1986

ВДР4ИЯ

Библиотека
журнала
ЦК ВЛКСМ

Владимир ЕВПАТОВ

«
Владимир Петрович ЕВПА-
ТОВ родился иа Дальнем
Востоке в семье офицера
Советской Армии. С отцом
много ездил по стране, дет-
ство и юность прошли в
Ворошиловграде, там окон-
чил школу, тежникум. Рабо-
тал слесарем, токарем,
мастером, инженером. Слу-
жил в армии на Дальнем
Востоке. Окончил Литера-
турный институт имени
А. М. Горького.

Стими публиковались в
журналах «Октябрь»,
«Москва», «Юность», в «Ли-
тературной газете», в кол-
лективных сборниках, аль-
манахах «Поэзия», «День

тихи Владимира Евпатова — сти-
хи плавной музыкальной мысли.
Когда он пишет, он слышит себя.
Свое настроение. Весь строй своей
жизни и сердца. Однако он не замыка-
ется на одном образе, ему важней
всего уловить ритм превращений,
звучащие краски жизни, вех и дорог,
судеб — порой трагических, но всегда
несущих высокий свет людям: «До-
горает в человеке горе, в свет пре-
образуясь и тепло».

Мир его поэзии широк и емок, его
привлекают события и в жизни наро-
да, и в жизни природы — соотноше-
ние малого и великого, пчелы и звез-
ды, гнезда и созвездия. Явления
меняются качествами друг с другом,
создавая некую вселенскую собор-
ность. Или иначе — чудо. Оно у
В. Евпатова тоже полифонично. Оно
прирастает к сердцу — и опять обра-
зуется круг превращений повседневья
в сказку, а сказки в правду о мире.
Но чувство чуда у него не созерца-
тельное. Поэт — не наблюдатель, а
действователь: природа нуждается
не только в нежности, но и в понима-
нии себя, своего материнства. Отсюда
так понятен гнев поэта против пош-
лости равнодушия — к земле, к лю-
дям, на ней живущим.

Это и делает стихи В. Евпатова
очень современными.

Владимир ЦЫБИН

поэзии» и других изданиях.
Библиотека
журнала
ЦК ВЛКСМ

0/10ЛА Я
Jb a РЛ. И Я

1986

Владимир
Евпатов

Азовский
ветер
Стихотворения

Москва

♦ Молодая гвардия»
1986
Художник Ирина АНДРЕЕВА

Адрес редакции: 125015, Москва, А 15, Новодмитровская ул., д. 5а.

Издательство «Молодая гвардия»

Библиотека журнала ЦК ВЛКСМ «Молодая гвардия», 1986 г.
№ 19 (230).
АЗОВЕЦ

* * *

Я ветви раздвинул и вышел из леса густого.
Последние розги хлестнули меня по спине.
Прозрачное озеро, как сокровенное слово,
Вдали засияло — откликнулось сердце во мне.
Вот, вот она — жизнь! Наконец я откинул завесу —
И хлынуло солнце, сияньем плеснув по глазам.

Как долго, как долго! Как долго бродил я по лесу!
По этому лесу, по пройденным прежде лесам.

Вот, вот она, жизнь!

Это люди — яс ними сближаюсь —
И море подсолнухов у Спеваковки-села,
Дорога вдоль моря, где выросла пыльная завязь:
То с хлебом машина в село Спеваковку пошла.
Вот, вот она, жизнь! Это света куски голубые
В долине прозрачной, открывшейся мне с высоты.
То речь или речка? То речка Айдар, дорогие.

«Ай, дар!» — восклицаешь, потом — океан немоты.
Вот, вот она, жизнь!

Это мир, вдруг увиденный прямо,
Как храм на пригорке, раздвинувший крыльями тьму.
Велик и прекрасен. И я очутился у храма.

Смотрю на него — и дивлюсь, и дивуюсь ему.

ВРЕМЯ

Я родился немало столетий назад.

Но однажды вдруг время пропало...

А сегодня часы неуклонно стучат
На бетонном столбе у вокзала.

Я проснулся, и воздух Отчизны вдохнул.

И почувствовал жизни волнующий гул.

И припомнил, что жил я везде и всегда:
На великом Ильмене тянул невода,
Терема возводил и воителей славил,
Суд со Стенькою Разиным праведный правил...
Но дороже царевен, верней кистеня
Молодецкая песня была для меня.

Я проснулся от вешнего птичьего грая
И, глаза после долгого сна протирая,
Вышел утром из темных сеней на крыльцо —
И плеснулось мне жаркое солнце в лицо,
И стою, о минувшем своем вспоминая.

Я оттуда.

Из прошлого.

В тлеющей дали

Мою глотку кипящим свинцом заливали:
Мол, расплавится слово от жара свинца.
Выжигали глаза мои, чтоб не вобрали
Через них мою душу людские сердца.
Жизнь моя, как щедра ты была и богата!
Оглянусь — на тебе позолота заката,
Под которой клубится — иль кровь или дым?..
Я тащу на себе, как уставшего брата,
Век минувший, встречая грядущее с ним.

Тяжесть лет велика. Но сильны мои плечи —
Ведь и новое, встречное время не легче.

И, чтоб нынешний мир всей душой полюбить,
Надо прошлое вспомнить и вновь пережить.

«Не объять необъятное»,— мне укажут, разя.
Можно! Можно объять! — перечислить нельзя.
Как любовно душа необъятным объята!
Как любовно душой необъятное сжато!
По земле и сквозь небо идущий, не зря
Я пришел.

Я найду и сестру здесь и брата!

ДВЕ МАТЕРИ

«Сиротинка...» —

шептали соседки вослед.—

«Да о ком они это? — мне думалось.— Странно:
Сирота — этот тот, у кого в мире нет
Никого...

У меня есть и папа и мама».

Был куражлив и весел отец молодой.
Моя мама красива была и бедова...
Я из школы однажды вернулся домой,
На комоде — письмо, а в письме:

«Здравствуй, Вова!..»

Мама в спаленке плакала тихо своей...

Мне писали родные: она — не родная,
И зашлось мое сердце от жалости к ней,
Но из дома родного сбежал на три дня я.
Я бродил по садам, я ходил по друзьям —
Гордо слюнки глотал, уходя до обеда.

Как на дальнюю стройку, не ведаю сам,
Не уехал тогда я тотчас без билета?!

Но слеза закипала в груди у меня:
Вспоминал, как мы бочку с водою тащили
На салазках от проруби дальней полдня,
Как, в лесу заблудившись, до ночи бродили,

Как болел я, а после слегла и она,
Из метели придя: где-то мед покупала...
Как о ком-то сказала старушка одна:
«Родила его — мачеха, мать — воспитала...»

Я вернулся.

Мне мама сказала: «Входи!»
Заглянула в глаза, понимая, прощая...
Но двойное горчащее солнце в груди
Загорелось...

Доныне горит, не сгорая.

*

Я первую маму не помню...

Я знал:

Она не придет. Но вчера засыпал —
Она появилась и, тьму заслоня,
Сказала:

«Володя, не бойся меня!»

Сказала:

«Сыночек, не бойся меня!
Не радуйся — рано. Хоть знаю, храня
Тебя в своей памяти, все отмечая,
Дела и слова твои сердцем встречая:
Ты долгие-долгие годы страдал...
Казалось, сама я бедою убита!

Но сердце твое было миру открыто:
Лечил тебя город, и лес врачевал...»

Я маме ответить хотел, что пока
Все так хорошо для меня обернулось,
Что лба моего поцелуем коснулось
Грядущее,

что проплывают века

У окон моих по желанью-хотенью,
Что пусть я окутан пока светотенью,
Но день — впереди...

Что обрел я друзей,
Что, пусть и нечасто, я думал о ней...

Но мама:

«Не надо! Я знаю, сынок,
Что долго, так долго ты был одинок,
По миру идя безымянною тенью,
Что верил не жизни ты, а сновиденью,
Но сердцу доверился ты своему —
И выбрался к свету и людям сквозь тьму...»

И больше она ничего не сказала —
Ушла!..

Лишь звезда голубая сияла
На месте, где мама шагнула в туман,
И долго, почти до утра освещала
И душу мою, и ночной океан.

* ♦ *

Выбегая поиграть из дома

После школы в дивный мир двора,
Инвалида старого, седого

Каждый вечер видит детвора.
Он — слепой. Он стар. Но в мир ребячий
Запросто, уже который год

Он приходит вовремя...

А зрячий
К нам не всякий вовремя придет.

Ветеран, негромкий и спокойный,
Знает суть сраженья и игры.

Потому между собою войны
Не ведут соседние дворы.

Каждый вечер Генки, Вовки, Верки,
Обо всем на свете позабыв,
Слушают, как наши канонерки
Проходили Керченский пролив.

Говорит он просто, не пугая.

Говорит он строго — без прикрас.
Нам близка такая речь.

Другая
Не могла прижиться бы у нас.

Вместе с нами он выходит в море
И садится в шлюпке на весло...
Догорает в человеке горе,
В свет преобразуясь и тепло.

ДЕД

Он вошел в избу, одетый ветром
И обутый белыми снегами,
Впереди него дыханье плыло
Голубым куском ночного неба,
И в колючем ворохе соломы,
Что в руках держал он задубелых,
Вдруг зазолотилась желтизною
Теплою соломинка...

Он бросил
Ворох возле печки, и оттуда
Пискнула и прыснула, шмыгнула
Мышь — и убежала в темный угол,
Где дрова в поленнице лежали...

Дед как будто ничего не видел —
Подошел к ведру, железной кружкой
Проломил ледок, воды напился,
«Жарко!» — молвил...

И шагнул в пространство.
И ушел в ночное время...

И тогда же,
В тот же миг в мальчонке пятилетием
Ветры неуютные запели
И открылась многосложность мира,
И знобящий, свежий дух работы
Жизнь его наполнил до предела...

Дед был работящ по-родовому,
Выдюжил бедняцкую недолю,
Две войны осилил мировые
И сумел в гражданскую увидеть,
В чьи знамена дышит ветер правды;
Прошагал от Дона до Берлина
Сквозь стальную вьюгу, не склоняясь,
И принес в себе домой гостинцы —
Женушке и детушкам на слезы.
Пол-Европы он прошел,
а вышел

Дать корове сена — не вернулся...

И минут неспешное движенье
Прервалось в тот год послевоенный,
В час, когда, как жаркая солома,
Прошлое сгорало, а над домом
Будущее расправляло крылья;
И когда я, как по телефону,
Крикнул в печку, чтоб отец приехал
И, в тепло колючее шинели
Завернув, увез меня с собою,
Потому, что дед, лишь вышел —

пошатнулся,
Потерял от пули, в нем сидевшей,
Равновесье...

И поплыл навстречу
Ветру, полетел лицом в сугробы
И упал во снеги, зажимая
В кулаке соломинку...

А в доме
Нашем повелось с времен старинных,
Что мужчин должны растить мужчины.

* * *

Огромные лини в реке желтели,
Медлительно и важно проплывали,
Вращая плавниками еле-еле

На глубине под лодкой.. Не клевали.

Вдали гора белела меловая.

Овраги зеленели. Нам казалось:
Там бегает лиса, хвостом мелькая.
Иль это солнце в листьях отражалось?

За речкой — луг. А на лугу темнели
Осинники. В них зрела ежевика.
По ягоду ходить мы не хотели.
Да ну ее! Попробуй отыщи-ка!

Мы на обрыве бегали высоком,
Гонялись за цветными мотыльками
И мазались густым вишневым соком,
Обмениваясь весело тычками.

А в лодке дядька золотую кучу
Провез линей. А ежевику с луга
Старухи взяли. А стрелок везучий
Прошел с лисой, обвившей шею кругом.

А после луг вспахали, засадили
Картошкой, огурцами, кукурузой.

Но чернозем речные воды смыли,
И стало поле новое обузой.

Река мелела, заплывала тиной,
Бурьян торжествовал на месте луга,
Зеленый лес иссох наполовину,
Расползся, словно драная дерюга.

А мы играли. Много лет играли.
Играли, ничего не замечая...

А выросли — как вкопанные стали.

А глянули кругом — земля пустая.

СЕСТРЕ

Стареет все...

Но мы с тобою,

Как ни летели бы года,
Живою вспоены водою —
И будем молоды всегда.

У нас с тобой одно наследство:
Деревня, поле, отчий дом...

Мы, встретившись с тобою,—

в детство

В любое время попадем.
С местами свидимся родными,
Родные вспомним голоса...

И не останутся сухими
Мои глаза.

РОДИВШЕМУСЯ в ВОЙНУ

Уже опять к границам сизым
составы тайные идут,
и коммунизм опять так близок,
как в девятнадцатом году.

М. Кульчицкий

Над нами — небо звездное,
Пред нами — обелиск...

Мы рано или поздно
С тобою родились?

О, я хотел бы тоже

Среди героев — быть:

На славной речке Воже
Орду впервые бить.

А через шесть столетий
Под красною звездой
Осилить бой последний
С последнею ордой...

♦

Мы родились без плача

В просвете меж атак.
Так начали, а значит,
И жить мы будем — так!

Среди огня и стали,

Смотря на мир сквозь гарь,
Степенно разгрызали
Размоченный сухарь.
А враг, как хищный ящер,
Полз грозно на восток.
Но был для нас все слаще
Сухарика кусок.

Мы, кажется, не знали,
Не ведали беды —
Старались, подрастали,
Героями горды.

И становились строже,
И знали — чья возьмет...

И наконец он все же
Пришел — победный год.

Мучительнейше долго
Он в каждом сердце пел.
И вдруг — тридцатьчетверкой
В мир из войны влетел.

*

Мы помним: сорок пятый —
Салют и фейерверк,
Безногого солдата
Подбрасывают вверх...

И все. А после — елка.

И сласти. И огни.

Но почему-то долго
Плохие снились сны.

Мы утром воскресали
От смерти ли, от сна?
И не прошла, мы знаем,
И мимо нас война.
И я был тоже ранен,
Я тоже был убит.

И в нас вошли с годами
Майданек, Моабит,

И Сталинграда порох,
И небо над Москвой,
И те места, которых
Не знали мы с тобой.

*

Живем, латаем раны.
Преображаем жизнь.

Мы — поздно или рано,—
Но все же — родились!

Не сетуем на долю...

И наяву ль, во сне
На Куликово поле
Пришлось явиться мне.

Не тронули ни словом,
Ни плугом, ни косой
Его. Оно безмолвно
Стояло пред грозой.

Я захотел напиться —
Багрово-ал ручей:
Как ни быстра водица,
А кровь — доселе в ней...

*

А день рождался заново,
Бурлил, алел восток.

Холодный ветер запада
Поглаживал висок.
Мне думалось, что отчая
Земля не сводит глаз
С меня. Что ныне очередь
Доходит и до нас.

Что из огня да в полымя
Идет за веком век.

Что в жизнь приходит вовремя
Каждый человек.

Что в Бресте и на Воже
Торжествовала жизнь.
Что в наше время тоже
Без нас не обойтись.

БУШЛАТ

Я отправлялся на пост, в метель,
А он шел в наряд штабной.

Я отдал ему свою шинель,
А он мне — бушлат свой.

Мы хлоркой вписали свои имена,
Чтоб дружба — на веки веков:
«Владимир Евпатов» — надпись одна,
Вторая — «Борис Бурков».

Бушлат от морозов хранил и вьюг,
На нем в караулке спал...

Давным-давно отдалился друг —
А вот бушлат не пропал.

Он в пятнах мазута, в пыли дорог,
Рукав самокруткой прожжен.

Не знаю, как сохраниться мог
В кармане солдатский погон!
Три года — в бушлате. С тех пор уже
Семь... десять... двенадцать лет...

А прошлое — рядом. А дружба — в душе.
И этому смерти нет.

* * *

Я был мобилизован
Опять,
когда приказ
Министра обороны
В запас уволил нас.

Казалось бы, неплохо

Немного отдохнуть,
Но сердце и эпоха
Потребовали:

«В путь!»

Мы, как пружины сжаты,
Шли вопреки ветрам.
Армейские бушлаты
Служили снова нам.

Нам с высоты мигала

Зеленая звезда.

Мы делали привалы,
Чтоб строить города.

Вот этими руками
В переплетенье жил...
Смотри! И каждый камень
Краеугольным был!

Работаем. Охота
Свое сказать пером.
Но нам люба работа
И острым топором.
Пускай вспотели спины —
Очищена кора,
И вот до сердцевины —
Два взмаха топора.

Опоры ставить ЛЭПа,
Размешивать цемент —
У каждого поэта
Прекрасен инструмент.

Неутомимо ищем
Слова средь шелухи,
Но — всею жизнью пишем
Лучшие стихи.

* * *

Однажды старая картина
Задела душу.

Помню: там
Отец поддерживает сына,
Припавшего к его ногам.

Сын блудный — в нищенской хламиде,
Отец — в убранстве золотом...

Где сын бывал и что он видел,
Каким вернулся в отчий дом?..

Так думал я.

И понемногу

Стал сравнивать его с собой...
Рембрандт! Отправь меня в дорогу!
Пошли за собственной судьбой!

И вот — раскрылись сердцу дали,
За стороною — сторона,
Где судьбы бурно прорастали,
Как будущего семена,

2 В. Евпатов

17
Где все на свете я проверил
На шкуре собственной,
где мы

С заглавной буквы пишем
Север:

Он делает людей —Людьми.

Порою кажется: чем глуше
Места, тем слышимее век.
Да знает ли в толпе снующий,
Что значит — рядом! — человек?

Судьбе присяги не нарушу,
Не променяю жизнь на сон.
Но что же гложет мою душу?
О чем скорблю я? Чем смущен?

Дом! Где мой дом, Рембрандт,— не знаю.

Мечусь по свету без конца...

Найду ли путь к родному краю?
Вернувшись, встречу ли отца?..

ПОПУТЧИК

Попутчик слепой — на корме:

Седой и нескладно высокий...

«Не парус ли,— молвил он мне,—
Белеет вдали одинокий?»

И правда: белеет вдали —
И зрячему неразличимо!
На фоне зеленой земли —
Клочок белоснежного дыма.

Дрожит теплохода корма,
Свежо в сквозняковом просторе...
В глазах его вовсе не тьма
Колышется—Черное море!

Стоит, море слушая, он,
Душою пространство читает.
И молча ломает батон
И чайкам на голос бросает.

Откуда попутчик и кто?

Хлеб ловит летящая птица.

А ветер полощет пальто...
Пола, как крыло, шевелится.

ДРУГУ

На прошлое не будем лить елей -
Зачем нам охи, вздохи и итоги?

Не будем хаять старые дороги —
Пойдем по новым: каждый — по своей.

Пусть все, что открываем для себя,
Уже открыто многими другими,
Но есть пласты, не пройденные ими,
Есть тропы без обратного следа.

Есть язвы века, ждущие врачей,
Есть люди, заточенные в футляры,
Есть терпкие, целительные травы,
Цветущие в глухой тиши ночей.

Есть мудрые и точные слова —
Враги вранья и басенной морали...

В конце концов, и сами мы едва ли
Свои познали силы и права.
* * *

Люблю военные парады.

И в праздничный, и в скорбный час
Неоспорима сила правды,
Ведущей в будущее нас.

Тугие четкие колонны
Могучей верою полны
В то, что за ними миллионы
В годину мира и войны.

В них мощь и красота примера,
Вершина духа всех времен.

И взгляд заморского премьера
Невольно ими изумлен.

Их чтит весь мир. Их полюбила
Не только отчая страна.

Святая, сдержанная сила
В державной поступи видна —

Уверенная сила правды,
Переполняющая нас...
Люблю военные парады
И в праздничный, и в скорбный час.

ВОСХОДЯЩЕЕ СЛОВО

Брожу одиноко в прозрачной лесной тишине
Иль ровному гулу московских проспектов
Какая-то музыка медленно зреет во мне,
Какое-то слово, забытое мной, вспоминаю.

Как будто мечтанья и беды минувших времен
Я знаю до каждого вскрика, до капельки боли.
И словно бы тянется перст указующий: «Он!» —
Из дали былинной, из древней, дремучей юдоли.

Из той, где когда-то, нет! —давеча,

нет же! — сейчас
Сражался с Батыем и снова сражается предок.

«Ты должен,— звучит,— ты поведаешь скоро о нас.
О радостях наших поведай, победах и бедах!»

Там Родина — в прошлом, здесь — тоже она, и ее
Я чувствую, словно дыханье — от вдоха до вдоха,
И все — до смешка, до слезинки, до жилки — мое,
И грудь распирает входящая в душу эпоха.

Как ярое око горит надо мной небосвод.

И родичей очи глядят дружелюбно-сурово.

Душа раскрывается.

Полнится голос.

Вот-вот...

Вот! —

Краешком солнца горит восходящее слово!

* * *

Сен-Санса, Моцарта, Россини

Люблю уже который год...

Но только музыка России

В моей душе всегда поет.

Во мне ль одном?

Со дня рожденья

И до конца — во всех она,

Как мать и Родина, и время...

Какие были времена!..

Колоколами, бубенцами

Звеня, промчались те года.

Но песни, спетые отцами,
Остались в детях навсегда.
Они — не только в нашем слове,
Но и в поступке, и в судьбе.
И те, что слуху будто внове,
Давно присутствуют в тебе.
Они закваской вечной бродят
В крови. И годы — и века! —
Томят и мучат душу, вроде
Предгрозовые облака.
И луговая, полевая
Поет Отчизна.

Там и тут,
Венки мелодий создавая,
Хоры согласные поют.
И если рядом я услышу
Поющего —
расправлю грудь,
И подтянусь, и стану выше,
И постараюсь подтянуть.

* * *

Какая-то странная

Нынче погода:

Сочится, как дождь, темнота с небосвода,
Струится туман,
Накатами ветер
Взвывает уныло —

Как будто у стен крепостных вражья сила
Готовит таран.

Черны сквозняки,
И пустынны метели.
Откуда? С костлявой
Ручищи слетели —
Кащея? Горыныча? Вия? Кто он,
Таящийся рядом —
За слухом, за взглядом,—
Коварный фантом?

Безумец ночной,
Не смущай наши души!
Иди подобру-поздорову ты лучше.
Не стой за спиной!

Метнем свою мысль,
Если надо, из дома
В железный оскал и безумье фантома,
И посвист — на свист.

Сидят на плечах твоих
Сонные совы.

Парит над полями черно, невесомо
Крылатое зло.

Слова твои

Льстивой политы отравой,
Как лампою красной, подсвечено славой
Кровавой чело.

Свисти же, разбойник,
Мы тоже посвищем,
Не вечно же тлеть
На земле пепелищам.
Мы встанем горой.

Не вечны людские страданья и горе:
Найдется на каждого змия Егорий —
Народный герой...

Какая-то странная
Ночью погода
Буянила. Падала тьма с небосвода,
Свистя, словно сталь...

А день потому заиграл морем света,
Что некто не спал до зари.

Кто же это?

Не я ль?
АЗОВСКИЙ ВЕТЕР

1

Сухая степь играет ковылями,
Бессмертником, полынью шелестит,
Горячий воздух зыбится, как пламя
Бесцветное. Курган щербат, как щит.
Да в небе коршун — мертвыми кругами,
Да солнце разлилось над головой,
Да идол со скрещенными руками
Обвит степною высохшей травой.

Черты его округлены, размыты,
И грубый торс закрепощен в земле,
И ворон в ожиданье новой битвы
Оцепенел на каменном челе.

Струится терпкий, разогретый воздух —
В нем скифских трав целительный настой...
О славных временах, о битвах грозных
Все сердцу говорит в степи седой,
Когда стоит отцовский «Запорожец»
И отдыхает слабенький мотор,
А слух и зренье ловят, насторожась,
Все, что душе известно с давних пор.

2

Степь прячется. Кто ускользает в нору,
Кто — в высоту, кто — в заросли лесов:
Могучий конь идет с трудом, как в гору,—
Несет Петра, не взявшего Азов.

Лицо царя обманчиво спокойно,
Блестит в глазах скупое серебро —
Он думает с глухой тоской про войны.
И сердце тяжелеет, как ядро,
Что в сумрачную бездну увлекает —
В какие дали чувств и дум, кто знает?
Как с бурей на хребте — ступает конь,
Пусть буря от очей людских сокрыта,
В Петре кипит невидимая битва
Петра... с Петром. Здесь холод и огонь —
В противоборстве страшном и любовном
Сплелись в клубок во всаднике огромном.

О, царь! — он тоже смертный человек —
Хоть увлекает за собою век!

Он совладает с яростной толпою,
Он пушки различит в колоколах...
И должен, сможет справиться с собою,
Россию собирающий в кулак!

3

Словно туча, над степью навис лик Петра.
Пора, пора!

Не игра,

Если сжата страна до размеров двора,
Пусть и царского.

Хандра...

Эх, раскинуть бы руки над всею землей
И султана за шиворот взять бы одной,
А второй — короля.

Лбами их бы столкнуть под Полтавою,
А потом пировать посадить бы с собой,
А потом — отпустить со славою.

4

Там — среди свиты, там — среди войска царя
Я!
Там, среди степи, проход открываю в моря
Я!

Там, среди павших, чья кровь — как победы заря,
Я!

Там, среди бьющихся, пламенем грозным горя,
Я!

Там —среди всех, кто на свет появился не зря,
Я!

5

«Поехали! — отец промолвил строгий.—
Нас бабушка в Еланской заждалась...»
Машина раскаленною дорогой
От Миллерова к Дону понеслась.

К прославленному, тихому, седому,
Что шолоховским люди нарекли...
Отец сидит-рулит по-молодому,
А волосы его как ковыли.

Он в сорок пятом с Дальнего Востока
Привез домой семью и ордена.
Вся жизнь моя, от самого истока,
Ему, как речка с высоты, видна.

И мне известно, по каким дорогам
Прошел он — боевым и трудовым:
Комбатом был, учителем, парторгом...
О, как же я всегда гордился им!

Он по токам мотался и по фермам
На «ижаке» * — вершителем всего.
С улыбкою Петром прозвали Первым
В совхозе уважительно его.

* «Ижак»— просторечное название мотоцикла «Иж».
Покрытый щедро пылью черноземной,
Он и на хлебном поле, и в дому
Такой и был — всезнающий, огромный,
Ни в чем не уступавший никому.

Оратор и оратай, покоритель

Хингана и ударник трудовой...

И был под стать парторгу заместитель —
И тоже Петр. Но только — Петр Второй.

Как только вспомню иль в кино увижу

Мужчин той честной, яростной поры —
Мне кажется, что сам себя обижу,
Коль не скажу, что были все — Петры,

Все — первые в работе и веселье,
Красавцы, мастера — как на подбор!
Отец! Ты помнишь?..

«Снова, Вова, сели.

Приехали, сынок. Опять мотор...»

6

Восхожу на курган. И отец потихоньку восходит.
Стань на спину Донецкого кряжа —

до неба рукою подать.

Может, кряж — это конь,

что ковыльною гривою водит
И со скоростью времени мчится,

куда? — не видать.

Как Конек-горбунок иль в полете подбитая птица,
Кувыркается степь, и в паденье свистят ковыли.
И вращается небо.

О, как бы в него не свалиться!

Я в полете вцепился в колючую гриву земли.
7

Сухо и пряно. Колышутся тени.
Ветер-азовец полон видений.

Конною лавой воздух струится.

Див засвистал — половецкая птица.

Ветер колышет узорочье ночи —
Звезды горят как зовущие очи.

Утро коснулось вершины кургана —
Мак на свету заалел, словно рана.

Чья, неизвестно — врага или друга? —
Где-то вблизи заскрипела подпруга.

Фыркают кони, звенят стремена...
Где я? Какие теперь времена?

День начинается, полон видений.
Всадники скачут. Колышутся тени.

8

Спокойный день. Веселые копыта
В цветной степи танцующих коней.
Игра в пятнашки. Шуточная битва
Царя младого и князей-парней.

Серебряные трели в нежной сини.
Простор и свет. Душа Петра поет.
Кто щедро отдает себя России —
Себя навек в России обретет.

9

На берегу реки крутом
Был виден Шолохова дом,
Когда уехали оттуда —
Из Вешенской. Ушел паром.
Я глянул на дорогу: худо!

Пески, горячие пески

Пошли волнами, словно море.
Отец воскликнул: «На Базки!
Жаль, ни лопаты, ни доски
И тридцать сил всего в моторе».

Степь раскалилась, как котел.
Над нами плыл степной орел,
О бездорожье не тревожась.

Отец уверенно повел
По колее свой «Запорожец».

Сначала все прекрасно шло,
А после — только хорошо.
Потом — закончилась дорога.
Я выскочил, толкал... Еще
Рывками мы прошли немного.

И сели в рытвину вконец —
Уже измученный отец
Ия — юнец. А тут — азовец,
Как бессердечья, образец.
Откуда у погоды совесть?!

Отец жары умерил пыл:
Шинелью старенькой накрыл
Почти горящую машину.

На хутор брошенный сходил,
Принес надежную лесину.

И мы поехали, туда-

Сюда раскачиваясь в ямах...

Отец держался: «Не беда!..»
А вены, будто провода,
Гудели на руках упрямых.

Мы поползли за метром метр
Сквозь знойный суховейный ветр,
Песчаные срезая банки,
За километром километр
Одолевая, словно в танке.

Отец шутил: «Ну, это — смотр
Парадный. А на фронте вот
Такая ли была потеха!..

В Еланской бросились к нам: «Петр
Андреич, как же ты проехал!..»

Раздумывая обо всем,
Пришел я к выводу: Петром
Отца назвали не случайно —
Он на Петра похож во всем,
И это для людей не тайна.

Но улыбнулся мне в ответ
Отец: «Прямого сходства нет! —
Затем задумался: — А впрочем...
И все ж послушай мой совет,
Сынок: гордись собой не очень.

Поездка наша —что игра.

Мы добирались до Хопра
С трудом, но в кои веки...
А дух Петра, черты Петра
Есть в каждом русском человеке!»
дом

* * *

Я строю стихи, как дома,
Чтобы люди в них жили
И души бездомные
Щедрый очаг находили.
Чтоб путников ждали
Они на глухих перекрестках,
На древних дорогах,
На трассах земных и межзвездных.

Фундамент их прочен:
Живая душа — их основа.

И кладка надежна,
И к слову подогнано слово
С такими, как смог я,
Уменьем, стараньем, любовью —
И спаяно намертво
Вязкой венозною кровью.

Прислушайся, путник!
Немного постой у порога.
Кто б ни был — приди,
И постой, и послушай немного.
Тебе — этот дом
Многокомнатный, многооконный.
Здесь много печалей

И радостей —тоже довольно.
Прислушался? Слышишь?

Звучащему сердцу внимаешьг

Не бойся — входи:

Может быть, ты себя здесь узнаешь.
Здесь нету запоров

И стражей с мечами у входа:
Уйти иль остаться —

Все просто. Как долг и свобода...

Стихи — как дома.

Так входи же — построил стихи я!..
Беснуйся! — не сдуешь,
Не выдуешь душу, стихия!

* * *

Философ-дождь стучит в мое жилище —
Добрейшее, святое существо.

И на душе спокойнее и чище
От бормотанья мерного его.
Что он лопочет? Не понять ни слова.
У истины, увы, не вижу дна.

А за окном поет... И снова, снова
Мелодия какая-то слышна.

То заструится, как ручей-мечтатель,
То заклокочет горною рекой...

А может, есть и в перезвоне капель
Какой-то смысл? Да слушатель такой!
Ну что ж, тогда я поступлю иначе:
Открою окна музыке моей
И, засыпая, призову удачу,
Чтоб завтра было утро мудреней...

Но оказалось — мудрости не надо,
Не надобно удачи никакой.

Я вышел в сад — и мне хватило взгляда:
Произошло преображенье сада —
Стволов сияет черная прохлада,
И листьев глянец светится живой,
И все вокруг — запело, засвистало
О том, что отдал дождь всего себя...
И мне близка, понятна сразу стала
Простая философия дождя.

* * *

От людей отступиться — себя потерять.
Сколько ж надо любви и тепла,
Чтобы душу — ив стужу! — открытой держать,
А она все горячей была!

Надо камень добыть и раствор развести —
И себя возвести, словно дом.

Не беречь свое сердце, как спичку в горсти,
А возжечь маяком иль костром.

Мы построим себя, жизни душу открыв.
А потом испытать нас должны
Все четыре стихии земли на разрыв
На четыре ее стороны.

И на сжатие — тоже... И если душа
Приютит и приветит людей —
Неизбывным теплом и любовью дыша,
Жить да жить — до бессмертия — ей.

* * *

Больно смотреть на больных голубей.

Перья встопорщила бедная птица.

Сбоку подходит прохожий: «Добей!

Жаль только — в дело ничем не сгодится...»
Нет. Не сумею я птице помочь,
Но и добить недостанет мне силы.
Разве мы вправе подталкивать в ночь
Слабых, стоящих у края могилы?

Вправе ли стебель ломать у цветка,
Если бутон не увял самый поздний,
В потной ладони томить светляка,
К небу морские вытаскивать звезды?

Лучше уж так вот стоять, не дыша,
Видеть, как солнце за город садится,
Как отлетевшая птичья душа
В воздухе тихо пушинкой кружится.

* * *

Измайлово. Осень. Старик на скамье
Застыл, не спеша почему-то к семье,
Иль нет ее? Гнутся березы от ветра.
Наверно, домой-то лишь полкилометра,
Но он все сидит. Не в последний ли раз?
Из прямо смотрящих слезящихся глаз
Прохлада, как осень сама, вытекает,
Как будто погоду старик навевает
И держит во взоре природу и нас.

Такое слияние мира и взгляда —
Расплата за прошлое или награда?
Но как бы то ни было — пусть он сидит
И, может быть, зиму еще сотворит,
Наполнит природу пронзительным знаньем,
Укроет деревья морозным дыханьем,
Навеет простые, как стеклышки, сны
И будет живым восседать изваяньем,
Как зимняя жизнь в ожиданье весны.

А может — настолько старик одинокий,
Что хочет остаться навеки в потоке
Листвы и дождя —у людей на виду...
Когда по аллее продрогшей бреду —
Понять не могу и помочь не умею,—
Он прячет поглубже продрогшую шею,
Сутулится, будто бы силится встать...
Но только к скамейке его подоспею,
Он машет рукой и садится опять.

В сердцах чертыхаюсь я: со стариками
Беда... Что им надо, не ведают сами.
Вот первая капля упала, потом
Вторая — он молча сидит под дождем.
А девушка в плащике красном тикает,
А черная шляпа его намокает —
На краешке капля скопилась. Вот-вот
Она оторвется, она упадет
На шею худую, на впалую грудь.

И в силах ли он эту каплю смахнуть?

ГОСТЬИ-ПТИЦЫ

Птицы влетели к нему на балкон.
Долго, внимательно слушал их он.
Песня морозна была и свежа —
Дрогнула у человека душа.

Жил он, наверно, на свете не зря —
Понял. Да выйти к пугливым нельзя.
Прыгали долго и пели.

После, фыр-фыр, улетели.

Вышел потом на балкон человек,
Счистил ладонью со шкафчика снег,
Крошек насыпал, немного пшена.
«Снова чудит!» — улыбнулась жена.
В комнату теплую после вошел.

Сел у окошка за письменный стол
Книгу о веке, о жизни читать,
Птиц возвращения ждать.

Долго сидел он, сутулясь.

Только они не вернулись...

ТЕЛЕВИЗОР КВН

Я живу в коммунальной квартире,
Где течет иногда с потолка.
Населенье квартиры — четыре
Старых женщины, три старика.

Семь наставников, каждый другого
Основательней, старше, мудрей.

Но зацепится за слово слово —
И тревожно, и холодно в ней.

Как бы ни было, эта квартира,
Как и прочие, жизнью полна.

И прообразом вечного мира
Наступает и в ней тишина.

В каждой комнатке нашей коммуны
Сокровенные есть уголки,
Где свои постоянные думы
Забывают порой старики,

Где отходят от вечной работы,
Все прощая и каясь, они,
Забывая про старые счеты —
За копейки, за граммы, за дни.

Здесь, покрытый накидкой зеленой,
Средь бессмертником пахнущих стен,
А порою — под древней иконой, —
Стародавний стоит КВН.
Здесь они узнают про погоду
И Москвы, и других городов,
Смотрят фильм современный сквозь воду
В линзе пятидесятых годов.

И прилежно чаи распивают,
И на все получают ответ,
И в одиннадцать всё выключают:
Телевизор и комнатный свет.

И лежат в ожидании чуда —
Не отводят свой взгляд от окна
И глядят, как сияет оттуда
Телевизорным светом луна.

СОСНА

Сосну повалили, сосну распилили.

И жаром распилы мой взгляд опалили.

И длинное-длинное, стройное тело
В лучах заходящего солнца горело.
Лежала сосна. Сердцевина ствола
Иголочкой света прошита была —
Прозрачною нитью начального года.
А после — колечко пустила природа,
И после — еще нарастила года...
Но что же внутри у сосны — пустота?
А может быть — ось? И сосна золотая
Столетье росла, эту ось обрастая,
Прозрачную ось доброты, чистоты —
Нетленной, как лучшие наши черты:
Черты бескорыстия, девственной речи,
Возвышенной, верной

Любви человечьей...

Сосна так светилась, такое тепло
От нити накала прозрачной текло,
От четких колец годовых уплотненных,
От веера веточек желто-зеленых,
Что было в суровой природе теплей...
Так надо ль печалиться, братья, о ней?

Родная! Мы разве не схожи? С рожденья
Формуют нам душу пространство и время,
В глубинах ее концентрируя свет
Незримый — которого, кажется, нет.

И грозы да бури бушуют над нами,
И мы окольцованы тоже годами,
И мы покрываемся тоже корой,
И нас за ничто принимают порой.
И нам говорят, что не любит пустот
Природа — и пильщик выходит вперед,
И шагом железным подходит к стволу,
Где крестик поставлен — заводит пилу...
И падает крона из стаи вершин.

И в душу железный врубается клин...

Сосна! Для чего? Для кого ты росла?
Все выше, стройнее, добрее была?
Ты нас от дождя и от зноя спасала,
А солнце на ветках густых отдыхало,
Где гнезда свои птицы певчие вили...
Кого же: тебя иль меня повалили?

* * *

От жалости — душе еще больней,
Но не спокойней, не светлей, не легче.
Беда придет, и часто вместе с ней
Сочувствие навалится на плечи.

Друг жалости не принесет к ногам.
Друг — это тот, кто помолчать умеет,
Кто тишину нарушить не посмеет,
Когда понятно все без слова нам...
Так думал я когда-то. Но теперь,
Когда душа бронированной стала
От разочарований и потерь,
Хотел бы кое-что начать сначала.

И быть к друзьям терпимее своим,
Внимательнее и добрей к любимым —
Как долго был безжалостен я к ним,
А мог бы стать родным, необходимым!

Да. Сух мой слог и шелестят слова,
Взгляд с каждым днем необратимо строже,
И древо ощущений на дрова
Распилено, расколото... И все же —

Душа жива. И я ее несу,
Хоть под бронею, чистой — как вначале.
И выжмет жизнь последнюю слезу
Из временем легированной стали

Когда-нибудь над чьей-нибудь бедой,
Над тем, кому участие — отрада...

Но примет ли его друг молодой,
Не скажет ли, как раньше я: «Не надо!»?

* * *

Мне мало знанья обо мне,
Услышанного от другого —
Пускай любимого, родного...
Хоть верю другу и родне.

Да. Мы видней со стороны.
Но мало нам чужого взгляда.
Что сердцу даровая правда?
Ему подачки не нужны.
Оно само желает жить —
Кипеть, страдать и ошибаться,
Срываться, падать, воздыматься,
Над жизнью беркутом кружить.

И удивляться, что она,
Столь дико страстная, в полете
Парящим видима до дна,
Что мощь высокая дана
Куску пульсирующей плоти,

Что, презирая небеса,
На землю с горестной любовью
Глядят, глядят твои глаза,
Промытые своею болью,

Что до былиночки видны

Поля, до капли —океаны...

Что поучения важны,
Как дальние на карте страны.

УЧИТЕЛЬ

Тихою тенью стоит он всегда за спиной.

Что ни твори — не поморщится, не улыбнется.
Только и чувствуешь: неодинокое бьется
Сердце твое. Если вслушаться всей тишиной.

Кем бы ты ни был — он рядом страдает, любя.
Что б ты ни делал — ни слова не молвит упрека...
Бойся минуты, когда он оставит тебя —
Осиротевший, куда побредешь одиноко?

Словно источник иссяк и светильник погас —

Все всколыхнется, и точка исчезнет опоры:
Жизнь, как листва, потерявшая с деревом связь,
Страшно свободная, в чуждые канет просторы...
Что же с того, что земля велика? За века
Тысячи тысяч мудрейших себя воспитали,
Чтоб возле тех, чья душа молода и легка,
Чуткие тени незримым дозором стояли.

* * *

Как нами не ценима
Родной земли краса!
Куда спешим? Ведь мимо
Мелькают чудеса.

Их ищем в дальних странах,
Укутанных в туман.
Не видим океана,
А рядом — океан.

Унылые привычки,
Транзистор на груди...
А надо с электрички
Сойти на полпути.
На остановке тихой
Душа светлым-светла,
Летает над гречихой
Прозрачная пчела...
Расстаться с остановкой —
И полевой тропой
Пойти к горе далекой —
Высокой, голубой,
Чтобы взойти к простору
И родину обнять,
Чтоб дальний путь на гору
Помог себя понять.

* * *

Луг вспахан солнечным лучом,
Засеян утренним дождем,
Апрельским ветром быстротечным
И чем-то вечным и предвечным,
Чему и стужа нипочем,
И августовский зной всесильный,
И астраханец — ветер пыльный...
Дождь травостой сулит обильный,
Свет пахнет свежим калачом.

Как луг весною ранней пышет!
Люблю смотреть, когда он дышит,
А над равниною пустой
Играет ветер молодой —
Почти что видимый, летает
И щедро землю засевает
Любовью, светом, красотой...
А может, зернышко порой
И в наши души попадает.

* * *

«Природа в меня влюблена.
Сегодня она холодна.

Не радует ярким нарядом.
И ясным сияющим взглядом,
Увы, не ласкает меня.

Но то промелькнет в стороне
Осеннего клена раскраской,
То сойкой откликнется мне,
То в предгрозовой вышине
Нежданной потешит гримаской.

И я в нее тоже влюблен
Навеки. И мы не умрем!» —
Вот что уяснил я, шагая
В лесах подмосковного края
Под мелким сентябрьским дождем.
* * *

Я жил в дому, что был сильней меня.

Там чад стоял и музыка бренчала.
Казалось, каждый раз с приходом дня
Меня волной в прошедший день смывало.

И вот однажды я пошел к реке —
И был все тише, тише шум содома,
Чем дальше, дальше уходил от дома...
Потом чертил узоры на песке.

Накатывала мутная волна,
В рисунок исправления вносила.

Затем еще. Затем еще одна...

О сколько же во мне терпенья было!

До вечера я воевал с волной,
Но так и не добился перелома.
Стемнело. В темноте пришел домой.
А утром навсегда ушел из дома...

Давно свой чад, свой гомон у меня.

А там тревожно, жутко, незнакомо
Гремит будильник, воет тишина —
В пустых стенах оставленного дома.

* * *

Шоссе печален плавный поворот.
Сжимается душа тоской ответной.

А родина в окно ночное бьет
Из года в год рябиновою веткой.

— Ты, осень? — Да.— Позволь еще хоть раз
Напиться солнца, надышаться летом...

— Но я пришла. Настал суровый час
Дышать иным — колючим, стылым ветром.
— Ты что, зима? — Я ничего. Я — тут.
— А где же осень? Мне необходимо
Еще хотя бы несколько минут —
Налюбоваться огненной рябиной.

— Ах, ты — весна? — Скорее отворяй!
— Куда спешишь? Еще немного надо
Деньков холодных, чтобы урожай
Снять с книжного взлелеянного сада.

Шоссе гудит, трезвонит и поет...
А я в любую пору не скучаю.
А захочу — и выйду из ворот:
Весь мир за поворотом повстречаю.

АЙДАР

Бессмертников сиреневое поле —
На самом гребне меловой горы.
Я над Айдаром плаваю на воле —
Ласкаю взглядом мирные миры.
Айдар-река бормочет под горою.
С обрыва видно: чистоту со дна
Струит родник, серебряный порою.
А говорят — прозрачность не видна.
Айдар-гора как печка разогрета.
Чуть шелестит горячая трава,
И жаворонок где-то в гуще света
Щебечет свои звонкие слова.

Лежу в траве — мне ветерок сплетает
Из запахов дурманящих венок,
Стрекозы золотые обвевают,
Кузнечики колдуют возле ног...
Ну где же, братцы, вы скажите, мера:
Пленила ваша ласковая рать.
Лежу и вспоминаю Гулливера —
Но путы нежные не стану рвать...
ночь

Как в пламя воплощенный разум,
Горят созвездья и костры...

Уснул напарник за КамАЗом
Под марлею от мошкары.

Полны земля и воздух жизни,
Мошка парит как кипяток,
Качаются на травах слизни,
У ног — ночных жуков поток.

А я один между кострами
Колдую, и вокруг меня
Язычески танцует пламя,
Как будто племя у огня.

В костер подброшено полено —
И к звездам стая искр взвилась.
И возникает постепенно
Меж небом и землею связь.

И с миром я незримо связан.

И превращается в золу
Все, чем доселе был обязан
Я щедрому чертовски злу,

Все, что стояло между мною
И жизнью подлинной, меня
Непробиваемой бронею
Убийственно весь век храня.

И огненная, молодая,
Первичной чистотой мудра,
Луна? или душа? сияя,
Восходит слитком серебра,
Что, выплавлен в горниле ночи,
Незрим во мне и в небе — днем,
Лишь из очей сверкая в очи
Своим огнем.

* * *

Лицо темнеет — на душе светлей.
Когда душа переживает лето,
Неясно: свет стекается ли к ней
Или сама она — источник света.

Я строю дом. Он, может быть, чуть-чуть
Предметней воздуха. Но я предполагаю:
Он сможет вширь пространство разомкнуть,
Чтоб людям грудью полною вздохнуть.

А я от них себя не отделяю.

Во прахе ноги — голова в венце:
Земля и небо в нас соединимы.
И мы храним в единственном лице
И сердце матери, и память об отце,
И чудо темени, и чувство пуповины.

ЧЕЛОВЕК

Я дам название предмету,
Определю его удел —
И он уже не канет в Лету,
Хотя бы даже захотел...

И заволнуюсь: все ли это?

Открою красок превращенье,
Таинственные письмена
Прочту, определю теченье,
Значенье завтрашнего дня...
И улыбнусь: да все ли это?
Мир напою теплом и светом,
Неустрашимо проложу
Дороги к звездам и планетам —
И древо жизни посажу...

Но все ли это? Все ли это?

* * *

Что случилось? С природою или со мной?
Что за шелест, и трепет, и гул?

То ли ветер изнанкой листву развернул,
То ли голубь крылом у балкона махнул,
То ль качнулся фонарь за стеной?

За окном шевелилось, гудело, текло —
Словно грозная армия шла.

Или это дрожало от ветра стекло?

Или просто поземка мела?

За окном закипела и вздыбилась мгла.
То прибавился уровень вод —
И река прямо к окнам моим подошла?
Иль кружит мотыльков хоровод?

Так дыханье зашлось, что нельзя превозмочь.
Вознеслось! И низвергнулось вдруг!..

Утром вспомнил: какая-то странная ночь...
Просто взвинченность? Или испуг?

Я сказал: «Показалось!»— и глянул в окно,
Где обрезанный тополь и свет...

Думал: я — изменился, а там — все одно.

Вижу: минула тысяча лет.

* * *

Где в крапиве и полыни
Кучи щебня и стекла,
Рядом с городом поныне —
Неумолчная пчела.

Здесь пустынная такая,
Золотая вышина.

Только ось гудит земная
Равномерно, чуть слышна.

Солнце облако пробило.

И видать, как сквозь стекло,
Все, что будет, все, что было —
Да быльем не поросло.

* * *

После бабьего лета печально в лесу:
Ни цветочка уже, ни грибка.

Только ясность осеннюю в сердце несу,
Мятный привкус ее холодка.

Только чище лесной многоцветный пожар,
Да становится хрупче лоза,
Да прозрачной березы тончающий шар —
Как большая сияет слеза.

Все светлее в лесу. Холодней и светлей.
И виднее далекое все
До полян и полей...

Но, жалей — не жалей,
Разве вспять повернешь колесо!

И зачем поворачивать?

Так хороша

Осень, свежая, словно озон,
И, как птица, продутая светом душа
Жизнь со всех ощущает сторон.
ты и я

* * *

Хорошо одиноким в час,
Когда их никто не тревожит,
И пустынны пространства,
Открыты повсюду пути,
И ничто обольстить их
Обманчивым блеском не может,
И не мучит желанье —
К любому, к любой подойти.

Но, увы, не всегда
Одиночество даром дается,
И нечасто доводится
Тихому жить в тишине:
Ах, как сердце стучит! —
Словно птица плененная бьется,
Как поет о любви! —
На последней, тончайшей струне!

А когда после смуты,
Безмолвной борьбы исступленной,
Ожидая спокойствия,
В лес или поле пойдешь —
Каждый лист засмеется
Навстречу лицом с медальона,
В каждой ветке услышишь
Любовную чуткую дрожь...
Мы на строгих примерах
Со школы себя воспитали.
Жизнь в лицо мне смеялась:
В аскеты себя не готовь!
Но опять и опять
Повторю, что сказал я вначале:
Ничего или все!

Одиночество или любовь!

А боязнь одиночества —
Страсти двойник затаенный —
Точит сердце мое.

И невольно срываюсь на крик:
Что ж — бродить одному

И во всех быть на свете влюбленны?
Что ж — молчать и молчать,
Когда алчущий рот стоязык?

Я на всех языках бы
Признался в любви всем живущим,
За любого бы умер,
Родился для каждого вновь —
Только строгая сдержанность
Сердцем владеет все пуще:
Ничего или все!

Одиночество или любовь!

Горько пахнет полынь,
За березами солнце садится —
Будто красную розу
Медлительно сносит поток,
Словно ночи прообраз —
Огромная черная птица
Пролетела над лесом...

Мелькнул между веток платок.

Отзываясь в душе,
Каблучки простучали навстречу,
Просияли глаза — будто солнце вернулось...

И вновь —

Тишина и покой...

Пусть проходит за вечером вечер —
Ничего или все!

Одиночество или любовь!

* * *

Летит автобус как стрела —
Искрится полумгла.

Летит сквозь миллион свечей —

Бетонных фонарей.

Летит сквозь миллион миров —
Сквозь миллион сердец.

Найдется ль сердцу моему
Родное наконец!..

А после к дому своему
Сквозь огненную тьму
Идти опять, как ни верти,
Придется одному.

По бездорожью. Напрямик.

Почти что наугад.

Я в сердце темноты проник,
Но не пойду назад.

И не у кого расспросить,
Куда он — путь прямой?
А впрочем, что же может быть
В конце концов за тьмой!

МЕДСЕСТРА ВЕРОНИКА

Ничего нет прекрасней минуты, когда в тишине
Милосердной, больничной,

до звона стерильной палаты
Открывается дверь и тихонько подходит ко мне
Медсестра Вероника в светящемся лунном халате.
В медицинском училище долго учили ее,
Как железной иглой протыкать мою синюю вену,
Как улыбкой дежурной смирять беспокойство мое
И в своем кабинетике видеть палату сквозь стену.
Ей бы дома сидеть да прозрачные пальчики греть
О спокойную чашку горячего терпкого чая.
Ну так что же ее на меня заставляет смотреть,
Что она за моим равнодушным лицом различает?
И под пристальным взглядом

глаза открывал я не ра^
И глядел на нее, не меняя лица выраженья,
И смотрела, казалось, она на меня целый час,
И стучало в висках моих строгое звонкое время.
Так стояла сестра. А потом уходила. Без сна
Я с глазами открытыми долго томился в палате
И сквозь стенку смотрел,

как сидит возле чая она
В свете лампы настольной,

в светящемся лунном халате.

гвоздики

1.	Она

Внимательно и строго три гвоздики
Сама себе на рынке выбирала.

Пошла в кино и тоненький букетик
К пальто рукой прозрачной прижимала.

Сама стояла за билетом в кассе,
Сама стакан купила лимонада
И выпила тихонько полсгакава,
От пузырьков не отрывая взгляда.
Привычно отрешенными глазами
Смотрела на экран и улыбалась.
Одна осталась в опустевшем зале,
Одна до остановки добиралась.

Ждала автобус целый час. Дрожала
От ветра и мужских случайных взглядов.
И о своем, неведомом мечтала

В автобусе с каким-то парнем рядом.

2.	Он

Ну и надо же быть вот таким дураком:
Горевать ни о чем, ни о ком,
Будто в руки упало Жар-птицы перо,
Но унес его ветер метро.

Ну и надо же следом ходить целый день —
И неделю, и месяц, и год.

Нараспашку — пальто, и берет — набекрень:
Дождь струится ли, снег ли идет.

Будто встретился вдруг со своею душой,
Только страшно быть с глазу на глаз:
Проще вновь сторониться души, как чужой,
Легче тешить себя: «В другой раз!..»

И смотреть, как она в полудетской руке
Нежно держит гвоздики свои,
Как на звездной окраине, на сквозняке
По тропинке бежит от любви...

АВГУСТ

И считаю я так: пусть она величаво летит —

Пусть пушинка летит

в восходящем воздушном потоке.
Вот она зацепилась — на листике клена дрожит,
Вот отчалила вновь

и в простор уплывает далекий...

В нашем городе в августе женщины, словно цветы
На реке величавой. Как скажешь — которая краше!

И как можно к одной, да —
хотя бы к одной подойти,
Если даже она, улыбнувшись, рукою помашет?

Вы зовете меня? Возвышаете душу мою?

Только как я могу? Извините, люблю я другую.

Дайте лучше на Вас я подольше
чуть-чуть посмотрю,

Прежде чем отойти, ну а большего я не взыскую.
В этой юбке широкой и кофточке этой тугой
Каждой клеткой поет — что скрывать! —

Ваше крепкое тело.

Но простите меня, я мечтаю давно о другой...
Помашите опять — как красиво рука загорела!

Вы ушли в синеву. Вы медлительно скрылись вдали.
Только Ваш силуэт, будто вышитый,

в небе хранится —
Или синькой небесною Ваш силуэт обвели,
Или Вас повторяет полетом незримая птица,
Или сердце мое...

Уходите же, радость моя,
Сквозь трепещущий август,
сквозь лиственный свет — на свободу...

Пусть пушинки летят, пусть летят—провожаю их я
И в сентябрь захожу,
как в прохладную, чистую воду.

ОТ ЛЮБВИ

Я убежать хотел —
Бурлит ручей.
Я вправо повернул,
А там — река.

Я влево полетел —
Шумит разлив.

Я бросился назад—
Там океан.

ты и я

1

Не замечаем, просыпаем
Рожденье солнц, паденье звезд.
Вот и сейчас, увы, не знаем —
Что между нами родилось?

Не научились видеть сути
Во вздохе, в зернышке песка.
Стоим-молчим на перепутье,
Когда минута дорога.

Страшна, прекрасна, величава
Жизнь впереди — как горный пик.
Тебе — налево, мне — направо.

А может, вместе — напрямик?

2

Мне казалось: ну что еще надо —
Я доволен спокойной судьбой...

А хватило лишь слова да взгляда,
Чтобы я воспарил над собой.

Словно ранее был я бескрылым,
Оттого — молчалив, нелюдим...
А теперь мы с тобою над миром,
Взявшись за руки, вместе летим.

3

Говоришь ты: «Что бы ни случилось,
Я отныне и навек — твоя!»

Эту фразу: «Что бы ни случилось...»
Многократно повторял и я.

Все, что будет — радости и муки,—
Наша жизнь... И вижу: вдалеке
Мы с тобой не расцепляем руки
В нашем заключительном пике...

НОВОСЕЛЬЕ

Насыщен светом и теплом
Весенний чистый дом.

Мы в этом доме световом
С тобою заживем.

Рокочет город как прибой,
Что ластится к земле.

Апрельский ветер голубой
Как шелк дрожит в стекле.

Сияет солнце на полу
Как золотой палас.

Два чемоданчика в углу
Да связка книг у нас.

Везде — покой и тишина.

Повсюду белизна.

Из приоткрытого окна
Мелодия слышна.
Она — красива и проста —
Не устает звучать...

И так спокойна, так чиста,
Что страшно жизнь начать.

* * *

Прохладное, тонкое небо апреля.

Без снега, быть может, всего лишь неделя,
Но ласточки стали с карнизов нырять,
И прикосновения милой — нежнее
Апрельского воздуха тонкая прядь,
И дальнего леса коснулось волненье,
И луга и поля разбужена гладь.

А дома по-прежнему зимнюю пору
Лелеет седой приазовский ковыль.
Зачем зверобоя мы целую гору
На шкафе хранили? К лечебному сору
Летят сквозняки, затевая кадриль.
Махнешь рукавом ли, заденешь ли штору —
Везде раздраженная, тучная пыль.

И нам раздражаться легко, но не надо.
Легко простудиться —такая прохлада.
Покуда с посадкой цветов подождем,
Но — стекла промоем, из старого сада
Цветочной земли принесем на балкон,
Для ясного солнца, для чистого взгляда
Отмоем, проветрим, продуем наш дом.

* * *

Зачем выяснять отношенья? Смолчим.
Посмотрим в ночное окно.

Послушаем сердце и вспомним, что им
За нас все давно решено.
Есть в душах орешки, твердыни, кремли,
Нечасто доступные нам.

Когда-то мы, помнишь, друг с другом пришли
В любовь и молчанье — как в храм.

Ведь было же время: хоть год промолчи —
Меж нами вниманье и свет,
Как будто любовно горят две свечи...

Теперь ничего уже нет?

Ведь было же! За руки только возьмись —
Казалось: пойдем по воде

Иль птицами взмоем в безмерную высь
Навстречу встающей звезде...

* * ♦

— Ты виновата!

— Ты виноват!

Нас разобщил

Обоюдный разлад.

Что теперь:

Скорые — в разные стороны?

Нашу любовь

Склюют черные вороны?

Нас называли:

Он и Она.

Что теперь:

Пепел на все времена?

Кто там пришел?

Три коротких — подряд...

— Я виновата...

— Я винова-а-ат!
УТРО

*

Любимая! Где ты?

И что с тобой

Творится этой ночью?

Почему

Напоминает ночи каждый шорох
И смех, и стон, и сладкий шепот
Твой?

♦

Луч

Ночь пробил?

Нет, это просто ветер...

Вдали летит

И северным крылом
Меня задело,
Обласкало солнце.

*

Любимая!

Превозмогаю боль.

И вырастаю выше облаков,
Чтоб заключить в объятьях
Мир любимый.

Восходят к небу световые травы,
Колышутся деревья световые,
Сочится светом каждая вершина,
И серебрятся свежим светом тучи.
*

Не спал бы я отныне
Никогда.

Чтоб не проспать
Ни одного рассвета.

*

И в камень свет стучится.

Ну а сердце?

Оно напоминает

Каплю света.

*

Любимая —
Олицетворенье мира.

*

Как беспредельна жизнь
В рассветный час!..

♦ ♦ ♦

Где все рождается — меж небом и землей,
Где все растет — между землей и небом,
Делись со мною и бедой и хлебом,
Делись со мной!

А что могу тебе я принести?

Живой воды напиться из горсти
И несколько румяных яблок света
Из урожая нынешнего лета...

И будет все: весь мир и Подмосковье,
Дымы костров и светлые прибои
Морей, лесов, небес — любовь хранить...
И будут на земле и наши дети —
Преображенье нашего бессмертья,
Со всем живым связующая нить.
СОДЕРЖАНИЕ

Азовец

«Я ветви раздвинул и вышел из леса густого...»..................3

Время . .	.	..............................4

Две матери .....................................................5

«Выбегая поиграть из дома...»...................................7

Дед.............................................................8

«Огромные лини в реке желтели...» . .	 10

Сестре.........................................................  11

Родившемуся в войну.............................................12

Бушлат..........................................................15

«Я был мобилизован...»..........................................16

«Однажды старая картина...»....................................17

Попутчик.......................................................18

Другу..........................................................19

«Люблю военные парады...».......................................20

Восходящее слово...............................................20

«Сен-Санса, Моцарта, Россини...»................................21

«Какая-то странная нынче погода...».............................22

Азовский ветер..................................................24

Дом

«Я строю стихи, как дома...»....................................31

«Философ-дождь стучит в мое жилище...».........................32

«От людей отступиться — себя потерять...».......................33

«Больно смотреть на больных голубей...».........................33

«Измайлово. Осень. Старик на скамье...».........................34
Гостьи-птицы.....................................................35

Телевизор КВН....................................................36

Сосна............................................................37

«От жалости — душе еще больней...»...............................38

«Мне мало знанья обо мне...».....................................39

Учитель..........................................................40

«Как нами не ценима...»..........................................41

«Луг вспахан солнечным лучом...».................................41

«Природа в меня влюблена. .».....................................42

«Я жил в дому, что был сильней меня...»..........................43

«Шоссе печален плавный поворот...»...............................43

Айдар............................................................44

Ночь............................................................	45

«Лицо темнеет — на душе светлей...»..............................46

Человек..........................................................46

«Что случилось? С природою или со мной?..».......................47

«Где в крапиве и полыни...»....................................  47

«После бабьего лета печально в лесу...»..........................48

Ты и я

«Хорошо одиноким в час, когда их никто не тревожит...» . . 49

«Летит автобус как стрела...»....................................51

Медсестра Вероника...............................................51

Гвоздйки.........................................................52

Август...........................................................53

От любви.........................................................54

Ты и я.........................................................  55

Новоселье........................................................56

«Прохладное, тонкое небо апреля...»..............................57

«Зачем выяснять отношенья? Смолчим...»...........................57

<— Ты виновата!..» . .	........................58

Утро...........................................................:	59

«Где все рождается — меж небом и землей...»......................60
Владимир Петрович ЕВПАТОВ

АЗОВСКИЙ ВЕТЕР

Ответственный за выпуск Б. Рябухин

Редактор А. Вершинский

Художественный редактор Г. Комаров

Технический редактор Н. Александрова

Корректоры Е. Дмитриева, Н. Самойлова

Сдано в набор 05.12.85. Подписано в печать 17.03.86. А 08091. Формат
70X108’/за. Бумага типографская № 1. Гарнитура «Литературная». Печать
высокая. Условн. печ. л. 2,8. Усл. кр.-отт. 3,32. Учетно-изд. л. 2,6. Тираж
15 000 экз. Цена 25 коп. Издат. № 2324. Заказ 5—430.

Ордена Трудового Красного Знамени издательство ЦК ВЛКСМ «Молодая
гвардия». Адрес издательства: 103030, Москва, К-30, ГСП-4, Сущевская ул., 21.

Полиграфкомбинат ордена «Знак Почета» издательства ЦК ЛКСМУ «Мо-
лодь». Адрес полиграфкомбината: 252119, Киев-119, Пархоменко, 38—42.

25 коп

Молодая гвардия