В1Ъ1ю1ека
ЦМК
Тогип
Л. Я. Паклина
ИСКУССТВО
ИНОСКАЗАТЕЛЬНОЙ РЕЧИ
Эзоповское слово
в художественной литературе
и публицистике
Под редакцией
проф. Е . И . ПОКУСАЕВА
Издательство Саратовского университета
1 971

8Р1.3
П13
Эзоповская речь— одно из интереснейших явлений рус-
ского искусства дооктябрьской поры. С ней связаны име-
на крупнейших писателей и публицистов. В предлагае-
мых очерках рассматривается эзоповская система, сло-
жившаяся на страницах журнала «Отечественные запис-
ки» (1868—1884), характеризуются приемы «тайнописи»
в дореволюционной публицистике Ленина. В центре из-
ложения— вопрос об общедоступности эзоповского пись-
ма, принадлежащий к числу корневых и наименее изу-
ченных аспектов проблемы подцензурного иносказания.
Очерки рассчитаны на широкий круг читателей — фи-
лологов, историков, всех, интересующихся историей рус-
ской общественной мысли.
7—2 —2
и

Этитри очерка—об эзоповской речи Ленина,
об опальном Чернышевском
на страницах
«Отечественных записок» и о способах подцензурного обще-
нии с читателем, найденных тем же журналом, —не случайно
соединены под одной обложкой. Их связывает тема, необходи-
мость изучения которой остро ощущается историками русской
литературы: эзоповская речь в демократическом журнале.
«Отечественные записки» Некрасова и Щедрина ярко пред-
ставляют этот тип периодического издания. Они были средо-
точием крупных литературных сил, активно действовали про-
тив самодержавия, внесли свою долю в подготовку рус-
ской революции. История их борьбы с цензурой, запрограмми-
рованная самим направлением и условиями существования
журнала, дает богатый материал для понимания идеологии и
социологии русской литературы 19 века, отдельных ее школ и
творческих индивидуальностей.
Естественно, что взаимоотношения «Отечественных запи-
сок» с цензурой неоднократно привлекали к себе внимание ли-
тературоведов и исследователей журналистики. В работах
М. К . Лемке, В. Е. Евгевьева-Максимова, Л. М . Доброволь-
ского, Б. В . Папковского, С. А. Макашина, Н. П . Емельянова,
М. В . Теплинского они изучены с точки зрения так называемой
«внешней истории» журнала, с позиций выяснения цензурных
трудностей, стоявших перед «Отечественными записками», и
тех способов преодоления этих трудностей, которые относились
к сфере личных контактов редакторов с «нужными» чиновни-
ками, наблюдавшими за печатью.
Значительно меньше изучена журнальная борьба с цензу-
рой в аспектах искусства слова, со стороны эзоповского ино-
сказания, сообщившего «Отечественным запискам» свой тон и
свое лицо. Современный исследователь пишет: «Какой непо-
вторимый цвет она <эзоповская речь. — Л . П. > придала ли-
2. Заказ 2316
3

тературе целых исторических эпох, ее сатире, публицистике,
критике, журнальным жанрам! С какой изобретательностью
авторы слагали свою стилистическую «тайнопись», обращаясь
к аллегории, фантастике, остроумнейшим аналогиям, перифра-
зам <...> Почему все же не появляются обобщающие и спе-
циальные труды по этим интереснейшим научно-актуальным
проблемам?»
Обследование журнальной «тайнописи» важно по ряду
причин.
Оно необходимо, чтобы извлечь скрытый в иносказании
материал, относящийся к политической, экономической и со-
циальной истории России 70—80-х годов. Известно, что «Оте-
чественные записки» нарушили заговор молчания вокруг со-
циализма, что они рассказывали читателям об опальном
Чернышевском, что с их страниц звучала революционная про-
поведь народников. А. В . Луначарский называл Щедрина «са-
тирическим летописцем русской жизни»
2
, имея в виду именно
годы -его работы в «Отечественных записках». Журнал постоян-
но освещал такие стороны жизни, .интересоваться которыми
печати было запрещено, его характеристика как одного из
важнейших документов минувшей эпохи еще не полна.
Но изучение эзоповской речи в «Отечественных записках»
важно не только для .правильного прочтения «зашифрованных»
мыслей семидесятников. Эзоповская речь — явление искусства,
и в этом качестве представляет особый интерес. Дело в том, что
Щедрин, Некрасов, Успенский, Михайловский и другие выда-
ющиеся писатели, печатавшиеся на страницах
журнала,
сумели эстетически выразить то, что никогда бы не прозвучало
па логизированном языке историков, философов, политэконо-
мов. Лишь язык искусства, более многозначный, более гибкий
и богатый оттенками, при всей своей относительной неточно-
сти, чем язык науки, позволял обнародовать «запретные» идеи.
Не случайно Щедрин называл литературу «тем единственным,
заповедным убежищем, где мысль человеческая имеет всю
возможность остаться честною и незапятнанною»
3
.
Не слу-
1
Е. Покусаев. Библиографические раздумья.
—
«Волга», 1967, No 3,
стр. 162.
3
А. В . Луначарский. Собр. соч. в восьми, томах, т. 1 . М., «Худо-
жественная литература», 1963, стр. 283.
3
Н. Щедрин (М. Е . Салтыков). Поли. собр. соч., т. ХШ. М. —Л .,
Гослитиздат, 1936, стр. 223 . В дальнейшем ссылки на это издание даются в
тексте. Использованные тома двадцатитомного собрания сочинений М. Е .
Салтыкова-Щедрина (М., «Художественная литература», 1965—1970) обо-
значены не римскими, а арабскими цифрами.
4

чайно и цензоры с огорчением отмечали, что вынуждены счи-
таться с законами литературных жанров, что применение цен-
зурных взысканий сильно затрудняют то «прием сказочного
описания», не дающий «основания к судебному преследованию
автора за намерение оскорбить .власть»то принадлежность
произведения «к области сатиры, в которой многое допускает-
ся ввиду назидательного значения сатиры, порицающей и ос-
меивающей порок и общественные недостатки»
2
.
Строить ис-
торию общественно-литературного журнала, не занимаясь
вплотную вопросами поэтики, невозможно.
Обращение к журнальной «тайнописи» имеет ряд важных
для литературоведения сторон. Исследователь конспиративно-
го иносказания рассматривает художественную форму не толь,
ко в ее взаимосвязи с «идеей» произведения, но в ее обуслов-
ленности стилевыми традициями литературного направления.
Он изучает эзоповскую речь как систему. Он отмечает ее за-
висимость от литературной политики самодержавия и просле-
живает обратное воздействие иносказательного искусства.
Этот материал имеет непосредственное отношение к истории
и теории стилей.
От изучения проблемы подцензурного иносказания зависит
и решение таких «практических» вопросов литературоведения,
как комментирование классиков и их художественный перевод.
Без соответствующей расшифровки для современного читателя
пропало бы многое из того, что было понятно современникам
Некрасова и Щедрина. Но расшифровка эзоповского образа —
это не указание на факт действительности, давший повод для
иносказания, а интерпретация бытия этого 'факта в художест-
венном мире писателя. Между тем даже в комментариях к со-
браниям сочинений классиков иногда встречаются «лобовые»
переводы языка литературы на язык понятий. «Менандр Пре-
лестное—В. В . Корш, редактор газеты «С-Петербургские ве-
домости» (1863—1874)» (XI, 575); .«газета «Чего изволите?» —
«Новое время» (XIII, 596); «И шило бреет» — одно из щед-
ринских обозначений газеты «Новое время» (XIII, 590); «шу-
стрый малый» — по-видимому, редактор газеты «Новое время»
А. С . Суворин» (XIII, 593)... Расшифровка, игнорирующая ху-
дожественное своеобразие щедринских произведений, обобща-
ющую силу его образов, сузила устремленность его сатиры
до борьбы с личностями.
1
В. Е . Евгеньев - Максимов. В тисках реакции. ГИЗ, 1926,
стр. 33.
2
Там же, стр. 103 .
2*
5

Эстетическое обследование «тайнописи» нужно для того,
чтобы понять объективное существование запретных для сво-
бодного высказывания идей в том виде, как они зафиксирова-
ны в художественном тексте.
*
Вопрос о необходимости изучения эзоповской речи как не-
отъемлемого элемента стиля писателей революционно-демокра-
тического лагеря был основательно поставлен К. И . Чуков-
ским, который писал: «До настоящего времени в литературе
небыло даже попытки изучить этот своеобразный язык, сыг-
равший такую заметную роль в деле революционного воспи-
тания демократических читательских масс»
1
.
Он же указал и
на существование ряда общих способов тайного письма, кото-
рыми пользовались сотрудники «Современника».
Постепенно накапливался фонд специальных исследований
эзоповской речи как явления стиля отдельных писателей
2
,в
том числе и в его лингвистических вариантах
3
.
Существенные методологические перспективы в разработке
проблемы открылись новыми подходами к анализу иносказа-
ний: не со стороны потерь, которые несло литературное твор-
чество в результате цензурных репрессий, а со стороны худо-
жественных побед, которые одерживал писатель над гоните-
1
Некрасовским сборник. М. —Л., Изд. АН СССР, 1951, стр. 51.
2
Я. Эльсберг. Стиль Щедрина. Гослитиздат. 1940; Н. П.
Каноныкин.
Основные черты эзоповского стиля Щедрина. — «Ученые записки
Ленинградского гос. пед. ин -та им . А. И. Герцена», т. 59, 1948; В. Ф .
Карякина
и Е. Г. Плимак. «О двух оценках «Путешествия из Петербурга
в Москву» в советской литературе.
—
«Вопросы философии», 1955, No 4;
М. О. Г а бель. Эзоповская манера в «Записках охотника» И., С. Турге-
нева. —
В кн.; «Записки охотника» И. С, Тургенева. Сб. статен и материа-
лов. Орел, изд-во «Орловская правда», 1955; И, Г. Ямпольский. Васи-
лий Курочкин. «Поэты «Искры», т. 1,2, Л., 1955, Дмитрий Минаев, там же;
Г. А . Шелюто. Пропаганда революции в иносказаниях публицистики
Н. Г . Чернышевского.
—
«Известия Воронежского пед. ин -та», т. 20, 1956;
Б. И. Лазерсон. Способы подцензурной иносказательности в публици-
стике Чернышевского. Автореферат кандидатской диссертации, Саратов,
1956; Е. П . Толстов.
Об «эзоповском языке» и «остроумной манере
писать» в сатире Щедрина и Маяковского.
—
«Вестник Московского ун-та»,
1957, No 1; Ф. Я . Прийма. Об эзоповском языке В. Г . Белинского. —
«Русская литература», 1962, No 1.
3
В. В . Виноградов.
О художественной
прозе. ГИЗ, 1930;
А. |И. Ефимов.
Язык сатиры Салтыкова-Щедрина. Изд-во. Москов-
ского ун-та, 1953; А. Ф . Ефремов. Приемы эзоповской речи в произве-
дении Чернышевского,
—
«Ученые записки Саратовского пед. ин-та»,
вып. 17, 1955.
6

лями слова; изучением не только сходных, но и отличительных
особенностей стилистики русских писателей, диалектики инди-
видуального и общего в конспиративном иносказании. Выде-
лился, таким образом, преобладающий аспект исследователь-
ских интересов: понять художественные ресурсы эзоповской
речи, определить ее специфику, проследить историко-литера-
турный генезис
В предлагаемых вниманию читателей очерках речь пойдет
о некоторых свойствах эзоповской системы, сложившейся на
страницах «Отечественных записок» (1868—1884), о сущест-
венных ее принципах и чертах, определивших собой пути раз-
вития эзоповского языка в .русской литературе конца XIX века
и явственно проступивших в дореволюционной публицистике
Ленина.
В центре повествования — вопрос об общедоступности под-
цензурного иносказания, принадлежащий к одному из корне-
вых и наименее изученных аспектов проблемы
2
.
1
А. С . Бушмин.
Сатира Салтыкова-Щедрина. М,—Л .,
Изд-во
АН СССР. 1959 (глава шестая: «Эзоповское иносказание»); А. И.
Гаркави.
Борьба Н. А. Некрасова с цензурой и проблемы некрасовской тексто-
логии. Автореферат диссертации на соискание степени доктора филологи-
ческих наук, Л.,
1965; А. А . Жук. Эзоповские формы в журнале «Сви-
сток». —Материалы VII зональной научной конференции литературовед-
ческих кафедр университетов и пед. институтов Поволжья. Волгоград, 1966.
2
А. И. Ефимов. Язык сатиры Салтыкова-Щедрина, стр. 201 .
з. Заказ 2316

Эзоповская манера
и общедоступность повествования
В
1879 году, когда после покушения
Соловьева
на Александра II цензура усилила свое давле-
ние и литература перешла «из просто езоповского тона в су-
губо езоповский» (XIII, 213), Щедрин внезапно заявил, что
«рабья манера» нимало не затемняет его намерений (XIII,
267). При всей парадоксальности этого 'высказывания в нем со-
держалась правда. У Щедрина действительно были основания
говорить о понятности своего «вывороченного наизнанку» сло-
га. Цензура, как правило, безошибочно угадывала объекты
его. сатиры.
1
, шумные газетные отклики, сопровождавшие вы-
ход его книг, свидетельствовали, что писатель не разминулся
со временем. Главное же — вера Щедрина в общедоступность
эзоповского языка имела своим истоком тот неоспоримый
факт, что в 'России второй половины века существовал массо-
вый читатель, «публика», способная понимать конспиративную
речь. Он, этот читатель, напоминал о себе множеством писем к
сатирику
2
,
высокими тиражами демократических журналов
(у «Отечественных записок» было в 1875 году 8000 подписчи-
ков), он молчаливо присутствовал в признаниях ретроградной
печати, которая два года спустя после закрытия «Современни-
ка» все еще вспоминала о «диктатуре журнала над обществен-
ным мнением»
3
.
Да я само стремление цензуры ограничить
!
См. признания чиновников цензурного ведомства, опубликованные
В. Е . Евгеньевым-Макснмовым в работах: «Очерки по истории социалисти-
ческой журналистики в России XIX века» (М,—Л.,
1927). «В тисках реак-
ции» (М,- —Л. . Госиздат, 1926), а также его публикацию «Цензурные мате-
риалы о Щедрине» в А
1
? 13—14 «Литературного наследства».
2
«Вряд ли другой выдающийся писатель получал столько писем от
читателя»,— полагает Д. Заславский.
«Среди современников Салтыкова-
Щедрина ни один, конечно, не мог бы собрать такой коллекции читатель-
ских писем». (Д. Заславский. Салтыков-Щедрин о читателе.
—
«Лите-
ратурное наследство», No 13—14, стр. 393, 394).
3
«Всемирный труд», 1868, февраль, стр. 127.
8

распространение «сомнительных» книг кругом «людей, посвя-
тивших себя подробному изучению литературы» имело симп-
томатическое значение: оно указывало на то, .что язык этих
книг был внятен и более широкой аудитории.
В начале 'века «читателями между строк» библиограф
Н. А. Рубакин назовет уже чуть ли не всех потребителей ли-
тературы. В сборнике, выпущенном в пору некоторого ослаб-
ления цензурного гнета, он приводит разговор с неким земцем:
—
Помилуйте, да чего ради язвы всем и каждому показы-
вать? Следующий обыватель и между строк прочитает! Поищи,
пошмыгай по газетным строкам —на то ты и обыватель! Коли
на них нет ничего,— пожалуйте, куда следует,— в пустое про-
странство между строчек! В этом пустом пространстве нынче
русская жизнь и помещается...
—
Как же вы ее там находите? — спросил я.
—
Нахожу, потому что надлежащую подготовку имею...—
самодовольно воскликнул мой спутнцк
2
.
Таким образом, о прозрачности тайного письма высказы-
вались все три «виновника» его появления па свет: цензор, пи-
сатель и читатель.
Почему эзопов язык смог стать для «крамольных» авторов
синонимом общего с читателем языка? Какого рода была чи-
тательская «подготовка», о которой упомянул собеседник
Н. А . Рубакина?
В специальной литературе уже давались ответы на эти во-
просы. Доступность конспиративной речи справедливо усмат-
ривалась в коллективности и систематичности ее применения,
в том, что эзоповская символика, при всем своем разнообра-
зии, имела, так сказать, единую художественную азбуку, от
которой отправлялись и писатели, и читатели
3
.
Но это доста-
точно общее объяснение само по себе вызывает вопросы: если
существовала единая художественная азбука, то как происхо-
дило ее разучивание, какими способами доносилось до созна-
ния читателя представление о приемах конспиративного пись-
ма? Какую роль играла здесь журнальная трибуна? Как по-
1
«Литературный музеум» (Цензурные материалы 1 отд. IV секции
Государственного архивного фонда), под редакцией А. С . Николаева и
Ю. Г . Оксмана, Петербург, т. I, стр. 115 —116.
2
Ник. Рубакин. Читатели между строк.
—
В сб.: В защиту слова.
Изд. 4 -с, 1906, стр. 38.
3
А. С . Бушмин. Сатира Салтыкова-Щедрина. М— Л., Изд. АН СССР,
1959, стр. 608 —009. Подробно — см.: К. Чуковский. Мастерство Некра-
сова. Изд. 4 -е, М., 1962, стр. 679—710.

могала установить контакт с читателем сама материя иноска-
зания?
Эти вопросы мало изучены, и в них еще предстоит разо-
браться. Здесь предлагаются лишь некоторые наблюдения над
материалами «Отечественных записок» Некрасова и Щедрина.
Искусство понятной эзоповской речи по-существу сводится
к тому, чтобы направить читателя на правильный путь осмыс-
ления недосказанного, на путь угадывания формально невы-
раженных связей. Проще говоря, чтобы читатель догадался, о
чем идет речь, писатель должен изобрести некоторые «поясни-
тельные черты и краски» (Щедрин), которые бы не допускали
•сомнений в определенности авторского замысла. «Публика не
специалист и >не библиоман, чтобы разыскивать перлы русской
•сатиры по карманам и портфелям авторов»,
1
—
творческое
кредо Щедрина как бы предопределило направление усилий
журнала в поисках контакта с читателем.
Если внимательно, одна за другой, перечитать подряд не-
сколько книжек «Отечественных записок» (а именно так —
пристально и кряду — они и читались современниками), то
можно заметить некоторые повторяющиеся мотивы и стиле-
вые комплексы, помогающие ориентироваться в атмосфере эзо-
повской тайнописи журнала.
Прежде всего — это упоминания о цензуре. Уже в первом
номере они образовали своеобразный «сюжетный массив». Но-
мер открывался некрасовской «Притчей о Киселе», ядовитой
сатирой на систему правительственного надзора за искусст-
вом. Далее печаталась статья Г. 3, Елисеева «Наказ императ-
рицы Екатерины» с упоминаниями о «предварительных рас-
сматривателях», уничтожающих наиболее смелые места книг
(стр. 130). В поэме «Суд» Некрасов размышлял о судьбе рус-
ской книги:
Или увидишь белый спет,
Или погибнешь — сожжена.
Было предоставлено слово и Государственному комитету
по печати: в отделе «Современное обозрение» публиковались
тексты предостережений газетам «Москва», «С-Петербургские
ведомости», «Петербургский листок», «Голос», «Биржевые ве-
домости».
Сама репутация* программного номера позволяла усматри-
вать в этом стечении однородных материалов не случайность,
1
«Отечественные записки», 1868, No 9, стр. 54, В дальнейшем ссылки на
журнал даются в тексте.
10

а замысел. Действительно, упоминания о цензуре переходили
из номера в номер, на протяжении всех шестнадцати лет, пока
журнал существовал, звучали во всех тональностях —от анек-
дота до трагических восклицаний — и, взятые вместе, внуша-
ли мысль о том, что между журналом и читателем стоит по-
средник. В этом смысле все статьи действительно «били в од-
но направление», «носили .на себе один известный отпечаток»
все отделы были превращены «,в орудие пропаганды»
2
, а книж-
ки журнала производили впечатление «перепечатанных одна
из другой, от самого января 1868 года»
3
.
В (редакционной статье «О направлении в литературе»
Г. 3 . Елисеев писал о цензуре, как о проявлении общественно-
го неравенства, как о форме подавления политического недо-
вольства:
«Репрессивная система в России '<...> своей жестокостью
и строгостью превосходит репрессивные системы всех стран,
вместе взятые. Причина этого, на первый взгляд, весьма стран-
ного явления заключается в том, что хотя с уничтожением кре-
постного права у нас положены зачатки свободы личности и
гражданской равноправности, но, в сущности, сословный поря-
док остается по-прежнему господствующим почти везде
:
<С...>
и им в стеснении удерживается слово, как самое могуществен-
ное орудие личности» (1869, No 9, стр. 105). «Система репрес-
сий ;<...> становится принципиально на сторону капитали-
стов против рабочих, .на сторону собственников против неиму-
щих» (1869, No 9, стр. 116—117).
«Частные» проявления этого общего закона зафиксирова-
ны в целом ряде журнальных материалов:
«Целые отрасли литературы становились невозможными
К > Философия и история могли существовать только в
жалком виде; публицистика становилась почти совсем невоз-
можною» (1869, No 10, стр. 455), «Состояние общества, при
котором большая часть деятельных и пытливых людей нахо-
дит полезным таить про
себя мотивы
своих убежде-
ний <...'>—такое состояние общества не может способство-
вать выработке открытых смелых характеров <...>. Могут
и были великие мыслители в атмосфере умственного рабства,
1
А, X. Что нового в журналах? — «Сын отечества», 1869, 28 марта,
No
72.
3
М, Загуляев.
Появление на журнальной сцене бывшей партии
«Современника». —«Всемирный труд», 1868, февраль, стр. 130.
3
Критические заметки о текущей литературе.,. «Отечественные запис-
ки»,—«Заря», 1870, отд. 2, стр. 150.
11

мо никогда не было и не будет в атмосфере этой целого наро-
да, умственно деятельного» (1868, No 3, стр. 288—289). «Там,
где установлено, чтобы принципы не были предметом спора,
там, где обсуждение величайших вопросов, какие только мо-
гут интересовать человечество, считается оконченным, нельзя
ожидать той высокой степени умственной деятельности, какой
достигали некоторые эпохи в истории человечества» (Там
же, стр. 289).
В приведенных высказываниях все очень существенно: и
то, что заявлено о классовой сущности цензуры, и то, что от-
мечен не только урон, нанесенный литературе, но и разруше-
ния, которые происходят в душах людей «в атмосфере умст-
венного рабства», и то, что суждения эти содержатся в про-
граммных материалах. Отсюда логично вытекал вывод, что
борьба с цензурой включалась в профессиональный кодекс
журнала революционных просветителей.
Журнал прямо призывал к активному чтению, доказывал,
что за словами его авторов часто таятся в запасе слова иные,
не имеющие выхода к читателю лишь по внешним условиям:
«Велика изобретательность человеческого ума, и за недостат-
ком прямых путей для выражения мысли существуют еще
пути окольные» (1869, No 10, ст;р. 455—456); «Создалась особен-
ная рабская манера писать, которая может быть названа Езо-
повскою — манера, обнаружившая замечательную изворотли-
вость в изобретении оговорок, недомолвок, иносказаний и про-
чих обманных средств» (1875, No 9, стр. 129); Тайная мысль
«выскажется невольно, выскажется помимо намерения ее об-
ладателя, ,и тем ярче явятся ее очертания, чем темнее и тяже-
лее был предшествовавший плен» (1868, No 8, стр. 147); «Дело
ясное, что мы должны делать только то, что нам позволяют
делать, потому что, если мы позволим себе то, что не позволя-
ют, то нам ничего не позволят делать. Таково положение ве-
щей. Но <...> литература может быть честна и смела, если
не в способах беседы с читателем, то в своем внутреннем от-
ношении к обществу, а может — значит должна (1873, No ],
стр. 134—135).
Упоминания о цензуре сигнализировали читателю о своеоб-
разном подтексте, о глубоком подводном течении в журнале.
Группируясь вокруг наиболее важных, программных материа-
лов, прорезая повествование в кульминационные моменты раз-
вития политически острой мысли, они объясняли ее недоска-
занность напоминанием об условиях, в которых она рождена.
Но они же проясняли и содержание этой мысли, так как за-
12

ключали в себе информацию о характере наносимого ей
ущерба.
Стараясь донести до читателя представление об идеях, ос-
тавшихся за рамками печатного текста, журнал знакомил его
с самой основой цензурной политики самодержавия. Способы
ознакомления были разнообразны.
Были публикации текстов предостережений ведомства по
печати. Называя темы, не подлежащие публичному обсужде-
нию, отсылая читателя к соответствующим номерам провинив-
шихся газет, «Отечественные записки» по существу распро-
страняли недозволенную властями информацию. Так было
подано, например, сообщение о предостережении пяти влия-
тельным газетам в первом номере журнала. Пересказав содер-
жание крамольных статей («обсуждение действий полиции,
основанных на предписании высшего правительства», «преуве-
личенное изображение нужд населения по поводу неурожая»,
«обвинение правительственных властей в произволе» и т. д.),
автор сделал своеобразный обзор опальной прессы. Этот об-
зор содержал еще одну насмешку. О произволе правительст-
венных властей говорилось в «Притче о Киселе» и «Новом Нар-
циссе», напечатанных в том же номере, и перечень цензурных
табу, в который эта тема была включена, объяснял сказоч-
ный покров и «беллетристическое двоедушие» (XIII, 263) этих
произведений \
Были в журнальных материалах штрихи из писательских
биографий. Авторы «Отечественных записок» говорили о сво-
их «невольных обетах молчания» (1868, No 3, стр. 88), о «бе-
лых листах в книге российской словесности» (1870, No 3,
стр. 290), о постоянной перспективе быть отметенными «от
общения с жизнью» (1868, No 8, стр. 146). Они жаловались на
«недоконченные беседы» с читателем, на давление «священ-
нейших основ» (1879, No 8, стр. 321), напоминали об «арестах
по обвинению в политической агитации» (1868, No 8, стр. 177).
Биографичность этих признаний помогла понять, что журнал
1
Цензура все же понимала, как опасно проговариваться о фактах по-
литической борьбы в России. В марте 1868 г. за отчет о судебном процессе
крестьян Данковского уезда, отказавшихся выполнять повинность своему
бывшему помещику, была запрещена газета «Москвич». В опубликованном
решении была, однако, приведена другая причина (А. В . Никитенко.
Дневник, т. 3 . ГИХЛ, 1956, стр. 115). А с 1874 года обнародование мотивов
предостережения было отменено и вовсе, с тех пор в тексте предостере-
жения давалось лишь указание на крамольную статью — «без разъяснения
выраженных в ней тона, мыслей и характера их» (Законы о печати,
изд. 4-е. М„ 1876, стр. 134).
13

с цензурой в разладе, что трагическая судьба его сотрудников
берет начало в их идейной бескомпромиссности, что они по-
сягают на незыблемость существующего порядка вещей.
Были сообщения о цензурных изъятиях в текстах журна-
ла: строки точек и формула — материал «не мог появиться в
печати по независящим от автора обстоятельствам». В таких
славах «Отечественные записки» объяснили, .например, отсут-
ствие VII главы в романе Д. Гирса «Старая и юная Россия»
(1868, No 4). Здесь же, как бы аннотируя ее, печаталось сти-
хотворение «Пропала книга»:
она была
Честна... а так резка, смела...
Две-три страницы роковые...
О, если так, ее мне жаль!
И, может быть, мою печаль
Со мной разделит вся Россия!
И снова возникала четкая, выпуклая, разом очерченная
мысль, что преследовалась «политика».
Были в «Отечественных записках» и материалы о «творче-
ском процессе» цензора. В пародии «Природа, вино и любовь»
(1868, No 8) В. Курочкин изобразил, как под красными черни-
лами погиб смелый авторский замысел: из стихотворения, про-
шедшего цензуру, исчезли все высокие слова — «вражда к про-
клятым самодурам», «бой кровавый», «негодующая кровь»,
«чаша зла»... За шутливой интонацией легко угадывалась
мысль о логике цензурной правки, производящей отсев нека-
зенных, гражданских понятий. Перечитаем пародию.
ДЕЙСТВИЕ I. ПРИРОДА.
Комната поэта, Поэт (пишет и читает):
. Пришла весна. Увы, любовь
Не манит в тихие дубравы,
Нет! Негодующая кровь
Зовет меня на бой кровавый.
Кабинет редактора. Редактор (поправляет
написанное
поэтом и читает) :
Пришла весна. Опять любовь
Раскрыла тысячу объятий
И я бы, кажется, готов
Расцеловать всех меньших братьев.
Кабинет цензора. Цензор (поправляет написанное поэтом
и поправленное
редактором и читает):
Пришла весна. Но не любовь
. Меня влечет под сень дубравы
14

Не плоть, а дух! Я вижу вновь
Творца в"о всем величьи славы.
(Подписывает: «одобрено
цензурою»).
ДЕЙСТВИЕ II. ВИНО.
Поэт:
Люблю вино. В нем не топлю
Подобно слабеньким натурам
Скорбь гражданина — а коплю
Вражду к проклятым самодурам!
Редактор (поправляет):
Люблю вино. Я в нем топлю
Свои гражданские стремленья
И видит бог, как я терплю
И как тяжел мой крест терпенья!
Цензор
(поправляет)
Люблю вино, но как люблю?
Как сладкий мед, как скромный танец.
Пью рюмку в день — и не терплю
Косматых нигилистов-пьяниц!
ДЕЙСТВИЕ III. ЛЮБОВЬ .
Поэт:
Люблю тебя. Любовь одна
Дает мне бодрость, дух и силу,
Чтоб, чашу зла испив до дна,
Непобежденным лечь в могилу.-
Редактор
(поправляет):
Люблю тебя. Любовь к тебе
Ведет так сладко до могилы
В неравной роковой борьбе
Мои погубленные силы.
Цензор
(поправляет):
Люблю тебя. И не скорбя,
Подобно господам писакам,
Обязан век любить тебя,
Соединясь законным браком.
(Подписывает).
Пародия напечатана с пометкой «из былых времен». Но,
сохраняя с ней связь спора, ее возвращали в современность
слова из «Признаков времени» Щедрина, которыми за-
вершался номер: «Никогда еще литература не была так при-
4. Заказ 2316
15

нижена <....>, как о настоящее беспутно-просвещенное и бес-
цензурное время»... «Заключенный в клетку, со всех сторон
окруженный краеугольными камнями, что может совершить
бедный беспомощный литератор? На какие подвиги он может
отважиться? Очевидно, что подвиги эти не ,могут быть ни осо-
бенно интересны, ни особенно разнообразны. Как бы ни укра-
шали клетку, все же из нее пи под каким видом не выйдет все-
ленной; как бы мы ни уподобляли поэта или публициста, си-
дящего в клетке, орлу парящему, или соловью, в трелях изне-
могающему, все же это будет только орел или соловей, т. е .
в обоих случаях птица, которой и свойственны подвиги птичьи,
а не человечьи» (1868, No 8, стр. 199, 192).
Пародируя фразеологию либеральной печати, восхваляв-
шей «наше просвещенное и бесцензурное время»Щедрин
напоминал читателю о клетке, в которую загнана «убежденная
литература», о подвигах, которых она жаждала и которые
была бессильна совершить; Критика «мыслебоязни», начатая
В. Курочкнным в рамках «легкого жанра», переводилась в
план широких социальных и философских обобщений.
Таким образом, упоминания о цензуре, представляя собой,
на первый взгляд, разношерстные факты, по-существу явля-
лись единой системой, выполняющей единую смысловую функ-
цию: управление читательским восприятием. Вводя читателя в
перифрастическую атмосферу журнала, «проявляя» его пере-
довое демократическое направление, они готовили правильное
Понимание зашифрованных мест. Они побуждали извлекать
авторскую идею не «из себя самой», а из сцеплений с другими
идеями (статьи и всего журнала), доносили представление о
контексте. Они представляли собой тот случай иносказания,
который, чем запутаннее и хитрее, тем лучше, по определению
Щедрина, передает нетерпеливый трепет мысли и рождает ее
горячее эхо в душах читателей (III, 210).
*
*
*
В журнале был еще один способ установления связи с чи-
тателем— описание приемов иносказания. Исподволь, то вуа-
лируя «уроки эзоповского языка» рассуждениями об иностран-
1
По закону о печати 6 апреля 1*865 г. периодические издания были ос-
вобождены от предварительной цензуры (до выхода в свет) и подвергались
цензуре карательной — арест и уничтожение номера журнала, предостере- *
жение, суд, прекращение издания (См. примечания к 7 т. собр. соч. М. Е.
Салтыкова-Щедрина в 20 томах, стр. 563).
16

ной или старой русской литературе, то вкладывая их в уста
вымышленных персонажей, авторы «Отечественных записок»
систематически вводили читателя в методы своей работы. Эта
подспудная и не всегда заметная для поверхностного глаза
демонстрация способов зашифровки не могла ускользать от
внимательного наблюдателя, помогала схватывать и узнавать
витиеватый рисунок иносказательной речи.
Демонстрируемые приемы многократно отражались в тек-
стах и говорили о том, что было общего, отстоявшегося, откри-
сталлизованного в системе журнальной тайнописи. Найденное
К. И . Чуковским слово «школа» во (многом объясняет причину
общедоступности эзоповского языка.
Одним из важных элементов «школы» «Отечественных за-
писок» было то, что читателю объяснили специфику журналь-
ного контекста, сосредоточившего главные «крамольные» мыс-
ли ;в неглавных отделах критики и библиографии. Вспоминая
времена Белинского, Щедрин писал в 1878 году: «...в то время
и отделе критики и библиографии сосредоточивалась вся жизнь,
литературы <...>Тогдашние рецензии были своего рода ру-
ководящие статьи, имевшие предметом не столько разбирае-
мую книгу, сколько высказ по ее поводу совершенно самостоя-
тельных мыслей. Краткость не была в числе достоинств этих
статей, но зато в них всегда что-нибудь «проводилось»... Что
нынче они совсем, совсем не нужны, — это бесспорно, но
тогда...» (1878, No 9, стр. 252—253).
То, о чем писал Щедрин, было фактом биографии «Отече-
ственных записок». Отличаясь от других толстых журналов
отсутствием отдела политики, они пропитали политикой тради-
ционно-второстепенные журнальные жанры. Под прикрытием
рубрики «Для детей» Щедрин разоблачал преступный харак-
тер государственной власти («Испорченные дети»— 1869, No9);
в рецензиях на иностранные книги Писарев и Цебрикова гово-
рили о «великой работе»- —революции («Романы Андре Лео»,
1868, No 1; «Женские типы Шпильгагена», 1869, No 12), в ре-
цензиях на новые книги вспоминались революционные тради-
ции, «забытые имена» Радищева и Чернышевского (1868, No 1;
1868, No 10).
Литературная критика, писал Н. К - Михайловский, «нигде
и ни в какой литературе не имела такого значения, как в на-
шей <...> Это были своего рода священные места, за кото-
рыми было признано право убежища: туда бежал бедный рус-
ский писатель, когда ему приходила в голову запретная мысль;
там он мог дышать свободнее хотя бы в атмосфере общих мест
4*17

о гражданских обязанностях поэзии; там научился он писать
между строк; там заставил он полюбить себя<...> Сквозь
споры о принципах искусства ясно видны очертания, скажем,
гражданских, чтобы не сказать политических партий» (1879,
No 9, стр. 97—98). Мемуарный характер этого высказывания
не мешал принять его как руководство к чтению журнала
Журнал, вступивший в открытую борьбу с самодержавием,
разъяснял читателю и специфику полемики, стесненной «не-
благоприятными обстоятельствами». Ссылаясь на опыт прош-
лых лет, он напоминал о существовании известных «маневров»,
к которым в сложных случаях прибегали русские литераторы.
«Первый из этих маневров заключается в том, чтобы выбрать
какой-нибудь нелиберальный сосуд, например, «московскую
пару» Каткова и Леонтьева <...> и начать их обстрели-
вать <...> Второй маневр <.„> состоит в том, что в тех слу-
чаях, когда либеральной литературе неудобно давать прЯ1Мые
и верные ответы на известный вопрос, то следует ограничиться
опровержением неверных ответов» (1869, No 4, стр. 278). Что
касается последнего «маневра», то он стал основополагающим
в структуре полемики «Отечественных записок». Лишенный
права касаться целого ряда тем, понятий и собственных имен,
на которые свободно клеветала реакционная печать, журнал
мог осветить их, вскрывая фальшь официальных объяснений.
По такому принципу строились, например, упоминания об
опальном Чернышевском. По такому принципу строились
статьи о революционных движениях прошлого.
Один типичный пример. Тема статьи Д. Мордовцева «Кто
был усмирителем пугачевщины?» предполагала и ответ на этот
вопрос. Ответить на него автор по цензурным соображениям
отказался. Но, чтобы сказать о размахе крестьянского движе-
ния, о порочности «необычайного государственного склада,
1
Еще раньше об эзоповских функциях библиографических жанров
«Отечественных записок» сказал читателю открытый враг журнала рецен-
зент «Всемирного труда»; «Библиографическая рубрика, — писал он в фев-
ральском обзоре 1868 г., — как и следовало ожидать, полна отчетами о все-
возможных книгах и даже книжонках по части естественных наук. Само
собой разумеется, что тут главную роль разыгрывает не страсть к естест-
воведеншо, а желание понадергать как можно более идеек и цитат для
изложения принципов позитивизма и материализма <...> . Беллетристы
«Современного обозрения» и. преображенных «Отечественных записок», оче-
видно, не страдают робостью своих собратьев других отделов. Они чувст-
вуют себя свободнее в беллетристических рамках, в которые влагают свои
социальные воззрения, они не соблюдают сдержанности <...>, а идут, так
сказать, напролом». («Всемирный труд», 1868, февраль, стр. 130).
18

который неизбежно должен был его вызвать», автор написал
свою статью как опровержение «неверного ответа» историка
Анучина, доказывавшего на страницах «Русского вестника», что
усмирителем пугачевщины был граф Панин. «Ничтожное перед
общим ходом исторических судеб русского народа имя одного
графа, — говорит Д. Мордовцев, — г . Анучин хочет связать с
великим 'актом движения народных масс во второй половине
прошлого века, движением, не Пугачевым вызванным, и не
•генералами и графами усмиренным. Движение это было про-
дуктом всей исторической жизни русского народа <...> Для
того, чтобы история была действительным критериумом судеб
народов, чтобы вполне выяснились причины слишком медлен-
ного роста человечества, надо по возможности меньше зани-
маться королями, полководцами и генералами <...> надо оста-
вить в покое героев, а заняться простыми смертными и пока-
зать, почему эти смертные голодали или страдали, почему
медленно двигалось их развитие и почему они иногда, как на-
пример, ,в пугачевщину, причиняли большое беспокойство ге-
нералам и графам» (1869, No 11, стр. 89, 91—92). Последние
иронические слова относились уже не к крестьянской войне
18 века, а к «типологии» революционных движений вообще.
Запретная тема всплыла на поверхность статьи из самой глу-
бины ее полемического замысла.
Полемический прием, который вошел в практику «Отече-
ственных записок» под названием «обстрел нелиберального
сосуда», родственен приему «опровержения неверных ответов».
Суть его состоит в том, что формально полемика адресуется
реакционным литераторам (Каткову, Леонтьеву, Скарятину,
Цитовичу и т. д . и т . п.), тогда как на самом деле полемиче-
ский огонь ведется по мишеням куда более значительным и
. крупным—правительственным властям, законам, системе об-
щественных отношений в России. В условиях, когда все прави-
тельственные распоряжения были избавлены от контроля об-
щественного мнения
когда у прессы было отнято право
сколько-нибудь откровенной критики русского законодатель-
ства, обличение официозов становилось верным, а порой и
единственным средством, открывающим подходы к этим за-
претным объектам.
1
«Рассуждения о потребностях и средствах к улучшению какой-либо
отрасли государственного хозяйства
в
Империи, когда под средствами
разумеются меры, зависящие от правительства, и вообще суждения о со-
временных правительственных мерах, не пропускаются в печать». (Законы
о печати, стр. 49).
19

Примеров такой стрельбы .по двойным мишеням в «Отече-
ственных записках» множество, особенно в произведениях
Щедрина. В «Круглом годе» (1879) он рассказал, например,
как доносчик Сашенька Ненарочный за 'подвиги на ниве осве-
домления был удостоен на Страстном бульваре
1
«Полного
греческо-русского словаря»; это был выпад и против безот-
казно благонамеренного Каткова, и против вдохновленной им
реформы среднего образования в духе классицизма, имевшей
целью, отвлечь молодое поколение от революционных идей.
В «Помпадуре борьбы» (1873) антитезой политики либера-
лизма служит «внутренняя политика, сопровождаемая сибир-
ской язвой» и «греческим языком»; «греческий язык» и в этом'
иносказании выступает как знак реакционной царской поли-
тики 70-х годов, знак общественного бедствия, равноценного
«сибирской язве»
2
.
В «Хищниках» (1869) Феденька Козелков
планирует увеличение народонаселения, чтобы ...«когда хищ-
ники переедят всех слабых», «масса съедобного материала
•пребывала всегда неизменной». Бредовый, фантастический
план плотно окружен реалистическими уточнениями: на «засе-
дании географического общества» Феденька возбудит вопросы
о «статистических исследованиях <...> источников продоволь-
ствия», о создании «нового .ведомства» и «канцелярии», в ка-
честве прецендеита он вспоминает мысль Каткова и Скарятина,
что «нигилистов следует вываривать из общества, как клопов
из кроватей» и ссылается на «закон политической необходи-
мости», И эта ссылка на реальнейшие людоедские теории, это
деловое перечисление инстанций, где они могли бы обсуж-
даться, это трезвое '«закон политической необходимости» сни-
мают вопрос о феденькиной вменяемости. «Документальность»
фантазии обнажила истинную мишень щедринской сатиры —
«известное историческое положение», порочный строй, при ко-
тором волчьи законы становятся законами людей.
Глубоко убежденный, что Катков и Скарятин «в сущности
не могут представлять достаточного предмета для иегодова-
1
На Страстном бульваре находилась редакция «Московских ведомо-
стей».
2
См, примечания С. А. Макашина и Н. С . Никитиной к 8 т. собрания
сочинений М. Е . Салтыкова-Щедрина в двадцати томах, изд. «Художест-
венная литература», М., 1969, стр. 518.
20
ф

ния» (XVIII, 215) Щедрин мастерски использовал их скан-
дальные имена в целях масштабной социальной сатиры
2
.
Журнал напомнил читателю о существовании и еще од-
ного традиционного для оппозиционной литературы «маневра»:
рассказа о событиях русской действительности в форме пове-
ствования о жизни зарубежных стран.
Говоря о журналистике XIX века, Г. 3 . Елисеев писал: «На
все бывали запрещения, положительно на все. Нельзя писать
о полиции, нельзя писать об урядниках, нельзя писать о гим-
назиях, об университетском уставе, о бедности мужика, о го-
лодованни народа, о молодом поколении, об угнетении рабочих
капиталом, о народных школах и т. д., и т. п. Даже по време-
нам некоторые лица поступали в разряд вопросов государст-
венной важности, которых пресса не смела коснуться. Так,
было запрещено говорить о профессоре Любимове, о профес-
соре Ционе, о профессоре Цитовиче. Иногда этих запрещений
столько .скоплялось одновременно, что ими прямо или косвенно
захватывались все живые вопросы, интересующие публику.
Вот тогда-то редакторы прибегали — которые посмелее — к об-
личению Бисмарка, Гамбетты и т. п ., а которые поосторож-
нее—к жучку колорадскому. Потому о Гамбетте, Бисмарке
все еще можно проговориться как-нибудь, сказать нечто не
безопасное, а жучок колорадский — милое дело. Как запустит
редактор этого колорадского жучка передовицы на три-че-
тыре, и сидит себе спокойно три-четыре дня» (1880, No 10,
стр. 262—263).
Высказывание Г. 3 . Елисеева вместило в себя и опыт «Оте-
чественных записок». Стремясь коснуться
недозволенного,
журнал призывал на помощь иностранные сюжеты и на языке
1
Литература вообще не может замыкаться «в кругу общественных
курьезов и странностей» (9, 244).
2
Последнее имеет прямое отношение к щедринской (и не только щед-
ринской) текстологии, Порой полемика
с «Московскими
ведомостями»
трактуется как личный выпад писателя против Каткова и Леонтьева
(И. Щедрин (М. Е . Салтыков). Поли. собр. соч., т. VII!, М.,
ГИХЛ,
1937, стр. 534; М. Е . Салтыков -Щедрин. Собр. соч . в 20 томах. М.,
«Художественная литература», т. 5, 1966, стр. 591). Между тем упоминания
о «московской паре» зачастую носят, как видим, подставной характер и
лишь сигнализируют о более серьезных адресатах полемики. Эти эзопов-
ские функции упоминаний о ретроградных публицистах должны учитывать-
ся при расшифровке намеков, сконструированных из их имен. В составе
щедринского языка Катков был в известной степени таким же нарицатель-
ным именем, как и Парамоша из «Истории одного города», о котором са-
тирик писал, что это «совсем не Магницкий только, но вместе с тем и граф
Д. А . Толстой, и даже не граф Д. А . Толстой, а все вообще люди известной
партии, и ныне не утратившей своей силы» (8, 456).
21

истории говорил о жгучих задачах сегодняшней русской дей-
ствительности. Он -проклинал отжившие формы человеческих
отношении и напоминал о возможности общественного пере-
устройства. Это часто и бессильно фиксировал такой профес-
сионально чуткий читатель^ как цензор.
В частном письме к Краевскому гофмейстер Ф. Толстой
выразил неудовольствие по поводу проскользну вшего-де в
«Парижских письмах» Клода Франка (1869, No 7) «одобрения
параграфу 12 французской социалистической партии, в кото-
ром говорилось об отнятии частной собственности в пользу
неимущих»
1
.
В августе 1871 года начальник III отделения
собственной его императорского величества канцелярии обра-
щал внимание министерства внутренних дел, что статья
«Очерки французской журналистики» (1871, No 8, автор —
В. Зайцев) «восхваляет известных революционных деятелей:
Демулена, Робеспьера и Дантона, а также великую первую
французскую революцию, и оправдывает все ужасы той рево-
люционной эпохи, совершенные народом»
2
.
На заседании Со-
вета Главного управления по печати 26 июня 1873 года цензор
В. Я- Фукс доложил, что в статье М. Цебриковой о Шелли
(1873, No 6) «пропагандируются нигилистические воззрения на
религию, семью и социальные отношения», а в «Письмах об
Испании» <автор В. Зайцев> подчеркивается «коммунистиче-
ская революционная роль народа как главного фактора» в ис-
тории
3
.
В июне 1879 г. в отчете Главного Управления по пе-
чати фигурировала рецензия па книгу Беккария «О преступ-
лениях и наказаниях» (1879, No 1), где читателю предлагалось
в .виде 'вывода из рассуждений автора, что «преступления про-
тив писанного .закона тогда только могут считаться действи-
тельными преступлениями, когда закон этот выражает свобод-
ную волю всего общества»
4
.
'Ни одно из этих замечаний не повлекло за собой юридиче-
ских мер взыскания; иностранное обличье острейших полити-
ческих тем, их формальная принадлежность иной хронологи-
ческой и Географической обстановке .служили защитой от цен-
зорского вторжения. Но жадное, с годами не ослабевающее
стремление цензуры извлечь из материалов о зарубежной
жизни крамольные политические лозунги само по себе показа-
1
В. Е. Евгеньев-Максимов. Очерки..., стр. 156.
2
Та м же, стр. 164.
3
Цитируется по книге М. В . Теилинского «Отечественные записки»
(1868—1884), Южно-Сахалинск, 1966, стр. 93.
4
Тамже,стр.107,
22

тельно, оно дает основание предположить, что читатель-друг
относился к иностранным темам с неменьшим интересом и ду-
шевным напряжением.
Повествование об общественных порядках России под ви-
дом размышлений о жизни других стран— эта функция приема
освещалась в специальной литературе достаточно широко.
Здесь интересно подчеркнуть другую его функцию: не имея
возможности свободно открыть перед читателем двери эзопов-
ской лаборатории, авторы «Отечественных записок» доверили
это зарубежным авторам.
Один пример. В октябрьской книжке журнала за 1868 год
была напечатана статья Н. С . Курочкина «Анри Рошфор и его
«Фонарь». Деятельность блистательного и тогда еще ради-
кально настроенного французского публициста характеризова-
лась в выражениях весьма недвусмысленных: важнейшею из
положительных заслуг Рошфора «следует признать то, что он
смелой резкостью своей речи первым напомнил французам о
вполне свободном слове, какого не раздавалось во Фран-
ции <...> уже десятилетия, и при этом сумел говорить так
ловко, что, пока его «Фонарь» издавался во Франции, автор
' его никогда не позволял себе выйти из границ легальности»
(стр. 237). Он сумел «сделать столько намеков о несовершен-
стве наполеоновского правительства, что оно стало ясно даже
для таких людей, которые, по выражению Рошфора, «не умеют
хорошо отличить слона от земного боба» (стр. 235); «Эпизод
появления его <Рошфора — Л . П .> на арене политической
истории Франции небезынтересен и поучителен во многих от-
ношениях. Он, между прочим, доказывает одно из его же по-
ложений, что «произвол есть оружие о стольких лезвиях, что
держащие его постоянно обрезывают себе пальцы» (стр.255);
«Успех «Фонаря», что бы ни случилось с самим Рошфором,
неизменно вызовет подражателей, благо, дорога уже проло-
жена» (стр. 236).
Этими характеристиками автор представлял Рошфора как
собрата по «опасной профессии». А дальше шли замечания о
секретах рошфоровского мастерства, и именно они составляли
главную соль и усмешку всей статьи:
«В узкой сфере деятельности, отведенной ему <Рошфору —
Л.П .>,
ему невозможно высказаться, но самая его сдержан-
ность выказывает всю его силу. .Чаще всего он прибегает к
иронии, но ирония его всегда исполнена такта метка и порою
1
Эзоповский псевдоним для обозначения цензурной неуязвимости
выражения. Ср. у Г. А . Елисеева: «Русская сатира времен Екатерины даже
5. Заказ 2316
23

ранит до крови»; «К пятидесяти статьям он дает предисловие
в четыре страницы, и благодаря этому вся книга приобретает
животрепещущий политический характер <...> Излагая план
политической комедии, никого не называя, при помощи аллю-
зий, он доказывает, до чего может доводить смелость мысли,
если уметь распоряжаться своим умом и талантом» (стр.242);
Пятнадцатый номер «Фонаря» составлен от первой до послед-
ней строки из политических сочинений принца Людовика Бона-
парта, ныне Наполеона III. Номер этот показался неблагона-
меренным и типографии его отказались печатать (стр. 249);
он «умел проводить свою .мысль в дело ловким названием
статьи, удачным посвящением именно тем лицам, которым это
всего более неприятно» (стр. 242); «Он накидывает на себя
преднамеренно легкомысленный тон, касаясь даже таких пред-
метов, которые щадят другие сатирики... Он уже не щадит ни
лиц, поддерживающих какую-нибудь неловкую или неудачную
меру в администрации, ни всего строя французской жизни»
(стр. 250). Таким образом Рошфор «выводит иронию из чисто
литературной сферы, как бы продолжает ее в действительную
жизнь — прием, весьма верно характеризуемый французским
выражением: ironie en action <ироння в действии—Л. П.> .
Весь «Фонарь», пожалуй, есть ловкое и блестящее применение
ironieenactionк современной политике» (стр. 242).
Номер «Отечественных записок», рассказавший о мятеж-
ном французском литераторе, сам был прекрасным образцом
ironieenaction.Емкие формулы рошфоровского стиля, которые
легко вычитывались в статье Н. Курочкнна, оказались прило-
жимыми ко многим журнальным материалам.
Здесь, как .в свое время у Рошфора, предвзято цитировался
Наполеон III: «Бедность перестает быть мятежною, когда рос-
кошь потеряет свой угнетательный характер» (стр. 221); «Все
люди, способные сколько-нибудь любить своих ближних, тре-
буют единогласно, -чтобы работникам была, наконец, оказана
справедливость, так как этот класс людей, по-видимому, со-
вершенно лишен всех благ, доставляемых цивилизациею. В
наши дни возмездие за труд предоставлено случаю и насилию.
От этого, что ни хозяин, то угнетатель, что ни работник, то ре-
волюционер» (стр. 221).
и в тех узких пределах, в которых она могла действовать, действовала
очень нередко с примечательной бестактностью». «Действие сатиры <...>
не могло окончиться ничем иным, как преследованием и уничтожением са-
мих сатириков» (1868, No 1, стр. 108).
24

Слова коронованного демагога об угнетенной бедности зву-
чали почти революционно в номере журнала, где «.Путевые
письма» П: Якушкина рисовали тоскливую картину нищих
деревень, где в пьесе «Самодур» И. Горбунова рассказывалось
о неуемном деспотизме русского купчины, где один из героев
романа Ф. Решетникова «Где лучше?» саркастически отвечал
па этот вопрос, что рабочему человеку лучше всего в могиле.
Здесь, в этом номере, '«ловким названием статьи» («На-
прасные опасения») Щедрин подчеркивал полемический под-
текст своего выступления \ доказывая, что современная литера-
тура именно потому и небедна, и не мелка, и обращена в бу-
дущее, что повернулась к народу, сделала шаги к уловлению
«фаталистически неприступных <из-за цензуры — Л . П . > ти-
пических черт» нового человека-борца. Щедрин не только отво-
дил от демократической литературы упрек в «бедности», но
поднимал значение этой литературы на уровень гражданского
подвига.
Здесь тот же Щедрин в шестом «Письме о провинции»,
«накидывая на себя преднамеренно легкомысленный тон», го-
ворил, что «мы, провинциалы, историков не имеем» (стр. 274),
чтобы высказать глубочайшую историческую мысль о главной
трагедии народа,— о его «бедности сознанием своей бедно-
сти».
Пластично вписавшись в номер, статья о Рошфоре объяс-
нила недоговоренность журнальных материалов с редкой от-
кровенностью
2
.
1
Статьи начиналась так: «В последнее время все чаще и, чаще слу-
чается слышать в обществе сетования на бедность нашей литературы»
{стр. 168). Последние три слова повторяли заглавие брошюры Н. Страхова
«Бедность нашей литературы», изданной в 1868 году, в которой доказыва-
лось, что «нигилисты» привели литературу в состояние упадка. (См. М . В .
Теплинский, «Отечественные записки» (1868—1884). Южно-Сахалинск,
1966, стр. 171).
2
Любопытная деталь. В статье Н. Ку<рочкина сообщалось, что ^Все-
мирный труд» обратил внимание на необычную обертку «Фонаря»
(La lanterne»):
заглавные буквы L и N соединены веревкой, к которой при-
креплен фонарь. Позднее, в 1881 году, в московском журнале «Свет и
тени» появилась похожая виньетка: два воткнутых в чернильницу гусиных
пера соединяла вязь букв — рисунок напоминал очертания виселицы,
с
перекладины которой свисает веревка и петля. Буквы складывались в сло-
ва: «наше орудие для разрешения насущных-вопросов». Виньетка выпол-
ненная народником Михаилом Чемодановым, оказалась замаскированным
откликом на недавнюю казнь первомартовцев, убивших Александра 11
(См. Корней Чуковский. Мастерство Некрасова, стр. 693—694). Не
с помощью ли «Отечественных записок» «присвоил» М. Чемоданов автор-
ские права Рошфора?
25

*
*
*
Раскрывая .способы зашифровки крамольных идей, «Оте-
чественные записки» напоминали читателю о своей «преемст-
венной связи с рядом предшествовавших работников»
о су-
ществовании целой традиции русского тайного письма, отме-
ченной высокими именами. А . Скабичевский однажды доказал
это на очень опасном для доказательства примере:
В статье «Очерки умственного развития нашего времени»
(1872, No 4), говоря о литературно-философском движении
XIX века, он продемонстрировал родственность иносказатель-
ных приемов «Современника» и «Отечественных записок». Как
это удалось осуществить, не выходя за пределы нескольких
абзацев?
А. Скабичевский рассказывает, что в 1855—1856 годах,
когда «движение сороковых годов <...> представлялось чем-
то таким, о чем ъ печати нельзя было говорить прямо и откры-
то, не 'прибегая к темным и уклончивым намекам», автор
«Очерков гоголевского периода» взялся напомнить в «Совре-
меннике» об идеях Белинского.
«В обозрении, имевшем специальной своей целью показать
публике значение идей Белинского и познакомить публику с
его .идеями, автор долго не мог решиться назвать по имени
то историческое лицо, с которым взялся познакомить публику.
Так, в первой статье, упоминая о Белинском, он называет его
не иначе, как автором статей о Пушкине, критиком гоголев-
ского периода, центром которой были «Отечественные записки»
(стр. 409).
Это писалось в годы, когда имя Чернышевского было под
запретом, и, встретив в тексте упоминание об «авторе «Очер-
ков гоголевского периода», внимательный читатель не мог не
понять, что критик «Отечественных записок» использует те же
приемы, при помощи которых некогда сам «Современник» по-
пуляризировал наследие Белинского.
Все дальнейшее повествование свидетельствовало об этом.
В прямом столкновении давались выдержки из «Очерков гого-
левского периода» и упоминания о «множестве выписок и из-
влечений», сделанных Чернышевским из статей Белинского
(стр. 409); в одном абзаце сообщалось о месте опубликования
1
Н. Михайловский. Литературные воспоминания и современная
смута.
—
В сб.: Салтыков-Щедрин в воспоминаниях современников. ГИХЛ,
1957, стр. 336.
26

работ Чернышевского («шестая статья напечатана в июльской
книжке 1856 года») и описывался аналогичный тактический
прием критика «Современника» («Упоминая о Белинском,
он <...> говорит, что только что высказанное мнение о Гоголе
извлечено из статьи «О русской повести и повестях Гоголя»,
напечатанной ровно двадцать лет назад в «Телескопе», 1825 г.,
часть XXVI, и принадлежащей автору статей о Пушкине»)
(там же). Сообщение о том, что исследование о социально-
философском движении сороковых годов было насильственно
вдвинуто «в тесную рамку вопросов литературо-эстетическнх»,
объясняло читателю, почему и сам Скабичевский не делает по-
пыток выйти за рамки тех же вопросов.
Как и в других .случаях, обнажение приема приобщало чи-
тателя к технике эзоповского чтения, открывало доступ в «меж-
дустрочное пространство» (термин Н. А . Рубакина) русской
литературы.
*
*
*
Описание приемов обхода 'цензуры так же, как и упоми-
нание о ней на страницах «Отечественных записок», принадле-
жали к тем способам активизации читательского восприятия,
которые достигались средствами скорее внешними, скорее не-
художественными, чем вытекающими из специфики иносказа-
тельной речи. Их вызвала к жизни сама искусственность опи-
сываемых приемов, которые не были усвоены общелитератур-
ной поэтикой и выделялись как что-то для нее неорганичное,
как некий нарост на ней. Вся эта «комментаторская работа»
свидетельствовала о неполноценности формы, которая не могла
говорить сама за себя и требовала дополнительных разъяс-
нений.
Но в арсенале авторов «Отечественных записок» были и
такие «пояснительные черты и краски», которые естественно и
безошибочно вгравировывались в самую материю иносказа-
ния. Правда, они являлись привилегией больших художников.
Общепринятый эзоповский язык не был ни безличным, ни сте-
реотипным, его выразительность зависела от того, кто на нем
говорил. Рассмотрим, как осуществляется контакт с читателем
в «Испорченных детях» Салтыкова-Щедрина.
. . . Четверо мальчиков восьми-тринадцати лет, «хорошей фа-
милии», пишут сочинения на темы «Добрый служака» и «Доб-
рый патриот», допуская при этом некоторые беллетристические
вольности. Один украсил сочинение, разбойничьим сюжетом,
27

другой, выводя себя в виде героя сыска, увлеченно «подчинил»
своему влиянию отечество и другие народы, третий совсем не
смог раскрыть понятие «добрый патриот».
Наставник сочинителей, действительный статский советник
Сапиентов журит их за излишества фантазии и логические
ошибки, выговаривает за смешение похвальных верноподдан-
нических чувств с непохвальными и (рекомендует «установить
строгое самонаблюдение, дабы налицо остались одни похваль-
ные» (1869, No 9, стр. 306).
Сюжет 'рассказа, напечатанного под рубрикой «Для детей»,
как будто выдержан в испытанной традиции резонерской мо-
рализаторской прозы. Но это «как будто» никого не обмануло.
Первые же отклики на рассказ обнаруживают, что он был вос-
принят как злая сатира на царскую администрацию.
Член Главного управления по делам печати Ф. Толстой
отметил в донесении о 9-й книжке «Отечественных записок»
за 1869 год, что «Испорченные дети», хотя и не податат доста-
точных поводов к судебному преследованию, но должны быть
«приняты к сведению как крупный материал для определения
неодобрительного направления «Отечественных записок». «В
этом рассказе, — пишет он,—описывается, как некто Туманов
попал сначала в разбойничьи атаманы, а из атаманов прямо
в губернаторы, и тут же иносказательно описывается проис-
хождение учреждения жандармов в провинциях под 'названием
«откровенных ребят»
1
.
«Северная пчела» тоже обратила вни-
мание на иносказательную форму щедринского рассказа и,,
констатировав в нем «боязнь, чтобы кто-нибудь не узнал себя
в выведенных лицах»
2
, как бы разделила это опасение.
Предчувствие «Северной пчелы» подтвердилось очень ско-
ро— в «(выведенных лицах» рассказа узнало себя, например,
жандармское управление. 2 ноября 1869 года начальник То-
больского жандармского управления полковник Лаке доносил
в Петербург начальнику III отделения графу Шувалову: «В сен-
тябрьской книжке «Отечественных записок» помещен рассказ
Щедрина, в котором с насмешливой стороны и в карикатурном
виде выставлено учреждение III-го Отделения и наблюдатель-
ных постов в губерниях»
3
.
1
В. Е. Евгеньев-Максимов. В тисках реакции. М. — Л.,
1926,
стр. 34.
2
«Северная пчела», 1869, No 56, 11 октября.
3
Опубликовано С. А. Макашиным в комментариях к 7 тому собр. соч.
М. Е . Салтыкова-Щедрина в 20 томах, стр. 648—649.
28

Одним словом, адресат подтвердил получение сатириче-
ского послания.
Какие -«пояснительные черты и краски» обеспечили просве-
чивание подспудного плана повествования, когда сам возраст
рассказчиков должен бы устранить всякую мысль о присутст-
вии подтекста? Почему оценочное слово автора стало слышно
там, где право оценки подчеркнуто передано -в монополию пер-
сонажа, чужого в мире авторских мыслей и чувств? В чем
наиболее бесспорно материализовался ориентир, руководящий
досказывающим воображением читателя?
Думается, что в словаре, в диалектическом «составе» сати-
рического щедринского слова, где единство образа воплоща-
ется через его раздвоенность и где сама двуплановость ино-
сказания выступает не как сопоставление, а как столкновение
двух смыслов речи. Именно это столкновение, вскрывающее
противоречивую суть явления, одновременно и рисует предмет,
и идейно его объясняет.
Недаром главенствующую силу .в рассказе составляет окси-
морон. Иногда он выступает в самой типичной форме — в еди-
ное смысловое целое объединены слова с контрастным значе-
нием. Герои названы «государственными младенцами» — и в
этом щедринском неологизме угадывается сатирическая ми-
шень рассказа: ученики действительного статского советника
Сапиентова неизбежно должны были изложить в своих сочи-
нениях нравственный кодекс государственных людей России.
Оксиморон распространяется и на область речевой харак-
теристики героев: «новеллы» младенцев написаны слогом ме-
муаров сановников. Ничто в них не выдает младенческого
возраста сочинителей; ни сухая деловитость рассказа об ин-
тимной жизни («производил прогулки», «являлся на гулянья»,
«прелестнейшая дача на Южном берегу Крыма, которая сверх
удовольствий, ежегодно доставляет мне на пятьдесят тысяч
рублей виноградного вина»), ни казенные клише, в которые
отлиты рассуждения о духе времени («в наше время, когда...»,
«увенчать здание», «крестьянская катастрофа», «здравая по-
литика»), ни старомодный, старческий лексикон («сочетание
•сих качеств изумительным образом отразилось в Грише», «ро-
дился наг», «сии предприятия»), ни будничный цинизм сооб-
щения о преступлении («с божиею помощью
1
дело окончилось
1
Это «с божнею помощью» в рукописи вставлено над строкой. Обиход-
ное выражение не просто сорвалось с пера. Бог сознательно назначался в
покровители головорезу и будущему министру; Щедрин подчеркивал «освя-
щенный небом» преступный характер государственной власти. (Рукописный
отдел ИРЛИ, ф. 366, оп. 1, д. No 99, нег. 766).
29

как нельзя лучше»), ни общий служебно-деловой характер
повествования, где все — рассказ о действиях на пути к власти
и где лирические отступления выглядят прежде всего отступ-
лениями от темы. И этот недетский слог, эта немладенческая
трезвость сочинителей свидетельствовали о том, что фантазия
их не может быть оторвана от земли и что все рассказанное
ими о «добрых служаках» можно принять за достоверность.
По законам оксиморона живут в щедринском повествова-
нии и ключевые слова, чрезвычайно важные для развития об-
шей мысли рассказа В одних и тех же словах повествуется
о главном и основном в жизни князей из далекого прошлого,
губернатора из недавнего прошлого и министра из мечты «го-
сударственного младенца».
«Разграбив имущество, предав селения в жертву пламени,
уничтожив пажити и надругавшись над женами и девами, они
(печенеги) возвращались восвояси, обремененные «добычею»;
«Иваны Васильичи да Васильи Иванычи <...> отличались от
печенегов тем, что были люди хозяйственные и с добычей
обращались умненько»; «Иван Григорьич <губернатор, отец
«младенцев» — Л. П.> делал походы против бунтовщиков и
недоимщиков <...>, не подвергался при этом ни малейшей
опасности и <...> за всем этим, из каждого похода возвра-
щался обремененный добычею» (стр. 277); министр «увеличил
доходы
2
, открыв для них новый источник в неистощимой му-
жицкой спине» (стр. 288). «Обыватели некоторой местности
издавна славились тем, что не платили лежащих на них повин-
ностей. Вследствие сего Младо-Сморчковский —первый не-
однократно ходил против бунтовщиков походом» (стр. 290);
«...через лес должно было проезжать некоторое значительное
лицо, обремененное добычею».
1
Об условной художественной терминологии в системе русской «тай-
нописи» см.: В. Г . Базанов. Очерки декабристской литературы. Поэзия.
М. —Л.,
ГИХЛ, 1961; К. Чуковский. Мастерство Некрасова, изд. 4 -е,
М., ГИХЛ, 1962; А. И. Ефимов. Язык сатиры Салтыкова-Щедрина. Изд.
Московского университета, 1953; Г. А. Шелюто. Пропаганда революции
в иносказаниях публицистики Н. Г . Чернышевского.
—
«Известия Воронеж-
ского гос. пед. ин-та», т. XX, 1'956; Л. М. Куканов. Заметки об эзопов-
ской манере Чернышевского.
—
«Ученые записки Казахского ун-та», т. 43,
1959, вып. 1; Ф. Я . Прийма. Об эзоповском языке В. Г . Белинского.
—
«Русская литературе», 1962, No 1.
2
В рукописи — «государственные доходы». (Рукописный отдел ИРЛИ,
ф. 366, оп. 1, д. No 99, нет. 767).
30

Говоря о грабительских походах печенегов, Щедрин цити-
ровал «Историю Государства Российского» Карамзина
1
.
Но,
примененные к деятельности современных администраторов,
слова об «обремененных добычею» .победителях несопротивля-
ющихся «бунтовщиков» теряли свою архаическую окраску и
приобретали иронически оценочный смысл. Они стирали черту
между прошлым и настоящим, напоминали, что российская
власть издавна укоренилась в жестоком угнетении народа, что'
рассказ написан не о рядовых ее представителях, а о всесиль-
ных властителях народной судьбы. Политически .нейтральные,
даже старомодные слова приняли на себя большую смысловую
нагрузку, внятно выразили строжайше запрещенную мысль.
Любопытно, что и «рабочий день» государственных людей
«разного профиля» описывается в выражениях почти одина-
ковых:
«Мало кому известно, сколь разнообразны и тяжелы обя-
занности атамана разбойников <...>. Нести на своих плечах
все бремя хозяйственных распоряжений по содержанию и про-
довольствию шайки, целый день быть свидетелем пролития
человеческой крови, обладать несметными сокровищами и
очень часто не знать, какое сделать из них употребление,—
какая нужна железная сила духа, чтоб вынести подобное су-
ществование! Однако Младо-Сморчковский-второй и эту труд-
ную школу выдержал с честью!» (стр. 283—284). Это из испо-
веди министра, предварительно «поступившего в разбойники».
«Обязанности», «бремя хозяйственных распоряжений», «же-
лезная сила духа», «школа», «честь» — языком торжествен-
ным, церемонным, полным достоинства, говорится о делах низ-
ких, разбойных.
В исповеди шпиона — снова такая же схема, снова проти-
воречие между высоким парением слога и подлым материалом,
к которому он применен: «Немного найдется таких, кому изве-
стно, как трудны, а подчас и несносны занятия, сопряженные
с званием Откровенного Ребенка. Ходить дни и ночи в слякоти,
под дождем и снегом, не без опасности прислушиваться у две-
рей и скважин <...>, стараться разгадать смысл каждого
шороха, уловить всяческое движение, остановить >на лету вся-
кую мысль, осуществить всякое- слово
—
никто, конечно, не
скажет, что такая задача была по силам каждому!» (стр. 300)..
1
Комментарии-С. А. Макашина к 7 "тому собр. соч . в двадцати томах,
стр. 650 .
31

Одинаковое стилевое оформление отрывков ставило знак
равенства между «службой» разбойника и жандарма.
Рассказ, «смонтированный» из детских сочинений, был раз-
мышлением над первопричинами ужасных нравов, был при-
знанием громадности размеров «царюющего зла», и это при-
знание отозвалось трагическим звучанием авторского голоса,
вторгающегося в монологи «государственных младенцев» и
переходящего из «новеллы» в «новеллу».
Трагическая интонация впервые возникает в фантастиче-
ском рассказе о министерской карьере Младо-Сморчковского,
когда ликующее словоизвержение «государственного младен-
ца» неожиданно обрывается фразой: «Не станем описывать
здесь мрачную картину административной деятельности Мла-
до-Сморчковского-первого. Многих он сменил, многих отдал
под суд, а меры его по взысканию недоимок снискали удивле-
ние целого мира». «Кажется, что здесь прилагательное «мрач-
ная» употреблено только для красоты слога» (стр. 288),—
поправляет своего воспитанника Сапиентов, и это замечание
в сноске, эта вызванная им остановка повествования лишь
подчеркивает смысловую напряженность «странного» слова,
открывая читателю оценочное авторское Я-
Непривычная тональная окраска появляется и в исповеди
Откровенного Ребенка: «Отчего же я делаюсь свиреп и крово-
жаден, как только вступаю на путь таинственности? Отчего
душа моя делается недоступною для жалости и сердце ника-
ких других зрелищ не просит, кроме зрелища последних содро-
ганий?... Увы, это тайна, которую не мог разгадать даже я,
несмотря на то, что много лет служил по секретной части...»
(стр. 305—306). Тревожная нота в голосе не склонного к реф-
лексии «доброго служаки» — тоже от автора, от его размыш-
лений о драме загнанной совести и о нелепых общественных
«обстоятельствах», парализующих и уродующих ее пробуж-
дение.
Трагическая авторская интонация разрешается открытой
гражданской патетикой в сказке о кроте и кротихе — сочине -
нии третьего Младо-Сморчковского.
«Отечество — сырая и
темная нора, но ее нужно любить больше всего на свете, по-
тому что она — отечество»—в этих словах голос самого Сал-
тыкова, его признание в любви к своей стране. Но они вложе-
ны в уста кротихи. В «зоологизме» образа заключались и
издевка над цензором, и усмешка по отношению к себе, и вера
в сообразительность читателя.
.32

Описанные здесь некоторые приемы управления читатель-
ским восприятием, встречающиеся у Щедрина, не были чем-то
наносным и чужеродным в его творческой манере. «Поясни-
тельные черты и краски», которые он изобрел, коренились в
самой природе художественного мышления сатирика, ощуща-
ющего дисгармонию мира и отражающего этот мир в формах
острых и парадоксальных. Они проистекали из самой специ-
фики художественного слова, его иносказательности, с двумя
рядами его значений, которые, чем дальше разведены, тем
больше напрягают читательскую мысль. Они были связаны с
идейными и эстетическими заданиями данного произведения.
«Своеобразие эзоповской манеры у Щедрина—в превращении
этой горькой <цензурной — Л. П. > необходимости в высокое,
мы бы сказали, реалистическое искусство слова»
*
*
*
Итак, этот «вывороченный наизнанку» язык оппозиционной
подцензурной литературы, как будто более зыбкий, более за-
нятый вуалированием самого себя, как будто более тяжело-
весный и громоздкий, чем язык «остальной» словесности, ока-
зывается на деле более устремленным к читателю. При всей
своей «камуфляжности» — он выразителен, при всей услож-
ненности — понятен.
В 1870 году «Северная пчела» писала об «Отечественных
записках»: «В то самое время, когда в других журналах из
пяти статей попадутся три такие, что ума помраченье, в «Оте-
чественных записках» все излагается до такой степени просто,
что их можно без всяких затруднений прочитать каждому от
доски до доски, не затрудняясь даже в том случае, когда речь
идет о предметах научных и серьезных»
2
.
Это признание было не так парадоксально, как могло по-
казаться на первый взгляд.
1
А. Лаврецкий. Стиль революционно-просветительской сатиры.
—
«Литературный критик», 1939, No 5—6, стр. 46 .
2
«Северная пчела», 1870, 20 января, No 15.

Опальный Чернышевский
на страницах «Отечественных записок»
В
мае 1864 года началась
двадцатилетняя
ссылка Чернышевского и его имя было запре-
щено упоминать в печати. Оказалось, что царское вето не
властно над духовной традицией: идеи писателя-революцио-
нера, его деятельность в «Современнике», весь
пафос его
жизни оставили слишком глубокий след в сознании общест-
ва, чтобы можно было этот след уничтожить.
На произведениях Чернышевского продолжал воспиты-
ваться демократический читатель
они рождали все новые от-
клики на страницах русских книг и журналов, и когда в 1879г.
катковствующий профессор Цитович признался, что за 10 лет
преподавания в университете ему не удалось встретить сту-
дента, не прочитавшего «Что делать?» еще в гимназии
2
,вэтом
признании был символический смысл.
Имя Чернышевского сохранилось в издававшейся за рубе-
жом нелегальной русской литературе, которая имела возмож-
ность открыто судить о вещах по их настоящей цене и упорно
напоминала о преступной правительственной расправе над ве-
ликим мыслителем. «Самое крупное умственное убийство,—
1
Интересные факты об изучении произведений Чернышевского в не-
легальных школах, организованных в 70-х годах революционными народ-
никами, приведены в журнале «Каторга и ссылка» (1923, No 5, стр. 47—48;
1924, No 6, стр. 168). В одной из этих школ преподавал основатель Южно-
российского союза рабочих Е. Заславский, в другой учился рабочий-рево-
люционер Петр Алексеев.
2
Н. М . Чернышевская. Летопись жизни и деятельности Н. Г . Чер-
нышевского. М., ГИХЛ, 1953, стр. 476.
34

писал «Набат», — самое позорное злодеяние Александра II,—
ссылка на каторгу Н. Г . Чернышевского. Правительство ясно
почувствовало, что такого мощного бойца, как Чернышевский,
трудно направить по тропиночке благочестия; ирония его была
остра, как бритва, его трезвый ум не шел на компромиссы, его
взгляды чересчур резко расходились с доморощенным, дозво-
ленным либерализмом. Нужно было расправиться сурово, по-
азиатски с личностью писателя, смеющего жить глубоко само-
стоятельною умственною жизнью»
Цензурному табу, наложенному на одно из главных лите-
ратурных имен, глухо, но настойчиво сопротивлялась подцен-
зурная печать. Эзоповская речь, черта, приобретенная передо-
вой литературой в борьбе за существование и ставшая во
второй половине века чуть ли не родовым ее признаком, сде-
лала возможным тот поразительный факт, что демократиче-
ские журналы продолжали писать о Чернышевском. «В стране,
где узкое самовластие приучило догадываться и понимать за-
таенное слово»
2
, стена молчания вокруг его имени не могла
быть непроницаемой.
Вопрос о том, как жил Чернышевский в сознании общест-
ва— это в значительной мере вопрос о том, как боролась демо-
кратическая печать за наследие великого революционера, во-
прос о внутренних возможностях эзоповского стиля, ставшего
острейшим орудием этой борьбы. Анализ упоминаний о Черны-
шевском в «Отечественных записках» (1868—1884) дает тому
достаточные подтверждения.
Лучший русский журнал 70—80 годов не мог не вспомнить
об опальном мыслителе. Отстаивание революционно-демокра-
тических традиций «Современника», реализм, народность —
таковы его позиции в искусстве. Среди его сотрудников — со -
ратники Чернышевского, оппозиционно-демократические писа-
тели и профессиональные революционеры. В его арсенале—эзоповские формы, во многом найденные журналом, руководимым
Чернышевским « Добролюбовым.
Уже цензура обратила внимание на цельность журнальной
структуры «Отечественных записок» и «тесное родство» его с
1
М. Клевенский. Н . Г . Чернышевский в нелегальной литературе
60—80 -х годов.
—
«Литературное наследство», т. 25 —26, М., 1936, стр. 562.
2
А. И . Герцен.
Собр. соч . в тридцати томах, т. 9 . М .,
Изд.
АН СССР, 1956, стр. 122.
35

«Современником», отметив, что «подбор статей», система их
расположения, содержание их <...> как бы воскрешают
«Современник», что «отрицательное направление <...> прово-
дится во всех статьях, как в беллетристических, так научных
и
критических», что материалы журнала «сильно напоминают
междустрочную литературу 60-х годов»
В этот строгий журнальный контекст упоминания о Черны-
шевском вписывались органично, и форма намека, в которую
они были облечены, приобрела необычайную выразительность.
Намек, «неуловимый» для цензора, открывал широкие воз-
можности воздействия на читателя. Все богатство авторской
мысли приходит к нему через игру слов, через внезапные пере-
пады в интонации, через перекличку с жизненным опытом. Эта
мысль доносится в намеке в такой тонкости сопоставлений вы-
сказанного и подразумеваемого и при этом вызывает такие вла-
стные ассоциации, что переходит в убеждение, и скорее воспри-
нимается как выношенная внутри, чем внушенная автором.
Может быть, именно эту загадку эзоповской речи имел в виду
Щедрин, когда писал, что «благодаря этой манере писатель
приобретает возможность показывать некоторые перспективы,
куда с развязностью военного человека войти не всегда бывает
удобно» и что эзоповская манера иногда «и
небезвыгодна,
потому что благодаря ее обязательности писатель отыскивает
такие пояснительные черты и краски, в которых при прямом
изложении предмета не было бы надобности, но которые все-
таки не без пользы врезываются в памяти читателей» (XIII,
267).
У мастеров эзоповской речи запретная мысль часто нахо-
дила опору в проходной детали, метафоре, сравнении, иногда
даже в строке точек. В повышенной выразительности трапов,
ставшей предметом особых забот писателей2, в многозначи-
тельных паузах, останавливающих повествование, содержа-
лась энергия до предела сжатой мысли. Это придавало на-
меку особенную напряженность, интеллектуальную, эмоцио-
нальную, художническую. В более разряженной атмосфере
1 См. цензорские донесения, опубликованные Б. Папковским, С. Мака-
шиным («Литературное наследство», т. 49—50, М., 1949, стр. 483) и В. Е .
Евгеньевым-Максимовым («Очерки по истории социалистической журнали-
стики в России XIX в.» . М.— Л ., 1927, стр. 163 и 155; «В тисках реакции».
ГИЗ, 1926, стр. 34).
2 «Цензура <...>
нас приучала все завертывать в цветные бумаж-
ки»,— писал Н. С . Лесков. (Русские писатели о литературном труде, т. 3.
«Советский писатель», 1955, стр. 220).
36

«остального» повествования он выделялся своей интенсив-
ностью, вызванной подчеркнуто скрываемой, а потому и осо-
бенно заметной «недозволенностью» содержания.
«Двуплановость» эзоповского стиля проявляется здесь наи-
более остро — перенос основного содержания авторской мысли
в подспудный план повествования происходит в форме скачка,
по принципу музыкальной синкопы. Намек взрывает плавное
течение повествования, и хотя оно потом восстанавливается,
у читателя уже не исчезает ощущение никогда не тающего под-
текста. Неожиданный акцент запоминается, усложняя, акти-
визируя читательское восприятие.
Вот почему намек так часто становится точкой приложения
наиболее важных и запретных писательских мыслей.
Если сопоставить намеки, в которых на страницах «Отече-
ственных записок» так или иначе угадывается Чернышевский,
то можно заметить некоторые объединяющие их стилевые
константы. Намеки включены в разные контексты, принадле-
жат разным авторам и встречаются в разнокачественных ма-
териалах, но со дна их как будто поднимается единый за-
мысел.
Первое, что обращает на себя внимание,— упоминания о
великом революционере включены в ряд родственных имен.
Так, уже в первом номере обновленных «Отечественных
записок» в рецензии на «Русскую хрестоматию» А. Филонова
(первые тома ее вышли в 1863 г.) Белинский и Чернышевский
упоминаются вместе: «В примечаниях к тексту г. Филонов
руководствовался мнениями Белинского
и автора «Эстетиче-
ских отношений искусства к действительности»
И потом то и дело встречаются варианты этой формулы:
«Современник <...>
в «Очерках гоголевского
периода»
открывал, словно Америку <...> Белинского»
(1872, No 4,
стр. 386).
«Уже во времена Добролюбова
<...> в 63 томе «Современ-
ника» была напечатана статья под заглавием
«Губернские
очерки Щедрина»
(1875, No 2, стр. 220).
«Деятели «Современника»,
как бы они ни понимали искус-
ства, никогда не доходили до отрицания его. Доказывать, что
прекрасное есть жизнь, вовсе не значит отрицать прекрасное»
(1870, No 1, стр. 105).
1
«Отечественные записки», 1868, No 1, стр. 64—65. Ср. у Щедрина: «Не
только из жизни, но даже из хрестоматий исчезают люди» (VII, 342).
В дальнейшем ссылки на журнал даются в тексте. Курсив везде наш.
—
Л. П.)
.
37

«Каких-нибудь четыре-пять лет времени, а как многое
изменилось! Сколько умолкло, сколько поникло голова-
ми! <...> Вспомним Грановского, Белинского и других, кото-
рых имена так недавно сошли со сцены» (1868, No 8, стр. 191).
Имя Чернышевского легко восстанавливалось, когда в ряд
имен деятелей «Современника» инкрустировался прозрачный
псевдоним («автор «Эстетических отношений искусства к дей-
ствительности»), или вариант этого псевдонима-—цитата из
его работы («прекрасное есть жизнь») 1 или датированное
воспоминание («так недавно сошли со сцены») 2. Но, постоян-
но повторяясь, ряд закреплялся в сознании читателя, четкий
рисунок намека запоминался и, даже если в этом рисунке
иногда не доставало завершающего штриха, имя Чернышев-
ского неизбежно «проявлялось» в определенном контексте
(«Сочинения Добролюбова, Белинского <...> сочтены «не-
уместными» и исключены :из библиотек, хотя взгляды Белин-
ского на писателей наших до Гоголя <...> вошли во все
учебники истории литературы» (1868, No 6, стр. 263).
Прием оказался эффективным. Присутствие прославляемых
имен рядом с эзоповским псевдонимом Чернышевского не
только снимало заклятие с его имени, оно высвечивало полити-
ческое содержание и масштабы его деятельности.
«Сошедшие с поприща», «исчезнувшие из хрестоматий» —
торжественность условных обозначений рядом с упоминанием
о «дружном
лае консервативно-либеральных журналов»
(1868, No 1, стр. 65) внушала мысль, что речь идет о самых
опасных врагах властей предержащих. Мысль, глухо звуча-
щую в намеке, внятно разъяснил журнальный контекст. По-
стоянно публикуя материалы о революционерах и не имея
возможности прямо сказать о политическом смысле их дея-
тельности,
«Отечественные записки» упорно напоминали о
существовании некоторых неотъемлемых и общих черт в био-
графиях «деятелей русской мысли»:
1 Цитаты и перифразы из работ Чернышевского часто встречаются на
страницах «Отечественных записок» (1868, No 3, стр. 307; 1869, No 12 ,
стр. 192; 1870, No 5, стр. 25; 1877, No 2, стр. 150). Иногда сообщается место
опубликования его статей (1872, No 4, стр. 409; 1873, No 1, стр. 136). «Таким
способом сочинения Чернышевского продвигались в среду нового демокра-
тического читателя» (Е. Покусаев. Н. Г . Чернышевский. Очерк жизни
и творчества. Саратов, Приволжское книжное издательство, 1967, стр. 236).
2 «Исчезли со сцены» (1868, No 1 , стр. 65), «сошедшие с поприща»
(1869, No 3 , стр. 58), «сошедшие в могилу», «из хрестоматий исчезают люди»
(VII, 342) — художественные эквиваленты для обозначения деятелей рус-
ской мысли, ставших жертвой самодержавия.
.38

Книга Радищева была сожжена. Идеи и планы Радищева
«стоили автору нескольких лет ссылки» (1868, No 10, стр. 196—
198). «Декабристы не могли и заикнуться о своих идеа-
лах <...> свои идеи, свои мечты глубоко зарывали в тайниках
своих кабинетов» (1869, No 3, стр. 59). Имя Белинского «лите-
ратура пятидесятых годов в продолжении семи лет не дерзала
упоминать» (1872, No 4, стр. 386).
«Провозвестников истины весьма часто принуждали мол-
чать, их преследование, если не навсегда, то по крайней мере
на многие века отдаляло распространение многих истин»
(1868, No 3, стр. 285).
Борцы с «бессознательностью» «гибнут под грубыми, почти
механическими ударами судьбы» (1868, No 11, стр. 35).
«Действие сатиры в обществе неразвитом <...> не могло
быть ни особенно плодотворно, ни особенно обширно, в конце
же концов могло окончиться ничем другим, как преследовани-
ем и уничтожением самих сатириков, как оно в действитель-
ности и случилось» (1868, No 1, стр. 108).
Даже мгновенные, преходящие образы, при всей своей
индивидуализированной конкретности, бросали внезапный от-
свет на этот русский мартиролог: в Женеве отлит из меди Рус-
со «(должно быть из предосторожности) в сидячем положе-
нии» (1868, No 5, стр. 2).
Никакие цензурные барьеры не могли заглушить трагиче-
ский звук журнальной переклички. За косвенными указания-
ми на репрессии правительства, из века в век преследующего
свободную мысль, угадывалась и давняя дисгармония обще-
ственной жизни, и систематическое истребление тех, кто со-
ставлял цвет нации, и «состав преступления» замученных лю-
дей: «борьба с бессознательностью», всегда караемое тирано-
борство.
Иногда в ассоциативный ряд включались имена Писарева
и Герцена. И самая незамкнутость этого ряда олицетворяла
живую преемственность революционных идей, давала ощуще-
ние исторической логики событий. В некрологе «Д. И. Писа-
рев» упоминались Белинский и Добролюбов, «новые люди»,
1862 год, Петропавловская крепость — в каких-то важных
точках судьба критика совпадала с судьбой Чернышевского.
Но ассоциации не только придавали особую значительность
словам о «неживучести талантливых людей в нашем отечест-
ве» (1868, No 8, стр. 179), они вносили торжественную и жиз-
неутверждающую мысль о непрерываемости борьбы с неспра-
ведливым миропорядком, когда на смену павшим встают но-

вые борцы, о том, что в настоящем есть кого поставить рядом
с великими деятелями прошлого. Чернышевский, Писарев,
«Отечественные записки»... Намек сблизил, связал воедино це-
лый круг явлений, рождая образ поднявшейся на борьбу эпо-
хи. Сама структура намека создавала вокруг него этот ореол
политического обобщения.
*
*
*
Почти все упоминания о Чернышевском
встречаются па
страницах «Отечественных записок» в полемических статьях.
Это имеет свои причины. Полемика давала мастерам эзопов-
ской речи большую свободу — и в смысле отбора, и в смысле
подачи материала. Споря с оппонентом, можно было делать
исторические напоминания, совершать (научные экскурсы, вос-
крешать забытые имена. Можно было вводить цитаты и
библиографические ссылки, которые естественно и органично
входили в ткань полемической статьи, принося с собой живой
голос опального мыслителя. Можно было менять ориентацию
статьи, незаметно переключая внимание читателя с предмета
спора на мысли, высказанные в его ходе. В самих недрах по-
лемической манеры повествования, с ее субъективностью, с
ее требованием четко обозначенной мишени для огня, гнезди-
лась эта возможность переакцентировки, выдвижения на пер-
вый план чего-то второстепенного, в то время как главное и
тайное содержание авторской мысли оседало в намеках, ми-
моходных замечаниях, мелких штрихах.
Используя эти возможности, авторы «Отечественных запи-
сок» сумели провести сквозь цензуру высокую оценку деятель-
ности вождя революционной демократии.
Так, Михайловский, полемизируя в «Литературных замет-
ках» с теми, что усматривал в концепции тенденциозной
литературы «презрение к науке и искусству», пишет:
«В период презрения к науке русская литература оказы-
вала такие важные услуги даже чистой науке, что будущий
историк развития экономических идей в России отметит их с
величайшим почтением».
Прозрачно упомянув Чернышев-
ского как автора статей «Экономическая деятельность и
законодательство» («Современник», 1859, «Капитал и труд»,
1860), примечаний к Миллю, Михайловский с уверенностью
заявляет: «Будущий историк напишет: если бы в это время
русский язык был известен в Европе, то европейская наука
40

могла бы кое-чем позаимствоваться от этих якобы легкомыс-
ленных и презирающих науку людей» (1873, No 1, стр. 135—
138). О Чернышевском должно было напомнить читателю и
еще одно место статьи — упоминание о таланте Щедрина,
«выросшем и окрепшем в этот период», о «талантливых народ-
ных писателях <...> Решетникове, Гл. Успенском, Левитове,
Николае Успенском»: писатели, о которых шла речь, печата-
лись на страницах возглавляемого Чернышевским «Современ-
ника».
*
*
*
«Когда либеральной литературе неудобно давать прямые
и верные ответы на известный вопрос, то следует ограничиться
опровержением неверных ответов», — авторы «Отечественных
записок» относили этот эзоповский прием к числу испытанных
обманных «маневров» (1869, No 4, стр. 278). Лишенный воз-
можности прямо ответить на вопрос о политическом содержа-
нии деятельности Чернышевского, журнал проливал на нее
свет, опровергая «неверные ответы». Полемика определила не
только содержание и пафос, но и самую структуру намеков,
проявляясь в разных формах: то антитезы, то парадокса, то
алогизма, то литоты. «Экстравагантные» приемы собирали чи-
тательское внимание и органично входили в арсенал эзопов-
ской стилистики, рожденной в борьбе и для борьбы и по самой
природе своей чуждой бесстрастному «чистописанию».
По принципу антитезы строится намек на Чернышевского
в рецензии Щедрина на комедию Чернявского «Гражданский
брак»: «Необулгаринской школе <...> суждено было возник-
нуть в 1862 году при зареве пожаров, опустошавших Петер-
бург. Тогда расцвели самые пышные цветы этого нигилизма
положительного,
нигилизма
несомневающегося, нигилизма
удовлетворенного, в противоположность нигилизму отрицаю-
щему, сомневающемуся и ищущему» (1868, No 8, стр. 148).
«Расслаивая» понятие «нигилизм», Щедрин давал читателю
представление о высоких идеалах, которые вдохновляли дея-
тельность Чернышевского и его соратников.
Литота, стилистическая фигура, назначение которой со-
стоит в том, чтобы определить понятие путем отрицания про-
тивоположного, помогла А. Скабичевскому экономно совме-
стить две цели: поразить казенный патриотизм и воспеть
патриотизм настоящий. Критик не мог открыто сказать, в чем
41

у людей типа Белинского и Добролюбова выражается любовь
к родине, но читатель мог «прочесть» о ней между строк: «Это
была не та слепая, дикая любовь разных «квасных патриотов»,
которые не видят в своей земле ничего, кроме безусловных
совершенств, выходят из себя, если кто-нибудь заметит хотя
одну мрачную краску на предмете их любви, и для которых
совершенно достаточно, если родина их достигает наружного
величия и блеска, хотя бы под этим блеском скрывалась внут-
ренняя гниль» (1868, No 1, стр. 21).
А вот пример неожиданного и острого парадокса. В статье
Н. К . Михайловского «Жертва старой русской истории» шла
речь о В. Кельсиеве, эмигранте, сдавшемся царским властям,
но в покаянных мемуарах объявившем
своими духовными
прародителями Радищева и Новикова. Разоблачая претензии
Кельсиева на причастность к революции, доказывая, что он ни-
когда «не исповедовал никаких идей, ни революционных, ни
отрицательных, а только состоял при них», Михайловский за-
ставил по-новому прозвучать одиозные слова «государствен-
ный преступник» — слова, которыми официальная пресса име-
новала Чернышевского:
1
«Г. Кельсиев считает себя прототипом всех государственных
преступников XIX столетия; всех их он ставит с собой на одну
доску. Г. Кельсиев здесь, очевидно, забывает декабристов и
петрашевцев, которых судьба
натолкнула на политическое
преступление, разумеется совсем не так, как его <...>. Даже
большинство его сверстников
2
, без всякого сомнения,
было
подвигнуто на преступление иными мотивами. А если принять
в соображение, что он считает себя представителем не только
наших политических преступников, а и всех так называемых
отрицателей, нигилистов всех оттенков (а между отрицателем
и политическим преступником может, разумеется, не быть ни-
чего общего), то притязания его теряют всякую тень состоя-
тельности» (1868, No 12, стр. 233). Сама горячность тона, сама
1
См. Дело Чернышевского. Сб . документов. Саратов,
Приволжское
книжное изд-во, 1968, стр. 440.
2
Замечание о «сверстниках» уточняют слова о людях 50—60-х годов,
ассоциативно связанные с Чернышевским: эти люди «по интенсивности
фантазии, пожалуй, и равны Кельсиеву. Но <...> их фантазия тяготела к
будущему <...>, они вырывали клочок из будущего и хотели связать его
с настоящим, которое с ним не гармонировало... Каждый из них думал,
разумеется, и о своем Я, но счастье этого Я расплывалось в общем счастии,
сливалось с ним. Мы <...> говорим, о тех, в ком действительно сказывался
дух времени» (1868, No 12, стр. 244).
42

категоричность, с которой отлучался перебежчик от стана ре-
волюционеров, возвращали их фигурам утраченное измере-
ние и лишали логического смысла формулу «государственный
преступник».
Через год после появления статьи Михайловского журнал
начал знакомить читателя с очерками Д. С. Максимова о
жизни ссыльных декабристов. И снова официозное обозначе-
ние «государственные преступники» (на этот раз оно стояло в
заглавии)
подверглось ироническому переосмыслению. За
скупыми воспоминаниями о декабристах, «изменивших облик
сибирского края», за рассказами о толпах крестьян, прово-
жавших ссыльных за три версты от селения, за сообщениями
о товариществах каторжан, которые «всем, чем могли, дели-
лись с неимущими читинскими бедняками», и о «сибирских
мужиках, стоявших на дороге на холоде и дожидающихся «не-
счастных», чтобы продать им съестные припасы», — за
всем
этим вставали благородные образы русских революционеров.
Не преступники, не враги — народные заступники смотрели на
читателя с журнальной страницы. Статья заканчивалась не-
ожиданным и в своей неожиданности
многозначительным
сообщением: один из ссыльных, Ф. Н. Львов, «о житье своем
в Нерчинских рудниках напечатал несколько статей в «Совре-
меннике» (1861, No 9, и 1862, No 1) На эти строки вновь ло-
жилась трагическая тень другого нерчинского узника — в
1869 году в одной из тюрем Александровского завода находил-
ся Н. Г. Чернышевский
2
.
Ссылка на «Современник», на год
его приостановки, на год ареста его вождя, напоминала о том,
что вслед за декабристами на сибирскую каторгу отправился
новый отряд политических ссыльных.
*
*
*
«Отечественные записки» дают плодотворный материал для
изучения биографии Чернышевского, истории распростране-
ния его идей, для теоретического осмысления проблемы эзо-
повского иносказания.
В сущности, в глухой форме намеков «Отечественные за-
писки» сумели коснуться тех же вопросов, которые поднимала
вокруг имени Чернышевского русская нелегальная печать.
Демократический журнал пропагандировал наследие велико-
го мыслителя, писал о значении его в русской истории, напо-
1
«Отечественные записки», 1869, No 10, стр. 632.
2
См. Н . М. Чернышевская. Летопись жизни и деятельности
Н. Г . Чернышевского. М., ГИХЛ, 1953, стр. 376.
43-

минал о преступной расправе над ним. В борьбе, которую вели
«Отечественные записки» против замалчивания имени вождя
революционной демократии, чеканилась художническая мысль,
вырабатывались утонченные изобразительные средства.

«Художественно выточенная правда»
Из наблюдений над эзоповской речью В. И. Ленина
«Цензура не допускает к печати сочинений и
статей, излагающих вредные учения социа-
лизма и коммунизма, клонящихся к потрясению и ниспровер-
жению существующего порядка»1. Начиная с 1862 года, этот
параграф неукоснительно присутствовал во всех изданиях цен-
зурного устава Российской империи.
В. И. Ленин опубликовал в подцензурной печати около 400
работ. Они все «излагали учения социализма и коммунизма»
и все «клонились к потрясению и ниспровержению существу-
ющего порядка»— других сочинений и статей Ленин не писал.
На страницах легальных изданий появились такие произведе-
ния, как «К характеристике экономического романтизма»
(1897), «От какого наследства мы отказываемся»
(1898),
«Развитие капитализма в России» (1899), «Аграрный вопрос
и «критики Маркса» (1905) «Материализм и эмпириокрити-
цизм» (1909), «Империализм, как высшая стадия капитализ-
ма» (1917), — работы, составившие этап в творческом раз-
витии марксизма и сыгравшие выдающуюся роль в теорети-
ческом вооружении пролетариата. Для легальных большеви-
стских органов Лениным написано огромное количество статей
и среди них такие образцы революционной публицистики, как
«Партийная организация и партийная литература (1905),
«Памяти графа Гейдена» (1907), «О статистике стачек в Рос-
сии», «Герои оговорочки», «Разногласия в европейском рабо-
чем движении» (1910) и многие другие, служившие для пар-
тии конкретными указаниями в работе. На протяжении почти
четверти века на глазах у царской цензуры выходили в свет
ленинские сочинения, противоречившие всем понятиям офи-
циальной законности и содержащие в себе такую остроту и бо-
1 Законы о печати, изд. 4-е , М. , 1876, стр. 4 .
45

гатство революционных идей, которое не имеет никакой па-
раллели даже в нелегальной русской литературе.
Наука пока не может осветить все подробности этого пара-
доксального явления — слишком сложно переплелись здесь
дороги истории, лингвистики и литературоведения
Но одно
уже ясно и бесспорно: пропаганда марксизма на страницах
легальных изданий стала возможной благодаря виртуозной
технике эзоповского письма, составившего неотъемлемый факт
истории освободительных идей в России.
Ленин не раз высказывался об этом необычном литера-
турном явлении. По страницам многих его работ рассыпаны
летучие замечания об эзоповском языке, образующие сово-
купность взаимосвязанных и методологически значимых суж-
дений. В них он сказал о диалектической сущности иносказа-
тельной манеры, о причинах ее жизнеспособности и о полити-
ческих функциях, обеспечивших «эзоповским» произведениям
исторический резонанс.
Ленин объяснял эзопов язык как порождение реакцион-
ного общественного режима, как явление, сопутствующее эпо-
хе политической реакции, преследовавшей ростки политиче-
ского недовольства и протеста. «Проклятая пора эзоповских
речей, литературного холопства, рабьего языка
2
,
идейного
крепостничества!—писал он в статье «Партийная организа-
ция и партийная литература».
—
Пролетариат положил конец
этой гнусности, от которой задыхалось все живое и свежее на
Руси» (12, 100) 3
.
Мысль о потерях, которые несли, прорываясь сквозь цен-
зурные фильтры, революционные идеи, конкретизируется в
ряде ленинских свидетельств.
«Я должен заметить еще по поводу статьи против г. Стру-
1
О недостаточной изученности взаимоотношений цензуры с ленинской
публицистикой писал Е. И. Покусаев. «Вопросы литературы», 1967, No 9,
стр. 47.
2
В своем понимании «рабьего языка» Ленин сходится со Щедриным.
«В прессе рядом с «рабьим языком», — пишет сатирик, — народился язык
холопский, претендовавший на смелость, но в сущности представляющий
смесь наглости, лести и лжи» (XVI, 702). Как указывает А. С. Бушмин,
эпитет «рабий» применяется здесь в качестве псевдонима для обозначения
языка литературы, прямо противоположной по своей идейной сущности
языку литературы раболепствующей (А. С . Бушмин. Сатира Салтыкова-
Щедрина. М,—Л ., Изд. АН СССР , 1959, стр. 603 —604).
3
Цитаты из произведений В. И. Ленина приводятся по полному собра-
нию сочинений, издание 5-е. В скобках указаны том и страницы.
46

ве
что в основу ее положен реферат, читанный мной осенью
1894 года в небольшом кружке тогдашних марксистов <...>,
озаглавленный: «Отражение марксизма в буржуазной лите-
ратуре». Как видно из заглавия, полемика со Струве была
здесь несравненно более резка и определенна (по социал-де-
мократическим выводам), чем в напечатанной весной 1895 года
статье. Смягчения были сделаны частью по цензурным сооб-
ражениям, частью ради «союза» с легальным
марксизмом
для совместной борьбы против народничества» (16,97—98);
«Условия тогдашней литературы заставляли социал-демокра-
тов говорить эзоповским языком и ограничиваться
самыми
общими положениями, наиболее далекими от практики и по-
литики» (16, 96).
«Брошюра
2
писана для царской цензуры.
Поэтому я не только был вынужден строжайше ограничивать
себя исключительно теоретическим— экономическим в осо -
бенности— анализом, но и формулировать необходимые не-
многочисленные замечания относительно политики с громад-
нейшей осторожностью, намеками» (27, 301). «Порядочная,
честная политическая пресса считала за правило: не нападать
с известных подмостков на то, чего нельзя защищать на тех же
подмостках» (20,208—209).
Приведенные высказывания фиксируют вполне определен-
ную логику взаимоотношений, сложившихся между цензурой
и оппозиционно настроенными публицистами. Усилия первой
были сосредоточены главным образом на выявлении и пресе-
чении всего того, что указывало бы на факты политической
борьбы в России, вторые находили «убежище» в сфере наме-
ков, иносказаний, «теоретического—экономического в особен-
ности— анализа», обходными, косвенными путями подводя
читателя к политическим выводам. Как ни прозрачна была
вуалировка, она не могла не повлиять на полноту и ясность
запретных высказываний. Закованная в почтительные форму-
лы полемика, «академический» характер
пропагандируемых
идей, свернутые, укороченные или вовсе отсутствующие прак-
тические рекомендации-лозунги — все это ограничивало доступ
революционной агитации в среду широкого читателя. Эзопов-
ский язык зачастую оставался формой, в которую облекалась
стреноженная, не нашедшая адекватного выражения мысль, и
1
Речь идет о статье Ленина «Экономическое содержание народничества
и критика его в книге г. Струве», помещенной в сборнике «За 12 лет», Спб,
1907. Впервые статья была напечатана в 1895 г. в сожженном цензурой
сборнике «Материалы к вопросу о хозяйственном развитии России».
2
«Империализм, как высшая стадия капитализма» (Пг.,
1917).
47

был, в основном, достоянием образованной части русского
•общества. Можно предположить, что все это имел в виду Ле-
нин, когда писал о «проклятом эзоповском языке, к которому
царизм заставлял прибегать всех революционеров, когда они
брали в руки перо для «легального» произведения» (27, 301).
Но, сознавая весь ущерб, который наносили освободитель-
ным идеям тиски цензуры, негодуя против рабства смелого
слова, Ленин никогда не упускал из внимания позитивных
возможностей конспиративного иносказания, доказывая со-
ратникам по борьбе, что оно является реальным способом до-
несения до читателя сложных систем «крамольных» понятий.
Эзоповская речь была для Ленина не памятником неосуще-
ствленным авторским замыслам, а фактом преодоленныхцензурныхпрепятствий, фактом активной политической борьбы
оружием слова.
Недаром он ставил в прямую связь революционные заслу-
ги «старой» народнической демократии» и мастерство иноска-
зательной речи, достигшей своего расцвета в эпоху 60—80 го-
дов. Ленин отмечал, что Чернышевский «умел влиять на все
политические события его эпохи в революционном духе, про-
водя — через препоны и рогатки цензуры — идею крестьянской
революции, идею борьбы масс за свержение всех старых вла-
стей» (20, 175) и «подцензурными
статьями
воспитывать
настоящих революционеров»
(5, 29). В числе «великих истори-
ческих заслуг» Михайловского Ленин упомянул то, что он
«отстаивал в легальной, открытой печати — хотя бы намека-
ми— сочувствие и уважение к «подполью», где действовали
самые последовательные и решительные демократы-разно-
чинцы» (24, 333, 334).
Эти и аналогичные высказывания конкретизируют извест-
ный ленинский тезис о «революционной роли реакционных
периодов» (12, 331), проясняющий некоторые важные стороны
проблемы подцензурного иносказания. Возникнув, как «за-
щитная реакция» литературы на цензурные преследования,
эзоповская речь сама стала политическим оружием. Она по-
зволила сохранить легальные органы русского свободомыслия,
помогла революционной агитации шагнуть за тесные рамки
подполья, сыграла важную роль в воспитании поколений ре-
волюционных борцов.
Искусство подцензурной иносказательности явилось одним
из проявлений связи литературы с освободительным движени-
ем, которая не нарушалась на всем протяжении ее историче-
ского развития. В 1905 году, когда гнет цензуры несколько
48

ослабел, Ленин писал с удовлетворением, что ничего не полу-
чается из глупых попыток «запретить» то, чему помешать
правительство не в силах. Что литература может даже «ле-
гально» стать на 9/10 партийной. «В противовес буржуазным
нравам, в противовес буржуазной предпринимательской, тор-
гашеской печати, в противовес буржуазному литературному
карьеризму и индивидуализму, «барскому анархизму» и по-
гоне за наживой, — социалистический пролетариат должен
выдвинуть принцип партийной литературы, развить этот прин-
цип и провести его в жизнь в возможно более полной и цель-
ной форме» (12, 100). Стилистическая тайнопись была не по-
следней среди причин, обеспечивших «возможно более полную
и цельную форму» проведения этого принципа в литературную
жизнь дооктябрьской России.
Вопрос о том, как пробивалась революционная мысль в
контролируемую цензурным законом печать, составляет еди-
ное целое с вопросом о специфике иносказательной речи, о ее
принципиальной доступности для читателя, главного адресата
эзоповских произведений. Под таким углом зрения здесь будут
рассмотрены некоторые эзоповские речения в публицистике
Ленина.
*
*
*
В 1901 году, рецензируя бесславно
уходящий из жизни
журнал «Свобода», Ленин писал: «Популярный писатель не
предполагает не думающего, не желающего или не умеющего
думать читателя—напротив, он предполагает в неразвитом
читателе серьезное намерение работать головой и помогает ему
делать эту серьезную и трудную работу, ведет его,
помогая
ему делать первые шаги и уча идти дальше
самостоятельно»
(5, 358). В нескольких строчках здесь дается законченная си-
стема, объясняющая живую связь,
существующую между
писателем и читателем. Популярный писатель потому и ста-
новится популярным, т. е. близким, доступным, понятным очень
широкому кругу людей, что он знает читателя, умеет управ-
лять его восприятием, даже самым неразвитым, что, давая
первый толчок его мысли, он вызывает в нем «серьезное на-
мерение работать головой» и заставляет идти дальше, в глубь
произведения, в глубь жизни, в глубь своего собственного «я».
Для «крамольного» автора, отделенного от читателя цен-
зурным барьером, проблема контакта с читателем приобре-
тает первостепенное значение. Лишенный возможности назы-
49

вать вещи своими именами, вынужденный приспосабливаться
к параграфам законов о печати, писатель видит свою задачу
в том, чтобы помочь читателю преодолеть неполноту выраже-
ния. Он напоминает о запретном явлении, находя его отра-
жение в других явлениях действительности, отыскивая связи,
взаимоотношения, неожиданные и закономерные итоги. В со-
поставлениях, сопряжениях, контрастах открывается затаен-
ный смысл. Переключение внимания от названия предмета к
обнаружению его связей и позволяет осветить предмет, дать
ему оценку, восстановить в сознании читателя полноту недо-
сказанного текста. «О, русский человек, — писал Ленин,—
прошел многовековую школу рабства: он умеет читать между
строк и договаривать не сказанное оратором» (20, 361).
В условиях, когда на целый ряд имен, событий, тем, обще-
ственных явлений было наложено цензурное табу, обнаруже-
ние и поиски их связей и опосредствовании оставались единст-
венным способом разъяснить читателю сущность «запретных»
явлений. Во всех без исключения ленинских замечаниях о
конкретных формах обхода цензуры этот момент необходимо-
сти поисков связей выступает на первый план. Вот некоторые
из этих суждений:
«Нельзя говорить легально о республике, <...> но можно
писать и говорить в защиту демократизма так, чтобы не де-
лать ни малейшей поблажки идеям примиримости демократизма с монархией, — так, чтобы опровергать и высмеивать
либеральных и народнических монархистов, — так, чтобы
читатель и слушатель уяснили себе связь именно монархии,
как монархии, с бесправием и произволом в России» (20, 360—
361); в условиях крепостной России Добролюбов и Чернышев-
ский умели «говорить правду то молчанием о манифесте 19
февраля 1861 г., то высмеиванием и шельмованием тогдашних
либералов» (30, 251); «Не будучи в состоянии открыто заяв-
лять свои мщения, он <Чернышевский — Л. П . > молчал, а оби-
няками характеризовал подготовлявшуюся реформу
. ..«<далее
следует обширная цитата из Чернышевского, в которой
реформа 1861 г. квалифицируется как обман под видом рас-
суждений об обеде, за который обедающий не может
заплатить>
(1, 289); «Изложить их <социал-демократов — Л.П.>
понимание русской действительности в отношении цензур-
ном <...> вполне возможно было, если бы напирать особенно
на экономическую сторону...» (1, 273).
В этих высказываниях, как бы обобщающих опыт подцен-
зурной оппозиционной печати, прежде всего важна та мысль,
50

что эзоповская речь может быть бескомпромиссна, что запрет-
ное понятие может быть выражено даже при большом отлете
от него, если удастся вывести наружу его «опосредствования».
Читатель должен уловить изложение революционных идей в
критике антинародных теорий, в анализе причин бесправия и
произвола в России, в логике экономического исследования,
в «странности» молчания, в интерпретации «бытовых» тем.
Все это требует от читателя умения «работать головой».
Именно такого читателя имел в виду Ленин, когда писал об
эзоповском языке как о понятном для всех «интересующихся»
и когда приводил свою легальную статью против Струве в
доказательство «практически-политической ценности неприми-
римой теоретической полемики» (16, 97).
Эзоповская форма существенна и содержательна, как вся-
кая форма вообще. Ее «камуфляжность», ее инородность по
отношению к содержанию так же обманчивы, как и ее смысло-
вая нейтральность: за ними — выраженное одиозное понятие.
Но чтобы эта форма была возможно более доступна для чита-
теля, чтобы возможно шире разрастался круг потребителей
легальной революционной литературы, Ленин разработал
целую систему средств, облегчающих ее понимание. Предель-
ная ясность и прозрачность языка при соблюдении всех требо-
ваний цензурного «этикета» — черта, важнейшая среди важ-
ных в стиле его дореволюционной публицистики.
*
*
*
Чтобы понять, как установка на «думающего читателя» пе-
реходила в свое художественное претворение, достаточно при-
глядеться только к одному из приемов эзоповской речи Ле-
нина, который часто встречается в его работах. Речь идет о
перифразе, стилистической фигуре, заключающейся в замене
какого-либо слова или словосочетания описательным оборо-
том речи, в котором указаны признаки неназванного прямо
предмета. Этот прием представляет особый интерес тем, что
его можно рассматривать как своеобразную модель эзоповской
речи, которая во многих отношениях сама является перифра-
зом. Рассмотрим сначала наиболее простой тип ленинского
перифраза.
В конце прошлого века под цензурным запретом были
такие термины-понятия, как «марксизм», «революция», «социа-
листы», «революционные демократы», «революционный проле-
тариат» и «самодержавие» (в разоблачительном контексте).
В работах Ленина на месте этих одиозных понятий появи-
51

лись эзоповские параллели: «реализм»,
«скачок»,
«обще-
ственное преобразование»,
«просветители»,
«старая госу-
дарственная власть», «зубр», «недостатки механизма». По
соображениям цензурного
свойства Ленину
приходилось
аранжировать даже цитаты, которые иначе не увидели бы
свет из-за содержащихся в них крамольных слов. Так, цити-
руя (в 1898 г.) «Речь о свободе торговли» Маркса, он перевел
фразу «ускоряет социальную революцию» как «ускоряет эту
ломку»; в выражении «только в этом революционном смысле»
пришлось исключить эпитет «революционный». (2, 588. Ср.
К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., 2-е изд., т. 4, стр. 418). По цен-
зурным же соображениям имя Маркса заменялось словами
«реалист» и «новейший исследователь». Только под псевдони-
мом «великий русский утопист» мог упомянуть Ленин в ле-
гальной печати о Чернышевском.
Почему эти нейтральные псевдонимы, попавшие в текст,
чтобы предохранить его от цензорского вмешательства, легко
расшифровывались читателем? Как правило, расшифровку
облегчал контекст статьи. Когда, например, в работе «Перлы
народнического прожектерства»
1
Ленин, издеваясь над несо-
гласием г-на Южакова с учением о классовой борьбе, назы-
вает это «одним из главнейших разногласий между народни-
ками и «учениками» (2, 474), становилось ясно, что под «уче-
никами» подразумеваются марксисты. Еще прозрачнее ста-
новились псевдонимы, когда на одной странице ленинской
статьи
2
упоминались Фурье и Оуэн, на другой говорилось о
противоречиях строя, неразвитости страны и о «ломке», из
которой выводили свои утопии указанные писатели», а на
третьей — в цитате из Сисмонди рядом со словом «ломка»
стоял его французский прототип (revolution) (2, 238, 240,
241).
Но чаще всего правильно понять эзоповский текст помо-
гала сама жизнь.
Ленин писал во вступлении к работе «Империализм, как
высшая стадия капитализма» (в апреле 1917 г.): «Чтобы в
цензурной форме пояснить читателю, как бесстыдно лгут ка-
питалисты и перешедшие на их сторону социал-шовинисты (с
коими так непоследовательно борется Каутский) по вопросу
об аннексиях, как бесстыдно они прикрывают аннексии своих
капиталистов, я вынужден был взять пример... Японии! Вни-
1
В сб. «Экономические этюды и статьи» (Спб, 1898).
2
«.К характеристике экономического романтизма».
—
«Новое слово».
1897, No 7—10.
52

мательный читатель легко подставит вместо Японии — Рос-
сию, а вместо Кореи — Финляндию, Польшу...» (27, 302). Эта
уверенность основывалась на том, что в 1916 году в памяти у
всех еще была русско-японская война, стоившая России огром-
ных жертв и потери части территории, а Финляндия и Польша
являлись странами, порабощенными царизмом. Читатель дол-
жен был понять, что не одну Японию имел в виду Ленин,,
вскрывая захватнический характер политики аннексий. «До-
пустим,— пишет он, — японец осуждает аннексию Филиппин
американцами. Спрашивается, многие ли поверят, что это
делается из вражды к аннексиям вообще, а не из желания
самому аннектировалъ Филиппины? И не придется ли при-
знать, что «борьбу» японца против аннексий можно счесть
искренней и политически честной исключительно в том слу-
чае, если он восстает против аннексии Кореи Японией, если
он требует свободы отделения Кореи от Японии?» (27, 420).
Ленин обращается к жизненному опыту своего читателя,
связывает свои размышления с впечатлениями и фактами
его бытия, а следовательно, устанавливает с ним живой и
прочный контакт. Точка зрения жизни, «практики», вносит
нужный корректив в текст произведения и доносит до читате-
ля его глубинный смысл. Вот почему вновь ожил на ленин-
ских страницах всегда бытовавший в эзоповской литературе
прием повествования о жизни зарубежных стран, вуалирую-
щий размышления о русской действительности. Этим приемом
пользовалась решительно вся оппозиционная литература в
глухие годы истории. Достаточно вспомнить «Подражание
первой сатире Буало» Рылеева, или гневные филиппики Чер-
нышевского против общественных порядков Австрии и Тур-
ции, или египетские, эфиопские и зулусские эпизоды в щед-
ринской «Современной идиллии»...1.
В стране, где самовластье воспитало «внимательного чи-
тателя», этот читатель не мог не быть наделен даром «легкой
подстановки» своей страны под чужие наименования.
В трудных случаях Ленин помогает ему сделать такую
подстановку. Он старался донести до читателя самый ход
1
См. об этом подробно: А. Г . Цейтлин. Творчество Рылеева, М.,.
Изд. АН СССР , 1955; А. Ф . Ефремов. Приемы эзоповской речи в про-
изведениях Н. Г . Чернышевского.
—
«Ученые записки Саратовского пед.
ин-та», вып. XVII, 1955; А. С . Бушмин.
Сатира Салтыкова-Щедрина.
М,—Л., Изд. АН СССР, 1959; Б. И . Лазер сон. Публицистика Черны-
шевского в годы революционной ситуации.
—
В сб.:
Чернышевский,
статьи, исследования и материалы. Изд. Саратовского ун-та, 1962. .
53

своей мысли, переводя «местный колорит» явления в колорит
общенациональный и общеполитический. Вот несколько при-
меров таких переводов из работы «Империализм, как высшая
стадия капитализма».
Цитируя статью, в которой говорится о стремлении немец-
кого чиновника попасть на Бэренштрассе, Ленин поясняет,
что Бэренштрассе — это улица в Берлине, где помещается банк
(27, 355). Говоря о собрании безработных в лондонском Ист-
Энде, уточняет, что речь идет о рабочем квартале. Упоминая
«героя Англии» Сесиля Родса, сообщает, что это миллионер,
финансовый король, главный виновник англо-бурской войны и
что его защита империализма по сути не отличается от «тео-
рии» русских меньшевиков (27, 376). Подобные штрихи, щедро
рассыпанные по всей работе, не только разъясняли читателю
незнакомые имена и названия, но извлекали, делали ясным и
понятным для каждого экономический и политический смысл
даже самых будничных и простых явлений жизни. При таком
характере повествования Япония, Англия, Германия станови-
лись уже не просто географическими понятиями, а приобре-
тали значение символов капиталистического мира.
К числу средств, облегчающих читателю понимание текста,
относятся и различного рода сноски, которыми Ленин сопро-
вождал изложение. Здесь он давал как бы расшифровку ино-
сказания, превращая «дополнения» к тексту в его смысловые
и композиционные центры.
В статье «От какого наследства мы отказываемся?» Ленин,
чтобы высказаться об идеях революционных демократов 60-х
годов 19 в., вынужден был сделаться на умеренного либераль-
ного писателя Скалдина. В действительности же главным
представителем наследия 60-х годов Ленин считал Чернышев-
ского, о чем свидетельствует его письмо к А. Н. Потресову:
«...ведь принимать наследство от Скалдина именно я нигде не
предлагаю. Что принимать наследство надо от других лю-
дей,— это бесспорно <...> Я имел в виду именно Чернышев-
ского» (2, 604—605). И чтобы читатель мог вспомнить имя
вождя революционной демократии, Ленин указывает в сноске
на вынужденный характер своего обращения к примеру
Скалдина: Скалдин не типичен для 60-х годов по своему
«тону», «по своей спокойной рассудительности, умеренности,
постепеновщине и т. д . < ...> Однако взять представителя
наследства
с более типичным тоном было бы <...> неудобно по
разным причинам» (2, 520). Эти красноречивые по своей недо-
сказанности «тон» и «неудобно» побуждали читательскую
54
I

мысль к самостоятельной работе и проливали свет на все со-
держание статьи.
Обращает на себя внимание еще один характерный для
Ленина тип перифраза — когда для революционного иноска-
зания использовался словарь противника. Из официальной
прессы берется апробированное цензурой слово и иронически
«обыгрывается» в новом контексте. По-существу происходит
создание нового слова-понятия, только оболочкой своей на-
поминающего
старое,—своеобразный
случай отрицания с
удержанием положительного. Подлинный смысл высказывае-
мого суждения обнаруживается не в самом выражении, а в
контексте или интонации.
Один пример. В работе «Экономическое содержание народ-
ничества и критика его в книге г. Струве» Ленин вскрыл теоре-
тическую бессодержательность тезиса Михайловского о том,
что колесо истории двигают «живые личности».
Он показал
также, что в своих поисках «ближайших путей к человеческо-
му счастью» народники не заметили связи,
существующей
между политикой государства и интересами господствующих
классов; их апелляция к государству как к силе, способной
воспрепятствовать капиталистической эксплуатации масс, с
точки зрения Ленина, — «абсолютная нелепость». Но маркси-
стское объяснение путей общественного прогресса по цензур-
ным соображениям Ленину пришлось отлить в формы народ-
нической фразеологии. Да, пишет он, колесо государства
двигают «живые личности». «Именно те «живые личности», ко-
торые принадлежат к имеющей перевес общественной силе. И
поэтому, чтобы заставить колесо вертеться в другую сторону,
надо против «живых личностей» (т. е. общественных элемен-
тов, принадлежащих не к идеологическим состояниям, а пря-
мо выражающих насущные экономические интересы) обра-
титься тоже к «живым личностям», против класса обратиться
тоже к классу. Для этого <...>
нужно «перераспределение
социальной силы между классами», для этого нужно стать
идеологам не того непосредственного производителя, который
стоит в стороне от борьбы, а того, который стоит в самой го-
рячей борьбе, который уже окончательно «дифференцирован
от жизни» буржуазного общества. Это единственный,
а пото-
му ближайший «путь к человеческому счастью», путь, на
котором
можно добиться не только смягчения отрицательных
сторон положения вещей, не только сократить его существо-
вание ускорением его развития, но и совсем положить конец
ему, заставив «колесо» (не государственных уже, а социаль-

ных сил)
вертеться совсем в другую сторону» (1, 370).
Беря в кавычки фразеологические затвердения народниче-
ского словаря, Ленин демонстрировал их инородность по
отношению к собственному словарю. За несходством способов
выражения скрывалось несходство взглядов по жгучим поли-
тическим вопросам. Полемизируя с народниками, Ленин до-
казывал, что «ближайший путь к человеческому счастью» ле-
жит через революционную ломку общественных отношений и
что прогресс в интересах всего общества
может обеспечить
только один класс — пролетариат.
Перифраз столкнул, соединил в себе две противоположных
точки зрения на мир, помог читателю увидеть этот мир в его
диалектике.
Еще одна разновидность ленинского перифраза —замена
одиозных слов-понятий образами, формулами и выражениями
из произведений художественной литературы.
Литературный образ не только спасал мысль от цензорско-
го вторжения (то, что цензура однажды осмотрела и «благо-
словила» его на жизнь, уже как бы предопределило его за-
щитные функции), но помогал этой мысли предстать перед
читателем в зримой, наглядной, доступной для чувств форме,
внося ясность в самые сложные теоретические выводы. Поме-
щенный в «крамольное» произведение, образ становился удоб-
ным проводником новых идей, потому что они выступали здесь
под маской давно добытого и освоенного читателем знания,
высказывались устами героев старых книг. Но контекст оста-
влял за ними все значение именно новых идей. И это расши-
рение смысла знакомого образа усложняло и обогащало чи-
тательское восприятие 1.
Литературные образы входят в ленинский перифраз по-
разному. Часто Ленин использует готовые эзоповские форму-
лы писателей, доказывая их приложимость к новым истори-
ческим условиям. Так живут на его страницах крылатые
щедринские выражения.
В «Героях оговорочки» («Мысль»,
1910 г.), например, приведя образцы отступнических суждений
махиста В. Базарова о революционных возможностях масс и
оговорив, что «разбирать его рассуждения мы здесь не мо-
1 О возможности эзоповского
использования художественного образа
писал в свое время П. Лавров: «Общество, еще не пробужденное к крити-
ческой мысли, представляется критику как тупой и невнимательный ученик
учителю. <.. .> Надо заинтересовать ученика. Остроумная загадка, краси-
вая картинка, фантастическая сказка могут быть здесь полезнее самых точ-
ных истин, самых строгих приемов анализа» («Отечественные записки», 1868,
No 3, стр. 127).
56

жем», Ленин называет базаровские ламентации «кантатой на
тему о том, что уши выше лба не растут» (20, 93). Выраже-
ние, которым сатирик обозначал трусливую политическую
тактику либералов, позволило Ленину заклеймить современ-
ного ренегата, не прибегая к длинной цепи доказательств: про-
стое водворение оппонента под сень печально
знаменитого
лозунга лучше всяких научных терминов разъясняло реакци-
онную суть его высказываний.
Аналогичный прием встречаем и в статье «Экономическое
содержание народничества и критика его в книге г. Струве».
Народники пытались объяснить разорение крестьян уве-
личением населения и связанным с ним измельчанием земель-
ных наделов. Ленин показал, что подобное рассуждение о
малоземелье грешит абстрактностью и «игнорирует данные,
конкретные общественно-капиталистические отношения». Ска-
зать о политическом смысле народнического рассуждения по
цензурным соображениям он не мог, но отметил, что «едва ли
оно может годиться на что-нибудь иное, кроме как на «бла-
гонамеренные речи» в комиссии по вопросу о безболезненном
шествовании отечества по правильному пути» (1, 485). Щед-
ринское слово дало нужную ассоциацию. «Благонамеренность»
на языке великого сатирика означала верность устоям само-
державия. Критикуя теоретическую ущербность выводов на-
родников, их неумение объяснить разорение крестьян разви-
тием капиталистических отношений в деревне, Ленин косвен-
но указывал на то, что по-существу эти выводы затушевывали
вопрос о необходимости борьбы с царизмом.
Бывает и так, что, входя в ленинскую публицистику, лите-
ратурные образы приобретали черты, принципиально чуждые
им в «материнском» произведении.
Такова судьба щедрин-
ского Коняги.
Истерзанный, забитый, безропотно тянущий лямку непо-
сильной работы герой щедринской сказки был олицетворени-
ем великого гуманизма революционного демократа, но он был
и выражением тупика, о который разбилась просветительская
мысль. «Что такое сама эта жизнь? зачем она опутала Конягу
узами бессмертия? Откуда она пришла и куда идет? —веро-
ятно, когда-нибудь на эти вопросы ответит будущее. Но, может
быть, и оно останется столь же немо и безучастно, как и та
темная бездна прошлого, которая населила мир привидениями
и отдала им в жертву живых?»1,—спрашивает автор и не
1 Н. Щедрин (М. Е.Салтыков). Полное собрание сочинений,
т. XVI, М,—Л ., Гослитиздат, 1941, стр. 200.
57

дает ответа. Мечтая об освобождении народных масс, связы-
вая его с надеждами на пробуждение политического сознания
народа, Щедрин в то же время отчетливо сознавал, что созна-
ние это опит. За ироническим и трагическим образом безро-
потного народа-коняги стояла эпоха, наступившая после раз-
грома народовольческого движения.
Ленин вспомнил о Коняге десять лет спустя, в работе «Эко-
номическое содержание народничества », когда пролетариат
уже властно заявил о себе как о силе, способной к револю-
ционному преобразованию общества. Ленин писал о том, что
«западноевропейский трудящийся люд давно перерос ту ста-
дию развития, когда он требовал «права на труд», и требует
теперь «права на леность», права на отдых от чрезмерной
работы, которая калечит и давит его» (1, 420), что пробуж-
дение человека в «коняге» имеет «такое гигантское, всемирно -
историческое значение, что для него законны все жертвы»
(1, 403), что этот процесс принимает «буйные формы при ка-
питалистических условиях вообще, русских в особенности»
(1, 403).
Не имея возможности открыто сказать о подымающемся
на борьбу трудящемся люде, Ленин обратился к щедринско-
му образу. Но это уже не горький символ народной покорно-
сти. Перед нами изображение народа, перестающего быть
конягой и начинающего переделывать мир, изображение, вы-
полненное эзоповскими красками и ничего не потерявшее от
этого в своей выразительности. Ленинская мысль уверенно
брала цензурные барьеры.
*
Эзоповская речь Ленина должна стать предметом специ-
ального изучения и поставлена в связь с историей и теорией
публицистического стиля. Цель этого очерка была не в сколь-
ко-нибудь подробной панораме иносказательных приемов, а в
уяснении одного их общего качества — установки на массово-
го читателя, «контактности» ленинского эзоповского языка.
Обращаясь к опыту своего читателя — к событиям, которые
происходят вокруг него в мире, к известным литературным
образам, к условной эзоповской терминологии, — используя
гибкие иносказательные приемы, выработанные русской под-
цензурной литературой, Ленин устанавливал прочную связь с
легальной аудиторией, донося до нее великую силу революци-
онных идей.
58

Горький назвал ленинскую речь «художественно выточен-
ной фигурой правды»
1
.
Поиски правды всегда оставались
главным стимулом чтения для читателей всех эпох и народов.
Уроки ленинского мастерства представляют огромный интерес
не только для изучения истории русской литературы. Объяс-
няя свой отказ от намерения выправить эзоповский текст для
французского и немецкого изданий работы «Империализм,
как высшая стадия капитализма», Ленин писал (в 1920 г.):
«Отчасти будет даже небесполезно для многих коммунистов
в передовых капиталистических странах убедиться на примере
этой, легальной с точки зрения царской цензуры, книжки в воз-
можности — и
необходимости — использовать
даже те
слабые остатки легальности, которые остаются еще для ком-
мунистов в современной, скажем, Америке или во Фран-
ции <...>» (27, 303). О том, как проникала традицияленинскогоэзоповского письма в публицистическую практику ком-
мунистов мира, со временем, быть может, напишут интересные
книги.
1
М. Горький. В. И . Ленин. М.—Л ., 1932, стр. 30 .

В1Ыю1ека 01о\упа ЦМК
111111111111111111111111
300045993363
СОДЕРЖАНИЕ
Эзоповская манера и общедоступность повествования
... .
Опальный Чернышевский на страницах «Отечественных записок»
«Художественно выточенная правда»
34
45
Лидия Яковлевна
Паклина
Искусство иносказательной речи
Эзоповское слово
в художественной литературе
и публицистике
Редактор Р. Ф . Носкова
Технический редактор Л. Я . Илюшина.
Корректор И. И. Матюшина
НГ21923. Сдано в набор 20.Х. 1970 г.
Подписано к печати 18.1.1971 г.
Формат 60X84 1/16. Печ. л . 3,75. Уч.-изд. л . 3,8.
Тираж 500 экз.
Заказ 2316. Цена 22 коп.
Издательство Саратовского университета, Университетская, 42
Типография издательства «Коммунист», пр. Ленина, 94.