Текст
                    АКАДЕМИЯ НАУК СССР
ИНСТИТУТ ВСЕОБЩЕЙ ИСТОРИИ
СРЕДНИЕ
ВЕКА
ВЫПУСК
И ЭД АТЕЛЬ СТВ О
« НАУКА»
о с
19 7 5

Редакционная коллегия: А. И. ДАНИЛОВ (ответственный редактор), Е. В. ГУТНОВА, Л. А. КОТЕЛЬНИКОВА, А. Д. ЛЮБЛИНСКАЯ, В. II. МАЛОВ (ответственный секретарь), В. И. РУТЕНБУРГ, Г. Э. С АНЧУК, М. М. СМИРИН (зам. ответственного редактора), А. II. ЧИСТОЗВОНОВ 10603-066 042(02) -75 = 93—75 © Издательство <Наука>, 1975 г.
К XIV МЕЖДУНАРОДНОМУ КОНГРЕССУ ИСТОРИЧЕСКИХ НАУК Б. Г. МОГИЛЬНИЦКИЙ О СООТНОШЕНИИ ИСТОРИЧЕСКОГО И ЕСТЕСТВЕННОНАУЧНОГО ПОЗНАНИЯ Тесная связь истории и современности, ее идеологический и полити- ческий характер определяют специфику исторического познания, отли- чающую его от познания естественнонаучного. Эта специфика является достаточно широкой; она захватывает как сферу исследовательских методов, так и саму природу научного познания. Различие между обеими формами познания проявляется уже в самом их «целевом назначении» в обществе. В отличие от естественнонаучного познания, историческое познание во всех своих существенных элементах органически связано с практикой общественно-политической борьбы, активно влияющей не только на его цели, но и на результаты; в то же время оно не оказывает воздействия на материальные условия жизни человеческого общества и на самого человека как биологическое существо. От прогресса в области естественных наук решающим образом зависит преображающая все условия материальной жизни людей научно-техническая революция. От исторических наук в этом отношении ничего не зависит. Даже самые блистательные достижения их ни на йоту не повышают материальное благосостояние общества, точно так же, как они не содействуют увели- чению продолжительности жизни человека, борьбе с угрожающими ему болезнями и т. п. Социальная полезность истории лежит в иной, не менее важной сфере. Если успехи в области физики привели к овладению тай- ной атомного ядра, то от истории, как и от других общественных наук, в большой степени зависит, превратится ли это открытие в благо или во зло для человека. История в отличие от естественных наук никогда не станет непосредственной производительной силой, но она имеет своим предметом изучение социальной деятельности главной производитель- ной силы — человека, и в этом своем качестве оказывает на общество многообразное влияние. Различное положение в обществе истории и естественных наук коренится в различии предмета их исследования. В самом общем виде под этим обычно подразумевается различие между миром «бездушных» естественных явлений и сферой социальной деятельности человека, одаренного разумом, волей, страстями, накладывающими свою неизгла- димую печать на исторический процесс. Следовательно, здесь мы имеем качественное различие, которое затрагивает широкий круг вопросов, относящихся к проблеме взаимоотношения обеих форм научного по- знания. Поэтому изучение специфики каждой из них представляется не только правомерным, но и необходимым. В особенности это касается выяснения специфики исторического познания, ибо нередко в советской и особенно в зарубежной литературе естественнонаучное познание при- знается эталоном научного познания вообще. При этом либо делается вывод о «ненаучности» истории, либо эта последняя «подтягивается» к эталону ценой утраты или ущемления как раз тех своих качеств, кото-
4 Б. Г. Могильницкий рые имеют существенное значение для характеристики именно истори- ческого познания. Между тем без выяснения действительной специфики исторического познания невозможно отчетливое понимание как познава- тельных возможностей исторической науки, так и путей их реализации. Проблема специфики исторического познания, как известно, была остро поставлена в неокантианской философии истории. Обобщая опыт буржуазной, прежде всего немецкой, историографии XIX в., В. Виндель- банд, Г. Риккерт и их последователи выявили ряд своеобразных черт исторического познания, вытекающих из природы его предмета. Однако выводы, которые были на этом основании сделаны, оказались научно несостоятельными. Основоположники неокантианской философии исто- рии сделали попытку обосновать принципиальное противопоставление исторического и естественнонаучного познания по их методу. Своим известным разделением наук на генерализирующие и индивидуализи- рующие они возводили непреодолимую стену между историей как наукой об индивидуальном, неповторимом, и естествознанием, занимающимся изучением общего. Наряду с неокантианской классификацией наук важную роль в утверждении противоположности исторического и естественнонаучного познания сыграла «философия жизни» В. Дильтея, построенная на про- тивопоставлении категорий «объяснение» и «понимание». Согласно Дильтею, первая из них якобы применима только к сфере явлений естественного мира и служит основным инструментом их познания, в то время как историческое познание основывается на вырастающем из внутреннего опыта познающего субъекта понимании предмета его иссле- дования. Поскольку в отличие от объяснения понимание является кате- горией субъективной, базирующейся на сопереживании историком чужого опыта, составляющего предмет его исследования, постольку и историческая наука не может претендовать на объективное, истинное отражение действительности *. Сформулированные в неокантианской и дильтеевской философии истории принципы получили свое логическое завершение в работах современных буржуазных философов, где противопоставление истори- ческого и естественнонаучного познания доведено до отрицания за историей права именоваться наукой, или, в лучшем случае, она про- возглашается наукой sui generis, неспособной вследствие характера своего предмета исследования пользоваться действительно научными методами познания. В современном буржуазном обществоведении широко распространено представление о коренном различии истории и естествознания. Это различие усматривается в том, что история имеет делос индивидуальным, а естественные науки — с общим: историка интересуют единичные факты, уникальные и неповторимые в своей индивидуальности, в то время как естествоиспытатель имеет дело с общими законами, под которые подводится каждое единичное явление. В качестве показательного примера сошлемся на ход рассуждений известного английского буржуазного ученого И. Берлина* 2. Признавая за эталон естественнонаучное познание, Берлин вообще отвергает за историей право именоваться наукой. Он приводит целую серию аргумен- тов, призванных доказать коренное различие между историей и естест- * Критику неокантианской и дильтеевской философии см.: И. С. Кон. Философский идеализм и кризис буржуазной исторической мысли. М., 1959; он же. Вильгельм Дильтей и его «критика исторического разума».— «Критика новейшей буржуазной историографии». Л., 1967. 2 I. Berlin. History and Theory: The Concept of Scientific History.—«Generalisations in Historical Writing». Philadelphia, 1963.
Историческое и естественнонаучное познание 5 венными науками. Главный из этих аргументов имеет самое широкое хождение в современной буржуазной литературе. Наука, утверждает Берлин, концентрируется на подобном, а не на различном; генерали- зируя, она пренебрегает всем тем, что не относится к ответу на строго определенные вопросы, которые можно ей задавать. Историки же заинтересованы в обратном — их внимание привлекает как раз то, что различает людей, обстоятельства, ситуации, эпохи одну от другой. Поэтому историк не имеет дело с законами, а следовательно, не может претендовать на выяснение закономерностей общественного развития3. Развивая мысли Дильтея, английский ученый подчеркивает, что описа- тельный и объяснительный язык историков вследствие того, что они имеют дело со специфическими и даже уникальными феноменами в их конкретных деталях, не может быть успешно сведен к общим формулам и тем более к моделям, как в естественных науках. Последовательно проводя мысль о противоположности истории и естествознания, апел- лируя даже к различию способностей, необходимых для историка, с одной стороны, и естествоиспытателя — с другой, Берлин настойчиво подчеркивает существование глубочайшей пропасти, отделяющей изуче- ние истории от изучения естественных наук и клеймит как химерическую всякую попытку сближения истории и естествознания по методам познания. Одним из важных аспектов противопоставления истории и естест- венных наук в буржуазной литературе является подчеркивание сугубо описательной природы исторических наук, обусловливающей принципи- альное отличие их целей от задач, стоящих перед естественными нау- ками. «В отличие от естественных и социальных наук, которые заинтере- сованы главным образом в логически предвидимом результате, не стре- мясь дать последовательный отчет о том, что действительно происходит в определенном естественном или социальном процессе, давая нам модель того, что произойдет в соответствии с принятыми в этих науках законами и теориями, из которых могут быть сделаны дальнейшие дедукции, история,— утверждает У. Гэлли,— подобно всяким повество- ваниям и всей художественной литературе является в такой же мере движением, как и результатом». Отсюда английский ученый делает вывод, что подлинный исторический труд интересен прежде всего много- образием деталей, относящихся к самому ходу повествования4. Так буржуазный идеографизм побивает самого себя: описательность, провоз- глашаемая высшей целью и смыслом исторического исследования, лишает в то же время историю права именоваться наукой 5. Несостоятельность приведенных выше утверждений коренится в гипертрофировании буржуазными учеными присущего исторической науке элемента описательности, обусловливаемого преимущественным 3 Характерно, что даже те буржуазные ученые, которые признают существование за- конов в общественной жизни, полагают, что для историка в его работе они должны играть чисто подсобную роль. Главное различие естествоиспытатели и историка, под- черкивает английский ученый Г. Льюис, заключается в особенном интересе историка, обращенном на специфические явления, а не на законы: <роли ученого и историка должны быть резко различимы» (Н. D. Lewis. Freedom and History. London — New York, 1961, p. 162). * W. B. Gallic. Philosophy and Historical Understanding. London, 1964, p. 67. • Вместе с тем в современной буржуазной науке имеют место в качестве определенной тенденции попытки преодоления пропасти между историей и естественными науками. Однако предпринимаемые на идеалистической основе, они не могут наметить подлин- но научный путь решении вопроса в соотношении между двуми формами познания (см. I. Streisand. Die marxistische-leninistische Geschichtswissenschaft als Gesellschafts- wissenschaft und ihre Beziehungen zu den Naturwissenschaften.—«Zeitschrift fiir Geschichtswissenschaft», 1973, H. 3, S. 299).
6 Б. Г. Могильницкий вниманием к особенному в общественном процессе. Действительно, историка в изучаемом явлении интересует то специфическое, что отли- чает его от других, даже аналогичных явлений. Только удовлетворяя этот интерес, историческая наука может рассчитывать отразить все действи- тельное многообразие реальной действительности, исследовать кон- кретные формы проявления общих закономерностей исторического про- цесса, т. е., другими словами, только через изучение особенного в его диалектической связи с общим лежит для исторической науки маги- стральный путь решения ее главной задачи. Но выясняя специфику дан- ного явления, историк, естественно, его описывает. Вследствие этого описательная часть составляет неотъемлемый элемент всякого историче- ского сочинения. Отсюда, однако, не следует, что здесь находится водо- раздел между историей и естественными науками. Во-первых, элемент описательности в той или иной мере при- сутствует и в естественных науках. Не говоря уже о биологии или гео- логии, он существует даже в физике, где ученый, действительно, прежде всего имеет дело с законами. Именно картина бурного развития совре- менной физики является показательной в этом отношении. Как известно, в настоящее время отсутствует общая физическая теория, которая могла бы удовлетворительно объяснить комплексы самых разнообразных явле- ний, происходящих как в макро-, так и, в особенности, в микромире. Необходимой предпосылкой создания такой теории является всесторон- нее описание процессов, совершающихся в мире элементарных частиц. При этом не менее важное значение, чем подведение каждого нового явления под уже открытые законы, имеет установление таких явлений, которые, будучи в своем роде уникальными, пока не могут быть объ- яснены законами. Необходимо, наконец, иметь в виду, что в природе также отсутствуют абсолютно одинаковые повторяющиеся явления. Конечно, степень уникальности явлений в мире природы неизмеримо меньше, чем в сфере социальных отношений, однако и она имеет извест- ное значение для науки, что предполагает наличие описательного эле- мента как обязательного компонента едва ли ни каждой естественной науки. Во-вторых, ориентация исторической науки на изучение особенного в общественном процессе не только не исключает, а напротив, пред- полагает ее обращение к общим понятиям. Если ее называют наукой индивидуализирующей, то с неменьшим основанием она может имено- ваться и наукой генерализирующей. Даже самый эмпирический историк, подчеркивающий чисто описательный характер своей науки как дис- циплины, имеющей дело с исключительными и неповторимыми явле- ниями, не может в собственной историографической практике обойтись без известных общих понятий, позволяющих подводить под определен- ные законы различные явления общественной жизни. Это стремление к обобщению, к генерализации находит свое выра- жение уже в самом языке историка. В своей работе он постоянно поль- зуется терминологией, носящей обобщенный характер. Понятия «война», «революция», «забастовка», «промышленный переворот» и многие дру- гие, составляющие в своей совокупности повседневный язык историка, объединяют самые разнообразные явления, каждое из которых, будучи неповторимым в своем роде, вместе с тем имеет нечто общее с другими однопорядковыми явлениями, что и позволяет подвести его под некото- рое общее понятие. Не будь этого, не была бы возможна никакая наука, даже чисто описательная. Генерализирующее начало в историческом познании этим, однако, далеко не ограничивается. Решающее значение принадлежит тому
Историческое и естественнонаучное познание 7 обстоятельству, что генерализация составляет неотъемлемый элемент исторического исследования, определяющий его научную и общест- венную значимость. Диалектика общего, особенного и индивидуального, существующая в реальной исторической действительности, обусловли- вает и характер ее познания. Уже не раз отмечалось, что преимуществен- ное внимание историка к особенному прямо предполагает необходимость его соотнесения с общим. Только такое соотнесение дает историку необходимый масштаб для понимания интересующего его индивидуаль- ного явления, для объяснения его существенного содержания. Подобно естествоиспытателю, он включает это явление в рамки определенной закономерности, чтобы таким образом раскрыть его действительную сущность. При этом чем более сложным представляется изучаемое явле- ние, тем важнее найти общие масштабы для его исследования. Только применение законов общественного развития дает возможность под- линно научной оценки уникального и неповторимого явления. Но это означает, что важнейший аспект исторического исследования состоит в соотнесении особенного с общим через подведение явления под некото- рый общий закон. С ним органически связан другой, не менее важный аспект, особенно рельефно обнаруживающий генерализирующую природу исторического познания. Как и естествоиспытатель, историк, сопоставляя изучаемое явление с другими, сходными или отличными от него, делает обобщения, устанавливая определенные закономерности общественного развития. Не случайно поэтому такое большое значение в историческом познании принадлежит сравнительно-историческому методу, являющемуся спосо- бом удовлетворения органически присущего нашей науке стремления к генерализации. Получаемые в результате его использования научные обобщения составляют необходимый элемент исторического исследо- вания, с его помощью историк осмысливает ведущие тенденции общест- венного развития на том или ином его этапе, т. е. занимается генерали- зацией, без которой невозможно историческое познание6. Один из авторов «Новой Кембриджской истории» вполне справедливо пишет: «Историка от собирателя исторических фактов отличает генера- лизация»,—и добавляет, что то же самое отличает естествоиспытателя от натуралиста или коллекционера 7. Истинность этого положения под- тверждает вся историческая практика. Вопреки утверждению Виндель- банда, история не отличается от естественных наук тем, что она якобы ограничивается в своих познавательных целях исключительно поиском фактов 8. Подобно естествознанию, она стремится к выяснению общего, воплощенного в исторической закономерности. Можно говорить о раз- личии путей (методов), которыми эта цель достигается, но не о разли- чии самой цели. Самое всестороннее и профессионально безупречное исследование индивидуального явления не будет иметь сколько-нибудь серьезного научного значения до тех пор, пока это явление не будет вставлено в общую историческую связь; степень научной значимости такого исследо- вания прямо зависит от того, насколько оно содействует выяснению общих исторических закономерностей. Мы выделяем, например, из об- ширного круга советской литературы по истории западноевропейского 6 Не только автор, по и читатель исторических работ постоянно генерализирует, при- лагая наблюдении и выводы историка к другому, близкому ему историческому кон- тексту или к своему собственному времени. См. Е. Н. Carr. What is History? Camb- ridge, 1961, p. 58. 1 «Cambridge Modern History», vol. 11, London, 1958, p. 20. 8 W. Windelband. Geschichte und Naturwissenschaft. Strassburg, 1900, S. 11.
8 Б. Г. Могильницкий феодализма труды Е. А. Косминского и А. И. Неусыхина именно потому, что они на обширном конкретном материале раскрывают существенные закономерности становления и развития феодального общества. Выдаю- щееся научное значение этих работ заключается не только в том, что они демонстрируют высокую исследовательскую технику, глубокое раскрытие существенных связей в изучаемом явлении, мастерскую обработку огром- ного материала, извлеченного из источников, но и прежде всего в том, что они являются обобщающими исследованиями, раскрывающими на основе тщательного и всестороннего изучения индивидуальных явлений некоторые важные закономерности развития феодализма. Свойственное историческому познанию стремление к обобщению фак- тического материала находит свое яркое выражение в исторических тео- риях и концепциях. Историческая теория по самой своей природе носит генерализирующий характер. Основываясь на более или менее обширном фактическом материале, она синтезирует его на уровне исторической закономерности. Всякая значительная историческая теория, оставившая след в поступательном развитии науки, раскрывает определенную исто- рическую закономерность и именно вследствие этого отражает объектив- ную истину. Но в принципе такую же функцию выполняет теория любой науки. Следовательно, и в этом плане противопоставление истории естествознанию является научно несостоятельным. Из этого, однако, не следует, что мы можем идентифицировать исто- рическое и естественнонаучное познание, в особенности по их методу. Между тем советские историки, справедливо выступая против принципи- ального противопоставления буржуазными учеными этих двух форм научного познания, обращают подчас недостаточное внимание на иссле- дование действительно имеющейся специфики истории. Более того, время от времени раздаются голоса, фактически снимающие проблему специ- фики исторического познания, декларирующие принципиальную воз- можность усвоения историей методов естественных наук. Таков, напри- мер, ход мыслей В. М. Лавровского. Признавая, что история и естествен- ные науки имеют разные предметы изучения, он тем не менее утверж- дает, что «нет никаких логически обоснованных доводов в пользу реши- тельного разграничения и тем более противопоставления их методов», что «несмотря на специфику явлений физических, химических, биологи- ческих и явлений общественной жизни, последние также могут рас- сматриваться как природа, т. е. изучаться методами естественнонаучного исследования»8 *. При такой постановке вопроса суть проблемы сводится к тому, чтобы история как можно быстрее овладела категориями естественных наук; это — непременное условие ее поступательного развития. Выполнение этого условия рассматривается в качестве решающей предпосылки пре- вращения ее в «точную науку». Именно так рассуждает, в частности, М. А. Барг, утверждающий, что история «до сих пор довольствуется общенаучными понятиями, которые характеризовали давно превзойден- ный уровень научного мышления» 10. Следовательно, самая настоятель- ная задача, стоящая сегодня перед историками, заключается в усвоении 8 В. М. Лавровский. К вопросу о предмете и методе истории как науки.— ВИ, 1966, № 4, стр. 73—74. Еще дальше идет Б. А. Грушин, утверждающий, что «объект совре- менной исторической науки — уже не только «история людей», ио и «история при- роды» и отрицающий, таким образом, специфику предмета исторической науки [Б. А. Грушин. Очерки логики исторического исследования (процесс развития и проблемы его научного воспроизведения). М., 1961, стр. 12]. 10 М. А. Барг. Структурный анализ в историческом исследовании.— ВФ, 1964, № 10, стр. 83.
Историческое и естественнонаучное познание fl- ИМИ современных понятий, которые они могут заимствовать, конечно же, только из понятийного аппарата естественных наук. Обоснованию этой мысли и посвящена по сути дела цитируемая статья ". Лежащее в основе этих или подобных утверждений прямое или завуалированное отрицание существенного своеобразия исторического познания в значительной мере связано с сознанием некоей неполноцен- ности истории в ее настоящем виде по сравнению с естественными науками. Молчаливо принимая естественнонаучное познание за эталон научного познания вообще, сторонники рассматриваемого взгляда стремятся доказать, что история может достичь таких же успехов, как естественные науки, только овладев их методами и превратившись по природе своих познавательных средств в науку естественную. Эти настроения легко могут быть поняты. Они порождены выдаю- щимися достижениями современного естествознания и относительным отставанием общественных наук, в том числе истории. Более того, они далеко не новы. Возникнув на самой заре становления современного естествознания под глубоким впечатлением его замечательных успехов, они в разной форме продолжали существовать на всем протяжении новой и новейшей истории. Как правило, они являлись следствием неудовлетворительного состояния исторической науки и питались надеж- дами, что методы естественных наук, усвоенные историографией, спо- собны революционизировать ее, возвысить в ранг точной науки. Осо- бенно широкое распространение такие настроения получили в позити- вистской историографии. Теоретические поиски историков-позитивистов вели к известному обогащению методологического арсенала исторической науки за счет привлечения некоторых методов количественного анализа, игравших в XIX в. видную роль в практике научных исследований. С ними связаны несомненные достижения исторической мысли в познании ряда важных закономерностей общественного процесса, главным образом в сфере социально-экономических отношений. В позитивистской историографии, в частности, получил широкое распространение статистический метод, с успехом применявшийся в изучении целого комплекса явлений хозяй- ственной жизни и социальной организации общества. Благодаря его- применению историческая наука приобрела возможность более или менее адекватного отражения таких явлений социальной действитель- ности, которые были недоступны традиционным методам исторического исследования. Обращение к статистическому материалу сделало воз- можным выявление существенных черт в эволюции аграрных отношений, структурных сдвигов в различных сферах средневекового общества и т. и. Следует, однако, подчеркнуть, что применение статистического- метода в позитивистской историографии являлось научно плодотворным лишь постольку, поскольку он включался в общую систему собственно исторических методов познания. В тех же случаях, когда предприни- мались попытки построения только на основе статистических данных далеко идущих обобщений социологического характера, они неизбежно терпели неудачу. Еще Н. Г. Чернышевский едко высмеял попытку Бокля объяснять качеством риса характер учреждений и всей истории Индии **. Но по сути дела именно на такого рода обобщения и ориентировали 11 См. также: М. А. Барг. О некоторых предпосылках формализации исторического ис- следования.— «Проблемы всеобщей историю», вып. 1. Казань, 1967. Критику этих взглядов см. А. И. Данилов. Материалистическое понимание истории и методологи- ческие искании некоторых историков.— «Методологические и историографические во- просы исторической науки», вып. 6. Томск, 1969, стр. 231—233. 12 Н. Г. Чернышевский. Поли. собр. соч., т. VII. М., 1950, стр. 886.
10 Б. Г. Могильницкий использование статистического метода в историографии многие теоре- тики позитивизма. Тот же Бокль, например, подчеркивал значение ста- тистического метода для установления связи между законами природы и человеческими действиями с точки зрения признания решающего вли- яния первых на последние. «У него,— проницательно замечал Н. Г. Чер- нышевский,— слишком исключительно выдвигаются естественные науки и слишком мало цены дается большему или меньшему умению общества понимать связь явлений общественной жизни, форм правления и граж- данских законов с выгодами и благосостоянием» *3. Такой путь повышения теоретического уровня исторической науки не оказался перспективным. Крупнейшие достижения исторической науки в XIX—XX вв. были связаны не с попытками отдельных теоретиков под- вести под историографию естественнонаучный фундамент, а с усвоением и успешным применением ею именно тех исследовательских методов, которые были ориентированы на изучение явлений общественной жизни. Открытое К. Марксом и Ф. Энгельсом материалистическое понимание истории означало коренной переворот во всем обществоведении именно потому, что оно наиболее адекватно формулировало действительные закономерности исторического процесса. Марксов анализ капиталисти- ческого способа производства и ленинская теория империализма явля- ются наиболее выдающимися, но далеко не единственными примерами неопровержимо точного анализа сложнейших форм социальной жизни, предпринятого на основе материалистического понимания истории. По глубине своего проникновения в существо исследуемых явлений, точности выводов и прогнозирования результатов определенных соци- альных процессов этот анализ приближается к естественнонаучному. Такое приближение, однако, вовсе не является следствием усвоения методов естественных наук. Напротив, научная эффективность матери- алистической теории исторического процесса обусловлена именно тем, что ее основоположники разработали такой метод познания явлений общественной жизни, который в наибольшей степени соответствует при- роде исследуемого предмета, будучи ориентированным на изучение закономерностей общественного развития. В этом плане представляет интерес следующий ход ленинских мыслей. Характеризуя диалектиче- ский метод как «научный метод в социологии, состоящий в том, что общество рассматривается как живой, находящийся в постоянном раз- витии организм», В. И. Ленин подчеркивал, что такое рассмотрение предполагает раскрытие специальных законов, управляющих этим раз- витием. Особенно важным для нас является его положение об истори- ческом характере таких законов, относящихся к определенным кон- кретным общественным состояниям. «Прежние экономисты,— писал В. И. Ленин,— не понимали природы экономических законов, когда сравнивали их с законами физики и химии». Несостоятельность такого сравнения заключается в том, что социальные организмы глубоко раз- нятся друг от друга и, следовательно, требуют по отношению к себе конкретно-исторического анализа. Поэтому, говоря о цели, которую должно преследовать всякое точное исследование экономической жизни, В. И. Ленин указывал: «Научное значение такого исследования состоит в выяснении тех особых (исторических) законов, которые регулируют возникновение, существование, развитие и смерть данного обществен- ного организма и замену его другим, высшим организмом» 13 14 13 Н. Г. Чернышевский. Поли. собр. соч., т. XVI. И., 1953, стр. 612. 14 В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 1, стр. 165, 167.
Историческое и естественнонаучное познание 11 Именно такой характер носило исследование К. Марксом капитали- стической формации. Выдающуюся научную заслугу основоположника материалистического понимания истории, сделанный им «гигантский шаг вперед» в изучении общества В. И. Ленин видел в разработке К. Марксом исторического метода анализа общественных формаций, блестяще примененного к исследованию капитализма 15. Он говорил о естественноисторической точности, достигаемой в результате применения этого метода. Характеризуя сущность сделанного К. Марксом пере- ворота в обществоведении, В. И. Ленин подчеркивал, что «исторический материализм впервые дал возможность с естествениоисторической точ- ностью исследовать общественные условия жизни масс и изменения этих условий»,6. В этих формулировках обращает на себя внимание ленинская терми- нология. Как нам представляется, она чрезвычайно глубоко выражает существо рассматриваемой проблемы. Точность результатов, достига- емых в исследовании явлений общественной жизни, не адекватна точ- ности результатов, получаемых в естествознании. Специфика объекта познания обусловливает и характер требований, предъявляемых к его изучению. Естественноисторическая точность в изучении общества озна- чает выяснение всей совокупности противоречивых тенденций историче- ского развития и раскрытие их корней в материальных условиях общест- венной жизни. В этом и находит свое выражение подлинная объектив- ность исторического исследования. В свете этих ленинских положений необходимо рассматривать совре- менное состояние вопроса о соотношении исторического и естественно- научного познания. Не будет преувеличением сказать, что настоящее время характеризуется повышенным интересом к этому вопросу. В усло- виях научно-технической революции и превращения науки в непосредст- венную производительную силу общества неизмеримо вырос авторитет естественных наук и в то же время резко увеличились «материальные возможности» их влияния на другие сферы научного познания, в том числе и на историю. Властно вторгаясь во все области жизни общества, современное естествознание своими выдающимися успехами словно магнит притягивает к себе взоры представителей других наук, которые стремятся использовать в разной форме его достижения для интенсифи- кации научных поисков в собственных сферах знания. Под их впечатле- нием практически во всех отраслях современного научного знания идет широкое движение, поставившее своей целью овладение теми или иными методами естествознания как необходимой предпосылкой быстрого поступательного развития соответствующих наук в настоящих условиях. В большой степени это движение охватило также историческую науку, приняв здесь форму усвоения математических методов исследо- вания. В этой форме в настоящее время особенно рельефно проявляется тенденция к обогащению арсенала исторической науки за счет методо- логии точных наук. Именно в овладении математическими методами ревностные поборники математизации истории видят обязательное усло- вие повышения ее теоретического уровня и превращения в точную науку. Вот почему проблема соотношения естественнонаучного и исторического познания сегодня не может рассматриваться без учета современного состояния использования исторической наукой математических методов изучения явлений общественной жизни. С другой стороны, принципиаль- ное решение этой проблемы с позиций марксистско-ленинской методо- 15 См. там же, стр. 143. ,в В. И. Ленин. Потн. собр. соч., т. 26, стр. 57.
12 Б. Г. Могилъницкий логии имеет первостепенное значение для понимания действительных возможностей и границ применения количественных методов в истории. Начиная с 60-х годов нашего столетия математика широким фронтом вторгается в историю. С этого времени резко возрастает число истори- ческих исследований, в которых применяется современный математи- ческий аппарат и используются машинные методы обработки историче- ской информации. Разрабатываются специальные машинные языки для обработки на электронных вычислительных машинах исторических источников. В разных странах возникают научные центры, возглавляю- щие и координирующие работу по применению вычислительной техники в исторических исследованиях. Создаются специализированные научные журналы и проводятся представительные международные симпозиумы и конференции по этой проблематике. Наконец, вопросы использования математических методов в историческом исследовании заняли Значи- тельное место в работе XIII Международного конгресса исторических наук в Москве, став предметом оживленной дискуссии ". Уже сегодня можно говорить о необратимом характере «вторжения» математики в историю. Электронная вычислительная машина все более становится атрибутом современной исторической науки, а наряду с традиционным образом историка возникает новый тип исследователя, вооруженного математическими методами изучения явлений обществен- ной жизни, работающего на новейшей вычислительной технике. Значит ли это, однако, что сбылась наконец давняя позитивистская мечта и из наших глазах рождается качественно новая историческая наука, владею- щая заимствованными из естествознания точными методами исследо- вания и претендующая поэтому на ранг точной в естественнонаучном смысле дисциплины? Необходимость такой постановки вопроса объ- ясняется не только размахом исследовательской работы в области «математизации» истории, но и, в особенности, далеко идущими претен- зиями наиболее горячих ее поклонников. Некоторые из них, не доволь- ствуясь распространением в практике исторического исследования коли- чественных методов, требуют обращения к математике не только при количественном, но и при качественном анализе исторических явлений и даже создания неких математических теорий общественного процесса. Очевидно, что признание правомерности таких претензий ведет к пере- осмыслению самой природы исторической науки, что делает необхо- димым дать им принципиальную оценку в плане выяснения действитель- ного характера исторического познания. С другой стороны, тот или иной ответ на сформулированный выше- вопрос непосредственно связан с самой исследовательской практикой, ибо в последнем счете только она одна выступает решающим критерием плодотворности применяемых ученым исследовательских методов. Рас- сматривая с этой точки зрения использование математических методов в истории, следует отметить ограниченный характер достигаемых с их помощью результатов. Ю. Л. Бессмертный, например, исследуя поло- жение господствующего класса в развитом феодальном обществе, при- бегает к сложнейшим формулам и понятиям математической статистики. Однако применение сложного математического аппарата не приводит автора к сколько-нибудь существенным новым выводам: констатируется имущественное расслоение внутри класса феодалов и его влияние на " См. Ю. Л. Бессмертный. Некоторые вопросы применения математических методов в исследованиях советских историков.— «Математические .методы в исторических ис- следованиях». М., 1972, стр. 3—4.
Историческое и естественнонаучное познание 13 социальное положение различных слоев этого классаВ данном случае обращение к количественным методам исследования имеет своим результатом по сути дела лишь более- полное и убедительное обосно- вание уже известного факта. Несомненно, что и в таком качестве использование математических методов в исторической науке является вполне правомерным. Оно при- дает особенно большую доказательную силу ее положениям, приближая историческую аргументацию к научнсестественной. Едва ли возможно отрицать, что широкое применение с этой целью количественных методов в исторической науке будет содействовать повышению ее теоретического уровня. Дело, однако, заключается в том, что некоторые сторонники применения математических методов в истории претендуют без доста- точных оснований на неизмеримо большее, ратуя по существу за пре- вращение этих методов в главное орудие исторического познания. Эта тенденция находит, в частности, свое выражение в довольно распро- страненной в исследовательской практике переоценке действительных возможностей количественных методов, что закономерно приводит к несоответствию между обширным математическим аппаратом таких исследований и их ничтожной научной результативностью, вследствие чего возникает вопрос о смысле всего процесса подобной «математи- зации» истории, в котором усилия явно не окупаются результатами. Поучительным примером в этом отношении может служить пред- ставленный на XIII Международный конгресс исторических наук доклад шведских ученых К. Г. Андре и С. Лундквиста, посвященный изучению массовых движений в Швеции в последние десятилетия прошлого сто- летия и первые десятилетия нашего века на основе количественного анализа огромного статистического материала. Авторами была про- делана колоссальная работа по кодированию и математической обра- ботке многочисленных переписей, анкет и массы других статистических данных. Так, например, только один из аспектов проведенной ими работы охватывает около 9 тысяч наименований профессий, каждая из которых описывается тремя отдельными кодами, соответственно пере- писям 1900 и 1930 гг. и статистическим данным о выборах 1936 г. Однако эти усилия не привели к сколько-нибудь серьезным научным резуль- татам. Да вряд ли они и были возможны, коль скоро Андре и Лундк- вист, поставив своей целью «изучение роли народных движений в про- цессе демократизации Швеции», вынесли за одни скобки «рабочее дви- жение, движение трезвенников и движение за свободу церкви, вошедшие в шведскую историю как народные движения» *9. Нельзя, разумеется, вообще отрицать научное значение проведен- ной шведскими историками работы. Оно заключается прежде всего в создании научной методики обработки с помощью вычислительной тех- ники больших массивов статистического материала, содержащего важ- ную историческую информацию. Эта методика, бесспорно, может сыграть большую роль в исследовании социальной проблематики, но при одном непременном условии — она должна сочетаться с выявлением качественного своеобразия изучаемых явлений, должна служить этой цели. Если же, как это и имело место в докладе Андре и Лундквиста, качественно разнородные социальные явления объединяются в некое общее понятие, подвергающееся недифференцированной обработке, ,в Ю. Л. Бессмертный. Феодальная деревня и рынок в Западной Европе XII—XIII вв. М., 1969, стр. 80 и след. 19 К. Г. Андре, С. Лундквист. Использование массивов исторической информации. Опыт изучения шведских народных движений. М., 1970, стр. 1.
14 Б. Г. Могильницкий самая совершенная исследовательская методика, какой бы современной она ни казалась, обречена на неминуемую неудачу. В самом деле, объ- единяя в общих рамках «народных движений» такие разные по самой своей природе явления шведской социальной жизни, как рабочее движе- ние, движение трезвенников и движение за свободу церкви, авторы доклада заведомо обрекли себя на производство бессодержательных абстракций типа положения о географической и социальной мобильности в шведском обществе конца XIX — первых десятилетий XX в. В основе преувеличенных надежд на роль математических методов в историческом исследовании лежит недооценка специфики исторического познания. Действительно, имеющиеся в распоряжении исторической науки «традиционные» исследовательские методы не всегда способны давать отражение объективной реальности с такой адекватностью, как методы естественных наук. Нельзя также не согласиться с тем, что раз- витый математический аппарат составляет важное преимущество этих последних, обеспечивая высокую научную точность их результатов. Вследствие этого следует признать наличие известной доли истины в утверждении об относительном отставании истории от естественных паук. Степень разработанности познавательного аппарата науки непо- средственно влияет на ее возможности и результаты в исследовании закономерностей объективного мира. Замечательные успехи современ- ного естествознания в огромной мере объясняются именно высокой эффективностью его методологии, обеспечиваемой широким внедрением математических методов исследования. Историческая наука, действительно, не может похвалиться такими выдающимися достижениями, которыми в последние десятилетия отмечено развитие, например физики или биологии. Она уступает естественным наукам как по степени точности и разработанности многих своих понятий, так и по своим возможностям в области научного про- гнозирования. Все это, конечно, связано со спецификой ее методов, осно- ванных главным образом на качественном анализе изучаемых явлений. Безусловно, эти методы не являются какими-то «второсортными» по сравнению с количественными. Владея ими, историческая наука доби- лась значительных успехов в исследовании самых сложных, запутанных или темных страниц прошлого человечества. Обеспечивая, при умелом их использовании, выяснение существенного содержания исследуемых явлений, качественные методы, однако, в силу самой их природы, не могут давать точных количественных характеристик, что, несомненно, сказывается на получаемых результатах. Дело, однако, не может быть решено простым указанием на необхо- димость широкого внедрения количественных методов в практику историографического исследования и даже разработкой соответствую- щей методики их использования. Вопрос заключается в том, насколько сам предмет исторической науки позволяет эффективно применять мате- матические методы в целях раскрытия существенного содержания составляющих его явлений общественной жизни. Обусловливая свое- образие исторического познания, предмет исторической науки опре- деляет тем самым и природу имеющихся в ее распоряжении познава- тельных средств. И, значит, проблема преодоления относительного отставания исторического познания не может быть решена путем про- стого заимствования им методов естественнонаучного познания. Нельзя вообще рассматривать эту проблему изолированно от общего процесса развития науки. Принципиальное различие между историей и естествознанием в предмете исследования является важнейшим фактом, который необходимо должен учитываться при сопоставлении типов и
Историческое и естественнонаучное познание 15- характера развития этих наук. В свете его следует рассматривать саму последовательность в развитии отдельных отраслей науки, являющуюся выражением закономерности всего процесса научного познания. Сначала добиваются успеха науки, имеющие дело с неживой природой, затем — те науки, предметом которых является органическая жизнь, наконец, науки, изучающие человека как биологическое существо, и лишь в самую последнюю очередь — науки, предметом исследования которых явля- ется общественная жизнь человека. Другими словами, чем сложнее предмет исследования, тем медленнее и труднее совершается процесс познания, тем позже и реже происходят прорывы в его эволюции, зна- менующие собой гигантские скачки в развитии всякой науки. Еще Ф. Энгельс, разрабатывая диалектико-материалистические прин- ципы классификации наук, указывал на объективный характер развития форм научного познания, соответствующих различным формам движе- ния материи. «Классификация наук, из которых каждая анализирует отдельную форму движения или ряд связанных между собой и переходя- щих друг в друга форм движения,—подчеркивал он,—является вместе с тем классификацией, расположением, согласно внутренне присущей им последовательности, самих этих форм движения, и в этом именно и заключается ее значение» 2°. Это положение Ф. Энгельса имеет принципиально важное значение для понимания существа рассматриваемого вопроса. Предмет каждой науки (или группы однородных наук) соответствует особой форме дви- жения материи, чем определяется как степень сложности его познания, так и выбор необходимых для этого методов. Один из важнейших аспек- тов марксистской классификации наук состоит в том, что она устанав- ливает их место в системе научного познания в соответствии с природой их предмета и тем самым указывает на объективные основания, обра- зующие специфику каждой из них. Трудности, стоящие перед историче- ской наукой, определяются как раз тем обстоятельством, что сна изучает одну из высших форм движения материи, ставящую ее представителей перед проблемами, являющимися в определенном смысле неизмеримо более сложными, чем проблемы, которые решаются учеными-естество- испытателями. Достаточно сравнить предмет исследования историка и, например, физика, чтобы увидеть значительную разницу в степени сложности задач, стоящих перед этими двумя науками. Если физик, изучая общие свойства и законы движения вещества и поля, имеет дело с явлениями, которые при соответствующих условиях повторяются в том же самом виде, если он обладает таким могущественным орудием познания и про- верки его истинности, как эксперимент, если в связи с этим его задачи сводятся к отысканию законов, которым подчиняются все явления микро- и макромира, то задачи, стоящие перед историком, сложнее и многообразнее, а средства, имеющиеся в его распоряжении, являются несравненно более ограниченными. Предмет его исследования состав- ляют действия людей, которые в отличие от физических тел обладают сознанием и волей, одушевлены разнообразными чувствами и страстями, вступают в самые причудливые соединения, преследуя при этом зачастую взаимоперекрещивающиеся цели. Совершенно очевидно, что установ- ление законосообразности в таких действиях, выявление определенных закономерностей и тенденций в исторической действительности, кажу- щейся хаотическим сцеплением бесчисленного количества случайностей, гораздо сложнее, чем в сфере природы. ” К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 564—565.
16 Б. Г. Могильницкий Задачи историка, однако, не ограничиваются выяснением закономер- ностей, в рамках которых осуществляется историческая деятельность людей. Его интересует сама эта деятельность, многочисленные формы ее проявления, а не только ее результаты. Если для физика всякое индивидуальное явление представляет интерес лишь постольку, поскольку оно служит для понимания некоторой общей закономерности, то диапазон интересов историка гораздо шире. Единичное в истории, •поскольку оно отражает известные черты общего, привлекает его внима- ние не только как ступенька к познанию общего, но и само по себе во всей его индивидуальности и неповторимости. Воссоздавая картину исторического развития человечества в его основных закономерностях и многообразных формах их конкретных проявлений, историческая наука исследует как общее, так и особенное в социальном процессе в их нераз- рывной связи и органическом единстве. Для историка всякая историче- ская индивидуальность важна и интересна не только потому, что в ней отражаются ведущие тенденции общественного развития, но и сама по себе, и выяснение ее существенных черт, даже простое описание ее составляет неотъемлемую самостоятельную задачу исторической науки. Причем эта задача ни в коей мере не может быть ограничена исследо- ванием конечных результатов изучаемого явления, выражающих его завершенность. Не менее важно изучение данного явления в динамике составляющих его процессов. Историка интересует не только то, что стало, но и то, что было. Изучение, например, хода крестьянской войны в Германии не менее существенно, чем выяснение ее результатов. Многообразие задач, стоящих перед исторической наукой, создает для нее несомненные трудности, усугубляющиеся характером ее источников. Как правило, сведения о прошлом, имеющиеся в распоряжении историка, неполны, отрывочны и противоречивы. Даже если он занимается недав- ним прошлым или современностью, он лишен возможности прямого наблюдения над предметом своего исследования в том смысле, в каком это делает физик. Наконец, выводы историка не поддаются эксперимен- тальной проверке. Как известно, в физике эксперимент является не только важнейшим методом познания, но и критерием его истинности. В процессе эксперимента, изменяя его условия, физик имеет возмож- ность проверить свой вывод; любой ученый, повторяя данный экспери- мент, может убедиться в истинности этого вывода или опровергнуть его. Такой возможности лишен историк. Исследуя, например, вопрос о роли христианства в падении Западной Римской империи, он не может с целью экспериментальной проверки своих выводов воссоздать в лабора- торных условиях ситуацию, имевшую место в последние века существо- вания империи, в которой бы отсутствовал лишь один компонент действи- тельности — христианство. Таковы в самых общих чертах обстоятельства, определяющие свое- образие исторического познания. Обусловливаемые самим предметом исторической науки, они затрудняют как получение объективной истины в истории, так и ее проверку, что, разумеется, сказывается на общем уровне и темпах развития исторической науки. Отсюда закономерно следует, что и методы, имеющиеся в распоряжении историка, должны обладать своей спецификой, соответствующей природе исторического познания. Методы истории органически связаны с ее предметом, их эффективность в большой мере зависит от того, насколько адекватно они выражают ее существенное содержание. Но это означает невозмож- ность механического перенесения методов, выработанных естественными науками, в сферу явлений общественной жизни. Явления более высокого порядка (имеются в виду исторические действия людей) не могут быть
Историческое и естественнонаучное познание 17 удовлетворительно объяснены с помощью методов, созданных для изу- чения явлений, относящихся к более низким формам движения материи. Некоторые из этих методов могут быть использованы в историческом познании, но при этом всегда необходимо иметь в виду существование определенных рамок, ограничивающих область применения этих мето- дов. На наш взгляд, выяснение существенного содержания исследуемых историком социальных явлений остается вне этой области. С таких позиций следует подходить и к вопросу о роли математи- ческих методов в историческом исследовании. Несмотря на их все воз- растающее значение в историческом познании, они по самой природе своей не могут претендовать на роль ведущих в изучении процессов общественной жизни. Поскольку историк имеет дело с явлениями, индивидуальными по своему характеру, возникающими в результате действия разнородных факторов, на которые оказывают разнообразное влияние силы, далеко не всегда поддающиеся количественному анализу, он с необходимостью должен пользоваться в своей исследовательской практике главным образом методами качественного анализа. Другими словами, главными в арсенале исторического познания являются такие методы, которые предполагают установление объективной истины путем всестороннего изучения самых разнородных фактов, относящихся к дан- ной проблеме, и выяснения таким путем ее качественного своеобразия. Современное историческое исследование представляет собой сложную комбинацию качественных и количественных методов. Но как бы широко эти последние ни использовались, какие бы значительные научные результаты они ни давали, главным в изучении истории остается качест- венный анализ. Именно он лежит в основе такого плодотворного под- хода к изучению истории, каким является путь комплексных исследо- ваний. В настоящее время все более распространяется практика разно- стороннего исследования широкого круга разнообразных вопросов, относящихся к определенной проблеме; эта практика позволяет рас- крыть важные исторические закономерности. Такой характер, например, носит деятельность секции «Генезис капитализма» Научного совета «Закономерности исторического развития общества и перехода от одной социально-экономической формации к другой» (в 1957—1963 гг. она существовала в качестве самостоятельного Научного совета по проб- леме генезиса капитализма). Под ее руководством проводится большая планомерная работа по изучению как общих закономерностей станов- ления капиталистической формации во всемирно-историческом мас- штабе, так и специфических черт этого процесса в различных регионах земного шара* 2*. Комплексный характер такого изучения открывает воз- можность глубокого проникновения в существо исследуемой проблемы, ее объективного отражения, соответствующего современному научному уровню. Но такой метод исследования не может, естественно, ограни- читься количественным анализом изучаемых явлений, в какой бы совер- шенной форме он ни выступал. Покажем это на примере подхода А. Н. Чистозвоиова к изучению проблемы европейского абсолютизма — одного из наиболее дискуссион- ных аспектов проблемы генезиса капитализма. А. Н. Чистозвонов под- черкивает необходимость рассмотрения всего комплекса вопросов эконо- мической, социальной, политической жизни и системы международных отношений позднефеодального общества. Руководствуясь этим прин- ципом, он выделяет два основных исторических типа абсолютистских 21 См., в частности, регулярно издающиеся секцией тематические сборники, посвящен- ные различным аспектам генезиса капитализма в разных историко-географических регионах. 2 Средине века. в. 38
18 Б. Г. Могильницкий государств, возникших в специфических условиях развития различных европейских стран (англо-французский тип и тип, характерный для стран Восточной Европы и Испании). В итоге анализа специфических особенностей, присущих каждому из этих типов, ученый приходит к хорошо мотивированному выводу: «Ключ к пониманию проблемы абсолютизма лежит, видимо, не в создании односторонней универсаль- ной концепции, приложимой к любым случаям, а в выработке комп- лексной концепции с известной дифференциацией и усложнением крите- риев и дефиниций»22. Конечно, детальная разработка такой концепции потребует широкого использования количественных методов исследо- вания, в том числе и самых современных из них, основанных на широком использовании электронно-вычислительной техники. Но едва ли можно сомневаться, что значение этих методов может быть лишь вспомогатель- ным, что решение проблемы абсолютизма в вышеуказанном плане, как и всякой другой серьезной исторической проблемы, возможно лишь путем дальнейшего совершенствования на основе марксистской методо- логии собственно исторических методов исследования, раскрывающих качественную сторону изучаемого явления. Вместе с тем четкое осознание природы исторического познания открывает действительно широкие рамки для использования в истории количественных методов исследования. Как справедливо отмечает Ю. Л. Бессмертный, «количественный анализ есть неотъемлемый эле- мент истории. В том и^и ином виде он применялся всегда. С самого своего рождения историческая наука не могла обойтись без сравнений и измерений. Без них было бы немыслимо раскрытие динамики общест- венного развития, невозможно использование таких привычных истори- ческих понятий, как «подъем», «упадок», «расширение», «сокращение», «интенсивность», «распространенность»23. В практике исторического исследования нашел, в частности, применение статистический метод. Современное историческое исследование необходимо предполагает везде, где только это возможно, обращение к массовым статистическим подсчетам. В особенности это относится к сфере социально-экономиче- ской истории, сам предмет которой облегчает широкое применение коли- чественных методов. При наличии соответствующих источников количе- ственный анализ является важнейшим компонентом исследования самых сложных явлений и процессов социально-экономической жизни общест- ва; успех его в значительной степени обусловливается именно основа- тельностью статистической обработки историком своих материалов. Укажем в качестве примера на ставший классическим в нашей науке труд Е. А. Косминского «Исследования по аграрной истории Англин XIII века». Определяя принципы своего подхода к изучению аграрных отношений, Е. А. Косминский писал: «Единственно надежным методом я считаю путь массовых подсчетов, охватывающих значительные, по воз- можности сплошные территории» 24. Применение этого метода принесло блестящие результаты. На основе тщательного исследования массовых источников (Сотенные свитки 1279 г. в сочетании с так называемыми Посмертными расследованиями) Е. А. Косминский сумел не только рас- крыть существенные явления аграрной истории Англии XIII в., но и уста- новить ее ведущие закономерности и тенденции. Подвергнув разносто- 22 А. Н. Чистозвонов. Некоторые основные теоретические вопросы проблемы генезиса капитализма в европейских странах.— «Теоретические и историографические проб- лемы генезиса капитализма». М.. 1969, стр. 89. 23 Ю. Л. Бессмертный. Некоторые вопросы применения математических методов.., стр. 4. 21 Е. А. Косминский. Исследования по аграрной истории Англии XIII века. М.— Л.. 1947, стр. 40.
Историческое и естественнонаучное познание 19 роннему исследованию широкий круг вопросов, связанных с выяснением характера аграрных отношений, он именно благодаря статистической обработке обширных массивов однородных источников пришел'к выво- дам, отличающимся высокой степенью точности и убедительности. Скромно обозначив свое исследование как «лишь разведывательную экспедицию в эту далекую и темную область», какой является англий- ская деревня XIII в.25, ученый в действительности сумел нарисовать впечатляющую по своей цельности и завершенности картину аграрной эво- люции средневековой Англии в один из переломных периодов ее истории. Полученные Е. А. Косминским результаты позволяют говорить о естественноисторической точности, достигнутой в его исследовании. Конечно, такие результаты были бы невозможны без привлечения авто- ром огромной массы статистического материала. Только с его помощью он смог установить разнообразие типов феодальной вотчины, количест- венное соотношение между фригольдом и вилланской землей, расслоение крестьянства, эволюцию форм феодальной ренты и другие существен- ные процессы, протекавшие в английской средневековой деревне. Не ме- нее очевидно, однако, и другое: само по себе использование статистиче- ского метода — и это убедительно доказывается историографической практикой — не обеспечивает научную результативность исторического исследования. Решающее значение принадлежит общему методу, кото- рым руководствуется историк в своей работе. Этот метод, являющийся по своей природе мировоззренческим, не только определяет принципы истолкования уже полученных из источников данных, но и во многом влияет на характер самого подхода ученого к своим источникам. Именно так обстояло дело с предпринятым Е. А. Косминским ана- лизом аграрных отношений в средневековой Англии. «Важнейшую путе- водную нить в наших исследованиях,— подчеркивал ученый,—нам дает метод марксизма-ленинизма, и прежде всего теория общественных фор- маций... Не вотчина, не «манор» станет в центре нашего исследования, и не в них мы будем видеть разгадку общественного строя средневековья. Таким центром у нас будет феодальный способ производства и феодаль- ная рента как характернейшее выражение производственных отношений феодализма»26. Сформулированная таким образом задача исследования обусловила и характер использования статистического материала. Марксистская теория феодального способа производства оплодотворила его количест- венный анализ, подчинив этот последний задаче выяснения существен- ных закономерностей развития средневековой английской деревни. Но эта задача могла быть успешно решена только путем разносторон- него исследования важнейших процессов, совершавшихся в сфере вза- имоотношений между феодальной вотчиной и различными категориями зависимого крестьянства. Добавим к этому филигранный анализ вот- чинной структуры, обнаруживший широкое распространение в англий- ской деревне мелкой вотчины с присущими ей характерными чертами. Все эти результаты, определившие выдающееся научное значение книги Е. А. Косминского, были достигнуты в результате всестороннего качест- венного анализа английской средневековой действительности, органи- чески сочетавшегося с анализом количественным. В этом смысле работа Е. А. Косминского является поучительным примером оптимального сочетания качественных и количественных методов в историческом исследовании при несомненном приоритете первых. 25 Там же, стр. 49. 2’ Там же, стр. 41. 2*
20 Б. Г. Могильницкий 60-е годы нашего столетия положили начало новому этапу исполь- зования количественного анализа в историческом исследовании. Этот этап выразился в широком распространении математических методов и электронно-вычислительной техники, что открыло новые возможности изучения прошлого человеческого общества. В Советском Союзе, как и ряде других стран, в последние годы проделана значительная работа как по теоретическому осмыслению возможностей применения матема- тических методов в истории, так и по их внедрению в практику кон- кретно-исторического исследования2’. Во многом эта работа носиг поисковый характер, что и определяет ее принципиальное значение. Обращает на себя внимание чрезвычайно широкий фронт, по кото- рому идет распространение в исторической науке математических мето- дов. Они нашли свое применение, помимо сферы социально-экономиче- ской истории, в области истории культуры, исторической демографии и т. д. Не менее обширен их формационный и географический диапазон. Развитие капитализма в России и эволюция французского средневеко- вого дворянства, аграрные отношения в поздней Византии и ареал рас- пространения древних народов Восточной Индонезии,— эти и многие другие проблемы сделались в последние годы объектом применения современных математических методов исследования. При Отделении истории Академии Наук СССР образована специальная комиссия по применению математических методов и электронно-вычислительных машин в исторических исследованиях, сам факт создания которой свиде- тельствует о большом размахе и значении работы советских историков в этом направлении. Эта работа еще ожидает своего обобщения и критической оценки. Сейчас необходимо лишь отметить ее значение для расширения наших представлений о познавательных возможностях исторической науки и вместе с тем для понимания границ эффективного использования коли- чественных методов в историческом исследовании. Прежде всего в трудах советских и зарубежных ученых продемонстрировано огромное значение использования математического аппарата и новейшей вычисли- тельной техники для обработки разных типов массовых исторических источников, в библиографических, лексикологических исследованиях и т. п.* 28 «Математизация» этой сферы работы историка поистине револю- ционизирует ее не только благодаря введению в научный оборот боль- шой массы исторических источников, но и главным образом благодаря тому, что она открывает несравненно большие, чем имелись раньше, возможности для извлечения из них полезной научно достоверной исторической информации. Применение математического аппарата и электронной вычислитель- ной техники в исторической науке уже сегодня не ограничивается областью историко-вспомогательных дисциплин. Усилия многих ученых направлены на получение с помощью математических методов таких результатов, которых невозможно на данной источниковедческой базе *’ Обстоятельную библиографию исследований советских ученых в этой области см. в сб. «Математические методы в историографических исследованиях», а также в коллективном докладе группы советских историков во главе с И. Д. Ковальченко на XIII Международном конгрессе исторических наук: «Количественные и машин- ные методы обработки исторической информации» (М., 1969). Наше дальнейшее из- ложение опирается на содержащиеся в этих работах материалы. *• См., например, Ж Шнейдер. Машина и история. О применении механических и электронных средств в исторических исследоваииих. М., 1970. Этот содержатель- ный доклад был представлен XIII Международному конгрессу исторических наук. В нем обобщены серьезные успехи, достигнутые в этой области французскими ис- следователями.
Историческое и естественнонаучное познание 21 достичь путем качественного анализа изучаемых явлений. Эти методы с достаточным основанием применяются в исторических исследованиях для решения некоторых типов задач, связанных с выяснением опре- деленных существенных сторон рассматриваемых исторических явлений. Формулируя эти типы задач, И. Д. Ковальченко, один из пионеров при- менения математических методов в советской историографии, отличаю- щийся особенно вдумчивым подходом к проблеме, указывает, что такие методы могут быть использованы «во-первых, при анализе частичных данных с целью получения обобщенных характеристик изучаемых явле- ний, во-вторых, для выявления взаимосвязи между различными факто- рами и определения сравнительной роли изучаемых факторов в тех или иных процессах»29. В качестве примера, раскрывающего возможности использования количественных методов для анализа специфических средневековых источников и вместе с тем показывающего границы его эффективности, может служить содержательная статья К- В. Хвостовой30. По удачному выражению рецензентов этого сборника Л. В. Милова и И. М. Прома- хиной, эта статья является «своеобразным методическим пособием по использованию количественных методов»3*, и в этом своем качестве она представляет несомненный интерес. Применяя различные количественные методы, главным образом из области математической статистики, К. В. Хвостова показывает их значение для работы с характерными для социально-экономической истории средневековья отрывочными источниками, содержащими в себе относительно неполную информацию о данном общественном явле- нии или процессе. К. В. Хвостова приходит к выводу о значении на современном уровне разработки этой проблемы применения количест- венных методов для «измерения социальных связей, классификации явлений и вычленения социальных структур, а также оценки репрезента- тивности обследуемых выборочных совокупностей»32. Эти соображения заслуживают тем большего внимания, что за ними стоит кропотливая исследовательская работа. Привлекая в качестве объекта исследования поздневизантийские поимущественно-налоговые описи, относящиеся к Южной Македонии, К. В. Хвостова использует для анализа содержа- щейся в них исторической информации целый комплекс разнообразных количественных методов, позволяющих до известной степени преодолеть ограниченность этих источников как недостаточно репрезентативных демонстрируя таким образом их возможности и значение в историческом исследовании. Вместе с тем не все выдвинутые в статье положения представляются в равной степени убедительными. Подчас автор переоценивает возмож- ности количественных методов в раскрытии существенного содержания исследуемого явления. Так обстоит дело, когда К- В. Хвостова пытается с помощью математического аппарата выяснить тенденцию определен- ного процесса, а недостаток источников делает невозможным исполь- зование для этих целей качественного анализа. В виде примера она рас- сматривает содержащиеся в византийских поимущественно-налоговых 29 И. Д. Ковальченко. О применении математико-статистических методов в историче- ских исследованиях.—«Источниковедение. Теоретические и методологические пробле- мы». М., 1969, стр. 120. 20 К- В. Хвостова. Некоторые вопросы применения количественных методов при изуче- нии социально-экономических явлений средневековьи (по данным византийских ис- точников XIII—XIV вв.).— «Математические методы в исторических исследованиях». М„ 1972. 21 ВИ, 1972, № 10, стр. 137. 32 К- В. Хвостова. Указ, соч., стр. 80.
22 Б. Г. Могильницкий описях XIV в. данные о наличии у зависимых крестьян тяглого скота, с одной стороны, и земельного надела — с другой. Установление связи между этими двумя элементами крестьянского хозяйства имело бы большое значение для выяснения существенной тенденции в развитии аграрных отношений византийской Южной Маке- донии в XIV в. Как известно, характерной чертой, определяющей зависи- мость византийских крестьян, начиная с поздней античности, являлось отсутствие у них владельческих прав на землю. Установление по данным описей XIV в. устойчивой статистической связи между наличием тяглого скота и земельного надела означало бы, по словам К. В. Хвостовой, появление у крестьян «собственного» зернового хозяйства, основанного на пахотном наделе и обслуживаемого своим (а не арендованным) тяглым скотом, в то время как отсутствие такой связи свидетельство- вало бы об отсутствии каких-либо перемен в отношении владельческих прав зависимых крестьян по сравнению с предшествующим периодом. Нет нужды распространяться о том большом значении, какое имеет ответ на этот вопрос для уяснения важнейших закономерностей соци- ально-экономического развития македоно-византийской деревни в сред- ние века. Между тем имеющиеся в распоряжении историка данные слиш- ком скудны для определенного заключения на этот счет: всего в описях зафиксирован 201 парик (зависимый крестьянин), из этого числа только 82 парика имели пахотный надел и тяглый скот. К. В. Хвостова пола- гает, что эти данные являются недостаточными для того, чтобы дать удовлетворительный ответ на поставленный вопрос. Для получения такого ответа К. В. Хвостова обращается к теории вероятностей и путем сложных расчетов приходит к выводу, констатирующему «практическое отсутствие в определенных селах Южной Македонии XIV в. сколько- нибудь значимой статистической связи между владением зависимыми крестьянами тяглым скотом и пахотной надельной землей, а следова- тельно, и неизменность типа крестьянского хозяйства по сравнению с предшествующей эпохой, уходящей в глубь столетий, вплоть до поздней античности»33. Все же представляется, что одно лишь математическое обоснование недостаточно для столь ответственного вывода. Не вдаваясь в обсуж- дение вопроса о характере владельческих прав на землю македоно- византийских крестьян в XIV в. по существу, отметим, что его подлинное решение невозможно без всестороннего качественного анализа. Чтобы ответить на вопрос о тенденции развития аграрных отношений в визан- тийской Македонии, необходимо прежде всего сопоставить уровень обеспеченности зависимых крестьян земельным наделом и тяглым ско- том в середине XIV в., с одной стороны, н в предшествующие периоды византийской истории — с другой. Конечно, в этой работе большую помощь историку могут оказать математические методы исследования. Но только ими он ограничиться не может. Действительно, само по себе установление с помощью математического аппарата несущественности связи между земельным наделом и тяглым скотом зависимых южно- македонских крестьян в середине XIV в. менее всего может говорить о тенденции процесса, так как остается невыясненным главный вопрос, интересующий нас,— какова динамика этого процесса. Наконец, всякий вывод по данному локальному сюжету необходимо должен учитывать общие тенденции аграрного развития Византии в средние века, что опять-таки требует глубокого качественного анализа социально-эконо- мической структуры Византийской империи, ее эволюции и т. п. 33 К. В. Хвостова. Указ, соч., стр. 27—29.
Историческое и естественнонаучное познание 23 Мы столь подробно остановились на статье К. В. Хвостовой потому, что эта статья, на наш взгляд, достаточно рельефно отражает современ- ное состояние вопроса об использовании математических методов в истории и вследствие этого хорошо иллюстрирует общие выводы, кото- рые могут быть сделаны по этому вопросу. Несмотря на то, что сегодня делаются лишь первые шаги в «математизации» истории, едва ли воз- можно отрицать значение этого процесса для обогащения познаватель- ного арсенала исторической науки, существенного увеличения ее воз- можностей. Внедряемые в историческую науку количественные методы способны подчас сообщить действительно недостающую ей точность, до известной степени облегчить и сделать более эффективной работу исто- рика со своими источниками. Однако, по крайней мере на современном этапе, научная плодотворность обращения к математическому аппарату зависит от того, насколько органически оно связано с качественным ана- лизом исследуемых явлений и подчиняется ему. Какое бы широкое при- менение в истории ни нашла математика, ее методы остаются вспомога- тельными по отношению к специфическим средствам исторического познания. Нельзя не согласиться с известным французским специалистом в области применения математических методов в истории Ж. Шнейдером, подчеркивавшим, что «в области исторических исследований обращение к машинам будет играть прогрессивную роль в том случае, если оно будет сопровождаться исследованиями в области методологии, которые должны иметь доминирующее значение. Ведь хорошо известно, что машина дает только то, что в нее заложено»34. Образно выражаясь, в исследовании явлений общественной жизни математик должен идти вслед за историком. Решающее значение в историческом исследовании всегда имели и будут иметь методологические позиции ученого, опре- деляющие в конечном счете и его работу с современной вычислительной техникой. Самое составление перфокарт, равно как и метод обсчета материалов на ЭВМ, зависят от методологии исследователя. С помощью математических методов решаются задачи, которые формулируются историком. Отсюда вытекает значение правильно поставленной задачи, определяющей эффективность применения математического аппарата и электронной вычислительной техники, что может быть достигнуто лишь на твердом фундаменте собственно исторических методов. Следова- тельно, проблема так называемой математизации истории оказывается органически связанной с всесторонним развитием и углублением ее специфических познавательных средств. Чем более развитыми и способ- ными давать объективное знание о существенных исторических событиях и процессах являются методы качественного анализа социальных явле- ний, тем более научно плодотворным может быть применение в истории современных количественных методов и новейшей вычислительной техники. Рассматривая возможности математических методов в историческом познании, важно подчеркнуть, что их широкое применение без должного обращения к методам качественного анализа таит в себе опасность огрубления реальной исторической действительности, неоправданного упрощения присущих ей противоречий. Оперируя массовыми цифрами, легко потерять единичное явление, фетишизация метода больших чисел ведет к недооценке значения отдельных исторических фактов, выражаю- щих такие тенденции общественного развития, которые, хотя и не явля- ются господствующими, но тем не менее получили известное распро- 34 Ж. Шнейдер. Указ, соч., стр. 10.
24 Б. Г. Могильницкий странение в данной социальной структуре и таким образом оказывают на нее определенное влияние. Но тем самым возникает реальная угроза не только обеднения фактической стороны исторического процесса, но и утраты возможности познания некоторых его существенных законо- мерностей. Оперируя только большими числами, историк рискует оставить без надлежащего внимания определенные качественные изменения, про- исходящие в обществе, но не удостоверяемые до известного времени сколько-нибудь значительными документальными данными. Другими словами, количественный анализ не дает возможности обнаружить новые типические явления в фазе их зарождения, когда они выступают в виде отдельных, еще малочисленных и незначительных фактов35. Только на основе методов, ориентированных на выяснение индивиду- альных особенностей в историческом процессе и способных вследствие этого обнаружить единичные факты, еще не ставшие массовым явле- нием, но вместе с тем выражающие известные тенденции в развитии общества, возможно чувствовать биение пульса истории, своевременно замечать возникновение новых социальных явлений и таким образом устанавливать действительные закономерности общественного процесса. Само по себе количество свидетельств о том или ином социальном явлении еще далеко не всегда может служить показателем его истори- ческой значительности. Более того, многие существенные факты про- шлого вообще могут быть установлены лишь опосредованным путем, в итоге сложного анализа большого числа разнородных источников, прямо данный факт не отражающих. Так, например, размах и значение классовой борьбы в раннее средневековье могут быть засвидетельство- ваны лишь на основе кропотливого исследования широкого круга источ- ников, относящихся к самым разным сферам жизни западноевропей- ского средневекового общества. Вследствие скудности данных об анти- феодальных выступлениях закрепощаемого и крепостного крестьянства количественный анализ этих источников не мог бы выявить важную закономерность в становлении феодального общества, какой является классовая борьба в раннее средневековье. Для историка имеет значение всякое индивидуальное явление, по- скольку в нем отражаются определенные тенденции общественного про- цесса. Но это означает, что в его методологическом арсенале ведущее положение должны занимать специфически исторические методы по- знания, с помощью которых можно понять существенное содержание исторического процесса как в его главных чертах, так и во всем разно- образии составляющих его форм. Как это ни кажется на первый взгляд парадоксальным, преимущественная ориентация на математические методы в историческом познании скрывает в себе опасность снижения точности его результатов, ибо они не позволяют в должной мере учиты- вать единичные явления, без чего невозможно истинное отражение исторической действительности во всех ее закономерных связях и бес- конечном многообразии конкретных явлений. Обращают на себя внимание характерные признания на этот счет ученых США, т. е. страны, в которой внедрение математического аппа- рата в социальные исследования приобрело особенно большой размах. Отмечая научную плодотворность этого процесса, американские исто- рики все более настойчиво указывают на его границы. Представляется показательным в этом отношении суждение автора ряда исследований в 35 С. Bobinska. Historiker und historische Wahrheit. Zu erkenntnis-theoretischen Prob- lemen der Geschichtswissenschaft. Berlin, 1967, S. 78.
Историческое и естественнонаучное познание 25 области теоретических проблем исторической науки Г. С. Хыоза. Под- черкивая широкое распространение в американском обществоведении математического моделирования и его значение для историка, Хьюз в то же время высказывает примечательное сомнение в точности такого моделирования применительно к истории30. Не останавливаясь на дру- гих высказываниях подобного рода, отметим лишь трактовку этого вопроса в распространенном в США пособии по методологии истории для высшей школы. Автор его, достаточно подробно рассматривая использование математических методов и вычислительной техники в самых разных отраслях исторической науки и отмечая значение коли- чественных характеристик в современном историческом исследовании, все же приходит к выводу, что математические методы являются не более чем вспомогательным средством изучения истории ”. Конечно, на этих и многих аналогичных взглядах отразилось рас- пространенное в буржуазной науке представление об истории как дис- циплине, имеющей дело с явлениями уникальными и неповторимыми по своей природе, что, естественно, создает препятствия для последователь ного осуществления процесса ее математизации. Нельзя, однако, не видеть в этих рассуждениях и своеобразное подведение итогов. Сама исследовательская практика убедительно указывает на границы экс- пансии математических методов в истории. Определяя место количественных методов в истории, авторы коллек- тивного доклада советских ученых на XIII Международном конгрессе исторических наук справедливо подчеркивали: «Важнейшей задачей исторического исследования является раскрытие внутреннего существа и своеобразия изучаемых процессов, явлений и объектов, их взаимо- связи и причинной обусловленности. Следовательно, количественный анализ допустим лишь постольку, поскольку он ведет к решению этих задач». И далее: «Правильно определить задачи количественного ана- лиза и верно интерпретировать его результаты можно лишь на основе предварительного качественного анализа изучаемых процессов, явлений или объектов»* * 37 38. Эта подчиненная роль количественных методов в историческом иссле- довании в значительной степени объясняется мировоззренческим харак- тером нашей науки. Математические методы сами по себе являются индифферентными в идеологическом отношении. Полученные с их по- мощью результаты могут быть использованы в любой мировоззренче- ской системе. Но тем самым они ни в коей мере не могут определить лицо исторической науки, являющейся по природе своей наукой глубоко пар- тийной, обладающей ярко выраженной социально-политической и идео- логической определенностью. Только на твердом фундаменте диалекти- ко-материалистического осмысления явлений общественной жизни воз- можно максимально плодотворное привлечение математических методов к их изучению. Математика является в настоящее время важнейшей, но не единст- венной областью научного знания, чьи методы получают распростране- ние в истории. Все более значительную роль в историческом познании начинают играть заимствованные из естественных наук методы коли- 30 Н. S. Hughes. The Historian and the Social Scientist.— «Generalisations in Historical Writing». Philadelphia, 1963, p. 41—43. 37 W. Nugent. Creative History. An introduction to historical study. Philadelphia — New York, 1967, p. 147—154 38 И. Д. Ковальченко и др. Количественные и машинные методы обработки историче- ской информации, стр. 13—14.
26 Б. Г. Могильницкий явственного анализа, применение которых ведет к значительному расши- рению сферы точного знания об историческом прошлом. В особенности нужно подчеркнуть значение этих методов в изучении древнейшей исто- рии человеческого общества. Благодаря их использованию большие ус- пехи в последнее время были достигнуты, в частности, в археологии. Так, например, датировка археологических памятников по радиоактивным изотопам не только содействовала уточнению хронологических рамок существования той или иной археологической культуры, но и во многом способствовала углублению общих представлений о закономерностях развития древнейших человеческих обществ Наконец, с применением этого метода связаны последние открытия, существенно изменяющие общепринятые в науке представления о времени появления человека на нашей планете и основных этапах антропогенеза. Сенсационные откры- тия английского антрополога Р. Лики, обнаружившего в Кении останки доисторического человека вместе с примитивными каменными орудиями, возраст которых, определенный с помощью радиоизотопов, составляет более 2,5 млн. лет, на 1 —1,5 млн. лет отодвигают время появления чело- века и, таким образом, могут оказать серьезное влияние на понимание начальной стадии эволюции человеческого общества. Вопрос о взаимоотношении естественнонаучного и исторического по- знания не может быть ограничен областью исследовательских методов. Сфера влияния естествознания на историческую науку гораздо шире, она захватывает как ее понятийный аппарат, так и, что особенно важно, мировоззренческие принципы. Многие свои понятия история заимство- вала и продолжает заимствовать (как правило, через философию) из различных естественных наук. Даже такой термин, принадлежащий к основополагающим понятиям исторической науки, как «революция», воз- ник сначала в астрономии39 *, а уже оттуда через философию перешел в историографию. Усвоение исторической наукой в разумных пределах естественнонаучной терминологии является процессом закономерным и плодотворным. Вследствие большой развитости и дифференцированности понятийного аппарата естественных наук оно обогащает познаватель- ные возможности истории, способствуя более точному отражению исто- рической действительности. Особенно значительным является влияние естествознания на обще- мировоззренческие принципы исторической науки. В. И. Ленин указы- вал на «могущественный ток к обществоведению от естествознания» в XVIII—XX вв.‘° В полной мере это положение относится и к истории, самое становление которой как науки неразрывно связано с философски осмысленными успехами естествознания. Именно оттуда через просвети- тельскую философию в историю пришла идея закономерного и прогрес- сивного характера общественного развития, очищенного от какого-либо вмешательства сверхъестественных сил. Выдающиеся достижения совре- менного естествознания, осмысленные с позиций диалектического мате- риализма, ведут к дальнейшему обогащению теоретического фундамента исторической науки41. 39 D. Gerhard. Altc und пене Welt in vergleichender Gerichtsbetrachtung Gottingen 1962, S. 93—94. ’ ‘° В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 25, стр. 41. 41 Следует при этом иметь в виду, что влияние естествознания на развитие историче- ской мысли может иметь и негативный характер в том случае, если достижения естественных наук получают идеалистическую интерпретацию. Так, идеалистически осмысленная революция в физике на рубеже XIX н XX вв. способствовала распро- странению в современной буржуазной историографии агностицизма и релятивизма. Буржуазные историки апеллируют к новейшим достижениям физики с целью
Историческое и естественнонаучное познание 27 Таким образом, стимулирующее влияние естествознания на развитие исторической науки несомненно ‘2. Но чтобы быть действительно плодо- шорным, оно не может переступить определенные границы: естественные науки не должны посягать на своеобразие исторического познания, под- менять его своими методами. В конечном итоге в разных своих формах влияние естествознания сводится к созданию максимально благоприят- ных условий для исторического познания, но самое это познание — дело истории, которое не может быть переложено на плечи других наук и которое решается с помощью прежде всего ее специфических методов. The Summary of В. G. Mogilnitsky’s Article «On Correlation between Historical and Natural Knowledge» The author tries to show the wrongness of the view so widely spread in nowadays bourgeons literature, which opposes the two methods of cogni- tion and denies History the right of being regarded as a science; but the historical knowledge is as generalizing as natural knowledge is, and it as well reveals objective laws of the real world. Nevertheless, all this does not mean that historical and natural know- ledge may be identified, especially as regards their methods. And yet Soviet scientists sometimes underestimate the necessity of studying the really existing specific character of historical science. Its specific character is in many aspects determined by the very subject of study, which is immeasu- rably more complicated, than the subject of natural sciences. This should be kept in mind, when considering the problem of applying mathematical methods in historical research. Since the early 1960’s mathematics has widely invaded historical science. Already today it is quite possible to speak of the irreversible cha- racter of «mathematization» of History. The process undoubtedly leads to a considerable broadening of the possibility for the science to more adequa- tely reflect historical reality. And yet the fruitfulness of using the mathema- tical apparatus depends on its organic connection with the qualitative analysis of studied phenomena, and on the degree of a subjection of the mathematical apparatus to the qualitative analysis. The subsidiary role of quantitative methods is mainly explained by ideological character of histo- rical science. The problem of correlation between historical and natural knowledge cannot be reduced to the problem of methods of study. The influence of natural sciences upon history is much broader: it embraces both the con- ceptional apparatus of historical science and its ideological principles, i. e. the side which is especially important. Howewer, in order to be really fruitful, the influence should not go beyond certain limits: the natural sciences cannot encroach upon the specific character of historical know- ledge. обоснования гносеологического субъективизма (см., например, И. Luthy. In Gegen- wart der Geschichte. Berlin, 1967, s. 15—16). Нет необходимости, однако, доказывать, что само по себе естествознание не несет ответственности за субъективно-идеалисти- ческие выводы, которые делаются буржуазными теоретиками истории из его успе- хов. Раскрытая В. И. Лениным в его книге «Материализм и эмпириокритицизм» пот- ная научная несостоятельность субъективно-идеалистических спекуляций на рево- люции в физике целиком относится к попыткам буржуазных историков использовать в своих целях новейшие успехи естественных наук. 42 Мы оставляем в стороне не менее важный, но не освещенный в марксистской ли- тературе вопрос об обратном влиянии истории на естествознание, который должен стать предметом специального исследования.
Е. В. ГУТ Н О В А СРЕДНЕВЕКОВОЕ КРЕСТЬЯНСТВО И ЕРЕСИ Настоящая статья не претендует на полное и всестороннее освеще- ние проблемы средневековых ересей. Ее задача—поставить и насколько возможно наметить пути решения более частного вопроса — как и в какой мере можно соотнести еретические движения и учения XI—XV вв. в Европе с развитием общественного сознания крестьянства этого перио- да. Вопрос этот возникает уже потому, что почти во всех этих ересях, хотя они обычно возникали в городах, был силен и крестьянский элемент (у поздних катаров XIII в., у вальденсов XIII—XV вв. во Франции, Авст- рии *, в движении бегинов и бегардов в Провансе и Нидерландах, в до- лине Рейна и Швейцарии 1 2, наконец, в движении лоллардов конца XIV и XV в. в Англии3), а некоторые из них, как известно, сочетались с круп- ными крестьянскими восстаниями. Что же именно в еретических учениях привлекало сочувствие крестьянства? Как эти учения соотносились с ре- альными потребностями и стремлениями крестьянских масс? В какой мере они могут рассматриваться как выражение общественного сознания крестьянства? Наконец, какую роль играли ереси в его классовой борь- бе? Все эти вопросы нельзя считать решенными в специальной лите- ратуре. Если говорить о буржуазной историографии, то постановка таких во- просов по существу исключается ее общим подходом к проблеме ересей. В последние десятилетия в ней все более усиливается тенденция (восхо- дящая, впрочем, еще к XIX в.) рассматривать ереси как чисто религиоз- ные, внутрицерковные движения, порожденные отчасти догматическими разногласиями в среде духовенства, отчасти — недовольством его опре- деленных слоев тем, что «слова» и «дела» церкви зачастую находятся в противоречии. Такой подход исключает понимание ересей как проявле- ния социального протеста разных общественных слоев средневекового общества, в том числе и крестьянства. В лучшем случае признается, что «социальное напряжение», все более усиливавшееся в XI—XV вв., со- ставляло как бы общий фон, на котором развивались ереси. Последние поэтому вовлекали в свою орбиту самые пестрые и неоднородные соци- 1 См. G Leff. Heresy in the Latter Middle Ages, vol. II. Manchester, 1967, p. 451, 452, 456, 468. 483, 484; Э Вернер. Немецко-австрийское вальденство в XIV в.— СВ, вып. 25. М., 1964, стр.114—115, «Heresies et Societes dans 1’Europe preindustrielle Ill —18 siecles)». Paris, 1968 (особенно доклады С. Виоланте, Ф. Вольфа, Г. Груид- манна, Г. Леффа); В. Л. Керов. Социальный состав вальденских общин Южной Франции в Х111 — начале XIV в.—«Страны Средиземноморья в эпоху феодализма». Горький, 1973. 1 G. Leff. Op. cit„ vol. II, p. 230; Г. Лей. Очерк истории средневекового материализма. М , 1962, стр. 394 —395. 398. 3 К. В. Me Farlane. John Wicliffe and the Beginning of English Nonconformity. Lon- don, 1952, p. 18, 145—146, 180—187; 5. Thompson. The Latter Lollards 1414—1529. Oxford. 1965 p. 249; E. В. Кузнецов. Движение лоллардов в Англии (конец XIV— XV в).— «Уч записки Горьковского ун-та». Горький, 1969, стр. 102—112.
Средневековое крестьянство и ереси 29 ильные элементы, из чего, по мнению большинства современных буржу- азных исследователей, вытекает, что ереси, как правило, не могут быть отождествлены со взглядами и настроениями каких-либо отдельных со- циальных групп или классов. Такой подход к ересям мы находим в ра- ботах Ж. Дюби ‘, Ж. Ле Гофа * 5, английского историка Г. Леффа 6 7, италь- янских ученых Р. Моргена, Е. Дюпре-Тезайдера, К. Г. Мора, Дж. Мик- коли Он нашел также широкое отражение в докладах и дискуссиях на специальном международном симпозиуме по проблеме средневековых ересей, состоявшемся во Франции в 1968 г. под руководством Ле Гофа 8 *. Хотя этот интересный симпозиум был посвящен теме «Ереси и общество в доиндустриальной Европе», большинство западноевропейских истори- ков в своих выступлениях настойчиво оспаривали прямую связь ересей с интересами тех или иных социальных групп, в том числе крестьянства, и их социальной борьбой. К этому нужно добавить, что как в моногра- фиях по данному вопросу, так и во многих выступлениях на симпозиуме вполне отчетливо звучит антимарксистская направленность охарактери- зованной выше концепции. Главным объектом нападок является Ф. Эн- гельс, а из современных историков-марксистов С. Д. Сказкин — после того, как он выступил на международном конгрессе историков в Риме в 1955 г. с докладом «Исторические условия восстания Дольчино» в. Марксистская медиевистика в СССР, а также в ГДР, Польше, Чехо- словакии развивает и конкретизирует основные положения Ф. Энгельса по вопросу о ересях. В подавляющем своем большинстве современные историки-марксисты считают ереси выражением социального недоволь- ства, хотя и облеченного в специфическую религиозную форму, разных слоев феодального обшества — бюргерства, плебейства, крестьянства, иногда отдельных элементов рыцарства. Форма, в которую выливалось это недовольство, определялась тем общим фондом религиозных идей, из которого вынуждены были черпать все мыслители и идеологи средне- вековья, к какому бы классу они ни принадлежали. Вслед за Энгельсом современные историки-марксисты различают ереси крестьянско-плебей- ские и бюргерские, исходя при этом не только из социального состава их участников (хотя и это важно), но и в первую очередь из различий в интерпретации и дальнейшем развитии как правило очень схожих почти во всех ересях основополагающих догматических положений. В советской медиевистике с этих позиций исследованы ранние французские ереси XI — начала XII в.— Н. А. Сидоровой 10 11, ересь апостольских братьев в Италии — С. Д. Сказкиным “, движение лоллардов в Англии после 1382 г. до конца XV в.— Е. В. Кузнецовым12 *. В работах В. Л. Керова затрагивается мало известная ересь «венгерского проповедника» XIII в., вальденство, а также ересь бегинов и бегардов в Провансе ,3; в книге ‘ См. G. Duby et R. Mandrou. Histoire de la civilisation fran^aise. Moyen age—XVI siecle. Paris, 1958, p. 119—124. 5 J. Le Goff. La civilisation de 1'Occident medieval. Paris, 1964, p. 248, 386. • G. Leff. Op. cit. 7 См. В. В. Самаркин. Современная итальянская историография восстания Дольчи- но.— ВИ, 1971, № 3. ’ См. «Heresies et Societes dans 1'Europe preindustrielle». ’ Ibid., p. 121—122. 1,1 H. А. Сидорова. Очерки no истории ранней городской культуры во Франции. М., 1953, стр. 59—99. 11 С. Д. Сказкин. Первое послание Дольчино.—С. Д. Сказкин. Избранные труды по истории. М., 1973. 12 Е. В. Кузнецов. Указ, соч., стр. 102—112. В. Л. Керов. Восстание «пастушков» в Южных Нидерландах и во Франции в 1251 г.— ВИ, 1956, № 6; он же. Народное еретическое движение бегннов юга Фран- ции и Петр Иоанн Оливи.—«Французский ежегодник, 1968». М., 1970.
30 Е. В. Гутнова Ю. М. Сапрыкина рассматривается вопрос о связи учения Джона Болла с крестьянскими идеями и настроениями, об отношении ереси Виклифа к этим идеям 14. Советские слависты исследовали с марксистских пози- ций идеи таборитов и их место в гуситском движении 15. Исследования М. М. Смирина о народной реформации Т. Мюнцера и работа А. Н. Чи- стозвонова об анабаптистах начала XVI в.16 *, хотя относятся к более позднему времени, имеют большое методологическое значение для изуче- ния народных ересей более раннего периода. Историки ГДР — Б. Тёп- фер, Е. Вернер, М. Эрбштёссер, польские ученые Т. Мантейфель, А. Гей- штор посвятили ряд интересных работ хилиастическим (милленарист- ским) сектам средневековья, ереси бегинов и бегардов, проблеме «доб- ровольной бедности» в средневековых ересях и другим вопросам ”. И все же и в марксистской историографии проблема «крестьянство и ереси» не может считаться до конца решенной. Если признано несом- ненным, что крестьянско-плебейские ереси отражали крестьянские рели- гиозные и социально-политические представления, то остается неясным вопрос о том, что именно в идейном арсенале этих ересей являлось выра- жением собственно крестьянских требований и настроений, а что принад- лежало плебейству. Вопрос этот далеко не праздный. Ведь между со- циальной ориентацией крестьянства и городского плебейства была весь- ма существенная разница. Крестьянству в массе его было что терять; оно стремилось упрочить свое материальное и правовое положение в фео- дальном обществе. Плебейские же массы городов стояли, по словам Ф. Энгельса, вне рамок официального феодального общества, утратили надежду найти в нем какое-либо определенное место и поэтому готовы были отвергать его целиком 18. В деревне им могли сочувствовать только самые беднейшие элементы — разорявшиеся крестьяне, батраки, также выброшенные из обычных условий деревенской жизни и оказавшиеся вне рамок корпоративного строя деревни — общины и вотчины. Коли- чество таких людей в XIII—XV вв. быстро росло во многих странах Ев- ропы. Но все же эти элементы составляли меньшинство крестьянства и едва ли могут рассматриваться как выразители собственно крестьянской идеологии. При современном уровне изучения крестьянско-плебейских ересей мы не располагаем ни в советской, ни тем более в зарубежной медиевистике сколько-нибудь надежными критериями для разграниче- ния в этих ересях крестьянских и плебейских идей и программ. Посколь- 14 Ю. М. Сапрыкин. Социально-политические взгляды английского крестьянства в XIV—XVII вв. М., 1972, гл. I. 15 См. Б. Т. Рубцов. Гуситские войны. И., 1955; А. И. Озолин. Из истории гуситского революционного движения. М., 1962; П. И. Резонов. Образование революционного крестьянско-плебейского и бюргерского лагерей в гуситском движении.— «История Чехословакии», т. I. АС, 1956. Н. А. Гусакова. Из истории борьбы плебейской оп- позиции против феодально-католической реакции в начале гуситского движения (1419—1422 гг.). Минск, 1963. 16 М. М. Смирин. Народная реформация Т. Мюнцера. М., 1955; А. Н. Чистозвонов. Ре- формационное движение н классовая борьба в Нидерландах в первой половине XVI в. М„ 1964. ” В. Topfer. Die Entwicklung chiliastischen Zukunfterwartungen in Hochmittelalter. Ber- lin, 1960; idem. Das kommende Reich des Friedens. Leipzig, 1969; E. Werner. Pauperes Christi. Studien zur sozialreligiosen Bewegungen im Zeitalter des Relormpapsttums. Leipzig, 1956; M. Erbstosser. Sozialreligiosen Stromungen im spaten Mittelalter. Ber- lin, 1970; idem. Religion und Klassenkampf im Spatmittelalter. Leipzig, 1966; E. Wer- ner und M. Erbstosser. Idcologische Probleme des mittelalterliche Plebejertums. Ber- lin, 1960; T. Manteuffel. Naissance d’une heresie. Les adepts de la pauvrete volontaire au moyen age. Paris, 1970; A. Gieysztor. Mouvements para-heretiques en Europe centra- le et Orientale du 9—11 siecle.— In: «Heresies et Societes dans 1’Europe preindustri- elle». Paris, 1968. 18 См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 7, стр. 363.
Средневековое крестьянство и ереси 31 ку лозунги, выдвигавшиеся этими программами, находили поддержку и в крестьянской, и в плебейской среде, выработка таких критериев потре- бует, очевидно, специальных исследований. Но уже сейчас можно ска- зать, что поиски эти должны идти по линии выявления того конкретного, реального содержания, которое вкладывали в эти общие лозунги пред- ставители плебейства с одной стороны и крестьянских масс — с другой. Еще сложнее вопрос о том, в какой мере крестьянские стремления и настроения находили отражение в более умеренных и сложных по своему социальному составу ересях, которые мы обычно определяем как «бюр- герские». Всегда ли эти последние являлись чисто и полностью бюргер- скими в смысле однородности лежавших в их основе социально-религиоз- ных идей? Не отражали ли эти идеи в какой-то мере также и крестьян- ские чаяния? Или не было ли внутри этих ересей различных социально обусловленных течений, в том числе крестьянского или крестьянско- плебейского типа? Накопленный ныне обильный фактический материал по истории многих еретических учений и движений позволяет поставить эти вопросы. Наконец, не вполне ясени решен общий вопрос об исторической роли различного типа ересей — об их месте в прогрессивном развитии об- щества, в частности об их значении в классовой борьбе крестьянства. Вопрос этот тем более актуален, что в современной буржуазной историо- графии в последнее время все чаще раздаются голоса, оценивающие ереси как регрессивное, даже реакционное явление. По мнению Ж. Ле Гофа, например, ереси — это «наиболее острые формы идеологического отчуждения», которые даже в своей наиболее радикальной милленарист- ской форме выдвигали консервативный идеал давно прошедшего «золо- того века», «двигались вперед, глядя назад» *9. Г. Лефф также считает, что средневековые ереси, как правило, не выдвигали никакой альтерна- тивы существующему строю, если они исходили не от «поднимающейся буржуазии», а от духовенства и «простых бедных людей», так как эти элементы общества не представляли никакого «нового порядка», проти- востоящего «феодальному способу производства». Поэтому они не могли быть носителями социального прогресса, а развивавшиеся в их среде ереси оставались реакционной утопией * 20. Отделение в еретических учениях собственно крестьянских мотивов от плебейских, с одной стороны (в крестьянско-плебейских ересях), и вы- членение бюргерских мотивов (в ересях другого типа) наталкивается на существенные трудности. Главная из них связана с тем, что все ереси рассматриваемого периода черпали свои религиозные идеи, догматиче- ские, а иногда даже и отдельные социально-политические положения из общих идейных источников. Все они в той или иной степени были связа- ны прежде всего с раннехристианской традицией, к которой в X—XII вв. иногда примешивались заметные манихейские элементы, как это было у богомилов или катаров. В ересях более позднего времени (XIV—XV вв.) наряду с преобладающей раннехристианской традицией иногда играли заметную роль мистические учения о вере как результате божественного откровения, которая поэтому не нуждается в посредничестве церкви. Та- кое переплетение раннехристианских и мистических мотивов было осо- бенно характерно для ересей «свободного духа» (бегинов и бегардов, а отчасти поздних вальденсов, таборитов и лоллардов XV века). Для многих ересей XIII—XV вв. были характерны милленаристские идеи в более активной, революционной или пассивной, созерцательной форме, «» J, Le Goff. Op. cit., p. 368, 248. 20 G. Leff. Op. cit., vol. I, p. 11.
32 Е. В. Гутнова восходившие отчасти к апокалиптическим представлениям о конце света, отчасти к идеям «золотого века» позднеантичной и раннехристианской традиции2*. Несмотря на эти нюансы, почти все ереси рассматриваемого периода были довольно близки друг к другу и отстаивали очень схожие религиоз- ные воззрения. Они были резко враждебны к господствующей церкви и ее адептам, доходя иногда до полного ее отрицания. Этой испорченной церкви они противопоставляли раннехристианский идеал, признавали в качестве главного источника веры и религиозной истины Священное писание, особенно Евангелие, считая, что каждый верующий сам может разобраться в нем без посредничества церкви. Почти все еретические учения (особенно ереси «свободного духа») выдвигали на первый план личное суждение человека по религиозным вопросам. В связи с этим все ереси в той или иной мере ставили под сомнение учение о «божественной благодати», служившее основой авто- ритета господствующей церкви, а вследствие этого и некоторые таинст- ва — причастия, священства, крещения (особенно младенцев), которые некоторыми сектами вовсе отвергались. Многие сектанты утверждали право каждого человека, не имеющего сана, произносить проповеди, принимать исповедь, отпускать грехи. Большое место в еретической ин- терпретации христианства, особенное конца XII в.,занимала проповедь бедности или во всяком случае крайней умеренности в жизненных по- требностях. Отличие еретической трактовки этой проблемы от ортодок- сальной состояло в том, что бедность рассматривалась не просто как закономерно существующее и даже полезное явление, но и как один из главных признаков благочестия, а иногда даже как основное средство личного спасения. Такой взгляд находил наиболее яркое выражение в призыве к «добровольной бедности» и обосновывался примером самого Христа и апостолов. Для многих средневековых еретических сект, и от- нюдь не только крестьянско-плебейских, было характерно представление о богоизбранности их членов, как единственных защитников и проповед- ников истинной религии, а также мечты о неизбежном наступлении «ты- сячелетнего царства». Этих общих принципов придерживались и крестьянско-плебейские, и бюргерские ереси. Различия между ними вытекали из очень разной их интерпретации, особенно из различного приспособления к реальным со- циально-политическим и антицерковным требованиям, которые выдвига- лись этими ересями. Наиболее полно крестьянское понимание этих об- щих религиозных принципов естественно отразилось в крестьянско-пле- бейских ересях. К ним можно отнести богомильство, возникшее в Бол- гарии еше в X в. и вплоть до XIV в. широко распространенное на Бал- канах, ересь «венгерского проповедника» во время восстания «пастуш- ков» во Франции (1251 г.), ересь «апостольских братьев», слившуюся с восстанием Дольчино, ересь Джона Болла и ранних лоллардов, сочетав- шуюся с восстанием Уота Тайлера, ересь чешских таборитов, неразрыв- но связанную с антифеодальным движением чешского крестьянства 20—30-х годов XV в. и с крестьянскими восстаниями в Венгрии, Тран- сильвании в XV в.* 22, ересь Ганса Бегайма из Никласгаузена, распро- странившуюся в Юго-Западной Германии в 1478 г. Этого типа ереси были крестьянско-плебейскими; об этом можно судить прежде всего по их социальному составу. Как видим, обычно они возникали, или во вся- 11 N. Cohn. The Pursuit of the Millenium. Bristol — New York, 1970, p. 192—196. 22 В. П. Шушарин. Крестьянское восстание в Трансильвании. М., 1963, стр. 169. 171. ?00—205; «История Венгрии», т. I. М., 1971, стр. 173.
Средневековое крестьянство и ереси 33 ком случае широко распространялись в крестьянской и плебейской сре- де, в период подготовки и в ходе крупных крестьянских восстаний; они выражали идеологию восставших или какой-то их части. В ходе восста- ний они обычно радикализировались, приобретали, пользуясь выраже- нием Ф. Энгельса, характер самостоятельного «партийного воззрения», существовавшего наряду с бюргерской ересью23. Это особенно характер- но для ереси Дольчино, Дж. Болла, таборитов. Но гораздо существеннее то, что крестьянско-плебейские ереси ин- терпретировали обычные еретические принципы, перечисленные выше, в специфическом революционном духе. Во-первых, как отметил еще Эн- гельс, они всегда выходили за рамки чисто религиозной и антицерков- ной пропаганды, выступали не только против феодализма церковного, но и против существующего социального строя в целом 24. Мечты о воз- рождении раннехристианской церкви конкретизировались идеологами этих ересей в требованиях гражданского и даже имущественного равен- ства. В какой мере все эти требования и лозунги выражали интересы и настроения крестьянства? Вопрос этот нельзя считать решенным. В исто- риографии ГДР, например, преобладает в настоящее время точка зре- ния, согласно которой все наиболее радикальные средневековые ереси являлись выражением преимущественно идеологии плебейства Близкую к этой точке зрения позицию занимает и один из немногих западных уче- ных, пытающихся выяснить социальные корни ересей,— английский историк Н. Кон в своей книге «Поиски тысячелетнего царства». Он утверждает, что наиболее радикальные средневековые ереси — мил- ленаристские — отражали настроения и стремления только городского плебейства и пауперизировавшихся «маргинальных», т. е. деклассиро- ванных элементов деревни 25. Такая трактовка радикальных ересей как чисто плебейских представ- ляется пам чрезмерно упрощенной и не вполне убедительной. Конечно, городское плебейство и сельская беднота, как уже отмечалось, состав- ляли более благоприятную социальную почву для уравнительных идей и мечтаний об общности имущества и о «царстве божьем» на земле, чем самостоятельные хозяева — крестьяне, сочетавшие психологию одновре- менно труженика и собственника. Однако и имущие слои крестьянства не были чужды некоторым из этих взглядов, особенно в моменты высо- кого накала классовой борьбы, увлекались ими, хотя и вкладывали в эти взгляды свое специфически крестьянское, более реальное и конкретное антифеодальное содержание. Основная масса крестьянства несомненно относилась без особой симпатии, а иногда и прямо враждебно к идее обоб- ществления собственности, особенно когда возникала реальная угроза ее практического осуществления (например, в практике левых таборитов). Но с требованиями гражданского и даже имущественного равенства дело обстояло иначе. При всей своей утопичности эти требования отражали настроения и взгляды, бытовавшие в среде крестьян, проявлявшиеся в их повседневном враждебном отношении к господствующему классу, церкви, государственным органам. Это видно из материалов фольклора, крестьянской литературы и прямых действий крестьян, никак не связан- ных с ересями. Последние лишь облекали эти присущие крестьянам взгляды и настроения в сугубо религиозную форму, но вместе с тем идеологизировали их. Поэтому, несмотря на утопизм этих взглядов, именно они часто служили идеологическим обоснованием для борьбы 23 См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 7, стр. 363. 24 См. там же, стр. 362. 25 N. Cohn. Op. cit„ р. 281 (first ed. 1957). 3 Средние века, в. 38
34 Е. В. Гутнова крестьян за личное освобождение, за сокращение оброков и повинностей, за отмену церковной десятины и налогов — т. е. за вполне практические классовые цели. Уравнительные идеи крестьянско-плебейских ересей часто давали также религиозное обоснование стремлениям крестьянства полностью переделать существующий строй — создать общество равноправных мел- ких земледельцев, ни от кого не зависящих, во главе с добрым и спра- ведливым «мужицким царем», без дворян, попов и чиновников. Это стремление иногда в открытой форме, но часто подспудное, было ха- рактерно для большинства крупных крестьянских восстаний рассматри- ваемого и более позднего периода, в том числе и тех, которые не имели религиозно-еретического обоснования. Такая радикальная программа переустройства общества, характерная именно для крестьянства, нахо- дила свое наиболее полное идеологическое выражение и в мечтах о «тысячелетнем царстве», характерных для многих крестьянско-плебей- ских ересей. Хилиазм или милленаризм был характерной чертой в пер- вую очередь именно этих ересей. Мечтам о тысячелетнем царстве они к тому же придавали революционный характер. Так, и Дольчино, и Джон Болл, и левые табориты-милленарии, и Ганс Бегайм не полагались на пассивное ожидание божественного волеизъявления, как последователи Иоахима Флорского или францисканцы-спиритуалы 26, но призывали к активному революционному действию. При этом призыв к революционному насилию был характерен для крестьянско-плебейских ересей особенно тогда, когда они сочетались с крестьянскими восстаниями, и в периоды, предшествовавшие восстани- ям. Эти ереси порывали с квиетизмом, пассивностью, непротивлением — чертами, характерными для христианской религии вообще и многих ее еретических интерпретаций в частности. В атмосфере революционного насилия, сопровождавшего народные восстания, крестьянско-плебейские, в частности милленаристские ереси давали идеологическое (в силу осо- бенностей идейной жизни эпохи — религиозное) оправдание революцион- ных, антифеодальных выступлений крестьян и тем самым стимулирова- ли их. Под религиозной оболочкой крестьянско-плебейских ересей скры- вались, таким образом, весьма реальные настроения, чаяния и взгляды не только городского плебейства и сельской бедноты, но и более широ- ких крестьянских масс. Если требование общности имуществ было наи- более чистым выражением плебейских идей и настроений, то уравни- тельные и милленаристские лозунги радикальных ересей наряду с пле- бейской находили нередко и специфическую крестьянскую интерпрета- цию, выражая в этих случаях антифеодальные идеи и представления не только сельской бедноты, но и более обеспеченных слоев крестьянства. Но крестьянско-плебейские ереси были сравнительно немногочислен- ны и возникали обычно в условиях исключительных. Кроме того, как заметил еще Ф. Энгельс, четкое разграничение между ними и бюргер- скими ересями возможно только для более позднего периода — для XIV—XV вв.27 Все ереси до середины XIII в. носили нерасчлененный, смешанный характер. Новейшие исследования показывают, что такое разграничение не всегда возможно и для поздних ересей. Наряду с ярко выраженными бюргерскими ересями, такими, как ересь Виклифа и его ближайших учеников, Яна Гуса и чашников, мейстера Экхарта, и в этот период мы встречаем ереси смешанные — как по своему социальному составу, так и в том смысле, что крестьянско-плебейские мотивы сочета- “ N. Cohn. Op. cit.. р. 7, 13, 16, 281—286. 17 См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 7, стр. 363.
Средневековое крестьянство и ереси 35 лись в них с бюргерскими — таковы, например, поздние вальденсы, лол- ларды XV в., бегины и бегарды в Рейнской области в Нидерландах. Мы не будем здесь касаться в связи с крестьянством чисто бюргер- ских ересей, поскольку они лишь в очень малой степени и как бы неволь- но, случайно, по совпадению отражали настроения и чаяния крестьянст- ва (например, в вопросе о секуляризации церковных имуществ). Но поставим вопрос — можно ли и в какой мере считать ереси смешанного типа выражением крестьянской идеологии? Здесь мы сталкиваемся с необходимостью отделить последнюю от идеологии уже не плебейства, но бюргерства, что связано с большими трудностями. Что касается ранних нерасчлененных ересей, включая ранних ката- ров, альбигойцев и вальденсов (XII — начала XIII в.), то в них город- ские и крестьянские стремления и идеалы еще действительно были спле- тены в нерасторжимом единстве в силу большой близости в то время массы городского населения к крестьянству. Что касается более поздних ересей такого смешанного типа, то хотя, как было отмечено, их обычно исповедовали значительные массы крестьянства, основные положения, выдвигавшиеся этими ересями, шли в русле бюргерских, в основном чисто религиозных требований. На первый план выдвигались догмати- ческие и организационно-церковные вопросы, в центре которых стояло, в конечном счете, требование «дешевой церкви», применительно к кото- рому трактовалась и проблема бедности. Эти ереси не шли дальше пред- ставления о прирожденном равенстве всех людей перед богом (причем практических социально-политических выводов не делалось), были чуж- ды призыва к революционному насилию. Если некоторым из них были присущи милленаристские идеи (поздние вальденсы, лолларды, бегины и бегарды, францисканцы-спиритуалы), то лишь в мирном, пассивно-созер- цательном их варианте. Установление на земле нового порядка относи- лось к отдаленному будущему, выступало в виде неопределенного, не осуществимого силами людей идеала. О бюргерском происхождении этих поздних ересей говорит и то, что почти все они наряду с реминис- ценциями раннего христианства имели в качестве своих идейных исто- ков религиозно-философские доктрины, создававшиеся в ученых, уни- верситетских или церковных кругах, не связанных с интересами кресть- янско-плебейских масс. Провансальские бегины использовали в таком качестве философскую концепцию П. Оливи 28 29, немецкие бегины и бегар- ды находились под сильным влиянием мистицизма теолога мейстера Экхарта и его последователей 2Э, английские лолларды после 1381 г. и в XV в. вели свою родословную от бюргерской ереси Виклифа. Чем же можно объяснить довольно широкое участие крестьян в этих смешанных по составу ересях, близких по своей догматике к бюргер- ским? И какова была роль крестьянства в этих движениях? Ответ на эти вопросы позволяют дать следующие обстоятельства. Новейшие исследо- вания выявили наличие в ересях смешанного типа разных группировок — более радикальных и более умеренных и, возможно, связанных с разны- ми социальными кругами. Это отмечается среди поздних немецко-авст- рийских вальденсов30 31, бегинов и бегардов в Нидерландах и Рейнской области в XIV в.3|, поздних лоллардов. Среди последних выделяются в XV в. проповедники Уайт, Дж. Флоренс, Менджин, Хук и Дайтон, во- круг которых, видимо, группировалась беднота и которые выступали за 28 См. В. Л. Керов. Народноеретическое движение бегинов... 29 Г. Лей. Указ, соч., стр. 407. 30 Э. Вернер. Указ, соч., стр. 116, 117, 119, 124. 31 Г. Лей. Указ, соч., стр. 403; G. Leff. Op. cit., vol. I, p. 321, 405. 3*
36 Е. В Гутнова общность имущества, призывали к отказу от уплаты церковной десяти- ны, предлагая разделить ее среди бедняков32. Объяснение тому факту, что эти течения крестьянско-плебейского толка не выделились в четко оформленное «партийное воззрение», надо искать, на наш взгляд, в том, что, во-первых, это внешнее единство сме- шанных ересей цементировалось общими задачами борьбы с господст- вующей церковью, особенно в условиях все усиливающихся преследова- ний с ее стороны в XIV—XV вв.; во-вторых, в том, что в относительно «мирные» периоды развития, особенно в периоды, следовавшие за раз- громом крупных восстаний, когда революционная волна шла на убыль, ереси развивались как чисто религиозные движения, непосредственно не связанные с классовой борьбой. В этих условиях самые радикальные воззрения имели гораздо более узкое распространение — только среди беднейших слоев города и деревни, тогда как основная часть крестьян- ства, разочаровавшись в революционных методах борьбы, уходила в умеренный религиозный нонконформизм бюргерского типа или остава- лась в лоне ортодоксии. Наиболее радикальные элементы в этих поздних смешанных ересях оказывались изолированными и не могли организа- ционно выделяться из общего, более широкого движения. При изучении таких нерасчлененных ересей со значительным крестьянско-плебейским элементом не стоит пренебрегать интересным замечанием Ф. Энгельса о том, что мистические секты, в частности флагелланты, лолларды, про- должали «революционную традицию в периоды, когда движение было подавлено» 33. Следовательно, иногда под покровом внешнего единства внутри ере- сей смешанного типа имели место заметные идейные расхождения меж- ду бюргерскими и крестьянско-плебейскими элементами. Но даже и в тех случаях, когда такие идейные расхождения не про- слеживаются, крестьянство, вовлекаясь в «нерасчлененные» ереси, по- видимому, толковало в своих классовых интересах и некоторые общие положения их учений. Например, для крестьян призыв к «бедности» (хотя сама по себе она ни в коей мере не была идеалом для них) слу- жил, в отличие от горожан и рыцарства, не только средством ограничить богатство, влияние и дороговизну церкви, но и выражением их сослов- ного достоинства, отрицательного отношения к существующему строю, социальной организации и неправедной морали последнего, показателем стремления крестьянских масс ограничить эксплуатацию, хотя бы со сто- роны церковных феодалов. Точно так же призыв к возврату раннехри- стианских церковных порядков для крестьян связывался с осознанием высокой ценности их труда, несправедливости сословного неравенства и личной несвободы людей, что было характерно для общественного созна- ния крестьянства в XIII—XV вв. вообще. Массовое участие крестьян, а также городской бедноты в таких сме- шанных ересях приводило к тому, что простонародная трактовка их ос- новных положений получала широкое распространение внутри еретиче- ского движения, как бы деформируя бюргерскую исходную тенденцию этих положений. Такую трансформацию претерпел виклифизм в движе- нии лоллардов в XV в., учение Петра Оливи у бегипов и бегардов Про- ванса, учение мейстера Экхарта у еретиков «свободного духа» в Герма- нии и Нидерландах. Более того, в известном смысле именно широкое вовлечение простонародья, в том числе крестьянства, в эти бюргерские идейные течения, оппозиционные церкви, превращало их из догмати- 32 Е. В. Кузнецов. Указ, соч, стр. 216; 225—232; Ю. М. Сапрыкин. Указ, соч., стр. 59— 63, 138; G. Leff. Op. cit., vol. II, p. 603. ” К. Маркс и Ф. Энгельс Соч., т. 7, стр 363
Средневековое крестьянство и ереси 37 ческих отклонений в «официальные ереси». Не случайно учения назван- ных богословов, а также Иоахима Флорского, а позднее Яна Гуса были официально объявлены ересью лишь тогда, когда стали очевидны их быстрое распространение в народных массах и опасность тех практиче- ских выводов, которые из них делались. Нельзя забывать и того, что в реальной исторической действительности самые мирные, призывавшие к пассивной созерцательности ереси, если в них участвовали широкие слои угнетенного населения, в определенных условиях довольно легко пере- растали в крестьянско-плебейские. Так, распространение вальденства и ересей «свободного духа» в Чехии подготовило там почву для появления таборитов; те же вальденсы и левые францисканцы в Северной Италии создали удобную идейную атмосферу для возникновения там секты апо- стольских братьев. Вот почему нам представляется, что даже смешанные ереси, если в них вовлекались значительные массы крестьянства, могут рассматри- ваться как выражение, хотя и косвенное, крестьянских чаяний и настрое- ний в периоды между крупными крестьянскими движениями. Какова же была общая роль средневековых ересей в развитии об- щественного сознания и классовой борьбы крестьянства? Бесспорно, что средневековые ереси как религиозные течения неиз- бежно облекали социально-политические взгляды различных социаль- ных слоев феодального общества, в том числе и крестьянства, в мисти- фицированную форму. Верно и то, что поэтому они в какой-то мере из- вращали представления крестьянских масс об окружающей их социаль- ной действительности, иногда уводили их от реальной борьбы за улуч- шение своего положения в мир несбыточных утопий. Утопизм, консерва- тизм апелляции средневековых ересей к раннему христианству отмечал в свое время и Ф. Энгельс34. Однако трактовка ересей только как выра- жения «идеологического отчуждения», какую мы видим в трудах ряда зарубежных историков, представляется односторонней и недостаточно историчной. Прежде всего потому, что религиозное, мистифицированное восприятие действительности было присуще всем проявлениям средне- вековой идеологии, в том числе и господствующей феодально-церков- ной, и даже философскому свободомыслию той поры. Поэтому религиоз- ная форма мышления сама по себе не может служить критерием оценки реакционности или прогрессивности тех или иных идей в средневековом обществе. Очевидно, таким критерием может быть в первую очередь конкретная интерпретация этих религиозных идей и их соотношение с господствующей, тоже религиозной, идеологией. Кроме того, чтобы выявить реакционность или прогрессивность тех или иных еретических идей, их нельзя рассматривать как однозначное явление, безотносительно к социальному содержанию этих идей. Если учесть реальное социально-историческое содержание ересей разных ти- пов и их идейные позиции по сравнению с ортодоксально-церковными, то оценка исторической роли ересей оказывается более сложной и много- гранной. При всем своем утопизме крестьянско-плебейские ереси обычно служили вовсе не «идеологическому отчуждению масс», но напротив,— являлись идеологическим обоснованием активной социально-политиче- ской борьбы против существующего строя и его вполне конкретных зол. В крупнейших крестьянских восстаниях средневековья религиозная обо- лочка крестьянских идей не препятствовала их социальной активности. Ереси в этих случаях играли не реакционную, но прогрессивную в то- гдашних условиях роль. Но даже и более аморфные смешанные ереси. 34 См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 7, стр. 361.
38 Е. В. Гутнова хотя они и порождали в крестьянской среде пассивное, сектантское от- ношение к своим социальным невзгодам, едва ли всегда можно считать однозначно реакционными. Ведь и они, как и бюргерские ереси, имели определенное прогрессивное значение в борьбе с «церковным феодализ- мом». Даже пассивное неприятие их последователями из числа крестьян существующего общественного строя расшатывало его идейные, а от- части и социальные устои. При посредстве этих ересей в деревне распро- странялись идеи, которые при благоприятных условиях могли легко перерасти в революционную крестьянско-плебейскую ересь, создавали почву для более поздних реформационных движений. The Summary of Е. V. Goutnova’s Article «Medieval Peasantry and Heresies in the 11th to 15th Centuries» The author here studies the problem of correlation between the Euro- pean heresies of the 11th to 15th centuries and the development of the social conscience of peasantry in those centuries. The most radical heresies which Marxist medievalists call «peasant and plebeian» may be considered as an expression of peasant religious, social and political ideas, so closely con- nected with plebeian ideology that it is difficult to distinguish between them. The principal demands, such as the establishment of the Realm of Justice, social and even property equality in fact amounted to a demand of subverting the feudal system. And though the ideas, unrealisable under those conditions, were usually conceived in plebeian circles, they were wi- dely employed by peasant masses at the time of peasant uprisals, in order to substantiate their immediate anti-feudal demands, such as exterminati- on of the nobles, priests, state officials. Sometimes the rising peasants put forward a demand for re-allotrrtent of feudal lands, and monastery lands in particular. It should be noted that heresies of the mentioned type usually coinsided with great peasant movements, e. g. the «Heresy of the Hungarian Prea- cher» coincided with the uprisal of Les Pastoreaux in France, 1251; the he- resy of the apostolici—with the Dolcino movement in Italy; John Ball’s he- resy concurred with the uprising of 1381 in England; the heresy of the Taborites went along with the peasant movement during the Hussite Wars, etc. In burgher heresies, such as the heresy of J. Wycliffe or that of the Calixtines, the peasantry did not play any independent part, closely follo- wing the line of moderate burgher ideas which were basically anti-church. Much more complicated was the attitude of peasant towards the ideas of numerous heresies which were more complex in their social structure, such as the later Cathars and Waldensians, the Lollards of the late 14th and the 15th centuries, the beguins and begnards. The ideas close to those characteristic of burgher heresies prevailed here but forma lly. Linder the common surface there often existed groupings of peasant and plebeian type. Besides that, the participation in the heresies of a great number of common people, and peasants among them, brought the originally burgher programmes closer to popular religious beliefs, and rendered the heresies a more democratic though far from revolutionary character. Thus, in between great peasant movements, the heresies of mixed so- cial character if considerable masses of peasants were involved in them, expressed, though indirectly, the anti-feudal sentiments of the peasants.
А. н.чистозвонов ИСТОРИЧЕСКОЕ МЕСТО XVI ВЕКА В ПРОЦЕССЕ ГЕНЕЗИСА КАПИТАЛИЗМА В ЕВРОПЕ* Правильно и точно определить историческое место XVI в. в процессе генезиса капитализма на европейском континенте—дело не простое. Сам по себе XVI в. не предстает в качестве какой-то самостоятельной н завершенной фазы, стадии, этапа указанного процесса. Это скорее важ- ная, переломная в истории Европы хронологическая грань, период. В общеисторическом плане значение XVI в. было очень точно охаракте- ризовано К. Марксом, который подчеркнул, что хотя первые зачатки капиталистического производства спорадически встречались в некоторых средиземноморских городах еще в XIV—XV вв., однако «начало капи- талистической эры относится лишь к XVI столетию. Там, где она насту- пает, уже давно уничтожено крепостное право и поблекла блестящая страница средневековья — вольные города» *. Заключительная фраза марксовой формулировки содержит, таким образом, весьма существенные ограничители, предупреждающие о не- правомерности распространения понятия «эра капитализма» на все ев- ропейские страны. В ряде других работ, посвященных специально этой проблеме либо затрагивающих попутно те или иные ее стороны, ос- новоположники марксизма дают много ценных обобщений и выводов о содержании, историческом значении, характере тех многообразных явле- ний, которые в XVI в. так или иначе были связаны с процессом генезиса капитализма. Однако завершенной синтетической работы по этой проб- леме ими создано не было. Узка была еще и исследовательская база для создания такой работы, так как углубленное изучение экономиче- ской истории началось лишь со второй половины XIX в. и было связано с такими направлениями буржуазной историографии, как позитивизм, экономический материализм, социальный дарвинизм и др. Вообще по понятным причинам подобные исследования велись тогда почти исклю- чительно буржуазными историками и историками-экономистами, прав- да, порою находившимися под известным влиянием марксизма. Поэтому историографический аспект выглядит очень усложненным, даже в той его части, которая связана с простой количественной оценкой, выяснени- ем удельного веса капитализма в различных сферах жизни европейского общества XVI в. В историко-экономических трудах конца XIX — первой четверти XX в., принадлежавших перу таких ученых, как Л. Озэ (Франция), Л. Пиренн (Бельгия), Н. Постхюмус (Нидерланды), А. Дорен и Я- Штри- дер (Германия), отчетливо проглядывают тенденции к модернизации, преувеличению уровня развития и степени зрелости капитализма XV— * В основу статьи положен текст доклада, прочитанного на Международном коллок- виуме «Художник и общество. Ранняя буржуазная революция и социалистическая национальная культура» 1—4 октября 1972 г. в Виттенберге — Веймаре. 1 К Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 23, стр. 728.
40 A. H. Чистозвонов XVI вв. Напротив, для многих работ буржуазных историков-экономистов 30-х — 50-х годов XX в. характерны критическое отношение к преувели- чению «буржуазности» XVI в. их предшественниками, призывы к вдум- чивому и серьезному научно-экономическому анализу хозяйственной и социальной жизни европейских стран этого времени. Я- ван Диллон критиковал модернизаторские тенденции и преувеличение степени зре- лости капитализма в различных отраслях нидерландской промышлен- ности XVI—XVII вв., в частности в фундаментальном исследовании Н. Постхюмуса о лейденском шерстоткачестве2. Э. Коорнэр в ряде своих работ, а особенно в большой обзорной статье, посвященной концепции А. Пиренна и Ж. Эпииа относительно социально-экономической струк- туры различных отраслей средневекового бельгийского шерстоткачества, мотивированно отверг не только их частные представления, но, по сути дела, и всю пиренновскую периодизацию, до того считавшуюся в буржу- азной литературе классической и относящейся не только к узкому бель- гийскому ареалу, но и к Европе в целом. При этом Э. Коорнер от скеп- тицизма перешел уже к мрачному пессимизму. Он перечеркивал все, что было сделано в этой области предыдущими исследователями, призывая начать снова с «нуля», и отрицал возможность каких-либо обобщений до тех пор, пока не будет проделана вся эта огромная и сложнейшая работа 3. Общеизвестно скептическое отношение позднейших француз- ских историков и экономистов к преувеличениям А. Озэ. X. А. Энно ван Хелдер предпринял попытку пересмотреть в целом все те оценки XVI века, которые исходили из преувеличения его «буржуаз- ности». Вывод его гласил: «Это время и не старого, и не современного порядка, но и того и другого вместе»4. Эта точка зрения достаточно широкое распространение получила и в послевоенной западноевропей- ской историографии. Для примера можно сослаться па обобщающую ра- боту Ф. Моро, автор которой не только характеризует XVI век как столетие синтеза феодализма и капитализма, но и как век особого «тор- гового капитализма» 5 *. Здесь оценка Ф. Моро сближается с давно от- вергнутой советскими историками концепцией М. Н. Покровского о тор- говом капитализме как особой формации. В общем же дискуссия о степе- ни «буржуазности» XVI века как в целом, так и применительно к от- дельным странам продолжается. В частности, среди итальянских исто- риков споры об уровне раннекаппталпстпческого развития Италии шли до последних лет, одним из свидетельств чего может считаться обзорная статья Сандры ди Майо“. Все это, а также быстрое развитие историко-экономических исследо- ваний по хозяйственной истории Европы XVI—XVIII вв., вовлечение ог- ромной массы новых источников, усовершенствование методов их иссле- дования, позволили дать почти всесторонний анализ явлений экономиче- ской жизни этого периода. В итоге логические конструкции уступили место более уравновешенным и доказательным аргументам, преувели- 2/. van Dillen. Leiden als industriestad tijdens de Republiek. -«Tijdschrift voor Ges- chiedenis». d. 59, 1946, biz. 29, 50-51; idem. Bronnen tot de Geschiedenis van het Bedrijfsleven en het Gildewesen van Amsterdam. 's-Gravenhage, 1929, d. I, biz. XX— XXII 3 E. Coornaert. Draperies rurales, draperies urbaines. Devolution de 1’industrie fiaman- de au moyen age et au XVIe siecle.—«Revue Beige de Philologie et d’Histoire», t. XXVIII, № 1, 1950 4 H. A. Enno van Gelder. Is de zestiende eeuw modern? — «Tijdschrift voor Geschiede- nis», 1931, Jg. 46, biz. 160. 5 F. Mauro. L’expansion europeenne (1600—1870). Paris, 1967, p. 291. “ Sandra Di Majo. Rinascimento e decline economico dell Italia secondo Armando Sa- pori e Roberto Lopez.—«Economia e storia», 1967, № 3.
XVI век и генезис капитализма 41 ченный энтузиазм — скептицизму. Это не устранило борьбы мнений и по сей день, но в целом «капиталистический блеск» XVI века потускнел. Данная статья не преследует цель давать прагматически-статистиче- ские выводы о том, каков был в XVI в. удельный вес капитализма в со- циально-экономическом строе Европы в целом и в каждой из ее стран в отдельности. Это — задача специальных сводных и страноведческих ис- следований. Задача этого очерка более ограниченна — обратить внима- ние специалистов: а) на те факторы, критерии, подходы и методы ис- следования генезиса капитализма в Европе XVI в., учет которых позво- ляет более верно, объективно, научно обоснованно устанавливать удель- ный вес и уровень развития буржуазных форм производства и обмена; б) на учет соотношения «национально-государственных» и «формацион- но-системных» составных частей изучаемого процесса в их взаимовлия- нии и взаимодействии. Актуализация проблемы истории возникновения капитализма, по- рожденная выбором капиталистического или некапиталистического пути современными «развивающимися» странами, вызвала к жизни новый взрыв историографической «капиталистической лихорадки» в сочинениях современных апологетов империалистической буржуазии. Теории извеч- ности капитализма, его благотворности для экспроприированных настой- чиво постулируются на страницах работ таких представителей школы «бизнеса», как Н. Грас7, Ф. Хайек8 и др. Не единообразно решается вопрос о степени зрелости капиталистиче- ских отношений, их удельном весе в XVI в. в экономике и социальном строе как отдельных европейских стран, так и континента в целом в со- временных марксистских исследованиях. Имеется существенная разница в точках зрения историков СССР по вопросам времени возникновения буржуазных отношений и капиталистического уклада в России — хроно- логически датировки варьируются от XVI до конца XVIII в., как это показывают материалы общесоюзной дискуссии 1965 г. о переходе от феодализма к капитализму в России 9 10. Правда, последующие обсужде- ния, в частности продолжительная дискуссия об абсолютизме в России, итоги которой подведены в журнале «История СССР» (1972 г., № 3), свидетельствуют об известном сближении позиций спорящих сторон, од- нако до выработки единого взгляда еще далеко Расхождения относительно уровня и степени зрелости буржуазных отношений в XVI в. в европейских странах имеют место и среди советских специалистов по всеобщей истории, как это показала дискуссия 1966 г. по теоретическим проблемам генезиса капитализма в Европе ‘°. Неодинаковы и мнения историков ГДР об уровне, времени зарожде- ния и степени зрелости буржуазных отношений в германских землях в конце XV — первой половине XVI в., а также о судьбах их после пора- жения радикального направления Реформации и Великой крестьянской войны 1524—1525 гг. Об этом достаточно ясно свидетельствуют много- численные публикации, вышедшие в ГДР за два последних десятилетия. О том же говорят материалы национальных и международных сессий, симпозиумов и других встреч ученых, проводившихся в ГДР в 1954— 1969 гг., а также материалы V Конгресса историков ГДР (1972 г.). Перечень таких примеров можно было бы продолжить, но в этом пет необходимости. ’ Л'. Gras. Business and Capitalism. New York, 1959. 8 F. Hayek. History and politics.—«Capitalism and the Historians». Chicago, 1954. 9 «Переход от феодализма к капитализму в России». М., 1969. 10 «Теоретические и историографические проблемы генезиса капитализма». М., 1969.
42 A. H. Ччстозвонов 43 Советском Союзе история генезиса капитализма является одной из тех комплексных проблем, исследования по которым координируются в общесоюзном масштабе. За истекшее время у нас накопился значитель- ный опыт в постановке и решении сложных узловых вопросов этой проб- лемы. Главный принцип нашей деятельности — искать способы комплекс- ного решения проблем генезиса капитализма не на стезе конфронтации полярно противоположных точек зрения, а па путях совместного твор- ческого поиска научной истины учеными разных отраслей исторической и экономической пауки и разнообразных личных точек зрения, не про- тиворечащих теории марксизма-ленинизма. Если кратко охарактеризовать общие исходные методологические критерии, позволяющие научно объективно определить степень и уро- вень развития капитализма в той или иной европейской стране в рамках первой фазы мануфактурного периода, а следовательно и в XVI в., на который приходится основная ее часть, то можно указать на следующие. Прежде всего необходимо провести качественную разграничительную линию между средневековым бюргерством, олицетворявшим феодальные йюрмы товарного производства и обмена (ремесленные цехи, муници- пальный протекционизм, торговые купеческие гильдии и ганзы и т. п.), базой которых были сословные формы собственности и капитала, и фор- мирующейся буржуазией, олицетворявшей грядущий капитализм со всеми его категориями. Необходимо четко разграничивать категории простого товарного и капиталистического хозяйства, а также формы, по- рожденные разложением феодального способа производства, и формы возникающего капитализма как такового. Нужно различать явления производные от первоначального накопления капитала и генезиса капи- тализма в собственном смысле слова. Не следует смешивать торговый капитал с промышленным, формальное подчиненна труда капиталу -с реальным Изучая процесс складывания национального рынка, надо избегать идентификации межгосударственных связей в рамках общего этиически- географичсского ареала, пусть даже с наложенными на пего верхушеч- ными элементами политической общности (Германская империя, Ита- лия), с формированием национального рынка в централизованных на- циональных государствах Европы. При исследовании же развития на- ционального рынка очень важно четко ра ограничивать его стадии: а) как категории простого товарного хозяйства: б) как категории хозяйства капиталистпческого; а также иметь в виду те критерии которые позво- ляют это делать. Для второй стадии это прежде всего: ]) превращение рабочей силы в товар и обращение ее на рынке труда в количестве, до статочном для ее систематического применения в общегосударственном масштабе; 2) втягивание в массовом порядке в сферу рыночного обраще- ния средств производства, в том числе и земли: .3) превращение нацио- нального рынка в составную часы, образующегося мирового капитали < । пческого рынка. Но определению 1\. Маркса, «мировая торговля и ми- ровой рынок открывают в XVI столетии новую историю капитала » ". Наконец, необходимо помнит,., что в зависимости от общей соцпально- акопо.мпчсскоп структуры той или иной страны национальный рынок мо- гут формирован, п формирую! разные социальные слон: пли купцы-пред- приниматели, мануфак! рпсты, капиталистические фермеры, или «чистые» купцы, торгующие феодалы-крепостники, представители мейер- ской аренды, гроссбауэры прусского образца, кулаки русского покроя " К. Меркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 23. стр 157.
Л VI век и генезис капитализма 43 и т. д. В зависимости от этого меняется экономическое лицо рынка, его экономические, социальные функции и т. п. С характером и стадией развития национального рынка тесно связан и тип инфляционной конъюнктуры, которая складывается в той или иной стране. В современной буржуазной литературе фигурируют два типа инфляционной конъюнктуры, складывавшиеся в европейских государ- ствах XVI—XVII вв.,— производительная и торговая '2,—-первая в Анг- лии, вторая в Нидерландах. Вне поля зрения остается вопрос о харак- тере рынка и инфляционной конъюнктуры в централизованных государ- ствах с «вторым изданием крепостничества». Если указанные явления там имели место, то, может быть, в таком случае возникала и особая инфляционная конъюнктура, допустим, «торгово феодальная» или какая- нибудь иная? Разумеется, это лишь рабочая гипотеза, предлагаемая для выяснения проблемы, которая не только не решалась, но, пожалуй, еще и нс ставилась на обсуждение Наконец, при выяснении уровня развития капиталистических форм производства и обмена, а особенно объемов и.х воспроизводства в той пли иной стране, надлежит учитывать «регулирующее» вмешательство политической надстройки. Посредством системы прямых и косвенных на- логов, таможенных тарифов, транспортных и иных пошлин, принуди- тельных займов, а то и прямых изъятий феодальное государство могло «перераспределять» доходы между разными секторами экономики, классами и социальными слоями, существенно изменять реальный удельный вес капиталистических форм производства и обмена, ослож- нять и деформировать естественный провесе их воспроизводства. Тог факт, что государственная власть, олицетворявшаяся в XVI в. во многих европейских странах абсолютизмом разных типов, своей налоговой п экономической политикой активно и по-разному воздействовала па ход экономического развития своих стран, соответственно с различными по- следствиями и итогами, вряд ли подлежит сомнению в свете сущест- вующих исследований. При изучении явлений генезиса капитализма в аграрной сфере было бы ошибочным наличие денежных форм рейты, арендных отношений, нсиолыннпы, найма рабочей силы вне зависимости от их удельного веса и социально-экономического содержания, воспринимать и истолковывать как симптомы и факторы возникновения капитализма, ибо их можно об- наружить в тех или иных пропорциях и сочетаниях на протяжении почти всего средневековья. Как подчеркивал К. Маркс, указанные явления порождают капитализм в сельском хозяйстве европейских стран в рам- ках мануфактурного периода лишь при условиях, что в таких государ- ствах а) капитализм уже развился вне аграрной сферы т. е. в промыш- ленпосп! в первую очередь: б) сами эти страны заняли господствующее положение на складывавшемся ити ужо сложившемся мировом рынке* Со своей стороны В. II. Ленни акцептировал внимание каждого, изучающего историю возникновения и развития буржуазных форм про- изводства п обмена, на том обстоятельстве, что научно обоснованное за- ключение об их наличии можно сделать лишь при условии выяснения социально-экономическом структуры хозяйства, его экономического ба .тане 1, торговых свя icii, соотношения частей капитала и т. д. *‘ Очень важно иметь в виду, что процессы первоначального накопле- ния и возникновения капитализма комплексны и глобальны. Поэтому * 12 12 // Van der Wee. The Growth of the Antwerp Market and the European Economy, \ol II. Louvain. 1463. biz. 422- 424, 435. 12 См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 25, ч. II, стр. 363. J‘ См В II. Ленин. Поли. собр. соч., т. 2, стр. 386; см. также т. 3, стр. 380.
44 A. H. Чистозвонов их констатация обоснованна лишь в том случае, если доказано их дей- ствие во всех сферах, в комплексе и в рамках всего государства. Раз- розненные локальные явления и примеры, не укладывающиеся в систе- му, основанием для такой констатации служить не могут. Помимо фак- торов «национально-государственного» порядка был еще ряд факторов и обстоятельств «стадиально-системного» характера, вносивших свои коррективы в потенциальные и реальные возможности генезиса и разви- тия капитализма в каждой из отдельно взятых европейских стран XVI в. В их числе надлежит отметить доминирующее положение купеческого капитала в форме отделившейся и самостоятельной части, типичное для мануфактурного периода в целом; повышенную в этих условиях роль еще лишь формировавшегося в XVI в. мирового рынка, исполнявшего ряд важных функций. Последний становился центром перераспределения всех видов прибыли, через него осуществлялась перекачка ресурсов ев- ропейского континента и завоеванных колоний в резерв буржуазного развития тех стран, которые господствовали на нем,— в ущерб тем стра- нам, которые занимали подчиненное положение или были лишь объек- тами торгово-колонизаторской экспансии; с ним были связаны зачатки систематизированного и устойчивого международного разделения тру- да; он выступал в качестве синтезирующей категории лишь начинавшей формироваться мировой системы капитализма, каковой процесс внешне выглядел как своего рода «суммирование национальных вариантов» ка- питалистического развития. В условиях мануфактурного периода, особенно первой его фазы, как подчеркивал К. Маркс, судьбы развития капиталистической мануфакту- ры, эволюции сельского хозяйства в буржуазном направлении, буржуаз- ного развития государства в целом зависели от того, господствовало это государство или нет на мировом рынке *5. Но для этого последний преж- де всего должен был иметься в наличии. Это подлежит самому серьезно- му учету при оценке перспектив прогрессивного развития германских земель, остановленного буквально на пороге образования мирового рын- ка. Существенным моментом представляется и верное определение хро- нологического рубежа, знаменующего начало складывания мирового капиталистического рынка. Порою заметны попытки спустить нижнюю хронологическую границу этого явления с XVI в., как она определена К. Марксом *6, на конец или последние два десятилетия XV в., т. е. прак- тически включать в мировой рынок не как предпосылки, а как органиче- ские составные части «великие географические открытия», а также раз- розненные и еще малоэффективные торгово-грабительские экспедиции купцов некоторых европейских стран во вновь открытые земли. Однако эти события, при всем их историческом значении, представляются от- носящимися еще к предыстории, а не к истории мирового капиталисти- ческого рынка в собственном смысле слова. Важным симптомом образо- вания последнего было начавшееся перемещение мировых торговых пу- тей, которое часто еще рассматривается вне связи с процессом форми- рования мирового рынка. Слабость национальных ресурсов каждой отдельно взятой европей- ской страны в XVI в., настоятельная потребность обеспечить в должном объеме расширенное воспроизводство буржуазных форм произвбЖтва, обмена и распределения только на основе своих ресурсов, отсутствие мировой системы капитализма имели своим следствием необеспечен- ность необратимого варианта генезиса капитализма в европейских стра- * *• 15 См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 23, стр. 764; т. 25, ч. II, стр. 361—363. *• См там же. т 23, стр. 157.
XVI век и генезис капитализма 45 пах в рамках мануфактурного периода17. Одновременно эта ограничен ность ресурсов объективно обеспечивала победу капитализма лишь в единичных случаях. Иными словами, на этом этапе существовала тес- нейшая взаимосвязь между внутренними причинами обратимого вариан- та процесса генезиса капитализма в той или иной стране и объективны- ми ресурсами континента. Поэтому, допустим, поражение крестьянских ополчений во время Великой крестьянской войны 1525 г. в германских землях, возврат бельгийских провинций под испанское иго в 80-х годах XVI в., поражение чешских войск в битве при Белой горе 1620 г. опреде- лялись не только внутренними причинами, но были в той или иной сте- пени обусловлены объективными ресурсами, которые мог предоставить силам прогресса потенциал всего европейского континента. 14ными сло- вами, не были ли эти «случайности» формой проявления закономерно- стей необходимости? Видимо, лишь с учетом всех этих и других обстоятельств можно по- нять место XVI века в процессе генезиса капитализма, со всей его ослож- ненностью, противоречивостью и многоликостью, проявлявшимися не только территориально, но и хронологически. Ведь не простая случай- ность привела к поражению Реформации и Великой крестьянской вой- ны в огромной, но рыхлой Германской империи, и так же не случайно крохотные по сравнению с ней Нидерланды, ставшие центром мирового рынка и занявшие на нем господствующее положение, оказались в силах совершить первую успешную буржуазную революцию и подорвать в не- равной и титанической Многолетней борьбе силы могущественнейшей испанской державы. Хронологическая разполикость XVI в. видна из того, что если первая его половина прошла под знаком динамичной экспрессии капитализма почти во всех западноевропейских странах, включая и многие герман- ские земли, то вторая его половина протекала в иных условиях. Зани- мавшие еще господствующее положение силы феодализма не столько сознанием, сколько чутьем поняли, что дальнейшие успехи буржуазного развития грозят подорвать основы «старого порядка», и ответили широ- ким фронтальным контрнаступлением. Оно не было знамением лишь XVII в., как утверждают приверженцы теорий «всеобщего кризиса» фео- дализма в XVII в. Оно началось во второй половине XVI в. Итогом была победа феодальной реакции и контрреформации на значительной части территории Германской империи, в Испании, Италии, Бельгии, а Фран- ция вошла в полосу кровопролитных и опустошительных гражданских войн, не раз ставивших под вопрос и возможность ее последующего про- грессивного развития, и сохранение ее национальной целостности. Весь я'с Центрально-Восточный регион Европы стал ареной торжества «вто- рого издания крепостничества». В целом тезис К Маркса о начале капиталистической эры в Европе с XVI в. полностью сохраняет свое научное значение. Но если тот или иной историк механически распространяет указанный вывод К. Маркса па весь континент, то такое простое «накладывание» общесоциологиче- ского положения без учета стадиально-хронологического фактора в свете вышеизложенного представляется научно необоснованным. Столь же очевидно, что в конкретно-историческом плане социально-экономический строй этого поворотного в истории Европы столетия выглядит гораздо более усложненным и пестрым. 17 По этому вопросу см.: А. Н. Чистозвонов. Понятие и критерии обратимости и не- обратимости исторического процесса.— ВИ, 1969, № 5.
46 A. H. Чистозвонов Не последнее значение при выяснении степени развитости буржуаз- ных отношений имеет определение того, как мы понимаем функциональ- ное значение термина «уклад». Порою обнаружение даже единичных очагов незрелых форм буржуазного производства расценивается уже как наличие соответствующего уклада. С нашей точки зрения, под это опре- деление подходит лишь такая степень развития капитализма, когда он становится органической составной частью, необходимым сектором всей экономической системы той или иной страны, которая без него уже не может нормально функционировать. Вне всякого сомнения, сложные и запутанные социально-экономиче- ские процессы, острые классовые и социально-политические столкнове- ния, которыми был так богат XVI век, накладывали свой отпечаток на сферу идеологии и культуры, литературы и изобразительного искусства. Но столь же очевидно, что влияние это не было прямым, оно проходило через сложный механизм опосредствования, а идеологические и куль- турно-эстетические категории, раз возникнув на определенной социально- экономической основе, приобретали известное самостоятельное значение, могли получать распространение и там, где спонтанное их возникнове- ние не было подготовлено соответствующими условиями материальной и социальной жизни общества. Тем более это относится к сфере изобра- зительного искусства с присущими ей элементами ремесленности, моды и т. п. Отсюда очевидно, что ошибочным и ненаучным было бы при исследо- вании взаимосвязи социально-экономических явлений с явлениями в сфе- ре идеологии, культуры, изобразительного искусства применять систему доказательств от обратного, т. е., обнаружив таковые явления, делать вывод, что раз они имеют место, то в данном государстве в данное время есть и соответствующие им базисные категории. А с такого рода аргу- ментацией порою еще приходится сталкиваться. Разумеется, предложенные методологические и методические реко- мендации не являются исчерпывающими, но учет их представляется не- бесполезным при ведении исследований по истории возникновения ка- питализма. The Summary of A. N. Chistozvonov’s Article «The 16th Century and its Place in the Genesis of Capitalism in Europe». The study presents a generalized view of the role played by the 16th century in the genesis of capitalism on the Continent. Even quantitatively the problem is exeedingly complicated, and the existing historiography has offered quite a variety of answers to the question. While the historico- economic studies of the turn of the 20th century, such as the works of H. Pirenn, H. Hauser, A. Doren, J. Strider and other authors were apt to exaggerate the level of the bourgeons development of West-European co- untries, in the 1930s and ’50s it became characteristic of many bourgeous historians to criticise the exaggeration (J. von Dillen, E. Coornaert, H. A. Enno, van Golder and others). Neither can Marxist historiography present a single solution of the problem. The author of the present study guided by Marxist methodology strives here: a) to reveal the factors, criteria and methods of studyinethe history of the genesis of capitalism in Europe in the 16th century; o) to emphasize the necessity of taking into consideration the «national and political» and the «phasic and structural» ingredients of the studied pro- cess in their reciprocity. The author stresses the importance of making strict distinctions between the categories of simple commodity production
XVI век и генезис капитализма V on the one hand, and capitalist production on the other, as well as between the phenomena produced by primitive accumulation, and the genesis of capitalism in the proper meaning of the word. It is of no less importance to distinguish between the inter-state commercial ties inside the same ethnic and geographic area with features of political community, as it was in the German Empire, and the symptoms of a formation of national mar- ket in the centralized national states of Europe, etc. The author then attempts to find the criteria which might allow to de- fine the characteristic features of market as a category of commodity econo- my, distinguishing it from market as a category of capitalist economy. The author stresses, at that, that depending on the social and economic system of the given country, the market could be formed, and was in fact formed, by different social strata. The problem of the market’s character is regar- ded here in connection with the character of inflation in each given count- ry. The author also considers here the functions of the re-distribution of «national product» implemented by the political super-structure of a socie- ty, and by absolute monarchies of various types in particular, among diffe- rent social strata. Aside of the national and political factors, the genesis of capitalism was influenced by a whole number of phasic and structural factors, such as the predomination of merchant capital characteristic of the whole manu- factory period; the role played by the international capitalist market just being formed; the weakness of the national resources of each separate country, and the impotence of such a country to develop capitalism fast enough on the basis of her resourses only, etc. The correlation of the factors of both kinds under the conditions of ma- nufactory period, created a possibility of both reversible and irreversible variants of the genesis of capitalism in the different countries of the Con- tinent in the studied period. A comprehensive consideration of these, as well as some other factors and criteria, gives a possibility of an unbiased scientific determination of the role played by the 16th century in the gene- sis of capitalism in Europe.
Ю. М. С А П Р Ы К И Н ПРИНЦИП ИНДИВИДУАЛИЗМА В АНГЛИЙСКОЙ ПОЛИТИЧЕСКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ КОНЦА XV—XVI в. Давно признано, что важной чертой гуманистической идеологии эпо- хи Возрождения был индивидуализм. Как известно, сущность индивидуализма как этической концепции состоит в том, что индивид рассматривается как основной феномен об- щества, его движущая сила, и соответственно этому за ним признается полная свобода определять линию своего поведения и устанавливать моральные нормы для себя, цель которых состоит в достижении личного счастья. Материальной основой появления индивидуализма как нормы поведения людей в жизни были частная собственность и классовые раз- личия со свойственными им разобщенностью людей и противоречиями между личными и общественными интересами, между личным и общим благом. Как философско-этическая концепция индивидуализм появил- ся еще в античные времена, на что были свои социальные основания. В этике индивидуализма эпохи Возрождения получил свое выражение один из важных компонентов большого и многообразного процесса пере- хода европейского общества от феодализма к капитализму, а именно: освобождение индивида от гнета феодальной несвободы во всех ее сред- невековых формах, превращение его в свободную личность и его индиви- дуальная деятельность. Все это происходило на основе интенсивно иду- щего разложения феодальных отношений, значительных успехов товар- ного производства и развития капиталистического уклада. В формирование этики индивидуализма в Европе эпохи Возрожде- ния значительный вклад внесли итальянские гуманисты XV в. После того как гуманисты во Флоренции в XIV в., осмысливая подъем чувства личности в жизни современного им общества, выдвинули ряд прогрессив ны.х идей относительно земной жизни и деятельности свободного инди- вида, встала необходимость теоретически обосновать новую этику инди- вида, освободив ее от церковно-католической догматики, основанной на «презрении к человеку и его унижении»'. Для этого требовалось, во- первых, определить побудительные мотивы деятельности людей в их земной жизни, т. е. установить, в чем состоит счастье; во-вторых, освобо дпть индивида от унизительного и сковывающего его активность подчи- нения богу и церкви, обосновать его право поступать самостоятельно и таким образом поднять его достоинство. Лоренцо Валла в трактате «О наслаждении как истинном благе» от верг церковно-христианское понимание цели человеческой жизни и вы- двинул свое понимание счастья человека, которое затем стало основным положением индивидуалистической этики в XVI—XVII вв. Для этого он использовал мысль древнегреческого материалиста Эпикура об удоволь- ствии как «первом и прирожденном благе» людей, составляющем «нача- ло и конец счастливой жизни»* 2. Развивая эту мысль, Валла такопреде- * См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. I, стр. 545. 2 «Материалисты древней Греции». М„ 1955, стр. 211.
Индивидуализм в английской литературе XV—XVI вв. 49 лил цель деятельности люден: «Наслаждение (voluptas)—это благо, к которому повсюду стремятся и которое заключается в удовольствии души и тела, что греки называли «гедонэ»». Добродетели человека есть только средство достижения того или иного наслаждения, их смысл — в пользе, которую человек, наслаждаясь, получает3 4. Преодоление христианских представлений о слабости испорченного первородным грехом человека и о необходимости его подчинения цер- ковной морали было достигнуто благодаря использованию идей неопла- тонизма, который, как известно, был предметом сильного увлечения группы флорентийских гуманистов XV в., возглавляемых Марсилио Фи- чино. Особенно важной для этой цели оказалась концепция эманации, которую выдвинули еще в первые века нашей эры неоплатоники Плотин, Прокл и др. Ее смысл состоял в том, что все сущее произошло от духов- ного первоначала посредством истечения (или эманации) его божествен- ной силы, прошедшей ряд ступеней своего бытия, включая человека, оказавшегося таким образом носителем части божественной силы *. Эту идеалистическую идею о человеке флорентийские неоплатоники соединили с гуманистическими представлениями об индивиде как глав- ном феномене человеческого общества и нашли в ней основание для утверждения самостоятельной и свободной деятельности индивида в его земной жизни. Фичино указывал на внутреннюю «божественность» че- ловека, называл людей «богами», «божественной расой» и призывал их познать себя 5. А его единомышленник Пико делла Мирандола в своем трактате «Речь о достоинстве человека» в словах бога, обращенных к Адаму, наиболее полно выразил новое понимание индивида как свобод- ной личности, сложившееся у итальянских гуманистов XV в.: «Ты не , стеснен никакими пределами — по своей воле и, находясь на том месте, куда мы тебя поставили, ты сам установишь пределы своей природы. Мы создали тебя существом не небесным и не земным, не смертным и не бессмертным, так, чтобы ты, пользуясь свободой выбора и соблюдая до- стоинство, смог создать свой образ жизни таким, каким сам поже- лаешь» 6. Реальный смысл этой яркой апологии свободной деятельности инди- вида сводился к следующему: человек — высшее на земле существо, он обладает универсальными способностями и свободой воли, и поэтому он может и должен сам выбирать путь в жизни и в ходе своей деятельности сформировать себя как человека. Именно в таком смысле эта апология, без ее неоплатоновского обоснования, была воспринята многими гума- нистами последующих поколений, независимо от их философских .взгля- дов, в разных странах в XVI—XVII вв. и стала своего рода общеприня- тым постулатом этики индивидуализма. Но в положениях, выдвинутых Валлой и Пико, несмотря на их цен- 3 «Антология мировой философии», т. 2. М., 1970, стр. 79. 4 Вот как Плотин объясняет возникновение мира посредством эманации: «Дух» (или «единое», «потенция всех вещей») проливается вовне как «мировой ум», затем как «душа мира» и, наконец, как души земного мира. Таким образом, поясняет Плотин, «существует как бы вытянутая в длину жизнь; каждая из следующих частей по по- рядку иная, но все есть нечто непрерывное, и одно отлично от другого, но предшест- вующее не уничтожается в последующем». Прокл утверждает: «все сущее эмаиирует из одной причины», причем «всякая эманация совершается посредством уподобле- ния вторичных вещей первичным».— «Антология мировой философии», т. 1. М., 1969, стр. 551, 555, 559; Р. Pistorius. Platonism and Neoplatonism. Cambridge, 1952. 5 См. J. Vyvyan. Shakespeare and platonic Beauty. London, 1961, p. 15—32, 33—61, 213— 219. • «Памятники мировой эстетической мысли», т. 1. М., 1962, стр. 507—508; «The Renais- sance Philosophy of Man». Chicago, 1948, p. 224—225; G. Pico della Mirandola. De ho- minis dignitate.— Opera omnia, t. I. Hildesheim, 1969, p. 314—315. 4 Средние века, в. 38 Y
50 Ю. М. Сапрыкин ность для обоснования этики индивидуализма вообще, подразумевался лишь индивид сам по себе, вне его реальных общественных связей. Со- циальная сторона этики индивидуализма к началу XVI в. еще не была разработана в достаточной мере. В целом это был гуманистический ин- дивидуализм (этот термин справедливо употребляют советские литера- туроведы и философы), его основная направленность была антифео- дальной, а его носители — гуманисты, как отмечает Энгельс, еще не сде- лались «буржуазно-ограниченными»7. Апологетическая относительно буржуазных отношений направленность гуманизма разовьется позже и не сразу во всех странах. Как известно, в представлениях о человеке и нормах его поведения, составляющих сущность этики, отражается кон- кретная общественная практика классов и социальных групп данного общества и потому этика имеет большое практическое значение для них, чутко реагирует на их потребности. Поэтому процесс формирования этики индивидуализма в XVI в. в основном состоял в осмысливании и разрешении следующих вопросов: частная собственность и средства до- стижения индивидом своего счастья, нормы его добродетельного пове- дения, общественное назначение его деятельности, его отношения с клас- сами и сословиями, с государством и обществом, т. е. соотношение лич- ного и общего блага, причем не вообще, а в конкретных условиях со- циальной действительности в данной стране и в данное время. Неудивительно, что новая этика заняла важное место в политических учениях крупнейших гуманистов Западной Европы XVI в., более того, она стала определять в этих учениях решение других проблем, а интере- сы индивида были выдвинуты в качестве главного критерия деятель- ности государственной власти. Для этого оказалась очень полезной «Политика» Аристотеля — в ней проводилась идея о благе индивида и перед государством ставилась задача содействовать достижению граж- данами счастья. В связи со сказанным трудно переоценить значение по- литического учения Макиавелли. Исходя из анализа реальных факторов общественной жизни, он указал на первостепенное значение материаль- ного интереса людей, в котором важнейшую роль играет стремление владеть частной собственностью, потому что без нее достижение личной пользы и счастья неосуществимо. А чтобы по этой причине среди людей не возобладали эгоизм и корыстолюбие, он предлагал подчинить их власти сильного государства, для чего лучше всего подходит респуб- лика на манер Римской. Реалистический подход Макиавелли к этике был по достоинству оценен гуманистами XVI—XVII вв. Ф. Бэкон, например, видел его главную заслугу в том, что он «показывал, как люди посту- пают, а не то, как должны поступать» 8. Эволюция индивидуализма в названном направлении хорошо видна на примере развития этического аспекта буржуазно-дворянской полити- ческой мысли в Англии XVI в. Основоположником ее был английский канцлер Джои Фортескью. Он жил во второй половине XV в. и был со- временником итальянских неоплатоников, а его политическое учение сложилось тогда, когда в Англии в обстановке кризиса барщинной систе- мы хозяйства и произвола феодальных клик (война Алой и Белой розы) преуспевающие бюргерские и дворянские элементы, принадлежащие к «общинам» (commons), быстро богатели, политически возвыщгцись и все более осознавали необходимость установить сильную королевскую власть, способную навести в стране порядок. С подъемом состоятельных элементов «общин» и выступлением их на политической арене как само- 7 См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 346. 8 F. Bacon. Works, ed. by J. Sppeding, vol. I. London, 1870, p. 729.
И ндивидуализм в английской литературе XV—XVI вв. 51 стоятельной социальной силы, противостоящей феодальному дворянст- ву, создавались объективные условия для возникновения феодально-аб- солютистской монархии как новой формы феодального государства. Фортескью именно это заметил и отразил в своем учении. В его трактатах утверждалось, что «достоинство» монархии в Анг- лии состоит в обеспечении благополучия ее подданных, под которыми он подразумевал прежде всего состоятельные элементы «общин» — именно их интересы и должны лежать в основе деятельности короля и парламента. Реализм его взглядов не подлежит сомнению. Если сравнить «Утопию» Томаса Мора с трактатами Джона Форте- скью, социальная ориентация каждого выявляется очень четко. Т. Мор остро критиковал порядки в современной ему Англии потому, что они обрекли народные массы на страдания в результате учиненных лендлор- дами огораживаний и видел причину этого в существовании частной собственности. Он полагал, что суть счастья — в удовольствиях, и был последовательным в толковании этого положения. В противоположность тем мыслителям, которые считали собственность обязательным условием счастья индивида, Мор предлагал отменить частную собственность, вы двинув простой довод: «Похищать чужие удовольствия, домогаясь сво- его, несправедливо» 9 10. Фортескью же, наоборот, восхвалял современные ему порядки и видел главное их достоинство в том, что каждый мог поль- зоваться более или менее свободно своей собственностью; он заботился только о том, чтобы в Англии было создано сильное государство, кото рое и должно охранять эти порядки. Явно идеализируя общественный строй своей страны, он утверждал, что англичанами управляют такие законы, которые составлены с их согласия и одобрения, они поэтому сполна наслаждаются плодами своей собственности, т. е. ведут «счаст- ливую и спокойную жизнь» соответственно «своему сословному положе- нию» (secundum status suos) ,0. Но в противоположность рассуждению Валлы об удовольствиях и добродетелях Фортескью считал, что стремление индивида получить удовольствие, хотя и очень важно, однако оно должно быть подчинено добродетелям. Счастье (felicitas) — это «венец всех человеческих стрем- лений», «наивысшее благо» для людей, и чтобы достигнуть его, они должны обладать всеми высокими нравственными качествами — добро детелями — и в совершенстве им следовать в своих поступках. Всячески поднимая и подчеркивая значение государства в достижении счастья, Фортескью, явно следуя за Аристотелем, особо выделяет среди добро- детелей «истинную справедливость» (justitia), которая должна господ- ствовать в государстве, так как без нее счастье людей невозможно. Он называет ее «совершенной добродетелью». В ней — «наивысшеее благо», и достигается она подчинением подданных, в том числе и короля, зако- нам государства и точным их исполнением; в обществе она воплощается в правосудии, которое должно быть предметом особой «королевской за- боты». В четвертой главе трактата «Похвала законам Англии» говорит- ся, что «справедливость» в стране достигается только благодаря хоро- шим законам и становится таким образом общей для всех его подданных добродетелью (omnis virtus). Поэтому всякий, кто наслаждается спра- ведливостью в стране, например в Англии, достиг истинного блаженства, составляющего суть счастья ". Идея о первостепенном значении абсолютной монархии в Англии для достижения счастья ее подданных соответственно их сословному поло- 9 Т More. Utopia. Oxford, 1895, р. 193. 10 J. Fortescue. De laudtbus legum Angliae. Cambridge, 1825, p. 245. •• Ibid, p 212—213 4*
52 Ю. М. Сапрыкин жению пронизывает и трактат активного государственного деятеля при Генрихе VII Э. Дадли «Древо государства»*2. В отличие от Фортескью он особенно подчеркивал необходимость сословного разделения обще- ства. В его аллегории о древе государства благодаря корням, питавшим это древо, созревали плоды, которые предназначались только определен- ному сословию; однако, чтобы наслаждаться этими плодами, от сосло- вий требовалось ради общего блага выполнять положенные им обязан- ности и избегать угрожавших им пороков. Обязанности подданных ко- роля должны носить строго сословный характер, быть сословными добродетелями; в то же время они имеют большое общественное значе- ние— без их выполнения каждым членом сословия достигнуть общего блага невозможно. Но это невозможно и без сильного и мудрого короля. Именно в таком смысле Дадли употреблял термин vertue: без этого нравственного качества личное благо членов сословий было, по его мне- нию, недостижимо. Так Фортескью и Дадли впервые в европейской политической мысли задолго до Макиавелли поставили достижение личного счастья на основе нового принципа наслаждения и личной пользы в прямую зависимость от государственной власти, от торжества абсолютной монархии (у них — английского типа) и от сословного разделения общества на основе чет- кого разграничения обязанностей сословий и их мирного сотрудничества. Явный консерватизм этого идеала нового английского государства имел своим источником сближение формирующихся классов — буржуа- зии и нового дворянства,— что привело в XVI в. к союзу этих классов, а в политической области — прямую заинтересованность этих классов в торжестве абсолютной монархии в Англии и их активное участие в борь- бе за него. Отметим, что такой консерватизм будет свойствен буржу- азно-дворянской политической мысли и в дальнейшем, на протяжении XVI—XVII вв., включая и Английскую буржуазную революцию12 13 *. Однако за этим консерватизмом скрывалось новое в области полити- ческой мысли. Несомненно, Фортескью и Дадли начали вырабатывать буржуазно-дворянский идеал абсолютной монархии. Новым и гумани- стическим у них был сам подход к государству, принципиально отличаю- щийся от подхода в средневековой политической мысли, а именно: опи- раясь на Аристотеля, они выдвигали перед монархией задачу способст- вовать входившему в сословие и подчиняющемуся государству индивиду в достижении земного благополучия. Заметим, что в противоположность буржуазно-дворянскому направ- лению политической мысли в Англин при Тюдорах и первых Стюартах абсолютистские силы класса феодалов старались выработать свой идеал абсолютной монархии. Епископ Ричард Гукер в его «Церковном управ- лении» и король Яков I в трактатах о монархии наиболее полно изобра- зили этот идеал. Но был и другой источник консерватизма политических взглядов идеологов английской буржуазии и нового дворянства периода абсолю- тизма. Они выражали интересы этих классов в определенный период их истории, и если это не будет учтено, оценка исторического значения их взглядов окажется упрощенной и неточной. Как известно, буржуазия в своем развитии прошла несколько этапов или «ступеней», как их назы- вали К. ЛТаркс и Ф. Энгельс в «Коммунистическом манифесте»: «Тут — 12 Е. Dudley. The Tree of Commonwealth. Cambridge, 1948. лз См. данное К. Марксом объяснение «консервативного характера английской рево- люции» длительным союзом между буржуазией и большей частью крупных земле- .владельцев (К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 7, стр. 222).
Индивидуализм в английской литературе XV—XV/ вв. 53 независимая городская республика, там — третье, податное сословие мо нархии, затем, в период мануфактуры,— противовес дворянству в сослов- ной или в абсолютной монархии и главная основа крупных монархий вообще...» И в «Нищете философии» говорится: «В истории буржуазии мы должны различать две фазы: в первой фазе она складывается в класс в условиях господства феодализма и абсолютной монархии; во второй, уже сложившись в класс, она ниспровергает феодализм и монархию, что бы из старого общества создать общество буржуазное» В Англии при Тюдорах и первых Стюартах буржуазия и новое дворянство как раз на- ходились на той ступени своего развития, когда они являлись «противо- весом» феодальному дворянству и «основой» абсолютной монархии. Это означало, что в своем политическом развитии они еще не подня- лись до осознания несовместимости своих интересов с господством в стране феодальных отношений и властью феодально абсолютистской монархии. Наоборот, эти классы были очень заинтересованы в поддерж- ке их деятельности со стороны феодально-абсолютистской монархии и за это не только платили последней покорностью, но и делились с ней частью своих доходов в виде налогов и других взносов в казну. Все это и нашло свое выражение в консерватизме политических уче- ний буржуазии и нового дворянства в XVI в., в сочетании в этих уче- ниях нового с признанием необходимости разделения общества на со- словия, существования класса феодалов и феодальной зависимости кре- стьян, в идеализации существующей монархии под видом «смешанной монархии», в вере в то, что эта монархия удовлетворяет потребности всех сословий и является воплощением «общего блага», что за критерий своей политики она возьмет интересы «общин» *5. Следует обратить внимание на то, как широко используется в совре- менной буржуазной историографии охарактеризованный нами консерва- тизм политической мысли в Англии для того, чтобы снять проблему про- гресса в истории этой страны, новое свести к старому, к эпигонству, к простому повторению уже известных идей и концепций, опровергнуть их классовое происхождение и социальную сущность, сгладить идейную борьбу в прошлом, используя для этого примитивный метод формаль- ного сличения высказываний мыслителей. Индивидуалистические черты этики и соответствующий им новый под- ход к оценке деятельности монархии, которые мы отметили в политиче- ских учениях Фортескью и Дадли, получили более углубленную разра- ботку и ясное выражение в политическом учении Томаса Старки, капел- лана Генриха VIII. Это был ученый гуманист, проведший несколько лет в Падуанском университете, являвшемся в XVI в. крупным центром гуманистической образованности, автор обширного политического трак- тата, поданного им королю Англии в 1536 г. Поскольку, пишет Т. Старки, «самый мудрый из философов» Аристо- тель считал, что благо и процветание государства должно основываться па благе и процветании индивида, трактат начинается с подробного рас смотрения того, что составляет «благо каждого отдельного человека», и затем в зависимости от этого определяется, в чем суть истинного госу- дарства * 16. “ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 4, стр. 426, 183. ” По поводу подобного консерватизма английских мыслителей и политиков А. II Гер- цен остроумно заметил в «Письмах об изучении природы»: «Все стремятся прежде всего показать себя консерваторами, все двигаются спиной вперед и не хотят со- знаться, что идут по новой и неразработанной почве» (А. И. Герцен. Собр. соч., т 2 М., 1955, стр. 321) 16 Т. Starkey. A Dialogue between Cardinal R. Pole and T. Lupset. London, 1871, p 32, 33
54 Ю. М. Сапрыкин Старки соглашается с эпикурейцами в том, что люди стремятся к наслаждению и пользе, однако руководствоваться в своих поступках только этим, пишет он, люди не должны, потому что эта цель приведет их к порокам и подорвет общее благо государства. Бог сотворил чело- века, дал ему душу и тело, а также предоставил ему свободу воли, в силу которой человек должен сам управлять своими поступками. В ра- зуме человека заключена «искра божественности», и потому разум дол- жен руководить человеком в его общественной жизни. Но поскольку человек обладает еще и «земным телом», сама его природа порождает в нем «много страстей и порочных желаний», которые могут подавить разум и отвлечь человека от его истинного «естественного счастья». Ра- зум, по божественному замыслу, должен «подчинять себе страсти чело- века настолько, насколько того требует природа человека». Если этого не происходит, люди увлекаются своими наслаждениями настолько, что забывают о разуме и впадают в излишества ". Именно это, по мнению Старки, и наблюдается в Англии его време- ни. В связи с этим, критикуя односторонность этического принципа эпи- курейской философии, Старки замечает: «Но наслаждение и польза так затемнили разум и так ведут людей на поводу, что трудно искоренить эти вредные стремления, которые являются причиной всех ошибок в че- ловеческой жизни»18. Опасность разрушения государства возникает тогда, когда каждый человек, «ослепленный наслаждением или пользой, не руководствуется в своих поступках тем, в чем состоит совершенство человека или превосходство его природы, а ведомый невежеством и испорченный суждением, воспринимает не лучшее, а худшее»19. Как видим, Старки задолго до Монтеня волновал вопрос о том, как удержать индивида от вредного для общества увлечения наслаждениями и своей выгодой. С этой целью, пишет он, «природа» вложила в разум и сердце каждого человека положительные стремления, или естествен- ные добродетели. Они вечны и неизменны для всего человечества, не зависят от национальных и религиозных различий людей. Вот эти добро- детели: быть умеренным в наслаждениях тела, защищать себя от наси- лия со стороны других людей и терпеливо переносить невзгоды, которых «нельзя избежать», жить мирно с другими людьми в обществе и потому делать добро друг другу, быть патриотом своей страны и государства, почитать бога как правителя мира и высокий пример того, как люди должны соблюдать эти естественные добродетели в своей жизни 20 21. Старки особо указывает на то, что для счастья человека наряду с этими естественными добродетелями необходимы еще «мирские блага». Если бы, заключает он, человек состоял только из души, то для его счастья было бы достаточно одной добродетели, но так как он есть со- единение души и тела, для его счастья требуются еще и мирские блага, а люди ими владеют неодинаково — некоторые имеют больше благ, дру- гие меньше, н тот находится в самом процветающем положении и дости- гает «наивысшего счастья», кто «соединяет с добродетелью мирское про- цветание», а это «более всего соответствует природе человека» 2‘. Поэтому счастье индивида Старки определяет так: нравственные до- стоинства (добродетели) вкупе с «мирскими благами». Счастье человека, считает Старки, составляют три компонента: 1) здоровье, сила и красота *’ Т. Starkey. Op. cit., р. 8, 12, 13, 14, 28, 31, 44, 45, 46, 66, 92. “ Ibid., р. 31, 33, 65, 66. «• Ibid., р. 31—33, 92. 20 Ibid., р. 13. 21 Ibid., р. 44, 42, 46.
Индивидуализм в английской литературе XV—XVI вв. 55 его тела; 2) изобилие мирских вещей в количестве, необходимом для его жизни соответственно сословию, к которому он принадлежит, и, наконец, 3) добродетельное поведение, что означает не тратить свое здоровье и богатство на пустые удовольствия, но только на удовлетворение насущ- ных потребностей и не причиняя вреда обществу, а также оказывать по- мощь тем, кто находится в несчастье, т. е. бедным людям22. Реально это означало, что частная собственность, имущественные и сословные различия в обществе должны существовать незыблемо, они необходимы для достижения личного счастья, а истинное государство должно содействовать индивиду в достижении такого счастья и только н этом случае является истинным, т. е. «правильным» государством23. Но любопытна и другая мысль Старки; каждый человек приобретает «мирские блага» п достигает нравственного совершенства индивидуаль- но, своим старанием в труде. Вот как говорится об этом в трактате: «Бог в своей мудрости установил, что человек не может приобрести ка- кую-либо вещь и достигнуть совершенства без заботы и усилий, труда и старания — на них, как на деньги, мы можем купить всякую вещь у бога, который есть всего лишь продавец всякой вещи»24. Именно собст- венность побуждает людей трудиться. И тот, кто в стремлении к счастью прилагает достаточно труда и стараний, избежит пороков и опасностей, которые стоят на пути к наслаждению. В охарактеризованных нами этических взглядах английских мысли- телей-нетрудно заметить общую черту, свойственную развитию этих взглядов в Западной Европе, а именно: реально-историческое содержа- ние индивидуализма изменялось по мере того, как формировались ка- питалистические отношения и буржуазия поднималась как новый класс. Буржуазия с момента своего появления выступала как имущая эксплуататорская сила, и эта ее социальная природа все более открыва- лась по мере ее возмужания и все явственнее должна была находить свое выражение в политических и этических взглядах тех гуманистов, которые являлись ее идеологами. Разумеется, прежде всего это касалось индивидуализма и теории наслаждения. Ведь получать удовольствие стремились представители всех классов, а между тем из самой природы капиталистических отношений, основанных на эксплуатации человека человеком, проистекала социальная ограниченность индивидуализма как нравственного принципа, его антигуманность. «В буржуазном обще- стве капитал,— говорится в «Коммунистическом манифесте»,— обладает самостоятельностью и индивидуальностью, между тем как трудящийся индивидуум лишен самостоятельности и обезличен» 25. Противоречивость индивидуализма в XVI в. обнаруживалась в том, что многим гуманистам приходилось в своих учениях соединять призна- ние права каждого на наслаждение с признанием незыблемости суще- ствования имущественных и классовых различий в обществе, хотя реаль- ная общественная жизнь того времени неопровержимо свидетельствова- ла, что именно вследствие таких различий трудовой народ начисто лишен возможности должным образом претворять в жизнь это право. Как мы видели, эту противоречивость смог преодолеть только Томас Мор, выдвинув в «Утопии» идею уничтожения частной собственности и классовых различий, но он тем самым объективно отразил чаяния низ- ших слоев народа и вышел за рамки гуманизма своего времени, положив начало новому направлению в развитии общественной мысли — утопи- ™ Ibid., р. 34—37. 23 Ibid., р. 17, 25—26. 24 Ibid., р. 15, 164, 207—209. 25 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 4, стр. 439.
56 Ю. М. Сапрыкин ческому социализму. В других учениях, как, например, в учении Старки, это противоречие оставалось непреодолимым, как бы их создатели ни пытались смягчить его. Более того, в них индивидуализм все явственнее начинал приобретать черты моральной концепции собственника и стя- жателя, живущего по принципу: все средства хороши для достижения собственного блага, т. е. превращался из гуманистического индивидуа- лизма в буржуазно-ограниченный индивидуализм. Отметим, что Маркс и Энгельс буржуазную теорию наслаждения назвали «плоской и лице- мерной моральной доктриной», потому что она применяется «ко всем индивидам без различия» 2в. Так в Западной Европе во второй половине XVI в. возникло и стало быстро увеличиваться несоответствие между созданными гуманистами в ранний период формирования капиталистических отношений идеалами гуманистического индивидуализма и культом ренессансного героя — и реальной действительностью феодального общества на стадии его раз- ложения, когда буржуазные отношения уже приобрели значительную силу и оказывали все большее влияние на нравы общества и этику. В этом была основная черта того нового явления духовной жизни европейского общества в период его перехода от феодализма к капита- лизму, которое справедливо называют кризисом гуманистического миро- воззрения. Из всех стран Западной Европы в XVI в. кризис гуманизма особенно отчетливо наблюдался в Англии вследствие того, что в ней быстро раз- вивался капиталистический уклад и резко возросла по этой причине острота социальных противоречий. Самые различные источники свиде- тельствуют, что в английском обществе в это переломное время стрем- ление людей к собственному благу во всех социальных слоях и во всех сферах общественной жизни не только приводило к все большему осво- бождению от феодальных ограничений и морали, но уже приобретало явные черты эгоизма и хищничества. Анализ этических идей в произведениях наиболее крупных представи- телей буржуазно-дворянского направления английской политической мысли XVI в. приводит к такому заключению: эволюция этих идей не- уклонно шла в направлении осознания индивидуализма как морального принципа нового имущего меньшинства — буржуазии и нового дворян- ства; все более настойчиво пропагандировалась и защищалась активная деятельность индивида, направленная на достижение личного блага, до- казывалась необходимость существования частной собственности, сословных различий, сильного государства. Это уже заметно в этике Старки. Гуманист и почитатель Макиавелли, Уильям Томас в речи, произнесенной перед королем Эдуардом VI и его двором, констатировал, что счастье человека состоит в «благосостоянии» (prosperity), для достижения которого человек готов трудиться и пере- носить всякие невзгоды* 27. Английский епископ Джон Понет, эмигриро- вавший в Страсбург при Марии Тюдор, в трактате о политической власти проводил мысль о том, что одним из важных источников счастья явля- ется частная собственность, которая побуждает человека трудиться; до- стоинства же общества, по мнению Понета, определяются тем, может ли индивид совершенно безопасно и спокойно «содержать то, что является его собственным»28. 28 См. К- Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 3, стр. 418—419; см. также Э. Ф. Петров. Эгоизм. М., 1969, стр. 4—43. 27 1. Strype. Ecclesiastical Memorials, vol. 11, part 11. Oxford, 1822, p. 366. 28 J. Ponet. A Short Treatise of Political Power. 1556.— In: J. Hudsor. John Ponet, Ad- vocate of Limited Monarchy. Chicago, 1942, p. 91—95.
Индивидуализм в английской литературе XV—XVI вв. 57 Наиболее ярко постепенное превращение гуманистического индиви- дуализма в буржуазный отразилось в этических взглядах Ф. Бэкона, поклонника Макиавелли и Монтеня. «Человек — мастер своей судьбы», утверждал Бэкон, и советовал индивиду направить свой ум «на позна- ние значения и ценности всех вещей с точки зрения того, насколько они способствуют достижению им своих целей и своего счастья, заботясь об этом непрестанно». Ведь история человечества — всего только действия индивидов, «которые рассматриваются в определенных условиях места и времени». Поэтому каждый человек должен найти такой способ, с по- мощью которого «сможет разумно и умело показать, проявить себя и в конце концов изменить себя и сформировать»29. Эту мысль он конкретизировал в семи «наставлениях» (praeceptum) индивиду, назвав их очень примечательно «наукой добиваться успеха» (de Ambitu Vitae)30 31. «Пока философы спорят, что является целью жиз- ни— добродетель или наслаждение, ищи средства обладать и тем, и другим». «Нужно уметь приспосабливаться и подчиняться обстоятель- ствам» и. Бэкон возвел предприимчивость и личный успех в добродетели, он оправдывал обогащение и прославлял предпринимательство во всех сфе- рах деятельности — колониальную экспансию, торговлю и мореплавание, ростовщичество, наживу от королевских монополий — одним словом, все виды деятельности буржуазии в эпоху первоначального накопления и успешного развития капиталистического уклада при господстве фео- дального строя. Приобретение богатства, указывал он,— не только источ- ник наслаждений для индивида; если оно соединяется с добродетельным поведением самого приобретателя, то личное благо последнего соединя- 'ется с общим благом. Вот его афоризмы на этот счет: «Наслаждаться счастьем — величайшее благо, обладать возможностью давать его дру- гим— еще большее», «добродетель с помощью богатства становится общим благом»32. Индивидуализм пронизывает всю этику Бэкона и достигает в ней своего яркого выражения. «Постарайтесь,— указывает он,— разумно раз- делить себя между любовью к себе и к обществу. Будучи верным себе, не переставай быть справедливым к другим, особенно к твоему королю и стране». Однако «общие блага надо распределять между всеми людь- ми, а особые — с выбором. Остерегайтесь того, чтобы, делая слепок, не разбить оригинал. Потому что бог создал любовь к самим себе оригина- лом, а любовь к ближнему — слепком»33. Вместе с тем Бэкон, говоря о достижении индивидом успеха, как подобает гуманисту, на первое место ставил способности человека, а на второе — «материальные средства и деньги», потому что «главным для счастья являются не деньги, а скорее душевные силы: талант, мужество, отвага, стойкость, скромность, трудолюбие и т. п.». Счастье, подчерки- вает он, рождают способности34. Но распространение добродетелей в мире зависит и от «хорошего устройства общества», т. е. прежде всего от королевской власти35 *. Современник Бэкона, государственный деятель и колонизатор, поэт 29 F. Bacon. Works, vol. I, p. 779, 784—785 (см. также Ф. Бэкон. Сочинения, т. 1 М 1971, стр. 479, 485, 156). 39 Ibid., р. 784—786. 31 Ibid., р. 691, 783—784; vol. IV, р. 475—476. зг Ibid., vol. р. 1, 691; vol. IV, р. 475—476. 33 F. Bacon. Works, vol. VI, p. 404, 432. 34 Ф. Бэкон. Соч., т. 1, стр. 486; F. Bacon. Works, vol. I, p. 786. 35 Ф. Бэкон. Соч., т. 2, стр. 443; F. Bacon. Works, vol. VI, p. 472. k
58 Ю. М. Сапрыкин и политический мыслитель, гуманист Уолтер Рэли, подобно другим английским гуманистам XVI в., полагал, что в обществе должно соблю- даться два принципа: люди должны владеть своей собственностью и наслаждаться плодами своего труда соответственно их сословию. В его «Истории мира» по этому поводу сказано так: «Все люди по закону природы рождаются господами земли и должны сами наслаждаться плодами своего труда, занимая в обществе положение, соответствующее их способностям». Полемизируя с радикальными взглядами, осуждав- шими знатность и богатство, он писал: «Должны ли мы перестать ценить знатность и богатство и отрицать их как ненужные? Конечно, нет, так как в этом состоит бесконечная мудрость бога, который предопределил разделение людей на сословия»36. Источник собственности Рэли видел в личном труде человека, а источник благородства — не в знатном происхождении, а в полезной деятельности. Подобно Бэкону, Рэли оценивал достоинство человека в гуманистическом духе: оно состоит в том, что человек мудр, храбр, до- бродетелен в поведении и имеет способность управлять государством. Именно эти достоинства более всего присущи «общинам» Англии. В эту сословную категорию он включал земледельцев, купцов и джентри (представителей нового дворянства). Люди, входящие в «общины», пи- сал он, являются «плодовыми деревьями земли», которых бог приказал беречь, так как они живут «собственным трудом» и никогда не будут выражать недовольства, «если им позволено наслаждаться плодами их собственной деятельности». Поэтому королевская власть в своей поли- тике должна прежде всего заботиться об интересах «общин»37. В поучениях своему сыну Рэли показал себя убежденным сторонни- ком индивидуализма. Он советовал ему во всех случаях жизни неукосни- тельно добиваться личного блага 36. Рамки статьи не позволяют подробно проследить дальнейшую эво- люцию индивидуализма и теории наслаждения в Англии. Укажем только на наиболее важные ее моменты. Последователь Макиавелли и Бэкона Т. Гоббс, развивая идею о зна- чении материального интереса индивида, объяснял превращение инди- видуализма в эгоизм естественными причинами: индивиду от природы свойственно стремление отнимать у других себе подобных вещи для своей пользы и наслаждения, составляющих суть его счастья, и таким образом причинять им зло. Обуздать эти стремления индивидов-эгоис- тов могут только прочный порядок в гражданском обществе и сильная государственная власть. Без этого счастье индивида невозможно 38 39. В годы Английской буржуазной революции XVII в. для радикальных политических мыслителей буржуазно дворянского блока задача состоя- ла не в утверждении стремлений отдельного индивида к своей пользе и наслаждениям и не в идеализации феодально-абсолютистской монар- хии, а в защите классовых интересов совокупности таких индивидов- собственников. «Я имею собственность и этим буду наслаждаться»,— цинично заявил один из лидеров индепендентов Г. Айртон, наглядно продемонстрировав завершение в английской буржуазно-дворянской по- литической мысли процесса перехода от индивидуализма к эгоизму соб- 38 В7 Raleigh. History of the World. London, 1736, p. 102, 156 37 Ц7. Raleigh. Remains. London, 1675, p. 8. 36 1Г. Burghley. Advice to a Son. New York, 1962, p. 32—46. 39 T. Hobbes. Elementa philosophia de cive. Amsterdam, 1647, Dedicatory; idem. De cor- pora politico.—Hobbes’s Tripos. London, 1684. p. 102—103; idem. Philosophical Ru- diments concerning Government and Society. London, 1651, Dedicatory, p. 73—79; idem. Leviaphan. London, 1651.
Индивидуализм в английской литературе XV—XVI вв. 59 ственника и эксплуататора Д. Гаррингтон в изданном в 1656 г. романе- утопии «Государство Океании» и затем в других сочинениях, отправля- ясь от мысли о значении материального интереса для индивида, пришел к выводу, что этот интерес возникает из владения собственностью, кото- рая является источником счастья; поэтому интересы тех, кто имеет соб- ственность, совпадают и в обществе выступают как совокупный классо- вый интерес. На этом основании Гаррингтон заключил: государственная власть должна защищать интересы собственников, а характер распре- деления собственности определяет форму государственного устройства* 41. В противоположность этим идеям идеолог деревенской и городской бедноты Д. Уинстенли в это время призывал народ уничтожить частную собственность и установить общность имущества на том основании, что именно частная собственность лишает людей наслаждения «плодами своего труда без ограничений со стороны кого-либо»42. Это вполне со- впадает с осуждением частной собственности в «Утопии» Т. Мора. Мы показали господствующую тенденцию в развитии этических взглядов английских политических мыслителей-гуманистов в XV— XVII вв. Но были и другие гуманисты, в этических взглядах которых кризис гуманистической идеологии отразился иначе. Шекспира отличает от других мыслителей XVI—XVII вв. именно то, что он, будучи последовательным в своих гуманистических убеждениях, разглядел антигуманное существо новых нравов, которые утверждались в английском обществе в период разложения феодализма и образования капиталистических отношений и проявлялись в откровенном эгоизме, в своеволии свободных индивидов, в ничем не сдерживаемом стремлении добиться личного благополучия, хотя бы ценой зла, причиняемого дру- гим людям. Корыстолюбие и жадность, властолюбие и тщеславие, ложь и лицемерие—.вот основные пороки, которые изобличал Шекспир. Нравственный принцип, который привели этим порокам, точно сфор- мулирован в «Гамлете» в житейских советах Полония своему сыну Лаэрту перед отправлением его во Францию. Эти советы по смыслу вполне совпадают с приведенным выше поучением Бэкона о любви к са- мому себе и к ближнему: «Превыше всего будь верен сам себе, тогда, как вслед за днем бывает ночь, ты не изменишь и другим»43. Философия эгоизма другого себялюбца и злодея Яго из трагедии «Отелло» проста: всех людей он делит на две группы — «честных холопов», которые усерд- но трудятся, им «полюбилась кабала» и нравится «ослиное усердие, жизнь впроголодь и старость без угла», и эгоистов-себялюбцев, которые «делают вид, что хлопочут для господ, чтобы самим преуспевать». Пер- вых Яго презирает, а себя причисляет к эгоистам: «В этих парнях есть толк, и я таким считаю себя». «Будь я мавр, я не был бы Яго, служа ему, я служу только себе самому, не ради любви и обязанности я это делаю, но ради моей собственной цели»44. Более того, Шекспир постиг и неоднократно осуждал антигуманный и антиобщественный смысл, скрытый в основной идее, свойственной индивидуализму и его порождению — эгоизму. Злодеи-эгоисты в его пьесах выдвигают в оправдание своих поступков такую мысль: личность ‘° A. Woodhouse. Puritanism and Liberty. London, 1938, p. 25, 55, 58, 69, 75. 41 J. Harrington. Commonwealth of Oceana. London, 1656, p. 3—4. « G. Winstanley. Law of Freedom. London, 1652, p. 85; Ю. M. Сапрыкин. Социально- политические идеи английского крестьянства XIV—XVII вв. М., 1972, стр 263—268, 314—321. 43 W. Shakespeare. Complete Works, ed., by C. Sisson. London, 1953, p. 1109; В. Шек- спир. Поли. собр. соч., т. 6. М., 1959, стр. 40. ** W. Shakespeare. Complete Works, р. 1084
60 Ю. М. Сапрыкин должна свободно и самостоятельно, независимо от общества и интересов других людей, устанавливать нравственные нормы собственного поведе- ния и пользоваться полной свободой выбора в своих поступках. Однако решая поставленную нравственно-философскую проблему, Шекспир не смог преодолеть историческую ограниченность гуманистиче- ского мировоззрения, как это сделал Томас Мор. Дилемма, которую поставил перед индивидом неоплатоник Пико дел- ла Мирандола за сто лет до Шекспира,— «упасть до степени животного» или «подняться до степени существа богоподобного» — получила в твор- честве Шекспира свое яркое реалистическое художественное выраже- ние. Более того, эта дилемма приобрела в его произведениях иное идей- но-теоретическое обоснование и решение благодаря нспочьзованию п пе- реосмыслению им материалистических идей и этических представлений его великих современников. Но, обличая антннравственное и антисоци- альное существо эгоизма, он пропагандировал идеальный, гуманистиче- ский индивидуализм, т. е. не выходил за рамки этики индивидуализма, но придал ему последовательное гуманистическое толкование The Summary of Y. M. Saprykin’s Article «Principles of Individualism in the English Social and Political Literature of the Late 15th and the 16th Centuries». The ethics of individualism in the Renaissance Western Europe came as an expression of one of the most essential components of the complex process of the transition of European society from feudalism to capitalism, namely the liberation of the individual from the yoke of feudal dependence, and the transformation of the individual into a free personality, which went along with the decline of feudal relations and the development of capita- lism. Two principles moved forward by Italian humanists of the 15th cen tury, proved to be very important for the ethics of individualism in England: Alan is the most superior creature on Earth, he possesses uni- versal abilities and freedom of will, and therefore he must chose his own way in his earthly life and activities; the principle motive of his actions in his striving for his own pleasure and wellbeing. These he may achieve by satisfying his material and spiritual needs, which form the very essence of his happiness. Yet with the progress of capitalist relations and the rise of bourgeoisie as a new7 social class, the ideal of humanistic individualism and the cult of the Renaissance hero created in the early period of the for- mation of capitalist relations contradicted more and more the reality, in which bourgeois relations had acquired essential strength and influenced morals and ethics of society. Namely in these features may be seen the cri- sis of humanistic ideology. The ethical ideas of the most important repre- sentatives of bourgeois and aristocratic trend of political thinking in England in the 16th and 17th cc show that the evolution of these ideas was irreversible going towards recognising individualism as the morality of the new propertied minority, i. e. bourgeoisie and new nobility; the acti- vities of the individual directed at achieving his own wellbeing were pro- pagated more and more vigorously; the necessity of the existence of pri vate property and its sanctity were stated, as well as its inviolability especially by unpropertied classes; class and social distinctions were being asserted as inevitable, and everybody was invited to recognize usefulness of strong state power. 45 Подробно об этом см.: Ю. M Сапрыкин. Об этических взглядах В. Шекспира.— ВМГУ, История, 1973, № 6, стр. 35—57.
Л. Т. МИЛЬСКАЯ К ВОПРОСУ О ТРАКТОВКЕ ПРОБЛЕМЫ СЕЛЬСКОЙ ОБЩИНЫ В СОВРЕМЕННОЙ ИСТОРИОГРАФИИ ФРГ Проблема происхождения и развития сельской общины остается до сих пор одной из центральных проблем аграрной истории Германии и, хотя историки Западной Германии почти единогласно объявили общин- ную теорию, в основе которой лежит реконструирование общины-марки в период раннего средневековья, «романтической легендой» (Ф. Штейн- бах), «юридической конструкцией», «ученой диалектикой» (К. 3. Бадер1 и др.), тем не менее они вновь и вновь возвращаются к критике общин- ной теории1 2. Общинная теория, известная в немецкой историографии со времен Мезера, разработанная Маурером и сложившаяся в строго юридическую концепцию в трудах Гирке, стала едва ли не с момента своего возник- новения объектом постоянных деструкций. Ее критиковали с разных по- зиций как западные, преимущественно немецкие, так и русские дорево- люционные и советские медиевисты. Итоги исторического развития общинной теории до начала XX в., ее место в историографии и общая оценка даны в книге А. И. Даниловаэ *; в недавно опубликованной работе М. А. Барга, в целом посвященной другим аспектам социальной истории средневековья, автор, характеризуя отдельные направления современ- ной медиевистики, попутно высказывает ряд замечаний по интересую- щей нас здесь проблеме1. Судьба общинной теории в западной историографии с конца XIX в. сложилась следующим образом. После того как А. Мейцен разработал, основываясь на изучении межевых карт, свою теорию раннего социаль- ного и аграрного устройства, в историографии утвердилась единая кон- цепция, долгое время считавшаяся нерушимой5. В 20 х годах нашего века был впервые высказан ряд критических замечаний, за которыми последовало резкое опровержение всей аргу- 1 К. S. Bader. Studien zur Rechtsgeschichte des mittelalterlichcn Dorfes, T. I. Das mit- telalterliche Dorf als Friedens- und Rechtsbereich. Weimar, 1957; T. II. Dorlgenossen- schaft und Dorfgemeinde. Koln — Graz, 1962. 2 Ср. K. S. Bader. Op. cit., T. I, S. 4—6; «На заре истории деревенского устройства появилось в качестве логического заклинания понятие общины-марки (Markgenos- senschaft), понятие, перенесенное в преобразованном виде из позднего средневековья, являющееся созданием ученых исследователей и связанное с попытками толковать марку как общинный союз. Свободная община-марка раннего периода сохранилась лишь в научном обиходе историков права. В истории поселений (Siedlungsgeschi- chte) и хозяйства учение о древней свободной общине марке практически отвергну- то. В настоящее время свободная община-марка должна быть расценена как не- обоснованная юридическая конструкция». 3 А. И. Данилов Проблемы аграрной истории раннего средневековья в немецкой исто- риографии конца XIX — начала XX в М, 1958, Ср. также П. Ф Латин. Община в русской историографии последней трети XIX — начала XX в. Киев, 1971. * М. А. Барг. Проблемы социальной истории в освещении современной западной ме- диевистики. М., 1973. 5 A. Meitzen. Siedlung und Agrarwesen der West- und Ostgermanen, der Kelten. Romer, Finnen und Slawen. Bd. I, Berlin, 1895.
62 Л. Т. Мильская ментации А. Мейцена со стороны Ф. Штейнбаха. Штейнбах утверждал, что геванны возникали еще и в XIX в., и, поставив под сомнение данную Мейценом интерпретацию и датировку межевых карт, отверг на этом основании всю стройную теорию Мейцена и его последователей. Впоследствии ряд географов — Мюллер-Вилле, Мортенсен, Шарлау— пришли к заключению, что геванны постоянно видоизменялись; на осно- вании же археологических раскопок, произведенных Янкуном в Север- ной Германии, Алеманнии и Баварии, большие деревни Мейцена были объявлены вымыслом, и основной первоначальной формой поселения у германцев стали считать большие дворы и хутора. В течение 1958—-1959 гг. Констанцская группа исследователей, воз- главляемая Теодором Майером, провела конференцию, материалы ко- торой были изданы в 1964 г. в виде двухтомного труда под названием «Истоки сельской общины и ее становление» с обобщающим послесло- вием Т. Майера и под его общей редакцией6. Участники этой конферен- ции стремились подвести итог кардинальной переоценке проблемы воз- никновения и эволюции сельской общины в рамках средневекового го- сударства и наметить пути к дальнейшему исследованию вопроса. Авторы статей названного сборника, среди которых, помимо истори- ков, были также географы, археологи, филологи и представители ряда других дисциплин, попытались всесторонне рассмотреть проблему сель- ской общины и выявить типы общин, характерные для разных регионов Европы (но преимущественно Германии). По мнению Т. Майера, общая характеристика сельской общины еще не может быть дана на данной стадии развития исторической науки; поэтому непосредственную задачу исследователей Т. Майер видит прежде всего в выявлении отдельных ти- пов сельских общин, сформировавшихся под влиянием различных поли- тических, экономических, культурных и социальных факторов. Это позво- лит, как полагает Т. Майер, перейти в дальнейшем к определению более крупных однотипных групп сельских общин, которое завершится общей характеристикой свойств европейской сельской общины, созданной в ходе исторического развития в результате сложного взаимодействия ее многообразных вариантов. Иными словами, надеясь определить природу сельской общины посредством простого накопления эмпирических дан- ных, Т. Майер рассматривает данную конференцию как этап на наме- ченном им пути стадиального изучения общины7. Резюмируя выступления участников конференции, Т. Майер попутно высказывает ряд теоретических положений и критических замечаний по поводу различных существующих в этой области концепций. Он затра- гивает такие важные проблемы, как предпосылки формирования сель- ской общины, ее возникновение и развитие, значение римского наследия, роль франков в преемственности римских институтов, характер герман- ских поселений и поселений раннего средневековья, общинная тео- рия и межевые карты в качестве ее основы, роль королевской власти и вотчины в возникновении сельской общины, возникновение общины в процессе колонизации славянских земель и т. п. ® «Die Anfange der Landgemeinde und ihr Wesen», Bd. I—II. Konstanz — Stuttgart, 1964. 7 Критическая характеристика общих взглядов Т. Майера и его школы, и в первую очередь концепции «королевских свободных», получившей широкое признание в за- падной историографии, дана в статье А. И. Данилова и А. И. Неусыхина «О новой теории социальной структуры раннего средневековья в буржуазной медиевистике ФРГ» (СВ, вып. XVIII, 1960) и в книге А. И. Неусыхина «Судьбы свободного кре- стьянства в Германии VIII—XII вв.» (М., 1964, стр. 3—16). Ср. также Ю. Л. Бес- смертный. Феодальная деревня и рынок в Западной Европе XII—XIII вв. М., 1969, стр. 163 сл.
Сельская община в историографии ФРГ 63 При рассмотрении названных проблем Т. Майер еще раз подчерки- вает необходимость проведения локальных исследований на междис- циплинарном уровне. По мнению Т. Майера, нет такого «общинного устройства», которое можно было бы просто описать, и в настоящее вре- мя стало совершенно очевидным, что в Германии не было однородной сельской общины; между отдельными ее типами существовали не только значительные различия, но подчас и противоречия, обусловленные раз- личиями тех областей, внутри которых формировалась та или иная община. Концепция Т. Майера и его школы сводится к следующему: сельская община является поздним образованием, относящимся к XII в., и ни по своей правовой основе, ни по своему правовому статусу не связана с маркой — институтом, сложившимся на основе совместного пользования альмендой. Общину-марку как союз свободных крестьян, обладающих общей собственностью на землю, Майер, подобно большинству совре- менных буржуазных историков-медиевистов, полностью отрицает, счи- тая ее «юридической конструкцией», не находящей подтверждения в псточниках. Характерную черту сельской общины Т. Майер усматривает в нали- чии принудительной власти, полагая, что о сельской общине можно гово- рить лишь там, где существует делегирование государственных прерога- тив. В качестве носителя государственной власти община является прежде всего судебной инстанцией для определенного круга лиц и по определенному кругу дел. Таким образом, сельская община выступает в понимании Т. Майера как политический институт периода классиче- ского средневековья. В заключение Майер останавливается на ряде общих черт в форми- ровании сельских общин: эти черты могут быть выявлены, несмотря на региональные различия. Начальные формы этого процесса следует искать в странах Средиземноморья, входивших в Римскую империю. Здесь сохранились прежние сельские общины, в ряде областей главную роль продолжало играть крупное землевладение. В Византии, Северной Италии и Галлии, наряду с крупными вотчинами, сохранилась и римская система полей, воспринятая франками. Многочисленные военные посе- ления позволяли познакомиться с этой системой полей. Такие поселения были несомненно изъяты из общего управления и образовывали собст- венные общины, послужившие прообразом для последующих. Захватив земли фиска и римских сенаторов, франки создали крупные вотчины знати. Этот тип земельного владения Каролинги перенесли в VIII в. на области правого берега Рейна, введя там одновременно и си- стему графских округов. Вотчинное землевладение было введено сначала в Алеманнии, затем в Баварии и, наконец, в области баварско-австрий- ской колонизации. Возникали многочисленные деревни, поселки и от- дельные дворы, входившие в сферу вотчинного влияния. Подчеркивая важность исследования отдельных областей и выявле- ния основных типов общин, Т. Майер указывает на то, что полученные в течение последних лет результаты свидетельствуют о плодотворном сотрудничестве историков со специалистами в ряде других областей нау- ки, имеющем особое значение там, где предметом изучения является столь бедный письменными источниками период, как раннее средневе- ковье. Не имея возможности в кратком сообщении остановиться хотя бы на самой общей характеристике ряда чрезвычайно интересных статей в сборнике Констанцской группы исследователей, трудно, однако, обой- ти полным молчанием трактовку проблемы общины на колонизованных
€4 Л. Т. Мильская славянских землях, которую дает известный исследователь немецкой ко- лонизации восточных земель В. Шлезингер8. Оставляя в стороне общую позицию этого автора, следует признать, что его попытки обнаружить в источниках следы старой славянской общины и выявление эволюции общинных порядков на славянских зем лях представляют безусловный интерес Рассматривая устройство деревенской общины среднеэльбских обла- стей X—XI вв. и сравнивая его с реконструированной славянской общи- ной, с одной стороны, и с поселениями к востоку от Заалы немецких крестьян-колонистов XII в. — с другой, Шлезингер ставит вопрос о влия- нии славянских институтов на формирование общины в этом регионе. При крайней скудости источников безусловно можно, как полагает автор, прийти только к выводу о существовании сорбской виллы (иногда определяемой немецким словом «Dorf») как аграрного союза хозяйству- ющих субъектов. Исходя из предположения, что местное население должно было в известной степени сохранить свои институты, а также из славянских наименований ряда деревень и упоминания о смердах в источниках X—XI вв., Шлезингер отрицает возможность возникновения этих вилл-деревень в качестве привнесенных немцами новообразований. Немецкие и славянские виллы этого периода входят в аграрное устрой- ство колонизованных земель, составляя его хозяйственную единицу. В ходе исследования источников этого периода Шлезингер приходит к выводу, что величина ранних вилл могла быть различной, но обычно не превышала размеры хуторов или небольших деревень. Из отсутствия упоминаний о «доме» автор умозаключает, что такой дом прочно входил в аграрный союз виллы, в соседскую «организацию», регулирующую совместную жизнь и совместное хозяйствование крестьян. Вслед за общей характеристикой виллы как хозяйственной единицы автор переходит к ее исследованию как союза деревенских жителей, формы поселения, землепользования и внутреннего самоуправления. Всячески подчеркивая недостаточную доказанность своих выводов, Шлезингер считает возможным в общей форме установить, что в X— XI вв. на землях Средней Эльбы существовало судебное собрание дере- венской общины, в которое входило и славянское население, и где, мо- жет быть, нашли свое выражение и некоторые начатки общинного устройства славян. Обращаясь к новым поселениям, возникавшим в XII в. обычно в про- цессе освоения нови группами немецких колонистов-крестьян, Шлезин- гер характеризует их как вполне сложившиеся деревенские общины, являющиеся постоянным правомочным союзом (universitas rusticorum), упорядочивающим повседневную жизнь крестьян; его судебные и адми- нистративные полномочия распространяются не только на его членов, но и на всех жителей находящейся в его ведении области. Эта «свобода» поселенцев не исключала, конечно, верховную власть светского феодала, церкви или территориального властителя. Однако правовой статус посе- ленцев оставался неизменным даже при смене господина. В ходе даль- нейшего развития, по мнению Шлезингера, происходит сближение меж- ду городской и деревенской общиной и постепенное сведение компетен- ции общинного суда среднеэльбской деревни к выполнению местных по- лицейских функций. Таким образом, в своем общем понимании эволюции общины — от 8 И7. Schlesinger. Bauerliche Gemeindebildung in den mittelelbischen Landen im Zeitalter der mittelalterlichen deutschen Ostbewegung.—«Die Anfange der Landgemeinde...t, Bd II.
Сельская община в историографии ФРГ 65 союза хозяйствующих соседей к судебно-административной корпора- ции — Шлезингер, как и Бадер, остается в рамках утвердившейся в со- временной западной историографии теории. Совершенно очевидно, что интерес подобных исследований заключается не в их приверженности определенной теории, а в выявлении посредством топкого анализа источ- ников всего многообразия исторической действительности — многообра- зия, которое неизбежно ставит под сомнение обоснованность концепций, противопоставляемых общинной теории. В 1957—1962 гг. швейцарским историком К. 3. Бадером было опуб- ликовано двухтомное исследование средневековой немецкой деревни, которое быстро встретило широкое признание и прочно вошло в число классических работ западной медиевистики9. Труд Бадера занимает осо- бое место в буржуазной историографии средних веков как по широте поставленных проблем, так и по своей теме—изучению деревни как одного из основных социальных институтов средневековья и центра жизни крестьян в средние века. Характеризуя свой исследовательский метод, Бадер подчеркивает, что его работы имеют историко-правовой характер, который, однако, не тождествен дедукциям историков права XIX в. Свою задачу Бадер отчасти видит в выявлении элементов сообщества крестьян и их эволюции на материале источников в терминах исследуе- мого периода или, другими словами, в изучении крестьянской жизни, центром которой является деревня как сфера особого мира и права. Интерес Бадера к проблемам деревенской жизни сложился в результате длительного изучения широкого круга источников, преимущественно Южной и Юго-Западной Германии, в ходе которого его внимание при- влекали малоизученные специфические особенности деревенского мира и права. Как явствует из названия второй части работы Бадера,— «Деревен- ское сообщество и деревенская община» (Dorfgenossenschaft und Dorfge- meinde), он проводит различие между крестьянским сообществом как хозяйствующим объединением соседей, с одной стороны, и подлинной общиной — некоей корпорацией, субъектом права, единицей финансово- го, судебного и административного управления, с другой, и в этом смыс- ле не выходит за рамки сложившейся в современной западной медиеви- стике концепции. Полемизируя с приверженцами «юридической конст- рукции»— Марковой теории, которые, по мнению Бадера, перенесли явление и понятие позднего средневековья в ранний период средневеко- вой истории, он утверждает, что создатели общинной теории в своих по- строениях неправомерно подчиняли действительность многообразной и пестрой жизни юридическим категориям XIX в. Рассматривая сообщество крестьян, с одной стороны, и общину как некую корпорацию с судебными и административными функциями, с другой, в качестве двух стадий процесса исторического становления, Бадер трактует сообщество и общину нс как строго разграниченные, противостоящие друг другу феномены, а как постоянно переходящие одна в другую формы: он справедливо указывает на трудности изучения деревни и крестьянских форм жизни ввиду того, что последние обычно перекрываются в источниках вотчинными отношениями или маскируют- ся нейтральными юридическими терминами. Оригинальность подхода Бадера к проблеме общины заключается в том, что объектом его исследования является деревня, деревенское поселение, внутренняя огражденная территория деревни, которая может • См. сноску 1 на стр. 61. 5 Средние века, в. 38
66 JI. T. Мильская быть в зависимости от времени и места как сообществом (Genossen- schaft), так и общиной (Gemeinde). Деревню Бадер рассматривает в двух аспектах: в вещном и в личностном. В этой связи возникает ряд проблем: характер исконных поселений, социальное расслоение внутри деревни, взаимоотношение деревни и вотчины, сходство и различие между деревенской и городской общиной, специфика деревенской юри- сдикции и др. При этом автор указывает на то, что в источниках основ- ные понятия его книги (Genossenschaft und Gemeinde) выступают обыч- но как однозначные обозначения, более того, их строгое разграничение невозможно и по существу; однако, считаясь с наличием этой трудности, он полагает необходимым рассматривать их в формах юридического мышления, вне которых исследование историко-правового характера, по его мнению, вообще немыслимо; однако при этом в основу исследования он считает нужным положить не нормативную схему, а анализ ранних форм изучаемых явлений на материале источников. Отвергнув общинную теорию, Бадер неминуемо должен был прежде всего дать свое понимание образования деревенских союзов и характера поселений. В соответствии с преобладающей в западной историографии точкой зрения и ссылаясь на данные археологии, топонимики и изучение пустошей, он утверждает, что исконной формой поселений германцев были не деревни, а отдельные дворы или небольшие группы дворов ху- торного типа, так называемые Weiler. Дворы эти огорожены, что создает внутри их территории действие мира — характерное для германского архаического права представление. В ходе концентрации поселений фор- мируются деревни, причем мир дома или двора становится миром дерев- ни, одним из корней юридических и административных функций. При этом Бадер указывает на то, что на образование деревенской общины как правового и административного института действовали и другие са- мые различные факторы: соседство, вотчинный союз (grundherrliche Hofgenossenschaft), судебная община фогта и графа. Все эти силы в сложном, зависимом от местных условий переплетении и взаимодействии способствовали формированию деревенского правового союза. Отрицая общину-марку как союз свободных, владеющих общей па- хотной землей общинников, Бадер, как и всякий серьезный исследова- тель аграрных отношений средневековья, не может игнорировать очевид- ное наличие единого сообщества совместно живущих и хозяйствующих жителей деревни. Какие бы логические выводы ни строить на основании документальных данных о союзе деревенских жителей и как бы этот союз ни называть — сообществом или общиной,— черты совместного хо зяйствования и, что особенно важно, совместного пользования альмен- дой никем серьезно не могут быть оспорены. Интерес работы Бадера и заключается в тщательном и тонком анализе данных громадного числа источников, свидетельствующих, по его собственным словам, о наличии некоего несформулированного договора, закрепляющего взаимные права и обязанности крестьян. Соседство или сообщество жителей деревни ставит перед ними ряд общих, совместно разрешаемых задач, преимущественно хозяйственного порядка. 5ти задачи остаются, как правило, вне сферы внимания господ- ской власти, носитель которой заинтересован в уплате чинша и повин- ностей, а не в повседневной жизни крестьян. Вотчина, эта наиболее глубоко проникающая в сельскую жизнь форма господства, возникла, по мнению Бадера, задолго до франкского завоевания, уходя своими корнями в германские и римские институты; он полагает, что вотчина и община не противостоят друг другу, а дополняют одна другую. Автор признает возможным изучать деревенский союз вне вотчины, поскольку
Сельская община в историографии ФРГ 67 он считает роль вотчинника в повседневной жизни крестьян незначи- тельной и вообще рассматривает отношения внутри деревенского союза как стабильные и мало подверженные серьезным изменениям. Во всех тех случаях, когда речь идет о деревне как некоем единстве внутри деревенского союза, по мнению Бадера, действует некое равен- ство. Независимо от достаточно значительной имущественной дифферен- циации, деревня выступает как союз членов сообщества, в ней происхо- дит выравнивание положений, свойственное деревенской жизни, даже если изобилие и нужда в ней достаточно резко противостоят друг дру- гу, пишет Бадер Деревня образует органический союз, она «возни- кает» в процессе длящегося веками роста, что определяет сложившиеся в ней специфические отношения. Тем не менее социальные противоречия выступали во внутренней жизни деревни достаточно отчетливо: полноправные крестьяне, облада- тели Hofstatten, Ehofstatten (дворов с наследственными правами поль- зования альмендой) противостоят поденщикам, Halbbauern, пришель- цам. Высший слой крестьян получал не только преимущественные права пользования альмендой, но и привилегированное право держания, при- ближающееся к собственности. В ходе дальнейшего развития круг чле- нов общины, пользующихся правом на альменду, расширился, но одно- временно складывался деревенский патрициат, обозначаемый в источни- ках как «лучшие люди» (meliores). Земли деревни делились на участки с дворами землевладельцев, па- хотные земли и альменду. В ходе развития деревни особую роль играла альменда, которая являлась фондом земель До тех пор, пока деревенский союз складывался из полноправных > владельцев дворов, альмендой пользовались совместно. Положение ме- няется, когда с XII в. начинает быстро увеличиваться население дере- вень. Начинается упорная борьба за право пользования альмендой, на которое претендует сначала бедный люд — жители деревни, не являю- щиеся владельцами Ehofstatten; впоследствии эта борьба ведется между всеми жителями деревни и пришельцами, осваивавшими новину, обычно по прямому распоряжению вотчинника. Эти пришельцы обычно сели- лись отдельными дворами на границе деревенской марки и решительно заявляли свои права на альменду. Отторжение земель, покупка, продажа и обмен частей альменды — постоянный предмет судебных разбирательств и дарственных грамот. Именно в этой сфере наблюдается попытка разграничивать права вла- дения и пользования. В сравнительно поздний период часто складыва- ются сообщества из нескольких деревень по пользованию альмейдон, те самые большие марки, принятые, как полагает Бадер, общинной теорией за следы исконной формы поселений германцев. В качестве правового союза, субъекта права, деревня по своим кор- ням близка городу, а ее юрисдикция—сфере узкого иммунитета, хотя деревня и находится на более низкой стадии развития. В конце средне- вековья и в начале нового времени деревня выступает как некая корпо- рация и в качестве таковой получает определенный юридический статус и административные функции, т. е. превращается в подлинную общину в понимании западной историографии. Такова в основных чертах кон- цепция развития общины в труде Бадера. Другой видный немецкий исследователь К. Босль, касаясь истории немецкой сельской общины, полагает, что, находясь в плену устаревшей теории о коммунизме германцев и происхождении общины из общности имущества, многие исследователи еще и теперь видят в альменде суще- ственную черту прежней общины. Она несомненно является фактором, 5*
68 Л. Т. Мильская производным от образования общины, но ни в коей мере не объясняет возникновения общины и общинных прав. Политическая община возник- ла не под влиянием экономических задач, а как следствие задач поли- тических, прежде всего для сохранения мира. Древнейшие общинные Weistilmer говорят об участии соседей в борь- бе с насилием; основными задачами общин были судебные заседания, преследование преступников и т. п. Сельские общины были осколками прежних судебных общин. В настоящее время можно лишь наметить общий ход развития немецкой сельской общины. По-видимому, те обра зования, которые мы определяем как общины, сложились в XII—XIII вв. Можно попытаться найти предпосылки этого развития во франкский период. Королевская власть создала первые общины не как основу поли- тического и административного государства, а как средство создания сферы отношений подчинения королевской власти. Это — община «коро- левских свободных» (в Баварии — Herzogsfreie), сотни (centenae). Тем самым король активно вмешался в военное устройство и в заселение подвластной ему территории. В определении этих поселенцев, которые, образуя общину, несли военную службу, платили налоги, производили расчистки под пашню, в настоящее время сложилось единство взглядов. В результате дискуссии, в которой участвовали Данненбауэр, Штейнбах и Т. Майер, Штейнбах определил сотню как «мать общины». «Я бы ско- рее сказал,— пишет К Босль,— что это королевская ранняя разновид- ность поздней общины, которая не стала общим явлением после того, как отпала ее военная и политико-социальная функция»10. Сотня в качестве судебной общины и органа принуждения по отно- шению к «королевским свободным» возникла в Австразии в VI в. В ка- честве составной части каролингской государственной организации она нашла широкое, но не повсеместное применение. Эта сотня обладает всеми основными свойствами общины, хотя она прежде всего — элемент королевского господства и создана сверху. Она—сообщность в поселении и совместном житье, а также в экономической и правовой сфере. По- скольку ее носители являются наиболее привилегированными свободны- ми арендаторами на королевской земле, данной им в качестве гуф, они самостоятельно обрабатывали эти гуфы и несли поземельный и поголов- ный чинш. Сотня — социальная общность, поскольку «королевские сво- бодные» заметно возвышаются над другими зависимыми короля, знати и церкви, и военная община королевских крестьян, помещенных в стратегически важной области и находящихся под командой назначен- ного ишвыборного центенара. Она является одновременно и налоговой общиной, в которой воспроизводится позднеримское обложение. В каче- стве судебных общин сотни подчинены графам. С появлением тяжело вооруженной кавалерии они потеряли свое военное значение, но долго еще оставались на особом положении даже в качестве зависимых в епи- скопских и королевских монастырях. Институт германской общины продолжал жить в рейнских общинах. Там, где были большие замкнутые поселения с принудительным сево- оборотом и альмепдой, получили дальнейшее развитие организация и задачи общины. Однако во всех областях Германии сельская община, по мнению К. Босля, не получила того значения, которое она имела во Франции. Изложенное, на наш взгляд, позволяет сделать заключение, что нет 10 К. Bosl. Frilhformen der Gesellschaft im mittelalterlichen Europa. Ausgewahlte Bei- trage zu einer Strukturanalvse der mittelalterlichen Welt. Miinchen — Wien, 1964, S. 426—427.
Сельская община в историографии Ф1’Г 69 оснований считать труды ученых школы Т. Майера, В Шлезингера, К. 3. Бадера и К- Босля новой успешной атакой на общинную теорию в том ее виде, в котором она в настоящее время признана в советской медиевистике. Критика названных ученых направлена на положение старой Марковой теории, сформировавшейся в XIX в , она полностью игнорирует ее дальнейшее развитие в современной науке (в частности, г. работах историков ГДР и трудах А. И. Неусыхина), где разработаны основные и многообразные закономерности развития ранней общины именно на материале источников раннего средневековья, а не более поздних источников (а это — один из основных упреков в адрес старой Марковой теории). Кстати сказать, метод использования межевых карт как одной из основ построения Марковой теории был подвергнут острой критике еще Н. П. Грацианским”. В трудах историков-марксистов община-марка обрисована лишь как одна из разновидностей общины, показана эволюция общины в тесной связи с разложением большой семьи, раскрыто единство развития общины и формирования в ее нед- рах аллода как предпосылки возникновения раннефеодальной собст- венности. Все эти вопросы обходятся полным молчанием в трудах новых критиков общинной теории Часто вопрос о характере земельной собст- венности в связи с эволюцией общины совсем не ставится или общинная собственность рассматривается как вторичное явление, возникшее на базе предшествующей ей частной индивидуальной собственности (К. 3. Бадер) Таким образом, общинная теория понимается ее крити- ками очень узко. В их позитивных построениях община, возникновение которой относится главным образом к XII в., трактуется прежде всего как сложившаяся судебно-правовая общность, вне связи с развитием производственных отношений, как корпоративный союз, ставший одним из звеньев государственного управления. Существование такой общины ни в коей мере не может ставить под сомнение наличие ранней общины как стадии развития, предшествовавшей возникновению феодального общества и претерпевающей дальнейшую эволюцию в его рамках; инсти- тут этот прослеживается во всех источниках раннего средневековья и это находит свое отражение в частности в признании К 3 Бадером суще- ствования сообщества или общности соседей как стадии развития, пред- шествующей подлинной, по терминологии западных историков, общине. При большой точности в анализе терминов и многогранном подходе к изучаемым явлениям в труде К- 3. Бадера нет достаточно четкого раз- граничения периодов хозяйственного развития общества, процесс разви- тия подменяется рассмотрением смены форм. Из этого проистекает и отсутствие в его работе достаточно четкого определения времени возник- новения вотчипы и ее взаимоотношений с общиной, на что справедливо указал А. И. Неусыхии *2. Следует, впрочем, заметить, что К. 3. Бадер в своем исследовании с самого начала отказывается от подобного рас- смотрения важнейшей проблемы вотчины, аргументируя это самостоя тельным развитием деревни —вне вотчинного устройства и в противовес ему. Однако вопрос заключается в том, в какой мере возможно исследо- вание средневековой деревни вне ее взаимоотношений с вотчиной; К. 3. Бадер и сам подчеркивает, что полярность вотчинного двора и деревни перекрывается в источниках формами вотчинного устройства. В ходе изучения эволюции средневековой деревни он неоднократно обра- щается к вотчине, указывая, в частности, и на то, что сообщество вотчин- 11 См Н. П Грацианский. Бургундская деревня в X—XII столетиях. М, 1935 12 См. немецкое дополненное издание монографии А. И. Неусыхина «Die Entstelr.ing der abhangige Bauernschaft». Berlin, 1961, S. 31, Anm. I.
70 Л. Т. Мильская ного двора часто служило «личностным субстратом» деревенского сооб- щества. Таким образом, при всей ценности перемещения угла зрения в работе К. 3. Бадера, в результате чего деревня становится не придатком вотчи- ны, а центром хозяйственной жизни крестьян, анализ как деревенского сообщества, так и сельской общины, проделанный в работах западных историков, оказывается лишенным достаточно прочной основы. Столь же неполным остается и понятие средневековой собственности13, которое К. 3. Бадер сближает с пользованием, считая вместе с тем, что кресть- янские права пользования в период развитого трехпольного хозяйства были близки собственности. Отвергая юридические построения и чисто логические, не подтверж- денные данными источников допущения, К. 3 Бадер не всегда сам избе- гает их. Разительным примером может служить сближение знаменитой гл. 45 «Салической правды» («О переселенцах») с Кодексом Феодосия, не соответствующее по своему характеру обычной строгости исследова- тельского метода К- 3. Бадера ,4. В целом следует отметить, что концепции изложенных авторов не мо- гут поколебать взгляды историков-марксистов на коренные проблемы эволюции общины в раннее средневековье. Данные обширного материа- ла источников, на которые опираются указанные исследователи, нахо- дятся в противоречии с их выводами, ибо эти источники достаточно ярко рисуют драматическую борьбу общины и растущего феодального земле- владения различных типов и разновидностей именно в эпоху раннего средневековья — этот процесс отчетливо прослеживается в документах, несмотря на не сложившуюся еще терминологию и свойственную этой эпохе неустойчивость и зыбкость понятий. Не менее существенно и то, что без глубокого и всестороннего рассмотрения проблем, связанных с формированием аллода, а затем возникновения и развития раннефео- дальной собственности на землю критика общинной теории остается не- состоятельной. Zusammenfassung des Aufsatzes von L. T. Milskaja «Zur Frage liber die Behandlung des Problems der Dorfgemeinde in der modernen Geschichtsschreibung der BRD» Im Aufsatz werden die Anschauungen einiger westdeutschen Historiker behandelt, in deren Werken man Konsequenzen aus einer griindlichen Uberpriifung vieler Fragen zieht, die in Verbindung mit dem Verstandnis des Wesens und der Entstehung der Dorfgemeinde stehen und nach Mei- nung der meisten westdeutschen Historiker zur Widerlegung der klassischen Gemeindetheorie flihren. Im Aufsatz werden betrachtet: die Anschauungen der Gelehrten des Konstanzer Forschungskreises (siehe den Doppelsammel- band «Die Anfange der Landgemeinde und ihr Wesen», 1962, hrsg. von Th. Mayer), die Werke von K- Bosl und das fundamentale Werk von K. S. Bader «Studien zur Rechtsgeschichte des mittelalterlichen Dorfes». T. I: Das mittelalteriiche Dorf als Friedens-und Rechtsbereich T. 2: Dorfge- nossenschaft und Dorfgemeinde, 1957—1962. Diese Werke iibten einen grofien EinfluB auf die ganze folgende deutsche biirgerliche Geschichtssch- 13 Проблеме собственности К- 3. Бадер намеревался посвятить III том своего иссле- дования. “ См. критические замечания по поводу даваемого Бадером толкования этой главы: А И. Неусыхин. Новые данные по источниковедению Салической правды, очерк 4.— СВ, вып. 30, 1967, стр. 53.
Сельская община в историографии ФРГ 71 reibung anf dem Gebiete der Agrar- und Rechtsgeschichte aus. in alien diesen Werken behandelt man die Gemeinde vor allem als korporative Vereinigung, die ein gewisses rechtliches Statut und gewisse gerichtliche und administrative Funktionen besitzt und sich als Rechtsinstitut nur im Spatmittelalter als untergeordnete Einheit herausbildete. Im Aufsatz wird die Meinung vertreten, daB in den Werken von Bader und den Forschern der Historikerschule von Th. Mayer, trotz ibrer groBen Bedeutung als konkrete Geschichtsforschungen, die marxistische Gemein- detheorie im gegenwartigen Sinne nicht widerlegt sei. Die Gemeindetheorie wird von ihren neuen Gegnern sehr eng behandelt. In ihren positiven Konstruktionen behandeln die Verfasser der genannten Werke die Gemein- de, deren Entstehung sie ins 12. Jahrhundert zuriickfiihren, vor allem als eine gerichtliche, rechtliche Gemeinschaft, unabhangig von der Entwick- lung der Produktionsverhaltnisse, als eine korporative Gemeinschaft, die sich zu einem Glied der Staatsverwaltung entwickelt hat. Das Bestehen einer solchen spateren Gemeinde, nach der Meinung des Verfassers, wi- derlegt nicht die Ansicht, dafi es eine friihere Gemeinde gab, die ein Ent- wicklungsstadium der vorfeudalen Gesellschaft war und sich dann im Rahmen der feudalen Gesellschaft weiterentwickelte.
С. М. СТАМ НЕКОТОРЫЕ ТЕНДЕНЦИИ В СОВРЕМЕННОЙ БУРЖУАЗНОЙ ИСТОРИОГРАФИИ СРЕДНЕВЕКОВОГО ГОРОДА Известно, какое большое место в научном творчестве Е. А. Космин- ского занимали историографические исследования, как много он сделал для развития марксистско-ленинской историографии средних веков. Из- вестно, с какой высокой критичностью подходил он к буржуазно-идеали- стическим построениям,— достаточно вспомнить его статьи против исто- риософии Арнольда Тойнби или против концепции общеевропейского кризиса в XIV—XV вв И хотя в центре научных интересов Е. А. Косминского в первую оче- редь стояли проблемы аграрной истории, средневековый город никогда не выпадал из поля его зрения. Еще в самом начале 30-х годов, читая лекции в Московском Историко-философском институте и вырабатывая общий курс истории средних веков, Е. А. Косминский сделал очень мно- го для утверждения в пашей науке марксистской концепции средневе- кового города. Возникновение средневекового города как следствие от- деления ремесла от земледелия он рассматривал вместе с тем как орга- ническую составную часть тех глубоких экономических и общественных сдвигов, которыми отмечены переломные для западноевропейского фео- дализма XI и XII столетия и которые вылились также в крестовые похо- ды и в широкий процесс внутренней колонизации. В наши дни проблемы средневековой урбанистики по-прежнему оста- ются ареной острой идейной борьбы, и задача преодоления ложных по- строений идеалистической историографии сохраняет всю свою актуаль- ность. Кризис буржуазного исторического мировоззрения, порожденный общим кризисом капиталистической системы, продолжается на наших Iлазах. При этом буржуазная урбанистика в общем и целом пережи- вает те же метаморфозы, что и вся буржуазная историография. Разумеется, в этом кратком сообщении, ни в коей мере не притязая исчерпать такую большую тему, я попытаюсь осветить лишь некоторые тенденции, наиболее явственно проявившиеся главным образом в после- военные десятилетия. Более всего — по вопросу о возникновении средне векового города. Буржуазная историография никогда не отличалась цельностью и стройностью взглядов. Но, при всей ее пестроте и эклектичности, можно сказать, что в период между двумя войнами явно преобладали откро- венно антимарксистские, субъективистские концепции, тон задавало допшианство. Великие революционные сдвиги в бытии и сознании человечества, со- вершившиеся в послевоенные годы, внесли существенные коррективы в эту картину. С одной стороны, необычайно усилилось влияние идей мар- ксизма, его исторической теории, все явственнее обнаруживается более или менее последовательное тяготение к ней лучшей части историков из буржуазного лагеря. А с другой — те же сдвиги вынудили буржуазную
Средневековый город в зарубежной историографии 13 историографию и социологию маневрировать и приспосабливаться, пы- таясь придать своим методам и выводам видимость объективности и законосообразности, дабы избежать гибельных для них же самих край- ностей субъективизма и релятивизма. Именно поэтому в значительной мере полиняла мода на допшианство. Но оно еще отнюдь не сошло со сцены. Равно как не исчезла и методо- логическая основа этой доктрины — исторический субъективизм. Он проявляется то в скептическом отказе от какой бы то ни было научной генерализации фактов, то в прямом отрицании исторической закономер- ности, то в произвольном сцеплении и истолковании фактов и понятий. Известная западногерманская исследовательница Эдит Эннен свою монографию о ранней истории европейского города начинает с предосте- режений: историк не должен забывать, что между ходом истории и есте- ственноисторическими процессами нет ничего общего; не следует верить в какую-то историческую необходимость возникновения города; ведь го- род— человеческое творение (как и вся культура, созидаемая человеком, наделенным свободной волей) и, вероятнее всего,— явление случайное, обязанное своим возникновением особым, однажды сложившимся и един- ственным в своем роде благоприятным обстоятельствам '. Американские историки Дж. Манди и П. Ризенберг, авторы обобща- ющей работы, отказываются видеть в средневековом городе почву для зарождения каких-либо освободительных, антифеодальных сил, для но- вых идейных устремлений. Даже светского начала, как нм кажется, го- род сам по себе не порождал. Да и вообще пе следует преувеличивать значения города: между городом и деревней, утверждают они, было го- раздо больше общего, чем различного1 2. Таким образом, после полутора столетий напряженных усилий исто- рической мысли постичь природу принципиальной новизны города, пре- вращавшей его в «цитадель свободы» среди моря сеньориального про- извола, раскрыть закономерность возникновения этого самобытного явле- ния,— историку предлагают не замечать этой новизны и своеобразия средневекового города, поверить в его однозначность с феодальной де- ревней и, отказавшись от поисков закономерности, ограничиться описа- нием конкретных фактов. Одним из объектов наиболее острых споров продолжает оставаться вопрос о происхождении средневекового города. Хотя построения романистов, выводивших средневековый город (прежде всего городское право и учреждения) из римской муниципии как результат непрерывного развития, давно отвергнуты в силу их явно- го несоответствия фактам, тем не менее историческая мысль на Западе не перестает сбиваться на ту же соблазнительную, но обманчивую тро- пинку непосредственной преемственности и непрерывности развития. Отцом континуитивизма по праву должен быть признан Допш, вся историческая логика которого базировалась на отрицании «цезур», т. е. исторических скачков и переворотов, крушения старого и рождения принципиально нового. Невозможность доказательства сохранности рим- ских начал на протяжении раннего средневековья побудила его от утверждения «римского континуитета» перейти к постулированию «гер- манского континуитета», обоснование которого он искал (и настойчиво побуждал своих учеников искать) все далее и далее на севере Европы, вплоть до Скандинавии, где якобы коренились истоки германской куль- туры и жили наиболее цивилизованные германские племена. 1 См. Е. Еппеп. FrQhgeschichte der europ a ischen Stadt. Bonn, 1953, S. 1—8. 2 J. Mundy and P. Riesenberg. The medieval town. New York, 1958, p. 92—9.3.
ть С. М. Стам Из этого идейного источника возникла и на почве крайнего немецкого национализма была выращена допшианцами доктрина «германского кон- тинуитета», согласно которой все немецкое средневековье совершенно не- зависимо от романского Юга и есть лишь непосредственное продолжение по крайней мере трехтысячелетней германской древности с ее якобы неизменными религиозно-монархическими, правовыми и социальными основами. Создатели этой доктрины не замечали, что «германский кон- тинуитет» перечеркивал их же идею общеевропейской непрерывности и преемственности при переходе от античности к средневековью. Но, хотя он явно не вязался с фактами, континуитивизм как истори- ческий метод, как принцип непрерывности во что бы то ни стало, был создан. Принцип этот отнюдь не отличался оригинальностью (достаточ- но вспомнить методологию «исторической школы права»), но он был под- хвачен и получил широкое распространение в правом крыле буржуазной историографии, особенно в период между двумя мировыми войнами. Как было отмечено выше, за последнюю четверть века идейные пози- ции допшианства оказались основательно подорваны. И все-таки было бы слишком поспешным делать вывод, что допшианство себя уже из- жило, что его идейные принципы и методология в буржуазной науке пол- ностью преданы забвению. Примечательно, что еще в 1968 г. допшианцы сочли своевременным издать сборник статей А. Допша и его учеников под общим заглавием «Культурный разлом или культурный континуитет при переходе от античности к средневековью»3 * 5 *. Что касается истории средневекового города, то современный копти- ну нтивизм не всегда настаивает, подобно старым романистам, на прямой преемственности между римской муниципией и коммунальными учреж- дениями средневекового города или, вслед за Допшем, на том, что и в раннее средневековье города оставались центрами свободного ремесла и развитого товарного обращения ‘. Жизнь, неоспоримые исторические факты заставили внести некоторые поправки в старые допшианские по- строения. Сначала Герман Аубин должен был признать, что если упот- реблять слова в их подлинном значении, то в Германии о городах можно говорить только начиная со средних веков. Затем Эдит Эннен, все еще признавая за Северной Германией передовую роль в процессе градооб- разования, сочла'необходимым оговориться, что германские рыночные пункты были только первыми шагами в направлении городского разви- тия, что в сравнении со средневековым Кельном или Брюгге их еще нельзя считать городами, и более того, что нет такой непрерывной линии, которая вела бы от викингских и фризских городов к городам средневе- ковья '. Эти частные оговорки не означают, однако, отказа от континуитивиз- ма. Если, следуя призывам своего учителя, допшианцы (Эрна Патцельт", Отто Хефлер 7 и др.) сосредоточивали свои усилия прежде всего на до- казательстве непрерывности «германского» континуитета, то Эдит Эн- нен уже не пытается представить германский Север как нечто самодо- влеющее, независимое от романского Юга. Она стремится их не только сопоставить и увязать, но, вводя понятия «непосредственного» и «опо- средованного» континуитета, показать городское развитие в этих двух ’ «Kulturbruch oder Kulturkontinuitat im Obergang von der Antike zum Mittelalter». Darmstadt, 1968. ‘ A. Dopsch W'irtschaftliche und soziale Grundlagen der europaischen Kulturentwick- lung T. 2. Wien, 1924, S 411—419, 421, 431—433, 449—452, 467—469 etc 5 E. Ennen Op. cit., S. 67. e «Kulturbruch oder Kulturkontinuitat», S. 153—155, 161—163. 7 О Hofler. Das germanische Kontinuitatsproblem.—«Historische Zeitschrift», Bd. 157.
Средневековый город в зарубежной историографии 75 больших различных регионах (вопреки всем хронологическим и социаль- но-экономическим различиям) как единую нить непрерывного развития город? (как однажды найденной формы человеческой жизни и деятель- ности), как прямую линию «филиации урбанизма»8. Не отрицая того, что в ходе Великого переселения народов (лишь тогда!) ощутимо пострадали политическое значение и муниципальная организация античных городов, Э. Эннен вместе с тем не сомневается, что средиземноморские города пережили эту эпоху (непрерывность го- родского развития вИталии для нее несомненна), что их военные и куль- товые функции непосредственно или опосредованно были переданы горо- дам Северной Европы, где средневековая городская культура явилась продуктом романо-германского взаимодействия, слияния средиземно- морской урбанистической традиции и форм, характерных для германско- го Севера. Из района наиболее тесного соприкосновения этих традиций (бассейн Шельды, Мааса, Рейна, а также Роны и Соны) пошло дальней- шее распространение, так сказать, филиация городов по всей Европе,— так реализовался континуитет9 10 11. Дж. Манди и П. Ризенберг также убеждены, что истоки средневеко- вой городской жизни следует искать в римском мире, что города средне- вековья (и даже нового времени) явились лишь продолжением той город- ской цивилизации, которая возникла в древности в Восточном Среди- земноморье (Э. Эннен указывает главным образом на Верхнюю Ита- лию и Испанию), затем перешла в Европу и оттуда распространилась повсюду Все это может показаться убедительным — на первый, поверхностный взгляд. Но опровержение континуитивизма содержится в нем же самом. В самом деле, если городская жизнь античности, с ее муниципальными учреждениями и правом, хоть и понесла известный ущерб, но сохрани- лась и затем была передана Северной Европе путем филиации, заимст- вования, в ходе «плодотворного столкновения» романских и германских традиций, почему же городское право и учреждения вновь возникают не раньше чем спустя полтысячелетия после этого «столкновения культур»? Почему Каролинги, чью империю в западной историографии принято считать наиболее яркой реализацией усвоения и возрождения римских начал, ставили свои «дворцы» не в городах, а в поместьях (Геристаль, Жюпиль, Мерсен, Ингельсгейм, Аттиньи-сюр-Сен), и наиболее знамени- тыми своими капитуляриями увековечили имена, как правило, ничтож- ных деревенских местечек? 11 Почему, если город — всего лишь создание человеческой воли и если непрерывность городского развития была на- лицо,— почему сам Карл Великий, как ни старался, не смог превратить Ахен в «Новый Рим», и полустолетием позже еще того менее удалось Карлу Лысому сделать из Компьена великий город «Карлополис»? Доктрина «передачи урбанизма» столько же опирается на факты и так же глубоко схватывает сущность исторического процесса, как и пресло- вутая доктрина translation's imperii. Старый юридизм остается неотъемлемой составляющей континуити- визма: право рождается из права, а учреждение из учреждения. Не то чтобы Э. Эннен вовсе не упоминала о коммунальном движении, но центр тяжести даваемого ею объяснения истоков средневековой муииципаль- s £. Ennen. Op. cit., S. 297—299. 9 Ibidem. 10 J. Mundy and P Riesenberg Op. cit , p. 15—16, 93—94 11 Трудно не согласиться с К. Тредссоном: очевидно, города в ту пору по своему зна- чению стояли гораздо ниже королевских вотчин. См. С. В. Troedsson. Tbe growth of the western city during the Middle Ages. Goteborg, 1959, p. 11—12.
76 С. М. Стам ной организации — в ином: зачаток не только консулата (это ей пред- ставляется несомненным), но даже коммуны (coniuratio) она находит за- долго до освободительного движения горожан — в итальянской город- ской общине (хотя и пришедшей в упадок) лангобардско-франкских вре- мен, в лангобардских правовых представлениях и т. д.12 А в итоге город- ское самоуправление средневековых городов Северной Европы, в част- ности немецких городов, выводится (как это уже пыталась делать Луиза фон Винтерфельд) из итальянского развития. Post hoc ergo propter hoc: ведь городские консулы в Италии появились раньше ратсгерров немец- ких городов13. Вместе с тем Эннен как будто не хочет оставаться в тесных рамках старой немецкой Rechtsgeschichte. Она всячески подчеркивает свое вни- мание к экономическим реальностям. Но именно ее работа убедительно показывает, что даже если исследователь не замыкается в истории пра- ва и придает значение экономическому развитию, но при этом не видит в нем решающей силы в процессе возникновения города, он неизбежно приходит к поискам источников градообразовательного процесса в куль- товых и оборонительных функциях, в эволюции и филиации права, во взаимодействии романского и германского начал и т. д.14 А отсюда не- избежно— ко всеспасающему континуитету15, ибо отмеченные «факто- ры» в большей или меньшей мере можно обнаружить далеко в глубинах предшествующих эпох. Эта плюралистическая тенденция особенно рельефно проявилась в последующих работах Эннен 16 *, где автор прямо призывает отказаться от понятия города как целостного явления и расчленить его на отдельные составные элементы, а затем уже прослеживать историю каждого тако- го элемента в отдельности ,7. Дело не только в том, что в итоге, вопреки общеизвестным фактам, Эннен приходит к выводу об отсутствии какого- либо единообразия в истории средневековых городов18. Еще важнее, что в результате такого расчленения вместо цельного, органически выросше- го исторического явления, каким был средневековый город, перед исто- риком оказывается груда разрозненных, произвольно выбранных и яко- бы равноценных бессвязных элементов: стена, рынок, епископская власть, поселение, покровительство сеньора и т.д. Достаточно обнару- жить в прошлом наличие того или иного из этих элементов, чтобы утверждать извечность или непрерывность существования города. Но разве отдельные элементы сами по себе образуют данное явление? Если принять этот метод дезинтеграции, то нетрудно доказать, что, ска- жем, феодальная вотчина возникла одновременно с зарождением земле- делия: ведь несомненно, что земледелие было составным элементом вотчины! Очевидно, метод дезинтеграции предполагает игнорирование качест- венной определенности данного исторического явления. Он ведет в ста- рое русло плюрализма и эволюционизма. Проблема возникновения ново- го,— в данном случае города как общественно-экономического явления,— сама собою снимается и заменяется проблемой сохранения, переживания 12 £. Ennen. Op. cit., S. 270 271, 289—292. 13 Ibid , S 275 11 Ibid., S. 294—295. Ibid., S. 298—299. ,e E. Ennen. Les differentes types de formation des villes europeennes.—«Le Moyen Age», 1956, N 4; eadem. Die Entwicklung des Stadtewesens am Rhein und Mosel von 6. bis 9. Jahrhundert— «La citta nell’alto medioevo». Spoleto, 1959. ” E. Ennen. Les differents tvpes..., p. 398. 18 Ibid , p. 411
Средневековый город в зарубежной историографии 77 или перенимания отдельных, обособленно взятых и зачастую второсте- пенных функций, внешних признаков. Не удивительно, что этот метод позволяет Эннен до крайности преуве- личивать, абсолютизировать значение того или иного произвольно взято- го «элемента» средневекового городского развития, например епископской власти: «Епископальная организация ... содержала в себе некую силу сохранения и созидания специфически городского начала». И далее: «Епископская резиденция придавала городам ... такое значе- ние, что даже в моменты наиболее глубокого упадка городской экономи- ки, города всегда брали верх над сеньориальными поселениями»,в. И это пишется после того, как сам же автор двумя страницами ранее отмечал, что, например, франкская глиняная посуда, в раннее средневековье вы- возившаяся на Рейн и севернее, вплоть до Скандинавии, была не город- ского, а, вернее всего, вотчинного производства 19 20. Как видим, субъективизм остается важнейшей определяющей чертой континуитивистскон методологии. Ее другие исходные принципы — не- прерывность развития, филиация права и учреждений—приобретают при этом крайнее выражение, совершенно не согласуемое с исторически- ми фактами. В своей статье о различных типах складывания городов в Западной Европе Э. Эннен утверждает не только, что «консулатское го- родское устройство распространилось из Италии», но и что коммуналь- ная организация городов Северо-Западной Европы была вызвана к жиз- нй влиянием общинного строя городов Южной Европы21. Таким образом, городская свобода, независимость, самоуправление даны изначально, сами собою, как наследие античности, они затем лишь распространяются путем филиации. Коммунальному движению как закономерному общест- венному явлению в такой картине просто не остается места. Более того, Эннен даже приходит к выводу, что знаменитая немецкая юридическая формула средних веков «Stadtluft macht frei» вышла из Испании и Италии (!) 22 Не приходится поэтому удивляться, что другой немецкий континуитивист Эрих Машке решился даже утверждать, что слово «бург» несомненно не германского, а французского корня23. Разумеется, было бы заблуждением видеть в современном континуи- тивизме чисто немецкое явление. Выше упоминались американские авто- ры. Можно было бы назвать целый ряд работ французских историков, написанных в том же методологическом ключе24. В 1969 г., например, во Франции вышла работа Ги Фуркена по экономической истории Западной Европы в средние века. Не прибавляя ни одной свежей идеи, она цели- ком идет в проторенном русле континуитивнзма,— но только романского толка. Средневековое городское развитие представляется Фуркену прос- то продолжением античного. Будучи убежден, что «как и природа, исто- рия не делает скачков», он отказывается видеть что-либо принципиально 19 Е. Ennen. Les differents types..., р. 402. 20 ibid., р. 400. 21 Ibid., р. 407. 22 Ibidem. 23 Е. Maschke. Continuity sociale et histoire urbaine medievale.— «Annales E. S C», 1960, №5. 2‘ J. Lestocquoy. Patriciens du Moyen Age. Les dynasties bourgeoises d’Arras du Xl-e au XV-e siecle. Arras, 1945; idem. Aux origines de la bourgeoisie: Les villes de Flandre et d’Italie sous le gouvernement des patriciens (Xl-e — XV-e siecles). Paris. 1952; M. Roblin. Cites ou citadelles? Les enceintes romaines du Bas-Empire d'apres 1’exem- ple de Paris.— «Revue des etudes anciennes», 1951; P. C. Timbal. Les villes de consu- lat dans le Midi de la France.—«La ville», partie 1. Bruxelles. 1954, G. Santel. Les villes du Midi mediterranean au Moyen Age.— «La ville», partie 2. Bruxelles, 195o У
78 С. М. Стам новое не только в средневековом городе, но даже и в великих экономиче- ских сдвигах XVI в.25 26 Но в буржуазной исторической урбанистике нашего времени нельзя не видеть также и существенно иных тенденций, иных веяний, отражаю- щих стремление понять средневековый город как явление экономически цельное и новое,— как в отношении античности, так и в отношении ран- него средневековья и феодального окружения. Эти тенденции более или менее определенно противостоят континуи- тивистскому направлению. В известной мере они опираются на лучшие традиции школы Пиренна, в отдельных случаях — на другие либераль- ные традиции. Но только традициями их объяснить невозможно, так как, во-первых, эти тенденции не угасают, а нарастают; во-вторых, в русле этих тенденций историки нередко идут значительно дальше того, на что отваживались их духовные отцы. Здесь явно ощущается воздействие новых сил и новых потребностей. , При этом, правда, мы то и дело встречаемся с непоследовательностью и противоречивостью. И тем не менее нельзя не отметить, что в работах историков этого направления, вопреки не только Допшу, но в значитель- ной мере и Пиренну, прочно утверждается вывод о глубоком упадке го- родов в поздней античности и в раннее средневековье, о принципиальной новизне городского развития в Европе XI—XII вв. Это можно видеть и в поздних работах Ф. Лота и Ф. Гансхофа, и в трудах Фернанда Веркаутерена и шведского историка Карла-Биргера Тредссона2в. Несмотря на всю непоследовательность, несомненно плодо- творной представляется попытка постановки Гансхофом вопроса о дого- родском очаге — не для того, чтобы отыскать «первокирпичик» города и отсюда протянуть ниточку его непрерывного развития, но для того, что- бы выявить реальную грань, отделяющую город от того, что городом еще не было27. Свежо и убедительно прозвучало исследование П. А. Феврие о горо- дах Прованса28. Опираясь на обширный археологический материал, автор приходит к твердому выводу о полном упадке городской жизни между VI и XI столетиями в этом регионе, который в античности отличал- ся высокой интенсивностью городского развития, и о качественной новиз- не «периода возникновения средневековых городов» в XI—XII вв. Он показывает это и на материале топографии городов29. Ф. Веркаутерен, не скрывая своего неприятия континуитивизма, вместе с тем стремится проследить все те элементы городской жизни, какие можно обнаружить в civitates первых столетий раннего средневе- 25 G. Fourquin. Histoire economique de 1’Occident medieval. Paris, 1969. 26 F. Lot. L’histoire urbaine du Nord de la France.— «Journal des savants», 1935; idem. Recherches sur la population et les superficies des cites remontant a la periode gallo- romaine, t. 1—3. Paris. 1945—1952; idem. La Gaule. Paris, 1947; F. Ganshof. Etudes sur le devcloppement des villes entre Loire et Rhin au Moyen Age. Paris — Bruxel- les, 1943; F. Vcrcauteren. La vie urbaine entre Meuse et Loire du VI-е au IX-c siec- le.—«La citta nell’alto medioevo». Spoleto. 1959; idem. De la cite antique a la commu- ne medievale.— «Academic royale de Belgique. Bulletin de la Classe de lettres», t. 48, 1962; С. B. Troedsson. Op. cit. 27 См. M. E. Карпачева. Проблема возникновения средневекового города во фран- цузской историографии (преимущественно по материалам городов Южной Фран- ции).— «Историографический сборник», вып. 1(4). Изд-во Саратовского университе- та, 1973, стр. 165, 167; она же. Догородские очаги и начало градообразовательного процесса в Каркассонском районе в средние века.— «Средневековый город», вып. 2. Саратов, 1974. 28 Р. A. Fevrier. Le developpement urbain en Provence de I’epoque romaine a la fin du XIV-е siecle. (Archeologie et histoire urbaine). Paris, 1964. 28 Ibid., p. 90—92, 102—103, 107, 207, 211—213.
Средневековый город в зарубежной историографии 79 ковья. Но в то время как Э. Эннен, обращаясь к аналогичному материа- лу, видит лишь сохранность старого, постоянство и непрерывность город- ского развития от античности к средневековью 30, Веркаутерен приходит к выводу, что это лишь угасающие угли прежнего очага торгово-ремес- ленной деятельности, мнимо городская жизнь31. Очень интересны в этом отношении наблюдения Шарля Игунэ. Тща- тельное исследование истории Бордо позволило ему показать, как еще в VI и VII столетиях города пытаются сопротивляться одолевающим их силам экономического упадка и как последние отзвуки городской жизни глохнут в них,— причем еще до начала вторжений арабов с юга и нор- маннов с севера32. Американский историк Роберт Рейнольдс (в известной мере продол- жая линию Кларка и Чейни) 33 также подчеркивает, что в V—VII вв. го- рода Британии, Галлии, придунайскпх областей съежились до карлико- вых размеров от 8 до 80 акров (т. е. приблизительно от 3 до 30 га) и за- хирели. Некоторые в дальнейшем крупные города средневековья на протяжении четырех, пяти, шести столетий были пусты или почти совсем пусты34. В раннее средневековье стены римской Colonia Agrippina окру- жали фактически только франкского епископа и его дворню35. Впрочем, из этого правила Рейнольдс считает возможным сделать исключение для городов Италии и Южной Франции, где, как ему кажется, города, хоть и пришли в упадок и запустели, но все-таки выжили36. Скажем от себя, что во всяком случае в отношении южнофранцузских городов неопро- вержимые факты не позволяют согласиться с этой оговоркой. Примечательно, что наиболее серьезным исследователям этого на- правления порой удается преодолеть присущий буржуазному мышлению юридизм. Так, Ф. Веркаутерен не только устанавливает отсутствие ка- ких-либо следов римской муниципальной организации в Северной Галии в Каролингскую эпоху, не только отмечает ее исчезновение с V, а неред- ко и с IV в. Он выясняет, что там, где в документах VI и VII вв. еще встречается упоминание курии,— это почти всегда только пустая форму- ла, оставшаяся от прошлого и зачастую даже непонятная современникам. Любопытно, что в ряде civitates той эпохи титул трибуна носил графский чиновник, выполнявший чисто полицейские функции37. Добавим от себя не менее любопытный факт из истории провансальского Юга: в XI— XII вв. в латинских текстах документов нередко тулузский граф (иногда другие графы) именовался консулом, а виконты — проконсулами38. В целом историки этого направления единодушны в понимании сред- невекового городского развития XI—XIII вв. как совершенно нового исторического явления, которое не может быть выведено из античного урбанизма. Очень четко эта идея выражена у К- Тредссона: XI—XIII ве- ка явились со времен Римской империи первым и совершенно новым пе- риодом городского развития39. Ее несомненно разделяет один из наибо- 30 Е. Ennen. Die Entwicklung des Stadtewesens.... S. 419, 433. 31 F. Vereautcren. La vie urbaine..., p. 458—463, 483. 32 Ch. Higounct. Bordeaux pendant 1c haut Moyen Age. Bordeaux, 1963, p. 225—229. 232, 289. 33 Al. V. Klarke. The medieval city state. Cambridge—New York, 1966 (1st ed.—Oxford, 1926); E. Cheyney. The dawn of the new era, 1250—1453. New York. 1936. 34 R. L. Reynolds. Europe emerges. Milwaukee a. London, 1967, p. 248. 257. 35 Ibid., p. 256. 31i Ibid., p. 250, 255. 37 F. Vercauteren. La vie urbaine..., p. 462, 463, 483. 3S С. M. Стам. Экономическое и социальное развитие раннего города (Тулуза XI— XIII вв.). Изд-во Саратовского университета, 1969, стр. 297—298, прим. 3. 39 С. В. Troedsson. Op. cit., р. 57, 68, passim. 1
яо С. М. Стам лее серьезных американских историков Уоллес Фергюсон ‘°. Причем, в отличие от многих, Фергюсон для более глубокого осмысления социаль- ной истории средневекового города пытается ввести в свой научный оби- ход понятие класса и стремится проследить классовую обусловленность общественных явлений40 41. И хотя терминология еще весьма расплывчата и старый юридизм не- редко дает себя чувствовать, у этих авторов все определеннее пробивает себе дорогу представление об органической связи между правом и объ- ективными потребностями данного этапа городского развития. Так, Э. Чейни, подчеркивая преобладание общего над особенным в развитии права и учреждений средневековых городов, ищет объяснения этого яв- ления отчасти в заимствованиях, отчасти в общей подоснове римского права, но более всего в том, что эти новые формы отвечали потребностям городов, потребностям времени («for the most part it was a response to the needs of the situation») 42. z Но чем же следует объяснить бурный рост городов в Европе начиная с XI в., столь резко изменивший и структуру и динамику средневекового общества? Напрасно стали бы мы искать у интересующих нас авторов стройный ответ на этот вопрос. В большинстве случаев источник город- ского развития усматривают в развитии торговли, причем прежде всего дальней, заморской торговли,— так было в 30-е годы у Пиренна и у Чейни, так в значительной мере остается и теперь — у Тредссона и у Фергюсона43. При этом обычно даже не ставится вопрос, что'же по- служило первопричиной подобного развития. Правда, Фергюсон уже как будто осознает неудовлетворительность такого объяснения. Вопреки собственным общим рассуждениям, он за- мечает, что «общественные отношения, определявшие экономическую политику городов, больше соответствовали реальностям локальной тор- говли и промышленности, чем потребностям купцов, занимавшихся дальней торговлей»44 45. Меткое замечание. Для Пиренна такой вывод был бы, вероятно, просто невозможен. Несомненно, главный изъян всех буржуазных концепций происхож- дения средневекового города состоит в том, что проблема эта, как прави- ло, решается вне коренной и важнейшей исторической связи—связи с развитием феодальной деревни, с усилением противоречий феодального строя. Пожалуй, только в последние 10—15 лет можно наблюдать неко- торые робкие шаги к преодолению этой ограниченности. Прежде всего ответа стали искать в области демографии. И К- Тредс- сон и Л. Женико выдвигают на первый план значительный рост населе- ния в начальный период бурного городского роста и пытаются установить более тесную связь между этим ростом и процессом внутренней колони- зации4’, хотя причины такого «демографического взлета» объяснения не получают. В новом издании «Кембриджской экономической истории» сделана попытка объяснить увеличение численности населения в X—XI вв. повы- шением продуктивности земледелия и расширением посевных площа- 40 W. Ferguson. Europe in transition. 1300—1520. Boston, 1962, p. 48. 41 Ibid., p. 13 etc. 42 E. Cheyney. Op. cit., p. 332 —333. 43 W. Ferguson. Op cit., p. 3, 8—9 44 Ibid., p. 13—14. 45 С B. Troedsson. Op. cit., p. 119—121; L. Cenicot. On the Evidence of Growth of Po- pulation in the West from the Xlth to the XIVth Century.—«Change in Medieval So- ciety. Europe North of the Alps 1050—1500», ed. bv S. Thrupp. London, 1964, p. 27, n. 52.
Средневековый город в зарубежной историографии 81 дей4’, хотя те противоречия, которые должны были возникнуть на этой почве в условиях феодальной вотчины, остаются и здесь нераскрытыми. Несколько ближе к существу процессов, протекавших в феодальной вотчине в X—XI вв., подошел в своей известной работе по аграрной исто- рии средневековой Европы Ж- Дюби17. Л. Женико в статье, посвященной демографии, прямо пишет, что в этот период дробление крестьянских на- делов стало знамением времени* 47 48. У Фергюсона, при общем преобладании версии торгового происхож- дения городов, можно заметить приближение к идее общественного раз- деления труда в связи с концентрацией ремесла в городах. Но сама эта концентрация рисуется как плавный процесс постепенного переселения ремесленников в города ввиду открывавшихся там для них благоприят- ных возможностей"9. Нужно ли доказывать, что при таком понимании невозможно объяснить, каким образом между XI и XIII вв. территория Гента выросла в 10 раз, а численность населения некоторых городов Средней Италии — в 6 раз и больше. Нельзя не согласиться с Женико: очевидно, население Фландрии илп Тосканы не могло за два с полови- ной столетия возрасти в той же пропорции50. Эволюционизм остается неустранимым пороком буржуазного исторического мышления даже у лучших представителей последнего Этот плоский эволюционизм, превращающий историю человечества в нечто само собою совершающееся и предельно обыденное, всего полнее торжествует в сочинениях так называемых технологистов. Автор вышед- шей в 1963 г. книги «Средневековая техника и социальные изменения» Линн Уайт-Младший разрешает сложный вопрос о возникновении сред- невекового города с завидной легкостью: «Возрастание доходности тру- ' да североевропейского крестьянина (с начала IX в.) подняло его жизнен- ный уровень и, соответственно, его способность покупать промышленные товары. Это обеспечило появление излишков продуктов питания, что на- чиная с X в. создало возможность для быстрого процесса урбаниза- ции» 51. Там, где в соответствии с методологическими принципами объективиз- ма экономика подменяется техникой, а «хозяйственное развитие» рас- сматривается независимо от антагонистических отношений данной общественной формации, там все оказывается очень просто — и очень далеко от исторической действительности. Что касается проблемы возникновения средневекового города, то, на наш взгляд, к решению ее ближе других подошел Шарль Игунэ. Для него несомненна органическая связь возникновения города с процессом внутренней колонизации, а эта последняя рисуется им (в отличие от большинства западных авторов) не как деяние церкви и вообще сеньо- ров, а прежде всего как спонтанный процесс, как дело рук самого крестьянства, зачастую основывавшего новые селения (villes neuves) путем фактического захвата и самовольного освоения лесов и пустошей. Те же новоселы-крестьяне с разных сторон стекались к возникавшим городам и. 4« «Cambridge Economic History of Europe», vol. 2. Cambridge, 1952, p. 159—16(1 47 G. Duby. L'economie rurale et la vie des campagnes dans 1’Occident medieval (Fran- ce, Angleterre, Empire, IX—XV siecles), t. 1. Paris, 1962, p. 214, 217 219. 48 L. Genicot. Op. cit., p 20—21 48 W. Ferguson. Op. cit., p. 49. 50 L. Genicot. Op. cit., p. 18. »t L White-Jr. Medieval Technology and Social Change. Oxford, 1963, p. 7Й. 51 Ch. Higounet. Op cit., p. 240—246, 264; idem. Inoccupation du sol du pays entre Tarn et Garonne au Moyen Age.— «Annales du Midi», 1963, p. 317. 5 Средние века, в. 38
82 С. М. Стам Есть еще один примечательный момент, который заслуживает внима- ния. В помещенной ниже статье А. Д. Люблинской высказана мысль, что коммунальное движение сыграло в истории феодального общества зре- лой поры исключительно большую роль, имело гораздо большее значе- ние, чем принято ему придавать53. Эта мысль представляется и весьма плодотворной и очень своевременной. Давно уже в буржуазной историографии средневекового города ком мунальное движение если не отвергается или не игнорируется открыто, то во всяком случае почти не затрагивается, как нечто малосуществен- ное. В работе К. Тредссона чувствуются новые веяния Он не только признает закономерность освободительной борьбы горожан в XI— XIII вв., но более того, считает, что «среди всех огромных сдвигов и со- бытий этих бурных и революционных столетий не было ни одного, кото- рое имело бы такое же важное значение для последующего развития европейской культуры»54. Что же можно сказать? Tempora mutantur. Resume de 1’article de S. M. Stam «Certaines tendances dans (’historiographic bourgeoise contemporaine de la ville medievale». Les problemes de 1’urbanisme medieval, et en particulier celui de 1'origi- ne de la ville medievale, restent de nos jours I’arene d’une apre lutte ideologique. La principale manifestation du dopschianisme de notre temps est le continuitivisme, en particulier dans 1’histoire de la ville medievale. A la difference de A. Dopsch, les continuitivistes contemporains (E. Ennen par exemple) n’insistent pas sur la «continuite germanique», mais s’effor- cent de representer le Midi antique et le Nord germanique comme une ligne unique de developpement ininterrompu de la ville, de I'a «filiation de Г urba- nisme» (voir egalement les travaux de J. Mundy et P Riesenberg, de G. Fourquin). Mais cette doctrine ne s’accorde pas avec les faits. Le vieux juridisme reste le trait typique du continuitivisme. L’historien arrive inevitablement a rechercher les sources du processus de formation des villes dans les fonctions de culte et de defense, dans la filiation du droit etc, et de la a 1’idee de la succession immediate. Cette tendance plura- liste se manifesta de fa^on particulierement saillante dans les derniers travaux de Ennen, oil elle invite carrement a renoncer a la notion de ville comme un tout unique. Mais, dans la science bourgeoise contemporaine, il у a aussi d’autres tendances refletant le desir de comprendre la ville medievale comme un phenomene constituant un tout economique et un phenomene nouveau, au tant par rapport a I’urbanisme antique que par rapport au bant moyen — age. C’est ce qu’on peut egalement voir dans les derniers travaux de F. Lot et de F. Ganshof, comme dans ceux de F Verkauteren et С. B. Troedsson Son etude remarquablement bien fondee sur les villes medievales tie Pro- vence amene P. A. Fevrier a conclure categoriquement a la complete deca dence de la vie urbaine entre les Vie et Xie siecles, dans cette region d’tir- banisme intense dans 1’antiquite et a la nouveaute qualitative de la «perio de de 1’apparition des villes medievales», aux Xie—XIIc sieclcs. Cette idee se trouve tres nettemcnt exprimee (en ce qui concerne 1’Europe septentrio- nale) chez Troedsson, elle est egalement partagee par des historiens amen cains tels W. Ferguson et R. Reynolds. En analysant les elements de vie urbaine qu’il est possible de decouvrir dans les civitates des premiers siec- 53 См. ниже, стр. 116—il28. 54 С. В. Troedsson. Op. cit., p. 71.
Средневековый город в зарубежной историографии 83 les du haut moyen-age, F. Verkauteren et Ch. Higounet montrent que ce n’etaient que les restes en voie d’extinction de I’urbanisme anterieur et que ce «semblant de vie urbaine» s’eteindrait avant meme le debut des invasions arabes et normandes. Le principal defaut des conceptions bourgeoises de 1’origine de la ville medievale reside dans 1’examen de ce probleme sans lien avec revolution du village feodal, avec les contradictions du regime seigneurial. C’est sen lement an cours des dernieres annees que G. Duby, L. Genicot et certains autres auteurs ont prete attention au rapide morcellement des tenures paysannes au Xie siecle. Ch. Higounet etablit le lien organique de 1’appari- tion de la ville avec le processus de colonisation interieure, et cette dernie- re se revele avant tout (a la difference de la plupart des auteurs occiden- taux) comme 1’oeuvre de la paysannerie elle-meme. L’attention considerable portee par Troedsson au mouvement communal, longtemps ignore dans I’historiographie occidentale, est egalement digne de remarque.
СТАТЬИ С. Д. С К А 3 К И Н , В. В. САМАРКИН ДОЛЬЧИНО И БИБЛИЯ (к вопросу о толковании «Священного писания» как способе револю- ционной пропаганды в средневековье) О том, что философские, политические и иные взгляды в средневе- ковье неизбежно принимали религиозную форму, впервые убедительно сказал Ф. Энгельс * *. Позже В. И. Ленин неоднократно обращался к этой мысли, формулируя ее следующим образом: «...выступление политическо- го протеста под религиозной оболочкой есть явление, свойственное всем народам, на известной стадии их развития»2. Бунтари средневековья, выступая против ненавистных порядков, облекали свои призывы и требо- вания в форму библейских пророчеств и заветов. Но за редкими исклю- чениями (например, темы проповедей Джона Болла) мы ничего или поч- ти ничего не знаем о том, с помощью каких приемов, адресуясь к каким текстам «Священного писания» вожди мятежников обращались к своим единомышленникам, ко всему народу. Для XIV в. таким счастливым исключением является творчество руководителя секты апостоликов и вождя крестьянского восстания в Северо-Западной Италии фра Дольчи- но. Взгляды Дольчино, сравнительно подробно зафиксированные его современниками — инквизиторами и хронистами — дают возможность на- метить (пока в предварительной форме) некоторые направления поста- новки интереснейшей проблемы о конкретных формах революционной пропаганды той эпохи. Источники по движению Дольчино известны давно, и круг их расши- ряется крайне медленно. Это трактат об апостоликах главы Тулузской инквизиции Бернардо Гви, «История ересиарха фра Дольчино», написан- ная анонимным пьемонтцем, протоколы судебных процессов Болонской инквизиции и некоторые свидетельства современников, главным обра- зом—комментаторов Данте; все они были заново опубликованы Арналь- до Сегарицци вначале нашего столетия в IX томе нового издания-Л. Му ратори3. Как и в подавляющем большинстве подобных случаев, здесь мы имеем дело с произведениями, вышедшими из-под пера идейных про- тивников еретиков — средневековых хронистов. Инквизиторы и. другие современники Дольчино не просто чернили деятельность еретика, но и довольно подробно пересказывали его взгляды, а в отдельных случаях даже приводили его аргументацию, указывая те места из Библии, на ко- торые ссылался Дольчино. Благодаря этому обстоятельству мы и имеем возможность поставить в общих чертах проблему методов истолкования «Священного писания» в целях революционной пропаганды, и в первую 1 См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 7, стр. 361. г В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 4, стр. 228. • «Rerum Italicarum Scriptores», Nuova Ed., tomo IX, parte V. Citta di Castello, 1907 (далее — RIS), fasc. 51, 56. На русском языке часть их переведена в кн.: В. В. Са- маркин. Восстание Дольчино. М., 1971.
Дочьчино и Библия 8& очередь два основных вопроса — способы толкования Дольчино Апока- липсиса и приемы его пророчеств. С самого начала оговорим, что Дольчино, этот, по некоторым данным, незаконнорожденный сын священника, получивший образование в шко- ле магистра грамматики Сиона, был не просто грамотным, по и довольно ученым для своего времени человеком. Еще в школе он зарекомендовал себя «юношей острого и пытливого ума и в краткий срок сумел стать лучшим учеником» Присоединившись к апостоликам, а позже став их руководителем, он постепенно превратился в одного из самобытнейших теоретиков своего богатого оригинальными мыслителями времени. Блес- тящий знаток Библии, этого идейного фундамента духовной жизни XIII—XIV вв., он не просто перелагал ее.применительно к обстоятельст- вам, но создал собственное ее толкование, самостоятельную теорию, на- столько убедительную, что не случайно ни один из ортодоксальных ее критиков, инквизиторов и просто католиков, не дал ни одного теоретиче- ского опровержения его аргументов, ограничившись лишь констатацией их отличий от догмы католичества. И, что уже совсем необычно для предводителей мятежного крестьянства, его взгляды были письменно зафиксированы в виде отдельной работы* 5. Все эти факты подтверждают мысль о том, что Дольчино получил неплохое образование с точки зре- ния тогдашней учености и, несомненно, достаточно был знаком с метода- ми и приемами современного ему богословия. Средневековая философия и богословие в целом носили экзегетиче- ский, или истолковательный, характер. Расшифровка, толкование Библии или трудов отцов церкви являлись главным методом исследования, дис- куссии и науки вообще. Существовало четыре главных способа истолко- вания «Священного писания»: буквальный, аллегорический, моральный (тропологический) и символический (анагегический). Каждый из них имел подробно разработанную методику применения, однако, несмотря на это, они допускали довольно большую свободу толкования; именно на этой возможности различного понимания текста Библии и зиждилась средневековая ересиология. Очевидно, что эти способы обращения к «Священному писанию» яв- лялись естественными и для большинства еретиков, в том числе и для Дольчино, воспитанного, как мы видели, в духе того времени. Главным методом его пропаганды были предсказания и пророчества, основанные на толковании Библии. «Он,—по словам главного его оппонента Б. Гви,— послан пророчествовать и объяснять писания Нового и Ветхого завета»6. Б. Гви и другие его современники высказывают глубочайшее свое возмущение самими этими пророчествами, их содержанием, но ни- сколько не осуждают методы, очевидно, привычные и распространенные, с помощью которых Дольчино приходит к своим «кощунственным» выво- дам. Это умолчание со стороны столь ревностного догматика, каким яв- лялся ученый теолог и одновременно инквизитор Гви, чрезвычайно пока- зательно. Однако главным доказательством «обычного» характера изысканий Дольчино является сама его теория, приемы и методы кото- рой характерны для современной ему ересиологии и даже для ряда уче- ний, некоторое время уживавшихся с официальной католической догмой (Иоахим Флорский, спиритуалы). Теперь обратимся непосредственно к тому, как Дольчино понимал п комментировал текст «Священного писания» и в первую очередь — Апо- калипсис. * RIS, fasc. 51, р IX. 5 К сожалению, эта работа до нас не дошла. 6 RIS, fasc. 51, р. 24.
86 С. Д. Сказкин, В. В. Самаркин Содержание Апокалипсиса (Откровения Иоанна) можно условно разделить на несколько разделов—по классификации советского иссле- дователя этого вопроса Н. В. Румянцева,— на семь частей 7 *. Согласно этой классификации, первая часть Апокалипсиса представ- ляет собой обращение бога к семи ангелам, олицетворяющим семь раз- личных церквей, и видение Книги судеб, запечатанной семью печатями; далее происходит снятие этих печатей, сопровождающееся различными стихийными бедствиями, т. е. «гневом божиим». Второй раздел Открове- ния — видение семи ангелов с трубами. После того, как протрубил один из них, «град и огонь, смешанные с кровью», пали на землю, от трубного звука других горы рушились в море, с неба падали звезды, а на земле плодилась саранча и людей поражали разные болезни. Последний, седь- мой ангел появился с раскрытою книгой, которую он вручил Иоанну с наказом идти и пророчествовать (совместно с другим «божьим свидете- лем») в течение 1260 дней (т. е. 42 месяцев, или трех с половиной лет). И пошли они, преследуемые и гонимые, но отмеченные печатью «благо- дати божией», обращая грешников в истинную веру. Согласно Открове- нию, они по истечении указанного срока должны быть убиты и оставать- ся в течение трех с половиной дней непогребенными, затем же они восста- нут из мертвых и будут взяты на небо. На земле же наступит царство Антихриста. Описание царства Антихриста — третий из разделов Апокалипсиса. В четвертом разделе — семь видений пришествия Мессии. В пятом — описание нового «гнева божия», обрушившегося на тех, кто поклоняется страшному зверю. Шестой раздел Откровения посвящен гибели «вели- кой блудницы» Вавилона, города, царствовавшего над земными царями, «матери мерзостям земным». Последняя, седьмая часть Апокалипсиса — описание конца света, Страшный суд, установление 1000-летнего царства божия на земле. Таково вкратце содержание этого необычного документа, в течение многих столетий служившего теоретическим обоснованием десятков ере- сей. Как же толковал Откровение Иоанна фра Дольчино, как понимал он описанный в Апокалипсисе переход к царству добра и справедли- вости? Вначале — о буквальном понимании Дольчино этого текста. В первых двух своих письмах (1300 и 1303 гг.) он исходит из того, что современ- ный ему мир переживает этап, предшествующий приходу Антихриста (этот этап соответствует второму разделу Апокалипсиса). Близок мо- мент, когда, по его предсказанию, имперский трон перейдет к Фридриху Арагонскому: и это—последний император; после его правления насту- пит царство Антихриста. Воцарения же Фридриха следует ожидать в один из трех ближайших лет. Во втором письме вождь апостоликов утверждает, что отсчет этих трех лет уже начался—со времени гибели папы Бонифация VIII (т. е. с октября 1303 г.); осталось всего два года (1304 и 1305), в течение которых будет продолжена и завершена работа по уничтожению католической церкви; в 1305 г. Фридрих Арагонский станет императором. В предполагаемом третьем письме (1305 г.) Доль- чпно утверждает, что правление Фридриха продлится три с половиной года, после чего наступит царство Антихриста; с приходом Антихриста апостолики будут взяты на небо, а после его свержения вновь сойдут на землю и начнут проповедовать истинную веру. Таким образом, планы апостоликов почти точно повторяют сюжеты 7 И. В. Румянцев. Апокалипсис -- Откровение Иоанна, его происхождение н классовая роль М., 1934.
Дольчино и Библия 87 Апокалипсиса. Правда, как мы видим, в разных местах по-разному гово- рится о сроках конца этого мира, однако общая картина, копирующая Апокалипсис, сохраняется. О том, что Дольчино буквально понимал Апокалипсис, считая, на- пример, себя проповедником, «сеющим слово божие», говорят и другие данные. Так, анонимный флорентийский комментатор «Божественной Комедии» сообщает, что доставленный в Верчелли Дольчино «упорст- вовал в признании своих пагубных ошибок; он заявлял, что если и ум- рет, то на третий день воскреснет» 8. Подруга его Маргарита тоже ни- как не могла поверить в возможность его смерти: «она все ждала, что он на третий день воскреснет» в. Не вызывает никакого сомнения, что эти представления были вызваны прямым воздействием Откровения Иоанна. Помимо буквального толкования текста Библии, Дольчино в своем творчестве использовал и другие методы трактовки содержания «Свя- щенного писания» — аллегорический, моральный и символический. Правда, из-за недостатка источников мы не можем конкретно устано- вить, как им использовался каждый из этих методов, однако сам факт обращения к ним несомненен. Об этом говорит хотя бы то внимание, ко- торое ересиарх уделял символике цифр; более подробно об этом речь пойдет ниже, здесь же мы сошлемся лишь на один пример — вышепри- веденный срок в три с половиной года. Эта указанная в Апокалипсисе дата имела в ересиологии особый смысл — именно с цифрой 1260, фигу- рирующей в разных ракурсах (1260 дней—42 месяца—3,5 года; 42 поко- ления по 30 лет—1260 лет), наиболее часто связывалась дата пришест- вия Антихриста. Эту иоахимитскую символику, как мы видим, исполь- зует и Дольчино Особенно часто, как можно предполагать, использовались мятеж- ным монахом аллегории, параллели, моральные сентенции и другие приемы толкования содержания. Б. Гви постоянно отмечает своеобра- зие и легкость в обращении Дольчино с текстом Библии; только на од- ной странице своего трактата Гви четырежды говорит об этом: «Он пе- реиначивал в соответствии со своим испорченным понятием писания пророков Ветхого и Нового заветов»; «В подтверждение сказанного он добавлял многое из Ветхого и Нового заветов, истолковывая и излагая все по-своему, в ложном духе»; «И в подтверждение сказанного он мно- гое прибавлял из писаний пророков как Ветхого, так и Нового заветов, истолковывая их в соответствии со своим пониманием, отличным от ис- тины и от обычных объяснений святых отцов и богословов»; «Для под- тверждения этого он приводил пророчества и писания Ветхого и Нового заветов, во многом понимая их по-своему, неверно» ‘°. Необходимо под- черкнуть, что во всех этих случаях инквизитор отмечает именно те сто- роны творчества Дольчино, которые кажутся ему наиболее сильными и опасными — свободу и своеобразие толкования библейских текстов. Правда, Б. Гви в этом месте не сообщает, о каких именно текстах «Священного писания» идет речь, как они конкретно используются. Дру- гие инвективы инквизитора дают больше возможностей для определе- ния подхода ересиарха к библейским текстам. Так, одним из примеров аллегорического толкования Дольчино Апокалипсиса (кстати, широко используемого в еретической практике всех времен) является уподобление римской католической церкви упоминаемой в Апокалипсисе вави- * 10 8 RIS, fasc. 51. р. X. 10 Цит. по: £. Muraiori. Rerum Italicarum Scriptores. Modena. 1726, vol. IX. p 453.
88 С. Д. Сказкин, В В. Са.маркин лонской блуднице. Впрочем, легко можно привести многочисленные примеры из Евангелий, Апокалипсиса и посланий апостолов, на кото- рые могла опереться свободная от официальных догматических уз мысль фанатика-обличителя. Другой, не менее интересный и, может быть более показательный пример толкования Дольчино Апокалипсиса — трактовка нм того мес- та, где идет речь о семи ангелах и их церквах. В понимании Дольчино ангел Эфесской церкви — это Бенедикт и его монашеский орден, ан- гел Пергамской церкви — папа Сильвестр, а клир (священники)—его церковь; ангел Сардинской церкви — Франциск и минориты; ангел Лаодикийской церкви — Доминик со своим орденом; ангел Смирн- ской церкви — Герардо Сегарелли, Фиатирской—сам Дольчино, а ан- гелом Филадельфийской церкви будет новый, святой папа, который при- дет им на смену. Последние три церкви и есть апостольская община, которая при первом из своих руководителей «начинается и множится», при втором — «возвышается, обновляется и множится» и при третьем— «распространится по всему миру и даст свои плоды». В этом перечне церквей интересно одно обстоятельство: он не соответствует порядку, данному в Апокалипсисе. Там действительно на первом месте стоит Эфесская церковь, но дальше они идут в иной последовательности: Смирнская, Пергамская, Фиатирская, Сардийская, Филадельфийская, Лаодикийская. В официальной символике католицизма одно из центральных мест занимает символика цифр. Наиболее почитаема была цифра три, оли- цетворявшая собой божественное начало, святую троицу, и — другие, являвшиеся модуляцией этой цифры (например, девять). Ряд нечетных чисел (1, 3, 7, 9) приобрел символическое значение, связанное с небес- ным, духовным началом ". Напротив, большинство четных чисел начи ная с двойки тяготело к земному, нередко имело низменное, не идеаль- ное содержание (противопоставление добра и зла, плотского и духовно- го). Неслучайно одна из наиболее теоретически разработанных средне вековых ересей — катаризм — имела в своей основе именно двойствен- ное, а не тройственное начало — противопоставление Добра и Зла, бога и сатаны, Духа и Маммоны *2. С этой точки зрения новый в сравнении с Апокалипсисом порядок церквей выглядит очень символично. Перечисленные Дольчино церкви имеют в Откровении следующую нумерацию: первые четыре, олицетво- ряющие прошлое, католическую церковь—1, 3, 5 и 7; последние три, ри- сующие исправленную, истинную церковь апостоликов —2, 4, 6. Для то- го, чтобы сохранить эту новую нумерацию, Дольчино идет на наруше- ние фактической хронологии, меняя местами Бенедикта с Сильвестром. Такой отходит от официальной символики, отдавая предпочтение четному ряду чисел. Трудно решить, что послужило причиной именно такого пе- речисления ангелов Апокалипсиса,— сказалось ли здесь влияние ката- ризма (что в общем-то сомнительно, так как в теории апостоликов не прослеживаются даже следы дуализма катаров), или это просто про- тест против официальной догмы — несомненно только, что эта новая 11 Вот несколько примеров, взятых из книги советского исследователя Библии: Хри стос трижды является в Галилее, столько же раз в Иудее, в каждом из этих мест трижды творит чудеса, трижды называет Иуду предателем, предсказывает, что Петр трижды от него отречется и т. д. От семи недугов излечивает он Марию Магдалину; а в Ветхом завете — каждые семь лет завещает Моисей собирать народ для чте ния Торы, семь раз чихнул ребенок, которого воскресил пророк Елисей, о «семиде- сяти седьмннах» бедствий, ниспосланных богом, пророчествует Даниил н т. п. (Н. А. Решетников. Библия н современность. М., 1968, стр. 84) 12 R. Morghen. Medioevo Cristiano Bari, 1963, p. 241.
Дольчино и Библия 89- последовательность церквей имела глубокий символический смысл. Особенно очевидным он становится, когда мы обращаемся к тексту Апокалипсиса. В нем приводятся своеобразные характеристики каждой из упомянутых выше церквей. Возьмем сначала предшественников апо- столиков, «отрицательный», с точки зрения Дольчино, ряд церквей и. святых, переставших быть таковыми. Вот как характеризуется Эфес- ская церковь (св. Бенедикт и монашество) по Апокалипсису. Тот, кото- рый есть «Альфа и Омега, Первый и Последний» (1, 10), обращается к ангелу Эфесскому: «Знаю дела твои» (II, 2); «Ты много переносил... и для имени моего трудился» (II, 3); «Но имею против тебя то, что ты оставил первую любовь твою» (II, 4); «Итак вспомни, откуда ты нис- пал, и покайся» (II, 5). Еще больше обличений содержит Апокалипсис в адрес Пергамской церкви (папы Сильвестра и клириков): «Знаю твои дела, и что ты живешь там, где престол сатаны» (II, 13); «Но имею не- много против тебя: потому что есть у тебя там держащиеся учения Ва- лаама» (II, И); «Есть держащиеся учения Николаитов, которое я нена- вижу» (II, 15); «Покайся; а если не так, скоро приду к тебе и сражусь с ними мечом уст моих» (II, 16). Какое богатейшее поле для самых фантастических толкований событий реальной действительности, какие безграничные возможности для обличения ее пороков! Один только «престол сатаны» может пониматься по меньшей мере в нескольких различных смыслах. Но в то же время приведенные выше строки не содержат в себе полного отрицания Пергамской (читай — христиан- ской) церкви. Более того, ниже в этой главе следует текст, который да- вал Дольчино и апостоликам возможность понимать его как предска- зание будущего их появления: «Имеющий ухо (слышать) да слышит... побеждающему дам... белый камень, и на камне написанное новое имя, которого никто не знает...» (II, 17). Одним словом, свобода и произвол в истолковании текста Священного писания давали в руки еретика, вла- девшего Библией, сильнейшее средство борьбы с самой церковью. Св Франциск и братья-минориты олицетворяются у Дольчино анге- лом Сардийской церкви и самой этой церковью. Обращение к ней, ве- роятно, звучало в устах Дольчино с чрезвычайной выразительностью и- поражало его слушателей верностью и точностью предсказаний. «И ан- гелу Сардийской церкви напиши: так говорит имеющий семь духов бо- жиих и семь звезд: знаю твои дела; ты носишь имя, будто жив, но ты мертв» (III, 1). Поскольку уже со второй половины XIII в. в адрес ор- дена францисканцев, даже со стороны его собственных членов, разда- вались упреки в том, что орден забыл обет бедности, завещанный его основателем, эти слова, как говорится, попадали не в бровь, а в глаз. Действительно, по мнению спиритуалов — левого, наиболее радикаль- ного крыла ордена, истинная суть учения Франциска была выхоло- щена новыми установлениями, принятыми после его смерти, хотя види- мость верности учению Франциска при этом и сохранилась. Но еще бо- лее грозными были дальнейшие предсказания Апокалипсиса. «Бодрст- вуй... ибо я не нахожу, чтобы дела твои были совершенны перед богом моим. Вспомни, что ты... слышал... и покайся. Если же не будешь бодр- ствовать, то я найду на тебя, как тать, и ты не узнаешь, в который час найду на тебя» (III, 23). Еще более удивительным для современников Дольчино совпадением были следующие слова: «Впрочем, у тебя в Сар- дисе есть несколько человек, которые не осквернили одежд своих и бу- дут ходить со мною в белых одеждах, ибо оии достойны» (III, 4). Суще- ствование крайне радикального крыла среди францисканцев в те вре- мена было известно многим и не случайно Дольчино тоже называл сво- их последователей спиритуалами.
90 С. Д. Сказкин, В. В. Самаркин Но, пожалуй, ярче всего слова Апокалипсиса Дольчино применяет к доминиканцам (Лаодикийская церковь). «Знаю твои дела; ты ни холо- ден. ни горяч; о, если бы ты был холоден, или горяч! Но, как ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст моих» (III, 15, 16). Ка- залось бы, обычная инвектива в адрес провинившихся церквей. Но как сильно звучало в тех условиях следующее обвинение! «Ибо ты гово- ришь: «я богат, разбогател и ни в чем не имею нужды»; а не знаешь, что ты несчастен, и жалок, и нищ, и слеп, и наг» (III, 17). И далее идет иносказание: «Советую тебе купить у меня золото, огнем очищенное, чтобы тебе обогатиться, и белую одежду, чтобы одеться и чтобы не вид- на была срамота наготы твоей, и глазною мазью помажь глаза твои, чтобы видеть» (III, 18). Здесь каждое слово звучит порицанием и тяж- ким обвинением в адрес доминиканцев, тех самых доминиканцев, кото- рые, прикрываясь именем божием, отправили на костер Герардо Сега- релли и десятки других апостоликов. И вот именем того же бога им го- ворят, что они заблуждаются и неверно понимают слово божие. Не- трудно себе представить, в каких ярких образах (даже не отходя от са- мого текста Апокалипсиса) и в каких широких логических пределах можно оперировать этой мыслью. Возможности толковать Библию «в соответствии со своим пониманием», особенно—в моральном (тропо- логическом) плане были у Дольчино практически неограниченными. Не менее красноречивы и убедительны были также обращения Апо- калипсиса к трем церквам, знаменовавшим собой, по Дольчино, новый период истории — Смирнской, Фиатирской и Филадельфийской (их предводители — Сегарелли, Дольчино и будущий «святой папа»), В об- ращении к ангелу Смирнской церкви говорится: «Знаю твои дела, и скорбь, и нищету (впрочем ты богат), и злословие от тех, которые гово- рят о себе, что они иудеи, а они не таковы, но сборище сатанинское. Не бойся ничего, что тебе надобно будет претерпеть. Вот, диавол будет ввергать из среды вас в темницу... Будь верен до смерти, и дам тебе ве- нец жизни» (II, 9, 10). Эти слова Апокалипсиса могли служить нагляд- ной и яркой иллюстрацией к событиям жизни Герардо Сегарелли, по- стоянно подвергавшегося гонениям, дважды брошенного в темницу и за- служившего среди народа терновый венец мученика. Конечно, Дольчи- но не мог пройти мимо этого сюжета. В свой адрес Дольчино обращал следующие слова Откровения Ио- анна, предназначенные Фиатирской церкви: «Знаю твои дела и любовь, и служение, и веру, и терпение твое, и то, что последние дела твои боль- ше первых. Но имею немного против тебя, потому что ты попускаешь жене Иезавели, называющей себя пророчицею, учить и вводить в заб- луждение рабов моих, любодействовать и есть идоложертвенное. Я дал ей время покаяться в любодеянии ее, но она не покаялась. Вот, я повер- гаю ее на одр и любодействующих с нею в великую скорбь, если не по- каются в делах своих. И детей ее поражу смертью... и воздам каждому из вас по делам вашим... Кто побеждает и соблюдает дела мои до кон- ца, тому дам власть над язычниками, и будет пасти их жезлом желез- ным; как сосуды глиняные, они сокрушатся» (И, 19—23, 26—27). Выбор Дольчино именно этого места из Апокалипсиса, несомненно, не был случайным. Этот отрывок, по сути дела, является прямым при- зывом к борьбе с папством, облик которого недвусмысленно прогляды- вает сквозь образ фальшивой пророчицы Иезавели. Пожалуй, ни в од- ном из предыдущих обращений к церквам обличительная струя не была столь сильна, как здесь, но главное все же не в этом. Основная черта -обращения к Фиатирской церкви — в идее неизбежности падения в са- мом ближайшем будущем мнимой святости, фальшивого идола католи-
Дольчино и Библия 91 цизма. Вместе с ним падут его последователи (дети) и покровители; то- же, кто боролся против него, будут вознаграждены. Такова схема, точ- нее программа конкретных действий, предрекаемая Апокалипсисом, и понятно, что эта наиболее революционная часть его обращений была отнесена к самой радикальной секте того времени. Именно к этому об- ращению точнее всего можно приложить оценку Апокалипсиса Ф. Эн- гельсом: там «есть ощущение того, что ведется борьба против всего ми- ра и что эта борьба увенчается победой; есть радость борьбы и уверен- ность в победе» 13 14. Показательно также то, что к этому месту Апокалип- сиса (И, 27) позже обратился другой великий революционер средневе- ковья Томас Мюнцер, формулируя свой призыв к свержению несправед- ливого строя “. Впрочем, проблема теоретической близости, сходства путей поисков, так сказать «духовного родства» вождей мятежного сред- невекового крестьянства — особая тема, требующая специальной разра- ботки. Вернемся к цитировавшемуся отрывку. В обращении к Фиатирской церкви нетрудно заметить постепенное нарастание действия. Оно проявляется и в мерах по отношению к Ие- завели, т. е. церкви (сначала ей дана возможность покаяться, затем она повергнута в «великую скорбь», наконец «дети» ее караются смертью), и в характеристике поступков Фиатирского ангела, т. е. Дольчино («по- следние дела твои больше первых»). Такое постепенное усиление, акти- визация действия соответствовали революционному духу теории апос- толиков и, несомненно, послужили одной из причин выбора Дольчино Фиатирской церкви. В свою очередь бунтарский дух этого обращения Апокалипсиса не мог не оказать влияния на саму теорию апостоликов. Постепенное нарастание революционности этой секты, вызванное в пер- вую очередь практикой вооруженной борьбы, получило свое теоретиче- ское обоснование. Поэтому вряд ли можно согласиться с мнением совре- менного итальянского исследователя движения апостоликов Е Дюпре- Тезейдера, что переход еретиков к активным действиям был вызван по- сторонними, случайными обстоятельствами, совершался вразрез с их теорией и вопреки воле самого Дольчино 15. И, наконец, последняя, Филадельфийская церковь (во главе с буду- щим святым папой, которым, по некоторым данным, намеревался стать сам Дольчино). В Апокалипсисе содержатся торжествующие слова в адрес ангела Филадельфии: «Вот, я сделаю, что из сатанинского сбори- ща, из тех, которые говорят о себе, что они иудеи, но не суть таковы, а лгут,— вот, я сделаю то, что они придут и поклонятся пред ногами тво- им и, и познают, что я возлюбил тебя... Се, гряду скоро... Побеждающе- го сделаю столпом в храме бога моего... и напишу на нем имя бога мое- го п имя града бога моего, нового Иерусалима, нисходящего с неба от бога моего, и имя мое новое» (III, 9, И —12). Концовка этого обращения должна была убедить Дольчино и его последователей в правильности избранного ими пути. Вместе с тем этот текст, взятый на вооружение апо- столпками, означал полный разрыв с официальным пониманием Биб- лии: на протяжении многих столетии господствующая церковь стреми- лась доказать, что новый Иерусалим (т. е. рай) невозможен на земле (т. е. не «нисходит с неба»). Можно только догадываться, в каких об- 13 Д'. Маркс н Ф. Энгельс. Соч., т 22, стр 478 14 См. М. М. Смирин. Народная реформация Томаса Мюицера и Великая крестьянская война. М., 1955. стр. 161 15 Е. Dilpre-Theseider. Fra Dolcino: storia e mito.— «Bolletino della Societa di Studi Valdesi», vol. 77, 1958, p. 18, 24. См. также В. В. Самаркин. Современная итальянская историография о восстании Дольчино.— ВИ, 1971, № 3.
92 С. Д. Сказкин. В. В. Самаркин разах рисовалось это 1000-летнее царство добра и справедливости во вдохновенных проповедях Дольчино и других апостоликов ,6. Таково учение Дольчино о семи ангелах и их церквах, разработанное в конце его первого послания (август 1300 г.). Другие приемы его про- поведнической деятельности можно проследить по «теории четырех пап», изложенной во втором его послании (декабрь 1303 г.). За истекшее время произошли важные перемены: исчез с историче- ской арены Бонифаций VIII, погибнув не от руки Фридриха Сицилий- ского, как предсказывал Дольчино, а от пощечины Филиппа Ногаре. Очевидно, этим объясняется уверенный тон начала второго послания дошедшего до нас в изложении Б. Гви: «Всем, кому попадет это письмо, он, Дольчино, посылает привет. Далее он сообщает, что ему известно о последних событиях ”, а также и о тех, которые должны произойти вскоре» *8. Затем следует изложение учения о четырех папах. Интересно отме- тить, что оно было разработано Дольчино до того, как он отправил вто- рое послание, т. е., вероятно, еще до смерти Бонифация VIII10. «Он пи- сал. что в наши дни, т. е. в тот год, когда было написано и послано письмо, а именно в 1303 г., нм были предсказаны четыре папы — два добрых, а именно первый и последний, а два дурных—второй и тре- тий»20. Учитывая, чго «теория четырех пап» занимала большую часть текста второго послания, нетрудно судить о том значении, которое имел этот вопрос для Дольчино. Первым из четырех пап Дольчино назвал абруццского отшельника Пьетро де Мороне, нищенствующего подвижника на папском престоле, принявшего имя Целестина V. Для того, чтобы лучше понять отноше- ние Дольчино и апостоликов к этому «доброму» папе, остановимся на обстоятельствах его понтификата. Появление нищенствующего отшельника на папском престоле было результатом ожесточенной борьбы между двумя могущественными рим- скими фамилиями, Колонна и Орсини, которая вспыхнула после смерти папы Николая IV, в апреле 1292 г. Орсини поддерживала Анжуйская династия неаполитанских королей. Колонна—сицилийский король Петр Арагонский, воцарившийся после знаменитой резни 1282 г. Борьба дли- лась более двух лет и, казалось, грозила тянуться бесконечно. Распри и беспорядки вызывали нарекания со стороны самых разнообразных кругов и особенно со стороны монашеских орденов, снова желавших ви деть на престоле своего избранника (покойный Николай IV был фран- цисканцем). В это самое время Пьетро де Мороне, «человек низкого и простого происхождения», но уже приобретший подвижнической жиз- нью славу чудотворца, возвысил свой голос из скита в Абруццах. Он провозгласил, что господь нашлет на людей тяжелую кару, если паства * * * 17 18 ” Подробнее об этом см. С. Д. Сказкин. Первое послание Дольчнно.— «Из истории социально-политических идей. К семидесятипятилетию академика В. П. Волгина». М„ 1955 17 Несомненно, здесь имеется в виду смерть Бонифация VIII, последовавшая 11 ок- тября 1303 г. 18 RIS, fasc. 51, р. 22. ” Детальное подтверждение этого тезиса требует специальных (в том числе источни- коведческих) изысканий, поэтому здесь приведем лишь два соображения общего ха- рактера. Во-первых, не вызывает никакого сомнения, что столь подробно разра- ботанная теория, с многочисленными ссылками на «Священное писание», не могла возникнуть сразу, в момент написания письма Во-вторых, текст послания не назы вает имени наследника Бонифация VIII, хотя к декабрю 1303 г. он был уже изве- стен. Очевидно, «теория четырех пап» создавалась постепенно, задолго до написа- ния письма, и уже в готовом виде вошла в его состав. 20 RIS, fasc. 51, р. 22
Дольчино и Библия 93 и далее будет оставаться без пастыря. Результат был неожиданным для многих и в первую очередь для самого «пророка»: борющиеся партии пришли к временному компромиссу и возвели на папский престол ней- тральную фигуру — Пьетро де Мороне. Бедный отшельник, за свою не- причастность к делам мира сего почитаемый как святой, оказался в центре разнообразнейших интриг, сложнейших взаимоотношений, «в вертепе сборища сатанинского», по образному выражению того време- ни. Естественно, что он так же скоро сошел со сцены, как и появился на ней. Несмотря на усилия своих приверженцев-скитников из Лбруцц и старания фанатически настроенных почитателей, он отрекся от сана, заявив в булле, что неспособен оставаться у кормила власти вследствие преклонного возраста и незнакомства с делами. Его краткий понтифи- кат, длившийся чуть больше пяти месяцев (а если считать не от момен- та избрания, а со дня посвящения, то всего три с половиной месяца), не ознаменовался никакими серьезными делами. Тем не менее народная молва создала массу легенд вокруг его имени21. Естественно, что к этой пользующейся широкой популярностью в народе личности и обратился Дольчино. В трактате Бернардо Гви, пересказывающем содержание писем Дольчино, по этому поводу говорится следующее: «Он говорил, что пер- вый папа — Целестин, который отказался от папства; к нему он отнес пророчество Исайи, где говорится: «Бремя приморской пустыни» (Ис., XXI, 1) и где сказано «об оседлании осла» (Ис., XXI, 7), а также про- рочество Авдия о брате Иакове и то место из Апокалипсиса, где в обра- щении к ангелу Пергамской церкви сказано о рабе Антипе» 22. Рассмот- рим эти места из Библии. Пророчество Исайи (Ис., XXI, 1—7) в основном содержит предска- зания тех бед, которые вскоре обрушатся на людей, пророчество Ав- дия— предупреждения тем, кто нарушит заветы божии: «За притесне- ние брата твоего, Иакова, покроет тебя стыд... Не следовало бы тебе злорадно смотреть на день брата твоего, на день отчуждения его: не следовало бы радоваться о сынах Иуды в день гибели их... Ибо близок день господень на все народы: как ты поступал, так поступлено будет и с тобою; воздаяние твое обратится на голову твою» (Авд., I, 10, 12, 15). В Апокалипсисе же говорится, что там, где «престол сатаны», «где живет сатана,умерщвлен верный свидетель мой Антипа» (Апок., II, 13). Все это — довольно традиционные угрозы и предсказания, в общем со- ответствующие бесцветному понтификату «доброго» папы. Интересны лишь слова о «притеснении» ближних, однако у нас нет и не может быть, к сожалению, доказательств, что здесь они понимались в социаль- ном смысле: контекст указывает на чисто моральное их звучание. Впро- чем, в устах вдохновенного пророка все эти угрозы и обличения, при- мененные к известным событиям и конкретным лицам, звучали, без сомнения, чрезвычайно убедительно. Отметим лишь одну деталь — виде- ние всадников верхом на ослах (Ис., XXI, 7). Дольчино не случайно цитировал это место, применяя его к Целестину V. Дело в том, что скромный отшельник, избранный папой, отправился в Рим на осле, пре- 21 Говорили, например, что кардинал Гаэтаиский Бенедикт (будущий папа Бонифа- ций VIII, а в то время статс-секретарь курии), стремясь усилить тоску отшельника по своим горам и склонить его к решению расстаться с саном, ночью через искусно проделанное отверстие в келье внушал легковерному святому, что он не должен больше оставаться в этом мире лжи; его слова Целестин V принял за божественное внушение. 22 RIS, fasc. 51, р 22.
94 С. Д. Сказкин, В. В. Самаркин зрев полагающиеся ему роскошные конные упряжки. Несомненно, что. этот сюжет толковался неистовым монахом в прямом смысле. Б. Гви пишет дальше: «Он утверждал, что второй папа — Бонифа- ций VIII, наследовавший Целестину; в тот год, когда Дольчино написал это письмо, Бонифаций в сентябре был захвачен в плен, а в октябре умер. О нем он привел слова пророка Исайи о едущих на верблюдах (Ис., XXI, 7), о церковнослужителе, который приказал воздвигнуть себе памятник, и о кажущемся живым изображении, возникшем на камне; слова пророка Авдия о посольстве Исава и место из середины пророче- ства Захарии о безумном пастыре, имеющем одну правую руку и пра- вый глаз. Он утверждал, что рука и глаз — это Карл 1, король Сици- лии, и Карл II, сын этого короля, сражавшиеся за папу против Фрид- риха» 23. Во всех этих приведенных тулузским инквизитором текстах из «Свя- щенного писания» доминируют две главные линии — обличительная и угрожающая, часто сливающиеся воедино. Приведем несколько приме- ров. В пророчестве Захарии говорится: «Поставлю на этой земле пасту- ха, который о погибающих не позаботится, потерявшихся не будет искать и больных не будет лечить, здоровых не будет кормить... Горе негодному пастуху... Рука его совершенно иссохнет и правый глаз его совершенно потускнеет» (Зах., XI, 16—17). В книге пророка Авдия об отверженном богом Исаве сказано: «Гордость сердца твоего обольсти- ла тебя; ты живешь в расселинах скал, на возвышенном месте, и гово- ришь в сердце твоем: «кто низринет меня на землю?». Но хотя бы ты, как орел, поднялся высоко и среди звезд устроил гнездо твое, то и от- туда я низрину тебя, говорит господь» (Авд., I, 3—4). Ссылки на тексты «Священного писания», содержащиеся в трактате Б. Гви, можно было бы умножить, но уже и из приведенных видны те многочисленные и поразительные для современников совпадения, на ко- торых останавливался фанатик-проповедник. В самом деле, всем были известны гордость и высокомерие обосновавшегося в гористом Ананьи папы Бонифация VIII; действительно, лучшим символом для нового пер- восвященника был не скромный осел, а важный верблюд. Учение вождя апостоликов в основном сложилось еще при жизни Бонифация VIII, и поэтому нетрудно себе представить впечатление, произведенное на сов- ременников исполнением предсказаний Дольчино. Вспомним обстоятель- ства гибели этого папы, по знаменитому выражению той эпохи, «прокрав- шегося на престол как лисица, царствовавшего как лев и умершего как собака». После оскорбления, нанесенного ему послом Филиппа IV Ф. Ногаре, он, покинутый всеми, скончался, в припадке бессильного гнева искусав свои руки. Для доверчивых слушателей, знавших эти об- стоятельства, совершенно поразительными казались приведенные Доль- чино нешдолго до смерти Бонифация VIII тексты пророчества Авдия. «Весть услышали мы от господа, и посол послан объявить народам: «вставайте, и выступим против него войною!»... До границы выпроводят тебя все союзники твои, обманут тебя, одолеют тебя живущие с тобою в мире, идущие хлеб твой нанесут тебе удар» (Авд., I, 17). Действитель- но, возможности для буквального, символического и аллегорического толкования этих текстов были почти безграничны. Третий папа, Бенедикт XI не был назван Дольчино по имени, что подтверждает нашу мысль о том, что «теория четырех пап» была созда- на до декабря 1303 г., когда было составлено письмо (сам Бенедикт XI был избран и возведен в сан первосвященника в октябре этого года). 23 RIS, fasc. 51, р. 22—23.
Дольчино и Библия 95 К этому папе у Дольчино отношение особое. Во-первых, обратим внима- ние на символику цифр, предлагаемую ересиархом: «плохой» папа сто ит на третьем (цифра важнейшая для официальной догматики) месте И, во-вторых, само положение этого паны перед последним, «добрым», определяет его понтификат как переходный к новым, справедливым по- рядкам. Обратимся к сведениям Бернарда Гви. «Третий папа, не названный им по имени, наследник Бонифация; о нем он говорил словами пророка Иеремии о посольстве Исава и далее о великом Вавилоне, где сказано: «Вот восходит он как лев от высот Иордановых» и т. д., и далее: «Кто избран»... Он утверждал, что лев — это Фридрих, сицилийский король, который, по его словам, в следующем, 1304 г. выступит против нового неправедного папы и его кардиналов с целью уничтожения всей греховной римской курин; и истребит ее пол- ностью. К самому же папе он применял то, о чем сказано у пророка Иезекииля: «Пришел конец, конец пришел на четыре края земли» 2‘. Действительно, при чтении указанных мест Библии возникает ощу- щение неизбежности страшной гибели мира в огне разрушительной борьбы. «Бегите, обратив тыл, жители Дедана, ибо погибель Исава я наведу на него... Я— открою потаенные места его, и скрыться он ие мо- жет Истреблено будет племя его, и братья его, и соседи его; и не будет его...» (Иер., XLIX, 8, 10). «Земле израилевой конец,—конец пришел на четыре края земли» (Иез., VII, 2). «От шума падения их потрясется земля и отголосок крика их слышен будет у Чермного моря» (Иер., XLIX, 21). В этих отрывках из Ветхого Завета содержится предсказа ние грядущих близких изменений (уже известен «лев»— Фридрих Си- цилийский и, возможно, лицо, о котором несколько туманно сказано у Иеремии: «Я заставлю их поспешно уйти из Идумеи и кто избран, того поставлю над нею» (Иер., XLIX, 19). Свержение ненавистных поряд- ков—не только главная, но и единственная идея трактовки Дольчино правления «третьего папы». И наступить оно должно уже в ближайшие месяцы «Четвертого папу» Дольчино также не назвал по имени; в отличие от предыдущих, он не будет избран кардиналами; правда, каким именно путем он будет «отмечен богом», вождь апостоликов не сообщает26. Значительно больше сведений о нем можно почерпнуть из тех ссылок иа «Священное писание», которые Б. Гви приписывает Дольчино27. Ин- квизитор упоминает о ветхозаветных пророках Исайе, Авдии, Иезекии- ле, а также — о Филадельфийском ангеле Апокалипсиса. Тексты рисуют следующую картину. Приход «святого папы» связан с катастрофами: «И дом Иакова бу дет огнем, и дом Иосифа — пламенем, а дом Исавов — соломою: зажгут его и истребят его, и никого не останется из дома Исава.. И придут спа стели на гору Сион, чтобы судить гору Исава,—и будет царство госпо- да» (Авд., I, 18, 21). Итак, установление «царства господня» связано с неизвестными «спасителями». Другое место пророчества Авдия дает больше оснований для намеков на короля Сицилийского: «И завладе- * 25 2i RIS, fasc. 51, р. 23. 25 Здесь мы еще раз подчеркиваем свое несогласие с Е. Дюпре Тезейдером (см. выше, стр. 91), отрицающим возможность теоретического обоснования апостоликами во- оруженной борьбы и восстания; вышеприведенные тексты дают нам полное осно- вание для противоположного утверждения а« Вообще фигура этого «святого папы» туманна и неясна для исследователей (как, вероятно, она была неясна и самому Дольчино); не исключено, что в некоторых случаях под «четвертым папою» подразумевается сам ересиарх. 27 RIS, fasc. 51, р. 23.
«6 С. Д. Сказкин, В. В. Самаркин ют те, которые к югу, горою Исава» (Авд., I, 19). Однако в целом сле- дует признать, что приведенные тексты не дают возможности конкрети- зировать представление Дольчино о приходе «четвертого папы». Еще более неопределенны слова Иезекииля: «Так говорит господь бог: горе пастырям израилевым, которые пасли себя самих! не стадо ли должны пасти пастыри?... Вот, я — на пастырей... и не дам им более пасти овец... Я буду пасти овец моих и я буду покоить их, говорит господь бог». (Иезек., XXXIV, 2, 10, 15). Зато совершенно четко нарисована картина правления «святого папы». «И я, господь, буду их богом, и раб мой Давид будет князем среди них... Дарую им... благословение, и дождь буду ниспосылать в свое время... И полевое дерево будет давать плод свой, и земля будет да- вать произведения свои; и будут они безопасны на земле своей, и узна- ют, что я господь, когда сокрушу связи ярма их и освобожу их из руки поработителей их... Они будут жить безопасно, и никто не будет устра- шать их... И не будут уже погибать от голода на землей терпеть посрам- ления от народов» (Нез., XXXIV, 24, 26—29). Трудно выразить более определенно чаяния народа — отсутствие угнетения, мирная жизнь и «хлеб насущный» — вот идеал «царства божия» в представлении низов; понятно, почему проповедь Дольчино нашла такой живой отклик в мас- сах. Вместе с тем использование вождем апостоликов именно этого места библейских пророчеств ярко характеризует всю его теорию в це- лом: в основе ее лежат конкретные практические цели, реальные инте- ресы народа. Такова «теория четырех пап» Дольчино. Возможно, критически настроенному читателю покажется недоста- точно убедительным наш метод анализа взглядов проповедника, вкла- дывающий, на первый взгляд слишком вольно, библейские тексты в уста Дольчино. Очевидно, есть смысл оговорить эту методику подробнее, имея в виду, что в некоторых случаях мы не обладаем иным способом рас- шифровки взглядов вождей народных движений. Прежде всего следует еще раз подчеркнуть, что Дольчино действи- тельно использовал указанные тексты из Библии для доказательства своих положений: никаких оснований для оспаривания сообщений Б. Гви ни у нас, ни у других исследователей движения апостоликов не существует Вышеприведенные отрывки из «Священного писания» не просто подтверждают концепцию ересиарха, известную по многим дру- гим источникам, но и углубляют, развивают ее. Проблема состоит, сле- довательно, не в том, чтобы ставить под сомнение сам факт обращения Дольчино к текстам Библии, а в том, чтобы выяснить, с какой подроб- ностью, с какой степенью глубины он их использовал. Но эта задача требует, несомненно, крайней осторожности—как в самом процессе ис- следования, так и в выводах. Поэтому необходимо пояснить нашу пози- цию более подробно. Во-первых, мы нигде не утверждаем, что Дольчино высказывал те или иные взгляды именно в такой форме, в таких выражениях, какие мы привели выше. Речь идет лишь о том, что он не мог не затрагивать при- веденные выше вопросы, ибо они составляют главное содержание использованных им мест Библии. Таким образом, мы разбираем здесь не буквальное содержание, а основные сюжетные линии проповеди Дольчино. Естественно, что решающим условием правомерности такого анализа является правильное выделение этих сюжетов, определение существа содержания библейского текста, отсутствие в нем иного, про- тивоположного смысла. Это —conditio sine qua non данного подхода к источнику.
Дольчино и Библия 97 Во-вторых, уверенность в том, что Дольчино трактовал указанные сюжеты именно в указанном выше направлении, дает нам знание мето- да, который использовал Дольчино. Получивший типичное для той эпо- хи образование, «Дольчино остался внешне выучеником церкви, сыном своего времени»28. Поэтому его подход к текстам «Священного писа- ния» ограничивался обычной, богословской методикой — буквальное, символическое, моральное и аллегорическое истолкование. Конечно, в некоторых случаях и такая методика давала почти неограниченные воз- можности для необузданной фантазии ересиарха, однако, указывая, как правило, те направления, в которых она могла идти, мы не можем го- ворить, что она дошла до таких-то определенных границ, как не гово- рим и о тех конкретных выводах, которые делались самим Дольчино из известных нам посылок. В этом, как нам представляется, и должна про- являться удвоенная осторожность исследователя данного вопроса. Итак, тщательное изучение текста библейских книг и исключитель- ная осторожность самого исследователя — требования, предъявляе- мые к любому исследованию — в данном случае, при анализе взглядов революционеров-еретиков, приобретают особое значение. Конечно, и соблюдение этих требований не всегда гарантирует положительные ито- ги. Результаты такого подхода неизбежно содержат какую-то долю предположительности. Однако правильность выводов может быть про- верена другими путями, хотя возможности для этого предоставляются не часто. Проверим наши выводы другими наблюдениями. Возьмем вопрос о путях установления «царства божия» на земле. По Апокалипсису оно устанавливается следующим путем. Вначале — период апостольской проповеди, продолжающийся 1260 дней, затем — царство Антихриста, после этого — Страшный суд и 1000-летнее царство добра и справедли- вости. Что же говорит об этом Дольчино? В своем первом письме (август 1300 г.) он исходит из того, что об- щество переживает этап, предшествующий приходу Антихриста. Вскоре, утверждает он, наступит трехгодичный период (т. е. период «проповеди» учения), во время которого погибнут все «преследователи» его сторон- ников во главе с Бонифацием VIII, на смену которому придет новый, «святой» папа; правление последнего сменится царством Антихриста. В этой теории интересно подчеркнуть два момента. «Святой» папа при- ходит сразу же на смену Бонифацию VIII, т. е. между будущим «вто- рым» и «четвертым» папами пока нет «третьего». Иными словами, тео- рия перехода к новым порядкам в первом послании выглядит пока еще неразработанной. Второе наблюдение приводит к подобному же выводу. Мы видим у Дольчино не 42-месячный (3,5 года), а 36-месячный (3 го- да) период «мирной пропаганды», т. е. и здесь взгляд Дольчино на бу- дущие события носит еще нечеткий, туманный характер. Основной ак- цент первого послания делается на временах прошедших, а не будущих. Главное его содержание — в изложении четырех «образов жизни» чело- вечества и четырех состояний церкви29. Складывается впечатление, что целью этого послания было общее теоретическое обоснование концеп- ции апостоликов, а не разработка каких-либо конкретных вопросов. С этих позиций вполне закономерно выглядит помещение здесь «тео- рии семи ангелов», также почти сплошь относящейся к прошлому и со- держащей лишь общие инвективы в адрес церкви и общие пророчест- ва о грядущих бедствиях. 28 С. Д. Сказкин. Первое послание Дольчино, стр. 123. 29 Подробнее об этом см. там же. 7 Средние века. в. 38
98 С. Д. Сказкин, В. В. Самаркин Второе послание (1303 г., декабрь) гораздо конкретнее первого. Собственно, оно полностью посвящено грядущим событиям: первую по- ловину его занимает «теория четырех пап», вторую — описание трех «трудом наполненных» лет. В чем же заключается эта конкретность? Дольчино прямо датирует трехлетний период «проповедничества»— 1303, 1304, 1305 гг.,—который, следовательно, уже начался. Дольчино по имени называет «второго», выдвигает нового, «третьего» папу и за- являет, что в следующем, 1304 г. тот будет свергнут. Тогда же, т. е. в 1304 или 1305 г., придет к власти четвертый, «святой» папа. При нем апостолики, до того скрывавшиеся от преследований, «открыто предста- нут перед всеми... Сокрушив всех злодеев, они будут править и идеи их будут плодоносить до конца света»30. Итак, в сравнении с первым посланием второе отличается своей кон- кретностью, если не сказать больше — практической целеустремленно- стью. Правда, здесь акцент сделан на ближайших двух-трех годах; дальнейшие же этапы (установление власти Антихриста, ее крушение и переход к царству добра и справедливости) совершенно не расшифро- ваны. Но было бы неисторично требовать от еретика XIV в., взгляды ко- торого к тому же дошли до нас в пристрастном изложении его врагов, ка- кой-либо законченной системы. Еще большая конкретизация будущих событий дается в так называ- емом третьем письме Дольчино31, причем самой подробной разработке здесь подвергаются именно последние этапы перехода к «царству бо- жию», которым не было уделено внимания в первых письмах. В третьем письме, относящемся ко времени самого восстания, трехлет- ний срок мирной проповеди отодвигается на будущее, на то время, когда Дольчино станет «святым папою». Тогда он объявит о пришествии Ан- тихриста, а после его прихода со своими последователями «вознесется в рай». После падения Антихриста они сойдут на землю и возвестят на- ступление царства божия32. Показательно, что в этом послании уже не нашлось места ни «теории семи ангелов», ни «теории четырех пап», о них даже не упоминается; они сослужили свою службу и здесь были бы неу*местны. Акцент этого послания — на будущих временах, на, так ска- зать, «далеком будущем». Естественно, что в условиях смертельной борьбы и ужасающих тягот и лишений, которым подвергались осажден- ные апостолики, акцент этот имел огромное пропагандистское значение, был вызван реальными потребностями. Итак, перед нами — развернутая теория, находящаяся в стадии раз- работки отдельных ее сторон. Самое важное для пас в ней — то, что здесь, органически сливаясь с основными ее положениями, присутству- ют целые разделы библейского текста, превращенные в практические «теории» — «теория семи ангелов» и «теория четырех пап». Библейская теория п сектантская практика слились в творчестве и деятельности Дольчино воетпно. Этот конкретный факт свидетельствует об огромной важности библейских текстов для теорий и деятельности апостоликов. Данное наблюдение может послужить основой для разнообразных вы- водов, касающихся многих проблем. Нам бы хотелось остановиться лишь па одной. 30 RIS, fasc. 51, р. 23. 31 О кем внергые упомявтл в свеем трактате Б. Гви: «Дольчино написал три письма и адресовал их всем христианам и особенно своим последователям» (Ibid., р. 19). Очевидно, о нем пишет анонимный современник, излагая взгляды Дольчино, относя- щиеся предположительно к 1305 г. 32 Ibid., р. 9.
Дольчино и Библия 99 Еще Ф. Энгельс обратил внимание па тот факт, что многие револю- ционеры-бунтари средневековья были низшими священниками или мо- нахами. Действительно, Джон Болл, Ян Гус, Томас Мюпцср и фра Дольчино так или иначе готовили себя к этой деятельности. Ф. Энгельс объяснял это в частности тем, что такие люди близко стояли к народу, хорошо знали и чувствовали его нужды и беды 33. Возможно, есть и дру- гая сторона проблемы: этим людям, прошедшим специальную подготов- ку, было легче найти путь к пароду, добиться лучшего понимания с по- мощью библейских текстов и образов — универсального ключа к душам современников. И поэтому столь большое место, которое занимали Апо- калипсис и пророчества в творчестве и деятельности Дольчино, возмож- но, не является следствием каких-либо специфических качеств его лич- ности, а отражает реальные особенности идеологической жизни той эпохи. Riassunto dell’articolo di S. D. Skazkin e V. V. Samarkin «Fra’Dolcino e la Bibbia» (sulla questione dell’esegesi della Sacra scrittura come mezzo della propaganda rivoluzionaria nel Medioevo) 11 saggio e dedicate all’analisi delle enunciazioni teoriche di uno dei massimi eretici del Medioevo, Fra’Dolcino. Analizzando i passi della Bib- bia, ai quali, secondo le testimonianze coeve, si riferiva Fra’Dolcino nelle sue orazioni, gli autori del saggio esaminano non solo 1’evoluzione delle teorie dell’eresiarca, ma anche i procedimenti chc egli ha usato nella sua attivita propagandistica. Particolare attenzione ё dedicata dagli autori alle due teorie del capo degli apostolici, cioe alia «teoria delie sette chiese» e alia «teoria dei qua- ttro papi». Svelandone il significato piu intimo gli autori sottolineano con forza il posto che esse occupano nell’evoluzione delle concezioni di Fra’Dolcino. La prima lettera dell’eresiarca (anno 1300) contiene accuse all’indirizzo della Chiesa romana e generiche profezie sulle imminent! calamita, ma gia nella seconda (anno 1303) 1’attenzione principale ё de- dicata a question! piu concrete, cioe alia determinazione del tempo in cui verra abbattuta la Chiesa romana, che secondo le convinzioni di Fra’Dol- cino doveva avverarsi pochi anni dopo: questa concretezza si fa maggiore nel messaggio ipotetico del 1305. Basandosi su queste considerazioni gli autori confutano 1’assunto dominante nella istoriografia italiana contem- p.oranea per cui la rivolta capeggiata de Fra’ Dolcino sarebbe stata un fe- nomeno casualc chc non ha avuto nessun legaine con la teoria degli apo- stolici. Gli autori, analizzando i procedimenti addottati da Fra’ Dolcino nei suoi riferimenti al testo della Santa scrittura, propendono per la segnentc conclusione: Fra’ Dolcino ricorrc ai metodi in uso all’epoca, cioe alia in- terpretazione lettcralc, allegorica, tropologica e a quella anagogica. 33 См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 7, стр. 352.
Л. А. КОТЕЛЬНИКОВА ИТАЛЬЯНСКИЙ ГОРОД РАННЕГО СРЕДНЕВЕКОВЬЯ И ЕГО РОЛЬ В ПРОЦЕССЕ ГЕНЕЗИСА ФЕОДАЛИЗМА Правомерна ли постановка проблемы о роли города в процессе ге- незиса феодализма, поскольку средневековый город как социальное яв- ление в Европе в целом возникает лишь в X—XI вв., т. е. к концу пери- ода раннего средневековья и — соответственно — периода становления феодализма в западноевропейском обществе? Автору статьи представляется оправданным изучение этого вопроса применительно к Италии прежде всего потому, что именно в Италии немало городов не только сохранились от античной эпохи, но уже и в раннее средневековье были значительными для того времени админист- ративными и культурными центрами с развитым ремесленным произ- водством и оживленной торговлей. К. Маркс писал в «Капитале» об исключительном развитии итальянских городов в средние века, особо подчеркивая, что они сохранились «по большей части еще от римской эпохи» Итак, существование раннесредневекового итальянского горо- да как социального явления не подлежит сомнению. Отсюда естественно стремление выяснить его роль и влияние в обществе, составной частью которого он являлся, и прежде всего его воздействие на основной про- цесс развития раннесредневекового общества — процесс генезиса фео- дализма. Но при этом возникает ряд вопросов. Какова была сущность этих раннесредневековых городов? Не выра- зилась ли преемственность между ними и римскими городами лишь в сохранении стен и укреплений, в то время как в своей основе эти го- рода в VI—X вв. были уже новыми, феодальными (либо вообще не су- ществовали)? Или же эти города полностью унаследовали неизменность слагающих античный (римский) город элементов и прежде всего антич- ную форму собственности как основу существования города, являясь инородным телом — осколком рабовладельческой формации в организ- ме феодализирующегося общества? Тогда по мере успехов процесса фе- одализации они должны были прийти в упадок. Наконец, не следует ли рассматривать город раннего средневековья как особое явление, качест- венно отличное как от позднеантичного, так и от собственно феодально- го города, специфика которого объяснялась его существованием в пери- од становления феодального общества? Объем настоящей статьи не позволит нам дать сколько-нибудь пол- ный и развернутый ответ на все эти вопросы. Нам придется ограничить нашу задачу. Предметом рассмотрения здесь будут не только и не столь- ко города Италии раннего средневековья как таковые, сколько их роль в процессе генезиса феодализма. Но прежде всего — по возможности кратко — охарактеризуем поздне- римский город. «Страной городов» назвал Италию еще Страбон. В Римской империи 1 К. Маркс и Ф Энгельс. Соч., т. 23, стр. 728, прим. 189. Ср. там же, т. 3, стр. 52.
Итальянский раннесредневековый город 101 насчитывались тысячи городов. Как и другие античные города, римские полисы составляли неразрывное целое с их округой. Граждане города были коллективом земельных собственников, которому принадлежала земля на территории как самого города, так и его округи 2. Вместе с тем многие римские города являлись одновременно цент- рами ремесленно-торговой активности, политической, административной и культурной жизни3. Кризис рабовладельческого способа производства повлек за собой и упадок большого числа городов, основанных на античной форме собст- венности, прежде всего в Западной империи. Основные черты его проявления общеизвестны. Упадок городов вы- разился в сильном сокращении ремесла и торговли, расстройстве монет- ного обращения. Росло крупное землевладение, ограничивалось город- ское самоуправление, приходила в упадок муниципальная организация. Однако было бы ошибкой и упрощением рассматривать эволюцию позднеримского города по всей Италии однозначно. В первую очередь это относится к городам северной Италии, но не только к ним. Так, не потеряли своего значения Таранто, Неаполь, Анкона, Чивитавеккья Бе- невенто, Лукка. Сокращение населения одних городов в некоторой сте- пени компенсировал подъем других. В Риме при Валентиниане насчиты- валось приблизительно 1 млн. человек, площадь города составляла бо- лее 1000 га. Но во второй половине IV—начале V в население города на- чало сильно сокращаться. Милан в IV в. был одной из столиц Западной Империи. Его площадь равнялась 120 га. В IV в. еще относительно богатыми и населенными, с продолжавшей- ся в них ремесленно-торговой деятельностью, были Турин, Верона, Акви- лея, Виченца, Болонья, Пьяченца, Модена, Парма, Павия, Падуя и др. Эти города оказывали немаловажное экономическое воздействие на окружающую город территорию, еще формально входившую в его со- став. Пригородные поместья, принадлежавшие цизальпинским посессорам, которые жили большую часть времени в городах, сохраняли довольно активную связь с городским рынком (в том числе и для приобретения товаров повседневного спроса). С колонатных держаний и сданных в аренду земель собственникам поступали как денежные чинши, так и «профилированные на сбыт» оброки продуктами, которые держатели подчас сами доставляли в города. В подобных имениях продолжал при- меняться труд посаженных на землю рабов, но все более значительную часть зависимого населения имения составляли колоны и арендаторы. Домениальные земли обрабатывались посаженными на землю рабами и наемными работниками. Они нередко засевались пшеницей, шедшей на продажу в близлежащие города и даже на экспорт, но уже тогда они не играли определяющей роли в имении ‘. 2 См. К- Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 46, ч. I, стр. 465, 470, 471; Е. М. Штаерман. Эво- люция античной формы собственности и античного города.— ВВ, т 34, 1973, стр. 3—14. 3 Дж. Луццатто. Экономическая история Италии. М., 1954, стр. 91—92, 95—96; F. Carli. Il mercato nell’alto medio evo. Padova, 1934, p. 10, 65—72; A. H. M. Jones. The cities of the Roman empire. Political, administrative and judical institutions. Eco- nomic and social institutions.—«La Ville», vol. 2, Recueil de la society Jean Bodin, VII Bruxelles, 1955, p. 193—194; P. S. Leicht. Operai, artigiani, agricoltori in Italia del secolo VI al XVI. Milano, 1946, p 1—6; idem. Le Corporazioni romani ed arti me- dioevali. Torino, 1937, p. 41—55; G. Mengozzi. La citta italiana nell’alto Medio evo. Firenze, 1931, p. 3—81. ‘ L Ruggini Economia e societa nell’Italia Annonaria. Milano, 1961, p. 60—90; G. Mar- tini. Leta romanobarbarica. Milano, 1967, p 136—137; Kn. Hannest ad.. Involution des ressources agricoles de 1’ltalie des 4-eme au 6-eme siecle de ndtre ere. Kebenhavn, 1962, p. 84—85.
102 Л. Л. Котельникова Очевидно, само существование позднеримских городов не только сдерживало происходивший процесс натурализации поместий, но и за- медляло тесно связанную с ним тенденцию подчинения власти частного земельного собственника лично свободных арендаторов, развитие «про- тофеодальных» элементов их зависимости от землевладельцев. Но од- новременно имело место и явление противоположного плана. Те же го- рода, основанные еще в значительной степени па античной форме соб- ственности, с сохранением — в той или иной степени —рабского труда в разных отраслях городского хозяйства и административных служб, з лице своей правящей верхушки препятствовали сколько-нибудь ради- кальной трансформации статуса поместных сервов, в том числе и поса- женных на землю, и тех же колонов. Собственниками этих сервов и колонов (и это весьма существенно), как правило, были горожане, имев- шие тех же самых рабов в своем городском доме, или в принадлежав- шей им ремесленной мастерской, или же в пригородном поместье. С конца V в. в истории городов наступила новая эпоха. Дальнейшее развитие общества по пути к феодализму было несовместимо с антич- ным городом, основанным па античной форме собственности, но не с городом как социально-экономическим явлением, возникшим в результа- те общественного разделения труда5. Каким же был итальянский город в V—X вв., в какой мере он сохра- нил (или не сохранил) преемственность с римским городом и — глав- ное— как влиял он на общественно-экономические процессы, шедшие в окружающей периферии, и прежде всего на особенности процесса фео- дализации? В истории раннесредневековых городов Италии нам представляется целесообразным выделить два периода: конец V—VII вв. и VIII—X вв., что обусловливается особенностями эволюции социально-экономической структуры общества в целом, неразрывной составной частью которого был город. В остготской Италии конца V—VI в. наблюдается определенный подъ- ем городов, как пришедших в упадок в III—IV вв., так и сохранивших относительную стабильность статуса даже и в этот период. Кассиодор писал о восстановлении и укреплении «многих городов», о строительст- ве «достойных восхищения дворцов». Воздвигались и восстанавливались городские стены, мосты, дороги, водопроводы в Риме, Равенне, Вероне, Парме, Павии, Тичино, Сполето, Сиракузах, Падуе.. От Римской империи сохранились государственные оружейные мастерские в Кремоне, Ман- туе, Вероне, Павии, Лукке, Конкордии и некоторых других городах. Государственные монетные дворы существовали в Риме, Равенне, Тичи- но, Милане. Изготовлялись металлические латы и панцири, мечи, щиты, копья, различные специализированные сельскохозяйственные орудия, предме- ты украшения. Среди городских ремесленников, так же как и среди на- емных работников, были свободные и рабы. Во время войны Византии с остготами итальянские города вновь претерпели многочисленные бедствия и разрушения. После завоевания Италии византийское правительство предприняло ряд мер для восста- новления разрушенных и пришедших в запустение городов и их ремес- ленных производств. 5 См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 3, стр. 49—50; Е. М. Штаерман. Указ, соч., стр. 13.
Итальянский раннесредневековый город 103 Ремесленники имелись и в деревнях, и в виллах крупных землевла- дельцев (светских магнатов, церкви, короля) “. Однако безусловно пре- обладающим и достигшим высокого уровня было городское ремесло. Несмотря на сокращение в целом городского землевладения в результа- те завоеваний и конфискаций остготов, спецификой Италии оставалась тесная связь с землевладением значительного числа более пли менее со- стоятельных городских ремесленников— менял, золотых дел мастеров, портных, которые приобретали в округе имения, населенные зависимы- ми людьми (не говоря уже о такой связи с владением землей ремеслен- ников — сельских жителей). Средиземноморская торговля, в которой Италия играла активную роль, в результате варварских завоеваний и после падения Римской им- перии уменьшилась в объеме, но отнюдь не прекратилась. Ее объектами были прежде всего предметы роскоши и сравнительно редкого потребле- ния. Ио довольно важное место в торговле, как внешней, так и внутрен- ней, занимали п такие товары, как вино и зерно ’. В сельских местностях или близ небольших городов периодически устраивались ярмарки, значение которых постепенно возрастало. Богатые купцы играли важную роль в жизни города8. Особую ка- тегорию купечества представляли negotiators, одновременно нередко являвшиеся и судовладельцами, которые покупали и перевозили пшени- цу, получая субсидии от государства и извлекая при этом значительные прибыли. В торговле активно участвовали и земельные магнаты провин- ций, приобретавшие пшеницу у собственников среднего достатка и пере- продававшие ее вместе с продукцией собственных имений. Итак, большинство итальянских городов V—VII вв. являлись поли- тико-административными и церковными, по в то же время и торговыми центрами, значение которых определялось как внешней торговлей со странами Востока (главным образом предметами роскоши и так назы- ваемого редкого потребления), так и региональной торговлей в Среди- земноморье (где объектами торговли были и предметы роскоши, и това- ры повседневного спроса), а также продолжавшимися активными тор- говыми связями с близлежащей сельской округой. В городах сохрани- лось и довольно развитое ремесло, и хотя оно в немалой степени было ориентировано на внешнеторговую деятельность, город оставался глав- ным поставщиком ремесленных изделий в округе. Социальная структура городского населения этой переходной эпохи, в которой сочетались элементы римского рабовладельческого уклада (далеко еще не исчезнувшие) с зарождавшимися феодальными отноше- ниями, была довольно сложной: городская знать, средние и мелкие по- сессоры, богатые купцы и ремесленные мастера, клирики и лица свобод- ных профессии, рядовые ремесленники и мелкие торговцы, городская бед- нота, колоны и рабы, свободные арендаторы, державшие земли в горо- де и городской округе. Административное устройство города также отражало его переход- ный характер от античного к средневековому городу. В городе V—VII вв. сохранялись еще муниципальные учреждения — курии, хотя их упадок проявлялся весьма явственно. Круг дел, рассмат- ривавшихся куриями, сильно сократился. 6 3. В. Удальцова. Италия и Византия в VI веке. М., 1959, стр. 115—120, 481 482; Кп. Hannestad. Op cit., р 72—87. 7 3. В. Удальцова. Указ, соч., стр 480—481. F. Vercauteren. La circulation des marc lands cn Europe occidentale du VI au X siecle: aspects economiques et culturels — «Centri e vie di irradiazione della civilta nell alto Medio evo> Spoleto, 1964, p. 396; Kn Hanncs- tad. Op. cit., p. 28, 37, 44—51. 8 3. В. Удальцова. Указ, соч., стр. 480—488.
104 Л. А. Котельникова В VI в. как в административно-финансовых делах, так и в судебных, и во всем комплексе дел, связанных с благоустройством городов и под- держанием в них порядка, городские магистраты все больше уступают место кураторам и дефензорам, игравшим немалую роль в городах уже в IV—V вв., а с VII в.—епископу, особенно с превращением большин- ства городов в центры диоцезов9. Изменилось и само понятие города — прежнего полиса. Теперь поня- тие «город» (civitas) включало обычно территорию непосредственно го- рода (urbs) него ближайших предместий (suburbium). Городская округа (territorium) приобрела самостоятельное значение. Поселение варваров-остготов, а позже лангобардов на территории го- родских общин внесло некоторые существенные изменения прежде все- го в политическом и (хотя и в меньшей степени) в социально-экономиче- ском плане (управление городом, его этническая и социальная структу- ра, городское землевладение). Вместе с тем посессоры позднеримского типа — представители администрации, купцы и ремесленники—продол- жали сохранять свое значение, хотя и утратили часть своих земельных владений и доходов. Постоянное местожительство в городе придавало им определенный социальный вес в обществе, чего не имели (пли имели в меньшей мере) те, кто постоянно проживал в деревне. Как это явление сказалось на структуре вотчины, характере обязан- ностей арендаторов и колонов? Как уже отмечалось, в императорскую эпоху крупные итальянские поместья не представляли собой обособленных хозяйств, подобных аф- риканским сальтусам и виллам Северной Галлии и Британии. В конце V—VI в. сельские имения магнатов, церкви и фиска также не были пол- ностью исключены из системы товарно-денежных отношений, центром которой являлся город. Довольно значительная группа городского на- селения— ремесленники, торговцы, клирики, лица свободных профессий, наемные работники являлись постоянными потребителями реализуемой па городском рынке сельскохозяйственной продукции. В то же время куп- цы и хозяева ремесленных мастерских, имевшие земли в городе и окру- ге, не только получали оттуда продукты для собственного потребления, но и продавали их на городском рынке. Нужные им ремесленные изде- лия поступали к ним, если не из собственных городских мастерских, то из соседних в том же городе, во всяком случае у них не было нужды в сколько-нибудь обширном производстве их в сельских поместьях. Относительно развитые торговля и ремесло в значительной мере обусловливали довольно широкое распространение денежных чиншей в конце V и в VI в. среди платежей арендаторов; натуральные платежи здесь занимали меньшее место. Колоны разных разрядов отличались по степени их личной несвободы, но обычно в той или иной мере были при- креплены к земле. Помимо денежных чиншей, они вносили и натураль- ные платежи (которые у них, как правило, преобладали), в том числе при вступлении в брак; барщину же несли весьма редко и обычно в раз- мере 1—3 дней в неделю. Как видим, личная свобода колонов была по- прежнему ограничена, но тем не менее в их положении имелись отличия от колоиов и посаженных на землю рабов (servi casati) Поздней Им- перии. Отсутствие нужды в крупном домениальном хозяйстве (как, очевид- но, и нехватка рабочей силы) приводило к тому, что владения крупных ® 3. В. Удальцова. Указ, соч., стр. 128—135, 489—49Г, G. Fasoli. Dalia civitas al comune neli’italia settentrionale. Bologna, 1969, p. 23—25, 85—86.
Итальянский раннесредневековый город 105 собственников (в том числе купцов и богатых ремесленников) в подав- ляющей своей части представляли собой комплексы земель, в которых господская часть не занимала сколько-нибудь существенного места; ос- новная же масса земель сдавалась в аренду10 11. Таким образом, в V—VII вв. город как социально-экономическое яв- ление, административный и торгово-ремесленный центр сохранился, хотя его характер претерпел некоторые существенные изменения. Но с конца VI в. и в VII в. наблюдается определенный спад городской актив- ности, связанный в значительной мере с лангобардским завоеванием и вызванными им опустошениями. Но город в Италии конца V—VII вв.,— разумеется, еще не феодаль- ный. В Италии — центре бывшей Римской империи — вплоть до VIII в. тенденция к феодализации проявляется еще недостаточно явственно, господствующей она становится в следующем столетии. Позднерпмский экономический и общественный строй (правда, уже значительно транс- формировавшийся) в конце V—VII вв. оказывал еще подавляющее влия- ние на течение исторического процесса. Завоевание Византии не внесло также какого-либо противодействия этим тенденциям. Соответственно и в городе этой эпохи элементы позднеантичного го- родского строя, хотя и в измененном виде, занимали еще господствую- щее место. Воздействие же общинно-родовых отношений варварского общества в Италии этого периода оказалось гораздо более медленным и — глав- ное— недостаточно глубоким для того, чтобы стать решающим факто- ром процесса феодализации, который происходил с преобладающим влиянием элементов позднеримского общественного строя в синтезе с элементами общинно-родового строя варваров. Было бы неправомерно отождествлять ранне-средневековый и тем более средневековый город с позднеантичным civitas, не видя качествен- ного различия в его социальной и экономической структуре, как это свой- ственно сторонникам теории континуитета (Ф. Савиньи, Л. Гартманн, Э. Майер, А. Допш, Э. Эннен). Вместе с тем неприемлема и та точка зрения, согласно которой, как писал Ф. Веркаутерен, утверждается, что средневековый город ничем не обязан civitas ”. Многие современные буржуазные историки, признавая тот факт, что большинство городов Италии ведут свое происхождение от римской эпо- хи, не разделяя взглядов сторонников континуитета, в то же время под- черкивают и их новые черты в связи с существованием в недрах обще- ства с иным экономическим и социальным строем (см. труды Ф. Вер- каутерена, Дж. Фазоли, В. Гётца и др.). Однако придерживаясь взгляда на феодализм как на социально-политическую структуру, основанную на вассально-ленных связях, названные ученые, как правило, не стре- мятся выяснить место и роль городов в системе феодального способа производства и всей феодальной экономической и общественной струк- 10 Дж. Луццатто. Экономическая история Италии, стр. 86—88, .171—173; 3. В. Удаль- цова. Указ, соч., стр. 460—474; L. Ruggini. Op. cit., р. 242—258. 11 F. Vercauteren. La ville en Europe du IV au Xl-me siecle.— In: «Citta, mercanti. dottri- ne nell’economia europea dal IV al XVIII secolo. Saggi in memoria di Gino Luzzatto», Milano, 1964, p. 22—23. Подробный обзор литературы континуитета см.: W. Goetz. Die Entstehung der itali- enischen Kommunen. Miinchen, 1944, S. 105—116. Критику теории континуитета см.: В. В. Стоклицкая-Терешкович. Основные проблемы истории средневекового города X—XV вв. М., 1960; С. М. Стам. Экономическое и социальное развитие раииего горо- да (Тулуза XI—XIII вв.). Саратов, 1969. См. также рецензию Б. Тёпфера (В. Тбр- fer) на новую книгу Э. Эннен («Deutsche Literaturzeitung fur Kritik der internatio- nalen Wissenschaft», Jahrg. 94, Heft 9, Berlin, 1973).
106 Л. А. Котельникова туры (в том числе и в период ее образования), и, естественно, не инте- ресуются вопросом о качественном своеобразии позднеантичиого, ран- нефеодального города и города периода расцвета феодализма. Что представляли собой города Италии в VIII—X вв ? В VIII—IX вв. город по-прежнему являлся прежде всего админист- ративным, финансовым и военным, а также культурным и церковным центром, но он не утратил и своих ремесленно-торговых функций, при- чем в середине IX в.— X в. последние сильно возросли (что и позволяет его считать городом как социально-экономическим явлением). Город сохранил еще римский план, в том числе римское деление на четыре части, а также суббург и полосу шириной в милю, принадлежавшие не посредственно городу. В центре города располагалась башня как сим- вол власти завоевателей — лангобардов. Вблизи башни — королевский двор, местопребывание правителя города — герцога или гастатьда, на- значаемого королем и сменившего епископа — главу прежнего ci vitas V—VI вв. В каролингское время во главе городов были поставлены графы, непосредственно зависимые от императора Графы подчинялись епископу, церковному главе диоцеза, обычно (но не всегда) совпадавшего с округой (territorium) города. Постепенно на протяжении IX—X вв. власть епископа снова все более усиливается, в его руках сосредоточивается н высшая административная власть в го- роде и округе. Некоторые епископы были даже в числе императорских посланцев. Многие епископы приобретают графские титулы. Власть епископов значительно возрастает в результате приобретения ими иммунитетных привилегий. Борьба рождавшихся коммун за самоуправление в X в.— это в первую очередь борьба с сеньором города — епископом. Тем не менее уже в лангобардской Италии и в более позднее время, в конце VIII—IX в. в городах можно видеть зародышевые формы буду- щего городского самоуправления. В лангобардское время это — собрание горожан на площади перед церковью (conventus ante ecclesiam), где обсуждались вопросы ремонта и восстановления городских стен, дорог и общественных зданий, распре- делялись налоги, разбирались торговые дела и мелкие правонарушения в городе. Эти городские ассамблеи и возглавлявшие их чиновники—curator и procurator — были в некоторой степени наследниками прежних (поздне- римских) муниципальных учреждений, однако их деятельность протека- ла уже в рамках иной формирующейся социальной и экономической системы, в феодализирующемся обществе. По существу, это были заро- дыши будущих городских советов — важнейшей организации самоуправ- ления средневековых коммун. В то же время самый факт наличия этих институтов свидетельствовал, и в свою очередь предполагал существо- вание немалого слоя мелких и средних свободных собственников, при- влекаемых к участию в их работе. В пион среде функционировали и при иадлежали к пион (чем в античном городе) социальной прослойке пред- ставители зажиточных горожан, нередко из феодализирующихся земле- владельцев, допущенные к участию в судебном разбирательстве,— ска- бины, adstantes. Скабины избирались графом с согласия населения. Они должны были участвовать вместе с графом в судебных заседаниях, помогать ему в розыске преступников, удостоверять подлинность нотариальных актов Компетенция городского собрания в IX в. была расширена, в нее вхо- дило наблюдение за сохранением и ремонтом общественных зданий и крепостных сооружений, военной защитой города и созывом городского
Итальянский раннесредневековый город 107 ополчения, надзор за соблюдением правил относительно мер и весов, распределение десятины и других налогов, решение споров из-за муни- ципальных земель или участков, находившихся в собственности горожан, принятие новых людей в число полноправных граждан города. Представители горожан (прежде всего из наиболее состоятельных их слоев) — кураторы, прокураторы, экзакторы — осуществляли надзор за общинными землями, рынками и ярмарками, заботились о поддержании в порядке стен, дорог и общественных зданий 12. Что можно сказать об уровне экономического развития городов Ита- тии в VIII—X вв ? В последнее время в итальянской литературе все более подвергается сомнению ранее бытовавшее мнение о том, что лангобардское нашествие привело к разрушению и почти полному упадку многих из тех городов, которые сохранились от римской эпохи и существовали в остготско-ви- зантийской Италии. Безусловно, разрушения и упадок имели место, так же как и убийства и изгнание многих знатных римлян. Однако вовсе не все посессоры покинули города, потеряли свои земли или были убиты. Совершенно недостаточно и свидетельств о потере ими личной свободы. Если некоторые города (например, Тортона, Луни) действительно пришли в упадок в VIII—X вв., то другие, напротив, не только продол- жали существовать, но и постепенно набирали новую силу. Во времена Лиутпранда (VIII в.) получили привилегии чеканка мо- неты Павия, Милан, Кастельсеприо, Оледжо, Верчелли, Тревизо, Вичен- ца, Пьяченца, Луни, Пиза, Лукка, Ппстойя, Кыозн, Капуя, Беневенто, Сполето. Это являлось важным показателем их роли в государстве. Они были резиденциями герцогов, центрами более или менее многочислен- ного лангобардского населения, пунктами большого торгового и страте- гического значения. Найдено достаточно доказательств значительного развития у ланго- бардов металлообработки: прежде всего обработки золота, затем сереб- ра, бронзы и железа; а также развития строительного дела, судострое- ния, изготовления оружия и украшений (фибул, золотых крестиков и пр ), сельскохозяйственных орудий, шедших и на продажу в страны Западной Европы 13. По мнению Э. Берпареджи, многие из этих ремес- ленников могут быть причислены к свободным горожанам, лангобардам по происхождению14 * (последнее не бесспорно, так как лангобардские имена могли иметь и римляне). Этническая структура городов изменилась. Хотя сохранялось преоб- ладание римского населения, состав горожан пополнялся за счет лан- гобардов и франков. Происходило сближение феодализирующейся лан- гобардской и франкской знати с верхушкой римских посессоров, а обед- невших и свободных лангобардов, альдиев, сервов — с обедневшими римлянами (свободными, колонами, вольноотпущенниками и рабами). В настоящее время применительно к Италии полностью доказана не- 12 L Chiapelli. Formazione storica del comune cittadino in Italia.— ASI, vol. VI, a. 1926; vol. VII, vol. X a. 1927 a. 1928 u G Fasoli. I longobardi in Italia. Bologna, 1965, p. 113—115, 123—126; idem. Dalia civitas al comune nell'ltalia scttentrionale. Bologna, 1961, p. 43—46; idem. Che cosa sappiamo delle citta italianc nell’alto Medioevo.— «Vierteljahrshrift fiir Sozial- und Wirtschaftsgeschichte», vol. 47. fasc. 3, 1960. p 47; P. M. Conti. Luni nell’alto Medioe vo. Padova. 1967, p. 128 sq; L. Chiapelli. Pistoia nell’alto Medio Evo. Pistoia. 1932, p 26—28; idem. Formazione storica del comune cittadino in Italia.— ASI, a. 1926, vol. VI, p. 19—21. 14 E. Bernareggi. 11 sistema economico e la monetazione dei longobardi nell’ltalia supe- riore. Milano, 1960, p. 41-43.
108 Л. А. Котельникова состоятельность теории об исключительно вотчинном характере ремесла в раннем средневековье и о поместном дворе как единственном центре ремесленного производства в то время и родоначальнике городского ремесла. Почти вся ремесленная продукция изготовлялась, прежде всего, сво- бодными городскими, а также лично свободными (т. е. не сервами) сель- скими ремесленниками15. Ремесленные изделия встречались среди про- дуктов оброка зависимых крестьян-держателей (весьма часто — либел- ляриев) разных областей Италии, но они составляли сравнительно небольшой процент их оброков (4—10%)- К тому же, как правило, из- делия ремесла не являлись единственным предметом крестьянских об- роков 16 17. В грамотах Северной Италии VIII—X вв. относительно многочислен- ны упоминания о мелких свободных собственниках и зависимых держа- телях (весьма часто либелляриях), одновременно являющихся и ремес- ленниками разных специальностей — монетчиками, кузнецами, мельни- ками, сапожниками, ювелирами и другими, проживающими в городе и в округе ". Однако и здесь?, при возросшем удельном весе ремесленников в контадо (опять-таки в основном свободных или находившихся в срав- нительно нетяжелой зависимости либелляриев), преобладающим оста- валось свободное городское ремесло. Некоторые источники этого периода позволяют сделать отдельные замечания о ремесленных и торговых объединениях в городах. Так, от VI—XI вв. есть известия об объединениях (scholae) нотариев и писцов в Риме и Равенне, упоминаемых впервые еще в 590 г.18 Наиболее важное значение в этом отношении имеет Liber Honorantie civitatis Papie, датированная началом XI в., но свидетельства которой ученые относят к IX—X вв. и даже к лангобардскому периоду. Упомя- нутые там корпорации-министерии монетчиков, золотодобытчиков, рыба- ков, судовладельцев, кожевников и мыловаров Павии, Милана и Пьячен- цы сохраняют лишь следы римских коллегий, частично сказывается и влияние Византии. Однако весьма очевидна здесь зависимость от коро- левской власти. Вместе с тем некоторые черты этих коллегий позволяют видеть в зародыше будущие цеховые корпорации средневековья. Члены министерий — свободные люди, возглавляемые магистрами, которых из- бирают они сами или герцоги и гастальды. Новые члены уплачивают 16 Дж. Луццатто. Экономическая история Италии, стр. 184—185; см. также A. Taglia- ferri. Le diverse fasi dell’economia longobarda con particolare riguardo al commercio internationale.—In: «Problemi della civilta e dell’economia longobarda. Scritti in memo- ria di Gian Piero Bognetti». Milano, 1964, p. 68—76. 245—247; E. Bernareggi. Op. cit., p. 41—46. Автор отмечает, что пи в одной грамоте лангобардского времени не упоми- наются вотчинные несвободные ремесленники. Но и во франкскую эпоху было бы не- правомерным говорить о сколько-нибудь широком распространении вотчинного не- свободного ремесла. 16 «Memorie е document! per servire all’istoria del principato lucchese». Lucca, 1847, vol. 5, parte 2. No 429 (a. 819), No 480 (a. 826), No 540 (a. 838), No 800 (a. 867), No 961 (a. 887), vol. 4, parte 1, No 56 (a. 782). В одной из грамот Лукки речь идет о ремесленной мастерской на участке крестьянина-держателя.— «Memorie е documen- ti...», vol. 5, parte 2, No 768 (a. 864). В ряде случаев по либеллярной грамоте переда- валась мельница со всем оборудованием (ibid.. No 855 (а. 874), хлебопекарня с пе- карем (ibid., vol. 5, parte 3, No 1178 (a. 917)); подчас среди либелляриев упоминают- ся кузнецы; ibid.. No 1363 (а. 955), No 1749 (а. 977) и др.— «Monumenta Historiae Patriae (далее — МНР), vol. Х1Н, No 422 (a. 907). 17 МНР, vol. XIII, No 66 (a. 792), No 105 (a. 821), No 264 (a. 875), No 4-13 (a. 905), No 547 (a. 936), No 732 (a. 972). Подробнее см. C. Violante. La societa milanese nell’- eta precomunale. N. ed. Bari, 1974, p. 53—61. 16 P. S. Leicht. Le corporazioni romane..., p. 71—76, 94; Дж. Луццатто. Экономическая: история Италии, стр. 185.
Итальянский раннесредневековый город 109 вступительные взносы, которые идут частично в королевскую казну, ча- стично распределяются между старыми членами. Обязательны платежи в королевскую казну, постоянное наблюдение королевских должност- ных лиц за деятельностью министерий. Члены министерий подчиняются королевскому суду19. VIII—X вв. отмечены довольно широкими и интенсивными торговы- ми связями как между странами Средиземноморья, так и с другими ре- гионами Европы. Исследования большого числа ученых, собранный ими материал источников не подтверждают теории бельгийского историка Анри Пиренна и его последователей о резком сокращении товарно-де- нежных отношений и почти полной натурализации хозяйства именно в эпоху Каролингов, что якобы было вызвано арабскими вторжениями, в результате которых оказались закрытыми морские торговые пути, а международная торговля пришла в упадок. Довольно активная торговля Италии имела место уже и в лангобард- ский период. В эдикте Лиутпранда (§ 18) идет речь о купцах и ремес- ленниках, занимающихся своей деятельностью в пределах королевства и вне его. В законах Айстульфа от 750—754 гг. (§ 2 и 3) купцы выступают как социальный слой, имеющий немалое влияние и вес в обществе. Внешнеторговые операции лангобардского королевства в VII— VIII вв. осуществлялись главным образом в направлении с Востока на Запад и на Север: через Равенну, альпийские перевалы, Марсель и Вер- ден— в англосаксонское королевство и Скандинавию. Предметами вы- воза с Запада были оружие, меха и особенно рабы, с Востока — пряно- сти и предметы роскоши. Равенна и порты на р. По были центрами тор- говли с Византией, откуда поступали соль, маринованная рыба, специи и другие товары. С VIII в. происходит некоторое перемещение торговых путей из континентальной Европы на Восток — к Паданской равнине и Адриатическому побережью, важными центрами европейской торговли в этот период становятся Венеция и Паданская долина с Павией. Одна- ко резкого спада торговой активности (вопреки мнению Пиренна) не происходит. Прямые торговые пути в ряде мест сменились кружными. Частично средиземноморскую торговлю для Европы заменил путь через Северное и Балтийское моря. Шелка и меха импортировались в Германию через альпийские пере- валы; оружие и кони — из Германии по тому же пути поступали в Ге- ную, Византию и на арабский Восток. Оружие и железо из Штирии, рабы с Севера вывозились венецианскими купцами в области, занятые арабами. На рынках Западной Европы не исчезли традиционные вос- точные товары (в противовес тезису А. Пиренна). Специи и другие вос- точные товары привозились в Европу из арабской Испании через Фран- цию или через Русь, Балтику и Северное море, либо же из Италии (через посредство Венеции по Паданской равнине и затем альпийским перевалам). Сношения с арабским Востоком и Византией продолжали осущест- вляться и через посредство городов Южной Италии — Неаполя, Салер- но, Гаэты, Амальфи. Внутриитальянская торговля была не менее интенсивна. Главной торговой артерией Италии оставалась р. По с ее многочисленными при- токами (Ольо, Адда, Ламбро и др.) и каналами — позднеримскими и раннесредневековыми, соединявшими между собой Милан, Брешию, Па- ” Р. S. Leicht. Le corporazioni romane..., p. 28 sq.; M. Monti. Le corporazioni nell’evo an- tico e nell’alto medio evo. Bari, 1934, p. 168; G. G. Mor. Storia politica d'Italia. L’etS feudale, vol. II. Milano, 1952, p. 325 sq.
110 Л. А. Котельникова вию, Пьяченцу и другие города, а также эти города с Адриатикой. В IX—X вв. ежегодные и еженедельные ярмарки и рынки происхо- дили в Пьяченце, Асти, Верчелли, Милане, Ферраре, Кремоне, Новаре и других городах. Большие торговые права и привилегии от итальянских королей получили также епископы городов Болоньи, Модены, Мантуи, Асти, Реджо, Вероны. Венецианские корабли заходили во все порты Паданской равнины, и в X в. купцы Венеции наряду с купцами Комаккьо и Феррары господствовали в торговле этого района. Крупнейшим портом и рыночным центром Паданской долины была Павия. Ее возвышение относится к VI—-VII вв., когда она оставила по- зади себя Милан. В период господства лангобардов она стала столицей королевства. Торговому могуществу Павии способствовало ее располо- жение на «дороге франков» и при слиянии рек Тичино с По. Через нее шли торговые пути на север — в германские земли, и на юг — к Риму. В IX и особенно в X в. все наиболее крупные монастыри и церкви Па- данской долины имели в Павии свои склады и лавки для купцов: мо- настырь св. Амвросия и архиепископ Милана, епископы Комо, Лоди, Кремы, Бергамо, Пьяченцы, Кремоны, Модены, Реджо, Луни, Тортоны, Генуи, Верчелли, монастырь св. Юлии в Брешии, архиепископ Равенны. В Павии были и административно-хозяйственные центры ряда церков- ных вотчин, куда нередко доставляли натуральные оброки зависимые крестьяне. Да и сами зависимые держатели этих церковных вотчин под- час продавали там товары. Сохранение связи имения с городским рынком, постоянная продажа в городах и портах продукции, получаемой в виде оброков с зависимых крестьян — вот это было характерно как для североптальянскоп, так частично и для средне- и южноитальянской вотчины. Такие монастыри, как Боббио, св. Юлии в Брешии, Нонаптола, име- ли свои склады (cellae, stationes) в главных портах на реке По и ее притоках (мы уже видели, сколь многие церкви и монастыри имели та- кие склады в Павии). У крупных церковных учреждений были и собст- венные порты. На реке Ольо и при ее впадении в По монастырь св. Юлии в Брешии владел портами Инзула, Чиконариа, Альфнано, Валькамоии- га, Биссариссу, Ривальта, куда доставлялись зерно, вино, оливковое масло, соль, поступавшие из различных поместий монастыря. В 961 г. монастырь получил королевское освобождение от ряда пошлин (ripatico, teloneo, portatico). Имея свои владения в дистретто Кремоны, Сермио, Бергамо, Пармы, Пьяченцы, Модены, Павии, Л\кки, Сполото, он вел весьма интенсивную торговлю2'1. Среди зависимых держателей итальянских церковных вотчин имела широкое распространение особая транспортная повинность—доставка крестьянами своих оброков в города и порты, где находились админи- стративно- хозяйственные центры вотчин, что было связано с продажей этих продуктов па городских рынках20 21. 20 Е. Bernareggi. Op. cit., р. 53—57; С. Violatin'. Op. cit., р. 3—30; L. Л1. Hartmann. Zur W'rtschaftsgeschichtc Italians ini friihen Mittelaliers Analckten. Gotha, 1904, S. 74— 122; G. Fourguin. L’occidcnt de la fin du V siecle a la fin du IX siecle. Paris, 1970, p. 22b—229. См. также МНР. vol. Xlll. Xo 5 (a. 730). Xo 02 la. 787), No 143 (a.812). No 175 (a. 852), Xo 878 (a. 993), No 680 (a. 964); Bihlioteca della societa storica Sn- balpina (Subalpma). vol. 78, Pinerolo, 1913. Xo 26 (a. 9051. No 41 (a. 919); G. Tiruhoi- chi. Memorie storiche niodenesi, vol. 1. Modena, 1794, No 72 (a. 912), No 45 (a. 883 >; 1 diplomi di Berengario I.— FSI, vol. 35. Roma, 1903, No 24 (a. 898), No 81 (a 911)' No 12 (a. 894), No 51 (a. 904). 21 МНР, vol. XIII, No 960 (a. 922), No 302 (a. 881); «.Memorie e document!...» vol. 5 parte II, No 113 (a. 788); vol. 4, p. II, No 895 (a. 768) н мн. др.
Итальянский раннесредневековый город 111 Натуральной ренте принадлежал немалый удельный вес среди повин- ностей тяглых крестьян: по данным полиптика Лукки (IX в.) ее вносили 57% держателей; согласно полиптику св. Юлии в Брешии (начало X в.) —90% держателей. Процент натуральной ренты в составе повин- ностей держателей, имевших земельные участки по письменному до- говору с вотчинником, был значительно меньше (около 15% в Средней Италии и примерно 50% в Северной Италии по данным доступных нам нескольких тысяч грамот). Денежный чинш — один из важных показателей товарности кресть- янского хозяйства — занимал первое место среди других повинностей держателей по договору. Его несли 70% держателей по договору — по данным полиптпков епископства Лукки и монастыря сш Юлии в Бре- шии. Впрочем, следует отметить, что нередкими были смешанные де- нежно-натуральные чинши 22. Постоянная связь итальянской вотчины VIII—X вв. с городским рын- ком, очевидно, в определенной степени обусловливала сравнительно не- большое развитие вотчинного ремесла, которого было явно недостаточно для обеспечения потребностей вотчины. При этом была естественной и необходимой постоянная покупка предметов ремесла для нужд имения на городском рынке. Данные источников подтверждают правоту Дж. Луццатто, Ч. Впо- лзите и Ф. Джонса, которые убедительно опровергли разделявшиеся Ф. Карли и А. Пиренном взгляды сторонников вотчинной теории на итальянское поместье как замкнутый и изолированный экономический комплекс, и на поместные рынки IX—X вв.— лишь как центры для обме- на товарами между колонами и иным населением исключительно или преимущественно данного поместья23. Тезис о господстве в итальянском обществе раннего средневековья натурального хозяйства, разумеется, остается в силе, однако примени- тельно к Италии IX—X вв. было бы правомерно одновременно говорить о сохранявших свое немалое место товарно-денежных отношениях, роль которых в эти столетия постепенно возрастала. Об этом свидетельствует в частности и распространение купли-продажи земли и ростовщических операций с ней. В тесной связи со сравнительно заметным местом в жизни феода- лизирующейся вотчины товарно-денежных отношений находится и не- большая роль домениального хозяйства в Италии уже в IX—X вв. в отли- чие от других европейских стран. Хотя точное соотношение домеипальной и держательской земли можно установить далеко не всегда, большая часть домена была роздана в аренду пли держание, или составляласьнз необработанных земель. К тому же, как правило, домен обрабатывали не преимущественно несвободные, находившиеся на довольстве господина (пребендарии), а зависимые крестьяне, в числе повинностей которых была и барщина. В начале X в. в монастыре св. Юлии в Брешии па 741 22 Приведенные сравнительные данные о соотношении разных видов ренты приблизи- тельны и дают представление лишь о проценте держаний, плативших ту или иную ренту, а не о количественном соотношении разных видов ренты, так как мы не пред- принимали попытку вычислить денежный эквивалент поступавших натуральных об- роков и барщин. 23 G. Luzzatto. Economia naturale cd cconomia monetaria.—«Moneta e scambi nell’alto medio evo». Spoleto. 1961, p. 15—28; C. Violante. La societa milanese..., p. 14—19; Ph. J. Jones. L’ltalia agraria nell’alto medioevo. Problemi di cronologia e di continui- ta — «Agricoltura e mondo rurale in Occidente nell’alto medioevo». Spoleto, 1965, p. 60. 73—74, 81, 84—88.
112 Л. А. Котельникова пребендария приходилось 4700 зависимых держателей, а в монастыре Фарфа на 93 пребендариев 1500 держателей. На домене монастыря Боб- био, по данным полиптика, производиласьлишь^в зерна, получаемого со всех земель монастыря. В епископстве Лукки в начале IX в. крестьян, главной обязанностью которых была барщина, было почти в три раза меньше, чем оброчных. Небольшая роль барской запашки была харак- терна и для южноитальянской вотчины24 25. Одной из особенностей вотчины в Италии в VIII—X вв. было то, что собственниками имений и господами крестьян нередко были горожане, купцы и богатые ремесленники, должностные лица административных, финансовых и судебных учреждений города, иногда — люди свободных профессий ”. В VIII—X вв. в Италии интенсивно происходил процесс феодализа- ции, одним из главных проявлений которого было образование феодаль- но-зависимого крестьянства за счет обедневших мелких собственников, а также колонов и получивших освобождение сервов и альдиев, ставших поземельными держателями. Однако еще в X в. значительные слои мел- ких и средних собственников оставались вне частной власти вотчины, и именно они фиксируются грамотами VIII—X вв., а также и последу- ющих— XI—XII вв. в разного рода поземельных сделках, в судебных тяжбах их с вотчинниками, пытающимися превратить их в зависимых сервов и колонов. Подобные тяжбы нередко рассматривались и в город- ских судах, где большей частью претензии вотчинников удовлетворялись, хотя имели место и иные решения, подтверждавшие личную свободу крестьян-собственников или держателей, обратившихся с иском26. Мел- кие свободные земельные собственники были в значительной своей части наследниками позднеримских посессоров. Этот слой сильно уменьшился, так как многие из них попадали в зависимость от феодализирующейся знати. Но одновременно ряды мелких собственников, очевидно, продол- жали пополняться: за счет получавших освобождение сервов, колонов и альдиев (часть которых после освобождения оставалась свободной), беднеющих средних землевладельцев, а также приобретающих земель- ные владения мелких ремесленников и торговцев. Итак, особенности экономической и социальной структуры города раннего средневековья в Италии во многом обусловили специфику гене- зиса феодализма и формирования зависимого крестьянства. Своеобра- зие процесса генезиса феодализма и сохранение в течение длительно- го времени значительного слоя мелких и средних свободных земельных собственников в большой мере связаны здесь, на наш взгляд, с самим фактом существования немалого числа городов, сохранивших от рим- ской эпохи свое значение как ремесленно-торговых, так и администра- тивных и культурных центров (разумеется, в разной мере и в различных частях страны). Существование сравнительно разветвленной администрации, судеб- ных и финансовых, военных органов, муниципальной курии, а позднее — начатков городского самоуправления (общего собрания горожан, скаби- 24 L. Hartmann. Zur Wirtschaftsgeschichte..., р. 52; G. Luzzatto. I servi nelle grandi pro- priety ecclesiastiche italiane dei secoli IX e X.— «Dai servi della gleba agli albori del capitalismo», Bari, 1966, p. 102; M. Л. Абрамсон. Южноитальянская вотчина IX—X вв. — «Византийские очерки», М., 1962. 25 С. Violante. Op. cit., р. 55 sq. и мн. др. См. многочисленные данные на этот счет в МНР, vol. XIII. ae 1 placiti del «Regnum Italiae». А сига di С. Manaresi, vol. 1. Roma, 1955, No 37 (a. 827), No 49 (a. 845), No 109 (a. 899), No 1-12 (a. 901), No 122 (a. 906—910).
Итальянский раннесредневековый город ИЗ нов и других в той или иной степени выборных чиновников), а также достаточно многочисленных ремесленных мастерских и торговых заве- дений было бы невозможно без более или менее широкого слоя свобод- ных горожан, ремесленников и торговцев, лиц свободных профессий, проживавших в городе и принимавших участие в органах управления мелких земельных собственников. Существование относительно высокого уровня товарно-денежных от- ношений способствовало сохранению частной собственности поздне-рим- ского типа как в городском ремесле и торговом деле, так и в землевла- дении, замедляя разложение римских порядков. Это одновременно уско- ряло разложение привнесенных варварами общинных порядков, подчи- няя их многовековым и цепко удерживавшим еще свои позиции римским формам. Именно тесно связанное с городским развитием сохранение в определенной мере поздне-римских частнособственнических форм в ре- месле и торговом деле, равно как и в землевладении, обусловили боль- шее, чем в западноевропейском регионе, место колонов и сервов поздне- римского или близкого к нему типа в формирующемся слое феодально- зависимого крестьянства. Продолжавшие сохранять немалое влияние как в городе, так и в де- ревне посессоры препятствовали каким-либо радикальным преобразова- ниям в аграрных отношениях на землях их имений. В сохранении позд- неримских правовых норм можно видеть один из факторов, объясняю- щих то явление, что немалое число прежних свободных, становившихся зависимыми держателями, заключали с собственниками земель догово- ры типа, близкого к позднеримской наследственной эмфитевтической аренде (особенно на первом этапе — в VI—VII вв.). Впрочем, уже в VIII—IX вв. либеллярные и эмфитевтические договоры (число послед- них в эти столетия сильно уменьшилось) в большинстве своем оформля- ли вступление обедневших мелких свободных собственников под власть феодальной вотчины, причем довольно часто положение феодально-за- висимых держателей, заключивших подобный либеллярный договор, по объему их прав и размеру повинностей немногим отличалось от соци- ально-экономического и юридического статуса колонов и массариев, не- редко державших землю не по договору, а по обычаю по соседству в той же вотчине (так называемые либеллярии-колоны). Наряду с этим часть либелляриев — обычно из числа более зажиточ- ных средних собственников (такие договоры особенно характерны для середины IX—X вв.), вступая в зависимость от вотчинника-феодала, подвергалась сравнительно невысоким обложениям (чаще всего это был небольшой денежный или натуральный чинш) и в значительной степени сохраняла свою личную свободу27. Сравнительно высокий уровень ремесла в городе и относительно активные торговые связи города и деревни во многом определяли и осо- бенности складывавшейся вотчины. Несмотря на господство в итальян- ском обществе в целом натурального хозяйства и возможность воспро- изводства в крестьянском хозяйстве и имении всего необходимого для существования их населения, особенностью Италии являлось .сохране- ние оживленных связей с рынком как хозяйств крупных землевладель- цев, так и мелких и средних земельных собственников (для последних это могло быть одной из причин, позволявших им дольше, чем в других регионах, сохранять свою самостоятельность и сопротивляться подчи- нению вотчине). 27 Л. А. Котельникова. Либеллярин Северной и Средней Италии в VIII—X вв (к вопро- су об образовании зависимого итальянского крестьянства) —СВ, вып. X, 1956. 8 Средние века, в. 38 7
114 Л. А. Котельникова Хотя производство ремесленных изделий осуществлялось и в по- местье, и в хозяйстве крестьян, город оставался главным центром ремес- ленного производства, именно там приобретали основные ремесленные изделия не только горожане, но и жители сельской округи. Городской рынок притягивал сельскохозяйственную продукцию имений, она нахо- дила постоянный сбыт в самом городе, а также и за его пределами. Го- рожане-землевладельцы, административно-хозяйственные центры вот- чин которых нередко находились в городе, подчас выступали и как про- давцы части поступавших им оброков продуктами сельского хозяйства. Описанные факторы оказывали самое непосредственное влияние на структуру имения: его господская часть была или очень небольшой, пли вообще отсутствовала, вся земля имения нередко была роздана в дер- жания. Это вызывалось не только и не столько нехваткой рабочих рук при сокращении числа сервов-пребендариев. но, очевидно, в большой степени тем, что на данной ступени развития землевладельцу-горожа- нину выгоднее было получить для собственного потребления и продать на городском рынке продукцию, произведенную не сервами-барщинни- ками (их юридический статус был близок к позднеримским рабам), а в первую очередь лично свободными арендаторами или держателями со сравнительно небольшим ограничением личной свободы, но с относи- тельно широкой хозяйственной самостоятельностью. Не было нужды и в организации сколько-нибудь значительных ремесленных мастерских в домене, поскольку необходимое можно было приобрести в городе. Тем самым городское ремесло оказывало в некотором роде «угнетающее воз- действие» на ремесло в сельской округе, в первую очередь в поместье. Обусловленная в немалой степени существованием городов в раннесред- невековой Италии (хотя этот фактор и не был единственной причиной данного явления) своеобразие ее развития по пути феодализации по сравнению со странами «классического феодализма», проявлялось, как мы видели, двояко: в длительном сохранении значительного слоя мел- ких и средних свободных собственников (главным образом позднерим- ского типа, но также и германских аллодистов) и одновременно в мед- ленной трансформации позднеримского поместья, обрабатывавшегося трудом колонов и посаженных на землю сервов. В последующие столетия эти особенности явственно обозначились в существовании двух относительно многочисленных «полярных» групп феодально-зависимого крестьянства: располагавших наибольшей лич- ной свободой либелляриев и еще во многом сохранивших позднеримские черты (прежде всего в юридическом статусе) сервов и колонов, с кото- рыми сближалась и часть обедневших свободных собственников, дер- жавшая землю по так называемому колонатному либеллярному до- говору. Однако было бы неправомерным считать, что существование италь- янского города в раннее средневековье лишь замедляло течение фео- дализационного процесса. Немалым и весьма существенным было и иное воздействие товарно-денежных отношений на хозяйство мелких и средних собственников: их участие в торговле на городском рынке, втя- гивание их земель в торговый оборот приводило к росту имуществен- ного неравенства, ускоряло разорение обедневших слоев, возвышение разбогатевших хозяйств, свидетельство чему—многочисленные сделки купли-продажи, дарений, обмена, залогов и займов, движимого и недви- жимого имущества. Не следует сбрасывать со счета и влияние на город раннего средне- вековья феодализирующейся периферии — складывавшегося феодально- го поместья со всей системой составлявших его связей и отношений. Впрочем, именно в Италии, пожалуй, меньше, чем в какой-либо дру- гой стране следует говорить о феодальной «периферии», так как здесь
Итальянский раннесредневековый город 115 характерно тесное переплетение интересов немалого числа горожан — феодальных или феодализировавшихся землевладельцев — с сохраняв- шими активные торговые связи с городом феодальными вотчинниками (в том числе и весьма часто — церковными), имевшими в городах скла- ды и лавки для товаров, поступавших из их имений, и избиравших не- редко города как административно-хозяйственные центры своих вотчин. Итальянский город в IX—X вв. был составной частью феодального общества, что отражалось на всей его экономической, социальной и административной структуре. Riassunto dell’articolo di L. A. Kotelnikova «La citta italiana nell’alto medio evo e il suo ruolo nella genesi del feudalesimo» L’esistenza della citta italiana nell’alto medio evo e le particolarita della sua struttura economica e sociale, ha determinate in gran parte la specifica della genesi del feudalesimo e il processo della formazione dello strata dei contadini dipendenti. La conservanza nella societa altomedie- vale italiana dello strato dei piccoli proprietari liberi era legata diretta- mente con la funzione delie citta come i centri della vita artigiana e com- merciale, amministratixa e culturale. I rapporti mercantili-monetari di livello relativamente alto hanno contribuito alia conservanza della propriety privata tardo romana nell’azi- enda artigiana e mercantile e anche nella propriety fondiaria e hanno ral- lentato la decomposizione delle ordini tardo romane. Nello stesso tempo nella campagna si precipitava la decomposizione dell’ordine comunale dei barbari e quella si sottometteva in gran parte alle forme romane. D’altro canto la conservanza delle ordini tardo romane ha determinate il ruolo abbastanza considerevole dei coloni e servi. Nei secoli VIII—IX i contratti livellari e emphiteuticari in gran parte hanno compiuto la soggezione alia signoria rurale dei piccoli proprietari impoveriti. Non di radamente la condizione sociale e giuridica e anche economica di questi nuovi contadini dipendenti (livellari — coloni) era abbastanza simile a quella dei coloni e dei massari. Ma certe parte dei livel- lari,— di solito dallo strato di anteriori proprietari mediani e piii bene- stanti — (i contratti simili sopratutto caratterizzati per la meta del IX—X secolo), sebbene sottomessi al signore feudatario hanno conservato la sua liberta personale in modo piu notevole, obbligati di canoni in dena- ro e in natura piu о meno piccoli. I legami relativamente stretti con mercato permettevano ai proprietari piccoli conservare la sua liberta personale in modo piu considerevole in paragone di altre regioni europei. Evidentemente per il proprietario-cittadino era in quel tempo piu profittevole ricevere per il consume proprio e anche per la vendita sul mer- cato cittadino la produzione dei terreni dagli appezzamenti dei concessio- nal giuridicamente liberi. Poiche il dominio era di solito piccolo о anzi mancante, quasi tutta la terra della signoria rurale era distribuita tra i contadini dipendenti. Ё naturale, ch’aveva importanza e la carenza di mandopera dei servi pre- bendarii. Non e’era necessaria e l’esistenza sul dominio dell’azienda artigiana piCi о meno grande, percht tutti prodotei artigiani e’era о state possibile comprare sul mercato della citta. 8*
А. Д. ЛЮБЛИНСКАЯ СЕЛЬСКАЯ ОБЩИНА И ГОРОД В СЕВЕРНОЙ ФРАНЦИИ XI—Х111 вв.* Генезис средневекового города и ранний этап его развития принад- лежат к числу проблем, которые уже давно стали в медиевистике основ- ными. Внимание к этой теме все время возрастает. Повсюду появляются новые специалисты, образуются особые комиссии по истории городов, добываются новые материалы (главным образом благодаря археоло- гическим раскопкам), а многократно использованные скудные письмен- ные источники становятся предметом нового изучения и сопоставления с археологическими данными. Снова пересматриваются концепции преж- них исследователей, формулируются новые взгляды *. Средневековый город в целом, в том числе и его ранний этап,— про- блема многоплановая: социально-экономическая, политическая, право- вая, идеологическая, культурная. Она так и изучается; хотя в отдельных работах обычно доминирует тот или иной план, в своей совокупности они позволяют осуществить многосторонний анализ и обобщения. Но для генезиса города и первого этапа его существования на первое место естественно выдвигаются темы, присущие именно этому периоду,— фор- мы начавшегося разделения труда и появление в феодальном обществе особого статуса горожан. Они также изучаются давно и пристально. К ним мы хотели бы добавить вопрос о соотношении раннего города с деревней в эпоху, когда чисто экономическое воздействие города на сельскую округу еще только начиналось. Сделаем это на материале го- родов Северной Франции. Сразу же обнаруживаются существенные различия в их истории. Почти все крупные (по масштабам того времени) города не являлись но- вообразованиями в точном смысле слова, т. е. не возникли в качестве торгово-ремесленных центров именно с конца X в. до конца XIII в. Рас- положенные как правило наилучшим образом — в плодородных доли- нах и па важных речных путях — они насчитывали к концу X — началу XI в. мпогостолетнее существование в ином качестве — как культовые центры галльских племен, затем римские торговые и военно-админи- стративные города. С IV в. они превратились в главные центры епис- копских диоцезов, а вскоре и графств Франкского государства. После * Целью статьи является привлечение внимания медиевистов к двум важным пробле- мам, еше требующим детального монографического исследования,—к сравнительному анализу оошнп XI—XIII вв. (городской, цеховой, сельской) и к истории коммуналь- ного движения как единого процесса, охватившего в ту пору города и села почти всей Северной Франции. В статье также изложены в сжатом виде некоторые итоги исследовательской работы автора по данным темам. 1 См. статьи Л. А. Котельниковой и С. М. Стама в данном сборнике. В работах,’ опуб- ликованных Историческим Комитетом «Pro civitate» (Бельгия) и Международной Ко- миссией по истории городов (Commission Internationale pour 1’histoire des villes), раннесредиевековый город занимает значительное место. См. также список специаль- ных библиографий по истории городов в журнале «Annales ESC», 1973, No 2, р. XXXI.
Община и город во Франции XI—XIII вв. 117 распада Каролингской империи они сперва играли преимущественно административную роль в крупных (опять-таки по масштабам данного региона) феодальных владениях. На рубеже X и XI вв. эти центры на- чали превращаться в ремесленно-торговые города одними из первых (а возможно, и первыми) именно в силу своего наилучшего расположе- ния, способствовавшего их экономическому подъему. По этой причине многие из них раньше других населились, разбогатели и создали свою организацию, давшую им после упорной борьбы права городов-коммун. Их история известна достаточно хорошо, и в историографии они стали своего рода моделью для северофранцузского города вообще. Главной их особенностью является непрерывный рост; они всегда были эконо- мически развивающимися городами — «столицами» феодальных гер- цогств и графств, а затем и провинций централизующегося государства, сохраняя при этом и свое значение административных и церковных центров. Города средних размеров, размещенные в небольших областях, на ко- торые распадалось каждое графство или герцогство, частично тоже су- ществовали как поселения с древних времен, но большинство их возникло в процессе внутренней колонизации XI—XIII вв. Их жизнь изучена мень- ше и освещена источниками слабее, чем для городов крупных не только до XII—XIII вв., но и позже, главным образом потому, что сами они в силу своих скромных размеров не нуждались в ту пору в обширной и разносторонней документации. Их экономическое развитие было сперва замедленным, но зато с XIII в. они стали играть все более и более за- метную роль в ремесле и торговле, не достигая, однако, уровня городов крупных. Наконец, имелось множество мелких городков, чья ранняя история еще только начинает разрабатываться, да и то лишь в тех благоприят- ных случаях, когда источники позволяют добраться до отдаленных ве- ков их появления на свет в период внутренней колонизации. По типу своей хозяйственной деятельности, организации и даже по внешнему виду они были очень близки к деревне, но все же ремесло и торговля преобладали и в них над сельским хозяйством. Особенностью их жизни как города являлась чрезвычайная медлительность развития. Столетия- ми они оставались почти стабильными по числу жителей, по размерам территории, по уровню ремесла, обслуживавшего небольшую группу со- седних деревень. Такие «бурги» (не смешивать с бургами — пригорода- ми больших городов!) имели порой свои укрепления или же располага- лись около укрепленных замков и монастырей. Нередко они находились под властью того же сеньора, которому принадлежали одна или не- сколько соседних деревень. Такие поселения имелись во всех европей- ских странах; в историографии их обычно называют городами аграр- ного типа, или аграрными городами, т. е. полугородами — полудерев- нями2. Перечисленные типы городов — весьма различные по своей экономи- ческой, т. е. определяющей роли — пользуются далеко не одинаковым вниманием исследователей. Отчасти это зависит от объема источнико- ведческой базы, богатой для крупных центров и очень скудной для мел- ких. Главное же заключается в том, что именно крупные города, особен- но города-коммуны, сыграли важнейшую роль как в социально-эконо- мическом плане, так и в складывании французского королевства п его 2 См., например: В. Бачкай. О характере и роли аграрных городов в Венгерском госу- дарстве XV в.— СВ, вып 36. М., 1973.
118 А. Д. Люблинская постепенной централизации. Мелкие городки не могли претендовать на точно такую же роль. Но если черты городской жизни, т. е. ремесло и рынок, были выражены в них несравненно слабее, само их число не шло ни в какое сравнение с городами крупными и средними: те, даже взятые вместе, составляли около сотни, мелких же были многие тысячи и они усеивали карту страны густой сетью. На сочетании экономических функ- ций городов разного типа зижделась вся система городов в средневеко- вом обществе. Без плотной сети мелких городков крупные и средние центры оказались бы островками на обширных просторах сельских ме- стностей. Благодаря мелким городкам элементы городской экономиче- ской деятельности расходились, как кровь по капиллярам, по всей стране. Каждая из трех групп городов обладала своими чертами. На долю мелких выпала массовость, а следовательно и стабильность — фактиче- ски им было некуда расти, да и незачем. Свою экономическую роль мел- ких и узких рынков для узкой же деревенской округи они выполняли, будучи максимально приближенными к деревням, на которые в ту пору воздействие не только крупных, но и средних городов еще не было зна- чительным. Но мелкие города имели еще одну особенность, связывав- шую их с другими ремесленными центрами: они служили своего рода скупочными пунктами сельского технического сырья: шерсти, льна, пень- ки и т. д., поступавшего в них из окружающих деревень. Оно лишь ча- стично перерабатывалось местными же ремесленниками, ибо в основ- ном его скупали для перепродажи местные купцы или приезжие торгов- цы. Таким путем мелкие городки снабжали этим сырьем крупные и средние, уже чисто городские ремесленные центры, которым никогда не хватало сырья только из своей ближайшей округи. Срощенность подобного «аграрного» городка с родственной ему де- ревней составляла константу его социально-экономического бытия. Бла- годаря ей он оказывал не только хозяйственное, но и социальное воздей- ствие на свою округу. Поэтому необходимо учитывать также и эти мелкие городки и вообще ближе присмотреться к деревне и городу того времени в типологическом плане, чтобы затем попытаться определить их роль в коммунальном движении. * * * Сопоставляя город с деревней, мы выведем на первый план не столь- ко сеньориальную организацию деревни (она достаточно хорошо изве- стна), сколько сперва крепостную сельскую общину, а затем сельскую коммуну лично свободных, но феодально зависимых крестьян. В ком- мунальном движении XII в. чаще всего выступали именно сельские кол- лективы, а не крестьяне топ или иной сеньории, которая зачастую была лишь частью деревни. Особенно ярко сказалась такая общность, когда после личного освобождения сельская коммуна, там где она образова- лась. уже вполне наглядно объединила жителей всего селения. Но сперва нам представляется целесообразным отметить вкратце ти- пологические общие черты в сельской общине и в цехе. Это тем более важно, что даст возможность гораздо отчетливее определить соотноше- ние крестьянской и городской общины, особенно в мелком городе. Возможно, что в ряде случаев сельская община послужила своего рода прототипом при формировании цеха как сообщества равноправных ремесленников. Обе общины — сельскую и цеховую — сближала система принудительной регламентации производства. В основе этой системы лежал идентичный в цехе и в деревне принцип равенства шансов каж- дого ремесленника (крестьянина), но проявлялся он неодинаково. Цех
Община и город во Франции XI—XIII вв. 119 в той или иной форме регламентировал и контролировал всю техноло- гию своего ремесла и устанавливал единообразные цены на изделия. До определенного времени он реально препятствовал в некоторых отраслях расширению отдельных мастерских, задерживая социально-экономиче- скую дифференциацию этих ремесленников. Сельская община не сдерживала такой дифференциации. Колебания в размерах земельных владений были уже к XIII в. довольно значитель- ны. Наследования, обмены, разделы, купли-продажи земли и т. п. не подлежали контролю со стороны общины, они совершались в пределах норм местной территориальной кутюмы. Как правило, цех не имел коллективной хозяйственно-производст- венной собственности; дом гильдии или цеха служил для производствен- ных нужд в редких случаях. Производственный процесс совершался целиком в отдельных мастерскйх и не диктовался сезонностью сельско- хозяйственных работ; нормировались не их сроки, а рабочий день и ра- бочий год. Сельская община являлась в ту пору юридическим или фактическим коллективным собственником общинных угодий, совершенно необходи- мых для ее производственной деятельности. Община жестко регламен- тировала их использование, равно как и сроки главных сельскохозяйст- венных работ, когда крестьяне работали, хотя и на своих полях или ви- ноградниках, но рядом друг с другом, одновременно, а зачастую и в порядке взаимопомощи. В деревне еще не исчез, но модифицировался коллективный характер труда, в то время как в цехе он имел место лишь в немногих отраслях и то для отдельных операций. •' Разделение труда в деревне в пределах семьи было отчасти анало- гично разделению в мастерской и в семье цехового мастера, поскольку и там и здесь имелось распределение функций по полу и возрасту. Ма- стерская существовала как расширенный семейный коллектив, и труд жены мастера (равно как и подрастающих дочерей), ведшей все хозяй- ство и кормившей подмастерьев и учеников, был совершенно необходим для нормальной деятельности цеховой ячейки. Однако цехи могли дро- биться и дробились на более узкие специальности, либо группировались вокруг ведущих ремесел. Цехи — там, где они были,— составляли в рам- ках города сеть разнообразных производственных единиц. Их объедине- ние формировало подобный город как особый экономический и социаль- ный организм, обладавший эвентуальными возможностями роста и раз- вития (что особенно ярко сказалось уже после рассматриваемого пе- риода). Всего этого деревня была лишена. Крестьянская община распада- лась на однородные хозяйственные ячейки, отличавшиеся друг от друга преимущественно по размерам земельных владений. Она была в этом плане стабильной и неразвивающейся структурой, но предоставляла своим членам значительную свободу действий. Итак, если генетически сельская община и могла являться прототи- пом для цеха, то в дальнейшем важные различия в характере производ- ства и структуре двух типов общин развели их в разные стороны далеко друг от друга. Иначе обстояло дело в отношении города и деревни. Ранняя город- ская община, взятая в целом, во многом повторяла свой прототип. Важ- ной чертой сходства было также сервильное положение массы горожан, присутствие сеньора в городском замке или епископском дворце, сень- ориальный суд, произвол — все это у города было общим с деревней. Но крупные и многие средние города довольно быстро отделились от дерев- ни (plat pays) не только своими вольностями, стенами, вооруженной
120 А. Д. Люблинская стражей и т п., но и главное — своими экономическими и политическими функциями, равно как и социальным статусом жителей. Такого отделения в мелких городках не произошло. У них, как и в деревнях, рядом с поселением стойко сохранялась коллективная земель- ная собственность, которая использовалась жителями в хозяйственном плане. Для деревни она была совершенно необходима, но и городок сильно в ней нуждался: в первую очередь его полуаграрный характер сохранялся благодаря общинному выпасу, так как пашни были не у всех горожан и играли скорее подсобную роль. Характерно, что это длитель- ное существование альменды отличало именно мелкий городок; в дру- гих городах, особенно крупных, она быстро превратилась в пригороды, т. е. была застроена и использована в чисто городском плане. В местно- стях, где было развито виноградарство, виноделие и огородничество, жи- тели городка занимались этими специализированными отраслями сель- ского хозяйства в такой же мере и с таким же успехом, как и соседние крестьяне. Деревню и городок сближало также наличие почти однотипного ре- месла. Известно, что из деревни в город ушло далеко не всякое ремесло. Важно подчеркнуть, что город вскоре создал свое ремесло, т. е. такие его отрасли, которые в деревне были невозможны. Но деревенское ре- месло продолжало жить еще многие столетия и затем некоторые его отрасли приспособила к своим целям рассеянная мануфактура. Для него характерен ограниченный и стабильный набор специальностей, тре- бующих лишь местного сырья (за вычетом железа). Такое ремесло мало товарно по своей природе, как правило, его продукция почти целиком потреблялась в семье. Ремесло в мелком городке недалеко ушло от этого уровня. Оно было несколько разнообразнее и лучше по качеству, однако не настолько, чтобы его изделия могли быть резко противопо- ставлены деревенским. В основном оно было рассчитано примерно на тот же местный узкий рынок, что и товарные излишки ремесла деревен ского. Кроме того, при почти неизменном населении городков число ре- месленников одной профессии было невелико и тоже постоянно, так что надобность в организационном обособлении отсутствовала. Ремеслен- ники всех профессий и торговцы составляли одну общину, совпадавшую с городской общиной, а регламентация производства предписывалась только в самых общих чертах. Зато благодаря торговле техническим сырьем городок занимал особое место. В отношении феодальной зависимости жителей, системы сеньориаль- ной администрации и характера повинностей городок почти ничем не отличался от окрестных деревень, разве что типом барщины. Горожане очень редко несли полевую барщину, но были обязаны строительной, извозной и т. и. Таким образом, типологически мелкие городки и сельские общины докоммуналыюго периода можно считать в большой степени родствен- ными организациями; эта близость сохранилась и в дальнейшем. Что касается крупных и средних центров, то уже в ту пору она проявлялась не столь полно, а после «коммунальных революций» эти городские об- щины быстро отдалились от деревенских по всем своим функциям, в первую очередь экономическим. Обратимся теперь к коммунальному движению и к освобождению крестьян от личной зависимости. Обе проблемы давно привлекают вни- мание историков, но во французской историографии за последнее время
Община и город во Франции XI—XIII вв. 121 не появлялось новых крупных работ3, а советские медиевисты еще не посвятили этим темам монографических исследований, хотя в общих трудах по истории крестьянства им уделено должное внимание4. Недо- статочно изучены связи между движениями в городах и процессом лич- ного освобождения крестьян. В этом плане интересны материалы меж- дународного совещания по исследованию городских и сельских хартий вольностей5; во многих докладах намечена широкая программа иссле- дований 6. Крупные города — инициаторы и главные действующие лица в ком- мунальном движении — отнюдь не были одиноки в своей борьбе с сень- орами. В XII в. ею была охвачена почти вся Северная Франция, где в это время феодальные отношения и феодальная иерархия приняли за- конченную форму. И в деревне и в городе усилился феодальный гнет7. В некоторых местностях синхронность выступлений горожан и крестьян бесспорна. Но в целом города опередили деревню во времени. Они по- лучили те или иные привилегии в XI—XII вв., а личное освобождение крестьян пришлось на XII—XIII вв. (отчасти и позже), когда злополуч- ная крестьянская эпопея в первом крестовом походе была уже позади. И разумеется, освобождение городов было несравненно полнее, осо- бенно городов-коммун. Рассмотрение всех форм борьбы и завоеванных вольностей не может быть целью небольшой статьи. Из совокупности разнообразных приоб- ретенных прав мы выберем лишь одно — личную свободу. Она была краеугольным камнем, на котором зижделось все здание городских при- вилегий, и прекрасно выражена в правовой норме «городской воздух делает свободным». Она же была первым (и сперва единственным) тре- бованием крестьян, ибо все остальные права сельских коммун были при- обретены позднее. Именно стремление к личной свободе объединило в ту пору и горожан и крестьян, что очень важно отметить, так как затем характер личной свободы оказался неодинаковым у этих социальных групп. Личные повинности французских крестьян хорошо известны8. II в го- роде и в деревне они генетически восходили к определенным чертам раб- ского состояния: все имущество раба принадлежало господину, а его брак допускался лишь в форме сожительства с рабыней того же госпо- дина. Но в серваже эти черты уже были сильно модифицированы. Серв обладал имуществом и передавал его прямым наследникам, причем сеньор имел в нем долю, а при их отсутствии получал все. Местные обы- чаи придали этому праву мертвой руки (менморту) чрезвычайное раз- нообразие по части определения круга наследников и части сеньора. Хотя в жизни крестьянина такой платеж вносился лишь однажды — при наследовании отцовского движимого имущества — и фактически приоб- 3 Последними по времени все еще являются книги Пти-Дютайн и М. Блока: Ch. Petit- Dutaillis. Les communes fran^aises, caracteres et evolution des origines au XVIII s. Paris, 1947; M Bloch. Rois et serfs. Paris, 1920. ‘ См. Ю. Л. Бессмертный. Феодальная деревня н рынок в Западной Европе XII—ХП1 вв. М., 1969, стр. 332—344 н библиографию. 6 «Les libertes urbaines et rurales du XIе au XIVе siecle». Colloque International, Spi, 5—8 IX 1966. Actes. Bruxelles, 1968 («Pro Civitate», Collection histoire, No 19). Bo вступительном докладе Ф. Веркаутерена дан краткий историографический обзор. 6 См. доклад Ж. Шнейдера: /. Schneider. Les origines des chartes de franchises dans le royaume de France (XIе—XIIе siecles).— «Les libertes urbaines»... 7 Ibid., p. 31—35, 68—74. 8 Количественного соотношения в Северной Франции сервов и крестьян иного статуса мы здесь не касаемся — оно еще далеко не выяснено. Для темы статьи важен харак- тер сервильных повинностей.
122 А. Д. Люблинская рел форму выкупа наследства, он был тяжел и ненавистен. Он не допус- кал свободы завещания и нередко оставлял семью покойного в плохом материальном положении. Брак только «в пределах сеньории» становился все более и более за- труднительным во всех небольших сеньориях, число которых сильно умножилось в связи с расцветом рыцарского землевладения Лишь в крупных имениях церкви и знати браки могли заключаться вне круга родственников. Католическая церковь разрешала браки даже между двоюродными, но такие слишком близкородственные союзы, будучи вы- нужденно частыми, угрожали (подобно тому, как это имело место в замкнутых горных селениях) здоровью потомства. Уже издавна при браках крестьян из разных сеньорий муж или жена «переводились» к другому сеньору и дети становились его сервами в соответствии с той или иной денежной сделкой. В рассматриваемое время такие браки ши- роко распространились при условии уплаты сеньору «выкупаемого» су- пруга или супруги брачной пошлины (формарьяжа), размер которой тоже сильно варьировал. Формарьяж мог уплачиваться неоднократно — при повторных браках. Это был тоже иррегулярный и тяжелый побор. Наоборот, уплата поголовного сбора (шеважа) была ежегодной, ибо именно им подтверждалось сервильное состояние. Реально этот фикси- рованный платеж был уже невелик, так как ценность 3—4 мелких сереб- ряных монет сильно упала в связи с ухудшением их качества по срав- нению с каролингской эпохой. Шеваж имел значение символического платежа, являлся определяющим признаком. При конфликтах с сень- ором по поводу отрицания кем-либо своей принадлежности к сервам факт уплаты шеважа равнялся доказательству серважа. Обложение «по воле сеньора» (произвольная талья) зиждилось на том же принципе, что и менморт: все имущество серва принадлежит сеньору. Феодальный обычай несколько ограничил этот побор, который нередко взимался не только с сервов, но и со всех жителей сеньории, в том числе и в городе. Однако преступить эти рамки сеньору было го- раздо легче, чем при взимании менморта и формарьяжа, строго обуслов- ленных фактами смерти и брака. Отсюда характерное для XI—XII вв. взимание именно этого иррегулярного и всегда денежного сбора, лишав- шего порой не только накоплений, но и подрывавшего хозяйство. В го- родах, где денежные ресурсы купцов и ремесленников были, как гово- рится, «на виду» у сеньора, его посягательства на возрастающее богат- ство горожан воспринимались ими с возрастающим же возмущением, о чем красноречиво свидетельствует история борьбы за коммуну в Лане. В ту пору непосредственной и всем ясной целью борьбы и в городе и в деревне было обретение личной свободы, конкретно выражавшейся в выкупе тех повинностей, которые лежали на личности, а не на земле®. Сразу же встает вопрос: неужели эти иррегулярные платежи были тя- желее феодальной ренты как таковой, т. е. барщины и оброка в деревне и поборов в городе? Навряд ли удастся когда-либо вычислить реальное соотношение всех повинностей, лежавших на серве в XII в., но есть одно обстоятельство, которое необходимо принять во внимание. Все формы ренты и платежей были тогда фиксированы традиционным местным ис- писанным обычаем; они не только были привычны, но — самое важ- ное— допускали известное развитие крестьянского хозяйства и город- ского ремесла. Иначе обстояло с иррегулярными сервильными платежа- * • Мы здесь не касаемся всего объема прав, полученных городскими и сельскими общи- нами в итоге их борьбы с сеньорами. Они хорошо изучены для городов-коммун, но исследование прав мелких городков и деревень еще далеко не закончено.
Община и город во Франции XI—XIII вв. 123 ми и в особенности с произвольными поборами — они посягали на накопления. Это совершенно отчетливо видно в городе, но и в деревне произвол сеньора угрожал стабильности хозяйства всех жителей. Личная свобода добывалась путем выкупа, однако согласия сеньора на этот выкуп можно было достичь лишь упорной борьбой. Итогом ее были юридически оформленные грамоты сеньоров, а для городов — так- же и королей. Аббат Гибер Ножанский дал в своей автобиографии, составленной в 1115 г. объяснение слова «коммуна» “. Как свидетельство современ- ника и очевидца событий в Лане объяснение имеет большую ценность в том плане, что раскрывает значение коммуны для господствующего класса не только в негодовании автора, но и в перечислении ненавист- ных ему «нововведений». Однако этот часто цитируемый отрывок до- пускает разные толкования ,z. Особенно не повезло ему в русских пере- водах из-за неясности терминов «ценз» и capite censi,3. Буквальный перевод таков: «Коммуна — это новое и отвратительное наименование—имеется там, где все [обязанные] уплачивать господам поголовный побор [в качестве] обычной сервильной повинности вносят его раз в год, а совершивший [какое-либо] правонарушение уплачивает законный штраф; все же прочие цензуальные поборы, налагаемые на сервов, полностью отменяются». Следовательно, из текста явствует, что за вычетом шеважа, который считался наиболее ярко выраженным сер- вильным платежом, отменяются все остальные — менморт, формарьяж и произвольная талья, а произвольные штрафы уступают место строго фиксированным. Обратимся к королевской грамоте 1129 г., закрепившей за Ланом права города-коммуны. Статьи 10 и 12 отменяют менморт и формарьяж, т. е. обеспечивается свобода наследования и брака. Согласно статье 9, с людей «capite censi» сеньорам разрешается взимать лишь фиксиро- ванный ценз10 11 12 13 14 15 * *, т. е. тот платеж, который вскоре получит название «capi- talis census» и будет обозначать ценз как основной феодальный побор с земли; соответственно и уплачивающий его станет называться цензи- тарием ,5. Итак, не только епископ Ланский в 1111 г., но и Людовик VI в своей грамоте 1129 г. закрепили странное на первый взгляд положение: тяже- 10 «Self and Society in Medieval France. The Memoirs of abbat Guibert de Nogent», ed. by J. F. Benton. New-York, 1970, p. 237. 11 «Communio autem novum ac pessimum nomen sic se habet: ut capite censi omnes so- lutuni servitutis debitum dominis semel in anno solvent, et si quid contra jura delin- queverint pensione legale emendent; cetera censuum exactiones que servis infligi tol- lent, omni modis vacent» (Guibert de Nogent. Histoire de sa vie, publ. par G. Bour- gin. Paris, 1907, p. 156). 12 Точнее всего он переведен на английский язык Бентоном («Self and Society», р. 167). 13 Перевод в хрестоматии «Социальная история средневековья» под ред. Е. А. Космин- ского и А. Д. Удальцова, т. II. М., 1927, стр. 233: «Все жители, обязанные платить поголовно определенный чинш, должны были выплачивать однажды в год своему сеньору обычные крепостные повинности... на этих условиях они совершенно избавля- лись от всех повинностей и взносов, которые обычно налагались на сервов». Перевод в «Хрестоматии по истории средних веков» под ред. акад. С. Д. Сказкина, т. I. М., 1949, стр. 362: «Все крепостные должны выплачивать раз в год обычные крепостные повинности... от несения же прочих шовинностей и оброков, которые обычно налага- ются на сервов, они совершенно освобождаются». Но как можно одновременно вы- плачивать обычные крепостные повинности и избавиться от всех повинностей и взно- сов, налагаемых иа сервов? 14 «Ordonnances des rois de France», t. XI. Paris, 1769, p. 185. 15 Переводя в отрывке из Гибера слова «capite censi omnes» как «tous les censitaires» (все цеизитарии) Веркаутерен антиципирует будущее значение термина. («Les liber- ies urbaines...», р. 22). > -
124 А. Д. Люблинская лые иррегулярные платежи были отменены за выкуп, но сохранился не- значительный ежегодный побор, служивший признаком сервильного состояния, причем именно его Гибер упомянул первым в своем опре- делении смысла нового и «отвратительного» наименования — коммуны. Но надо учесть весь контекст этой фразы: старый поголовный побор со- храняется и уплачивается в прежнем порядке, но зато меняется все остальное, т. е. нет больше тяжелых поборов, нет и произвольных штра- фов в сеньориальном суде. Фактически сервы освобождены, ибо теперь шеваж не «тянет» за собой никаких сервильных поборов — все они от- менены. На деле так и получилось. Шеваж быстро отмер, точнее модифици- ровался в ценз, ставший тоже отличительным признаком, но уже иной формы зависимости — поземельной,в. Исчезновение шеважа как пря- мое следствие отмены прочих сервильных платежей не вызывает сом- нений 17. Если они выкупались постепенно, что случалось нередко, взи- мание шеважа продолжалось, но он уже терял прежнее значение опре- деляющего признака. По мере развития коммунального движения в крупных городах их «вольности» расширились до возможного в ту пору во Франции преде- ла; в своем подчинении лишь королю города-коммуны не только встали в один ряд с сеньориями, но и оказались прямыми вассалами короны с привилегиями самоуправления, суда и т. д. Однако города на террито- рии королевского домена получили — тоже в итоге упорной борьбы — лишь ограниченные права и отмену личных поборов18. Таков же был исход борьбы в средних и мелких городах. Последние были освобожде- ны от серважа на основе дарования им «типовой» (как сказали бы те- перь) хартии: Лорисской (1155 г.), Пришской (1158 г.), Бомоискон (1182 г.) или «Руанских установлений» (1160—1170 гг.). Характерно, что эти же хартии давались и деревням. По мере расширения коммунального движения и в итоге включения мелких городков в число освобожденных деревня втягивалась в русло этого процесса. В некоторых случаях пример города непосредственно воздействовал на его сельскую округу. Так, около Лана возникла в 1174 г. конфедерация 17 деревень, получившая от сеньора хартию и обязавшаяся уплачивать ему ежегодно определенную сумму с каждой семьи. Затем последовала многолетняя история то отмены хартии, то ее подтверждения 19 подобно тому, как это было в свое время в самом Лане. Однотипными с городскими были и способы борьбы, осуществляв- шиеся крестьянами. Уплата денег сочеталась с восстаниями. «Некото- рые из этих малых (т. е. сельских.— А. Л.) коммун явились, как и боль- шие (т. е. городские коммуны.— А. Л.) плодом восстаний, другие были созданы по соизволению сеньоров»20. Надо добавить, что в XII в. такие «соизволения» были как правило вынужденными. В XIII в. и позже, в изменившейся экономической обстановке, сеньорами руководила пре- 18 Свое качество определяющего признака (signe recognitif) ценз сохранил до револю- ции и взимался, даже если его сумма была ничтожна. 17 A. Luchaire. Manuel des institutions fran<;aises. Paris., 1892, p. 308. *’ Орлеан — наглядный тому пример: его жители боролись 43 года. Они провозгласили коммуну в 1137 г., но король ее уничтожил. В 1147 г. он отменил лишь менморт; окончательно серваж исчез в 1180 г. 19 С. Д. Сказкин. Очерки по истории западноевропейского крестьянства в средние века. М., 1968. стр. 239; G. Walter. Histoire des paysans de France. Paris, 1963, p. 76—80. О других конфедерациях деревень в конце XII в. см.: A. Luchaire. Op. cit., р. 451— 453. 20 A. Luchaire. Op. cit., p. 412—413; см. также M. Bloch. Op. cit., p. 46—60.
Община и город во Франции XI—XIII вв. 125 имущественно потребность в получении разом крупной суммы выкупа, но для XII — начала XIII в. многочисленные факты свидетельствуют об их упорной борьбе за сохранение сервильных платежей. Они пользова- лись всеми возможностями, чтобы отменить выданную хартию, аннули- ровать уже произведенный платеж, апеллировать к королю и т. п. Ком- муна продолжала быть для них «отвратительной». Городам и деревням победа досталась действительно дорогой це- ной21. И все же они вышли победителями. Завоеванная в XII—XIII вв. личная свобода уже никогда не была во Франции ни отнята, ни урезана22. Итак, нам представляется возможным говорить о единообразном процессе личного освобождения в городах и деревнях. Напомним, что анализируя однотипность выкупа сервильных платежей в Лане и в де- ревне, мы использовали, так сказать, «крайний» вариант, поскольку Лан представлял собой высший образец города-коммуны с крупными при- вилегиями экономического, судебного и административного характера. Но таких коммун было немного. Несравненно многочисленнее были те города, бурги и деревни, которым предоставлялись либо частичное са- моуправление и свобода, либо только последняя. В них сеньоры всегда сохраняли высшую, а порой и всю юрисдикцию, и лишь приспособили свой административный аппарат к новой ситуации. Ярко проявившийся в XIII в. обычай выкупа сервильных повинностей целыми деревнями и бургами23 может быть рассматриваем как продол- жение практики, сложившейся в XII в. Это, разумеется, не исключало случаев освобождения небольших групп, семей и отдельных лиц, но об- щее численное превосходство оставалось за коллективами. Важно обра- тить внимание также и на возросшие после личного освобождения соци- альные права сельских коммун. В осуществлении своей хозяйственной деятельности они стали почти самостоятельны: сеньору уплачивалась рента, а весь распорядок и сроки работ, охрана полей и угодьев, мелкие штрафы, содержание церковного причта и здания и т. д. и т. п. опреде- лялись и осуществлялись сельской общиной. Выборные старшины (син- дики) или особо уполномоченные лица (прокуроры) защищали ее инте- ресы перед королевскими и сеньориальными чиновниками и в королев- ских судах. Постепенно сельские коммуны овладели—явочным поряд- ком, а не в силу королевских постановлений — правами юридических лиц. Их многократные обращения в Парижский парламент как в выс- шую судебную инстанцию кончались по большей части благоприятными для них решениями, либо компромиссными; в последних случаях суд принуждал к компромиссу также и сеньора. Общины самостоятельно вели раскладку и сбор королевской тальи. Если в деревне было несколь- ко сеньорий, община их объединяла24. Очень ярко проявилась общинная организация деревни во время Жакерии. * « * Остановимся вкратце еще на одной проблеме, которая тоже требует монографического исследования. Речь идет об изменении статуса земли после отмены сервильных повинностей. В деревне с земли освобожденного серва продолжали (вплоть до ре- волюции) взиматься все следуемые поборы — феодальная рента, деся- 21 См. также Ю. Л. Бессмертный. Указ, соч., стр. 332—339. 22 О так называемом «новом серваже» см. ниже, стр. 126. 23 М. Bloch. Op. cit., р. 56—70. 24 «La guerre de Cent ans vue a travers les registres du Parlement (1337—1369)», publ. par P.-C. Timbal. Paris, 1961, p. 28—40, 253—259.
126 А. Д. Люблинская тина и т. п. Выше было сказано о том, как шеваж модифицировался в ценз, ставший определяющим признаком цензивного, т. е. феодально- зависимого состояния земли. Цензитарий как лично свободный кресть- янин имел право распоряжения своим участком. Цензива стала мобиль- ным землевладением, но ценз мог быть с нее снят лишь в исключитель- ных случаях. Так же обстояло дело в городе, не получившем прав коммуны. Даже в Париже ценз продолжал взиматься с некоторых зе- мель (и строений), принадлежавших королю, монастырям, церквам и др. Лишь в городах-коммунах он вскоре приобрел характер городской зе- мельной ренты, вносимой городу. Одновременно с выкупом личных повинностей серва его земля пере- ставала быть сервильной. В грамотах, выданных городам, не только определялась их территория, но и округа, на которую тоже распростра- нялись городские вольности и привилегии. Такой же порядок соблюдал- ся при освобождении бургов и деревень. Когда в 1250 г. в парижском пригороде (бурге) Сен-Жермен-де-Пре сервы приобрели личную сво- боду, их сервильные держания получили статус цензивных25. Такова была вообще правовая норма Парижской кутюмы, действовавшей в Се- верной Франции. Благодаря этому чрезвычайно расширился ареал цен- зивного держания, вытеснившего вскоре все прочие формы ротюрного (т. е. «неблагородного») землевладения. Необходимо отметить, что в ту пору мобильность цензивы вела к тому, что в случае отчуждения ее лицу иного сословия, даже дворянину, с него требовалась уплата всех лежавших на цензивной земле повинностей26. Но в своей массе, особен- но в исследуемое время, цензивы принадлежали крестьянству. Были, однако, и такие области во Франции (главным образом на во- стоке страны), где еще оставались сервильные держания. В литературе последних лет эти факты снова привлекли к себе внимание27. Владение сервильной землей и ее обработка превращали в серва даже свободного человека, если он прожил на ней больше года и одного дня — правило, прямо противоположное норме, действовавшей на «освобожденной» тер- ритории, где через тот же срок серв становился свободным. Однако этот «новый» серваж длился ровно столько, сколько крестьянин пребывал на такой земле. Покидая ее, он снова становился свободным, если ранее имел этот статус. Взятое само по себе, это явление кажется странным. Период энер- гичного «раскрепощения» сопровождался новым закрепощением? Прежде всего новый серваж отмечен далеко не повсюду, а лишь в не- которых областях, преимущественно восточных. Во-вторых, ему был при- сущ временный и условный характер (можно было взять сервильное держание, можно было от него и отказаться), разительно противоречив- ший твердо установленной длительности цензивы, которая считалась вечно-наследственным владением и отказы от которой были очень редки. В-третьих, новый серваж появился во второй половине XIII в., когда от- четливо сказался сильный демографический рост. Наконец, он мог по- явиться лишь там, где еще имелась «неосвобожденная» земля, с которой были связаны сервильные повинности, но на которой не было держате- лей-сервов, поэтому она и сдавалась желающим на определенных усло- виях и в качестве временного держания. Отметим также, что таких пла- 25 Е. Lehoux. Le bourg Saint-Germain-des-Pres, depuis ses origines jusqu’a la fin de la guerre de Cent ans. Paris, 1951, p. 196. 26 Эта правовая норма впоследствии сохранилась лишь в областях так называемой ре- альной тальи, т. е. в провинциях Юго-Востока и Юго-Запада. 27 Ю. Л. Бессмертный. Указ, соч., стр. 318—320, 330—332. G. Duby. L’economie rurale et la vie des campagnes dans I'Occident medieval. Paris, 1962, p. 485—490.
Община и город во Франции XI—XIII вв. 127 тежей, как менморт и формарьяж, практически можно было избежать, поскольку свобода выхода не была ограничена. Знаменательнее всего то обстоятельство, что новый серваж продер- жался недолго. Он исчез в период Столетней войны и более не возоб- новлялся (менмортабли, долго сохранявшиеся по восточной границе Франции, восходят генетически к старому серважу). Он был присущ определенному периоду перенаселения деревни, когда в ход пошли все земли, вплоть до самых малоплодородных участков, на которых вообще не было держателей, вследствие чего их сервильное состояние осталось невыкупленным. Возможно, что именно с таких плохих участков сервы в свое время бежали в города или на расчистки: в условиях динамичной внутренней колонизации XII —начала XIII в. можно было получить на новом месте и личную свободу и хорошую землю. Но к концу XIII в. положение изменилось. Все площади, пригодные для обработки, были заняты, в том числе и плохие по качеству. Естественно, что сервильные держания были способны привлечь лишь бедных и наиболее нуждаю- щихся в земле крестьян. У лучше обеспеченных уже были цензивы. Не- сомненно, что эта проблема требует тщательного изучения, но важно отметить, что вообще подобные малоплодородные земли включались в обработку только при определенных обстоятельствах. Когда после бед- ствий и опустошений Столетней войны было произведено новое освоение культурных площадей, плохие земли пошли в обработку в самую послед нюю очередь, а впоследствии в изменившейся обстановке демографиче- ского спада они опять оказались заброшенными. В XVI в. такие участки сдавались в срочную аренду за небольшие платежи; сервильных повин- ностей на них уже не было не потому, что они были выкуплены, но в силу полного отсутствия в Северной Франции личной зависимости. 4= * В данной статье мы не могли коснуться многих сторон процесса лич- ного освобождения, таких, например, как соотношение цензивы и гости- зы (держания лично свободного поселенца на расчищенных землях) и влияние последней на формирование цензивы, или включение в осво- бождаемые коллективы городков и сел людей несервнльного состояния, или постепенность выкупа отдельных повинностей и т. п. Нам представ- ляется целесообразным привлечь внимание исследователей к двум важ- ным проблемам: типологическому анализу городов, городков и деревень и к рассмотрению процесса личного освобождения в Северной Франции XII—XIII вв. как единого русла классовой борьбы против сеньориаль- ного гнета. Resume de 1’article de A. D. Lublinskaia «La commune rurale et la ville dans la France du Nord, aux XI' — XIIF siecles» L’auteur se propose d’attirer 1’attention des historiens sur deux themes importants exigeant des recherches monographiques detaillees: 1’etude typologique des divers genres de communes aux Xie et XHIe siecles— commune urbaine, de metier, rurale, ainsi que 1’analyse du mouvement communal, en tant que processus common, embrassant dans ce temps les villes et villages de presque toutes les regions de la France du Nord. En considerant les communes enumerees, l’auteur souligne non seulement leur similitude originelle, mais aussi la differentiation subsequente entre la commune de metier et la commune rurale. A 1’inverse, entre les petites
128 А. Д. Люблинская villes et les villages, existait une identite persistante et proIongee de nomb- reux elements de leur structure, ce qui determina la similitude du rachat des prestations serviles dans ces localites qui se trouvaient etre les plus nombreuses. Une grande attention est apportee a 1’analyse des paiements servi- les des paysans. On ne saurait Her la possibilite de leur rachat, des le Xlle siecle, uniquement a 1’influence du marche urbain et au developpe- ment des rapports marchands et monetaires, car en ce temps le village etait encore faiblement touche par ces facteurs. Aux Xie—Xlle siecles, 1’oppression feodale s’aggrava; le montant des paiements serviles, juste- ment, et en particulier de la taille seigneuriale, prirent un caractere arbit- raire, en meme temps que la rente feodale et la dime etaient fixees. La perception de la taille arbitraire rendait difficile et parfois meme impos- sible les accumulations dans I’economie paysanne. Au Xlle siecle les sei- gneurs s’opposerent a I’affranchissement personnel. Villes et villages du- rent non seulement racheter la liberte personnelle, mais la conquerir, dans une lutte de classes acharnee. En conclusion, I’auteur exprime certaines considerations au sujet du «nouveau» servage, apparu a la fin du ХШе siecle. Ce fut, selon lui, un phenomene temporaire, provoque par la croissance demographique au ХШе siecle, quand on se mit a travailler egalement les mauvaises terres abandonnees par les serfs, qui restaient assujetties a des paiements ser- viles.
Ю. к. НЕКРАСОВ РАДИКАЛЬНО-БЮРГЕРСКАЯ ОППОЗИЦИЯ В АУГСБУРГЕ В 70-е ГОДЫ XV В. (ход движения и социальный состав участников) XV век, и особенно его вторая половина, был во многих отношениях переломным в истории немецких городов. Не успели они завершить борьбу с сеньорами, как на горизонте стали обозначаться контуры но- вых общественных отношений, новых социальных и классовых конфлик- тов По мере развития товарно-денежных отношений и роста экономиче- ской значимости городских центров становится очевидным факт возник- новения в целом ряде этих центров раннего капитализма, встречавшего на своем пути, однако, по причине преобладания феодального уклада в экономике и безраздельного господства феодального дворянства в по- литике, трудно преодолимые препятствия. Антагонизм между возника- ющими раннекапиталистическими отношениями и давно сложившимся правопорядком вряд ли осознавался кем-либо из современников, хотя необходимость реформировать старые институты в соответствии с тре- бованиями времени была очевидна многим, что и придавало обществен- ным противоречиям необычайную остроту и накладывало на них непов- торимый отпечаток. Всеобщая неудовлетворенность находит выражение в целой серии различных по своему характеру городских движений *, в которых на пер- вом этапе революционных событий перед Реформацией решающее зна- чение имела бюргерская оппозиция. Она могла быть умеренной и ради- кальной. Одним из первых и, пожалуй, наиболее ярких проявлений ра- дикально-бюргерского направления была деятельность партии Ульриха Шварца в 70-е годы XV в. в крупном южнонемецком городе Аугсбурге, который переживал значительный экономический подъем, сопровождав- шийся усилением и усложнением социальной борьбы1 2. Деятельность Шварца и его соратников до сих пор еще не стала объектом специаль- ного исследования в современной историографии3 * * * * 8 9, хотя общую оценку 1 Л Kaser. Politische und soziale Bewegungen im Deutschen Biirgertum zu Beginn des 16. Jahrhunderts mit besonderer Riicksicht auf den Speuerer Aufstand im Jahre 1512. Stuttgart, 1912; H. Kamnitzer. Zur Vorgeschichte des deutschen Bauernkrieg. Ber- lin, 1952; В. В. Стоклицкая-Терешкович. Очерки по социальной истории немецкого города в XIV—XV вв. М.—Л., 1936; В. А. Ермолаев. Революционное движение в Гер- мании перед Реформацией. Саратов, 1966. 2 См. 10 К. Некрасов. К социально-экономической истории Аугсбурга в XV в. — «-Проб- лемы германской истории», вып. II (материалы симпозиума, состоявшегося в Вологде 15—17 октября 1971 г.). Вологда, 1973, стр. 148—159; он же. Социальная борьба в Ауг- сбурге в середине и начале второй половины XV в.— Там же, стр. 435—444; А. Д. Эп штейн. Продовольствие и цены в Аугсбурге в XV—XVI вв.— «УЗ Мос. гор. пед. нп-та им. В. П. Потемкина», вып. 1, 1941; он же. Из экономической и социальной истории Аугсбурга в XV и начале XVI в.— СВ, вып. X, 1957. 8 Единственной известной нам работой по данной теме является статья Э. Дойерлейна (Е. Deuerlein. Ulrich Schwarz.—LB, Bd. 2, Miinchen, 1953), автор которой, однако, ограничивается написанием биографии лидера движения Ульриха Шварца и по сути де- ла ие анализирует свидетельств источников об окружении Шварца, социальном соста- ве движения и его программе. 9 Средние века, в. 38
130 Ю. К- Некрасов этому движению можно найти в трудах как буржуазных ученых4, так и историков-марксистов5. Между тем свидетельства городских хрони- стов второй половины XV в.6 7 8, которые были современниками событий, хронистов XVI в. ’, писавших спустя несколько десятилетий s, материа- лы следствия и суда над Шварцем9, а также сочинения историков XVIII в. и потомков старинных патрицианских родов Аугсбурга Давида Лангенмантеля и Пауля фон Штеттена 10 позволяют восполнить пробел и реконструировать основные черты движения радикально-бюргерской оппозиции. Попытаемся в первую очередь восстановить ход событий. * * * На выборах в городской магистрат поздней осенью 1476 г. сторонни- кам бургомистра Ульриха Шварца удалось одержать триумфальную по- беду и получить большинство мест в Малом совете. Победа антиолигар- хической партии на выборах стала возможна в результате заранее за- планированного политического переворота. Придя к власти, Шварц уст- роил чистку всего административного аппарата и провел мероприятия, делавшие неизбежным столкновение с устраненной олигархией. Оппозицию правительству Шварца возглавил старшина цеха рознич- ‘ G. won Polnitz. Jacob Fugger. Kaiser, Kirche und Kapital in der oberdeutschen Renaiss- ance, Bd. 1. Tiibingen, 1949; F. Heer. Augsburger Biirgertum im Aufstieg Augsburgs zur Weltstadt (1270—1530).—«Augusta 955 1955». Miinchen, 1955; W. Zorn. Augsburg. Ge- schichte einer deutschen Stadt. Augsburg, 1956; E. Maschke. Verfassung und soziale Kra- fte in der deutschen Stadt der spatercn Mittelaltcrs, vornehmlich in Oberdeutschland.— VSWG. Bd. 46, H. 3—4. Wiesbaden, 1959; K. Bosl. Die wirtschaftliche und gesellschaft- liche Entwicklung des Augsburger Biirgertums vom 10. bis 14. Jahrhundert.— SBBA, Philosophische-Historische Klasse, H. 3, Miinchen, 1969; P. Dirr. Studien zur Geschichte der Augsburger Zunftverfassung. 1368—1548.— ZHV, Bd. 39. Augsburg, 1913. 6 А. Д. Эпштейн. Из экономической и социальной истории Аугсбурга. «Deutsche Gesch- ichte». Bd. 1. Von den Anfangen bis 1789. Berlin, 1965. 6 Издание хроник немецких городов XIV—XVI вв. было осуществлено еще в конце прош- лого и начале нашего века, но нами использовано второе издание (Gottingen, 1965— 1966), впрочем, текстуально повторяющее первое издание: Chronik des Burkhard Zink.— CDS. Bd. 5 (далее — Zink)-, Chronik des Hector Miilich (1348—1487).—CDS, Bd. 22 (да- лее— Mulich); Anonyme Chronik (991-1483).—CDS, Bd. 22; Zusatze zur Chronik Hec- tor Miilich.—CDS, Bd. 22 (далее—Zusatze zum Miilich). «Дополнения» к хронике Гек- тора Мюлиха были написаны уже в начале XVI в. Вальтером, Демером и Ремом, но главной фигурой среди этих авторов являлся Ульрих Вальтер — бывший участник дви- жения и бывший сторонник Шварца. 7 Die Chronik des Clemens Sender von den altesten Zeites bis zum Jahre 1536.— CDS, Bd. 23 (далее — Sender); Clemens Jager. Der erbern Zunft von Webern herkommen, Chronika und Jahrbuch 955—1545.—CDS. Bd. 34 (далее — Weberchronik); Die Chronik der Augsburger Schusterzunft von Erkaufung des Bunthauses (1449) an bis zum Jahre 1532. CDS, Bd. 34 (далее — Schusterchronik). «Хроника старых историй» Вильгельма Рема не опубликована, по извлечение из этой хроники, повествующее о событиях 1478 г., приводят в подстрочном примечании издатели хроники Гектора Мюлиха (Miilich. S. 260. Аши. 4). 8 Характеристику аугсбургских хроник XV—XVI вв. см.: А. Д. Люблинская. Источнико- ведение истории средних веков. Л., 1955, стр. 202 и сл.; О. Л. Вайнштейн. Западпоев- ропейскгг средневековая историография М.— Л., 1964. стр. 222 н ел.; Ю. К. Некрасов. К проблеме генезиса немецкой буржуазии XV—XVI вв.— «Проблемы германской исто- рии», вып. I. УЗ Леинпгр. гос. пед. ин-та им. А. И. Герцена, т. 518, 1971, стр. 91—92 и др.; К. Czok. Biirgerkampfe und Chronstik im deutschen Spatmittelalter—ZfG. 1963, II. 3; H. Schmidt. Die dcutschc Stiidtechroniken als Spiegel des bOrgerlichen Selbstver- standnises im Mittclalter. Gottingen, 1958. 9 Beilage IV u. Anhangen II, IV zur Chronik des Hector Miilich. 10 D. Lan genmantel. Historie des Regiments des Heilige Romische Reichsstadt Augsburg. Frankfurt u. Leipzig, 1725 (далее Langenmantel); P. von Stetten. Geschichte der freyen Reichsstadt Augsburg. Frankfurt u. Leipzig, 1743 (далее — Stetten, GSA); idem. Geschichte der adelischen Geschlechter in der freyen Reichsstadt Augsburg. Augsburg, 1762 (далее — Stetten, GAG).
Борьба в Аугсбурге в 1470-е годы 131 пых торговцев Ганс Фиттель11. По его требованию в марте 1477 г. магист- рат направил посольство к императорскому двору в Вене, п одним из его участников оказался сам Фиттель. Последний с согласия и по поруче- нию олигархов использовал эго обстоятельство для того, чтобы яо время аудиенции у Фридриха III, когда речь зашла о событиях в Аугсбурге, представить правительство Шварца в самом неприглядном свете. Фт- тель встретил понимание со стороны императора, который во время бе- седы указал, в частности, на то, что уже давно «у пас (г. е. при дворе.— Ю. Н.) говорят об удивительных делах правления совета Аугсбурга», п без обиняков заявил, что «в совете заседают воры и злодеи». Вполне воз- можно, что уже во время встречи императора с представителем аугсбург- ской олигархии была достигнута договоренность о необходимости свер- жения правительства Шварца. Однако о содержании переговоров в Ве- не стало известно городскому совету, получившему на этот счет инфор- мацию от Ульриха Фриса 11 12 13 и Мартина Майера, которые входили в по- сольство вместе с Гансом Фиттелем ,3. Поэтому когда посольство возвра- тилось домой, Ганс Фиттель, до этого игравший роль тайного агента олигархии, немедленно был арестован *4, а затем такая же участь постиг- ла и его брата Леонхарда 15. Оба Фиттеля предстали перед судом, кото- 11 Millich, Beilage IV, S. 420, Anm. 1. Фпттели принадлежали к зажиточному семейству, которое в 1478 г. было включено в аристократическую корпорацию «Mehrer der Gesell- schaft» и находилось в родстве с патрицианскими фамилиями города. Ганс Фиттель несколько раз занимал должность цехового старшины и трижды (в 1468, 1470 и 1474 гг.) избирался бургомистром. Интересные данные о некоторых персонажах раз- рабатываемого нами сюжета мы можем найти у Я. Штридера (/. Strieder. Zur Gene- sis des modernen Kapitalismus. Forschungen zur Entstehung des groBen biirgerlichen Kapitalvermogen am Ausgangen des Mittelalters und zu Beginn der Neuzeit, zunachts in Augsburg (Munchen u. Leipzig, 1935). Штридер, в частности, указал на то, что Фит- тели вели происхождение от предков, которые до переворота 1368 г. были патрициями и вступили в цехи по экономическим соображениям (84). К сожалению, Штридер про- вел подобного рода изыскания только о тех представителях бюргерской верхушки, которые, по его мнению, «сыграли выдающуюся роль в истории аугсбургского капи тализма». О концепции Я. Штридера см. Ю. К. Некрасов. Очерк из экономической ис- тории Германии конца XV—начала XVI в. (по материалам южионемецких торговых и торгово-промышленных компаний).— «УЗ Ленингр. гос. пед. ин-та им. А. И. Герце- на», т. 449. Вологда, 1969, стр. 16—17, 19, 24—31; он же. К проблеме генезиса немец- кой буржуазии..., стр. 92—99. 12 Millich, Beilage IV, S. 421. В бумагах городского совета мы обнаруживаем запись, что вместе с Гансом Фиттелем, который был направлен по делам магистрата к императору' Фридриху, в числе трех полномочных представителей посольства находился и Ульрих Фрис, оказавшийся на городской службе благодаря стараниям своего шхрина Шварца. Занимая должность синдика, Фрис знал о любых делах совета, и поэтому Шварц напра- вил его в Вену с тайным приказом обратить внимание на деятельность и содержание речей бывшего бургомистра Ганса Фиттеля. 13 Ibid., S. 423. Мартин Майер, по прозвищу Летучая Мышь (Fledermaus), донес Швар- цу о миссии Фитиля, не имея па то специального поручения. «Эта Летучая Мышь.— говорится в одной из бумаг совета,— [побуждаемая] добродетелью, доверительно при зналась Черному Ворону (Шварцу.— IO. Н.) в> многом и рассказала о делах, а именно о том, какие постыдные слова произнес господни Фиттель. когда по поручению совета находился при императорском дворе». Любопытно, что Ганс Фиттель со сво- ей стороны тоже был убежден в «неблагонадежности» Ульриха Фриса, о чем и сказал Фридриху III во время встречи. Этим объясняется в материалах следствия п непро- должительность аудиенции Фиттеля у императора. Но меры предосторожности не по- могли, так как «Фрис, шурин Ворона, тайно написал о всех делах своему родствен- нику». 14 Millich. S 257. Гектор Мюлпх без оговорок заявляет, что Фиттель имел задание от олигархов. Именно этм хронист, которого трудно заподозрить в симпатиях к Швар- цу, объясняет карательные акции со стороны цехового правительства 15 Midich, Beilage IV, S. 433. Леопхард Фиттель не участвовал в поездке к император- скому двору в Веке, по во время ареста брата «в гнезде исторг множество постыд- ных слов в адрес Черного Ворона и его птиц (Шварца и его сторонников — /О. Н.}. и шокированный этим совет приказал его арестовать п заключить в темницу».
132 Ю. К. Некрасов рый вынес им смертный приговор. Преследованиям подверглись, очевид- но, и другие лица, которые были связаны с братьями Фиттелями 1в. Весть об аресте, а затем и суде над братьями Фиттелями быстро рас- пространилась по городу и за его пределы. С просьбой о помиловании к Шварцу обратились баварские герцоги, руководители местного капи- тула, патриции города и представители нескольких бюргерских се- мейств ”. Особенно большую активность развил бывший бургомистр «от господ» Бартоломей Вельзер, который, выступая от имени знатных ро- дов и некоторых семейств «состоятельных цехов» (haabhaften Zunften), настойчиво требовал замены казни гражданским наказанием *8. Из Вены срочно было прислано предписание «бургомистрам, совету и всей общи- не города Аугсбурга», в котором говорилось, что без согласия и прика- за императора «упомянутые братья Фиттели не могут быть лишены ни жизни, ни имущества»ls * 17 18 19. Однако все попытки заставить Шварца и его правительство отменить смертный приговор оказались тщетными: 19 ап- реля 1477 г. Ганс и Леонхард Фиттели были казнены «за измену» на центральной площади Перлах при стечении большого числа народа20. Казнь братьев Фиттелей явилась кульминационным моментом антио- лигархического движения и окончательно определила расстановку клас- совых сил. В бумагах городского совета есть запись о том, что смерть Фиттелей произвела сильное впечатление на горожан, «весь город — ду- ховенство и светские люди, женщины и .мужчины, которые не примыка- ли к сообществу Шварца, были исполнены печали и скорби»21. И если в целом это звучит как преувеличение, у нас в то же время не возникает сомнений, что с апреля 1477 г. олигархия, окончательно убедившись в опасности, которою была чревата деятельность радикально-бюргерской партии, встала на путь энергичных поисков средств свержения нового правительства. Отказ Шварца помиловать Фиттелей мог означать толь- ко одно—радикально-бюргерская партия бросала вызов могуществен- ным силам феодального мира: императору, баварскому герцогу, который был одним из крупнейших немецких князей, католической церкви, пат- рициату и примыкавшей к последнему цеховой верхушке. Все это уже само по себе было значительным историческим событием, свидетельст- ls Miilich, S. 258. Об этом свидетельствует хотя бы тот факт, что Андреас Фрикингер, приходившийся зятем одному из братьев Фиттелей н неоднократно избиравшийся бургомистром, умер в храме св. Ульрнха, где пытался найти церковное убежище. 17 Miilich, Beilage IV, S. 424—425. 18 Ibid., S. 425; J. Strieder. Op. cit., S. 10, 14, 18; Штрндер отмечает, что патрицианские семейства Лангенмантелей, Вельзеров и Гервартов после цехового переворота 1368 г. отказались вступить в торгово-ремесленные корпорации, хотя н продолжали вопреки букве городского права (см. «Urkundenbuch der Stadt Augsburg», Bd. II. Augsburg, 1878, S. 149) заниматься купеческой и ростовщической деятельностью, быстро умно- жая своп богатства. Так, Бартоломей Вельзер в 1461 г. платил налог с состояния в 3300 фл., в 1467 г.—уже с состояния, которое колебалось между 6060 и 12120 фл. В 1461 г. Лука, Бартоломей и Ульрих Вельзеры обладали состоянием в 9390 фл., а в 11:37 г. оно достигло размеров 28020—56040 фл. (По 1461 г. включительно бюргеры платили налог в размере 2/з% со всего своего состояния. Между 1461 н 1467 гг. была проведена реформа системы налогообложения. Согласно условиям этой новой систе- мы, бюргеры вносили в казну 1% налога с движимого имущества и 0,5%—с недвижи- мого имущества, в податные списки заносилась общая сумма внесенного налога, что позволяет установить только верхнюю н нижнюю границу бюргерских состояний.— См. об этом также: Stetten, GSA, S. 270). Таким образом, обстановка в городе была весьма благоприятной для экономической деятельности патрицианского рода Вельзе- ров н других представителей бюргерской верхушки. Поэтому вполне понятно, почему они делали все для того, чтобы сохранить существующий правопорядок и воспрепят- ствовать каким-либо преобразованиям в социально-политической жизни города. 19 Miilich, Beilage IV, S. 429, Anm. 4. 10 Ibid., S. 257. 21 Ibid., S. 428.
Борьба в Аугсбурге в 1470-е годы 133 вующим о возникновении в городе антифеодальной по своей природе оп позиции. Деятельность этой оппозиции может рассматриваться в каче- стве одной из первых попыток преодоления реакционных тенденций в социально-политической жизни немецкого города перед Реформацией Но диспозиция классовых сил оказалась неблагоприятной для Шварца и его сторонников. Противники радикально бюргерского дви- жения в самом городе усилились прежде всего благодаря помощи со стороны императора. Сразу же после казни Фиттелей олигархи отправи- ли в Вену патриция Леонхарда Лангенмантеля, городского секретаря Валентина Эбера и недавнего союзника Шварца старшину цеха мясни- ков и баумейстера магистрата Георга Штрауса с поручением «рассказать о гибели невинных братьев Фиттелей»22. Они были весьма благоскло 1- но приняты Фридрихом III, который немедленно приказал ландфогту Сигизмунду фон Паппенгейму провести «в большой тайне» расследова- ние причин гибели Фиттелей. Паппенгейм лично посетил Аугсбург, пос- ле чего практическое руководство заговором взял на себя городской фогт Георг Отт23. Отгу удалось вовлечь в заговор против Шварца Бар- толомея Вельзера, Сигизмунда Госсенброта, Петера Герварта н Леонхар- да Релингера24, которые уже тогда были владельцами крупных торго- во ростовщических предприятий, а также Георга Штрауса н Ганса Вайе ра. Все они опять-таки «совещались о делах в глубочайшей тайне». Во время встреч заговорщиков речь шла о том, что «совет Аугсбурга — сре- доточие зла, где заседает много бесчестных и негодных людей, которые [не отличаются] ни знатностью, ни богатством, в то время как некоторые честные господа окружены враждой, чего ни император, ни государство не могут [больше] терпеть»25. В свете приведенных фактов становится очевидным, что из опасения контрдействий со стороны аугсбургского магистрата, во главе которого стоял Ульрих Шварц, император и городская олигархия вели подготов- ку заговора в тайне, и долгое время их деятельность не приносила ощу- тимых результатов. С того момента, когда Фридрих III отдал распоря- жение Паппенгейму, и до переворота прошел почти целый год. К тому же успех олигархии принесла только измена некоторых бывших едино- мышленников Шварца, перешедших на сторону заговорщиков. 22 Ibid, S. 430. 23 Ibid., S. 432. 24 /. Strieder. Op cit., S. 10, 14. Выше уже отмечалось (см. прим. 18 на стр. 132). что Вельзеры, Госсенброты и Герварты издавна занимались торговлей и ростовщичеством и на этом поприще нажили значительные богатства. В 1461 г. Сигизмунд Госсенброт платил налог с состояния в 2775 фл.. в 1467—с 3255—6510 фл. Петер Герварт в 1461 г. имел состояние, которое оценивалось в 4200 фл., в 1467 г.—в 3000—7200 фл Госсен- броты и Герварты входили, таким образом, в число богатейших семейств города. Штри- дер приводит убедительные данные о том, что богатствами и политической карьерой Сигизмунд Госсенброт, который стал финансовым советником императора, обязан тес- ной связи с домом Габсбургов и милостям, которые были оказаны этим ломом аугсбургскому патрицию. Из данных, приводимых тем же Штрндером о Гервартлх (S. 108—119), следует, что они уже с начала XV в. участвовали в итальянской тор говле. Особенно же богатыми уже в 60—70-е годы XV в. были Релингеры. Правда. Ле- онхард Релингер в 1461 г. платил налог с состояния в 5280 фл, а в 1467 г.—с 5100— 10200 фл. и не был самым богатым бюргером Аугсбурга, но в том же 1461 г. Ульрих, Леонхард, Маркс и Конрад Релингеры обладали состоянием в 17657 фл.: их превос- ходили богатством одни Вельзеры. Судя по материалам, собранным Штридепом (S. 53—55), Релингеры вели свое происхождение от дворян-землевладельцев, которые еще в 1322 г. продали свои земельные владения и замок за 2064 мюнхенских фунта и переселились в город, где установили родственные связи с аугсбургскими патрициями Лангенмантелями и Пфистерами. Известно, что уже в первой половине XV в. Релнн- геры в компании с Клаусом Винтером вели оживленную торговлю сукном по Дугою 25 Miilich, Beilage IV, S. 433. Anni. I.
134 Ю К. Некрасов Осуществить заговор решено было 11 апреля 1478 г., во время засе- дания Малого совета, назначенного на утро этого дня по инициативе са мпх бургомистров Ульриха Шварца и Иоса Онзорга, «которые совершен- но ничего не знали об упомянутом предприятии императора»* 2 26. Правда, и на этот раз тщательно подготовленный заговор чуть было не потерпел неудачу,так как ночью с 10 на 11 апреля к Ульриху Шварцу пришел старшина кожевников Мартин Майер и предупредил его о грозящей опасности27, а «утром по городу распространился слух, что Шварц бу дет арестован». Материалы следствия утверждают, что Мартин Майер, отчаявшись убедить бургомистра в личной беседе, распустил по городу слух, пытаясь таким образом предотвратить катастрофу. Однако автор следственных материалов заверяет, что Шварц пренебрег предостереже- ниями Майера якобы «из презрения к богу»28 * и тем самым сделал неиз- бежным падение антиолигархического ппавительства. Утром 11 апреля, едва только члены совета успели явиться на засе- дание, фогт Отт с шестью ландскнехтами направился к зданию ратуши, чтобы арестовать Шварца. В это время вооруженные заговорщики тай- но собрались в питейных клубах патрициев и купеческой гильдии и ожи- дали вестей о событиях в совете. Между тем застигнутые врасплох и порядком перепуганные ратманы позволили фогту и его вооруженным слугам осуществить задуманный олигархами план заговора. Отту уда- лось арестовать бургомистра и лидера антиолигархической партии Уль- риха Шварца. Участь вождя в тот же день разделили его единомышлеп ники и соратники: старшина цеха булочников Нос Тагланг, плотников — Маркс Ноймюллер, пивоваров — Ганс Глатц и мукомолов — Хакер. Вместе с ними был арестован кузнечных дел мастер по фамилии Штрель 23. Таким образом, заговорщики, действуя быстро и решительно, сумели обезглавить движение и благодаря этому овладели положением в городе, не встретив на своем пути серьезного сопротивления. Восста- новив власть в городе, олигархия обрушила на своих политических про- тивников волну репрессий. В первую очередь решено было расправиться с вождем движения Ульрихом Шварцем. Следствие, которое велось скоротечно и предвзято, не без пристрастия пыталось установить, как о том сообщает в «Хронике старых истории» Вильгельм Рем, какие суммы денег Шварц «незаконно присвоил или получил в качестве взяток»3", и тем самым доказать, что лидер антиолигархической партии мато чем отличался от заурядного казнокрада и взяточника. Это делалось для того, чтобы ввести в заблу- ждение широкие слои городского населения относительно задач движе- ния, представив их в кривом зеркале плутократии. Судебное разбира- тельство, подчиненное политическим интересам восторжествовавшей олигархии, и применение пыток быстро привели к желаемой цели, и уже через несколько дней суд вынес Ульриху Шварцу смертный приговор п назначил казнь па 19 апреля. В этот день па центральной площади Перлах собралась огромная толпа, «так как множество парода пришло в Аугсбург из округи в не- Miilich. Beilagi IV. S 433. Аиш. ! 27 Zusatzc zum Miilich. S. 365 2S Miilich, Beilage IV, S 433 Инвектива о «презрении к богу» вряд ли может быть при- нят,: всерьез, хотя, с другой стороны, трудно не согласиться с Э. Дойерлейпом. по мнению которого Шварц проглядел приготовления своих политических противников (Е. Deuerlein. Op cit S 115). 26 Miilich, Beilage IV, S 435. 50 Ibid.. S. 260, Antn. 4. Современные историки не с мневаются, что обвинение Шварца в воровстве было продиктовано стремлением олигархов очернить в глазах народа вождя радикально-бюргерской партии (Е. Deuerlein. Op. cit., S. 118).
Борьба в Аугсбурге в 1470-е годы 135 сколько миль, чтобы увидеть казнь большого злодея»31. Интерес, про- явленный крестьянами близлежащих деревень32 и жителями города, по всей видимости, выходил за рамки обычного для средневековья любо- пытства к подобного рода зрелищам, и власти не были уверены, что со- бравшийся на площади народ отнесется с осуждением к «большому зло- дею» Шварцу Поэтому вернувшая себе власть городская верхушка при- бегла к мерам предосторожности: площадь Перлах была окружена 160 вооруженными конными солдатами из числа наемников и слуг фогта, с этой же целью сюда был выведен отряд городской милиции в составе 200 человек, которому также вменялось в обязанность поддержание об- щественного порядка во время казни33. Все это было красноречивым свидетельством страха, испытываемого олигархией перед поверженным политическим противником. В то же время, когда на площадь стекалась толпа простого народа, городская знать, праздновавшая победу, собра- лась в «питейном клубе господ» и наблюдала за происходящим из от- крытых окон, с нетерпением ожидая, когда будет повешен бургомистр Ульрих Шварц К месту казни Шварца доставили на большой повозке и одетым в дорогие одежды34. Хронисты, которые относились к Шварцу с резким осуждением, вынуждены все же признать, что во время казни лидер антиолигархической партии держал себя стойко и мужественно. Зендер особенно подчеркнул следующий момент: когда Шварцу, прежде чем предстать перед палачом, по старому обычаю была предоставле- на возможность обратиться к толпе с просьбой молиться за него богу, тот, пишет хронист, «не произнес ни слова» 35. Ульрих Шварц не был единственной жертвой политической реакции. 29 апреля от руки наемного убийцы погиб бургомистр от патрицианской корпорации и соратник Шварца Нос Онзорг36 37 38. 2 мая на той же площади Перлах был кашен старшина цеха булочников Нос Тагланг, а 17 мая был обезглавлен старшина цеха мясников Перг Курц. Очевидно, в то же время за участие в движении «был обезглавлен один из четырех слуг совета» есть основания предполагать, что это был кузнечных дел мас- тер Штрель3’. Однако казнями и убийствами дело не ограничилось: к суду были привлечены «также те, кто состояли в сообществе (Шварца.— К). И.) и были его товарищами и подручными»39. Все они подверглись различным мерам наказания: поражению в бюргерских правах, лише- 31 .Millich, Beilage IV, S. 436 32 Е. Deuerlein. Op cit., S. 110. Нам мало что известно об отношении Шварца к кресть- янам, хотя, судя по описи принадлежавшего ему имущества, он сам был землевла- дельцем и получал доход в виде рент и чиншей. 83 Mulich, Beilage IV, S 436. 34 Mulich, S. 260—261; Beilage IV, S. 437. 35 Sender, S. 41. 36 Мюлих сообщает, что «29 апреля бургомистр Иос Онзорг шел по улице, упал на зем- чю । со стоном умер, от чего отврати нас всех господь» (Mulich. S. 261) Хронист, таким образом, предпринимает нопьпку представить смерть Онзорга как результат несчастного случая. Он, во всяком случае, ничего не говорит о причастности олигар- хии к этомс происшествию. Категоричный в своих суждениях Зендер приводит фа- милию Онзорга в списке подвергшихся репрессиям участников движения, без обиня- ков заявляя, что тот был «зарезан одним из городских слуг» (Sender, S. 41). Писа- тель-хронист XVIII в. Штеттен, будучи апологетом олигархического режима, излагает как правдоподобное мнение Мю.тпха и отвергает точку зрения Зендера (Stetten. GSA, S. 219). И все же Зендер, вероятно, ближе к истине, чем Мюлих и Штеттен. Онзорг был одним из руководителей движения, а одно это делает маловероятной его смерто в результате несчастного случая в один из тревожных дней апреля 1478 г., когда в городе торжествовали победу противники радикально-бюргерской партии 37 Sender, S. 41—42. 38 Mulich, Beilage IV, S. 435. 89 Ibid., S 436.
136 Ю. К. Некрасов нию права заседать в совете, изгнанию из города на несколько лет, «на срок жизни» или даже «на вечные времена» и тюремному заключению40 41. В общей сложности репрессии охватили несколько десятков бюргеров. Так было разгромлено движение, во главе которого стоял Ульрих Шварц, таков был драматический финал одного из удивительнейших со- бытий в истории средневековых городов Германии. * * * Для решения вопроса о движущих силах антиолигархического дви- жения большое значение имеет исследование социального состава и со- циально-политического облика его участников. В материалах следствия мы находим запись, которая отражает официальную точку зрения (т. е. точку зрения вернувшей себе власть олигархии) на происходившие со- бытия. «В прошлые времена,— читаем в этом документе,— здесь собира- лись и шли вместе [на заседания совета] по 12, 14, а часто [даже] по 16 [человек]; большинство этих людей происходило из худородных ремес- ленников, которые были слабы рассудком, телом и состоянием. Среди них один по имени Ульрих Шварц, из [простых] людей цеха плотников, также был плохим человеком, однако являлся предводителем этого сброда»1'. Таким образом, власти пытались представить движение под руководством Ульриха Шварца как движение ремесленных низов. Зен- дер, повествуя о событиях 1502 г , пишет, что в этом году .в связи с из- бранием старшиной цеха плотников одного из ближайших соратников Шварца Маркса Ноймюллера в городе много говорили о волнении, ко- торое произошло почти четверть века тому назад, и о том, «что послужи- ло [причиной] мятежа плебса» (das zu auffrur dienet in dem boffel) 42, т. e. хронисту движение представлялось плебейским по своему характеру. Современная буржуазная историография перенесла решение этого вопроса в несколько иную плоскость. Исследователь истории цехового политического режима в Аугсбурге П. Дирр называет Ульриха Шварца вождем мелкобюргерской партии реформы и смертельным врагом вер- хушечного слоя городского населения43. Ф. Хеэр видит в Шварце после- довательного выразителя интересов мелких и средних ремесленников, Г. Пельниц рассматривает движение под руководством Шварца как ре- зультат неизбежного столкновения владельцев крупных состояний со средними слоями бюргерства44 45. Для К. Босля деятельность бюргерской оппозиции во главе со Шварцем была движением мелких ремесленни- ков и «младших цехов» против олигархического режима, установленно- го в городе после переворота 1368 г. патрициатом и верхушкой «стар- ших цехов»44. Э. Машке полагает, что события второй половины семи- десятых годов XV в. в Аугсбурге были проявлением в первую очередь острых противоречий между ремесленной массой и патрициатом. И эта борьба, по его мнению, являлась борьбой за равноправие цехов в поли- тической системе города46. Вся деятельность Шварца В. Цорну представ- ляется не чем иным, как попыткой установления диктатуры цехов, на- правленной протиз патрициата47. С точки зрения Э. Дойерлейпа, в 70-е годы XV в. борьба цехов с патрициатом в Аугсбурге достигла драмати- 40 Stetten, GSA, S. 219 41 Zusatze zum Miilich, S 371. 42 Sender, S. 98 43 P. Dirr. Op, cit., S. 196. 44 F. Heer. Op. cit., S. 118; G. von Polnitz. Op. cit , Bd. I, Darstellung, S. 13. 45 K. Bost. Op. cit., S. 33. 45 E. Maschke. Op. cit., S. 311. 47 W Zorn. Op cit., S. 150.
Борьба в Аугсбурге в 1470-е годы 137 ческого апогея и тогда же одновременно обозначились противоречия между цехами48. Шварц выступил в роли вождя «младших цехов», в то время как уровень благосостояния и образ жизни сближал представи- телей «старших цехов» с патрициатом. Поэтому «старшие цехи» увиде- ли в попытке уравнять их с «младшими цехами» ущемление собствен- ных прав49 50 51 *, что в конечном счете и предопределило исход событий. Первым в марксистской историографии о движении Шварца сказал А. Д. Эпштейн; он назвал его «наиболее ярким проявлением борьбы про- тив олигархического режима», а его руководителя — «единственным по- борником демократического строя, которому после прихода к власти удалось осуществить некоторые преобразования, подрывающие олигар- хический цеховой режим». И хотя все движение обрисовано А. Д. Эпш- тейном довольно бегло, нельзя не согласиться с его выводом, что «двух- летняя диктатура единомышленников Шварца в Аугсбурге представляет собою кратковременный эпизод его истории, бросающий яркий свет на всю прочно сложившуюся в этом городе олигархическую систему»3<). Ученый из ГДР М. Штейнмец полагает, что «под руководством Ульриха Шварца объединились различные элементы антиолигархической бюргер- ской оппозиции», но, к сожалению, не уточняет, кого конкретно он име- ет в виду’1. Последнее между тем очень важно, так как если нам удаст- ся установить, кто составлял окружение Шварца и кто был его про- тивником, мы тем самым сможем хотя бы частично ответить и иа вопрос о том, каков был социальный характер движения. Попытаемся сначала проанализировать данные источников о лидере антиолигархической партии Ульрихе Шварце, которого Мюлих называ- ет «сыном плотника и старшиной цеха солеваров»92. Вполне возможно, что поселившийся в городе в 1401 г. Утц Шварц, точильщик по профес- сии, приходился дедом Ульриху53. По крайней мере об отце Ульриха точно известно, что в 1428 г. он был небогатым плотником, жившим в бедном квартале города «среди рыбаков»54. Материальное положение самого Ульриха изменилось к лучшему около 1450 г., когда он стал владельцем собственного дома; в последующие годы он сумел приумно- жить свое состояние55. К моменту событий 1476—1478 гг. Ульрих Шварц уже обладал большим по тем временам состоянием и входил в число богатейших семейств Аугсбурга56. 48 Е. Deuerlein. Op. cit., S. 101 49 Ibid.. S. 111. 50 А. Д. Эпштейн. Из экономической и социальной истории Аугсбурга..., стр 163—164. 51 М. Steinmetz. Deutschland von 1476 bis 1647, S. 51. 62 Mulich, S. 260. Э. Машке полагает, что формально Ульрих Шварц до конца жизни оставался членом корпорации плотников, наследовав цеховые права от отца, хотя деловые интересы связывали его с цехом солеваров (Е. Maschke. Op. cit., S. 305— 306). Однако это лишь предположение, так как мы не располагаем данными о торго- вой или ремесленной деятельности Шварца. 63 Е. Deuerlein. Op. cit., S. 101. 54 Miilich, S. 260, Anm. 4 Отец Ульриха назван «pfalburger», что свидетельствует, оче- видно, о том, что Шварцы еще не приобрели к 1428 г. бюргерских прав. 55 Е. Deuerlein. Op cit., S. 104. О материальном положении Ульриха Шварца известно, что в 1454 г. его состояние равнялось 200— 300 гульденов, а через несколько лет уве- личилось до 600—700 гульденов. 66 После ареста Ульриха Шварца была произведена опись принадлежащего ему «недвч жимого имущества, домов, садов, лугов, выпасов и прочего, что было оценено при- мерно в три тысячи гульденов» (Mulich, Anhang II, S 371). Все это имущество Шварцев, по заверению хрониста Рема, было признано властями благоприобретенным и после казни Ульриха возвращено его вдове и детям (Mulich, S. 260, Агпп. 4) Таким образом, Шварцы входили, судя по данным податного кадастра 1475 г., в число 152 богатейших семейств города (см. об этом Ю. К. Некрасов. К экономической истории Аугсбурга.., стр 156—159).
138 Ю. К. Некрасов Политическая деятельность Шварца, по всей видимости, началась только с 1459 г.57, когда он был избран цеховым старшиной солеваров и поэтому сразу же стал членом Малого совета, куда он был переизб- ран и в 1460 г. В 1461 г. Шварц в качестве члена цехового комитета впервые оказался в Большом совете. В 1462 г. он в третий раз был избран цеховым старшиной и получил в Малом совете должность зельднер- мейстера, которая была связана с заботами о найме ландскнехтов и обороне города. На этой должности Шварц оказался в весьма ответст- венный момент борьбы города с баварским герцогом Людвигом Бога- тым58. В этом году император Фридрих III Габсбург, маркграф Бран- денбурга Альбрехт Ахиллес и вюртембергский граф, к которым присое- динился и Аугсбург, начали войну против Виттельсбахов. Во время воен- ных действий, отличавшихся большой ожесточенностью, исключительное влияние на внешнюю политику города приобрел Ульрих Шварц, который сыграл главную роль и при подписании мира с герцогом Людвигом59. Но после этого несомненного успеха наступает перерыв в политической деятельности Шварца60. Только в 1467 г. Ульрих Шварц снова избран старшиной цеха и возвратился в Малый совет, а через год, в 1469 г. ему удалось впервые победить на выборах п получить высшую в магист- рате должность бургомистра6*. Затем Шварц избирался бургомистром в 1471, 1473 (совмещая это с должностью баумейстера), а начиная с 1475 г. он занимал должность бургомистра четыре раза подряд, что бы- ло грубым нарушением городской конституции. Происходило это, пола- гает Мюлих, по той причине, что Шварц «оказался так влиятелен, как не был влиятелен никто в Аугсбурге», и все дела в городе решались так, как он того желал 62. Большой авторитет, приобретенный за годы поли- тической деятельности, и позволил Ульриху Шварцу объединить вокруг 57 Согласно официальной версии, Шварц впервые был избран в Большой совет еще в 1452 г., но был выведен оттуда за «несоблюдение супружеской верности» (Millich, S. 260, Anm. 3). Однако Дойерлейн по этому поводу не без основания замечает, что имя Шварца не фигурирует в списке членов совета этого года, а версия о его любов- ных похождениях не находит подтверждения в материалах источников (Е. Deuerlein. Op. cit., S. 104). 58 E. Deuerlein. Op. cit., S. 105. 59 U7 Zorn. Op. cit., S. 147—148. 60 Именно в это время происходят два значительных события в истории Аугсбурга: вы- ступление бывшего секретаря городского совета Эрлбаха с разоблачением правящей олигархии и народное восстание 1466 г. (см. 10. К. Некрасов. Социальная борьба в Аугсбурге.., стр. 441—444). Если об отношении Шварца к Эрлбаху нам ничего не- известно, то о его отношении к восстанию ремесленников интересные данные приво- дит Дойерлейн, котопый обнаружил в городском архиве Мюнхена два частных пись- ма Шварца к своим «добрым друзьям», бюргерам города Андреасу Лохеру и Аль- брехте Оффнпгу, отправленные в марте 1477 г., когда Шварц находился в зените своей политической славы. В одном из них он сообщает, что десять лет том}’ назад п Аугсбурге имело место волнение (ufflaff in der statt) Тон письма таков, утверждает Дойерлейн, что не оставляет сомнения в сочувствии Шварца народному движению и свидетельствует о том, что требования горожан были ему близки и понятны (Е. Deii- erlcin. Op. cit., S. 96, 106). Вместе с тем необходимо отметить, что источники не дают основания считать, что Шварц был руководите тем восстания или каким-нибудь об- разом был причастен к событиям 61 Millich, S 260. Anm. 3; Zusatze zuin Mtilich, S 366 Шварц победил на выборах в острой борьбе с Андреасом Фрнкипгером. который до этого уже семь раз избирал- ся на должность бургомистра. Победа была достигнута, по мнению Дойерленна, исключительно благодаря поддержке кандидатуры Шварца представителями «млад- ших цехов» (£. Deuerlein. Op. cit., S. 107). Это событие совпало с важной переменой и в личной жизни Шварца: 12 декабря 1469 г. он женился (вторым браком) на вдове богатого бюргера Томаса Зейденеттера, которая приходилась сестрой Ульриху Фрису, синдику городского совета и близкому сподвижнику Шварца. tz Millich, S. 260.
Борьба в Аугсбурге в 1470-е годы 139 себя самых разных людей с целью борьбы против прочно сложившегося, но несправедливого, с его точки зрения, правопорядка. Во время следствия, как утверждает хронист Рем, было установле- но, что «двумя лучшими подручными Шварца, с которыми тот только и говорил что-либо (о делах), были цеховые старшины булочников и плот- ников Иос Тагланг и Маркс Ноймюллер»63. Тагланг занимал в прави- тельстве Шварца должность сборщика податей (steuermaister) 64, муже- ственно держал себя во время следствия и суда и являлся, но мнению олигархов, наиболее последовательным и стойким сторонником Ульриха Шварца; он разделил судьбу вождя движения, вступив на эшафот 2 мая 1478 г.65 Ноймюллер был выведен из совета, поражен в бюргерских пра- вах и изгнан из города66. К сожалению, нам ничего неизвестно о мате- риальном положении этих двух соратников руководителя радикально- бюргерской партии. В основной группе активных участников антиолигархической оппози- ции мы обнаруживаем также имена старшин цеха пивоваров Бальтаза- ра Глатца, Георга Зельда и Цешинга, бондарей — Ганса Хакера, мяс- ников— Иерга Курца, Ганса Швайглина и Гута, кузнецов — Мюлиха, Крейцера и Михаила Шмидта, башмачников—Георга Мангольдта, Пе тера Херцеля и Ганса Виттиха, розничных торговцев — Бартоломея Шнейдера и Вагнера, старшину цеха портных и розничных торговцев тканями Петера Бессингера, поясников — Иоса Пфлюгеля, ткачей — Иерга Геца и кожевников—Мартина Майера. Все они подверглись раз- личным мерам наказания за участие в движении. О большинстве из них, кроме самого факта участия в движении, нам мало что известно, одна- ко те скудные данные, которыми мы все же располагаем, должны быть внимательно изучены. О семействе Бессингеров мы знаем, что оно давно занималось торгов- лей бумазеей67 68. Член корпорации розничных торговцев Вагнер, очевид- но, был владельцем торгово-промышленного заведения66. Шнайдеры имели городской дом, который они сдавали в аренду69- Мартин Майер, Ibidem, Anin. 4 64 Zusatze zum Miilich. S. 359, Anm. 3. 65 Miilich, S 81—82. Еще в 1442 г. во время конфликта городских пекарей с советом старшина ремесленников Тагланг, по свидетельству Мюлиха, «произнес возмутитель- ные слова, за что ему на вечные времена было запрещено (жить) в городе» Это дает основание полагать, что Тагланги имели достаточные основания быть недовольными олигархическим режимом. 66 Sender, S. 98. В 1498 г. совет Аугсбурга удовлетворил ходатайство Маркса Нонмюл- лера об амнистии и разрешил ему возвратиться в родной город. В 1502 г. «плотники вновь избрали Маркса Ноймюллера своим цеховым старшиной». Но это не значит, что Ноймюллер был прошен правящей олигархией: опа была вынуждена уступить настойчивым требованиям корпорации плотников. 67 Цинк рассказывает, что аугсбургские купцы уже с конца 20-х годов XV в. имели обыкновение поставлять партии бумазеи па франкфуртские ярмарки и другие рынки, ведя эту торговлю с большим размахом п подчас прибегая к спекулятивным сдел- кам. Одна из сделок подобного рода закончилась банкротством для Франца Бессин- гера (Zink, S. 151—153), который вынужден был бежать в тирольский Швац и умер на чужбине. Но эта неудача пе заставила Бессингеров отказаться от торговли тканя- ми, и в 1478 г. Петеру Бессипгерх инкриминировалось не только участие в движении но и торговля Фальсифицированной бумазеей (Miilich, Anhang II. S. 374. Anm. 5). Пос леднее обвинение могло быть продиктовано исключительно политическими соображе- ниями, но для нас пажен сам факт активного участия Бессингеров в торговле, что практически могло означать только одно — Бессипгеры вполне поправили свои дела после банкротства Франца и к 1478 г. владели значительными материальными сред ствами. 68 Sender, S. 41. 69 Schusterchronik, S 310. Шнейдерам принадлежал цеховой дом корпорации башмачни- ков, которая ежегодно платила им ренту в 26 гульденов.
140 Ю. К. Некрасов сыгравший большую роль в событиях и названный в одной из бумаг го- родского совета «богатым человеком из цеха кожевников»70, покинул город в день ареста лидера антиолигархической партии и провел оста- ток жизни на чужбине71 72 73. Его примеру последовал старшина цеха пиво- варов, ювелир по профессии и близкий друг Ульриха Шварца Георг Зельд”, который, однако, вскоре был прощен и возвратился в родной город ”. Хроника цеха башмачников содержит весьма выразительные данные о жизни и деятельности старшин этой корпорации и участников движе- ния Георге Мангольдте и Петере Херцеле. Историограф корпорации башмачников Клеменс Егер сообщает, что Г. Мангольдт «был серьезным, порядочным человеком большого госу- дарственного масштаба, красноречивым и благоразумным членом со- вета». Хронист обращает внимание на тот факт, что в прошлом «однаж- ды он был избран цеховым старшиной, но из-за подозрения, проистекав- шего по причине деятельности Шварца, был снова выведен из совета». Дело, однако, не ограничилось одними подозрениями. Причастность Мангольдта к деятельности антиолигархической партии была очевидным фактом, поэтому старшина башмачников, как только произошел олигар- хический переворот и начались аресты, покинул пределы города вместе с женой и всеми домочадцами и в течение шести лет, как утверждает Егер, жил у себя на родине, в Батценхофепе, где имел хозяйство. Только после избрания бургомистром Людвига Хозера, с которым Мангольдт поддерживал приятельские отношения, перед властями было возбуж- дено ходатайство о реабилитации бывшего старшины башмачников. Просьба, поддержанная бургомистром, была удовлетворена. Мангольдт возвратился в город и тут же был избран членом цехового комитета и старшиной, а совет назначил его на должность хлебного надсмотрщи- ка74, т. е. контролером городских пекарен и хлебного рынка. Итак, Май гольдт оказался достаточно авторитетным и влиятельным человеком, чтобы после нескольких лет изгнания вернуться к общественной дея- тельности. Петер Херцель, по словам Егера, впервые был избран в совет в воз- расте 32 лет, но вскоре «впал в немилость совета, был поражен в бюр- герских правах и изгнан из города». Причину опалы Херцеля, как, впро- чем, и Мангольдта, хронист видит в деятельности Ульриха Шварца. Он же сообщает и одну .весьма любопытную деталь. Оказывае