй натурой; но когда я вижу его в моих собственных тапочках, это меня просто бесит. Вы, наверное, подумаете, что если человек, путь даже ненадолго, надевает чужие тапочки, то делает он это в знак дружеской привязанности. Дон Мартин явно не разделяет такую точку зрения, потому что только и делает, что уничижает меня. Правда, должен признаться, что в тот вечер, как и все, кроме меня, он был настроен добродушно. Думаю, дело в сидре. Ну и, конечно, в блюдах, приготовленных из свежих продуктов наилучшего качества с любовью и вдохновением. Дом у нас, конечно, не без недостатков, но только не в том, что касается еды.
Позвольте мне внести окончательную ясность: Диана всегда считалась искусной стряпухой. Качество, немаловажное для домашнего очага. Ее пирожки с кукурузой по праву славятся как среди родни, так и среди знакомых.
Закончилось спортивное обозрение, и дон Мартин выключил телевизор. Мартинсито ударился в рев, как и полагается младенцу, и потребовал, чтобы телевизор снова включили. Дон Мартин с поистине удивительным хладнокровием снял правый тапок и дал внуку пинка. Мартинсито заверещал. Диана стала защищать, ласкать его: она от него сама не своя.
— Сказано, за стол — значит, за стол! — прогремел дон Мартин.
— Угадайте, какой сюрприз я вам приготовила? — спросила Диана.
Среди собравшихся моментально поднялся невообразимый шум. Даже Сеферина, неустрашимая и непреклонная Сеферина, приняла участие в этой небольшой сценке, причем совершенно искренне. Диана вкладывает в свои кулинарные творения не только самолюбие, но и, можно


СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
319
сказать, всю душу, поэтому она ни за что не допустит, чтобы пирожки не удались.
По дому повсюду раздавался бой настенных часов, которые были у меня в починке. И поверьте, я знаю, что этот частый, но гармоничный перезвон никого не раздражает; никого, кроме Дианы и дона Мартина. Когда пробили часы с кукушкой, дон Мартин повернулся ко мне и выпалил:
— Пусть эта пташка заткнется, не то я сверну ей шею!
— Ах, папа, — принялась увещевать его Диана. — Я тоже терпеть не могу эти часы, но кукушка, честно признаюсь, очень миленькая. Неужели бы тебе не хотелось жить в таком же домике? Мне так — да.
— А меня больше всего бесят как раз часы с кукушкой, — произнес дон Мартин уже гораздо более мирным тоном.
Он, как и я, любит Диану до безумия.
На Мартинсито, когда он ел, смотреть было противно. Следы его липких рук оставались на всем.
— Дети родственничков — ангелочки в дьявольском обличье, — заметила Сеферина своим гулким голосом. — Господь посылает их нам, чтобы испытать наше терпение.
Признаюсь, за весь вечер мне ни минуты не было весело. Я хочу сказать, по-настоящему весело. Быть может, меня мучило дурное предчувствие, потому что дни рождения, Рождество и Новый год, сколько себя помню, всеща казались мне подозрительными. Я притворяюсь веселым, чтобы не испортить жене праздники, которые она так любит, но при этом у меня явно слишком озабоченный и не слишком жизнерадостный вид. Впрочем, оснований достаточно: все самое скверное в жизни случалось со мной именно в эти дни.
Хочу пояснить, что до последнего времени самым худшим были наши ссоры с Дианой и приступы ревности по поводу воображаемых измен.
Пожалуй, Вы признаете, моя жена права, что я слишком люблю копаться в себе, весь сосредоточен на своих чувствах.
В письме, которое я просил сеньориту Паулу отнести Вам, все подробности опущены. Перечитав его, я сам понял, насколько оно неубедительно. Поэтому мне


320
СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
и показалось естественным, что Вы не ответили. В этом послании я, напротив, хочу объяснить все, все свои безумства, чтобы Вы увидели, каков я на самом деле, и лучше узнали меня. Хочется верить, что, быть может, в конце концов Вы решите, что мне можно доверять.
VI
В тот вечер профессор Штандль, заговорив о собаках, полностью завладел вниманием присутствовавших. Удивительно, насколько, оказывается, всех интересовала не только дрессировка собак, но даже организация питомника. Я первым — если профессор говорил правду — признал замечательными результаты воспитания и не стану отрицать, что минуту или две сидел совершенно ошеломленный всеми этими историями о животных. Пока все обсуждали достоинства и недостатки строгого ошейника, я целиком отдался своим фантазиям и задался вопросом: могу ли я с чистой совестью признать правоту тех, кто заявляет, будто у собак нет души. Как утверждает профессор, разница между нашим и собачьим интеллектом только в степени развития; однако я не уверен, что подобная разница вообще существует. Некоторые воспитанники школы — если верить рассказам немца, — раскрываются перед нами как в полном смысле слова человеческие существа.
Вывел меня из задумчивости серьезный, монотонно вибрирующий голос сеньора Штандля. Голос этот был мне неприятен, сам не знаю почему.
— Мы воспитываем, продаем, купаем, стрижем и даже отправляем наших воспитанников в самые роскошные институты красоты, — вещал немец.
— Значит, есть люди, которые посылают к вам своих собак, как другие — детей в школу? — спросила жена. — То-то бедняжки, наверное, плачут в первое утро?
— Мой питомник готовит сторожевых собак, — сурово ответил Штандль.
— Не будем валить все в одну кучу, — вмешался дон Мартин. — Большого ума тут не надо. Дайте мне ошейник и цепь — я из вас самого сделаю сторожевого пса.
— Питомник отнюдь не ограничивается этим, — откликнулся Штандль.


СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
321
Тесть, обычно суровый и резкий, возражал больше ради того, чтобы подкрепить свой авторитет. На самом деле он слушал немца как завороженный и даже перестал обращать внимание на часы с кукушкой. К чему отрицать? Все сидели, заслушавшись профессора, — кроме старой Сеферины, которая, затаив злобу на мою жену и всех ее родственников, держалась как бы в стороне и скрывала живой интерес под презрительной усмешкой.
Не знаю почему, но мне было одиноко и грустно. Хорошо еще, что Адриана Мария, моя свояченица — она похожа на жену, тоже темноволосая, — время от времени участливо спрашивала меня, не хочу ли я еще сидра.
— Мы возвращаем хозяину не просто выдрессированную зверюшку, — продолжал между тем профессор. — Мы возвращаем ему верного друга.
Слушая все эти банальности, я даже отдаленно не подозревал, какие ужасающие последствия они возымеют. Уверяю Вас, у жены от них помутился рассудок. Нет, я вовсе не паникер: Вы, я полагаю, знаете (потому что об этом знает весь проулок), что еще до замужества Диану по крайней мере дважды клали в лечебницу. Согласен, поначалу она воспринимала разговор о собаках довольно спокойно, разве что голос у нее звучал приглушенно, как у человека, который принужден сдерживаться.
— В доме с садом, — задумчиво сказала она, — неплохо иметь собаку.
— В высшей степени да, — безапелляционно заявил немец.
Я не согласился, но и спорить не стал. Боюсь, что именно моя смиренность и побудила жену к дальнейшим шагам. По дурному пути.
Разнообразие темы (собаки, питомник) заставило разговоры продлиться допоздна.
— Если я ложусь поздно, — не к месту заявил тесть, — то потом никак не могу уснуть, так уж я устроен. Остальным, может, это и не важно, но мне — очень.
Понятно, что мне действительно было не важно, уснет тесть или нет, тем не менее я с невероятным жаром принялся отрицать это обвинение в равнодушии, несколько раз повторив, что оно совершенно безосновательно. Объяснение моим протестам, которое предложила Адриана Мария, вызвало у меня улыбку.
11 Б. Касарес


322
СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
— Бедный наш именинник, — ласково сказала она. — Сам клюет носом и хочет, чтобы его оставили в покое.
Спать мне не хотелось (чего мне действительно хотелось, так это чтобы они ушли), но я решил, что лучше промолчать.
Хотя разговор продолжался, я понял, что гости намерены расходиться, так как все встали из-за стола. Однако уход затягивался. Сначала дону Мартину понадобилось вымыть руки, потом он перевернул все вверх дном в поисках галстука. Адриана Мария, которая якобы так торопилась и, умирая со смеху, указывала на меня пальцем: «Бедняга просто с ног валится», — вдруг принялась что-то долго объяснять Сеферине, взиравшей на нее сверху вниз. Дон Мартин, не будь я начеку, так и ушел бы в моих тапочках. Само собой понятно, что мальчишка тут же ринулся к штиблетам деда. Когда мы наконец-то проводили родственников, выяснилось, что профессор приготовил мне неприятный сюрприз, вернувшись в дом вместе с нами.
VII
Уверяю Вас, что именно в ту ночь начался кошмар, в котором мы живем и поныне. Ничуть не заботясь о моем мнении, профессор Штандль навязывал жене идею фикс насчет собак. Я не решался противиться, боясь, что жена примет сторону профессора.
Еще более невыносимой делало ситуацию то, что профессор начал вдаваться в рискованные подробности, которые вряд ли могут заинтересовать женщину.
— Опаснее всего для сторожевых псов — суки, — произнес он таким тоном, будто изрек великую истину. — Какой бы у вас ни был хороший кобель, стоит любой сучке повертеть перед ним хвостом — и прощай. Сука же, наоборот, всегда хранит верность хозяину.
Не знаю почему, слова эти вызвали у жены приступ почти неприличного смеха, который было неловко слушать и с которым ей было никак не справиться.
Мы проговорили о собаках до тех пор, пока гость — в такое время человек уже чувствует себя виноватым, если не спит, — не сказал, что уходит. Если бы я не проявил твердость, мы, наверное, провожали бы его до самой


СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
323
собачьей школы. Так или иначе пришлось выйти с ним на улицу.
Когда мы вернулись в разворошенный дом, в воздухе стоял густой запах табака. Диана села в кресло, подогнула ногу, обхватив ее руками, положив подбородок на колено и пристально уставившись в невидимую точку. Увидев ее в этой позе, я подумал, клянусь Вам, что не смогу жить без нее. Меня охватило волнение, в голове стали роиться поистине необычные мысли, например: «Что важнее всего для меня в Диане? Ее душа? Ее тело?» Я люблю ее глаза, ее лицо, ее руки, запах ее рук и волос. Подобные мысли, как уверяет Сеферина, могут навлечь на человека гнев Божий. Не верю, что на свете есть другая женщина с такими прекрасными глазами. Я не перестаю ими восхищаться. Я представляю себе рассветы словно залитые водой гроты, и мне кажется, вижу в их прозрачной глубине подлинную душу Дианы. Такую же прекрасную, как ее глаза.
Сама же Диана и оторвала меня от этих размышлений, принявшись фантазировать насчет того, что мы заведем собаку, и она будет повсюду сопровождать нас и понимать с полуслова, совсем как близкий человек. Казалось, что перед вами малое дитя. В довершение всего Диана говорила так быстро, что, если бы я не поспешил возразить, долго бы мне еще пришлось уговаривать ее, чтобы она одумалась и мы могли обсудить все спокойно. Кроме того, она была так возбуждена (и мне это так нравилось), что я специально не хотел ее разочаровывать. Плохо бы мне пришлось, если бы я стал ей перечить. Она сурова, когда сердится, и уверяю Вас, что не пойдет на мировую, пока вы не станете ползать перед ней на коленях, умоляя о прощении.
— Сеферина говорит, что в животных есть что-то ужасное и очень грустное, — только и осмелился сказать я.
— Когда я была маленькой, мне хотелось, чтобы у меня был свой зоосад, — ответила Диана.
— Сеферина говорит, что в лучшем случае животные — это прбклятые люди, наказанные тем, что лишены дара речи.
Но Вы еще не знаете мою жену. Даже в своем безумии она ничего не упускает из виду, и у нее всегда на все готов ответ.


324
СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
— А ты не слышал, что сказал профессор Штандль? — спросила она.
— Очень даже слышал.
— О говорящих собаках, — невозмутимо настаивала Диана.
— Честно говоря, эту глупость я пропустил мимо ушей.
— Ты как раз открывал бутылку сидра. Он рассказывал, что какой-то профессор, его соотечественник, научил собаку произносить три слова на чистейшем немецком языке.
— Собаку какой породы? — по-идиотски переспросил я.
— Я запомнила слово «Эберфельд» *. Не знаю даже, что это: порода, город, где они жили, или фамилия профессора.
Много промахов допустил я в тот вечер, и теперь расплачиваюсь за них.
VIII
Всю ночь меня не покидало тяжелое чувство. Невеселые мысли не давали уснуть, и когда пропел петух, которого держит у себя во дворике Альдини, я подумал, что сегодня весь день буду разбитым и руки во время работы будут дрожать. Наконец я уснул, и мне приснилось, что я потерял Диану, кажется на авениде Майо, где мы встретились с Альдини, который сказал: «Разлучаю вас на минутку, чтобы сообщить по секрету один пустяк». Расплывшись в улыбке, он развел нас в стороны и нацелился в меня пальцем. В это самое мгновение карнавальная толпа, захлестнувшая проспект, увлекла за собой Диану. Я видел, как она затерялась среди бесконечного потока ряженых в полосатых костюмах, наподобие зебр или гадюк, в собачьих масках из раскрашенного картона. Вы не поверите, но, еще не успев проснуться, я подумал, чтб значит мой сон: следствие ли он происшедшего или предвестие того, что должно произойти. Не поверите Вы и если я скажу, что, даже проснувшись, я все еще пребывал в этом кошмаре.
Кабанье поле (нем.).


СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
325
К тому времени жена стала редко бывать дома, день- деньской проводя в питомнике, но так и не решаясь взять какую-нибудь собаку. Недостаток решимости — недостаток, над которым, как однажды заметил сам Штандль, стоит призадуматься. Я ждал ее дома с нетерпением, и в голову лезла всякая ерунда: что с ней что-то случилось, что она не вернется. Были дни, когда мы с женой ужинали поздно, а бывали и такие, когда Сеферина и я, поужинав и чтобы скоротать время, играли в бриску или даже в подкидного. Ночные звуки служили подходящим предлогом для того, чтобы я то и дело выглядывал в сад. Вид у Сефе- рины, по обыкновению, был надменный и презрительный, даже яростный, и вдобавок она постоянно бормотала себе под нос, однако так, что мне было прекрасно слышно каждое слово:
— Смотрите, как наш малыш волнуется. Женка домой не идет. Того и гляди, совсем не вернется.
Тон ее и общий смысл сказанного всегда были одни и те же. Иногда мне становилось невтерпеж, и, стараясь, чтобы голос мой звучал по возможности безразлично, я говорил ей:
— Пойду прогуляюсь.
Вы вправе думать, что я уже не в том возрасте, когда просят разрешения. На словах очень легко изменить поведение ближнего, и все же каждый ведет себя как может. Что Вы мне посоветовали бы? Чтобы я выгнал Сеферину? Для меня это было бы то же самое, что выгнать покойницу мать. Чтобы я на нее накричал? Но я вообще не люблю кричать. По искаженному злобой лицу Сеферины и по ее горящим глазам и так прекрасно видно, насколько она не одобряет все происходящее. Не знаю, как выразиться точнее, но для меня ее неодобрение это нечто реальное, нечто, что преграждает мне путь, как угол стола. И не просите меня, чтобы я всякий раз шел на рожон, потому что лично я предпочитаю жить спокойно и сглаживать углы. «Жить спокойно» это, конечно, всего лишь метафора.
Итак, если я чувствовал, что не выдерживаю, то под предлогом, что хочу прогуляться, выходил на улицу и, выбрав место потемнее, прислонялся к ограде и ждал. Я ждал, и на душе у меня было тревожно — не только потому, что Диана слишком уж задерживалась, но и потому, что всегда появлялся кто-нибудь из соседей, которые


326
СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
существуют исключительно ради того, чтобы застать человека врасплох, а потом растрезвонить об этом по всему проулку.
Как-то вечером Пикардо подошел прямехонько ко мне, как будто заранее знал, где меня найти, и, не утруждая себя излишними предисловиями, без обиняков сказал:
— По-моему, он ей что-то дает. Доктор Ривароли, один мой приятель, с которым я тебя познакомлю, объяснял, что есть такая штука: две-три капли в кофе с молоком — и порядок. А когда ему надоест держать ее в рабынях, продаст торговцам из Центральной Америки.
В другой раз сам Альдини, про которого Сеферина говорит, будто он уже совсем ослеп, делая вид, что выгуливает собаку (скорее, волочет ее, потому что бедняга Плут так и мечется на поводке из стороны в сторону), так вот, делая вид, что выгуливает собаку, приплелся к тому месту, где я стоял, — а там была тьма-тьмущая, уверяю Вас, — и попросил:
— Пожалуйста, не слушай Пикардо. Теперь все валят на наркотики. Делают из мухи слона.
Ни Вы, ни я, конечно, не поверим в эту сказку о каплях в кофе с молоком. Однако признаю, что, когда Диана наконец возвращалась домой, платье у нее было в собачьей шерсти. Мало того: от нее пахло псиной. Она говорила о собаках и о немце — я не всегда мог понять, о ком именно идет речь, — говорила без умолку, словно ее снедал зуд, и так как ночи не хватало на то, чтобы обсудить достоинства и недостатки собак-ищеек, овчарок и мастиффов, разговор продолжался и поутру, пока жена не уходила на прогулку, а я не засыпал, уткнувшись лицом в разложенные на столе часы.
IX
И вот как-то днем профессор, чтоб ему пусто было, позвонил и предложил мне встретиться в «Бичито» напротив Карвахаля.
— Можно узнать зачем? — спросил я.
— Поговорить о жене, — ответил он без запинки.
— О чьей жене? — переспросил я, хотя сразу его понял.
— О вашей.


СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
327
Как Вы понимаете, я ушам своим не поверил, но совладал с собой и ответил с ненавистью:
— Кто вы такой, что суете нос в чужие дела?
Но, еще не успев до конца произнести эту фразу, я почувствовал, как кровь стынет у меня в жилах. Неужели что-то случилось с Дианой? Нет, нельзя терять ни минуты.
— Понимаете, дело в том, что... — начал профессор со странными флейтовыми переливами в голосе.
— Сейчас буду, — прервал я его не раздумывая.
Добежав до «Бичито», я сел за столик, откуда хорошо
была видна входная дверь, что-то заказал, но еще прежде, чем официант успел меня обслужить, я уже мучился мыслью о том, что, может быть, надо было пойти в питомник. Надо же было сказать: «Сейчас буду» и повесить трубку! А если профессор решит, что я имел в виду питомник, и, увидев, что меня все нет, подумает, что речь все-таки шла о «Бичито», и по дороге мы разминемся?
Вы же, со своей стороны, наверное, подумаете — зачем я рассказываю Вам все эти глупости. С вечера моего дня рождения до сего момента, не считая коротких передышек, я жил как в затмении. А человек в таком состоянии со стороны всегда ведет себя глупо.
Прошло полчаса, показавшихся мне вечностью (я все же решил остаться в баре), и появился профессор. Подойдя к столику, он спросил кружку пива, снял макинтош, аккуратно сложил его, повесил на спинку стула, сел и, уверяю Вас, не произнес ни слова, пока не выпил кружку до дна и не отер с губ пену. Когда он заговорил, его лицо на какой-то момент поплыло у меня перед глазами, словно я был в обмороке.
— Вы знаете, что ваша жена серьезно больна? — было первое, что я от него услышал.
— Диана? — пробормотал я.
— Сеньора Диана, — поправил меня профессор.
— Что с ней? Какое-то недомогание?
— Не прикидывайтесь, что не понимаете, — произнес профессор с невыразимым презрением. — Она очень больна. Если мы не предпримем мер, дело может зайти слишком далеко.
— Нет, до этого дело не дойдет.
— Вы закрываете глаза на реальность, — ответил профессор, — но на самом деле все прекрасно понимаете.


328
СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
— Не совсем, — попытался было оправдаться я.— Просто голова идет кругом.
— Надо действовать, и немедленно, или мы действительно потеряем вашу жену.
— Так давайте действовать, — сказал я и попросил профессора объяснить, как именно.
— Ответ один. — Голос его снова посуровел. — Ее надо поместить в лечебницу.
— Только не это, — запротестовал я.
В голосе профессора опять зазвучали флейтовые интонации, словно он был наконец-то удовлетворен:
— Неспособность принять решение, проявленная сеньорой Дианой, которая не в состоянии остановить выбор ни на одном щенке, обычно не свойственна людям в здравом уме.
По-моему, профессор намеренно употребил слово «лечебница». Как бы там ни было, меня словно обухом по голове ударили. Дело нешуточное. Стоило бедняжке Диане вспомнить про лечебницу, как она начинала дрожать, будто испуганный зверек, и, прижимаясь ко мне, заглядывая мне в глаза так, словно именно я мог сказать ей всю правду, спрашивала: «Теперь, когда я замужем, меня ведь уже не могут положить в лечебницу, да?» Я отвечал, что, конечно, не могут, и сам верил тому, что говорил.
— Неужели вам кажется нормальным, что ваша жена целыми днями не бывает дома? — продолжал между тем Штандль.
— Если бы только целыми днями... — вздохнул я.
— И ббльшую часть вечера тоже. Вас это не волнует?
— Да я просто места себе не нахожу.
— Пока она будет в лечебнице, у вас одной головной болью станет меньше.
— Вы думаете? — спросил я.
— Все в ваших руках. Если вы дадите мне добро, я переговорю с доктором Регером Саманьего.
— Бедняжка Диана такая нервная, — пробормотал я, чувствуя неприязнь к себе, будто покривил душой.
— Кому вы это рассказываете?.. Доктор Саманьего быстро приведет ее в порядок. Знаете, его иногда даже приглашают для консультаций в центр! Но пока лучше не стройте иллюзий. Может возникнуть одна трудность.
— Трудность? — с тревогой переспросил я.


СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
329
— Ее могут и не взять. В Психопатологический институт доктора Регера Саманьего не так-то просто попасть.
— Наверное, есть какой-нибудь способ...
— Слишком много желающих. К тому же я не знаю, сколько это стоит.
— Неважно, — сказал я.
Не то чтобы я был богат, но, уж если речь зашла о Диане, денег не пожалею.
— Не беспокойтесь, — сказал профессор.
— Вам легко говорить, — ответил я со злобой.
— Институт находится на улице Баигоррия. На углу. Это недалеко, вы сможете посещать ее когда вам вздумается. Завтра в первом часу я за ней зайду.
Я удивленно взглянул на него, хотя прекрасно знал, что он — закадычный приятель доктора, с которым они вечерами по пятницам на виду у всех играют в шахматы в «Ла Курве» на Альварес Томас-и-Донадо. Правда, знал я все это понаслышке: по одной из прихотей судьбы я до сих пор ни разу не попадался на глаза доктору Регеру Саманьего — доктору с лицом мумии.
X
Профессор Штандль встал, и я тоже вскочил, чтобы не показаться невежливым, поспешно расплатился и даже, кажется, помог ему надеть макинтош, что стоило мне великого труда, потому что это животное по крайней мере двух метров ростом. Трудно поверить, но я несколько раз поблагодарил его, так как все еще продолжал видеть в нем друга и покровителя. И только потому, что не сумел вовремя найти нужных слов, — не сказал: «Вы даже не представляете, какой груз сняли с моей души».
Это состояние длилось, пока он не ушел. Потом я почувствовал себя, как бы это поточнее выразиться, словно бы лишенным поддержки; я был недоволен принятым решением. Кто знает, не показался ли мне Штандль покровителем только потому, что и рта не давал мне раскрыть, чтобы поделиться с ним своими сомнениями. Помню, я испугался, как будто привел в действие какой-то зловещий непредсказуемый механизм. Некоторое время я бродил по кварталу, чтобы не явиться домой слишком рано и особенно чтобы никто не увидел озабоченного, угрюмого


330
СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
выражения моего лица со стиснутыми зубами, которое уж никак не примешь за добродушное или, по крайней мере, безразличное. К тому же мне хотелось все хорошенько обдумать, так как я не знал, что сказать Диане.
«Не могу я сделать этого!» — вдруг выкрикнул я. Я не мог за спиной у жены вступать в переговоры с каким-то незнакомцем о том, чтобы положить ее в лечебницу. Никогда, никогда я не смогу простить себе этого; и она, поверьте мне, тоже. В голову лезли всякие несуразные мысли. Быть может, предложить ей сегодня же вечером уехать на недельку отдохнуть в Тигре (правда, погода была не совсем подходящая) или отправиться в Мар-дель-Плата или Монтевидео попытать счастья в казино.
Конечно, Диана спросила бы меня: «Почему не подождать до завтра, почему вдруг ехать среди ночи, словно за нами гонятся?» Ответить мне было бы нечего.
Не помню, говорил ли я Вам, что жена моя — человек очень смелый. Конечно, бедняжка сохранила недобрую память о лечебнице, куда ее запирали до замужества, и рассчитывала, что я защищу ее от любого врача, вздумай он только сунуться в дом, но если бы она заподозрила, что я предлагаю ей бежать, то не только прониклась бы презрением и бесповоротно разочаровалась бы во мне, но и ни за что бы за мной не последовала, даже если бы знала, что завтра утром за ней придут врачи. Вот что значит посмотреть на дело со стороны: до этого момента мне и в голову не приходило, что кто-нибудь сможет истолковать мои намерения как попытку бегства. Единственное, что заботило меня, — как спасти жену.
Еще один шаг, и я признаюсь Вам, что связал себя обязательством и предал жену, только чтобы не ударить в грязь лицом во время разговора. Если желаете, могу добавить еще одно отягчающее обстоятельство. Когда профессор скрылся из виду и мне было уже не важно, что он обо мне думает, я был восхищен масштабами поступка, на который отважился. Бедняжка Диана так доверяла своему Лучо, и он защитил ее при первой же возможности! Хотя она не любит меня так сильно, как я ее, уверен, что ни под чьим нажимом она бы меня не бросила так позорно... Цельность и отвага жены поражают меня, и в трудные минуты, такие, как сейчас, служат мне примером.


СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
331
Вы еще увидите, насколько ошибаются те, кто говорит, что мне не повезло с женой.
Дома меня ожидал сюрприз. Когда я зажег в спальне свет, Диана, которая уже легла, притворилась спящей. Говорю это не без основания, потому что успел заметить пристально глядящий на меня широко раскрытый глаз. В растерянности я побрел на кухню, где убиралась Сефе- рина. Памятуя об их взаимной неприязни с женой, я не очень-то хотел ее сейчас видеть.
— Что случилось? — спросила Сеферина, заваривая мне мате.
— С кем? — переспросил я, сделав вид, что не понял.
— С твоей женой, с кем же еще? Странная она какая- то. Меня не обманешь: видно, во что-то впуталась.
XI
Утром, когда пришел профессор, Диана спала или делала вид, что спит. Признаюсь, что даже меня — хотя за всю ночь я так и не сомкнул глаз — этот тип застал врасплох. Неужели было еще так рано, что даже не пропел петух Альдини?
В качестве поддержки и опоры я оставлял желать много лучшего, потому что совершенно потерял голову. Думаю, прежде мужчины были более мужественными. Подумайте только, какой стыд: я даже спросил у этого субъекта:
— Что я должен делать?
— Скажите, что я за ней пришел, — отвечал он со своей обычной безмятежностью.
Так я и сделал, и, представьте себе, жена, даже ничего у меня не спросив, бросилась умываться и одеваться. Я думал, что нам придется долго ждать, потому что в таких случаях женщины всегда копаются. Но я ошибся: не прошло и пяти минут, как жена предстала перед нами во всем блеске своей красоты, с чемоданчиком в руке. Я даже подумал, уж не уложилась ли она с вечера.
Теперь мне приходят в голову недостойные мысли о том, что, быть может, профессор еще накануне в питомнике успел шепнуть ей пару слов. Поди узнай, чего он ей наплел. Увидев жену столь жестоко обманутой, я проникся к ней острой жалостью и почувствовал, что ненавижу профессора. Последнее было несправедливо, потому что


332
СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
больше всех был виноват я сам, обещав жене защищать ее и опустившись до вероломства. Диана поцеловала меня и, как ребенок или, лучше сказать, как щенок, последовала за Штандлем.
— Вот и дом опустел, будто всю мебель вынесли,— сказала Сеферина.
Ее гулкий голос на этот раз прозвучал еще более гулко. Быть может, старуха сказала это и со злостью, но мои чувства в тот момент она выразила точно.
Очень скоро она стала мне надоедать. Знаки внимания и уважения были чересчур подчеркнутыми, добродушие отзывало вульгарностью, и мне даже показалось, что она напевает танго «Победа». Мне пришла в голову странная мысль о том, что человек, который нас любит, способен сделать нас еще более безутешными. Я отправился в мастерскую, чтобы заняться часами.
XII
Не успели мы сесть за стол — старуха оживленная, с явным намерением поесть вволю, я — со спазмом в горле, так что не мог выпить даже глотка воды, — как зазвонил телефон. Я вздрогнул, как от выстрела, потому что решил, что звонит Диана, хочет, чтобы я приехал за ней. Оказалось, что это мой тесть дон Мартин.
Бедняга туг на ухо и сначала смог разобрать только, что дочери просто нет дома. Когда до него наконец дошло, что мы положили ее в лечебницу, клянусь Вам, мне стало страшно, даже хотя мы и были на разных концах провода. Мало того, что тесть моментально приходит в ярость и упивается своим бешенством, к тому времени факт, что Диана в лечебнице, приобрел для меня вселенский характер. Я поклялся себе, что, прежде чем дон Мартин заявится к нам, я привезу Диану домой, чего бы мне это ни стоило.
— Мне надо идти, — заявил я.
— Даже не поев? — встревожилась Сеферина.
— Мне надо срочно идти.
— Если не будешь есть, вконец ослабеешь,—запротестовала старуха. — Нашел из-за кого волноваться — из-за дона Мартина.
Эти слова вывели меня из терпения.


СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
333
— А ты что подслушиваешь? Не твое дело! — почти выкрикнул я.
— Совсем тебя запугал этот старикан. Небось, приказал сходить за доченькой? Может, когда вернешься, поешь нормально, ведь это она будет готовить.
Эти свары со старухой мне совсем не по душе. Не ответив ни слова, я вышел.
Не успел я дойти до угла, как дорогу мне преградил Толстяк Пикардо. Я уже не раз убеждался: когда человек вконец расстроен и вдруг сталкивается с таким чучелом, как Пикардо, случившееся начинает казаться ему сном. Правда, сути дела это не меняет. Человек по-прежнему подавлен своим горем, но он словно теряет опору под ногами.
— Куда собрался? — спросил Пикардо.
Когда Пикардо говорит, кадык у него так и ходит ходуном.
— По делам, — ответил я.
Пикардо глядел на меня пристально, с плохо скрываемым любопытством. Он лелеет мысль о том, что в один прекрасный день соседи станут считать его отпетым головорезом, хотя он не только самый невезучий человек в квартале, но и самый хилый.
— Мы видели твою жену сегодня утром, — сказал он. — Раненько она вышла.
— Ну и что из того? — спросил я.
Не знаю почему, мне запомнилось: даже против воли мне не удавалось отвести взгляд от плохо выбритого кадыка Пикардо.
— Идешь ее искать? — спросил он.
— С чего ты взял? — ответил я машинально.
— Тебе надо испытать судьбу в игре, — сказал Пикардо.
— Оставь меня в покое.
— Я занялся лотереей. Один спец, который останавливается в «Ла Курве», проведал, что у нас телефон, и нанял меня агентом. Начинаю работать с будущей недели. — Он сделал паузу и добавил неожиданно высокомерно: — Рад был бы видеть тебя среди своих клиентов.
Я чуть было не сказал, что это работа не для невезучих, но мне хотелось поскорее от него отделаться, и я пообещал:
— Буду, буду твоим клиентом, только отвяжись.


334
СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
Встречу с Пикардо я помню до мельчайших подробностей. По правде говоря, все, что случилось после того ужасного дня рождения, стоит у меня перед глазами как живое. Сон можно забыть; подобный кошмар — никогда.
XIII
Собачий питомник занимает большой, но неправильной формы участок, где, когда мы были маленькими, стоял загородный дом и курятник Галаче. Здание, как называет его немец, представляет из себя старый домишко, дерево рассохлось — со времен Галаче его ни разу не красили, — и то тут, то там торчат гнилые доски. Меня всегда удивляло, что в саду, окружавшем дом, росли такие замечательные пахучие персики, потому что все это место насквозь провоняло куриным пометом. А сейчас — псиной.
Не знаю почему, но, когда я подошел к питомнику, мной овладела нерешительность. «Из-за страха перед собаками»,— наверное, скажете Вы. Уверяю Вас, что нет. Скорее, это был плод фантазии: мне казалось, что, если я ворвусь в дом без предупреждения, мне откроется некая тайна, которая повергнет меня в еще большее уныние. «Надо играть честно», — подумал я. Упоминаю об этом, потому что данная мысль показывает, что творилось у меня в голове; я еще ничего не знал, но предчувствовал испытания, которые меня ожидают, и мысли мои немного путались. «Надо играть честно», — снова подумал я и постучал. Профессор открыл дверь почти сразу. Похоже, он был не очень-то доволен моим визитом.
— Хотите кофе? — спросил он, когда мы прошли в кабинет.
Я собирался ответить «нет» и сразу перейти к делу, но я знаю себя, знаю, что, когда нервничаю, мало на что способен, поэтому ответил «да», чтобы выиграть время и успокоиться. Немец вышел.
Я не из тех, кто хвастается даром предвидения, но до сих пор не понимаю, почему с самого начала что-то в душе у меня заныло. Правда, упрятать жену, в какой-то степени предательски, в сумасшедший дом — достаточно, чтобы смутить кого угодно. «Меня пугает мой поступок», —


СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
335
думал я про себя, но уверяю Вас, что я хитрил, что за этим стояло нечто худшее.
В комнате было душно. На стенах висели портреты собак в рамках, совсем как фотографии людей, и акварель, изображавшая военный корабль, на носу которого я прочел название «Тирпиц». Стол профессора с рифленой выдвижной крышкой был завален пожелтевшими бумагами. Профессор расчистил место для большой чашки с кофе, большой ложки и фаянсовой сахарницы. На полу, рядом со стулом-вертушкой, стояла открытая коробка бисквитов «Бэй», синяя, с красным и белым. Коробка была большая, какие обычно стоят в магазинах.
Теперь мне кажется, что я смотрел на эти вещи так, как будто они были живые.
Штандль принес мне кофе в маленькой фарфоровой чашечке.
— Извините, — сказал он, — но у меня нет одинаковых чашек и чайной ложки. К тому же не уверен, понравится ли вам кофе.
Я посмотрел на него с удивлением.
— Дело в том, что это не кофе, — пояснил он. — Кофе вреден, чересчур возбуждает. Предпочитаю ячменный. Вам с сахаром?
XIV
Вот ведь как бывает: ячменный кофе помог мне взять себя в руки.
— Я такой не люблю, но это не важно. — Я отодвинул чашку. — Совершенно не важно.
— Не понимаю, — сурово произнес Штандль.
— Меня беспокоит нечто совсем другое.
— Вас беспокоит ваша жена.
Настал черед удивляться мне.
— Откуда вы знаете? — спросил я.
Видел ли профессор людей насквозь, или я был так смущен, что невольно выдал свои мысли?
— Потому что вы теперь жалеете, — ответил профессор, впрочем, ничего этим не прояснив.
— Радоваться особенно нечему, — предупредил я его. — Вы причинили вред. А тот, кто причиняет вред, должен сам и исправить положение.


336
СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
Профессор принялся многословно меня урезонивать, однако доводы его звучали странновато и даже нелепо, когда голос, обычно такой низкий и суровый, вдруг начинал переливаться нежно, как флейта. Под конец он пробормотал что-то невнятное насчет опасности заболевания и удобств, которые предоставляет пациентам Институт.
— Вас послушать, так это не больница, а просто шикарный отель. Настоящий дворец.
— Не завидуйте дворцам.
Он прибавил еще какое-то словечко, прозвучавшее как «эслос» или что-то вроде. То, что я не понял этого слова, помогло мне рассердиться всерьез.
— Вы заберете мою жену оттуда, — крикнул я. — Вы ее заберете!
Наступила долгая пауза.
— «Заберете, заберете», — наконец повторил несколько раз профессор, легонько постукивая меня по лбу кончиком указательного пальца, твердого как железо. — Вот только выбью сначала из вашей головы эту мысль.
Я взглянул на него. Он был огромен. Настоящий шкаф в костюме.
— Если жена вернется и будет жаловаться, вся ответственность ляжет на вас.
Вопреки моим ожиданиям фраза прозвучала скорее примирительно, чем угрожающе. Кроме того, сказав «вернется», я испугался, что строю иллюзии, и почувствовал, что близок к отчаянию.
— Если вы ее заберете, — ответил Штандль, — ответственность будете нести вы. Я не собираюсь сыграть такую злую шутку с сеньорой Дианой. Ни за что.
Не знаю почему, но тон, каким было произнесено это «ни за что», еще больше взбесил меня. Мы еще попрепирались. Наконец, как ребенок, который вот-вот расплачется, я признался:
— На этот раз мне кажется, что я потерял ее навсегда.
Проявив подобную слабость, я тут же себя возненавидел.
— Если вы так настаиваете, почему бы вам не поговорить с самим доктором Регером Саманьего? — посоветовал Штандль.
— Нет, нет, — принялся отговариваться я.


СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
337
— Самое разумное будет, если вы вернетесь в свой уютный домик. Прямо сейчас.
Я вышел как сомнамбула. Не успел я дойти до проволочной калитки, как мне пришла в голову тревожная мысль. «Похоже, этот тип смущен, — сказал я про себя и стал с лихорадочной быстротой размышлять дальше. — Он не понимает, что ему удается переспорить меня только благодаря своей напористости. Похоже, он думает, что я его боюсь. А если он так думает, то моя жена совершенно беззащитна». Я развернулся, вновь подошел к дому, приоткрыл дверь и заглянул. И снова на лице профессора появилось недовольное выражение.
— Если я услышу от жены хоть слово жалобы, вам и этому доктору придется плохо. — Штандль открыл рот, но ничего не сказал, и я крикнул: — Если вы что-то хотите сказать, говорите!
— Нет, нет, — пробормотал он. — Жалоб не будет.
Он залпом допил свой ячменный кофе, который уже,
наверное, успел остыть. Я закрыл дверь. Однако приподнятое настроение победителя длилось недолго. «Бедняжка Диана была права. Я погряз в мелочном самолюбии. Кто знает, уж не оттягиваю ли я своими выходками момент ее освобождения?»
XV
Когда я вернулся домой, там уже была Адриана Мария. Она пришла с мальчишкой и, похоже, надолго. В отличие от тестя она была настроена дружелюбно и поздравила меня с «мужественным и своевременным» поступком.
— Папа всегда был противником сумасшедших домов, — объяснила она. — Клянусь, после смерти мамочки я уже разуверилась в том, что на свете есть сила, способная заставить Диану лечь на лечение. Папа и не подозревал, что такой силой может быть муженек.
Кажется, я даже улыбнулся, довольный, ведь любые слова одобрения приятны человеку, который не так уж часто слышит их, но настроение мое резко изменилось, когда я понял, что поздравляют меня ни много ни мало как с тем, что я упрятал бедняжку Диану в сумасшедший дом. Я запротестовал как мог.


338
СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
— Все дело в том, — сказала Адриана Мария таким тоном, как будто вносит последнюю ясность, — что ты не знаешь, сколько слез я пролила из-за этого папиного каприза.
— Папиного каприза?
— Да, да, именно. Он любит Диану слепо.
— Диана не виновата, что ее любят.
— Согласна. Ты абсолютно прав. Но согласись также и что я достаточно знаю свою семью. Я, как бы это выразиться, связана с ней семейными узами.
Я удивленно взглянул на нее и подумал: «Ничего не понимаю. Я сам не свой из-за того, что случилось с Дианой, а свояченице, кажется, только того и надо было». От этих размышлений меня отвлекли слова Адрианы Марии, которые я расслышал совершенно отчетливо:
— Я похожа на мамочку, а Диана — вылитый старик.
С яростью, причину которой не объяснит мне ни один
психоаналитик, я немедленно ответил:
— В семье похожи все, но я люблю Диану.
— Еще с детства, — сказала Адриана Мария, — жизнь моя была сплошной борьбой. Пока мои подружки играли в куклы, я проливала слезы и боролась. Боролась без конца.
— Печально.
— Это правда кажется тебе печальным? — с тревогой спросила она. — Вдова, молодая, свободная, я веду себя так, как хотелось бы многим замужним. Ты хоть когда-нибудь задумался над тем, что у меня за жизнь?
— Никогда, — искренне ответил я.
— Моя жизнь — это огромная пустота, которую оставил после себя мой покойный муж Родольфо. Клянусь мамочкой, что никто до сих пор этой пустоты не заполнил.
Мне стало неловко. Я вдруг понял, хоть это и было ясно с самого начала, что Адриана Мария — человек сторонний, готовый в любую минуту сунуть нос куда не следует и потребовать всяческого внимания, когда мне будет необходимо только понимание и покой. Скрывая изо всех сил свою досаду, в поисках «братской груди», как поется в одном танго, я побрел в комнату Сеферины. В дверях произошло столкновение, не слишком ощутимое, потому что Сеферина несла перед собой кипу подушек и одеял, но приведшее меня в некоторое замешательство.


СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
339
Люди, которые нас любят, имеют право время от времени ненавидеть нас. Сеферину наше столкновение даже как будто развеселило.
— Не очень-то много мы и выиграли, как тебе кажется? — спросила она.
Я знал, что разумнее всего было бы промолчать, но не удержался:
— Ты это к чему?
— В этом доме меня всегда держали для того, чтобы стелить постель разным бесстыдницам.
Голос ее звенел от ярости.
— Пойду займусь часами, — сказал я.
Когда я проходил мимо ванной, мне показалось, что я увидел мелькнувшее в зеркале отражение полуобнаженной Адрианы Марии. Хорошо еще, что ее не заметила Сеферина: то-то было бы разговоров.
XVI
Я с усердием принялся за починку часов, словно снедаемый каким-то тайным зудом, быть может, в надежде, что работа поможет мне отвлечься от моих мыслей. Когда до ужина оставалось уже совсем немного, я прикинул, что если и дальше буду работать в таком же темпе, то к концу недели справлюсь со всем ремонтом, намеченным на конец месяца.
Сейчас передо мной лежали часы аптекаря, марки «Рос- копф». Что ни говори, а дон Франсиско с регулярностью часового механизма любит изрекать сентенции типа: «Вот на что я могу положиться», или: «Теперь таких часов уже не делают», или, как бы подводящее окончательную черту: «Я унаследовал их от покойного батюшки». «Чтобы не противоречить Штандлю, я позволил упрятать жену в психушку. Не зря говорила Диана, что мужья, стремясь понравиться первому встречному, готовы ради этого пожертвовать женой». Мысли мои витали далеко от неисправного «Роскопфа».
Скоро мои сомнения и даже вид часов стали мне совершенно невыносимы. Я снова подумал, что Диана была права, и даже испытал легкое отвращение к ремеслу часовщика. В самом деле, к чему копаться в этих крошечных деталях? Я встал со скамьи и стал ходить по комнате, как


340
СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
загнанный в клетку зверь, пока не раздался мелодичный перезвон. Я погасил свет и вышел.
В столовой царил полумрак, светился включенный телевизор. Поверьте, на мгновение меня захлестнула волна нестерпимого счастья: спиной ко мне, лицом к экрану — как Вы думаете, кого я увидел? Вы угадали — Диану. Я уже бросился обнять ее, но в этот момент она то ли услышала меня, то ли еще как-то догадалась о моем присутствии и обернулась. Это была Адриана Мария. Надо признать, они с женой похожи; она, как я уже говорил, темноволосая, но характеры у них совсем разные. Увидев, что это не Диана, я почувствовал к Адриане Марии такую неприязнь, что у меня вполголоса вырвалось: «Еще и уселась на ее место». Адриана Мария спокойно повернулась ко мне спиной, снова уткнувшись в телевизор. И тут произошло нечто крайне странное. Досада снова сменилась радостным ощущением счастья. Иногда бывает трудно понять даже самого себя. Я знал, что сидящая передо мной женщина — не моя жена, однако, пока я не видел ее лица, внешнее сходство обманывало мои чувства. Наверное, Вы сделаете из этого довольно горький вывод насчет того, что такое для меня Диана. Неужели это только волосы или даже только упавший на плечо локон, очертания тела и манера сидеть? Хотелось бы увериться в том, что это не так, но как трудно бывает облечь в слова смутную мысль.
Вы, пожалуй, скажете, что Диана права, что копаться в часах — моя вторая натура, что я чересчур склонен вдаваться в частности. Однако я думаю: только что описанная сцена, незначительная, если вспоминать ее отдельно, вкупе с остальными происшествиями, о которых я рассказываю, обретает смысл и помогает понять их.
XVII
Еще целый томительно долгий час я занимался часами. Когда я вернулся в гостиную, Адриана Мария вместе с Сефериной рассматривали генеалогическое древо рода Ирала. Его составил за немалое вознаграждение все тот же мошенник с улицы Рураль, который сказал, что их семья — потомки одного из Ирала колониальных времен. Как говорит Альдини, только мне могла достаться в родственники семья, настолько отличная от того, что можно


СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
341
видеть сегодня. Я взглянул через плечо свояченицы и был растроган, обнаружив над одной из последних веточек имя Дианы, рядом с именем Адрианы и соединенное с ним чем-то наподобие тире. Бедная, ну и попала она в переделку с таким слабаком, как я. И вдруг, подняв глаза, я увидел, что Сеферина смеется. Возможно, она смеялась над тщеславием моей свояченицы, хотя, вероятно, она заметила, как я в недоумении тру рукой глаза. Стоит кому-нибудь повести себя нелепо — и старуха тут как тут.
Одно было очевидно: при всех моих тревогах и терзаниях мне было лучше не ждать понимания от женщин, находившихся рядом. С самодовольным видом Сеферина спросила: «Ну что, не говорила я тебе разве?» Хотелось бы мне знать, что накипело на душе у старухи. В конечном счете я женился не на свояченице. Вы, должно быть, скажете: «Всем известно: человеку кажется, что он женится на одной женщине, а выходит, что на всей семье». Уверяю Вас, что, будь это необходимо, я снова женился бы на Диане, даже зная, что в приданое получу Адриану Марию, дона Мартина и Мартинсито. Но, признаюсь, нередко я сетовал на сходство между женой и свояченицей. Я то и дело путал их и вздрагивал, будто действительно увидел вернувшуюся Диану. «Надо напрячь силу воли, — говорил я про себя, — чтобы не обмануться в следующий раз». Поверьте, в моем положении лучше, чтобы в доме не было человека, похожего на того, которого нет: одним своим видом он постоянно напоминает об отсутствующем.
Кажется, я уже говорил Вам, что во мне есть нечто маниакальное; например, я не выношу, когда от одежды или от волос пахнет едой. Диана всегда надо мной подшучивала, говорила, что предки меня не интересуют, зато сам я — настоящий избалованный ребенок. Бог его знает, что готовила в тот вечер Сеферина, но ощущение было точно такое, как будто она хорошенько попарилась в турецкой бане с чесночным паром. Должно быть, я сказал по этому поводу что-то неодобрительное, потому что Адриана Мария спросила:
— Похоже, запашок тебе не очень нравится? А у меня так слюнки текут. Если хочешь, можешь посидеть у меня в комнате.
Прежде чем выйти, я оглянулся. Сеферина подмигнула мне, хотя прекрасно знает, что я не люблю, когда люди


342
СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
начинают думать глупости. Видимо, мне не удалось скрыть досаду, потому что Адриана Мария спросила с неподдельной озабоченностью:
— Что с тобой, мой бедненький? — Положив руки мне на плечи, она пристально посмотрела на меня, решительно захлопнула дверь ногой и снова ласково спросила: — Что такое?
Я хотел бы вывернуться из-под ее руки и выйти, потому что совершенно не знал, что сказать. Я не мог упомянуть о том, как Сеферина мне подмигивала, не боясь вновь пробудить вражду между женщинами или, еще того хуже, дав Адриане Марии понять, что не одобряю — сам верх благоразумия — такой невинный жест, как захлопнутая дверь. Поэтому я решил сослаться не на непосредственную причину, а на все вместе. Действовал я так, стараясь заручиться расположением свояченицы.
— Мне кажется, что это просто варварство, — пробормотал я.
Должно быть, я был очень бледен, потому что Адриана Мария стала растирать мне все тело, словно для того, чтобы восстановить кровообращение.
— Ив чем же тут варварство?! — воскликнула она, чем-то очень довольная.
— Думаешь, это было необходимо?
— Что было необходимо, что?
Каждое слово она произнесла по раздельности, чуть ли не по слогам, как дурочка.
— Упрятать ее в психушку, — пояснил я.
Не поймешь этих женщин. Без какой бы то ни было явной причины возбуждение Адрианы Марии сменилось вялостью. Один доктор, как-то осматривавший жену, сказал мне, что такие вещи случаются при резком понижении давления. Свояченица выглядела угнетенной, словно белый свет вдруг стал ей не мил. Я уже собирался посоветовать ей следить за давлением, как вдруг она с видимым усилием пробормотала:
— Это для ее же блага.
— Не уверен, — ответил я. — Кто знает, что приходится терпеть бедняжке, пока мы тут развлекаемся.
Адриана Мария как-то странно рассмеялась и спросила:
— Развлекаемся?
— Да, а больница — это, между прочим, не подарок.


СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
343
— Все пройдет.
— Не надо обманывать себя, — не отставал я. — Бедняжка не где-нибудь, а в сумасшедшем доме.
— Насчет бедняжки это ты брось, — ответила свояченица тоном, который мне не очень понравился. — Другие, может, только мечтают о такой роскошной психушке.
— Психушка есть психушка, — возразил я.
— А роскошь есть роскошь, — ответила свояченица.
И я еще надеялся найти в ней понимание, надеялся, что
она будет опорой в моем горе, и надо же услышать в ответ такое! Но у Адрианы был наготове еще один сюрприз. Когда часы с кукушкой стали бить восемь, она вся затряслась, как в истерике, и истошно закричала:
— Не смей больше говорить об этой женщине!
Нет, Вы только послушайте: назвать свою собственную сестру «эта женщина».
Не сказав ни слова, я вышел. Адриана Мария, должно быть, была в ярости, потому что вслед мне донеслось: «мразь», «до коих пор», «она еще посмотрит». Я сделал вид, что ничего не слышал.
Я коридоре я столкнулся с Сефериной, тут же подскочившей ко мне с вопросом:
— Что, не в ее вкусе?
— Ужинать сегодня не буду! — крикнул я ей в ярости.
XVIII
Не хочу преувеличивать, но уверяю Вас, что в таком положении, как мое, отсутствие человека, которому можно было бы открыть душу и спросить совета, делает одиночество невыносимым. Скажите, к кому было мне обратиться, с кем перемолвиться хоть словом? По непонятным мне причинам свояченица в душе ненавидела Диану. Сеферина, не будем обольщаться, всегда ее не любила. Мальчишка был еще слишком мал. Тесть-бедняга был в таких же расстроенных чувствах, что и я; он терпеть меня не мог и вдобавок винил во всем случившемся. «Если бы у меня была хотя бы собака, — помнится, размышлял я, — как у хромого Альдини, я мог бы поговорить с ней о своих бедах, гляди, и утешился бы. Почему я не послушался Диану, когда она предлагала купить песика, может быть, тогда ничего бы и не случилось».


344
СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
Едва выйдя на улицу, я уже пожалел, что не смог справиться с гневом, и подумал, что же мне теперь, собственно, делать. Хорошо еще, что среди всех этих бед у меня не окончательно пропал аппетит, потому что, расположившись за столом в каком-нибудь кабачке, все же можно лучше провести время, чем шатаясь по улицам.
Наверное, потому, что я только что вспоминал Альди- ни, я и встретил его в «Ла Курве». Не вижу другого объяснения. Однажды Диана сказала мне, что это дело довольно обычное.
— Кого я вижу! — сказал я.
Альдини сидел в одиночестве перед стаканом вина.
— Жена у меня болеет, — ответил он.
— У меня тоже.
— И после этого еще говорят, что совпадений не бывает. Останься я дома, Эльвира еще, чего доброго, стала бы стряпать мне ужин. На всякий случай пришлось ей соврать.
— Ну уж и соврать.
— Выдумал, что друзья пригласили меня на ужин. Не люблю я ей врать.
— Я тебя приглашаю, так что можешь не волноваться, — сказал я.
— Не надо никаких приглашений, просто поужинаем вместе.
Я хотел было объяснить, что если не приглашу его, то получится, что он все-таки соврал жене, но сам запутался в своих аргументах. Мы заказали рагу.
— Вот уж никогда не думал, что встречу тебя в «Ла Курве», — искренне признался я.
— И после этого говорят, что совпадений не бывает, — ответил Альдини.
— Совпадений? — переспросил я. — При чем тут совпадения?
— Сидим оба в «Ла Курве», и у обоих жены больны.
— Верно, — признал я.
Умница все же этот Альдини.
— И у обоих жены больны, — повторил он еще несколько раз.
— Поневоле растеряешься, — заметил я.
Пока несли рагу, я успел съесть почти весь лежавший в хлебнице хлеб.


СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
345
— Не слушайте этого лицемера, — вдруг раздался чей- то голос у меня над плечом. Я обернулся: Толстяк Пикардо тыкал в меня пальцем: — Втихаря поселил у себя свояченицу, а та — вылитая жена.
Он подмигнул (точь-в-точь как Сеферина) и, не дожидаясь приглашения, сел за наш стол, спросил порцию рагу и с величественным видом несколько раз затянулся полу- раздавленным окурком, который Альдини бросил в пепельницу.
Отойдя от бильярдных столов, к нам приблизился какой-то господин, светловолосый, большеголовый, ростом ниже среднего, в плотно облегавшем его фигуру костюме. Волосы его блестели от бриллиантина, и вообще вид был лощеный. За милю можно было заметить, что он из тех, кто делает маникюр в шикарных парикмахерских центра.
— Знакомьтесь, доктор, — поспешил представить его Толстяк Пикардо.
— Доктор Хорхе Ривароли, — уточнил незнакомец. — Если вы не против, составлю вам компанию.
Пикардо придвинул ему стул. Все темы для разговора словно вдруг иссякли, и надолго воцарилась тишина. Я продолжал налегать на хлеб.
— Какая переменчивая погода, — изрек доктор.
— Сырость — вот что плохо, — откликнулся Альдини.
— Ты обещал, что проявишь хоть какой-то интерес к лотерее, — обратился ко мне Пикардо.
— Я не играю.
— И правильно делаете, — одобрил доктор. — В этом мире все и так настолько ненадежно, что не стоит увеличивать риск, играя в азартные игры.
— Но ты обещал, — не унимался Пикардо, тревожно поглядывая на меня.
— Не надо попусту надоедать людям, Пикардито, — внушительно произнес доктор.
— Что будете пить, сеньоры? — спросил хозяин, сам дон Пепино, который подошел к нашему столу, как только заметил Ривароли.
— Всем «семильон», — распорядился доктор. — Красный, разумеется.
Вообще я предпочитаю белое, но решил промолчать.
— И половину сифона содовой, — добавил Альдини.


346
СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
Хотя такого неудачника, как Пикардо, еще поискать, но злобности у него тоже не отнимешь.
— У этого сеньора, — объяснил он, указывая на меня, — жена больна, но жаловаться ему не на что, теперь поселил к себе свояченицу, вылитую жену.
— Это не одно и то же, — возразил я.
Все рассмеялись. Своим ответом я как бы предоставил право завести разговор о моей личной жизни, что было мне глубоко неприятно.
— Спорю, что в темноте ты ее не раз путал с женой, — заметил Пикардо.
Все-таки не без основания говорят, что устами безумцев глаголет истина.
— Что до меня, — задумчиво произнес Альдини, и я про себя поблагодарил его за то, что он отвлек внимание собравшихся, — в сумерки со мной творится что-то странное. Если расскажу, будете смеяться.
— Не рассказывай, — дружески посоветовал я ему.
— Почему бы и не рассказать? — спросил доктор и налил всем вина. — Как я понимаю, мы все здесь приятели.
— Наверное, все из-за того, что у меня в глазах туманится, — начал свою исповедь Альдини, — но только в сумерки жена кажется мне намного красивее, как бы вам это сказать, ну моложе, что ли. Странная штука: в такие минуты мне кажется, что она такая, какой я ее вижу, совсем девочка, и я ее так люблю.
— А если надеть очки? — спросил Пикардо.
— Тогда, конечно, видишь детали, которых лучше бы и не видеть.
— Не узнаю тебя, — сказал я. — Ты всегда такой разумный, трезвый.
— Ладно, приятель, могу хоть раз и я быть навеселе.
— Этот сеньор попросту влюблен в красоту, — гортанно произнес доктор.
Пикардо снова ткнул в меня пальцем:
— Этот тоже. Если не верите мне, доктор, спросите у него сами про жену и свояченицу.
— Отстань, Пикардито, — попытался урезонить его доктор.
— Мне-то что? — не унимался Пикардо. — Разве вы не знаете, доктор, что творится с беднягой? Сговорился


СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
347
с одним немцем, который собак натаскивает, и упрятал жену в психушку, а теперь жалеет.
— Не принимайте близко к сердцу, — искренне попросил меня доктор. — Вы же знаете, Пикардито все говорит не по злобе, а по простоте душевной.
— Послушайте, — ответил я, — мне все равно, потому что я знаю Пикардо, но что у него всегда камень за пазухой, это точно.
— Злое нутро из него так и прет, — поддержал меня официант, который принес вторую порцию рагу.
— То-то у него теперь такой понурый вид, что жалеет и хотел бы забрать ее из дурдома, — не отставал Пикардо.
И откуда он только узнал? Впрочем, я всегда говорил и повторяю: в проулке ничего ни от кого не утаишь.
— Простите, что вмешиваюсь, — сказал Ривароли. — Могу я задать вам один вопрос?
Честно говоря, мне совсем не хотелось, чтобы этот человек лез в мои дела. Но, не найдя повода отказать, я согласился.
— Если ты действительно хочешь вытащить жену, лучше тебе никто не поможет, — заметил Пикардо.
Должно быть, я слишком нервничал, потому что съел за вечер невероятное количество хлеба и рагу, не говоря уж о выпитом «семильоне».
— Соображения профессиональной этики побуждают меня задать вам один вопрос, — пояснил доктор. — Находились ли вы в здравом уме, когда давали согласие?
— В здравом уме?
— Да, согласие на госпитализацию вашей супруги?
— Я ничего не подписывал, — ответил я.
— Мне важно знать, как вы себя вели, — сказал доктор. — Подписывать ничего не требуется. Кстати, а ваша жена не давала письменного согласия?
— Этого я не знаю.
— Если нет, то за это можно зацепиться и начать действовать.
Принесли счет.
— Я плачу, — сказал доктор.
— Погодите, — вмешался я, — за Альдини и за себя плачу я.
— Вот увидишь, — снова послышался голос неутомимого Пикардо, — они у доктора еще попляшут.


348
СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
Кто именно — осталось неясным.
— Я полностью в вашем распоряжении, — заверил доктор, когда мы выходили. — В нужный момент пошлите ко мне Пикардито. Уверяю, что мои услуги обойдутся вам дешевле, чем содержание в лечебнице, не говоря уж о том, что вы получите обратно жену.
Стал накрапывать дождь, и доктор предложил подвезти нас на своей машине. Мы с Альдини убедили его не беспокоиться, сказав, что после вечера в компании друзьям всегда хочется побыть наедине. И потихоньку двинулись в направлении проулка. Постепенно дождь превратился в настоящий ливень, хромота мешала Альдини идти быстро, одежда промокла и липла к телу, так что в конце концов я подумал, уж не лучше ли было принять предложение Ривароли. Спрятавшись под карнизом какого-то дома, мы переждали грозу.
— Не связывайся с адвокатами, — вдруг сказал Альдини. — Ощиплют как цыпленка.
— Надо быть справедливым, — ответил я. — В каком- то смысле Пикардо прав. Если я хочу, чтобы Диана вернулась ко мне, я не должен сам усложнять себе жизнь.
— Но разве одним только разговором ты уже не связал себя? Ответь.
— Согласия я ему не дал.
— Но и не отказался же. С таким жуком, как этот, держи ухо востро. И с теми, из психушки, тоже.
— Слушай, приятель, хочешь не хочешь, а надо выбирать. Если я хочу спасти Диану, то здесь ли, там ли, но врагов наживу обязательно.
— Думаешь, она не дала согласия немцу?
— Зачем ей это?
— Не знаю. Просто спрашиваю.
— Нет, не просто.
Дождь немного приутих, и мы пошли дальше. Альдини никак не хотел шагать быстрее, и мне пришлось тянуть его за руку, что оказалось невероятно утомительно. Когда мы переходили улицу, он отказался перепрыгнуть через лужу, а может, просто не смог, и вымочил брюки чуть не до колен.
— Смотри, — задумчиво произнес он, — если потом выяснится, что Диана подписала какую-нибудь бумагу, в какие еще неприятности впутает тебя этот адвокат.


СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
349
— Думаешь?
— Притянут за клевету или еще за что. — Помолчав, он добавил: — Не хотел бы я иметь врагов из психушки.
Наконец мы дошли до проулка. Мрачные рассуждения Альдини мне порядком надоели.
— Ладно, дружище, с кем-нибудь обязательно переругаюсь, — подвел я черту. — А теперь в койку и спать!
— Счастливый. А мне еще гулять с Плутом и заваривать чай Эльвире.
Свет в доме был везде погашен. Из-за рагу мне всю ночь снились кошмары и разная ерунда.
XIX
Если я скажу, что наутро Сеферина смотрела на меня почти подобострастно, Вы мне вряд ли поверите. Однако это истинная правда. Видно, не зря дон Мартин любит повторять, что нрав у женщин такой же переменчивый, как погода в Буэнос-Айресе.
Когда мы пили мате, я сказал Сеферине:
— Если придут клиенты, скажи, что буду днем.
— Сама слышала: теперь по утрам у нас дела, — прокомментировала Сеферина, обращаясь к свояченице.
Она сделала вид, что меня в комнате нет, однако не подумайте, что тон у нее при этом был пренебрежительный. Напротив, в нем чувствовалось восхищение и растерянность. К тому же готов поклясться, что женщины не были настроены по отношению друг к другу враждебно. Кто их разберет?
— Куда собрался? — спросила Адриана Мария.
— К обеду вернусь, — ответил я.
Женщины переглянулись. Мне стало их почти жалко.
Погода разгулялась, идти пешком было приятно, и я довольно быстро добрался до Психопатологического института. Признаюсь, что, завидев здание Института, я остановился, прислонившись к ограде Клиники мелких животных, чувствуя, что мужество готово мне изменить; боялся я не за себя. Просто я был не уверен в своей способности убедительно вести разговор и думал о том, уж не ухудшит ли мой визит к доктору положение Дианы, если только бедняжка уже не поплатилась за мои неуклюжие выходки.


350
СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
Понятно, что, боясь за Диану, я боялся и за себя, потому что жить без нее не могу. Кажется, сама Диана как-то сказала мне, что всякая любовь, особенно моя, эгоистична. С другой стороны, если я не переговорю с Саманьего, вполне вероятно, Диана завтра же упрекнет меня: «Что, побоялся за меня вступиться?»
Всячески ободряя себя, я перешел улицу и позвонил в дверь Института. Санитар провел меня в кабинет доктора Саманьего, где спустя некоторое время меня принял его ассистент, доктор Камполонго, собственной персоной. Это был гладко выбритый мужчина с очень бледным и круглым лицом, так аккуратно расчесанный, что можно было подумать, он причесывался с помощью циркуля и линейки.
Мне сразу не понравилось, что не успел он войти, как тут же запер дверь на ключ. В глубине кабинета я заметил еще одну дверь.
Пожалуй, опишу Вам внутренность этого кабинета, который буду помнить до конца своих дней. Справа стояли напольные часы темного дерева марки «Т. Дерем», которые, если Вы обращали на них внимание (а внимания в принципе заслуживает любой механизм), как правило, идут довольно точно. Часы в кабинете остановились на тринадцати минутах второго Бог весть какого дня. Слева был металлический картотечный ящик и умывальник, на полочке над которым я заметил несколько шприцев. Посередине стоял стол, на котором лежал рецептурный справочник, несколько книг, стоял телефон и колокольчик в форме черепахи с бронзовым панцирем. Стол был черного дерева с искусно вырезанными выразительными головками — великолепная работа, — хотя они сразу вызвали у меня легкое отвращение, потому что это была явно дурная примета. Было еще несколько кресел, обтянутых тисненой кожей, из очень темного дерева, с точно такими же зловещими головками. На дальней стене, окруженная различными дипломами, висела картина, изображавшая людей в туниках и шлемах.
— Доктор Регер Саманьего просит вас извинить его, — сказал Камполонго. — Он не может вас принять. Он сейчас на пятом.
— На пятом?
— Да, на пятом этаже, в хирургии.


СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
351
— Не знал, — ответил я, стараясь скрыть досаду, — что вы делаете операции.
— Хирургия, — охотно принялся объяснять Кампо- лонго, — в новейшее время — еще одно средство в арсенале передовой психотерапии. Чем могу служить, сеньор Борденаве?
— Я пришел справиться о жене.
Камполонго выдвинул ящик и стал перебирать карточки. Мне показалось, что прошла целая вечность, пока он наконец не сказал:
— Новости grosso modo 4 обнадеживающие. Ваша жена поддается лечению весьма успешно.
Чтобы не спешить, поскольку следующий шаг мог оказаться решающим, я прибег к отвлекающему маневру.
— Что изображено на этой картине? — спросил я ассистента.
— Сюжет из римской истории. Доктор Регер Саманье- го вам объяснит. Кажется, это один из царей со своей супругой.
Собравшись с духом, я использовал неожиданную параллель и спросил:
— Как вы полагаете, доктор, смогу ли я увидеть свою?
Камполонго не спеша расставил карточки по местам,
задвинул ящик и сказал:
— В данном конкретном случае посещение кого-то из близких родственников кажется мне не очень желательным. Разумеется, я не исключаю возможности, что доктор Регер Саманьего придерживается иной точки зрения и любезно удовлетворит вашу просьбу, уважаемый сеньор Борденаве.
— Если вам так кажется, я дождусь доктора.
— Боюсь, вам все же не удастся с ним встретиться.
Короче говоря, несмотря на весь свой дружелюбный
вид, Камполонго сначала ответил отрицательно, затем, чтобы обмануть меня, дал уклончивый ответ, и наконец снова сказал «нет». Когда человеку, тешащему себя надеждой увидеть кого-то, по кому он тоскует, объявляют, что свидание не состоится, перенести это нелегко. Стараясь хотя бы отчасти превозмочь себя, я спросил:
В общих чертах (ит.).


352
СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
— Вы не можете хотя бы приблизительно сказать мне, когда моя супруга вернется домой?
— По этому поводу, — заверил Камполонго, — ничего сказать не могу, так как все зависит, и вы сами это прекрасно понимаете, от того, насколько успешно ваша жена будет поддаваться лечению.
— Значит, вы предлагаете мне смириться и вернуться домой ни с чем?
— Именно, — учтивейшим образом улыбаясь, с поклоном ответил Камполонго.
Видимо, он решил, что я соглашусь.
— Дело в том, — сказал я предостерегающе, — что я не собираюсь смиряться.
Ассистент удивленно посмотрел на меня:
— Вам придется поговорить с доктором Регером Са- маньего.
— Когда?
— Когда доктор вас примет.
— А тем временем вы будете держать мою жену под замком и не давать нам увидеться?
— Не надо так нервничать.
— Как же мне не нервничать? Я был уверен, что моя жена — не пленница.
— Она — пациентка.
— Я и не знал, что ваша лечебница — это тюрьма.
— Не надо так нервничать.
— А если я не перестану нервничать, вы меня впустите?
«По крайней мере так я буду ближе к Диане», — подумал я.
Камполонго встал с кресла, обогнул письменный стол, мягко ступая, словно я спал, а он боялся разбудить меня, и, продолжая, как автомат, повторять: «Не надо так нервничать», — подошел к умывальнику.
Он говорил совершенно как человек, который хочет отвлечь внимание и успокоить больного ребенка или собаку.
— А если я буду нервничать — сделаете мне укол? Успокаивающее? Бедный вы, бедный. Встал я вам поперек дороги.
Камполонго остановился и долго на меня смотрел.


СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
353
— Не надо мне угрожать, — сказал он, и по тону, каким он произнес эти слова, я понял, что он рассержен.
— А вы что думали? Что будете мной командовать, говорить, что мне можно и что нельзя? Так знайте, что моему адвокату прекрасно известно, что я отправился к вам. Если я не перезвоню ему в полдень, он начнет действовать.
— Адвокат? Как его зовут?
— В нужное время узнаете.
— Оставьте этот тон.
— А какой вы предпочитаете?
— Предлагаю вам назначить встречу с доктором Регером Саманьего на сегодня или на завтра. Вполне вероятно, он разрешит вам увидеться с больной.
Поскольку я уже ни на что не надеялся, то воспринял эти примирительные слова как безоговорочную капитуляцию.
— Вы говорите искренне? — спросил я, чтобы увериться окончательно.
— Как я могу быть с вами неискренним?
— Значит, вы думаете, что Саманьего даст разрешение?
Даже мне самому вопрос показался чересчур раболепным. В голосе Камполонго снова послышались нотки превосходства:
— Ну, это мы еще посмотрим, мой дорогой. Я изложил вам свое беспристрастное профессиональное мнение. Если доктор Регер Саманьего решит иначе, я противиться не стану. Доктор знает, что делает!
— А я советую вам починить часы. — Я указал на «Т. Дерем». — Остановившиеся часы производят неприятное впечатление. Любой невольно подумает: «Похоже, здесь все остановилось».
Чего я, собственно, добиваюсь, говоря нелепости, которых люди не понимают? Камполонго выслушал меня внешне бесстрастно; возможно, внутри он весь кипел, но все же доставил себе удовольствие отказать мне в свидании с Дианой и, кроме всего, назвать меня «мой дорогой». Я пустился в обратный путь в полном уны¬
нии.
12 Б. Касарес


354
СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
XX
Когда я вернулся, Адриана Мария занималась уборкой, Мартинсито еще не вернулся из школы, а Сеферина с рынка. Войдя к себе в комнату, я завернулся в синее с черным пончо, которое Сеферина подарила мне на свадьбу, и бросился на кровать. Резко похолодало, а может быть, дало о себе знать разочарование, постигшее меня в Психопатологическом институте.
Вдруг, не постучавшись, вошла Адриана Мария. Я удивился, увидев, что она одета совсем по-домашнему, а именно в нижнем белье, и это в такое холодное утро.
— Не простудишься? — спросил я.
— Дома тепло, и потом кровь у меня еще молодая, греет.
— Ну уж и тепло, — возразил я. — Что это тебя потянуло проветриться?
Адриана Мария шумно вздохнула, плюхнулась на стул между кроватью и окном и посмотрела на меня с любопытством:
— Что с тобой?
— Ничего, — ответил я.
— Заболел?
— С чего ты взяла? Я чувствую себя прекрасно.
— Устал?
— Немного. А вот у кого вид действительно грустный и унылый, так это у тебя, — сказал я. — Что с тобой?
— Беспокоюсь, что ребенок еще не вернулся из школы, — ответила Адриана Мария. Улыбнувшись, она спросила уже совсем иным тоном: — Надоела? Думаешь — чтб привязалась?
— Да нет же, уверяю тебя.
Я взглянул на нее, чтобы она мне поверила, и мне стало даже неловко: Адриана Мария сидела, развалясь на стуле, раздвинув ноги, с выпирающей из лифчика грудью; все вместе выглядело странно, однако особенно меня удивил ее совершенно нормальный голос, когда Она спросила:
— Похоже, меньше всего на свете тебе сейчас хочется женщину?
— Ты это к чему?
— Брось, я тебя не виню. Знаешь что? У меня кровь горячая.


СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
355
Я чувствовал себя плохо, настроение было хуже некуда, я думал о жене, о том, что теперь Бог весть когда ее увижу, а эта бабенка непонятно к чему несла всякую околесицу.
— А у меня нет, — заверил я ее.
Протестовать было бессмысленно.
— Может, домашним побалуешься? — спросила Адриана Мария.
Я уже хотел было честно сказать ей, что не понимаю, о чем речь, но прежде — то ли от любопытства, то ли от страха, — открыл глаза. То, что я увидел, могло взволновать кого угодно. Задыхаясь, раскачиваясь из стороны в сторону, свояченица напомнила мне гаучо Асадуриана из Луна-парка за мгновение до того, как он бросается на противника. Откинув голову, словно ей не хватало дыхания, она, должно быть, что-то заметила за окном, потому что тут же застыла. Я инстинктивно сжался, но Адриана Мария уже выбежала из комнаты, шепча на ходу:
— Мартинсито! Мартинсито!
Вы посмеетесь, если я скажу, что в тишине комнаты я услышал стук своего сердца. Наконец мне пришла в голову здравая мысль — свериться с хронометром «Эска- сани». Оказалось, что мальчишка вернулся из школы с достойной всяческих похвал пунктуальностью. Таким образом, все волнения свояченицы из-за его опоздания были всего-навсего дешевым спектаклем.
Не успел я привести мысли в порядок, как в комнате появился еще один непрошенный гость — видимо, чтобы окончательно доконать меня. Это был Мартинсито. Как и мать, он даже не постучал, прежде чем войти. Все Ирала похожи, но Диана в этом семействе поистине королева.
Мальчишка остановился посреди комнаты, скрестив руки, с напряженным, разъяренным и одновременно исключительно самоуверенным видом. В этой позе в своем переднике, чересчур длинном, который мать покупала на вырост и просчиталась, он напомнил мне какую-то гравюру, изображавшую некоего генерала в изгнании, глядящего в море. Мартинсито смотрел на меня сурово, почти угрожающе, да еще сверху вниз, причем последнее стоило ему немалого труда, так как, если я не ошибаюсь, даже лежа на кровати, я был примерно на одном уровне с его


356
СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
лицом. Словно сдерживаясь из последних сил, он то наскакивал на меня, то поспешно отступал, спотыкаясь, и вновь застывал в той же позе. По-моему, он даже издавал какой- то звук, наподобие шмелиного гуденья. Наконец это мельтешенье мне надоело, и, чувствуя, что теряю терпение, я сказал:
— Знаешь, дружок, ты прямо как статуя.
На самом деле он был похож на разъяренную обезьянку, когда вскарабкался на кровать и одним движением сорвал пончо, которое взметнулось в воздухе, как огромная синяя птица, и, упав, накрыло меня с головой. С превеликим трудом я наконец вырвался из окутавшего меня мрака. Высунув голову из-под пончо, я увидел, что Мартинси- то совершенно преобразился: ничего угрожающего в нем уже не было, напротив, он стоял, втянув голову в плечи. Словно собираясь что-то сказать, он нерешительно поглядывал на меня.
— Слушай, устал я от твоих пантомим, — сказал я.
Вскочив с кровати, я схватил его за руку и выставил за
дверь. Через мгновение он вновь оказался в комнате, глядя на меня с открытым ртом.
На всякий случай я тоже оглядел себя, потому что вспомнил о кошмарах, в которых человеку кажется, что он одет, а потом вдруг оказывается совершенно голым. Но я не спал, а лежал на кровати в помятом, но вполне приличном костюме.
XXI
Мне хотелось есть, и я пошел на кухню в надежде найти хотя бы кусок хлеба. Потом, чтобы побыть одному, вышел на улицу и тут же столкнулся с хромым Альдини, остановившимся с собакой напротив нашего дома. Вы даже представить не можете, до чего мне не хотелось его видеть; женщины и так вконец вымотали меня. Солнце приятно пригревало.
— Отломи кусочек, — попросил Альдйни.
Мы жевали хлеб в полном молчании. Наконец я не удержался и воспроизвел разговор с доктором Камполон- го со всеми красочными деталями.
— Он сказал, что мое посещение может плохо сказать ся на самочувствии Дианы. Ну не глупость ли?


СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
357
— Я слышал, что посещение близких плохо сказывается на таких больных.
— Но я не просто близкий, дружище, — сказал я с вполне оправданным чувством собственного достоинства.
— Я о том, что не хочу, чтобы Ривароли совался в твои дела.
— Может, позвонить самому Регеру?
— Дай еще хлеба, — сказал Альдини, протягивая руку.
Когда он жевал, вид у него был глубокомысленный.
— Так позвонить? — настаивал я.
— Нет, — ответил Альдини. — Я бы на твоем месте подождал.
— Легко тебе говорить. Не Эльвира же сидит в психушке.
— Правильно, — согласился Альдини, — но все равно не стоит звонить Регеру.
— Почему?
— Позвонишь — считай, что открыл свои карты, и уж тогда придется что-то предпринимать.
— Но что?
— Вот это-то и неизвестно. Поэтому лучше не звонить.
— Меня так и подмывает.
— Если не добьешься приема или он напрямик тебе откажет, волей-неволей придется обращаться к адвокату, чтобы эти доктора не обвели тебя вокруг пальца.
— Думаешь, если я ничего не стану делать, Диане от этого будет лучше?
— Конечно. Если не позвонишь, они не узнают, что у тебя на уме, и поскорее отпустят ее, чтоб не рисковать.
Альдини всегда отличался сообразительностью.
В этот момент послышались крики женщин, предупреждавших, что обед стынет.
XXII
Днем я укрылся в мастерской, где работы было предостаточно, потому что за последние дни мне успели нанести целую кучу часов. На выручку я мог бы устроить Диане роскошную жизнь, о которой она всегда мечтала, но злосчастные деньги появились именно тогда, когда жена не могла ими воспользоваться.


358
СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
Как всегда, не успел я поставить воду для мате, как в дверь постучали. Вошел пожилой господин в сопровождении двух работников, которые несли на чем-то наподобие носилок часы фабрики Лоренцутти. Пожилой господин сказал, что часы не ходят уже несколько лет и что он хочет получить их в полной исправности к празднику в воскресенье. Я ответил, что лучше ему обратиться к другому часовщику, потому что, честно говоря, работы у меня и без того хватает (едва сказав это, я испугался собственного высокомерия, которое, как известно, может выйти боком). Господин не отступил и спросил меня тоном, который мне не очень понравился:
— Сколько вы хотите за то, чтобы сделать часы к субботе?
— Я не возьму их и за полсотни тысяч песо, — ответил я, давая понять, что разговор окончен.
— Вот и договорились, — сказал мастер.
Не успел я возразить, как он исчез вместе с работниками.
Мне не оставалось ничего иного, как переложить фабричные часы на соседний стол и разобрать их. С горьким чувством я подумал, уж не пропадут ли даром все деньги, на которые я так упорно рассчитывал. Когда человек долго страдает, он поневоле становится мнительным и суеверным.
Я наконец вновь поставил воду, когда в дверь снова постучали. Помню, я подумал, что теперь мне, наверное, несут часы из Английского банка. Однако это оказался Мартинсито с книжкой.
— Дедушкин подарок за хорошую учебу. Хочу, чтобы ты почитал.
— Мне надо заняться вот этими часами.
— Ну и часищи!
— С Английской башни.
Мартинсито восторженно впился глазами в часы, одновременно рассеянно перебирая лежавшие на соседнем столе. Я испугался, что этак он может что-нибудь ненароком сломать.
— Поосторожнее, все они чужие, — предупредил я его.
Если я хоть пальцем трону мальчишку, даже если он
и заслуживает наказания, Диана, вернувшись, никогда мне этого не простит, потому что любит его как собственного


СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
359
сына. Впрочем, вернется ли она? В легкомысленной рассеянности мне казалось, что да, но стоило сосредоточиться и подумать всерьез, как я уже не был ни в чем уверен.
— Похоже, это книжка не для мужчин. Дедушка скупой и, наверное, подарил ее маме и тете Диане, когда они были маленькие.
— Почему не для мужчин?
— Потому что там про принца, которого превратили в животное. Если его полюбит какая-нибудь девушка, он снова станет принцем.
— Ну да?
Мартинсито сказал, что если я не верю, могу прочитать сам. Я пообещал, но он не отвязывался:
— Читай сейчас.
Пришлось повиноваться. Признаюсь, что книга меня увлекла, потому что животному в конце концов удается влюбить в себя молоденькую девушку и оно снова становится принцем.
— Мне понравилось, — сказал я.
— Не ври.
— Я не вру. Клянусь, я тоже был диким зверем, пока не встретил тетю Диану.
Мальчишка начал меня раздражать, потому что снова принялся шарить по столу. Я знал, что он думает о чем- то другом, но, узнав, о чем именно, немало удивился.
— Мама плохая, — сказал он. — Она не любит тетю Диану. А я люблю.
Наполовину разобранные часы Лоренцутти чуть не выпали у меня из рук.
— Ты любишь Диану? — спросил я.
— Больше всех на свете. Разве можно ее не любить?
— Я ее тоже люблю.
— Знаю. Поэтому нам с тобой надо подружиться.
Мартинсито говорил правду. В ту минуту я был готов
подарить ему аптекарский «Роскопф» — пусть играет.
— Да, нам надо подружиться, — сказал я.
Мартинсито огляделся и спросил:
— Ты готов подписать договор кровью?
— Конечно, да.
— Слушай, что я тебе скажу.
— Ну давай, говори.
— Только пообещай, что никому на свете не скажешь.


360
СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
— Никому.
— Даже маме?
— Даже маме.
— Не обращай на нее внимания, она все время хочет поссорить тебя с тетей Дианой.
— Никто меня с тетей Дианой никогда не поссорит.
— Так, значит, не будешь обращать внимания на маму? Поклянись.
Я поклялся.
XXIII
Вечером Адриана Мария несколько раз, полуодетая, проходила мимо моей двери. Наконец я не выдержал, встал и позвал ее, приложив палец к губам, чтобы не шумела. Она тут же вошла. Глядя на нее вблизи, я вполне мог представить, что передо мной жена.
— Хочу у тебя кое о чем спросить, — сказал я.
Она кивнула. Только я собрался заговорить, она приложила палец к губам, чтобы я не шумел, взяла меня за руку, провела на середину комнаты, на цыпочках подошла к двери, заперла ее и, вернувшись, посмотрела мне прямо в глаза так, что я уже не сомневался, что мы понимаем друг друга.
— У старухи слух как у чахоточной, — объяснила она. — Говори мне все что хочешь, но тихо. Ну же, смелей.
Набравшись духу, я сказал:
— Думаешь, Диане будет хуже, если я с ней повидаюсь?
— Кому? — переспросила Адриана Мария, словно вдруг оглохнув.
— Диане. Так сказал мне один врач в Институте.
— Значит, сегодня утром ты ходил в психушку? — спросила свояченица самым беззаботным тоном. Не успел я открыть рот, как она уже вопила, совершенно не заботясь о том, услышит ли ее Сеферина: — А мне какое дело, хуже ей будет или лучше? Я всегда думала, что ты — мужчина, но теперь, клянусь, понимаю сестру и даже сочувствую ей и от всего сердца поздравляю, если она ушла к этому собачнику.
— Что ты такое говоришь? — спросил я. — Объясни немедленно.


СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
361
— Ты упрямый, но больше от мужчины в тебе ничего нет, — ответила Адриана Мария.
Гнев почти до неприличия искажал ее лицо, что было мне неприятно, настолько она походила на Диану. Она сказала, что ничего больше не желает слушать и что я могу всю ночь проплакаться старухе в юбку.
Разумеется, всю ту ночь я провел в раздумьях, без сна ворочаясь в постели. «Какое мне дело до того, что она на меня злится, — вдруг вскричал я, — если Диана в это время сидит в психушке?!» Но тут же в душу мне закралось сомнение. «А может, она и не в психушке? Что там говорила Адриана Мария?» Новое предположение каким-то образом проясняло мой утренний разговор с доктором Камполонго. «Он противился свиданию, — подумал я, — по той простой причине, что Дианы в клинике нет. Чтобы окончательно отстранить меня, он и выдумал эту глупость, что больной от встречи со мною будет хуже».
Ночью в голову человеку приходят странные мысли. Он верит во все пугающее и страшное и с легкостью отбрасывает мысли, которые могли бы его успокоить. Так и я долгими ночными часами находил чем-то совершенно естественным то, что врачи могли сказать мне: Диана, мол, лежит у них в Институте, хотя и ноги ее там никогда не было. Но зачем? Чтобы тем самым покрыть профессора. Клятва Гиппократа требует особого рода ответственности.
Я так безумен и жалок, что, придя к выводу, будто Диана все-таки в психушке, даже обрадовался.
Когда я уже засыпал, то вдруг услышал: кто-то пробирается сквозь кусты марены в саду. Я притих, прислушался. Человек снаружи тоже застыл, воцарилась полная тишина. «Посмотрим, кто первый не выдержит», — подумал я. Должно быть, не выдержал человек снаружи, потому что снова послышались шаги и шум. Подбежав к комоду, я выдвинул ящик, но в спешке никак не мог найти свой «эйбар». «Эйбар» — револьвер с отделанной перламутром рукояткой, доставшийся мне от покойного отца. Вместо него я наткнулся на фонарь. Подбежав к окну, я распахнул его и едва успел различить в свете фонаря перелезавшего через изгородь мужчину. Готов был поклясться, что это один из работников питомника, но потом подумал, что рабочий человек по ночам вряд ли превращается в бандита.


362
СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
XXIV
Поднявшись наутро, я стал одеваться, но был по-прежнему настолько погружен в свои размышления, что плохо соображал, что делаю, и, не побрившись и даже не причесавшись, вышел на кухню выпить мате. Едва увидев меня, Сеферина подошла и, заглянув в глаза, спросила:
— Что с тобой?
Сидя в качалке, свояченица потягивала мате с плохо скрываемой усмешкой, словно что-то ее очень забавляло. Не следовало бы говорить так, но про себя я частенько сравнивал ее с большой лисой, которая облизывается, предвкушая новые козни. Глаза странно блестели на лице с широко расставленными скулами и розовой кожей, совсем как у Дианы. Практически единственная разница между ними, как я уже говорил, в цвете волос. Помню, как я подумал: «Невероятно, чтобы она была такой дурной и одновременно так походила на Диану».
— Какой ты бледный, — сказала Сеферина. — И круги под глазами.
— Бледненький, — поправила Адриана Мария.
— Уж не заболел ли?
— Могу поспорить, — сказала Адриана Мария, — всю ночь вздыхал о своей женушке. Она для него одна такая, других просто не замечает.
Я ушам своим не верил. Клянусь, временами меня удивляет свобода, которую позволяют себе женщины. Хотел бы я знать, о чем они говорят между собой. Может, они и ссорятся, но все-таки это что-то вроде клана.
— Не смейся, — сказала старуха.
— Думаешь, мне еще хочется смеяться?
— Но уж орать-то по вечерам — это точно.
— Она на меня не кричала, — вмешался я.
— Ты что думаешь, я глухая? — сказала Сеферина, передавая мне мате.
— Ночью я видел в саду какого-то типа.
— Ия слышала шаги, — сказала старуха. — Починил бы ты окно на кухне.
— А что с окном? — спросила Адриана Мария.
— Не закрывается. Вот влезет еще кто-нибудь.
— Помилуй, Боже, — отозвалась Адриана Мария.
— Мартинсито уже ушел? — спросил я.


СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
363
— Ушел, не то опоздал бы, — объяснила старуха.
— Не стал дожидаться, пока ты проснешься, — сказала Адриана Мария.
В этом я уже тысячу раз мог убедиться — не важно, спал я или нет.
— Я пошла, — заявила Адриана Мария.
— Куда? — спросила старуха.
— У меня тоже есть дела. Или в этом доме только мужчины могут ни перед кем не отчитываться?
Мне показалось, что весь разговор рассчитан специально на меня. Но мне-то какое дело, куда она идет и зачем?
Когда Адриана Мария вышла, Сеферина положила руки мне на плечи и спросила:
— Что с тобой, Лучо?
— Ничего, — ответил я.
— Даже мне не доверяешь?
Обратите внимание, какой она может быть ласковой, когда захочет.
— Если не будешь приставать, сам все объясню. Не знаю, что со мной, но я все думаю, вернется ли Диана.
— Ты точь-в точь как Пикардо. Когда эта оборванка Мари его бросила, он целыми днями не вылезал из «Курвы» и все кричал хозяину: «Эй, Пепино, как думаешь, она вернется?»
— Как мило, — сказал я.
Сеферина спросила, почему это Диана может не вернуться.
— Мне на это намекнули.
— Свояченицу ты не слушай.
— Есть еще причина. Хотя, может быть, это и бред. Я сейчас зарабатываю столько, что поневоле призадумаешься. Просто уйму денег. Вот я и думаю — уж не потому ли, что мне эти деньги не на кого будет тратить?
— Если дело только в этом, можешь не волноваться, — сказала Сеферина. — Если Диану не выпустят из больницы, тебе и этих денег на ее лечение не хватит.
Наверное, она была права, но это было не важно, она все равно не понимала главного, а я не умел объяснить.
— Вчера принесли такие большие часы, что мне показалось — это дурной знак. Денег наобещали гору. И никак у меня из головы не идет, что есть во всем этом что-то


364
СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
нехорошее. Ты будешь смеяться, но я чиню эти часы в страшной спешке, словно боюсь заразиться, и все мне что-то мерещится.
— Что мерещится?
— Что Диана не вернется.
Какое-то время старуха смотрела на меня в недоумении, а потом тихо так, ласково спросила:
— Знаешь, отчего в жизни такой хаос?
Я сказал, что не знаю.
— А вот слушай: что для одного — сон, для другого — кошмар.
— Не понимаю, — признался я.
— Далеко ходить не надо, вспомни о политике.
— А при чем тут политика?
Я попытался было объяснить разницу между политикой и моей привязанностью к Диане, но старуха прервала меня:
— Далеко ходить не надо, только вспомни о выборах и революциях. Половине народа — все хорошо, а другой — хоть в петлю лезь.
— Какая новость!
— Да, новость, — произнесла она, напустив на себя этот чертов высокомерный вид, оттого, видите ли, что она такая образованная. — Вот вы с Адрианой Марией под одной крышей, но ты молишься, чтобы Диана вернулась, а она, чтобы — нет.
— Думаешь? — спросил я.
— А как не думать? Разозли меня хоть немного, и я тоже не стану особо жалеть, если она там сгниет заживо в своей психушке.
«Хорошо еще, — подумал я, — что у меня есть друг — Мартинсито».
XXV
Остаток утра я провел за починкой фабричной «Авсо- нии». Я действительно спешил закончить работу, поскольку меня словно точила мысль о том, что, пока я вожусь с этой бандурой, с женой в Институте может что-то случиться. В половине двенадцатого, чувствуя огромное облегчение, я поставил механизм на место. Само собой,


СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
365
за часами, прежде чем их вернуть владельцу, предстояло понаблюдать еще по крайней мере сутки.
Альдини без конца твердил мне, что я не должен отдаваться во власть суеверий, потому что суеверия наводят тоску.
Желая узнать что-либо определенное насчет обеда, я отправился на кухню спросить у женщин. Помню, что я даже произнес вслух: «Как ты скоро», — словно разговариваю со свояченицей, и не мог не подумать, куда же она все-таки ходила. Спиной к двери женщины возились над горшками и кастрюлями, время от времени шепча что-то друг другу на ухо. Это дружеское шушуканье не произвело на меня особого впечатления: стоило призадуматься на минуту, и становилось ясно, что вся эта дружба основана исключительно на недоброжелательности к Диане. Секретничали они по привычке, но ненависти своей не скрывали.
Мне хотелось поболтать с Мартинсито (слишком уж было одиноко), однако в конце концов решил сходить в «Курву», потому что почувствовал, что у меня не хватит духу просидеть весь обед лицом к лицу с женщинами, выслушивая их намеки. Я зашел в комнату, слегка привел себя в порядок, прихватил пиджак и, выходя, крикнул в приоткрытую дверь кухни:
— Пообедаю в городе.
Не успел я показаться в проулке, как меня подловил Пикардо. До самого дома Альдини он тараторил без умолку, стараясь убедить меня в том, что самое заветное его желание — это чтобы я честно, от души поставил на кобылу, которая в субботу в Палермо должна побить все рекорды века. Я говорил, что не играю, что у меня нет с собой денег, но Пикардо все твердил: «Ты не можешь подвести меня», — пускался в подробности и, с трудом ворочая языком и двигая вставными челюстями, пытался выговорить иностранную кличку кобылы.
— Я не играю, — повторил я.
— Купи восемьдесят билетов.
— У меня нет с собой денег.
— Даю в кредит. Если шеф заметит, потеряю работу, он фанатик отчетности. Неужели ты дашь пропасть другу детства? Это я на тот случай, если кобыла проиграет. Но будь спокоен — загребешь кучу песо.


366
СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
Я категорически заявил, что не играю, но попробуй убеди в чем-нибудь такого слабоумного, как Пикардо. Не переставая повторять: «кучу песо, кучу песо», он заявил:
— Заплатишь всю сумму с выигрыша. Мы с шефом хотим сделать тебе приятное.
— Ничего я тебе не заплачу, — ответил я.
Пикардо пообещал, что пойдет и купит билеты. Я зашел к Альдини и без особого труда подбил его пойти пообедать в «Курву».
— Надеюсь, вы оба будете паиньками, — заметила донья Эльвира, вид у которой был цветущий. — Хоть я еще и не совсем здорова, обязательно зайду посмотреть, не нанял ли Пепино новых официанток.
Такая у нее была привычка шутить.
Во все время обеда Альдини явно был не в форме. Они с женой по-прежнему истово следят по телевизору за кинороманом «Ураган на рассвете» — о каких-то врачах, одетых в старомодные сюртуки и похищающих то ли для пересадки органов, то ли для вскрытия и вивисекции трупы с местного кладбища. Жуткая история о ранней поре науки, происходящая, если не ошибаюсь, в Эдинбурге, во времена английской королевы, с актерами, исполняющими роли оживших мертвецов с залепленными белым пластырем лицами. Хоть я и дал ему понять, что он отбивает у меня аппетит всеми этими подробностями, он так и не сменил тему.
Затем я вернулся домой с благим намерением поработать в мастерской. После бессонной ночи глаза у меня слипались, и я прилег на минутку. Проспал до четырех, и мне снились разные глупости, связанные с женой, с тем, как она страдает в психушке по вине немца. Все это привиделось мне с такой отчетливостью, что, проснувшись, я не мог избавиться от чувства тревоги, перед глазами у меня стоял немец в сюртуке и жена с залепленным белым пластырем лицом. Скинув пончо, я вскочил и громко произнес: «Я должен ее увидеть. Ни Регер, ни Камполонго, никто в мире меня больше не удержит». Сам оторопев от своего крика, я испугался, что женщины могли меня услышать. «Решат, что я сумасшедший. Ну и пусть».


СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
367
XXVI
Чтобы взбодриться, я выпил мате, потому что перед глазами отрывками бесконечной киноленты прокручивался все тот же кошмар о врачах, особенно неприятный, когда появлялась жена с заклеенным пластырем лицом.
Дойдя до улицы Инкас, я сел на сто тринадцатый. Сошел на мосту и, свернув направо, двинулся в направлении угла Сан-Мартин и Байгоррия. Опасливо прячась за деревьями, я приблизился к Институту и стал наблюдать. Движимый одним только желанием хотя бы издали увидеть Диану, я не обращал никакого внимания на прохожих, которые, полагаю, поглядывали на меня подозрительно. Не стану скрывать, я порядком струхнул, когда доктор Камполонго собственной персоной вышел из здания Института, перешел улицу и направился прямехонько ко мне. Я поспешил укрыться за старым брошенным грузовиком, доктор же дошел до киоска и купил пачку сигарет.
Еще немного спустя мне пришлось поволноваться, когда в одном из окон пятого этажа клиники я различил женское лицо. Я ни на мгновение не усомнился, что это Диана. Никто и никогда не разубедит меня, что если Диана ступит на землю, под которой я покоюсь, я узнаю ее шаги. Окно открылось, и — к чему скрывать? — та, кого я принял за Диану, оказалась всего-навсего толстой медсестрой.
Прежде чем вернуться домой, я доехал на сто тринадцатом до угла улиц Пампа и Эстомба, потому что по пути решил заглянуть в питомник. В домике горел, слабо мерцая, желтоватый свет. С полчаса я вышагивал взад и вперед по мостовой, время от времени искоса бросая взгляд на огонек. Уверяю, что если бы мимо в этот момент прошел патрульный, он наверняка спросил бы у меня документы, а если бы меня увидел кто-нибудь из друзей, то решил бы, что после болезни жены я сошел с ума; до такого я, правда, еще не дошел, но чувствую, что сейчас уже недалек от безумия.
Вернувшись домой, я застал Мартинсито сидевшим на корточках за тележкой, которую тесть, одержимый манией величия, купил для работы в саду.
— Что ты там делаешь? — спросил я удивленно.


368
СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
Мартинсито встревожился и знаками показал, чтобы я отошел. Я все еще в нерешительности переминался на месте, тогда он объяснил:
— Если ты не уйдешь, враги меня найдут.
Ковда я увидел соседского мальчугана, бледного толстяка, ползшего по земле, извиваясь, как земляной червь, то понял, что они играют в войну. Я собирался улыбнуться Мартинсито, но он бросил на меня такой зверский взгляд, что я поспешил ретироваться самым достойным образом.
XXVII
В ту ночь я снова не сомкнул глаз, слышал, как на заре прокричал петух Альдини, а когда утром вышел выпить мате, Мартинсито уже ушел в школу, и мне пришлось выслушивать колкости Адрианы Марии.
— Хорошо еще, — сказала она, — что твоя женушка не лишила тебя сна.
Что знаем мы о ближнем? Ни-че-го.
Днем пришел мастер с фабрики, заплатил условленную сумму и забрал часы.
Трудно поверить, но в определенный час я не выдержал и снова отправился изведанным маршрутом в Институт, а затем в питомник. Так уж бывает, что, когда сам бродишь без дела, все время наталкиваешься на одних и тех же бродяг. На улице Эстомба я встретил Толстяка Пикардо.
— Ты чего здесь? — спросил он.
— Сменил стоянку? — в свою очередь спросил я его, чтобы увильнуть от неприятного вопроса.
— Я бы на твоем месте не стал скандалить с немцем, — посоветовал Пикардо. — Подозрительный тип.
— А зачем мне с ним скандалить?
— Да уж тебе лучше знать, зачем, — с невыразимой неприязнью ответил он.
Тут же на ходу я лихорадочно принялся сочинять историю, могущую объяснить мое появление на улице Эстомба.
— Не поверишь, — сказал я, стараясь держаться как можно естественнее, — но я решил приготовить жене сюрприз.


СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
369
— Брось трепаться, — ответил Пикардо, в свою очередь напуская на себя недоверчивый вид. — Какой такой сюрприз?
— Ясное дело, собаку, — сказал я. — Жена всегда хотела собаку. Это всем известно. Спроси любого, кто ее знает. Теперь хочу доставить ей удовольствие.
Пикардо глядел на меня с улыбкой.
— Хочу, чтобы в собственном доме ее встретили с честью, — произнес я торжественно, надеясь, что это поставит Пикардо на место.
— Да кто поверить в эти россказни про собаку, — пробормотал он.
Я притворился, что не расслышал, и спросил:
— Что ты сказал?
— Откуда возьмешь столько денег?
— Отсюда. — Я нащупал в кармане бумажник. Потом сказал с важным видом: — Мне приносили чинить часы с фабрики Лоренцутти.
На мгновение мне удалось его смутить, но он быстро нашелся:
— Вместо того чтобы вкладывать деньги в собак, — сказал он, — заплати лучше мне что должен.
— Ничего я тебе не должен.
— Денежки за восемьдесят билетов.
— Я уже устал повторять, что не играю.
— Не надо со мной так, и не ори. На шефа произвело очень хорошее впечатление, что я продал тебе столько билетов. Расплатишься с выигрыша — тебе-то какая разница?
В последнее время Пикардо стал не в меру навязчив.
XXVIII
Пройдя полквартала, я оглянулся и увидел, что Пикардо следит за мной, стоя на углу и ничуть не скрываясь. «Из-за этого зануды, — подумал я, — хочешь не хочешь, а придется войти».
В кабинете так воняло псиной, что я невольно посочувствовал Диане, как будто верил, что она действительно живет здесь.
У человека ревнивого хорошее расположение духа длится недолго. Едва я в полной мере осознал мелькнувшую


370
СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
в голове мысль, как тут же принялся злобно оглядываться, выискивая в кабинете следы пребывания жены. И, естественно, ничего не нашел. Вы, должно быть, скажете, что если я настолько не доверяю жене, то и люблю ее недостаточно. В этом Вы ошибаетесь, хотя я вряд ли смогу убедить Вас в противном.
Вошел один из работников питомника, с крупными, выступающими зубами.
— Что вы хотите? — спросил он.
Членораздельно изъяснялся он в лучшем случае наполовину.
— Поговорить со Штандлем, — ответил я.
Парень приоткрыл дверь и сказал:
— Вас хотят видеть.
Застыв на месте, он не сводил с меня глаз, пока не появился Штандль. На лице немца промелькнуло неудовольствие, которое он поспешил скрыть под маской напускного простодушия. Помню как сейчас, что в тот момент я невольно подумал, скрывает ли что-то профессор или это я сделал неправильный ход.
— Что вам угодно? — спросил он.
Скорее, чтобы проверить его реакцию, я ответил:
— Мне нужна собака, хочу подарить Диане, когда она вернется.
— Сеньоре Диане?
Клянусь, во взгляде Штандля и в уголках рта появилось насмешливое выражение. Это разозлило меня, и я спросил:
— А кому же еще?
Немец тут же принялся с живым интересом обсуждать коммерческую сторону дела.
— В данный момент наблюдается поистине серьезный спад предложения, — сказал он. — И первая реакция рынка — повышение цен.
— Разумеется, — ответил я.
— Вам больше подойдет сука.
— А может, кобель?
— Кобеля любая сучка сманит. А суку не сманишь, она свое дело знает.
— Это я уже слышал.
— Ступайте за мной. Я вам сейчас все покажу.


СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
371
Он открыл дверь, и мы пошли по проходу между двумя рядами клеток. Не то чтобы я такой уж привередливый, но уверяю Вас, что место трудно было назвать уютным уголком. Непрестанный лай и густой запах псины, смешанный с запахом дезинфекции, производили угнетающее впечатление. Мне сразу захотелось отказаться от своих планов.
— Смотрите, какая красавица, — сказал немец.
Это была действительно исключительно красивая сука- ищейка. Когда мы подошли, она лежала, прижав морду к земле и глядя на нас снизу вверх внимательными золотистыми глазами. Казалось, ей весело, словно она тоже включилась в нашу игру и, внезапно вскочив, принялась прыгать и резвиться. Клянусь, я подумал: «Куплю именно ее». Как любит говорить Сеферина, перед красотой не устоишь. Конечно, сравнение сомнительное, потому что Сеферина всегда имеет в виду мою жену.
— Сколько вы за нее хотите?
— Пятьдесят тысяч песо.
— Вы с ума сошли.
Цена была сумасшедшая, но кроме того (и это показалось мне более важным), она точно совпадала с суммой, которую я получил за «авсонию» Лоренцутти. Я подумал, что если потрачу эти деньги на собаку для жены, то, пожалуй, судьба — ее и моя — может измениться к лучшему. Само собой разумеется, что, пока все эти мысли мелькали у меня в голове, немец говорил без умолку. Помнится, он превозносил ум собаки и ее капризный нрав.
— Что ж вы хотите — женщина! — воскликнул он своим флейтовым голосом. — Но зато какая послушная, добрая, а главное, превосходные успехи в дрессировке.
— Как ее зовут? — спросил я.
Немец снова поморщился:
— Боюсь, имя вам не очень понравится.
— Почему?
— Потому что она — тезка вашей жены.
Когда я наконец понял, меня охватили противоречивые чувства. Появиться дома с сукой по кличке Диана было верхом неблагоразумия, потому что тогда ей уж точно было не избежать неприязни и дурного обращения со стороны Сеферины и Адрианы Марии.


372
СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
В этот, первый момент я еще рассуждал здраво:
— Нет, не годится. Что вы еще можете предложить?
Штандль показал мне еще с полдюжины собак. Никакого сравнения.
— Славные мордашки, — заявил немец. — Но мы только попусту теряем время. Сеньор уже давно сделал выбор. Любовь с первого взгляда.
Я взглянул на него с уважением — то была истинная правда. Диана завладела моим сердцем, как только я ее увидел.
— Беру, — сказал я.
— Поздравляю, — откликнулся Штандль.
И до боли сжал мне руку.
Я прекрасно понимаю, что вел себя как ребенок. С тех пор, как жену положили в лечебницу, у меня случился небольшой сдвиг.
XXIX
Не успели мы войти в проулок, как я заметил невдалеке хромого Альдини с Плутом. Трудно поверить, но Диана проявила живейший интерес к этому жалкому существу и чуть не волоком потащила меня вперед. Пока собаки обнюхивались, у нас с Альдини завязался разговор.
— Это что такое? — спросил Альдини.
— Собака, — ответил я.
— Где ты ее взял?
— Только что купил.
Хромой еще сохранил некоторые из тех утонченных манер, которые и поныне выдают в нем истинного кабальеро, хотя и не носит уже тот безупречно белый галстучек, как в ту далекую юношескую пору, когда он приглашал компанию мальчишек (среди которых были и мы с Вами) на футбольные матчи.
— Мои поздравления, — произнес он, и два этих волшебных слова меня значительно приободрили.
Я глядел на него с благодарностью и не сразу понял, что он спрашивает.
— Как ее зовут? — повторил Альдини.
Еще так недавно этот вопрос поставил в неудобное положение немца, теперь пришла моя очередь почувствовать себя неловко.


СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
373
— Просто рок какой-то, — заверил я.
— Что, что? — вытаращился Альдини.
— Пожалуй, все решат, что я забыл о жене.
Альдини пришел в себя и улыбнулся:
— Только не говори, что ее зовут Диана.
— Быстро соображаешь, — сказал я совершенно искренне/
— Где ты ее взял?
— Купил у Штандля.
Альдини учинил мне настоящий допрос касательно родословной, но я, к сожалению, не смог ответить ни на один вопрос. Признаюсь, на какое-то мгновение я даже ощутил разочарование. «И тут маниакальная забота о предках», — думал я, когда Альдини, поняв, что от меня ничего не добиться, настораживающе произнес:
— Надеюсь, у тебя не будет из-за нее неприятностей.
— Почему ты так говоришь? — моментально среагировал я.
— Чтобы всегда было чем торговать, эти люди подбирают бродячих собак, хорошо еще, если не крадут у хозяев.
— Не может быть, — сказал я.
— Не может быть? — с жаром повторил Альдини. — А вот посмотрим: будешь ты в один прекрасный день прогуливаться со своей новой Дианой, такой довольный, а первый встречный — хоп тебя за руку и скажет, что это, мол, моя собака и вы ее украли.
— Но я же ее купил, все честь по чести.
— Это ты еще докажи.
— Я ее никому не отдам, пусть хоть в участок ведут.
— Это твое право. Впрочем, могу тебя обрадовать: один мой приятель, у которого борзая, говорит, что краденых собак частным лицам не продают.
— А я и есть частное лицо.
— В этом твое преимущество, — сказал Альдини и добавил, понизив голос: — Бывает, что украдут собаку, и поминай как звали.
— Как это?
— А вот так. Сдадут в лабораторию — и дело с концом.
— Зачем?


374
СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
— Что значит «зачем»? Ты что, не понимаешь? Для вивисекции!
Снова всплыло слово «вивисекция», про которое я и не вспоминал с тех пор, как слышал его во сне.
— Нос какой целью? — спросил я.
— Э, да как всегда. Хотят разбогатеть. Страшная вещь деньги.
— Мне кажется, из-за денег всегда случаются разные несчастья, — сказал я в надежде, что Альдини прольет хоть какой-то свет на эту тему.
Возможно, он не расслышал меня, потому что явно продолжал о чем-то напряженно думать.
— Только между нами, — шепнул он, крепко взяв меня за плечи. — Штандль просто делает вид, что любит собак.
XXX
Дома меня встретили лучше, чем я ожидал. Мартинси- то прыгал от восторга, тормошил собаку и был совершенно счастлив. «А мальчишка-то замечательный», — как сейчас помню, подумал я. Что до женщин, то они с первой же минуты приняли мое приобретение в штыки. Сеферина делала вид, что не понимает, зачем я привел собаку.
— Разве я тебе не говорила, что он найдет моей сестре подменщицу? — спросила Адриана Мария. — Ну вот, завел из уважения тезку.
Иногда я спрашиваю себя: а может быть, она все-таки любит мою жену?
Сеферина предупредила, что не собирается убирать за собакой.
— Поищи для этого какую-нибудь индеаночку из деревни, — сказала она так, словно сама была чистокровной англичанкой.
Шли дни, грязи от собаки не было, и это еще больше злило Сеферину. Иногда я задаюсь вопросом: неужели некоторым женщинам, чтобы жить тихо, обязательно нужны склоки и свары? Хорошо еще, ей не пришло в голову упрекнуть меня (на что она имела все основания) в том, что я трачу на дрессировку собаки время, предназначавшееся для починки часов. Когда она наблюдала за нами во время занятий, то являла собой, поверьте мне,


СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
375
воплощенное презрение. Если собака меня не слушалась, Сеферина под любым предлогом ласкала ее, а иногда даже совала кусочек сахару. Но наибольшее негодование вызывало — убей Бог, не понимаю почему, — то, что я несколько раз в день выводил собаку на прогулку.
— Что, подружку завел или действительно так нравится гулять с этой сучкой? — спросила меня как-то свояченица.
— Конечно, нравится. А в чем дело?
— Тебе бы, дочка, — встряла Сеферина, которая всегда защищает меня от чужих нападок, — не мешало иной раз мозги проветрить.
Я очень сильно привязался к собаке. Когда смотрю на ее узкую черную морду, в ее золотистые глаза, светящиеся пониманием и преданностью, я просто не могу не любить ее. Пожалуй, Сеферина была не так уж не права, когда гозорила, что я влюблен в красоту. Одно только волнует меня во всем этом: красота, перед которой я преклоняюсь, — физическая красота. Когда я размышляю над тем, чем так притягивает меня эта собака, я думаю: «Ведь с Дианой происходит то же самое. Разве я не обожаю ее прежде всего за эти единственные на всем белом свете черты, этот, такой глубокий и чудесный, взгляд, цвет кожи и волос, очертания тела, эти руки и запах, в котором я мог бы затеряться навсегда, закрыв глаза?»
Присутствие животного меняет нашу жизнь. Словно бы я взалкал вселенской любви — а именно такой любовью, уверяю Вас, одаривала меня эта собака; временами я чувствовал рядом такого верного спутника, что иногда даже задавался мыслью, уж не меньше ли скучаю по своей исчезнувшей жене. Подозреваю, что эти сомнения были еще одним доказательством склонности к нерешительности, которую я в себе развил... По жене я скучал так же сильно, как и раньше, но собака своей преданностью, не знаю, как лучше сказать, возвращала определенную утойчивость состоянию моего духа.
Мы часто не придаем происходящим событиям должного значения. С тех пор как я завел собаку, я смотрю на всех собак на улице, и если вижу их дважды, Вы будете смеяться, я их узнаю. Между собачниками легко завязывается дружба. Мы, как принято выражаться, одна большая семья. Свояченица уверяет, что если женщина на сносях


376
СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
или думает, что забеременела, она подмечает вокруг исключительно брюхатых. С тех пор как у меня появилась Диана, я обращаю внимание только на собачников. Либо собаки бегут мне навстречу. За примерами далеко ходить не надо: как-то вечером в парке Чес охотничья собака с большими глазами и печальным взглядом — по всему было видно, что жизнь у нее не сахар, — кинулась на меня как на старого знакомого. Диана отважно, что послужило источником моей тайной гордости, обратила ее в бегство. Потом мы встретили зубатого из питомника; не знаю, что у этого бедолаги на уме, но он сделал вид, что не заметил нас.
Если бы Мартинсито так не привязался к собаке, у меня вряд ли достало бы мужества, уходя, оставлять ее дома одну с женщинами. На мальчика же я вполне мог рассчитывать; он заботился и играл с ней, так что я в конце концов чуть было не приревновал ее. Диана предпочитала играть с Мартинсито, чем часами лежать у моих ног в мастерской. Возможно, ей не очень нравился запах керосинового нагревателя. Не следует забывать, что нюх у собак, как объяснила мне однажды Сеферина, по чувствительности намного превосходит человеческий.
По правде говоря, мои опасения, что мальчик может лишить меня столь надежного и ласкового друга, были достаточно нелепы. По одному взгляду я должен был понять, насколько эта собака любила меня. Думаю, таких глаз нет больше ни у кого на свете.
XXXI
Со всеми этими прогулками и дрессировками работа у меня в мастерской пошла медленнее. Чтобы исполнять заказы в срок, мне не оставалось ничего иного, как снова начать работать по ночам. Вместо телевизора — какая-нибудь лопнувшая пружина, сломанная ось или шестеренка со сломанным зубцом.
Как-то вечером я сидел над разобранными «лонжин» сеньора Педросо. Вы, конечно, сами прекрасно помните, с какими торжествами этого Педросо, работавшего у Мариано Ачи, отправляли на пенсию. Я уже приготовился собирать часы, ухватил первую деталь пинцетом, как вдруг мне показалось — Вы, наверное, решите, что все это плод


СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
377
воображения полупомешанного, потому что ни я сам не услышал ни малейшего шума, ни даже Диана, которая всегда в таких случаях лает, не проснулась, — что за мной кто-то исподтишка наблюдает. Не выпуская пинцет, я очень медленно повернул голову и на секунду или две увидел в окошке, выходившем в сад, гладко выбритое, бескровное человеческое лицо. Чего я только не успел передумать за эти мгновения! Что в наши дни часовщик, работая ночью, как я, и окруженный чужими ценностями, должен был бы держать в мастерской оружие, и что револьвер марки «эйбар» с перламутровой рукояткой, унаследованный от отца, находится сейчас далеко в комоде, в спальне. Почти тут же поднялся шум, и сцена пришла в движение. Собака залаяла, я положил пинцет, а пока шел открывать, в дверь уже стучали. В полумраке я различил мужчину, от которого Диана всячески пыталась увильнуть. Это был зубатый.
— Как поживаешь, Диана, — говорил он, стараясь обнять и удержать ее, одновременно протягивая мне строгий ошейник: — Это вам посылает Штандль.
Тут мне пришло в голову, что на улице, возможно, остался сообщник с бледным лицом и зубатый специально хочет удержать Диану на поводке.
Должен признаться в одной вещи, которой сам стыжусь: после исчезновения жены нервы у меня совсем сдали. Лицо в окне и разговор с зубатым, вещи сами по себе вполне обыкновенные, отбили у меня охоту продолжать работу. Ложась в постель, я подумал, что вряд ли сегодня легко усну. Всю ночь я постоянно просыпался от одного и того же сна: мне снилось, что человек с бледным лицом украл мою собаку. В кошмаре я совсем сбился с ног, в неописуемой тревоге разыскивая собаку по всему кварталу и парку Чес. Я мысленно призывал ее и, думаю, Бог меня простит, в тоске путал и даже отождествлял одну Диану с другой. Уверяю, что проснулся я в самом жалком расположении духа. Увидев собаку на коврике, я потрепал ее по голове.
Приняв душ, оделся и, когда шел на кухню выпить мате, слышал, как старуха сказала свояченице:
— Лучо — дитя обстоятельств.
От нее иногда такое услышишь. Адриана Мария, по всей видимости, поняла и молчаливо выразила свое


378
СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
согласие. Я решил выпить мате попозже и вышел прогуляться с собакой.
В проулке встретил Альдини. То, что теперь у каждого из нас была собака, лишь укрепило нашу старую дружбу.
— Сегодня утром видел Пикардо, — сказал Альдини. — Такой расфуфыренный и важный, что даже не поздоровался. Невероятно.
«Моя лошадь выиграла, и он взял деньги», — подумал я.
— Невероятно то, что я видел сегодня ночью в окне мастерской, — сказал я, не найдя ничего лучшего, чтобы сменить тему.
Потом рассказал Альдини о бледном лице и появлении зубатого.
— Штандль продал тебе собаку, — ответил Альдини, — а теперь хочет украсть ее для лаборатории. Придется тебе смотреть в оба.
— Я разрешил, чтобы забрали одну Диану, но уж вто- рую-то забрать не разрешу, — ответил я в порыве искреннего негодования.
Едва сказав это, понял, что, выскажи я нечто подобное Сеферине или Адриане Марии, насмешкам не было бы конца. Альдини, не такой сообразительный, как женщины, пропустил сказанное мимо ушей.
Затем мы перешли к более возвышенным темам. В надежде понять свою привязанность к Диане через привязанность Альдини к Эльвире, я спросил:
— Хочу задать тебе один идиотский вопрос. Ты можешь мне сказать, кого ты больше всего любишь?
— Ясное дело — Эльвиру, — ответил он.
Ответ Альдини убедил меня, что мы могли бы понять друг друга. В желании достичь этого, я позабыл о благоразумии и спросил:
— А в самой Эльвире что ты любишь больше всего?
У Альдини даже шея побагровела. Прошло какое-то
время, прежде чем он сказал нечто, весьма меня удивившее:
— Пожалуй, человек больше всего любит идею, которую сам себе выдумывает.
— Не пойму, — признался я.
— Мне повезло, что Эльвира никогда не изменяет выдуманной мною идее.


СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
379
Немного подумав, я ответил, как бы говоря сам с собой:
— Хорошо. Значит, если я люблю плотскую Диану, то, может, я не так уж и не прав. Может, плотская оболочка не меньше Диана, чем та идея, которую ты выдумал насчет Эльвиры. Не стоит во всем этом больше копаться.
— Слишком ты для меня умный, — простодушно ответил Альдини.
Вряд ли я уж настолько умнее прочих, просто мне слишком много приходилось думать о некоторых вещах.
XXXII
Как-то днем, в сиесту, мне снова снилась разная ерунда. Вы будете смеяться: мне снилось, что я лежу в своей комнате, в своей кровати, а Диана спит рядом на полу, на коврике. Именно так все оно и было, только во сне я с ней разговаривал. Хорошо помню, что спросил ее, какая у нее душа, и сказал: «Уверен, что гораздо более благородная, чем у многих женщин». Вы понимаете, открыто их не называя, я имел в виду свояченицу и Сеферину. Я попросил собаку, чтобы она со мной поговорила, потому что иначе я так никогда и не узнаю, какая душа глядит на меня из глубины ее глаз. Разбудили меня громкие крики. По причинам, которые я знал во сне, но которые почти моментально стерлись у меня из памяти, я проснулся крайне удрученный, испытывая неподдельное желание, чтобы жена была рядом. Я услышал голос Адрианы Марии, слишком громкий и отчетливый, понял, что он доносится из кухни, и постарался различить голос старухи. Когда я отправился туда выпить мате, то с неудовольствием увидел обеих женщин, о чем-то горячо споривших. Подумал, что был несправедлив к свояченице, слишком равнодушен.
Увидев ее вот так, неожиданно, Адриану Марию вполне можно было спутать с моей женой.
Вот пусть после этого и говорят, что существует передача мыслей на расстоянии: в то время как я предавался таким благоприятным для нее мыслям, Адриана Мария копила раздражение против меня, которое и не замедлило вырваться наружу. Я не обращал на женщин внимания, пока они не перешли на совсем уж истошный крик. Сам по себе факт не удивил меня, потому что у них редкий


380
СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
день обходится без криков и оскорблений. Если бы я соображал быстрее, то вовремя убрался бы, но поскольку я — человек вообще медлительный, почувствовал глупую обязанность примирить их.
Тут-то я и понял окончательно, что мне не следует открывать рот и говорить о вещах, которые для меня важны, людям, готовым превратно истолковать все, что я только ни скажу. По разным поводам я рассказывал дома о случившемся в последнее время и о том, какие мысли происходящее у меня вызывает. Довольно смутно мне представлялось, что эти женщины, в конце концов, моя семья, и если я не смогу обсуждать с ними мои заботы, мне будет очень одиноко.
Когда они объяснили мне причину ссоры, то я почувствовал себя связанным по рукам и ногам.
— За лечение Эльвиры врачи представили бедному хромому такой счет, что ой-ой-ой! — объяснила Сефе- рина.
— Хромой этот старик гроша ломаного никогда не заработал, — вмешалась Адриана Мария. — Знаешь, для чего его и держат-то? Чтобы выгуливать собаку.
Она посмотрела на меня, если можно так выразиться, значительно.
— Не такой уж он и старый, — возразил я. — Всего лет на десять-двенадцать старше меня.
— Болезнь Эльвиры сожрала все его сбережения,— сказала Сеферина.
— Так ему и нужно, потому что он реакционер и скупец, — сказала Адриана Мария.
— А это здесь при чем? — переспросил я.
— Как это при чем? Он ничего не вносит в Кассу!
— Нет ничего хуже! — согласилась даже Сеферина.
— Да если я только заикнусь об этом в Министерстве соцобеспечения, его тут же упрячут за решетку. Мало того, что он ничего не вносит в Кассу, он даже не позаботился вступить в Галисийский центр.
— Но родители-то у него итальянцы, — попытался было возразить я.
— Тогда пусть пеняет на себя, — безапелляционно произнесла свояченица.
Женщины продолжали вопить, а я подумал о том, какой урок преподнес мне Хромой. Я только и делал, что


СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
381
плакался ему в жилетку, он же никогда не взваливал на меня груз своих забот. К сожалению, было уже поздно следовать этому великому примеру поведения, потому что еще очень немногие в квартале не были посвящены в мои сетования.
— Альдини по уши влез в долги, чтобы вылечить жену, — прокомментировала Адриана Мария, — но вот уж кого он действительно любит, так это свою собаку.
Мне показалось, она сказала «свою поганую собаку».
— Твои слова, — произнес я в высшей степени сдержанно,— кажутся мне несправедливыми и неразумными.
Лучше бы я этого не говорил. Адриана Мария вскинулась, как распрямившаяся пружина, и, словно желая испепелить меня взглядом, вопросила:
— И ты еще осмеливаешься говорить о благоразумии? — выпалила она вне себя от ярости. — Поглядите, каков наглец. Не миновать тебе теперь психушки. Уж я тебя упеку.
— Если человеку невесело, это еще не значит, что он сумасшедший, — ответил я, повышая голос.
— Тебе и невесело, потому что ты сумасшедший.
— Не понимаю, — искренне признался я.
Словно заранее приготовив лекцию, чтобы выступить с ней перед медицинским консилиумом, Адриана Мария приступила к перечислению моих прегрешений.
— Так вот послушай: те же люди, что продали тебе собаку, ее и украдут.
— Мне самому такое и в голову не приходило, — возразил я довольно необдуманно. — Но Альдини меня предостерег.
— Да кто он такой, чтобы еще рассуждать, этот старикашка? Все в мире происходит по воле Божьей. А ты, я вижу, сам решил стать Богом, приводишь домой собаку, да еще называешь ее как свою женушку!
Едва прозвучало слово «женушка», как мне уже показалось невероятным, что всего каких-нибудь несколько минут назад я испытывал к Адриане Марии нежные чувства. Меня некоторым образом смущает и даже выводит из себя мысль о том, что человеческое тело, в высшей степени притягательное и знакомое из-за сходства с женой, может скрывать в себе такую непохожую душу.


332
СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
— Выбрал собаку, потому что ее зовут так же, — продолжала Адриана Мария. — А может, он еще и окрестил ее сам? Поневоле иногда думаешь, уж не из-за имени ли ему так нравится сестра?
— Не вижу в этом ничего дурного, — признался я, желая как можно строже придерживаться правды.
В первый раз Адриана Мария улыбнулась.
— Что ж, если тебе нравится звать меня Дианой,— сказала она так, словно что-то ее вдруг развеселило, — я не против.
— Тебя зовут Адриана Мария, — ответил я, желая внести окончательную ясность.
— А вот собачку зовут Диана, поэтому он над ней слюни и распустил. Только не говорите мне, что на свете мало мужей, для которых не существует других женщин, кроме законной жены. А если законная жена — моя сестра, я имею полное право считать такого мужчину ненормальным.
— Я тебе запрещаю!..
Нет, Вы бы только ее послушали.
— Ах, сеньор мне еще и запрещает... С каких это пор я должна просить разрешения у сумасшедших, которым по ночам мерещатся белые рожи в окнах?
— Клянусь тебе, я видел.
— Кому какая разница, что видел какой-то придурок? Я все расскажу этим врачам, пусть выяснят, сколько в тебе от придурка, а сколько от сумасшедшего. Только сумасшедшему может прийти в голову, что врачи из психушки держат у себя нормальных людей для каких-то страшных экспериментов. И упрячу я тебя не просто назло, а чтобы защитить себя.
— Защитить себя? — переспросил я в изумлении.
— Да, чтобы защитить себя, — ответила Адриана Мария.— Ты не просто сумасшедший, ты злой и хочешь сманить у меня моего сына.
— Не переворачивай с ног на голову.
— Да кто ты такой, чтобы так со мной говорить?
— Мы с Мартинсито большие друзья, но я никогда не старался его сманить.
— Считаешь, я дурочка, да? Послушай-ка меня хорошенько: мальчик мне все рассказывает. За моей спиной


СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
383
расхваливаешь сестру, а меня поносишь. Хочешь нас поссорить.
— Клевета.
— Предупреждаю: я все, со всеми подробностями расскажу своему отцу, чтоб он тебе шею свернул.
— Бедняга, — сказал я и погладил Диану.
Адриана Мария расплакалась.
— Теперь он еще и угрожает, — прорыдала она.— Заберу Мартинсито, и ноги моей здесь больше не будет. А я-то думала, что останусь здесь навсегда.
XXXIII
Возможно, я не умею обходиться с женщинами. Когда я молчал, свояченица говорила, что я смеюсь над ее болью; стоило мне заговорить и попытаться утешить ее, она говорила, что не выносит лицемеров.
Я прошел к себе в комнату, сунул в карман все заработанные в последнее время деньги — в банк я их не отнес, просто потому что мне было все равно, — и вышел с собакой. К счастью, в проулке я наткнулся на Альдини.
— Скажи, — спросил я, — хорошо, когда между друзьями есть тайна?
— Тайн, конечно, быть не должно, однако не стоит и выбалтывать друг другу все, как женщины или эти современные балаболки.
— Смог бы ты, никому ничего не говоря, заплатить врачам?
— А зачем мне кому-то что-либо рассказывать?
— Потому что именно сейчас, по чистой случайности, я мог бы тебе помочь.
Я сунул руку в карман, но Альдини удержал меня:
— Никогда не вытаскивай деньги на улице.
Мы зашли к нему. С трудом приволакивая больную ногу, он провел меня в комнату. Эльвира была на кухне.
— Именно сейчас, по чистой случайности, я могу помочь тебе, — повторил я. — Деньги на меня так и сыплются, просто страшно сказать.
Собственный тон показался мне хвастливым.
— А может, завтра они тебе самому понадобятся, — бесхитростно ответил Альдини.
— В таком случае я попрошу у тебя.


384
СПЯЩИЕ ИА СОЛНЦЕ
— А как я тебе их верну? Когда человек не работает, он все равно что бездонная бочка.
Я дал ему пачку банкнот.
— Ты уверен, что не совершаешь ошибку? — спросил Альдини. — Не знаю, как бы я повел себя на твоем месте.
Пересчитав деньги, он настойчиво пытался вручить мне расписку. Потом мне пришлось выпить приготовленный Эльвирой мате и вежливо поддерживать беседу.
Вышел я от Альдини довольный. Но тут же подумал, уж не дал ли я деньги хромому просто из желания выставить себя великим другом, человеком щедрым и благородным. Или того хуже: не отдай я ему деньги, меня мучила бы мысль, что они — дурная примета. Как видите, моя жена, выходит, снова права: я настолько погружен в себя, настолько занят самокопаниями, что постепенно забываю о других. Ведь правда, скажите? Я испугался, что деньги навлекут беду на меня.
Так как я не умею воспринимать все одновременно, то не сразу обратил внимание на стоявший перед домом автомобиль. Это было такси, куда Адриана Мария складывала чемоданы и платья на вешалках. Когда я подошел, чтобы помочь ей, свояченица отстранила меня и почти крикнула с ненавистью, совершенно не заботясь о том, что ее услышит шофер:
— Бездушный!
Так или иначе, я помог бы ей уложить вещи в машине, если бы не Мартинсито, который, выкатив глаза, прикладывал руки к голове, наподобие собачьих ушей, строил гримаски и показывал мне язык. Вы, наверное, подумаете, что я человек слабонервный, но, признаюсь, поведение Мартинсито произвело на меня глубокое впечатление. Когда они отъехали, Сеферина заметила:
— Не порти себе нервы попусту.
— Легко сказать.
— Небось, нашла себе мужика. Таких баб полно. Прежде чем сделать свое, они еще тебя же и обвинят.
Мне было горько вспоминать о скандале, отъезде свояченицы и прежде всего об издевательствах мальчишки. Тяжелая мысль о том, что придется расстаться с надеждой, что Сеферина или кто-либо другой способен меня понять, не давала покоя. Я обнял старуху, и мы простояли так ка-


СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
385
кое-то время, пока она не отстранилась, чтобы взглянуть на меня с торжеством, нежностью и (добавил бы я, существо неблагодарное) с яростью.
— Наконец-то одни! — насколько помню, сказала она.
XXXIV
Хотя в конечном счете отъезд свояченицы и был для меня облегчением, жизнь моя по-прежнему была полна тоски и неприятностей. Последние состояли главным образом в телефонных звонках из дома дона Мартина: отец и дочь вырывали друг у друга трубку, чтобы по очереди выкрикивать угрозы и оскорбления в мой адрес.
Наконец 5 декабря днем позвонил Регер Саманьего и велел передать, чтобы я соизволил появиться в Институте. Сеферина, с которой он разговаривал, не посчитала нужным уточнить подробности.
Я навоображал себе кучу всяких ужасов, выскочил из дома сломя голову и во мгновение ока уже был на месте, ни жив ни мертв. Пот с меня катился градом, так что было просто неудобно. Словно в кошмаре, сначала все повторилось в точности как в первый раз. В кабинете Регера Саманьего меня собственной персоной принял доктор Кампо- лонго, который запер дверь на ключ и с величайшей почтительностью протянул мне свою бледную и такую же мокрую, как моя, ладонь, отличавшуюся, однако, значительно более низкой температурой.
— Вы прямо как на крыльях, — сказал он.
Я непонимающе взглянул на него. Внутреннее замешательство мое было таково, что я побоялся, уж не примут ли меня за ненормального.
— Простите? — переспросил я.
— Не успел я повесить трубку, а вы уже здесь.
Я обратил внимание на его лицо, гладко выбритое, скорее округлое и чрезвычайно бледное.
— Доктор Регер Саманьего хочет поговорить с вами, — сказал он. — Вы не могли бы подождать минутку?
Я ответил «да» и едва ли не взмолился Богу, чтобы минутка эта была покороче — слишком уж я нервничаю. Пытаясь хоть как-то отвлечься, я про себя сравнил лицо Камполонго с тем, которое увидел ночью в окне
13 Б. Касарес


386
СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
мастерской. У Камполонго лицо было таким же бескровнобледным, но более круглым.
Доктор удалился в дверь, которая вела куда-то внутрь клиники. Вспомнив некоторые из угроз Адрианы Марии, я подумал, уж не попал ли я в западню.
Вскоре та же дверь распахнулась, появилась медсестра, я встал, но она знаком усадила меня, заверив:
— Доктор сейчас подойдет.
Она была смуглая, темноволосая, с очень острым подбородком и глазами, блестевшими так, словно у нее жар. Опершись на ручку кресла, почти вплотную приблизив свое лицо к моему, глядя в упор, она спросила:
— Не желаете ли кофе? Или полистать журнальчик?
Я сказал, что нет. Сестра улыбнулась так, словно мой
отказ серьезно огорчил ее, и вышла.
Мне вдруг представилось, что доктор просто решил таким образом выманить меня из дома. «Пока я здесь прохлаждаюсь, немец и зубатый проникнут в дом и уведут собаку».
Я был уже не в состоянии унять нервы, когда появился Регер Саманьего. Это был высокий худой человек с заостренным носом. Быть может, из-за того, что на щеках и подбородке его темнела трехдневная щетина, он показался мне похожим на волка. Мне вдруг пришло в голову, что, думая о подобных глупостях, а вовсе не о Диане, я могу навлечь на нас с ней несчастье. Регер Саманьего начал говорить, прежде чем я успел сосредоточиться. Наконец я уловил смысл его слов.
— Она изменилась. Не думайте, что увидите ее прежней, — говорил доктор. — Изменилась к лучшему.
Я молчал, не зная, что ответить; наконец сказал:
— Мне бы больше хотелось, чтобы она осталась прежней.
— Она прежняя, но только лучше.
На самом же деле в только что сказанных мной словах прозвучало скорее не недоверие, а надежда.
— Если бы максимальная степень заболевания была равна ста, — продолжал между тем Регер Саманьего, — во сколько процентов оценили бы вы болезнь вашей жены?
— Не совсем понял, — ответил я.
— Ну, скажем... двадцать, тридцать или сорок процентов?


СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
387
— Скажем, двадцать.
— Скажем, двадцать, но на деле было вдвое больше. Теперь мы свели этот процент к нулю. Или, наоборот, довели психическое здоровье вашей жены до ста процентов.
— Она здорова?
Я еще хотел было спросить, скоро ли мне ее вернут, но, прежде чем решился, доктор успел ответить на заданный вопрос:
— Совершенно здорова. Пожалуйста, постарайтесь сосредоточиться на ходе моих мыслей. Она была — поймите меня правильно, я вовсе не хочу вас обидеть — так сказать, подгнившим плодом вашего брака. Вы следите за моей мыслью?
— Слежу.
— Пока жена была больна, она успела заразить и вас.
В незнакомых ситуациях, чтобы не поддаться трусости,
пожалуй, лучше всего проявить незаурядное мужество. Я почувствовал, что мне хочется бежать отсюда. Поэтому самым беззаботным тоном сказал:
— Мне кажется, доктор, что кто-то, воспользовавшись вашей доверчивостью, наговорил вам всякой ерунды. Я абсолютно здоров.
— Я просил вас, сеньор Борденаве, чтобы вы постарались следить за ходом моих рассуждений. Если не понимаете — молчите.
— Прекрасно понимаю, — ответил я. — Но я совершенно здоров. Уверяю вас. Совершенно.
Мне казалось, что по рукам у меня нестерпимо щекотно бегают муравьи. Медленно, невозмутимо Регер Самань- его продолжал:
— Гнилой плод заражает и остальные плоды. В какой- то степени жена заразила и вас.
Разговор — я это уже предчувствовал — стал принимать опасный оборот. Чтобы проявить благоразумие и благорасположенность, я спросил:
— На сколько же процентов?
— Не понимаю, — сказал доктор.
— Процентов на пять?
— Оставим проценты в покое, — ответил доктор с плохо скрываемым раздражением, — в конце концов, все это вещи чисто абстрактные. Скажем лучше, что теперь,


388
СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
когда ваша жена вернется домой здоровой, подгнившим плодом станете вы.
— И что же мне делать? — Голос у меня дрожал как струна.
Я даже закрыл глаза, боясь услышать страшное: «Лечь в клинику». Вместо этого я услышал:
— Наблюдаться.
— Наблюдаться? — переспросил я растерянно, но с облегчением.
— Естественно. Подавлять в себе болезнетворные наклонности.
— Неужели вам могло прийти в голову, что я сознательно хочу заразить Диану? — спросил я, потому что отчасти почувствовал себя в безопасности, отчасти действительно оскорбленным.
— Запомните. Вы можете — не спорю, сами того не желая, — спровоцировать новые приступы болезни. Вам хочется, чтобы ваша жена снова заболела?
— Неужели вы могли такое подумать? — благоразумно повторил я.
— Стало быть, вы обещаете не вспоминать о привычках или образе жизни, о которых ваша жена успела позабыть?
— Не понимаю, — честно признался я.
Доктор спрятал лицо в ладонях. Когда он отнял их, вид у него был усталый.
— Хорошо, прибегнем к одному сравнению — несовершенному, увы! — но, может быть, так вы поймете. Некий господин, купивший лошадь у торговца молоком, жаловался, что она останавливается у каждой двери. Он отвел ее к человеку, пообещавшему избавить животное от дурной привычки. Когда же лошадь вернули, хозяин снова стал жаловаться, потому что теперь она вообще не хотела нигде останавливаться.
— Мне непонятен смысл вашего сравнения, — ответил я, на всякий случай делая вид, что рассержен.
— Я очень уважаю вашу жену, — заверил меня Сама- ньего. — Я привел сравнение с лошадью в надежде, скорее всего нелепой, что вы наконец поймете меня. Повторяю: ваша жена изменилась, и надеюсь, вы не будете иметь ничего против.


СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
389
— Почему я должен иметь что-то против?
— Человеку свойственно жалеть не только о хорошем, но и о плохом.
— Так что же мне делать?
И тут он произнес одну фразочку, которую я никогда не забуду:
— Не старайтесь вернуть ее к формам жизни, к которым она успела привыкнуть за время своей болезни... — Он снова закрыл лицо ладонями, а потом поднял взгляд кверху, словно созерцая небесное видение. — Быть может, ей лучше было бы сейчас отправиться в путешествие, сменить место жительства, но мне не хотелось бы вводить вас в новые расходы. Хотите, я скажу вам, каково было бы идеальное решение?
Клянусь Вам, я ответил:
— Нет.
Я произнес это так тихо, что доктор, наверное, и не расслышал меня.
— Поместить на лечение и вас тоже! — закончил он.
В этот момент мне показалось, что лицо его еще больше вытянулось и заострилось. Настоящая волчья морда. Темная щетина лишь оттеняла его бледность.
— Это значило бы лишь попусту тратить деньги, — запротестовал я, словно, кроме денег, все остальное не имело для меня никакого значения.
— Вернемся к плодам, — ответил доктор. — Если один из супругов болен, то больно и само супружество. Вы сможете доказать мне, что здоровы, только если не будете снова внушать жене маниакальные привычки.
— Обещаю вам, — сказал я.
Он снова спрятал лицо в ладонях, потом вдруг ударил по панцирю стоявшей на столе бронзовой черепахи. Я вздрогнул — таким пронзительным оказался звонок.
Появился Камполонго.
— Сеньора Борденаве готова? — спросил директор.
— Готова, — не сразу ответил ассистент.
— Приведите ее, — приказал директор. И добавил: — За ней пришли.
Несмотря на крайнее замешательство, я подумал, что последнее уточнение было совершенно излишним.
Я ушам своим не верил, но моя радость мгновенно омрачилась, едва я увидел, что Регер достает из кармана


390
СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
плаща бумагу, перепутать которую ни с чем другим было невозможно. «Из-за того, что у меня нет денег, они ее еще, пожалуй, и не отпустят», — подумал я. Позвони я хромому Альдини, я мог бы еще вернуть отданные деньги.
— Мне не пришло в голову захватить с собой деньги... — пробормотал я.
Подобное извинение мне самому показалось малоубедительным, однако ответ доктора Регера Саманьего прозвучал еще более невероятно:
— Зашутите когда сможете.
Он сунул мне бумагу и, потирая руки с видом лукавого торгаша, добавил: «Мой счетец». Я внимательно просмотрел бумагу и, все еще не веря себе, перевернул, нет ли продолжения с обратной стороны. Продолжения не было.
— Это все? — спросил я.
— Это все, — ответил доктор.
— Но, наверное, я должен оплатить хотя бы содержание.
Про себя же я в это время думал: «Того, что у меня лежит в банке, мне с лихвой хватит».
— Не беспокойтесь, — ответил Регер Саманьего.
— Но ведь и у вас не благотворительное заведение.
— Но и вам также не стоит чрезмерно беспокоиться, — ответил он; я не сразу понял, что речь идет уже не о счете. — Если вы, конечно, непроизвольно будете стараться воспроизводить ситуации из прошлого, то, будьте покойны, найдутся люди, которые меня об этом известят, — тут он ударил кулаком себя в грудь, возможно, чтобы показать, насколько я могу верить его словам,— и я моментально положу вас в наш Институт так, что это не ляжет на вас дополнительным материальным бременем.
Самые невеселые мысли бродили у меня в голове, как вдруг я услышал:
— Лучо!
Раскрыв объятия, вся в золотисто-розовом сиянии, само совершенство, Диана бросилась навстречу мне. Помнится, у меня еще хватило присутствия духа подумать: «Она счастлива видеть меня. Какого еще доказательства любви можно ждать?»


СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
391
XXXV
Ведя Диану под руку справа, в левой держа ее чемодан, на всем пути от Института до дома я чувствовал себя самым счастливым человеком на свете. В эти необычные минуты мы говорили о самых обычных вещах, пока Диана наконец не спросила, как поживает отец и не слишком ли он сердился, что ее положили в Институт.
— Порядком*^— ответил я.
— Постараемся его урезонить, — рассмеялась Диана и спросила: — А Адриана Мария тебя не навещала?
— Что ты хочешь этим сказать?
— Ты ей очень нравишься!
Спору нет: у женщин глаз куда более острый, чем у нас, мужчин.
Пока мы так шли, рука об руку, уверяю Вас, у меня было сильнейшее желание обнять ее. Вы, пожалуй, подумаете, уж не утратил ли я чувство приличия. Поверьте, я посвящаю Вас во все эти интимные подробности вовсе не потому, что мне хочется посмаковать их, а потому, что, думаю, они помогут понять все те загадочные и невероятные вещи, которые произошли впоследствии. Чтобы Вы не решили, что я был немного со сдвигом, как о том рассказывала Адриана Мария соседям по проулку и даже кварталу, наверное, будет уместно дать Вам знать, в каком состоянии я Вернулся домой. Я сказал бы, пожалуй: то было простое чувство счастья, которое испытывает человек, после долгой разлуки вновь встретившийся с женой.
Мы шли по этим Богом благословенным улочкам, настолько погруженные в свою болтовню и удовольствие быть рядом, что даже не заметили, как дошли до дома.
— Я приготовил тебе великий сюрприз, — торжественно объявил я.
— Скорей говори какой, — ответила Диана.
— Ну-ка, подумай немного. Что-то такое, чего ты всегда хотела.
— Не заставляй меня думать, я совсем поглупела. Нет, даже представить себе не могу.
— Я купил тебе собаку.
Диана обняла меня. Я взял ее за руку и провел через калитку в сад. Диана выбежала нам навстречу. Хотя она


392
СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
обычно недоверчива к посторонним, посмотрели бы Вы, как быстро подружились собака и жена.
— Как ее зовут? — спросила Диана.
— Угадай. Это имя тебе очень хорошо знакомо.
— Не представляю.
— Лучше, чем любое другое.
Немного помолчав, жена спросила:
— Не хочешь ли ты сказать, что ее зовут Диана?
— Наверное, поэтому я ее так и полюбил.
— Так, значит, тебя тоже назвали Диана? — спросила жена, гладя собаку. — Бедняжка, бедняжка.
Войдя в дом, она огляделась и, увидев Сеферину, обняла ее, что глубоко меня тронуло.
— Обед будет готов через полчаса, — сказала Сефери- на. — Сходила бы в свою комнату, распаковала чемодан.
— Пошли вместе, — сказала мне Диана.
Я взял ее за руку, и мы пошли в ее комнату. Все приводило ее в восторг, она останавливалась на каждом шагу, словно в нерешительности, и, кажется, даже слегка дрожала.
— Тебе было там очень плохо? — вырвалось у меня против воли.
— Не хочется вспоминать. Я так рада, так довольна.
Я обнял и стал целовать ее. Я даже слышал, как бьется
ее сердце.
Присев на краешек кровати, как девочка, Диана начала раздеваться.
— Я снова у себя дома, со своим мужем, — сказала она. — Не хочу больше ни о чем думать, хочу просто быть счастливой с тобой.
Стыдно признаться, но я расплакался от благодарности. В каком-то смысле я переживал минуту, о которой мечтал всегда. Я часто был очень счастлив с Дианой, но никогда не слышал так ясно прозвучавших слов любви. Я обнял ее, прижал к себе, стал целовать и, Вы не поверите, даже укусил. Я был настолько ослеплен, что и не заметил, что Диана плачет.
— Что с тобой? Я сделал тебе больно? — спросил я.
— Нет, нет, — ответила она. — Наоборот, это я должна просить у тебя прощения, ведь ты из-за меня так исстрадался. Теперь я буду хорошей. Единственное, чего я хочу, — быть счастливой с тобой.


СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
393
Она продолжала настаивать на своей вине, и в конце концов я сказал ей, что всегда любил ее. «Теперь она скажет, — подумал я при этом, — что я снова пристаю к ней с упреками». Она бросила на меня свой невыразимый взгляд и спросила:
— Ты уверен, что не будешь скучать по моим недостаткам?
Мне не оставалось ничего иного, кроме как заподозрить, что Регер Саманьего предупредил ее о моей якобы склонности вновь подтолкнуть ее к безумию.
— Теперь я стану любить тебя еще сильнее, — сказал я.
— Ты будешь любить меня, если я стану для тебя всем?
Я целовал ей руки, я благодарил ее. Я не встал перед ней на колени только потому, что в этот самый момент распахнулась дверь и Сеферина произнесла своим надтреснутым голосом:
— Заканчивайте поскорее, не то суфле подгорит.
— Несносная женщина, — шепнул я Диане.
— Это ревность, — рассмеялась она. — Не обращай внимания.
Бог весть почему, но в тот момент я подумал: «Как странно. Когда сегодня мы говорили с Регером Саманьего, мне даже в голову не пришло, что Диана, пожалуй, встретит меня разъяренной, потому что я разрешил, чтобы ее положили в Институт. Если бы мне вернули ее такой, как прежде, она, несомненно, изводила бы меня упреками и обвинениями. Регер прав. Она изменилась. Она вылечилась».
XXXVI
Через несколько дней на углу улиц Карвахаль и Трона- дор я столкнулся с доктором Регером Саманьего. Я был настолько погружен в свои мысли, что, увидев его, вздрогнул. Действительно, лицо его, с которого исчезла даже тень щетины, было белым, как у мертвеца.
— Незачем было так спешить с оплатой, — сказал он.
— Не люблю долгов, — отвечал я.
Припоминаю, что ходил в Институт, чтобы оплатить
счет, в тот самый день, когда они выпустили Диану.


394
СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
— Ну как блудная дочь? — спросил Регер.
— Простите?
— А вы все такой же, — произнес он тоном, в котором сквозило неодобрение.
— Еще раз простите.
— Как ваша жена?
— Жалоб нет.
Сказав это, я тут же устыдился, почувствовав, что низок. Ведь я и впрямь многим был обязан доктору и отвечал ему так исключительно из-за ни на чем не основанной мнительности и желания дерзить. Разумеется, Диана не давала мне поводов жаловаться. Мне было так хорошо с ней, что я иногда даже спрашивал себя, уж не закончится ли все это какой-нибудь катастрофой. Жизнь научила меня, что все чересчур хорошее, как правило, не предвещает ничего хорошего; к тому же я несколько суеверен. И действительно, никто не заметил бы ничего странного в поведении Дианы; но меня оно, безусловно, удивляло, потому что я не привык видеть ее такой преданной и благоразумной. Я не преувеличиваю: Диана полностью предоставила мне право самому принимать решения, так что со временем я уверился: хозяин в доме — я. Как Вы, наверное, помните, доктор сказал, что человек жалеет равно о хорошем и о плохом; позвольте добавить, что он также быстро привыкает ко всему хорошему. Я привык настолько быстро, что когда однажды Диана попросила меня отвезти ее на Ирландскую площадь, я посмотрел на нее с нескрываемым удивлением. Когда я уже собирался довольно строго отказать ей, то припомнил, что жена всегда была склонна к разного рода причудам и что в этом смысле желание поехать на Ирландскую площадь — одно из наиболее невинных. Наконец я уступил. Прекрасно помню, то была суббота.
Пока мы бродили по площади, я не мог не задаваться вопросом: «Почему ей вдруг так захотелось приехать сюда?» Она была молчалива и казалась озабоченной. Желая развлечь ее, я предложил зайти в Театр марионеток. К сожалению, там меня ожидал неприятный сюрприз. Действие происходило в сумасшедшем доме, где врач лупил больного палкой. Я испугался, что это заставит Диану вспомнить ее былые злоключения и она снова ударится в меланхолию. Однако я определенно ошибся. Она


СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
395
смеялась и по-детски самозабвенно хлопала в ладоши. Когда мы уходили, покачала головой и сказала:
— Как забавно.
Быть может, потому что жизнь моя всегда была полна тревог, теперь я каждое утро просыпался с мыслями о том, что готовит мне день грядущий; как правило, он готовил очередное подтверждение: все идет хорошо. Диана выходила на улицу редко; когда же отправлялась на рынок или гулять с собакой, то просила, чтобы я пошел с ней.
Как-то днем зашел профессор Штандль. Жена вела себя с ним с таким явным безразличием, что я был просто поражен, и резко оборвала, когда он собрался подвергнуть нас форменному допросу касательно тонкостей дрессировки собак. Зануда-профессор, обычно любящий затягивать свои посещения, попрощался уже через несколько минут и с написанным на лице явным недоумением поспешил удалиться.
Просто удивительно, как понимали друг друга обе Дианы. Слов им было не нужно; они обменивались взглядами, и можно было поклясться, что каждая знает, о чем думает другая. Иногда я даже всерьез начинал думать о том, уж не одинаковые ли имена способствуют такому взаимному благорасположению. Я поздравлял себя с тем, что купил собаку, потому что даже самые малоосведомленные соседи твердили мне, что собака помогла жене вновь свыкнуться с семейной жизнью.
XXXVII
Как-то утром, когда я пил мате в компании Сеферины, вошла Диана и с самым что ни на есть невинным видом сказала:
— Что-то случилось с часами. Все время останавливаются. Надо бы отнести к часовщику.
Сеферина, собиравшаяся заваривать мате, вылила кипяток мне на руку. Из-за оскорбленного самолюбия и ошпаренной руки я не на шутку рассердился:
— К часовщику? А я-то зачем же?
Впервые с тех пор, как Диана вернулась домой, я говорил с ней так резко.


396
СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
Взял часы — довольно увесистый «консер», который купил к праздникам в прошлом году на улице Хосе Эва- ристо Урибуру, — и отнес их к себе в мастерскую.
Скоро явилась Сеферина:
— Ты всегда был работящий.
— Что ты хочешь этим сказать?
— А то, что ты похож на пай-мальчика, который хорош до тех пор, пока не завидит какую-нибудь юбку. Небось, совсем работу забросил. Что клиенты подумают?
— У каждого может быть отпуск.
— Ответь-ка лучше: если тебе раньше так нравилась Диана, почему она и теперь тебе так нравится? Ее же словно подменили. Смотри, с тех пор как вернулась, даже простуда ни разу не выскочила.
Только не подумайте, что она говорила в шутку.
Я решил, что доктор Регер Саманьего был прав, предупредив меня о возможном соблазне заставить Диану вновь вспомнить маниакальные привычки ее прошлого. Хотя соблазн исходил не от меня, мне надо было быть начеку, чтобы не поддаться злонамеренным пересудам окружающих. Запавший мне в душу совет врача представился в ту минуту подлинной точкой опоры.
— Скажи начистоту, — обратился я к Сеферине,— тебе не кажется, что у тебя просто руки чешутся при виде моей жены? Слишком уж ты много злишься.
— И вовсе я на твою жену и не злюсь.
Что еще я мог от нее услышать? В дальнейшем Сеферина затаилась, как то ей и свойственно.
Диана, со своей стороны, начала предпринимать терпеливые усилия, направленные на то, чтобы родственники снова стали навещать нас. Вы не поверите: Адриана Мария ответила, что никогда не брала на себя обязательства терпеть мое общество, потому что она мне не жена, а если Диана так хочет видеть ее, то двери отцовского дома для нее всегда открыты.
Дон Мартин дал себя уговорить, безусловно привлеченный обещанием обеда, приготовленного Дианой. Откуда бедняге было знать, что готовит в доме теперь Сеферина? Назавтра же он явился. По словам Дианы, мы со стариком поглядели друг на друга так недоверчиво и мрачно, что она подумала, уж не поспешила ли чересчур, загубив таким образом возможность окончательного примирения.


СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
397
Тут я вынужден признать, что в Институте жена научилась скрывать свои настроения — что вообще-то полезно в жизни, — потому что не только не проявила ни малейшего беспокойства, но, наоборот, рассмеялась и сказала неотразимо ласковым голосом:
— Вы как две собаки: никак не можете решить, играть вам или драться. Прости его, папа, он все сделал как нельзя лучше.
Дон Мартин не хотел уступать, но наконец сказал:
— Прощу, если только он обещает никогда больше не натворить такого же.
— Это уже не понадобится, — произнесла Диана тоном, не допускавшим ни малейших сомнений.
— Обещаю, обещаю, — с жаром повторял я, обнимая дона Мартина.
Несмотря на природную недоверчивость и холодность, даже дон Мартин не мог не почувствовать искренности моих слов. Мы прошли в столовую. Обед ощутимо разочаровал дона Мартина, но когда все мы уже боялись худшего, он потребовал мои тапочки, и все вздохнули с облегчением. Остаток вечера провели попивая сидр, произнося тосты. Старая Сеферина, время от времени появлявшаяся и глядевшая на нас с нескрываемым презрением, несколько подпортила, по крайней мере для меня, эту семейную идиллию.
XXXVIII
Мы с Дианой были настолько погружены в простые события ежедневной жизни — вернее сказать, в счастливое ощущение постоянной близости, — что, клянусь, семнадцатое совершенно вылетело у меня из головы, а семнадцатого, если Вы помните, годовщина нашей свадьбы. Вечером после обеда я, уж и не знаю как, вспомнил о торжественной дате и, собравшись с духом, признался в своем грехе. Мужество иногда вознаграждается. Вы только представьте себе, что ответила мне Диана:
— Я тоже забыла. Если люди любят друг друга, для них все дни одинаковы.
— Однаково важны, — произнес я самодовольно.
Сеферина стояла разинув рот. Скоро Диана пошла ложиться.


398
СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
— Ну, и что скажешь? — спросил я у старухи.
— Говорит как учителка.
— Будь ты добрее. Думаю, раньше она устроила бы мне сцену.
— Это уж точно, — пробормотала Сеферина сквозь зубы.
— Так что признайся: в Институте она изменилась.
Старуха улыбнулась самой противной из своих улыбок
и вышла.
Для меня навсегда останется утешением мысль о том, что, несмотря на все происшедшее в последнее время, я неизменно чувствовал себя с Дианой единым целым.
XXXIX
В субботу я с некоторым беспокойством думал о том, не попросит ли Диана снова отвезти ее на Ирландскую площадь. В сиесту, когда я менее всего этого ожидал, она попросила, и просьба ее привела меня почти в уныние. Я, разумеется, согласился, и к вечеру мы приехали на площадь, по которой минут сорок бродили в полном молчании.
Несомненно, Регер знал, что говорил, когда указал мне на необходимость воздерживаться от соблазна способствовать появлению у Дианы старых привычек. Словно намекая на что-то ужасное и о чем бы ни шла у нас речь, Сеферина умудрялась ввернуть: «Что, хорошо обработали ее в психушке? Ой, не думаю, что новая тебе понравится!» Раньше, когда характер у жены был дурной, взбалмошный, озлобленность старухи меня раздражала; теперь же она казалась мне более чем несправедливой. В ту же субботу я без обиняков высказал ей все, что думаю по этому поводу.
— А вот посмотрим, — ответила она.
И тут же, схватив телефонную трубку, набрала номер. Я глядел на нее, ничего не понимая, пока возмущение не поднялось во мне горячей волной. Попытался было протестовать, и не зря. Старуха позвала к телефону Адриану Марию и от моего имени пригласила ее на обед в воскресенье вместе с Мартинсито и соседским мальчишкой.
— Как могу я приглашать женщину, оскорбившую и оклеветавшую меня без всякой причины?


СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
399
Сеферина не обратила на мои слова ни малейшего внимания. Словно обращаясь к ребенку или сумасшедшему, она сурово добавила:
— И ни словечком не вздумай обмолвиться своей женушке.
— Сейчас же позвони и скажи, что приглашение отменяется, — ответил я, не собираясь сдаваться.
Я проявил подобную решительность, так как ни на минуту не сомневался в своей правоте.
— Позвольте узнать, почему? — спросила Сеферина.
— То есть как это почему? Забыла уже, каким днем живешь.
— Ничего не забыла. Завтра двадцать третье, а потом канун Рождества.
— Выходит, по твоей прихоти нам придется терпеть гостей два дня подряд.
— Надо переждать бурю, — сказала она. — Назад пути нет.
Сеферина и не думала сдаваться. Про себя я был согласен, что назад пути нет, но перспектива провести воскресенье и вечер понедельника с родственниками казалась мне равно невозможной.
Ночью, пытаясь уснуть, я сделал открытие, которое меня потрясло. Я думал о том, что был несправедлив, не доверяя врачам, что рекомендации Регера оказались полны здравого смысла и что впредь я никогда не стану сомневаться в его благих намерениях. Не успел я додумать эту мысль до конца, как едва не подскочил на кровати, словно от резкой боли.
— Что с тобой? — полусонно спросила Диана.
— Ничего, — ответил я.
Не мог же я сказать ей, что вдруг понял: бескровное лицо человека, следившего за мной через окно мастерской, было лицом Регера Саманьего.
XL
На следующее утро Диана спросила, как я спал. Я ответил, что так и не сомкнул глаз.
— Ничего, завтра будешь спать хорошо, — заверила она.


400
СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
Взглянув на нее, я подумал о том, какая же все-таки она красивая, а теперь еще и добрая, и решил не обращать больше внимания на сторонние пересуды. «Сеферина всегда выдумает повод для беспокойства, — сказал я про себя. — Если бы мы жили с Дианой одни, то наверняка были бы совершенно счастливы». Скоро мы встали и собрались пить мате. Сладеньким голоском, заставившим меня насторожиться, Сеферина сказала, обращаясь к жене:
— Сегодня воскресенье, и я решила пригласить твоего отца и сестру. Они придут с мальчиком. Почему бы тебе не приготовить к обеду твои знаменитые пирожки с кукурузой?
— Что-то не хочется сегодня готовить, — возразила Диана, явно не очень обрадованная новостью.
Помнится, я подумал: да, вот оно, неопровержимое доказательство — удастся ли Сеферине вывести жену из себя?
— Надо отпраздновать примирение, — настаивала старуха.
— Не следует придавать всему этому такое большое значение.
Последовал вполне дружеский спор, пока старуха, видимо решив пойти окольным путем, не сказала значительно:
— Помни, что для тебя теперь каждый день — празд¬
ник.
Поверите ли, Диана казалась несчастной школьницей, не выучившей урок, которую строгая учительница вызвала к доске. Возник неловкий момент, правда разрешившийся комически, так что мы даже рассмеялись.
— Ну что, Лучо, — сказала Диана, — пойдем купим тесто и банку кукурузы?
Думаю, Вы не станете отрицать, что это прозвучало забавно, особенно в устах стряпухи, которая была так самолюбива и щепетильна во всем, что касалось приготовления ее фирменных блюд? Что случилось? Хозяйка, которая всегда требовала от зеленщинка самой свежей кукурузы, вдруг соглашается на банку консервов? Но что еще более невероятно: стряпуха, гордящаяся тем, какими неповторимо воздушными получаются ее пирожки, булочки и пирожные, какой славой они пользуются, собирается купить готовое тесто?


СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
401
XLI
— А теперь бери бумагу и карандаш и записывай, — самоуверенным тоном приказала старуха жене.
Диана повиновалась настолько смиренно, что Вы глазам бы своим не поверили, и записала под диктовку полный перечень того, что нам предстояло купить. Я подумал, что в свое время, когда воспоминания о лечении будут уже не столь болезненными, я спрошу у Дианы, каким же именно образом психопатологи умудрились сломить ее волю.
— Приглядывай за собакой, — посоветовал я старухе перед выходом. — Как бы ее не украли.
— Пока она при мне, не украдут, — ответила та. — Что, не веришь? Каждый бережет то, что любит, — добавила она, глядя на меня в упор, словно я должен был понять тайный смысл ее слов. Я ничего не понял.
По дороге мы с женой говорили о том, что собака успела стать всеобщей любимицей. Когда подошли к лавке на углу улицы Ача, появился Пикардо. Бедняга-неудачник, расфранченный, прошел мимо, даже не поздоровавшись.
— Что это с ним такое? — спросил я.
— С кем?
— Да с Пикардо. Он с нами даже не поздоровался.
Потом мы пошли на рынок. Глядя, как Диана тщательно вычеркивает купленное из продиктованного ей списка, я подумал, уж не сглазила ли ее старуха. Вспомнив попутно рекомендации Регера, я вновь вынужден был признать, что он — провидец.
Когда мы вновь свернули в проулок, я различил в саду стоявшую у калитки старуху. Не успели мы подойти, как она воздела руки и громогласно возвестила:
— К тебе заходил Альдини — его Эльвиру в психушку забрали.
— Не может быть! — вырвалось у меня.
Прищурившись, Сеферина посмотрела на Диану:
— Поглядим, какой она вернется.
Я все еще не мог прийти в себя и был не в силах вымолвить ни слова.
— Пойду узнаю, что там, — сказал я наконец.
— Не ходи, — обняв меня, шепнула Диана. — Не хочу оставаться одна с этой ведьмой.


402
СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
— Я мигом, — ответил я.
— Пошли вместе.
— Нет, лучше не надо.
— Возвращайся скорее, — попросила Диана, искренне расстроенная и, кажется, напуганная.
XLII
Альдини попивал мате, сидя во дворе на краю длинной лавочки, Плут лежал, свернувшись, у его ног. Увидев меня, Альдини поднял, насколько мог, руку, обвел ею вокруг и сказал:
— Прости за беспорядок. Не двор стал, а настоящий свинарник. Без хозяйки в доме мужчина живет как свинья. Даже Плут — а раньше ни-ни! — стал в комнатах гадить.
— Что случилось? — спросил я.
— Да ничего, — ответил Альдини. — Зарастаю грязью. Садись.
Я присел на другой край скамейки. Хромой, который обычно проявлял умственные способности, намного превосходящие мои, сегодня явно был не в форме. Как говорит дон Мартин, от тоски мозги сохнут.
— Я спрашиваю, что с Эльвирой, — сказал я, возвысив голос, чтобы до него наконец дошло.
— А что делать? Пришлось ее запереть.
Он протянул мне мате. Я сделал несколько задумчивых глотков и наконец решился спросить:
— Слушай, а может, они на наших жен глаз положили?
— Глаз?.. — повторил Альдини, пристально глядя на пену от мате.
— Во всяком случае, дружище, мы теперь их клиенты, это точно, — пояснил я полуироничным, полусамодоволь- ным тоном, который прозвучал слащаво и неискренне.
Несправедливо забыв о приятном сюрпризе, которым в свое время явился для меня счет из лечебницы, я чувствовал, что вновь проникаюсь неприязнью к доктору Са- маньего.
— Нет, нет, — возразил Альдини; затем невесело добавил: — В последнее время бедная Эльвира так изменилась.
Теперь уже мне пришлось поломать голову над его словами.
— Изменилась? — переспросил я.


СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
403
— Не знаю почему, но не такая она стала какая-то.
Я посасывал горький мате и напряженно размышлял.
— Что же ты меня не позвал? — спросил я.
— Да все не удавалось. Как Диана вернулась, ты почти из дома не выходил, а когда выходил, то всегда с ней. Если ты наконец нашел это самое счастье, то не мне же тебе его портить своими болячками.
— Эльвиру выпустят, можешь не сомневаться.
— Боюсь, не скоро.
— Мне тоже казалось, что никогда не дождусь, но дождался же.
— И что, изменилась? — спросил Альдини напряженным голосом. — К лучшему?
— Изменилась, — уверенно ответил я.
— Дай-то Бог, мне бы так повезло.
— Повезет.
Было видно, что бедняга Альдини чересчур угнетен, чтобы удалось его подбодрить словами, пусть даже самыми уместными. Мы молча продолжали потягивать мате, и, не зная, что сказать, я засиделся дольше обычного.
— Когда понадоблюсь, кликни, — сказал я наконец, вставая. — Серьезно тебе говорю.
Альдини взглянул на меня с тоской, словно не думал, что я уйду. Терзаемый раскаянием — слишком очевидно было, что я совсем позабыл о нем в последнее время, — я пошел домой.
Как изменились времена. Раньше проулок казался настоящей глухоманью; даже птиц не было слышно. Но в то воскресенье, накануне Рождества, оглохнуть можно было от шутих и хлопушек. Не знаю уж, что за бес вселился в соседских мальчишек, но, уверяю Вас, это походило скорее на мировую войну, чем на праздник. И первой жертвой стала собака, которая от страха не вылезала из-под кровати.
Жены на кухне не оказалось. Не успел я спросить, где она, Сеферина сказала:
— Слонялась тут без толку, послала ее одеваться.
Я снова подумал об Альдини.
— Не поверишь, — сказал я старухе. — За последнюю неделю ни разу о Хромом даже и не вспомнил.
— Любовь с дружбой плохо уживаются, — изрекла Сеферина. — Либо дружишь, либо любишь.


404
СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
И после этого она еще заявляет, что Диана разговаривает как учителка. Чтобы не затевать новую ссору, я направился к двери.
— Уходишь? — спросила старуха.
— Одеваться.
Есть люди, которые в любую минуту готовы вспыхнуть. Как Вы думаете, что ответила на это Сеферина?
— Господин, видите ли, сердится, что я пригласила его свояченицу, а перышки-то не забывает почистить.
Я снова сдержался.
— Все мужики — кобели, — довольно громко проговорила за моей спиной старуха.
Вконец сбитый с толку, я подумал, уж не достаточно ли просто одной любви к Диане, чтобы старуха меня возненавидела.
XLIII
Я вспоминаю эти последние дни с каким-то суеверным страхом. Они встают в моей памяти, источая какой-то странный свет, словно отрывки нарастающего кошмара, в котором кажется, что все — дети и взрослые, далеко мне не безразличные, — вдруг начинают преследовать какую- то немыслимую злую цель. Конечно, Вы не обязаны верить моим комментариям, которые в конечном счете могут оказаться плодом фантазии, но уверяю, что в передаче самих событий я сохраняю предельную точность. Не забывайте, пожалуйста, что Вам пишет часовщик.
Первый спор — в нем я и мои домочадцы участия не принимали, выступая в роли простых зрителей, — разгорелся, когда Адриана Мария запретила мальчишкам выходить на улицу.
— Не забывай, это мальчики, а не девчонки, — стал возражать дон Мартин. — Пускать шутихи, потрошить кошек и драться на кулаках — нормальные развлечения нормального мужчины.
Спор вышел долгий и напряженный. Говоря откровенно, я признавал правоту Адрианы Марии, но мне хотелось, чтобы дон Мартин одержал верх, чтобы хоть ненадолго избавиться от Мартинсито и его дружка.
Атмосферу всеобщего переполоха усугубляли раздававшиеся в самые неподходящие моменты взрывы ракет —


СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
405
пальба, не прекращавшаяся не только в проулке, но и во всем квартале.
За полдень, как обычно, стало потише и в доме даже зазвучал смех. Причина этого веселья была более чем неприятная. Но обо всем по порядку, как любит говорить мой тесть. Обед и сиеста продолжались дольше, чем всегда.
— Только злой человек не может простить ребенка, — успела в какой-то момент бросить в мой адрес свояченица.
Быть может, она и была права, но уверяю Вас, что Мар- тинсито и его дружок, бледный толстяк, довели всех до белого каления, особенно Диану, что мне очень не понравилось, и ее тезку, несчастную собаку, которая весь святой день проходила поджав хвост. Помню, как Диана, придвинувшись, шепнула мне:
— Пойду приму аспирин, не могу больше.
Должен признать, что дон Мартин до конца хранил
невозмутимость. Словно капитан на своем капитанском мостике, он оставался глух к жалобам команды. По телевизору шел один из его любимых сериалов, и время от времени, не отрываясь от экрана, он снимал тапок и, схватив толстяка за шкирку, выколачивал из него пыль яростнее, чем из ковра.
— Господи Боже, что за манера обращаться с гостями,— протестовала свояченица. — Если соседка завтра прибежит жаловаться, я ее прямо к тебе пошлю.
Я, со своей стороны, поддерживал тестя, потому что мальчишки, затеяв игру в прятки за шторами и под столом, то и дело врасплох нападали на кого-нибудь из засады.
Жена все не возвращалась, и я пошел в комнату посмотреть, как она. Диана лежала на кровати с мокрым платком на лбу.
— Бедный Лучо, — сказала она. — Как же, должно быть, ты меня любишь, если способен терпеть мое семейство.
Я поблагодарил ее за доброту, посмотрел долгим взглядом в глаза, поцеловал. Тесно прижавшись друг к другу, мы вернулись к обществу — так христиане входили в клетку ко львам. Замешательство достигло пика, когда


406
СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
Адриана Мария попросила сестру отвести Мартинсито на кухню и напоить молоком. Ко всеобщему изумлению, Диана явилась, ведя за руку толстяка. Никто, поверьте, не смог удержаться от улыбки, даже дон Мартин. Бедняжка Диана залилась краской и закрыла лицо руками; я испугался, что она вот-вот расплачется. Словно назло, старуха ввернула:
— Теперь не узнает даже любимого племянничка.
По счастью, тестю эти слова пришлись не по вкусу,
и, задыхаясь от ярости, он спросил:
— Все по порядку: во-первых, объясните мне, что вы имели в виду, говоря такое о моей Диане, которая только- только вышла из сумасшедшего дома.
Быть может, слова эти были не совсем к месту, но у меня даже слезы навернулись на глаза, потому что я понял, что дон Мартин — ярый сторонник Дианы.
Пусть нехорошо с моей стороны говорить так, но уверяю Вас, что только благодаря ей, ее доброте и дару общения с людьми, мы провели типичный семейный вечер; как говорится, в теплом семейном кругу. В какой-то момент Адриана Мария медоточивым голосом попросила меня принести генеалогическое древо, которое она по вполне простительной ошибке назвала гинекологическим. Услышав это, Диана и глазом не моргнула, Сеферина прыснула, а верховный миротворец дон Мартин заставил всех проглотить очередную порцию сериала. Жена моя вела себя настолько безупречно, что даже Адриана Мария, отведя меня в сторонку, принялась ее расхваливать (правда, весьма самодовольным тоном, давая понять, что мы как бы заговорщики, понимающие друг друга с полуслова, что всегда меня бесит). Когда родственники собрались уходить, жена сказала:
— Я провожу вас до остановки.
— Какой еще, к черту, остановки, — возразил дон Мартин своим излюбленным грубовато-добродушным тоном. — После такой душегубки надо хорошенько проветриться. Пойдем пешком до площади Сапиола.
— Прекрасно! — воскликнула Диана. — Заодно и собаку выгуляю.
— Бедная собака, — сказал я. — Она так боится шума, что для нее это будет не прогулка, а пытка.


СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
407
— Пусть, пусть прогуляется, — нетерпеливо вставила старуха. — Сам знаешь, дома она нужду справлять не будет.
— Можно вывести ее в сад, — возразил я.
— В саду она тоже ничего не станет делать, потому что боится и просится домой, — ответила жена.
Как видите, она не всегда выступает против старухи.
— Постарайся найти это древо к будущим праздникам, — попросила Адриана Мария. — Я его куда-то засунула у вас в спальне. Голова дырявая!
Поскольку в тот момент я думал о более важных для себя вещах, то не сразу понял, что она говорит о генеалогическом древе; о, как давно это было, когда жена уходила из дому, повергая меня тем самым в тоску и сомнения. Клянусь Вам, я и не думал, что буду вновь жаловаться на судьбу.
XLIV
Когда родственники уже уходили, я мысленно припомнил весь вечер и подумал, что это был настоящий кошмар или, если выражаться словами Альдини, — подлинное свинство. Извините, если эти слова Вам не по вкусу. Я употребляю их только затем, чтобы показать беспорядочность или, пожалуй, комизм того, что происходило; поэтому они кажутся мне такими грустными.
Проводив гостей, я вернулся в дом с чувством некоторого облегчения. Сеферина возвестила:
— Вот теперь у меня будет времечко, чтобы посмотреть ее вещи.
Сначала я не понял, вернее, не мог поверить; потом из чувства приличия воспротивился:
— Неужели ты думаешь, что я позволю тебе подобное безобразие?
— А что в этом такого плохого? — спросила старуха.
— Что значит «плохого»? — переспросил я.
Чтобы добиться своей цели, Сеферина ужас какая хитрая.
— Если я ничего не найду, то и узнаю первая.
Оставаясь верным супругом, я не уступил ни на шаг.
— Я, знаешь ли, верен своей жене, — сказал я Сефе- рине.


408
СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
Она рассердилась, заподозрив в моих словах нечто предосудительное и даже нелепое. Подчас можно подумать, что женщин просто выводит из себя, если мужчина верен кому-то другому. Сеферина изобразила ярость и спросила сладеньким голоском:
— Ну и что же ты выиграешь, если заставишь меня сомневаться?
«Ничего, — подумал я. — Хочешь вымотать меня своими недомолвками или думаешь, что я не помню, какая ты упрямая?» Пока мы продолжали спорить, одновременно приближаясь к комнате, и пока я не понял смысла ее действий, Сеферина начала рыться в бельевом шкафу. Оправившись от удивления, я крикнул:
— Это же насилие! Я тебе этого не позволю! Ты что, совсем не уважаешь Диану?
— А ты что, веришь ей? — спросила меня старуха чуть ли не почтительно.
— Абсолютно, — ответил я.
— Что же ты тогда мне запрещаешь? Все равно плохой окажусь я.
— Все равно я этого не позволю, — повторял я как попугай.
Пусть никто этому не поверит, иногда старуха способна сбить меня с толку. Поэтому то, что она мне сказала через минуту,— к несчастью, минуту решительную,— показалось мне неопровержимым.
— Если я ничего не найду, — провозгласила она торжественно,— я слова больше никогда не скажу против Дианы. Почему бы тебе не подождать ее у двери? Если она вдруг вернется, будет нехорошо.
Я выбежал к входной двери, выглянул на улицу и тут же вернулся. Я был так взволнован, что если бы не сдержался, то сказал бы Сеферине: «Беспокоиться нечего». Вместо этого я крикнул:
— Перестань!
— Уже немного осталось, — сказала старуха, не меняя позы и продолжая рыться.
— Тебе что, непонятно, что там ничего нет? — спросил я. — Заканчивай немедленно.
— Если я ничего не найду, тебе-то что?
Я немного успокоился, затем подумал: чтб же с таким упорством ищет старуха.


СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
409
— Перестань немедленно, — повторил я как можно более спокойно.
— Хочу, чтобы все было в порядке, — ответила она рассудительно. — Почему бы тебе еще раз не выглянуть на улицу?
Меня разозлило, что Сеферина обещала положить все на место, а между тем продолжала рыться. Хочу Вам сказать, что в ту минуту я подумал: «Как будет неприятно, если Диана вдруг войдет в дом». Когда я вернулся в спальню, Сеферина с победным видом размахивала какой-то фотографией. Я даже не испытал любопытства, скорее усталость и страх. А страх, скорее всего, потому, что это невероятное открытие могло навсегда все разрушить.
Старуха держала фотографию за край, не выпуская ее и не давая мне разглядеть, что на ней изображено. Наконец показала ее мне. На фотографии была изображена девушка в саду; лет двадцати, довольно симпатичная, но худенькая и, я бы сказал, невеселая. Я смотрел на нее с любопытством, которое вряд ли мог бы объяснить.
— Ну и что? — спросил я наконец.
— То есть как это — что?
— Вот если бы, — сказал я, — на этой фотографии был какой-нибудь тип, ты была бы счастлива.
Вид у меня был, наверное, угрожающий, потому что она открыла рот и тут же закрыла его, не промолвив ни слова. Впрочем, старуха довольно быстро пришла в себя.
— Говорила она тебе об этой девчушке? — спросила Сеферина. — Мне — нет.
— А почему она должна о ней рассказывать? Может, это ее приятельница из Института и она не хочет говорить о ней из деликатности или уважения, чего тебе не понять. Или просто не хочет вспоминать о тех днях?
Думаю, я попал в точку. Сеферина опустила фотографию, и я взял ее у нее из руки. Карточка была смята в том углу, за который держала ее старуха. Я бережно расправил угол. Прочитал надпись: «На память об Ирландской площади». Я почувствовал легкое беспокойство.
Мы услышали собачий лай — и Вы не поверите — взглянули друг на друга как сообщники. Сеферина взяла у меня фотографию.
— Положу на место, — сказала она.


410
СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
Она засунула ее между платьев и как ни в чем не бывало принялась наводить в шкафу порядок. Я вышел встретить Диану — стыдно признаться, — чтобы дать Сефери- не на это время. Диана вручила мне небольшой сверток.
— Это тебе, — сказала она.
Потом пошла налить собаке воды. Из кухни навстречу ей вышла старуха с довольным и даже несколько угрожающим видом. Я показал ей пакет и сказал:
— Пока я смотрел, как ты там возилась, Диана купила мне подарок
— Мы не знаем, кто она, — тихо ответила мне старуха.
XLV
Когда я вскрыл пакет, то с неудовольствием обнаружил в нем снотворное.
— И ты думаешь, что я буду его принимать? — спросил я довольно холодным тоном.
Я действительно не нуждаюсь в снотворных и даже горжусь этим.
— Сегодня ты совсем не спал. Тебе надо отдохнуть.
Кажется, ее ответ меня рассердил.
— И ты думаешь, я буду его принимать? — переспросил я. — Уверяю, что когда мне будут делать вскрытие, то не найдут ни грамма лекарства.
Тема эта, похоже, показалась мне интересной, потому что я продолжал разглагольствовать если не намеренно враждебно, то достаточно горячо. Внезапно я заметил, что у Дианы крайне опечаленный вид. Мне стало стыдно, и я тоже почувствовал себя угнетенным; я был готов сделать что угодно, лишь бы развеселить жену. Ее скромный подарок, быть может, был нелепым, а ее настойчивость не совсем уместной, но я был виноват больше: ослепленный самолюбием, я мучил Диану, хотя любил ее больше всего на свете. С тех пор как она вернулась из Института, я никогда не разговаривал с ней подобным образом и никогда раньше не возмущался по таким поводам. Я просил у нее прощения, каялся в своей грубости, пытался было приласкать ее, но вид у Дианы по-прежнему был печальный. Помню, что, когда я смотрел на ее невеселое и, как всегда, прекрасное лицо, мысли


СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
411
у меня были самые нелепые: Диана больше опечалена из-за моей резкости или потому, что я не хочу принимать капли? Мне стало стыдно этой мысли, которую я посчитал недостойной; я вспомнил, что, постоянно предоставляя доказательства своей любви, Диана по крайней мере за последнее время ни разу не проявила себя упрямой или капризной.
Резко распахнулась дверь, и Сеферина объявила:
— Ужин готов.
Полуотвернувшись, она что-то прошамкала в сторону. Мне показалось, что она сказала: «Та, по крайней мере, хоть готовила».
Думаю, Диана ее боится, потому что видели бы Вы, как быстро позабыла жена о своей печали. Она с величайшей готовностью помогала подавать на стол и настойчиво пыталась поддерживать беседу. Но добрые намерения чаще всего заканчиваются ничем: ужин завершился в полном молчании.
Пока женщины мыли посуду, я делал вид, что читаю газету, борясь с дремотой, которая без всякого снотворного нападает на меня, если ночь накануне не спал. От старухи ничего не скроется, поэтому нет ничего удивительного в том, что она сказала:
— Ты, как я погляжу, тоже разленился. Пока Дианы не было, такой был образцовый: я уже укладывалась, а ты все еще работал с часами; а теперь совсем про них позабыл. Чем жить собираешься — любовью жены?
— Мне кажется, — ответил я, — что даже последний раб имеет право на небольшой отдых.
Как только мы вернулись в спальню, Диана вновь погрустнела. Не зная, как ее приободрить, я наконец сказал:
— Не беспокойся. Я приму капли.
Я подумал, что из приличия она ответит: нет, она не хочет, чтобы я их принимал. Но Диана, словно испугавшись, что я могу передумать, мгновенно ответила:
— Сейчас принесу воды.
XLVI
Тут мне припомнились истории, которые рассказывал Пикардо, о мужчинах, подливавших несколько капель какого-то снадобья девушкам в кофе с молоком, чтобы


412
СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
затем переправлять их сонных в Центральную Америку. Несмотря на не покидавшее меня глубокое беспокойство, я в шутку подумал, куда, интересно, переправят меня.
Вы даже не представляете, как это трудно — убедить кого-нибудь, что собираешься принять лекарство, а самому в действительности не принимать его, особенно если этот кто-нибудь скрытно за вами следит. К тому же я не могу похвастаться способностями волшебника. Ситуация, которую я сейчас описываю вкратце, на самом деле продолжалась довольно долго, так что в конце концов я со стаканом поспешно проследовал в ванную — Диана шла за мной, — выплеснул содержимое в раковину, смочил губы и сказал:
— Недурно.
Я понимал, что жена глядит на меня с недоверием. Успокоить ее мне удалось, только проявив признаки сонливости, которая действительно меня одолевала. Чтобы окончательно убедить ее, я тер глаза, зевал, и от этого притворства мне еще больше хотелось спать, так что я скоро уснул, — чтобы почти сразу проснуться, резко, как от толчка, что я тут же попытался скрыть. Игра продолжалась, и, приоткрывая глаза, я неизменно встречал устремленный на меня внимательный, почти суровый взгляд Дианы. Я знаю, что, когда уже далеко за полночь и мысли и сны путаются, могут происходить самые нелепые и смешные вещи; по правде, я не сомневался, что Диана с намерением, которое скрывает от меня, хочет, чтобы я уснул. Некоторые говорят, что стыдно бояться женщины; признаюсь, мне было страшно. Проснувшись в первый раз, бодрствовал я недолго и почти сразу снова уснул. Мне снились разные глупости: что собирается делать Диана, пока я сплю, что она не только злоумышленница, но и предательница. Иногда страх был настолько силен, что я просыпался. Во время одного из этих пробуждений — не помню точно, третье это было или четвертое, — я не увидел прекрасных глаз своей жены. Я осторожно повернул голову и даже слегка привстал, чтобы увидеть, ще она; помню, сначала мне показалось, что я один; я ощутил это не с облегчением, а, напротив, с тоской, с тоской, которая заставила меня вспомнить былые времена, но тут я услышал шум (как будто в бумагах копоши¬


СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
413
лась мышь), заставивший меня взглянуть в сторону комода. Там я увидел Диану: она рылась в ящиках с моими вещами, как за несколько часов до этого обыскивала ее платяной шкаф Сеферина. Клянусь, сначала я решил, что я — зритель пантомимы, единственной целью которой было смутить меня. Я едва было не крикнул, что старуха действовала против моей воли и, сколько ни искала, ничего не нашла. Сдержался я потому, что одного взгляда на Диану было достаточно, чтобы понять, что она что-то ищет всерьез. Чем больше я размышлял, перебирая в памяти все свои вещи, тем больше убеждался, что среди них нет ничего, достойного такого внимания. «Кроме “эйбара”», — подумал я. Скажете: зачем бы Диане револьвер? «Чтобы убить Сеферину», — ответил я сам себе, потому что в тот момент готов был принять на веру любую глупость. Потом мне пришло в голову, что старуха не могла ее серьезно интересовать и что, конечно же, она искала револьвер, чтобы убить меня и завладеть моим имуществом. Страх наводит на человека такие мысли, что потом о них просто стыдно вспоминать. Я не успел додумать этой позорной мысли — Диана вдруг замерла, как человек, нашедший то, что искал. Я еще немного приподнялся и увидел, что она разглядывает какой-то листок бумаги. Изучение бумаги отняло у нее Бог знает сколько времени: потом она спрятала листок во второй ящик комода. Вещи она сложила обратно не более аккуратно, чем Сеферина: сравнение, впрочем, неудачное, потому что в моем комоде все всегда вверх дном, а у Дианы в шкафу — порядок.
Вдруг мне показалось, что Диана оборачивается, и я мгновенно принял позу спящего. Шаги Дианы приближались; сердце, бешено колотившееся у меня в груди, успокоилось. Диана наклонилась надо мной, клянусь Вам, поцеловала меня в лоб и дважды произнесла «бедняжка». Слово это подействовало на меня как бальзам, потому что я тут же вспомнил покойную матушку. Из-под полуприкрытых век я взглянул на Диану и подумал, что эта женщина сможет защитить меня от всего на свете. Но чувство уверенности тут же снова сменилось подозрениями и самыми фантастическими страхами. Не знаю, почему и как, но я подумал: «Кто же смотрит на меня глазами Дианы?»


414
СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
XLVII
Потом жена обошла кровать, откинула одеяло и, как обычно — ее движения я знаю наизусть, — принялась укладываться; она всегда несколько раз переворачивается с боку на бок (однажды она даже сказала, что мы все, как братья наши меньшие, долго не можем найти нужную позу), и наконец уснула. Какое-то время спустя, не столько из любопытства, а скорее из желания убить время, я поднялся со всякого рода предосторожностями, чтобы ненароком не разбудить Диану, и направился к комоду. Представьте же мое удивление, когда, открыв второй ящик, я обнаружил, что бумага, которую с таким рвением искала Диана, была всего лишь генеалогическим древом. «В конце концов, — подумал я, — она ведь тоже из рода Ирала, и каким-то боком семейное сходство должно было сказаться». Разумеется, этим я никак не хотел обидеть Диану. Первой моей реакцией была нежность. Мне захотелось разбудить ее, рассказать о своих дурных мыслях и попросить прощения. С этим намерением я подошел к кровати, как вдруг история с генеалогическим древом представилась мне в ином свете. «Она хотела изучить его, — подумал я, — потому что она — другая. Ей надо знать, кто были ее предки, например, как звали ее мать. Вот в чем дело». И, словно бы разом уверившись, что мое толкование правильно, добавил про себя: «В довершение всего бедняге досталась семья, которая всегда найдет повод вытащить на свет Божий кого-нибудь из своих родственничков».
Лежа в кровати и продолжая размышлять на ту же тему, я подумал, уж не чушь ли все это. «Куда естественнее предположить, что она неожиданно вспомнила о генеалогическом древе, хотела спросить меня, где его найти, и стала искать, потому что я действительно спал, а она не хотела меня будить». Мысль эта принесла мне облегчение, когда я вспомнил, что еще задолго до своих поисков Диана так упорно настаивала, чтобы я принял капли. Возможно, она настаивала на каплях, так как хотела быть уверенной, что в эту ночь я буду хорошо спать. В клиниках и прочих местах, где люди тесно общаются с медиками, у них появляется дурная привычка чуть что хвататься за лекарства. Что касается меня — она, пожалуй, могла


СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
415
преувеличить мою неприязнь к каплям. На протяжении всего этого бесконечного дня я находил единственное убежище только рядом с женой и вот теперь принялся фантазировать только потому, что она купила мне снотворное. Обдумывая все те же мысли, я наконец уснул. Около восьми мне приснилось что-то, от чего я резко проснулся. Едва открыв глаза, я встретился взглядом с женой, глядевшей на меня пристально, словно она хотела выведать какую-то скрытую во мне тайну. Мысль эта была мне приятна, и я уже собирался было сказать ей, что у меня нет от нее никаких тайн, как вдруг мне показалось, что тайна — не во мне, а в ней, и мне стало страшно.
XLVIII
Не в силах справиться с возбуждением, я встал и прошел в ванную. Без конца держал руки под холодной водой, протирал лоб и затылок. Я чувствовал себя вконец растерянным, убежденным, что так не может продолжаться дальше, и додумался даже до того, уж не пойти ли мне в Институт, где, быть может, мне сделают какую-нибудь инъекцию или положат на лечение. Одно было ясно: так больше продолжаться не могло.
Мате, который, как я прочитал когда-то в «Мундо ар- гентино», оказывает возбуждающее действие, напротив, успокоил меня. Сколь бы мало внимания мы этому ни уделяли, есть что-то притягательное в том, чтобы пить его, заваривать снова и снова пить. Я даже сказал бы, что круглая форма высушенной тыквочки оставляет в ладони приятное ощущение; не спрашивайте почему. Разумеется, я пустился во все эти рассуждения о мате, чтобы отогнать другие, мучительные мысли. Отчасти мне это удалось.
Сеферина и Диана говорили о том, как скучно вновь ожидать сегодняшнего посещения Ирала. Приятно было смотреть на такое согласие. Послушать Диану, так она не имела ничего общего ни с Адрианой Марией, ни с доном Мартином. Задушевная беседа продолжалась до тех пор, пока старуха, верная своему дурному характеру, не принялась мучить бедную Диану, предлагая ей различные варианты меню. На самом деле ей хотелось вывести Диану из себя. Диана повела себя крайне дипломатично. Взглянув на часы, она попросила извинения, потому что уже


416
СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
поздно, заперлась в ванной и включила душ. Мне не оставалось ничего иного, как пойти в мастерскую: сидеть сложа руки и думать я просто не мог. Сидя в мастерской перед грудой разложенных для починки часов, я не мог не признаться себе, что за последнее время чувство ответственности во мне значительно ослабло. Как-то раз Сефе- рина сказала, что любовь и чувство ответственности за работу плохо уживаются; тогда я не захотел ее слушать, потому что она говорила это в пику Диане.
Я старался работать как можно лучше, надеясь снова стать прежним часовщиком, вновь обрести свое призвание. Внезапно поймал себя на мысли о том, какой длинный день впереди. Сейчас, после всего, что произошло, мне нелегко признаться: я боялся провести все эти часы наедине с Дианой, боялся вплоть до того, что мне захотелось, чтобы поскорее настал вечер и пришла Адриана Мария. «По крайней мере, — подумал я, — она — всего- навсего сестра». Словно во сне, мне представлялось, что я нежно обнимаю ее; я говорю «словно во сне», потому что воображение, работая самостоятельно, представило Адриану Марию, прижимавшуюся ко мне самым бесстыдным образом, мне же было грустно, потому что я знал, что вряд ли кто поймет мои истинные чувства. И снова я понял, что мне недостает общества жены. Мне не хватало ее, и это было удивительно и странно, потому что здесь смешались любопытство, желание получше приглядеться к ней, безмерная надежда, что я ошибаюсь, жажда разрыдаться в ее объятиях, попросить прощения, забыть обо всем.
Я сам себя не понимаю. Вскоре появилась Диана, и мне тут же захотелось уйти, бежать. Пожалуй, я все же попробую объясниться: без Дианы мне казалось, что достаточно увидеть ее, и все мои печали как рукой снимет, а все мои размышления окажутся всего лишь капризом избалованного судьбой человека; но сейчас, когда она была рядом, я видел в ее чертах, ее выражении что-то чуждое мне.
Диана попросила, чтобы я сходил с ней в лавку и на ярмарку, которая была сегодня в Балливьяне, чтобы закупить все по списку, составленному Сефериной. Я ответил, что хочу причесаться, и, зайдя в комнату, положил в карман пузырек с каплями.


СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
417
Мы вышли на улицу. Клянусь, я видел все вокруг как бы в воспоминании. Или прощаясь.
Хозяина в лавке не было. Нас обслужила его дочка — причина нашей с Вами незабвенной размолвки. Что сказать о том, какой она стала? Крупной, очень красивой, на публике держится так, будто делает всем великое одолжение. Мы зашли на ярмарку и наконец подошли к аптеке. Под предлогом, что хочу спросить, как идут часы у дона Франсиско, я отвел его в сторону, показал пузырек и спросил, не слишком ли сильные это капли.
— Можете давать хоть грудному младенцу, — ответил мне он.
Я взял Диану под руку, и мы вернулись домой; когда покупки отнесли на кухню, я вышел прогуляться со второй Дианой. Если кто-то меня видел, то, должно быть, решил, что я сошел с ума, уверяю: я разговаривал сам с собой и, насколько помнится, даже с собакой, чтобы это выглядело не так явно. И не только, чтобы это не выглядело так явно, но и потому, что чувствую к ней сильную привязанность. В глубине души признаюсь: это единственное существо, которому я полностью доверяю.
Сеферина выглянула в сад и прокричала, чтобы я шел обедать.
Поел я без всякого аппетита. После еды разговор продолжался до бесконечности, хотя, как всегда, когда я вижу Сеферину и Диану вместе, то чувствую себя как на угольях. Наконец Сеферина стала прибираться, и я понял, что наступило время сиесты.
В этот час мое состояние духа постоянно меняется. Я подумал, что не имею права быть недовольным, ведь если мужчине в какой-то женщине нравится все — можно сказать: ему повезло. Отчасти в шутку, отчасти чтобы поддержать разговор, я сказал об этом Диане.
— Есть и другие симпатичные женщины, — пояснил я, — например, Адриана Мария — просто вылитая ты, но у нее нет твоей души.
Диана расплакалась. Она показалась мне красивее, чем когда бы то ни было, и такой ласковой, что я в конце концов забыл про свои нелепые рассуждения. Потом мне захотелось спать, но Диана решила продолжить разговор. Не спрашивайте, что она мне говорила, потому что я
14 Б. Касарес


418
СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
не слушал ее. Я был явно опечален, чувствуя угрызения совести, как человек, понимающий, что обманул свою жену. Не в силах терпеть, я вскочил с кровати, умылся и быстро оделся.
— Куда ты? — спросила Диана.
— Не знаю, — ответил я.
Но я знал; или, вернее, мы оба знали.
XLIX
На углу улицы Ача я увидел Пикардо, в новом костюме. В самые черные моменты жизнь напоминает представление, в котором несколько жалких марионеток без конца повторяют один и тот же номер. Номер Пикардо: внезапно появиться и задержать человека, коща тот куда-то очень спешит. На этот раз меня ожидал сюрприз.
— Доктор, — сурово произнес Пикардо, — недоволен тобой.
— Какой доктор?
— То есть как какой? Доктор Ривароли.
— Позвольте узнать, почему это доктор Ривароли недоволен мной?
— Не прикидывайся простачком. Ты забрал жену из психушки, даже не попросив его о помощи. Это удар по самолюбию.
— А ты почему в новом костюме? Ну-ка расскажи.
Пикардо поднял руки над головой, словно защищаясь
от кары небесной, отступил на несколько шагов и бросился бежать.
Я тоже быстро зашагал дальше, потому что мне казалось, что необходимо прийти как можно раньше. В Институте меня принял Камполонго. Увидев, насколько я настойчив, он провел меня в кабинет, а сам отправился за Регером Саманьего. Я подумал, что если Регер поторопится прийти, то я смогу поговорить с ним так, что он не сможет не объяснить мне все полностью и чистосердечно. Однако доктор заставил себя ждать. Коща он наконец появился, я был уже слишком взволнован и совершенно позабыл подготовленную речь.
Чтобы Вы меня лучше поняли, я постараюсь по порядку пересказать эту довольно-таки сумбурную беседу.


СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
419
— Что привело вас сюда?
— Желание, необходимость, — я изо всех сил старался успокоиться, — узнать у вас нечто чрезвычайно для меня важное.
— Спрашивайте. Я всегда полностью к услугам своих пациентов, — ответил Регер своим обычным занудливым тоном.
— Я пришел спросить вас, доктор, о своей Диане. Я разговариваю с ней, вижу, как она хлопочет по дому, казалось бы, жаловаться нечего, но она — это не она.
— Не уверен, что вполне понимаю вас, — ответил Регер.
— Наверное, та, которую вы мне вернули, хороша, — пояснил я, — но, как бы это сказать, для меня она — другая. Что вы с ней сделали, доктор?
Доктор Саманьего закрыл свое волчье лицо огромными бледными ладонями. Когда он отнял их, лицо его казалось не только усталым, но выражало и крайнюю скуку от факта моего присутствия.
— Вспомните, — сказал он. — Я предупреждал вас о двух опасностях, верно? На самом деле опасности эти связаны.
Я ответил, что не понимаю.
— Я предупреждал, что вы будете жалеть о невротич- ке, которая столько лет прожила с вами рядом. Я привел вам классический пример с лошадью.
— Все это я прекрасно помню, — ответил я, стараясь сохранять спокойствие и говорить аргументированно. — Но Диана и лошадь — не одно и то же.
Кажется, в глазах Регера я заработал очко.
Потом я ударился в объяснения, вконец запутался, и Саманьего прервал меня:
— Я предупреждал вас также и о том, что у вас вряд ли хватит здоровья, необходимого для ежедневного общения с нормальным человеком. Тут я привел пример о подгнившем плоде.
— Послушайте, доктор, вы мне рассказываете какие-то сказки, я же говорю о том, что чувствую. Когда Диана глядит мне прямо в глаза, мне приходят в голову странные вещи.
— Не просите, чтобы я снова сделал больной женщину только потому, что у нее больной муж.


420
СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
— Доктор, я прошу не об этом, — упрямо настаивал я. — Послушайте, в Диане появилось что-то странное. Она стала другой.
Доктор снова закрыл лицо руками. Внезапно поднявшись, он воздел руки и крикнул:
— Чтобы положить конец всем вашим сомнениям, предлагаю проделать очень простой опыт. Постарайтесь собрать воедино свои осязательные ощущения, и после этого скажете мне, она это или не она.
— Вы меня не поняли. Неужели вы думаете, что я для этого буду ощупывать бедняжку?
— Итак, вы убеждены?
— Скажу вам правду: я почти убежден, что разговаривать с вами бессмысленно. Остается одно: поговорить с ней. Уж я заставлю ее сказать правду.
Регер погрузился в такое длительное молчание, что я подумал, уж не знак ли это того, что разговор окончен. Двигаясь как сомнамбула, он обогнул стол и подошел к раковине. Кажется, я успел подумать, что он хочет вывести себя из этого полусонного состояния каким-нибудь ироническим замечанием о методах лечения в Институте. В это самое мгновение он вонзил в меня иглу, и я уснул.
L
Проснулся я в белой комнате, на белой кровати, рядом с которой стоял белый столик с горевшим ночником. Сначала я удивился, увидев на себе синюю пижаму, потому что все пижамы у меня в полоску. Тогда с полным спокойствием, словно констатируя давно известный факт, я произнес слова, вскрывавшие всю суть постигшей меня беды: «Я не дома». Напротив кровати была дверь, справа -г- окно. Встав, я попытался открыть сначала дверь, потом окно, — безуспешно.
С улицы доносились громкие взрывы шутих, и я подумал, как, должно быть, они пугают бедняжку Диану, разумеется собаку. Когда послышался колокольный звон, свистки, сирены, я увидел, что часы показывают ровно двенадцать. С горечью вспомнил, что сегодня Рождество. «Хорошо еще, что они не взяли часы. Хорошо, потому что


СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
421
это значит, что меня не заперли здесь окончательно», — продолжал размышлять я. Выдвинув ящик стола, я нашел там свой бумажник со всеми деньгами, карандаш и расческу. Разумеется, мне не хватало удостоверения личности. «Надо потребовать, чтобы они вернули его», — подумал я.
Я проспал весь день и теперь думал о том, что творится дома. Забеспокоился, что Диана и Сеферина станут беспокоиться из-за меня. Нажал на звонок. Мне хотелось выяснить, предупредили ли их по телефону, и я заранее негодовал, потому что, скорей всего, никто никому не зво¬
нил. 	«Бедные женщины, сейчас они, наверное, с ума сходят из-за этого доктора».
Я уже собирался снова позвонить, когда появился санитар, за ним медсестра, предложившая мне кофе, как в тот день, когда я пришел за Дианой.
— Я немедленно ухожу, — заявил я, — но прежде хочу попросить об одной любезности — чтобы мне предоставили телефон. Я хочу поговорить со своими домашними и своим адвокатом, доктором Ривароли, чтобы поставить его в известность о подобном произволе и насилии.
Выглянувшая из-за плеча санитара сестра посмотрела на меня умоляюще и отрицательно покачала головой.
— На всякий случай примем-ка для начала эту табле- точку, — сказал санитар.
По тому, как он меня схватил, я понял, что лучше мне на время оставить все претензии. Пока он возился с тумбочкой, я, приняв как можно более отважный вид, сказал:
— В этом нет необходимости. Я чувствую себя прекрасно.
Про себя же подумал: «Еще одна такая доза снотворного, и завтра я уже мало на что буду годен».
— Тогда, может, съедите чего-нибудь? — дружелюбно поинтересовался санитар. — Чего бы вам хотелось?
Мне хотелось только одного: убраться отсюда подобру- поздорову и вернуться домой.
— Как насчет тарелочки супа с цукатами и жареного мяса? — спросила сестра.
Оба отправились за едой. Я постарался использовать эти несколько минут, чтобы провести рекогносцировку


422
СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
и выработать план действий. Когда человек оказывается в тревожной ситуации, в которой раньше бывать ему не приходилось, думается нелегко. А быть может, давал о себе знать и укол, который сделал мне Саманьего. С одной стороны, я чувствовал искреннее возмущение; с другой — довольно быстро осознал, что с санитарами, привыкшими обуздывать буйнопомешанных, лучше не строптивиться. Думаю, уже тогда во мне зародилось намерение написать Вам, только сначала предполагаемым адресатом был Альдини. У меня появилось предчувствие, что поможет мне сестра, и лучше всего попытаться завоевать ее расположение.
Принесли поднос с супом, в котором плавало больше жирных пятен, чем вермишели, и жареное мясо с пюре. Чтобы выиграть время, я съел несколько кусков хлеба.
— Что-то не очень хочется есть, — признался я.
— Не следует доводить себя до истощения, — ответил санитар.
Все так же тревожно глядя на меня из-за его плеча, сестра сказала:
— Постарайтесь съесть хоть чуточку.
Я повиновался.
— А теперь — витамины, — заявил санитар.
Негодование все больше охватывало меня, и я чувствовал, что вряд ли удержусь от какой-нибудь выходки. Сестра ободряюще кивнула. Я сдался. Таблетки были большие и чем-то воняли. Чтобы проглотить их, я выпил еще стакан воды, расплескав половину.
— Вы все еще нервничаете, — заметил санитар.
— Нет, — твердо ответил я. — Просто слишком редко приходилось принимать лекарства. — Ив самодовольном порыве добавил: — Вы не поверите, но мне ни разу в жизни не делали уколов.
Санитар холодно взглянул на меня и сказал тоном, который мне не очень-то понравился:
— Ничего, мы все изменим. А теперь пройдемте в ванную.
И туда и обратно мне пришлось проследовать в его сопровождении. Вы не поверите, но в таких вещах я очень деликатен и предпочитаю одиночество. «Пусть даже такой ценой, — подумал я, — мне, может быть, удастся


СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
423
завоевать их доверие, чтобы они не следили за мной день и ночь».
— Мы оставим вам немного воды на случай, если вы захотите пить, — сказала сестра.
— Спасибо, — ответил я. — Хочу попросить вас об одном одолжении. Когда будет время, пусть кто-нибудь посмотрит, не осталось ли у меня в пиджаке удостоверение. Не люблю, когда пропадают документы.
— Сейчас вам не надо об этом думать, — резко произнес санитар.
— Спите. Лучше поспите немного, — ласково посоветовала сестра. — Если не сможете уснуть, позвоните. Мы дадим вам таблетку.
Этих людей не переспоришь, они живут в другом мире, как марсиане. У нас не может быть с ними общего языка, слишком уж их привычки отличны от наших. Как Вы понимаете, мне стоило труда смириться с мыслью, что я оказался в этом, другом мире. Я чувствовал, что главное — вернуться в мой мир, но не тешил себя иллюзиями, что вырваться из Института будет легко. Пожалуй, если бы тогда я правильно оценил все стоящие передо мной трудности, я сумел бы справиться с нервами, с некоторыми последствиями, о которых лучше не думать.
Когда я вернусь? Я не имел об этом ни малейшего представления. Если Вы захотите помочь мне, быть может, через несколько дней я уже снова буду дома.
LI
Когда на следующее утро в комнату, неся кофе с молоком, вошла медсестра, я уже давно проснулся, но притворился, что еще сплю. Думаю, я поступил так со смутным намерением подглядеть за ней, забыв о том, что с закрытыми глазами мало что можно увидеть. И тут произошло нечто необъяснимое. Если Вы думаете, что я лгу, значит, Вы невнимательно читали мои записки; мне кажется, мой рассказ доказывает, что я стремлюсь говорить правду, не заботясь о том, как буду выглядеть при этом сам. К тому же тогда я был, скорей всего, удивлен и озабочен.
Так вот: сестра поставила поднос на столик, наклонилась ко мне, словно чтобы внимательно разглядеть меня, и поцеловала.


424
СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
Продолжая играть свою роль, я зашевелился, потягиваясь, как человек, пробуждающийся от глубокого сна.
— Как вы себя чувствуете? Хорошо спали? — спросила сестра.
Потом с неподдельным интересом выслушала мой ответ. Я подумал, что такая профессиональная скрупулезность несколько противоречила предшествующему поцелую. Говоря по совести, я большой хитрец.
Но от этой сестры трудно было что-либо скрыть. Я набросился на завтрак, с удовольствием чувствуя, что действительно проголодался. Насколько помню, сестра сказала:
— Вы не представляете, как я рада, что вы наконец-то поели.
«Своим приветливым видом, — вдруг подумал я, — она дает понять, что я был или даже и до сих пор болен, и оправдывает действия доктора».
Словно прочитав мои мысли, сестра сказала:
— Я на вашей стороне и хочу помочь вам. Доверьтесь мне.
Я ушам своим не верил.
— Если я правильно вас понял, — заметил я, — мое положение здесь несколько деликатное?
— Все пытаются убежать, — ответила сестра, — но никому это не удается. Вы должны попробовать, обязательно должны.
В этот момент я окончательно понял, что мне надо немедленно написать Вам. Немного успокоившись, я сказал:
— Будьте добры, принесите мне почтовой бумаги.
— Подождите немного, я сбегаю в киоск.
— Вы никому не выдадите моей тайны, правда?
— Я же сказала: доверьтесь мне.
— Доверюсь, если вы сохраните мою тайну.
— Какой нехороший, какой недоверчивый, — произнесла она с гримаской.
Ее лицо было очень близко от моего.
— Это письмо другу, — объяснил я. — Вы не смогли бы его передать? Он живет неподалеку.
— Даже если бы он жил на краю света.
— Вы не представляете, как я вам обязан. Это очень срочно.


СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
425
— Более срочное для вас — как можно скорее бежать отсюда, но я не знаю как, — ответила она.
— Прошу в ванную, — сказал, входя, санитар.
LII
Когда я вернулся в комнату, постель была уже убрана. «На обращение жаловаться грех, — невольно подумал я. — Вот бы и дальше все шло таким чередом». Как видите, мне предоставили определенные удобства, и я уже начал понемногу забывать о жене и о том, что по сути я — пленник. Я спросил санитара, нужно ли мне лечь в постель.
— Прислушивайтесь к желаниям своего организма, — ответил тот. — От этого уж точно не устанешь.
Я так и не спросил его, от чего же могу устать.
Санитар вышел. Подойдя к окну, я еще раз убедился, что открыть его невозможно. «Это чтобы сумасшедшие, — объяснил я себе, — не выкидывались из окошек». Окно выходило в треугольный внутренний дворик, посередине которого была поросшая травой клумба, тоже треугольная, только поменьше, узкая и темная, не сказать, чтобы радующая глаз. Моя комната была на пятом этаже. Сверху тянулся еще ряд окон.
Вошла сестра с бумагой.
— Не знаю, как и отблагодарить вас, — сказал я.
— Если хотите, могу сказать.
— Сколько я вам должен? — спросил я.
В дверь постучали, что удивило меня, поскольку до сих пор все входили без стука. Это оказался доктор Камполон- го. Я заверил его, что спал как убитый, что чувствую себя прекрасно, что завтрак был очень сытный, — при этом стараясь говорить как можно меньше. Я себя знаю. Из-за любой мелочи у меня может подняться давление, и я способен на любую выходку, в которой потом чаще всего раскаиваюсь. Камполонго попросил, чтобы я рассказал ему, какими болезнями болел.
— В детстве корью и еще ветрянкой, — ответил я. — Взрослый я всегда был, что называется, практически здоров.
Когда Камполонго удалился, вошла сестра, чтобы предупредить меня:


426
СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
— Пишите, пока мое дежурство, — сказала она,— чтобы вас не застали врасплох. Бели я два раза стукну в дверь — прячьте письмо под одеяло.
Хотя я готов был поклясться, что эта женщина старается убедить меня, что я — пленник, я поблагодарил ее.
И прилежно приступил к исполнению своего намерения, но тут же понял, что дело слишком сложное и запутанное, чтобы изложить его на четырех или пяти страницах. Усилием воли я заставил себя продолжать.
Сестра здорово испугала меня, совершенно бесшумно возникнув рядом.
— Готово? — спросила она.
— Да, — ответил я, — но столько помарок, что надо переписать набело. Через полчаса закончу.
— Лучше оставьте на потом. Я принесла вам обед.
Пообедал я с аппетитом: факт в моем положении довольно-таки загадочный, потому что мне не нравится, когда смотрят, как я ем, а сестра, прислонясь к двери, буквально не сводила с меня глаз. Когда я поел, она не подошла убирать поднос, а продолжала смотреть на меня. Чтобы как-то нарушить неловкое молчание, я сказал первое, что пришло в голову:
— Так вы клянетесь, что врачи не прочтут моего письма?
— Клянусь.
— Я хочу, чтобы мой друг помог мне выбраться отсюда, — сказал я, не успев сообразить, что, возможно, допускаю оплошность. Подбородок у сестры был острый, с родинкой слева, и мне показалось, что глаза ее ярко блестят.
— Я не хотела бы связываться с посторонними, — сказала она, — но для вас сделаю все, что вы скажете. Я готова помочь вам во всем, понимаете? Меня зовут Паула.
Она произносила слова медленно, по раздельности, может быть, для того, чтобы я лучше понял. Вы будете смеяться, но знаете, что я ответил?
— У меня есть тетя, которую зовут Паула.
— А вас зовут Лучо? Знаешь, когда никого рядом не будет, зови меня Чернушка.
— Хорошо, — проговорил я после некоторого колебания.
Собрав посуду, она сказала, словно размышляя вслух:
— Если вы мне не доверитесь, вам конец.


СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
427
LIII
Через полчаса я, донельзя довольный, закончил письмо, Паула все не шла, и я, чтобы убить время, совершил крайне необдуманный поступок — перечел написанное. Письмо было более внятным, но отнюдь не более убедительным, чем первое. «Что бы я сделал, если бы кто-нибудь прислал мне такое письмо с просьбой о помощи? — подумал я. — Бросил бы в мусорную корзину и поскорее забыл».
Погруженный в свои размышления, я подошел к окну и довольно скоро обнаружил престранную вещь. Если приглядеться, в окнах первого, второго, третьего, четвертого и даже шестого этажей можно было увидеть людей; во всех, кроме пятого.
Когда санитар спросил, не желаю ли я сходить в ванную, я ответил «да». Как и прежде, на всем пути я не увидел ни души. В тот день мозг мой работал с поразительной скоростью, и, сопоставив одно наблюдение с другим и стараясь, чтобы вопрос мой прозвучал как можно непринужденнее, спросил:
— А что, на пятом этаже никого нет?
— Нет... нет, — пробормотал застигнутый врасплох санитар и тут же добавил: — Кроме вас.
— Отведя меня снова в комнату, он поспешно удалился, словно по какому-то срочному делу. Скоро пришла Паула.
— Письмо готово? — спросила она.
— Да, — ответил я. — Хочу попросить вас отнести его моему другу.
Двигая губами, словно пережевывая тянучку, Паула прочла имя и адрес.
— Как пройти? — спросила она.
— Свернете с Ачи, второй дом налево.
— Сегодня вечером я его застану?
— Обязательно, — сказал я и попросил: — Возьмите деньги, потому что завтра мне понадобится еще бумага, много бумаги. Я недоволен письмом и завтра начну снова.
— Лучше не забрасывать людей письмами. Если они решат, что вы — сумасшедший, толку не будет.


428
СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
В ту минуту мне хотелось быть как можно более искренним, и я объяснил:
— Это такая необычная, странная история, что, если описать ее на нескольких страницах, она покажется невероятной. Действительно невероятной. Такая странная, что я должен рассказать ее кому-нибудь, чтобы самому разобраться в ней.
— Тебя неправильно поймут, — печальным голосом сказала Паула. — Я видела уже многих сумасшедших и не первый раз слышу, что их истории самые странные.
— Если ты думаешь, что я сумасшедший...
Я назвал ее на «ты» просто из страха. Ей это понравилось.
— Миленький, — сказала она, — для тебя я на все готова. Понимаешь — на все. Завтра принесу тебе бумаги.
— Много, не забыла?
— Много. Но лучше, чем писать, я на твоем месте ломала бы себе голову, как отсюда выбраться.
LIV
День прошел за сочинением письма, прерываемым то появлением сестры, то санитара, то доктора Камполонго, то едой, которую приносили, кажется, каждые полчаса. Вечером, лежа в кровати, я стал обдумывать свое положение.
Прежде всего я принял твердое решение попросить Паулу объяснить мне, почему необходимо бежать, если я здоров. Например, что проку врачам держать меня взаперти? Человек я не влиятельный и не богатый; кроме того, насколько я понимаю, мы уже пережили времена врачей в сюртуках, вроде тех, из фильма Альдини, которые похищали своих жертв, чтобы ставить над ними опыты. Кто сегодня поверит в такие сказки? Если бы мне удалось спокойно переговорить с Саманьего или хотя бы с тем же Камполонго, нарисовать перед ними связную картину, они сами распахнули бы двери, чтобы я мог вернуться домой.
Странно было, однако, то, что сестра, которая в конечном счете работала в Институте и была посвящена во все, что тут творится, так настаивала на необходимости побега. Достаточно было еще немного развить эту мысль,


СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
429
чтобы перестать доверять сестре и заподозрить, что она — орудие в руках врачей. Неужели она склоняла меня к бегству, чтобы меня застали in fragranti? * Мне даже стоило некоторого труда убедить себя в том, что я — не заключенный, что мне не вынесен приговор, а попытка к бегству — еще не преступление. Очевидно, что меня так или иначе наказали бы, сделали бы какие-нибудь уколы или даже применили электрошок. Я считался больным, таковым не являясь, и врачи выпустили бы меня, как только заметили бы свою ошибку. Или дело было как раз в том, чтобы запирать в сумасшедший дом здоровых людей? Куда менее опасно было бы проделывать это с больными, которых, увы, всегда хватает.
Затем я подумал, что надо не откладывая попросить Паулу, чтобы она исхитрилась вернуть мое удостоверение. Мне совсем не улыбалось оставить в чужих руках такой документ. Если они его потеряют, все просьбы будут уже ни к чему, и я не буду избавлен от малоприятного via crucis ** на улицу Морено.
Из-за удостоверения я так разнервничался, что никак не мог уснуть. Значит, на следующий день вид у меня будет усталый, врачи это заметят, дадут мне успокоительное, усыпят меня, и я не смогу продолжить работу. В глубине души я был убежден, что раз уж меня заперли, то просто так теперь не отпустят.
Вдруг я вспомнил, что по крайней мере уже сутки, как ни разу не вспоминал о Диане. Бедняжка, хороший же заступник ей достался: не успели посадить его в сумасшедший дом, как он перестал думать о ком-либо, кроме себя.
LV
Я уже стал было засыпать, как вдруг меня разбудил собачий лай. Выглянув в окно — стало светать, — я увидел во дворике здоровенную псину тигрового окраса. Похоже, это был мастифф.
Нет, этим врачам меня не провести. Чтобы внушить доверие, в первый день меня не слишком беспокоили, но
* На месте преступления (лат.).
** Крестный путь (лат.).


430
СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
на утро следующего же дня началась настоящая атака. Перед кофе у меня взяли кровь из вены за ухом, а вместе с завтраком, состоявшим в основном из хлеба с джемом, заставили проглотить неимоверное количество таблеток.
— Это витамины, — пояснил Камполонго.
— Не знал, что их может быть столько! — ответил я.
— Будете принимать их каждое утро и сами убедитесь, что дело пойдет на поправку.
— Как у Дианы, моей жены?
— Именно. Таким образом вы окажетесь в равных условиях. Кстати, сеньор Борденаве, вы временами не чувствуете, как бы поточнее выразиться, некоторую спутанность мыслей?
Я был ошарашен. Как мог этот Камполонго, видевший меня всего несколько раз, обнаружить то, что я считал сокрытым в самых глубинах своего мозга? Да, это был взгляд профессионала.
— Иногда мне хочется изложить свою мысль более связно, — ответил я. — Например, однажды, когда мы беседовали с доктором Саманьего...
Камполонго резко прервал меня.
— Против затрудненной умственной деятельности у нас тоже имеются средства, — пояснил он.
— Вчера весь день мне думалось с такой легкостью, — предупредил я его, — что я сам поразился.
— Пытаетесь все предусмотреть? Боитесь лечения?
— Напротив, доктор, — лицемерно признался я.— Допускаю, что я действительно немного заторможенный, но не верю, чтобы вы смогли изменить характер человека.
Видимо, я его обидел, потому что тотчас последовал холодный ответ:
— Мы будем делать с вами то же, что делали с вашей женой.
Потом он измерил мне давление, выслушал и сказал, что сердце у меня здоровее здорового. С законным чувством гордости я попросил его повторить это еще раз. Наконец Камполонго ушел.
Я пребывал в смешанных чувствах, возможно, из-за уколов и таблеток, но главным образом из-за разговора


СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
431
с Камполонго. Из тактических соображений и чтобы не вызвать подозрений» я позволил обращаться с собой как с больным. Подобная покорность преисполнила меня гнева и печали, словно я добровольно решился на заклание. Как никогда раньше, я почувствовал себя заключенным.
И тут Паула принесла мне кипу бумаги.
— Что с тобой, миленький? — спросила она. — Что-то вид у тебя хмурый. Вместо того чтобы столько писать, принял бы сегодня несколько капелек и уснул бы, как ангел.
— Просто какая-то у всех мания с этими каплями, — только и смог ответить я.
— Тебе надо отдохнуть, — настаивала Паула. — А то все пишешь, пишешь. Это вредно для здоровья.
— Очень интересное наблюдение, — сказал я.
— Не сердись. Я передала письмо твоему другу прямо в руки.
— Посмотрим, что он сделает, — откликнулся я. — Наверное, ничего, потому что я и сам в этом письме не смог бы разобраться. Ничего, напишу новое.
— Это опасно, — сказала Паула.
— Так что же ты предлагаешь? Чтобы я принимал их таблетки, спал, а они делали со мной все, что им вздумается?
— Опять ты злишься, — сказала она.
— Вовсе и не злюсь. Вы сами говорили, что мне нужно бежать. Посмотрим, удастся ли... А пока буду писать сеньору Рамосу. Вдруг я смогу его убедить, и он поможет.
— Пока пишешь, держи на столе только один лист, — предупредила Паула. — Остальные все время прячь под одеяло. Вечером я буду уносить исписанные листы, так что если кто-нибудь что-нибудь и заметит, мы спасем хотя бы то, что будет у меня. Имени моего не называй, иначе они не позволят нам больше видеться.
И вот что замечательно: как только она произнесла эти слова, я вдруг поверил в ее искренность. Так или иначе я попросил ее:
— Поклянись, что потом вернешь мне листы.
— Клянусь.


432
СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
— В любом случае?
— В любом. Клянусь. Если не смогу передать их твоему другу, верну их тебе.
— Чем клянешься?
— Тобой. Самым любимым.
LVI
Прежде чем снова взяться за письмо, я постарался как можно подробнее припомнить последний разговор с Камполонго. Особенно настораживала одна фраза: «Мы будем делать с вами то же, что делали с вашей женой». Я подумал, что, не дожидаясь, пока начнется собственно лечение — до сих пор у меня всего лишь брали на анализ кровь и укрепляли мой организм витаминами,— я должен бежать из Института. Прежде всего, чтобы избежать того, что меня сверх меры напичкают медикаментами. Это волновало меня даже больше, чем вероятность, что меня сумеют изменить, как Диану. «Да и такая ли уж большая будет перемена? — задавался я вопросом. — Совершенно очевидно, Диана сама ее не замечает. Не подогревай меня постоянно старуха, я, может быть, и вообще ничего не заподозрил бы. Нет, необходимо признать, что перемена, если таковая и произошла, произошла исключительно к лучшему, если не считать кулинарной стороны, что, в конце концов, не главное, когда речь идет о великой любви. Следует добавить, что больше всех облагодетельствованным оказался я, потому что с тех пор, как жена вернулась, она ни разу не заставляла меня ждать ее до поздней ночи, мучиться тоскливыми предчувствиями — кошмар, который я не раз переживал до ее лечения». Все это наводило на вопрос, уж не свели ли меня с ума Адриана Мария и старуха. Я понимал, что это не так, но мне хотелось думать, что Диана — такая же, как прежде, и что, вернувшись в ее объятия, я снова обрету счастье.
И вдруг у меня невольно вырвалось, словно за меня это произнес кто-то другой: «Не важно, что меня посадили под замок. Может, если они меня сейчас подлечат, то, когда вернусь, не буду замечать перемен в Диане».
Говорят, что я упрямый, но голос разума и меня заставил отступить.


СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
433
LVII
Ничего не понимаю. Временами мне кажется, что я никогда не выйду отсюда, временами — что выйду с минуты на минуту. Когда я думаю, что мне не выбраться, то начинаю лихорадочно писать Вам, чтобы Вы забрали меня отсюда. Когда думаю, что вот-вот выйду, продолжаю писать по привычке. Сколько воспоминаний оживает, пока перо бежит по бумаге; среди них немало тягостных, не отрицаю, но немало и отрадных. Окончательный баланс представляется мне положительным, что еще больше укрепляет меня в мысли, что я — человек везучий.
Не стану отрицать и того, что на следующее утро я проснулся с надеждой, что Вы придете забрать меня. Я понимал, что письмо мое слишком бессвязно, чтобы убедить Вас; но заключенному хватает времени подумать обо всем, даже о самых несбыточных надеждах. Когда вошла сестра с завтраком, я какое-то мгновение не сомневался, что она сейчас скажет: «Там за вами пришли». Поскольку она ничего не сказала, я сам спросил, нет ли каких новостей. Она не поняла, и мне пришлось пояснить, что я имею в виду.
— На твоем месте я не стала бы чересчур фантазировать, — сказала она. — Ты не знаешь, сколько народу побывало здесь и сколько прошло через это. Все просят нас передать письмо знакомому, который придет и заберет их, потому что они не сумасшедшие. Никто ни разу не пришел.
— Значит, зде£ь держат нормальных людей? — спросил я ее.
— Кто знает. Иного сумасшедшего видно сразу, а иного — нет. Для этих врачей все сумасшедшие. Вспомни-ка того, с которым ты говорил: мягко стелет, а сам такой настырный.
Я пристально посмотрел ей в глаза, прежде чем задать вопрос, который собирался задать уже давно:
— А теперь скажи, почему мне нужно бежать.
— Потому что ты — не сумасшедший, — ответила она.
После этого мне все стало окончательно ясно. Быть может, я совершил промах, добавив:
— Тогда я не понимаю, почему врачи ведут себя так.


434
СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
Паула умоляюще сложила руки:
— Ни о чем меня больше не спрашивай. — Она сделала паузу; затем, видимо приободрившись, продолжала почти с радостью: — Беги. Придумай как, ты умней меня." Как-нибудь потом, там я тебе все расскажу. Когда мы будем одни, рядышком.
— Мы никогда не сможем быть рядышком, — тотчас возразил я.
— Почему, скажи?
— Дело в том, что я женат.
— Сейчас это не важно.
— Но я люблю свою жену, — сказал я, решив, что Паула будет мне благодарна, если я не стану темнить.
Нет слов описать, что произошло потом. Наверное, плохо, что я все это рассказываю, потому что Паула — девушка и потому что она всегда помогала мне. Однако этот эпизод подействовал на меня настолько, что перепутался в моей памяти с кошмарами, которые мне еще предстояло пережить. До сих пор я вижу с отчетливостью бреда, как она сорвала с себя передник, бросилась на пол и стала кататься по нему, извиваясь, заламывая руки, бормоча самые грязные непристойности и повторяя, как призывное заклинание:
— Больше на этаже никого нет.
— Да, санитар мне уже говорил, — сказал я наконец.
Паула с необычайным проворством поднялась, надела
передник и провела рукой по волосам.
— У тебя не найдется расчески? — спросила она.
Буйного неистовства, растрепанных волос, смятой
одежды как не бывало, только по щеке еще катилась слезинка, которую она нервно смахнула ладонью.
Паула ушла. Вдруг я подумал: «Если на этаже больше никого нет, мне надо бежать». Скоро появился санитар, извинившись, что заставил меня ждать, но его задержали в хирургии. Он отвел меня сначала в ванную, а потом в рентгеновский кабинет, где мне сделали снимки черепа, груди и спины. Сестра не появилась даже в обед. Я подумал, не слишком ли был резок; с другой стороны, ясно, что нельзя заставлять бедную женщину думать всякие глупости.


СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
435
LVIII
Положение мое было довольно скользким. Я не мог ввести в заблуждение сестру, однако теперь мне предстояло как-то вернуть ее расположение, что представлялось задачей нелегкой. Раздумывая над всем этим, я глядел на дворик внизу, на собаку, на пустые окна пятого этажа и на обитателей палат с других этажей, к которым уже успел привыкнуть. Любопытно, как любое место, спустя некоторое время, становится нашим домом. Я размышлял над тем, происходит ли подобное в тюрьмах, забывая о том, что подтвердил эту истину на своем опыте, находясь в сумасшедшем доме, что гораздо хуже. По правде сказать, лица, которые я обычно видел в окнах, хотя и были лицами сумасшедших, вовсе не производили отталкивающего впечатления. Был среди них в одном из окон третьего этажа цветущий господин с ироничной улыбкой, приветствовавший меня и пожимавший плечами, словно желая сказать: «Какая разница?» Была носатая женщина — единственная несколько неприятная на вид, — постоянно казавшаяся обеспокоенной; была, прямо в окне напротив на шестом этаже, худенькая бледная девушка с короткими каштановыми пушистыми волосами, довольно симпатичная, но, наверное, очень больная, потому что она все время ловила что-то в воздухе, наверняка воображаемую муху, которую яростно прихлопывала ладонями, после чего растерянно принималась искать ее, так и сяк разглядывая руки; на четвертом этаже был сидевший абсолютно неподвижно, словно размышляя о чем-то, длинноволосый старец, от которого исходили волны сверхъестественного покоя.
Вы не поверите, но я настолько привык к своим соседям, что время от времени подходил к окну, чтобы убедиться, все ли на месте. Обычно так оно и бывало.
Однако задача передо мной стояла нелегкая, и я подумал, что не стоит попусту тратить время, подглядывая за соседями, и вернулся к своему письму. Редактируя его, я забывал о сиюминутном положении вещей, и все словно бы становилось на свое место: я имею в виду, что все мои помыслы вновь сосредоточивались на Диане. Поэтому


436
СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
работа мне нравилась, и я исписывал по тридцать—сорок страниц за день. Плохо было то, что, углубляясь в свою историю, я забывал о побеге.
Я верил, что все свершится само собой, когда настанет время, и, по правде говоря, не знал, с какой стороны подступиться, потому что у меня не было всего необходимого.
Скоро вошла сестра с широкой улыбкой на лице. «Желание помочь мне помогло ей героически преодолеть себя, — подумал я, — и если она не таит зла, мы станем хорошими друзьями». Подтверждение не заставило себя ждать.
— Дай руку, — сказала Паула.
Потом она попросила закрыть глаза, и меня тут же одолели самые несуразные, самые нелепые мысли, ну, например, что она даст мне записку, подписанную Феликсом Рамосом, или, кто знает, даже его визитную карточку, и скажет: «Он ждет внизу». Человеческая фантазия поистине не знает границ. Рассказываю по порядку: сначала я почувствовал что-то мягкое и теплое и только потом понял, что Паула положила мою руку за вырез своей блузки. Она смотрела на меня с надеждой.
— Не гони меня, — сказала она серьезно. — Не заставляй страдать.
— Я тебя не гоню... — ответил я.
«Ты» было продиктовано исключительно рассеянностью. Я умолк, потому что дальше неизбежно последовали бы уже приводившиеся доводы (я женат, я люблю жену) и потому что, вспомнив предыдущий разговор, подумал, что лучше будет, если подыскать иную, не столь категоричную манеру выражать свои мысли. Я не хотел причинять ей боль, а главное, ссориться с нею, потому что главным для меня было выбраться отсюда и вернуться к Диане. Бедная Паула: она истолковала мой лепет самым благоприятным для себя образом.
— Я понимаю, — сказала она. — Ты думаешь, что нам надо быть осторожнее. Кто-нибудь может нас застать, нас разлучат, а я этого не переживу.
— А что это за собака там внизу? — спросил я, только чтобы сменить тему.
— Специально для тебя.


СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
437
— Но, наверное, не я один хочу сбежать отсюда,— быстро возразил я, только чтобы заставить ее замолчать. — При первой же попытке собака залает или набросится.
Паула долго молчала, словно думала: «Сказать или не сказать?» — и наконец произнесла:
— Ты придумал план побега?
— Когда меня поведут в ванную, затолкаю туда санитара и запру.
— Скорей он тебя. Нет, я придумала более сложный, но менее опасный план. На днях я принесу тебе инструмент, чтобы ты смог открыть окно.
Я все еще не мог понять.
— Но, услышав шум, собака залает.
— А ты постарайся не шуметь. Потом по карнизу переберешься в операционную.
— И это называется менее опасный?
— Да, потому что тоща тебя не схватят.
— У меня от высоты кружится голова, да еще этот пес внизу с разинутой пастью.
— Не важно. Главное, чтобы ты смог убежать.
— А в какое окно нужно влезть?
— Вон в то.
Я быстро подсчитал: слева направо — шестое.
— Не забудь открыть его.
— Я вытащу задвижку. В нашем распоряжении всего одна ночь.
— Нынешняя?
— Нет, нет... Я потом скажу. Нельзя упускать такой случай. Когда влезешь в окно, увидишь две комнатки за ширмами. Справа и слева. Слушай внимательно: в левую не заходи, там переодеваются врачи, и если кто-нибудь что-либо забудет, может вернуться. В правой хранится старое операционное оборудование. Там найдешь брюки, пиджак и ботинки моего брата.
— Если сможешь, — сказал я, — положи мое удостоверение в карман.
— Забудь про удостоверение. Оно у Саманьего, за семью печатями. Потребуешь его после, когда будешь на свободе.
Известие о том, что я должен смириться и оставить свое удостоверение Бог знает где, подействовало на меня


438
СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
самым удручающим образом. Вас, наверное, удивит, но даже при таком обороте событий возможная потеря удостоверения беспокоила меня не меньше, чем тот факт, что я заперт в сумасшедшем доме. Правда, я находился здесь уже два или три дня, тогда как одного вечера, проведенного некогда в полицейском участке, хватило, чтобы я почувствовал себя самым несчастным человеком на свете. Конечно, первый раз всегда самый тяжелый. И вряд ли стоит придавать такое уж значение необходимости вновь идти за документом на улицу Морено.
— И когда же состоится великий побег? — спросил я.
— Ночью тридцать первого, в половине двенадцатого ты должен пройти по карнизу. В это время из-за шума собака либо не залает, потому что испугается, либо подумают, что она лает из-за ракет и свистков. Возьми часы. Переоденься побыстрее. Ровно в двенадцать выходи в коридор и через правую дверь спускайся по винтовой лестнице. Если повезет, никого не встретишь, потому что все будут пить сидр в кабинете Саманьего.
— Спасибо, — сказал я.
— Пусть я толстая и грубая, — ответила Паула, — но любить я тоже умею.
LIX
Помнится, кто-то сказал, что нет ничего хуже надежды. Только не припомню, кто именно: Сеферина, Альдини или дон Мартин. Кто еще мог это сказать, кроме них троих? Ясно, впрочем, одно: это сущая правда. С той минуты, как Паула рассказала мне о плане побега, я места себе не находил. Крепостной стеной, за которой я мог скрываться и терпеливо выжидать, была для меня работа над этим письмом. В часы, не занятые работой, я пребывал в постоянной тревоге. Я имею в виду не Паулу и ее домогательства. Гораздо более грозной была опасность разнервничаться настолько, что санитар или врач это заметят и дадут мне какие-нибудь капли, от которых я усну или которые ослабят мою решимость. Мне следовало быть в хорошей физической форме ночью тридцать первого, а я и понятия не имел, какое лечение уготовили мне врачи. Мне частенько приходилось слышать о людях, которых лечили сном. Предположим, что этот метод


СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
439
применят и ко мне. Я считал дни и умолял, чтобы они шли быстрее.
К вечеру тридцать первого мое возбуждение усилилось, и мне стоило немалых усилий скрыть его, когда пришли Камполонго и санитар. Даже при Пауле я старался казаться спокойным, чтобы она не встревожилась и не отложила все до лучших времен.
И все шумнее становилось в прилегающих кварталах и даже, как мне показалось, за городом от взрывов ракет, шутих и прочей пиротехники, которую используют, чтобы торжественно отметить конец старого и начало нового года. Шумнее становился собачий лай. Помню, мне удалось сформулировать наблюдение, порадовавшее меня своей точностью. «Как странно, — подумал я, — эта собака лает на два голоса». Я выглянул в окно. Вон оно что: просто-напросто собак теперь было две. Новенькая, судя по форме ушей, была охотничьей. «Безобразие, — подумал я. — Буду жаловаться. Это не Психопатологический институт, а какая-то псарня».
Далее продолжается Письмо для Феликса Рамоса.
В восемь пришла Паула с чем-то, завернутым в полотенце. Это оказались щипцы и клещи. Я передал ей новые страницы. Она завернула их в то же полотенце и унесла.
Немного повозившись, я все же открыл окно. По мере того как назначенное время близилось, страх перед прогулкой по карнизу рос в геометрической прогрессии.
Примерно так же рос и шум от фейерверков. Лай внизу, во дворе, напротив, приутих, сменившись жалобным подвываньем. Я выглянул с досадой, потому что теперь, стоило лишь мне приблизиться к окну, как чувствовал головокружение. Жалобно скулил мастифф, а его нового ушастого приятеля и след простыл. Сколько я ни смотрел, но видел только одну собаку. Впрочем, во дворе было довольно темно.
Казалось, что грохот всех взрывов слился в один. Я подумал о том, как, наверное, перепугана теперь наша бедная собака, и все же ей повезло больше, чем мне: она теперь дома, рядом с женой.
Без четверти двенадцать я встал на подоконник и, закрыв глаза, ухватился за раму. Признаюсь, что головокружение


440
СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
и страх не менее четырех раз заставляли меня возвращаться в мою комнатушку. Я делал несколько шагов, ощупывая еле выпуклый рельеф стены. Вы тщетно пытаетесь впиться в стену ногтями, но она все время ускользает. Да, для того чтобы идти спиной к стене, надо собрать всю силу воли. Когда я возвращался в комнату, ладони у меня были потные, и приходилось выковыривать из-под ногтей забившуюся туда штукатурку. Я попробовал идти по карнизу двумя способами: лицом к стене, что лучше из-за головокружения, потому что вы ничего не видите, но по каким-то причинам, в которых мне было недосуг разбираться, это мешает сохранять равновесие; и спиной к стене, что действительно страшно, потому что перед глазами у вас — пустота, за которую не ухватишься, плитки дворика и клумба далеко внизу, но что в конечном счете более приемлемо, так как позволяет вам закрепиться, прижаться к стене, только не слишком напрягаясь, потому что иначе можно споткнуться о любой выступ и не удержаться.
Во время пятой, последней попытки, когда я был на середине пути, меня охватила дрожь, с которой мне было никак не справиться, и это становилось опасно. Знаете, как мне удалось ее преодолеть? Усилием воображения: оказалось достаточно представить себе, что я бегу по улице, на одном конце которой — сумасшедший дом, а на другом меня ждет жена. Я двинулся дальше, чувствуя, что силы мои на исходе, ведь любое неловкое движение грозило падением, и время от времени останавливался перевести дух. В одну из таких передышек я заметил, что задумчивый длинноволосый господин не отрываясь следит за мной. «Только бы он не перепугался и не устроил переполох», — подумал я. К счастью, он по-прежнему пребывал в состоянии полного покоя, которое в какой-то мере сообщилось и мне. Самый неприятный момент возник, когда на моем пути оказалась водосточная труба. Чтобы передохнуть и немного успокоиться, я остановился. Уж не знаю, сколько потов с меня сошло, но главное, меня вновь охватила проклятая дрожь, и снова пришлось представлять себе картинку с улицей, сумасшедшим домом и женой. Скоро я заметил, что помимо длинноволосого господина у меня есть еще один зритель — мастифф. Он наблюдал за мной снизу с величайшим вниманием. Когда


СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
441
плитки двора и клумба вдруг словно подернулись рябью и поплыли у меня перед глазами, я поднял взгляд к небу и в очередной раз покрылся испариной; мне припомнилось — в подобные моменты человек всегда думает о самых неожиданных вещах, — что один доктор как-то рассказывал мне: с иностранцев, работавших на русских сталеплавильнях, за день сходило до восьми литров пота; но то было еще при царе. Стекавший со лба пот мешал видеть отчетливо. Я попробовал утереть его и пережил невыразимый ужас, поскольку едва не упал. Затем принялся тщательнейшим образом ощупывать трубу. Мне предстояло перебраться через нее слева направо. Сначала я попытался обхватить трубу над головой правой рукою; к счастью, я понял, что когда окажусь на другой стороне, рука останется позади в неудобном положении, грозящем потерей равновесия, и без того достаточно шаткого; тогда я ухватился за трубу левой рукой, что хотя и было не очень удобно вначале, в дальнейшем, когда я окажусь на правой стороне — что, естественно, само по себе было непросто, — должно было оказаться намного удобнее. Клянусь, что тогда же мне случилось испытать самое сильное удивление за всю мою жизнь: перебравшись через трубу, я увидел — всего лишь на мгновение — на лице бесстрастного господина одобрительную улыбку. Вам, наверное, покажется странным, но это одобрение укрепило мои силы, и я продолжил переход уже значительно бодрее. Я уже приближался к шестому окну, когда мелькнувшая мысль вновь бросила меня в дрожь: я забыл напомнить Пауле, чтобы она открыла окно. «Если оно заперто на задвижку, — подумал я, — брошусь вниз и кончу все разом». Я толкнул раму, и окно распахнулось. Я испытал такую радость, словно свершилось подлинное чудо, и даже пошатнулся, так что, не откинься я вовремя назад, не знаю, чем бы все это кончилось. Произведя довольно громкий шум, я упал на спину на каменно твердый пол операционной. Голова у меня кружилась.
LX
То-то Вы посмеетесь. Я приподнялся и долго просидел, закрыв лицо руками, не потому что падение оказалось таким уж болезненным, а из-за пережитых на карнизе


442
СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
страхов. Я боялся оторваться от пола; хотя окно и было достаточно далеко, головокружение мешало мне встать.
Я посмотрел на часы: было три минуты первого. На пробные попытки ушло минут пять, так что мое бесконечное путешествие от окна к окну продлилось не более десяти. Хотя я почти не выбился из графика, следовало поторопиться. С величайшим вниманием я осмотрел зал: в полутьме я различил две боковые комнатушки, которые на самом деле оказались скорее двумя нишами, скрытыми никелированными ширмами. Я едва успел зайти за правую ширму и протянуть руку за одеждой, как дверь открылась. Застыв с вытянутой рукой, я услышал мягкий шелест резиновых шин и шаги. Зажегся свет. Ширма оказалась ниже меня, и я немного пригнулся, чтобы меня не заметили. Стоять согнувшись было неудобно, однако, честно говоря, меня гораздо больше беспокоило, что я выбиваюсь из графика. Когда шаги удалились и воцарилась тишина, я привстал на цыпочки и увидел каталку, на которой лежало тело, такое маленькое, что показалось мне телом ребенка, целиком укрытое простыней. «Так, — подумал я, — а теперь для компании они привезли мне труп. Нет, пусть меня хоть свяжут, я здесь не останусь». Я уже собирался выйти, как вдруг вновь послышался резиновый шелест и шаги, и мне опять пришлось пригнуться. «Еще один покойник, — помнится, подумалось мне. — Вскрытие поточным методом. Да я в морге».
Донеслись мужские голоса. Один, властно отдававший распоряжения, принадлежал Саманьего. Другой — Кампо- лонго — отзывался короткими репликами.
Поскольку долго сохранять такую позу было невозможно, я осторожно, будто снова оказавшись на карнизе, выпрямился, наполовину скрытый металлическим шкафчиком. Что бы ни случилось со мной дальше, я никогда не забуду эту сцену. Прежде всего я заметил ярко-красные пятна на белых халатах врачей, которые, расступившись, открыли моему взгляду нечто, скорее всего напоминавшее сон: несчастная девушка, та самая, хорошенькая, из верхнего окна, которая ловила воображаемых мух, ничком лежала на каталке, мертвенно-бледная, совершенно обнаженная, с круглой кровоточащей раной на затылке, если не ошибаюсь, в области мозжечка. Вы, наверное, решите, что я слабонервный, но я закрыл глаза, испугавшись, что


СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
443
лишусь чувств, и прислонился к шкафчику* Еще немного, и я бы его свалил.
Могло показаться, что врачи говорят не о живых людях, а о неодушевленных предметах. Я вспомнил истории, ходившие в годы моей учебы, о святотатствах, которые совершали практикующие в больницах врачи.
Попытался осмыслить ситуацию. Сочившаяся из раны кровь указывала на то, что девушка жива. Зачем привезли вторую каталку? Может быть, девушке хотят пересадить какой-нибудь орган мертвеца?
Сколь невероятным бы это ни показалось, Саманьего сказал Камполонго так, словно речь шла о чем-то совершенно естественном:
— Не трогайте ее за хвост.
Я сдержался, потому что вовремя понял, что, если сейчас прерву операцию, единственной жертвой моей выходки окажется эта бедняжка. «И моя жена тоже была в руках этих людей», — подумал я.
Меня охватило такое смятение чувств, что я не сразу отреагировал на удалявшийся шум колес и шагов. Выждав немного, я выглянул. «Каталку с мертвым ребенком они оставили, — подумал я. — Значит, еще вернутся».
Передо мной встала альтернатива: бежать, несмотря на то что все происходит не так, как предполагала Паула, или возвращаться обратно по карнизу. Одного воспоминания о карнизе было достаточно, чтобы я сделал выбор в пользу бегства. Надел брюки и пиджак брата Паулы; чтобы не шуметь, ботинки я решил нести в руках, пока не выйду на улицу. Шли минуты, но врачи не возвращались. «Раз он уже умер, можно оставить его где угодно», — подумал я. Смятение мое было велико. Я по-прежнему цеплялся за мысль использовать для бегства полуночное торжество, хотя получается, что именно ночью врачи и проводили операцию. Прибавьте к тому же, что было уже далеко за час ночи.
Я решил сыграть ва-банк и немедленно выйти из Института. Сделав очередной шаг, я останавливался, чтобы прислушаться: грохот фейерверков, уже не такой сильный, теперь не мог заглушить какой-нибудь чреватый опасностью шум. Когда я проходил мимо каталки, обычное любопытство заставило меня приподнять простыню. Последовал мгновенный укус. С неописуемым удивлением


444
СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
я увидел на каталке охотничью псину, которая дергалась, стараясь освободиться от связывавших ее ремней. Она залаяла, и я опрометью бросился прочь.
LXI
После такого плена, который пришлось пережить мне, Вы не представляете, что это значит — свободно шагать по ночным улицам своего квартала. Я останавливался и, глядя в небо, отыскивал в нем звезды, которые показывали мне в детстве моя мать и Сеферина: созвездие Южного Креста и другие, и думал о том, что, если бы не Паула и не моя везучесть, моя счастливая звезда, долго бы мне еще не видать свободы. Я оглянулся. За мной никто не шел. На углу улицы Лугонес и проулка я оглянулся в последний раз, и кто-то схватил меня за руку. Увидев, что это Пикардо, я попытался обнять его и чуть не повалил.
— Здорово, старик, — сказал я.
Он не разделил моих чувств.
— Сам смотался или вышвырнули? — спросил он. — Когда тебя снова положат, от шефа помощи не жди. Он сильно разобиделся и сказал, что пусть ты хоть заживо сгниешь.
Должно быть, я был внутренне надломлен, потому что, вместо того чтобы ответить надлежащим образом, сказал едва ли не жалобно:
— Какой красивый новогодний салют.
И двинулся дальше своим путем.
— Дома тебе красиво не покажется, — крикнул мне вслед Пикардо.
— Это почему же?
— Потому что нет никого. Все ушли. Ве-се-лить-ся. Понятно?
«Понятно», — подумал я. Дверь заперта, а ключа у меня нет, потому что он остался в Институте вместе с удостоверением. Было уже очень поздно. Я не знал, пойти ли к Альдини, да и Вас мне не хотелось беспокоить. Я не собирался в такой поздний час изводить своих друзей вопросами о том, где моя жена. Законное беспокойство, которое, впрочем, лучше не выставлять напоказ. Скоро, однако, я вспомнил, что окно на кухне закрывается неплотно.


СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
445
Пробраться через него не стоило труда. С собакой мы обнялись, как братья во Христе. Не знаю, как лучше объяснить Вам: мне не хватало совсем немного, чтобы почувствовать себя счастливым, но за этим немногим крылась великая боль и беспокойство из-за отсутствия жены. Я всерьез подумал, уж не вернулась ли она к своей старой привычке гулять по ночам, и с горечью заметил про себя: «Что ж, тогда тебе нечего жаловаться. Ведь теперь она снова такая же, как прежде».
Я посмотрел на кровать, куда мне так хотелось вновь улечься, но испугался мыслей, которые нахлынут, как только я лягу. Быть может, лучше всего было напиться. Нет, конечно же, нет: у меня должна быть ясная голова на случай, если за мной придут из Института.
Едва я лег и закрыл глаза, в голове забрезжила спасительная мысль. Если бы Пикардо не смутил меня (особенно этим своим противным словечком «ве-се-лить-ся»), она пришла бы мне в голову сразу же, потому что лежала на поверхности. «Диана должна быть у дона Мартина», — подумал я. Вскочив с кровати, я бросился к телефону и дрожащей рукой набрал номер. Никто не подходил. Когда я уже решил было отказаться от своей попытки, трубку взяла Диана. Клянусь, она не могла поверить, что это я.
— Откуда ты? — спросила она.
— Из дома.
Словно от волнения, она ответила не сразу:
— Ты убежал?
— Да.
Молчание.
— Слава Богу.
— Так я приеду? — спросил я.
— Все уже спят, — ответила Диана. — Потом знаешь ведь, какие они: вечно делают из мухи слона. Я сейчас оденусь и приеду сама.
— Одна? С ума сошла. А где Сеферина?
— В комнате Мартинсито. Она еще до двенадцати уснула. Мне не хотелось оставлять ее одну дома. Я не говорила? С тех пор как ты исчез, мы сделались настоящими друзьями.
— Как ты?
— Хорошо. Немного устала, какой-то бесконечный день.


446
СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
Мне не хватило духу сказать, что я хотел пойти искать ее. Если она устала, не стоило, пожалуй, заставлять ее мотаться туда-сюда.
— До утра не так уж и долго ждать, — сказал я. — Скоро мы будем вместе.
Скоро настало завтра, известившее о себе настойчивыми звонками в дверь, которые меня и разбудили. Забыв о том, что у Дианы и у Сеферины есть ключи, я подумал: «Вот и они». В дверях стоял Саманьего.
LXII
Ошарашенный, я шагнул ему навстречу, и мы оказались в саду. Какое-то время, показавшееся мне очень долгим, мы стояли друг напротив друга: Саманьего — само спокойствие, я — готовый на все: ударить или позвать на помощь. Собака рычала и скалилась. К чему отрицать: проулок — не Институт, и я чувствовал себя уверенно.
— Я вернул вам вашу Диану, — сказал доктор, словно обращаясь к некоему третьему лицу.
— Не понимаю, — ответил я.
— Ну, дружище, вы у нас всегда были непонятливый, — добродушно произнес доктор. — Жена ждет вас в Институте, и больше жалоб не будет. Вы следите за моей мыслью?
— И этими сказками вы хотите заманить меня на вашу бойню? Ничего, скоро вы поймете, что я не такой идиот, как вам кажется.
— Не надо все понимать превратно. Почему бы вам ей не позвонить?
— Она дома у моего тестя.
— Была. А сейчас она в Институте. Позвоните.
Я вернулся в дом; Саманьего, снаружи, крикнул мне номер, но я сделал вид, что не слышу, и сам нашел номер по справочнику. Набрав его, я попросил Диану. Когда в трубке раздался ее голос, голова у меня так закружилась, что я подумал: сейчас упаду.
— Как хорошо, что ты позвонил, — сказала жена. — Заезжай за мной.
Клянусь, это был ее голос. В нем слышались тревожные и в то же время радостные нотки.


СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
447
— Почему ты не едешь домой? — попробовал было защищаться я.
Мне очень хотелось добавить: «Я не такой трус, как кажется».
— Доктор хочет поговорить с нами, — ответила Диана. — Хочет прояснить ситуацию и покончить с недоразумениями, которые отдаляют нас друг от друга.
— Какое совпадение: доктор как раз сейчас здесь.
— Поговори с ним. Меня он убедил, и я сделаю все, что вы ни скажете.
Обернувшись, я едва не налетел на Саманьего. Он курил, закинув ногу на ногу, удобно расположившись в кресле.
— Я вижу, вы себя чувствуете как дома, — иронично бросил я ему. — Один вопрос: почему вам так хочется, чтобы я поехал в Институт?
— Чтобы показать вам всю документацию и вы сами смогли бы принять решение.
— Как вам удалось втянуть в свой заговор бедную Диану?
— Пожалуйста, сеньор Борденаве, скажите честно: вы боитесь ехать в Институт? Неужели с вами там так плохо обращались?
Отчасти искренне, отчасти потому, что не люблю жаловаться, я ответил:
— Нет, не плохо.
— Мы подвергли вас курсу укрепляющего и восстановительного лечения. Так откуда же этот страх?
Я не мог решить, стоит ли дать волю закипавшему во мне гневу. Убежденный в вескости своего довода, я сдержался и сказал:
— Никому не нравится, когда его сажают под замок.
— А кто сказал, что вас посадили под замок?
— Не важно кто. Важно, что это факт.
— Нет, сеньор, вы вовсе не были под замком. Кроме того, вы не изъявили ни мне, ни, насколько я знаю, доктору Камполонго ни малейшего желания покинуть Институт. Если я задам вам один вопрос, вы не рассердитесь?
— Смотря какой.
— Вы смотрели по телевизору сериал об этих старинных врачах, которые крали трупы?


448
СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
— «Ураган на рассвете»? Его смотрит один мой приятель, сеньор Альдини.
— Я тоже, и заметил одну любопытную вещь: страх перед врачами всегда происходит от непонимания.
— Не понимаю вас, — сказал я.
— Инфернальные лекари из фильма на самом деле были честными профессионалами, кравшими трупы, чтобы лучше изучить человеческий организм и спасать больных. Вы следите за моей мыслью?
— Слежу, но какое это имеет отношение ко мне?
— Для простонародья, — стал пояснять Саманьего, — в ту далекую эпоху обскурантизма врач, а особенно исследователь, был зловещей фигурой... Впрочем, для детей мы и до сих пор просто мучители. Но вы, сеньор Борденаве, почему вы-то решили, что мы хотим причинить вам зло? Скажите, какой смысл держать вас под замком? Поверьте, если кое-что у меня иногда не получается, то из этого еще не следует, что я злодей, — просто временами мне не везет, как и каждому.
Этим скромным признанием он меня обезоружил.
LXIII
Однако, едва мы оказались у него в кабинете, Саманьего сменил тон.
— Я хочу предоставить вам последнюю возможность, — сказал он.
Передо мной был уже не друг, стремящийся помочь, а врач, разговаривающий с пациентом. Я почуял, что попал в западню.
Саманьего между тем уже говорил с санитаром, отдавая тому какие-то распоряжения. Снедаемый нетерпением, я глядел на резные головки на столе. Когда санитар вышел, Саманьего закрыл дверь и запер ее на ключ. Впрочем, меня это не испугало.
— Видите? — сказал я. — Вот это-то мне и не нравится.
— Если вам это не нравится, — произнес Саманьего, поворачивая ключ в замочной скважине, — я не стану запирать. Это привычка, не более.
— Я приехал затем, чтобы увидеть жену.


СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
449
— Увидите, — заверил Саманьего. — Но сначала надо кое-что прояснить, чтобы вы, ваша жена и я понимали друг друга.
— Сделайте одолжение, скажите: какое отношение вы имеете к нам? Никакого.
Саманьего закрыл свое бледное лицо большими бледными ладонями. Наконец отняв их, он заметил:
— Вечно вы обижаетесь, сеньор Борденаве. Боюсь, что эти двусмысленные ситуации влекут за собой взаимонепо- нимание. А это только во вред всем, поверьте, всем.
— Ну уж, не преувеличивайте. Сказать вам, о чем я сейчас думаю?
— Конечно.
— Готов поспорить на что угодно, что моей жены здесь нет.
— Но вы же сами говорили с ней по телефону.
— Подозреваю, что вы готовите мне ловушку, — сказал я. — Держу пари, что Диана — только приманка.
— Пройдите за мной, пожалуйста, — сухо ответил Саманьего.
Чтобы не показаться излишне упрямым, я, хотя и без особого удовольствия, проследовал за ним. В конце коридора была дверь. Саманьего открыл ее, и мы вошли в небольшой круглый зал, где — я не мог поверить собственным глазам — стояла Диана. Она разговаривала по телефону и, едва увидев меня, бросила трубку и кинулась в мои объятия. Я хотел было спросить, с кем она говорила, но Диана не дала мне рта открыть.
— Я люблю тебя, — сказала она. — Можешь быть уверен. Я люблю тебя.
Я ответил, что тоже люблю ее. Прижавшись к моей груди, она заплакала. Тогда я окончательно убедился, что все сомнения последних дней являлись чистейшим безумием; доктор был прав: да, это я — подгнивший плод в нашем браке; и я решил исправиться. Отныне и впредь я без тени недоверия откроюсь тому счастью, которое в полной мере предлагает мне Диана.
— Прямо как в романе, — сказал я ей. — Мне пришлось пройти через все это, чтобы понять, что на свете нет более счастливого человека, чем я.
— Спасибо, — сказала Диана.
15 Б. Касарес


450
СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
— Поедем домой. Обещаю, что больше никогда и ничем не буду тебя тревожить. Едем сейчас же.
— Сейчас нельзя, — ответила Диана.
— Почему?
— Потому что я очень хорошо знаю, что многое во мне тебе нравится, а многое — нет. Я даже стала подозревать, что иногда ты косо на меня смотришь. Это ужасно. Я так люблю тебя!
— Обещаю, что больше никогда не поддамся этому безумию.
Ответ, честно говоря, меня удивил.
— Кто знает, может быть, это и не безумие. Прошу тебя, поговори с доктором Саманьего. Ты не представляешь, как мне больно сознавать, что какую-то часть меня ты не приемлешь.
— Хорошо, поговорим с доктором вместе, — согласился я.
— Наедине вы сможете поговорить более свободно. После того, как все выяснится, если ты все еще меня любишь, — позови. Я буду ждать.
— Вернемся в кабинет? — спросил доктор.
Взяв руки Дианы в свои, я долгим взглядом посмотрел в ее глаза и сказал:
— Я всегда буду любить тебя.
Она покачала головой, словно бы сомневаясь. Мы с Саманьего вышли.
LXIV
— Итак, подведем итоги, — негромко сказал доктор, разведя руки, как священник во время службы. — Душа сеньоры была очень больна.
— Я всегда считал, что наука не признает существования души.
— Прогресс науки неравномерен. Тело и душа существуют точно так, как это и было написано в древних книгах. Сегодня мы это доказали. Медицина открыла средства против некоторых телесных болезней (очень немногих, я понимаю), что же касается болезней души...
— К чему вы клоните?


СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
451
— К случаю с вашей женой. К тому состоянию, в котором она сейчас находится. Позвольте мне продолжить свою мысль: несчастных больных, которых в народе зовут сумасшедшими, лечат варварскими способами. Если вы мне не верите, можете хоть сейчас пойти на Виейетес и убедиться собственными глазами.
— Да, хоть сейчас, если угодно.
Саманьего улыбнулся дружелюбно, уж не знаю почему, и продолжал:
— Я нашел новые пути лечения...
— Сумасшедших? Вы считаете мою жену сумасшедшей?
— Никоим образом. Простое расстройство, хотя и трудноизлечимое.
— Не понимаю.
— А вы постарайтесь, ведь от вашего ответа зависит, какое решение я приму. Помните, сеньор Борденаве, что врач моей специальности отчасти полицейский и, может быть, даже судья.
В его словах мне почудилась угроза.
— Если хотите, чтобы я вас понял, выражайтесь яснее, — ответил я.
— Ладно. Как я уже говорил, я открыл новые методы лечения. Мне пришло в голову, что спящий обретает покой, и я вспомнил о способах, которые помогают человеку уснуть.
— А такие есть?
— Разумеется. Вот послушайте. Одно время я с большим трудом засыпал. И тогда некий господин дал мне такой совет: «Лягте, примите удобную позу, закройте глаза и представьте, что идете по усаженной тополями аллее. Чем быстрее вы движетесь, тем быстрее движутся в противоположном направлении деревья. Наконец они сливаются в одну смутную полосу, и вы засыпаете». Этот способ давал неплохие результаты, пока однажды ночью тополя не превратились в кипарисы, и я оказался на кладбище.
— И кладбище отбило у вас сон.
— Естественно. В другой раз один из приятелей отца посоветовал: «Представьте, что входите в город. Вы идете и идете по улицам, мимо все новых домов, и так устаете,


452
СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
что в конце концов засыпаете. Чтобы внимание ни на чем не сосредоточивалось, что даст обратный эффект, лучше, чтобы деталей было поменьше и людей в городе не было»'. Хорошо, но безлюдный город приводит на память фильмы о войне, о завоеванных городах, о снайперах, следящих за вами из пустых домов. И вы просыпаетесь от страха, что на вас нападут.
— Но вам все же удалось подыскать подходящий способ?
— Конечно. Ни с кем уже не советуясь, почти интуитивно. Я представляю собаку, спящую на солнце, на плоту, который медленно несут воды широкой тихой реки.
— И что тогда?
— Тогда, — сказал Саманьего, — я представляю себя этой собакой и засыпаю.
— Представляете себя собакой?
— Да. Предупреждаю сразу, что карликовый лабрадор не годится. Собака должна быть большая, желательно с широкой мордой.
Тема разговора в какой-то степени успокоила меня. Удивительно, но если бы Вы увидели нас со стороны, то подумали бы, что разговаривают двое закадычных друзей. Пытаясь как-то отреагировать, я подумал: «Так он меня скоро совсем уболтает и усыпит».
— Вы собирались рассказать, — сказал я, — о методах лечения некоторых больных.
— Сейчас, сейчас, — ответил Саманьего. — В то время как ночами я занимался поисками способов, помогающих уснуть, днем я искал способы исцеления душ.
— И вы догадались связать одно с другим, — произнес я, чувствуя, что говорю нечто очень умное.
— Разумеется. Я стремился к исцелению покоем и инстинктивно почувствовал, что для человека нет лучшего способа обрести покой, нежели погрузиться в животное состояние.
— Теперь я действительно ничего не понимаю, — признался я.
Саманьего не рассердился. Он был так добр со мной, что я вдруг испугался, что беседа может закончиться чем- нибудь ужасным.


СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
453
LXV
Именно страх заставил меня казаться таким рассудительным и дружелюбным. Мне представлялось, что, если я не дам повода, доктор не станет запирать меня в психушке. Однако неожиданно я понял, что если у него уже есть план, то он его не изменит, каким бы покладистым я ни прикидывался. Я занервничал, и когда уже было собирался резко оборвать доктора, в дверь постучали. Вошел то ли санитар, то ли еще какой-то служащий и стал что-то тихо говорить Саманьего.
— Соедините меня с ней по внутреннему, — ответил тот.
Санитар исчез. Я не знал, заговорить ли первому или выждать. Зазвонил телефон, и мне пришлось выжидать. Пока доктор разговаривал, я попытался как-то упорядочить свои мысли, чтобы, как только он повесит трубку, расспросить его о жене. Я вздрогнул, когда услышал: «Не бойтесь. Я никоим образом вам не поврежу». Затем повторил: «Необратимо, сеньора, не бойтесь. Необратимо». Что-то больно кольнуло меня в сердце: сеньора, с которой разговаривал Саманьего, была моя жена. Доктор хотел сказать, что ради меня не причинит ей вреда. Словно в некоем кошмаре, Диана вступила в сговор с моими врагами. Повесив трубку, Саманьего закрыл лицо руками, наконец отнял их от лица и с улыбкой спросил:
— Скажите мне откровенно, сеньор Борденаве, что вы больше всего любите в своей жене?
Услышав такой вопрос, я тут же вспомнил, что и сам не раз задавался им. Было ли это совпадение или что еще, но оно настроило меня на благодушный лад; умерив, насколько мог, свою подозрительность, я искренне ответил:
— Непростой вопрос, доктор. Бывало, мне казалось, что больше всего я люблю ее тело... но это было еще до того, как она попала в Институт. Теперь, когда она вернулась совсем другой, — к чему скрывать? — мне недостает ее прежней души.
— Придется вам выбирать, — спокойно, но твердо ответил доктор.
— Не понимаю, — снова признался я.
— Сейчас это, по крайней мере, естественно, — мягко сказал он.


454
СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
Снова закрыв лицо руками, он молчал так долго, что я начал проявлять признаки нетерпения.
— Почему, доктор? — спросил я.
— Помните, что говорил Декарт? Нет? Впрочем, как вы можете помнить, если никогда его не читали? Декарт считал, что душа находится в шишковидной железе мозга.
— И душа моей жены тоже?
— Любая душа, друг мой, — ответил доктор скучным голосом, совсем сбив меня с толку. — Ваша, моя.
— Как, вы сказали, называется эта железа?
— Забудьте про нее, это не важно — она не выполняет ту функцию, которую ей приписывали.
— Тогда зачем говорить о ней?
— Декарт был прав в главном. Душа находится в мозгу, и мы можем изолировать ее.
— Откуда вы знаете?
— Потому что мы это уже делали, — просто ответил Саманьего.
— Кто — мы?
— Это тоже не важно. Главное, что нам удалось изолировать ее, извлечь, если она больна, и вылечить вне тела.
— А что же в это время происходит с телом? — спросил я, стараясь сделать вид, словно ответ меня действительно интересует.
— Отсутствие души не наносит телу ущерба, оно восстанавливается. Готов поспорить, что у вашей жены не будет больше появляться на губах простуда, которая так ее беспокоила.
«Нет, — подумал я. — Не может быть».
— Так вы хотите сказать, что извлекли из моей жены душу?
— Мы провели этот эксперимент, поскольку не было абсолютно никакой надежды вылечить ее методом обычной терапии.
Я пристально посмотрел на Саманьего, заподозрив, что он разыгрывает меня. Но он не шутил.
— Что вы сделали с ее душой? — еле смог вымолвить я.
— Думаю, вы уже и сами догадались, сеньор Бордена- ве. Мы пересадили ее охотничьей собаке, короткошерстной, голубоватого окраса, которую выбрали из-за ее покладистого нрава, а тело сохраняли при низкой температуре.


СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
455
Хотя чудовищный смысл его слов не сразу дошел до меня, я поторопился ответить, чтобы доказать, что прекрасно понимаю его:
— Но вы не заставите меня поверить, что вернули мне мою Диану.
Саманьего снова закрыл лицо руками и просидел так несколько минут — самых долгих минут в моей жизни. Когда он отнял руки, лицо его было похоже на лицо мертвеца.
— Что касается тела — да.
— А что касается души?
— Что касается души, сеньор Борденаве, — доктор вновь оживился, — произошло нечто непредвиденное. Как вы понимаете, в нашем Институте мы придерживаемся строгих норм благоразумия.
И он принялся так расхваливать эти нормы, что я снова занервничал.
— Почему вы не скажете мне прямо, что сталось с душой моей жены? — спросил я.
— Душа вашей жены, — ответил он, — пересаженная собаке породы пойнтер, не подвергалась, исходя из чисто логических предположений, ни малейшему риску.
Обнадеженный его словами, я поначалу даже не заметил в них чего-то подозрительного.
— Не подвергалась ни малейшему риску? Но что-то все-таки случилось?
— Мы не предвидели, не могли предвидеть, что у вашей жены такой беспокойный характер.
— Хорошо, не могли предвидеть. Но что случилось?
— Собака, бывшая до того такой спокойной, стала проявлять признаки нервозности.
Я понимал, что добиться правды можно только постоянно держа себя в руках и будучи очень настойчивым.
— Хорошо, но что дальше?
— Нервозность возрастала. Теперь представьте себе мое удивление, когда молодой человек, который работает в собачьем питомнике и у нас: он кормит собак, которых мы держим (молодой человек с густыми бровями, вы наверняка видели его в своем квартале), явился с известием, что собака сбежала.
— Собака, то есть моя жена! — разгневанно произнес я.


456
СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
— Собака с душой вашей жены, — поправил меня доктор. — Уверяю вас, мы не жалели сил на то, чтобы найти ее. Конечно, когда мы узнали, что она скрылась в парке Чес, этом лабиринте, наши надежды пошатнулись... надежды, но ни в коем случае не наша решимость, уверяю вас.
— Невероятно, — произнес я как автомат. — Голубоватый пойнтер в парке Чес. Клянусь, я его видел. И тут же появился этот зубатый. Невероятно.
— Почему он ее не схватил?
— А почему он должен был ее схватить? Откуда мне знать? Это горе, настоящее горе.
— Ну-ну, не надо так, сеньор Борденаве, — сказал доктор. — Успокойтесь и выслушайте меня до конца. У меня есть и хорошие новости. Очень хорошие.
— Я вам не верю. Настоящее горе! Я в отчаянии.
— Поймите меня правильно; я думаю, отчаиваться вам не стоит. Вот у меня, когда собака исчезла, действительно был повод отчаиваться. Видя меня в таком состоянии, доктор Камполонго подсказал мне спасительную идею — вспомнил случай в Торну, где он тоже работает... Больная девушка, которой не хотелось умирать и которая умоляла врачей спасти ее... «У нас появилась возможность, — сказал я Камполонго. — Почему бы вам с ней не поговорить?» Он так и сделал. Не прошло и пяти минут, как бедная девушка согласилась. И где бы, вы думали, возникли трудности? В Институте, когда пришло время операции. Но вам это уже не интересно. Мы пересадили ее душу в тело вашей жены и дали другому, обреченному телу умереть.
Когда человек в отчаянии, он иногда задает престранные вопросы.
— А эта девушка, чья душа сейчас в теле моей жены, откуда она знает подробности нашей жизни?
— Мы собрали для нее все возможные сведения. Она — девушка смышленая и очень добрая, ручаюсь.
— А жила она на Ирландской площади, — машинально произнес я.
— Откуда вы знаете?
— Это тоже не важно, — заверил я Саманьего. — Важно то, что вы подменили мою Диан/.
— Да вы кругом в выигрыше. Согласен, ваша жена — несравненная красавица. Теперь она дома. Согласитесь же


СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
457
и вы, что душа вашей жены была больна, а болезнь редко бывает красивой. О чем вы жалеете, дружище? Об упреках, капризах, обманах?
Руки горели у меня от желания надавать ему пощечин. Не знаю как, но мне удалось сдержаться, и я сказал:
— Ни об упреках, ни об обманах я не жалею. И болезнь мне тоже не нравится. Просто я люблю Диану. Я дам объявление в газеты и пообещаю вознаграждение тому, кто найдет пойнтера.
— Не надо, — ответил Саманьего. — Мы его уже нашли.
LXVI
— Ваша идея дать объявление была вовсе не плоха, — заявил он. — На свете не счесть людей, готовых перевернуть все вверх дном, лишь бы помочь страдальцу, у которого пропала его любимая собачка. Молодой человек из питомника — у него легкая рука — написал объявление, и буквально через несколько дней нам привели собаку.
Мне захотелось обнять и расцеловать его.
— Но почему же вы так долго молчали? — пробормотал я. Голос у меня дрогнул.
— Потому что, если бы я не рассказал вам обо всем подробно, вы, который никогда не слышали о подобных вещах, ничего бы не поняли.
Он умолк, словно ему уже нечего было добавить. Не найдя лучшего способа спросить, почему он не хочет вернуть мне жену прямо сейчас, я воскликнул:
— Замечательно! Итак, мы наконец нашли Диану!
— Ее душу. Как вы знаете, с того времени ситуация успела несколько усложниться.
— Не понимаю, — сказал я. — Неужели теперь, когда она здесь, вы не дадите нам соединиться?
— Ну что вы, что вы. Однако вы обязательно должны проникнуться сознанием того, с какими трудностями нам пришлось столкнуться.
— Я благодарен вам за все, что вы сделали, но почему вы не хотите привести ее? Мне до смерти хочется ее увидеть.
— Такой, какая она сейчас?


458
СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
Меня словно молотом по голове ударили.
— Вы хотите сказать, что приведете собаку? — пробормотал я еле слышно.
— Нет, нет, — ответил доктор, успокаивающе улыбаясь, — но я вижу, вы понемногу начинаете понимать.
— Уверяю вас, нет, — ответил я испуганно.
— Однако вы знаете, что в теле вашей жены теперь живет девушка с Ирландской площади.
Я не мог поверить своим ушам.
— Если это так, то это ваша вина! — крикнул я.— Сделайте что-нибудь, и немедленно!
— И не просите, я никому не хочу зла, — сказал Сама- ньего. — Мой труд потеряет всякий смысл, если я сделаю хотя бы одного человека несчастным.
— Как я вижу, вы считаете себя великим благодетелем. Посмотрим, что скажут люди, когда все обо всем узнают.
— Выслушайте меня по крайней мере, прежде чем судить. Я же сказал, что никому не желаю зла. Включая вас.
— Тогда вам нужно всего лишь вернуть мне Диану.
— Допустим, — сказал доктор. — Позвольте кое-что объяснить вам.
— Не тратьте время попусту.
— А я и не трачу. Я должен объяснить вам кое-что, хотя вы, быть может, этого и не заслуживаете. У нас в Институте была одна неизлечимая больная — красавица, чудесная девушка. И я подумал...
— Что вы подумали?
— Послушайте, говорю же вам, что она точно такая же красивая, как сеньора Диана. Да к тому же еще моложе нее... а какие тонкие черты!
Тут-то я и понял, о ком идет речь.
— На свете не много женщин таких же красивых, как Диана, — сказал я возмущенно.
— Верно. Но верно и то, что эта девушка тоже очень красива.
— Никакого сравнения.
— Сначала взгляните на нее, а потом продолжим.
— Я ее уже видел. Вы считаете меня идиотом, но я прекрасно понимаю, о ком вы говорите: о той девушке, которая ловила мух.
Доктор от изумления открыл рот; теперь уже у него вид был идиотский, однако он быстро оправился.


СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
459
— Вы видели ее, когда бедняжка была очень плоха. Теперь же, с душой вашей жены, она очень изменилась. Очень.
— Не сбивайте меня с толку, доктор. Я не хочу ничего и никого другого. Мне нужна Диана.
— В разнообразии есть своя прелесть, — сказал Сама- ньего.
— Вы переходите границы приличия. Неужели вы никогда не слышали, что нехорошо лапать людей? Так вот услышьте. Вы вообразили себя великим человеком, а на самом деле вы просто жалкий торговец душами и телами. Расчленитель.
— Сбавьте тон, — сказал Саманьего.
— Ах, еще и сбавить тон! Вы обещали вернуть Диану, а сами хотите подсунуть мне манекен. Неужели вам не кажется, что этр ужасно — смотреть на свою жену и знать, что изнутри за вами следит чужой человек?
— Так было, когда вы еще ничего не знали. Теперь вы знаете.
— Наоборот, это вы не знаете, что такое личность. Личность — это сосуд, если его разбить, то потом не склеишь.
Я спорил с доктором так, словно хотел убедить его в чем-то. На самом же деле мне хотелось только, чтобы мне вернули Диану, и я был близок к отчаянию.
— Если рассуждать как вы, — сказал Саманьего, — мы никогда не сможем лечить болезни и исправлять недостатки.
— А вам никогда не приходило в голову, что можно любить человека за его недостатки?! — крикнул я, выйдя из себя. — Это вы — больной! Вы!
Кажется, именно в тот самый момент он и всадил в меня иглу.
LXVII
Очнулся я все в той же маленькой белой палате.
Паула сказала, чтобы я поторопился со своим письмом, потому что завтра ее переводят на другой этаж. Когда я спросил, могу ли рассчитывать на ее помощь, если снова соберусь бежать, она отвечала уклончиво. Я ее не виню.


460
СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
Бедняжка знает, что ждет того, кто пойдет наперекор здешним врачам.
Как не раз говорила мне Сеферина, мои выходки меня же и погубят.
Уверен, что, когда я сидел в кабинете, Саманьего говорил по телефону с. девушкой с Ирландской площади. Когда он сказал: «Не бойтесь. Это необратимо», — он совершенно явно хотел дать понять ей, что собирается оставить ее в теле Дианы. Как бы там ни было, если бы я не вышел из себя, мне, быть может, удалось бы убедить его поместить ее душу в какое-нибудь другое тело, а душу моей жены — в то, которое ей принадлежит. Быть может, еще не поздно.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
(от лица Феликса Рамоса)
Сколько раз в жизни я мечтал о том, что получу известие, которое вдруг изменит мою судьбу. Вероятно, эта фантазия появилась у меня после того, как я прочел в одном дешевом альманахе явно вымышленную историю о некоем английском юноше, доведенном до отчаяния муками голода, который, придя на берег моря, чтобы свести счеты с жизнью, нашел на песке бутылку с завещанием американца Зингера, каковой оставлял все свои миллионы тому, кто подберет бутылку. Однажды прямо на пороге моего дома мечта самым невероятным образом обернулась реальностью; правда, в том варианте, что определила мне судьба, отсутствуют романтические приметы: нет ни бутылки, ни моря, ни завещания, а только кипа бумаг, которую принесла мне в пасти собака. Наши желания в конечном счете сбываются таким образом, словно хотят убедить нас, что лучше бы вообще ничего не желать.
Собака — насколько могу судить, мастифф тигрового окраса — в отличие от обычных почтальонов, что ежемесячно оставляют на крыльце соседнего дома журналы, которые я жду с таким нетерпением, знала, что делала. Сунув мне в руки конверт, она взглянула на меня реши¬


СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
461
тельно и даже, как мне показалось, с надеждой. Подбежав к двери, она встала на задние лапы, а передними попыталась отодвинуть засов. Это ей не удалось. Думаю, тогда ее необычайная для животного понятливость и чисто животные рефлексы вступили в конфликт. Рефлексы оказались сильнее, и собака заскулила. В ответ на поскуливания раздались стремительные шаги, и появился некий типчик с густыми бровями, который работает в собачьем питомнике на улице Эстомба. Завидев его, собака мгновенно попыталась улизнуть. Не тут-то было.
— Поймал беглянку, — пояснил субчик с улыбкой, наконец-то придавшей его лицу что-то человеческое.
Про конверт с бумагами он ничего не спросил.
Нет ничего тоскливее печального взгляда собачьих глаз. В глазах бедного животного, которое, задыхаясь, пыталось вырваться, читалась не только тоска, но и упрек. Упрек, — дай-то Бог, чтобы я ошибался, — был обращен мне.
Войдя в дом, я просмотрел исписанную тетрадь. В конце стояла подпись того самого Лусио Борденаве, который несколько дней назад прислал мне с одной девушкой пространное и сумбурное письмо. Интересно, чем еще, использовав в качестве почтальона собаку, попытается привлечь к себе внимание мой корреспондент?
Ввиду нескольких очевидных противоречий я не склонен доверять подлинности документа. Прежде всего мне кажется странным, что Борденаве обращается именно ко мне; в конце концов, мы не так уж и близки. Не менее странным мне кажется и то, что Борденаве обращается ко мне на «вы»; в конце концов, мы знакомы с детства. Ознакомившись с содержанием тетради, я испытал досадное чувство человека, которому подбросили анонимку. Или даже хуже: человека, получившего письмо клеветника или шантажиста.
Найдя в телефонной книге номер Психопатологического института, я позвонил и попросил позвать сеньориту Паулу.
Когда я назвался, она спросила:
— Вы получили бумаги?
— Да, мне принесла их собака.
— Бедная, любимая моя собачка! — воскликнула девушка и, слабо, жалобно застонав, повесила трубку.


ИСТОРИЯ,
НИСПОСЛАННАЯ
ПРОВИДЕНИЕМ
Я всегда говорю: нет никого, кроме Бога.
Одна аргентинская сеньора
аписать о том, что про- I изошло, я решил вовсе не ради удовольствия лишний раз об этом поговорить и не в угоду профессиональному инстинкту, который ждет, чтобы запечатлеть и осмыслить события в их последовательности — все как было, и не только грустное, но и совершенно необыкновенное, и даже ужасное. На самом деле меня призывает к этому моя совесть, да и Оливия настаивает, чтобы я прояснил некоторые события из жизни Роландо де Ланкера, события, которые в определенных кругах успели и прокомментировать, и, распространив слухи о них, исказить до


466
РАССКАЗЫ
неузнаваемости. И без сомнения, поскольку мысль человеческую невозможно удержать, первое, что вызывает в моей памяти имя Роландо де Ланкера, — это образы, потаенные в самой глубине души и в то же время необыкновенно ощутимые: я вспоминаю развалюху-повозку, которая катит по грязной дороге, божественно-вкусные воздушные трубочки в кондитерской «Лучшие бисквиты», любознательную светловолосую девушку, заброшенный английский парк с двумя каменными львами, затем три аллеи, обсаженные высокими эвкалиптами, которые рас- качивалй сильный ветер. Ничего рокового во всем этом нет, и, вглядываясь в прошлое, я едва различаю лишь неясный отсвет. Однако тот, кому эти образы показались бы загадочными символами и чье перо порезвее моего, мог бы преподать читателям назидательный урок.
Как все в Буэнос-Айресе — я имею в виду все, принадлежащие к моей профессии, — я знал, кто такой Роландо де Ланкер. Не то чтобы мне было известно нечто конкретное, просто я знал, что он существует на свете, что опубликовал какую-то книгу, что перессорился кое с кем из коллег. А лично с ним я познакомился благодаря его двоюродному брату Хорхе Веларде.
Вот тут-то, собственно, и начинается данная история. Однажды утром дверь издательства, где я работал, отворилась и я ощутил запах кожаной почтовой сумки и ремней, который невозможно спутать ни с чем. Я поднял голову. Разумеется, это был он, окутанный присущим ему запахом, Хорхе Веларде, который подписывался как «Аристо- було Талац» и который еженедельно публиковал в разделе «Мнение» несколько строчек всякой ерунды по поводу кинопремьер. Подозреваю, что именно за свой запах и свои габариты он получил кличку «Дракон»; а поскольку некоторые из друзей его детства называли его Святой Георгий, можно сделать вывод, что одно прозвище вытекает из другого. «Принес рукопись», — подумал я и покорился судьбе. Невероятно, но Дракон не достал на сей раз ни компиляцию каких-либо поэм — нечто новое в литературе, в жанре верлибра, который меня всегда ужасал, — ни содержательных эссе, отвергаемых читательской массой согласно психоаналитическому толкованию характеров по Лабрюйеру, ни даже детективный роман, чтобы опубликовать его под псевдонимом, поскольку автор хранил


ИСТОРИЯ, НИСПОСЛАННАЯ ПРОВИДЕНИЕМ
467
молчание более года и что скажут читатели теперь, когда он предстанет перед ними с этой белибердой; все это приходится, работая в издательствах, покорно принимать. Будучи не лишен вкуса, Хорхе Веларде даже не упомянул о своих неизданных произведениях, поговорил о жаре, которая непременно кончится такой грозой, что разверзнутся небеса, потом перешел на злободневные темы, угнетающие не меньше, чем вышеупомянутая жара, и довольно скоро принялся разглагольствовать о своем кузене Ланкере. Он придвинулся ко мне так близко, что я вынужден был вжаться в спинку кресла, ибо от него невыносимо несло кожей сумки и ремней, а он стал рассказывать мне, что его брат задумал организовать — или организовал — Литературную академию и нуждается в моей помощи. В те годы я жил страстями, и мысль о том, что все подвержено законам логики и что искусство вполне можно и понимать и изучать, удручала меня. Поскольку, кроме будущей академии, в распоряжении Роландо де Ланкера находилась Эстансия в Монте-Гранде, он уполномочил Дракона пригласить меня провести там конец недели. Вообще-то мне не нравится жить в чужих домах, но я принял предложение тотчас же.
Тяжелые капли дождя барабанили по оконному стеклу старенького вагона Южной железной дороги (она и теперь так называется), когда я в ту субботу катил в Монте-Гранде. Я посмотрел на дождь, подумал: «По крайней мере, подышу свежим воздухом», съежился на сиденье, машинально отметив, что слишком легко одет, и с упоением углубился в «Магию» Честертона — маленький зеленый томик, который в эти дни поступил в книжные магазины. Мы уже почти приехали, когда в комедии Честертона разразилась буря, а в Монте-Гранде прекратился дождь. Среди людей, столпившихся на перроне, я различил атлетическую фигуру Веларде, то бишь Дракона, — первое, что он мне сказал: «Даже газет не привез»; чуть подальше стоял чрезвычайно привлекательный человечек в плаще, с тонкими чертами лица и огненным взором задумчивых глаз; еще дальше — белокурая девушка, которая была гораздо выше и крупнее того человечка; гладкие волосы, спадающие на плечи, зеленые глаза, правильные черты лица, вроде бы смугловатая, размеренные движения, широкий пуловер. Веларде представил мне человечка:


468
РАССКАЗЫ
— Роландо де Ланкер.
А сам Ланкер, который говорил быстро и энергично, в тоне дробного перестука, представил мне девушку:
— Оливия, моя ученица.
И тут же, с неукротимой энергией, он выхватил у меня чемодан. Оливия хотела помочь ему, но Ланкер, вытянув руку в перстнях и прикрыв глаза, отрицательно покачал головой. Мы прошествовали к выходу с некоторой торжественностью. На привокзальной площади стояли три или четыре автомобиля и огромная повозка с упряжкой взмыленных лошадей темной масти. Лошади прядали ушами; с козел с трудом слез краснолицый старик. С глазами навыкате и нетвердой походкой. Он погрузил чемодан и вопросительно посмотрел на меня. Я пробормотал извинения из-за того, что у меня так мало багажа.
— Оливия и Хорхе с этой стороны, — сказал Ланкер, указывая на дверцу, — мы с другой, наш гость справа от меня.
Мы церемонно взобрались на повозку и заняли места согласно указаниям. Кучер, повернувшись к нам всем телом, как это делают люди, явно страдающие остеохондрозом, посмотрел на Ланкера. Тот сказал:
— Vogue la galére! *
Фары отъезжающей машины на мгновение осветили повозку и скользнули по ногам Оливии. Пародируя нашего старинного друга, философа из Эмильяны, этого неутомимого исследователя женской натуры, я подумал: «Похоже, они выточены Богом сладострастия». И правда, в тот вечер ноги Оливии произвели на меня сильнейшее впечатление. Мы рывком тронулись с места и покатили ло дороге — под мерный стук колес, который, мне казалось, никогда не прекратится, но, обогнув площадь, мы остановились у кондитерской «Лучшие бисквиты». Ланкер посмотрел на Оливию долгим взглядом и произнес тоном человека, который пытается запечатлеть в памяти трепетное воспоминание детства:
— Четыре дюжины.
Девушка слезла с повозки; я последовал за ней, бормоча какие-то слова, в основном глагол «сопровождать»
* Ну, была не была! (Фр. поговорка.)


ИСТОРИЯ, НИСПОСЛАННАЯ ПРОВИДЕНИЕМ
469
и существительное «дама». В кондитерской Оливия спросила меня:
— Вы видели деревья?
— Они прекрасны, — ответил я машинально.
— Нет, — возразила она, — они никогда не были прекрасными, а сейчас, подрезанные, выглядят ужасно. Но я не об этом. Я говорю о листовках, которые на них наклеены.
Нам принесли нашу покупку. Я расплатился. Оливия предупредила меня:
— Это для Роландо.
— Ну что же, ему и отдадим, — ответил я.
Площадь освещалась фонарями в виде белых матовых
шаров, при свете которых мы стали осматривать деревья. К каждому стволу был прикреплен овальный лист бумаги с какой-нибудь надписью. Оливия, смеясь, прочитала несколько таких надписей. Я запомнил две из них: «Женщины, ведите себя более достойно!» и «Неприличие в одежде = неприличие в жизни». Сквозь ветви, короткие, словно культи, я увидел затянутое тучами грозовое небо. Пахло влажной землей.
— Роландо нас ждет, — сказала Оливия.
Уже в дороге я заговорил о листовках. Дракон, тряхнув головой и благодушно прикрыв глаза, воскликнул:
— Люди падре ОТрэди. Эти парни — сущие дьяволы.
— И вид у них тошнотворный, — поддержал Ланкер.
— Они не останавливаются ни перед чем, — заверил Дракон.
— Даже перед тем, чтобы лишний раз напомнить нам о своей глупости такими вот, например, стишками, — добавил Ланкер. — Я как-то вечером прочитал на дереве, что напротив церкви:
Ты стать свою одеждой подчеркнула,
И затуманен у мужчины взгляд, —
Христовы раны вновь кровоточат,
И слышен смех победный Вельзевула.
Дракон вставил реплику:
— Прости, старина, но вторая строчка совсем неплоха.
— Poeta nascitur*, — загадочно произнес Ланкер.— Послушайте, что я прочитал на другом дереве:
* Рожденный поэтом (лат.).


470
РАССКАЗЫ
Чулки ты носишь, грешное созданье,
И летом, и зимой — о, небеса!
Запомни: будет эти телеса Поджаривать сам дьявол со стараньем.
(Сейчас, когда я узнал Ланкера получше, я подозреваю, он сам сочинил эти стишки; я даже припоминаю, что девушка покраснела, словно подобное безумство учителя заставило ее устыдиться за него.)
Дорога была длинная и местами — как я тогда догадался, а потом и убедился — шла прямо через поле. Вскоре пошел сильный дождь. По сей день я с душевным волнением вспоминаю, как дождь обрушивался на кожаные занавеси повозки и как шлепали по лужам лошади. Наконец мы въехали в ворота.
— Лавровая роща, — возвестил Л анкер.
Мы ехали между деревьями, сначала петляя, потом по прямой. Некоторое время слышалось размеренное скрипучее пение колес, и скоро повозка остановилась. Ланкер отворил дверцу, выпрыгнул прямо в лужу и протянул руку Оливии; она выскочила из повозки, и оба побежали, чтобы поскорее укрыться от дождя на галерее. Мы последовали за ними. Повозка медленно развернулась и затерялась в ночи. Несколько мгновений мы стояли, всматриваясь в темноту. Порой отблески молний освещали все вокруг, и тогда совсем рядом были видны высоченные эвкалипты, раскачивающиеся на ветру.
Кто-то сказал:
— Как бы молния сюда не ударила.
Игриво запахнув плащ, Ланкер ответил:
Лавр, что сейчас чело твое венчает,
Притягивает молнию, — опасность Всегда в триумфе нас подстерегает *.
Я подумал, будь у Ланкера подлиннее нос, он был бы незаменимым Сирано на всех мальчишниках. А Ланкер завершил тираду:
— Последняя строка сонета — из Кеведо. Достоинства лавра — из Плиния.
Перевод В. Андреева.


ИСТОРИЯ, НИСПОСЛАННАЯ ПРОВИДЕНИЕМ
471
Он повернулся, отворил дверь в коридор, где была лестница с железными перилами, бронзовым шаром и поручнями красного дерева, и хлопнул в ладоши.
— Ave Maria! — крикнул он.
Вслед за ним крикнула Оливия:
— Педро!
Никто не появился.
Оливия и Хорхе продолжали звать Педро. В результате этих отчаянных призывов перед нами наконец возник мужчина в белой куртке, краснолицый, с круглыми глазами, выражавшими самое наглое лукавство, и курносым носом, так не подходившим к его облику мошенника.
Ланкер спросил меня, обедал ли я.
— Нет, — ответил я, — но это не важно...
Решительным жестом он пресек мои протесты. Педро
было приказано:
— Кофе сеньору.
Слуга удалился с моим чемоданом. А мы пошли по длинным и темным коридорам, через застекленный зимний сад, где стояли вазоны голубого фарфора и росли растения, листья которых напоминали абажур, пересекли залу с зачехленной мебелью. Так мы дошли до столовой, где стоял круглый стол, в окружении более чем двадцати стульев и с серебряной супницей посередине; в глубине комнаты, прямо напротив входной двери, возвышался, громоздился, выдавался вперед камин резного светлого дерева, похожий на дворец; нижняя часть остальных стен была также отделана деревом; на такой высоте, чтобы можно было, не вставая на цыпочки и не задирая голову, рассматривать их, висели потемневшие картины в золоченых рамах. Углубившись в это занятие, я не мог оторваться от одной из них, которая таинственным образом привлекла меня к себе с той минуты, как я вошел в столовую. С помощью Оливии я быстро сообразил, что картина представляет собой ад: из ямы, где копошились грешники, вздымалось пламя, на верхушке которого пританцовывал маленький, оранжевого цвета, дьявол.
— «Любовники из Теруэля» кисти Бенлиура, — пояснил Ланкер.
Я отыскал любовников. Он, в черном сюртуке, с кружевными манжетами, в панталонах, застегнутых под коленями, подпрыгивал, совершая ногами энергичные и,


472
РАССКАЗЫ
может быть, не слишком изящные движения, над другим грешником, и не то вел, не то подталкивал ее, одетую в белый подвенечный наряд, — но куда? В этой жизни нам этого не дано узнать. Я снова посмотрел на пламя, вырывавшееся из ямы, тряхнул головой, словно знаток, оценивающий произведение искусства. И тут, по какой-то необъяснимой причине, пламя превратилось в Сатану, а крошечный дьявол в скрипку оранжевого цвета. Ланкер сказал:
— Дьявол играет на скрипке для тех, кто осужден.
— Прими это во внимание, Роландо, раз уж ты терпеть не можешь концерты, — вставил Дракон с присущей ему обычной бестактностью.
Я снова тряхнул головой: и снова скрипка стала дьяволом; Сатана — пламенем. Осторожно, с надеждой сделать какое-либо открытие и со страхом, что это открытие окажется обыкновенной ерундой, я рассказал о том, что происходит на картине.
— Это указывает на то, — спокойно ответил Ланкер, — что Бенлиур изобразил дьявольское пламя и дьявольскую скрипку; маленькая хитрость, которая, выражаясь метафорически, оказалась палкой о двух концах.
Появился Педро в черном сюртуке, с серебряным подносом в руках, на котором стоял красивый и такой долгожданный чайник, тоже серебряный, фигурный, будто весь из спиралей, две чашки и тарелка с несколькими пакетиками из кондитерской «Лучшие бисквиты».
— Ия вместе с нашим гостем выпью чаю, — объявил Ланкер.
— Я принес вам чашку, — ответил Педро.
— Сеньор пьет чай с тостами, — твердо сказал Ланкер. — С тостами из французской булки. Бисквитики для меня.
Он сказал «бисквитики», с уменьшительным суффиксом, с такой необыкновенной, соединенной с алчностью, нежностью, с которой говорят только о каких-нибудь особенных продуктах питания.
Повысив голос, который стал чуть ли не пронзительным, и откинув голову назад, Педро тотчас же объявил:
— Булка кончилась.
Мы сели за стол, я сбоку, Ланкер рядом с подносом, во главе стола; со своего места он передал мне чашку и паке¬


ИСТОРИЯ, НИСПОСЛАННАЯ ПРОВИДЕНИЕМ
473
тик с бисквитом. Жадность, с которой этот человек поглощал воздушные бисквиты, была необыкновенна; эта невероятная страсть поразила меня и надолго осталась в памяти.
Педро поинтересовался у меня:
— Что вам приготовить на завтрак, сеньор?
— Чай. С тостами, — ответил я.
— Вы уверены, что не захотите черного кофе с черным хлебом? — заботливо осведомился Ланкер.
Я ответил, что предпочитаю чай, но с удовольствием отведаю все, что мне подадут.
Чашка чаю и почти воздушный бисквит, который был моей единственной едой за целый день, не утолили голод. Вздохнув, я покинул столовую. Меня повели внутренними коридорами, все более и более убогими, какими-то закоулками, где пахло старым тряпьем: мы сворачивали в какие- то ответвления, с нависающим потолком, где терпко пахло битумом и вде мне пришлось переобуться, а затем подняться по лестнице потемневшего дерева, на площад; ке которой виднелось маленькое витражное оконце, наискось заколоченное длинной доской, и войти в отведенную мне комнату, расположенную на верхнем этаже. Там, подле ночного столика, на котором стоял стакан воды, меня оставили одного. Ну и ночка выдалась, друзья мои! Она была похожа на увертюру, на мой взгляд слишком вагнеровскую, к неприятному развитию событий, кощунственный характер которой обрушил на нас столь мучительные последствия. Гроза сотрясала оконные стекла, и мне казалось, будто гнев Божий направлен на то, чтобы вышвырнуть меня из этой комнаты, где я не мог уснуть, напуганный сам не знаю чем, среди незнакомых предметов, отбрасывающих причудливые тени. Хорошо еще, что москитная сетка, будто родной запыленный домик, защищала меня и даже обогревала, что было весьма кстати, — еще в начале рассказа я упомянул, что слишком легко оделся, — особенно холодно было ногам. Наконец мне удалось уснуть. Так или иначе, на следующий день часы били уже одиннадцать, когда я вышел на галерею, где увидел Ланкера; мы с ним посидели на соломенных стульях, выкрашенных в фиолетовый цвет, глядя на дождь, на газон, подстриженный на французский манер, на фонтан со скульптурой в центре: три грации, — от которого


474
РАССКАЗЫ
расходились дорожки и на каждой — пара каменных львов; потом покурили; потом смотрели на эвкалипты, на зыбкие пагоды их верхушек, и, к нашему несчастью, мы разговаривали. О будущем литературной академии? В какой-то мере и о ней.
Это я виноват, я виноват во всем. Я первый начал, как говорят мальчишки, имея в виду начало драки (впрочем, нет; мальчишки сказали бы: он первый начал). Я спросил у Ланкера про Оливию и невольно этим вопросом вызвал чудовищный словесный поток. Кажется, первые слова Ланкера были таковы:
— Она в Монте-Гранде, на мессе, с Драконом, который без устали поглощает облатки. Что за существа эти женщины?! Я-то, знаете, никогда не нуждался в ученице. Неряшливая девица, белокудрая, прически не делает и в пуловере. Ну да ладно, из всех, что у меня были, эта единственная, кто заслуживает хоть каких-то приличных слов в свой адрес. Впрочем, вы и сами видите.
— Я вижу? — попытался я понять.
— Ну да, вы же видите, она пошла на мессу. Вам этого мало? Оливия знает, что меня это задевает, но не считается со мной. Думаю, все эти католики верят в то, что каждый человек в глубине души верующий; все хоть и воспитывают в себе esprit fort *, но все равно слепо верят. Бели было бы не так, они не были бы столь упрямы. А знаете, что за представление она мне тут устроила?
— Откуда же мне знать?
— Из-за чулок.
— Силы небесные! — невольно вырвалось у меня. — С такими красивыми ногами!
Я тут же покраснел. Ланкер молча посмотрел на меня, с презрительным любопытством. Затем с живостью продолжал:
— Я сказал ей, что у меня есть одно условие. Если она хочет, хорошо, я согласен, пусть идет на мессу: я не из тех, кто опровергает Конфуция. Но совершенно серьезно добавил, что она должна снять чулки, иначе она сознательно нанесет мне обиду. Вы не поверите: она была в смятении. Может быть, из страха рассердить священника или курию или еще из-за чего-нибудь — кто ее знает. Я велел ей,
* Сила духа (фр.).


ИСТОРИЯ, НИСПОСЛАННАЯ ПРОВИДЕНИЕМ
475
чтобы она сняла чулки под мою ответственность. Бедняжка подчинилась. Я был жесток, я знаю, но мог ли я позволить, чтобы люди падре О’Грэди побили меня в моем собственном доме?
А сейчас в смятении я. Придется решать дилемму, и никуда от этого не уйти. Если я не повторю слова Лан- кера, мораль истории, которую я рассказываю, потеряет смысл. Если же я их повторю... Не страх перед неизвестно чем меня останавливает, хотя я и чувствую сейчас покалывание в правой руке, особенно острое в большом пальце, и что-то вроде онемения, будто сверхъестественная сила мешает мне и не дает писать. Нет, на все на это я не обратил бы внимания. Дело в том, что мне кажется, не стоит иногда поднимать некоторые вопросы, как бы ты ни относился к ним — за или против. Атеист, который иронически рассуждает о неприятии бесконечной благодати и всезнании и всемогуществе Бога, ничуть не лучше модного романиста, разумеется католика, который стремится оправдать зависимость между причиной и следствием в нашем поведении здесь, в этой призрачной долине, согретой солнцем, и жесткую систему, изобретенную божественным разумом для нашего вечного наказания. Так вот, передо мной дилемма, двурогий зверь, готовый поддеть меня на рога; однако, если я буду исходить из этого, смогу ли я выбрать верную дорогу? С одной стороны, то, что я утверждал относительно неподнимания некоторых вопросов — правда; однако правда поверхностная. Если уж писать историю про Ланкера, нужно писать все, ничего не пропуская, и пусть в моей руке горит зажженный факел. Мне остается только зажмуриться и первому броситься в бой. Вперед!
— Подозреваю, — сказал я, только чтобы не сидеть с закрытым ртом, — вы не из тех, кто обычно называется добрым христианином.
Что сказал мне на это сей хвастливый мушкетер, этот насмешливый забияка, ведущий непрерывную борьбу с небесами? Он нагло ответил:
— Вы правы, но это не моя вина. Никто не может верить, верить в религиозном смысле, в призрачный, не осязаемый мир, живя на земле, населенной богами и мертвецами, где топографически обозначены рай, ад и чистилище, тем более если этот мир не освящает его


476
РАССКАЗЫ
существования, если он не привлекает его, более того, не нравится ему. Видите ли, христианская мифология, каким бы невероятным вам это ни показалось, оставила меня равнодушным. Надо признать, она слишком запутана, а в тех вопросах, которые мы называем фундаментальными, думаю, хороший тон — это ясность. Кроме того, всякое дыхание жизни, даже такой, как у поэта Тристана Тцара, — само по себе божественно, у богов же, поверьте мне, другая природа, зовут ли их Диана, Тор или Молох. Это не выходцы из крестьянской семьи, которые подставляют свои простодушные физиономии деревенскому фотографу. Зачем мне рассказывают о каких-то там святых, таких кротких, таких смиренных, и девах, укутанных покрывалом? Если бы все пространство не было занято ангелами и голубками, я бы предпочел демонов, хотя и они — с их крыльями летучей мыши, когтями и хвостами — не более чем плод претенциозного воображения и дурного вкуса.
Делаю пометку на полях: он сказал все это, ни разу не остановившись, и продолжал дальше копать себе могилу. Бестактный человек! Самое плохое — это то, что за последствия пришлось отвечать мне, простому рассказчику. То, что было мне ниспослано, было уже не предвестием, это было наказанием; покалывание, которое ощущалось в пальце, сосредоточилось в одной точке, это был зажженный факел, кратер вулкана, в буквальном смысле ногтоеда. Неужели я стану мучеником пера? Надеюсь, что нет. Надеюсь, к концу этой истории моя добрая воля восторжествует.
— Все это верно в отношении религиозного чувства, но есть еще и мораль. Полагаю, в этом вопросе у нас единое мнение, — поспешил я заметить, чтобы хоть в чем-то быть с ним заодно, — с точки зрения морали, кто такой не христианин?
— Я, — ответил мне этот непреклонный человек.— Мне претит мораль всех этих новообращенных, которые в невежестве своем распределяют поощрения и наказания, отправляют в ад тех, у кого нет веры — назойливой, как старая, одинокая, ворчливая женщина со своими влюбленными притязаниями. Христианство направлено против самой жизни; оно хочет сковать ее, погасить ее импульсы. Разве из-за него не опустел мир античных богов, которые


ИСТОРИЯ, НИСПОСЛАННАЯ ПРОВИДЕНИЕМ
477
несли людям силу, помогающую жить? Знаете, я не перестаю сожалеть о низложении языческого пантеона. Религия, их сменившая, нездорова; она находит радость в бедности, болезнях, смерти. Как в притче о Фаусте, где наказан тот, кто хотел знать, кто хотел жить и чувствовать себя частицей мира. Получается, что следует иметь некую «жизнишку», как выразилась одна девушка, и ничего не знать о жизни вечной. Похоже, что Церковь и Гёте хотят, чтобы все люди были похожи на тех несчастных, которые унижены настолько, что слишком хорошо знают свое место, не задают вопросов и ни на что не претендуют.
В замешательстве я думал: «Этот знаменитый Ланкер считает меня убежденным атеистом», и прочее в том же роде приходило мне в голову, вызывая невинную радость, ибо в этом мире посредственностей так приятно встретить нечто необычное. И все-таки горькое разочарование ожидало меня. Ланкер сказал:
— Это вопрос времени. Окончательное сражение еще не началось. Так что победа будет за тем, за кем надо. Боги не умирают.
Я не сразу оценил значение этих слов. Когда до меня дошел смысл сказанного, я спросил:
— Значит, вы не верите в Бога?
— В Бога — нет, не верю; я верю в богов.
Я объяснил себе это так: он распределяет свою неприязнь к единому Богу между несколькими, чтобы смягчить ее, и, таким образом, его многобожие есть литературное выражение его атеизма. Возможно, я ошибался.
— Снова миф о Гидре, — прокомментировал я шутя, чтобы показать: ему не удастся сломить меня своим лицемерием.
Как можно было меня сломить, если я его все-таки не понимал. А он продолжал:
— Нет агнцев на алтаре, храмы разрушены, но не надо терять мужества: боги непреходящи.
— И они не несут зла, как Крест и Клеймо, — заключил я.
— Боги не покинуты, — заверил он меня. — Боги не нуждаются в людях. Люди — вот кто покинут!
Все утро я слушал ужасные вещи; но худшими были те, что я услышал в самом конце. Из стыдливости я перестал слушать. Пока Ланкер сыпал не знаю какими нелепостями


478
РАССКАЗЫ
о том, что богам храмы не нужны, они нужны людям, чтобы стать ближе к богам, я думал о том, что атеист — это представитель вымирающей в нынешнее время расы, нечто исчезающее, вроде вечернего чая, доходного дома, книг Кони и других живописных примет нашей молодости. Полагаю, последним атеистом был продавец игрушек в универмаге «Базар Колумба», человек очень начитанный, который однажды, когда кто-то сказал: «Какой-нибудь Бог будет всегда», воскликнул с сожалением: «Как, и вы тоже?!», и словно бы ему ответили: «А вы разве нет?» — продавец игрушек продолжал: «Что ж, давайте порассуждаем; люди, изобретя Бога, создали увлекательный и любопытный персонаж; однако не надо уподобляться детям, которые никак не хотят примириться с тем, что Пиноккио, деревянная кукла, существует только в книге, — они просят, чтобы он жил на самом деле».
Голос Ланкере был похож на дробный перестук:
— Богоявления (привыкайте искать термины в словаре) — не так уж и редки.
— Я считаю себя ярым противником словарного богатства, — ответил я.
— Touché, mió саго, touché *! — воскликнул он. — С вашего позволения, я снова приведу аргумент. Кто же не чувствовал хоть раз, в процессе какой-то деятельности, неожиданное присутствие чего-то божественного? Самый типичный пример, наряду с другими: когда писателю является муза или когда говорят, что его посетило вдохновение. Другой пример относится к Венере.
Он сделал паузу, и я понял, что он продолжит только после того, как я переспрошу; я переспросил:
— К Венере?
— Не понимаете? А вы не?.. — В его тоне слышались изумление, возмущение и презрение одновременно.
— Ну конечно, нет, это же ясно, — быстро заверил я.
— Нет такого бедняги, который не почувствовал бы этого на себе хоть раз, — проговорил он отчетливо, будто обвиняя меня. — Над любовью сияет Венера. С Оливией и нами это происходит каждую секунду.
Теперь пришла моя очередь взглянуть на него свысока, с презрительным любопытством. Подобные бестактность
* Задело, дорогой мой, вас задело! (Фр., ит.)


ИСТОРИЯ, НИСПОСЛАННАЯ ПРОВИДЕНИЕМ
479
и нескромность действительно не казались мне признака* ми хорошего вкуса и не соответствовали правилам приличия при разговоре джентльменов. Отмечу мимоходом, хотя это и не суть как важно, именно в этот момент я ощутил, уже не впервые, желание покорить Оливию. А этот наивный Ланкер, опьяненный собственным пустопорожним красноречием и потому нечувствительный ко всему прочему, продолжал:
— Вдруг до нас доходит, что космические силы достигли нас, что они проникли в самые интимные глубины нашего существа; и тогда нас охватывает радость или страх: это могущественный бог Пан. Стивенсон написал о флейте этого бога: прочтите его статью.
Я перебил его, процитировав к случаю:
Коль ноздри как меха и грива — дыбом, а в воздухе разлито сиянье золотое —
нагой перед тобой из вод предстала Афродита *.
— Мы читаем разных авторов, — нетерпеливо ответил он. — Впрочем, согласен, согласен. Однажды я шел от площади Конститусьон и уже свернул на Бразильскую улицу, как вдруг вместе с шумом паровоза и перестуком колес до меня долетел порыв ветра, который, казалось, принесся с далекого юга провинции и который не был похож на обыкновенный порыв ветра, а скорее на что-то, что меняло на своем пути окружающую ауру, состояние духа, причем не только людей, как будто немного удивленных, словно ощутивших некое предзнаменование, но и домов и всей улицы: все потемнело и на какой-то миг стало напряженным и значительным. Другой известный случай: когда путешественник приезжает в такой-то город и вдруг чувствует, что, если он останется здесь, с ним произойдет нечто ужасное. Подобными изменениями в сознании — озарениями — божественное предупреждает нас. Да, да, верьте мне, в лесах и ручьях до сих пор живут нимфы и мир населен богами. Бог, узнан он или нет, sei deo, sei deae1**, направляет любую деятельность. Мне боги являют себя постоянно; я предугадываю их появление, я почитаю
* Перевод В. Андреева.
** Либо бог, либо богиня (искаж. лат.).


480
РАССКАЗЫ
их, и они меня защищают. Взгляните! — Он указал на парк, потом на небо, где сияла радуга, и, должен признать, это внезапное возвращение от суждений общего порядка к реальным вещам почти взволновало меня. — Взгляните, появилась радуга, вестница богов: вся природа приветствует ее.
Мир вокруг засверкал, будто настал миг пришествия и все вокруг восславило это мгновение. Стволы эвкалиптов переливались ярко-желтым и ярко-красным, каждая капелька воды на их листьях была будто из дрожащего серебра, а зелень лужаек стала живее и ярче. Признаюсь, душа моя отозвалась на это зрелище — сад, замерший в ожидании. Любопытно, что радуга, в честь которой звучал гимн созидания, — это напряженное единение жизни, — в последний момент была вытеснена другой богиней; я имею в виду, что в Монте-Гранде вкатилась повозка-развалюха с Оливией, в сопровождении, как и говорилось, Хорхе Веларде. Каким бы невероятным это ни казалось, с этой минуты разговор принял вполне обычный характер. По-моему, мы заговорили о том, что дорога очень грязная, что в церкви было много народу, и о прочем в том же роде. Оливия рассказывала, опершись на спинку стула, так что ее нижняя половина была нам не видна. Казалось, она нервничала, и еще казалось, что ей не терпится уйти. Она воскликнула:
— Как поздно! Еще не звали к обеду? Бедняжка, вы, должно быть, умираете от истощения.
Последнее, разумеется, было обращено ко мне. Я поблагодарил ее и взглядом, и словом, и дружеским жестом и постарался дать понять, что мои пожелания в отношении еды более чем скромны. Разве что снова кофе с подогретым молоком, из которого состоял сегодняшний завтрак, — только чтобы утолить голод.
— Пойду распоряжусь насчет обеда, — сказала Оливия.
Она отделилась от стула, к которому, казалось, приросла, и бегом бросилась в глубь дома.
— Стой, — крикнул Ланкер. — Отчего такая поспешность? Задержись на минуту и подойди к свету, Оливия. Я хочу тебя разглядеть. Что у тебя с ногами?
Опустив глаза и покраснев, Оливия вернулась. Наконец, вся пунцовая, объяснила:


ИСТОРИЯ, НИСПОСЛАННАЯ ПРОВИДЕНИЕМ
481
— Во время «Кирилловского псалма» они начали болеть, а когда начался «Агнус деи» распухли от колен до пят.
Всхлипывая, она ушла. Хуже не придумаешь: толстые и бесформенные, как у слона, ее ноги ничем не напоминали те, которыми я любовался накануне.
— Чудеса, — громко объявил Дракон, и я, по совести сказать, мысленно ему зааплодировал. — Чудеса. За то, что она присутствовала на мессе без чулок, наградить ее такими ногами, boccata di cardinale * — да и только.
— Бедняжка! — воскликнул Ланкер, и я увидел, как по его щеке сбежала слезинка; он промокнул ее белоснежным полупрозрачным платком внушительных размеров, от которого исходило благоухание туалетной воды «Жан- Мари Фарина»; затем, прижав правую руку к сердцу, переспросил:— Чудеса? Это самое подходящее слово, если речь идет о чем-то комическом, мелочном, негодном. И что это доказывает? Что на небесах, как и на земле, правят падшие? Меня этим не проймешь, а кто попался, тот попался.
— До сих пор всегда попадались другие, — грустно отозвался Дракон. — Но я не уверен, что так будет и впредь. Стоит появиться какому-нибудь чуду, как оно с каждым разом все ближе. Будь осторожен.
Ланкер устремил на двоюродного брата спокойный и рассеянный взор; затем удалился вслед за Оливией.
— С каждым разом все ближе? — спросил я. — Что вы хотите этим сказать?
— То, что слышали. Первый случай из серии чудес произошел в пятистах метрах отсюда. Однажды вечером, когда слышались уже последние удары гонга, созывающего на ужин в спокойной, семейной, если хотите, обстановке, Роландо не приходит в голову ничего лучшего, как устроить клоунаду. Он целует раз и другой бутылку Не- бьоло, встает в позу, объявляет себя анти-Папой и в этом ужасном качестве благословляет рис в молоке, который становится таким жестким, как будто туда подмешали цемент. Никто не хочет его есть, всех будто обожгло, если вы понимаете, что я хочу сказать, и кто больше, кто меньше, но все мы сгорали от стыда. Прбклятый десерт отдают
* Здесь: кусок с коровий носок (ит.).
16 Б. Касарес


482
РАССКАЗЫ
свиньям, и эти господа весь вечер чешут брюхо копытцем. На другой день стало известно, что в загоне для свиней свирепствует гастроэнтерит, это в пятистах метрах отсюда. Следующее чудо приняло гигантские размеры, и это было самым настоящим предупреждением ему, но он не хочет ничего понимать, а случилось это в кухне. У поварихи, которая готовила на Страстную неделю поросенка, стал расти в обе стороны нос — ну просто по волшебству! Пришлось обратиться в клинику Роусона, иначе бедняжка умерла бы от удушья. Теперь это настигло Оливию, которая в данный момент, скажем так, обитает в спальне Роландо. Давайте признаем, — хотя речь и идет о моем двоюродном брате, — что сюжет разворачивается в манере, которую я не побоюсь назвать чрезвычайно странной. Он полагает принципиально важными явления, в высшей мере спорные, искажая истину субъективными ощущениями и считая эти явления доказательством присутствия в нашем мире языческих богов античных времен, нынешних демонов. Но это еще не все; вы только послушайте; он упорно не признает множество христианских чудес, явных и общеизвестных, которые ясно указывают, где Бог. Которому я безмерно благодарен за то, что он избавил от своих чудес меня.
— Хорошо бы, он избавил от них Оливию, — раздраженно сказал я.
— Какая девушка! — воскликнул Веларде, сверкая глазами. — Благородная, умная, а уж формы — все при ней... Будем надеяться, что действие чудес преходяще.
II
Оно и было преходящим. После того как Оливия три- четыре дня принимала таблетки «Чудо исцеления» североамериканского доктора, она победила болезнь, и от отеков, посланных провидением, даже следа не осталось. Если я не ошибаюсь, в тот уик-энд больше ничего примечательного не произошло. О задуманной литературной академии мы говорили в последний вечер, долго и пространно, поглощая при этом чай, чашку за чашкой, но очень скоро я обнаружил, что мысли Ланкера витают далеко отсюда. Я решил прервать наш рабочий коллоквиум и спросил его:
— Вы думаете о чем-то другом?


ИСТОРИЯ, НИСПОСЛАННАЯ ПРОВИДЕНИЕМ
483
— О чем-то другом? — отозвался он эхом. — Нет, все о том же. Об этих чудесах с ногами.
— Тогда раскайтесь, как велит Священное Писание. Станьте новообращенным, чтобы вам отпустили ваши грехи.
Глядя, с каким аппетитом он уничтожает огромное количество бисквитов, мне захотелось последовать его примеру; я уже было протянул руку к бумажному пакетику, как Ланкер — любезный амфитрион! — тут же подвинул мне тарелку с тостами. Мне пришлось смиренно удовольствоваться тостами и малиновым десертом.
— Не знаю, что там говорится в Священном Писании, но знаю только, что утешиться уже нечем, — ответил он; затем, выдержав паузу, добавил не столь безлично: — Возможно, вы считаете, что я недостаточно интересуюсь вопросами создания академии. Это не так, уверяю вас. Просто я все время думаю о чуде и о той войне, в которую, как я вижу, меня вовлекли. После моей победы мы вновь обратимся к литературе.
— Вы так уверены в своей победе?
— В победе — нет, но в войне не на жизнь, а на смерть — да. Что касается меня, клянусь вам вот этим крестом, я не отступлю.
Это было то, что называется «искушать дьявола». Ланкер остался святотатствовать и кощунствовать, а я вернулся в Буэнос-Айрес поездом в девятнадцать сорок пять; но я не расстался с моими друзьями. На следующей неделе у меня был случай увидеться с девушкой; а по телефону я в эти дни говорил с ней несколько раз. Не знаю почему, мои связи с окружением Ланкера поддерживались только через Оливию. Но зачем, в который уже раз, мне рассказывали про Ланкера, извергающего богохульства, закосневшего в своем ужасном язычестве? Как бы то ни было, я звонил наудачу, и всегда Ланкера не оказывалось дома. Да меня и не это заботило; заботило, когда вместо мелодичного голоса Оливии слышался хрипловатый голос Педро, который выдавливал из себя три слова: «Сеньориты нет дома». Несомненно, нетерпение губило меня. Еще до того, как в сознании Оливии поселилась уверенность, нежная и властная, в том, что у нас с ней может быть что-то общее, я пустил в ход всю свою тяжелую артиллерию завоевателя дамских сердец. Результат оказался плачевным.


484
РАССКАЗЫ
Надо было действовать в обход; и я действовал. Мне представился случай встретиться с Ланкером благодаря кругам, занимающимся расширением дружеских контактов, в собственном здании (как любят выражаться мои друзья-газетчики) Ассоциации писателей, которое находится на улице Мексико. Пользуясь тем, что весна начинается двадцать первого сентября, а в тот день было уже двадцатое, я пригласил его на костюмированный бал в «Амбассадор».
— Приходите с Оливией, — сказал я ему. — Хорошая выпивка, оркестр Пичуко, джаз Бартолино, атмосфера... Да о чем говорить! Вместе встретим весну.
— Я не расположен ходить по балам, — вяло ответил он.
Ланкер принялся разглагольствовать о своей борьбе
и о своем твердом решении уничтожить христианство; я перебил его.
— Обещайте мне, — сказал я, — если Оливия захочет, вы приведете ее.
— Обещаю, — ответил он.
Я пожал ему руку и уже от дверей крикнул:
— Завтра в девять я позвоню, чтобы знать ответ.
Ответ я уже знал. Ланкер был «сделан», как говорят
шотландцы; он попался в ловушку. Мой стратегический план не мог дать осечку. Женщины говорят вам, что скучают на балах и устают от людей? Не верьте им. Как бы абсурдно это ни казалось, женщины просто не в состоянии отказаться от приглашения на бал. С непреходящей наивностью они считают любые праздники волшебными. Что касается меня — может быть, это другое проявление наивности, а может быть, из-за какого-то ужасного воспоминания, — я придерживаюсь противоположного мнения. Я нахожу праздники ужасными и считаю, что самые большие несчастья именно там и происходят; женщины, выпив, превращаются в демонов с непредсказуемым поведением, и самые верные из них просыпаются утром где-нибудь на gar^onnieres *, среди друзей своих возлюбленных, жалуясь на усталость и головную боль, но не чувствуя за собой вины, потому что алкоголь отшибает память.
Как я и предвидел, в девять часов следующего дня Ланкер ответил мне, что они принимают приглашение; но это
* Холостяцкая квартира (фр.).


ИСТОРИЯ, НИСПОСЛАННАЯ ПРОВИДЕНИЕМ
485
было еще не все: не удержавшись, Оливия взяла у него трубку и стала радостно обсуждать со мной вопрос, приводящий в такой восторг наших подруг, которых мы выбираем, чтобы поделиться с ними своим видением мира, этих полубогинь, на чей алтарь мы приносим в жертву свою душу и ох! свое время тоже; итак, до полудня мы обсуждали проблему маскарадных костюмов. Мы с презрением отвергли жалкие потуги воображения, способного предложить нам только домино, пьеро, дьявола. Нам хотелось чего-то нестандартного, необычного — например, неуловимый человек-наоборот, с лицом, нарисованным на затылке, — настоящий выверт изобретательности. Таким образом я, возможно, стремился скрыть свою консервативную суть, потаенную узость взглядов, и не должен был предлагать классические варианты вроде медведя, паяца или арлекина. Но я не скрыл и скромно признался: я хотел нарядиться арлекином. С детских лет мне казалось, что только под этой личиной я потеряю добропорядочность и стеснительность и стану личностью. Однако я всегда предполагал, что это мечты дурного тона, и когда Оливия сказала мне: «Нет, лучше, если ты будешь ангелом, ангелом-хранителем Роландо», я подчинился ее желанию, попытавшись, правда, в течение почти пятнадцати минут отстаивать идеал всей моей жизни. Ланкеру мы быстро назначили костюм чудовища; чтобы в корне пресечь любую дискуссию, я провозгласил:
— Красавица и чудовище.
Оливия тут же поняла, что костюм красавицы ей очень подойдет; но, будучи ненасытной, как того требовала ее молодость, тщеславной, как того требовала ее красота, она пожелала также, чтобы при ней были гавайцы, рабыня, индеец-апач и камеристка. Я провел длительную и витиеватую словесную кампанию, чтобы убедить ее избежать столь опасных ошибок. В общем, в назначенный вечер в «Амбассадоре» появились блестящая красавица, рассеянное чудовище и перепуганный ангел.
Впрочем, не такой уж и перепуганный; в баре мы выпили аперитив, и я мало-помалу обрел уверенность настолько, что выбрал столик исходя из своих стратегических планов — не слишком близко к оркестру, дабы пощадить наши уши от тромбона, — и в то же время не слишком далеко; из-за музыки невозможно было поддерживать


486
РАССКАЗЫ
общий разговор, и потому все те милые пустячки, которые я говорил подруге, не были слышны нашему другу. Так что можете судить, что это был за праздник, на который я их пригласил. Когда метрдотель предложил нам меню, я крикнул:
— Мы сметем все подряд!
И заказал «закуску по-королевски», бульон по-аренберг- ски, рыбу с картофелем, жареную индейку в кляре и с фруктами, воздушный бисквит, персики, кофе, сигареты. По поводу индейки у меня зародилось сомнение.
— В слове «сентябрь» буква «т» произносится мягко, — сказал я метрдотелю негромко, — индейка будет такой же?
— Рекомендую вам августовскую, — заявил метрдотель.
— Замечательно, — ответил я.
Пагубное легкомыслие! С тех пор я ломаю голову, отчего это мне все время не по себе и почему я поглощаю огромное количество питьевой соды.
Мой диалог с официантом, подавшим карту вин, был не менее выразительным.
— Пусть в наших жилах течет кровь вдоеьА — воскликнул я.
— Клико? — спросил он.
— Понсарден! — ответил я решительно. — Без года!
Естественно, Оливия была очарована. Женщины обладают чутьем, они тонко чувствуют, где находится то, что им нужно. Даже если в силу некоего застарелого снобизма их уводит порой в сторону какого-нибудь канальи, они не свернут с нужного пути — в настоящем джентльмене они всегда найдут уж не знаю что, но что-то для себя привлекательное. Подбодренный шампанским, которое буквально царило за обедом, я уверенно приступил к делу. Я имею в виду, что всячески ухаживал за девушкой, придвигался к ней поближе, то и дело касался ее, обнимал ее каждые пять минут в знак восхищения какой-нибудь очередной глупой шуткой, не только когда мы танцевали, но и когда она звучала едва ли не у самого уха Ланкера. В какой-то момент к нашему столику присоединился дьявол, и я узнал в нем или решил, что узнал, сеньора Силено Коуто, мрачного аргентинского кабальеро, с которым познакомился в «Руайяль Монсо», в Париже, еще тогда, в двадцать седьмом, — он был бледен и в таком глубо¬


ИСТОРИЯ, НИСПОСЛАННАЯ ПРОВИДЕНИЕМ
487
ком трауре, что казалось, его выкупали в чернильнице целиком: и костюм, и волосы, и брови, и усы — все отдавало сплошной чернотой. В костюме красного дьявола он выглядел бы более естественным и менее безрадостным, но что значило для меня в ту ночь, какая одежда была на сеньоре Коуто или на любом другом сеньоре, пусть даже это и был именно Коуто, тот, кто сел за наш столик! Как я уже говорил, я был поглощен другим, потому весьма фрагментарно представлял себе, о чем говорят между собой незнакомец, представлявший противоположную сторону, как пишут в договорах, — назовем его дьявол, — и Ланкер. Этот последний выказывал признаки сильной нервозности. Причина? Несомненно, мое безобразное поведение. Из самолюбия, в силу воспитания или из страха рассердить Оливию, он мне не мешал, но искал утешения в том, что обратил свой гнев в сторону своего обычного пугала: христианской религии. С удручающей непоколебимостью он утверждал, что его хранит сама Венера, и довольно продолжительное время тешил дьявола насмешками в адрес Господа Бога. Пока я обхаживал Оливию, их разговор перешел, уж не знаю как, в диспут. Поначалу дьявол с очевидной благосклонностью принимал стрелы сатиры, который мой друг направлял не только в Бога- Отца, но также и в Бога-Сына и, страшно вымолвить, в Святого Духа; но, несомненно, такая назойливая язвительность его утомила, потому что он вдруг сказал:
— Это ваше личное дело — полагать что вам вздумается, пусть так! Но я не позволю вам глумиться над доброй половиной мира и сеять сомнения, которые не могут быть конструктивными, ибо отрицают самые корни веры.
Наверное, у меня голова немного шла кругом — слишком много было шампанского и слишком много Оливии. Внезапно у меня в голове мелькнуло: «Судя по голосу, это не Коуто». И верно. У Коуто голос был грубый, низкий и глухой; у дьявола же — очень смешной голосок, высокий и какой-то детский, похожий на голос кого-то из моих коллег, кого-то очень знакомого и тоже смешного. Дьявол продолжал:
— Бога не существует? Дьявола не существует? Ничто не препятствует злу, заложенному в человеке? Нет, мой друг. Вы ошибаетесь, и вы огорчаете меня. Скажите: разве не существуют тюрьмы, эти подлинные образцы


488
РАССКАЗЫ
учреждений для борьбы со злом, где отбывают наказание преступники и те, кто в своем печальном легкомыслии забыл, что нельзя обижать ближнего? Оставьте ваши насмешки и поверьте мне: есть рай, и есть ад, и ад так же необходим, как и рай. Поверьте, все это существует, я надеюсь, что вам подтвердит сию истину ваше собственное доброе сердце, и тогда я пожму вашу руку.
Дьявол протянул через стол огромную руку. Пожал ли ее Ланкер? Будучи людьми по природе своей невоинственными, мы, сидевшие рядом, подумали, что он ее даже не видит, но он, без сомнения, все видел и демонстративно не заметил протянутой руки. Он сказал:
— А знаете, я вообще не верю, что вы существуете. Вы просто повторяете все эти идиотизмы, которые известны всем, но которые мало кто решается высказать вслух.
По мере того как Ланкер говорил, тот, другой, стал видоизменяться, казалось, он увеличивается в размерах и меняет цвет.
— Вы не хотите пожать руку, которую я протянул вам? — быстро спросил дьявол. — Вы оскорбляете меня? Вам угодно меня оскорбить? Я принимаю вызов.
Он вытащил перчатку, даже не знаю откуда, и ударил ею Ланкера по щеке.
— Я пришлю вам своих секундантов, — объявил он.
Я забыл про Оливию, я был не на шутку встревожен.
Ланкер же, напротив, совершенно успокоился.
Перед нами появились две маски унылого вида, одна с головой осла, другая — козла, и обе в обтягивающих комбинезонах из черной кожи. Они сказали, что пришли либо получить отказ от дуэли, либо согласие на сатисфакцию посредством оружия и т. д.
— Сатисфакция посредством оружия, — воинственно прозвучал голос Ланкера.
— Здесь неподалеку есть вилла, довольно своеобразная, не правда ли? — сказал секундант с козлиной головой, доверительным тоном и с иностранным акцентом.
— Именно так, — подтвердил Ланкер. — Вилла в Каба- льито, ее все знают. А как зовут хозяина?
Вопрос был обращен ко мне. Я обхватил Ланкера за плечи и зашептал на ухо:
— Вы знаете, кто этот дьявол? Знаменитый дуэлянт международного класса! У нас еще есть время найти пред-


ИСТОРИЯ, НИСПОСЛАННАЯ ПРОВИДЕНИЕМ
489
лог ad usum *, обойти вопрос о дуэли sine die ** и исчезнуть ipso facto***.
В тот момент мне, пожалуй, не хватало оснований утверждать, что дьявол был великим дуэлянтом; однако я не импровизировал на тему «ложь во благо»; я говорил о том, что, мне казалось, я знаю, или о том, что слышал. Ланкер же, напротив, судя по всему, и слышать ничего не хотел. Он воскликнул:
— Мне нужен секундант. Вы, полагаю, не откажетесь, но нужен еще один. Сеньор, вы не хотите помочь нам в одном смелом предприятии?
Он обращался к какому-то зеваке, в которых никогда нет недостатка там, где собирается толпа. Тот был в костюме домино, а уже известно, что мы с Оливией думаем о тех, кто, демонстрируя узость воображения, облачается в самый избитый маскарадный костюм, вместо того чтобы познать полет фантазии. Что еще мог хотеть этот несчастный, как не быть секундантом Ланкера и заодно удовлетворить свое любопытство? Он принял его предложение, ну конечно же, он его принял.
Очень скоро мы в количестве восьми человек — Оливия, которая не отходила от Ланкера, сам Ланкер, я, домино, дьявол, его секунданты и врач, одетый в костюм петуха, — разместились в двух такси и отправились в Ка- бальито. Мне трудно сказать, как мы выглядели со стороны; другое такси было похоже на клетку со зверьем, одетым под людей. Согласен, для кого-то это могло стать поводом для шуток; мне было не до смеха. Когда я увидел их всех, освещенных луной, — их машина обогнала нашу, — меня охватил ужас. В самом деле, во всей этой картине было нечто дьявольское, может быть, это ощущение возникало, потому что у дьявола были маскарадные рога, кто знает, может, и так.
Когда мы подъехали к вилле, мне пришлось выдержать осаду со стороны Оливии. Бедняжка тоже хотела идти с нами. В роли рефери выступил Ланкер.
— Ты останешься в машине, — приказал он.
* Пригодный к употреблению (лат.).
'* Без указания даты (лат.).
*** Фактически (лат.).


490
РАССКАЗЫ
На этом одна дискуссия закончилась и началась другая — с водителем, который тоже стал препираться, потому что не хотел нас ждать. Пообещав скоро вернуться, я распрощался и с ним, и с Оливией. По эвкалиптовым аллеям мы дошли до дома со статуями, галереями и застекленными балконами. Встретила нас пожилая супружеская чета. Какой симпатичный оказался старик! Пока сеньора рассказывала нам, будто о своих детях, о пистолетах и шпагах, он на учебной рапире демонстрировал разницу между французской и итальянской школами фехтования, а потом поведал, подробно рассказав о техническом аспекте дела, о дуэлях с наиболее тяжелыми ранениями. Сеньора пообещала нам с милой гримаской:
— После всех этих пум-пум, — она подмигнула и подняла кверху указательный палец, — непременная чашка шоколада с тостами, намазанными маслом и посыпанными сахаром, и бисквитиками из кондитерской «Лучшие бисквиты»!
Она ошиблась. Никакого пум-пум не было. Состоялся поединок на шпагах в каком-то месте, окруженном благоухающими растениями, куда мы спустились по извилистой тропинке. Чуть подальше каменных львов, изваяния которых отдавали дилетантством и подделкой, но которые тем не менее, как заверил нас владелец, были точной копией уже не знаю какой флорентийской пантеры,— расчищенная площадка, пространство, окруженное искусственными скалами и кактусами, которая вызвала во мне определенные ассоциации, коими я и поделился с моим коллегой-домино:
— Похоже на ворота в ад.
— В сад? — переспросил он.
Чего еще было ждать от домино?
Я, со своей стороны, как вы, наверное, помните, был ангелом, точнее, по велению Оливии, ангелом-хранителем нашего друга, так что, воплотившись в собственную маску, я твердо решил, что мой долг — спасти Роландо, поэтому настойчиво прошептал ему на ухо:
— Давайте скажем им, что мы пошутили. Жизнь прекрасна, у вас есть Оливия, так зачем же все это терять?
— Настоящий кабальеро всегда готов потерять все по той или иной причине, — ответил он.


ИСТОРИЯ, НИСПОСЛАННАЯ ПРОВИДЕНИЕМ
491
— Этот паршивый дьявол не стоит столь огромной жертвы, — воскликнул я.
— Он уже считает, что я мертвец.
— Но ведь это абсурд! — отчаянно запротестовал я. — Послушайте же, когда мы будем пить горячий шоколад, обещанный нам сеньорой, вас не будет с нами, и знаете почему? Из-за глупой детской выходки, до которой уже никому и дела не будет.
— В таком случае, — сказал он мне с печальной улыбкой, — вам придется выпить две чашки: за себя и за меня.
Чтобы не оставлять последнее слово за ним, потому что я видел, что Ланкер уже встал в позицию, я крикнул ему:
— Для меня это все равно, что две чашки свинца.
Под руководством старичка, управлявшегося со своим
делом с очаровательной непринужденностью, дуэль началась. Откуда я узнал, что дьявол был опасным дуэлянтом? Сейчас я думаю, что это случилось благодаря ореолу сверхъестественного, который окружал нас в ту ночь. Как бы то ни было, дьявол был непобедим. Какой решимостью, какой храбростью должен был обладать Ланкер, чтобы продолжать свою проигранную битву! Я не стану произносить сострадательные фразы, я пресеку в корне собственное лицемерие, но я не оскверню свой рассказ, который является своеобразной эпитафией Ланкеру, общими рассуждениями, чем бы они ни были продиктованы — подлинно религиозным чувством или желанием высказать хулу в адрес грешников. Каждый извлечет такую мораль, какую захочет. Мое перо запечатлеет только чистоту и прямоту души, с которой мой друг бросился в бой против рая и ада, его беспримерное мужество, которое не опиралось даже на надежду. Об иных храбрецах не всегда скажешь такое.
Ланкер атаковал без устали, действия дуэлянтов казались чрезвычайно слаженными до тех пор, пока вдруг плащ дьявола не взвился ввысь, словно два красных крыла, а шпага, быстрая и смертоносная, не блеснула, словно луч. Она проткнула Ланкера насквозь, на уровне сердца. Мы поспешили к нему, торопясь оказать — увы! — запоздалую помощь. Еще одно необычное видение, последнее в этом сюжете, остановило нас: мы увидели дым, будто из маленького очага, который шел из-под тела Ланкера,


492
РАССКАЗЫ
почувствовали запах серы и услышали, как разматываются цепи кандалов. Осенив себя крестом, домино прошептал:
— Он отправился в ад.
Известно, что устами неразумных глаголет истина...
Убийца исчез с места происшествия незаметно. Был ли это действительно сеньор Коуто, тот самый, из безмятежных парижских времен, и такой зловещий нынче? Нет. Это был дьявол, самый настоящий дьявол, назовем его Сатаной или еще как хотите. Бесполезно было искать его на вилле. Бесполезно было искать его секундантов, одного с козлиной, другого с ослиной головой. Все трое испарились. Они не были масками.
Осталось лишь мертвое тело и в связи с этим — уже в самом скором времени — неприятные разбирательства и полицейские формальности. Мне казалось достойным сожаления, что не кто иной, как я, друг, так сказать, лишь в силу обстоятельств, оказался лицом к лицу со случившимся. Я воспользовался телефоном, который на вилле иногда работал, и позвонил Хорхе Веларде по прозвищу Дракон. Я сказал ему, что с его двоюродным братом случилась беда и чтобы он срочно приезжал на виллу.
— Не явиться ли мне вместе с епископом? — поинтересовался он.
Я разозлился, отпустил шутку сомнительного толка о том, что поминальная молитва никогда не бывает запоздалой, и повесил трубку. В машине я наплел бедняжке Оливии уж не помню какую фантастическую историю и, чтобы отвлечь ее от сего печального происшествия, привез ее к себе на квартиру.


ДЕЛО ЖИЗНИ
ервым моим другом стал Эладио Эллер. А потом были — Федерико Альберди, которому весь мир казался понятным и тусклым, братья Эспаррен, Козел Рауч, который у всех подмечал недостатки; много позже появилась Милена. Мы собирались на улице 11 Сентября, в доме родителей Эллера; это было шале с черепичной крышей и садом, казавшимся нам огромным: красные, посыпанные битым кирпичом дорожки петляли между зелеными клумбами; ветки густых магнолий, затеняя чахлые розовые кусты, сгибались под тяжестью цветов, которые я всегда вспоминаю безупречно белыми. Излюбленным нашим местом был гараж в подвале, точнее, стоявший там «стод- дарт-дейтон»; этот автомобиль пребывал в состоянии вечного ремонта. В те времена, до Милены, семья Эллер состояла из владельца «стоддарт-дейтона» — отца, сеньора в долгополом пыльнике из желтоватой фланели, матери — доньи Виситасьон, изящной, живой, разговорчивой, всегда умевшей настоять на своем, и Кристины — сестры Эладио, девицы, являвшей собой образец совершенства, как две ее аккуратно заплетенные косы; она вечно следовала за Эллером — страстный и самоотверженный ангел-хранитель — и казалась сдержанной, пока очередная вспышка гнева, — а с годами такие всплески становились все чаще, — не выявляла ее едкой вульгарности. Незадолго до исчезновения отца семейства, — он уехал на восемь дней в Сантьяго-де-Чили на какое-то собрание ротарианцев, и больше о нем не слыхали, — родился Диего, которого по его малолетству мы в компанию не брали.
Эладио Эллер одновременно и притягивал, и отталкивал нас своим богатством, во-первых, и своими изобрете-


494
РАССКАЗЫ
ниями, во-вторых. Помню, я целый вечер без устали расхваливал своим домашним заводной поезд, купленный сеньором Эллером для Эладио. На следующий вечер я с неподдельным возмущением качал головой и, уверенный в одобрении взрослых, говорил:
— Что-то не так. Не так. Не знаю, что сказал отцу Эладио, но сеньор Эллер сегодня опять пришел домой с огромной коробкой, с новым подарком, с новым поездом: электрическим.
На следующий вечер я горестно повествовал:
— Эладио пришлось разобрать оба локомотива!
(Мы очень скоро открыли для себя, что ничто так не
оживляет повседневную жизнь, как обсуждение и осуждение отсутствующих.)
Моя мать уже тогда что-то чувствовала:
— В этом ребенке сидит максималист, настоящий анархист, с бородой и со всем прочим.
Отец соглашался:
— Он разрушает, просто чтобы разрушать. Станет новым президентом-радикалом.
Не прошло и дня, как мне пришлось пристыженно идти на попятную:
— Оба локомотива работают. В электрический Эладио вставил пружину, а в механический — электромотор. Отлично работают.
В гараже на улице 11 Сентября я впервые увидел радиоприемник и передатчик. Многих толков избежал бы Эллер, если бы упражнялся только с металлом и деревом; но дело в том, что иногда мы обнаруживали в гараже пятнышки крови. Любовь одновременно к механике и к естественным наукам иногда уводит на скользкий путь. Эллеру едва исполнилось двенадцать или тринадцать лет, когда он вознамерился изменить врожденные инстинкты почтовых голубей. Он вскрывал их черепа, стремясь усовершенствовать их мозг, добавлял в него кусочки галенита, чтобы голуби могли воспринимать сигналы, посылаемые передатчиком. Никогда не забуду этих несчастных птиц, еще некоторое время тяжело вздымавших крылья, круживших по темному подвалу.
С Миленой мы познакомились на балу; и для нее, и для нас он был первым и какое-то время последним. Праздник ослепил нас, но еще больше ослепила Милена. Скоро,


ДЕЛО ЖИЗНИ
495
услыхав от нее приговор: «Только светские фифочки ходят по балам», мы с болью в душе поняли, что следующего бала нам не дождаться. А тот, я хорошо это помню, был в клубе Бельграно, под Новый год. «Новый год — новая жизнь», — тогда в этих словах звучала доподлинная правда. Милена принесла сменную обувь. Оглядываясь теперь назад, я сказал бы, что, подпав под влияние Милены, мы неосознанно пытались вернуться обратно в детство, отказаться от своего страстного стремления быть взрослыми, кинуться в безудержные детские шалости. Я хорошо понимаю, сколько в подобных подростковых развлечениях глупости и жестокости, но все же я еще не так стар, чтобы забыть, сколько удовольствий доставляет такая жизнь: во-первых, дух товарищества, затем — восхитительное чувство опасности, а главное, возможность быть на посылках у Милены, делиться с ней своими секретами, просто стоять рядом.
У Милены были каштановые волосы — очень короткая стрижка, — большие зеленые глаза (она презирала голубоглазых, ирландского происхождения, жительниц Буэнос- Айреса), руки в царапинах. Она была высокая и сильная. Мы никогда не встречали человека менее покладистого и более агрессивного, чем она; Милена восставала против любых поблажек кому бы то ни было, скидок на семью, друзей, вообще личную жизнь каждого из нас. В ее присутствии мы не рисковали высказывать свое мнение, но даже когда она обходилась с нами грубо, мы все равно находили в этом удовольствие — столько жизни и напора было в ее гневе. Если задевали ее самолюбие, она становилась просто бешеной, безоглядно храброй, упрямой; думаю, в ней было какое-то врожденное благородство. До встречи с Миленой я никогда не знал такой сильной и яркой личности. Как заметил недавно Федерико Аль- берди:
— Влюбиться в такую, строптивую и своенравную, —■ хуже нет. Никогда не сможешь ее забыть. В сравнении с ней нормальные разумные женщины кажутся бесцветными и пресными.
По правде говоря, в те времена даже Козел, еще не отрастивший своей знаменитой задницы, восхищался Миленой. Эллер ради нее забывал о своих опытах. Альберди сходил по ней с ума, братья Эспаррен и я готовы были


496
РАССКАЗЫ
отдать за нее жизнь. Боясь рассердить ее, никто из нас не признавался ей в любви, поскольку Милена презирала это чувство как глупую слабость. Нам самим стали ясны наши чувства только после слов сестры Эллера. Однажды вечером, когда мы поджидали нашу подругу в гараже, Кристина сказала:
— Бедняжечки мои, к чему отпираться? Все вы по уши влюблены в Милену. — И, уже разозлившись, добавила: — Ходите за ней, как кобели за сучкой.
Кстати, в самый раз рассказать о Маркони, псе-доходя- ге, цвета кофе с молоком, облезлом и длинноухом, приведенном Эллером из Института Пастера. Кажется, Эллер пошел в Институт Пастера, чтобы проконсультироваться насчет бациллы Мечникова, которая его тогда занимала; мы с Кривоногим Эспарреном составили ему компанию. Уже не помню, откуда там взялся пес. Кажется, хозяин привел его в Институт, подозревая, что тот бешеный; и так как, хотя бешенства не обнаружили, забрать его отказался, пса собирались усыпить. Пока нам все это объясняли, пес не сводил с Эллера умоляющих глаз. Эллер спросил, нельзя ли нам его забрать. «Дело щекотливое», — ответили ему; оказалось, что подарить нам бесхозную собаку дело более щекотливое, чем убить ее, но в конце концов они уступили. Эллер и пес явно полюбили друг друга с первого взгляда. Милена не единожды говорила:
— Это негигиенично. Они неразлучны. Это ненормально. Чтобы такой домосед, как Эллер, хоть дождь, хоть гром, — ни за что не пропустил прогулку с собакой! Когда я вижу, как он стоит с поводком в руке и ждет, пока этот поднимет ножку у дерева, я чувствую, что он — компрометирует своих друзей. Вот куплю как-нибудь крысиного яда, и — чао, Маркони!
Эллер никогда не раскрывался ей полностью. Когда Милена была с нами, он был тут же, но в тишине своей комнаты занимался медициной и физикой.
— Пока нормальные люди спят, — возмущалась Милена, — этот учится. Что он изучает? Все самое неприглядное, всякую гадость, которую Бог спрятал в наши тела как раз для того, чтобы этого никто не видел!
Однажды вечером я сказал наконец те слова, которые даже Эспаррены не осмеливались выговорить. Как только я сказал Милене, что люблю ее, с ней произошла чудесная


ДЕЛО ЖИЗНИ
497
перемена. Должен признаться, она всегда была для нас загадкой. Мы не уставали удивляться ей. Как, случалось, она поражала своей жестокостью, так на этот раз поразила мягкостью и нежностью. Жаль, что я тогда был так молод, что считал женщин существами очень тонкими и полагал, что с ними надо действовать осторожно и постепенно; и прежде чем мне удалось получить от Милены хоть маленькую награду, наступил декабрь — месяц, когда я обычно сопровождаю свою семью в Некочеа, а я ни за что не отказался бы от этой почетной обязанности. Все летние каникулы я томился. Я опасался, что кто-нибудь из Эспарренов, скорее Длинный, воспользуется моим отсутствием. Но дома меня ждали другие новости.
Я вернулся в субботу. В воскресенье мы с ребятами сговорились встретиться в Барранкасе, в два часа, чтобы вместе идти на матч.
— А почему нет Эллера и Милены?
— Как? Ты не знаешь? — удивился Козел. — Они теперь очень заняты, с тех пор как спелись.
Я не сразу понял его.
— Спелись? — переспросил я. — Милена и Эллер?
Козел рассеял мои сомнения:
— Она его выбрала из-за денег.
— Я тебе морду набью, — тихо и угрожающе пообещал Козлу Длинный Эспаррен.
— Не-а, — возразил Кривоногий, стукнув Козла по шее. — Я набью.
Тут вмешался Альберди:
— Козел про всех гадости думает. В конце концов, что тут такого? Двадцать лет нас всех устраивало, что у него есть деньги, а теперь почему-то на дыбы встаете! Кроме того, богатство — действительно черта очень привлекательная, одна из сильнейших сторон Эллера.
Я взглянул прямо в глаза Альберди. Умоляющим голосом (я и сам не понимал, о чем, собственно, умоляю) я спросил:
— Думаешь, они будут счастливы?
Альберди без колебаний ответил:
— Нет.
Так, обсуждая случившееся, мы шли по площади, долго-долго, бесконечно огибая Кастильо-де-лос-Леонес, и в конце концов оказались у стены Чакарита. О матче,


498
РАССКАЗЫ
на который мы шли, я вспомнил, кажется, лишь на следующее утро, когда раскрыл свой дневник.
Они поженились через полгода. Почти сразу, через служанок и посыльных из магазинов, стали распространяться слухи, к сожалению, подтверждающие прогнозы Аль- берди. Не опровергало слухов и то, что мы сами видели, навещая наших друзей в доме на улице 11 Сентября, где они жили с доньей Виситасьон и Кристиной, — Диего уехал в Штаты учиться, он там получил стипендию. Мы надеялись, что все уладится с рождением первого ребенка; и вот детей стало уже четверо, а мира в семье все не было.
Милена, похоже, умела довести до бешенства кого угодно, только не Эллера. Он бродил, как призрак среди битв, призрак, разумеется, преследуемый и неприкаянный, на который натыкалась то одна из воюющих сторон, то другая: то Милена, то донья Виситасьон или Кристина.
— Как он ни старается устраниться, — говорил Аль- берди, — а все это мешает ему заниматься.
— В сущности, именно его желание устраниться и выводит Милену из себя, — заявлял Кривоногий. — Ничто так не раздражает, как бой с призраком.
— И что ей неймется? Почему она не оставит его в покое? — отрешенно, как бы разговаривая с самим собой, повторял Альберди.
— Почему они не разведутся? — подхватывал Козел.
Разговор этот происходил на свежем воздухе. После
женитьбы Эллера мы лишь изредка наведывались на улицу И Сентября; мы теперь предпочитали беседовать, бродя по улицам, чем сидя у кого-нибудь дома или в кафе.
— А знаете, почему Милена с ним не разводится? — как-то раз сказал Козел. — Из-за денег.
Природная ядовитость у Козла часто брала верх над малодушием. Мы тогда всерьез разозлились на него, но от праведного гнева нас отвлекло разумное замечание Альберди:
— Милене деньги нужны не для себя самой, а чтобы дать образование детям.
— Все из-за пса, — утверждал Кривоногий. — Милена приговорила его к смерти, он еще чудом жив. Она говорит, что пес старый, что держать дома такую старую, да еще разжиревшую собаку — негигиенично. Посмотрим, что будет дальше.


ДЕЛО ЖИЗНИ
499
Длинный взял меня за локоть и отвел в сторону.
— Думаю, настало время действовать, — зашептал он. — Альберди для этого не подходит, он своей рассудительностью только раздражает Милену. Тебе следовало бы внушить этим двоим, что пора прекратить петушиные бои. Пускай Эллер перестанет валять дурака: в конце концов, у него прекрасная жена. Будь я на его месте, уж я бы не стал тратить время на изучение анатомии мозга. А Милене надо объяснить наконец, что она замужем за научным светилом. Если она хоть немного его поддержит, Эллер станет крупным ученым.
Я не противоречил ему, но не торопился ввязываться в это дело. Вернувшись домой, я отнес примус в свою комнату, заварил мате и думал до глубокой ночи. В этом вопросе, как и в любом другом, я, безусловно, был на стороне Милены, но и Эллер был ни в чем не виноват. Даже если тут была вина Милены, наполовину или больше, скажи я ей об этом, при ее-то известной вспыльчивости, я тут же сделался бы в ее глазах предателем и перебежчиком. Оставалось одно: поговорить с матерью Эллера и Кристиной; но, уж конечно, не мне было учить этих дам сдержанности. Рассудив так, я с легким сердцем лег спать.
На следующее утро, едва успев продрать глаза, я услышал в телефонной трубке голос Козла, с этаким характерным горловым призвуком, какой у него появляется, когда он сообщает дурные вести.
Он сказал:
— Кажется, бедняга Эллер дошел до точки. Говорят, сегодня ночью он ходил на сборище спиритов. Теперь ему только масоном заделаться недоставало.
Я никаким слухам не верю, поэтому тотчас позвонил Эспарренам. Подошел Кривоногий. Я сказал полувопросительно:
— Говорят, сегодня ночью Эллер ходил на сборище спиритов.
— Да, — позевывая подтвердил Кривоногий. — Теперь ему только масоном заделаться недоставало.
Показания совпали! Я едва пришел в себя. Я знал, что это за сборища, потому что несколько лет назад вместе с Эллером был на одном, в Центре Спиритизма в Бельгра- но. Незабываемое зрелище: пузатенький столик красного дерева спускался по лестнице шаг за шагом. А получив


500
РАССКАЗЫ
подтверждение квалифицированных людей — мы там были с главой Совета Попечителей больницы Роусона и с представителем партии «Народное Здоровье», — что столик спустился совершенно самостоятельно, я воистину растерялся. Потрясение вылилось у меня в длительный кризис, пошатнувший мое душевное равновесие. Как можно принимать всерьез всю эту нашу суету, споры, амбиции, если есть другая жизнь, если мы можем общаться с духами? Альберди и Эллер, как сейчас помню, утешали меня тем, что именно вера в ту, другую жизнь и делает наши чувства глубокими, оправдывает все наши желания. Одному из них я на это отвечал, что он не видел шагающего столика, другому — что он плохо разглядел столик и доводы его неубедительны.
Я снова позвонил Эспарренам и попал на Длинного:
— Я слышал, Эллер ходил на сборище спиритов. Что до меня, я мог бы снова отправиться на такое сборище, лишь совершенно отчаявшись, и потому я спрашиваю сам себя, не пребывает ли в отчаянии Эллер; в общем, я собираюсь немедленно сделать то, о чем ты просил меня вчера вечером.
Было сияющее сентябрьское утро. Эллер, когда я зашел к ним домой, как раз куда-то отлучился. Милена приняла меня в прохладной полутемной гостиной. Комната — а она сыграет важную роль в нашей истории — в голубых тонах. На полу — голубой ковер с желтыми цветами, на стенах — голубые обои с желтыми розетками и цветками клевера, расположенными вертикальными рядами. На камине — огромный бюст Галля, того, что придумал всю эту френологию; бюст — из терракоты, напротив бюста — большое зеркало, висящее так, что можно было видеть: он полый; вдоль той же стены, справа, — книжный шкаф со стеклянными дверцами, укрепленными сеткой из позолоченной бронзы; слева — картина, на которой изображен ныряльщик, достающий со дна моря, среди скал, золотой кубок. И конечно, полно стульев, столиков, кресел. С потолка свисает люстра позолоченного дерева, а на круглом столике — лампа с голубым шелковым абажуром, расшитым бисером. Помню и скульптуры: Меркурий в человеческий рост или чуть меньше, Сан-Мартин — как тот, что на площади, только маленький; и картины: Джулия Гонзага, краса Италии, верхом на лошади скачущая по


ДЕЛО ЖИЗНИ
501
горам со своими наперсницами, полунагая; три наклонных башни, одна из которых, кажется, Пизанская; весталка в пещере при свете свечи и так далее. То, что в этой комнате, загроможденной мебелью, я выбрал себе низенький и шаткий стул, было не злополучной случайностью, но поступком весьма символичным, указывающим на характер моих отношений с Миленой. Она, совершенно спокойная, рассеянно поигрывала терракотовой статуэткой, которую взяла со стола; я не знал, куда девать руки. Наконец я произнес:
— Боюсь показаться дерзким, точнее, бестактным, но я хотел бы сказать кое-что... ну, в общем...
(Теперь, думая обо всем этом, я прихожу к выводу, что Милена меня попросту и знать не знала. Когда я рядом с ней, я даже думать не могу ясно, не то что говорить, — я скован. О, если бы я мог крикнуть ей: «Внутри меня — совсем другой человек, и вовсе не глупый!» Но, наверное, мне все равно не удалось бы ее убедить.)
— Говори, — подбодрила она меня.
— Ну, в общем, я думаю, не стоит жить в постоянной борьбе...
— Ты имеешь в виду нас с Эладио? С ним нельзя жить по-другому.
— У него наверняка много недостатков. У кого их нет? Но ты ведь не станешь отрицать, что ты замужем за научным светилом?
— Это-то и плохо. Женщине нужен муж, а не светило. И детям нужно не светило, а отец!
Гнев сделал ее красноречивой, и я улыбнулся, подумав вдруг, что рискую: она ведь сжимала в руке статуэтку — должно быть, чувствительно получить терракотой по лбу! Я осмотрелся. Я задумывал, выражаясь военным языком, диверсию, то есть способ отвлечь внимание противника.
— Ты права, — сказал я. — Ты, должно быть, задыхаешься в этом доме. Почему бы, например, тебе не сменить мебель?
— Мебель? Зачем? Я ее не замечаю. Наверное, я смотрела на нее вначале, когда пришла в этот дом. Теперь я не вижу этих вещей, я просто ими пользуюсь. Утруждать себя тем, чтобы менять одни вещи на другие? Я не сумасшедшая! Если, например, новая мебель окажется красивее, я начну замечать ее и это будет меня отвлекать. Когда


502
РАССКАЗЫ
я пришла в этот дом, все эти вещи здесь уже стояли, и пока я здесь, они останутся на своих местах.
Безусловно, Милена была не похожа на других женщин. Я рассудил, что диверсию лучше завершить. И перешел к главному:
— Я никак не пойму, почему вы с Эладио не можете жить спокойно. Он — миролюбивый и разумный малый.
— Ясно, ясно! Зато я — бешеная, властная баба. Ты обвиняешь именно меня, как и все остальные. А тебе не приходит в голову, что он спокоен потому, что его ничто не трогает, что он выглядит разумным, потому что лицемерит, а я бешусь, потому что он меня доводит? Если бы ты слышал, каким голоском он вещает свое разумное, ты бы сейчас не говорил глупостей. Вот что я тебе скажу: я не доверяю тем, кто много думает. Они не любят жизнь, поворачиваются к ней спиной, знать ее не хотят. Они столько размышляют о том, чего не знают, что додумываются до чудовищных вещей.
— Эллер — не чудовище.
Милена возразила, что вот именно чудовище, взяла меня за руку, помогла мне подняться с моего шаткого стула и потащила в гараж. Там она показала мне нечто вроде рамки, установленной на столике.
— Подойди-ка к этому агрегату, — велела она.
Я посмотрел на рамку с опаской.
— Не бойся, не укусит, — заверила Милена.
Аппарат состоял из двух колонок, возможно никелевых, высотой примерно сантиметров двадцать, соединенных в своей верхней части длинной металлической лентой. Я сделал шаг к аппарату.
— Ближе, — подбодрила меня Милена.
Я повиновался.
— Еще, — настаивала она, пока я не подошел вплотную. — Ну? Что ты чувствуешь?
Мог ли я признаться, что в эту минуту я вспомнил — точнее, пережил — давнее посещение Института Пастера? Я видел, слышал и лай, и запах, и даже шерстинки, прилипшие к брюкам, и полный надежды, но донельзя печальный взгляд пса. Милена вновь настойчиво повторила:
— Что ты чувствуешь?
— Что чувствую? Что чувствую? Может быть, присутствие собаки...


ДЕЛО ЖИЗНИ
503
— Ты не ошибся. Чтобы создать это великолепное устройство, — в ее голосе явственно слышался сарказм, — чтобы в установке «чувствовалась собака», Эладио корпел долгие годы, забыл о жене и детях, пожертвовал другом...
Я смущенно заметил:
— Насколько мне известно, с его друзьями ничего плохого не случилось.
— Я не сказала: друзьями, я сказала: другом! Своим лучшим другом. Сейчас ты в этом убедишься.
Она снова взяла меня за руку. Открыла дверцу в тонкой перегородке. Я заглянул туда.
— Маркони, — пробормотал я как во сне.
На вешалке или на крючке, я толком не разобрал, висела шкура несчастного пса.
— Что это? — спросил я.
— Ты и сам видишь. А сейчас Эладио пошел купить яду у Пауля, чтобы протравить шкуру, как это делают, когда овца сдохнет.
— Эллер его так любил! Должно быть, пес умер от старости.
— Нет! — неумолимо ответила Милена. — Он умер во благо науки, как выразился Эладио. Я не переваривала этого пса, грозилась убить, но ни разу не причинила ему вреда. Эладио же его очень любил, но еще больше ему хотелось, чтобы, приближаясь к рамке, человек чувствовал присутствие собаки.
— И поэтому он убил Маркони?
— Да. Потому что он — чудовище. Монстр и дегенерат.
Я ответил:
— Боюсь, что ты права.
Я поцеловал Милену.
— Ты его не подождешь? — спросила она.
— Нет.
Кажется, когда я уходил, она улыбалась. На улице, под сияющим утренним солнцем, я почувствовал, что весь дрожу. «Какое облегчение — выйти из этого дома, — подумал я. — Бедная Милена! Из-за Эллера ее жизнь превратилась в сплошной кошмар».
Мы ежедневно виделись с ребятами и обсуждали сложившуюся ситуацию. Я и теперь, как и тогда, не понимаю, что, собственно, мы могли решить; но встречи эти


504
РАССКАЗЫ
казались мне совершенно необходимыми. Я был целиком и полностью на стороне Милены; я так защищал ее во всем, что даже Длинный, который всегда оправдывал женщин, сказал мне однажды:
— Ты что-то уж слишком!
Друзья не разделяли моей убежденности, что во всем виноват Эллер. На мои суровые обвинения Козел лишь снисходительно качал головой. Он даже как-то раз позволил себе заметить, что в общем-то все не так уж и скверно. Я же продолжал гнуть свою линию, будто какая-то неведомая сила меня подталкивала. Сколько прошло времени? Чуть больше недели, чуть меньше двадцати дней. Я все прекрасно помню. Была ночь, стояла ужасная жара, мы сидели в Барранкасе в Бельграно. Я разглагольствовал:
— Если мы это так оставим, он и с Миленой сделает то же, что с собакой. В конце концов, собаку он даже больше любил. Я со всей ответственностью заявляю, что он настоящее чудовище.
Пришел Козел; вид у него был какой-то странный. Он наклонился и что-то тихо сказал Альберди. Тот воскликнул:
— Не может быть!
— Чего не может быть? — спросил я.
Словно щадя меня, Альберди ответил не сразу:
— Кажется, умер Эллер.
— Пошли к ним, — скомандовал Кривоногий Эспар- рен.
Наши шаги были гулкими, как будто мы шли в деревянных башмаках. Вы легко догадаетесь, каковы были мои мысли: «Почему все это происходит со МНОЙ?» (Смерть Эллера я расценивал как событие в МОЕЙ жизни, как расплату за то, что я так дурно о нем думал и так сурово обвинял его.) Было и запоздалое чувство невосполнимой потери лучшего друга: его ума, творческой натуры, приветливости и мягкости. Как же это я не понимал, что Эллер жил с Миленой и с нами, словно взрослый среди детей?!
Когда мы пришли, в гостиной уже было полно народу. Мы по очереди обнялись с Миленой, окружили ее. Альберди спросил:
— Как это случилось?


ДЕЛО ЖИЗНИ
505
— Он не был болен, — ответила Милена.
— Тогда почему? — спросил Козел.
— Не думайте, ничего сверхъестественного. Он не покончил самоубийством. Он просто перестал жить. Он, бедный, устал воевать со мной и перестал жить.
И она закрыла лицо руками. Дети прижались к ней. Раньше я никогда не видел ее с детьми; роль матери казалась мне столь же абсурдной для Милены, как для Эллера — роль мертвеца; да, столь же абсурдной и почти такой же трагичной. Мы прошли в кабинет, где лежало тело нашего друга. Я смотрел на него в последний раз. Не знаю, сколько часов провел я на стуле у гроба. К утру, когда толпа соболезнующих поредела, я принялся ходить туда- сюда, между стеной с Джулией Гонзага и камином. В том же ритме метались и мои мысли. Материнство Милены сначала отпугнуло меня, потом растрогало, внушило уважение, притянуло к ней. Что до смерти Эллера, то, должно быть, из-за моего пристрастного к нему отношения я отказывался воспринимать ее как непоправимое несчастье, я сказал себе, что любая смерть есть лишь этап естественного процесса, она в порядке вещей, как рождение, отрочество, старость, и не более драматична и необычна, чем наступление нового времени года.
Нас осталось мало — мы и хозяева дома. Все безотчетно жались к камину. Из другого конца комнаты Милена подала голос:
— Согреетесь вы, как же, у погасшего камина!
Кристина отозвалась:
— Холодно.
— У вас не кровь, а вода в жилах, — вызывающе бросила Милена и села рядом со мной.
Но через несколько секунд встала, вышла, принесла дров и разожгла огонь в камине. Потом, посмотрев на Кристину, сказала:
— И правда, холодно.
Кристина сварила кофе. Первую чашку предложила Милене. Козел шепнул мне и Альберди:
— Вот будет номер, если теперь они помирятся! Вдруг окажется, что именно Эллер сеял здесь раздор?
— Может, они и помирятся, но это вовсе не означает, что Эллер сеял раздор, — возразил Альберди. — Это будет


506
РАССКАЗЫ
свидетельствовать лишь о том, что после смерти Эллера у Милены и остальных наконец-то открылись глаза.
В последующие дни неожиданная перемена в отношениях женщин, случившаяся сразу после смерти нашего друга, кажется, подтвердила мнение Альберди. Кривоногий Эспаррен сказал мне однажды:
— Ты обратил внимание? Бабы угомонились! Стоит Милене, которая Кристину на дух не переносила, или донье Виситасьон — настоящей ведьме — затеять свару, как вдруг с ними что-то происходит, они мягчают и даже становятся вполне разумными.
Так оно и было. Я не признался Кривоногому, что и со мной происходит нечто подобное. Бывало, глядя на Милену, я говорил себе: «Надо воспользоваться тем, что Эллер умер, тем, что она теперь свободна», и вдруг что-то заставляло меня устыдиться своих низких мыслей и воспылать к ней исключительно дружескими чувствами. Точнее всех выразился Длинный Эспаррен.
— Я заметил, — сказал он, — как только кому-нибудь в этом доме захочется назло всем сделать по-своему, как ему тут же вспоминается Эллер и дурные намерения вянут на корню. Верно?
К тому времени из Нью-Йорка вернулся Диего; он проработал там после того, как закончился срок выплаты стипендии, еще несколько лет. Милена, взглянув на него, сказала: «Похож...» — и тут же стала с ним воевать. Думаю, все мы искали в нем Эладио, жаждали обнаружить черты нашего покойного друга в манере поведения, образе мыслей, даже в движениях его брата. Но мы увидели всего лишь блестяще образованного молодого человека, не похожего на Эладио, хотя бы потому, что он был похож на всех и каждого. В этом со мной согласились и Козел, и Эспаррены, и даже Альберди. Сравнивая Диего и Эладио, я сделал одно любопытное наблюдение: у Диего всегда был умный вид. Если бы меня спросили, какой вид был у Эладио, я бы ответил, что бывало по-всякому; а взгляд Диего был отмечен живостью и сосредоточенностью всегда, кроме разве что тех моментов, когда он вдруг впадал в рассеянность. Но и ее никто не приписал бы недостатку ума.
Была уже середина ноября. Стояла несусветная жара, но я все-таки ухитрился простудиться на трибуне, где мы


ДЕЛО ЖИЗНИ
507
жарились на солнце, глядя футбольный матч. Через несколько дней, когда я пришел в себя, как раз наступило воскресенье, и я, хорошенько укутавшись, отправился на другой матч. Когда я вернулся домой, мой череп просто раскалывался, как будто в нем размешивали цемент. Я подхватил грипп, с горячкой и ознобом. Такие критические состояния я обычно переношу с хладнокровием, достойным восхищения; я решил плюнуть на весь свет и отлежаться до полного выздоровления. Сначала столь строгий режим был необходим, а потом мне просто понравилось валяться в постели. А что тут такого? Я всегда умел наслаждаться праздностью. Как-то я лежал, развалясь, словно паша, и слушая по радио футбол; вчерашние газеты были раскиданы на полу у кровати, а сегодняшние — на самой кровати, телефон — под рукой, на случай, если найду предлог позвонить Милене. И тут пришел гость: Диего.
Мне показалось, что он нервничает, и я спросил, что случилось.
— Ничего, — сказал он, а между тем его нервозность не проходила.
— Что-то все-таки случилось. Что бы ты ни говорил, а что-то случилось! — настаивал я.
Он помедлил немного, потом сказал:
— Я общался с Эладио.
Эти слова меня сильно раздосадовали.
— Не сходи с ума.
— Я и не схожу с ума.
— Вправду?
— Я правду говорю. Эладио появляется.
— Призрак? — спросил я. — Улица 11 Сентября состязается с Кастильо-де-лос-Леонес!
— Не знаю, что там произошло в Кастильо-де-лос- Леонес, — заявил Диего, — но клянусь, что на улице 11 Сентября появляется Эладио.
— Мм-да... — проворчал я и отвел взгляд.
— Клянусь! — повторил Диего.
— Ты его видел? — спросил я.
— Нет, не видел, но он со мной разговаривает.
— Ну, просто Жанна Д’Арк! — отвернувшись, пробормотал я.


508
РАССКАЗЫ
— Милена задевает меня каким-нибудь оскорбительным словцом, я уже собираюсь сцепиться с ней, а... а Эла- дио меня отговаривает.
Я призадумался; я почувствовал, что его слова — чистая правда.
— Милена знает?
— Нет. И ты ничего не говори, пожалуйста. Эладио просил не говорить.
— Что еще тебе говорил Эладио?
— Что хочет объяснить мне нечто очень важное. Но, ты понимаешь, я боюсь, я выбегаю на улицу, чтобы он оставил меня в покое, или иду к кому-нибудь из друзей.
— Откровенно говоря, я бы на твоем месте так не пугался. Ты читал Эдгара По?
На его лице появилось замешательство. Он, в сущности, был еще мальчик, честный мальчик. Я продолжал:
— Понятно. Прочти «Самую красивую в мире сказку».
Он оскорбленно ответил:
— Я не читаю сказочек. Представь себе, у меня есть дела и поважнее, не такие нелепые!
— Не нахожу ничего нелепого в сказках. По крайней мере, развлечение!
— Понимаю, — и его взгляд действительно засветился пониманием, — ты хочешь сказать, что надо ИМЕТЬ КАКОЕ-НИБУДЬ ХОББИ?
— Ну, а почему бы и нет? — сказал я, чтобы ему не противоречить.
— Согласен. Но у меня уже есть хобби. Фотография. Обещай, что придешь взглянуть на аппарат, который я привез из Штатов. Это нечто потрясающее! Я, конечно, не выдающийся фотограф, но и не из худших. Кроме того, мне нравится фотографировать, а ведь это самое главное, верно? Когда на меня находит и я отключаюсь, за мной такое водится, не думай, что это я впадаю в идиотизм, — это я прикидываю: при таком освещении нужна такая-то выдержка и такая-то диафрагма. Я никому не рассказывал, но, чтобы набить руку, я испортил кучу пленки, снимая без разбора все, что на глаза попадется.
Если бы не Эспаррены и Альберди, которые пришли как нельзя кстати, Диего развивал бы эту тему до бесконечности.


ДЕЛО ЖИЗНИ
509
Я ни слова не сказал ребятам о том, что мне сообщил Диего. Может, я и не сразу обо всем догадался, но, во всяком случае, задумался. Бессонными ночами я размышлял о том, что мне предоставилась возможность проверить, существует ли загробная жизнь. Я рассуждал: «Теперь уж я не испугаюсь, как тогда, на сборище спиритов; в конце концов, это призрак моего друга! Не собираюсь я пугаться Эллера. Я его недавно видел. Странно было бы как раз, если бы он больше никогда не появился, а не наоборот!» Я так расхрабрился, что и недели не прошло, как я явился на улицу 11 Сентября. Мы с Миленой выпили чаю в саду. Как вы понимаете, никакие явления никаких мертвецов нас не занимали. Никогда еще я не пробовал такого чая и таких тостов с малиновым желе! Никогда ни одна женщина мне так сильно не нравилась! Прощаясь, помнится, я обещал себе больше не медлить и жениться наконец на Милене. И тут, конечно, приспело время ехать в Некочеа, а не в моем характере позволять семье ездить без меня.
В Некочеа солнце и море быстро взяли меня в оборот: я имею в виду, что когда вы жаритесь по семь часов на пляже и четыре раза в день поглощаете пищу с прожорливостью кабана, то, вернувшись в полумрак гостиницы, вы хотите одного — спать; но человек привыкает ко всему, и когда закончился период акклиматизации, я вновь стал задумываться о появлениях Эладио, о важности скорейшего их подтверждения и так далее. Я не сократил каникулы, но отдыхалось мне как-то неспокойно.
В два часа дня, в Барранкасе, в первый же день моего возвращения в Буэнос-Айрес, я наткнулся на Диего. Он нес фибровый чемодан.
— Извини! Тороплюсь как сумасшедший! — бросил он мне.
— Куда? — спросил я.
— На Авениду Вертис, сесть на что-нибудь, что довезет до центра.
— Пошли в бар «Ляо-Ляо», выпьем чего-нибудь, а то я умираю от жажды. А потом и я прокачусь с тобой до центра.
Мне почудилось это или лицо его действительно омрачила тень нетерпения? Почему Диего хотел сбежать от меня? Такие вопросы одолевали меня, пока мы устраивались за столиком в баре.


510
РАССКАЗЫ
— Мне надо сесть в ЭТОТ автобус! — воскликнул он, сделав почему-то ударение на слове «этот», и нетерпеливо указал на проходящий за окном автобус. — Я... я тороплюсь как сумасшедший.
— Как сумасшедший? А можно узнать причину сумасшествия?
— Так... Некоторые затруднения.
— Пусть автобус затрудняется. Может, поговорим о чем-либо другом?
Он ответил мне вымученной улыбкой.
— Поговорим об Эладио, — предложил я.
Взгляд его опять затуманился. Диего не умел ничего скрывать. Я подумал: «Бедный мальчик!» Еще я подумал: «Пахнет псиной», а сам продолжал расспрашивать:
— Он что, опять являлся?
— Он говорил со мной. Много раз. Всякий раз, как я оказываюсь в гостиной.
— Почему именно в гостиной?
— Потому что он там.
— Он там прячется?
— В установке. В том аппарате с двумя никелевыми колонками, высотой сантиметров двадцать.
— Как у Маркони, — пробормотал я.
— Так ты знал?
Я пожал плечами, давая ему понять, что это неважно, и жестом попросил его продолжать.
— Я ходил туда каждую ночь, когда все в доме засыпали, — сказал он. — Эладио звал меня. Каким-то таинственным образом, — передача мыслей на расстоянии или что там, — он меня вызывал. Мне очень хотелось убежать, и все-таки я шел на зов. Потом я проникся к нему доверием. Ты не поверишь: я стал ценить эти короткие минуты общения с ним. Я чувствовал какое-то единение с братом.
— Если я правильно помню, Эладио хотел объяснить тебе нечто важное. Объяснил?
— Да. Конечно, это несколько не по моей части. Если бы дело касалось фотографии...
— К сожалению, бывают и другие увлечения.
— Это связано с радио. Эладио сказал мне, что совершенствовал свои установки годами. Он хотел научиться транслировать через них... душу, как передают звук и изображение — через антенну. Он ставил опыты на мор¬


ДЕЛО ЖИЗНИ
511
ских свинках; все ойи умирали. Наверно, душа — это нечто особенное, отличное от звука и изображения. Понимаешь, он сказал мне, что можно сделать несколько копий изображения или записать звук на диск, но когда душу собаки или кошки ты «записываешь» на установку, животное умирает. Это меня потрясло: душа умирает в кошке или собаке, но продолжает жить в какой-то железке. Для несчастного животного, как он мне объяснил, эта новая жизнь совершенно бесполезна, для него это как полная слепота и глухота, но человек-то может думать! Его душа, заключенная в установку, не страдает от изоляции, потому что существует передача мыслей. С Эладио можно беседовать, не раскрывая рта. Кроме того, он оказывал благотворное влияние на обстановку в доме: если Кристина с Миленой затевали ссору поблизости от его аппарата, Эладио успокаивал их, а они при этом даже не подозревали о его вмешательстве. Кажется, он влиял на мысли всех, кто бывал в доме.
Диего встал.
— Продолжай, — сказал я.
— Я должен идти, — возразил он, — а то опоздаю, и случится что-то ужасное. Не проси меня рассказывать дальше. Остальное очень уж неприглядно.
— Сядь и расскажи, — велел я.
Он стал нервно озираться: то посмотрит на меня с удивлением, то в сторону — со страхом. Снова плюхнувшись на стул, Диего спросил:
— Ты ведь знаешь, что они с Миленой не очень-то ладили?
— Кто этого не знает!
— Ну, тогда моя задача упрощается. Есть вещи, о которых не принято говорить, — вздохнул он. — Первоначальный план Эладио состоял в том, чтобы написать монографию о своем открытии. Он считал свое открытие великим и хотел, чтобы человечество узнало об этом. — Диего понизил голос. — Но он сказал, что Милена так его допекла, что он больше не смог терпеть и после очередного скандала «записал» свою собственную душу на установку.
Я подумал вслух:
— А до этого он переселил туда душу Маркони, чтобы спасти его от Милены.


512
РАССКАЗЫ
— Нет. Тут ты ошибаешься. Он переселил Маркони, но не из-за Милены, а чтобы спасти его от старости. Пес уже умирал от старости.
Наморщив нос, я мучительно размышлял: «Итак, Диего, Маркони оставил тебе в наследство свой запах. До чего же воняет псиной!» Вслух же я воскликнул:
— Какая вера в свое изобретение и какое мужество — переселить свою собственную душу! И какая отчаянная решимость бежать!
— Он говорит, что с него вполне достаточно возможности думать. Что думать гораздо лучше, чем быть мертвым. Что бессмертие, как вечная жизнь мысли, человечеству гарантирована. Знаешь, когда я цитирую его слова по памяти, я никогда не ошибаюсь. Еще он говорил, что человек есть странная комбинация материи и духа, и материи всегда угрожают разрушение и смерть. Он мне рассказал, как все это проделал — шаг за шагом. Он спрятал установку в голове бюста, бюста Галля, того, что стоит на камине в гостиной, — он полый, — и поселил там свою душу. Он думал, что там она в безопасности. Милена, полагал Эладио, не станет менять обстановку в доме. Потом из Штатов вернулся я. Тогда он позвал меня и стал говорить со мной. Он собирался продиктовать мне свою монографию. Я должен спасти изобретение, сберечь его, и тем самым спасти Эладио.
Диего закрыл лицо руками и молча сидел так некоторое время. Я смотрел на него и гадал: «Что это он плачет? И что люди вокруг подумают? А мне что делать?» Когда Диего отнял руки, лицо его выражало решимость и еще — победоносную усталость человека, преодолевшего кризис.
— Милена сказала мне, чтобы я об этом и думать забыл, — сказал он.
— Милена? — переспросил я, заранее раздосадованный своей догадкой. — Разве ты сам не просил меня ничего не говорить Милене? И разве Эладио не велел тебе ничего не говорить ей?
— Да, сначала Эладио руководил мною. Но он потерял свою власть надо мной, когда я влюбился в Милену.
— Ты — в Милену?
— Тебе это кажется невероятным? Как я мог полюбить эту дурочку? Я тоже думал, что она дурочка. Поверь мне: она импульсивна, вспыльчива, но вовсе не глупа.


ДЕЛО ЖИЗНИ
513
— Я никогда и не считал, что она глупа, — со злостью ответил я.
— Я рад, — сказал он и пожал мне руку. — Она сама первая поняла, что я ее люблю. Она поняла это по тем фотографиям, которые я с нее делал. «Зачем ты так много меня снимаешь, если не влюблен в меня?» — спросила она.
— Какая проницательность! — выдавил я.
— Она не всегда была свойственна ей. Бедняжка ведь сразу поверила в смерть Эладио. Ты не представляешь, что с ней было вчера вечером, когда я рассказал ей об установке!
— Зачем же ты рассказал ей?
— Ужасно, но я ничего не могу скрыть от нее. Ты бы посмотрел, что с ней сделалось! Я никогда не видел ее в такой ярости. Сначала она мне не поверила, потом стала кричать, хохотать как безумная, потому что представила себе эту процедуру переселения взрослого большого человека в никелевую рамку высотой двадцать сантиметров. Она спросила меня, постигаю ли я всю пропасть унизительного смирения, добровольного отказа от радостей жизни, кроющуюся в этом поступке Эладио. Настойчиво повторяла, что Эладио принадлежал к ужасной породе людей, которые много думают, все понимают, ни на что не сердятся, потому что у них нет сердца и они ничего не чувствуют; такие люди не понимают, что сама бредовая мысль поселиться в установке двадцати сантиметров высотой омерзительна. Она твердила, что эти уроды ни во что не ставят ни жизнь, ни естественный порядок вещей, они не способны ни восхищаться красивым, ни ужасаться уродливому. Говорила, что не потерпит, чтобы человеческое существо, даже по доброй воле, и даже такое, как Эладио, удовольствовалось столь жалкой формой бессмертия. Я пытался успокоить ее, объяснив, что Эладио, находясь в своей установке, оказывает на всех нас благотворное влияние. Ты не поверишь: когда я сказал ей, что и ее саму, в ее ссорах со свекровью и Кристиной, он неоднократно успокаивал, она разъярилась еще больше и поклялась, что Эладио недолго осталось издеваться над ней и над Господом Богом.
— Что она имела в виду?
— Ты ведь знаешь, какие они, женщины! При всей своей проницательности, Милена не понимает (и лучше ей
17 Б. Касарес


514
РАССКАЗЫ
этого не объяснять), что изобретение Эладио вовсе не направлено против нее лично.
— И что было дальше?
— Она спросила меня, где установка. Я не хотел говорить, она подошла ко мне вплотную и уже занесла руку, чтобы дать мне пощечину, но вдруг передумала и сказала: «Ладно. Обойдусь без твоей помощи!» Я никогда не видел ее такой решительной, такой красивой, такой одухотворенной. Очень скоро инстинкт привел ее в гостиную. Она рыскала, как голодный зверь, не знаю, как долго, наверное около часа, — я сидел в гараже и обдумывал, как спасти Эладио; когда в гостиной послышался грохот, я понял: упал бюст Галля. Я бросился туда, но было уже поздно. На полу, среди обломков бюста, валялась сломанная установка, а Милена яростно топтала ее ногами. «Мы с ним сражались не на жизнь, а на смерть, — проговорила она задыхаясь. — И кто же победил: Эладио, стараясь сбить меня со следа, или я, стараясь настигнуть его? Я! Я победила! Это был наш последний бой». И она, рыдая, бросилась в мои объятия. Через некоторое время я обнаружил, что у нее жар, и уложил ее в постель. Всю ночь она бредила. Сегодня утром ей полегчало, но я запретил ей вставать. Я обманул ее! Воспользовавшись ее болезнью, я сбегал в гараж, положил установку Маркони в этот вот чемоданчик и уже поместил бы его в банковский сейф, если бы ты не задержал меня.
Взглянув на часы, он безнадежно махнул рукой:
— Уже поздно. Банк закрылся. Домой я С ЭТИМ не могу вернуться. Хорошо, если Милена не отправилась искать меня... Я должен спасти изобретение Эладио!
— Если хочешь, я могу хранить этот чемодан у себя, — предложил я.
Он с облегчением и радостью согласился. Я отправился домой с чемоданчиком (и с запахом, который некоторое время, по глупости, приписывал Диего). Я решил рассказать все только Альберди, но потом понял, что у всех у нас одинаковые права знать обо всем, так что в тот же вечер Альберди, братья Эспаррен, Козел Рауч и-я собрались вокруг установки Маркони, почтить память нашего друга.
Кривоногий считает, что у открытия большое будущее и нам нужен человек, который, изучив устройство аппара-


ДЕЛО ЖИЗНИ
515
та, восстановит его. Альберди недоверчиво качает головой. Я приглашаю любого радиоспециалиста, какому случится зайти в наш квартал, взглянуть на установку: в настоящее время она — достопримечательность моего скромного жилища. Что до Милены, то она со мной не здоровается, вышла замуж за Диего, и я прекрасно понимаю, что мне лучше ее забыть.


ПРОИГРАННАЯ ВОЙНА
WL w нас с женой секретов ^ J. друг от друга не было. И хотя с ней я был вполне счастлив, я оставил ее ради Дианы, в характере которой увидел привлекавшее меня сочетание непостоянства и твердости.
Я прожил с Дианой несколько лет, и мы с ней говорили обо всем (поскольку близкие отношения состоят не только в том, чтобы раздеваться и обниматься, как представляется иным простакам, но и в том, чтобы объяснять мир). Однажды вечером, в кино, Диана заговорила о дюнах. Она упомянула о них вскользь, и теперь остается лишь удивляться, почему мне памятен тот случай. Не вдаваясь в подробности, замечу, что тема и впрямь была странная, но ведь необычное и неожиданное имело к Диане непосредственное отношение. Себя она считала большой грешницей с задатками падшей женщины и по ночам слезно каялась на моей груди, что у нее есть любовник, что она — обманщица. Меня уже начали тяготить ее бесконечные слезы и прегрешения, но тут наша жизнь осложнилась из-за инженера, занимающегося укреплением дюн. Неизвестно где познакомившаяся с ним, Диана мгновенно сделалась его усердной ученицей, что только упрочило наши отношения, поскольку эта особа принадлежала к тем женщинам, которые всегда внушают некоторые опасения. Отныне смирение стало моим вторым «я» настолько, что, когда меня попросили быть причастным к планам путешествия на Атлантическое побережье, я согласился самым тщательным образом провести на месте проверку работ по укреплению дюн, предпринятых по заказу властей провинции. И я обсуждал эти работы так, словно они меня и вправду интересовали.


ПРОИГРАННАЯ ВОЙНА
517
До путешествия оставалась одна неделя, когда я познакомился с Магдаленой. Я был уверен, что именно она вытащит меня из болота, в которое я погружался, и стал относиться к ней как к спасительнице, посланной свыше. Для предначертанной ей роли она особенно подходила по двум качествам: красоте (ослепительной, цветущей) и молодости. В разговорах обо всем я жил с ней рядом, не зная забот, пока однажды вечером Магдалена не объявила, что записалась на какие-то курсы. Некоторое время я старался ничего не замечать.
Получив от меня подарок по случаю своего дня рождения, она благодарно прослезилась, и поскольку одна лишь любовь позволяла мне угадывать ее самые сокровенные желания, Магдалена очень сокрушалась, что не в силах вознаградить эту любовь подобающим образом. И добавила, что, если я хочу сделать ей подарок, о котором она втайне мечтает, я должен записаться на вышеупомянутые курсы. С грустью признаюсь: я не исполнил ее желания. Зато я охотно обсудил достоинства и недостатки укрепления дюн тамариндами или колючими кустами; посадку хвойных и других пород деревьев; необходимость изгородей; место и способ установки переносной изгороди... Мы почтительно коснулись в разговоре личности Бремонтье и вкратце перечислили заслуги некоторых его последователей, таких как Бийяндель, не скупясь на похвалы приверженцам и хулы инакомыслящим и отступникам.
Когда появилась Мерседес, я нашел в ней сходство с крестьянкой и одалиской. Я видел простосердечие первой в глубинах ее души, а в белизне кожи и темном блеске волос и глаз мне чудилась искушенность второй. Воспользовавшись метафорой, показавшейся мне тогда очень подходящей, я, если не ошибаюсь, подумал: «Присущая ей бесхитростность защитит меня, как изгородь, от вредоносного ветра, который уже подымается...» Я не стал подвергать такую защиту испытанию на прочность, потому что вспомнил о Дон Кихоте и его шлеме и сказал себе, что внешность обманчива, со временем даже горные хребты и те перемещаются, как обыкновенные дюны. Еще я подумал, что перемены, если они действительно перемены, — приносят немалую пользу.
Вначале жить с Мерседес было одно удовольствие, поскольку любой человек представляет собой целый мир


518
РАССКАЗЫ
и поскольку мне всегда хотелось без спешки изучить ту особую разновидность людей, которой являются молодые женщины. Одна сторона в характере Мерседес забавляла и даже изумляла меня: культ предков, фотографии и свидетельства о смерти которых наводняли нашу спальню. Над высокой спинкой кровати, разглядывая нас, царил господин почтенной и древней наружности, заключенный в овальную раму красного дерева.
И, естественно, наступил день, когда я узнал, что Мерседес записалась на курсы по укреплению дюн. Поскольку бедняжка не отличалась пытливостью ума, ей нелегко давались тонкости сложной науки, и она часто допускала ошибки, которые мне приходилось исправлять. «Нет, — останавливал я ее, пытаясь скрыть раздражение. — Пожалуйста, не путай переносную изгородь с защитными дюнами, называемыми также прибрежными. Не забывай основное правило: посадка ни в коем случае не должна быть открыта ветрам, насквозь продувающим еще не укрепленный участок песков».
Пока я играл роль учителя, пространные диспуты были мне интересны; но в качестве ученика (Мерседес, занимаясь три раза в неделю, наконец-то добилась успехов) я их возненавидел. В довершение всех бед я узнал, что особа на овальном портрете не приходилась Мерседес родней. Конечно, это была моя оплошность, тем не менее я ощутил себя жертвой обмана. «Значит, это не твой дедушка?» — спросил я с болью в сердце. «Гораздо больше, чем дедушка, — возразила Мерседес. — Он придумал способ укрепления дюн». — «Так это Бремонтье?» — прошептал я. «Да, — произнесла она, — Бремонтье». Я повернулся к ней спиной.
Сидя в одиночестве за письменным столом, я размышлял: «Разумеется, простая случайность забросила меня в гущу этого водоворота... Будем надеяться, все пройдет. Сменив столько женщин, как поется в песне, я, наверное, уже состарился. Стареть и прожигать жизнь (давно известно) — одно и то же. Пока я жил в свое удовольствие, мир изменился, он наполнился укрепительницами дюн, мне же эта тема приелась из-за того, что она очень привлекает Мерседес. И не просто приелась, она меня раздражает. Если все женщины посвятят себя укреплению дюн, женское многообразие оскудеет (впрочем, разве прежде не


ПРОИГРАННАЯ ВОЙНА
519
случалось подобное? Разве философы, систематизируя явления действительности, не обедняли ее?). Так или иначе, история знает множество не менее массовых психозов, чем укрепление дюн».
Мне не хотелось беспокоиться, но я всегда убеждался, что, выдавая желаемое за действительное, ничего не добьешься. Разве не выглядят смешно и трогательно молодящиеся старики? Вывод из моих умозаключений напрашивался сам собой: если разговоры об укреплении дюн действуют мне на нервы, ничего не остается, как порвать с Мерседес и возвратиться к жене.
Чтобы собраться с духом, я подумал: «Я бросил ее ради каких-то сумасшедших. А она — такая достойная женщина!» Мы с женой условились встретиться в кондитерской, за чашкой чая, держалась она превосходно, но сразу предупредила: «В нашем бывшем доме мы жить не сможем, я его продала. Да и какой нормальный человек в наше время будет жить в Буэнос-Айресе?» Она добавила, что купила дом на взморье, в дюнах, укреплению которых мы и посвятим себя. Чтобы скрасить одиночество, в котором я ее оставил, жена по вечерам посещала курсы, которые вел инженер — друг Дианы. Я спросил встревоженно, когда она стала бывать у Дианы. С тех пор, как они почувствовали, что связаны между собой, словно у них появилось что-то общее. «Она тебя отлично знает, — прибавила жена. — Она любит тебя, но называет невротиком. Даже хуже: психопатом. Она винит тебя в неспособности любить. Еще она сказала одну странную фразу, очень забавную и, конечно, совершенно нелепую. Сказала, что вид инженера по укреплению дюн обращает тебя в бегство». Мне не хотелось разочаровывать жену слишком быстро, и я удержался от комментариев и одобрил ее планы.
Остенде, 15 августа 1971 года


ПАССАЖИРКА ПЕРВОГО КЛАССА
ить в этом тропическом городе, скромном торговом порту, куда изредка заглядывали лишь представители табачных компаний, было невыносимо скучно. Когда в порт входило какое-нибудь судно, наш консул обычно отмечал это событие банкетом в мавританском зале отеля «Пальмас». Почетным гостем всегда был капитан. Консульский негритенок прямо на борт доставлял ему приглашение, в котором содержалась просьба распространить его также, по выбору капитана, на некоторых офицеров и пассажиров. Хотя стол бывал, по обыкновению, роскошным, влажная тропическая жара делала неаппетитными, а то и вовсе подозрительными самые замечательные произведения кулинарного искусства. Привлекательность сохраняли одни только фрукты, вернее — фрукты и выпивка, по отзывам пассажиров, обычно долго еще помнивших наше знаменитое белое вино, а также вызванные им, зачастую весьма любопытные, признания. Вот что довелось однажды выслушать консулу из уст одной туристки, пожилой и состоятельной сеньоры с твердым характером и уверенными манерами, одетой в свободном английском стиле.
— Я всегда путешествую в первом классе, хотя прекрасно понимаю, что в наши дни всеми преимуществами пользуются пассажиры второго класса. Прежде всего это касается стоимости билета, что, поверьте, немаловажно. Еда, и это тоже ни для кого не секрет, готовится и для первого, и для второго класса в одной и той же кухне, одними и теми же поварами, но поскольку судовая команда больше симпатизирует простым людям, то все самые изысканные и свежие блюда неизменно попадают в столовую второго класса. В этой симпатии к простым людям,


ПАССАЖИРКА ПЕРВОГО КЛАССА
521
вне всякого сомнения, нет ничего естественного. Ее искусственно создали писатели и журналисты; общество относится к ним с недоверием, но в конце концов благодаря своей ужасающей настойчивости им все-таки удается всех убедить. Так вот, поскольку второй класс обычно бывает укомплектован полностью, а первый остается почти пустым, то у нас вы обычно не встретите обслуживающего персонала; зато во втором классе обслуживание отменное.
Поверьте, я уже ничего не жду от жизни; и все-таки я люблю оживленное общество молодых и красивых людей. А теперь я открою вам один секрет: как бы мы ни пытались этого отрицать, красота и молодость — одно и то же. Поэтому такие старухи, как я, теряют голову, если в игру вступает юнец. А молодые — вернемся опять к теме классов — всегда путешествуют во втором. В первом классе танцы, если их когда-нибудь там устраивают, напоминают бал оживших мертвецов, надевших свои лучшие наряды и драгоценности, чтобы как можно веселее провести ночь. По логике вещей, ровно в полночь они должны будут двинуться к своим могилам, по пути рассыпаясь во прах. Мы, разумеется, можем ходить на праздники второго класса, но для этого нам пришлось бы поступиться своими принципами, потому что обитатели нижней палубы смотрят на нас так, будто мы вообразили себя коронованными особами, снизошедшими до визита в квартал бедняков. А пассажиры второго класса являются на палубу первого когда пожелают, и никто, никакое начальство, не возводит перед ними тот ненавистный барьер, который общество в свое время столь решительно разрушило. Мы, пассажиры первого класса, лояльно относимся к посетителям из второго, мы ведем себя с ними как можно сдержаннее, чтобы наши гости не догадались, что нам известна их принадлежность к другому классу — тому, которым они, во всяком случае во время путешествия, так гордятся, — и не вздумали бы обидеться. Нас гораздо меньше радуют те их визиты, лучше сказать вторжения, которые они совершают перед рассветом. Это настоящие набеги индейцев, во время которых захватчики жадно отыскивают какого-нибудь пассажира — кого-то из нас! — забывшего как следует запереть дверь своей каюты или засидевшегося в баре, библиотеке или музыкальном салоне. Я клянусь


522
РАССКАЗЫ
вам, сеньор, — эти парни безжалостно хватают несчастного, тащат его на верхнюю палубу и швыряют через борт в черную океанскую бездну, освещенную безмятежной луной, как выразился один великий поэт, и кишащую жуткими чудовищами, порожденными нашей фантазией. Каждое утро мы, пассажиры первого класса, обмениваемся взглядами, в которых ясно читается: «Значит, до вас еще не добрались». Об исчезнувших никто не упоминает из приличия, а также из благоразумия, ибо, по слухам, впрочем, возможно необоснованным, — ведь есть жестокое наслаждение в том, чтобы содрогаться от страха, предполагая, что враг едва ли не вездесущ, — люди второго класса содержат в нашей среде густую сеть шпионов. Как я вам уже говорила, наш класс лишился всех своих преимуществ, в том числе и снобизма (который,, как и золото, все-таки не утратил своей ценности), но я, в силу какого- то предубеждения, неистребимого в людях моего возраста, никак не могу пойти на то, чтобы стать пассажиркой второго класса.


ВОСПОМИНАНИЕ ОБ ОТДЫХЕ В ГОРАХ
а
елеграмму в «Гранд- 1 отель», чтобы забронировать номера, один — для Виолеты, другой — для себя, я отправлял сам, потому-то и был так взбешен, когда консьерж невозмутимо повторил: «Как вы и просили, мы подготовили один номер». Что обо мне подумает моя подруга? Как смогу убедить ее, что сделал это безо всякой задней мысли, что не воспользовался ее доверчивостью и что не заманиваю ее в западню? Положение не из легких. «Гранд- отель» — переполнен; поселить даму в каком-то дешевом отелишке — против моих правил. Уехать самому — все равно что сразу отказаться, не столько от некоей надежды, пусть и призрачной, сколько от возможности пусть недолго, но отдохнуть в горах. Я уже хотел было крикнуть, чтобы они разыскали телеграмму, как Виолета сказала ласково:
— Мне не страшно остаться с тобой в одной комнате. А тебе?
Я опешил, пролепетал «спасибо» и более ее не слушал: бросился бежать по коридору, прочь от Виолеты и консьержа. Ясней всего в этот миг мне представлялось лишь омерзительно большое ложе в номере; но я ошибся: это была широкая комната с двумя узкими кроватями у стен — Боже мой! — метрах в четырех-пяти друг от друга. Спальню отеля все это напоминало мало, скорее уж спальню какой-нибудь виллы. Ну можете представить себе: этакую домину в сотню комнат для громадной семьи. В первые же минуты кто-то, кто придирчиво осматривал бы комнату, быть может, и увидел ковер непонятной расцветки, безбрежный как море, нескладные стулья с кретоновой обивкой, короткие допотопные кровати и сероватую душевую, но мне, сопровождавшему даму, предмет


524
РАССКАЗЫ
поклонения и любви, все — и вещи, и дом, и весь мир — показалось чудесным и восхитительным. Консьерж отпер дверь нашего номера, мы остались наедине, и я подумал: «Сейчас в моей жизни что-то должно произойти, нечто важное и незабываемое».
Виолета, ее муж Хавьер и я давно задумали это путешествие. Однажды он сказал мне:
— На зимних каникулах Виолета собирается в Кордову, я с ней поехать не смогу. А ты?
Это был не просто вопрос.
Помнится, в тот вечер мы горячо спорили об истине. Хавьер утверждал, что истина — абсолютна и едина, я доказывал — относительна. Поскольку все логические выкладки в основном были использованы, я готов был уже поссориться, и тогда мы перешли к обсуждению поездки. Его доводы, ехать мне или нет вместе с Виолетой, и мои — прямо противоположны, но те и другие — великолепны.
Хавьер считал, что Виолете со мной — как за каменной стеной. Я люблю ее — значит, буду заботиться о ней. Я ревнив — значит, буду блюсти ее честь. Он полагал: жена души в нем не чает — значит, у меня никаких надежд. Мы выглядели довольно странно: я — слишком влюбленный, чтобы пускаться во все тяжкие с его женой, она — оживленная и счастливая меж двух мужчин, пленительная, сияющая и безгрешная. Без сомнения, Хавьер прекрасно знал и действующих лиц этого спектакля, и саму постановку, потому так смело смотрел правде в глаза, но только с одной стороны, мне же истина виделась с разных. Он подтвердил, что я прав. (Боже мой! В чем же? Если все в этом мире относительно, в чем же я прав? Какую особую тайну я знаю?) Я знаю, или, по крайней мере, подозреваю, что однажды женщина, как созревший плод, падает прямо в руки настойчивого возлюбленного. Разумеется, никто не должен изводить себя излишним постоянством и верностью. Но все-таки женщины созревают и падают, жизнь берет свое, и когда к ним приходит час великой усталости, мы становимся их спасительной каменной стеной, а когда к ним приходит час сомнения, мы превращаемся в генералов, ведущих свои войска в наступление. К тому же мне казалось, что я, как всякий генерал, бдительно охраняю свои позиции. И с каким успехом? Время от времени я посвящал Виолету в детали моих


ВОСПОМИНАНИЕ ОБ ОТДЫХЕ В ГОРАХ
525
похождений с другими женщинами. Она всегда внимательно выслушивала и только потом (много позже и только наедине) отпускала на их счет саркастические замечания. В этих задушевных беседах скрытно я признавался ей в любви. А Виолета (все-таки более нежная, чем ехидная) при каждом удобном случае убеждала меня в справедливости своей оценки моей новой подружки; что до меня, то я казался ей сатиром, каким и был на самом деле, помесью двух животных, весьма нелепой. В конце беседы я обнаруживал невосполнимые потери, — все: личность, устремления, взгляды на жизнь — все сплошное недоразумение и ошибка, но я не отчаивался, ведь рядом была Виолета. Кто не знает ее, тот меня и не поймет. Думая о ней, всегда представляю себе некое сияние, явившееся нам однажды ночью, когда мы гуляли по городу. Воображение бессильно. Утонченность, красота и свет — все трепетало в моей спутнице. Жизнь рядом с этим сиянием с лихвой окупает какие угодно потери. К тому же, когда со мной приключалось что-то плохое, первой моей мыслью было: как бы в этом случае поступила Виолета? Неизбежно взывал к ней: сбежит ли начальник с моими годовыми сбережениями, сгорит ли мансарда, хранившая воспоминания о родителях, умирает ли брат... Что я делаю? Тотчас взываю к Виолете. Зачем? Чтобы лишний раз побыть в ее обществе, услышать пару нежных слов. Если кто-то посчитает, что я довольствуюсь малым, пусть вспомнит, что все относительно, что для меня такая малость означает большее, упомянутые случаи это подтверждают, мои невзгоды дарят мне драгоценные воспоминания. Иногда кажется: в глубине души я сам ищу их, призываю их. Скажут, что любовь тех, кого зовут платониками или того хуже, вовсе и не любовь, но как бы то ни было, она вызывает вполне реальные чувства. Каким бы это невероятным ни показалось, но такое положение дел наполняло меня горькой надменностью, стойкой и непоколебимой. Я вожделел, ревновал, выжидал, страдал без какой-либо награды, и мне казалось, я морально возвышаюсь над всеми, каждодневно получая свою плату. Конечно, я старался стать господином Виолеты; если не удавалось сделать это, то я покорялся ей с ласковой простотой, каковую девушка позволяет какому- нибудь родственнику, выросшему вместе с ней, или почтенному дядюшке, или избранному жениху и между


526
РАССКАЗЫ
делом ласкает своих кошек и собак. Покоряться — еще не значит отказываться. Когда консьерж оставил нас одних, я, сочтя все ночи, что ждут нас впереди, сказал себе: «Никогда ты еще не был так близко к своей заветной мечте, но если ничего не получится, по крайней мере сохранишь волшебное воспоминание о том, как делил уединенный кров с дамой». Мои размышления нарушила Виолета:
— Давай прогуляемся, пока еще не очень поздно.
Мы спустились вниз и через стеклянную дверь вышли
на внешнюю галерею. Оттуда казалось, что мы на корабле — на корабле, окруженном высохшим и пыльным газоном, — или в Версале, поскольку этот сад тоже был разбит на разных уровнях и с озером в конце аллеи. Мы прошлись по этому Версалю среди искривленных акаций, вдоль череды шале и лачуг, мимо pelouses*> на которых лежали клочки газет, таких иссушенных, что, будь они бисквитом, тронь — и рассыпались бы.
— Что за воздух! — воскликнул я. — Тебе не кажется, что ты позабыла все свои недомогания и люмбаго в Буэнос-Айресе?
— У меня никогда не было люмбаго, — ответила Виолета.
— А у меня было.
С удовольствием представил свое самое что ни на есть ближайшее будущее: жить себе спокойно в этом прибежище оздоровления и праздности, — сезон оздоровления и праздности, лет этак в тридцать или сорок, проводят здесь аргентинцы: дань стойкой и пошлой традиции людей с побережья.
Так мы дошли до конца парка. В ореоле застывшей пыли какой-то потрепанный грузовик медленно полз по улице городка, наполненного местной ностальгической музыкой, время от времени прерываемой грозными заявлениями правящей партии. Я сказал:
— Вернемся в наш эдем. Горячий чаек нам бы не помешал.
Чай подали — тепловатый, ко всему прочему в больших чашках из фаянса, насквозь пропитанного запахом протухшего молока, с влажным печеньем и ломтями вымоченного в молоке хлеба, поджаренного бог весть когда,
Лужайка, газон (фр,).


ВОСПОМИНАНИЕ ОБ ОТДЫХЕ В ГОРАХ
527
в зале с чучелом орла и портретом Сан-Мартина, писанным маслом. Добрая половина посетителей была стариками. Я сказал себе: «Не провести ли мне свою жизнь, умиротворенно беседуя за чашкой чая?» Жаль только, что спокойных бесед недостаточно, и что собеседник посчитает меня пошлым, и что мне нечего будет сказать в ответ. (Сейчас — другое дело: я с Виолетой.) И снова воскликнул:
— Что за воздух! Один лишь глоток способен оживить даже слона. Не правда ли, ты сейчас сбросила лет этак тридцать?!
Виолета не ответила. Да и что она могла ответить? Тридцать лет назад она еще и не родилась. Дорогами любви мы попадаем в разные ситуации, одна из которых — дурашливое ребячество, или точнее — впадаем в детство. Что же сказать, в конце концов? Все так быстротечно. Надо ли повторять, что я — в полном расцвете сил? Целый день я старательно пытался вообразить, будто мы с Виолетой — сверстники, пока внезапно не осознал ошибку. Надо было брать власть над Виолетой, как над малым ребенком, вместо этого она вновь мной понукала. Ко всему прочему, как сигнал, что песенка зрелого мужчины уже спета, рано или поздно рядом с твоей молодой подругой обязательно объявляется не менее молодой спутник. А здесь объявился не один молодчик — целая сборная французских лыжников, неизвестно зачем приглашенных провинциальным правительством сюда, в Кордову, из Потрерильо, где они должны были участвовать в каком-то чемпионате.
Какая бездна пролегает между нами и нашими женщинами! Бьюсь об заклад, что ни один человек в здравом рассудке не обратил бы ни малейшего внимания на этих мужланов, в то же самое время перед ними безоговорочно капитулирует любая из женщин. Они молоды, пышут здоровьем, но ими движет только инстинкт либо весьма откровенное желание. Что, в их глазах зажегся чистый свет? Не будьте наивными; у них все разложено по полочкам: стакан молока, ломоть полезного для здоровья хлеба и весьма доступная во всех смыслах женщина. Они — это особый вид благородных животных, со своей особой статью, своими модными стрижками и изысканными одеяниями. Конечно, они не были абсолютно похожи друг на друга, так что я без особого труда мог отличить


528
РАССКАЗЫ
необъятного Маленького Боба, который с первого же взгляда показался мне наиболее опасным, от Пьеро, типа, который, не будь рядом Маленького Боба, был бы среди прочих просто исполином. В нем, в этом самом Пьеро, угадывалась некая сентиментальная черточка, каковую мы, наверное, обнаружили бы в задремавшем тигре, убаюканном музыкой; с единственной лишь разницей, что не музыка, а Виолета заставляла Пьеро смежить веки. Точно и не замечая моего присутствия (хотя я никуда не отлучался), он ухаживал самым наглым образом прямо у меня под носом. Боже, какая пытка быть человеком, чье единственное достоинство в том, что он — интеллектуал! Если вокруг нас происходит нечто подобное, то рассудок сначала блуждает в потемках, наполняется негодованием и в конце концов покидает нас. Я ненавижу грубую силу. Если бы я решился (скажем так) устроить драку с Пьеро, то худшим исходом стало бы не поражение и бегство, самым худшим было бы, так и не ударив соперника ни разу, повиснуть на его руке, дергаться и дрыгать ногами в воздухе. Именно это и тяготило меня.
С самого начала ревность убеждала меня: ничего хорошего ожидать не приходится. Я обозревал с какой-то особой щепетильностью помещение, вроде бы овальное, со стойким духом сапожной лавки, именовавшейся boite *, где мы и собирались ежевечерне. Лишь только Пьеро уводил Виолету танцевать, я чувствовал себя потерянным и позабытым, но вдруг она оказывалась рядом и тут же показывала мне всю несостоятельность моих опасений: либо пропускала следующий танец с Пьеро, либо танцевала с кем-нибудь другим, либо подсаживалась ко мне поболтать. Ну как тут было не оставить свои столь зыбкие сомнения, как можно было отказать ей в благородстве?! Но не будем забывать, что ревность — и скрытая, и явная — мучительна, а для такого человека, как я, — невыносима.
Дабы отвлечься от своих переживаний, я стал обращать внимание на других женщин. Иногда удавалось привлечь к себе внимание. Пока Виолета танцевала, я старательно убеждал себя, что не стоит с собачьей преданностью следить за каждым ее шагом. Лучше смотреть куда-
Ночное кабаре (фр.).


ВОСПОМИНАНИЕ ОБ ОТДЫХЕ В ГОРАХ
529
нибудь в другую сторону, и я стал усердно изучать лицо, руки и в особенности пальчики некоей Моники. У этой кордовки руки и ножки были восхитительны. В тот вечер, когда ее муж отправился по делам в Буэнос-Айрес, Моника выпила уже добрый литр шампанского и вынудила меня танцевать с ней. И хотел бы я знать, что повергло Виолету в такое раздражение! Может быть, причина кроется в ее отвращении к «вульгарности сладострастия», как она говорит, или все же есть смысл подумать о ревности? Я рассуждал примерно так: если она ревнует, значит, старается удержать меня; если она ревнует, значит, она не так уж и совершенна; если она не так уж и совершенна, если она такая же, как все прочие, так почему бы ей однажды не полюбить меня?
Полно мечтать; сейчас я должен рассказать все, что тогда произошло. Неожиданно в Кордове оказалось: мне еще рано ставить на чувствах крест. Всякий день ходить пешком или скакать на лошади по горам, греться на солнце или читать Сан Хуан де ла Круса подле источника, ощущать в воздухе некое благоухание — было изумительно, потому как рядом была она, моя подруга. И это последнее слово — подруга — приносит мне воспоминания, которые во сто крат милее всех равнин и гор всего мира, воспоминания о том, как мы делили общий кров; я видел брошенное на спинку стула, как подобие волны, женское белье — и представлял, как она, моя женщина, наклоняется, чтобы снять чулки, а после небрежным движением поглаживает ноги.
Прискорбно, но по ночам, сулившим мне так много, надежды мои таяли. Правда, вместе с ними уходил и страх. В конце концов я пришел к очевидному заключению: если Виолета не сдается мне, — значит, она и никому не уступит. Поскольку нет ни надежд, ни страхов, я и пытаюсь объяснить себе все происшедшее ночью пятнадцатого июля. Мы сами придумываем для себя побудительные мотивы того, что случается.
Итак, пятнадцатое, время завтрака, мы болтаем друг с другом, лежа в постелях; Виолета сказала:
— А не совершить ли нам прогулку в горы с доном Леопольде?
— Прекрасно, — ответил я.
— В горах бы и пообедали.


530
РАССКАЗЫ
Сколько раз я убеждался: стоит женщинам взять на себя все хлопоты по подготовке пикников или разных там завтраков на природе — итог неутешителен: все как минимум некомфортно. Обычно я возвращаюсь после таких прогулок с болью в пояснице, в желудке, с разламывающейся головой и грязными руками. А между тем я воскликнул:
— Великолепно!
И я был абсолютно искренен. Пикник с Виолетой неизбежно оставит чудесные воспоминания. Путеводная звезда моего поведения, особенно если я с женщиной, — добиваться изобилия и разнообразия воспоминаний, это — часть, и уже давно, моей жизни.
— Я займусь провизией, — объявила Виолета.
— Я — доном Леопольдо и лошадьми, — ответил я.
— Тогда вставай, не хватало, чтобы дон Леопольдо уехал с другими.
— С другими? В отеле нет никого, кроме древних мумий и французов, никогда не сидевших в седле.
Говоря это, я подрывал позиции своих соперников. Я умылся и ушел. На углу возле магазина «Все для досуга» встретил Монику. Нет, она вовсе не была безобразна.
— Завтра возвращается муж, — сказала она. — Почему бы тебе не зайти ко мне поужинать?
Я ответил вкрадчиво и туманно, что не могу обещать ей этого. И пока продвигался вперед, к заветной цели, размышлял: «Женщины меня балуют, мне везет». Дон Леопольдо был на своем боевом посту. Я сказал, что желал бы нанять лошадей, и спросил, не мог бы он сопровождать нас в нашей прогулке. Мы быстро договорились обо всем.
Разговаривая с доном Леопольдо Альваресом, я все время смотрел на него. И осознал, как сразу, много и очень быстро, отчаянно жестикулируя, обнажая нутро марионетки, пытаемся сказать мы, городские жители. Даже одежда нас изобличает. Мы и не подозреваем, насколько наша внешность вызывающе вульгарна.
Мы с доном Леопольдо вскочили на лошадей и, взяв третью под уздцы, направились к отелю. По пути я спросил его о возможном маршруте. Он перечислил: гора Сан- Фернандо, Ла-Месада, Потаеннная Вода, Львиный ключ (произнося ливиний). Все эти названия мне ничего не говорили; я выбрал последнее.


ВОСПОМИНАНИЕ ОБ ОТДЫХЕ В ГОРАХ
531
Так как дон Леопольдо дал понять, что до избранного места путь неблизок, я сказал Виолете: надо отправляться незамедлительно. Время — это яблоко раздора между мужчиной и женщиной. Каким удивительным талантом тянуть время обладает Виолета! Еще немного, и вполне могло бы показаться, что мы — муж и жена. Мы выехали далеко за полдень. Добрая часть пути пролегала по узкой крутой тропинке, вдоль склона какой-то горы до самой вершины. Дон Леопольдо возглашал, указывая куда-то вдаль: «Три холма, Сан-Фернандо, Сахарная Голова».
Было уже около трех, когда мы наконец-то спешились; попили воды из Львиного ключа, она нам показалась дивной, расстелили на земле скатерть, закрепив ее камнями, разложили снедь из корзинок и пообедали. На солнце было не холодно.
Этот горный район под Кордовой дон Леопольдо за долгие годы объездил верхом из конца в конец и рассказывал о нем так, будто бы только здесь и была сосредоточена вся география, вся фауна, вся флора, вся история и все легенды всего мира; край тигров, львов (которые с первыми лучами утренней зари приходят сюда напиться из ключа), драконов, фей, королей и даже хлебопашцев. Поэтому, безусловно, мое блаженство и мои злоключения — только от Виолеты, но к чести старика, что провел нас по этим местам в гармонии с нашей душой, скажу, что, пока был рядом с ним, я верил: жизнь и счастье — не тема для обсуждения.
Уже наступила ночь, когда мы вернулись в отель. Виолета сказала:
— Как я устала! Сил нет даже поесть. Только — спать.
Мне вспомнилось: многоопытный дон Леопольдо советовал оставлять Виолету одну, но, взвесив свои шансы, все за и против, я потерял всякую надежду. Тут мне пришла мысль: Виолета остается в надежном месте, а я, кажется, обещал Монике зайти к ней. И — направился к ее дому. Холод, который по вечерам обычно рождает в нас ликование, в тот вечер обжигал мне лицо и ноги.
Моника попросила помочь ей-собрать на стол. Мне показалось: мы оба играем в семью (и эта игра понравилась мужчине, который обычно живет один). Быть может, из-за того, что Моника не слишком привлекала меня, или виной тому бутылка красного вина, которую мы выпили


532
РАССКАЗЫ
перед ужином, или усталость после прогулки, но я едва помню то, что былр; встреча, ужин и так далее — туманное воспоминание.
На улице меня ждала еще одна неожиданность: выпал снег. Я очутился посреди первозданно чистой белизны, отливающей в лунном свете серебром. Должно быть, снег шел довольно долго, потому как все уже было укрыто им. В призрачном блеске мне казалось, что мороз просто обязан вернуть ясность моим мыслям, но я ошибся. Уж и не знаю, что за снотворное подмешивает Моника в свое красное вино. По другую сторону от сточной канавы, поблизости от магазина «Все для досуга» увидел домик, на котором не было традиционной таблички «Больным вход воспрещен»; то, что обычно казалось мне нормальным, тогда (как я сейчас понимаю: последствие возлияний) все представлялось фантастичным. Вывеска на доме гласила: «Фабрика. Строим бомбоубежища». Неужели спрос на эти самые бомбоубежища так велик, что позволяет подобным фабрикам возникать везде, по всей Республике?! Я сказал себе: перед отъездом в Буэнос-Айрес обязательно должен взглянуть опять на эту вывеску, дабы удостовериться: не почудилось ли мне.
Наконец-таки добрался до отеля, надеясь, что все уже уснули и Виолета тоже не заметит моего возвращения. Так и случилось. В лунном свете, проникавшем сквозь полуза- дернутые шторы балкона, увидел Виолету, спящую с открытым ртом. С преогромными усилиями разделся и повалился в свою кровать.
Проснулся посреди ночи, уверенный: пока я спал, что- то случилось. Проснулся будто под действием наркотика или кураре: все чувствуешь и не в силах пошевелиться. Что же было в вине, которым меня потчевала Моника? Бывало, я выпивал и больше, но такого со мной никогда еще не случалось. И тут дверь приоткрылась. Громадина Маленький Боб протиснулся в комнату, огляделся по сторонам и направился к кровати моей подруги, на мгновение застыл, склонился, — впечатление: словно спускался с горы, — с нежностью дотронулся до ее плеча, поцеловал и лег на нее. Не спрашивайте меня, сколько времени прошло, прежде чем этот тип встал. Я видел, как он сел на край постели, вытащил пачку сигарет, достал одну,


ВОСПОМИНАНИЕ ОБ ОТДЫХЕ В ГОРАХ
533
бережно вставил ее в губы Виолеты, достал другую для себя. Оба курили молча, наконец мужчина сказал:
— Сейчас двое плачут.
Я услышал, как бы себе в утешение, голос Виолеты:
— Двое?
— Да. Первый — твой Пьеро. За ужином я заверил его, что ночью не приду к тебе. Сейчас он стоит там, на улице, под снегом. Он ждет меня, а так как меня нет, то понял, что потерял.
И вновь я услышал голос Виолеты:
— Ты сказал — двое.
— Второй — вот этот, что лежит в своей кровати и притворяется, что спит, но я вижу: он плачет.
Машинально я провел рукой по глазам. Рука увлажнилась. Тыльной стороной зажал себе рот.
Наутро проснулся, наполовину задохнувшись. Первым желанием было тотчас расспросить Виолету. Но я вынужден был обождать, пока горничная раздвинет шторы, поставит подносы с завтраком, сначала один, потом — другой, и, развесив банные полотенца, удалится. Все это время Виолета говорила о том, что ночь была холодной, что она рано уснула, не знает, в котором часу я вернулся, и все это так искренно — так правдиво и честно рассказывала об этом мне, человеку, который все прекрасно знает, — так что я даже начал сомневаться в случившемся ночью. В тот день я не осмелился расспросить ее, решил, что надо выждать подходящий момент. Подумал: все откроется при встрече Виолеты с Маленьким Бобом. Я неотступно следил за ней, скрывая тоску, ненависть и боль. Но так ничего и не узнал. Никаких тайных встреч не было. Виолета и Маленький Боб выказывали полную отчужденность и равнодушие друг к другу. Мне известно: после любовного акта мужчина и женщина обычно избегают друг друга (вовсе непредосудительно какое-то время любить друг друга, как животные); но так или иначе, эти двое не встречались и до пятнадцатого июля. Решил переговорить с Пьеро, как мужчина с мужчиной, но затем понял: как бы мы с Виолетой ни были далеки друг от друга, — я не должен говорить о ней с каким-то пигмеем, которого я презираю.
Сейчас мы в Буэнос-Айресе. Так ничего и не удалось разузнать до самого отъезда, даже — есть ли в городе


534
РАССКАЗЫ
действительно фабрика, где строят бомбоубежища. Боже мой, было бы намного лучше, если бы то, что случилось тогда ночью, оказалось бы всего лишь сном, навеянным вином Моники. Временами я думаю и сам себе твержу: Виолета не могла совершить подобного злодейства. Злодейства? Это моя вина — сколько раз говорил ей: все или ничего, — но уступить моим желаниям — значит покинуть мужа и детей; с другой стороны — любовь с этим мужланом, ночью, для нее это, быть может, — нечто иное, совсем не важное, не заслуживающее внимания, будто и не было вовсе. Без сомнения я-то воспринимаю все это совсем по-другому, но я не в счет.


БОЛЬШОЙ СЕРАФИМ
н шел вдоль скал — хо- ’ тел найти более-менее удаленный пляж. Поиски не заняли много времени, ибо в этих местах ни за одиночеством, ни за самой удаленностью не надо было далеко ходить. Даже на пляжах, примыкавших к маленькому волнорезу, откуда удили рыбу, на тех самых, которые хозяйка гостиницы окрестила Негрес- ко и Мирамар, народу было немного. Так вот Альфонсо Альварес и обнаружил место, которое самым восхитительным образом соответствовало сокровеннейшим порывам его сердца: романтичную бухточку, дикую, бесприютную,— и сразу счел ее одним из удаленнейших мест на всей земле. Ultima Thule, Приют Последней Надежды, а может, что-то еще более далекое — Альварес теперь облекал свои размышления в восторженный шепот: Беспредельные Волшебные Берега, Фурдурстранди... Море втискивалось между бурых отвесных скал, где открывались пещеры. Скалы оканчивались сверху и по бокам остриями и шпилями, обточенными пеной волн, ветрами и течением лет. Все здесь представало величественным наблюдателю, лежащему на песке: без труда можно было забыть о масштабах пейзажа, на самом деле крохотных. Альварес вышел из глубокой задумчивости, разул свои маленькие бледные ножки, — босые, они под открытым небом казались трогательными; порывшись в полотняной котомке, закурил трубку и приготовил душу свою к долгому смакованию ничем не нарушаемого блаженства. Но с изумлением отметил, что не испытывает счастья. Его переполняло беспокойство, мало-помалу оформившееся в некий смутный страх. Он глянул по сторонам, убедился: тут ничего не произойдет. Отринул абсурдную гипотезу


536
РАССКАЗЫ
о пиратском набеге, исследовал свою совесть, затем небеса, наконец море, — и не обнаружил ни малейшего повода для тревоги.
Пытаясь отвлечься, Альварес принялся размышлять о скрытых достоинствах моря, которое требует ненасытного созерцания. Он сказал себе: «В море никогда ничего не случается, разве что лодка или пресловутая стайка дельфинов, которая появляется строго по расписанию — в полдень движется к югу, затем к северу: подобных безделок достаточно, чтобы люди на берегу стали показывать пальцами, вереща от восторга». Наблюдателю воздается фальшивой монетой: мечтами о приключениях, дальних странствиях, кораблекрушениях, набегах, змеях, чудищах, к которым нас влечет потому, что их никогда не бывает. Таким-то мечтам и предался Альварес, чьим любимым занятием было строить планы. Без тени сомнения он верил, что будет жить вечно и времени хватит на все. Хотя профессия его скорее касалась лишь прошлого— Альварес преподавал историю в Свободном институте, — он всегда с любопытством вглядывался в грядущие времена.
Иногда он забывал о своем беспокойстве, и утро удавалось провести почти приятно. Приятные утра и вечера, хороший сон по ночам — все это было для него насущной необходимостью. Врач высказал свое суждение:
— Хватит уже глотать пилюли, слышите: я настаиваю, чтобы вы удалились из Буэнос-Айреса, от забот и трудов. Но вам не следует покидать город, чтобы снова смешаться с толпой в Мар-дель-Плата или в Некочеа. Ваше лекарство называется спо-кой-стви-е, спокой-стви-е.
Альварес поговорил с ректором и получил отпуск. В институте все оказались знатоками спокойных прибрежных городков. Ректор посоветовал Кларомеко, преподаватель испанского — Сан-Клементе. Что же до Ф. Ариаса, его коллеги по Востоку, Греции и Риму (был он настолько равнодушен ко всему, что не выплевывал потухший окурок, навеки прилепившийся к нижней губе), то он, воодушевившись внезапно, пустился в объяснения:
— Доедете до Мар-дель-Плата, поедете дальше, слева оставите Мирамар и Мар-дель-Сур и на полпути к Некочеа найдете Сан-Хорхе-дель-Мар, курорт, который вам и нужен.


БОЛЬШОЙ СЕРАФИМ
537
Необъяснимым образом красноречие Ф. Ариаса убедило Альвареса: он купил билет, собрал чемодан, сел в автобус. То клюя носом, то просыпаясь, ехал долгую ночь, — единственное, что от нее помнилось: протянутая в бесконечность труба, освещенная линией фонарей.
В утреннем свете он разглядел арку с надписью:
САН-ХОРХЕ-ДЕЛЬ-МАР. ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ!
Стена, на которой установлен был этот плакат, продолжалась в обе стороны на порядочное расстояние, и кое-где виднелись уже проломы. Нырнув под арку, автобус въехал на грунтовую дорогу, ведущую к роще. Море, объяснили Альваресу, находится слева. Городок не показался унылым. В глаза сразу бросились белые и оранжевые домишки и зеленые луга. Альварес прошептал: «Зеленый цвет надежды, надежды». Все луга и поля, и между ними — отдаленные друг от друга дома. Своей высотою выделялось здание, больше похожее на шатер, чем на жилище, с кособоким фронтоном и накренившейся на одну сторону крышей — возможно, конструкция осела, а возможно, такова была задумка архитектора. Еще не разглядев креста, Альварес понял, что это церковь, поскольку, как и все, притерпелся уже к так называемому модерну, обязательному в то время для административных зданий, церквей и банков. По дороге из ракушечника въехали в рощу — дрожащие эвкалипты, кое-где серебристые ивы — и вскоре оказались перед просторным деревянным бунгало, выкрашенным в цвет чая с молоком, — гостиницей «Английский букань- ер», где и должен был остановиться Альварес. С ним вместе из автобуса вышли старик со слегка прозрачной кожей, голубовато-белой, словно чешуя, и молодая дама в черных очках, с тем двусмысленно-привлекательным видом, какой имеют на фотографиях в газетах истицы по делу о разводе. В эту минуту из гостиницы вышел рыбак, нагруженный рыбой, и по привычке возгласил:
— Рыбки не желаете?
Это был старик с обветренным лицом, во рту трубка, в синей фуфайке, на ногах резиновые сапоги: один из тех живописных типов, истинных или переряженных, каких полно повсюду.


538
РАССКАЗЫ
Отойдя подальше от рыбака, молодая дама вдохнула полной грудью и воскликнула:
— Какой воздух!
Рыбак ударил себя в грудь рукой, которой сжимал трубку, и подтвердил, весь напыжившись:
— Чистый воздух. Морской воздух. Ах, море, море...
Когда рассеялись выхлопные газы, оставленные автобусом, Альварес тоже вздохнул с натугой и заметил:
— В самом деле, какой воздух.
Воздух отличался от обычного морского, запомнившегося: была какая-то примесь, неопределенный, тяжеловатый душок. Рыбы, водорослей? Нет, стал уверять себя Альварес, ни в коем случае, хотя и это, наверное, очень полезно.
— Сколько цветов! — восхищалась дама. — Не гостиница, а настоящая вилла!
— Никогда не видал их столько, — поддакнул старик.
Альварес поспешил согласиться:
— Ия тоже, разве что...
Его охватил внезапный приступ тоски, и он не смог закончить фразу. А дама проговорила брюзгливо:
— В доме все как будто вымерли. Нас никто не встречает.
Однако вымерли не все. Внутри зазвенел рояль, и до прибывших долетела пошленькая североамериканская мелодия, какая — Альварес не мог определить. Старик, мгновенно помолодевший, принялся напевать:
— Когда святые из рая Сойдут на землю... —
затем прошелся в бойкой чечетке и снова обмяк. Дважды хлопнула тугая, на пружинах, дверь, и на пороге появились две женщины: молоденькая служанка, немка или швейцарка, светловолосая, розовая, со сладкой улыбкой, и хозяйка, видная, ширококостная, в полном расцвете своих пятидесяти лет, прямая и величавая: могучая грудь и высокая, башней, прическа делали ее похожей на каравеллу или крепостной бастион.
Следуя за этой дамой, сопровождаемые служаночкой, которая каким-то чудом умудрилась прихватить все чемоданы, путники вошли в гостиницу. Альварес расписался в журнале.


БОЛЬШОЙ СЕРАФИМ
539
— Альфонсо Альварес, — вслух прочла хозяйка и тут же добавила с очаровательной светской улыбкой. — Два А, как это мило.
— Скорее однообразно, — отрезал Альварес, которому не раз приходилось слышать подобное.
— Здесь у нас телефон, — продолжала хозяйка так, будто произнесла весьма забавную шутку. Взмахнула рукой, сверкнула чем-то зеленым: кольцом с изумрудом. — Там, наверху, ваша комната, сеньор: номер тринадцать. Хильда вас проводит.
Поднимались они по скрипучей, возможно непрочной, лестнице. Узкая комната похожа была на каюту. Сосновый столик, стул, умывальник заполняли почти все пространство. Несколько минут, казавшихся бесконечными, Альварес стоял недвижимо: так близко от него находилась девушка. Чтобы нарушить мучительное оцепенение, он, изогнувшись, оперся о раковину умывальника и открыл кран. Выдавил из себя улыбку, будто потерявший точку опоры акробат. Лишь только потекла вода, как запах ее вызвал к жизни смутные воспоминания.
— Серой пахнет, — объяснила служаночка. — Хозяйка говорит, вода течет прямо из горячих источников.
Он подставил палец под струю:
— И правда, горячо.
— Теперь вода везде горячая. А там, — она показала за окно, — бьет из земли сама собой, фонтанами.
Девушка говорила ему прямо в затылок, от этого по спине у Альвареса бегали мурашки, так, во всяком случае, он полагал. Он кое-как протиснулся мимо умывальника и выглянул в окно. Увидел цветник, тропку, выложенную белым гравием, просеку в рощице по ту сторону поля. Вдали различил кучку людей и почти прозрачный дымок.
— Земля принадлежит хозяйке, — продолжала служаночка. — Она велела работникам копать, посмотреть, что там внутри.
— В недрах земли, — пробормотал Альварес.
— Что?
— Да так, ничего.
Он взглянул ей в .лицо. Своей коротенькой ручкой немочка грациозно поправила прядь, упавшую на глаза, склонила набок щенячью мордочку, сладко-сладко


540
РАССКАЗЫ
улыбнулась и вышла. Альварес еще раз обвел комнату взглядом. В первый раз — с каких пор, и сам уже не помнил— он почувствовал себя счастливым. Причиной тому частично явилось мальчишеское тщеславие, присущее всем мужчинам, частично — сама комната, похожая на келью, на убежище, а еще — вид из окна на поле. Впрочем, неважно, отчего возникло это чувство удовольствия; важно, что по времени оно, это чувство, почти непосредственно предшествовало беспокойству и тревоге, что охватили его на пляже. Вообще-то человек, оправляющийся от болезни, из-за пустяков переходит от благоденствия к унынию; однако правда и то, что Альварес спустился к морю, полный радости.
Он пробыл на пляже не менее трех часов, сначала на солнце, потом в тени скал, потому что вспомнил историю о курортниках, неизменно красных, как лангусты: минутная неосторожность, чересчур тесное слияние со стихией — и вот ты вынужден ночью смазывать очищенным маслом ожоги второй степени, а затем погружаться в яркие фантазии бреда. Альварес не хотел, чтобы столь банальная неприятность загубила ему отдых.
Не желая также и портить отношения с хозяйкой, без четверти час он пустился с пляжа в обратный путь. Хоть обоняние его уже и привыкло, он все же почуял, что странный запах от моря усиливается.
Обедали они за бесконечно длинным столом. Альварес, старичок с прозрачной кожей — звали его Линч, и он преподавал в каком-то институте в Килмесе — и хозяйка: она- то и объяснила, что и ее дочь, и прибывшая с ними дама, и другие постояльцы, все молодые, не вернутся в гостиницу до заката.
— Стало быть, вы преподаете в Килмесе? — переспросил Альварес у Линча. — Алгебру и геометрию?
— А вы — в Свободном институте? — переспросил Линч у Альвареса. — Историю?
Поговорили об учебных планах, о юном поколении и о том, каким бременем ложатся на душу преподавателя беспрерывные годы работы.
— Мне нравится преподавать, однако... — начал Альварес.
— Вам хотелось бы чего-нибудь другого. Мне тоже, — заключил Линч.


БОЛЬШОЙ СЕРАФИМ
541
Такое согласие во взглядах поразило их.
Столовая была обширной залой, с металлической люстрой посередине потолка. С люстры свисали, оставшиеся, возможно, с Нового года, цветные гирлянды. Стол был задвинут в угол, чтобы оставить место для предполагаемых танцев. У стены выстроились бутылки; в открытую дверь виднелась кухня, столы, уставленные кастрюлями, у которых хлопотал крестьянин, одетый сейчас поваром. У противоположной стены высился рояль. Немочка подавала обед, в перерывах между блюдами усаживаясь за стойку; наконец внесла кувшин с водой, и хозяйка сказала:
— Мне сегодня белого вина, Хильда. А вам?
— Мне? — смешался Альварес, углубленный в себя. — Стакан воды и, чтобы составить компанию сеньоре, белого вина.
— А мне воды, только воды! — воскликнул старый Линч.
— Вода идет из горячих источников, — гордо возвестила хозяйка. — Сернистая, немного резковата — надо привыкнуть к ней, но мне нравится.
— Однако вы-то ее не пьете, — подметил старик.
— У меня большие планы,— продолжала хозяйка.— Только бы удалось привлечь иностранный капитал — и мы построим здесь санаторный комплекс, наш Виши, наш Контресвиль, наш Котре.
— У сеньоры, — признал старик, — гостиничное дело давно в крови.
— Шибает прямо в нос, — заметил Альварес, отставляя стакан.
— Не сернистая она, а тухлая, — уточнил Линч между двумя глотками.
— Вы только послушайте его, — шутливо протянула хозяйка и гордо вскинула голову.
А Альварес спросил:
— Сеньора, откуда это название?
— Какое название? — не поняла хозяйка.
— Название гостиницы.
— Английский буканьер — это некий Добсон, — разъяснила хозяйка, — в конце восемнадцатого века он приплыл на эти берега с сорокой по кличке Фантазия на плече. Потом влюбился в дочь касика...


542
РАССКАЗЫ
— И прощай сорока, — закончил Линч. — Рассказ ваш похож на моральную аллегорию или на эмблему из старинного кодекса.
— Вы только послушайте его, — повторила хозяйка. — Вы, господа, приехали в великий день. После обеда можете пойти посмотреть бега. Истинно римское зрелище. Скачки на морском берегу. Попозже вечером — прогулка: живописная дорога приведет вас к новым скважинам, к фонтанам, настоящим гейзерам; может быть — почему бы и нет? — эта сольфатара, дымящаяся серная сопка, — будущий санаторий, достопримечательность для туристов. Вы увидите, как мои люди копают в трещинах, откуда исходит дым. Что мы там обнаружим? Подземный вулкан?
Альварес, робкий от природы, спросил:
— Если там, внизу, вулкан, благоразумно ли расширять трещины?
Ему даже не ответили. Альварес невольно подумал: всякий трус замкнут в своем одиночестве, как Робинзон на острове.
— Завтра — еще один великий день, — продолжала хозяйка. — Вернее, великий вечер. День рождения моей дочери Бланчеты: ей исполняется восемнадцать. Пир горой, радушный прием. Убедитесь сами: наш маленький курортный городок — рай до грехопадения. Все мы здесь, в Сан-Хорхе, — одна любящая семья, свободная от жуликов и проходимцев. Сколько раз повторять: нам не нужны здесь малолетние преступники, что бегут, как черт от ладана, от ножниц парикмахера! Вон отсюда, чучело огородное!
Встревоженные, смущенные таким внезапным переходом, оба постояльца оторвались от горячего риса с бараниной, сильно отдававшего серой. И тут же обернулись, потому что за спинами у них раздался мужской голос:
— Не кипятитесь, донья. Бланчета попросила, чтобы я взял ее с собой на пикник.
— Да что такое может просить у тебя Бланчета? Только появись рядом с моей дочерью, задушу собственными руками.
Взбесил хозяйку жуткого вида здоровенный парень, местами закутанный, местами слишком голый, где лохматый, а где безволосый, злокозненный, без сомнения,


БОЛЬШОЙ СЕРАФИМ
543
возможно, женоподобный; борода и волосы, одинаково длинные и густые, светлым ореолом обрамляли его круглое лицо. Из этой спутанной шерсти выглядывали маленькие глазки, то нагло прищуренные, то бегающие, то пристально-холодные. На нем была фуфайка, на нее наброшено полотенце, а из-под скудной набедренной повязки торчали ноги, гладкие и безволосые, словно у женщины, — но более всего бросались в глаза спутанные волосы и грязная одежда.
Привстав из-за стола, хозяйка осведомилась:
— Уйдешь ли ты сам, Терранова, или я выведу тебя за ухо?
Чудище удалилось, хозяйка опустилась на стул и закрыла лицо руками. К ней тотчас же подбежала заботливая служаночка со стаканом воды.
— Нет, Хильда, — отказалась хозяйка, успокоившись. — Сегодня я пью только белое вино.
Наконец обед закончился, и все разошлись по комнатам.
«Либо я так ослаб, либо воздух здесь сшибает с ног», — подумал Альварес, едва не заснув с зубочисткой во рту. Он улегся в постель и проспал какое-то время, пока тяжесть не опустилась ему на ноги. То была Хильда, присевшая на край кровати.
— Пришла вас проведать, — объяснила девушка.
— Ясно, — отозвался Альварес.
— Хотела узнать, не желаете ли чего.
— Спать.
— А вы только что спали?
— Да.
— Вот и хорошо. Завтра вечером день рождения Бланчеты.
— Знаю.
— Терранова не придет, иначе мадам Медор выгонит его поганой метлой.
— Кто такая мадам Медор?
— Хозяйка. А бедняжка Бланчета влюблена.
— В Терранову?
— Да, в Терранову, а он ее не любит. Ему нужны деньги. Это такой злыдень, такой бессовестный хулиган, не разлей вода с Мартином.
— А кто такой Мартин?


544
РАССКАЗЫ
— Пианист. Мадам Медор Терранову на дух не выносит, а сообщника его пускает в дом, потому что тот здорово играет на рояле. А все ведь знают, что оба они — из мирмарской банды.
Снизу послышался крик хозяйки:
— Хильда! Хильда!
Девушка заторопилась:
— Ну, я пошла. Не дай Бог застукает меня здесь — обзовет сукой и другими скверными словами.
Немочка спустилась по скрипучей лестнице, а ей навстречу понеслись вопли мадам Медор, — та выговаривала служанке, но вскоре, заглушая прочие звуки, загремел марш всех святых, исполняемый на рояле.
Альварес встал, потому что спать ему больше не хотелось. Ему сделалось еще хуже, чем накануне. Хотя на пляже он и вел себя осторожно, голова болела так, будто он перегрелся на солнце. Захотел попить чего-нибудь, чтобы перебить вкус серы и утолить жажду, великую жажду. Вошел в столовую. Мартин барабанил марш всех святых на рояле, хозяйка, облокотившись о стол, занималась расчетами, а Хильда от прилавка бросала умильные взгляды.
— Белого винца, холодного, — попросил он.
Хозяйка возгласила:
— Ну и сиеста! Проходит за часом час, и я уж подумала: с этим солнышком да ветерком наш тринадцатый номер не пробудится до утра. На бега вы уж точно не поспеете, но еще светло и можно пойти поглядеть на гейзеры.
Хильда раскупорила бутылку. Альварес залпом выпил два стакана и выдохнул:
— Спасибо.
Хозяйка приказала:
— Спрячь-ка эту бутылку, девочка. Вечером сеньор ее прикончит за милую душу.
Альварес спросил дорогу к гейзерам.
Хозяйка объяснила. Он пошел по дороге вокруг рощи, затем по открытому полю: то и дело попадались хижины, коровы. С моря доносился запах гнили. Вечерело.
Когда дошел до места, рабочий день кончился: работники, положив на плечо лопату, отправлялись в обратный путь. Альварес вступил в разговор со священником, — тот вглядывался в фонтаны горячей воды и выбросы пара.


БОЛЬШОЙ СЕРАФИМ
545
— Я и не думал, что здесь так глубоко, — закричал Альварес, — голова кружится.
— А какова температура почвы? — прокричал в ответ священник. — Попробуйте рукой.
— Очень горячо. Что они ищут?
— Важно не то, что ищут, а то, что находят, — отозвался священник.
— Уже что-то нашли?
— Почти что ничего. Взгляните сами.
Криком не выразишь оттенков смысла; так или иначе, призыв взглянуть, в сочетании со словами «почти что ничего», звучал иронически.
— Куда? — спросил Альварес.
Священник подошел к нему, отечески обнял за плечи и подвел к эвкалипту. На земле, у самого ствола, они увидели два огромных крыла и кучку черных перьев.
— Черт возьми! — не сдержался Альварес. — Простите, святой отец, но, согласитесь, эти крылья принадлежат адскому созданию.
— Может быть, — отозвался священник. — Скажите- ка, не таясь, какая это, по-вашему, птица?
— Орел?
— Не такой уж орел и большой.
— Осмелюсь предположить — кондор?
— В этих краях? Неужто не понимаете сами, что это невероятно?
— С вашего разрешения, я возвращаюсь в гостиницу, — объявил Альварес.
— Я вас провожу, — ответил священник. — Определить вид — это еще не все... Поверьте мне, возникают и другие трудности.
— Поразительно, — заметил Альварес, которого уже тяготила данная тема.
— Коль скоро они лежали на земле, почему не начали гнить?
Альварес предположил:
— Воздействие огня?
Священик бросил на него снисходительный взгляд, потом заговорил торопливо:
— Оставим эту тему. Никто не обязан знать химию, однако мораль касается всех. Взгляните, куда любопытство влечет мужей. Или жен, что одно и то же. Неисправимое
18 Б. Касарес


546
РАССКАЗЫ
любопытство достойно неизреченной награды. Может, и кары — почему бы и нет?
— Кто же карающая десница? — спросил Альварес.
— О, у мадам есть враги. Вот, например, Терранова, парнишка, вполне способный отмочить хорошую шутку.
— Думаете, шутку?
— А что еще?
Собравшись с духом, Альварес спросил:
— А горячая вода и дым — это тоже шутка?
Приободрившись, он взглянул на священника чуть ли
не снисходительно.
— Я устал, — заявил священник. — Пойдемте-ка лучше. Я человек мирный, поверьте, а мне целый год пришлось жить меж двух партий комитета по строительству церкви, будто меж двух огней.
— Разве нельзя их предоставить самим себе? — предположил Альварес.
— Я так и делаю, — кивнул священник. — Завтра пойду на охоту со своей собакой Томом, а комитет пусть заседает сколько ему заблагорассудится. Консерваторы ратуют за модерн, обновители — за готику, а отец Беллод, ваш покорный слуга, со скромностью мученика выступает время от времени pro domo*: видите ли, мне нравится романский стиль. Если партии не помирятся — церкви не будет.
Они распрощались. Едва войдя в гостиницу, Альварес увидел внизу лестницы немочку. Девушка подняла на него глаза, потом побежала наверх. Альварес какое-то время не двигался с места, затем направился в столовую и решительно приступил с разговором к старику Линчу.
— Что с вами, друг мой? Что у вас на уме? — всполошился старик.
— Пословицы, — ответил Альварес. — Конь без узды...
Мадам Медор сказала громко:
— Позвольте я вас представлю. Номер тринадцатый...
— Альварес, — сущенно прибавил Альварес.
— Моя дочь Бланчета...
Девушка маленького роста, со светлыми волосами, мягкими и длинными, с молочной кожей, серьезными, почти
* За собор (с куполом) (лат.).


БОЛЬШОЙ СЕРАФИМ
547
печальными глазами и тонко очерченным профилем, была прелестна.
— Дама из одиннадцатого, — продолжала хозяйка.
— Госпожа де Бианки Вионнет, — уточнила дама.
— Мартин, наш человек-оркестр, — не без гордости заявила хозяйка. — Он и его рояль составляют всю музыку, под которую у нас танцуют. И должна признаться, никто никогда не жаловался, будто у нас тут скучно и музыка плохая.
— А от этого лучше держаться подальше, — заметил старик.
Речь шла о долговязом парне со стрижкой ежиком и круглыми глазками: он без конца смеялся, хотя лицо оставалось печальным.
— Акилино Камполонго, — произнесла хозяйка, скривив губы, словно на язык попалось дурное слово.
— Я изучаю экономику, — объяснил Камполонго.
Срываясь на крик — стариков ничем не прошибешь,
ибо они ничего уже не ждут, а к тому же страдают глухотой, — Линч прокомментировал:
— Спасайся, кто может.
— Почему? — спросил Альварес.
— То есть как это почему? Вы — аргентинец и задаете такой вопрос? Да если бы Адам Смит увидел эту уйму докторов экономических наук, он бы в гробу перевернулся. Послушаем новости?
Старик настроил радио. Программа новостей уже началась. Зазвучал хорошо поставленный голос:
— ...обширные миграции, сравнимые лишь с катастрофическими переселениями времен войны.
Будто по ассоциации, вслед за словом «война» зазвучал бодрый, раскатистый марш. Старик обеими руками вцепился в колесико настройки. Напрасно: по всем каналам передавался тот же самый марш.
— Без ума они от этой «Пальмовой улицы», — заметил Линч.
Альварес пробормотал вслух:
— Образованный старик. Для меня так все марши одинаковы.
— Опять революция, — мрачно предрек Камполонго. — Уж эти военные...


548
РАССКАЗЫ
Мадам Медор вставила саркастическим тоном:
— Вот уж лучше нам было бы под большевиками. — Покрутив головой, пожав плечами, она отвернулась от нахала, в раздражении топнула ножкой, повернула надменный лик под пирамидами и башнями пышных накладок к другим постояльцам, скрыла ярость под светской улыбкой и объявила: — Если желаете, можете идти к столу.
Все подчинились. За столом возник общий разговор. От политики, всех перессорившей, перешли к теперешнему положению в стране, теме примиряющей.
— Кто у нас работает?
— Все, кто может, воруют.
— Пример подают те, кто наверху: хапуги все до единого.
Хотя разница во взглядах была налицо, каждый великодушно скрывал ее, братался со всеми, рассказывал анекдоты, всячески подчеркивал несостоятельность экономики страны.
— Не думайте, что где-то лучше, — заметил Мартин.
— Да и в Африке, наверное, дела обстоят так же, — согласилась сеньора де Бианки Вионнет.
Альварес вздохнул: разговор наскучил ему. Все это он знал назубок, словно либретто, которое сам написал. Он заранее знал, что будет дальше: кто-то задаст риторический вопрос о курсе нашей валюты, кто-то расскажет анекдот о жадности, о том, как вообще скверно обстоят дела. Потом наперебой загалдят, будто мы теряем мужество, «желание биться», как поется о злодее в известном танго.
— Представьте себе, — зашептал Альварес старику на ухо, — я мог бы повторить всю эту литанию слово в слово.
Старик было начал:
— В наши годы...
— Постучите по дереву, — прервал его Альварес.
— В наши годы, — продолжал старик, — кто же не обогатил свою память разговорами с водителями такси и другими случайными собеседниками?
— Мне хочется рассказать вам, что я чувствовал на пляже.
— Ну так смелее.


БОЛЬШОЙ СЕРАФИМ
549
— Я как раз рассказываю сеньору Линчу, — начал Альварес, повысив голос, — что сегодня утром, на пляже...
Он рассказал, как вдруг испугался, словно предчувствуя пиратский набег или что-то еще более ужасное. Закончил он так:
— Эта навязчивая идея совершенно испортила мне утро.
— Вы боялись удара в спину? — осведомился Мартин.
— Почти что так, — отозвался Альварес. — Или набега с моря.
— Так чего же конкретно вы все-таки боялись? — спросила Бланчета. — Что вылезет чудище и сожрет вас? Мне на пляже тоже мерещатся всякие невероятные вещи.
Вмешалась хозяйка:
— Чудище, да; но, может, рукотворное, — как вы полагаете, сеньор Камполонго?
Тот вскинулся:
— Я? А я-то тут при чем?
— Вот именно, — согласилась хозяйка. — Этот вопрос я и задаю себе. Чем занимается сеньор Камполонго вечерами на берегу? Или, если хотите, куда он смотрит? Лучше сказать: кто смотрит на него? Встав лицом к морю, он занимается шведской гимнастикой. Притворившись шведом, подает тайные знаки. Меч-рыбе, сеньор Камполонго? Подводной лодке?
— Может быть, — высказалась де Бианки Вионетт, — сеньор Альварес, сам того не зная, увидел подводную лодку и разволновался. Такое бывает.
— Почему не предположить нечто еще более странное? — спросил в свою очередь Линч. — Знаете теорию Данна? Всю жизнь я только и делаю, что рассказываю ее. Прошлое, настоящее и будущее существует одновременно...
— Или я чего-то недопонял, — заявил Камполонго, — или тут нету никакой связи.
— А может, и есть, — тряхнул головой Линч, — потому что времена порой стыкуются. Люди незаурядные, ясновидящие проницают и прошлое, и будущее. Заметьте: если не существует будущего, невозможны пророчества. Как можно видеть то, чего нет?


550
РАССКАЗЫ
Камполонго вопросил:
— Так вы считаете сеньора Альвареса пророком?
— Никоим образом, — скривился Линч. — Самые обычные, заурядные люди ощущают стыки времен, когда сходятся необходимые условия, понятно вам? Почему бы сеньору Альваресу не прозреть этим утром высадку флибустьера Добсена?
— Чепуха, — отрезала хозяйка. — Добсену сейчас было бы сто пятьдесят лет, в таком возрасте никто не может ниоткуда приплыть.
Линч продолжал, словно не слышал ее слов:
— Разве цвет лица сеньора Альвареса не говорит вам о том, что он слишком долго пробыл на солнце? Вот в чем суть вопроса! Солнечный удар, заразная болезнь, лихорадка, по мнению людей знающих, открывают путь таким чрезвычайным видениям...
— Зачем предполагать столь пошлые вещи? — спросила сеньора де Бианки Вионетт. — Представьте на минуту, каким грубым был тогдашний флибустьер.
— Неотесанный мужчина по-своему интересен, — заявила мадам Медор.
— Вернитесь в сегодняшний день, сеньор Линч, — попросила Бланчета. — Современность мне нравится больше. А сейчас все говорят о летающих тарелках.
— В самом деле, — поддержал ее Мартин. — Передовая молодежь организует кружки для наблюдения за летающими тарелками. Такой кружок есть в Кларомеко. Его казначей — мой приятель.
Выпятив грудь, гордо подняв голову, мадам Медор возвестила:
— Если и Терранова у вас состоит в приятелях, прощай казна этих дурней из Кларомеко.
Ночью Альварес спал тяжелым сном, словно был отравлен. Утром, желая глотнуть свежего воздуха, распахнул настежь окно. И тут же закрыл, ибо в первый же момент, на пустой желудок, запах, доносящийся с улицы, показался ему тошнотворным. Не лучше был и вкус кофе с молоком; даже в сладости меда чувствовался серный привкус. Он позавтракал сухими галетами. Как мог, постарался отделаться от немочки, которой прямо-таки не терпелось поговорить. В зеркале, что висело в коридоре, разглядел свое меланхолическое отражение: мужчина зрелых лет,


БОЛЬШОЙ СЕРАФИМ
551
в выцветшей круглой шляпе, в пляжных брюках, — и сказал сам себе с раздражением: «Спета твоя песенка». Спускаясь по лестнице, почувствовал, что задыхается, и на всякий случай потянулся рукой к перилам. Внизу стояла мадам Медор.
— Надо бы вам открыть окна, — сказал Альварес. — Воздух в доме немного спертый.
Хозяйка ответила:
— Проветривать? Впускать сквозняки? Я с ума еще не сошла. И потом, хочу вас предупредить, на улице воздух ничуть не свежее, сегодня крепкий запашок.
— От моря? — спросил Альварес.
Хозяйка пожала плечами, выставила мощную грудь, подняла голову и отправилась по своим делам.
Открыв дверь, Альварес чуть было не прянул обратно. Снаружи этим утром было душно, словно в оранжерее, воздух — застоявшийся, еще более спертый, чем дома: а что до запаха, на ум ему пришло: линия горизонта, выложенная невероятно огромными, разлагающимися телами. Все предвещало грозу. «Будет ливень и шторм, — подумал он, — тогда, возможно, запах и уйдет». Он не хотел терять утро — такими короткими были его каникулы, так дорого ему достались — и, собрав все свое мужество, отошел от гостиницы, сделал несколько шагов в полутьме и зловонии. Заметив, что цветы в горшках увяли, прошептал:
— Эти цветы как любые цветы в саду.
Откуда взялся этот стих? Казалось, вот-вот вернутся воспоминания, чудесные, полные восторга... Постояв немного в недоумении, решил, что за обедом спросит у Линча. «Старик очень начитан».
Вблизи берега смрад заметно усилился. Альварес убеждал себя, что через какое-то время человек привыкает к любому запаху, но, дойдя до скал, призадумался, выдержит ли он хоть короткий срок. Он заметил, что ночью отлив был значительным; обнажилась грязная полоса песка. На поверхности воды плавала пена и какие-то клочки, затем Альварес с изумлением увидел, что эти клочки и пена стоят на месте, что море не движется, и наконец до него дошло — вещь совершенно явная, хотя и невероятная: шума прибоя не слышно. Только крики рассерженных чаек нарушали гнетущую тишину. Альварес разул свои


552
РАССКАЗЫ
ножонки, тщательно, будто пес, обнюхивающий каждый камушек и былинку, выбрал место и растянулся на песке.
Сегодня он не искал под скалами защиты от солнца, так как грязная пелена заволакивала небесную твердь. Прикрыл глаза. Тут же им овладела все та же смутная тревога, что и накануне. Подумал с раздражением, что душный воздух этого утра действует как дурман. Заплетающимся языком пробормотал про себя: «Беззащитный, забудусь сном».
Он лежал посередине пляжа, между скалами и морем. Снова подумал: «Весь на виду. Как на подносе. У скал по крайней мере никто бы не напал со спины. Хотя и это только иллюзия: враг мог бы внезапно показаться в небесах и низринуться вниз. Но нет: чему суждено прийти, придет с моря». То ли Альварес забыл о своем намерении, то ли его сморил сон, но он не сдвинулся с места. Чайки — никогда их не было столько — слетали с высоты к морю, взмывали в последний момент, бешено хлопая крыльями и отчаянно крича. Новый шум, заглушивший возню чаек, напомнил Альваресу утробное чмоканье трясины. Он поднял голову: море оставалось на месте, но поверхность его как-то необычно двигалась, со дна поднимались пузыри: вода закипала. Потом ему почудилось: море волнуется потому, что некое длинное-длинное тело, конвульсивно дергаясь, выходит из кто знает какой бездны. Скорей с интересом, чем со страхом, решил: «Морская змея». Под таинственным телом кишмя кишели существа, деловитые, словно рабочие на арене, которые между двумя цирковыми номерами натягивают сеть и водружают клетку. Кишащие существа продвигались вперед, к берегу, но могучий единственный взмах снизу вверх резко прекратил всякое движение. В наступившей затем неподвижности перед Альваресом явилась арка; вскоре он обнаружил, что это — отверстие длинного туннеля, который скрывался в океанских глубинах; сначала оно, это отверстие, было темным, затем процвело всеми цветами радуги, и наконец взору предстало шествие. Оно приближалось не спеша, величаво и неотвратимо. Впереди шел дородный тип, одетый в пеструю мишуру, — зеленоватая тень, скользящая по лицу и рукам владыки, казалась еще темнее на фоне кричаще яркого костюма. То был Нептун. Празднество моря; кони и колесницы выплеснулись на берег. Желая сказать


БОЛЬШОЙ СЕРАФИМ
553
морскому царю приятное, Альварес выразил свой восторг. Тот отозвался с грустью:
— Этот праздник — последний.
Три слова, произнесенные Нептуном, прозвучали откровением: наступил конец света. Когда вороной конь, закусивший удила, задел его на всем скаку, Альварес с криком проснулся.
Он открыл глаза, уткнулся взглядом в темную массу, блестящую, словно запаренная лошадь, но еще бблыпих размеров, и невольно отпрянул. Вгляделся пристальней: рыба. Рассеянно помотал головой, подавил, как мог, страх и отвращение, шутливо заметил про себя: «Этого только не хватало». Чудовищная туша билась в предсмертных судорогах.
Альварес пробудился к бреду наяву: от скал до самого моря бухта была полна огромных рыб, дохлых или задыхающихся. От них исходил гнилостный, илистый запах. Оставалось одно: бежать как можно скорее. Он встал; петляя между чудищами, нашел тропинку, по которой незадолго до этого спустился к морю, и стал карабкаться вверх. Среди смятения и ужаса возникла ясная мысль: «Эти рыбы больше всего похожи на китов».
Уже сверху, с высокой скалы, он увидел, что на всех пляжах — кое-где на целые километры, до самой кромки моря — простирались раздутые тела китов, огромных рыб, маленьких рыбешек, и все это множилось и длилось до бесконечности.
Он глянул в противоположную от моря сторону. В небе было темно от птиц. Его отуманенный мозг на какой-то миг принял их за тех же чаек, что суетились на пляже, но непонятно как почерневших. Но то были вороны, привлеченные гекатомбой на морском берегу.
Прибавив шагу, он пустился в обратный путь, им овладела нелепая уверенность в том, что конец света встретить в гостинице куда безопаснее, чем под открытым небом. Перед лицом опасности захотелось вернуться домой: известно, что путник не задумываясь называет домом любой гостиничный номер, подобно тому как сирота в любом мужчине видит отца. У самого бунгало Альварес расслышал церковную музыку, и это напомнило ему, как однажды вечером, много лет тому назад, он вышел к деревеньке в горах Кордовы, и там, в полуразрушенной


554
РАССКАЗЫ
часовне, ясно очерченной лучами луны, пел литургию детский хор. Таким же далеким, как это воспоминание, показался ему вчерашний день, когда он еще не ведал, что неминуемо приближается конец всему.
Преклонив колени в столовой, женщина молилась у радиоприемника, из которого доносился «Реквием» Моцарта. «Этого еще недоставало, — подумал Альварес. — И без того страшно. Ах, нет, — поправил он себя, — недоставало вот кого». Из телефонной будки вышла Бланчета, на цыпочках прошла в столовую, встала на колени. Хильда откинула челку со лба и бросила на Альвареса многозначительный взгляд.
Когда месса закончилась, хозяйка встала и принялась распоряжаться:
— Хильда, накрывай на стол. Жизнь, девочка, продолжается.
Альварес хмыкнул.
— Корабль тонет, но капитан не уходит с мостика, — заметил старый Линч.
— Если позволите, сеньор Альварес, я вас введу в курс дела, — начал Камполонго. — Правительство сорвало с себя маску. По радио все сообщают открытым текстом, то и дело передают церковные службы и отеческие наставления, совершенно неуместные.
— Почему неуместные? — возразил Линч. — Не следует терять головы: вот увидите, дело пойдет на лад.
Альварес, который не хотел спорить с ним при Камполонго, шепнул старику на ухо:
— На лад? Это звучит горьким сарказмом, друг мой. Подозреваю, что вся машина вскоре разладится окончательно.
— И не сомневайтесь, — ответил Линч.
— Кажется, будто море гниет, — заявила Бланкита. — Такая уйма тухлой воды — это, должно быть, очень вредно. Не поверите, но мне от тухлой воды ужасно худо.
— Гадость, — поморщилась де Бианки Вионнет.
— Это повсеместное явление, — уточнил Мартин. — Разве вы не слышали сообщения из Ниццы? На всем европейском побережье...
Камполонго болезненно скривился:
— Оставьте в покое Ниццу и европейское побережье. Оглядка на другие страны — трагедия аргентинца. Хватит!


БОЛЬШОЙ СЕРАФИМ
555
У нас, сеньор Мартин, полно своих бед, и достаточно близко — в Некочеа, в Мар-дель-Сур, в Мирамар, в Мар-дель- Плата: великий страшный исход начался и у нас..-
— Просто ужас. У меня сердце разрывается — подтвердила Бланкита. — Бедняки собирают пожитки и толпами уходят неведомо куда. Видите: я не могу сдержать слез.
— Тщеславная, но мягкосердечна, — холодно заметил старик.
— Хорошо бы эти толпы, идущие неведомо куда, не забрели в наши края, — вздохнула де Бианки Вионнет, разводя руками.
— Обычно, — заверил Мартин, — они уходят в глубь страны. В этом Ницца и наши прибрежные селения сходятся.
— Далась вам эта Ницца, — поморщился Камполонго.
Мартин погрозил:
— Будете занудой — останетесь у меня без конца света.
— Этот юный задира прозревает истину, друг мой Альварес, — подчеркнул Линч. — Присутствовать при подобном зрелище — редкая удача, и особенно для таких людей, как мы с вами.
Альварес снова невольно хмыкнул.
— Я хочу одного — остаться здесь, — откровенно заявила де Бианки Вионнет. — Если и мы цыганским табором выйдем на улицу, я просто умру.
— Для чего? — спросила хозяйка. — Куда бы мы ни пошли, землетрясение настигнет нас все равно.
— Не задохнуться бы от воздуха с моря, — вставил старик.
Сеньора де Бианки Вионнет возразила:
— Можно к чему угодно привыкнуть.
— Пусть море гниет, а подземные воды обратились в лекарство, — заявила хозяйка, — клиенты «Английского буканьера» до последней минуты будут наслаждаться напитками высшего качества и тонкими винами. Вернетесь по домам, не забудьте рассказать приятелям: нельзя желать лучшей рекламы.
Подогретая космическими явлениями, тема конца света продержалась весь обед, но когда подали кофе, уже исчерпала себя. Мать и дочь жестоко разругались. Бланкита вскричала:


556
РАССКАЗЫ
— Ты просто не можешь смириться с тем, что я счастлива, красива, молода.
Мадам Медор не осталась в долгу:
— Ты на самом деле очень молода, моя Бланчета, у тебя вся жизнь впереди. — Добавила, тяжело дыша: — И пока я жива, тебе ее не загубит какой-то мордоворот.
— Взгляните, — обратился ко всем Линч.
Свет за окнами менялся, пышно и красочно, словно вспыхивали одна за другой не ко времени пришедшие зори. Пока все смотрели, Мартин на цыпочках вышел из столовой и заперся в телефонной будке. Хильда, намотав челку на пальчики, снова поискала глазами Альвареса; через несколько секунд она тоже вышла из столовой.
— Это должно было случиться, — убежденно проговорила мадам Медор. — Все просто помешались на деньгах. Владелица «Ла-Легуа» продала сосны, столетние, честное слово, они росли у нее вдоль дороги. Что уж говорить о политиках! Знаете, кто сейчас в правительстве заправляет? Деревенский дурачок Паласин, которого все называют «Большой Паласин»: еще вчера он клянчил милостыню, разъезжая на облезлой кляче.
— Вы приводите нравственные причины. Никто не принимает конец света всерьез, — пожаловался Альварес.
— Никто не верит в конец света, — уточнил старик и, помолчав, добавил: — О чем вы думаете?
— Ни о чем, — ответил Альварес.
Но это была неправда: он как раз думал: «На людях я жажду одиночества, оставшись один, жажду очутиться среди людей». И он снова сказал неправду:
— Сейчас вернусь.
Вышел из столовой, добрался до вестибюля, но что делать дальше, не знал. Завидев Хильду, окончательно решился на бегство. Девушка схватилась за ручку двери раньше него.
— В чем дело? — спросил Альварес.
— Я подслушала, о чем говорили Мартин и Терранова по телефону. Если поднять трубку в кабинете, то все слышно. Сегодня в полночь мадам Медор подарит Бланки- те кольцо. Потом Бланкита улизнет из зала и придет на берег, к скалам, где будет ждать Терранова. Она-то верит, будто убежит со своим любимым, но у этих прощелыг другие планы: они отнимают изумруд, дают ей пинка, не


БОЛЬШОЙ СЕРАФИМ
557
стану повторять куда, и правят с деньжатами в Буэнос- Айрес. Бедняжка Бланкита!
— Никогда не видел более самонадеянной девчонки.
— Она добрая. Представляете, какое будет для нее разочарование?
— Ты девочка неглупая — разве ее разочарование теперь что-нибудь значит? Теперь ничего важного нет. Когда же вы все вобьете себе в голову, — спросил он, ребром ладони постучав Хильду по лбу, — что действительно настал конец света?
— Ну, если ничего не важно, тогда... — вопросительно-возмущенно проговорила девушка.
Альварес ответил:
— Вот так, вблизи, я вижу, что и тебе неспокойно.
Он судорожно рассмеялся; улучив момент, когда девушка выпустила ручку двери, схватился за нее, открыл дверь и выскочил вон. На бегу подумал: «К счастью, мне хватило смелости». С поразительной быстротой очутился за двадцать или тридцать метров от дома, под открытым небом. И тут его настиг другой страх. «Это ужасно, — сказал он себе. — Что за цвет. Все сделалось лиловым. А запах поистине тлетворный. Сам не знаю, почему я бегу от Хильды. Такой старик, как я... Уж не тронулся ли я рассудком?»
В эту минуту он увидел тень, скользящую среди деревьев. Это был священник, на плече его лежало ружье, рядом бежала собака Том.
— Отче, — пробормотал Альварес, задыхаясь от смрада и изумления. — В такой день вы охотитесь?
— Почему бы и нет? — пожал плечами отец Беллод.
— Я думал, вы готовитесь отнести святые дары доброй половине здешнего населения.
— Час еще не настал. Когда он пробьет, святые дары понадобятся всем. А с этим делом одному священнику не управиться. Поэтому я и призываю, чтобы каждый вел обычную жизнь. Что бы человек ни делал — не говоря уже о таких моментах! — во всем есть воздействие молитвы, и каждым своим шагом он доказывает свою веру в Создателя.
— Вы учите личным примером и ходите на охоту.
— Не будь буквоедом, сынок. Человек всегда, даже в век невинности, убивал тварей земных.


558
РАССКАЗЫ
— Разве проявлять сострадание значит быть буквоедом?
— Нет; но плохо то, что я сам вырыл себе могилу. Сказав: «Надо жить так, будто все идет по-прежнему», я и забыл, что процитировал Комитет по постройке Церкви. Нехорошо, что сегодня я избегаю всех, но, сын мой, у меня нет ни здоровья, ни христианского смирения, чтобы отдать свой последний вечер этим зверям. Я ухожу в поля с моим Томом, который от страха лишился речи. Но пусть не говорят, что я плохо забочусь о нем.
— Вы думаете, отче, что и впрямь наступил конец света?
— В глубине души в такое не верит никто, но, может быть, суть не в нашей вере, а в гниющем море и в воде с запахом серы.
— С запахом Люцифера?
— Если говорить серьезно, то касательно питья вы, наверное, в лучшем положении: мадам всегда похвалялась хорошим погребом, а моих запасов «Лакрима Кристи» хватит лишь дня на три-четыре.
— Наших — на четыре-пять, я уверен. Но разве это важно, отче?
— Жизнь человеческая всегда измерялась днями.
— Но счет их не был столь краток. Завтра, быть может, на нас нападут те, кто не в состоянии смириться со смертью. Наверное, они будут правы. Может быть, это еще и не конец света...
— Смерть для каждого из людей всегда была концом света. А на этот раз для всех настала минута подготовить душу свою к вечности. Когда столь внушающая доверие организация, как Обсерватория Ла-Платы, выпускает бюллетень, подобный разорвавшейся бомбе, особо сомневаться не приходится. Вы слышали, как его передавали по радио?
— Как грустно, что через несколько дней не будет ни обсерватории, ни Ла-Платы, ни общественных организаций.
— Ты смеешься, потому что храбр. Душа не погибнет, а тогда и настанет час высшего мужества.
— Шучу я как раз из трусости. Сказать ли вам одну вещь? Это не имеет никакого значения, но довольно странно. То, что происходит в мире, постоянно приводит мне на


БОЛЬШОЙ СЕРАФИМ
559
память забытые стишки — так прочно забытые, что будь я способен к стихосложению, то подумал бы, что сочинил их сам. Вот и сейчас в голове у меня звучит: «Друзья, конец уж недалек».
— Чудесно, чудесно. Придет час, и ты станешь настоящим поэтом.
— Думаете, я сам способен такое сочинить?
— А почему бы и нет?
— Так или иначе, я не хочу, чтобы меня застиг этот самый конец, пока я не спросил у старика, чьи это вирши. А у меня такая скверная память...
— А я сомневаюсь, удастся ли нам с Томом поднять хоть какую-нибудь дичь. Будут ли и сегодня, как всегда, взлетать куропатки?
— Может быть, завидев вас двоих, осмелятся. Хотя, по правде говоря, при таком свете...
Они немного прошли вместе, а потом расстались. Альварес повернул к гостинице: хотя он и не терял ее из виду, но все же боялся заблудиться — игра света и сумерек в этот вечер преображала окрестности. Вдруг совсем рядом послышалось ржание. Встревоженный, Альварес различил коня — голова задрана, уши прижаты, глаза дико сверкают, из раскрытого рта исходит храп. Конь приближался, он дрожал. «Никогда не следует убегать от собак», — вспомнил Альварес и выругал себя: «О, горожанин, кто гнал тебя в эти поля?» Конь настиг его и пошел рядом, словно ища утешения. Они прошли вместе достаточно долго: Альварес успокоился и даже пожалел своего спутника — ведь ему предстояло остаться на улице.
Еще не войдя в гостиницу, он услышал марш всех свя тых. В столовой было людно. В окно он увидел: Хильда, намереваясь стряхнуть пыль с гирлянд, босиком залезла на стол с метелкой из перьев. «Она еще совсем девчонка,— сказал он себе. — Невероятно. — И тут же добавил: — И все же она первая, кого я увидал». Мартин играл на рояле. Линч и сеньора де Бианки Вионнет, составлявшие публику, тихо беседовали; Бланкита ставила на стол тарелки, клала салфетки и хлеб, а мадам Медор, величавая, с прической, подобной башне, со сверкающим изумрудом на беспрестанно движущейся руке, распоряжалась. Довольный, что избавился от коня, Альварес вошел в дом, крадучись поднялся по скрипучей лестнице и вошел


560
РАССКАЗЫ
в свою комнату. Едва закрыв дверь на ключ, сам не зная зачем, — он попытался трезво оценить положение. Нужно побыть одному, дабы постигнуть смысл вещей, размышлял он, а по спине бегали мурашки. Размышление очень скоро вытеснили образы, более-менее случайные: какая-то картинка из детства, школа под куполом, будто серый торт или нос корабля, на котором вместо резной фигуры — дон Бенхамин Соррилья, его крошечный бюст; или металлическая курица в Озерном павильоне, что несла, если опустишь монетку, шоколадные яйца. Неужто скоро не останется никого, кто помнил бы это? В данный миг реальность прошлого походила на сны умирающего: ему было больно сознавать, что вместе с ним исчезнет память о его родителях, об их доме, а может быть, совершенно сотрется девичье лицо (Эрсилии Вильольдо), но мысль о том, что исчезнут события всемирного значения — вроде смерти в открытом море Мариано Морено или того, что обещано во Введении к Конституции для нас, наших потомков и всего человечества, — казалась полной невыносимо ложного пафоса. Он бросился в постель, попытался заснуть, однако уснуть не смог. Он думал о том, что никак не может заснуть, а над ним витал запах лаванды из большого зеркального шкафа темного дерева. Этот аромат, который возвестил о том, что матушка близко, вдруг внушил ему такое чувство уверенности, абсолютной защищенности, что он спросил себя, не во сне ли ему это снится, и проснулся в тоске. Разбудил его какой-то шум — в первый момент Альварес подумал, что это пес скребется в дверь или воет где-то в ночной темноте. Вдруг он понял, что кто- то подвывает рядом с дверью, но очень тихо, так что звуки казались далекими. Хильда боялась хозяйки! Девушка умоляла открыть, то хныкала, то смеялась в кулачок, бормотала нежные слова, обещала приласкать, посылала воздушные поцелуи.
Спас его звучный голос мадам Медор:
— Хильда, плутовка, ты где?
Девушка побежала вниз. Альварес, от природы мягкосердечный, заметил про себя: «Бедный испуганный зверек. Правда, упрямый, если вовремя не пресечь, что верно, то верно». Он подумал также, что будет лучше, пока не возобновилась осада, поскорее выйти из комнаты. Он спрыгнул с кровати, вспомнил о дне рождения Бланкиты, по¬


БОЛЬШОЙ СЕРАФИМ
561
радовался, что еще не совсем потерял голову, надел свежее белье, собрался с духом, робко приоткрыл дверь, осторожно высунулся; прыгая через три ступеньки, сбежал по лестнице (которая чуть не завалилась) — и едва лишь вошел в столовую, как наткнулся на Хильду. Глядя на него заплаканными глазами, девушка произнесла:
— У вас каменное сердце. Почему вы не хотели поговорить со мной о Бланките?
— О, женщины, — прошептал он; понять их невозможно, хотя это и общее место.
В самом ли деле Хильда стучалась к нему в дверь для того, чтобы просить о помощи хозяйкиной дочери? Другие побуждения приписал он ей, возможно, под влиянием своих собственных чувств, но теперь, когда все осталось в прошлом, как соотнести воспоминания с уверениями девушки? Он ни в чем не был уверен, кроме одного: Бланки- та, эта тщеславная дурочка, не стоила ни малейшей его жертвы. Что могло значить для него разочарование, подстерегающее Бланкиту, если вскорости весь мир погибнет, и люди тоже?
Вот если бы что-то грозило Хильде... Он подумал: «Чтобы как-то вести себя, преступать закон или даже поддаваться искушению, нужно рассчитывать хотя бы на ближайшее будущее; в этом отказано всей вселенной, но люди не могут отринуть надежду».
Будто в подтверждение его мыслей хозяйка заговорила.
— Хочу посоветоваться с вами, — провозгласила она, воздев палец с изумрудом; в голосе ее, когда она переставала за собой следить, прорывались мужские нотки.— Что вы думаете о моих финансовых планах? Вот здесь у меня проект (о, эти акулы-финансисты, только попадись им в зубы!) для расширения моего дела, строительства санатория...
— Я бы на вашем месте напился, — ответил Альварес.
— Вы меня за дурочку принимаете? А чем я, по-ваше- му, занимаюсь? — икнула хозяйка и, одарив его очаровательной улыбкой, отвернулась.
— По правде говоря, все мы немного навеселе,— объяснила де Бианки Вионнет. — И почему вы меня не любите? Не будьте занудой: я девочка веселая, со мной можно ладить...


562
РАССКАЗЫ
— Человечество неисправимо, — сказал Альварес старику.
— Неисправимо, — согласился тот, — но я хочу просить вас об одном одолжении: выслушать меня. Слыхали вы о скорости света? Я открыл то, о чем все давно догадывались: у света нет никакой скорости. К черту относительность, к черту Эйнштейна.
— Прекрасная тема, чтобы не думать о вселенских катастрофах, — подхватил Альварес.
Старик ответил чуть ли не обиженным тоном:
— Да какое мне дело до катастроф? Пожалуйста, зарубите себе на носу: у света нет скорости. К черту Эйнштейна. Если наступит конец света и я умру, скажите всем: Линч открыл, что у света нет скорости.
— И ты туда же, — пробормотал Альварес.
— Я не слушаю, — раздельно проговорил Камполонго.
— Не слышу, — поправил Альварес и прибавил про себя: «Я, по правде говоря, никогда не иду на попятную. В конце концов, я всегда знал, что умру в одиночку».
Ставя на стол блюдо с жареным мясом, Хильда шепнула ему на ухо:
— Посмотрите, как веселится Бланкита. Имейте сострадание.
Альварес спросил:
— А что я могу сделать? — И добавил раздраженно: — Я никогда не иду на попятную.
Себе самому он сказал, что не стоит заботиться о конкретной судьбе Бланкиты, ибо в преддверии конца света всем уготована сходная судьба, и то, что пока еще только произойдет в будущем, в скором будущем потеряет значение. «Моя озабоченность, — заключил он, — доказывает не то, что я сочувствую девушке, а то, что мной овладела навязчивая идея: следует избавиться от нее».
Опершись правой рукой о спинку стула, а левую положив на плечо Линчу, хозяйка встала, высоко подняла бокал и провозгласила тост:
— За мою дочь Бланчету.
Под гром аплодисментов мать и дочь обнялись.
— Многие лета! — завопил Линч вне себя.
— Мартин, музыку, — распорядилась мадам Медор с неизменным достоинством.


БОЛЬШОЙ СЕРАФИМ
563
Вместо музыки в зале воцарилась полная тишина. Все повернулись к табурету у рояля. Мартина не было. Никто не заметил, как музыкант исчез! Хильда со значением поглядела на Альвареса.
Камполонго, услужливый, ловкий, включил приемник: загремели самые траурные аккорды Седьмой симфонии Бетховена. С почти королевским достоинством мадам Ме- дор сняла кольцо с изумрудом и надела его на палец Блан- ките.
Камполонго заметил:
— Хотя мать с дочкой то и дело ссорятся, взгляните, как они любят друг друга: такова природа человеческая!
— Нелепица. Чистое безумие, — возразил Альварес.
— Даже не знаю. Бедная девочка. Мне ее жаль, — призналась Бианки Вионнет.
— Еще чего! — стал спорить он.
— Это меня растрогало.
— Как в кино. Говорим, что фильм скверный, и все же плачем. Я не иду на попятную.
— А при чем тут кино? Мать и дочь: что может быть естественнее.
— Прошу заметить, — произнес Альварес в гордом порыве, — я, несомненно, самый трусливый из всех, но теперь выясняется, что только мне и хватает духу взглянуть правде в лицо. Думаете, я поддамся? Ни в коем случае. Таким и останусь до самого конца. И что вы на это скажете?
— Что вы так и не выросли, что вы еще совсем ребенок. Ничего нет скучнее мужчины, выставляющего напоказ свою храбрость.
Альварес пристально вгляделся в Бианки Вионнет, стараясь ее понять.
— Ах, так вы — сторонница сострадания? Одна моя знакомая, молоденькая девчонка, без конца просит меня проявить сострадание.
Бианки Вионнет отозвалась с невольной резкостью:
— Эта девчонка кривит душой. Я не верю, будто можно жертвовать собой ради ближнего.
Альварес проговорил почти мягко:
— Иногда приходится думать и о ближнем. Я верю в сострадание. Это чисто человеческая добродетель.


564
РАССКАЗЫ
— Ах ты, злодей! — проворковала де Бианки Вион- нет. — И чем только пленила тебя эта девчонка?
Альварес не слышал вопрос: он провожал глазами Бланкиту, — та прошла через столовую, вышла в вестибюль, удалилась в туалетную. Он извинился:
— Я сейчас приду.
Он встал, прошел к туалетной комнате, приоткрыл дверь, увидел девушку с гребешком в руке, разглядывающую себя в зеркало. Вытащил ключ, который был вставлен в замочную скважину изнутри, и прошептал почти неслышно:
— Пусть стучит и кричит, из-за Бетховена ее никто не услышит.
Осторожно запер дверь, отбросил ключ подальше. На обратном пути встретил Хильду.
— Если увидишь священника, — сказал Альварес, прислоняясь к входной двери, — скажи ему, что те стихи — не мои. Я просто помню их наизусть. Их написал какой-то мой тезка.
— Куда вы? — всполошилась девушка.
Альварес ответил, держась за щеколду:
— На берег. Хочу сказать этим негодяям, что я сообщил в полицию; и пусть убираются из Сан-Хорхе.
— Они вас убьют.
— Неужели ты так и не поймешь, Хильда? На свете уже нет ничего важного.
Альварес приоткрыл дверь, а девушка повторила:
— Нет ничего важного, значит?..
— Ия тоже, — подтвердил Альварес.
Хильда в отчаянии протянула руку, но он шагнул на улицу и тут же потерялся в ночной жути. Шагнул еще и еще, решил, что заблудился, но тотчас разглядел вдали мерцающий свет. Теперь у него был ориентир, и он зашагал тверже.


ЛИЦА ИСТИНЫ
ч
отариус Бернардо Перро- I та не напрасно получил прозвище «Непоседа». Ткните пальцем в кого угодно, спросите о нотариусе, и держу пари, что вы получите ответ: «Да он крутится как белка в колесе». Но это для меня звучит неубедительно: не представляю себе дона Бернардо в движении. Действительно, по нашему городку он ездит, восседая на козлах шарабана, в который запряжен Осо — чудовищных размеров конь, овладевший искусством передвигаться во сне. Но мне дон Бернардо видится прежде всего в конторе, глубоко усевшийся — или, скорее, утопающий — в кресле. О нет, я преисполнен уважения к своему хозяину и ни в коем случае не хочу назвать его бездельником. Чтобы покончить с этим, опишу его словами «медлительный» и «неторопливый»: прекрасный образец государственного человека, который никогда не опаздывает, держит свое слово и, сверх того, не поддается смущающим влияниям. Однако не станем отрицать: в свете сказанного выше его странное поведение в дни пятидесятилетнего юбилея нашего города остается необъяснимым.
Времени для размышлений у меня в избытке. Дон Бернардо, добровольно удалившись под домашний арест вместе с Паломой, весь день проводит в полумраке своей комнаты; я же, на тот случай, если вдруг объявится клиент, несу караул в конторе. Но забредают только куры, собаки, коты, заплутавшая мелкая живность. Устав спать, я начинаю лишь подремывать, а после нескольких чашек мате мозги начинают понемногу шевелиться. Почему поступки моего хозяина встретили такой суровый прием? Почему политики не даруют милосердного прощения


566
РАССКАЗЫ
дону Бернардо? Вот объяснение, хотя и неполное, оно — один из плодов моих долгих раздумий: всю жизнь имея дело с грязью, политики научились замечательно симулировать потерю памяти, чтобы не вспоминать о клевете, неисполненных обещаниях, полицейском произволе, предательстве, сказочных состояниях государственных служащих, грубости никуда не годных чиновников. И все же они не стали подлинными философами: простить возмутителей спокойствия, отнимающих блеск у торжественных церемоний, — выше их сил. В этом они совершенно не отличаются от простых смертных: лезут из кожи вон ради юбилеев, крестин, именин, дней рождения и прочих памятных дат.
Как это признавал и сам дон Бернардо, он сцепился с фигурами далеко не последними в нашем краю. Среди задетых им оказались вице-губернатор провинции, приехавший на праздник по специальному распоряжению губернатора, один мэр, принадлежавший к числу вождей партии, специальный уполномоченный от ее руководства и самые авторитетные из местных партийных деятелей. Но главное, что с ними увязалось много разного люда, на который произвела плохое впечатление такая крупная промашка дона Бернардо — человека известного и уважаемого в городе — и грозившая испортить его будущее. Среди простонародья, как, впрочем, и среди людей повыше рангом, ходило множество разных объяснений, но все они быстро свелись к неизменной дилемме: бутылка или Палома. По этому поводу я, слава Богу, достаточно осведомлен, чтобы опровергнуть сплетни. Нотариус никогда не был тряпкой и не питал чрезмерной слабости к служанкам. И справедливо ли будет обозвать пьяницей верного, но благоразумного поклонника черешневого ликера? Чтобы покончить с этими сплетнями, я опираюсь не столько на доводы — в нашем кругу их встречают с недоверием, — сколько на собственные наблюдения. Вооруженный ими, я не допускаю и мысли, что причиной стала служанка — будь она с косами, подобно Паломе, или без них, — или некий импортный напиток, способный поколебать решимость моего хозяина. Тем не менее остается фактом, что большая часть городка присутствовала при неслыханном событии: дон Бернардо изменил своему обещанию взять слово на празднике.


ЛИЦА ИСТИНЫ
567
Ночь за ночью — я видел это своими глазами — устроившись в кресле напротив своего бюро, он погружался в сочинение речи, чтобы разразиться ею перед толпой народа на небольшой площади, где у нас проходят торжества. Когда перо дона Бернардо вывело достопамятное имя Клементе Лагорио, основателя городка, названного в его честь, я заметил на щеке достойного нотариуса слезу. Это было настолько неожиданно, что я вначале принял ее за капельку пота, выступившую от жары или от излишнего напряжения.
И настал момент, когда я услышал речь целиком. Событие незабываемое: передо мной предстало бесценное творение, где была рассказана, почти что доверительным тоном, биография нашего патриархального дона Клементе, для которого дон Бернардо некогда выполнял деликатные поручения, — так же как я для него самого. Эль Лагорио де Перрота получился героем, титаном, рыцарем шпаги и креста; а что касается его деяний, то это была величественная эпопея местного масштаба. Здесь красноречие достигало такого накала, что, только прервав чтение и вспомнив о полном отсутствии индейцев в наших краях к тому времени — подумаешь, небольшая ошибка размером в пятьдесят пять лет! — читатель протирал глаза, разевал рот, восставал против бездушной исторической правды, испытывал полное смятение в чувствах.
Речь была, как видно, мечтательным повествованием о героической эпохе. Здесь мы встречались с мифическими фигурами, уже потонувшими в тумане легенды: сеньор Олива Кастро, первый владелец эстансии «Ла Сегунда», старый соперник Лагорио; Ансорена из восточных краев, бывший мелкий чиновник и добросовестный сапожник, дававший полную волю своему размашистому перу на страницах «Городских вестей», газеты с короткой жизнью, но оставившей по себе долгую память — если не в истории, то в сердцах своих приверженцев; старик Маламбре, симпатичный, невредный, хитроватый и беззлобный остроумец; Модесто Перес, почтенный хозяин постоялого двора, знаток всех — немногих — любовных приключений в городке, — пожелаем, чтобы он, крепкий как скала, в сопровождении верного Пачона (толстый, с длинной шерстью, хорошенький спаниель), опираясь на свою знаменитую палку, был рядом с нами еще годы и годы!


568
РАССКАЗЫ
В огромном повествовательном полотне, развернутом доном Бернардо, не было ни следа вкравшейся иронии — оправданной или нет, — никакой мелочности, ни одной выпирающей сцены. Мужи былых времен — не нам чета!
Излишне упоминать о соображениях, заставивших комиссию — во главе с самим доном Бернардо — поручить ему составление речи. Нотариус — самая заметная личность в городе; сверх того, его крупнейший и, по правде говоря, единственный историограф. С детских лет, с того далекого дня, когда ему впервые попал в руки учебник аргентинской истории Обена, дон Бернардо посвящал редкие часы досуга копанию в местных архивах, разборке писем от секретарей многочисленных ученых обществ, где он состоит членом-корреспондентом. На этом поприще он пожал кое-какие лавры в виде хвалебных публикаций — после того как (по сообщению одного абсолютно надежного аукциониста) встал на сторону ревизионистов. Тот же аукционист уверял, что дон Бернардо оставил покоиться на пьедестале славы всех прежних знаменитостей, но одновременно превозносил и сомнительных болтунов. Отдать должное каждому — таково правило моего хозяина.
А теперь перейдем к соображениям, по которым дон Бернардо отказался говорить на юбилее. Робких заранее предупреждаю: мы переходим к леденящей душу загадке. В центре этого тягостного события — со всей цепью взаимных упреков и обид — находится одна из пестрых куриц, все время забредающих в контору. Кажется, у этой серовато-белые перья прикрывали зоб на шее. Если я и видел ее, то не обратил внимания: зачем мне выделять какую-то в особенности? Дон Бернардо возразил, что в ней-то все и дело; могу поклясться, что он тогда же взял ее на заметку. Что значит — смотреть на мир не так, как все!
Рискну утверждать, что причиной стала не только курица, но и другие домашние животные. И если пернатое существо осталось незамеченным мною среди своих сородичей, то за все, что связано с остальными тварями, я ручаюсь.
Раз уж перо оказалось в моих руках, я изложу простую последовательность событий. Может быть, это не слишком удачный способ: читатель, плохо знающий нашего


ЛИЦА ИСТИНЫ
569
героя, не найдет в йей ничего существенного и тем более удивительного. Дон Бернардо, по возвращении из дачного предместья, куда он ездил ко вдове Капра за ее подписью, провел меня в свою спальню, попросив помочь ему снять башмаки. Тотчас же в святилище появилась Пало- ма — сплошные косы и грудь — с чашками сладкого мате на подносе. Так мы пребывали втроем в полном согласии: нотариус, весь в предвкушении первого глотка, ноги-ласты в толстых носках цвета кофе с молоком, рядом — пара только что сброшенных громадных башмаков; Палома, готовая ловить хозяйские жесты; и я, на почтительном расстоянии от одного и в разумной близости ко второй. Временами, скорее всего по пути с улицы к болотцу неподалеку, двор пересекали то ли гуси, то ли, что вернее, утки. Дон Бернардо поднялся с места, пошел наперерез одному из этих пешеходов, схватил башмак, оказавшийся поближе, и швырнул им в неразумное создание.
Другое предзнаменование, до того скрытое в темных глубинах моей памяти. В один прекрасный день — работа закончена, упряжка мирно стоит во дворе, нотариус, увешанный сбруей, — где-то на полпути между конем и столбами навеса, готовящийся к возвращению домой. Освободив таким образом руки, он нанес удар кулаком по крупу коня, предмету восхищения всех в городке, — удар, в общем, несильный, но в котором чувствовалась злоба. И вот еще отягчающее обстоятельство: Осо — почти член семейства! Представим на месте коня человека: не правда ли, все выглядит иначе?
Я не сдержался: наверное, мой взгляд искал ответа у хозяина. Лицо его — безразличное до окаменелости — пришло в движение, он посмотрел на меня, наконец открыл рот и задал вопрос:
— Думал ли ты, юный Гарсия Лупо, для чего служит животное царство?
Было что-то в его тоне, заставившее мою кровь застыть в жилах. От необходимости отвечать меня спасла овца с маленьким барашком рядом, вроде бы намеревавшаяся пройти между ног дона Бернардо; он отогнал ее легким пинком.
Последний эпизод: в субботу, сразу после сиесты, когда мне снятся разные нелепости, я убедился, что в доме никого нет, и устроился в прихожей, устремив глаза на


570
РАССКАЗЫ
улицу, в надежде выследить Палому на ее пути из суда. И немедленно заметил почтенного Переса — в тот момент, когда он открывал дверь кабачка. Верный Пачон остался снаружи, задержавшись возле уличного платана. Сразу же после этого за деревьями появился дон Бернардо, разрушая до основания мои воздушные замки, подавляя одним своим видом — что за умение держать себя, что за величественность в походке! — мое наивное самомнение. А потом — всеобщее изумление перед сценой, которую трудно передать словами; но я попытаюсь. Вот как мне вспоминается случившееся: остроносый ботинок дона Бернардо с размаху ударяет в круглую собачью морду. Жалобный скулеж, и неловкое молчание тех, кто оказался невольным свидетелем. Мне неприятно, когда старики начинают выходить из себя, хотя, по совести, косматая морда Пачо- на лишь изредка вызывает смех, большей же частью — чувство раздражения.
Мне потребовалось некоторое время, чтобы прийти в себя; затем дон Бернардо вошел в дом и напомнил:
— Когда закроешь рот, ответь на вопрос, заданный тебе на днях.
— Какой вопрос, господин нотариус? — пробормотал я с трудом, не отрывая взгляда от его ботинок.
— Насчет того, зачем нужны животные.
Чтобы выиграть время, я издал неопределенное мычание. Так как нотариус продолжал на меня смотреть, я проговорил:
— Что за животные, господин нотариус?
— Давай-ка пройдем в контору, сынок, — последовал ответ, — здесь неподходящее место для подобного разговора.
— Животные, — осмелился произнести я, не желая выглядеть бессловесным дураком, — составляют богатство нашей страны.
До сих пор не знаю, расслышал ли Дон Бернардо мои слова. Погрузившись в кресло, он начал монотонным голосом:
— Теперь, когда нам ничто не мешает, я поделюсь с тобой откровением. Волею случая я стал обладателем величайшей тайны. Поверь мне, юный Гарсия Лупо, открытие тайны влечет за собой множество неудобств. Я следую мудрому примеру поваров прошлого, передавав¬


ЛИЦА ИСТИНЫ
571
ших лучшее из своего опыта от одного поколения к другому — но так, что секрет не переставал быть секретом. Доверить что-либо толпе? Я пока что в своем уме. У меня нет сыновей по крови, но есть один по моей работе... Сынок, ты даешь слово, что не станешь об этом распространяться?
— Даю слово.
— Если хорошенько вдуматься, исток всего — в расстройстве мочевого пузыря, которое заставляло меня легко одеваться при самых жестоких холодах. Наконец, как ты отлично знаешь, я попал в лапы доктора Коломбо с его пилюльками, которые принимаются строго по часам. Сперва все шло так, как и следовало ожидать от таблеток из чистого сахара. Но со второй недели началось это.
— Это?
— Да, тот самый феномен. Сначала я решил проконсультироваться у доктора: кто сказал — так сказал себе я, — что речь не идет о зауряднейшем симптоме? Но, порассуждав как следует в течение получаса, я пришел к выводу, что врач находится за тысячи километров от происходящего со мной. И выбрал молчание.
Тут Дон Бернардо остановился, и можно было считать, что наша беседа закончилась. Однако он продолжил с царственным видом:
— Итак, мне надо было за что-то ухватиться, твердо стоять, как говорится, ногами на земле, — и я принял меры предосторожности. В понедельник, когда из Лас-Фло- рес приезжает наша врач-окулист Перруэло, я отправился в его кабинет.
— Что с вами? — последовал вопрос доктора.
— Хочу знать, нет ли в моем зрении какой-нибудь ненормальности.
Она посмотрела на меня, как будто с намерением резко возразить, но сдержалась и принялась меня осматривать. В конце концов она объявила:
— Все в полном порядке.
Тогда-то я и отважился спросить ее, не могу ли я видеть пятен. В своей откровенной манере (может быть, не вполне подходящей для женщины и доктора) она ответила:
— Ну, вам лучше знать. Был бы аппетит хороший, а уж зрение у вас...


572
РАССКАЗЫ
Она была права. Я вижу не пятна, а лица: каждый раз, когда я встречаю животное, из-под его морды ясно проглядывает небольших размеров лицо.
— Дон Бернардо, я перестаю улавливать смысл,— признался я. — Вы видите морду животного... а из-под нее лицо?
— Нет, Лупо, не так. Я вижу морду животного, самую что ни есть обыкновенную, а из-под нее — маленькое человеческое лицо. Иногда оно мне знакомо.
— Знакомо?
— Ну да. Скажем, лицо какого-нибудь старика, которого я встречал в детстве, или римского императора, чье изображение можно найти в энциклопедии.
— Дон Бернардо, того, что вы рассказываете, не может быть.
— Почему же?
— Все эти люди, с вашего позволения, давно умерли. Умерли и лежат в земле.
— Что ты хочешь сказать этим? Что я вижу лица живых людей?
— Мне это кажется более правдоподобным.
— Лица живых принадлежат живым; для чего ты носишь голову на плечах, сынок? Я ведь уже спрашивал тебя, зачем нужны животные. Не говори, что для пропитания рода человеческого, — тогда они не обладали бы проблесками разума. Если бы несчастные создания только шли в пищу, им бы этого не требовалось.
Считая себя человеком довольно начитанным, я вспомнил что-то насчет гармонии мироздания и тем заставил его продолжить рассказ:
— Объясни, сынок, каким образом участвует в гармонии мироздания лошадь, отгоняющая хвостом мух. Единственное, чем оправдывается существование животных в мире, устроенном так же расчетливо, как машина, — это переселение душ. Идея старая как мир, но отныне подтвержденная мной. После смерти мы возрождаемся в виде того или иного животного. И ты хочешь, чтобы я наговорил кучу восхвалений в адрес нотариуса Лагорио, когда я обнаруживаю его лицо — так же отчетливо, как я сейчас различаю твое, — проступающее сквозь куриный клюв?
Я догадался:


ЛИЦА ИСТИНЫ
573
— Так вот почему вы нападали на Осо, Пачона, гуся и других зверей и птиц!
— Да, множество местных знаменитостей и один превосходно узнаваемый исторический персонаж. В истории- то я разбираюсь!
Нотариус Перрота угасает на глазах; конец его недалек. Храня свой секрет, он не дает отпора хулителям; этот крепкий с виду человек не выдержал натиска всеобщей злобы и презрения. Страницы, написанные мной, восстановят однажды его доброе имя.
Ну а пресловутые пилюльки? Не стоит забывать: что одному — лекарство, другому — яд. Я принимал их в точном соотвествии с предписаниями, оставленными доктором моему хозяину. Результат? Почечные колики; и никаких лиц, проглядывающих сквозь звериные морды.


ПОСЛЕПОЛУДЕННЫЙ ОТДЫХ ФАВНА
говорил и повторяю снова, что видная любому разница в темпераменте между мужчиной и женщиной — это та, которую каждый обнаруживает в общении со своей женой, и, по большому счету, та, что существует между любыми двумя людьми.
— Не думаю, — произнес некто с сомнением в голосе.
— Человек живет в одиночестве и стремится к необычным встречам: вот все, что нам известно, — заключил другой.
— Верно, — ответил выражавший сомнение; теперь, с уверенной легкостью, он взял слово и целиком завладел беседой. Судите сами: вот что произошло со мной несколько лет назад зимой. Дела заставили меня задержаться на три-четыре дня в Тандиле. Я сделал все необходимое в первый же день, но решил дождаться возвращения одного инженера из нашей фирмы, который отправился на Юг.
Зима стояла довольно суровая, и за пределами постели никто не чувствовал себя в своей тарелке. Временем я располагал в изобилии и, как человек, не способный все время нежиться в кровати, решил прогуляться по самым живописным местам городка. Мороз, однако, сильно сократил мою прогулку и загнал меня в кино; оттуда через полчаса я поспешил обратно в отель. Там, в паузах между чаем и коньяком, я постоянно подходил к батарее — проверить, включено ли отопление. Невероятно, но оно было включено.
На следующий день — попытка убить время в баре закончилась самым жалким образом — я уже не выходил из гостиницы. Мне нравился этот «Палас-отель» с его белыми колоннами и пышными растениями: отделанный со вкусом, он напоминал, в уменьшенном виде, лучшие


ПОСЛЕПОЛУДЕННЫЙ ОТДЫХ ФАВНА
575
из отелей Belle époque *. Но кто не помнит стишок про птичку в золотой клетке? Моя же клетка была сделана из холода, нетерпения и скуки. Колесо времени остановилось. Я прочитал все газеты, пока не выучил их наизусть; сверх того — кусок объявления о какой-то уже состоявшейся распродаже, написанного прямо на стене, и приглашение клуба ротарианцев: «Посетите Тандиль». Вот так я слонялся посреди дня, как страдающий бессонницей посреди ночи, и подумал наконец — вы не поверите, — что от этой страшной скуки нет иного средства, кроме интрижки с женщиной.
Но женщины не было. Я окинул взглядом тех, кто занимал соседние столики в ресторане: по большей части солидные дамы с хорошим аппетитом, окруженные детишками, — и затем провел бесконечно долгое время в холле с книгой в руках, наблюдая с несокрушимым терпением рыболова за дверью-вертушкой, за решетчатой клеткой лифта; но напрасно я ждал выигрыша от подобных лотерей. После этого меня посетила та любопытная истина, что красивые женщины не разгуливают по всей территории Республики, а собраны в двух или трех местах. Стоило вывести правило, как обнаружилось исключение. Ее не привез лифт; она не прошла через вертящуюся дверь. Словно посаженная рукой волшебника, она оказалась в кресле за моей спиной. Предчувствие, случайное ли движение Ольги, но я повернул голову — и увидел ее.
— Ты спал, — в ее голосе звучала теплота. — Можно было подумать, что ты кого-то ждешь, но я прошла мимо, и ты не проснулся.
Ольга очень красива. Все в ней привлекает: белокурые волосы, нежная кожа великолепного оттенка, благородство в чертах лица, необыкновенная прозрачность взгляда — в полной гармонии с ее открытой душой, не знающей ни злобы, ни самодовольства. Она — сама доброта. Я люблю таких людей: они — я постиг это далеко не сразу — и есть подлинный цвет высшего общества. Уверенность в том, что при общении с ними не получишь ни ударов, ни тычков, не так уж важна, — мы привыкли быть готовыми к любым неожиданностям, — но все же имеет свои достоинства.
Прекрасной эпохи (фр.).


576
РАССКАЗЫ
— Что делаешь в Тандиле? — был ее первый вопрос.
Вместо объяснения я спросил в свою очередь:
— Аты?
— Дожидаюсь мужа. Он уехал на ферму в Хуаресе. Это займет целый день.
На моих губах появилась деланная — лучше сказать, глупая, — улыбка. До ее замужества между нами было что- то вроде любви. Ничего не случилось, я больше не встречал ее, но и не забыл. Я имею в виду, что при воспоминании об Ольге эта жуткого вида сотня килограммов человеческого мяса вздыхает. Возможно, читатель меня не поймет.
Она посмотрела мне прямо в глаза, свободно и открыто, как умеют только женщины. Отведя взгляд, я начал объяснять:
— При таком холоде чувствуешь себя не в своей тарелке...— И, после некоторого колебания, добавил: — Везде.
— Холод? Здесь, в отеле?
— Во всем мире, — ответил я с полной искренностью. — Может, закажем коньяк, а еще лучше — горячий чай?
— Возьмем по коньяку.
Мы отправились в бар. Выпивая первую рюмку, я заметил — или мне показалось, — что ее глаза не раз искали встречи с моими. Я решился на сравнительно безопасный вопрос:
— Как жизнь?
Жизнь жестока ко всем, почти ко всем. Ольгин ответ меня поэтому поразил:
— Слишком хорошо.
Просто жизнь и супружеская жизнь — зачастую разные вещи, и я задал следующий вопрос, срабатывающий всегда — исключая мелочных людей с раздутым самолюбием:
— А как у тебя с мужем?
— С мужем? А что ты думаешь?
— Ясно, ясно. Сердце меня не обмануло.
Она перебила меня, и вовремя:
— Он необыкновенный человек. Хорошо бы вам познакомиться.
— Это моя мечта, — лицемерно заверил я.


ПОСЛЕПОЛУДЕННЫЙ ОТДЫХ ФАВНА
577
— Со стыдом признаюсь: он меня обожает. Я этого не заслужила.
— Не заслужила, — повторил я безнадежно.
Я вдруг почувствовал себя лишним, подобно врачу перед пациентом в добром здравии, испытав желание удалиться как можно скорее. Ольга — также необыкновенная женщина — поняла, что творилось в моей душе.
— Извини. Нет ничего хуже, чем превозносить одного мужчину в присутствии другого. Они становятся соперниками, и тогда даже бык обнаружил бы больше понимания. Но послушай, мы-то с тобой можем отбросить условности и поговорить откровенно. Мне это так нужно.
Последние слова обезоружили меня. Я оказался в совершенной власти Ольги, готовый на все ради нее, — и сказал ей об этом. Беря меня за руку — нет, до этого не дошло, но сам жест так отвечал бы моменту, — и глядя мне в глаза, она произнесла чуть слышно:
— Спасибо. — И затем два неожиданных слова: — Я несчастна.
Мне потребовалось собраться с духом, чтобы рискнуть:
— Ты не любишь мужа.
— Люблю всем сердцем.
— А он? Ты же сказала, что и он тебя любит?
— Конечно.
— И что же?
— Как так «и что же»? Именно поэтому! Ты не понимаешь?
— Не понимаю, — начал раздражаться я.
Будто меня не было рядом, будто разговаривая сама с собой, она сообщила:
— Я ведь дала ему доказательство своих чувств.
И вдруг я припомнил. Ольга сказала правду. История с долгом чести — как я мог забыть? Мы проходим по жизни одиноко, другие для нас едва существуют... Ольга была влюблена в меня, затем появился этот тип — и я постарался стереть ее из памяти. Я думал, что воспоминания будут преследовать меня, но скоро начисто забыл об этом. То ли из-за того, что Ольга действительно доказала свою любовь к мужу; то ли из-за того, что все вообще забывается. Муж прежде был неизлечимым игроком. (Кажется, с тех пор Ольга его излечила своими нежными, но уверенными руками.) Однажды ночью он проиграл больше, чем у него
19 Б. Касарес


578
РАССКАЗЫ
было; а так как вне долгов чести никакой чести он не знал, то наутро пожелал все заплатить. Ольга никогда не отличалась особым великодушием — здесь она походила на большинство женщин, — но пожертвовала для мужа немалой долей своего состояния. Свидетельство настоящей любви: Ольга не верила в подобные долги, но твердо верила в деньги.
Она заказала еще рюмку. С какой быстротой женщины пьют и курят! Официант отошел, и Ольга произнесла с грустью:
— Я его недостойна.
— Твоего мужа?
Я приподнялся в поисках зеркала; оно оказалось слишком большим, поэтому я просто указал на него Ольге, воскликнув вполголоса:
— Посмотри сюда!
Улыбка. Еще прекрасней была она с улыбкой на лице. Серьезным тоном она продолжила:
— Я его недостойна. Ты знаешь жизнь и должен понять. Я хочу сказать, что потеряла свое достоинство.
Я стал уверять ее, что понимаю, но недостаточно для того, чтобы ей помочь, и что она, конечно же, не верит в помощь друзей или кого бы то ни было. Не из-за недостатка желания: из-за одиночества каждого человека. По-моему, я оправдываюсь? Наконец она поведала мне историю — довольно неприглядную — ее падения. Однажды вечером она очутилась — от меня ускользнуло, как именно, — неизвестно где, наедине с донельзя грубым, отвратительным мужчиной....
— Человек, способный оттолкнуть любую женщину одной своей внешностью. Кажется, торговец мехом. Ничего не имею против торговцев мехом. Но представь себе: толстый, с белесыми волосами, на голове лысина, потное лицо, очки в золотой оправе. И вдруг я оказалась в его объятиях. Просто так получилось, вот и все.
— Ты видела его после этого?
— Как ты думаешь? Никогда. Но если бы и видела, неважно. Говорю тебе, его нет.
— Значит, нет и твоего кошмарного падения.
Я пустился в рассуждения о том, что все случившееся будет правильно рассматривать как сновидение, а значит, ему нельзя приписывать никакой реальности.


ПОСЛЕПОЛУДЕННЫЙ ОТДЫХ ФАВНА
579
— Это слишком легко, — возразила она.
— Может ли миг внезапного головокружения поколебать твою любовь, незыблемую как скала? И затем,— продолжал я, — близится время, когда общество, люди пересмотрят понятие измены. Измена! Что за устрашающее слово! Скоро самые изощренные любовные истории станут нечитаемыми, настолько они покажутся смехотворными. Никто не поймет той серьезности, с которой мы относились к изменам. В ней увидят только навязчивую идею писателей нашего времени, — как навязчивая идея женской чести, сосредоточенной в одном месте, занимала умы классиков. Не будем придавать значения вещам, которые того не стоят. Любовь не в этом. Она — не игра и не развлечение. Если мы хотим знать правду...
Не помню, чем в точности я закончил, но там были слова: «Любовь выше всего», и еще я ухватился за «незыблемое».
Так приводил я одно доказательство за другим — а тогда я был действительно красноречив, не то, что сейчас, — и, опьяненный собственной логикой, прикрыл глаза; помню отлично, что, перед тем как открыть их, я подумал: «Победа за мной»; но сразу же пришло и первое сомнение: «Не отвергнет ли она наилучшие доводы?» Сколько раз я встречал это в женщинах! Наверное, им лучше ведомы тайны жизни: мы думаем, что только чудо представит нам вещи в другом свете, а женщины просто берут и совершают чудо, находят правильные доводы, которые уничтожают все наши измышления, — и мы чувствуем себя глуповатыми детьми, рассуждающими о том, о чем не имеют понятия.
Ольга в знак отрицания слегка покачала головой. С беспредельной нежностью, будто и вправду разговаривая с ребенком, она произнесла:
— Нет, дорогой мой. Все твои слова хороши только в теории. Тебе еще непонятно, что в любви распоряжаются чувства, а не разум, — а разве чувства подчиняются воле? По этой же причине любовь не нуждается в длинных фразах. Возьми религию: мы думаем, что имеем дело с чем-то несомненным, но стоит начать рассуждать, как ничего не остается или, еще хуже, все становится просто смешным. Наверное, любовь — игра, а в игре нужно соблюдать правила. В любом случае это очень хрупкая вещь:


580
РАССКАЗЫ
не вздумай обращаться с нею так, как сделала я, иначе она разобьется — и навсегда.
Тогда я подумал: «Мы ничему не учимся». Как уже не раз бывало, гордость за свои умственные способности заставила меня впасть в обычную ошибку: я представлял жизнь и мир прозрачными для разума, — и, как уже не раз бывало, женщина показала мне, что во всем есть некий туманный уголок, область необъяснимого.
— Настоящая любовь, — упорствовал я, — не так беззащитна. Она не рассыпается от малейшего дуновения. Любовь выше всего.
Я спорил и возражал со все возрастающим жаром, убедив сам себя. По Ольге было заметно, что вся моя диалектика для нее — пустой звук. Она снова перебила меня:
— Если бы начать все сначала и пройти по жизни, не оступившись!
Меня тронула неподдельная боль в голосе Ольги. Чего бы я не дал, чтобы утешить ее! Передо мной сидела уже не женщина, возбуждающая желание, а грустная сестра. Я призвал на помощь все силы моего рассудка в лихорадочных поисках неопровержимого довода. Пока что, за неимением лучшего, я задал вопрос:
— Как случайное падение может запятнать страсть?
— Никак. Но любовь — это не только страсть.
Негр Акоста как-то проницательно заметил, что женщины устроены по-другому, чем мы. Поглощенные целиком каким-нибудь предметом спора, мы всегда забываем, что настоящие причины лежат немного в стороне.
— Каждое мгновение, — заявил я в конце концов с торжествующим видом, — каждый час, каждый день отдаляют тебя от этого, и если ты будешь настойчива, то однажды все забудется, и очень скоро.
— Буду настойчива? — Она слегка подскочила на месте. — В чем?
— В чем? — повторил я, желая выиграть время, настолько плоским и ненужным казался мне ответ. — В любви к мужу, в верности ему, во всем, что меня не устраивает, черт побери.
Я готов был поклясться, что моя идиотская бестактность вызовет улыбку. Совсем нет. Я не преувеличиваю: на лице Ольги внезапно появилось выражение смертельной усталости. Будто делая огромное усилие, она ответила:


ПОСЛЕПОЛУДЕННЫЙ ОТДЫХ ФАВНА
581
— С тех пор и поныне он не считает нужным соблюдать мне верность. Ты понимаешь?
Я, конечно, понял, но она сама убедила меня в обратном с таким искусством, что в тот момент я не смог — как лучше сказать? — воспользоваться ее несчастьем.
От стойки администратора донесся шум: кто-то вошел в гостиницу. Несомненно, у Ольги и у меня промелькнула одна и та же мысль. Когда мы разглядели наконец прибывшего, Ольга произнесла с облегчением:
— Это не мог быть мой муж. Я же объяснила, что он отправился на ферму на целый день.
— А где случилась история с торговцем?
— В отеле...
Не спрашивайте, в каком городе, — Асуль или Лас-Фло- рес, в каком именно отеле: разве это имеет значение? Взамен скажу вам, что, отвечая, она поглядела мне в глаза с некоторым — слишком громкое слово для столь краткого события — вызовом.
Молчание. Слышно было тиканье секундной стрелки на моих часах. Ольга явно опечалилась. До нее можно было дотронуться — Боже мой, еще прекраснее была она в печали, — и я подумал, что если потеряю ее сегодня, то потеряю навеки.
— Еще по рюмке, — попросила она.
Кто-то из вас, быть может, подумает, что мне хотелось наказать ее — из чувства превосходства. Нисколько. Я твердо верю, что она говорила от чистого сердца и была искренней с начала до конца. Просто мне не хватило умения следовать все время за мыслями Ольги и быстро переходить от одной к другой. И только поэтому я ее потерял.


ПРИЗНАНИЯ ВОЛКА
ебольшую группу аргентинцев, чью поездку организовала компания ТУСА, невозможно было спутать ни с кем благодаря значку с буквами ТУСА в петлице и еще больше — коричневым костюмам, слишком легким для неласковой парижской весны. Аргентинцев распределили по двум этажам отеля на улице Понтье. Энрике Риверо Пуигу достался номер на третьем этаже, с окном во двор, а Тарантино, Сарконе и Эскобару — на пятом. Так Риверо Пуиг лишний раз убедился в том, что компания чрезвычайно заботится о своей репутации, повторив одну из своих излюбленных фраз: «Эти люди знают, что делают». И верно: Тарантино, Сарконе и Эскобара, составлявших тесную компанию, поселили вместе. Что же касается его, Риверо, одинокого волка — как постоянно говорил он про себя, в общем-то правильно определяя свои отношения с женским полом и с населением Темперлея, — его поместили отдельно, хотя и не слишком далеко от приятелей, с которыми он сильно сдружился в поездке. Чтобы избежать нежелательных трений, ТУСА собрала бразильцев в отеле на улице Колизея, а большую часть американцев — на улице Берри. Такие же меры предосторожности — с неизменным успехом — принимались на всех этапах путешествия: Мадрид, Барселона, Ницца, Генуя, Рим, Милан, Женева, Мюнхен. Шумной и ребяческой, но до чего же трогательной была радость большинства туристов, замечавших знакомые лица в автобусе и самолете после насильственной разлуки в городах. Как не поверить, судя по этим кратким минутам, в прирожденную доброту человека?


ПРИЗНАНИЯ ВОЛКА
583
Везде, где только было возможно, и всякому, кто только желал слушать, аргентинцы без устали расписывали прелести путешествия. Но если прислушаться получше, выяснилось бы, что не все встречало у них равное одобрение. То обстоятельство, что римские развалины совершенно развалились, вызывало живейшую досаду. Один заявил, что буэнос-айресские эдилы не допустили бы такого. Однако другой, знакомый с языками, встал на защиту местных властей и в приступе раздражения свалил вину на все тех же туристов, платящих именно за виды руин. В этом смысле нельзя отрицать немалое образовательное значение турпоездок: посещение достопримечательностей открывает перед нами невероятное разнообразие человеческого разума.
Впрочем, нашим соотечественникам — об иностранцах я не говорю — достаточно было оказаться наедине со своими мыслями, чтобы стать жертвами двойной тревоги. Она приходила по ночам, когда они ворочались в кровати от бессонницы. Странное дело: любители поспать, все четверо потеряли сон, как только ступили на чужую землю.
Каждой ночью неотвратимо наступал подсчет расходов — и быстро превращался в ужас человека, стоящего на краю пропасти. Поистине головокружительные суммы уходили на чаевые, подарки, сувениры и тому подобные пустяки. Прелести поездки — разве они уравновешивали такое расточительство? Воображение рисовало пугающий призрак разорения. К счастью, наши аргентинцы нашли поддержку и опору в сопровождавшем их представителе компании, как ученики находят ее в учителе. Он вернул друзьям спокойствие разумными и утешительными словами:
— За границей деньги вылетают сами собой. Но число тех, кто отправлялся в путешествие до вас и отправится после — а это не два и не три человека, — доказывает, что никто не разоряется. А потом, — хотя сейчас вам этого не понять, — вы увидите, что бесценные воспоминания о поездке составят предмет для разговоров на всю вашу жизнь. Не только вашу! Хватит на жизнь ваших детей, племянников, внуков!
Тарантино, Сарконе и Эскобар взяли за привычку навещать Риверо в его номере. Здесь все четверо пили мате. Здесь Сарконе неожиданно принимался петь, вызывая


584
РАССКАЗЫ
восхищение «Жемчужиной в грязи», энтузиазм — «Аргентинским апачем», слезы — «Затерянным в Париже». Здесь друзья, как потерпевшие кораблекрушение на необитаемом острове, обменивались признаниями; и даже вечно замкнутому Риверо случалось разоткровенничаться. Как видно, неприятности, переживаемые вместе, делаются более терпимыми.
На собраниях у Риверо каждый по-своему выражал еще одну заботу, очень личную, но общую для всех. Кто с гневом, кто с печалью, кто с досадой, но все говорили об одном: монотонная череда дней и ночей без благотворного — пусть даже кратковременного — влияния женского общества. Мучения начались в Барселоне, где один из туристов (социолог) громко высказался по поводу качества предлагаемых услуг. Страх ли перед болезнью, некогда исчезнувшей с лица земли, но заново привезенной из бывших колоний, а может, робость, овладевающая нами за границей, или просто предрассудки, — но аргентинцы не участвовали во всеобщем веселье. Потом была Ницца, где легион старух на Английском бульваре не привлек никакого внимания друзей. Знатоки дела, они обратили свой взгляд на других, обещавших земной рай. Эскобар выразил настроение четверки скорбными словами: «Столько прекрасных женщин, и все недоступны!» В Генуе — или на Санта-Маргарите? — они увидели из окна автобуса молодую велосипедистку, блондинку, которая исторгла у Риверо глубокий вздох, заставив его восстать против собственной судьбы: быть может, это и есть женщина его жизни?
Увы, наш опыт — это всегда наш личный опыт, что и калечит лучшие из рассказов о путешествиях. К римским жрицам любви друзья отнеслись с неприкрытым отвращением и нашли, таким образом, новый предлог — как солдаты, давно отвыкшие драться, — чтобы не ввязываться в авантюру. Положение было еще терпимым в Мюнхене, но стало невыносимым в Париже, где действительность показалась им безумным праздником, устроенным в честь любовных побед. Друзей начала грызть тревога другого свойства: путешествие с его красотами, — разве оно уравновешивало потерю целой вереницы блондинок и брюнеток, оставшихся позади?
Сарконе, от природы обладавший спокойным нравом, сделал полезное уточнение:


ПРИЗНАНИЯ ВОЛКА
585
— Здесь слишком много женщин легкого поведения. Честные девушки не дают к себе подступиться, чтобы их не спутали с теми.
Друзья бурно выразили свое согласие. Движимый завистью, Тарантино внес некоторый диссонанс:
— Но не зря ведь сказано, что трудности обостряют изобретательность.
Эскобар развил тему с превосходным хладнокровием:
— Ни с одной даже не заговоришь, потому что они не понимают по-испански.
В разговор вступил Риверо — единственный из четырех знавший несколько французских слов — и тоже напомнил всем о непреодолимом языковом барьере. Затем вмешался Тарантино:
— Я хочу сказать, что нам не хватает какой-нибудь крестьянской девушки, которая работает домашней прислугой,— лучше всего брюнетки. Ведь у нас это самое доступное из того, что есть.
— В Париже выше уровень жизни, — объяснил Риверо.
— С чем вас всех и поздравляю, — заключил Сарконе.
И во второй раз заслужил шумное одобрение компании.
«Неблагодарность», «жестокость», «коварство» — вот слова, приходящие на ум, когда мы рассуждаем о жизни. К счастью, нередко всплывает еще и слово «неожиданность». Если жизнь становится невыносимой, так и знайте: где-то поблизости спрятан сундучок с сокровищами.
К концу разговора, кажется, показался свет в конце туннеля.
— Раз уж мы лишены домашних радостей, нужно искать в других местах, — высказал свое мнение Тарантино.
Наступила мрачная тишина, нарушаемая лишь громким сопением присутствующих.
— Есть что-нибудь на примете? — рискнул спросить Сарконе.
На Тарантино снизошло озарение.
— Горничная, — произнес он прерывистым голосом.
— Молодая, — уточнил Эскобар, тоже жаждавший лавров. — Та, что приходит убирать вместе со старухой.


586
РАССКАЗЫ
— Ни в коем случае! — упрекнул их Риверо. — Разве вы забыли, что горничная в отеле — существо неприкасаемое, священное? Для постояльцев, конечно. Подумайте хорошенько, во что иначе превратится почтенное заведение? Если хотите, почитайте правила проживания. Или проверьте на практике.
— А где взять правила? — спросил Тарантино.
Слегка поразмыслив, Риверо ответил с уверенностью:
— Внизу у швейцара.
— А что делают с теми, кто их нарушает?
— Вышвыривают вон.
— Давай все-таки прислушаемся к этому ненормальному,— предложил Эскобар, обращаясь к Тарантино.— Речь идет о нашем добром имени.
Сарконе согласился:
— Один неверный шаг, и что станет со всеми нами?
Риверо поддержал его:
— Вспомните, о чем говорил наш сопровождающий: ступив одной ногой в самолет, мы автоматически превращаемся в посланцев родины.
Тарантино, Сарконе и Эскобар ушли наверх. Оставшись в одиночестве, Риверо покопался в глубинах памяти и ощутил скрытое беспокойство относительно мотивов своего недавнего поступка — перед тем, как собрался насладиться триумфом. Кто-то когда-то рассказал ему что-то о горничных в отеле, которым предписывается быть недоступными. «Я проявил такую твердость (подумалось ему), потому что за границей мы должны уважать законы гостеприимства, любой ценой избегать ненужных столкновений и вести себя безупречно».
На следующий день в обеденный час троица не появилась в ресторане отеля. Риверо посвятил вечер покупкам. По возвращении, падая от усталости, он решил посидеть немного за столиком бара, прямо на тротуаре Елисейских полей. Большой любитель оршадов, из-за невозможности объясниться он удовлетворился мятным напитком. Опорожнив стакан до половины, Риверо поднял глаза на темную громаду Триумфальной арки, забыл про людской муравейник и обрел спокойствие.
Постоянное движение взад-вперед, в одном и том же месте, где шум толпы перекрывался мощными голосами,


ПРИЗНАНИЯ ВОЛКА
587
в конце концов привлекло его внимание. Медленно и недоуменно, как будто пробуждаясь от сна, он перевел глаза на кучку людей, державших друг друга под руку и явно в хорошем настроении. Риверо с удивлением узнал Тарантино, Сарконе, Эскобара; но их было не трое. Четвертой оказалась молодая девушка, низенькая и полная, со смуглой кожей и большими зелеными глазами, чей напряженный коровий взгляд не участвовал в веселье, написанном на лице.
— Ну, как она тебе? — поинтересовался Сарконе.
— Симпатичная, — признал Риверо.
— Как говорится, лучше, чем ничего, — сказал Тарантино.
— А главное, из нее неплохой преподаватель, — быстро добавил Эскобар. — Мы уже выучили полдюжины слов, и с безупречным произношением.
— Она бретонка, — пояснил Сарконе.
— А вы чему ее учите? — спросил в свою очередь Риверо.
— Повседневным выражениям. Тарантино заставляет ее повторять разные неприличные словечки и уверяет, что так здороваются или заказывают кофе. Мы помираем со смеху.
Заплатив по счету, Риверо спросил:
— Сегодня еще увидимся?
— Сегодня у нас много дел, — помотал головой Сарконе. — Вечером мы хотим проехаться по окружной железной дороге и покататься на báteaux-mouches*.
— Да, сегодня не выйдет, — поддакнул Тарантино.
В отеле Риверо вспомнил, что девушка ему знакома: та самая горничная, о которой говорили вчера. Он не раз встречал ее на пятом этаже.
Ночь для Риверо выдалась особенно беспокойной. Ровно в семь утра он постучал в дверь номера своих приятелей. Приоткрыв дверь, он уже готов был затянуть «Аполлон показался в небе», как его заставил отказаться от первоначального намерения предмет — неразличимый в темноте; предположительно, ботинок, — пролетевший в двух сантиметрах от его лица и врезавшийся в створку двери.
* Пассажирские суда, курсирующие по Сене (фр.\


588
РАССКАЗЫ
С опущенной головой Риверо побрел в гостиничный ресторан. Заказал кофе с молоком, булочки и круассаны. После этого вышел прогуляться, но прогулка не принесла облегчения. Костюм действительно был не по погоде. Чтобы согреться, следовало идти быстро; но Риверо уже чувствовал приближение усталости. Усталости нужно было избежать любой ценой: за ней — Риверо знал — неизменно следует тоска. В путешествии человек утомляется с невероятной легкостью. Наедине с самим собой Риверо мог признаться: в каждом из великолепных городов, где он был, ему случалось почувствовать себя несчастнейшим из людей. Жажда женщин — как же она тосклива! Чтобы приободриться, Риверо подумал: « Я в Париже. И весь Тем- перлей это знает». Но вдруг ясно представил, что это — последний парижский день. На следующее утро, сев в автобус, он навсегда оставит позади город, зовущий к любовным приключениям. Как вернуться на родину без воспоминания хотя бы об одной женщине? Даже приятели Риверо с пятого этажа сумели что-то ухватить. Пожалуй, они представали скорее в комичном свете; но, поданная как следует, их история заставила бы слушателей от души посмеяться. А он, Риверо, с чем приедет он? С пустыми руками. Что услышат от него товарищи по клубу? Обычный рассказ туриста, без пикантных подробностей. Подавленный, он уставился в одно из окон, сквозь которое просматривалась сырая, темная, угрюмая лавка чучельника. В витрине стояло чучело волка. Риверо прочел на табличке, прикрепленной к деревянной подставке: Сибирский волк. Поистине, он сам в точности напоминает этого хищника, вечно одинокого и голодного. Взволнованный сходством, Риверо продолжил прогулку и вышел на площадь Сен- Филипп-дю-Рюль.
Стоя напротив церкви, он собрался было перейти улицу, но не смог из-за непрерывного потока машин. Взгляд его упал на магазин одежды, где шла сезонная распродажа. Если бы наш волк поддался соблазну, то окончательно смирился бы с поражением. И тут в метре от его плеча возникла девушка, свеженькая и хорошенькая, настоящая парижская штучка. Случайно — но может быть, здесь вмешался инстинкт? — Риверо увидел ее краем глаза, когда уже готовился устремиться к рубашкам и галстукам; но вовремя заметил какое-то движение сбоку и с уверенно-


ПРИЗНАНИЯ ВОЛКА
589
стыо опытного ловца посмотрел вокруг. С чисто женской скромностью парижаночка опустила глаза — после краткого, но многозначительного скрещения взглядов.
— Мадемуазель, не проехаться ли нам в Булонский лес? — наклонился к ней Риверо.
Ответ последовал мгновенно:
— В лес — нет.
Риверо почувствовал, как в нем проснулся старый охотник: отрицание содержало долю утверждения. Чтобы не дать девушке опомниться, в порыве вдохновения он предложил:
— Позавтракаем вместе?
Согласие доставило ему нескрываемую радость, а сознание собственной ошибки (простительной в такой час) — тревогу: девушка приняла приглашение на обед! Это дало Риверо повод — пока он, уже через силу, во второй раз поглощал кофе с молоком, булочки и круассаны, — поразмышлять о полной превратностей жизни своей спутницы. Ее правило — всегда быть одетой с иголочки: иначе на нее перестанут обращать внимание. Все стоит денег, каждый проглоченный кусок ведет к ожирению, современная независимая женщина бросила устаревшую привычку питаться. Конечно, она живет впроголодь, в вечной спешке, пользуясь тем, что ее время от времени кормят мужчины... Риверо растрогался: судьба этой женщины, вместе с регулярным приемом пищи отказавшейся от нормального существования, тронула его. Бедные женщины — промелькнуло у него в голове, — столько усилий, чтобы казаться хрупкими! Представить только, что из-за мужской жадности, хищности и жестокости эти создания сейчас наконец-то отвечают романтическому представлению о них.
Беседа получилась легкой и приятной. Тем для разговора было в изобилии: загадочное ТУСА на значке у Риверо; описание (преувеличенное) Буэнос-Айреса и Темперлея; перевернутые в другом полушарии времена года. Риверо как-то незаметно позабыл о своем плохом французском и обнаружил — без всякой задней мысли, — что впервые за долгое время ему не было скучно. «Только женщины способны на такое», — отметил он про себя.
Что делать теперь? Для недвусмысленных предложений слишком рано, предложить пообедать сразу после


590
РАССКАЗЫ
завтрака — невозможно, идти по магазинам опасно, по музеям — скучно. Риверо подозвал такси и, несмотря на необъяснимо упорное сопротивление девушки, дал команду:
— В Булонский лес.
Они спустились к озеру. Немного прошлись.
— Как вас зовут? — спросил Риверо.
В хорошем расположении духа, он ожидал чего-то вроде Моники, Денизы, Одетты, Иветты, Шанталь, — подлинно французские имена, которые можно без смущения произнести в кругу приятелей. Риверо увидел себя в знакомом кафе: «За всю поездку только одна. Шанталь. Парижанка. Не женщина — огонь!»
— Мими, — ответила девушка.
Риверо понравилось имя, хотя в клубе «Ломас» уже имелась одна Мими.
Они сидели на железных стульях у самой воды, смотрели друг другу в глаза, смеялись, болтали. Так подошло время обедать. Снова взяв такси, они подъехали к павильону с большим окном неправильной формы и разноцветными тентами: ресторану у водопада. Здесь девушка запротестовала:
— Это слишком дорого.
Риверо отмел возражения широким и небрежным движением руки, призванным сказать: неважно! Движением, свободным от неискренности: тот, кто день за днем швыряет деньги направо и налево, осматривая достопримечательности, не скупится, если обедает с женщиной.
Он доверил ей нелегкую задачу разобраться в длиннейшем меню, а затем, боясь наткнуться на какую-нибудь престижную марку, в не менее длинном списке вин. Внимание Риверо вдруг привлекла — пока он отдался во власть температурных ощущений, рассуждая примерно так: «Если честно, то мой костюм рассчитан на другую погоду. Для обеда под открытым небом не мешало бы прибавить три-четыре градуса. Здесь все попрятались внутрь. Но пусть видят, что аргентинцы могут быть так же выносливы, как и все», — так вот, внимание Риверо вдруг привлекла сценка из тех, что навечно врезаются в память: на соседнем столике доверчивые воробьи клевали кусочки засахаренной дыни. Так у Риверо в мозгу возник первый набросок одной из самых известных его фраз: «Во Франции даже птицы наслаждаются атмосферой всеобщей


ПРИЗНАНИЯ ВОЛКА
591
учтивости». Внезапно он подумал о том, что ждет его вечером, но отвел эту мысль, считая, что любая попытка предвидеть будущее оборачивается плохим предзнаменованием. Храня спокойствие, он решил положиться на случай: перспектива не менее волнующая, чем любовная победа. А что касается последней, то стоит ли она затраченных усилий? В первый раз с тех пор, как они оказались вместе, Риверо приступил к беспристрастному исследованию. Судьба проявила благосклонность, девушка была миловидной. «Жаль, — вздохнул Риверо, — что она не похожа на светловолосых француженок, как их представляют в Темперлее. Больше напоминает ту модницу из кондитерской “Идеал”».
Обед удался на славу. Зная, что вскоре его охватит дремота, Риверо приподнялся, тяжело отдуваясь, бросил на стол скатанную в шарик салфетку и предложил:
— Не размяться ли нам теперь?
Взявшись под руку, они пошли между деревьев, срывая и тут же выбрасывая тонкие веточки. Спустились в небольшую ложбинку у берега. Улыбки и смех моментально прекратились; взгляд у обоих стал серьезным, почти напряженным; последовали бурные объятия, у Риверо вырвалось против воли:
— Проведем вечер вместе?
Отказ в такой момент означал бы полное равнодушие к чуду любви, объединившему два желания и (как уже грезилось Риверо) две души. Мими поняла это. С замечательным чистосердечием (свойство лишь избранных натур, по определению Риверо) она прошептала:
— Хорошо.
Поистине, такой девушкой надо было дорожить. Риверо повел ее к перекрестку, где с барским видом остановил такси, уже третье за день. Посадив Мими в машину, он с помощью жестов дал объяснения шоферу, залез в такси сам и обнял девушку, погрузившись надолго — слишком надолго — в глубокое молчание. Поездка пришла к концу возле церкви Св. Магдалины. Бедные женщины, верные подруги, чего только не терпите вы из-за нашей неуклюжести! Шофер, человек грубый, подкатил к отвратнейшей гостинице в квартале отвратных гостиниц. Вокруг толпились бабенки, выслеживая прохожих, помахивая сумочками. Предупреждая законные попытки сопротивления,


592
РАССКАЗЫ
Риверо manu militari* ввел свою возлюбленную внутрь. В самом деле, вообразить что-то хуже было сложно. Пока горничная выбирала один из двух-трех ключей, висевших на доске, из клетушки у подножия винтовой лестницы женщины малопочтенного вида бесстыдно разглядывали Мими. Риверо испытал желание попросить прощения и закричать: «Идем отсюда!»; но, призвав на помощь всю свою смелость, удержался. Мими не позволила себе ни единой жалобы. А несколько мгновений спустя они были вдвоем в комнате: остальное потеряло значение.
После всего она мирно заснула. Риверо, лежа рядом с ней, смотрел в потолок, курил «Голуаз» — столь презираемый им еще недавно, но о котором он скоро будет упоминать с ностальгией, — и представлял, что он расскажет приятелям. «Свободная от хитроумного кокетства, — родилась у него фраза, — необходимого, если ты подчинена главе семьи, европейская женщина завоевала независимость и благодаря своей душевной щедрости заслуживает преклонения». Риверо понял, что до этого вечера (и, наверное, с момента отлета из аэропорта Эсейса) он ни разу не чувствовал себя счастливым. Почему? И сам себе ответил: потому что жил, оторвавшись от всех, не открывая сердца друзьям с пятого этажа. Теперь, поклялся Риверо, он не будет избегать признаний.
Мими проснулась. Оба захотели есть. Подергали за веревочку звонка. Появилась горничная. Заказали ужин. Осторожно усевшись на край постели, с подносами на коленях, они выпили по огромной чашке какао в сопровождении булочек и круассанов. Известно, что еда придает сил и возбуждает любовное чувство. Во время второй передышки началась беседа, замечательная в своей неторопливости, — о детстве, о родных местах. Девушка вздохнула:
— Как они далеко.
— Только не твои, — уточнил Риверо.
— Не так, как Буэнос-Айрес, но далеко для моего сердца.
— Не понимаю.
— Я из Германии, романтической страны, — объяснила Мими.
Риверо не стал говорить — в каждом мужчине таится предатель — о компании друзей, ждущей его сегодня.
Силой (лат.).


ПРИЗНАНИЯ ВОЛКА
593
Вместо этого он выдумал банкет у консула. Бедная Мими никогда не осмелилась бы просить, чтобы ради нее беспокоили настолько важную персону. Легко солгав, Риверо не колеблясь умолчал о завтрашнем отъезде, но заставил Мими записать номер телефона в отеле — который она благоговейно занесла в растрепанный блокнотик — на случай, если вдруг вечером ей придет охота позвонить. Мими записала номер доверчиво — доказательство того, что мы не не стеклянные и что ни один человек не проникает в наши мысли; а также того, что Риверо довольно- таки медленно постигал происходившее в его душе. Правда, тем вечером, излагая свое приключение Тарантино, Сарконе и Эскобару, он ощутил приток бодрящей самоуверенности, не сравнимого ни с чем ликования, которого невозможно достичь во время происходящего — но лишь впоследствии, когда человек распускает свой павлиний хвост в дружеском кругу. И все же утром, вжатый в сиденье автобуса, навсегда уносившего его от Парижа (теперь его Парижа), он задавал себе вопросы. Не закончилась ли идиллия до срока? Сможет ли он когда-нибудь встретить такую же девушку, как Мими? И не знак ли это злосчастной судьбы, преследующей всех аргентинцев, — за сутки до отъезда повстречать женщину, о которой мечтал годы и годы, но, рабски следуя своим обязательствам перед ТУСА, вновь пуститься в путь, как неутомимый цыган? Здесь Риверо сравнил себя — что немного утешило его — с моряком, встречающим свою любовь в каждом порту.
От посещения Бретани наши соотечественники запомнили больше всего вечер, когда возле стен средневекового города автобусное радио тронуло их до слез таким родным мотивом танго «Моя печальная ночь». Между Динаном и Динаром сопровождающий сделал объявление. Приятели восприняли его как первый сбой в безукоризненном до того обслуживании: Тарантино, Сарконе и Эскобара поселят в «Принтании», а одинокого Риверо — в «Паласе». Оплошность не была велика, но, допущенная компанией ТУСА, — ив какой момент! — у Риверо она вызвала больше чем разочарование: глубокий упадок духа.
Когда мы находим в супе волос, то вслед за тем вылавливаем и скальп. Только наша четверка ознакомилась с бездушным указанием насчет отелей, как тот же господин, попытавшись завлечь этим друзей, выдал новость: большое достоинство Динара заключается в тишине.


594
РАССКАЗЫ
— Для современного человека, живущего будто в пчелином улье, одиночество — роскошь.
— Мы, — обрушился на него Тарантино, в сущности не питавший уважения к туристической фирме, — не для того приехали из Америки, чтобы нас поселили в пустыне.
Уже в тихом Динаре Риверо не сдержался:
— Город окружен стенами. Никакого сравнения с Мирамаром. И к тому же глазу не за что зацепиться до самого горизонта.
Приятели умолкли, так как видели Мирамар исключительно на фотографиях. Вот вам аргентинец: знает Европу как собственный дом, но осмотреть достопримечательности собственной страны — ни за что! Ведь каждый километр — это удушье, любой вагон — Божье наказание.
Состояние, в котором находился Риверо, сделало для него заключение в «Паласе» тягостным. Пожалуй, выпивка развязала бы ему язык: он без конца смог бы разговаривать о Мими, снова и снова переживать сладостные мгновения... Бесповоротно отделенный от товарищей, он не видел выхода для своей тоски. Даже возвращение в Париж, — вообще-то недостойное истинного аргентинца, — не вернуло бы ему девушку. Ни фамилии, ни адреса, тем более ничего остального о Мими ему не было известно.
Комната в «Паласе», с видом на бухту и на Сен-Мало, обернулась настоящей тюремной камерой. Даже не открыв чемодана, он вышел прогуляться. Оказавшись в лифте, нажал на кнопку первого этажа. Спускаясь, Риверо изучал табличку с инструкциями для пассажира. Потом медленно сошел вниз по лестнице.
Однако выходить на улицу не было никакого желания. Он посидел в холле, заглянул в салоны. Попробовал крепиться, повторяя, что не следует делать из всего трагедию: «Главное — это победа, а не расставание», и еще: «Успехи в любви украшают мужчину». Так он вступил в светлый, отделанный в бело-золотых тонах ресторан отеля. Время — так называется горькое лекарство от безнадежности.
Его провели к столу, положили между ним и салфеткой чудовищных размеров листок из плотной бумаги — меню. Только чтобы не попасть в глупое положение, он посмотрел пустыми глазами в меню, затем вокруг себя. Невдале¬


ПРИЗНАНИЯ ВОЛКА
595
ке сидела, нежничая с мужем, полноватая и, видимо, низенькая, но привлекательная блондинка. Получив свой ужин, Риверо рассмотрел ее как следует: бледная кожа, явно краснеющая при малейшей возможности; белокурые, слегка подкрашенные волосы. Такой веселой, яркой, говорливой женщиной можно было только восхищаться.
Семейная пара сначала перекидывалась словами с метрдотелем, после него — с сонливым человеком в зеленом фартуке, раздававшим карту вин, наконец, с официантом. Зная до тонкостей все о продукции местных виноградников, они завязывали беседу с каждым, кто подходил к столику. Стоило собеседнику удалиться, как нежности продолжались.
Когда муж склонил над супом лысину, окруженную седыми волосами, блондинка устремила взгляд на Риверо. Наш герой подумал: «Я приметил ее от скуки, желая развлечься. И вот взгляд, посланный в наказание». Но, по-прежнему скучая и желая развлечься, Риверо опять посмотрел в ее сторону. Блондинка поглаживала лысину мужа. Голова мужа под ее рукой почти опускалась в суп. Голубые глаза искали Риверо. Как бы управляемые ловким фокусником, зрачки совершали виртуозные движения, взгляд то и дело задерживался на аргентинце. Это продолжалось доли секунды, и Риверо даже засомневался: а было ли в самом деле что-нибудь?
«Показалось», — пришел он к выводу. Но все повторилось: супружеские ласки, голова над тарелкой, искательный взгляд, супружеские ласки. «Неверная жена», — заключил Риверо, словно обнаружив подлинную вещь в мире подделок или, скажем, ангела или единорога.
Когда Риверо выходил из ресторана, блондинка вновь поглядела на него и совершенно точно ему подмигнула. Немного растерявшись, — так как не составил пока плана действий, — Риверо прошел в холл. Заняться было нечем, даже для вида. Пара-другая витрин с мундштуками, бумажниками, украшениями; объявления о давно состоявшихся киносеансах и вечере в казино «High life». Прочтя их, Риверо повалился в кресло.
Появились старик и блондинка. Что-то в их поведении — возможно, непринужденное веселье, — показывало, что пара ни в ком больше не нуждается. Оба смеялись, болтали с возрастающей живостью, но никто третий


596
РАССКАЗЫ
не участвовал в игре, — ни швейцар, ни официант из бара, ни мрачный господин за стойкой администратора. «Ах, супруги, супруги», — издал нравоучительный вздох Риверо, благодушно покачивая головой. Прекрасная изменница оказалась немного приземистой. Но с каким изяществом она подмигнула ему из-за плеча, обмениваясь ласками с мужем! А тот увлекал жену к лифту — доставить ее в один из альковов «Паласа», как в некий романтический приют.
Итак, любые действия откладывались до следующего дня. Риверо также возвратился в свой номер.
Его разбудило горловое пение Сарконе:
До чего же это здорово — растянуться на кровати...
Риверо прорычал в ярости:
— Майсани поет гораздо лучше.
— Уже почти полдень, — сообщил Эскобар.
— Он и во сне не забывает о своем вдовстве, — заметил Тарантино.
— Вовсе нет, — возразил Риверо и принялся подогревать воду для мате.
Затем, старательно бреясь, он расписал покорение блондинки.
— Обстоятельства были против меня, — разглагольствовал он, — решительно против. Попробуйте подобраться к дружной семейной паре, где муж все время начеку: вот в чем проблема! Но я добился своего, не спрашивайте как. Говорю вам откровенно. Не считайте меня волшебником или кем-нибудь в этом роде. Каждый из вас способен на такое. Хотите знать секрет? Лезьте напролом с закрытыми глазами. За границей аргентинец неотразим!
Все выпили мате. Риверо оделся.
— Как выглядит блондинка? — спросил Сарконе.
— Невысокая, бойкая на язык. Хорошо одета, с розовым лицом.
— Мы видели ее внизу, — заявил Эскобар.
— Одну?
— Одну.
— Это, должно быть, другая, — не согласился Тарантино, чье лицо с прозрачными детскими глазами потемнело от зависти. — Такие женщины не интересуются залетными птицами, то есть скромными туристами.


ПРИЗНАНИЯ ВОЛКА
597
— Ждите меня здесь, — приказал Риверо.
В нетерпении он не вызвал лифт, а сбежал по лестнице. Он перпрыгивал через две, три ступеньки, но невозмутимый лифт, вероятно, все же выиграл бы гонку, как черепаха из притчи.
Блондинки не было ни в холле, ни в коридорах, ни в зимнем саду. В ресторане не было почти никого. Единственный посетитель, священник, по виду — англичанин, бурно объяснял что-то официанту, слушавшему его с безразличием. Риверо закончил осмотр у входа в отель, выглянул наружу. Блондинка стояла на противоположной стороне улицы. Прислонившись к каменной ограде, она созерцала то, что находилось за ней.
Риверо твердым шагом направился к женщине. Инстинкт подсказывал ему, что в подобных случаях оригинальность значит меньше откровенности, и потому незамедлительно приступил к делу:
— Давайте прогуляемся. Есть ли в Динаре парк, что- нибудь похожее на Булонский лес?
— Ничего похожего нет, — отчетливо выговорила блондинка.
— Давайте прогуляемся, — упорствовал Риверо, но уже с меньшей уверенностью.
— Это опасно. Нас могут увидеть. Увидимся на площади Республики. Я приду по улице Левассер, оттуда, — она махнула рукой налево, — вы пойдете по первой улице справа и тоже выйдете на площадь.
Ну да, подумал Риверо, женщина — взрослый человек, а мужчина — всегда ребенок. Как можно незаметнее он поднял глаза на отель и увидел такую картину: столпившись у окна в его номере, приятели улыбались и жестикулировали, Тарантино корчил рожи. «Они полагают, что у меня не вышло, и оттого так веселятся. Но я их разочарую, я расскажу им все, только кое о чем умолчу. Мужчинам не пристало раскрывать перед друзьями все свои чувства». Риверо сжался, стоически принимая на себя тяжесть мужского этикета, и ускорил шаг. Сеньора поджидала его на площади, покачивая в нетерпении — заметном издалека — сумочкой. Риверо слабым голосом осведомился:
— Куда отправимся?
Он был слегка расстроен, получив главное: согласие на встречу. Теперь победа, по недостатку воли, грозила


598
РАССКАЗЫ
выскользнуть у него из рук. Поглядев между плечом и подбородком женщины, он прочитал вывеску: «Отель Республика». Риверо отверг возникшую мысль, то ли как некрасивую, то ли не сумев облечь ее в словесную оболочку. Женщина смотрела на него с раздражающим пренебрежением, как бы говоря: «Из-за твоей ребяческой нерешительности мой муж заметит нас». Но и подстегнутое таким образом, воображение Риверо не произвело на свет ничего. Вывеска заставила его остановиться. Наконец, собрав последние силы, — как утопающий хватается за любой предмет, — он пробормотал:
— Чтобы нас никто не увидел, наверное, все-таки лучше всего будет зайти в какое-нибудь место неподалеку, например в этот отель?
Риверо еще раз подивился выдержке женщин перед лицом действительности. Они неизменно поражают нас, привыкших судить по внешности: неизменная грациозность, хрупкий вид... Сеньора коротко согласилась:
— Идемте.
Узрев обстановку, Риверо пожалел о той легкости, с которой он запаниковал. Хуже того: опять он оказался не на высоте, опять привел даму в свинарник. Как выражается известная Глэдис из Темперлея: «Это недостойно настоящей сеньоры». Все бесстыдно свидетельствовало о том, что отель «Республика» представлял собой дом свиданий. Но слова, услышанные вслед за тем Риверо, придали этому убожеству оттенок сновидения. Лишь во сне можно было предположить, что оно так дурно подействует на женщину. И правда, она разъяснила:
— Двести франков.
В мозгу Риверо сверкнула догадка, но, все еще не веря, он настаивал:
— Понимаю вашу насмешку. Но не будьте настолько жестоки. Это место не для порядочной женщины. Простите меня.
— Нет-нет, я не люблю недоразумений, случайных или намеренных. И я не отношусь к тем, кто, потеряв клиента, прикидываются примерными девочками и отдаются по любви.
— Но вы замужем. И ваш муж здесь.
— Муж? Клиент. Он нанял меня в баре у церкви Мадлен в Париже, чтобы сопровождать его во время отпуска.


ПРИЗНАНИЯ ВОЛКА
599
Каждый год он нанимает женщину в одном и том же баре: завидное постоянство. Пришлось согласиться на full time*, но мне объяснили, что это — скупердяй, каких поискать. Поэтому нужен дополнительный заработок.
Словно направляемый самим дьяволом, Риверо спросил:
— Вы хотите сказать, что некоторые, когда клиент плохо с ними обращается...
— Разыгрывают примерных девочек и отдаются по любви. Чтобы не ходить далеко: моя бывшая подруга по бару.
— У церкви Мадлен?
— Да. Знаете, что я об этом думаю? Что при нашей профессии так не поступают. Так ведут себя истерички, а не порядочные женщины. 5
— Ваша подруга работает в баре?
— Работала. Теперь забирайте выше. Площадь Сен- Филипп-дю-Рюль, ни больше ни меньше. Ее зовут Мими, но она не француженка. Немка. Как добиться успеха в этой стране? Очень просто: приехать из-за границы. Дальше все получится само. Смотрите: вы иностранец — и увязались за мной. Что тут говорить!
Здесь: полная рабочая неделя (англ.).


AD PORCOS*
Л.
i
то субботнее утро, воз- ' вратившись в отель, чтобы собрать вещи и оплатить счет накануне отъезда из Монтевидео, я повстречал соотечественника. То был старый ловелас из Росарио, открывший на своей мельнице фонтан вечной молодости. По крайней мере, он все время выглядел довольно-таки моложаво, сохраняя если не свежий, то самоуверенный вид, — благодаря необычному цвету кожи вокруг висков. Я не раз получал от него уверения, что «весь секрет — в ростках пшеницы». Этот господин, от чьей фамилии в памяти едва всплывают слоги «ми» и «ни», отвел меня к одной из колонн холла и прошептал доверительно:
— Плохие новости. Кажется, правительство собирается запретить выезды в Уругвай. Идиоты. Что хотят, то и творят. Нарушение конституции. Но похоже, что правда.
Может быть, он произнес «заезды». Я спросил, из надежного ли источника новость. Он ответил:
— Из надежного.
И тут же перевел разговор на пшеничные ростки. Я отошел, не имея никакого желания выслушивать его. Но отправился не к окошку банка в отеле, а на улицу. Одна мысль о том, что я лишусь поездок в Уругвай, пробудила. во мне стремление повременить с возвращением домой. Я не мог задержаться надолго — только на сутки или двое (и все-таки какая бездна времени...). Пока что мне доставляло удовольствие не уточнять дату отъезда. Бродя бесцельно по Старому городу, я обводил прощальным
* Заключительные слова латинского перевода евангельского выражения: «Не бросайте жемчуга вашего пред свиньями» (Матф., 7:6).


AD PORCOS
601
взглядом живописные уголки. Интересно знать, думалось мне, эти романтические порывы возникают непроизвольно или же в таких местах мы испытываем волнение, так как воображаем себя героями приключенческих книг?
Обед в хорошем отеле, полноценная сиеста, — и я отправился в фаэтоне по улицам Поситос и Карраско. Когда возница захотел мне показать аэродром Карраско, я приказал:
— Возвращаемся.
Камнем преткновения был вечер. При других обстоятельствах я зашел бы в кино — но не сейчас. Кроме того, те два-три фильма, которые могли не дойти до Буэнос- Айреса, я уже видел. Выйдя из фаэтона в Пасиве, я немного размялся, поглазел на витрины, потом заказал себе королевский ужин в ресторане «Агила». Другой в моем положении подумал бы о театре «Солис», но внутренний голос подсказывал, что это не для меня. Говорите что угодно, — я не войду в театральный зал. Много лет я старался обходить далеко стороной спектакли: и французские классические пьесы, и тем более испанские. Если бы вкусы человечества совпадали с моими, оперные певцы давно бы замолкли. Я говорю это не из высокомерия, а, напротив, смиренно признавая собственную ограниченность.
Мои глаза пробежали программу. Давали «Осуждение Фауста, легенда в четырех частях Гектора Берлиоза». Внутренний голос не обманывал: речь шла об опере, а значит, надо держаться подальше. Как тот герой Эстанислао дель Кампо, если помните.
Однако «Осуждение Фауста» не было оперой. Я понял это из слов одной сеньоры интеллектуального вида, с растрепанными волосами, ободрявшей возле билетной кассы какого-то человека — наверное, моего собрата по несчастью:
— Тебе нечего опасаться. Здесь нет, как в опере, ни действия, ни той искусственности, которой ты не принимаешь. Оратория на музыку Берлиоза — чего же лучше?
Невзирая на сказанное выше, я не считаю себя imbecille musicate*. Более того: не чуждый снобизма, я люблю подчеркнуть свою слабость к музыке. Снобизм нечувствительно указывает нам путь к вершинам культуры.
* Человеком, несведущим в музыке (им.).


602
РАССКАЗЫ
— Гм, — быстро сообразил я, — Берлиоз. Разумеется, изысканно. Разумеется, незабываемо. Подходит, чтобы достойно завершить пребывание в этом городе. А также шанс пополнить культурный багаж.
Я знал, что еще немного — и случится непоправимое, но не сделал ни шага к спасению. Вы скажете: Мефистофель из оратории — или кто-то на его месте — уже расставил свои сети. Все же я попытался защищаться:
— Поразмыслим обстоятельно, — сказал я себе с притворной невозмутимостью. — Ну-ка, в котором часу начало? Nulla da fare *: в половине девятого. Слишком рано. Не успею поужинать. А еда — дело святое.
Несомненно, Мефистофель или его адвокат занялись мной всерьез, потому что я немедленно заспорил с самим собой:
— Если я хочу, чтобы эта ночь была непохожа на другие, почему бы не поужинать после театра, следуя традициям великих повес прошлого?
И вот я стою в очереди у кассы; наконец билет куплен. Не понимаю, что заставило меня в тот момент уподобиться дрессированной обезьяне. Впрочем, чаще всего мы ведем себя именно как дрессированные животные.
Усевшись в кресло, я с пугающей ясностью оценил всю глубину допущенной ошибки. Бог знает, сколько часов проведу я, как привязанный, в этой ложе. Что удерживало меня на месте? Отчасти цена билета (порядочная, хотя и не астрономическая). Еще мне не хватало смелости подойти к билетеру и потребовать возврата денег. Я не мог, бравируя, на глазах у изумленной публики встать и с видом громадного облегчения направиться к выходу. Уйти сразу после начала — не безумие ли это? Те из читателей, которые часто бывали вдали от дома, должно быть, открыли— как и я, — что одиночество, с его бесконечными внутренними монологами и вереницей мелких решений (сейчас сделаю то, потом это...), опасным образом граничит с сумасшествием.
Мое кресло располагалось в середине ряда, так что, уходя, я потревожил бы немало народу. Место слева от меня пустовало, и я собрался было проследовать в этом направлении, как заметил, что с другого конца ряда приближает-
Ничего не поделаешь (ит.).


AD PORCOS
603
ся сеньора в белом. Сеньора уселась рядом со мной. «Жребий брошен, — мелькнула мысль. — Я остаюсь».
Затем я начал размышлять, по какой причине мое сознание причислило Берлиоза к вечным ценностям и его имя можно было свободно спрягать без боязни совершить оплошность. Да, это Сесилия рассказывала о нем: Сесилия, превосходящая меня по уму настолько же, насколько гиганты Ренессанса превосходят людишек наших дней. Сколько я помню себя, между нами существовала дружба, и однажды она едва не переросла в нечто большее... но этот шанс мы упустили, уже не помню как. Второго такого, — объяснила сама Сесилия, — уже не будет. Сейчас мы видимся очень редко, так как живем на разных континентах. Сесилия ездит повсюду с мужем, служащим Министерства иностранных дел, не так давно назначенным на мелкую должность где-то в Центральной Европе. Но время бежит быстро: теперь он, вероятно, продвинулся по службе, стал послом, созревшим для отставки и сдачи в утиль. Когда мужа призовут обратно в министерство (о, невыносимая пытка: его заставят работать и — верх унижения — получать зарплату в национальной валюте!), я махну рукой на всех и сделаю Сесилию своим единственным собеседником. Вот к какому заключению пришел я тем вечером в театре «Солис»: «Ясно, что Сесилия отличается для меня от других женщин, как человек из плоти и крови — от фигур, нарисованных на бумаге. Она — женщина моей жизни, пусть даже между нами только дружба». Тут же на ум пришли ее слова: «Для кого-то Берлиоз— второразрядный композитор; для нас, кто знает в этом толк, — единственный и неповторимый».
Оркестранты закончили настройку инструментов и прочие приготовления. Меня же охватило сомнение, вновь сделавшее пребывание в театре подлинным мучением. Я не был теперь так уверен в возможности увеличить культурный багаж, потому что фраза Сесилии вроде бы относилась к Глюку. Следовательно, в моем мозгу случилась путаница, хотя и простительная. Вспомнилось неизвестно что насчет войны между глюкистами и пиччиннистами — только Сесилия могла разговаривать со мной об этом. А если Берлиоз не заслуживал восхищения, зачем было приходить в театр? Чтобы молча страдать? Чтобы изводиться по поводу того, нравится мне эта музыка или нет?


604
РАССКАЗЫ
Здравое желание отвлечься от подобных раздумий направило мой взгляд на соседку. Не только ее одежда, но и вся она была белой. Бледная, слишком бледная кожа; мне известно, что многих такая бледность заставляет осуждающе кривить губы. Но я устал притворяться, честное слово, я не настолько разборчив! В моих глазах этот род красоты — разновидность Вечной Женственности Гёте, и не менее интересная, чем остальные.
Сесилия, прикрывающая миловидностью и внешним легкомыслием острый, незаурядный ум, говорила не однажды, что зрение и осязание — две разновидности одного и того же чувства. Я вижу ее как сейчас, чеканящую слова с очаровательным педантизмом: «Когда на тебя часто смотрят, ты ощущаешь прикосновение. В книгах об этом не упоминается, и все же человек располагает особым чутьем, тонким, но безошибочным, подсказывающим, что на него смотрят». Поведение моей соседки подтверждало эту истину. Меняя позу, она взглянула на меня — едва взглянула. Я загорелся. В своей белизне она была на редкость хороша собой. Хороша на свой особенный, необычный и утонченный, манер. И способная — как мне тогда показалось — возбудить скорее мгновенный приступ страсти, чем длительное чувство. Посмотрев на нее, я прикрыл глаза, чтобы успокоиться, воображая женские силуэты на фризе с иероглифами, египетскую царицу, чье лицо появлялось в бесчисленных журналах, и киноактрису, ее сыгравшую — а может быть, не ее, а Клеопатру? Вернемся, однако, к девушке в белом: красота ее была слишком редкостной для женщины моей жизни. Но одновременно столь неповторимой и совершенной, что, потеряй я ее снова в этом мире, не сжав в объятиях, не узнав, кто она, это сделало бы меня безутешным до конца моих дней. И правда: рассуждая сам с собой, впадаешь в безумие.
С неистовостью молодого жеребца я приступил к осаде, решив раз и навсегда: если соседка будет холодно наблюдать за мной, то я пропал, ведь все мои усилия покажутся смешными со стороны. Интуиция подсказывала, что единственное спасение — в том, чтобы объект моего внимания оценил его как следствие почтительного восхищения, без неуместной иронии в мой адрес. Сперва я без оглядки ринулся в атаку, но сразу же сдержал себя. Те, кто сидел слева от соседки, — не явились ли они с ней вместе? Да, она вошла одна, но уйти может в компании. Уже толь¬


AD PORCOS
605
ко мысль о недоразумении угнетала меня. Однако люди в зале переговаривались между собой, а женщина молчала. Окрыленный, я начал новый штурм. Тоща сомнение вонзило свой кинжал с другой стороны. А вдруг она пришла с мужем, женихом или еще с кем-то, кто засел, невидимый, в дальнем уголке зала? В таком случае я рискую совершить ложный шаг и стать жертвой насмешливых взглядов этой парочки, издевательских замечаний, если не чего-нибудь похуже. Между тем оркестр заиграл. Мы проглотили изрядный кусок пения и музыки, и один я среди зрителей не следил за действием. Внезапно в глазах у меня потеменело, сердце заколотилось, по телу распространился сильный жар. Помню, я подумал: «Не может быть». Что произошло? На тонких губах соседки обозначилась улыбка, признававшая мое существование, приглашавшая к беседе. Беседа! Прямая или окольная — но дорога, ведущая к цели! Чтобы пуститься по ней, надо было дождаться, пока упадет занавес. Какая-то непобедимая уверенность — больше того: вера — придавала ожиданию прелесть. Я словно подчинялся по доброй воле правилам игры, смутно предугадывая, что выигрыш — за мной, а сами правила и временные трудности скоро станут частью награды. Затем я заметил легкий кивок головой, втайне от всех призывавший меня следить за действием. Не желая выглядеть упрямцем, я повиновался. Думая, что выполнить просьбу не составит труда, я быстро обнаружил свою ошибку. Мой взгляд бессознательно устремлялся на это белое, чистое, круглое лицо, кое-где покрытое нежными розоватыми пятнами. Бессознательно? На деле меня уже грызла новая тревога: не сидит ли рядом со мной, — как ни трудно в это поверить, — та, для которой любовь — ремесло? Подозрения обладают необыкновенной способностью находить доводы в свою пользу. Она пришла одна, рассуждал я, потому что ищет клиента. Вы спросите: если меня бесконечно привлекали чуть розоватая белизна ее лица, океанская глубина синих глаз, так ли уж важно, что они были доступны за деньги? Но каждый мужчина в глубине души — обитатель каменного века, исполненный грубого самодовольства, движимый низменными побуждениями: желанием выделиться, страстью к охоте и завоеванию... «Способна ли профессионалка играть так тонко? — подумал я, глядя на руки женщины в белом. — А впрочем, за границей — кто их знает!»


606
РАССКАЗЫ
В антракте подозрениям настал конец. Мы проследовали беспечными шагами в разные стороны, чтобы вновь встретиться в углу фойе. Разговор завязался с непостижимой легкостью. Я покорился его течению, не желая ни наблюдать за новой знакомой, ни оценивать ее, ни даже следить за собственными успехами. Удача плыла мне в руки, и я предложил:
— Давайте поужинаем вместе.
— Когда?
— Прямо сейчас.
Она объяснила, что «Осуждение Фауста» — вещь редкой красоты:
— Не прослушать ее до конца — преступление. Останемся на третью и четвертую часть.
При этих словах тема продажной женщины снова пришла мне на ум, но по другому поводу. Это было воспоминание о полуразвалившемся кинематографе на площади Доррего, давно снесенном. Женщины, подстерегавшие клиента, никогда не досиживали до конца сеанса. Правда, и фильмы, исключая редкие порнографические сцены, показывали знакомую им неприглядную действительность: совершенно ничего про другую жизнь, способную завлечь, воспламенить... Противоположностью мрачному экрану был зал под шатким навесом, наполненный движениями, борьбой за кресла — удары звучали, как барабанная дробь, — и приглушенным смехом. Воспоминание облегчило душу и возымело практическое действие: я понял необходимость не выглядеть дураком и по возможности остроумными шутками скрывать то, чего жаждало мое самолюбие. Не хватало только отправной точки для беседы, — исключая слова тенора: «Маска, ты мне знакома».
Меня отвлекли комментарии девушки относительно деталей представления. Я также оценил их; но мысли все более спутывались, я не мог произнести ничего членораздельного, кроме восклицания: «Прекрасно! Прекрасно!» — и повторял его до изнеможения. Мое отупение все же не стало полным. Благодаря мощи своего голоса я завладел беседой. Признаться, я не помню сейчас, кто из нас двоих что говорил: кто, например, отметил достоинства строки (или действия, ее сопровождавшего):
Его я видела во сне.


AD PORCOS
607
Эти слова — совершенно точно — звучали в партии Маргариты: Мефистофель послал ей сны, в которых она видела Фауста, еще не зная его. Теперь тоска по тому далекому дню все перемешала в моей памяти: пассажи, слышанные до и после антракта, сказанное нами в театре и затем в других местах, той удивительной ночью. Не считайте, что я совершенно потерял голову. Я держался до конца. Пришлось приспособиться к обстоятельствам: когда девушка сообщила мне, что ее зовут Перла *, готовый вырваться наружу поток острот застыл у меня на губах. Я не собирался неуместными шутками испортить приключение, обещавшее быть — по крайней мере, пока — благоприятным для меня. Для людей утонченных шутки по поводу имен — признак плохого воспитания. Что до меня, то имя «Перла», носимое девушкой с такой внешностью, — это добило меня окончательно. Если честно, в тот момент я был просто потрясен. Сейчас мне это кажется даже странным. Перла — это Перла, и назвать ее любым другим именем было бы смешно. Еще раз: я не терял головы и отметил ее манеру разговаривать. Иностранный акцент дополнялся словами и выражениями, выдававшими в ней аргентинку.
После окончания спектакля мы оставались в зале Бог знает сколько времени: Перла не переставая аплодировала. Я пристально наблюдал за этим выразительным исступлением. Она объяснила мне, что не плакала только потому, что потекла бы тушь на ресницах. «Тебе нравится эта Перла, — сказал я сам себе, — если ты без труда подавляешь раздражение, не вертишься на месте и не пытаешься ее оборвать». Наконец мы вышли из театра; я взял новую подругу под руку и отважно повел ее по направлению к ресторану. Никогда еще мой желудок не был пуст так долго. Мы шли не спеша, стараясь подобрать подходящие слова, чтобы оценить и восславить искусство Берлиоза. Мысленно я решил не заказывать сложных блюд, приготовляемых часами, а ограничиться холодной закуской и куриным жарким. Но при этом чутко прислушиваться к советам метрдотеля: вдруг он предложит что-нибудь сытное и не требующее времени. Увы, это мое слабое место: еда должна подаваться сразу же, и любая задержка
* Перла (исп.) — жемчужина.


608
РАССКАЗЫ
приводит меня в уныние. Вообразите же мое состояние, когда я услышал из уст Перлы одну из тех небрежных фраз, которые предвещают ни больше ни меньше, как крушение судьбы. Фраза небрежная, но не допускающая возражений. Я неважно разбираюсь в женщинах, но знаю, когда с ними можно спорить, а когда нет. В таком положении единственный выход — полностью забыть о себе, о своих желаниях, о своем упрямстве и воскликнуть, как будто хлопая в ладоши: «Браво!» Перла сказала:
— Куда мы идем? В ресторан? Поесть? Какой ужас! Повернем обратно.
Действительно, мы повернули на девяносто градусов и пошли прочь от ресторана. Но ее рука сжала мой локоть, моментально превратив меня из взрослого мужчины в восторженного подростка. Взволнованный, я едва сдержал свою признательность. Вместо того чтобы очутиться в гостеприимном зале «Агилы», мы вышли на громадную площадь, — и неизвестно, какая минутная фантазия заставила меня увидеть нас обоих как бы со стороны, издалека: трогательная пара, затерянная в пространстве. Все подробности той ночи в Монтевидео видятся мне так ясно, как если бы это было недавним сном.
Мы беззаботно пускаемся в плавание по бурному морю чувств, и лишь затем нас охватывает тревога. Меня уже не пугала прогулка по ночному городу. Я весь погрузился в несравненную игру — постепенное покорение женщины, и тут эта женщина снова заговорила:
— Пойти в ресторан? Какая глупость. Ненавижу закрытые помещения.
И тут же замолчала, чтобы через некоторое время продолжить:
— А может, вы из тех, кто придает большое значение еде? Из тех, кому необходим обед из двух блюд, за столом, покрытым скатертью?
Как будто она была знакома со мной не один год. И дальше, безапелляционным тоном:
— Мне хватает бутерброда в забегаловке!
Пожалуйста, не считайте меня женоненавистником
на том основании, что временами мой гнев обращается против женщин. Минутные вспышки проходят сквозь всю нашу жизнь, но остаются без заметных последствий. Я восхищаюсь женщинами, одновременно срывая с них


AD PORCOS
609
маску: это анархистки, повергающие в прах цивилизацию. Верьте мне, если каждый человек станет внимателен к мелочам, в нашем суетном мире воцарится хотя бы видимость порядка. Женщины — возмутительницы спокойствия, цыганки, им не понять необходимости принимать пищу четыре раза в день. Давая волю раздражению, скажу, что такого рода пост — признак не столько возвышенности, сколько боязни растолстеть. Я вспоминаю одну из поклонниц голодания, с ее культом пустого желудка, из-за чего ночи напролет моим единственным блюдом был чай с лимоном; и вот однажды утром я обнаружил ее на кухне, поглощавшую с тигриным аппетитом кремовые пирожные.
Нет, я не лицемер, отрицающий значение еды. Сделав отступление, замечу, что неутоленный голод был не единственной причиной моей досады. Пребывание в «Агиле», кроме обильного ужина, давало еще и отличную — почти незаменимую — возможность поговорить, узнать друг друга поближе, — так что предложение провести ночь вместе прозвучало бы естественно. Без ресторана — какой курс избрать, чтобы привести корабль к месту назначения? Наверно, я предложил самое разумное:
— Тогда выпьем немного виски и потанцуем?
Не считайте, что я сгорал от желания отвести Перлу в одно из сверхдорогих кабаре. Однако настоящего мужчину узнают именно по тому, сколько он готов потратить ради женщины в такие моменты. Кроме того, здесь были свои преимущества: безошибочное действие алкоголя, темноты и танцев, плюс возможность перехватить, опять же под покровом темноты, что-нибудь вроде оливок, сыра или арахиса. Итак, проект обладал немалыми достоинствами, не требующими лишних объяснений. Представьте же мое удивление от слов Перлы:
— Пригласить меня в boite! Что за первобытный способ обольщения! Настоящий ребенок, чистая душа! Я в восхищении, но запереться в четырех стенах — вас от этого не коробит? Какой ужас!
Вы, конечно, понимаете, что я всерьез рассердился. Про себя я сыпал проклятиями, но к моим губам как бы приросла широкая улыбка. Речь шла уже не о самолюбии, а о том, как спасти ночь. Эта женщина своими презрительными восклицаниями расправлялась с любым из моих
20 Б. Касарес


610
РАССКАЗЫ
планов в зародыше. Одетый легко, я начинал дрожать. Значит, оставались улицы города. Прогулка пешком — в такой час! — или поездка в такси, куда глаза глядят, с болтливым шофером? Этот выбор между двумя путями парализовал мой ум, особенно потому, что существовал третий — и последний: просто и бесцеремонно исключить все промежуточные стадии. Признаться, у меня недостаточно смелости для откровенных предложений. И не подавленное до конца сомнение относительно рода ее занятий... Сомнение, переросшее в уверенность: я стою в полушаге от роковой ошибки. Я чувствовал, что слово «отель» превратит меня в чужака, в нежелательного спутника. Если бы еще я обронил громкое название, из тех, что тешат наше тщеславие, — «Риц», «Пласа», «Карлтон», «Кла- ридж», — но убогий приют, чье имя совестно произносить вслух... В предвидении этого я оцепенел: в уме нарисовалась гнусная дыра, набитая мимолетными парами, объятия на рваных простынях, угрюмый привратник у входа, собирающий деньги... Как можно заставить женщину пройти через это? Любовь все поймет и простит? Да, но на это нужно время. Времени у меня как раз не было.
— Отлично, — бросил я. — Мы не пойдем в ресторан. Мы не пойдем в boíte. Будем голодать. Все, что хотите, только не оставаться на улице.
Перед тем как составить в уме следующую фразу — и чтобы перевести дух, — я остановился: нужно было объяснить, что время, отведенное нашей — как сказать: связи, дружбе? — было страшно коротким: два, три дня, не больше. Неожиданно возникшая — кто знает этих женщин! — боязнь совершить тактическую оплошность и услышать в ответ: «Тогда давайте расстанемся!» — удержала готовые вырваться слова. Я не пожалел о своем промедлении. Перла заметила:
— Наконец-то я слышу от вас что-то стоящее.
Ободренный, но растерянный, я задал вопрос:
— Куда же мы отправимся?
— Все равно. Куда-нибудь.
— Куда-нибудь?
— Именно так.
А потом непредсказуемая действительность подарила мне то, что я не раздумывая назову вершиной жизни, моей самой необыкновенной ночью. Пожалуй, не каждый смо-


AD TORCOS
611
жет остаться на высоте положения в такие пугающие и великолепные минуты. Я сам то и дело отвлекался, на вершине блаженства не теряя из виду циферблата и размеряя удовольствие так, чтобы успеть в ресторан до двух часов — времени закрытия. В океане страсти, в буре взаимного проникновения, я не забывал о своей маленькой хитрости: ни звука о скором отъезде из Монтевидео. Даже больше: пока я жадно ласкал эти неповторимые руки, это родное мне лицо, ложная дальновидность подсказывала мне, что задерживаться в Уругвае не стоит. Главное было оказаться победителем; а «еще один день» не будет ли значить попросту «следующий день»? Улететь завтра, первым же утренним рейсом! Читатель возразит: постоянные расчеты не позволяют назвать то, что я испытывал, любовью. И ошибется: память сохранила только ощущение полноты. Ее нужно сильно напрячь, чтобы вспомнить досадные пустяки, — а без них тоже не обошлось. Трудно убить червя, что сидит у каждого внутри: мы охотнее отдаемся нетерпению, чем большому горю или большой радости. Жизнь слишком плотно набита событиями, чтобы прожить ее без воспоминаний. И все же воспоминания обманчивы. Говоря о часах, проведенных вместе с Перлой, я не могу — еще один провал в памяти? — ничего сказать о голоде. Его упорная и медленная работа привела меня в расстройство, которое, должно быть, усилило почти неземное волшебство той ночи. Нет, не принимайте это за простое увлечение девушкой. С беспощадной ясностью я осознал: эта неописуемая белизна, эта лишенная красок кожа, способные вызвать у иного насмешку, сотворены для меня; эту красоту моя душа тщетно искала с незапамятных времен. Потом были истории о далекой стране, замке в моравских лесах, матери-англичанке, вспыльчивом отце-охотнике; а также тайны Лиги Освобождения, предлагавшей, — если я правильно расслышал, — возврат к прошлому. Да простит меня Бог, но я упорно доказывал себе: секреты, выданные первому встречному, не следует принимать всерьез. Разве мог я представить, что не был первым встречным; и тем более, что мое непонимание этого скоро освободит меня от верности Перле. В общем- то, я узнал о просторных и светлых комнатах (размером с наши загородные дома), где жила та самая англичанка, намного больше, чем о тайных собраниях и слежке.


612
РАССКАЗЫ
— Бедняжка, — вздохнул я с жалостью, — провести детство в замке, чтобы очутиться со мной в таком месте...
— Что мне до этого места! — ответила она, оглядываясь и будто вправду не замечая бурого одеяла сомнительной чистоты, грубо сколоченного стола с зарубками от ножей, стен, покрытых пятнами и карандашными надписями.
Вскоре я был захвачен беседой. Перла говорила быстро и непринужденно. Впрочем, при виде ее бледной, как рыбья чешуя, кожи я мог восхищаться чем угодно. Я не сказал об этом Перле, но уже приближался час закрытия ресторана: час неминуемой разлуки. Настал момент, и я решил пожертвовать предвкушаемой мной говядиной á la Rossini. Каждый доказывает свою любовь на собственный лад. Но повторяю еще раз: та ночь была самой необыкновенной в моей жизни. На другое утро я улетел в Буэнос-Айрес.
И с кем же я столкнулся в самолете? — с мельником из Росарио. В тесном проходе, между сумками, пальто и пассажирами, мы раскланялись друг с другом, чтобы в итоге стукнуться лбами. Потрогав ушибленное место, мой знакомый поинтересовался:
— Как поездка?
— Все хорошо.
Я снова обратил внимание на любопытную расцветку кожи у висков, напоминающую мороженое-ассорти, вспомнил о пшеничных ростках, о донжуанской славе мельника и неизвестно почему осмелел. Желая досадить ему немного моим триумфом на его же поле, я описал в подробностях прошедшую ночь. Только об этом и шла болтовня в течение всего полета и даже на таможне. Вероятно, глухая неприязнь к этому человеку — который всего лишь защищался как умел от ударов времени — развязала мне язык и заставила меня без малейшего колебания принести Перлу в жертву, раздеть ее (образно выражаясь) и выставить на обозрение. А внутренний голос шептал без умолку: предатель!
Предатель... но кто не способен им стать? Таких не найти среди людей из общества, некрепких духом. Может быть, какой-нибудь гордец; но допускаю, что такого человека нет вовсе. Хуже всего то, что признания, сделанные в самолете, стали своего рода тренировкой, прекрасной


AD PORCOS
613
тренировкой. Я научился рассказывать эту историю, со всеми забавными деталями, добавляя меланхоличные вставки относительно наших слабостей. Как дрессированная собачонка, приученная исполнять один и тот же трюк, я рассказывал о моем приключении с Перлой каждому случайному собеседнику.
Тем не менее в первый раз я пожал не только лавры: одна крохотная заноза еще долго мучила меня. Она таилась в небрежно брошенной фразе:
— Женщина тебе понравилась, так зачем было ее бросать?
Ясно, что росариец страдал пороком, присущим всем знатокам своего дела или мнящим себя знатоками: получив урок от профана, они оставляют за собой последнее слово, возражая по мелочам. Вопрос, пожалуй, имел вид запрещенного приема. Я испытал немалое смущение, но, к счастью, быстро припомнил одно из выражений, созданных для оправдания любых поступков. И моментально перешел в контратаку:
— Разве испанцы не говорят, что в любви побеждает тот, кто уходит?
Разъяснение вызвало у меня приступ ярости.
— Нужно довести .женщину до вершины наслаждения — вершины, на которой почти невозможно удержаться. Иначе она не дает всего, на что способна. Согласен, что, когда доходит до этого, уйти очень трудно; но если этого не узнать, то лучше и не начинать. Говорю как человек опытный: ваш испанец понимал в женщинах меньше, чем я.
Может быть, он сказал «поменьше, чем я»? Так или иначе, последнее слово осталось за мельником: под предлогом атаки на испанца он уязвил меня. К счастью, я быстро оправляюсь, что и продемонстрировал тем же вечером. Другой испанец — торговец мясом и костями, — увидев заказанный мной «фернет» с бутербродами, рассказал какую-то вульгарную байку о голоде в деревушке, окруженной во время гражданской войны. Повысив свой и без того резкий голос, я заявил:
— Ах, что за голод, что за голод испытал я этой ночью в Монтевидео.
Последовала история с Перлой. Оттуда я поехал в клуб, чтобы принять душ. Под струями воды голые люди вели беседу о спортивной ходьбе. Один из древних старичков —


614
РАССКАЗЫ
завсегдатаев спортивного клуба (где они выглядят совершенно не на своем месте) выдал следующее:
— Если не ошибаюсь, самый быстрый в мире человек жил в мое время: это Пэддок.
— Голову даю на отсечение, что вы имеете в виду Бо- тафого и Олдмэна, — вмешался другой.
Я, в свою очередь, прервал спорщиков:
— А вот я поставил рекорд быстроты вчера в Монтевидео.
И пустился в описание той ночи. Постепенно я оттачивал мастерство, выделяя все перипетии, подчеркивая комические эффекты. Странно: чем дальше, тем меньше я настаивал на кратковременности случившегося. Объясняю, что если это и было искажением истины, то ненамеренным. И желание хотя бы немного обелить Перлу здесь было совершенно ни при чем. Просто после нескольких часов удовольствия мне уже казалось, что все продолжалось больше одной ночи. Кто-то возразит, что мои воспоминания касались только двух мест — театра «Солис» и отеля затем — и для игры воображения оставалось не так много места. Должно быть, подсознательно, или во сне, я начал как бы раздвигать случившееся, делая тем самым нашу идиллию — по крайней мере, в глазах слушателей — более совершенной. В сущности, это обычное дело. Один вечер в отеле «Хардин» в Лобосе превращается в три-четыре дня; тенор поет «когда я жил в Асуле», и мы вспоминаем неделю, проведенную там. Но по-настоящему любопытно вот что. Одобрение собеседников окружило меня чем-то вроде ореола, однако счастливым я себя не чувствовал. Глубоко засевшее беспокойство не покидало меня. Достойный зависти смельчак, то есть я, не превратится ли он в самого несчастного из смертных? Делая из образа Перлы карикатуру, не вредил ли я себе самому? Если бы тогда мне задали прямой вопрос, я бы ответил коротким «нет». Позднее я утратил былую самоуверенность и рассказывал историю уже через силу, как бы под влиянием постыдной привычки. Каждый смешок моих слушателей — бесценная награда для любого на моем месте — отдавался болью в сердце и еще долго звенел во мне язвительным эхом. Но никто не способен долго отдаваться нелюбимому делу, и после полудюжины экспериментов я перестал выносить на суд других мою связь с Перлой.


AD PORCOS
615
Сейчас одна мысль об этом заставляет меня вздрагивать; кажется, прошла вечность с тех пор, как ее имя не слетало с моих губ. Такое каменное молчание никак не связано с забвением. Перла осталась в моей памяти как святыня, ия — раскаявшийся, стенающий, влюбленный грешник — каждый день отправлялся на поклонение ей. О том, чтобы отправиться на Восточный Берег, найти ее там, я и не помышлял: правительство запретило поездки. При диктатуре весь народ выглядит немного глупо — послушные школьники в страхе перед указкой учителя...
Однажды ночью, пять лет спустя, я был с друзьями в «Охотничьем рожке». Кажется, мы сравнивали Буэнос- Айрес в прошлом и в настоящем, когда чьи-то прохладные пальцы закрыли мне глаза. Я обернулся и увидел Сесилию. Мы поцеловались почти машинально, и слова женщины — прозвучавшие совсем некстати — отдавали неизбежностью:
— Куда пойдем?
Для женщины не существует никаких отговорок и никаких препятствий. Все, что есть в мире, — это пара, половину которой составляет она сама. Вопрос Сесилии, хотя и неизбежный, застал меня врасплох. В таком состоянии у людей моментально портится настроение, и я готов был сопротивляться. Что скажет метрдотель? Что станет с моим жарким? Кто его съест? Кто заплатит? Что я скажу своим товарищам? Однако за соседним столиком я обнаружил мужа Сесилии, чья идиотская улыбка была адресована мне, и заменил всю заготовленную обойму слов на один уважительный вопрос:
— А как же он?
— Мой муж понимает все, — гордо ответила Сесилия.
Все пропало, осталось вести себя как подобает джентльмену. С элегантной прямотой я объявил приятелям, пребывавшим в полном недоумении:
— Сеньоры, завтра разберемся с деньгами.
Проходя мимо мужа, я отвесил ему вежливый — слишком вежливый — поклон. «Бедняга не сознает, — подумал я, — что, желая его высмеять, я изображаю сочувствие? Ну и пусть».
Сесилия между тем повторила:
— Куда пойдем?
— Домой, — отчеканил я.


616
РАССКАЗЫ
Этим вечером я был прямолинеен.
— К тебе домой? — переспросила она обескураженно.
— Да. В такой час нечего шататься туда-сюда.
— Ладно.
Похоже, она подавила улыбку. Отважно шагая, я рассуждал с необычайной ясностью: «Говорить немного: подавали тунца, значит, может остаться запах. Затем моя комната. На женский взгляд, бедлам, но все же не такой, как обычно».
Мы пришли. Я предложил ей рюмку виски, завел пластинку и скрылся в ванной, где вымыл руки, шею, лицо, почистил зубы, наконец, облился одеколоном. Только из уважения к Сесилии я не разделся полностью, облачившись в легкий и просторный халат, с рукавами-крыльями и разноцветными драконами на черном фоне. Мой душевный покой нарушила лишь внезапная мысль о том, что женщинам не нравятся мужчины, пахнущие зубной пастой. Подышав в ладонь, я убедился в правильности моих подозрений и, отложив атаку, приступил к легкой болтовне. Речь шла о том о сем, пока Сесилия вдруг не сказала:
— В Праге я познакомилась с твоей подругой. Угадай, с кем? С Перлой.
Лишь только я услышал это имя, как испытал болезненное ощущение, будто мне сделали прививку тропической лихорадки. Спокойный вид Сесилии заставил меня измениться в лице, задрожать, едва не упасть в обморок. Несмотря ни на что, я попытался сохранить видимость спокойствия: не могу судить, удалось мне это или нет. Сесилия продолжала:
— Мы встретились на коктейле. Весь вечер она была рядом со мной.
Беседовать с другой женщиной о Перле было бы недопустимым святотатством. Сдерживая себя, я произнес:
— Наверное, ты ей понравилась.
— О нет. Бедняжка только и знала, что говорить о себе и о тебе.
Она явно не собиралась плохо отзываться о Перле, и я посмотрел на нее с признательностью. «Я не ошибся в Сесилии, — мелькнула у меня мысль. — Сколько благородства, сколько понимания!» И в очередной раз я удивился, что мог принять ее когда-то за женщину моей жизни. Верный друг, она была непостижимо далека моему сердцу. Итак, я перешел к той, которая была близка:


AD PORCOS
617
— Перла все еще в Праге?
— Да, и не может вернуться сюда. За ней наблюдают и не выпускают из страны. Стало известно, что она принадлежит к революционной организации. Ее взяли, допрашивали, пытали, конечно же, но она утверждает, что никого не выдала. Потом ее выпустили. Возможно, ее считают незначительной фигурой или хотят проследить за ней, чтобы выйти на руководителей тайного общества. Несчастная знает: один неверный шаг, и она пропала. Приехать сюда — об этом нет и речи.
— А если я поеду к ней?
— Эта женщина живет воспоминанием о тебе. Я бы сказала даже, что она с безразличием относится к происходящему. Словно ей достаточно было одной встречи с тобой.
— Ты полагаешь, что я все-таки должен решиться и поехать?
— Я услышала от нее какую-то фантастическую историю. Вы были знакомы до вашего знакомства: ты ей приснился. Во сне она полюбила тебя, а когда увидела наяву, то не удивилась, потому что ждала этого все время. Объяснять что-то не было необходимости. Почему она не могла влюбиться в одно мгновение? Достойная женщина, встречающая настоящую любовь, не прибегает к уловкам и уверткам: такие игры не для нее. Уверяю тебя, что мужчина — если только он не безмозглый чурбан — чувствует это. Каждый дурак слышал о любви с первого взгляда и знает, что влюбленные всегда докажут: то, что с ними случилось, должно было случиться.
— Так, может, мне попробовать найти ее?
— Лучше не пытайся. Бедняжка похожа на всех женщин: у нее на уме только ты. Тебе этого не понять, мужчины настолько сдержанны.
— Ну, не совсем. Стоит послушать их в клубе...
— Сразу же по приезде ты будешь арестован. В конце концов посольство вмешается, и тебя вышлют из страны. Лучше не пытайся.
Страх — чувство объяснимое, но до чего же унылое.


ВЫСШИЙ ДАР
ели по прошествии нескольких лет я захочу представить себе Марго, то память, безнадежно избирательная, опустит досадные подробности, чтобы ярче высветить серебряный смех, бело-розовую кожу, таинственно мерцающие глаза, талию, которую без колебания назову обширной, голубиную душу, невянущую прелесть ее наивности, необъятный зад; но прежде чем наконец перейти к связанной с ней любовной истории, позвольте мне высказать несколько кратких моральных соображений. Сначала истина — потом чувства.
По-моему, воображение — это не столько способность, сколько добродетель. Разве первопричина любой жестокости — не в скудости воображения, препятствующей любому проявлению симпатии, мешающей хотя бы на мгновение поставить себя на место ближнего? Источник эгоизма тоже неподалеку. Кто, ясно сознавая свое ничтожество, добивался бы от окружающих угодничества и лести?
Человеческий мозг — сравнительно несложная машина, работающая за счет всего нескольких идей. Предшествующий абзац как раз относится к одной из них, занимающей меня сейчас. Вот другая: путешествия, обогащая нас воспоминаниями, удлиняют жизнь. Закончив с идеями, смею сказать, что я свободен в своем поведении. Те, кто следует букве собственных принципов, — забыл, кому из великих принадлежит эта мысль, — нам представляются чудаками, скажу больше: тронутыми. Относительно воображения и путешествий: первому я даю отдохнуть в часы сиесты, и если случай не дает судьбоносный толчок, однообразная ткань дней не рвется для меня, минута отбытия не настает. К счастью, сегодня случай вмешался,


ВЫСШИЙ ДАР
619
я ощутил толчок и еще до наступления вечера превращусь в путника, что следует по пыльным дорогам из Баия-Блан- ки через безлюдную и бескрайнюю Патагонию к снегам, покрывающим южные горы; несомненно, однако, что я миную Трес-Арройос.
Но конечно же, я непременно попаду сегодня в клуб «Атлетико». Я вновь начал посещать его после месячного отсутствия, когда приходилось работать в редакции с утра до ночи. Мы переезжали, и, как сказал главный редактор, если бы я не следил за порядком, то Бог знает, что случилось бы. Обычно же немалая часть моей жизни протекает в клубе. К чему скрывать: сам клуб уже не тот, что раньше. Чтобы покрыть головокружительно растущие траты, — всем знакомо, что это такое, — руководство начало прибегать к сомнительным приемам, открыв доступ в клуб новым членам. Эти дамы и господа — о, разумеется, безупречной репутации — неизменно прилагают к заявлению о приеме самые блестящие рекомендации и квитанцию об оплате членских взносов на немыслимую сумму. Все устроено под благовидным предлогом; но горькая истина заключается в том, что сейчас в клубе то и дело натыкаешься на незнакомые лица. Как старый член, я одним из первых поднял голос против этого наплыва и вместе с друзьями выкинул лозунг: «Черный шар — тем, кто не наш». Признаюсь, однако, — на этих страницах нет места умолчанию или полуправде, — что лично меня такое положение дел устраивает. С одной стороны, как говорится, все течет... с другой, я должен согласиться, что женская часть клуба — бедные девочки из старой гвардии — никогда особо не блистала и уже двадцать с чем-то лет прямо-таки требует притока свежей крови.
В пятницу я доигрывал на одной из отдаленных площадок бесконечную партию в пелоту с тем самым Мак-Дуга- лом, чье лицо будто нарисовано суриком. Проигрывая очередной раунд, мой соперник всякий раз дотрагивался до правого плеча и пускался в сетования.
— Что с вами? — поинтересовался я.
— Сломал ключицу.
— Когда? Как это случилось?
Он предпочел, нисколько не скрывая этого, уклониться от объяснения. Но вопрос привел моего партнера в явное смущение: цвет его лица изменился на глазах. К чему


620
РАССКАЗЫ
столько таинственности? Я понял, что толстый Мак-Дугал был из числа тех, кому проигрыш причинял не только моральные, но и физические страдания. Вы не замечали, как множатся у человека повреждения, травмы и всяческие недомогания — именно в том случае, коща игра оборачивается не в его пользу? Последняя наша партия завершилась с неясным результатом, и я поспешил истолковать его в пользу соперника. В тот поздний час меня интересовал не столько исход игры, сколько быстрое ее окончание. Оказаться под крышей, между четырех стен, — вот чего я хотел; солнце садилось, уже веяло прохладой, и при глотании я ощущал першение в горле, которое могло — без хорошего душа и чашки горячего чая — закончиться ангиной. Среди наблюдавших за игрой, — новичок, незнакомый с подлинной жизнью клуба, всегда следит с интересом за подобными партиями, — я разглядел Марго, из недавно пополнивших наши ряды: дама необычайно розовая, белокурая и таких преувеличенных размеров, что кажется высокой. Я думал о скором заходе солнца, но должен был отвлечься для ответа на замечание:
— Неудачная партия.
— Мой противник как раз считает ее удачной.
Я направился к скамейке, чтобы надеть свитер и другую оставленную там одежду. При этом я сумел как-то обойти Марго, преграждавшую мне путь.
— Вам безразлично, проиграете вы или нет?
— Думаю, что ему было небезразлично выиграть.
— И чтобы он выиграл, вы сдали ему партию?
— Ну да.
— Вот это великодушие. Настоящий спортивный характер.
Путаясь в рукавах, я взглянул на нее. Мне показалось сперва, что она говорила в шутку. Но я ошибался. В огромных голубых глазах заблестели слезы, пальцы привычным движением стирали с лица расплывшуюся тушь.
Вместе мы вернулись на площадку. Мак-Дугал — один из тех тупиц, что, заметив вас с женщиной, тут же отходят с подчеркнутой учтивостью, — пробормотал:
— Всего доброго.
И отошел почти бегом. Марго шагала медленно. Должно быть, ей казалось, что ее типу красоты соответствует величественная походка. Я спешил, пот струился у меня по


ВЫСШИЙ ДАР
621
плечам и по груди. То раздражаясь, то раскаиваясь в этом, я сначала обгонял Марго, а затем поджидал ее. Марго, все еще под впечатлением от моего поступка, не обратила внимания на эту странность.
— Нет, что же вы так! — воскликнула она. — На вашем месте мне бы не хватило тихого удовлетворения в глубине души. Я искала бы всеобщего одобрения и обязательно — какой-нибудь награды.
— Не преувеличивайте.
— А я и не преувеличиваю. Вы заслужили это. Какой замечательный проигрыш. Настоящий спортсмен.
Снова мне показалось, что она издевается надо мной, но все исчезло из памяти при одном виде ее бюста. Самое замечательное, что в нем было, — это величина. Когда мы подошли к зданию клуба, Марго принялась уверять меня, что футбольные матчи явно лишены рыцарского духа. Если мое здоровье под угрозой, я могу временами проявлять решительность. Поэтому я пробормотал нечто неразборчивое и побежал вверх по лестнице к мужской раздевалке. Здесь я наконец оказался в безопасности. Я не оглядывался назад: меня веселила одна лишь мысль о том, как должна опешить несчастная сеньора.
Раздевшись, я ни на секунду не задержался в обществе приятелей, жаждущих поговорить со мной, — зачем мне было простужаться, оставшись без одежды? — обменялся не то чтобы деланными, но мимолетными приветствиями и поспешил в душевую, где отдал себя под долгожданную защиту горячей воды. Не обращая внимания на ворчание галисийца: «Больше трех минут — тройной тариф»,— я стал переговариваться с Мак-Дугалом через стену кабинки. Окутанные облаками пара, мы обсуждали, посредством крика, наших одноклубников, возможные варианты сыгранной партии. Неожиданно Мак-Дугал сказал:
— Поздравляю, приятель. Подцепил толстушку.
С каким бы презрением я ни относился к вульгарностям подобного рода, сказанное мне польстило. Одевшись, я отыскал Мак-Дугала, надеясь выпить с ним чаю.
— Я еще задержусь, — послышалось в ответ. — Меня не жди.
Он явно хотел сыграть роль учтивца. Я промолчал, не желая лишних объяснений.


622
РАССКАЗЫ
Спустившись в столовую, я сел за один из маленьких столиков — по счастью, свободный, — заказал крепкого горячего чаю, тосты и десерт. Первая чашка уже начала оказывать благотворное действие, когда чья-то рука, легшая на мое плечо, заставила меня прервать поглощение тостов.
— Я не помешаю? — Слова Марго звучали до невозможности серьезно.
Простодушие этой девицы побуждало меня попеременно то окружить ее заботой, то задеть побольнее. Маленький психолог-всезнайка — тот, что сидит в каждом из нас, — нашептывал, что здесь не обходится без желания. Я охотно воображал Марго в виде округлого золотистого плода: колоссальной сливы, громадного чувственного персика или абрикоса.
Ее общество не досаждало мне. Находясь в довольно- таки скользком положении, мы нашли общий язык, наперебой требуя добавки десерта, тостов и чая. Мы поглощали все это в дивном согласии: я набивал желудок по причине болезни, она — по ненасытности, изначально свойственной тучным людям.
Развалившись за столиком, мы все еще отдувались, переваривая пищу, когда перед нами возник Модуньо. Благодаря умению напевать, в итальянской манере, сладкие парагвайские и карибские песенки он сделался сказочным Дон Жуаном, настоящим соловьем клуба. В тот день Модуньо облачился в нечто вроде белого скафандра с довольно-таки глубоким вырезом на груди. Не понимаю, как я узнал его в этом шарообразном одеянии. Пикантность ситуации была в том, что он меня не узнал. По крайней мере, он прошел мимо, не поглядев в мою сторону. То, что он не поприветствовал сидевшую рядом женщину, еще можно было простить, но меня? Я едва сдержался, чтобы не запеть партию для тенора из «Все сошли с ума».
— Я ухожу, — заявил я.
— Вы на машине? Не подвезете меня? — спросила Марго.
Если ты ее не проломишь, сказал я про себя. Когда мы вышли вдвоем, весь клуб в молчании смотрел на нас. В приступе мужской гордыни мне подумалось: «Я шествую под руку с королевой».


ВЫСШИЙ ДАР
623
Пока заводился мотор, шлагбаум переезда опустился перед самым нашим носом. Я выбрал дорогу через парк. Примерно минуту разговор вертелся вокруг достоинств моей машины. «Лучшей нельзя и желать!» — повторяла Марго, упираясь головой в крышу. Как и следовало ожидать, когда мы оказались в довольно глухом и темном уголке парка, девица сообщила, что я заслужил награду. Я обернулся к ней. Гнусная и понимающая ухмылка исчезла с моих губ при виде абсолютной невинности, написанной у нее на лице. Я, не теряя хладнокровия, покрыл ее поцелуями. Она стонала, как будто мы были уже в постели. В подходящий момент такие стоны — награда для мужчины, тогда же они сбили меня с толку слишком ранним и бурным появлением. Окажусь ли я на высоте? Но и на этот раз я не растерялся. Марго была слишком светловолосой, слишком большой и слишком нежной; поэтому я решил отвезти ее в один из отелей за Сельскохозяйственной выставкой.
Не приписывая себе невообразимых подвигов, скажу тем не менее, что внутри отеля все пошло как надо. Больше всего это напоминало многократное погружение в воду с головой и заставило меня совсем позабыть о простуде. Позабыть совершенно; я, должно быть, допустил не одну неосторожность, так что к утру, хотя я пытался глотать без усилия, мой голос из довольно звучного превратился в сдавленный шепот. Неудивительно, что в припадке раздражения я свалил всю вину на Марго: обвинять самого себя — ненормально и не дает удовлетворения. Все же считать Марго демоном, посланным с целью увековечить мою простуду и свести меня в могилу, было с моей стороны несправедливо. Новость, ждавшая меня в гараже, только усилила раздражение. Моя машина стояла, слегка наклонившись вправо. «Парнишка со шляпой набекрень», — весело подумал я, не сообразив сразу, что произошло. В мастерской механик заявил:
— Повреждена рессора. Нужна замена.
В субботу телефон трезвонил так, что я вскакивал поминутно. Марго звонила, не слышала меня, бросала трубку, звонила снова. Я пытался объяснить этой дуре, что потерявший голос человек не очень-то способен к разговору. Бесполезно: Марго обрывала связь, как если бы я не говорил вообще.


624
РАССКАЗЫ
В то утро я почувствовал себя лучше и добился того, что Марго меня наконец расслышала. Она немедленно сообщила:
— Хочу сказать, что в тот вечер ты был неподражаем.
— Да и ты не отставала.
— Нет-нет, я о другом. О том вечере, когда ты сдал партию. По-моему, я недостаточно тебя вознаградила.
— Не бери в голову. Ты дала мне больше, чем нужно. (Отмеряла коробами, прибавил я мысленно).
— Когда мы увидимся?
Мои отговорки не умерили ее пыла, и я покорился, устав от разговоров.
— Ну хорошо, можно отправиться в Тигре, — дал я наконец свое согласие. — Пропустить по рюмочке.
— Где встречаемся?
— Сегодня я без машины, — в моем голосе звучала досада. — Не знаю, как случилось: машина со сломанной рессорой, а я без голоса. Цена славы, — заключил я ободряюще.
Марго родилась через много лет после премьеры фильма и поэтому пропустила намек мимо ушей.
— Значит, поедем поездом? — спросила она.
Посмотрим, насколько ты тверда в своем решении
меня вознаградить, подумал я.
— На поезде или как хочешь, но каждый добирается по отдельности, — последние слова я отчеканил с особенной четкостью. — Ты занимаешь свободный столик в каком-нибудь кафе на Луханской набережной и терпеливо, как умная девочка, ждешь меня. Я появлюсь во время вечернего чая.
Итак, место и время были точно определены; никаких неясностей. Бедная Марго, сказал я про себя пророчески.
Вечером состояние моего горла не располагало к тому, чтобы проветриваться на речном берегу. Доставить радость толстушке или принять душ в клубе? Никаких колебаний! Правда, я поглядел на часы, но с единственной целью: убедиться, что времени позвонить ей у меня нет.
В раздевалке нестройная группа одноклубников развлекалась сомнительного вкуса историями о любовных интрижках и вообще о женщинах. Рядом, словно шакал, не осмеливающийся принять участие в трапезе хищников, кружил один из новых членов: один из тех бедняг, кото¬


ВЫСШИЙ ДАР
625
рым навсегда остается недоступна подлинная жизнь клуба. Рассказчики сменяли друг друга, он же не переставая копался в своей сумке. Я наблюдал за ним не без жалости: по своим габаритам этот шакал напоминал скорее слона или по меньшей мере гориллу. Я присоединился к группе, не из желания обнаружить свое присутствие — в клубе меня знают все, — а скорее повинуясь стадному инстинкту. Из-за больного горла мне приходилось молчать. Тот, кто молчит, присутствуя при товарищеской беседе, начинает смертельно скучать. В конце концов я решил отправиться в душ.
У выхода тот самый новичок окликнул меня:
— Сеньор, вы на машине?
Люди этой породы никогда не забывают вставить слово «сеньор». Я отрицательно покачал головой.
За его спиной гримасничали несколько насмешников, выражая удивление моей наивностью. Одни делали знаки рукой: «Не иди с ним!», другие с помощью мимики изображали тумаки и пощечины. Как будто из-за одной поездки в чужом автомобиле я должен был отречься от своих убеждений.
В машине новичок спросил меня:
— Что вы можете сказать о тех господах из клуба? Я предпочитаю молчать, чтобы не прибегать к слишком резким выражениям. Несчастные женщины, если послушать, как говорят о них мужчины. Нет, разумеется, я не касаюсь настоящих мужчин, вроде вас, сеньор.
Нужно было наконец показать, что я не глухонемой. Скрывая по мере возможности свой недуг, я заметил:
— Чистейшая правда. Но надо еще послушать, как женщины отзываются о нас.
— Утешительная мысль. Однако все же этим пошлостям нет оправдания. Так говорить о женщинах, которых мы должны окружать почтением и защитой! Я вам тоже расскажу о женщине. Только искренне, без дешевых сар- казмов. Там, в клубе, вы были так исполнены достоинства, что я подумал: «Я едва знаю его, — тем лучше. Вот беспристрастный судья. Посоветуюсь с ним».
Шлагбаум оказался закрытым; мы поехали через парк. В том месте, где я поцеловал Марго, новичок остановил машину. Мы прошли вдоль длинного ряда освещенных автомобилей. В машинах находились пары.


626
РАССКАЗЫ
— Жалкие сопляки.
Я предположил:
— Может быть, остановимся там, где больше света?
Он не слушал.
— Знаете, это ведь в духе таких вот сопляков, — скверно рассуждать о женщинах. Впрочем, хватит. — И тут внезапно полилось признание: — Вот что меня очень и очень беспокоит: моя жена. Мы обожаем друг друга. Близкие знакомые называют нас ласково «два великана» — конечно же, ласково, по-дружески. С намеком на наши габариты. Моя жена — это само великодушие, сама строгость, сама чистота. Выше любви для нее нет ничего! Говорить с ней о супружеской жизни, основанной на общих интересах или привычке, бесполезно, — она не слушает. Попросту не слушает, как если бы при ней издевались над святыней. К женщинам она питает неподдельное уважение, и ничто не сможет его уменьшить. А теперь перейдем к самому деликатному. Обещайте только, что не поймете меня превратно. Когда я — в воспитательных целях — рассказываю жене истории о знаменитых куртизанках, купавшихся в роскоши, глаза ее блестят. Догадайтесь, почему? Я-то знаю, отчего появляется этот блеск. Она считает, что те женщины — украшение всего женского пола. Не думайте, прошу вас, что у нее появляется хоть малейшее желание им подражать. Моя жена не забывает никогда, что она настоящая сеньора, и ведет себя соответственно, — но, невероятным образом, в то же время дарит себя. Я говорил вам о ее великодушии. Представьте себе, сеньор, что некто совершил героический, хотя бы бескорыстный — в общем, благородный, — поступок. Моя жена спешит вознаградить этого человека. Любой красивый жест совершенно ослепляет ее. Конечно же, все женщины в своем тщеславии тешат себя сладостными мечтами о том, что им суждено вручить мужчине высший дар. Моя жена претворяет мечты в действительность. Вы меня, вероятно, поймете: в случаях никоща не бывает недостатка, и бедняжка отдается столько раз, что это даже вредно для здоровья. Я же оказываюсь в сложном положении. Зная, что я всегда ее пойму, она ищет моего сочувствия. Мне не хочется ее разочаровывать. Pour la noblesse *: мои представления
* Положение обязывает (фр.).


ВЫСШИЙ ДАР
627
о жизни связывают меня по рукам и ногам, и защита чести становится безнадежным делом. Конечно, я каждый раз ищу удовлетворения. Раз в месяц или два жена рассказывает о своих донкихотствах, и если мужчины вели себя не по-рыцарски, я — по порядку — наказываю их со всей силой, данной мне Господом. Одному ломаю щиколотку, другому — ключицу, третьему — одно-два ребра.
Я обладаю неплохой интуицией и живым воображением, и на этом месте сразу представил себе досадную неожиданность, приготовленную для моего собеседника.
— Мне думается, что со временем, — продолжал тот, — слухи о сделанных мной внушениях воздвигнут вокруг Марго непреодолимый барьер. А какой совет вы дали бы мне?
Вдали показался мигающий огонек, врезавшийся в длинную цепь неподвижных огней. Я понял со страхом: полиция проверяет, чем занимаются парочки в машинах.
— Полиция! — воскликнул я. — Только бы нас не спутали с этими.
— Еще чего не хватало, — с апломбом возразил мой попутчик.
— Все-таки я бы на вашем месте постарался избежать неприятностей.
Он не торопясь завел машину и продолжал выпрашивать совет. Я попросил времени на размышление.
— Где вы живете? Я отвезу вас домой.
— Нет-нет, ни в коем случае.
Я вышел у станции метро «Агуэро». Дома поспешно приготовил чемодан. И вот я провожу ночь в отеле, сообщив главному редактору, что беру отпуск на месяц и что незаменимых людей нет. Завтра я сажусь в поезд и уезжаю. Что ждет меня после возвращения? Не знаю. Пока я полагаюсь на слова предсказателя: «Прожил день — и слава Богу».


ПРИМЕЧАНИЯ
ПЛАН ПОБЕГА
С. 14. Сен-Мартен — здесь: город-порт на острове Рэ, у западного побережья Франции.
«Николя Боден» — корабль назван в честь французского мореплавателя Николя Бодена (1754-1803). В конце XVIII в. Боден совершил плавания в Индию, Китай и Вест-Индию, в 1800-1803 гг. возглавлял экспедицию, обследовавшую Австралию и прилегающие острова.
Кайенна — административный центр Французской Гвианы; расположена на побережье Атлантики.
«Олеронские свитки» — кодификация морского права, составленная в XII в. на острове Олерон; предназначалась для регулирования морской торговли и мореплавания в Атлантическом океане. Остров Олерон расположен у западного побережья Франции.
С. 15. «Селькер»—корабль назван в честь Виктора Селькера (1804-1893), французского политического деятеля. Благодаря главным образом Селькеру французским правительством в 1848 г. был принят декрет об освобождении рабов в заморских колониях.
Дни... показались Неверсу летом в аду. — «Лето в аду»— книга стихотворений в прозе Артюра Рембо. В романе одному из кораблей автором дано имя «Рембо» в связи с тем, что последние десять лет своей жизни французский поэт был торговым агентом в африканских колониях.
С. 16. Гюг Виктор (1762-1826) — французский политический деятель. В 1794 г. послан Конвентом на остров Гваделупа (Вест-Индия), в 1799-1808 гг. — представитель Директории в Кайенне; в 1817-1822 гг. — королевский комиссар во Французской Гвиане.
С. 17. Гвиана—владение (заморский департамент) Франции в северо-восточной части Южной Америки. С конца XVIII в. использовалась французским правительством как место ссылки и каторги.
С. 18. Бентам Иеремия (1748-1832) — английский философ, социолог, юрист.
Оберн — город в штате Нью-Йорк.
Гиль Рене (наст. фам. Гильбер; 1862-1925) — французский поэт.


ПРИМЕЧАНИЯ
629
С. 19. Элеонора Аквитанская (1122-1204) — герцогиня Аквитанская; в 1137-1152 гг. жена французского короля Людовика VII, впоследствии жена английского короля Генриха II Плантагенета.
...слепого барда... — Речь идет о Гомере.
Пардессю Жан-Мари (1772-1853) — французский юрист. Составил «Собрание морских законов, вышедших до XVIII века».
С. 21. Дрейфус— прозвище персонажу романа дано по фамилии Альфреда Дрейфуса (1859-1935). В 1894 г. Дрейфус, французский офицер, еврей по национальности, был ложно обвинен в шпионаже. В 1895-1899 гг. содержался на Чертовом острове во Французской Гвиане.
С. 23. Орконес— река в Аргентине.
С. 30. Флендерс Мэтъю (1774-1814) — английский мореплаватель, один из исследователей Австралии.
С. 32. Салоники — город-порт в Греции.
МосХу Бион — греческие поэты-буколики II в. до Р. X.
Маринетти Филиппо Томазо (1876-1944) — итальянский писатель, основоположник и теоретик футуризма.
«Тайна желтой комнаты» — знаменитый детективный роман французского писателя Гастона Леру (1868-1927).
С. 39. Мартиника — остров в группе Малых Антильских островов в Карибском море; владение (заморский департамент) Франции.
Бэкон Фрэнсис (1561-1626) — английский философ, писатель. В XIX в. выдвигалась гипотеза, что Бэкон — один из авторов шекспировских пьес.
С. 40. «Я обвиняю» — письмо Эмиля Золя к Феликсу Фору (1841-1899), президенту Франции в 1895-1899 гг. в связи с «делом Дрейфуса».
С, 42. «Ты притихнешь за стеной... Невообразимый ваш уход» — цитируются двустишия (из разных строф) стихотворения Поля Верлена «Сплин» (сборник «Песни без слов»).
С. 47. Суарес де Мендоса Франсиско (1548-1617) — испанский богослов, философ, писатель.
С. 55. Фонтенбло — город к югу от французской столицы. Окрестности Фонтенбло — излюбленное место отдыха парижан.
С. 56. Буканьер — буканьерами называли английских, французских и нидерландских пиратов, обосновавшихся в XVII-XVIII вв. на островах Карибского моря и ведших войну с Испанией.
С. 60. Сен-Пьер — город на острове Рэ.
С. 64. «Под ярким солнцем у летучих рыб...» — цитата из «экзотической» (малайской) поэмы «Пантун пантунов» Рене Гиля (см. примеч. к с. 18).
Моро — главный герой фантастического романа Герберта Уэллса «Остров доктора Моро». Это произведение Уэллса — один из литературных источников романа Биой Касареса «Изобретение Мореля», изданного в 1940 г. и принесшего аргентинскому писателю всемирную известность.


630
В. АНДРЕЕВ
С. 66. «Беллерофон» — катер назван по имени героя греческой мифологии. Самый известный подвиг Беллерофона — победа с помощью Пегаса над трехглавой огнедышащей Химерой. Кроме того» «Беллерофон» — название корабля, на котором Наполеон был отправлен в ссылку на остров Святой Елены.
С. 92. «Соответствия» («Природа — тот же храм...») — один из самых знаменитых сонетов Шарля Бодлера.
С. 95. Тринидад— остров в Атлантике, у северо-восточного побережья Южной Америки; основная часть государства Тринидад и Тобаго.
С. 106. Музей Гревен—музей восковых фигур в Париже. Создан в 1882 г. художником Альфредом Гревеном (1827-1892).
С. 107. Шопенгауэр Артур (1788-1860) — немецкий философ. Главный труд Шопенгауэра — «Мир как воля и представление».
С. 125. Сен-Брие—город-порт на северо-западе Франции, на полуострове Бретань.
С. 131. Гекатомба—в Древней Греции: торжественное жертвоприношение из ста быков.
С. 133. А — Чернову Е — белое, И — красное... — раскавыченная цитата из знаменитого сонета Артюра Рембо «Гласные».
Джеймс Уильям (1842-1910) — американский философ, один из основоположников прагматизма.
С. 134. «Труды и дни»— дидактическая поэма греческого поэта Гесиода (VIII-VII вв. до Р. X.).
СОН О ГЕРОЯХ
С. 146. Кордова — город и провинция в центральной части Аргентины.
Вилья-Уркиса — район Буэнос-Айреса. Назван в честь Хусто Хосе де Уркисы (1801-1870), аргентинского политического деятеля. В феврале 1852 г. войска Уркисы в битве при Касеросе (западное предместье Буэнос-Айреса) разгромили армию диктатора Росаса. В 1852-1860 гг. Уркиса — президент Аргентины. В произведениях Биой Касареса постоянно упоминаются районы, улицы, площади, парки Буэнос-Айреса, названные в честь политических деятелей Аргентины XIX в., руководителей Войны за независимость испанских колоний в Америке в 1810-1826 гг. Подобные упоминания создают дополнительный, исторический фон и вызваны тоской аргентинского автора по «эпическим временам» Латинской Америки (в дальнейшем в примечаниях об этом говорится лишь изредка).
Палермо— район в центральной части аргентинской столицы, где находятся обширный живописный парк и ипподром.
С. 147. ...в каком-нибудь квартале посевернее...— Северные кварталы Буэнос-Айреса — это фешенебельные районы.
С. 150. Труко — карточная игра с четырьмя участниками.
С. 156. Сентаво— мелкая монета, одна сотая песо.
С. 158. Виктория—здесь: разновидность открытой повозки.


ПРИМЕЧАНИЯ
631
С. 160. Авенида Майо (Майская улица) — улица в центральной части аргентинской столицы. Названа в память о Майской революции 1810 г., ставшей составной частью Войны за независимость.
«Ла-Пренса» — аргентинская газета.
Ретиро — район в центральной части Буэнос-Айреса; примыкает к заливу Ла-Плата.
Гроссо— возможно, имеется в виду Альфредо Бартоломе Грос- со (1867 — ?), аргентинский историк и писатель.
С. 162. Мате (парагвайский чай) — тонизирующий напиток, популярный на юго-востоке Латинской Америки. Приготовляется из высушенных и измельченных листьев и стеблей йербы-мате (дерева семейства падубовых). Пьют мате из специальной посуды в виде тыквочки, которую обычно тоже называют мате.
С. 163. Умберто I (1844-1900) — король Италии с 1878 г.
С. 166. Карамболь — бильярдная игра в три шара, когда один шар, отскочив от другого, попадает в третий.
С. 171. Спенсер Эдмунд (1552-1599) — английский поэт.
С. 173. День Перемирия—здесь: 11 ноября (день окончания Первой мировой войны).
С. 174. Фламмарион Камиль (1842-1925) — французский астроном, автор популяризаторских книг по астрономии.
С. 177. Из пьесы одного скандинава... — Речь идет о пьесе норвежского драматурга Генрика Ибсена (1828-1906) «Гедда Габлер».
С. 180. ...историческое объятие Сан-Мартина и О*Хиггинса.— Имеется в виду победа Освободительной армии над испанскими войсками в битве при селении Чакабуко (севернее Сантьяго-де- Чили) в феврале 1817 г. Эта победа имела решающее значение в ходе Войны за независимость. Армией патриотов командовали Сан-Мартин и О’Хиггинс. Хосе де Сан-Мартин (1778-1850) — национальный герой Аргентины, государственный деятель Латинской Америки, один из руководителей Войны за независимость. Именем Сан-Мартина в Буэнос-Айресе названы театр, район, улица, площадь, на площади установлен памятник. Аргентинцы называют Сан-Мартина Освободителем. Бернардо О’Хиггинс (1776-1842) — чилийский государственный деятель, национальный герой Чили (в стране его называют Отцом независимости).
С. 194. Кальдерон де ла Барка Педро (1600-1681) — испанский драматург. Самая известная пьеса Кальдерона — «Жизнь есть сон».
С. 198. ... над галенитовым приемником... — Галенит — свинцовый минерал.
С. 203. Санта-Фе — провинция и город на востоке Аргентины.
Пампа — южноамериканская степь. В более узком значении слова: равнинная природная область в центральной и северной части Аргентины.
С. 206. Чакарита — кладбище в западной части Буэнос-Айреса; район, примыкающий к этому кладбищу.
С. 207. Гардель Карлос (1890-1935) — аргентинский певец, музыкант, актер. В Аргентине Гарделя называют Королем танго. Раццано— руководитель труппы, в которой выступал Гардель.


632
В. АНДРЕЕВ
С. 209. ...сарагосского вина...— Сарагоса — город на востоке Испании.
Росарио — город в Аргентине, на северо-западе от Буэнос-Айреса (провинция Санта-Фе).
С.212. ...был самый жаркий день...— В Южном полушарии декабрь — летний месяц.
С. 215. Авельянеда, Ломас, Темперлей — южные пригороды аргентинской столицы.
Саладо — река в провинции Буэнос-Айрес.
С. 216. ...в тени казуариновой рощицы... — Казуарины — вечнозеленые деревья семейства казуариновых.
Лас-Флорес—город в южной части провинции Буэнос-Айрес.
С. 222. Ла-Пампа—провинция в центральной части Аргентины.
С. 229. Кретон — плотная хлопчатобумажная ткань с цветным узором; обычно используется для обивки мебели.
Мар-дель-Плата — курорт на берегу Атлантики (провинция Буэнос-Айрес).
Инхеньерос Хосе (1877-1925) — аргентинский писатель, социолог, врач.
С. 234. Санта-Каталина — город на севере Аргентины (провинция Жужуй).
Тигре— северный пригород Буэнос-Айреса.
Сан-Мартин — здесь: улица в Буэнос-Айресе (см. примеч. к с. 180).
Ла-Плата — здесь: город на побережье залива Ла-Плата, административный центр провинции Буэнос-Айрес.
С. 238. Мусель — прозвище посыльному дано по названию портового города на севере Испании.
Роседаль — парк в центральной части Буэнос-Айреса (в районе Палермо).
С. 241. ...по кабачкам улицы Двадцать пятого мая — 25 Мая — национальный праздник Аргентины, В этот день в 1810 г., в результате победы Майской революции, в Буэнос-Айресе было создано Первое (временное) революционное правительство Ла-Платы.
С. 247. ... каталонским анархистом... — Каталония — историческая область на западе Испании, на побережье Средиземного моря. В первой половине XX в. в Каталонии было немало сторонников анархизма.
С. 259. Нория— водонаборное колесо с ковшами.
...вигоневой пелериной... — Вигонь — жвачное животное семейства верблюдовых, обитающее в Южной Америке (главным образом в Перу); ткань из шерсти этого животного.
С. 261. Строфантин—здесь: сиденье, сплетенное из лианы строфант.
С. 264. Укулеле— маленькая (гавайская) гитара; распространена в Латинской Америке, на Филиппинах и на Гавайях.
С. 267. Гаучо— пастухи и скотоводы в Аргентине.


ПРИМЕЧАНИЯ
633
С. 270. «Лунный свет» — произведение (песня) французского композитора Клода Ашиля Дебюсси (1862-1918).
С. 271. Флорес— кладбище в Буэнос-Айресе; район, в котором находится это кладбище.
С. 283. ...трагакантовая мазь... — Трагакант — кустарник семейства мотыльковых (бобовых), смола которого используется в медицине.
Мартин Фьерро — порода кур названа по имени заглавного героя эпической поэмы Хосе Эрнандеса (1834-1886), одного из самых известных в аргентинской литературе произведений о гаучо.
Идальго Мигель (1753-1811) — мексиканский политический деятель, руководитель борьбы за независимость в 1810-1811 гг., национальный герой Мексики.
Санчес Флоренсио (1875-1910) — уругвайский драматург; с юных лет жил в Аргентине.
Кирога Орасио (1878-1937) — уругвайский писатель; многие годы прожил в Аргентине.
С. 284. Портеньито — уменьшительное от «портеньо» — коренной житель Буэнос-Айреса.
«Бока» — буэнос-айресская футбольная команда.
С. 285. Креолы— в Аргентине так обычно называют потомков иммигрантов, родившихся уже на новой родине.
С. 289. «Цена славы» — северо-американский фильм 1926 г., посвященный событиям Первой мировой войны (режиссер Рауль Уолш). В фильме снималась популярная во всей Латинской Америке мексиканская актриса Долорес дель Рио.
С. 292. Лобос— селение и округ на западе провинции Буэнос- Айрес.
С. 295. Синусит — воспаление лобной пазухи.
СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ
С. 311. Марена— трава либо полукустарник семейства мареновых.
С. 316. Северный квартал (Баррио Норте) — фешенебельный район Буэнос-Айреса.
...в ее жилах течет кровь рода Ирала... — Самый знаменитый представитель рода Ирала — Доминго Мартинес де Ирала (1500- 1556), испанский конкистадор, губернатор провинции Рио-де-ла- Плата в 1539-1556 гг.
С. 324. Авенида Майо— см. примеч. к с. 160.
С. 325. Бриска — карточная игра.
С. 335. «Тирпиц» — корабль назван в честь немецкого адмирала Альфреда фон Тирпица (1849-1930).
С. 355. ...напомнил... гравюру... — возможно, речь идет о гравюре с изображением Сан-Мартина.
С. 365. Палермо— см. примеч. к с. 146.


634
В. АНДРЕЕВ
С. 380. Галисийский центр— Галисия — историческая область на северо-западе Испании. Среди первых испанских поселенцев в Южной Америке было немало галисийцев.
С. 415. «Мундо аргентино» («Аргентинский мир») — буэнос- айресская газета.
С. 429. Морено — улица в Буэнос-Айресе, где находится полицейское управление. Названа в честь аргентинского политического деятеля Хосе Мариа Морено (1825-1882).
С. 444. Лугонес— улица в Буэнос-Айресе. Названа в честь Лео- польдо Лугонеса (1874-1938), аргентинского поэта, одного из крупнейших писателей Аргентины первой половины XX в.
С. 448. Обскурантизм—враждебное отношение к просвещению, науке, культуре и т. п.
С. 451. Виейтес— улица в Буэнос-Айресе, где находится мыловаренный завод. Владельцем завода был фабрикант Иполито Виейтес (1762-1815), принимавший активное участие в подготовке Майской революции.
РАССКАЗЫ
ИСТОРИЯ,
НИСПОСЛАННАЯ ПРОВИДЕНИЕМ
С. 465. Оливия, Роландо, Хорхе—Оливия — испанское имя, образованное от «оливы». С античных времен оливковая ветвь — символ мира, мудрости, славы. Роландо — испанская форма имени Роланд. Это имя носят главный герой французского эпоса «Песнь о Роланде», герои поэм Боярдо и Ариосто. Хорхе — испанская форма имени Георгий (поэтому в рассказе и появляется, как довесок, кличка Дракон). Кроме того, Хорхе — первое имя Хорхе Луиса Борхеса, друга и соавтора Биой Касареса.
С. 466. Лабрюйер Жан de (1645-1696) — французский писатель- моралист. Главная книга Лабрюйера — «Характеры, или Нравы нашего века».
С. 467. Эстансия—загородный дом, дача, усадьба, поместье; в Аргентине — большое скотоводческое поместье.
Честертон Гилберт Кийт (1874-1936) — английский писатель.
С. 470. Кеведо Франсиско де (1580-1645) — испанский писатель.
Плиний Младший (62-114) — римский писатель, оратор.
С. 471. «Любовники из Теруэля»— средневековая испанская легенда о любви Изабеллы де Сегуры и Диего де Марсильи. Легенда стала основой ряда произведений испанской литературы и живописи. Теруэлъ — город в юго-западной части Испании.
Бенлиур Мариано (1866-1947) — испанский скульптор и художник.
С. 473. ...на увертюру... слишком вагнеровскую... — намек на знаменитое произведение Рихарда Вагнера — увертюру «Фауст».


ПРИМЕЧАНИЯ
635
В творчестве Биой Касареса тема Фауста — одна из важнейших (в частности, см. рассказ «Ad porcos»).
С. 476. Тцара Тристан (наст, имя Сами Розеншток; 1896- 1963) — французский поэт, один из основоположников дадаизма и сюрреализма.
Тор — в скандинавской мифологии: бог войны.
С. 477. Крест и Клеймо— вероятно, имеется в виду Святейшая инквизиция.
С. 479. Площадь Конститусьон — площадь в центральной части Буэнос-Айреса. На площади — одноименный вокзал, от которого отходят поезда южного направления.
С. 480. ...радуга, вестница богов...— В греческой мифологии Ирида, богиня радуги, считалась посредницей между богами и людьми.
С. 482. Роусон Гильермо (1821-1890) — аргентинский врач и политический деятель.
С. 484. ...весна начинается двадцать первого сентября...— В Южном полушарии 21 сентября — день весеннего солнцестояния.
Пичуко — прозвище Анибала Тройло (1914-1975), аргентинского композитора, исполнителя танго.
С. 488. Кабальито—район Буэнос-Айреса.
ДЕЛО ЖИЗНИ
С. 493. Ротарианцы — члены клуба Ротари — международной ассоциации негоциантов, созданной в 1905 г. в Чикаго. Эмблема клуба — зубчатое колесо.
С. 494. Галенит— см. примеч. к с. 198.
С. 495. ...в клубе Бельграно... — Клуб назван в честь Мануэля Бельграно (1770-1820), аргентинского политического деятеля, участника Войны за независимость, соратника Сан-Мартина. Именем Бельграно назван также район в северной части Буэнос-Айреса.
С. 496. Маркони—кличка пса — это фамилия итальянского радиотехника Гульельмо Маркони (1874-1937), лауреата Нобелевской премии (1909).
С. 497. Некочеа — курортный город на побережье Атлантики (провинция Буэнос-Айрес).
Кастильо-де-лос-Леонес— старинный (колониальных времен) замок в Буэнос-Айресе.
С. 500. Роусон — см. примеч. к с. 482.
Галль Франц Йозеф (1758-1828) — австрийский врач, анатом; создатель френологии — учении о локализации психических способностей в различных участках мозга.
Гонзага — старинный итальянский род. С 1328 по 1708 г. Гон- зага были правителями Мантуи.
С. 509. Вертис Хуан Хосе де (1719-1799) — испанский политический деятель, в 1778-1784 гг. — вице-король Ла-Платы.


636
В. АНДРЕЕВ
ПРОИГРАННАЯ ВОЙНА
С. 517. Тамаринд (индийский финик) — дерево семейства бобовых.
Бремонтъе Николя (1738-1809) — французский инженер, который занимался укреплением дюн в Гаскони.
...вспомнил о Дон Кихоте и его шлеме... — см. первую главу первого тома «Дон Кихота».
С. 519. Остенде— город-курорт в Бельгии, на берегу Северного моря.
ПАССАЖИРКА ПЕРВОГО КЛАССА
С. 522. ...освещенную безмятежной луной, как выразился один великий поэт... — О луне писали почти все поэты мира, но если учесть, что автор рассказа — аргентинец, можно предположить: речь идет о Леопольдо Лугонесе (см. примеч. к с. 444). «Лунная» тема в творчестве Лугонеса — едва ли не главная.
ВОСПОМИНАНИЕ ОБ ОТДЫХЕ В ГОРАХ
Этот рассказ Биой Касареса, как и ряд других («Большой Серафим», «Признания волка», «Ad porcos»), временем действия связан, вероятно, с периодом перонистской диктатуры. Генерал Хуан Доминго Перон (1895-1974) был избран президентом Аргентины в 1946 г. и свергнут в результате военного переворота в 1955-м. Многие деятели аргентинской культуры (среди них Борхес, Кортасар, Биой Касарес) относились к правлению Перона резко отрицательно.
С. 524. Кордова — см. примеч. к с. 146.
С. 529. Сан Хуан де ла Крус (1542-1591) — испанский поэт-мистик.
БОЛЬШОЙ СЕРАФИМ
С. 535. Мирамар — курортный город на Атлантическом побережье (провинция Буэнос-Айрес).
Ultima Thule — по представлениям древних греков и римлян, самая северная земля.
Фурдурстранди — побережье, о котором упоминается в исландских сагах об Эйрике Рыжем.
С. 536. Кларомеко — курорт на Атлантическом побережье (провинция Буэнос-Айрес).
Мар-дель-Сур — курорт, расположенный неподалеку от Мирамара.
С. 537. Буканьер— см. примеч. к с. 56.
С. 540. Кильмес— южный пригород аргентинской столицы.
С. 541. Виши— город-курорт в центральной части Франции.


ПРИМЕЧАНИЯ
637
С 541. Контресвиль— город на севере Франции.
Котре — город на юге Франции, неподалеку от границы с Испанией.
Касик— индейский вождь, старейшина племени; в современной Латинской Америке: богатый, влиятельный человек.
С. 542. Сольфатара — трещина в вулканической местности, через которую на поверхность земли выходят клубы горячего пара.
С. 549. Данн Джон Уильям (1875-1949) — английский писатель и философ. О Данне неоднократно упоминается в произведениях Борхеса.
С. 558. Ла-Плата — см. примеч. к с. 234.
С. 560. Морено Мариано (1778-1811) — аргентинский политический деятель, историк, один из руководителей Майской революции и Первого революционного правительства. Умер на корабле по пути в Лондон, куда направлялся с дипломатической миссией.
ЛИЦА ИСТИНЫ
С. 567. Эстансия— см. примеч. к с. 467.
С. 568. Ревизионисты—так в Аргентине называют оппозиционеров существующему режиму.
ПОСЛЕПОЛУДЕННЫЙ ОТДЫХ ФАВНА
Название рассказа — это также название стихотворения французского поэта Стефана Малларме (1842-1898).
С. 574. Тандиль— город, округ, горная гряда в провинции Буэнос-Айрес.
Юг— так (с большой буквы) в Аргентине называют Патагонию (территория между рекой Рио-Колорадо и Огненной Землей).
С. 575. Прекрасная эпоха — так французы обычно называют начало XX в. (до Первой мировой войны).
Ротарианцы — см. примеч. к с. 493.
С. 576. Хуарес— здесь: округ на северо-западе провинции Буэнос-Айрес.
С. 580. Негр Акоста — в произведениях различных авторов, описывающих Буэнос-Айрес середины XX в., негр Акоста упоминается неоднократно: видимо, он был весьма заметной фигурой в аргентинской столице того времени.
С. 581. Асуль — город в южной части провинции Буэнос-Айрес.
Лас-Флорес— см. примеч. к с. 216.
ПРИЗНАНИЯ ВОЛКА
С. 582. Темперлей— см. примеч. к с. 215.
С. 583. Эдилы — в Древнем Риме: должностные лица.
С. 584. Санта-Маргарита — город на острове Майорка.


638
В. АНДРЕЕВ
С. 590. Мими — это также имя героини рассказа Альфреда де Мюссе «Мими Пенсон».
С. 592. Эсейса — главный аэропорт аргентинской столицы.
С. 593. Динан — город на полуострове Бретань, на реке Ране.
Динар — курортный город на побережье полуострова Бретань, неподалеку от Сен-Мало.
С. 594. Сен-Мало — город-порт на полуострове Бретань, на берегу одноименного залива.
С. 597. ...как черепаха из притчи.— Имеется в виду притча (апория) Зенона Элейского о черепахе и Ахилле.
AD PORCOS
С. 601. Карраско — пляж в Монтевидео.
«Осуждение Фауста» — оратория (драматическая легенда) французского композитора Гектора Берлиоза (1803-1869).
Кампо Эстанислао дель (1834-1880) — аргентинский писатель и общественный деятель. Главное его произведение — поэма «Фауст» (одна из основных сюжетных линий поэмы: гаучо Анастасио Эль- 11 ольо рассказывает о своих впечатлениях от оперы Гуно «Фауст»),
С. 602. Глюкисты, пиччиннисты — неологизмы Биой Касареса. Глюкисты — последователи и приверженцы австрийского композитора Кристофа Виллибальда Глюка (1714-1787), пиччиннисты — почитатели итальянского композитора Никола Винченцо Пиччин- ни (1728-1800).
С. 613. Росариец — уроженец (житель) города Росарио.
С. 614. Лобос— округ в провинции Буэнос-Айрес, где родился Хуан Доминго Перон (о нем см. примеч. к рассказу «Воспоминание об отдыхе в горах»). Слово «Лобос» в переводе с испанского значит «волки».
С. 615. Восточный Берег — Уругвай (так называли территорию современного Уругвая в колониальные времена).
ВЫСШИЙ ДАР
С. 619. Баия-Бланка — город-порт на Атлантическом побережье, в провинции Буэнос-Айрес.
Трес-Арройос— город в южной части провинции Буэнос-Айрес.
Пелота — игра в мяч, напоминающая бейсбол.
С. 624. Цена славы... — см. примеч. к с. 289.
...на Луханской набережной — Лухан — река, протекающая севернее аргентинской столицы, по пригороду Тигре.
Виктор Андреев


СОДЕРЖАНИЕ
В. Петров. Предисловие 5
ПЛАН ПОБЕГА. Роман. Перевод В. Правосудова 12
СОН О ГЕРОЯХ. Роман. Перевод В. Симонова 144
СПЯЩИЕ НА СОЛНЦЕ. Роман.
Перевод В. Симонова 308
РАССКАЗЫ
История, ниспосланная Провидением.
Перевод А. Борисовой 465
Дело жизни. Перевод В. Капустиной 493
Проигранная война. Перевод Е. Куцубиной 516
Пассажирка первого класса. Перевод Е. Голубевой .. 520 Воспоминание об отдыхе в горах.
Перевод В. Литуса 523
Большой серафим. Перевод А. Миролюбовой 535
Лица истины. Перевод В. Петрова 565
Послеполуденный отдых фавна.
Перевод В. Петрова 574
Признания волка. Перевод В. Петрова 582
Ad porcos. Перевод В. Петрова 600
Высший дар. Перевод В. Петрова 618
В. Андреев. Примечания 628


Биой Касарес Адольфо
Б59 План побега. Сон о героях. Спящие на солнце: Романы. Рассказы. Пер. с исп. / Сост. В. Андреева и В. Петрова; Предисл. В. Петрова; Прим. В. Андреева.— СПб: «Симпозиум», 2000.— 638 с.
ISBN 5-89091-106-6
Адольфо Биой Касарес (1914-1999) — один из основоположников психологической фантастики Аргентины — вошел в мировую литературу вместе с Хорхе Луисом Борхесом и Хулио Кортасаром. К жанру фантастики принадлежат и все произведения Биой Каса- реса, вошедшие в настоящее издание. Основу книги составляют романы, принесшие автору всемирную известность, — «План побега», «Сон о героях», «Спящие на солнце». Помимо романов в сборник включены избранные рассказы разных лет.
Все произведения публикуются на русском языке впервые.
АДОЛЬФО БИОЙ КАСАРЕС ПЛАН ПОБЕГА Романы. Рассказы
Отв. редактор Е. Д. Светозарова Редактор В. Н. Андреев Худ. редактор М. Г. Занько Тех. редактор Е. И. Каплунова Верстка И. В. Петрова
Корректоры Е. Д. Шнитникова, Е. А. Омелъяненко
Издательство «SYMPOSIUM»
190031, Санкт-Петербург, Московский пр., 10. Тел./факс + 7 (812) 319-93-82 E-mail: symposium@aeva.spb.ru ЛР № 066158 от 02.11.98 г.
Подписано в печать 25.01.00. Формат 84X108/32. Гарнитура «Миниатюра». Печать высокая. Уел. печ. л. 33,6. Тираж 5000 экз. Заказ № 126.
Отпечатано с готовых диапозитивов в ГПП «Печатный Двор» Министерства РФ по делам печати, телерадиовещания и средств массовых коммуникаций.
197110, Санкт-Петербург, Чкаловский пр., 15.


План
побега
Имя Адольфо Биой Касареса (1914-1999) в аргентинской — и в мировой! — литературе стоит рядом с именами Борхеса и Кортасара. «Борхес завораживает, Кортасар убеждает, Биой Каса- рес тревожит» — это краткая и точная характеристика, данная французским критиком Юбером Жюэном наиболее значительным прозаикам современной Аргентины. Действительнось, окружавшая Биой Касареса, вызывала у писателя тревогу. И эта тревога явственно звучит в психолого-фантастических романах «План побега», «Сон о героях», «Спящие на солнце», упрочивших всемирную известность автора «Изобретения Мореля». Помимо романов, в настоящее издание включены избранные рассказы разных лет. Все произведения публикуются на русском языке впервые.
ISBN 5-89091-106-6
Симпозиум-