КОНСТАНТИН
кшев

ПОЭТИЧ ЕСКИЙ
КОСМОС
С полемическими заметками
ГЕОРГИЯ КУНИЦЫНА

Из книг

АХ). БАЛАКИНА

С-Петербург

МОСКВА
СОВЕТСКИЙ ПИСАТЕЛЬ
1989

Художник
АНДРЕЙ БОНДАРЕНКО

К 33

Кедров К. А.
Поэтический космос (Предисл. Вл. Гусева. Полемич. заметки Г. Куницына).— М.: Советский пи­
сатель, 1989. 480 с.
ISBN 5—265—00956—6
От страницы к странице автор перелистывает «Звездную книгу» литературы.
Здесь тайнопись созвездии, проступающая в сюжете сказки, «звездная азбука»
Велнмира Хлебникова перекликается с космической вязью алфавита в «Ключах
Марии» С. Есенина, здесь — выходы в поэтическое мироздание А. Блока и Андрея
Белого. Даже загадочная космология «черных дыр» нашла свое отражение в лите­
ратуре.
В книге излагается теория метакода и рассказано о возникновении мета­
метафоры в современной поэзии.

4603000000—093
К----------------------- 441—88
083(02)—89

ББК 83 ЗР7

© Издательство «Советский писатель*, 1989

ТРУДНЫЙ ПУТЬ К ИСТИНЕ

Перед нами не просто литературоведческая книга, а, по
сути дела, цельное поэтически-философское произведение, в
котором очень резко выражены черты единой концепции и
системы. Название «Поэтический космос» глубоко не
случайно.
Коротко говоря, суть в следующем. Используя тезисы
Циолковского, Вернадского, Н. Федорова, Хлебникова и
других мыслителей этого круга идей, Константин Кедров
проводит романтическую, поэтическую и красивую мысль о
соответствиях между художественным творчеством и кос­
мосом как именно космосом, без всяких фиоритур и метафор.
Он обращается к индийским и европейским источникам, на
полную мощность мобилизует на службу себе материал
фольклора, действительно наиболее удобный для этой темы,
обращается к литературной деятельности Л. Толстого и
Достоевского и снова выходит на материал, благодатный
для своей идеи,— к творчеству Блока, Белого, Хлебникова,
Есенина, Заболоцкого, а также и современных поэтов, как
старших, так и молодых. Можно, конечно, спорить, на­
сколько полно и органично вписываются сюда Толстой и
Достоевский, но вот «звездная» романтическая поэзия
начала XX века как будто бы специально создана для этой
идеи. Разумеется, можно вспомнить и о художественной
фантастике; автор и вспоминает...
Словом, все здесь интересно и любопытно, кроме одного:
автор, на мой взгляд, порой, говоря словами Л. Толстого,
«увлекается дальше цели», то есть генерализирует свою лю­
бимую мысль до размеров неслыханных.
К. Кедров очень остроумно и поэтично ищет свой косми­
ческий «метакод» в фольклорных деталях, сюжетах и пери­
петиях, в поэтических метафорах неоромантиков, не без
основания напоминает о том, что мы почему-то не имеем
русских названий созвездий и пр., и, стало быть, эти на­
звания зашифрованы в сказочных персонажах; разумеется,
3

уместно вспоминает индийского Пурушу, кечуа-инкского
Виракочу и т. д. Для сильного ума логична и мысль, что
речь идет не о каких-либо именно метафорах и символах, а
о буквальных соответствиях между творчеством и космосом.
То есть речь идет именно о «метакоде», а не об иносказаниях.
Драму такой буквальной трактовки предмета Кедров со­
знает и разбирает ее на материале спора между Толстым и
Федоровым и особенно, что и понятно, на материале жизни и
творчества Хлебникова, который свои теории чисел, циклов
и космоса вовсе не считал красивой поэтической причудой,
как его аудитория, а считал буквальной истиной. Но все
же, сознавая эту драму, К. Кедров и сам поддается порой
соблазнам. Главный из них состоит в том, что всегда было
ошибкой позитивизма, как старого, так и «нео». Частную
черту, имеющую отношение к делу, выдают за генеральный,
абсолютный принцип всего этого дела, тем самым смещая
истину. В этом ошибся Фрейд и еще многие.
«Энергия заблуждения» здесь состоит в том, что «при­
вкус истины» всегда налицо и все же она смещена. Имеет
ли сексуальная жизнь художника отношение к его твор­
честву? Еще как. В этом суть творчества? Вот тут-то мы
мнемся. Имеет ли звездное небо отношение к фольклору, к
поэзии? Еще как. В этом вся суть поэзии? Вот во­
прос.
Между тем К. Кедров ведет речь не в тоне гипотезы,
поэтического предсказания и пр., а в тоне доказанной
общей научной истины. Это ошибка тона, она может дурно
влиять на разные неопытные умы. Люди ж не знают, что
этот тон — дело увлечения и дерзости самого К. Кедрова,
они начинают верить в буквальность дела. Не учитывает­
ся, что К. Кедров выступает здесь не только как иссле­
дователь, но и как поэт, стремящийся найти свою «обратную
перспективу» в стихотворном слове, что передано им в
термине «метаметафора». Об этом можно спорить, утвер­
ждая или не принимая такой подход. Но это уже реальный
факт жизни единой поэтической системы, которая, как из­
вестно, существуя, является сама себе доказательством. И в
этой книге исследовательская мысль К. Кедрова как раз и
подкрепляется его собственными поэтическими опытами.
Словом, перед нами поэтическая гипотеза автора, а не
окончательная научная истина (хотя, конечно же, автор
стремится и к научной достоверности). Здесь тонкость! И
сам К. Кедров пишет об этом вполне ясно и определенно:
«Хотелось бы предостеречь читателя и от буквального и от
4

фантастического толкования той художественной реаль­
ности, о которой идет речь».
Здесь, казалось бы, можно было бы поставить точку. Но
перед нами — повторюсь — книга необычная. Более того,
перед нами — книга-диалог, живая, горячая писательская
полемика. С Константином Кедровым полемизирует автор
послесловия Георгий Куницын.
Трудно разобрать все аспекты этого нередко чисто фило­
софского спора. Работа Г. И. Куницына, как и исследование
К. Кедрова, исполнена на высоком мыслительном и ин­
формационном уровне. Качество освоения космологической
научной, научно-популярной и философской литературы у
Г. И. Куницына очень плотное, его начитанность иная, чем
Кедрова, Кедров, как ни верти,— романтик, Г. И. Ку­
ницын — диалектик и логик, хотя и за этим пафосом,
честно говоря, сильно сквозит романтизм, пусть и иного
рода; главная его забота — борьба за материализм в атмо­
сфере сложности современной научной картины мира. Из
всего этого следует, что Г. И. Куницын, конечно же, очень
часто отвлекается от К. Кедрова для изложения своих
собственных диалектических тезисов и различных кон­
цепций философов и ученых.
Борясь с концепцией К. Кедрова, которая Г. Куницыну
представляется недостаточно материалистической, автор по­
слесловия, на мой взгляд, допускает ту же ошибку, что и
многие сторонники его способа мышления: беспрерывно
говоря о доказательности, научности и пр., он сам-то тоже
исходит из постулатов, от «догм». (Тем самым как бы под­
тверждая известную теологическую мысль о том, что ма­
териалистическая гипотеза — это такая же аксиома и так же
недоказуема, как и идеалистическая или, уже, фидеистская.)
Таков, например, тезис о том, что человек — самоцель
всего; тезис, на котором Г. И. Куницын все время на­
стаивает. Но доказать его не доказывает, что и понятно:
как его доказать? Такого способа нет. И, как ни сердится
Г. И. Куницын на Кедрова, а мы втайне все же не то что
соглашаемся, а именно раздумываем над утверждениями
последнего, которые Г. И. Куницын просто отвергает с
листа: «Получается: если следовать логике К. Кедрова, то,
во-первых, человек никак не является высшей точкой всего
сущего, даже на Земле, во-вторых, он, тем более, выпадает
за пределы сколько-нибудь высокой иерархии разумов в
Космической Бесконечности, в-третьих, он не хозяин своей
глобальной судьбы». Было бы просто жить, если бы эти «не»
5

не вызывали именно хотя бы раздумья. А противопоставить
им на рассудочном уровне почти нечего. Вообще все эти
споры приводят на ум поэтические тезисы Пушкина:
...Цель жизни нашей для него
Была заманчивой загадкой,
Над ней он голову ломал
И чудеса подозревал.

И тут мудрый Пушкин спокойнейше ставит точку.
Надо ли говорить, что и в послесловии Г. И. Куницына
мы, в свою очередь, встречаемся тоже с романтизмом, но уже
в виде научности, разума. Некоторые его суждения вы­
зывают не меньшее внутреннее сопротивление, чем те или
иные тезисы К. Кедрова. Суть человека — разум? Это
многими оспаривается — это не аксиома. (И материализм
ли это?) Земля не уникальна, все повторяется? (Даже
специфика повторяется?) И все же, все же: миллиарды
обитаемых планет? Инопланетяне тут, на Земле? Все это
романтично, но не доказано. Все это тоже — плод исход­
ной гипотезы-аксиомы. А еще более исходно: гипотеза и
аксиома — разные вещи.
Не соглашаясь с этими моими суждениями, Г. И. Куни­
цын атакует: «Вл. Гусев вдруг ставит под сомнение выска­
занный мною тезис диалектического материализма: чело­
век— самоцель развития Материи» (с. 460). «Антропный
принцип» трактуется нами в духе К. Маркса и Ф. Энгельса.
Они оставили убедительно глубокие положения не о Боге,
а именно о человеке как самоцели. У Вл. Гусева и все
это тоже отнесено, к сожалению, к «постулатам», «догмам».
Имею честь сообщить, что эти «догмы» мною впервые
высказаны здесь (как развитие идей К. Маркса и Ф. Эн­
гельса). С какой же стати это надо относить по ведомству
«догм»? Кто и где их ранее высказывал?» (с. 464). Так кто
же это все высказал — К. Маркс и Ф. Энгельс или Г. И. Ку­
ницын? С одной стороны, апелляция к Марксу и Энгельсу
(которых я даже и не упоминаю выше), притом без цитат,
есть тут единственное доказательство того, что мне-то спо­
рить нельзя и запрещено. С другой стороны, единственным
опровержением тезиса о «догме» является утверждение, что
все это высказано впервые и, таким образом, не может
быть догмой. (Оговорка о развитии идей Маркса и Энгель­
са чисто голословна.) Далее таким же способом Г. И. Куни­
цын утверждает, что он чистый материалист, и при этом
упрекает меня же в приверженности к «эмпирии», «практи­
6

ке», своим собственным «чувствам» и в недоверии к «неоче­
видному». Но «неочевидное» — это как раз мое любимое
слово, я даже назвал так одну там мою статью; а материа­
лизм-то в том понимании, которое предлагает Г. И. Куницын
(«92 элемента» и пр.), требует как раз очевидности. Уж
материализм так материализм. Кстати, фетишизация ра­
зума — это еще тоже не материализм: пример Гегеля
слишком красноречив.
Словом, идея о человеке как о самоцели, на мой взгляд,
остается недоказанной, и, мало того, добавлю, недостаточно
диалектичной. Все вообще в Природе — самоцель и не само­
цель. Муравей, ползущий от камня к травинке, тоже «дума­
ет», что он самоцель, и по-своему прав. А если человек —
предел и конец всего, всех энергий и прочего, то какая уж
тут, кстати, бесконечность, столь любимая Г. И. Куницы­
ным?
И какое уж тут уважение к Природе и ее духу...
А она все учит, учит нас уважать ее — и всё всуе.
Да и то: раз мы самоцель, то и бей, ломай: «Мы не мо­
жем ждать милостей... Взять их...»
Такова тут логика, как бы ни была она нелегка.
Не беря на себя смелость утверждать, что я являюсь
прямым творческим наследником Маркса, Гегеля или коголибо из иных уважаемых мною гениев, ни с кем более не
полемизируя «по конкретике», дабы не вызвать новые взры­
вы самолюбия, некорректных приемов в споре и т. д., ре­
шусь, однако, снова напомнить о том, что, на м о й взгляд,
является сейчас важнейшим для нашей духовной и мате­
риальной жизни. Раз уж пришлось упомянуть о Природе
и о «неочевидных» факторах в ней, то я полагаю, что многие
ищут «неочевидного» не там, где его следует искать. Воз­
можно, другие планеты во Вселенной обитаемы, хотя я силь­
но сомневаюсь, чтобы моменты цивилизации совпали во
времени таким образом, чтобы мы сейчас вот начали с ними
общаться. Ведь еще лет 200 назад человечеству и в голову
не приходило, что такие общения вообще возможны. А что
такое 200 лет в контексте истории и пространств Вселен­
ной? Не знаю уж, с какой из миллионных долей секунды
их можно сравнить относительно жизни человеческой.
И требуется, чтоб эти доли секунды совпали на тех плане­
тах с нами, ибо иначе общение просто технически невозмож­
но. Вряд ли это будет. Так что материализм это или не
материализм, это меня мало волнует. А вот волнует меня то
«неочевидное», что стало уж очевидным, но так и не призна­
7

но человечеством окончательно. Правда, в последние деся­
тилетия разные люди «забегали» по этому поводу, но забе­
гали они именно в связи с прямой материальной угрозой
самой жизни человечества. Да, почувствовав опасность для
себя и для своего «рода», они забеспокоились... Раз за
разом, и притом все очевиднее именно, преподносил наш
уходящий XX век человечеству урок за уроком — ему
не внимали. Как бы смахивали преподносимую истину
с подноса.
Простая эта истина, на мой взгляд, состоит в том, что
новейшее человечество ушло от сущности Жизни и Приро­
ды, от первоисточников своего существования; что ему надо
вернуться к этим жизненным, духовным первоисточникам,
которые не имеют общего названия, но всеми нами ощущают­
ся как Сущность Жизни; что о бытии этих первоисточников
хорошо знали все религии и философии мира и опирались на
них; но конкретные религии и философии, различаясь по
частностям, обычно разделяют человечество, а не объединя­
ют его: частности возводятся в сущности, так устроено
бытовое сознание; что задача состоит в том, чтобы уважать
не только сами религии и т. д., хотя и их следует уважать,
как проявление того духа, айв том, чтобы уважать, прежде
всего, то, из чего происходят сами-то религии, церкви,
философии, т. е. именно первоисточники Жизни и Приро­
ды, не имеющие общего названия, но живущие внутри нас
и в мироздании. Живущие внутри нас ныне в забитом и за­
давленном виде; и лишь подлинное (а не прагматическое)
искусство и другие моменты прозрения человечества имеют
доступ к ним и освобождают их. Надо вернуться к ним и
уважать их, только и всего. Т. е. начать надо не с того конца,
с которого начинают нынешние «спасатели» (они лишь под­
кладывают лед под воображаемый труп), а «совсем с дру­
гого», т. е. от сущностей, от Жизни и от духа, а не от внешне­
го. Т. е. надо посмотреть, может, «он» еще жив и его просто
надо разбудить ото сна. Вернуть ему его сущностные силы...
Да, путь к истине труден.
И несомненно, что эта книга выводит нас на этот труд­
ный путь.
ВЛАДИМИР ГУСЕВ

w.‘ •

’ *

ГОВОРЯЩИЕ
ЗВЕЗДЫ
t

..

^

ЗВЕЗДНАЯ КНИГА
Если окинуть взглядом ночное звездное небо, мы
окажемся в знакомом нам с детства мире волшебной сказки.
Скачет на Пегасе — Сивке-бурке Иван-Царевич — месяц,
заплетает созвездие Волосы Вероники Дева — Варваракраса длинная коса, она же Лорелея у немцев и золото­
волосая Алтынчеч у тюркских народов; вращается вокруг
Полярной звезды — яги, Малая Медведица — избушка
на курьих ножках, сияет хрустальный ларец созвездия
Цефея — Кощея. А рядом созвездие Кассиопеи, похожее на
перевернутую букву лл и на латинское W (дубль-вэ).
Кстати, МИР по-русски и WELT по-немецки начинаются
с этого знака MW •
Кассиопея — символ материнства, из ее груди истекает
звездное млеко, питающее вселенную. Именно так
изображена она на картине «Сотворение Млечного Пути».
Кассиопея отчетливо видна на небе в образе богородицы
Оранты и Параскевы Пятницы. Она похожа на челове­
ческую фигуру, распростершую руки в благословении, что
отчетливо сохранилось в иконографии. Кроме того, она
Рожаница, рожающая звезды, небо и всю вселенную, и
Матерь Мира в древнеиндийском пантеоне богов. Н. Ре­
рих изобразил ее в традиционной позе благословления —
руки, распростертые вправо и влево,— W ’.
Конечно, фантазировать можно сколько угодно. А на
самом деле действительно ли имена сказочных героев со­
ответствуют привычным названиям созвездий?
Но прежде чем ответить на этот вопрос, перенесемся в
начало века... Существует древнее предание, что из глубины
1 Е. Левитан и Н. Мамун в статье «Созвездия, которых нет»
(«Наука и жизнь», 1985, № 12) приводят любопытные данные о христиан­
ской звездной символике. В ней созвездие Овна обозначается на­
званием «Апостол Петр», заменяются и другие названия: созвездие
Рыб на Апостола Матфея, созвездие Андромеды — на Гроб Господень, со­
звездие Кассиопеи — на Марию Магдалину.

10

темного колодца можно днем увидеть звездное небо. Многие
пытались в наше время проверить, достоверно ли это. Увы,
никто не увидел звезды при свете дня.
И все-таки я верю, что древняя молва не лжет. Может
быть, кроме колодца нужно еще одно важное условие —
умение смотреть и видеть.
Камера Шлиссельбургской крепости, где сидел заклю­
ченный пожизненно астроном — народоволец Н. А. Моро­
зов, была похожа на каменный колодец. За решеткой ма­
ленького тюремного окна неба не видно. Зато перед мыслен­
ным взором узника все созвездия проходили в свой срок
стройной чередой. Умерли от цинги многие соседи по каме­
рам, ноги Морозова распухли, стали как ведра, но произо­
шло чудо: несмотря на цингу и туберкулез, он выжил.
Покинув тюрьму и снова попав в нее за сборник стихов
«Звездные песни», ученый все же обрел наконец свободу.
Он дожил до девяностолетнего возраста.
Что же произошло тогда в Шлиссельбургской крепости?
Узникам не давали никаких книг, кроме Библии. Читая
знакомые с детства тексты, Н. А. Морозов ясно увидел,
как в канве привычных сюжетов проступает очертание
звездного неба. Внезапно ему стало ясно: все основные биб­
лейские образы символически запечатлели реальные астро­
номические события.
Человек феноменальной зрительной памяти, обостренной
и развитой годами долгого заточения, он видел воочию те
звездные перемещения, которые отразились в библейских
текстах. Книги «Христос», «Пророки», «Откровение в грозе
и буре» запечатлели его астрономические прозрения. Здесь
соединились воедино астрономия, языкознание, литературо­
ведение, история. Но сказался гуманитарный непрофессио­
нализм крупного ученого. Правильно различая во многих
библейских сюжетах «зашифрованный» рисунок звездного
неба, Н. А. Морозов абсолютизировал свое открытие на­
столько, что фактически весь художественный, истори­
ческий, философский и религиозный смысл текстов свел
к астрономии. Увлеченный поиском, он не различал семан­
тической многослойности художественного текста и в этом
отношении был похож на Шлимана, который, не будучи
археологом, пробивался к Трое, безжалостно разрушая
слои иных культур и цивилизаций.
Повторил он и другую ошибку Шлимана. Известно, что
первооткрыватель считал Троей иные, более поздние на­
пластования над древним городом; так и Н. А. Морозов
11

сдвинул всю датировку древних текстов на целую половину
тысячелетия ближе к нашему времени. Укрепиться в своем
заблуждении ученому было нетрудно. Рисунок звездного
неба мало изменился за полтора-два тысячелетия. Отсчет
можно начать с любой эпохи. Ветхозаветные и евангельские
события он счел выдумкой астрологов более поздних времен.
К сожалению, именно это заблуждение во многом ди­
скредитировало его труды. Они были преданы незаслужен­
ному забвению; но, как это порой бывает в истории науки,
открытие повторилось заново полвека спустя.
Парадокс заключается в том, что подтверждение научной
ценности нового метода Н. А. Морозова пришло от архе­
ологии — как раз той области, которая наиболее полно им
игнорировалась. Астроном объявил несуществующими или,
вернее, никогда не существовавшими цивилизации Древнего
Египта, Древней Иудеи и Вавилона и даже античности,
ведя отсчет от эпохи Возрождения как начала истории.
Между тем именно археологические раскопки в библей­
ских странах, где, по утверждению Н. А. Морозова, не
было и не могло быть высокой культуры и цивилизации,
подтвердили правильность его астрономического прочтения.
Согласно Евангелию, Христос был распят в пятницу в
апреле тридцати трех лет отроду. В Евангелии говорится о
затмении, свершившемся в день распятия и смерти. Морозов
не сомневается в астрономической точности текста: затмение
должно быть именно в это время. Ведь он считал еван­
гельские события всего лишь зашифрованным кодом реаль­
ных астрономических событий.
Однако астрономические данные противоречили
такому выводу. В названный день солнечного затмения не
было. Это обстоятельство и по сей день приводится как
веский аргумент против историчности евангельских текстов.
И совершенно напрасно: затмение было, но не солнечное, а
лунное.
«Оно началось,— пишет немецкий археолог Э. Церен,—
в 15 часов 44 минуты, а закончилось в 18 часов 37 минут».
Именно так, как об этом говорится в Евангелии: с третьего
часа распятия до шестого часа — смерти Христа. Затмениям
в канун великой субботы придавали не только религиозный,
но и политический смысл»1.
«Только лишь совпадением дня смерти Иисуса с за­
тмением луны в «день подготовления» можно объяснить,
1 Церен Э. Лунный бог. М., 1976, с. 98.

12

почему фанатичные противника Иисуса (такие, как апостол
Павел) стали его сторонниками, признали в нем мессию и
сына божия»1. Далее Церен дает очень глубокое истолкова­
ние рассказа о воскресении Христа, выполненное еванге­
листами на основе лунной символики, своеобразного астро­
номического кода, расшифрованного Н. А. Морозовым.
Почему воскресение именно на третий день? Христос,
как и другие «воскресающие» боги, в сознании верующих
отождествился с луной. Луна «умирает» и заново «воз­
рождается» в виде раннего месяца именно через три дня
после «смерти». Молодой, «воскресающий» лунный серп
может быть снова виден только в вечерние часы в западной
стороне неба, утром же можно видеть только бледную
старую луну — перед ее «смертью». Поэтому лунные
божества, во все более очеловеченном виде фигурирующие
в древних культах, всегда встают только вечером, а утром
никогда2. Вот почему ученики сначала не узнают воскрес­
шего, явившегося днем, и лишь вечером «воскресший» смог
вступить в круг своих учеников и показать свой серп или
лук... По словам Евангелия от Иоанна: «Сказав это, он
показал им руки и ноги и ребра свои».
«Под словом «ребра» можно подразумевать «лук».
Пальцы и руки — как «ребро» или «лук» служат олицетво­
рением новой, «воскресающей» луны, показывающейся в
виде ребра, лука, серпа, согнутого пальца. И Иисус Христос
показывает своим ученикам руку (вместо пальца) и бок
вместо ребра и серпа»3.
Мы можем добавить, что в русской фольклорной
этимологии месяц называется «адамово ребро», а Христос
воскресший именуется «новым Адамом». Кстати, из
ребра — молодого месяца — легко сотворить луну — Еву.
В таком истолковании Адам — солнце, а Ева — луна.
Сотворение Евы выглядит как набухание месяца и
превращение его в круглую луну.

‘ Цере н Э. Лунный бог, с. 105.
2 Там же, с. 110.
3 Там же, с. 111.

13

А вот то же самое астрономическое явление, закодиро­
ванное в сказке «Колобок».
«Взяла старуха крылышко (месяц в новолуние), по
коробу поскребла, по сусеку намела и наскребла муки две
горстки». Млечный Путь назывался еще и Мучным путем.
Из муки Млечного Пути выпечена луна-колобок. Далее
луна-колобок катится по кругу зодиака, постепенно убывая.
Его пытаются съесть и откусывают по частям. Заяц (Водо­
лей) откусывает первую четверть, Волк (Стрелец) третью
четверть, Медведь (Козерог) половину, Лиса (Рыбы) за­
глатывает колобок весь целиком.
В сказке «Волк и коза» Стрелец-волк в конце декабря
заглатывает семерых козлят (семь частей одной, последней
фазы луны), но через три дня наступает очередь созвездия
Козерога, и Козе рог-коза высвобождает своих козлят: в
течение семи дней нарождается новый месяц.
Уместно вспомнить, что в Апокалипсисе Христос —
семирогий агнец, месяц в последней фазе (умирающий) и
месяц в новолуние (воскресающий).
Это возвращает нас к лунному коду Н. А. Морозова и
Эриха Церена. В нашем фольклоре «ягненочек кудрявый,
месяц, пасется в голубой траве» (С. Есенин). Кроме того,
месяц еще и козленочек с золотыми рожками и серебряными
копытцами. Он кличет сестрицу-звезду Аленушку выплыть
на бережок. Месяц и звезда (Венера и Сириус) отчетливо
видны на зимнем небе. Их сватовство и небесная разлука
воспеты во многих обрядовых песнях:

Походил, походил месяц за водою,
Он кликал, он кликал Зарю за собою...

Зарей называли звезду Венеру. Ее полное имя ЗаряЗаряница Красная девица. Именно так зовут невесту Иванушка-месяца в сказке Н. Ершова «Конек-горбунок». Пре­
вращение Ивана-дурачка в Ивана-царевича выглядит как ис­
чезновение старого месяца и появление молодого.
Котел с кипящим молоком — это ночное небо и Млечный
Путь. Иванушка-дурачок — месяц на ущербе С
Он
14

должен исчезнуть, прыгнуть в глубину ночного неба, чтобы
потом появиться в новолуние молодым месяцем Э . В то
же время царь — солнце — лишен возможности, прыгнув в
котел ночного неба, остаться живым. Млечный котел для
него гибель.
Подтверждение этому можно найти в следах конкретной
материальной культуры народов Древней Сибири. Там
чрезвычайно распространены наскальные изображения
котлов сибирского типа, а также сами эти котлы, сохранив­
шиеся до наших дней. Нетрудно убедиться, что они симво­
лизировали небо: и в сохранившихся котлах, и в рисунках
на них справа и слева изображено восходящее и заходя­
щее солнце.
В пользу этой гипотезы свидетельствует и то, что «Ко­
нек-горбунок» написан Ершовым по мотивам сибирских
сказок, где как раз и распространена «котловая куль­
тура».
Соотнесенность образа горбунка с лунной символикой
раннего и ущербного месяца подтверждается небесным сва­
товством Иванушки и в конечном итоге браком с ЗарейЗаряницей — звездой Венерой. Заря-Заряница окажется
его супругой, нашедшей своего жениха. Если принять такое
прочтение, то скачки Иванушки на Коньке-горбунке будут
выглядеть как шествие месяца по ночному небу.
Платон вспоминает в «Пире» древнее предание о том,
что мужчина и женщина когда-то в древности составляли
единое совершенное сферичное тело, но Зевс рассек его на
две части, и с тех пор две половины безуспешно ищут
друг друга, пытаясь соединиться.
Нетрудно узнать здесь две половины луны, как бы рас­
сеченной пополам. Отсюда древний сюжет о влюбленных,
которые могут соединиться лишь временно, а затем их
разлучает смерть: Тристан и Изольда, Ромео и Джульетта,
Лейли и Меджнун.
«Встань у окна, затми луну соседством»,— обращается
Ромео к Джульетте. «Ромео, я так тебя люблю, что го­
това разорвать на тысячи звезд»,— говорит Джульетта.
Для сегодняшнего читателя это всего лишь метафоры,
изысканные комплименты, однако для человека, посвя­
щенного в тайны лунного кода, за этим скрывается
более глубокий, я бы сказал, космогонический смысл
любви.
Таинственный обоюдоострый меч между Изольдой и
Тристаном, разъединяющий их на ложе,— это отдаленное
15

воспоминание о либрисе — двустороннем топоре Зевса, ко­
торым он рассек единое тело. На зимнем небе это выглядит
так:

Месяц — Тристан, Сириус — Изольда, двусторонний
топор Зевса (или обоюдоострый меч) — созвездие Ориона.
Кстати, таким, невесть откуда взявшимся, огромным
топором китайский космический человек Паньгу разрубил
изнутри яйцо-вселенную, и образовались небо и земля.
Так, увлекшись двоичным, или бинарным, лунным кодом
Н. А. Морозова и Э. Церена, я расшифровал астроно­
мическую символику многих литературных сюжетов.
Однако вскоре пришлось вспомнить, что кроме луны,
планет и звезд есть еще созвездия.
Одни и те же сюжеты могут передаваться четырьмя
кодами:
солнечно-лунным ОС ;
лунным (луна и месяц) С(Ю ;
лунно-звездным (месяц и звезда) С*Э ;
звездным (ходом созвездий)
;
Объединив все четыре кода, я пришел к выводу о суще­
ствовании некоего единого кода в древней фольклорно­
мифологической и религиозной символике. Это единство я
обозначил термином метакод1.
Поначалу было дано такое определение: метакод — это
устоявшаяся система астрономической символики, общая
для разных ареалов культур. В конце книги читатель
убедится, насколько расширится это понятие в дальнейшем.
Все архаичные слои культуры буквально пронизаны
метакодом. В этом смысле фольклор, существовавший до
письменности, все-таки имел свою «письменность». Это
«огненные письмена» ночного неба.
1 Впервые я предложил этот термин в 1982 году в статье «Звездная
книга», опубликованной в № 9 журнала «Новый мир», хотя сам принцип
был применен мною еще раньше — в 1980 году, в статье «Звездный
сад», опубликованной в журнале «Театр» (1980, № 11).

16

В зале древнерусской живописи Третьяковской галереи
можно увидеть воочию, как выглядит эта книга. На иконе
изображен развернутый свиток неба.

На нем луна, звезды, солнце. Это и есть та книга, ко­
торую должен был съесть Иоанн, автор Апокалипсиса,
чтобы небесные знания стали его нутром. Сегодняшнему
читателю не очень понятно, как можно съесть книгу; но если
вспомнить, что писалась она на телячьей коже, мы пой­
мем, что метафора Апокалипсиса имеет основу вполне ре­
альную.
Там говорится, что в последние времена небо свернется,
как свиток, и исчезнут звезды, луна и солнце. А спустя
полтысячелетия тот же образ возникнет в Коране, прони­
занном реминисценциями из Библии. Магомет с гневом
говорит о лишенных воображениях людях, которые, увидев
небо, свернувшееся в свиток, скажут: «Это всего лишь
облака».
В X веке поэт Низами в поэме «Сокровищница тайн»
расскажет о звездном происхождении арабского алфавита.
Согласно мусульманской традиции считалось, что в небе
огненными буквами начертано имя Аллаха.
«Алиф», только был он на первой начертан скрижали,
Сел у двери, ее же пять букв на запоре держали.
Дал он петельке «ха» управленье уделом большим,
Стали «алифу» — «даль» ожерельем и поясом «мим».

И от «мима» и «даля» обрел он над миром главенство,
Власти царственный круг и прямую черту совершенства.

Осеняемый сводом из сих голубых изразцов,
Благовонным он был померанцем эдемских садов...
В ухе мира висит его «мима» златое кольцо,
И покорно Мухаммеду мира двойное кольцо.

Из этого текста ясно, что месяц был в арабском алфавите
буквой «мим». Судя по всему, все другие пять букв есть
тоже символическое изображение разных состояний луны.
17

Поскольку арабская традиция опирается на библейскую,
сразу возникла мысль сопоставить все стадии фаз луны с
древними алфавитами.
Каждая фаза луны по семь дней, в месяце четыре
недели: всего двадцать восемь.
Древнерусская азбука, созданная Кириллом и Ме­
фодием, уходит корнями к тем же истокам.
Я решил сопоставить нынешний русский алфавит с
фазами луны, и вот что получилось:
Новолуние:

а б

в г 9 з ж

Поразительны совпадения: «О» действительно похоже
на полную круглую луну, а «С» совпадает по начерта1 Буквы «ъ», «ь», «й», «ы», «ё» устранены как специфические, не
основные. На стенах Софийского собора в Киеве начертана азбука из
двадцати семи букв русского и греческого алфавита. В книге В. В. Цыбуль­
ского «Лунно-солнечный календарь стран Восточной Азии» (М., 1987)
даны двадцать восемь иероглифов, изображающих положение луны в
течение лунного месяца в созвездиях. Если, воспользовавшись таблицей
двадцати восьми созвездий китайского Зодиака, сопоставить ее с азбукой
на стенах Софийского собора, получим, например, следующие значения:
А — Телец, Б — голова Ориона, В — Орион, Г — Близнецы, Д — Рак...
А последняя буква в этом алфавите й (омега) —Овен.

18

нию с луной на ущербе. Это дает некоторые основания для
предположения, что каждой букве древних алфавитов
соответствовали определенные очертания луны в тече­
ние месяца: двадцать восемь букв и двадцать восемь
дней.
Кроме лунного кода есть еще дублирующий его
код звездный. Вполне вероятно, что двенадцати знакам
зодиака должны соответствовать двенадцать начальных
букв.
Начальная буква древнегреческого алфавита о< альфа
по целому ряду наблюдений похожа на запряженного
вола < , то есть на созвездие Тельца. В таком случае по­
следняя буква о. , омега должна быть замыкающим знаком
зодиака — Овном. По очертанию Овен действительно похож
на букву омега.
Итак, альфа и омега, которые видит на небе автор Апока­
липсиса,— это расположенные рядом созвездия Тельца и
Овна. Причем в сознании ранних христиан Телец был
символом Ветхого Завета, а Овен олицетворял собою Новый
Завет — Христа. Они знаменовали собой как бы замкнутый
круг времен.
«Я есть альфа и омега»,— говорит бог автору Апока­
липсиса, то есть начало и конец, первая и последняя буквы
алфавита. Действие Апокалипсиса разворачивется на небе.
Для Иоанна, как и для его библейского предшественника —
пророка Даниила, небо как раз и есть развернутый свиток,
где огненными письменами созвездий пишется вся история
мироздания.
Сохранилось древнее предание о мудреце-книжнике
Акибе. Когда римские солдаты сжигали его на костре,
завернув в свиток, учитель обратился к ученикам с вопро­
сом: «Что вы видите?» «Свиток сгорает, а буквы уле­
тают на небо»,— отвечали ученики.
Человек — это свернутый свиток неба. Буквы, сияющие
над головой,— созвездия-письмена.
Наши отечественные предания о небесной «Голубиной
книге», где написана вся правда мира и все судьбы людей,
восходит к той же древней традиции.
Высказывались предположения, что само название «Го­
лубиная книга» связано с древнебиблейским названием
свернутого свитка — тор. Корень «тор» семантически
связан с названием голубя «турман» и с обозначением
небесного — «турмалинового» цвета. В таком случае
19

название «Голубиная книга» есть калька со слова «тор», а
тор обозначает то же самое — небесная книга.
Не будем гадать, верна ли эта этимология. Важно,
что древние культуры, отстоящие друг от друга на тыся­
челетия, хранят память о звездной книге.
Дневнееврейский месяц господства Тельца Ияр
(апрель — май) своим наименованием перекликается со сла­
вянским Яр — Ярило (бог плодородия). Яр1 Тур Всеволод
упоминается в «Слове о полку Игореве». Яр Тур — царский
титул — символ причастности к небесному могуществу
земного властителя. Тур-бык связан с культом Ярилы.
Славяне различали Тельца вместе с Плеядами. Это со­
звездие называлось Волосожары. О нем вспоминает в Индии
Афанасий Никитин, когда говорит, что «Волосыны» (сыны
Волоса) в Индии восходят иначе. Древние греки видели в
созвездии Тельца могучего Кроноса, славяне — Велеса
(Велес — это тоже телец). У древних греков Кронос
(Хронос)—символ власти и времени. С него начинался
отсчет года, он есть начало небесного огненного алфавита —
Алеф.
Древний Египет, Финикия, Крит почитают созвездие
Тельца в образе солнечного и золотистого быка. Он —
власть, сила, начало времен, могущество, плодородие. На
Крите это чудовище Минотавр — полубык-получеловек.
Отыскать его в небесном лабиринте и низвергнуть за
горизонт предстоит звездному герою.
В это созвездие четыре тысячи лет назад в день весен­
него равноденствия входило солнце. Золото — символ
солнца. Поэтому поклонялись золотому тельцу. Египтяне
называли его Апис, а древние евреи, ведомые Моисеем
по раскаленной пустыне, в трудный момент вспомни­
ли Аписа и, несмотря на запреты Моисея, из остав­
шихся золотых украшений отлили статую золотого
тельца.
Вот о чем может поведать всего лишь одна, первая
буква звездного алфавита...

1 Буй, Яр Тур напоминает скандинавское «бьяртур» — светлый.
Буй Тур Всеволод «посвечивает» шлемом, как шлемоблещущий Гек­
тор.

20

«ЧАША
КОСМИЧЕСКИХ ОБОСОБЛЕННОСТЕЙ»
Проследить за всеми превращениями созвездий огнен­
ного алфавита еще предстоит исследователям.
Остановимся пока на альфе и омеге — на первой и
последней буквах.
Омега ( ^ ) — последняя буква в древнегреческом
алфавите, как в русском Я.
О космическом значении этих знаков несколько не­
ожиданно поведал в 1918 году Сергей Есенин в статье
«Ключи Марии». Вот символы единения человека и космоса,
отраженные в алфавите: ижица, фита, яз. Их написание:
у, ѳ , я.
«у» есть не что иное, как человек, шагающий по
небесному своду. Он идет навстречу идущему от фигуры
буквы Я (закон движения — круг).
Волнообразная линия в букве Ѳ означает место, где
оба должны встретиться. Человек, идущий по небесному
своду, попадает головой в голову человеку, идущему по
земле».
«Это есть знак того, что опрокинутость земли сольется...
с опрокинутостью неба. Пространство будет побеждено...
и человечество будет перекликаться с земли не только с
близкими ему по планетам спутниками, а со всем миром в его
не объ ят ности »1.
Для того чтобы это произошло, нужно какое-то из­
менение всей природы нынешнего человека, духовно при­
кованного к земле.
В азбуке как бы запрограммирован человек, преодолев­
ший в себе земную тяжесть.
«Нам является лик человека, завершаемый с обеих
концов ногами,— пишет С. Есенин. Ему уже нет простран­
ства, а есть две тверди (твердь земная и твердь небесная.—
К. К.). Голова у него уже не верхняя точка, а точка центра,
откуда ноги идут как некое излучение».
Поскольку статья Есенина лаконична, читатели просто
не увидели, не поняли, о чем говорит поэт. Не скрою, что и
мне потребовалось несколько лет, чтобы воссоздать гра­
фически образ, приведенный выше:
Есенин С. Собр. соч. В 6-ти тт., т. 5. М., 1979, с. 182.

21

Интересно сопоставить это изображение со звездной
анаграммой Есенина, где «человек, идущий по небесному
своду, попадает головой в голову человеку, идущему по
земле». Они во многом совпадают:

Вот как гордо шествует буква Я: «Эта буква рисует
человека, опустившего руки на пуп (знак самопознания),
шагающим по земле...»
«Через этот мудро занесенный шаг, шаг, который окан­
чивает обретение знаков нашей грамоты, мы видим, что
человек еще окончательно себя не нашел. Он мудро благо­
словил себя, со скарбом открытых ему сущностей, на
вечную дорогу, которая означает движение, движение и
только движение вперед».
Две фигурки с одной головой показывают условно
сферу вращения в невесомости. Солнечный круг в центре и
лунный круг по краям показывают, как Есенин понимал
древнее разделение человека на солнечную и лунную сферу.
«Туловище человека не напрасно разделяется на два све­
товых круга, где верхняя часть от пупа подлежит сол­
нечному влиянию, а нижняя — лунному. Здесь в мудрый
узел завязан ответ значению тяготения человека к про­
странству, здесь скрываются знаки нашего послания,
прочитав грамоту которых, мы разгадаем, что в нас пока
колесо нашего мозга движет луна, что мы мыслим в ее
пространстве и что в пространство солнца мы начинаем
только просовываться».
«Пространство луны» — это область земная, низ,
тяжесть, ведь Луна вращается вокруг Земли.
22

«Пространство солнца» — это невесомость, космос над
земными орбитами.
«Лунное колесо» нашего' мозга, то есть мышление зем­
ными категориями, должно смениться «солнечным» вселен­
ским полетом мысли.
Мы верим, что пахарь пробьет теперь окно не только
глазком к богу, а целым огромным, как шар земной, глазом.
Звездная книга для творческих записей теперь открыта
снова. Ключ, оброненный старцем в море... выплеснут
золотыми волнами...»
Кто-то самоуверенно может подумать, что уже осуще­
ствилась мечта Сергея Есенина: ведь люди теперь подолгу
пребывают в невесомости, где нет верха и низа и человек
спокойно шагает по небесной тверди. Однако это лишь
первый шаг. Поэт же говорит о способности человека пере­
кликаться всем существом со всем необъятным миро­
зданием прямо с земли.
Тут мы, скорее, в начале азбуки, у букв А, Б, В и еще
очень далеки от финальной Я.
Буква Аз — это человек, ощупывающий руками зем­
лю й.
«Буква Б представляет из себя ощупывание этим чело­
веком воздуха... Знак сидения на коленях означает то,
что между землей и небом он почувствовал мир простран­
ства. Поднятые руки рисуют как бы небесный свод, а согну­
тые колени, на которых он присел, землю» £Г.
В — это человек, устремленный в себя Ь .
«Прочитав сущность земли и почувствовав над нею при­
крытое синим сводом пространство, человек протянул руки к
своей сущности. Пуп есть узел человеческого существа...
человек как-то невольно опустил свои руки на эту завязь, и
получилась буква В».
Таким образом, А, Б, В — это лишь ощупывание
человеком своего земного ареала.
А — низ, земля, телец.
Б — воздух, объем.
В — устремленность в себя, внутреннее пространство.
Однако в будущем победоносное шествие «Я» по кругу
земной тверди и заоблачное шествие ижицы ( у ) по
тверди небесной образуют сферу фиты ( © ), кстати, очень

напоминающую древнекитайский символ Инь-Ян,

озна­

чающий вечное единение и проникновение друг в друга зем­
ли и неба.
23

Буква \ — человек, шествующий ногами по небу, а
Я — он же, идущий по земле. Человек, идущий ногами по
земле, попадает головой в голову своему космическому
двойнику, шествующему по небу. Вместе они образуют
«чашу космических обособленностей».

Здесь сразу вспоминаются четыре великие чаши, симво­
лизирующие единство человека и бога, человека и космоса:
китайский кубок Гунь, персидская чаша Джемшид, чаша
Будды и чаша Грааля.
Устройство чаши Джемшид хорошо известно. Верхняя
часть ее символизирует вселенную, нижняя — человека.
Каждой части небесной сферы соответствует часть ее
нижней сферы — человеческого тела. Овен — голова,
Телец — шея, Близнецы — руки, Солнце — сердце, Мер­
курий — мозг, Луна — легкие.
Текст «Голубиной книги» свидетельствует о том, что
таковы же были космогонические представления в русском
фольклоре.
Устройство чаши Будды описано Н. Рерихом. Это
разноцветный сосуд из четырех чаш, входящих друг в друга.
Четыре чаши, составляющие одну, вполне могут сим­
волизировать четыре фазы луны, а кроме того, это может
быть сжатая проекция четырех оппозиций: земля — небо,
запад — восток, север — юг, правое — левое — словом,
некий четырехмастный код, к нему мы еще вернемся.
Иначе выглядит легендарная чаша Грааля. Она сияет и
светится от крови Христа, которую собрал в нее Иосиф
Аримафейский.
Ослепительное сияние чаши Грааля чем-то похоже на
свет, исходящий от зеркала Искандера в поэме Навои
«Фархад и Ширин».
В сокровищнице своего отца Фархад находит хрусталь­
ный ларец.
Как это чудо создала земля!
Был дивный ларчик весь из хрусталя,—
24

Непостижим он, необыден был,
Внутри какой-то образ виден был,

Неясен, смутен, словно бы далек —
Непостижимой прелестью он влек.

В ларце оказалось магическое зеркало с надписью:
«Вот зеркало, что отражает мир:
Оно зенит покажет и надир».

Магическое зеркало! — Оно,—
Столетьями в хрусталь заключено...
Нет! Словно солнце в сундуке небес,
Хранилось это зеркало чудес...

Чтобы увидеть что-либо в это зеркало, Фархаду надо
было проделать путешествие в Армению, на другой конец
света, где хранилась вторая часть сияющей чаши. Убив
дракона и властителя тьмы Ахримана (в русской сказке
дракон — змий, а Ахриман, властитель тьмы,— Кощей),
проникнув в середину замка, Фархад находит вторую
половину магического зеркала Искандера:
Был в середине замка небольшой,
От прочих обособленный покой.

Он вкруг себя сиянье излучал,
Загадочностью душу обольщал.
Фархад вошел. Предчувствием влеком,
Увидел солнце он под потолком,—
Нет, это лучезарная была
Самосветящаяся пиала!

Не пиала, а зеркало чудес,—
Всевидящее око, дар небес!

Весь мир в многообразии своем,
Все тайны тайн отображались в нем;
События, дела и люди — все
И то, что было, и что будет, все.
С поверхности был виден пуп земной,
Внутри вращались сферы до одной.

Метакод — это и есть такое магическое зеркало Искан­
дера, чаша Джемшид, хрустальный ларец Кощея, маги­
ческий кристалл и волшебное зеркало.
25

Две разрозненные полусферы зеркала Искандера в
целом опять же составляют чашу.
Здесь я должен сказать об одном удивительном совпа­
дении (если это действительно только совпадение). В теории
относительности Эйнштейна есть знаменитый световой
конус мировых событий.

АБСОЛЮТНОЕ
БУДУЩЕЕ
АБСОЛЮТНОЕ
ПРОШЛОЕ

Он поразительным образом напоминает очертания чаши
света и четырех чаш Будды, как бы разложенных по кругу.
В верхней части конуса находится «прошлое», в
нижней — «будущее». Горловина чаши — нуль времени.
Так выглядит мир, если мчаться со скоростью света. Чем-то
это напоминает хрустальную гору света из сказки «Хру­
стальная гора».
Хрустальный ларец Фархада, отнятый у Ахримана,
похож на ларец Кощея, а смерть Кощея, таящаяся как некий
генетический код в игле, все же дает права на фантасти­
ческие гипотезы о какой-то реальной тайне, закодирован­
ной в архаичных слоях культуры разных народов.
Взять хотя бы таинственный спуск в подземелья или в
колодец, предшествующий возвышению героя во множестве
мифов и преданий от библейского Иосифа до русского
Иванушки.
Вот как это происходит у Низами в поэме «Сокро­
вищница тайн»:
В подземелье меня окружила мгла,
Но любовь меня за руку взяла.
В дверь ударил я во тьме глухой,
И спросили: «Кто входит здесь в час такой?»
Сорвала завесу с меня любовь,
И упал с души телесный покров!
Предо мною чертог. Не чертог, о нет!
Предо мною сияние всех планетНебосвод перед этим царством мал,
Я глядел. Предо мною и прах блистал.
Семь халифов со мною в зданье одном...

26

Это семь планет и одновременно сердце, печень, легкие,
желчный пузырь, желудок, кишечник, почки.
Первый — это полудня, движения царь.
Стран дыханья, живого стремленья царь.

(Сердце)

Красный всадник — витязь учтивый второй.
Третий скрыт под яхонтовой кабой.

(Легкие)
(Печень)

Дальше — горький юноша-следопыт.
Пятый — черный, что едким отстоем сыт.

(Желчь)
(Желудок)

Словно жирный ловчий, халиф шестой,
Сел в засаду и мечет аркан витой.

(Кишечник)

А седьмой — с телом бронзовым боец.
Весь в броне из серебряных колец.

(Почки).

Но все всадники оказываются мошками вокруг свечи —
сердца.
Были мошками все. Быть свечой только сердцу дано.
Все рассеяны были, но собранным было оно.

Это сердце-солнце оказывается как бы точкой сопри­
косновения нутра и неба. Здесь, поднимаясь ввысь, ока­
жешься внизу, опускаясь вниз, окажешься на вершине; по­
гружаясь во тьму, выйдешь к свету; проникая в узкое про­
странство, войдешь в бесконечность.
Таково, в частности, пространство «Божественной
комедии» Данте.
Все необычные свойства такого мира отчетливо видны
и в русской сказке.
Узкое пространство дупла или колодца по своему место­
нахождению соответствует горловине хрустальной чаши.
В той же «Сокровищнице тайн» Низами есть глава
«О вознесении пророка», где вознесение на небо сравнивает­
ся со спуском в колодец библейского Иосифа.
Этот спуск-восхождение весьма знаменателен, поскольку
дает возможность проследить за звездным путем героя,
подробно представить весь небесный маршрут.
Поначалу речь идет об оставленном внизу скакуне. Это
созвездие Пегаса — русский Сивка-бурка.
Скакуна с его стойлом высоким внизу он оставил,
О попоне заботу оставшимся здесь предоставил.

Затем начинается описание зодиака, в котором отсут­
ствует лишь одно созвездие — Овен. Почему? Только по­
27

тому, что Овен есть сам Магомет, так же как в Апока­
липсисе это созвездие — сам Христос.’Ему отведена столь
высокая роль за то, что в нем находится точка весеннего
равноденствия.
Как мы уже знаем, рядом с Овном — альфой — на­
ходится Телец — омега. Именно таков порядок восхождения
пророка в поэме Низами.
Ночью темной, как амбра, жемчужину неба ночного
Бык небесный похитил, изъяв из ноздри у земного.

(Т елей,)
И когда наступил путешествию длинный конец,
Близнецы ему дали свой пояс и Рак свой венец.

(Рак и созвездие Короны)

Неба колос расцвел при одном появленье пророка,
Этот колос, расцветший от Льва, он отбросил далеко.
(С колосом в руках изображалось созвездие Девы)
Чтоб измерить, насколько той ночи цена велика,
На Весах ее вес проверяла Венеры Рука...
И пока проносился пророк меж сияюіцих звезд,
Чашу противоядья излил Скорпиону на хвост.

(Упоминается созвездие Чаши вблизи Скорпиона)
Вдаль метнул он стрелу, где его проходила дорога,
(Созвездие Стрельца)

Ею был уничтожен губительный вред Козерога.

Стал Иосифом в кладезе, солнцу подобно, пророк,
Стал Ионою Рыб, ибо кладезь от них недалеко.

Финал особенно важен, он прямо указывает место ко­
лодца — созвездие Водолея. Вероятно, сама форма Водолея
напоминает сооружение типа колодезного журавля, спу­
скающее Овна вниз, к водяным созвездиям Кита и реки
Эридан. Почему именно здесь происходят эти события?
При переходе солнца от Рыб к Овну день начинает
прибывать и становится длиннее ночи. Но при этом в
жертву приносится агнец — Овен: он исчезает из поля
зрения, чтобы вернуться на небо через сорок дней. Здесь же
поблизости находится созвездие Кита, заглотившего биб­
лейского Иону на сорок дней. Значит, библейский Иосиф и
пророк Иона, заглоченный китом, есть не что иное, как
созвездие Овна. В это же весеннее время происходит возне­
сение Магомета на небо и погребение Христа.
28

Овен — русский Садко, ныряющий на дно океана, и
Синдбад-мореход, проглоченный большой рыбой, а позднее
барон Мюнгхаузен во чреве все того же кита.
В сказке Н. Ершова Овен — Иван, только встречается
с китом в своих странствиях по небу, но это уже следы лите­
ратурной обработки сюжета.
Итак, на небе в созвездии Водолея находится горловина
чаши, спуск в небесный колодец, ведущий ввысь. Это
трещина в хрустальной горе небес, куда можно проникнуть,
уменьшившись до размера муравья. Иногда «узкое про­
странство» — это тропа в лесу, лабиринт, проход между
скалами, или переправа по хлипкому мосту, или даже
коровье ушко. Для Одиссея это проход между скалами. Для
Данте в «Божественной комедии» — лес: «Земную жизнь
пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу...»
Через узкую горловину предстоит пройти будущей
счастливой невесте — падчерице, сиротке. Ее чаще всего
спускают в колодец, но с ней обычно происходит то же, что
произошло с библейским Иосифом Прекрасным. Брошен­
ный в колодец в рубище, он в конечном итоге оказывается на
вершине славы и богатства. Предание об Иосифе интересно
еще и тем, что в нем сохраняется изначальная звездная
символика, забытая и утерянная во многих более поздних
сюжетах. Иосиф видит сон о том, как «солнце, луна и один­
надцать звезд поклоняются ему». Близкие мгновенно ис­
толковывают этот сон по правилам звездного кода: «И по­
бранил его отец его, и сказал ему: что это за сон, который ты
видел? Неужели я и твоя мать и твои братья поклонимся
тебе до земли?» Библия ничем не обосновывает такое ис­
толкование сна Иосифа, но мы помним, что кодовая основа
едина в фольклорных системах разных народов, и могли бы
сами истолковать этот сон. Ведь и в русском фольклоре
солнце — мать, месяц — отец, звезды — дети.
Еще отчетливее видна звездная основа сюжета о спуске в
колодец в киргизской сказке «Сын раба и птица Зымырык».
Здесь путешествию героя за своей небесной невестой пред­
шествует творение вселенной из человека.
«Мне снилосьь будто из головы моей вышло солнце, из
ног выплыла серебряная луна. Потом раскрылась моя грудь
и оттуда посыпались алмазные звезды».
В сказке «Вещий сон» старшему сыну приснилось:
«Будто брат Иван высоко летал по поднебесью на две­
надцати орлах; да еще будто пропала... любимая овца». Как
видим, и здесь сохраняется вся небесная символика: две29

надцать орлов — двенадцать знаков зодиака и овца (со­
звездие Овна), символизирующая младшего сына, который
по законам метакода должен пропасть.
Это дает возможность расшифровать звездную природу
младшего брата. Овен — Иван, младший сын. Позднее, как
мы теперь знаем, он стал символом пасхальной весенней
жертвы — агнца, Христа. Древние ассирийцы видели в нем
умирающего и воскресающего Таммуза, египтяне связывали
его с птицей Бену, сжигающей себя в огне раз в тысячелетие
и возрождающейся снова. Греки называли ее птицей Фе­
никс. Отсюда ясно, что Жар-птица русского фольклора и
злоключения младшего сына Ивана, связанные с ней,
отнюдь не случайны. Иванушка должен попасть в темницу
или в колодец, как и его прообраз — младший сын Иосиф в
библейских сказаниях.
У спуска в колодец, над которым сияет созвездие
Ориона, видим мы Иосифа в романе Томаса Манна «Иосиф
и его братья». На свои злоключения в колодце жалуется и
древнеиндийский Трита (буквально «третий»), заметим,
что Иван не только младший, но и третий сын.
Намек на звездную природу героя сохранен в сказке
«Иван-ковш». Созвездие Овна действительно похоже на
ковшик.
Спуск в колодец, в подземелье — это вход в роскошный
звездный дворец, усыпанный драгоценными камнями. Так
древние представляли «подземное небо» за горизонтом.
Иногда в подземелье находятся три царства: медное, сереб­
ряное, золотое; их можно забрать с собой, скатав в яйцо
(Солнце) или завернув в платок (Плеяды), как это делает
Иван-ковш. Не менее интересен спуск в колодец звездной
невесты. Падчерица спускается туда за утерянным золотым
веретенцем — месяцем. Попав туда замарашкой, она воз­
вращается «вся в золоте». Это Венера утренняя, исчезаю­
щая на востоке в золоте восхода. Иначе выглядит уход под
землю старшей дочери — Венеры западной. Она возвра­
щается из колодца «вся в дегте», так как появляется вечером,
в ночном небе.
У народов Океании амплуа лентяйки принадлежит,
наоборот, утренней звезде по имени Манди, которая была
«очень красивой девушкой, но совсем не хотела работать».
Вечерняя звезда Охом была «самой прилежной из женщин».
Мужчины похитили красивую Манди, чтобы принести в
жертву на культовом празднике, но ей удалось бежать:
«Рано утром она поднялась на небо и превратилась в
30

красивую звезду; и теперь каждое утро ее можно там
видеть.
А прилежная Охом тоже стала звездой. Правда, по
утрам у нее нет свободного времени, как у лентяйки Манди:
Охом весь день трудится. Но как только стемнеет, она по­
является на небе. Первая звезда — это и есть Охом»1.
Во многих сказках слышен один и тот же намек на
особую космическую миссию человека. Ему предстоит даль­
ний путь через подземелье и тьму к звездному космическому
свету, к вершине хрустальной горы, где сокрыта чаша.
В этом контексте особенно интересны сказки, где звезд­
ные имена героев обозначены прямо, как, например, в сказке
о царевне Звезде и ее сестре Луне.
У царя и царицы родились дети: сестры Звезда и Луна
и брат. Вскоре Звезду и Луну похищает Вихрь, он же
Змей. Брат отправляется на поиски и после многих при­
ключений возвращается победителем. Он уничтожил злодея
и вернул похищенных сестер Звезду и Луну.
В древнегреческой мйфологии эту роль Ивана-царевича
выполняет Персей, спасая Андромеду.
Сравним путь Персея и путь Ивана-царевича.
Персей встречает на своем пути волшебниц, они отдают
ему три дара: рог Оберона, шлем-невидимку и сандалии с
крыльями. Иван-царевич гонится за лешими, и они отдают
ему скатерть-самобранку, сапоги-скороходы и шапку-не­
видимку. Надо ли говорить о функциональном тождестве
шапки и шлема, сапог и сандалий, рога изобилия и скатертисамобранки.
Есть основания предположить, что звездный облик
Ивана-царевича в данном случае таков же, как и звездный
облик Персея. Созвездие Персея по форме напоминает букву
«Л», повернутую в другую сторону, К — это богатырь с
опущенной палицей. Персей спасает Андромеду, неотде­
лимую от созвездия Пегаса. Заходя за горизонт, Пегас
увлекает за собой и Андромеду. В данной сказке Пегас —
это Великий вихрь. Конь-вихрь известен во многих ска­
заниях. Днем он настолько бел, что невидим, а ночью его
очертания выступают ясно. Предание о белом коне, кры­
латом коне пронизывает весь мировой фольклор. У нас это
Сивка-бурка, вещая каурка.
Вот как выглядит похищение сестры Луны. Она ис­
чезает из поля зрения, как поздний месяц, пройдя все
1 Сказки и мифы народов Океании. М., 1970, с. 54.

31

четыре фазы, чтобы через три дня появиться на небе,
«обернувшись» ранним месяцем.
Далее путь царевича идет в хоромы сестры Луны, ко­
торую сторожит медведь-оборотень. Тут само имя указывает
на Большую Медведицу. Ударившись о землю, оборотень
становится молодцем. Возможно, это положение Большой
Медведицы, ударившейся о землю,— как бы сопри­
коснувшейся с горизонтом.
Следующая встреча Ивана-царевича уже с Вихрем в
хоромах похищенной сестры Звезды. Здесь происходит
знаменитая битва богатыря с чудищем «на Калиновом
мосту». Если предположить, что «Калинов мост» — это
Млечный Путь, а Вихрь о двенадцати головах — это две­
надцать звезд созвездия Пегаса, то останутся нерас­
шифрованными три момента: что за «палаты белокаменные»
ожидают Ивана на другой стороне моста, какие «семь дев»
берут его за руки и ведут к невесте-царице и кто эта Царицаневеста?
Карта звездного неба подсказывает, что «палаты бело­
каменные могут означать летне-осенний треугольник на
другом конце Млечного Пути («Калинова моста»). Семь
дев-купальщиц — это весьма распространенное наимено­
вание Плеяд, или Стожар. А вот царевна-невеста — это
созвездие Девы, ибо и в греческой мифологии она ча­
ще всего невеста, о чем свидетельствует само ее на­
звание.
Нетрудно догадаться что во всех сказках, где под­
разумеваются персонажи-созвездия, женские роли будут
распределены между Девой, Андромедой и Кассиопеей. Что
же касается главных мужских ролей, то они отданы чаще
всего пяти созвездиям — Персею, Ориону, Геркулесу, Воз­
ничему, Стрельцу. Орион господствует в зимнем небе.
Почти все с легкостью находят три звезды, именуемые
Пояс Ориона. Орион часто выступает в мировом эпосе в
роли хромого великана, в тех же случаях, когда созвездие не
воспринимается целиком, большую роль играет его Пояс из
трех звезд. Это могут быть три брата, три волшебных дара,
три волхва, три косаря. В сказке о Царевне-звезде эти
волхвы упоминаются: к ним обращается царь Ахридей с
просьбой сообщить, куда унес Вихрь его дочерей, упоми­
наются и три волшебных предмета.
Если данная расшифровка верна, то мы можем рас­
крыть звездное инкогнито почти всех персонажей этой
сказки:
32

Иван-царевич
сестра Звезда
Вихрь
сестра Луна
два леших
три волхва
Избушка
на курьих ножках
Баба Яга
медведь-оборотень
Калинов мост
палаты белокаменные
девы-купалыцицы
Царевна-невеста

—
—
—
—
—
—
—

—
—
—
—
—
—

Персей
Сириус
Пегас
Луна
Близнецы
Пояс Ориона1
Малая Медведица, враіцаюіцаяся
вокруг оси Полярной звезды
Кассиопея
Большая Медведица
Млечный Путь
осенне-зимний треугольник
Плеяды
Дева

Отождествив с большой долей уверенности Иванацаревича с Персеем, купальщиц с Плеядами, двух леших с
Близнецами (здесь на нашей стороне античная мифология,
совпадение функций героев и прямое наименование их в
астрономии), я не могу с той же уверенностью утверждать,
что и остальные персонажи расшифрованы точно.
Итак, мы видим, что в одних сказках Иван — Овен, а в
других Персей. Одно амплуа отдано разным созвездиям.
А есть еще Иван — месяц. Иван — солнце.
В XIX веке в трудах филологов мифологической школы
была широко исследована доминирующая роль солнца в
мифологии и фольклоре. Позднее роль солнца стал играть
сам литературный герой, но его солнечная озаряющая
роль оставалась главной. Так, в былинах киевского цикла
князь Владимир именуется Владимир — Красное солнце.
Герой-солнце озаряет мир своим светом. Солнечные герои
в мировой литературе озаряют мир своим внутренним
душевным светом. В эпосе солярный герой облачен в
сияющие доспехи, как «шлемоблещущий Гектор» в «Или­
аде». В литературе солнечные доспехи тускнеют, и вот уже
мы видим Дон Кихота с медным бритвенным тазом вместо
шлема. Однако солнечная озаряющая природа образа от
этого не тускнеет, а становится еще ярче. Дон Кихот озаряет
мир жаждой справедливости, Фауст — мудростью, Зосима
в «Братьях Карамазовых» — сердечной глубиной. Все это
солнечные, солярные герои.
У лунных героев природа иная. В фольклоре и мифе они
умирают, а затем воскресают, как Озирис или Иванушка.
Их жизнь расколота на две фазы — это умирающий и вос1 У А. Доде в рассказе «Звезды» дан французский вариант Пояса
Ориона — наименование «Три святителя».
2 К. Кедров

33

ТАБЛИЦА 1

*

звездно-планетный код

*

*5 НАК* ФОЛЬКЛОР МИФОЛОГИЯ- ЛИГЕРЛТУРЛ
СОЛНЦЕ ц л р ь

хозяин
ЛУНД
РЯСКОЛОТЛЯ

< э МЕСЯЦ
УМИРЯЮЩИЙ

ВОСКРЕСЛЮЩЖ
ВЕНЕРЛ
УТРЕННЯЯ
ВЕЧЕРНЯЯ

РАЗБИТОЕ
ЯЙЦО
БОЧКА
ЗЕРКАЛО

ДОН КИХОТ
ЗОСИМЛ
ФЛУС т

ЯДАМ

РОМЕО И

И

Е

В Л

ОДИССЕЙ И
ПЕНЕЛОПА

ДЖУЛЬЕТТА
ТРИСТАН И
ИЗОЛЬДА

ИВАНУШКА
ПР ИНЦ
РОБИН ГУД

ХРИСТОС
ЛАЗ ЛРЬ
ОЗИРИС
ТЛММУЗ

АЛЕНУШКА
ЗОЛУШКА

ЯСТЛРТЛ
СЛЛОМЕЯ
МАГДАЛИНА

ГРУШЕНЬКА
НЕЗНАКОМКА

•----- о

ПОЛЯРНАЯ
ЗВЕЗДА

ЗЕВС
А Д Л М
Р
Л
МИТ Р л

РАСКОЛЬНИКОВ
НЕХЛЮДОВ
ШВЕ1>1К

0

ЦЛРЕВНА
В ПЛЕНУ
кол
СТ О Л Б

СИРИУС

ЦЛРЕВНЛ-

СЕТ

ВРОНСКИЙ

ЗВЕЗДА
ВОЛК

X Л РО Н
ХРИСТОФОР

ЭЛЕН

ЖЛР-ПТИШ

КУПИНЛ
ИЕОПЛЛИМЛЯ
7ДИЛДЕМ
ОГОНЬ

ОФЕЛИЯ
ТРИ СЕСТРЫ

лдлмклдмон
ПУ РУШ я
ПЛНЬГУ

ПУТЬ
ЧИЧИКОВА
ДУБ
БОЛКОНСКОГО

ПЛЕЯДЫ

СЕМЬ ДЕВ
ЯЛАТЫРЬКЛМЕНЬ

МЛЕЧНЫЙ
П У т ь

МОЛОЧНАЯ
РЕКА
СОЛОМЕННЫЙ

»»^Хл

МОСТ

ГОР

ОБЛОМОВ

ГОЛГОФЛ
ОЛИМП

ТАТЬЯНА

кресающий месяц. Они погибают, как месяц в последней
четверти, а затем живыми и невредимыми возвращаются к
жизни, как ранний месяц. Такая неунитожимость свой­
ственна в литературе Швейку Гашека. Ему заранее пред­
определено выйти живым из всех переделок, хотя его то и
дело сажают в тюрьму и даже приговаривают к расстрелу.
Швейк — это почти фольклорный персонаж. В литера­
туре гибель и возрождение лунного героя чаще носит не
внешний, а глубинный психологический характер. Но всегда
такому герою предстоит умереть (душой), дабы возро­
диться. Так нравственно гибнет Родион Раскольников,
совершая убийство, а Соня твердо верит, что ему пред­
стоит воскреснуть, как Лазарю, раскаяться и возродиться
для новой жизни.
Еще тоньше психологическая нравственная гибель Не­
хлюдова в романе «Воскресение». Здесь нет внешних прояв­
лений смерти, потому и воскресение совершается как бы
незаметно, незримо.
Лунные герои всегда сохраняют в душе мечту о некой
цельности, завершенности. Их расколотость на две фазы —
смерти и воскресения озарена воспоминанием о некой лунной
цельности, завершенности. И действительно, обе фазы
умирающего и воскресающего месяца в луне соединены.
Солнечный герой путешествует, несет свет людям; лун­
ные герои гибнут, ввергаются в темницу, возрождаются
снова. Но есть еще и внешне неподвижные герои, вокруг
которых все вращается. В сказке это царевна в тереме или в
башне. Ради нее сражаются храбрые рыцари, скачут в три­
девятое царство, совершают подвиги, убивают змея или
дракона. Сама же звезда-царевна — некий неподвижный
центр мира, вокруг которого происходят события. На небе
такая роль отведена Полярной звезде. Это неподвижная
точка звездного неба, вокруг которой вращаются все осталь­
ные звезды. Такой заточенной в башне царевной чувствует
себя Татьяна Ларина. Она видит в Онегине рыцаря-изба­
вителя, который ее спасет. Но Онегин уже не рыцарь, не
Иван-царевич. В «Илиаде» это Елена. Вокруг нее и ради нее
идет Троянская война. Сама же она никак не участвует в
этих бурных событиях.
Реже таким неподвижным центром бывает мужской
персонаж. Тем более интересен в этой ипостаси Илья
Ильич Обломов, пребывающий в неподвижности на диване
на протяжении почти всего повествования. Временами его
куда-то везут или приходится куда-то перебираться, но
2*

35

ТАБЛИЦА 2

СОЗВЕЗДИЕ
ОРИОН

* звездный код литерлтурьі ♦

ФОЛЬКЛОР

МИФОЛОГИЯ

ЛИТЕРЛТУРЛ

смтогор

ЗЕЗС-ЛИЖ
ОРФЕЙ
ОЗИРИС
три ролхм

ЛИР
ТА У С Т
РАСКОЛЬНИКОВ

ЯЩИК
ПАНДОРЫ

полоний

м ь чКЛАДЕНЕЦ
ТРИ БРАТА

ЦЕФЕЙ

Ц Л РЬ
Л ЯР ЕЦ
Т ЕР ЕМ

ЮОРОНЛ

ЕПЛНЧИН
МАРМЕЛАДОВ

клссиош

ЦАРИЦА
Б ЛБ Я
Я
Г
Л
кос^ь^ы

МЛЙТРЕ.ЙА
ИЗ ИДЛ
Г Е. Р Л

Л ЕДИ
МЯКБЕ/Г
ПИКОВАЯ
Д Л М Л

ПЕРСЕЙ

и ь л нЦЛРЬВИЧ
и в л нДУР як

МОИСЕЙ
хрий^ос

ГЛМЛЕТ
НЕХЛЮДОВ
МЫШКИН

ЦАРЕВНАНЕВЕСТА
АЛЕНУШКА
вясилисл

3 МАРИИ

НЕБЕСНАЯ
МЕЛЬНИЦА
ИЗБУШКА

КАЛЛИСТО

ЗМИЙ
ВИХ Р ь

ЗМЕЙ-

ЯНДРОВДЛ

МЕД&ЕДИЦЛ

ПОВОЗКА

5ЖНОСЩ

ПЕГЛС

СИВКАтБУРКЛ

серый волк

ТЯЖЕЛ
КАМЕНЬ
2 ЛЕШИХ
2 БРАТА
САПОГИСКОРОХОДЫ

ОДИССЕЙ

ОФЕЛИЯ
ГРУШЕНЬКА
НЕЗНАКОМ
ТАТЬЯНА

КОВЧЕГ

ИСКУСИТЕЛЬ
ВЕЛЬЗЕВУЛ

БРИЧКЛ
ЧИЧИКОВА
КОЛЯСКА
ТЯРЛНТЛС
МЕФИСТОФЕЛЬ
ЯГО
КАРЕНИН

конь
Б Л ЕД
ВАЛААМОВА
О С ЛИЦА

РОССИНЛНТ
БУЦЕФАЛ

ЯВЕ ЛЬ
и клин

АРЛЕКИН
И ПЬЕРО
АНДРЕИ
И ПЬЕР

2 РАЗБОЙНИКА

главная функция Ильи Ильича — неподвижность. Этим он
и интересен.
Солнечные, лунные и полярно-звездные герои уже не
помнят о своем небесном происхождении, фольклорно-мифо­
логическом прошлом. Да и авторы, как правило, уже не
помнят о звездном родстве своих литературных персонажей.
Но художественная интуиция, некий подсознательный
банк памяти, хранит предания древних, а может быть, и
воссоздает их заново на уровне прообраза-архетипа.
Литературные герои — созвездия — часто претерпевают
изменения, вплоть до своей полярной противоположности.
Кассиопея — Баба Яга — когда-то была вполне поло­
жительным образом как родоначальница, праматерь,
живущая в святилище посреди леса. На это обстоятельство
справедливо указывает В. Я. Пропп в книге «Исторические
корни волшебной сказки». Со временем прародительница
обрела черты устрашающего хтонического существа, тая­
щегося в лесу. Она знает заповедную тайну счастья и, как
пушкинская Пиковая Дама — графиня, сторожит подступы
к сказочной, таинственной Царь-девице.
Однако положительный образ праматери мира также
сохранился. Особенно в иконографической традиции.
Очертания Кассиопеи отчетливо видны в изображении
Богородицы Покрова, простирающей руки над всем земным
и небесным миром.
Такова же двойная функция Ориона. Он и свирепый
охотник с дубинкой, он же и ослепленный изгнанник,
блуждающий в темноте, пока лучи солнца не вернут ему
зрение.
Некоторым звездным героям повезло больше. Персей —
всегда герой-спаситель. Он спасает Андромеду, прикован­
ную к скале. Зато Андромеда играет звездную роль в
трех лицах. Похоже, что три звезды в этом созвездии еще и
три сестры, которых, как и Андромеду, надо спасти от за­
точения. В литературе речь, конечно, идет лишь о смутных
отголосках звездной фольклорной памяти, и все же «небо в
алмазах» нет-нет да и вспыхнет своими, невидимыми днем,
гранями в пьесе Чехова или на картине Васнецова «Три
царства».
Звездная связь литературных героев с их фольклорно­
мифологическими прообразами необычайно тонка, почти
незрима. Здесь интуиция, предчувствие, художественное
прозрение и тысячелетняя память.
Орион в древнегреческой мифологии — охотник, ослеп­
37

ленный царем, обреченный на скитания, изгнанный из
дворца. Естественно предположить, что ослепивший себя
царь Эдип, покинувший дворец и шекспировский король
Лир — слепнущий царь-изгнанник, несут на себе отсвет
этого созвездия.
В литературе звездная память часто утрачивается, но
сохраняется основная черта звездного героя. Как библей­
ский Иосиф, он покидает дом, проходит через множество
испытаний, чтобы вернуться в образе нищего или царя в
рубище в родной дом. Это и блудный сын, и Алексий
Божий человек, и отец Сергий у Льва Толстого.
Часто из цельного звездного портрета к литературному
герою переходит лишь одна фрагментарная черта мифоло­
гического персонажа. Король Лир, изгнавший свою дочь из
дома, пьяница Мармеладов, пославший дочь на панель,
связаны лишь отдаленным сюжетным родством, и все же
связь эта отчетливо ощутима. Правильнее сказать, ощутима
неразрушимость изначального прасюжета, перекодирован­
ного в структуру звездного неба еще в древнейшие времена.
В то же время сама структура созвездий возникла при
активном творческом участии человека. Роли созвездий и
планет в сказке разные, но сами «актеры» бессмертны.
Одно созвездие у разных народов играет разные роли, но у
него должно быть, как и у живого актера, сравнительно
устойчивое амплуа. Во всех случаях Андромеда «похищает­
ся» Пегасом, ибо Пегас уходит за горизонт, как бы увлекая
ее за собой. Но похищенная невеста может быть и Людми­
лой Пушкина, и Еленой Прекрасной на Сером волке, и
тонущей сестрицей Аленушкой с камнем на шее. Выручать
сестру или невесту поедет Персей, Руслан, Иван-царевич,
братец Иванушка — словом, созвездие Персия, устремив­
шееся за Андромедой.
Как и в обычном земном театре, роли могут распре­
деляться весьма произвольно. Но все же режиссер вынужден
считаться с тем или иным амплуа актера, его Данными и
возможностями. Так, в небесном театре наблюдается при
всем разнообразии устойчивость, можно даже сказать —
консерватизм ролей. Скажем, созвездие Близнецов может
быть Ремом и Ромулом, или Кастором и Поллуксом, или
двумя братьями, двумя лешими, просто близнецами. Есте­
ственно, что, встретив в сказке подобных персонажей
вблизи Луны и Звезды, мы вправе предположить, что
это и есть созвездие Близнецов. Сцена погони Ивана (ме­
сяца) за двумя братьями («Конек-горбунок») или встреча
38

Ивана-царевича (Персея) с двумя лешими (Царевна-Звез ­
да) астрономически выглядит одинаково: зодиакальное со­
звездие Близнецов приближается к Персею. Сцена эта пов­
торяется в Северном полушарии ежегодно на протяжении
всей истории человечества. Не приходится удивляться ус­
тойчивости данного фольклорного сюжета у многих народов,
живущих в Северном полушарии. Три брата, где двое
побеждены младшим, есть у скифов, китайцев, башкир,
индусов, иранцев, русских. Возможно, здесь приоткрывает­
ся тайна так называемых бродячих сюжетов. Общность и
устойчивость фольклорных ситуаций обусловлена отчасти
общностью и устойчивостью подвижного рисунка звездного
неба, где каждый год перед глазами разных народов про­
игрываются одни и те же события.
Величественна и многозначна эстетика звездного театра.
Днем на небе только два героя — солнце и облака. Их
сказочная роль в русском фольклоре подробно рассмотрена
Афанасьевым еще в XIX веке, но наступает ночь, на не­
бесной сцене появляются другие актеры — звезды, планеты,
созвездия. О них почему-то фольклористика хранила
молчание, хотя сказки переполнены звездами.
Звездное фольклорное действо длится весь год. Картина
основательно меняется два раза: весенне-летнее небо и
осенне-зимнее. Есть герои, которые на сцене всегда. Это
Большая и Малая Медведицы, Полярная звезда. Остальные
приходят и уходят. Условный центр сцены — неподвижная
точка неба — Полярная звезда, звезда Коло. Вокруг нее
вращаются все звезды и все созвездия. Это хоровод,
корогод, коло — танец по кругу.
Ковш Малой Медведицы упирается «ручкой» в По­
лярную звезду, вращается вокруг нее, как конь на привязи.
Семь звезд ковша Малой Медведицы вполне можно отожде­
ствить с семью Агафонами, которые поехали из родной
деревни посмотреть мир. Вечером выпрягли лошадь, а телегу
поставили оглоблями в ту сторону, куда ехать. Но какой-то
шутник повернул оглобли обратно. Утром едут Агафоны и
удивляются: чужая сторона в точности как родная. Их
телега, как ковш Медведицы, в буквальном смысле воз­
вращается «на круги своя».
Малая Медведица может быть также «чудо-меленкой»,
мелющей звездное зерно. Она все время вращается вокруг
оси Полярной звезды.
Не исключено, что два излюбленных сказочных героя
Волк и Лиса — это Большая и Малая Медведицы. Хвост
39

Волка, опущенный в прорубь, похож на ручку ковша Боль­
шой Медведицы, наклоненную к горизонту.
В других сюжетах эта звездная пара может хранить вос­
поминание о своем «медвежьем» происхождении. Например,
медведь и коза. Медведь — Большая Медведица, коза —
Малая. Коза тоже ходит, привязанная к колышку, по кругу,
а за ней гоняется медведь. Большая Медведица никогда не
догонит Малую. В пользу такого предположения говорит
обычай ношения звезды на шесте в народных действах о
козе и медведе. Обычно эту звезду называют Вифлеемской,
хотя само действие восходит к временам дохристианским.
Во многих фольклорных играх эта звезда устанавливается
на шесте в центре действия, как Полярная.
Схожесть формы Большой и Малой Медведиц могла
породить сюжет о двух неразлучных друзьях (Фома боль­
шой да Фома меньшой), где один слабый (Малая Медве­
дица), а другой сильный (Большая Медведица): волк и
лиса, лиса и медведь, лиса и заяц.
В жизни земледельца и охотника звездное небо играло
громадную роль. Это и ориентир в пространстве, и кален­
дарь (от часов до дней), это и величественное зрелище.
Заселяя небо героями сказок, фольклорный автор должен
был считаться с теми или иными астрономическими реа­
лиями. Небо влияло на сказочное воображение всей своей
звездной структурой. Эта сцена в известной мере диктовала
и сам сценарий. Можно приказать актеру двигаться в том
или ином направлении, но созвездиям этого не прикажешь,
у них свой «астрономический режиссер». Сказочное небо
очень похоже на дисплей, где можно записать любую инфор­
мацию. У дисплея небес есть своя «программа», которая как
бы обучала сказочника правилам астрономии. Все созвездия
стали героями, но, конечно, не все герои могли стать со­
звездиями. У сказочного узора множество степеней сво­
боды, он, конечно, может выходить за пределы звездной
канвы, но в определенных пределах. Уходя в тридевятое
царство, трудно миновать небо.
Попытаемся выявить звездный код в чистом виде, не­
зависимо от того или иного сюжета сказки.
Можно заранее предсказать, что в нем столько букв и
иероглифов, сколько созвездий различимо невооруженным
глазом.
Действующие лица уходят «за кулисы» горизонта либо
просто исчезают из поля зрения в лучах восходящего
солнца. Через всю сцену проходит подвижная, как бы
40

вращаемая, светящаяся граница Млечного Пути. Не ис­
ключено, что она делит мир на два царства — «этого» и
«того» света. Во всяком случае, в народной этимологии
Млечный Путь — это и молочная река с темными кисель­
ными берегами, и хрустальный мост из одного царства в
другое, и соломенная дорога, и Батыев тракт, и птичья
дорога мертвых.
Если рассматривать небо вертикально, то Млечный
Путь — это железный столб или древо от земли до неба.
В других сказках небо — хрустальная гора с Полярной
звездой на вершине. При вертикальном построении небо
может быть также темным царством Кощея, уходящим
ввысь причудливым замком, который рушится в лучах
солнца. Кощей, стерегущий Полярную звезду-царевну, по­
видимому, Цефей. В тех же случаях, когда речь идет о
змее о двенадцати головах, на роль змея может претендовать
Большая Медведица. В таком случае ее следует рассматри­
вать не как ковш, а как изогнутое тело змеи. Головы —
основные звезды созвездия. Если же речь идет о богатыре
огромного роста, сражающемся со змеем, то на эту роль
может претендовать зимний Орион, заполняющий собою
чуть ли не половину видимого неба. Меч-кладенец Ориона
из трех звезд всю зиму полыхает на небе.
Часто сохраняется функциональная роль созвездий у
разных народов одного полушария. Если у древних греков
созвездие именуется Телец, очень мала вероятность, что в
русском фольклоре у Тельца нет такой же или аналогичной
роли. Пегас может стать Сивкой-буркой или даже волком,
но его главная роль быстро скачущего зверя, уносящего на
себе красную девицу (Андромеду), как правило, неизменна.
Семантика созвездий в сказках многозначная. Плеяды —
это еще и купающиеся семь девушек, и куриное лукошко,
и костер, и горящий куст (купина), и Стожары (горящий
стог), и Волосыны (возможно, сыны Велеса — этимология
Афанасия Никитина). Правда, при всех различиях ошутимо
некоторое единство: стог, куст, костер — нечто горящее по­
среди небесного поля.
Писатели часто «вспоминают» фольклорный астрономи­
ческий код. Альфонс Доде в рассказе «Звезды» устами
пастуха повествует о звездных феериях. Большая Медве­
дица — это повозка, Плеяды — гнездо наседки, пояс
Ориона назван Три святителя, а Млечный Путь именуется
дорогой святого Иакова. Все эти наименования звезд есть и
в русском фольклоре.
41

Итак, мы можем назвать несколько источников рас­
шифровки звездных сюжетов сказок: фольклорная астро­
номия (кстати, мало изученная), открытые наименования
звезд и созвездий, сохранившиеся в сказках (Царевназвезда, сестра Луна), аналогичные звездные сюжеты у
других народов и, наконец, сама астрономическая картина
неба, структурно совпадающая с тем или иным «звездным»
сюжетом.
Следует указать еще один метод при расшифровке
звездного кода, можно назвать его условно «метод под­
сказки». Очень часто светящие, сияющие предметы можно
видеть на небе. Например, перо Жар-птицы, похищенное
Иваном, вполне может оказаться созвездием Плеяд. Хру­
стальный ларец очень похож на незаходящее созвездие
Цефей — Кощей, а у Кощея есть хрустальный ларец. Если
же вспомнить, что ларец находится на вершине дерева, а
древом чаще всего именуют Млечный Путь, то предпо­
ложение обретает значительную весомость. В таком случае
крушение царства Кощея — оборот Млечного Пути, падение
древа, переход его в горизонтальное положение и, наконец,
падение ларца Цефея — длится довольно значительный
промежуток времени, а именно один месяц. За это время из
ларца вылетают: заяц, утка и яйцо (три фазы луны) и
последняя фаза — игла. Их появление одного из другого: из
ларца — заяц, из зайца — утка, из утки — яйцо, из яйца —
игла — очень напоминает прибывание и убывание луны на
небе. Тем более что луна — заяц, луна — утка, луна —
яйцо — наименования широко распространенные.
Разбитое волшебное зеркальце тоже напоминает луну,
«разбившуюся» на фазы. Конечно, нельзя давать себе
полную волю, объявляя эти предположения доказанными,
но если в фольклорах других народов или в другой сказке
встретится подтверждение, есть все основания считать такую
расшифровку истинной. Вот показательный пример. Я пред­
положил, что Колобок есть не что иное, как убывающая
луна. Однако в распространенном варианте, наиболее из­
вестном, заяц, волк и медведь только встречаются с колоб­
ком, не откусывая его. Зато у Афанасьева сюжет с про­
глатыванием нашелся. Там звери откусывают от колобка по
кусочку, превращая в убывающий месяц, пока он полностью
не исчезнет.
Два хрустальных башмачка Золушки очень похожи на
убывающий и прибывающий серп Луны. Потому и остается
лишь один башмачок, ведь оба могут соединиться только в
42

полной луне. Примечательно, что в инсценировке сказки
волшебница заклинает мышей достать для Золушки «у луны
из сундучка два хрустальных башмачка». Писатели, как и
художники, часто обладают интуитивной фольклорной
памятью.
Многие звездные подсказки можно увидеть в палехской
живописи, где все сказочные события происходят на
черном лаковом фоне ночного неба. Важны не столько
конкретные расшифровки, сколько само присутствие звезд­
ного кода в сказке. Это значительно расширяет перспективу
сказочного пространства.
Реалистическая достоверность сказки обретает косми­
ческие крылья. Не зачеркивая и не принижая более
позднюю реалистическую эстетику сказки, звездный код
проступает сквозь поздние наслоения, раздвигая перспек­
тиву крестьянского двора до вселенских пределов.
К счастью, здесь перед нами нет тяжкого выбора рестав­
раторов, которые вынуждены, обнажая древний золотой
фон иконы, уничтожать более темные поздние наслоения.
В фольклорном слове все слои соединяются, и реставрация
древнего смысла не уничтожает более поздние наслоения, не
менее значительные.
Здесь нет печальной дилеммы мифологической школы:
не надо выбирать между мифом и реальностью, поскольку и
то и другое обладает достаточной художественной досто­
верностью. Пылкое поэтическое воображение фольклорных
авторов низводит небо на землю, а землю возвышает до
неба. Абсурдно при этом считать, что звездный фон сказки
противоречит ритуально-обрядовому или историческидостоверному смыслу повествования: структура звездного
неба отчетливо ощутима и в поэтике ритуала, и в самой
исторической реальности. Небо — это космос, видимый
глазом, воспринимаемый разумом и сердцем художника, а
космос — тоже весьма значительная реальность.
К сожалению, мифологическая школа, увлеченная со­
лярным, то есть солнечным, культом, все многообразие
звездных сюжетов свела к смене времен года, к заходу и
восходу солнца. Объясняется это многими причинами. На
первом месте скудность культурологических познаний в
филологии XIX века. Просто не было известно, насколько
богат древний мир астрономической символикой. Труды
культурологов XX века открыли космогоничность всякой
древней мифологии. Оказалось, что небесная символика
пронизывает весь земной мир древнего человека. Млечный
43

Путь — это и древо, и река, и столб от земли до неба. Луна
обозначена самыми разными символами: лягушка, заяц,
яйцо, зеркало, щит. Месяц: рыба, жеребенок, ягненок
(агнец), козленок, утка, лодка, золотая (или хрустальная)
туфелька. Что уж говорить о самих созвездиях, вызывающих
своей необычной конфигурацией лавину фантастических
образов, но при всем многообразии ясно проступает единый
звездный остов небесной феерии.
Он оказался поразительно устойчив в литературе.
Звездная кристаллическая решетка, или, правильнее
сказать,— матрица, отпечатана в глубине древнейших сю­
жетов.
Одни и те же сюжеты повторяются ежегодно на небесном
экране. Естественно предположить, что на земле эти же
сюжеты разыгрывались в магических ритуалах, запечатлева­
лись в мифе и сказке.
Нельзя забывать о психологическом, внутреннем небе.
Звезды отпечатываются в сознании и в сфере, которую
нынче принято именовать «бессознательное» (этот термин
сменил менее точный — «подсознание»). Роль подсознания
в творчестве достаточно велика. Происходит взаимоузнавание. Небо всплывает из глубин бессознательного в
процессе творчества.
Вот как это происходит в реальности. Все помнят сюжет
пушкинского «Ариона». Буря потопила челн, все пловцы
погибли, и только певец Арион спасся, выплыл на берег и
продолжает петь прежние песни о своих товарищах. Древние
греки видели этот сюжет на небе. Есть созвездие
корабля «Арго», на котором плыли аргонавты. Но в небе
Северного полушария чаще видна лишь затонувшая кор­
ма. Зато Орион простирается по всему небу, в руках его
трехзвездная лира (Пояс Ориона). Он поет о своих «по­
гибших» — утонувших за горизонтом звездных спутни­
ках1 .
Помнил ли Пушкин звездную основу сюжета? Скорей
всего — нет. Он просто знал миф об Орионе. Но объективно
и миф об Орионе, и стихотворение Пушкина хранят в себе
рисунок звездного неба. И если бы небо вдруг исчезло,
забылись мифы, то по стихотворению можно было бы
условно воссоздать его звездную структуру.
1 Имеется в виду подсознательная цепь аналогий. Арион и Орион
связаны сходством имен. Певец Арион мифологически родствен певцу
Орфею. Возникает интуитивный ряд: Орион — Арион — Орфей.

44

Небесная матрица весьма устойчива, зато ее семантика в
культуре изменчива, как очертания облаков. Однако не так
уж редки случаи, когда художник помнит и на сознательном
уровне о звездном родстве своих героев. Так, Суриков вос­
произвел рисунок звезд Большой Медведицы в картине
«Утро стрелецкой казни». Это созвездие образуют свечи в
руках стрельцов.
Могло не остаться свидетельства Сурикова о том, что
свечи в руках стрельцов воспроизводят рисунок Большой
Медведицы, и тогда трудно было бы доказать, что не
случайно именно таким образом расположены огненные
язычки свечей. В доказательство пришлось бы вспомнить,
что, по преданиям сибиряков, Большая Медведица — это
колесница мертвых, уносящая на небо души умерших. На
картине — казнь, и телега, везущая к плахе, как бы ста­
новится небесной повозкой — Большой Медведицей. Разу­
меется, и эти доказательства были бы косвенными, но, к
счастью, в данном случае свидетельство художника сохрани­
лось.
А вот помнил ли о звездах Шишкин, когда в популярной
картине «Утро в сосновом лесу» расположил мишек в
форме того же созвездия,— это неизвестно. Скорее всего,
что очертание подсказано интуицией. Зато поистине ска­
зочная популярность картины, возможно, во многом
объясняется ее звездным сюжетом. Он узнаваем и на со­
знательном, и на интуитивном уровне. Очертания Большой
Медведицы известны всем.
Ведь в картине Шишкина ожил весьма распространен­
ный канонический сюжет. Древо и два животных по
бокам — это Полярная звезда и две Медведицы. Раньше они
были двумя оленихами (вспомним рогатую мать-олениху у
Ч. Айтматова), затем стали медведями, а потом двумя
конями.
Мифологическая школа считала, что два коня — это
солнце восходящее и солнце заходящее. Нет оснований
отрицать такую символику. В том-то и дело, что основные
ночные звездные символы легко перекодируются на
дневные — солнечные. Так и Стожары ночью могут быть
пером Жар-птицы, а днем Жар-птица — солнце. Замечено,
что Зарей именуется и солнце, восходящее и заходящее, и
Венера — утренняя и вечерняя. Ночью солнце «замещается»
Венерой. Потому и восходящее солнце — Заря, и Венера —
Заря-заряница, красная девица. Ведь в сказках герои
спускаются в подземное царство, входят в темный лес или
45

проникают в хрустальную гору. Там они принимают другой,
звездный облик.
Игнорировать звездную символику привычных сюжетов
сегодня уже немыслимо. Это обеднило бы духовный эстети­
ческий мир фольклора и древней литературы. Ныне по­
явилась новая наука — астрономическая археология. Из
глубин земли выкапывают небо. Каменные календари и
карты звездного неба на территории Сибири существовали
уже 30 000 лет назад. Символика основных планет, звезд и
созвездий простирается в глубины тысячелетий. Рождается
астрономическая фольклористика, положено начало астро­
номического литературоведения.
Астрономы часто говорят, что созвездий в реальности не
существует. Они — результат оптической проекции на
землю далеко отстоящих друг от друга звезд. Но и сама по
себе такая проекция нереальна без организующей роли
человеческого глаза, мозга и сердца. Мы видим небо взором
Гамлета: принц спрашивает придворного, на что похоже
облако, и тот послушно повторяет, что облако похоже и на
верблюда, и на слона.
И все-таки, возвращаясь к совершенно конкретному — к
очертаниям подвижного звездного неба в литературе, право­
мерно задать вопрос: а была бы литература другой, если бы
другим было небо? Такой вариант отчасти «прокручен»
самой природой. Небо Южного полушария по рисунку звезд
отличается от Северного, есть мотивы в литературе, связан­
ные только с южными созвездиями, но основные звездные
сюжеты все те же. В том-то и дело, что небо не может в
принципе быть другим. Луна, солнце, месяц, смена дня и
ночи и времен года, восход и заход звезд, их движение
вокруг условного «единого центра» — Полярной звезды
или Южного Креста — запрограммированы самой природой
и отражают важнейшие фундаментальные законы миро­
здания, видимые человеческим глазом. Небо оказалось как
бы огненным дисплеем, обучающим человека бессмертию.
Конфигурация созвездий условна. Это работа челове­
ческого воображения, ибо звезды можно соединять друг с
другом довольно произвольным образом. Однако в любом
произволе есть четкая закономерность. Звезд много, но
человек выделил те или иные созвездия, подчиняясь двум
закономерностям: психологической, субъективной, и астро­
номической, объективной. Таким образом, звездное небо —
это зримый творческий компромисс между двумя реально­
стями: субъективной, человеческой, и объективной, косми­
46

ческой. Такое субъективно-объективное мерцание весьма
характерно для всего художественного творчества, где самая
пылкая фантазия служит объективной реальности худо­
жественного содержания, а сама реальность пробуждает
художественную фантазию. Звездное небо эстетично по
своей природе. Надо быть художником, чтобы его уви­
деть.
Удивительно, что в литературоведении исписаны целые
пуды бумаги об олицетворении природы и так ничтожно
мало известно об олицетворении практически бесконечного
многообразия звездного неба.
Мы, сами того не подозревая, видим небо глазами
наших предков, поэтически упорядочивших звездный хаос,
давших имена не только деревьям, птицам, зверям и травам,
но и звездам.
Никто не осмелится утверждать сегодня, что природа не
влияла на автора сказки, что ее законы чередования дня и
ночи и времен года, характеры зверей, птиц, рыб, особен­
ности растений никак не воздействовали на поэтику сказки.
Почему же куда более фундаментальный распорядок зри­
мого космоса до сих пор упоминается мельком? Композиция
звездного неба, его пространственно-временной строй, чере­
дование планет, звезд и созвездий, конечно, оказали весьма
ощутимое влияние на весь художественный строй древнего
фольклора, а через фольклор на всю мировую литературу.

Если в природных олицетворениях человек по закону
психологического параллелизма уподоблялся природе, то в
олицетворении звездного неба он уподоблялся безгра­
ничному космосу. Природа ближе к человеку в пространстве,
она ненамного моложе самого Homo Sapiens. Космос
дальше, но он безграничен и в пространстве, и во времени.
Не он ли в фольклоре именуется «тридевятым царством»,
«тридесятым государством»? Не до него ли надо добираться
в железных башмаках, пока они не сносятся?
Здесь крайне интересен момент перехода земного,
горизонтального пути в космический, вертикальный. Герою
надо миновать поле, лес, переправиться через реку и както незаметно оказаться на небе собеседником луны, звезд и
солнца.
Видимый космос отпечатывает свои огненные знаки в
сознании человека с момента, когда он начинает видеть.
Эстетика звездного неба столь грандиозна, что Кант уподоб­
47

ляет звездное небо над головой нравственным «скрижалям»
человеческого сердца:
«Две вещи наполняют душу всегда новым и все более
сильным удивлением и благоговением, чем чаще и про­
должительнее мы размышляем о них,— это звездное небо
надо мной и моральный закон во мне»1.

НЕБЕСНЫЙ САД А. БЛОКА

Если, спускаясь в глубину колодца, можно оттуда днем
увидеть звездное небо, то — проникая в глубины бло­
ковской символики, мы увидим древнейшую звездную книгу
человечества.
Там, где реставратор иконы, смывая поздние слои
красок, увидит доску, на которой только рисунок древесных
волокон, мы сквозь древнейший слой поэтической симво­
лики увидим небо и звездные символы, отпечатавшиеся в
душе поэта. Там, где на иконе откроется доска, в поэзии
Блока обнажится древнейший слой мировой культуры —
откроются звездные письмена бездонного ночного неба, где
огненными буквами звезд задолго до начала письменности
были запечатлены древнейшие сказания и сюжеты всей
мировой культуры. Эта книга всегда стояла перед глазами
Блока. Ныне некоторые из этих символов тайного звездного
языка волхвов и магов поддались расшифровке.
Может возникнуть вопрос: актуальна ли сегодня для
нас эта символика в разговоре о Блоке?
Она актуальна прежде всего потому, что над нею много
размышлял Александр Блок в период работы над своими
главными произведениями. Она тем более актуальна, что
размышления эти не остались по ту сторону художествен­
ного творчества. Они воплотились в глубочайших образах
Блока, но, к сожалению, не были должным образом поняты
современниками.
В известной мере этому, как ни парадоксально, помешал
символизм. Дело в том, что Блок часто обращался к звезд­
ным символам на трагикомическом уровне. Он явно вы­
смеивает банальности, общие места, столь распространенные
в теософско-мистических кругах Петербурга. Для нас,
сегодняшних читателей, эти банальности носят подчас не­
1 Кант И. Соч в 6-ти тт., 4, ч. 1. М., 1965, с. 499.

48

сколько инои смысловой оттенок, потому что мы порой не
знаем этой символики.
Символизм был не только литературно-философским
течением. Внутри него существовала серьезная филологи­
ческая школа, открывающая древние слои мировой куль­
туры. Блок, как Андрей Белый и Брюсов, был активнейшим
участником этой филологической революции. Его статья
«Поэзия заговоров и заклинаний» стала своего рода раз­
вернутой программой исследования фольклорной сим­
волики. Но всякая фольклорная символика в свое время
была мистериальной. Фактически символисты рекон­
струировали в своих исканиях древнейшие шумеро-вавилон­
ские и славянские языческие мистерии. «Балаганчик» и
«Незнакомка» стали пародией на бесплодные попытки
оживить эти мистерии в современности на уровне быта.
Но чтобы понять, в чем заключается пародия, надо знать
подлинник.
В пределах этой главы можно лишь вкратце изложить
основной сюжет мистериального действа.
В нем два действующих лица: звезда — невеста, блуд­
ница, смерть и месяц — небесный жених. Звезда носит
множество имен, нам же она известна чаще всего под именем
Венеры. Это имя она носила во времена последних до­
христианских мистерий, под этим именем вошла в европей­
скую литературу.
Двигаясь невысоко над линией горизонта, Венера со­
единяется со всеми планетами и Солнцем, что на языке
звездных магов означало астральный брак. За это Венера
получила на Востоке почетный и сомнительный титул
звездной «блудницы» — богини любви. Месяц не со­
единяется с планетами, он непорочен, его встреча с Венерой
на утреннем небосклоне возможна в момент его «умирания»
(то есть в фазе последней четверти) — вспомним знакомый
сюжет «Венера и Адонис».
Таким образом, утреннее появление Венеры на небо­
склоне было моментом смерти месяца на небосводе. Вечер­
ний восход Венеры на западе, наоборот, был связан с
новолунием, то есть появлением (воскресением) месяца.
Между блудницей Венерой и ее непорочным женихом про­
легал Млечный Путь — река мертвых; их разъединяла
смерть.
Эти сложные отношения слышны в протобиблейском
эпосе шумеров, хеттов, вавилонян, и в новозаветных текстах
есть отголоски этого сюжета.
49

Еще у шумерских пастухов бытовали сказания о браке
утренней звезды Инанны и пастуха-месяца Думузи. Месяцпастух существует и в русском эпосе: «Поле не мерено,
овцы не считаны, пастух рогат». Пастух — пастырь —
спаситель позднее, в дохристианскую эпоху, на Востоке
превратился в Таммуза, умирающего и воскресающего бога.
Сохранился плач Думузи, которого волокут на казнь, чтобы
подвесить на крюке вместо Инанны, пока богиня будет
вымаливать у богов спасение. На звездном языке это
означало, что когда восходит Инанна — Иштар — Венера,
заходит месяц, а когда восходит месяц, заходит Инанна —
Иштар — Венера.
Эта мистерия разыгрывалась во дворах древних храмов.
Они, конечно, бытовали в древней пастушеской Галилее.
Тайные отголоски отношений звезды и месяца слышатся
в сюжетах о Христе и Магдалине, но, конечно, на другом,
высоком духовном уровне.
Пристальный интерес символистов к древнеегипетским
текстам, к античной мифологии, к открытым в начале века
шумеро-вавилонским текстам (первый перевод вышел на
немецком языке в 1900 году), поиски общих корней мировой
культуры в славянской мифологии были чрезвычайно близ­
ки Блоку: «Многие наши заговоры не национального проис­
хождения... Общая родина их — Вавилон и Ассирия».
Стремление воскресить мистерию, противопоставить ее ду­
ховной казенщине Победоносцева на первых порах было
созвучно исканиям поэта. Однако «Незнакомку», «Балаган­
чик», «Соловьиный сад» он создает, уже достаточно
разочаровавшись в книжных поисках истины. Он как бы
противопоставляет заземленной бескрылости и бесплодному
спиритизму мистерию искусства.
Вернув мистерию в театр, Блок, как ни странно, был
ближе к ее первозданной театральной природе, чем са­
мые благоговейные мистики, воздвигающие на обломках
прогнивших ценностей пустые картонные теософские
храмы.
Это хорошо понял Мейерхольд, вдохнувший фольклор­
ную смеховую стихию в блоковский «Балаганчик». По­
становка очень не понравилась в традиционно-мистических
символистских кругах и была с восторгом встречена Блоком.
Однако, поняв, что Блок смеется над книжным безжизнен­
ным мистицизмом, многие не поняли трагикомической при­
роды этого смеха. Ведь помимо того, что высмеивалось,
было еще и то, что должно пройти через испытание сме­
50

хом,— вечная драма любви, смерти и воскресения, ставшая
сюжетом двух пьес Блока.
...Звездное небо, казавшееся таким далеким жителю
Петербурга, затянутое туманом, угольным смогом, фаб­
ричным дымом, и в нем — таинственная звезда, вечная
туманная Незнакомка Блока. «Дыша духами и туманами»,
неся за собой «шлейф, забрызганный звездами», появляется
она то в звездном водовороте, то в снежной маске, то в
полумгле у трактирной стойки.
Поэт в «Незнакомке» среди кабацкого шума напряженно
всматривается в лица посетителей, ища среди них «ее» —
единственную. И среди этого огня взоров, среди вихря
взоров возникает внезапно, как бы расцветает под голубым
снегом, одно лицо: прекрасный лик Незнакомки под темной
вуалью. Вглядываясь в камею, Поэт прозревает знакомый
облик Астарты — звезды-блудницы.
Не хвостатая ли это комета Галлея?
Ее голубое звездное покрывало-шлейф похитил осаждав­
ший Карфаген варвар, и флоберовская Саламбо выкупает его
ценой своей девственности. Звездное покрывало и звездный
шлейф Незнакомки Блока скрывают все тот же облик
вечной женственности. С ней связаны темные мистериальные культы.
Но сейчас, при самом начале действия, Поэт пристально
всматривается в ее лицо. Он ждет ее нисхождения на землю.
Такого нисхождения через определенные астрологические
циклы времен ждали на Древнем Востоке волхвы, маги,
звездочеты.
У Блока Поэт знает, что рано или поздно, как в древних
мистериях, голубая звезда должна спуститься вниз. «Вечное
возвращение. Снова Она объемлет шар земной. И снова мы
подвластны Ее очарованию. Вот Она кружит свой про­
цветающий жезл...»
«Процветающий жезл» — это хвост кометы Галлея. Она
прорезала небо Петербурга во времена работы над пьесой.
«Медленно, медленно начинают кружиться стены
кабачка. Потолок наклоняется, один конец его протягивается
вверх бесконечно... Все вертится, кажется, перевернется
сейчас... Одну минуту кажется, что все стоит вверх ногами...
Стены расступаются. Окончательно наклонившийся
потолок открывает небо — зимнее, синее, холодное».
Здесь мы видим уже знакомое по фольклору мистериальное «выворачивание». Суть его всегда заключалась в том,
что узкое, ограниченное пространство вмещало внезапно всю
51

вселенную. Так безгранично раздвигаются стены комнаты
во время сатанинского бала в романе М. Булгакова «Мастер
и Маргарита».
В Апокалипсисе автор глотает в свернутом виде звезд­
ную книгу и внезапно оказывается внутри другого мира:
«И увидел новую землю и новое небо».
Новое небо, вошедшее внутрь кабачка, объемлет город,
реку, мост и Звездочета, стоящего на мосту, ищущего в
небе звезду. Ему дано увидеть ослепительное нисхождение
этой звезды на землю:
Восходит новая звезда.
Всех ослепительней она.
Недвижна темная вода,
И в ней звезда отражена.
Ах! падает, летит звезда...
Лети сюда! сюда! сюда!

Как и в древних мистериях, звезда спускается с небес,
повинуясь заклинанию Поэта: «Синий снег. Кружится.
Мягко падает. Синие очи. Густая вуаль. Медленно проходит
Она. Небо открылось. Явись! Явись!»
Небесный свод сходит на землю в облике Голубого. На
фоне его плаща «светится луч, как будто он оперся на
меч»,— это Орион. Поэт, который «слишком долго в небо
смотрел: оттого — голубые глаза и плащ», встречает
голубую звезду, которая много столетий мерцала на его
плаще. Их два звездных облика сходны, их диалог туманен,
но понятен обоим:
Голубой
Протекали столетья, как сны.
Долго ждал я тебя на земле.

Незнакомка
Протекали столетья, как миги,
Я звездою в пространствах текла.

Однако дальнейшее развитие событий должно выйти за
пределы учтивого разговора. Звездная Незнакомка спу­
скается на землю именно в человеческом облике. Вспомним
еще раз, что в вавилонском эпосе о Гильгамеше звездная
блудница Шамхат (видимо, сохранившаяся в сказках под
именем Шамаханской царицы) должна соблазнить и тем
самым превратить в человека дикого пастуха Энкиду. Семь
дней возлежит она с ним на земле, чтобы на седьмой день,
утратив звериную силу, Энкиду стал человеком.
52

Много тысячелетий спустя, встретив на земле цивили­
зованного поэта, Незнакомка-звезда не знает, о чем вести
речь:
Незнакомка

Падучая дева-звезда
Хочет земных речей.

Г о л у бо й
Только о тайнах знаю слова,
Только торжественны речи мои.

Незнакомка пытается разбудить в поэте земные чувства,
ведь она спустилась на землю не для того, чтобы попасть на
небо.
Незнакомка

Ты видишь мой стройный стан?..

В голосе ее просыпается земная страсть.
Ты
Ты
Ты
Ты

хочешь меня обнять?..
можешь коснуться уст...
знаешь ли страсть?..
знаешь вино?

Так вавилонская блудница Шамхат превращала Энкиду
в человека, дав ему отведать хлеба и вина. Но поэт шепчет
другие слова: «Звездный напиток — слаще вина».
Вот тут-то и появляется в сюжете древней мистерии
вполне живой и вполне «животный» Господин. На все
вопросы Незнакомки он отвечает весьма положительно.
Незнакомка
Ты хочешь любить меня?
Г осподин

О, да! И очень не прочь.

Здесь в самый иронический момент в мистерии возни­
кают христианские мотивы. «Как имя твое?» — спрашивает
Господин, и Незнакомка отвечает:
Постой.
Дай вспомнить. В небе, средь звезд,
Не носила имени я...
Но здесь, на синей земле,
Мне нравится имя «Мария»...
«Мария» — зови меня.
53

В ужасе Звездочет: «Нет больше прекрасной звезды!
Синяя бездна пуста!.. Пала Мария — звезда...»
Кто эта падшая звезда Мария? Дело в том, что, пройдя
сквозь множество превращений имен, звездная блудница в
раннехристианской поэтике обрела имя «Мария», сохранив
свою двойственную суть: непорочной девы Марии и блуд­
ницы Марии Магдалины. Превращение это весьма суще­
ственно и требует небольшого исторического отступления.
Само название утренней звезды у шумеров — «светлое
лоно» — достаточно красноречиво. С ней были связаны
древнейшие культы плодородия. При храме Астарты и
обитали священные блудницы, которые, подражая звездной
владычице, должны были вести соответствующий образ
жизни. Профессия блудницы в древних восточных культах
была узаконенной и считалась даже почетной. Более того,
раз в году даже в Древнем Риме почтеннейшие матроны
должны были внести свою лепту в доходы храма, заработав
ее своим телом. Правда, Овидия, живущего в I веке, этот
обычай уже шокирует, и он посвящает целую поэму его
обличению.
То, что было почетно в древних восточных государ­
ствах, стало позорным во времена Цезаря и Христа. Вот
почему Марию из Магдалы хотят побить камнями, ведь в
Иудее борьба с астральным культом была столь же про­
должительной, сколь и бесполезной.
Об особом, храмовом профессионализме Марии Магда­
лины говорит и то, что ей известно было содержание
древней мистерии и ее обряды. В шумерском эпосе «Звезда
солнечного восхода» она сходит в подземное царство, где
умер муж ее сестры — владычицы «Страны без возврата»,
чтобы «погребальные травы ему воскурить, погребальное
пиво ему возлить». Вот почему, вылив на Христа благовон­
ное миро из алавастрового сосуда и отерев его ноги своими
волосами, Мария, по словам самого Христа, приготовила его
к погребению, то есть тем самым к будущему воскресению.
Имя этой священной блудницы и взяла себе «девазвезда» — Незнакомка Блока.
Тема блудницы появляется еще в эпиграфе к драме
«Незнакомка», в строчках из романа Ф. М. Достоевского
«Идиот». Князь Мышкин, по замыслу Достоевского,
Христос и спаситель XIX века, всматривается в лицо
Настасьи Филипповны: «Я ваши глаза точно где-то видел...
да этого быть не может! Это я так... Я здесь никогда и не
был. Может быть, во сне...»
54

«Святая блудница» Настасья Филипповна и «Христос»Мышкин узнали друг друга сквозь дымчатую завесу двух
тысячелетий, как узнал Незнакомку Поэт.
Неясно, как бы на втором плане, возникает также тема
«священного танца» блудницы: сходя в царство мертвых,
звезда должна снять семь одежд — семь признаков земной
страсти, земной власти. В «Незнакомке» это тема танцов­
щицы Серпантини. Гости в салоне с возмущением говорят о
балерине, «завернутой в одну тряпку»: «Танцевать без
костюма — это... это я не знаю что!»
В гостиной, где Поэт читает стихи о вечной женствен­
ности («И от иконы в нежных ризах медлительно сошла
Она...»), появляется Незнакомка, прерывая чтение «не­
бесного стиха», приведя в смущение гостей и хозяев, как
Мария Магдалина приводила в смущение апостолов.
В шумерском эпосе, который в настоящее время считает­
ся первоисточником этого сюжета, богиня Инанна спускает­
ся с неба в ад, где ее подвешивают на крюк. Ее муж, пастух
Думузи (месяц), восседает в это время на троне, играя на
свирели. Чтобы выйти из ада, Инанна отдает демонам
своего возлюбленного — пастуха Думузи. Восходит
звезда — и демоны волокут месяц в темное подземелье.
Так блоковская Незнакомка возвращается на небо из
петербургского «ада», оставляя внизу своего Поэта: «На
лице его — томление, в глазах — пустота и мрак».
«За окном горит яркая звезда». Поэт остается на земле в
одиночестве. Хвостатая комета, звезда-блудница исчезла.
О «Балаганчике» Блока приходится говорить после «Не­
знакомки», потому что в «Незнакомке» более развернуто,
более канонично высвечивается сюжет древней астральной
мистерии. Звезда-блудница сходит на землю к своему
жениху, но как на небе невозможно соединение Венеры с
месяцем, так на земле невозможен брак двух любящих.
Венера, как мы уже говорили, соединяется на небе со всеми
планетами, и только тайный, «ночной» жених — месяц —
остается недоступным. Это тот жених, который «грядет во
полуночи», которого сопровождают звездные «мироносицы»
к месту исчезновения перед новолунием.
В «Балаганчике» звезда-невеста появляется с косой на
плече «на фоне занимающейся зари», причем «лезвие косы
серебрится, как опрокинутый месяц, умирающий утром».
(Помните: «Месяц под косой блестит, а во лбу звезда
горит».)
Лунный жених Пьеро говорит о своем небесном проис­
55

хождении: «Нарумяню лицо мое, лунное, бледное...» Над его
подругой-звездой сияет ее небесный облик: «А вверху —
над подругой картонной — высоко зеленела звезда».
Венера — Коломбина — невеста — смерть. На свадь­
бах часто поются песни о невесте-смерти. Именно поэтому
существует древний магический обряд переодевания на
свадьбах: женщин в мужскую, а мужчин в женскую одежду.
Таким образом пытались обмануть «невесту-смерть». Она
пришла с косой за женихом-месяцем, а он стал женщинойлуной. На свадьбах у разных народов под разными именами
фигурирует «бледный Пьеро» — умирающий месяц в
высоком остром колпаке. Его бьют, пытаются утопить в
реке Млечного Пути, вываливают в грязи, но он всегда
оживает и смеется над своими гонителями, перехитрив
смерть. На Руси это был Петрушка.
Момент воскресения «нового» месяца на свадьбах носит
игривый характер. Мнимого мертвеца оплакивают, а он
вскакивает и бросается в пляс.
В «Балаганчике» Блока эта фольклорная мистерия, эта
небесная свадьба лишена полнокровного языческого начала.
Теперь это стало мифом. Напрасно Автор пытается на­
править действие по живому, жизненному руслу. Напрасно
он кричит: «Я не признаю никаких легенд, никаких мифов и
прочих пошлостей!» Бледные мистики выхолостили жизнь.
В невесте-смерти они видят только смерть с косой. Пьеро
видит только свою возлюбленную с пушистой девичьей
косой за плечами.
В мистерии участвует и двойник умирающего месяца:
месяц воскресающий — Арлекин. В мистическом маскараде
порой нельзя различить, где Пьеро, где его соперник
Арлекин: все паяцы. Паяц падает от удара деревянным
мечом, истекая клюквенным соком1. Смерть и невеста —
одно лицо под разными масками. Арлекин прыгает в
окно, но даль, «видимая в окне, оказывается нарисованной
на бумаге».
Невозможна смерть, но невозможно и воскресение;
невозможна любовь, но и смерти нет. Когда срываются
маски, под ними оказывается пустота.
И все-таки момент воскресения смерти в «Балаганчике»
1 Здесь отголоски не затронутых христианством фольклорных воскре­
сений месяца. Избиваемый Христос и избиваемый паяц, конечно, не
тождественны, как нетождественна евхаристия (превращение крови в
вино) с балаганным превращением крови в клюквенный сок.

56

поистине удивителен. Блок как бы выворачивает наизнанку
фольклорно-мистериальный сюжет. Здесь жених Пьеро
воскрешает звезду-невесту-смерть. В отличие от Думузи,
Озириса, Христа блоковский Пьеро не может ни умереть, ни
воскреснуть, он даже не может принести себя в жертву.
Грустный Пьеро превращается в обыкновенного карнаваль­
ного паяца, истекающего клюквенным соком, а спустя
мгновение убегает. Такова же мнимая смерть Арлекина.
Обычно в момент мнимой смерти мистериальное простран­
ство, сужавшееся в час гибели, расширяется (как, например,
в «Смерти Ивана Ильича», о чем разговор в дальнейшем).
Здесь же окно разрывается. Даль оказывается декорацией.
Как полагается в древней мистерии, момент смерти ме­
сяца есть время воскресения утренней звезды. У Блока «на
фоне занимающейся зари стоит, чуть колеблемая дорас­
светным ветром, Смерть, в длинных белых пеленах с
матовым женственным лицом и косой на плече. Лезвие
серебрится, как опрокинутый месяц, умирающий утром».
Это лезвие и есть «опрокинутый» Арлекин, превратив­
шийся в умирающего Пьеро.
На земле «Пьеро медленно идет через всю сцену, про­
стирая руки к Смерти». И вот происходит воскресение,
превращение Смерти в невесту Коломбину: «По мере
приближения черты Ее начинают оживать. Румянец заиграл
на матовости щек. Серебряная коса теряется в стелющемся
утреннем тумане. На фоне зари, в нише окна, стоит с тихой
улыбкой на спокойном лице красивая девушка — Колом­
бина».
Торжествующий автор стремится соединить влюблен­
ных, но в момент сближения их рук все рушится, исчезают
декорации, Автор убегает, остается только распростертый
бледный Пьеро. Как Орфей, утративший снова обретенную
Эвридику, он играет на дудочке песню «о своем бледном
лице, о тяжелой жизни и о невесте своей Коломбине».
Смысл блоковской мистериальной трагикомедии был
действительно вызовом всему традиционному мистицизму.
Соединение влюбленных невозможно на небе в астральном
браке Венеры и месяца, невозможно в бесплотных мис­
териях, где под всеми масками пустота, но «земные» устрем­
ления пошлого Автора соединить влюбленных, несмотря на
все препятствия, тоже оказались бесплодными. Да...
Мистики хотят бессмертия — и посрамлены смертью.
Пьеро не боится смерти, он готов принять смерть как
невесту — и посрамлен ее воскресением.
57

Звездный небесный сад — древнейший символ рая, где
некогда в блаженстве и радости пребывал Адам со своей
возлюбленной. Звездный сад, Эдем, стал соловьиным садом
в поэзии Блока. Сад, где свисают цветы «лишних роз»,
где «однозвучно» поют ручьи, конечно, отличается от
сурового библейского рая, где есть запреты и преграды.
Блоковский соловьиный сад больше похож на восточный
мусульманский рай, где дозволено все. Антипод Вавилон­
ской башни, он, подобно висячим садам Семирамиды,
находится на звездной вышине, куда ведут крутые подъемы,
откуда крутые спуски. Это тот вертоград, где уже не будет
запретов, где властвует не сурово-отцовское, а женственно­
материнское, нежное. «Радуйся, Вертоград неувядающий,—
такими словами воспевалась в акафисте богородица,—
радуйся, лестница от земли к небу».
К соловьиному саду Блока ведет иной путь: долгих
раздумий, сомнений, душевной борьбы. Неприступные
двери — только видимость преграды:
Правду сердце мое говорило,
И ограда была не страшна.
Не стучал я — сама отворила
Неприступные двери она.

Она, таинственная возлюбленная, не мусульманская
гурия, не петербургская блудница, не аскетическая мо­
нахиня, чей смутный облик угадывался в снежной маске
Петербурга, в чаду у трактирной стойки, в ресторанном
голубом омуте: «Дыша духами и туманами, Она садится у
окна...» Кто это — звезда или женщина? «И звенели,
спадая, запястья громче, чем в моей нищей мечте».
Звенящие запястья пляшущей танцовщицы — Иродиа­
ды, Семирамиды, Саломеи, а может быть, светлой звезд­
ной богини Иштар, Инанны? Там, в шумерском эпосе,
Инанна раздевается в аду, снимает налобную ленту —
«прелесть чела», лазурное ожерелье, золотые запястья,
сетку — «ко мне, мужчина, ко мне» — с груди, повязку
«одеянье владычиц» — с бедер; не одежды, а знаки власти
над мужским миром.
В блоковском раю лишь спадающие запястья, нет туман­
ного покрывала, нет снежной маски, нет «темной вуали» и
склоненных страусовых перьев. Здесь все иное.
Благоухающая, как мироносица, Она в благоуханном
саду, и между ними нет расстояния.
Но здесь невольно вспоминается другой образ из древ­
58

них мистерий, дошедший до нас в двух версиях: Апулея и
евангелия.
В «Золотом осле» чувственная матрона, принимающая
осла, осыпает его розовыми лепестками, умащивает благо­
вониями. Сладострастный юноша, превращенный в осла на
любовном ложе. Божественная Изида, богиня женствен­
ности и плодородия, сжалилась над ним и вернула юноше
человеческий облик. Неоплатоник, утонченный мистик
Апулей превратил в роман сюжет мистерии, где животная,
«ослиная» природа человека преображается в духовную под
воздействием вечной женственности.
В евангелии Христос въезжает в Иерусалим на осле.
Этот осел — символ преображенной чувственной природы
человека.
В поэме Блока «Соловьиный сад» осел остается внизу, у
подножия звездного сада. Осел — вечный труженик на
земле, ему нет входа в неприступную райскую обитель.
Человек, оставивший свою земную природу вечного тру­
женика, воспарил ввысь, над своей нищей мечтой и обрел то
самое райское блаженство, которое было утрачено первыми
людьми сразу после вкушения запретного плода с древа по­
знания.
За нарушение запрета Адам был обречен на труд в поте
лица на земле, которая произрастит ему «тернии» и
«волчцы». Земля — каменистая, слоистая — осталась
внизу, Проклятие вечного труда в поте лица оказалось
снятым. Адам вернулся в свой Эдем, оставив внизу в образе
осла свою греховную земную оболочку и проклятие тру­
женика.
Сюжет «Соловьиного сада» полярно противоположен
библейскому сюжету изгнания из рая. Как бы завершив
круг, человек возвращается в райский сад, и никто не
препятствует его пребыванию там... Никто. Но внизу, на
земле, на берегу житейского моря, раздается крик земной
твари, и происходит очередное превращение: осел теперь не
воплощение грубой физической силы, а символ прирученной
человеком природы. Как часть его души, вопиет он к
вершинам звездного соловьиного сада:
Я окно распахнул голубое,
И почудилось, будто возник
За далеким рычаньем прибоя
Призывающий жалобный крик.
Крик осла был протяжен и долог,
Проникал в мою душу, как стон,
59

И тихонько задернул я полог.
Чтоб продлить очарованный сон.

Нет, это только почудилось. Ведь сюда «не доносятся
жизни проклятья». Это был крик из глубины самой чело­
веческой природы, из глубины души. Доступ в рай был
свободен, но, чтобы покинуть рай, пришлось преодолевать
тернии.
И, спускаясь по камням ограды,
Я нарушил цветов забытье.
Их шипы, точно руки из сада,
Уцепились за платье мое.

Человек сам изгоняет себя из рая. За терновой оградой
страданий и скорби человек слышит шум житейского моря,
рокот прибоя, крик стихии. Мистики называли Христа
«новым Адамом». Новый Адам Блока возвращается в мир,
чтобы спасать его, как Христос, но там, в этом мире, чело­
век сам находит свое спасение:
А с тропинки, протоптанной мною,
Там, где хижина прежде была,
Стал спускаться рабочий с киркою,
Погоняя чужого осла.

Что значит — «чужого осла»? Чужой он для рабочего
или для героя? Ответить на этот вопрос невозможно. Но в
поэтическом контексте слово «чужой» звучит трагически.
Вернувшись из рая, человек стал чужим для земли, как в
раю он был чуждым раю.
И все-таки осел и рабочий спускаются с тропинки,
«протоптанной мною». Кремнистый путь, который видится
человеку в соловьином саду, хотя и превратился в дорогу,
но это все тот же древний путь человечества, и по этому
пути идет осел, усталый от ноши.
Время действия «Соловьиного сада» — неизвестное
число «неизвестно которого дня». Кажется, что прошла
только одна ночь, но уже нет хижины на берегу, и лом
заржавел и затянулся мокрым песком. Значит, по земным
измерениям прошло много времени. Как и в Библии, как и в
фольклорных сказаниях, здесь время действия — вечность.
Но даже и в вечности есть свое движение сюжета. Из­
гнанный из рая человек теперь вернулся в мир добровольно.
Он сам выбрал свой земной путь, тропинку, протоптанную
прежним, «ветхим Адамом». Его таинственная вечная воз­
любленная осталась в безмятежном раю соловьиного сада,
окутанного туманной дымкой рассвета.
60

Рокот морской стихии — голос хаоса — врывается в мир
поэта. Поэт, писал Блок, сын гармонии, но гармония
рождается из космического хаоса. Чтобы услышать гар­
монию, надо преобразовать хаос в космос, но для этого
необходимо открыть слух стихии.
«Незнакомка» и «Соловьиный сад» — мир земной и
небесный. Но под этими двумя мирами есть третий, нижний
этаж райка (вертепа) — фольклорного театра, в деревянной
коробке которого разыгрывались сюжеты древних мистерий.
Там действие происходило сразу и на небе, и на земле, и в
аду. Христос после воскресения спускается в ад, чтобы
освободить умерших, снять оковы, простить все грехи, «ра­
зорвать клятвы»...
Блоковский ад — хаос вьюги, хаос снежной пурги, хаос
стихии, разбушевавшейся и неукротимой. Здесь, в нижнем
этаже райка, в «подвале», уже нет упорядоченных сюжетов,
как в «Незнакомке» и «Балаганчике». Здесь льется на­
стоящая кровь, а не клюквенный сок. Древняя мистерия
предстает в своей первозданной, стихийной жестокости.
Уже в романе Достоевского «Идиот» традиционный
сюжет «Христос и блудница» был вывернут наизнанку.
В евангелии Христа погребает блудница Мария Магдалина,
у Достоевского Христос — Мышкин — рядом с зарезанной
Настасьей Филипповной играет в дурачка с «разбойником»
Рогожиным. Такова «пьета» Достоевского. Она ближе, как
это ни покажется странным, к древним библейским сюжетам,
где «подвешивают на крюк» блудницу.
В Незнакомке просвечивает лик Настасьи Филип­
повны, но там она — небесная возлюбленная, преданная
поруганью на земле. В поэме «Двенадцать» для блудницы
Катьки нет «неба», как нет его для Настасьи Филипповны.
Катька убита шальным выстрелом, убита почти случайно,
стихийно, но лицо этой стихии — лицо Христа в белом
венчике ледяной пурги, снежных роз. Раньше из снежной
маски, из вьюги возникало лицо Незнакомки, теперь — лик
Христа. Упрекавшие Блока в банальности «белых венчиков»
не поняли образа: ведь розы скручены из снежных вихрей
и водоворотов пурги.
Розы соловьиного сада превратились в леденящие вихри
России. Из пурги вырываются клочья плакатов, обрывки
фраз и частушек, визжат пули, раздаются хриплые крики.
Блудница Катька мало похожа на Магдалину, Настасью
Филипповну, на прекрасную Незнакомку. Силой стихийного
разгула она куда ближе древним богиням плодородия, ко61

торые с одинаковой страстью отдавались богам и пастухам,
героям и простым воинам.
Поэт действительно полюбил стихию, она стала ему
милее сладкого соловьиного рая и бумажных декораций
петербургского «балаганчика». Теперь древняя мистерия
Христа и блудницы, звезды и месяца растворена у Блока в
стихии снежной пурги. По закону мистерии кто-то должен
умереть ради воскресения. В Христа тоже летят пули, но он
уже невредим: нельзя умереть и воскреснуть дважды. Кать­
ка не похожа на женщину из «Соловьиного сада», хотя
С. Есенин почувствовал связь между этими образами, и
женщина, олицетворяющая Россию, будет названа «Анна
Снегина».
Снег и пурга — вот откуда возникла живая, воплощен­
ная Катька, не «картонная невеста», выпавшая из извозчичь­
их саней. Над Коломбиной, упавшей в снег, плача и смеясь,
танцуют Арлекин и Пьеро. Но Петруха, убивший Катьку,
недолго грустит:
Он головку вскидавает.
Он опять повеселел...
Эх, эх!
Позабавиться не грех!

Над телом убитой блудницы склонился вьюжный Хри­
стос, как над пустым гробом воскресшего Христа когдато склонилась Мария Магдалина. Уйдя от пустого гроба,
она встретила человека в белом, приняв его за садовника,
но это был Христос, страдавший в Гефсиманском саду и
воскресший в саду Иосифа Аримафейского. Женщина из
соловьиного сада погибнет в ледяной пурге снежного вихре­
вого сада, в метели из роз, увенчавших кровавым ледяным
тернием чело блоковского Христа.
Для древних народов небо было звездной книгой, где
огненными буквами были запечатлены сюжеты всей мировой
истории. Эту книгу читал и по-своему расшифровывал еще
автор Апокалипсиса, когда небо перед его глазами сверну­
лось, «как свиток». Эта книга за семью огненными печатями
читалась шумерами, египтянами, греками и персидскими ма­
гами. Тускло светились ее страницы над Петербургом начала
XX века, но в ясные морозные дни Александр Блок,
оторвавшись от древних манускриптов, увидел в поэти­
ческом прозрении все те же огненные письмена, такие же
загадочные, как клинопись древних шумеров и звездные
знаки скифов:
62

Когда ты загнан и забит
Людьми, заботой иль тоскою;
Когда под гробовой доскою
Все, что тебя пленяло, спит...
Тогда — остановись на миг
Послушать тишину ночную:
Постигнешь слухом жизнь иную,
Которой днем ты не постиг;
По-новому окинешь взглядом
Даль снежных улиц, дым костра,
Ночь, тихо ждущую утра
Над белым запушенным садом,
И небо — книгу между книг...

Страницы этой звездной книги каждая эпоха и каждый
поэт читают по-своему. По-новому прочел ее и Александр
Блок.

ЛИТЕРАТУРНЫЙ ГОРОСКОП
Древний Египет в течение каждого года воссоздавал на
небе тело Озириса. Его расчленили на 14 частей, и вот ЛунаИзида из месяца в месяц собирает воедино тело своего мужа.
Озирис погиб в ноябре, когда солнце находилось в со­
звездии Скорпиона. Позднее Сет — бог мрака — разрубил
его тело на части. Изида собирает Озириса из двенадцати
созвездий зодиака, луны и солнца.
Сначала была найдена голова. Она оказалась в горе
Анубис — это созвездие Стрельца. У египтян Анубис —
бог царства мертвых с головой волка или собаки; в русской
сказке это Иван-царевич на сером волке.
На второй день нашли глаз Уджат. Его охраняла влады­
чица востока птица Бену. Г лаз Озириса — это солнце, а
птица — Венера вечерняя, в русской сказке — Вечерняя
Заря. Далее находят челюсти, шею, сердце, кишечник, лег­
кие, ребра, пальцы. Руку охранял лев — созвездие Льва, а
фаллос — баран, созвездие Овна. Словом, весь зодиак,
собранный воедино, составляет тело Озириса.
Воскресить Озириса трудно, ведь зодиак весь целиком не
может быть виден на небе одновременно. Стало быть,
воссоздать весь круг, все тело можно лишь в мысленном
пространстве-времени всего года. Вот оно, далекое пред­
вестие открытой в XX веке четвертой пространственновременной координаты Минковского — Пуанкаре — Эйн­
штейна.
63

В Китае вселенский человек Паньгу разрастается до
вселенских размеров от лилипута до великана. И он состоит
из всего зодиака. Однако китайский календарь сильно
отличается от европейского. Каждому кругу зодиака —
году — здесь соответствует загадочное животное: заяц, кот,
овца, бык... Эти названия приближают нас к русской сказке,
где, как в китайских преданиях, особая роль отводится
лисе.
Вот знакомая нам с детства сказка, означающая на­
ступление весны — весеннего равноденствия. Лиса —
солнце — находится в созвездии волка — Стрельца. Волк
едет на возу (по кругу зодиака). Лиса (солнце), появляясь в
созвездии Козерога, просит взять ее в сани, но волк
отказывается: сани не выдержат двоих. Лиса просит по­
ложить одну лапу, потом другую (день прибывает), потом
садится вся — сани разваливаются, наступает весна в день
весеннего равноденствия.
А вот наступление лета.
Мужик пашет на волах (созвездие Тельца). Волк хочет
волов съесть. Мужик с помощью лисы (солнца) убивает
волка. Лиса требует в награду кур, но мужик подсовывает в
мешке собак. Собаки (Близнецы) отрывают лисе хвост —
после 21 июня день начинает убывать.
Так называемые «сказки о животных» были одновремен­
но своего рода календарями.
Сама идея гороскопа есть не что иное, как воссоздание
единого звездного тела вселенского человека в простран­
стве-времени. Здесь грандиозный прорыв человеческой
мысли от видимой вселенной к вселенной мысленной, от
звездной к словесной.
Каждая сказка и каждый миф об умирающем и
оживающем боге есть одновременно школа космического
бессмертия человека. От созвездия к созвездию идет
Геракл, совершая двенадцать подвигов, пока не оденется в
звездную шкуру созвездия Льва, сгорая в солнце. Гороскоп
при таком прочтении становится «лестницей Иакова» —
от земли к небу. Каждое созвездие — месяц. В каждом
месяце луна умирает и воскресает от новолуния к полно­
лунию. Значит, в каждом месяце надо совершить подвиг
смерти и воскресения, возродиться к жизни сквозь любые
препятствия.
В течение года надо пройти такой же путь от смерти к
жизни. От умирания — убывания — солнца летом в со­
звездии Близнецов до полного его «умаления» в со­
64

звездии Стрельца — Ивана-царевича верхом на волке.
Смерть месяца в последней фазе предвещает его вос­
кресение через три дня в новолуние, а самый короткий
день в декабре, в созвездии Стрельца, предвещает воз­
рождение солнца: «Солнце на лето, зима на мороз». Пу­
стившись в погоню за двумя братьями (созвездие Близ­
нецов), Иван-царевич догонит их в июне, в день летнего
солнцестояния — самого длинного дня в году, то есть вернет
себе всю полноту солнечного сияния.
У китайцев подвиг смерти и возрождения растягивает­
ся еще и на двенадцатилетний цикл под двенадцатью
знаками зодиака. При этом каждый знак имеет пять
вариантов: 12x5=60 лет, символический срок всей чело­
веческой жизни.
В русском фольклоре особо обозначен возраст подвига,
когда герой должен вступить в поединок со смертью: 30 лет и
3 года. Возраст Христа, Ильи Муромца, и, увы, Ильи
Ильича Обломова, так и не поднявшегося с дивана для
подвига своей жизни.
Протобиблейский шумеро-вавилонский эпос о Гиль­
гамеше — «О все видевшем» — тоже делится на двенадцать
глав — двенадцать подвигов, которые совершает герой под
каждым из двенадцати созвездий. Здесь действуют два
побратима — Гильгамеш и Энкиду. Их путь завершается
21 июня в созвездии Близнецов.
Гильгамеш — солнце, Энкиду — луна. Перед нами про­
плывают знакомые нам по сказкам сюжеты. Вот дикий
охотник — месяц Энкиду — обучается любви у блудницы
Шамхат (Венера вечерняя). Через семь любовных ночей
(первая фаза Луны) Энкиду становится молодым месяцем и
выходит к людям. Вот Гильгамеш и Энкиду ступили вместе
на солнечный путь зодиака — победили чудовище Хумбабу
(созвездие Тельца). Утренняя Венера-Иштар хочет стать
женой Гильгамеша, но он отвергает сватовство утренней
звезды: солнце восходит и лучи Венеры меркнут. Пред­
стоит Гильгамешу хоронить своего друга. Энкиду-луна
умирает каждый месяц. Желая оживить друга, Гильгамешсолнце отправляется в путь на главный подвиг бессмертия.
Ему предстоит спуск в колодец (преисподнюю), и
странствия в пустыне, и встреча с вавилонским Ноем —
Утнапиштимом, поведавшим Гильгамешу о гибели всего
мира в водах потопа и об алом цветке бессмертия: «Этот
цветок — как терн на дне моря, шипы его как розы, твою
руку уколю». Как Садко, герой спускается на дно океана,
К. Кедров

65

но не с корабля, а через колодец. Однако принести цветок
в родной город Гильгамешу не удалось. Из холодного водо­
ема поднялась змея и утащила цветок навсегда.
Вспомним, что в сказке «Аленький цветочек» купец,
отправившийся в странствие за цветком, оказался удачливее
и привез его из-за моря вместе с возможным продолжением
шумеро-вавилонского эпоса в знакомой нам сказке.
О древе жизни с плодами бессмертия говорится в
Библии. Адам и Ева не успели вкусить эти плоды: соблаз­
ненные опять же змеем, они были изгнаны из рая. А уже
знакомые нам побратимы Гильгамеш и Энкиду станут
сыновьями Адама.
Близнецы или побратимы собирают обильную звездную
жатву в мифологиях разных народов. В Древнем Вавилоне
это уже знакомые нам Гильгамеш и Энкиду, в Египте Гор
и Сет, у греков Диоскуры, а в библейских сказаниях Каин и
Авель.
Два сына прародителей человечества Адама и Евы
принесли богу жертву всесожжения. Дым от костра Авеля
поднимается ввысь: он был угоден богу. Костер Каина
стлался по земле дымом, был неугоден. Зависть-ревность
поселилась в душе у Каина. Он убил брата и спрятал его
тело.
— Каин, где брат твой Авель? — спрашивает творец.
— Разве я сторож брату моему? — отвечает Каин.
«Каинова печать» убийцы навсегда поставлена богом
на челе Каина.
В более поздние времена после потопа у праотца Исаака
родились два сына-близнеца Исав и Иаков. По праву
первородства Исав должен был принять власть патриарха,
так как первый появился на свет. Но он продал Иакову
свое первородство за чечевичную похлебку. От Иакова
пошли двенадцать колен — двенадцать знаков зодиака.
Иаков видел лестницу, по которой с неба и на небо вос­
ходили души. Ночью у камня Авраама Иаков боролся
с богом в ангельском облике и остался хром на одну ногу
(Богатырь, хромой на одну ногу,— созвездие Ориона).
К рождению близнецов в древности относились с особым
вниманием. В их судьбе видели высший знак и особое
предначертание для человеческого рода. И недаром: в соз­
вездии Близнецов — точка летнего равноденствия, самый
длинный день в году.
В Древнем Египте каждый фараон имел символи­
ческого близнеца-брата: родовой послед, запечатанный
66

в амфору и захороненный. Считалось, что умерший псевдо­
близнец может отводить несчастья от живого «брата».
По мифологическим законам один близнец уготован
для жизни, другой для жертвы. Между ними как бы об­
ратно пропорциональная зависимость. Они антиподы, как
Каин и Авель. В них жизнь и смерть, добро и зло, бо­
гатство и бедность, правда и кривда.
Под астральным знаком Близнецов возникает египетская
цивилизация пирамид, расцветая в эпоху Золотого Тельца,
сменяясь эпохой исхода из Египта и основания Иудей­
ского царства под знаком Овна.
Мистерия близнецов в новом уточненном варианте вошла
в Элевсинские таинства Древней Греции. Вместо «последа
фараона» появилось представление о смерти своего преж­
него телесного «я» ради возрождения нового духовного
облика. Посвящаемого «хоронили» — оставляли на ночь «во
гробе», в темноте, а потом он выходил к свету как бы
обновленным.
В христианские времена этому соответствует представ­
ление о «ветхом Адаме», через которого надо перешагнуть,
дабы обрести в себе «нового Адама» — Христа и жизнь
вечную. Ветхий Адам несет в себе смертный грех, заста­
вивший Каина убить Авеля. Новый Адам выкуплен у смер­
ти кровью Христа.
Тема двойничества играет огромную роль в творчестве
немецких романтиков, особенно у Гофмана, а затем в русской
литературе у Достоевского, позднее у символистов.
Само же созвездие Близнецов сияет неизменно, как
и в первом тысячелетии до нашей эры, когда впервые
сказания о них были облечены в библейское слово, а сама
Библия, как мы уже знаем, содержит в себе зашифро­
ванный ход созвездий, как бы свернутый свиток неба.
Древнее предание гласит: «Есть четыре книги — при­
рода, Библия, человеческое сердце и звездное небо. Все
четыре книги говорят об одном, надо только умело их
прочитать».
Вот четыре «Ключа Марии», которые помогли мне
расшифровать метакод, о них писал Есенин в своей косми­
ческой статье. Поэт знает, что «наших предков сильно
беспокоила тайна мироздания. Они перепробовали почти
все двери, ведущие к ней, и оставили нам много ключей
и отмычек, которые мы бережно храним в музее нашей
3*

67

словесной памяти». Справедлив упрек поэта к литерату­
роведам: «Наши исследователи не заглянули в сердце
нашего народного творчества. Они не поняли поющего
старца».
Послушаем же мы эту песнь:
«Как же мне, старцу,
старому не плакать.
Как же мне, старому, не рыдать:
потерял я книгу золотую
во темном бору,
уронил я ключ...
в сине море»...
«Ты не плачь, старец, не вздыхай,
книгу новую я вытку звездами,
золотой ключ волной вплесну».

В этой книге луна — заяц, звезды — заячьи следы;
солнце — колесо, телец, заяц, белка; радуга — лук, ворота,
верея, дуга; месяц — ягненок, пастух, Сивка-бурка. Эти
образы-уподобления поэт называет «заставочными». «Об­
раз заставочный — есть так же, как метафора, уподобление
одного предмета другому».
«Красный угол, например, в избе есть уподобление
заре, потолок — небесному своду, а матица — Млечному
Пути». Сам человек есть такой же заставочный образ
мира.
Окинем общим взглядом мир космических метафор
Есенина.
Небо — необъемлемый звездный шар на плечах поэта,
конь, несущий ввысь запряженную землю, алмазная дверь,
корова, корова, рожающая золотого телка — солнце, коло­
кол с языком месяца, ведро лазури, пролитое на землю,
звездный зипун деда, сидящего на завалинке в шапке
месяца, звездные нивы и пажити, прорастающие коло­
сьями звезд, море, таящее звездный улов, развернутая
книга со звездными письменами и, наконец, власозвездная
глава самого поэта.
Млечный Путь — дорога в небо, небесный кедр, звезд­
ная дуга в упряжке небесного коня, звездная пуповина,
связующая небо и землю.
Звезды — колосья хлеба, колосья слов, далекие и близ­
кие предки — корабли, уносящие в небесную высь.
Земля — телега в оглоблях небесного коня, золотой
калач, теленок, рожденный небом.
Небо и земля — чаша двух полусфер, отраженных друг
в друге.
68

И, наконец, человек — «чаша небесных обособлен­
ностей»,— все небо, звезды, земля, Млечный Путь, вся все­
ленная.
Вот растет фольклорное древо Млечного Пути, не­
бесный кедр:
Шумит небесный кедр
Через туман и ров,
И на долину бед
Спадают шишки слов,

Поют они о днях
Иных земель и вод,
Где на тугих ветвях
Кусал их лунный рот.

Здесь же, под небесным Маврийским дубом, сидит
дед поэта в звездной шубе и в шапке-месяце:
И та кошачья шапка,
Что в праздник он носил,
Глядит, как месяц, зябко
На снег родных могил.

Космос требует новых ритмов, диктует смелую, голово­
кружительную метафору. Здесь ковш Большой Медведицы
черпает волю сном. Здесь небо изливается ведром лазури,
а вытекшая душа удобряет чернозем «небесных пажитей».
В это время в его поэзии воскресает древний образ
космического человека из «Голубиной книги». Он заполняет
своим телом вселенную, его кожа — небо, его зрение —
солнце, его дыхание — ветер:
До Египта раскорячу ноги,
Раскую с вас подковы мук...
В оба полюса снежнорогие
Вопьюся клещами рук.
Коленом придавлю экватор
И, под бури и вихря плач,
Пополам нашу землю-матерь
Разломлю, как златой калач.
И в провал, оттененный бездною,
Чтоб весь мир слышал тот треск,
Я главу свою власозвездную
Просуну, как солнечный блеск.

Этот образ напоминает и древнеегипетское изображение
неба в виде человеческой фигуры, дугой распростершейся
69

над землей, и другую средневековую гравюру, где стран­
ник, дошедший до конца света, пробивает головою небо,
глядя: что там, за горизонтом?
Для Есенина хлеб земной и небесный — одна краюха.
Жатва словесная, и жатва космическая, и жатва земная —
единый труд. Его полет к небу не от земли, а вместе со
всей землей. Его земля — небо, небо — земля.
Там, за млечными холмами,
Средь небесных тополей,
Опрокинулся над нами
Среброструйный Водолей.

Он Медведицей с лазури —
Как из бочки черпаком.
В небо вспрыгнувшая буря
Села месяцу верхом.

В вихре снится сонм умерших,
Молоком дымящий сад,
Вижу, дед мой тянет вершей
Солнце с полдня на закат.

Вся семейная иерархия фольклора запечатлена в звезд­
ных символах. Месяц — отец, хозяин; солнце — мать, хо­
зяюшка; звезды — дети малые, малы детушки — Плеяды.
Живут они в златоверхом, решетчатом, звездном тереме,
огороженном серебряным тыном с серебряными воротами,
на каждой тынинке по жемчужинке. Нетрудно разглядеть
в очертаниях этого терема и в облике его обитателей —
месяца, солнца и звезд — стройную картину звездного
неба.
Светел месяц —
То хозяин во дому,
Красно солнышко —
То хозяюшка,
Часты звездочки —
Малы деточки.

Брак родителей — это союз луны и солнца. Сватовство
молодых — это прелюдия брака между месяцем и звездой.
Жених-месяц носит имя Иван, при этом в некоторых слу­
чаях сохраняется в его втором имени намек на формы луны,
месяца (Иван — покати горошек). Луна как разрастающаяся
горошина — распространенный образ. Невеста-Венера со­
храняет свое звездное имя (Заря-Заряница, Денница).
Полярная звезда и Венера — это пряхи, вышивальщи­
цы. Они ткут или вышивают покрывало небесного свода.
В обрядовых свадебных песнопениях этот мотив звучит
70

довольно отчетливо. Невеста сидит на дереве, символи­
зирующем Млечный Путь, или в высокой башне, или
в небесном шатре. Посвататься к ней можно, либо срубив
дерево, либо подпрыгнув до ее высоты. Поскольку Ве­
нера свободно перемещается на западном или восточном
склоне, уместно предположить, что похищенная или еще
не сосватанная невеста отождествлялась с «прикованной»
Полярной звездой. Ее пребывание в высокой башне, в не­
подвижной точке небесного свода, в то время как женихмесяц единоборствует со змеем (созвездие Дракона),—
сюжет довольно распространенный в лубочной и иконной
живописи («Чудо Георгия о земее»). Созвездие Дракона
опоясывает Полярную звезду по кругу.
У невесты-звезды три местопребывания: на востоке
(Утренняя звезда), на западе (Вечерняя звезда) и в не­
подвижной точке неба (Полярная звезда). Три облика
невесты в русской сказке выявлены довольно отчетливо:
безобразный (змея, лягушка), прекрасный (Елена Прек­
расная), спящий (спящая царевна) —Венера вечерняя,
Венера утренняя и Полярная звезда. Есть еще четвертая
сестра — Сириус, самая яркая звезда в небе.
В обрядовых свадебных песнопениях невеста находит­
ся на древе Млечного Пути, на березе. Что это не простая
береза, а небесное дерево, ясно из песенного контекста:
У этой березы коренье булатное,
У этой березы кора позолочена,
У этой березы прутья серебряны.
На этих прутьях листья камчатные...

Корни — царство подземное, железное; ствол — царство
земное, серебряное; крона — царство небесное, золотое.
Здесь небезынтересно соотнести три царства с тремя об­
ликами звезды-невесты, а также с мотивом о трех сестрах.
Венера западная, поскольку она отчетливо видна вечером,—
владычица железного подземного царства (Хозяйка Мед­
ной горы). Венера восточная видна утром, она владычица
царства серебряного, дневного. И, наконец, Полярная звез­
да — ночная владычица золотого звездного небесного цар­
ства (ночная царица, царица ночи, шамаханская царица).
Чаще всего три образа слиты воедино и лишь меняют
свой облик во всех трех царствах (Царевна-лягушка, Ца­
ревна-лебедь). Промежуточное, третье состояние между
двумя превращениями выглядит как непробудный сон или
внезапное исчезновение из поля зрения. Это царевна в цар­
стве Кощея, когда сожжена ее лягушечья кожа; мертвая
71

царевна в хрустальном гробу на семи столбах — Полярная
звезда, опоясанная созвездием Дракона.
Все звезды — ткачихи или прядильщицы. Это тка­
чество особого свойства.
Вот сюжет о трех звездах-ткачихах в бурятской сказке.
Башаалай «собрала кости своего брата, завернула в одея­
ло, положила на кровать, переоделась в его одежду, взяла
лук со стрелами и отправилась к трем небесным созер­
цательницам, оживляющим мертвых...».
Значит, они еще и воскресительницы. Как тут не вспом­
нить о трех женах-мироносицах, пришедших к гробу вос­
кресшего Христа. Интересно, что все три сестры именуются
«белыми лебедушками». Чтобы воскресить жениха, они ски­
дывают лебединые одеяния, превращаясь в трех девиц.
«Старшая из них способна сращивать кости (скелет), сред­
няя — наращивать на скелет мясо и наполнять тело кровью,
третья — оживлять умерших».
Старшая — это Венера западная, средняя — Полярная
звезда, младшая — утренняя Венера. И в киргизской сказке
Чолпон — утренняя звезда — своим прикосновением ожив­
ляет богатыря. «Скелет вселенского человека» в данном
прочтении есть очертание звездного неба. Его «ткет», вос­
создает Полярная, ночная, звезда. Венера вечерняя напол­
няет скелет кровью заката, а утренняя Венера прикоснове­
нием солнечного луча оживит тело. Три этих женских об­
раза выполняют роль трех сестер-воскресительниц и
в «Одиссее». Навсикая, непорочная утренняя Венера, иден­
тична младшей сестре. Цирцея, ночная царица, злая кол­
дунья, соответствует образу средней сестры — звезды По­
лярной. Соответственно роль третьей сестры отведена Пе­
нелопе — ткачихе, разлученной с месяцем — Одиссеем.
Сватовство при помощи светоносной стрелы, пущенной
из лука-месяца, нам уже знакомо хотя бы по сватовству
Ивана-царевича в сказке «Царевна-лягушка». Вот как вы­
глядит этот сюжет в абхазском эпосе.
Пастух Нарджхьоу увидел на другом берегу реки Арион1
будущую невесту Сатанэй Гуашу. Поскольку они никогда
астрономически не сближаются, брак между ними возмо­
жен только через водную преграду. Поле — небо, лук —
месяц, пастух — Орион. Сатанэй Гуаша— уже знакомая
нам по свадебным песнопениям невеста Заря, пряха. Причем
1 Название реки дает возможность предположить, что пастух —
это Орион. Его пастушеские функции известны, известен и пастушеский
жезл — три звезды.
72

прялка ее равнялась по величине дубу с пряслом величиной
со скалу — Млечный Путь. Пастух Нарджхьоу был прель­
щен сверкающей, подобно солнцу, красотой и, не сумев
переплыть разбушевавшуюся реку, послал ей свое мужское
начало. В сказке Пушкина князь Гвидон тоже поначалу
целится из лука в свою будущую невесту Царевну.
Вполне вероятно, что натянутый лук молодого месяца
нацелен в западную сторону горизонта, где должна быть
Венера западная, однако после трехдневного поста, который
Царевна-лебедь предписывает месяцу-Гвидону,— лунная
фаза меняется, лук выгибается в противоположную сторону,
и стрела достается Венере восточной, утренней. Венералебедь на западе, Венера-царевна на востоке. В бурятских
сказках невеста, как и Царевна-лебедь, сохраняет следы
космического происхождения: «...от правой щеки... исходит
солнечное сияние, а от левой щеки лунное сияние». Правая
сторона, восточная, хранит отсвет солнечного восхода,
а левая, западная, обращена к луне, к ночи.
В русской свадебной песне сватовство начинается к «По­
лярной» невесте, прячущейся в шатре, или в тереме, или
в кроне березы. Она, естественно, занята своим вечным
ткачеством или вышиванием небесного звездного покрова.
Да во первый раз вышивала светел месяц с лунами,
Да светел месяц со лунами, со частыми со звездами;
Да второй раз вышивала красно солнце с маревами...
Шила-вышивала чистым серебром,
Она строчки строчила красным золотом.

Небезынтересно сравнить этот мотив с ткачеством Пене­
лопы. Покрывало, которое она ткет, одновременно и погре­
бальное (для отца) и свадебное, так как с окончанием
работы должна состояться свадьба. Ткется оно днем, а но­
чью втайне от всех Пенелопа его распускает. Покрывало
может быть звездным небом, которое распускается к утру,
а к вечеру снова воссоздается.
Три звезды, ткущие своими лучами дневное и ночное
небо, а иногда и всю землю, с морями, реками и лесами,—
образ удивительной красоты. Эта метафора обладает заво­
раживающей наглядной убедительностью. Лучи — иглы,
лучи — золотые и серебряные нити, светлое, тонкое воз­
душное полотно небес... Вероятно, отсюда же идет на
первый взгляд странное для непосвященных название вы­
шитого для церковной чаши покрытия — «воздух». Выши­
вание воздуха — образ, уходящий корнями в древность.
У Пушкина в «Сказке о царе Салтане» все три не­
73

весты-звезды в момент сватовства находятся рядом, однако
лишь необычная невеста царя Гвидона, у которой «месяц
под косой блестит, а во лбу звезда горит», напоминает
нам о первоначальном звездном значении сюжета. В этом
нет ничего удивительного, ведь сказка Пушкина — это уже
литературная обработка. Стоит же обратиться к первоис­
точнику, и астрономическая семантика прояснится.
В сказке «Солнце, месяц и Ворон Воронович» старик
выдает замуж своих дочерей. Дочери выходят на крыльцо,
и в тот же час их похищают небесные женихи — солнце,
месяц и Ворон Воронович. Естественно, что три девицы
тоже ведут свой разговор «на крылечке». Однако их звезд­
ное ремесло не забыто. Старшая сестра обещает: «Если б
на мне женился Иван-царевич, я б ему напряла рубашку
тонкую, гладкую, какой во всем свете не спрядут».
Средняя сестра обещает «выткать» кафтан из серебра,
из золота — «и сиял бы он как жар-птица».
Будущая невеста обещает родить Ивану-царевичу «сы­
нов, что ни ясных соколов: во лбу солнце, на затылке месяц,
по бокам звезды».
Далее у младшей сестры трижды родятся звездные дети,
у них «во лбу солнце, на затылке месяц, по бокам звезды
частые», и трижды их подменяют старшие сестры. Ца­
ревну бросают в бочке в море. Бочку выкидывает волной
на берег, и там счастливая царица находит всех трех звезд­
ных сыновей. «Вдруг вся комната осветилась — вошли три
брата с солнцем, с месяцем, с звездами; сели за стол, от­
ведали лепешек и узнали родимой матери молоко». Ле­
пешки, выпеченные на материнском молоке,— звезды,
а само молоко — Млечный Путь. Как я уже вспоминал
вначале, он изливается из груди созвездия Кассиопеи.
Три брата — три звезды Пояса Ориона.
Но важна здесь не столько сама символика, сколько
возникший на ее основе образ человека-вселенной. Он
вмещает солнце, звезды и месяц, то есть все небо.
И в сказке, и в ритуале звездные дети обязаны своим
происхождением земным родителям. Звезды должны стать
людьми, чтобы продолжать вселенский род.
Кто это тебя из насеял, молодца?
Изнасеял тебя да светел месяц же.
Еще кто же тебя воспородил, молодца?
Воспородила тебя да светлая заря.
Еще кто же тебя воспеленовал, молодца?
Воспеленовали да часты звездочки.
74

Эти вопросы и ответы еще не сама разгадка тайны.
Рассказ о космическом происхождении молодца — лишь
первая часть загадки. Разгадка же заключается в том, что
звезды, месяц и солнце воплотились в земных родителей:
— Уж вы глупые крестьяне неразумные,
Православные друзья, братья-товарищи.
Еще как же изнасеет светел месяц?
Да еще как же воспородит светла заря?
Еще как же воспеленовают часты звездочки?
Изнасеял меня сударь-батюшка...

А спородила меня родна маменька,
Воспеленовали меня няньки-нянюшки.

Финал этот очень важен. Ответы исключают возмож­
ность иного космического рождения, кроме человеческого:
«Еще как же изнасеет светел месяц? Еще как же воспо­
родит светла заря?»
Понятно теперь, почему в фольклоре звездные образы
присутствуют как бы на втором плане или, правильнее
сказать, внутри быта.
Судьбы космоса решаются на земле.
Стоит, однако, закрыть глаза на ненавязчивый косми­
ческий подтекст фольклора, и весь глубинный смысл ис­
чезнет. Космос растворен в человеке не настолько, чтобы
исчезнуть полностью. То и дело просвечивает «на лбу
солнце, на затылке месяц, по бокам звезды».
Для современного читателя «месяц под косой» и «звезда
во лбу», не более чем ювелирное украшение, но для созда­
телей сказки это постоянное напоминание о высоком кос­
мическом значении человеческого бытия, о его важной
миссии в мироздании.
Не хочется покидать звездный терем, где люди — звез­
ды, а звезды — люди. Но стоит взглянуть на ночное небо —
и становится очевидно, что мы всегда живем в этой сказке...
Сказка — самая таинственная область литературы. Ни
на каком ковре-самолете не угнаться за человеческой фан­
тазией. После лихих набегов разных философических школ
сегодня мы снова у разбитого корыта. Тайна звездного
кода не разгадана.
XIX век подарил нам книгу А. Н. Афанасьева «О поэ­
тических воззрениях славян на природу». В XX веке
самые значительные труды в этой области — «Золотая
ветвь Фрэзера. «Морфология сказки» В. Я. Проппа и менее
75

известная его книга «Исторические корни волшебной
сказки»1.
Нынешнее признание Проппа носит чисто парадный
академический характер. Его школа до сих пор находится
на задворках официальной фольклористики, а если мы
полистаем нынешние учебники по фольклору для вузов,
то не найдем там и дальнего следа его книг.
В учебниках говорится, что сказка «помогала», «отра­
жала», «высмеивала». Иногда, ссылаясь на М. Горького,
со вздохом признают, что кое-что еще и «предвидела»
(ковер-самолет). В сказке отражена мечта простого народа
о прекрасной жизни. Еще учебники уныло классифици­
руют: сказки о животных, сатирические, бытовые, вол­
шебные. После всей этой премудрости сказки читать не
хочется.
После книги Проппа сказку читаешь и перечитываешь,
а главное — ясно ощущаешь действие ее волшебства. Оно
завораживает сознание в детстве, а во взрослом возрасте
сказка возвращается к нам в новом облачении научной
фантастики. Читая книгу Проппа, ясно видишь, что ска­
зочные сюжеты ожили сегодня в жанре фантастики. Но
вернемся к истокам.
Книга В. Я. Проппа «Исторические корни волшебной
сказки» вышла в 1946 году, когда фольклористика у нас
и за рубежом переживала некий двухсотлетний период
самоуверенности. От середины XVIII века до середины
XX ученым казалось, что есть некий универсальный ключразгадка ко всем тайнам сказки и мифа. Одни предлагали
искать везде единый солярный (солнечный) миф и ус­
пешно находили солнечные следы и в золотом яйце курочки-рябы, и в царстве царя Салтана. Другие все сводили
к аграрным обрядам плодородия, и здесь была богатая
пожива в сказке, где кости прорастают яблоней с золотыми
яблоками. Историческая школа А. Н. Веселовского заво­
роженно следила за общностью «бродячих сюжетов»: у гре­
ков Одиссей, у арабов — Синдбад-мореход, у нас — море­
плаватель Садко. В. Я. Пропп был убежден, что корни сказ­
ки надо искать в обряде инициации (посвящения).
В глухом лесу за частоколом с человеческими чере­
пами таилась избушка-гробница мертвых. Умершие, по
древним поверьям, становились животными или птицами,
поэтому избушка на курьих ножках. Баба-яга — обобщен­
1 Пропп В. Я. Исторические корни волшебной сказки. Л., 1986.
76

ный образ умерших предков. Она смотрит из царства
мертвых пустыми глазницами, но не может видеть живых.
Поэтому так важен дух живого. «Русским духом пахнет» —
значит, пришел живой человек. Чтобы живому войти в цар­
ство мертвых, ему надо поесть их пищи. Сначала накорми —
потом спрашивай, вот обычное обращение Иванушки к Яге, и
она послушно выполняет просьбу.
Царство мертвых — «тот свет» — у всех народов посре­
ди леса. Лес, наполненный зверями,— это как бы обо­
ротная сторона мира живых. Оборотни, деревья, звери,
птицы, предметы встречаются на пути героя, ведут его
к цели или, наоборот, отманивают, сопровождают его в три­
девятое царство и помогают ему сбежать оттуда (Иванцаревич и Серый волк). Вся эта сказочная декорация вполне
совпадает с древним лесным обрядом захоронения. Избуш­
ки на курьих ножках, на высоких столбах и по сей день
имеются в глухих таежных местах. Сейчас в них уже не кости
предков, а их символические замещения — череп тотемного
животного, чаще всего медведя.
Юноша, проходивший обряд посвящения, должен был
провести трудную ночь посреди лесной усыпальницы
в царстве Яги. Там он ел жертвенную пищу, а главное —
всю ночь не смыкал глаз, ибо уснувший считался как бы
умершим, негодным для испытания. Дальше следовало
самое трудное — сама инициация. То, что в сказке вы­
глядит как битва со змеем, в обряде инициации сопровожда­
лось тяжелейшими болевыми шоками: надрезы, выбивание
передних зубов, избиение, полуудушение, испытания огнем
(ожоги) и водой (утопление). Все это должен был пройти
будущий воин, чтобы получить право на брак.
В. Я. Пропп привлекает громадный фактический мате­
риал. для подтверждения мысли. Действительно, у всех
народов на примитивной стадии такие посвящения быто­
вали и еще бытуют.
Битва со змеем в более древних вариантах заканчи­
валась заглатыванием героя. Мотив о пребывании в чреве
животного, змея, рыбы и благополучном возвращении от­
туда широко известен: Иона во чреве кита, волк и семеро
козлят... Позднее вместо утробы зверя герой попадает
в пещеру, в темницу, в колодец и благополучно выбирается
оттуда, преодолев козни врага. Быть проглоченным озна­
чало обрести магическую силу врага.
Напомним, что заглатывание чудовищем Левиафаном
означало смерть. Выход из пасти чудовища — воскресение.
77

На иконах «Сошествие во ад» Христос высвобождает из
открытой пасти ада всех доселе умерших: Адама и Еву,
библейских пророков и патриархов.
После битвы со змеем посвящаемый считался загло­
ченным, умершим, ушедшим в Кощеево царство. Его возвра­
щение из пасти чудовища, из лабиринта Минотавра, из
Кощеева царства означало победу над смертью. Герой воз­
вращался, «смертию смерть поправ».
Руслан, оживленный живой водой, Одиссей, вышедший
из пещеры Полифема, и его младший собрат мальчик-спальчик, падчерица, поднявшаяся из колодца, солдат, бла­
гополучно вышедший из дупла, и сотни других сказочных
и мифологических героев подтверждают правоту Проппа.
После избушки на курьих ножках и битвы со змеем
герой оставался в лесном царстве, в «Большом доме» воинов
посреди леса. Сюжет о царевне и семи богатырях, по мнению
Проппа, восходит к тайным поселениям, куда доступ жен­
щинам был закрыт, но запрет этот носил чисто ритуальный
характер. На самом деле у богатырей были «посвященные»
невесты и жены. Они, как и богатыри, должны были пройти
сквозь обряд мнимой смерти, чтобы обрести доступ к маги­
ческим тайнам инициации (отсюда сюжет о мертвой царев­
не). Дома воинов, прошедших обряд инициации, есть
и сегодня в некоторых общинах у африканских народов.
Идя по стопам А. Н. Веселовского, Пропп широко поль­
зуется сравнительным методом, сопоставляя сюжеты рус­
ской сказки с древнеегипетским «папирусом мертвых», с об­
рядами посвящения в Древнем Египте и часто находит
подтверждение своим догадкам. Особенно богатую пищу
для такого рода сопоставлений дает сюжет о змее и змееборчестве. Борьба со змеем есть в мифологических сво­
дах у всех народов. У египтян это Апоп, в Библии — змейискуситель, в Китае — крылатый змей Дракон, в были­
нах — змей Вихрь.
Но кто же такой сам змей? Или хотя бы как он выгля­
дел? На основе сказки можно назвать лишь одно свойство:
у змея много голов — от трех до двенадцати. «Все другие
черты упоминаются лишь иногда»,— замечает Пропп. В
афанасьевском сборнике всего один раз упоминается, что
у змея есть огненные крылья. И это все? Как ни странно,
да. И былины, и сказки почему-то молчат о внешнем об­
лике змея. Интересно, что и библейский змей, соблазнивший
Адама и Еву на вкушение запретного плода от древа позна­
ния добра и зла, не имеет облика.
78

Сказочный змей изрыгает огонь, похищает детей, не­
вест. Он властитель подземного, водяного, а иногда и небес­
ного царства. Хрустальный замок змея находится на вер­
шине горы. Иногда змея зовут Вихрь или Кощей Бес­
смертный. Его смерть спрятана в хрустальном ларце на
вершине древа. Как хотелось бы все это разгадать и понять,
но пока что тайна остается неразгаданной.
Еще меньше знаем мы о «тридевятом царстве». Оно
то под землей, то на небе, то на вершине стеклянной горы.
Здесь белокаменные палаты, хрустальные дворцы, золотые
и серебряные сады. Иногда целых три царства откры­
ваются перед взором: медное, серебряное и золотое. Пропп
отмечает несомненную связь со звездным небом и солн­
цем, но воздерживается от дальнейших выводов. Почему?
Здесь обычное сопоставление сказки с обрядом и ритуалом
уже ничего не дает. Возникает естественный вопрос: если
сказка объясняется ритуалом, то чем объясняется сам ри­
туал? В 1946 году исследователь вынужден был давать сте­
реотипный ответ в духе времени, ссылаясь на таинствен­
ные социальные условия. И все-таки остается неясным,
из каких социальных условий следует, что гора должна
быть именно хрустальной, а змей огненным?
Сегодня, спустя 40 лет, мы знаем гораздо больше о древ­
них культурах, об астрономических познаниях наших пред­
ков. Многие черты тридевятого царства есть не что иное,
как древняя космология. Она оказалась отнюдь не такой
примитивной, как мы думали раньше. У древних были
представления о гигантских космических расстояних, кото­
рые надо было преодолеть, чтобы оказаться в тридевя­
том царстве, есть вполне определенное описание необычных,
как сказали бы сегодня,— релятивистских скоростей, необ­
ходимых для преодоления таких расстояний. Признаем, на­
конец, открыто и честно, что многое остается неясным.
Нельзя абсолютно все относить за счет безудержной фан­
тазии древних. Пусть сапоги-скороходы, шапка-невидимка
и ковер-самолет выдуманы, но тогда почему такая же
фантазия древних греков? У Персея сандалии с крыльями,
волшебный рог Оберона, шлем-невидимка. Древний Китай,
Древняя Индия, Древний Египет, Древняя Греция и рус­
ская сказка в конечном итоге дают один и тот же сюжет,
очень четко очерченный в книге Проппа.
Речь идет о том, что пространство и время нашего мира
как бы незримо пересекаются пространством и временем
мира космического, «тридевятого царства». Чтобы проник­
79

нуть в этот мир, нужно в мгновение ока с огромными ско­
ростями преодолеть великие расстояния. Для этого человеку
нужны волшебные предметы: сапоги-скороходы, шапканевидимка, ковер-самолет. Проникновение в космический
мир связано с тяжелыми испытаниями: проход сквозь
«огонь, воду и медные трубы». Темное пространство ко­
лодца, пещеры, дупла или даже чрева змея внезапно раз­
двигается, и человек оказывается в другом мире. Погра­
ничное состояние перехода равносильно смерти: герой
умирает, чтобы вновь родиться. При этом все его тело
как бы воссоздается заново. Пропп дает подробное описа­
ние этого обряда во многих главах. Все нутро умершего
перебирается и заменяется другим. В рассеченную грудь
вставляют «магический кристалл», заменяют глаза, уши,
рассекают язык или вставляют вместо него змеиное жало.
Вспомним пушкинского «Пророка»:
И он мне грудь рассек мечом
И сердце трепетное вынул,
И угль, пылаюіций огнем,
Во грудь отверстую водвинул.
И он к устам моим приник
И вырвал грешный мой язык,
И празднословный, и лукавый,
И жало мудрыя змеи
В уста замершие мои
Вложил десницею кровавой.

Преждевременно делать какие-либо выводы, но ясно, что
и в сказке, и в мифе, и в литературе мы имеем дело с неким
кодом всей мировой литературы. Само существование этого
метакода само по себе таинственно и загадочно. Его ис­
следование сулит немало открытий.
Сказка, как хрустальный ларец Кощея, таит в себе много
неожиданного и неизведанного.
После пятнадцати лет преподавания фольклора в Лите­
ратурном институте я пришел к твердому выводу: сказ­
ки — это послание от высоких цивилизаций, потаенный
язык вселенной. Послание идет к нам и поныне из три­
девятого царства света. Он стекает с вершин «светового
конуса мировых событий», именуемого в сказке хрусталь­
ной горой.
Эта гора вершиной опрокинута в человека и отражена
в его душе, словно в горном озере. «Горний» смысл сказки
в центре, где хрустальное отражение преломляется двумя
сходящимися вершинами.

ПОЕДИНОК

«А ПОД МАСКОЙ БЫЛО ЗВЕЗДНО...»

(Мистерии воскрешения)

Представление о неведомой стране, в которую ведет
долгий, далекий и трудный путь,— характернейший мотив
сюжета о загробных странствиях.
...На путь бо иду долгий...
И во страну чужую,
иде же не вем, что срящет мя...

Смерть-уход — весьма распространенный образ в лите­
ратуре. В мире Достоевского «особое место занимают смер­
ти-уходы... За смерть сознания (органическая смерть, то
есть смерть тела, Достоевского не интересует) человек
отвечает сам... Смерти как органического процесса, совер­
шающегося с человеком без участия его ответственного
сознания, Достоевский не знает. Смерть есть уход. Человек
сам уходит. Только такая смерть-уход может стать предме­
том (фактом) существенного художественного видения...»1.
Разумеется, уход Ильи Муромца, отца Сергия и самого
Льва Толстого — явления далеко не тождественные. И все
же поэтическая, звездная высота такого поступка вполне
соразмерна масштабам звездного неба, где сказочным ана­
логом самого сюжета может оказаться «исчезновение» гро­
мадного созвездия Ориона и его «возвращение» в зените
славы.
Уход героя из обжитого пространства в тридевятое
царство проигрывается ежегодно по многу раз во мно­
жестве погребальных и поминальных ритуалов, он ежегодно
повторялся на небе, когда то или иное очеловеченное со­
звездие исчезало из поля зрения, чтобы потом вернуться
«в славе»; он воплощался словесно в сюжете сказки. И во
всех трех воплощениях сюжета сохранялась одна и та же
идея: человек уходил из мира временного, чтобы остаться
в вечности.
1 Бахтин М. Эстетика словесного творчества. М., 1979, с. 326.

82

Для фольклорного восприятия весьма существенна кон­
кретность и осязаемость. Там нет отвлеченного, невидимого
пространства и времени. Все «лики» человека и мироздания
можно увидеть в звездном сияющем облачении. Мир, ко­
торый мы сегодня называем невидимым, был различим
в ночном небе. Но наступило время, когда о небе стали
медленно забывать.
То, что мы сегодня называем мифом, когда-то было
озвучено громом и бурей, «инсценировано» звездами в ог­
ненном исполнении. Ныне «зрители» покинули звездный
театр, забыли о декорациях, и память хранит лишь сло­
весные образы былого. Словесное небо оказалось не менее
ярким, чем звездное. Здесь свои «созвездия» древних
образов: певцы от Ориона до Садко, Царь-девицы от
Кассиопеи до Василисы Прекрасной. Множество сюжетов
и один всеобщий для звезд. Все звезды «умирают» при
свете дня, но к вечеру оказываются «живыми». Многие
звезды и целые созвездия падают, «уходят» за горизонт,
чтобы вернуться в прежнем сияющем блеске через какой-то
срок.
На земле аналогией такого «ухода» — смерти и возвра­
щения жизни — была смена времен года с наступлением
весны и «погребение» в земле зерна. Как месяц, исчезая
в последней фазе, вырастает снова в полнолуние, так зер­
но, упавшее в землю весной, воскреснет летом. Звезды
умирают, погребаются в небе утром и «воскресают». И,
наконец, главное: человек, как звезды и зерна, будучи
погребен в земле, оживет, воскреснет, вернется к жизни.
Таков «звездный» каркас сюжета о смерти и воскре­
сении.
Следы этого единого действа четко выявлены. Даже
в самом обряде погребения. Тело «предается земле». Части
тела строго ориентированы по странам света, значит, смерть
мыслилась как уход на запад или на север или на северозапад вместе с солнечным теплом, в то время как возвра­
щение умершего — это восход солнца, приход весеннего
тепла.
Итак, смерть для первобытного мыслителя и поэта
есть уход, за которым следует возвращение. Однако вер­
нется человек в другом облике, в другой «маске» — в ог­
ненной солнечной одежде. Значит, в мистерии смерти
и оживления есть три важных момента: маска, снятие маски
и узнавание. Солнце — маска лица, лицо — маска солнца;
жизнь — маска смерти, смерть — маска жизни. Вполне ес­
83

тественно, что в огненные одежды мертвый мог облачиться
и в самый момент погребения при сжигании на костре.
Он возвращается на землю в огненном облачении каждый
раз, когда разжигают поминальные костры. Люди узнают
в языках пламени лица предков. Поминальные свечи, огни,
пускаемые по реке, костры — все это огненные маски пред­
ков. Они разжигаются, как правило, в дни солнцестояния
и равноденствия1.
Но огненной маске воскресшего предка (кстати, само
слово «воскресение», видимо, связано со словом «кресало»)
предшествует страшный момент надевания смертной ли­
чины. Это либо череп, либо звериная маска тотемного
чудища-предка. В карнавальных действах на Руси это
тыква с прорезанными отверстиями для глаз, носа и рта,
внутри которой горит свеча. Этот огненный череп в ночной
тьме есть первая часть действа о смерти и воскрешении —
«маска». Затем наступает кульминационный момент карна­
вала — «снятие маски» и «узнавание». Тыквы-черепа сбро­
шены. Тьма сменилась светом, смерть — жизнью.
Маска тотемного чудовища-предка в момент снятия ее
всегда сопровождается внезапным озарением царства тьмы.
Вспомним момент воскресения в сказках «Царевна-лягуш­
ка» и «Аленький цветочек». Везде перед героем проблема
узнавания. Узнать в лягушке царевну, в страшном чуди­
ще — доброго молодца, полюбить его именно в этом страш­
ном, «личинном» облике. Когда царевич сжигает лягушиную
кожу, он одновременно теряет царевну. Младшая дочь
купца из «Аленького цветочка» должна полюбить именно
чудовище, не подозревая в нем доброго молодца. Момент
снятия маски — разрушение и озарение Кощеева царства.
Оплакивание погибшего чудища есть первая часть, пред­
шествующая воскресению. Маску сбрасывает не только
сам погибший, но и весь мир вокруг.
Мгновенное световое преобразование мира сопровожда­
ется разрушением подвалов Кощеева замка, выходом из
подземелья пленников и умерших. Тьма становится светом,
безобразное прекрасным, смерть жизнью.
1 «Особенно же ярко выражает назначение костров как средства
отправления в космический мир обожествленных предков...— прыжок
через костер... Поскольку купальские обрядные костры являются цент­
ральным действием купальской обрядности, можно предположить, что
преимущественное значение имело отправление в космический мир».—
В кн.: Велецкая Н. Языческая символика славянских архаических
ритуалов. М., 1978, с. 86—98.

84

Фольклорное действо о смерти и воскресении — это
первое слово, произнесенное человеком в мироздании. Это
прасюжет, в нем генетический код всей мировой культуры.
Кто подсказал его человеку? Сам «генетический код» —
сама природа.
С чем пришел человек во вселенную? Какой опыт
всего живого был осознан им и запечатлен в мистериальном действе? Это то, что дано всему живущему в природе:
зачатие, рождение, жизнь, смерть. Здесь модель всех пер­
воначальных процессов, создающих человека. Параллелизм
между биологическими моделями человеческого бытия
и первоначальным трудовым процессом подмечен давно,
и нет надобности его доказывать. Достаточно провести
лишь ряд общеизвестных аналогий: добывание огня тре­
нием как имитация оплодотворения, охота как предсва­
дебное преследование (вспомним «сватовство стрелами»
в «Царевне-лягушке»), наконец, более поздние процессы
земледелия: вспахивание земли как нарушение девствен­
ности, посев зерна как зачатие, «рождение» первого снопа.
На каждый из этих примеров можно привести гигант­
ское количество материалов как словесно-фольклорного,
так и магически-обрядового характера, но в этом нет необ­
ходимости, ибо аналогии эти в достаточной мере известны.
Проблема в другом. Нет полной соотнесенности раз­
розненных элементов мистериального действа с порождаю­
щей моделью — жизнью самого человека. Между тем стоит
отбросить элементы случайного, географического или этно­
графического характера, и во всех мистериях мы почувству­
ем стройное единство человеческой жизни. Три этапа
действа — «маска», «снятие маски», «узнавание» — строго
соотнесены с зачатием человека, его рождением и смертью.
При этом нетрудно заметить, что сценическая имитация
в ритуале всех трех моментов требует одной организации
сценического пространства. Внутреннее должно стать внеш­
ним, большее пространство должно уместиться в меньшем,
тьма должна оказаться светом, а свет тьмой, верх — низом,
а низ — верхом. Перед нами все та же чаша света. При
всей кажущейся отвлеченности такой модели она реальна
и вполне объяснима как результат эстетической имитации
человеком своего рождения. Это легко понять на примере
более поздних фольклорных аналогий, связующих воедино
свадьбу и смерть.
Земля-мать принимает в себя мертвого, чтобы породить
его солнцем, луной и звездами. Небо, которое в целом
85

больше земли, оказывается порожденным ею, как младенец,
рожденный из материнского чрева, со временем становится
больше породившего его обиталища.
Таким образом, во всех мистериальных сюжетах есть
единое организующее действие, имитирующее рождение:
это родовое выворачивание наизнанку. Внешний мир вокруг,
вся вселенная как бы вовнутряется человеком. Эта идея
может показаться парадоксальной для современного чело­
века, но первобытный художник был гораздо более связан
с порождающей его пуповиной, чем современный мысли­
тель. Его образы биологически конкретны и, конечно,
более физиологичны, чем наши.
Скажем, у Тютчева двойное выворачивание человека во
вселенную и вселенной в человека уже совсем не биоло­
гично. Это чисто духовная, психологическая модель:
Час тоски невыразимой!..
Все во мне и я во всем!..
Сумрак тихий, сумрак сонный,
Лейся в глубь моей души,
Тихий, томный, благовонный,
Все залей и утиши.
Чувства — мглой самозабвенья
Переполни через край!..
Дай вкусить уничтоженья,
С миром дремлющим смешай!

Если вспомнить «про древний хаос про родимый», то
окажется, что многие вещи, ставшие в более поздние вре­
мена омертвевшим ритуалом или астрологической схоласти­
кой, когда-то были конкретны до осязаемости. Из сохра­
нившихся до наших дней обозначений приведем общеиз­
вестное «солнечное сплетение». Вся карта звездного неба
читалась и в узоре человеческой кожи, и во всей его ана­
томии. Отсюда — обрядовая соотнесенность каждого ле­
карственного растения с небесными светилами и строгая
астрономическая регламентация во времени приема ле­
карств.
Гадание по внутренностям животных основывалось на
тех же закономерностях, что и гадание по звездам: звез­
ды — внутреннее небо всего живого. Не исключена и анало­
гичность в равнозвучии «неба» и «нёба» как двух моделей
внутреннего и внешнего пространства. Тогда становится
понятным, почему автор Апокалипсиса должен был съесть
небесную книгу с огненными письменами, чтобы увидеть
«новое небо и новую землю». «Съедание неба» — чрезвы­
86

чайно распространенный обряд, входящий в состав мистериальных действий, связанных с поминовением усопших.
В ареале русской культуры это «звездный хлеб» — кулич
и «звездная каша» — кутья.
«Положение о связи пасхи с лунным календарем и язы­
ческими корнями, восходящими к древневосточным цивили­
зациям, к культам умирающего и воскресающего божества,
хорошо известно... Трансформация ритуала отправления
посланцев в обожествленный космос, в символические фор­
мы его сыграла здесь свою роль... Так, куличи являют
собой одну из форм знаковой замены живых людей сим­
волами. Показательна... их форма, сочетающая в себе симво­
лику космического столпа и знака человека... На пасхальных
яйцах... возрастные признаки человека сочетаются с ри­
туальным убранством, космической направленностью и сим­
воликой вечного возрождения»,— пишет Н. Велецкая.
Обретение внутреннего неба в достаточной мере физио­
логично, хотя и не связано с глубокими потрясениями,
сопровождающими обычно этот обряд.
Выворачивание — это смерть-рождение. Для того чтобы
вывернуться-родиться, следует пройти все этапы «родовых
мук». Первая часть такого имитирующего действа — блуж­
дание в узком темном пространстве. В сказках это дупло,
колодец; в мифах — темный лабиринт, заповедная тропа
сквозь опасное пространство, путь между Сциллой и Ха­
рибдой, мост через огненную реку смерти, тропа над про­
пастью; в магических ритуалах — проход сквозь «ушко»
(войти в одно ушко и выйти в другое другим человеком),
протаскивание больного через вывернутую шкуру или лоша­
диный хомут. Я уже не раз вспоминал множество фольк­
лорных сюжетов, связанных с этим ритуалом. Они сами
все восходят к праобряду погребения. Погребенный внизу,
в земле, окажется на небесах. Заключенный в узкое про­
странство обретет всю вселенную. Ведь именно таков финал
«испытаний» сказочного героя. Это предродовые муки,
сквозь которые надо пройти юноше в момент своего второго
рождения в обряде инициации.
В обрядах инициации проход сквозь «огонь, воду и мед­
ные трубы» сопровождался болезненными испытаниями,
ожогами, порезами и уколами, опасностью удушения и утоп­
ления, погребения заживо в земле, голодной смерти. Все
это ярчайшим образом выражено в сказках и мифах всех
народов.
Гораздо менее осмыслен конечный момент испытания —
87

второе рождение в космос. Здесь сказки достаточно крас­
норечивы; но первозданный ритуал уже настолько забыт,
что кульминация часто перемещается на периферию по­
вествования. То, что было главным в мистериальном дей­
стве, стало второстепенным в сказке.
Поэтому особую ценность для нас представляют те
тексты, где сказка еще не оторвалась от магического. Кит
извергает из утробы неповрежденного Иону, и кит вы­
пускает из нутра заглоченные корабли в «Коньке-гор­
бунке». Дети выходят невредимыми из чрева людоеда,
семеро козлят (семь дней одной фазы месяца) покидают
распоротое брюхо волка; падчерица, опущенная в колодец,
оказывается на небе, где трясет перину Метелицы, отчего
на земле идет снег; Одиссей благополучно покидает пещеру
циклопа, привязав себя к брюху барана (несомненно, вос­
поминание об обрядовом выворачивании шкуры).
Во всех этих сюжетах главную роль играет сам процесс
испытания, ввергнутость героя в поглотившее его чрево
земли, воды, животного или людоеда или заточение в бочку
и благополучный выход из нее.
Среди этих сюжетов редко встречается сказка, где
в центре само выворачивание — полное обновление своего
естества, выход наружу из безобразной оболочки. Такова
сказка «Царевна-лягушка». Напомним, что пестрые жи­
вотные в древних мифологиях символизируют звездное
небо. Лягушки и змеи, как обитающие внизу, имели два
облика. Один — нижний, подземный, отталкивающий;
другой — прекрасный. Дьявол, соблазняющий Еву в образе
змея, также часто изображался как прекрасный юноша,
в Древнем Египте лягушка была «символом богатого уро­
жая, обновления жизни и даже воскрешения»1.
Царевич, женившийся на подземной владычице, лягуш­
ке, в конечном итоге оказывается в подземном Кощеевом
царстве. Сбросить лягушиную оболочку — значит обрести
прекрасный звездный облик, вывернуть подземное Кощеево
царство к свету. Лягушиная оболочка, безобразный облик
есть маска, изнанка неба.
Заколдованные невесты часто сходят к своим женихам
прямо с неба: медведица («Не бойся меня добрый молодец...
я не лютая медведица, а красная девица, заколдованная
королевна») или змея. В сказке «Царевна-змея» казак видит
1 Каперавичюс М. Христианские демоны Нила.— «Наука и ре­
лигия», 1981, № 1.
88

на горящем стоге красную девицу, протягивает ей копье,
и она, обернувшись змеей, обвивается вокруг его шеи.
Такой же двойной облик у невесты Гвидона. Сбро­
сив лебединую оболочку, она становится звездной царев­
ной: «Месяц под косой блестит, а во лбу звезда горит».
Правда, здесь нет контраста масок, как в «Царевне-ля­
гушке». Лебедь прекрасна, как и царевна, вышедшая из
ее оболочки.
Как видим, выворачивание в чистом виде со сбрасыва­
нием кожи в сказке чаще отведено женским образам. В этом
нет ничего удивительного: ведь роды — удел женщины.
Мужчина рождается — проходит через опасные и суровые
испытания. Рожает новую вселенную женщина.
Мужское выворачивание — это прыжок в небесную,
или морскую, или подземную утробу, как бы обратное
рождение, и выход из космической утробы в обновленном
образе.
Соединив воедино сюжеты многих сказок, можно вос­
создать все мистериально-фольклорное действие в целом.
Все объединяет мистериальный брак, поиски небесного
жениха и невесты. Поначалу жених и невеста предстают
в своем страшном, «невывернутом» облике, смертном обра­
зе: лягушка, змея, чудище, дурачок в язвах и лохмотьях.
Угадав в этом облике своего избранника или избранницу,
герой должен приготовиться к тяжелым испытаниям, как
бы пройти родовые муки, быть готовым к смерти в узком,
темном пространстве, подземном или подводном, словом,
сойти, как Орфей, в царство мертвых за своей возлюб­
ленной или уйти в страну без возврата к страшному чу­
довищу.
В момент совершения выбора происходит чудо второго
рождения, выворачивание через смерть и обретение нового
прекрасного облика жениха и невесты. Тут-то и совершается
истинный брак — воскресение.
Традиция связывает погребение и воскресение с «небес­
ным браком», час этого брака приурочен к полуночи. По
фольклорным канонам человек рождается дважды. Инициа­
ция — испытание — должна предшествовать браку, как это
наблюдается в любой сказке. Инициация означала обрете­
ние всеобщего космического тела предков внутри себя.
В этом ее потаенный, сакральный смысл. Пройдя через
испытания, имитирующие роды и даже смерть, участник
действа как бы воскресал и рождался заново уже по своей
воле, уже не как раб природы, а как ее соучастник. Он
89

вырывался из общей цепи рождений, ибо переживал при
жизни и свою смерть, и свое обратное рождение-воскре­
сение. В ночной беседе Христос говорит Никодиму о том,
что человек должен родиться дважды: один раз от плоти,
другой — от духа. Рождение от плоти ведет к смерти,
рождение от духа — к вечной жизни.
Следует пристальней всмотреться в переворот, который
происходил в духовном мире человека в момент фольклор­
ной инициации. Ведь в этом действе человек, в отличие
от всех других существ, населяющих землю, переживал
свою мнимую смерть еще при жизни, психологически пере­
шагивал через биологические границы своей жизни. Пере­
шагнув через свое бездыханное тело (сюжет довольно
распространенный в самых различных ареалах культуры),
он оставлял позади себя все живое, ибо теперь его грядущая
биологическая смерть психологически мыслилась как
пережитая.
Таким образом, рамки жизни раздвигались до беско­
нечности.
Человек научился в ограниченном промежутке времени
ощущать себя существом вечным и бесконечным. Не менее
грандиозен пространственный переворот: имитируя свое
новое рождение как выворачивание, человек психологи­
чески вместил в себя все окружающее его пространство
и в то же время распространил свое внутреннее «я» по
всему мирозданию. Эстетически первобытное существо пе­
решагнуло за биологические границы своего вида — это
и сделало его человеком.
До этого мы имели дело со звериными и животными
масками смерти, где следы выворачивания нередко носят
жестокий хтонический характер. Сплошь и рядом со зверя
должна быть содрана шкура или кожа, в которую обла­
чается герой (витязь в тигровой шкуре, Геракл в шкуре
льва). Женщина часто надевает змеиную кожу или должна
содрать шкуру пестрой коровы («Крошечка-Ховрошечка»).
Земледельческий образ выворачивания намного гуман­
нее. Это зерно — маска колоса, и колос — маска зерна.
Зерно, умерев в земле, «вывернувшись наизнанку», об­
ретает свое множественное звездное тело в колосе, в по­
чатке, в грозди (Озирис, Дионис, Джон Ячменное Зерно,
Кострома, Чичен-ица — чечевица, бог Просо в Китае).
Антропоморфный образ зерна, умирающего и воскресаю­
щего, широко известен, ибо существует практически у всех
народов, знающих земледелие. Нас интересует отличие его
90

от предшествующих, охотничьих моделей воскресения. Зер­
но, если «не умрет, то останется одно; а если умрет, то
принесет много плода». Эти слова евангельского текста,
взятые Достоевским эпиграфом к роману «Братья Карама­
зовы» и ставшие эпитафией над его могилой, открывают
самое существенное в мистериальном «переодевании» зерна
и колоса. Умирающий, «вывернутый наизнанку», растер­
занный бог-зерно обретает в своем воскресении косми­
ческое звездное тело.
Растерзан Озирис, растерзан Кострома, его соберут
в единый сноп в праздник первого урожая, украсят лен­
тами, вынесут на площадь, обмолотят, выпекут хлеб, съе­
дят, приобщившись к единому космическому телу предка,
в котором все едины. Тело предка — весь космос, солнце —
его глаза, ветер — его дыхание, его растительный образ —
золотой колос Млечного Пути, звездный небесный хлеб,
выпекаемый и съедаемый на земле. Понятно столь распро­
страненное в ареале христианской культуры представление
о собрании верующих как о едином космическом теле,
понятно отождествление этого тела с хлебом и вином —
виноградным и хлебным зерном. В нем соединились воедино
мистерии Диониса (бога винограда) и Озириса (бога пше­
ницы). Оба подверглись раздроблению-растерзанию, оба
собирались в единое тело и воскресали весной. Мнимая
смерть Диониса и Озириса оплакивалась и переживалась
как настоящая до момента воскресения. Воскресение проис­
ходило в полночь, при этом траурные, погребальные одея­
ния, соответствовавшие оболочке зерна в момент сева
(погребения), сбрасывались и надевались светлые одежды
колоса. Само переодевание с выворачиванием наизнанку
старых одежд было важнейшей частью мистерии, дающей
ощущение полного приобщения к воскресению зерна,
сбрасывающего шелуху прежних одежд. В наиболее архаич­
ных фольклорных культах переодевание сводилось к выво­
рачиванию наизнанку одной и той же одежды (тулуп
мехом наружу — звериный облик, тулуп мехом внутрь —
антропоморфное человеческое обличие).
Сведя воедино все магические выворачивания-роды, мы
видим сложную космогоническую модель смерти-рождения
(воскресения), которая составляла сердцевину действия во
всех аграрных, охотничьих и семейно-родовых празднествах.
Попробуем теперь создать модель этого действа в целом.
Действующие лица при всей своей сценической множе­
ственности сводятся к трем персонажам. Это — Он (же­
91

них, муж), Она (невеста, жена) и некто, символизирующий
весь род. Каждый герой имеет три маски: животную,
растительную и огненную — космическую. То, что должно
совершиться на сцене (свадьба-погребение или погребениесвадьба), увенчается смертью-родами, то есть мнимой
смертью и воскресением героя в новом облике. Смертьрождение для жениха означает чревный спуск героя в царст­
во мертвых, уход в материнскую утробу и новое рожде­
ние — возвращение сквозь все опасности в новом облике.
Для невесты это прежде всего прямая имитация родов —
выворачивание наизнанку своей кожи, смена безобразного
облика на прекрасный: старуха становится молодой, мертвая
царевна оживает, выйдя из небесной оболочки — «хрусталь­
ного гроба». Контрастная смена масок в конце мистерии:
животное — человек, зерно — колос, человек — космос
(огонь, вода, земля, древо, небо, облако, гора). Маски
и узнавания как бы вытесняют друг друга. Иногда на
первый план выступает «маскам — приключения героя
в зверином облике (братец Иванушка в виде козленочка),
иногда важнее процесс снятия маски, растянутый во времени
(Царевна-лягушка, Финист— ясный сокол), иногда самое
главное — узнавание (финал «Одиссеи» — постепенное
узнавание Пенелопой своего супруга в образе нищего
странника; «Сивка-бурка», где царевна должна узнать свое­
го суженого в образе Ивана-дурака: «Платьишко на нем
худое, весь в саже, волосы дыбом»).
В конечном итоге вся контрастная смена масок сво­
дится к единому противопоставлению: мертвое — живое,
единое — многое, безобразное — прекрасное,
слабое —
сильное, малое — великое. Эта своеобразная мистериальная
диалектика была чувственно осязаема и опиралась на внут­
ренние законы природы, диалектику рождения и смерти.
Малый плод во чреве на земле становился богатырем,
зерно, умирающее в земле, возрождалось могучим колосом.
Сценическое пространство мистерии — это человек
и космос. При этом в конечном итоге в результате выворачивания-смерти-родов космос вмещался в человека. Боль­
шее пространство вмещалось в меньшее. Такая «оборотная
матрешка», где большая умещается в меньшей.
Чтобы понять это, уместно вспомнить слова из гности­
ческого «Евангелия от Фомы», найденного в 1948 г. в Егип­
те, в селении Наг Хамади: «Когда вы сделаете двоих
одним, и когда вы сделаете внутреннюю сторону как внеш­
нюю и внешнюю как внутреннюю сторону и верхнюю сто­
92

рону как нижнюю сторону, и когда вы сделаете мужчину
и женщину одним, когда вы сделаете глаз вместо глаза
и руку вместо руки и ногу вместо ноги, образ вместо об­
раза,— тогда вы войдете в царствие».
В известной мере первые века христианства были ито­
гом развития древних мистерий. В данном тексте уже
с несвойственной живому мифу суховатостью фактически
перечисляются все основные моменты, связанные с выво­
рачиванием. Выворачиванию предшествует здесь, как и по­
ложено по сценарию, соединение двоих в одно, то есть
мистериальный брак жениха и невесты, после этого следуют
мистериальные роды — выворачивание. Причем очень чет­
ко фиксируется: «внутренняя сторона» должна стать как
«внешняя», а «внешняя» как «внутренняя».
Процесс выворачивания мыслится как роды, как зача­
тие, как смерть, причем все три маски выворачивания
как бы проникали друг в друга. Роды были смертью,
а смерть оказывалась рождением, зачатие отождествля­
лось с погребением зерна в землю, которое опять же увен­
чивалось родами — воскресением. «Выворачивание» было
центральным магическим обрядом, связующим воедино
все планы фольклорного действа. Имитируя естественные
природные процессы, выворачивание в то же время давало
человеку совершенно новые переживания, связанные с фун­
даментально иным ощущением мироздания.
Современному человеку нужно некоторое усилие, чтобы
общеизвестную философскую истину — «человек есть все­
ленная» — снова пережить на уровне осязаемого действа.
Выворачиваясь наизнанку, герой как бы охватывает собой
весь космос. Простая перемена стрелок в обозначении на­
правления «внутреннего» и «внешнего» означала, что небо
становится нутром человека. В то же время нутро восприни­
малось теперь как небо. Человек ощущал свое тело как
нижнюю часть космической чаши, где центр — пуповина —
связующая точка между ним и космосом. (Горловина в соз­
вездии Водолея на небе.) В момент выворачивания небокосмос перемещалось вниз, а человек становился небом, как
в момент перевертывания песочных часов. Небо как чело­
веческое тело — столь распространенный образ в древних
цивилизациях, что нет необходимости говорить об этом под­
робно. Остановимся лишь на древнеегипетском изображе­
нии, где выворачивание дано как брак земли и неба. Бо­
гиня неба Нут в виде женской фигуры выгнута мости­
ком лицом вниз над богом земли Гебом со змеиной го93

ловой и в змеиной чешуе. Нетрудно предсказать, что
должно произойти после выворачивания: Нут-небо пере­
местится вниз и станет НУТром, а Геб, сбросив змеиную
оболочку, станет огненным летящим небесным змеем в че­
ловеческом облике1. У змея появятся крылья, и он будет
летать очень долго и в мифологии Китая, и в древнерус­
ской былине. Богиня Нут, напротив, переместившись внутрь
земли, оденется в змеиную кожу, станет змеей, ящерицей,
лягушкой, чтобы в момент нового выворачивания сбросить
кожу и стать из подземной царицы царицей небесной.
Брак завершается родами и в другом древнеегипетском
изображении. Богиня Нут «ежедневно рожает солнечный
диск, выходящий из ее лона, и ежедневно же поглощает
его ртом»2. Солнце — бог Гор, о нем говорится в древ­
неегипетской «Книге мертвых»: «Я — твоя мать Нут. Я
простерлась над тобой под этим моим именем «Небо»,
и так входишь ты ко мне в рот, и так выходишь из моего
лона...»
Богиня неба с солнцем во чреве — образ, распростра­
ненный в наскальной первобытной живописи. Ночь — это
заглатывание внутрь вселенной, пребывание во чреве.
День — обратное выворачивание, роды. Теперь становится
понятно, почему лунный и солнечный календари во многих
древних культурах соотносятся как два взаимопоглощаемых
концентрических круга или две восьмерки. Солнечный
цикл — часть лунного, лунный цикл — часть солнечного.
Становится понятным также, почему египетская пира­
мида содержит в своих пропорциях и соотношения чело­
веческого тела, и соотношения планет на небе, и число,
символизирующее сферическую поверхность. Пирамида
есть небо-тело богини Нут, вывернутое наизнанку. Она,
по принципу контраста, должна быть в отличие от небес­
ной сферы угловатой. Угол как антипод сферы. В то же
время ее острие как пуповина, связующая с небом, как
1 В фольклоре Океании тоже есть полухтонический персонаж по
имени Геб. Он питается только рыбой, которую ловит в море, и весь
оброс морскими желудями, так, что их нельзя счистить. Геб, спасаясь
от преследователей, взбирается на пальму, шершавый ствол пальмы
очищает кожу Геба, так свершается его выворачивание и «брак» с луной,
где Геб и сейчас «временами хорошо виден».— В кн.: Сказки и мифы
Океании. М., 1970.
2 Топоров В. Н. Несколько параллелей к одной древнеегипетской
мифологеме.— В кн.: Древний Восток. Сб. 2. М., 1980, с. 75.
3 Там же, с. 83.
94

нижняя часть песочных часов, в которых верхняя часть —
само небо. Позднее мы увидим, какой космогонический
переворот произойдет на вершине пирамиды с поэтом
Андреем Белым. Поскольку небо — верх и свет, то внут­
ренность пирамиды — низ и тьма. Понятен и символ змея
с крыльями, столь распространенный в иероглифах. Ле­
тящая змея — двойной символ: это и сползающее вниз,
заглатываемое солнце, и рождающееся из нутра солнце,
восходящее, вознесенное. Этот же символ с обратным зна­
чением относится к луне, заглатываемой днем и рождаемой
ночью.
Если вспомнить, что герой мифа, сказки, действа всегда
тождествен своему небесному двойнику — солнцу, месяцу,
звезде, то становится ясным, что за волшебное зеркало
было небо. Глядясь в него, герой узнавал свой небесный,
звездный, огненный, солнечный лик.
Можно понять и другое: каким образом звездное, не­
бесное двуединое космическое тело было телом каждого
отдельного человека. Герой чувствовал себя сыном неба,
поэтому любое путешествие в пространстве вширь — путь
в море, в небо, к горизонту — был уходом к материнскому
чреву. Это было равносильно заглатыванию (вспомним, что
в сказках проглоченный герой будет извергнут из чрева
краше прежнего). Возвращение в свой край будет подобно
новому рождению солнца: «Солнце светит в Путивле,
Игорь-князь на русской земле».
Для современного человека натуралистичность загла­
тывания и родов в древних сюжетах может показаться
шокирующей. Вполне естественно желание найти хоть ка­
кой-то визуальный символ выворачивания, который давал
бы более широкое ощущение фольклорной космогонии,
основанной на взаимозамещаемости нутра и неба. Один из
таких символов есть в древнеиранской чеканке1. В центре
блюда звездообразной воронкой изображено солнце, внутри
солнца — звезда, внутри звезды — месяц (все символы
неба), это центр блюда — небо. По краям же изображено
шесть сердец — символ нутра,— окружающих небесные
символы. Небо внутри, небо снаружи.
В индоевропейском варианте цепь таких выворачиваний
человека в космос дана в древнеиндийском мифе «Виде­
ние Маркандеи».
Мудрец Маркандея в награду за благочестие пожелал
1 Луконин В. Г. Искусство Древнего Ирана. М., 1977.
95

узнать тайну сотворения Вселенной. Но едва он подумал
об этом, как очутился за пределами мира. Там он увидел
бесконечные воды и возлежащего на них бога Вишну. Бог
проглотил мудреца, и тот опять очутился в зримом мире
с горами, реками и селениями. Тысячи лет странствовал
мудрец по вселенной и не нашел ей конца.
Но однажды во сне он снова увидел водную пустыню
и снова встретил бога Вишну, теперь уже в образе маль­
чика, который говорил ему: «Я — Вишну-Нараяна, ко­
торому принадлежит вся вселенная, созданная мной и за­
ключенная во мне... солнце, луна, звезды, земля и море,
страны света и годы — вот мое проявление, в них я создаю,
охраняю и уничтожаю самого себя». Бог снова проглотил
Маркандею, и, очутившись в знакомом мире, мудрец, по­
знавший тайну сотворения вселенной, уже не знал, что было
сновидением, а что явью.
В этом мире человек находится в центре вселенной,
внутри нее, в то же время он вмещает в себя всю вселенную,
и она находится как бы внутри него.
Кажется, все здесь перепутано, а на самом деле этот
заколдованный круг есть ярчайшая модель сказочного
мирового пространства. Понять это мистериальное простран­
ство нам помогут в дальнейшем современная физика и кос­
мология.
Становятся более понятны астрологические схемы, ос­
нованные уже не на мифологическом, а на буквальном
уподоблении неба человеку, человеческому телу. С такой
точки зрения рождение каждого человека было как бы
выворачиванием единого небесного тела в отдельную точку
на земле. Таких проекций может быть множество. Чело­
вечество здесь выглядит как колос — сумма небесной чече­
вицы, небесных зернышек. Смерть человека мыслилась
как обратное выворачивание в небо. Единое зернышко
становилось небесным колосом, то есть многим.
Какова же в литературе дальнейшая судьба действа
о выворачивании? На самых разных уровнях мы видим
поразительную неразрушимость архитектоники выворачи­
вания.
Реконструкция единого фольклорного действа носит не­
сколько условный характер. Здесь сведены воедино как
бы разрозненные части этого сюжета, играющие важную
роль в фольклоре и мифологии разных народов. В кон­
кретных проявлениях это действо всегда выглядит по-раз­
ному и разные черты выступают на первый план.
96

Не следует считать, что тайна уже разгадана. Ведь
эстетическое значение действа — в приобщении к тайне
жизни и смерти, а не в расшифровке ее. Тайна увели­
чивается по мере разгадки, как во всяком художествен­
ном познании. Среди древних действ было и такое, когда
входящему в святилище дозволялось открыть покрывало,
под которым оказывалась пустота. Сорвав лягушиную
маску с царевны, мы не разгадаем тайну Царевны-лягушки.
Приподняв маску, мы увидим под ней другую, о которой
хорошо сказал Блок: «А под маской было звездно».
Вглядываясь в звездный лик мифологической вселен­
ной, мы угадываем в нем человеческое лицо.

ХРАМ ИЛИ МАСТЕРСКАЯ?

Мысль о космическом бессмертии человека никогда
не покидала искусство. День желанный, день от века чаемый... Солнце взыграет лучами, земля отдаст своих мертве­
цов, и они заполнят пустующие миры. Так видел воскре­
сение в будущем философ Н. Федоров в начале нашего
века.
«Воскресение и вознесение (перенести бесчисленные
поколения наших отцов на бесчисленные, чуждые теперь
еще нам миры, чтобы сделать их своими) есть для настоя­
щего времени та форма, которая должна заменить дантовскую в виде ада, чистилища, рая»1.
Ради этого Федоров призывал к возведению всемир­
ного храма всеобщего воскресения.
Здесь уместно вспомнить неуклюжий афоризм турге­
невского Базарова: «Природа не храм, а мастерская...»
И вот в подземной храмине мы видим эту Природу с боль­
шой буквы. Храмина не храм, но и не мастерская. Посреди
подземной храмины величественная фигура женщины. «Кто
ты?» — спрашивает входящий. «Я природа»,— отвечает она
металлическим голосом. «О чем твои мысли?» — спраши­
вает человек у природы. «Я думаю...»
Но прервем этот диалог, не предвосхищая ответа.
Каменное изваяние, говорящее металлическим голосом,
о чем его нездешние мысли? «Я думаю о том, как усовер­
шенствовать ножку блохи».
1 Федоров Н. Ф. Сочинения. М., 1982, с. 645.
4 К.

Кедров

97

Выходит, все-таки мастерская, вернее конструкторское
бюро по изготовлению блох, даже не блохи, а «ножки
блохи». Любовь, добро, справедливость? «Это человеческие
слова»,— отвечает Природа вопрошающему ее человеку.
Она этих слов не знает. Так понимали в те времена Дар­
вина, теорию эволюции и естественного отбора.
Хронос, пожирающий своих детей, право же, не столь
ужасен, как эта «равнодушная природа».
И пусть у гробового входа
Младая будет жизнь играть
И равнодушная природа
Красою вечною сиять.

Эти строки, конечно, помнил Тургенев. Диалог «у гро­
бового входа» накалялся.
Цветы на могиле Базарова — о чем говорят они? Разве
о спокойствии «равнодушной природы»? Процитировав
слова Пушкина, Тургенев заканчивает роман «Отцы и дети»
решительным несогласием. Не об одном спокойствии гово­
рят они, но о примирении человека с природой, о таинствен­
ной связи всего живого и неживого и, может быть, о бес­
смертии.
Для критики такой финал стал полной неожиданностью.
Писателя обвинили в непоследовательности и мистике.
Сегодня финал «Отцов и детей» читается по-новому.
«Иное» подразумевает тайну.
У человека есть свое предназначение в мире. Его судь­
ба отличается от судьбы природы и космоса. Но осуще­
ствить полноту своего будущего человек может только
вместе с мирозданием.
Мечтатель немец Лемм из «Дворянского гнезда» пишет
звездную музыку. Лаврецкому вдруг почудилось, «что
в воздухе над его головою разлились какие-то дивные,
торжественные звуки; он остановился: звуки загремели
еще великолепней; певучим сильным потоком струились
они, и в. них, казалось, говорило и пело все его счастье...
Сладкая, страстная мелодия с первого звука охваты­
вала сердце; она вся сияла, вся томилась вдохновением,
счастьем, красотою, она росла и таяла; она касалась всего,
что есть на земле дорогого, тайного, святого; она дышала
бессмертной грустью и уходила умирать в небеса».
Это была та музыка, смысл которой старый композитор
незадолго до этого пытался объяснить Лаврецкому: «Вы,
звезды, чистые звезды... вы взираете одинаково на правых
98

и на виновных... но одни невинные сердцем... вас пони­
мают, то есть нет,— вас любят».
Лаврецкий и Лиза — вот две звездные ноты, которые
звучат в мироздании. Их любовь, вспыхнувшая под «дре­
безжащий звук» последнего аккорда «ветхой западающей
клавиши»,— вот что озвучивает вселенную. Звездная му­
зыка переполняет их сердца сразу. Что может ответить
Лиза Лаврецкому и что может сказать Лаврецкий Лизе,
когда она в монашеском одеянии проходит мимо него на
клирос? То, что будет петь на клиросе Лиза, будет от­
голоском того же аккорда.
Житейские обстоятельства, мешающие их земной свадь­
бе, только предлог. Его можно вынести за скобки повест­
вования. Лаврецкий не требует объяснений, Лиза даже не
пытается объяснять. Ее монашество — нечто большее, чем
отказ от земного брака, и Лаврецкий понял, не мог не
понять. Иначе он не был бы звездным женихом Лизы.
Вопрос, от которого не уходил ни один из русских
писателей, оставался без ответа. Каково место человека
в космосе, во вселенной? Равнодушная или неравнодушная
природа нас окружает? Есть у человека свое предназначение
в космосе или космос сам по себе, а человек сам по себе
и лучше не смотреть в эту бездну? «Природа не храм,
а мастерская»,— твердит тургеневский Базаров. Для Тур­
генева все же храм. И для нас тоже.
В «Бепііеа» есть такой сон: в комнате сидят люди,
как обычно ведут беседу. Вдруг все бросаются к окну —
смотрите, смотрите! И что же видят: мир кончился, за
окном открывается какой-то обрыв и больше ничего нет.
Это всего лишь сон, успокаивает Тургенев. Но что-то не
приходит успокоение после такого сна. Да и не затянулся
ли он на целое столетие? Правда, не для всех. В рассказе
«Живые мощи» парализованная женщина видит другой,
действительно вещий сон. Если выбирать между двумя
снами Тургенева, я выбираю этот.
«Вижу я, будто стою я в поле, а кругом рожь... как
золотая!.. И будто в руках у меня серп... самый как есть
месяц, вот когда он на серп похож бывает. И этим самым
месяцем должна я эту самую рожь сжать дочиста. Только
очень меня от жары растомило, и месяц меня слепит...
а кругом васильки... Начинаю я рвать васильки, а они
у меня промеж пальцев тают... И не могу я себе венок
свить. А уж между тем я слышу — кто-то уж идет ко
мне, близко таково и зовет... Ай, думаю, беда — не успела!
4*

99

Все равно надену я себе на голову этот месяц заместо ва­
сильков. Надеваю я месяц, ровно как кокошник, и так
сама сейчас вся засияла, все поле кругом осветила. Глядь —
по самым верхушкам колосьев катит ко мне скорехонько —
только не Вася, а сам Христос! И почему я узнала, что это
Христос, сказать не могу,— таким его не пишут,— а только
он! Безбородый, высокий, молодой, весь в белом,— только
пояс золотой,— и ручку мне протягивает. «Не бойся, го­
ворит, невеста моя разубранная, ступай за мною: ты у меня
в царстве небесном хороводы водить будешь и песни играть
райские»... Он впереди... Крылья у него по всему небу
развернулись, длинные, как у чайки,— и я за ним!»
Вот, оказывается, как легко можно перелететь через
бездну, если велика сила духа.
В народном сознании существовало твердое убеждение,
сформулированное во многих трудах и писаниях, что бы­
вает смерть прежде смерти физической и прежде воскре­
сения тела бывает воскресение души.
Известна старообрядческая легенда о праведном перевоз­
чике. Однажды в бурную ночь, в непогоду, в дом его посту­
чался странник с просьбой перевезти на другую сторону.
Пересилив страх, лодочник отправился в опасное плавание.
Когда лодка благополучно причалила к другому берегу,
странник хотел отблагодарить достойной платой. «Нет,—
сказал перевозчик,— я перевожу бесплатно и надеюсь, что
за это бог пошлет мне легкую смерть». «Оглянись»,—
сказал странник. Лодочник оглянулся и увидел на другом
берегу свое бездыханное тело.
Перешагнуть через смерть, оставить на «другом берегу»
тело «ветхого Адама» предстояло Андрею Болконскому
в романе «Война и мир».
«Оно вошло, и оно есть смерть. И князь Андрей умер.
Но в то же мгновение, как он умер, он, сделав над собой
усилие, проснулся.
«Да, это была смерть. Я умер — я проснулся. Да,
смерть — пробуждение!»
Так же пережил свою смерть Иван Ильич:
«— Кончено! — сказал кто-то над ним. Он услышал эти
слова и повторил их в своей душе. «Кончена смерть,—
сказал он себе.— Ее нет больше».
Раздвоение в момент смерти на вечного и временного
наблюдателя поразительным образом похоже на модель
воображаемого подлета к области черной дыры. Если смот­
реть снаружи, то подлет этот будет длиться вечно, однако
100

изнутри черной дыры тот же процесс выглядит иначе.
Путешественник спокойно пересекает незримую черту гори­
зонта событий и влетает в «дыру» примерно за полчаса.
Полчаса и вечность равны друг другу.
Современная физика и космология знают и не такие
чудеса.
Подлетать к черной дыре, вечно влетая в нее за огра­
ниченный промежуток времени, можно лишь уподобив­
шись лучу света, если мчаться со световой скоростью. Ф. М.
Достоевский, переживший приговор к смертной казни «рас­
стрелянием», ощутил и уподобление свету, и относитель­
ность времени, когда минуты вмещают вечность. Пере­
живание это передано во всех подробностях в рассказе
князя Мышкина в романе «Идиот».
«Он помнил все с необыкновенною ясностью... Потом,
когда он простился с товарищами, настали те две минуты,
которые он отсчитал, чтобы думать про себя... ему все хоте­
лось представить себе как можно скорее и ярче, что вот как
же это так: он теперь есть и живет, а через три минуты
будет уже нечто, кто-то или что-то,— так кто же? где же?
Все это он думал в две минуты решить!
Невдалеке была церковь, и вершина собора с позоло­
ченною крышей сверкала на ярком солнце. Он помнил, что
ужасно упорно смотрел на эту крышу и на лучи, от нее
сверкавшие; оторваться не мог от лучей: ему казалось,
что эти лучи его новая природа, что он через три минуты
сольется с ними... «Что, если бы не умирать! Что, если бы
воротить жизнь,— какая бесконечность!»1
Время перед казнью растягивалось до бесконечности.
Нечто подобное ощутил перед смертью герой Л. X. Бор­
хеса в момент расстрела. Это писатель по имени Хладик.
У него была одна мечта: до расстрела закончить драму,
но концовка не получалась. И вот он стоит у кирпичной
стены под дулами винтовок:
«На висок ему упала тяжелая капля дождя и медленно
поползла по щеке. Сержант выкрикнул слово команды.
И тут окружающий мир замер. Винтовки были направ­
лены на Хладика, но люди, которые должны были убить
его, не шевелились...
Он закончил свою драму. Не хватало лишь одного эпи­
тета. Нашел его. Капля покатилась по щеке. Хладик ко­
1 Достоевский Ф. М. Поли. собр. соч. в 30-ти тт., т. 8. Л.,
1973, с. 52. (Далее цитируется по этому изданию.)

101

ротко вскрикнул, дернул головой, четыре пули опрокинули
его на землю».
Казалось бы, чисто психологическое переживание рас­
тянутого мгновения было, как выяснилось сегодня, отра­
жением вполне реальных особенностей пространства-вре­
мени, свойственных нашей вселенной в мире световых ско­
ростей. Видимо, не случайно Ф. М. Достоевский в момент
смертного приговора вместе с ощущением бесконечно для­
щегося мгновения почувствовал какую-то внутреннюю связь
со светом, отраженным от куполов.
Один из создателей новой научной картины мира
в XX столетии физик Вернер Гейзенберг очень ясно ис­
толковал относительность мгновенного и бесконечного вре­
мени в мире световых скоростей: «Из эйнштейновской
теории мы знаем, что область настоящего конечна, что
она тем дольше длится, чем дальше удалено от нас место
события»1.
«Вечное мгновение» как бы выходит за пределы времен,
это такое состояние мира, о котором князь Мышкин го­
ворит, вспоминая слова из Апокалипсиса: «И голос был, что
времени больше не будет»,— что понималось обычно как
финал истории, конец света. Но было и другое, более глу­
бокое понимание конца времен: время исчезает потому, что
«для бога один день как тысяча лет и тысяча лет как один
день».
Воскреснуть — значит выйти за круг времен, перешаг­
нуть рубеж, за которым «времени больше не будет».
Человеческий духовный мир, конечно, отражает жизнь
всей природы. Сегодня это общепризнано, литературоведы
давно приняли на вооружение термин «психологический
параллелизм». Осталось распространить это сложное поня­
тие на космос и все мироздание. Кроме жизни природы есть
еще жизнь вселенной, ее особо тонко ощущают писатели
и поэты.
Вопрос об отношении человека и космоса раньше счи­
тался чисто религиозной проблемой, но ведь важны не
слова, а сущность проблемы.
Об этой малоисследованной сфере жизни много писал,
думал и говорил Лев Толстой. Некоторые из его выска­
зываний сегодня звучат по-новому.
«— Религия есть отношение человека к остальному
1 Цит. по кн.: Франкфурт У. И. Специальная и общая теория
относительности. М., 1968, с. 47.

102

миру. Это отношение не может быть к миру чувственному,
который в пространстве и времени, и то и другое бесконечны.
Не может быть отношения единицы к ряду бесконечных
чисел — их пришлось бы интегрировать для этого. Следо­
вательно, отношение возможно к целому вне времени и
пространства»1.
«Говорил о жизни вне времени, о том, что только здесь
на земле есть прошлое и будущее, а там нет, и потому там
есть возможность знать и будущее»2.
Именно так понимал воскресение Лев Толстой.
«Что значит «будущая жизнь»? Можно верить в жизнь,
но для жизни вечной наше понятие «будущая» совершенно
неприложимо»3.
Однажды Л. Толстой сформулировал эту мысль еще
яснее: «Прежде всего про состояние после смерти нельзя
сказать, что оно будет. Бессмертие не будет и не было,
оно есть»4.
Может быть, благодаря такому ясному и чистому ощу­
щению герои Толстого всегда благополучно минуют барьер
темноты, выходя к ослепительному свету в конце туннеля.
Иная судьба мятущихся грешников Ф. М. Достоев­
ского. Вот ночная исповедь двух заблудших душ — Свид­
ригайлова и Раскольникова.
Свидригайлов:
«Привидения — это, так сказать, клочки и отрывки
других миров, их начало. Здоровому человеку, разумеется,
их незачем видеть, потому что здоровый человек есть
наиболее земной человек, а стало быть, должен жить одной
здешнею жизнью, для полноты и для порядка. Ну, а чуть
заболел, чуть нарушился нормальный земной порядок в ор­
ганизме, тотчас начинает сказываться возможность другого
мира...»
Раскольников:
«Я не верю в будущую жизнь».
Свидригайлов:
«Нам вот все представляется вечность как идея, кото­
рую понять нельзя, что-то огромное, огромное! Да почему
же непременно огромное? И вдруг вместо всего этого,
представьте себе, будет так одна комнатка, этак вроде де­
1
1980,
2
3
4

Меньшиков М. О. Из записных книжек.— «Прометей», № 12,
С. 253.
Там же, с. 251.
Гольденвейзер А. Б. Вблизи Толстого. М., 1959, с. 117.
Там же, с. 229.
103

ревенской бани, закоптелая, и по всем углам пауки, и вот
и вся вечность...»
Как похоже это на сужающееся пространство черной
дыры для «внешнего» наблюдателя, который вечно летит
в сужающуюся тьму и никогда не достигнет света.
Иначе видит вечное мгновение «внутренний» наблюда­
тель князь Мышкин, удостоенный света:
«Вдруг, среди грусти, душевного мрака, давления, мгно­
вениями как бы воспламенялся его мозг... Ощущение жиз­
ни, самосознания почти удесятерялось в эти мгновения,
продолжавшиеся как молния... Ведь это самое бывало же,
ведь он сам же успевал сказать себе в ту самую секунду, что
эта секунда, по беспредельному счастию, им вполне ощу­
щаемому, пожалуй, и могла бы стоить всей жизни». «В этот
момент,— как говорил он однажды...— в этот момент мне
как-то становится понятно необычайное слово о том, что
времени больше не будет. Вероятно,— прибавил он, улы­
баясь,— это та же самая секунда, в которую не успел
пролиться опрокинувшийся кувшин с водой эпилептика
Магомета, успевшего, однако, в ту самую секунду обозреть
все жилища Аллаховы».
Мы признаем, что вселенная существует вечно; и од­
новременно каким-то непостижимым образом отказываем
человеку в праве ощущать эту вечную жизнь в себе. Если
жизнь — высшая форма существования материи, а чело­
век — венец этой жизни, то как можно сомневаться в его
причастности к всемирному бытию? Опыт вселенской
жизни, сама идея космического бессмертия в значитель­
ной мере опошлена всякого рода конкретными представ­
лениями, уподобляющими жизнь космическую жизни зем­
ной. Занавес над тайной приподнят Альбертом Эйнштей­
ном, но именно ему больше чем кому бы то ни было свой­
ственно чувство таинственного:
«Самое прекрасное и глубокое переживание, выпадаю­
щее на долю человека,— это ощущение таинственности.
Оно лежит в основе религии и всех наиболее глубоких
тенденций в искусстве и науке. Тот, кто не испытал этого
ощущения, кажется мне если не мертвецом, то во всяком
случае слепым»1.
Эйнштейн ощущал в космической жизни некую вели­
чайшую тайну и говорил об особом космическом чувстве,
свойственном человеку: «Я назову эту ступень космическим
1 Эйнштейн А. Собр. науч. тр. в 4-х тт., т. 4. М., 1967, с. 176.

104

религиозным чувством. Тому, кто чужд этому чувству,
очень трудно объяснить, в чем оно состоит... Индивидуум
ощущает ничтожность человеческих желаний и целей, с од­
ной стороны, и возвышенность и чудесный порядок, прояв­
ляющийся в природе и в мире идей,— с другой... Он на­
чинает рассматривать свое существование как своего рода
тюремное заключение и лишь всю Вселенную в целом вос­
принимает как нечто единое и осмысленное»1.
Это высказывание Эйнштейна во многом созвучно раз­
мышлениям Ф. М. Достоевского о жизни, смерти и особой
роли человека среди мироздания. В записных книжках
писателя есть отрывок, который хотелось бы привести здесь
как можно полней.
Умерла от туберкулеза жена Федора Михайловича
М. Д. Достоевская, и через день после ее смерти в записной
книжке писателя появилась такая запись:
«Маша лежит на столе. Увижусь ли с Машей? Воз­
любить ближнего человека, как самого себя, по заповеди
Христовой невозможно. Закон личности на земле связыва­
ет... Но если это цель окончательная человечества...—
то, следственно, человек, достигая, оканчивает свое земное
существование. Итак, человек есть на земле существо только
развивающееся, следовательно, не оконченное, а переход­
ное.
Но достигать такой великой цели, по моему рассуж­
дению, совершенно бессмысленно, если при достижении
цели все угасает и исчезает, то есть если не будет жизни
у человека и по достижении цели. Следственно, есть буду­
щая, райская жизнь.
Какая она, где она, на какой планете, в каком центре,
в окончательном ли центре, то есть в лоне всеобщего син­
теза, то есть бога? — мы не знаем. Мы знаем только одну
черту будущей природы будущего существа, которое вряд
ли и будет называться человеком... Эта черта предсказана
и предугадана Христом,— великим и конечным идеалом
развития всего человечества...»2
«Человек — это эволюция, познающая самое себя»,—
сказал английский биолог Джулиан Хаксли. Лично мне
в этой мысли чего-то недостает, возможно, самого чело­
века. Ведь с момента появления разума эволюция во мно­
1 Эйнштейн А. Собр. науч. тр. в 4-х тт., т. 4. М., 1967, с. 127.
2 Достоевский Ф. М. Поли. собр. соч. в 30-ти тт., т. 20. Л.,
1980, с. 172—173.
105

гом зависит от Homo Sapiens. Подчинена настолько, что
порой, как показывает история, может превращаться в рег­
ресс.
Достоевский один из первых предвидел такую опас­
ность. Жизнь и смерть даже одного человека он считает
величайшими событиями вселенского масштаба. От земли
к небу тянутся незримые нити, которые в момент смерти
не только не прерываются, но становятся намного прочней,
чем были при жизни.
Третьего ноября эта истина открылась герою фантасти­
ческого рассказа «Сон смешного человека». Темной ночью
он взглянул на небо.
«Небо было ужасно темное, но явно можно было разли­
чить разорванные облака и между ними бездонные пятна.
Вдруг я заметил в одном из этих пятен звездочку и стал
пристально глядеть на нее. Это потому, что звездочка дала
мне мысль: я положил в эту ночь убить себя».
Замысел осуществился, и вот самоубийца в могиле,
но он все слышит и чувствует. Однако по законам мисте­
рий воскресения, уже известных читателю по первой главе,
могила разверзается и оживший летит «в страшной тем­
ноте», несомый неким неведомым существом. Вскоре по­
явился свет в конце туннеля. «Я увидел в темноте одну
звездочку» — это была та самая звезда, которая послала
на землю мысль о самоубийстве.
«Мы неслись в темных и неведомых пространствах.
Я давно уже перестал видеть знакомые глазу созвездия.
Я знал, что есть такие звезды в небесных пространствах,
от которых лучи доходят на землю лишь в тысячи и мил­
лионы лет. Может быть, мы уже пролетели эти простран­
ства».
И тут с героем произошло нечто совершенно неожидан­
ное для физики и космологии XIX века, когда творил
Достоевский:
«И вдруг какое-то знакомое и в высшей степени зовущее
чувство сотрясло меня: я увидел вдруг наше солнце!..
И неужели возможны такие повторения во вселенной,
неужели таков природный закон?» Он увидел изумрудную
звездочку — это была точная копия нашей земли.
В примечаниях сказано, что Достоевский придавал этому
сну особое пророческое значение, а попросту говоря, верил
в его реальность.
Тут, конечно, ничего особенного нет, мало ли кто во
что верит, но удивитесь вместе со мной: в настоящее время
106

во вселенной открыты звезды, как бы передразнивающие
друг друга.
«Астрономы были удивлены, обнаружив в созвездии
Большой Медведицы... объекты, у которых одновременно
были практически одинаковые спектры... Подобное же
явление вскоре было обнаружено в другом месте неба»1.
Предсказанный Эйнштейном в 1936 году эффект грави­
тационной линзы позволил сфотографировать галактики,
находящиеся друг от друга на расстоянии в миллиарды
световых лет и при этом в точности повторяющие друг
друга. Кроме того, в научной печати появились сообщения
о возможном существовании двойника нашего солнца —
звезды, невидимой глазом; и, наконец, о планетной системе,
подобной нашей, находящейся где-то вблизи.
Я не собираюсь вникать в детали. Не так важно, ока­
жутся эти сообщения реальностью или сослужат свою
службу науке в качестве рабочих гипотез. Важно, что
Ф. М. Достоевский видел в своем фантастическом сне
то, что сегодня является не фантастикой, а научной гипо­
тезой. После этого надо обладать избыточным запасом
несокрушимого скепсиса, чтобы не заподозрить в косми­
ческой фантазии писателя отблеск какой-то, пока что смутно
воспринимаемой нами реальности.
И снова я убеждаюсь в том, что существует некий па­
раллелизм между строением мира и внутренним миром
человека. Сегодня нельзя решать земные проблемы, не
поднимая глаз к звездному небу, не размышляя о бес­
конечности мироздания. Опыт русской классической лите­
ратуры говорит о невозможности такого подхода. Космос
стал грандиозной метафорой, литературной реальностью,
символом красоты и могущества человеческого духа.
Желая принизить человека, Свидригайлов в беседе с Рас­
кольниковым говорит о вечности и бесконечности миро­
здания, как о баньке, где пауки по углам паутину ткут.
Однако есть у Достоевского и другой образ — бездна
в «квадриллион лет».
«Был... на земле один такой мыслитель и философ,
все отвергал, законы, совесть, веру, а главное — будущую
жизнь. Помер, думал, прямо во мрак и смерть, ан перед
ним — будущая жизнь. Изумился и вознегодовал: «Это,
говорит, противоречит моим убеждениям». Вот его за это
1 Владимиров Ю. С. Пространство, время, гравитация. М.,
1984, с. 76.
107

и присудили... чтобы прошел он во мраке квадриллион
километров... и когда кончит этот квадриллион, то тогда
ему откроются райские двери и все простят... Ну, так вот
этот осужденный на квадриллион постоял, посмотрел и лег
поперек дороги: «Не хочу идти, из принципа не пойду!»
...Пролежал почти тысячу лет, а потом встал и пошел.
— Вот осел-то! — воскликнул Иван... Не все ли равно,
лежать вечно или идти квадриллион верст? Ведь это бил­
лион лет ходу?
— Даже гораздо больше... Да ведь он давно уже дошел,
и тут-то и начинается анекдот.
— Как дошел! Да где же он биллион лет взял?
— Да ведь ты думаешь все про нашу теперешнюю
землю! Да ведь теперешняя земля, может, сама-то биллион
раз повторялась: ну, отживала, леденела, трескалась, рас­
сыпалась, разлагалась на составные начала... ведь это раз­
витие, может, уж бесконечно раз повторяется и все в одном
и том же виде, до черточки».
Ох уж эта бездна ледяная, всезамерзающая, как пугала
она начиная с XVIII века, сколько в ней ужаса, а ведь
нет ее на самом деле. Блефом оказалась и теория тепловой
смерти мира по аналогии с остывающим самоваром, и бес­
конечные абсолютные пространства с бесконечным абсо­
лютным временем оказались призраками, фантомами. По­
беждена была бездна в 1910 году с выходом в свет специаль­
ной теории относительности.
Даже как-то жалко расставаться с восхитительным обра­
зом смерти, который открывался человечеству в катего­
риях ньютоновской физики.
Сначала был восторг, упоение:
Открылась бездна звезд полна,
Звездам числа нет, бездне дна.

Потом в том же стихе Ломоносова слышно смятение.
Каково же место человека в бесконечности мироздания?
Песчинка как в морских волнах,
Как мала искра в вечном льде,
Как в сильном вихре тонкой прах,
В свирепом, как перо, огне,
Так я в сей бездне углублен
Теряюсь, мысльми утомлен!

Конечно, поэт не может смириться с тем, что человек
стал песчинкой в мироздании, и, продолжая размышления
Ломоносова, Гавриил Романович Державин так скажет
108

в начале XIX века о месте человека в бесконечном просстранстве космоса:
Частица целой я вселенной,
Поставлен, мнится мне, в почтенной
Средине естества я той,
Г де кончил тварей ты телесных,
Г де начал ты духов небесных
И цепь существ связал всех мной.
Я связь миров, повсюду сущих,
Я крайня степень вещества;
Я средоточие живущих,
Черта начальна божества;
Я телом в прахе истлеваю,
Умом громам повелеваю,
Я царь — я раб — я червь — я бог!

Но тот же поэт напишет и другие стихи:
Река времен в своем стремленьи
Уносит все дела людей
И топит в пропасти забвенья
Народы, царства и царей,
А если что и остается
Чрез звуки лиры и трубы,
То вечности жерлом пожрется
И общей не уйдет судьбы.

Эти строки Державин начертал дважды: гусиным пе­
ром на бумаге и мелом на доске. Доска эта сохранилась,
даже мел не осыпался за два столетия, но нет самого поэта,
и правота стиха тем самым как будто подтверждена.
Позднее об этой бесконечной бездне, о «жерле веч­
ности», пожирающей человека, скажет Ф. Тютчев:
Природа знать не знает о былом.
Ей чужды наши призрачные годы,
И перед ней мы смутно сознаем
Себя самих лишь грезою природы.
Поочередно всех своих детей,
Свершающих свой подвиг бесполезный,
Она равно приветствует своей
Всепоглощающей и миротворной бездной.

КТО ТЫ, ОГНЕЛИЦЫЙ?

Существует предание, что бог приковал к скале Про­
метея не за обычный огонь, дарованный человеку, а за
тайные знания- Прометей открыл людям тайны мистерий,
а мистерии научили человека не бояться смерти.
109

Внутренний огонь бессмертия, возженный в человеке,
никогда не угасал в поэзии XIX столетия. «Угль, пылающий
огнем» озарял карамазовскую бездну, разгоняя тьму. Кста­
ти, фамилия Карамазов содержит тюркский корень «ка­
ра» — черный, темный.
Понадобилось, конечно время, чтобы «угль» в груди
пушкинского пророка разгорелся настолько, что стал
«сильней и ярче всей вселенной»:
Не тем, господь, могуч, непостижим
Ты пред моим мятущимся сознаньем,
Что в звездный день твой светлый серафим
Громадный шар зажег над мирозданьем,
И мертвецу с пылающим лицом
Ты повелел блюсти твои законы,
Все пробуждать живительным лучом,
Храня свой пыл столетий миллионы.

Нет, ты могуч и мне непостижим
Тем, что я сам, бессильный и мгновенный,
Ношу в груди, как оный серафим,
Огонь сильней и ярче всей вселенной.

(А. Фет)

Но Фету принадлежит и другое стихотворение, кото­
рое привело в смятение Льва Толстого.
Проснулся я. Да, крыша гроба.— Руки
С усилием я простираю и зову
На помощь. Да, я помню эти муки
Предсмертные.— Да, это наяву! —
И без усилий, словно паутину,
Сотлевшую раздвинул домовину...
Ни зимних птиц, ни мошек на снегу.
Все понял я: земля давно остыла
И вымерла. Кому же берегу
В груди дыханье? Для кого могила
Меня вернула? И мое сознанье
С чем связано? И в чем его призванье?
Куда идти, где некого обнять,
Там, где в пространстве затерялось время?
Вернись же, смерть, поторопись принять
Последней жизни роковое бремя.
А ты, застывший труп земли, лети,
Неся мой труп по вечному пути!

Отвечая Фету, Лев Толстой писал: «Вопрос духовный
поставлен прекрасно. И я отвечаю на него иначе, чем вы.
Я бы не захотел обратно в могилу. Для меня и с уничто­
110

жением всякой жизни, кроме меня, все еще не кончено...
Для меня остаются отношения к богу, к той силе, которая
меня произвела, меня тянула к себе и меня уничтожит
или видоизменит».
В 60-х годах XX века спор о бессмертии человека
внезапно вспыхнул на страницах газет. Разговор начал поэт
Илья Сельвинский. В последние годы жизни он написал
цикл стихов, где утверждал, что с точки зрения вероят­
ности во вселенной вполне может повториться то же самое
сочетание элементарных частиц, а значит, каждый из нас
может появиться в мироздании снова.
А я поэт. Я верую в бессмертье,
Оно не в монументах, не в статьях,
Что мне до них, когда не бьется сердце
И фосфор загорается в костях?..
Мы с вами — очертанья электронов,
Которые взлетают каждый миг,
А новые, все струны наши тронув,
Воссоздают мгновенно нас самих...
Так, значит, я, и ты, и все другие —
Лишь электронный принцип, дорогие,—
Он распадется в нас — и мы умрем,
Он где-нибудь когда-нибудь сойдется,
И «я» опять задышит, засмеется
В беспамятном сознании моем.

Сельвинского стали упрекать в мистике, в уступках
идеализму. Отвечая своим критикам, поэт привел такие
аргументы в защиту своего образа бессмертия.
Вера в бесследное исчезновение человека в мирозда­
нии возникла сравнительно недавно под влиянием ньюто­
новской картины мира. Время показало, что мы живем не
во вселенной Ньютона, а во вселенной Эйнштейна. Между
тем все наши представления об отношении человека и все­
ленной формировались в школьные годы именно по ньюто­
новским нормам. Не пора ли пересмотреть их и на духов­
ном уровне?
По-моему, давно пора!
В русской литературе человек — существо космическое,
неразрывно слитое со всем мирозданием.
Как мир меняется! И как я сам меняюсь!
Лишь именем одним я только называюсь...
Мысль некогда была простым цветком,
Поэма шествовала медленным быком;
А то, что было мною, то, быть может.
Опять растет и мир растений множит.
111

Автор этих строк Николай Заболоцкий вел переписку
с К. Э. Циолковским, внимательно следил за развитием
научной мысли и пришел к тому же выводу, что и поэт
Илья Сельвинский: человек бессмертен, ибо он неотделим
от создавшей его вселенной.
Есть еще одна форма бессмертия, о которой не знали
раньше, неразрушимость наследственной информации
о человеке — генетическое бессмертие.
Мой предок пещерный!

Ты — я,
Я факт твоего бытия.
Мы признаки сходства несем
В иероглифах хромосом,
Где запрограммировал.
ты
Бесчисленных внуков черты...
И пусть, когда няням вручат
Моих пра-пра-пра-правнучат,—
Я буду, как соль, растворим
В бегущих
из разных сторон
В мальчишках и девочках всех
И вкраплен в их игры и смех...
И дней твоей жизни
не счесть,
Пока человечество есть!
(С. Кирсанов)

Генетический код действительно един у всего живого:
у птиц, у животных, у человека. Расшифрован он недавно,
в 60-х годах нашего века, а вот стихотворение Н. Заболоц­
кого «Метаморфозы» написано задолго до его открытия:
«И то, что было мною, то, быть может, сейчас растет и мир
растений множит». Теперь это не только поэтическая ме­
тафора, но и научная аксиома.
Вспомним теперь строки Тютчева:
Не то, что
Не слепок,
В ней есть
В ней есть

мните вы, природа:
не бездушный лик —
душа, в ней есть свобода,
любовь, в ней есть язык...

А поэтическая мысль Фета о звездном огне в чело­
веке, который «сильней и ярче всей вселенной»? Она
сегодня тоже не только метафора. Красная кровь, те­
кущая в наших венах, обязана своим цветом железу, а все
железо, которое есть на земле, по сообщениям астро­
номов, возникло в звездном веществе. Мы и сейчас мо­
112

жем видеть на небе свет тех угасших звезд, которые «тво­
рили» железо для нашей крови. Звезды взорвались
и погасли, а свет от них будет лететь еще миллион
лет.
Наука двадцатого века подтверждает правоту самых
смелых метафор о единстве человека и вселенной. И вот
что удивительно: оказывается, удаляясь от фольклорных
времен по времени, мы еще и приближаемся к ним. Наши
предки верили, что люди — звезды; потом наука открыла
человеку глаза, указав на разницу между ним и вселенной,
но эта же наука в XX веке напоминает человеку о его
сходстве со всем мирозданием.
Академик А Л. Чижевский еще в начале нашего века
напряженно следил за ритмами солнца. Сегодня мы знаем:
солнце пульсирует, у него свои ритмы, подъемы, спады.
Годы активного солнца, как учащенный пульс, не сулят
ничего хорошего. Чижевский еще в детстве чувствовал
на себе ритмы активного и спокойного солнца: пульс солнца
и пульс человека связаны звездной нитью.
Отцом среди своих планет
И за землей следя особо —
Распространяло солнце свет
(Но чувствовалось, что оно поеживалось от озноба)...
И я не мог ни лечь, ни сесть
(По статистическим данным, это происходило со всеми)
Знобило. Тридцать шесть и семь.
Что делать? — все в одной системе!

(С. Кирсанов)

Мы повторяем, как заклинание, что вселенная беско­
нечна, забывая при этом, что человек тоже бесконечен.
Две бесконечности стоят друг друга. Человек космический
уже давно обитает на земле. Это мы с вами.
Может быть, не так безупречен силлогизм из гимнази­
ческого учебника логики, с которым в предсмертной тоске
борется Иван Ильич в повести Л. Толстого:
«Кай — человек, люди смертны, потому Кай смер­
тен».
Холодная логика, всегда ли она права перед теплотой
жизни?
«То был Кай — человек, вообще человек, и это было
совершенно справедливо; но он был не Кай и не вообще
человек, а он всегда был совсем, совсем особенное ото всех
других существо... Разве Кай целовал так руку матери
113

и разве для Кая так шуршал шелк складок платья матери?..
Разве Кай так был влюблен? Разве Кай так мог вести
заседание?»
Конечно, легко упрекнуть Ивана Ильича в неразум­
ности, в субъективности, в трусости, наконец. Но восполь­
зуемся таким же логическим приемом из гимназического
учебника: Иван Ильич — человек; человек не может
примириться с мыслью о бесследном исчезновении в миро­
здании; следовательно, человек бессмертен. Нет, никакого
идеализма за этим не кроется, и нет здесь веры в загробный
мир. Человек бессмертен. Это, если хотите, аксиома для
любого крупного писателя.
Вот как рассказывает Лев Толстой о вере крестья­
нина Набатова, который «унаследовал от предков «твер­
дое», спокойное убеждение, общее всем земледельцам, что
как в мире животных и растений ничто не кончается, а по­
стоянно переделывается из одной формы в другую —
навоз в зерно, зерно в курицу... так и человек не уничто­
жается, но только изменяется...».
Еще древневавилонский богатырь Гильгамеш не хотел
верить в смерть своего друга Энкиду, пока тление не убедило
его в реальности смерти. Вот тогда-то и отправился Гиль­
гамеш за алым цветком бессмертия, дабы воскресить друга.
Удалось ли это Гильгамешу — неизвестно, поскольку в до­
шедших до нас отрывках цветок похищает змей. Купцу
из сказки «Аленький цветочек» повезло больше: он довез
цветок до дома. Удалось воскресить своего друга Лазаря
Христу, удалось «оживить» Зосиму Алеше Карамазову,
«поднимет» своего учителя Ахилла Десницын Лескова пос­
ле трехдневного бдения у гроба.
От Ахиллы исходит бурление жизни и вечное беспо­
койство. В нем одном «тысяча жизней горит», так что
с удивлением восклицает тихий Захария: «Я и не знаю,
как ему умирать?»
«— Я и сам не знаю,— пошутил протопоп,— он есть
само отрицание смерти».
Он самим своим присутствием жизнетворен. Временами
кажется, что Ахилла может воскресить мертвого. Сам
Ахилла в беспредельности своей силы не сомневается и даже
для себя самого, по крайней мере, воскресил мертвого
Туберозова.
Эта сцена поистине потрясающа:
«— Баточка! — взывал полегоньку дьякон, прерывая
114

чтение Евангелия и подходя в ночной тишине к лежащему
перед ним покойнику.— Встань! А?.. При мне одном встань!
Не можешь, лежишь яко трава».
Не таков Ахилла, чтобы смириться со смертью. Как
и положено по его пламенной вере, на третью ночь должен
воскреснуть Туберозов. Тут начинаются чисто магические
богатырские заходы, когда трижды берется герой за дело
и лишь на третий раз победит.
Ахилла начинает свой решительный приступ за час до
полуночи:
«— Слушай, баточка мой, это я тебе в последнее за­
читаю,— и с этим дьякон начал Евангелие от Иоанна.
Он прочел четыре главы и, дочитав до пятой, стал на одном
стихе и, вздохнув, повторил дважды великое обещание:
«Яко грядет час и ныне есть, егда мертвии услышат глас
сына божия и, услышавши, оживут».
И вот на заре желаемое чудо свершилось:
«Ему послышалось, как будто бы над ним что-то стук­
нуло, и почудилось, что будто Савелий сидит с закры­
тым парчою лицом и с Евангелием, которое положили
в его мертвые руки.
Ахилла не оробел, но смутился и, тихо отодвига­
ясь от гроба, приподнялся на колени. И что же? по ме­
ре того, как повергнутый Ахилла восставал, мертвец по
той же мере в его глазах медленно ложился в гроб, не
поддерживая себя руками, занятыми крестом и Еванге­
лием.
Ахилла вскочил и, махая руками, прошептал:
— Мир ти! мир! я тебя тревожу».
Но вот наступил момент единоборства Ахиллы со своей
собственной смертью. Эта смерть у Лескова — подлинный
богатырский поединок.
Перед смертью Ахилла стал кроток. Неукротимая ярость
и физическая сила как бы отлетели от могучего тела, в то
время как сила духа Ахиллы Десницына возрастала до са­
мого момента смерти. Богатырское уханье Ахиллы перед
кончиной потрясло кроткого Захарию. Теперь Ахилла бо­
ролся с «огнелицым», преграждавшим ему путь к вечности.
Боролся и победил, как Иаков, всю ночь проведший в борьбе
с невидимым ему ангелом.
«Ахилла был в агонии и в агонии не столько страшной,
как поражающей: он несколько секунд лежал тихо и, набрав
в себя воздуху, вдруг выпускал его, протяжно издавая звук
115

«у-у-у-х!», причем всякий раз взмахивал руками и припод­
нимался, как будто от чего-то освобождался, будто что-то
скидывал.
Захария смотрел на это, цепенея, а утлые доски кро­
вати все тяжче гнулись и трещали под умирающим Ахил­
лой, и жутко дрожала стена, сквозь которую точно рва­
лась на простор долго сжатая стихийная сила.
— Уж не кончается ли он? — хватился Захария...
но в это самое время Ахилла вскрикнул сквозь сжатые
зубы:
— Кто ты, огнелицый? Дай путь мне!
Захария робко оглянулся и оторопел, огнелицего он
никакого не видал, но ему показалось со страху, что Ахилла,
вылетев сам из себя, здесь же где-то с кем-то боролся
и одолел...»
Если окинуть звездным взором фольклорно-мифологи­
ческие битвы богатырей со смертью, то непременно взгляд
устремится к перспективе ночного неба, где эта битва
«проигрывается» еженощно, ежеутренне и ежевечерне. Вот
встает из-за горизонта поверженный ранее богатырь Орион
с огненным трехзвездным мечом, и приветствует его своей
палицей Геркулес-змееборец. Видимо, раньше, в Вавилоне,
Геркулеса звали Гильгамеш, а Ориона — Энкиду. У нас
Орион — Святогор-богатырь, а Геркулес — Илья Муромец.
В литературе же неисчислимая бездна сюжетов. Продолжив
звездный пунктир от Ориона и Геркулеса до XIX столетия,
увидим, что Орионом — певцом, наставником, хранителем
будут Зосима и Туберозов, а младшие богатыри духа,
мысленно оживившие своих учителей, это Алеша Кара­
мазов и Ахилла Десницын.
XX век в конечном итоге вернулся на новом уровне
к давней мысли: очевидность смерти неочевидна.
Смерти больше нет.
Смерти больше нет.
Больше нет.
Больше нет.
Нет. Нет.
Смерти больше нет.
Есть рассветный воздух,
Узкая заря,
Есть роса на розах,
Струйки янтаря
На коре сосновой.
Камень на песке.
Есть начало новой
116

Клетки в лепестке,
Смерти больше нет...
Смерти больше нет!
Родился кузнечек
Пять минут назад —
Странный человечек,
Зелен и носат:
У него, как зуммер,
Песенка своя
Оттого, что я
Пять минут как умер.
Смерти больше нет!
Смерти больше нет!
Больше нет!
Нет!
(С. Кирсанов)

Есть какая-то тайна в самой устойчивости сюжета о бо­
рении человека со смертью. Будет несправедливо, если,
дойдя до нашего века, мы не вернемся снова к истокам
образа воскресения.
Есть целые ареалы культуры, где «воскресение» не
играет столь значительной роли: Древняя Индия, Китай,
Африка, Америка до Колумба. И здесь проявляется ха­
рактерное отличие христианской цивилизации от этих
культур.
Идея «воскресения», завладевшая сердцами и умами
людей в I веке нашей эры, несет в себе некую тайну, откро­
вение, побудившее к стремительному движению в будущее.
«Бездну заключивый яко мертв зрится»,— пелось в по­
гребальных песнопениях. Если перевести это на современ­
ный язык, хотя неуклюже, но буквально, получится: за­
ключающий в себе бесконечность выглядит как мертвый.
Сам образ вочеловеченной вселенной и даже более, чем
вселенной,— самого творца мира, погребенного, подобно
человеку, и воскресшего, был для человека, может быть,
наиболее верной точкой отсчета для осознания своего ис­
тинного космического значения.
Человеческий разум открыл звездную бездну. Но как
«заключить» ее? Какими шагами измерить? Каково место
человека в бесконечной вселенной и каково отношение
конечной человеческой жизни к бесконечности мироздания?
Парадокс заключался в том, что на многие из этих
вопросов ответ был дан уже в I веке. «Царство божие
внутри нас есть». Царство божие, то есть вселенная и даже
больше, чем вселенная,— все без остатка заключено в душе
117

человека. Готторпский глобус — планетарий, привезенный
Петром I в Россию, открывал взору вселенную, но далеко
не всю. Русская литература на протяжении трех столетий
ищет какой-то другой образ мира, где человек и вселенная
находятся в несколько иных, более теплых отношениях,
где на уровнях макро- и микромира между космосом и че­
ловеком существует тонкая неразрушимая связь.
Поединок со смертью, начатый в I веке, пока что
далеко не закончен.
Обсерватория,

с утра
Раздвинув купол за работой.
Атеистична и мудра,
Как утренний собор Петра,
Сияла свежей позолотой...
Как божье око,
телескоп
Плыл в облака
навстречу зною,
Следя из трав и лепестков
За вифлеемскою звездою.
Здесь не хватало
и волхвов,
И кафедрального хорала,
Волов,
апостольских голов.
Слепцов, Христа,
и твердых слов:
«Возьми свой одр!» —
здесь не хватало.
(С. Кирсанов)

- ’’ /'л

? А А ■' V

$

а•

зч,

ъу

ХРУСТАЛЬНЫЙ
ГЛОБУС
R
*
I_ *
®Бразот>а.ло'сь

во .мне»как Спираль,
опенок лазуви
УВИДЕЛ В НЕБЕ, А

не

V
"*

*4-.

&

Г
4

$ X
?"
СЮ" у

5

!♦

I
я

'Л
ч
-1
п

.<
& *

13

ы

з

„ Л?Лм ?
„
ЛЕЯЯЬ?.
£
£ • сасЫВАЛ
£ 5МЯМУлоМЬ
•А . ля, СКВОЗЬ 2ИЕМЯ: 1
кзСДЕЛЯЛСЯ СФГ 3
%р*ю шэгаочитоЫ
Л'ЛЯДЯЩЕИ НА. ЦЕНЪл
лахоАЯ вхе:М.дрдх
.ащукь кто жу Мезге Л \
4 Точно ЭСОСТ0ЧХ2. СПЕЛОЙ
персика былоь© Л4ме

31аБЕЗ

Ь,тыу1 воьсвм-зедиак^

Готторпский глобус, привезенный Петром I в Россию,
ставший прообразом нынешних планетариев, напоминает
мне чрево кита, проглотившего вместе с Ионой все челове­
чество.
Мы говорим: вот как устроена вселенная — вы, люди,
ничтожнейшие пылинки в бесконечном мироздании. Но
это ложь, хотя и непреднамеренная.
Готторпский купол не может показать, как весь человек
на уровне тех самых микрочастиц, о которых писал Илья
Сельвинский, связан, согласован со всей бесконечностью.
Называется такая согласованность антропным принципом.
Он открыт и сформулирован недавно в космологии, но для
литературы эта истина была аксиомой.
Никогда Достоевский и Лев Толстой не принимали гот­
торпский, механистический образ мира. Они всегда ощуща­
ли тончайшую диалектическую связь между конечной чело­
веческой жизнью и бесконечным бытием космоса. Внутрен­
ний мир человека — его душа. Внешний мир — вся вселен­
ная. Таков противостоящий темному готторпскому глобусу
сияющий глобус Пьера.
Пьер Безухов видит во сне хрустальный глобус:
«Глобус этот был живой, колеблющийся шар, не имею­
щий размеров. Вся поверхность шара состояла из капель,
плотно сжатых между собой. И капли эти все двигались,
перемещались и то сливались из нескольких в одну, то из
одной разделялись на многие. Каждая капля стреми­
лась разлиться, захватить наибольшее пространство, но
другие, стремясь к тому же, сжимали ее, иногда уничтожа­
ли, иногда сливались с нею... В середине Бог, и каждая кап­
ля стремится расшириться, чтобы в наибольших разме­
рах отражать его. И растет, и сжимается, и уничтожа­
ется на поверхности, уходит в глубину и опять всплы­
вает».
120

«ВОЖЖИ БОГОРОДИЦЫ»
Чтобы увидеть такую вселенную, надо подняться на вы­
соту, глянуть сквозь бесконечность. Округлость земли видна
из космоса. Ныне мы всю вселенную видим как некую сияю­
щую сферу, расходящуюся от центра.
Небесные перспективы пронизывают все пространство
романа «Война и мир». Бесконечные перспективы, пейзажи
и панорамы битв даны с высоты полета, словно писатель
не раз облетал нашу планету на космическом корабле.
И все-таки наиболее ценен для Льва Толстого взгляд
не с высоты, а в высоту полета. Там, в бесконечно голубом
небе, тает взор Андрея Болконского под Аустерлицем, а
позднее взгляд Левина среди русских полей. Там, в беско­
нечности, все спокойно, хорошо, упорядоченно, совсем не так
как здесь, на земле.
Все это неоднократно было замечено и даже передано
вдохновенным взором кинооператоров, снимавших с верто­
лета и Аустерлиц, и мысленный полет Наташи Ростовой,
а уж чего проще направить кинокамеру ввысь, вслед за
взором Болконского или Левина. Но куда труднее кино­
оператору и режиссеру показать мироздание со стороны —
взглядом Пьера Безухова, видящего сквозь дрему глобус,
состоящий из множества капель (душ), каждая из которых
стремится к центру, и все при этом едины. Так устроено
мироздание, слышит Пьер голос учителя-француза.
И все-таки как же оно устроено?
На экране сквозь туман видны какие-то капельные
структуры, сливающиеся в шар, источающие сияние, и ни­
чего другого. Это слишком бедно для хрустального глобуса,
который разрешил в сознании Пьера загадку мироздания.
Не приходится винить оператора. То, что видел Пьер, мож­
но увидеть только мысленным взором — это неизобразимо в
трехмерном мире, но зато вполне геометрически представ­
ляемо.
Пьер увидел, вернее сказать, «прозрел» тот облик миро­
здания, который был запретен для человечества со времен
великой инквизиции до... трудно сказать, до какого именно
времени.
«Вселенная есть сфера, где центр везде, а радиус беско­
нечен»,— так сказал Николай Кузанский об этой модели
мира. О ней рассказал Борхес в лаконичном эссе «Сфера
Паскаля»:
121

«Природа — это бесконечная сфера, центр которой
везде, а окружность нигде»1.
Кто внимательно следил за космологическими моделями
древних в предшествующих главах (чаша Джемшид, ларец
Кощея), сразу заметит, что сфера Паскаля, или глобус
Пьера, есть еще одно художественное воплощение все той же
мысли. Капли, стремящиеся к слиянию с центром, и центр,
устремленный во все,— это очень похоже на монады Лейб­
ница, центры Николая Кузанского или «точку Алеф» Борхе­
са. Это похоже на миры Джордано Бруно, за которые он
был сожжен, похоже на трансформированные эйдосы Пла­
тона или пифагорийские праструктуры, блистательно запе­
чатленные в философии неоплатоников и Парменида.
Но у Толстого это не точки, не монады, не эйдосы, а
люди, вернее их души. Вот почему смеется Пьер над солда­
том, охраняющим его с винтовкой у двери сарая: «Он хочет
запереть меня, мою бесконечную душу...» Вот что последо­
вало за видением хрустального глобуса.
Стремление капель к всемирному слиянию, их готовность
вместить весь мир — это любовь, сострадание друг к другу.
Любовь как полное понимание всего живого перешла от
Платона Каратаева к Пьеру, а от Пьера должна распростра­
ниться на всех людей. Он стал одним из бесчисленных цент­
ров мира, то есть стал миром.
Совсем не так банален эпиграф романа о необходимости
единения всех хороших людей. Слово «сопрягать»», услы­
шанное Пьером во втором «вещем» сне, не случайно сочета­
ется со словом «запрягать». Запрягать надо — сопрягать на­
до. Все, что сопрягает, есть мир; центры — капли, не стремя­
щиеся к сопряжению,— это состояние войны, вражды.
Вражда и отчужденность среди людей. Достаточно вспом­
нить, с каким сарказмом смотрел на звезды Печорин, чтобы
понять, что представляет собою чувство, противоположное
«сопряжению».
Вероятно, не без влияния космологии Толстого строил
позднее Владимир Соловьев свою метафизику, где ньюто­
новская сила притяжения получила наименование «любовь»,
а сила отталкивания стала именоваться «враждой».
Война и мир, сопряжение и распад, притяжение и оттал­
кивание — вот две силы, вернее, два состояния одной косми­
ческой силы, периодически захлестывающие души героев
Толстого. От состояния всеобщей любви (влюбленность в
1 Борхес X. Л. Проза разных лет. М., 1984, с. 202.
122

Наташу и во всю вселенную, всепрощающая и все вмещаю­
щая космическая любовь в час смерти Болконского) до той
же всеобщей вражды и отчужденности (его разрыв с Ната­
шей, ненависть и призыв расстреливать пленных перед
Бородинским боем). Пьеру такие переходы не свойственны,
он, как и Наташа, по природе всемирен. Ярость против
Анатоля или Элен, воображаемое убийство Наполеона но­
сят поверхностный характер, не затрагивая глубины духа.
Доброта Пьера — естественное состояние его души.
Любовь Андрея Болконского — это какой-то последний
душевный всплеск, это на грани жизни и смерти: вместе с
любовью и душа отлетела. Андрей пребывает скорее в сфере
Паскаля, где множество душевных центров — всего лишь
точки. В нем живет суровый геометр — родитель: «Изволь
видеть, душа моя, сии треугольники подобны». Он в этой
сфере до самой смерти, пока не вывернулась она и не опро­
кинулась в его душу всем миром, и вместила комната всех,
кого знал и видел князь Андрей.
Пьер «увидел» хрустальный глобус со стороны, то есть
вышел за пределы видимого, зримого космоса еще при жиз­
ни. С ним произошел коперниковский переворот. До Копер­
ника люди пребывали в центре мира, а тут мироздание
вывернулось наизнанку, центр стал периферией — множест­
вом миров вокруг «центра солнца». Именно о таком копер­
никовском перевороте говорит Толстой в финале романа:
«С тех пор, как найден и доказан закон Коперника, одно
признание того, что движется не солнце, а земля, уничтожи­
ло всю космографию древних...
Как для астрономии трудность признания движений зем­
ли состояла в том, чтобы отказаться от непосредственного
чувства неподвижности земли и такого же чувства неподвиж­
ности планет, так и для истории трудность признания под­
чинения личности законам пространства, времени и причин
состоит в том, чтобы отказаться от непосредственного
чувства независимости своей личности».
Принято считать, что Л. Толстой скептически относился
к науке. На самом же деле этот скептицизм распространялся
лишь на науку его времени — XIX и начала XX века. Эта
наука занималась, по мнению Л. Толстого, «второстепенны­
ми» проблемами. Главный вопрос — о смысле человеческой
жизни на земле и о месте человека в мироздании, вернее —
отношении человека и мироздания.
Здесь Толстой, если надо, прибегал к интегральному и
дифференциальному исчислению.
123

Отношение единицы к бесконечности — это отношение
Болконского к миру в момент смерти. Он видел всех и не
мог любить одного. Отношение единицы к единому — это
нечто другое. Это Пьер Безухов. Для Болконского мир рас­
падался на бесконечное множество людей, каждый из кото­
рых в конечном итоге был Андрею неинтересен. Пьер в
Наташе, в Андрее, в Платоне Каратаеве и даже в собаке,
застреленной солдатом, видел весь мир. Все происходящее с
миром происходило с ним. Андрей видит бесчисленное
множество солдат — «мясо для пушек». Он полон сочувст­
вия, сострадания к ним, но это не его. Пьер видит одного
Платона, но в нем весь мир, и это его.
«Коперниковский переворот» произошел с Пьером, мо­
жет быть, в самый момент рождения. Андрей рожден в кос­
мосе Птолемея. Он сам — центр, мир — лишь периферия.
Это вовсе не означает, что Андрей плох, а Пьер хорош.
Просто один человек — «война» (не в бытовом или исто­
рическом, а в духовном смысле), другой — человек —
«мир».
Между Пьером и Андреем возникает в какой-то момент
диалог о строении мира. Пьер пытается объяснить Андрею
свое ощущение единства всего сущего, живого и мертвого,
некую лестницу восхождений от минерала до ангела. Андрей
деликатно прерывает: знаю, это философия Гердера. Для
него это только философия: монады Лейбница, сфера Паска­
ля; для Пьера это душевный опыт.
И все же у двух расходящихся сторон угла есть точка
схождения: смерть и любовь. В любви к Наташе и в смерти
Андрею открывается «сопряжение» мира. Здесь в точке
«Алеф» Пьер, Андрей, Наташа, Платон Каратаев, Куту­
зов — все чувствуют единение. Нечто большее, чем сумма
воль, это — «на земле мир и в человецех благоволение».
Нечто сродни чувству Наташи в момент чтения манифеста
в церкви и моления «миром».
Ощущение схождения двух сторон расходящегося угла
в единой точке очень хорошо передано в «Исповеди» Тол­
стого, где он очень точно передает дискомфорт невесомости
в своем сонном полете, чувствуя себя как-то очень неудобно
в бесконечном пространстве мироздания, подвешенным на
каких-то помочах, пока не появилось чувство центра, откуда
эти помочи исходят. Этот центр, пронизывающий все,
увидел Пьер в хрустальном глобусе, чтобы, очнувшись от
сна, ощутить его в глубине своей души, как бы вернувшись
из заоблачной выси.
124

Так Толстой объяснял в «Исповеди» свой сон тоже ведь
после пробуждения и тоже переместив сей центр из меж­
звездных высей в глубины сердца. Центр мироздания отра­
жается в каждой хрустальной капле, в каждой душе. Это
хрустальное отражение есть любовь.
Если бы это была философия Толстого, мы упрекнули
бы его в отсутствии диалектики «притяжения и отталкива­
ния», «вражды и любви». Но никакой философии Толстого,
никакого толстовства для самого писателя не существовало.
Он просто говорил о своем ощущении жизни, о состоянии
души, которое считал правильным. Он не отрицал «вражду
и отталкивание», как Пьер и Кутузов не отрицали очевид­
ность войны и даже по мере сил и возможностей участвовали
в ней, но они не хотели принять это состояние как свое.
Война — это чужое, мир — это свое. Хрустальному глобусу
Пьера предшествует в романе Толстого глобус-мячик, кото­
рым на портрете играет наследник Наполеона. Мир войны
с тысячами случайностей, действительно напоминающий иг­
ру в бильбоке. Глобус — мяч и глобус — хрустальный
шар — два образа мира. Образ слепца и зрячего, гуттапер­
чевой тьмы и хрустального света. Мир, послушный каприз­
ной воле одного, и мир неслиянных, но единых воль.
Вожжи-помочи, на которых Толстой во сне ощутил
чувство прочного единства в «Исповеди», в романе «Война и
мир» еще в руках «капризного ребенка» — Наполеона.
Что управляет миром? Этот вопрос, повторяемый не­
однократно, в конце романа в самом себе находит ответ.
Миром управляет весь мир. А когда мир един, управляют
любовь и мир, противостоящие состоянию вражды и войны.
Художественная убедительность и цельность такого
космоса не требует доказательств. Хрустальный глобус жи­
вет, действует, существует как некий живой кристалл, голо­
грамма, вобравшая в себя структуру романа и космоса Льва
Толстого.
И все же отношение между землей и космосом, между
неким «центром» и отдельными каплями глобуса непонятно
автору романа «Война и мир». Окидывая взглядом
с высоты «перемещения народов с запада на восток» и «об­
ратную волну» с востока на запад, Толстой уверен в одном:
само это перемещение — война — не планировалось людьми
и не может быть их человеческой волей. Люди хотят мира,
а на земле война.
Перебирая, как в колоде карты, всевозможные причины:
мировая воля, мировой разум, экономические законы, воля
125

одного гения,— Толстой опровергает поочередно все. Лишь
некое уподобление пчелиному улью и муравейнику, где
никто не управляет, а порядок единый, кажется автору
правдоподобным. Каждая пчела в отдельности не знает о
едином пчелином миропорядке улья, тем не менее она ему
служит.
Человек, в отличие от пчелы, «посвящен» в единый план
своего космического улья. Это «сопряжение» всего благора­
зумного, человеческого, как понимал Пьер Безухов. Позднее
план «сопряжения» расширится в душе Толстого до всемир­
ной любви ко всем людям, ко всему живому.
«Светлые паутинки — вожжи богородицы», которыми
соединены люди в вещем сне Николеньки, сына Андрея
Болконского, со временем соединятся в едином «центре»
хрустального глобуса, где-то там, в космосе. Станут прочной
опорой для Толстого в его космическом зависании над
бездной (сон из «Исповеди»). Натяжение «космических
вожжей» — чувство любви — это и направление движения,
и само движение. Толстой любил такие простые сравнения,
как опытный всадник, любитель верховой езды и как
крестьянин, идущий за плугом.
Всё вы написали правильно, скажет он Репину о его кар­
тине «Толстой на пашне», только вот вожжи дать в руки
забыли.
Нехитрая почти «крестьянская» космогония Толстого в
глубине своей была не проста, как и всякая народная муд­
рость, проверенная тысячелетиями. Небесные «вожжи бого­
родицы» он ощущал как некий внутренний закон пчелиного
роя, формирующий соты мировой жизни.
Умирать надо, как умирают деревья, без стонов и плача
(«Три смерти»). Но и жизни можно и нужно учиться у
вековых деревьев (дуб Андрея Болконского)
Но где же в таком случае космос, возвышающийся над
всем, даже над природой? Его холодное дыхание проникает
в душу Левина и Болконского с небесной высоты. Там
слишком все спокойно и уравновешено, и туда писатель
стремится душой.
Оттуда, с той высоты, часто ведется повествование. Тот
суд не похож на суд земной. «Мне отмщенье, и аз воздам» —
эпиграф к «Анне Карениной». Это не всепрощение, а нечто
большее. Здесь понимание космической перспективы зем­
ных событий. Земными мерками нельзя измерить дела
людей — вот единственная мораль в пределах «Войны и
мира». Для деяний людей масштаба Левина и Андрея
126

Болконского нужна бесконечная небесная перспектива, поэ­
тому в финале «Войны и мира» чуждающийся космологи­
ческих представлений писатель вспоминает о Копернике и
Птолемее. Но Толстой очень своеобразно истолковывает
Коперника. Коперник произвел переворот на небе, «не
передвинув ни одной звезды» или планеты. Он просто изме­
нил взгляд людей на их местоположение во вселенной. Люди
думали, что земля в центре мира, а она где-то далеко с краю.
Так и в нравственном мире. Человек должен уступить.
«Птолемеевский» эгоцентризм должен смениться «коперни­
ковским» альтруизмом.
Казалось бы, победил Коперник, но если вдуматься в
космологический смысл толстовской метафоры, то все на­
оборот.
Толстой низводит Коперника и Птолемея на землю, а
космологию превращает в этику. И это не просто художест­
венный прием, а основополагающий принцип Толстого. Для
него, как для первых христиан, нет никакой космологии вне
этики. Такова ведь и эстетика самого Нового Завета.
В своем переводе четвероевангелия Толстой полностью
устраняет все, что выходит за грани этики.
Его книга «Царство божие внутри нас» более последо­
вательна в пафосе низведения небес на землю, чем даже само
Евангелие. Толстому совершенно непонятна «космологи­
ческая» природа обряда и ритуала. Он ее не слышит и не
видит, затыкает уши и закрывает глаза не только в храме, но
даже на вагнеровской опере, где музыка дышит метафизи­
ческой глубиной.
Что же, Толстой в зрелые годы и особенно в старости
потерял эстетическое чутье? Нет, эстетика космоса глубоко
ощущалась Толстым. Каким громадным смыслом снизошло,
спустилось к солдатам, сидящим у костра, небо, усыпанное
звездами. Звездное небо перед битвой напоминало человеку
о той высоте и о том величии, которых он достоин, с которы­
ми соизмерим.
В конечном итоге Толстой так и не уступил Копернику
землю как один из важнейших центров вселенной. Знаме­
нитая запись в дневнике о том, что земля «не юдоль скорби»,
а один из прекраснейших миров, где происходит нечто
чрезвычайно важное для всего мироздания, передает в сжа­
том виде все своеобразие его этической космологии.
Сегодня, когда мы знаем о необитаемости громадного
числа миров в нашей галактике и об уникальности не только
человеческой, но даже органической жизни в солнечной сис­
127

теме, правота Толстого становится совершенно неоспоримой.
По-новому звучит его призыв к неприкосновенности всего
живого, принцип, развитый позднее Альбертом Швейцером
в этике «благоговения перед жизнью».
В отличие от своего наиболее яркого оппонента Федоро­
ва Толстой и смерть не считал абсолютным злом, поскольку
умирание — такой же закон «вечной жизни» как и рожде­
ние. Он, устранивший из Евангелия воскресение Христа
как нечто чуждое законам земной жизни, написал роман
«Воскресение», где небесное чудо должно превратиться в чу­
до нравственное — моральное возрождение или возвраще­
ние человека к жизни всемирной, то есть всечеловеческой,
что для Толстого одно и то же.
О полемике Толстого с Федоровым писали многие, и
можно было бы к этому вопросу не возвращаться, если бы
не одна странность. Все пишущие об этом диалоге почему-то
обходят стороной космологическую природу спора. Для Фе­
дорова космос — арена деятельности человека, заселяющего
в будущем дальние миры толпами «воскрешенных» отцов.
Часто приводят доклад Толстого в психологическом об­
ществе, где Толстой разъяснял ученым мужам эту идею
Федорова. Обычно разговор прерывается пошлым смехом
московской профессуры. Но не аргумент же для Толстого
утробный хохот жрецов науки, ложность которой для него
была очевидна.
Толстой не смеялся над Федоровым, но он страшился
чисто земной космологии, где небо в будущем целиком
отдавалось во власть людям, в то время как хозяйничанье
людей на земле, варварское истребление природы были
столь очевидны. Те самые массы народов, которые Федоров
дерзновенно выводил с земли в космос, перемещались в
финале романа «Война и мир», бессмысленно денно и
нощно убивали друг друга. Пока только на земле.
Казалось бы, Толстой, всей душой открытый роевому на­
чалу, должен был приветствовать «общее дело» всемирного
воскресения, но писатель вовсе не считал воскрешение отцов
целью. В самом желании воскреснуть он видел эгоисти­
ческую извращенность. Автор «Трех смертей» и «Смерти
Ивана Ильича», в будущем столь величественно ушедший из
жизни, конечно, не мог смириться с каким-то. унизительным
промышленным воскрешением, осуществляемым целыми ар­
миями, мобилизованными для столь «не божьего» дела.
Раньше многих Толстой почувствовал землю как единую
планету. В «Войне и мире» он, естественно, не мог принять
128

мессианскую концепцию Федорова, где воскресение превра­
щалось в чисто русскую идею, щедро даруемую народам.
Вот в каком смысле в этике Толстой оставался Птолеме­
ем. В центре мироздания — человечество. В этику вмещает­
ся вся космология. Отношение человека к человеку — это
и есть отношение человека к богу. Пожалуй, Толстой даже
слишком абсолютизировал эту мысль. Богом Толстой считал
некую величину, не вмещаемую человеческим сердцем и
(что его отличает от Достоевского) измеримую и познавае­
мую разумом.
Космическая важность происходящего на земле была для
Толстого слишком существенна, чтобы перенести место дей­
ствия человеческой эпопеи (трагизм Толстой отрицал) в
космос.
Разумеется, взгляды и оценки писателя, менялись в
течение долгой, духовно переполненной жизни. Если автору
«Анны Карениной» самым важным казалось происходящее
между двумя любящими людьми, то, для создателя «Воскре­
сения» это стало в конечном счете так же несущественно,
как для Катерины Масловой и Нехлюдова в финале романа.
«Коперниковский переворот» завершился у Толстого пол­
ным отрицанием личной, «эгоистической» любви. В романе
«Война и мир» Толстому удалось достичь не пошлой «золо­
той середины», а великого «золотого сочения», то есть пра­
вильного соотношения в той великой дроби, предложенной
им самим, где в числителе единицы — весь мир, все люди, а
в знаменателе — личность. Это отношение единицы к едино­
му включает и личную любовь, и все человечество.
В хрустальном глобусе Пьера капли и центр соотнесены
именно таким образом, по-тютчевски: «Все во мне, и я во
всем».
В поздний период личность-единица была принесена в
жертву «единому» миру. Можно и должно усомниться в
правоте такого опрощения мира. Глобус Пьера как бы помут­
нел, перестал светиться. Зачем нужны капли, если все дело в
центре? И где отражаться центру, если нет тех хрусталь­
ных капель?
Космос романа «Война и мир» — такое же уникальное и
величественное строение, как космос «Божественной коме­
дии» Данте и «Фауста» Гёте. Без космологии хрустального
глобуса нет романа. Это нечто вроде хрустального ларца, в
который спрятана смерть Кощея. Здесь все во всем —
великий принцип синергетической двойной спирали, рас­
ходящейся от центра и одновременно сходящейся к нему.
5 К. Кедров

129

Толстой отверг позднее федоровскую космологию пере­
устройства мира и космоса, поскольку, как и Пьер, он считал,
что мир намного совершеннее своего творения — человека.
Во вселенской школе он был скорее учеником, «мальчиком,
собирающим камешки на берегу океана», чем учителем.
Толстой отрицал индустриальное воскресение Федорова
еще и потому, что в самой смерти он видел мудрый закон
продолжения жизни вселенской, общекосмической. Осознав
и пережив «арзамасский ужас» смерти, Толстой пришел к
выводу, что смерть — это зло для временной, личной жизни.
Для жизни вселенской, вечной, всемирной она есть несом­
ненное благо. Он был благодарен Шопенгауэру за то, что тот
заставил задуматься «о смысле смерти». Это не значит, что
Толстой «любил смерть» в обычном житейском смысле этого
слова. Запись в дневнике о «единственном грехе» — жела­
ние смерти — вовсе не означает, что Толстой действительно
хотел умереть. Дневник его личного врача Маковицкого
говорит о нормальном, вполне естественном стремлении
Толстого к жизни. Но кроме жизни личной, индивидуаль­
ной была еще жизнь «божески-всемирная», тютчевская.
К ней Толстой был причастен отнюдь не на миг, а на всю
жизнь. В споре с Федоровым Толстой отрицал воскресение,
зато в споре с Фетом он защищал идею вечной космической
жизни.
Окинув общим взором космос Толстого в «Войне и ми­
ре», мы видим вселенную с неким незримым центром, кото­
рый в равной мере и в небе, и в душе каждого человека.
Земля — это один из важнейших уголков мироздания, где
происходят важнейшие космические события. Личное, мимо­
летное бытие человека при всей своей значимости — лишь
отблеск вечной, всемирной жизни, где прошлое, будущее и
настоящее существуют всегда. «Трудно представить веч­
ность... Почему же? — отвечает Наташа.— Вчера было,
сегодня есть, завтра будет...» В момент смерти душа челове­
ка переполняется светом этой всемирной жизни, вмещает в
себя весь видимый мир и теряет интерес к индивидуальной,
«личной» любви. Зато всемирная любовь, жизнь и смерть
для других озаряет человека вселенским смыслом, открыва­
ет ему здесь, на земле, важнейший закон — тайну всего
зримого и незримого, видимого и невидимого мироздания.
Разумеется, это лишь общие очертания мира Толстого,
где жизнь каждого человека сплетена прозрачными паутин­
ными нитями со всеми людьми, а через них со всей вселен­
ной.
130

«МНОГООЧИТАЯ СФЕРА» АНДРЕЯ БЕЛОГО

Андрей Белый — один из первых прозаиков XX века,
пишущий после выхода теории относительности. Его поэти­
ка немыслима без новой космологии. Теософская космология
Рудольфа Штайнера строилась еще в ньютоновском мире,
поэтому она была решительно изгнана из «Москвы» и
«Петербурга». Космос этих романов зиждется на прочном
фундаменте четырехмерного континуума Эйнштейна и Мин­
ковского.
В отличие от космоса Ньютона, где все материальные
реалии, в принципе, можно увидеть глазом, в крайнем слу­
чае через телескоп или микроскоп, в мире Эйнштейна все,
что мы видим, «неправильно». Человеческий глаз «не ви­
дит» четырехмерия. Мы не различаем взором и, в принципе,
не можем видеть, каким именно образом искривлено наше
трехмерное пространство. Еще Иван Карамазов и Кириллов
в «Бесах» возмущались ограниченностью человеческого зре­
ния, видящего лишь три измерения.
Для Андрея Белого это обстоятельство особой важности.
Его художественное зрение рвется к иной реальности. Вот
почему он прибегает к весьма распространенной метафоре
искривленного пространства — к сияющей сфере.
В живописи начала века «сферичность», искривленность
земного изображения стала общепринятой условностью,
приближающей наше зрение к невидимому.
К этому приему, сознательно его декларируя, прибегал, в
частности, Петров-Водкин.
Андрей Белый в книге «Мастерство Гоголя» утверждал,
что автор «Невского проспекта» видел мир сферически
искривленным. В доказательство приводится то место из
«Невского проспекта», где дыбится мостовая и дома опроки­
дываются на прохожих.
Прав или не прав Белый, наделяя Гоголя таким зрением,
но все пространство «Москвы» и «Петербурга» выстроено
сферично. Любая плоскость, любой объем оживают в глазах
профессора математики — главного героя «Москвы». Петер­
бургский мир сенатора, наоборот, подчеркнуто плоский или
кубический. Глава о Петербурге в романе так и названа:
«Квадраты, параллелепипеды, кубы». Наступает момент
битвы кубов со сферой. Сенатору захотелось вернуть миру
былую определенность:
«Глядя мечтательно в ту бескрайность туманов, государ­
ственный человек из черного куба кареты вдруг расширился
5*

131

во все стороны и над ней воспарил; и ему захотелось, чтоб
вперед пролетала карета, чтобы проспекты летели навстре­
чу — за проспектом проспект, чтобы вся сферическая по­
верхность планеты оказалась охваченной, как змеиными
кольцами, черновато-серыми домовыми кубами; чтобы вся,
проспектами притиснутая земля, в линейном космическом
беге пересекла бы необъятность прямолинейным законом;
чтобы сеть параллельных проспектов, пересеченная сетью
проспектов, в мировые бы ширилась бездны плоскостями
квадратов и кубов; по квадрату на обывателя, чтобы...
чтобы...
После линии всех симметричностей успокаивала его
фигура — квадрат».
Его нереальность, неестественность именно в этой раб­
ской прикованности к ограниченному зрению. Лишь в мо­
мент взрыва, когда все разлетается, искривляется, убегает,
этот мир приобретает истинную реальность.
В космологии А. Эйнштейна даны разные модели нашей
вселенной. Одна из них — сфера1.
Надо ли говорить, до какой степени она соответствует
всей композиции в зрительной перспективе «Москвы»:
« —Ассимптота — черта...
Концом зонтика ткнул.
...приближающаяся к гиперболе...
Руки развел он:
...и не совпадающая... Меж обоими грань: грань миров:
мира нашего и... и... искал выражения — гиперболи­
ческого...»
Эту сферу всегда видел мысленным взором профессор и,
как ни странно, интуитивно прозревала дочь Мандро Лизаша. Туда вдруг выворачивалась комнатушка, и все было про­
низано и заполнено ее светом.
«Что же делать: «оттуда» жила.
Здесь влачилась русалкой больною. Немела порой; и —
разыгрывалось, что идет коридором, во тьме; все скорее,
скорее, скорее — спешила, летела; и чувствовала — коридор
расширяется в ней, оказавшись распахнутым телом, вернее
распахом сплошным ощущений телесных, как бы отстающих
от мысли, как стены ее замыкающих комнат; и переживала
мандровской квартирою тело.
Отсюда в мыслях — бежала, бежала, бежала, бежала.
1 В конечном итоге Эйнштейн остановился на этой модели расширяю­
щейся вселенной, предложенной русским космологом Фридманом.

132

И — знала: сидит; все же бежала: в прозаривание,
из которого били лучи; точно солнце всходило; спешила к
восходу: понять, допонять; будто «я» разрывалося, став
сквозняками мандровской квартиры; «оттуда» блистало ей
солнце, составленное из субстанции «я», обретающих ©смыс­
лы в «мы», составляющих солнечный шар.
Этот солнечный шар называла она своей родиной...
— Лизаша, вы здесь? — выходила из двери мадам Бу­
леву. И огромная сфера сжималась до точки... (курсив
мой.— К. К.).
Так сознаньем вы вернуться из мандровской кварти­
ры умела... но стоило сделать движение — сфера сжималась
до точки: до нового выпрыга».
Сфера, видимая в мечтах Лизаши, как раз и была реаль­
ной картиной мира, в то время как обыденное, бытовое
зрение давало хаотичный мир крыш, заборов, стен домишек,
являющихся здесь как бы последней инстанцией бытия.
Ослепление профессора приобретает такой же символи­
ческий смысл, как взрыв бомбы в «Петербурге». Профессора
хотят лишить вселенского видения. Даже сферическая фор­
ма глаза становится символом устремленности зрения за
пределы, но разрушение этой живой сферы не дает резуль­
тата. Мысленным взором ослепленный Коробкин видит все
тот же сферический четырехмерный мир.
В романах А. Белого, как и в живописи Петрова-Водкина,
сферическая искривленность обычного пространства стала и
символом еще неизведанных возможностей человека, выво­
рачивающегося, прорывающегося к невидимой ранее реаль­
ности мироздания.
Теперь о времени. Оно также «другое»: взрывы, толчки,
ритмические перебои сплошного речевого потока создают
некую мерцающую непрерывность. Здесь нет повествова­
тельной протяженности, все внезапно появляется, внезапно
исчезает. Это время пульсирующих точек на поверхности
расширяющейся сферы.
Нуль времени, нуль пространства — реальности вселен­
ной, ранее неизвестные, расширяющееся и сжимающееся
время — все это и раньше было в искусстве. Один миг вхож­
дения острия копья в рану описан у Гомера плавным повест­
вованием на полстраницы, или мгновение, вмещающее веч­
ность, о котором так вдохновенно говорит Мышкин. Но у
Андрея Белого это уже не символ, не условный прием,
а сама структура повествования. Все видение автора таково.
Андрей Белый дарит нам новое, более тонкое видение
133

пространства и времени, максимально приближенное к все­
ленной Эйнштейна.
Если привести к знаменателю то, что искал и нашел
Белый в этой сфере, то будет несомненна победа художника,
открывшего множество степеней доселе неведомой свободы
парения в новом космосе.
В расширяющейся сфере условны понятия верха и низа,
и М. Бахтин достаточно полно поведал нам, сколь широко
пользовалось и пользуется искусство приемом невесомости,
где верх и низ относительные явления. Попросту говоря —
их нет, ты идешь по небу.
Гораздо реже искусство прикасалось к незыблемым по­
нятиям «внутреннего» и «внешнего», хотя еще в древне­
египетской «Изумрудной скрижали» Гермеса Трисмегиста
говорилось: что внизу — вверху. Даже относительность вер­
ха и низа все же воспринималась нами скорее как сказка,
когда Циолковский рассказывал о невесомости в «Грезах о
земле и небе». Заметим — в грезах. Даже сам ученый
верит в эту реальность с трудом, что же касается относитель­
ности внутреннего и внешнего, то на них Циолковский даже
и не замахнулся.
А между тем как есть во вселенной области невесомости,
где нет верха и низа, так есть области черных дыр, мыслен­
ный подлет к которым смоделирован в знаменитой сфере
Шварцшильда. Так вот, подлетая мысленно к черным
дырам, чье существование также предсказано теорией отно­
сительности, мы окажемся в точке, где «векторы» внутрен­
него и внешнего станут такими же относительными, как верх
и низ в невесомости. Небо — внутренности, а внутрен­
ности — небо.
Андрей Белый смоделировал такое выворачивание
дважды в «Записках мечтателей», выпущенных издатель­
ством «Алконост» в 1919 году.
«Если бы мы вдруг сумели вывернуться наизнанку,
увидели б мы вместо мира собственной природы: всеазию
или фантазию, а вместо органов (печени, селезенки и почек)
почувствовали Венеру, Юпитер: планеты — суть органы».
«Я был над собой, под собой; в точке прежнего «я» —
образовалась дыра».
«Образовалась во мне как... спираль: мои думы; ...закинь
в этот миг свою голову я, не оттенок лазури я видел бы в
небе, а грозный и черный пролом... пролом меня всасывал
(я умирал в ежедневных мучениях); был он отверстием в
правду вещей... становился он синею сферою... тянул меня —
134

сквозь меня; из себя самого излетал я кипением жизни; и
делался сферою; многоочито глядящий на центр, находя в
нем дрожащую кожу мою; точно косточка сочного персика
было мне тело мое: я — без кожи, разлитый во всем,—
Зодиак».
Это уже более подробное описание из «Воспоминаний о
Блоке», изданных в 1922 году.
О том, что произошло у вершины пирамиды, Андрей
Белый рассказал также в своих «Воспоминаниях»
(1910—1912 гг.), опубликованных в томе 27—28-м «Лите­
ратурного наследства» (М., 1937).
В нескольких ступенях от вершины в момент подъема
Андрей Белый увидел и почувствовал то, что предстояло
ощутить всякому человеку по замыслу создателей пира­
миды:
«В этом месте ужасная иллюзия зрения: над головою
видишь не более трех-четырех ступеней; вниз — то же самое;
ступени загнуты; пирамида видится повешенной в воздухе
планетой, не Имеющей касания с землей; ты — вот-вот-вот
свергнешься через головы тебя держащих людей, головой
вниз, вверх пятами; мы вдруг ощутили дикий ужас от небывалости своего положения; это странное физиологическое
ощущение, переходящее в моральное чувство вывернутости
тебя наизнанку, называют здешние арабы пирамидной
болезнью... Для меня же эта вывернутость наизнанку
связалась с поворотным моментом всей жизни; последствие
пирамидной болезни — перемена органов восприятия;
жизнь окрасилась новой тональностью; как будто всходил на
рябые ступени одним, сошел же другим».
Здесь человечество впервые соприкоснулось в литерату­
ре с неведомой ранее космологической реальностью —
относительностью внутреннего и внешнего.
Сказать «внутреннее есть внешнее» или создать матема­
тическую модель вывернутого малого пространства так, что­
бы оно вместило весь мир, конечно, большое достижение
разума, но пережить такое выворачивание, дать его зри­
мый, чувственный образ удалось впервые Андрею Бе­
лому.
Я вижу в этом прорыве только первый толчок, только
предвестие нового искусства, которое все еще так и не
освоилось в новом мироздании Эйнштейна, не обжило его.
То, что произошло с Андреем Белым на вершине пирами­
ды Хеопса, я назвал космическим выворачиванием или
космической антропной инверсией.
135

АНТРОПНАЯ ИНВЕРСИЯ
ИЛИ АЛЬТЕРНАТИВНЫЙ КОСМОС
«Художественное творчество выявляет нам космос, про­
ходящий через сознание живого существа» — эта мысль
В. Вернадского весьма глубока и по-настоящему еще не
раскрыта. Мы привыкли обращать внимание лишь на
субъективную сторону творчества, но роль живой да еще
мыслящей материи весьма важна в мироздании. Открытие в
космологии антропного принципа свидетельствует о чрезвы­
чайно тонкой подстройке важнейших физических постоян­
ных к мыслящему и воспринимающему объекту.
Художник может увидеть тайны космоса, недоступные
бесстрастным приборам. Менее всего поддается научным ме­
тодам пограничная область между человеком и космосом, где
отвлеченные математические формулы, внешне абсолютно
далекие от личного опыта человека, могут стать чувственной
реальностью художественного мира.
Для математики не составляет труда вывернуть наизнан­
ку сферу вселенной до некоей «точки сингулярности» (бес­
конечной кривизны), за которой физике делать нечего. Этим
занимается сегодняшняя космология, исследующая загадоч­
ные области черных дыр. У Андрея Белого выворачивание
осуществляется здесь, на земле. Имеет ли это какое-либо
отношение к новым космологическим моделям? Да, ответил
бы математик Павел Флоренский. Его книга «Мнимости в
геометрии» вышла в начале 20-х годов. В ней Флоренский
ставит мысленный эксперимент, основанный на законах тео­
рии относительности. Что будет с телом, мчащимся во все­
ленной со скоростью, близкой к световой? Физически оно
превратится в свет, геометрически оно как бы вывернетс я через себя во вселенную. Автор заканчивает книгу вопро­
сом: обязательно ли мчаться с такой головокружительной
(и практически недостижимой) скоростью или выворачива­
ние возможно в обычных физических условиях, в привыч­
ном нашему глазу трехмерном пространстве?
Опыт Андрея Белого свидетельствует о том, что такое
выворачивание возможно, по крайней мере, на творческом
и психологическом уровне. Но что такое творчество? Ведь,
по мысли Вернадского, это и есть выявленный «космос,
проходящий через сознание живого существа».
Книгу «Мнимости в геометрии» П. Флоренский написал,
анализируя неевклидову геометрию Лобачевского, а Вернад­
ский неоднократно высказывал мысль: пространство живого
136

вещества может оказаться неевклидовым. Творчество же и
психология — удел высшей формы живого вещества. Одним
словом, есть все основания отнестись к метафоре о выворачи­
вании со всей серьезностью.
Размышления Вернадского о распространении сферы ра­
зума во вселенной, о научной мысли как о «планетарном
явлении», об особой космической роли художественного
мышления сегодня обретают вполне конкретные очертания.
Не стоим ли мы на пороге той революции, когда наши пред­
ставления о месте человека в мироздании потребуют новой
«коперниковской» реформы? На сей раз потребуется отказ
от абсолютизации таких понятий, как «внутреннее» и
«внешнее». Теория относительности показала иллюзор­
ность «абсолютного времени» и «абсолютного простран­
ства» — их просто нет; но на уровне обыденного опыта или,
просто говоря, чисто по-человечески мы не учитываем отно­
сительность пространства и времени, как не учитываем
шарообразность Земли, когда ходим по ней. На чисто чело­
веческом уровне Земля по-прежнему плоская, а Солнце попрежнему вращается вокруг нас, как это было до Коперника
и даже до Птолемея.
Почему так? Обыденный, внешний земной опыт дает
человеку именно такую реальность. Однако сфера челове­
ческого разума распространяется в космос, и совершенно
неожиданно выявляется одна поразительная закономер­
ность. Чем дальше в космос, тем ближе к человеку, к его
душе. «Абсолютное пространство» и «абсолютное время» —
это подарок отвлеченной науки. На эмоциональном, худо­
жественном и психологическом уровнях человек всегда счи­
тал эти реальности относительными.
С такими реальностями человек не сталкивается в обыч­
ной жизни, поскольку относительность времени и простран­
ства ощутима лишь при релятивистских скоростях; однако
наш внутренний душевный опыт приемлет космос, открытый
Эйнштейном, как нечто близкое и родное.
Можно было бы расширить круг таких примеров, но и
без того уже ясно, что душевный и интеллектуальный
опыт человека является как бы косвенным источником
информации о реальностях мироздания, недоступных внеш­
нему обыденному опыту человека. Здесь, говоря языком
Вернадского, «научная мысль как планетарное явление»
смыкается с таким планетарным явлением, как искусство и
внутренний мир человека.
Естественно, возникает вопрос: а не существует ли не­
137

кий единый код живой и неорганической материи, лежащий
в основе такого единства научной и художественной мысли?
Художественное и психологическое время-пространство
(хронотоп) структурно совпадает по духу с новейшей космо­
логией — вот что интересно.
С другой стороны, в этом нет ничего удивительного.
Функциональная асимметрия правого и левого полушарий
мозга известна. В целом возникла такая картина: правое —
эмоции, левое — логика. Хотя в жизни все переплетено,
ясно, что научное познание больше связано с доминантой
левого полушария, а художественное тяготеет к правому. Мы
как бы обладаем двумя равноправными моделями, и нет
ничего удивительного в том, что на каком-то витке познания
оба кода сливаются в один м е т а к о д. Здесь в равной мере
участвует и научное, и художественное видение.
Вернемся теперь к интуитивным прозрениям Андрея
Белого о выворачивании в космос. Есть ли здесь нечто
абсолютно новое даже по сравнению с известными художест­
венными моделями? Есть несомненно.
По сути дела, в прозе Белого человек впервые соприкос­
нулся с относительностью внутреннего и внешнего, что даже
в сказках обнаружить довольно трудно. Вернадский, уделяв­
ший громадное внимание особой значимости асимметрии
правого и левого в реальном мире, фактически пролагал пути
к более пристальному изучению и других характеристик
пространства (верх-низ, правое-левое, внутреннее-внешнее).
Реально с относительностью верха и низа человек сопри­
коснулся лишь в невесомости. Хотя у Ж. Верна, а позднее и
у Циолковского невесомость была подробно описана, все же
для каждого, кто не побывал в космосе, это пространство
так и остается по-человечески не освоенным. Нет под ногами
земли, нет тяжести. В настоящее время человек идет в кос­
мосе по пути имитации привычных земных условий, но это
возможно лишь до какого-то предела... Между тем духовное,
художественное, психологическое внедрение в космос не
имеет пределов. И здесь наша мысль пока что, говоря слова­
ми Пушкина, «ленива и нелюбопытна».
Программа Вернадского предусматривает непрерывное
возрастание роли живого и мыслящего вещества в космосе.
Обычно мы представляем себе чисто технический путь тако­
го расширения. Между тем техническая экспансия имеет
свои пределы. Хотя могущество техники будет расти всегда,
оно тем не менее никогда не выйдет за пределы, очерчивае­
мые возможностями самой техники. Рост духовного и интел­
138

лектуального могущества человека, в отличие от техническо­
го, действительно беспределен. Учение о ноосфере обычно
воспринимают как программу нашего технического проник­
новения в космос. На самом деле ноосфера может беспре­
дельно расширяться в границах одной черепной коробки.
В ноосфере Вернадского художественному познанию
отведена весьма важная роль. Мы же, говоря о ноосфере, все
время кренимся в сторону левого полушария, то есть к
науке. Изучение закономерностей метакода могло бы основа­
тельно выпрямить эту линию.
В чисто условном плане есть все основания говорить о
возникновении «антропной физики» и «антропной космоло­
гии». Возможно, что предвестием здесь были космологи­
ческие образы Андрея Белого и Хлебникова. На первый
взгляд может показаться, что нет никакой объективной
связи между категориями физики или космологии и обыч­
ным ненаучным отражением этих же реальностей в повсе­
дневной жизни; но это только при неглубоком подходе.
Понятие о тяжести по-разному отражено в законе все­
мирного тяготения и в жалобе человека, что «на душе тяже­
ло», однако между этими крайностями есть некоторая за­
висимость и тонкая взаимосвязь. Без психологического
ощущения тяжести было бы невозможно понять закон все­
мирного тяготения. Наша привычка делить познание на
объективное и субъективное почему-то не учитывает третью,
промежуточную, субъективно-объективную область мира,
где «внутреннее» и «внешнее» замещаются друг другом так
же успешно, как «верх» и «низ» в невесомости.
Чувство тяжести и легкости не нуждается в специальных
комментариях. Гораздо сложнее определить, что такое чув­
ство внутреннего и внешнего. Эти направления в простран­
стве плохо изучены. Когда-то Вернадский продолжил иссле­
дования Пастера в области таких загадочных и, казалось бы,
субъективных понятий, как «левое» и «правое». Его выводы
о несомненной объективной значимости этих направлений
сегодня блистательно подтверждены и в квантовой физике, и
в химии, и в биологии.
Не следует ли распространить эти исследования на сферу
понятий «внутреннее» и «внешнее»?
Возвращаясь к метафорическим впечатлениям Андрея
Белого, задумаемся, что произошло с писателем, создавшим
мимолетно образ живого и мыслящего существа, для которо­
го нет внутреннего и внешнего. Это существо бесконечно
распространено в космос и как бы объемлет себя мирозда­
139

нием. Разумеется, существуют математические модели тако­
го пространства в современной топологии, есть и физические
эквиваленты такой структуры — это вселенная-микрочасти­
ца, получившая сразу три наименования: планкион, макси­
мой, фридмон.
Герой Андрея Белого и почувствовал себя такой части­
цей-вселенной. Он внутри и вовне, в ограниченном и
бесконечном объеме мироздания одновременно. Вспомним
снова описание сферы Паскаля, данное Борхесом.
«Джордано Бруно заявил, что мир есть бесконечное след­
ствие бесконечной причины и что божество находится близ­
ко, «ибо оно внутри нас еще в большей степени, чем мы сами
внутри нас». Он искал слова, чтобы изобразить людям Ко­
перниково пространство, и на одной знаменитой странице
напечатал: «Мы можем с уверенностью утверждать, что
Вселенная — вся центр или что центр Вселенной находится
везде, а окружность нигде».
...Идея абсолютного пространства, которое для Бруно
было освобождением, стала для Паскаля лабиринтом и безд­
ной. Этот страшился Вселенной и хотел поклоняться Богу,
но Бог для него был менее реален, чем устрашающая все­
ленная. Он сетовал, что небосвод не может говорить, сравни­
вал нашу жизнь с жизнью потерпевших кораблекрушение
на пустынном острове. Он чувствовал непрестанный гнет
физического мира, чувствовал головокружение, страх, оди­
ночество и выразил их другими словами: «Природа — это
бесконечная сфера, центр которой везде, а окружность ни­
где». ...И колебания рукописи показывают, что Паскаль
начал писать: «Устрашающая сфера, центр которой везде, а
окружность нигде» .
Совсем иначе выглядит эта сфера у Л. Толстого, ибо она
заполнена человеком, его духовным бесконечным простран­
ством.
У Андрея Белого это духовное пространство слилось с
телесно-физическим.
В свое время К. Э. Циолковский в статье «Животное
космоса» создал образ человека-сферы как идеального оби­
тателя космического пространства, о чем подробнее впереди.
Светящийся шар, питаемый светом,— это действительно
оптимальное решение для жизни во вселенной Ньютона;
но во вселенной Эйнштейна, пожалуй, более уместна модель
Андрея Белого. Здесь сфера Циолковского как бы выверну1 Борхес X. Л. Проза разных лет. М., 1984, с. 202.

140

та через себя внутрь и наружу, ей даны координаты других
измерений. Такие геометрические преобразования возмож­
ны в неевклидовой геометрии, что опять возвращает нас к
неевклидовой геометрии живого вещества.
А что если интуиция подсказала Белому не фантасти­
ческий, а вполне реальный прообраз человека космического?
Существо, наделенное внутренне-внешним восприятием про­
странства, никогда не могло бы указать на границы своего
тела: ведь любая веха означала бы, что здесь пролегает
межа между человеком и космосом. Для героя Андрея Бе­
лого такой грани нет. Он объемлет космос изнутри и снару­
жи, как косточка обнимается с мякотью персика. В метафоре
Белого «мякоть» — это весь зодиак, но что мешает включить
сюда весь «внешний» космос?
Учение Вернадского о ноосфере не конкретизирует, каки­
ми путями расширяется область разума в мироздании. Ве­
роятно, не последнее место занимает в этом процессе психо­
логическое и художественное обживание некоторых реаль­
ностей мироздания. Многие из них напрямую связаны с
космологическим выворачиванием, пережитым писателем.
Есть две реальности вселенной, где возможна антропная
инверсия (выворачивание), о которой рассказывает Анд­
рей Белый. Это черные дыры и тела, мчащиеся со скоростя­
ми, близкими к световой. Если чисто условно поместить
туда наблюдателя-человека, он увидел бы ту картину, кото­
рая открылась Лизаше в романе «Москва». Теперь продол­
жим мысленный эксперимент и буквально поэтапно про­
следим, что открылось бы нашему наблюдателю.
Поскольку моделей подлета к черной дыре несколько, мы
воспользуемся обобщенной картиной, данной астрономом
И. А. Климишиным в книге «Релятивистская астрономия».
Сначала перед космическим путешественником, летящим
с релятивистской скоростью, возникает так называемый
«горизонт мировых событий», который он успешно пересе­
чет за ограниченный отрезок времени, например, за полчаса,
если черная дыра величиной с наше солнце. Однако для
наблюдателя, который со стороны следит за путешествен­
ником, его подлет к черной дыре будет длиться вечно...
Здесь сразу два необычных феномена. Во-первых, для
того,, чтобы увидеть, нужны двое — «путешественник» и
«наблюдатель». Во-вторых, одно и то же явление для одного
вечно, для другого временно. Если мы перекодируем эти
явления на знакомый нам язык душевных переживаний, хо­
рошо отраженный в литературе, то столкнемся с двумя впол­
141

не знакомыми литературоведу реальностями: двоиничество
героя и относительность художественного времени.
«Наблюдатель» и «путешественник» — это один и тот же
«двойник». В знакомом уже описании Андрея Белого герой
сам поднимается над собой и объемлет себя собой — Зодиа­
ком.
Относительность времени уже знакома нам по ощущению
князя Мышкина. «Для бога один день как тысяча лет и
тысяча лет как один день». Ныне человек вполне созрел для
такого понимания времени.
Далее: момент пересечения «горизонта мировых собы­
тий» (сферы Шварцшильда), к сожалению, навеки разлучит
двойников — наблюдателя и путешественника. Сколько бы
ни посылал сигналов из черной дыры путешественник,
наблюдатель их не увидит. Однако о существовании друг
друга они должны знать, иначе невозможен отсчет полета.
Образно говоря, путешественник для наблюдателя — некий
теневой двойник, которого он не видит, мнимая величина,
—1. Уместно снова вспомнить книгу П. Флоренского «Мни­
мости в геометрии», где он выдвинул гипотезу о физической
реальности мнимых величин; и хотя в модели подлета к
черной дыре наблюдатель присутствует как условность,
правомерно высказать предположение, что здесь кроется не
только физическая, но и какая-то реальность, связанная с
нашим душевным миром. В пользу этого говорит сформи­
ровавшийся ныне антропный принцип. Он свидетельствует о
тончайшей связи между живым веществом и физическими
постоянными вселенной, а принцип неопределенности Гей­
зенберга говорит о невозможности отражения любой физи­
ческой реальности на микроуровне без поправки на мини­
мальные искажения, вносимые «наблюдателем». Таким на­
блюдателем на уровне микромира является физический при­
бор, опять же созданный человеком.
Итак, «путешественник» благополучно пересек горизонт
мировых событий, и здесь пошло разделение с его двойни­
ком — наблюдателем, оставшимся в нашем мире. С ним про­
изойдет еще одно чудо, именуемое физиками «опространствливание времени».
Что такое, спросите вы, и я с удовольствием замечу,
что никаких аналогий в художественном мире не нахожу, а,
стало быть, речь идет о некоей еще не освоенной писателями
и художниками реальности.
Наконец время начинает дробиться, становится дискрет­
ным. Опять незнакомое явление. Впрочем, здесь аналогии
142

возможны. В критические моменты жизни, перед лицом
смертельной опасности перед человеком нередко проносится
вся его жизнь, уместившаяся как бы в одно мгновение; и
вся жизнь в виде множества мгновений, и все они в одной
точке переживаемого мига — вполне знакомое ощущение.
В литературе это даже стало штампом — воспоминание всей
жизни в единый миг.
Однако самое интересное начинается после пересечения
горизонта событий, когда путешественник, оторвавшись от
наблюдателя, минуя миг-вечность, опространствленное и
дискретное время, устремится к центру черной дыры, к зна­
менитой точке сингулярности. Здесь он в буквальном
смысле вывернется наизнанку и вылетит в другую вселен­
ную, причем выворачивание — перемена внутреннего на
внешнее — перевернет соответственно пространственное
время: «Наблюдатель за короткое время (по его часам) уви­
дит, находясь внутри сферы Шварцшильда, все будущее
вселенной! Что будет потом? В момент остановки внутри
шварцшильдовой сферы наблюдатель перестанет видеть ту
вселенную (в ее далеком будущем), из которой он «выско­
чил». После этого... наблюдатель начнет двигаться наружу
и через некоторое время (по его часам) опять пересечет
шварцшильдовскую сферу. И тогда он увидит совершенно
другую вселенную»1.
Замечу, что от внимания астрофизики не ускользает,
что произошло бы с человеком в таком пространстве, если бы
он действительно оказался внутри черной дыры и вывернул­
ся в другую вселенную. «Наблюдатель начнет наблюдать
вселенную со все растущим фиолетовым смещением. Расче­
ты показывают, что при этом количество падающей... лучис­
той энергии будет конечно. Это означает, что никакой ката­
строфы ни с наблюдателем, ни с его космическим кораблем не
произойдет». Иначе обстоит дело при самом подлете к чер­
ной дыре. Здесь путешественник будет «растянут», «ра­
зорван», «расплющен» — все это так. Но не будем забывать,
что когда-то такие же термины применялись по отношению к
гипотетическому космонавту, пожелавшему выйти за барьер
тяготения с космической скоростью. Однако космонавты
живы, летают, так что поживем — увидим.
Астрофизик Н. С. Кардашов считает такие путешествия
в будущем вполне достижимыми. «Путешествие в заряжен­
ную черную дыру эквивалентно машине времени, которая
1 Шкловский И. Вселенная, жизнь, разум. М., 1976, с. 311.
143

ТЛБЛИЦЛ 3

»

подлет

к

черной

дыре

*

ПОДЛЕТ СМЕРТЬ ЛЮБОВЬ ЖИЗНЬ ЗНАК
ЧЕРНОЙ
ДЫРЕ

«СМЕРТЬ
ивлнл

«РОМЕО

ИЛЬИЧА»

ДЖУЛЬЕПЛ»

ВЗЛЕТ

ИСПУГ

УЗНЛВЛНИЕ

«ГЛМЛЕТ»

СМЯТЕНИЕ

£

ПОЛЕТ БОЛЕЗНЬ ВЛЮБЛЕННОСТЬ НЛДЕЖДЯ

=

ТЯЖЕСТЬ БОЛЬ ТОМЛЕНИЕ СТРЯДЛНИЕ
НЕВЕСОМОСТЬ ЯГОНИЯ

ЛЮБОВЬ

ЧЕРН Л Я

РАЗЛУКА

ПОЛЕТ

СО СКОРОСТЬЮ ДЫРЛ

ЗАБВЕНИЕ

СЧАСТЬЕ-

СТРЛДЛНИЕ

СВЕТЯ МЕШКЯ

НЯРЛСТЯНИЕ ЧУВСТВО

РАЗРЫВ

ужас

ГРЯВИЩИИ рлздлв-

ЛЕННОСТИ

ПЕРЕСЕЧЕНИЕ СМЕНД ВСТРЕЧА СОСТРАДАНИЕ
ГОРИЗОНТА НЛПРЛВЛЕНИЯ
СОБЫТИЙ ДВИЖЕНИЯ
В ТУННЕЛЕ

РЛЗДВОЕНИЕ ПОЯВЛЕНИЕ ДУХОВНОЕ ЛЮБОВЬ
НЛБЛЮДЯІЕЯЯ ВНЕШНЕГО ЕДИНЕНИЕ
НЛБЛЮДЛТЕЛЯ
ДВОЙНИКЛ
СИНГУ- СВЕТ В
Л ЯРКОСТЬ КОНЦЕ
ТУННЕЛЯ

0

ВЕЧНЛЯ КЛТЛРСИС
ЛЮБОВЬ

V

дает возможность покрывать бесконечно большие интервалы
времени за малые собственные времена»1.
Оставим шаткую область гипотез и остановимся на не­
сомненном. Современная физика и космология располагают
такими моделями реальностей мироздания, где физически
осуществляется смена внутреннего и внешнего: расширяю­
щаяся вселенная, черные дыры, полеты вещества с реляти­
вистскими скоростями вблизи светового барьера.
При смене направлений внутреннего на внешнее происхо­
дит весьма характерный эффект: меньшее пространство и
меньшее время вмещают в себя большее или даже бесконеч­
но большее пространство-время. На первый взгляд может
показаться, что аналогий такому явлению в нашем нереля­
тивистском обычном мире нет и все это лишь область
негуманитарных наук. Однако, воспользовавшись методом
Вернадского, который считал далеко не полной физическую
картину мира, если в ней не учтена роль человека, посмотрим
на эти явления именно с этой, попросту говоря, гуманитар­
ной, человеческой точки зрения. То, что аналогичные модели
времени есть в психологии и в творчестве, я уже показал с
достаточной очевидностью, теперь рассмотрим, возможны
ли такие же чудеса с пространством не на уровне художест­
венного вымысла, а в повседневной реальности.
Обратим внимание на то, что выворачивание (смена
внутреннего на внешнее) буквально пронизывает живую ма­
терию. Прежде всего это связано с процессом рождения.
Младенец, пребывающий внутри материнской утробы, не
подозревает о безграничном пространстве внешнего мира. За
два месяца до рождения он открывает глаза и смотрит во
тьму, не подозревая о свете. Его выход во внешний, беско­
нечно широкий мир связан с прохождением сквозь внутрен­
нее узкое пространство. Как это ни покажется странным, но
здесь много общего с графиками вылета путешественника из
черной дыры: сужение пространства, тьма, переходящая в
свет, и, разумеется, смена внутреннего на внешнее. После
рождения младенец оказывается в мире, который до этого
был для него внешним. Кстати, сходные ощущения пере­
живает Иван Ильич Л. Толстого в момент своей смерти:
«Вдруг какая-то сила толкнула его в грудь, в бок, еще силь­
нее сдавила ему дыхание, он провалился в дыру, и там, в
конце дыры, засветилось что-то. С ним сделалось то, что
бывало с ним в вагоне железной дороги, когда думаешь, что
1 Клим и шин И. А. Релятивистская астрономия. М., 1983, с. 121.
145

едешь вперед, а едешь назад, что мученье его и в том, что он
всовывается в эту черную дыру, и еще больше в том, что он
не может пролезть в нее».
«Черная дыра» Ивана Ильича не только по названию
схожа с космическими объектами такого рода. Ощущения
человека в момент рождения и смерти, специфика восприя­
тия пространства и времени, как ни странно, действительно
совпадают с тем, что чувствовал бы и видел человек, проходя
сквозь черные дыры или летя с релятивистскими ско­
ростями.
Кстати, помещая мысленного наблюдателя в области
черных дыр и световых скоростей, физики и космологи
часто забывают, что без наблюдателя вообще невозможны
процессы, которые они описывают. Под наблюдателем я под­
разумеваю здесь не человека, а тот минимум отражения,
без которого вообще невозможны взаимодействия на уровне
микромира и уж тем более на уровне световых скоростей.
Это обстоятельство зафиксировано современной космологи­
ей в так называемом сильном антропном принципе, который
при всем различии толкований в целом подразумевает обя­
зательное и закономерное существование познающего и
наблюдающего объекта на всех стадиях существования наше­
го мира.
И вот здесь роль живого особенно велика. «Изучение фи­
зико-химических свойств поля жизни дает в этом отношении
самые точные и самые глубокие указания, каких не дает пока
никакое другое физическое явление Космоса»1. «Полем
жизни» В. И. Вернадский называет «пространства, занятые
телом организма». Ученый указывает на особую, прямо-таки
вселенскую роль живого вещества в условиях земли: «Живое
вещество, мне кажется, есть единственное, может быть, пока
земное явление, в котором ярко проявляется пространство­
время»2. Надо ли объяснять, что в живом да еще и мысля­
щем существе пространство-время вселенной проявляется с
особой силой. Вот почему так важны на первый взгляд чисто
субъективные модели человека и мироздания, отраженные в
художественном творчестве.
Искусство и психология вообще оказались более чуткими
к направлениям пространства и времени, чем строгая наука
трех предшествующих столетий. В. И. Вернадский справед­
ливо критиковал доэйнштейновскую физику и космологию
1 Вернадский В. И. Проблемы биогеохимии. М., 1980, с. 269.
2 Там же, с. 163.
146

за недооценку роли живого и в особенности за непонимание
объективной значимости таких реальностей, как правое и
левое. В статье «О правизне и левизне» он особо выделяет
мысль К. Ф. Гаусса, что «правизна-левизна есть геометри­
ческое свойство пространства», а вовсе не простой результат
чисто субъективного видения. Идя по стопам Вернадского,
мы приходим к выводу, что такая же недооценка объектив­
ной значимости «внутренне-внешнего» тормозит сегодня по­
ступательное движение мысли.
Однако есть большая разница между «правым и левым»
и «внутренним и внешним». Если бы сейчас на наших гла­
зах правое и левое поменялись бы местами, это не привело
бы к фундаментальному потрясению (я не беру здесь уро­
вень молекулярный, клеточный и атомарный; там такое
изменение привело бы к полной катастрофе нашего мира).
На обычном уровне мир остался бы таким же, каким он был.
Мысленное изменение внутреннего на внешнее было бы
грандиозным переворотом. Представим себе, что солнце,
звезды и небо мы воспринимаем, как раньше воспринимали
свое нутро — легкие, сердце. В свою очередь тело мы бы
увидели, как сейчас видим небо.
Как ни головокружителен такой эксперимент, но я пред­
лагаю читателю продолжить его.
Итак, ничего не изменяя физически, мы меняем лишь
направления внутреннего и внешнего. Рушится сразу же
множество очевидностей. Очевидно, что мы сейчас внутри
космоса, что космос больше нашего тела и так далее. Однако,
мысленно сменив направления внутреннего на внешнее мы
сразу разрушим эти незыблемые основы. Во-первых, мы
как бы обнимем изнутри весь космос со всех сторон и ока­
жемся «изнутри-над мирозданием», а, во-вторых, при такой
инверсии тело окажется бесконечно большим и обнимет
собой всю бесконечность окружающего его ранее простран­
ства. Космос окажется объятым нами изнутри и снаружи
одновременно.
Более того, убедившись в относительности внутренне­
внешнего мира, наподобие космонавтов, убедившихся в отно­
сительности верха и низа в невесомости, мы окажемся как
бы в двуедином пространстве человек-космос или космосчеловек. Здесь нет чисто субъективного или чисто объектив­
ного, вся реальность пронизана неким субъективно-объек­
тивным мерцанием.
А что если такое видение мира более правильно? На зем­
ле, в условиях тяготения, господствуют законы, заставляю­
147

щие нас делить мир на верх-низ, правое-левое, внутреннеевнешнее. Не обладай мы такой возможностью, жизнь в усло­
виях земли была бы невозможна. Однако не будем забывать,
что гораздо более и даже неизмеримо более громадные
области мироздания существуют вне земных условий. Стоит
чуть приподняться над землей — и уже невесомость, нет
верха-низа; стоит приблизиться к световой скорости — и
нет внутреннего-внешнего. Более того, даже в земных усло­
виях внутреннее и внешнее часто меняются местами: рожде­
ние, прорастание зерна изнутри, оплодотворение и деление
клетки, расщепление атома—вот далеко не полный перечень
таких процессов. Возможно, что и смерть является особой
разновидностью такой космической антропной инверсии.
Одним словом, относительность внутренне-внешнего еще
не освоена человеком. Верное для земли неверно для космо­
са, а человек существо космическое. Когда Коперник мыс­
ленно вывернул наизнанку птолемеевскую вселенную, пере­
нес Землю из центра сферы на периферию, а Солнце пере­
местил из окружности в центр, он остался при этом на той же
Земле и в той же вселенной.
Если мы продолжим этот процесс и мысленно вывернем
наизнанку наше собственное пространство, мы опять же
останемся на той же Земле и в той же вселенной, просто кар­
тина мироздания станет другой и, я в этом твердо уверен,
более объективной.
Земные условия подсказали нам плоскую Землю, Солн­
це вокруг земли, человека внутри вселенной. Земля стала
круглой, Солнце заняло подобающее ему место. А что если с
переориентацией внутреннего и внешнего мы увидим более
космично, более правильно? Внутренне-внешний человеккосмос, обнимающий изнутри-над мироздание, вовнутривший его и распространивший себя как небо,— это образ,
заслуживающий самого пристального внимания, даже если
бы за этим не крылось каких-либо новых космологических,
физических и биологических реальностей.
В. И. Вернадский справедливо отмечал, что даже образо­
вание дождевой лужи нельзя объяснить без участия в этом
процессе космоса. Формирование наших представлений о
месте человека в космосе в основном проходило под воздей­
ствием земных условий. Но если лужа связана с космосом,
то мозг и человеческий организм, состоящие из воды на
90%, реагируют еще тоньше на реальности микро- и макро­
мира.
Физики убеждены, что 10, а может, и и измерений прост­
148

ранства не имеют прямого отношения к нашему трехмерному
миру, а относительность времени и пространства ощутима
лишь в царстве световых скоростей. На самом деле микро- и
макромир сплетаются в единый узел в «пространстве живого
вещества». Отсюда следует, что для понимания своей косми­
ческой роли человеку очень важно распространить свое
психологическое и духовное пространство в пределы, от­
крытые теорией относительности и квантовой физикой.
Если это произойдет, мы неизбежно переселимся из все­
ленной Ньютона в мир современной космологии, как когдато с плоской земли на круглую, из космоса Птолемея в миро­
зданье Коперника. Мне могут возразить, что такое переселе­
ние уже произошло в первой трети нашего века. Это будет
верно лишь отчасти. Ситуация, сложившаяся сегодня, очень
напоминает времена Коперника. Научно система польского
астронома была взята на вооружение, но в повседневном
употреблении и мировоззренчески верной считалась птоле­
меевская система. Лишь через семьдесят лет после опубли­
кования учения Коперника запрет на него был снят, а Птоле­
мей окончательно отошел в историю науки, уступив место
современности.
Параллели Птолемей — Ньютон, Коперник — Эйнш­
тейн носят здесь чисто условный характер, и все же, не
умаляя величия Ньютона, следует признать, что его пред­
ставления об абсолютном пространстве и независимом от
пространства равнотекущем времени сегодня являются
анахронизмом. А между тем все еще господствуют в умах
людей на уровне повседневности.
Вот почему до сих пор мы все еще склонны абсолютизи­
ровать для себя земные условия, интуитивно распростра­
няя их на весь космос. Это обедняет духовный мир совре­
менного человека, заслоняет от него существенные реаль­
ности вселенной, которые почему-то все еще считаются
достоянием кабинетной науки.
В. И. Вернадский выдвинул рабочую гипотезу о том,
что «все живое вещество для своего тела имеет состояние
пространства, приближающееся к одной из Римановых гео­
метрий»1.
Это очень важное допущение прекрасно объясняет, по­
чему художественное и психологическое пространство и
время человека гораздо ближе к сегодняшней космологии,
чем к Ньютону. Здесь ответ на вопрос, почему в нас закоди­
1 Вернадский В. И. Проблемы биогеохимии, с. 154.

149

рована информация о вселенной, весьма далекая от чисто
земных условий.
Поясню здесь, что Риманова сфера трехмерна и обладает
положительной кривизной. Вот ее условное изображение

Геометрия Лобачевского построена для искривленного
пространства с отрицательной кривизной (гиперсфера)

В рисунках допущена одна условность, обычная для по­
пулярной литературы: изображены двумерные поверхности
сферы и гиперсферы, искривленные в трехмерном простран­
стве, «поскольку невозможно наглядно представить себе
гиперболически искривленный трехмерный мир»1.
Физически, согласно последним моделям, наша вселен­
ная в чем-то похожа на трехмерную сферу Римана. Однако
стоит поместить наше зрение внутри этой сферы, и мы уви­
дим отрицательную кривизну гиперсферы Лобачевского.
Чтобы оказаться внутри, нужно сферу вывернуть наиз­
нанку. Геометрически это невозможно, однако на уровне
микромира существуют так называемые инстантонные со­
стояния, когда частица одной топологии может через вакуум
вывернуться в частицу другой топологии. Так сфера может
превратиться в гиперсферу2. Это очень похоже на антропную
инверсию при выворачивании.
Теперь перенесемся из космоса в наше привычное
пространство и рассмотрим геометрию человеческого тела в
его отношении к обычной трехмерной сфере изнутри. Такой
1 Владимиров Ю. С. и др. Пространство, время, гравитация
М„ 1984, с. 23.
2 Будущее науки. М., 1986.
150

сферой видится нам зримый космос — небо над головой.
Если смотреть на человека со стороны, то кривизна замкну­
того контура его тела будет положительной по отношению к
окружающему пространству. Если же мысленно смотреть
изнутри, та же самая кривизна будет отрицательной. До
рождения младенец пребывает внутри утробы в мире с отри­
цательной кривизной. После рождения, «вывернувшись»
наружу, он видит ту же поверхность теперь уже с кривизной
положительной. Какая же геометрия верная? Видимо, совме­
щающая внутреннее и внешнее. Но такой геометрии сегодня
еще не существует. Она еще не создана.
Теперь распространим наш частный случай до вселен­
ских масштабов. Представим себе четырехмерную вселен­
скую сферу и наше пребывание на ее трехмерной поверхно­
сти — «плоскости». Охватить ее собой мы как бы не в со­
стоянии, но стоит мысленно вывернуться наизнанку, и вот
уже мы как неотъемлемая часть сферы оказались внутри
нее — перед нами четырехмерная гиперсфера, на сей раз с
отрицательной кривизной. Совместив эти два взгляда, мы
увидим себя и вселенную изнутри и снаружи, мысленно
связав воедино две модели вселенной.
Правомерно предположить, что на определенном этапе
развития человек научится видеть со стороны четырех­
мерную Риманову геометрию вселенной, а чтобы сделать это,
надо как бы отстраниться, вывернуться хотя бы в простран­
ство гиперсферы и совместить два взгляда — изнутри и
снаружи — в новую геометрию. Вопрос о том, какова реаль­
ная геометрия вселенной, можно пока что вынести за скобки,
а вот возможность расширить перспективу зрения до пре­
делов внутренне-внешнего зрения вряд ли следует упускать.
Если бы даже наш мир был устроен по Аристотелю и
Птолемею или по Ньютону, то и тогда новое зрение дало бы
более верную картину о месте человека в мироздании.
Сейчас мы видим мир только изнутри. Надо научиться
видеть его «изнутри-со-стороны».
Ситуация эта очень похожа на то, что происходит в
замечательной книге Эббота «Флатландия»1. Обитатели
плоского мира Флатландии живут на плоскости, не подозре­
вая о существовании нашего трехмерного мира.
Любая фигура — круг, квадрат, треугольник — видится
им как отрезок большей или меньшей длины, ведь они не
могут подняться над плоскостью, окинув взглядом фигуру
1 Эббот Э. Флатландия. М., 1976.

151

в целом. Для существ этого мира есть только два направле­
ния — юг и север, они не подозревают о существовании
высоты. Когда квадрат, побывавший в нашем объемном ми­
ре, объясняет им, что существует трехмерный мир, они тре­
буют, чтобы он указал им, куда простирается эта таинствен­
ная «высота»; естественно, что на плоскости квадрат не в
состоянии этого сделать.
Зато вестник из трехмерного мира с легкостью доказы­
вает квадрату свое объемное происхождение. Ведь он может
дотронуться до любой плоской фигуры «изнутри». Перед
ним плоскость, как лист бумаги, он ясно видит «внутреннее»
пространство всех треугольников, многоугольников, окруж­
ностей и квадратов.
Стало быть, уподобиться трехмерной, объемной фигуре
плоскому существу можно. Надо «вывернуться наизнанку» и
увидеть себя изнутри-снаружи. От совмещения этих двух
перспектив и должно появиться перспективное трехмерное
зрение.
Вселенную, в которой мы живем, пронизывают 10, а
может быть, п измерений на уровне микромира.
Утверждение физиков и космологов о невозможности
увидеть кривизну нашего трехмерного мира представляется
весьма спорным. Это дань одностороннему негуманитарному
подходу к научной истине. Но есть подход гуманитарный.
Внутренне-внешняя перспектива — один из таких путей.
Антропная космическая инверсия (выворачивание) может
оказаться кратчайшим путем к вселенной XXI века, где
человек и мироздание — одно целое.
При инверсии правое и левое должны меняться местами.
Так легко поменять плоские перчатки, правую на левую,
подняв их над плоскостью. Это невозможно проделать с
обычной трехмерной перчаткой. Ведь мы не располагаем
пространством четырех измерений, чтобы переместить их
аналогично перчаткам плоским. Однако есть другой, более
простой путь. Выверните перчатки наизнанку, и чудо свер­
шилось: правое стало левым. Не является ли выворачивание
универсальной областью перехода любых измерений прост­
ранства в любые другие измерения?
Вывернуть наизнанку живое тело было бы негуманным,
но представим себе, что перчатка не только одушевлена, но и
обладает разумом, тогда ей достаточно было бы мысленно
поменять направления: внутреннее на внешнее и внешнее на
внутреннее. Теперь представим себе, что перчатка, кроме
разума, обладает высокоразвитой эмоциональной сферой и
152

может почувствовать мысленное выворачивание так, словно
оно осуществлено в реальности. Мир такой «перчатки»
раздвинется безгранично. Ее ощущения времени и простран­
ства окажутся намного сложнее и тоньше, чем до выворачи­
вания.
В статье «О правизне и левизне» В. И. Вернадский
пишет, что в однородном евклидовом пространстве «не мо­
жет быть раздельности правизны и левизны»1. Однако в
нашем мире «все белки животных и растений «естествен­
ные» — левые»2. Пастер считал, что «это явление связано со
«
3
свойствами
космического пространства».
«...Указание Пастера не может быть отброшено без вни­
мания,— пишет Вернадский.— Дело в том, что в космичес­
ких просторах наблюдаем правизну-левизну... Это проявле­
ние спиральности небесных туманностей, неизбежно право­
левых материальных движений...»4
Куда же они закручены, в правую или левую сторону?
Ответить на этот вопрос пока сложно, ибо правыми или
левыми галактики могут быть лишь в проекции на искрив­
ленную плоскость типа воображаемой плоскости небосвода,
однако в реальности мы такой плоскостью не располагаем.
Таков ход мысли ученого.
Однако в истории человеческой культуры мы располага­
ем другой, более совершенной право-левой внутренне-внеш ­
ней спиралью. Таков, в частности, узор знаменитого Бахчи­
сарайского фонтана, символизирующего вечность.

Известна и другая право-левая спираль, весьма распро­
страненная в древнем орнаменте.

Весьма интересен внутренне-внешний спиральный узор
на известной иконе «О тебе радуется».
1
2
3
4

Вернадский В. И., с. 170.
Там же, с. 171.
Там же, с. 177.
Там же, с. 163.

153

В центре — изображение Бого­
родицы с младенцем во чреве. Мла­
денец изнутри обнимает «семь
кругов неба», так называемую мандорлу, при этом начальные круги
внутри чрева, остальные, расши­
ряясь, охватывают тело Богороди­
цы снаружи.
Словесное выражение этого об­
раза дало название иконе «О тебе
радуется».
О тебе радуется всякая тварь,
ангельский собор и человеческий род.
Ложесна бо твоя престол сотвори
и чрево твое пространнее небес содея.

В переводе на русский язык это может прозвучать при­
мерно так:
Тобой обрадовано все живое:
сонм ангелов — на небе, люди здесь.
Из чресл твоих возникло небо голубое,
а чрево сделалось пространнее небес.

Древнерусский художник сумел изобразить неизобрази­
мое, расширив по спирали внутреннее пространство.
Двойная право-левая внутренне-внешняя спираль возни­
кает в знаменитых автохтонных волнах при колебательных
реакциях Белоусова. Это явление изучает новая наука о
самозарождающихся системах — синергетика.
Мало изучена спиральная структура многих областей
человеческого тела: радужка, ушная раковина, автохтонные
волны сердечных сокращений; однако есть и некоторые
сдвиги в этой области. Замечена проекция внутренних
органов тела на радужку глаза и ушную раковину. Есть
карта проекции развертки всех частей тела на сферу мозга.
Выяснилось, что человеческое тело в чем-то похоже на
голограмму: многие его части содержат проекцию всего те­
ла в целом.
Возникает интуитивная гипотеза о такой же голографи­
ческой связи тела с окружающим его космосом. Не проеци­
руется ли тело на воображаемую сферу окружающего нас
космоса, как внутренние органы проецируются на радужку
глаза?
Если же учесть, что 90% информации о мире идет
через зрение, вспомнить, что в древние времена звездное
154

небо гораздо чаще было перед глазами рыбака, зверолова и
землепашца, возникает естественное стремление проследить,
как воздействовало небо на человека.
Глазом человек прикасается к мирам на расстоянии
миллиардов световых лет. При этом через радужку глаза
звездный свет оказывает какое-то воздействие и на все тело
в целом, поскольку на радужку спроецировано все тело.
Я уже не говорю о невидимых и не воспринимаемых челове­
ком рентгеновских излучениях, о нейтринных потоках, про­
низывающих мир во мгновение ока, и о многих других
реальностях космоса, ежедневно наполняющих нашу земную
жизнь.
До сих пор наука в основном изучала воздействие
космоса на человека. Между тем человек тоже воздействует
на вселенную, причем вовсе не обязательно в глобальных
масштабах.
Никто не изучает, как глаз воздействует на свет звезды
или солнце. Считалось, что столь минимальное влия­
ние учитывать не приходится. Открытие Гейзенбергом
принципа неопределенности на уровне квантовых взаи­
модействий заставляет подойти к этой проблеме по-но­
вому.
Сколько бы ни было минимальным взаимодействие, оно
все же вполне достаточно, чтобы фотон проявил себя либо
как частица, либо как волна. Бессмысленно спрашивать,
чем в реальности является фотон. Реальность волны или
частицы возникает лишь при взаимодействии с взглядом
или даже, правильнее сказать, благодаря этому взаимодей­
ствию. Значит, взгляд воздействует на свет самых отдален­
ных и самых близких звезд на микроуровне, это воздействие
весьма существенно.
Раньше считалось, что это касается лишь областей
микромира, но антропный принцип показал прямую связь
микро- и макроуровня в человеческом восприятии. Все
наиболее важные физические постоянные вселенной таковы,
что само их существование тончайшим образом зависит от
восприятия и даже было бы невозможно без обязательного
возникновения на определенном этапе воспринимающего
объекта, то есть человека. Получается, что человек — космо­
логическая реальность вселенной, без которой мироздание
просто бы не возникло в том виде, в каком оно существует
ныне.
«Антропологический принцип в общей формулировке
утверждает, что сам факт существования наблюдате­
155

ля, факт естественного его происхождения, накладывает
сильные ограничения на устройство и эволюцию Вселен­
ной»1.
Получается, что микро- и макроуровни как бы специаль­
но подрегулированы для того, чтобы существовал человек,
воспринимающий этот странный феномен. Объяснить такую
ситуацию, не впадая в мистику, можно, лишь осознав
объективную значимость нашего восприятия пространства и
времени.
Модель внутренне-внешнего пространства вселенной как
бы соединяет в нашем сознании микро- и макроустройства
в более всеобъемлющую картину мира.
Риманова геометрия, рассматривающая модели мира с
положительной кривизной, и геометрия Лобачевского, отра­
жающая ту же реальность с кривизной отрицательной, ес­
тественно совмещаются в пространстве внутренне-внешнем.
По аналогии с нашим трехмерным миром это будет глобус
снаружи (сфера) и он же изнутри (гиперсфера). В этом
случае мы получаем две модели мира: открытую и замк­
нутую.
Современная космология располагает двумя такими мо­
делями. Если бы захотели соединить сферу и гиперсферу в
единый узор, совместить пространство внутреннее и внеш­
нее, то лучшей моделью оказалась бы двойная спираль.
Вряд ли надо объяснять, насколько такие модели харак­
терны для строения человеческого тела.
Познавая себя, выходя за пределы обыденного или
данного природой зрения, мы должны смелее применять
такие перспективы для более точной координации своего
места в мироздании. Нас не должно смущать, что это воз­
можно проделать лишь мысленно. Ведь только мысленно
мы определяем свое местоположение не на плоской, а на
круглой земле; пребывание в системе Коперника опять же
осуществляем мысленно; но при этом мысль приближает
нас к реальности, недоступной обычному восприятию.
Округлость Земли стала для человечества географи­
ческой истиной после путешествия Магеллана вокруг света.
Копернику поверили до полетов в космическое прост­
ранство, где можно теперь воочию увидеть, как Земля
вращается вокруг Солнца.
Внутренне-внешнее пространство космоса пока что да­
леко от человека в областях черных дыр и релятивистских
1 Эйштейновский сборник. 1982-83. М., 1986, с. 320.

156

скоростей, и все же в нашей повседневной жизни это должно
присутствовать как постоянное напоминание человеку о его
космической роли.
«Тысячеликий, тысячеглазый Пуруша», вмещающий
в себя небо, звезды и всю вселенную; Андрей Белый, об­
нимающий себя Зодиаком, как мякоть персика объемлет
косточку; Велимир Хлебников — «тать небесных прав для
человека», отслаивающий Большую Медведицу от подошв
сапог; Сергей Есенин, называвший человека «чашей косми­
ческих обособленностей», где «человек, шествующий по
земле, попадает головой в голову своему двойнику, шествую­
щему по небу»; Афанасий Фет, несущий в своей груди
«огонь сильней и ярче всей вселенной»; Тютчев, узнающий
в звездной бездне «свое наследье родовое», воскликнувший
в момент полного внутренне-внешнего проникновения: «Все
во мне, и я во всем»,— вот далеко не полный перечень —
«парад» людей-планет, увидевших человека полновластным
обитателем и вместителем всего макро- и микрокосмоса.
Наше отношение к таким художественным прозрениям
должно измениться. Здесь фантазия ведет нас к реальности.
Старая истина о том, что человек есть частица кос­
моса, ныне нуждается в пересмотре. Есть механическая
часть целого, скажем, деталь машины или обрывок фото­
графии, а есть часть, зеркально вмещающая все целое,
например, осколок голограммы.
«Вообразим себе, что какой-то участок земли в Англии
идеально выровняли и картограф начертал на нем карту
Англии. Его создание совершенно — нет такой детали на ан­
глийской земле, даже самой мелкой, которая не отражена
в карте, здесь повторено все. В этом случае подобная
карта должна включать в себя карту карты, и так до бес­
конечности»1.
Если разорвать фотоснимок, все обрывки будут лишь
фрагментами изображения. Если разбить голографический
портрет, в каждом осколке останется все изображение,
только несколько потускневшее.
Человек именно такая голографическая часть космоса.
Хотя и в потускневшем виде, но мироздание отражено
в нас все целиком. Космологическое выворачивание восста­
навливает яркость изображения. Нас не должно смущать,
что глаз не видит человека и космос в перспективе внут­
ренне-внешней. Глаз не видит и многое другое, например,
1 Борхес X. Л. Проза разных лет, с. 213.

157

пространство-время и кривизну вселенной. Эйнштейн даже
сравнивал человека с клопом, ползущим по шару и не
подозревающим о шарообразности своего мира:
«Представьте себе совершенно сплющенного клопа, жи­
вущего на поверхности шара. Этот клоп может быть наделен
аналитическим умом, может изучать физику и даже писать
книги. Его мир будет двухмерным. Мысленно или мате­
матически он даже сможет понять, что такое третье изме­
рение, но представить себе это измерение наглядно он не
сможет. Человек находится точно в таком же положении,
как и этот несчастный клоп, с той лишь разницей, что че­
ловек трехмерен. Математически человек может вообразить
себе четвертое измерение, но представить его человек не
может. Для него четвертое измерение существует лишь мате­
матически. Разум его не может постичь четырехмерия»1.
Я позволю себе поспорить с этим утверждением великого
ученого. Человек все же способен «видеть четырехмерие»,
но для этого нужно творческое усилие. Более того, человек
может воспринять все п измерений.
Есть общее свойство зрения и восприятия: при пере­
ходе от одного измерения к любому другому осуществляется
выворачивание.
Так, одномерной точке для восприятия плоскости нужно
вывернуться наизнанку во все стороны.

Таким же образом воображаемое плоское двухмерное
существо могло бы воспринять объем, вывернувшись сквозь
себя наружу.

1 Эйнштейн А. Собр. науч. тр. в 4-х тт., т. 4. М., 1967, с. 244.
158

Вывернуть наружу трехмерный объем мы уже зрительно
не можем — не видим, куда выворачивать, где оно, чет­
вертое измерение.

Вот здесь нам и помогла бы ретроспекция вывора­
чивания. В момент выворачивания и точка, и плоскость
охватывают не только объем, но и все внешние простран­
ства любых измерений. Таким образом, при выворачи­
вании во внешнее пространство объект охватывает все
измерения пространства-времени, от 10 до п.
Вспомним, что современная космология знает такую мо­
дель частицы-вселенной, вывернутой вовне и внутрь. Она
носит названия: планкион, максимон, фридмон.
Во внешней перспективе это первоатом — частица, вы­
вернутая во внешнее пространство, это наша расширяющая­
ся вселенная от момента взрыва 19 миллиардов лет назад
и до сего времени.
Во внутренней перспективе это наша вселенная, сжатая
до частицы, из которой она возникла.
Так наша вселенная может во внутренней перспективе
быть элементарной частицей другой вселенной, а элемен­
тарные частицы нашей вселенной могут быть внешними про­
екциями других миров.
Нечто подобное видел своим поэтическим зрением Велимир Хлебников:
«Привыкший везде на земле искать небо, я и во вздохе
заметил солнце, месяц и землю. В ней малые вдохи как зем­
ля кружились кругом большого»1.
Получается, что внутренне-внешним выворачиванием мы
в состоянии охватить все миры сразу. Правда, здесь кроется
одно «если»: если космологическое выворачивание возмож­
но для человека на физическом уровне. Это «если» связано
со множеством физических условий:
1 Собрание произведений Велимира Хлебникова. Л., 1930, т. 4.
159

«Конкретный анализ, продемонстрировавший безопас­
ность таких путешествий (к черной дыре), осуществил
Н. С. Кардашев (СССР). Главным является вопрос, не
разорвут ли приливные силы космический корабль в процес­
се его перехода через сферу Шварцшильда. Теория дает
возможность найти минимальную массу черной дыры, «пры­
гать» в которую совершенно безопасно» *.
«Путешествие в заряженную черную дыру,— пишет
Н. С. Кардашев,— эквивалентно машине времени, которая
дает возможность покрыть бесконечно большие расстояния
за конечные промежутки времени за малые собственные
времена»2. Именно это «выворачивание», связанное с поле­
том, близким к скорости света, я назову выворачиванием
внешним, или антропным метасингулированием,— это кос­
мическое выворачивание и антропная инверсия при подлете
к черной дыре.
Ну, а можно ли вывернуться внутрь, так сказать,
не сходя с кресла, в сторону микромира? Вероятность поло­
жительного ответа на этот вопрос резко возрастает.
Рост ноосферы, возрастание ее роли в мироздании
соответственно увеличивает и потенциал, и роль челове­
ческого разума в понимании вселенской жизни. Отсюда
объективное и субъективное распространение его роли на
все известные уровни реальностей космоса, то есть и на
уровни микромира, где пространство может иметь 10, 100
и даже п измерений.
В. И. Вернадский не уточнял, какую роль в ноосфере
играет чувство, но из его основных положений ясно, что
оно отнюдь не второстепенно, со временем человек бук­
вально научится чувствовать и 100 и п измерений, как
сейчас он чувствует три. А. Эйнштейн занимает здесь явно
скептическую позицию — он считает, что человек не может
постичь бога, для которого тысяча лет и тысяча измерений
предстают как одно.
Сама теория относительности немало способствовала
тому, что мы ведем сейчас вполне конкретный разговор
о постижении человеком мира четырех и тысячи измерений.
Антропный принцип открывает пока еще неясное соот­
ветствие между космологическими постоянными микромира
и максимальными величинами макрокосмоса. На сегодняш­
ний день нет никакой связующей субстанции между ними,
1 Климишин И. А. Релятивистская астрономия, с. 121.
2 Там же.

160

кроме человека. «На совпадение больших чисел было пред­
ложено смотреть как на уравнение, определяющее некото­
рый момент времени в космологической школе,— границу
«эпохи человека»1.
Центр ноосферы Вернадского может оказаться не только
в заоблачной выси, вынесенной в беспредельные дали кос­
моса, а здесь, на земле, в человеке, раздвинувшем свои
слух и зрение до самых отдаленных границ мироздания.
Вопрос о том, каково устройство вселенной, в конечном
итоге относится к сфере опыта. Однако наше человеческое
восприятие пространства-времени не может быть механи­
ческим следствием той или иной реальности мира.
Мы, люди, вправе выбирать и творить новые системы
отсчета, непохожие на то, что сформировалось в опыте
прошлого. Наши мысленные путешествия по экзотическим
окраинам «черных дыр» и погружения в туннели микро­
мира нужны здесь для того, чтобы убедить обитателя
земли, что образ пространства-времени, сформировавшийся
у нас сегодня, отнюдь не является абсолютно достовер­
ным. Природа диктовала свои условия человеку, когда
формировала наши слух и зрение. Мы видим мир впереди;
но можно представить себе и более совершенное зрение.
Можно представить себе зрение идеального глаза, не зави­
сящего от чисто земных условий. Это, к примеру, шесть
глаз, расположенных на сфере. Они смотрят вверх-внизвправо-влево-вперед-назад и вовнутрь. Невозможно даже
мысленно нарисовать мир, отраженный в таком зрении, хотя
именно такая перспектива обладала бы максимальной пол­
нотой. Или один глаз, расположенный на «изгибе» ленты
Мебиуса таким образом, что он одновременно смотрит
вверх-вниз-вовнутрь-наружу-вперед-назад, вернее на гра­
нице между всеми характеристиками пространства. Как
Андрей Белый на вершине пирамиды. Или мысленный
обитатель внутри хрустального глобуса Пьера.
К. Э. Циолковский в статье «Животное космоса» обри­
совал нам прозрачную сферу, но он не уточнял, где у сферы
находится зрение, как она должна видеть мир.
Не будем гадать, как в дальнейшем эволюция поступит
с человеком. Скорей всего он останется таким, как есть,
а слух и зрение будут расширяться за счет моделирующих
систем, которые мы сейчас создали и создаем.
Уже сейчас ясна основная особенность космического
1 Эйнштейновский сборник, М„ 1986, с. 320.

6 К.

Кедров

161

зрения, не связанного абсолютизацией земных условий,—
это относительность и совмещенность всех направлений
пространства: верх-низ, правое-левое, впереди-позади и, на­
конец, наиболее трудно преодолимое и трудно представ­
ляемое внутренне-внешнее.
Наше восприятие времени тоже не единственно возмож­
ное. Сегодня здесь господствует сложившаяся в нашем
сознании трехсоставное время: прошлое-будущее-настоя ­
щее. Когда-то Блаженный Августин дал такие характе­
ристики для этих категорий: «Правильнее было бы, пожа­
луй, говорить так: есть три времени — настоящее прошед­
шего, настоящее настоящего и настоящее будущего... На­
стоящее прошедшего — это память; настоящее настояще­
го — это непосредственное созерцание; настоящее буду­
щего — это ожидание».
Мы не согласимся с Августином, что время существует
«только в нашей душе», но психологическое совмещение
времени с нашим чувством философ увидел точно. Отметим,
что современная физика испытывает большие трудности
в попытках найти объективный смысл понятий «раньшепозже», как мы убедились ранее, существует чисто теоре­
тическая возможность обратного хода времени в области
черных дыр. Однако и в обычном земном восприятии впол­
не возможен мысленный эксперимент, расширяющий гори­
зонты нашего восприятия.
Абсолютизация направлений времени должна подверг­
нуться пересмотру. Если в пространстве возможны и ре­
альные области, где внутреннее-внешнее понятия относи­
тельны, то во времени такими же относительными могут
оказаться «направления»
прошлое-будущее-настоящее.
Можно моделировать необычные для нашего слуха соче­
тания «прошлое-будущее», или «будущее-настоящее», или
«настоящее-прошлое», не говоря уже о возможности совме­
щения их в одно целое. В живом веществе время отражается
ярче, чем в косной материи. Вот почему наши чисто субъек­
тивные восприятия пространства-времени очень важны.
Заканчивается гигантская, может быть, миллионолет­
няя эпоха, когда образы пространства и времени формиро­
вала в живом веществе природа. Теперь человек начинает
сам моделировать образы пространства-времени, открытого
не только природным, но и космическим реальностям миро­
здания.
Этот процесс начался не только в физике, но и в поэзии
XX века, и прежде всего в творчестве В. Хлебникова.
162

II

чда«

''
ьЛ

$

Жч

ь.

• ч.^л"“- '‘"'ЮЛ

г

*

ш

И

ВСЕЛЕННАЯ
ВЕЛИМИРА
ХЛЕБНИДОВА
5 ЛИ КОЬ, ЙХ 51
хо мало,отчего?
ке:0ахф ко ¿ЕлиКо

О

§ *

| /X
<Л^

¿9 *г!гг

£>ЕШИез^ГСТ/й»

^муяоъою языкао
* Слушайте

I

г

&
ЧйФХЙЛ-.^

лесн<

Еще в XIX веке возник спор: в какой вселенной мы
живем? Видим ли мы своими глазами мир реальный или
очи обманывают и мир отнюдь не оче-виден. Первый камень
в хрустально ясный образ бросил Лобачевский. Его «вообра­
жаемая геометрия» вызвала гнев и возмущение ученого
мира. Лобачевского высмеяли, об открытии позабыли.
Когда сын Н. Г. Чернышевского заинтересовался геомет­
рией Лобачевского, Николай Гаврилович из ссылки прислал
письмо, где всячески отговаривал его от вздорной затеи.
Даже Чернышевский считал геометрию Лобачевского без­
умной.
Бунт против неевклидовой геометрии слышен в пла­
менном монологе Ивана Карамазова, под которым и сегодня
могли бы многие подписаться:
«Но вот, однако, что надо отметить: если бог есть и если
он действительно создал землю, то, как нам совершенно
известно, создал он ее по евклидовой геометрии, а ум че­
ловеческий с понятием лишь о трех измерениях простран­
ства. Между тем находились и находятся даже теперь
геометры и философы, которые сомневаются в том, чтобы
вся вселенная или, еще обширнее,— все бытие было создано
лишь по евклидовой геометрии, осмеливаются даже мечтать,
что две параллельные линии, которые, по Евклиду, ни за
что* не могут сойтись на земле, может быть, и сошлись
бы где-нибудь в бесконечности. Я, голубчик, решил так, что
если даже этого не могу понять, то где же мне про бога
понять. Я смиренно сознаюсь, что у меня нет никаких
способностей разрешать такие вопросы, у меня ум евкли­
довский, земной, а потому где нам решать о том, что не от
мира сего... Пусть даже параллельные линии сойдутся
и я это сам увижу; увижу, что сошлись, и все-таки не
приму».
Позиция В. Хлебникова совершенно иная, антикарамазовская. Вслед за Достоевским он пристально всматри­
164

вался в ту отдаленную, а может быть, и очень близкую
точку вселенной, где параллельные прямые, образно говоря,
«пересекаются в бесконечности».
После открытий Минковского и Эйнштейна «вообра­
жаемая геометрия» оказалась физической и космической
реальностью. К ней устремились взоры многих писателей
и поэтов XX века.
«Я — Разин со знаменем Лобачевского», — писал о себе
Велимир Хлебников. Если сегодня окинуть взором много­
численные статьи о нем, мы не найдем в них разгадки
этих слов. Главные мысли Хлебникова так и остались
погребенными.
В 1916 году в своем воззвании «Труба марсиан» поэт
писал:
«Что больше: «при» или «из»? Приобретатели всегда
стадами крались за изобретателями...
Памятниками и хвалебными статьями вы стараетесь
освятить радость совершенной кражи... Лобачевский отсы­
лался вами в приходские учителя...
Вот ваши подвиги! Ими можно исписать толстые книги!..
Вот почему изобретатели в полном сознании своей
особой природы, других народов и особого посольства
отделяются от приобретателей в независимое государство
времени...»1
Для современников было непонятно обращение к Лоба­
чевскому. Поэт может быть певцом восстаний и револю­
ций, но при чем здеси воображаемая геометрия? Каждый
год выходят статьи о Хлебникове, но его неевклидово
зрение по-прежнему не интересует исследователей. Пора
восполнить пробел.
Девятнадцатилетним студентом В. Хлебников прослу­
шал в Казанском университете курс геометрии Лобачев­
ского, и уже тогда он начертал свое «Завещание»: «Пусть
на могильной плите прочтут: ...он связал время с простран­
ством, он создал геометрию чисел». Не пугайтесь, чита­
тели: «числа» Хлебникова это совсем не та скучная цифирь,
которой потчевали в школе. У поэта они поют, как птицы,
и разговаривают человеческими голосами. Они имеют свой
вкус, цвет и запах, а время и пространство не похожи на
некую безликую массу — они сливаются в человеке. Хлеб­
ников был уверен, что человеческие чувства не ограни­
1 Собрание произведений Велимира Хлебникова в 5-ти тт. Л.,
1929—1931. (Далее все цитаты по этому изданию.)
165

чиваются пятью известными (осязание, зрение, вкус, слух,
обоняние), а простираются в бесконечность.
«Он был,— пишет поэт,— настолько ребенок, что по­
лагал, что после пяти стоит шесть, а после шести семь. Он
осмеливался даже думать, что вообще там, где мы имеем
одно и еще одно, там имеем и три, и пять, и семь, и бес­
конечность...»
Но это опять же иная бесконечность. У Хлебникова
она вся заполнена нашими чувствами. Только открывается
это человеку лишь в кульминационный, предсмертный миг.
«Может быть, в предсмертный миг, когда все торопится,
все в паническом страхе спасается бегством... может быть,
в этот предсмертный миг в голове всякого со страшной
быстротой происходит такое зг.полнение разрывов и рвов,
нарушение форм и yL гановленных границ»
«Разрывы» і «рвы» не позволяют нам в обычных усло­
виях видеть все бесконечное энмерное пространство-время
вселенной.
«Осветило ли хоть раз ум смертного такое многооб­
разие, сверкнув, как молния соединяет две надувные тучи,
соединив два ряда переживаний в воспаленном сознании
больного мозга?»
«Два ряда переживаний» — это чувства пространства
(зрение) и времени (слух).
Переворот в науке должен увенчаться психологическим
переворотом в самом человеке. Вместо разрозненных про­
странства и времени он увидит единое пространство-время.
Это приведет к соединению пяти чувств человека: «Пять
ликов, их пять, но мало. Отчего не: одно, но велико...»
На смену разрозненным в пространстве и времени пяти
чувствам должно прийти единое пространственно-временное
видение мира. Поэт сравнивает разрозненные чувства с бес­
порядочными точками в пространстве. Слияние этих точек
будет восприятием всего энмерного пространства в целом,
без дробления его на слуховые и зрительные образы.
«Узор точек, когда ты заполнишь белеющие простран­
ства, когда населишь пустующие пустыри?..
Великое, протяженное, непрерывно изменяющееся мно­
гообразие мира не вмещается в разрозненные силки пяти
чувств...
Как треугольник, круг, восьмиугольник суть части еди­
ной плоскости, так и наши слуховые, зрительные, вкусовые,
обонятельные ощущения суть части, случайные обмолвки
великого, протяженного многообразия».
166

И «есть независимые переменные, с изменением которых
ощущения разных рядов — например: слуховые и зри­
тельные или обонятельные — переходят одно в другое.
Так, есть величины, с изменением которых синий цвет
василька (я беру чистое ощущение), непрерывно изменяясь,
проходя через неведомые нам, людям, области разрыва,
превратится в кукование кукушки или в плач ребенка,
станет им»1.
Хлебников предсказывает, что «единое», протяженное
многообразие пространства-времени, ныне воспринимаемое
человеком разрозненно, рано или поздно будет воспри­
ниматься в целом. Это приведет к слиянию пяти чувств,
к новому видению Мира, ради которого должна сегодня
работать поэзия.
Эта вера была незыблемой на протяжении всей его
жизни. В одном из последних прозаических отрывков не­
задолго до смерти поэт писал:
«Я пишу засохшей веткой вербы, на которой комочки
серебряного пуха уселись пушистыми зайчиками, вышед­
шими посмотреть на весну, окружив ее черный сухой прут
со всех сторон.
Прошлая статья писалась суровой иглой лесного дико­
браза, уже потерянной...
За это время пронеслась река событий...
Но самое крупное светило на небе событий, взошедшее
за это время, это «вера 4-< измерений»...
З.ІѴ.1922».

«Вера 4-х измерений» - - это теория относительности
Эйнштейна, в которой как бы подтвердилась догадка поэта
о существовании единого пространства-времени.
Свое юношеское «Завещание» Хлебников писал в пред­
чувствии великого открытия, которое спустя пять лет было
сформулировано на основе теории относительности Аль­
берта Эйнштейна математиком Германом Минковским
в 1908 году:
«Взгляды на пространство и время, которые я хочу
изложить перед вами, развивались на основе экспери­
ментальной физики, и в этом их сила. Они радикальны.
Отныне пространство само по себе и время само по себе
обратились в простые тени, и только какое-ти единство
их обоих сохранит независимую реальность».
1 Неизданный Хлебников. Л., 1940, с. 318—319.
167

Слова эти ясно перекликаются с «Завещанием» юного
студента, еще не известного в литературных кругах. Хлеб­
ников прослушал курс геометрии Лобачевского и, размыш­
ляя о ней, поставил перед собой задачу связать пространство
со временем.
Эйнштейн и Минковский пришли к выводу о суще­
ствовании четвертой пространственно-временной коорди­
наты, исходя косвенным образом из тех же идей Лоба­
чевского.
Однако Хлебников шел иными путями, и его понимание
пространства и времени было и остается до настоящего
времени совершенно феноменальным.
Отрывок «Завещания» дает ясно почувствовать, как
преломились в сознании поэта идеи Лобачевского. В от­
личие от Минковского и Эйнштейна он считал, что про­
странство и время соединяются в человеке. Здесь, в сфере
живого мыслящего существа, образуется тот узел, где пере­
секаются параллельные прямые. Здесь готовится гигантский
скачок не только сквозь бездны космического пространства,
но и сквозь бездны времени. Человечество должно «про­
расти» из сферы пространства трех измерений в простран­
ство-время, как листва прорастает из почки, «воюя за объем,
веткою ночь проколов».
Как уже говорилось ранее, в трудах академика В. И. Вер­
надского высказана сходная мысль: крупнейший ученый
считает, что именно пространство живого вещества обладает
неевклидовыми геометрическими свойствами.
Когда-то Ломоносов увидел в гласных звуках образ
пространства. Так, звук «А» указывал направление ввысь:
Открылась безднА звезд полнА;
ЗвездАм числа нет, бездне днА.

Хлебников спустя двести лет продолжал мысли Ломо­
носова о пространственной природе звука, распространив
ее не только на гласные, но и на согласные звуки. Воз­
никла «звездная азбука», о которой речь в дальнейшем.
В одной из его записей говорится, что если язык Пуш­
кина можно уподобить «доломерию»1 Евклида, не следует
ли в современном языке искать «доломерие» Лобачевского.
Расшифровка этой мысли проста и высоко поэтична. Ев­
клидова геометрия основывается на обычном опыте челове­
1 «Доломерие» — славянская калька со слова геометрия: гео — доло,
то есть пространство.

168

чества. «Доломерие» Лобачевского иного рода, оно осно­
вывается на необыденном. Для того чтобы представить
его, нужно оторваться от повседневности и очевидности.
Таков неожиданный отрыв Хлебникова от привычных зна­
чений звука.
Все поиски в области расширенной поэтической семан­
тики звука шли в одном направлении: придать протяжен­
ному во времени звуку максимальную пространственную
изобразительность. Звук у Хлебникова — это и простран­
ственно-зримая модель мироздания, и световая вспышка,
и цвет.
Если читать звуковые стихи Хлебникова, пользуясь дан­
ным поэтом ключом к их пониманию, то каждый звук
приобретает сияющую цветовую бездонность, перед глазами
возникают величественные пространственные структуры,
изменяющиеся, превращающиеся друг в друга, творящие
из себя зримые очертания неочевидного мира.
Для Хлебникова зримый мир пространства был за­
стывшей музыкой времени. Он чувствовал себя каким-то
особо тонким устройством, превращающим в звук очер­
тания пространства и в то же время превращающим не­
зримые звуки в пространственные образы.
Он, действительно, оп рост ранетливал время и придавал
пространству текучесть времени.
Пусть мглу времен развеют вещие звуки
Мирового языка. Он точно свет. Слушайте
Песни «звездного языка».

Итак, вот видимое звучание «звездной азбуки».
Мировое энмерное пространство-время, как айсберг,
возвышается лишь тремя измерениями пространства над
океаном невидимого. Но наступит время, когда рухнет
барьер между слухом и зрением, между пространственными
и временными чувствами, и весь океан окажется в чело­
веке. В этот миг голубизна василька сольется с кукова­
нием кукушки, а у человека будет не пять, а одно, новое
чувство, соответствующее всем бесчисленным измерениям
пространства, тогда «узор точек» (чувств) заполнит
«пустующие пространства» и в каждом звуке человек
увидит и услышит неповторимую модель всей вселен­
ной.
Звук «с» будет точкой, из которой исходит сияние.
Звук «з» будет выглядеть как луч, встретивший на пути
преграду и преломленный: это «зигзица» — молния, это
169

зеркало, это зрачок, это зрение — все отраженное и пре­
ломленное в какой-то среде. Звук «п» будет разлетающимся
объемом — порох, пух, пар; он будет «парить» в простран­
стве, как парашют.
Эти звуковые волны, струясь и переливаясь друг в друга,
сделают видимой ту картину мироздания, которая откры­
лась перед незамутненным детским взором человека, впер­
вые дававшего миру звучные имена. Тогда человек был
пуст, как звук «ч». как череп, как чаша. В темной чер­
ноте этого звука уже рождается свет «с», уже луч преломля­
ется в зрение, как звук «з».
Распластанный на поверхности земли и приплюсну, ’й
к ней силой тяготения, четвероногий распрямился и стал
«прямостоящее двуногое» — «его назвали через люд», ибо
«л» — сила, уменьшенная площадью приложения, благо­
даря расплыванию веса на поверхности. Так, побеждая
вес, человек сотворил и звук «л» — модель победы над
весом.
Ныне звуки в языке выглядят как «стершиеся пя­
таки», их первоначальное пространственно-временное зна­
чение, интуитивно воспринятое в детстве человечеством,
забыто. О нем должны напомнить поэты. Но древние
слова, как древние монеты, хранят в начале слова звук —
ключ к их пониманию.
Так, в начале слова «время» стоит звук «в», означающий
движение массы вокруг центра. Этим же знаком обозначен
«вес» — нечто прикованное к своей орбите, но стремящееся
разбежаться и улететь. В результате получается «враще­
ние». Вес, время, вращение — вот модель попытки вы­
рваться за пределы тяготения. В результате получается
движение планет по кругу, по орбите вокруг центра тя­
готения.
В противоположность этому стремлению вырваться за
пределы тяготения есть центростремительная сила вселен­
ной, выраженная в структуре звука «б». Это тяжкое бремя
веса. Чем больше сила тяжести, тем медленнее течет вре­
мя (это предположение Хлебникова подтвердилось в общей
теории относительности, которую Хлебников справедливо
назвал — «вера 4-х измерений»).
Итак, в момент слияния чувств мы увидим, что время
и пространство не есть нечто разрозненное. Невидимое
станет видимым, а немое пространство станет слышимым.
Тогда и камни заговорят, зажурчат, как река времени, их
образовавшая:
170

Времыши-камыши
На озера бреге.
Где каменья временем,
Где время каменьем.

Пространственно осязаем звук в «Слове об Э^о»:
Когда судог широкий нес
Был пролит на груди,
Мы говорили: вичишь, лямка
Ня шее бурлака.
Когда зимой снега хранили
Шаги ночные зверолова.
Мы говорили — это лыжи...
Он одинок, он выскочка зверей,
Его хребет стоит как тополь,
А не лежит хребтом зверей,
Прямостоячее двуногое
Тебя назвали через люд.
Где лужей пролилися пальцы,
Мы говорили — то ладонь...
Эль — путь точки с высоты.
Остановленный широкой
Плоскостью...
Если шириною плоіцади остановлена точка —

это Эль.

Сила движения, уменьшенная
Площадью приложения,— это Эль.
Таков силовой прибор,
Скрытый за Эль.

«Формула-образ» — иного определения и не придума­
ешь для последних строк этого стиха. Может ли формула
быть поэзией? Конечно, только поэт может увидеть в этой
формуле «судов тяжелый вес», пролитый на груди,— лямку
на шее бурлака; лыжи, как бы действительно расплескав­
шие вес человеческого тела на поверхности сугроба; и чело­
веческую ладонь; и переход зверя к человеческому верти­
кальному хождению, действительно ставшему первой побе­
дой человека над силами тяготения,— победой, которая
сравнима только с выходом человека в космос в XX веке.
Пожалуй, даже большей. Ведь не было для этого каких-то
технических приспособлений.
Рядом со «звездным языком» и «Словом об Эль» стоит
в поэзии Хлебникова гораздо более известное, но, пожалуй,
гораздо менее понятое непосредственным читателем сти­
хотворение «Бобэоби»:
Бобэоби пелись губы,
Вээоми пелись взоры,
Пиээо пелись брови,

171

Лиэээй пелся облик,
Гзи-гзи-гзэо пелась цепь.
Так на холсте каких-'го соответствий
Вне протяжения жило лицо.

В отличие от «звездной азбуки» и от «Слова об Эль»
это стихотворение строится не просто на пространствен­
ной структуре звука, но и на тех ассоциативных ощуще­
ниях, которые вполне закономерно могут возникнуть у боль­
шинства читающих. Произнося слово «бобэоби», человек
трижды делает движение губами, напоминающими поцелуй
и лепет младенца. Вполне естественно, что об этом слове
говорится: «пелись губы». Слово «лиэээй» само рождает
ассоциацию со словом «лилейный», «гзи-гзи-гзэо» — изящ­
ный звон ювелирной цепи.
Живопись — искусство пространства. Звук восприни­
мается слухом как музыка и считается искусством вре­
менным. Поэт осуществляет здесь свою давнюю задачу:
«связать пространство и время», звуками написать порт­
рет. Вот почему две последние строки — ключ ко всему
стихотворению в целом: «Так на холсте каких-то соответ­
ствий вне протяжения жило лицо».
«Протяжение» — важнейшее свойство самого простран­
ства. Протяженное, зримое, видимое... Хлебников создает
портрет непротяженного, незримого, невидимого. Портрет
«Бобэоби», сотканный из детского лепета и звукоподра­
жаний, создает незримое звуковое поле, воссоздающее жен­
ский образ.
Этот портрет «пелся»: пелся облик, пелись губы, пелась
цепь. Поэтическое слово всегда существовало на грани
между музыкой и живописью. В стихотворении «Бобэоби»
тонкость этой грани уже на уровне микромира. Трудно
представить себе большее сближение между музыкой и жи­
вописью, между временем и пространством.
Соединить пространство и время значило также добиться
от звука цветовой и световой изобразительности. Он искал
те незримые области перехода звука в цвет, «где голу­
бизна василька сольется с кукованием кукушки».
Для Скрябина, для Римского-Корсакова, для Артюра
Рембо каждый звук тоже был связан с определенным цве­
том. Обладал таким цветовым слухом и Велимир Хлебни­
ков. Он считал, что звук «м» — темно-синий, «з» — зо­
лотой, «в» — зеленый.
172

ЗВУКОПИСЬ
Вэо-вэя — зелень дерева
Нижеоты — темный ствол,
Мам-эами — это небо,
Пучь и чапи — черный грач...
Лели-лили — снег черемух,
Заслоняющих винтовку...
Мивеаа — небеса.

Реакция окружающих на эти слова в драме «Зангези»
вполне определенна:
Будет! Будет! Довольно!
Соленым огурцом в Зангези!..

Но мы прислушаемся к словам поэта. Несомненно,
что звуковые ассоциации Хлебникова, связанные с окрас­
кой звука, так же субъективны, как ассоциации, скажем,
Рембо, но есть здесь и нечто объективное.
В 1967 году я сравнил цветовые ассоциации Хлеб­
никова с некоторыми данными о цветофонетических ассо­
циациях школьников, приведенными в статье Г. Н. Ива­
новой-Лукьяновой1 .
У Хлебникова:
3 — отражение луча от зеркала (золотой);
С — выход точек из одной точки (свет, сияние);
Д — дневной свет;
Н — розовый, нежно-красный.
Большинство школьников окрасили звук «с» в желтый
цвет. У Хлебникова этот звук — свет солнечного луча.
Звук «з» одни окрасили в зеленый, другие, как и Хлеб­
ников/ в золотой цвет.
Многие, как и Хлебников, окрасили «м» в синий цвет,
хотя большая часть считает «м» красным.
Эти данные тем более ценны, что лингвист-фонетик
никак не соотносил свои исследования с поэзией Хлебни­
кова. Видимо, цветозвуковые фонемы Хлебникова и его
«звездная азбука» глубоко уходят корнями в простран­
ственно-временные свойства.
Подтверждение правоты В. Хлебникова еще раз пришло
несколько неожиданно для меня в 1981 году. В это время
вышла книга калининградского лингвиста А. П. Журавлева
1 Иванова-Лукьянова Г. Н. О восприятии звуков.— В кн.:
Развитие фонетики современного русского языка. Л., 1966.

173

«Звук и смысл». Там сообщалось, что многие поэты, подчас
неосознанно, видят цвет звука. Звуки «а» и «я» передают
красный цвет, а звук «о» — желтый и т. д.
Спустя два года А. П. Журавлев перебрался в Москву,
и мы совместно повторили опыт с окраской звука по теле­
видению в передаче «Русская речь».
Перед школьниками лежали разноцветные карточки
и буквы русского алфавита. На глазах у зрителей они
должны были выбрать для каждой буквы свой цвет.
Теперь уже не по книгам, а в реальности я как ведущий
телепередачи убедился в правоте Велимира Хлебникова.
Многие школьники выбрали хлебниковские цвета. Для
них, как и для поэта, «м» был синим звуком.
Конечно, здесь существуют тонкости. Даже , в обычном
опыте один и тот же цвет люди видят по-разному. Для
дальтоников, например, красный и зеленый неразличимы,
так сказать, на одно лицо. Есть люди, которые видят мир
черно-белым. Что уж говорить о высоте восприятия Хлеб­
никова или Рембо.
Цветозвук Велимира Хлебникова — весть из другого,
как говорили древние, «горнего» мира. Горний мир высоко,
как хрустальная небесная гора, но в душе человека эта
высота есть. «Горе имеем в сердцах»,— восклицали древние
поэты. Слово это стало исчезать из нашего языка. Только
у Цветаевой в «Поэме горы» —
Вздрогнешь — и горе с плеч и душа — горе.
Дай мне, о горе, спеть, о моей горе...

Цветозвуковая небесная гора Хлебникова как бы опроки­
нута в человека. Он смотрит с ее вершины и видит: «Стоит
Бешту, как А и У, начертанные иглой фонографа». При
таком взгляде звучат любые контуры предмета. А ныне
появились переложения рельефа Альпийских гор на музы­
ку — нечто величественное, похожее на фуги Баха, хотя
выполнял эту работу компьютер.
Я представляю, как трудно было поэту жить в мире
сияющих слов, в пространстве звучащих облаков и гор.
Бешту аукался очертанием своих вершин, одновремен­
но поэт слышал здесь древнеиндийский мировой звук
«аум».
Хлебников утверждал, что в звучании «ау» содер­
жится 365 колебаний (подсчитывал на фонографе), од­
новременно 365 дней в году и еще 365 разновидностей основ­
174

ных мышц у человека, и отсюда мысль о повторяемости
каждого мирового цикла событий через каждые 365 ± 48
лет. К этому открытию мы еще вернемся, а пока прислу­
шаемся к «звездной азбуке».
Она похожа на современную космологическую модель
метавселенной1, где мифы переплетены, взаимопроникаемы
и в то же время невидимы друг для друга.
Иные вселенные могут валяться в пыли у наших ног,
могут пролететь сквозь нас, не оставляя следа.
Я вспоминаю стихотворение Велимира Хлебникова, где
Сириус и Альдебаран блестят в пыли под ногтем.
Это так близко к нашему восприятию метавселен­
ной.
Выходит, что поэт интуитивно видел метавселенную,
жил в ней уже в двадцатых годах нашего столетия, хотя,
конечно, не надо отождествлять его мир со строго научной
космогонией. Метавселенную можно представить как дерево
со множеством веток, которые не соприкасаются между
собой. Каждая ветвь — вселенная, либо подобная нашей,
либо отличная от нее. Именно такую модель предложил
И. С. Шкловский.
В космической драме «Зангези» Хлебников воздвигает
«колоду плоскостей слова», которые вполне можно уподо­
бить листве на древе метавселенной. Их единый образ —
утес среди гор, соединенный мостом «случайного обвала
основной породою» гор.
Мост случайного обвала — это символ поэтического
прорыва к единой метавселенной. Сам утес, «похожий на
железную иглу, поставленную под увеличительным стек­
лом», одновременно — на «посох рядом со стеной» — сим­
вол нашей вселенной, одиноко возвышающейся среди «ос­
новных» пород других миров.
Метавселенная здесь похожа еще на книгу с каменными
страницами: «Порою из-под корней выступают камен­
ные листы основной породы. Узлами вьются корни, там,
где высунулись углы каменных книг подземного чита­
теля».
Плоскости-вселенные отданы людям, птицам, числам,
богам, поэту, но главное действие разворачивается на вось­
мой плоскости, где Зангези сообщает миру свою «звездную
азбуку».
1 Термин «метавселенная» далее употребляется не в физическом,
а в хлебниковском, антропокосмическом значении.
175

Она состоит из тех же звуков, которыми изъясняются
боги, птицы и люди, но значения этих звуков совсем иные.
Это «речи здание из глыб пространства».
Хлебников создает здесь свой вселенский метаязык.
Не будем смешивать его в дальнейшем с метаязыком линг­
вистов, хотя у Хлебникова есть и это значение.
«Слова — нет, есть движение в пространстве и его
части — точек, площадей...
Плоскости, прямые площади, удары точек, божествен­
ный угол падения, пучок лучей прочь из точки и в нее —
вот тайные глыбы языка. Поскоблите язык, и вы уви­
дите пространство и его шкуру».
В каждом звуке нашего языка таится модель одной
из многочисленных вселенных. Легко воспроизвести эти
модели графически. «Вэ — вращение одной точки около
другой».

Это модель нашей галактики, где все планеты и звезды
вращаются вокруг центра. Луна вокруг Земли, Земля во­
круг Солнца, Солнце — вокруг оси галактики.
«Эль — остановка падения или вообще движения пло­
скостью, поперечной падающей точке».

Это модель «двухмерного мира», растекающегося на
плоскости. Мир поверхностей населял воображаемыми
«плоскатиками» еще Эйнштейн в книге «Эволюция физи­
ки». «Плоскатики» не видят объема, для них третье из­
мерение — такая же математическая абстракция, как для
нас четвертое. Гусеница, ползущая по листу и не ведающая
о дереве,— вот наилучший образ плоскатика. Так мы не ви­
дим древа метавселенной и даже не различаем четвер­
тую пространственно-временную координату своей все­
ленной.
«Эр — точка, просекающая насквозь поперечную пло­
щадь».

176

Это одномерная вселенная. Ее «точечные» обитатели
не подозревают о существовании линии или плос­
кости. Их мир — сплошной дискретный мир точек. Мир
квантовый. Они «скачут», как фотоны, из ничего в ни­
что.
«Пэ — беглое удаление одной точки прочь от другой,
и отсюда для многих точек, точечного множества, рост
объема».

I
Это наилучший образ нашей разбегающейся,
ряющейся вселенной.
«Эм — распыление объема на бесконечно малые
Образ сжимающейся вселенной, скажем, в областях
дыр.
«Эс — выход точек из одной неподвижной
сияние».

расши­

части».
черных
точки,

Наилучший образ нашей вселенной в первый момент
«творения» — взрыва.
«К — встреча и отсюда остановка многих движущихся
точек в одной неподвижной. Отсюда конечное значение
К — покой, закованность».

Это опять же в районе черных дыр и максимального
гравитационного уплотнения массы.
«Ха — преграда плоскости между одной точкой и дру­
гой, движущейся к ней».

Это может быть стена уплотнения в области подлета
к черной дыре. Между «нами» и «ними» образуется плот­
ная стена. Уплотняется вся вселенная, пока не перейдет
в стадию «Эль» — растекание по плоскости до бесконеч­
ности.
177

«Че — полый объем, пустота» — это наша вселенная
в будущем на стадии максимального расширения. Нахо­
дясь внутри нее, мы окажемся как бы в полом объеме.

«Зэ — отражение луча от зеркала — угол падения равен
углу отражения».

Это зримый образ нашей встречи с антимиром, частицы
с античастицей. Зеркальное отражение без соприкосно ­
вения.
«Гэ — движение точки под прямым углом к основному
движению, прочь от него. Отсюда вышина».

Это антигравитация, полет, невесомость и сингуляр­
ность, то есть область преодоленного тяготения.
Модели Хлебникова многослойны: это просто звуки
(язык птиц), это звуки-знаки (язык богов), звуки речи
(язык людей), звуки — модели пространства, звуки — мо­
дели пространства-времени нашей вселенной на разных
стадиях существования — то, что мы только что рассмат­
ривали, и, наконец, седьмой уровень — «знаки звездного
языка» метавселенной. На этом уровне они звучат для нас
просто как «заумный язык», поскольку вселенные мета­
вселенной на уровне привычного языка непередаваемы, ибо
говорит поэт: «У нас три осады: осада времени, слова и мно­
жества».
Осада времени — это разобщенность вселенных, в каж­
дой свое время и свое пространство, не совпадающее с
нашим.
Осада множества — множественность вселенных в мета­
вселенной и принципиальная невозможность сведения их
к одному знаменателю.
Осада слова — это ясно выражено в теореме Геделя
о неполноте, где доказано, что любой язык, любая знаковая
система зиждется на противоречивых утверждениях, то
178

есть язык в принципе не может быть полным описанием
реальности.
У языковедов появился термин «метаязык», то есть язык
из другой знаковой системы, который восполняет непол­
ноту другого. Каждый язык неполон, и в то же время он
выступает как абсолют, как метаязык по отношению к дру­
гому.
Так «звездная азбука» Хлебникова размыкается на
всех уровнях. Язык птиц переходит в язык богов, язык
богов становится языком людей, язык людей превраща­
ется в систему геометрических символов, в космогони­
ческие модели, а космогонические модели размыкаются
в «заумный язык» невнятного для человека лепета мета­
вселенной:
Боги великие звука,
Пластину волнуя земли,
Собрали пыль человечества,
Пыль рода людей...
Мы, дикие звуки,
Мы, дикие кони,
Приручите нас:
Мы понесем вас
В другие миры...

Хлебников приоткрыл тайну своего метаязыка в запис­
ных книжках. В этом языке семь слоев. Это:
1) звукопись — птичий язык;
2) язык богов;
3) звездный язык;
4) заумный язык—«плоскость мысли»;
5) разложение слов;
6) звукопись;
7) безумный язык.
Их комбинации в разных сочетаниях дают множество
звуковых вселенных.
Поскольку сам Хлебников объяснил, что звук в его
драме «Зангези» — это модель пространства, мы можем
вычертить контуры каждой вселенной.
Птичий язык соответствует одномерной вселенной —
движение точек на плоскости.
Язык богов — двухмерная вселенная — плоскости раз­
ных культур.
Звездный язык — трехмерные модели знакомых нам
объемов, движущихся в пространстве.
Заумный язык, или плоскость мысли,— это четырех­
179

мерное пространство, то есть то, что нельзя охватить обы­
денным зрением.
Разложение слова — это пространство микромира, опять
же ускользающее от обычного видения.
Звукопись — язык четвертой, пространственно-времен ­
ной координаты, где звуку-времени соответствует простран­
ственная окраска и форма.
И, наконец, так называемый безумный язык иных все­
ленных, которые мы в принципе не можем представить,
ибо еще Фрэнсис Бэкон писал, что «вселенную нельзя
низводить до уровня человеческого разумения... но сле­
дует расширять и развивать человеческое разумение,
дабы воспринять образ вселенной по мере ее откры­
тия».
Прочитав звездную азбуку, легко понять смысл име­
ни Зангези: «з» — луч света, преломленный и отражен­
ный в косной преграде «н»; преодолев эту прегра­
ду, свет знания устремляется ввысь, как возвышенный
звук «г», и, преломившись в небесной сфере, луч исти­
ны снова возвращается на землю молнией звука «з» —
ЗаНГеЗи.
В имени Зангези — композиция и сюжет всего произве­
дения. Имя Зангези похоже на щебет птиц — это «первая
плоскость звука» и первое действие драмы. Каждое действие
переходит в новую плоскость, новое измерение. Все вместе
они составляют действие в энмерном пространстве-вре­
мени.
Первая плоскость — просто дерево и просто птицы. Они
щебечут на своем языке, не требующем перевода:
«Пеночка, с самой вершины ели, надувая серебряное
горлышко: Пить пэт твичан! Пить пэт твичан! Пить пэт
твичан!..
Дубровник. Вьер-вьёр виру сьек-сьек-сьек! Вэр-вэр-виру
сек-сек-сек!
Сойка. Пиу! пиу! пьяк, пьяк, пьяк!..»
Сын орнитолога Велимир Хлебников в юности сам изу­
чал язык птиц. Эти познания пригодились поэту. Звуко­
пись птичьего языка не имеет ничего общего с формализмом.
Хлебников никогда не играл словами и звуками.
Вторая плоскость — «язык богов». Боги говорят языком
пространства и времени, как первые люди, давшие им назва­
ния. Значение звуков еще непонятно, но оно интуитивно
соответствует облику богов. В этой «плоскости богов» было
создано стихотворение «Бобэоби».
180

Суровый Велес урчит и гремит глухими рычащими
звуками. Бог Улункулулу сотрясает воздух грозными звуко­
выми взрывами:
Рапр, грапр, апр! жай
Каф! Бзуй! Каф!
Жраб, габ, бокв — кук
Ртупт! тупт!

Конечно, и язык птиц, и язык богов читается с ирони­
ческой улыбкой, которую ждет от читателя и сам автор, ког­
да дает такого рода ремарки:
«Белая Юнона, одетая лозой зеленого хмеля, прилежным
напилком скоблит свое белоснежное плечо, очищая белый
камень от накипи».
Но не будем забывать, что язык богов, как и язык птиц,
строится на глубоком знании исходного материала. Боги
говорят теми словами и теми созвучиями, корни которых
характерны для языков их ареалов культуры.
Язык богов, переплетаясь и сливаясь с языком птиц,
как бы умножает две плоскости звука — ширину и высоту.
Так возникает трехмерный объем пространства, в котором
появляется человек — Зангези. Он вслушивается в язык
птиц и в язык богов, переводит объем этих звуков в иное —
четвертое измерение, и ему открывается «звездный язык»
вселенной. Опьяненный своим открытием, Зангези радостно
несет весть о нем людям, зверям и богам: «Это звездные
песни, где алгебра слов смешана с аршинами и часами.
Первый набросок».
Реакция окружающих банальна. Одни видят в его азбуке
«когти льва», но не стремятся его понять, другие просто на­
зывают Зангези безумцем. Тогда Зангези опрокидывает
свой звездный язык с небес на землю, проецируя небо зву­
ков и сферу неба на сферу мозга. Звучит опьяняюще возвы­
шенный «благовест ума»:
Проум
Праум
Приум
Ниум
Вэум
Роум
Заум
Вы ум
Воум
Боум
Бы ум
Бом.

181

Сразу же после этого дается разгадка каждого образа:
«Праум — предвидение», «Выум — слетающий обруч глу­
пости, не знающий границ, преград, лучистый, сияющий
ум...».
В «заумном языке» Хлебников моделирует состояние
вселенной, где наши представления о пространстве и време­
ни в принципе дают сбой. И. С. Шкловский писал, что здесь
язык сегодняшней науки немеет. В самом деле, как смодели­
ровать такие понятия, стоящие на пороге сингулярности, как
нуль-пространство, нуль времени?Наша вселенная возникла
восемнадцать миллиардов лет назад, а что до этого? Нельзя
сказать «до этого», ведь «до» подразумевает время. Говоря
словами И. Шкловского: «Что было, когда ничего не было?»
Вот абсурдная и тем не менее реальная постановка вопроса.
Первые три слоя нашей вселенной — язык птиц, язык
богов и язык людей — нам знакомы. О чем же говорит слой
четвертый — язык заумный? Это еще сфера нашей вселен­
ной, но в той ее области, где смыкаются пространство и вре­
мя в четвертую пространственно-временную координату.
Пятый и шестой слои метаязыка Хлебникова — разло­
жение слова и звукопись — в принципе понятны. Каков же
последний, седьмой слой — язык «безумный»? Его в драме
нет и не может быть, он подразумевается как некая разомкнутость всех слоев языка в невыразимое, то, что сами мы
именуем областью разрыва, отделяющей вселенные друг
от друга.
К сожалению, мы не можем перелетать, как птицы Хлеб­
никова, от одной ветви вселенной к другой. Разномерные
вселенные, возможно, в принципе неконтактны. Хлебников
догадывался и об этом. В его записных книжках есть такие
слова: «Молчаливо допущено, что пространство и время
непрерывные величины (бездырно), не имеют строения се­
тей. Я делаю допущения, что они суть прерывные величи­
ны ... измерение одного мирка другой величиной».
Вот вам и проблема не межгалактических, а межвселен­
ских контактов. Как измерить мерой нашего мира миры дру­
гой величины, мысленно перепрыгнуть из одной ячейки в
другую?
Знаменитый «сдвиг», широко пропагандируемый футу­
ристами как прием, для Хлебникова был явлением гораздо
более значительного порядка. Теория «сдвига» требовала
фактически смешения разновременных и разнопростран­
ственных планов изображения. Для Хлебникова «сдвиг» —
это скачок из одной вселенной в другую. Читателя должно
182

трясти на ухабах времени. Вместо плавного чередования
эпох, предлагаемого учебником истории, Хлебников дает
живой, прерывистый пульс времени с перепадами, перебоя­
ми, захватывающими дух у внимательного читателя.
Зачем же вам глупый ученик?
Скорее учитесь играть на ладах
Войны без Дикого визга смерти —
Мы — звуколюди!
Батый и Пи! Скрипка у меня на плече!

Поэт призывал человечество «вломиться» во вселенную:
Прибьем, как воин, свои іциты, пробьем
Стены умного черепа вселенной,
Ворвемся бурно, как муравьи в гнилой пень,
С песней смерти к рычагам мозга,
И ее, божественную куклу, с сияющими по ночам глазами,
Заставим двигать руками
И подымать глаза.

Свою трагическую гибель в этой битве Хлебников
предвидел вполне, но это не могло поколебать его решимость
отвоевать небо.
И на путь меж звезд морозных
Полечу я не с молитв ей,
Полечу я мертвый, грозный
С окровавленною бритвой...

Если «физический» контакт с отдельными ветвями мета­
вселенной невозможен, то можем ли мы соприкоснуться на
уровне мысли с обитателями иновселенной? Хлебников
отвечает на этот вопрос положительно. В стихах эта встреча
выглядит так:
Раз и два, один, другой,
Тот и тот идут толпой,
Нагибая звездный шлем,
Всяк приходит сюда нем.
Облеченный в звезду шишак,
Он усталый, теневой,
Невесомый, но живой,
Опустил на остров шаг.

Остров Хлебникова в метавселенной — это поэтический
прорыв мысли первых десятилетий нашего века.
С мыслью о принципиальной невозможности физическо­
го контакта с иными вселенными человечество смириться мо­
183

жет, труднее представить невозможность контакта на уровне
языка, на уровне мысли, воображения, представления.
Хлебников все же дает нам некоторую надежду. Его
звездная азбука адресована всей метавселенной, всем мирам.
Правда, мы не подозреваем о многих ее космических слоях,
как птицы не подозревают о языке людей, хотя в принципе в
«языке птиц» и «языке людей» у Хлебникова те же звуки.
Размышляя традиционно, мы все же должны предполо­
жить, что если есть метавселенная, значит, множество
вселенных представляет некое материальное единство, а если
так, то должен существовать некий единый код всей мате­
рии — метакод. Здесь понятие о нем расширяется по сравне­
нию с первой главой. Уже не просто астрономический
код, а более насыщенное понятие, о котором речь еще впере­
ди. В таком случае, говоря на «разных языках» и космологи­
чески не общаясь друг с другом, вселенные в принципе могут
воссоздать семантику отдаленных миров в системе своих
языков, но теорема Геделя о неполноте велит нам предполо­
жить, что и в этом случае останутся вселенные, не охвачен­
ные единым кодом. Правда, тут есть некоторое утешение:
ведь язык поэзии в принципе всегда разомкнут, открыт в
другие миры и потому в житейском смысле заумен или даже
«безумен», говоря словами Хлебникова. Поговорим о мета­
вселенной поэта просто на языке поэзии.
И Мировичей — дух надзвездный, зазвездил и
Синим лоном неба; он обитаем
Последний и одинокий
Мирес иных изведал жажду...
Мирейные целины просек оралом звездным,
Разгреб за валом бездны мировинные целины...

«Звездная азбука» звуков нашего языка будет передана
во вселенную, возникает единое метавселенское государство
времени. Оно начнется с проникновения в космос:
Вы видите умный череп вселенной
И темные косы Млечного Пути,
Батыевой дорогой зовут их иногда.
К замку звезд,
Прибьем, как воины, свои іциты...

Так же, как сейчас мы путешествуем в пространстве,
мы сможем передвигаться во времени. Путешествие во вре­
мени будет выглядеть неподвижным в пространстве.
Ты прикрепишь к созвездью парус,
Чтобы сильнее и мятежнее
Земля неслась в надмирный ярус,
А птица звезд осталась прежнею...
184

«Птица звезд» — очертания нашей галактики на небе.
С открытием теории относительности поэтическая мечта
Хлебникова приобрела очертания научно-фантастической
гипотезы. Время замедляется по мере приближения к ско­
рости света. Следовательно, «фотонная ракета», двигаясь с
такой скоростью, будет фактически обиталищем людей бес­
смертных. Мысль о превращении Земли в движущийся
космический корабль была почти тогда же высказана
Циолковским. Хлебников говорил о превращении в косми­
ческий корабль всей галактики.
«Звездная азбука» Хлебникова — космический ориен­
тир для плаванья по океану поэзии. Об этом лучше всего
говорит сам поэт:
Еще раз, еще раз
Я для вас
Звезда.
Горе моряку, взявшему
Неверный угол своей ладьи
По звездам:
Он разобьется о камни,
О подводные мели.
Горе и вам, взявшим
Неверный угол сердца ко мне:
Вы разобьетесь о камни...

Возвращаясь к модели метавселенского древа, вспомним,
что корни и ствол у вселенского мысленного древа едины,
и тогда разобщенность ветвей-вселенных не покажется столь
абсолютной. Во всяком случае, Хлебников это древо видел
и оставил нам его образ, где, как в голограмме, каждая часть
содержит информацию о целом.
Изломан сук на старом дереве,
Как Гоголь, вдруг сожегший рукописи...
Казалось, в поисках пространства Лобачевского,
Здесь Ермаки ведут полки зеленые
На завоевание Сибирей голубых,
Воюя за объем, веткою ночь проколов...
Ты тянешь кислород ночей могучим неводом,
В ячеях невода сверкает рыбой синева ночей,
Где звезды —- предание о белокуром скоте.

Это дерево — настоящая поэтическая модель мета­
вселенной. Здесь листва, прорываясь в небо, повторяет путь
воинов Ермака и одновременно вычерчивает кривые Лоба­
чевского, выходя в четвертое измерение пространствавремени.
185

Так мы вычерчиваем древо метавселенной, хотя наши
сегодняшние представления о ней со временем могут по­
казаться не более достоверными, чем мифологические преда­
ния о звездах как о «белокуром скоте». И все же как приятно
«растекаться» поэтической мыслью по метавселенскому дре­
ву Хлебникова.
Здесь самые разные, будто бы созданные разными
поэтами, строки складываются в единую голограмму вселен­
ной. В этом сказочном замке можно, спустившись в подзе­
мелье египетской гробницы, выйти навстречу будущему.
Можно в самолетном «шуме Сикорского» уловить стрекота­
ние кузнечика и трепет прозрачных крыльев. Стихи Хлебни­
кова и его поэмы удивительно похожи на очертания «умных
машин», переливы жидких кристаллов; его образы перекли­
каются своей необычностью с математическими законами,
открытыми научной мыслью XX века. Он воочию видел
«стеклянные соты» современных зданий, он видел и то, что,
возможно, еще предстоит совершить человечеству, «прикре­
пив к созвездью парус».
Математический ум поэта с легкостью соединяет несов­
местимые друг с другом планы пространства, при этом боль­
шее пространство часто оказывается заключенным в
меньшее:
В этот день голубых медведей,
Пробежавших по тихим ресницам...
На серебряной ложке протянутых глаз
Вижу море и на нем буревестник...

Ложка, глаза, море, ресницы и медведи совмещены по
принципу обратной матрешки: меньшая матрешка вмещает
в себя большую. Г лаза и ложка вмещают в себя море, медве­
ди пробегают по ресницам.
Для нас гипотеза о человеческом хронотопе, назовем ее
так, есть прежде всего яркий художественный миф Хлебни­
кова. Этот миф строился на новейших научных представ­
лениях и в то же время из древнейших блоков всей мифоло­
гии культур Востока и Запада.
В своей стройности пространственно-временной мир
поэта охватывает все слои языка, от звука до композиции
произведения в целом.
Здесь уместно вспомнить разъяснение к новой космоло­
гии мира, данное самим Эйнштейном: «Программа теории
поля обладает огромным преимуществом, заключающимся в
том, что отдельное понятие пространства (обособленного от
186

пространства-времени) становится излишним. В этой теории
пространство — это не что иное, как четырехмерность поля,
а не что-то существующее само по себе. В этом состоит
одно из достижений общей теории относительности,
ускользнувшее, насколько нам известно, от внимания физи­
ков»1. (То, что ускользнуло от физиков, «не ускользнуло»
от Хлебникова еще в 1904 г.) Эйнштейн считал, что четы­
рехмерность мира вообще нельзя увидеть человеческим взо­
ром: «Я смотрю на картину, но мое воображение не может
воссоздать внешность ее творца. Я смотрю на часы, но не
могу представить себе, как выглядит создавший их часовой
мастер. Человеческий разум не способен воспринимать четы­
ре измерения»2. Он не знал, что еще до выхода в свет спе­
циальной теории относительности Хлебников создавал свою
четырехмерную поэтику, полностью подчиненную задаче от­
крыть четырехмерное зрение:
«Люди! Мозг людей и доныне скачет на трех ногах (три
оси пространства). Мы приклеиваем, возделывая мозг
человечества, этому щенку четвертую лапу — время».
О четырехмерном мире Эйнштейна — Минковского
хорошо сказано в книге астронома Ф. Зигеля «Неисчерпае­
мая бесконечность»:
«В 1909 году немецкий математик Герман Минковский...
предложил оригинальную модель реального мира. К трем
обычным его измерениям он прибавил четвертое измере­
ние — время. В самом деле, всякое событие происходит не
только где-нибудь (для этого нужно знать три измерения,
точнее, три координаты), но и когда-нибудь. Поэтому наш
пространственно-временной мир Минковский предложил
представить по аналогии с железнодорожным графиком.
Тогда каждому объекту, в том числе и человеку, в четырех­
мерном мире Минковского будет соответствовать некоторая
кривая, которую он предложил назвать мировой линией.
Конечно, мировая линия может быть лишь в том случае,
если речь идет о математической точке, существующей во
времени. Что же касается протяженных тел, то их четырех­
мерные изображения в мире Минковского скорее можно
сравнить со змеями или червями. Так, например, всякий
человек в мире Минковского сразу представлен всей своей
жизнью от момента появления на свет до смерти. То же, что

1 Эйнштейн А. Собр. науч. тр. В 4-х тт., т. 4. М., 1967, с. 330.
2 Там же, с. 244.
187

мы видим вокруг себя, есть сечение в данный момент време­
ни странных четырехмерных образований»1.
Правда, Зигель в отличие от Эйнштейна считает четы­
рехмерность лишь удобной математической абстракцией.
Хлебников, как и Эйнштейн, четырехмерность простран­
ства-времени считал реальностью всей вселенной. Его
поэзию можно назвать эстетическим обживанием вселенной
Эйнштейна.
Теория относительности дает две космологические моде­
ли пространства-времени нашей вселенной: замкнутую рас­
ширяющуюся (сферу) и открытую вселенную с отрицатель­
ной кривизной (гиперсферой). Любое событие в такой все­
ленной изображается не точкой, а мировой линией, проходя­
щей по всей поверхности пространства-времени. С вселен­
ской точки зрения любое точечное событие в нашем мире
растягивается, как веер, в четырехмерном континууме. Полу­
чается, что роковая пуля Дантеса, столь молниеносно про­
летевшая в нашем трехмерном пространстве, в четырехмер­
ном вселенском пространстве-времени продолжает свой путь
сейчас и летела там еще до того, как Дантес нажал на курок.
Хотя понятия «до» и «после» вполне реальны в нашем про­
странстве, они не имеют никакого смысла во вселенском
четырехмерном мире.
На сферической поверхности мира линия мировых
событий рано или поздно должна сомкнуться, как всякая
искривленная линия, и, стало быть, повториться. Это при­
водит к несколько странному выводу. Выстрел Дантеса,
прозвучавший в нашем реальном пространстве в 1837 году,
в четырехмерном континууме должен периодически повто­
ряться каждый раз, если замкнется искривленная линия
мировых событий. При этом нельзя сказать, который из
выстрелов следует считать повтором. Во вселенной Эйн­
штейна понятия «раньше» и «позже» не имеют никакого
реального смысла.
Хлебников смотрел на время таким, космическим взором.
Он считал, что «вселенские» повторы одного и того же собы­
тия имеют отношение и к нашему трехмерному пространству.
Во вселенском пространстве-времени «раньше» и «позже»
не существует. Там все, что было — будет, и все, что есть —
было. А что если спроецировать такое вселенское видение на
наш земной мир?
Здесь мы вступаем в область современного поэтического
1 Зигель Ф. Ю. Неисчерпаемая бесконечность. М., 1984, с. 56—57.
188

мировидения, которое в 1984 году я обозначил словом мета­
метафора1, а до этого именовал более развернуто: «метафо­
ра космического века», «метафора эпохи Эйнштейна». .
Метаметафора — это все то, о чем Хлебников писал уже
в первом прозаическом отрывке 24 ноября 1904 года. Зрение
и слух поэта — в энмерном космосе или хотя бы в четырех­
мерном пространстве-времени.
У истоков метаметафоры в XIX веке — казанский гео­
метр Н. Лобачевский, следом за ним в 1904 году там же в Ка­
зани будущий поэт Велимир Хлебников, а затем в 1908 году
немецкий математик Герман Минковский и немного позднее
Альберт Эйнштейн.
Напротив Казанского университета стоит бюст Н. Лоба­
чевского. О нем Хлебников писал:
Я помню лик суровый и угрюмый
Запрятан в воротник.
То Лобачевский — ты
— Суровый Числоводск!
Во дни «давно» и весел
Сел в первые ряды кресел
Думы моей,
Чей занавес уже поднят...

Мы уже приподняли «занавес» думы Хлебникова. Прой­
дем по этому пути дальше.
«Воображаемая геометрия» Н. Лобачевского обрела
физические черты в «Специальной теории относительности»
А. Эйнштейна (1910 г.). Увидеть эту четырехмерную реаль­
ность простому человеческому глазу не дано. Об этом
справедливо сожалел уже в семидесятых годах нашего века
ученик Велимира Хлебникова поэт Семен Кирсанов:
Как?
Разве оптика глазная
Была неточной и неверной,
Туманно зренью объясняя
Наш ясный мир четырехмерный?

Томление по четырехмерному видению слышим в стихо­
творении Федора Сологуба:
Очарования времен
Расторгнуть все еще не можем.
Наш дух в темницу заключен,
И медленно мы силы множим.
1 «Литературная учеба», 1984, № 1.
189

Давно ли темная Казань
Была приютом вдохновений
И колебал Эвклида грань
Наш Лобачевский, светлый гений!
Завеса вновь приподнята
Орлиным замыслом Эйнштейна,
Но все еще крепка плита
Четырехмерного бассейна.
Необратимы времена
Еще коснеющему телу,
И нам свобода не дана
К иному их стремить пределу.

Наш темный глаз печально слеп,
И только плоскость нам знакома.
Наш мир широкий — только склеп
В подвале творческого дома.

Но мы предчувствием живем.
Не лгут порывы и усилья.
Настанет срок,— и обретем
Несущие к свободе крылья1.

Читая эти строки, трудно не заметить вопиющее несоот­
ветствие формы и содержания. Говорится о геометрии Лоба­
чевского, о теории относительности, а форма стиха — тра­
диционный «кирпичный» ряд, все метафоры назывные,
старомодные, хотя пишет первоклассный поэт.
Прорыв в четырехмерное пространство-время совершил
В. Хлебников. Он пророк и предтеча метаметафоры, кото­
рая еще и сегодня кажется нашей критике неким громозд­
ким чудовищем, выползающим на свет из глубинных недр
модернистского «ада».
На самом деле метаметафора есть порождение света даже
в буквальном, физическом смысле этого слова.
Сегодня выяснилось, что у Н. Лобачевского был едино­
мышленник — профессор Швейкарт, живший в то время в
Киеве. Он тоже создал необычную «Астральную геомет­
рию», где, пытаясь проследить за полетом луча, бегущего в
мировом пространстве, пришел к сходным выводам.
Сам Лобачевский пытался доказать истинность своей
геометрии путем астрономических измерений. Теряя зрение,
он подслеповато всматривался в телескоп; но, конечно же,
для космических расстояний нужны иные приборы. Кстати,
опыт мог разочаровать великого геометра. Сейчас выясняет­
1 Сологуб Ф. Стихотворения. Л., 1975, с. 468—469.

190

ся, что луч света действительно искривляется под воздейст­
вием гравитации, но его кривизна положительная, а не
отрицательная, как полагали. Мир скорее всего не седлови­
на, а сфера, по которой луч огибает пространство-время.
В погоне за этим лучом А. Эйнштейн и увидел свою
специальную теорию относительности. Свои формулы он
видел воочию как некий световой образ. Если бы наш глаз
мог нестись вместе с лучом со скоростью 300 000 км/сек, мы
увидели бы чашу Грааля — сияющий световой конус миро­
вых событий. И тут Лобачевский убедился бы в своей косми­
ческой правоте, здесь все подчиняется его геометрии: свето­
вой конус мировых событий, седловина, чаша, гиперсфера.
Здесь, во вселенском расколдованном Кощеевом царстве
света, мир поистине метаметафоричён.
Вселенским образом, гигантской метаметафорой стали
законы времени, открытые Хлебниковым. Они воплощены
поэтом и в числе, и в слове. Математическая феерия «Ка»
переселяет нас в мир вполне реальный, но не видимый обыч­
ным зрением. Мы не видим и в принципе не можем видеть
волну-частицу, главную реальность микромира. Не видим
мы искривление нашего пространства под воздействием
гравитации, незрима для человечества четвертая простран­
ственно-временная мера... Здесь ситуация сходная с той, ко­
торая возникла перед режиссером фильма «Человек-неви­
димка». Я думаю, мы не случайно познакомились с ним
после моей лекции о Хлебникове. Несколько раз мы обсу­
ждали по телефону, как показать Невидимку, ведь невиди­
мое не видно. И вот режиссер находит решение: невидимка
красит лицо, и незримое становится явным.
У В. Хлебникова очень сходный прием. Он делает зри­
мой метавселенную, облекая ее в земные одежды, придавая
им математическую эфемерность, как бы неосязаемость.
Такова «Ка» — научно-поэтическая феерия. Кто поймет
«Ка», обретет хлебниковское зрение.
Ка — некий двойник человека в повериях древних егип­
тян. Не душа (такого понятия не было в Древнем Египте),
а некий вполне телесный, но невидимый, пребывающий в
нем и не умирающий после смерти.
Пожалуй, это больше всего похоже на сгусток элементар­
ных частиц, из которых мы все состоим, хотя глазом они не
видимы. Ка — это что-то вроде электронной скульптуры те­
ла. Ка вечен. Он «располагается в столетиях, как в качалке».
Эту телесную бестелесность Хлебников передает так, что мы
буквально видим незримое:
191

«Тусклые волны, поблескивая верхушками, просвечива­
ли сквозь него. Чайка, пролетая сзади серой тени, видна
была через его плечи, но теряла в живости окраски и, проле­
тев, снова возвращала себе яркое, черно-белое перо. Его
перерезала купальщица в Зеленом, усеянном серебряными
пятнами, купальном. Он вздрогнул и снова вернул себе
прежние очертания».
Описание Ка невольно напоминает совершенно матери­
альные и в то же время невидимые миру реалии современ­
ной физики. Электрон — частица и одновременно волна, фо­
тон — везде и нигде, здесь и не здесь. Ка обретает окраску
и очертания всех предметов подобно всепроникающим неви­
димым волнам-частицам материи. Глаз воспринимает поток
фотонов как свет, но не видит фотонов. Все волны-частицы
микромира похожи на хлебниковского Ка. Он неуловим, как
электрон. «Три ошибки: 1) в городе 2) улице, 3) доме. Но
где же? — Я не знаю»,— ответил Ка: чистосердечие звуча­
ло в его голосе». Это напоминает принцип неопределеннос­
ти Гейзенберга. (Можно определить, когда пролетела части­
ца сквозь прибор, тогда она будет волной, размазанной по
пространству; если же мы попытаемся узнать, где именно
находится частица, она окажется точкой, но, увы, неизвестно
где находящейся.) Нельзя сказать «когда», если известно
«где». Нельзя узнать «где», если известно «когда».
Так же неуловим в пространстве-времени Ка.
«Ка ходит из снов в сны, пересекает время и достигает
бронзы (бронзы времен)... Не так ли и сознание соединяет
времена вместе, как кресла и стулья гостиной».
Мы видим Ка то юношей в котелке с глазами византий­
ского бога и лицом египтянина, то морской галькой, загло­
ченной белугой. Путешествие во времени для сегодняшней
литературы — дело банальное. Но ни один фантаст не до­
бился такого осязаемого одновременного пребывания в
прошлом, будущем и настоящем и еще где-то. Хлебников
так чувствовал.
В другом произведении поэт нашел математический об­
раз для Ка, обозначив его корнем из минус единицы. Чело­
век состоит из того, что он есть, и еще из того, что не он, это
как бы вытесненная его телом из пространства его сущность.
Чередование в мировом пространстве-времени гребней и спа­
дов волн есть момент рождения (корень из единицы) и смер­
ти (корень из минус единицы).
Путешествуя с Ка во времени, поэт видит смерть фараона
Аменхотепа, когда он умирает с обезьяньим криком: «Манч!
192

манч!» — потому что с этим же криком умирает когда-то
бывшая фараоном обезьяна, убитая из ружья в далеком
будущем.
Довольно сложное построение. Здесь придется понять,
что прошлое, будущее, настоящее, разрозненные для чело­
века, слиты в нечто единое во вселенском времени. Аменхо­
теп существует и в прошлом, и в будущем, и в настоящем
одновременно.
Впрочем, что здесь будущее и что настоящее? Даже свою
биографию Хлебников видел в трех измерениях времени.
Нам известно, что главным мигом своей жизни Хлебни­
ков считал знакомство с геометрией Лобачевского. Лобачев­
ский начинал свою геометрию с опровержения постулата
Евклида о параллельных прямых. До этого постулат Евкли­
да ставил под сомнение поэт-математик Омар Хайям. Воз­
никла плавная траектория линии мировых событий: Омар
Хайям — Лобачевский — Хлебников. Хлебников мыслил в
этом направлении интуитивно поэтически, когда писал:
«...и Лобачевского кривые украсят города»,— или вычерчи­
вал кривые «лучи событий», улавливаемых «чечевицей
линз». И все-таки, кроме чисто поэтических субъективных
сближений с космологией Эйнштейна, у него была своя четко
разработанная теория времени.
Хлебников считал, что в нашем мире пространственновременная мера «искривляет» траекторию линии мировых
событий, и тогда образуется замкнутая орбита. Земля вра­
щается вокруг солнца, и один ее оборот в пространстве равен
году. Через год все повторяется: зима, весна, лето, осень.
А что если цикл одного повтора событий в истории равен
365 годам подобно тому, как один цикл времен года равен
365 дням? Хлебников строит гамму повторов и приходит к
выводу: каждому событию соответствует антисобытие —
впадина мировой волны.
Поэт сравнивал историю с колебаниями мирового звука
в записи на пластинку. Гребни и впадины мировых волн
должны чередоваться. Впадины волн должны измеряться
отрицательной кривизной. Для этого вводится число Л .
Так возник образ арфы времен в «Ка»:
«Ка поставил в воздухе слоновый бивень и на верхней
черте, точно винтики для струн, прикрепил года: 411, 709,
1237, 1453, 1871; а внизу на нижней доске года: 1491, 1193,
665, 449, 31... Ка заметил, что каждая струна состояла из
шести частей по 317 лет каждой, всего 1902 года. При этом,
в то время как верхние колышки означали нашествие востока
7 К. Кедров

193

на запад, винтики нижних концов струн значили движение
с запада на восток. Вандалы, арабы, татары, турки, немцы
были вверху; внизу египтяне, Гатчепсут, греки Одиссеи, ски­
фы, греки Перикла, римляне».
В 1912 году в статье «Учитель и ученик» В. Хлебников
говорит на основе своих вычислений о неизбежном падении
империи в 1917 году. Можно и это считать случайностью, но
все же правильнее будет предположить, что какую-то зако­
номерность пульсации событий во времени поэт все же по­
чувствовал.
Теория предсказаний Хлебникова, конечно, весьма сом­
нительна, и не нужно больших усилий, чтобы доказать ее
несостоятельность в целом, но сам факт ритмических биений
пространственно-временного пульса трудно отрицать.
В теории Хлебникова, конечно же, не хватает коэффици­
ента случайности, а также возможных ускорений и замедле­
ний ритма времен под воздействием многих факторов, но,
повторяю, важен сам принцип. Отсюда ряд ошибок или не­
точностей в других предсказаниях; но в главном он гениаль­
ный провидец. Для Хлебникова прошлое, будущее и настоя­
щее — это лишь точки, произвольно выхваченные из единой
линии мировых событий. Как в комнате есть длина, ширина
и высота, так и у времени есть единый объем прошлого,
будущего и настоящего.
«Три числа! Точно я в молодости, точно я в старости,
точно я в средних годах, вместе идемте по пыльной дороге
Ю5+Юн-И5=742 года 34 дня».
Итак, Хлебников считает, что мировой контур каждого
явления очерчивается тремя параметрами — прошлое (105),
будущее (104), настоящее (115). В целом же очертание од­
ного события в нашем мире примерно равно 742 годам.
На этом моменте хотелось бы остановиться подробнее.
Согласимся условно, что цикл космической жизни человека
742 года и 34 дня. Но это же явно противоречит обыденному
житейскому опыту. Противоречит, но ведь космическое вре­
мя не совпадает с нашими часами. На наших часах есть прош­
лое, будущеее, настоящее, а ведь для космологических моде­
лей теории относительности, как уже отмечалось, «раньше» и
«позже» нет. Все явления растягиваются в меридианы —
линии мировых событий, где прошлое, будущее и настоящее
едины.
Догадываюсь, откуда это число: 365X2= 730 — близко
к 742. Для чего Хлебникову нужен повтор, умножение на
два, тоже легко понять. Событию соответствует антисобы194

тие — то, что Хлебников называл противоположной точкой
орбиты; так что нужен повторный оборот с противополож­
ным знаком. Получается, что орбита событий перекручива­
ется лентой Мёбиуса и вращается как бы восьмеркой:

Не трудно увидеть, что объемная развертка такого гра­
фика дает знаменитую двойную спираль, весьма напоминаю­
щую все тот же хрустальный глобус, чашу Джемшид, ларец
Кощея и знаменитую тангенциально-радиальную спираль
эволюции человека от точки альфа к точке омега в книге
Тейяра де Шардена «Феномен человека».

Автор предисловия к русскому изданию этой книги
Б. А. Старостин пишет:
«Тангенциальная энергия — это «энергия, обычно при­
нимаемая наукой», и она соответствует движениям в преде­
лах одного витка «вздымающейся спирали» или (если взять
также частый у Тейяра образ расширяющейся сферы) дви­
жениям по поверхности сферы. Радиальная энергия ведет
к переходу на новые витки спирали или к расширению
сферы, к повышению уровня организации. Радиусами каж­
дый элемент данной сферы... связан с центром ее и всех сфер,
с «солнцем бытия», с мистической точкой «Альфа», которая
каким-то образом есть и находящаяся в противоположном
направлении, в бесконечном удалении от поверхности сферы
наружу точка «Омега»1.
1 Старостин Б. А. От феномена человека к человеческой сущ­
ности.— В кн.: Тейяр де Шарден П. Феномен человека. М., 1987,
с 28.
7*

195

Б. А. Старостин справедливо замечает далее, что эта
модель полностью совпадает с хрустальным глобусом Пьера
Безухова. Я не упомянул об этом вначале, потому что
кульминационный момент схождения всех образов танген­
циально-радиальной спирали все в той же хлебниковской
вселенной.
Тейяр де Шарден спустя двадцать лет после смерти
Хлебникова фактически повторяет его модель.
Точка «Альфа» у Хлебникова — прошлое, а «Омега» —
будущее. Расходясь по радиусу от центра вдаль, они сходят­
ся по тангенсу в неком незримом центре, образуя непрерыв­
ную линию мировых событий во вселенной Минковского —
Эйнштейна.
Просто до обидного мало уделено внимания тангенциаль­
но-радиальной спирали, сходящейся к центру и одновремен­
но разбегающейся от него.
Академик Б. А. Рыбаков указывает на поразительную
повсеместность и устойчивость этого спирального орнамента
в неолите, а затем и в более поздние времена.
Эту спираль найдем и в загадочных изображениях в
пустыне Наска (Перу), и в древней обсерватории у огне­
поклонников — друидов, и в лабиринтах острова Валаам...
Вспомним, что таково же строение фольклорного неба.
Тангенциальный выход к центру — горловина чаши, коло­
дец в созвездии Водолея, куда уходит Овен, и возвращение
его по радиальной линии в точке пересечения небесного
меридиана с небесным экватором, то есть на вершине горы —
Голгофы — в центре воображаемого креста небес.
Схема подлета к черной дыре подчиняется той же компо­
зиции, и еще более поразительно, что таково же строение
психологического пространства-времени в ощущении неко­
торых людей, переживших клиническую смерть, о чем не­
однократно сообщалось в печати.
Наконец, строение молекул ДНК и РНК, хранящих
четырехмастную информацию генетического кода,— все та
же двойная спираль.
Я уже говорил в первой главе, что строение чаши Джемшид совпадает геометрически со световым конусом мировых
событий во вселенной Минковского и Эйнштейна.
Теперь осталось лишь убедиться, что волны простран­
ства-времени в модели Хлебникова образуют все ту же чашу
времен, чашу света.
Математик Курт Гёдель, размышляя над световым кону­
сом мировых событий, пришел к странному выводу, что,
196

строго говоря, здесь при определенных условиях будущее
может предшествовать прошлому, а в одной из моделей
общей теории относительности на четырехмерной расширяю­
щейся сфере Римана события вообще замыкаются, как линии
меридиана на глобусе, так что вопрос о том, какая точка в
будущем, а какая в прошлом, зависит лишь от угла зрения.
Эйнштейн присутствовал на докладе. Одни говорят, что
великий физик согласился с Гёделем, другие утверждают,
что он был настроен скептически. Во всяком случае, одно из
последних высказываний Эйнштейна в личном письме не ос­
тавляет сомнения, что мысли Гёделя были ему близки.
Сожалея о смерти близкого своего сподвижника Марка
Соловина, Эйнштейн признается, что в общем-то нынешнее
отсутствие друга не кажется ему абсолютным. Вспоминая
молодость, он утверждает, что все это есть и сейчас, по­
скольку понятия «прошлое», «будущее» и «настоящее» ус­
ловны, иллюзорны и даже бессмысленны. Они вытекают из
ограниченности нашего восприятия. «Мы, физики, знаем,
что это чисто субъективный взгляд на человека. На самом
деле прошлое, будущее и настоящее — это реальность, кото­
рая едина и существует всегда».
Если бы к этой мысли великого ученого кто-то при­
слушался! На нее просто не обращают внимания. Так же не
заметили, проглядели в прошлом и не видят сейчас вселен­
ную Хлебникова, где взгляд на пространство-время пол­
ностью совпадает с приведенным высказыванием Эйн­
штейна.
Художественное пространство-время в произведениях
Хлебникова — это и есть время-пространство светового ко­
нуса мировых событий. Разница лишь в том, что здесь оно
реально зримо, хотя ни один математик не рискнул бы так
одушевить формулу Е=тс2.
Прошлое, будущее и настоящее легко тасуются, меняют­
ся местами в любой комбинации; закручиваясь по ленте
Мёбиуса, время может двигаться в обратную сторону по
отношению к наблюдателю. Происходит весьма заниматель­
ная встреча со своим отражением:
«Я посмотрел в озеро и увидел высокого человека с
темной бородкой, с синими глазами,в белой рубахе и в серой
шляпе с широкими полями. «Так вот кто Числобог,— про­
тянул я разочарованно: — я думал, что что-нибудь дру­
гое!» — Здравствуй же, старый приятель по зеркалу,—
сказал я,— протягивая мокрые пальцы. Но тень отдернула
руку и сказала: «Не я твое отражение, а ты мое»». Я понял
197

это и быстрыми шагами удалился в лес. Море призраков
снова окружило меня. Я этим не смущался. Я знал, что — 1
нисколько не менее вещественно, чем 1; так, где есть 1,2,3, 4,
там есть и —1, и —2, и —3, и —4, и Ѵ^-2, и Ѵ^З. Где есть
один человек и другой естественный ряд людей, там, конеч­
но, есть и
человека, и Ѵ^2 людей и Ѵ^З людей, и ѴЪ—
людей =Ѵ^—людей. Я, сейчас окруженный призраками,
был 1 =Ѵ^человека. Пора научить людей извлекать вто­
ричные корни из себя и отрицательных людей». Итак, вот
общая модель пространства-времени Хлебникова.
Перед нами мир нескольких измерений: три измерения
пространства плюс три измерения времени (прошлое, буду­
щее, настоящее), седьмое измерение — это пространство­
время. Все координаты времени и пространства относитель­
ны. Пространство может оказаться временем, будущее —
прошлым или настоящим, все зависит, как и во вселенной
Эйнштейна, от положения наблюдателя.
Поэт дает описание мира с позиции вселенского наблюда­
теля по принципу дополнительности. Он сам смотрит на себя
из прошлого, будущего и настоящего, проецируя себя во все­
ленную с обратным знаком, и видит время человеческой
жизни «вспять». В драме «Мирсконца» (мир с конца) дей­
ствие начинается с похорон. Старушка Оля хоронит мужа
Полю. Похоронная процессия едет домой, умерший встает из
гроба, молодеет, и вот уже Оля и Поля два младенца, кото­
рых везут по аллее в детских колясочках.
Интересно вспомнить знаменитый хлебниковский пере­
вертень, где каждая строка читается слева направо и справа
налево одинаково. Даже Маяковский видел в этом только
«штукарство». Между тем Хлебников дает ключ к этой ве­
щи: «Я в чистом неразумии писал «Перевертень» и только
пережив на себе его строки: «чин зван... мечем навзничь»
(война), как они стали позднее пустотой, «пал а норов худ и
дух ворона лап»,— понял их как отраженные лучи будущего,
брошенные подсознательным «я» на разумное небо». Время
снует вдоль строки как челнок из прошлого в будущее и
обратно, и остается ощущение полной поглотимости време­
ни, вбираемости строкой.
Вселенная Хлебникова состоит из множества простран­
ственно-временных ячеек, то есть его семимерное простран­
ство-время прерывно как на уровне микро-, так и на уровне
макромира. Максимальная величина ячейки по времени —
742 года, минимальная не указана. Поэт пишет: «Заклинаю
художников будущего вести точные дневники своего духа,
198

смотреть на себя как на небо и вести точные записи восхода
и захода своего духа. В этой области у человечества есть
лишь один дневник Марии Башкирцевой — и больше ниче­
го... Закон кратных отношений во времени струны челове­
чества мыслим для войн, но его нельзя строить для мелкого
ручья времени отдельной жизни — отсутствуют опорные
точки, нет дневников».
Это завещание Хлебникова выполнил биолог Любищев.
Он всю жизнь вел дневник своей жизни по часам и по мину­
там. К сожалению, пока эти записи не расшифрованы.
В поисках единого пространственно-временного ритма
нашей вселенной Хлебников приблизился к методам синер­
гетики — науки о самозарождающихся системах. Его стрем­
ление соотнести ритмы и циклы жизни с космологическим
временем близки к идеям Вернадского и Чижевского.
Он понимал, что время человеческой жизни следует
соотносить с временем всего мироздания, тогда наш взгляд
на место человека во вселенной будет близок к реальности.
Если я обращу человечество в часы
И покажу, как стрелка столетья движется,
Неужели из наших времен полосы
Не вылетит война как ненужная ижица...

Какая истинно поэтическая вера в разум людей!
Хлебников пытался, «шутя», образумить человечество.
Но выманить солдат из окопов заманчивыми математически­
ми таблицами почему-то не удавалось.
И, открывая умные объятья,
Воскликнуть: звезды—братья! горы — братья!..
Люди и звезды — братва!

Заблуждение часто следует рука об руку с прозрением.
Хлебников явно поспешил с выводами и отстал от времени в
своем стремлении построить некую таблицу Менделеева для
всех событий. Здесь, как ни странно, поэт оказался даже
старомоден в своем железном историческом детерминизме.
В его таблице времени явно не хватает квантовых скачков,
принципа неопределенности, вероятности, случайности. Он
почти опережал теорию относительности, но явно не успевал
за квантовой механикой. Заметим, что в такой же ситуации
оказался сам Эйнштейн, так и не принявший Гейзенберга
и Нильса Бора, когда писал математику М. Борну: «Наши
взгляды развились в антиподы. Вы верите в играющего
в кости бога, а я в строгую закономерность».
В теории Хлебникова явно не хватает случая, «играю­
199

щего в кости», но его поэтические модели времени расши­
ряют наше зрение до пределов нынешней космологии
и даже намного дальше.
Хлебников не символист. Его метафора адекватна все­
ленской реальности. Он объявляет себя «председателем
земного шара», всерьез погружается в вычисления в поисках
формулы времени. И он был прав; но для окружающих
это всего лишь некое условное действо, вроде карнавала.
Кончается действо, и люди возвращаются к обычной
земной реальности. Здесь начинается трагический разрыв
между поэтом и современниками. Ему подыгрывали, пока
шла игра, но для всех игра заканчивалась, а Хлебников
справедливо видел в актерах, уходящих со сцены, изменни­
ков великому делу.
Нет, это не шутка I
Не остроглазья цветы.
Это рок. Это рок.
Вэ-Вэ Маяковский! —я и ты!..
Мы гордо ответим песней сумасшедшей в лоб небесам.

Мы видим Хлебникова рыдающим в момент, когда вла­
делец перстня снимает с руки поэта кольцо «председателя
земного шара». Логика владельца понятна: он дал его на
время, а теперь отдай. Хлебников не собирался отдавать
свои вселенские права никому. В глазах многих современ­
ников он оказался в роли «бобового короля», избранного
на царство лишь в период веселья, но желающего продол­
жить царствование после праздника.
Не чертиком масленичным
Я раздуваю себя
До писка смешного
И рожи плаксивой грудного ребенка.
Нет, я из братского гроба...
Не вы ли круженьем
В камнях... лепили
Тенью земною меня?
За то, что я напомнил про звезды...

Война Хлебникова с людьми, не желающими подчи­
няться законам звезд и продолжающими войну «за клочок
пространства» вместо того, чтобы отвоевать все время, пре­
вратила поэта в «одинокого лицедея», который внезапно
«с ужасом понял», что он невидим, что надо «сеять очи», что
«должен сеятель очей идти».
Слова Ю. Н. Тынянова о том, что «Хлебников был
новым зрением», которое «падает одновременно на все пред­
200

меты», не являются метафорической данью памяти поэта.
Новое зрение Хлебникова было новой реальностью, которая
лишь сегодня завоевывает пространство в культуре.
Как муравей ползи по небу.
Исследуй его трещины
И, голубой бродяга, требуй
Те блага, что тебе обещаны.

Надувные мускулы и парящая арматура Фернана
Леже — наилучшая иллюстрация к архитектурным косми­
ческим идиллиям Хлебникова. Эти индустриальные пасто­
рали есть и у Андрея Платонова, и у Маяковского в «Летаю­
щем пролетарии». Хлебников строит космос из бревен.
Несовместимость данного строительного материала со звез­
дами явно радует глаз поэта:
Пусть небо ходит ходуном
От тяжкой поступи твоей,
Скрепи созвездие бревном
И дол решеткою осей.

Неужели этот утонченный филолог, колдующий над
санскритскими корнями и геометрией Лобачевского, в дей­
ствительности видит вселенную как сцепление рычагов и
приводных ремней?
Думать так по меньшей мере наивно.
Пастушеские идиллии и пасторали Древнего Рима озна­
чали их исчезновение из реальной жизни, они вызывали
добрую улыбку читателя, прощающегося с невозвратным
прошлым. Таковы утопии Хлебникова, их надо читать
с улыбкой, в них прощание с наивным механицизмом, пере­
ход от Ньютона к Эйнштейну.
Маховики, часовые механизмы, шестеренки, колеса,
столь часто мелькающие в поэмах Хлебникова,— это
отходная прошлому, хотя в самой жизни этим маховикам
и шестерням еще вертеться и вертеться.
Балды, кувалды и киюры
Жестокой силы рычага
В созвездьях ночи воздвигал
Потомок полуночной бури.

Поэтический автопортрет Хлебникова воссоздан через
космические проекции:
...Череп, рожденный отцом,
Буравчиком спокойно пробуравил,
И в скважину надменно вставил
201

Росистую веточку Млечного Пути,
Чтоб щеголем в гости идти.
В чьем черепе, точно в стакане,
Была росистая веточка небес,
И звезды несут вдохновенные дани
Ему, проницающему полночи лес.

Не всякий осмелится предложить свой пробуравленный
череп как вселенское лицо. Хлебников видит, как вселенная
«улиткой» ползет по пальцу, вобравшись отраженьем в дра­
гоценный камень на перстне «председателя земного шара».
На земле вселенная неизмеримо велика по сравнению
с человеком, небо наверху, а земля под ногами, но в царстве
света все может быть иначе, наоборот. Человек больше
вселенной, а небо лишь грязь под подошвами его сапог.
Вы помните? Я щеткам сапожным
Малую Медведицу повелел отставить от ног подошвы,
Гривенник бросил вселенной и после тревожно
Из старых слов сделал крошево.

Вот одна из первых метаметафор!
Микрокосмос элементарных частиц, открывшийся в наше
время, как бы подтвердил правоту поэта. Тогда еще не были
открыты микрочастицы, по массе превосходящие солнце, но
уже ясна стала относительность понятия величины. Законы
природы, открытые Эйнштейном, словно подчинялись мета­
метафоре. Почему бы не разместить всю вселенную под
ногтем у человека, если в принципе в каждой пылинке
может оказаться вселенная, по размерам больше, чем наша?
И пусть невеста, не желая
Любить узоры из черных ногтей,
И вычищая пыль из-под зеркального щита
У пальца тонкого и нежного,
Промолвит: солнца, может, кружатся, пылая,
В пыли под ногтем?
Там Сириус и Альдебаран блестят
И много солнечных миров.

«Я тать небесных прав для человека» — такова эстетика
Хлебникова. Он чувствовал жизнь как интервал на линии
мировых событий, где любое возвращение к истоку было
поступательным движением к устью. Кто почувствует ми­
ровое кольцо в душе, приобщится к вселенской жизни:
Ну что ж: бог длинноты в кольце нашел уют
И птицы вечности в кольце поют —
Так и в душе своей сумей найти кольцо
И бога нового к вселенной обратишь лицом.

ВИНТОВАІЯ
ЛЕСТНИЦА
s»?

%

b

*

ПУШКИН И ЛОБАЧЕВСКИЙ

Есть какая-то тайна века в том, что мы фактически
ничего не знаем о встрече А. С. Пушкина с Лобачевским.
Да, они встречались и, видимо, беседовали всю ночь, гу­
ляя по улицам Казани. Но о чем шла беседа?
Предположить, что, встретившись с Пушкиным, Лоба­
чевский стал бы занимать его пустыми разговорами, это
значило бы ничего не понять в характере великого геометра.
Да и Пушкин знал, с кем ведет многочасовую беседу. Ко­
нечно, речь должна была идти о «воображаемой геометрии».
Тогда почему же в записях и дневниках Пушкина эта встре­
ча никак не отражена? Правда, отголоском беседы может
считаться знаменитая фраза о том, что вдохновение в геомет­
рии нужно не менее, чем в поэзии. Геометрия Н. Лобачев­
ского называется «воображаемая», а от «воображения» до
«вдохновения» один шаг.
Во всяком случае, через год после встречи Пушкина с Ло­
бачевским в булгаринском журнале «Сын отечества» появи­
лась статья, полная невежественных и оскорбительных напа­
док на «воображаемую геометрию».
Статья эта очень поучительна, хотя и безымянна. Ее надо
читать и перечитывать снова, ибо многие доводы против Ло­
бачевского носят принципиальный, я бы сказал, методоло­
гический характер. Автор исходит из постулата, кажу­
щегося ему аксиомой: воображаемое — значит нереальное.
Проследим внимательно за этими доводами: ведь они будут
повторяться и повторяются в наши дни всеми, кто с подозре­
нием относится ко всему воображаемому и сложному.
«Есть люди, которые, прочитав книгу, говорят: она
слишком проста, слишком обыкновенна, в ней не о чем
и подумать. Таким любителям думания советую прочесть
Геометрию г. Лобачевского. Вот уж подлинно есть о чем
подумать. Многие из первоклассных наших математиков
читали ее, думали и ничего не поняли. После сего уже не
считаю нужным упоминать, что и я, продумав над сею кни204

гои несколько времени, ничего не придумал, т. е. не понял
почти ни одной мысли. Даже трудно было бы понять и то,
каким образом г. Лобачевский из самой легкой и самой
ясной в математике главы, какова геометрия, мог сделать
такое тяжелое, такое темное и непроницаемое учение, если
бы сам он отчасти не надоумил нас, сказав, что его Геометрия
отлична от употребительной, которой мы все учились и кото­
рой, вероятно, уже разучиться не мож^м, а есть только во­
ображаемая. Да, теперь все очень понятно.
Чего не может представить воображение, особливо живое
и вместе уродливое! Почему не вообразить, например, чер­
ное — белым, круглое — четырехугольным, сумму всех
углов в прямолинейном треугольнике меньше двух прямых и
один и тот же определенный интеграл равным тоЛ/4, то
это оо ? Очень, очень может, хотя для разума все это непо­
нятно»1.
Стоп! Вот автор и попался. Разумом он называет все то,
что ему понятно, а непонятное, по его мнению, недостойно
внимания. Недоверие к воображению есть в конечном
итоге недоверие к самой поэзии.
Примерно в то же время и с тех же позиций подверга­
лась яростным нападкам поэзия Пушкина и все его творче­
ство. Обратите внимание: безымянный автор, ругая Лоба­
чевского, в то же время явно намекает и на художественное
творчество, в чем-то сходное с «воображаемой геометрией».
«За сим, и не с вероятностью только, а с совершенной
уверенностью полагаю, что безумная страсть писать какимто странным и невразумительным образом, весьма заметная
с некоторых пор во многих из наших писателей, и безрассуд­
ное желание открывать новое...»
Дело в том, что к середине 30-х годов XIX века в обще­
стве уже четко сформировалась пагубная для науки и лите­
ратуры концепция простоты. Истинная наука не нуждается
ни в каких сложностях, что уж говорить о литературе. От
литературы требовались простота и польза. Это заблужде­
ние не изжито и до наших дней. В сложности и отходе от
здравого смысла упрекали Фета, Тютчева, Блока, Брюсова,
Белого, Хлебникова, Маяковского, Вознесенского. А в наши
дни обвинения такого рода обращены к поэтам метаметафорического направления, но об этом речь впереди.
О затравленности Пушкина в последние годы жизни мы
знаем многое. И вовсе не сверху, а из самых что ни на есть
1 Цит. по кн.: Смилга В. В погоне за красотой. М., 1968, с. 179.
205

демократических слоев прессы слышались упреки и обви­
нения в духе цитируемой рецензии на Лобачевского. «Поди­
те прочь! Какое дело поэту мирному до вас»,— вырвалось
у Пушкина не случайно. Меньше знаем о затравленности
Лобачевского. Рецензия, я думаю, красноречивее всяких
слов.
«Притом же, да позволено нам будет несколько кос­
нуться личности. Как можно подумать, чтобы г. Лобачев­
ский, ординарный профессор математики, написал с какойнибудь серьезной целью книгу, которая немного принесла
бы чести и последнему приходскому учителю? Если не уче­
ность, то, по крайней мере, здравый смысл должен иметь
каждый учитель; а в новой Геометрии не достает и сего
последнего».
Вот атмосфера, в которой пересеклись параллельные
пути Пушкина и Лобачевского.
Сегодня, когда наконец-то поколеблен миф о простоте
Пушкина, есть все основания задуматься, какими глазами
видел поэт вселенную.
Космос с его фундаментальными законами был всегда в
центре внимания великого поэта. Одно из самых инте­
ресных философских стихотворений Пушкина «Движение»
(1825), посвященное космосу, роднит его поэзию с новей­
шими представлениями о мире, возникшими на основе
теории относительности А. Эйнштейна:
Движенья нет, сказал мудрец брадатый.
Другой смолчал и стал пред ним ходить.
Сильнее бы не мог он возразить;
Хвалили все ответ замысловатый.
Но, господа, забавный случай сей
Другой пример на память мне приводит:
Ведь каждый день пред нами солнце ходит.
Однако ж прав упрямый Галилей.

В этом стихотворении Пушкина предугаданы важные
открытия современной науки, которая познает явления, не­
доступные человеческому глазу, спорит с обыденной оче­
видностью и побеждает ее.
Гениальный современник Пушкина Лобачевский впер­
вые отказался от принципа наглядности, построив «вообра­
жаемую геометрию», где через одну точку можно провести
бесконечное множество параллельных линий, вопреки
«очевидной» геометрии Евклида. Многие тогда сочли этот
отказ от очевидности чудачеством ученого. Не случайно
Булгарин, травивший Пушкина, с таким же рвением печа­
206

тал (вкупе с Гречем) пасквили на ректора Казанского уни­
верситета Лобачевского.
Мы не знаем, о чем беседовали Пушкин и Лобачевский
во время своей краткой и, видимо, единственной встречи
в Казани1. Пушкин собирал материалы о Пугачевском
восстании. Может, не прошел мимо его внимания бунт вели­
кого философа-математика против серой обыденщины,
именуемой «очевидностью». Было очевидно, что земля
плоская, а она оказалась круглой. Очевидна была геометрия
Евклида, а геометрия Лобачевского оказалась более точной.
Но никогда не станет для нас очевидным момент великого
прозрения и в творчестве поэта, и в творчестве математика,
и всегда мы будем помнить великие слова Пушкина: «Вдох­
новение нужно в поэзии, как и в геометрии». Конечно,
Пушкин понимал разницу между физикой и поэзией. Вот
его замечательные строки из «Подражаний Корану»:
Земля недвижна — неба своды,
Творец, поддержаны тобой.
Да не падут на сушь и воды
И не подавят нас собой.

«Плохая физика, но зато какая смелая поэзия!» —
сказал Пушкин об этой картине мира. Но какова же вселен­
ная Пушкина — действительно неподражаемая?
Пушкин на протяжении восьми лет писал в стихотворном
романе картину вселенной, и если мы хотим понять его,
то должны хоть на какое-то время увидеть небо его гла­
зами. Мы должны научиться вместе с Татьяной Лариной
...Предупреждать зари восход,
Когда на бледном небосклоне
Звезд исчезает хоровод,
И тихо край земли светлеет,
И, вестник утра, ветер веет,
И всходит постепенно день.
Зимой, когда ночная тень
Полмиром доле обладает,
И доле в праздной тишине
При отуманенной луне
Восток ленивый почивает...

Этот «световой» портрет души Татьяны, созданный из
сияния звезд и рассвета, раскрывает и вселенную Пушкина.
1 О факте встречи Пушкина с Лобачевским в Казани в 1833 году
и беседе между ними см.: Колеси иков М. Лобачевский, М., 1965, с. 197.

207

Ведь и сегодня не всякий из нас, в ночи стоявший на дворе,
видит ночную тень, «обладающую полмиром». Буквально
такую картину впервые увидели лишь космонавты из окна
космического корабля.
Пушкин смотрит на вселенную пристально и долго,
поэтому она у него не бывает неподвижной.
Хоровод звезд — исчезает.
Край земли — светлеет.
Ночная тень — полмиром обладает.
Восток — почивает.
Роман насыщен движением света. В первой главе это
мерцание свечей, фонарей, затем искусственный свет все
чаще уступает место мерцанию звезд, тихому свету луны,
ослепительному сиянию солнца. Вместе с Пушкиным погру­
зимся на время в эту стихию света. Вот образ Петер­
бурга:
Еще снаружи и внутри
Везде блистают фонари...
Перед померкшими домами
Вдоль сонной улицы рядами
Двойные фонари карет
Веселый изливают свет
И радуги на снег наводят;
Усеян плошками кругом,
Блестит великолепный дом;
По цельным окнам тени ходят...

Но наступает момент, когда искусственный «веселый
свет» бала растворяется в величественном сиянии белой
ночи:
Когда прозрачно и светло
Ночное небо над Невою
И вод веселое стекло
Не отражает лик Дианы...

Далее картина ночной вселенной в восприятии Татьяны.
После этого вселенная уже не покидает человека. Татьяна
и луна неразлучны. При лунном свете пишет она письмо
Онегину, вместе с луной покидает его кабинет после убий­
ства Ленского. Но, пожалуй, самое удивительное в романе,
когда бесконечное звездное небо и бег луны вдруг останав­
ливаются в зеркальце Татьяны:
Морозна ночь, все небо ясно;
Светил небесных дивный хор
Течет так тихо, так согласно...

208

Татьяна на широкий двор
В открытом платьице выходит,
На месяц зеркало наводит;
Но в темном зеркале одна
Дрожит печальная луна...

Это неуловимое движение руки Татьяны, трепетное
биение человеческого пульса, слитое со вселенной,— та вдох­
новенная метафора, которая отражает единство человека и
космоса. Трепет Татьяны передается вселенной, и «в тем­
ном зеркале одна дрожит печальная луна». Роман «Евгений
Онегин» расцвечен не цветом, а светом. Чаще всего свет
романа — восход или заход солнца, отблеск свечей или ка­
мина, свет луны, мерцанье розовых снегов, звездное небо.
Основная палитра романа — это серебристое свечение звезд
и луны, переходящее в золотистый и алый свет камина или
солнца. Роман как бы соткан из живого света. Цвет, не
связанный с естественным свечением, в нем почти отсутству­
ет. Исключение составляют лишь «на красных лапках гусь
тяжелый» и ямщик «в тулупе, в красном кушаке». Свет про­
низывает роман, составляя космический фон.
Над могилой Ленского вместе с луной появляются
Татьяна и Ольга: «И на могиле при луне, обнявшись,
плакали оне».
Когда наступает момент прощания Татьяны с природой
перед отъездом в Москву, мы вдруг с удивлением замечаем,
что время может мчаться с быстротой неуловимой:
...лето быстрое летит.
Настала осень золотая.
Природа трепетна, бледна,
Как жертва, пышно убрана...
Вот север, тучи нагоняя,
Дохнул, завыл — и вот сама
Идет волшебница зима.

В семи строках перед нами промелькнули лето, осень,
зима. Год превратился в миг. Первая глава романа почти
целиком посвящена показу одного дня Онегина. А здесь
в одной строфе — год.
Или в разгар описания бала, где «бренчат кавалергарда
шпоры, летают ножки милых дам», вторгается воспоминание
автора об этих же балах. Вдумайтесь в это слово — воспо­
минание. Рассказ о бале идет в настоящем времени,и вдруг
об этом же бале Пушкин говорит как о прошлом: «Во дни
веселий и желаний я был от балов без ума...» Одно и то же
явление описывается из настоящего и из будущего времени.
209

В момент последнего свидания Татьяны с Онегиным,
когда
Она ушла. Стоит Евгений,
Как будто громом поражен,—

Пушкин сообщает нам, что все эти события происходили в
далеком прошлом, в таком далеком, что умерла уже «та,
с которой образован Татьяны милый идеал».
Но те, которым в дружной встрече
Я строфы первые читал...
Иных уж нет, а те далече,
Как Сади некогда сказал.
Без них Онегин дорисован.
А та, с которой образован
Татьяны милый идеал...
О много, много рок отъял!

Только что Онегин и Татьяна стояли перед нами. Еще
Евгений «как будто громом поражен», а Пушкин сооб­
щает тут же о смерти той, с которой образован «Татья­
ны милый идеал», причем как о событии давно прошед­
шем.
Да, прошлое, будущее и настоящее... Все это четко раз­
делимо. И очевидность говорит о невозможности быть
одновременно в прошлом, в настоящем и в будущем. Но та
же очевидность говорит нам, что земля плоская... Может
быть, поэт, живший в первой половине XIX века, видел
время глазами человека XXI века?
Вчитываясь в строки романа, мы все глубже проникаемся
ритмом вечности, все выше поднимаемся над хронологически
ограниченным отрезком человеческой жизни. И видим мир
в его неразрывном единстве, где человек и вселенная, прош­
лое, будущее и настоящее неразрывны и обозначены словом
«вечность».
Чтобы понять, насколько глубок переворот, совершив­
шийся в душе Онегина, сравним это состояние безвременья
с переполненным, хотя и трагическим ощущением времени,
возникшим у Онегина вместе с любовью к Татьяне:
Мне дорог день, мне дорог час:
А я в напрасной скуке трачу
Судьбой отсчитанные дни.
И так уж тягостны они.

И дальше — строки, которые так любил Маяковский.
Строки, переполненные ощущением жизни:
210

Я знаю: век уж мой измерен;
Но чтоб продлилась жизнь моя,
Я утром должен быть уверен,
Что с вами днем увижусь я...

Как это ощущение времени не похоже на состояние
Онегина, когда он жил, «часов и дней в беспечной неге не
считая», как это похоже на состояние Татьяны в момент
прощания с природой, когда год превратился в один миг.
Итак, Пушкин дает две возможные модели мира. Один
и тот же человек может в одном моменте времени почувство­
вать вечность, и он же может не заметить, как прошли
двадцать шесть лет его жизни. В первом случае бесконечен
каждый миг ожидания, в другом — незаметно проходят
годы и превращаются в пустоту. Помните это ощущение
нарастающей пустоты в доме дядюшки Онегина, где «везде
высокие покои...».
Человек совершенно по-разному может чувствовать
в одной и той же вселенной. Он может сливать свой взор с
бесконечностью звездного неба и свой слух — с журчанием
ручья. А может, подобно дядюшке Онегина, просидеть со­
рок лет и ничего не заметить, ничему не удивиться.
Вот как подробно описывает Пушкин картину вокруг
дома Онегина в деревне:
Господский дом уединенный,
Горой от ветра огражденный,
Стоял над речкою. Вдали
Пред ним пестрели и цвели
Луга и нивы золотые,
Мелькали селы; здесь и там
Стада бродили по лугам,
И сени расширял густые
Огромный запущенный сад,
Приют задумчивых дриад.

Перспектива все время раздвигается. Господский дом
стоит над речкою, и наш взгляд устремляется ввысь. Затем
вместе с автором мы устремляемся вдаль, где пестрят
и цветут луга, мелькают села, бродят стада. Все здесь в дви­
жении все раздвигается в бесконечность. Даже сад сени
«расширял» густые.
А что делал в этой бесконечности дядюшка Онегина?
Лет сорок с ключницей бранился,
В окно смотрел и мух давил.

Ощущение уходящего времени, ограниченности чело­
веческой жизни возникает у читателя еще до гибели Лен­
211

ского — в лирическом отступлении Пушкина над могилой
Дмитрия Ларина:
Увы! На жизненных браздах
Мгновенной жатвой поколенья,
По тайной воле провиденья,
Восходят, зреют и падут;
Другие им вослед идут...
Так наше ветреное племя
Растет, волнуется, кипит
И к гробу прадедов теснит.
Придет, придет и наше время,
И наши внуки в добрый час
Из мира вытеснят и нас!

Каким же острым ощущением жизни надо обладать, что­
бы, поднявшись над ограниченностью своей жизни, назвать
добрым час, когда нас вытеснят внуки.
Взгляд Пушкина порой настолько поднимается над
субъективным бытием, настолько растворяется в жизни
природы, вселенной, в смене поколений, что личная смерть
уже не кажется ему центральным событием. Он слишком
остро чувствует жизнь во всех ее проявлениях — ему не
остается времени для скорби над ограниченностью своей
земной жизни.
Да, искусство учит нас и этому чувству. Чувству беско­
нечной жизни, чувству бессмертия. Именно об этом говорят
последние строки романа:
Блажен, кто праздник жизни рано
Оставил, не допив до дна
Бокала полного вина,
Кто не дочел ее романа
И вдруг умел расстаться с ним,
Как я с Онегиным моим.

Невозможно полностью дочесть роман жизни. Но когда
бы он ни прервался, бокал всегда полон. Потому что жизнь
бесконечна.
В последние минуты жизни Пушкин в полузабытьи
словно пытался подняться ввысь по незримой лестнице
и звал всех за собой.
Его поэзия была именно такой незримой лестницей
в небо. Незримой, потому что Пушкин блистательно приме­
нил метод древних — земными словами рассказывал о не­
бесном.
Сегодня нет недостатка в фантастических произведениях
212

о космосе, но все-таки самый большой отклик получили те
произведения, где проблема космических контактов реша­
ется на земле. Решается, но как?..

ЗОНА СТАЛКЕРА
После Хлебникова словно сорвалось золотое кольцо.
Вырвалась в космос галактическая незримая спираль, винто­
вой лестницей ушла в небо. Вывернулась в бесконечность
и унесла в те пространства Велимира Хлебникова, Андрея
Белого... Далее по той траектории предстояло нам всем
подниматься ввысь, а может быть, и не всем. Или даже во­
обще никому?
Ведь не случайно же со второй половины нашего сто­
летия мы не столько сами стремимся в космос, сколько ждем,
что по той же лестнице сойдут к нам с неба нынешние оби­
татели мироздания. Видел же библейский Иаков в проро­
ческом сне своем светлых ангелов, сходящих и восходящих.
Где же вы, посланцы вселенной, в сияющих лучистых ска­
фандрах? Почему не откликается бездна на позывные?
Неужели лестница только от земли к небу и нет пути от
неба к земле? Может быть, и так.
Обыденное представление об инопланетной цивилиза­
ции: они всемогущи, они могут управлять нами, но... либо
экспериментируют, либо не хотят вмешиваться.
Куда более тонко мыслит создатель кибернетики Нор­
берт Винер. В книге «Творец и робот» ученый ставит вопрос:
обязательно ли бесконечно совершенная система должна
быть всемогущей? И отвечает: ни в коем случае. Всемогу­
щество, всесилие — признак слабости и несовершенства. На
всемогущество претендовали фараоны Древнего Египта
и многие диктаторы XX века. Совершенная же система не
стремится к тоталитарному управлению. Если космическая
цивилизация совершенна, она никогда не позволит себе
грубого вмешательства в жизнь других планет. У С. Лема
инопланетная цивилизация выглядит как океан, телепати­
чески подключенный к нашему подсознанию. Океан читает
наши сны и воспоминания и не только читает, он транслирует
их так, что мы смотрим и не можем отличить воображаемое
от действительного. Впрочем, это происходит далеко, на
другой планете, а вот у Стругацких проблема контакта с
иной цивилизацией намного сложнее. В повести «Пикник
213

на обочине» ставятся вопросы, на которые сегодня, пожалуй,
нельзя найти ответа.
Не где-то в отдаленном космосе, не в пустыне и не в дре­
мучем лесу, а на окраине города есть область, тщательно
охраняемая, обнесенная колючей проволокой,— Зона. Зона
похожа на многие ужасы XX века: на концлагерь, на город­
скую свалку, на местность, зараженную радиацией или
отравленную химическим заводом, и, увы, на Чернобыль.
Это все, что осталось от современного жилого массива после
какого-то непонятного бедствия. Сколько таких «зон» воз­
никло на нашей планете за последние полстолетия.
Ныне все эти «зоны» заселены людьми. О страшных
периодах остались только воспоминания.
Зона в повести Стругацких свежая. Прошло много лет
после непонятного бедствия, а она все еще опасна для
людей, тщательно охраняется от гибельного контакта.
Запретный плод сладок. Есть множество охотников
испытать судьбу. Есть даже профессионалы этого отчаян­
ного дела — сталкеры. Один из них — герой повести. Он не
раз бывал в Зоне, возвращался целым и невредимым,
но что-то снова и снова влечет его к былой опасности. Никто
не знает, какая гибель грозит в Зоне. Под сомненьем даже
сама гибель. Это может быть внезапное увечье, безумие,
просто исчезновение.
Ради чего, рискуя жизнью, человек стремится туда?
Там, в Зоне, есть место, где исполняются любые желания.
Бесполезно о чем-то просить. Как Солярис у Лема, Зона
сама читает желания и сама исполняет или не исполняет
их.
В повести «Пикник на обочине» люди идут в Зону
с конкретными целями: ученые изучают, дельцы нажйВа^
ются. Зона полна удивительными и необычными предмё=
тами, которые ведут себя загадочно и необъяснимо. Напри­
мер, «пустышки»: «два медных диска с чайное блюдце...
и расстояние между дисками миллиметров четыреста, и, кро­
ме этого расстояния, ничего между ними нет»1. В эту пусто­
ту можно просунуть руку, голову, но ни прижать диски
друг к другу, ни растащить их нельзя никакой силой. Понаучному она называется «гидромагнитная ловушка, объект
семьдесят семь-бэ». Сталкер, который много раз приносил
эти «пустышки» из Зоны, подсмеивается над ученым, кото­
1 Стругацкий А, Стругацкий Б. Неназначенные встречи.
М„ 1980, с. 68.

214

рому надо «во что бы то ни стало какую-нибудь «пустышку»
изничтожить, кислотами ее протравить, под прессом расплю­
щить, расплавить в печи. И вот тогда станет ему все по­
нятно...».
В фильме Андрея Тарковского зона лишена этой экзо­
тики. В Зону идут трое: писатель, профессор и проводник —
Сталкер. Все трое считают себя неудачниками. У всех есть
заветная мечта — исполнить свое назначение в жизни.
Трое идут к намеченной цели, но только один из них ве­
рит — Сталкер. Писатель и ученый давно уже ни во что
не верят и не хотят верить. Они идут в зону скорее для
самоуспокоения.
Мир скучен, в нем ничего не может произойти, а Зона
может приятно пощекотать нервы. Писатель и профессор
имеют двойную цель: либо исполнить желание, либо лишний
раз утвердиться в своем неверии. Ученый знает: Зона —
такой же обман, как НЛО, телепатия или Бермудский
треугольник. Но на всякий случай (на всякий случай!)
в рюкзаке профессора маленькая мина.
Вот так идут трое: ученый, писатель и Сталкер, веря
и не веря в контакт с инопланетной цивилизацией. У одно­
го в душе надежда, у другого отчаяние, у третьего в душе
ничего, а за плечами в рюкзаке — смерть.
Ну, скажет иной читатель, это уж слишком. Откуда
могла появиться на земле Зона? Есть, конечно, загадоч­
ные места на планете. А. Казанцев, писатель-фантаст,
твердо убежден, что в районе падения Тунгусского мете­
орита приземлялся космический корабль. Сколько лет иссле­
дуют эту зону ученые, и никаких следов корабля. Повышен­
ная радиация была, деревья кругом повалены, болото
возникло, но ведь не пропадают там люди, как в Бермуд­
ском треугольнике.
Вот именно,, возразит другой, сколько кораблей и самоле­
тов исчезло в этом районе, словно провалилось в косми­
ческую воронку. Ясно, что Зона Стругацких, можно сказать,
не фантастика, а реальность. Скептик может возразить, что
экспедиция в Бермудский треугольник не нашла ровным
счетом ничего. Так ведь и Зону исследуют и ничего не
находят! Понять не могут. А что могут понять Профессор
с миной «за пазухой» и Писатель, давно потерявший веру?
Не будем вклиниваться в этот спор, а раскроем труды
К. Э. Циолковского и прочтем такие слова:
«Ведь большинство людей совершенно невежественно
и смотрит на вселенную почти так же, как животные... Если
215

бы они увидели вмешательство иных существ в наши земные
дела, то сейчас бы поняли это с точки зрения своей веры.
Появился бы фанатизм с его преступлениями и более
ничего».
Да, и Циолковский считал, что человечество морально
не созрело для контактов с высшей звездной цивилизацией.
Не хочу навязывать читателям свою уверенность в суще­
ствовании инопланетных цивилизаций, но вслед за Циол­
ковским зададим себе вопрос: если они есть, то почему не
вступают с нами в контакт иначе, как через фантастическую
Зону или полуфантастический Бермудский треугольник?
Как ответят на этот вопрос братья Стругацкие, скажу
позднее. Сначала выслушаем, что думают о контактах с ины­
ми цивилизациями люди, наиболее близкие к космосу,—
космонавты.
«Если даже инопланетян в районе Земли пока нет, но их
визит когда-нибудь состоится, то скорее всего они не сразу
вступят в контакт с нашей цивилизацией. Пожалуй, вначале
мы станем объектом одностороннего изучения, а не взаим­
ного общения. Это, по-моему, вполне реальный взгляд на
встречу с инопланетянами» (космонавт Юрий Малышев).
Мнение Малышева, как видим, не противоречит взгля­
дам Стругацких. Таинственная Зона ведет себя в повести
выжидательно, словно изучая людей.
Здесь читатель может вспомнить другую повесть Стру­
гацких «Отель «У погибшего альпиниста», где иноплане­
тяне вступают в контакт с людьми, давая роботу человеко­
образную форму. Это кажется уже совсем фантастичным.
Зато не фантастично, а вполне своевременно такое предо­
стережение Германа Титова — космонавта № 2:
«Ну, а говоря об инопланетянах, надо иметь в виду, что
когда-нибудь кто-нибудь к нам наверняка прилетит...
И вот здесь-то мы не должны ударить в грязь лицом. А то
увидят наши ядерные арсеналы да и запишут в свои инопла­
нетные каталоги: «Планета хорошая и красивая, жизнь име­
ется. Разумных существ не обнаружено».
Повесть Стругацких говорит именно о таком печальном
контакте. Неизвестно, что записали в своем «дневнике»
незримо присутствовавшие в Зоне... Они ждут, ждут чело­
века, достаточно совершенного, чтобы вступить в контакт.
Инопланетяне скованы в своих действиях. Стремясь
вступить в контакт с людьми, они в то же время наносят
невольный вред всему живому. Потому так безжизненна
и причудлива Зона. Но ведь если разобраться, наш контакт
216

с куда более близкими существами, чем инопланетяне,
подчас именно таков. Разве не смерть и разрушение несет
человек, осваивая природу? Сегодня мы изучаем и охраняем
птиц, животных, растения. Разрушаем куда успешнее, чем
охраняем, и убиваем быстрее, чем изучаем. Сколько «зон»
оставил после себя человек, так беспечно, так неразумно
вторгавшийся в мир природы на протяжении многих деся­
тилетий. Астроном И. С. Шкловский сказал, что мы безу­
спешно пытаемся установить контакт с дельфинами ' и
муравьями, что уж тут говорить об иных цивилизациях,
которые отличаются от людей намного больше, чем дель­
фины и муравьи.
Дельфинов перестали истреблять сравнительно недавно,
однако не от хорошей жизни в последние годы выбрасывают­
ся на берег киты из вод, отравленных или полу отравленных
промышленными отходами.
Зона Стругацких не столько фантастическая конструк­
ция, сколько добросовестная модель или даже слепок. Вот
как выглядел бы контакт человека с космосом, если бы кос­
мос вел себя по отношению к человеку так, как человек
ведет себя по отношению к природе и космосу.
Повесть Стругацких хороша еще тем, что дает возмож­
ность почувствовать: граница между человеком и космосом
проходит здесь, на земле. И контакт осуществляется здесь,
на земле. Неважно, с пришельцами или без них. Космос
говорит с нами на своем языке, этот язык надо уметь читать.
В повести желания исполняет «золотой шар». Но Стал­
кер, идущий к шару, должен взять с собой жертву — чело­
века, ничего не знающего о ловушке, в которой он должен
погибнуть. Тогда откроется дорога и все желания Сталкера
исполнятся. Такова стоимость чуда.
Может быть, Зона никакая не Зона, просто свалка
промышленных отходов, и лишь воображение людей наде­
лило ее чудесными свойствами. Может быть...
Сталкер из повести «Пикник на обочине» принес в жерт­
ву юношу, почти ребенка. Но, прежде чем погибнуть, маль­
чик успел выкрикнуть свое желание, неожиданное для
Сталкера: «Счастье для всех!.. Даром!.. Сколько угодно
счастья!..» Потрясенный герой повести внезапно понимает,
что нельзя просить чего-то обычного, простого, только для
себя. Он уже больше «не пытался думать», он твердил про
себя «с отчаянием, как молитву», обращаясь... к космосу,
к равнодушному сфинксу, которому нет дела до земли с ее
проблемами, обращаясь с чисто человеческой просьбой:
217

«Если ты на самом деле такой — всемогущий, всезнающий,
всепонимающий... разберись! Загляни в мою душу,
я знаю — там есть все, что тебе надо. Должно быть!..
Вытяни из меня сам, чего же я хочу, ведь не может быть,
чтобы я хотел плохого!..»
В произведениях Стругацких есть суровая правда о мо­
ральной незрелости нашей цивилизации.
В повести Айтматова «Буранный полустанок» тоже есть
«зона», и эта «зона» тоже предназначена для контактов
с космосом, но парадокс в том, что корабли, улетающие
в космос из зоны, должны оградить нашу землю от проник­
новения инопланетной цивилизации.
Два космонавта исчезли из космического корабля, оста­
вив там послание землянам. Да, произошла встреча с ино­
планетной цивилизацией. Она была радостной, но все же...
«Мы уходим в неизвестность... никому не известно, что
таит в себе опыт внеземной цивилизации — благо или зло
для человечества?.. Мы прощаемся. Мы видим через наши
иллюминаторы Землю со стороны... Земля прекрасна неве­
роятной, невиданной голубизной и отсюда хрупка, как голо­
ва младенца».
Сравнение земли с головой младенца здесь символично.
Чингиз Айтматов рассказал в повести «Буранный полу­
станок» предание о манкуртах. Кто такие манкурты? Это
взрослые люди с головами младенцев. Их искусственно
«вывели» тогдашние селекционеры воинственного племени.
На голову пленника надевалось кольцо сырой шкуры с шеи
верблюда. Шкура, высыхая, сжималась на солнцепеке.
Сжимала голову пленника. Многие погибали в ужасных
мучениях, а те, что оставались в живых, становились по­
слушными рабами, ничего не знающими о прошлом.
Решением космического совета на голову земли, как на
голову будущего манкурта, надевают «верблюжью шкуру»:
создается защитный обруч из спутников, преграждающий
от возможных контактов с незнакомой цивилизацией.
В давние времена манкурт по приказу хозяина убил свою
мать. Он не помнил ни своего имени, ни имени отца. Теперь
люди хотят превратить землян в таких же послушных ман­
куртов, не помнящих о своем космическом родстве.
«Ракеты уходили в дальний космос закладывать вокруг
земного шара постоянно действующий кордон, чтобы ничего
не изменилось в земных делах, чтобы все осталось как
есть...»
Жизнь на земле есть космическое явление. Один из
218

трудов академика Вернадского называется «Научная мысль
как планетное явление».
«История научной мысли, научного знания, его истори­
ческого хода проявляется с новой стороны, которая до сих
пор не была достаточно осознана. Ее нельзя рассматривать
только как историю одной из гуманитарных наук. Эта исто­
рия есть одновременно история создания в биосфере новой
геологической силы — научной мысли, раньше в биосфере
отсутствовавшей. Это история проявления нового геологи­
ческого фактора... сложившегося стихийно, как природное
явление, в последние несколько десятков тысяч лет. Она не
случайна, как всякое природное явление, она закономерна,
как закономерен в ходе времени процесс, создавший мозг
Homo Sapiens»1.
Эта глубокая мысль, которую Вернадский всю жизнь
доказывал, звучит в научном изложении несколько бес­
страстно и суховато. Может быть, здесь не хватает созна­
ния того, что и чувства человека, и его эмоциональный мир
есть космическое явление, более значительное, чем геоло­
гические процессы.
Человек во вселенной появился не случайно. Его мысль
все шире распространяется во вселенной. Сфера разума,
ноосфера, вышла за пределы земли. Этот процесс, по
мнению Вернадского, необратим. Победа разума над стихией
ненависти космически предопределена.
Писатель, однако, не может позволить себе роскошь мыс­
лить только в пределах тысячелетних и геологических эпох.
Увы, человеческая жизнь намного короче.
Член-корреспондент АН СССР И. С. Шкловский, автор
книги «Вселенная, жизнь, разум», убедительно развенчал
радужные надежды на то, что разум во вселенной находится
где-то по соседству с нами. Глава его последней книги оза­
главлена так: «О возможной уникальности разумной жизни
во вселенной»2. После многих событий нашего бурного
века, событий, унесших сотни миллионов людей, хочется
добавить еще одну главу — о возможной уникальности
разумной жизни на земле.
Я не верю в уникальность разумной жизни в космосе и
разделяю уверенность Циолковского и Вернадского в суще­
ствовании инопланетного разума, но готов подписаться под
1 Вернадский В. И. Размышления натуралиста. М., 1977, с. 22.
2 Шкловский И. С. Проблемы современной астрофизики.
М„ 1982.

219

каждой строкой высказывания И. С. Шкловского об уни­
кальности человеческого разума, человеческой жизни.
Подведем итог, несколько неожиданный. Для контактов
с высшей цивилизацией мы должны сами стать выше,
взойти на новую ступень лестницы, ведущей в космос.

ВНУТРИ ДЕВЯТИ СЛОЕВ
Сколько витков у лестницы, ведущей во вселенную?
Согласно древней китайской мифологии — девять. Древняя
Индия говорит о пяти ступенях совершенства, за которыми
открывается небо. Может быть, там в небе, еще четыре
ступени.
Как легок четырехстопный ямб, прямо летит в небеса.
Может быть, Пушкин начал восхождение прямо с пятого
слоя: перед смертью он видел лестницу и поднимался по
ней. Я думаю, неважно, сколько ступеней, главное подни­
маться.
У винтовой лестницы есть не только подъемы, но и до­
вольно крутые спуски. И не всегда поэт знает, идет ли он
вниз или поднимается выше. Здесь самое страшное — оста­
новиться. Неподвижность — гибель поэзии.
Библия сохранила предание о Вавилонской башне —
каменной винтовой лестнице, восходящей к небу. Строили ее
многие народы, но смешались языки, строители не смогли
продолжить свою работу, и башня рухнула.
Есть воспоминание о лестнице от земли к небу, которую
видел во сне библейский патриарх Иаков. Лестница Иакова
стала символом духовного восхождения человека. Это сама
поэзия. «Башню» нельзя разрушить, а воздвигается она
словно сама собой.
Вот
Вот
Вот
Вот
Вот
Вот
Вот

лестница
лестница
лестница
лестница
лестница
лестница
лестница

в
в
в
в
в
в
в

небо, где духи витают,
землю, где черви глодают.
воду, где всплытия нет.
пламя. Следы пропадают..
тело. Вот лестница в дух.
замысел духа и тела —
то, чтобы тело летело...
(Ю. Мориц)

Это не Вавилонская — рукотворная башня из тяжелых
каменных глыб; здесь ступени невесомы, почти незримы, но
они прочнее любого камня или металла.
Как хотелось бы продолжить плавное восхождение по
220

винтовой лестнице, уводящей в небо к ослепительной точке
«Омега», от Хлебникова и выше, но сегодня он сам остается
высшей недосягаемой «Омегой». По его лестнице поэты
восходят на небеса.
Винтовая лестница —
Штопоры потолков.
Кованая крестница
Каблуков.
До Большой Медведицы
Подать рукой...
Надо ж было встретиться
Нам на винтовой...
(П. Вегин)

«Винтовая лестница» уводит человека в космос: подни­
маясь ввысь, она скручивается до острия опять же знако­
мого нам светового конуса. Сначала схождение к острию
нулевой точки:
Конус тела,
Конус света,
Конус высей!..—

а затем разбегание вширь в нижней половине чаши Джемшид:
Космос неба,
Космос сердца,
Космос мыслей...

Тангенциальная спираль Тейяра де Шардена превра­
тилась в лестницу, ведущую в небо, туда — выше и выше —
к человеку. Здесь в ослепительной, уже невидимой высоте
сходятся в точку параллельные Н. Лобачевского.
Жизнь моя, ты вечность, та, что круто
Свернута в спираль сама в себе,
Ты и вечность, но ведь и минута
Ты в космогонической судьбе!..

(Уже знакомая нам двойная спираль — пространство
ларца Кощея, чаши Джемшид, сферы Паскаля, хрусталь­
ного глобуса Пьера Безухова, сферы А. Белого и... винтовая
лестница в мироздание.)
Круто изгибается прямая,
В точку параллельные сошлись!..
И глаза в раздумье поднимая,
Я спокойно всматриваюсь ввысь.

(Е. Винокуров)
221

(Вспомним спор Ивана Карамазова о неприятии им схо­
дящихся параллельных в геометрии Лобачевского.)
В романе Томаса Манна Иосиф со дна колодца увидел
все небо, всю вселенную. Для Е. Винокурова таким земля­
ным колодцем, открывшим небо, стал, как ни странно,
простой окоп:
Был неглубоким
Тот пустой окоп...
Родившийся под знаком Скорпиона,
Как я хотел взглянуть
В свой гороскоп,
Поднявши взор
К звезде
У небосклона.
Из глубины окопа
Той весной.
Глаза свои на небо подымая,
Я верил, что меж звездами и мной
Есть некая зависимость прямая.

Поэтический диалог между космосом
никогда еще не был столь доверителен:

и

человеком

Как вольно я брожу, как одиноко.
Оступишься — затянет небосвод...
В рассеянных угодьях Ориона
— О чем, к примеру? —
Кто так опрометчив,
Чтоб спрашивать? Разъятой бездны средь
Нам приоткрыт лишь маленький примерчик
Великой тайны: собственная смерть.
Привнесена подробность в бесконечность —
Роднее стал ее сторонний смысл.
К вселенной недозволенная нежность
Дрожаньем спектров виснет меж ресниц.
(Б. Ахмадулина)

«К вселенной недозволенная нежность» — так раньше
о мироздании не писали. Оно выглядело бездной, холодной,
отпугивающей, страшной, а сейчас как-то иначе стали
смотреть поэты на космос.
Есть что-то в нем, что высшему расчету
Не подлежит. Пусть продолжает путь.
И нежно-нежно душит вечность в щеку,
И сладко мне к ее теплыни льнуть.
(Б. Ахмадулина)

Рано или поздно у каждого человека должна произойти
встреча с небом. Здесь не бывает посредников, а просто —
222

Один на один со вселенной,
Один против ветра и льдин,
Конечно, мы вместе со всеми,
И все же один на один.

(А. Вознесенский)

И у Лермонтова встреча с космосом в одиночестве:
Выхожу один я на дорогу.
Сквозь туман кремнистый путь блестит.
Ночь тиха. Пустыня внемлет богу,
И звезда с звездою говорит.

И все-таки о чем они говорят, эти звезды?
Этот разговор становится понятен внезапно в момент
мгновенного единения человека со всей вселенной.
Метакод похож на разорванный свиток: одна половина
на небе, другая в душе человека. Только соединив вместе
внутренние (душевные) и внешние (звездные) письмена,
можно угадать звездный шифр природы, открытый «один
на один» вселенной и человеку.
В чудном порядке рассыпаны звезды,
Истина сказана в звездном мерцанье.
Книгу небес мы читаем, как воздух,
Это не чтение, а созерцанье!..
Тайнопись — почерк всего мирозданья.
Почерк поэзии, кисти, клавира!
Тайнопись — это в тумане преданья,
Огненный шрифт сотворения мира.
(Ю. Мориц)

В 1978 году в Пицунде, на берегу Черного моря, в местах,
где причалили аргонавты, плывшие за Золотым руном
созвездия Овна, я начал работу над «Звездной книгой».
Там же Юнна Мориц работала над сборником «Третий
глаз», и за день до нашего знакомства ею было написано
стихотворение «Туманность дыханья и пенья»:
Вот берег, который мне снится,
И лунные камни на нем,
И вижу я лунные камни,
И знаю, что это они...
И вижу я синюю птицу,
Небесные розы над ней.
Я вижу небесные розы
И знаю, что это они.
Я вижу небесные розы,
Венки из улыбок мадонн,
Газелью улыбку вселенной,
И знаю, что это они...
223

И вечнозеленые звезды,
И волны, и воздух, и кровь
Струятся, двоятся, троятся,
Сплетаются тайно со мной...
И я бы на месте вселенной
Закутала тайну в туман
И пела туманные песни
О тайне в тумане своем!
Туманные песни бы пела.
Когда бы вселенной была!..

И читатель поймет насколько созвучны были мне эти
строки и почему стихотворение печатается в сборниках
с посвящением автору этой книги. Слова поэта А. Блока
о небе — «книге между книг» — здесь, под небом Колхиды,
воспринимались совсем не книжно, а стихи Юнны Мориц
из сборника «Третий глаз» услышал потом, в Москве,
сквозь телефонную мембрану и как бы сквозь бездну вре­
мени — словно сразу после А. Блока зазвучали эти слова:
С какого-то грозного мига,
С какого-то слезного кома
Влечет меня звездная книга,
Как странника — письма из дома.
И множество жизней прожив на земле,
Читаю не то, что лежит на столе,
А то, что за облаком скрыто
И в странствиях крепко забыто.

Видимо, не все было досказано о звездах еще и в XIX ве­
ке. Что-то надо договорить сегодня в той же спокойной
строгой поэтике, «когда во тьме грудной, во тьме живородя­
щей душа сжимается, как жгучая звезда»...
Откуда-то из космоса надвигался пугающий Парад пла­
нет, астрономы опровергали слухи о пагубном влиянии для
земли этого редкого космического явления, и многие уже
ощущали, предчувствовали, как выстроятся некие астраль­
ные ступени от планеты к планете, от человека к миро­
зданию.
В прозрачном небе крылья звезд
Мерцают, светятся, парят,
Я слышу трав и листьев рост,
Я стала с ними в тайный ряд...
Нас что-то мучает одно
В одном ряду с луной, с волной,
И хочет воздухом окно
Дышать в одном ряду со мной.
А я хочу в одном ряду
С черемухой, струящей свет,
224

Как водится в моем роду,
Сливаться с музыкой планет.

(Ю. Мории,)

Небо словно скрылось от наших глаз в 30—70-е годы на
целые сорок лет. Только астрономы знали очертания созвез­
дий. Конечно, где-то там, в туманной дали, были Фет, Тют­
чев, Блок, но уже основательно забывали Хлебникова, а если
и вспоминали, то что-нибудь сугубо земное. Третий глаз
поэзии открывался в космос:
Я отрываюсь легко от земли —
Дай только повод серьезный!
Плащ мой — в серебряной звездной пыли,
Путь мой в черемухе звездной...
Это меня не узнал ты вчера
В молниях, в огненном шлеме,
Сириус — брат мой, Венера — сестра,
Ты — мое лучшее время.

Все-таки что-то мешало нашей поэзии долгие годы.
Какая-то свинцовая тяжесть тянула к земле. Да и «научная
картина мира» безнадежно устарела, отстала от времени.
Многое зиждется на догматах XVIII и XIX столетий, тре­
бует пересмотра. Эту уверенность разделяют многие писа­
тели, художники и поэты. Нельзя построить картину
мира, близкую к достоверности, не учитывая творческое
воздействие человека на мироздание. Пассивная роль бука­
шек, отведенная нам в космологии XIX века, как выясни­
лось ныне, не соответствует действительности.
Смеется свет Кассиопеи
В зеркальном оке звездочета.
Приносят счастье скарабеи —
На них навоза позолота.
Зеленый пот и синий ветер
Путей, которые наметил
Им звездный свет на черных дисках
Ночей египетских, индийских.
Сейчас такое время ночи,
Сейчас луны такое время,
Такое время серебренья
Сирени, горла, слуха, зренья,—
С таких гвоздей сорвется Лира
И память запоет такое,
Что станет мощною трухою
Научная картина мира.

(Ю. Мориц)

Мысленным взором подымемся теперь еще выше, от
очертаний видимых звезд к небу незримому. Там таинствен­
8 К. Кедров

225

ные объекты, получившие неудачное название «черные
дыры». Какие же они черные, если переполнены внутрен­
ним, невидимым для нас светом. Эти звезды не для тех,
кто привык доверять только очевидным явлениям. На земле
прообразы таких внутренне светлых, внешне невидимых
звезд такие поэты, как Федор Тютчев.
Молчи, скрывайся и таи
И чувства и мечты свои —
Пускай в душевной глубине
Встают и заходят оне...
Лишь жить в себе самом умей —
Есть целый мир в душе твоей
Таинственно-волшебных дум,
Их оглушит наружный шум,
Дневные разгонят лучи,—
Внимай их пенью — и молчи!..

Световое «молчание» черных дыр на небе сделало их
невидимыми для праздного взгляда, но мысленным взором
их увидел А. Эйнштейн, а недавно до них добрались и астро­
номы, нащупали рентгеновскими лучами. Эти звезды неви­
димы, потому что внутри них столь сильное тяготение, что
свет не может вырваться за пределы «внутренних» солнц.
Только щупальца радиотелескопов натолкнулись на эти
объекты, вполне материальные, но настолько загадочные,
что писатели и космологи с поэтическим даром мгновенно
облюбовали «черные дыры» как игольное ушко в «рай», на
другую сторону зодиака. Что если вселенную можно «вывер­
нуть наизнанку» через «черную дыру»? Если хотя бы
мысленно нырнуть туда и посмотреть: что же там?
Тогда мы окажемся в Девяти Слоях вселенной, знако­
мых нам по китайской космогонии.
Альтист Данилов из романа Владимира Орлова оказался
в тех Девяти Слоях. Данилов выяснил, что ныне обострился
интерес к проблеме происхождения самих Девяти Слоев.
«Тут никогда не было ясности. А теперь вынырнуло много
гипотез. Правда, почти все новые гипотезы не слишком
далеко ушли от старых. Но были и рискованные, ставившие
под сомнение избранность Девяти Слоев и их превосходства,
скажем, над землянами. В частности гипотеза «Выверну­
того чулка»... Будто бы система, похожая на солнечную,
в своем развитии дошла до точки и по всем необходимым
законам вывернулась в свою полную противоположность
(«В черную дыру и наизнанку!»). Вот и получились Девять
Слоев... Когда-то земля была избрана для Девяти Слоев
226

базовой планетой... Но с той поры много воды утекло.
Много дыма истаяло...»
Если принять гипотезу «Вывернутого чулка», то весь
космос окажется наружной стороной нашей вселенной. Мы
смотрим на себя изнутри, когда устремляем взор в области
микро- и макромира. Уже знакомая нам инверсия: космос —
изнанка нашего мира, мы — изнанка космоса. Этой мысли
нет у Орлова, но теория «Вывернутого чулка» заставляет
работать воображение.
А вот как видит выход в надзвездный космос Валерия
Нарбикова, молодой прозаик из семинара Андрея Битова:
«Было совсем темно, ничего не горело. Дырка на потолке
была черной, как черная дыра. Неприятно было на нее
смотреть. Уставились друг на друга. Гидра, построенная
на горизонте, сломалась... Прорвало батареи, из унитаза
хлынула вода и стала заливать кружок. На улице все подав­
но залило... Все тонуло и вязло. Канализационная вода под­
нялась до потолка, и черная дыра втянула лежак с людьми,
как воронка. В этот момент раздался крик новорожденного.
Осталось мысленно разделить пуповину на три равные
части. Затем через равные промежутки зажать в двух местах
стерильным предметом. Вся грязь осталась внизу —
в кружке; здесь все было стерильно: деревья, птицы, ботин­
ки, ветки, пальцы, все можно зажать любым предметом».
Это финал повести. Космическое рождение, отрыв от
земной пуповины, выворачивание сквозь черную дыру,
очищенье от земной грязи — любовь.
К Андрею Вознесенскому черная дыра явилась в обли­
ке О. О — это одновременно звук «о» и математический
знак нуля. Нуль — так выглядит на стыке двух конусов
математическая модель черной дыры, если смотреть на нее
из нашего мира. Нуль — это точка стечения времени и
пространства к острию светового конуса мировых событий
в специальной теории относительности. Это середина пе­
сочных часов, где верх — космос, низ — человек; это точка
посередине восьмерки, символизирующей бесконечность
мира; это провал во всей вселенной, выход по ту сторону
зодиака. Когда звезда вспыхивает и погибает, на месте ее
былого существования образуется черная дыра. В творе­
ниях фантастов черные дыры пронизывают наше мирозда­
ние, как дырки в сыре. У каждой звезды — ее вывернутый
двойник, округлая пустота наподобие нуля и звука «о».
«Однажды в душный предгрозовой полдень я забыл
закрыть форточку и ко мне залетела черная дыра...
8*

227

Она была шарообразна, ее верх прогибал и раздвигал
потолок...
Почему Маяковский мог пить чай с солнцем, а я не могу
пообедать с черной дырой?..
— Я — ваша погибшая цивилизация,— сказала она...
— Я не гибель, а возможность.
У нее не было глаз. Она вся была тоскливый комок
бескрайнего взгляда».
Так впервые на страницах нашей литературы появился
очеловеченный, антропоморфный образ «черной дыры».
«От нее я узнал, что она не дыра, а еще дыреныш, отко­
ловшаяся от массы и заплутавшая. Я узнал, что черные
дыры — это сгустки спрессованной памяти и чувства, а не
проходы в иные пространства, как об них понимают люди.
Я узнал, что темнота — это не отсутствие света, а особая
энергия тьмы...
В маленьких распрях с нею я забывал, что она еще
ребенок, и уже совершенно забывал, что она мироздание».
Ребенок, мироздание, женщина — загадочный провал во
вселенной мужского мира. Это не просто фантастика или
аллегорический прием. Автор уверен и передает нам свою
уверенность в том, что отношение между человеком и космо­
сом прямо пропорционально отношению между мужчиной
и женщиной. Что выйдет из этой дроби: любовь — вечная
жизнь или пустота — смерть?..
Чтобы обрести свое звездное вселенское тело, надо «вы­
вернуться из кожуха», войти в черную дыру.
«Черная дыра стоит посредине моей комнаты. Ее взгляд
открыт в ожидании.
Я вошел в черную дыру.
Дант ошибся, описывая ее как безнадежный промозглый
сводчатый коридор...
Там нет ни времени, ни пространства, все заполнено
бескрайним внутренним голосом».
Коридор, по которому бежала Лизаша Андрея Белого
к своей сияющей сфере, он же — туннель Ивана Ильича,
и еще не случайно вспомнил Вознесенский о Данте. Не
хватает здесь лишь колодца Иосифа и дупла Андерсена, но
это уже детали.
Теперь коридор стал «бескрайним внутренним голосом».
В нем автор хочет услышать ответ на главные вопросы
человеческой жизни. Он слышит, он растворяется в слове
и сквозь него, как через потаенную дверь, видит свою
переделкинскую комнату, надевает свое «поношенное тело»
228

и, хотя «ноги слегка еще жмут», уверенным прыжком через
форточку выпрыгивает в комнату. В черную дыру он ушел
внутрь себя, когда был в комнате, а вернулся снаружи
через окно.
Тяжело «разнашивать» земное тело после космических
странствий.
Человек надел трусы,
Майку синей полосы...
И качая головой,
Надевает шар земной.
Черный космос натянул.
Крепко звезды застегнул,
Млечный Путь — через плечо,
Сверху кое-что еще...
Человек глядит вокруг.
Вдруг —
У созвездия Весы
Он вспомнил, что забыл часы...
Он стоит в одних трусах,
Держит часики в руках...

Для ироничного человека в XX веке выход в космос
таков. Иной он для писателя XVII века Аввакума Петрова,
протопопа Аввакума.
Как Иосиф, брошенный в библейский колодец, он нахо­
дился в земляной тюрьме, «в собственном калу аки свин
валяясь». И вот что случилось с ним в страстную пятницу
накануне Пасхи.
«...B нощи вторыя недели, против пятка, распространил­
ся язык мой и бысть велик зело, потом и зубы быша велики,
а се и руки быша и ноги велики, потом и весь широк и про­
странен под небесем по всей земле распространился, а потом
Бог вместил в меня и небо, и землю, и всю тварь... Так добро
и любезно на земле лежати и светом одеянну и небом прикрыту быти...»1
Человеческое тело — весь мир, весь космос. И об этом же
у Арсения Тарковского, спустя 300 лет после Аввакума:
У человека тело
Одно, как одиночка.
Душе осточертела
Сплошная оболочка
С ушами и глазами
Величин«! в пятак
И кожей — шрам на шраме,
Надетой на костяк.

1 Житие протопопа Аввакума. М., 1960, с. 200.
229

И тогда душа рвется в свое космическое жилище — во
вселенную, летит туда вслед за взором:
Летит сквозь роговицу
В небесную криницу,
На ледяную спицу,
На птичью колесницу
И слышит сквозь решетку
Живой тюрьмы своей
Лесов и нив трещотку,
Трубу семи морей.

«Небесная криница» — фольклорное обозначение неба
как крыши вселенского дома. «Ледяная спица» — кол, сла­
вянское, русское обозначение Полярной звезды. «Птичья
колесница» — фольклорное, мифологическое обозначение
Большой Медведицы. Оттуда, с небесной высоты, шелест
всех лесов и нив — всего лишь детская трещотка, а шум семи
морей — голос одной трубы. Казалось бы, хорошо душе в ее
космическом доме, но —
Душе грешно без тела,
Как телу без сорочки,—
Ни помысла, ни дела,
Ни замысла, ни строчки.
Загадка без разгадки:
Кто возвратится вспять,
Сплясав на той площадке,
Где некому плясать?

И вот возникает предчувствие иной, звездной одежды,
восходящей к мечте Циолковского о шарообразном огненном
теле вселенского человека.
И снится мне другая
Душа в другой одежде:
Горит, перебегая
От робости к надежде,
Огнем, как спирт без тени
Уходит по земле,
На память гроздь сирени
Оставив на столе.
Дитя, беги, не сетуя
Над Эвридикой бедной,
И палочкой по свету
Гони свой обруч медный...

Вот и вернулись мы к огненным колесам, усеянным
очами. Тело как огненный медный обруч, как шарообразное
пламя, как звезда.
В свое время К. Э. Циолковский пришел к выводу, что
космическая эволюция человека еще не завершена.
230

Недостатки нынешнего вида человека ученый скрупу­
лезно перечисляет: несовершенная геометрическая форма —
руки, ноги, голова, туловище — не лучше ли шар? Уподо­
бившись звезде и планете, человек станет совершенен,
как небесные тела.
«Даже высшие животные (человек) очень несовершен­
ны. Например, невелика продолжительность жизни, мал и
плохо устроен мозг и т. д.
В сущности все это есть только результат приспособле­
ния к условиям жизни на земле — главным образом к жиз­
ни на экваторе — и признак незаконченного филогенети­
ческого развития (эволюции). На других планетах, при
других условиях и строение живого будет иное. Земля
с течением времени тоже даст лучшее...
Что такое существо возможно, видим из следующего.
Вообразим кварцевый (или стеклянный) прозрачный шар,
пронизываемый лучами солнца. В нем немного почвы, воды,
газов, растений и животных. Одним словом, это подобие
громадного земного шара, только в крохотном виде. Как
в нем, так и на какой-нибудь планете определенное изоли­
рованное количество материи. Как в том, так и в другой
совершается один и тот же известный круговорот вещества.
Наш стеклянный шар и представляет подобие гипотетиче­
ского существа, обходящегося неизменным количеством ма­
терии и вечно живущего. Животные в шаре если умирают,
то на место их рождаются новые, питающиеся растениями.
В общем, стеклянный шар бессмертен, как бессмертна
Земля»1.
Один математик, читавший лекцию для парижских
закройщиков о возможной безразмерной выкройке для всех
индивидуумов, начал ее такими словами: для удобства
представим себе, что человеческое тело имеет форму шара.
Зал опустел мгновенно.
И все же шар — идеальная форма космической жизни.
Кстати, древний миф, переданный Платоном, говорит о том,
что когда-то человек был сферичен, но Зевс рассек его на
две половины — мужскую и женскую.
Второе несовершенство человека — его питание. Так
трудно и негуманно добывать себе энергию из злаков и жи­
вых существ. Не лучше ли, уподобившись растениям, брать
энергию прямо от солнца, питаться солнечными лу­
чами?
1 Циолковский К. Э. Собр. соч., т. 4. М., 1964.
231

Итак, сферический, полупрозрачный, зеркальный, пуль­
сирующий светом — таким видит человека будущего Циол­
ковский. Красиво. Похоже на НЛО и еще на древние пред­
ставления об огненных существах серафимах, об огненных
колесах, усыпанных очами, смущавших в раскаленной пусты­
не библейских пророков.
Однако сияющий шар — это лишь снаружи, а если
взглянуть изнутри многоочитой сферы ее небесными очами?
Тогда перед нами откроется неизведанный метаметафори­
ческий мир.

Л

I

-

»

РОЖДЕНИЕ
МЕТАМЕТАФОРЫ
.

\

-й

U*

.еСЯИБЬі.,
.Mil ¿УЛлеЛк

АДт ВЫЬЕРТШьСя
»
маигкАН^у,ю
звид
еЛи Г"

Б Мы
ТО М

W

., СОБС-Т
X. тгріАр»

ВЖ6 /
ХРА-? Í

.ВИНОЙ /

: bcf' ¿
\ <ѴЗ>1№ НАМ х’
P’г^С/’' '1

æMECio4<?
оргахоь- л& Ч
' YExvt-, ^елеь \
•£ЮСИ JA.
НОЖ.
лонхьст
ъова, %
•Л14 БЫ : В
ЕНЕРУ I
іНёЛИХЕР
:n%’
•анЕтыохть' •

Шестиглазая многоочитая сфера, взглядом устремлен­
ная одновременно вверх-вниз-вправо-влево-внутрь и вовне...
Очень похоже на НЛО. Можно обойтись и одним глазом,
размещенным на изгибе объемной ленты Мёбиуса.

Может быть, это и есть тот загадочный «третий глаз»
в мироздание, о котором так много пишут и говорят.
И все же я предпочитаю обходиться двумя очами, не
превращаясь в сферу и в ленту Мёбиуса, потому что пре­
имущество человека — быть всем, оставаясь самим собой.
Поэтическое зрение всегда космично. Вот Данте опускается
в глубины ада, и вдруг словно перекручиваются круги
схождения, образуя все ту же ленту Мёбиуса, и ослепи­
тельный свет в лицо.
Я увидел, объят высоким светом
И в ясную глубинность погружен,
Три равномерных круга, разных цветом.
Один другим, казалось, отражен.

Время как бы свернулось в единое бесконечное мгнове­
ние, как в первый миг «сотворения» нашего мира из не раз­
личимого взором сгущения света:
Единый миг мне большей бездной стал,
Чем двадцать пять веков...

Это был момент антропного космического выворачива­
ния. Внутреннее и внешнее поменялись местами:
Круговорот, который, возникая,
В тебе сиял, как отраженный свет,—
234

Когда я обозрел вдоль края,
Внутри, окрашенные в тот же цвет
Явил мне как бы наши очертанья...

Как геометр, напрягший все старанья,
Чтобы измерить круг, схватить умом...
Таков был я при новом диве том:
Хотел постичь, как сочетанны были
Лицо и круг в слиянии своем...

Геометрическое диво, которое видит Данте, сочетание
лица и круга, невозможно в обычной евклидовой геомет­
рии. О неевклидовом зрении Данте много раз говорил
Павел Флоренский. И неудивительно. Ведь П. Флорен­
ский открыл внутреннюю сферическую перспективу в ви­
зантийской архитектуре и древнерусской живописи.
При проекции на сферу точка перспективы не в глубине
картины, а опрокидывается внутрь глаза. Изображение
как бы обнимает вас справа и слева — вы оказываетесь
внутри иконы. Такой же сферой нас охватывают округлые
стены и купола соборов, и именно так же видит человек
небо. Это сфера внутри — гиперсфера, где верны законы
геометрии Н. Лобачевского,— мир специальной теории от­
носительности. Если же выйти из храма и взглянуть на те
же купола извне, мы увидим сферическую перспективу
общей теории относительности.
Человеческий глаз изнутри — гиперсфера, снаружи —
сфера, совместив две проекции, мы смогли бы получить
внутренне-внешнее изображение мира. Нечто подобное и
видит Данте в финале «Божественной комедии». Лик внут­
ри трех огненных кругов одновременно находится снаружи,
а сами круги переплетены. Это значит, что постоянно
меняется кривизна сияющей сферы — она дышит. Вдох —
сфера Римана, выдох — гиперсфера Лобачевского и обрат­
ная перспектива Флоренского.
Представьте себе дышащий зеркальный шар и свое от­
ражение в нем — вот что увидел Данте. Вот вам и сфера,
«где центр везде, а окружность нигде», и еще точка Алеф
из рассказа Борхеса: «В диаметре Алеф имел два-три сан­
тиметра, но было в нем пространство вселенной, причем
ничуть не уменьшенное. Каждый предмет, например стек­
лянное зеркало, был бесконечным множеством предметов,
потому что я его ясно видел со всех точек вселенной»1.
1 Борхес X. Л. Проза разных лет. М., 1986, с. 195.

235

Внутренне-внешняя перспектива появилась в живописи
начала века. Вот картина А. Лентулова «Иверская часовня».
Художник вывернул пространство часовни наружу, а внеш­
ний вид ее поместил внутри наружного изображения. По
законам обратной перспективы вас обнимает внутреннее
пространство Иверской часовни, вы внутри него, хотя стои­
те перед картиной, а там, в глубине картины видите ту же
часовню извне со входом и куполами.
Если бы мы могли таким же взором видеть вселенную.
Внутри и снаружи одновременно.
Метаметафора дает нам такое зрение!
Она еще только рождается, вызревает в нас, как зерно,
но первые ростки начали появляться.
Дети стоят, их мускулы напряжены,
Их уши в отечных дежках.
Из мешка вываливаются игрушки...
Вылезай на свет из угла мешка...
Заводная ворона, разинув клюв,
Таким треугольником ловит сферу земную,
Но сфера удваивается, и — ворона летит врассыпную.
Корабль меньше сабли, сабля больше города,
Все меньше, чем я,— куда там Свифт!..
Мир делится на человека, а умножается на все
остальное.

(А. Парши ков)

Здесь и робость, и косноязычие, но это первые робкие
шаги после В. Хлебникова в космос Н. Лобачевского,
Г. Минковского и А. Эйнштейна.
Метаметафора — это не только новое зрение, но и новое
понимание прэтического слова. В человеке вся вселенная,
а человек во вселенной.
Так семантика слова вмещает в себя множество разных
смыслов, вплоть до противоположных значений, которые,
в свою очередь, дробятся на новые смысловые отражения,
а там еще и еще. Например, нитроглицерин взрывоопасен
под рельсами, но не под языком. Пусть лингвисты просле­
живают неуловимую связь между нитроглицерином —
таблеткой и взрывчаткой; для меня же это просто косми­
ческая инверсия слова в два противоположных смысла.
Между двумя противоположными значениями возникает
своеобразная, как говорят физики, туннельная связь. Слово
как бы умирает (вспомните смерть Ивана Ильича), и вдруг
в конце туннеля — ослепительный противоположный
смысл.
236

Здесь самый главный прорыв совершили обэриуты
Д. Хармс, А. Введенский, ранний Н. Заболоцкий.
Корабли ходили вскачь
Кони мчались по полям
И была пальба и плач
Сон и смерть по облакам
Все утопленники вышли
Почесались на закат
И поехали на дышле
Кто был беден кто богат...
Здравствуй бог универсальный
Я стою немного сальный
Волю память и весло
Слава небу унесло.

(Александр Введенский, 1930)

Это излюбленный размер обэриутов — сбивчивая дет­
ская считалочка. Отсутствующий синтаксис, как сброшен­
ные одежды. «Здравствуй бог универсальный» — человек
наг и бос перед мирозданием.
Обэриуты постоянно высмеивают разум. Они знают
ограниченность всякой мысли. Но это не пародия и даже
не самопародия. Высмеивая самую сокровенную свою мысль,
обэриут вовсе от нее отказывается. Осмеяние — это взгляд
из космической выси. Слово должно повиснуть в мировом
пространстве, беспомощно дрыгая ногами, беспорядочно
размахивая руками. Это акклиматизация в невесомости,
обживание пространства, в котором жизнь невозможна.
Меркнут знаки Зодиака
Над просторами полей.
Спит животное Собака,
Дремлет птица Воробей.
Толстозадые русалки
Улетают прямо в небо,
Руки крепкие, как палки,
Груди круглые, как репа...
Кандидат былых столетий,
Полководец новых лет,
Разум мой! Уродцы эти —
Только вымысел и бред.

(Николай

Заболоцкий,

1929)

Взоры обэриутов были устремлены в космос. Между
Н. Заболоцким и К. Э. Циолковским завязалась переписка.
«Ваши мысли о будущем Земли, человечества, животных
237

и растений глубоко волнуют меня, и они очень близки мне.
В моих ненапечатанных поэмах и стихах я, как мог, разре­
шал их»,— пишет Н. Заболоцкий.
В поэме «Безумный волк» чисто метаметафорический
прорыв к мирозданию — волк стремится увидеть Чигирь —
звезду Венеру. Анаграмма звезды Чигирь — Горечь, звезда
имеет привкус горечи на устах волка.
Волк
Я, задрав собаки бок,
Наблюдаю звезд поток.
Если ты меня встретишь
Лежаіцим на спине
И поднявшим кверху лапы,
Значит, луч моего зрения
Направлен прямо в небеса.
Потом я песни сочиняю,
Зачем у нас не вертикальна шея.
Намедни мне сказала ворожея,
Что можно выправить ее.

Для волка выворачивание в космос — это вертикаль­
ность шеи. Благоразумный медведь так и говорит об этом:
А ты не дело, волк, задумал,
Что шею вывернуть придумал.

Вспомним, что в поэзии Хлебникова переход от гори­
зонтали к вертикальному зрению — величайший прорыв.
«Прямостоячее двуногое» — человек, «он одинок, он вы­
скочка зверей». В истории живых существ обретение гори­
зонтальности было обретением бесконечного трехмерного
космического пространства. Теперь предстоит «вывернуть»
взор во внутренне-внешний мир. Но, как безумного волка,
нас держит та же земная, медвежья сила, давящая всей
мощью внутрь.
Горизонтальный мой хребет
С тех пор железным стал и твердым,
И невозможно нашим мордам
Глядеть, откуда льется свет.
Меж тем вверху звезда сияет —
Чигирь, волшебная звезда!
Она мне душу вынимает,
Сжимает судоргой уста.
Желаю знать величину вселенной
И есть ли волки наверху!..

О удивительная вера в технику! Волк надеется не на
себя — на станок. Уж он-то поможет вывернуться к небу.
238

Само описание неуклюжей, поистине волчьей механики
напоминает хлебниковские «балды, кувалды и киюры»,
коими воздвигается новый космос.
Волк
Я закажу себе станок
Для вывертывания шеи.
Сам свою голову туда вложу,
С трудом колеса поверну.
С этой шеей вертикальной,
Знаю, буду я опальный...

Неужели мы увидим волка с вертикальной шеей? Да,
чудо свершилось. Станок ли сработал, или ворожея помогла.
Преобразился волк. Вот он сидит в уединении, не то ссыль­
ный, не то опальный; но мысли его только о высоком, уже
не здешнем.
Теперь еще один остался подвиг,
А там... Не буду я скрывать,
Готов я лечь в великую могилу,
Закрыть глаза и сделаться землей.
Тому, кто видел, как сияют звезды,
Тому, кто мог с растеньем говорить,
Кто понял страшное соединение мысли —
Смерть не страшна и не страшна земля.

Но предстоит еще один подвиг. Волк с вертикальной
шеей, то есть человек, должен, как дерево, вырасти из себя,
стать существом космическим, превратиться в сферу по
К. Э. Циолковскому. Вот его космическое врастание в
небо:
Иди ко мне, моя большая сила!
Держи меня! Я вырос, точно дуб,
Я стал как бык, и кости как железо:
Седой как лунь, я к подвигу готов.
Гляди в меня! Моя глава сияет,
Все сухожилья рвутся из меня...
И я лечу! Как пташечка, лечу!

Я понимаю атмосферу!

Поистине космическая самоирония! Волк переживает то,
что произошло с протопопом Аввакумом в остроге. Помни­
те, как разросся он во вселенную?
Безумный, гонимый волк, устремленный к звезде Чи­
гирь,— это и сам Заболоцкий, и его учитель Хлебников,
и, вероятно, Циолковский — гениальный автор статьи «Жи­
239

вотное космоса». Видимо, Заболоцкий глубоко прочувство­
вал поэтическую тягу друг к другу двух внешне несовмес­
тимых понятий: «животное» и «космос». Из этого притя­
жения возникла поэма «Безумный волк».
Но Циолковский написал и другую статью — «Расте­
ние космоса». Этот великий замысел отозвался у Заболоц­
кого поэмой о космическом, сферическом дереве. Это дерево
может быть всем: человеком, виолончелью, просто геомет­
рической фигурой. Дерево — параллелограмм, это уже чре­
вато метаметафорой. И действительно скоро возникнет
метаметафорическая лестница Иакова, вырубленная из плас­
тов воздуха деревьями-топорами. Оттуда, с высоты, где
«образуется новая плоскость», можно увидеть:
Снизу — животные, взявшие в лапы деревья,
Сверху — одни вертикальные звезды.

«Вертикальные звезды» восходят своим светом к новой
сферической космической перспективе.
Дале деревья теряют свои очертанья, и глазу
Кажутся то треугольником, то полукругом —
Это уже выражение чистых понятий,
Дерево Сфера царствует здесь над другими.
Дерево Сфера — это значок беспредельного дерева,
Это итог числовых операций.
Ум, не ищи ты его посредине деревьев:
Он посредине, и сбоку, и здесь, и повсюду.

(1933)

Вот она, все та же сияющая внутренне-внешняя сфера,
знакомая нам по всем предыдущим главам: чаша космиче­
ских обособленностей, хрустальный глобус Пьера, сфера
Паскаля, тангенциальная спираль Шардена, многоочитая
сфера Андрея Белого, сфера Римана в общей теории отно­
сительности, огненное видение Данте в «Божественной
комедии», «животное космоса» К. Э. Циолковского,обратная
перспектива П. Флоренского и пространство метаметафоры:
«посредине, сбоку и здесь повсюду».
К сожалению, поэма «Деревья» была впервые напечата­
на лишь в 1965 году в журнале «Литературная Грузия».
Невольно хочется привести здесь примечания к поэме,
сделанные Н. Заболоцким. Это размышления философа
XVIII века Григория Сковороды в трактате «Разговор
о душевном мире»: «Враги твои собственные твои суть
мнения, воцарившиеся в сердце твоем и всеминутно оное
240

мучащие, шепотники, клеветники и противники божии, ху­
лящие непрестанно владычное в мире правление... Сии то
неразумные хулят распоряжение кругов небесных... Ах,
бедное наше знание и понятие!»
Инверсия внутреннего й внешнего, выворачивание в
космическое пространство — это главный потаенный ключе­
вой образ в творчестве другого обэриута — Даниила Харм­
са. Даниил Хармс — псевдоним. Его значение вполне ясное.
Пророк Даниил, толковавший движение звезд не в угоду
царям, был ввергнут в ров со львами, но львы не тронули
его. Из этого рва Даниил, как Аввакум из острога, хорошо
видел небо. Видения пророка Даниила вдохновляли позд­
нее автора Апокалипсиса. Расшифровал же звездную при­
роду его пророчеств астроном Н. Морозов, тоже «ввергну­
тый в темницу» — уже в XX веке.
Имя Хармс, будучи вывернутым в анаграмму, дает
слово «храм». Псевдоним означает Храм Даниила, или
Звездный храм.
В произведении Хармса «Шары» один из героев читает
книгу «Малгил» — эта анаграмма означает «маг лил».
Маг — толкователь звезд.
Сам прием анаграммного выворачивания слова восходит
корнями к древнему анаграммному стиху Библии, Бхагаватгиты, «Слова о полку Игореве». По наблюдениям линг­
виста Соссюра, анаграммным стихом написаны также «Или­
ада» и «Одиссея». К сожалению, главный труд Соссюра
об анаграммном стихе остался ненапечатанным1.
Но вернемся к Даниилу Хармсу. В момент чтения
книги читатель и все люди превращаются в сияющие шары
и улетают в небо.
Поэма Хармса о звезде Агам называется «Лапа». Ана­
граммное выворачивание слова «лапа» дает глагол «пала».
Звезда Агам при зеркальном отражении означает звезда
мага. Итак, смысл поэмы: пала звезда мага. Вспомним
«падучую деву-звезду» в «Незнакомке» Блока.
Главная космическая инверсия происходит у Хармса
в произведении «Гамма-сундук». Этот сундук — своего рода
ларец Кощея. Через него можно вывернуться в космос.
Название «гамма» имеет сразу три значения: гамма-излуче­
ние, пронизывающее вселенную; гамма — символ мировой
гармонии, дающей человеку путь во вселенную; и, наконец,
1 Об этом пишет В. Иванов в предисловии к изданию трудов Соссюра
на русском языке.
241

гамма-сундук — это сундук мага опять же при анаграммном
выворачивании.
Сам образ сундука в основе космологии. В старинной
космографии Козьмы Индикоплова земля изображена как
гора внутри хрустального сундука небес. Выйти из этого
хрустального сундука — значит обрести пространство иной
вселенной. С героем Хармса это происходит по законам
геометрии многих измерений.
«Человек с тонкой шеей забрался в сундук и начал зады­
хаться. Вот,— говорил, задыхаясь, человек с тонкой ше­
ей.— Я задыхаюсь в сундуке, потому что у меня тонкая
шея.
Крышка сундука закрыта и не пускает ко мне воздуха.
Я буду задыхаться, но крышку сундука все равно не открою.
Постепенно я буду умирать. Я увижу борьбу жизни и
смерти. Бой произойдет неестественный, при равных шан­
сах, потому что естественно побеждает смерть, а жизнь,
обреченная на смерть, только тщетно борется с врагом до
последней минуты не теряя напрасно надежды. В этой же
борьбе, которая произойдет сейчас, жизнь будет знать спо­
соб своей победы: для этого жизни надо заставить мои
руки открыть крышку сундука.
Посмотрим: кто кого? Только вот ужасно пахнет нафта­
лином.
Если победит жизнь, я буду вещи в сундуке пересы­
пать махоркой...
Вот началось: я больше не могу дышать. Я погиб, это
ясно! Мне уже нет спасения! И ничего возвышенного нет
в моей голове. Я задыхаюсь!
Ой! Что же это такое? Сейчас что-то произошло, я не
могу понять, что именно. Я что-то видел или что-то слы­
шал...
Ой! Опять что-то произошло! Боже мой! Мне нечем
дышать. Я, кажется, умираю... А это еще что такое? Почему
пою?
Кажется, у меня болит шея...
Но где же сундук?
Почему я вижу все, что находится у меня в ком­
нате?
Да никак я лежу на полу!
А где же сундук?
Человек с тонкой шеей сказал:
— Значит, жизнь победит смерть неизвестным для
меня способом».
242

Такое выворачивание вполне возможно при соприкосно ­
вении нашего пространства трех измерений с пространством
четырехмерным. Объясню это по аналогии перехода от
двухмерности к трехмерности. Начертим плоский двухмер­
ный сундук и поместим в него, вырезав из бумаги, плоского
двухмерного героя. Разумеется, на плоскости ему не выйти
из замкнутого контура; но нам с вами ничего не стоит вы­
нести плоскатика из плоского сундука, а затем положить
его рядом с тем сундуком на той же плоскости. Двухмер­
ный человек так и не поймет, что случилось. Ведь он не
видит третье, объемное измерение, как мы не видим четвер­
того измерения.

Вот что произошло с героем Даниила Хармса.
Всякое описание антропной инверсии в поэзии от Низа­
ми до Данте, от Аввакума до В. Хлебникова, от В. Хлеб­
никова до Д. Хармса с поэтической точки зрения есть
движение к метаметафоре.
И все же метаметафора — детище XX века.
Рождение метаметафоры — это выход из трехмерной
бочки Гвидона в океан тысячи измерений. Естественно,
что каждый поэт устремился в свои пространства. Сам
Хлебников не выбирал маршрута — он был во всем. «Плы­
вем... Куда ж нам плыть?..» — воскликнул Пушкин и по­
ставил многоточие, в котором свободно разместилась поэзия
вплоть до нашего века. Хлебников вместо многоточия гово­
рил «и т. д.». Метаметафора где-то в этом магическом
пространстве, именуемом «и т. д.». Для себя я могу найти
некую условную точку отсчета рождения метаметафоры —
год 1963.
Вслед за Лобачевским и Хлебниковым хотелось шаг­
нуть в то пространство внутренней сферы, где через точку
вне прямой можно провести две или бесконечное количест­
во параллельных. Я вновь и вновь перечитывал чугунную
эпитафию на могиле Лобачевского в Казани, тщетно искал
там упоминание о его геометрии. Зато пятитомник Хлебни­
243

кова в университетской библиотеке брал беспрепятственно
для дипломной работы «Лобачевский, Хлебников и Эйн­
штейн».
Надо было сделать какой-то шаг, от чего-то освободить­
ся, может быть, преодолеть психологический барьер, чтобы
найти слова, хотя бы для себя, четко очерчивающие новую
реальность.
Однажды я сделал этот мысленный шаг и ощутил себя
в том пространстве:
Человек оглянулся и увидел себя в себе.
Это было давно, в очень прошлом было давно.
Человек был другой, и другой был тоже другой,
Так они оглянулись, спрашивая друг друга.
Кто-то спрашивал, но ему отвечал другой,
И слушал уже другой,
И никто не мог понять,
Кто прошлый, кто настоящий.
Человек оглянулся и увидел себя в себе...
Я вышел к себе
Через — навстречу — от
И ушел под, воздвигая над.

(К. к. /
Эти слова никто не мог в то время услышать. Передо
мной распахнулась горизонтальная бездна непонимания, и
только в 1975 году я встретил единомышленников среди
молодых поэтов нового, тогда еще никому не известного
поколения. Алексей Парщиков, Александр Еременко, Иван
Жданов не примыкали ни к каким литературным груп­
пировкам и стойбищам. Я сразу узнал в них гражжан поэтического «государства времени», где Велимир Хлебников был председателем Земного шара, хотя
стихи их были ближе к раннему Заболоцкому, Пас­
тернаку и Мандельштаму периода гениальных восьми­
стиший.
Еще до взрыва свечи сожжены
И в полплеча развернуто пространство;
Там не было спины, как у луны,
Лишь на губах собачье постоянство.

(А. Парщикоѳ)

1 В дальнейшем все мои стихи обозначены инициалами К. К.
244

Это разворачивалось снова пространство Н. Лобачев­
ского и А. Эйнштейна, казалось бы, навсегда упрятанное
в кондовый, отнюдь не хрустальный сундук закалдыченного стихосложения: «Я загляделся в тридевять зеркал.
Несовпаденье лиц и совпаденье...»
Еще слышались знакомые поэтические интонации, но
«тридевять зеркал» будущей метаметафоры приоткрывали
свои прозрачные перспективы. «Несовпаденье лиц и совпа­
денье» словно вернуло меня к исходной точке 1963 года,
когда «человек оглянулся и увидел себя в себе».
Все началось как бы заново. Не знаю, где я больше
читал лекций в то время: в Литературном институте или
у себя за столом, где размещалась метаметафорическая
троица. Содержание тех домашних семинаров станет из­
вестно каждому, кто прочтет эту книгу.
Чтобы передать атмосферу этих бесед, приведу такой
эпизод.
Как-то мы обсуждали статью психолога, утверждавшего,
что человек видит мир объемно, трехмерно благодаря тому,
что у него два глаза. Если бы глаз был один, мир предстал
бы перед нами в плоском изображении.
Вскоре после этого разговора Александр Еременко уехал
в Саратов. Затем оттуда пришло письмо. Еременко писал,
что он завязал один глаз и заткнул одно ухо, дабы видеть
и слышать мир двухмерно — плоско, чтобы потом внезапно
скинуть повязку, прозреть, перейдя от двухмерного мира
к объему. Так по аналогии с переходом от плоскости к
объему поэт хотел почувствовать, что такое четырехмер­
ность.
Разумеется, все это шутки, но сама проблема, конечно,
была серьезной. Переход от плоского двухмерного видения
к объему был грандиозным взрывом в искусстве. Об этом
писал еще кинорежиссер С. Эйзенштейн в книге «Неравно­
душная природа». Плоскостное изображение древнеегипет­
ских фресок, где люди подобно плоскатикам повернуты
к нам птичьим профилем, вдруг обрели бездонную даль
объема в фресках Микеланджело и Леонардо. Понадоби­
лось две тысячи лет, чтобы от плоскости перейти к объему.
Сколько же понадобится для перехода к четырехмерию?
Я написал в то время два стиха, где переход от плоскости
к объему проигрывается как некая репетиция перед выходом
в четвертое измерение.
245

ПУТНИК

О сиреневый путник
это ты это я
о плоский сиреневый странник
это я ему отвечаю
он китайская тень на стене горизонта заката
он в объем вырастает
разрастается мне навстречу
весь сиреневый мир заполняет
сквозь меня он проходит
я в нем заблудился
идя к горизонту
а он разрастаясь
давно позади остался
и вот он идет мне навстречу
Вдруг я понял что мне не догнать ни себя ни его
надо в плоскость уйти безвозвратно
раствориться в себе и остаться внутри горизонта
О сиреневый странник ты мне бесконечно знаком —
как весы
пара глупых ключиц между правым и левым
для бумажных теней
чтобы взвешивать плоский закат.

(К. К.)
Снова и снова прокручивалась идея: можно ли, остава­
ясь существом трехмерным, отразить в себе четвертое из­
мерение? Задача была поставлена еще А. Эйнштейном и
Велимиром Хлебниковым. А. Эйнштейн считал, как мы
помним, что человек не может преодолеть барьер. В. Хлеб­
ников еще до Эйнштейна рванулся к «доломерию Лоба­
чевского».
Так возникла в моем сознании двухмерная плоскость,
вмещающая в себя весь бесконечный объем,— это зеркало.
Я шел за Хлебниковым, пытаясь проникнуть в космическое
нутро звука. И вот первое, может быть, даже чисто экспери­
ментальное решение, где звук вывернулся вместе с отраже­
нием до горловины зеркальной чаши у ноты «ре» и дал сим­
метричное отражение. Таким образом, текст читается одина­
ково и от начала по направлению к центру—горловине зер­
кальной чаши света до ноты «ре». Интересно, что нотный
провал между верхней и нижней «ре» отражает реальный
перепад в звуковом спектре, там нет диезов и бемолей.
246

ЗЕРКАЛО

Зеркало
лекало
звука
ввысь
застынь
стань
тон
нет тебя
ты весь
высь
вынь себя
сам собой бейся босой
осой
ссс — ззз
Озеро разреза
лекало лика
о плоскость лица
разбейся
то пол потолка
без зрака
а мрак
мерк
и рек
ре
до
си
ля
соль
фа
ми
ре
и рек
мерк
а мрак
без зрака
то пол потолка
разбейся
о плоскость лица
лекало лика
озеро разреза
ссс — ззз
осой
247

сам собой бейся босой
вынь себя
высь
ты весь
нет тебя
тон
стань
застынь
ввысь
звука
лекало
зеркало.

(К. К.)
И в поэзии Ивана Жданова зеркало — ключевой об­
раз — это некая запредельная плоскость. Войти в нее —
значит преодолеть очевидность мира трех измерений. Вне­
запный взрыв, озарение, и «сквозь зеркало уйдет незримая
рука». Зеркала в его поэзии «мелеют», «вспахиваются»,
окружают человека со всех сторон: «Мы входим в куб
зеркальный изнутри...» Тайна зеркал пронизывает культу­
ру, но вспахать поверхность отражения ранее никто не
догадывался. Совершенно ясно, что у Жданова зеркаль­
ность не отражение, а выворачивание в иные космологи­
ческие миры:
Мелеют зеркала, и кукольные тени
Их переходят вброд, и сразу пять кровей,
Как пятью перст — рука забытых отражений
Морочат лунный гнет бесплотностью своей.

Эти образы похожи на платоновские «эйдосы». С одной
стороны, как бы иллюзорны, а с другой — реальны, как
«лунный гнет». Лунный — невесомо, прозрачно; гнет —
еще как весомо. Здесь небесный гром и подземный гул
слиты вместе. Возникает некая третья реальность мира,
преломленного ввысь так, что дождь лезет из земли к
небу.
Вот так перед толчком подземной пастью всею
Вдруг набухает кот, катая вой в пыли,
Закрытый гром дробит зеркальный щит Персея,
И воскресает дождь, и рвется из земли.

Иногда мне кажется, что в поэзии Жданова ожил маги­
ческий театр зеркал Гессе, а тот в свою очередь восходит
корнями к иллюзиону элевсинских мистерий Древней Гре­
248

ции. Там надо было умереть в отражении, чтобы воскрес­
нуть в преломленном луче.
Вот-вот переведут свой слабый дух качели
И рябью подо льдом утешится река,
И, плачем смущена, из колыбельной щели
Сквозь зеркало уйдет незримая рука.

И все же в зеркалах есть какая-то избыточная реаль­
ность. Само отражение настолько многозначительно, что
поэту уже вроде бы и делать нечего. Стоишь перед зерка­
лом, как перед наглядным пособием по бессмертию... И по­
том опять же плоскость — объем: знакомые оппозиции.
Вот если бы зеркало могло отражать внутреннее, как
внешнее — глянул и оказался над мирозданием. Как в сти­
хотворении «Взгляд» у Ивана Жданова:
Был послан взгляд — и дерево застыло.
Пчела внутри себя перелетела
через цветок, и, падая в себя,
вдруг хрустнул камень под ногой и смолк.

Произошло выворачивание, и мы оказались внутри над­
кусанного яблока. Перспектива переместилась внутрь, как
до грехопадения Адама.
Надрезана кора, но сок не каплет
и яблоко надкусанное цело.

Внутренняя, говоря словами Павла Флоренского, «обрат­
ная» перспектива наконец-то открылась в поэзии. Вот как
выглядит мир при взгляде из внутренне-внешнего Зазер­
калья:
Внутри деревьев падает листва
на дно глазное, в ощущенье снега,
где день и ночь зима, зима, зима.

В сугробах взгляда крылья насекомых,
и в яблоке румяно-ледяном,
как семечки, чернеет Млечный Путь.
Вокруг него оскомина парит,
и вместе с муравьиным осязаньем
оно кольцо срывает со зрачка.

В воронке взгляда гибнет муравей,
в снегу сыпучем простирая лапки
к поверхности, которой больше нет.

Яблоко, вместившее в себя весь Млечный Путь, все­
ленная, окруженная оскоминой, срывающей кольцо со зрач­
ка, и уже знакомая нам воронка взгляда, конусом вос­
249

ходящая к опрокинутому муравью, ощупывающему лапка­
ми неведомую ему бесконечность,— все это образы антроп­
ной инверсии — метаметафора.
Так, проходя по всем кругам метаметафорического мыш­
ления от чистого рацио до прозрачно-интуитивного, я слов­
но входил в лабораторию метаметафоры, стремясь быть —
в меру моих возможностей — ее объективным исследова­
телем, совмещая в себе «актера» и «зрителя». Разумеется,
не мне, а читателю судить о том, что воплотилось в поэзию,
а что осталось в области чистой филологии. Но для меня
это единое целое, позволяющее выверить точность моих
космологических интуиций.
Вернусь снова к образу человека внутри мироздания.
Вспомним здесь державинское «я червь — я раб — я бог».
Если весь космос — яблоко, а человек внутри... А что если
червь, вывернувшись наизнанку, вместит изнутри все ябло­
ко? Ведь ползает гусеница по листу, а потом закуклится,
вывернется, станет бабочкой. Слова «червь» и «чрево»
анаграммно вывернулись друг в друга. Так появился ана­
граммный образ антропной инверсии человека и космоса.
Червонный червь заката
путь проточил в воздушном яблоке,
и яблоко упало.
Тьма путей,
прочерченных червем,
все поглотила,
как яблоко — Адам.
То яблоко,
вкусившее Адама,
теперь внутри себя содержит древо,
а дерево,
вкусившее Адама,
горчит плодами —
их вкусил Адам.
Но
для червя одно —
Адам, и яблоко, и древо.
На их скрещенье червь восьмерки пишет.
Червь,
вывернувшись наизнанку чревом,
в себя вмещает яблоко и древо.

(К. К.)
250

Так возник соответствующий по форме метаметафоре
анаграммный стих. В анаграммном стихе ключевые слова
«червь — чрево» разворачивают свою семантику по всему
пространству, становятся блуждающим центром хрусталь­
ного глобуса. Ключевое слово можно уподобить точке Аль­
фа, восходящей при выворачивании к точке Омега. Есте­
ственно, что такой стих даже внешне больше похож на
световой конус мировых событий, нежели на кирпичики.
Мир окончательно утратил былую иллюзорную стабиль­
ность, когда отдельно — человек, отдельно — вселенная.
Теперь, если вспомнить финал шекспировской «Бури»:
жизнь — сцена, а люди — актеры, ситуация значительно
изменилась. После космической инверсии —
Ты — сцена и актер в пустующем театре...
(И. Жданов)

Неудивительно, что в таком метаметафорическом мире,
а другого, собственно говоря, и нет, местоположение сце­
ны — мироздания и партера — земли резко изменяется,
как это уже произошло в космологии, при переходе от
вселенной Ньютона к вселенной Эйнштейна.
И вот уже партер перерастает в гору.
Подножием свои полсцены охватив.
(И. Жданов)

Не на той ли горе находился тогда и Александр Еремен­
ко, когда в поэме «Иерониму Босху, изобретателю прожек­
тора» написал: «Я сидел на горе, нарисованной там, где
гора». От этого образа веет новой реальностью «расслоен­
ных пространств», открытых современной космологией. Си­
деть на горе, нарисованной там, где гора, значит пребывать
во вселенной, находящейся там, где в расслоенном виде
другая вселенная. Так в японских гравюрах таится объем,
преображенный в плоскость.
У Александра Еременко выворачивание есть некое
движение вспять, поперек космологической оси времени
к изначальному нулю, откуда 19 миллиардов лет назад
спроецировалась вселенная. Для того чтобы туда войти,
надо много раз умереть, пережив все предшествующие
смерти, углубившись в недра материи глубже самой могилы.
Я смотрю на тебя из настолько глубоких могил,
Что мой взгляд, прежде чем добежать до тебя, раздвоится,
Мы сейчас, как всегда, разыграем комедию в лицах.
Тебя не было вовсе, и значит, я тоже не был.

251

Надо сказать, что освоение нулевого пространства син­
гулярности, весьма популярное среди молодежи, для евро­
пейской культуры, не говоря уже о восточной, совсем не
ново. Нирвана, дзэн-буддизм, отрицательное богословие,
философия Нагаруджаны, экзистенциальный мир Сартра,
Камю... Однако там все зиждется на мировоззрении, нет
преображенного зрения.
Нулевое пространство взаимопоглощаемых перспектив
в поэзии Александра Еременко — это не мировоззрение,
а иное видение. Нуль — весьма осязаемая реальность. Есть
частицы с массой покоя, равной нулю,— это фотон, то есть
свет. Масса вселенной в среднем тоже равна нулю. В геомет­
рическом нуле таятся вселенные «расслоенных прост­
ранств», неудивительно, что поэтическое зрение, вывора­
чиваясь сквозь нуль, проникает к новой реальности.
Я, конечно, найду, в этом хламе, летящем в глаза,
Надлежащий конфликт, отвечающий заданной схеме,
Так, всплывая со дна, треугольник к своей теореме
Прилипает навечно. Тебя надо еще доказать.

(А. Еременко)

Тут очень важен ход поэтического «доказательства»
новой реальности, когда метаметафора, дойдя до расслоен­
ных пространств зрительной перспективы, находит уже зна­
комую нам по началу главы расслоенную семантику в слове
«форма». Сначала, вывернувшись наизнанку, корень слова
«морфема» дает корень для слова «форма»: морф — форм,
а затем на их стыке возникает некая замораживающая
привычную боль семантика слова «морфий».
Тебя надо увешать каким-то набором морфем
(В ослепительной форме осы заблудившийся морфий),
Чтоб узнали тебя, каждый раз в соответственной форме,
Обладатели тел.
Взгляд вернулся к начальной строке.

Интересно, что и у А. Парщикова анаграммное вывора­
чивание появляется в момент взрыва от небытия, нуля,
«вакуума» до наивысшей точки кипения жизни — «Авва­
кума»:
Трепетал воздух,
Примиряя нас с вакуумом,
Аввакума с Никоном.

«Аввакум» — «вакуум» — две вывернутые взаимопро­
тивоположные реальности, как Никон и Аввакум.
Анаграммная семантика значительно раздвинула гори­
252

зонты поэтического слова. Так, у Ивана Жданова расслаи­
ваются пространства: «слова и славы», «выси и взвеси».
МАТЬ

За звуковым барьером, в слоеном сугробе агоний
луна обтянута кожей молящей твоей ладони...

Развяжешь верхнюю воду камерных длин бытия —
На покрова вернется тополиная свадьба твоя.
Шепот ночной трубы на свету обратится в слово,
Сфера прошелестит смальтой древесной славы,
Кубических облаков преобразится взвесь.
Миру простится гнет. Небу простится высь.

Узнаете светящуюся сферу? Конус трубы, преодолен­
ное тяготение — «гнет» и прощенная «высь». Можно ска­
зать, здесь вся азбука метакода; но все это внутренне
присуще Ивану Жданову, это его затаенный, глубинный
мир.
В 1978 году мне удалось впервые представить Парщикова, Еременко и Жданова на вечере в Каминном зале
ЦДРИ. Зрители — в основном студенты Литинститута.
Очень хорошо помню, что читал Жданов.
Море, что зажато в клювах птиц,— дождь.
Небо, помещенное в звезду,— ночь.
Дерева невыполнимый жест — вихрь.
Душами разорванный квадрат — крест,
Дерева, идущего на крест,— срез.

Дерева срывающийся жест — лист.
Небо, развернувшее звезду,— свет.
Небо, разрывающее нас,— крест.

Парщиков прочел «Угольную элегию». Там знакомый
мотив — Иосиф в глубине колодца. Выход из штольни к
небу сквозь слои антрацита и темноту вычерчен детским
взором к небу:
Подземелье висит на фонарном лучике,
отцентрированном, как сигнал в наушнике.
В рассекаемых глыбах — древние звери,
подключенные шерстью к начальной вере.
И углем по углю на стенке штольни
я вывел в потемках клубок узора —
что получилось, и это что-то,

253

не разбуженное долбежом отбора,
убежало вспыхнувшей паутинкой
к выходу, и выше и... вспомни: к стаду
дитя приближается,
и в новинку
путь и движение
ока к небу.

Мне кажется, в этом стихотворении есть и биографиче­
ские мотивы. Все мы чувствовали себя словно погребенными
в какой-то глубокой штольне. Где-то там, в бездонной вы­
шине, за тысячами слоев и напластований наш потенциаль­
ный читатель, но как пробиться к нему?
Долгое время я был едва ли не единственным благо­
желательным критиком трех поэтов.
Однако после вечера в ЦДРИ лед потихоньку тронулся.
Прошло пять лет, и вот уже Иван Жданов дарит мне сбор­
ник «Портрет» с шутливой надписью: «Константину Кед­
рову — организатору и вдохновителю всех наших побед.
1983 г., январь».
Победа действительно была, хотя не было у нее никаких
организаторов.
Останься, боль в иголке!
Останься, ветер, в челке
Пугливого коня!
Останься, мир снаружи,
стань лучше или хуже,
но не входи в меня!
Пусть я войду в иголку,
но что мне в этом толку?
В ней заточенья нет.
Я стану ветром в челке
И там, внутри иголки,
как в низенькой светелке,
войду в погасший свет,
сведу себя на нет...

Табун с судьбой в обнимку
Несет на гривах дымку,
и на его пути
глядят стога из мрака,
как знаки Зодиака.
Ты их прочти.
Но, преклонив колена
в предощущенье плена,
иголку в стоге сена
мне не найти.

Только не подумайте, что путь сквозь игольное ушко в
мироздание и возвращение обратно в поисках той же иголки
254

в стоге сена прочерчен Ждановым под каким-то влиянием
статей о метакоде и разговоров о метаметафоре. Это стихо­
творение написано до встречи со мной. Метакод и метамета­
фора не выдумка теоретика, а живая реальность сегодняш­
ней поэзии.
Так облекла литая скорлупа
его бессмертный выдох, что казалось —
внутри него уже не начиналась
и не кончалась звездная толпа.

Жданов — поэт трагичный. Он словно прошел вместе
с карамазовским грешником биллионы лет по вселенной,
изведал всю ее пустоту.
Иуда плачет — быть беде!
Опережая скорбь Христа,
Он тянется к своей звезде
И чувствует: она пуста.

Метаметафора, конечно, несводима к современной и
сказочной космологии. Хотя в космосе пройдены далеко
не все ступени небесной лестницы, но даже небольшой
отрезок пути преобразил изнутри поэзию.
Пустая телега уже позади,
и сброшена сбруя с тебя, и в груди
остывшие угли надежды.
Ты вынут из бега, как тень посреди
пустой лошадиной одежды...

Небесный табун шелестит, как вода,
с рассветом приблизятся горы, когда
трава в небесах заклубится,
и тихо над миром повиснет звезда
со лба молодой кобылицы.
(И. Жданов)

Какой-то метафизический озноб проходит по сердцу,
когда читаешь такие строки:
Потомок гидравлической Арахны,
персидской дратвой он сшивает стены,
бросает шахматную доску на пол.
Собачий воздух лает в погребенье.
От внешней крови обмирает вопль.

(И. Жданов)

«Внешняя кровь» — это выворачивание, обретение но­
вых «расслоенных пространств» в привычном «зеркальном
кубе» нашего мира.
255

Один знакомый математик сказал мне однажды:
— Когда я читаю нынешнюю печатную поэзию, всегда
преследует мысль, до чего же примитивны эти стихи по
сравнению с теорией относительности, а вот о вашей поэзии
я этого сказать не могу.
Под словом «ваша» он подразумевал поэтов метамета­
форы. Само слово «метаметафора» возникло в моем созна­
нии после термина «метакод». Я видел тонкую лунную нить
между двумя понятиями.
Дальше пошли истолкования.
— Метаметафора — это метафора в квадрате?
— Нет, приставка «мета» означает «после».
— Значит, после обычной метафоры, вслед за ней воз­
никает метаметафора?
— Совсем не то. Есть физика и есть метафизика —
область потустороннего, запредельного, метаметафорического.
— Метагалактика — это все галактики, метавселен ­
ная — это все вселенные, значит, метаметафора — это все­
ленское зрение.
— Метаметафора — это поэтическое отражение вселен­
ского метакода...
Все это верно. Однако термин есть термин, пусть себе
живет. Мы-то знаем, что и символисты не символисты,
и декаденты не декаденты. «Импрессионизм» — хорошее
слово, но что общего между Ренуаром и Клодом Моне.
Слова нужны, чтобы обозначить новое. Только обозначить,
и все. Дальше, как правило, следует поток обвинений со
стороны рассерженных обывателей. Символизм, декадент­
ство, импрессионизм, дадаизм, футуризм — это слова-руга­
тельства для подавляющего большинства современников.
Приходит время, и вот уже, простираясь ниц перед
символизмом или акмеизмом, новые критики употребляют
слово «метаметафора» как обвинение в причастности к тай­
ному заговору разрушителей языка и культуры.
Наполеон III с прямолинейной солдатской простотой
огрел хлыстом картину импрессиониста Мане «Завтрак
на траве». Достойный поступок императора, у которого
министром иностранных дел был Дантес — убийца Пуш­
кина.
Нынешние «дантесы» и «наполеоны малые» (термин
В. Гюго) предпочитают выстрел из-за угла... Движение
в пространстве Н. Лобачевского остановить уже невоз­
можно.
256

Все злее мы гнали, пока из прошлого
Такая картина нас нагнала:
Клином в зенит уходили лошади,
для поцелуя вытягивая тела.

(А. Парщиков)

В январе 1984 года я напечатал в журнале «Литератур­
ная учеба» послесловие к поэме Алексея Парщикова «Ново­
годние строчки». Это была первая и единственная публи­
кация о метаметафоре. Для человека неподготовленного
поэма могла показаться нарочито разбросанной, фрагмен­
тарной. На самом деле при всех своих недостатках (есть
в поэме избыточная рациональность и перегруженность
деталями) это произведение по-своему цельное. Ее един­
ство — в метаметафорическом зрении. Вот почему эта поэма
послужила поводом для разговора о метаметафоре.
««Новогодние строчки» А. Парщикова — это мешок
игрушек, высыпающихся и заполняющих собой всю вселен­
ную. Игрушки сотворены людьми, но в то же время они сами
как люди. Мир игрушечный — это мир настоящий, ведь
играют дети — будущее настоящего мира.
В конечном итоге груды игрушек — это море, это песок,
это сама вселенная. Приходи, человек, твори, созидай,
играй, как ребенок, и радуйся сотворенному миру!
Таков общий контур поэмы. Итак, «снегурочка и петух
на цепочке» обходят «за малую плату» новогодние дома.
Они идут «по ободку разомкнутого циферблата», потому
что стрелки на двенадцати, на Новом годе, уходящем в
горловину времени.
Читатель может посочувствовать Деду Морозу, кото­
рому «щеки грызет борода на клею». Это поэт. Ему рады.
«Шампанское шелестит тополиной мерцающей благодатью».
И — водопад игрушек из мешка.
Часть вторая — игрушки ожили. Здесь взор поэта, его
геометрическое зрение, обладающее способностью видеть
мир в нескольких измерениях: «Заводная ворона, разинув
клюв, таким треугольником ловит сферу земную, но сфера
удваивается, и — ворона летит врассыпную».
Геометр, может, выразит это в математической форму­
ле, но тогда не будет взора поэта. Здесь ситуация как
в эпоху Возрождения. Трехмерную перспективу открыли
посредственные художники, но только Леонардо, Микеланд­
жело и Рафаэль заполнили ее живописью.
«Мир делится на человека, а умножается на все осталь­
ное» — вот ключ к поэме. Как ни разлагай мир скальпелем
К. Кедров

257

рассудка, познание невозможно без человека, а человек
тот первоатом, который «умножаем» на все. Об этом часть
третья.
Вот тут-то и пошли причудливые изменения: живот­
ные, напоминающие «Зверинец» Велимира Хлебникова.
У Хлебникова в зверях погибают неслыханные возмож­
ности. Звери — тайнопись мира. У Парщикова эта тайно­
пись по-детски мила: «Кошка — живое стекло, закопченное
адом; дельфин — долька моря». Обратите внимание — мир
не делится. Животное — это долька моря. Такая монолит­
ность мира при всем его сказочном многообразии и многовидении для Парщикова весьма характерна. Геометр знает,
как точку преобразовать в линию, линию в плоскость,
плоскость в объем... Парщиков видит, как дельфин стано­
вится морем, а море — дельфином. Море — мешок, дель­
фин — игрушка, таких игрушек бесконечное множество, но
все они в едином звездном мешке, и вселенная в них. Вот
почему «собака, верблюд и курица — все святые». Унич­
тожьте дельфина, погибнет море.
Следующая часть IV, основная. Кроме геометрии, есть
Нарцисс, путающий нож и зеркало, режущий зеркалом
рыбу. Этот Нарцисс, несомненно, поэт. Я мог бы объяснить,
что в нож можно глядеться, как в зеркало, а зеркалом
резать; что в конечном итоге зеркало — это срез зрения,
а плоскость отражения можно сузить до лезвия ножа,
и тогда мир предстанет таким, как видит его Парщиков
в поэме, но мне здесь интересно совсем другое: что тво­
рится в душе у этого человека? О чем он хочет нам рас­
сказать?
Вот огородное чучело в джинсах, в болонье, голова —
вращающийся пропеллер. Это пугало должно сторожить
огород, скорее — кладбище. Сам поэт, покидая пугала смер­
ти, идет к жизни на берег моря, похожий на бесконечную
свалку, но из мировой свалки он воздвигает свой мир, как
детишки делают домики из песка. Этот мир будет хрупок
и разрушим, как все живое, но он живой, не пластмассовый,
не синтетический, как пугала в огороде.
Я миную лирические и биографические намеки, за кото­
рыми угадывается любовь. Если поэт сам об этом говорить
не хочет, то и я промолчу.
Итак — итог. Парщиков — один из создателей метаме­
тафоры, метафоры, где каждая вещь — вселенная.
Такой метафоры раньше не было. Раньше все сравни­
вали. Поэт как солнце, или как река, или как трамвай.
258

У Парщикова не сравнение, не уподобление. Он и есть все
то, о чем пишет. Здесь нет дерева отдельно от земли, земли
отдельно от неба, неба отдельно от космоса, космоса от­
дельно от человека. Это зрение человека вселенной. Это
метаметафора.
Метаметафора отличается от метафоры как метагалак­
тика от галактики. Привыкайте к метаметафорическому
зрению, и глаз ваш увидит в тысячу раз больше, чем видел
раньше.
Родословная «Новогодних строчек» — «Про это» Мая­
ковского, «Столбцы» Заболоцкого, «Зверинец» Хлебнико­
ва. Словом, традиция есть.
Хочу только предостеречь. У древа поэзии есть ствол
и ветви. И то и другое живо. Но ствол плодоносит, а ветви
упираются только в небо, от них ничего не растет. Есть
поэты, которым подражать нельзя, их линии — тупики
в небеса. Поэзия Парщикова — живая ветвь на древе поэ­
зии, она упирается в небо. Для читателя это тоже путь
к небу. Для другого поэта — гибель. Ветка двоих не выдер­
жит. Она причудлива, неповторима. Это линия одного
поэта — Алексея Парщикова. Для него она плодоносна».
За этим послесловием полгода спустя последовала
статья Сергея Чупринина в «Литературной газете» «Что за
новизною?», а затем развернулась бурная дискуссия, не за­
тихающая и по сей день. Заговор молчания вокруг поэзии
Парщикова, Еременко и Жданова был наконец-то нарушен.
Брошена техника, люди —
как на кукане, связаны температурой тел,
Но очнутся войска, доберись хоть один
до двенадцатислойных стен
идеального города, и выспись на чистом, и стань —

херувим.
Новым зреньем обводит нас текст
и от лиц наших неотделим.

(А. Парщиков)

Новый небесный град поэзии, воздвигнутый из сияющих
слов и «двенадцатислойных стен», еще не обжитой. Кому-то
в нем неуютно, кто-то предпочитает четырехстенный четы­
рехстопный ямб, о котором еще Пушкин сказал: «Четырех­
стопный ямб мне надоел». Кто-то верит, что земля всего
лишь кругла.
Кругла, красна лицом она,
Как эта глупая луна,
На этом глупом небосклоне.
9*

259

Метаметафористы видят землю иначе.
Земля конусообразна
И поставлена на острие,
Острие скользит по змее,
Надежда напрасна.
Товарняки, словно скорость набирая,
На месте приплясывали в тупике,
А две молекулярных двойных спирали
В людей играли невдалеке.

(А. Парщиков)

Честно говоря, я понимаю, что все эти конусы, двойные
спирали, восьмерки выворачивания уже примелькались в
глазах читателя. Но это архетипы реальности мироздания.
Интуитивное осмысление этого и привело меня к созданию
неожиданного на первый взгляд текста:

Невеста, лохматая светом,
невесомые лестницы скачут,
она плавную дрожь удочеряет,
она петли дверные вяжет,
стругает свое отраженье,
голос, сорванный с древа,
держит горлом — вкушает
либо белую плаху глотает,
на червивом батуте пляшет,
ширеет ширмой, мерцает медом
под бедром топора ночного,
она пальчики человечит,
рубит скорбную скрипку,
тонет в дыре деревянной.
Саркофаг, щебечущий вихрем,
хор, бедреющий саркофагом,
дивным ладаном захлебнется
голодающий жернов «восемь»,
перемалывающий храмы.
Что ты, дочь, обнаженная, или ты ничья?
Или, звеня сосками, месит сирень
турбобур непролазного света?
В холеный футляр двоебедрой секиры
можно вкладывать только себя.

(К. К.)
Я писал это в 1978 году, когда не было теории метаме­
тафоры, но уже зарождалась метаметафора.
260

Сразу же скажу, что мне как филологу трудно было бы
отрешиться хотя и от подсознательного, но постоянно при­
сутствующего культурного пласта древнерусской метафоры.
Хочу сделать это очевидным для читателя. Речь, конечно,
идет не о творческом состязании с древними, а о некоей
точке отсчета. Если взглянуть в такой перспективе, яснее
становится, что «двоебедрая секира» — месяц умирающий
и воскресающий; невеста, лохматая светом,— комета, она
же звезда Венера и Богородица — «невестка не невестная».
В поэтическом акафисте поется: «Радуйся, лестница от
земли к небу»,— вот почему «невесомые лестницы скачут».
«Дыра деревянная» — в середине вывернутой скрипки
Пикассо — черная дыра во вселенной; холеный футляр
двоебедрой секиры — все мироздание; скрипка — образ
вечной женственности, пляска на червивом батуте — попра­
ние смерти. Вязать дверные петли можно только вывернув
наизнанку «микромир» вязальных петель до «макромира»
петель дверных. Сама дверь — тоже каноническое обраще­
ние к богородице — «небесная дверь».
Метаметафора не гомункулус, выращенный в лабора­
торной колбе. Вся теория метакода и метаметафоры воз­
никла из стихов, а не наоборот. В поэзии антропная косми­
ческая инверсия сама собой порождает метаметафорический
взрыв. Трудно судить, насколько осуществилась моя мечта
передать словами миг обретения космоса.
Сколько бы ни было лет вселенной,
у человека времени больше.
Переполняют меня облака,
а на заутрене звонких зорь
синий журавлик и золотой
дарят мне искренность и постоянство.
Сколько бы я ни прожил в этом мире,
я проживу дольше, чем этот мир.
Вылепил телом я звездную глыбу,
где шестеренки лучей
тело мое высотой щекочут
из золотого огня.
Обтекая галактику селезенкой,
я улиткою звездною вполз в себя,
медленно волоча за собой
вихревую галактику, как ракушку.
Звездный мой дом опустел без меня...

(К. К.)
261

Нам кажется, что человек неизмеримо мал, если глядеть
с высоты вселенной, а что если наоборот, как раз оттуда-то
он и велик. Ведь знаем же мы, что одно и то же мгновение
времени может растягиваться в бесконечность, если мчать­
ся с релятивистской скоростью. Вся вселенная может сжать­
ся в игольное ушко, а человек окажется при инверсии боль­
ше мироздания.
Метаметафора, конечно, условный термин — важны но­
вые духовные реальности, обозначенные этим словом, от­
крываемые современной физикой, космологией и... поэзией.
Может быть, прежде всего поэзией.
Метаметафора как-то одновременно в разных точках
пространства возникла в поэзии.
Парщиков жил в Донецке, Иван Жданов в Барнауле,
в сибирской деревне А. Еременко, а я преподавал в Москве.
Есть какое-то информационное поле, связующее творческих
единомышленников, незримое звездное братство. Не о нем
ли думал Александр Еременко, когда с улыбкой писал:
Пролетишь, простой московский парень,
Полностью, как Будда, просветленный.
На тебя посмотрят изумленно
Рамакришна, Кедров1, и Гагарин...
Потому что в толчее дурацкой,
Там, где тень наводят на плетень,
На подвижной лестнице Блаватской
Я займу последнюю ступень.
Кали-Юга — это центрифуга.
Потому что с круга не сойти.
Мы стоим, цепляясь друг за друга,
На отшибе Млечного Пути.

В. Хлебников видел даже в числах «быстрого хохота
зубы». В метаметафоре не хохот, а некая обэриутская
космическая самоирония. Однажды Альберт Эйнштейн
сказал: «По-моему, математика — это простейший способ
водить себя самого за нос». Любой поэт и читатель, лишен­
ный чувства юмора, окажется таким незадачливым мате­
матиком.
Смеялся Осип Мандельштам, смеялся Хлебников, смея­
лись обэриуты. Метаметафора порой иронична.
Можно, конечно, вспомнить наши опыты в конце 70-х
1 В «Дне поэзии» — 1983, где напечатано это стихотворение, мою
фамилию заменили на Келдыш.
262

годов с двухмерным пространством, чтобы почувствовать
новый ироничный облик метаметафоры в таком тексте
Алексея Парщикова:
Когда я шел по каменному мосту,
Играя видением звездных воен,
Я вдруг почувствовал, что воздух
Стал шелестящ и многослоен...
В махровом рое умножения,
Где нету изначального нуля,
На Каменном мосту открылась точка зрения,
Откуда я шагнул в купюру «три рубля».

У нас есть интуиция — избыток
Самих себя. Астральный род фигур.
Сгорая, оставляющий улиток...
О них написано в «Алмазной сутре»,
Они лишь тень души, но заостренной чуть.
Пока мы нежимся в опальном перламутре
Безволия, они мостят нам путь...

Дензнаки пахнут кожей и бензином,
И если спать с открытым ртом, вползают в рот.
Я шел по их впаденьям как Озирис,
Чтоб обмануть их, шел спиной вперед.

Переход в двухмерное пространство трехрублевки и
блуждание по «астральным» водяным знакам и фигурам
интуиции с воспоминанием о мистериях Озириса — образ
антинеба. Здесь деньги как противоположность небу вго­
няют в плоскость, в теневой мир. Попросту говоря, это
смерть, своего рода антивыворачивание, антивоскресение.
Мистерия Озириса «задом наперед». Это высокий, очень
высокий уровень инверсии, но такой мир мне чужд, и я с
облегчением его покидаю, чтобы поговорить о метаметафо­
рической лирике, где
Изнанку сердца — звездное нутро —
Наслаивает кисть на полотно.

Автор этих строк Людмила Адамова учится в Литера­
турном институте в семинаре Евгения Винокурова. Ее
стихи пронизаны осязаемым движением звезд:
С утра сшивает ночи ткань
Вселенская швея Иштар.
И для меня мелеет стая слов,
Когда попалась в радуги улов.

Мне нравятся ее художники:
263

Наматывающие ленту Мёбиуса
На небо глобуса.

И еще особое ощущение невесомости живописного мазка:
Масса цветка
Равна цвету мазка
У Пикассо.

По-своему обживает новое пространство тангенциальной
сферы Елена Кацюба. Она, как Парщиков и А. Еременко,
ближе к ироничным обэриутам. Ее «Крот» чем-то напоми­
нает «Безумного волка» Н. Заболоцкого.
Герой геодезии карт,
он ландшафт исправляет,
он Эсхера ученик —
выходит вверх, уходя вниз.
Математик живота,
он матрицу себя переводит в грунт.
Земля изнутри — это крот внутри.
Внутри крота карта
всех лабиринтов и катакомб.

Елена Кацюба даже в знакомых очертаниях созвездий
вдруг находит совершенно неожиданный рисунок. Вот, на­
пример, Большая Медведица:
Но в перевернутом авто,
который
еще давно читался словом «ковш»,
включится вечный мобиль...
Тут
встрепенутся все, кто в небе,
Привык молчать или беседы
вести,
переглянутся светлые соседи
и взгромоздятся на повозки тьмы.
Лишь автостопщик Орион,
что с поднятой рукой идет вдоль неба,
пойдет искать себе другого неба
до снова осени и до опять зимы.

В стихотворении «Заводное яблоко» слово «яблоко»
претерпевает 12 анаграммных инверсий, выворачиваясь, то
в «око», то в «блок», то в «боль» пока, пройдя сквозь
12 знаков зодиака, не вывернется из нутра мироздания.
ЯБЛОКО — в нем два языка:
ЛЯ — музыка
и КОБОЛ — электроника.
Это ЛОБ и ОКО БЛОКа,
264

моделирующего БЛОКаду
на дисплее окон.
Так тупо топает мяч-БОЛ.
БОЛь, не смягченная мягким знаком,
потому что казнь несмягченная
есть знак —
КОЛ, пронзающий БОК,
в кругу славян, танцующих КОЛО.
Я выхожу из яблока,
оставляя провал — ОБОЛ,
плату за мое неучастие
в программе
под кодовым названием
«ЯБЛОКО».

Такой отказ от яблока Евы на самых потаенных глуби­
нах языка заставляет вспомнить труды французского пси­
хоаналитика Локана. Локан считает, что на уровне подсоз­
нания каждое слово, как бы выворачиваясь через ленту
Мёбиуса, порождает массу значений. В стихотворении
Е. Кацюбы лента как бы прокручивается обратно из под­
сознания в сознание, стирая все 12 зодиакальных значений
слова «яблоко».
Спектр метаметафоры ныне доходит до не различимых
взором инфракрасных и ультрафиолетовых областей, от
космических инверсий пространства к инверсиям звука
и самой семантики слова.
У поэзии есть свои внутренние законы поступательного
движения. Где-то в 30-х годах замолкли обэриуты, позднее
забыли Хлебникова. Ныне движение началось с той самой
точки, на которой остановились тогда. Первый мах небес­
ного поршня, вышедший из мертвой точки,— поэзия
А. Вознесенского. Ныне зеркальный паровоз метаметафоры
двинулся дальше.

Зеркальный паровоз
шел с четырех сторон
из четырех прозрачных перспектив
он преломлялся в пятой перспективе
шел с неба к небу
от земли к земле
шел из себя к себе
из света в свет
По рельсам света
вдоль
по лунным шпалам
вдаль
265

шел раздвигая даль прохладного лекала
входя в туннель зрачка Ивана Ильича
увидевшего свет в конце начала
он вез весь свет
и вместе с ним себя
вёз паровоз весь воздух весь вокзал
все небо
до последнего луча
он вез
всю высь
из звезд
он огибал край света
краями света
и мерцал как Гектор перед битвой
доспехами зеркальными сквозь небо...

(К. К.)

МЕТАКОД
И ДИТЕРАТУРА
7

/

•.<

3

fi

$ A4.4^r .*|W>x,

;

№1Иирл‘.;>Ч>1<

КОГД1 СД^ЛДЕТЕ
bMïTJEEXHEE KàK
ЪК Е ЩХЕЁ...
¿хЕцгх&е/ хак
JKXTXCHK ее_и
ЬЕВХХИрЮ <ЛіѲ
кда хах

#
*.
1*<|ем>2:.

ЛЮ К^.ЖоГЛ^
Ь Ьс Ъойт;е:ТЕ-В
,:l¿aPÍT^KEJGKCH^ «, ►
'ІC^e•^л^Xfл•X!^ìsf4ллл!Л,'

91L,^-—

’j Z
W •

ОБРЕТЕНИЕ КОСМОСА
И в Упанишадах, и в Апокалипсисе, и в «Голубиной
книге» говорится о «космическом человеке», из которого
возникает мир. Подобно Фениксу, горел и не сгорал Пуруша в индийских Упанишадах.
Весна была его жертвенным маслом, лето — дровами, а
осень — самой жертвой...
Когда разделили Пурушу, на сколько частей он был
разделен?
Чем стали уста его, чем руки, чем бедра, ноги?..
Луна родилась из мысли, из глаз возникло солнце...
Из пупа возникло воздушное пространство, из головы
возникло небо.
Из ног — земля, страны света — из слуха.
Так распре­
делились миры1.

Насколько живучей оказалась эта метафора, можно
судить по видению Аввакума в тюремном остроге:
«Так добро и любезно на земле лежати и светом
одеянну и небом покрыту быти...»
Это чрезвычайно примечательный древний образ, когда
человек вмещает в себя и небо, и звезды, и всю вселен­
ную. Он становится не узником, заключенным внутри
бездны, а ее наиполнейшим вместилищем.
Поэта не смущает, что человек мал, а вселенная не­
измеримо больше, ибо для него есть иное, тайное зре­
ние, где меньшее вмещает большее, а последний стано­
вится первым. Само небо становилось кожей вселенского
человека, а его телесная нагота затмевала сияние всего
мироздания: «Одеялся светом, яко ризою, наг на суде
стояще».
Если «царь небесный» предстоял наг, то царь земной,
наоборот, облачался в звездные ризы — «одеялся светом».
Он надевал на себя корону, усыпанную драгоценными
1 Древнеиндийская философия. М., 1972, с. 31—32.

268

камнями, символизировавшую звездный купол, усыпанный
звездами, и он держал в своих руках державу и скипетр —
луну и солнце.
Ярчайший образ такой человекоподобной вселенной и та­
кого вселенского тела запечатлен в архитектуре древне­
русского храма. Здесь купол символизировал невидимое
небо, а нижняя часть — землю; вся служба в песнопениях
и действии повторяла космогоническую историю сотворе­
ния мира и человека.
Светлое здание невидимой, внутренней вселенной, каза­
лось, содрогнулось и рухнуло, когда Петр I привез из
Европы готторпский глобус и установил его на бесплатное
обозрение. Грозный самодержец призывал этим шагом от­
вратить свой взор от символической иллюзорной вселен­
ной храма и обратить его в реальную звездную бес­
конечность. Внутренний купол готторпского глобуса — пер­
вого русского планетария — должен был заменить собой
внутренний купол храма. Смотрите, вот она, звездная
бездна, окружающая человека.
Срывалась внешняя позолота, с храмов падали на землю
колокола. Но вместе с тем срывалась и космическая
оболочка с телесного облика человека. Теперь царь не
выходил к народу, «одеянный светом, яко ризою». Ризы,
символизирующие звездное небо, были сброшены, их сме­
нил скромный мундир бомбардира Преображенского полка.
Трудно было представить эту обыденную телесную обо­
лочку вместилищем всей вселенной. Недаром Петр I так
любил демонстрировать хрупкость и непрочность чело­
веческого тела, заставляя придворных присутствовать
при вскрытии трупов. Петр словно хотел сказать голосом
своей эпохи: посмотрите, здесь все чрезвычайно про­
сто, здесь нет никаких небес, здесь только мускулы и
кости.
Отец Петра с трепетом читал письма Аввакума, где
тот говорил о своих вселенских видениях. На Петра такое
письмо не могло бы произвести серьезного впечатления.
Тело перестало быть «телесным храмом». Храм превратил­
ся в здание, демонстрирующее могущество «архитектора
вселенной», блещущее парадом и подавляющее своей мо­
щью. Петропавловский, Исаакиевский, Казанский — вот
соборы петровской и послепетровской эпохи. Их не срав­
нишь с храмом Покрова на Нерли, с соборами Москов­
ского Кремля, с Киевской и Новгородской Софией. Образ
человекоподобной вселенной исчез. Купол стал больше
269

похож на потолок планетария. Каково место человека в
этой бесконечной звездной бездне?
У Державина это слепящий восторг человека, находя­
щегося в центре звездной бесконечности и управляющего
ею: «Я связь миров повсюду сущих...» Однако предсмерт­
ные строки поэта пронизаны другим ощущением. Восторг
сменяется глухим разочарованием и ужасом перед черной
бездной.
Зияющее «жерло вечности», пожирающее человека,—
вот что увидел поэт в окружающем его мировом прост­
ранстве. Теперь сама Гея — природа — стала пожирательницей своих детей. Именно так и говорится у Тютчева
об этой бездне — природе.
Все та же пылающая бездна «звезд полна», но теперь
она рождает другие образы. Пусть это не Кронос, пожи­
рающий своих сыновей, а пушкинская «равнодушная при­
рода» — природа-мать, но мать, равнодушная к своим де­
тям. Это не богородица — матерь мира, о которой пелось,
что чрево ее пространнее небес. Это не заступница, спускаю­
щаяся в ад, чтобы облегчить муки грешников в «хождении
по мукам». Это равнодушная, чуждая человеку косми­
ческая природа, и храм здесь другой. О нем писал Турге­
нев в своих «Стихотворениях в прозе».
Вселенная-планетарий, вселенная-обсерватория лишь на
первых порах вызывала восторг поэтов. Но все чаще восторг
сменялся разочарованием и ужасом на краю звездной
бездны.
Скользим мы бездны на краю,
В которую стремглав свалимся;
Приемлем с жизнью смерть свою,
На то, чтоб умереть, родимся,
Без жалости все смерть разит:
И звезды ею сокрушатся,
И солнцы ею потушатся,
И всем мирам она грозит.

(Державин )

У Достоевского Иван Карамазов в воображаемой беседе
с чертом припоминает забавнейший анекдот, сочиненный
им еще в гимназии. Некий человек после смерти за свои
сомнения обречен шествовать по вселенной, по той самой
пустой вселенной, в которую он глубоко верит. «Присудили,
видишь, его, чтобы прошел во мраке квадриллион ки­
лометров...» Путник прошел это расстояние за биллион
лет.
270

Это ньютоновская бесконечная бездна, простирающаяся
вглубь и вширь периодически, однообразно и монотонно.
Это ньютоновское бесконечное время и бесконечное прост­
ранство, пожирающее миры и дела людей. Здесь ца­
рил однообразный, безжизненный космос, и порой каза­
лось человеку XIX века — «его же царствию не будет кон­
ца». Но конец этому царствию наступил в XX столе­
тии.
Оказалось, что нет этой бесконечной бездны, нет абсо­
лютного времени. Ведь еще в двадцатые годы девятнад­
цатого столетия в этом направлении шел Лобачевский.
Но его высмеяли, не поняли. Над воображаемой геомет­
рией смеялись, называя ученого «воображаемым профес­
сором».
Лобачевский пытался проверить свою геометрию в кос­
мосе, измеряя астрономические звездные расстояния, он
пытается открыть для этого специальный семинар в уни­
верситете, ввести высшую геодезию и теорию фигуры зем­
ли, но ученые мужи отклонили это ходатайство. На евклидову-то геометрию времени не хватает, а тут еще какая-то
воображаемая!
На могиле Лобачевского в Казани и сегодня можно
прочесть чугунную эпитафию: «Член общества Геттин­
генских северных антиквариев, ректор Казанского уни­
верситета, многих орденов кавалер...» Чего только не
перечислено! О геометрии Лобачевского ни слова. Ни
слова о том, что сделало имя этого человека бессмерт­
ным.
Может показаться странным, но космологический смысл
открытия Лобачевского раньше ученых осознали писатели:
Достоевскому принадлежит первое слово художника о
неевклидовом космосе Лобачевского. Глубину этого образа
понял только Эйнштейн. Об этом свидетельствуют воспо­
минания А. Мошковского об Эйнштейте: « — Достоев­
ский! — Он повторил это имя несколько раз с особенным
ударением. И, чтобы пресечь в корне всякое возражение,
он добавил: — Достоевский дает мне больше, чем любой
научный мыслитель, больше, чем Гаусс!»
Попробуем осмыслить глубину этого откровения.
Вспомним еще раз страшный холодный космос с квад­
риллионами километров и биллионами лет, по которому
уныло бредет в своем воображении Иван Карамазов. Или —
еще страшнее — космос Свидригайлова, когда он объясняет
271

Раскольникову, что так называемая вечность и будущая
жизнь, может быть, всего лишь навсего темная банька и
пауки по углам. Но пытливый ум Ивана Карамазова
проникает за пределы этой вселенной. И тогда он шепчет
свой трагический монолог:
«Но вот, однако, что надо отметить: если бог есть и
если он действительно создал землю, то, как нам совершен­
но известно, создал он ее по евклидовой геометрии, а ум
человеческий с понятием лишь о трех измерениях прост­
ранства».
Здесь Иван Карамазов глубоко заблуждается. Оказа­
лось, что «мир создан» не только по евклидовой геомет­
рии. Оказалось, что и в космосе, и в микромире действуют
законы неевклидовой геометрии Лобачевского. Да и челове­
ческий мозг, кроме трех измерений пространства, сегодня
оперирует понятиями об и-мерных пространствах. И мозг
оказался шире, и мир сложнее. Это и возмущает Кара­
мазова.
«Между тем находились и находятся даже и теперь
геометры и философа, и даже из замечательнейших,
которые сомневаются в том, чтобы вся вселенная или, еще
обширнее — все бытие было создано по евклидовой геомет­
рии, осмеливаются даже мечтать, что две параллельные
линии, которые, по Евклиду, ни за что не могут сойтись
на земле, может быть, и сошлись бы где-нибудь в бесконеч­
ности».
Так оно и оказалось в общей теории относительности.
Наглядно этого увидеть нельзя. Здесь огромный скачок от
космоса видимого, где все, даже закон всемирного тяготе­
ния, можно продемонстрировать в школьном классе, к ино­
му, невидимому космосу Лобачевского и Эйнштейна. Этот
переход от наглядности не в силах совершить Иван Ка­
рамазов. Его рационалистическая душа, выношенная в
чреве готторпского глобуса-планетария, протестует и во­
пиет:
«Я, голубчик, решил так, что если я даже этого не
могу понять, то где ж мне про бога понять. Я смиренно
сознаюсь, что у меня нет никаких способностей разрешать
такие вопросы, у меня ум евклидовский, земной, а потому
где нам решать о том, что не от мира сего... Все это вопросы
совершенно несвойственные уму, созданному с понятием
лишь о трех измерениях».
Достоевский проник здесь в самую суть трагедии рацио­
272

налистического сознания русской интеллигенции XIX века.
Дело в том, что XVI11 век, изгнавший из вселенной вос­
седавшего на облацех Саваофа, разрушив семь хрусталь­
ных сфер и погасив звездные лампады, оказался в опусто­
шенной вселенной, в чем-то вроде свидригайловской баньки
с пауками. Никого, кроме человека, нет в этом космосе.
Поначалу этот человек восторженно любовался сияющими
звездными глубинами, как Ломоносов и позднее Державин,
но мысль, что «и солнцы ею потушатся», уже подтачивала
сознание. Даже этот великолепный сияющий мир погаснет,
даже Земля остынет.
Можно понять трагическую иронию Печорина при мыс­
ли, что «были некогда люди премудрые, думавшие, что
светила небесные принимают участие в наших ничтожных
спорах за клочок земли или за какие-нибудь вымышленные
права!..». Эти люди давно умерли, а звезды продолжают
сиять. Небо равнодушно к человеку.
В стихотворении «Никогда» воскресший из гроба оказы­
вается среди мертвой земли:
Куда идти, где некого обнять,
Там, где в пространстве затерялось время?

Предполагал ли Фет, что там, «где в пространстве зате­
рялось время», как раз и таится четвертая, пространственновременная координата Эйнштейна — Минковского, поло­
жившая научный предел для ужасающе зримой смерти в
стихотворении «Никогда»?
Удивительно ли, что роман «Братья Карамазовы» Дос­
тоевского, созданный в 1879—1880 годы, оказался ареной
космогонической борьбы двух мировоззрений. Иван Кара­
мазов верит в бессмертие человека, и он же отвергает
его, ибо оно противоречит наглядности, как неевклидова
геометрия Лобачевского противоречит принципу нагляд­
ности. Иван Карамазов признает невидимый неевклидов
мир так же неохотно, как древнерусский автор вынужден
был признать с неохотой существование мира види­
мого:
«Оговорюсь: я убежден, как младенец, что страдания
заживут и сгладятся, что весь обидный комизм челове­
ческих противоречий исчезнет, как жалкий мираж, как
гнусненькое измышление малосильного и маленького, как
атом, человеческого евклидова ума... пусть, пусть это все
будет и явится, но я-то этого не принимаю и не хочу при­
нять! Пусть даже параллельные линии сойдутся и я это
273

сам увижу: увижу и скажу, что сошлись, а все-таки не
приму».
Вот он, бунт рационализма, вот оно — восстание
XIX столетия против грядущего XX века, века теории
относительности и неевклидовой геометрии. Иван Карама­
зов бунтует против вселенной Эйнштейна, не подозревая,
что живет в ней. В этой вселенной жил Достоевский,
хотя теория относительности еще не была открыта.
Чем принципиально отличается эта новая вселенная от
вселенной Ньютона? Звездная угасающая и загорающаяся
бездна, темная ледяная пустыня, мертвый кремнистый
путь — это все, что мог увидеть в телескоп человеческий
взор. Вселенная Лобачевского, Достоевского и Эйнштей­
на не исчерпывается видимым. В ней под видимой оболоч­
кой подразумевается еще то, что невозможно увидеть
глазом, ну хотя бы искривленное пространство, четвертое
измерение пространства-времени.
Четырехмерный космос уже мерцал и переливался неви­
димыми гранями перед глазами Достоевского, хотя и не
существовало математических формул Минковского и Эйн­
штейна, дающих описание этого мира. И здесь произошел
один из выдающихся парадоксов времени: новый образ
космоса у Достоевского и Лобачевского оказался чрез­
вычайно близок к образу вселенной Дионисия, Андрея
Рублева и погибавшего в земляной яме огнесловца Авва­
кума.
Эта близость заключается в том, что и для Аввакума,
и для Лобачевского за пределами видимой вселенной
простирался другой мир, принципиально незримый мир
иных измерений. Аввакум духовным взором видел, как тело
его, разрастаясь, вмещает в себя всю вселенную — землю
под ногами и звезды над головой.
Но ведь это — тот же самый, утраченный ранее образ
вселенной, «видимой же всем и невидимой»! Планетар­
ный готторпский глобус был нагляден, как наглядны были
анатомические препараты кунсткамеры. Но, вскрывая чело­
веческое тело, нельзя увидеть то, что в принципе невиди­
мо. Для художника XX столетия звездная «всепогло­
щающая и миротворная бездна», всепожирающее «вечности
жерло» уже не выглядит столь устрашающе, потому что
у этой бездны есть предел, бездна зрима, а мир прости­
рается дальше зримого. Обретение нового, «четырехмер­
ного» зрения в чем-то тождественно умению видеть «ду­
ховными очами», которое пронизывает литературу.
274

В современной космологии есть так называемая «цик­
лическая» модель кембриджского астронома Девиса. Соглас­
но этой модели реликтовые излучения из далеких галак­
тик показывают нам не только прошлую, давно погиб­
шую вселенную, как считали раньше, но и будущий ее
облик.
Не вмешиваясь в сугубо научные споры астрономов, мы
можем сказать, что по отношению к космическому мифу
такая модель удивительно верна. Космический миф в рав­
ной мере излучает свет будущих и прошлых эпох.
Что такое космос для человека? Для большинства лю­
дей — это звездное ночное небо над головой, это дневное
небо опять же над нами. Но всегда ли так будет: всегда ли
небо над нами, всегда ли мы внутри космоса? Ведь насту­
пил же момент, когда дневное небо оказалось внизу, а чело­
век воспарил над ним. Выход человека за пределы земного
неба можно уподобить его космическому рождению. Подоб­
но младенцу, пребывавшему в материнской утробе и вне­
запно, в момент рождения, воспарившему над ней, человек
вышел из космической утробы и оказался не только за
облаками, но и воспарил над небом. Облетая дневное
небо со стороны космоса, которое когда-то казалось ему
бесконечным, человек невольно должен поднять взор к
ночному темному космическому небу и поставить вопрос:
а это небо не окажется ли когда-нибудь таким же обле­
таемым, как наше? Не наступит ли момент, когда, шагнув
в области черных дыр, человек как бы вывернет наиз­
нанку космос, во всей его беспредельности воспарит над ним,
как воспарил он сегодня над дневным небом?
Одним словом, родившись из утробы земного неба, не
предстоит ли нам пережить второе, космическое рождение
из темного чрева космоса? Не предстоит ли нам подобно
Ионе выход из чрева кита, на котором, по представлению
древних, держалась земля?
Космическое рождение неизбежно: сознаем мы это или
нет, мы все этого хотим. Мы хотим быть вечными, беско­
нечными, совершенными, как космос, создавший землю,
жизнь, нас и наш разум на земле. Мы хотим уподобить­
ся вечному бессмертному космосу, не теряя своей индиви­
дуальности, сохраняя свое «я».
И опять спросит читатель: возможно ли это?
Возможно ли для человека космической эпохи обрести
совершенное двуединое тело, одна половина — это мы в том
состоянии, в котором пребываем сегодня, другая — весь бес­
275

конечный космос? На чем основан такой оптимизм? Ведь
даже выход за пределы дневного неба, за атмосферу, вовсе
не означает обретения человеком неба. Вот именно — не
означает, а надо, чтобы означал. То, что мы живем в косми­
ческую эпоху, бесспорно, но все ли мы пользуемся плода­
ми звездного сада или мы уподобились ребятишкам, кото­
рые, перемахнув через ограду, не решаются сорвать с ветки
созревший плод?
Сегодня мы еще внутри вселенной, но наступит мо­
мент, и, обняв весь космос, как сейчас внутренней оболоч­
кой кожи обнимаем свое тело, мы сможем сказать: космос
внутри нас. Это произойдет в тот миг, когда мы сможем
переменить ориентацию внутреннего и внешнего с той же
легкостью, с какой космонавты меняют верх и низ в неве­
сомости.
Когда-то младенец пребывал в материнской утробе, под­
вешенный на водах, как бы в невесомости. Потом какая-то
сила влечет его сквозь тьму, и, прежде чем он вдохнет
воздух, он почувствует удушье. Это означает, что в момент
рождения человек переживает примерно то же самое, что
предстоит ему в момент смерти: удушье, темнота, узкое
пространство, страшная сила тяжести, влекущая в неиз­
вестность. И вдруг он оказывается в бесконечном прост­
ранстве нашего мира, рождается. Темнота оказывается све­
том, узкое пространство оказывается бесконечно широким.
Но ведь это же почти дословное описание того, что
чувствуют некоторые люди в состоянии клинической смерти.
Оно подробнейшим образом описано в знаменитой книге
«Жизнь после смерти» доктора Моуди. Да, именно так:
сначала проход сквозь узкое пространство, темнота, затем
свет и выход и парение над собой. Если так, то почему же
тогда биологическая смерть переживается нами как величай­
шее несчастье? Да потому, что мы при жизни не пережили
это великое состояние обретения своего космического тела,
мы духовно и психологически не приготовились к этому.
И вот совершенно ясная программа: сделать внутреннее
внешним, а внешнее внутренним, осознать относительность
внутреннего и внешнего.
Удивительно, почему Циолковский не сделал этого шага
и, описав относительность верха и низа в состоянии невесо­
мости, не ощутил относительности внутреннего и внешнего.
Космическая переориентация возвращает человеку его
центральное местоположение в космосе. Подобно ребенку,
который сразу после рождения не осознает свое тело как
276

свое и еще долгое время ощупывает руки, ноги, голову,
не сознавая, что может управлять ими, что это его тело,
человек начинает мысленно ощупывать космос и осознавать
его как звездное продолжение.
Когда я говорю, что человек должен переменить оболоч­
ку, переменить направление внутреннего и внешнего, это
вовсе не означает, что речь идет о поверхности его тела.
Ведь границы между внутренним и внешним весьма неопре­
деленны. Важно психологически научиться так же свободно
обращаться с внутренним и внешним на земле, как в неве­
сомости свободно обращаться с верхом и низом. Перед вы­
ходом в невесомость среди ученых были споры, сможет ли
человек в невесомости сохранить рассудок. Ведь не будет
главной шкалы отсчета верха и низа. Оказалось, ничего
страшного. Человек условно считает: там, где голова,—
верх, там, где ноги,— низ, хотя это не имеет никакого
реального отношения к его местоположению.
Вот таким же образом, пребывая внутри вселенной,
мы можем переориентировать внутреннее и внешнее.
Существует древняя легенда. При изгнании Адама из
рая был поставлен архангел с обоюдоострым огненным
мечом, вращающимся и отделяющим Адама от рая. Этот
обоюдоострый меч — Млечный Путь, вращающийся вместе
с небом вокруг своей оси, как бы отделяющий нас от бес­
конечного космоса. Наступит момент возвращения человека,
когда через области черных дыр он снова вернется в свой
райский сад. Сегодня на вечные вопросы: кто мы, откуда мы
пришли, куда мы идем — человек может дать вполне исчер­
пывающий ответ. Мы — космос, пришли из космоса, мы
идем в космос.
Древняя астрология, китайская система иглоукалывания
основана на соотнесении точек на небесном своде с точками
акопунктуры на человеческом теле. Человеческое тело прое­
цировалось на небосвод, небосвод проецировался на чело­
века. Сердце — солнце и солнце — сердце. Космос был
внешней проекцией человека, человек — внутренней проек­
цией космоса. Символ таких взаимопроекций — чаша, схо­
дящаяся к центру и расходящаяся к низу. Адам, ходящий
по земле, был зеркальным отражением звездного Адама —
всего небесного свода над его головой. Человек и вселен­
ная — два космических двойника. Небо — зеркало, в кото­
ром человек видел прежде всего себя. Такая антропная
космология со временем была высмеяна, а затем отверг­
нута как ненаучная. Но вместе с водой выплеснули из
277

ванны ребенка. Забыли о том, что в ненаучной картине
мира дана вполне научная, геометрически и пространственно
точная модель соотношения человека и мироздания.
В древности не было науки топологии, раздела матема­
тики, который занимается сложными преобразованиями
систем. Не было знаменитой «теоремы ежа», которая гла­
сит, что сфера может быть вывернута наизнанку, при этом
образуется сложная самопересекающаяся поверхность.
А теперь представьте себе, что сфера — это вся наша
разбегающаяся вселенная, и представьте себе, что, вывора­
чиваясь наизнанку, она образует сложную самопересекающуюся поверхность. Это и есть строение всего живого:
самопересекающееся, самопереплетающееся, входящее во­
ронками внутрь. Посмотрите, как завихрены ушные рако­
вины, радужка глаза, как завихрен мозг, сравните эти
вихри со спиралями космических галактик, с лабиринтами
острова Валаам, и вы поймете, что мы просто не поняли
древних, не поняли их мироздания, когда отвергли строй­
ную картину двуединого человека-космоса, созданную древ­
ними мифологиями. Язык мифа символичен, его нельзя
понимать буквально.
Сейчас человек подобен улитке, пребывающей в сол­
нечно-звездной раковине. Но представим себе, как улитка
выходит, выползает наружу, вбирая свой внешний скелет —
свою ракушку. Внешне она беззащитна, уязвима, но зато она
открыта самым тонким влияниям природы и космоса. Не
случайно вымерли бронтозавры, покрытые сплошной рако­
виной ничем не пробиваемой кожи. Высшее восхождение
по ступеням эволюции уготовлено человеку, внешне гораздо
менее защищенному, чем та же черепаха, тот же динозавр, та
же улитка.
Как куколка, раскрывшись, рождает бабочку, так чело­
век, вывернувшись в космос, обретает новое пространство,
новое небо. Вспомним, когда-то куколка была червем, полза­
ла по двумерной поверхности, не осознавала возможности
вертикального движения, для нее существовала только плос­
кость. И вот, превратившись в куколку, умерев, она раз­
рывает изнутри оболочку гроба и обретает новое, третье,
неизвестное ей измерение и стихию воздушного океана.
Вот так и мы, вывернувшись из оболочки своего тела, обре­
тем новое пространство.
Чем отделен от нас космос? Тоненькой оболочкой ат­
мосферы, наподобие скафандра, защищающего космонавта
от губительного влияния огня и холода. Для чего же
278

космонавту скафандр? Только для защиты от космоса или
для познания его? Для чего наша жизнь на земле в оболоч­
ке природного скафандра — только для пребывания внутри
природной защищенности? Нет, конечно же, для познания
всего космоса, всего мироздания.
Космическая переориентация должна изменить наши ду­
ховные и психологические представления о месте человека
в космосе. Это прежде всего касается переориентации
внутреннего и внешнего. Мы не внутри космоса, а как бы
в условном центре его внутри-снаружи. Следовательно,
понимание условности внутреннего-внешнего привело бы
человека к более правильному восприятию своего место­
положения в мире.
На духовно-психологическом уровне это приведет к ощу­
щению космоса как самого себя. Двуединое тело человеккосмос существует вполне реально. Наше восприятие себя
отдельно от космоса — дань обыденному зрению, видящему
землю как плоскость. Отчасти путь к переориентации
лежит через осознание верха и низа как относительных
понятий для человека, что вполне осуществимо в состоянии
невесомости и на духовном уровне осуществлено Циолков­
ским на земле. Теперь предстоит второй шаг: познание
относительности внутреннего и внешнего.
Подобно ребенку, не сразу после рождения осознающе­
му, что его тело принадлежит ему, человечество не сразу
поняло, что космос есть другая половина его звездного
тела. Осознание этого факта приводит к знакомой модели
мироздания, где множество центров вселенной (множество
индивидуумов), в то же время они едины в своем космиче­
ском теле.
Выворачивая наизнанку поверхность своего тела, чело­
век как бы охватывает им весь космос, вмещает его в
себя. Внутреннее становится внешним, а внешнее — внут­
ренним. Нутро небом, а небо нутром. При всей необыч­
ности такого действа не будем забывать, что оно зиждется
на имитации вполне реального природного процесса рож­
дения.
В связи с этим хотелось бы обратить внимание на описа­
ние огромного «солярного знака», чрезвычайно распростра­
ненного в орнаменте.
В древнеиранском искусстве есть чрезвычайно интерес­
ное изображение. В центре солнце, месяц, звезда, как бы
утопающие в воронке, а по краям снаружи шесть сердец —
шесть лепестков. Небо внутри, а сердце снаружи.
279

Если же искать не плоскостную, а объемную модель
человека-космоса, то здесь в фольклоре на первый план
выступает образ котла и чаши. Две половины единой сферы,
как бы расколотые и соединенные в точках касания. Это
символическое изображение единения земли и неба, луны и
солнца, человека и вселенной. Кстати, изображение шести­
лепестковой розетки как раз находится в центре чаши на
грани соприкосновения полусфер неба и земли, человека
и космоса. Таковы чаши Юрия Долгорукого и Ирины
Годуновой, хранящиеся в Оружейной палате. Причем на
чаше Годуновой даже видны изображения шести сердец
в нижней части.
Вспомним снова античный миф о том, что когда-то
человек имел «совершенное» сферическое тело и соединял
в себе мужскую и женскую природу, но Зевс рассек
его на две половины — мужскую и женскую, и с тех пор
мужчина и женщина ищут друг друга, чтобы обрести
свое единое тело. Миф этот явно перекликается с фольклор­
ными сказаниями о луне, разрубленной на две части Перу­
ном, о браке солнца и земли, солнца и луны, земли и неба.
Образ котла и чаши, соединяющий две разрозненные полу­
сферы, естественно, связан с обрядами рождения и брака.
Они всегда символизировали единение человека и космоса.
Мы находим целый ряд указаний на то, что человек есть
ни больше ни меньше как «чаша космических обособлен­
ностей». Верхняя часть ее символизирует вселенную, ниж­
няя — человека. Проекция любого изображения на чашу яс­
но проиллюстрирует, каким образом «человек, идущий по
небесному своду, попадает головой в голову человеку, иду­
щему по земле» (С. Есенин). Именно так будет выгля­
деть человек в двух соприкасающихся полусферах, симво­
лизирующих небо и землю.
Перед нами вечная феерия соединения двух полусфер
чаши, то разъединенных, то соединяющихся снова. Это зем­
ля и небо, две половинки луны, солнце заходящее и вос­
ходящее. Соединение их означает мистериальный брак. Вы­
ходит, человек, мужчина и женщина,— как бы чаша всех
чаш, вмещающая небо, солнце, луну и весь мир.
При таком взгляде на человека вся окружающая его
вселенная оказывается как бы большой матрешкой, вмещаю­
щей в себя меньшую — человеческое тело. Но это еще не
исчерпывающая картина. Сложность в том, что меньшая
матрешка (человеческое тело) содержит внутри себя боль­
шую матрешку — вселенную. Это похоже на спираль, сходя­
280

щуюся к центру и одновременно разбегающуюся от него.
Это уже знакомая нам сфера, где непостижимым образом
поверхность оказывается в центре, а центр объемлет поверх­
ность. Такова тангенциально-радиальная спираль Тейяра де
Шардена, сфера Паскаля у Борхеса, хрустальный глобус
у Л. Толстого. Такова сфера Римана — модель нашей
вселенной в общей теории относительности Эйнштейна.
Здесь, поднимаясь ввысь, окажешься внизу; опускаясь вниз,
окажешься на вершине; погружаясь во тьму, выйдешь к
свету; проникая в узкое пространство, окажешься в бес­
конечности.
О таком мире писал Циолковский: «...мне представляет­
ся... что основные идеи и любовь к вечному стремлению
туда — к Солнцу, к освобождению от цепей тяготения —
во мне заложены чуть ли не с рождения. По крайней
мере я отлично помню, что моей любимой мечтой в самом
раннем детстве, еще до книг, было смутное сознание о среде
без тяжести, где движения во все стороны совершенно
свободны и где лучше, чем птице в воздухе».
Человек и космос — единое неразрывное тело, а мозг и
сердце человека — в середине космического котла и чаши.
Многие фундаментальные понятия современной космо­
гонии, будучи принципиально новыми, в то же время в
чем-то соответствуют основным значениям, выявленным еще
в фольклоре и первобытном искусстве.
Универсальная чашеобразная поверхность зеркала Ис­
кандера, Кощеева ларца, как это ни странно, может быть
хорошей моделью, наглядно популяризирующей такое поня­
тие, как световой конус мировых событий в специальной
теории относительности А. Эйнштейна. Здесь тоже проход
через горловину чаши как сквозь узкое пространство,
ведущее к будущему, совпадает с моделью рождения, за­
чатия и смерти как выворачивания. Во всяком случае,
геометрическая модель здесь может быть та же самая —
расходящаяся и сходящаяся к центру спираль или розетка,
концентрические круги, расходящиеся от центра и сходя­
щиеся к нему.
До сих пор эти спиральные узоры, распространенные
во всех ареалах культуры, не без основания отождеств­
лялись с изображением солнца. Как мы уже показали
ранее, сфера солнца, так же как и сфера луны, земли и
неба, при переходе в свою противоположность как бы
выворачивается наизнанку. Проекция взаимовыворачивания двух сфер на плоскость как раз и дает рисунок
281

такой спирали. Это земля — небо, солнце — луна, мужчи­
на — женщина, человек — вселенная, малая матрешка в
большой и большая в малой одновременно. Этой модели
соответствует понятие об универсальной элементарной час­
тице фридмон. Она же и частица, но она же и вся вселен­
ная.
Если представить вслед за многими популяризаторами
гипотетическую возможность течения времени в черной
дыре в обратную сторону, а точку встречи двух миров
обозначить через нуль, мы увидим два конуса, обращен­
ные остриями друг к другу. В каждом конусе время
движется нормально из прошлого в будущее, но при взгля­
де из противоположной части нам оно кажется теку­
щим вспять — из будущего в прошлое. Причем луч света не
может выйти из черной дыры, искривляется под воздейст­
вием сильного тяготения, то есть свет там как бы есть
тьма, черное солнце. Перейти из одного конуса в другой —
то же самое, что вывернуться наизнанку, «родиться заново».
Надо пройти через узкую горловину песочных часов, пере­
скочить через нуль, «войти в одно ушко и выйти в другое»,
прошмыгнуть в трещину хрустальной горы Кощеева царст­
ва, пройти за нитью Ариадны по узкому лабиринту. В мо­
мент воображаемого перехода из одного мира в другой
происходит все то, что и с героями фольклорного действа:
тьма становится светом, свет тьмой, малое вместит в себя
большое и большое уместится в меньшем.
Достаточно вспомнить эпизод из «Смерти Ивана Ильи­
ча» Л. Толстого, чтобы понять неуничтожаемость этой
модели на самых высоких уровнях литературы.
Современному человеку, привыкшему к принципиаль­
ному несовпадению научного и художественного мышления,
конечно, не так просто преодолеть психологический барьер
и увидеть генетическое родство модели пространства-вре­
мени в науке и художественном мире древней и совре­
менной литературы. Но только преодолев этот барьер,
можно понять истинное значение фольклора, где нет мира,
отчужденного от человека, и нет человека, отчужденного
от мира.
Для понимания этого единства нужно опять же овладеть
некоторыми методами мышления, ставшими открытием
XX века. Это прежде всего принцип дополнительности
Нильса Бора, поразительным образом соответствующий
фольклорному взгляду на двуединство человека-космоса.
Сам принцип появился в результате раздумий над стран­
282

ным поведением частицы, которая оказалась волнои-частицей, что трудно представить в рамках обыденного здра­
вого смысла. Если частица, то в определенной точке прост­
ранства; если волна—то во многих. Между тем именно
так: волна и частица одновременно. Отношения человек —
космос в фольклоре такого же свойства. Он, человек, в од­
ном определенном месте вселенной и он же — вся вселен­
ная.
Перечислив все эти соответствия между некоторыми
представлениями о космологии в сознании древнего и совре­
менного человека, хочется уяснить, в чем различие. А раз­
личие это фундаментальное. Модель одна и та же, но
действующие в ней лица другие. В древней космологии —
человек-космос, в современной — частица фридмон. В древ­
ней космологии выворачивание как смерть-рождение, как
воскресение; в современной — квантовый скачок, расширяю­
щаяся и сжимающаяся вселенная. Там роды, здесь взрыв,
расширение. Там мать, здесь материя. В древней космоло­
гии доминирует живое, оно творит мир. В современной
доминирует неживое, которое творит живое.
Так ли безусловна во всем наша правота перед древ­
ними? Откроем труды академика В. Вернадского, в част­
ности- его книгу «Живое вещество». Вернадский обращает
внимание на то, что наука знает множество фактов превра­
щения живого в мертвое и не знает ни одного случая
возникновения живого из мертвого. Не являются ли живое и
мертвое двумя масками единой материи и не существова­
ли ли они всегда?
Не затрагивая некомпетентным вмешательством вопросы
о живой и неорганической материи и о происхождении
жизни, скажем только, что взгляды Вернадского во многом
гармонируют с древней космогонией. Итог такой космогонии
в известной мере отражен в трудах поздних платоников:
«Притом всякое тело движется или вовне, или вовнутрь.
Движущееся вовне не одушевлено, движущееся внутрь —
одушевлено. Если бы душа, будучи телом, двигалась вовне,
она была неодушевленною, если же душа станет двигаться
вовнутрь, то она одушевлена».
Как видим, выворачивание внутрь — человек живой, вы­
ворачивание вовне — его космос, пока неодушевленный
двойник. Древний человек несет в себе живое и мертвое
как два образа единого тела. Если вспомнить, что еще
Нильс Бор предлагал распространить принцип дополнитель­
ности на понятия «живое» и «неживое», то станет очевид­
283

ным, что космология древних содержит в себе не только
отжившие, но и чрезвычайно близкие современному чело­
веку понятия и проблемы.
Мы подходим к моменту грандиозного перелома в мыш­
лении, который внезапно сблизил современное научное
мышление с древним космогонизмом. Этот перелом вклю­
чает в себя всю сумму знаний современной науки, где особую
роль играет картина мира, созданная на основе общей
теории относительности и квантовой физики.
Время и пространство определяются там, где есть отно­
шения между объектами. Больше того, эти объекты взаимо­
действуют, то есть как-то реагируют друг на друга: тяго­
тением, отражением, светом. Пространственно-временная
бездна между ними зависит от многих взаимодействий.
Время может растягиваться, пространство — сужаться и
расширяться, словом, в космосе есть все процессы, харак­
терные для магического пространства. Малая частица вме­
щает большую, время превращается в нуль на пороге
светового барьера.
Отвлечемся сейчас от гипотетического и вспомним о
несомненном. Несомненно, что в мировой культуре есть
единый символический язык — метакод. Само существова­
ние его не только многое проясняет в загадках древних
цивилизаций, но и открывает новые возможности в совре­
менном осмыслении единства человека и космоса.
Метакод — это система символов, отражающая единство
человека и космоса, общая для всех времен во всех существо­
вавших ареалах культуры. Основные закономерности мета­
кода, его язык формируются в фольклорный период и оста­
ются неуничтожимыми на протяжении всего развития лите­
ратуры.
Его можно назвать генетическим кодом литературы,
а также единым кодом живой и неорганической материи.
Метакод — это единый код бытия, пронизывающий всю
метавселенную.
Наши представления о местоположении человека во все­
ленной требуют пересмотра. Ранее они строились на оче­
видности опыта. Постепенно отпали два заблуждения:
плоская земля и после переворота, совершенного Коперни­
ком,— птолемеевская вселенная.
Эйнштейн разрушил ложные представления об абсолют­
ном пространстве и времени, а Циолковский подверг пере­
смотру абсолютизацию верха и низа, дав описание невесо­
мости.
284

Обыденные представления о пространстве включают два
абсолютных направления: верх — низ и внутреннее —
внешнее. Если отбросить эту абсолютизацию и рассматри­
вать ее как частный случай земных условий, мы получим
модель, приближенную к некоторым реальностям космиче­
ского пространства. Это связано с разрушением психологи­
ческих стереотипов.
В качестве переходной модели существовала инверсия
верха и низа (небо — земля, земля — небо)—скрижаль
Гермеса Трисмегиста в Египте.
Следующая стадия — выхода к реальной невесомости
в космос. Понятия «верх» и «низ» становятся чисто услов­
ными, то есть это уже не объективные свойства простран­
ства, а субъективно и произвольно выбранные, как правое
и левое в земных условиях.
Более сложное понятие о внутреннем-внешнем не подвер­
галось пересмотру, потому что в условиях земли это
еще менее доступно, чем невесомость.
Опыт рокировки внутреннего и внешнего пространства,
вероятно, хранится в подсознании как воспоминание о
рождении.
Переходная модель в условиях земли означала бы для
человека картину мира, где внутреннее вверху и снару­
жи, а вселенная и небо внизу и внутри (опыт Андрея
Белого).
Если рокировка верха и низа — физическая реальность
невесомости, то рокировка внутреннего и внешнего вполне
реальна для объектов, летящих с релятивистскими скорос­
тями в области черных дыр.
Выворачивание пространства в этих областях сопровож­
дается целым рядом необычных явлений: «раздвоение»
наблюдателя на внутреннего и внешнего; соответственно
время полета для внешнего длится вечно, а для внутрен­
него наблюдателя время меняет направление, устремляясь
из будущего в прошлое.
Такие модели есть в художественном и психологическом
опыте человека: сказки, мифы, Евангелие от Фомы, Низа­
ми, «Божественная комедия» Данте, «Смерть Ивана Ильи­
ча», «Одиссея XXI века» А. Кларка.
Значит, существует некий универсальный код (мета­
код), дающий модель вселенского внутренне-внешнего про­
странства и в науке, и в искусстве, и в психологическом
опыте. Все эти модели могут сводиться к начертаниям
некой двойной тангенциальной спирали, равно характер285

ной для древних узоров в орнаменте и для объективных
моделей ДНК и РНК, а также для автоволн в синергетике,
связующих в единое целое спиральные структуры галак­
тик и спирали молекул, хранящих генную информацию.
Возможно, что все эти уровни пронизаны единой вол­
новой информационной стихией — от излучений человече­
ского тела до излучений астрономических объектов.
В таком случае на основе структуры двойной спирали
можно построить генератор внутренне-внешних излучений,
связующих человека и вселенную в единое целое.
Потенциально человек скорее всего является таким при­
родным излучателем, но в силу земных условий спираль
излучения направлена пока только из космоса к земле, от
Омеги к Альфе. При антропной инверсии излучение будет
исходить также от Альфы к Омеге, от человека к космосу.
Такое космическое выворачивание, возможно, привело бы
к возникновению нового существа — Homo cosmicus.
Обычно считают, что космический человек должен даже
внешне отличаться от обитателей земли. Это величай­
шее заблуждение.
Я полагаю, что на земле жило немало людей, достиг­
ших этой высшей ступени лестницы Иакова.
Велимир Хлебников, Андрей Белый, Павел Флорен­
ский... Даже в одном двадцатом столетии на земле жили
люди, наделенные космическим зрением. Их свидетельства
о космической жизни духа вряд ли можно считать лите­
ратурой в обычном смысле этого слова. Каждая метафора,
каждый образ — некий знак, космический иероглиф, похо­
жий на очертания созвездий.

ИГРА ЗВЕЗД

Не будем забывать, что есть еще и незримое небо.
Рентгеновские излучения, радиоисточники, квазары, пуль­
сары, возможные объекты черных дыр, наконец, нейтрин­
ные излучения, мгновенно пронизывающие всю галактику;
десять известных излучений, исходящих от человека, пере­
кликаются с этим небом. Я думаю, что нити нейтринных
излучений сплетаются в пучки вселенского мозга. На уровне
излучений человек и вселенная — единое мировое существо.
Все великие писатели чувствовали, что им диктуют звез­
ды. Лермонтов слышал, как «звезда с звездою говорит».
286

Фет видел в созвездиях тайные письмена, ощущал звезд­
ное родство с небом. «Была ему звездная книга ясна, и с ним
говорила морская волна»,— писал Баратынский. Хлебников
в своей «Звездной азбуке» и Есенин в «Ключах Марии»
напрямую рассказали об этом.
Поэтическая фантазия — это и есть прямой разговор
души с небом. Я понимаю, что иного человека может при­
вести в смятение мысль о том, что тексты Библии и
Шекспира уже закодированы в небе, а пророки и поэты
здесь переводчики и истолкователи. Разве не об этом в
«Пророке»?
Моих ушей коснулся он,
И их наполнил шум и звон.
И внял я неба содроганье,
И горний ангелов полет,
И гад морских подводный ход,
И дольней лозы прозябанье.

Александр Блок видел фиолетовые волны (может быть,
ультрафиолетовые), заполняющие вселенную. «Поэт — сын
гармонии, создающий космос из хаоса»,— писал Блок.
Но все эти свидетельства мы презрели, приняли их
как некую красивость, риторику. А ведь для Блока, Бе­
лого, Хлебникова это была не метафора, а чистейшая
реальность, правда об их общении с космосом. Чтобы
отличить эту правду от поэтических «украшений», и пона­
добился мне достаточно многозначный и емкий термин, ког­
да к слову метафора прибавляется приставка «мета». Мета­
метафора в отличие от метафоры есть подлинное свидетель­
ство о вселенной. От такого подлинного свидетельства роди­
лись «Божественная комедия» Данте и многие книги древ­
ности.
«И увидел я новое небо и новую землю» — эти слова
Апокалипсиса стали реальностью. Мы увидели новое, не­
видимое ранее небо черных дыр, пульсаров, квазаров,
радиообъектов. Земля разверзлась до микромира, до сингу­
лярности, и только человеческое сердце остается зачерстве­
лым, окаменевшим, как сто, двести тысяч лет назад. Пока
наше сердце поражено «окамененным нечувствием», мы не
увидим неба, открытого взору поэта. Литература — это
новое, словесное небо. Ныне выявляются незримые ранее
звездные водяные знаки во многих знакомых текстах.
Вот звездный портрет отца Гамлета: «Кудри Аполлона,
чело самого Юпитера, взор Марса, созданный, чтобы угро­
жать и приказывать. Осанка, подобная вестнику Меркурию,
287

только что опустившемуся на вершину горы, целующей
небо».
Перед нами портрет звездного человека, сотканный из
солнца (Аполлон) и трех планет.
Роман Гёте «Годы странствий Вильгельма Мейстера»
открывает, как от ступени к ступени Мейстер все более ста­
новится космическим человеком. Вот его первая встреча с
небом.
«...Астроном повел гостя на обсерваторию по витой лест­
нице... Вильгельм очутился один на открытой площадке
высокой круглой башни. Над ним простиралось, блестя и
сверкая всеми своими звездами, ясное ночное небо; ему
показалось, что он впервые видит себя окруженным небес­
ным сводом во всем его великолепии...
Пораженный и изумленный этим зрелищем, он на мгно­
вение закрыл глаза. Безмерное уже перестает быть воз­
вышенным, оно превосходит нашу способность и грозит нам
полным уничтожением. «Что я — перед вселенной? — мыс­
ленно сказал он себе,— как могу я стоять перед нею и
среди нее?» Однако после краткого размышления он доба­
вил: «Как может человек противостоять бесконечности,
если не тем, что, собрав в глубине своей души все свои
духовные силы, влекомые в разные стороны, спросить их:
«Дерзнешь ли ты себя, хотя бы мысленно, представить
среди этого вечно живого порядка без того, чтобы ты не
ощутил в себе одновременно нечто, непрестанно движущее­
ся, вращающееся вокруг какого-то чистого центра? И даже
если тебе трудно будет отыскать в своей груди этот центр,
то ты осознаешь его по одному тому, что из него исходит,
свидетельствуя о нем, некое благотворное воздействие».
Найти в себе центр, вокруг которого все вращается, то
есть Полярную звезду. Кол-звезду, вокруг которой вра­
щаются все звездные стада.
С началом зимнего сезона
В гигантский вытянувшись рост,
Предстал Рубруку с небосклона
Амфитеатр восточных звезд.

В садах Прованса и Луары
Едва ли видели когда,
Какие звездные отары
Вращает в небе Кол-звезда,
Она горит на всю округу,
Как скотоводом вбитый кол,

288

И водит медленно по кругу
Созвездий пестрый ореол.

Идут небесные Бараны,
Шагают Кони и Быки,
Пылают звездные Колчаны,
Блестят астральные Клинки.
Там тот же бой и стужа та же,
Там тот же общий интерес.
Земля лишь клок небес и даже,
Быть может, лучший клок небес.

И вот уж чудится Рубруку:
Свисают с неба сотни рук,
Грозят, светясь на всю округу:
«Смотри, Рубрук! Смотри, Рубрук!»
(Н. Заболоцкий, «Рубрук
в Монголии»)

Вернемся к Вильгельму Мейстеру. Он ищет свою звез­
ду на небе и на земле. В его душе ею оказалась наставни­
ца Макария. О ней подробно словами Гёте:
«Подобно тому, как про поэта говорят, что элементы
видимого мира уже заложены в самой глубине его естества
и лишь постепенно раскрываются в нем, и что все то, что
ему приходится созерцать в мире, он перед тем уже пере­
живал в предчувствии, так и сознанию Макарии, по-види­
мому, изначала были присущи все соотношения солнечной
системы, пребывая в ней сперва в скрытом, покоящемся
состоянии, постепенно развиваясь и все ярче и живее
проявляясь в дальнейшем».
Естественно было усомниться в таких способностях, но
вскоре ученый убедился: «Макария находится в таком отно­
шении к солнечной системе, какое мы едва осмеливаемся
выразить словами, она не только лелеет и созерцает ее в
своем уме, в своей душе и в своем воображении, но как бы
составляет часть ее; она ощущает себя вовлеченною в
небесные сферы, но каким-то особым образом; с детства
она движется вокруг солнца, и притом, как теперь уда­
лось установить, по спирали, все более и более удаляясь
от центра и постепенно в своем круговороте направляясь
к внешним сферам».
Я понимаю, что современное скептическое сознание, ко­
нечно же, поставит под сомнение это свидетельство Гёте,
как и тысячи других свидетельств, из которых лишь не­
многие проникли в эту книгу. Но давайте, наконец, опом­
10 К. Кедров

289

нимся от рационалистического дурмана, поверим Гёте, Льву
Толстому, Достоевскому, Андрею Белому, В. Хлебникову,
поверим тысячелетним преданиям всех народов. Да, чело­
век — существо космическое в самом полном смысле этого
слова. Он вмещает в себя, как Макария, нашу планетную
систему, а может быть, и вселенную.
Человек рождается. Сначала в нем формируется чувство
своего тела, потом — мать, отец, семья, родина, земля и,
наконец, появляется чувство космоса, сначала видимого, по­
том незримого. В космосе он, говоря словами Тютчева,
узнает «свое наследье родовое».
Каждый писатель по-своему переживает вселенское рож­
дение. Иногда космическое чувство приходит лишь в ста­
рости, как итог и финал земной жизни. Так увенчал
Валентина Катаева «алмазный венец» из звезд: «Мне вдруг
показалось, будто звездный мороз вечности сначала слегка,
совсем неощутимо и нестрашно коснулся поредевших серо­
седых волос вокруг тонзуры моей непокрытой головы,
сделав их мерцающими, как алмазный венец.
Потом звездный холод стал постепенно распростра­
няться по всему моему помертвевшему телу, с настой­
чивой медлительностью останавливая кровообращение и не
позволяя мне сделать ни шагу, для того чтобы выйти из-за
черных копий с золотыми остриями заколдованного парка,
постепенно превращавшегося в... лес, и... делая меня извая­
нием, созданным из космического вещества безумной фан­
тазии Ваятеля».
Александр Блок ощущал космическое рождение в про­
буждении духа музыки. В этот миг «мир омывается, сбра­
сывая старые одежды; человек становится ближе к стихии;
потому человек становится музыкальнее... дух, душа и тело
захвачены вихревым движением; в вихре революций духов­
ных, политических, социальных, имеющих космические соот­
ветствия... формируется новый человек... Я думаю, что все
остальные признаки, включая национальные, или второсте­
пенны, или вовсе несущественны».
Двести лет наука самоуверенно отрицала, что вокруг
человека есть аура излучений. Аргумент простой: это виде­
ли мистики и поэты, а не доценты и доктора наук. Теперь,
благодаря приборам, видят доктора и доценты. Они тол­
куют о своем: длина волны, природа изучений и т. д. А для
множества людей свечение, исходившее от лица человека,
было «нимбом». Святой от слова «свет». Святой — тот,
кто светится. «Освятить» значило в древности передать
290

другому свой свет. То же самое значило «посвящение» —
передать светом тайное знание о космосе, недоступное тем,
у кого нет нимба.
Я верю свету, исходящему от икон Рублева, Дионисия,
Феофана Грека, Эль Греко, Джотто и Боттичелли. Что зна­
чит излучение золота и камней по сравнению со «славой
божией» — так в старину называли свет, исходящий от вели­
кого человека. «Троица» Рублева, одетая в драгоценный
оклад, усыпанный каменьями, была обычной дорогой ико­
ной. А когда оклад сняли, от нее хлынул свет, который
не иссякает и по сию пору.
Вот звездное небо — оно очевидно. Поднимите очи к
небу—и увидите. Теперь мы вернемся к Левиафану с
Ионой. Это очень древнее сообщение, которое есть также
в шумеро-вавилонском эпосе. Левиафан—чудовище Тиамат
(тьма) побеждено там Мардуком. А в Древнем Египте
Левиафан — водное чудовище в образе крокодила, погло­
тившего свет,— бог Сет. Его поражает, освобождая солн­
це, бог Гор. Гор изображен с головой сокола, на коне,
его копье пронзает поверженного крокодила. Георгий (Гор)
на белом коне (Пегасе), поражающий чудище змея, чтобы
освободить царевну (Андромеду), снова напоминает нам о
Персее. Персей, Пегас, Андромеда на небе рядом. Именно
так на полотне Н. Пуссена запечатлено «Освобождение
Андромеды». Персей в сияющих звездных латах, белый
конь — Пегас и освобожденная, снятая со скалы Андро­
меда. Рядом в воде поверженный Левиафан.
Из космоса на разных языках идет одно сообщение
о будущем: «Человек — Персей, освободи свою душу —
Андромеду, прикованную к скале — земле, выйди из нутра
Левиафана, как вышел из него Иона. Побори тьму, как
Мардук, Гор и Георгий».
Последняя весть пришла из научной фантастики И. Еф­
ремова. Роман «Туманность Андромеды» начал новую эру
контакта с космосом, прерванную на сорок лет.
Каналов космической связи много. Каждые 76 лет
прилетает «радиомаяк» — комета Галлея. Ее прилет в
1910 году ознаменовался взрывом русского космизма начала
века. Она «принесла» «Грезы о земле и небе» Циолков­
ского, «Столп и утверждение истины» Флоренского, «Доски
судьбы» Велимира Хлебникова и его звездные прозрения.
Наметился путь к общей теории относительности Эйнштей­
на. Спустя девять лет опубликовано грандиозное прозре­
ние Андрея Белого на пирамиде Хеопса, напечатаны «Клю­
10*

291

чи Марии» Есенина, вышли его поэмы «Пантократор»,
«Инония», «Сорокоуст». Вспышки космических прозрений
продолжались в русской поэзии до конца тридцатых годов.
Как я уже говорил, в мистериях Озириса есть не­
разрывность пространства-времени, которое утратила евро­
пейская культура и обрела лишь в общей теории относитель­
ности Эйнштейна.
Времени, которое мы воспринимаем ныне на психоло­
гическом уровне, в реальности нет. Нет и того пространства,
которое мы видим, ибо мы воспринимаем его как трех­
мерный объем, отдельный от времени.
Мифы нашего восприятия, к сожалению, считаются
нормой. Мы перестали жить на плоской земле, вот и все
наши достижения в борьбе с очевидностью.
Очевидно, что земля плоская, но она круглая.
Очевидно, что небо вверху, но небо и внизу, ибо земля
в космосе.
Очевидно, что мы внутри вселенной, но мы и над и вовне
мироздания, ибо внутреннее и внешнее — понятия относи­
тельные.
Очевидно, что вселенная окружает нас, но и мы окружа­
ем собой вселенную.
Очевидно, что после прошлого будет будущее, но это
лишь условность нашего восприятия. Можно прошлое счи­
тать будущим: физически ничего не изменится, а психоло­
гически изменится очень многое.
Очевидно, что человек меньше мироздания, но он и боль­
ше мира, ибо понятия «меньше» и «больше» во вселенских
масштабах относительны.
Очевидно, что человеческая жизнь меньше вечности,
но во вселенских масштабах могут быть обратные отно­
шения: вечность окажется меньше жизни.
Альберт Эйнштейн называл науку «бегством от
очевидности». В отличие от древних египтян бежим мы
очень лениво.
Все древние цивилизации боролись с иллюзией очевид­
ности. Для этого существовала сложная система магических
посвящений. Если бы теорию относительности открыли
египтяне, они озвучили бы ее в танцах, сделали зримой
в ритуалах, максимально приблизив к человеку самые от­
даленные реальности космологии. Им бы не пришлось
создавать новую религию и мифологию. Парадокс в том,
что многие реалии современной космогонии на ритуальном
уровне озвучены в древних мифах.
292

Можно открещиваться от этого обстоятельства, делать
вид, что в этом нет ничего особенного. Я же называю вещи
своими именами: древние обладали нашими знаниями, но
на гуманитарном, человеческом уровне.
Мы утратили человеческий уровень своих знаний. Я
предлагаю вернуть утраченное, взглянув на небо глазами
древних, включившись в игру.
Луна диктовала Кириллу и Мефодию правильный алфа­
вит для славян. Тем более что опирались они на более
древние очертания таких же лунных алфавитов.
Однако весь алфавит от А до Я диктовала не только
луна, но и солнце, идущее по созвездиям зодиака. Оно
вносило свои поправки, приближая лунные дуги к углова­
тым созвездиям. Так родились два алфавита — лунный
и звездный. Звездный — прописной, а лунный — строч­
ной.
«А» звездное хранит в себе очертания Тельца < , «а»
лунное — округлость нарождающегося месяца
Э .
Древнее чтение справа налево соответствует ходу фаз
луны от раннего месяца до полнолуния. В Европе закре­
пилась традиция слева направо — солнечная, «посолонь»,
по ходу зодиака.
Очень важная буква «Ж», она хранит очертания Ориона
и означала «жизнь» X
«Н» близка к созвездию Близнецов, «Г» похожа на
Водолея
, «И» напоминает очертания Рыб —э ,
Геркулес хранит абрис буквы «К»
X , «Л» похожа
на Персея
Зодиак — прообраз циферблата: 12 часов — 12 знаков
зодиака. Сама идея времени и круговорот времен продикто­
ваны круговоротом созвездий. Здесь солнце играет роль
часовой стрелки, а луна — минутной. Небо — звездные ча­
сы человечества. Часы мы заводим сами — кто завел зо­
диак? На сколько миллиардов световых лет? Для чего
на небесном циферблате присутствуют и другие созвез­
дия? Как эти созвездия соотнесены с кругом зодиака?
Что означает «скрижаль» — круг незаходящих созвездий?
Как соотнести три звездных параметра и сколько сочета­
ний дает небесный компьютер? Какова роль девяти пла­
нет и солнца в корректировке звездного света? Как воз­
действует на нас небо невидимое — из неизвестных источи
ников излучений всякого рода? Что значит каждое из таких
излучений и как они соотносятся с человеком?
Миллионы вопросов, на многие из которых могли дать
293

ответ жрецы древних цивилизации и не хочет отвечать
нынешняя наука.
Есть гениальные догадки Велимира Хлебникова, Андрея
Белого, но это лишь отдаленные прорывы к единому зна­
нию. Нет карты, нет путеводителя. Мы сами идем по
неизвестной местности, больше всего доверяясь собственной
интуиции.
Почему зодиак? Потому что другого пути в пространст­
во-время у нас нет.
Вот Церера — весна, источник любви и жизни. Дева —
Ева, она вкусила лунное яблоко с древа познания. Яблоко
луны, впитавшее в себя всю горечь земного мира, враща­
лось вокруг нашей планеты. Вкусив его света, Адам и Ева
из звездного сада сошли на землю светом, воплоти­
лись в смертных людей и подарили им свою бессмерт­
ную душу. За это они страдают и умирают с нами, но и
вкушают горькую радость земной жизни. Созвездие Де­
вы — туда вошел Данте сквозь круги ада. Дева — Беатриче,
Джульетта, Лейла — светлое женское начало мира. «В
скромном, не очень ярком созвездии Девы, быть может,
находится центр
самой большой из материальных сис­

тем, которые пытается себе представить человечество»1. В
иконописной православной традиции на лбу у богородицы
сияет звезда из восьми лучей. Это главная звезда в созвез­
дии Девы — Спика: «Лишь 600 солнц могли бы одновре­
менно создать такой же поток излучения»2. На псковских
иконах богородица изображена с прялкой. Вспомним, что в
китайской мифологии Волопас служит Небесной Ткачихе —
Деве.
Блок видел Прекрасную Даму — Деву в отсвете небес­
ной лазури. Он стучался в ту небесную дверь, и она
ему отворилась:
Ты ли меня на закате ждала?
Терем зажгла? Ворота отперла?
1 Зигель Ф. Ю. Сокровища звездного неба. М., 1986, с. 141.
2 Там же.

294

Лазурная небесная аура облекает образ Прекрасной
Дамы. Он видит ее не днем и не ночью, а в «незакатном»
небе за пятью пранами Чхандогьи-упанишады:
В этой бездонной лазури,
В сумерках близкой весны
Плакали зимние бури,
Реяли звездные сны...

Она на высокой хрустальной горе небес в облике горя­
щей звезды, и поэт воспаряет к ней огневыми кругами:
И, когда среди мрака снопами
Искры станут кружиться в дыму,—
Я умчусь с огневыми кругами
И настигну тебя в терему.

«Постигать огневую игру» небес мы только-только начи­
наем. Я не уверен, что, говоря о Прекрасной Даме, Блок
вполне осознанно видел при этом очертания созвездия
Девы, но на уровне звездного архетипа именно так назы­
вает он свою Даму:
Вслед за льдиной синею
В полдень я вплыву.
Деву в снежном инее
Встречу наяву.
Белая Ты, в глубинах несмутима,
В жизни строга и гневна.
Тайно тревожна и тайно любима,
Дева, Заря, Купина.

Здесь очень интересен тройной круг звездного посвя­
щения в рыцари. Огонь видимых созвездий, «зорь» мерк­
нет ради незримого белого огня Купины. Но «Купина
неопалимая» — это опять же весьма чтимый образ Девы —
Богородицы, который так и назывался.
Купина — огненная звездная купель, в которой можно
принять новое крещение белым огнем. Вспомним здесь
молочный котел Ивана — жениха Зари-Заряницы. А у
Блока:
Блекнут ланиты у дев златокудрых,
Зори не вечны, как сны.
Тайны венчают смиренных и мудрых
Белым огнем Купины.

Образ Девы с детства был близок Блоку. Это вовсе не
отвлеченный символ, как толкуют учебники, а совершенно
295

отчетливый небесный лик, который видел поэт еще ребен­
ком, когда выходил под утро в луг:
Любил я нежные слова,
Искал таинственных соцветий.
И, прозревающий едва,
Еще шумел, как в играх дети.
Но, выходя под утро в луг,
Твердя невнятные напевы,
Я знал Тебя, мой верный друг,
Тебя, Хранительница Дева.

Рядом на том же весеннем небе созвездие Волосы
Вероники. Это образ спящей царевны с рассыпанными
золотыми кудрями. Такой видит ее художник В. Васне­
цов в хрустальном гробу. Так видит ее и Блок в хрусталь­
ном гробе небесной тверди:
Вот он — ряд гробовых ступеней,
И меж нас — никого. Мы вдвоем.
Спи ты, нежная спутница дней,
Залитых небывалым лучом.

Ты покоишься в белом гробу,
Ты с улыбкой зовешь: не буди.
Золотистые пряди на лбу,
Золотой образок на груди.
Я отпраздновал светлую смерть,
Прикоснувшись к руке восковой,
Остальное — бездонная твердь
Схоронила во мгле голубой.

Я думаю, что отношение к небу как к величайшей тайне
не следует считать данью тем или иным временам. Восторг
перед видимым и невидимым мирозданием вечен. Он вспы­
хивает, как огнь, от соприкосновения очей с небом тысяче­
летней давности.

ЗОЛОТОЙ МЕЧ

Если бы существовало волшебное зеркало, в которое
можно смотреться, одновременно творя свой лик, мы уви­
дели бы в нем звездное небо.
Сегодня мы знаем, что вся вселенная пронизана волна­
ми гармонических соответствий между макро- и микроми­
296

ром, между человеком и космосом. «Строение физического
мира неотделимо от обитателей, наблюдающих его, в самом
фундаментальном смысле... Существует некий принцип,
осуществляющий невероятно тонкую подстройку Вселенной.
Но это не физический, а антропный принцип»,— пишет
космолог П. Девис в книге «Случайная вселенная».
Вот как ощущает эту «невероятно тонкую космическую
подстройку» Александр Блок:
«На бездонных глубинах духа, где человек перестает
быть человеком, на глубинах, недоступных для государ­
ства и общества... катятся звуковые волны, подобные
волнам эфира, объемлющим вселенную; там идут ритми­
ческие колебания, подобные процессам, образующим горы,
ветры, морские течения, растительный и животный мир».
В «подстройке» человека и космоса поэт не просто
настройщик рояля, а композитор, музыкант — вот что до
сих пор еще не осознано в должной мере.
«Что такое поэт? Человек, который пишет стихами?
Нет, конечно... но он пишет стихами, то есть приводит
в гармонию слова и звуки, потому что он — сын гармонии,
поэт...
Хаос есть первобытное, стихийное, безначальное; кос­
мос — устроенная гармония...
Поэт — сын гармонии. Три дела возложены на него:
во-первых — освободить звуки из родной безначальной сти­
хии, в которой они пребывают; во-вторых, привести эти
звуки в гармонию; в третьих — внести эту гармонию во
внешний мир».
Внести гармонию во внешний мир — значит сотворить
новый космос, ибо космос, по Блоку,— это и есть гармо­
ния.
Наша цивилизация и культура оказались слишком робки
перед такими прозрениями. Блок, Белый, Хлебников несли
нам космическую весть, но мы заткнули уши и зажмурили
глаза. Ныне космос поэтов топят в литературоведческих
терминах: символизм, футуризм, имажинизм, акмеизм —
какая бездна за всеми этими «измами». Разве в них дело?
Небо спустилось на землю и заговорило поэтическим го­
лосом.
Теперь, на исходе XX столетия,-космические прозре­
ния поэтов облеклись в блестящие звездные латы совре­
менной космологии. Они надежно защищены формулами
и числами от тупости, невежества и непонимания, но мне
ближе та хрупкость и донкихотсткая уязвимость, даже
297

незащищенность поэтического слова, с какой предстало
оно перед читателями тогда, в космической наготе и не­
винности, как Адам и Ева перед богом до первого пре­
грешения.
Когда в нашей печати наконец-то с двадцатилетним
опозданием появились снимки радужной ауры излучений
вокруг человека, я понял, что означает древняя фраза:
«одеялся светом, яко ризою», понял, что парча и дорогие
каменья — лишь имитация этого космического одеяния.
Вспомнил я и древнее предание о том, что Адам и Ева были
в раю не просто наги, а в окружении ослепительного света,
который потом угас, отчего и понадобилась одежда.
Академик В. П. Казначеев так пишет о сиянии, исходя­
щем от «живого вещества»: «Диапазон сверхслабого излу­
чения живых организмов лежит на границе между инфра­
красной и ультрафиолетовой областью»1. Как раз у этой
границы наше земное зрение отказывает, зато поэтическое
космическое око видело это излучение всегда.
Об этом опять же поведал А. Блок:
«Миры, предстоящие взору в свете лучезарного меча,
становятся все более зовущими; уже из глубины их несутся
щемящие музыкальные звуки, призывы, шепоты, почти
слова. Вместе с тем они начинают окрашиваться (здесь
возникает первое глубокое знание о цветах); наконец,
преобладающим является тот цвет, который мне проще
всего назвать пурпурно-лиловым (хотя это название, может
быть, не вполне точно). Золотой меч, пронизывающий
пурпур лиловых миров, разгорается ослепительно — и
пронзает сердце. Уже начинает сквозить лицо среди небес­
ных роз... некто внезапно пересекает золотую нить зацве­
тающих чудес; лезвие лучезарного луча меркнет и перестает
чувствоваться в сердце. Миры, которые были пронизаны
его золотым светом, теряют пурпурный оттенок; как сквозь
сорванную плотину, врывается сине-лиловый мировой су­
мрак (лучшее изображение всех этих цветов у Врубеля...).
Золотой луч погас, лиловые миры хлынули в сердце.
Океан — мое сердце».
Бросимся в сей «животворный океан света», погрузим­
ся в эту космическую купель, переполненную сиянием.
Поверим Блоку. Ведь речь идет не о символах или ино­
сказаниях — это реальность космической жизни света, ко­
торую до сих пор не хотят видеть. Если бы речь шла о
1 Казначеев В. П. Учение о биосфере. М., 1985, с. 24.

298

символизме, я не стал бы отнимать время у читателей.
Но, прочитав горы литературы о Блоке, я не услышал
даже намека на огненное космическое посвящение, пере­
житое великим поэтом. Блок закончил свое восхождение
к небу по астральной радуге. Как Данте, увидел лицо
Прекрасной Дамы, сотканное из вихря звезд, пурги и огня:
Шлейф, забрызганный звездами,
Синий, синий, синий взор.
Меж землей и небесами
Вихрем поднятый костер.

«Вихрем поднятый костер»— это всплеск излучений,
идущих от человека к небу. Для тех, кто склонен все
необычное приписывать лишь разгоряченной фантазии
поэтов, приведу снова высказывания академика В. П. Казна­
чеева. На языке строгой науки пережитое Блоком астраль­
ное пламенное вихревое единение с космосом означает
обмен информацией между живой и косной материей на
уровне сверхслабых «электромагнитных взаимодействий»
в форме «фотонной констелляции» для организации «живого
вещества»1. Я понимаю, что рядом со стихами Блока все
это звучит суховато, но послушайте дальше. Ученые гово­
рят о том, что с научной точки зрения человек, излучаю­
щий сияние, есть не что иное, как «фотонное созвездие».
«Организация такого «созвездия» существует за счет посто­
янного притока энергии извне... Здесь мы имеем дело со
своеобразным, условно говоря, «зеркальным» эффектом.
С одной стороны, живая система передает в среду опре­
деленные характеристики своей организации... С другой
стороны... она столь же направленно воспринимает, «впи­
тывает»...»2. Так вот что такое лазурно-пурпурно-золотое
лилово-фиолетовое сияние, исходившее К небу. Не зря
полыхал астральный костер.
Там, в ночной завывающей стуже,
В поле звезд отыскал я кольцо.
Вот лицо возникает из кружев,
Возникает из кружев лицо.
Вот плывут ее вьюжные трели,
Звезды светлые шлейфы влача...

Этими стихами Блок закончил описание звездного вос­
хождения. Поэт словно предвидел, что никто ему не пове­
1 Казначеев В. П. Учение о биосфере. М., 1985, с. 24.
2 Там же, с. 24, 27.
299

рит, и с наивностью, свойственной гению, стал убеждать,
заклинать читателя в реальности произошедшего. «Цен­
ность этих исканий состоит в том, что они-то и обнару­
живают с очевидностью объективность и реальность «тех
миров»... все миры, которые мы посещали, и все события,
в которых происходящее вовсе не суть «наши представле­
ния».
Все напрасно, никто не поверил. А ведь Блок сказал
прямо и недвусмысленно. Послушаем его еще раз, ведь
великий поэт убеждает нас: «Реальность, описанная мною,—
единственная, которая для меня дает смысл жизни... Либо
существуют те миры, либо нет. Для тех, кто скажет «нет»,
мы останемся просто «так себе декадентами», сочинителя­
ми невиданных ощущений... За себя лично я могу сказать,
что у меня если и была когда-нибудь, то окончательно
пропала охота убеждать кого-либо в существовании того,
что находится выше и дальше меня».
Каждый писатель по-своему пережил свое космическое
рождение. Теперь, опираясь на открытие В. П. Казначеева,
могу более определенно сказать, что произошло с Авваку­
мом Петровым в остроге, с Андреем Белым на пирамиде,
какая реальность кроется за описанием особых космических
состояний Пьера Безухова, Данте в «Божественной ко­
медии», Вильгельма Мейстера из романа Гёте, В. Катаева
в финале книги «Алмазный мой венец».
Не видимые обычным зрением сверхслабые излучения
вырвались из тела. Так бабочка разрывает кокон и уле­
тает. Бабочка излучений несет в космос какую-то очень
важную информацию, и человек как бы ощупывает своими
лучами все мироздание. По тем же каналам, на тех же
частотах к нему идет отклик от самых далеких звезд.
Он слышит и понимает этот язык.
Когда образуется такая обратная связь между челове­
ком и космосом, вселенная перестает быть черной. В этот
момент она воспринимается как свое тело. Возникает ощу­
щение близости самых дальних пространств и звезд.
Свет, исходящий от тела в космос, как бы возвращает­
ся изнутри, обогащенный новой поэтической информа­
цией.

Я взглянул окрест и удивился:
Где-то в бесконечной глубине
Бесконечный взор мой преломился
И вернулся изнутри ко мне.
300

Так неумело пытался я передать это ощущение много
лет назад. С годами я убедился, что такое космическое
рождение пережили многие писатели и ученые. Более того,
сейчас наконец-то проясняется, какая физическая реаль­
ность кроется за столь необычными ощущениями. В главе
«Космизм живого вещества» академик В. П. Казначеев
сообщает, что кроме перечисленных излучений есть еще
совсем невидимый поток нейтрино. Космос как бы заполнен
«нейтринным морем». «В настоящее время выдвигаются
различные гипотезы о возможном взаимодействии нейтрино
и планетарного живого вещества» (В. Казначеев).
Поясню: нейтрино, подобно фотону, частице света, мгно­
венно пронизывает вселенную, как бы ощупывая ее1. Теперь
еще раз вспомним князя Мышкина и разбитый кувшин
Магомета, из которого не успела вылиться вода, пока
он обозрел все пределы Аллаха.
При антропной инверсии именно так, во мгновение ока,
огибается вся вселенная. Видимо, с потоком излучений
устремляется в космос поток нейтрино.
Не хочется намертво связывать судьбу космической
инверсии с той или иной биофизической или космологи­
ческой гипотезой. Важно, что сегодняшняя наука гораздо
более подготовлена к разговору о столь значительном для
многих явлении, нежели в девятнадцатом веке и в начале
нашего.
Вот как прекрасно пишет об этом выдающийся совет­
ский философ Я. Э. Голосовкер в главе «Первый экскурс
в космос за разумом и воображением»: «Инстинкт куль­
туры есть не только нечто земное, но и нечто вселенское —
в мирах космоса... Если на земле исчезнет человек и даже
исчезнет сама земля, то его культуримагинации (так Голо­
совкер называет незримые сгустки информации во вселен­
ной.— К. К.) могут не исчезнуть. Они могут перенестись
в сознание иного высшего существа, живущего не на земле,
а где-то в космосе и одаренного высшим инстинктом вообра­
жения...
...А так как существование высокомыслящего вообра­
жаемого существа не может быть ограничено только пре­
делами земли или солнечной системы, а возможно в любых
частях космоса... это существо может быть по времени
1 В результате вспышки сверхновой звезды 23 февраля 1987 года
на землю обрушился поток нейтрино, подтвердивший догадку ученых
о том, что во вселенной 90% вещества кроется в этих частицах.

301

своего существования бесконечно древнее и по мысли
бесконечно могущественнее и совершеннее человека».
И вот последний удар Голосовкера по занудному рацио­
нализму: мировая космическая мысль в отличие от рацио­
нальной земной есть не что иное, как «воображение земного
человека»1.
Можно до бесконечности называть имена художников,
поэтов, ученых, музыкантов, осязавших космос лучами.
Вот хотя бы свидетельство о норвежском художнике Эдвар­
де Мунке.
«Солнце для Мунка было божественным источником
света и жизни. Небесные тела и «силы» были живыми
существами. Луна — ребенок земли. Лунный свет порожда­
ет желание и страх. Умереть — значит лишь изменить
форму. Люди — волны духа и материи. Они могут растаять,
образовать новые формы. Если капустный червь может
стать бабочкой, то' почему же человек после смерти не
может стать чем-то, чего мы не в состоянии видеть. Люди —
сосуды, заполненные текущими в них волнами»2.
По сути дела, Мунк видел те же реальности, что и
Блок,— волны космических излучений, разговор светом.
Теория относительности началась с разговора светом.
Эйнштейн мысленно полетел за лучом и убедился, что на
фотонегативе нет ничего. Если лететь со скоростью света,
отражения не будет. Он погнал световой поезд по световым
рельсам, а на светоперроне поставил светочасы, и он увидел,
что на часах света стоял один и тот же час — вечность.
Оказалось, что время есть только относительно света.
Вы гонитесь за лучом, и время исчезает, как только вы до­
гоните свет. На фотоне (в луче) время равно нулю.
Если вы перегоните свет, то окажетесь «на том свете»,
там минус-время, а причина опережает следствие: сначала
родится ребенок, а потом происходит зачатие, первый
поцелуй, первая встреча, томление по возлюбленной, первый
взгляд.
В «Сне смешного человека» Ф. М. Достоевского люди
высшей цивилизации изъясняются светом. Светом изъясня­
ются клетки, обмениваясь ультрафиолетовыми лучами на
одной и той же частоте. О других излучениях известно
меньше, но все они сводятся, как и генетический код,

1 Голосовкер Я. Э. Логика мифа. М., 1987, с.
2 Стенерсен Р. Эдвард Мунк. М., 1972, с. 20.

302

160—161.

к четырем «мастям»: сильные, слабые, электромагнитные
и гравитационные взаимодействия.
Чтобы открыть мерцание человеческой ауры, пришлось
исследовать человека, как звезду, на расстоянии. Тогда
и выявили десять излучений, исходящих от его тела.
На языке инфракрасных и ультрафиолетовых излучений
«говорят» звезды. Видимый луч — только путеводная нить
Ариадны в лабиринте космоса.
Гийом Аполлинер видит воочию, как звезды-пчелы
пьют мед излучений, исходящий от луны и от человека.
Причем вот что еще интересно: ведь и Лорка воспри­
нимает луну как сотовый мед.
ЛУННЫЙ СВЕТ
Безумноустая медоточит луна
Чревоугодию всю ночь посвящена
Светила с ролью пчел справляются умело
Предместья и сады пьяны сытою белой
Ведь каждый лунный луч спадающий с высот
Преображается внизу в медовый сот
Ночной истории я жду развязки хмуро
Я жала твоего страшусь пчела Арктура
Пчела что в горсть мою обманный луч кладет
У розы ветров взяв ее сребристый мед1.

Поговорим со звездами, как могли это делать жители
древнего, мифологического Китая: «Как только что появи­
лись люди, небо сообщалось с ними и они сообщались
с небом. Утром и вечером люди могли подниматься на
небо, утром и вечером небо могло с ними разговаривать»2.
По традиционным китайским представлениям, у челове­
ка имеется десять душ. Со смертью человека сперва отле­
тают души «хунь», а потом исчезают души «по». Интересно,
что число — 10 душ — по количеству совпадает примерно
с открытыми ныне десятью видами излучений, исходящих
от человека.
Вокруг нашей земли есть невидимое инфракрасное небо.
Оно светится сильней или угасает в зависимости от деятель­
ности людей.
Тепло и холод — двоичный код инфракрасного. Ультра­
фиолет нем, но тепло и холод мы различаем.
Можно объясняться с мирозданием двоичным кодом,
и, может быть, этот код связан с волнами гравитации
1 Пер. Б. Лифшица.
2 Юань Кэ. Мифы древнего Китая. М., 1987, с. 281.

303

(если эти волны в природе есть). Тогда «да» и «нет» озна­
чало бы «тяжело» «легко».
Легко внушить себе: «тепло — холодно» и «тяжело —
легко», и не будет ли тогда разговор со вселенной разго­
вором со своим «я»? Но разговор со вселенной — это и есть
диалог с собой.
Люди разговаривают светом, хотя я сам не знаю, как это
происходит. Я сказал бы об этом так:

Дирижер бабочки
Тянет ввысь нити,
Он то отражается,
То пылает.
Бабочка зеркальна,
И он зеркален;
Кто кого поймает,
Никто не знает.
Дирижер бабочки
Стал как кокон:
В каждой паутинке
Его сиянье.
Бабочка то падает, то летает,
Дирижер то тянется, то сияет.
Дирижер бабочки
Стал округлым,
Он теряет тень между
Средней Вегой,
Он роняет пульт
Посредине бездны,
Он исходит светом, исходит тенью.
Будущее будет посередине
В бабочке сияющей, среброликой,
В падающем дальше,
Чем можно падать,
В ищущем полете
В средине птицы.

(К.К.)
Если бы приборы, исследующие звезды, направили
сначала на человека, а потом на небо, то и о звездах бы
узнали в сто раз больше, как, например, алжирские догоны,
которые без телескопа видят полный спектр Сириуса.
Известно, что невидимое глазу инфракрасное излучение
распространяется на десятки метров вокруг человека. В ре­
304

зультате деятельности человека и всего живого значитель­
но усилилась инфракрасная яркость Земли. Наблюдатель
из космоса мог бы по степени этой яркости определить,
что на Земле есть разумная жизнь. Это только один из
информационных параметров метакода.
Опыты биолога Казначеева говорят об ультрафиоле­
товом обмене информацией между изолированными коло­
ниями живых клеток. Гибель одной колонии влечет за
собой гибель другой, получающей тревожный сигнал. Если
между ними поставить барьер, не пропускающий ультра­
фиолетовое излучение, гибель колонии никак не влияет
на соседей. Значит, есть единое информационное поле для
живых клеток, сотканное ультрафиолетовыми излучениями.
Земля постоянно обменивается с космосом инфракрасны­
ми излучениями на той же частоте, на какой человек
обменивается этими излучениями с землей. Возникает
мысль о некоем едином информационном канале, связующем
все живое в мироздании на волне инфракрасных излу­
чений. Но инфракрасное излучение есть не только у живого
вещества, оно всюду, где есть тепло. Вот одна из нитей,
связующих живую и косную материю. А ведь излучений
одиннадцать, не считая тех, которые невозможно пока
уловить.
В момент антропного метасингулирования информация
исходит от человека во вселенную, отсюда свечение, порой
настолько яркое, что невозможно смотреть. Одновременно
навстречу человеку от вселенной устремляется волна мета­
информации.
Этот пульсирующий вселенский кристалл излучений
голографичен. Каждой звезде на небе соответствует точка
акрпунктуры на человеческом теле. Они, по наблюдению
медиков, сохраняют свою активность порой даже через трое
суток после смерти.
Конфигурация созвездий на небе носит отнюдь не
случайный характер. Созвездия — зримые иероглифы мета­
кода. Они отпечатываются на сетчатке глаза (тоже спираль­
ной структуры), а через зрение проходит 85% всей инфор­
мации о мире на сознательном и неосознанном уровнях.
Известно, что глаз в свою очередь является сферической
спиральной проекцией всех внутренних и внешних органов
человека. Значит, через зрение небо воздействует всеми
звездами на всего человека.
Еще психолог Юнг задавал вопрос, почему мы группи­
руем мысленным взором созвездия так, а не иначе. Ответ
305

на этот вопрос не прост. В созвездиях словно сгруп­
пировались миги прошедшей жизни. Что происходит на
земле и на небе, знают звездные мифы разных наро­
дов.
Даже птицы ориентируют свой полет по звездам, даже
рыбы различают созвездия. А что если звездное небо —
это постоянная порождающая весть от метавселенской ци­
вилизации?
Одни говорят об имагинативных сгустках информации,
другие, как Блок, видят ясно космический свет, третьи
предпочитают говорить о бесплотном духе. Мне кажется,
что речь здесь идет об одной и той же реальности. Почти
неразличимые глазом электромагнитные излучения, совсем
невидимые потоки нейтрино и, возможно, другие, неведомые
пока формы материи разносят по вселенной информацию
о нашем внутреннем мире, а в ответ из космоса идут
излучения, несущие космическую информацию. Незримые
излучения сливаются в единый вселенский кристалл ми­
рового, говоря словами Голосовкера, имагинативного мозга.
Этот хрустальный глобус увидел Пьер Безухов, эту сияю­
щую многоочитую сферу прозревала Лизаша у Андрея
Белого.
Не будем делать вид, что звездный код расшифрован.
Я даже сомневаюсь, что здесь возможна в принципе рас­
шифровка. Взаимодействие излучений человека и космоса —
это в буквальном смысле слова «тонкая материя». А там,
где действуют сверхслабые электромагнитные взаимодей­
ствия, вступает в свои права принцип дополнительности
Нильса Бора. И здесь, пишет академик Казначеев, между
человеком и косной материей возникает диалог света,
который, увы, трудно расшифровать, потому что «свойства
дополнительности при взаимодействии живого и косного
вещества, возможно, имеют характер фундаментального
естественно-природного принципа»1.
Поэты говорят о таком диалоге другими словами.
Тайна звезд терзает мозг человека, каждый луч ста­
новится колючкой тернового венца, вонзающейся в мозг.
Небо и есть терновый, или, как сказал В. Катаев, «алмаз­
ный» венец каждого человека.
Вот Стрелец — охотник, он связан с Лебедем (царь
Гвидон и Царевна-лебедь).
1 Казначеев В. П. Учение о биосфере. М., 1985, с. 27.
306

«Лебедь рвется в облака, рак пятится назад, а щука
(созвездие Рыб) тянет в воду»,— в известных строчках
из басни И. А. Крылова движение зодиака. Рыбы — зима,
а Рак — лето. Каждый тянет в свою сторону.
Ясно, что Лебедь из зодиакального круга времен рвется
к выходу за пределы времени — «в облака». А «воз» Боль­
шой Медведицы «и ныне там».

Но вот что еще интересно: в созвездии Лебедя есть
черная дыра. А может быть, поэты реально чувствуют
какую-то связь с излучениями, идущими из той запре­
дельной области. Державин в стихотворении «Лебедь» так
рассказал о своем полете:
Необычайным я пареньем
От тленна мира отделюсь,
С душой бессмертною и пеньем,
Как лебедь, в воздух поднимусь.

В двояком образе нетленный,
Не задержусь в вратах мытарств;
Над завистью превознесенный,
Оставлю под собой блеск царств...
Не заключит меня гробница,
Средь звезд не превращусь я в прах;
Но, будто некая цевница,
С небес раздамся в голосах.
И се уж кожа, зрю, перната
Вкруг стан обтягивает мой;

307

Пух на груди, спина крылата,
Лебяжьей лоснюсь белизной.

Лечу, парю — и под собою
Моря, леса, мир вижу весь;
Как холм, он высится главою,
Чтобы услышать богу песнь...
Прочь с пышным, славным погребеньем,
Друзья мои! Хор муз, не пой!
Супруга! облекись терпеньем!
Над мнимым мертвецом не вой.

Нет, я не отождествляю поэтическую интуицию с вос­
приятием тех или иных невидимых излучений, идущих
от видимых и невидимых объектов на небе. Но обращать
внимание на такого рода совпадения все-таки надо. Ведь
любая неоткрытая закономерность выглядит поначалу
как цепь случайностей. А таинственных «случайностей»,
связанных с отражением звездного неба в поэзии, как,
вероятно, уже убедился читатель, накопилось более чем
достаточно.
Небо таит в себе не только астрономические и космо­
логические загадки. Это понимают многие художники и
писатели.
СРЕДИ ЗВЕЗД

Пусть мчитесь вы, как я, покорны мигу,
Рабы, как я, мне прирожденных числ,
Но лишь взгляну на огненную книгу,
Не численный я в ней читаю смысл.
В венцах, лучах, алмазах, как калифы,
Излишние средь жалких нужд земных,
Незыблемой мечты иероглифы,
Вы говорите: «Вечность мы, ты миг.
Нам нет числа. Напрасно мыслью жадной
Ты думы вечной догоняешь тень;
Мы здесь горим, чтоб в сумрак непроглядный
К тебе просился беззакатный день.

Вот почему, когда дышать так трудно,
Тебе отрадно так поднять чело
С лица земли, где все темно и скудно,
К нам, в нашу глубь, где пышно и светло».

(А. Фет)

«Иероглифы звезд» в отличие от букв бесконечно много­
значны. Вот почему я испытываю почти физическую
308

тошноту от популярных ныне разного рода астральных
трактатов. В них однозначность, невыносимая для поэти­
ческого слуха. Вульгарные материалисты типа Бюхнера,
Малешота и ученика их — тургеневского Базарова все же
не так примитивны, как прямолинейные «астральные» тол­
мачи. Там, где нет высокой поэзии, там нет неба.
Что ж я узнал? Пора узнать, что в мирозданье
Куда ни обратись,— вопрос, а не ответ.
(А. Фет)
Какую азбуку зорь составляют
Темные слова их?
Что они говорят звезде далекой?
Какие их уста называют?..
Мои внутренние моря
Остались без берегов...
(Ф. Гарсиа Лорка)

«Поэтическое творчество — тайна великая есть, такая
же вечная тайна, как рождение человека. Слышишь голоса,
а чьи они — неведомо... Ни у кого нет ключей к тайне
мироздания. Нет их и у поэта». Гарсиа Лорка часто
беседовал с не видимыми взором «черными лунами», и
больше всего на свете его волновала космическая тайна
земли. Как истинный поэт XX века он не навязывал
звездам своего житейского смысла, поэтому его поэтическое
слово обладает вселенской распахнутостью, как «внутреннее
море» без берегов. Вот где космическая инверсия. Внутрен­
нее — значит ограниченное снаружи; однако же нет — это
по-земному, а при выворачивании внутренние моря души
без берегов, как вселенная.
Если бы небо было ребенком,
Жасмины владели бы половиной ночи...
Но небо — это слон огромный,
А жасмин — это вода без крови,
И девушка — ветка ночная
На темном настиле без края.

(Ф. Гарсиа Лорка)

Вот истинная метаметафора во всей своей много­
значности и многослойности смысловых пространств.
Связь со звездами, вибрация между поэтом и небом,
иногда видимая, иногда незримая, ощутима в каждой строке.
Поэзия — горечь,
Мед небесный,— он брызжет
Из невидимых ульев,

309

Где трудятся души...
Стихотворные книги —
Это звезды, что в строгой
Тишине проплывают
По стране пустоты,
Их пишут на небе
Серебром свои строки1.
(Ф. Гарсиа Лорка)

Гарсиа Лорка часто видел «черные луны» и красно­
зеленый спектр. Зеленый луч шел от незримого зеленого
неба, а от поэта к небу поднималось красное излучение:
В глубинах зеленого неба
Зеленой звезды мерцанье.
Как быть, чтоб любовь не погибла?
И что с нею станет...
Сто звезд золотых, зеленых
Плывут над зеленым небом,
Не видя сто белых башен,
Покрытых снегом.
И чтобы моя тревога
Казалась живой и страстной,
Я должен ее украсить
Улыбкой красной2.

В космическом спектре у Блока золотое мерцание.
У Лорки преобладает серебряное свечение. В целом же
возникает интересная оппозиция:

Блок
Золотой
Звездный

Лорка
Серебряный
Лунный

Блок чаще ведет разговор со звездами, а Лорка с луной.
Золотой звездный меч Блока напоминает легенду про
обоюдоострый огненный меч, отсекающий небо от земли
со времен падения Адама. Не этим ли мечом рассек грудь
пушкинскому пророку шестикрылый серафим?
Золото звезд — путь на небо. Серебро луны — забве­
ние. Серебряный ластик луны, двигаясь по кругу небес
вокруг земли, как бы стирает всю лишнюю суетную инфор­
мацию, готовит к небу. Может быть, Альфа и Омега Тейяра
де Шардена — это еще звезда-солнце и луна-планета земли.
Язык луны темен и поэтичен. Вот стихотворение Лорки
«Омега» — истинно лунная речь:
1 Пер. О. Савича.
2 Пер. М. Кудинова.
310

ОМЕГА

(Стихи для мертвых)
Травы.
Я правую руку себе отрежу.
Ожидание.
Травы.
У меня есть перчатка из ртути, из шелка — вторая.
Ожидание.
Травы!
Не плачь. Молчанье — тишина, которую другие не слышат.
Ожидание.
Травы!
Открылись большие ворота.
Изваянья упали.
Трааавы!!1

Академик Казначеев говорит о том, что язык, или код,
которым небо обменивается с землей, подчиняется принци­
пу дополнительности. Это особая ситуация, когда взгляд
воздействует на источник света, изменяя его, а произнесен­
ное слово настолько преобразует слух, что нельзя сказать,
сотворен или отражен образ неба. Это и есть верный
признак метакода и возникающего на его основе нового
метаязыка поэзии.
«Второе сознание и метаязык. Метаязык не просто
код — он всегда диалогически относится к тому языку,
который он описывает и анализирует. Позиция экспери­
ментирующего и наблюдающего в квантовой теории... Не­
исчерпаемость второго сознания, то есть сознания понимаю­
щего и отвечающего: в нем потенциальная бесконечность
ответов языков, кодов. Бесконечность против бесконечно­
сти»2.
Проще говоря, когда поэт видит таинственные лучи,
связующие его с небом,— это реальность, им сотворенная,
но в то же время и объективная. Его диалог с небом
происходит не на языке человека и не на языке звезд, а на
некоем третьем, неописуемом. Скажу еще проще: третий
язык, метаязык, посредник между землей и небом — это
сама поэзия. Поэт не переводчик, а создатель звездного
языка. Об этом писал еще Низами в X веке:
Хочешь, чтоб тебе подвластно стало небо,— встань
И, поправ его пятою, над землей воспрянь!
Только не оглядывайся,— в высоту стремясь
Неуклонно,— чтоб на землю с неба не упасть.

1 Пер. Вл. Бурича.
2 Бахтин М. Эстетика словесного творчества. М., 1979, с. 340.
311

Твой кушак — светила неба. Ты — Танкалуша1
Звездных ликов. Цепи снимет с них твоя душа.
В каждом лике, как в зерцале, сам витаешь ты.
Так зачем же знаменьями их читаешь ты?
Но хоть ты от ощущений звезд всегда далек,—
Дух твой, разум твой навеки светы их зажег.
Кроме точки изначальной бытия всего,
Все иное — только буквы свитка твоего.

Так что же такое метакод? Матрица звезд, с которой
воспроизводятся тексты? Матрица, но — живая. Сами по
себе звезды немы. Они оживают, когда луч отражен в
зрачке. Между наблюдаемым и наблюдателем возникает
тонкая связь, порождающая волны незримого света. Воз­
можно, что древние индусы называли праной те самые
истечения света, которые мы именуем «слабые электро­
магнитные излучения».
Средоточием излучений в Чхандогья-упанишаде названо
сердце. «Поистине у сердца пять отверстий...»
зрение
слух
речь
мысль
пространство

солнце
луна
огонь
влага
ветер

тепло
свет
аура
красота
энергия

«...Поистине это пять стражей... охраняют врата небесно­
го мира... Достигает небесного мира тот, кто знает пяте­
рых стражей».
Все пять преломлений света от жара и огня до холодного
свечения луны, ауры и чувства красоты — это только пред­
дверие. Далее открывается небо незримое.
«Далее то сияние, что светится над этим небом, над
всеми и надо всем в этом высшем из миров, это поистине
то же сияние, что и внутри человека.
Видят это, когда от прикосновения ощущают тепло
в этом теле. Слышат это, когда прикрывают уши и слышат
как бы звуки и шум, как бы от пылающего огня. Это
должно почитать как это увиденное и услышанное. При­
влекательным и славным становится тот, кто знает это»2.
Поднявшись на самые вершины небес, увидим там свой
внутренний свет. Услышим речь неизреченную, увидим
свет невидимый. Описание этой неизреченной речи и отра­
1 Танкалуша — космический человек.
2 Древнеиндийская философия. М., 1972, с. 90.

312

жение невидимого высшего, внутреннего света — метаязык
поэзии.
Слова, как и музыка, движутся
Лишь во времени; но то, что не выше жизни,
Не выше смерти. Слова, отзвучав, достигают
Молчания. Только формой и ритмом
Слова, как и музыка, достигают
Недвижности древней китайской вазы.
Круговращения вечной недвижности.
Не только недвижности скрипки во время
Звучащей ноты, но совмещенья
Начала с предшествующим концом,
Которые сосуществуют
До начала и после конца,
И все всегда сейчас1.
(Т. С.

Элиот)

Чтобы войти в это пространство, Элиот подошел вначале
к закрытым дверям небесного сада. Этому предшествовал
миг антропной космической инверсии, когда прошлое,
будущее и настоящее тасуются, как масти в колоде карт,
и сливаются в один вечный миг.
Настоящее и прошедшее,
Вероятно, наступят в будущем.
Как будущее наступало в прошедшем...
Если время всегда настоящее,
Значит, время не отпускает...
Шаги откликаются в памяти
До непройденного поворота
К двери в розовый сад,
К неоткрытой двери. Так же
В небе отклоняется речь моя. Но зачем
Прах тревожить на чаше розы,
Я не знаю.
Отраженья иного
Населяют сад. Не войти ли?

Помните блоковский «Соловьиный сад»? В саду Элиота
поют не соловьи, а дрозды, но сад по-прежнему звездный.
Восхождение к нему по воздушным ступеням неба.
В первую дверь,
В первый наш мир войти ли, доверяясь
Песне дрозда? В первый наш мир.
Там они, величавые и незримые,
Воздушно ступали по мертвым листьям...
И взгляды невидимых пересекались.
Ибо розы смотрели навстречу взглядам.
1 Все стихи Т. С. Элиота даются в переводах А. Сергеева.
313

Элиот восходит в звездный сад по сапфировой лестни­
це. Сапфир включает астральную радугу Блока, ее оттенки.
Сапфир—это и есть блоковская лазурь, сгущенная до сине­
вы, еще одно свидетельство, что по одной и той же лестнице
света поэты поднимаются в небеса. Теперь вспомним Колзвезду Заболоцкого, и Большую Медведицу — повозку
мертвых, и вечное дерево — древо Млечного Пути.
Пристал сапфир, прилип чеснок,
В грязи по ось ползет возок,
Поскрипывает дерево.
В крови вибрирует струна,
И забывается война
Во имя примирения.
Пульсация артерий
И лимфы обращение
Расчислены круженьем звезд
И всходят к лету в дереве.
А мы стоим в свой малый рост
На движущемся дереве
И слышим, как через года
Бегут от Гончих Псов стада,
Бегут сейчас, бегут всегда
И примиряются меж звезд.

(Т. С. Элиот)

И вот теперь, когда видимое небо с Полярной звездой,
Медведицей, Гончими Псами достигнуто, надо выйти к не­
зримому небу, к своему утреннему свету, о котором говорит­
ся в Чхандогья-упанишаде. Чтобы вывернуться туда, надо
достичь неподвижной точки — оси, вокруг которой враща­
ются все звезды. Это вершина небесного дерева — Поляр­
ная звезда. Здесь горловина чаши, отсюда выход к свободе.
Эта звезда в 120 раз больше солнца. Луч от нее летит
до земли 472 года. «Это означает, что в настоящее время
мы видим Полярную звезду такой, какой она была во време­
на Колумба и недоброй памяти Ивана Грозного». Все это,
конечно, интересные сведения, но самое главное другое.
Полярная звезда — цефеида, она пульсирует. Ф. Ю. Зигель
пишет о цефеидах так: «Подобно сердцу, они непрерывно
пульсируют...»
Чего особенного в пульсации Полярной звезды, ведь на
небе немало пульсирующих звезд. Я думаю, что пульс
пульсу рознь. Один пульс у Пушкина, другой у всех
остальных. Пушкин нам о многом поведал, а о чем рассказа­
ла поэтам Полярная звезда, мы уже знаем.
Разговор поэтов со звездами надо слушать без высоко­
314

мерного недоверия. Ведь ясно же, все они в один голос
нам говорят о буквальном, а не символическом контакте
со звездами. Может быть, в этом слиянии космического
пульса звезд и человека кроются еще не разгаданные
тайны метакода.
Ни подъем, ни спуск. Кроме точки, спокойной точки,
Нигде нет ритма, лишь в ней ритм...
Чувств белый свет, спокойный и потрясающий,
Его движения Erhebung...1
(Т. С. Элиот)

Возвышенное влечет нас к небу. У Блока это его
«хвостатая звезда». У Заболоцкого и Элиота звезда По­
лярная. Поэтический взор Лорки устремлен к луне. Лер­
монтов просто слушал, как «звезда с звездою говорит».
В этом разговоре звезд отчетливо слышны голоса поэтов.
РАССТОЯНИЕ МЕЖДУ ЗВЕЗДАМИ ЗАПОЛНЯЮТ
ЛЮДИ

С какой скоростью мчится свет? Майкельсон и Морли
измерили это при помощи сложной системы труб и зеркал:
300 000 км/сек. А люди это знали давно. Обернувшись
лучом, герой сказки мгновенно огибает вселенную и оказы­
вается в тридесятом царстве. Тридесятое царство — это и
есть ЗХІО5, если в километрах считать, то самое царство
света.
Пусть влюбленные удалятся друг от друга на любое
расстояние: если с одним случится беда, другой почувствует
мгновенно — таков язык любви, язык света.
Человеческий глаз различает такие тонкости, как вол­
новая природа света. Поглощая квант света, сетчатка фоку­
сирует его как волну. Это значит, что реальности микро­
мира отнюдь не пустая мозговая абстракция для чело­
века.
Вспомним еще раз важнейший закон микромира —
принцип неопределенности В. Гейзенберга, вытекающий из
квантово-волновой природы микрочастиц: определяя «где»,
мы не может сказать «когда», и, наоборот, зная «во сколь­
ко», мы не определим «где». Когда — это волна, где —
это частица. Быть фотону частицей или волной, зависит
1 Возвышенное (нем.).

315

от наблюдающего прибора. Глаз предпочитает иметь дело с
волной, а это значит, что он выбирает волновую вселен­
ную света. Но если на наш глаз упадет частица-вселенная
«максимон», «фридмон», «планкион», восприняв ее как вол­
ну, мы фактически выберем другую вселенную. Все­
ленная зависит от взгляда. При этом в нашей волновой
вселенной будет постоянно и параллельно присутствовать
ее теневой двойник — вселенная квантовая. Это означает,
что все мы живем, как минимум, в двух мирах. Наш
глаз видит волновой мир, но внутри него таится мир
той же величины, но квантовый.
Я думаю, что отношение к небу как к величайшей
тайне не следует считать данью тем или иным време­
нам. Восторг перед видимым и невидимым мирозданием
вечен. Он вспыхивает, как огонь, от соприкосновения
очей с небом тысячелетней давности. Ведь это удивитель­
но: на наши глаза воздействует свет звезд, каким он был
1000 или 500 лет назад. Получается, что глазами мы
видим не только сквозь бездну миллионов световых лет,
но и сквозь реальную для земли бездну времени.
Во вселенной мчится луч света. Если мы увидим его
«здесь», это «миг», но чем дальше от нас будет наблю­
датель, фиксирующий это мгновение, тем больше это мгно­
вение будет растягиваться, вплоть до вечности. «Здесь»
мгновенно, «там» всегда. Это значит, что наша жизнь «там»
окажется мигом, а этот миг «здесь» будет длиться вечно
«там».
Мне кажется, что весь космос — это гигантский банк
мгновений, сияющий с неба звездами. «Остановись, мгно­
венье, ты — прекрасно» — это всего лишь прорыв к вселен­
скому времени. Каждый миг длится вечно, и каждая веч­
ность — миг.
«Я помню чудное мгновенье...» Запоминание и есть мо­
мент вселенской магниевой вспышки, когда миг переходит
в вечность.
Ныне кое-что новое приоткрылось в моделях теории
относительности и квантовой физики микромира. Однако
для современного человека все эти открытия не имеют
осязаемого гуманитарного смысла. Все это происходит с
какой-то загадочной «материей», а не с нами. Вот вели­
чайший предрассудок нашего времени.
Антропный принцип мироздания гласит, что вселенная
на всех этажах, на всех уровнях согласована с человеком.
Физический смысл такого согласования ясен. Поэтическое
316

значение антропного принципа должен открыть сам герои
всех космических событий — человек космический.
Человек — существо мыслящее, страдающее, любящее,
ненавидящее, гневное, доброе, радостное, печальное, счаст­
ливое, чувствующее, ощущающее и, как сказал Достоевский,
«ко всему привыкающее». Добавим, что он еще существо
излучающее: десять излучений плюс гравитация.
Как и все тела во вселенной, он притягивается и при­
тягивает. Сила притяжения земли господствует на земле.
Но земля подчинена солнцу, солнце — галактике, галакти­
ка — метагалактике, и везде есть гравитация. По Эйнштей­
ну, гравитация — это кривизна пространства. По Владими­
ру Соловьеву — сила любви. Не будем гадать, в любом
случае это вселенское свойство человека и мироздания.
Итак, вот тело вселенского человека. Оно состоит из
света видимого и невидимого.
Гравитацию мы ощущаем как тяжесть, инфракрасный
свет как тепло, видим спектр радуги. Но невидимая
часть спектра — самая большая. Мы осязаем свое вселен­
ское тело — вес телесный, но не видим его в излучениях
и не чувствуем свой космический спектр, излучаемый от
нас и к нам. Видимо, вселенское тело человека выгля­
дит как интерференция расходящихся от него и сходящих­
ся к нему волн. Этот пульсирующий клубок автоволн
сливается с пульсацией видимого и невидимого спектра
излучений звезд галактики и всего мироздания в целом.
В нем закодирован метакод, световой код мироздания,
нашептавший человечеству Библию, Бхагаватгиту, Коран,
Упанишады, Книгу перемен «Ицзын», теорию относитель­
ности и всю поэзию.
История человеческой культуры знает множество кодов:
двоичный — от солнечно-лунного до азбуки Морзе; троич­
ные коды широко распространены в мифологии — три цар­
ства, три мира (земной, небесный, подземный), три брата,
триада богов (Шива — Брама — Вишну). Важную роль
играет троичный код в физической картине мира, построен­
ной в доэйнштейновский период из трех координат —
трех измерений пространства (ширина, глубина, высота).
Кстати, физики и космологи напряженно ищут причину
трехмерности пространства нашего мира.
Пятеричные коды также присутствуют в древних культу­
рах, взять хотя бы знаменитую пятерицу поэм, созданную
Джами, а затем повторенную Фирдоуси, Низами, Навои...
Пятиосевая симметрия — важнейший признак живого.
317

ТАБЛИЦА 4

*

четырехзначный

3

12
КОСМОЛО­

ГИЧЕСКИЙ

СЛЯБОЕ

СИЛЬНОЕ

ВЗЛИМО-

ВЗАИМО­
ДЕЙСТВИЕ

ДЕЙСТВИЕ

sal

ш

О д

ПРЯМЛЯ

плоскость

ЧЕТЫРЕХ

__________

код

ПЕРВО­
ЭЛЕМЕНТЫ

языков

ГРЛВИТЛ-

ЦИОННОЕ

код ♦

4
ЭЛЕКТРОМЛГНИІЯОЕ
взлимо-

взаимо­
действие действие

УОП

Roch

(по Н.ШШ)

К

ПРОСТ-

РЛНСТВО

ИЗМЕРЕНИЙ
ГЕНЕТИ­
ЧЕСКИЙ
КОД

ОБ'ЕМ
W

-ВРЕМЯ

АДЕНИН

ГУЛНИН

цитозин

тимин

л

Г

Ц

Т

ЛСТРОНО;
МИЧЕСКИИ
код

ПРОСТРЯНСТВЕННО
ВРЕМЕН-

НОЙ

злплд

ю

Г

ВОСТОК

СЕВЕР

ВЕСНА

ЛЕТО

ОСЕНЬ

ЗИМЛ

КОД

УТРО ДЕНЬ ВЕЧЕР НОЧЬ

СТИХИЙ

ЗЕМЛЯ ОГОНЬ ВОДЯ ВОЗДУХ

игровой
код

X
те

В таблице дана развертка четырехзначного кода, кото­
рому принадлежит особая доминирующая роль не только в
культуре, но и в самом возникновении жизни.
Открыватели генетического кода нередко сравнивали
его строение с правилами карточной игры. Код оказался
«четырехмастным», он состоит из четырех оснований кислот.
Все живое на земле имеет единый код.
Но и в культуре четырехзначному коду принадлежит
особая роль. Четыре фазы луны научили человечество
счету и легли в основу лунного календаря. Согласно общей
теории относительности наш мир представляет собою
четырехмерный пространственно-временной континуум.
Юнг отмечает архетипическое значение четырех направле­
ний пространства, изображаемых крестообразной фигурой.
Пространство-время — это четырехмерное поле, считал
Эйнштейн.
Язык, говорил Н. Марр, восходит к четырем перво­
элементам: «сал», «бер», «йон», «роч».
Четырьмя первоэлементами оперирует современная фи­
зика: гравитация, электромагнетизм, сильные взаимодейст­
вия, слабые взаимодействия. Интересно, что в антропном
принципе мироздания большую роль играет диапазон физи­
ческих констант от 10-40 (микромир) до 1040 (макромир).
Загадочный — «сорок сороков» —срок, и опять же четыре,
хотя и умноженное на десять. Здесь есть основания для
разговора о «четырехмастном» вселенском коде, хотя, конеч­
но, это лишь часть общего метакода.
Четырехмастный код находится как бы в середине мета­
кода. С одной стороны, из него легко образовать наибо­
лее распространенный двоичный код, а с другой, при утрое­
нии он дает и двенадцатизначный код. Знаменитая систе­
ма китайской книги «Ицзын» строится на шестидесятизнач­
ном коде, содержащем в себе все указанные коды.
Есть еще код семи звезд. Постоянно над нами Повозка
Мертвых — Большая Медведица: «Эй, Большая Медведи­
ца, требуй, чтоб на небо нас взяли живьем!» (В. Маяков­
ский). Семь звезд Медведицы, семь звезд Ориона — семь
струн света, натянутых от человека к небу. Их звучание
в мироздании — песнь Ариона, арфа Орфея. Об этом в
стихотворении Пушкина «Арион». Поэт играет на этой арфе
еще при жизни и слышит звуки божественной игры звезд.
Количество звезд на небе сопоставимо с количеством
клеток мозга. Мозг — это небо, спрессованное в черепной
коробке. То, что принято называть «подсознанием»,— это
319

ночное небо, невидимое при дневном свете разума. Звезд­
ный язык подсознания так же нем, как иероглифы созвез­
дий, но при соприкосновении мозга с небом, зрения со
звездами считывается вселенский код.
ПОЗАДИ ЗОДИАКА

Небо — гаечный ключ луны —
медленно поверни,
из резьбы вывернется лицо,
хлынет свет обратный
на путях луны
в пурпурных провалах,
друг в друге алея,
в том надтреснутом
мах и пристанище,
ночная грызня светил.

Марс, Марс —
каменное болото,
костяное сердце,
отзовись на зов.
В мерцающей извести
чернеющие провалы.
Кто поймет эту клинопись
провалов носов и глаз,
черепа — черепки
известковой книги.
Твоя звенящая бороздка,
долгоиграющий диск черепной,
повторяющий вибрацию звонких гор,—
в этом извиве
прочтешь ослепительный звук тошнотворный,
выворачивающий нутро,
и затухающий
взвизг
при скольжении с горы вниз
в костенеющую черепную изнанку.
За этой свободой
ничем не очерченный,
не ограненный,
за этими пьянящими контурами
проявляющейся фотобумаги
320

не ищи заветных призраков,
не обременяй грядущим
твое громоздкое
шествие в неокругленность.
И тогда эти камни,
щемящие камни,
отпадая от тела,
упадут в пустоту.
Ты пойдешь по полю, наполненному
прохладой,
отрывая от земли
букет своих тел.

(К. К.)
Звездное небо рождает радость, но вот что интересно:
все чаще и чаще я замечаю, что у многих людей те же
звезды вызывают страх и смятение. Звездный ужас, боязнь
мироздания оказалась довольно распространенной болезнью
духа.
Впервые я столкнулся с этим явлением, когда ощутил
враждебную реакцию по отношению к метакоду у некото­
рых людей. Невольно вспомнилось предостережение Зиг­
мунда Фрейда. Открыв вытесненные в подсознание запрет­
ные сексуальные мотивы, Фрейд вскоре убедился, что сооб­
щение об этом отнюдь не радует человечество. Вполне
понятно почему. Мотивы для того и вытеснялись, чтобы
не всплывать в памяти и уже изнутри разрушать челове­
ческую душу, подтачивая дух и тело. Оказалось, что «ябло­
ко» разума не желает знать, что внутри него пребывает
червь вытесненных запретов. Тогда же Фрейд предсказал,
что враждебное отношение к психоанализу неизбежно.
Так или иначе, но можно понять враждебное отноше­
ние к вытесненным сексуальным мотивам. Гораздо труднее
понять, почему отрицательную реакцию вызывают звезды.
После многолетних раздумий я пришел к несколько неожи­
данному выводу. Вытеснение может быть не только вниз —
в подсознание, но и ввысь, к звездам. Видимо, звезды
и мозг — единая взаимосвязанная система. То, что вытес­
нено в подсознание, поднимается по неведомым каналам
различных излучений к звездам и как бы загрязняет
небо.
Вот, например, как видит новое звездное рождение
человека Антонет Арто:
11 К. Кедров

321

О дай нам яркий словно угли мозг
Мозг опаленный лезвием зарницы
Мозг ясновидца череп чьи глазницы
Пронизаны присутствием твоим
Дай нам родиться в чреве звездном
Чьи бездны шквал изрешетил
Чтоб ужас нашу плоть пронзил
Когтем каленым смертоносным
Насыть нас днесь Нам сводит рот
Нам пиром будет грохот шквальный
О замени рекой астральной
Наш вялый кровеоборот

Рассыпь рассыпь нас уничтожь
Рукою огненной стихии
Открой нам своды огневые
Где смерть еще страшней чем смерть

Наш хилый ум дрожать заставь
На лоне собственного знанья
И в новой вере мирозданья
Нас от сознания избавь1.

Почему же непременно ужас и «смерть страшней, чем
смерть»? Уж если избавлять от земного сознания, то и такие
атрибуты его, как смерть и ужас, должно преодолеть.
Вот образ чудовищного космоса, созданный Жюлем
Сюпервьелем:
Ночное чудище, лоснящееся мраком,
Прекрасный зверь в росе других галактик,
Ты кажешь морду мне, протягиваешь лапу
И недоверчиво отдергиваешь вновь.
Но почему? Я друг твоих движений темных
И проникаю в глубь клубящегося меха,
И разве я не твой собрат по мраку
Здесь, в этом мире, где, захожий странник,
Держу стихи перед собой, как щит?
Поверь, тоска молчания понятна
Нетерпеливому, заждавшемуся сердцу.
Что в двери смерти горестно стучит.
Услышав робкие удары в стенку,
Смерть перебоями его предупреждает:
— Но ты — из мира, где боятся умереть.—
Глаза в глаза вперив, неслышно пятясь,
В бестрепетную мглу ушло, исчезло...
И небо вызвездилось, как всегда2.

1 Пер. А. Парина.
2 Пер. Э. Линецкой.
322

Шарль Бодлер, в общем-то равнодушный к небу, лишь
однажды поднял взор к звездам и увидел там уже знако­
мый нам карамазовско-свидригайловский кошмар бездны:
Да, бездна есть во всем: в деяниях, в словах...
И темной пропастью была душа Паскаля.
Из бездны смерть глядит, злорадно зубы скаля,
И леденит мне кровь непобедимый страх.

Томят безмолвные пугающие дали,
Ужасна глубина, сокрытая в вещах;
Кошмары божий перст рисует мне впотьмах,
Как знаки тайные на некоей скрижали.

Боюсь уснуть; ведь сон — зияющий провал —
В Неведомое путь не раз мне открывал;
И мысль моя давно над пропастью повисла;
Безмерность не вместив в сознание свое,
Я жажду стать ничем, уйти в небытие...
— Ах! Знать бы только вас, о Существа и Числа!1

Тут очень интересное ощущение зависания над бездной.
Оно, как мы уже знаем, нашло себе прибежище в до­
эйнштейновской физике в образе абсолютного пространст­
ва и времени. Кстати, враждебное отношение к теории
относительности отчасти объяснимо на том же уровне.
Люди не хотят отказываться от черного космоса, не хотят
отказываться от вытесненных запретов. Черный космос —
зверь Тиамат, тьма — это проекция нашего подсознания
в высоту, своего рода черный экран. Даже светлая лестница
Иакова к небу может превратиться в чудовищное наваж­
дение, как в рассказе Ф. Кафки «Охотник Гракх».
«Бесшумно, словно скользя над водой, в гавань вошел
бот... Двое матросов... спустили на берег носилки, на кото­
рых под шелковой цветастой шалью с бахромой, по­
видимому, лежал человек.
...С носилок сбросили покров. Под ним лежал мужчина
с косматыми волосами, с всклокоченной бородой и обвет­
ренным лицом, по виду похожий на охотника. Он лежал
бездыханный, с закрытыми глазами, и тем не менее лишь
по окружающей обстановке можно было предположить,
что он мертв...
— ...Много лет тому назад... я сорвался с кручи... С тех
пор я мертв.
— Отчасти вы и живы,— возразил бургомистр.
1 Пер. В. Шора.

11*

323

— ...Отчасти я жив. Мой челн смерти взял неверный
курс... я остался на земле, и челн мой с той поры плавает
в земных водах... Я после смерти странствую в земных
водах... Я обречен вечно блуждать по гигантской лестнице,
которая ведет на тот свет... То меня занесет наверх, то вниз,
то направо, то налево. Я не знаю ни минуты передышки...
Вот, кажется, я взял разбег и передо мною уже забрезжи­
ли высокие врата, но миг — и я очнулся на моем челноке,
застрявшем в каких-то унылых земных водах... Никто обо
мне не знает, а знал бы кто обо мне, так не знал бы места,
где я нахожусь, а знал бы место... так не знал бы, как
удержать меня там, не знал бы, как мне помочь».
Действительно, выход к свету совсем не прост. Лаби­
ринты Кафки и Борхеса, возникающие на этом пути, сродни
реальным лабиринтам, созданным в древние времена для
космических посвящений. И все-таки во все времена устрем­
лялись рыцари света за чашей Грааля и своими путями
выходили к световому конусу мира.
Битва света за чашу Грааля продолжалась в средневеко­
вой Англии. Глянем на небо глазами рыцарей Круглого
стола, ищущих светлую чашу Грааля в небесном царстве.
Вот престол — Плеяды. Вот священник с воздетыми рука­
ми — Орион. Вот между рук его три звезды — три старца.
Чаша — созвездие Чаши. Сияющий Ланселот — созвездие
Персея. Об этом говорится в романе Томаса Мэлори
«Смерть Артура».
«...Увидел он, как отворилась дверь в тот покой и оттуда
излилась великая ясность, и сразу стало так светло, словно
все на свете факелы горели за той дверью...
И взглянул он через порог, и увидел там посреди покоя
серебряный престол, а на нем священную чашу, покрытую
красной парчою, и множество ангелов вокруг, и один из
них держал свечу ярого воска, а другой — крест и принад­
лежности алтаря. А перед священной чашей он увидел
блаженного старца в церковном облачении, словно бы тво­
рящего молитву. Над воздетыми же ладонями священника
привиделись сэру Ланселоту три мужа, и того, что казался
из них моложе, они поместили у священника между ладо­
ней, он же воздел его высоко вверх и словно бы показал так
народу.
...Шагнул он за порог и устремился к серебряному пре­
столу, но когда он приблизился, то ощутил на себе дыхание,
словно бы смешанное с пламенем, и оно ударило его прямо
в лицо и жестоко его опалило».
324

Да, небесный огонь опаляет. Во все эпохи в небесах идет
битва света. Небесная битва и битва земная слились воедино
в пророческой поэме Осипа Мандельштама. Поэма написана
им в воронежской ссылке в феврале — марте 1937 года. Она
вся пронизана предчувствием грядущей мировой войны и
превращается в битву света с темнотой. Звездная, «ясно­
ясеневая», чуть-чуть «красновато-яворовая» огненная аура
Мандельштама достигает из окопа земли двух небес. Его
череп — «звездным рубчиком шитый чепец» — становится
уже знакомой нам чашей небес. Он ощущает всей сетчаткой
бег лучей и мчится за ними со световыми скоростями, и по
уже известным законам метакода выходит к светлой чаше
конуса мировых событий. Улетая туда, в горловину чаши,
он видит, как мчатся обратно «белые звезды земли», стано­
вясь по законам теории относительности «чуть-чуть красны­
ми»,— это знаменитое красное смещение, возникающее при
разбегании галактик.
Это высокая поэзия и гениальное описание антропной
космической инверсии. Оно подлинно пережитое и потому
пророческое. Словно поэт уже прошел сквозь войну и те­
перь помогает нам уже оттуда лучами своей «яворовой»
ауры.
До чего эти звезды изветливы!
Все им нужно глядеть — для чего?
В ожиданье судьи и свидетеля,
В океан без окна, вещество...

Научи меня, ласточка хилая,
Разучившаяся летать,
Как мне с этой воздушной могилою
Без руля и крыла совладать.
И за Лермонтова Михаила
Я отдам тебе строгий отчет,
Как сутулого учит могила
И воздушная яма влечет.

Шевелящимися виноградинами
Угрожают нам эти миры,
И висят городами украденными,
Золотыми обмолвками, ябедами,
Ядовитого холода ягодами —
Растяжимых созвездий шатры...

Сквозь эфир десятично означенный
Свет размолотых в луч скоростей
Начинает число, опрозраченный
Светлой болью и молью нулей.
325

И за полем полей поле новое
Треугольным летит журавлем,
Весть летит светопыльной обновою,
И от битвы вчерашней светло.
Весть летит светопыльной обновою:
Я не Лейпциг, не Ватерлоо,
Я не Битва Народов, я новое,
От меня будет свету светло.

Аравийское месиво, крошево,
Свет размолотых в луч скоростей.
И своими косыми подошвами
Свет стоит на сетчатке моей...
Неподкупное небо окопное —
Небо крупных оптовых смертей —
За тобой, от тебя целокупное,
Я губами несусь в темноте...

Для того ль должен череп развиться
Во весь лоб — от виска до виска —
Чтоб в его дорогие глазницы
Не могли не вливаться войска?..
Мыслью пенится, сам себе снится —
Чаша чаш и отчизна отчизне,
Звездным рубчиком шитый чепец,
Чепчик счастья — Шекспира отец...
Ясность ясеневая, зоркость яворовая
Чуть-чуть красная мчится в свой дом,
Точно обмороками затоваривая,
Оба неба с их тусклым огнем...
Для того заготовлена тара
Обаянья в пространстве пустом,
Чтобы белые звезды обратно
Чуть-чуть красные мчались в свой дом?
(Февраль-март 1937 г.)

Человек может расширить до бесконечности свой слух,
свое зрение, даже ощущение своего тела, он может стать су­
ществом космическим уже сейчас, находясь в пределах
земли. Наш глаз не различает ультрафиолетового излуче­
ния, наш слух не слышит ультразвука, мы не можем видеть
многие реально существующие вещи, скажем, четвертое
измерение, четвертую пространственно-временную коорди­
нату вселенной. Не можем видеть вполне реальное искривле­
ние пространства и времени, открытое общей теорией отно­
сительности. С этим не мирится литература. Она создает
свои модели мироздания, видимые, слышимые и восприни­
маемые человеком, безгранично расширяющие пределы его
восприятия.
326

Космическая тема современной литературы — это преж­
де всего грандиозный проект космической переориентации
человека. Слово предвосхищает ту грандиозную космиче­
скую одиссею, которую предстоит пережить человечеству
уже в ближайшее время. Слово отрывает человека, пребы­
вающего в комнате, и дает ему возможность почувствовать
все, что ощущает космонавт в невесомости и в безграничном
пространстве. Слово призывает человека: оглянись на себя,
посмотри, все ли твои возможности использованы. Слово
дарит человеку бесконечное пространство и бесконечное
время всего мироздания.
Справедливо пишет Леонид Леонов в романе «Миро­
здание по Дымкову»: «Мирная вчерашняя вселенная, где
благовоспитанные Фламмарионовы шарики, арифметично
курсировавшие по школьным орбитам, в начале нашего века
вдруг сорвались и бешено понеслись куда-то,— кто знает,
сколько еще раз предстанет эта Вселенная перед потомками
в совсем немыслимой перспективе».
«Инопланетянин» Дымков после посещения планетария
рисует «пальцем по свежевыпавшему снежку» тот образ
«звездной механики», который в принципе знаком каждому
человеку, имеющему представление о теории относитель­
ности и современной космогонии. По сути дела, это знаме­
нитый световой конус мировых событий, сфера Шварцшиль­
да и многие другие наглядные чертежи, передающие движе­
ние во вселенной со скоростью света. «Чертеж состоял из
кинокаскадной серии равнобедренных треугольников, кото­
рые, вонзаясь вверх острием, в каждом кадре постепенно
сплющивались по меридиану вплоть до исчезновения на
некоем критическом рубеже, после чего, претерпев геомет­
рический перекувырк и постепенно восстанавливаясь в
прежней форме, замедляли свой бег уже острием назад,
в зеркально обратном начертании». Вот она, уже знакомая
читателю чаша Джемшид, чаша Грааля, световой конус
мировых событий.
Недавно вышла книга Ю. Школенко «Космический век».
Автор ее, журналист, доктор философских наук, критикуя
теорию метакода, сообщает множество любопытных подроб­
ностей, на мой взгляд, только подтверждающих правиль­
ность моего пути. Приведу эти высказывания полностью:
«За рубежом да и у нас в стране предпринимаются по­
пытки связать некоторые феномены общественного созна­
ния, особенно культуру и искусство, с естественными
феноменами во Вселенной, сопоставить нащупываемые
327

наукой законы эволюции Вселенной с законами челове­
ческого мировосприятия, образного мышления, подсозна­
ния. Задача на первый взгляд недостижимая, но в принципе
не лишенная смысла, тем более что древняя идея единства
космоса и человека, макро- и микрокосма, признается и обос­
новывается современными космологами.
К сожалению, подчас эта задача решается на уровне
умозрительных построений, по сути дела, идеалистических
и граничащих с мистикой. Например, американский физик
Хейнц Пейджелс полагает, что единый «космический код»,
представляющий собой некое «послание», управляет не толь­
ко естественными процессами во Вселенной, но и социально­
культурными процессами в человеческом обществе.
Существует ли «космический код», разумеется, не в виде
«послания» от внематериального субстрата, то есть бога,
а «встроенный» материей в самое себя, сказать пока трудно.
Но вот генетический код, относящийся к биологической
ступени движения материи, существует бесспорно. Проник­
новение в тайну генетического кода, программирующего
развитие всего живого на Земле, конечно, может приоткрыть
завесу еще более грандиозной тайны — возникновения
живого из неживого... Этот процесс, как показывают послед­
ние данные астрофизики и земной планетологии, явно имеет
не только земные, но и космические истоки.
Однако считать запрограммированным этим генети­
ческим кодом, в свою очередь ведущим начало от «косми­
ческого кода», развитие разума и культуры на Земле было
бы ошибочным. Социальные процессы имеют собственную
природу и собственные закономерности—те самые законо­
мерности, основу которых составляют коллективность и ору­
дийная деятельность, о чем мы уже говорили и что снимает
мистическую тайну с процесса превращения живого в разум­
ное.
А между тем вот какие, например, изыскания в области
космоса и культуры проводит профессор из Лилльского
университета Б. Же (Франция). Анализируя сказки Пуш­
кина (о попе и его работнике Балде, о мертвой царевне и
семи богатырях, о золотом петушке и о царе Салтане), он
усматривает в них «космическую ось социальности», кото­
рая, если она разрушается (скажем, отказ царя отдать звез­
дочету шемаханскую царицу в благодарность за золотого
петушка), ведет к гибели разрушителя. Профессор Же верно
замечает, что всякая сказка уходит корнями в первобытное
сознание, но само это сознание, по его мнению, уходит еще
328

дальше — во все ту же «космическую ось», существа которой
он не определяет. Собственно говоря, сам Пушкин оказыва­
ется здесь ни при чем, хотя подлинно космические мотивы,
уже упоминавшиеся нами, были присущи его творчеству.
На наш взгляд, далек от строгой научности и советский
автор Константин Кедров в своем эссе «Звездная книга»,
где он проводит мысль о действии в фольклоре разных
народов, да и в некоторых художественных произведениях
более близкой к нам эпохи (например, в повести Льва Тол­
стого «Смерть Ивана Ильича»), некоего «метакода», рас­
крытие которого якобы позволяет многое прояснить и в за­
гадках древних цивилизаций, и в современном осмыслении
единства человека и космоса. Так можно прийти к утвержде­
нию, что все сложности нашего существования и разнообра­
зие нашей истории, эмоций, восприятия и т. п. были зало­
жены в первичном «галактическом яйце», давшем начало
нашей Вселенной, что, собственно говоря, и утверждал
астрофизик И. С. Шкловский в своей в общем-то весьма
содержательной и интересной книге «Вселенная, жизнь,
разум», выдержавшей несколько изданий. Однако в фило­
софии это называется предопределенностью, провиденци­
ализмом, преформизмом, фатализмом, которые чужды и
материализму, и диалектике.
Конечно, рассуждения о «метакоде» импонируют чело­
веческому пристрастию ко всему таинственному и чудо­
действенному. Но, как нам представляется, все это уводит
в сторону от реальностей космонавтики и космического
века» .
Вот ведь как интересно: оказывается, у меня есть еди­
номышленник — профессор Лилльского университета
Б. Же. Жаль, что труды его опубликованы у нас лишь в 1983
году, спустя год после публикации моей статьи «Звездная
книга». И уж совсем интересно, что неведомый мне амери­
канский физик Хейнц Пейджелс в том же 1982 году пришел
к тем же выводам, что и я: есть единый космический код.
Доводы Ю. Школенко против существования косми­
ческого кода все же не очень убедительны. Сам же автор
пишет: «Существует ли «космический код», разумеется, не
в виде «послания» от внематериального субстрата, то есть
бога, а «встроенный» материей в самое себя, сказать пока
трудно».
К сожалению, из сообщения Ю. Школенко не совсем
1 Школенко Ю. Космический век. М., 1986, с. 162—164.
329

ясна теория физика Хейнца Пейджелса о существовании
космического кода. Возможно, что она не свободна от
каких-то идеалистических наслоений, но ведь важна суть
дела, а не побочные линии.
Критика теории профессора Б. Же тоже носит несколько
отрывочный характер. Если французский исследователь
считает, что подсознательный слой пушкинских текстов
пронизан космосом, что в этом невероятного? Подсознание в
принципе космично, а подсознание гения, конечно, еще шире
распахнуто в космос.
Критикуя астрофизика И. С. Шкловского, Ю. Школенко
припомнил сразу три «изма»: провиденциализм, префор­
мизм, фатализм. Не многовато ли для одного выдающегося
ученого? Давайте вспомним, ведь во всех этих «измах»
обвиняли и генетиков, первооткрывателей генетического
кода.
Именно в этом их и обвиняли. Если код, значит, предо­
пределенность; если предопределенность, то бог.
Мне кажется, что здесь нужно не скользить по наезжен­
ной колее, а искать диалектическое противоречие между
понятиями «код» — «предопределенность» и «реальная эво­
люция» — «творчество». Реальность всегда на стыке двух
полюсов.
Что же касается теории антропной инверсии человека
и космоса, то она, по-моему, вполне созвучна такому выска­
зыванию Ю. Школенко: «Бесконечный человек, который
пусть интуитивно, но справедливо именовался «микро­
космом» со времен античности, в конечном счете соизмерим
не с конечной Землей, а с бесконечной Вселенной, с «макро­
космосом». Еще и еще раз мы убеждаемся в том, что Ното
Sapiens есть в некотором роде Homo Cosmicus — «человек
космический».
Термин «Homo Cosmicus» я впервые предложил в 1984
году именно в этом смысле. В журнале «Техника — моло­
дежи» (1984, № 1) мой доклад был частично напечатан. Он
заканчивался словами: «Мы стоим на пороге рождения чело­
века космического».
Думаю, что существование или несуществование мета­
кода на всех уровнях материи — это вопрос не мировоззрен­
ческий, а сугубо научный. Тут покажет время.
Что же касается метакода на уровне искусства, то здесь
его присутствие становится сегодня почти очевидным.
Однако доводы уважаемого философа убеждают меня
в том, что саму идею метакода понимают слишком букваль­
330

но. Код вовсе не означает стопроцентной предопределен­
ности истории человечества. Образно говоря, это как бы
гениальный замысел природы и мироздания. Замысел из­
менчивый и подвижный во времени. Только с высот веч­
ности линия мировых событий выглядит неподвижной. В на­
шем времени и пространстве она вычерчивается нами.
Когда же речь идет о метакоде в литературе, тут уж
совсем тонкая материя. Мне бы хотелось предостеречь
читателя и от буквального и от фантастического толкова­
ния реальности, о которой идет речь.
Метакод существует, возникла метаметафора, но их
живое воплощение в искусстве — дело сугубо творческое.
Это поэтический космос, в реальность которого я твердо
верю.
Многие недоразумения проистекают из непонимания
самой сути слова «метафора». Существует представление,
широко распространенное даже в критике, что метафора —
это рассказ о знакомой реальности другими словами, как бы
иносказание. Отсюда пренебрежение к метафоре как изли­
шеству, некой риторической фигуре, дани изящной словес­
ности.
На самом же деле истинная метафора всегда говорит
о новой реальности, открывает ее. Необычные слова требу­
ются для описания необычного, еще не знакомого человеку.
Метафора — это новое зрение, воплощенное в слове. Ме­
таметафора — это новая космическая реальность, откры­
тая человеком.
Метакод и метаметафора — какая связь между ними?
Этот вопрос я слышу довольно часто и ответить на это могу
только метаметафорически:
ЗВЕЗДНЫЙ КОМПЬЮТЕР

Небо — это ширина глаза
Глаз — это глубина неба...
Боль — это прикосновение Бога
Бог — это прикосновение боли
Свет —- это голос тишины
Тишина — это голос света
Тьма — это крик сияния
Сияние — это тишина тьмы
Радуга —г это радость света
Мысль — это немота души
Душа — это нагота мысли
Свет — это глубина знания
331

Знание — это высота света...
Время — это пространство свернувшееся в клубок
Пространство — это развернутый конь...
Солнце — это тело луны
Тело — это луна любви
Пароход — это железная волна
Вода — это пароход волны
Печаль — это пустота пространства
Радость — это полнота времени...
Человек — это изнанка неба
Небо — это изнанка человека...
Христос — это солнце Будды
Будда — это луна Христа
Море — это пространство луны
Пространство — это море луны
Солнце — это луна пространства
Луна — это время солнца...
Звезды — это голоса ночи
Голоса — это звезды дня
Корабль — это пристань всего океана
Океан — это пристань всего корабля
Кожа — это рисунок созвездий
Созвездия — это рисунок кожи...
Время солнца измеряется луной пространства
Пространство луны — это время солнца
Горизонт — это ширина взгляда
Взгляд — это ширина горизонта
Высота — это граница зрения...
Полярная звезда — это точка взгляда
Взгляд — это ширина неба
Небо — это высота взгляда
Мысль — это глубина ночи
Ночь — это ширина мысли...
Расстояние между людьми заполняют звезды
Расстояние между звездами заполняют люди.
Любовь — это скорость света,
обратно пропорциональная расстоянию между
нами.
Расстояние между нами обратно пропорционально
скорости света — это любовь.

(К. К.)

ВЗАИМОВЫВОРАЧИВАНИЕ ИЛИ КРУГОВОРОТ?

(Полемические заметки)

1
Одним из парадоксов жизни людей является то, что они
поздно обращаются как раз к проблемам, важнее которых
нет для рода «человек»1. Человек уже давненько оторвал
передние конечности от земли, а на небо до сих пор смотрит
обычно лишь тогда, когда его к этому понуждает что-то
чрезвычайное.
Если обратить внимание на то, что составляет собствен­
но культуру общества, то и здесь то же самое: человек
вышел в звездное пространство, а в книгах, статьях, разго­
ворах на Земле, кроме восторгов, ничего, в сущности, нового
не прибавилось. Событие пролетело в полном смысле
«поверху». Впрочем, так происходит только в самой массе на­
селения и в среде людей культуры, живущих на таком же
уровне обыденного сознания. Имеются и глубинные (а точ­
нее — наиболее высокие) проявления человеческого духа.
Дух человеческий (в той мере, в какой он именно таков)
ощущает свою причастность к тому, что и есть — Космос.
Пребывать вне космологического сознания ныне —
вернейшее свидетельство того, что такой индивид всерьез
еще не задумывается над тем, в чем его назначение как
представителя рода «человек».
И тем примечательнее книга К. Кедрова «Поэтический
космос». Это — неординарное явление. Особенно в нынеш­
нее время, когда космос находится в стадии не только
художественного, но и практического его освоения. Автор
книги поставил себе задачей воспроизвести, в сущности,
единую и непрерывающуюся линию художественного позна­
ния человеком Вселенной, начиная с отдаленных времен.
Он пишет, что стремится — ни много ни мало — выде­
лить общие принципы чтения «звездного кода древних
1 Использую здесь понятие, которое употреблял К. Маркс (см., на­
пример, в кн.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 23, с. 62).
333

архаических культур». Утверждает: «Существование мета­
кода так же реально в мировой культуре, как реально в био­
логии существование генетического кода». Метакод —
«устоявшаяся система звездной символики, общая для аре­
алов разных культур».
В высшей степени справедливым является следующее
авторское утверждение: «Ни один народ не располагает
всем метакодом в целом... Сравнительные анализы лите­
ратур и фольклорных систем у разных народов позволяют
одновременно выявить общие закономерности метакода
и его национальную специфику в каждом ареале культуры».
Что же, собственно, такое метакод, если говорить о нем
конкретно? Ответ автора: «Метакод — это не способ чте­
ния, а способ художественного мышления, при котором
человек и космос мыслятся как двуединое взаимозамещающее существо. При таком подходе земля — небо, день —
ночь, человек — вселенная, жизнь — смерть, мужское —
женское, звериное — человеческое оказываются противо­
положными масками единого космического существа —
человека. Смена масок здесь означает смерть, рождение,
брак». И еще: «Метакод — это система символов, отражаю­
щая единство человека и Космоса, общая для всех времен во
всех существующих ареалах культуры. Основные закономер­
ности метакода, его язык формируются в фольклорный
период и остаются неуничтожимыми на протяжении всего
развития литературы. Метакод можно назвать генетическим
кодом литературы».
Это необычное положение раскрывается автором книги
с неожиданной убедительностью. В сущности, для всякого,
кто с данным аспектом анализа художественного видения
сталкивается впервые, ход доказательств К. Кедрова
должен предстать открытием (или вызвать размышления).
Несомненным достоинством книги является то, что в ней
обозначены общие законы развития сознания на стадиях
мифологического уровня человеческой культуры. Народный
эпос буквально пронизан космологическими символами.
Поэтому общие принципы восприятия мироздания вполне
правомерно называть метакодом.
Таков вводный аспект освещения автором избранной
проблемы. Он и сам по себе, конечно, важен. Но как же все
это соотносится с последующим — на стадиях цивилиза­
ции — художественным развитием человечества? Автор
книги делает весьма и весьма смелое заключение: «Многие
фундаментальные понятия современной космогонии соответ­
334

ствуют основным значениям метакода, выявленным еще
в фольклоре и первобытном искусстве».
Сказано, пожалуй, несколько категорично. Потом мы
убедимся, что в чем-то тут недостает (и очень сильно) необ­
ходимой точности в соотнесении весьма неодинаковых специ­
фик научного и художественно-образного мышления. Но
сама по себе проблема выдвинута, вне сомнения, первосте­
пенной значимости. Ныне действительно встал вопрос
вопросов: почему некоторые явно первобытные племена с
незапамятных времен пользуются (как системой определен­
ных символов) той картой звездного неба, которая уточнена
наукой лишь в самое недавнее время? Откуда же это захва­
тывающее дух совпадение?
Но это уже — иной вопрос. Сейчас о том, что имеется
нечто не только общее именно в художественном видении
всех народов на аналогичных стадиях развития, а есть также
и нечто такое — тоже общее для них, когда поздние стадии,
оказывается, опять же открывают уже открытое в далекой
древности... Об этом К. Кедров, в частности, пишет: «Уни­
версальная (чашеобразная) поверхность чаши Джемшид,
зеркала Искандера, Кощеева ларца, как ни странно, может
служить идеальной моделью, наглядно иллюстрирующей
такие понятия, как «черная дыра», «антимир», «расширяю­
щаяся вселенная», «неевклидова поверхность», «частица
фридмон» и т. д.».
Запомним же: идеальной (значит, точной) моделью для
понимания современной нам картины мира... Интригует, не
правда ли? То ли еще будет...
И далее: «Представление о расширяющейся и сжимаю­
щейся вселенной, то есть пульсирующей, чрезвычайно точно
совпадает с представлением о взаимовыворачивании чело­
века во вселенную и вселенной в человека. Во всяком слу­
чае, геометрическая модель здесь может быть та же самая —
расходящаяся и сходящаяся к центру спираль или розетка
выворачивания (концентрические круги, расходящиеся от
центра и сходящиеся к нему)».
И тут речь о «чрезвычайно точном» совпадении...
Само по себе это наблюдение, конечно, великолепное.
Что и говорить. Но доказывается ли оно?
Если мыслить лишь метафорически, тогда К. Кедров,
конечно, прав в таком утверждении. Однако в данном-то
случае он смешивает метафору, символ и научные понятия.
Не лучше ли было ограничиться гипотетическим характером
этих суждений?
335

По К. Кедрову, «проход через горловину чаши, как
сквозь узкое пространство, ведущее к сингулярному вывора­
чиванию в сферу с противоположной кривизной, совпадает,
в свою очередь, с фольклорной моделью рождения, зачатия
и смерти как выворачивания».
Ни больше ни меньше. Как будто всякая реальная гор­
ловина не может послужить основой для такого же об­
раза...
К этому надо добавить: рождение, зачатие и смерть
имеются в виду всецело применительно к человеку, а не как
всеобщий закон бытия. Ставится все тот же вечный вопрос:
«Человек — мера всех вещей». Вроде бы и правильно, а при
чем тут сингулярность?
Или. Что выражают собой слова автора книги: «Прин­
цип дополнительности Нильса Бора поразительным образом
соответствует мифологическому взгляду на двуединство
человека-космоса»? Разъяснений — никаких. При чем тут
«принцип дополнительности»?
Пожалуй, получается, что человечество только и делает
то, что доказывает правильность архаических представле­
ний... Не маловато ли для науки?
В самом деле, например, для метафоры вот это наблюде­
ние действительно отлично: «Он, человек, в одном опреде­
ленном месте вселенной и он же — вся вселенная; он — все
звезды».
Кстати, и Дереу Узала говорил: «Всё — человек:
белка — человек; сосна — человек; я — человек, Ты — че­
ловек... Всё — человек...» Но значит ли это, что Нильс Бор
своим «принципом дополнительности» к такому представле­
нию о мире ничего не смог прибавить?
К примеру, автор пишет о «грандиозном переломе в мыш­
лении, который внезапно сблизил современное научное
мышление с древним космогонизмом». Но значит ли это, что
действительно совпали уровни тогдашнего и нынешнего
мышления и степень их достоверности?
Короче: автор книги не избежал «буквального уподоб­
ления неба человеку», а это-то уподобление как раз и было
свойственно мифологическому сознанию древних народов.
С другой стороны, можно было бы более внимательно
отнестись к вариантам древней мифологии — например,
античной, где понимание космоса было много ближе к совре­
менным его трактовкам, чем, скажем, в странах Востока или
где-либо еще. Почему-то остался совсем в стороне космологизм древней, а также поздней философии, где дело вовсе
336

не ограничивается простым уподоблением человека космосу
и космоса человеку.
И все же, в общем и целом, главы, посвященные мифо­
логическому сознанию на его ранних ступенях, приковывают
к себе пристальное внимание. Для меня лично, занимающе­
гося проблемами научной космологии, а в этом ряду и вопро­
сами разумной жизни во Вселенной, доставило большое
удовольствие ознакомление с неким художественным, можно
сказать, эквивалентом космологического мышления на той
ступени истории, которую К. Маркс называл, как известно,
«детством человечества». А детство и есть детство.
Вызовут интерес у читателя, вероятно, и анализы космо­
логического мировоззрения великих русских писателей
Ф. Достоевского, Л. Толстого, А. Блока и др. Тут мно­
жество своих нюансов. Проглядывается, между прочим, и
чисто «русская» специфика в восприятии космоса и чело­
века в нем.
Увязывая свои наблюдения над текстом художественных
произведений с главной — космической — проблематикой
книги, автор не уделяет, как мне представляется, должного
внимания вопросу о самом понимании гениальными русски­
ми писателями человека как именно человека. Тогда и сугу­
бо религиозные аспекты (занимающие в анализах К. Кедро­
ва видное место) можно было бы глубже и шире рассмот­
реть на уровнях, когда они оказываются одновременно и
свойством космологического сознания.
Немалая заслуга К. Кедрова — исследование грандиоз­
ного космоса Велимира Хлебникова. Возможно, это — пер­
вый выход в художественную космологию XX века. На при­
мере Хлебникова особенно ясно, что в наше время уже, на­
верное, и быть не может действительно талантливого худож­
ника, если у него еще нет космологического мышления.
Наша критика, в отличие от поэзии, этого не почувствовала,
потому и теряет в своем авторитете как у самих представи­
телей современной художественной культуры, так и у чита­
телей. Для нее пока нет неба над головой...
К. Кедров убедителен, рассматривая творчество
В. Хлебникова как «поиск новых возможностей в челове­
ческом мировидении». Согласно автору, поэт «видит все
человечество, облаченное в законы времени, как бы повто­
ряющие галактические изгибы вселенной, ее волны».
Глава о В. Хлебникове, как пишет сам К. Кедров, посвя­
щена «наиболее трудному и малоисследованному разделу
творчества поэта, куда входит его работа над звуком, над
337

корнесловием, над созданием современного научного эпоса,
над реконструкцией единого мифологического свода всех
народов».
Что же такое «Ладомир» В. Хлебникова? Послушаем
К. Кедрова: «Мировое п-мерное пространство — время, как
айсберг, возвышается лишь тремя измерениями простран­
ства над океаном невидимого. Но наступит время, когда
рухнет барьер между слухом и зрением, между простран­
ственными и временными чувствами, и весь океан окажется
в человеке. В этот миг голубизна василька сольется с куко­
ванием кукушки, а у человека будет не пять, а одно, новое
чувство, соответствующее всем бесчисленным измерениям
пространства, тогда «узор точек» (чувств) заполнит
«пустующие пространства», и в каждом звуке человек уви­
дит и услышит неповторимую модель всей вселенной».
В сущности-то, это, конечно, вовсе не замена пяти
чувств одним (не слияние их), а предстоящее — на основе
устранения человеческой раздробленности («професси­
онального идиотизма», по Марксу) — восстановление имен­
но цельности, гармоничности каждого индивидуального
жития. В том и смысл дальнейшего существования самого
рода «человек».
Дело, разумеется, не в этом конкретном поводе. К нему
возможен возврат. Важно уже то, что В. Хлебников пред­
ставлен в работе К. Кедрова как истинный первооткрыва­
тель четырехмерного художественного космоса. Он как бы
Эйнштейн в сфере искусства... Конечно, фигура, до обидного
несправедливо обделенная вниманием. Впрочем, теперь
намечаются в этом уже явные перемены.
Примечательны и привлеченные К. Кедровым факты
современной литературы...
Но, прежде чем анализировать основное содержание
его книги, интересно будет обратиться к работе К. Кедрова
«Космический миф и литература». Она не вошла в эту
книгу, но была опубликована ранее (в сборнике «Писатель
и жизнь». М., 1981) и осталась в духовном обороте наших
читателей. Эта работа имеет обобщающий характер, как
бы резюмируя авторскую концепцию взаимосвязи космо­
логии и литературы. Идеи данной работы не только сохра­
нены в книге К. Кедрова, но в чем-то даже расширены.
И вот эта-то работа (содержащая немало глубоких
мыслей) особенно громко и задорно зовет нас на спор по
некоторым наиважнейшим вопросам.
Автор пишет об ограниченности концепции Ньютона.
338

Это ныне может быть обосновано. Но почему-то тут же
начинает — и чем дальше, тем больше — развенчивать,
в сущности, учение материализма о том, что Вселенная
бесконечна. К. Кедров не отрицает бесконечности мирозда­
ния в пространстве и времени, но само пространство и время
считает конечными величинами, возникшими вместе с нашей
Вселенной — около двадцати миллиардов лет тому назад.
Он противопоставляет концепции Ньютона об абсолютном
пространстве и времени теорию относительности Эйнштей­
на, а вместе с ней — и космологическую концепцию Досто­
евского. Увлеченность автора стиранием граней между сим­
волом, знаком, метафорой и научными понятиями здесь
вырвалась на простор.
Вот что он пишет о поэтических (не более!) представ­
лениях протопопа Аввакума относительно мироздания:
«Это чрезвычайно примечательный древний образ, когда
человек, как бы выворачиваясь наизнанку, вмещает в себя
и небо, и звезды, и всю Вселенную. Он становится не узни­
ком, заключенным внутри вселенской бездны, а ее наипол­
нейшим вместилищем».
Ну и что? При чем тут древность? Каждый из нас спосо­
бен оказаться в похожем эмоциональном настрое, глядя на
звездное небо. Это же состояние нашего духа...
Автору книги почему-то непременно надо убедить нас в
том, что такое «выворачивание» происходит не только в
сознании, а реально... И тогда не менее реальными оказы­
ваются мифологические, в первую очередь христианские,
представления о Вселенной. Библейская метафора стано­
вится обозначением того же самого, что несет в себе общая
теория относительности Эйнштейна. А в адрес инако­
мыслящих (по сравнению с этой точкой зрения) наносится
один удар за другим...
Вот какую автор рисует идиллическую картину (для
доньютоновской эпохи): «Рождество виделось поэтам как
бы магическим переодеванием. Само небо становилось
как бы сброшенной кожей вселенского человека, а его
телесная нагота затмевала сияние всего мироздания...»
Далее: «Если «царь небесный» предстоял наг, то царь
земной, наоборот, облачался в звездные ризы — «одеялся
светом». Он надевал на себя корону, усыпанную драгоцен­
ными камнями, символизирующую звездный купол, усыпан­
ный звездами, и он держал в своих руках — державу и ски­
петр — луну и солнце».
Далее: «Ярчайший образ такой человекоподобной Все­
339

ленной и такого вселенского тела запечатлен в архитектуре
древнерусского храма. Здесь купол символизировал неви­
димое небо, а нижняя часть — землю; вся служба в песнопе­
ниях и действии повторяла космогоническую историю сотво­
рения мира и человека».
Опять-таки: ну и что? Это же — миф!
Для К. Кедрова это больше, чем миф. Хотя он однажды
и называет нарисованную им же самим картину «иллюзор­
ной», выделяя — в противовес ей — в отдельное понятие
«реальную звездную бесконечность», но далее тем не менее
целиком и полностью сосредоточивается на развенчании
идеи реальной бесконечности (а не иллюзорной).
К. Кедров изобличает: «Смотрите, вот она, звездная
бездна, окружающая человека:
Открылась бездна, звезд полна;
Звездам числа нет, бездне дна...»

Это о восторженных стихах Ломоносова о Вселенной.
И продолжает: «Что было делать в этой бесконечности
человеку? Она рождала и восторг, и смятение»1. И в под­
тверждение смятения приведены следующие строки Дер­
жавина:
Так я, в сей бездне погружен,
Теряюсь, мысльми утомлен!

Как видим, и стихи Ломоносова, и стихи Державина
оказались наполнены комментатором тем смыслом, какой
в них не заложен. При чем тут «смятение», если речь идет
о неотступности раздумий над необъятностью бытия?
Дальше автор опять цитирует Державина:
Я связь миров, повсюду сущих,
Я крайня степень вещества;
Я средоточие живущих,
Черта начальна божества...

Но, по сути дела, полемизирует с этими строками другой
цитатой — предсмертными стихами того же поэта, в которых
(без всякого противоречия ранее выраженному!) говорится
о том, что ничто на свете солнечном и звездном не бес­
смертно.
Резюме К. Кедрова тут такое: «Зияющее «жерло веч­
1 Здесь и далее в цитатах, за исключением оговоренных случаев,
курсив мой.— Г. К.

340

ности», пожирающее человека,— вот что увидел поэт в окру­
жающем его мировом пространстве». И добавлено нечто
невероятное: «Теперь сама Гея — природа — стала пожирательницей своих детей». Откуда же это следует?!
И что, собственно, означает собой это авторское раздра­
жение? К. Кедрова, оказывается, беспокоит больше всего то,
как трактуется бесконечность с позиций ньютоновского
представления о мире, а не какова она на самом деле.
Он пишет о космическом содержании произведений
гениальных русских поэтов XIX века: «Все та же пылаю­
щая бездна звезд... но теперь она рождает другие образы.
Пусть это не Кронос, пожирающий своих сыновей, а пуш­
кинская (?!) равнодушная природа — природа-мать, но
мать, равнодушная к своим детям».
Что же плохого в образе «равнодушной природы»? А то,
что природа «не богородица — матерь мира, о которой пе­
лось, что чрево ее пространнее небес. Это не заступница,
спускающаяся в ад, чтобы облегчить муки грешников в
«хождении по мукам». Эго равнодушная, чуждая человеку
(?!) космическая природа...» И далее: «Да, это ньютонов­
ская бесконечная бездна, простирающаяся вглубь и вширь
периодически, однообразно и монотонно. Это ньютоновское
бесконечное пространство, пожирающее миры и дела
людей»,— вновь и вновь давит на один пункт К. Кедров.
Подобное, между прочим, не может не вызвать у нас
любопытства. Особенно у читателей, которые изучают кос­
мологию не только и не столько по мифам.
Читаем далее. «Здесь (у последователей Ломоносова,
Державина, Пушкина, также и Лермонтова, Тютчева, Фета
и др.— Г. К.) царил однообразный безжизненный космос,
и порой казалось человеку XIX века — «его же царствию
не будет конца». Но коней, этому царствию наступил в XX
столетии».
И что же это за «конец»? В каком смысле он наступил?
В том ли, что опять возобладал образ богородицы, а пла­
нетарий — долой, или все-таки в том только, что космология
Ньютона действительно оказалась в чем-то важном невер­
ной?
Побочный еще вопрос: ладно, пусть космология Ньюто­
на, как полагает К. Кедров, неверна,— разве это хоть как-то
возвращает человечество к тому, чтобы оно вновь стало
принимать мифы именно за реальность, как то было свой­
ственно средневековому и более раннему сознанию? Разве
открытия в естествознании, начиная с конца XIX века и по
341

конец XX века, в самом деле имели своим предназначением
лишь то, чтобы подтвердить мысль Н. А. Морозова, будто
Библия — это изображение событий, «реально происходив­
ших на небе»?
Сначала, впрочем, вот о Чем. Что же, собственно, отверг­
ла собой так много надежд породившая у К. Кедрова общая
теория относительности Эйнштейна, что она в самом деле
отбросила из учения Ньютона? Как конкретно пишет об
этом К. Кедров?
Вот его слова в работе «Космический миф и литература»:
«Оказалось, что нет этой бесконечной бездны...» Впрочем,
поскольку наша Вселенная (Метагалактика) действительно
конечна (в смысле, что ' она — как всё вообще — почти
нулевая величина, по сравнению с бесконечностью), по­
стольку К. Кедров, может, и прав, утверждая, что нет беско­
нечной «бездны»?
Но К. Кедров пишет и такое:
«Осклизлая и мрачная бездна, наполненная бесконечной
жизнью, сотворена рационалистическими кошмарами XIX
столетия. Считалось, что это и есть последнее слово науки.
И как бы ни был наивен сей предрассудок века, он был».
Запомним: бесконечность — предрассудок...
Подобное повторяется К. Кедровым не один раз —
вперемежку с его заявлениями о том, что он вовсе не отри­
цает материалистической концепции Космоса...
Идет его борение за идею, согласно которой в мирозда­
нии может быть только то, что соответствует факту суще­
ствования земного человека, а вернее — метакоду, сформу­
лированному К. Кедровым.
Получается, по К. Кедрову, что Эйнштейн не только
сформулировал взгляд, согласно коему все связи и взаимо­
действия в мире относительны, а якобы доказал конечность
космоса...
Ничего себе масштаб? Только так ли это?
Но послушаем далее:
«Оказалось,— пишет К. Кедров,— нет абсолютного
пространства и абсолютного времени. Оказалось, мир не так
прямолинеен и две параллельные могут пересекаться...»
Автор словно бы пропустил мимо ушей как раз то, что
писал сам Эйнштейн. А писал Эйнштейн о мучившем его
коренном недостатке своей теории относительности: «Ее
нельзя вывести из микроструктуры бытия...» Такова была
забота Эйнштейна.
Иными словами, отвергая многое в Ньютоне, эта теория
342

ровным счетом ничего не могла объяснить в жизни «мик­
роструктур». В конце увидим, что дело и не только в
этом.
Трудно понять, почему К. Кедров всерьез связывает
с бесконечностью ньютоновского космоса чуть ли не все
беды мифологического (особенно религиозного) сознания.
Он пишет: «Дело в том, что XVIII век, изгнавший из Все­
ленной восседавшего на облацех Саваофа, разрушив семь
хрустальных сфер и погасив звездные лампады, оказался
опустошенной Вселенной, в чем-то вроде свидригайловской
баньки с пауками. Никого, кроме человека, нет в этом космо­
се. Поначалу этот человек восторженно любовался сияю­
щими и звездными глубинами, как Ломоносов и позднее
Державин, но мысль, что «и солнцы ею потушатся», уже
подтачивала сознание. Даже этот великолепный мир погас­
нет, даже Земля остынет».
«Никого, кроме человека, нет в этом космосе...» А кто,
собственно, должен быть там, «кроме человека»? Саваоф?
К. Кедров бьет в ту точку, что если, кроме человека, в космо­
се — никого, то, значит, в этом и весь ужас. Но ведь при
«выворачивании» человека в космос и обратно, о чем так
много пишет К. Кедров, разве в космосе наблюдался какойлибо еще другой разум, кроме человеческого? Из анализи­
руемой статьи ясно, что К. Кедров не допускает возмож­
ности существования в космосе иного разума, кроме чело­
веческого (если, конечно, он не воспринимает Саваофа как
реальность...).
2
Разумеется, впрямую у К. Кедрова речь не идет о том,
чтобы бог именно «восседал на облацех». Радость — правда,
минимальная — тут вот какая:
«В 1836 году Тютчев создал изумительный образ слия­
ния космоса с человеком:
Час тоски невыразимой!..
Все во мне и я во всем!..»

Но дело-то тем не менее все же явно в том, что и христи­
анство, и вообще мифология рассматриваются в работе
К. Кедрова как «идеальная модель» именно слияния чело­
века с космосом. Тут он, весь гвоздь!
«Человек и вселенная,— читаем в книге К. Кедрова,—
взаимно проникают друг в друга, как верхняя и нижняя
343

половина песочных часов...» Или: «Если взглянуть на нас с
другой стороны воображаемой зодиакальной сферы Паска­
ля, Борхеса, Белого глазами обитателей космоса, каждый
будет выглядеть как вселенная, наполненная солнцами,
звездами, галактиками... Теория «вывернутого чулка»
заставляет работать воображение, выявляя в сознании та­
кую модель человека-космоса, космоса-человека».
Концепция единства Человека и Космоса К. Кедрова
проясняется тут полностью: Человек и Космос — две
ипостаси одного и того же. Своего рода гигантский перевер­
тыш. Человек — одухотворенный Космос, а Космос — оду­
хотворенный человек. Вне одухотворенности нет ни того, ни
другого, ни — в особенности — единого...
Есть и еще одна, видимо, тоже задушевная идея у К. Кед­
рова. Она мною затрагивалась ранее. Это — стремление
непременно обособить земной мир от «бездны», от беско­
нечности, а с ним — отождествить понятие космоса. Очело­
вечивание Космоса в данном случае совпадает с пределами
совокупной жизнедеятельности Человека.
Секрета тут нет. Все та же «сверхзадача»: привести
рассмотрение системы «человек-космос» к непременно
замкнутому кругу, который можно было бы объять, утеп­
лить, отогреть (чуть ли не на ладонях)...
Взглянем, впрочем, еще на один способ доказательства
именно этой же идеи К. Кедровым. Наглядность тут пора­
зительная.
В статье «Космический миф и литература» он привел
следующее место из «Стихотворений в прозе» И. С. Турге­
нева с рожденным фантазией писателя образом Природы,
которая говорит железным голосом:
«— Все твари мои дети,— промолвила она,— и я одина­
ково о них забочусь — и одинаково их истребляю... Я тебе
дала жизнь — я ее отниму, и дам другим, червям или
людям... мне все равно... А ты пока защищайся — и не
мешай мне».
«Мне все равно...»
Великолепное, в духе спинозовского пантеизма, понима­
ние мироздания. К. Кедров с этим не согласен. Он даже
считает, что это тургеневское изложение не отражает сокро­
венного взгляда писателя. Оно якобы ошибочно. Вот как
наш автор выручает Тургенева: «Воздадим же должное
писателю: посреди этой бездны он набрел и на огонек
«Бежина луга», и на избушку, где пылают огнем чистой
любви и веры «живые мощи», и на светящиеся окна усадьбы,
344

где Лиза задумчиво устремляет свой взор навстречу пению
соловья».
А потом вдруг заключение автора книги: «Если космос
такой ледяной, безжизненный и пустой, не лучше ли отвер­
нуться от него, как от несуществующего, сделать вид, что
его просто нет. Его и правда нет, как показала научная
мысль XX века, но Тургенев об этом еще не знал».
А К. Кедров, конечно, это знает...
Почему же он так решительно строг, особенно к ученым
доэйнштейновских времен? Опять потому, что они отвергали
мифы, а, по К. Кедрову, мифы — наиболее правильное отра­
жение того, что в прямом смысле происходило и происходит
«на небе». К тому же — и наиболее раннее.
При этом ссылка делается на А. Лосева, С. Аверинцева
и А. Гуревича. Но им-то К. Кедров, как сейчас увидим, и
попался в несложную логическую ловушку... Сначала —
маслом по сердцу — А. Гуревич пишет вот что: «Мы ничего
не поймем в средневековой культуре, если ограничимся
соображением, что в ту эпоху царили невежество и мрако­
бесие, поскольку все верили в бога,— ведь без этой «гипо­
тезы», являвшейся для средневекового человека вовсе не
гипотезой, а постулатом, настоятельной потребностью всего
его видения мира и нравственного сознания, он был неспо­
собен объяснить мир и ориентироваться в нем. Ошибочное
с нашей точки зрения не было ошибочным для людей
средневековья, это была высшая истина, вокруг которой
группировались все их представления и идеи, с которой были
соотнесены все их культурные и общественные ценности»1.
Это так. Но истиной это представлялось только и только
для людей того времени! На мой взгляд, К. Кедров делает
чрезмерно далеко идущие выводы из А. Эйнштейна и
Г. Минковского относительно четырехмерности осмысляе­
мого ими пространства, пытаясь извлечь из общей теории
относительности доказательство «идеальной точности» отра­
жения действительности в религиозных мифах: наукой
выяснено, что в прошлом люди не воспринимали не только
четырехмерности (по крайней мере в искусстве), но и трех­
мерности...
Поглядим-ка, как о знакомых нам аспектах говорится
в изданной в наши дни «Настольной книге священнослу­
жителя: (М., 1983):
«Церковный символ — это не «условный знак» того, что
1 Гуревич А. Категории средневековой эстетики. М., 1972, с. 7.
345

он изображает. Церковный символ таинственно содержит
в себе то, что он изображает».
Итак, перед нами сверхважное обстоятельство: только в
нынешнем (причем — научном) сознании мифология —
это система особого рода символов, метафор и т. д. Для
людей же, которые когда-то создавали и создают мифы, они
были полнейшей реальностью. Если этого не видеть, то и
получается: мифология даже в наше время, по «точности»
соответствия ее действительности, якобы равна Достиже­
ниям современного естествознания...
В связи с этим посмотрим и на такой фрагмент книги
К. Кедрова: «Предполагал ли Фет, что там, «где в простран­
стве затерялось время», как раз и таится четвертая, про­
странственно-временная координата Эйнштейна — Минков­
ского, положившая научный предел для ужасающе зримой
смерти в его стихотворении «Никогда»?»
К. Кедров отвечает на свой же вопрос:
«Конечно, не предполагал. Но позднее, в том же (1879)
году, он создает удивительное стихотворение, где человек
становится вместилищем всей неумирающей и вечной
Вселенной».
Вот любопытно-то: каким же это способом «простран­
ственно-временная координата Эйнштейна — Минковского»
кладет предел «для ужасающе зримой смерти»?
Где же она была, до появления Эйнштейна и Минков­
ского, эта координата, когда гибли (ежесекундно и теперь
гибнут) не только люди и любые твари, но и звезды и звезд­
ные системы?
Только в видимом нами пространстве Метагалактики
(с помощью современных приборов), как высчитали спе­
циалисты, знающие свое дело, пожалуй, не хуже, чем его
знали Эйнштейн и Минковский, ежегодно появляется до
десяти новых солнц (в том числе одно с планетами) и приб­
лизительно столько же со всей неизбежностью заканчивает
свое существование... Процесс развития необратим!
Многое разъясняется в цитируемом в книге К. Кедрова
стихотворении Фета «Не тем, господь, могуч, непости­
жим...» (см. с. 110).
Но что там, собственно, комментировать? Ясно, что у
Фета христианская концепция... Кому, действительно, не
хочется бессмертия? Кто не страшится смерти? Все хотят
и страшатся. Ненормально не бояться ее.
Но, повторяю, именно эту, в высшей степени успо­
каивающую концепцию К. Кедров отождествляет по ее
346

смыслу с великими научными открытиями XX века...
Плохо ли, если бы делалось это доказательно? Однако
доказательства ограничиваются таким вот, неубедительным
для меня ходом мысли:
«Чем принципиально отличается эта-новая (Эйнштейна
и Достоевского.— Г. К.) Вселенная от Вселенной Ньютона,
Державина, Лермонтова, Тютчева?»
Ответ: «Звездная угасающая и загорающаяся бездна,
темная ледяная пустыня, мертвый кремнистый путь — это
все, что мог увидеть в телескоп человеческий взор. Вселен­
ная Лобачевского, Достоевского и Эйнштейна не исчерпы­
вается видимым. В ней под видимой оболочкой подразуме­
вается еще то, что невозможно увидеть глазом, ну хотя бы
искривленное пространство, четвертое измерение, две пере­
секающиеся, параллельные прямые».
Вот она в чем, привлекательность: «искривленное про­
странство»...
Долго мне лично было непонятно, зачем потребовалось
К. Кедрову ставшее навязчивым четвертое измерение в ра­
боте, которая, в сущности, о мифах? Никакой идеи о беско­
нечности оно ведь не опровергает. Четвертое измерение —
всего лишь время. Время наконец стало рассматриваться
неразрывно с трехмерностью пространства. Но автор книги
упорно втискивает в словосочетание «четвертое измерение»
иной смысл:
«Четырехмерный космос уже мерцал и переливался
невидимыми гранями перед глазами Достоевского, хотя и не
существовало математических формул Минковского и
Эйнштейна, дающих описание этого мира. И здесь произо­
шел один из выдающихся парадоксов времени: новый образ
космоса у Достоевского и Лобачевского оказался чрезвы­
чайно близок к образу Вселенной (смотрите! смотрите! —
Г. К.) Дионисия, Андрея Рублева и погибшего в земляной
яме огнесловца Аввакума».
Далее же говорится:
«Эта близость заключается в том, что и для Аввакума
и для Лобачевского за пределами видимой Вселенной
простирался другой мир, принципиально незримый мир
иных измерений».
Это, конечно, еще один парадокс: К. Кедров пытается
вернуть средневековым представлениям о мире незыблемый
когда-то авторитет истины...
Пусть это вызвано вполне понятной увлеченностью
автора. Но делается, в сущности, перескок от весьма инте­
347

ресных анализов к спорным утверждениям о структуре
мироздания.
«Обретением невидимого мира — вот чем была геомет­
рия Лобачевского для Достоевского...»
Для Достоевского пусть так. А далее К. Кедров пишет:
«Но ведь это тот же самый, утраченный ранее образ Вселен­
ной...»
В чем дело?Отстаивается та же навязчивая идея: верный
образ Вселенной — тот образ ее, который создан во времена
Андрея Рублева.
Как же представляли себе «слияние человека с космо­
сом», в частности, Андрей Рублев и «огнесловец» Аввакум?
Дионисий Ареопагит говорил о христианском симво­
лизме, что последний призван «озарить всю природу чело­
веческую светом Божественных истин, сообразно с ее дели­
мостью и вместе неделимостью». Ибо «надлежало бесстраст­
ную душу вознести к простому и внутреннему созерцанию
Боговидных образов и страстное тело врачевать и возводить
к Богу по законам телесности, то есть посредством пре­
дустановленных, преобразовательных символов, которые
были бы сообразны с понятиями души и в то же время
соответствовали истинам неприкровенного богословия».
Не знаю, как свое отношение к проблеме человека
и космоса выражал в словах Андрей Рублев, но в творчестве
он стоял на позициях, близких Дионисию Ареопагиту.
Саваоф, «восседающий на облацех», для него не был
мифом, как и содержание его «Троицы». То, что понимание
А. Рублевым проблемы космоса и человека не выходило за
пределы христианской религии, видно и из такого докумен­
та. В 1551 году собор, созванный для решения вопросов,
связанных с иконописью, постановил: «Писать живописцам
иконы с древних образцов, как греческие (византийские.—
Г. К. ) живописцы писали и как писал Андрей Рублев и про­
чие пресловущие живописцы».
Что же касается несомненно великого духом Аввакума —
третьего в ряду тех, кого К. Кедров называет предтечами
Эйнштейна по пониманию ими строения Вселенной, то вот
оно, им же самим выраженное ощущение слиянности его с
космосом. Кстати, эти же слова процитированы автором
книги.
«...B нощи вторыя недели, против пятка, распространил­
ся язык мой и бысть велик зело, потом и зубы быша велики,
а се и руки быша и ноги велики, потом и весь широк и прост­
ранен под небесем по всей земли распространился, а потом
348

Бог вместил в меня и небо, и землю, и всю тварь... Так добро
и любезно на земле лежати и светом одеянну и небом прикрыту быти...»
Вот, собственно, и вся его космология...
В чем же, скажите на милость, подобный образ Вселен­
ной (каким он неодинаково виделся Дионисию, Андрею
Рублеву и Аввакуму), в чем же он «близок», да и «чрезвы­
чайно», образу Вселенной, которьій возникает на основе
теории Эйнштейна и Минковского?
Тут-то следует еще один знаменательный вывод К. Кед­
рова: «Достоевский... проник в самую суть трагедии рацио­
налистического сознания русской интеллигенции XIX века.
Дело в том, что XVIII век, изгнавший из Вселенной вос­
седавшего на облацех Саваофа, разрушив семь хрустальных
сфер и погасив звездные лампады, оказался в опустошенной
Вселенной, в чем-то вроде свидригайловской баньки с
пауками».
Достоевский, действительно, близок Дионисию, Андрею
Рублеву и Аввакуму. Но тоже, впрочем, не тем, что в чем-то,
возможно, и предвосхитил Эйнштейна и Минковского,
а именно тем, что был, как и первые трое, глубоко верующим
человеком, причем в ту эпоху, когда сама по себе эта вера
могла существовать уже только на основе каждый раз сугубо
индивидуального ее обоснования, то есть на основе более или
менее убедительного подновления религиозной мифологии.
Не забудем: К. Кедров выдвигает, в сущности, лишь
один довод: «И для Аввакума и для Лобачевского за пре­
делами видимой Вселенной простирался другой мир, прин­
ципиально незримый мир иных измерений».
В том-то и дело: если не раскрывается сущность того,
что же, собственно, понимается под тем или иным измере­
нием, а также под словами «зримый» или «незримый» и т. д.,
то каждое такое слово становится в употреблении автора
чем-то вроде дышла («куда повернешь, туда и вышло»).
В связи с этим посмотрим, как легко и просто эйнштей­
новская «релятивистская терминология» вводится в бого­
словский лексикон. В цитированной мною ранее «Настоль­
ной книге священнослужителя» читаем:
«В православном сознании гармонично единство неви­
димого и видимого, небесного и земного: и то и другое суть
разные образы тварного бытия, предназначенные и пред­
расположенные к благодатному единению с Богом и друг
с другом, и Бог присутствует в каждом из них и во всем, не
смешиваясь ни с чем».
349

Дальше же и совсем все говорится словно в согласии
с концепцией К. Кедрова (о взаимном «выворачивании»):
«Небесное и земное, то есть и то, что вне времени, и то,
что имеет время, сосуществуют, проникая одно в другое,
восполняя друг друга, но не сливаясь, не переставая быть
отличными друг от друга областями бытия».
Похоже ли это (внешне, конечно) на рассуждения совре­
менной науки о том, что земное взаимодействует с косми­
ческим? Безусловно! Только — до тех пор, пока не раскры­
вается точный смысл религиозных и научных взглядов.
Как только начинаем его раскрывать — становится нагляд­
ной прямая противоположность этих трактовок.
Ну и еще вот суждения, сходные с тем, что отстаивает
К. Кедров, исключительное значение придающий «четвер­
той координате», конституированной Эйнштейном и Мин­
ковским в качестве единства пространства-времени. В наз­
ванном выше источнике читаем:
«Самым значительным по своеобразному решению мо­
ментом в иконописи является проблема «пространства-в ре­
мени». При первом же взгляде на древнюю икону бросается
в глаза, что иконописец, изображая святые лики и священ­
ные события, не руководствуется законами классической (то
есть евклидовой}—Г. К.) геометрии. Он сознательно
отказывается от привычной нам прямой перспективы и стро­
ит изображение согласно так называемой «обратной перспек­
тиве», выражая с ее помощью мир высшей духовной реаль­
ности. Иконописец в отличие от светского художника не
ставит себя мысленно в отчужденную позицию стороннего
наблюдателя, но, наоборот, помещает себя как бы внутрь
изображаемого пространства и изображает на плоскости
доски мир, который открывается его взору со всех четырех
сторон. Кроме того, он совмещает в один несколько времен­
ных моментов, показывая разноместность и разновремен­
ность изображенных событий при наличии объединяющего
их сверхпространственного и сверхвременного смысла. Мир
иконы предстает перед созерцающим как бы прозрачным,
обращенным к нему всеми своими гранями».
Далее вроде бы речь идет уже совсем в полном «соот­
ветствии» с наличием обнадежившего К. Кедрова «искрив­
ленного пространства» и таких «измерений», которые
находятся вообще за пределами восприятия их нашими
чувствами:
«Обратная перспектива в иконе уводит наш мысленный
взор из мира дольнего в иной мир. Но поскольку этот
350

таинственный мир не доступен нашему чувственному взору,
а лишь мыслим, то зрительное выражение его — мнимо.
Икона есть видимое невидимого, по слову святого Дионисия
Ареопагита. Икона — это окно в горний мир Духа, или,
точнее,— из мира Духа в наш мир. Поэтому мнимость и
деформация иконописного изображения должны пониматься
не как признак ирреальности изображенного, но лишь как
свидетельство его перехода в другую действительность.
Следовательно, мир иконы по-своему реален и конкретен.
Во всем формальном строе иконы наглядно выражены
основные догматические истины христианства и его космоло­
гические идеи».
По правде говоря, меня охватило при чтении всего этого
ощущение, что если бы Эйнштейн и Минковский были по
вероисповеданию православные, то их имена пришлось бы
в приведенных текстах, наверное, назвать...
Право же, процитированные мною суждения современ­
ного православия не отнести к разряду легко опровергаемых.
Под неопределенность, свойственную любому идеализму,
здесь умело подведена «ультрасовременная» терминологи­
ческая основа. И не только терминологическая. Обычно
самое слабое звено в старых христианских текстах —
метафизичность мышления, окостенелость изложения —
тут заменяется, как видим, применением — пусть и внеш­
ним — фигур диалектической логики. Атака на евклидову
геометрию ведется, надо признать, тонко. В «Настольной
книге священнослужителя» находим не только выгодное
для церкви использование открытия Лобачевского о пере­
сечении параллельных в искривленных пространствах, но
и очевидные попытки использовать в религиозных интересах
данные, полученные наукой после Эйнштейна и Минков­
ского. А эти данные свидетельствуют не только о четырех­
мерности бытия, но и о его многомерности.
Но самое важное для нас здесь — в том, что многомер­
ность используется для доказательства опять-таки реаль­
ности того, что на самом деле нереально и потому не может
восприниматься чувствами человека. Вся апелляция здесь
направлена к слепой вере. В приведенных фрагментах это
проглядывает с полной очевидностью. Все ведь действитель­
но сводится к «сверхпространственному и сверхвременному»
смыслу — так это выражено на языке отцов русского
православия.
Борьба-то понятно из-за чего сейчас идет! В наше время
она усложняется больше и больше из-за того, что НТР несет
351

нам одно великое открытие за другим, а каждое из них
расширяет представления людей о сложности всего сущего.
Соблазны найти реальное подтверждение вообще всякой
фантазии в этих обстоятельствах увеличиваются. Как же
тут обойтись без решения самого что ни на есть первого
вопроса бытия — о бессмертии? Причем о бессмертии не
только мира в целом, но и каждой отдельной индивидуаль­
ности...
Материализм — при всем том, что он опирается на
науку,— должен и сам ею быть. Между тем всё новые
и новые открытия в естествознании оказываются всё менее
и менее однозначными даже по их научному истолкованию.
Кроме того, это ныне вопрос вопросов — растет и увели­
чивается разнообразие неожиданных явлений в атмосфере,
на земле, порой даже и в укромных местах человеческого
обитания, не поддающихся земным критериям оценки.
Кое-какие из этих моментов К. Кедров затрагивает.
Но для него важнее доказать существование «невидимого»,
именно «сверхчувственного», «сверхпространственного»,
«сверхвременного» непременно в самой ткани бытия, судь­
бах людей. «Вселенная Лобачевского, Достоевского и
Эйнштейна не исчерпывается видимым»,— отмечал, как
помним, К. Кедров. «Эта Вселенная,— подчеркивает он,—
открывается интеллектуальному, духовному взору чело­
века».
Надо сказать о том, что собой представляет «интеллек­
туальный, духовный взор» человека на Вселенную в том
конкретном контексте, в какой он поставлен К. Кедровым.
Никакие телескопы, микроскопы и вообще точнейшие
приборы такому человеку якобы не помогут. Он все видит
«духовным» оком, своеобразным «третьим глазом». Органы
чувств обычного человека здесь просто перестают быть
источником познания. Вера!
Понятно, было бы грешно в этих обстоятельствах забы­
вать о том, что вера вовсе не всегда — религия (хотя рели­
гия всегда — вера). Вера как таковая — это одна из важ­
нейших и неотъемлемых способностей человеческой души.
Даже без знания человек, как известно, вполне способен
действовать, а без веры (пусть и в фикцию) невозможно
сделать шага.
Поэтому так важно не отождествлять понятия «вера»
и «религия». Любой последовательный материалист верит
в «свое» не менее, чем религиозный человек верит в суще­
ствование бога (и, стало быть, загробного царства).
352

Во всем этом головоломном лабиринте проблем встать
ныне на точку зрения признания реальности мифа — это,
скажу прямо, наряду с прочим вызывает и уважение. Чем?
Хотя бы определенностью выбора. Но здесь требуется
строгое обоснование выношенной концепции.
Мне представляется, что К. Кедров ведет научный и
писательский разговор, когда анализирует мифы как тако­
вые и произведения современной письменной литературы
тоже как таковые. Но когда ход его мысли начинает касаться
чисто философских проблем, многое нуждается в доказа­
тельствах и вызывает у меня сомнение. Как, впрочем,
и в трудах других ученых, так или иначе затрагивающих
сложные мировоззренческие вопросы.
В связи с этим не любопытно ли взглянуть на концепцию
Пьера Тейяра де Шардена, создавшего свое особое направ­
ление в западноевропейской философии?
«Если послушать учеников Маркса,— пишет Тейяр де
Шарден,— то человечеству достаточно накапливать после­
довательные достижения, которые оставляет каждый из нас
после смерти: наши идеи, открытия, творения искусств и
наш пример, чтобы возвыситься и оправдать накапливаемые
на нас ограничения. Не является ли все это нетленное
лучшей частью нашего существа?»1
Наши дела — часть нашего существа...
Если же, мол, это действительно так, то «для универ­
сума... признанного «собирателем и хранителем сознания»,
подобная операция, если бы она ограничилась собиранием
этих посмертных останков, была бы страшным расточитель­
ством»2.
Так близко подходит сказанное к индуизму: «собиратель
и хранитель сознания» — особый «небесный слой»...
Споря с «учениками Маркса», Тейяр де Шарден пишет:
полностью соглашаясь с их «хорошо обоснованным поло­
жением (о бессмертии дел человека, а не души.— Г. К.),
я вынужден также признать, что таким вкладом в общность
мы передаем далеко не самое ценное... Из этого следует
неизбежный вывод, что сосредоточение сознательного уни­
версума было бы немыслимым, если бы одновременно со
всей сознательностью (выделено Тейяром де Шарденом.—
Г. К.)... он не собрал в себе все отдельные сознания».
Речь идет о сконструированном мыслью Тейяра де
’Тейяр
2 Там же.
12 К. Кедров

де

Шарден. Феномен человека. М., 1965, с. 255.

353

Шардена некоем космическом центре под названием «Оме­
га», где и собираются души умерших. Объединяются там
в вечный союз.
«Для того чтобы угрожающая нам неудача превратилась
в успех, чтобы составился заговор человеческих монад, сле­
дует, продолжая наше знание до его последних пределов —
и этого достаточно, согласиться и признать реальность суще­
ствования и свечения уже в данный момент этого загадочно­
го центра наших центров, названного мною «Омегой»,
который необходим не только для гарантии какого-то смут­
ного существования в грядущем или смыкания и равновесия
пространства-времени» ,— так развивается мысль ученого
(вместе с Пэй Вэньчжуном и Дэвидсоном Блэком Тейяр де
Шарден открыл в 1929 году синантропа).
И тут опять таинственно трактуемое четвертое измерение
(«пространство-время»)! Идет поиск прибежища для
наивысшей духовности...
Любопытно, что в этот духовный космический (Тейяр де
Шарден его так и называет— «космический») центр надо,
по Тейяру, поверить, а это вовсе не то, что он действует
реально... В сущности, это точно так, как и Аввакуму
показалось, что он слился со всей Вселенной и что она раст­
ворилась в нем... Вот оно — космическое выворачивание
К. Кедрова!
Тейяр открыто заявлял: «Т рансцендентальность» (вы­
ход за пределы земного) — вот один из атрибутов Омеги2.
Это выход и за пределы материального.
Читаем далее: «В противовес внешним видимостям, из
которых исходят, великое устойчивое находится не внизу,
в инфраэлементарном, а вверху, в ультрасинтетическом...
Мир... наперекор вероятному тяготеет «к божественному
очагу духа...» У животного внутреннее со смертью поглоща­
ется внешним. «У человека оно ускользает и освобождается».
Значит, освобождается от тела душа. «Гоминизируется сама
смерть!»3 То есть она приобретает высшие формы жизни
бессмертного человека...
Наконец: «Таким образом, начиная с крупинок мысли,
составляющих настоящие и неразрушимые атомы его ткани,
универсум, вполне определимый по своей равнодействую­
щей, воздвигается над нашими головами в направлении,
1 Тейяр де Шарден. Феномен человека, с. 262.
2 Там же, с. 265.
3 Там же, с. 266.

354

обратном исчезающей материи, как универсум — собиратель
и хранитель не механической энергии, как мы полагали, а
личностей. Одна за другой, как непрерывное испарение,
высвобождаются вокруг нас «души», унося вверх свою не­
передаваемую ношу сознания. Одна за другой и, однако,
ничуть не отдельно. Ибо для каждой из них имеется, по
самой природе Омеги, лишь одна возможная точка оконча­
тельного обнаружения — та, в которой под синтезирую­
щим действием персонализирующего единения, углубляя в
себе свои элементы, одновременно углубляясь в себя,
ноосфера коллективно достигает своей точки конвергенции
в «конце света»1.
Вот и слово сказано — «ноосфера»... Стало быть, но­
осфера переходит из формы земной духовности в форму
духовности небесной. Это й есть «тонкий», «невидимый
мир», который, как и по логике К. Кедрова,— оказывается,
тоже координата, в сущности, «искривленного» бытия,
видимая исключительно «духовному взору»... Фактически
же это и не трансцендентальность, а трансцендентность.
Вместе же с тем в обратном направлении, согласно Тейя­
ру де Шардену, «по неустранимым причинам однород­
ности и стройности волокна космогенеза должны быть
продолжены в нас глубже, чем до тела и костей»2.
Своеобразное «взаимовыворачивание» видим и тут!
Чтобы открыть дорогу для дальнейшего анализа, хотел
бы обратить внимание читателя (К. Кедрова тоже) на
неодинаковость смысла термина «ноосфера» в употребле­
нии его П. Тейяром де Шарденом и В. И. Вернадским.
В. И. Вернадский писал: «Ноосфера есть новое геоло­
гическое явление на нашей планете. В ней впервые человек
становится крупнейшей геологической силой...
Ноосфера — последнее из многих состояний эволюции
биосферы в геологической истории — состояние наших дней.
Ход этого процесса только начинает нам выясняться из
изучения ее геологического прошлого в некоторых своих
аспектах». Далее: «Идеалы нашей демократии идут в унисон
со стихийным геологическим процессом, с законами при­
роды, отвечают ноосфере»3.
В. И. Вернадский не касался Космоса. Но относитель­
1 Тейяр де Шарден. Феномен человека, с. 266—267.
2 Там же, с. 216.
3 Цит. по кн.: Гумилевский Л. Вернадский. М., 1967, с. 235,

236.

12*

355

но Земли все ясно: он иф^разумевал под земной ноосферой
«крупнейшую геологическую силу». Ценно, что великий
ученый выводил этот вопрос не на уровни идеалисти­
ческой гоминизации, как у Тейяра де Шардена, а на
уровни, в сущности, коммунистического гуманизма. Впро­
чем, к ноосфере Вернадского придется потом вернуться.
В отличие от Вернадского Тейяр де Шарден пишет:
«Только одно название в состоянии выразить этот великий
феномен — ноосфера... она действительно новый покров,
«мыслящий пласт», который, зародившись в конце третич­
ного периода, разворачивается с тех пор над миром расте­
ний и животных — вне биосферы и над ней»1. Затем:
«Какой бы тонкой и зернистой ни была эта первая пленка
ноосферы, она... уже сомкнулась, окружив Землю»2.
Таким образом, у Вернадского ноосфера — прежде всего
геологическая, земная сила (по влиянию ее на всю осталь­
ную эволюцию Земли), а у Тейяра де Шардена — это
«чистая» духовность, вознесшаяся над всем материальным
миром в качестве средоточия бессмертного индивидуаль­
ного человеческого (совокупного) сознания, образующего
«невидимый мир». Причем любопытно, что философ наде­
лил всю материю сознанием как ее внутренним свойст­
вом... Тогда ему осталось только довести развитие этого
сознания — через все виды эволюции — до еще одного ва­
рианта царства божия «на облацех»... Он это и сделал.
Кстати, о том, кто первый из них сказал слово «ноо­
сфера».
В. И. Вернадский: «Приняв установленную мною биогео­
химическую основу биосферы за исходное, французский
математик и философ-бергсонианец Е. Ле Руа в своих
лекциях в Коллеж де Франс в Париже ввел в 1927 году
понятие «ноосферы» как современной стадии, геологически
переживаемой биосферой. Он подчеркивал при этом, что он
пришел к такому представлению вместе со своим другом,
крупнейшим геологом и палеонтологом Тейяром де Шарде­
ном, работающим теперь в Китае»3.
Получается, не тот, не другой, а третий... Ясно, прав­
да, что само по себе обоснование сферы действия и роли
разума как планетарного явления дано ранее В. И. Вернад­

1 Тейяр де Шарден. Феномен человека, с. 181.
2 Там же, с. 204.
3 Цит. по кн.: Гумилевский Л. Вернадский, с. 234—235.

356

ским. П. Тейяр де Шарден создал идеалистический ва­
риант учения об этом. Были и у Вернадского мощные
предшественники. Об этом тоже будет сказано ниже.

3

Хотя К. Кедров и не затрагивает напрямую вопрос
об идеализме и материализме, материал, к которому он
обращается, что называется, говорит сам за себя. Спор о
неевклидовой геометрии Лобачевского Ивана Карамазова с
Алешей, по справедливому утверждению К. Кедрова, есть
не что иное, как «космологическая борьба двух мировоз­
зрений».
В космологии, ныне отпочковавшейся в самостоятельную
науку, в сущности, как и в философии, всегда противо­
борствовали эти «два мировоззрения»: материалистическое
и идеалистическое. Основной вопрос, вокруг которого идет
между ними извечная битва, известен любому из тех, кто
в своем образовании пошел дальше первого курса вуза.
В связи с выходом землян в Космос к известному философ­
скому вопросу о первичности или вторичности материи
или сознания прибавился дополнительный аспект: признает­
ся или отрицается бесконечность Вселенной и, следователь­
но, признается или отрицается множественность населенных
разумными существами миров?
Между тем Кедров — вольно или невольно — стремит­
ся вселить читателю сомнение насчет идеи бесконечности.
Впрочем, какое тут сомнение? Он же непререкаемо
заявил (от имени Эйнштейна): «Нет этой бесконечной
бездны...»
К. Кедров пишет о Кощеевом ларце как об «идеальной
модели» «черных дыр» и т. д. Так вот и тут (скажу ради
красного словца) ларчик тоже ведь просто открывался...
«Пульсирующая» Вселенная, о которой напоминает К. Кед­
ров,— не.. модель конечного. «Разбегающаяся» и «раз­
летающаяся» Вселенная Фридмана — Леметра, о чем сейчас
пишут (и спорят!) астрофизики,— это движение материи
от сверхплотного ее состояния («черная дыра») — в резуль­
тате сингулярности, «взрыва» этой сверхплотной массы —
к разреженности, когда нарушаются все ранее незыблемые
структуры. Затем данное движение идет обратно,— идет,
однако, в результате иного «взрыва», называемого коллап­
сом. Этот «взрыв» возвращает (после сингулярности через
огромное количество миллиардов лет) Вселенную к состоя­
357

нию первоначальной ее сверхплотности, то есть превращает
ее опять в «черную дыру». Отсюда — самая крупномасштаб­
ная из всех метафора: «пульсирующая» Вселенная. Об
этом еще поговорим позже.
К. Кедров, между прочим, и этот процесс может истол­
ковать (и истолковывает!) как «взаимовыворачивание».
Такая «модель» понравилась К. Кедрову ясно почему:
потому, что, согласно этой модели, Вселенная, оказывается,
конечна... И в пространстве, и во времени. «Нет абсолю­
тов!»— радуется К. Кедров. А тут еще,будто специально
для данного случая, некоторые астрофизики подбросили
идею, что Вселенная возникает даже и не из какой-то,
пусть сверхплотной, массы («черной дыры»), а просто из
точки, из «первоатома» (кое-кто считает, и из ничего...).
Появилась вроде бы и в самом деле «новая» модель сотво­
рения мира! Получается: наука открыла, что мир, по край­
ней мере во времени, не бесконечен... Не может же быть,
рассуждают адепты данной концепции, чтобы этакая разме­
ренная ритмичность, этакий строгий «порядок» в Космо­
се существовали без стоящей над всем этим разумной
воли...
Ну а что дальше, за пределами этого гигантски «пуль­
сирующего» царствия? Об этом думает не каждый.
Далее нам придется анализировать и в целом материа­
листическую «модель» мироздания, но и тут нельзя не ска­
зать самое необходимое.
Прежде всего — о материалистической концепции Кос­
моса.
К. Кедров считает, насколько это можно понять из его
книги, что материалистическая концепция сводится к прос­
тому и никого ни в чем не убеждающему утверждению,
что «бога нет» и что род людской «один-одинешенек»
затерян в безбрежности звездного пространства. Благо
для этого на подмогу подоспела уязвимая в философском
аспекте концепция члена-корреспондента Академии наук
СССР И. С. Шкловского об «уникальности» земной циви­
лизации.
В самом деле, давайте разберемся. К. Кедров пишет:
«Человек и Космос лицом к лицу, как две равноправные
высокоорганизованные системы. Таков взгляд сегодняшней
литературы на человека».
Даже вот так: взгляд не менее как сегодняшней лите­
ратуры...
Интересно? Но не соответствует же действительности.
358

О равноправии названных систем говорить здесь не при­
ходится: не правовой это вопрос.
Вопрос и в самом деле был бы поставлен убедительно,
если бы К. Кедров рассматривал человека в качестве
вселенского существа, выступающего в диалектической паре
Космос — Разум, где как Космос, так и Разум беско­
нечны во времени и в пространстве, подчинены единым
законам развития. У К. Кедрова это выглядит несколько
по-иному. Стоит вдуматься в его утверждение: «Я не верю
в уникальность, разумной жизни и разделяю уверенность
Циолковского и Вернадского в существовании инопланетно­
го разума, но готов подписаться под каждой строкой выска­
зывания И. С. Шкловского об уникальности человече­
ского разума, человеческой жизни на Земле».
Пойми, кто может. И все же в этом весь гвоздь! К. Кед­
ров по-прежнему признает лишь конечный Космос. При­
чем — именно человеческий... Для утверждения этой гео­
центрической идеи он и пустился в плавание по океану
самых противоположных научных гипотез и самых разных
ареалов культуры.
Требует сверхзадача. На ней стоит тоже задержать
необходимое внимание.
В самом деле, что все-таки за парадокс: «...разделяю
уверенность Циолковского и Вернадского в существовании
инопланетного разума» — и одновременно: «...готов подпи­
саться под каждой строкой высказывания И. С. Шкловского
Об уникальности человеческого разума, человеческой жизни
на Земле»? Перед нами явно взаимоисключающие утверж­
дения...
Казалось бы, у К. Кедрова есть союзники. Циолков­
ский (Вернадский этой проблемой не занимался) утверж­
дал то, что разум непременно существует и вне Земли,
но он может существовать и не только в виде челове­
ческого разума. Ныне же многие ученые полагают, что в
Космической Бесконечности существует разнообразие вся­
ких разумов. Поэтому второго такого, какой существует
именно у нас на Земле, скорее всего и нет.
И. С. Шкловский довел данный аспект неповтори­
мости нашего человеческого разума во Вселенной до почти
полной категорической завершенности:
он попы­
тался обосновать неповторимость земной цивилизации. А
следовательно,— ее конечность, ее четкую пространственновременную зафиксированность. Чем и понравился К. Кед­
рову!
359

Есть и другие ученые, которые стоят на тех же пози­
циях, что и К. Кедров.
Существует известная концепция, окрепшая на основе
взглядов выдающегося советского математика, академика
А. Н. Колмогорова. В свое время ее поддерживал и
И. С. Шкловский. Потом она была доведена до логиче­
ского ее завершения академиком Н. С. Кардашевым. Соглас­
но ей имеется три типа внеземных цивилизаций. Из
нй^х — высший, 3-й тип — «сверхцивилизации». Это — уже
не естественно развившийся разум, а цивилизации искусст­
венные. Полностью они машинные, распрощавшиеся со
«смертной» биологической тканью у их разумных существ.
Какие же, собственно, перспективы ожидают наших
далеких потомков?
В связи с этим придется вернуться к проблеме мысля­
щих существ, произошедших именно естественным путем.
Тех именно существ, которые представляют собой органич­
ную и притом все же наивысшую ступень всего сущего.
Высказываются с давних пор всякие пророчества о неиз­
бежном «конце человечества» — от собственного ли его не­
разумия или от предполагаемых внезапных ударов пришель­
цев из Космоса.
Чтобы полнее выразить мою концепцию, хотя бы вкратце
рассмотрю гипотезы современных ученых. Как в их взглядах
обстоит с протяженностью существования земной и иных
цивилизаций? Кончаются ли они когда-то, эти очаги разума,
израсходовав заложенный в них природой жизненный за­
пас, или же их ждет опасность погибнуть значительно
раньше — в частности, от руки старших «братьев по разу­
му»?
Это обсуждалось на Бюраканском симпозиуме по вне­
земным цивилизациям (1971 г.). И. С. Шкловский тогда
рисовал модель человечества будущего таким образом:
«Мы приходим... к весьма важному для нас выводу: появле­
ние искусственных разумных существ должно ознаменовать
новый, качественно отличный от предыдущих, этап развития
материи. В частности, нельзя исключить возможность, что
цивилизации искусственных высокоорганизованных разум­
ных существ будут весьма долгоживущими»1.
Или вот: «Очень может быть, например, что с течением
времени само подразделение разумных существ на «естест­
венные» и «искусственные» утратит всякий смысл. Пора­
1 Шкловский И. С. Вселенная, жизнь, разум. М., 1976, с. 320.

360

зительные успехи молекулярной биологии и кибернетики
постепенно приведут к коренному изменению биологиче­
ских характеристик разумных существ путем целесообраз­
ности синтеза «естественных» и «искусственных» организ­
мов и их частей. Подобно тому, как мы сейчас... пользуемся
искусственными протезами (например, зубами), не отделяя
их от своего «я», разумные существа будущего в значи­
тельной, если не в большей, части могут состоять из искус­
ственных элементов. Наконец, в принципе представляется
вполне возможным появление высокоорганизованных, ра­
зумных, самоусовершенствующихся неантропоморф­
ных форм жизни»1.
Таковы умопомрачительные предположения, впервые
высказанные И. С. Шкловским на Бюраканском симпозиу­
ме. Там же они нашли и первых сторонников.
И. С. Шкловский опирается на высокие авторитеты.
Посмотрите на приведенное им заключение академика
А. Н. Колмогорова из книги последнего «Жизнь и мыш­
ление с точки зрения кибернетики» (М., 1961). «Могут
ли машины,— пишет А. Н. Колмогоров,— воспроизводить
себе подобных и может ли в процессе такого самовоспроиз­
ведения происходить прогрессивная эволюция, приводящая
к созданию машин, существенно более совершенных, чем
исходные? Могут ли машины испытывать эмоции? Могут
ли машины хотеть чего-либо и сами ставить новые задачи,
не поставленные перед ними их конструкторами?
Принципиальная возможность полноценных живых су­
ществ, построенных на дискретных (цифровых) меха­
низмах переработки информации и управления, не проти­
воречит (?!) принципам материалистической диалектики»2.
Иными словами: живое существо как таковое не находит­
ся в возможностях только и только природы, а может
(когда-то и должно) создаваться искусственно.
В нынешнем человеке не поддается «протезированию»
главное — мозг. В «неантропоморфных» мыслящих сущест­
вах и мозг, по логике И. С. Шкловского, полностью осво­
бождается от отягощающей его своей скоротечностью биоло­
гической материи. Нет ни смерти, ни рождения. Дух пол­
ностью подчиняет себе неподатливую материю, бывшую
ранее его «проклятием». Не больно духу... И ничего не
жаль... Научны ли эти (замораживающие кровь) прогнозы?
'Шкловский И. С. Вселенная, жизнь, разум, с. 319—320.
2 Цит. по кн.: Шкловский И. С. Вселенная, жизнь, разум,
с. 316.

361

Вне сомнения. А вот этическая сторона проблемы здесь, на
мой взгляд, не учитывается.
Обратные связи Космоса с Землею современных космо­
логов не очень интересуют. Почему-то более всего они
стремятся заглянуть куда-нибудь непременно подальше.
Само по себе это естественно и даже неизбежно, но,
«заглядывая» далеко, не стоило бы делать вида, будто даже
и философия тут не поможет.
Отбрасывание философских концепций стало привыч­
ным делом. Академик Н. С. Кардашев, например, пишет:
«Фактически наиболее распространенной концепцией о вне­
земных цивилизациях является так называемая гипотеза
«земного шовинизма», предполагающая, что мы должны
найти подобных себе... Это положение, совершенно неприем­
лемое, как нам представляется, с точки зрения научного
анализа, к сожалению, еще не изжило себя»1.
Поскольку Н. С. Кардашев оставляет социологические
моменты в стороне, а вместе с тем исходная его точка —
отрицание объективной закономерности появления и разви­
тия цивилизаций гуманоидного, а не иного типа, то он дол­
жен был дать и принципиально другое (по сравнению
с существующими) определение цивилизации. Н. С. Кар­
дашев, действительно, яснее, чем кто-либо, утверждает
множественность существования миров в Космосе.
К чему же пришли в своих рассуждениях А. Н. Кол­
могоров, Н. С. Кардашев, И. С. Шкловский и — в конеч­
ном итоге — автор этой книги К. Кедров? К тому, что чело­
век (вообще гуманоид) не является единственным субъек­
том духовной деятельности (значит, и культуры как тако­
вой). Он может существовать в этом качестве или как
ступень в развитии мыслящей материи вообще, уступив
в соответствующее время свое место в здании материи
более совершенным, но внебиологическим (не только внегуманоидным) существам, или, в лучшем случае,— функ­
ционировать одновременно с ними. Цивилизация как та­
ковая даже и вообще перестает быть связанной с суще­
ствованием белковых тел, а фактически с жизнью. Она
развивается вне обычно понимаемой жизни. Эта новая, «ки­
бернетическая жизнь» не связана с «организмами», отли­
чающимися обменом веществ с природой... Жизнь ли
это?
1 Кардашев Н. С. О стратегии поиска внеземных цивилизаций.—
«Вопросы философии», 1977, № 12, с. 44.
362

Если в конце прошлого — начале нынешнего века физи­
ки, эмпириокритики и эмпириомонисты объявили: «Мате­
рия исчезла!» — то теперь вроде бы она «нашлась». Но —
«исчезает человек». Его место заступает «мыслящее сущест­
во» вне биологии, а не только социологии.
К этой-то концепции и присоединился К. Кедров.
Он не верит «в уникальность разумной жизни» в Космо­
се (так как там она, полагает К. Кедров, может быть
сколько угодно разнообразной — вплоть до искусственно
созданной). Но «готов подписаться под каждой строкой
Шкловского об уникальности человеческого разума, челове­
ческой жизни на Земле».
Вот именно: человеческой жизни... Пусть она создана
кем угодно. Компромисс! Автор книги готов с этим согла­
ситься. Получается: если следовать логике К. Кедрова,
то, во-первых, человек никак не является высшей точкой
всего сущего, даже на Земле, во-вторых, он тем более
выпадает за пределы сколько-нибудь высокой иерархии
разумов в Космической Бесконечности, в-третьих, он — не
хозяин своей глобальной судьбы.
В своих выводах К. Кедров идет дальше называвших ­
ся ранее ученых: они пишут абстрактно о «сверхцивили­
зациях», якобы способных искусственно создавать самые
разнообразные формы жизни в Космосе, а К. Кедров
развивает их мысль до своего логического пункта. Он с
полной уверенностью доводит ход их мысли до такого мето­
дологического значения: если, в принципе, разум в Космосе
не имеет ни пространственных, ни временных ограничений,
то почему уже и теперь (а объективно — во все времена)
он не может существовать в том нефиксируемом виде, как
это подразумевается академиком Н. С. Кардашевым?
Размышляя над мыслями К. Кедрова относительно того,
что мы, земная цивилизация, тоже «кибернетическая систе­
ма», созданная всемогущими силами Космоса, над его ссыл­
ками на К. Э. Циолковского и В. А. Маркова о том, что
идеальная форма разумного существа — сфера (?!), над
концепцией А. Н. Колмогорова, Н. С. Кардашева,
И. С. Шкловского, согласно которой замена естественно
возникшего человечества искусственным неизбежна, а зна­
чит, неизбежно и возникновение одной господствующей
сверхцивилизации во Вселенной, вновь возвращаемся к
вопросу о нравственности самого человеческого познания.
К. Кедров, как видно, «пропустил» в свои светлые пала­
ты идею ни более ни менее, как «кибернетического» бога
363

Колмогорова и Шкловского. Выходит, вовсе необязательно,
чтобы всемогущий был «сверхъестественного» (внематериального) происхождения. Важно, однако, чье-то именно
надчеловеческое всемогущество. Пусть и будет так существо­
вать своя «горняя» иерархия — как возвышение над сугубо
человеческим Космосом («на облацех» — или выше).
Совместились у К. Кедрова и «дворянские гнезда»,
и «святые мощи» И. С. Тургенева, и всеобъемлющая
душа Аввакума, и фантастический мир В. Хлебникова,
и вселенская интимность Б. Ахмадулиной — с некой не­
вообразимой мифологической реальностью «указующего
перста» кибернетической системы (подобно Кроносу, ког­
да приходит время, пожирающей свои же собственные
живые творения).
И тем не менее перед нами работа, пронизанная
единой концепцией, которую нельзя игнорировать. К. Кед­
ров выражает точку зрения немалого слоя интеллиген­
ции — не только писательской, но и научной. Строит свою
работу на благодатном материале мифологии и классиче­
ской литературы. За всем этим видна плюс ко всему подвиж­
ническая подпочва, определяющая пафос исследования.
4

Теперь о «сверхзадаче» К. Кедрова. Ему, конечно, все
равно, какими являются цивилизации в бескрайней Кос­
мической Бесконечности. Он озабочен-то вот чем: земной
человеческий разум один и един со своим особым Космо­
сом. В человека Космос якобы «глядится» и взаимно с ним
«выворачивается». К. Кедров пишет: «Человек и Вселенная
взаимно проникают друг в друга, как верхняя и нижняя
половина песочных часов. Не будет преувеличением сказать,
что у многих современных поэтов отношения между муж­
чиной и женщиной — любовь — в то же время идеальная
модель (модель, а не образ!—Г. К.) отношений между
человеком и Космосом (? —Г. К.)».
К. Кедров пишет о том, что речь у него ведется об
«образе единства человека и Космоса». Но порой он забы­
вает, что об образе ему бы и надо было вести главный
разговор. Он постоянно сбивается на путь доказательства
того, что это все-таки не образ, а реальность.
Послушайте: «Мы смотрим на космос изнутри. Но стоит
ощутить его поверхностью своего тела, и он окажется внутри
нас. Космос — изнанка нашего мира, мы изнанка Космоса».
364

Или еще: «Изменился наш взгляд на Космос, он (Кос­
мос) перестал быть для нас холодной, мерцающей, безжиз­
ненной массой материи... Еще не сформировалось, но назре­
вает исподволь ощущение Космоса как органического про­
должения нашего тела... Но даже головокружительная мета­
фора кажется сегодня вполне реальной программой космиче­
ской переориентации человека. В конце концов человек —
часть бесконечной материи, а часть и целое диалектически
взаимозамещаемы (?), взаимовмещаемы (?). Может быть,
со временем мы научимся ощущать бесконечность Космоса
так же, как ощущаем сегодня бесконечность в глубь своего
тела. Не случайно мозг человека все чаще сравнивается
кибернетиками и психологами с устройством всего миро­
здания и не случайно количество звезд на небе так часто
сравнивается с количеством нейронов мозга».
Или вот: «Мы повторяем, как заклинание, что вселен­
ная бесконечна, забывая при этом, что душа и тело тоже
бесконечны. Вселенная бесконечна вширь, человек бесконе­
чен вглубь. Две бесконечности стоят друг друга, и, может
быть, космос — только изнанка тела, как тело — изнанка
космоса. Человек космический уже давно обитает на земле.
Это мы с вами». Разговор, как видим, предельно четкий:
Вселенная бесконечна в той степени, в какой бесконечно ее
инобытие — Человек. Часть, человек, вмещает в себя целое,
Вселенную...
Вселенная у К. Кедрова подверстывается под преде­
лы и возможности человека. Отсюда и сведение ее к
понятию «человеческое». Отсюда, со всей логичностью вы­
текает и идея уникальности чисто земной цивилизации.
Вольно или невольно, а в своей статье К. Кедров свел
космологические суждения естествоиспытателей-материа ­
листов и поэтов к этой именно концепции уникальности.
Но соответствует ли она действительности?
Вот знаменитое стихотворение Ломоносова, откуда
К. Кедров взял слова «бездна звезд полна, звездам числа
нет, бездне дна». Здесь имеется еще одно — не менее
принципиальное для понимания мировоззрения поэта —
утверждение: в этой «бездне», в этих бесчисленных планет­
ных системах бесчисленны цивилизации наших «братьев
по разуму»... Вот эти строки:
Там разных множество светов;
Несчетны солнца там горят,
Народы там и круг веков...

365

«Народы там...»
Не опусти этих строк К. Кедров, как бы он смог ут­
верждать, что у Ломоносова человек — «песчинка», обре­
ченная на ужас перед могильным хладом «бездны»... Дейст­
вительно, кровь застывает в жилах от подобной картины.
В то время как, согласно другой концепции, богородица в
ад спускается, облегчить судьбу грешникам. Чего и гово­
рить о тех, кто в раю? К тому же — как те, так и другие
лишь с телесной оболочкой расстались, души же их бес­
смертны...
Интересно, что когда в рассматриваемой работе «Косми­
ческий миф и литература» анализируется такая строка
Державина: «Я связь миров повсюду сущих...» — утверж­
дающая, что Космос населен, то автор статьи не понял
смысла ее и в своих комментариях свел все к утверждению,
будто и согласно Державину тоже никого во Вселенной,
кроме земного разума, нет. Земной же человек от «общей
не уйдет судьбы», «вечности жерлом пожрется».
Можно ли «забыть», что за доказательство существо­
вания множества миров на костре сожжен Джордано Бруно,
что эту же концепцию, помимо философов Востока, в древ­
ности обосновывали Фалес, Анаксимандр, Анаксимен, Де­
мокрит, Лукреций Кар, что в новое время она отстаива­
лась, помимо Дж. Бруно, не только материалистами (П. Гас­
сенди, Дидро, Фонтонелем и др.), но даже идеалистами
(Лейбницем, Кантом), деистами (Вольтером)?
И о каком «одиночестве» человечества перед «жерлом
вечности» можно — со столь озабоченным видом!—рас­
суждать после того, как стали известны космологические
взгляды Циолковского и Вернадского? А, наконец, гениаль­
ная концепция К. Маркса и Ф. Энгельса о том, что слой
естественного разума — самоцель развития.
Уже не говорю об известной концепции «панспермии»,
чрезвычайно ныне распространенной во всех вообще странах
и заключающейся в убеждении, что и жизнь, и, в частности,
человек — вселенские явления1. Они возникают — в том
или ином регионе Космоса — из единой для межзвездных
пространств «протожизни». Опубликованы десятки исследо­
ваний, в которых не хватает, возможно, какого-то лишь
звена, чтобы сделать окончательный вывод о том, что жизнь
1 См. об этой и других концепциях обстоятельную статью — науч­
ный очерк Я. Голованова «Преодоление одиночества» («Дружба наро­
дов», 1983, № 11).
366

сама по себе не происходила из неживой природы,— это
особый слой космической Бесконечности. Он существует
в данный момент здесь или там, но во все времена, как всег­
да существовала и существует неживая материя.
О каком «одиночестве» — перед «жерлом вечности» —
нам, землянам, беспокоиться, если наша Вселенная (именно
та, что ныне «разлетается» со скоростью света) начала
возникать — в результате «взрыва» сверхплотной мас­
сы — около 20 миллиардов лет тому назад, а Солнечная
система наша — ее частичка — возникла в процессе этого
разлета всего лишь около 5 миллиардов лет тому назад?
Не означает ли это того, что есть где-то такие населен­
ные разумными существами планеты, которые старше нашей
не только на миллионы, но, возможно, на миллиарды лет?
Стало быть, уровень их, соответственно, на сколько же
порядков выше нашего?..
Из этого вытекают сверхважные заключения.
1. При огромных размерах конкретно нашей Все­
ленной населенных планет только в ней одной может быть
много больше, чем это представляется самому пылкому
воображению. Специалисты знают, что создана уже и фор­
мула (пусть, возможно, несовершенная) подсчета количест­
ва цивилизаций в том или ином конкретном космическом
пространстве (формула Дрейка — американского астро­
физика). По подсчетам Принстонской группы, населенных
планет только в наблюдаемом с Земли пространстве никак
не менее 600 миллионов... Высказываются и еще более
оптимистические количественные предположения.
Откровенно скажу: от этого никак не возникает чувства
«заброшенности» Земли в Космосе...
2. Поскольку (вне нашей Солнечной системы) существу­
ют населенные планеты с более высоким уровнем развития
(в противном случае о какой Бесконечности вести речь?),
то вопрос о «заброшенности» Земли и вовсе надо снять.
Все совсем иначе: бесспорно, самый животрепещущий
вопрос — посещение Земли посланцами инопланетных ци­
вилизаций... Свидетельствуют об их присутствии, по под­
счетам американского института Гэллапа, десятки мил­
лионов очевидцев во всех концах Земли.
Эта проблема, между прочим, не один раз обсуждалась
уже и в ООН... Меморандум на этот счет, посланный в ООН
в 1977 году, подписан десятками виднейших ученых мира.
На совести наших средств массовой информации, что еще
совсем недавно они обходили эти вопросы молчанием.
367

Уже не первый год в СССР тоже существует специаль­
ная организация ученых по линии Академии наук. Ей пору­
чено заниматься изучением аномальных атмосферных явле­
ний. 29 июня 1984 года в газете «Труд» опубликовано
интервью ректора МГУ академика А. А. Логунова и космо­
навта П. Р. Поповича, где заявлено, что проблема нуждается
в изучении ее, а не игнорировании. Наличие «неопознанных»
объектов более не оспаривается.
Это тоже не располагает к настроению, будто в Космосе
«мы одни».
За последние десятилетия в мировой науке возникла и
быстро развивается новая отрасль — палеокосмонавтика.
Изучает она вопрос о посещении Земли представителями
инопланетного разума в далеком и самом далеком прошлом.
В различных странах вышли к настоящему времени сотни
книг и тысячи статей с описанием разнообразных «следов»
от этих посещений. Созданы уже и документальные фильмы
об этом.
Палеокосмонавтика фактически уже подвергла пере­
смотру мифологическое сознание, содержание народного
эпоса, фольклора и всего другого, что связано с далекой
историей. Вот почему мифологию ранних времен необходимо
рассматривать гораздо шире. При первом пока приближении
к истине, с позиций палеокосмонавтики проанализированы
шумерский, индийский, китайский, другие пласты эпико­
мифологического мышления. Особенно со стороны факто­
графической. Описаны многие и многие древние памятники
изобразительного искусства.
Исключительный интерес представляют в этой связи
исследования текстов святых писаний, в том числе Библии.
Здесь следует вспомнить работы М. Агреста, К. Сагана,
Э. фон Деникена, В. Авинского и других, которые содер­
жат материал, заставляющий, по крайней мере, задуматься:
а не оказались ли, в частности, великие религии (с их
культом человекобога и богочеловека) под воздействием
того, что «с неба» к людям, причем именно в облике чело­
века (из «огненных» шаров, «пылающих» облаков), явля­
лись существа, обладающие при этом безмерным могущест­
вом по сравнению с людьми? В СССР вышла книга «За­
гадки древнейшей истории» А. Горбовского, в которой
приводятся десятки и десятки задокументированных свиде­
тельств о древних контактах с «людьми неба».
По сути дела, книга К. Кедрова примыкает к этим
работам. Но его концепция космического выворачивания,
368

на мой взгляд, противоречит мысли о бесконечности миро­
здания.
Если бы К. Кедров принял концепцию, согласно кото­
рой царство материи не имеет ни начала, ни конца, то каким
образом стал бы он в этом случае доказывать идею
«взаимовыворачивания» Человека в Космос и Космоса в
Человека? Ведь Человек — конечен, хотя К. Кедров пишет
о его бесконечности. Значит, и Космос, выходит, конечен.
В противном случае обратного-то «выворачивания» даже и в
мифах не происходило бы. Оно, по материалистической
идее, является возможным лишь как метафора. Потому-то
и не возникало подобных ассоциаций ни у материалиста
Ломоносова, ни у согласного с ним Державина, ни даже у
более близкого к мифам Тютчева. Не оттого ли К. Кедрову
пришлось перетолковывать мифологию на ее новый лад —
теории относительности Эйнштейна? А заодно (в этом, ви­
димо, и состояла сверхзадача) представить ситуацию так,
будто в художественном творчестве (которое, по модным
ныне мнениям, уже и само по себе считается мифотворчест­
вом) «релятивистская» космология была создана Достоев­
ским раньше, чем Эйнштейном.
Хотя Эйнштейн и в самом деле заявил, что он из твор­
чества Достоевского почерпнул для себя больше, чем из
математики Гаусса, но это означало не более как признание
им того, что Достоевский открыл — до появления теории
относительности — относительность принципов, которыми
руководствуются в своих поступках его крайне противо­
речивые герои... Главный принцип этих персонажей —
поступать «по воле», а не по здравым соображениям.
Если бы К. Кедров, в свою очередь, поступал бы не «по
воле», а по научной логике (в данном случае — хотя
бы по логике концепции Эйнштейна), то он должен был бы
доказывать, что главная линия в мировоззрении Достоев­
ского — это и есть перенесение принципа относительности
на объяснение «неба».
Подобного не наблюдается! Наоборот, в комментариях
к объяснению Космоса Эйнштейном наш автор акценты
ставит действительно на относительности, зато в раскрытии
космологических взглядов Достоевского он ставит их на от­
стаивании (Достоевским) абсолютов...
Теория Эйнштейна, стало быть, нужна К. Кедрову
исключительно для того, чтобы ее авторитетом утвердить
мнение, будто в Космосе, как и в нашей жизни, существуют
некие «невидимые» измерения, не поддающиеся нашему
369

чувственному восприятию. Не остается ли здесь лазейки
для всякого рода идеализма? Вот что меня волнует. Ведь,
согласно анализируемой позиции, сверхъестественный разум
уже не просто существует, он и — абсолютен... Поскольку —
сверхреален! Теория относительности оказалась, по сути де­
ла, использованной для доказательства постулата, который
ей-то, конечно, противоположен. В отличие от Ньютона,
Эйнштейн не доказывал существование бога.
В этом просто-таки необходимо разобраться. Согласно
не однажды модернизированной христианской версии, бог
вроде бы сам по себе бесконечен (попробуй пойми, в каком
смысле), но сотворенный им мир — конечен (сотворен —
значит, имеет начало). Его судьба в пространстве и време­
ни — в воле бога. Но ведь то, что зависит от чьей бы то ни
было воли,— не бесконечно...
Не по причине ли такой ее относительности теория
относительности была превращена христианством в теорию
для «внутреннего пользования»? Сферический мир, описан­
ный Эйнштейном, вполне и вполне укладывается в любые
сферические представления, особенно — в мышление право­
славия с его идеей мира как храма, как единой и взаимо­
проникающей системы сфер.
Если теперь вернуться к собственно «научному» фону, на
котором К. Кедров строит свою систему космологических
взглядов, то этот фон оказался для него выгодным. Даже
есть философ-марксист А. Турсунов, который, исходя из
своего толкования теории относительности, в чем-то схожего
с толкованием, используемым К. Кедровым, утверждает,
что конечность Вселенной, возможно, скоро будет каким-то
образом доказана... В связи с этим последним А. Турсу­
нов предлагает заменить понятие бесконечности Вселенной
понятием ее «неисчерпаемости». Он ссылается при этом на
В. И. Ленина. Хотя у Ленина понятие неисчерпаемости
материи по направлению «вглубь» («Электрон так же
неисчерпаем, как и атом...»1) вовсе не исключает ее бесконеч­
ности в пространстве.
Примечательно в этой связи исследование академика
Г. И. Наана «Понятие бесконечности в математике и космо­
логии». Тут бесконечность рассматривается через вот какое
число понятий: «актуальная бесконечность», «практическая
бесконечность», «бесконечность как безграничность», «мет­
рическая бесконечность», «аффинная бесконечность», «кон­
1 Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 18, с. 277. Курсив В. И. Ленина.

370

формная бесконечность», «проектная бесконечность», «топо­
логическая бесконечность», «теоретико-множественная бес­
конечность», «бесконечность мер бесконечности», «логико­
математическая бесконечность» и т. д. Г. И. Наан в заклю­
чение пишет: «Важной задачей философии является, в
частности, синтез разрозненных представлений о бесконеч­
ности по возможности в единое понятие или во всяком
случае напоминание о том, что реальный прообраз всех
классов и типов бесконечности един — это реальная бес­
конечность, которая неисчерпаема.
Для философии не столь важны связи бесконечного с
абсолютным, относительным, всеобщностью и прочим,
сколько именно неисчерпаемость бесконечности. Для фило­
софии бесконечное — это прежде всего неисчерпаемое»1.
Чего уж и говорить здесь о физиках и астрофизиках.
Среди них пренебрежение к философии нередко считается
признаком хорошего тона. Не симптоматичен ли в этой свя­
зи такой подход к проблеме бесконечности одного из
известных астрофизиков, доктора физико-математических
наук В. Барашенкова? «Для начала,— пишет он,— пред­
ставим себе слепого муравья, бегущего по проволочному
кольцу. Одномерный мир этого муравья сразу и ограничен,
и бесконечен. Ограничен, так как, двигаясь все время
вперед, муравей обязательно попадет в то место, где он уже
побывал ранее, а бесконечен потому, что, сколько ни бегай,
никакого конца у кольца не обнаружишь. Одномерная
вселенная обладает краями лишь в мире с большим числом
измерений — на плоскости или в пространстве.
Для муравья на глобусе мир был бы двухмерным,
но опять-таки самозамыкающимся и вместе с тем бесконеч­
ным. И если бы муравей сам был двухмерным и не мог
«привстать» над поверхностью глобуса, то никаких границ
своего мира он никогда бы не обнаружил. Двухмерный
мир полностью бы исчерпывал все доступное ему прост­
ранство.
Вот так же наш мир — одновременно бесконечен и
замкнут. Будучи ограниченным, он тем не менее охватывает
все пространство. А поскольку четырехмерного пространст­
ва в природе не существует, то краев у трехмерного мира
вообще нет, из него нельзя выйти, и вопрос о том, что
находится за пределами расширяющейся Вселенной, просто
1 Наан Г. И. Понятие бесконечности в математике и космологии.
М., 1969, С. 76.

371

не имеет смысла, так же как не имеет смысла вопрос о
том, где начало у кольца»1.
Как же все, господи, просто! Главное — наглядно... Пря­
мо-таки «пришел, увидел, победил».
Вопросы к себе автор, правда, все же улавливает. Он
формулирует их так: «А откуда известно, что наш мир не
вложен в пространство большего числа измерений? Не стра­
даем ли мы самоуверенностью муравья на глобусе?»
Резонно! Но каков ответ? «Ответ — по В. Барашенкову — дает эксперимент».
Интересно, что за эксперимент, если он может опроверг­
нуть истину о бесконечности Вселенной?
Впрочем, вот этот, не ахти какой «эксперимент»... «Ес­
ли бы,— разъясняет В. Барашенков,— в природе существо­
вали высшие пространственные измерения, мы встречались
бы с массой поразительных явлений — ведь тогда между
событиями в разных пространственно-временных точках
нашего мира была бы связь через недоступные нашему
восприятию размерности. В одной точке могло бы, напри­
мер, что-то совершенно беспричинно (?) исчезнуть, а в дру­
гой, наоборот, таким же таинственным образом появиться.
Вокруг нас постоянно происходили бы чудеса, среди кото­
рых мгновенное перемещение тел, уэллсовская машина вре­
мени были бы, пожалуй, самыми простыми и «приятными»2.
Если сказать о философском уровне подобных рассуж­
дений В. Барашенкова, то и сам автор их выглядит как
муравей на проволочном кольце. В самом деле, если бы, при
реальном существовании в нашем бытии «высших прост­
ранственных измерений», как пишет В. Барашенков, «между
событиями в разных пространственно-временных точках на­
шего мира была бы связь через недоступные нашему
восприятию размерности», то каким же это способом «мы
встречались бы с массой поразительных явлений»?! Через
что, через какие наши нервные волокна они бы нас «пора­
жали»?
Создатели «Настольной книги священнослужителя» бо­
лее деликатны по отношению к «высшим» измерениям.
Они не связывают их наличие с тем, что мы должны
как-то видеть или слышать то, что именно является ощу­
тимым следствием наличия таких «измерений». А для чего
же, в противном случае, была бы нужна религиозная
1 «Знание — сила», 1984, № 6, с. 7.
2 Там же.

372

вера? Не видишь, но верь в то, что провозглашаемое
существует...
Короче говоря, всякая, а не только христианская, цер­
ковь исходит из того (по крайней мере — ныне), что
«высшие», «невидимые» измерения, на уровне восприятия
их чувствами, не пересекаются с измерениями, в которых
мы живем и здравствуем. Если же это и происходит, то
объявляют, что — только с «избранными». «Бог-то, вин ум­
ный... Вин дуракам не показывается», — заявил один ук­
раинский колхозник с обезоруживающей ясностью в ответ на
утверждение лектора-атеиста, что тот за всю жизнь свою
«бога ни разу не видел». А когда бог является перед
«избранными», то тут уже и опровергнуть ничего нельзя,
ибо ведь это происходит. Значит, есть соприкосновения
даже с «горним» миром»: обретаются таковые за пределами
измерений, которые доступны обычным людям.
То есть христианская религия не пытается доказывать
недоказуемое. Достаточно ей, если атмосфера таинствен­
ности в определенных обстоятельствах (в среде верующих)
нередко способна убедить больше, чем доказательства.
Тут же, у В. Барашенкова, видим уже не прагматизм
истолкования, а непонимание того, что если уж наличест­
вуют «недоступные нашему восприятию измерения» (как он
и сам пишет), то, следовательно также и последствия их
существования (таких измерений) должны находиться тоже
вне нашего восприятия...
Нечто похожее, между прочим,— это понятие о небезраз­
личном для людей загробном царстве и бессмертии души.
Тут действительно нет предметно фиксируемых соприкосно­
вений. Если даже свидетельства реанимированных, опубли­
кованные американцем Р. Моуди, и не являются фальшив­
кой, то выводы из них тоже ничего поколебать не могут.
Поскольку состояние смерти в исследованиях Р. Моуди
имеет продолжительность во времени лишь от 2 до 18 ми­
нут. Стало быть, можно рассуждать не более как о том, что
смерть индивидуального духа наступает просто несколько
позднее, чем умирает тело человека.
Но пока речь — о тех «высших» измерениях, которые
упоминаются физиками, а чаще философами. Это — чисто
философская проблема. Она полностью выпадает из сферы
опыта. Ее сформулировал в новое время Лейбниц. Он-то
и выдвинул идею «матрешки» (при других, конечно, тер­
минах) как модели мира, восхитившую К. Кедрова. Соглас­
но Лейбницу, жизнь человека — это наше «измерение».
373

Есть своя жизнь, однако, и внутри любой частички бытия.
Лейбниц полагал: в этих «монадах» жизнь подобна нашей.
Но у нее иные масштабы — от микроскопических и до
вселенских. Эти многообразные масштабы жизни ни в чем
друг с другом не пересекаются. В сущности, Лейбниц тоже
подходил к выводу об относительности пространства и вре­
мени. Ныне в чем-то аналогично этому (не на «монадной», а
на физической основе) концепцию множества измерений
высказывает академик М. А. Марков (не исключающий,
что неделимая частица в микрокосмосе «будет найдена»).
В подобных концепциях речь идет о том, что сколь
угодно многие измерения существуют в одном и том же
пространстве, время же в каждом из них разное. Условие
их существования в том и заключено, что такие измере­
ния друг друга «в бока не толкают». Они не «ощущают»
присутствия того, что не к ним относится.
Такое представление о Вселенной, конечно, не исчерпы­
вается гипотезой «мир — антимир». Их тут — два, а в при­
роде — неизвестно сколько.
В. Барашенков, говоря о «высших» измерениях, затро­
нул проблему эксперимента всуе. Опытом подобное не
проверяется! Напомню и тут: измерения,, обозначающие
принципиально различные реальности (если это реаль­
ности), не пересекаются.
Бесконечное не доказывается и не опровергается конеч­
ным. Этого тоже не стоит забывать. Всякий эксперимент —
конечен. В. Барашенков же только еще сильнее подчеркнул
бессилие эксперимента тем, что стал доказывать конеч­
ность мира с помощью параметров жизни муравья.
Но и человека он уподобляет почти что муравью. Заклю­
чение В. Барашенкова, будто вопрос о том, что находится
«за пределами расширяющейся Вселенной», «просто не
имеет смысла»,— построено всецело на возможностях всего
лишь нынешнего, крайне еще маломасштабного земного
опыта...
Действительно, прав В. Барашенков: при том, что «рас­
стояние около 1023 километров и длительность 1010 лет —
самые большие пространственный и временной интервалы,
с которыми мы можем иметь дело на практике»,— для
нас «наш мир — одновременно бесконечен и замкнут».
Но это же — для нас, для нынешнего человечества, он,
возможно, такой. Опять ведется лишь «экспериментатор­
ский», а не философский (значит, и не научный) разго­
вор. Эксперимент как таковой — не наука, а средство
374

(важнейшее, конечно), которым она пользуется. Отсюда
ясно, что ограничение научного познания собственно экспе­
риментом — это позитивизм, то есть отрицание прогности­
ческой и даже аналитической роли философии в естество­
знании. А между тем философия — не довесок, не служанка
конкретных наук, а завершающий уровень научных обобще­
ний. Этот уровень — совокупность знаний о мире в це­
лом.
В. Барашенков фактически отождествляет границы Все­
ленной с границами всегда локального опыта, который
доступен ему всего лишь как физику... Вот он и заявляет,
что мир наш бесконечен лишь в смысле кругового нашего
движения в пределах известной Вселенной (подобно мура­
вью на проволочном кольце), а фактически-то мир, мол,
вовсе и не бесконечен, а, напротив, «замкнут» сам в себе...
Единственный «довод», который при этом приводит­
ся,— из этого нашего мира нам, нынешним людям, «нельзя
выйти».
В. Барашенков в философском плане оказался позади
К. Кедрова. Поскольку в чем-то вернулся к доэйнштейновским представлениям. Он не упоминает о четвертом
измерении, открытом Эйнштейном. Но не упоминает — это
и характерно! — для доказательства опять же того, что
Вселенная... конечна. Любопытно, что К. Кедров исполь­
зует факт открытия четвертого измерения... для того же
самого: доказательства конечности же!
Что представляет собой, по В. Барашенкову, мирозда­
ние как таковое? «Наша Вселенная,— пишет он,— «распу­
хает» сразу во всех своих точках. Нечто похожее можно
наблюдать, когда растягивается пленка выдуваемого мыль­
ного пузыря»1.
Непонятно, почему этот «мыльный пузырь», в данном
случае наша Вселенная, с точки зрения В. Барашенкова,
один-единственный? Возникает (для материалистов) воп­
рос: а что же находится за пределами этого «пузыря»?
Почему таких и иных «пузырей» все-таки не может быть
бессчетное число? Пустоты-то в природе нет! Пусть за
пределами этого «пузыря» и не видно других «пузы­
рей», но разве «беспузырные» пространства не есть
продолжение Космоса? Почему надо связывать понятие
Вселенной только и только с пространством и временем,
в пределах которых происходит «разлетание» вещества,
1 «Знание — сила», 1984, № 6, с. 7.

375

возникшего в результате «взрыва» сверхплотной массы,
продолжающегося и ныне?
В. Барашенков исключает идею бесконечности. Исклю­
чает тем, что Вселенная у него одна (значит, конечна).
«Было придумано,— пренебрежительно отмечает он,— мно­
го моделей, чтобы с помощью известных нам физических
законов попытаться получить наглядную картину того, как
могло бы происходить «рождение Вселенной». Например,
предполагалось, что существуют соприкасающиеся миры,
каждый из которых в силу относительности пространственно-временньіх размеров — элементарная частица в
другом мире. Точка соприкосновения — «прокол» из одного
мира в другой. В одном мире — это микроскопическая
«черная дыра», куда «проваливается» вещество (и, может
быть, даже «стягивается» вся Вселенная), а в другом
мире — «белая дыра», развертывающаяся в новую Вселен­
ную»1.
Придумано? Нет, это идеи множества весьма серьезных
ученых. В глазах же В. Барашенкова эти идеи скомпромети­
рованы тем, что их авторы исходят из бесконечности
Вселенной. Он опять и опять сводит дело к следую­
щему: «Недостаток таких моделей в том, что они не
имеют под собой экспериментальных оснований и потому
сами содержат большое число загадок и «темных пятен».
Это скорее область мифов и научного фольклора, чем самой
науки»2.
Внимание: снова мифы... Имеются в виду научные.
Фактически подобный ход мысли создает для космоло­
гии не что иное, как заколдованный круг. Почему?
Исходная и конечная точки рассуждений тут такие, что
все решает якобы исключительно эксперимент. Между тем
эксперимент никем и никогда не ставится в расчете на
доказательство существования бесконечности. Он не может
быть поставлен с расчетом на это. Проклятие науки: она
должна исходить из эксперимента, в то время как пер­
вейший ее постулат — идея бесконечности — не может
иметь экспериментального подтверждения. Мир состоит не
только из посильных для людей проблем, но и из неразре­
шимых противоречий. Среди них — противоречие между
бесконечностью мироздания и конечностью познающего
субъекта.
1 «Знание — сила», 1984, № 6, с. 8.
2 Там же.
376

В. Барашенков утверждает: экспериментально под­
тверждается ныне лишь то, что Вселенная произошла около
20 миллиардов лет тому назад, «сегодня нашим приборам
доступны расстояния от 1022 километров до 10'16 сантиметра
и времени от 109 лет до 10’2' секунды. Различие масштабов
огромное — более сорока порядков!»1
Параметры нашего звездного мира зафиксированы, как
видим, четко.
Но объявить на таком основании о пределе всего бы­
тия — значит понимать эксперимент всецело в субъекти­
вистском смысле (как только практику, которая навсегда
застыла на уровне нынешних возможностей).
Есть же и другое понимание эксперимента. Оно исходит
из учета того, что возможности разума должны входить
в оценку также и потенций эксперимента. Люди Земли
скорее всего никогда не будут иметь^возможностей воочию
увидеть все те миры, из которых состоит хотя бы только
«разлетающаяся» часть звездных пространств. Зато извест­
но, что любая реальность, имеющая границы (в четырех­
мерном мире), пусть это — «разлетающаяся» наша Вселен­
ная, есть почти нуль по сравнению с бесконечностью...
Расширение знаний дает, ясное дело, новые знания, но
не колеблет этой истины. Ныне внесены уточнения в поня­
тие «Вселенная». Раньше этим словом в материализме
обозначалось все, что здесь или где-либо существует.
Фактически это и есть космическая Бесконечность. Слово
«Вселенная» было поэтому синонимом слова «Космос».
Ныне же слово «Вселенная»— многозначно. Им по-прежне­
му обозначается и весь Космос, но это также и обозна­
чение именно нашей части Метагалактики — той, которая
«разлетается», «распухает» (по изящному выражению
В. Барашенкова), то есть так называемой Вселенной Фрид­
мана — Леметра.
Поскольку так сложилось с терминами (а главное —
выросло количество информации), то теперь разговор не­
редко идет уже вовсе не только о множестве звездных
систем и галактик, но и о множестве вселенных. Космос
бесконечен, и- потому вселенных (объединенных общими
для них законами происхождения) бессчетное число. Сле­
довательно, в самом деле они — конечны! В этом (и только
в этом) смысле конечна, разумеется, и наша Вселенная.
1 «Знание — сила», 1984, № 6, с. 8.
377

В. Барашенков, как и К. Кедров, и люди аналогичных
с ним взглядов, принимает за всю Вселенную одну ее
«ячейку», одну «клеточку», одну «точку» Космоса...

5

Вернемся к концепции К. Кедрова. Ясно, что между
нею и концепцией В. Барашенкова имеется также и немало
различий. В. Барашенков, к примеру, пренебрежительно
относится к мифологии, а К. Кедров ставит ее на высшую
ступень духовности. В. Барашенков (поскольку исходит
только и только из эксперимента), вероятно, должен просто
отрицать христианскую космологию, а К. Кедров воспри­
нимает ее как важнейшую предтечу научной космологии.
Роднит их, однако, то, что оба они — противники идеи
бесконечности.
Это, впрочем, не столь важно. Важнее другое. Утверждая
конечность Вселенной, В. Барашенков тем самым способ­
ствует и утверждению религиозных воззрений на Космос.
Его образ Вселенной как некий процесс «надувания» «плен­
ки» гигантского «мыльного пузыря» (при всей словесной
«приземленности»)—вполне укладывается в систему
христианской мифологии, где акт сотворения Вселенной —
решающий пункт, на котором она вся основывается.
Осталось теперь взглянуть: а как относился к идее бес­
конечности А. Эйнштейн? Действительно ли, в отличие
от Ньютона, он отрицал ее?
Тут перво-наперво надо разграничить то, что в учении
Эйнштейна находится в пределах точного расчета (в ко­
нечном счете и экспериментальной проверки), и то, что
выходит за эти пределы, становясь неподтвержденной (мо­
жет, и неподтверждаемой) гипотезой.
Исходя из теории относительности, Эйнштейн в 1917
году предложил свою модель Вселенной. Согласно этой
модели, Вселенная — замкнутое трехмерное пространство
(трехмерная сфера) конечного объема, неизменное во вре­
мени.
При научной корректности теории относительности кос­
мологическая концепция Эйнштейна специалистами, однако,
опровергнута. В 1922 году советский астрофизик
А. А. Фридман теоретически показал, а в 1929 году аме­
риканцем Э. Хабблом было подтверждено «разбегание
галактик».
378

Сложнее обстоит с проблемой конечности и беско­
нечности.
Многое начинает проясняться после открытия нейтрино.
В одном из последних исследований сказано: «Учет нейтри­
но, обладающих массой покоя, может радикально изменить
вывод о судьбе космологического расширения и геометрии
мира»1.
Разговор тут идет именно о конечности и бесконечности.
«Если не учитывать нейтрино, как это фактически и дела­
лось,— пишут Л. Э. Гуревич и А. Д. Чернин,— то средняя
плотность Вселенной определенно меньше критической
плотности, а это, по теории Фридмана, означает, что космо­
логическое расширение будет продолжаться неограниченно
и объем Вселенной бесконечен. Если же в «нейтринном»
мире плотность больше критической, то этот вывод должен
измениться на противоположный: расширение не вечно,
оно рано или поздно сменится сжатием; вместе с тем
и объем Вселенной нужно считать тогда конечным, огра­
ниченным. Вместо открытой модели Вселенной нужно при­
нять закрытую модель»2.
Речь идет, понятно, только о нашей Вселенной, а не
о бесконечном Космосе. Названные авторы правы, добавляя,
что «в конечности объема закрытой Вселенной нет ничего
противоречащего общим принципам физики»3.
На этот раз беспокоит другое. Согласно А. Фридману,
если средняя плотность Вселенной действительно меньше
критической плотности, то космологическое «расширение»,
«разлетание» будет продолжаться всегда. Потому и «объем
Вселенной бесконечен»... Но тут есть свое противоречие:
поскольку открыто, что Вселенная наша некогда произошла,
то есть имела начало во времени (около 20 миллиардов лет
тому назад) и в пространстве («разлетание» из почти «нуле­
вого» объема сверхплотной массы),— стало быть, напротив,
данный процесс не может быть бесконечным!
В составе материи, из которой построена наша Вселенная,
самая распространенная частица — нейтрино. Эта же части­
ца была главным материалом, из которого состояла сверх­
масса перед «взрывом». Но сколько бы много этих и других
частиц, входивших в состав «черной дыры», из которой
возникла наша Вселенная, ни было,— их не может быть
'Гуревич Л. Э., Чернин
и звезд. М., 1983, с. 175—176.
2 Там же, с. 176.
3 Там же.

379

А. Д. Происхождение галактик

достаточно для того, чтобы они, разлетаясь (и образуя
какие бы то ни было физические конгломераты, хими­
ческие и органические соединения), могли бы охватить
данным процессом бесконечное время и не знающее границ
пространство.
И все же имеются свои «но» и у варианта «закрытой»,
«конечной» Вселенной. При вычислении ее возраста (по
известным значениям массы и концентрации нейтрино),
когда исходят из ее конечности, «возраст мира оказывает­
ся... меньшим возраста звезд и радиоактивных ядер»1.
Реально этого, ясное дело, быть не может. Значит,
одни загадки исчезают, другие появляются.
Л. Э. Гуревич и А. Д. Чернин тем не менее продолжают
попытки найти синтез идеи конечного с идеей бесконечности
в трактовке Вселенной. «Интересно, что в космологических
моделях с эйнштейновским вакуумом,— пишут они,— связь
между геометрией мира и его динамикой не столь одно­
значна, как в... модели Фридмана, где открытому простран­
ству соответствует бесконечное по времени расширение,
а закрытому — смена расширения сжатием. В модели Де­
метра объем мира конечен, Вселенная замкнута, но ее
расширение продолжается неограниченно во времени»2.
Итак, модель Леметра... «Леметровская» Вселенная —
почти то, что надо. Это, кстати, совпадает с моделью
Вселенной, воссозданной К. Кедровым. Она — конечна и
одновременно бесконечна. Конечна — в пространстве, бес­
конечна во времени.
Авторы отдают предпочтение концепции аббата Ле­
метра. Они пишут: «Такая модель Вселенной находится,
кажется, в согласии со всей совокупностью астрономических
сведений и экспериментальных фактов физики»3.
Кажется?.. Но не до конца согласовывается... Авторы
это и сами чувствуют. Но в философии они ответов не ищут.
Их, правда, несколько выручает четверостишие вездесущего
Ломоносова, которым завершается в их книге разговор
о конечности и бесконечности:
Сомнений полон ваш ответ
О том, что окрест ближних мест.
Скажите ж, коль пространен свет?
И что малейших дале звезд ?
1 Гуревич Л. Э.,
и звезд. М., 1983, с. 177.
2 Там же.
3 Там же.

Чернин

380

А. Д.

Происхождение галактик

Именно, именно! Что «малейших доле звезд»? Что
скрыто за еле видимым мелкозвездным небом? Что там,
докуда не добирается всевидящее око эксперимента?
Видимо, теперь требуются хотя бы некоторые выводы
в целом по проблеме космического Универсума.
Произошла, по правде говоря, вовсе и не удивительная
вещь. Так как вопрос не только о конечном, но и о беско­
нечном все чаще и чаще стал трактоваться всецело лишь
самими экспериментаторами (а в подобных случаях глу­
бина и основательность трактовок зависит не столько от
масштаба научного открытия, сколько от наличия у естество­
испытателя философской культуры и способностей к обоб­
щениям), то дело пришло к тому, что выводы ученых
замкнулись непосредственно на данных эксперимента. Ре­
зультат этого получился следующий: под Вселенной стали
понимать только и только то, что умещается в понятии
«разлетание» определенной части космической материи.
Между тем это, разумеется, не вся космическая материя,
а лишь Вселенная Фридмана — Леметра. Иное ее название:
Метагалактика, словом, это наша Вселенная...
Вселенная Фридмана — Леметра, или Метагалактика,
наша Вселенная,— не только конечна во времени и простран­
стве, но она на нынешний момент измерена. Конечно,
с относительной приближенностью, ибо разлетается с пре­
дельной скоростью света.
Философ В. В. Казютинский резонно утверждает:
«Свойства «Вселенной Фридмана» могут быть выделены
только на основе эмпирических данных, в частности ее
пространственные сечения могут оказаться метрически
конечными в тех или иных системах отсчета, но в этом нет
ничего «философски неприемлемого», так как отсюда вовсе
не следует вывод о «конечности материи». Что касается
«нулевого момента времени», то он должен рассматри­
ваться не как абсолютное «начало всего», а как предел, до
которого мы можем экстраполировать в прошлое известные
физические законы»1.
Все правильно! Есть еще материалисты!
Он же: «Поскольку «Вселенная Фридмана»— Метага­
лактика — не может отождествляться со «всей материей»
(материальным миром), то проблемы «согласования» вы­
водов теории «расширяющейся Вселенной» с положением
диалектического материализма о бесконечном многообразии
1 Бесконечность и Вселенная. М., 1969, с. 225.

381

материи (материального мира) и его неисчерпаемости просто
не существует. Она порождена во многом неудачной терми­
нологией — отождествлением терминов «Вселенная» и «ма­
териальный мир». Но если учесть, что «Вселенная Фридма­
на»— это конкретная физическая система и, значит, ее
конечность и бесконечность — это не конечность и беско­
нечность материального мира, то высказывания типа «Все­
ленная конечна в пространстве (во времени)» невозможно
будет использовать в идеалистическом духе: ведь речь идет
не о «всей материи»! С другой стороны, отпадают всякие
основания для утверждения, что возможная конечность
той или иной физической «Вселенной» ни в коем смысле
не совместима с диалектическим материализмом»1.
Любопытно, однако: сделав действительно резонные
выводы, В. В. Казютинский устремился непременно их
«углублять». Но дальше истины ходить не надо... В. В. Ка­
зютинский пошел. Он выдвинул весьма и весьма сомни­
тельное положение: «Проблема бесконечности материаль­
ного мира — это проблема его неисчерпаемости».
Вот те раз! Но послушаем: «Неисчерпаемость является
не чертой, присущей материальному миру «самому по себе»,
а результатом взаимодействия субъекта и объекта позна­
ния. Она обусловлена как бесконечным многообразием ма­
териального мира, так и неполной адекватностью его отраже­
ния в знании»2.
Я напоминал ранее, что вопрос о неисчерпаемости мате­
рии впервые поставил В. И. Ленин. Причем — не как вопрос
одновременно и о бескончности. В. И. Ленин имел в виду
в данном случае лишь строение, структуру материи. О про­
странстве и времени как таковых у него в данном пункте
и речи нет. Хотя, конечно, их существование подразуме­
вается, ибо вне их нет и реальности.
Предложив, как ни странно, отождествление бесконечно­
сти и неисчерпаемости (вглядитесь еще раз: «Проблема
бесконечности материального мира — это проблема его
неисчерпаемости»), В. В. Казютинский самым банальным
способом оставил щель для идеализма и религии.
Выводы теологии и непоследовательной космологии тут
совпадают. Религиозная концепция согласна принять идею
неисчерпаемости какой угодно частички. Мы видели, что
она сводится к утверждению идеи принципиально «неви­
1 Бесконечность и Вселенная. М., 1969, с. 225.
2 Там же, с. 231.
382

димого» и «сверхчувственного» мира. Особенно же много
спекуляций вокруг постулата, согласно которому в первую
очередь «неисчерпаем» человек...
У таких суждений — полная неуязвимость! Если дей­
ствительно «электрон неисчерпаем», то как же может быть
исчерпаем «субъект разума»?
И все же перед нами — казуистика. Не при подобной
ли «неисчерпаемости» жизнь во Вселенной, согласно рели­
гии, оказывается тем не менее исчерпанной — существами,
созданными тем, кто «восседает на облацех»? Разве не
конечны, к слову сказать, также и богоносные «облаци»?
А самая распространенная идеалистическая комбинация:
только бог и люди — носители разума — она разве не
является (пусть и при отстаивании идеи неисчерпаемости
«вглубь») фактическим отрицанием бесконечности? И отри­
цанием не просто бесконечности пространства и времени,
а внеземных видов разумной жизни?
Непоследовательность аргументации В. В. Казютинского проявилась также в том, что, не соглашаясь с идеей
Г. И. Наана относительно неисчерпаемости как атрибута
именно самой материи, он пытается обосновать, в сущности,
непознаваемость материи. Ибо считает объективно неза­
висимую неисчерпаемость «результатом взаимодействия
субъекта и объекта познания». Уважаемый материалист,
к сожалению, отходит от ленинской концепции (напомню:
согласно последней мы не можем познать мир до конца
не из-за каких-либо наших несовершенств, а из-за того,
что у мира конца нет). В. В. Казютинский же — кроме
объективной причины: ограниченности всякого познания,—
добавляет причину субъективную. Мир, по его убеждению,
неисчерпаем и потому также, что якобы и в самом верном
познании все равно, оказывается, заложена его «неполная
адекватность». Но ведь в том-то и дело, что при этих словах
агностицизм обязательно возбодрится: он по самой сути
своей далек от диалектического материализма тем, что, в
отличие от последнего, доказывающего способность чело­
века познавать мир адекватно (притом все-таки не до конца,
ибо у мира «конца» нет), утверждал и утверждает, будто
познающий субъект по природе своей способен к «неполной
адекватности».
Различие, стало быть, тут такое: по Ленину, объектив­
ный мир познаваем, но тем не менее не может быть познан
до полного предела, ибо предела у него нет (неполнота
знаний обусловлена, стало быть, объективно,— а субъектив­
383

ные качества в данном случае не берутся в расчет); по
Казютинскому же, имеется вовсе не только один —
объективный — предел для познания, а есть два предела.
Философ признает бесконечность объекта познания, но
добавляет от себя, что само по себе знание отражает мир
не до конца точно...
Это не спор о словах! Говоря о том, что наше познание —
«субъективный образ объективного мира», Ленин вовсе не
приводил идею об ограниченности человеческого познания
как такового. Он утверждал: не существует знания вне
человеческой субъективности... И всё! Знание, где оно?
Это и есть субъект.
Не отсюда ли, кстати, вытекает положение Ленина,
что знание — не копия? Не стоит ли из сказанного Лениным
сделать заключение, что адекватность знания тоже может
существовать только как субъективность? В противном
случае вопрос об адекватности просто теряет всякий смысл.
Да и неисчерпаемость материи тоже существует всецело
в соотнесении ее с субъектом и субъективностью. Будь
иначе, откуда бы вообще возник вопрос о исчерпаемостинеисчерпаемости? Кто же, собственно, черпает?..
Ничто не вечно. Не вечна и наша Вселенная. Вечна
Материя — в ее метаморфозах, которым, как знали уже
Гераклит, Демокрит, Эпикур, Овидий и Лукреций Кар,
несть числа.
Понятия относительной и абсолютной истины, стало
быть, вообще не устанавливают «адекватности» (или
«неадекватности») относительной истины (по сравнению
с абсолютной), а указывают на относительность первой из
них только как на неполноту любой конкретной истины.
Законы, открытые Ньютоном, и общая теория относитель­
ности, созданная Эйнштейном,— одинаково относительны
в сравнении с абсолютной истиной.
Кстати, и вообще великий гамлетовский вопрос об отно­
сительности от начала до конца состоит и сам из отно­
сительностей. Напрасно К. Кедров противопоставляет друг
другу Ньютона и Эйнштейна: к примеру, в основе совре­
менной космологии (в том числе и концепции Эйнштейна)
лежит идея гравитационной неустойчивости, а она восходит
к Ньютону. Вот как писал об этом Эйнштейн: «Все, что
создано после Ньютона, является дальнейшим органическим
развитием его идей и методов»1.
1 Цит. по кн.: Храмов Ю. А. Физики. М., 1983, с. 199.

384

В связи со всем этим настало время обратить внимание
на такое обстоятельство: общая теория относительности
Эйнштейна не является подлинно общей. Понятия об
относительности всего на свете возникли в старейшей на
Земле философии Древнего Востока (в Египте, Месопота­
мии, Индии, Китае). В философии античной Греции, потом
Рима они не раз оформлялись в стройные концепции.
Другое дело, в какой мере они соответствовали истине?
Каждый раз в какой-то мере, конечно, соответствовали.
Релятивизм как принцип мышления возник задолго до
Эйнштейна. Если Эйнштейн многое взял у Достоевского
в смысле понимания относительности, то Достоевский чтото знал из Гегеля. Гегель же создал грандиозное учение
о диалектике. У Энгельса вопрос об относительности вписан
в научную картину мира как один из основополагающих.
Наконец, В. И. Ленин, за десять лет до публикации
Эйнштейном его релятивистской космологии, сводит в еди­
ную систему марксистских взглядов учение об истине, где
общий принцип относительности формулируется как
неотъемлемая исходная точка всех видов человеческого
познания.
А. Эйнштейн и Г. Минковский (и другие новаторы
в частных отраслях гуманитарного знания) свои выдаю­
щиеся открытия (пусть они и не были знакомы с учением
Гегеля, Маркса, Энгельса, Ленина) начали не на голом
месте, а продолжили старую разработку проблем взаимо­
связи и взаимодействия относительного и абсолютного.
Альфой и омегой всего процесса познания (согласны
с этим представители наук о природе или нет) является
положение о том, что человек (и всякий другой разум
в Космосе) — вот она, самоцель бытия вообще. Это не
просто лишь привычная научная абстракция. Она и отра­
жает весь смысл того, что существует белый свет.
Со времен софиста Протагора эту самоцель нередко
выражают словами: «Человек — мера всех вещей». Но
понимается данное изречение часто субъективистски (кста­
ти, в духе самого Протагора, субъективиста, полагавшего,
что человек волей своей определяет собственную его меру,
а точнее — потребности, которые он вправе абсолютизи­
ровать, если может их удовлетворить).
Всякий субъективный идеалист, как известно, переносит
бога в самого себя, а тем самым доводит смысл протагоровского изречения до полного абсурда. Между тем индивид
вне возможностей именно рода «человек» просто-напросто
13 К. Кедров

385

бессилен быть «мерой вещей». Его (по принципу воли же)
тотчас укротит более сильный. Необходимы какие-то общие
императивы.
Все дело в понятии род «человек». Оно употреблялось
К. Марксом в том его наполнении, что род людей является
«самосознанием природы». Вернее — способен подняться
(при известных социально-исторических и природных об­
стоятельствах и поднимается) до этой высшей ступени
своего развития.
Но индивид при этом не только не ущемляется, а, на­
против, вне рода он не мыслится.
Напомню положение К. Маркса и Ф. Энгельса: «Сво­
бодное развитие каждого является условием свободного
развития всех»1. А свободное развитие и есть всестороннее
развитие опять-таки индивида.
Философская мысль, начиная от Сократа, в лице наибо­
лее крупных своих представителей (в том числе и идеа­
листов) постоянно возвращалась к проблеме человека как
к главной. В последней четверти XVIII века появилось
знаменитое изречение Канта: «Человек сам в себе цель
и не может быть средством».
Сам в себе цель... В домарксистскую эпоху Кантово
определение человека было высшей точкой развития наук
о гуманизме. К. Маркс и Ф. Энгельс восприняли и обога­
тили эту идею. Она у них генеральная в учении о неизбеж­
ности перехода человечества к бесклассовому существова­
нию.
К. Маркс в 3-м томе «Капитала» пишет: в коммунисти­
ческом обществе «начинается развитие человеческих сил,
которое является самоцелью». Он называет это общество
«истинным царством свободы» (т. 25, ч. II, с. 387).
Запомним это слово: «самоцель». Придется сталкиваться
с чуждыми его смыслу попытками подменить сам этот
смысл.
Нетрудно видеть: в философии К. Маркса и Ф. Энгельса
понятие человека как «самосознания природы» и понятие
человека как «самоцели» истории — в сущности, синонимы.
Настолько близки они по содержанию.
Уже в работах 40-х годов прошлого века К. Маркс
набрасывает четкие контуры новой концепции человека.
'Маркс К, Энгельс Ф. Соч., т. 4, с. 447. В дальнейшем
ссылки на это издание даются в тексте: в скобках указываются соответ­
ствующие том и страница.
386

Если в нее вникнуть, становится ясно, насколько необосно­
ванными являются утверждения его противников, будто
марксизм не выдвигал и потому не решал проблему чело­
века.
Что же наиболее характерно для учения К. Маркса
о гуманизме?
Великий мыслитель исходит в трактовке разума из нали­
чия диалектического единства духа и материи. К. Маркс
и Ф. Энгельс пишут: «На «духе» с самого начала лежит
проклятие — быть «отягощенным» материей...» (т. 3, с. 29).
Полностью избавиться от этой «отягощенности» дух не мо­
жет никогда.
Когда появляется это.противостояние и взаимодействие:
«дух — материя»,— только тогда начинается и развитие
природы в ее заполненном объеме. Другое дело, что до
сих пор не открыто, как конкретно из неживой материи
произошла жизнь. Зато изучено, как произошло сознание —
из возникшего на Земле биологического процесса развития.
Следовательно, имеется действительно реальная щель,
в которую могут устремляться различные догадки, до­
мыслы и вымыслы, согласно коим жизнь на Земле вообще,
мол, не происходила, а значит, занесена сюда... Или дана
искусственно на месте.
К. Маркс и Ф. Энгельс твердо исходили из учения
Ч. Дарвина об эволюции. А стало быть, из того, что
материя на определенном этапе ее «самодвижения» действи­
тельно перешла на ступень биологического развития и
стала далее совершенствоваться в своей активности на
уровне уже именно жизни.
Обозначенная щель, конечно, велика. Но если жизнь на
Земле не происходила, а в самом деле занесена сюда? Но
и это ведь не доказывает того, что между «мертвой»
и «живой» материей существует абсолютно непереходимая
грань вообще во всем бескрайнем Космосе.
Сам по себе факт неизученности процесса происхожде­
ния жизни не может поколебать материалистической аксио­
мы: жизнь состоит (значит, и произошла) из того же
состава элементов, из которого состоит все здание Вселен­
ной. То, что Вселенная всюду состоит из этих элементов,—
считается неопровержимым. Об этом Ф. Энгельс уже
знал.
Важны для понимания этой проблемы суждения извест­
ного палеонтолога и крупного писателя-фантаста И. А. Еф­
ремова, высказанные им в его выдающейся по научной
13*

387

глубине работе «Палеонтология и космос». И. А. Ефремов
идет неожиданным путем, он пишет:
«Не подлежит сомнению, что общие законы, действо­
вавшие и действующие в процессе исторического развития
жизни на Земле, те же самые, как на планетах солнечной
системы и отдельных звезд. Если принять с очень большой
долей вероятности, что белково-кислородно-водная жизнь
наиболее распространена во Вселенной, то мы должны
изучать нашу планету как гигантскую лабораторию эволю­
ции жизни на пути ее усовершенствования»1.
В названной работе И. А. Ефремова убедительно обосно­
вывается закономерность возникновения и развития жизни
на Земле из вещества именно земного.
Жизнь является реальным фактом. Она и на Земле
поднялась до ступени сознания. Естественный ли это про­
цесс? Скажу: вне сомнения.
Теперь — о начальных стадиях развития духа в трактов­
ке этого процесса К. Марксом и Ф. Энгельсом.
6

Что есть сам по себе именно дух? После выяснения
этого только и можно говорить всерьез о мифах, легендах,
сознании и соотнесении их с действительностью (и также
с наукой как вычлененной истиной бытия).
Дух появляется там и тогда, где и когда появляется —
в процессе развития материи—целеполагание. Появляются,
значит, и существа, наделенные этой отсутствующей в при­
роде способностью именно отношения ко всему для них
внешнему. «Там,— пишут К. Маркс и Ф. Энгельс,— где
существует какое-нибудь отношение, оно существует для
меня; животное не «относится» (курсив К. Маркса и
Ф. Энгельса.— Г. К.) ни к чему и вообще «не относится»;
для животного его отношение к другим не существует как
отношение. Сознание, следовательно, с самого начала есть
общественный продукт и остается им, пока вообще существу­
ют люди» (т. 3, с. 29).
До «самосознания» природы тут еще, правда, далеко,
но процесс движения к этому уже начат, ибо вместе с че­
ловеком появился целеполагающий фактор.
Чем же в самом принципе отличается человек от жи­
вотного Р «Животное, правда, тоже производит. Оно строит
1 Ефремов И. А. Соч. в 3-х т., т. 3, кн. 2. М., 1976, с. 368—369.

388

себе гнездо или жилище, как это делают пчела, бобр,
муравей и т. д. Но животное производит лишь то, в чем
непосредственно нуждается оно само или его детеныш;
оно производит односторонне, тогда как человек производит
универсально... Животное строит только сообразно мерке
и потребности того вида, к которому оно принадлежит,
тогда как человек умеет производить по меркам любого
вида и всюду он умеет прилагать к предмету присущую
мерку; в силу этого человек строит также и по законам
красоты» (т. 42, с. 93—94).
Это положение К. Маркса особенно поражает свет глу­
биной.
Человек как род, как завершение эволюции является
именно духовным ее завершением. Будучи сам творением
природы, человек, достигая единства с природой, стано­
вится как бы ее духовным двойником, а точнее — ее самоотражением.
Природно-исторический смысл бытия: все сущее завер­
шается в своем общем развитии, как планета, тем, что
создает себе адекватное духовное как бы повторение (но —
не копию, хотя, если требуется, то и копию) в человеческой
культуре.
Человечество слишком долго идет к тому, чтобы понять,
наконец, что основа высшей нравственности заложена в при­
роде, в ее законах, а природа, в свою очередь, охватывает
собой и общество. Другой уж вопрос, что оно запаздывает
к черте, за которой должно стать подлинно человеческим.
В этом стоит разобраться. На заре марксизма сказано:
«Ограниченное отношение людей к природе обусловливает
их ограниченное отношение друг к другу, а их ограни­
ченное отношение друг к другу — их ограниченное отноше­
ние к природе...» (т. 3, с. 29).
Оба ряда этих отношений разворачиваются внутри еди­
ной земной цивилизации. Есть, стало быть, явления и более
масштабные, чем класс, народ, нация. Такова единая и не­
делимая обитаемая нами планета Земля.
Эта глобальность входит в еще большую космическую
целостность — солнечную систему. И так — вплоть до
«разлетающейся» Метагалактики, которую мы зовем Все­
ленной...
Самая гуманистическая концепция — это концепция че­
ловека как самоцели, поступательного развития материи.
В человеке природа поднимается до духовно-практического
«самоудвоения» (Маркс). Человек в полном смысле —
389

«крайня степень вещества» (Державин). Далее человека
«вещество» не развивается.
Полностью оформилась эта концепция в 80-е годы
XIX века, но по различным причинам до сих пор не полу­
чила даже и просто систематизированного изложения.
Думается, поэтому и не распространилась широко.
В чем-то важном она даже профессиональными фило­
софами не понята на уровне ее научных достоинств.
Началась она с обоснования К, Марксом того, что
человек — «самосознание природы». Это и есть высшее
проявление сущностной активности материи, способной раз­
виться до своей полной противоположности — духа. Это
высшее диалектическое тождество, поскольку обе противо­
положности — материя и дух — имеют единую субстанцию,
создающую себе на самой высокой стадии своего разви­
тия лишь свое собственное отражение,— в этом вся суть.
Причем отражение духом природы не в смысле внешней
похожести, но и в смысле практической неиссякаемости
творящей энергии.
Так создано было научное понятие разума. Оно сво­
дится к тому, что земной разум — это только и только
человек, а человек — это осознавшая себя природная и
социальная целеполагающая универсальность в воспроизве­
дении (по мере осознанной необходимости) действия всех
вообще природных и социальных закономерностей.
Результат деятельности человеческого разума — это
действительно как бы сказочно повторенный мир, живущий,
однако, своей совершенно особой жизнью.
Идея К. Маркса: разум удваивает мир в себе самом,
а себя — в практических его деяниях, запечатлевает себя
в формах материи, будто цветок на камне.
Уже здесь появилась мысль: разум и природа — две
стороны единого целого, возникающего и развивающегося
только естественно.
Тогда же появились у Маркса суждения и о единстве
человека с природой — такие, каких ранее не было. Че­
ловек только при том условии становится родовым су­
ществом (это произойдет в будущем бесклассовом об­
ществе), если ощущает природу как свое «реальное тело».
Но не только так, как описывал Аввакум.
Думается, подобное все же близко сердцу К. Кедрова:
он, вне сомнения, искренне заботится о достижении органи­
ческого единства человека и природы. Даже человека и
Космоса.
390

К. Марксом высказаны идеи, которые ведут к выводу,
что человек (как род) может подняться до того, чтобы
улучшать природу (на основе, разумеется, ее же законов).
В пределах природой же заложенных в него возможностей.
Никакое диалектическое единство — на Земле и в Космо­
се — не может выйти за свои собственные границы (или
уничтожается).
Стало быть, в 40-е годы XIX века сложилась кон­
цепция земного разума как возможного и, при известных
обстоятельствах, реального совершенства, до которого спо­
собна подняться материя в ее развитии.
Ф. Энгельс в согласии с логикой К. Маркса высказал
положения о человеке как творении природы и общества,
в которых заключена идея: для того, чтобы быть само­
сознанием всего сущего (включая Космос), у гармонически
развитого человека (как индивида и как рода) ничего
недостающего (как и лишнего) нет.
В подтверждение этой идеи палеонтолог И. А. Ефремов
обосновал следующее: «Последний известный нам в истории
виток спирали развития жизни (процесс происхождения
человека.— Г. К.) оказывается очень туго скрученным,
и есть все основания полагать, что такое же строение
имеют все мыслящие существа во Вселенной»1.
Дело лишь в том, как человек-разум вписывается в
общую судьбу Земли и Вселенной. Насколько законо­
мерно его появление? Каковы перспективы его будущего?
На эти вопросы даются ответы в известной книге
И. С. Шкловского «Вселенная, жизнь, разум».
«Ниоткуда (?!) не следует,— пишет он,— что в итоге
миллиардов лет развития жизни на какой-нибудь планете
там с необходимостью должны появиться разумные, овла­
девшие наукой и техникой существа. Стать на противо­
положную точку зрения — значит в действительности счи­
тать, что конечной целью образования звезд и планет
является возникновение мыслящих существ. Такая точка
зрения нам представляется идеалистической (?). Разумная
жизнь на какой-нибудь планете может возникнуть на опре­
деленном этапе ее развития, но может и не возникнуть.
Не следует забывать, что миллиарды лет Земля существо­
вала без разумных существ и только ничтожный срок,
порядка миллиона (?!) лет, ее населяют люди. Повторяем,
ниоткуда не следует, что появление разумных существ на
1 Ефремов И. А. Соч. в 3-х тт., т. 3, кн. 2, с. 369.
391

нашей планете есть закономерный результат и итог
развития жизни на ней» .
И. С. Шкловский, как видим, отрицает закономерность
возникновения в природе мыслящих существ... Появление
мысли на Земле, по Шкловскому, не обусловленный, а
случайный «итог развития жизни». И это-то он называет
материализмом... Кто в таком случае обронил семечки
на Землю? Ответ дают другие.
Отрицание объективной закономерности возникновения
разумных существ у И. С. Шкловского не абсолютное:
«где-нибудь», «на некотором количестве планет» разумная
жизнь, вдруг признает он, может возникнуть почему-то
даже и закономерно...
Почему же на Земле-то это произошло случайно?
Объяснения И. С. Шкловского противоположны одно
другому. То он оспаривает тех, кто, со времен Анаксагора,
отстаивает теорию панспермии (извечного перенесения
жизни с одних, более старых планет на другие), то согла­
шается с этой и ныне существующей теорией (при том, что,
по его же логике, инопланетяне якобы вообще не должны
никогда встретиться с другими инопланетянами — из-за
невозможности преодолеть барьер световой скорости).
В приведенном мною его рассуждении внимание при­
влечено к тому, что «миллиарды лет.Земля существовала
без разумных существ» и что лишь «ничтожный срок»
ее населяют люди...
Может, их кто-то в самом деле занес сюда? Наверное,
и так могло быть. Опровергнуть или тем более доказать
это пока нельзя. Однако исключает ли данная «ничтож­
ность срока» (кстати, она исчисляется, эта «ничтожность»,
не одним миллионом — данные И. С. Шкловского безна­
дежно устарели,— а, по крайней мере, миллионами лет),
повторяю, исключает ли сравнительная малость времени
вариант именно закономерного возникновения человека на
Земле — в качестве хотя бы «итога» предыдущего на ней
развития? Нет, конечно.
В статье «О возможной уникальности разумной жизни
во Вселенной» И. С. Шкловский уже как бы окончательно
утверждает: «Вся совокупность современных астрономи­
ческих наблюдений, насколько можно сейчас судить, по­
видимому, исключает существование где бы то ни было
во Вселенной «космического чуда». Имеющиеся данные
1 Шкловский И. С. Вселенная, жизнь, разум, с. 223.

392

совокупности наук о Земле (включая биологические и гу­
манитарные) исключают возможность посещения или коло­
низации нашей планеты представителями каких бы то ни
было внеземных цивилизаций»1.
Тут ничего не осталось от мысли, что «где-то» разумные
организмы могут возникать закономерно. И, конечно, на
Земле они, выходит, случайны. Но И. С. Шкловский
вдруг начинает исходить из того, что на Земле они зако­
номерны. Полемические стрелы его изменили адрес и на­
правились в тех, кто оценивает жизнь на Земле как «мла­
денчество» (по сравнению со старыми цивилизациями Все­
ленной).
В названной статье утверждается и такое: «За последние
годы не было недостатка в разного рода спекулятивных
гипотезах о посещении Земли инопланетянами как в прош­
лом, так и в настоящее время («летающие тарелочки»).
Никаких научных оснований эти гипотезы, однако, не
имеют»2.
Калейдоскопическое рассмотрение гипотез, с признанием
вероятной истинности каждой из них в названной выше
книге, завершилось в журнальной статье поворотом ученого
на 180°... От отрицания правильности дарвиновской теории
эволюции жизни на Земле до обращения к этой теории
за помощью в споре с теми, к трудам которых он ранее,
в книге, отнесся весьма уважительно. В частности, к работам
М. Агреста и К. Сагана. За такой «логикой» уследить
невозможно.
Абсолютизируя значение новых открытий в современном
естествознании, И. С. Шкловский склонен непосредствен­
но из них моделировать и метод подхода также к тому,
что мы называем социокосмосом.
В положениях И. С. Шкловского легко уловить вот что:
он не согласен с исходной идеей Энгельса, согласно кото­
рой жизнь на Земле не может быть уникальным явлением.
«Вот вечный круговорот, в котором движется материя,—
писал Энгельс,— круговорот, который завершает свой путь
лишь в такие промежутки времени, для которых наш
земной год уже не может служить достаточной единицей
измерения; круговорот, в котором время наивысшего разви­
тия, время органической жизни, и, еще более, время жизни
существ, сознающих себя и природу, отмерено столь же
1 «Вопросы философии», 1976, № 9, с. 89.
2 Там же, с. 91.
393

скудно, как и то пространство, в пределах которого су­
ществует жизнь и самосознание; круговорот, в котором
каждая конечная форма существования материи — без­
различно, солнце или туманность, отдельное животное или
животный вид, химическое соединение или разложение —
одинаково преходяща и в котором ничто не вечно, кроме
вечно изменяющейся, вечно движущейся материи и законов
ее движения и изменения. Но как бы часто и как бы
безжалостно ни совершался во времени и в пространстве
этот круговорот; сколько бы миллионов солнц и земель ни
возникало и ни погибало; как бы долго ни длилось время,
пока в какой-нибудь солнечной системе и только на одной
планете не создались условия для органической жизни;
сколько бы бесчисленных органических существ ни должно
было раньше возникнуть и погибнуть, прежде чем из их
среды разовьются животные со способным к мышлению
мозгом, находя на короткий срок пригодные для своей
жизни условия, чтобы затем быть тоже истребленными
без милосердия,— у нас есть уверенность в том, что материя
во всех своих превращениях остается вечно одной и той
же, что ни один из ее атрибутов никогда не может
быть утрачен и что поэтому с той же самой железной
необходимостью, с какой она когда-нибудь истребит на
Земле свой высший цвет — мыслящий дух, она должна
будет его снова породить где-нибудь в другом месте и в
другое время» (т. 20, с. 362—363).
Нет тут непосредственного указания на возможность
именно одновременного в разных мирах существования
«мыслящего духа». На вероятность именно общения между
населенными мирами. Но отсутствует лишь прямой разговор
об этом. Что же касается бесконечности самого «круго­
ворота» материи в пространстве и во времени, то все сказано
так, что, как говорится, ни убавить и ни прибавить.
Это — философия. Подобные выводы не делаются на
сотню или на тысячу лет. Тут — умопостижение вселен­
ского размаха. Для науки, ограниченной эмпирическими
открытиями, оно — вне философии — неосуществимо. Уче­
ный, достигающий этого, уже не есть только биолог или
космолог, он — философ.
Процитировав приведенные сейчас слова Ф. Энгельса,
И. С. Шкловский, к сожалению, сосредоточил свои усилия
на дезавуировании его мысли об относительной кратко­
временности и абсолютной повторяемости существования
цивилизаций в Космосе. Бесконечность — факт, не пред­
394

полагающий возможность его эмпирических опровержении,
Космолог же после цитаты из Ф. Энгельса пишет сле­
дующее: «В связи с поразительными успехами кибернетики,
автоматики и молекулярной биологии этот вопрос (о круго­
вороте в природе.— Г. К.), по нашему мнению, должен быть
пересмотрен»1.
Спору нет, пересмотр принятого — норма для науки.
Было бы убедительно. Настораживает то, что вопрос об
относительной кратковременности существования цивили­
заций в Космосе пересматривается на этот раз почему-то
в связи с успехами не космологии или астрофизики и
астрономии (не говоря уже о философии и социологии),
а в связи с достижениями молекулярной биологии, киберне­
тики, автоматики...
Наверное, свой специфический вклад в доказательство
существования таких законов могут внести кибернетика
и автоматика тоже. Но речь-то о стержневых, глобальных
направлениях.
За теоретическое решение проблемы того, как человекразум впйсывается в общую судьбу Земли и Вселенной,
и взялся Ф. Энгельс в «Диалектике природы». К при­
скорбию, поздно. Книгу он закончить не успел. Оставил,
однако, многие достаточно четкие суждения об этом поисти­
не грандиозном предмете.
Выше мною уже приведена идея Ф. Энгельса о круго­
вороте в природе. В связи с тем, что смысл ее оспаривался
И. С. Шкловским, который в концепции Энгельса главного
не понял. То, что также и другие пытались или пытаются
отбросить или, по меньшей мере, поставить ее под сомнение,
говорит об удручающем философском уровне мышления
таких естествоиспытателей. Истины не устаревают.
Вглядимся же в концепцию Ф. Энгельса с полнейшим
вниманием.
Да, немалое число естествоиспытателей постарались
забыть такое вот его предостережение: «Философия мстит
за себя задним числом естествознанию за то, что последнее
покинуло ее» (т. 20, с. 520).
Несмотря ни на что, задача философии заключается
в том, чтобы «объяснить мир из него самого, предоставив
детальное оправдание этого естествознанию будущего»
(т. 20, с. 350).
Многие признают правильность положений Энгельса
1 Шкловский И. С. Вселенная, жизнь, разум, с. 315.

395

о круговороте в природе. Но в чем же он заключается?
До какой точки идет поступательное развитие, затем дви­
жение вперед прекращается?
Продвигается ли развитие Вселенной настолько далеко,
чтобы не остановиться в совершенно определенной точке?
В чем все-таки самая суть этой крайней точки?
Ф. Энгельс оставил грандиозный материал для разду­
мий в этом направлении. Из его неоконченных исследова­
ний вытекает такое.
Космос существует и развивается не только в беско­
нечном пространстве и бесконечном времени (при том,
что всякая отдельная вселенная конечна, как и наша,
«разлетающаяся»), но и в направлении усложнения самой
материи, из которой он состоит. Причем именно это
последнее — усложнение материи — самое важное.
Фактически затронув предшественников И. С. Шклов­
ского, Ф. Энгельс пишет: для подобных (И. Шкловскому)
мыслителей «тот факт, что материя развивает из себя
мыслящий мозг человека, есть чистая случайность, хотя
и необходимо обусловленная шаг за шагом там, где это
происходит. В действительности же материя приходит к
развитию мыслящих существ в силу самой своей природы,
а потому это с необходимостью и происходит во всех тех
случаях, когда имеются налицо соответствующие условия
(не обязательно везде и всегда одни и те же)» (т. 20,
с. 523—524).
Ф. Энгельс рассматривает происхождение человеческого
сознания как неизбежность его появления в необходимых
(бесчисленных в Космосе) обстоятельствах. По Ф. Энгель­
су, «твердо установлено, что материя в своем вечном круго­
вороте движется согласно законам, которые на определен­
ной ступени — то тут, то там — с необходимостью порожда­
ют в органических существах мыслящий дух» (т. 20, с. 510).
Но где именно последняя точка этого неотвратимо по­
ступательного развития материи, после которой материя
совершенствоваться далее не может? Почему не может?
Вот они, проблемы, которые ни советская космология, ни
зарубежная до сих пор вообще никак не «просекают».
Ф. Энгельс же, подытоживая мысль философского ма­
териализма своего времени, определяет человеческий дух
(так и называет земное «самосознание природы»: «дух»)
как «.высший цвет органической материи» (т. 20, с. 509).
Дальше исчерпания духовных потенций развитие мате­
рии не идет. И идти не может. В этом регионе Космоса как
396

раз и начинается новый круговорот, новый виток развития
той части космического вещества, которая развилась и
полностью реализовала себя на стадии, где материя и дух
находятся в диалектическом единстве.
Кстати, ныне идея Энгельса о круговороте находит
неожиданных, пусть и невольных, последователей: возникла
гипотеза, согласно которой наша Вселенная, «разлетаясь»
с гигантской скоростью (а внутри себя развиваясь не только
на уровне неживой, но и мыслящей материи), когда-то до­
стигнет своего предела во времени и пространстве и, как все
конечное, прекратит свое существование. Предположитель­
ная форма гибели ее — «обратный» взрыв ее в сторону
сжатия до минимального пространственного предела —
коллапс. По мнению ученых, это — возврат вещества на
стадию «черной дыры».
Такой действительно круговорот и вызвал у астрофизи­
ков образ «пульсирующей» Вселенной. Почему же — в та­
ком случае — не может обнаружиться некогда и то, что
«пульсирующие» вселенные — это своеобразные ячейки
Космоса?
Прежде чем попытаться объяснить, почему человек —
«крайня степень вещества» (Г. Р. Державин), потребова­
лось сначала выяснить, какие существуют другие «степени»
в структурной иерархии материи.
Забыв или не прочитав Ф. Энгельса, различные авторы
печатных работ по космологии уступают пальму первенства
в определении этих «степеней» то В. И. Вернадскому, то
Тейяру де Шардену, то еще кому-нибудь из естествоиспы ­
тателей. При всех заслугах названных крупных мысли­
телей и исследователей,, они, однако, явно подпадают под
действие закона познания, согласно коему ничто не ново
под Луной... Под ней же и впрямь ничто не ново.
Подчеркивая ступенчатость «самодвижения» нашей пла­
неты, обычно ссылаются на затронутое выше учение
В. И. Вернадского о трех сферах развития, характерных
для Земли: геосфере, биосфере и ноосфере. На него ссылает­
ся и К. Кедров. Да и что отрицать? Право, велик В. И. Вер­
надский! Если он, однако, и совсем самостоятельно пришел
к этим идеям, то и тогда ни у кого не было бы права забы­
вать вот о каких фактах истории науки.
Во-первых, уже и сам Ф. Энгельс, обобщая открытия
физики и астрономии, указал «на вечный круговорот
движущейся материи как на последний вывод науки» (т. 20,
с. 353). То есть.на то, что и он тоже шел уже не по целине...
397

Во-вторых, высказанное В. И. Вернадским по затрону­
тому вопросу относится всего лишь к объяснению про­
цесса восхождения природы к своей высшей черте раз­
вития — ноосфере. Он даже и не касается идеи кругово­
рота.
Судите, за кем приоритет. Еще до того, как перейти
к объяснению форм движения и объяснить их с позиций
материалистической диалектики, уже из них вывести за­
вершающую ступень развития материи — ступень разума
в качестве последней (не только лишь высшей) формы
всего сущего, Ф. Энгельс писал:
«Позволительно усомниться, скоро ли большинство
естествоиспытателей осознало бы противоречие между пред­
ставлением об изменяемости Земли и учением о неизмен­
ности живущих на ней организмов, если бы зарождавшему­
ся пониманию того, что природа не просто существует, а на­
ходится в процессе становления п исчезновения, не явилась
помощь с другой стороны. Возникла геология и обнаружила
не только наличность образовавшихся друг после друга
и расположенных друг над другом геологических слоев, но
и сохранившиеся в этих слоях раковины и скелеты вымерших
животных, стволы, листья и плоды не существующих уже
больше растений. Надо было решиться признать, что исто­
рию во времени имеет не только Земля, взятая в общем
и целом, но и ее теперешняя поверхность и живущие на ней
растения и животные» ( т. 20, с. 351—352, курсив Ф. Эн­
гельса) .
Ну как — не похоже это на идеи и формулы Вернад­
ского?!
А затем ведь читаем у Энгельса и вот что: «После того
как сделан переход от химии к жизни, надо прежде всего
рассмотреть те условия, в которых возникла и существует
жизнь,— следовательно, прежде всего геологию, метеороло­
гию и остальное. А затем и сами различные формы жизни,
которые ведь без этого и непонятны» (т. 20, с. 566).
Ясно же, что В. И. Вернадский, у которого читаем о
том же, как естествоиспытатель творчески переосмыслил эти
положения Ф. Энгельса («Диалектика природы» опубли­
кована в 1925 году и, наверное, была просто-таки «свежин­
кой» для него) или действительно сам пришел, спустя
много лет, к тем же выводам, что и Энгельс. Скорее
всего — последнее.
У К. Кедрова слово «ноосфера» звучит как нечто таинст­
венное, как слишком широкое понятие.
398

Вернадский не вкладывал слишком широкий смысл в
слово «ноосфера». Напротив, подобное часто делается как
раз теми, кто хочет увидеть в «ноосфере» не просто выс­
шую (после гео- и биосферы) ступень развития мате­
рии, а и некий психический пласт Космоса, где сосре­
доточено якобы духовное бессмертие людей... Это мы
видели, в частности, у Тейяра де Шардена.
Настаиваю: В. И. Вернадский не имеет к расширитель­
ному толкованию «ноосферы» никакого отношения.
Что же касается слепых поклонников В. И. Вернад­
ского, опять-таки не знающих Ф. Энгельса, то он воздал
им должное наперед.
«Сколько бы пренебрежения ни выказывать ко всякому
теоретическому мышлению,— писал Ф. Энгельс,— все же
без последнего невозможно связать между собой хотя бы два
факта природы или уразуметь существующую между ними
связь. Вопрос состоит только в том, мыслят ли при этом
правильно или нет,— а пренебрежение к теории является,
само собой разумеется, самым верным путем к тому, чтобы
мыслить натуралистически и тем самым неправильно. Но
неправильное мышление, если его последовательно прово­
дить до конца, неизбежно приводит, по давно известному
диалектическому закону, к таким результатам, которые
прямо противоположны его исходному пункту. И, таким
образом, эмпирическое презрение к диалектике наказывает­
ся тем, что некоторые из самых трезвых эмпириков стано­
вятся жертвой самого дикого из всех суеверий — современ­
ного спиритизма» (т. 20, с. 382).
Дошло ныне и в самом деле вновь до массового спири­
тизма. Чего и говорить на этом фоне о действительно
реальных, но тоже непознанных явлениях: как только
их не пытаются связать с произвольно толкуемой «ноо­
сферой», видя в ней порой фактически даже синоним
«тонкого мира», «вечной жизни» и т. п. Может, самый
яркий пример тому все тот же П. Тейяр де Шарден.

7
Ф. Энгельс рассмотрел процесс движения неживой мате­
рии как раз в направлении к «ноосфере».
Круговорот в природе заключается (по Ф. Энгельсу)
в том, что, во-первых, материя, будучи вечной, находится
непрерывно в движении; во-вторых, это движение идет —
в общем и целом — неодолимо в сторону усложнения;
399

всякая нисходящая линия в развитии того или иного явле­
ния — лишь завершение той или иной в целом поступатель­
ной фазы; в-третьих, поступательность развития в природе
непременно имеет начало и конец — не только в существо­
вании обычных явлений, но и в судьбе всех небесных тел,
систем, галактик, вселенных; в-четвертых, началом примени­
тельно к нашей Вселенной является момент ее возникнове­
ния (по нынешним гипотезам, это — «большой взрыв», то
есть сингулярность); концом же ее является исчерпание
всех ее физических потенций во времени и пространстве,
а ее завершением в смысле структурного развития самой
материи Вселенной (для разных населенных планет Мета­
галактики этот момент, естественно, различен) является уже
полное исчерпание потенций развившегося из этой материи
человеческого Разума.
Вопрос о том, может ли обессмертить себя разум в
целом,— самый спорный. Согласно Ф. Энгельсу, не может.
Как итог развития материи каждый раз определенного
региона Космоса, разум должен разделить судьбу именно
этой конкретной материи.
Нынешняя концепция «пульсирующей» Вселенной, в
сущности, соответствует смыслу космологических суждений
Ф. Энгельса. Пусть ее авторы и не знают Ф. Энгельса.
«Незнание не есть аргумент»,— любил он повторять.
Ф. Энгельс четко обозначил ступени движения материи
к порождению ею мыслящего духа.
Восхищает своей краткостью его поистине великий
вывод, проигнорированный
А. Н. Колмогоровым,
Н. С. Кардашевым, И. С. Шкловским и множеством
ученых, занимающихся космологией.
«...Природа движущихся тел,— указывает Ф. Эн­
гельс,— вытекает из форм движения» (т. 20, с. 563).
Не наоборот — обратите внимание!
Это же относится — при всей особой специфике движе­
ния — ик развитию сознания (как высшему проявлению
материи)! Оно тоже объясняется характером породившей
его формы движения материи.
Чем конкретно определяется сознание? Движением боль­
ших масс людей, то есть истории, то есть развитием всего
рода «человек» (в свою очередь, и всеми видами общности
этого рода — классами, народами, нациями).
Об истории — понятно — отдельный разговор. Но пред­
шествующие ей ступени движения материи подготавливают
и движение самой истории. А оно, это особое движение,
400

тоже вытекает в конечном счете из развития природы. При­
рода — мать! Не мачеха!
Нынешнее представление науки о формах движения
материи, естественно, более объемное, чем было во времена
Ф. Энгельса. Но тут для нас важна именно тенденция
движения мысли гениального философа. Главные выводы он
делает всецело — повторяю — из поступательности разви­
тия в природе.
Начинается все от самого простейшего. Но, подчерки­
вает, рассмотрев элементарные формы движения, Ф. Эн­
гельс, организм «есть, несомненно, высшее единство, связы­
вающее в себе в одно целое механику, физику и химию,
так что эту троицу нельзя больше разделить» (т. 20, с. 566,
курсив Ф. Энгельса).
Вот именно: организм — это высшее единство. Это поня­
тие включает в первую очередь организм человека, спо­
собного именно мыслить и — целеполагать. Организм —
высшая структура собственно материи. Это — тоже вещест­
во. Далее — социальные структуры. Их связь с материей
опосредована.
Итак: «Переходы должны совершаться сами собой,
должны быть естественными... Одна форма движения разви­
вается из другой...» (т. 20, с. 565). И тут же следует
новый глубочайший вывод: «Подобно тому как одна форма
движения развивается из другой, так и отражения этих
форм, различные науки, должны с необходимостью вы­
текать одна из другой» (т. 20, с. 565).
Разве это не так? Ныне-то это, конечно, уже и азбука —
для истинно философского мышления. Но где оно?
Вслед за Ф. Энгельсом мы пришли вот к какому заклю­
чению: формы движения в природе, появляющиеся после­
довательно одна за другой, образуют всеобщее восхож­
дение материи каждый раз непременно на все более высокую
стадию. Пока не возникает высшая и завершающая стадия
этого развития — разум, человек.
«...Без этой предыстории существование мыслящего че­
ловеческого мозга остается чудом» (т. 20, с. 512),— заклю­
чает Ф. Энгельс. Впрочем, в самом деле и ныне пытают­
ся истолковать мозг как чудо — отрицанием дарвинов­
ского учения об эволюции. Не хочется людям иметь своим
предком обезьяну... Престижнее вести свой род от иноплане­
тян... А другим от господа бога...
Какое же, однако, убожество — различные комментарии
к новейшим открытиям в естествознании. Очень часто все
401

идет по линии поиска именно чудес, объяснения появле­
ния человека на Земле и форм его «взаимовыворачивания» с Космосом.
Не часто встретишь действительное внимание к подлин­
ной диалектике космического мироздания. Между тем объ­
яснить случайностью появление человека, как делал
И. С. Шкловский, конечно, невозможно.
Разум человека развивается по своим собственным —
тоже объективным — законам.
Имеется не один, а два ряда объективных законов —
природные и социальные.
Подтверждая эту мысль К. Маркса, высказанную в
1844 году, Ф. Энгельс продолжает ее:
«Человек — единственное животное, которое способно
выбраться благодаря труду из чисто животного состоя­
ния; его нормальным состоянием является то, которое
соответствует его сознанию и должно бытъ создано им
самим» (т. 20, с. 510, курсив ф. Энгельса).
Если вернуться к рукописям К. Маркса 1844 года,
то там было обосновано положение: «Человек удваивает
себя... не только интеллектуально, как это имеет место в
сознании, но и реально, деятельно...» (т? 42, с. 94).
Наипринципиальный это момент: человек не только
созерцает, а и действует. «Практическая универсальность
человека проявляется именно в той универсальности, кото­
рая всю природу превращает в его неорганическое тело...
Природа есть неорганическое тело человека, а именно —
природа в той мере, в какой сама она не есть человеческое
тело. Человек живет природой. Это значит, что природа
есть его тело, с которым человек должен оставаться в про­
цессе постоянного общения, чтобы не умереть. Что физи­
ческая и духовная жизнь человека неразрывно связана с
природой, означает не что иное, как то, что природа
неразрывно связана с самой собой, ибо человек есть часть
природы» (т. 42, с. 92, курсив К. Маркса).
К. Маркс идет и дальше. Уже в 1844 году он видит
первую, подлинно высокую ступень развития человеческого
духа на Земле — именно коммунизм. Эта ступень — именно
завершение становления человека человеком, а не просто
лишь приматом. Коммунизм «есть действительное разреше­
ние противоречия между человеком и природой, человеком
и человеком...» (т. 42, с. 116, курсив К. Маркса).
Даже так: только при коммунизме «природное бытие
является для него (человека.— Г. К.) его человеческим
402

бытием и природа становится для него человеком» (курсив
К. Маркса). Это — «подлинное воскресение природы... осу­
ществленный гуманизм природы» (т. 42, с. 118).
Не стоит ли нам усвоить: коммунизм — воскрешение
природы?!
Наконец: «Сама история является действительной час­
тью истории природы, становления природы человеком.
Впоследствии естествознание включит в себя науку о чело­
веке в такой же мере, в какой наука о человеке включит в
себя естествознание: это будет одна наука». И еще: «Человек
есть непосредственный предмет естествознания...» (т. 42,
с. 124, курсив К. Маркса).
Этого-то, к несчастью, пока не произошло. Возникла
устрашающая проблема экологии.
Есть тем не менее главный итог эволюции: цивилиза­
ция на Земле существует и развивается по своим законам
(ныне она на младенческом уровне). От незрелости ее —
все наши опасности. Это преходящая эпоха. Дети на дворе
играют с огнем.
Истоки же космического оптимизма определяются тем,
что в природе действительно происходит непрекращающийся круговорот, и «материя во всех своих превращениях
остается вечно одной и той же... ни один из ее атрибутов
никогда не может быть утрачен и... поэтому с той же
самой железной необходимостью, с какой она когда-нибудь
истребит на Земле свой высший цвет — мыслящий дух, она
должна будет его снова породитъ где-нибудь в другом мес­
те и в другое время» (т. 20, с. 363).
Снова породит... И опять породит...
Ныне идея Круговорота в Космосе находит в науке
четкое подтверждение. По нынешним концепциям, разум во
Вселенной вновь появляется не только «где-нибуДь в другом
месте», если кончает свое существование какая-либо населен­
ная планета (как это произойдет и с Землей через
бессчетное для нас время). Но и вся Вселенная — с мил­
лиардами входящих в нее населенных планет,— в будущем
тоже погибнув от коллапса через несчетное же число
миллиардов лет, вновь повторит предыдущий путъ от сингу­
лярности до коллапса... Таков кругооборот.
Вот оно, действительное «выворачивание». Почище, чем
в мифах, анализируемых К. Кедровым.
Ф. Энгельс и в вопросе о круговороте в самой Вселен­
ной тоже нашел ряд решений, которые предвосхитили
данные современной науки.
403

Обращает на себя внимание его подход к взаимосвязи
бесконечного и конечного во Вселенной. Без выяснения этого
нельзя сколько-нибудь глубоко понять всю проблему круго­
ворота. Неясен будет и смысл всего вселенского бытия. Он
существует, этот смысл.
Ф. Энгельс пишет: «В самом деле, всякое действи­
тельное, исчерпывающее познание заключается лишь в том,
что мы в мыслях поднимаем единичное из единичности
в особенность, а из этой последней во всеобщность... нахо­
дим и констатируем бесконечное в конечном, вечное —
в преходящем. Но форма всеобщности есть форма внутрен­
ней завершенности и тем самым бесконечности; она есть
соединение многих конечных вещей в бесконечное... Форма
всеобщности в природе — это закон (здесь курсив Ф. Эн­
гельса.— Г. К.)...» (т. 20, с. 548—549). Значит, закон —
в данном случае — и есть бесконечность...
Сталкиваемся как будто с неожиданностью: внутренняя
завершенность и тем самым бесконечность... Получается,
бесконечность — конечна, ведь она завершена? Косми­
ческая это диалектика!
Между тем нынешнее понятие бесконечности как завер­
шенности связывается учеными непременно с именем
А. Эйнштейна... Ф. Энгельс оказывается ни при чем.
Действительно, А. Эйнштейн рассматривал Вселенную как
нечто конечное.
Ф. Энгельс, однако, указывает, что он тоже не первый:
«Истинная бесконечность была уже Гегелем правильно вло­
жена в заполненное (курсив Ф. Энгельса.— Г. К.)
пространство и время, в процесс природы и в историю»
(т. 20, с. 551), то есть в конечное...
Вроде бы нечто невероятное: бесконечность и — вложе­
на во что-то... Это можно понять, вспомнив самого Ге­
геля. Он в своих суждениях «вкладывал» ее, в сущности,
в то или иное вещество природы: для него сущест­
вовала бесконечная абсолютная идея, которая проявляет
себя лишь в конечном конкретно-чувственном инобытии.
Земля, солнечная система, галактики — таково, по
Гегелю, «самоотчуждение» Абсолютного духа. «Выворачи­
вание» — по терминологии К. Кедрова. Конечны формы
самоотчуждения Абсолютного духа, а не сам этот дух.
Мысль Гегеля о такой конечности бесконечного, как
видим, и оценена высоко Ф. Энгельсом.
Интересно бы было знать, читал ли А. Эйнштейн Гегеля
404

(может, даже Ф. Энгельса)? Но Вселенную он много позже
их открыл как завершенную в себе.
Не любопытно ли, как решает Ф. Энгельс «заколдован­
ную» проблему так называемой «дурной» бесконечности
(понятие введено Гегелем) и бесконечности истинной —
в отличие от рассуждений о самоотчуждени Абсолютного
духа? Это — главный пункт в понимании бесконечности.
Ф. Энгельс пишет: «Бесконечное многообразие природы
и истории (рода «человек».— Г. К.) заключает в себе
бесконечность пространства и времени — дурную беско­
нечность — только как снятый, хотя и существенный, но не
преобладающий момент» (т. 20, с. 551—552).
Тут, наряду с объединением истории природы и обще­
ства в один процесс, вновь и вновь возникает идея
именно предельности бесконечности. Ею-то как раз крайне
увлечены многие современные естествоиспытатели, считаю­
щие Ф. Энгельса «устаревшим».
Суть идеи Энгельса: а) бесконечность не освоенного
человеком пространства и времени — это дурная бесконеч­
ность; б) реально бесконечность существует только как то,
что выражено в бесконечном многообразии природы и исто­
рии, поддающихся познанию. То есть фактически она суще­
ствует прежде всего в формах движения материи, о которых
шла речь у Энгельса.
Следовательно, на самом деле существует как бы конеч­
ная бесконечность... Конечная бесконечность — это то
реальное, помимо чего наше сознание и познание (в данный
момент) всего остального фиксировать не могут.
Ф. Энгельс продолжает: «Крайней границей нашего
естествознания является до сих пор наша (курсив Ф. Эн­
гельса.— Г. К.) вселенная, и, для того чтобы познавать
природу, мы не нуждаемся в тех бесконечно многих вселен­
ных, которые находятся за пределами нашей вселенной.
Более того, только одно солнце из миллионов солнц и его
система образуют существенную основу нашего астрономи­
ческого исследования. Для земной механики, физики и
химии нам приходится более или менее, а для органической
науки всецело, ограничиваться нашей маленькой Землей.
И тем не менее это не наносит существенного ущерба
практически (! —Г. К.) бесконечному многообразию явле­
ний и познанию природы, точно так же как не вредит
истории аналогичное, но еще большее ограничение ее срав­
нительно коротким периодом времени и небольшой частью
Земли» (т. 20, с. 552).
405

Познавать бесконечное — в конечном счете через конеч­
ное!
Бесконечное при этом, разумеется, не теряет своего зна­
чения. Обратим в связи с этим внимание на следующий
вывод Ф. Энгельса: «Мир существует как бесконечный
прогресс, т. е. в форме дурной бесконечности...» Поняв
это, мы бы «поняли в этом процессе все, что здесь нужно
понять» (т. 20, с. 551).
Кажется, из космологов именно этого положения никто
не заметил... Напротив, понятие «дурная бесконечность»
употребляется обычно в значении чего-то вообще не сущест­
вующего... Почти как ругательство. До чего дошло в отри­
цании роли философии для познания мира!
Не потому ли и К. Кедров с такой беспощадностью
нападает на ломоносовскую «бездну», полную звезд, что он
принимает ее именно за дурную бесконечность?
Между тем и этот самый большой ларчик просто откры­
вается! Гегель, как мыслитель гигантского масштаба, не мог
не понимать, что его Абсолютная идея не охватывает всего
мироздания. Он ввел два понятия бесконечности: одно —
для обозначения конечных пределов действия Абсолютной
идеи (природа и общество), а другое — для обозначения
остального, того, что находится за этими пределами. Под­
линная беспредельность и была им названа дурной
бесконечностью.
Как он еще мог поступить, будучи идеалистом?
Разве не аналогично этому поступил и А. Эйнштейн,
закрыв глаза на то, что за пределами открытой им Вселен­
ной находится «дурная бесконечность»?
Разве не подобно этому поступил К. Кедров, отвергнув
все то, что, согласно его терминологии, не «выворачивается»
в формы человека и его жизни и «обратно»? То есть то,
что необъятно.
Между тем жив материализм. Дыхание захватывает от
определения: дурная бесконечность — это бесконечный
прогресс... Названная страшным словом, она есть то, что
в мироздании не познано, то есть нами не представимо.
Даже в образах фантазии.
Поэтому, действительно, истинный прогресс — это про­
цесс познания дурной бесконечности.
Тут в самый раз вновь вспомнить о двух нынешних
концепциях Вселенной: а) одна из них — основываясь на
Большом взрыве, из которого произошла наша Вселенная,
как на непреложном факте,— считает ее конечной и вообще
406

снимает вопрос о том, что находится далее; 6) вторая —
преемница ньютоновского взгляда — исходит из того, что
Вселенная «стационарна» и бесконечна.
Если продолжить точку зрения Ф. Энгельса, то и все­
ленных тоже два вида: одна — наша — конечна; другая —
это все Мироздание, материалистически понятый Универ­
сум, в его составе наша Вселенная — лишь «зернышко».
Отсюда два же понятия (и две реальности!) времени
и пространства: а) в пределах нашей (и всякой другой
конечной) Вселенной — пространство и время конечны и
относительны; б) одновременно существуют, однако, абсо­
лютное пространство и абсолютное время; там нет ни
начала, ни конца.
Вот вам и дурная бесконечность...
Кстати, Н. А. Козырев — советский астроном и астро­
физик, чьи открытия пока еще никак не осмыслены нашей
космологией (возможно, феноменальный по масштабу его
открытий ученый),— утверждал, что есть также мгновенная
скорость...
По логике всемирного тяготения — должна быть!
Между прочим, дело-то и не в одном только Космосе.
Оно в дурной бесконечности также и обычного нашего
существования. Есть таковая тоже.
Раз уж затронулся этот вопрос, то надо и в нем дойти
до какой-то ясности.
Но и здесь идти придется все-таки через понимание
проблемы бесконечности в целом.
Задумаемся над такими рассуждениями Ф. Энгельса:
«1) . Бесконечный прогресс есть, по Гегелю, унылая
пустота, потому что он выступает только как вечное повто­
рение одного и того же (здесь курсив Ф. Энгельса.— Г. К.):
1 + 1 + 1 и т. д.
2) Но в действительности он вовсе не повторение, а
развитие, движение вперед или назад, и благодаря этому
он становится необходимой формой движения. Не говоря
уже о том, что он вовсе не бесконечен: уже и теперь можно
предвидеть конец периода жизни Земли. Зато и Земля не
есть весь мир» (т. 20, с. 552).
Столь резко Ф. Энгельс выходит за пределы гегелев­
ской «недурной» бесконечности, в сферу «унылой пустоты»,
которая у него вдруг оживает... Поскольку она действитель­
но «не повторение, а развитие, движение вперед или назад».
Более того, этот («дурной») прогресс сам «становится
необходимой формой движения».
407

Опять же затрагивается вопрос о конечности и бесконеч­
ности. И тут оказывается: и бесконечный прогресс — тоже
конечен... Ведь идет-то он поэтапно и — до «точки»: «уже
и сейчас можно предвидеть коней, периода жизни Земли».
Ясно, что ее развитие от начала и до конца было именно
звеном прогресса.
Ф. Энгельс тоже находит нечто «дурное» в бесконеч­
ности... Продолжает анализ гегелевского ее понимания вот
каким образом:
«3) Существует также бесконечное познание: «ту бес­
конечность, которую вещи не имеют в прогрессе, они имеют
в кругообращении» (т. 20, с. 552).
Процитированы слова не Гегеля, а итальянского эконо­
миста Ф. Галиани, из его трактата «О деньгах». Раньше
приводил их и К. Маркс в «Капитале» (т. 23, с. 164). Ф. Эн­
гельс делает из этих его слов вывод дальше: «Закон о смене
форм движения является бесконечным, замыкающимся в
себе».
Кажется, тут уже нет прогресса? Однако, добавляет
Ф. Энгельс, также и «подобные бесконечности заражены
в свою очередь конечностью»: они «проявляются лишь по
частям» (т. 20, с. 552).
Ф. Галиани, наверное, и не подозревал, на какой гло­
бальный уровень может быть поднято сделанное им обобще­
ние в анализе всего лишь обращения денег. Все же сама
его идея — бесконечность, не достигаемая в прогрессе (он
конечен), может достигаться в кругообращении, то есть
повторении,— упала в данном случае на решительно более
сильное интеллектуальное поле. Точнее же — она и не несла
полностью того смысла, какой ей Энгельсом придан. Но не
могла быть обойдена: ее конструкция наложилась на вселен­
ский смысл.
Конкретно на фоне вот чего Ф. Энгельс вспомнил о
Галиани. «...Возникает еще вопрос,— писал он,— представ­
ляет ли этот процесс (то есть прогресс в природе.—
Г. К.) некоторое — в виде больших круговоротов — вечное
повторение одного и того же или же круговороты имеют
нисходящие и восходящие ветви» (т. 20, с. 551).
Формула Ф. Галиани: нет бесконечности в самом прог­
рессе, а есть повторение, «кругообращение».
Собственно, этот же смысл содержится в идеях Ф. Эн­
гельса о круговороте во Вселенной.
Ф. Энгельс и ныне находится впереди нашего времени.
Впереди — тем, что, выдвинув идею универсального круго­
408

оборота в Космосе, он первый поставил и такую проблему:
имеются ли нисходящие и восходящие линии у самих вселен­
ских круговоротов (если, конечно, взять их в их бесконеч­
ности во времени и пространстве)? То есть он вышел своей
мыслью даже и за все мыслимые ныне пределы.
В самом деле, вопрос (если его развернуть) ставится
ведь так: в природе — вечный круговорот; все действи­
тельно как бы возвращается когда-то «на круги своя»; тоже
и Вселенная, расширившись до предопределенной объектив­
ной (абсолютной) закономерностью черты, погибнет, как
гибнет когда-то все конечное, и материя ее вернется в исход­
ное состояние. И так — всюду. Ну а может (в этом и воп­
рос), это все же не есть процесс неизменного круго­
ворота (то есть только круговорота)? Может, сам по себе
круговорот где-то тоже конечен (как и у всего вообще, у
него тоже есть восходящая и нисходящая линии)?
Вопрос логичен, не правда ли? Если круговорот в при­
роде всегда е^ть круговорот чего-то так или иначе конкрет­
ного, а это конкретное — конечно, то ведь, выходит, конечен
неизбежно и сам данный круговорот. Просто в эти времена
и просторы круговорота нашей Вселенной пока «нет хода
никому»... Только один удар «пульса» (Вселенная за одну
жизнь делает лишь один удар) требует десятков миллиардов
лет...
И все же, так сказать, бесконечная бесконечность суще­
ствует. Пусть и названа «дурной».
Ранее отмечалось, что и солнечная система, и галактика,
и Метагалактика, и все, что ни откроет далее человечество
(и что ни открывал когда-либо любой другой вселенский
разум),— все это почти нуль по сравнению с бесконечным
Универсумом (почему бы не вернуть в научный обиход
это всеобъемлющее понятие в качестве синонима Миро­
зданию?).
Концепция Ф. Энгельса о круговороте, трактующая
характер поступательного развития материи, затрагивающая
в основном проблему развертывания вещества и духа во вре­
мени (ясно, конечно, что одновременно и в пространстве),
поскольку признается в ней в не меньшей мере пространст­
венная бесконечность, вместе с тем дает простор и для допол­
нения ее (применительно, в частности, к пространству).
Этот долг философов-марксистов.
Ныне распространились взгляды, будто пространство
и время даже и настолько относительны, что, к примеру,
пространство вообще существует лишь вместе (иначе его и
409

нет) с нашей Вселенной: мол, разлетается она со скоростью
света, и пространство увеличивается вместе с нею. Не она,
значит, в нем, а как бы оно при ней. Получается, «раз­
летающаяся» Вселенная как бы сама с собой и на себе
тащит и свое расширяющееся пространство и свое собствен­
ное время... Худо ли ей?
Любопытно, но — вспомним — В. Барашенков делает
сравнение: подобно тому, как надувается мыльный пузырь
и внутри него образуется свой замкнутый мир, так и в
результате Большого взрыва наша Вселенная, разбухая, в
неизмеримых масштабах представляет — естественно, в
пространственном только смысле — нечто напоминающее
мыльный пузырь (такой, который к тому же когда-то, в
сущности, как бы тоже лопнет, то есть сколлапсирует
обратно в начальную «нулевую» точку). Похоже, между
прочим, это лишь отдаленный отзвук фантастической гипо­
тезы Джинса. В начале века последний предположил: наша
Вселенная произошла от некоего «надувания» через соответ­
ствующее «отверстие» в Космосе в пределы нашей Вселен­
ной того космического вещества, из которого образовались
потом звездные системы нашей Метагалактики...
Но дело, разумеется, не в Джинсе. Оно в том, что в
подобных взглядах нет ответа на вопрос: ну а в какой
среде, собственно, происходит само это разлетание косми­
ческой материи Вселенной? Она, эта среда, что — действи­
тельно «унылая пустота» (Гегель) или даже ее вообще
нет? Откуда взялось столь несчетно много вещества?
Утверждают, из ничего...
Что-то не так. С философских позиций подобная точка
зрения на проблему относительности пространства не выдер­
живает никакой критики. Чем можно доказать самое воз­
можность некой абсолютной пустоты, а тем более — наличие
несуразной «подчиненности» даже самих пространства и
времени некоему разлетающемуся веществу?
К тому же и с позиций самой космологии и астро­
физики тоже не все обстоит так, как может показаться из
публикаций сторонников Большого взрыва. Из этих пуб­
ликаций, между прочим, нельзя извлечь даже и упоми­
наний о том, что у нее есть оппоненты. Между тем если
дать справку, то в 1948 году астрофизики Герман Бонди,
Томас Гоулд и Фред Хойл предложили описание модели
«постоянного состояния» Вселенной. И эта их позиция не
является лишь возвратом к прежним концепциям абсолют­
ной бесконечности пространства и времени. Выдвигаются
410

весьма серьезные возражения. Под сомнение ставят концеп­
цию сингулярного происхождения Вселенной также и Джайант В. Нарликар, Чандра Викрамасингхе, В. С. Реддишь
и другие авторитетные космологи.
Можно ли — на фоне этого — считать исчерпывающе
убедительными утверждения, будто и время возникло
(как это говорится о пространстве) тоже только вместе с
Большим взрывом?
Основываясь на совокупности современных космологи­
ческих гипотез (по крайней мере тех двух, о которых шла
выше речь), можно еще раз подчеркнуть: обе они не сей­
час, так в будущем, при дальнейших открытиях, могут
стать составными частями действительно верной концепции
Универсума.
Ведь это и ныне уже вытекает из следующих заключе­
ний Ф. Энгельса: а) есть «практически бесконечное много­
образие природы» и б) есть абсолютно бесконечный мир
материи.
Ф. Энгельс выдвигает вопрос о самом характере круго­
воротов Вселенной: являются ли они только повторением,
«пульсацией» — от черной дыры до предельного разлетания, заканчивающегося возвратным коллапсом,— или у
процесса «пульсации», возможно, есть восходящая и нисхо­
дящая линия развития в общей тенденции самих этих
круговоротов?
На основе опыта на этот вопрос никто ответа, конечно,
не даст. Подобный опыт невозможен. Ответ достижим, одна­
ко, методом экстраполирования: поскольку мироздание во
всех своих регионах состоит из одних и тех же элементов,
значит, и законы его одни и те же всюду. И центр тяжести
в связи с этим перемещается на изучение доступного. Сфера
его будет расширяться чем дальше, тем больше.
Наконец еще такой важный момент в этом экскурсе в
философские проблемы. Говоря о круговоротах во времени,
нельзя было не говорить о них одновременно и в простран­
стве.
Но в пространстве-то это уже не круговороты, а повто­
рения.
Количество комбинаций из конечного числа элементов
таблицы Менделеева, каким бы оно ни было большим, может
быть в пространстве только конечным. Когда-нибудь оно бу­
дет, возможно, даже и сосчитано.
В том дело: неизбежны повторения этих комбиций.
Есть свой особый круговорот в пространстве!
411

На высших ступенях развития инопланетных цивилиза­
ций это количество, наверное, давно сосчитано. Не только
применительно к их планетам, но и к Земле.
Из сказанного вытекает: в бескрайнем Космосе не повто­
ряющихся явлений нет и быть не должно. Истинная бес­
конечность может существовать только как бесконечное
повторение во времени и пространстве всего, что наличест­
вует хотя бы в единственном числе.
В Космосе нет уникальных явлений и быть их не может.
Не имеет значения, что неживая материя распространена
несравненно больше, чем живая (вспомним, неживая мате­
рия в своих плотных массах тоже составляет ничтожную
долю по сравнению с миром кварков). Поскольку мирозда­
ние бесконечно во времени и пространстве, какое бы то ни
было сравнение численностей и т. п. тут вообще отпадает.
У Космоса как такового нет меры, есть отмеры... А все отно­
шения конечны.
Поэтому нетрудно понять, что таких планет, как Земля,
и цивилизаций, как наша,— бесчисленное множество. Пред­
полагается, только в Млечном Пути возможно наличие
более двух миллиардов планет, на которых существует про­
цесс развития разума.
На фоне этого И. С. Шкловский нашел возможным
утверждать, что Земля с ее обитателями уникальна.
Понятно, вопрос встает и об уникальности.
Здесь похожее объективное разделение на то, как Ф. Эн­
гельс разделил практическую бесконечность и бесконеч­
ность абсолютную: есть для всякого планетарного разума
пределы досягаемости и недосягаемости (того, что Гегель
называл «дурной» бесконечностью). В пределах досягаемос­
ти (фактической и потенциальной) существует действи­
тельно уникальность: невозможно найти и двух абсолютно
одинаковых предметов (не говоря уже о процессах, а тем
более о явлениях сферы духа). Вероятно, внутри «раз­
летающейся» Вселенной это действует повсюду. Такая уни­
кальность включает в себя даже и однородность, а не
только то, что явление и в смысле самой типологии может
быть совершенно единичным (последнее утверждал
И. С. Шкловский относительно Земли).
Отсюда следуют дополнительные выводы для всего по­
нимания круговорота на Земле.
Во-первых, поскольку круговороты — закон развития
материи во всех ее проявлениях, то попытка как бы то ни
412

было деформировать ход круговоротов есть нарушение упо­
мянутого закона.
Во-вторых, на этой основе совершенно рушится приня­
тая К. Кедровым из рук И. С. Шкловского концепция
уникальности Земли: она — лишь песчинка в бесконечном
ряду таких же планет и цивилизаций в бессмертном и
беспредельном Космосе.
В-третьих, при изложенном выше взгляде, исходя из
реальности как круговоротов, так и повторяемости (а в
менее отдаленных галактиках — аналогичности по отноше­
нию к нам), никто не может ныне знать границ, за кото­
рыми начинаются повторы. Ясно, что возможности наши в
познании Вселенной не столь малы, как представляется.
Можем в развитие идей Энгельса сделать вполне науч­
ный вывод о том, что в космических пространствах сущест­
вует специфический слой, составляемый из общностей ра­
зумных существ типа землян.
На планетах типа Земля могут развиться только и только
такие мыслящие существа. Природа не расточительна.
«...Изучение палеонтологических документов и их сопряже­
ние с большей частью ныне живущих форм позволяет
нам понять и даже предсказать ход развития жизни в иных
мирах...»1
Если распространить на этот слой слово «ноосфера», то
он будет именно так называться уже и не только примени­
тельно к Земле, а как обозначение завершающего слоя
эволюции вообще на всех населенных планетах Вселенной.
8
И вот еще об одном круговороте. Его концепция стоит
совсем особняком от других. Она создана фантазией
К. Э. Циолковского и рассказана им. А. Л. Чижевскому,
которым записана и опубликована. Приведу квинтэссенцию
этой концепции.
Дав свое обоснование неизбежности прихода земного
разума на стадию «лучистого человечества», К. Э. Циол­
ковский говорил далее так:
«Допускаю, что через многие миллиарды лет лучевая
эра космоса снова превратится в корпускулярную, но более
высокого уровня, чтобы все начать сначала: возникнут
солнца, туманности, созвездия, планеты, но по более совер1 Ефремов И. А. Соч. в 3-х т., т. 3, кн. 2, с. 369.

413

шейному закону, и снова в космос придет новый, более
совершенный человек... чтобы перейти через все высокие
эры и через долгие миллиарды лет погаснуть снова, превра­
тившись в лучевое состояние, но тоже более высокого
уровня. Пройдут миллиарды лет, и опять из лучей возникнет
материя высшего класса и появится, наконец сверхновый
человек, который будет разумом настолько выше нас, на­
сколько мы выше одноклеточного организма. Он уже не бу­
дет спрашивать: почему, зачем? Он это будет знать и, исхо­
дя из своего знания, будет строить себе мир по тому образцу,
который сочтет более совершенным... Такова будет смена
великих космических эр и великий рост разума! И так будет
длиться до тех пор, пока этот разум не узнает всего, то
есть многие миллиарды миллионов лет, многие космические
рождения и смерти. И вот когда разум (или материя)
узнает все, само существование отдельных индивидов и
материального или корпускулярного мира он сочтет ненуж­
ным и перейдет в лучевое состояние высокого порядка, кото­
рое будет все знать и ничего не желать, то есть в то
состояние сознания, которое разум человека считает преро­
гативой богов. Космос превратится в великое совершенство...
Ясно уже теперь, что вопрос: зачем и почему?—будет
решен разумом, то есть самой материей, через бесконечные
миллиарды лет, может быть, не ранее того, как изменится
вся окружающая нас материя, пройдя постепенно через
одушевленную жизнь и мыслящий мозг человека, сверх­
человека и абсолютное его совершенство»1.
При всей неожиданности такого хода мысли Циолков­
ского все же нетрудно видеть следующее: а) исходит он
тоже из определенных повторяющихся циклов, но — каж­
дый раз на некоей не просто новой, а более высоко разви­
вавшейся основе; его концепция структурно напоминает
ленинскую концепцию спиралевидного развития; б) Циол­
ковский сделал попытку ответить на вопрос, на который
Ф. Энгельс, поставив его, отвечать в своих тезисах «Диалек­
тика природы» не стал; попытка Циолковского сводится
к предположению, что сами по себе круговороты материи
во Вселенной есть тоже поступательный процесс: впервые
высказано им и то предположение, что также и неживая
материя развивается и будет развиваться практически бес­
конечно, а человек-разум тем более будет совершенство­
1 Циолковский
С. 426.

К. Э. Грезы о Земле и Небе. Тула, 1986,

414

ваться до уровня «сверхчеловека и абсолютного его совер­
шенства», до ипостаси «лучистого человечества», живущего
в любых природных обстоятельствах Космоса; в) в отличие
от А. Н. Колмогорова, Н. С. Кардашева, И. С. Шкловского
и других, К. Э. Циолковский при всем том ведет речь
вовсе не о замене естественно возникшего человечества
искусственным машинным разумом, а о том, что, оставаясь
естественно развившимся на всех этапах, оно — столь же
естественно-эволюционным путем — поднимется до пре­
одоления своих несовершенств, необходимого для адаптации
рода людей в любых обстоятельствах Космоса.
Циолковский исходил из конечности Вселенной. Это вид­
но из его уверенности в том, что «разум (или материя)
узнает всё». Ну, а если — всё, то, значит, до конца...
В суждениях К. Э. Циолковского, как видно, заложена
и идея Соляриса, заимствованная (или угаданная) С. Ле­
мом.
Теперь еще раз о «взаимном проникновении друг в дру­
га» человека и Космоса, как оно понимается К. Кед­
ровым.
Напомню: я оспариваю не филологию, а философскую
позицию К. Кедрова.
Придется подвести сказанному некоторые итоги.
К. Кедров часто смешивает образ единства человека и
Космоса в мифологии и искусстве с образом того же явле­
ния в науке. Большой взрыв, породивший Вселенную,
у него «совпадает с фольклорной моделью»; «человек и
Вселенная взаимно проникают друг в друга», «Космос —
это изнанка нашего мира», «глазами обитателей Космоса
каждый человек будет выглядеть как Вселенная, наполнен­
ная солнцами, звездами, галактиками...».
Автор, правда, сам признает, что эти его суждения «не
строго научны».
Вот сгусток его мировоззренческих принципов: «Иван
Ильич — человек; человек не может примириться с мыслью
о бесследном исчезновении в Мироздании (вспомните точно
эти же слова у П. Тейяра де Шардена.— Г. К.); следова­
тельно, человек бессмертен. Нет, никакого идеализма за
этим не кроется и нет здесь веры в загробный мир (а во что
же? —Г. К.). Человек бессмертен».
Затем и вовсе примечательное утверждение: «Это, если
хотите, аксиома для любого крупного писателя».
Любопытно, человек — бессмертен, а — «никакого идеа­
лизма»... Отчего же Л. Толстой смерти боялся? Шекспир
415

же и прямо отрицал бессмертие... А. М. Горький... Может
быть, это не крупные писатели?
«Наука XX века подтверждает правоту самых смелых
метафор о единстве Вселенной и человека...» Такова ве­
дущая идея К. Кедрова.
Мой коллега явно абсолютизирует весьма расхожее
утверждение, будто не только искусство, но и мифология
обгоняет своими открытиями науку. Между тем что касает­
ся искусства (имеется в виду поэзия), то здесь, конечно,
бывают ситуации, когда тот или иной объект отражения
открывается (как объект) раньше, чем им заинтересуется
наука. Что же до глубины или адекватности его познания,
то это — несопоставимые явления. У поэзии и науки может
быть один и тот же предмет познания, но у них совершенно
различные методы этого познания, а следовательно, и
различные получаемые результаты. В одном случае —
правдивый конкретно-чувственный художественный образ,
в другом — истина, выявляющая, наоборот, как раз неви­
димую сущность познаваемого объекта. Игнорирование этих
различий подчас наблюдается в книге К. Кедрова. Странно,
когда в художественном произведении находят и предтечу
релятивистской физики, и предвосхищение открытий в
астрономии...
Чего же говорить в этом смысле о мифологии? Можно
ведь договориться до того, что, скажем, племя первобытных
догонов раньше, чем современная нам астрономия, знало
карту звездного неба — поскольку в символике этого пле­
мени последняя действительно почему-то наличествует...
Интереснее, однако, другой вопрос: откуда она там взялась?
Она же для племени не имеет — по понятным причи­
нам — никакого ни научного, ни практического значе­
ния.
Мифология — понятно — великое дело. Кто спорит? Но
если к ней относиться как к объективно верной картине мира
(а именно так поступает К. Кедров), то тогда как же будем
выходить из такого положения: в мифологию древних
нерасчлененно входили и религия, и зачатки философии,
и искусство? С синкретизмом древнего сознания К. Кедров
не считается. Между тем в этом сознании особенно не­
разрывно переплетаются как раз религия и искусство.
И как тут отделить искусство, которое «не требует призна­
ния его произведений за действительность»1, от религии,
1 Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 29, с. 53. Курсив В. И. Ленина.

416

которая, наоборот, как раз того и требует, то есть именно
отождествления веры-фантазии с действительностью?
Анализировавшуюся мною вначале статью «Космиче­
ский миф и литература» К. Кедров заканчивает вот как:
«Космический миф в равной мере излучает свет будущих
и прошлых эпох». Наш автор верен себе, ибо и тут он нахо­
дит подходящую для себя научную аналогию. Миф, пола­
гает К. Кедров, подобен реликтовым излучениям «из дале­
ких галактик», а они показывают нам «не только прошлую
Вселенную, но и будущую».
Разумеется, не может быть и речи о том, что значение
мифа полностью ныне исчерпано. Более того, даже сущест­
вует взгляд, согласно которому якобы как раз теперь глав­
ным назначением искусства становится сотворение мифа.
Один из крупнейших советских философов и искусство­
ведов М. А. Лифшиц в своей работе «Мифология древ­
няя и современная» замечает: «Как всякий продукт челове­
ческой головы, миф имеет свое определенное отношение к
абсолютной истине объективного мира вокруг нас. Значит
ли это, что подъем логического мышления на ступенях
цивилизации оставил нетронутой дымку фантазии, окружав­
шую в древние времена все реальные условия человече­
ского бытия? Разумеется, нет. Время научного мышления
неблагоприятно для мифотворчества»1.
А между тем К. Кедров не только уравнял истинность
мифа и науки, но и поставил миф в буквальном смысле
впереди науки.
Но, может, нет и вообще оптимальных условий для раз­
вития древнего мифа в более поздние времена? М. А. Лиф­
шиц дает убедительный ответ и на этот вопрос:
«Вся полнота мифологической картины мира, уже оста­
вившей позади моральный климат, в котором растут лишь
мелкие карликовые растения и уродливые гиганты духовной
флоры, может развиваться в нечто богатое и прекрасное
только на том пределе, где наиболее стихийное в нем пере­
секается с требованиями, вытекающими из рода всех родов,
то есть из объективной истины.
Это золотое сечение проходит через все мифологии
мира, начиная с более первобытных» 2.
Так что, повторяю, речь в марксизме не идет о прини­
1 Лифшиц Мих. Мифология древняя и современная. М., 1980,
с. 52.
2 Там же, с. 49—50.
14 К. Кедров

417

жении духовной ценности действительной мифологии чело­
вечества (и русской в том числе). Проблема в том, что в тру­
де К. Кедрова смещено во времени это «золотое сечение»
и даже как бы увековечено его существование, ибо мифоло­
гия у него освещает путь нам даже «из будущего»...
«Золотое сечение» в развитии греческой мифологии
обозначено самим К. Марксом. И, как увидим, его сужде­
ния подходят не только древним грекам. «Всякая мифоло­
гия,— отмечает К. Маркс,— преодолевает, подчиняет и пре­
образовывает силы природы в воображении и при помощи
воображения; она исчезает, следовательно, вместе с наступ­
лением действительного господства над этими силами при­
роды» (т. 46, ч. 1, с. 47). Господства на основе, конечно,
знания ее законов.
В том и дело-то. В частности, греческая мифология —
это «такая природа и такие общественные формы, которые
уже сами бессознательно-художественным образом пере­
работаны народной фантазией» (т. 46, ч. 1, с. 47—48). При­
чем и подобная мифология и соответственно из нее вы­
росшее искусство возможны не во всяком обществе. Тре­
буется «отнюдь не такое развитие общества, которое исклю­
чает всякое мифологическое отношение к природе, всякое
мифологизирование природы, и, стало быть, требует от ху­
дожника независимой от мифологии фантазии» (т. 46, ч. 1,
с. 48).
Это, так сказать, гносеологические и одновременно со­
циальные аспекты, ставящие преграду перед мифологией,
которая вырастает из самой сути раннего человеческого
сознания. Вместе с тем Маркс определяет причины, почему,
давно не развиваясь и не дополняясь, мифология и вы­
шедшее из нее искусство (эпос) «все еще доставляют нам
художественное наслаждение и в известном отношении
признаются нормой и недосягаемым образцом» (т. 46, ч. I,
С. 48).
«Обаяние, которым обладает для нас их (греков.—
Г. К.) искусство, не находится в противоречии с той не­
развитой общественной ступенью, на которой оно выросло.
Наоборот, это обаяние является ее результатом и неразрыв­
но связано с тем, что незрелые общественные условия,
при которых это искусство возникло и только и могло
возникнуть, никогда уже не могут повториться вновь»
(т. 46, ч. I, с. 48).
Таким образом, мифология и определяемый ею герои­
ческий эпос — столь же неповторяющаяся ступень в жизни
418

любого народа и в целом человечества, как и детство в
жизни отдельного человека, ибо эта ступень в истории и
есть наше как бы совокупное детство... Как бы в компенса­
цию за свою неповторимость оно (в виде мифологии и
эпоса, фольклора) и до сих пор (надо полагать, и во все
другие времена) доставляет (и будет доставлять) нам худо­
жественное наслаждение.
Но вернуть «золотое сечение» дальнейшего развития
этого феномена уже невозможно, как и нельзя стать вновь
беззаботным дитятей, или это может быть действительно
лишь ребячеством.
Так это и выглядит, когда начинают создавать мифы в
эпоху атома и космических кораблей...
К. Кедров новых мифов не сочиняет. Он пытается
расширить смысл старых. Это вряд ли сулит большой
положительный итог.
Думается, его просчет заключается вот в чем.
От мифов (а по аналогии и от литературы вообще) он
желает получить вовсе не то, чем они выражали именно
свое время, а всецело то, чем они, с его точки зрения, пред­
восхищают науку. Нередко и «устами младенца глаголет
истина», да только не каждого... Доставляя нам нравст­
венное и эстетическое удовольствие, мифы умиляют нас
своей наивностью. Иногда же, однако, ставят в тупик пол­
ной неожиданностью открывающегося в них совсем «недет­
ского» смысла.
Этот «недетский смысл» К. Кедров ищет, к сожалению,
не всегда там и не всегда в том, хотя, конечно же, книга
его представляет художественную и научную ценность.
Ему хочется убедить нас, что «в этом мире все уже бывало»,
а если что будет впредь, то тоже уже только вслед бывалому.
Отсюда его уверенность, что мифы светят нам и «из буду­
щего». Поэтому у него мифы — «точная модель» открытий
науки XX века.
Будто недостаточно того, что мифы создают в нас
впечатление их невероятной многозначности? Способность
нашего интеллекта к аналогиям и так ведь творит чудеса.
Но видеть в древних образах предвосхищение теории сингу­
лярности, а в литературе (хотя бы и на уровне Достоев­
ского) нечто вроде раннего варианта открытий Минковского
и Эйнштейна — это все же слишком...
Между тем в последние три-четыре десятилетия дейст­
вительно вновь встала проблема именно древних мифов...
А проблема-то эта проистекает не из того, что мифы что14*

419

либо предугадывают, а из того, что они так или иначе
отражают все-таки то, что действительно когда-то проис­
ходило. И вот если на них взглянуть под этим углом
зрения, то тогда можно было бы докопаться и до того,
откуда взялась у племени догонов карта звездного неба в
ту пору, когда она не была столь же полной даже у самых
передовых в научном отношении стран.
В древней мифологии и эпосе Индии, Китая, Месопо­
тамии, Египта, а фактически у всех народов в эпоху, когда
они проходили одинаковую стадию развития, ныне откры­
ваются контуры таких явлений и событий, которые многих
ученых привели к заключению, что внеземной разум на
Земле неоднократно бывал (проявляет себя и ныне). В свя­
зи с этим быстро развивается палеокосмонавтика, новая
отрасль знания, изучающая древние контакты Земли с
«братьями по разуму» (И. А. Ефремов), свободно функ­
ционирующими в открытом Космосе.
Правда, для такой постановки проблемы не следовало
подписываться «под каждой строчкой» концепции
И. С. Шкловского об уникальности Земли...
Закончу свои заметки формулированием одного из осно­
вополагающих диалектико-материалистических положений
относительно Мироздания. Оно состоит в следующем. Если
марксизм не только признает множественность миров во
Вселенной, но и внес в обоснование этого весьма весомый
вклад, то тем самым признается (нельзя этого не признать,
оставаясь на почве науки) и то, что существующие ино­
планетные миры имеют самый различный возраст. При том,
что солнечная система (и в ней Земля) возникла свыше
5 миллиардов лет тому назад, другие планетные системы
появились на миллиарды лет раньше. Стало быть, разум
там развился много раньше и превосходит нас на большое
число порядков.
Следовательно, эти «старые» цивилизации (их множест­
во) давно уже «обжили» также и наше земное пространство.
Они не могли не бывать на Земле уже тогда, когда на
ней не было еще жизни. Им пока не требуется вступать с
нами в межпланетарные контакты: этому помеха — классо­
вый раскол человечества. Этот раскол — диалектическая
наша «норма», то есть внутрипланетарная, а не космическая
проблема. Нарушение внутренне противоречивого равнове­
сия — такова тут диалектика — несовместимо с научным
отношением ко всему сущему, а последнее не может не быть
свойственно высшему разуму.
420

Зато легенды, мифы, эпос древних народов полны сви­
детельств о контактах.
И ничего удивительного: первобытные общины, не имея
собственности, в социальном смысле однотипны с любой
бесклассовой цивилизацией. То, что из Космоса могут
прийти к нам лишь представители бесклассовых обществ,—
ну какой же материалист-коммунист станет в этом сомне­
ваться?
Эти аспекты, конечно, ждут специального исследова­
ния. Необходимость в нем давно назрела. Но и проблема
мифологии уже тоже не может на современном уровне
рассматриваться хотя бы без краткого обозначения этих
аспектов.
В частности, вопрос о происхождении религиозной мифо­
логии — он приобретает актуальность ныне именно в связи
с проблемой палеоконтактов. В древних индийских леген­
дах вместо потусторонних богов, в отличие от других рели­
гий, называются люди, которые пришли «с неба», «из
огненного облака». Саваоф восседает «на облацех», но вид
у него человека же. И так — в других великих религиях.
Всякие их святые писания полны мест, которые ныне тре­
буют подхода к ним в свете факта палеоконтактов. В связи
с этим встает и вопрос о том, почему лишь с опреде­
ленного момента обожествление природы и животных заме­
няется культом бога-человека. Могло ли это всюду случить­
ся без прообраза?
Факты, события, оставшиеся материальные следы, свя­
занные с необъясненными явлениями, просто уже не могут
ныне быть объяснены вне предположения, что они вызваны
более высоким научно-техническим уровнем породивших
их причин, чем тот, какой земляне имеют в конце XX века.
Не так много пройдет времени, когда станет невозможным
и отмахивание от растущего числа фактов, свидетельств,
которые никак не укладываются в представления о воз­
можностях рода «человек».
Рано или поздно станет ясно всем и то, что, признавая
мироздание бесконечным, мы должны признать и невозмож­
ность нашего существования вне невидимого нами пребыва­
ния в столь более высокой, чем земная, ноосфере, которая
включает нас в свои пределы в качестве своеобразного
«детского сада», не замечающего присутствия старших...
И все это — в диалектико-материалистическом отсчете.
Так что любой миф идет все-таки не впереди, а позади
отображаемого им объекта. Вот в чем расходимся мы с
421

К. Кедровым, когда оба всматриваемся в космическую
безбрежность.
Но вернемся на Землю, к теме нашего разговора —
к самой книге, которая лежит перед читателем. Несомненно,
что филологический, писательский, наконец — поэтический
космос К. Кедрова откроет читателю много нового, неожи­
данного, подчас парадоксального в подходе к проблемам,
важным сегодня для каждого мыслящего человека. Что же
касается философской основы книги, то тут-то и надо было
полемизировать...
ГЕОРГИЙ КУНИЦЫН

ПОСТСКРИПТУМ
Да. Я не мог на нем не настоять.
Сначала — о том, откуда взялась сама идея нашего диа­
лога с К. Кедровым. Книга его готовилась к печати в годы
отсутствия гласности, стало быть, тогда, когда всякое ина­
комыслие — даже призрачное — не имело выхода на стра­
ницы печати. Между тем книга Кедрова содержит, как это
очевидно, много интересного, и было бы большим прегре­
шением ее не выпустить. После многих рецензирований,
среди которых преобладали отрицательные отзывы, она (по
просьбе К. Кедрова) была на рецензию направлена мне.
Не только как литературному критику, но и как философу.
Книга Кедрова меня привлекла двумя особенностями.
Она необычна прежде всего по материалу. А во-вторых
(это главное), редкостна (для тех лет) по выраженной в ней
позиции. Это было легко заметить уже в первом ее варианте.
Понятно, я не мог хотя бы в чем-то отказаться от своих
философских убеждений, принципиально иных, чем у
К. Кедрова. Написал, однако, не рецензию, а — так уж по­
лучилось — исследование. Оно и в первом варианте было
около четырех авторских листов. Написал, насколько это
вообще возможно для меня, даже и ласково, но все же с ука­
занием на те моменты, которые считаю ненаучными. В изда­
тельстве после этого возникла идея: а что, если все-таки
выпустить книгу Кедрова, но вместе с моими замечаниями,
т. е. в форме, в сущности, полемического диалога? Так и по­
решили. Разместили нас под одной обложкой.
Далее началось нечто для меня неожиданное. Приняв­
ший идею диалога, К. Кедров, пока я превращал свой от­
зыв о его работе в печатный вариант моего разговора с ним,
422

отнюдь не сидел сложа руки. Он взял да и создал совсем
иной вариант своей книги — более объемный, с другим
текстом... Почти полностью исключил из начального текста
разделы и фрагменты, которые мною подвергнуты под­
робному критическому анализу... Не правда ли, оригиналь­
но? Пришлось засесть за работу снова. Я написал о его
новом тексте. Книга пошла наконец в редактирование.
И вот я получаю тот текст, который и лежит сейчас
перед читателем в виде книги К. Кедрова и в виде моего
полемического ответа ему.
Спросите: зачем же постскриптум? Все же нормально.
Не торопитесь. С К. Кедровым, как говорят в подобных
случаях, не соскучишься. Прочитав уже верстку книги, я
увидел, что он опять — второй раз! — решительнейшим об­
разом переработал значительнейшую часть своего текста.
Да к тому же книга-диалог была строго ограничена в объеме,
и сокращения текста шли за счет моих «полемических за­
меток». Так, увы, были сняты принципиально важные для
меня места.
Но главное в том, что при подобным образом ослаблен­
ном моем тексте (имею в виду тот его вид, в каком он выше
напечатан), сам-то К. Кедров включил в диалогическую
книгу (так он понимает диалог...) подробнейшее изложение
обновленной им его концепции.
Теперь я покажу, что именно включил К. Кедров после
того, как мой — ответный ему — текст был издательством
принят для печати (а стало быть, я, в свою очередь, пре­
бывал в уверенности, что диалог закончен).
Если пишущий эти строки и по прежним текстам К. Кед­
рова в значительной степени заключил, что общий его
взгляд на Мироздание — основан не на знании, а на вере, то
теперь уже сам К. Кедров пошел в открытую...
В своем месте покажу, что ограничения гласности еще
более отпали и для меня.

Интересно вычленить мысли и аргументы К. Кедрова,
дополненные им под занавес.
Идут они по таким линиям:
а) мифы — не вымыслы, не метафоры, не какая-либо
вообще фантазия, а это наиреальнейшие факты;
б) К. Кедров пытается доказать бессмертие духа в бук­
вальном смысле, т. е. опять же свести эту проблему к реаль­
ности ;
в) стремится развенчать идею материальности мира;
423

г) завершающая его идея: в мире не просто господствует
духовное начало, а оно вполне персонифицировано...
Итак, сначала о том, что мифы — не вымыслы... Они
якобы самое точное (может, даже единственное) челове­
ческое знание. Не вымыслы и не фантазия — также и поэ­
зия. Она такая же реальность, как и содержание мифов.
«Я называю вещи своими именами: древние обладали на­
шими знаниями, но на гуманитарном, человеческом уровне.
Мы утратили человеческий уровень своих знаний.
Я предлагаю вернуть утраченное, взглянув на небо глазами
древних, включившись в игру» (с. 293),— вот так катего­
рично мыслит К. Кедров.
Как видим, какой уж тут научный прогресс? Он, по
К. Кедрову, начался только с Эйнштейна и Минковского,
ибо только тут мы дело имеем с неочевидным... Миф как раз
и говорит не об очевидном... «Все древние цивилизации
боролись с иллюзией очевидности. Для этого существовала
словесная система магических посвящений. Если бы теорию
относительности открыли египтяне, они озвучили бы ее
в танцах, сделали зримой в ритуалах, максимально прибли­
зив к человеку самые отдаленные реальности космологии.
Им бы не пришлось создавать новую религию и мифологию.
Парадокс в том, что многие реалии современной космологии
на ритуальном уровне озвучены в древних мифах» (с. 292).
То, чего не сделали древние, «озвучивает» К. Кедров.
На читателя обрушен поток ничем не обосновываемых
чисто религиозных проповедей... Именно вещает, ибо дока­
зать недоказуемое нельзя: «На уровне излучений человек
и вселенная — единое мировое существо» (с. 286).
Знаем из «Илиады» и «Одиссеи» Гомера, из глубочай­
ших исследований А. Ф. Лосева, что примерно так воспри­
нимался космос в древнегреческой мифологии. Как единое
тело воспринимался космос в Древней Греции также и Пифа­
гором, а потом другими философами — вплоть до появле­
ния антикосмологического учения Сократа. Но и потом
долго эта идея сосуществовала с противоположными ей.
Об излучении (любимой теме К. Кедрова) там, конечно,
речи пока не шло. И вот в конце XX века сталкиваемся
с этой концепцией вновь...
К. Кедров к ней присовокупляет, как иное выражение
идеи тождества космоса и человека, художественную фан­
тазию. «Александр Блок видел фиолетовые волны (может
быть, ультрафиолетовые), заполняющие вселенную... Но
все эти свидетельства мы презрели, приняли как некую
424

красивость, риторику. А ведь для Блока, Белого, Хлеб­
никова это была не метафора, а чистейшая реальность,
правда об их отношении с космосом» (с. 287).
Затем наконец слышим и почти что полнейшее призна­
ние К. Кедрова в том, что он не отделяет друг от друга рели­
гию, которая «требует признания своих образов за реаль­
ность», и искусство, которое этого не требует, даже переста­
ет быть таковым, если начинает на это претендовать. К. Кед­
ров «на голубом глазу» исповедуется: «Чтобы отличить
эту правду от поэтических «украшений», и понадобился
мне достаточно многозначный и емкий термин, когда к сло­
ву метафора приставляется приставка «мета». Метаметафо­
ра в отличие от метафоры есть подлинное свидетельство
о вселенной» (там же).
Дела-то какие... Мы-то думаем, что приставка «мета»
имеет значение выхода за пределы смысла, обозначаемого
основным словом («метафора»), т. е. сама метафоричность
здесь не обычная, а из ряда вон выходящая, а оказывается,
сам изобретатель этого термина подразумевает под словом
«метаметафора» полный уход от метафоричности... Тем са­
мым приглашает нас не смотреть на искусство как на изобра­
жение возможного, а смотреть на него так, как смотрят ве­
рующие на святое писание... Имея в виду метаметафору,
Кедров пишет: «От такого подлинного свидетельства ро­
дилась «Божественная комедия» Данте и многие книги
древности» (там же).
Величайшее творение фантазии одним росчерком пера
превращено, стало быть, в «протокол реальности»...
К. Кедров настолько распалился в своем экстазе перед
раскрывшейся перспективой покончить разом и с материа­
лизмом и с диалектикой, что тут же бросает клич «наро­
дам»: «...Давайте наконец опомнимся от рационалистиче­
ского (читай: «научно-материалистического») дурмана, по­
верим Гёте, Льву Толстому, Достоевскому, Андрею Бело­
му, В. Хлебникову, поверим тысячелетним преданиям
всех народов. Да, человек — существо космическое в самом
полном смысле этого слова. Он вмещает в себя... нашу пла­
нетную систему, а может быть, и вселенную» (с. 289—290).
Должен сказать, что подбор имен у К. Кедрова строго
и строго «партийный»: «чужих», материалистов, он ставит
совсем отдельно, в ряд отверженных, и ни единого доброго
слова о них не говорит... Нигде и ни разу! Их он в свой
«звездный сад» не пускает. Стоит на страже «сада» с дро­
бовиком, заряженным не солью.
425

Он, возможно, и в самом деле верит в двустороннюю
связь свою и своих единочувственников с Космосом, ибо
вот как — буквально—толкует явления: «Каналов косми­
ческой связи много. Каждые 76 лет прилетает «радио­
маяк» — комета Галлея. Ее прилет в 1910 году ознаменовал­
ся взрывом русского космизма начала века. Она «принес­
ла» «Грезы о земле и небе» Циолковского, «Столп и утверж­
дение истины» Флоренского, «Доски Судьбы» Велимира
Хлебникова. Наметился путь к общей теории относитель­
ности Эйнштейна. Спустя девять лет опубликовано гран­
диозное прозрение Андрея Белого на пирамиде Хеопса,
напечатаны «Ключи Марии» Есенина, вышли его поэмы
«Пантократор», «Инония», «Сорокоуст». Вспышки косми­
ческих прозрений продолжались в русской поэзии до конца
тридцатых годов» (с. 291—292).
Вот какой Дед Мороз оказалась комета Галлея... Что
же «русскому космизму» «принесла» она при своем послед­
нем подлете к нам?
Конечно, все это не наивность и даже не романтизм.
Впрочем, именно так пишет Вл. Гусев в предисловии к ле­
жащей перед читателем книге о К. Кедрове: романтик. Нет!
Перед нами мировоззрение именно мифологическое. Оно
не сводится ни к романтизму, ни к религиозности, но из
него все же неотвратимо вырастает религиозность.
Разумеется, ничто из всего этого не может быть как бы
то ни было ущемляемо. В частности, я веду разговор, пол­
ностью свободный от соображений какой бы то ни было не­
полноценности позиции К. Кедрова (позиция как позиция),
а на основе равноправия в отстаивании каждым из нас своей
личной точки зрения. Но — равноправия. В духе, собствен­
но, и К. Кедрова: «Вольному воля, спасенному рай». Прави­
ла диалога обязывают.
Однако я — материалист. И — привержен диалектике.
От этого проистекают неудобства для К. Кедрова. С диалек­
тикой он, на свой лад, готов, пожалуй, мириться (хотя
и отрицает рационализм в целом), но с материализмом (ра­
ционализмом) — ни при каких обстоятельствах.
К. Кедров доводит диалектику до полной относитель­
ности, стирания граней. И она предстает у него перед нами
в качестве ничем не прикрытой софистики. Даже казуисти­
ки. Как человек с пером в руках, он себе, в сущности, все
позволяет... Пишет: «...Со временем человек буквально на­
учится чувствовать и 100 и п измерений, как сейчас он
чувствует три» (с. 160). Что К. Кедрову даже и Эйнштейн,
426

который утверждал: «...Человек трехмерен. Математически
человек может вообразить себе четвертое измерение, а пред­
ставить его человек не может. Для него четвертое измерение
существует лишь математически. Разум его не может по­
стичь четырехмерия».
Мы видели (и увидим): К. Кедров сводит и учение
Эйнштейна об относительности к наиболее совершенному
современному выражению мифологии (только тогда он и на­
зывает этого ученого непререкаемым авторитетом). Но
стоило ему встретить у авторитета трактовку, что рушит
его, Кедрова, произвольное построение, он тут же дает рек­
ламацию: «Я позволю себе поспорить с этим утверждени­
ем» Эйнштейна. «Человек все же способен «видеть четырехмерие», но для этого нужно творческое усилие...» (с. 158).
Как вам это нравится? Совсем в духе вульгарной при­
сказки: «Кто сказал, что бога нет? Я вчера его видел...»
Доказательства? Откуда им взяться, если это утвержде­
ние Кедрова может существовать лишь как полнейшее
голословней Для К. Кедрова голословие, однако, очень
часто и является его незаменимым аргументом. Что ему
Эйнштейн, если Кедров, будто он и есть Саваоф, заявляет:
«...При выворачивании во внешнее пространство объект
охватывает все измерения пространства-времени, от 10 до п»
(с. 159). Охватывает и — всё...
К. Кедров распоряжается любым великим открытием
так же, как поступает с мифами... Берет в качестве непре­
рекаемых истин нередко лишь гипотезы, а преподносит их
в качестве непреложной истины. В качестве «первоатома»
К. Кедров, к примеру, называет условную (да, да) частицу
«фридмон» («планкион», «максимон»). И всего лишь на
этом основании пишет: «Это первоатом — частица, вывер­
нутая во внешнее пространство, это наша расширяющаяся
вселенная от момента взрыва 19 млрд, световых лет назад
и до сего времени» (там же).
Здесь, в этом процессе расширения вселенной, и сущест­
вуют, оказывается, не три измерения и не четыре, а «от 10
до п». А в эти измерения мой оппонент включил и излуче­
ния и гравитацию. У Эйнштейна, согласно такой логике
Кедрова, якобы не хватило «творческого усилия», а у само­
го Кедрова — вот, пожалуйста... Он — космический чело­
век. В этом он зажмурившись, но признается и — демон­
стрирует, как ему вздумается, в сущности, любое из «10 до
п» измерений в своих авторских «метаметафорических сти­
хотворениях». Вспомним: метаметафора у Кедрова это —
427

обозначение реальности. Она свободна от вымысла. Вот,
вспомните некоторые метаметафоры, созданные самим
К. Кедровым: «Человек — это изнанка неба, Небо — это
изнанка человека»; «Корабль — это пристань всего океана,
Океан — это пристань всего корабля»... «Взгляд — это
ширина неба, Небо — это высота взгляда» (с. 332).
Всё есть всё! Каждая вещь — Вселенная. Без ссылки
на Лейбница...
Безудержна эта относительность утверждений К. Кед­
рова, обожествляющего свое собственное психологическое
состояние. На каждом шагу он посрамляет создателя теории
относительности относительностью... своих суждений. Чего
и говорить о Демокрите, Гассенди или Ленине, которые
все-таки утверждали единственную возможность познания,
это когда в основе и начале его — свидетельства челове­
ческих чувств.
Полюбуйтесь: «Времени, которое мы воспринимаем ны­
не на психологическом уровне, в реальности нет. Нет и того
пространства, которое мы видим, ибо мы воспринимаем его
как трехмерный объем, отдельный от времени».
Перевернув все вообще вверх дном («взаимовыворачивание»), Кедров пишет о«мифах нашего восприятия». Это он—
о нормальном, обычном отношении человека к действитель­
ности. И, наоборот, о действительных мифах говорит как
о «точном» знании... Для К. Кедрова «очевидно, что все­
ленная окружает нас, но и мы окружаем вселенную».
Это еще что! Он продолжает: «Очевидно, что после
прошлого будет будущее, но это лишь условность нашего
восприятия. Можно прошлое считать будущим: физически
ничего не изменится, а психологически изменится очень
многое». Вот именно — психологически. Запомним это. Обя­
зательно.
Или : «Очевидно, что человек меньше мироздания, но он
и больше мира, ибо понятия «меньше» и «больше» во вселен­
ских масштабах относительны».
Наконец: «Очевидно, что человеческая жизнь меньше
вечности, но во вселенских масштабах могут быть обратные
отношения: вечность окажется меньше жизни...» (с. 292).
Впрочем, о последнем утверждении придется говорить
и отдельно.
Все это подается как азбука... Ущербны люди, кто этого
не видит.
Между тем ларец Кедрова, из которого он вытягивает
любые нужные ему умозаключения, тоже просто открывает­
428

ся: как человек, живущии не на основе рационального
познания, а на основе по преимуществу веры, он обязатель­
но должен творить мифы... И творит! Перед нами любопыт­
нейший образчик именно мифотворчества. Мировоззрение
подобного рода не новое, но К. Кедров тем не менее почемуто стесняется прямо признаться в своей принадлежности
к нему. Стесняется не потому ли, что не столько творит но­
вые мифы, сколько именно переиначивает старые?..
Или превращает действительное научное знание в мифы.
Это Кедров чаще всего делает с общей теорией относитель­
ности Эйнштейна и постулатами Минковского, а также с
геометриями Лобачевского и Римана. Впрочем, и Ньютона,
и Ломоносова, и всех, кого он касается,— Достоевского,
Блока, Хлебникова и других, К. Кедров тоже превращает,
по существу, в миф.
Надо обратить внимание и на такое обстоятельство.
В сущности, мы ведь не имели ранее дела с реальным ми­
фотворчеством в нашей стране. Пусть повторяем часто имена
его главных адептов в наше время. В частности, Леви-Строс­
са, Р. Гароди и других. А тут, читая К. Кедрова, мы имеем
дело именно с мифотворчеством. Причем в его наиболее
адекватном себе варианте — К. Кедров же ведь в самом деле
верит в свои утверждения. Его эмоциональная система,
выходит, действительно воспринимает миф как именно
высшее проявление всего человеческого.
Это, по крайней мере, достаточно яркая разновидность
того отношения к жизни, когда так называемая косная ма­
терия (как фундамент Мироздания) вообще во внимание не
берется. Берется только слой психического. А еще точнее —
сам характер и процесс переживания того, что посещает сфе­
ру нашего духа.
Материалисты-диалектики, между прочим, немало поте­
ряли на том, что сужали сферу человеческого познания
в своих трактовках только до двух его видов — научного
и художественного. У К. Маркса же это выглядело реши­
тельно иначе: помимо научного (теоретического) и худо­
жественного освоения действительности он писал о «рели­
гиозном, практически-духовном освоении» ее (т. 12, с. 728).
Т. е. речь шла не о двух основных способах этого освоения,
а о четырех: теоретическом, художественном, религиозном
и практически-духовном. То, что возможен и определенный
синкретизм, синтез всех этих способов или части их,— тоже
факт подтверждаемый.
В варианте с К. Кедровым мы имеем типичнейший при­
429

мер того, когда можно вести разговор именно о религиозном
способе.
Чем же он, этот способ, характерен? В. И. Ленин, согла­
сившись с Л. Фейербахом в оценке специфики религиозного
отношения к жизни, тоже совершенно четко отграничивал
религию и искусство друг от друга — по той линии, что
искусство не требует признания своих образов за действи­
тельность, а религия требует... Следовательно, религия
строится не на доказательствах, а исключительно на вере.
Вопрос этот один из самых фундаментальных. Уже Со­
крат выдвинул знаменитый принцип триединства Истины,
Добра и Красоты, т. е. идеального синтеза этих качеств
в человеке как трех основных «способностей души». Дол­
гое время этот принцип и существовал как принцип именно
триединства. Наиболее определенно встал вопрос
о недостаточности этого принципа в работах Канта и потом
Гегеля. В качестве четвертой способности души человека
стала выдвигаться вера. Естественно, не только вера рели­
гиозная, которая свойственна не каждому, а вера как опре­
деленное состояние духа человека. Без этой способности
души и все остальные ничего достигнуть не могут, ибо
только вера в Истину, Добро, Красоту движет человеком.
Но в месте с тем выясняется: вера тоже может отрывать­
ся от совокупности других способностей души и абсолюти­
зировать самое себя... Причем в формах как раз иллюзорно­
го сознания — т. е. опять сугубо религиозных.
Вот перед нами сейчас это и происходит в суждениях
К. Кедрова. Сначала он полностью абстрагировался от кос­
ной, несамодеятельной материи, а вместе с тем и вообще
отбросил это понятие как именно отображение реальности.
Потом оторвал от косной материи и все живое. После этого
от живого отделил непроходимой гранью самого человека
(отвергнув эволюционное учение Дарвина). Потом человека
оторвал и от Земли, сделав его «взаимовыворачивающей­
ся» частью Вселенной. А Вселенную, в свою очередь, ограни­
чил пределами, в сущности, Солнечной системы, ибо отверг
возможность бесконечности ее.
Во все он это верит и, легко уловить по тону, переживает
чувство удовольствия, что способен полностью жить верой...
Верой именно религиозной, ибо только здесь утверждение
идет раньше, чем все остальное. Никакая проверка точности
переживаний тут просто не нужна. Поскольку важна не
точность соответствия отражения объекту (последнее Кед­
ровым вообще не принимается в качестве критерия), а важно
430

именно само психологическое переживание индивида... Пом­
ните, как К. Кедров на это сам указывает? Он действительно
принимает мифы за реальность, ибо этой реальностью для
него является во всех случаях переживание его собственных
представлений о мире... В этом есть для него своя особая
самодостаточность. Взамен того, что для ученого такую роль
играет только истина. Для практика — результат.
Тут мы, кроме того, сталкиваемся и с особым видом
духовности: не с той духовностью, когда она осознает, что,
при всем ее высшем характере, она все же развилась от низ­
ших ступеней всего сущего, а той именно духовности, кото­
рая ставит себя над всем этим сущим как потусторонняя ин­
станция, а потому непременно и высшая, творящая все
остальное... Причем творящая опять-таки на сугубо лишь
психологическом уровне, так как самое реальность такое
творение ровным счетом никак не затрагивает...
Указав на то свойство частицы нейтрино, когда она,
«подобно фотону, пронизывает вселенную, как бы ощупы­
вая ее», К. Кедров, без всякого перехода, заявляет: «Теперь
еще раз вспомним князя Мышкина и разбитый кувшин Ма­
гомета, из которого не успела вылиться вода, пока он обо­
зрел все пределы Аллаха» (с. 301).
Таким способом любое психологическое состояние
ставится в ряд реальностей, якобы действительно прони­
зывающих Вселенную... Бог сказал: да будет свет, и стал
свет... Сначала было Слово...
Думаю, интересно раскрыть самое «механику» превра­
щения К. Кедровым научных свидетельств в самый обыч­
ный, т. е. «кедровский», миф. Таким способом можно эпа­
тировать, пожалуй, кого угодно. А значит, таким путем
вполне можно обрести еще одну «звезду» современной «мас­
совой культуры». Особенно ныне, когда субъективизм пере­
живает невиданный ренессанс.
Берет К. Кедров, к примеру, брошюру академика АМН
СССР В. П. Казначеева «Учение о биосфере» (этюды о на­
учном творчестве В. И. Вернадского. М., Знание, 1985).
Уже название ее говорит, что речь идет об общебиологи­
ческих законах, а не о сфере духа. Автор ее, как и полагает­
ся, формулирует свои мысли (они имеют характер гипотез)
весьма осторожно. В. П. Казначеев пишет: «Есть основания
предполагать (!), что электромагнитные взаимодействия
представляют собой один из общих принципов информа­
ционных взаимодействий живых систем и живого вещества
в целом. Этот принцип находит выражение в проявлениях
431

различных форм жизнедеятельности. Исходя из этих
соображений, автор этой книги (В. П. Казначеев) в 1965 го­
ду предложил концепцию, в соответствии с которой био­
логическая система рассматривалась как особым образом
организованное... фотонное «созвездие» (констелляция).
Организация такого «созвездия» существует за счет по­
стоянного притока извне» (по указ, изд., с. 24).
Речь идет о работе о «информационно-регулирующей
системе клетки». Далее добавлено: «Носителем информа­
ции, поступающей в биологические системы, могут быть
кванты электромагнитного поля, или биофотоны» (там же,
с. 24—25). Значит, разговор о взаимодействиях двух эле­
ментарных уровней — физического и биологического.
Ну и что же тут пригодно для гуманитария, занимаю­
щегося мифами? Известна-то уже более мощная информа­
ция из Космоса — и на более высоких уровнях — влияние
солнечных магнитных бурь, скачки давления у людей, изме­
нение самочувствия и даже более тяжкие последствия. Воз­
можно, есть воздействия и другого характера. Когда-нибудь
люди откроют и их.
Во что же все это превращает К. Кедров? Он пишет:
«Для тех, кто склонен все необычное приписывать лишь
разгоряченной фантазии поэтов, приведу высказывание ака­
демика В. П. Казначеева. На языке строгой науки пережитое
Блоком астральное пламенное вихревое единение с Космо­
сом (текст А. Блока напомню ниже.— Г. К.) означает
обмен информацией между живой и косной материей на
уровне «сверх-слабых электромагнитных взаимодействий»
в форме «фотонной констелляции» для организации «жи­
вого вещества».
За моим оппонентом и в самом деле смотри и смотри.
Он Саваофа, оказывается, не боится и переиначивает смысл
цитат совершенно безбожно. В только что приведенном слу­
чае он соединяет, «склеивает» друг с другом отдельные
выражения из работы В. П. Казначеева, придавая им
видимость единой цитаты,— тем самым придавая словам
В. Казначеева смысл, которого у него нет и быть не могло,
ибо Казначеев говорит не о вымышленном К. Кедровым
обмене информацией живых организмов с Космосом, а всетаки об односторонней и именно космической информации
для всех наших, земных живых существ. Прежде всего
информации, идущей от Солнца, энергией которого под­
держивается всякая земная жизнь.
Но самое страшное даже и не уродование цитат как
432

таковых, а порой полнейшая подмена их смысла. Мы, стало
быть, действительно имеем здесь дело с совсем иным миро­
воззрением. Дело все-таки в том, что исключительно психи­
ка выдвинута Кедровым и в качестве фундамента, и в качест­
ве самоцели бытия. И потому ему ничто и ни с чем согласо­
вывать не надо: тут истина не является целью. Она, одна­
ко, и не средство. Она — лишь повод делать с нею, что
угодно.
Очень интересна эта свобода своеволия. К. Кедров
быстро, штурмом развивает успех по препарированию мыс­
лей В. П. Казначеева: «Я понимаю, что рядом со стихами
Блока все это звучит суховато, но послушайте дальше,—
обращается он к читателю.— Ученые говорят о том, что с
научной точки зрения человек, излучающий сияние, есть
не что иное, как «фотонное созвездие».
И все-таки насколько стремительно дальше развивает
К. Кедров скорость по созданию нового мифа: это ведь,
в сущности, второе сотворение мира... Закончив препари­
рование идей В. П. Казначеева, воскликнул: «Так вот что
такое лазурно-пурпурно-золотое лилово-фиолетовое сияние,
исходящее к небу» (с. 299). Значит, Блок все видел сам.
Это не просто фраза.. Она относится непосредственно
к такому вот художественному как бы священнодействию
А. Блока: «Миры, предстающие взору в свете лучезарного
меча, становятся все более зовущими; уже из глубины их
несутся щемяще музыкальные звуки, призывы, шепоты,
почти слова. Вместе с тем они начинают окрашиваться
(здесь возникает глубокое значение о цвете)...» (см. с. 298).
Спрашивается, ну при чем тут гипотеза члена АМН
СССР Казначеева В. П. ? При том, что в приведенном
отрывке А. Блок, по логике Кедрова, предвосхитил его
концепцию. Ибо то, о чем пишет В. П. Казначеев, согласно
К. Кедрову, как раз и переживал якобы А. Блок. Это взаи­
модействие, согласно Казначееву, осуществляется на «мо­
лекулярном уровне», а по К. Кедрову не так: гений на то
и гений, что у него происходит именно полное «взаимовыворачивание» со Вселенной... О Лермонтове он так и пишет:
поэт буквально слышал, как «звезда с звездою говорит»...
Думал ли В. П. Казначеев, что он натворил (не забудь­
те, всего лишь предположением, в чем сам и признается),
если К. Кедров, тем не менее, вот как лихо распоряжается
теперь его именем? «Теперь, опираясь на открытие (?)
В. П. Казначеева,— пишет К. Кедров,— могу более опре­
деленно сказать, что произошло с Аввакумом Петровым
433

в остроге, с Андреем Белым на пирамиде, какая реаль­
ность кроется за описанием особых космических состояний
Пьера Безухова, Данте в «Божественной комедии», Виль­
гельма Мейстера из романа Гёте, В. Катаева в финале
книги «Алмазный мой венец» (с. 300).
Или вот еще какое свидетельство отношения К. Кедрова
к искусству как именно к религии: «Разговор поэтов со звез­
дами надо слушать, надо слушать без высокопарного недо­
верия. Ведь ясно же, все они в один голос говорят о букваль­
ном, а не символическом контакте со звездами. Может быть,
в этом влиянии космического пульса звезд и человека кро­
ются еще не разгаданные тайны метакода» (с. 314—315).
Наконец, и вот: «Не видимые обычным зрением сверх­
слабые излучения вырвались из тела... Человек как бы
ощупывает своими лучами все мироздание. По тем же кана­
лам, на тех же частотах к нему идет отклик от самых дале­
ких звезд. Он слышит и понимает этот язык» (с. 300).
Далее же как бы даже интимно сообщается: «Когда
образуется такая обратная связь между человеком и Кос­
мосом (напомню, В. П. Казначеев в приведенных его сло­
вах предполагает не «обратную» связь, а воздействие
электромагнитных космических излучений на живое ве­
щество Земли.— Г. К.), вселенная перестает быть черной.
В этот момент она воспринимается как свое тело» (с. 300).
Кем-то, может, и воспринимается... Само по себе это
восприятие К. Кедровым абсолютизируется.
Теперь перейдем к кедровской концепции человека.
Он говорит о homo cosmikus. В чем суть земного человека
и человека космического?
Дело, стало быть, сводится объективно все же к само­
цели бытия. Поскольку требовалось в связи с прежним тек­
стом книги К. Кедрова, я уже затрагивал проблему само­
цели — в вышенапечатанных моих заметках «Взаимовыворачивание или круговорот?». Но тогда именно кедровского материала для обобщений на сей счет было еще мало­
вато. Он их накидал позже. В набранном варианте он и сам
пошел по этому вопросу на разговор. На этот раз он мыслит
и просто императивно: «Наши представления о местополо­
жении человека требуют пересмотра. Ранее они строились
на очевидности опыта» (с. 284) — таков его вывод.
В том и дело: наступление ведется на очевидность имен­
но результатов практики людей. Опыт, естественно, под­
434

разумевается как нечто вполне подвластное проверке не
столько отдельными индивидами, сколько именно родом
«человек». Такой опыт, в свою очередь, тоже подвластен
заблуждениям. К. Кедров поэтому активно давит на одну
точку: очевидность — это якобы «миражи восприятия».
«Эйнштейн разрушил ложные представления об абсолют­
ном пространстве и времени, а Циолковский подверг пе­
ресмотру абсолютизацию верха и низа, дав описание неве­
сомости». Или еще: «Понятия «верх» и «низ» становятся
чисто условными, т. е. это уже не объективные свойства про­
странства, а субъективно и произвольно выбранные, как
правое и левое в земных условиях...» (с. 285).
Вот поистине «вселенская смазь»... По сравнению с
чем же все это условно? Разве может быть условной реаль­
ность? Условны лишь ее обозначения, а не закономерности
бытия. Но в том-то, к сожалению, и дело, что для Кедрова
все условно. Кроме одного — человеческих ощущений. Мы
же видели, как настойчиво он именно их абсолютизирует.
Но что же все-таки предлагается взамен наших, по его
мнению, «устаревших» представлений? «Мы подходим к мо­
менту грандиозного перелома в мышлении, который внезап­
но сблизил современное мышление с древним космогонизмом. Этот перелом включает в себя всю сумму знаний совре­
менной науки, где особую роль играет картина мира, создан­
ная на основе общей теории относительности и квантовой
физики» (с. 284).
Опять все надежды на неочевидность! «Время может
растягиваться, пространство — сужаться и расширяться,
словом, в Космосе есть процессы, характерные для... маги­
ческого пространства» (там же). Стоп! Стоп! Маги­
ческое... Эка куда метнул... Знать, пришла пора переходить
глашатаю чудес к операциям высшей психоматематики...
Магия! И зачем только надо было таить это слово столь
долго?
Магическое пространство... Что это такое, если обычные
пространство и время условны, относительны?
Вот парадокс так парадокс: Ф. М. Достоевский испу­
гался вседозволенности, как только представил сам себе
мир без бога, а слывущий ведь и достоевсковедом К. Кедров
конструирует — на наших глазах — психологическую, но
вседозволенность для человека... Пусть и не для всякого,
а только для «творческого», но суть от этого мало меняется.
Предполагается (для начала) «переходная модель
в условиях Земли. Она означала бы для человека картину
435

мира, где внутреннее сверху и снаружи, а вселенная и небо
внизу и внутри (опыт Андрея Белого)».
Глядите, и опыт, оказывается, есть...
Итак, практика безудержного препарирования Кедро­
вым текстов В. П. Казначеева является лишь частным
случаем применения им своего «универсального» метода:
он разделывается так со «всей совокупностью современно­
го научного знания».
Все идет тут в дело. «Если рокировка верха и низа —
физическая реальность, то рокировка внутреннего и внеш­
него вполне реальна для объектов, летящих с релятивист­
скими скоростями в области черных дыр...»
К чему привело своеволие, полностью освободившее себя
от стремления к истине? Сделан последний шаг: реальным
объявлено все, что придет в голову. Объективных критери­
ев совсем нет. Что ни взбредет на ум тебе, человек, то и
возможно: поэтому и «взаимовыворачивайся» сколько
угодно. Представляй даже и себя самого всей Вселенной...
Мыслятся и полеты «в области черных дыр», о которых
ровным счетом ничего не известно... Ни «о чем так мало мы
не знаем, как об этих «дырах». Знаем только, что сверхплот­
ность вещества там такая, которая, окажись около «черной
дыры» Земля, то, втянутая в эту «дыру», она стала бы по
объему меньше булавочной головки.
Но что К. Кедрову до этого? Он в качестве масштаба
измерения принимает для себя не объективность бытия,
не его не зависящие от Кедрова законы, а существование
психического якобы отдельно от природной человеческой
оболочки. Человек физически ну никак же — даже и в
исполнении К. Кедрова — «взаимовыворачиваться» со Все­
ленной не может. А вот психологически, на уровне вооб­
ражения — стоит только сильно захотеть... Опять же —
магия. Или самомагия, может быть?
Давайте попробуем разобраться. Ведь многое из подоб­
ных концепций в скором времени наводнит сферу массо­
вой информации, а также книги, вузовские аудитории и
вообще сферу культуры.
Мы, материалисты, долгое время не имея внутри страны
себе открытого идеалистического противодействия, не про­
сто успокоились, а и оплыли мозговым жиром как мысли­
тели — от недостатка реальной философской деятельности,
возможной лишь при наличии разных точек зрения.
Думается, идеализм пойдет сейчас прежде всего через
посредство своего особого анализа проблем именно конкрет­
436

ных областей научного знания и, разумеется, художествен­
ного творчества. Конечно, включая и мифы. Ф. Энгельс
был тысячу раз прав, заявив, что диалектико-материа­
листический метод отдельно существовать далее не будет,
а проникнет в методологию частных наук и тем обусловит
успех их дальнейшего развития. Так и произошло. Но,
как видим, идеалистическая диалектика с каждым новым
открытием в естествознании тоже меняет «свой вид». Под
любым новым видом (в том числе и с помощью материали­
стической терминологии, если ей это надо) проникает в про­
цесс интерпретации обретенного нового знания.
Перед нами лежит сейчас интересное, необычное фило­
логическое исследование. Но главный смысл его все же
философский. Вот: «Космическая переориентация (в духе
Кедрова.—Г. К.) должна изменить наши духовные и психо­
логические представления о месте человека в космосе. Это
прежде всего касается переориентации внутреннего и внеш­
него. Мы не внутри космоса, а как бы в условном центре его,
внутри-снаружи. Следовательно, понимание условности
внутреннего и внешнего привело бы человека к более пра­
вильному восприятию своего места в мире».
Каждый (творческий!) индивид — вот и центр такой
вселенной. Красиво?
Видите: речь именно о восприятии (и сотворении в фан­
тазии) творческой личностью своего места, а не объектив­
ной сути самого этого места...
Слушайте же и далее: «На духовно-психологическом
уровне это приведет к ощущению космоса как самого себя.
Двуединое тело человек — космос существует вполне реаль­
но» (с. 279). Потрясающе! Опять одни ощущения... Самомагия. Где уж епископу Беркли до столь открытого отри­
цания материалистической субстанции?
Ну, а как вы, читатель, отнеслись к такому рассужде­
нию К. Кедрова: «Выворачивая наизнаку поверхность сво­
его тела, человек как бы охватывает им весь космос, вме­
щает его в себя. Внутреннее становится внешним, а внешнее
внутренним. Нутро небом, а небо нутром. При всей необыч­
ности такого действа не будем забывать, что оно зиждется
на имитации вполне реального природного процесса рож­
дения» (с. 279)? Запомним и это. Пригодится.
До каких, однако, невероятных «высот» поднимает
К. Кедров человека. Он явно стремится к тому, чтобы как бы
подвести последнюю черту возвеличиванию — чисто словес­
ному — человека во всей истории идеализма, во всех его
437

разновидностях. Конечно, возвеличению словесному,— на
то и идеализм. Причем достигается еще что: концепция
эта с призрачным, правда, успехом синтезирует в себе сде­
ланное в указанном направлении как объективным, так
и субъективным идеализмом. Идеалистами не принижается
и надмировое начало (Абсолютная идея, Абсолютный дух,
Бог). И все же в каком-то смысле (словесном) в центр
всего ставится действительно человек. Получается, как бы
сбылось философское пророчество Пико делла Мирондоллы о поднятии человека до уровня Бога.
Поскольку К. Кедров писал все это уже после того, как
был принят к печати хорошо ему знакомый мой текст
«Взаимовыворачивание или круговорот?», то анализируе­
мые здесь его суждения надо рассматривать, видимо, и как
его ответ мне. Получился все же и диалог.
Впрочем, нам стоит проследить логику мысли К. Кед­
рова и до конца. Это необходимо сделать на сопоставлениях.
Он, разумеется, воюет за души людей (и за их тела). В моем
тексте кратко приводятся основополагающие идеи К. Марк­
са о человеке. Причем тоже как о высшей точке творения
природы, как о «самосознании материи», как о самоцели
истории и всего Мироздания, а о природе как, в свою оче­
редь, о «реальном теле» человека — на стадии, когда род
человека вступает в полосу действительного социального
равенства (в условиях послеклассовости). Кстати, философ­
ское понятие «реальное тело» человека введено, как видим,
не Кедровым, а Марксом.
Высказав вышеприведенные суждения, К. Кедров поды­
тоживает так: «Выходит, человек, мужчина и женщина,—
как бы чаша всех чаш, вмещающая небо, солнце, луну
и весь мир» (с. 280). Это вроде бы как-то уже и больше
самого космического «тела»...
Прямо-таки с первого раза трудно увидеть именно раз­
личие в этих двух постановках вопроса о человеке как выс­
шем существе в Мироздании.
Все равно попробуем. Может, в какой-то из концепций
человек все-таки не является истинной самоцелью бытия?
Может, какая-то из двух несовместимых основных кон­
цепций все-таки где-то, в момент окончательного выбора,
должна дрогнуть, ибо не решится оставить человека одногоодинешенького в качестве действительно самодостаточного
совершенства? Может, кто-то все-таки попытается скон­
струировать и более высокую инстанцию, чем человек?
Такое предчувствие возникло не без причин. Фразы
438

К. Кедрова о «взаимовыворачивании» человека и Вселен­
ной— лишь прикрытие: «Саваоф на облацех» К. Кедро­
ва как был, так и остается... Дело только в том, что и он
меняет свои лики — по мере того как К. Кедров овладевает
научными открытиями, касающимися «невидимого мира»,
«тонкого мира», «неочевидного мира».
Итак, опять внимание. К. Кедров пишет, что при его
«взгляде на человека вся окружающая его Вселенная оказы­
вается как бы большой матрешкой, вмещающей в себя
меньшую — человеческое тело. Но это еще не исчерпываю­
щая картина. Сложность в том, что меньшая матрешка (че­
ловеческое тело) содержит внутри себя большую матреш­
ку— Вселенную» (с. 280).
Все это, конечно, упражнения из области казуистики.
Но вот что идет дальше: «Это («взаимрвыворачивание»
человеческого тела и Вселенной.— Г. К.) похоже на спи­
раль, сходящуюся к центру и одновременно разбегающую­
ся от него. Это уже знакомая нам сфера, где непостижимым
образом поверхность оказывается в центре, а центр объемлет поверхность» (с. 280—281).
Да, сфера эта знакома нам по подходам К. Кедрова
к ней в его неизменно благоговейном состоянии. Тут он,
однако, вновь пишет: «Такова тангенциально-радиальная
спираль Тейяра де Шардена, сфера Паскаля у Борхеса,
хрустальный глобус у Л. Толстого». Дантову модель на
этот раз он не упомянул.
Много раз нам было на это все указано. Причем не­
пременно как на совершеннейшую реальность. Может, и по­
смотрим наконец на это как на реальность?
Нагляднее всего принимаемая К. Кедровым модель мира
воплощена, конечно, Л. Толстым. Пьер Безухов видит во
сне хрустальный глобус...
«Глобус этот был живой, колеблющийся шар, не имею­
щий размеров. В середине Бог, и каждая капля стремит­
ся расшириться, чтобы в наибольших размерах отражать
его» (см. с. 120).
Картина потрясает прежде всего художественным ее
совершенством. Но восприниматься она может никак
не однозначно. И то, как ее трактует К. Кедров, тоже
лишь разновидность восприятия. Каждый видит в картине
все, что в ней есть, но каждый видит это «все» именно
по-своему. К. Кедров, однако, принадлежит к особому
слою читателей Л. Толстого, к тому, который восприни­
мает эту картину, оказывается, не как художественное
439

произведение, а опять-таки как полнейшую реальность. Об
этом Кедров сам и пишет — то и дело — в своей книге.
Для того ведь и пишет, чтобы доказать реальность видения,
какое предстало перед нами. Художественность этого
видения филолога Кедрова никак не волнует и не занимает...
В середине Бог... Какие бы произведения Кедров ни
называл, он выделяет в них те картины, где «в середине
Бог». «И каждая капля стремится расшириться, чтобы
в наибольших размерах отражать его», Бога.
Проповеднику нашему и нет необходимости самому-то
от себя указывать на то, что вот это — Бог. И что он —
«в середине». К. Кедров привлекает внимание именно к
классическим текстам — в той их части, где изображается
действительность в ее религиозном аспекте. И вряд ли
какой священнослужитель может с такой же результатив­
ностью обращать людей в христианство (или пусть просто
в идеализм), чем это делает талантливый миссионер К. Кед­
ров, действующий с убежденностью подвижника перед лю­
быми аборигенами.
Взглянем для подтверждения на несколько его коммента­
риев к сну Пьера Безухова. «Чтобы увидеть такую вселен­
ную (где Бог «в середине».— Г. К.), надо подняться на
высоту, глянуть сквозь бесконечность» (с. 121),— будто
мимоходом бросает К. Кедров.
Пьер видит «сквозь дрему глобус, состоящий из мно­
жества капель (душ), каждая из которых стремится к цент­
ру, и все при этом едины. Так устроено мироздание».
Опять — многозначное замечание.
К. Кедров пишет далее о том, как сон Пьера преломился
в известном фильме якобы в нечто совсем иное. «На экране
сквозь туман видны какие-то капельные структуры, сливаю­
щиеся в шар, источающие сияние, и ничего другого. Это
слишком бедно для хрустального глобуса, который разре­
шил в сознании Пьера загадку мироздания. Не приходит­
ся винить оператора. То, что видел Пьер, можно увидеть
только мысленным взором — это не изобразим© в трехмер­
ном мире, но зато вполне геометрически представляемо.
Пьер увидел, вернее сказать, «прозрел» тот облик мирозда­
ния, который был запретен для человечества со времен вели­
кой инквизиции до... трудно сказать, до какого именно вре­
мени» (с. 121). Да нет, теперь не трудно...
Темнить тут уже действительно нечего. Инквизиция
инквизицией, а имеется в виду более всего наша собствен­
ная, называемая по-иному инквизиция. К тому же она в нас
440

(в том числе и в авторах фильма) давным-давно тоже посе­
лилась. В самом деле, какой же это «хрустальный глобус»,
если в центре его в фильме нет Бога?.. У Л. Толстого
в романе он есть — и именно «в середине». И именно к нему
стремятся «капли-души». Между прочим, это классический
образ не какого-то, а исконно патриархального мира. Конечйо, только образ. Художественный. К сожалению,
К. Кедров, делая все вообще условным ради доказатель­
ства абсолютности Бога, отрицает условность искусства.
Здесь-то и перейден им Рубикон, после этого именно полет
фантазии объявляется полным совпадением с действитель­
ностью, а стало быть, и искусство тоже объявляется рели­
гией... Попался в собственный капкан.
Но вернемся к комментариям К. Кедрова. «Этот центр
(Бог.— Г. К.), пронизывающий все, увидел Пьер в хру­
стальном глобусе, чтобы, очнувшись от сна, ощутить его
в глубине своей души, как бы вернувшись из заоблачной
выси» (с. 124).
Конечно, говорится так о взглядах и мироощущении
Л. Толстого. Но К. Кедров для того и излагает их, чтобы
назвать их адекватными реальному Мирозданию.
Любопытны еще детали. К. Кедров пишет: «В поздний
период личность-единица была принесена в жертву «едино­
му» миру. Можно и должно усомниться в правоте такого
опрощения мира. Глобус Пьера как бы помутнел, перестал
светиться. Зачем нужны капли, если все дело в центре?
И где отражаться центру, если нет тех хрустальных капель?»
(с. 129).
Это сказано, разумеется, о периоде сталинщины. Но и
не только о ней. Справедливо, впрочем, замечено. К. Кедров
точно почувствовал: патриархальный идеал — «хрусталь­
ный глобус» с Богом «в середине» — в отмеченное время
не был уничтожен, а только «как бы перестал светиться».
Ибо светящиеся капли (души) стали «винтиками», а «гло­
бус» стал в масштабе страны нашим обществом-«маши­
ной». Тут мы, между прочим, и сталкиваемся с тем пунктом
в религии Л. Толстого и вообще в христианстве, что, сводя
все к «центру» Мироздания, к тому, что «Бог в середине»,
она неизбежно — уже независимо от сознания создателей
всякой вообще религии — ведет и ко всем известной кон­
струкции: бог — на небе, царь — на земле, господин — в
миру, отец — в семье... А патриархат, в его завершенном
виде, и есть завершенный деспотизм. Поэтому, если патриар­
хат остается, то остается и «хрустальный глобус», а значит,
441

он или тускнеет (от бесчинств внутри него), или, наоборот,
лучезарнее светится...
Но не будем здесь уходить в сторону от анализа «свет­
ской» сути религии, а вернемся к факту, что она ныне втор­
гается и еще больше будет вторгаться в сферу «мирских»
проблем. Причем, меняясь от времени и пространства, она,
вместе с тем, при случае активно пытается оживить и преж­
ние религиозные представления, вплоть до самых древних
мифов и даже самовнушений.
Не любопытен ли в этом смысле еще и следующий
фрагмент из К. Кедрова?
«В «Бепііеа» есть такой сон: в комнате сидят люди, как
обычно, ведут беседу. Вдруг бросаются к окну — смотри­
те, смотрите! И что же видят: мир кончился, за окном от­
крывается какой-то обрыв и больше ничего нет. Это всего
лишь сон, успокаивает Тургенев. Но что-то не приходит
успокоение после такого сна. Да и не затянулся ли он на
целое столетие? Правда, не для всех. В рассказе «Живые
мощи» парализованная женщина видит другой, действитель­
но вещий сон. Если выбирать между двумя снами Тургене­
ва, я выбираю этот.
«Вижу я, будто стою я в поле, а кругом рожь... как зо­
лотая!.. И будто в руках у меня серп... самый как есть месяц,
вот когда он на серп похож бывает... Глядь — по самым
верхушкам колосьев катит ко мне скорехонько — только
не Вася, а сам Христос!» (см. с. 99—100).
Великолепная тургеневская проза. Сам автор, как из­
вестно, смотрел иными глазами на мир, на юдоль челове­
ческую. К$му же надо описание Тургенева превращать в
«святое» писание? Сама парализованная его героиня созна­
ет, что сон — это лишь сон. Она говорит: «...будто стою
я в поле». А не: «стою я в поле» и вот он — Христос...
Кедров, тем не менее, заключает после воспроизведения
им рассказа «Живые мощи»: «Вот, оказывается, как легко
можно перелететь через бездну, если велика сила духа».
Те, кто воспринимает действительность по обычным по­
нятиям, видят: сон о пропасти, начинающейся «за окном»,
как бы действительно «затянулся на целое столетие»
.
*
Но
вот если у кого из них «велика сила духа», те, по Кедрову,
могут перелетать и взаправду «через бездну» — т. е. пере­
* Имеется в виду катастрофичность ситуации, в которой живут
все люди. Это и подразумевал Тургенев. Люди, тем не менее, живут
и в такой ситуации.
442

мещаться прямо в царство Христа, или царство «хрусталь­
ного глобуса».
Сталкиваемся, стало быть, опять с тем же: если что-либо
для диалектико-материалистического сознания является
разновидностью лишь образа действительности, это препод­
носится К. Кедровым как самая что ни на есть реальность.
Ясно и почему: для него субстанцией является вовсе
не материя, а дух. Причем дух, понимаемый, в конечном
счете, именно как первооснова и именно как самоцель
Мироздания. Человеческий дух — как бы тоже реально —
подчинен божественному духу. Есть, мол, «центр».
Теперь взглянем и на «тангенциально-радиальную
спираль» Тейяра де Шардена. На нее К. Кедров указывает
в самую первую очередь как на подтверждение правиль­
ности своих философских построений. Хотя ранее я и ка­
сался взглядов Шардена, придется обратиться также и к
другим сторонам его очевидно очень емкого мировоззрения.
Т. де Шарден: «Половина нынешней тревоги преобразу­
ется в радость, если только в соответствии с фактами (?)
мы решимся сущность и меру нашей современной космого­
нии поместить в ноогенезе» (по указ, изд., с. 220). Будем,
значит, решать эти проблемы в сфере самого разума, в сфере
духа в целом. Ход мысли Шардена решительно диалектичнее, чем ход мысли К. Кедрова. Он исходит из того, что мир
развивается долго. «Но будет ли он еще развиваться завтра
(курсив Шардена.— Г. К.)^»
И продолжает: «Только здесь, в этой поворотной точке,
где будущее заменяет настоящее и констатация науки
должна уступить место предвосхищениям веры,— только
здесь может и должно закономерно начаться наше замеша­
тельство. Завтра?.. Но кто нам может гарантировать завт­
ра? А без уверенности, что это завтра будет существовать,
можем ли продолжать жить, когда у нас, может быть, впер­
вые в универсуме, пробудился ужасный дар смотреть впе­
ред?» (там же, с. 221).
Видите, из какой действительно вселенской сложнос­
ти исходит Шарден в поисках новой веры? Именно новой.
Он тоже «научно» ее пытается обосновать. «Прежний»
Бог, стало быть, не всемогущ... В то время как, согласно
К. Кедрову, надо только сильно захотеть — и царство бо­
жие тебе обеспечено... Иисус Христос перенесет тебя на
белых крыльях через «обрыв».
К. Кедров, думается, напрасно тронул Шардена. Тот
идеалист же, но уж очень современный. От него К. Кедров
443

двинулся в обратную сторону, от объекта ,— к нашему «я»,
в сущности, на соединение с солипсизмом махистов.
Шарден же ставит поистине великий и всех волнующий
вопрос: «Продвинувшись до человека, не остановился ли
мир в своем развитии? А если мы еще движемся, то не
находимся ли накануне падения?..» Он исходит из эволюции
именно материи, которую Кедров знать не хочет.
Ответ Шардена раскрывает нам сущность его концеп­
ции: «На эту тревогу современного мира сам собою напра­
шивается только один ответ, полученный путем анализа
нашего действия и сформулированный в простой дилемме:
«Или природа закрыта для наших требований, направлен­
ных в будущее, и тогда мысль — продукт усилий миллио­
нов людей — глохнет, мертворожденная, в абсурдном уни­
версуме, потерпевшем неудачу.
Или же существует какой-то выход, отверстие — сверх­
душа над нашими душами, но, чтобы мы согласились всту­
пить в него, этот выход должен быть без ограничений
открыт в беспредельные психические просторы, в универсу­
ме, которому мы можем безрассудно довериться» (там же,
с. 224).
Т. де Шарден попытался, в сущности, синтезировать
идеализм буддистского толка с объективным идеализмом,
достигшим своей высшей точки в Гегеле. Он делает это
теоретически увлекательно, создает целое новое направление
в современном идеализме. Сам он — по сану св. отец, а от­
стоит дальше от церковного варианта идеализма, от фиде­
изма, чем наш К. Кедров. Шарден считает: в вопросах веры
не необходимы примитивы, «нужны рациональные пригла­
шения к акту верования» (там же).
Он, впрочем, близок К. Кедрову следующим его выво­
дом: «В сущности, лучшая (?) гарантия того, что нечто
должно случиться, то, что оно нам кажется жизненно необ­
ходимым». И в связи с этим, в качестве подобной необхо­
димости, «в какой-то форме, по крайней мере коллективной,
нас ждет в будущем не только продолжение жизни, но
и сверхжизнь» (курсив Шардена.— Г. К.; там же, с. 225).
И вопрос о «сверхжизни» у Шардена тоже ставится
много сложнее и убедительнее, чем у К. Кедрова. Вовсе
не просто как вопрос о личном бессмертии. Ученый и теолог
ставит его так: «Невозможно усомниться: «великая машина
человечества создана, чтобы действовать, и она должна
(курсив Шардена.— Г. К.) действовать, производя сверх­
изобилие духа. Если она не функционирует, или, точнее,
444

если она порождает лишь материю, то, значит, она работает
на обратном ходу...» (с. 248).
«Сверхизобилие духа»... Это ведь не просто «Саваоф
на облацех», боженька, как у К. Кедрова. А это — выход
развития сознания людей, человечества на ступень, когда
оно, развившись из материи, становится над нею и, сово­
купное, определяет далее уже весь ход Эволюции вообще,
т. е. только в ходе развития оно обретает свою первич­
ность, а не изначально.
Кстати, тут есть в чем-то и линии совпадения с фило­
софией Н. Ф. Федорова. В частности, в том, что именно
совокупность ставшего бессмертным человеческого духа
(через воскрешение предыдущих поколений, чего у Шарде­
на нет) определяет собой в предстоящей вечности движе­
ние и самой материи.
Вот суждение Шардена, которое напоминает суждения
Н. Ф. Федорова (за вычетом «воскрешения»): «Все наши
трудности и взаимные отталкивания, связанные с противо­
поставлением целого и личности, исчезли бы, если бы мы
только поняли, что по структуре ноосфера и вообще мир
представляют собой совокупность, не только замкнутую,
но и имеющую центр (курсив Шардена.— Г. К.). Пространство-время (кстати, это и есть излюбленная К. Кедро­
вым «четвертая координата».— Г. К.) необходимо конвергентно по своей природе, поскольку оно содержит в себе
и порождает (!) сознание. Следовательно, его безмерные
поверхности, двигаясь в соответствующем направлении,
должны снова сомкнуться где-то впереди в одном пункте,
назовем его омегой, который и сольет и полностью их погло­
тит в себе» (с. 250).
Этот поток мысли, как видим, довольно сильно отлича­
ется и от хода фантазии Л. Толстого с его «хрустальным
глобусом», и от хода мысли самого К. Кедрова, и вообще
от фидеистских моделей. Но в одном замечаем неизменное
совпадение: центром всего бытия, Вселенной, пусть изна­
чально, пусть в результате эволюции, является дух. Идея
Николая Кузанского относительно бесконечной Вселен­
ной — «Центр везде» — здесь без слов отвергается. Отвер­
гается, стало быть, и бесконечность Вселенной.
Вообще всякие попытки сколько-нибудь принци­
пиальные расхождения у идеалистов между ними самими,
однако, дело бесперспективное. На то и основной вопрос
философии, ответ на который уже тысячи лет тому назад
стал объединять их всех против материализма. Как и на445

оборот. Восхищаясь стройностью мысли Шардена, материа­
лизм все же расходится с ним в главном. К. Кедров же,
читая Шардена, может, и страдает от несходств с ним, но
для них обоих «центр», в сущности, одинаков. Для Кедро­
ва — бессмертны именно сами индивидуальные души лю­
дей, а для Шардена — бессмертен в целом слой («центр»)
Омега, состоящий из этих душ и определенным образом
перетекающий в целостность именно Абсолютного духа.
Чтобы осмыслить Универсум (Вселенную), «испытать
его действия и воздействовать на него,— пишет Шарден,—
надо смотреть за пределы (курсив Шардена.— Г. К.) наших
душ, а не в обратном направлении. В пределах ноогенеза
время и пространство действительно очеловечиваются, или
скорее сверхочеловечиваются. Отнюдь не исключая друг
друга, Универсум и личное (то есть «центрированное»)
возрастают в одном и том же направлении и достигают куль­
минации друг в друге одновременно».
Заключительный вывод Шардена знаменателен: «Зна­
чит, неверно искать продолжение нашего бытия и ноосферы
в безличном. Универсум — будущее — может быть лишь
сверхличностью в пункте Омега» (с. 250—251). Богом?
Конечно!
Не любопытно ли, что Шарден предшествует Кедрову
также вот в чем: «Геометрическая сферичность Земли и
психическая изогнутость духа гармонируют друг с другом,
уравновешивая в мире индивидуальные и коллективные
силы рассеивания и заменяя их объединением,— таковы
в конечном счете способ существования гоминизации и ее
секрет» (с. 235).
Заметим: как все-таки оживился вообще всякий идеа­
лизм при открытии Лобачевским «кривизны» пространствавремени. И ответил на это (особенно после Эйнштейна)
сонмом новых теорий об «изогнутости духа» как особого
аналога этого...
После окончания концепции развития от материи к ду­
ховности и от нее к совершенному в своей универсаль­
ности Абсолютному духу («сверхличности») Шарден впол­
не мог бы сказать: «А далее все должно идти по известному
уже пути. Этот путь начертал Гегель». Абсолютный дух
«по Гегелю» все творит уже через собственное самоотчуждение. Он как бы обратно преображается в (породившие
его) реальные формы движения действительности.
Царство божие и пункт Омега — разные названия и раз­
ные трактовки одного и того же.
446

...Не ясно ли из ранее сказанного, что К. Кедров написал
не столько филологическое исследование, сколько философ­
ский трактат? Он сделал это по-своему безусловно талант­
ливо. Его «Поэтический космос» будет иметь, возможно,
немалое значение в нынешнем возрождении идеалистиче­
ской линии в нашей отечественной философской мысли,
прерванной к тому же и недозволенными средствами.
Меня теперь, естественно, волнует не то, чтобы книга
эта непременно вышла — вот она, выходит, счастливого
ей пути,— а то, чтобы все же с позиций марксизма удалось
раскрыть ее реальное содержание и тем как-то помочь ей
встать в контекст сложностей формирования действительно
новой философской ситуации у нас в стране.
Начинали мы диалог свой с К. Кедровым в одних об­
стоятельствах, заканчиваем в других. И прекрасно, что
так. К. Кедров много раньше меня сориентировался в этом
и сумел быстро и резко усилить удельный вес именно
философичности в своем тексте. Насколько успел, он излил
на страницы этой книги накипевшее у него не только и не
столько в адрес нашего отечественного философского догма­
тизма и доктринерства (часто и ничем не прикрытого
убожества), сколько против (даже и еще больше!) диалек­
тико-материалистической концепции сущего, содержащей
в себе действительно научную истину.
В чем-то он пошел и дальше Т. де Шардена. Шарден,
к примеру, не отрицает материи как субстанции, из кото­
рой посредством эволюции развивается «центр Омега»
(Совокупный Дух), в дальнейшем уже независимый от нее
и даже определяющий судьбы всего вообще. К. Кедров
же в своей безудержной страсти переиначивать и творить
именно мифы пишет так: «Ныне кое-что новое приоткрылось
в моделях теории относительности и квантовой физики
микромира. Однако для современного человека все эти от­
крытия не имеют осязаемого гуманитарного смысла. Все
это происходит с какой-то загадочной «материей», а не с на­
ми. Вот величайший предрассудок нашего времени» (с. 316).
Опять «материя исчезла»... Так-то... У Шардена от ма­
терии — к богу, а здесь она — совсем отбрасывается. Все
дело связывается с тем, что Шарден называет «гоминизацией», а Кедров абсолютизирует это же с применением сло­
восочетания «антропный принцип».
Такова уж страсть у моего оппонента, «одна, но пла­
менная»: брать научные понятия и «выворачивать» их...
Любое понятие у него может быть превращено в своеобраз447

ныи «чулок» — вывернул его, формы он не меняет, а окра­
сить можно его уже и во что угодно... Прямо-таки у каждо­
го может быть свой особый «чулок» в качестве модели мира.
И комментарии могут делаться тоже какие угодно. Вот,
хотя бы. Переживая восторг от оборотной стороны очередно­
го «чулка», Кедров пишет: «Антропный принцип мирозда­
ния гласит, что вселенная на всех этажах согласована с чело­
веком» (там же).
Какой, право, комфорт: не человек «согласован» с Все­
ленной, а, наоборот, все Мироздание, весь бесконечный Кос­
мос, оказывается, согласован с человеком... Этак-то препод­
носится, между прочим, известное уже понятие в мировой
науке: антропный принцип.
Впрочем, и в этом препарировании К. Кедров не пер­
вый. Он ориентируется на формулировку П. Дэвиса. Вспом­
ните ее: «Строение физического неотделимо от обитателей
его, в самом фундаментальном смысле... Существует некий
принцип, осуществляющий невероятно тонкую подстройку
Вселенной. Но это не физический, а антропный принцип».
Есть, однако и другое, противоположное понимание
антропного принципа. Оно появилось много раньше: не
Вселенная осуществляет «невероятно тонкую подстройку»
самой себя, чтобы соответствовать полностью тому, что
нужно человеку, а, наоборот, человек развивается на основе
законов Вселенной (Природы, Материи) и потому только
и соответствует всему общему строю Вселенной. Поскольку
он — высшая точка ее развития.
Тут, как видим, антагонистичность этих двух трактовок
тоже вытекает из противоположности материализма и идеа­
лизма. Идеализм будто даже и с умыслом, а вовсе не
заблуждаясь, ставит все с ног на голову.
В самом деле, говоря, что Вселенная «на всех этажах, на
всех уровнях согласована с человеком», кого же К Кедров
имеет в виду в качестве «согласователя»? Опять Бога
в центре «хрустального глобуса»? Новаторская мысль...
А теперь еще о таком пункте концепции самоцели.
Разработке его К. Кедров уделил, несомненно, самое глав­
ное свое внимание. В сущности, у него внутри самоцели
всегда еще одна, самая последняя цель: дело, оказывается,
не только в попытках поднять теологию на уровень, чтобы
она снова превышала идеализм, но в том, чтобы подвести
«научную» основу под извечную идею личного бессмертия...
Без этого пункта все кедровские построения теряют смысл.
Да и есть ли на свете более счастливая мечта?
448

Вот, стало быть, для чего ему и потребовалось нам до­
казывать, что человек и Космос — это единое тело... Космос
бессмертен, значит, и «двойник» его, человек, бессмертен.
К. Кедров так и пишет о человеке: «двойник Вселенной».
Для того и вывод: человек — это Космос... Он называет
это сходство «зеркальным».
С огорчением пишет К. Кедров (есть чему огорчать­
ся): «Вера в бесследное исчезновение человека в мирозда­
нии возникла сравнительно недавно под влиянием ньюто­
новской картины мира... Все наши представления об отно­
шении человека и вселенной формировались в школьные
годы именно по ньютоновским нормам. Не пора ли пере­
смотреть их и на духовном уровне? По-моему, давно пора!»
(с. 111). И надо, мол, вернуться к взглядам древних, соглас­
но которым человек не умирает.
Оказывается: «Время показало (?!), что мы живем не во
вселенной Ньютона, а во вселенной Эйнштейна». А вселен­
ная Эйнштейна — это и есть научное доказательство того,
что древние мыслили о бессмертии верно.
Разве есть в таких выводах хоть какие-либо признаки
научной корректности? Все те же заблуждения, будто
открытия Эйнштейна отменяют собой законы Ньютона. Да
и сам Эйнштейн, как я уже отметил, признавал, что все,
созданное после Ньютона, «является дальнейшим органи­
ческим развитием его идей и методов». Эйнштейн, следо­
вательно, тоже развивал идеи Ньютона. «Специальная
теория относительности,— пишет Ю. А. Храмов,— не от­
бросила совсем закономерностей, установленных класси­
ческой механикой Ньютона, а лишь уточнила и дополнила ее
для случая движения со скоростями, соизмеримыми со
скоростью света в вакууме»1.
А ведь К. Кедров как раз все это и отметает безогово­
рочно.
Если откровенно, то ранее я и не мог бы себе предста­
вить, что буду когда-либо в жизни своей читать подобное
в книге, претендующей на научность. Ну в самом деле,
согласно приведенным словам К. Кедрова, получается, что
не существует даже и ньютоновского закона всемирного
тяготения... Чем же упорядочена Вселенная? Можно себе
представить, сколь превратное представление о мире созда­
ется у тех из читателей, кто просто поверит К. Кедрову
на слово... Благо, сейчас таких и не много.
1 Храмов Ю. А. Физики. С. 199.
К. Кедров

449

И все это говорится для того, чтобы доказать существо­
вание бессмертия людей. Используя, к примеру, религиоз­
ные высказывания того же Эйнштейна, ясно, не имеющие
отношения к его научным истинам, Кедров пишет: «XX век
в конечном итоге вернулся на новом уровне к давней мысли:
очевидность смерти неочевидна» (с. 116). Т. е. вернулся
опять якобы к «истинам» древней мифологии.
Оппонент, тем не менее, исподволь, но подбирается к за­
ветной идее. Вот она и вылилась наконец в нечто как бы
сама собой. Будто перед нами еще один вариант теории
относительности: «Сам образ в очеловеченной вселенной
и даже более, чем вселенной,— самого творца мира, погре­
бенного, подобно человеку, и воскресшего, был для человека,
может быть, наиболее верной точкой отсчета для осозна­
ния своего истинного космического значения» (с. 117).
Кончились «новации» К. Кедрова. Он вернулся к сво­
ему самому главному мифу: воскрешение — начало бес­
смертия. Другого мифа по масштабу желаний и самая вели­
кая фантазия дать не может. К тому же — исход непре­
взойденного приятный, и возможности проверки для живу­
щих просто не может быть никакой. Убедиться в утверждае­
мом можно, лишь побывав там. А оттуда никто еще не воз­
вращался. Остается только и только верить... Верить же
становится все труднее: наука мешает. Вот и решил наш
миссионер, во всеоружии филологии и теологии, соединить
науку с верой. Да так, чтобы наука вытекала из веры,
а не вера из науки... Смотрите-ка, насколько четко все рас­
ставлено: «Человеческий разум открыл звездную бездну.
Но как «заключить» ее (в границы.— Г. К.)? Какими шага­
ми измерить (бездну-то.— Г. К.)? Каково место человека
в бесконечной вселенной и каково отношение конечной чело­
веческой жизни к бесконечности мироздания?»
Продолжение же и вовсе восхитительное: «Парадокс за­
ключается в том, что на многие из этих вопросов ответ...
дан в I веке. «Царство божие внутри нас есть». Царство бо­
жие, то есть вселенная и даже больше, чем вселенная,— все
без остатка заключено в душе человека» (там же).
Вот и ясно, во что «заключить» Бесконечность... Душа
наша «заключает» в себе все... Широкая душа.
Положа руку на сердце, станем ли мы отрицать, что
с этой-то проповедью вполне можно выставлять свою канди­
датуру не только на выборах патриарха Всея Руси, но
и папы Римского. И на выборах на любой пост в протес­
тантской (лютеранской) церкви. А то даже и в буддизме,
450

и мусульманстве... Всюду по этим пунктам у Кедрова с хо­
зяевами не будет разногласия... Мы имеем здесь дело не
только с попыткой отбросить великое учение Аверроэса
о «двойственной истине» и вернуться к признанию одной
только истины — религиозной, т. е. вернуться к вере, но,
оказывается, имеем дело и с фанатизмом. К. Кедров словно
бы утюгом разглаживает складки между наукой, религией
и искусством... Так он верит.
Вот отсюда и идет его идея «взаимовыворачивания»:
Иисус Христос уже в I веке сказал о том, что Вселенная —
это каждый из нас; а каждый из нас — это Вселенная.
«Все во мне, и я во всем»,— мол, подытожил Тютчев, хотя
поэт вкладывал в эти слова другой смысл.
Но и все это, мол, было только началом. XX век при­
нес — через посредство открытия Эйнштейна — закономер­
ное завершение христианского мировоззрения... В чем оно
выразилось? Не будем обращать внимание на непоследо­
вательность в наименованиях. Важен смысл. К. Кедров
пишет: «Заканчивается гигантская, может быть, миллионо­
летняя эпоха, когда образы пространства и времени фор­
мировала в живом существе природа. Теперь человек начи­
нает сам моделировать образы пространства-времени, от­
крытого не только природным, но и космическим реаль­
ностям мироздания» (с. 162).
«Человек —- мера всех вещей...»
Разве не любопытно, что же сие означает? Как же это
природа могла создавать образы пространства и времени,
а не выражала себя в них как реальность?
Правда, еще Платон учил: создания природы — «тени»
горних идей. Может, это и имел в виду К. Кедров? Тогда
почему же столь много первооткрывательского апломба?
Да ведь и во второй части этого его высказывания тоже не
все ясно. Вовсе ведь не теперь возникла проблема, чтобы
человек мог «сам моделировать образы пространства-вре­
мени». Она подробнейшим образом, к примеру, описана
Кантом в «Критике чистого разума». Кант пытался дока­
зать, что человеческое сознание не отражает реальное
пространство и реальное время, а аргіогі обозначает их в
формах, рождающихся в самом этом сознании. В этом, кста­
ти, и заключался субъективный идеализм Канта.
Сейчас дело в другом. К. Кедров далеко оставляет
и Канта позади себя — в том смысле, что, не останавли­
ваясь на априорности в кантовском духе (т. е. не ограни­
чиваясь субъективным обозначением в сознании объектив­
15*

451

ных свойств действительности), он творит в своей голове
свою особую, сугубо вымышленную им «действительность».
Мне приходится вновь и вновь цитировать. Но какая
бывает полемика без этого? В полемике цитата живет
двумя жизнями. Читатель дает ей третью...
К. Кедрову не откажешь в решительности. В доказа­
тельстве бессмертия он идет на утилизацию какой угодно
не ему принадлежащей научной идеи. В отличие от
Н. Ф. Федорова, самозабвенно отстаивавшего идею «обще­
го дела» — достижение бессмертия через воскрешение всех
когда-либо существовавших поколений землян, без всяких
вспомоществований со стороны, К. Кедров буквально
употребяет на доказательство идеи, согласно которой чело­
век не умирает, даже и ультрасовременную гипотезу сингу­
лярного происхождения Вселенной и ее «пульсации». На
одном временном конце Вселенная здесь начинается «взры­
вом» из «первоатома», «разлетаясь» потом неизвестно какое
количество миллиардов лет, а на другом конце, завершив
цикл своего разлетания, она опять «взрывается», но уже
как бы в «обратную» сторону, вовнутрь. Коллапсирует,
превращается снова в «первоатом», или, иными словами,
в «черную дыру». Вообще говоря, конечно, это — кругово­
рот. Но К. Кедров-то трактует его иначе. Ни на секунду не
забывает о том, что ему-то надо идентировать религию
прежде всего с наукой, а науку с религией... Подобно этому
он поступает и с литературой, и с мифологией.
Вот они, эти его самые сокровенные идеи, которые де­
лают нынешний наш диалог еще более естественным, а стало
быть, и неизбежным. К. Кедров пишет: «Не наступит ли
момент, когда, шагнув в область черных дыр, человек как
бы вывернет наизнанку космос, во всей его беспредель­
ности воспарит над ним, как воспарил он сегодня над днев­
ным небом?» (с. 275).
Представляете: «черные дыры», по современным поня­
тиям,— это погибшие звездные системы и созвездия, уже,
возможно, сколлапсировавшие, просуществовав миллиарды
лет, обратно, в невероятную плотность. Эта сверхплот­
ность и делает их абсолютно «черными», не пропускающими
и не отражающими от себя даже и лучи света, т. е. это как
бы сделавшие свой «удар пульса» развившиеся ранее косми­
ческие тела, спрессованные вновь в «нулевое» пространство.
Об этом вскользь уже говорилось. О какой же реальной
жизни именно человека может быть речь в этих «дырах»
или даже и только о благополучном его проходе через них?
452

Ни один астроном и астрофизик, конечно, о чем-либо по­
добном не толкует. Даже Джинс, уже почти сто лет тому
назад выдвинувший гипотезу именно «дыры», через кото­
рую Кто-то (Бог) надувает «пузырь» нашей Вселенной,—
даже он вряд ли допускал мысль, будто через эту дыру,
являющуюся антимиром, к нам попадает именно бессмерт­
ный разум. Кедров утверждает нечто не подходящее даже
и под категорию невероятности...
Ход его мысли все же ясен. Для него «черная дыра»
это прямой космический аналог «черного тоннеля», о кото­
ром поведал Л. Толстой, описывая момент смерти, но о ко­
тором ныне как об открытии написана целая книга амери­
канцем Р. Моуди «Жизнь после смерти». Там в форме
интервью, взятых автором у переживших клиническую
смерть, пишется о том, что эти люди, умерев, пролетали
через «черный тоннель», а далее — в лучезарном прост­
ранстве после него — их встречали ранее умершие их род­
ственники и друзья... Неплохая перспектива. Не возра­
жаю...
Лежит книга Р. Моуди, однако, вот передо мной. В ней
сказано, что опрошенные автором люди пребывали в состоя­
нии клинической смерти лишь от двух минут до восемнадца­
ти. Не подвергая сомнению правдивость Р. Моуди, можно
заключить, что, поскольку сознание вообще появляется
в человеке позже тела, оно и покидает его, наверное, тоже
позже, чем заканчивается жизнь организма в целом. Но
К. Кедрову-то этого мало! Он подключает собственное его
своеволие и предподносит сделанное Р. Моуди описание
смерти как воскрешение в качестве непререкаемого доказа­
тельства нашего бессмертия. И вековечная мечта человече­
ская получает, из-под его пера, «подтверждение» в форме
якобы полностью доказанной истины.
Дальше надо только верить! Но миссионерство — оно
и есть миссионерство. Верит не всякий.
Чтобы легче верилось, теория «черных дыр», являющих­
ся, по Кедрову, воротами бессмертия, скрепляется им ле­
гендами. Он пишет как о факте: «Одним словом, родив­
шись из утробы земного неба, не предстоит ли нам пережить
второе, космическое рождение из темного чрева космоса. Не
предстоит ли нам подобно Ионе выход из чрева кита, на ко­
тором, по представлению древних, держалась земля?»
Ответ типичен для религиозной проповеди: «Космичес­
кое рождение неизбежно, мы все этого хотим. Мы хотим
быть вечными, бесконечными, совершенными, как космос,
453

создавший землю, жизнь, нас и наш разум на земле. Мы хо­
тим уподобиться вечному бессмертному космосу, не теряя
своей индивидуальности, сохраняя свое «я» (там же).
Разумеется, для верующих все эти суждения — духов­
ный бальзам. Мне же, ранее не видевшему своими глазами
живого идеалиста (К. Кедров еще недавно тоже утверждал
в наших беседах, что мировоззренчески он с материалиста­
ми не расходится), просто порой кажется, что все-таки он
зачем-то над читателем подшучивает... На пороге третьего
тысячелетия со времен появления отстаиваемой им концеп­
ции он пишет с видом непререкаемого толкователя теории
относительности, сингулярности, коллапса и «черных дыр»
вот что: «Возможно ли для человека космической эпохи
обрести совершенное двуединое тело, одна половина —
это мы в том состоянии, в котором пребываем сегодня,
другая — весь бесконечный космос? На чем основан такой
оптимизм? Ведь даже выход за пределы дневного неба,
за атмосферу, вовсе не означает обретения человеком неба.
Вот именно — не означает, а надо, чтобы означал...
Сегодня мы еще внутри вселенной, но наступит момент
и, обняв весь космос, как сейчас внутренней оболочкой кожи
обнимаем свое тело, мы сможем сказать: космос внутри нас.
Это произойдет в тот момент, когда мы сможем переменить
ориентацию внутреннего и внешнего (т. е. «взаимовывер­
нуться» с Космосом.— Г. К.) с той же легкостью, с какой
космонавты меняют верх и низ в невесомости» (с. 275—
276).
Как просто и в то же время как круто завернул. И, будто
мимоходом, еще один вариант бессмертия (через посредство
прохождения человека сквозь «черные дыры») подкинул
(в головы верующих) и вновь, однако, все завершил тем,
что «Царство божие внутри нас». На нынешнем этапе это
должно людьми восприниматься как «Царство Космоса
внутри нас»... Космос и Бог отождествлены. Восхититель­
но это неукротимое стремление Кедрова синтезировать
в своих построениях объктивный и субъективный идеализм,
но — на основе Старого и Нового завета. С выходом на по­
зиции признания, однако, и всех других религий: в этом,
кстати, как оказалось, Кедров и видит метакод человече­
ской культуры... В конце концов получается, что поиск метакода — это и есть поиск общего «ключа» к пониманию
любой религии мира... Браво!
Но и еще такой вот есть любопытный аспект в суждениях
К. Кедрова о бессмертии. Он ведь пришел к особой «диалек­
454

тике» бытия и небытия: «Не является ли живое и мертвое
двумя масками единой материи (глядите-ка, в какой сугубо
идеалистический контекст вогнал это слово! —Г. К.) и не
существовали ли они всегда?» (с. 283).
Дело тут, конечно, не в том, что мы видим в этом пред­
положении словесные рудименты, свидетельствующие о не­
давней чрезвычайно трудной жизни К. Кедрова, когда ему
приходилось проводить идеалистический взгляд даже и че­
рез субстанционный термин «материя». Дело в том, что
тут-то как раз и выражена основная идея всех видов бес­
смертия: и жизнь, и смерть переходят в свою противопо­
ложность. Относительность того и другого утверждается
К. Кедровым: что ни то, ни другое друг из друга не происхо­
дит, а оба эти явления опять-таки «взаимовыворачиваются»,
как «перчатки» или как «чулок».
Божественное творение здесь, следовательно, вдруг как
бы отвергается. Но К. Кедров делает ведь любые повороты
(вот отказался даже и от «факта» сотворения). Это ненадол­
го, ибо для него такие «детали» не так и важны. Важно от­
стоять духовное если и не как первичное, то, по меньшей
мере, духовное, как независимое, в своей сути, от материаль­
ного. Потому-то им и отвергается дарвиновское учение, где
духовное явно вырастает из материального. Но сейчас —
о проблеме бессмертия. Ход мысли К. Кедрова тут таков,
что и жизнь и смерть проходят через одинаково узкое
отверстие. «...В момент рождения человек переживает при­
мерно то же самое, что предстоит ему в момент смерти:
удушье, темнота, узкое пространство... оказывается беско­
нечно широким. Но ведь это же почти дословное описание
того, что чувствуют некоторые люди в состоянии клини­
ческой смерти» (с. 276).
Поистине приехали... К. Кедров описывает ощущения
рождающегося ребенка так, будто он сам запомнил, как
именно он рождался. И ссылается при этом на похожесть
описания у Р. Моуди процесса смерти, будто это действи­
тельно переход в другую жизнь. И связывает все в одну ли­
нию: человек рождается так, как он умирает, а умирает так,
как рождается и сам отдельный человек и как рождается,
через «черную дыру», космическое человечество...
Выдумщик-то, не правда ли? Что там сказки всех времен
и народов!
А далее К. Кедров исходит из выдуманного им как из
реальности и двигает нас всех (меня, наверное, нет) прямой
дорогой в бессмертие... Чудеса в решете, да и только.
455

Глянем же, как это делается. Все-таки он о людях забо­
тится. «Если так (т. е. как описал все это сам Кедров вы­
ше.— Г. К.), то почему же тогда биологическая смерть пере­
живается нами как величайшее несчастье?» — вполне естест­
венный вопрос. И вот ответ: «Да потому, что мы при жизни
не переживали это великое состояние обретения своего кос­
мического тела...» (там же).
То есть мы просто лишь не знаем (Кедров-то знает!),
насколько легок и безболезнен переход человека через
«черный тоннель», а главное — насколько прекрасно на том
свете, что реанимированным, опрошенным Р. Моуди, кото­
рых вернули врачи к жизни, никому не хотелось оттуда
возвращаться на этот свет...
Слушате, слушайте: «И вот совершенно ясная програм­
ма...» Да, целая программа обретения людьми бессмертия,
предлагаемая К. Кедровым: «Сделать внутреннее внеш­
ним, а внешнее внутренним, осознать относительность внут­
реннего и внешнего», т. е. психологически беспрепятствен­
но «взаимовыворачиваться» с Космосом, который, пока мы
живы «этой» жизнью, вне нас, а когда умрем, надо суметь
(и успеть) перевести его вовнутрь нас: как «Царствие
божие внутри нас», так и «Царствие по имени Космос —
тоже внутри нас»...
«Удивительно,— недоумевает К. Кедров,— почему Ци­
олковский не сделал этого шага и, описав относительность
верха и низа в состоянии невесомости, не ощутил относи­
тельности внутреннего и внешнего» (там же).
Отвечу: Циолковский был материалистом.
Рецепт для «взаимовыворачивающихся» К. Кедров дает
такой: «Когда я говорю, что человек должен переменить
оболочку, переменить направление внутреннего и внешнего,
это вовсе не означает, что речь идет о поверхности его тела.
Ведь границы между внутренним и внешним весьма неоп­
ределенны. Важно психологически научиться так же свобод­
но обращаться с внутренним и внешним на земле, как в не­
весомости свободно обращаться с верхом и низом... Чело­
век условно считает: там, где голова,— верх, там, где ноги,—
низ, хотя это не имеет никакого отношения к его местополо­
жению. Вот таким же образом, пребывая внутри вселенной
(т. е. еще будучи живыми]—Г. К.), мы можем переориен­
тировать внутреннее и внешнее» (с. 277). Стало быть, мо­
жем сами себя подготовитъ к загробной жизни... Летают
же там ангелы, перемещается Бог как... в невесомости. Но
это остается не высказанным.
456

Почти ведь уговорил. И о далеком будущем человечест­
ва тоже позаботился: «Наступит момент возвращения че­
ловека, когда через области черных дыр он снова вернется
в свой райский сад» (там же). Т. е. Вселенная наша сначала
превратится в «черную дыру», но это не окончательная
гибель, ибо будет новое «разбегание» Вселенной, и человек
вернется... Непонятно, где же он будет находиться, пока
«черная дыра» будет оставаться сама собой? Впрочем, это
не трудный вопрос для К. Кедрова: что-нибудь придумает,
объявит это тоже фактом... Так и утверждает: в разделяемой
им ненаучной позиции древних мифов и в сочиненных им
конструкциях «дана вполне научная, геометрически и про­
странственно точная модель соотношения человека и ми­
роздания». Вот так, и все тут! «Мы просто не поняли древ­
них, не поняли их мироздания, когда отвергли стройную кар­
тину двуединого человека-космоса» (с. 278).
Разубеждать верующего дело нередко бесполезное. Мо­
жет, К. Кедров и склонит на свою сторону кого-то из тех,
кто верит в чудеса. Только им не в малой мере доступна и
другая идея: Космическая Бесконечность, составляемая
только и только из конечных величин, к сожалению, не дает
надежд на то, что есть бессмертие. Увы! Бессмертно лишь
всеобщее превращение веществ и энергий. «Все было прахом,
станет прахом».
Кому же необходимо утешение в вечности личного бы­
тия, найдут в К. Кедрове своего редкостного пастыря.

Используя обстоятельство, что К. Кедров (исправив
и дописав собственный его текст уже после предъявления
мною об этом тексте полемических заметок «Взаимовыворачивание или круговорот?»), в сущности, вынудил меня
пойти на сей постскриптум, я смог и прочесть подоспевшее
к моменту предисловие, написанное Вл. Гусевым.
Для меня не неожиданность, что Вл. Гусев, выступая
в качестве арбитра, с оговорками, но все же как бы незаметно
давит рукой на чашу весов моего оппонента. Меня, кстати,
это не удивляет и потому, что ныне вообще очень многие
занимают позицию, что, мол, существование Бога так никем
не оспорено. И напротив, существование материи как суб­
станции (по этой же причине) относится чуть ли не за счет
некоей «ущербности» мышления материалистов. По мень­
шей мере — за счет их «догматизма». Бессмертные мотивы.
И, тем не менее, любопытная вещь. Пропустив мимо
внимания идеалистическое толкование К. Кедровым и
457

П. Дэвисом антропного принципа как невидимую чью-то
«подгонку» Вселенной под совокупность качеств человека,
Вл. Гусев вдруг ставит под сомнение высказанный мною
тезис диалектического материализма: человек — самоцель
развития Материи. И тут же, однако, вроде бы погладил по
головке — в связи с тем, что, мол, тезис этот хотя и не до­
казан, но его и доказать-то нельзя («Такого способа нет»)...
Вроде бы и впрямь чего мне беспокоиться: не доказал я,
так ведь и никто вообще не доказал и не докажет. Просто
взялся, мол, человек дом плечом поднять, да не поднял...
Мало того, что не поднял, а якобы и плечо совсем не то
подставил («исходит из постулатов, от «догм», с. 5).
Далее и вовсе восхитительный в мой адрес аттестат: аз
грешный «тем самым» якобы даже «подтвердил известную
теологическую мысль о том, что материалистическая гипо­
теза — это такая же аксиома (?) и так же недоказуема,
как и идеалистическая или, уже, фидеистская» (там же).
Неясно, замечу мимоходом, почему аксиома, которая по свет­
ским понятиям не требует доказательств из-за полной оче­
видности выраженной в ней истины, почему она тут вдруг
связывается с недоказуемостью?..
Но не «об том», конечно, спор. Меня сейчас интересует
«антропный принцип». В трактовке, предложенной К. Кед­
ровым, он у Вл. Гусева не вызвал «внутреннего сопротив­
ления». А вот меня Вл. Гусев упрекнул вдруг в том, что не
доказываю своего утверждения: человек — самоцель есть.
Не доказываю? Однако если у нас с Вл. Гусевым различ­
ный взгляд на то, что такое сами по себе доказательства, то
мы ведь вообще вряд ли что друг другу можем доказать.
Он пожурил слегка К. Кедрова тем, что назвал его «роман­
тиком» за попытку доказать наличное бытие Бога (по мень­
шей мере Абсолютного Духа или духовного вселенского
«центра Омега»), а меня тоже вроде бы пожурил, назвав
«романтиком» же, но уже с отрицательным знаком. В наукето это прозвище звучит, в отличие от филологии и искус­
ства, уничижительно... Да ведь и не доказываю-то я вроде
бы как раз то, что ясно без того.
В чем же, собственно, дело? В том, что Вл. Гусев занял
в философском споре арбитрское положение, но при этом,
не становясь явно на чью-либо сторону, сохраняет за собой
как бы особое право высказать именно третью точку зрения.
Ну а какой же может быть третья точка зрения, когда спорят
идеалист и материалист? В конечном счете, она вообще не­
возможна. Будет половинчатость. Это или деизм: бог сотво­
458

рил мир, но потом не принимает в нем участия. Мир дви­
жется по своим законам. Или дуализм: признаются равно­
правными и не сводимыми друг к другу оба начала — дух
и материя. Или это скептицизм: он не допускает даже и
самой возможности достоверного знания и не верит в рацио­
нальное обоснование также и высшего духовного начала.
Объявив видимость единственным критерием истины, скеп­
тики рассматривали философов других направлений как дог­
матиков, считали их глупцами. Таков, по крайней мере,
был античный скептицизм.
Точка зрения Вл. Гусева, как он ни противься, конечно,
ближе к такому скептицизму. Опять — ничто не ново под
Луной. Картезианство (декартовская философия сомнения)
ему не близко тем, что требует все же и проверять свое
сомнение. Вл. Гусев же не сомневается именно в его сомне­
нии. Сомневается он в возможностях материализма доказать
первичность материи, стало быть, и само цельность развития
ее до ступени порождения ею именно духа, сознания, разума.
Настолько он откровенно в этом сомневается, что сведение
мною главных результатов развития материи к появлению
и развитию человеческого разума (как самоцели) запо­
дозрил в отступлении («И материализм ли это?») от за­
щищаемых мною, конечно, материалистических позиций.
Поскольку я, из-за неумеренных стараний К. Кедрова,
вынужден писать свои дополнения действительно после того,
как написано предисловие, то хотел бы объясниться и в связи
с замечаниями по моему адресу Владимира Ивановича
Гусева, к которому питаю просто-таки незыблемое чувство
уважения и с которым не однажды приходилось сталкивать­
ся в спорах и в узком кругу, и с глазу на глаз.
Он верно уловил неполноту моих суждений, обосновы­
вающих диалектико-материалистический взгляд на пробле­
му разума как именно на проблему самоцели и развития
Вселенной. Но проблема в данном конкретном случае всетаки, думается, и вообще-то в другом — в том, что Вл. Гусев
просто не признает в качестве доказательств то, что не осно­
вывается на данных его собственных чувств. Если чего-либо
он не видел, то, выходит, этого и не должно быть: «Земля
не уникальна, все повторяется? (Даже специфика повторя­
ется?)... Миллиарды обитаемых планет? Инопланетяне тут,
на Земле? Все это романтично, но не доказано» (с. 6),—
такие вопросы он бросает мне. А какие, собственно, нужны
тут доказательства? Только ли эмпирические свидетельства
в такой сфере могут считаться аргументами?
459

Вас, Владимир Иванович, беспокоит то, что нет эмпири­
ческих доказательств существования других миров, кроме
как Земли? Далее я все-таки попытаюсь доказать, что и с
этим не так безнадежно. Сейчас вот о чем: мы, материали­
сты-диалектики, сами способствовали распространению
ныне уже стойкого заблуждения, будто лишь практика
(причем в самом банальном ее понимании) является крите­
рием истины. Многие наши философы отвергали и отвергают
умозрение как метод познания. Значит, отвергли они и как
факт после других появившуюся умопостигающую способ­
ность живого организма. Но ведь эта способность делает
человека человеком. Именно она. В ней проявляется разум
как таковой, как интеллект.
Вопрос это наипринципиальный: только ли практика —
критерий истины? Только ли через чувства познает человек
окружающую действительность? И только ли обобщает наш
интеллект данные всякого непосредственного опыта?
К. Кедров в известном-то смысле прав, придавая большое
значение неочевидному. Его ошибка в другом: он своеволь­
но трактует и неочевидность. И все же есть она, проблема
неочевидности, есть проблема недосягаемости для наших
чувств. А умозрение всюду проникает...
Из этого ряда и проблема Бесконечности. Космос —
бесконечен. Материя — бесконечна. Какие тут возможны
эмпирические доказательства, которых востребовал от меня
Вл. Гусев, если всякий эксперимент и всякий опыт конеч­
ны? Только К. Кедров может утверждать, что «всякая
вещь включает в себя всю Вселенную». Ничто не включает
в себя Космос целиком: не имея границ, «целиком» он просто
не существует. Космос существует без начала и конца —
и во времени, и в пространстве, и в своем вещественном
и духовном повторении.
Поскольку существует Космическая Бесконечность, то
чем же она, в самом деле, заполняется, как не конечными
величинами и не конечными сущностями? Даже и эмпири­
чески (еще в XIX веке) доказано, что Вселенная всюду
состоит из 92 элементов таблицы Д. И. Менделеева. Ныне
это школьная истина. Значит, во времени и пространстве
Космос действительно бесконечен, а тех веществ, из которых
он состоит, все же конечное, т. е. сосчитанное число? Так
почему же из сосчитанного, конечного числа веществ нельзя
заключить, что и количество комбинаций из этих веществ
может быть, в принципе, когда-то сосчитано? Оно же—ко­
нечно! Стало быть, Бесконечность может быть — в послед­
460

нем-то счете — заполнена только и только повторениями?
Пустоты-то нет и быть не может. Если к характеристике
Вселенной через ее вещество добавить и характеристику
через кванты и даже через что угодно — то все равно ведь
это есть лишь инобытие все той же материальности Миро­
здания. Другие — скажем, биологические, психические и да­
же социальные формы движения, разве они сами по себе
не детерминированы и не порождены, в конечном счете,
материальной же субстанцией? Или все-таки созданы Кемто из ничего?
Вл. Гусев в изящной форме высказал мне упрек, что мои
суждения — тоже, оказывается, романтика. Только «в виде
научности». Спасибо, но это, тем не менее, все же не роман­
тика. Да к тому же якобы (в этом ее качестве) в чем-то
сопоставимая (видимо, по мифотворчеству) с кедровской.
Столь же недоказуемая. Так можно прийти в самом принци­
пе к отрицанию теоретического познания, поскольку оно
осуществляется в виде отдаленных от познаваемого объек­
та обобщений. Между тем это-то и есть наиболее трудно
дающаяся, но подлинная теория.
Именно понятие Бесконечности дает возможность заклю­
чить, что ни Земля, ни люди не уникальны во Вселенной.
И опять-таки не нужно каких-либо сугубо эмпирических до­
казательств, чтобы сделать вывод, что в Космической Беско­
нечности имеется не только бессчетное число цивилизаций
(их даже и в обозримом астрономами пространстве нашей
Вселенной, или Метагалактике, предполагается, миллиар­
ды), но существует и бессчетное число точно таких же
Вселенных (Метагалактик), как наша. Стало быть, и вообще
в Бесконечности бессчетное число всего того, что мы знаем и
что когда-либо можем познать. Так что, думается, напрасно
Вл. Гусев удивился тому, что и «специфика повторяется».
В бескрайности, конечно,— повторяется. Возможно, только
там и начинается действительно «другая» Вселенная, где
кончается уникальность и начинаются даже и буквальные
повторы? А как же без повторов представить себе бескрай­
ний Космос, состоящий всего лишь из 92 элементов? Пото­
му-то К. Кедров и рисует его для нас замкнутым, что с упор­
ством заменяет подобные повторы «взаимовыворачиванием»
единого (конечного) Космического тела и, как инобытия
этого тела, человека (модель «чулка»).
Архиважной во всем этом нашем споре является, понят­
но, проблема самоцели. Для К. Кедрова сей вопрос решает­
ся просто. Он слишком вольно трансформирует смысл тют­
461

чевских слов: «Все во мне, и я во всем»,— и дело с кон­
цом. Все «взаимовыворачивается», как «чулок», но при этом
сливается с «центром» — Богом «посередине». У материали­
стов данная проблема решается неизмеримо сложнее. «Ан­
тропный принцип» трактуется нами в духе К. Маркса и
Ф. Энгельса. Они оставили убедительно глубокие положе­
ния не о Боге, а именно о человеке как самоцели.
У Вл. Гусева и все это тоже отнесено, к сожалению,
к «постулатам», «догмам». Имею честь сообщить, что эти
«догмы» мною впервые высказаны здесь (как развитие идей
К. Маркса и Ф. Энгельса). С какой же стати это надо от­
носить по ведомству «догм»? Кто и где их ранее высказы­
вал? Если имена Маркса и Энгельса упоминались часто
всуе и в этих упоминаниях потоплено и продолжает потоп­
ляться также и то, что у них действительно было новатор­
ским, первооткрывательским, то при чем тут их космоло­
гическая концепция, которая так и осталась неосвоенной?
Далее все же попытаюсь продолжить обобщенный ана­
лиз этой концепции. Но уже здесь коротко придется опреде­
лить «антропный принцип» в духе марксистских позиций.
Суть концепции заключается в том, что материя при опре­
деленных обстоятельствах, но обязательно развивается до
появления в ней той ее формы движения, которую мы назы­
ваем Разумом. Цивилизации в Космосе — это именно по­
следняя ступень в поступательном развитии материи: по­
следняя на этой стадии порождает свою противополож­
ность — дух. И только такое единство материи и порожден­
ного ею духа и завершает развитие «косного» (Вернад­
ский) вещества. Затем неизбежно идет движение вспять
и — снова «пульсация». Одно слово — круговорот. «Пуль­
сирующая» Вселенная.
Скажите, какое же иное продолжение видите для Вселен­
ной, для противоречивого единства материя — дух?
Одни утверждают идею изначального превосходства
над всем этим и созидающую роль Бога, Абсолютного Духа.
К. Кедров — типичнейший представитель этого направле­
ния. Другие проповедуют возникновение машинных «сверх­
цивилизаций», отбрасывающих, в конце концов, прочь
естественно развившееся человечество. Таковы взгляды
Н. С. Кардашева, развивавшиеся И. С. Шкловским. Ма­
териалисты-диалектики (марксисты) исходят из иного вы­
вода, из того, что Природа в своем развитии самодоста­
точна. Она исчерпывает свои творческие потенции на сту­
пени развития ею же взлелеянного Разума. Всякая попытка
462

поставить над естественно развившимся Разумом какоелибо сверхъестественное начало — это или религия,
или близкий ей идеализм. Иначе сказать: мифология.
А если все же представить и появление «сверхцивилиза­
ций», безжалостно оставивших позади себя человека, то
это — лишь еще одна разновидность возможного — факти­
чески — самоубийства естественно развившегося челове­
чества. Стало быть — безнравственность. Хотя, по Шклов­
скому, это — «сладкая смерть». Все это и просто несовме­
стимо с самой идеей человека как самоцели.
Контакты землян с инопланетными цивилизациями, ко­
торые когда-то станут обычным делом, разумеется, положат
конец как религии, так и идеализму (в их существующих
формах). Гносеологическая же мифология, конечно, сохра­
нится и далее. Поскольку заблуждения — тоже неизбеж­
ная ступень познания. При постоянном изменении их уров­
ня они — вечны, ибо возникают «на живом древе позна­
ния» (Ленин).
Таким образом, при чем же тут романтика, если речь
всего лишь о множественности миров? «Инопланетяне тут,
на Земле?» — самобытно удивляется Вл. Гусев. Да, тут!
Тут, на Земле. Умозрительный (а не догматический) метод
«вычисляет» их присутствие даже и как неотвратимость.
Почему? Потому что среди этих далеких цивилизаций
есть и такие, которые старше нас на миллионы, а может,
и на миллиард-другой лет. Мы и то уже выходим в Космос...
Они же знали нашу планету и не могли не ступать на нее
уже тогда, когда она только «получила» свою твердую по­
верхность. А то и раньше. Видим мы их или нет — это вовсе
не наша, а их проблема... Найдут нужным — увидим и услы­
шим... Могут появляться и в качестве голограммы.
Не любопытно ли, что К. Кедров, не приемлющий идею
множественности миров, в сущности, полностью оставил
в стороне буквально бесчисленные легенды и мифы, в кото­
рых речь идет о «пришельцах с неба». Религия вообще
более всего боится того, что существование «братьев по разу­
му» (И. А. Ефремов) обнаружит себя, так сказать, легаль­
но. Какое уж тогда «взаимовыворачивание»?
К. Кедров, между прочим, полностью обошел также
и ныне почти повседневно проявляющую себя проблему пол­
тергейста... Между тем существует не только лучезарная
мифология, но и такая, где в качестве героя выступает
алог изм бытия.
Дело ведь давно уже не просто в умозрении. Последнее
463

к тому же не слишком и ярко проявило себя в трактовке,
в частности, мифов. Проблема сейчас в том, что Космос
и сам себя проявляет на Земле вовсе не только в виде излу­
чений, магнитных бурь или загадочного звездного неба.
Он имеет более убедительную «репрезентацию».
Начну разговор об этом с весьма конкретного факта.
Перед нами одно из неисчислимых свидетельств, опубли­
кованных даже и в нашей печати:
«...40 лет назад, 2 июля 1947 года, в американском
штате Нью-Мексико возле города Росуэлл и поблизости
от секретного в ту пору испытательного полигона атомного
оружия внезапно упал с неба на землю какой-то загадоч­
ный большой предмет...
40 лет спустя после необычного происшествия около
Россуэлла в Вашингтоне состоялся Международный сим­
позиум НЛО. Здесь был оглашен «рассекреченный» недав­
но правительственный документ, составленный покойным
ныне директором ЦРУ адмиралом Роско Хилленкоттером
после инцидента 1947 года с упавшим неведомо откуда
«диском». В архивном меморандуме ЦРУ сказано:
«7 июля 1947 года в ходе операции по обнаружению
и научному обследованию обломков упавшего на землю
объекта были также найдены нашей авиаразведкой четыре
небольших человекоподобных существа, которые катапуль­
тировались, очевидно, из их погибшего корабля перед его
взрывом. Они приземлились в двух милях к востоку от
места падения корабля. Все четверо были мертвы, изуродо­
ваны... Останки четырех неизвестных исследовала научная
спецкоманда. Ученые пришли к заключению, что четверо
существ лишь с виду человекообразны, но биологически
и эволюционно не схожи с людьми. Установлено также по
обломкам корабля, что он неземного происхождения».
Конечно, встает вопрос о достоверности этого докумен­
та. Командование ВВС СП ТА официально ответило: «По
данному делу наша документация уничтожена». Но отстав­
ной майор разведки ВВС США Джесси Мэрсен, собирав­
ший в 1947 году обломки «внеземного диска», засвидетель­
ствовал в газете «Нью-Йорк сети трибюн», что осмотрен­
ные им «осколки» были сделаны из неизвестного металла
и некоторые имели маркировку наподобие иероглифов. Ва­
шингтонский физик Роберт Сарбачер, причастный также
к секретному обследованию диска, ныне умерший, оставил
письменные показания: «Потерпевшая катастрофу летаю­
щая тарелка была сконструирована из каких-то очень легких
464

и крепких материалов, а внутренности трупов ее пилотов,
по моему впечатлению, отдаленно напоминали строение
тел насекомых» (см.: «Лит. газета», 1987, 8 июля, с. 9).
Что-то здесь есть любопытное. Прежде всего то, что
официальными представителями нашей Академии наук
упорно отстаивается позиция: «Этого не может быть, пото­
му что это не может быть никогда».
Но более всего важны свидетельства: а) о том, что ма­
териал, из которого изготовлена «тарелка», неземного про­
исхождения; б) о том, что существа, пилотировавшие
инопланетный корабль, человекообразны...
Многие годы будучи руководителем философской груп­
пы в Московской секции по изучению аномальных явле­
ний в атмосфере (т. е. НЛО), автор этих строк в 1979 году
высказал там гипотезу (на основе анализа специальной
литературы и показаний очевидцев), что из трех наиболее
часто фиксируемых разновидностей инопланетных живых
существ (идеально сложенные гуманоиды в среднем двух­
метрового роста и столь же совершенных соотношений гиган­
ты до трех метров, а также карлики) третья разновидность,
карлики,— это биороботы. Они чаще попадают в поле зре­
ния людей. Для них — по объективным вселенским требо­
ваниям — обязательно именно человекоподобие.
Здесь уже с иной стороны сталкиваемся опять-таки
с проблемой самоцели. Человек, гуманоид вообще — идеаль­
ное совершенство. Это — биологическая, а не только духов­
ная универсальность, созданная Природой в течение мил­
лионов лет. Потому и самый универсальный робот, чтобы
быть совершенным, тоже должен иметь форму человека.
Внутреннее же, биологическое, его строение может быть
иным, напоминать и «внутренности насекомого», как это
свидетельствуют рассекреченные американские материалы.
Кстати, известны ведь и другие случаи гибели НЛО.
В частности, на территории Кольского полуострова. По­
чему-то таится, а не исследуется явно прилетное тело, об­
наруженное в районе Таллина, на глубине 7—8 метров от
поверхности. Оно, предполагается, потерпело аварию, воз­
можно, и тысячи лет тому назад. Я видел частицы, отторгну­
тые от обоих этих объектов. Они даже по цвету и по види­
мой их структуре производят впечатление полной невидали.
Строение их, утверждают знающие люди, клеточное, как
в организме. Хотя это металл. Надо надеяться, развитие
гласности все же приведет к открытому исследованию
и подобного рода «следов» homo cosmikus на Земле.
465

Поскольку же непроизвольно затронулся вновь вопрос
о человеке как именно о самоцели всего развития Материи,
то, как многими учеными утверждается, общая форма чело­
века (не только мозг его и все другое) — это совершенно
неизбежный объективный результат самосовершенствова­
ния творческих потенций Природы (т. е. той же Материи).
Поскольку вся Вселенная состоит из одной и той же сово­
купности веществ и видов движения, а также и законы ее
всюду одни, то, по объективному принципу наименьшей
затраты сил и энергии, она вовсе не нуждается в бесконеч­
ном разнообразии разумов. Всюду, где для этого склады­
ваются условия, она порождает один-единственный тип ра­
зума — в универсальной форме человека, т. е. гуманоида.
Рассуждения о множестве форм разума — это лишь поиск
истины, а не истина.
И в этом смысле не показательно ли, что ни в одном сви­
детельстве (а их в мире теперь миллионы и миллионы) нет
утверждений, что кто-то, где-то, когда-то видел гипотети­
ческого инопланетянина, не похожего на человека... Только
сочинители могут представить разум в виде чудовища.
Мы, советские, ведем себя в этой проблеме точно так,
как когда-то вели в области кибернетики: в сущности,
объявляем весь мир сумасшедшим. Между тем в высокоин­
дустриальных странах в университетах давно уже читаются
курсы лекций по материалам исследования палеоконтак­
тов. И — нынешних соприкосновений землян с homo
cosmikus. Прошло несколько международных конгрессов
по этим проблемам. В них мы высокомерно не участвуем.
Не один раз этот же вопрос, как я уже упоминал, вставал
в ООН, а у нас об этом и не сообщалось. Этот же вопрос
обсуждают парламенты стран. Издаются журналы. Созданы
научно-исследовательские институты. Вышли сотни книг.
Наша официальная наука в решении этой проблемы
напоминает бюрократию перед лицом перестройки: контр­
аргументов не приводит, а процесс самого познания вели­
чайшего феномена в жизни человечества срывает. Почему,
однако? Остроумный человек ответил мне: «Потому что
кое-кто у нас, видимо, не хочет, чтобы люди наши знали,
что есть «кто-то» и повыше жрецов нашей науки...»
Похоже? Впрочем, и наши средства массовой информа­
ции начинают в последнее время все более пристально
вглядываться в подобные «чудеса».
Надо понять и то, что тут какое-либо ложное свидетель­
ство (пусть их и окажется большинство) ничего, кроме
466

себя, не опровергает. Множественность миров не зависит
от наших возможностей реально бытъ с ними связанными.
Легко, по-кедровски, создать сколько угодно моделей «взаимовыворачивания» человека и Космоса, но практически
с ним взаимодействовать — это совсем другая проблема.
Вместо «взаимовыворачивания» (вспомним: К. Кедров
принимает его как психологическую, однако все же как
реальность), разумеется, существует и будет становиться
все более актуальной проблема совершенно реальных кон­
тактов с инопланетными цивилизациями. Техническую воз­
можность этого и теперь отвергают, но все реже. Если мир,
в самом деле, не рассыпается в прах, значит, есть и мгно­
венные связи в нем, изнутри.
Но межпланетарных-то контактов нет и нет. Человечест­
во начинает себя чувствовать примерно так, как отдельный
человек в глухом лесу, когда за ним кто-то, невидимый,
наблюдает, из чащи... Это не зверь. Это разумное существо.
Оно имеет (не может не иметь) энергетическое поле, и не­
известные излучения нас беспокоят. Снежный ли человек
наблюдает или инопланетный — большая разница. Скорее,
тот и другой: никакого чуда ни в том, ни в другом нет...
Инопланетный разум — на самых разных уровнях его
развития, начиная от того, когда какая-либо цивилизация
вышла в открытый Космос только недавно, а другая освоила
его уже и с незапамятных для нее пор,— тем не менее пока
ни на каких ступенях не вышел на контакты с нами. Как
именно с Землей... А между тем, как свидетельствуют палео­
космонавтика и древние мифы (те, которые К. Кедров ста­
рательно обошел стороной), на первобытно-общинном уров­
не контакты эти были. Само возникновение религий, в кото­
рых высшее начало обожествляется в виде не животных,
а в виде именно человека, говорит тоже о том, что прообразы
богов имеют естественное, природное (пусть и инопланет­
ное) происхождение. Это — отдельная проблема. Исследо­
вания ее тоже ведутся. Книги об этом и будут, и уже имеют­
ся. Это — не романтика. Это — социология Космоса, Влади­
мир Иванович...
Не «взаимовыворачивание», свойственное первобытному
сознанию, а самое обыкновенное взаимопосещение, взаимо­
уважение и т. п.— вот перспектива. Есть государства
и нации на Земле. Есть они и на далеких планетах такого
же уровня развития. С такими связь невозможна. Но есть,
надо полагать, взаимосвязи планетных цивилизаций, нахо­
дящихся в разных звездных (солнечных) системах. Будучи
467

старше земной, такие цивилизации присутствуют (своим
собственным взором и зондами) всюду, где, по крайней
мере, есть жизнь, но пусть и нет еще развившегося Разума.
Присутствуют, но не вмешиваются.
Никакой тут, однако, мистики. Наоборот, это и есть
материализм. И никакой тут новой религии тоже нет, ибо
внеземные цивилизации рассматриваются нами не как некая
«сверхъестественная» сила, а как определенный высокий
уровень развития Природы, бесконечного Мироздания.
Почему же, тем не менее, нет межмировых контактов?
Попытаемся ответить на этот вопрос способом экстра­
поляции. Поставим сначала вопрос: поскольку далекие ци­
вилизации (допускаем это) присутствуют на Земле через
посредство своих представителей или биороботов (а может,
также и через посредство засылки голограмм), значит,
они — если соотнести их с земным уровнем науки и техни­
ки — находятся в социальном плане впереди нас по меньшей
мере на таком временном расстоянии, которое много больше,
чем нам на Земле потребуется для того, чтобы сложилось
социально однородное, бесклассовое человечество. Такое
состояние общества предполагает, что там давно и достигну­
та социальная справедливость. Она как раз и выражается
в самоцельности и самоценности всесторонне и гармони­
чески развитого индивида. Противоречия в таком обществе,
конечно, не могут не существовать, но они совсем другие,
чем у нас. А поскольку все это и для нас здесь, на Земле,
уже реально прозреваемая реальность, то следующий вопрос
уже звучит так: а в чем, собственно, суть и специфика того
научно-философского взгляда на действительность, который
предположительно должен быть у цивилизаций, уже функ­
ционирующих в открытом Космосе, если он привел их к дей­
ствительной творческой свободе индивида? Имеется ли та­
кой взгляд у мыслящих землян, хотя бы и в зачатке?
Оказалось, этот взгляд у гениальных землян проявлялся
и проявляется достаточно отчетливо. Первое систематизи­
рованное изложение его находим у Гегеля. Самый «зачаток»
его таков. Всякое явление, от амебы до звездных систем
и разумных существ, поступательно развивается только на
основе внутренней его специфики. Гегель называл это зако­
ном единства и борьбы внутренних противоположностей.
Только это — основа «самодвижения». Внешняя среда,
конечно, играет огромную роль, но не она определяет раз­
витие как таковое. Это именно среда. Она — условие разви­
тия, но не двигатель его. Среда: а) может помогать раз­
468

витию явления; 6) мешать и даже деформировать, а то и
совсем убивать его; в) оставаться к развитию явления ней­
тральной. Мы обычно полагаем, что в случае (а) дело идет
хорошо; в случае (б)—плохо; в случае (в)—так себе.
На самом же деле, по логике Гегеля, в первом и втором
случаях мы имеем дело лишь с разными формами деформи­
рования развития, ибо и «помощь» ему со стороны внешней
среды (как и убиение его) есть лишь иная форма прекра­
щения действия его внутренней специфики. Только в треть­
ем случае — при нейт ралъности внешней среды — любое
явление развивается нормально...
Истинный разум всегда ищет нейтральности внешней
среды. Только тогда и развертывается именно внутренняя
специфика явления, происходит «самодвижение».
Трудно ли после этого понять, почему высший уровень
разума нейтрален и по отношению к делам земного челове­
чества? К тому же оно и в социальном плане все еще раско­
лото на две социально-экономические системы.
Сложно ли после этого понять: инопланетного вмеша­
тельства нам ведь и не требуется. А когда будет достигнута
действительная социальная однородность, которая явля­
ется главнейшей предпосылкой достижения самоцели —
складывания свободного и гармонично развитого человека
в каждом индивиде, тогда, между прочим, отпадет также и
наше важнейшее социальное несходство с инопланетными
цивилизациями, ныне бесстрастно взирающими на нас.
Возможно, предощущение той поры и порождает ныне
космические миражи в сознании весьма значительной части
так называемых «очевидцев».
Но и миражи, как известно, не возникают полностью
из ничего. Слишком очевидна ныне логика Мироздания,
чтобы она когда-то не привела нас к воплощению того, что
в ней прочитывает человеческий интеллект конца XX века.
Следовательно, ни о каком одиночестве, «уникальности»
земной цивилизации оснований беспокоиться нет.
Все это лишь с иной стороны, но исключительно резко
подчеркивает чрезвычайную важность наметившейся линии
в международных отношениях. По инициативе СССР они
ныне переориентируются на утверждение приоритета об­
щечеловеческих интересов. В перспективе — прекращение
всякой гонки вооружений. Выше мною описан характер
наиболее вероятной космической ситуации, в которой, скорее
всего, находится земная цивилизация. Эта ситуация делает
уже и вовсе абсурдной обстановку, в которой могла бы ныне
469

вызреть какая бы то ни было всемирная катастрофа, а в осо­
бенности самоуничтожение человечества, что, как утвержда­
ют компетентные люди, в наше время влечет за собой и
уничтожение Земли как космического тела. Великий поэт
сказал: «Нет правды на земле. Но правды нет — и выше».
Он усомнился в справедливости Бога. В справедливости
его сомневались и сомневаются многие. Многие же вообще
отрицают его существование в качестве сверхъестественной
силы. Но все же есть реальности духа и в прямом смысле
выше нас. Видимо, настала пора вспомнить о всемогуществе
естественных сил Космоса. Это и есть — наши «братья по
разуму». Они — единственная сила, реально стоящая имен­
но над нами и способная, при необходимости, принять
участие в нашей судьбе. Космическая логика, думаю, дает
нам возможность определить варианты такого участия.
Раньше всего это может случиться, если земляне все-таки
не избегут попытки самоуничтожения. Поскольку такое
их действие (ядерная катастрофа) означало бы вовсе не
способ разрешения общечеловеческих проблем, а выход за
их сферу и уничтожение определенного звена в планетной
системе звезд, то недопущение этого, в свою очередь, было
бы сохранением закономерного движения этой системы,
а не тем, что можно было бы определить как вмешательство
во внутреннюю специфику развития земной цивилизации.
Не менее же важно и то, что таким спасательным действием
своим «братья по разуму» предотвратили бы также и гибель
своих меньших «братьев», которые, естественно, являются
и необходимым звеном космической преемственности.
Было бы полнейшей непоследовательностью, а стало
быть, и нарушением законов диалектического мышления,
если бы мы, материалисты, освободили бы себя от дум: по­
скольку существует множественность миров, то, стало быть,
существуют и высшие уровни развития космического
разума. Если же это так (вне всякого сомнения!), то, значит,
на этих уровнях существует и высшая же согласованность.
А если и это так, то Мировой разум действительно сущест­
вует. Но не как «из ничего» возникший и «из ничего» сотво­
ривший Мироздание, а как именно результат развития бес­
конечной Материи, определенные части которой в каждом
конкретном развитии космического разума почему-то ока­
зываются в адекватных для этого условиях.
Значит, все-таки не Вселенная «подстраивается» под
человека (и якобы в этом состоит «антропный принцип»),
а напротив, человек, гуманоид является конечным резуль­
470

татом развития Вселенной (таково марксистское толкование
«антропного принципа»). Выходит, и в этом вопросе идеа­
лизм тоже ставит все с ног на голову...
Выходит, что для кедровского «взаимовыворачивания»
во Вселенной вообще места нет.
Удивительную книгу написал К. Кедров — во многом,
по сути своей, сугубо философскую. Соответственно ее сути
я на нее и ответил. Видно, в самом деле пришла пора для
выражения главных философских идей времени через част­
ные отрасли научного знания.
Впрочем, диалог наш вряд ли на этом и кончился.

ПОСТПОСТСКРИПТУМ

Итак, второе дополнение к работе «Взаимовыворачивание или круговорот?». Решил завершить им свой спор
с К. Кедровым (и Вл. Гусевым). Оно носит полностью
философский характер. В предисловии Вл. Гусева брошен
упрек мне в недостатке доказательств как раз философской
концепции человека как самоцели. Упрекнул он меня и в том,
будто отождествляю гипотезу с аксиомой. За этим угады­
вается: приведенные в моих полемических заметках фило­
софские аргументы, видимо, не сработали. Возможно,
моим оппонентам даже и претит то, что через знакомые
термины пытаюсь решить проблему проблем, но, думается,
дело все же не в словах.
Наша и зарубежная космология нередко обходят сторо­
ной важнейшее (и, думается, самое убедительное) обосно­
вание существования внеземного разума — материалисти­
ческое. И почти одинаково (за исключением единиц) не
знают марксистское.
Мне дважды пришлось на публике полемизировать
с группой советских участников Таллинского (1981) сим­
позиума по внеземным цивилизациям. Это было в конце
1981 года в Центральном Доме литераторов и в начале
1982 года в Центральном Доме актера. Кроме того, многие
годы участвую в работе Московской секции по изучению
аномальных явлений в атмосфере, которой руководит без­
винно ошельмованный в печати ученый В. Г. Ажажа.
Секция входит в систему групп, работающих под эгидой
ранее упоминавшейся комиссии по изучению тех же явлений,
возглавляемой членом-корреспондентом
АН СССР
В. С. Троицким. Выступал я по названным вопросам и на
471

семинаре, возглавляемом Ф. Ю. Зигелем при редакции жур­
нала «Техника — молодежи». В ходе всех этих моих споров
выявилось стремление некоторых наших естествоиспытате­
лей, в сущности, к отрицанию философских концепций не­
избежности присутствия внеземного разума на Земле.
Дело не в том, чтобы обострить разговор об этом, а чтобы
называть вещи правильно. Сами по себе устремления пред­
ставить философию беспомощной — это и есть позитивизм.
У К. Кедрова оригинальная метода: он не просто снимает
вопрос о материалистическом объяснении, но у него и естест­
вознание идет лишь на подтверждение «первооткрыватель­
ской» роли мифов. Он затрагивает вторичную роль науки,
а не принципиально различные уровни познания одного
и того же объекта в естествознании и в мифологии.
Среди специалистов в различных отраслях знания стало
общим местом утверждение: философия — не наука. Из это­
го исходят и некоторые философы. Философы без филосо­
фии... Верно, не всякая философия — наука. Но разве нет
действительно научной философии? Лишь по неведению
можно отрицать, что диалектико-материалистическая фило­
софия — верхняя ступень научного знания. Если не так, о
какой научности в космологии можно было бы вести речь?
Философам ныне не обязательно самим заниматься
экспериментированием. Достигнутое конкретными дисцип­
линами научное знание — это и есть воздух и материал для
подлинной философии. Кроме того, философия как таковая
имеет в своем оснащении, несомненно, самое главное пре­
имущество — умозрение. Советская философия ослабила
себя тем, что превратила термин «умозрение» в ругатель­
ство. Способность к умозрению, тем не менее, делает кон­
кретные факты и результаты экспериментирования частью
структуры научных обобщений.
По этой причине и нет и не может быть никакой конкрет­
ной науки без философии. Философские обобщения делают
любую науку наукой. Обобщение — это собственно фило­
софская часть всякой науки. Эксперимент же не цель, а
средство науки. Придет когда-нибудь время, и всякий экспе­
римент будет закладываться в программу машин. Мозг же
ученого и тогда будет осмысливать и обобщать результаты
(но уже компьютерной и роботной деятельности).
На фоне этого не странно ли звучат утверждения, будто
вообще не имеется никаких доказательств того, что инопла­
нетный разум когда-либо посещал Землю или и ныне на
ней присутствует?
472

Хотелось бы предложить читателям сгусток именно фи­
лософского обоснования этого последнего.
Может ли действительно быть так, что инопланетный
разум никогда ранее не присутствовал и ныне его нет на
Земле?
Есть ли основания для утверждения, что существует
«взаимовыворачивание» Человека и Космоса как некоего
единого целого, а в это же время якобы на Земле не при­
сутствует разум, возникший в других звездных системах
и галактиках значительно раньше земного?
На чем, собственно, основаны утверждения, будто
многомиллионные свидетельства нынешних очевидцев
НЛО полностью есть вымыслы, галлюцинации и т. п.?
Бесконечность Мироздания может быть доказана логи­
чески, а не экспериментально.
Обратимся к умопостигаемым, потому не требующим
доказательств истинам. Для материалистов это действитель­
но аксиомы.
Аксиома I. Космос — бесконечен. Подтверждается дан­
ный вывод не практикой. Любая практика конечна. Дока­
зывается он именно логикой: всякое конечное — не только
часть более крупного конечного, но и часть бесконечного.
Все, что фиксируется опытом,— не более как нуль по срав­
нению с Космической Бесконечностью. Любое частичное —
нуль. Любой нуль — относителен. Бесконечность — абсо­
лютна. По крайней мере, бесконечность пространства и вре­
мени. Очевидные границы всего сущего доказывают именно
безграничность Мироздания.
Аксиома II. Поскольку Космос бесконечен, а состоит он
из конечных величин (по сравнению с ним бесконечно ма­
лых), то материальный (и духовный) состав его не может
не представлять собой ничего иного, кроме повторений того,
что где-либо и когда-либо уже существовало или существу­
ет. Но также и того, что где-то или когда-то будет существо­
вать. В мире все уже бывало, все есть и все будет...
Именно в этом смысл энгельсовского понятия круговоро­
та. Оно и ведет к выводу о том, что всякое реально сущест­
вующее сочетание материального и духовного, представляю­
щее собой какую бы то ни было реальность,— все это повторимо в Космической Бесконечности. Причем повторимо бес­
конечное множество раз. Речь тут о всех вообще степенях
повторяемости, вплоть до полной, буквальной, т. е. тоже
абсолютной. Без допущения этого о бесконечности как
реальном явлении вести речь бессмысленно.
473

Сам по себе этот вывод может быть понят и принят,
если его соотнести не только с умозрением, но и с эмпири­
ей. Космос бесконечен во времени и пространстве. Но он
конечен в количестве материальных и духовных форм его
проявления. Таким образом, бесконечное пространство и
бесконечное время наполнены — иначе быть и не может —
конечным многообразием. Да, многообразие конечно. Ци­
вилизациям более старым, чем земная, а в первую очередь —
самым старым из них, имеющим, возможно, и многомил­
лиардный возраст,— это конечное число, скорее всего, из­
вестно... Если не так, то в чем же последняя цель позна­
ния?
В том и заключается качественная и количественная
определенность нашей разлетающейся и «пульсирующей»
Вселенной, ее известная «закрытость» как особой системы,
что в ней Природой заложена (подобно тому как в генах
наследственность) определенная программа, реализующаяся
как раз в ударе вселенского «пульса». «Удар» этот длится
миллиарды лет и означает, что за такой цикл определенная
космическая масса материи совершает свой полный оборот.
В процессе его она полностью исчерпывает свои возмож­
ности поступательного развития, включая исчерпание
творческих возможностей возникающего во множестве ре­
гионов Вселенной естественного разума.
Аксиома III. Если предположить, что наша Вселен­
ная — одно из «зернышек» в бескрайнем Космосе, то все,
что происходит в ней — даже и в каждый конкретный,
«абсолютный» момент (ибо абсолютное время при таком
допущении существует),— все это бесчисленно повторяется
где-то в других «зернышках», вплоть как бы буквально
до зеркального повторения. Повторяется подобно тому,
как это происходило бы в гигантской комнате зеркал...
Стало быть, все имеет пределы как раз в своей конкретике.
И все бесконечно — в этих бескрайних повторениях’. Каж­
дый из нас, в том числе во всякий данный момент абсолют­
ного Космического Времени, естественно, повторяется в
этой бескрайности бессчетное число раз. Этим доказыва­
ется: космическое многообразие применительно к регионам
можно «сосчитать», но Время и Пространство — абсолютно
бесконечны.
Опять и опять — круговорот (а не «взаимовыворачивание»).
Аксиома IV. Уникальность и повторяемость — соотно­
симы. Поэтому должна существовать как бы единица повто­
474

ряемости. Ею и является уникальность. Это — не парадокс.
Тут своя конкретика. Скажем, на Земле — все до конца не­
повторимо, уникально. Не уникальны, однако, элементарные
частицы. В бескрайности же Космоса и все сложности —
через их повторяемость (только через нее) — становят­
ся — в определенном смысле — тоже элементарными. По­
вторяемость порождает и означает собой элементарность.
Но для нас, как субъекта познания, повторяемость —
результат познания. Уникальность же — пока она не повто­
ряется — реальная тайна. Вот где перед нами вновь, в ином
свете, возникает положение Гегеля о «дурной бесконеч­
ности», истолкованной Энгельсом в качестве прогресса
в самом этом нашем познании (ив реальном развитии).
Познание — это «отщипывание» от «дурной бесконеч­
ности»... Снята тайна, снята и уникальность...
Понятие уникальности, коим пользовался И. С. Шклов­
ский, не является философским. Ибо означает собой такую
«неповторимость», которой ни на каком Космическом свете
не существует. В Космической Бесконечности все повторимо (в космически бесконечном же смысле). Но мы не знаем
(наверное, никогда и не узнаем), где граница абсолютной
повторяемости. Возможно, это знание когда-то и станет до­
стижимым. Да и есть ли абсолютная повторяемость в пре­
делах нашей «разлетающейся» Вселенной, всего лишь «зер­
нышке» Космоса? Однако: относительная повторяемость
существует всюду. В противном случае всюду был бы хаос.
Законы — вестники Бесконечности. И — ее наполнение.
Аксиома V. При относительной повторяемости в Приро­
де господствует тоже закон, т. е. сама эта повторяемость.
Повторяющихся ситуаций внутри нашей Вселенной — в
полнейшем смысле бессчетное количество. Возможно, в ней
и нет полных повторений на сколько-нибудь сложном уров­
не (из-за «малости» этого региона), но относительные
повторения (на уровне, так сказать, принципа самого
устройства), несомненно, имеются и здесь. Всякая уникаль­
ность и здесь относительна. Из-за той же «малости» регио­
на может и не быть, к примеру, полностью одинаковых
цивилизаций (для этого необходима истинная бескрай­
ность). Но уже то, что кроме нас тоже существуют цивили­
зации, говорит о повторяемости даже и разума. Конечно,
эти цивилизации — различного возраста. Одни сейчас лишь
возникают, другие уже достигли зрелости, третьи, возмож­
но, и состарились. Но отрицать при этом закон неизбеж­
ности существования жизни во Вселенной, как это было
475

с И. С. Шкловским,— равносильно отрицанию объекта
изучения в космологии.
Поскольку закон неизбежности жизни во Вселенной
существует, стало быть, цивилизаций в нашей Вселенной
не может не быть множество. Среди них бессчетное число
их старше земной, и намного. Мы — цивилизация пока на
младенческом уровне. Отсюда вывод, что более старые ци­
вилизации Вселенной, давно уже вышедшие в открытый
Космос, не только отлично знают о существовании всех
других (в том числе младенческих) цивилизаций, но и
непосредственно ведут наблюдение за их развитием. Чело­
вечество ведет такое же наблюдение за современными нам
первобытными обществами в любых концах Океании.
Почему же надо открещиваться от мысли, что среди
НЛО могут оказаться также и пилотируемые аппараты,
посланные внеземными обществами?
Логичнее поэтому поставить проблему так: внеземные
высокоразвитые цивилизации Вселенной не только присут­
ствовали когда-то на Земле и не только посещали ее уже
во времена, когда на ней еще и не было жизни, а они непре­
менно и всегда, в каждый данный момент имеют своих
представителей в нашем околоземном и земном пространст­
ве. Для понимания этого, повторяю, нам не обязательно
располагать эмпирическими доказательствами. Для обосно­
вания реальности таких посещений достаточно быть мате­
риалистом-диалектиком, чтобы делать выводы из факта, что
Космос — бесконечен.
Главный пункт в этом ходе мысли — Бесконечность.
Уже, стало быть, и на «горизонтальном» срезе Вселен­
ной видим: слишком просто (и потому неприемлемо для
науки) толковать ее духовное начало как «взаимовыворачивание». Не «взаимовыворачивание», а взаимодействие —
только этим могут быть характерны отношения между ино­
планетными цивилизациями. Не на всех этапах развития
того или иного разума в Космосе возможно такое общение.
Возможен в образе Вселенной и «вертикальный» срез:
это — формы движения материи. Они обусловливают собой
появление мыслящего духа. В свою очередь он порождает
специфические закономерности собственного его развития.
Логикой их взаимосвязи и именно поступательности
движения формы движения обусловливают не какое бы то
ни было дробление конечной цели развития всего сущего
на несколько целей, а делают неизбежным постепенное
возникновение именно одной цели. Она же — самоцель
476

в нескончаемом круговороте Мироздания. Последнее имеет
«заданное» количество вещества в своем составе и потому
такие, а не иные формы их движения.
Дж. Бруно отстаивал идею множественности миров,
между прочим, не столько в количественном смысле, сколь­
ко в том, что эти миры не могут быть, как он полагал, исклю­
чительно гуманоидными. Многие ученые и ныне придержи­
ваются этой точки зрения. Между тем Бесконечность Кос­
мическая, не означая беспредельного разнообразия ве­
щества, еще менее означает неограниченность в разно­
образии именно форм движения. Ранее мною уже затра­
гивались идеи Ф. Энгельса на сей счет. Их придется
конкретизировать.
В Космосе развивается не просто разумная жизнь, а
существует разум именно гуманоидный. Разумные существа
всюду имеют форму человека. Собственно, в этом-то и за­
ключается главное проявление «антропного принципа».
Разум — высшая точка всего развития. На этом уровне
материи не может быть какой-либо «соревновательности».
Природа — не демократия. Соревновательность возможна,
даже необходима внутри «мирового разума» как такового.
Но не в виде некоей конкуренции между принципиально
разными типами разума. Такой множественности не может
существовать. Природа достигает своей цели одним-единственным вариантом. В этом, между прочим, тоже суть и
самоцели: это — только человек (вообще гуманоид).
В подобных утверждениях — никакого произвола. Ло­
гика. Необходимы дополнительные к предыдущим исход­
ные позиции.
Аксиома VI. Материя с самого начала сингулярности
и в процессе последующего «разлетания» Вселенной, в тече­
ние десятков миллиардов лет, развивается поступательно,
по линии усложнения. Это обусловлено движением материи
к своему самосознанию, к появлению духа. Развитие про­
ходит путь от неделимой элементарности частиц до универ­
сального, но естественно развившегося разума. Дух — осо­
знавшая себя материя. Природа идет всегда наиболее
«простым» путем, но — к усложнению, а оно достигает пре­
дела в духовности.
Аксиома VII. Усложнение изначально присущей приро­
де целесообразности в конце концов неизбежно приводит
к самоцельности, самодостаточности завершающей ее струк­
туры. Самоцелью и оказывается именно естественно разви­
вшийся разум. Он и предстает последней стадией усложне477

ния в структуре материи, в ее атрибутах, формах ее функ­
ционирования. Это — и мыслящий (отражающий), а одно­
временно и творящий (комбинирующий элементы материи
и духа), действительно особый слой Мироздания. Это —
ноосфера, но не «центр Омега», не совокупность бесчислен­
ных душ умерших. Дальше порождения разума развития
материи бессмысленно, даже абсурдно.
Ранее мы касались также и безнравственности идей о
возможности передачи в будущем «эстафеты» естественного
разума «искусственному человеку».
В целом Космический мыслящий слой, разум, является
самосознанием Мироздания, а универсальный индивид —
самосознанием самого этого слоя (рода «человек»).
Аксиома VIII. Самоцелью развития Природы является
индивид, через него и род людей в целом. Из индивидов
составляется совокупный разум всякой цивилизации. Инди­
вид — выразитель сущности рода. Не некая единица его
измерения, а его именно вершина. В этом смысле — инди­
вид типичен. Именно через эту его индивидуальную, кон­
кретную особенность как единичного существа и рассматри­
ваем мы возможности разума в целом. Человек — и «тело»
самой природы, и вместе с тем социальный феномен. Вклю­
чая в себя возможности рода, индивид — пик развития
материи.
Человек — вселенское существо. Природная и социаль­
ная эволюция сделала его, в сущности, способом существо­
вания цивилизаций. В таком его виде и в такой его сущ­
ности он только и способен быть высшей точкой совершен­
ства Природы. В нем нет недостающего и лишнего.
Утверждал некогда И. Кант: только и только человек может
быть идеалом. Остальное в Мироздании укладывается в
пределы нормы рода и вида.
Идеалов поэтому не может быть два. Идеал — один.
Человек. Способность его творить «по мере любого рода
и вида» (Маркс). В противном случае он не создал бы ци­
вилизации, не стал бы действительно самодостаточным.
Чего у него нет в органике, восполняется культурой. Орудия
труда — продолжение его рук. Точно так и созданная им
техника (в том числе будущая) — продолжение его ин­
теллекта.
Отсюда и вывод: при общности законов развития ма­
терии разум может возникнуть, при благоприятных для
него обстоятельствах, лишь в форме человека. Только это
существо — совершенство, способное создать цивилизацию.
478

Только такая его форма — универсальна. Множествен­
ность других форм жизни на низших ступенях для того
и существует, чтобы создать именно этот результат при­
родного творения.
Если где-то во Вселенной разумные существа могли бы
возникнуть и не на углеродной (как земляне) основе, а,
скажем, на фторовой, кремниевой или еще какой, это не
может повлиять на характер совершенства индивида: в лю­
бых обстоятельствах он будет гуманоидом.
Разум во Вселенной не может возникать на всех струк­
турных уровнях развития материи. По принципу «матре­
шек». Или по принципу монад Лейбница. Или по анало­
гичному принципу академика М. А. Маркова. Не может
он возникать и по принципу «параллельных» миров. Кроме
как только в теоретических вариантах.
...Лежит человек на теплой летней траве, глазами в небо.
За каждым скоплением звезд, которое он различает,—
легенда. Созвездие Девы, созвездие Пса, Большая и Малая
Медведицы, Млечный Путь... Действительно, люди опро­
кидывают свою образность и заботу в Космос... А то и,
подобно Аввакуму, начинают самих себя ощущать всей этой
Бесконечностью... На уровне подобного ощущения К. Кед­
ров и зафиксировал «взаимовыворачивание». Есть же куда
более органичное ныне ощущение связи Человека с Кос­
мосом. Не мнимое бессмертие он может представить себе,
а единственно возможное: все в этой Бескрайности в самом
деле повторяется — повторяюсь и я бессчетное число
раз в буквально таком же виде, составе, самочувствии...
И в данную минуту, и всегда в прошлом, и всегда в буду­
щем, когда меня вот этого, лежащего на траве, не было и
не будет на свете... Все течет, все меняется, а Материя
вечна. В ней вечный же и круговорот. Было прахом, будет
прахом. Было жизнью, будет жизнью...
26 октября 1988 года

Г. К.

СОДЕРЖАНИЕ
Вл. Гусев. Трудный путь к истине...................................
3
Говорящие звезды .................................................................
9
Звездная книга ...........................................................
10
«Чаша космических обособленностей» ....
21
Небесный сад А. Блока.........................................
48
Литературный гороскоп.........................................
63
Поединок со смертью...........................................................
81
«А под маской было звездно...»..............................
82
Храм или мастерская?...............................................
97
Кто ты, Огнелицый?...................................................... 109
Хрустальный глобус.................................................................. 119
«Вожжи богородицы».......................................................121
«Многоочитая сфера» Андрея Белого . . . .
131
Антропная инверсия или Альтернативный космос
136
Вселенная Велимира Хлебникова........................................... 163
Винтовая лестница........................................................................203
Пушкин и Лобачевский...................................................... 204
Зона Сталкера........................................................................213
Внутри девяти слоев ...............................................
220
Рождение метаметафоры............................................................ 233
Метакод и литература..................................................................267
Обретение космоса .....................................................
268
Игра звезд............................................................................. 286
Золотой меч........................................................................296
Расстояние между звездами заполняют люди .
315
Г. Куницын. Взаимовыворачивание или круговорот?
(Полемические заметки)................................................ 333

Константин Александрович Кедров

ПОЭТИЧЕСКИЙ КОСМОС
Редактор Л. Б. ВОРОНИН. Художественный редактор Ф. С. МЕРКУРОВ
Технический редактор Н. В. СИДОРОВА. Корректор Н. А. КУЗЬМИЧЕВА

ИБ № 6576
Сдано в набор 29.02.88. Подписано к печати 25.01.89. А 04124. Формат 84Х108'/з2. Бумага
офс. № 1. Академическая гарнитура. Офсетная печать. Усл. печ. л. 25,20. Уч.-изд. л. 26,74.
Тираж 20 000 экз. Заказ № 152. Цена 1 р. 50 к. Ордена Дружбы народов издательство «Совет­
ский писатель», 121069, Москва, ул. Воровского, 11. Тульская типография Союзполиграфпрома
при Государственном комитете СССР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли,
300600, Тула, проспект Ленина, 109

.УМ

ХЛЕБНИКОВ

юн

БЕЛЫЙ
НИЗАМИ

ДОСТОЕВСКИЙ