/
Автор: Лаптева Л.П.
Теги: история средних веков монография историография революционное движение гуситские войны
Год: 1978
Текст
Л.П. ЛАПТЕ BA
IVyccT^r
ucmopxio-
гуситского
дбиДевуя
UCTOOpLIO-
графф*
f gyciiTncT<080
(40-е годы XIX в. — 1917 г.)
ИЗДАТЕЛЬСТВО
МОСКОВСКОГО УНИВЕРСИТЕТА
1978
Печатается по постановлению
Редакционно-издательского совета
Московского университета
Рецензенты:
доктор исторических наук П. А. Зайончковский,
доктор исторических наук В. Г. Карасев
Л. П. Лаптева.
Русская историография гуситского движения (40-е
годы XIX в.— 1917 г.). М., Изд-во Моск, ун-та,
1978.
340 с.
Монография посвящена исследованию одной из важных областей
русского славяноведения. В полемике о сущности гуситского револю-
ционного движения проявились методологические принципы предста-
вителей ряда крупных течений русской общественной мысли: славяно-
филов и западников, провиденциалистов и позитивистов, сторонников
концепции славянской взаимности, последователей протестантской и
католической точек зрения на историю средневековой Европы. С про-
никновением в Россию марксизма были сделаны первые шаги в рас-
смотрении гуситского движения с диалектико-материалистических по-
зиций.
В книге сделана попытка раскрыть корни мировоззрения и мето-
дологии отдельных авторов, исследуются творческие биографии каж-
дого из них, анализируются их высказывания по отдельным пробле-
мам истории гуситской эпохи.
10601-102
077(02)—78
ф Издательство Московского университета, 1978 г.
ВВЕДЕНИЕ
Постановка вопроса. — Предшествующая литература.—
Хронологические рамки сюжета.—
Русская историография гуситского движения
и историческая обстановка.—
Структура работы
I
Изучение развития русского дореволюционного сла-
вяноведения советской исторической наукой становится с
каждым днем все более актуальным *. Необходимость
освещения всей русской дореволюционной историогра-
фии, в том числе и трудов по истории славянских наро-
дов, с марксистско-ленинских позиций очевидна.
Общие работы по истории славяноведения в России
отличаются краткостью и носят обзорный характер1 2.
Создание подробной картины развития всего русского
славяноведения дореволюционной эпохи — дело буду-
щего. Настоящая же монография является попыткой ос-
ветить с марксистских позиций лишь ту русскую лите-
ратуру, в которой исследовалось гуситское революцион-
ное движение в Чехии XV в.
Эта литература составляет, однако, довольно значи-
тельную долю всей русской дореволюционной историо-
графии славянства. Из всех сюжетов средневековой ис-
тории Чехии именно гуситское движение привлекло наи-
большее внимание русских славистов. Исследований
даже по крупным проблемам истории зарубежных славян
(особенно южных) в русской дореволюционной историо-
1 Достаточно отметить такие факты, как создание в Институте
славяноведения и балканистики АН СССР сектора историографии,
который начал свою работу с подготовки обобщающего труда по
истории русского славяноведения, как проект издания коллективной
монографии по истории славяноведения в Московском университете.
2 См.: ПичетаВ. И. К истории славяноведения в СССР.—
«Историк-марксист», 1941, №8; его же. Академия наук и сла-
вяноведение. — «Вести. Академии наук СССР», 1945, № 5—6;
Очерки истории исторической науки в СССР, т. 1. М., 1955,
с. 325—331; т. 2, 1960, с. 495—501.
5
графин не так уж много. Лишь история Польши, значи-
тельная часть которой территориально входила в состав
Российской империи, да еще события на славянском юге
в 1877—1878 гг. привлекали большое внимание русских
ученых. В то же время, гуситскому движению посвяще-
ны многие десятки работ, основанных на различной ме-
тодологии и отражающих развитие всего русского славя-
новедения, а, следовательно, в известных пределах, и рус-
ской исторической науки в целом.
Представляется правомерным утверждение, что в
русской историографии зарубежных славян гуситология
занимает одно из самых видных мест. Оценка ее состоя-
ния и эволюции актуальна уже потому, что советскому
славяноведению предстоит еще осветить в деталях изу-
чение славян в России. Исходя из отношения тех или
иных историков к гуситскому движению, автор предла-
гаемого исследования попытался определить их методо-
логические принципы и на этом основании сделать выво-
ды об особенностях процесса изучения гуситского движе-
ния в России на отдельных этапах, о существовании те-
чений и школ русской гуситологии, чтобы тем самым
внести хотя бы самый скромный вклад в выяснение
структуры русского дореволюционного славяноведения в
целом.
II
Взгляды ученых России на историю гуситского дви-
жения до сих пор не были предметом подробного рас-
смотрения ни в русской, ни в зарубежной литературе.
В русской дореволюционной историографии встречаются
лишь краткие обзоры работ по гуситскому движению.
В зарубежной литературе сведений еще меньше. Относи-
тельно наибольший интерес к русской историографии
гуситского движения проявлялся, естественно, в Чехии.
Можно назвать трех чешских авторов, обращавших вни-
мание на русскую гуситологию. Ярослав Голл упомянул
некоторые работы Е. П. Новикова и А. Ф. Гильфердин-
га3, И. Калоусек довольно подробно оценил сочинения
П. П. Васильева и И. С. Пальмова4, К- Крофта харак-
3 Goll J. (Рец. на кн.:] Huss et la guerre des Hussites, par
E. Denis. Paris, 1878. — CMKC, 1878, roc. 52, str. 589—592.
4 Kalousek J. Ruske badani о pricinach a ucelich hnuti husit-
skfcho. — CMKC, 1882, roc. 56, str. 90—102.
6
теризовал исследования Е. П. Новикова, А. Ф. Гильфер-
динга, П. П. Васильева, И. С. Пальмова, а также поя-
вившиеся позднее работы Ю. С. Анненкова, X. П. Ящур-
жинского и Н. В. Ястребова 5.
Но чешские критики касались лишь принципиального
подхода названных русских ученых к проблемам гусит-
ского движения, не вдаваясь ни в какие детали.
В советской историографии имеются также лишь
краткие обзоры русской дореволюционной гуситологии.
Во втором томе «Очерков по истории исторической нау-
ки в СССР» упомянуты и в принципе достаточно верно
охарактеризованы работы Е. П. Новикова, В. А. Елаги-
на, А. Ф. Гильфердинга, И. С. Пальмова, П. П. Василь-
ева, однако развитие русской гуситологии в развернутом
виде не представлено, поскольку очерк посвящен истории
славяноведения в целом6.
Специально историографии гуситского движения, в
том числе и русской, посвящен небольшой раздел моно-
графии А. И. Озолина «Из истории гуситского револю-
ционного движения». Но этот раздел состоит всего из
трех страниц7. Упоминается лишь несколько русских гу-
ситологов, сочинения которых охарактеризованы в самых
общих чертах и, на наш взгляд, далеко небезошибочно.
Особенно это заметно в характеристике И. С. Пальмо-
ва, на что указано ниже.
Более подробен обзор русской историографии гусит-
ского движения, предложенный Г. И. Липатниковой в
статье «К изучению гуситского движения в русской до-
революционной историографии»8. Это — первая в нашей
литературе попытка наметить периодизацию изучения
гуситского движения в России, увязать развитие гу-
ситологии с политическими событиями, отдельными со-
чинениями зарубежных историков, элементами филосо-
фии Гегеля. Однако Г. И. Липатникова не смогла осве-
тить тему достаточно полно. Обзор заканчивается 1882
годом. Между тем, как раз период с 90-х годов XIX в.
5 Krofta К. Novejsi badani о ttusovi a hnuti husitskem. —
СО II, гос. 21, 1915, str. 40—78, 121 — 160, 347—379.
6 См.: Никитин С. А. Славяноведение. — В кн.: Очерки ис-
тории исторической пауки в СССР, т. 2. М., 1960, с. 499—501.
7 См.: О з о л и н А. И. Из истории гуситского революционного
движения. Саратов, 1962, с. 20—22.
8 Вопросы истории славян, вып. 1. Воронеж, 1963, с. 69—92.,
7
до 1917 г. — время появления наиболее прогрессивных в
методологическом отношении характеристик гуситского
движения; в это же время наблюдаются рецидивы сла-
вянофильского подхода к гуситской эпохе, что имеет
серьезное значение для уяснения связи гуситологических
исследований с политической обстановкой в России.
Кроме того, в обзоре упущены из виду работы
П. А. Ровинского и некоторые другие сочинения предста-
вителей критического направления в 60-е годы XIX в.
Г. И. Липатникова полагает, видимо, что славянофиль-
ская концепция вплоть до 70-х годов XIX в. не встреча-
ла никаких возражений в русской литературе. В целом
освещение русской гуситологии из-за краткости статьи
несколько фрагментарно. Вероятно, малый объем не по-
зволил ее автору и привлечь архивные материалы.
В 1973 г. в печати появился еще один обзор русской
дореволюционной литературы о гуситском движении9
приблизительно такого же объема, как работа Г. И. Ли-
патниковой. Автор этого обзора, Ю. Ф. Иванов, задался
целью в небольшой журнальной статье осветить всю
русскую историографию гуситского движения вплоть до
1917 г., что представляется задачей невыполнимой.
Ю. Ф. Иванову не удалось раскрыть условия формирова-
ния взглядов отдельных историков на гуситское движе-
ние и тем более их мировоззрение в целом. Он не вводит
в научный оборот никаких архивных материалов, в обзо-
ре нет ясной характеристики отдельных направлений
или школ в изучении гуситского движения, многие важ-
ные сочинения даже не упомянуты, ни слова не сказано
о первых попытках освещения гуситского движения с
марксистских позиций. Оценки ряда историков представ-
ляются несколько поверхностными, а иногда и противо-
речивыми. Например, о Т. Н. Грановском сначала гово-
рится как об ученом, не разделявшем славянофильского
взгляда на гуситское движение (с. 52), а затем подчер-
кивается, что он «пытался учесть» славянофильскую точ-
ку зрения, «сделал упор» на трактовку гуситского дви-
жения как религиозного, как на спор между католициз-
мом и направлением, близким к восточному православию
(с. 54). Из последнего утверждения можно понять, что
9 См.: Иванов Ю. Ф. Гуситское движение в русской исто-
риографии. — «Вопросы истории», 1973, № 9, с. 52—63.
8
Т. Н. Грановский скорее стоял как раз на славянофиль-
ских позициях, поскольку именно славянофилы видели
в гуситском движении конфликт между католицизмом и
православием. Возможно, конечно, что взгляды Т.Н. Гра-
новского на гуситское движение были противоречивы, но
в статье на это не указано, поэтому остается отнести
противоречие только на счет Ю. Ф. Иванова. Нельзя со-
гласиться также с трактовкой творчества отдельных ис-
ториков, которую предлагает этот автор.
Таким образом, даже относительно наиболее полные
обзоры русской дореволюционной литературы о гусит-
ском движении не дают действительной картины разви-
тия этой области славистики. Некоторые сведения ©рус-
ской дореволюционной гуситологии имеются в сочинени-
ях, посвященных другим вопросам 10, но это, разумеется,
не заполняет пробела.
III
В монографии анализируются около 90 работ по чеш-
ской истории периода от конца XIV в. (время назрева-
ния гуситского движения) до 1434 г. (окончание рево-
люционного периода). Последующая эпоха составляет
самостоятельную проблематику, и поэтому сочинения о
ней не включены в наше исследование. Время после
1434 г. — принципиально новый период истории Чехии,
период дальнейшего укрепления феодализма, резко от-
личающийся от предшествующей эпохи11.
Таким образом, в монографии рассмотрены взгляды
русских историков на предпосылки гуситского движе-
ния, первых носителей реформационной идеологии в Че-
хии, Яна Гуса, его соратников, партии чашников и та-
боритов, место и значение гуситского движения в исто-
рии Европы.
Хронологические рамки литературы, явившейся объ-
ектом исследования, определяются процессом ее разви-
10 Кроме уже упомянутых работ см., например: Митр.я-
е в А. И. Советская историография гуситского движения. Автореф.
капд. дис. Харьков, 1971.
11 Русская литература о периоде правления Иржи из Подебрад
(1452—1471) разобрана в нашей статье «Эпоха Иржи из Подебрад
в русской дореволюционной историографии» в кн.: Cultus Pads.
Prague, 1966, рр. 179—196.
9
тия. 40-е годы XIX в. — время появления первых упо-
минаний гуситского движения, о котором ранее в России
просто не писали. 1917 год — начало новой эпохи ис-
тории, а вместе с тем и решающая веха в историогра-
фии — стал естественной конечной границей исследуемо-
го периода.
В числе прочих в монографии проанализированы и
труды некоторых известных ученых, принадлежащих не
только русской науке, но работавших долгие годы в
России и издававших свои сочинения на русском языке.
За пределами исследования осталась русская художест-
венная и вся переводная литература.
Развитие русской историографии по отдельным кон-
кретным вопросам гуситского движения уже анализиро-
валось нами в ряде статей12. Настоящая монография ха-
рактеризует русскую дореволюционную гуситологию не
только в целом, но и по направлениям, школам, авто-
рам. В книге рассматриваются как наиболее значитель-
ные труды по гуситскому движению, так и публицисти-
ка. В этом смысле работа несколько выходит за рамки
чисто историографического исследования, отражая взгля-
ды на гуситское движение не только специалистов, но
и представителей различных кругов русского общества.
12 См.: Лаптева Л. П. Иероним Пражский в русской исто-
риографии XIX — начала XX в. — «Вестн. Моск, ун-та. История»,
1970, №6; ее же. Табориты, их социальный состав и идеология
в освещении русской литературы XIX — начала XX в. — «Совет-
ское славяноведение», 1971, № 4; ее же. Ян Гус и немецкая
реформация в освещении русской литературы XIX — начала
XX в. — В кн.: Исследования по славяногерманским отношениям.
М., 1971; ее же. Прогрессивное направление русской дореволю-
ционной историографии гуситского движения. — В кн.: История
и историки. Историографический ежегодник 1972. М., 1973; е a d е т.
Husitstvl ve starsi ruske a sovetske historicke literature. — «Slovan-
sky Prehled», 1963, d. 49, c. 5; e a d e m. Pokrokovy proud v ruske
pfedrevolucni husitologii. — «Slovansky Prehled», 1969, d. 55, c. 5;
eadem. Socialne politicky faktor husitskeho hnuti v ruske historio-
grafii XIX. a zacatku XX. stoletf. — «Ceskoslovensky Casopis histo-
ricky», 1971, c. 2; eadem. Hus a Viklef. Osvetleni jejich vzajemneho
vztahu v ruske historiografii XIX. a zacatku XX. stoletf. — «Jihocesky
sbornik historicky», roc. XL, 1971, c. 3; eadem. Jan Hus v ruske
historiografii v 19. a na pocatku 20. stoletf. — «Slovanske historicke
studie», d. IX, 1972; eadem. Narodnostni aspekty husitskeho hnuti
v ruske historiografii 19. а рос. 20. stol. — «Ceskoslovensko-sovetske
vztahy», II. Praha, 1973; eadem. Ruska Ivteratura 19.^a pocatku 20.
stoleti о Janu Zizkovi a husitskych valkach. — «Jihicesky Sbornik
historicky», 1974/XLIII, zvl. cislo.
10
Значительную часть содержания монографии состав-
ляют творческие биографии русских ученых, занимав-
шихся историей гуситского движения, причем предпри-
нята попытка выявить их взгляды не только на гуситское
движение, но в связи с ним и на общественно-политиче-
ские и общенаучные проблемы XIX — начала XX в.
Биографические данные, сведения о трудах и частич-
но о мировоззрении ряда русских авторов черпались как
из опубликованных, так и из неопубликованных источ-
ников. Однако опубликованные данные, как правило,
можно было найти лишь о крупных ученых, игравших
значительную роль в общественной, культурной, полити-
ческой жизни России. Так, в литературе имеется доволь-
но много сведений о А. Ф. Гильфердинге, В. И. Ламан-
ском, В. И. Герье, Н. И. Карееве, А. Н. Пыпине. Но ряд
ученых и публицистов не привлек к себе заметного вни-
мания современников и потомков. Об одних есть лишь
упоминания, подчас страдающие неточностями, а о дру-
гих нет вообще никаких сведений. Для создания доста-
точно ясного представления о жизни, мировоззрении,
научных интересах многих русских гуситологов оказа-
лись необходимыми архивные разыскания. В моногра-
фию включены данные, извлеченные из личных архивов
отдельных ученых: их корреспонденций, неопубликован-
ных мемуаров, официальных личных дел; кроме того, из
документов научных обществ, учебных заведений, раз-
личных канцелярий и т. п. Исследования проводились
не только в советских, но и в зарубежных (чехословац-
ких) архивах. Всего использована документация из 22
архивохранилищ. Это позволило получить представле-
ние о жизни и деятельности таких авторов, как В. А. Ела-
гин, Н. П. Аксаков, А. С. Клеванов, А. С. Лебедев,
В. А. Смирнов, А. Вертеловский, А. В. Васильев,
П. П. Васильев, В. Н. Кораблев, X. П. Ящуржинский,
В. М. Михайловский, Н. В. Ястребов, Н. И. Серебрян-
ский, А. Н. Норцов, В. Н. Перцев. Были уточнены и в
разной мере дополнены сведения о С. Н. Палаузове,
Е. П. Новикове, В. К. Надлере, П. А. Ровинском,
А. Л. Дювернуа, И. И. Первольфе, И. И. Квачале,
Ю. С. Анненкове, М. К. Любавском, В. И. Герье и не-
которых других.
Что касается тех авторов, о которых в литературе
имеются подробные сведения (А. Ф. Гильфердинг,
11
В. И. Григорович, В. А. Бильбасов, А. М. Иванцов-Пла-
тонов, В. И. Ламанский, А. С. Будилович, А. Н. Пыпин,
К. К. Арсеньев, А. А. Спасский, П. А. Лавров, С. А. Вен-
геров, А. В. Мезиер, Н. И. Кареев), то эти данные про-
верялись по материалам архивов 13.
В литературе не всегда существуют библиографичес-
кие списки трудов того или иного гуситолога и отзывов
на эти труды. Чтобы выявить эти сочинения, были об-
следованы некоторые периодические издания за многие
годы и даже десятилетия. В их числе «Исторический
вестник», «Известия Санкт-Петербургского славянского
благотворительного общества» (позднее — «Славянские
известия»), «Славянское обозрение», «Современник»,
«Отечественные записки», «Вестник Европы», «Научное
обозрение», «Русское богатство», «Славянский век»,
«Славянский мир», «Благовест», «Церковный вестник»,
«Православное обозрение» и многие другие. Такое изу-
чение позволило выявить новую литературу о М.М. Фи-
липпове, Н. И. Серебрянском, А. В. Мезиер, Е. П. Но-
викове и др.
Анализ творческих биографий русских гуситологов
позволил определить, к какому направлению можно от-
нести каждого из них. Главный критерий классифика-
ции — мировоззрение отдельных славистов, т. е. фило-
софские и религиозные взгляды, лежащие в основе их
отношения к гуситскому движению и к историческому
процессу вообще. Чтобы понять принципы мировоззре-
ния отдельных авторов, использовались в первую оче-
редь, естественно, их сочинения о гуситском движении.
Но во многих случаях приходилось привлекать труды
тех же ученых и по другим темам. Это позволяло луч-
ше разобраться в методологической базе того или ино-
го автора, глубже оценивать его отношение к гуситско-
му движению.
Таким образом, предлагаемое исследование — ре-
зультат анализа сочинений русских гуситологов, лите-
ратуры о них и архивных материалов, представленных
личной перепиской, официальными документами о про-
хождении службы, отчетами о научных командировках,
делами полицейских учреждений и жандармерии (на-
13 С другой стороны, представляется излишним подробно опи-
сывать биографии известных ученых, если в литературе о них нет
фактических ошибок.
12
пример, об участии в студенческих волнениях, о «благо-
надежности» того или иного ученого и т. п.), материала-
ми научных и учебных учреждений, славянских обществ.
IV
Вопрос о причинах появления первых работ по гусит-
скому движению в России именно в 40-е годы XIX в. и
о дальнейшем интересе русской славистики к этому сю-
жету требует предварительного, хотя бы обзорного рас-
смотрения почти 80-летнего периода развития русской
истории.
Эпоха реакционной внешней и внутренней политики
Николая I, превратившей Россию в жандарма Европы
и задерживавшей ее социально-экономическое развитие
путами крепостного права, вызвала в среде русской ин-
теллигенции потребность высказать соображения о воз-
можностях дальнейшего развития страны. Вся предшест-
вующая история России сводила проблему ее будущего
к одному главному вопросу: следовать по пути Запада
или избрать свой собственный?
Как известно, в зависимости от ответа на этот воп-
рос русская интеллигенция разделилась на западников
и славянофилов. Для славянофилов, как сторонников
собственного, иного, чем западный, пути развития Рос-
сии, определяющее значение имел тезис об особенностях
славянского «народного духа», его коренных отличиях
от «духа» западноевропейских народов. Для доказатель-
ства этого положения использовались многие средства,
в том числе, например, гегелевская идея о наличии не-
коей присущей каждому народу и единственно приемле-
мой для него линии исторического развития. Но в поис-
ках аргументации славянофилы неизбежно должны бы-
ли обратиться (и действительно обратились) к истории.
Гуситское движение, по мнению славянофилов, — один
из важнейших исторических примеров, подтверждающих
тезис о необходимости особого пути развития славян-
ских народов. Поэтому интерес к чешской и европейской
истории в русской историографии середины XIX в. впол-
не закономерен. Именно историки-славянофилы и напи-
сали наиболее крупные по объему труды о гуситском
движении. Анализу и критике этих трудов посвящена и
самая обширная глава настоящей монографии.
13
Помимо указанных обстоятельств, к 40-м годам XIX в.
развитие русской культуры и науки в целом подошло к
такому рубежу, когда уже были завершены первые круп-
ные труды по отечественной истории (мы имеем в виду
творчество Н. М. Карамзина), и обращение к истории за-
рубежных стран и народов, в том числе и славянских,
диктовалось естественной потребностью создать в раз-
вивающейся русской историографии картину всеобщей
истории. Это и стало для ученых России дополнитель-
ным стимулом разработки истории гуситской эпохи.
Независимо от славянофилов, и еще до них, в самом
начале 40-х годов XIX в. гуситскому движению удели-
ли внимание два русских автора: В. И. Григорович и
С. Н. Палаузов. Третий ученый — П. И. Прейс стал
читать историю гуситского движения в курсе универси-
тетских лекций. В России общий интерес к истории сла-
вянства ощущался еще в 30-е годы, когда в новый уни-
верситетский устав (1835) внесли пункт об учреждении
кафедр славянской филологии в русских университетах:
Петербургском, Московском, Казанском, Харьковском.
В целях подготовки к профессуре были посланы за гра-
ницу первые русские слависты, в их числе П. И. Прейс
и В. И. Григорович. Интерес упомянутых ученых к ис-
тории славян вообще и гуситскому движению в част-
ности можно, видимо, объяснить и славянским происхож-
дением В. И. Григоровича (польским) и С. Н. Палаузо-
ва (болгарским).
Многочисленная славянофильская литература о гу-
ситском движении вызывала критику, что также способ-
ствовало обогащению русской гуситологии.
В 50—60-е годы XIX в., годы подготовки реформ и
их проведения, в России возросло внимание к судьбам
народных масс, что также способствовало развитию ин-
тереса к гуситскому движению. Реформы начала 60-х
годов, при всей их ограниченности, все же создали пред-
посылки для распространения либерально-буржуазных
воззрений, в том числе и на историю. Не случайно кри-
тика славянофильской методологии началась именно в
это время (А. Н. Пыпин, К. К. Арсеньев).
Определенную роль в развитии русской гуситологии
сыграло и такое событие, как польское восстание 1863 г.
Славянофилам, всегда относившимся к полякам как к
«нарушителям» славянской солидарности, идущим якобы
14
по ложному пути католицизма, исход восстания служил
доказательством гибельности измены «исконным заветам
славянства». Гуситское движение, как «попытка возвра-
щения» славянского народа в «родную стихию», оцени-
валось как историческая антитеза устремлениям поля-
ков, хотя в научных исследованиях об этом прямо и не
говорится. Интересно, что А. Ф. Гильфердинг, ученый
славянофильского направления, выступал как с проекта-
ми решения польского вопроса, так и с исследованиями
о гуситском движении.
В 60—80-е годы определенное влияние на развитие
русской историографии гуситского движения оказали те
же исторические условия, которые породили и народни-
ческую идеологию. Реакция, сменившая эпоху реформ,
неизбежно вызывала протест, убеждала в необходимо-
сти борьбы против произвола царского правительства.
Марксизм еще не стал достоянием революционеров, жа-
жда борьбы толкнула их на путь индивидуального терро-
ра и призыва народных масс к «мятежу». В гуситском
движении, которое привлекло внимание историков на-
роднического направления именно своим революцион-
ным характером, они усматривали выражение стремле-
ния крестьянства к свержению существующего строя пу-
тем мятежа. В вождях гуситского движения народники
в соответствии со своей идеологией видели героев, без-
заветно служивших идее социального равенства.
Развитие капитализма в России определило измене-
ния во всех надстроечных явлениях, в том числе и в ис-
торической науке. Становление и развитие позитивистской
историографии — неотъемлемого элемента буржуазной
идеологии — также сказывалось на изучении гуситского
движения.
К концу 70-х годов XIX в. славянофильский подход к
гуситскому движению был вытеснен из научных сочи-
нений. Но историческая обстановка конца XIX — нача-
ла XX в. способствовала тому, что славянофильский
взгляд на гуситское движение распространился в пуб-
лицистике.
В России конца 70-х годов внимание к зарубежному
славянству заметно возросло в связи с политическими
событиями на Балканском полуострове и подготовкой
России к войне с Турцией, а затем и самой войной.
Идеи «славянского братства» гальванизировали ужеот-
15
мершие было славянофильские представления. Отверг-
нутые наукой, они проникли в популярные брошюры и
периодику. Чрезвычайно активизировалась деятельность
славянских обществ. В начале XX в. политическая ат-
мосфера в России продолжала питать славянофильские
построения, что особенно сказалось в период первой ми-
ровой войны, точнее в 1915—1916 гг., когда отмечалось
500-летие со дня гибели Яна Гуса и Иеронима Пражско-
го. Абсолютное большинство юбилейных брошюр о Гу-
се отражают старый, славянофильский взгляд на исто-
рию Чехии начала XV в.
Отдельные работы по гуситскому движению свиде-
тельствуют о том, что еще до Октября в славяноведении
были сделаны первые попытки освещения крупнейших
исторических событий с марксистских позиций.
Таким образом, и в конце XIX — начале XX в. на-
правления изучения гуситского движения связаны с исто-
рическим развитием страны и ее умственной жизни, с
проникновением марксизма в русскую историографию.
В изучении гуситского движения сказалось и то, что
эта тема — органическая часть истории зарубежного
славянства. Некоторых западнославянских ученых гусит-
ское движение привлекало как одна из страниц истории
их родины даже после того, как они переселились на
долгие годы в Россию. Взгляд этих исследователей на
гуситскую эпоху определялся иной методологией, чем
ученых, воспитанных русской действительностью. Эта ме-
тодология — продукт особенностей исторического разви-
тия западнославянских народов, которые, страдая под
иноземным игом, мечтали о политическом освобождении
на основе объединения всех славян. В результате возник
западный вариант панславизма, идеология «славянской
взаимности», отразившаяся и в русской гуситологии, а
именно в работах о гуситском движении, написанных
историками чешского и словацкого происхождения и из-
данных в России на русском языке. Естественно, и эти
работы также являются продуктом определенных исто-
рических условий.
Итак, даже простой перечень направлений историо-
графии гуситского движения в связи с меняющейся ис-
торической обстановкой показывает, как на изучении
средневековой эпохи отражались политические, философ-
ские, историографические веяния описываемого периода.
16
РАЗДЕЛ I
Русская гуситология
от начала 40-х до
начала 70-х годов XIX в.
ГЛАВА 1
ПЕРВЫЕ УПОМИНАНИЯ О ГУСИТСКОМ
ДВИЖЕНИИ В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ
В. И. Григорович.—П. И. Прейс.—С. Н. Палаузов
В конце XVIII — начале XIX в. славяноведение как
наука находилось в самом начале своего развития. В от-
личие от всеобщей истории, имевшей уже длительную
традицию, славяноведению еще предстоял период ста-
новления.
В России изучение славянских народов также толь-
ко начиналось. Русские ученые стали посещать славян-
ские страны с 20-х годов XIX в. Тогда же появились и
первые русские сочинения по истории славян, авторы ко-
торых, однако, ни в какой мере еще не касались гусит-
ского движения. Лишь после того как русские слависты
разработали общие курсы истории и литературы сла-
вянских народов, они в лекциях стали упоминать и гу-
ситское движение. Но это произошло уже в начале 40-х
годов XIX столетия.
К родоначальникам русского славяноведения принад-
лежат, в частности, П. И. Прейс и В. И. Григорович.
Именно в их работах впервые в России упомянуто о
гуситском движении.
Эти слависты, как и С. Н. Палаузов, о котором речь
пойдет далее, еще не составляют специального направ-
ления в изучении гуситского движения в России. Их со-
чинения стали как бы прологом к дальнейшим многочис-
ленным специальным исследованиям по истории Чехии
конца XIV — начала XV в. Но не упомянуть о первых
славистах, познакомивших русскую публику и общест-
венность с гуситским движением, невозможно.
Виктор Иванович Григорович (1815—1876) окончил в
1833 г. Харьковский университет и продолжал свое об-
19
разование в Дерпте \ где, несомненно, встречался с
П. И. Прейсом. В 1838 г. В. И. Григорович был прико-
мандирован к Казанскому университету для «приготов-
ления к профессорскому званию», в 1840 г. он защитил
в соответствии с университетским уставом 1835 г. канди-
датскую диссертацию, которая была посвящена вопросам
церковно-славянского языка1 2, а в 1843 г. стал магистром
российской и славянской словесности3. Начав в 1847 г.
свою профессорскую деятельность в Казанском универ-
ситете, он в 1848 г. в связи с увольнением О. М. Бодян-
ского переводится в Московский университет, но после
годичного пребывания в Москве вновь возвращается в
Казань4, где служит вплоть до 1865 г., а затем занимает
кафедру во вновь открывшемся Новороссийском универ-
ситете (Одесса), где и трудится до ухода в отставку за
четыре месяца до смерти5.
В. И. Григорович написал не очень много сочинений,
но все они отличаются самостоятельностью концепции и
независимостью суждений. Как правило, в своих трудах
он очень строго следовал за источниками. Совершив в
40-е годы XIX в. путешествие по славянским землям,
В. И. Григорович собрал замечательную коллекцию древ-
них рукописей, чем существенно пополнил материальную
базу для изучения языка и истории южных и западных
славян. К его коллекции обращались не только русские,
но и зарубежные слависты.
К 1841 г., когда вышло в свет его «Краткое обозрение
славянских литератур», В. И. Григорович был еще со-
1 ЦГАМ, ф. 418, оп. 17, ед. хр. 408, лл. 8—13. (Формулярный
список о службе В. И. Григоровича, составленный в 1848 г.);
ЦГИАЛ, ф. 733, оп. 34, ед. хр. 9, лл. 1—2. (Сведения о служебной
деятельности В. И. Григоровича.)
2 ЦГИАЛ, ф. 733, оп. 34, ед. хр. 9, лл. 1—2. (То же.)
3 ЦГИАЛ, ф. 733, оп. 42, ед. хр. 91, лл. 27, 29—32, 33. (Доку-
ментация о защите В. И. Григоровичем магистерской диссертации.)
4 ЦГАМ, ф. 418, оп. 17, ед. хр. 408, лл. 19, 35, 36, а также
оп. 18, ед. хр. 264, лл. 1, 3, 8, 15. (Переписка о служебных пере-
мещениях В. И. Григоровича.)
5 См.: Пыпин А. Виктор Иванович Григорович [некролог].—
«Вестник Европы», 1877, №2, с. 892; Кирпичников А.
В. И. Григорович и его значение в истории русской науки. — «Ис-
торический вестник», 1892, т. 50, № 12, с. 764—775; П(етров]-
ский М. Григорович в Казани. — «Славянское обозрение», 1892,
т. 2, кн. 7—8, с. 229—268.
20
всем молодым ученым. Гуситского движения он коснул-
ся в этой работе лишь для выяснения того влияния, ко-
торое гусизм оказал на развитие славянских литератур
XV в. и последующих эпох. Задача исследования была,
таким образом, весьма ограниченной. Однако историче-
ские взгляды, обнаруживаемые В. И. Григоровичем в
этой работе, заслуживают специального упоминания.
Еще в 1840 г., когда писалось «Краткое обозрение...»,
критики отмечали стремление молодого автора рассмат-
ривать литературу славянских народов в ее совокупно-
сти с историей, «показать их взаимодействие и какое-то
сочувствие между славянскими племенами»6. Позднее
указывалось, что В. И. Григорович впервые в России
рассматривал проблемы истории славян с позиций сла-
вянской взаимности7, которые серьезно отличались от
славянофильских. Эти проблемы были порождением за-
паднославянского литературного панславизма, направ-
ленного на создание некоей культурной федерации сла-
вян и высвобождение их умственной жизни из-под ино-
земного ига.
Следует учесть, что во время своего путешествия по
славянским странам в 1844—1847 гг. В. И. Григорович
общался с П. И. Шафариком, В. Ганкой и другими за-
паднославянскими учеными, оказавшими, видимо, опре-
деленное влияние на его мировоззрение. Можно пред-
положить, что и до личного знакомства В. И. Григоро-
вича с упомянутыми учеными их сочинения, как и труды
других представителей зарубежной славистики, ему были
известны.
Поэтому вполне верным представляется утверждение,
что В. И. Григоровича следует противопоставлять мос-
ковским славянофилам, что он был чужд идеям «москов-
ского славянофильского кружка, ...полуфилософского,
полупоэтического». Но при этом нельзя согласиться с
тем, что Григорович будто бы «твердо стоял на научно-
исторической почве»8. Это невозможно для ученого, рас-
сматривающего литературу и историю славян с позиции
литературного панславизма. Вполне прав П. И. Прейс:
6 ЦГИАЛ, ф. 733, оп. 42, ед. хр. 91, лл. 18—20. (Характеристи-
ка В. И. Григоровича как начинающего ученого в переписке по
командированию его за границу.)
7 См.: Кирпичников А. Указ, соч., с. 765.
8 Там же, с. 774.
21
рецензируя магистерскую диссертацию В. И. Григорови-
ча «Опыт изложения литературы словен в ее главнейших
эпохах», он отметил, что автор явно преувеличил об-
щеславянские мотивы в отдельных славянских литерату-
рах. «Разделение истории литературы на шесть этапов и
будто бы еще общеславянских, есть натяжка, — писал
П. И. Прейс, — Григорович вместо свободного непри-
нужденного исследования руководствовался подготов-
ленным взглядом». И далее рецензент справедливо под-
черкнул, что нельзя выделять одинаковые эпохи в раз-
витии столь различных литератур, какими являются рус-
ская, сербская, чешская, польская9. Этот ранний отзыв
является более зрелым, чем некоторые последующие.
В. И. Григорович выводил гуситское движение из
«внутренних причин» развития Чехии, никак не связы-
вал его с «православными преданиями» X века. Можно
согласиться с В. И. Григоровичем, когда он говорит о
назревании гуситского движения под влиянием истори-
ческих условий «последнего столетия», т. е. XIV века.
Но причины развития общества ученый видит лишь в
«направлении умов» 10. Конечно, в 40-е годы XIX в. при
полном господстве идеалистической философии в России
других взглядов нельзя и ожидать. Исследователь нахо-
дился на уровне науки своего времени.
В своей работе В. И. Григорович коснулся, помимо
вопроса о характере гуситского движения, также зна-
чения деятельности Гуса и его единомышленников для
развития культуры. Он подчеркнул, что учение Гуса «оп-
ределило направление всей литературы» в Чехии, дало
толчок для развития культуры и'в других славянских
землях. Ученый, конечно, отдавал себе отчет в том, что
в начале XV в. чешская культура могла развиваться толь-
ко в рамках религии. Однако он правильно понял, что
в обстановке богословских споров литература сделалась
потребностью века, «зерцалом, где отражались все по-
литические смуты, порожденные религиозным разногла-
сием»11. Этим и ограничивается положительный момент
в характеристике гуситского движения. Но было бы не-
9 ЦГИАЛ, ф. 733, оп. 42, ед. хр. 91, л. 42. (Мнение П. Прейса
о «рассуждении кандидата Григоровича», 16.1. 1843.)
10 Григорович В. И. Краткое обозрение славянских лите-
ратур. — «Учен. зап. Казанск. ун-та», 1841, кн. 1, с. 118.
11 Григорович В. И. Указ, соч., с. 118—120.
22
верно ее недооценивать. Суждение В. И. Григоровича
представляет собой противовес мнениям католических
авторов, которые рассматривали гуситскую эпоху как
время сплошного разрушения и упадка. Культура гусит-
ской эпохи в его изображении отнюдь не бесплодна. Это
значит, что русский ученый разглядел признаки того
большого процесса эмансипации разума в период гусит-
ского движения, который сыграл столь важную роль в
эпоху перехода от средневековой схоластики к образу
мышления нового времени.
В. И. Григорович смотрел на историю вообще и на
историю гуситского движения в частности с тех же по-
зиций, что и некоторые чешские историки. Ему удалось
избежать провиденциализма славянофильского, но он
впал в провиденциализм панславистский: не связывая
гуситское движение со стремлением к православию,
ученый увидел в нем стремление к славянской взаим-
ности.
Значение работы В. И. Григоровича, затрагивающей
некоторые вопросы гуситского движения, состоит в том,
что «Краткое обозрение...» было первым из таких сочи-
нений в России. В освещении культуры гуситской эпохи
оно приближалось к некоторым гораздо более поздним
исследованиям, выделенным нами в особое направление,
главным представителем которого был И. И. Первольф.
Еще одна ранняя оценка гуситского движения при-
надлежит другому зачинателю русского славяноведе-
ния — Петру Ивановичу Прейсу (1810—1846). Важней-
шей вехой его жизни является путешествие в славянские
страны в 1839—1842 гг. В августе 1840 г. П. И. Прейс
побывал в Праге, где познакомился с П. И. Шафариком
и другими чешскими учеными. По возвращении из путе-
шествия П. И. Прейс стал первым профессором славян-
ской филологии Петербургского университета.
Специальных работ по гуситскому движению
П. И. Прейс не опубликовал. Но о его подходе к этому
историческому явлению можно узнать из неопубликован-
ных лекций по истории Чехии, читанных в Петербург-
ском университете в 1844 г. Они отражают самый ран-
ний этап развития русской гуситологии. История рас-
сматривается здесь как смена правителей, гуситское дви-
жение как исключительно религиозное, а Гус — лишь
как виклефит, казненный якобы за то, что чехи вывели
23
из его учения право на причащение под двумя видами 12.
Несмотря на столь откровенно идеалистический подход
к гуситской эпохе, лекции П. И. Прейса небезынтерес-
ны уже тем, что в них разбирается ряд латинских трак-
татов Гуса. Как и у В. И. Григоровича, у П. И. Прейса
нет и намека на славянофильскую концепцию. При край-
ней бедности русской гуситологической литературы на-
чала 40-х годов XIX в. представляется оправданным
упомянуть неопубликованные лекции П. И. Прейса как
свидетельство того, что русская учащаяся молодежь по-
лучала в университете элементарное представление о
гуситском движении на уровне науки того времени.
Первая специальная работа по истории гуситского
движения появилась в России в 1845 г. Ее автор Спири-
дон Николаевич Палаузов (1818—1872), болгарин по
происхождению, родился в России и получил образова-
ние в Одесском Ришельевском лицее, затем учился так-
же в Гейдельбергском и Мюнхенском университетах, где
получил степень доктора 13. С. Н. Палаузов закончил за-
тем и Московский университет (в 1846 г. со степенью
кандидата), а в 1852 г. стал магистром славянской фи-
лологии14. В Москве С. Н. Палаузов учился уО.М. Бо-
дянского, воспитавшего наиболее видных русских гуси-
тологов славянофильского направления. Однако если они
поступили в Московский университет в ранней молодо-
сти и к тому же были предрасположены к восприятию
славянофильской концепции в силу различных обстоя-
тельств, то взгляды С. Н. Палаузова до прибытия в
Москву уже сложились и влияние на него О. М. Бодян-
ского, а также славянофильской среды было ограничен-
ным.
Не разделял С. Н. Палаузов и теории славянской
взаимности. Для мировоззрения этого ученого, имеющего
заслуги перед русской наукой в разработке древней ис-
тории Болгарии и некоторых других сюжетов, весьма
характерна его неопубликованная рецензия на сочине-
12 ААНЛ, ф. 106, on. 1, ед. хр. 110. («История чешской земли»,
конспект лекций проф. Прейса, 1844 г.)
13 ЛГИА, ф. 14, оп. 5, д. 5096, л. 20. (Биографические данные
С. Н. Палаузова в деле о защите магистерской диссертации.)
14 Там же, лл. 17—18. (Решение историко-филологического
факультета Санкт-Петербургского университета от 2 июня 1852 г.
о присвоении С. Н. Палаузову магистерской степени.)
24
ние М. Волкова «Отрывок истории Чехии». С. Н. Палау-
зов высказывается здесь, в частности, о панславизме как
об идее, «никогда не бывшей и не могущей быть в при-
ложении гражданской жизни славянских племен и ро-
дившейся в наши дни в восторженных головах некото-
рых пропагандистов». Этот тезис применяется С. Н. Па-
лаузовым и в отношении Чехии, которая, по его мне-
нию, «развиваясь изолированно от племен югославян-
ских и от племени русских славян, никогда не приходила
к той единительной идее, которую силятся навязать ей
панслависты» 15.
Этот взгляд на славянство в целом и на историю Че-
хии в частности характерен и для статьи С. Н. Палаузо-
ва о Яне Гусе 16. Здесь нет рассуждений о специфически
славянском или тем более православном характере дея-
тельности Гуса, которая рассматривается без особой
предвзятости. Но, разумеется, С. Н. Палаузов, как и дру-
гие историки 40-х годов XIX в., целиком остается в пле-
ну идеалистического мировоззрения. Идея закономерно-
сти исторического процесса ему совершенно чужда. Так,
окончание гуситских войн представляется ему следствием
того, что «народ почувствовал необходимость отдох-
нуть». С. Н. Палаузов не видел социальных причин раз-
деления гуситов на радикальную и умеренную партии.
Он объяснял это разделение тем, что радикальная пар-
тия недостаточно строго следовала учению Гуса. Вообще
к таборитам С. Н. Палаузов относится как к «ужасной
шайке», ратуя за порядок и спокойствие любой ценой.
И все же С. Н. Палаузов хорошо для своего време-
ни представлял себе многоплановость мотивов гуситско-
го движения. Для середины 40-х годов XIX в. следует
считать достижением суждение С. Н. Палаузова, что «не
один религиозный раздор был причиной войн гуситов»
и что эти войны «имели цель более политическую».
Более того, С. Н. Палаузов понимал, что перед гусит-
ским движением стояли задачи экономические и социаль-
ные. «Могли ли быть отняты и разделены богатства и
15 ЦГИАЛ, ф. 772, on. 1, ч. 2, ед. хр. 3845. (Дело об исключе-
нии и переделке части рукописи М. Волкова «Отрывок истории
Чехии» для «Московских ведомостей», признанной цензурой про-
никнутой духом панславизма. См. лл. 3—6.)
16 См.: Палаузов С. Н. Иоанн Гус и его последователи. М.,
1845. (Отд. оттиск из журнала «Москвитянин».)
25
имущества, составлявшие собственность духовенства?
Кому должна быть присвоена верховная власть: высше-
му, среднему или низшему классу народа ? Чехия долж-
на ли была учредить у себя правление избирательное или
отдать власть в руки одного монарха?» Таковы, по мне-
нию ученого, насущные вопросы гуситского движения.
Таким образом, при всех недостатках сочинения
С. Н. Палаузова, обусловленных уровнем развития гуси-
тологии, славяноведения и исторической науки в целом,
эта статья все же доказывает, что автор имел представ-
ление о сложном комплексе проблем, в том числе и со-
циально-экономических, которые предстояло решать гу-
ситскому революционному движению. Такой подход уче-
ного к важнейшему историческому событию европейской
средневековой истории определяет значение сочинения
С. Н. Палаузова.
В работах 40-х годов XIX в. молодое русское славя-
новедение лишь в самых общих чертах коснулось сущ-
ности гуситского движения. Авторы первых русских ра-
бот, в которых затрагивалось гуситское движение, не ис-
следовали самостоятельно историю Чехии конца XIV —
начала XV в. Их сочинения основаны на глубоко идеа-
листической методологии, что, впрочем, соответствовало
уровню развития исторической науки той эпохи. За
В. И. Григоровичем, П. И. Прейсом, С. Н. Палаузовым
остается заслуга зачинателей разработки проблем гусит-
ского движения в России.
ГЛАВА 2
СЛАВЯНОФИЛЬСКОЕ ОСВЕЩЕНИЕ
ГУСИТСКОГО ДВИЖЕНИЯ
Главные черты славянофильского мировоззрения.—
Их отражение в гуситологии.—
В. А. Елагин. — Е. П. Новиков. — А. С. Клеванов. —
А. Ф. Гильфердинг.—В. К. Надлер. — В. А. Бильбасов.—
А. М. Иванцов-Платонов.—А. С. Лебедев.—В. А. Смирнов.—
А. Вертеловский.—В. И. Ламанский.—А. С. Будилович.—
Славянофильское освещение гуситского движения в прессе до
70-х годов XIX в.
Славянофильская концепция гуситского движения ба-
зировалась в принципе на тех же идейных основах, ко-
торые были характерны для московской школы славяно-
филов 30—40-х годов XIX в. Поэтому необходимо вкрат-
це остановиться на тех принципах славянофильской ис-
торической концепции, которые легли в основу изучения
гуситского движения. Специальное исследование славя-
нофильской исторической концепции не входит в задачу
настоящей монографии. Как показала сравнительно не-
давняя дискуссия о сущности славянофильства, в науке
и до сего времени нет окончательно установившихся
взглядов на ряд важнейших проблем славянофильской
идеологии Г Именно поэтому представляется важным
привести некоторые определившиеся положения.
Не приходится сомневаться в том, что славянофиль-
ство — типично русское явление, хотя и имеющее неко-
торые общие черты с панславизмом западных славян1 2.
С другой стороны, ясно и то, что славянофильство свя-
зано с немецкой идеалистической философией и роман-
тическими течениями, получившими большое распростра-
нение в Европе в конце XVIII и начале XIX в.3.
1 «Вопросы литературы», 1969, № 5, 7, 10, 12.
2 См., например: Бор. Мих. Происхождение славянофильст-
ва. — «Благовест», 1891, вып. 18, с. 538—541; Васильев Аф.
Задачи и стремления славянофилов. — «Благовест», 1890, вып. IV,
(*. 107.
3 См.: Бор. Мих. Происхождение славянофильства. — «Благо-
вест», 1891, вып. 15—16, с. 435; Пыпин А. Н. Характеристики
литературных мнений от 20 до 50 годов. Изд. 2-е. Спб., 1890,
с. 248—250.
27
Славянофильство стало самостоятельным философ-
ским, этическим, историческим учением, выработавшим
собственные оригинальные, хотя и далеко не всегда еди-
ные, принципы и понятия4.
Связь славянофильской философии с учением Гегеля
проявилась, например, в утверждении, что каждому на-
роду априорно присуще некое начало или идея, рас-
крытие которой и составляет содержание его истории5.
В отношении славян славянофилы видели такую «идею»
в православии, которое нередко отождествлялось ими с
ранним христианством. Положительным моментом сла-
вянофильской исторической концепции следует считать
требование изучать жизнь народа. Однако исследования
были направлены на то, чтобы обнаружить у народов не-
кое неизменное начало, консервативную традицию, яко-
бы присущую только данным «племенам». В результате
одни народы резко противопоставлялись другим, в част-
ности славяне — всем остальным.
Всю европейскую историю и культуру славянофилы
делили на два самостоятельных «мира», один из которых
именовался латинским, католическим, романо-герман-
ским, западным, а другой — восточным, греко-славян-
ским, православным. Между обоими мирами славянофи-
лы видели глубокое, коренное различие. Характерными
признаками западного мира (или еще «западной сти-
хии») были для них римско-католическая религия, ла-
тинская образованность, рационалистичность мысли и
действия, стремление к насилию. Католицизм славяно-
филы воспринимали как искажение христианства, пори-
цая в нем элементы «рассудочности», непререкаемость
авторитета папы. Протестанство казалось славянофи-
лам естественным продолжением и развитием рассудоч-
ного начала и стремления к насилию. В европейской об-
разованности им претила логическая отвлеченность, от-
чужденность от живых эмоций. Проявление «западных
начал» славянофилы видели и в государственной жизни
«романо-германского мира», поскольку эта жизнь, с их
точки зрения, возвела насилие в главный свой принцип.
В государственных переворотах и революциях Запада
также усматривалось стремление к насилию. Отсюда —
4 См.: П ы п и н А. Н. Указ, соч., с. 248.
5 См.: Ильинский Г. Что такое истинное славянофильст-
во. — «Славянский век», декабрь 1901, № 33—34, с. 263.
28
как антитеза — выводился призыв к патриархальности,
к классовой гармонии, отрицание революционного пути
исторического развития.
«Восточный мир» представлялся славянофилам на-
следником и истинным хранителем раннего христианст-
ва, а православие — единственно допустимой формой
религии. Этика греко-славянской стихии основывалась,
по мнению славянофилов, не на мертвой логике и рас-
судочности, а на искренней и даже мистической вере, на
пылком и бескорыстном чувстве. Ввиду присущей славя-
нам «кротости», отвращения славян к насилию, и госу-
дарственность славянских народов была, по мнению сла-
вянофилов, основана на свободных выборах. Даже так
называемое «призвание князей» со стороны расценива-
лось как выражение искони присущего славянам смире-
ния. Отсутствием рационализма и «земных» побуждений
объяснялось и отсутствие у славян сословий, и широкое
развитие общественной собственности на землю, и срав-
нительно мирные отношения между светской и церков-
ной властью. Каждый славянский народ отождествлялся
с обширной общиной, в которой важные вопросы реша-
лись демократическим путем6.
Несмотря на декларировавшееся ими внимание к на-
родной жизни, славянофилы подчеркивали роль отдель-
ных личностей в истории, а именно тех, которые, с их
точки зрения, наиболее полно выражали «дух народа».
Социально-экономические проблемы истории общества
их не интересовали, зато постоянно повторялись утвер-
ждения о мессианистической роли славянства среди ев-
ропейских народов, разрабатывалась идея неизбежного
выдвижения славянства на первое место в мире среди
всех «рас и племен».
Именно на этих принципиальных положениях строи-
лось и отношение славянофилов к истории гуситской
эпохи. Основатели славянофильства А. Хомяков, П. и
И. Киреевские, К. и И. Аксаковы, Ю. Самарин и неко-
торые другие историей гуситского движения не занима-
лись. Но среди близких к ним по мировоззрению и об-
щественному положению младших современников были
п историки, посвятившие изучению гуситского движения
° Ср.: П ы п и н А. Н. Указ, соч., с. 254—259.
29
некоторые свои труды. В воспитании этих историков зна-
чительная роль принадлежит профессору Московского
университета О. М. Бодянскому (1808—1877). Этот уче-
ный не разделял, правда, все воззрения славянофилов,
но сходился с ними, по меньшей мере, в том, что право-
славие является единой религией всех славян и обяза-
тельно должно было сохраняться в любом славянском
народе хотя бы подспудно, даже если этому народу и
была «навязана» иная форма христианства.
В результате влияния славянофильской философии,
с одной стороны, исторической концепции О. М. Бодян-
ского — с другой, в русской литературе о гуситском дви-
жении с конца 40-х годов XIX в. начинает развиваться
априорная идея о гуситском движении как выражении
исконно присущего чешскому народу православного на-
чала и славянского духа. То, что столь искусственная
концепция могла получить распространение, является
результатом (конечно, наряду и с другими факторами)
низкого уровня знаний о славянах и их истории в евро-
пейской и русской науке. Славяноведение только еще
зарождалось.
Во взглядах славянофильских историков на гуситское
движение проявлялись все те черты славянофильского
мировоззрения, о которых говорилось выше. Движение
рассматривалось как акт исторической борьбы «славян-
ского племени» за предназначенное ему первое место
среди народов мира, как проявление исконного стремле-
ния славян к православию и к греко-славянской стихии
вообще. Главное внимание концентрировалось на жизни
и деятельности Гуса, призванного якобы повести
за собой чехов к предначертанному этому народу бу-
дущему. Подавляющее большинство историков-славяно-
филов отрицательно относилось к движению табори-
тов, рассматривая его как «насилие», не свойственное
славянским народам. Социально-экономическими проб-
лемами гуситской эпохи славянофильские историки
пренебрегали.
Весьма типична в этом смысле первая в русской ли-
тературе попытка освещения гуситского движения со
славянофильских позиций, предпринятая В. А. Елаги-
ным, правда, не специально, а в связи с критикой круп-
нейшего чешского историка Ф. Палацкого.
В формировании мировоззрения Василия Алексееви-
30
ча Елагина7, несомненно, важнейшую роль сыграла
семья. Он был младшим братом (по матери) Ивана и
Петра Киреевских. Естественно, основу славянофильско-
го мировоззрения В. А. Елагин усвоил еще в юности.
Пройдя университетский курс у О. М. Бодянского,
В. А. Елагин заинтересовался историей гуситского дви-
жения и, видимо, собирался заниматься им в дальней-
шем. Во всяком случае, в его архиве имеется ряд руко-
писей на такие темы, как «Вячеславово царствование»
(речь идет о Вацлаве IV), «Война гуситская», «Юрий
Подебрадский» и т. п.8. Однако В. А. Елагин опублико-
вал лишь большую рецензию на «Историю Чехии»
Ф. Палацкого9, ставшую известной не только в русской,
но и в чешской историографии 10. Со статьи В. А. Елаги-
на начинается период трактовки гуситского движения в
славянофильском духе в работах целого ряда русских
историков.
Для мировоззрения В. А. Елагина весьма характер-
но восторженное отношение к чешскому национальному
возрождению, в частности к чешской исторической нау-
ке первой половины XIX в. Однако протестантское на-
правление чешской историографии в освещении гусит-
ского движения представлялось В. А. Елагину неприем-
лемым. Ему казалось особенно важным решить вопрос,
«до какой степени сильно было в чешском народе сочув-
ствие с нашею восточною верою, и когда окончательно
погибло это сочувствие». Оценивая ответ Ф. Палацкого
на указанный вопрос, В. А. Елагин порицает чешского
историка за недоверие к тем писателям XVII в., кото-
рые объясняют гуситское движение «непосредственным
влиянием греко-славянских мнений на церковные пере-
вороты чешской земли в XV в.». В этой формулировке
важна не только главная мысль о непосредственном вли-
янии православной стихии на гуситское движение, но и
7 Краткая биография В. А. Елагина имеется в кн.: Словарь
членов Общества любителей российской словесности при Москов-
ском университете. М., 1911, с. 108.
8 ОР ГБ Л, ф. 99, картон 14, № 45, 46, 47.
9 См.: Елагин В. А. Об «Истории Чехии» Франца Палацко«
го. -- ЧОИДР, 1848, № 7. (Также отдельный оттиск. М., 1848).
10 По сведениям В. А. Францева (см.: «Korespondence Р. J. S-a-
l.iiika», d. I, с. 1. Praha, 1927, str. 85, примечание), чешский перевод
рецензии В. А. Елагина вышел в издании «Ceskobratrsky Hlasatel»
(1849) и отдельным оттиском (Praha, 1849).
31
то, что движение безоговорочно признается «церковным
переворотом». Исторический процесс в целом В. А. Ела-
гин воспринимал с позиций немецкой идеалистической
философии, признавая этот процесс борьбой двух проти-
воположных начал. В чешской истории эта борьба про-
являлась, по его мнению, в споре католичества с право-
славием. Характерной чертой статьи В. А. Елагина, от-
личающей ее от других сочинений славянофильского на-
правления, является мысль о том, что сам Ян Гус близ-
кого отношения к православию не имел, что его выска-
зывания на Констанцском соборе касались лишь отдель-
ных схоластических вопросов католической теологии. Но
этому же русскому гуситологу принадлежит первенство
в формулировке тезиса о непрерывности православной
традиции в Чехии вплоть до гуситской эпохи. Ему каза-
лось незыблемым представление о том, что «чешский на-
род всегда имел самостоятельную церковную жизнь»,
семена которой «посеяны св. Мефодием и политы кровью
св. Людмилы и св. Вячеслава», что эти «семена не погиб-
ли на чешской земле, и... народная жизнь никогда не пе-
реставала бороться с папством». В. А. Елагин считает,
что существует «неразрывная связь между историей гу-
ситства и историей крещения Моравии св. Кириллом и
Мефодием». Сославшись на Я. А. Коменского и других
писателей XVII в., а также на французского протестанта
XVIII в. Ж. Ланфана, В. А. Елагин полагает, что «сви-
детельство о существовании греко-славянских мнений и
обрядов еще в XIV веке дает нам право не отрывать со-
бытия XV века от предыдущих веков чешской истории,
...а видеть историческую последовательность церковной
жизни чешского народа». Без этой последовательности
он считает «события XV века» (т. е. гуситское движение)
«решительно необъяснимыми». В. А. Елагин первым в
русской литературе привел в качестве «следов» право-
славия в Чехии такие факты, как причащение под обои-
ми видами и восстановление славянской литургии в Эма-
узском монастыре, которая, по его выражению, всегда
воспринималась в Чехии как «явный признак народной
любви к мефодиеву завету». Он также первым в русской
литературе упомянул о таком аргументе, как «связь»
гуситов с Константинополем.
В. А. Елагин анализирует положение Ф. Палацкого о
том, что Гус никогда не «подстрекал» народ на ломку
32
сложившихся общественных отношений. Не разделяя это-
го положения, критик ставит такой вопрос: «Он ли
(Гус. — Л. Л.) вел за собой народ, или народ увлекал
за собой своего проповедника?» Для В. А. Елагина этот
вопрос важен потому, что, с его точки зрения, вся масса
чешского народа должна была инстинктивно тянуться к
православию, поскольку она «была издавна проникнута
ожесточением против господствующей церкви». Иначе
говоря, Гусу и не надо было «подстрекать» народ, кото-
рый все равно поднялся бы против католицизма. «Вот
почему, — продолжает В. А. Елагин, — невозможно со-
гласиться с предположением Палацкого, будто... без каз-
ни Гуса раскол ограничился бы высшими сословиями и
не коснулся бы народа». Народ «неизбежно» должен был
восстать в любом случае. Сам же Гус, хотя и был вож-
дем народа, о православии не знал — он следовал за на-
родом, в котором православие жило подспудно. Это
положение вызвало возражения, в том числе и у исто-
риков-славянофилов.
Зато отношение В. А. Елагина к таборитам типично
для историков славянофильского направления. Он име-
нует представителей радикального гусизма «изуверами»,
«свирепыми толпами» и, разумеется, не видит никаких
различий между отдельными слоями таборитов п.
Тенденциозность концепции В. А. Елагина совершен-
но очевидна, но значение его статьи для русской исто-
риографии гуситского движения состоит в том, что в ней
взгляды славянофилов были впервые применены к рас-
смотрению истории западнославянского народа. Некото-
рые положения статьи В. А. Елагина заимствовались бо-
лее поздними историками, для других она была объектом
критики.
Почти одновременно с В. А. Елагиным опубликовал
свое первое сочинение Евгений Петрович Новиков
(1826—1903) 11 12. Окончив Московский университет состе-
11 См.: Елагин В. А. Указ, соч., с. 2, 6, 7, 9, 10, 11, 12—15,
21, 31—33, 35—42.
12 Биографические сведения о Е. П. Новикове см.: «Новое вре-
мя», 1903, № 9900; «Биржевые ведомости», 1903, № 40 077; «Мо-
сковские ведомости», 1903, № 261; «Исторический вестник», 1903,
№ 11, с. 729—730; Арбузов Н. К. Е. П. Новиков, наш посол
и Константинополе. — «Исторический вестник», 1914, № 12,
с, 801—837.
2 Л. П. Лаптева 33
пенью кандидата в 1846 г.13, Е. П. Новиков в 1849 г. за-
щитил магистерскую диссертацию на тему «О важней-
ших особенностях лужицких наречий» 14. Здесь уместно
исправить встречающееся в литературе ошибочное утвер-
ждение, что якобы «магистерскою диссертациею... послу-
жило... Е. П. Новикову... небольшое исследование «Пра-
вославие у чехов» 15. На самом деле магистерскую сте-
пень ему принесло упомянутое лингвистическое сочине-
ние.
Уже при защите магистерской диссертации Е. 11. Но-
виков, как отмечалось в отчете о диспуте, проявил боль-
шую эрудицию. Отличное знание предметов классичес-
кой древности позволило ему отвечать на вопросы на
латинском языке16. Это свидетельствует о том, что
Е. П. Новиков имел достаточно знаний и для работы над
такими источниками, как латинские трактаты Гуса и
другие сочинения на латинском языке.
Первая работа Е. П. Новикова 17 18 стала своеобразным
прологом к капитальной монографии «Гус и Лютер» 1&,
которая, однако, была опубликована лишь через десять
лет после ее написания. В литературе есть попытки объ-
яснить причину задержки издания. Ю. Ф. Иванов, на-
пример, утверждает, что «цензура в условиях революции
1848—1849 гг. признала тему опасной»19, хотя никаких
доказательств запрета книги цензурой не приводит. Воз-
никает вопрос: почему цензура пропустила статьи
В. А. Елагина и того же Е. П. Новикова, но запретила
издание книги, в которой выражались в принципе те же
идеи? Непонятно, каким образом повлияла на запреще-
ние обстановка революции 1848—1849 гг. Дело, очевид-
но, обстояло иначе. В 1848 г. был отстранен от препода-
13 ЦГАМ, ф. '418, оп. 16, ед. хр. 486, л. 1. (Прошение Е. П. Но-
викова о допущении его к магистерскому экзамену.)
14 ЦГАМ, ф. 418, оп. 18, ед. хр. 259, л. 7. (Копия магистерского
аттестата, утвержденного 11 февраля 1850 г.)
15 См.: Бузескул В. Всеобщая история и ее представители
в России XIX — начала XX вв. Ч. 1. Л., 1929, с. 37.
16 ЦГАМ, ф. 418, оп. 18, ед. хр. 259, л. 2. (Донесение совету
университета о защите Е. Новиковым магистерской диссертации.)
17 См.: Новиков Е. П. Православие у чехов. — ЧОИДР,
1848, № 9 и отдельный оттиск (М., 1848).
18 Первоначально публиковалась в 1858—1859 гг. в журналах
«Русская беседа» и ЧОИДР. Отдельное издание: т. 1—2. М., 1859.
19 Иванов Ю. Ф. Гуситское движение в русской историогра-
фии. — «Вопросы истории», 1973, № 9, с. 54.
34
вания в университете О. М. Бодянский за публикацию в
«Чтениях в Обществе истории и древностей российских»
нежелательных для правительства исторических матери-
алов. Выпуск «Чтений» прекратился, печатать труд
Е. П. Новикова оказалось просто негде20.
Опубликованная после десятилетней отсрочки, моно-
графия Е. П. Новикова на долгие годы стала тем источ-
ником, из которого черпали сведения о гуситском движе-
нии многие компиляторы, писавшие об этом периоде
чешской истории, а также широкая публика. Успеху кни-
ги способствовала и эрудиция автора в богословских во-
просах. Об осведомленности Е. П. Новикова в вопросах
богословия свидетельствовали даже специалисты по цер-
ковной истории. Так, А. М. Иванцов-Платонов отмечал,
что в исследовании Е. П. Новикова «Гус и Лютер»
«...видно такое солидное и твердое общее богословское
понимание, каким вполне могли бы удовлетвориться ду-
ховные академии при возведении воспитанников в магис-
терские степени»21. Действительно, можно смело утвер-
ждать, что по широте анализа религиозных проблем гу-
ситского движения монография Е. П. Новикова стала
вершиной славянофильской гуситологии.
Однако, опираясь на идеи московских славянофилов,
Е. П. Новиков, в то время еще молодой ученый, пришел
к таким выводам, которые следует квалифицировать как
крайние даже для историков славянофильского направ-
ления.
Интересно, что, написав свой главный труд, Е. П. Но-
виков отошел затем от научной деятельности и изменил
славянофильским воззрениям. Долгая служба на различ-
ных дипломатических постах в Австрии и Турции и на-
блюдение за жизнью славян, входивших в состав этих
государств, привели его к разочарованию как в славяно-
фильских идеалах, так и в идее славянской взаимности.
20 См. об этом переписку по делу О. М. Бодянского между по-
печителем Московского учебного округа и министром просвещения:
ЦГИАЛ, ф. 733, оп. 34, ед хр. 9, лл. 12—17. См. также: Алек-
с a in к и п а Л. Н. О. М. Бодянский. Из истории возникновения
славяноведения в России. — В кн.: Проблемы всеобщей истории.
М , 1973, с. 206—207.
21 ЦГАМ, ф. 418, оп. 42, ед. хр. 323, лл. 5 и 5 об. («Мнение
>. о. профессора церковной истории А. М. Иванцова-Платонова о
необходимости предоставить русским университетам право возво^
лин. в степень магистра и доктора церковной истории».)
35
По свидетельству современников, ему принадлежат сле-
дующие слова: «Я немало времени положил на изучение
истории междуславянских брожений... Суть ее на Бал-
канском полуострове состояла в том, что болгары напа-
дали на сербов, уводили в плен 15 тысяч человек и всем
им выкалывали глаза; потом сербы совершали такой же
набег на болгар, брали в плен столько же и также ли-
шали всех зрения... А русско-польская борьба?»22.
Но в 40—50-х годах, когда Е. П. Новиков еще твер-
до стоял на славянофильских позициях, его работы пред-
ставляли собой типичные примеры преломления славя-
нофильских философских воззрений на конкретную ис-
торическую эпоху. Подобно основателям философской
школы славянофильства, Е. П. Новиков систематически
противопоставляет понятия «латинский» и «греко-славян-
ский», «западный» и «восточный». Особенностью разви-
тия славян он считает верность «слову евангельскому в
том виде, в каком оно первоначально возвещено им на
языке родном»23. Толкует Е. П. Новиков и о «великом
призвании славянского племени в духовном мире»24. Не
забыт им и тезис о рассудочности представителей «за-
падного мира», в частности «латинского духовенства»,
которое представляется Е. П. Новикову жадным до на-
живы, пронизанным чисто земными побуждениями и
т. д. О православном духовенстве и его аналогичных ка-
чествах Е. П. Новиков, разумеется, не упоминает. Харак-
теристика католического духовенства, предложенная
этим автором, объясняется, конечно, его стремлением
разоблачить «рассудочность» западного мира. Но при-
меры коррупции католического духовенства, приводимые
Е. П. Новиковым, вполне объективно рисуют картину
нравов католической церкви. Правомерен и его вывод о
том, что в основе борьбы против Гуса лежало стремление
отцов католической церкви уничтожить проповедника,
учение которого могло лишить клир доходов и иму-
ществ25.
22 «Известия Санкт-Петербургского славянского благотворитель-
ного общества», ноябрь 1903, № 2, с. 63—64.
23 Н о в и к о в Е. П. Гус и Лютер, ч. 2, с. 248.
24 Там же, ч. 1, с. 344 первой нумерации (по недосмотру типо-
графии сто страниц книги Е. П. Новикова пронумерованы одинако-
выми цифрами дважды).
25 См.: Новиков Е. П. Гус и Лютер, ч. 1, с. 59.
36
Было бы неверно полагать, что Е. П. Новиков отно-
сился отрицательно к церкви вообще. В своих работах он
выступает как человек глубоко религиозный. Индивид, с
его точки зрения, является лишь «орудием провидения»,
а высшее достоинство людей есть «терпение и вера» и
т. п. 26.
Рассматривая всю историю Чехии в соответствии со
славянофильским учением как борьбу двух противопо-
ложных начал, Е. П. Новиков пытался доказать, что в
противоположности между Гусом и Лютером отрази-
лись принципиальные различия между «славянским и
германским мирами». Кротость, эмоциональность, рели-
гиозность и нравственная чистота Гуса противопоставля-
ются жестокости, рассудочности, земным устремлениям
Лютера. Для доказательства своих положений Е. П. Но-
виков иногда даже обходит молчанием нежелательные
ему свидетельства источников, т. е. прибегает в сущно-
сти к фальсификации. Он, например, ни слова не гово-
рит о некоторых колебаниях Гуса на его жизненном пу-
ти, отдельных противоречиях его учения и т. п.
Разумеется, и для Е. П. Новикова славянская сти-
хия немыслима без православия. Поэтому очень боль-
шое место он отводит установлению «связи» Гуса с этой
ветвью христианства или, во всяком случае, с кирилло-
мефодиевской традицией. Таким образом, монография
направлена на доказательство априорной концепции и
уже поэтому страдает субъективизмом.
Общие представления Е. П. Новикова о Гусе и гусит-
ском движении отразились, разумеется, на освещении
нм всех сторон гуситской эпохи. Еще в 1848 г. Е. П. Но-
виков высказал свой взгляд на характер гуситского дви-
жения в целом. «Теперь уже не подлежит никакому
сомнению, — писал он, — что православие составляло
некогда первоначальное исповедание всех славянских
племен... Чехи в черте вероисповедной сходятся с вос-
।очными и южными братьями своими славянами». Поэ-
тому «вероисповедное брожение в чехах» носило1 именно
«греко-славянский характер, ...явления религиозной жиз-
ни народа... вполне совпадали с православной идеей,
что дает право отчислять их к явлениям церкви греко-
восточной», и, таким образом, «вопрос о православии 20
20 См.: там же, с. 356 второй нумерации,
37
в Чехии решен окончательно»27. Е. П. Новиков одним
из первых высказал мысль о том, что религия разделила
чехов «на народ и низшее духовенство, с одной стороны,
и дворянство и высшее духовенство — с другой»28. Это
утверждение было необходимо ему, чтобы «доказать»
верность народа принципам православия и «отступни-
чество» представителей высших слоев чешского обще-
ства; действительные причины замеченного Е. П. Но-
виковым разделения нигде в его работах даже не упо-
мянуты.
Концепция Е. П. Новикова отразилась и в оценке
им предшественников чешской реформации. Так, говоря
о Яне Миличе, Е. П. Новиков отстаивает мысль о его
«истинно славянском предназначении», о том, что Ми-
лич принадлежит вполне «истории православия в Чехии
несмотря на усилия некоторых приобщить его к явле-
ниям западной церкви». Более того, Е. П. Новиков объ-
являет Яна Милича «тайным сторонником православия»,
в лице которого это вероисповедание «ступило огром-
ный шаг и стало твердой ногой на католической почве...
Праги»29. Тезис о «православии» Милича повторялся
Е. П. Новиковым неоднократно30 и был заимствован у
него другими историками, например В. А. Бильбасовым
и А. Вертеловским.
Е. П. Новиков впервые в русской гуситологии собрал
значительные сведения о Виклефе. Находя у англий-
ского реформатора элементы «сочувствия к греческой
церкви», Е. П. Новиков не мог их признать вполне за-
кономерными, поскольку Виклеф не был представителем
«славянской стихии». Это сочувствие, по выражению
Е. П. Новикова, «могло быть случайным». «Преобразо-
вание церкви, предложенное Виклефом, — писал уче-
ный, — носит по преимуществу государственный харак-
тер... Он отрицает только светское могущество, при-
своенное духовенством Константиновым веном». Вообще
же, Е. П. Новиков излагает лишь те элементы учения
Виклефа, которые могли подготовить читателя к вос-
27 Новиков Е. П. Православие у чехов, с. 12, 17, 24, 27, 32,
39, 55; его же. Гус и Лютер, ч. 1, с. 72; ч. 2, с. 246—253.
28 Н о в и к о в Е. П. Православие у чехов, с. 18—19; его же.
Гус и Лютер, ч. 2, с. 245—248.
29 Новиков Е. П. Православие у чехов, с. 57—62.
30 См.: Новиков Е. П. Гус и Лютер, ч. 2, с. 347—352.
38
приятию идей Гуса31, но, несмотря на явное сходство
многих положений в учениях английского и чешского
реформаторов, отказывается признать это сходство про-
дуктом исторической обстановки. Историку представля-
лось бесспорным, что сочинения Гуса находятся «в зна-
менательной противоположности» к трактатам Виклефа,
что Гус разработал «учение», между тем как Виклеф
создал не более чем «ересь», и уже поэтому Гуса нель-
зя «обвинять (так! — Л, Л.) в сочувствии Виклефу»32.
Труды Е. П. Новикова, вообще, отличаются недо-
оценкой исторических условий как причины тех или
иных событий и процессов. Достаточно сказать, что
даже такое явление, как секуляризация церковных иму-
ществ, происходило в Чехии, по мнению Е. П. Новикова,
именно благодаря деятельности Гуса33.
В одном вопросе Е. П. Новиков оказался противни-
ком концепции В. А. Елагина. Речь шла о том, являлся
ли Гус орудием провидения, призванным вести чешский
парод к православию, или же сам народ увлекал Гуса
по этому пути. С точки зрения славянофилов, возможна
была и та и другая трактовка. Е. П. Новиков предпочел
рассматривать Гуса как орудие провидения34, а мнение
В. А. Елагина о том, что Гус лишь шел за народными
массами, отверг. Ныне эта полемика представляется
образчиком схоластического спора, метафизического
подхода к вопросу о роли личности в истории. Однако
винить в этом историков середины прошлого века не
приходится, можно лишь констатировать, что они были
еще очень далеки от понимания диалектической связи
между личностью и народом.
Представители славянофильского направления не
упускали случая подчеркнуть «исконную» ненависть сла-
вян ко всему «западному». И в этом смысле позиция
Е. II. Новикова представляется типично славянофиль-
ской. В его работах встречаются утверждения о том, что
Гус «наследовал отвращение к немцам вместе с пре-
даниями предков», что и немцы ненавидели Гуса, стре-
мились его погубить и «привели в исполнение кровавый
31 См.: Новиков Е. П. Гус и Лютер, ч. 2, с. 331, 332, 335,
338, 343.
:12 Новиков Е. П. Гус и Лютер, ч. 1, с. 354; ч. 2, с. 331—335.
33 См.: там же, ч. 1, с. 67; ч. 2, с. 341.
34 См.: Новиков Е. П. Православие у чехов, с. 66.
39
приговор Констанцского скопища». Правда, Е. П. Нови-
ков приводит известные слова Гуса о добром немце,
который лучше худого чеха, но подчеркивает, что такое
отношение Гуса к немцам было выражено чешским ре-
форматором лишь накануне смерти и свидетельствует
о «христианской кротости», а вся остальная его жизнь
доказывает непримиримость славянского проповедника
к «западной -стихии»35. Так, стремление Гуса добиться
издания Кутногорского декрета о реформе Пражского
университета (1409) есть, с точки зрения Е. П. Новико-
ва, лишь проявление врожденной ненависти к немцам 36.
Естественно, что при таком освещении отношений
между немцами и чехами для Е. П. Новикова особое
значение имел вопрос о связи учений Гуса и Лютера.
Говоря о знакомстве Лютера с сочинениями Гуса,
Е. П. Новиков полагает, что оно «условлено было осо-
бенным действием Промысла», что Гус был «послан
Лютеру в невидимые спутники — руководить, наста-
вить, предохранить от заблуждений». Реформационное
учение Лютера представлялось Е. П. Новикову таин-
ственным «продолженным воздействием» православного
начала, из которого Лютер взял якобы «самое благо-
родное и умеренное»37. Автор монографии доходит даже
до утверждения, что «через Гуса» можно проследить
влияние на немецкую реформацию православного на-
чала. Этот невероятный тезис явился логическим след-
ствием признания самого Гуса склонным к православию.
С особой силой Е. П. Новиков подчеркивал различия
между Гусом и Лютером. С его точки зрения, главное
из этих различий проявляется -в отношении к «народ-
ности» как носительнице «стихии». Гус, как истинно
народный вождь, стал «патриархом и двигателем» на-
родной мысли, безупречно нравственным и полным са-
моотречения, между тем как Лютер был человеком «не
чисто духовным, а плотским», что отразилось и на его
действиях как вождя. Это различие трактуется как
следствие принадлежности обоих реформаторов к раз-
личным стихиям 38.
35 Н о в и к о в Е. П. Гус и Лютер, ч. 1, с. 38, 344—352.
36 См.: там же, с. 347, 348.
37 Там же, ч. 2, с. 94, 306, 365, 393, 428, 468.
38 Там же, ч. 1, с. 205 и с. 355 второй нумерации.
40
И на ближайших соратников Гуса, например на
Иеронима Пражского, Е. П. Новиков смотрит как на
«одного из провозвестников греко-восточного начала в
Чехии»39. Стефан Палеч и Станислав Зноемский оце-
ниваются им как ренегаты, изменившие и славянству,
п «православным преданиям» 40.
Касаясь отношения учения Гуса к причащению ми-
рян под обоими видами, Е. П. Новиков сначала выразил
мнение, что Гус «всегда» был поборником чаши для
мирян и первым подал мысль об уравнении священников
н прихожан в области евхаристии41. Но позднее историк
отказался от слова «всегда» и пришел к выводу, что
Гус стал поборником этого обряда лишь в год своей
гибели. Однако и в данном случае Е. П. Новиков наз-
вал Гуса «возродителем» этой «традиции», подчеркивая
связь гуситского учения и кирилло-мефодиевской церк-
ви 42.
Впрочем, Е. П. Новиков придавал вопросу о прича-
щении мирян под обоими видами меньшее значение,
чем другие историки-славянофилы. Критикуя В. А. Ела-
гина, Е. П. Новиков заметил: «Догмат о чаше... далеко
не исчерпывает еще полноты православного исповеда-
ния в Чехии. Подводить всю историю гуситской церкви
под один этот догмат есть лучшее средство лишить ее
всякого права на сочувствие к церкви греко-восточ-
ной» 43. Значение вопроса о чаше умалялось, с точки
зрения Е. П. Новикова, и тем, что ее избрали своим
знаменем и табориты, которые «в начале своей дея-
тельности являлись служителями православной идеи»44,
по затем стали «служителями грубой физической си-
лы»45 и тем самым отступили от принципов греко-вос-
точного мира в угоду насилию, столь типичному для
«западной стихии».
Итак, труды Е. П. Новикова о гуситском движении
отличаются явной тенденциозностью, проникнуты идеа-
листическим мировоззрением и предвзятой концепцией.
39 Новиков Е. П. Гус и Лютер, ч. 1, с. 17, 73.
40 Там же, с. 54. 64—69.
41 См.: Новиков Е. П. Православие у чехов, с. 75.
42 См.: Новиков Е. П. Гус и Лютер, ч. 1, с. 88; ч. 2, с. 342.
43 Новиков Е. П. Православие у чехов, с. 10—11.
44 Там же, с. 86.
45 Там же, с. 10—11.
41
Тем не менее нельзя отрицать того, что Е. П. Новиков
привлек к исследованию все или почти все известные
науке середины XIX в. источники. Значение его сочи-
нений не только в том, что он первым из историков
своего времени детально изложил славянофильский
взгляд на гуситское движение, но и в том, что впослед-
ствии его исследования породили острую полемику меж-
ду сторонниками и противниками славянофильского
освещения гуситской эпохи. Будучи объектами для кри-
тики, статья «Православие у чехов» и особенно моно-
графия «Гус и Лютер» способствовали как новому ис-
толкованию фактов уже известных, так и выявлению
йовых. Хотя работы Е. П. Новикова и были результатом
глубокого заблуждения автора, однако они — этап
русской гуситологии, преодоление недостатков которого
подняло науку на более высокую ступень.
В конце 40-х годов XIX в. большую работу о гусит-
ском движении46 написал еще один ученик О. М. Бо-
дянского — Александр Семенович Клеванов (1827 — не
ранее 1883 г.). Сведения о жизни и творчестве А. С. Кле-
ванова довольно скудны. Из справочных изданий о нем
кратко упомянул лишь «Энциклопедический словарь
Брокгауза и Ефрона», не указав ни года рождения
А. С. Клеванова, ни даже его отчества. Не соответст-
вует действительности имеющееся в том же словаре
утверждение, будто бы он получил образование в Пе-
тербургском университете и защитил магистерскую дис-
сертацию в 1849 г.
На основании архивных данных удалось установить,
что А. С. Клеванов родился в 1827.г. Сохранилась на-
писанная его рукой автобиография47. В ней указан воз-
раст А. С. Клеванова — 44 года, но документ, к сожа-
лению, не датирован. Последняя из встречающихся в
46 См.: Клеванов А. С. Очерк истории чешского вероиспо-
ведного движения. М., 1876. Это издание представляет собой свод
ряда отрывков указанной работы, печатавшихся в «Чтениях Обще-
ства истории и древностей российских» с 1869 по 1875 г. Известно,
однако, что первые листы набирались еще в 1848 г. См. об этом:
Иванов Ю. Ф. Указ, соч., с. 57, сн. 37, а также рецензию на
упомянутую работу А. С. Клеванова в кн.: Славянский сборник,
т. 2. Спо., 1877, отд. 2, с. 95—98.
47 ЦГИАЛ, ф. 733, оп. 120, д. 505, лл. 6, 7. (Автобиография.)
42
нем дат (год издания одной из работ А. С. Клевано-
ва) — 1871 год. Это значит, что автобиография напи-
сана не ранее этого года, а отсюда следует, что
А. С. Клеванов родился в 1827 г. или позднее. Далее:
в одном из своих писем — от 16 ноября 1878 г. —
А. С. Клеванов сообщает, что ему «уже за пятьдесят»48.
Следовательно, он родился ранее 1828 г. Это исключает
даты позднее 1827 г., так что только этот год удовлет-
воряет обоим показаниям.
Дату смерти А. С. Клеванова установить не удалось.
Нами обнаружено его письмо Т. И. Филиппову от 30 мая
1883 г. и еще одно без даты, но, судя по содержанию,
более позднее (есть ссылка на письмо от 30 мая) 49.
Следовательно, А. С. Клеванов умер не ранее середины
1883 г.
А. С. Клеванов получил образование в Московском
(а не в Петербургском) университете, который окончил
со степенью кандидата в 1847 г.50. В 1849 г. он издал
рассуждение на тему «История Юго-западной Руси от
ее начала до половины XIV века». Видимо, этот факт
и ввел в заблуждение автора заметки о А. С. Клеванове
в «Энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона»,
ошибочно посчитавшего, что за эту работу А. С. Кле-
ванов получил магистерскую степень. Документы пока-
зывают, что в 1850 г. он все еще кандидат51, и лишь в
1864 г. А. С. Клеванов подает прошение о допущении
к испытанию на ученую степень магистра52.
Большую часть своей жизни А. С. Клеванов служил
чиновником различных ведомств. С конца 40-х до конца
60-х годов он занимал должность столоначальника,
уездного судьи, чиновника особых поручений, а затем,
вследствие неизвестных нам «несчастных обстоятельств»,
он в уже очень зрелом возрасте становится сначала
48 ЦГАОР, ф. 1099 (Т. И. Филиппов), ед. хр. 1964. (Письмо
А. С. Клеванова Т. И. Филиппову.)
49 ЦГАОР, ф. 1099, ед. хр. 1964. (Письма А. С. Клеванова
Г. И. Филиппову.)
50 ЛГИА, ф. 14, оп. 3, т. 4, д. 16 008, л. 1. (Прошение
А. С. Клеванова о допущении к магистерскому экзамену в 1864 г.)
51 ЦГАМ, ф. 418, оп. 19, ед. хр. 199, л. 1. (Прошение кандида-
i.i А. С. Клеванова о допуске в университетскую библиотеку.)
52 ЛГИА, ф. 14, оп. 3, т. 4, д. 16 008, лл. 1—2. (Упомянутый
документ.)
43
нотариусом53, а затем учителем различных провинци-
альных гимназий54.
А. С. Клеванов опубликовал очень большое количе-
ство печатных трудов, в основном переводы римских и
греческих классиков, в том числе, например, пять томов
сочинений Тита Ливия, сочинения Саллюстия, «Речи»
Цицерона, «Жизнеописания» Корнелия Непота, «Запис-
ки» Юлия Цезаря, ряд произведений Тацита, «Диалоги»
Платона. Помимо этого известны переводы А. С. Кле-
ванова с французского и немецкого языков, а также
некоторые сочинения по истории России55.
Монография А. С. Клеванова по истории гуситского
движения характеризует его как типичного славянофи-
ла. Движение представлялось ему «возвращением» че-
хов к «славянским началам», что должно было самым
благотворным образом сказаться на их истории и госу-
дарственности. Как и другие славянофилы, А. С. Клева-
нов видит резкую противоположность между немцами
и славянами. «В духе немецкого племени, — пишет он, —
есть стремление к обособлению, к сосредоточению, к
преобладанию ума. Славянское племя живет, напротив,
широким раздольем чувства». Особо подчеркивает
А. С. Клеванов, что славянство должно' неукоснительно
следовать христианским заветам. По его мнению, «сла-
вянское племя» только тогда и благоденствовало, когда
не удалялось от религиозной почвы56. В чисто славя-
нофильском духе толкует А. С. Клеванов и отношение
чехов к православию: это вероисповедание было якобы
для чехов «исконным»57, точно так же как и «антика-
толическое начало», которое, по его- мнению, всегда су-
ществовало «в самом духе чешского народа» и помогло
чехам в период гуситского движения быстро сбросить
«путы католичества»58.
53 ЦГИАЛ, ф. 733, оп. 120, д. 505, лл. 20—21. (Докладная за-
писка о службе, ученых и литературных трудах А. С. Клеванова.)
54 ЦГАОР, ф. 1099, ед. хр. 1964. (Письмо А. С. Клеванова
Т. И. Филиппову от 16.XI 1878); ЦГИАЛ, ф. 733, оп. 149, ед. хр. 628,
л. 1. (Письмо А. С. Клеванова министру народного просвещения от
14 мая 1882 г.)
55 ЦГИАЛ, ф. 733, оп. 120, д. 505, л. 7. (Список трудов
А. С. Клеванова.)
56 См.: Клеванов А. С. Очерк истории чешского вероиспо-
ведного движения. М., 1876, с. 711, 712, 717, 769.
57 Там же, с. 360, 361.
58 Там же, с. 670 и 728.
44
С позиций славянофильства оценивает А. С. Клева-
нов и соотношение интересов народа и знати на разных
этапах гуситского движения. Указав на то, что чешский
народ был вынужден бороться не только с внешними
врагами, но и с собственными сословиями, он, однако,
отнюдь не считает, что причиной этой борьбы было со-
циальное или имущественное неравенство. Дело, по его
мнению, лишь в том, что «большая часть знатнейшего
дворянства совершенно утратила черты народного ха-
рактера» и «осталась вполне чужда великого движения»,
смешав с религиозными и свои сословные интересы59.
Это утверждение повторяет известное славянофильское
построение о гибельности феодализма для славян.
Л. С. Клеванов добавляет к этому еще и тезис об «ис-
конном отвращении» чешского народа ко всякому вме-
шательству в политические дела и о его желании посвя-
тить себя исключительно религиозной борьбе — борьбе
за свободу вероисповедания60. Это опять повторение
славянофильского положения об исключительно духов-
ных интересах, якобы присущих славянскому племени.
В своей обширной монографии А. С. Клеванов вы-
сказывается и по многим частным вопросам гуситского
движения. Так, он категорически возражал против ут-
верждений о «заимствовании» чехами идей Виклефа.
«Виклеф, — писал он, — смелостью своего выражения
совершенно удовлетворял тому глубокому чувству враж-
ды и недоброжелательства к католичеству, которое уже
существовало в чешском народе. Отсюда объясняется
то, почему чешский народ дело Виклефа сделал своим
собственным и так горячо за него заступился. Но о мни-
мом заимствовании здесь речи не могло быть: заимство-
вать и усвоять себе чужие мнения может только одно
лицо, сословие, но не целый народ»61. Конечно,
А. С. Клеванов был далек от мысли, что теория Виклефа
получила в Чехии широкое распространение потому, что
соответствовала социально-экономическим интересахм
чешского народа. Сходство идей Виклефа и Гуса он
считает моментом второстепенным. Зато, каки Е.П. Но-
виков, он тщательно подчеркивает различие между уче-
ниями обоих реформаторов: чешский в отличие от аш-
59 См.: Клеванов А. С. Указ, соч., с. 729, 730, 925.
00 См.: там же, с. 771.
01 Там же, с. 367.
45
лийского «далеко не ограничился одним священным пи-
санием», признавая отцов церкви, как западной, так и
восточной62.
Будучи славянофилом, А. С. Клеванов попытался
ответить на вопрос о том, почему немцы ненавидели
Виклефа, хотя принадлежали к той же, что и он, «за-
падной стихии». Историк объясняет эту ненависть враж-
дой немцев к чехам63. По существу, он просто обходит
поставленный им самим вопрос, видимо, чувствуя, что
удовлетворительного ответа дать не может.
Исследуя источники о предшественниках Гуса в Че-
хии, в частности о Матвее из Янова, А. С. Клеванов с
достаточным основанием предположил, что сочинения
Матвея легли в основу трактатов Гуса «О крови хри-
стовой», «Об обычае народного правления и антихри-
стианских пороках»64 65.
Значительную часть своей монографии А. С. Клева-
нов посвящает разбору учения и деятельности самого
Гуса. Некоторые его оценки столь же смелы, сколь не-
обоснованны. Достаточно привести для примера утверж-
дение, что «если бы Гус знал вполне учение восточной
церкви, он бы сделался ревностным его защитником»66.
Доказать подобное утверждение, естественно, невозмож-
но.
А. С. Клеванов высказался также по вопросу об
отношении Яна Гуса к народной массе и занял в прин-
ципе ту же позицию, на которой ранее стоял В. А. Ела-
гин. «Все, что мыслил и говорил Гус, — утверждает
А. С. Клеванов, — то чешский народ давно уже носил
в груди, и Гус не сказал ничего такого, чего бы уже не
знал чешский народ». А. С. Клеванов -особо подчерки-
вает — и этим дополняет суждение В. А. Елагина, —
что Гус подчинил свои желания народным чаяниям, соз-
нательно «удалил всякую свою личность, взялся быть
зеркалом, в котором отражались истинные мысли и чув-
ства народа чешского..., принес свои личные мнения
чешскому народу и сделался только орудием его духов-
ной жизни». А. С. Клеванов называл Гуса также «пред-
62 См.: Клеванов А. С. Указ, соч., с. 358.
63 См.: там же, с. 335, 349, 351.
64 См.: там же, с. 358, 667, 678, 681—682.
65 Там же, с. 826.
46
ставителем и органом народа», «только органом обще-
ственного чешского мнения».
В суждениях А. С. Клеванова о взаимоотношении
Гуса и народа небезынтересна первая в русской лите-
ратуре попытка дифференцировать это отношение в за-
висимости от принадлежности народных масс к городу
или деревне. А. С. Клеванов отмечает восприимчивость
сельского населения к идеям Гуса, утверждая, что в
городах эти идеи «встретили гораздо более холодный
прием, чем в сельской местности»66. Но этот тезис ис-
точниками не подтверждается. Хорошо известно, что
среди последователей и сторонников Гуса было много
представителей не только сельского, но и городского на-
селения. И все же А. С. Клеванов видит в чешском на-
роде отдельные слои, а не однородную аморфную массу.
Это — шаг вперед в понимании социальной структуры
Чехии начала XV в.
Отсутствие внутри славянофильской литературы еди-
ного взгляда на отношение Гуса к народу свидетельст-
вует, между прочим, о непоследовательности славяно-
фильской методологии вообще. Действительно, если
взять разделявшийся славянофилами принцип немецкой
идеалистической философии относительно выражения в
отдельных личностях присущей данному народу линии
исторического развития, то Гус как «орудие» этой линии
должен согласно теории быть во главе народа, вести
его за собой в соответствии с предначертанным путем.
Но, с другой стороны, славянофильство усвоило также
романтический взгляд на народ как на главное звено
исторического развития, субстанцию, интересам которой
должны подчинять свои действия вожди. Найти выход
из этого противоречия славянофильские историки были
не в состоянии, поэтому они не выработали единой кон-
цепции и в конкретном случае — при оценке отношений
чешской народной массы к Гусу и наоборот.
А. С. Клеванов хорошо знал сочинения Гуса, но ему
не всегда удавалось их правильно осмыслить. Так, сле-
дуя высказываниям чешского реформатора в трактатах,
А. С. Клеванов приходил к взаимопротивоположным
выводам о степени радикализма вифлеемского пропо-
66 Клеванов А. С. Указ, соч., с. 332, 497, 627, 632, 649,
710—716, 728, 902.
47
ведника. С одной стороны, в монографии сказано, что
Гус допускал лишь умеренные средства борьбы, призы-
вал людей биться с антихристом «духовным мечем, а не
светским, и никогда не был причиной насилий», «вел
себя умеренно и благоразумно», благодаря чему во мно-
гих случаях предотвратил кровопролитие. С другой
стороны, по мнению А. С. Клеванова, Ян Гус, погибший
на костре за 4 года до начала гуситских войн, благо-
словил народ на борьбу с оружием в руках: в пропове-
дях и трактатах чешского реформатора историк находит
«оправдание поступков и действий Жижки, Прокопа и
других деятелей кровавого периода чешского движе-
ния»67. А. С. Клеванов даже не пытается объяснить эту
противоположность воззрений Гуса на одно и то же
явление. Видимо, историку не приходило в голову, что
противоречия в выводах объясняются изменчивостью
позиции самого Гуса, который вынужден был прибегать
к разным методам борьбы в соответствии с политической
обстановкой.
Говоря о разделении гуситов на партии после гибели
Гуса, А. С. Клеванов не увидел в этом расколе социаль-
ных причин. Его объяснение затрагивает лишь внешнюю
сторону образования обеих партий: таборитам учение
Гуса показалось слишком осторожным, а чашникам —
слишком смелым68. Конечно, подобные формулировки
никак не способствуют уяснению сути проблемы.
Необычной для историка-славянофила была харак-
теристика, данная А. С. Клевановым Степану Палечу.
Автор весьма высоко оценивает дар предвидения, свой-
ственный, по его мнению, Палечу, который был уверен в
том, что поборники учения Гуса в конечном счете отбро-
сят умеренность, что они «рано или поздно сокрушат
церковь, сокрушат самое Веру и предоставят человека
в полную волю его необузданных и ничем не сдержи-
ваемых страстей». А. С. Клеванов утверждает далее, что
«в этом случае Палеч показал более опытности, более
знания людей, более исторического предвидения, нежели
Гус»69. Эти слова равносильны осуждению таборитов,
действия которых А. С. Клеванов признал «безрассуд-
ными», особенно возмущаясь учением адамитов и пикар-
67 К л е в а н о в А. С. Указ, соч., с. 497, 624, 631, 727.
68 См.: там же, с. 340, 903, 915.
69 Там же, с. 554, 556.
48
тов, которых он называет «порождением смутного вре-
мени» 70.
Оценивая значение гуситского движения в целом, ис-
следователь называет начало XV в. в Чехии «порой,
которая едва ли уступает важностью следствий и влия-
нием на судьбы человечества Французской революции».
Более того, он полагает, что с гуситской эпохи началось
«пробуждение человечества»71. Однако оба эти утверж-
дения носят чисто декларативный характер, ни одно из
них никак не доказывается.
Из всего сказанного ясно, что взгляд А. С. Клева-
пова на гуситское движение лишь в деталях отличается
от взгляда Е. П. Новикова. К этому следует добавить,
что работа А. С. Клеванова написана тяжелым языком,
изобилует повторениями и имеет ряд текстовых проти-
воречий. Однако было бы ошибкой полагать, что моно-
графия А. С. Клеванова ничего не дала русской гусито-
логии. В ней подробнее, чем в любом другом русском
исследовании, изложено содержание сочинений Гуса,
использована масса источников. А. С. Клеванов само-
стоятельно проанализировал события и явления гусит-
ской эпохи, а среди привлеченных им к исследованию
источников есть и сравнительно малоизученные, такие,
например, как рассказ Теодориха из Нима о суде над
Иеронимом Пражским. Все это, несмотря на упомяну-
тые недостатки, делает труд А. С. Клеванова оправдан-
ным. Этот автор не обладал достаточными навыками
обработки и сопоставления источников, не умел подхо-
дить к ним критически, не мог овладеть современными
ему методами исторического исследования. Но, хорошо
зная многие древние и новые языки, он включил в мо-
нографию массу фактического материала как из источ-
ников, так и из литературы.
Значительную часть своего творчества посвятил раз-
работке гуситского движения со славянофильских по-
зиций один из крупнейших русских славистов XIX в.
Александр Федорович Гильфердинг (1831 72—1872). По-
70 Там же, с. 938.
71 Там же, с. 793, 868.
72 Сохранилась копия свидетельства о рождении. Между прочим,
и < пего следует, что А. Ф. Гильфердинг был первоначально крещен
оно образцу латинской веры» и лищь в пятнадцатилетием возрасте
о к православной вере присоединен и святым мирром помазан»
(ЦГАМ, ф. 418. оп. 17, ед. хр. 134, л. 9).
49
добно В. А. Елагину и Е. П. Новикову, А. Ф. Гильфер-
динг находился в самых тесных контактах с кружкой
московских славянофилов, из которых особенно сильное
влияние на него оказал А. С. Хомяков. Как и упомя-
нутые его предшественники, А. Ф. Гильфердинг тоже
проходил курс обучения в Московском университете у
О. М. Бодянского, учеником которого его и считают73.
Однако в период обучения в университете А. Ф. Гиль-
фердинг в течение семестра слушал курс славянской
филологии у В. И. Григоровича. В 1851 г., обращаясь
к В. И. Григоровичу за консультацией по лингвистиче-
ским вопросам, А. Ф. Гильфердинг прямо называет его
своим учителем 74. Интересно, кстати, что, будучи в лич-
ном контакте с О. М. Бодянским, А. Ф. Гильфердинг
тем не менее обратился за консультацией к В. И. Гри-
горовичу, находившемуся тогда в Казани. Это свиде-
тельствует о том, что мнение В. И. Григоровича
А. Ф. Гильфердинг ценил больше авторитета О. М. Бо-
дянского.
Известно, что В. И. Григорович не разделял славя-
нофильских взглядов, да и О. М. Бодянский далеко не
во всем сходился со славянофилами. Мировоззрение
А. Ф. Гильфердинга, как славянофила, можно объяс-
нить, видимо, прежде всего контактами с московским
славянофильским кружком.
Окончив в 1852 г. Московский университет со сте-
пенью кандидата75, А. Ф. Гильфердинг в 1853 г. защитил
магистерскую диссертацию76. Письменные ответы моло-
дого ученого на магистерском экзамене уже обнаружи-
вают его складывающееся славянофильское мировоззре-
ние. Так, «чуждую славянскому духу форму чешской
поэзии XIV века» А. Ф. Гильфердинг объясняет «дей-
ствием иностранных стихий», а переводы книг священ-
ного писания на чешский язык квалифицирует как «от-
голосок православия»77.
73 См., например: Иванов Ю. Ф. Указ, соч., с. 56.
74 Текст письма опубликован К. Бестужевым-Рюминым. — «Рус-
ская старина», 1880, № 10, с. 431—433.
75 ЦГАМ, ф. 418, оп. 22, ед. хр. 381, л. 3. (Аттестат от
24.6. 1852.)
76 Там же, лл. 10, 11—16, 26. (Материалы защиты диссертации,
в том числе магистерский диплом от 21 января 1854 г.)
77 ЦГАМ, ф. 418, оп. 22, ед. хр. 381, лл. 22—24. (Письменный
ответ А. Ф. Гильфердинга на магистерском экзамене.)
50
Будучи широко образованным человеком, А. Ф. Гиль-
фердинг стал одним из крупнейших ученых славяно-
фильской школы, что признавали и его идейные про-
тивники78. Он был не только пропагандистом славяно-
фильского учения, но и поборником практических мер,
направленных на воплощение в жизнь славянофильских
идеалов. Так, например, А. Ф. Гильфердинг системати-
чески выступал в печати за объединение всего славян-
ства. Славянское самосознание было для него неотъем-
лемой частью сознания великорусского. Как и все
славянофилы, он считал православие единственно прием-
лемой для всех славян религией и стремился способст-
вовать его распространению в славянских землях за
пределами России. Будучи председателем Санкт-Петер-
бургского славянского благотворительного комитета,
А. Ф. Гильфердинг помогал настоятелю соборной церкви
при русском посольстве в Вене М. Ф. Раевскому в уч-
реждении православной церкви в Праге79.
Вообще, с М. Ф. Раевским А. Ф. Гильфердинг под-
держивал в течение по крайней мере 17 лет тесный кон-
такт, имевший целью прежде всего развитие культурных
связей между Россией и австрийскими славянами, о чем
свидетельствуют многочисленные письма ученого за пе-
риод с 1855 по 1872 г.80. Характерным примером кор-
респонденции может служить письмо от 4 октября
1858 г., в котором А. Ф. Гильфердинг предлагает
М. Ф. Раевскому выписать все славянские газеты и жур-
налы, выходящие в Австрии, чтобы можно было сооб-
щать русской публике их содержание через славянские
периодические издания.
А. Ф. Гильфердинг был близко знаком с культурны-
ми деятелями австрийских славян, в том числе чехов.
Оп привлекал их к сотрудничеству в русской славяно-
78 См.: Пыпин А. Н. Александр Федорович Гильфердинг.—
«Вестник Европы», август 1872 г., кн. 8, с. 964.
79 Письмо А. Ф. Гильфердинга М. П. Погодину от 16.6 1870
(ЦГАЛИ, ф. 373 (М. П. Погодин), on. 1, ед. хр. 187). См. также
письмо А. Ф. Гильфердинга М. Ф. Раевскому от 23.5 1870 | ОПИ
683 \ \
I НМ, ф. 347 (М. Ф. Раевского), Щ—I.
80 Все эти письма хранятся в фонде М. Ф. Раевского (ОПИ
I НМ), часть из них опубликована в кн.: Зарубежные славяне и
Россия. М., 1975, с. 123—138.
51
фильской прессе и сам публиковал свои работы в Че-
хии81.
Изучению А. Ф. Гильфердингом западных и южных
славян в их прошлом и настоящем способствовала его
дипломатическая карьера. Он провел многие годы в сла-
вянских землях, предпринимая специальные путешествия
с научной целью по этим странам, разыскивал докумен-
ты, собирал показания жителей. «Письма об истории
сербов и болгар» (1854—1859) А. Ф. Гильфердинга еще
и в начале XX в. оценивались как «положительная но-
вость в нашей исторической литературе», как работа,
которая касалась не только событий, учреждений, быта,
но и «истории понятий и воззрений». Русская критика
подчеркивала превосходство сочинений А. Ф. Гильфер-
динга о южных славянах над работами Венелина и Са-
вельева-Ростиславича, отличавшимися «преобладанием
фантазии»82. Более того, некоторые из этих сочинений
Гильфердинга оказались настолько богаты материалом,
что были переизданы в Югославии в 1972 г.!83.
А. Ф. Гильфердинг был одним из основных вырази-
телей славянофильского подхода к польско-русским от-
ношениям. Хорошо зная польские условия, он пытался
выработать рекомендации для разрешения польского
вопроса, стоявшего, как известно, очень остро в первой
половине 60-х годов. Политические меры решения этого
вопроса представлялись Гильфердингу недостаточными,
он полагал, что необходимо усиленно распространять
русское образование на польской территории, чтобы
обеспечить «не только материальное, но и нравственное»
господство русского элемента на западной границе им-
перии. Как известно, царское правительство действи-
81 См. об этом: Ров да К. Русские славянофилы и чешская
литература. — В кн.: Славянские литературные связи. Л., 1968;
Карская Т. Вожена Немцова и русская славянофильская прес-
са. — Там же; Урбан 3. Об отношении Б. Немцовой к России
и ее знакомство с А. Ф. Гильфердингом и А. Н. Пыпиным. — В кн.:
Чешско-русские и словацко-русские литературные отношения (ко-
нец XVIII — начало XX в.). М., 1968; Ровда К. Чешская лите-
ратура в русских переводах. — В кн.: Славянские страны и русская
литература. Л., 1973.
82 Л а в р о в П. А. Гильфердинг А. Ф. — «Русский биографи-
ческий словарь», т. 5. М., 1916, с. 195—204.
83 Гильфердинг А. Ф. Путоваше по Херцеговини, Боснии
и Старо] Срби’и. CapajeBo, 1972.
52
тельно попыталось осуществить нечто подобное, закрыв
в Варшаве польскую Главную школу и открыв русский
университет. Таким образом, в данном случае славяно-
фильская позиция совпала с правительственной.
Как и все славянофилы, А. Ф. Гильфердинг резко
осуждал обособленность поляков в «славянском мире».
Корень этой обособленности он усматривал, разумеется,
в католической религии, а также в соперничестве с Рос-
сией за место гегемона среди славянских народов. Таким
образом, в своем отношении к Польше А. Ф. Гильфер-
динг полностью разделял концепции основателей славя-
нофильства.
Что касается других воззрений ученого, то, как уже
отмечали его биографы, он был свободен от фанатизма.
И даже идейные противники признавали, что А. Ф. Гиль-
фердинг «был доступен живым впечатлениям общест-
венного быта и народной действительности», что бла-
годаря этому во многих его рассуждениях «доктрина
уступала место перед фактами», а «живое сближение
с народным бытом возбуждало в нем такое чувство и
такие мысли, которые могли вполне разделить с ним и
люди, в других случаях не разделявшие его мнений»84.
А. Ф. Гильфердинга называли «славянофилом без край-
ностей»85. Но все же славянофильская концепция во
всех его работах прослеживается всегда достаточно ясно.
В основу своей методологии А. Ф. Гильфердинг по-
ложил тезис о непримиримой противоположности между
славянской и германской «стихиями». Исследуя историю
балтийских славян, он рассматривал их столкновения
с немецкими христианизаторами как борьбу демократии
с теократией86, т. е. категорий, типичных, с точки зрения
славянофилов, для «славянства» и «германства». Гибель
балтийского славянства А. Ф. Гильфердинг объяснял
нарушением внутренней, присущей им линии развития,
к которой примешивались чужеродные элементы. «По
причине большого развития связей с иностранцами
(главным'образом с немцами), — писал он, — у славян
Поморья... выработался... полуславянский получужой
84 См.: Пыпин А. Н. Указ, соч., с. 905—906.
85 См.: Лавров П. А. Указ, соч., с. 201.
86 См.: Гильфердинг А. Ф. Собрание сочинений, т. 4. Спб.,
1874, с. 758.
53
быт, тот неестественный быт, который своими противо-
речиями и помешал историческому развитию балтийских
славян и так много способствовал их падению»87. Мысль
эта повторяется А. Ф. Гильфердингом неоднократно.
Обобщая причины гибели балтийского славянства, он
замечает: «Не одна только сила и случайность погубили
их; сильнее оружия германцев действовало внутреннее
зло — искажение коренных начал славянской жизни»88.
Подобно всем славянофилам, А. Ф. Гильфердинг по-
нимал феодализм отнюдь не как стадию развития вся-
кого общества, а как социальный строй, присущий лишь
«западному миру». Проникновение же феодальных от-
ношений в славянскую среду представлялось ему одним
из главных отклонений славянства от присущей ему
искони демократической линии исторического развития.
Он писал: «Через аристократию, ту именно стихию, ка-
кую балтийские славяне внесли к себе от чужеземцев,
вошла гибель к народу поморскому»89.
С крайне идеалистических, славянофильских позиций
А. Ф. Гильфердинг рассматривает и историю Чехии.
Это прослеживается, в частности, по его отношению к
знаменитым фальсификатам начала XIX в. — Крале-
дворской и Зеленогорской рукописям. Предвзятое мне-
ние о подлинности этих произведений возобладало у
него над образованностью и ученостью. В одной из поэм
Краледворской рукописи А. Ф. Гильфердинг заметил
некоторые исторические несообразности: он отлично по-
нимал, что чешский поэт XIII в. «едва ли решился бы
назвать русских... просто напросто христианами, ибо для
западного человека того времени последователи восточ-
ной церкви были неверные, немногим лучше язычни-
ков»90. Это наблюдение весьма точно отражает суть
вещей. Однако вместо того, чтобы усомниться в под-
линности источника, А. Ф. Гильфердинг предпочел объяс-
нить несообразность содержания поэмы тем, что ее автор
принадлежал не к «западу», а к «славянскому миру»
87 Гильфердинг А. Ф. История балтийских славян, ч. 1.
Спб., 1855, с. 87.
88 Там же. Предисловие, с. III.
89 Гильфердинг А. Ф. История балтийских славян, ч. 1,
с. 127.
90 Гильфердинг А. Ф. Чешская литература. — В кн.: Поэ-
зия славян. Сб. под ред. Н. В. Гербеля. Спб., 1871, с. 327—330.
54
и мог якобы чувствовать себя в одном лагере с восточ-
ным христианством. Таким образом, априорная идея
взяла верх над верным наблюдением91.
Гуситского движения непосредственно касаются две
работы А. Ф. Гильфердинга: «Очерк истории Чехии»92
и «Гус. Его отношение к православной церкви»93. Из
них видно, что автор подходит к гуситской эпохе не
столь прямолинейно-славянофильски, как Е. Новиков.
А. Ф. Гильфердинг подчеркивает, что Е. П. Новиков
в ряде своих выводов зашел слишком далеко. Но тем
не менее принципиальных отличий от методологии
Е. П. Новикова или В. А. Елагина в работах А. Ф. Гиль-
фердинга нет.
А. Ф. Гильфердинг полагает, что непрерывной пра-
вославной традиции от Мефодия до Гуса в Чехии не
существовало. «Мы не находим, — пишет он, — доку-
ментального подтверждения преемства от Мефодия до
Гуса, мы не думаем, чтобы была определенная передача
из поколения в поколение православных традиций в ви-
де тайного учения, как то понимал Новиков». И все же
А. Ф. Гильфердинг считает «несомненным существова-
ние внутренней связи между православным крещением
Чехии и Гусом», а проповедь Гуса в Вифлеемской ча-
совне рассматривает как выражение «преемства церков-
ной идеи, начало которой восходит к православному
крещению Чехии Мефодием». Таким образом, получает-
ся, что, с одной стороны, «преемства» нет, а с другой —
оно все-таки есть; что существует внутренняя связь,
благодаря которой Гус, даже не зная о православной
церкви, все равно «стремился к тому, чего хотела пра-
вославная церковь..., становился на православную поч-
ву». При этом предположение, будто Гус «находился
под непосредственным влиянием православной церкви
91 Подробнее об этом см.: Лаптева Л. П. Краледворская и
Зеленогорская рукописи в освещении русской литературы XIX —
начала XX в. — «Sbornik Narodniho Muzea», f. C, sv. XVIII (1973),
с. 1—2. Praha, 1974.
92 См.: Гильфердинг А. Ф. Очерк истории Чехии. Спб.,
1868 (первоначально в газете «День» за 1862 г.).
93 См.: Гильфердинг А. Ф. Гус. Его отношение к право-
славной церкви. Спб., 1871; Изд. 2-е, 1893 (первоначально в жур-
нале «Заря», 1870, № 10. Есть также два издания на чешском
языке—1871 и 1923 гг.).
55
или даже имел о ней понятие», квалифицируется
А. Ф. Гильфердингом как «крайнее недоразумение»94
Сопоставив все эти высказывания, можно было бы
ограничиться констатацией противоречивости исследо-
вателя в вопросе об отношении Гуса к православию.
Дело, однако, обстоит не так просто, и А. Ф. Гильфер-
динг по-своему вполне последователен. Как и другие
славянофилы, он испытал на себе влияние немецкой
идеалистической философии, согласно которой подспуд-
ная «идея» развития того или иного народа, существую-
щая независимо от исторических условий, неотвратимо
должна найти себе выход в действительность. Посколь-
ку эта идея независима от окружающих условий, по-
стольку между отдельными этапами ее «самовыраже-
ния» в действительности вовсе не обязательна непосред-
ственная, преемственная связь. Даже если такой связи
нет, идея все равно проявит себя. Гус, с точки зрения
А. Ф. Гильфердинга, был личностью, призванной содей-
ствовать самовыражению идеи, искони заложенной в
судьбы чешского народа как славянского. Такой подход
освобождает А. Ф. Гильфердинга от необходимости
признавать преемственность православной традиции в
Чехии. Для него достаточно и «внутренней» связи, якобы
объясняющей, каким образом Гус мог быть близок к
православию, не имея о нем понятия.
Отсюда вытекает и отношение А. Ф. Гильфердинга
ко всем проблемам истории гуситского движения. С чув-
ством скорби повествует историк о превращении при
Карле IV «славянской Праги» в центр политической и
умственной жизни империи. Засильем немецкого элемен-
та ученый объясняет раннее пробуждение у чехов на-
родного самосознания95. Исторической задачей гусит-
ского движения он считает «освобождение чехов-славян
от преобладания немцев», а национальные конфликты
в Чехии рассматривает как источник социальных, обви-
няя немцев в возникновении всех раздоров внутри стра-
ны. В соответствии со своей концепцией «привнесения»
немцами феодализма в славянскую среду А. Ф. Гиль-
фердинг полагал, что «проникновение немецкого образа
94 Гильфердинг А. Ф. Гус... — «Заря», 1870, № 10, с. 3—
5, 36, 37. (В дальнейшем ссылки па это издание.)
95 См.: Гильфердинг А. Ф. Очерк истории Чехии. Спб.,
1868, с. 347—351. (В дальнейшем ссылки на это издание.)
56
жизни... открыло бездну между тремя привилегирован-
ными сословиями и бесправною массой народа»96. Есте-
ственно, понять неизбежность классовых противоречий
внутри славянства вообще и независимо от немцев в
частности он не мог.
Несмотря на такой подход к славяно-германским от-
ношениям внутри Чехии в гуситскую эпоху, А. Ф. Гиль-
фердинг полагал, что нельзя ограничивать деятельность
Гуса национальными рамками. В доказательство он при-
водил те самые слова Гуса о «добром немце» и «худом
чехе»97, которые цитировались другими славянофильски-
ми историками лишь для демонстрации необычайной
христианской кротости Гуса.
Это расхождение между историками одного направ-
ления отражает непоследовательность славянофильской
методологии. С одной стороны, выискивались факты
враждебности между славянской и германской «стихия-
ми», с другой — утверждалось, что Гус стремился жить
в мире со всеми народами. Кроме того, представлять
Гуса как борца узконационального масштаба — значи-
ло умалять его роль в судьбах Европы. Подобное ума-
ление было для историков-славянофилов столь же не-
желательно, как и попытки объявить Гуса космополитом.
Вот почему славянофильские историки не могли обой-
тись без той или иной уступки своим противникам.
Если Е. П. Новиков предпочел представить Гуса дея-
телем хотя и национальным, но зато особенно ярким
представителем славянской «народной стихии», то
А. Ф. Гильфердингу показалось более правильным го-
ворить о международном влиянии Гуса даже в ущерб
тезису о его непримиримости к немцам.
Распространение виклефизма в Чехии А. Ф. Гиль-
фердинг объяснял тем, что «живое предание хранило
образ искомой церкви и ожидало сознательного выра-
жения»98, т. е. рассматривал связи учений Виклефа и
Гуса также с точки зрения своей концепции. Понятно,
что значительное внимание уделяет он Иерониму Праж-
скому, в которохм все историки-славянофилы видели осо-
бенно сильное «влияние» православия. А. Ф. Гильфер-
90 Гильфердинг А. Ф. Очерк истории Чехии, с. 357, 360,
361, 372, 373.
97 Гильфердинг А. Ф. Гус.., с. 10.
98 Гильфердинг А. Ф. Очерк истории Чехии, с. 355.
57
динг нисколько не сомневается в достоверности сведений
о Иерониме, приводимых в обвинительном акте против
него на Констанцском соборе, и, считая доказанным, что
Иероним «всенародно приобщился православной церк-
ви», видит в этом факте один из аргументов в пользу
того, что «история гуситства есть целый ряд попыток
сблизиться с церковью восточною, чтобы в ней найти
живое свидетельство первобытного христианства»99.
Иначе говоря, взгляд А. Ф. Гильфердинга на Иеронима
полностью соответствует мнениям других историков-сла-
вянофилов.
А. Ф. Гильфердинг высказал также ряд суждений о
связи учения и деятельности Гуса с позднейшей евро-
пейской реформацией. Главное различие между Гусом
и позднейшими реформаторами, в первую очередь Лю-
тером, ученый видит в том, что Гус «по смыслу своего
учения не был протестантом» 10°, поскольку не думал об
учреждении новой церкви 101. Протестантизм XVI в. пред-
ставляется А. Ф. Гильфердингу, как и следовало ожи-
дать, слишком рационалистичным для славянина Гуса,
жившего прежде всего чувством. Подчеркивая различия
между Гусом и Лютером, А. Ф. Гильфердинг проходит
мимо важнейших общих для обоих реформаторов про-
грессивных черт, например их отношения к процессу
познания, к правам разума, к церковным авторитетам.
А. Ф. Гильфердинг делает попытку раскрыть причи-
ны, по которым чехи в XV в. не пошли по пути рефор-
мации более позднего типа. Он даже как будто учиты-
вает различный уровень исторического развития Чехии
XV в. и Германии начала XVI в. Во всяком случае,
в его работах отмечено: «Народы еще не были зрелы к
принятию реформы, когда идея ее возникла в Чехии».
Но далее повторяются доводы славянофильского харак-
тера: «Чехи, как славяне, не могли быть вожатаями
германского мира в его духовном развитии» и, главное,
«сами не хотели быть протестантами» 102 — заявление,
типичное для историка, не видевшего объективных за-
кономерностей в историческом развитии общества.
99 Там же, с. 359, 364.
100 Там же, с. 365.
101 См.: Гильфердинг А. Ф. Гус.., с. 39.
102 Гильфердинг А. Ф. Очерк истории Чехии, с. 356—358,
369—373.
58
Интересно, что, отрицая тесную связь между гу-
ситским движением и реформацией XVI в., А. Ф. Гиль-
фердинг проводит параллели между гусизмом и бур-
жуазными революциями XVII—XVIII вв. «Время, на-
ступившее после смерти Гуса, — отмечает, он, — по
своему характеру совершенно сходствует с теми рево-
люциями, которые вспыхнули потом на Западе — в Анг-
лии в XVII в., во Франции в XVIII в. Это была первая
в новом европейском мире революция в собственном
смысле этого слова, т. е. насильственное и внезапное
ниспровержение самим народом существовавшего в стра-
не общественного порядка». Разумеется, А. Ф. Гиль-
фердинг вовсе не имеет в виду смены общественных
формаций в марксистском понимании этого термина.
Подмечаемые им аналогии носят скорее чисто внешний
характер. Это — раздоры, кровопролития, жестокости,
массовые казни, подделка денег, всеобщее разорение,
но в то же время и «дивное одушевление против врагов,
победы неимоверные». Таким образом, А. Ф. Гильфер-
динг ни в какой мере не подошел еще к пониманию за-
кономерности смены общественных формаций. Понятно,
что он не дифференцирует термины «революция» и «ре-
волюционное движение» — подобное смешение можно
встретить даже и в современной литературе. Главное
же, он не видит в революциях классовой борьбы: ниспро-
вержение народом общественного порядка происходит,
по Гильфердингу, из-за стремления к свободе вероиспо-
ведания, само же это стремление обусловлено подспуд-
ными • причинами, а именно отклонением от исконной
линии развития.
Такой же вывод можно сделать из оценки А. Ф. Гиль-
фердингом таборитов. «Исходной точкой» таборитского
учения он считает «идею восстановления первобытной
церкви». Признавая, что эта идея придавала требова-
ниям таборитов социальный характер, А. Ф. Гильфер-
динг полагает, однако, что все действия радикального
крыла гуситов представляли собой «революционную
борьбу против западного мира». Для него особенно важ-
но, что табориты «приняли на себя обязанность мсти-
телей за нарушение христианского закона, за оскорбле-
ние языка чешского и славянского»103. О социальном
103 Ги л ь ф е р д и н г А. Ф. Очерк истории Чехии, с. 368.
59
составе таборитов этот историк даже не упоминает, для
него подобные категории не имеют значения.
В целом гуситское движение А. Ф. Гильфердинг
представлял как попытку «славянского племени» осво-
бодиться от «чужеземных начал», выразившуюся в «про-
буждении» чешской народности от «летаргического сна»
в лоне чужой стихии и даже в создании отдельных пред-
посылок для сохранения славянской самобытности
вплоть до XIX в.: «Надобно сказать решительно, что
чехи всем этим обязаны гуситской революции». Это зна-
чит, что историк дал слишкохм высокую оценку гуситской
традиции, которая, конечно же, не могла быть единст-
венной причиной чешского возрождения, начавшегося
лишь в конце XVIII в. в совершенно новых исторических
условиях.
В то же время А. Ф. Гильфердинг подмечает очень
важную особенность гуситского движения, показавшего
человечеству пример эмансипации мысли и обществен-
ной жизни. Он называет эту сторону движения «нравст-
венным подвигом освобождения от ига средневековой
жизни, который не пропал даром для всего человече-
ства» 104.
Все это дает А. Ф. Гильфердингу основание для чисто
славянофильского утверждения, что в эпоху гуситского
движения все западное славянство достигло «своего ис-
торического апогея» и что именно в этом состоит значе-
ние движения для всего славянского мира 105.
В общем, А. Ф. Гильфердинг, будучи историком-сла-
вянофилом, все же подходит к некоторым проблемам
гуситского движения иначе, чем В. А. Елагин или
Е. П. Новиков. Все три названных автора выросли поч-
ти в одинаковой среде, которая и сформировала их
основные взгляды. Но к своему научному творчеству
они относились по-разному. В. А. Елагин ограничился
единственной статьей о гуситском движении, Е. П. Но-
виков — статьей и монографией, между тем как
А. Ф. Гильфердинг написал многочисленные труды по
славянской истории и филологии — он был прежде
всего ученым. Несмотря на предвзятый подход ко всем
исследованным проблемам, А. Ф. Гильфердинг все же
104 Гильф рединг А. Ф. Очерк истории Чехии, с. 363.
105 См.: Гильфердинг А. Ф. Гус.., с. 1—2.
60
критичнее, чем его предшественники по изучению гусит-
ского движения в России, относился к источникам,
объективнее их оценивал. Его сочинения отразили воз-
росший к 60-м годам XIX в. уровень знаний о гуситской
эпохе, что нашло свое выражение особенно в чешской
и немецкой историографии. Отвергая методологические
принципы чешских и немецких историков, А. Ф. Гиль-
фердинг не мог, однако, пройти мимо открытых ими фак-
тов, не учитывать их концепций.
Славянофильские взгляды на гуситское движение
были особенно распространены в Москве. Но были и
провинциальные ученые, разделявшие в большей или
меньшей мере эти взгляды. К ним относится харьковский
профессор Василий Карлович Надлер (1840106—1894).
Он был одаренным ученым, но его исследованиям явно
недостает глубины. В. К. Надлер быстро преодолел
ступени ученой иерархии. Уже через два года после
окончания университета, в 1864 г., он защитил в Петер-
бурге магистерскую диссертацию 107, а через три года —
докторскую и стал ординарным профессором на 29-м
году жизни. Он читал лекции в университете по самым
различным историческим эпохам, от античности до
XIX в.108. По своим политическим взглядам В. К. Над-
лер был убежденным монархистом, сторонником «силь-
ной государственной власти» и противником «бумажных
конституций», которые, по его мнению, не исцеляют со-
циальные недуги. Либерализм он квалифицировал как
попытку решения государственных проблем негодными
средствами, осуждая либералов, в частности, и за то,
106 В ряде биографических статей о В. К. Надлере (ЖМНП,
1894, № 5, отд. «Современная летопись», с. 40—45; «Исторический
вестник», 1894, № 6, с. 589; «Энциклопедический словарь Брокгауза
и Ефрона», 1897, т. XXX, с. 436 и др.) указан 1841 г. Однако архив-
ные документы (ЛГИА, ф. 14, оп. 3, т. 4, д. 16 008, л. 6. Перепис-
ка о защите В. К. Надлером магистерской диссертации) дают циф-
ру 1840. Характерно, что В. П. Бузескул, написавший ряд статей
о В. К. Надлере, в которых указан год 1841, в своей последней
работе приводит уже 1840 г. (см.: Бузескул В. П. Всеобщая
история и ее представители в России в XIX и начале XX вв., ч. 1.
Л., 1929, с. 126).
107 ЛГИА, ф. 14, оп. 3, т. 4, д. 16 008, лл. 5—14. (Упомянутая
переписка); оп. 2, д. 794, лл. 5—10, 12, 19.
108 См.: Бузескул В. П. Василий Карлович Надлер.—ЖМНП,
1894, № 5, отд. «Современная летопись», с. 40—45.
61
что они, с его точки зрения, пропагандировали «господ-
ство капитала» 109. Скорее инстинктивно, чем сознатель-
но, В. К. Надлер считал либерализм идеологией бур-
жуазии и критиковал его справа, с монархических по-
зиций.
Как историк, В. К. Надлер интересовался прежде
всего политическими и военными сюжетами, обращая
главное внимание не столько на истолкование, сколько
на описание событий. В его работах нет признаков зна-
чительного интереса к экономической истории общества,
он не видел закономерностей в историческом процессе,
но зато твердо верил в то, что история движется волей
провидения. Эту точку зрения он проводил во всех ра-
ботах, особенно же в пятитомном сочинении «Император
Александр I и идея Священного союза». Рецензенты
неоднократно обращали внимание на имеющиеся в этой
книге формулировки типа: «Война 1812 года окончилась
так, как хотело провидение». Подобная точка зрения
представлялась бездоказательной даже и современникам
В. К. Надлера, что давало им повод к ироническим
замечаниям вроде следующего: «Провидение вмеши-
вается только в известные моменты,... и г. Надлеру,
очевидно, хорошо известно, когда и в каком именно со-
бытии видна рука провидения»110. Провиденциалистской
точкой зрения объясняются и ссылки В. К. Надлера на
всякого рода предчувствия и предзнаменования, свиде-
тельствовавшие якобы о том направлении, в котором
предстоит развиваться событиям. Критика отмечала, что
в его трудах «только одни вольнодумцы ничего не пред-
чувствуют и хлопочут сделать что-нибудь с помощью
человеческих соображений, за что и терпят постоянно
неудачу». Крайне наивным представляется, на наш
взгляд, осуждение В. К. Надлером поляков за то, что
они не были патриотами России.
Наряду с провиденциализмом методологию
В. К. Надлера пронизывает гегелевская идея борьбы
противоположностей, и такое сочетание приводит под-
час к реакционнейшим политическим выводам. Так,
Отечественная война 1812 г. трактуется В. К. Надлером
109 Б у з е с к у л В. П. Всеобщая история и ее представители
в России в XIX и начале XX вв., ч. 1, с. 127.
110 См.: Милюков П. Н. Новый историк Двенадцатого го-
да. — «Русская мысль», 1887, кн. 2, с. 145—154.
62
как борьба начал революционного и религиозного. Он
полагает, что победило второе, и усматривает в этом
урок для либералов второй половины XIX в., безогово-
рочно осуждая их за то, что они видят в революции
«величайшее откровение человеческого разума»111. Либе-
ралами В. К. Надлер называл всех тех, кто не разделял
его монархических убеждений.
Этот историк не был преимущественно славистом.
Его труды касаются различных проблем средневековой
истории Западной Европы, а также истории России пер-
вой половины XIX в. Используя в этих работах неко-
торые архивные материалы, он, однако, довольно часто
прибегал к компиляции, заимствуя у своих предшест-
венников не только идеи и факты, но и последователь-
ность их изложения и группировку.
Гуситского движения В. К. Надлер коснулся в своей
магистерской диссертации «Причины и первые проявле-
ния оппозиции католицизму в Чехии и Западной Евро-
пе» (1864). Эта работа отражает и некоторые сильные и
особенно слабые стороны творчества автора. Для
В. К. Надлера, как это отмечали современники, харак-
терно мастерство в изложении материала, умение выде-
лять существенные проблемы, привлекать для их раз-
работки исторические источники112. Однако в основе его
взгляда на гуситское движение лежит та же провиден-
циалистская установка, которой отмечены и другие его
труды. Решающее значение для оценки мировоззрения
В. К. Надлера имеет признание им заранее предопре-
деленной «миссии» славянских племен в человеческом
обществе.
Как и его предшественники по освещению гуситского
движения, В. К. Надлер уделяет немало внимания кор-
рупции католического клира в предгуситскую эпоху. Он
подробно иллюстрирует падение нравов католического
духовенства примерами из жизни и быта папской курии,
самих пап, епископов и т. д., а также такими фактами,
111 См.: Милюков П. Н. Указ, соч., с. 145—154. Впрочем,
П. Н. Милюков говорит лишь о провиденциализме В. К. Надлера,
не увязывая это мировоззрение с немецкой идеалистической фило-
софией.
112 См.: П ы п и н А. Н. [Рец. на кн.:] В. Надлер. Причины
и первые проявления оппозиции католицизму в Чехии и Западной
Европе. — «Современник», 1864, т. 103, № 7, отд. 2, с. 45—51.
63
как продажа индульгенций, спекуляция на чудесах
и т. п. Как и все историки-славянофилы, В. К. Надлер
противопоставляет коррупцию католической церкви
«скромности» православной, полагая, что многие зло-
употребления клира в Западной Европе имели своим
источником совмещение в руках его представителей
светской и духовной власти: «Неестественное, гибельное
по самому своему принципу соединение двух властей,
так счастливо избегнутое восточной церковью, порож-
дало самые уродливые явления в католическом мире»113.
Знаменательно, что В. К. Надлер отказывается от ос-
вещения проблемы сохранения в Чехии православной
традиции от Мефодия до Гуса лишь потому, что, с его
точки зрения, Е. П. Новиков уже изложил эту проблему
«превосходно»114. Это указывает на полное совпадение
взгляда харьковского профессора со славянофильским
в данном вопросе. С тех же позиций оценивает
В. К. Надлер гуситское вероисповедание. Подобно
А. Ф. Гильфердингу, он полагает, что «новое религиоз-
ное направление» в Чехии начала XV в., сливаясь с
национальной оппозицией, поднимало чехов на борьбу
с «Западом»115. В таком же духе выдержано заявление
В. К. Надлера об «инстинктивном отвращении» чехов к
католицизму и том «столкновении», которое произошло
между католицизмом и всем строем чешской жизни116.
Многие славянофильские историки подчеркивали, что
у чехов рано проявилось национальное самосознание.
Не прошел мимо этого явления и В. К- Надлер, считав-
ший, что для средних веков чешский народ «являлся в
этом смысле исключением»117. Чтобы доказать искон-
ность неприятия чехами «западного образа жизни»,
В. К. Надлер делает упор на национально-религиозные
конфликты предгуситской эпохи в Чехии, ссылаясь при
этом и на такие источники, которые были впоследствии
разоблачены как подделки, например «Суд Либуши»,
более известный под наименованием «Зеленогорская ру-
113 Надлер В. К. Причины и первые проявления оппозиции
католицизму в Чехии и Западной Европе, с. 60, 61, 69—70, 71—75.
114 Там же, с. 146—148.
115 Там же, с. 125, 145, 201, 206.
116 См. там же, с. 119, 134.
117 Там же, с. 136—138, 249.
64
копись»118. Народность и религия у В. К. Надлера, как
и у большинства славянофильских историков, не разде-
лены. Он, например, отмечает: «Понимая невозможность
бороться с Византией путем мирной пропаганды, Рим
избрал своим орудием материальный меч. Он вступил
в тесный союз с национальной ненавистью немцев и
обратил оружие на непокорных ему славян»119. Таким
образом, подчеркивается, что католическая религия не
в силах победить греко-православную одними духовны-
ми средствами — ведь православие в нравственном от-
ношении «выше» католичества; национальные распри
между немцами и славянами были якобы использованы
Римом для борьбы с влиянием Византии на славян, в
том числе и чехов. Такая трактовка — проявление из-
вестного славянофильского взгляда на православие как
религию, искони присущую всем славянским народам.
В славянофильском духе трактовал В. К. Надлер и
учреждение в Чехии университета. Он оправдывает дей-
ствия чешских панов, направленные против попыток
чешских королей Вацлава II и Карла IV открыть уни-
верситет еще в XIII—XIV вв. Эти действия В. К. Надлер
рассматривает как борьбу за права чешского народа.
По мнению историка, Карл IV, открывая университет,
«имел в виду интересы чешской земли, и то лишь в ма-
териальном отношении; об интересах чешской народно-
сти он не думал, да и не мог думать» (курсив мой.—
Л. Л.). Отсюда делается вывод, весьма характерный для
историка-славянофила: «Университет по своему общему
безразличному в национальном отношении характеру
мог только служить в ущерб чешской народности... Пе-
редовые люди Чехии, а вслед за ними и весь народ,
скоро поняли, к чему приведет все это в последнем ре-
зультате, и твердо решились лучше лишиться универ-
ситета, нежели потерять свою народность». И далее
В. К. Надлер подробно излагает историю национальной
борьбы в университете, осуждая немецкие землячества
и защищая чешское120. В этом рассуждении по существу
игнорируется та огромная культурная роль, которая в
середине века принадлежала любому университету Ев-
ропы.
118 Надлер В. К. Указ, соч., с. 7—8.
119 Там же, с. 84.
120 См.: там же, с. 26—29, 41, 140—144.
3 Л. П. Лаптева 65
В. К. Надлер, вообще, далек от правильной оценки
значения университета в Праге. Его объяснение причин
противодействия аристократии основанию университета
не раскрывает сути дела. Разумеется, знать заботилась
о народе не больше, чем Карл IV. Противодействие же
панов объясняется тем, что основание университета было
одним из актов, усиливавших центральную власть в
ущерб феодальной вольнице.
В данном случае В. К. Надлер отступает от славя-
нофильского взгляда, согласно которому лишь народная
масса стремилась сохранить славянскую самобытность
Чехии, между тем как аристократия предалась космо-
политизму. Это отступление объясняется компилятивным
характером работы. Заявление В. К. Надлера о том, что
чешский народ якобы «осознал» пагубную роль универ-
ситета, не подтверждается никакими источниками.
О виклефизме в Чехии В. К. Надлер высказывается
снова в славянофильском духе. Он не считает влияние
этого учения особенно сильным, а «всю сущность чеш-
ской религиозной реформы» усматривает в предшест-
вующем развитии Чехии. Подчеркивая различия между
учениями Виклефа и Гуса, он полагает, что чехи «при-
няли лишь практически нравственную» сторону викле-
физма, полностью разделяли лишь взгляд Виклефа на
иерархию римской церкви, а также его философские
принципы. В то же время, как отмечает В. К. Надлер,
гуситы были «далеки от того, чтобы безусловно прини-
мать догматические мнения» Виклефа, поскольку «анг-
лийская реформа вышла из чисто спекулятивного тео-
ретического духа», а в ее основе «лежал отвлеченный
философский принцип». Это опять очень напоминает
рассуждения славянофилов о склонности германской ра-
сы к абстрактным построениям — в противоположность
славянству, живущему «раздольем чувства». Понятно,
что Виклеф осуждается В. Надлером за попытки раз-
рушить «самую основу веры». Эти моменты учения Вик-
лефа противопоставляются принципам учения Гуса121.
В соответствии с темой исследования В. К- Надлер
довольно подробно остановился на деятельности пред-
шественников Гуса, особенно Матвея из Янова. Историк
121 См.: Надлер В. К. Указ, соч., с. 206, 212, 213, 218—223,
225, 237, 242—243.
66
приводит ряд выдержек из сочинений Матвея, «первого
сознательного представителя и заступника религиозных
стремлений масс», о причащении под двумя видами.
Возникновение этих стремлений В. К. Надлер объясняет,
конечно же, «связью с преданиями восточной церкви»,
«сочувствием народа к старому православному догмату».
Ученый ставит в заслугу Матвею систематизацию «всех
предшествующих опытов и результатов, добытых наро-
дом чешским», «возрождение внутренней религиозной
жизни», в чем якобы «выразилась вполне чистота и ис-
кренность религиозного сознания и чувства, столь свой-
ственная славянской натуре вообще». И далее автор мо-
нографии снова подчеркивает, что Матвей «возвратился
к основе восточной церкви, особливо в учении о при-
чащении» 122.
Оценивая Матвея с православно-славянофильских
позиций, В. К- Надлер в то же время детально излагает
учение и жизненный путь этого магистра Карлова уни-
верситета, приводя массу фактического материала, ко-
торый в основном в позднейшей русской литературе уже
не встречается. Таким образом, монография имеет и
некоторые достоинства.
Лишь в одном частном вопросе В. К. Надлер зна-
чительно отошел от славянофильской точки зрения.
Речь идет об основании Карлом IV Эмаузского мона-
стыря в Праге. Поскольку в этом монастыре богослу-
жение велось на славянском языке, историки-славяно-
филы использовали сам факт существования подобной
«обители» как аргумент в пользу своей теории о «тяге»
чехов к «православию». В. К. Надлер оценил факт
основания монастыря с совершенно иных позиций. Он
признал введение богослужения на славянском языке в
Чехии одним из изощренных средств пропаганды като-
лицизма: папа согласился на учреждение славянской
обители потому, что хотел подчеркнуть толерантность
католической церкви и тем самым приобрести опреде-
ленный политический капитал; в то же время Карл IV
был, по мнению историка, с одной стороны, проводником
папской политики, а с другой — хотел склонить на свою
сторону могущественного Стефана Душана. Отсюда
В. К- Надлер делает вывод, что славянские обряды
122 Надлер В. К. Указ, соч., с. 172—197.
3*
67
Эмаузского монастыря были «пустой приманкой в по-
литике Карла и папы и имели целью лишь утвердить
влияние империи и папства в Европе»123. Конечно, это
объяснение продиктовано стремлением раскрыть козни
«западного мира», но объективно в нем много верного,
и оно не оставляет места для славянофильских толко-
ваний по данному частному вопросу.
Творчество В. К. Надлера как гуситолога уже оце-
нивалось в советской литературе, причем с различных
точек зрения 124. На наш взгляд, нет серьезных основа-
ний отделять . В. К. Надлера от славянофилов в той
мере, как это делает Г. И. Липатникова 125. Правда,
рецензенты книги В. К. Надлера считали, что его кон-
цепция объединяет различные точки зрения. Так, в ходе
магистерского диспута, на котором оценивалась работа,
оппонент диссертанта профессор П. А. Лавровский спра-
ведливо указывал на связь сочинения В. К. Надлера с
исследованиями целого ряда историков различных на-
правлений 126, однако, как показывает предшествующий
анализ, В. К. Надлер подходил ко всем основным вопро-
сам гуситского движения со славянофильских позиций.
Понятно, что и некоторые современные исследователи
относили его труд к числу славянофильских, даже не
выделяя тех мотивов, по которым он объективно ока-
зывался противником славянофильских толкований127.
При всех недостатках сочинение В. К. Надлера не
представляется бесполезным. Пусть даже оно действи-
тельно «не отличается ни самостоятельностью в подборе
материала, ни новыми научными выводами»128, однако
уже то, что в нем подробнее, чем в какой бы то ни было
другой работе, вышедшей в России, освещалась жизнь
и деятельность Матвея Яновского, что имеются отдель-
ные самостоятельные оценки, говорит о пользе моно-
123 Надлер В. К. Указ, соч., с. 54—57.
124 См.: Иванов Ю. Ф. Указ, соч., с. 55, сн. 26.
125 См.: Липатникова Г. И. К изучению гуситского дви-
жения в русской дореволюционной историографии. — В кн.: Во-
просы истории славян, вып. 1. Воронеж, 1963, с. 84.
128 Подробнее см.: Вязигин А. Василий Карлович Надлер.—
В кн.: Историко-филологический факультет Харьковского универси-
тета за первые сто лет его существования. Харьков, 1908, с. 282—
287.
127 «Современник», 1864, т. 103, № 7, отд. 2, с. 41—43.
128 См.: Вязигин А. Указ, соч., с. 267.
68
графин для последующей разработки проблем истории
гуситской эпохи.
К славянофильскому направлению русской гуситоло-
гии следует причислить и известного историка Василия
Алексеевича Бильбасова (1837 129—1904). Окончив Пе-
тербургский университет в 1861 г., он в 1863 г. защитил
магистерскую диссертацию на тему об императоре Фрид-
рихе II, а затем в течение двух лет изучал документы
по истории Западной Европы XIII в. в хранилищах
Германии, Франции и Англии130. Назначение В. А. Биль-
басова на должность экстраординарного профессора в
Киеве, предполагавшееся в 1867 г., не состоялось, по-
скольку его кандидатуру забаллотировал совет Киев-
ского университета131. Однако в 1869 г. он приказом
министра народного просвещения был все же назначен
на должность ординарного профессора в Киеве, где и
служил до 1871 г.132. В дальнейшем В. А. Бильбасов
занимался литературным трудом, был фактическим ре-
дактором газеты «Годое», издававшейся А. А. Краев-
ским, сотрудничал в журнале «Отечественные записки».
Свои научные интересы он сосредоточил на истории
России.
В. А. Бильбасов относится к поколению тех русских
историков, на которых значительное влияние оказала
129 В литературе о В. А. Бильбасове чаще всего указывается
год рождения 1838, в некоторых архивных документах — 1836
(ЦГАМ, ф. 418, оп. 38, ед. хр. 64, л. 6 — Curriculum vitae
В. А. Бильбасова от 1869 г.). Лишь в «Критико-биографическом
словаре русских писателей и ученых» С. А. Венгерова приведена
точная дата — 7.7 1837. Она подтверждается и послужным списком
1871 г. (КГГА, ф. 16, оп. 465, ед. хр. 4749, лл. 76—82), где указан
возраст В. А. Бильбасова — 34 года. Приводимая С. А. Венгеро-
вым дата заслуживает доверия и потому, что все ученые, здравст-
вовавшие к моменту издания словаря, сами давали составителю
сведения о себе. Поскольку и другие факты биографии В. А. Биль-
басова, приводимые в литературе, нередко противоречивы, в на-
стоящей работе использованы материалы ряда архивов.
130 ЦГАМ, ф. 418, оп. 38, ед. хр. 64, л. 6; ЛГИА, ф. 14, on. 1,
д. 6356, лл. 2, 6, 7, 9. (Представление В. А. Бильбасова к должно-
сти приват-доцента по кафедре всеобщей истории Петербургского
университета от 14.5 1866); КГГА, ф. 16, оп. 465, ед. хр. 4749,
лл. 76—80. (Послужной список В. А. Бильбасова — 1871 г.)
131 ЦГАМ, ф. 418, оп. 38, ед. хр. 64, л. 6.
132 ЦГИАЛ, ф. 733, оп. 141, д. 34, лл. 82, 92, 96, 98. (Дело
о командировании магистра Петербургского университета Бильбаро*
ва за границу с ученой целью 27 июня 1873 г.)
69
немецкая идеалистическая философия. Гегелевская триа-
да тезис — антитеза — синтез неоднократно находила
отражение в трудах В. А. Бильбасова. Средневековая
история Западной Европы представлялась ему борьбой
между деспотизмом пап (тезис) и народным началом
(антитеза). Ее разрешение (синтез) он видел в рефор-
мации, эпохе, с которой поэтому и начинается новая
история. Советский исследователь М. А. Алпатов пола-
гает, что В. А. Бильбасов заинтересовался Яном Гусом,
увидев в деятельности чешского реформатора «синтез»
предшествующих исторических коллизий133. Возможно,
это было бы справедливо, если бы работа В. А. Бильба-
сова о Гусе134 была самостоятельной. Однако она ни в
какой мере не обладает этим качеством, представляя
собой компиляцию с дословными заимствованиями из
работ В. А. Елагина и Е. П. Новикова. В. А. Бильбасов,
вообще, вряд ли задавался целью выразить в этой книге
какие-либо собственные принципы подхода к историче-
ским событиям. Брошюра написана по поручению Санкт-
Петербургского славянского благотворительного коми-
тета, членом которого состоял В. А. Бильбасов, в связи
с тем, что в 1869 г. в России отмечалось 500-летие со
дня рождения Гуса. Для самостоятельного исследования
у В. А. Бильбасова не было времени. Когда М. А. Алпа-
тов пишет о той характеристике, которую В. А. Бильба-
сов дает Гусу, в частности его влиянию на Лютера, то
речь идет, в сущности, не о В. А. Бильбасове, а о
Е. П. Новикове, ибо именно у этого последнего
В. А. Бильбасов заимствовал суждение о влиянии Гуса
на Лютера. Приведем некоторые отрывки из книги
В. А. Бильбасова: «История Чехии непонятна без исто-
рии тех православных семян, что были посеяны в ней
проповедью свв. Кирилла и Мефодия, политы кровью
свв. Людмилы и Вячеслава и освещены огнем тех кост-
ров, на которых были сожжены Ян Гус и Иероним
Пражский... Православие составляло некогда первона-
чальное исповедание всех славянских племен»135. Это
133 См.: Алпатов М. А. Из истории русской медиевистики.—
«Вопросы истории», 1960, № 9, с. 59—60.
134 См.: Бильбасов В. А. Чех Ян Гус из Гусинца. Спб.,
1869. (Второе издание — 1901, дальнейшие ссылки на издание
1901 г.)
135 Бильбасов В. А. Указ, соч., ,с. 277,
70
почти дословное заимствование у В. А. Елагина 136. Да-
лее В. А. Бильбасов утверждает, что православие в Че-
хии обладает непрерывной преемственностью от Мефо-
дия до Гуса, почти дословно заимствуя материал у
Е. П. Новикова 137. Когда В. А. Бильбасов заявляет, что
меньшая, гонимая часть чешского народа — в противо-
вес его высшим слоям — «сохранила чистоту евангель-
ского учения» 138, то он снова использует формулировку
Е. П. Новикова 139. Буквальные заимствования обнару-
живаются и в характеристике Яна Милича. У В. А. Биль-
басова: «В лице Милича православие ступило огромный
шаг и стало твердой ногой на католической почве доселе
не тронутой Праги»140. У Е. П. Новикова: «В лице его
(Милича. — Л. Л.) православие ступило огромный шаг
и стало твердой ногой на католической почве доселе не
тронутой Праги» 141. В характеристике Виклефа, данной
В. А. Бильбасовым, проглядывает заимствование из ра-
зобранного выше сочинения В. К. Надлера. Так, послед-
ний заметил, что в английской реформе преобладал спе-
кулятивный дух. В. А. Бильбасов вторит ему: «В окс-
фордских положениях преобладает спекулятивный
дух»142. Таборитов В. А. Бильбасов характеризует сло-
вами В. А. Елагина 143, ему же обязан В. А. Бильбасов
и мыслью о том, что «от мученика Гуса до архиепископа
Рокицаны, от предводителя Жижки до короля Юрия
во всех государственных грамотах, во всех договорах
с иноверцами можно уследить... одно стремление — со-
хранить в чистоте православный обряд причащения из
чаши» 144. Можно было бы приводить примеры еще, но
и сказанного, видимо, достаточно для подтверждения
того, что В. А. Бильбасов не был самостоятелен как гу-
ситолог.
136 См.: Елагин Е. А. Указ, соч., с. 10.
137 См.: Бильбасов В. А. Указ, соч., с. 278—281.
138 Там же, с. 281, 289.
139 См.: Новиков Е. П. Православие у чехов, с. 18—19.
140 Бильбасов В. А. Указ, соч., с. 294.
141 Новиков Е. П. Православие у чехов, с. 59.
142 Б и л ь б а с о в В. А. Указ, соч., с. 301, сноска.
143 См.: Бильбасов В. А. Указ, соч., с. 290; Елагин В. А.
Указ, соч., с. 12—13.
144 Бильбасов В. А. Указ, соч., с. 344—345; ср.: Ела-
гин В. А. Указ, соч., с. И—13.
71
В. А. Бильбасов опубликовал несколько писем Гуса
(в приложении к своему упомянутому сочинению).
М. А. Алпатов указывает на это, но не ставит вопроса
о качестве издания. С другой стороны, он характери-
зует В. А. Бильбасова как «знатока источников», вни-
мательно следившего за публикацией новых документов
за рубежом, причем «иногда мало известные в России
документы В. А. Бильбасов давал в русском переводе
как приложение к своим исследованиям» 145. Эта харак-
теристика создает впечатление, что М. А. Алпатов такие
переводы ставит в заслугу В. А. Бильбасову.
Однако издание В. А. Бильбасовым писем Яна Гуса
отнюдь не дает основания считать его автора знатоком
хотя бы тех самых источников, которые им напечатаны.
За год до него письма Гуса в оригинале были опубли-
кованы известным чешским исследователем Я- Эрбеном.
Очевидно, В. Бильбасов не знал об этой публикации и
не использовал ее. Он переводил письма Гуса с немец-
кого языка, на который они были переведены с латин-
ского, а на латинский, в свою очередь, с чешского. Со-
вершенно прав А. С. Будилович, заметивший, что зна-
комство с изданием Я- Эрбена избавило бы русского
историка и от многоступенчатости перевода, и от «небла-
годарного труда определять хронологию писем Гуса»,
поскольку это уже было проделано Я- Эрбеном с боль-
шей точностью 146.
Такой пример невнимательного подхода В. А. Биль-
басова к источникам и литературе не исключение. Кри-
тики отмечали, например, что он приписал Гусу слова
Матвея из Янова, очевидно, не зная, что соответствую-
щее разъяснение уже было сделано Ф. Палацким 147.
Есть и другие причины, по которым В. А. Бильбасова
нельзя назвать историком, относящимся к источникам
с должным уважением. Так, в труде «Кирилл и Мефо-
дий» (т. 1—2. Спб., 1868—1871) В. А. Бильбасов, при-
знавая некоторые жития легендой, в то же время ис-
пользует их данные как достоверные. Некоторые под-
145 Алпатов М. А. Указ, соч., с. 59.
146 См.: Будилович А. С. [Рец. на кн.:] В. Бильбасов.
Чех Ян Гус из Гусинца. Спб., 1869. — ЖМНП, 1869, ч. 143, № 5,
разд. «Славянская библиография», с. 434—436.
147 См.: Васильев П. П. Причины и характер чешского ре-
лигиозного движения. — ЖМНП, 1876, ч. 186, № 8, с. 253—254.
72
дельные источники признаются им подлинными на ос-
новании «логических умозаключений» 148.
Таким образом, трудно согласиться с мыслью
М. А. Алпатова о необходимости пересмотра места и
роли В. А. Бильбасова в русской историографии, по
крайней мере в славяноведении. Его методика изучения
творчества Яна Гуса не дает основания считать, что
этого историка недооценивала критика.
К сожалению, в советской литературе до сих пор не
было указано на полную зависимость Бильбасова-гу-
ситолога от историков славянофильского направления.
Г. А. Липатникова обратила, правда, внимание на то,
что В. А. Бильбасов находился под сильным влиянием
этих историков 149 150, но не отметила в его трудах ни тек-
стуальных совпадений, ни заимствования идей. Оценка
В. А. Бильбасова Ю. Ф. Ивановым, вообще, не вполне
ясна. Он приводит работу В. А. Бильбасова о Гусе как
пример того, что «среди русских историков росли со-
мнения относительно правильности мысли, выдвинутой
О. М. Бодянским», — о православной сущности гусит-
ского движения. Ю. Ф. Иванов утверждает, что
В. А. Бильбасов «только вскользь упомянул о правосла-
вии гусизма». Уже этот тезис вызывает недоумение,
поскольку В. А. Бильбасов упоминает о «православии
гусизма» отнюдь не вскользь. Но еще более странно,
что всего одним абзацем ниже Ю. Ф. Иванов приводит
отрицательные отклики на работу В. А. Бильбасова,
содержащие опровержение тезиса о принадлежности
Гуса и гуситства к православию: из этих откликов со-
вершенно ясно, что сам В. А. Бильбасов нисколько не
сомневался в православном характере гуситского дви-
жения 15°. Таким образом, очевидно, что работу
В. А. Бильбасова о Гусе нельзя приводить в качестве
примера того, что русские историки стали сомневаться
в правильности посылки О. М. Бодянского. Позиция
самого Ю. Ф. Иванова в этом вопросе остается загадкой.
В. А. Бильбасов ничего нового в гуситологию не внес,
и его не следует считать историком гуситского движения.
Здесь его компиляция рассмотрена лишь потому, что
148 Подробнее см.: Венгеров С. А. Критико-биографический
словарь русских писателей и ученых, т. 3. Спб., 1892, с. 278.
149 См.: Липатникова Г. А. Указ, соч., с. 80.
150 См.: Иванов Ю. Ф. Указ, соч., с. 57.
73
в литературе существовали до настоящего времени иные
мнения.
И в русской, и в зарубежной литературе гуситское
движение долгие годы рассматривалось как преимуще-
ственно или даже исключительно религиозное. Понятно,
что им занимались богословы, историки церкви, ученые
духовного звания. Одним из них и был Александр Ми-
хайлович Иванцов-Платонов (1835—1894), затронувший
проблемы истории гуситской эпохи в своем обзорном
труде «Очерк истории христианства у славянских наро-
дов» 151. Получив образование в Московской духовной
академии152, А. М. Иванцов затем был профессором
церковной истории Московского университета (1872—
1894) 153. Доктора богословия А. М. Иванцова-Платонова
интересовали такие проблемы, как христианство и сла-
вянство, история возвышения папства, история ересей
и расколов. «Очерк истории христианства у славянских
народов» был первым в русской литературе сочинением
по теме, которая стоит в его заглавии. Однако объем
работы не очень велик, она носит скорее научно-по-
пулярный, чем научный характер, и предназначалась,
видимо, для основной массы читателей журнала «Пра-
вославное обозрение».
А. М. Иванцов-Платонов смотрел на исторический
процесс с богословских позиций, но это не мешало ему
уважать мнение своих идейных противников. Терпимость
к суждениям самого различного порядка определялась
его мировоззрением. «Христианская религия, — писал
он, — не только допускает, но и предписывает самую
широкую свободу научного .исследования, самую глу-
бокую и всестороннюю критику», а потому «никак нель-
зя считать истинно-православным того узкого, мелочного
и фальшивого направления церковно-исторической нау-
ки, которое в древней церковной жизни только старается
выискивать и механически подбирать факты и свиде-
151 «Православное обозрение», 1869, 1-е полугодие. К гуситско-
му движению относится отрывок, напечатанный в майском номере,
с. 665—685.
152 ЦГАМ, ф. 229, оп. 4, ед. хр. 5075, лл. 1—3. (Расписка
А. М. Иванцова в получении диплома и препроводительное письмо
к ней.)
153 ЦГАМ, ф. 418, оп. 63, ед. хр. 482, лл. 44—53. (Формуляр-
ный список о службе засл. орд. проф. Иванцова-Платонова —
1885 г.)
74
тельства для оправдания современного церковного
строя». В области церковной истории А. М. Иванцов
был одним из первых русских ученых, допускавших
элементы объективизма в историческом исследовании.
Он считал, что из источников следует заимствовать
только непосредственно упоминаемые в них факты, и
отвергал всякую возможность косвенных выводов и за-
ключений 154.
Современники указывали, что А. М. Иванцов-Пла-
тонов не во всем был согласен с близкими ему, вообще,
по духу славянофилами. Последние, с его точки зрения,
проявляли слишком мало готовности понять инакомыс-
лящих. Их узкий патриотизм казался А. М. Иванцову
несовместимым с христианскими идеалами всечеловеч-
ности 155. Отмечалось также, что А. М. Иванцов осуж-
дал славянофилов за преувеличение ими миссии России
в славянском и неславянском мире156. В отличие от,
например, А. С. Хомякова, А. М. Иванцов видел в за-
падных исповеданиях разветвления единой христианской
церкви, между тем как ортодоксы славянофильства при-
знавали истинным христианством только православие,
отрицая католичество и протестантизм 157.
Впрочем «христианская терпимость» у А. М. Иван-
цова вполне уживалась с научным консерватизмом. Не-
смотря на упомянутые расхождения со славянофилами,
его концепция гуситского движения мало чем отличается
от славянофильской. Так, он полагал, что славянский
епископ Войтех был носителем «православных обрядов»,
Сазавский монастырь — «опора православия» в Чехии,
а сами чехи — народ, «приверженный к древним право-
славным обрядам». Взгляд А. М. Иванцова на существо
гуситского движения сформулирован следующим обра-
зом: «У чехов оставалась — хотя и неясная —- память
о старой вере св. Мефодия как о настоящей, истинной,
154 См.: Корелин М. С. Отношение А. М. Иванцова-Плато-
нова к исторической науке. — В кн.: В память А. М. Иванцова-
Платонова. М., 1895, с. 3—5, 8, 15, 18—21. Отсюда же заимствова-
на и приведенная выше цитата.
155 Ср. «Исторический вестник», 1897, № 8, с. 574—575.
156 См.: Соловьев В. Александр Михайлович Иванцов-Пла«
тонов. — «Вестник Европы», 1894, т. 6, кн. 12, с. 893—894.
157 См.: Трубецкой С. Научная деятельность А. М. Иванцо-
ва-Платонова. — В кн.: В память А. М. Иванцова-Платонова. М.,
1895, с. 26—27.
75
святой вере. Славянские песнопения и молитвы, вытес-
ненные из храмов, хранились в памяти народной. Сла-
вянская песнь «Господи, помилуй» была любимой на-
родной песней..., в некоторых местах у чехов сохрани-
лось причащение под обоими видами... до времен Гуса»58.
Это, конечно, чисто славянофильская точка зрения.
В подобном же духе рассматривал А. М. Иванцов и
эпоху Карла IV, особенно учреждение Эмаузского мо-
настыря. В этом акте, по его мнению, выразилось стрем-
ление чешского народа к «восстановлению народной
проповеди в богослужении на славянском языке» 158 159.
Характерен для славянофильской концепции и взгляд
А. М. Иванцова на причины разделения гуситов после
смерти Гуса. Ему кажется, что если бы в чешском об-
ществе сохранилось православие, то и единство осталось
бы непоколебленным. А при «затемненности православ-
ных преданий, при недостаточной определенности пред-
ставлений о церкви и истинном христианстве между че-
хами, когда они задумали восстановить национальную
чешскую церковь, естественно, должны были обнару-
житься разногласия» 16°. Именно этим А. М. Иванцов
объясняет образование партий чашников и таборитов,
опять обнаруживая свою славянофильскую платформу
и совершенно игнорируя социальные причины внутри-
чешских конфликтов. В действиях чашников А. М. Иван-
цов не видит ни политических, ни экономических моти-
вов, считая, что они желали лишь «преимущественно
религиозного преобразования» 161. На соотношение гусиз-
ма и протестантизма он смотрел как А. Ф. Гильфердинг:
гусизм носил «по преимуществу народный националь-
но-славянский характер»162, между тем как протестан-
тизм учредил новую церковь.
Все же расхождения А. М. Иванцова со славянофи-
лами в общеметодологических установках не могли не
сказаться на некоторых его суждениях о гуситском
движении. Так, Гуса он безоговорочно считает «запад-
158 И вапцов-П л атонов А. М. Очерк истории христианст-
ва у славянских народов, с. 664, 669, 672—673.
159 Там же, с. 675.
160 Там же, с. 688.
161 Там же, с. 681.
162 Там же, с. 676.
76
ным реформатором»163. Еще значительнее различие вй
взглядах на таборитов. Правда, А. М. Иванцов-Плато-
нов ни в какой мере не сочувствовал таборитским идеа-
лам, считал их представления «о царстве божием на
земле, царстве безусловного равенства, братства и сво-
боды во всех проявлениях религиозной и общественной
жизни» «идеальными, но мало осмысленными». Стрем-
ление таборитов «огнем и мечом истребить с земли все
нечестивые порядки и всех нечестивцев» историк харак-
теризует как крайне фанатическое, а самих таборитов
рассматривает лишь как «орудие народа», необходимое
только на время ожесточенной борьбы с врагами и по-
тому обреченное на гибель при исчезновении внешней
опасности 164. По мнению А. М. Иванцова, действия та-
боритов были несовместимы с обстановкой порядка и
покоя в стране.
Но, подчеркивая все эти особенности таборитов,
А. М. Иванцов не осуждает их методы борьбы, как это
делали все прочие историки-славянофилы. В этом от-
ступлении от ортодоксально-славянофильского освеще-
ния радикальной партии гуситов заключается опреде-
ленная ценность анализируемой работы.
Одновременно с А. М. Иванцовым-Платоновым (и в
том же журнале) выразил свой взгляд на гуситское дви-
жение другой известный историк церкви Амфиан Степа-
нович Лебедев (1833 165—1910). Он получил образование
в Московской духовной академии и в 1857 г. был утверж-
ден в степени магистра 166, а с 1869 г. служил профессо-
ром церковной истории в Харьковском университете 167.
Статья, в которой А. С. Лебедев касается гуситского
движения, не вошла в список его трудов, составленный
В. П. Бузескулом и опубликованный в Словаре профес-
соров Харьковского университета168. Концепция этой
163 Иванцов-Платонов А. М. Указ, соч., с. 676.
164 См.: Иванцов-Платонов А. М. Указ, соч., с. 680.
165 ЦГАМ, ф. 229, оп. 4, ед. хр. 2021. (Метрическая выписка о
рождении А. С. Лебедева.)
166 ЦГАМ, ф. 229, оп. 4, ед. хр. 2021, л. 6. (Копия аттестата об
окончании академии и утверждении в степени магистра.)
167 ЦГИАЛ, ф. 733, оп. 121, ед. хр. 655, лл. 307—314. (Фор-
мулярный список о службе ординарного профессора Харьковского
университета Амфиана Лебедева — 1883 г.)
168 Историко-филологический факультет Харьковского универ-
ситета за первые 100 лет его существования (1805—1905). Харьков,
77
статьи недвусмысленно славянофильская. В ней утверж-
дается, что, невзирая на преследования, которым под-
вергалось православие в Чехии после Мефодия, «чеш-
ский народ хранил память о своем первоначальном
вероисповедании», что поднятый Гусом протест против
католичества «носит на себе явные следы влияния начал
восточного православия». Четыре пражских статьи, т. е.
программу бюргерской оппозиции в гуситском движении,
А. С. Лебедев квалифицирует как протест против «ла-
тинства» и выражение «явного сочувствия началам
вселенской церкви». Опираясь на мнение А. Ф. Гиль-
фердинга, А. С. Лебедев подчеркивает стремление гу-
ситов к сближению с восточной церковью. Одной из
«сильных сторон» гусизма А. Лебедев объявляет «отго-
лосок православных старославянских преданий на чеш-
ской почве»169. Все это лишь повторяет известные те-
зисы историков-славянофилов. Таким образом, А. С. Ле-
бедев не внес существенного вклада в русскую гусито-
логию.
В этот же период времени и в том же духе освещал
гуситское движение еще один представитель православ-
ной церкви — Всеволод Александрович Смирнов
(1836 170—1867 171). Закончив в 1860 г. Московскую ду-
1908, с. 297—301. Этот же список печатался без изменений еще
несколько раз в некрологах А. С. Лебедева, помещенных В. П. Бу-
зескулом в «Записках Харьковского университета» (1910, кн. 2,
с. 16—19) и в кн.: Бузескул В. П. Исторические этюды. Спб.,
1911, с. 388—401. В этом перечне есть библиографические ошибки.
В частности, указано, что А. С. Лебедев якобы поместил в майской
книжке журнала «Православное обозрение» за 1869 г. отзыв об
исследовании Ф. Палацкого «История гуситства и профессор
К. Гефлер». Это неверно. В майском номере на с. 151—168 опубли-
кован отзыв А. С. Лебедева на другие сочинения, а изложение
содержания упомянутой работы Ф. Палацкого появилось в февраль-
ской книжке того же журнала (с. 250—263) под названием «Не-
сколько слов о религиозном положении Чехии». Именно здесь
А. С. Лебедев и касается истории гуситской эпохи, эта статья и
анализируется в нашем исследовании.
169 Лебедев А. С. Несколько слов о религиозном положении
Чехии. — «Православное обозрение», февраль 1869, с. 250—260.
170 ЦГАМ, ф. 229, оп. 4, ед. хр. 3821, л. 2. (Аттестат об окон-
чании В. А. Смирновым Московской духовной академии с указанием
его возраста — 24 года.)
171 См. письмо А. В. Фрейганга М. Ф. Раевскому от 14 апреля
1867 г. в кн.: Зарубежные славяне и Россия. М., 1975, с. 450—
451, 548.
78
ховную академию, он затем некоторое время прослужил
наставником в Тверской духовной семинарии, а позд-
нее — дьяконом русской посольской церкви в Вене172.
Работа, в которой он касается гуситского движения 173,
была единственным его научным сочинением. Она сви-
детельствует о распространении славянофильского взгля-
да на гуситское движение в России конца 60-х годов
XIX в.
В вопросе о преемственности православной традиции
в Чехии В. А. Смирнов следует за Е. П. Новиковым.
С его точки зрения, гуситское движение в равной мере
имело целью «восстановить первоначальную веру и сла-
вянскую народность в Чехии». Вопрос о связи гуситов
с Константинополем решается в том же ключе, с тех
же позиций, на которых стояли В. А. Елагин и Е. П. Но-
виков.
Наиболее интересны в статье замечания о Рокица-
не — гуситском деятеле, еще не получившем к тому
моменту никакого освещения в русской литературе174.
Целиком гуситскому движению посвятил большую
статью еще один служитель православной церкви Алек-
сей Вертеловский. Биографические сведения о нем край-
не скудны. Известно, что он окончил Киевскую духовную
семинарию в 1872 г. со степенью кандидата 175 и к 1893 г.
был еще жив и сотрудничал в журнале «Вера и ра-
зум» 176. Степень кандидата А. Вертеловский получил
за работу «История гуситов (до утверждения Базель-
ских компактатов)»177. Отзыв об этом сочинении дал
профессор Киевской духовной академии И. Малышев-
ский. Он отметил значительный объем и обстоятельность
работы и констатировал, что хотя «автор не сказал
почти ничего нового, но внимательно и твердо изучал
172 ЦГАМ, ф. 229, оп. 4, ед. хр. 3821, лл. 1—2 и 3—5.
173 См.: Смирнов Вс. Чешские и моравские братья до сбли-
жения их с протестантами в половине XVI в. — «Православное
обозрение», 1869/1, (июнь), с. 823—852 и 1869/11 (июль), с. 47—82.
174 См.: Смирнов Вс. Указ, соч., с. 829, 832, 833, 836—840.
175 ТКДА, 1872, т. 3, № 10, с. 20, 52—53. Считаю своим прият-
ным долгом поблагодарить сотрудника КГГА А. И. Милову за по-
мощь в разыскании сведений об А. Вертеловском.
176 См.: Венгеров С. А. Критико-биографический словарь
русских писателей и ученых, т. 1. Спб., 1915, с. 125.
177 ТКДА, 1872, № 9, с. 74—170; 1873, № 2, с. 214—266; № 8,
с. 114—239.
79
свой предмет по трудам других исследователей его —
немецких, славянских и русских»178. К этому вполне
верному наблюдению рецензента можно добавить, что
преобладающими источниками заимствований были для
А. Вертеловского сочинения русских ученых, притом
исключительно славянофильского направления. А. Вер-
теловский считал, что «гуситство выражало не только
протест против папства, но и стремление возвратиться
к древнему православию»179. Предшественников Гуса
он оценивал прямо по Е. П. Новикову, высказывание о
деятельности Яна Милича заимствовано у Е. П. Нови-
кова дословно (как и в сочинении В. А. Бильбасова).
В работе А. Вертеловского снова речь идет о Миличе
как «тайном стороннике православия», в лице которого
это вероисповедание «ступило огромный шаг и стало
твердой ногой на католической почве Праги» 18°. Значе-
ние Матвея из Янова А. Вертеловский видел в том, что
благодаря его сочинениям «в народе терялось слепое
уважение к пустому формализму и церемониям католи-
цизма и сильнее сказывалась преданность старинной
вере отцов» 181. Поэтому А. Вертеловский находит у че-
хов «предрасположение к православию», которым и объ-
ясняет быстрое распространение в Чехии виклефизма.
Пользуясь сочинениями зарубежных гуситологов,
А. Вертеловский впервые в русской литературе привел
полный текст отречения Иеронима Пражского на Кон-
станцском соборе, а также тексты двух обвинительных
актов против него. Наряду с этим в работе А. Вертелов-
ского приведен еще один интересный источник сведений
об Иерониме — речь присутствовавшего в Констанце
лодзинского епископа 182. Эти публикации имеют опреде-
ленную ценность и могут быть использованы даже в на-
ше время.
Говоря о разделении гуситов на партии после смерти
Гуса, А. Вертеловский подробно характеризует группу
сирот, считая, что они «образовали отдельную партию,
которая по вероисповеданию стояла в середине между
чашниками и таборитами». Этот тезис автор подтверж-
178 ТКДА, 1872, № 10, с. 27.
179 ТКДА, 1872, № 9, с. 78.
180 Там же, с. 94.
181 Там же, с. 94—96.
182 Там же, с. 156—166.
80
дает сведениями об особенностях веры сирот 183, харак-
теристика которых, предложенная А. Вертеловским, и
до сих пор остается наиболее подробной в русской лите-
ратуре.
В вопросе о причинах соглашения чашников с като-
ликами А. Вертеловский следует за А. Ф. Гильфердин-
гом, полагая, что чашники не по доброй воле пошли на
компромиссы с Римом 184. Как и его маститый предшест-
венник, А. Вертеловский не мог себе представить, что
соглашение определили классово-экономические причи-
ны, а религия была только внешней оболочкой.
Небезынтересны высказывания А. Вертеловского о
таборитах. Он признает их многочисленность, высокую
одаренность их вождей и — в отличие, например, от
А. С. Клеванова — понимает, что к таборитам примкну-
ло наряду с сельским и «большинство городского насе-
ления» 185. Вполне справедливо А. Вертеловский отмеча-
ет, что партия таборитов не признавала «никакого
предания церкви, а признавала лишь библию». Распаде-
ние лагеря таборитов на «меньшие партии и секты» он
объясняет лишь религиозными мотивами, а именно тем,
что «индивидуальное толкование библии всегда чревато
отклонениями от нее», поэтому и в данном случае со-
циальные причины остались незамеченными. Называя
многих, в том числе и радикальных вождей таборитов
(Желивского, Коранду, Гуску), «замечательными лич-
ностями», А. Вертеловский, однако, безоговорочно осуж-
дает идеологию наиболее радикальной части таборитов.
Он порицает «чрезмерное возбуждение фантазии хилиас-
тическими заблуждениями», осуждает «бесчинства» и
«распущенность» хилиастов, не подвергая сомнению
сведения источников, а подавление Жижкой адамитов
и пикартов считает «благодетельным» 186.
Как показал анализ, работа А. Вертеловского, не-
смотря на свою славянофильскую концепцию и компиля-
тивный характер, не должна считаться бесполезной.
Благодаря ей русский читатель мог ознакомиться с не-
которыми моментами гуситского движения, не затраги-
183 ТКДА, 1873, № 2, с. 217—218; № 8, с. 120—121, 221.
184 ТКДА, 1873, №2, с. 236; №8, с. 122—123. Ср.: Г и л ь-
фердингА. Ф. Очерк истории Чехии, с. 367.
185 ТКДА, 1873, № 2, с. 238.
186 Там же, с. 225, 237, 239, 263, 266.
81
вавшимися ранее в русской литературе, например с
идеологией сирот. В заслугу автору следует поставить и
привлечение к исследованию нескольких документов,
ранее не известных в русской литературе, и особенно
публикацию текстов этих документов в русском пере-
воде.
В освещении гуситского движения в России принял
определенное участие и известный русский славист Вла-
димир Иванович Ламанский (1833—1914), творчество
которого довольно сложно и по структуре, и по направ-
лению.
В. И. Ламанский начал свою научно-литературную
деятельность в 1854 г. В 1859 г. он опубликовал и в
1860 г. защитил магистерскую диссертацию под назва-
нием «О славянах в Малой Азии, Африке и в Испании».
Несмотря на такое название, книга содержит материал
и о Чехии, в частности о гуситском движении. В 1871 г.
В. И. Ламанский защитил докторскую диссертацию «Об
историческом изучении греко-славянского мира в Евро-
пе», а в 1875 г. опубликовал обширную статью «Видные
деятели западнославянской образованности в XV, XVI,
XVII вв.» 187, где он также затрагивает ряд проблем,
связанных с гуситской эпохой.
С 1865 по 1905 г. В. И. Ламанский прослужил в Пе-
тербургском университете, где учился ранее188. Каза-
лось бы, это обстоятельство не должно было способст-
вовать развитию у него славянофильских 'взглядов, цент-
ром которых была Москва. Известно, что Петербургский
университет, напротив, был учебным заведением, которое
воспитало много деятелей западнического направления.
Профессор И. И. Срезневский, у которого проходили
курс студенты, интересовавшиеся славянством, хотя и
проявлял, правда, ярко выраженные славянские симпа-
тии, но не был славянофилом. Да и вся атмосфера уни-
верситета была такова, что воспитывала студентов в
либеральном, а подчас и в демократическом духе. Из
187 «Славянский сборник», 1875, т. 1, с. 418—584.
188 Биографические данные о В. И. Ламанском см.: ЛГИА,
ф. 14, оп. 3, т. 3, д. 16 330. (Формулярный список о службе
В. И. Ламанского, доведенный до 1914 г.). Кроме того, о жизни и
деятельности В. И. Ламанского имеется значительная литература,
перечислить которую здесь нет возможности.
82
Петербургского университета вышел в этот период не
только либерал А. Н. Пыпин, но и революционный де-
мократ Н. Г. Чернышевский.
Тем не менее В. И. Ламанский усвоил себе не только
славянофильские, но и панславистские и даже панру-
систские идеи, которые буквально пронизывают его ран-
нее творчество. Характерно, что его сверстник и соуче-
ник А. Н. Пыпин, касаясь магистерского диспута
В. И. Ламанского, писал: «На этом защищении оказа-
лось между прочим, что петербургские ученые обнару-
жили заметную холодность к славянофильскому вопро-
су, весьма резко выставленному г. Ламанским; москви-
чи нас уверяли, что, явись диссертация в Москве, она
возбудила бы несравненно больше и возражений, с од-
ной стороны, и одобрений — с другой. В самом деле,
славянофильство гораздо крепче утвердилось в Москве,
и оно ближе принималось к сердцу и друзьями, и вра-
гами; в здешней же столице книга В. И. Ламанского не
произвела впечатления, которого можно было бы ожи-
дать» 189 190.
Многие высказывания В. И. Ламанского свидетель-
ствуют о его глубоко идеалистическом мировоззрении,
основанном на абстрактных идеях всеобщего прогресса
и христианской любви к ближнему. Так, касаясь задач
славянской культуры, В. И. Ламанский давал им сле-
дующее определение: «Безграничное стремление к сво-
боде духа во всех проявлениях человеческой деятель-
ности, полнейшее уважение к правам и достоинству
человеческой личности без различия полов, званий и со-
стояний, сознание внутренней обязательности для каж-
дой без исключения личности самоосуждения, раскаяния,
самопожертвования и братского благоволения к людям
с неустанным призыванием общего благоденствия, на-
ступления царства божия на земле в виде общего брат-
ства и свободы всех людей и народов — таковы общие
начала и стремления, на которых зиждится будущая
славянская образованность» 19°. Впрочем, политическая
189 Пыпин А. Н. Новые славянские исследования [о кн.:
В. И. Ламанский. О славянах в Малой Азии, Африке и в
Испании]. — «Современник», 1860, № 4, с. 309.
190 Цит. по анонимной юбилейной статье «Владимир Ивано-
вич Ламанский», опубликованной в журнале «Славянский век»,
сентябрь 1903, № 66, с. 545.
83
обстановка в России конца XIX и начала XX в. неодно-
кратно заставляла В. И. Ламанского разочаровываться
в подобных идеях.
В раннем творчестве В. И. Ламанского его славяно-
фильские симпатии, как правильно заметил А. Н. Пыпин
в цитировавшейся выше статье, обнаруживаются на
каждой странице его сочинений. Он восторженно гово-
рит о К- С. Аксакове и А. С. Хомякове, принимает близ-
ко к сердцу призывы славянофильского журнала «Рус-
ская беседа», постоянно упрекает русское общество в
недостаточном, по его убеждению, внимании к славянст-
ву и славянским проблемам. Научные построения моло-
дого В. И. Ламанского крайне шатки, его попытки об-
наружить следы славянства в Малой Азии, Африке и
Испании основаны не на достоверных свидетельствах,
а на догадках и весьма сомнительных гипотезах. Вполне
очевидно, что к своим трудам В. И. Ламанский присту-
пал, имея уже заранее заготовленную схему. Идея
необходимости объединения славян приводит его к по-
литическому панславизму и панрусизму. А. Н. Пыпин
вполне обоснованно делал из магистерской диссертации
В. И. Ламанского вывод, что автору «хочется завоева-
ния Малой Азии», а также «новых землиц» в Африке.
Совершенно справедливым представляется и замечание
А. И. Пыпина о том, что в ранних работах В. И. Ламан-
ского «ученая цель не раз скрывается за стремлением
пропагандиста» 191.
О научных симпатиях В. И. Ламанского в ранний
период его творчества свидетельствует предпринятое им
комментированное издание труда словацкого поэта и
национального деятеля Л. Штура «Славянство и мир
будущего» 192. Как известно, в этом трактате, проникну-
том идеями панславизма, Л. Штур ратовал за объедине-
ние всех славян под эгидой России, за принятие ими
православия и русского языка.
Несмотря на недостатки, свойственные его методоло-
гии и методике, В. И. Ламанскому нельзя отказать в
образованности, знании источников, литературном та-
ланте. Его славянофильские построения зачастую ли-
шены научного фундамента, но Ламанский-критик
191 П ы п и п А. Н. Указ, соч., с. 310—314.
192 ЧОИДР, январь — март 1867 г.
84
отличается остротой взгляда, прямотой и проницатель-
ностью. Так, когда крупнейшие чешские ученые
П. Й. Шафарик и Ф. Палацкий, руководствуясь идеей
престижа чешской науки, защищали в своих трудах под-
линность и древность ряда поддельных чешских рукопи-
сей, В. И. Ламанский выступил против них с резкой
критикой. Он писал: «Патриотизм и любовь к народнос-
ти— дело святое. Но если из патриотизма люди созна-
тельно держат ложь и попускают ей держаться и разви-
ваться в науке, то такая терпимость и такие компромис-
сы являются самыми грозными и губительными врагами
прежде всего просвещения, а затем политической свобо-
ды» 193. Правда, этот упрек вызван, видимо, не только
чисто научными соображениями. В. И. Ламанский не
мог простить чешским ученым их отрицательного отно-
шения к православию, а также к русскому языку как
общему для всех славян. Однако объективно оценка
В. И. Ламанским антинаучных и псевдопатриотических
выступлений чешских' ученых сыграла в науке положи-
тельную роль.
Славянофильские взгляды уживались у В. И. Ла-
манского со своеобразным политическим либерализмом.
Одно из его частных писем в решительной форме вы-
ражает недовольство существующими порядками: «Мы
впадаем в анемию, предаемся пьянству и разврату от
недостатка свободы,— пишет он.— Платим огромные
суммы на содержание несметной толпы чиновников, ко-
торые в награду за это связывают нас по рукам и ногам,
вполне уверенные, что нам благодетельствуют. Не уни-
жается ли государственная власть, когда для каждого
пустяка требуется высочайшее разрешение?» 194. Другим
свидетельством политического либерализма В. И. Ла-
манского служит его отношение к студенческим волне-
ниям в Петербургском университете в 1897—1899 гг.
Как следует из переписки официальных органов195,
В. И. Ламанский в числе других профессоров принял
193 Л а м а н ски й В. И. Новейшие памятники древнечешского
языка. — ЖМНП, 1879, № 6, с. 273.
194 ЦГАЛИ, ф. 373, on. 1, ед. хр. 203. (Письмо В. И. Ламан-
ского М. П. Погодину от 30 января 1868 г.)
195 ЦГИАЛ, ф. 733, оп. 150, д. 1205, л. 200. (Секретное письмо
министра внутренних дел Капустина министру народного просвеще-
ния Делянову от 13 марта 1897 г.)
85
участие в панихиде по скончавшейся курсистке, ставшей
жертвой полицейских репрессий. Панихида была орга-
низована как политическая манифестация в знак про-
теста против полицейского произвола. 8 ноября 1899 г.
он подписал письмо профессоров Петербургского уни-
верситета министру народного просвещения в защиту
студентов, арестованных полицией и находившихся под
угрозой репрессий. В этом документе студенческие вол-
нения объяснялись грубым вмешательством полиции в
дела университета 196. Однако если несколько профессо-
ров (Н. И. Кареев, С. А. Венгеров и др.) за выступления
в защиту студентов были уволены из университета, то
В. И. Ламанский продолжал занимать свою прежнюю
должность. Очевидно, правительственные органы не
слишком опасались его радикализма.
В. И. Ламанский прожил долгую жизнь, написал
много трудов, создал школу своих учеников. На протя-
жении целого ряда десятилетий взгляды его, естествен-
но, не оставались неизменными. Есть свидетельство о
том, что в начале XX в. он уже не верил в идею славян-
ского единства 197. Еще в 90-е годы XIX в. в литературе
отмечалось, что «представители нашего бывшего славя-
нофильства отказываются от прежней мечтательности и
проповедуют весьма здоровые и разумные идеи». Име-
лось в виду выступление В. И. Ламанского 10 ноября
1894 г. в чрезвычайном собрании Санкт-Петербургскою
славянского благотворительного общества. Напомнив,
что В. И. Ламанский прежде «восторгался великими
преимуществами России перед Западною Европою и не
желал приглядеться к действительным условиям нашей
жизни, не принимал в расчет... бедственного положения
русских крестьян», анонимный автор цитируемого отчета
отмечает далее, что взгляды петербургского профессора
коренным образом изменились. В. И. Ламанский осудил
свои «славянские увлечения» прежних лет, сказав сле-
дующее: «Мы близко и непосредственно не знали ни
положения болгар, ни их нравов и стремлений, ни преж-
ней их истории, ни географических условий их страны.
Мы начали войну за освобождение болгар, не подумав,
в какое разорение приведет она миллионы недавно ос-
196 Текст письма см.: ЦГИАЛ, ф. 733, оп. 151, д. 45, л. 84.
197 См.: Таубе М. Ф. Славянофильство и славянофильский
оптимизм. — «Славянский век», февраль 1903, № 62, с. 422.
86
вобожденного русского народа... Война за освобождение
Болгарии была с нашей стороны таким же благородным,
донкихотским подвигом мечтательности и сентимента-
лизма, как и все прошлые наши войны за спасение алта-
рей и тронов, за спокойствие и усиление власти Габс-
бургов и Гогенцоллернов» 198. Конечно, в этом высказы-
вании есть явные натяжки, ученый не понимал действи-
тельную подоплеку политики русского правительства на
Балканах. Но ведь в конце 70-х годов В. И. Ламанский
находился среди тех, кто усиленно ратовал за освобо/к-
дение «братьев-славян» от иноземного ига. Очевидно,
что его мировоззрение к середине 90-х годов серьезно
изменилось.
Дело здесь, разумеется, не только в том, что
В. И. Ламанский разочаровался в идее славянской со-
лидарности. Изменился «курс внешней политики русского
правительства, появилась тенденция к союзу с Англией
и Францией в противовес Германии и Австрии, что
отразилось и в высказывании В. И. Ламанского. Ясно,
однако, что к концу XIX в. он утратил свою прежнюю
веру в возможность славянского объединения и даже в
то, что к подобному объединению следует стремиться.
Но все это произошло в конце века. А в 50—70-х го-
дах, т. е. в тот период, к которому относятся его работы,
касающиеся гуситского движения, он полностью поддер-
живал мнение о православном характере этого движе-
ния, по тем же соображениям, которые уже были выска-
заны в трудах других авторов. Так, он утверждал, чго
«мысли Яна Гуса не раз обращались к восточной церк-
ви» 199, освещал в славянофильском духе личность Иеро-
нима Пражского, которого называл «живым типом сла-
вянского агитатора» 200. С полным доверием относился
он к источникам о путешествии Иеронима на Русь, под-
черкивал, что «друг Гуса посещал русские храмы, назы-
вал православных добрыми христианами и соблюдал их
198 (Без автора]. Новые идеи старых славянофилов. Соображе-
ния В. И. Ламанского о внешних делах. — «Вестник Европы», 1894,
т. 6, кн. 11 —12, разд. «Иностранное обозрение», с. 858—863.
199 Л а м а н с к и й В. И. Видные деятели славянской образо-
ванности в XV, XVI, XVII вв. — «Славянский сборник», 1875, т. 1,
с. 544.
200 Л а м а н с к и й В. И. Исторические замечания к сочинению
«О славянах в Малой Азии, Африке и в Испании». — «Учен. зап.
2-го отделения Академии наук», 1859, кн. 5, с. 123.
87
обряды»201. Иероним для Ламанского — «наш великий
соплеменник», убеждавший великого князя Витов га
«принять веру наших русских предков» 202.
Первым в русской литературе В. И. Ламанский под-
робно описал последний год жизни Иеронима. Опреде-
ленный интерес представляет как фактический матери-
ал, приводимый историком, так и оценка В. И. Ламан-
ским акта отречения Иеронима. Опираясь на письма его
в Прагу и просьбы к Констанцскому собору не освобож-
дать его из темницы, В. И. Ламанский делает вывод,
что отречение Иеронима было «совершенно искренним»,
т. е. добровольным, и не противоречило его убеждени-
ям 203. Этим рассуждением он как бы ограждает «сла-
вянского проповедника» от обвинений в слабости духа,
в отступлении от жизненных принципов. Характерно, чго
В. И. Ламанский не привлекает к исследованию такой
источник, как трактат присутствовавшего на соборе бо-
гослова Гереона, отвергающий протестацию Иеронима
ввиду ее «неискренности» 204. При своих славянофиль-
ских убеждениях В. И. Ламанский не пожелал исполь-
зовать документ, бросающий тень на славянского деяте-
ля XV в.
В. И. Ламанский впервые в русской литературе опи-
сал военное искусство таборитов. Он превозносил их
тактику, гениальных полководцев, отметил нововведения
в боевой технике и организации армии, изложил имею-
щиеся сведения о действиях чешских воинов за рубежа-
ми Чехии, об использовании ими принципов ведения
войны, выработанных гуситскими полководцами 205.
Однако связи между военным искусством таборитов и
исторической обстановкой в целом В. И. Ламанский не
видел. Впрочем, уровень всей русской гуситологии был
для этого еще слишком низок.
201 Там же, с. 123—124.
202 Л а м а н с к и й В. И. О славянах в Малой Азии, Африке и
в Испании. — «Учен. зап. 2-го отделения Академии наук», 1859,
кн. 5, с. 334.
203 См.: Ламанский В. И. Исторические замечания..,
с. 124—125.
204 О трактате Гереона см.: Дювернуа А. Л. Станислав
Зноемский и Ян Гус. М., 1871, с. 76—79, 183—201.
205 См.: Ламанский В. И. Исторические замечания..,
с. 132—144.
88
Яна Жижку этот историк оценивает как орудие про-
видения, призванное отомстить «немецкому миру за сож-
жение Гуса и Иеронима», а также защитить «доброе
имя всего мира славянского». В действиях Жижки ис-
торик усматривает даже элементы панславизма! Именно
так он расценивает «братание» Жижки с поляками, по-
стоянное ношение им польского платья, а также его
симпатии «к русским». При этом ученого не смутил тот
факт, что Жижка, по свидетельству источников, симпа-
тизировал лишь одному «русскому», а именно Сигизмун-
ду Корибутовичу, литовскому князю, племяннику поль-
ского короля.
Приписывая всем таборитам единую идеологию, пе
замечая сложной структуры Табора, В. И. Ламанский
утверждал, что всему радикальному крылу гуситского
движения был присущ «всепоглощающий деспотизм ни-
велирования»206. Таким образом, он безоговорочно осуж-
дал идеи примитивного коммунизма.
Поражение таборитов славист объяснил чисто идеа-
листически, называя в числе его причин «слабость
средств пропаганды», в частности отсутствие книгопеча-
тания, мешавшее широкому распространению табориг-
ских идей. На втором месте стоит у В. И. Ламанского
«новость и смелость идей, к которым другие народы еше
мало были тогда подготовлены, почему чехи и не встре-
тили в них того сочувствия, которое могло бы их под-
держать»207. Обе эти причины затрагивают, конечно,
лишь внешнюю сторону явления, не раскрывая сущнос-
ти тех исторических условий, которые привели табори-
тов к поражению.
Все же в суждениях В. И. Ламанского о значении
гуситского движения для дальнейшего развития Европы
есть доля истины. «Величайшую заслугу» гуситов перед
историей он видит в том, что они «открыто и единодуш-
но восстали» против «современного им устройства Евро-
пы» и подали пример, нашедший «подражателей» в раз-
личных странах 208. Хотя эта формулировка и не отли-
чается отчетливостью, но для середины XIX в. и она
была достижением. В целом верно утверждение
В. И. Ламанского о том, что сочувствие народных масс
206 Ламанский В. И.. Исторические замечания.., с. 132—139.
207 Л а м а н с к и й В. И. О славянах в Малой Азии.., с. 334.
208 См.: Ламанский В. И. Видные деятели.., с. 541.
89
вне Чехии гуситскому движению было обусловлено
прежде всего гуситской идеологией уравнения сословий,
1. е. таким учением, согласно которому «и богатый и
бедный равно зовется братом, и знатный и нищий поль-
зуются одинаковыми „правами». В. И. Ламанский видел
прямую" связь между гуситскими идеями и антиаристо-
кратическими выступлениями во Франции в начале 30-х
годов XV в. Он упоминает и о сборе пожертвований во
Франции на помощь гуситам 209. Впрочем, в данном во-
просе В. И. Ламанский заимствует многие сведения у
Ф. Палацкого.
Таким образом, В. И. Ламанский при освещении
гуситского движения стоял в основном на той же плат-
форме, что и другие историки-славянофилы. Но в его
сочинениях описаны факты, ранее не упоминавшиеся в
русской литературе. Относительно наиболее ценной в
его работе представляется характеристика международ-
ного значения гуситского движения. Интересны также
некоторые сведения о Иерониме Пражском и военном
искусстве гуситов.
Выше уже было отмечено, что В. И. Ламанский соз-
дал свою школу в русском славяноведении. Одним из
его учеников, разрабатывавшим в своих трудах некото-
рые проблемы гуситского движения, был Антон Семено-
вич Будилович (1846—1908). Становлению его мировоз-
зрения способствовало не только прохождение универси-
тетского курса под руководством В. И. Ламанского
(1864—1869), но и среда, в которой он воспитывался.
Он был сыном православного священника и учился в
духовной семинарии, т. е. рос в атмосфере, проникнутой
духом концепции официальной народности, религиознос-
ти, а также и славянофильства. К тому же детство
А. С. Будиловича прошло в Гродненской губернии, где
значительная прослойка польского населения, сплошь
католического, открыто выражала свои антипатии пра-
вославию. В своей автобиографии А. С. Будилович заме-
тил, что фанатичная ненависть католиков к его отцу и
всей семье оставила след в его сознании на всю жизнь.
Понять причины этой ненависти, ее природу, он или не
хотел, или не мог.
209 См.: Ламанский В. И. О славянах в Малой Азии..,
с. 343—344.
90
Первоначально научные интересы А. С. Будиловича
были связаны с исследованием литературной деятель-
ности М. В. Ломоносова, а также с историей и теорией
древнеславянского и русского языков. Обе его диссерта-
ции— магистерская 1871 г. и докторская 1878 г.— свя-
заны со славянской филологией. Свою академическую
деятельность А. С. Будилович начал в Петербургской
духовной академии, продолжал в Петербургском и Не-
жинском историко-филологических институтах и Вар-
шавском университете и завершил ректором Юрьевского
университета (1892—1901) 21°. В последний год своей
жизни А. С. Будилович издавал и редактировал одну из
самых реакционных русских газет — «Московские ведо-
мости». В 1882 г. он был избран членом-корреспонден-
том Российской Академии наук, а с 1901 г. назначен
членом совета Министерства народного просвещения210 211.
В творчестве и общественно-политической деятель-
ности А. С. Будиловича наглядно проявились тенденции
позднего славянофильства. Реакционная сторона этих
тенденций нашла в его деятельности логическое завер-
шение. Его единомышленники отмечали, что А. С. Бу-
дилович, «окраинный русский, живее чувствующий по-
требности народной самобытности, будил и продолжает
будить в русском обществе чувство племенного и куль-
турного единства с зарубежным славянством вообще, с
подъяремной же неискупленной Русью в особенности».
Шовинистический дух подобного заявления неоспорим.
Еще сильнее проявляется он в заявлении, что на долю
А. С. Будиловича выпала «историческая задача» пре-
вращения Юрьевского университета, «этого рассадника
германизма, в русское учебное заведение», что он «в ка-
питальных научных трудах, бесчисленных статьях и
брошюрах исследует положение о культурной самобыт-
ности греко-славянского мира в прошлом и настоящем»
и готов всеми средствами «защищать» эту самобыт-
ность212. В заслугу ему ставилось то, что он рассматри-
210 ОР ГБЛ, ф. 40, картон 2. (Собственноручная автобиогра-
фия. А. С. Будиловича.)
211 ЦГИАЭ, ф. 402, оп. 3, д. 194, л. 50. (Документы о прохож-
дении А. С. Будиловичем службы в качестве ректора Юрьевского
университета); ф. 195, лл. 90—111. (Послужной список А. С. Буди-
ловича.)
212 [Без автора]. Антон Семенович Будилович (биогр. справ-
ка). — «Славянский век», январь 1904, № 73, с. 1.
91
вал «в единстве... все племена великого славянства» и
что «это служило ему фундаментом для создания теорий
по самым различным политическим вопросам». Он, в
частности, полагал, что Россия «не займет твердого по-
ложения в международной политике, если не сделает де-
ло славян балканских и австрийских своим делом», так
как ей необходимо «иметь точку опоры в симпатиях
крепко сплоченного зарубежного славянства». Таким
образом, решение «славянского вопроса» казалось
А. С. Будиловичу основой существования не только за-
рубежных славян, но и России213.
Полагая необходимым создать некое общеславянское
государственное образование, А. С. Будилович вслед за
своим учителем В. И. Ламанским выдвигал и русский
язык на роль первенствующего и обязательного для всех
славян.
Что касается развития умственной жизни в России,
то А. С. Будилович яростно ополчался против «чужебе-
сия», в котором видел причину многих неурядиц, и выс-
тупал против каких бы то ни было заимствований у За-
пада. Всякая попытка ввести в России «западную пар-
ламентскую систему» привела бы, по мнению А. С. Бу-
диловича, к катастрофе, ибо, пытаясь следовать запад-
ным образцам, «святая провославная Русь исчезнет как
таковая, она превратится в Русь даже нехристианскую,
а скорее всего масонскую... Во главе всех церквей и
исповеданий будет поставлен ...министр культов, каковым
легко может оказаться инородец или иноверен».
А. С. Будиловича ужасает, что в России возможно изда-
ние закона о гражданском браке или об отделении церк-
ви от государства. Ему кажется, что христиане начнут
тогда переходить «в еврейство или мусульманство, а
отделенная от церкви школа может начать дело воспи-
тания граждан в социалистическом или масонском
духе». Кошмаром представляется А. С. Будиловичу ос-
вобождение школы от икон и замена уроков закона
божия «уроками социально-демократической морали»214.
Таким образом, А. С. Будилович предстает истинным
213 (Без автора]. А. С. Будилович как политический мысли-
тель.— «Московские ведомости», 20.12. 1908, № 295, передовая.
214 Будилович А. С. Наука и политика. Спб., 1905, с. 103—
106,
92
мракобесом, душителем всего прогрессивного, ярым про-
тивником всяких преобразований.
Будучи принципиальным врагом интернационализма,
А. С. Будилович отказывал в праве на собственное раз-
витие национальным меньшинствам России, в том числе
и славянским. Украинский и белорусский языки он на-
зывал «жаргонами русско-польского типа», выступал
против преподавания школьных дисциплин на языках
народностей, выражал опасения, что «инородческая
школа» будет воспитывать детей «в духе сепаратизма»,
что в большинстве университетов русский язык утратит
свое первенство, а сами университеты введут у себя ака-
демическую автономию, которая, как ему казалось, для
России неприемлема. С раздражением писал А. С. Буди-
лович о «Записке», поданной в начале 1905 г. несколь-
кими сотнями русских ученых правительству, с требова-
нием расширения автономии академических учреждений.
Авторов этого документа А. С. Будилович обвиняет в том,
что они якобы хотели лишь получать от государства ма-
териальные средства, «ограничивая свои обязанности
перед ним бумажной отчетностью». А. С. Будиловичу
казалось совершенно недопустимым такое положение,
когда наряду с общероссийской Академией наук воз-
никнут местные: «белорусская, латышская, эстонская и
другие».
Один из самых реакционных русских ученых и об-
щественных деятелей своего времени, А. С. Будилович
решительно выступал против всеобщего тайного и рав-
ного избирательного права,боясь, как бы оно не привело
к «упразднению всех классов и сословий, быстрому раз-
ложению дворянства и крестьянства, образованию типа
хищника как элемента русского общества, к переходу
земли из рук помещиков и крестьян в руки банкиров и
мироедов», к тому, что «безземельный пролетариат на-
полнит города и села и послужит отличным материалом
для экспериментов социализма». Неизбежность всех
этих процессов отнюдь не казалась А. С. Будиловичу
закономерной, он явно считал, что их можно предотвра-
тить. Больше всего А. С. Будиловича страшила возмож-
ность предоставления национальным меньшинствам
прав на самоопределение. Он рассматривал подобную
перспективу как нечто равнозначное гибели России.
«Спасение» страны от социализма он видел в примерах
93
из истории, особенно в событиях эпохи смутного време-
ни начала XVII в., когда «храмина российского госу-
дарства была воссоздана... в виде прежнего восточно-
христианского царства, верного всем заветам своею
прошлого, своей кирилло-мефодиевской образованнос-
ти»215. В этих словах проглядывает старая славянофиль-
ская идея об обязательности следования каждого наро-
да по заранее предначертанному пути, превознесение
допетровской, «истинно славянской» Руси, заветов древ-
ности, кирилло-мефодиевской традиции.
Русификация окраин была не только теоретической
программой, но и практической установкой А. С. Буди-
ловича. Он вызвался служить в Варшавском универси-
тете, полагая, что сможет здесь внести свою лепту в дело
распространения православия и русского языка. Назна-
чение его ректором Юрьевского университета связано с
преобразованием последнего в русский (ранее все пре-
подавание велось на немецком языке). Известно, что
А. С. Будилович проводил правительственную линию в
Юрьеве очень жестко. С точки зрения русификации за-
рубежных славянских национальных меньшинств смот-
рел А. С. Будилович и на так называемую Червоцую
Русь. Посвятив ей несколько специальных работ, он
предпринял ряд поездок по этому краю, где пропаганди-
ровал свои идеи об объединении всех славян под эгидой
России216.
Гуситскому движению А. С. Будилович уделил вни-
мание в трех своих работах 1869—1871 гг.217, в которых
его точка зрения проявляется как чисто славянофиль-
ская. Так, он уверен в связи гуситского движения с про-
поведью «солунских братьев» и решительно не соглаша-
ется с протестантской концепцией, высказанной, в
частности, в известном Энциклопедическом словаре
Л. Ригера. Опубликовав свой перевод статьи «Чехия» из
215 Будилович А. С. Наука и политика, с. 30 и сл.
216 ЦГИАЛ, ф. 733, оп. 121, д. 557, л. 21. (Документы о ко-
мандировании А. С. Будиловича «для изучения червоно-русских го-
воров» в 1882—1883 гг.)
217 См.: Будилович А. С. [Рец. на кн.:] В. Бильбасов.
Чех Ян Гус из Гусинца. — ЖМНП, 1869, ч. 143. № 5, с. 434—436;
его же. Не был ли православным человеком Иероним Пражский?—
«Христианское чтение», 1870, № 4, с. 684—703; Будилович А. С,
и Наранович А. Н. Чехия и Моравия. Спб., 1871 (издание Сла-
вянского благотоворительного комитета).
94
этого словаря, А. С. Будилович в примечании пишет, что
в тексте «совершенно умолчено об отношении Гуса к
хранившимся в чешском народе преданиям древнего
православия» и что «русская литература обладает пре-
красным развитием этой мысли в сочинениях Новикова
и Елагина». Рассматривая гуситское движение с точки
зрения «теории стихий», А. С. Будилович видит в нем
только те мотивы, которые, согласно концепции славяно-
филов, характерны для греко-славянской стихии. Один
из этих мотивов — антинемецкое направление движения.
А. С. Будилович порицает автора переведенной им
статьи за недостаточное внимание к «народной борьбе
чехов с пришельцами», особенно при освещении событий
1409 г., приведших к уходу немецких профессоров и сту-
дентов из Праги. Игнорирование чешским автором ряда
моментов национальной вражды в гуситскую эпоху
А. С. Будилович объясняет «только нежеланием рас-
травлять народные антагонизмы»218.
Касаясь религиозных проблем гуситского движения,
А. С. Будилович высказывает уверенность в том, что
гуситская чаша «имеет соотношение с обрядами восточ-
ной церкви»219. В славянофильском духе писал он и о
Иерониме, самым важным моментом деятельности кото-
рого он считал поездку в Литву и на Русь, полагая, чго
имеются «положительные доказательства» привержен-
ности Иеронима к православию.
Впрочем, в отличие от своих предшественников,
А. С. Будилович впервые в русской литературе ставит
вопрос о достоверности приводимых в обвинительных
актах Констанцского собора свидетельств пребывания
Иеронима на Руси. Признания Иеронима могли быть,
по мнению А. С. Будиловича (и это действительно так),
продиктованы страхом смерти. Однако сомнения в пра-
вильности описаний поведения Иеронима на Руси не
мешают А. С. Будиловичу придавать путешествию ма-
гистра чрезвычайную роль и даже объяснять влиянием
этого путешествия распространение в Чехии обряда при-
чащения мирян под двумя видами 220.
218 Будилович А. С. и НарановичА. Н. Чехия и Мо-
равия, с. 59, прим.
219 Будилович А. С Не был ли православным человеком
Иероним Пражский? с. 703.
220 См.: там же, с. 689, 697—703.
95
Все же у этого автора есть частные расхождения с
предшественниками из славянофильской школы. Рецен-
зируя работу В. А. Бильбасова о Гусе, он не согласился
с предложенной в этой работе характеристикой короля
Вацлава IV, с трактовкой соотношения учений Гуса и
Лютера221. Как это ясно из предшествующего изложе-
ния, несогласие с В. А. Бильбасовым означает несогла-
сие с Е. П. Новиковым и В. А. Елагиным, т. е. со славя-
нофильскими взглядами на данные частные вопросы
вообще. Однако это расхождение не может приниматься
во внимание при общей оценке взглядов А. С. Будило-
вича на гуситское движение. Как гуситолог, он, подобно
своим предшественникам, представляет славянофиль-
скую концепцию.
Славянофильская концепция представлена в русской
литературе 60—70-х годов XIX в. не только монография-
ми и научными статьями, но и отдельными заметками в
прессе. Большинство этих заметок носит юбилейный ха-
рактер: с конца 60-х годов в России проводилась подго-
товка к празднованию пятисотлетия со дня рождения
Гуса, отмечавшегося в 1869 г., поскольку годом рождения
Гуса признавался в то время 1369222.
Понятно, что корреспонденты большинства газет оце-
нивали Гуса с точки зрения, наиболее распространенной
в России. Материалы прессы воссоздают ту умственную
атмосферу, в которой складывались взгляды русского
общества на Гуса и гуситское движение.
Больше других писали о предстоящем юбилее газеты
«Друг народа» и «Современный листок». В них можно
встретить утверждения, что «Гус не ошибался, видя в
немцах главных врагов своей родины, и своею смертью
доказал, что немцы — злейшие враги всего славянского
народа: в немецком городе Констанце он был сожжен
немцами, и немец же Иоанн Гофман написал похваль-
ное слово по поводу его казни... Гус восстает против
неметчины, отстаивает свою славянскую народность со
всем патриотическим жаром своего славянского серд-
ца»223. Посещение Иеронимом русских городов описыва-
ется как демонстрация сочувствия чехов вообще русско-
221 См.: Будилович А. С. Указ, рец., с. 434, 436.
222 Ныне более вероятным признается год 1371.
223 «Друг народа», 1869, № 22, с. 182—183.
96
му православию 224. Гус оценивается как первый рели-
гиозный борец славян за их национальное развитие 225.
Иероним, по убеждению автора одной заметки, «приехав
в среду православных, ощутил себя в родной семье и
приобщился к исповеданию, которое давно было близко
его сердцу». Тот же автор заявляет, что «предание ука-
зывало Гусу и Иерониму на Восток как на колыбель
православия, как на источник древней народной веры
чехов»226.
Отдельные статьи помещались также в газетах
«Биржевые ведомости», «Московские ведомости», «Со-
временная летопись» и др. И в них можно было про-
честь, что «благодаря Гусу чешский народ восторжест-
вовал над немцами» 227, что Гус противопоставил «твер-
дый оплот народного самосознания влиянию немецкого
элемента» 228 и т. п. Гуса называли древнейшим ревни-
телем славянской народности, деятельность которого
имела колоссальное значение для сближения чешского
народа «с огромным большинством славянского ми-
ра»229, т. е. большая часть прессы конца 60-х годов пи-
сала о Гусе в славянофильском духе. Некоторые исклю-
чения будут отмечены ниже.
Итак, в период с 40-х до начала 70-х годов XIX в.
славянофильская концепция занимала господствующее
положение в гуситологии, что отражалось и в прессе.
Здесь уместно привести характеристику русской гусито-
логии, предложенную одним из современников в 1876 г.,
правильно передающую атмосферу засилья славяно-
фильских взглядов в историографии гуситского движе-
ния. «Славянофильский взгляд,— писал этот автор,— до
того укоренился у нас, что внесен в учебники как непре-
ложная истина и проповедуется людьми разных убежде-
ний безо всякой оговорки... Попробуйте чем-нибудь вы-
разить сомнение в справедливости этого взгляда, и вас
обвинят в чем угодно, а главное в полном невежестве.
Вам укажут на труды Новикова и Гильфердинга» 230.
224 Там же, с. 182.
225 «Современный листок», 2.7. 1869, № 53, с. 1.
226 Там же, 9.7. 1869, № 55, с. 2.
227 «Современная летопись», 1869, № 33, с. 4.
228 «Биржевые ведомости», 27.6. 1869, № 171, с. 1.
229 «Московские ведомости», 26.8. 1869, № 187, с. 1.
230 Васильев П. П. Причины и характер чешского религиоз-
ного движения. — ЖМНП, ч. 186, июль 1876, с. 92.
4 Л. П. Лаптева
97
Такой негативный подход к славянофильскому осве-
щению гуситского движения был, несомненно, оправдан.
Но автор отзыва не имел ни желания, ни цели всесто-
ронне оценивать славянофильскую гуситологию. Между
тем, при всех отрицательных сторонах славянофиль-
ского подхода к изучению гуситского движения, истори-
ки-славянофилы имеют и заслуги перед отечественной
гуситологией. Прежде всего, они, по существу, первыми
в России приступили к подробному изучению гуситской
эпохи, идя непроторенными путями; их труды особенно
обширны. Славянофилы первыми в России осветили ос-
новные факты истории гуситской эпохи, ход и исход
движения, привлекли к исследованиям практически все
имевшиеся к тому времени в распоряжении историков
источники, подробно изложили содержание сочинений
Яна Гуса, уяснив, что гуситское движение подало чело-
вечеству пример эмансипации разума и общественной
жизни.
Сочинения всех гуситологов-славянофилов объединя-
ют такие черты славянофильской философии, как связь
с немецким идеализмом, разделение цивилизаций на
западно-латинскую и греко-восточную, вера в великое
предназначение славянских народов, взгляд на право-
славие как на сферу христианства, единственно приемле-
мую для славянских народов. Гуситское движение рас-
сматривается всеми славянофильскими гуситологами
как попытка возвращения славянского народа в право-
славие. Это отражается в оценке первых чешских мыс-
лителей и проповедников реформационного направления,
затем Яна Гуса и особенно Иеронима Пражского, пар-
тий чашников и таборитов, в характеристике движения
в целом.
Но между отдельными гуситологами-славянофилами
имеются различия в подходе к ряду частных вопросов
гуситского движения. Так, В. А. Елагин, объясняя гусит-
ское движение «непосредственным влиянием греко-сла-
вянских мнений», не обнаруживает, однако, стремления
к православию у самого Яна Гуса. Зато Е. П. Новиков
такое стремление у реформатора заметил. «Противопо-
ложность» Гуса и Лютера он трактовал как отражение
коренного различия между германским западом и сла-
вянским востоком. Кроме того, Е. П. Новиков отверг
мнение В. А. Елагина о том, что Гус лишь следовал за
98
народной массой, и предпочел рассматривать этого дея-
теля как орудие провидения, указывавшего славянскому
народу путь к православию. Е. П. Новиков критиковал
также В. А. Елагина за то, что последний сводил все
сходство православного вероисповедания с гуситским
учением к догмату причащения из чаши. Е. П. Новиков
полагал, что связь этих явлений значительно глубже и
коренится в особенностях народного характера, в сла-
вянском происхождении как чехов, так и русских и т. п.
Е. П. Новикова, в свою очередь, кое в чем критико-
вал А. Ф. Гильфердинг, который не видел прямой связи
между гуситской идеологией и православием в смысле
взаимовлияния, но полагал, что «православный» харак-
тер гуситского движения объясняется «инстинктивной»
приверженностью «славянского племени» к апостольско-
му христианству.
В. К. Надлер пользовался при своей оценке гусит-
ского движения трудами как русских, так и зарубежных
ученых. Его концепция остается в своей основе славяно-
фильской, однако с другой стороны, он не только под-
робнее, чем другие историки, осветил жизненный путь и
деятельность Матвея Яновского, но по-своему оценил и
некоторые факты (например, основание Эмаузского мо-
настыря), проявив при этом определенную самостоя-
тельность суждений и отвергнув общепринятые в то
воемя толкования своих предшественников.
А. М. Иванцов-Платонов, также оставаясь почти
полностью на платформе славянофильства, причислил
все же Гуса к западным реформаторам и не разделял
присущего другим историкам-славянофилам враждебно-
го отношения к таборитам.
В. И. Ламанский подробнее других описал жизнь и
деятельность Иеронима Пражского, характеризовал
военное искусство таборитов, понял опасность идеологии
уравнительного коммунизма для господствующей като-
лической церкви. А. С. Будилович по-своему оценил дея-
тельность Вацлава IV, а также соотношение учений
Гуса и Лютера.
Таким образом, славянофильская историография в
целом внесла определенный вклад в русскую гуситоло-
гию. Но положительные элементы славянофильских со-
чинений о гуситском движении, конечно, не уменьшают
их коренных методологических пороков и не компенси-
4*
99
руют того ущерба, который нанесли русской гуситоло-
гии предвзятые мнения, объективно способствовавшие
тому, что гуситская идеология сводилась к православию
или апостольскому христианству.
В 70-х годах XIX в. уже начался кризис славяно-
фильской концепции гуситского движения, вытесненной
вскоре из научных сочинений, но еще долго дававшей
себя знать в статьях и брошюрах популярного харак-
тера, в пропагандистских листовках и т. п. В начале
XX в. вполне справедливо отмечалось, что влияние сла-
вянофильства в освещении гуситской эпохи было широ-
ким и длительным и что к нему причастны не только
историки-славянофилы, но и поэт Ф. И. Тютчев, компо-
зитор М. А. Балакирев и др.231.
231 См.: Ф л о р о в с к и й А. В. Ян Гус в русской оценке. —
В кн.: Научные труды русского народного университета в Праге,
т. 3. Прага, 1930, с. 38—39.
ГЛАВА 3
КРИТИЧЕСКОЕ НАПРАВЛЕНИЕ
(С НАЧАЛА 60-Х ДО НАЧАЛА 70-Х ГОДОВ XIX В.)
Общие черты критического направления.—А. Н. Пыпин.—
П. А. Ровинский. — К. К. Арсеньев. — Критика славянофильского
подхода к гуситскому движению в прессе
Кризис славянофильской концепции гуситского дви-
жения был предопределен ее предвзятостью. Теория
«гуситского православия» в эпоху быстрого развития
исторических знаний закономерно уступила место новым
течениям, относительно более научным и объективным.
Последняя треть XIX в., как известно, была периодом
крупных успехов русской исторической науки. Эти успе-
хи не могли не коснуться и славяноведения, хотя оно
отставало в развитии от всеобщей и отечественной исто-
рии. У противников славянофильства не было столь
настоятельной необходимости, как у историков-славяно-
филов, доказывать ту или иную точку зрения на гусит-
ское движение как единственно верную. Для историков
славянофильского направления теория явной или под-
спудной «тяги» чешского народа к православию состав-
ляла звено в цепи всей их исторической концепции,
между тем как для критиков славянофильской идеоло-
гии определение характера гуситского движения, хотя и
было достаточно важным, все же не имело столь исклю-
чительного значения. У критического течения не было
общей идейной базы. Поэтому критика славянофильско-
го направления гуситологии до начала 70-х годов имеет
различные оттенки. Но различия в мировоззрении кри-
тиков славянофильства не затушевывают общего,
особенно во взглядах на гуситское движение. Для кри-
тического направления характерны элементы позити-
вистского взгляда на исторические события, отрицание
православного характера гуситского движения, относи*
тельно объективный подход к источникам, уважитель*
101
ное отношение к историческому факту, уважение к на-
родам неславянским наряду с признанием прав славян
на достойное место в Европе и мире. Все авторы крити-
ческого направления отдавали себе отчет в противопо-
ложности интересов народа и государства в различные
эпохи их истории. Таким образом, термин «критическое
направление» предлагается для обозначения той линии
развития русской литературы о гуситском движении,
представители которой отвергали славянофильский под-
ход к истории Чехии и подходили к рассмотрению источ-
ников без предвзятой идеи.
В литературе нередко встречалось и встречается
иногда до сих пор мнение, что критика славянофильско-
го подхода к гуситскому движению началась в русской
историографии лишь с 1876 г. Именно так считал еще в
80-х годах прошлого века известный чешский историк
Иозеф Калоусек. В 1882 г. в своем обзоре новейших
русских сочинений о гуситском движении Калоусек наз-
вал лишь двух русских историков, «выступивших до сих
пор против славянофильских взглядов на происхождение
гусизма». Чешский ученый имел в виду П. П. Василье-
ва, издавшего две работы в 1876 г., и И. С. Пальмова,
положившего начало многочисленному ряду своих тру-
дов магистерской диссертацией 1882 г.!. Между тем кри-
тика славянофильских взглядов на историю славян на-
чалась не позднее 1860 г., а воззрений на гуситское
движение — не позднее 1864 г.
Наиболее видным из авторов анализируемого на-
правления представляется Александр Николаевич Пы-
пин (1833—1904), крупнейший русский историк литера-
туры и общественной мысли,’ этнограф, публицист.
Многие обстоятельства жизни А. Н. Пыпина способ-
ствовали формированию его либерального мировоззре-
ния. С самого детства он находился под постоянным
влиянием своего двоюродного брата Н. Г. Чернышевского,
хотя и не следовал за ним во всем. Поступив в 1849 г.
в Казанский университет, А. Н. Пыпин переехал затем
для продолжения университетского образования в Пе-
тербург, где учился в то время Н. Г. Чернышевский.
1 К а 1 о u s е k J. Ruske badani о pricinach a ucelich hnuti
husitsk^ho. — CMKC, 1882, rok 56, sv. 1, str. 90—91.
.102
В Казанском университете А. Н. Пыпин слушал лекции
ио славянской филологии В. И. Григоровича2, а в Пе-
тербургском— И. И. Срезневского3. Свою научную
деятельность он начал в 1852 г.4, еще будучи студентом,
университет же закончил в 1853 г.5. В 1857 г. А. Н. Пы-
пин уже магистр6 и вскоре командируется с ученой
целью за границу сроком на два года7. Первый крупный
1руд А. Н. Пыпина — «Очерки литературной истории
старинных повестей и сказок русских» (1858)—важен,
в частности, тем, что устанавливает связь между рус-
ским и южнославянским фольклором, так что уже в
это время А. Н. Пыпин проявил себя как славист.
В 1860 г. в Петербургском университете была учреж-
дена кафедра всеобщей истории литературы8. Магистр
Л. Н. Пыпин, уже тогда пользовавшийся известностью
за свои «основательные сочинения и исследования», был
назначен «исправляющим должность экстраординарного
профессора» по этой кафедре9.
Перелом в жизни и научной деятельности А. Н. Пы-
пина наступил в 1861 г., когда он, прервав свою служеб-
ную карьеру, покинул университет. В ноябре того же
года он был уволен со службы «согласно прошению по
2 См.: Кораблев В. Н. Академик А. Н. Пыпин и славянский
вопрос. — «Вестник АН СССР», 1933, № 8—9, с. 69.
3 См.: Глинский Б. Александр Николаевич Пыпин. — «Ис-
торический вестник», 1905, т. 99, № 1, с. 272.
4 ЦГАОР, ф. 109, III отделение СЕИВК, 3-я экспедиция, д. 198.
(Записка об ученых заслугах магистра А. Н. Пыпина — 1871 г.)
5 ЛГИА, ф. 14, on. 1, д. 5546, л. 1. (Прошение А. Н. Пыпина
о допущении его к магистерскому экзамену); л. 13. (Диплом кан-
дидата А. Н. Пыпина от 6.Х 1853.)
6 Там же, л. 3. (Извещение о магистерском диспуте А. Н. Пы-
пина— 24 марта 1857 г.); л. 12. (Диплом магистра А. Н. Пыпина —
утвержден в звании 16 мая 1857 г.)
7 ЛГИА, ф. 14, on. 1, д. 5821, л. 1. (Предписание о команди-
ровке А. Н. Пыпина за границу); л. 3. (Рапорт А. Н. Пыпина о
возвращении из заграничного путешествия от 18.1 1860.) Аналогич-
ные документы см. также: ЦГИАЛ, ф. 733, оп. 26, д. 246, лл. 18,
23, 26.
8 ЦГИАЛ, ф. 733, оп. 27, д. 161, л. 7. (Докладная записка по-
печителя Санкт-Петербургского учебного округа министру просве-
щения от 24 февраля 1860 г. об открытии в Петербургском универ-
ситете кафедры всеобщей истории литературы.)
9 Там же, л. 11. (Письмо министра народного просвещения
попечителю учебного округа о назначении А. Н. Пыпина исправляю-
щим должность экстраординарного профессора.)
103
болезни» 10. Однако хорошо известно, что истинной при-
чиной отставки А. Н. Пыпина было его несогласие с
политикой правительства в отношении университетов и
сочувствие открытым протестам против этой политики.
Один из современников писал, что в отставке А. Н. Пы-
пина повинны «официальные руководители нашей обра-
зованности», принявшие меры к тому, чтобы ни один из
русских «храмов науки» более не открывал перед
А. Н. Пыпиным дверей, тем самым «навсегда вписавшие
в историю отечественного просвещения страницы мрака
и позора»11. После отставки А. Н. Пыпин постоянно
встречал более чем холодное отношение правительствен-
ных кругов к своей деятельности. В 1862 г. он был вы-
черкнут из списка представленных к награждению по
случаю тысячелетия России. Сопроводительная записка
к этому документу сообщает о А. Н. Пыпине: «Орденов
не имеет. Высочайших наград не получал» 12. Из поли-
цейской справки о А. Н. Пыпине следует, что в 1862 г.
он находился «в самых тесных сношениях с государ-
ственными преступниками Чернышевским, Серно-Со-
ловьевичем и Михайловским» и часто организовывал у
себя на квартире «многочисленные сборища с участием
вышепоименованных лиц». Жандармерия была недоволь-
на А. Н. Пыпиным и потому, что он участвовал в откры-
тии книжного магазина Серно-Соловьевича, пропаганди-
ровал литературу, продававшуюся там, и был инициато-
ром открытия при магазине читальни, которая «сдела-
лась сборным местом всех нигилистов и революционеров»;
помимо этого он распространял «запрещенные книги».
В связи с этим А. Н. Пыпин характеризовался как
«человек самого крайнего направления», близкий к кру-
гу «красных» и «революционных» деятелей 13.
Широко известна плодотворная деятельность
А. Н. Пыпина в журнале «Современник». Он не только
10 ЛГИА, ф. 14, on. 1, д. 5821, л. 24. (Прошение А. Н. Пыпина
об отставке); л. 29. (Приказ министра об отставке А. Н. Пыпина.)
11 Глинский Б. Указ, соч., с. 295.
12 ЦГИАЛ, ф. 733, оп. 5, ед. хр. 322, лл. 25—26.
13 ЦГАОР, ф. 109, III отделение СЕИВК, 3-я экспедиция,
д. 198, лл. 14—15. (Справка о А. Н. Пыпине.) Опубликовано в ста-
тье: Ткаченко П. С. Новые материалы о А. Н. Пыпине. — «Рус-
ская литература», 1967, № 4, с. 119—121. Выражаю признатель-
ность П. С. Ткаченко за сведения об этом и о некоторых других
еще не опубликованных документах о А. Н. Пыпине.
104
публиковал там собственные труды, но, будучи редакто-
ром журнала, пропускал в печать статьи прогрессивного
направления, за что и был в октябре 1866 г. оштрафован
па 100 рублей и приговорен к аресту на гауптвахте на
1ри недели14. Не приходится удивляться тому, что госу-
дарственные органы решительно воспротивились избра-
нию А. Н. Пыпина в члены Академии наук в 1871 г.
В период с августа по октябрь 1871 г. он прошел балло-
тировку в Академию и получил «законное большинство»,
однако, «когда это избрание уже состоялось», до офи-
циальных органов «дошли слухи, будто г. Пыпин состоит
па замечании как человек политически неблагонадеж-
ный» 15.
В результате вмешательства царя Александра II ми-
нистр народного просвещения Д. А. Толстой нашел
предлог для отклонения кандидатуры А. Н. Пыпина.
Признав его заслуги в области «словесности», министр
объявил, что «по части русской истории, по которой
Пыпин ныне избран членом Академии, из его пера не
вышло ни одного сочинения, не только дающего ему
право на столь высокое научное звание, но даже имею-
щего серьезное научное значение» 16. Однако неоснова-
тельность этого предлога была столь очевидна, что неко-
торые члены Академии, включая и президента, стали
поговаривать о своем намерении уйти в отставку в знак
протеста против правительственного произвола. Не же-
лая доводить дело до скандала, А. Н. Пыпин снял свою
кандидатуру 17.
В 1891 г. министр народного просвещения вновь не
утвердил ходатайство — на этот раз Казанского универ-
ситета— о возведении А. Н. Пыпина в степень доктора
русской словесности без представления диссертации,
хотя ученый к тому времени, конечно же, заслуживал
14 ЦГАОР, ф. 109, III отделение СЕИВК, 3-я экспедиция,
д. 198, лл. 14—15.
15 Там же, л. 1. (Конфиденциальный запрос в III отделение
СЕИВК о благонадежности А. Н. Пыпина.)
16 Там же, лл. 10—11. (Докладная записка, содержащая мнение
министра народного просвещения Д. А. Толстого о трудах
А. Н. Пыпина.)
17 ЦГАОР, ф. 109, III отделение СЕИВК, 3-я экспедиция,
д. 198, лл. 16—17. (Донесение жандармского агента III отделению
СЕИВК); л. 18. (Письмо Д. Толстого П. Шувалову от 22.XII. 1871.)
105
такого отличия. Комментируя отрицательный ответ ми-
нистра на указанное представление, один из биографов
А. Н. Пыпина пишет: «Этот достойный ответ последовал
от графа И. Д. Делянова, продолжавшего, как бы по
завету своего патрона и предшественника графа
Д. А. Толстого, относиться к нашему ученому с удиви-
тельным нерасположением и непонятным озлоблением.
Демонстративный выход из профессоров университета в
1861 г., несочувственное отношение к политике Алек-
сандра I, высказанное им в статьях, посвященных той
эпохе, приверженность ко всякому освободительному
движению и свободному проявлению независимого чело-
веческого духа — вот те главнейшие «преступления» со
стороны А. Н. Пыпина в глазах гр. Толстого, которые
побуждали и его единомышленников упорно отказывать-
ся зачесть заслуги Пыпина перед родиною в послужной
список с государственным знаком одобрения и предпочи-
тать, чтобы его деятельность протекала вне рамок офи-
циальных учреждений» 18. А. Н. Пыпин был допущен в
Академию лишь в 1899 г.
Работая в журнале «Современник», А. Н. Пыпин был
близко связан не только с Н. Г. Чернышевским и
Н. А. Некрасовым, но и с другими русскими демократа-
ми, в том числе с П. А. Ровинским, одна из работ кото-
рого нами характеризуется. Известно, кроме того, что
А. Н. Пыпин посещал в Лондоне А. И. Герцена.
Творчество А. Н. Пыпина свидетельствует о его ши-
рокой образованности. Он владел не только западноев-
ропейскими языками, но также и чешским и сер*бским.
Необычайное трудолюбие (список его трудов насчиты-
вает почти 1200 названий) сочеталось у него с острым
умом. Он проводил исследования во многих областях
науки, освещая поставленные вопросы на особенно ши-
роком историческом фоне. Он успевал следить за массой
книг и статей на многих языках. Совершенно прав
Н. К. Пиксанов' подчеркнувший то, что А. Н. Пынин
«проявлял огромную эрудицию, умение охватывать
дробный и обширный материал, дар монументальных
ученых конструкций, понимание связи литературы и
общественности». Н. К. Пиксанов отмечал также умение
А. Н. Пыпина «точно передавать содержание докумен-
18 Глинский Б. Указ, соч., с. 306.
106
тов», полноту и четкость его характеристик, критичес-
кий анализ спорных вопросов 19.
В последние годы жизни Л. Н. Пыпина его едино-
мышленники отмечали, что он «несет сознательную
службу обществу, вводя в его обиход здоровые научные
представления», что при таком деятеле «наука не может
обратиться в раскапывание никому не нужных мелочей,
а должна быть ободряющим импульсом в стремлении к
общественному прогрессу»20. Несмотря на расплывча-
тость этих формулировок, они отражают то отношение к
науке, которое действительно было характерно для
А. Н. Пыпина. Другие биографы также говорили об ува-
жении А. Н. Пыпина к прогрессу, его стремлении
«к борьбе с мраком, застоем, невежеством»21, что, как
известно, вообще было лозунгом многих либеральных
деятелей России второй половины XIX в. Конечно, пере-
оценивать эти стремления нельзя. А. Н. Пыпина невоз-
можно представить вне его демократических идеалов
(о которых вполне справедливо говорит, например,
М. Я. Мельц22), ученый осуждал теории подчинения ма-
лых народов большим (в том числе и идеи панславиз-
ма). Однако для него характерна та же эволюция, что и
для других представителей русской либеральной интел-
лигенции в 70-е и последующие годы XIX в. А. Н. Пы-
пин отказался от острой критики русской действи-
тельности, не принял социалистических идей, в том чис-
ле и социально-утопической доктрины Н. Г. Чернышев-
ского. Следует согласиться с тем, что «через Чернышев-
ского он (Пынин.—Л. Л.) стал поклонником Фейербаха»,
«воспринял и развил» некоторые идеи Чернышевского,
с которым разделял отношение к «правительственной
реакции в прошлом и настоящем», к «общественному
консерватизму». Но верно и то, что А. Н. Пыпин отри-
цательно отнесся к марксизму, а его социально-поли-
тическую позицию следует характеризовать как куль-
19 См.: П и к с а н о в Н. К. Академик А. Н. Пыпин. — «Вестник
АН СССР», 1933, № 4, с. 41.
20 См.: Бороздин А. К. Полувековая научная работа. —
«Исторический вестник», 1902, № 5, с. 700.
21 См.: Глинский Б. Указ, соч., с. 264.
22 См.: Мельц М. Я- Пыпин — исследователь фольклора за-
рубежных славян. — «Русский фольклор», вып. 8. М.—Л., 1963,
с. 360—362.
107
турно-историческую23. В общем, отличие А. Н. Пыпина
от Н. Г. Чернышевского — это отличие представителя
«высшей и средней буржуазной и разночинной интел-
лигенции»24 от революционного демократа.
Научные принципы А. Н. Пыпина вполне соответст-
вуют его мировоззрению в целом. Он стремился прежде
всего к исследованию исторических фактов и на этой
основе — к раскрытию внутренних процессов изучаемого
явления. Разумеется, А. Н. Пыпин не свободен от субъ-
ективных суждений — иногда он допускал и произволь-
ные толкования, что отмечалось его критиками25. Одна-
ко эта субъективность не сравнима с недостатками,
свойственными славянофильской школе историков.
В основе исторических взглядов А. Н. Пыпина лежит
представление о постоянной борьбе реакции и прогрес-
са, а также правительства и общества. Общество, с его
точки зрения, постоянно борется за просвещение, за не-
кую абстрактную справедливость, за гражданские пра-
ва, за те принципы, которые были провозглашены выс-
шими целями преобразования мира уже в эпоху Просве-
щения. Правительство же представляется А. Н. Пыпину
антиподом общества, стремящимся к узурпации закон-
ных прав народа. Однако классовых противоречий внут-
ри общества А. Н. Пыпин не замечает.
Эти социальные взгляды, типичные для представите-
ля либеральной идеологии, не следует, однако, называть
«дуалистическими», как это делает Н. К- Пиксанов26.
А. Н. Пыпину был чужд как марксизм, так и философ-
ский дуализм. Толкование термина «дуалистический»
как «видящий в историческом .процессе борьбу светлого
с темным» (а Н. К- Пиксанов понимает «дуалистичес-
кий» именно в таком смысле!) не соответствует принято-
му в марксистской литературе содержанию этого терми-
на и потому неприемлемо.
В своих рассуждениях А. Н. Пыпин пользуется диа-
лектическими приемами, но в идеалистическом плане.
Так, признавая диалектический принцип борьбы проти-
воположностей, он считал, что наблюдается она почти
23 См.: Пиксанов Н. К. Указ, соч., с. 42.
24 Там же, с. 43.
25 См.: Глинский Б. Указ, соч., с. 23; Мельц М. Я. Указ,
соч., с. 263.
26 См.: Пиксанов Н. К. Указ, соч., с. 43.
108
исключительно в сфере идей. Никогда и ни в какой мере
он не объяснял исторические процессы развитием эконо-
мического базиса общества, классовой борьбой.
В споре между славянофилами и западниками
А. Н. Пыпин, несомненно, был близок к последним, хотя
еще в 1858 г. писал В. И. Ламанскому: «Я очень славя-
нофил для западника..., для меня славянская часть сла-
вянофильского вопроса всегда была предметом большо-
го интереса и сочувствия»27. Впрочем, вопреки этим
словам, А. Н. Пыпин всю свою жизнь боролся со славя-
нофильством и с панславизмом, особенно в его полити-
ческом варианте. Он полностью отвергал всякие рассуж-
дения о возможности возвращения России на допетров-
ский путь развития, а также теорию противоположности
греко-славянской и романо-германской стихий, одоб-
рял — в противоположность славянофилам — реформы
национальных наречий, проведенные Вуком Караджичем
и Людовитом Штуром, отрицал возможность объедине-
ния славян под эгидой России. Объясняя свои западни-
ческие позиции, А. Н. Пыпин писал: «Я все-таки видел
подлинный народ, и мне трудно было идеализировать
его так, как необходимо было для славянофильства, то
есть до фантастики»28.
Первый печатной работой А. Н. Пыпина, направлен-
ной против славянофильства и панславизма, является
его рецензия на книгу В. И. Ламанского «О славянах в
Малой Азии, Африке и в Испании». Правда, рецензия не
позволяет прямо судить о позитивных исторических
взглядах А. Н. Пыпина, но вполне определенные заклю-
чения о них можно сделать на основании осуждаемых
А. Н. Пыпиным приемов и методов исторического иссле-
дования. Так, из контекста рецензии ясно, что он не
верит во «всеобщее водворение заветных убеждений»
публицистов, группировавшихся вокруг славянофиль-
ского журнала «Русская беседа». А. Н. Пыпин уверен
в том, что эти убеждения вовсе не следует принимать
«всем и каждому». Высказывая сожаление по поводу
того, что В. И. Ламанский приступил к своему труду
«с готовым взглядом» и что «факты принимают в его
глазах необычайные размеры», а «обыкновенные дока-
27 Цит. по: Кораблев В. Н. Указ, соч., с. 74.
28 Там же, с. 70.
109
зательства занимают очень мало ме^та», А. Н. Пыпин
тем самым обнаруживает себя сторонником позитивного
метода исследования. По его мнению, В. И. Ламанский
«не столько разбирает факты, сколько фантазирует на
их тему», а «подобные приемы совершенно неуместны в
научной книге». К числу тех фантастических гипотез,
которыми оперирует В. И. Ламанский, А. Н. Пыпин
относит, в частности, и его положение о тесных связях
славян в средние века. Рецензент иронизирует по поводу
попыток некоторых славянофилов объявить славянами
Лессинга и Лейбница, искать славян в Африке лишь на
том основании, что у ее берегов действовало несколько
славянских корсаров, или в Малой Азии, где при турец-
ком дворе обреталось несколько евнухов-славян. Подоб-
ные аргументы А. Н. Пыпин с полным основанием счи-
тает анекдотическими, совершенно неспособными дать
какое-либо представление о «народных симпатиях и ан-
типатиях, племенных сочувствиях и племенной вражде».
Вывод А. Н. Пыпина сводится к тому, что «книга повто-
ряет у нас те первые увлечения панславизмом, которые
уже пройдены самыми благоразумными панславис-
тами» 29.
С критикой взглядов славянофилов на гуситское дви-
жение А. Н. Пыпин выступал начиная с 1864 г., когда
рецензировал магистерскую диссертацию В. К. Надле-
ра, который утверждал, что «чехи были обязаны исто-
рией хранить идею всеславянского единства». Провиден-
циализму диссертанта А. Н. Пыпин противопоставил
необходимость исследовать идеалы и действия основной
массы чешского населения в гуситскую эпоху, поскольку
именно с выступлениями народа связана «господствую-
щая идея гуситства, его стремление к первобытному
христианству, которое было, однако, вовсе не реставра-
цией православия, а полной религиозной и общественной
революцией». Народные массы, игравшие в исторической
концепции А. Н. Пыпина роль положительного полюса
в развитии общества, пытались, по его мнению, «осуще-
ствить на деле» наиболее прогрессивный для своего вре-
мени строй, который не мог быть в ту эпоху ничем иным,
как сколком с первобытного христианства.
29 П ы п и н А. Н. [Рец. на кн.:] О славянах в Малой Азии,
Африке и в Испании, сочинение В. Ламанского. — «Современник»,
1860, № 4, с. 310, 311, 314, 317, 319, 320.
НО
Касаясь сущности гуситского движения, А. Н. Пы-
пин отмечает «весьма ограниченную» роль в этом дви-
жении восточной церкви. Правда, он делает некоторую
уступку славянофилам, считая возможной православную
традицию в Чехии «как воспоминание очень неясное»,
но выражает уверенность в том, что «оружие гуситской
реформы было западноевропейское» и что «чехи имели
в этом деле своих предшественников в той же Западной
Европе». В связи с этим ученый окончательно осуждает
и попытки выявить некую заранее предопределенную
миссию славянских народов, отвергает проповедь отказа
от науки и западной цивилизации. Ограничение культу-
ры славянских народов лишь их собственными научными
достижениями (а именно этого требовали славянофилы
во имя сохранения «исконно славянских начал»)
А. Н. Пыпин называет «переливанием из пустого в по-
рожнее» 30.
А. Н. Пыпину в соавторстве с В. Д. Спасовичем при-
надлежат два издания «Истории славянских литератур».
В обоих изданиях В. Д. Спасович написал разделы толь-
ко по польской литературе, остальные же, в том числе и
о чешской литературе, составлены А. Н. Пыпиным. По-
скольку первое издание вышло в 1865 г.31, а второе —
в 1879—1881 гг.32, они появились в различные периоды
развития русской гуситологии. В настоящей главе речь
идет лишь о первом издании, а издание 1879—1881 гг.
рассматривается во второй части монографии.
Отношение А. Н. Пыпина к славянофильской истори-
ческой концепции в первом издании названного труда
выражено во введении, а также в заключительной (седь-
мой) главе — «Возрождение и панславизм». Антиславя-
нофильская направленность книги ощущается с первых
страниц, где А. Н. Пыпин говорит о безосновательности
безудержных восхвалений «национальных качеств» сла-
вян «ревностными защитниками славянской народности»
(т. е. славянофилами), о противопоставлении этих ка-
30 Пыпин А. Н. (Рец. на кн.:] В. Надлер. Причины и пер-
вые проявления оппозиции католицизму...—«Современник», 1864,
№ 7, отд. 2, с. 45, 47, 58.
31 См.: ПыпинА. и Спасович В. Обзор истории славян-
ских литератур. Спб., 1865.
32 См.: Пыпин А. и Спасович В. История славянских ли-
тератур. Изд. 2-е, т. 1—2. Спб., 1879—1881.
111
честв «мнимой испорченности Запада»/, о преждевремен-
ности концепции «высших начал» славянской цивилиза-
ции, призванной якобы «заменить современную европей-
скую цивилизацию, будто бы разъедающую славянскую
натуру» 33.
Мнения о «завершении» Западом его исторической
миссии, о неизбежности выдвижения славян на первое
место среди народов Европы А. Н. Пыпин считает бес-
плодной фантазией. Эту «известную теорию Хомякова,
Шевырева, Киреевских и т. д. и многих западноевропей-
ских славянских патриотов» он расценивает как «несерь-
езные увлечения»34.
Касаясь непосредственно гуситского движения,
А. Н. Пыпин на этот раз вообще не упоминает ни о ка-
кой его связи с православием, но зато подчеркивает, что
гуситская идеология внесла вклад в историю Европы,
ускорив эмансипацию умов, распространение образова-
ния, подготовку последующей реформации35.
И по отдельным, частным проблемам гуситского дви-
жения А. Н. Пыпин также высказывается противополож-
но славянофилам.
Как известно, всех авторов славянофильского направ-
ления, писавших о национальных предпосылках гусит-
ского движения, объединяет пристрастное отношение к
славянам и откровенная враждебность к немцам. В про-
тивовес им А. Н. Пыпин выдвинул положение о том, что
роль немцев в истории Чехии была далеко не всегда
однозначной. Вопреки большинству историков не только
40—60-х годов, но даже и более поздних, ученый ут-
верждает: «Немецкая колонизация, бывшая одним из
самых главных средств онемечения- Чехии, была добро-
вольным делом со стороны чехов, а не военным насили-
ем... Если общее направление и дух века были таковы,
что требовали немецкой помощи, ...не значит ли это, что
собственные силы народа были недостаточны...?»36.
И далее, А. Н. Пыпин упрекает славянофильских исто-
риков в игнорировании положительных моментов дея-
33 П ы п и и А. и С п а с о в и ч В. Обзор истории славянских
литератур, с. 1—2.
34 Там же, с. 506.
35 Там же, с. 2.
36 Там же, с. 46.
112
тельности немцев в средневековой Чехии, не умалчивая
при этом и об отрицательных ее сторонах.
Отрицая «исконный характер» сходства между пра-
вославием и учением Гуса, А. Н. Пыпин подчеркивал
общие черты гусизма и виклефизма, отмечая в то же
время, что это сходство определяется историей эпохи.
В связи с этим он привел некоторые аналогии в истори-
ческих ситуациях Англии и Чехии конца XIV и начала
XV в.37.
Конечно, концепция А. Н. Пыпина не лишена одно-
сторонности, но как противовес господствующему сла-
вянофильскому направлению она представляет собой
достижение русской гуситологии. В 60-х годах XIX в.
нужно было, во всяком случае, обладать определенной
литературной смелостью, чтобы пойти против безраз-
дельно господствовавших мнений. А. Н. Пыпин решился
на это, хотя ему грозило, по меньшей мере, обвинение в
антипатриотизме, кощунственном отношении к святыням
и даже в невежестве, как подчеркивал это в приведен-
ном выше высказывании П. П. Васильев, характеризуя
отношение русского общества к гуситскому движению
еще в середине 70-х годов.
Главная заслуга А. Н. Пыпина в освещении гуситско-
го движения состоит в том, что он уже в 60-е годы понял
многоплановость этого явления. Он писал, что наряду с
«религиозной оппозицией чешских проповедников» и
«национальной антипатией к иноземному преобладанию»
в гуситгжаж.движении «вполне последовательно ... яви-
лось стремление преобразовать общественное устройст-
во, явились те социальные попытки, которые так'"рев-
ностно защищали табориты». Народные массы, по мне-
нию А. Н. Пыпина, . «присоединил и'к'^религиозному
вопросу вопрос социальный»38. Таким образом,
А. Н. Пыпин гораздо отчетливее, чем его предшествен-
ники, представлял себе соотношение отдельных факто-
ров и побудительных причин движения.
В новейшей литературе можно встретить — в целом
правильное — утверждение, что А. Н. Пыпин «факти-
37 См.: ПыпинА. и СпасовичВ. Обзор истории славян-
ских литератур, с. 48.
38 Там же.
ИЗ
чески признал социальный характер» гуситского движе-
ния, а религиозную форму гуситских войн объяснял
означением религии в средние века и ролью, которую
играла католическая церковь в Западной Европе». Но
из этого положения делается совершенно неправомер-
ный, на наш взгляд, вывод: «Весьма вероятно, что Пы-
пин был знаком с работой Ф. Энгельса «Крестьянская
война в Германии»39. Нельзя полагать, что каждый ав-
тор, усматривавший в общественных конфликтах помимо
религиозной формы также и социальные моменты, был
знаком с работами основоположников марксизма. Из-
вестно к тому же, что А. Н. Пыпин относился к марк-
сизму отрицательно.
Одним из наиболее решительных критиков славяно-
фильской концепции гуситского движения в конце 60-х
годов XIX в. был Павел Аполлонович Ровинский (1831—
1916). Революционный демократ и землеволец, общест-
венный деятель и публицист, он сблизился с Н. Г. Чер-
нышевским благодаря А. Н. Пыпину, с которым дружил
еще с гимназических лет40. П. А. Ровинский был круп-
ным славистом-этнографом и историком. В Казанском
университете, который он закончил в 1852 г., его учите-
лем был В. И. Григорович, воспитавший в своем ученике
способность к критическому осмыслению исторических
источников и событий, а также «любовь к изучению сла-
вянства», что подчеркивал сам П. А. Ровинский в пись-
ме к В. И. Григоровичу через полтора десятка лет после
окончания университета 41.
За свою долгую жизнь П. А. Ровинский неоднократ-
но посещал славянские земли, а в Черногории прожил
27 лет. В молодости он готовился к профессорской
карьере (в 1864 г. Казанский университет намечал ко-
мандировать его за границу «для приготовления к про-
фессорскому званию», но официальные органы коман-
дировку не утвердили). Полиция подозревала, что
39 См.: Иванов Ю. Ф. Гуситское движение в русской исто-
риографии. — «Вопросы истории», 1973, № 9, с. 56.
40 О дружеских отношениях А. Н. Пыпина и П. А. Ровинского
см. воспоминания Н. А. Пыпина (сына А. Н. Пыпина): ИРЛИ,
ф. 163, оп. 4, № 24.
41 ОР ГБЛ, ф. 86, папка. 4, д. 117. (Письмо П. А. Ровинского
В. И. Григоровичу из Белграда от 19 апреля 1868 г.)
114
П. А. Ровинский — член революционной организации42,
и имела для этого основания. Будучи землевольцем,
П. А. Ровинский устраивал побег за границу И. Утина
(1863), принимал меры к обеспечению безопасности
также и других членов организации, участвовал в раз-
работке планов освобождения Н. Г. Чернышевского.
Поездку П. А. Ровинского в Забайкалье, официально
планировавшуюся как научно-этнографическую, иногда
связывают с намерением ознакомиться с местопребыва-
нием Н. Г. Чернышевского в ссылке43. Находясь в Чер-
ногории, П. А. Ровинский в качестве санитара принимал
непосредственное участие в борьбе черногорцев с турка-
ми. Свои народнические взгляды он стремился вопло-
тить в жизнь при каждой возможности, в частности на
посту директора колонии малолетних преступников в
Петербурге (1874—1878). После Манифеста 19 февраля
1861 г. П. А. Ровинский безвозмездно передал крестья-
нам всю принадлежавшую ему землю.
Один из его биографов совершенно справедливо ука-
зывает, что П. А. Ровинский «народник в политике,
...был народником и в науке»44. Исследуя историю сла-
вян, он считал главным изучение жизни народных масс,
социально-экономических факторов в исторических со-
бытиях, борьбы народа против национального и
политического гнета45. Он и практически глубоко инте-
ресовался жизнью народа, стремился понять и познать
ее в процессе непосредственного общения с ним. Прожив
более четверти века в Черногории, он разработал под-
робнейшим образом историю, географию, археологию и
этнографию этой небольшой славянской земли.
Труд П. А. Ровинского «Черногория в ее прошлом и
настоящем», в котором обобщены сведения по всем сфе-
42 Подробнее см.: Ровда К. И. П. А. Ровинский и русско-
чешские общественно-литературные связи. — В кн.: Чешско-русские
и словацко-русские литературные отношения. М., 1968, с. 444,
прим. 32.
43 См., например: Хитрова Н. И. П. А. Ровинский (1831 —
1916) и юго-славянские народы. — В кн.: Годишььак Балканолош-
ког института «Балканика», т. 2. Београд, 1971, с. 145—146.
44 См.: Долобко М. П. А. Ровинский. [Некролог]. — ЖМНП,
1916, № 7 (новая серия, часть 64), отд. 4, с. 18.
45 См.: Киямова К. И. О взглядах П. А. Ровинского на ис-
торию славян. — «Науч, труды Курск, сельхозинститута», 1968,
с. 66, 70—71.
115
рам жизни черногорцев, по праву считающийся уникаль-
ным явлением в литературе подобного типа, не утратил
определенного значения и научного интереса и гораздо
позднее.
В соответствии с идеалами ранних народников
П. А. Ровинский видел путь преобразования общества,
в том числе, конечно, и Чехии XV в. в революционном
мятеже. С воодушевлением писал он о том, как после
казни Гуса и Иеронима «запылал мятеж народный», как
«облилась кровью и запылала пожарами вся чешская
земля во имя правды божией, равенства и свободы»46.
В этих формулировках ясно отражается народническая
идеология автора.
Естественно, при таких социальных взглядах
П. А. Ровинский должен был выступить против славяно-
фильства, в частности и против теории исконной враж-
дебности славянского и романо-германского миров.
«Странными и беспринципными» называет он «вопли
славянских патриотов, которые по сю пору трепещут за
чешскую и другие славянские народности, угрожаемые
будто бы немцами и европейскою цивилизациею, и в
этом настроении советуют им (чехам.— Л. Л.) теснее
связаться с другими славянскими народами, живущими
на восток от них и на юг, и порвать связи с враждебным
им западом». Обращает на себя внимание полное едино-
душие П. А. Ровинского с А. Н. Пыпиным, который поч-
ти в таких же словах отвергал опасения славянофилов
за судьбы славянства.
Сознавая закон преемственности исторических явле-
ний, их соответствие каждой данной исторической эпохе,
П. А. Ровинский критикует славянофильскую историчес-
кую концепцию с этой точки зрения. Для него совершен-
но ясно, что догосударственные формы народного быта
никак не могут быть перенесены на эпоху развитых го-
сударственных отношений. «Славянскому государствен-
ному организму,— пишет он,— не могут отвечать формы
патриархального быта, как бы они сами по себе в свое
время ни были прекрасны... Народная мудрость уступа-
ет место науке, которая не имеет национального харак-
тера и подчиняется законам не национальным, а обще-
46 Р о в и п с к и й П. А. Главные моменты в истории чешского
народа. — «Современное обозрение», 1868, № 2, с. 283; № 3,
с. 448—449.
116
человеческим»47. Для 60-х годов XIX в. эту позицию
следует признать прогрессивной.
В типично западническом плане заканчивает
П. А. Ровинский свой труд об истории чешского народа.
«В европейской цивилизации,— говорит он,— не раз уже
почерпали чехи свою силу в борьбе с врагами их поли-
тической и нравственной свободы, в ней их спасение в
настоящее время, с нею неразделимы их надежды в
будущем»48.
Опровергая славянофильскую концепцию истории об-
щества, П. А. Ровинский был, однако, человеком своего
времени: он не только не отвергал христианской рели-
гии, но, напротив, считал ее одним из факторов про-
гресса и цивилизации, полагая, что «трудно удержаться
в пределах должного и разумного, отказавшись однаж-
ды от авторитета церкви, священного писания, состав-
ляющего единственное основание нашей веры»49.
На различные моменты гуситского движения
П. А. Ровинский смотрит, в общем, с тех же позиций,
что и А. Н. Пынин. В его сочинении говорится о «социаль-
но-религиозном» характере движения, о том, что в ходе
его «чешские партии постепенно утрачивают религиоз-
ный фанатизм и под прикрытием различных религиоз-
ных мнений вырабатываются политические теории».
Вообще, П. А. Ровинский хорошо представлял себе мно-
гоплановость гуситского движения, его религиозно-на-
циональный и социальный характер. Он понял законо-
мерность возникновения движения именно в религиозной
сфере, поскольку чехи, с одной стороны, находились на
периферии католического мира, а с другой — испытыва-
ли в особой мере тяжесть римского господства. К этому
религиозному моменту, как говорит П. А. Ровинский,
добавлялись недовольство широких слоев чешского на-
селения «господством исконных врагов их немцев» и —
что для нас особенно важно — «социальный гнет внутри
страны».
Религиозной стороне движения П. А. Ровинский про-
тивопоставлял как социальную, так и национальную.
«Гуситское движение,— писал он,— воодушевлялось не
47 Р — цъ [т. е. П. А. Р о в и н с к и й]. Славяноведение и его
пропаганда в русском обществе. — ЖМНП, 1901, № 3, с. 179.
48 «Современное обозрение», 1868, № 3, с. 506.
49 Там же, с. 458—459.
117
религиозными, а социальными и национальными идея-
ми, присущими и черной массе... Никогда чехи не возму-
тились бы против католицизма в идее, если бы с ним не
связано было угнетение низших классов и германиза-
ция... Гусизм с самого начала является с характером на-
ционально-социальным и таким остается до конца...
Чехи, в особенности достигшие некоторого богатства ю-
рожане, вытесняемые повсюду немцами, ...непременно
должны были вступить в решительный бой с немцами;
крестьяне также неизбежно должны были воспользо-
ваться этим национальным пробуждением зажиточных
классов, чтобы стряхнуть давивший их гнет власти и
страшное бремя налогов... Все эти обстоятельства...—
конечно, не случайное явление, были порождены ... ис-
торической жизнью и вызваны... особенным положением
чехов»50.
Из этих слов видно, что П. А. Ровинский больше, чем
А. Н. Пыпин, уделял внимание соотношению отдельных
факторов в гуситском движении. Особенно же это за-
метно, когда П. А. Ровинский специально останавлива-
ется на социальных моментах. Так, говоря о причинах
разделения чешского народа на два лагеря и стремясь
определить, «какое учение распространялось преиму-
щественно в той или иной среде», он замечает, что среди
католиков было много представителей шляхты, а среди
гуситов, и прежде всего таборитов, весьма велик удель-
ный вес беднейшего городского населения из южной и
западной Чехии, а также сельского населения. Конста-
тируя это, П. А. Ровинский, однако, справедливо подчер-
кивал относительность социального .признака как кри-
терия разделения чешского общества на группы. Он не
игнорировал того, что отдельные представители шлях гы
находились и в рядах таборитов, что наряду с бедней-
шими слоями города и деревни в Таборе встречались и
бюргеры, и рыцари. Исследователь отмечает, что раз-
ница в учении между чашниками и таборитами «не за-
висела ни от сословий, ни от местности» и что «иногда
в одном семействе было несколько толков»51.
Таким образом, особенности социальной структуры
чешского общества в период гуситского движения под-
50 «Современное обозрение», 1868, № 2, с. 279; № 3, с. 452,
457, 477, 499.
51 Там же, № 3, с. 455.
118
мечены П. А. Ровинским даже в деталях. Он отказыва-
ется от абсолютизации отдельных признаков, но вполне
правильно выделяет тенденции развития этого явления.
Одной из сильных сторон работы П. А. Ровинского
является характеристика положения отдельных слоев
чешского общества. Подчеркнув, что в движении участ-
вовали «все силы народа, начиная от бездомного ремес-
ленника и задавленного работой крестьянина до сильно-
го необузданного панства», и что «простой народ послу-
жил ей (революции.—Л. Л.) основанием и горючим
материалом», П. А. Ровинский, по существу, имеет в
виду движущие силы гуситского революционного движе-
ния. Народным массам он отводит в движении главную
роль, объясняя это трудным положением большинства
населения, т. е. крестьянства, в предгуситскую эпоху.
«Дома крестьянин был унижен до вещи, — пишет
П. А. Ровинский.— Его тяжелая работа не приносила
ему никакой пользы, потому что он со всеми своими жи-
вотами принадлежал помещику. Церковь грозила ему
вечной мукой, если он для искупления каких-то тяжких
грехов не отдаст последнюю свою кЪпейку наместнику
св. Петра»52.
Заметно некоторое сходство этих рассуждений
П. А. Ровинского с высказываниями Ф. Энгельса о по-
ложении крестьян в Центральной Европе в начале XVI в.
накануне Крестьянской войны в Германии. Утверждать
категорически, что П. А. Ровинский был знаком с рабо-
тами Ф. Энгельса, нет оснований, но, очевидно, его
характеристика положения крестьянства могла вытекать
только из достаточно полного представления о социаль-
но-экономических причинах гуситского движения.
П. А. Ровинский остановился и на некоторых частных
проблемах гуситского движения. Так, он оценивал дея-
тельность и творчество Гуса, его отношение к католи-
ческой церкви. Ему принадлежит весьма интересное за-
мечание о том, что Гус, субъективно желая остаться
верным католической церкви, объективно подрывал ее
устои, что он не имел намерения сам стать реформато-
ром..., а на деле произвел совершенный переворот».
Этот парадокс П. А. Ровинский называет «историческим
фатумом». В сущности, речь идет о диалектическом со-
52 «Современное обозрение», 1868, № 2, с. 280; № 3, с. 449, 456.
119
отношении роли личности и общества в конкретную
историческую эпоху, о том, что субъективные воззрения
и намерения исторических личностей приводят подчас
вовсе не к тем последствиям, которых эти личности ожи-
дают.
Сравнивая историческую обстановку Чехии начала
XV в. и Германии начала XVI в., П. А. Ровинский, прав-
да, не приходит к выводу о постепенном нарастании кри-
зиса феодального строя, но останавливается на самом
пороге этой мысли, поскольку отлично представляет
себе, какие изменения произошли между двумя эпохами.
В отличие от историков-славянофилов он отказывается
признать тезис «не будь Гуса, не было бы и Лютера».
Впрочем, в этой проблеме П. А. Ровинский отдал
дань идеалистическим представлениям о сущности гу-
совой и лютеровой Реформации. В «холодном и мрач-
ном протестантизме» он видит «чистое произведение гер-
манского духа», а в различии обеих эпох вполне сказа-
лось, по его мнению, «различие в характере рас
славянской и германской»53. В общем, во взгляде на
эту проблему у П. А. Ровинского заметно нередкое для
середины XIX в. сочетание отдельных приемов диалек-'
тики с идеалистическим подходом к историческим явле-
ниям. Но, конечно, в сравнении со славянофильской кон-
цепцией его толкование проблемы соотношения личнос-
тей Гуса и Лютера следует признать достижением
русской дореволюционной историографии.
В сочинениях Гуса П. А. Ровинского привлекали
прежде всего черты рационализма, глубокая убежден-
ность в правах разума, «здравый смысл и чистая гуман-
ная нравственность» на основе священного писания.
В то же время ученый понимал, что Гус еще не во всем
преодолел схоластический способ рассуждения. По
мнению П. А. Ровинского, Гус, хотя и не мог оторваться
от средневёкового^образа мышления в полной мере, все
Же сделал значительный шаг в сторону от схоластики,
введя на место авторитетов «здравый смысл», «слово
рассудка»54. Эта мысль представляется достаточно пло-
дотворной.
П. А. Ровинский уделил значительное внимание пар-
53 «Современное обозрение», 1868, № 3, с. 452—453.
54 Там же, с. 490—491.
120
тии чашников. Говоря об идеологии этой ..партии, он
стремился выяснить сущность четырех пражских статей.
Можно целиком согласиться с его суждением, что эти
статьи оставляют нетронутым «весь церковный строй и
все догматы» католичества, вводя лишь «новый обряд
причащения, богослужение на народном языке и свободу
проповеди», а также требуя «отчуждения духовенства о г
светской власти и вещественных имуществ и исправле-
ния нравственности». Справедливо также замечание
П. А. Ровинского, что четыре пражских статьи не отли-
чаются радикализмом, ученый отмечает, что они лише-
ны того направления, «к которому клонится учение га-
боритское». Из некоторых разделов сочинения П. А. Ро-
винского может создаться впечатление, что программу
чашников он ставит выше, чем программу таборитов.
Однако при ближайшем рассмотрении выясняется, что
он подходит к сравнению этих программ весьма конкрет-
но, подмечая и сильные, и слабые стороны их обеих.
Положительная черта четырех статей, по П. А. Ровин-
скому, в том, что они, «отбрасывая весь мистицизм табо-
ритского учения», являлись отражением стремления
гуситов убедить «целый свет» в своей верности христи-
анству. Но в то же время П. А. ^Ровинский считает про-
грамму чашников («пражское учение») весьма консер-
вативной по сравнению с таборитской, которая была
направлена на изменение прежних порядков в корне.
Ученый полагает, что «в пражанах и шляхте» заметно
«усилие создать монархию с властью, сильно ограничен-
ной чинами», т. е. некий ранний прототип конституцион-
ной монархии. Такая характеристика действий и
устремлений чашников, вполне отвечающая действитель-
ному положению вещей, была дана П. А. Ровинским
впервые в русской литературе и заслуживает высокой
оценки.
Идеологию и политику чашников П. А. Ровинский
рассматривает в динамике. Он обращает внимание чита-
теля на переход чашников от свободной проповеди к
введению цензуры, после чего уже «никто не мог пропо-
велывать никакого нового учения без одобрения главных
пражских ученых», а «пытки и костры... нашли себе
адептов как и в католической церкви»55. Конечно, и
55 «Современное обозрение», 1868, с. 462—463, 469, 477.
121
показ партии чашников в динамике является достиже-
нием для сочинения 60-х годов XIX в.
То, что П. А. Ровинский гораздо больше симпатизи-
рует таборитам, чем чашникам, особенно заметно при
рассмотрении характеристики, которую он дает ради-
кальному крылу гуситов. К идеологам таборитов он от-
носится даже с оттенком восторженности, полагая, что
они были «чуть ли не самыми просвещенными людьми
своего времени» и что даже «мыслители века возрожде-
ния наук и Просвещения шли не дальше» этих идеоло-
гов. «Рациональное направление ума» таборитских уче-
ных П. А. Ровинский объясняет их способностью
«к серьезному обсуждению вещей», «значительным за*
пасом знаний и развитием», «распространением знаний
вообще между таборитами». Конечно, с современной
точки зрения эта характеристика несколько наивна и
восторженна. Накопление значительных знаний отнюдь
не является свидетельством рационалистического мыш-
ления, да и вообще идеологи таборитов не могли не
быть порождением своей эпохи, а поэтому сравнение их
с мыслителями эпохи Просвещения антиисторично. Од-,
нако ясно, что П. А. Ровинский относился к таборитским
вождям с большой симпатией.
Весьма живо рисует'он идеологию таборитов. На ши-
роком фоне картины феодального рабства он объясняет,
сколь привлекательными для всех классов общества
могли быть идеи, согласно которым «все равны перед
господом», а крестьянин, «раб господина своего, досто-
ен причащаться тела и крови христовой наравне с ду-
ховными лицами». С этой же точки зрения П. А. Ровин-
ский толкует принятые таборитами положения христи-
анского учения о том, что в мире не должно существо-
вать «ни панов, ни рабов, ни богатых, ни бедных», чго
главными принципами жизни должны быть «взаимная
братская любовь, свобода слова и поступков, крепкое
стояние за правду божию».
Далее П. А. Ровинский очень убедительно говорит о
привлекательности для простого народа легенды о близ-
ком конце света и спасении лишь тех, кто «свято соблю-
дает закон божий и до последней минуты будет стоять
за братство». Именно в учении таборитов, по мнению
II. А. Ровинского, «резче всего выдается» социальный
характер гуситского движения, облеченный в религиоз-
122
ную форму. «Основывая свое учение на библии,— пишет
историк,— таббриты внесли в него свой особый взгляд
на социальную сторону общества и слили его в одно с
религиею. В обоих случаях они являются одинаково ра-
дикально-демократичными». В социальном учении табо-
ритов П. А. Ровинский подчеркивает требование уничто-
жения сословий, уравнения прав и имуществ, а также
отрицание власти, «которая поставлена не народом».
В религиозных взглядах таборитов ученый считает глав-
ными моментами отказ от большинства обрядов, ряда
таинств и всей символики католической церкви, рацио-
нальный взгляд на Христа и святых, с которым, однако,
сочетается столь привлекательное для народной массы
«полное крайнего мистицизма учение о хилиазме, о близ-
кой кончине мира и о будущей жизни». П. А. Ровинский
считает, что это учение дает весьма верное представле-
ние о «положении, степени развития и настроении той
среды, откуда оно вышло». Такой взгляд вполне пра-
вильно отражает соотношение идеологии с имуществен-
ным и социальным положением выдвинувшей ее среды.
Однако вывод П. А. Ровинского свидетельствует о том,
что он, несмотря на свои демократические убеждения,
еще не мог выйти за пределы христианской морали. По
его мнению, история таборитов — это подтверждение
невозможности остаться в рамках разумного, отказав-
шись от авторитета церкви. Впрочем, не всегда считая
действия таборитов разумными, П. Az Ровинский их все
же оправдывает.
На деструктивный характер таборитской программы
П. А. Ровинский указывает неоднократно. «Таборитское
учение,— полагает он,— не создает ничего положитель-
ного..., оно больше направлено на отрицание старого,
не внося никакого нового порядка». В этом смысле оно,
по мнению историка, ниже пражских статей. Но в дру-
гих отношениях таборитское учение оценивается им
очень высоко. П. А. Ровинский подчеркивает в нем тезис
о незаконности всякой власти, кроме народной: «Они
отвергали как Сигизмунда, так и Корибута. Их вожди,
достигшие безграничной преданности своего народа, ни
разу не подали повода заподозрить в них ни малейшего
поползновения к диктатуре — так противно , им_ было
всякое понятие о власти». Понятно, почему П. А. Ровин-
ского так привлекали именно ' эти черты таборитских
123
вождей — они отвечали идеалам его народнической
идеологии.
Из анализа социального положения в Таборе
П. А. Ровинский заключает, что для таборитов единст-
венно приемлемой формой правления могла бы стать
республика, однако их вожди «до нее еще не развились».
Таким образом, приводимые самим П. А. Ровинским
суждения о взглядах таборитских идеологов противоре-
чат его утверждениям о том, что будто бы даже мысли-
тели эпохи Просвещения не шли дальше таборитов.
К тому же, не прибегая к диктатуре в ее прежней фор-
ме, таборитские вожди не стеснялись прибегать к дикта-
торским методам, искореняя элементы, представлявшие-
ся им нежелательными. Таким образом, П. А. Ровинский
не избежал определенной идеализации радикального
крыла движения.
Таборитское учение П. А. Ровинский рассматрива-
ет— как и программу чашников — в динамике. Оно «ма-
ло-помалу изменяло свой характер», — пишет ученый.
Констатируя, что некоторые части населения таборит-
ской общины усилились за счет других, П. А. Ровинский
не закрывает глаза на постепенное превращение фана*
тичных священников в диктаторов, на возникновение не-
равенства, которое подорвало таборитское учение в
самой основе56. И в наше время эволюция Табора осве-
щается в таком же плане.
Важное отличие взглядов П. А. Ровинского от сла-
вянофильских состоит в его отношении к таборитским
методам ведения борьбы. Правда, и он признает, что та-
бориты нередко действовали «с невыразимой яростью»,
но их ожесточение он считает «понятным», объясняя и
оправдывая его «особым положением» угнетенных масс.
Гнев таборитов он называет справедливым, а корень
зла видит в «состоянии тогдашней церкви и общества»,
в которых отмечает «если нё больше, то, во всяком слу-
чае, не меньше нелепостей и изуверства»57.
Интересен отзыв П. А. Ровинского о Жижке. Ученый
подчеркивает демократичность полководца гуситов и его
стремление к уравнению сословий. Делается также по-
пытка проанализировать социальные взгляды Жижки.
56 «Современное обозрение», 1868, № 3, с. 456—460, 462, 469,
477, 492.
57 Там же, с. 459, 462.
124
Указывается, что Жижка разделял всех людей на три
разряда: истинных христиан, явных врагов божьего
закона и тайных его врагов. Это освещение социальных
взглядов Жижки в тесной взаимосвязи с его религиоз-
ным мировоззрением представляется вполне правомер-
ным. П. А. Ровинский понял также, что Жижка «далеко
не во всем сходился с остальными таборитами»58, но не
отделял Жижку от Табора, как это делал, например,
В. И. Ламанский.
П. А. Ровинский дал самую подробную в русской ли-
тературе характеристику второго вождя таборитов—
Прокопа Великого. Историк вполне правомерно ставит
ГТрокопа ниже Жижки как полководца, но выше как
политического деятеля. В личности и поведении Проко-
па П. А. Ровинский подчеркивал сочетание превосходно-
го образования с демократичностью, его постоянные не
только военные, но и дипломатические успехи, широту
взглядов, уважение свободы суждения и способность
мириться с противниками, если это не вредило обществен-
ным интересам59. В общем, П. А. Ровинский удачно
суммировал все известные в его^время данные о втором
таборитском полководце.
Результаты гуситского движения П. А. Ровинский
расценивает как возвращение к прежнему состоянию,
лишение народных масс возможности активно воздей-
ствовать на судьбы страны, переход к новой «панской
деспотии»60. В этой оценке есть доля истины, но она не
учитывает важнейшего момента: ведь, являясь внешне
реставрацией прежних порядков, послегуситская эпоха
тем не менее была своего рода элементом дальнейшего
прогрессивного развития Чехии, а в известной мере —
Европы.
Еще одно отличие взглядов П. А. Ровинского от сла-
вянофильских состоит в оценке национального фактора
движения. Хотя П. А. Ровинский полагал, что чехи в
период гуситского движения имели «тесные сношения»
с остальными славянами и даже «сообщили им просве-
щение, новые идеи и сознание своей славянской индиви-
дуальности», все же, по мнению историка, связи чехов
с прочими славянами не были достаточно прочными. От
58 Там же, с. 464, 468, 469.
59 Там же, с. 472, 473, 479.
60 Там же, с. 473, 487—488, 499.
125
сочувствия соседних славянских народов чехи не полу-
чили «никакой существенной пользы». Так, «с поляками
у них (чехов.— Л. Л.), видимо, было не много общего...
Интимность между ними существовала только тогда,
когда они были далеки друг от друга, и обращалась в
открытую вражду, как скоро они сходились на более
близкое расстояние». Придавая большое значение на-
циональному фактору в развитии движения внутри стра-
ны, подчеркивая, что всякие попытки сокрушить гуситов
извне встречали «сильный отпор в национальном чувст-
ве, в сознании отдельной славянской индивидуальности
среди окружающего германского мира», П. А. Ровин-
ский все же указывает на отсутствие славянского един-
ства или солидарности в более широких масштабах.
«Чехи восстали за свободу у себя дома,— пишет он.—
На приобретение себе союзников между другими наро-
дами они не могли рассчитывать»61.
Таким образом, отношение П. А. Ровинского к на-
циональному аспекту гуситского движения двойствен-
ное. Придавая ему большое значение как внутреннему
фактору, он — в отличие от славянофильских историков
и особенно от гуситологов, смотревших на движение с
позиций западного панславизма,— не верит в общесла-
вянский характер движения.
Подводя итоги анализу мировоззрения П. А. Ровин-
ского, следует подчеркнуть, что он придавал важное
значение национальным и социальным мотивам гусит-
ского движения. Исходя, в общем, из тех же принципов,
что и А. Н. Пыпин, П. А. Ровинский, однако, пошел зна-
чительно дальше своего коллеги и друга, проанализиро-
вав гуситское движение гораздо подробнее, значительно
детальнее осветил положение различных слоев чешско-
го общества в гуситскую эпоху.
В то же время концепция П. А. Ровинского не лише-
на противоречий, особенно во взглядах на религию, в
характеристике догматов которой он подчас проявляет
даже некоторую консервативность. Не исключено, впро-
чем, что отдельные «благонамеренные» высказывания
были обусловлены цензурными соображениями.
Третий представитель критического направления —
Константин Константинович Арсеньев (1837—1919) по
61 «Современное обозрение», 1868, № 3, с. 451, 474, 488, 489.
126
мировоззрению ближе к А. Н. Пыпину, чем к П. А. Ро-
винскому. Юрист по образованию, он начал свое лите-
ратурное творчество в 50-х годах, а с 1862 г. целиком
посвятил себя публицистике: сотрудничал в «Отечествен-
ных записках», «Санкт-Петербургских ведомостях» (при
В. Ф. Корше) и особенно много в «Вестнике Европы».
Большая часть сочинений К. К. Арсеньева посвящена
вопросам права, но занимался он также всеобщей исто-
рией, литературной критикой; будучи человеком широ-
кой эрудиции, занимал пост главного редактора «Энци-
клопедического словаря Брокгауза и Ефрона». В редак-
ции «Вестника Европы» он к началу XX в. стал играть
самую главную роль62. К полувековому юбилею научной
деятельности К. К. Арсеньева в 1907 г. Петербургский 63
и Московский64 университеты возвели его в степень
почетного доктора государственного права.
К. К. Арсеньев был весьма плодовитым журналистом.
С корреспонденциями, проникнутыми духом либерализ-
ма, он часто и настойчиво выступал против «бюрокра-
тических экспериментов» во внутренней жизни России,
проявляя при этом определенную гражданскую смелость.
Многие его статьи имели целью популяризацию сведе-
ний о законах, чтобы население умело ими пользовать-
ся. Особое значение К. К. Арсеньев придавал народному
представительству в административных органах. В соот-
ветствии со своими либеральными взглядами он призы-
вал чиновников и все остальное население империи к
добросовестному исполнению гражданского долга на
пользу общества.
По его собственным словам, К. К. Арсеньев стремил-
ся служить «идеалам света и свободы». Эта линия про-
водилась им с таким упорством, что критики называли
его либерализм «шаблонным». Впрочем, известный исто-
62 В 1912 г. знаменитый русский ученый М. М. Ковалевский
писал К. К. Арсеньеву: «Ваше намерение покинуть редактирование
«Вестника Европы» — большой удар для журнала, настолько тя-
желый, что у меня даже является сомнение, сможет ли «В. Е.» быть
продолжен без Вас». — Опубликовано в «Вестнике литературы»,
1920, № 7 (19), с. 16. (Письмо от 22 февраля 1912 г.).
63 ЛГИА, ф. 14, on. 1, ед. хр. 10 115. (Копия диплома почетного
доктора Петербургского университета К. К. Арсеньева.)
64 ЦГАМ, ф. 418, оп. 82, ед. хр. 525, лл. 13—14. (Копия дипло-
ма почетного доктора Московского университета К. К. Арсеньева.)
127
рик русской литературы С. А. Венгеров, написавший
подробную статью о К. К. Арсеньеве, считал, что послед-
ний — «человек живой действительности», стремящийся
к «установлению тесной связи между потребностями
жизни и направляющими ее общественными и полити-
ческими силами». В этом плане следует понимать и за-
мечание С. А. Венгерова, что «во всех случаях, где про-
исходит коллизия интересов капитала и труда, симпатии
Арсеньева всегда на стороне труда». Известно, что он
защищал Н. А. Некрасова от нападок ретроградов за
некоторые либеральные мысли, высказанные в статье
«Политический процесс 1869—1871 гг.» («Вестник Евро-
пы», ноябрь 1871 г.), за что К. К. Арсеньев получил от
цензурного комитета «первое предостережение» и т. д.
Но несомненно и то, что К. К. Арсеньев критиковал лишь
отдельные моменты русского государственного устрой-
ства, а не принципы самодержавия. Его привлекали
идеалы всякого обычного буржуазно-либерального обще-
ственного деятеля: «...земское и городское самоуправле-
ние, университетская самостоятельность, самостоятель-
ность суда и т. п.». Именно подобные меры должны
были, по его убеждению, спасти Россию от «погружения
во мрак невежества и господства темных сил»65.
Гуситскому движению К. К. Арсеньев посвятил две
статьи66. В первой из них он прямо возражает славяно-
фильским историкам, главным образом Е. П. Новикову,
по вопросу о взглядах Гуса на национальные отношения
в Чехии XV в. Публицист опровергает мнение Е. П. Но-
викова, «писавшего как бы от имени всех наших сла-
вянофилов», что уже само имя Гуса должно возбуждать
в чехах «чувства непримиримой вражды к немцам и ко
всему немецкому». К. К. Арсеньев отрицает тезис о
ненависти Гуса к немцам. «Данные, приводимые
65 Венгеров С. А. Критико-биографический словарь русских
писателей и ученых, т. 1. Спб., 1889, с. 788—802.
66 См.: Арсеньев К. К. Ян Гус и чешская национальность.—
«Вестник Европы», 1868, т. 5, кн. 9; его же. Реформация и ре-
форматоры. — В кн.: Лихачева Е. О. Европейские реформато-
ры. Спб., 1872 (предисловие, с. I—XXI). Не исключено, однако, что
К. К. Арсеньеву принадлежат и некоторые анонимные статьи о гу-
ситском движении в «Отечественных записках» и «Санкт-Петербург-
ских ведомостях» (об этом — далее).
128
Е. П. Новиковым, — пишет он, — свидетельствуют только
о патриотизме Гуса, но отнюдь не о национальной непри-
миримости его... Ни в латинских, ни в чешских сочине-
ниях Гуса нет и следа ненависти к немцам... Гус нико-
гда не ненавидел немцев и боролся с ними лишь на
столько, на сколько этого требовали политические и в
особенности религиозные убеждения его».
С точки зрения, противоположной славянофильской,
оценивал К. К- Арсеньев и реформу университета по
Кутногорскому декрету 1409 г., усматривая в этом меро-
приятии выражение политических и социальных колли-
зий. Напомнив о том, что университет голосами трех
немцев против одного голоса чеха поддерживал праж-
ского архиепископа, а через него и папу Григория XII
в борьбе против короля Вацлава IV, К. К. Арсеньев со-
вершенно правильно заключает, что изменение состава
университета отвечало политическим интересам короля.
Это объяснение заслуживает серьезного внимания.
В таком же плане рассматривает Кутногорский декрет и
современная марксистская историография (что, разу-
меется, не означает, будто бы К. К. Арсеньев, вообще,
близок к марксизму — речь идет о частном вопросе).
К. К- Арсеньев не отрицает участия Гуса в проведе-
нии университетской реформы, поскольку ясно, что «Гус
желал этой перемены, употребляя различные усилия для
того, чтобы ее достигнуть, радовался ей, когда она свер-
шилась», и т. д. Но ученый уверен и в том, что чешский
реформатор «не был ни единственным, ни даже главным
виновником» реформы, которая не могла бы свершиться
без серьезных политических и общественных причин.
Для мировоззрения К- К. Арсеньева весьма харак-
терно его представление о причинах, по которым чеш-
ские магистры поддерживали короля в борьбе против
папы Григория XII. К. К. Арсеньев считает, что каку че-
хов, так и у немцев могли быть не только «идеалисти-
ческие», но и «эгоистические» цели, что чехи могли счи-
тать для себя «выгодным» изменение существовавших
ранее отношений, а немцы были материально заинтересо-
ваны в их сохранении. И эта мысль весьма плодотворна,
особенно для 60-х годов XIX в.
«Глубокий смысл деятельности» Гуса К. К. Арсеньев
видит не в национальных мотивах его борьбы, а в «осво-
бождении умов из-под ига, наложенного на них целыми
5 Л. П. Лаптева
129
веками преемственного рабства». Подобно другим пред-
ставителям критического направления, К. К. Арсеньев
полагает, что Гус как эмансипатор духа совершил не
только национальный, но и общечеловеческий подвиг
и потому принадлежит «столько же чехам, сколько и
всем другим образованным народам». Тезис о большой
роли Гуса в деле эмансипации человеческого разума
сближает чешского реформатора с Лютером и другими
деятелями Реформации XVI в. Славянофильским исто-
рикам это обстоятельство служило лишь поводом для
деклараций о «приоритете» Гуса перед «немцами», в то
время как представители критического направления вы-
водили из борьбы Гуса за права разума заключение о
том, что он и реформаторы XVI в. действовали
в сходных до известной степени исторических условиях.
К. К. Арсеньев широко ставит вопрос о роли нацио-
нального фактора в жизни чехов. Осветив историю на-
циональных конфликтов догуситской эпохи, он отме-
чает, что они возникли независимо от религиозных, и
лишь обстановка начала XV в. способствовала слиянию
тех и других. Тем самым отвергается славянофильский
тезис об «исконности» как религиозных, так и нацио-
нальных противоречий между «славянским и германским
мирами».
Затем К. К. Арсеньев высказывает еще одну анти-
славянофильскую, типичную для критического направ-
ления мысль о соотношении славянской и немецкой куль-
тур в Чехии. Он объясняет немецкое превосходство тем,
что «образование было в это время в Германии более
распространено, нежели в Чехии». Но это вовсе не зна-
чит, что К. К. Арсеньев враждебен к чехам или славянам
в целом. Наоборот, он подчеркивает способность чехов
к быстрому восприятию образованности и выработке
национального самосознания. «Чем дольше существовал
университет (в Праге. — Л. Л.), — отмечает автор,—
тем меньше становилось различие между чехами и нем-
цами; с развитием образования у чехов усиливалось и
чувство национальной гордости, усиливалось стремле-
ние к независимости от чужеземных влияний».
Конечно, ни в одной работе славянофильского на-
правления подобных высказываний встретить нельзя.
К. К. Арсеньев коротко останавливается и на про-
блеме таборитов. Подобно П. А. Ровинскому, он оправ-
130
дывает их действия как следствие «насильственных мер»,
принимавшихся против них католической Европой67.
Прямо против славянофильских гуситологов высту-
пает К. К- Арсеньев при общей оценке деятельности
Гуса. Он объявляет бесплодными всякие попытки «свя-
зать деятельность Гуса с востоком, а не западом, объяс-
нить ее не движением вперед, а возвращением к прошед-
шему Богемии». Верить в славянофильское толкование
деятельности Гуса могут, по словам К. К. Арсеньева,
только те, кто заранее к этому расположен. С точки
зрения ученого, и вопрос о чаше имел для Гуса «только
второстепенное значение».
В споре со славянофильскими историками К- К. Ар-
сеньев несколько преувеличил степень близости Гуса к
деятелям немецкой Реформации XVI в. Правда, он ви-
дит и различия, пытаясь даже объяснить их историче-
ской обстановкой, которую, однако, рассматривает не-
сколько поверхностно. Ее факторы, с точки зрения
К. К- Арсеньева, состояли в развитии гуманизма, пропо-
веди передовых личностей эпохи, а с другой стороны, в
злоупотреблениях римской курии. О кризисе феодальных
отношений К. К. Арсеньев не упоминает ни словом, что,
впрочем, вполне можно понять, если учесть уровень раз-
вития исторической науки к 70-м годам XIX в. Посколь-
ку различия между Чехией начала XV в. и Германией
начала XVI в. кажутся К. К. Арсеньеву не столь уж важ-
ными, он легко вступает на желательный для него путь
сближения Гуса с позднейшим протестантизмом. Он пи-
шет буквально: «Гус стоял на той же почве, как и Лю-
тер, Кальвин, Цвингли». Но чтобы объяснить сравни-
тельно ограниченное распространение реформационных
идей Яна Гуса (особенно при сопоставлении с идеями
Реформации XVI в.), К- К. Арсеньев прибегает к весьма
шаткому аргументу о языковом барьере, якобы отделяв-
шем учение Гуса от Западной Европы и мешавшем его
распространению68. Такой аргумент может быть с на-
тяжкой использован разве что для чешских произведе-
ний Гуса. Но ведь у чешского реформатора имеется
67 См.: А р с е н ь е в К. К. Ян Гус и чешская национальность,
с. 361, 367—374, 381.
68 См.: Арсеньев К. К. Реформация и реформаторы, с. I,
VII, IX, XII—XXI.
5* 131
большое количество латинских сочинений, для которых
подобного барьера существовать не могло.
Таким образом, работы К. К. Арсеньева далеко не
безупречны, но они тем не менее важны как результат
самостоятельного, антиславянофильского подхода к про-
блемам гуситского движения. К. К. Арсеньев рассматри-
вает национальный аспект гусистского движения наравне
с религиозным, но при этом отвергает славянофильское
германофобство. Он не поднялся до понимания социаль-
ной сущности движения и потому как гуситолог усту-
пает П. А. Ровинскому, хотя они оба — противники сла-
вянофильства и на ряд вопросов отвечают аналогично69.
К критическому направлению следует еще причислить
небольшой очерк о Яне Гусе70 Е. О. Лихачевой (1836—
1904) 71, к книге которой написал предисловие К- К. Ар-
сеньев. Правда, этот очерк не содержит явно выражен-
ной критики славянофильства, но Гус приравнивается
здесь к другим западным реформаторам и никак не свя-
зан с православной традицией.
Взгляды, типичные для критического направления,
высказаны и в нескольких анонимных статьях. Харак-
терно, что эти статьи появились в петербургских изда-
ниях, близких по духу к творчеству авторов критическо-
го направления, а именно в «Отечественных записках» и
«Санкт-Петербургских ведомостях».
Статья в «Отечественных записках» критикует ра-
боту А. Ф. Гильфердинга о Яне Гусе. Рецензент в рез-
ких тонах высказывается об «измышлениях», которые
приводятся в доказательство «произвольной теории о
происхождении гуситства из преданий восточной церкви».
«Просим подумать г. Гильфердинга, — замечает кри-
тик, — насколько общее направление Гуса укладывается
в рамки требований восточной церкви. Позволительно
ли, например, православному человеку отрицать преем-
ственную благодать священнического сана или ставить
свое личное суждение выше толкований святых отцов?
69 Полагаем, однако, что нет оснований считать К. К. Арсенье-
ва «близким к народникам», как это делает Ю. Ф. Иванов (Указ,
соч., с. 56).
70 См.: Лихачева Е. О. Европейские реформаторы, с. 1—50.
71 Сравнительно подробные сведения о Е. О. Лихачевой содер-
жит некролог в журнале «Русское богатство», 1904, № 12,
с. 202—207.
132
Живи Гус в Константинополе — и он имел ровно столь-
ко же поводов напасть на патриаршее достоинство, на
священников, не исполняющих свои обязанности, на ха-
рактер церковного послушания, на обычай устной про-
поведи и т. д.». Уверения А. Ф. Гильфердинга о различии
между протестантизмом и православием в принципах и
об отсутствии таких различий между православием и
учением Гуса критик называет «странной шуткой».
Солидаризируясь с Ф. Палацким, автор рецензии
говорит, что нет оснований считать, будто бы какие-то
обычаи и предания «церкви древне-славянской тайно
сохранялись в чешском народе со времен Мефодия, через
все позднейшие столетия». Ссылки А. Ф. Гильфердинга
на «внутреннюю связь» между Гусом и православием
критик именует «смутным гаданием» и «лавированием».
Далее он отмечает необоснованность аргументов
Л. Ф. Гильфердинга, направленных против сближения
Гуса с позднейшими реформаторами. Рецензент видит у
Гуса элементы протестантизма в критике католической
церкви, в отрицании ее авторитета «в силу прав личного
разума, основывающегося на священном писании». По-
скольку подобные идеи типичны и для Лютера, послед’
пий был, по мнению рецензента, прав, называя Гуса сво-
им предшественником.
В действиях таборитов анонимный автор рецензии
также усматривает продолжение деятельности Гуса в
направлении освобождения человеческой личности. Он
ис принимает аргументации А. Ф. Гильфердинга в поль-
зу «православного духа» гуситов, основанной на стрем-
лении их к сближению с Константинополем. Переговоры
Константинополя с гуситской Прагой объясняются в
этой статье политической обстановкой момента. «После
заключения флорентийской унии, — пишет рецензент, —
недовольные ею греки, видя себя теснимыми с одной
стороны турками, с другой — латинянами, чувствовали
политическую потребность в сближении с чехами и гото-
вы были пойти на большие уступки в религиозных во-
просах» 72. Это объяснение представляется вполне право-
мерным и поныне.
7а {Без автора. Рец. на кн.:] А. Ф. Гильфердинг. Гус.
Его отношение к православной церкви. — «Отечественные записки»,
1871, № 9, с. 82—87,
133
По своему значению рассматриваемая рецензия выхо-
дит за рамки обычной критической статьи. Развернутое
опровержение славянофильских аргументов позволяет
считать ее самостоятельной работой. К сожалению, по-
лемический запал автора подчас заводит его слишком
далеко. Видимо, рецензент не мог подойти к анализи-
руемому труду вполне объективно, поскольку даже не
пытался понять точку зрения А. Ф. Гильфердинга во
всех деталях. В частности, он не разглядел в критикуе-
мой работе ее философской основы, разумеется, ложной,
но весьма последовательной. Именно она заставила
А. Ф. Гильфердинга предполагать возможность стремле-
ния Гуса к православию без знакомства с этим испове-
данием. Критика же направлена не столько на ложную
методологическую основу концепции А. Ф. Гильфердин-
га, сколько на частные вопросы.
Однако появление статьи антиславянофильского ха-
рактера в прогрессивном русском журнале, несомненно,
сыграло свою роль в борьбе со взглядами славянофилов.
Еще один анонимный автор критиковал славянофиль-
ский подход к Гусу в рамках газетной статьи. Критик
подчеркивает, что «нововведения Гуса, которые могли
иметь несколько большее сходство с учением и обрядами
православной церкви, чем католической, еще не дают
права утверждать, будто его учение было не что иное,
как попытка к воссоединению с православием». Всякое
рассуждение о связи Гуса с православием представляет-
ся автору статьи предвзятым. Вполне справедливо он
заметил, что с таким же успехом можно «обнаружить»
православие, например, у Виклефа и Лютера. Теорию,
стремящуюся найти «сходство» учения Гуса с правосла-
вием, автор именует «тенденциозной». Значение Гуса
состоит, по его мнению, отнюдь не в «мнимом стремле-
нии его к воссоединению с православием, которое пыта-
ются отыскать некоторые из наших отечественных исто-
риков и публицистов». Как и другие представители рас-
сматриваемого направления, автор этой статьи ставит в
заслугу Гусу прежде всего защиту прав разума, стрем-
ление к «свободе духа». Наконец, он полагает, что нель-
зя считать Гуса врагом всего немецкого73.
73 [Без автора]. По поводу предстоящего празднества Яна Гу-
са. — «Санкт-Петербургские ведомости», 9/21 и 10/22 июля 1869 г.,
134
* * *
Характеризуя критическое направление в целом, сле-
дует отметить его прогрессивный для 60—70-х годов
XIX в. характер. Оно опиралось в значительной мере на
груды чешских историков, но было направлено против
русских гуситологов-славянофилов. Идеология предста-
вителей этого направления была в значительной мере
позитивистской и тем самым являлась шагом вперед по
сравнению со славянофильством. Хотя представители
критического направления не были специалистами по гу-
ситскому движению, их более совершенная в сравнении
со славянофильской методология позволила им сделать
многие правомерные заключения, часть которых разде-
лялась европейской гуситологией и в позднейшую эпоху,
а кое-какие не потеряли своего значения и до нашего
времени.
Важнейшее значение в работах критического направ-
ления имело предпринятое опровержение славянофиль-
ского взгляда на гуситское движение как на попытку
•••реставрации православия». В этих трудах Реформация
в Чехии XV в. сближалась и с учением Виклефа, и с
общеевропейской реформацией XVI столетия, указыва-
лось, что возникновение гуситского движения было исто-
рически предопределено причинами, аналогичными тем,
которые вызвали к жизни и учение Виклефа, и проте-
стантизм. Авторы критического направления в гораздо
большей мере, чем славянофилы, оценили значение гу-
ситского движения для эмансипации умов и роста обра-
зования в Европе. Они также поняли, что движение
было многоплановым — не только религиозным и на-
циоиальным, но и социальным, и политическим, что со-
циальное положение отдельных гуситов в известной мере
влияло на их принадлежность к радикальному или уме-
ренному крылу движения.
Достижением русской гуситологии на данном этапе
является характеристика чешского крестьянства гусит-
ской эпохи в работах критического направления. В них
проявляется и правильное понимание соотношения лич-
ности Гуса с обществом его времени.
№ 186 и 187. Не исключено, что автором является К. К. Арсеньев,
высказавший ряд сходных мыслей в своих вышеупомянутых ра-
ботах.
135
Значительны заслуги авторов критического направ-
ления в освещении учения и деятельности партий чаш-
ников и таборитов, важно признание ими консерватив-
ности каликстинской программы и революционности
таборитского учения, рассмотрение истории обеих пар-
тий в динамике.
Обратив большое внимание на национальный аспект
в гуситском движении, критическое направление отверг-
ло также славянофильский тезис об «исконности» чеш-
ско-немецких конфликтов.
Методологические пороки критического направле-
ния — как и его сильные стороны — обусловлены миро-
воззрением его представителей, эпохой, в которую они
жили, уровнем развития историографии. Эти пороки
обычны для либеральной (в том числе и леволибераль-
ной) историографии 60—70-х годов XIX в. Авторы кри-
тического направления не свободны от пут религии, от
абстрактных представлений о борьбе «добра и зла»,
«мрака и прогресса», далеки от понимания классовой
сущности исторических явлений.
И все же без критического направления 60-х — нача-
ла 70-х годов XIX в. невозможно себе представить даль-
нейшее прогрессивное развитие русской гуситологии, не
только позитивистского направления, но и религиозно-
критического и этического, о которых идет речь во вто-
ром разделе предлагаемой монографии.
ГЛАВА 4
ПОЗИЦИЯ А. Л. ДЮВЕРНУА
Взгляд на гуситское движение московского ученого
А. Л. Дювернуа представляет собой исключительное
явление в русской историографии. Исследователь не свя-
зывает Гуса с православием, как это делали славяно-
филы, однако не видит в нем и предшественника Рефор-
мации, как протестантские ученые Западной Европы или
представители критического направления в России.
Концепция А. Л. Дювернуа ближе всего стоит к ка-
толической историографии гуситского движения. Для
России это единственный в своем роде прецедент, поэто-
му изучению мнения этого исследователя посвящена спе-
циальная глава.
Александр Львович Дювернуа родился 24 августа
1838 г.1, умер 16 марта 1886 г.2. Поступив в 1855 г. на
1 ЦГИАЛ, ф. 733, оп. 141, д. 53, л. 17. (Свидетельство о рож-
дении); л. 41. (Формулярный список о службе магистра А. Л. Дю-
вернуа.) В литературе дата рождения А. Л. Дювернуа не всегда
указывается правильно. Так, в «Русском биографическом словаре»
(т. 6. Спб., 1905, с. 788) указан 1840 г. Эта же дата приведена
в книге Д. Д. Языкова («Обзор жизни и трудов покойных русских
писателей», вып. 6. Спб., 1890, с. 41) и в «Энциклопедическом сло-
варе Брокгауза и Ефрона» (т. 11. Спб., 1893, с. 365). Из ряда
некрологов можно вывести дату 1839 г. Не исключено, что источ-
ником ошибки послужило свидетельство 6 браке А. Л. Дювернуа
(ЦГАМ, ф. 418, оп. 55, ед. хр. 87, л. 23), откуда следует, что ученый
родился в 1840 г. Подробные сведения о жизни и творчестве
А. Л. Дювернуа см. в статье: Laptevova L. Р. Moskevsky рго-
fesor A. L. Djuvernua a jeho styky s Cechami. — «Ceskoslovensko-so-
vetske vztahy», d. V, 1976, str. 57—82.
2 И здесь встречаются ошибки. См., например: Ляпунов Б. И.
Краткий обзор жизни и научной деятельности П. А. Лаврова.
«Известия АН СССР», VII серия, отделение гуманитарных наук,
137
юридический факультет Московского университета3,
А. Л. Дювернуа затем перешел на историко-филологиче-
ский, который закончил в 1861 г. со степенью кандида-
та4. Сдав магистерские экзамены5, он был командиро-
ван за границу, где пробыл с 1865 по 1867 г.6, слушая
лекции в различных университетах Германии и Австрии7
главным образом по сравнительному языкознанию. За-
щитив в 1867 г. магистерскую диссертацию8 и получив
доцентуру9, А. Л. Дювернуа в 1869 г. был переведен на
кафедру славянских наречий10, в 1870 г. был вновь ко-
мандирован за границу, на этот раз в Прагу, где изучал
документы по истории Чехии XV в. По возвращении он
представил к защите докторскую диссертацию на тему
«Станислав Зноемский и Ян Гус», но ввиду совершенно
необычного направления этой работы не был допущен
к публичному диспуту. После этого А. Л. Дювернуа уже
более не занимался историей. В 1872 г. он защитил док-
торскую диссертацию по языкознанию 11 и стал сначала
1930, № 8, с. 548—549. Здесь дата смерти А. Л. Дювернуа —
1885 г. Точная дата фигурирует в архивных документах: ЦГАМ,
ф. 418, оп. 55, ед хр. 87, л. 9. (Донесение ректора Московского
университета управляющему Московского учебного округа от
17 марта 1886 г.); л. 16. (Запись о смерти А. Л. Дювернуа в фор-
мулярном списке.)
3 ЦГАМ, ф. 418, оп. 24, ед. хр. 230, л. 1. (Прошение А. Л. Дю-
вернуа о приеме на юридический факультет.)
4 ЦГИАЛ, ф. 733, оп. 141, д. 53, л. 3. (Аттестат кандидата.)
5 ЦГАМ, ф. 418, оп. 33, ед. хр. 56, л. 156. (Ходатайство исто-
рико-филологического факультета Московского университета о ко-
мандировании А. Л. Дювернуа за границу.)
6 Там же, л. 156. (Извещение попечителя Московского учебного
округа от 22 января 1865 г. о предстоящей командировке А. Л. Дю-
вернуа за границу); ЦГИАЛ, ф. 733, оп. 141, д. 53, л. 33. (Рапорт
А. Л. Дювернуа о возвращении из командировки.)
7 ЦГИАЛ, ф. 733, оп. 141, д. 53, лл. 20—21. (Рапорт А. Дю-
вернуа о занятиях за границей.)
8 ЦГИАЛ, ф. 733, оп. 141, д. 53, л. 37. (Извещение о присвое-
нии А. Л. Дювернуа степени магистра.)
9 Там же, л. 38. (Сообщение об утверждении А. Л. Дювернуа
в должности доцента.)
10 ЦГАМ, ф. 418, оп. 37, ед. хр. 821, л. 1. (Протокол заседа-
ния историко-филологического факультета о переводе А. Л. Дювер-
нуа на кафедру славянских наречий.)
11 ЦГАМ, ф. 418, оп. 41, ед. хр. 264, л. 4. (Протокол утвержде-
ния А. Л. Дювернуа в степени доктора славянских наречий.)
138
экстраординарным 12, а затем и ординарным 13 профессо-
ром Московского университета. В 1880 г. он в последний
раз ездил за границу — в Болгарию 14, где собирал ма-
териалы для самого капитального своего труда — Бол-
гарского словаря, издание которого успел лишь начать
(словарь был выпущен лишь через много лет после его
смерти).
А. Л. Дювернуа был преимущественно лингвистом, и
в языкознании заслуги его признаны. Он отличался
пунктуальностью, добросовестностью и определенной
научной смелостью, выступая против сложившихся пред*
ставлений, если считал свои научные соображения спра-
ведливыми. С другой стороны, работы А. Л. Дювернуа
написаны тяжелым языком и не имеют ясной структуры,
что весьма затрудняет их чтение.
В русском славяноведении XIX в. филологический и
исторический профили были, в сущности, не дифферен-
цированы. А. Л. Дювернуа занимался как филологией,
так и историей. Но чисто исторический характер носят
только два его сочинения, посвященные прошлому Че-
хии. Это — «Юрий Подебрад, избранник чешского на-
рода» 15 и «Станислав Зноемский и Ян Гус»16.
Первая из этих работ выходит хронологически за
рамки настоящей монографии17, вторая же является
предметом нашего анализа.
Как видно из самой темы сочинения, оно посвящено
событиям в Карловом университете, хотя в работе за-
тронуты и многие другие вопросы.
Несогласие А. Л. Дювернуа с еще господствовавшей
в русской литературе о гуситском движении славяно-
фильской концепцией проявляется уже в сомнении о вре-
12 Там же, л. 8. (Материалы об избрании А. Л. Дювернуа экст-
раординарным профессором.)
13 ЦГАМ, ф. 418, оп. 46, ед. хр. 10, л. 15. (Сообщение об ут-
верждении А. Л. Дювернуа ординарным профессором.)
14 ЦГАМ, ф. 418, оп. 55, ед. хр. 87, л. 16. (Формулярный спи-
сок А. Л. Дювернуа.)
15 «Московские университетские известия», 1868, № 2, с. 191—
215.
16 Впервые работа издана в «Московских университетских из-
вестиях» (1870, № 9), затем — отдельно (М., 1871).
17 Она разобрана в статье: Лаптева Л. П. Эпоха Иржи
из Подебрад в русской дореволюционной историографии. — В кн.:
Cultus Pads. Etudes et documents du Symosium Pragense Cultus
Pads 1464—1964. Prague, 1966, pp. 179—186.
139
мени возникновения в Чехии национальных противоре-
чий. Славянофильские гуситологи считали их исконны-
ми, А. Л. Дювернуа же относит возникновение чешско-
немецких конфликтов и связанное с ними «пробуждение
национального чувства в славянах Богемии» лишь к
XIV в.18. Тем самым отвергается теория исконной враж-
ды немцев и славян, что, разумеется, более соответствует
действительности.
Некоторый вклад А. Л. Дювернуа внес в изучение
положения отдельных классов чешского общества в
предгуситскую эпоху. Основываясь на сочинениях Фомы
Штатного, он сделал вывод, что положение большей ча-
сти сельского населения было тяжелым из-за непосиль-
ных поборов. А. Л. Дювернуа даже говорит об «эконо-
мическом насилии» над основной массой населения и
выражает несогласие с точкой зрения Ф. Палацкого, в
соответствии с которой ухудшение положения крестьян
началось с гуситскими войнами. А. Л. Дювернуа относит
начало этого процесса ко времени «по меньшей мере за
двадцать десятилетий до юридического акта закрепоще-
ния (1487)». Опираясь на выводы того же Ф. Штатного и
некоторые другие источники, А. Л. Дювернуа доказы-
вает, что во второй половине XIV в. феодалам удалось
ограничить права крестьян на наследование земли 19. Его
аргументы по этому вопросу основаны на современных
свидетельствах и представляются вполне убедительными.
Они вносят определенный вклад в опровержение извест-
ной легенды о «золотом веке» чешского крестьянства в
период, предшествующий гуситскому движению.
В оценке отношения германского императора, чеш-
ского короля Карла IV Люксембургского к Чехии
А. Л. Дювернуа снова расходится с большинством своих
предшественников. Если некоторые из славянофильских
историков (например, А. М. Иванцов-Платонов) превоз-
носили Карла IV за его «сочувствие» к славянскому
богослужению, то А. Л. Дювернуа характеризует правле-
ние этого императора в отрицательных тонах. Призна-
вая, что эпоха Карла IV была временем «украшения
Чехии», он, однако, толкует этот факт в негативном пла-
не. «Украшая Прагу мостами, монументальными зда-
18 Д ю в е р н у а А. Л. Станислав Зноемский и Ян Гус. М.,
1871, с. 91.
19 Там же, с. 4, 5, 8, 9.
140
ниями, Богемию — замками, дорогами, возвеличивая до-
стоинства короны св. Вячеслава новыми областями, —
пишет А. Л. Дювернуа, — Карл IV тем самым вызывал
страну на едва выполнимое напряжение сил... Насиль-
ственное развитие, к которому была вызвана экономиче-
ская и политическая жизнь Богемии волею императора
Карла IV, весьма рано вызвало нацию к самостоятель-
ности, к протесту — хотя покуда и пассивному, но важ-
ному по последствиям, спешившим за ним на расстоя-
нии двух десятилетий»20. Иначе говоря, по мнению
А. Л. Дювернуа, политика Карла IV по отношению к
Чехии создала в стране обстановку, чреватую взрывом.
Хотя в этом рассуждении роль Карла IV преувеличе-
на, оно составляет не только антитезу славянофильским
воззрениям, но и показывает, что А. Л. Дювернуа в той
или иной мере учитывал социально-экономические фак-
торы как причину напряженной ситуации в Чехии на-
чала XV в.
А. Л. Дювернуа касается также мотивов, побудивших
Карла IV основать в Праге университет. Он и в данном
случае не верит в бескорыстное стремление императора
возвеличить Чехию. По мнению ученого, «честолюбие и
династические надежды, раздражаемые постоянным со-
ревнованием австрийских герцогов Габсбургского дома...
были для него (Карла. — Л. Л.) гораздо более сильным
побуждением, чем бескорыстное доброжелательство к
чешской народности». Далее исследователь подчерки-
вает, что «Пражский университет был действительно не-
мецким, и его водворение в Чехии славянской шло ша-
гом весьма медленным. Пробегая его метрики с самого
того времени, как они были заведены, на первых их стра-
ницах мы вовсе не находим славянских имен». Этим уче-
ный стремится доказать, что и университет послужил
ареной национальных конфликтов, в чем опять же вино-
ват император. Ян Гус, по мнению А. Л. Дювернуа, при-
шел в университет в такое время, когда «притязание
чешской нации на преобладание в целом составе ака-
демии» уже проявилось с большой силой.
От внимания А. Л. Дювернуа не ускользнули и со-
словные разногласия в университете. Раскол 1372 г. и
выделение юридического факультета из состава универ-
20 Дювернуа А. Л. Станислав Зноемский и Ян Гус, с. 3.
141
ситета А. Л. Дювернуа связывает с сословно-имущест-
венным положением студентов: праву обучались глав-
ным образом «сыновья аристократических семейств».
А. Л. Дювернуа подчеркивает равнодушие этого слоя
студенчества к национальным конфликтам: «Привязан-
ный исключительно к выгодам и привилегиям, которыми
в мире и спокойствии он пользовался милостью церкви,
университет юристов был глух ко всем вызовам на борь-
бу, как бы ни силен был голос вызывавших. Ни одна из
национальных распрей от 1385 до 1409 года не коснулась
его нимало»21. Очевидно, что А. Л. Дювернуа чужд вся-
кой склонности к толкованию акта основания и процесса
деятельности Пражского университета в славянофиль-
ском духе.
В таком подходе А. Л. Дювернуа есть своя положи-
тельная сторона. Однако в объяснении причин, побудив-
ших Карла IV основать «академию» в Праге, А. Л. Дю-
вернуа далек от истины. Честолюбие императора и в
самом деле, видимо, сыграло какую-то роль в этом ре-
шении, но подобный мотив не может идти ни в какое
сравнение с причинами политическими, социальными,
экономическими. Основание университета диктовалось
экономическим и культурным развитием страны. Через
субъективные устремления Карла IV пробивали себе
путь объективные закономерности эпохи.
И по другим вопросам А. Л. Дювернуа имеет точку
зрения, весьма далекую от славянофильской. Его, напри-
мер, вовсе не интересует национальность Конрада Вальд-
гаузера, в то время как историки-славянофилы прибега-
ли ко всяческим софизмам, чтобы объяснить появление
немца у колыбели чешской реформации. А. Л. Дювернуа
ограничивается позитивной оценкой Вальдгаузера как
борца против злоупотреблений духовенства, особенно
доминиканских монахов, и считает, что Конрад оказал
«благодетельное влияние на исправление нравов всех
сословий современного ему города Праги»22.
Интересны приводимые А. Л. Дювернуа сведения о
Матвее из Янова. Этот мыслитель назван «одним из да-
ровитейших и ученейших мистических проповедников...
21 Дювернуа А. Л. Станислав Зноемский и Ян Гус, с. 35,
38, 40, 43, 60, 61, 75.
22 Там же, с. 13—17.
142
первых десятилетий пражского университета». Анализи-
руя его сочинения, в частности «О правилах ветхого и
нового завета», А. Л. Дювернуа, широко цитируя этот
труд, показывает, что Матвей ратовал за устройство
жизни на основе евангелических принципов, следователь-
но стоял против церковных богатств, пышности обрядов,
против папства и всего разложившегося клира. Об отре-
чении Матвея А. Л. Дювернуа говорит вполне нейтраль-
но, совсем не выражая своего отношения к этому фак-
ту23. В таком относительно беспристрастном освещении
творчества Матвея состоит положительный — сравни-
тельно со славянофильскими взглядами — момент под-
хода А. Л. Дювернуа к чешскому ученому XIV в. В дан-
ном случае в сочинении А. Л. Дювернуа не чувствуется
и влияния католических историков, которое нашло свое
выражение при освещении им учения и деятельности
Гуса.
В суждениях о Гусе А. Л. Дювернуа, вообще, выстав-
лял тезисы, столь же мало доказуемые, как и воззрения
славянофилов. Характеризуя конфликт между Гусом и
Станиславом Зноемским, А. Л. Дювернуа фактически
бросает Гусу обвинение в клевете. Назвав Зноемского
«старейшим из профессоров пражских и, может быть,
первым, положившим прочное основание процветанию
идеального реализма в Пражской школе», историк обви-
няет Гуса в составлении злонамеренных доносов на Ста-
нислава, в нарочито искаженной трактовке его сочине-
ний, что подводило якобы Станислава под подозрение
в ереси. А. Л. Дювернуа обвиняет Гуса также в неэтич-
ное™ и неблагодарности. Гус, по его мнению, «не пре-
минул представить в невыгодном свете и ту сторону дея-
тельности Станислава, которая особенно в нем (Гусе. —
Л. Л.) должна была бы вызывать одну признатель-
ность». Станислав, с точки зрения А. Л. Дювернуа, дей-
ствовал «с пользою для науки и тою твердою поступью,
которая в эту эпоху была единственным средством к
осуществлению высшей цели преподавания». А. Л. Дю-
вернуа полагает, что своим образованием в духе фило-
софского реализма и способностью к критике церкви Гус
обязан именно Зноемскому, и, следовательно, поступил
23 См.: Дювернуа А. Л. Станислав Зноемский и Ян Гус,
с. 27, 30—33.
143
крайне неэтично, когда «не мог воздержаться от навета
лживого», обвинив Зноемского в «смешении логики с
метафизикою и метафизики с богословием». А. Л. Дю-
вернуа возмущен: «Можно ли упрекать преподавателя
в применении строгих предписаний логики к избранной
системе философии? Справедливо ли вменять в ересь
профессору богословия проверку философского учения
догматами богословия?» К сожалению, исследователь
не дал ответа на поставленные вопросы. Пообещав чита-
телям развить свою мысль на материале разбора сочине-
ния Станислава «De universalibus realibus», «к которому
более всего относятся наветы Гуса», А. Л. Дювернуа так
и не закончил исследования, ничем не доказав свои
утверждения. Его вывод, будто «Гус и его ученики кле-
ветали на реализм Станислава, делая явно искусствен-
ные выводы и ими вовлекая его в ересь»24, не подкреп-
ляется в опубликованной части работы никакими серьез-
ными доводами.
В противоположность большинству русских авторов
различных направлений А. Л. Дювернуа не усмотрел
пользы в обличении Гусом пороков католической церкви.
Наоборот, по его мнению, выступления Гуса против «не-
которых» отрицательных сторон католичества были не
только бессмысленны, но и вредны, поскольку «вносили
хаос» в общественную жизнь25. Эта мысль типична для
историков католического направления.
А. Л. Дювернуа близок к католической историогра-
фии и в трактовке отношения Гуса к немцам. Как и сла-
вянофилы, он считает это отношение непримиримым, но
причины непримиримости видит лишь в отрицательных
качествах Гуса как личности26. Раздражение сквозит
в тоне А. Л. Дювернуа, когда он говорит о Гусе как
единственном виновнике университетской реформы
1409 г. С точки зрения московского ученого, изгнание
немцев из университета было актом преимущественно
отрицательного значения 27
24 См.: Дювернуа А. Л. Станислав Зноемский и Ян Гус,
с. 201—206.
25 Там же, с. 150—153.
26 Там же, с. 52.
27 См.: там же, с. 134—139.
144
Недооценив значения исторических условий в выне-
сении Гусу смертного приговора, А. Л. Дювернуа берет-
ся утверждать, что этот приговор явился результатом
лишь недостаточно успешной защиты со стороны Гуса.
Спор Гуса с отцами Констанцского собора историк ри-
сует как отвлеченный диспут между сторонниками номи-
нализма и реализма. Поехать в Констанц побудила Гуса,
по мнению А. Л. Дювернуа, лишь «невероятная горды-
ня»28. Конечно же, подобное рассуждение не менее одно-
сторонне и пристрастно, чем безудержные панегирики в
адрес Гуса со стороны историков славянофильского на-
правления. И А. Л. Дювернуа, и славянофилы, которых
он критиковал, не были в состоянии понять, что приговор
Гусу в Констанце был предопределен уже той опасно-
стью, которую учение Гуса представляло для матери-
ального положения господствующей церкви.
Весьма характерна для позиции А. Л. Дювернуа его
оценка деятельности Иеронима Пражского. Ученый от-
казывается от использования источников, характеризую-
щих Иеронима как личность со многими положительны-
ми качествами (например, письмо Поджо Браччолини
к Леонардо Аретинскому), и предпочитает пользоваться
лишь актами Констанцского собора. Если историки-сла-
вянофилы, например В. И. Ламанский, подчеркивали
стремление некоторых прелатов освободить Иеронима29,
то А. Л. Дювернуа, напротив, говорит о том, как один
из столпов католической церкви специальным трактатом
опроверг протестацию Иеронима ввиду ее «неискренно-
сти»30. Наконец, показывая значение Иеронима в исто-
рии гуситского движения, ученый находит возможным
лишь отметить те «беспорядки», «виновником» которых
Иероним был наряду с Гусом31.
В общем, А. Л. Дювернуа возводит на Гуса и его
сторонников обвинения в клевете, обмане, интригах, что
свидетельствует о его близости к католической историо
графин. Естественно, возникает вопрос о причинах та-
28 Там же, с. 154, 179.
29 См.: Ламанский В. И. Исторические замечания к сочи-
нению «О славянах в Малой Азии, Африке и Испании». — «Учен,
зап. 2-го отделения Академии наук», кн. 5, 1859, с. 124—125.
30 Дювернуа А. Л. Станислав Зноемский и Ян Гус,
с. 76—79, 183—201.
31 Там же, с. 150—153.
145
кого отношения А. Л. Дювернуа к Гусу. Этот вопрос
уже ставился в советской историографии. Г. И. Липат-
никова считает, что причину ненависти А. Л. Дювернуа
к Гусу и его сторонникам «можно понять, только исходя
из отношения реакционных кругов русской славистики к
революционным традициям славянских народов»32.
В этой формулировке совершенно непонятно, кого
Г. И. Липатникова относит к «реакционным кругам рус-
ской славистики». Реакционные слависты, конечно, су-
ществовали, но они-то и выступили против книги
А. Л. Дювернуа. Известно, что работа «Станислав Зно-
емский и Ян Гус» не была допущена к публичной защи-
те в качестве докторской диссертации из-за враждеб-
ного отношения ее автора к Гусу. Сама Г. И. Липатни-
кова отмечает, что русские слависты «не смогли вос-
пользоваться» взглядами А. Л. Дювернуа. Этих взгля-
дов, вообще, никто в России не разделял, по крайней
мере публично. Получается, что «реакционные круги»
представлял один А. Л. Дювернуа!
Отношение русских славистов к Гусу нельзя прямо
выводить из их политических взглядов. Один из консер-
вативных русских журналов — славянофильская «Бесе-
да» — выступил с предельно резкой критикой работы
А. Л. Дювернуа. Анонимный автор рецензии на книгу
«Станислав Зноемский и Ян Гус» упоминает в качестве
главных авторитетов по истории гуситского движения
Е. П. Новикова, В. А. Елагина, А. С. Клеванова,
А. Ф. Гильфердинга. Книгу А. Л. Дювернуа он называет
«безжизненной, бестолковой, сбивчивой», характеристику
Гуса, предложенную в ней, именует «невежественною,
грубою, наглою выходкою». Впрочем, критик не ограни-
чивается декларациями. Он скрупулезно разбирает вы-
воды автора, убедительно опровергая на основе источ-
ников обвинение Гуса в интригах, бесчестности и т. п.,
называя саму книгу «гнусною клеветою»33. Подводя
итог, рецензент прямо выступает против назначения
32 Липатникова Г. И. К изучению гуситского движения в
русской дореволюционной историографии. — В кн.: Вопросы исто-
рии славян, вып. 1. Воронеж, 1963, с. 83.
33 [Без автора. Рец. на кн.:] Станислав Зноемский и Ян Гус,
соч. А. Дювернуа. — «Беседа», декабрь 1871 г., кн. 12, разд. «Но-
вые книги», с. 1—28. Автором рецензии является А. А. Майков.
См. список его трудов в «Известиях Санкт-Петербургского славян-
ского благотворительного общества» (1902, № 3, с. 30—32).
146
А. Л. Дювернуа доцентом на кафедру славянских наре-
чий Московского университета.
Так отнеслись к книге А. Л. Дювернуа «реакционные
круги русской славистики». Но, конечно, и сам А. Л. Дю-
вернуа весьма далек от какого бы то ни было либера-
лизма или тем более радикализма. Он в не меньшей ме-
ре, чем его критики, осуждал «беспорядки» и высоко
ценил исторических деятелей, например Юрия из Поде-
брад, которым удавалось ввести жизнь общества в спо-
койное русло.
Итак, А. Л. Дювернуа и его идейные противники в
освещении гуситского движения придерживались в
основном аналогичных политических взглядов, что не
мешало первому относиться к Гусу отрицательно, а вто-
рым писать о нем в самых возвышенных тонах. Очевид-
но, «реакционные круги русской славистики» здесь ни
при чем. Отрицательное отношение А. Л. Дювернуа к
Гусу объясняется его субъективными взглядами, недо-
статочной подготовленностью к разработке сложного
исторического сюжета, слабым знанием литературы во-
проса, доверием к католической историографии, прису-
щей ученому отрешенностью от повседневности, от рас-
пространенных, общеизвестных и общепринятых мнений.
В таком же духе, как «Беседа», откликнулся на книгу
А. Л. Дювернуа выходивший в Праге на русском и чеш-
ском языках журнал «Славянский мир». Сочинение
названо здесь, как и в «Беседе», «памфлетом», «черным
пятном на ясном небе», «коллекцией фраз» и т. д.
А. Л. Дювернуа сравнивается с известным католическим
историком К. Гефлером, поскольку оба они «искажают
исторические факты, прибегают к клевете, лжи и другим
недостойным приемам». Рецензент обвиняет А. Л. Дю-
вернуа в недобросовестном отборе источников, их бес-
порядочном цитировании и т. д.34.
У А. Л. Дювернуа действительно много ошибок, его
общая концепция отличается предвзятостью. И все же
его исследование не осталось бесполезным. В нем есть
уже отмеченные выше положительные моменты, а кроме
того, книга А. Л. Дювернуа возбудила полемику, в ходе
которой научная общественность познакомилась со мно-
гими мало известными до того материалами.
34 [Без автора]. Русский памфлет о Гусе и чехах гуситского
времени. — «Славянский мир». Прага, 1872, кн. 1, с. 30—36.
147
* * *
Тридцатилетний период развития русской гуситоло-
гии с начала 40-х до начала 70-х годов XIX в. прошел
под знаком господства славянофильской концепции.
Однако эта концепция не была единственной в русской
историографии. Противовес ей составляли в первую оче-
редь критическое направление и, правда, единственная
в своем роде позиция А. Дювернуа со всеми присущими
им достоинствами и недостатками. Течения русской Fy-
ситологии, возникшие в первый период ее развития,
впоследствии видоизменялись, развивались и дополня-
лись. Многие проблемы, остро стоявшие в рассматривае-
мый период времени, отошли впоследствии на задний
план, поскольку считались окончательно решенными
наукой, так что постановка их уже более не соответст-
вовала новым требованиям, новым принципам методоло-
гии, новым открытиям.
Но почти каждый автор 40—70-х годов XIX в., писав-
ший о гуситском движении, внес свою лепту как в осве-
щение фактического материала, событий гуситской эпо-
хи, так и в разработку принципов подхода к нему. За
этими авторами в русской гуситологии остается заслуга
первопроходцев, несмотря на их многочисленные ошиб-
ки и заблуждения.
РАЗДЕЛ II
Русская гуситология
от второй половины
70-х годов XIX в.
до 1917 г.
Основные признаки этого этапа развития русской
гуситологии уже рассмотрены во введении к настоящей
работе.
Отношение исследователей к различным историче-
ским проблемам, в том числе и проблемам гуситского
движения, в конце XIX и начале XX в. особенно сильно
зависело от целей каждой конкретной работы. В еще
большей мере это касается публицистики. Чем более
пропагандистскими по характеру были выступления
отдельных авторов, тем больше влияния на них оказы-
вала сиюминутная политическая обстановка. В услових
напряженных отношений с Германией, и особенно в пе-
риод первой мировой войны, наметился явный крен про-
пагандистской литературы к давно устаревшим славяно-
фильским концепциям.
Но изучение гуситского движения продолжалось, ко-
нечно, и в научном плане. На характер его развития
влияли успехи исторической науки в целом. Важное зна-
чение имели некоторые специфические события русской
общественной жизни. Как известно, реформы 60-х годов
пробудили интерес к истории народных масс, т. е. преж-
де всего крестьянства, и одновременно создали на какой-
то срок относительно благоприятные условия для раз-
работки истории сельского населения и публикации ре-
зультатов предпринятых исследований. Эти моменты
определили дальнейшее развитие критического направ-
ления в гуситологии. Несомненное воздействие на рус-
ских гуситологов оказали труды чешских ученых школы
Ф. Палацкого, в частности вновь опубликованные ими
источники.
151
Важную роль сыграл общий сдвиг в понимании це-
лей и методов исторического исследования. В последней
трети XIX в. в русской исторической науке заметен яв-
ный переход от преимущественно описательных методов
к историческому анализу и обобщению, к постановке
вопроса о закономерностях и свойствах исторического
процесса. Как правило, этот вопрос еще не решался в
русской гуситологии с марксистских позиций. Преобла-
дал позитивистский подход к истории. Однако по тенден-
ции к философским обобщениям работы русских исто-
риков конца XIX в. резко отличаются от большинства
сочинений 40—70-х годов. Разумеется, такого рода обоб-
щения появились в первую очередь в трудах по русской
и всеобщей истории. Эти дисциплины разрабатывались
особенно интенсивно и привлекали к себе наиболее спо-
собных исследователей. Но их достижения отразились и
на развитии славяноведения, в том числе и гуситологии.
Распространение в России марксизма и зарождение
рабочего движения закономерно вызвали к жизни и
марксистские исторические работы. Некоторые авторы,
пусть весьма немногочисленные, предприняли первые
попытки осветить гуситское движение с марксистских
позиций. Особый интерес они проявили к примитивному
коммунизму таборитов, к проблемам классовой борьбы
в Чехии гуситского периода.
Таким образом, русская гуситология конца XIX —
начала XX в. представлена работами широкого диапазо-
на, от последних проявлений славянофильства до первых
попыток освещения гуситской эпохи с марксистских по-
зиций. Целый ряд направлений существовали парал-
лельно, но одни шли на спад, а другие в это время наби-
рали силу.
ГЛАВА 1
ПОСЛЕДНИЕ ПРОЯВЛЕНИЯ
СЛАВЯНОФИЛЬСКОЙ КОНЦЕПЦИИ
ГУСИТСКОГО ДВИЖЕНИЯ
А. В. Васильев. — П. А. Лавров. — В. Н. Кораблев.—
Пропагандистская литература позднеславянофильского
направления
К 70-м годам XIX в. в серьезной науке уже не деба-
тировался более вопрос о православном характере гусит-
ского движения. Даже упоминавшаяся выше рецензия
на книгу А. Л. Дювернуа в славянофильском журнале
«Беседа», автор которой считал главными авторитетами
в вопросах гуситского движения В. А. Елагина,
Е. П. Новикова, А. Ф. Гильфердинга, А. С. Клеванова,
уже не поднимает вопроса о православии Гуса и гуси-
тов. С этого времени в сочинениях ученых-славянофилов
можно встретить лишь тезис о «неримском» происхож-
дении христианства в Чехии. Но в отдельных брошюрах
и статьях пропагандистского характера, а также в рабо-
тах некоторых исследователей, не являвшихся специа-
листами по гуситскому движению, старая славянофиль-
ская концепция еще находит свое отражение.
Средоточием публицистов славянофильского направ-
ления в то время нередко были славянские комитеты и
общества. Типична в этом смысле фигура Афанасия
Васильевича Васильева (1851 — после 1917 г.) L Будучи
чиновником различных учреждений он, в сущ-
ности, наукой как таковой никогда не занимался. Еще
студентом, на рубеже 60-х и 70-х годов он вступил
в Петербургский отдел Славянского комитета, преобра-
зованный в 1877 г. в Санкт-Петербургское славянское
благотворительное общество. С середины 70-х годов
А. В. Васильев — один из самых активных членов коми-
1 О жизни А. В. Васильева см.: Венгеров С. А. Критико-
биографический словарь русских писателей и ученых, т. 4, вып. 2.
Спб., 1895, с. 141—146.
153
тета и общества, распространитель листовок и воззваний,
путешественник по славянским землям: Черногории,
Герцеговине, Боснии, Сербии, Галиции. Путешествие,
предпринятое им в 1878 г., имело целью оказать помощь
южнославянским повстанцам, поднявшимся против турец-
кого ига2. В 70-х и 80-х годах А. В. Васильев был актив-
ным сотрудником ряда периодических изданий, в кото-
рых пропагандировал славянофильство в его
ортодоксальной форме. С 1890 по 1893 г. он сам
издавал журнал «Благовест» ортодоксально-славяно-
фильского направления. В первых пяти выпусках жур-
нала он опубликовал статью «Задачи и стремления сла-
вянофильства», в которой пытался защищать актуаль-
ность и правомерность философско-исторических
взглядов А. Хомякова, И. и К- Аксаковых, Ю. Самарина
и других.
А. В. Васильев издавал также пропагандистские ли-
стовки для «народного чтения». Среди них есть две, по-
священные Гусу: «Иоанн Гус, народа чешского учитель,
бестрепетный свидетель о христе и римской лжи суровый
обличитель» и «Муж свободы, правды, света, жертва
гнета, тьмы и лжи». Обе листовки изданы в 1877 г.
Автор распространял их по поручению Санкт-Петербург-
ского славянского благотворительного общества на
ярмарках, в церквях и т. п. Гус представлен в листовках
как защитник народных верований, хранивших в себе
«православное начало». Об Иерониме сказано, что он на
Руси «торжественно признал себя исповедником право-
славной веры». Исторические факты и события, изла-
гаемые в листовках, чрезвычайно актуализируются и пе-
ремежаются с призывами к чехам переходить в право-
славие. Автор приводит также фамилии нескольких
чехов, принявших православное вероисповедание, и
выражает надежду, что придет время, «когда исполнится
вещий сон дорогого нашего писателя Хомякова», т. е.
все славяне объединятся в лоне православия3. Разу-
2 Подробно о деятельности славянских обществ по оказанию
помощи южным славянам в 1878 г. см.: Никитин С. А. Славян-
ские комитеты в России. М., 1960.
3 Экземпляры листовки «Муж свободы...» имеются в ЛГИА,
ф. 400, on. 1—2. 1868—1917, ед. хр. 433, а также в ГПБ им.
М. Е. Салтыкова-Щедрина в Ленинграде (зал 18, шк. 161, п. 1,
№ 24). Листовка отпечатана анонимно, автор установлен по упо-
мянутой статье о А. Васильеве в словаре С. А. Венгерова.
154
меется, к науке описываемые листовки никакого отноше-
ния не имеют. Они заслуживают упоминания лишь как
типичный пример использования отживших научных
концепций в пропагандистских целях.
В какой-то мере напоминает эти листовки и брошюра
«Иван Гус», изданная в 1884 г. Яснополянской народной
библиотекой Л. Н. Толстого. Столь же примитивная по
содержанию, как и упомянутые листовки, брошюра тоже
носит назидательный характер. Славянофильская кон-
цепция проводится в ней как нечто неоспоримое. О стиле
изложения может дать представление хотя бы следую-
щий отрывок: «В IX в. по Р. X. св. Мефодий крестил
чешского князя Боривоя и жену его Людмилу; в то же
время в Чехии утвердилось православие; но впоследст-
вии государи чешские, женившиеся часто и на немецких
княжнах, приняли католичество. Немецкое духовенство
старалось вытеснить из Чехии православных». Эта бро-
шюра имела, правда, некоторое значение для пропаган-
ды элементарных знаний по чешской истории, но прими-
тивность изложения часто переходит в ней в прямые
искажения фактов, как, например, в утверждении о
«вытеснении из Чехии православных». Разумеется, сла-
вянофильская концепция не подтверждалась в брошюре
никакими аргументами.
Из крупных ученых конца XIX — начала XX в. пре-
имущественно славянофильского взгляда на гуситское
движение придерживался Петр Алексеевич Лавров
(1856—1929). Окончив в 1879 г. историко-филологиче-
ский факультет Московского университета4, он затем
занимался главным образом вопросами филологии5.
Оставленный при университете для «приготовления к
профессорскому званию»6, он интенсивно изучал в юж-
нославянских землях старинные рукописи7, а в 1887 г.
4 ЛГИА, ф. 14, оп. 3, л. 16 330. (Формулярный список о службе
П. А. Лаврова.)
5 См.: Ляпунов Б. И. Краткий обзор жизни и научной дея-
тельности П. А. Лаврова. — «Известия АН СССР», серия VII,
1930, № 8, с. 547.
6 ЦГАМ, ф. 418, оп. 476, д. 256. (Извещение ректора Москов-
ского университета о командировании П. Лаврова за границу с
15.1. 1885); оп. 48, ед. хр. 452. (Переписка по делу «об оставлений
при университете П. А. Лаврова для приготовления к профессорско-
му званию».)
7 ЦГАМ, ф. 418, оп. 52, д. 153, лл. 8, 9. (Характеристика уче-
ной деятельности П. А. Лаврова профессором А. Л. Дювернуа.)
155
защитил магистерскую диссертацию, посвященную дея-
тельности Петра II Петровича Негоша. Прослужив за-
тем в Московском университете до конца 1892 г. в ка-
честве приват-доцента8, П. А. Лавров в 1893 г. защитил
докторскую диссертацию по болгарскому языкознанию9.
Далее, вплоть до 1898 г., не состоя на государственной
службе, П. А. Лавров занимался только научной дея-
тельностью. С 1898 по 1900 г. он еще работал в Ново-
российском университете, а затем до конца жизни был
ординарным профессором в Петербургском университе-
те10 11. С 1902 г. П. А. Лавров член-корреспондент, с
1923 г. — действительный член Академии наук.
Как филолог, П. А. Лавров добился высокого при-
знания своих научных заслуг, но в истории остался поч-
ти дилетантом. Совершенно прав Н. С. Державин,
утверждавший, что там, где П. А. Лавров перестает быть
филологом и выступает в роли историка, «его объясне-
ния... не отличаются удовлетворительностью». Верно и
то, что «чаще всего говорит в нем публицист... старого
славянофильствующего толка». Как и славянофилы
середины XIX в., П. А. Лавров был «энтузиастом-роман-
тиком», и этим настроением «проникнута вся работа
П. А. Лаврова, нередко в ущерб интересам научной
критики» н.
Интересно, что П. А. Лавров отличался большой тер-
пимостью к чужим взглядам. Характерно, например, что
он дольше других ученых верил в подлинность знамени-
тых фальсификатов начала XIX в. — Краледворской и
Зеленогорской рукописей. Терпимость определяла и его
отношение к языкам и культурам национальных мень-
шинств России. В отличие от многих историков-славяно-
филов, отказывавших в праве на существование украин-
скому и белорусскому языкам, П. А. Лавров признавал
8 ЦГАМ, ф. 418, оп. 56, д. 479. (О зачислении магистра П. Лав-
рова приват-доцентом.)
9 ЦГАМ, ф. 418, оп. 62, ед. хр. 492. (О защите магистром
П. Лавровым диссертации на степень доктора славянской фило-
логии.)
10 ООГА, ф. 45, оп. 4, ед. хр. 1398. (Формулярный список док-
тора славянской филологии П. А. Лаврова — 30 дек. 1898 г.). См.
также: Ляпунов Б. И. Указ. соч.
11 Державин Н. С. Труды академика Лаврова в области
древнеславянской письменности. — «Известия АН СССР», отделе-
ние общественных наук, серия VII, 1931, № 2, с. 167—169.
156
за ними широкие возможности развития, а его капиталь-
ный труд «Кирилл и Мефодий» (1928) был издан в
Киеве на украинском языке.
Нельзя сказать, что П. А. Лаврова в равной мере
интересовали все славянские языки и народы. Под влия-
нием своего учителя А. Л. Дювернуа и, вообще, той
эпохи, когда в русском обществе «господствовало убеж-
дение, что балканский юг должен стать едва ли не цент-
ром наших интересов», П. А. Лавров посвятил этому
району расселения славян все свои основные труды,
усматривая «специфические задачи своего поколения
русских славистов в изучении славянского юга» 12. Впро-
чем, он интересовался и западным славянством, в част-
ности разработал биографию П. И. Шафарика и издал
целый ряд его писем (в сотрудничестве с М. Н. Сперан-
ским) 13.
Историей гуситского движения П. А. Лавров специ-
ально не занимался, но коснулся его в двух своих ра-
ботах. Одна из них представляет собой курс лекций по
истории Чехии, прочитанный в 1896/97 уч. году. В этом
курсе ученый довольно подробно излагает различные
взгляды на сущность гуситского движения, отвергает
«слишком категорические», по его мнению, суждения
Е. П. Новикова, но сочувственно цитирует А. Ф. Гиль-
фердинга, который, как уже показано выше, также счи-
тал, что Е. П. Новиков зашел слишком далеко.
П. А. Лавров не согласен с теми авторами, которые пол-
ностью отрицают существование в Чехии православной
традиции, а также влияние деятельности Кирилла и
Мефодия на чешское общество. Он пишет: «Отвергать
всякое значение просветительской деятельности свв. Ки-
рилла и Мефодия для Чехии и Моравии никоим образом
нельзя... Введенное славянскими первоучителями бого-
служение на народном языке и принесенный ими пере-
вод св. Писания не могли быть более истреблены бес-
следно с той почвы, на которой они принялись» 14.
12 Ч е р н о б а е в В. Д. П. А. Лавров как историк литерату-
ры. — «Известия АН СССР», отделение гуманитарных наук, се-
рия VII, 1930, № 8, с. 575, 580, 583.
13 Подробнее см.: Л а п т е в а Л. П. П. И. Шафарик в русской
дореволюционной литературе. — Sbornik narodniho Musea v Praze,
r. C, sv. 12 (1967), c. 5, str. 262, 267, 271.
14 Л а в p о в П. А. История Чехии [литограф, издание]. М.,
[1897], с. 276—278.
157
Если это суждение говорит только о кирилло-мефо-
диевской традиции, то мнение П. А. Лаврова о концеп-
ции А. Ф. Гильфердинга показывает, что еще и в XX в.
был ученый, разделявший теорию внутренней связи гу-
сизма с православием. Статья П. А. Лаврова об
А. Ф. Гильфердинге и представляет собой ту вторую
работу, в которой он касается гуситского движения.
П. А. Лавров не считает убедительными доводы чеш-
ских историков, направленные против тезисов
А. Ф. Гильфердинга о соотношении гусизма и правосла-
вия. Он видит в истории предгуситской Чехии целый
ряд фактов, которые якобы «свидетельствуют о сохра-
нившихся у чехов некатолических обрядах». Хотя здесь
сказано не «православных», а лишь «некатолических»,
П. А. Лавров пользуется теми же аргументами, что и
А. Ф. Гильфердинг, соглашаясь с последним в главном —
в признании «внутренней связи между православным
крещением Чехии и Гусом» 15.
Все же, если отвлечься от этой приверженности
П. А. Лаврова к старой славянофильской концепции гу-
ситского движения, то в обеих его работах есть опреде-
ленные положительные моменты. Так, П. А. Лавров
понимал, что Гус стал народным вождем, поскольку его
учение отвечало чаяниям всех слоев чешского общества,
включая и многих представителей высшего духовенства,
и самого короля Вацлава 16.
Как филолога, П. А. Лаврова, естественно, интересо-
вала языковая реформа Яна Гуса, которой он придает
не только филологическое значение. Он видит в ней про-
явление всеобщего стремления чехов избавиться от двой-
ственности во всей их жизни, т. е. от смешения славян-
ских и германских начал17. Здесь опять проявляется
воздействие на этого ученого А. Ф. Гильфердинга и дру-
гих славянофильских авторов. Иеронима Пражского
П. А. Лавров рисует теми же красками, что и славяно-
филы, особенно В. И. Ламанский18. Довольно подробно
П. А. Лавров останавливается на истории распростране-
15 Л а в р о в П. А. Гильфердинг Александр Федорович. —
В кн.: Русский биобиблиографический словарь, т. 5. М., 1916,
с. 195—204.
18 См.: Лавров П. А. История Чехии, с. 326.
17 Там же, с. 375—376.
18 Там же, с. 312.
158
ния идей Виклефа в Праге. «Сочинения Виклефа, —
пишет он, — произвели между магистрами великое бро-
жение», поскольку «падали в Чехии на почву, уже дав-
но подготовленную... Но перемены, которые он ввел в
христианское вероучение..., многих повергли в великое
раздумье и повели к новым спорам и раздорам» 19. За-
слуга П. А. Лаврова в данном случае в том, что он выя-
вил из источников и литературы множество имен сторон-
ников Виклефа в Праге и тем самым наглядно показал
степень влияния английского реформатора прежде всего
в Карловом университете. Впрочем, эти данные не вно-
сили в науку аргументов для подтверждения или опро-
вержения славянофильской концепции движения.
Но в одном вопросе П. А. Лавров все же решительно
расходится с историками-славянофилами. Анализируя
проблему причащения мирян под двумя видами в Чехии,
он высказывает мнение, что нет никаких серьезных дока-
зательств непрерывного существования этого обряда в
Чехии вплоть до XIV в.20. Разумеется, к концу 90-х го-
дов XIX в. вопрос этот был решен в европейской гусито-
логии настолько однозначно, что ни один из ученых-
славистов уже не придерживался славянофильских
взглядов по данной проблеме.
Таким образом, отступая от славянофильских воззре-
ний на гуситское движение в некоторых частностях,
П. А. Лавров во всем основном поддерживал славяно-
фильскую концепцию в трактовке А. Ф. Гильфердинга.
Несмотря на это, в работах П. А. Лаврова есть отдель-
ные положительные моменты, состоящие в выявлении
некоторых новых фактов, а также в трактовке причин
популярности Гуса.
Среди ученых, высказывавших свое сочувствие к ста-
рой славянофильской концепции гуситского движения,
следует еще назвать Василия Николаевича Кораблева
(1873—1935). Он получил образование на историко-фи-
лологическом факультете Петербургского университета,
где особенно заинтересовался славянством. Позднее он
совершил ряд поездок на Балканский полуостров в
южнославянские страны и дважды (в 1896 и 1899 гг.)
был выслан полицией в Россию как «агитатор».
19 Там же, с. 311.
20 См.: там же, с. 296.
159
Учитель В. Н. Кораблева В. И. Ламанский оценивал
его как «человека выдающихся дарований, серьезного
ученого образования», обладавшего «основательными
историческими сведениями и по славянским языкам и
литературам, и по географии, и по этнографии славян-
ских земель». В. И. Ламанский характеризовал В. Н. Ко-
раблева как «одного из будущих даровитых деятелей
науки»21. Однако ученик по разным причинам не смог
полностью оправдать надежд учителя. Славяноведческая
деятельность В. Н. Кораблева довольно долго была го-
раздо больше публицистической, чем научной. В начале
XX в. он сотрудничал в журнале Д. Н. Вергуна «Славян-
ский век», редактировал издания Санкт-Петербургского
славянского благотворительного общества, составлял
обзоры творчества русских писателей XIX и начала
XX в 22. Анализ этих работ свидетельствует о том, что
В. Н. Кораблев стоял на славянофильских позициях.
В условиях назревания социалистической революции эти
позиции были особенно реакционными. В. Н. Кораблев
отрицал неизбежность капиталистического развития и
парламентаризма как формы правления в России, не
признавал никаких социалистических учений, поскольку
они, с точки зрения В. Н. Кораблева, могли принести
с собой угнетение свободного человеческого духа, подав-
ление благородных порывов и стремлений. Петербург он
считал столицей, «слишком тяжелой» для народа23.
В последнем утверждении сказывается влияние извест-
ной славянофильской теории о том, что Петербург
чужд самому духу России, которой гораздо более под-
ходит патриархальность допетровской столицы Москвы.
После Октября, в 30-е годы XX в., В. Н. Кораблев
поместил несколько научных статей по разным вопросам
славяноведения в изданиях Академии наук СССР.
К этому времени он, разумеется, уже отказался от своих
славянофильских установок. Но особенно интересующая
21 ЛГИА, ф. 400, on. 1—2, д. 852, л. 59, 50 об. (Письмо
В. И. Ламанского совету Санкт-Петербургского славянского благо-
творительного общества от 11 апреля 1896 г.).
22 Краткие сведения о жизни и творчестве В. Н. Кораблева см.:
Большая энциклопедия, т. 11. Спб., 1903, с. 320.
23 См.: Кораблев В. Н. Литературные заметки. Спб., 1907.
См. также рецензию А. М. Нечаевой на эту работу в «Историче-
ском вестнике» (1908, № 7, с. 316—318).
160
нас юбилейная брошюра В. Н. Кораблева «Славянский
мученик Ян Гус из Гусинца», вышедшая в годы первой
мировой войны, насквозь проникнута духом славяно-
фильства. В разделе этой брошюры — «Характер гусит-
ского движения» — автор утверждает, что последнее
«родилось и выросло на чисто славянской почве и даже,
быть может, на почве восточного православия». Оговор-
ка «быть может» — это дань времени, не мешающая,
однако, В. Н. Кораблеву утверждать, что победы гуситов
были выражением «торжества славянской стихии над
германской». Далее В. Н. Кораблев с явным сочувствием
излагает концепцию, согласно которой в основу гусит-
ского движения «легло православие», а остатки право-
славия «в Чехии сохранились до XV столетия»24. Изла-
гая историю христианства в Чехии, В. Н. Кораблев спе-
циально подчеркивает, что Кирилл и Мефодий заложили
здесь основы «православия»25. Не настаивая на право-
славном характере проповедей и трактатов предшествен-
ников чешской реформации, В. Н. Кораблев, однако, навя-
зывает стремление к православию самому Гусу, в кото-
ром видит деятеля, «несомненно, мечтавшего об образо-
вании у западных славян единой церкви, близкой к той,
которая существует в России». Главными моментами
учения Гуса В. Н. Кораблев считает «идею освобожде-
ния чешского народа от немецкого племени»26. Подобно
другим историкам-славянофилам, этот ученый придер-
живается той точки зрения, согласно которой для славян
типичны патриархальные отношения между различными
слоями общества, а феодализм рассматривается как при-
внесенный, чужеродный элемент27. Лишь в одном вопро-
се В. Н. Кораблев не соглашается со своими славяно-
фильскими предшественниками. Объясняя моменты сход-
ства между учениями Виклефа и Гуса, он писал: «Гус
находился под влиянием тех же самых причин, которые
вызвали на Западе религиозно-реформаторское движе-
ние против католицизма. В этом отношении некоторая
близость между Гусом и Виклефом неизбежно должна
24 Кораблев В. Н. Славянский мученик Ян Гус из Гусинца.
Иг., 1915, с. 17—19.
25 Там же, с. 7.
28 Там же, с. 31.
27 Там же, с. 5.
6 Л. П. Лаптева
161
Существовать»28. Ни один из славянофильских историков
40—70-х годов не признал бы этой «неизбежности».
Юбилейная брошюра В. Н. Кораблева не была на-
учным сочинением в обычном смысле этого слова. Пред-
назначенная для широкой публики, она носила пропа-
гандистско-популяризаторский характер и должна была
способствовать возрождению концепции, давно уже от-
вергнутой наукой.
В 1915—1917 гг. с юбилейными статьями о Гусе вы-
ступали и некоторые совсем не известные в славистике
авторы, которые придерживались славянофильских
взглядов не по научным соображениям, а по своим на-
циональным, политическим и религиозным пристрастиям.
Эти авторы пользовались наиболее объемистыми русски-
ми трудами о Гусе, написанными, как известно, в славя-
нофильском духе. Отсюда и встречающиеся в их статьях
и очерках утверждения о стремлении Гуса «возродить
в Чехии православие», о «факте» перехода Иеронима
Пражского в православную веру и т. п.29.
Некоторые авторы юбилейных изданий утверждали,
что в гуситскую эпоху в Чехии «почти несомненно сущест-
вовали православные предания»30, другие полагали, что
чехи догуситской эпохи «были вынуждены принять ла-
тинское богослужение насильственно», но «продолжали
всегда хранить в своей памяти предания о прежней пра-
вославной церкви», и что «приверженцы православного
обряда не прекращались в Чехии, когда латинство уже
окончательно восторжествовало»31. Совершенно в таком
же духе один из деятелей славянских обществ утверж-
дал, что «православная славянская церковь в Чехии,
существовавшая до конца XI века, оставила в простом
народе церковные обычаи, дававшие народу основание
противиться натиску латинства»32. Еще один автор по-
лагал, что «в религиозной системе Гуса можно усмотреть
28 Там же, с. 49.
29 См.: Романовский В. Е. Ян Гус. (Великий подвижник
чешского народа.) К 500-летию сожжения его на костре. М.,
1915, с. 3.
30 См.: Волнин Н. К. Ян Гус. Ростов Ярославский, 1915, с. 7.
31 См.: Белгородский А. В. За что боролся и пострадал
Ян Гус. Пг., 1916, с. 3—7.
32 См.: Калинков П. И. Иоанн Гус в творениях русских
поэтов. — «Славянские известия», кн. 1, 1916, с. 35.
162
элементы, заметно сближающие его с православием»33.
В некоторых статьях тезис о мнимом православии Гуса
грубо актуализировался и связывался с утверждениями
типа: «Только торжество православной чешской народ-
ной церкви может стать достойным памятником вели-
кому чеху — Гусу»34.
На одной из юбилейных брошюр следует остановить-
ся несколько подробнее. Основанная прежде всего на
трудах славянофилов, эта работа содержит также и
некоторые положения из концепций противников славя-
нофильства. Ее автор — Алексей Николаевич Норцов
(Нарцов) (1859—1922) — тамбовский помещик, посвя-
тивший себя литературной деятельности по самым раз-
личным вопросам. Он писал о древневосточных религиях,
собирал сведения о русских дворянских родах Тамбов-
ской, Саратовской и Пензенской губерний, коллекциони-
ровал археологические находки, составлял историко-
археологические карты. В 1898 г. он был избран членом
Тамбовской ученой архивной комиссии, в 1899 г. — това-
рищем ее председателя и в 1900 — председателем, кото-
рым и состоял вплоть до 1918 г.35 * *. Не занимаясь глубо-
ко ни одной научной проблемой, А. Н. Нарцов был, одна-
ко, человеком образованным и стремился реагировать на
актуальные события, юбилеи и т. д. Его брошюра о Гусе
лишена научной самостоятельности и содержит ряд пря-
мых заимствований у славянофильских авторов, но не
до конца выдержана в духе славянофильства. Заимство-
вав у Е. П. Новикова мысль о стремлении гуситов к
православию, А. Н. Нарцов, как свойственно дилетанту,
выражал эту мысль гораздо решительнее самых крайних
славянофилов, утверждая, например, что гуситское испо-
33 См.: Синга левич С. П. Ян Гус и возрождение Чехии в
XIV в. Казань, 1915, № 5—6, с. 8.
34 См.: Штепа нек В. К- Отклики 500-летия кончины Гуса.—
«Славянские известия», 1916, кн. 1, с. 66.
35 Все сведения об А. Н. Нарцове получены из Государственно-
го архива Тамбовской области (справки от 29 июня и 15 сентября
1970 г. за № Л-12 и Л-16). Выражаю свою глубокую благодар-
ность директору архива Исаян и старшему научному сотруднику
Г. И. Ходяковой за предоставление этих сведений. Кроме того,
опубликованные данные о А. Н. Нарцове имеются в его автобио-
графии (см.: Нарцов А. Н. Собр. соч., ч. 2. Тамбов, 1906,
е. 475—484).
(?'
163
ведание «было признано за тождественное с верою пра-
вославной церкви»36. Для доказательства «православия»
Гуса и гуситов А. Н. Нарцов использовал аргументы
А. Ф. Гильфердинга37. О Иерониме Пражском он писал
на основе ранних сочинений В. И. Ламанского и не сом-
невался в том, что Иероним действительно признавал
себя «исповедником православия»38. Как и В. И. Ла-
манский, Нарцов видел в Иерониме эмиссара Яна Гуса
и своеобразное связующее звено между Гусом и право-
славной Русью39. На этом основании он говорил об
установлении у чехов гуситской эпохи «в некотором роде
духовного единства с восточной славянской церковью,
которая, существуя в Чехии преемственно до самого кон-
ца XI века, оставила в наследие простому народу дух
религиозной оппозиции латинству»40.
Как известно, все славянофильские авторы принима-
ли сторону Гуса, когда речь шла о его конфликтах со
Стефаном Палечем и Станиславом Зноемским. В подоб-
ном же духе рассматривает эти конфликты и А. Н. Нар-
цов, который отмечал: «Друг Гуса, декан богословского
факультета Стефан Палеч, защищавший некогда истину
учения Виклефа, посаженный в 1408 г. в тюрьму папой,
спасенный Гусом и возненавидевший его за это, Палеч
вместе с таким отступником, как и он, доктором Стани-
славом из Знойма... явился одним из главных клеветни-
ков на своего друга»41.
Несмотря на все эти чисто славянофильские утверж-
дения, А. Н. Нарцов неожиданно высказывает мысли,
совершенно несовместимые со славянофильской методо-
логией. У Н. И. Кареева он заимствует положение о
том, что гуситское движение носило не только религиоз-
ный характер, но было прежде всего «политической и
социальной революцией»42. Видимо, у Кареева же (в
данном случае сноски нет) заимствована и оценка
А. Н. Нарцовым немецкой Реформации XVI в. «Рефор-
38 Нарцов А. Н. Славянин Гус, немец Лютер и последствия
реформации. Тамбов, 1917, с. 40.
37 См.: там же, с. 30, 38—40.
38 Там же, с. 28, 29.
39 Там же, с. 29.
40 Там же, с. 17.
41 Там же, с. 26.
42 Там же, с. 38.
164
ма Лютера, — утверждает он, — ...послужила только в
пользу князей, которые..., став в политическую оппози-
цию против папства, сокрушив рыцарей, крестьян, побе-
див императора и освободясь от власти папы, подчи-
нили себе местное духовенство, превращая его в своих
чиновников и секуляризовав его собственность»43.
Сочинение А. Н. Нарцова — типичный образец ди-
летантской юбилейной литературы. Несмотря на види-
мость научного аппарата, работа крайне поверхностна
и непоследовательна.
Перечисленные исследования представляют собой все
остатки славянофильского освещения гуситской эпохи
в русской литературе в период от второй половины 70-х
годов XIX в. до 1917 г. Их эпигонский характер очеви-
ден. Разложение славянофильской концепции в русской
гуситологии вполне закономерно, оно отражает рост
исторических знаний, уровня методологии исторических
исследований. Из господствовавшей в середине XIX в.
концепции славянофильские построения превратились в
пропагандистские лозунги. Дальнейший анализ русской
гуситологии конца XIX и начала XX в. покажет, сколь
ошибочно еще бытующее в литературе представление о
преимущественно славянофильском характере русской
гуситологии вплоть до Великой Октябрьской социали-
стической революции.
43 Там же, с. 73.
ГЛАВА 2
ОТРАЖЕНИЕ В РУССКОЙ ГУСИТОЛОГИИ
ТЕОРИИ СЛАВЯНСКОЙ ВЗАИМНОСТИ
И. И. Первольф.—я. Р. (И. И.) Квачала
Теория славянской взаимности — один из важней-
ших компонентов идеологии панславизма во всех его
проявлениях. От ортодоксального русского славянофиль-
ства эту теорию отличает прежде всего отношение к
православию, а также к формам предполагаемого объ-
единения славянских народов. Основные черты теории
славянской взаимности определяются тем, что эта кон-
цепция возникла не в России, а в среде угнетенных сла-
вянских народов, в том числе и таких, для которых за-
падные формы христианства составляли основу интел-
лектуальной жизни. Стремление угнетенных славян к
национальному освобождению предполагало союз с мо-
гущественной Россией, но вовсе не было направлено на
восприятие православия и русского языка. Идеалом
австрийского славянства было объединение славянских
народов в сфере культуры или образование федерации
равноправных государств при сохранении широкой авто-
номии каждого из них.
Эта теория не была воспринята ни одним ученым
русского происхождения, но публика в России имела
о ней представление начиная с 60-х годов XIX в. благо-
даря некоторым материалам прессы, освещавшим юби-
лейные торжества, посвященные 500-летию со дня рож-
дения Гуса. На время этих торжеств в Чехию приехали
многие представители южного и западного славянства.
Ни один из них в публичных речах не упомянул о мни-
мой тяге Гуса к православию, но зато постоянно под-
черкивалось значение Гуса как борца за просвещение и
свободу европейских народов, как эмансипатора разу-
ма. О торжествах, проходивших в Праге, имеются от-
166
четы в русской прессе, в которых особо подчеркивается
роль Гуса как борца за «славянское единство». Из га-
зетных отчетов видно, что для русских участников тор-
жеств в России и Чехии этот момент играл подчиненную
роль, между тем как для австрийских и турецких сла-
вян идея единения была жизненно важной. Во время
празднеств серб Новакович, например, прославлял
П. Шафарика, Л. Штура, Я. Коллара, Л. Челаковского
за то, что эти деятели «первые высказали мысль о пан-
славизме». «Против панславизма ни один разумный
славянин быть не может», — заявил он. В конце своей
речи он провозгласил тост «за всех последователей Гу-
са, то есть панславистов XIX века». Другой серб, Геор-
гиевич из Белграда, тоже заявлял, что славяне должны
соединиться, хотя и не принадлежат к одной церкви.
Идеалом государства славян он назвал федерацию сво-
бодных народов и пытался связывать этот идеал с чая-
ниями Гуса. «Каждый отдельный народ, — говорил он,—
пусть сохранит у себя дома полную независимость и
автономию, но для отпора внешних врагов славянства
все народы должны составлять одно целое... Гус так
же стремился к осуществлению этого идеала, и в этом
заключается главная заслуга его». Известный чешский
общественный деятель того времени К. Сладковский за-
метил, что «все родные славянские племена с гордостью
называют Гуса общим славянским героем». Весьма ха-
рактерно, что представитель Московского славянского
комитета Губин в своей речи толковал о «связи право-
славной идеи с учением Гуса», а К. Сладковский в от-
вет на это провозгласил тост за славянскую взаим-
ность1. Таким образом, и в торжественных речах нахо-
дили свое выражение те идеи, которыми руководство-
вались в воззрениях на Гуса и его эпоху деятели рус-
ских славянских обществ, с одной стороны, и предста-
вители южных и западных славян — с другой.
В связи с тем что некоторые ученые западнославян-
ского происхождения в последней четверти XIX и нача-
ле XX в. служили в русских университетах и издавали
свои сочинения на русском языке, теория славянской
взаимности нашла свое отражение и в русской гусито-
1 Празднества Гуса. — «Современная летопись» (воскресное
прибавление к «Московским ведомостям»), 1869, № 33 и 34.
167
логии. Наиболее заметным представителем этого на-
правления является Иосиф Иосифович Первольф
(1841—21.12.1891/2.1.1892) 2, по национальности чех.
Окончив Пражский университет в начале 60-х годов,
И. И. Первольф работал затем в Национальном музее
в Праге и издавал сочинения по различным сюжетам
истории славян. В 1871 г. он получил место преподава-
теля славянских древностей в Варшавском университете
и принял русское подданство. В январе 1875 г.
И. И. Первольф защитил магистерскую диссертацию
«Славянская взаимность с древнейших времен до
XVIII века»3. Докторскую диссертацию, посвящен-
ную проблеме германизации балтийских славян,
он защитил в 1877 г. С момента приезда в Россию до
самой смерти, т. е. в течение 20 лет, И. И. Первольф
служил в Варшаве, где и издал на русском языке са-
мые крупные свои сочинения4.
Еще в начале 70-х годов ректор Варшавского уни-
верситета П. А. Лавровский очень высоко оценивал
И. И. Первольфа как «молодого ученого, успевшего уже
приобрести почетную известность в науке славянской
истории». П. А. Лавровский не считал даже возможным
предположить, «чтобы кто-либо из русских молодых лю-
дей был настолько приготовлен в сведениях по славян-
ским древностям, вообще по истории славянской, как
г. Первольф, и чтобы кто-либо из современников мог
сравниться с г. Первольфом и по печатным трудам в
упомянутой специальности»5. Почти все годы своего
пребывания в Варшаве И. И. Первольф собирал мате-
риалы для своего главного сочинения — «Славяне, их
взаимные отношения и связи». Он успел издать два пер-
вых тома и первую часть тома третьего. После смерти
2 Наиболее подробные сведения о жизни и творчестве И. И. Пер-
вольфа см. в кн.: Dvorak L. Josef Perwolf. Praha, 1972.
3 ЦГИАЛ, ф. 733, on. 129, ед. хр. 63. (Дело об установлении
прав проф. И. Первольфа на пенсию); ЦГИАЛ, ф. 733, оп. 149,
ед. хр. 23, лл. 85, 86, 87.
4 ЦГИАЛ, ф. 733, оп. 129, ед. хр. 63, лл. 1—6 указанного
дела.
5 ЦГИАЛ, ф. 733, оп. 129, ед. хр. 63, лл. 1—6. (Письмо попечи-
теля Варшавского учебного округа министру народного просвеще-
ния от 26.1. 1882 с цитатой из характеристики И. Первольфа
П. Лавровским от 18.1. 1871.)
168
II. И. Первольфа К. Я. Грот издал и заключительную
вторую часть третьего тома.
Творчество И. И. Первольфа оценивается в литера-
туре противоречиво. Известный чешский славист
М. Вейнгарт, видимо, не учтя всех особенностей миро-
воззрения И. Первольфа, причислил его к консерва-
тивным славянофилам. Другие чешские ученые (Ф. Вол-
льман, А. Новак) смотрят на И. И. Первольфа как на
представителя колларовского панславизма6, что гораз-
до вернее. В России мнения о И. И. Первольфе также
разошлись. А. С. Будилович считал его «в сущности
чешским писателем»7, а А. Н. Пыпин полагал, что
И. И. Первольф «равно принадлежит чешской и рус-
ской литературе»8. Современный исследователь творче-
ства И. И. Первольфа Л. Дворжак считает, что «Пер-
вольф никогда не переставал чувствовать себя чехом»,
хотя в то же время и был «русским патриотом»9.
Из сохранившихся документов видно, что И. Пер-
вольф, еще живя в Праге, находился под влиянием кон-
сервативной русской общественной мысли. Приехав в
Россию, он стал верноподданным русского императора.
Попечитель Варшавского учебного округа в официаль-
ном донесении отметил, что И. И. Первольф «всецело
предан русскому делу», а министр народного просвеще-
ния в представлении царю писал: «Профессор Первольф
действовал всегда в духе, указанном русским прави-
тельством, что в Варшавском университете не может не
быть поставлено Первольфу в особую заслугу» 10.
Здесь подразумевается оппозиционная атмосфера
Варшавского университета, которую правительство стре-
милось подавить. Сам И. И. Первольф, принося благо-
дарность министру за участие в хлопотах о пенсии, пи-
сал: «Русский de facto я уже давно, а теперь я стал рус-
6 Подробнее см.: Dvorak L. Ruska cinnost J. Perwolfa a jeho
nazor na slovanstvo. — Kapitoly z dejin vzajemnych vztahu narodu
CSR a SSSR, sv. 2. Praha, 1960, str. 71.
7 Б у д и л о в и ч А. С. И. И. Первольф. — «Славянское обо-
зрение», т. 1, кн. 1, январь 1892, с. 90.
8 Пыпин А. и Спасович В. История славянских литера-
тур, т. 2. Спб., 1881, с. 994.
9 Dvorak L. Ruska cinnost J. Perwolfa ..., str. 79.
10 ЦГИАЛ, ф. 733, on. 129, ед. хр. 63, л. 18. (Переписка по де-
лу о назначении И. Первольфу государственной пенсии.)
16)
ским и de jure»11. Аналогичные строки есть и в неко-
торых его частных письмах — А. И. Вртятко 22.12.1882
и П. Соботке— 15.3.1884 12. Россию И. И. Первольф на-
зывал своим новым отечеством и заверял, что посвятит
всю свою жизнь и отдаст все силы служению ему13.
Л. Дворжак отмечает, правда, некоторые трения между
И. И. Первольфом и администрацией Варшавского уни-
верситета из-за того, что он прочел две лекции о чеш-
ском языке по-польски: это шло вразрез с русификатор-
скими тенденциями университета 14. Однако если такие
трения и были, то они не оказали никакого влияния на
репутацию и положение И. И. Первольфа. Во всяком
случае, уже вскоре после упомянутого инцидента по-
печитель Варшавского учебного округа писал: «Пер-
вольф в нравственном влиянии на слушателей удовлет-
воряет задачам русского просвещения польских урожен-
цев, в своих ученых исследованиях и на лекциях в ауди-
тории проводит здравые и согласные с русскими интере-
сами идеи о международных отношениях среди разных
племен славянской расы» 15.
В своей личной жизни И. И. Первольф не стремился
сохранять приверженность к чешской нации. Он был
женат на русской православного вероисповедания, его
дети даже не знали чешского языка. Правда, сам он
все же оставался католиком.
Уже названия многих трудов И. И. Первольфа по-
казывают, что главной темой его исследований была ис-
тория славянских связей. Л. Дворжак полагает, что
И. И. Первольф начал разрабатывать эту тему в 1868—
1869 гг., когда опубликовал в Энциклопедическом сло-
варе Ф. Л. Ригера статью «Славяне»16. На наш взгляд,
эту дату следует отнести на еще более ранний срок, а
именно на 1867 г., когда в том же словаре и отдельной
11 Там же, л. 23. (Письмо И. Первольфа министру народного
просвещения от 14.1. 1883.)
12 Dvorak L. Ruska cinnost J. Perwolfa ..., сн. 70. В. послед-
нем письме есть слова: «... se stal rusem i de facto, nikoli jen
de jure».
13 ЦГИАЛ, ф. 733, on. 149, ед. xp. 23, лл. 66—68. (Письмо
И. Первольфа министру народного просвещения от 21.5 1871.)
14 D v о f a k L. Ruska cinnost J. Perwolfa ..., str. 52—53.
15 ЦГИАЛ, ф. 733, on. 129, ед. хр. 63, лл. 1—6. (Характеристи-
ка И. Первольфа при назначении ему пенсии.)
18 Dvorak L. Ruska cinnost J. Perwolfa ..., str. 66.
170
брошюрой вышла работа И. И. Первольфа «О славян-
ской взаимности». В русской литературе отмечалось в
связи с этим, что концепция И. И. Первольфа близка к
идеям Я. Коллара 17. В целом с этим можно согласить-
ся, однако ныне ясно, что взгляд И. И. Первольфа на
борьбу между «германским и славянским мирами»
сформировался не без влияния вульгарно-социологиче-
ского дарвинизма: ученый понимал конфликты между
германской и славянской «расами» как борьбу за суще-
ствование в природе. Это предполагало неизбежность
«междурасовой» борьбы, зато «внутрирасовые» конф-
ликты расценивались как гибельные для «расы», т. е.
для славянства. При такой методологии религиозный
вопрос по значимости уступал национально-расовому.
Отвлекаясь от религиозных проблем, И. И. Первольф
уже этим резко отделял себя от славянофилов. Неда-
ром А. С. Будилович упрекал И. И. Первольфа в том,
что он относился к славянской взаимности «несколько
внешне», что, «рассуждая очень подробно о личных
встречах славянских государей, о сношениях славянских
политических деятелей, представителей церкви, ученых,
художников, Первольф не вникал ближе во внутренний
идеальный субстрат этих отношений». Не может быть
сомнения в том, что А. С. Будилович понимал под суб-
стратом некие исконные признаки славянского племени,
к которым относил, конечно, и православную религию.
А. С. Будиловичу не нравится, что И. И. Первольф «не
придавал большой важности объединяющему значению
славянской церкви, славянского языка, науки, литера-
туры, а как будто считал возможным духовное объеди-
нение славянства путем одних внешних сношений»18.
Следует добавить: говоря об объединяющем значении
славянского языка, А. С. Будилович имел в виду, что
всем славянам надлежит употреблять язык русский.
Эту мысль он неоднократно высказывал в печати.
И. И. Первольф же, как представитель западного сла-
вянства, ратовал за сохранение языковой и культурной
самобытности каждого славянского народа. Свое отно-
шение к славянофильской концепции объединения сла-
вян он выразил достаточно четко. Например, в 1886 г.
17 См.: Будилович А. С. Указ, соч., с. 90.
18 Там же, с. 90—91.
171
он писал: «Славянофилы предаются пустым иллюзиям,
мечтают о нашем обращении в православие, вообще,
только и толкуют о своем православии. А что в этом
славянского?» 19. Славянофильская идея сближения сла-
вянских народов на основе их исконной психической
общности представлялась И. Первольфу утопичной.
В будущей федерации славян он, правда, отводил Рос-
сии важнейшую роль, но эта роль не должна была вести
к умалению автономии южных и западных славян.
Эта методология лежит и в основе научных трудов
И. И. Первольфа. Историческое исследование он рас-
сматривает как способ обоснования путей развития сла-
вянского мира в современности. Собранный им мате-
риал о всевозможных связях между славянами поистине
колоссален, но на его систематическую обработку
И. И. Первольфу не хватило времени. Кроме того, сам
он не вполне ясно представлял себе, для кого предназ-
начал свои сочинения: для специалистов многие факты
были и без того хорошо известны, а для широкого круга
читателей некоторые сюжеты и проблемы были недо-
ступны. В числе славянских деятелей И. И. Первольф
видел множество людей, стремившихся к славянской
взаимности, он приписывал это стремление каждому,
кто интересовался славянскими проблемами. С другой
стороны, этот исследователь нередко игнорировал кон-
фликты между славянскими народами, поскольку они
не вписывались в его концепцию. Он переоценивал уро-
вень славянского самосознания, особенно в средние ве-
ка, словом, подчинял все изложение заранее заданной
цели, что, разумеется, не могло обойтись без тенден-
циозного подхода к источникам и литературе20.
В гуситском движении И. И. Первольф усматривает
прежде всего не религиозные конфликты и, конечно же,
не попытку «реставрации православия», а важнейшую
демонстрацию славянской взаимности и также шаг на
пути европейского общества к эмансипации разума.
В этом смысле И. И. Первольф даже переоценивает зна-
чение гуситского движения, проводя параллели с Ве-
ликой французской революцией и, вообще, с событиями
19 D г о f a k L. Ruska cinnost J. Perwolfa ..., str. 75.
20 Ср. также рецензию на кн. И. Первольфа «Славяне, их вза-
имные отношения и связи» в журнале «Русская мысль», 1889, кн. 2,
библиография, отдел, с. 55.
172
нового времени. Гуситское движение, как полагает ой,
могло бы еще в XV в. стать основой славянского объ-
единения, если бы Польша уже в то время поняла свою
истинную роль в формировании этого единства и не под-
рывала славянской солидарности21.
Взгляд И. И. Первольфа на гуситское движение как
на эпоху потенциального объединения славян тесно увя-
зывается в его работах с мыслью об исконной неприми-
римости славянского и германского миров, что представ-
ляет собой общий элемент в славянофильстве и теории
славянской взаимности. И. И. Первольф полагал, что
гуситское движение часто оценивалось в литературе не-
верно, что его необходимо понимать как явление «на-
циональное, чешское, славянское, антинемецкое, как от-
чаянный отпор западных славян против немцев». Уче-
ный неоднократно останавливается на антинемецкой
направленности движения и считает, что уже в XV в.
чехи «хорошо понимали» стремление немцев к «истреб-
лению славянского народа и языка чешского». Этим же
он объясняет, что чехи «не хотели иметь королем нем-
ца» в гуситскую эпоху. Зато, как подчеркивает
И. И. Первольф, чехи требовали к себе на престол «ела-
вянина, поляка» и добивались объединения Чехии, Поль-
ши и Литвы единой династией, видя в этом не только
спасение от притязаний немцев, но и «славу и возвы-
шение славянского народа». Для И. Первольфа весьма
важно, что «чешские католические священники и про-
фессора, убегая из родины от распространяющегося
здесь гуситства, обратились в Польшу, так как они зна-
ли, что всюду на свете их ненавидели по поводу их сла-
вянского или чешского языка».
В связи с этим И. И. Первольф высказывает недо-
вольство славянскими князьями, которые не поняли не-
обходимости славянской солидарности. «Владислав и
Витовт, — отмечает он, — самые могущественные сла-
вянские государи тех времен, не поняли ...гуситского
движения, как движения преимущественно националь-
ного, славянского..., и эта недальновидность обоих Геде-
миновичей имела роковые последствия для славянства
вообще». И. И. Первольф решительно осуждает Польшу
21 См.: Первольф И. И. Славяне, их взаимные отношения
и связи, т. III, ч. 2. Варшава, 1893, с. 255.
173
за то, что она оказала чехам «только небольшую по-
мощь», да и то «довольно небрежно», ибо поляки усмат-
ривали в чехах скорее еретиков, сопротивлявшихся Ри-
му, «чем соплеменников-славян, борющихся против на-
ступающих немцев». Казалось бы, это последнее утвер-
ждение опровергает мысль самого И. И. Первольфа о
важности и значительности связей гуситов со всем сла-
вянским миром. Однако он снова возвращается к своим
тезисам об общеславянском духе гуситского движения,
используя известные доводы о переписке Гуса с поль-
ским королем, связях Иеронима с поляками и русскими
и т. д.22.
В подходе И. И. Первольфа к национальному аспек-
ту гуситского движения есть явные натяжки и противо-
речия. Общеславянская идея гусизма никак не увязы-
вается с практической оторванностью гуситов от осталь-
ного славянского мира. Говоря об эмиграции чешского
католического населения в Польшу, И. И. Первольф не
может, разумеется, отрицать чисто религиозную основу
этого процесса, но в то же время пытается свести его
к национальному моменту. Само собой разумеется, что
если бы в данном случае национальный момент был
важнее религиозного, то в самой эмиграции не было
бы никакого смысла. Подобные неувязки оказались не-
избежными именно потому, что И. Первольф смотрел
на гуситское движение через призму своей априорной
идеи славянской взаимности.
Разногласия И. И. Первольфа со славянофильскими
историками во взгляде на историю предгуситской и гу-
ситской эпохи сказались в отрицании им теории остат-
ков православных начал в Чехии X—XIV вв. Он подвер-
гает сомнению даже правомерность причисления к пра-
вославию Кирилла и Мефодия. Отдавая дань господ-
ствующему мнению, он, правда, признает, что «учение,
обряды, книги, принесенные Константином и Мефодием
к западным славянам, были православные», но тут же
оговаривается: «С другой стороны, не следует забывать,
что тогда раскол обеих церквей — восточной и запад-
ной— не был еще упрочен, и что Константин и Мефодий
действовали в области св. Петра, в области римской
22 См.: Первольф И. И. Славяне, их взаимные отношения и
связи, т. I, с. 25; т. II, с 26—27; т. III, ч. 1, с. 41, 47—48.
174
патриархии, и что они признавали римского патриарха
своим духовным начальником» 23.
Подобная оговорка, по существу, отвергает признан-
ный сначала тезис о «православии» солунских братьев,
а сам взгляд коренным образом отличается от славяно-
фильского.
Акцентируя национальный аспект гуситского движе-
ния, И. И. Первольф, естественно, подчеркивал и ран-
нее созревание славянского самосознания у чехов, счи-
тал его «самобытным продуктом чешской жизни». В за-
висимость от этого он ставил и различные религиозные
моменты чешской средневековой истории, полагая, на-
пример, что именно славянское самосознание привело
чехов в период гуситского движения к разрыву с като-
лической церковью24.
В деятельности Гуса И. И. Первольф тоже подчерки-
вает общеславянские элементы. Ему важно, что Гус был
знаком с церковнославянским языком, сравнивал звуки
чешского и других славянских языков со звуками цер-
ковнославянского, благодаря чему сумел внести квали-
фицированные коррективы в прежнее «грубое и неудоб-
ное правописание» и ввести в практику новое, оказав-
шее впоследствии определенное влияние не только на
дальнейшее развитие чешского языка, но и на орфогра-
фию других славянских наречий25.
Когда И. И. Первольф сообщает, что Гус «обращал
внимание на греческую церковь», то и здесь для него
главной остается идея славянского единства. Это под-
тверждается тезисом И. И. Первольфа, что Гус даже
не видел пропасти между церквами латинской и грече-
ской 26. Опять религиозные моменты отступают на вто-
рой план. Однако упомянутый тезис не подтверждается
источниками.
Говоря о ближайших соратниках Гуса, И. И. Пер-
вольф в первую очередь также подчеркивал их славян-
ские симпатии. Он привел (на латинском и русскоц
23 Там же, т. III, ч. 2, с. 245.
24 См.: Первольф И. И. Славянская взаимность с древней-
ших времен до конца XVIII в. Спб., 1874, с. 48, 56, 139—140.
25 Там же, с. 48.
26 См.: Первольф И. И. Славяне, их взаимные отношения
и связи, т. III, ч. 2, с. 246.
175
языках) текст обвинительного акта против Иеронима
на Констанцском соборе, где излагаются факты, свиде-
тельствующие о сочувствии Иеронима православию27.
Доверяя этому документу, И. И. Первольф вновь смы-
кается с историками славянофильского направления.
Но если последние искали в обвинительном акте преж-
де всего аргументы для доказательства склонности гу-
ситов к православию, то И. И. Первольф использует те
же факты для иллюстрации тяги чехов к прочим славян-
ским народам.
Весьма характерен и вывод И. И. Первольфа о дея-
тельности Гуса и Иеронима. «Если бы Гус и Иеро-
ним, — писал он, — остались дольше в живых и во гла-
ве ими возбужденного движения, то, быть может, гу-
ситские чехи могли бы сблизиться с православной цер-
ковью»28. Разумеется, доказательств этого предполо-
жения И. И. Первольф не приводит.
О цели путешествия Иеронима на славянский восток
И. И. Первольф высказывался неоднократно. Одна из
его версий такова: «Иероним отправился в начале 1413г.
на славянский восток, в Польшу и Литву, вероятно, с
целью распространить новые мнения гуситского рефор-
мационного движения»29. В другом случае И. И. Пер-
вольф не считает возможным высказывать какие-либо
гипотезы, полагая, что цель путешествия «не выяснена».
Впрочем, он все же рассуждает о различных причинах:
путешествие могло быть предпринято «по внушению Гу-
са», но и просто потому, что Иероним «пожелал узнать
также и славянский восток». Кроме того, И. И. Пер-
вольф намекает на то, что Иероним отправился к во-
сточным славянам именно тогда, .когда Гус писал свой
трактат «О церкви», и что это совпадение не случайно.
Хотя сам автор высказывается весьма осторожно (он
говорит лишь «было бы любопытно узнать» причину
совпадения30), у читателя не остается сомнения, что
И. И. Первольф видит причину путешествия Иеронима
27 См.: Первольф И. И. Славянская взаимность с древней-
ших времен до конца XVIII в., с. 58.
28 Там же.
29 Первольф И. И. Славяне, их взаимные отношения и свя-
зи, т. III, ч. 1, с. 40.
30 См.: там же, ч. 2, с. 246—247.
176
в стремлении распространить положения нового тракта-
та. Но и это утверждение не доказывается.
В тезисе И. И. Первольфа о возможности сближе-
ния чехов с православием можно на первый взгляд ус-
мотреть следы славянофильской концепции. Однако это
было бы неверно уже потому, что речь идет о «сближе-
нии»— само выражение показывает, что до этого бли-
зости не было. Славянофилы же считали близость гуси-
тов к православию исконной.
Неправомерен намек на связь путешествия Иеронима
с написанием трактата «О церкви». В этом сочинении
Гус — более чем в каком-либо другом — зависит от
Виклефа. Если бы была необходимость в распростра-
нении на восток положений упомянутого трактата, то
совершенно не обязательно было выбирать именно 1413
год. Трактаты Виклефа имелись в Праге еще на рубеже
XIV и XV вв.
Представляет определенный интерес трактовка
И. И. Первольфом конфликтов между чашниками и та-
боритами. Он, конечно, понимает, что немалую роль в
этих конфликтах играла религия, что «умеренным гуси-
там» не могло нравиться «религиозное учение радикаль-
ных гуситов», в частности потому, что последние не же-
лали и слышать о компромиссах с Римом. Однако
И. И. Первольф не ограничивает противоречия между
гуситскими партиями религиозными рамками. Он пони-
мает, что «демократические стремления... решительных
реформаторов политических и социальных отношений
не могли быть по вкусу главному представителю тогдаш-
них средневековых порядков — шляхте». Это означает,
что И. И. Первольф видел наряду с религиозными так-
же и социальные причины раскола гуситов.
Таборитов И. И. Первольф рассматривал как единое
целое, не видя социальных различий внутри таборит-
ского лагеря. Неизбежность поражения «рьяных гуситов
в борьбе с чашниками» И. И. Первольф определял тем,
что «рьяные гуситы» составляли «меньшинство в наро-
де». Кроме того, по его мнению, «умеренные гуситы
(утраквисты, чашники), освободившись от своих рьяных
единомышленников, примирились с Римом»31. Здесь со-
31 Первольф И. И. Славяне, их взаимные отношения и свя-
зи, т. I, с. 27.
177
вершено явно нарушена связь событий. Во-первых, чаш-
ники вели переговоры с Римом еще до того, как осво-
бодились от «рьяных единомышленников». Во-вторых,
самих таборитов следует рассматривать в динамике, по-
скольку к началу 30-х годов XV в. идеология Табора
уже значительно эволюционировала, из его среды были
изгнаны наиболее радикальные фракции, ликвидирова-
на гегемония бедноты. Поэтому говорить о «меньшин-
стве» таборитов можно лишь имея в виду самый канун
битвы у Липан. Наконец, поражение таборитов было
предопределено далеко не только их численностью.
И. И. Первольф не понял исторической обреченности
таборитских идеалов по социально-исторической причи-
не, ввиду преждевременности коммунистических идей в
условиях Чехии начала XV в.
Впрочем, обвинять И. И. Первольфа в непонимании
динамики социальной структуры и идеологии Табора
трудно, поскольку соответствующие проблемы стали раз-
рабатываться в исторической науке гораздо позднее.
В общем, у И. И. Первольфа есть некоторые черты
сходства с историками-славянофилами. Они проявляют-
ся в оценке роли немецкого элемента в истории славян,
в тезисе о непримиримости «славянского и германского
миров». Однако различия между И. И. Первольфом и
славянофилами важнее элементов сходства. И. И. Пер-
вольф не усматривает в гуситском движении никаких
православных начал, а кирилло-мефодиевскую тради-
цию не считает признаком православия. В самом дви-
жении он уделяет главное внимание межславянским
контактам и ставит успех или неуспех различных гусит-
ских акций в зависимость от степени поддержки со сто-
роны других славянских народов. Концепция И. И. Пер-
вольфа, как и славянофильская, построена на предвзя-
той идее, хотя сама идея от славянофильской филосо-
фии далека.
Еще одним ученым, рассматривавшим движение с
позиций славянской взаимности, был Ян Родомил (Иван
Иванович) Квачала (1862—1934). Судьба его в некото-
рых чертах сходна с судьбой И. И. Первольфа. Выходец
из среды западного славянства, словак по происхож-
дению, Я. Р. Квачала был приглашен в русский Юрьев-
ский университет и прослужил в нем долгие годы. Как
и И. И. Первольф, Я- Р. Квачала, живя в России, об-
178
щался с русскими славистами, в том числе и славяно-
фильского направления, но западнославянская и немец-
кая среда, в которой он воспитывался в молодости, ста-
ла барьером к принятию им славянофильской концеп-
ции гуситского движения.
Я. Р. Квачала родился и провел ранние годы жизни
в Словакии, где испытал на себе тяжесть мадьяриза-
торской политики правящих кругов Венгрии, что впо-
следствии стало одним из факторов, формировавших его
мировоззрение. Высшее образование он получил в Бра-
тиславе и Лейпциге, где изучал богословие, философию
и филологию. Детство и молодость Я. Р. Квачалы про-
шли в такой атмосфере, где сильно ощущалось влияние
идей Яна Коллара, о чем Я. Р. Квачала впоследствии
вспоминал32. Его главные научные интересы состояли
в исследовании и издании трудов Яна Амоса Коменско-
го. За сочинение о философских взглядах великого сла-
вянского педагога Я- Р. Квачала в 1885 г. получил сте-
пень доктора философии в Лейпциге, а за книгу о жиз-
ни и творчестве Я- А. Коменского (1893) богословский
факультет Венского университета присвоил ему степень
доктора богословия33. С 1 сентября 1893 г. Я. Р. Ква-
чала по приглашению вновь назначенного ректора
Юрьевского университета А. С. Будиловича занял ка-
федру в Юрьеве (Тарту) в качестве ординарного про-
фессора 34. Российская Академия наук признала высо-
кие заслуги Я. Р. Квачалы как комениолога, наградив
его премией А. А. Котляревского35.
Я- Р. Квачала постоянно интересовался также исто-
рией гуситского движения. Есть сведения о том, что,
находясь в Юрьеве, он выписывал из Петербурга лите-
ратуру о гуситском движении36.
32 S t г b a J. Slovensky komeniolog Jan R. Kvacala. — «Histo-
ricky £asopis», 1964, c. 3, str. 390.
33 Биографический словарь профессоров и преподавателей
Юрьевского университета, т. 1. Юрьев, 1902, с. 122—123.
34 ЦГИАЭ, ф. 402, оп. 3, д. 741, лл. 9—10. (Послужной спи-
сок — 1894 г.)
35 ААНЛ, ф. 9, оп. 3, ед. хр. 69, лл. 13—15. (Отзыв В. И. Ла-
манского о сочинении Я. Квачалы.)
36 ЦГИАЭ, ф. 402, оп. 3, д. 741, л. 117. (Сопроводительное
письмо Петербургской публичной библиотеки при пересылке книг
на имя Я. Квачалы.)
179
Следует полагать, что Я. Р. Квачала уже при при-
езде в Юрьев владел русским языком. Во всяком слу-
чае, как это видно из его письма Э. Крайняку от
14.3.1894, Я. Р. Квачала, приняв кафедру в Юрьеве,
предложил студентам читать лекции по-русски37. Име-
ются также сведения, что впоследствии он действитель-
но читал лекции на русском языке. Документально за-
свидетельствовано, что к концу своего пребывания в
Юрьеве Я. Р. Квачала хорошо владел русским языком:
в его русских письмах 1916—1917 гг. нет никаких язы-
ковых погрешностей 38.
В отличие от И. И. Первольфа, Я. Р. Квачала при-
держивался евангелического вероисповедания и не при-
нял русского подданства. Но его тесная связь с Россией
и русской наукой несомненна. На русском языке изданы
Я. Р. Квачалой и две статьи, имеющие отношение к гу-
ситскому движению39. Ученый считал бесспорным, что
во время событий начала XV в. в Чехии дело шло не
только «о вере и церкви в ее отношениях к миру», но,
прежде всего, «о правах и о будущем славянства в се-
редине Европы». Особенно характерно для мировоззре-
ния Я. Р. Квачалы утверждение, что Гус и его друзья
«искали помощи в славянской солидарности, которая
подавала надежду на ценные плоды в будущем». Обви-
нение немецких историков в адрес Гуса в том, что чеш-
ский реформатор «причастен к панславизму», Я- Р. Ква-
чала считает хотя и не вполне справедливым, но все же
не лишенным «некоторого основания». В целом гусит-
ское движение он оценивает как «начало действия на-
циональной культурной программы, ...первое проявление
солидарности»40.
Таким образом, Я. Р. Квачала смотрел на гуситское
движение с позиции, характерной для представителей
западного славянства, а именно в плане славянской
37 S t г b a J. Op. cit., str. 396.
38 ЦГИАЛ, ф. 909, on. 1, ед. хр. 15. (Письма Я. Квачалы
Д. Вергуну от 19.1. 1916 и 29.1. 1917.).
39 См.: Квачала И. Первые философские занятия Яна Гуса
и новое критическое издание сочинений Виклефа. — «Известия
ОРЯС РАН», 1915, т. 20, кн. 3, с. 126—128; К в а ч а л а И. Ян Гус
и преобразование Пражского университета в начале XV в. — «Сла-
вянские известия», 1916, кн. 1, с. 21—30.
40 Квачала Я. Ян Гус и преобразование Пражского универ-
ситета.., с. 27.
180
взаимности. Эти установки проявляются и при изложе-
нии им некоторых частных вопросов истории предгусит-
ской и гуситской эпохи. Так, оценивая политику Кар-
ла IV по отношению к Чехии, Я. Р. Квачала явно идеа-
лизирует ее в духе своего мировоззрения. Карл IV, по
его мнению, был «чешским патриотом», обладал «сла-
вянским сознанием» и «стал на славянскую точку зре-
ния, учредив культ славянских апостолов и св. Иерони-
ма, которого считал славянином». Особое значение
Я. Р. Квачала придает тому, что Карл IV «славянский
язык называл величественным, сербского царя Душана
признавал братом-славянином, ...добился от папы раз-
решения на основание в Праге славянского монасты-
ря» 41.
Я. Р. Квачала солидарен с И. И. Первольфом и в
оценке виклефизма в Чехии. Он полагает, что «одной из
главных причин поразительных успехов виклефизма в
Чехии в конце XIV в. и позже» являются национальные
конфликты на чешской почве, «горькое убеждение» че-
хов, что они «уже не хозяева у себя дома». Это убеж-
дение, по мнению Я- Р. Квачалы, успело еще до влия-
ния Виклефа развить у чехов «религиозный антагонизм
по отношению к угрожавшему неметству»42. Наконец,
с той же точки зрения, что и И. И. Первольф, ученый оце-
нивает соотношение религиозных и национальных пред-
посылок гуситского движения. Он замечает: «Церков-
ные реформы получили у чехов прямо или косвенно
также и национальное значение»43.
Рассмотрев взгляды И. И. Первольфа и Я. Р. Ква-
чалы на гуситское движение, можно сделать вывод о
том, что ученые западнославянского происхождения и
воспитания имели тенденцию подходить к гуситскому
движению с позиций славянской взаимности. Но эту
тенденцию нельзя считать непререкаемым правилом.
Можно назвать выходца из Чехии И. Я- Вацлика, кото-
рый, переехав в Россию, стал активным членом Санкт-
Петербургского славянского благотворительного обще-
ства, перешел на славянофильскую платформу и отли-
чался православным рвением. Его подход к Гусу со
41 Там же, с. 27.
42- Там же, с. 22.
43 Там же.
1«1
славянофильской точки зрения отражен в одной из его
статей44. С другой стороны, были отдельные русские
публицисты, близкие по своему взгляду на гуситское
движение к И. И. Первольфу45. Однако для абсолют-
ного большинства русских ученых такая позиция не бы-
ла внутренним убеждением: славянская солидарность
не составляла для России жизненной важности, как для
западных и южных славян.
И. И. Первольф и Я. Р. (И. И.) Квачала внесли
лишь скромный вклад в русскую гуситологию. Их труды
способствовали распространению среди русской публики
сведений о гуситском движении, особенно о связях меж-
ду славянскими народами в гуситскую эпоху, полемике
против славянофильской теории «остатков правосла-
вия» в Чехии со времен Кирилла и Мефодия вплоть до
гуситского времени, пониманию некоторых действитель-
ных причин (причин социального характера) раскола
гуситов на умеренную и радикальную партии. Кроме
того, как и другие работы по гуситскому движению,
сочинения И. И. Первольфа и Я. Р. Квачалы привлекли
к себе внимание русских славяноведов и вызвали кри-
тику, что способствовало расширению представлений об
истории гуситской эпохи в целом.
44 См.: В ацлик И. Я. Ян Гус и его христианская миссия. —
«Русский вестник», авг. 1903, т. 286, с. 646—665. Сведения о твор-
честве И. Я. Вацлика можно найти в кн.: Венгеров С. А. Кри-
тико-биографический словарь русских писателей и ученых, т. 4.
Спб., 1895, с. 201—203.
45 Таков, например, И. С. Беляев (1860—1918), автор статьи
«К 500-летию кончины Яна Гуса» в -журнале «Русский архив»,
1915, № 8, с. 394—400 (тот же текст см. в кн.: Московский юби-
лейный сборник русско-чешского общества памяти Яна Гуса в
Москве. М., 1916, с. 1—7). Краткие сведения о И. С. Беляеве см.
в статье: Чулков Н. Иван Степанович Беляев. — «Архивное де-
ло», 1923, вып. 1, с. 145—148.
ГЛАВА 3
РЕЛИГИОЗНО-КРИТИЧЕСКОЕ НАПРАВЛЕНИЕ
77. 77. Васильев.—И. С. Пальмов.—А. А. Спасский.—
А. И. Соболевский.—Д. Н. Вергун
Русские историки церкви, которые еще в 40—60-е
годы XIX в. полностью разделяли славянофильские воз-
зрения, не смогли остаться в стороне от достижений
развивающейся исторической науки. Со второй полови-
ны 70-х годов некоторые церковные историки отходят
от славянофильских позиций. Но, критикуя славянофиль-
ский взгляд на историю с большей или меньшей реши-
тельностью, они продолжали рассматривать гуситское
движение как преимущественно религиозное. В этом
плане ученые рассматриваемого направления по суще-
ству поддерживали ту же точку зрения, что и критикуе-
мые ими славянофилы. Некоторые из русских историков
церкви и в других вопросах искали оправдания славяно-
фильским построениям в источниках.
Православные историки, критиковавшие славяно-
фильство за тезис о связи гуситского движения с право-
славием, но продолжавшие признавать движение пре-
имущественно религиозным, принципиально отличаются
от представителей иных направлений, отводивших рели-
гии второстепенную роль в гуситском движении.
Все же представителям религиозно-критического на-
правления, несмотря на их уступки славянофильским
взглядам, пришлось преодолеть значительные трудности
в борьбе со славянофильской концепцией. Попытки от-
рицать православный характер гуситского движения и
в то же время квалифицировать его как преимущест-
венно религиозное порождали противоречия, которые
нередко встречаются в исследованиях данного направ-
ления.
183
Первое из них принадлежит Павлу Петровичу Ва-
сильеву (1845 — не ранее 1895 г.), выходцу из духовной
семьи. В 1873 г. П. П. Васильев окончил Московскую
духовную академию со степенью магистра, представив
диссертацию на тему «Ян Гус — религиозный реформа-
тор XV в.» Г С 70-х годов П. П. Васильев сотрудничал
в ряде периодических изданий, выступая со статьями по
истории католической церкви в средние века. В 1876 г.
он опубликовал две статьи по предгуситской и гусит-
ской эпохе в Чехии1 2. Хотя по объему они не идут в
сравнение с обширными монографиями гуситологов-сла-
вянофилов, эти статьи хорошо фундированы и чрезвы-
чайно важны по своим принципиальным установкам.
Критика славянофильских взглядов на гуситское дви-
жение содержится в основном в статье «Причины и ха-
рактер чешского религиозного движения». Указав на
распространенность и укоренение в русской науке сла-
вянофильских воззрений на гуситское движение,
П. П. Васильев затем называет эти воззрения попыткой
выдать сомнительные предположения за истину. Именно
распространенность славянофильских взглядов, заме-
чает П. П. Васильев, вызывает необходимость «система'-
тической научной критики». Он упрекает Е. П. Нови-
кова, А. Ф. Гильфердинга и других исследователей в
«крупных методологических и фактических ошибках», а
теорию гуситского православия именует «призраком, ис-
чезающим при первом прикосновении исторической кри-
тики». В статье опровергаются аргументы историков-
славянофилов в пользу существования в Чехии непре-
рывной православной традиции и православного харак-
тера гуситского движения. Не доверяя протестантским
писателям XVII в. (например, П. Странскому), П. П. Ва-
сильев отказывается причислить причащение под двумя
1 ЦГАМ, ф. 229, оп. 4, ед. хр. 530, л. 8. (Аттестат об оконча-
нии П. Васильевым Московской духовной академии от 3 сентября
1873 г.) К сожалению, текст магистерской диссертации П. П. Ва-
сильева обнаружить в архивах не удалось. Краткие данные его
биографии можно найти также в кн.: Венгеров С. А. Критико-
биографический словарь русских писателей и ученых, т. 4, отд. 2.
Спб., 1895, с. 167—168.
2 См.: Васильев П. П. Причины и характер чешского рели-
гиозного движения. — ЖМНП, ч. 186, 1876, № 7, с. 90—135; В а-
сильев П. П. Предшественники Гуса. — ЖМНП, ч. 186, 1876,
№ 8, с. 234—280.
184
видами к признакам одной только православной церк-
ви. Он полагает, что, наоборот, до XIII в. все ветви
христианства практиковали евхаристию хлебом ивином,
а исключения наблюдались лишь в еретических сектах.
П. П. Васильев убедительно опровергает утверждение
Е. П. Новикова, будто бы секты вальденсов и катаров
были близки к православию. Свои выводы о характере
гуситского движения П. П. Васильев формулирует так:
«1. В XI веке обряд славянский при богослужении окон-
чательно уступил место в Чехии обряду латинскому.
2. Сильные политические и церковные обстоятельства
постепенно более и более приближали Чехию к католи-
цизму. 3. Переход от обряда славянского к латинскому,
от православия к католицизму совершился легко вслед-
ствие того, что а) чехи, принявшие крещение от славян-
ских проповедников, не имели никаких причин не только
ненавидеть католицизм, но даже не подчиняться власти
римского первосвященника; Ь) большая часть чехов бы-
ла крещена после Боривоя латинскими миссионерами.
4. Категорическое положение о «православии» чешского
народа, о хранении им православных преданий из века
в век ничем не доказано. Факты, приводимые в дока-
зательство этого: или а) свидетельствуют только о том,
что у чехов было когда-то богослужение на народном
языке (что не требует доказательств), или Ь) они слиш-
ком общи и несправедливо прилагаются к одной Чехии
(безбрачие духовенства, евхаристия, распространение
катар и вальденсов), или с) несправедливо поняты и ис-
толкованы произвольно (основание Эмаузского мона-
стыря), или d) извлечены из писателей, не современ-
ных, живших после событий спустя 5—6 веков... и по-
тому не вполне достоверных. 5. Вообще нет свиде-
тельств, чтобы чехи ненавидели католицизм и вели про-
тив него оппозицию в пользу православия»3.
Противопоставляя славянофильским историкам свое
понимание вопроса о связи гуситского движения с позд-
нейшей Реформацией в Европе, П. П. Васильев выска-
зывается иногда слишком категорично. «Представители
чешского религиозного движения, — писал он, — ничем
существенно не отличаются от многочисленных оппо-
3 Васильев П. П. Причины и характер чешского религиоз-
ного движения, с. 125.
185
нентов папе в Западной Европе. Чешская оппозиция ка-
голицизму совершенно подобна вообще всякому рефор-
маторскому движению, ...она обусловливалась такими
же причинами, которые подготовили реформацию вооб-
ще»4. Закономерное стремление высвободить освещение
гуситского движения из плена славянофильских построе-
ний привело в данном случае к игнорированию суще-
ственных отличий между событиями начала XV в. в Че-
хии и Реформацией начала XVI в. в Германии и других
странах Европы.
Предшественников Гуса П. П. Васильев характери-
зовал тоже в антиславянофильском духе. Так, он не
разделяет мнения о Яне Миличе как проповеднике, в
творчестве которого проявилось «восточное мефодиев-
ское православие». П. П. Васильев подчеркивает, что
авторы, поддерживающие эту точку зрения, «сознаются,
что в известных нам биографических данных трудно,
невозможно заметить» тягу Милича к православию5.
Хотя П. П. Васильев и не развивает эту мысль, но цель
его высказывания ясна: он не видит связи с правосла-
вием в проповедях Милича.
В аналогичном духе характеризуется П. П. Василье-
вым и Матвей из Янова. По убеждению ученого, Матвей
«в учении своем уже положил некоторые чистопроте-
стантские основы» и не пошел далее лишь потому, что
не желал окончательно порывать с римской церковью.
В сочинениях Матвея П. П. Васильев находит «подроб-
ную критику тех самых учреждений, над утверждением
которых немало трудилась схоластика», а также «новые
начала, не согласные со средневековым католицизмом».
«Матвей, — продолжает П. П. Васильев, — о церков-
ном устройстве и управлении имел понятие, отличное
от средневековых догматиков и канонистов». Все это
П. П. Васильев относит к признакам протестантизма.
Также и в воззрениях Матвея на «церковь и ее члены»
он видит протестантские начала. Выводы исследователя
весьма интересны: «1. В Матвее должно видеть оппо-
нента средневековому папству и критика средневековых
католических учреждений. 2. По общему характеру
своей деятельности он не отличается от своих предше-
4 Васильев П. П. Предшественники Гуса, с. 267—268.
5 См.: там же, с. 244—250.
186
ственников Конрада и Милича, но далеко превосходит
их широтой взглядов и последовательностью. Ту крити-
ку, которую эти люди высказывали только против част-
ных сословий и учреждений, оп распространяет на всю
католическую церковь. 3. Матвей далеко ушел от этих
своих предшественников в том отношении, что колеблет
и критикует уже не одни пороки и злоупотребления, но
даже и то, что в современной ему церкви признавалось
истинною нормою, непререкаемым законным правилом.
От осуждений злоупотребления переходит он к критике
правила, от оппозиции практике к оппозиции теории.
4. Нельзя думать, чтобы оппозиция папству выходила
у Матвея из православных преданий чехов, потому что
у Матвея нигде и ни в чем не видно элементов право-
славия. 5. У Матвея немало положений и начал, кото-
рые впоследствии развиты в протестантизме»6.
Эта характеристика Матвея Яновского — лучшая в
русской литературе. Она значительно выше как славя-
нофильской оценки В. К. Надлера, так и весьма крат-
ких замечаний о Матвее в книге А. Л. Дювернуа. В ра-
боте П. П. Васильева ощущается влияние Ф. Палацко-
го, но это не уменьшает положительного значения пред-
лагаемых им характеристик.
Выступление П. П. Васильева в печати было заме-
чено не только в России, но и за рубежом. И. И. Пер-
вольф сообщил о П. П. Васильеве известному чешскому
историку И. Калоусеку, который откликнулся на статьи
русского исследователя через несколько лет. Согласив-
шись в основном со взглядами последнего и приведя
обширные цитаты из его статей, И. Калоусек пополнил
их аргументацию некоторыми собственными соображе-
ниями. Резюмируя, чешский ученый писал: «Итак, Ва-
сильев приходит в своей критике к ряду отрицательных
выводов: никаких православных традиций с эпохи XII
века в Чехии он не видит, не находит он доказательств
и тому, что чехи будто бы ненавидели католическую
церковь и вели против нее борьбу в пользу правосла-
вия». И. Калоусек констатировал также, что П. П. Ва-
сильев отрицает православные начала в деятельности
предшественников Гуса.
Согласившись в основном с выводами русского уче-
6 Васильев П. П. Предшественники Гуса, с. 253—267.
187
ного, И. Калоусек, однако, справедливо критикует его
за некоторые упрощения в терминологии и актуализа-
цию отдельных понятий XV в. И хотя в суждениях
П. П. Васильева ощущается влияние Ф. Палацкого,
И. Калоусек бросает русскому исследователю упрек в
игнорировании работ чешских авторов7.
Впрочем, недостатки статей П. П. Васильева не ис-
черпываются замечаниями И. Калоусека. Их главный
порок — в понимании гуситского движения как преиму-
щественно религиозного. Этим объясняется и неправо-
мерная идентификация гуситского движения с Реформа-
цией XVI в. Но вклад П. П. Васильева в русскую гуси-
тологию все же велик. Он был первым критиком-бого-
словом, разрушившим славянофильские построения в
аспекте теологическом. Кроме того, в своих статьях'
П. П. Васильев оставил последующим поколениям впе-
чатляющую характеристику той атмосферы, которая ца-
рила до 70-х годов в изучении гуситского движения в
России. Этими моментами и определяется положитель-
ное значение обеих рассмотренных статей исследова-
теля.
Вторым критиком славянофильской концепции гусит-
ского движения в рамках православной идеологии яв-
ляется Иван Саввич Пальмов. Этот ученый, посвятив-
ший большую часть своего творчества истории гусит-
ского движения, заслуживает особенно подробной харак-
теристики.
И. С. Пальмов родился в 18568 или 18559 г. Будучи
7 Kalousek J. Ruske badani о pncinach a ucelfch hnuti husit-
skeho. — CMKC, 1882, roc. 56, sv. 1, str. 91—97.
8 См., например: «Энциклопедический словарь Брокгауза и Еф-
рона», 1897, т. ХХа, с. 637; «Вестник литературы», 1920, № 12 (24),
где указано, что И. С. Пальмов скончался в возрасте 64 лет, следо-
вательно, родился в 1856 г.; История исторической науки в СССР.
Дооктябрьский период. Библиография. М., 1965, с. 558. Из архив-
ных материалов дату «1856» указывают: Записка об ученых трудах
И. С. Пальмова, ААНЛ, ф. 2, оп. 17, ед. хр. 130, л. 26— здесь
цифра 1856 написана рукой самого И. С. Пальмова; Literarm Archiv
Pamatniku narodniho pisemnictvi (LAPNP). Pozustalost A. Patery,
ruska korespondence, sig 27 g 34 — биография И. С. Пальмова (текст
на русском языке).
9 Этот год числится во всех формулярных списках о службе
И. С. Пальмова за годы 1887 (два разных списка), 1888, 1891,
1893, 1905, 1916 (ААНЛ, ф. 105, on. 1, ед. хр. 149). Не исключено,
что этими документами пользовались и некоторые биографы
188
сыном священника, он и сам получил духовное образо-
вание: окончил в 1880 г. Петербургскую духовную ака-
демию 10 11. В июле 1881 г. И. С. Пальмов защитил маги-
стерскую диссертацию «Вопрос о чаше в гуситском дви-
жении» и при подготовке к занятию кафедры истории
славянской церкви в Петербургской духовной академии
три года (1881 —1884) находился в заграничной коман-
дировке. Около двух лет из них он провел в Праге, но
успел посетить также большинство славянских земель,
побывал в Царьграде, Афинах, Бухаресте и других го-
родах. С 1884 г. вплоть до Великой Октябрьской социа-
листической революции И. С. Пальмов был профессо-
ром Петербургской духовной академии. Неоднократно
он и в эти годы посещал славянские страны, в том чис-
ле Чехию, например, в 1903и, 190912 гг. и позднее.
К 1904 г. относится докторская диссертация И. С. Паль-
мова «Чешские братья в своих конфессиях до сближения
их с протестантами в конце первой четверти XVI столе-
тия» (т. I, вып. 1—2. Прага, 1904). За свои научные
заслуги И. С. Пальмов был в 1907 г. избран членом-
корреспондентом Чешского королевского общества на-
ук13. В 1913 г. он становится членом-корреспондентом
Российской Академии наук, а в 1916 г. — ординарным
академиком по отделению русского языка и словесно-
сти14. Скончался И. С. Пальмов 28 ноября 1920 г.15.
Вопрос о мировоззрении И. С. Пальмова трудно ре-
шить однозначно. Многие современники видели в нем
И. С. Пальмова, также указывающие цифру «1855». См., например:
Верюжский В. Пальмов Иван Саввич. — «Русский историче-
ский журнал», 1921, кн. 7, с. 242. Свидетельства о рождении, к со-
жалению, обнаружить не удалось.
10 См. упомянутый формулярный список (ААНЛ, ф. 105, on. 1,
ед. хр. 149).
11 LAPNP, pozustalost Jar. Celakovskeho, sig. 5 g. 32. (Письмо
И. Пальмова Яр. Челаковскому от 19.7 (1.8) 1903.)
12 LAPNP, pozustalost Jozefa Holecka, sig. 14 В 10. (Письмо
И. Пальмова И. Голечку от 7.8. 1909.)
13 Archiv CSAV, f. KCSN, acta, 1907, с. 55. (Протоколы заседа-
ний Чешского королевского общества наук от 9 января 1907 г.,
см. § 17 — Об избрании И. С. Пальмова в члены общества.)
14 ААНЛ, ф. 2, оп. 17, ед. хр. 130. (Документы об избрании
И. С. Пальмова академиком.) См. также информацию «Новые ака-
демики» в журн. «Исторический вестник», 1916, № 11, с. 548.
15 См.: Верюжский В. Указ, соч., с. 242; Грот К. Памяти
И. С. Пальмова. — «Вестник литературы», 1921, № 1 (25), с. 15.
189
славянофила. Так, в 1897 г. в одном из адресованных
И. С. Пальмову писем говорилось, что он «убежденный
сторонник идей славных московских славянофилов»16.
Конечно, этот отзыв исходил из среды, близкой к славя-
нофильской. Но и позднее неоднократно отмечалось, что
И. С. Пальмов «был славянофил по убеждению, ...высо-
ко ставил Хомякова и часто его цитировал», что на
И. С. Пальмове «отразились старые заветы славяно-
фильства», что ему «было дорого православие и как
единственное продолжение апостольской церкви, и как
такая культурно-цивилизующая сила, которая дает сво-
боду чувству и разуму»17. Еще в одном отзыве гово-
рилось, что И. Пальмов «по своему мировоззрению при-
мыкал к старой школе славянофилов» и славянофиль-
ское мировоззрение «выработалось у него еще на сту-
денческой скамье»18. «Убежденным славянофилом ста-
рой школы» назвал И. С. Пальмова известный русский
славист К. Я. Грот19. В литературе неоднократно под-
черкивалась активная деятельность И. С. Пальмова как
члена Санкт-Петербургского славянского благотвори-
тельного общества, где И. С. Пальмов действительно
много работал, будучи членом общества с 1888 г., и поч-
ти до конца жизни20.
Учитывая все сказанное, можно было бы ожидать,
что И. С. Пальмов и в освещении гуситского движения
будет продолжать славянофильские традиции, тем бо-
лее что учителем его был В. И. Ламанский. Однако
возросший уровень исторической науки, ее новые дости-
жения не позволили И. С. Пальмову безоговорочно под-
держать старую славянофильскую концепцию. Творче-
ство И. С. Пальмова представляется поэтому некоей
средней равнодействующей между его субъективными
славянофильскими симпатиями и объективными дости-
жениями исторической науки, не позволившими ему сле-
довать этим симпатиям в полной мере.
16 ААНЛ, ф. 105, оп. 2, д. 114. (Письмо И. Пальмову от И. Ко-
менского от 17 января 1897 г.)
17 См.: Истрин В. М. Иван Саввич Пальмов [Некролог]. —
«Известия РАН», 1920, т. 14, с. 188.
18 См.: Верюжский В. Указ, соч., с. 243.
19 См.: Грот К. Указ, соч., с. 15.
20 См.: Грот К. Указ, соч., с. 15; Верюжский В. Указ,
соч., с. 244.
190
В отзывах о И. С. Пальмове есть и чересчур прямо-
линейные суждения, и прямые ошибки. Слишком прямо-
линейно, например, судит о нем П. А. Лавров. Этот
ученый рассматривает И. С. Пальмова лишь как крити-
ка славянофильской концепции гуситского движения21.
Между тем, как будет показано далее, у И. С. Паль-
мова не было строго выдержанной критической линии.
Прямые ошибки в трактовке концепции И. С. Паль-
мова допускались и в советской литературе. Еще в
1962 г. А. И. Озолин представил И. С. Пальмова как
гуситолога, безоговорочно разделявшего славянофиль-
скую концепцию. А. И. Озолин утверждал, что, во-пер-
вых, в глазах И. С. Пальмова «чешское движение пред-
ставляло собою диаметральную противоположность
другим западноевропейским реформационным движе-
ниям и обусловливалось влиянием православных греко-
восточных преданий»; во-вторых, И. С. Пальмов якобы
видел в гусизме движение, «направленное против всего
латино-германского мира»22. Важно при этом заметить,
что А. И. Озолин ссылается только на магистерскую дис-
сертацию И. С. Пальмова (название которой, впрочем,
несколько искажает23). Известно, однако, что именно
магистерская диссертация 1881 г. является тем трудом,
в котором И. С. Пальмов в наименьшей мере склонен
к славянофильским построениям. Именно здесь он —
вопреки тому, что сказано у А. И. Озолина, — не при-
знает «остатки православия и сочувственные высказыва-
ния деятелей чешской реформации о греческой церкви»
доказательством стремлений гуситов к православию.
Историк говорит, что все приводимые славянофилами
аргументы «не могут еще доказать живучести у тогдаш-
них чехов сознательного стремления к греко-восточному
православию»24. Нет у И. С. Пальмова и приписывае-
мого ему А. И. Озолиным тезиса о «диаметральной про-
тивоположности» гуситского движения западным рефор-
мационным течениям. Наоборот, он подчеркивает: «Нет,
кажется, нужды и достаточно серьезных пока оснований
21 См.: Лавров П. А. История Чехии. М., [1897], с. 276.
22 О з о л и н А. И. Из истории гуситского революционного дви-
жения. Саратов, 1962, с. 21.
23 См.: там же, с. 279, сн. 67 и 68.
24 П а л ь м о в И. С. Вопрос о чаше в гуситском движении.
Спб., 1881, с. 158.
191
слишком резко отделять чешское реформационное дви-
жение от других предшествующих и современных ему
реформаторских попыток в западнокатолическом мире
и — в противоположность этим последним — считать его
исключительно восточным»25. Следовательно, суждение
А. И. Озолина не выдерживает критики. Оно возникло
из-за простой небрежности: указанные А. И. Озолиным
слова в монографии И. С. Пальмова действительно есть,
но принадлежат не И. С. Пальмову, а являются цитатой
из сочинения другого историка, которого И. С. Пальмов
критикует.
Нельзя согласиться и с суждением Г. И. Липатнико-
вой, что магистерская диссертация И. С. Пальмова «в
основной своей части смыкалась с произведениями по-
зитивистской чешской историографии»26. Г. И. Липат-
никова называет в этой связи имена чешских историков
И. Калоусека и Я. Голла. Однако, как следует из выска-
зываний самих этих и других чешских историков, они
вовсе не признавали И. С. Пальмова своим единомыш-
ленником. И. Калоусек выразил свое несогласие с
И. С. Пальмовым по целому ряду вопросов. Он отметил
ошибку русского историка относительно времени пре-
кращения обряда причащения для мирян под двумя
видами в Чехии: И. С. Пальмов доводит эту традицию
до XIV и даже до XV в., Калоусек же утверждает, что
она полностью исчезла в XIII в.27. Это расхождение —
методологическое по характеру. Ведь если промежуток
времени между прекращением обряда и гуситским дви-
жением невелик, то тезис о непрерывности причащения
мирян под двумя видами представляется достаточно
правдоподобным. Отсюда близко’ и до признания славя-
нофильских тезисов. Если же этот промежуток доходит
до двух столетий, то тогда возобновление обряда долж-
но пониматься не как «воспоминание о прошлом», а как
требование эпохи. Таким образом, между чешскими по-
зитивистами и И. С. Пальмовым были существенные
разногласия, которые усиливались по мере отхода
И. С. Пальмова от своих первоначальных взглядов.
25 Там же, с. 195.
26ЛипатниковаГ. И. К изучению гуситского движения в
русской дореволюционной историографии. — В кн.: Вопросы исто-
рии славян. Воронеж, 1963, с. 88—89.
27 KalousekJ. Op. cit., str. 97.
192
Весьма недвусмысленно об этих разногласиях высказы-
вается К. Крофта, по свидетельству которого концепция
И. С. Пальмова «решительно отвергнута всеми нашими
исследователями гуситского движения с Голлом и Кало-
усеком во главе»28.
Г. И. Липатникова, на наш взгляд, высказывает еще
одно неверное суждение о И. С. Пальмове. Ей представ-
ляется, что он не смог «уловить» в призыве гуситов к
причащению мирян из чаши «символическую идею ра-
венства людей перед богом»29. Также и по мнению
А. И. Озолина, И. С. Пальмов «не показывает, что тре-
бование чаши было ...выражением социального протеста
против чрезмерных привилегий церкви и ее монополь-
ного положения в обществе» 30.
Однако на самом деле в своей монографии о чаше
И. С. Пальмов подчеркивает: «Церковь римская... не
стеснялась ради мирских выгод и удобств нарушать по-
становления раннехристианской церкви»31. Далее
И. С. Пальмов опровергает мотивы, которыми столпы
католичества пытались объяснить лишение мирян права
причащения из чаши:, это делалось под предлогом, что
«не должно» в таком количестве проливать «кровь хри-
стову»., Пальмов же видит «истинную причину» этого
запрещения «во всем строе западно-католической церк-
ви», стремящейся закрепить мнение, согласно которому
«паства есть только пассивное и безгласное стадо».
Отсюда И. С. Пальмов делает вывод, что запрещение
чаши для мирян имело целью «выдвинуть права иерар-
хии, внешним образом выразить ее превосходство над
мирянами»32. Разумеется, что понимавший это историк
не мог не уловить в призыве к разрешению чаши для
мирян идею борьбы за равенство, а, следовательно, у
Г. И. Липатниковой и А. И. Озолина серьезных основа-
ний для вышеприведенных утверждений нет.
Подобно тому как нет единства в оценке мировоз-
зрения И. С. Пальмова в целом, отдельные авторы рас-
28 Кг oft а К. Nov6jsi badani о Husovi a hnuti husitskem. —
ССН, 1915, roc. 21, str. 76.
29 Липатникова Г. И. Указ, соч., с. 87—88.
30 ОзолинА. И. Указ, соч., с. 21.
31 П а л ь м о в И. С. Вопрос о чаше в гуситском движении,
с. 30—31.
32 Там же, с. 60.
7 Л. П. Лаптева 193
ходится и в оценке его как гуситолога. О критике
И. С. Пальмовым славянофильской гуситологии писал
еще в 1882 г. И. Калоусек. Он отметил, что И. С. Паль-
мов, как и П. П. Васильев, выдвинул тезис о недоста-
точности славянофильской аргументации «тяготения»
чехов к православию. По мнению И. Калоусека,
И. С. Пальмов сходится с П. П. Васильевым и в квали-
фикации гуситского движения как явления западного.
В своих выводах о магистерской диссертации И. С. Паль-
мова И. Калоусек выражает мнение, что результаты ис-
следования автора монографии противоположны славя-
нофильским 33.
И в более поздние годы в отзывах о И. С. Пальмове
находило отражение его критическое отношение к славя-
нофильским взглядам на гуситское движение. Так,
В. М. Петрин, характеризуя славянофильскую концеп-
цию гуситского движения и справедливо относя к ее
поборникам В. И. Ламанского, замечает, что И. С. Паль-
мов пошел иным путем и показал, что «положение о
постоянной живучести в чехах стремления к греко-во-
сточному православию не может быть принято катего-
рически, как несомненно доказанная историческая исти-
на» 34. На тот же вывод И. С. Пальмова обратил внима-
ние Д. Н. Вергун35. В. А. Францев заметил, что
И. С. Пальмов «уже в своей первой работе шел само-
стоятельным путем, не отождествляя гуситство с право-
славием»36. А. В. Флоровский назвал И. Пальмова
«критиком спокойным и научным» славянофильской кон-
цепции гуситского движения, подчеркнув его роль в оп-
ровержении основных положений этой концепции37.
В советской литературе также отмечалось значение
И. С. Пальмова как критика славянофильской концеп-
ции гуситского движения. Так, Г. И. Липатникова от-
метила, что И. С. Пальмов «доказал несостоятельность
воззрений славянофилов на гуситское движение», опро-
33 KalousekJ. Op. cit., str. 98, 101.
34 И стр ин В. М. Указ, соч., с. 186.
35 См.: Вергун Д. Н. К 500-летию мученичества Гуса. —
«Новое время», 23.6/6.7. 1915, № 14 ПО, с. 5.
36 F г а п с е v V. A. Prof. Ivan Savvic Palmov. — «Almanach
Ceske Akademie», rok XXXIII. Praha, 1923, str. 6.
37 См.: Флоровский А. В. Ян Гус в русской оценке.—
В кн.: Научные труды русского народного университета в Праге,
кн. 3, 1930, с. 40.
194
верг их аргументы и «полностью» отрицал «влияние
православия на возникновение гуситской идеологии»38.
Действительно, все эти утверждения находят свое
основание в содержании трудов И. С. Пальмова. Он,
прежде всего, показал, что Гус не придавал особого зна-
чения причащению мирян из чаши. Далее, И. С. Паль-
мов придавал большое значение национальному аспекту
движения как таковому, не обязательно в сочетании с
религиозным, как это характерно для славянофилов,
('читая движение, как и славянофилы, преимущественно
религиозным, И. С. Пальмов в своей магистерской дис-
сертации признал в качестве одной из важных причин
движения стремление чехов «к национальной независи-
мости». Характеризуя эту причину, И. С. Пальмов пи-
шет: «Стремление к национальной независимости, ска-
завшееся слишком бледно в западно-европейских рели-
гиозных движениях, ...со всею силою обнаружилось в
гуситском движении и, без сомнения, имело громадное
влияние не только на силу оппозиции чехов Риму, но
и на характер направления и результатов их борьбы»39.
Это высказывание относится к 1881 г. Но и в более
поздних работах И. С. Пальмов называл стремление
чехов к национальной независимости одним из факто-
ров, которые «произвели гуситское движение»40, под-
черкивал, что национальный мотив «не только не исклю-
чается, но и представляется одним из главнейших фак-
торов гуситского движения, хотя и не единственным»41.
Но отрицая — в той степени, как это показано вы-
ше,— православное начало в гуситском движении и не
видя как будто резких отличий гуситского движения от
явлений западной истории, И. С. Пальмов все же пы-
тается опровергнуть и протестантскую точку зрения, не
признавая близость гуситского движения и к позднейшей
Реформации. Он «не отделял» гуситское движение от
западных «реформационных попыток», но и не считал
их тождественными. Это проявилось, например, во
38 Липатникова Г. И. Указ, соч., с. 88.
39 Пальмов И. С. Вопрос о чаше в гуситском движении,
с. 196, 198.
40 П а л ь м о в И. С. К вопросу о сношениях чехов-гуситов с
восточной церковью. — «Христианское чтение», 1889, № 1, с. 73—74.
41 Пальмов И. С. Чешский гуситизм и его историческое зна-
чение. — «Славянские известия», 1909, № 2, с. 168—169.
7* 195
взгляде И. С. Пальмова на Матвея из Янова. Возражая
немецким и чешским ученым — Неандеру, Круммелю,
Палацкому, русский историк замечает, что Матвей
«принципиального сопротивления католической догме и
даже обрядам не обнаруживает», что он занимался пре-
имущественно лишь «обличением пороков общества».
В учении Матвея И. С. Пальмов не видит ни элементов
Реформации, ни даже шага на пути к ней42.
Аналогично его отношение и к учению Гуса. Отка-
завшись от тезиса о связи этого учения с православием,
И. С. Пальмов не признавал, однако, и его протестант-
ского характера. По его мнению, сближение Гуса с про-
тестантизмом не может полностью объяснить характер
гусовой проповеди и ее направления. Аргументы, кото-
рые приводятся протестантскими учеными в пользу
сближения Гуса с реформаторами XVI в., И. С. Паль-
мов считает «внешними»43.
Итак, очевидно, что в концепции И. С. Пальмова нет
строгой последовательности. Действительно, большин-
ство его критиков указывало на значительные уступки
И. С. Пальмова славянофильским историкам. Уже И. Ка-
лоусек писал, что И. С. Пальмов выбирает из сочине-
ний славянофильских историков гуситского движения
«то, что ему выгодно»44. Д. Н. Вергун, отметив ряд от-
личий концепции И. С. Пальмова от славянофильской,
подчеркивает, однако, что он одновременно защищает
тезис о стремлении гуситов «к образцу первобытной
апостольской церкви, признанию ее авторитета, форм и
постановлений»45. Этот тезис, правда, еще не означает
перехода к славянофильству, но уже довольно близок
к нему.
В. М. Петрин тоже считает, что И. С. Пальмов рас-
ценивает гуситское движение как стремившееся «к идеа-
лу апостольской церкви и, следовательно, к принципам
церкви православной». Характеризуя далее докторскую
диссертацию И. Пальмова, В. М. Петрин приводит со-
держащиеся в ней высказывания о том, что путеводной
42 См.: Пальмов И. С. Вопрос о чаше в гуситском движе-
нии, с. 215—220.
43 Там же, с. 231.
44 Kalousek J. Op. cit., str. 97.
45 Вергун Д. Н. Указ, соч., с. 5.
196
нитью для чехов служили «принятый некогда с востока
свет христианский, ...кирилло-мефодиевское правосла-
вие»46. Те же мысли проводятся Г. Ильинским. В своей
рецензии на докторскую диссертацию И. С. Пальмова
си указывал, что автор этой работы видит «генетиче-
скую» связь православия с гуситским движением и что,
по мнению И. С. Пальмова, последнее «возникло не без
влияния кирилло-мефодиевской традиции в Чехии»47.
Еще одна рецензия на докторскую диссертацию
И. С. Пальмова принадлежит чешскому ученому Я. Бид-
ло, который понял его концепцию в деталях несколько
иначе, но в принципе так же, как и Г. Ильинский. По
мнению Я. Бидло, И. С. Пальмов «видел в гуситстве
и православии некую внутреннюю связь, т. е. идейное
родство при отсутствии прямой зависимости друг от дру-
га». Отметив осторожность формулировок И. С. Паль-
мова, Я. Бидло выводит, однако, из всего контекста его
докторской диссертации сквозящую в ней мысль, что
между гуситским движением и «кирилло-мефодиевским
православием» существует связь и что гуситская идеоло-
гия в значительной мере выросла из «кирилло-мефодиев-
ских традиций», которые удержались в чешском народе
до начала гуситского движения. Я. Бидло делает вывод,
что «Пальмов при всем своем стремлении выдержать
собственную, самостоятельную точку зрения значительно
приближается к взглядам своих земляков, которые стре-
мились как можно теснее связать гуситское движение
с православием»48.
Другой известный чешский историк К. Крофта заме-
тил, что И. С. Пальмов, «хотя и не соглашался с край-
ней точкой зрения ранних славянофилов, все же допу-
скал связь гуситской чаши с традиционными воспоми-
наниями о чаше первоначальной, которые якобы жили
в народе чешском со времен кирилло-мефодиевских до
конца XIV столетия»49. О том, что И. С. Пальмов сбли-
46 И стр ин В. М. Указ, соч., с. 186—187.
47 Ильинский Г. [Рец. на кн.:] И. П а.л ьм о в. Чешские
братья в своих .конфессиях... — «Славянские известия», 1905, № 6,
с. 489—490. '
48 В i d 1 о J. [Рец. на кн.:] Ivan Р а 1 m о v. CeSskifa brat’ja V
svoich kohfessijach. Praha, 1004. — CCH, roc. 11, 1905, str. 208—21Q,
Rroffa К Op. cit./str. 76. • - . j-..
197
жал гуситское движение с кирилло-мефодиевской тра-
дицией, говорил также В. Францев50. Наконец, и
Г. И. Липатникова пишет об уступках И. С. Пальмова
славянофильскому пониманию движения51.
Все эти замечания находят подтверждение в трудах
И. С. Пальмова. Действительно, критикуя Е. П. Нови-
кова, А. Ф. Гильфердинга и других, он замечает, одна-
ко, что «некоторые основания» для высказанных ими
суждений в источниках все-таки есть52. Далее
И. С. Пальмов, в полном соответствии с тем, что гово-
рят его критики, заявлял, что, хотя сфера причащения
мирян под двумя видами после X в. «все более и более
суживалась», тем не менее к периоду гуситского движе-
ния «обряд причащения под обоими видами еще не был
забыт»53. И. С. Пальмов ссылается на славянофильских
историков, чтобы доказать теорию связи Гуса с кирил-
ло-мефодиевской традицией, якобы существовавшей в
Чехии «и во времена Гуса, и после него»54. Уже в
1889 г. И. С. Пальмов сам отметил, что выступает не
столько против основы славянофильской концепции гу-
ситского движения, сколько против ее крайностей и при-
знает важным фактором чешской Реформации «перво-
начальное кирилло-мефодиевское православие чехов, ко-
торое — несмотря на торжество над ним латинства —
таилось здесь как предание»55. В 1893 г. И. С. Пальмов
переиздал сочинение А. Ф. Гильфердинга «Ян Гус. Его
отношение к православной церкви» с собственным пре-
дисловием и добавлениями: он приложил к тексту
А. Ф. Гильфердинга некоторые вновь найденные доку-
менты. Не говоря об этом прямо, И. С. Пальмов факти-
чески солидаризируется с А. Гильфердингом. Это сле-
дует как из самого факта предпринятого им издания,
так и из пояснений И. С. Пальмова о значении добав-
50 F г а п с е v V. A. Prof. Ivan Savvic Palmov, str. 6.
51 См.: Липатникова Г. И. Указ, соч., с. 89.
52 См.: Пальмов И. С. Вопрос о чаше в гуситском движе-
нии, с. 231—232.
53 Там же, с. 58.
54 Пальмов И. С. Нравственный образ Иоанна Гуса. —
«Славянские известия», 1916, кн. 1, с. 14.
55 П а л ь м о в И. С. К вопросу о сношениях чехов-гуситов с
восточною церковью.—«Христианское чтение», 1889, № 1—2, с. 74.
198
лонных документов: они имели целью подтвердить кон-
цепцию А. Ф. Гильфердинга новыми данными56.
В 1905 г. И. С. Пальмов прямо писал о том, что
ряд фактов свидетельствует о живучести среди чехов
«унионально-церковных традиций», под которыми он
понимал симпатии многих утраквистов к «восточной
церкви». Характерно, что и в данном случае И. С. Паль-
мов ссылается на сочинения В. А. Елагина, Е. П. Нови-
кова, А. Ф. Гильфердинга, В. И. Ламанского. Ему пред-
ставлялось, что симпатии чашников к восточной церкви
являются продолжением традиции, «которая, может
быть, имеет более глубокую связь даже с отдаленными
временами таившихся в народе в догуситской Чехии
кирилло-мефодиевских воспоминаний» 57.
Таким образом, И. С. Пальмов пытался примирить
самые противоположные точки зрения на историю гу-
ситского движения. В результате возникла эклектиче-
ская концепция, представленная большинством его тру-
дов.
На протяжении долгой научной деятельности взгля-
ды И. С. Пальмова, конечно, не оставались неизменны-
ми. Меньше всего он примыкает к славянофильским
историкам в своей магистерской диссертации. Я. Бидло
с полным правом отметил, что переломным для взгля-
дов И. С. Пальмова на гуситское движение явился 1889
год, когда вышло в свет его сочинение «К вопросу о
сношениях чехов-гуситов с восточною церковью в поло-
вине XV века»58. Действительно, большинство высказы-
ваний И. С. Пальмова, сближающих его с историками-
славянофилами, относится к позднему периоду его твор-
чества.
Несмотря на эклектичность своей концепции гусит-
ского движения, И. С. Пальмов имеет большие заслуги
перед русской гуситологией. Важно, что он понял со-
циальные мотивы, которыми руководствовались высшие
56 См.: Пальмов И. С. Предисловие. — В кн.: Гильфер-
динг А. Ф. Гус. Его отношение к православной церкви. Изд. 2-е.
Спб., 1893.
57 П а л ь м о в И. С. Мануальник Вячеслава Коранды как ис-
точник для характеристики религиозно-реформаторских идей чеш-
ского утраквизма второй половины XV века. — В кн.: Новый сбор-
ник статей по славяноведению, составленный и изданный учениками
13. И. Ламанского. Спб., 1905, с. 168—173.
58 Bi dlo J. Op. cit., str. 210.
199
слои чешского общества гуситской эпохи. Если, напри-
мер, Е. П. Новиков полагал, что проповеди Гуса явились
чуть ли не главной побудительной причиной секуляри-
зации церковных имуществ59, то И. С. Пальмов смотрел
на этот вопрос куда более зрело. «Высшее духовен-
ство, — писал он, — некоторые бароны, рыцари с лич-
ностью Гуса могли связывать отчасти и свои личные
политические тенденции. Находя в учении Гуса указа-
ния на необходимость отнятия у духовенства церковных
имуществ, высшее дворянство, естественно, должно бы-
ло ухватиться за эту сторону гусовой доктрины, думая
через то... воспользоваться отнятым у духовенства иму-
ществом и правами для успешного ведения борьбы с
абсолютизмом королевской власти чешских госуда-
рей» 60. Как видно из этой выдержки, И. С. Пальмов
учитывал и социальные моменты как причину популяр-
ности Гуса среди различных слоев общества.
В трудах И. С. Пальмова есть и другие достоинства.
Он, например, значительно подробнее своих предшест-
венников разобрал учение Виклефа, изложил содержа-
ние главных его сочинений и суммировал воззрения-анг-
лийского реформатора: «Виклеф уничтожил все внут-
реннее устройство церкви, ее учреждения и обряды и,
довольствуясь одним только чистым отрицанием, не по-
казал, чем должно быть заменено разрушенное; он тре-
бует только от христианина добродетельной жизни,
называет безбожную жизнь ересью... Не довольствуясь
критикой современного ему христианского общества, от-
рицанием всех существующих порядков церковной жиз-
ни, Виклеф то же отрицание вносит и в сферу догматов
веры». Далее И. С. Пальмов излагает учение Виклефа
о предопределении и таинствах, подчеркивая отрицание
момента пресуществления в таинстве евхаристии. Объ-
яснение И. С. Пальмова позволяет" понять, почему Вик-
леф, в отличие от большинства других реформаторов, не
выступал за причащение под двумя видами: ведь если
пресуществление не происходит, то и само таинство
евхаристии утрачивает большую часть своего значения.
59 См.: Новиков Е. П. Гус и Лютер. М., 1859, с. 67; ч. 2,
с. 341.
60 П а л ь м о в И. С. Вопрос о чаше в гуситском движении/
с. 547.
200
И. С. Пальмов указал также на отвращение Вик-
лефа к монашеству, на отрицание им иерархии и права
церковников занимать светские должности. Интересен
вывод И. С. Пальмова: «Виклеф был только философ-
богослов, теоретик-отрицатель; он клеймил позором...
недостатки и пороки современной ему католической
иерархии и... отрицал догматы католической церкви, не
давая взамен этого ничего позитивного, кроме разве то-
го, что предоставил народу библию на его родном языке
и поставил существенной обязанностью христианского
богослужения проповедь. Но этого... недостаточно было
для реформирования церкви по образцу апостольской».
Далее И. С. Пальмов развивает свое мнение об осуще-
ствимости идеалов Виклефа. «Вопреки реформаторам в
сфере ортодоксального католичества, — пишет он,—
которые в своих стремлениях к преобразованию церкви
возлагали всю надежду на саму же современную им
церковь, желая в существе дела оставить ее статус-кво,
Виклеф... на римскую церковь не возлагал никакой на-
дежды, он искал спасения вне ее. Подкапывая все зда-
ние римской церкви, он желал создать новый порядок
церковной жизни, исключительно опираясь на библию».
Отметив, что такая теория не могла быть осуществлена
на практике, И. С. Пальмов причисляет ее к тем бес-
плодным учениям, которые не выполнили намеченных
задач, потому что, «требуя реформации по образцу
древне-христианской церкви, они сознательно или не-
сознательно уклонялись от ее идеала»61.
По подробности изложения учения Виклефа
И. С. Пальмовым, по использованным при этом источ-
никам из истории английской Реформации приведенный
анализ является наиболее глубоким в русской литера-
туре, обнаруживая широкую эрудицию автора в вопро-
сах теологии. И. С. Пальмов не только излагает все
основные положения учения Виклефа, но и доказывает
их неосуществимость на практике. Но, естественно, ана-
лиз И. С. Пальмова отражает и весь строй его миро-
воззрения, типичного для служителя православного
культа. Несбыточность идеалов Виклефа И. С. Паль-
мов объясняет тем, что и сам инициатор реформы, и его
61 П а л ьмов И. С. Вопрос о чаше в гуситском движении,
с. 64, 124—138, 225, 227, 240, 245—246, 256.
201
последователи отступили от принципов первоначального
христианства.
Положительной чертой является сопоставление в
трудах И. С. Пальмова учения Виклефа с рядом других
теорий, в той или иной мере отошедших от господствую-
щей католической идеологии. В частности, хорошо со-
поставлены учения Виклефа и Гуса. И. С. Пальмов от-
метил, что «исходный пункт религиозных систем Вик-
лефа и Гуса один и тот же», что «тождество исходных
начал приводит их к одинаковым результатам... в поло-
жительном учении о церкви, ее устройстве, в понимании
догматов церковных и других подробностей их религиоз-
но-реформаторской деятельности»62.
И. С. Пальмов указал и на различия между Викле-
фом и Гусом. Главное из них: учение Виклефа было
преимущественно деструктивным, учение же Гуса — со-
зидательным 63. Далее, И. С. Пальмов указал на не
вполне тождественное отношение Виклефа и Гуса к
иерархии: английский реформатор отрицал ее в прин-
ципе, а Гус требовал лишь «чистой евангельской жиз-
ни» от ее представителей64. Приблизительно так же
обстояло дело и с отношением Гуса и Виклефа к мона-
шеству. И в данном случае оксфордский ученый отри-
цал сам институт, тогда как Гус нападал не на идею,
а лишь на ее «искажение»65. Таким образом, существо
различий между Виклефом и Гусом сводится И. С. Паль-
мовым к тому, что Виклеф отрицал самые основы като-
личества, а Гус восставал лишь против многих частных
его сторон, прежде всего против отклонений католиче-
ского духовенства от принципов священного писания.
Анализ и выводы И. С. Пальмова по данному вопросу
представляются значительным вкладом в русскую гуси-
тологию.
Подробны, но далеко не бесспорны суждения
И. С. Пальмова о партии чашников. Особенно много
внимания он уделяет отношению утраквистского учения
к католичеству. Исследователь обратил внимание на рез-
кие разногласия между чашниками и отцами Констанц-
62 Там же, с. 225.
63 См.: там же, с. 234, 256.
84 См.: там же, с. 245—246.
85 Там же, с. 246.
202
ского собора еще на заре утраквизма, в том числе и на
ожесточенную полемику между Пражским университе-
том, принявшим решение о причащении мирян под обо-
ими видами, и известным номиналистом Гереоном, из-
давшим специальное сочинение против решения универ-
ситета. В других русских сочинениях этот вопрос не ос-
вещался, а между тем он важен для понимания эволю-
ции утраквизма. Прослеживая ее, И. С. Пальмов оце-
нивает Кутногорское постановление 1441 г., определяв-
шее все устройство утраквистской церкви, и отмечает,
что к этому времени главные положения утраквизма
уже близки к католической доктрине66. Имея в виду
поздний этап развития утраквизма, он говорил также,
что чашники признавали «даже папство и всю вообще
римскую иерархию» и отличались от католиков лишь
«нравственным направлением» своего учителя.
И. С. Пальмов подчеркивал общность обеих церквей
в догматическом учении о пресуществлении и в толко-
вании некоторых римско-католических богословов. Ему
ясно, что общность между чашниками и католиками су-
ществовала «не только в догматах, но и во многих обря-
дах». Но ученый, разумеется, признает и то, что чаш-
ники причащали мирян под двумя видами, ввели в бо-
гослужение чешский язык, прославляли память Яна
Гуса и внесли в свое учение постоянную статью, осуж-
дающую злоупотребления клира67. Таким образом, не
вдаваясь в социально-экономические причины конфлик-
та чашников с католической церковью, И. С. Пальмов
подробно анализирует этот конфликт в догматике. Та-
кой подход далек от материалистического, но все же не
бесплоден: на основании выявленных ученым фактов
могут быть сделаны важные выводы.
И. С. Пальмов всегда утверждал, что партия чаш-
ников была наиболее близка к заветам Гуса. Но в де-
талях этот тезис в его работах менялся. В 1881 г. он
считал наиболее близкой к учению Гуса «первоначаль-
ную партию утраквистов»68, т. е. тот период ее разви-
66 См.: Пальмов И. С. Вопрос о чаше в гуситском движе-
нии, с. 356—371, 480.
87 См.: Пальмов И. С. Мануальник Вячеслава Коранды..,
с. 159.
68 П а л ь м о в И. С. Вопрос о чаше в гуситском движении,
с. 249.
203
тия, когда она была особенно враждебна католичеству.
В 1905 г. формулировка уже иная: «Заветы Гуса, не-
смотря на эволюцию, происшедшую после его кончины
в недрах гуситских партий, живо хранились среди уме-
ренных его последователей утраквистов»69. Это значит,
что партия чашников оставалась хранительницей заве-
тов Гуса не только на первом этапе своего существова-
ния, но и позднее. Наконец, в 1909 г. И. С. Пальмов,
не выделяя этапов эволюции утраквизма, заметил, что
партия чашников была «наиболее приближавшимся к
религиозно-реформационным тенденциям Гуса выраже-
нием его направления». Подтверждение этой мысли
И. С. Пальмов видит в том, что утраквисты в требова-
нии религиозной реформы были умереннее, чем все дру-
гие последователи Гуса 70.
Такой взгляд на чашников разделялся далеко не все-
ми русскими гуситологами. Вообще, в подходе
И. С. Пальмова есть доля схоластических представле-
ний. Ведь Гус в разное время предлагал разные мето-
ды борьбы с врагами, в том числе предлагал и «опо-
ясаться мечем». В этом смысле чашников никак нельзя
считать его прямыми последователями; они брали в ру-
ки меч, только если не было другого выхода, да и то
на короткое время. Но, анализируя этот вопрос,
И. С. Пальмов указал на ряд особенностей утраквист-
ской идеологии, что само по себе важно.
Характерна для И. С. Пальмова и его оценка Якоу-
бека из Стржибра. Именно ему, а не Гусу, исследова-
тель ставит в заслугу реставрацию обряда причащения
под двумя видами в Чехии. Он приводит подробные све-
дения о диспутах и содержании трактатов, где Якоубек
защищал свое учение о чаше, высоко ставит полемиче-
ский дар чешского магистра, подробно анализирует
полемику Якоубека с Андреем из Брода и с постанов-
лениями Констанцского собора, а также его трактат
«Апология причащения мирян под обоими видами»71.
Изложение И. Пальмовым учения и деятельности Якоу-
бека является самым подробным и скрупулезным во всей
69 П а л ь м о в И. С. Мануальник Вячеслава Коранды.., с. 162.
70 См.: Пальмов И. С. Чешский гуситизм и его историческое
значение. — «Славянские известия», 1909, № 3, с. 296.
71 См.: Пальмов И. С. Вопрос о чаше в гуситском движе-
нии, с. 294, 302—303, 315, 328, 345—347.
204
русской литературе. Оно целиком основано на главных
источниках, содержащих сведения о жизни и деятель-
ности этого чешского проповедника. Материал излагает-
ся И. С. Пальмовым с учетом всех тонкостей христиан-
ской догматики и имеет определенную научную ценность
именно с этой точки зрения. С другой стороны, Якоубек
И. С. Пальмовым несколько переоценивается, что осо-
бенно ощутимо при сравнении с отзывами ученого о та-
боритах.
О радикальной партии гуситов И. С. Пальмов писал
далеко не столь подробно, как о чашниках. По его
мнению, радикализм таборитов противоречит основным
началам гуситского движения, в котором И. Пальмов
ставит на первое место не революционный, а реформа-
ционный момент. Поэтому он считает партию таборитов
«слишком ничтожной, чтобы по ней делать заключение
вообще о характере чешской реформации». Табориты,
считает он, не пользовались сочувствием большинства
чехов, их радикализм, с его точки зрения, неизбежно
«должен был потеряться в общих потоках этого (гусит-
ского.— Л. Л.) движения»72. Со временем отношение
И. С. Пальмова к таборитам нисколько не изменилось:
совершенно аналогичные мнения повторяются и поз-
же 73.
Суждение И. С. Пальмова о малом удельном весе
таборитской партии в составе чешского населения не
может не вызвать удивления. Общеизвестно, что эта*
партия состояла преимущественно из представителей,
беднейших слоев города и деревни, что в ней были так-
же представители прочих слоев населения. Поэтому нет
никаких оснований полагать, будто бы табориты были
немногочисленны. Крайне субъективно и утверждение,
что табориты якобы не поддерживались большинством
народа. В этом случае И. С. Пальмов поддался влия-
нию заранее заготовленной схемы, согласно которой ос-
новную идею всего гуситского движения выражал
утраквизм.
Как следует из всего изложенного, работам
И. С. Пальмова присущи многие недостатки, типичные
72 П а л ь м о в И. С. Вопрос о чаше в гуситском движении,
с. 254, 256.
73 См.: Пальмов И. С. Чешский гуситизм и его историческое
значение. — «Славянские известия», 1909, № 3, с. 294.
205
для ученого религиозно-идеалистического мировоззре-
ния. Недооценка таборитов и переоценка чашников сви-
детельствуют о политическом консерватизме И. С. Паль-
мова, который, впрочем, будучи профессором церковной
истории, и не мог придерживаться иных взглядов. При-
знание гуситского движения в первую очередь Рефор-
мацией, отрицание его революционного характера, при-
знание революционных методов не соответствующими
духу гуситского движения, недооценка социального фак-
тора движения (хотя отдельные высказывания о роли
этого фактора в работах И. С. Пальмова имеются) —
все это заставляет подходить к трудам крупнейшего
русского гуситолога с особой осторожностью.
Но в сочинениях И. С. Пальмова нельзя не видеть
значительных достижений русской гуситологии. Критика
славянофильских построений, пусть не очень решитель-
ная, ослабленная оговорками и постепенной эволюцией
в сторону славянофильской концепции, все же внесла
свой вклад в развенчание той априорной идеи, которая
в течение десятилетий владела умами историков гуситс-
кого движения, проникала в прессу и в учебные пособия.
Велики заслуги И. С. Пальмова и в изложении некото-
рых частных проблем гуситского движения, например,
в разборе соотношения учений Виклефа и Гуса. Порицая
исследователя за упомянутые выше недостатки, нельзя
не видеть в его сочинениях широчайшей эрудиции и
глубокого знания источников. На это обращали внима-
ние уже и современники ученого74. По впечатлению,
которое произвели работы И. С. Пальмова на русских
и иностранных коллег, можно судить о том, что он был
самым популярным русским .историком гуситского дви-
жения.
Взгляд на гуситское движение, высказанный
И. С. Пальмовым в его главных трудах, получил в сов-
ременной ему литературе некоторое распространение.
Этот взгляд казался наиболее приемлемым тем истори-
кам, которые, не будучи уже в состоянии защищать сла-
вянофильскую концепцию гуситского движения в ее пер-
74 Kalousek J. Op. cit., str. 96—101; Грот К. Указ, соч.,
с. 15; И стр ин В. М. Указ, соч., с. 185; Bidlo J. Op. cit.,
str. 204; К г о f t a К. Op. cit., str. 356; Francev V. A. Op. cit.,
str. 2, 3.
206
воначальном виде, склонялись, однако, к признанию свя-
зи гуситских идей с кирилло-мефодиевской традицией.
Таким историком был и православный богослов Анато-
лий Алексеевич Спасский (1866—1916).
А. А. Спасский происходил из духовного сословия,
учился в Вологодской духовной семинарии75 и Москов-
ской духовной академии, которую закончил в 1890 г.,
прослушав курсы лекций В. О. Ключевского, Е. Е. Го-
лубинского, А. П. Лебедева76. В 1893 г. А. А. Спасский
сам начал преподавать в академии, получил в 1896 г.
степень магистра77 и еще через несколько лет — степень
доктора церковной истории78. Занимая кафедру в ака-
демии, А. А. Спасский издал ряд книг по различным
проблемам истории христианства. С 1898 г. он состоял
редактором издававшегося академией журнала «Богос-
ловский вестник»79.
Некоторые проблемы гуситского движения исследо-
ваны А. А. Спасским в работе «Гус и Виклеф», опубли-
кованной им в год окончания академии. Очень многие
рассуждения А. А. Спасского напоминают монографию
И. С. Пальмова «Вопрос о чаше». Как и И. С. Пальмов,
А. А. Спасский с сожалением констатировал недоказан-
ность концепции распространения православия вгусист-
ской Чехии, не считал возможным решительно отрицать
сохранение остатков православия в чешской народной
среде. Точно так же, как И. С. Пальмов, этот историк
считает, что, с одной стороны, «нет достаточных основа-
ний вместе с Новиковым предполагать непрерывное пре-
емство греческих преданий в Чехии до Гуса включитель-
но», а с другой — «память об основании христианства в
75 Окончил ее в 1880 г., см.: ЦГАМ, ф. 229, оп. 4, ед. хр. 4126,
л. 2. (Аттестат А. А. Спасского об окончании духовной семинарии.)
76 Там же, л. 9. (Диплом об окончании академии.) Ср. также
некролог («Исторический вестник», 1916, № 10, с. 271).
77 Отчет о магистерском диспуте А. А. Спасского см.: «Исто-
рический вестник», 1896, № 1, с. 356.
78 ЦГАМ, ф. 229, оп. 3, ед. хр. 262, л. 2 об., 3. (Запись в жур-
нале совета академии об избрании А. Спасского профессором.); ед.
хр. 336, л. 92. (Служебное поручение профессору А. Спасскому);
см. также: «Исторический вестник», 1916, № 10, с. 271—272.
79 ЦГАМ, ф. 229, оп. 3, ед. хр. 262, л. 167. (О назначении
А. Спасского редактором «Богословского вестника» 29 октября
1898 г.).
207
Чехии православными миссионерами оставалась живою
в преданиях чехов» 80.
Понятно, что, разрабатывая тему «Гус и Виклеф»,
А. А. Спасский должен был подробно остановиться на
учениях обоих реформаторов. Но он и в данном случае
в основном заимствует материал у И. С. Пальмова.
Правда, формулировки не всегда совпадают. Виклефизм
оценивается А. А. Спасским как «символ» антикатоли-
цизма, «показатель главнейших идей и стремлений» ан-
тикатолического направления умственной жизни Евро-
пы, «фокус, в котором соединились отличительные черты
исторических воззрений и практических тенденций» кри-
тиков католицизма. А. А. Спасский видел, что учение
Виклефа сыграло определенную цементирующую роль в
Чехии, связав единой идеей многие выступления пред-
ставителей антикатолического лагеря. Он замечает, что
сочинения Виклефа в Чехии «способствовали усилению
протеста, давши единство разрозненным попыткам пред-
ставителей оппозиции и сгруппировав их около себя»81.
Эта мысль представляется плодотворной. Теория превра-
тилась в материальную силу, поскольку отвечала чаяни-
ям масс. Конечно, А. А. Спасский вряд ли имел в виду
такую всеобщую закономерность, но он правильно под-
метил соотношение идеи и действия в конкретной исто-
рической обстановке.
А. А. Спасский обратил внимание и на моменты раз-
личий в учениях Виклефа и Гуса. Здесь сыграл важную
роль тот факт, что в 1883 г. появилась известная работа
австрийского историка И. Лозерта, пытавшегося дока-
зать полную зависимость Гуса от Виклефа. Русские ав-
торы в ряде работ возражали И. Лозерту, и А. А. Спас-
ский .внес свою лепту в эти возражения. Он указал, что
«во все важнейшие пункты своего учения, заимствован-
ные от Виклефа, Гус... внес поправки, оговорки и допол-
нения», так что различия между обоими реформаторами
важнее, чем элементы сходства82. Не ограничиваясь
этим общим утверждением, А. А. Спасский отметил раз-
личное отношение Виклефа и Гуса к теории абсолютного
80 С п а с с к и й А. А. Гус и Виклеф. — «Чтения в обществе
любителей духовного просвещения», июль 1890, с. 95.
81 Спасский А. А. Указ, соч., с. 106, 114.
82 См.: там же, с. 120.
208
предопределения, к обрядам, иконам и мощам, к инсти-
туту папства. А. А. Спасский правильно заметил, что
различное отношение Виклефа и Гуса к теории абсолют-
ного предопределения важно для сравнения связи обоих
реформаторов с позднейшим протестантством. Гус, отри-
цавший теорию предопределения, стоял по этому приз-
наку дальше от протестантизма, чем Виклеф, защищав-
ший ее. Как и И. С. Пальмов, А. А. Спасский отмечал,
что Гус отрицал не сами иконы и мощи, а лишь связан-
ные с ними злоупотребления, не сам институт папства, а
только злоупотребления пап83.
А. А. Спасский близок к И. С. Пальмову и в трактов-
ке соотношения важности национального и религиозного
аспектов гуситского движения. Он говорит о
«национальной и религиозной оппозиции» че-
хов Западу84. Поставив — подобно И. С. Пальмову —
национальный аспект движения на первое место,
А. А. Спасский и характеризует его достаточно подроб-
но. Как и И. С. Пальмов, он подчеркивает роль дискри-
минационных моментов в формировании национального
сознания чехов гуситской эпохи. По его мнению, «время
подавления национальной народности в Чехии было
вместе с тем временем ее возбуждения, когда протест,
долго скрывавшийся в недовольстве существующим по-
рядком вещей, вылился наружу». А. А. Спасский имеет
в виду эпоху, непосредственно предшествовавшую гу-
ситской и подготовившую последнюю85.
В исследовании А. А. Спасского есть попытка собст-
венного объяснения некоторых действий Карла IV. Уче-
ному представлялось, что король пошел на некоторые
уступки славянской народности в связи с недовольством,
которое было вызвано дискриминационной политикой
немцев по отношению к чехам. Однако это объяснение
вряд ли выдерживает критику. Гораздо вероятнее поли-
тические причины, о которых уже говорилось выше.
К таборитам А. А. Спасский относится как первые
славянофильские гуситологи. Впрочем, он ограничивает-
ся стереотипной фразой о «таборитских ужасах»86.
83 См.: там же, с. 124, 127, 129, 134.
84 См.: там же, с. 71, 114.
85 См.: там же, с. 71, 101.
86 Там же, с. 47.
209
Конечно же, выпускное сочинение А. А. Спасского не
может идти ни в какое сравнение с капитальными тру-
дами И. С. Пальмова. Оно свидетельствует лишь о том,
что концепция И. С. Пальмова нашла своих последова-
телей, и характерно, что одним из них оказался млад-
ший современник И. С. Пальмова, служитель православ-
ного культа, историк церкви и богослов.
Концепция И. С. Пальмова перешла позднее также
в юбилейные речи и брошюры, авторами которых быва-
ли и ученые, но не специалисты по гуситскому движе-
нию. В этой связи можно упомянуть, например, о взгля-
де на основные проблемы гуситского движения академи-
ка Алексея Ивановича Соболевского (1856—1926) 87. Бу-
дучи специалистом по славянским языкам и особенно
по славянской палеографии, А. И. Соболевский подходил
к вопросу о происхождении христианства в Чехии, осно-
вываясь на сохранившихся древних текстах. Поскольку
памятники, связанные с богослужением у западных сла-
вян, в равной мере свидетельствовали о западных и вос-
точных чертах введенного в Чехии христианского обря-
да, А. И. Соболевский считает вопрос о специфике хрис-
тианства в Чехии полемичным. Однако, как и И. С. Паль-
мов, он толкует о кирилло-мефодиевской традиции, сох-
ранявшейся у чехов якобы еще и в XIV в. Поддаваясь
настроениям, имевшим хождение в русском обществе
периода первой мировой войны, А. И. Соболевский в не-
которых случаях допускает и совершенно произвольные
утверждения славянофильского характера. Так, на засе-
дании Петроградского славянского благотворительного
общества, посвященном 500-летию со дня гибели Яна
Гуса (А. И. Соболевский был товарищем председателя
общества), он заявил, что Гус обратил бы свои взоры
на восток и даже отправился бы в Константинополь, ес-
ли бы этому не помешали исторические обстоятельст-
ва88. В общем, А. И. Соболевский выражал идеи, гос-
подствовавшие в то время в славянских обществах Рос-
сии.
87 О жизни и творчестве А. И. Соболевского см.: Перетц В.
Алексей Иванович Соболевский. — «Изв. АН СССР», 1930, № 1,
с. 17—18.
88 А. Соболевский. Несколько слов (о Яне Гусе). — «Сла-
вянские известия», 1916, кп. 1, с. 51—53.
210
Влияние концепции И. С. Пальмова ощущается и в
обширной газетной статье Дмитрия Николаевича Бергу-
на (1871 —1951). Этот поэт и ученый начал свой жизнен-
ный путь в Галиции. Он учился во Львове, затем в Вене,
где слушал курс И. В. Ягича, и в 1899 г. получил степень
доктора за сочинение о Милетии Смотрицком. В совер-
шенстве изучив русский язык, Д. Н. Вергун написал по-
русски все свои работы научного характера. В 1897 г.
он основал в Вене кружок любителей русского языка.
В том же году за составление «Программы червоно-рус-
ской молодежи» Д. Н. Вергун попал в австрийскую
тюрьму как агитатор в пользу России. В 1900-1905 гг.
он издавал в Вене общеславянский журнал «Славянский
век»89, где подавляющее большинство статей печаталось
по-русски. Д. Н. Вергун ратовал за преодоление внут-
ренних противоречий между славянами и объединенный
отпор немцам. В этом духе выдержано его сочинение
«Немецкий Drang nach Osten в цифрах и фактах»
(1905), переведенное на французский, чешский, сербс-
кий, венгерский и другие языки. Живя в Австрии,
Д. Н. Вергун сотрудничал в петербургском «Новом вре-
мени». В 1907 г., переселившись в Петербург, он стал
заведовать славянским отделом этой газеты.
Еще будучи студентом Венского университета,
Д. Н. Вергун вступил в Санкт-Петербургское славянское
благотворительное общество90. Позднее, живя в России,
он выступал как «неославист» и ратовал за объединение
славян, не исключая и поляков, на более реальной осно-
ве, чем та, которую предлагали славянофилы. Неосла-
висты видели один из аспектов славянской солидарности
в экономическом сотрудничестве между славянскими
странами. Это была типично буржуазная платформа, ее
сторонники делали ставку на финансово-экономические
связи, но игнорировали классовые отношения в славян-
ских странах и решительно отвергали революционные
методы изменения общественного строя. Весьма типичен
89 Журнал хорошо известен и в России. Издатель «Славянских
известий» В. Н. Кораблев писал Д. Н. Вергуну, что завидует ему,
поскольку «Славянский век» не подвергается такой цензуре, как
все русские издания. См.: ЦГИАЛ, ф. 909, on. 1, ед. хр. 165. (Пись-
мо В. Н. Кораблева Д. Н. Вергуну от 10 января 1902 г.)
90 См. об этом: ААНЛ, ф. 105, on. 1, ед. хр. 183, л. 73. (Пред-
ставление И. С. Пальмовым Д. Н. Вергуна в члены общества.)
211
в этом смысле доклад Д. Н. Вергуна, сделанный им в
марте 1908 г. в так называемом «Клубе общественных
деятелей» на тему «Славянский съезд и связанные с ним
вопросы»91. Доклад свидетельствует об идейной близо-
сти Д. Н. Вергуна к кадетам.
В 1917 г. Д. Н. Вергун сдал в Петроградском универ-
ситете магистерский экзамен по славянской филологии,
в начале 1918 г. был принят в число приват-доцентов
Московского университета и переведен в Иркутское от-
деление этого учебного заведения92. Вскоре он эмигри-
ровал. С 1922 по 1945 г. Д. Н. Вергун жил в Праге, где
был лектором русского языка в Высшей торговой школе
и издал несколько научных сочинений. Последние годы
своей жизни (1945—1951) он прожил в США93.
Что касается взглядов Д. Н. Вергуна на личность
Гуса и гуситское движение, то он, проявляя определен-
ное сочувствие к сочинениям славянофильских гуситоло-
гов, полагал, однако, что ближе всех к истине подошел
И. С. Пальмов. Мысль И. С. Пальмова о связи гуситс-
кого движения с кирилло-мефодиевской традицией и
апостольским христианством импонирует Д. Н. Вергуну
и представляется ему «действительным направлением
гусова учения»94. Его статья о Гусе может служить до-
казательством того, что концепция И. С. Пальмова поль-
91 Содержание доклада Д. Н. Вергуна изложено в газете «Но-
вое время» от 8/21 марта 1908 г., № 11 490.
92 ААНЛ, ф. 105, оп. 2, ед. хр. 41. (Письмо Д. Н. Вергуна
И. С. Пальмову без даты; письмо Д. Н. Вергуна А. И. Соболев-
скому от 18.6/1.7. 1918. Судя по содержанию, оба письма написаны
одновременно.)
93 Наиболее подробная справка о жизни и деятельности
Д. Н. Вергуна, составленная А. В. Флоровским, помещена в изда-
нии: Cesko-slovenske ргасе о jazyce, dejinach a kulture slovanskych
narodu od г. 1760. Biograficko-bibliograficky slovnik. [Praha, 1972],
str. 498. Кроме того, сведения о Д. Н. Вергуне почерпнуты из
справки, составленной по нашей просьбе И. О. Панасом (Прага),
лично, знавшим Д. Н. Вергуна и распоряжающимся его литератур-
ным наследием, оставшимся в Праге. Автор глубоко признателен
И. О. Панасу за представленные сведения. Биографическая справка
о Д. Н. Вергуне имеется еще в «Новом энциклопедическом словаре
Брокгауза и Ефрона» (т. 10, с. 200). Некоторые сведения можно
также почерпнуть из статей самого Д. И. Вергуна в журнале
«Славянский век».
94 Д. Н. В е р г у н. К 500-летию мученичества Гуса. — «Новое
время», 23.6/6.7. 1915, № 14 110, с. 5.
212
зовалась признанием некоторых славянских деятелей
еще и в 1915 г.
Этим исчерпываются сведения о деятельности груп-
пы ученых и публицистов, не разделявших славянофиль-
ских концепций во всей их полноте, но рассматривавших
гуситское движение как преимущественно религиозное.
Этот момент объединяет главных представителей рас-
смотренного направления — П. П. Васильева и
И. С. Пальмова. Но, конечно, в их концепциях есть и
различия. П. П. Васильев выступил с сочинениями о гу-
ситском движении лишь однажды, поэтому нет возмож-
ности проследить за эволюцией его взглядов. Его кри-
тика отличается решительностью и категоричностью. В
противоположность этому И. С. Пальмов писал о
гуситском движении на протяжении трех с поло-
виной десятилетий. Не будучи столь решитель-
ной, как у П. П. Васильева, критика И. С. Паль-
мова постепенно еще более смягчалась, в ряде
вопросов он, вообще, стал смыкаться со славяно-
фильскими гуситологами. Но при этом И. С. Пальмов
проанализировал богословский аспект проблем гуситс-
кой эпохи с большим знанием дела и весьма скрупулез-
но. Концепция И. С. Пальмова получила некоторое рас-
пространение в последующей русской литературе. Она
была хорошо известна и за рубежом, хотя ни один из
зарубежных историков не разделял ее полностью.
Анализ сочинений религиозно-критического направле-
ния показывает, что славянофильские построения к кон-
цу XIX в. были в значительной степени преодолены да-
же в среде православных богословов, но последние бы-
ли склонны надеяться на возрождение славянофильской
концепции в случае обнаружения новых источников.
Религиозно-критическое направление оставило замет-
ный след в русской гуситологии. Наиболее известные его
представители отличались широкой эрудицией в пробле-
мах чешской средневековой истории, отлично знали ис-
точники (особенно по религиозной стороне движения) и
вводили в научный оборот новые, неизвестные до того
времени документы. Они опровергли с теологических по-
зиций славянофильскую концепцию «православия в Че-
хии» вообще, православного характера гуситского дви-
жения в частности, развенчали безосновательные утвер-
ждения о «ненависти» чехов к католицизму. Они же на-
213
иболее подробно в русской литературе разобрали дея-
тельность некоторых предшественников Гуса, особенно
Матвея Яновского, дали самую детальную в России ха-
рактеристику учения Виклефа и соотношения этого уче-
ния с идеологией гуситов, внесли много нового в анализ
утраквизма, наиболее подробно исследовали трактаты
главного идеолога чашников Якоубека из Стржибра.
Методологические пороки представителей религиоз-
но-критического направления обусловлены их мировоз-
зрением, которое, в свою очередь, определялось их поло-
жением в обществе и могло быть только религиозно-
идеалистическим в своей основе. Признавая гуситское
движение религиозно-национальным, историки рассмот-
ренного направления не видели его социальных или тем
более классовых корней и, вообще, уделяли социальной
стороне движения лишь второстепенное внимание. Они
недооценивали учение таборитов, историческое значение
их деятельности, занижали их количественный состав,
безосновательно осуждали таборитские методы борьбы
за общественное равенство. Попытка полностью отде-
лить гуситское движение от Реформации XVI в. и в то
же время признать его «западным» вела к противоречи-
ям и эклектизму.
Но при всем этом положительные стороны направле-
ния имеют серьезное значение в истории русской гусито-
логии.
ГЛАВА 4
ПОДХОД К ГУСИТСКОМУ ДВИЖЕНИЮ
С ПОЗИЦИЙ ПОЗИТИВИЗМА
Ю. С. Анненков.—X. П. Ящуржинский.—А. Н. Пыпин.—
В. И. Герье.—Н. И. Кареев.—Н. В. Ястребов.—
М. К Любавский.—Н. И. Аммон.—Н. И. Серебрянский
Ученые, сочинения которых рассматриваются в этой
главе, имеют ряд общих, объединяющих их черт. Для
них характерен критический подход к источникам, точ-
ное освещение установленных фактов, стремление обра-
щаться к ним без предвзятых теорий, интерес к социаль-
ным и национальным мотивам гуситского движения,
признание второстепенности религиозного аспекта дви-
жения, критическое отношение к славянофильской кон-
цепции истории гуситской эпохи, а также к рассмотре-
нию ее с точки зрения теории славянской, взаимности
или в религиозно-критическом плане.
В то же время приверженцы рассматриваемого на-
правления не смогли еще преодолеть идеалистических
представлений в подходе к гуситскому движению, не уви-
дели в нем явления классовой борьбы.
Стремясь к освещению фактов и событий гуситского
движения, гуситологи-позитивисты были заинтересованы
в отыскании и критике новых источников. Типична в этом
смысле деятельность Юрия (Георгия) Семеновича Ан-
ненкова (1849—1885). Окончив Петербургский универ-
ситет, где его учителями были И. И. Срезненский и
В. И. Ламанский, в 1871 г., Ю. С. Анненков решил за-
ниматься историей славян и был оставлен при универ-
ситете для «приготовления к профессорскому званию» !.
За короткий период своей научной деятельности он ус-
пел восемь раз побывать в Праге, где работал над ар-
1 ЦГИАЛ, ф. 733, оп. 141, д. 139. (Документы о назначении
Г. С. Анненкову стипендии для приготовления к профессорскому
званию.)
215
хивными материалами гуситской эпохи. Результатом его
изысканий является ряд статей в чешских и русских
журналах. В 1877 г. Ю. С. Анненков опубликовал раз-
работанную им хронологию чешских сочинений Гуса2.
В Чехии эта работа была оценена критически, указы-
валось, что исследование Ю. С. Анненкова «почти ниче-
го не дает сверх работы Эрбена, а иногда и не достига«
ет его уровня»3. Однако такая оценка представляется
заниженной. Исследование было выполнено вполне са-
мостоятельно и свидетельствует о проникновении в рус-
ское славяноведение новейших для того времени мето-
дов критического анализа источников.
Лучшими сочинениями Ю. С. Анненкова являются
его работы о Петре Хельчицком 4, часть которых опубли-
кована лишь после смерти автора. Ценность этих работ
признавалась и чешскими учеными. Тот же К. Крофта,
который весьма критически отнесся к работе Ю. С. Ан-
ненкова о хронологии сочинений Гуса, писал, что рус-
ский ученый «издал в 1880 году важную статью о жиз-
ни Петра Хельчицкого, где первым высказал и обосно-
вал подтвержденное более поздними исследователями
мнение, что в магистре Противе, на авторитет которого
ссылается Хельчицкий, нужно видеть Виклефа». Высоко
оценивает К. Крофта и другие работы Ю. С. Анненкова
о Хельчицком5.
Характеризуя деятельность Яна Гуса, Ю. С. Аннен-
ков совсем не упоминает о ее религиозном аспекте.
Главным в этой деятельности ему представляется стрем-
ление Гуса сделать чешский народ «способным для борь-
бы за свою нравственную и материальную самостоятель-
2 См.: Анненков Ю. С. Чешские сочинения Гуса и время
их написания. — ЖМНП, ч. 192, 1877, № 8, отд. 2, с. 253—260.
3Krofta К. Novejsi badani о Husovi a hnuti husitskem. —
ССН, 1915, roc. 21, str. 131.
4 Annenkov J. Prispevek k zivotopisu Petra Chelcickeho. —
CMKC, 1880, c. 54, str. 537—541; Annenkov J., Patera A. О nove
nalezenem rukop. spisu Petra Chelcickeho. — CMKC, 1882, c. 56,
str. 270—288; Анненков Ю. C. Mistr Protiva — новый чешский
писатель XV века. — В кн.: Сборник статей по славяноведению,
составленный и изданный учениками В. И. Ламанского по случаю
25-летия его ученой и профессорской деятельности. Спб., 1883;
Хельчицкий Петр. Сочинения. Подготовил к печати Ю. С. Ан-
ненков. — Сборник ОРЯС РАН, т. 55. Спб., 1893.
5 К г о f t а К. Op. cit., str. 358—370.
216
ность»6. Ю. С. Анненков, конечно, не отрицает, что гу-
ситы пытались сблизиться с Константинополем, но по-
нимает, что чехам «так и не удалось стать на почву вос-
точного христианства»7 и защищает тезис о политиче-
ском характере связи гуситов с Константинополем8, а
также подчеркивает «сознательную ревность в защите
национальных интересов, какую обнаруживает Гус в
своей деятельности проповеднической и литературной»9.
Все это свидетельствует о наличии позитивистского под-
хода к гуситскому движению в сочинениях Ю. С. Ан-
ненкова. Это впечатление особенно усиливается при чте-
нии самих сочинений, написанных в весьма спокойных,
бесстрастных тонах.
В совершенно новом для русской гуситологии аспек-
те рассмотрел сочинения Яна Гуса Хрисанф Петрович
Ящуржинский (1852—не ранее 1913 г.10). Получив об-
разование в Киевском и Варшавском университетах, он
затем состоял учителем русского языка в учебных заве-
дениях Одессы, участвовал в археологических исследо-
ваниях на территории Южной России11. Известно еще,
что с 1911 г., уйдя в отставку, X. П. Ящуржинский за-
нимался историей своего края (он жил в г. Умань) 12 и
этнографией 13. Сочинение X. П. Ящуржинского «Соци-
ально-экономическое учение Гуса»14 было его ранней
работой и единственной, посвященной истории Чехии.
Но оно получило высокую оценку в литературе. Даже
чешские рецензенты отмечали, что X. П. Ящуржинский
внес дополнения в прежние сведения о Гусе. Подчерки-
6Анненков Ю. С. Чешские сочинения Гуса.., с. 253—254.
7 Анненков Ю. С. Гуситы в России XV—XVI столетий.—
«Странник», март 1878, с. 34—40.
8 См. там же, с. 7—8.
9 Анненков Ю. С. Чешские сочинения Гуса.., с. 253.
10 Дату рождения см. в «Энциклопедическом словаре Брокгауза
и Ефрона», т. 41а. Спб., 1904, с. 872. Последние сведения о жизни
X. П. Ящуржинского нам удалось обнаружить в ХФЦГИА (ф. 794,
ед. хр. 1449), где имеется письмо X. П. Ящуржинского Н. Ф. Сум-
цову от 28.5. 1913.
11 ХФЦГИА, ф. 794, ед. хр. 1445. (Письмо X. П. Ящуржинского
Н. Ф. Сумцову от 16 апреля 1891 г.).
12 ХФЦГИА, ф. 794, ед. хр. 1449. (Письмо X. П. Ящуржинского
А. Ф. Сумцову от 28 мая 1913 г.).
13 ХФЦГИА, ф. 794, ед. хр. 1448. (Письмо X. П. Ящуржинского
Н. Ф. Сумцову (на укр. яз.) от 29 грудня 1911 г.).
14 «Варшавские университетские известия», 1878, № 4, с. 1—41.
217
валось, что наряду с изложением взглядов самого Гуса
X. П. Ящуржинский сумел дать характеристику обще-
ственных отношений гуситской эпохи. Рецензенты также
обращали внимание на богатую источниковедческую ба-
зу работы 15.
X. П. Ящуржинский справедливо отметил, что Гус
был не только религиозным проповедником, но касался
и «общественного положения чехов, их социального
строя и бытовых отношений, злоупотреблений и пороков
высших сословий, трудного положения простого народа»,
предлагая средства, способные «исправить несправедли-
вость в отношениях сословий между собою и способст-
вовать простому народу выйти из того низкого уровня
общественного и нравственного развития, на котором он
стоял в тогдашнее время». Учитывая все это, X. П. Ящу-
ржинский и стремился рассмотреть деятельность Гуса
«со стороны его взглядов на современное ему общество
и тех начал, которые он (Гус.—Л. Л,) проводит в жизнь
общества и государства». Исследователь с полным ос-
нованием видит в общественных идеалах Гуса «совер-
шенный сколок с евангелического образца с некоторы-
ми упрощениями». Под социально-политическими взгля-
дами Гуса X. П. Ящуржинский понимает его отношение
к войне, экономике, праву, институту брака, положению
женщины.
В сочинении X. П. Ящуржинского много констатаций
и мало комментариев, оценок, обобщений. Например,
приводятся слова Гуса о необходимости для светских
сословий вести войны, но никакого объяснения этому не
дано. Между тем указанный тезис Гуса весьма знаме-
нателен. Он свидетельствует о желании Гуса привлечь
на свою сторону определенные слои чешского населения.
Известно, что рыцарство приняло этот тезис восторжен-
но. Не случайно оно составило значительную часть при-
верженцев Гуса.
Аналогично обстоит дело при изложении X. П. Ящу-
ржинским экономических взглядов Гуса. Историк огра-
ничился констатацией того, что вифлеемский проповед-
ник «неблагоприятно смотрит на развитие среди чехов
охоты к промышленности». Правда, в работе X. П. Ящу-
ржинского указано, что этот взгляд Гуса объяснялся
15 СМКС, 1878, гос. 52, sv. 4, str. 579.
218
господствовавшими в экономике торгашескими метода-
ми, вызывавшими у Гуса протест, поскольку они нару-
шали христианский завет любви к ближнему. Но ведь
объективно всякое торможение в развитии экономики
должно рассматриваться как тенденция консервативная.
X. П. Ящуржинский, однако, и в данном случае не ком-
ментирует рассуждение Гуса.
Иногда автор книги все-таки высказывает свое мне-
ние. Ему явно импонирует стремление Гуса к изменению
ряда католических институтов и укоренившихся обыча-
ев. Выступления Гуса за реформу суда, отмену одумрти,
как нарушения естественного права человека распоря-
жаться своим имуществом, высоко оцениваются
X. П. Ящуржинским.
Весьма прогрессивными для начала XV в., гуманисти-
ческими по духу X. П. Ящуржинский справедливо счи-
тает взгляды Гуса на брак, его протест против брака по
принуждению, как дурно влияющего на жизнь семьи, на
потомство, а в конечном результате и на все общество.
Очень сочувственно русский историк относится к реко-
мендации Гуса наделить людей правом расторгать брак
по принуждению как незаконный, а также к суждениям
Гуса о необходимости взаимного уважения между чле-
нами семьи, о правильном воспитании детей как залоге
приобретения обществом новых полезных членов.
Взгляд Гуса на женщину X. П. Ящуржинский вполне
основательно называет строгим и мрачным. Можно со-
гласиться с историком, что на мнения Гуса оказал влия-
ние его монашеский образ жизни, как и вся та обста-
новка, в которой «женщина представлялась носительни-
цей элемента нечистого»16. К этому следует добавить:
X. П. Ящуржинский обратил внимание на то, что Гус
не воспринимал народ как единое целое, реформатор
видел в нем богатых и бедных. Историк полагает, что
для Гуса была ясна несправедливость общества, в кото-
ром «преобладает поклонение материальной силе», что
поклонение богатству воспринималось им как унижение
человеческого достоинства, что Гус протестовал против
юридического неравенства крестьян, против угнетения
народа светскими и духовными владыками 17.
10 Ящуржинский X. П. Указ, соч., с. 1, 17, 22, 32, 39.
17 См.: там же, с. 1, 27, 35.
219
Наконец, X. П. Ящуржинский особо акцентировал
роль Гуса в возвеличении чешского языка: именно бла-
годаря усилиям реформатора чешский язык был введен
в употребление в общественных учреждениях и государ-
ственных актах 18.
Работа X. П. Ящуржинского содержит большое ко-
личество фактических данных, скрупулезно выбранных
из сочинений Гуса. Обратив внимание на ту сторону дея-
тельности и учения Гуса, которой до этого не уделялось
внимания в русской литературе, X. П. Ящуржинский тем
самым внес существенный вклад в русскую историогра-
фию гуситского движения. Историка можно упрекнуть
лишь в недостаточности обобщений и комментариев, по-
скольку к концу 70-х годов XIX в. материала для таких
комментариев уже хватало.
К рассматриваемому направлению принадлежат так-
же работы А. Н. Пыпина, вышедшие в последней четвер-
ти XIX в.19. В конце 70-х годов XIX в. А. Н. Пыпин не-
сомненно придерживался той же точки зрения в оценке
гуситского движения, что и в 60-е годы. Об этом свиде-
тельствуют, например, его слова: «Идеи Гуса нимало не
были сходны с идеями тогдашнего славянского право-
славия»20. Однако в начале 80-х годов А. Н. Пыпин уже
в некоторой степени пересмотрел свои прежние взгляды
на гуситское движение. Это особенно заметно при срав-
нении первого (1865) и второго (1879—1881) изданий
«Истории славянских литератур».
При их сопоставлении очень заметны те изменения,
которые внесены во второе издание. Если в 1865 г.
А. Н. Пыпин, касаясь происхождения гуситской идеоло-
гии, говорил лишь об отсутствии у чешского народа
«римских традиций»21, то во втором издании добавлено:
«...но зато были, как говорят, хотя темные воспомина-
ния о своей славянской церкви»22. Как видно из послед-
18 См.: Ящуржинский X. П. Указ, соч., с. 14—15, 40—41.
19 О творческой биографии А. Н. Пыпина и его мировоззрении
см. в первом разделе настоящей работы.
20 Пып ин А. Н. Панславизм в прошлом и настоящем. —
«Вестник Европы», 1879, № 9, с. 337.
21 П ы п и н А. и С п а с о в и ч В. Обзор истории славянских
литератур. Спб., 1865, с. 270.
22 Пыпин А. и СпасовичВ. История славянских литера-
тур. Изд. 2-е, т. 2. Спб., 1881, с. 836.
220
ней формулировки, А. Н. Пыпин не берет на себя ответ-
ственности за славянофильскую точку зрения, отмеже-
вываясь от нее словами «как говорят». Однако он не
считает приведенный славянофильский тезис и невоз-
можным.
Далее, во втором издании своего труда, в отличие от
первого издания, А. Н. Пыпин цитирует оценку, данную
Гусу А. Ф. Гильфердингом, и, судя по тону изложения,
солидаризируется с ней23. Впрочем, эта оценка касается
лишь нравственного облика Гуса и не затрагивает при-
роды его учения.
Наиболее существенным во втором издании добавле-
нием к вопросу о гуситском движении является заклю-
чение к разделу «Гуситское движение и «золотой век»
чешской литературы». А. Н. Пыпин ставит здесь вопрос
об историческом смысле гуситского движения и предла-
гает в связи с этим обзор предшествующих концепций:
протестантской, католической, славянофильской. Если в
60-е годы А. Н. Пыпин безоговорочно осуждал Е. П. Но-
викова, А. Ф. Гильфердинга, В. К. Надлера, то
в 1881 г. он лишь излагает сущность их воззре-
ний, не приводя против них тех доводов, кото-
рыми оперировал ранее. Славянофильскую концепцию
он опровергает лишь аргументами Ф. Палацкого, но не
присоединяется к последнему полностью, полагая, что
на наиболее верном пути стоит Эрнест Дени. «Не отри-
цая родства гусизма с протестантизмом, — пишет А. Пы-
пин,— он (Э. Дени. — Л. Л.) не отвергает также и су-
ществования у чехов преданий греко-славянской церкви,
Кирилла и Мефодия, а разногласия мнений о Гусе объ-
ясняет тем, что в разных сочинениях Гуса находятся
весьма несходные оценки..., так что из них могут быть
выводимы и разные заключения об его взглядах». Сог-
лашаясь с Э. Дени, А. Н. Пыпин признает в Чехии гу-
ситской эпохи наличие греко-славянских преданий, что
коренным образом расходится с его оценками 60-х годов.
Некоторое воздействие трудов А. Ф. Гильфердинга ощу-
щается и в следующем высказывании А. Н. Пыпина:
«Влияние темных греко-славянских преданий в гуситстве
отвергать трудно, но у Гуса оно было скорее неосознан-
ным, неопределенным: сам он был вне влияния восточ-
23 См. там же, с. 847.
221
ной церкви, но он старался познакомиться с ее учени-
ем»24. С другой стороны, есть суждения, навеянные, воз-
можно, работами Э. Дени. Например: «Гус и движение,
им вызванное, примыкают, по-видимому, одинаково и к
передовому Западу и к консервативному Востоку: с пер-
вым он исторически был связан европейским складом
чешской жизни и образованности в «недрах» католициз-
ма, со вторым — инстинктивным преданием славянской
особности»25.
Как видим, влияние славянофильской концепции на
А. Н. Пыпина было довольно значительным. Однако он
далеко не во всем пошел за славянофилами. Так, он и
в 1881 г. подчеркнул роль Гуса в эмансипации челове-
ческого разума, что, как известно, обычно является ар-
гументом в пользу сближения чешского реформатора с
последующей протестантской идеологией. «Проповедь и
сочинения Гуса, — писал А. Н. Пыпин, — окончательно
выводят нас из средних веков и ставят на ту нравствен-
ную почву, на которой выросло новое европейское соз-
нание... Его церковная догматическая полемика целила
к нравственному освобождению человеческой личности,
которой он в первый раз возвращает ее внутреннюю не-
зависимость и самобытность». В связи с этим А. Н. Пы-
пин подчеркивал, что воздействие Гуса на последующие
исторические эпохи продолжалось в религиозной и поли-
тической области в течение двух столетий26.
Весьма далек А. Н. Пыпин от славянофильства и в
своих суждениях о партии чашников. Он подходит к
проблеме каликстинства, так сказать, с общесоциологи-
ческих позиций. По его мнению, в период всякой «рево-
люции» большинство общества «всегда предпочитает бо-
лее спокойные средние пути», ввиду чего «делом этого
большинства не может быть решимость идти до послед-
них выводов»27. Именно таким рассуждением А. Пыпин
и объясняет умеренность чашников. Конечно, подобный
тезис нельзя назвать материалистическим, но он не ха-
рактерен и для славянофильской концепции.
24 Пыпин А. и Спасович В. История славянских литера-
тур, с. 890.
25 Там же, с. 891.
20 См.: там же, с. 846.
27 Там же, с. 861.
222
Показателен интерес А. Н. Пыпина к таборитам. Уче-
ный подчеркивает народный характер таборитской пар-
тии, полагая, что табориты были «самым полным (и вме-
сте с тем самым крайним) выражением гуситства, его
наиболее последовательным и вместе — самым нацио-
нальным развитием». Появление таборитизма на исто-
рической арене А. Н. Пыпин рассматривает как вполне
естественный процесс. Ведь с отрицанием папства и
иерархии, с утверждением прав человеческого разума
и новой этики неизбежно должно было появиться тече-
ние, полностью отделявшее себя от старого общества.
Народный характер этого течения, по справедливому за-
мечанию А. Н. Пыпина, способствовал освобождению от
преклонения перед авторитетами и широкой убежденно-
сти в правоте своего дела, так что «каждый, кто был
способен, делался пропагандистом учения, которое счи-
тал истинным». Этим исследователь объясняет и появ-
ление «удивительного сплетения мнений... от умеренного
таборитства, признававшего первобытное христианство,
до хилиазма, жаждавшего преставления света, и ада-
митства, вводившего пантеизм в религии и коммунизм
в жизни»28. В приведенном суждении отражается воз-
росший уровень знаний о чешском обществе периода гу-
ситского движения.
Истоки таборитской идеологии А. Пыпин усматрива-
ет в том, что народная среда, в которую проникли ре-
формационные веяния, особенно остро чувствовала «ста-
рую неправду»; нетерпеливое ожидание будущей спра-
ведливости развивало в массах фанатизм, придававший
им «непобедимое могущество». А. Н. Пыпин совершенно
справедливо отмечает, что чешский народ пошел в раз-
витии принципа реформы дальше ее инициаторов. Уче-
ный считает это естественным, учитывая готовность бед-
нейших слоев общества полностью порвать со старым
устройством жизни и основать ее на совершенно новых
началах.
А. Н. Пыпин весьма высоко оценивает социальные
принципы учения таборитов и полагает, что радикальные
гуситы далеко опередили свое время, а до некоторых
положений, которые прямо высказывались таборитами,
28 Пыпин А. и СпасовичВ. История славянских литера-
тур, с. 860, 861.
223
«позднейшая философия додумалась только долгими
размышлениями и только при помощи громадного уче-
ного материала»29 30. В какой-то мере это мнение напоми-
нает оценки П. А. Ровинского, однако А. Н. Пыпин го-
раздо осторожнее своего друга и предшественника. Он
не сравнивает таборитов ни с деятелями Возрождения,
ни с мыслителями Просвещения, а скорее делает упор
на то, что идеалы таборитов ввиду их несвоевременности
были обречены на гибель.
Затронутый И. С. Пальмовым вопрос о том, какая
из гуситских партий должна считаться прямой наследни-
цей Гуса, заинтересовал и А. И. Пыпина. В противопо-
ложность И. С. Пальмову, считавшему такой партией
утраквистов, А. Н. Пыпин полагает, что именно ради-
кальное крыло гуситов должно считаться наиболее близ-
ким по духу к учению Гуса. Он даже говорит о действи-
ях таборитов как «применении к делу идей Гуса», пред-
полагая, что «сам Гус, быть может, признал бы (с неко-
торыми исключениями) своими последователями скорее
таборитов (чем чашников. — Л. Разумеется, та-
кой взгляд не имеет ничего общего с оценкой таборитов
как «шайки разбойников», свойственной как абсолют-
ному большинству славянофильских историков, так и
историкам религиозно-критического направления.
Самое важное в оценке А. Н. Пыпиным гуситского
движения — и в ранних, и в более поздних его работах —
состоит в том, что он смог рассмотреть в нем социаль-
ный протест31. А. Н. Пыпин не дошел до признания кон-
фликтов гуситской эпохи формой классовой борьбы. Бо-
лее того, в своих поздних трудах он сделал значитель-
ные уступки славянофильству. Но, как показывает весь
приведенный материал, эти уступки, довольно серьезные
в отдельных вопросах, не распространялись на ряд важ-
нейших проблем. Конечно, не являясь специалистом по
истории гуситского движения, А. Н. Пыпин не мог усле-
дить за всеми многочисленными чешскими и немецкими
работами по этой тематике и поддался некоторому влия-
нию как русских славянофилов, так и Э. Дени. И все
29 Пыпин А. и СпасовичВ. История славянских литера-
тур, с. 860.
30 Там же, с. 862.
31 См.: там же, с. 836, 842, 867.
224
же ряд его суждений показывает, что он оценивал гусит-
ское движение значительно прогрессивнее многих своих
современников. В этом и состоит его вклад в изучение
гуситского движения в России.
Единственную статью посвятил гуситскому движению
один из крупнейших русских буржуазных историков Вла-
димир Иванович Герье (1837—1919). Но, учитывая ав-
торитет В. И. Герье как ученого в конце XIX и нача-
ле XX в., эта статья могла иметь определенное влияние
на развитие мнений о гуситском движении, так что пред-
ставляется небесполезным характеризовать позицию
Герье-историка более детально.
В. И. Герье родился в Москве, в семье натурализо-
вавшихся немцев и сам еще числился «гамбургским
гражданином», приведенным к присяге «на подданство
России по лютеранско-евангелическому вероисповеда-
нию» лишь в 1862 г.32. В 1858 г. В. И. Герье окончил
Московский университет33 и был оставлен при нем для
«приготовления к профессорскому званию»34. В 1862 г.
он защитил магистерскую диссертацию на тему «Борьба
за польский престол в 1733 г.»35. С 1864 г. он — доцент
Московского университета36, с 1868 г. — доктор всеоб-
щей истории и экстраординарный профессор37. Вплоть
до 1904 г. В. И. Герье занимал кафедру всеобщей исто-
рии в том же университете38.
За ним нельзя не признать педагогического мастер-
ства, которое привлекало к нему наиболее способных
32 ЦГАМ, ф. 418, оп. 32, ед. хр. 761, л. 14. (Свидетельство о
приведении к присяге.)
33 Там же, л. 16. (Аттестат об окончании университета.)
34 ЦГАМ, ф. 418, оп. 27, ед. хр. 644, лл. 1—5, 10, 11. (Пере-
писка об оставлении В. И. Герье при Московском университете
для «приготовления к профессорскому званию».)
35 ЦГАМ, ф. 418, оп. 31, ед. хр. 56, лл. 72, 72 об. (Отзыв проф.
С. Соловьева на магистерскую диссертацию В. И. Герье.)
36 ЦГАМ, ф. 418, оп. 32, ед. хр. 761, л. 5. (Баллотировочный
бюллетень об избрании В. И. Герье доцентом — ноябрь 1863 г.);
л. 7. (Сообщение об утверждении В. И. Герье доцентом от
31.12. 1863.)
37 ЦГАМ, ф. 418, оп. 37, ед. хр. 127, л. 1. (Извещение истори-
ко-филологического факультета Московского университета о со-
стоявшейся защите докторской диссертации В. И. Герье.)
38 ОР ГБЛ, ф. 70, п. 33, ед. хр. 72, л. 1. (Биография и список
научных трудов В. И. Герье — 1919 г.)
8 Л. П. Лаптева 225
Студентов39. Известно, что В. И. Герье отличался особой
тщательностью в подготовке лекций, его считали «наибо-
лее работавшим над своим курсом профессором факуль-
тета»40. Во многих отзывах о В. И. Герье подчеркивает-
ся, что он первым из русских ученых приступил к раз-
работке истории нового времени41, ввел в преподавание
ряд новых предметов, особенно вспомогательных истори-
ческих дисциплин: археологии, исторической географии
и других42.
В. И. Герье положил начало семинарской работе при
изучении источников, на что указывают его ученики и
биографы43. У него учились многие будущие крупней-
шие буржуазные историки: П. Г. Виноградов, Н. И. Ка-
реев, М. С. Корелин, П. Н. Ардашев, Е. Н. Щепкин,
П. Н. Милюков, Р. Ю. Виппер и др.
Тот факт, что В. Герье был учителем всех названных
историков, не означает, однако, что он воспитал их в
том же мировоззрении, которого придерживался сам.
«Школу Герье» метко характеризовал с этой точки зре-
ния Н. И. Кареев: «Если школы понимать в смысле не-
которого единого направления и какой-либо объединяю-
щей всех учеников идейной особенности», то «обособлен-
ной школы Герье не было». Н. И. Кареев поясняет, что
далеко не все ученики В. И. Герье соглашались с его
«философскими, общественными и политическими взгля-
дами», а заимствовали у своего учителя лишь такие ка-
чества, как «основательность и строгость доказа-
тельств»44. Именно в этом смысле следует понимать рас-
39 ОР ГБЛ, ф. 70, карт. 68, д. 9. (Текст речи П. Г. Виноградова
от 29 октября 1898 г.)
40 См.: Кареев Н. И. Памяти двух историков. — «Анналы»,
1922, № 1, с. 158.
41 ОР ГБЛ, ф. 70, п. 33, ед. хр. 72, л. 1. (Указанная биогра-
фия); Советская историческая энциклопедия, т. 4. М., 1963, с. 422.
42 ОР ГБЛ, ф. 70, п. 33, ед. хр. 72, л. 1. (Упомянутая биогра-
фия В. И. Герье); ОР ГБЛ, ф. 70, оп. 33, ед. хр. 73. (Характери-
стика В. И. Герье, без даты, судя по содержанию — не ранее
1919 г.)
43 См., например: Кареев Н. Герье Владимир Иванович. —
«Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона», т. Villa, 1893,
с. 574; его же. В. И. Герье. — «Голос минувшего», 1922, № 2
(окт.), с. 220; Юбилей В. И. Герье. — «Исторический вестник», 1910,
№ 9, с. 1123; «Советская историческая энциклопедия», т. 4. М.,
1963, с. 422.
44 Кареев Н. Памяти двух историков. — «Анналы», 1922,
№ 1, с. 160.
226
пространенное мнение о В. И. Герье как основателе
«русской школы во всеобщей истории»45.
Авторитет В. И. Герье как ученого признавался и в
зарубежной буржуазной исторической науке. Крупные
немецкие историки считали его большим специалистом
по эпохе Французской революции конца XVIII в., под-
черкивали значение его ученых путешествий, высоко оце-
нивали его изыскания в архивах Мюнхена, Берлина, Гей-
дельберга, Парижа, Рима, Флоренции и т. д.46.
В. И. Герье известен также и как организатор пер-
вых в России высших женских курсов (1872). Открытие
этого своеобразного учебного заведения и вся его рабо-
та были связаны со значительными затруднениями, так
как царское правительство усматривало в курсах рас-
садник свободомыслия. В 1886 г. курсы были закрыты,
а возобновить их работу удалось только в 1900 г., при-
чем В. И. Герье был назначен директором47. Правда, к
этому времени он успел зарекомендовать себя как вер-
ноподданный.
Биографы В. И. Герье обычно отмечают его актив-
ную общественную деятельность как гласного Москов-
ской городской думы с 1876 по 1908 г.48, члена много-
численных комиссий по самым различным вопросам го-
родского быта49. Однако эта деятельность не мешала
В. И. Герье занимать самые реакционные позиции по
многим вопросам.
Впрочем, в начале своей общественной и научной
деятельности В. И. Герье был далеко не так реакционен,
45 Такое мнение можно встретить, например, в кн.: Б у з е с-
кул В. Всеобщая история и ее представители в России, т. 1. Л.,
1929, с. 137.
46 ОР ГБЛ, ф. 70, карт. 33, ед. хр. 73. (Характеристика
В. И. Герье.)
47 ОР ГБЛ, ф. 70, карт. 33, ед. хр. 72, л. 1, 1 об. (Биография
В. Герье); папка 64, д. 2. (Адрес слушательниц ВЖК в день закры-
тия курсов в 1886 г.); ЦГАМ, ф. 418, оп. 69, ед. хр. 289, л. 3.
(Сообщение попечителя Московского учебного округа ректору Мо-
сковского университета о назначении В. И. Герье директором ВЖК
с 1 июня 1900 г.)
48 ОР ГБЛ, ф. 70„ карт. 32, ед. хр. 6, л. 1. (Воспоминания
В. И. Герье — рукопись 1918 г.)
49 ОР ГБЛ, ф; 70, карт. 65, ед. хр. 5. (Адрес на имя В. И. Герье
от Московской городской думы — 1908 г.); ОР ГБЛ, ф. 70,
карт. 33, ед. хр. 73. (Характеристика В. И. Герье.)
8*
227
как в последние полтора десятка лет своей жизни.
В 70-е годы XIX в. некоторые его взгляды были даже в
известной мере прогрессивны. Начало деятельности
В. И. Герье в университете совпало по времени с поле-
микой по вопросу об автономии русской высшей школы.
Он выступил в этой полемике как защитник сравнительно
демократического устава 1863 г.50, публиковал довольно
резкие отзывы о реакционных статьях, появлявшихся в
середине 70-х годов в «Русском вестнике» М. Каткова 51,
да и в последующие годы, вплоть до конца века еще не
обнаружил себя как реакционер.
В литературе неоднократно отмечалось, что сдвиг
В. И. Герье вправо произошел под влиянием предрево-
люционной ситуации в России на рубеже веков и в ка-
нун революционных событий 1905 г. С этим следует со-
гласиться. В. И. Герье и сам писал в 1911 г., что его ре-
шительный поворот вправо произошел под впечатлением
событий первой русской революции. В предисловии к
своей книге «Французская революция 1789—1795 гг. в
освещении И. Тэна» В. И. Герье прямо говорит о некоей
«силе, собиравшейся опутать Россию своими сетями на-
подобие якобинской организации». Самое интересное,
что подразумевает он при этом даже не социал-демокра-
тов, а буржуазную партию кадетов. Революция вообще
представлялась В. И. Герье крайне нежелательным фак-
тором исторического процесса. Для противодействия ей
он рекомендовал самые крайние меры. Таким образом,
от умеренного либерализма он перешел к крайней реак-
ционности, стал сторонником абсолютизма52, ввиду чего
и Манифест 17 октября оказался для него наиболее под-
ходящей политической платформой. В. И. Герье высту-
пил с серией статей против кадетской идеологии и с обо-
снованием политических тезисов партии октябристов53.
Об активной деятельности В. И. Герье как члена ЦК
«Союза 17 октября» свидетельствует его переписка по
50 ОР ГБ Л. ф. 70, карт. 68. ед. хр. 11. (Приветствие в адрес
В. И. Герье от 29.11. 1898 г.): ОР ГБЛ, ф. 70, карт. 65, ед. хр. 4.
(Адрес на имя В. И. Герье от студентов Московского университе-
та — 1898 г.); Соболевский А. И. В. И. Герье [некролог]. —
«Известия Академии наук», 1919, № 12, с. 571.
51 См.: Кареев Я. И. Памяти двух историков, с. 159.
52 См. там же, с. 162.
83 «Исторический вестник», 1910, №9, с. 1123—1124.
228
различным вопросам, связанным с деятельностью пар-
тии октябристов54. Н. И. Кареев заметил, что В. И. Герье
«не верил в научный социализм»55. Это весьма мягкая
формулировка. Правильнее было бы сказать, что
В. И. Герье ненавидел все, что связано с социализмом.
Зато он очень много внимания уделял церковным сюже-
там, прославляя деятелей раннего и средневекового хри-
стианства.
Студенческое движение, охватившее учебные заведе-
ния России, в том числе и Московский университет, в
1904 г., выставило в качестве одного из своих требова-
ний освобождение университетов от реакционной профес-
суры. В числе профессоров, против которых выступили
студенты, был и В. И. Герье. Сохранились сведения о
том, что они намеревались преподнести В. И. Герье «ад-
рес» с требованием покинуть университет56.
Ревностное служение В. И. Герье царскому режиму
было замечено. С января 1907 г. он был назначен чле-
ном Государственного совета57, а в 1910 г. получил рес-
крипт от Николая II и был награжден орденом св. Ан-
ны I степени58.
В соответствии с эволюцией политических взглядов
В. И. Герье менялись и его воззрения на историю, что
отразилось прежде всего на его отношении к Француз-
ской революции конца XVIII в. Если в 70-е годы XIX в.
он полагал, что издержки революционных методов борь-
бы искупаются прогрессивным значением революции в
целом, то после первой русской революции он безогово-
рочно осудил практику якобинцев. Для понимания эво-
люции исторических взглядов В. И. Герье следует под-
черкнуть, что он был учеником историков различных на-
правлений. Застав в Московском университете еще
Т. Н. Грановского, В. И. Герье воспринял в большей ме-
ре взгляды своего более позднего учителя С. М. Соловье-
ва, под влиянием которого избрал тему для обеих дис-
54 ОР ГБЛ, ф. 70, п. 61, д. 35. (Письма В. Герье от ЦК «Сою-
за 17 октября», за период 1909—1914 гг.)
55 «Анналы», 1922, № 1, с. 162.
50 ОР ГБЛ, ф. 70, карт. 48, ед. хр. 13. (Письмо М. Любавского
В. Герье от 8.12. 1904.)
57 ЦГАМ, ф. 418, оп. 37, д. 127, л. 5. (Уведомление о назначе-
нии В. И. Герье членом Государственного совета.)
58 «Исторический вестник», 1910, № 9, с. 1124.
229
сертаций59. В то же время В. И. Герье воспринял неко-
торые идеи реакционных немецких историков, в частно-
сти Л. Ранке60, которого высоко оцецивал в своих тру-
дах.
Биографы В. И. Герье, характеризуя его как истори-
ка, с полным правом говорят о его «объективизме и на-
учном критицизме»61. Сам В. И. Герье писал: «Историк
не должен ни умалять, ни украшать прошедшее; малое
он должен признавать малым, простое — простым»62.
Это сближает В. И. Герье с позитивистами. Однако, по-
нимая, что при изучении истории невозможно обойтись
без обобщения, синтеза, он был убежден в том, что «вся-
кому такому синтезу неминуемо присущ субъективный
характер, обусловленный личностью философа». Поэтому,
с точки зрения В. И. Герье, «история никогда не сможет
сделаться точною наукою, она всегда будет допускать
субъективное творчество и будет приближаться к искус-
ству»63. Здесь, конечно, есть противоречие: если «исто-
рик не должен ни умалять, ни украшать», то как он мо-
жет это сделать в такой области, которая неизбежно
связана с субъективностью? Позитивистская установка
сталкивается здесь с субъективистской.
Это столкновение проявляется во многих работах
В. И. Герье. На субъективно-идеалистическую сторону
его мировоззрения обращалось уже внимание в литера-
туре, в том числе и советской64. Действительно, В. И. Ге-
рье придавал огромное значение идеям как движущим
факторам общественного развития. «В жизни народов,—
писал он, — играют главную роль не климат, не пища и
физические условия, а такие силы, о которых не может
дать отчет никакой естествоиспытатель. Какое, напри-
мер, громадное влияние имеют на судьбу народов и на
59 См.: Бузескул В. Указ, соч., с. 138; «Анналы», 1922,
№ 1, с. 156.
60 ОР ГБЛ, ф. 70, карт. 33, ед. хр. 73. (Характеристика
В. И. Герье); см. также: Вебер Б. Образование русской либераль-
ной традиции в историографии Великой французской революции. —
В кн.: «Французский ежегодник», 1960. М., 1961, с. 499.
81 «Голос минувшего», 1922, № 2 (октябрь), с. 222.
62 Цит. по: «Исторический вестник», 1910, № 9, с. 1123.
88 Цит. по: Бузескул В. Указ, соч., с. 140.
84 См., например: «Анналы», 1922, № 1, с. 163—164; Гут но-
ва Е. В. Историография истории средних веков. М., 1974, с. 261.
.230
ход цивилизации идеи!»65. Верно поэтому, что В. И. Герье
«в истории придавал главное значение идеям и был по
преимуществу историком идей, не давая им экономиче-
ского или социального обоснования»66.
Субъективный идеализм переплетался в творчестве
В. Герье с объективным, его весьма привлекали идеи
Гегеля67.
Придавая решающее значение идеям, В. И. Герье
был, впрочем, уверен и в том, что созданная этими идея-
ми историческая обстановка определяет те или иные
события. Он, например, не соглашался с предположени-
ем, что такой поворотный пункт истории, каким была
Великая Французская революция, мог бы не иметь мес-
та в Европе. Революцию он считал неизбежным, хотя
и крайне нежелательным следствием всего предшествую-
щего исторического развития68.
Критическое отношение В. И. Герье к предшествую-
щей историографии, его смешанная позитивистско-субъ-
ективистская идеология сыграли известную роль в рус-
ской историографии гуситского движения. К славяно-
фильской концепции этого движения он отнесся как к
пройденному этапу и, понимая, что эта концепция не мо-
жет найти обоснования в источниках, отверг все ее ос-
новные положения. Тезис о православии Гуса и гуситов
он назвал «странной исторической гипотезой, любопыт-
ным образчиком увлечения идеей в полном противоречии
с фактами»69. По другим проблемам истории гуситской
эпохи В. И. Герье придерживался, как правило, тех же
позиций, что и многие историки позитивистского течения.
Но, как и можно ожидать, к позитивизму примешивался
субъективизм. В статье В. И. Герье о гуситском движе-
нии не нашлось места ни одному суждению о социально-
экономических предпосылках и мотивах движения. Зато
он очень много внимания уделил влиянию различных
идей как на предпосылки, так и на ход самого движения.
Говоря о Матвее из Янова, например, В. И. Герье осо-
65 Цит. по: Бузескул В. Указ, соч., с. 140.
66 Там же, с. 152.
67 См.: Гутнова Е. В. Указ, соч., с. 261—262.
68 Ср.: П. Б. [Рец. на кн.:] В. Герье. Французская революция
в освещении И. Тэна. — «Исторический вестник», 1911, №5,
с. 669—670.
69 Герье В. И. Гуситы. Гус. — «Энциклопедический словарь
Брокгауза и Ефрона», т. 1Ха, 1893, с. 929.
231
бенно подчеркивает, что «противоречия между церковной
действительностью и идеалом» побудили Матвея к кри-
тике окружающей жизни, что руководящей для него бы-
ла идея «о различии между видимой и истинной цер-
ковью и о необходимости исправления церкви». По мне-
нию В. И. Герье, Матвей искал разрешения всех назрев-
ших проблем тоже в сфере идей, а именно в священном
писании, ожидал исправления мира благодаря идеям —
принципам «истинного благочестия»70. В деятельности
Гуса исследователь обращает внимание также прежде
всего на его борьбу с идейными противниками. Он отме-
чает разоблачение Гусом ложного толкования тезисов
Виклефа, раскрытие им недопустимых приемов полеми-
ки, к которым прибегали антивиклефиты71. Далее
В. И. Герье рассматривает моменты сходства и разли-
чий между идеями Гуса и Виклефа, а также Гуса и Лю-
тера. Очевидно, что все представители реформации рас-
сматриваются В. И. Герье с точки зрения его теории о
борьбе идеи аскетизма с идеей земного господства церк-
ви, воплотившейся в папской теократии72. Так, он под-
черкивает, что Гус первым после Виклефа выдвинул
стройное учение «противу первенства папы», что и выс-
тупление Гуса против подлинности Константинова дара
носит на себе следы влияния Виклефа73.
Сравнивая идеи Гуса и Лютера, В. И. Герье допустил
фактическую ошибку. Ему показалось, что Гус усвоил
себе учение блаженного Августина о предопределении74.
На самом же деле, как известно, Гус эту теорию не при-
нял.
Говоря о развитии идей в гуситскую эпоху, В. И. Ге-
рье отметил значение Гуса для развития новых прин-
ципов человеческого мышления. По его мнению, Гус
даже и на смерть пошел, защищая идею рационализма,
тот принцип, что «не следует человеку ни отрицать что-
либо, ни отвергать вопреки правде»75. Признавая, что
у Гуса этот принцип проявился «на богословской почве
и в религиозной форме», В. И. Герье, однако, сближает
70 Г е р ь е В. И. Указ, соч., с. 929.
71 См.: там же, с. 930.
72 Ср.: Гутнова Е. В. Указ, соч., с. 262.
73 См.: Герье В. И. Указ, соч., с. 930.
74 См.: там же, с. 933.
75 Там же, с. 932.
232
его взгляды с тем мировоззрением, которое «составляет
жизненную силу науки и знамение нового времени» в
противоположность схоластическим принципам средних
веков 76.
Конечно же, и различие между чашниками и табо-
ритами В. И. Герье видит в сфере идей, а именно в их
отношении к священному писанию. Различное толкова-
ние писания неизбежно должно было, по его мнению, об-
наружить «два оттенка или направления: консерватив-
ное, которое было расположено сохранить в церкви и
жизни все то, что прямо не противоречило священному
писанию, и радикальное, считавшее необходимым безу-
словно следовать св. писанию и отменить все, что не на-
ходило прямого подтверждения в его тексте». Это раз-
ногласие исследователь сопоставляет с различиями меж-
ду Гусом и Виклефом, сближая чашников с первым, а
таборитов со вторым реформатором. Еще одно различие
между чашниками и таборитами В. И. Герье видит в
нравственной сфере: радикальному крылу гуситов было,
по его выражению, свойственно «более сильное нацио-
нальное настроение и, так сказать, пуританский дух»77.
О социальных противоречиях между гуситскими партия-
ми В. И. Герье даже не упоминает, он и тут ограничи-
вается сферой идей.
Сравнительно подробно остановившись на радикаль-
ном крыле гуситов, В. И. Герье, однако, нигде не ана-
лизирует социальный состав Табора и истинные мотивы
движения таборитов. Их успехи он объясняет лишь
убежденностью в идее, что враги чешской нации — враги
божьи. По его мнению, этой идеи было достаточно, что-
бы придать таборитам «непобедимую отвагу»78.
Как видно из приведенного материала, В. И. Герье
смотрел на гуситское движение с позиций своей идеали-
стической методологии. Он и славянофильскую концеп-
цию осуждает прежде всего как неправильную идею.
Слова В. И. Герье об увлечении идеей в полном проти-
воречии с фактами представляют собой еще одну иллю-
страцию проводившегося им тезиса о субъективности ис-
торического исследования. И все же, при всех ее недо-
статках, статья В. И. Герье еще раз подчеркнула, что
76 См.: Герье В. И. Указ, соч., с. 932.
77 Там же, с. 933.
78 Там же, с. 934.
233
славянофильским воззрениям на гуситское движение нет
места в науке. В этом заключается ее значение для рус-
ской гуситологии.
Ученика В. И. Герье Н. И. Кареева в литературе
иногда сближают с учителем. Для этого есть определен-
ные причины, поскольку Н. И. Кареев, как и
В. И. Герье, видел в основе исторического процесса
прежде всего идеологию. Но во взгляде на гуситское
движение между обоими историками есть существенное
различие, которое особенно ощущается в подходе к от-
дельным аспектам движения: Н. И. Кареева интересова-
ла наряду с идеологической также и его социально-эко-
номическая сторона. Впрочем, это касается не только
подхода к гуситскому движению. В новейшей литерату-
ре Н. И. Кареева с полным основанием причисляют к
социально-экономическому направлению русской исто-
риографии 79.
Как известно, Н. И. Кареев — личность сложная; ана-
лизу его мировоззрения и исторических взглядов посвя-
щена уже значительная литература. В рамках настоя-
щей работы нет необходимости рассматривать его .дея-
тельность полностью, но нельзя обойти те стороны его
творческой биографии, без которых невозможна оценка
взглядов на гуситское движение этого крупнейшего рус-
ского буржуазного историка.
Николай Иванович Кареев (1850—1931), дворянин по
происхождению, окончил в 1873 г. историко-филологиче-
ский факультет Московского университета80, пробыл
три года во Франции и в 1879 г. защитил под руковод-
ством В. И. Герье магистерскую диссертацию. С этого
времени до 1884 г. он занимал должность экстраорди-
нарного профессора в Варшавском университете81.
79 См.: Могильницкий Б. Политические и методологиче-
ские идеи русской либеральной медиевистики середины 70-х гг.
XIX в. — начала 900-х гг. Томск, 1969; Гутнова Е. В. Указ,
соч., с. 271, 276—279.
80 ОР ГБЛ, ф. 119, п. 47, ед. хр. 50. (Формулярный список о
службе Н. И. Кареева — копия от 5.2. 1903); ЦГИАЛ, ф. 733,
оп. 150, ед. хр. 1396, л. 89. (Формулярный список — без даты,
с заметками Н. И. Кареева.)
81 ЦГАМ, ф. 418, оп. 48, ед. хр. 146, лл. 1, 5, 7. (Материалы
о защите магистерской диссертации и копия магистерского дипло-
ма); ЦГИАЛ, ф. 733, оп. 150, ед. хр. 1396, лл. 89—100. (Форму-
лярный список.)
234
Став в 1884 г. доктором, Н. И. Кареев покинул Вар-
шавский университет, где сложившаяся обстановка не
позволяла ему оставаться дольше. Ни один профессор,
не сочувствовавший официальной русификаторской по-
литике, проводившейся Варшавским университетом, не
мог там служить сколько-нибудь продолжительное вре-
мя. Н. И. Кареев становится профессором Петербургско-
го университета и занимает здесь кафедру до глубокой
старости82. В 1910 г. он избирается членом-корреспон-
дентом Российской Академии наук83, в 1929 г. — почет-
ным действительным членом Академии наук СССР84.
Внешние данные биографии Н. И. Кареева мало го-
ворят о том сложном пути, который пройден ученым за
его долгую жизнь. Многие действия и выступления
Н. И. Кареева отражают идеологию и умонастроения
той части русской буржуазной интеллигенции конца
XIX и начала XX в., которая, не веря в марксизм, пыта-
лась руководствоваться абстрактными принципами про-
гресса и на этой основе держалась либеральных, а иног-
да и либерально-демократических взглядов. Молодому
Н. И. Карееву свойственны антикрепостнические наст-
роения85, он считал себя морально обязанным прини-
мать участие в борьбе русского общества против «ад-
министративной неправды и грубого самовластия»86 и,
как отмечали современники, «не покрывал молчаливым
одобрением известных ему фактов несправедливости и
произвола»87.
С этим связаны и трудности его продвижения по
службе. Чиновникам Министерства народного просвеще-
ния явно не нравились настроения молодого историка.
82 ЦГАМ, ф. 418, оп. 52, ед. хр. 221, лл. 1—4, 7, 8, 11. (Ма-
териалы о защите докторской диссертации и докторский диплом);
ОР ГБЛ, ф. 119, п. 47, ед. хр. 50; ЦГИАЛ, ф. 733, оп. 150,
ед. хр. 1396. (Формулярные списки.)
83 ОР ГБЛ, ф. 119, п. 1, д. 17. (Диплом члена-корреспондента
РАН.)
84 «Известия АН СССР», 1928, № 8—10, с. 701.
85 См.: Вебер Б. Первое русское исследование французской
буржуазной революции. — В кн.: Из истории социально-политиче-
ских идей. М., 1955, с. 659.
86 См.: Дживилегов А. Н. Кареев. — «Русские ведомо-
сти», 1913, № 247.
87 См.: Дживилегов А. Н. И. Кареев. — «Голос минувше-
го», 1913, № 12, с. 325.
235
Даже на 17-м году службы, через 11 лет после получе-
ния должности экстраординарного профессора, через
6 лет после защиты докторской диссертации, он все еще
не был ординарным профессором. Дважды его обходили
представлением в Варшаве, а декан историко-филологи-
ческого факультета Петербургского университета, при-
знав, что «из лиц, имеющих формальное право на повы-
шение..., Кареев занимает, бесспорно, первое место»,
предложил, однако, повысить в должности раньше
Н. И. Кареева двух других экстраординарных профес-
соров, еще не имевших степени доктора88.
В 1897 г. полиция заинтересовалась тем, что Н. И. Ка-
реев участвовал в одной из студенческих сходок89, а в
1899 г. ему пришлось оставить университет и высшие
женские курсы, на которых он тогда преподавал. Это
связано с тем сочувствием, которое Н. И. Кареев прояв-
лял к студентам, принимавшим участие в волнениях
1897—1899 гг. Полиция обвиняла И. И. Кареева в том,
что он выступил за смягчение и полную отмену наказа-
ний студентам, предлагал университетским коллегам
ходатайствовать о немедленном прекращении полицей-
ских мер воздействия на студентов и подписал -письмо
профессоров высших учебных заведений Петербурга ми-
нистру народного просвещения, содержавшее протест
против полицейского произвола 90.
В январе 1905 г. Н. И. Кареев участвовал в депута-
ции ряда литературных и общественных деятелей Петер-
88 ЦГИАЛ, ф. 733, оп. 150, д. 628, л. 1. (Докладная записка
Н. И. Кареева о его праве на должность ординарного профессора);
л. 16. (Письмо декана историко-филологического факультета Санкт-
Петербургского университета министру народного просвещения от
16 апреля 1890 г.)
89 ЦГИАЛ, ф. 733, д. 1205, л. 200. (Секретное сообщение ми-
нистра внутренних дел министру народного просвещения от 13 мар-
та 1897 г.) Впрочем, сам Н. И. Кареев уже после 1917 г. вспоминал,
что в сходке не участвовал (см. его рукопись «Мое изгнание из
профессоров Петербургского университета в 1899 году») (ЦГИАЛ,
ф. 1093, on. 1, ед. хр. 92.)
90 ЦГИАЛ, ф. 733, оп. 151, ед. хр. 45, л. 78. (Сообщение об
обсуждении на университетском совете вопроса о наказании сту-
дентов «за организацию волнений и беспорядков»); л. 79. (Предло-
жение Н. И. Кареева ходатайствовать о прекращении полицейских
мер воздействия на студентов); л. 84. (Письмо профессоров универ-
ситета и других учебных заведений министру народного просве-
щения.)
236
бурга, обратившихся к высшим чиновникам правитель-
ства с просьбой отказаться от применения огнестрельно-
го оружия против народной манифестации, назначенной
на 9 января. За участие в депутации и подписание обра-
щения Н. И. Кареев попал на несколько дней в Петро-
павловскую крепость91. На этот факт обратил внимание
В. И. Ленин, отметивший, что несмотря на отдельные
разногласия между либеральными общественными дея-
телями и правительством эти деятели никакого серьез-
ного наказания не понесли92.
Вообще, общественная деятельность Н. И. Кареева
и его либеральные выступления занимали лишь сравни-
тельно небольшую часть его времени и сил. Своим глав-
ным призванием он всегда считал ученую и профессор-
скую деятельность. Список трудов И. И. Кареева насчи-
тывает сотни названий, он издал ряд капитальных мно-
готомных работ. В их числе конкретно-исторические
исследования, сочинения историко-философского и социо-
логического плана и труды учебно-синтетического харак-
тера (тут выделяется семитомная «История Западной
Европы в новое время», вышедшая в период с 1892 по
1917 г.). Кроме того, Н. И. Кареев издавал свои универ-
ситетские курсы лекций, популярные работы и т. д.
Методологию Н. И. Кареева здесь можно затронуть
лишь в общих чертах. Будучи принципиальным против-
ником марксизма, он, однако, никогда не пренебрегал
марксистской литературой. Есть основания полагать, что
в молодости он серьезно изучал первый том «Капитала»
К. Маркса93. Некоторые из публицистов, критиковав-
шие Н. И. Кареева, заявляли, что его постоянно интере-
суют «Лассали, Марксы, Бакунины»; чтение трудов
К. Маркса и марксистов, по мнению самого Н. И. Каре-
ева, привело к «углублению и расширению» его «исто-
рического миросозерцания»94. Еще в дореволюционной
литературе отмечалось, что для Н. И. Кареева всегда
была несомненной связь истории общества с экономикой,
91 См.: Дживилегов А. Н. И. Кареев. — «Голос минувше-
го», 1913, № 12, с. 325; Т а р л е Е. Н. И. Кареев. — «Современное
слово», 9.11. 1913, № 2097.
92 См.: Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 9, с. 239.
93 См.: Вебер Б. Указ, соч., с. 655.
94 Р. С. [Рец. на кн.:] Н. Кареев. История Западной Европы
в новое время, т. 6, ч. 1. Спб., 1909. — «Исторический вестник»,
1909, № 7, с. 316—318.
237
что он даже считал эту связь истиной, не /Требующей
доказательств95. Также и в советской литературе гово-
рилось о том, что Н. И. Кареев — в отличие от других
современных ему историков — отводил много места ана-
лизу социально-экономических процессов и классовой
борьбы96.
Обращает на себя внимание меткость оценки
Н. И. Кареевым причин первой мировой войны. Он ви-
дит их в экономическом соперничестве между капитали-
стическими странами, в вытеснении Англии с прежних
рынков сбыта, перераспределении сил в капиталистиче-
ском мире, несоответствии территории Германии росту
германского капитализма и в связанном с этим стремле-
нии ее к колониальным захватам 97.
Среди трудов Н. И. Кареева были и такие, которые
заслужили высокую оценку классиков марксизма.
К. Маркс, выразив несогласие с Н. И. Кареевым по не-
которым частным вопросам, назвал тем не менее его
магистерскую диссертацию «превосходной»98. Ф. Эн-
гельс, наставляя К. Каутского при написании послед-
ним одной из работ по истории, не только рекомендовал
ему магистерскую диссертацию Н. И. Кареева как- глу-
бокое сочинение по крестьянскому вопросу, но и перевел
с русского языка на немецкий ряд отрывков, чтобы
К. Каутский мог ими воспользоваться99. Каутский при-
нял рекомендацию Ф. Энгельса 10°.
Н. И. Кареев пытался искать в истории универсаль-
ные законы, считал, что они объективно существуют, но
понимал их идеалистически и основывал на субъектив-
ных устремлениях101. Задачу «историософии» он видел
в «изображении исторической жизни человечества с точ-
ки зрения априорного плана», т. е. в отвлечении от ло-
95 [Без автора. Рец. на кн.:] Историческое обозрение Санкт-
Петербургского исторического общества... Под ред. Н. Кареева,
т. IV. — «Исторический вестник», 1893, № 4, с. 267.
96 См.: Вебер Б. Указ, соч., с. 663.
97 См.: Кареев Н. И. История Западной Европы в начале
XX века. Пг., 1917; см. также рецензию на эту книгу: «Историче-
ский вестник», июль—август 1917, с. 222—224.
98 Маркс К. и Энгельс Ф. Соч., т. 34, с. 286—287.
99 См. там же, т. 37, с. 125—130.
109 Ср.: Бузескул В. Указ, соч., с. 157.
101 Ср.: Греве И. Николаю Ивановичу Карееву. — «Речь»,
9.11. 1913, № 307.
238
кальных частностей. Эту задачу он называл высшей, «ко-
торую могут себе поставить совместными силами фило-
софия, социология, психология и историческая наука» 102.
В русле этой идеи находятся и семитомная «История
Западной Европы в новое время», и «типологические
курсы» Н. И. Кареева, в которых рассматриваются раз-
личные типы государственных и общественных форм.
Н. И. Кареев пытался отыскать некие общие черты этих
форм независимо от локальных особенностей.
Проявляя определенный интерес к социально-эконо-
мической истории общества, Н. И. Кареев тем не менее
видел в основе исторического процесса субъективные по-
буждения отдельных лиц. В. И. Ленин не случайно кри-
тиковал вместе с Н. Михайловским и Н. И. Кареева за
преувеличение стихийного фактора в истории. «...Михай-
ловский,— пишет В. И. Ленин, — вероятно, узнает о ма-
териалистических исследованиях Маркса только тогда,
когда они под соответствующими номерами будут ука-
заны в какой-нибудь историософической работе какого-
нибудь Кареева под рубрикой «Экономический материа-
лизм» 103. И далее, критикуя одного из социологов-субъ-
ективистов (Б. Кричевского), В. И. Ленин высказывает
мысль, что обвинение марксистов в преуменьшении ими
«стихийного элемента» доказывает родство этого социо-
лога с Н. И. Кареевым и Н. К. Михайловским 104.
Из этих замечаний В. И. Ленина можно сделать сле-
дующие выводы: у Н. К. Михайловского и Н. И. Карее-
ва есть общее во взгляде на роль субъективного, стихий-
ного фактора в истории, причем стихийному фактору оба
они придают чрезмерное значение, вследствие чего и по-
лагают, что марксизм «преуменьшает» его роль. Было
бы, однако, ошибкой считать, что В. И. Ленин отожде-
ствлял взгляды Н. И. Кареева с народническими (ведь
Н. К. Михайловский был идеологом народничества).
В работе «Карл Маркс» В. И. Ленин, приводя библиогра-
фический перечень трудов о Марксе, относит сочинения
Н. И. Кареева к числу ненароднических 105. Действитель-
но, ни один из идеологов народничества не придавал
102 Цит. по: Бузескул В. Указ, соч., с. 160.
103 Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 1, с. 141.
104 См.: Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 6, с. 50.
105 См.: Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 26, с. 92.
239
экономическому фактору в истории того значения, кото-
рое отводит ему Н. И. Кареев. /
Но в оценке экономического аспекта /Исторического
процесса Н. И. Кареев коренным образов расходится с
марксизмом. Прежде всего, он представлял себе марк-
сизм упрощенно, игнорировал диалектический метод,
пронизывающий всю марксистскую методологию. Забы-
вая о марксистском учении, определяющем роль лично-
сти в истории и утверждающем способность личности
оказывать стимулирующее (или, наоборот, тормозящее)
воздействие на исторический процесс, подчиненный объ-
ективным закономерностям развития, Н. И. Кареев сво-
дит историко-материалистическое учение к одной толь-
ко экономической стороне и потому отождествляет марк-
сизм с «экономическим материализмом». В своей книге
«Старые и новые этюды об экономическом материализ-
ме» (1896) Н. И. Кареев дает отрицательный отзыв о
«теориях экономического материализма». По его мне-
нию, «экономический материализм... лишен научного ос-
нования, ...не соответствует современному состоянию
социологии, ...стремится подогнать все факты к заранее
составленной идее» 106.
Многие биографы и критики Н. И. Кареева отмечали
его отрицательное отношение как к марксизму в целом,
так и к его составным частям 107. Этот исследователь от-
рицал плодотворность революционного пути преобразо-
вания общества 108, ратовал за эволюционные методы
совершенствования общественного порядка. В своем от-
ношении к народным массам Н. И. Кареев — типичный
буржуазный либерал. «Народ, — писал он, — может не
понимать, что нужно для ег.о благосостояния, может до-
ходить— и на самом деле доходит — до совершенно ни
к чему не нужных и ничем не оправдываемых жестоко-
106 Цит. по рецензии: «Нива», литературное приложение, 1896,
№ 6 с. 399—402.
107 См., например: Дубровский Н. Ученая и литературная
деятельность Н. И. Кареева. — «Исторический вестник», 1905, № 1,
с. 216; [Без автора. Рец. на кн.:] Н. И. Кареев. Собрание сочи-
нений, т. 1. Спб., 1912. — «Исторический вестник», 1912, с. 359;
[Без автора. Рец. на кн.:] Н. И. Кареев. Теория исторического
знания. Спб., 1913. — «Исторический вестник», 1913, № 8, с. 690;
Дживилегов А. Н. И. Кареев. — «Голос минувшего», 1913,
№ 12, с. 326; Советская историческая энциклопедия, т. 7, с. 27—30.
108 Ср.: Вебер Б. Указ, соч., с. 663.
240
стей»109. Разумеется, при таком отношении к народным
массам Н. И. Кареев никак не мог выступать за рево-
люционный путь преобразования общества, при котором
народная масса является главной движущей силой ис-
торического процесса.
В литературе неоднократно отмечалось, что в мето-
дологии Н. И. Кареева есть существенные черты пози-
тивизма110. Как и другие буржуазные историки, он за-
щищал принцип «беспристрастности» в рассмотрении
исторических явлений. «Теория, исторического процес-
са,— полагал Н. И. Кареев, — ...должна быть теорией
самодовлеющей, отнюдь не обоснованием или оправда-
нием какого-либо политического направления — ни ре-
акции, ни консерватизма, ни либерализма, ни радика-
лизма, ни социализма, ни коммунизма, ни анархизма.
Теория исторического процесса должна основываться
исключительно на логическом и фактическом фундамен-
тах, без малейшей примеси чего-либо, что имеет свой
корень в общественной партийности»111. Эта привержен-
ность Н. И. Кареева к «истине самой по себе» неодно-
кратно отмечалась в литературе112. Само собой разуме-
ется, всякий объективизм в истории противоречит марк-
сизму и ленинскому принципу партийности в науке.
Пытаясь совместить социологический субъективизм с
позитивизмом, Н. И. Кареев не мог не впадать в проти-
воречия. Еще в 1905 г. один из вполне благожелатель-
ных к нему критиков отмечал, что «элементы неприми-
римых мировоззрений ...никак не спаиваются у него в
нечто стройное и органическое: проф. Кареев постоянно
борется между двумя полюсами понимания историческо-
го процесса, стараясь крайности их примирить в единой
109 Цит. по: «Нива», литературное приложение, 1896, № 6,
с. 402.
110 П. В. [Рец. на кн.:] Н. И. Кареев. История Западной
Европы в новое время, т. 6, ч. 2. Спб., 1910. — «Исторический вест-
ник», 1911, № 1, с. 342; Вебер Б. Указ, соч., с. 646.
111 Цит. по: П. Б. [Рец. на кн.:] Н. И. Кареев. Теория исто-
рического знания. Спб., 1913. — «Исторический вестник», 1913, № 8,
с. 690.
112 См., например: Бутенко В. Н. И. Кареев. — «Школа и
жизнь», 11 ноября 1913 г., № 45; ОР ГБЛ, ф. 119, п. 23, д. 20.
(Обращение к Н. И. Карееву в честь пятидесятилетия его научной
деятельности); БузескулВ. П. О научных трудах Н. И. Карее-
ва (по поводу его 75-летия). — ОР ГБЛ, ф. 119, п. 1, ед. хр. 41,
лл. 5, 9; «Нива», литературное приложение, 1896, № 6, с. 399—402.
241
гармонии..., нередко сам изменяет своим основным те-
зисам и впадает в дуализм» 113. На эклектичность фило-
софских и исторических взглядов Н. И. Кареева указы-
валось и в советской литературе114. 7
Свои взгляды на гуситское движение Н. И. Кареев
выразил в первом томе «Истории Западной Европы в
новое время» (1898). Он прежде всего обратил внимание
на многоплановость этого движения. «Гуситство, — пи-
сал он, — ...будучи вызвано, как и все аналогичные ре-
лигиозные протесты, порчею церкви, в то же время было
продуктом местных национальных и политических отно-
шений». В этой многоплановости Н. И. Кареев выделяет
сочетание религиозных и национальных мотивов. Так, он
говорит о том, что «религиозная война приняла нацио-
нальный характер вражды между немцами и чехами»,
что в движении сочетались «религиозная борьба католи-
цизма с гуситством и племенная борьба между немцами
и славянами».
Но ученый вовсе не останавливается на этих тезисах,
он рассматривает также соотношение между религиоз-
ным и социальным аспектами движения, для чего преж-
де всего излагает свои взгляды на соотношение социаль-
ных и религиозных движений позднего средневековья
вообще. «Тесная связь религии и политики, — отмечает
он, — характеризующая реформационную эпоху, и за-
ставляет нас в богословских спорах и событиях церков-
ной истории видеть то, что получает значение особенно
для историка политических и общественных отношений...
Религиозная реформация, бывшая в то же самое время
и реформацией социально-политической, имела свои
причины и следствия... и в области материальных его
(общества. — Л. Л.) отношений, отношений экономиче-
ских и политических». Развивая далее эту мысль,
Н. И. Кареев замечает, что религиозные идеи «стали
служить знаменем для социально-политических движе-
ний», что они находили благодатную почву прежде всего
там, где назревали условия для социальных выступле-
ний. Причину, побуждавшую реформировать религию,
Н. И. Кареев усматривает в стремлении «оправдать с
высших точек зрения... желательные изменения в госу-
113 Дубровский Н. Учено-литературная деятельность
Н. И. Кареева. — «Исторический вестник», 1905, № 1, с. 220.
114 См.: Вебер Б. Указ, соч., с. 646.
242
дарственном и общественном быте, в праве и экономи-
ческих отношениях».
Завершив таким образом изложение своей общей
концепции соотношения религиозных и социальных
аспектов в движениях позднего средневековья,
II. И. Кареев переходит затем непосредственно к гусит-
ской эпохе. Он замечает, что «в истории гуситства осо-
бенно хорошо наблюдается связь религиозного движения
с общественным» и прямо объявляет гуситское движение
«социальной революцией». «Распадение гуситов по ре-
лигиозному признаку» вполне правомерно представляет-
ся Н. И. Карееву «лишь внешним», он понимает, что
религиозный конфликт скрывал под собой «социальный
разлад», в связи с чем «гуситское движение может быть
хорошо понято лишь на почве общественных отношений».
Далее, Н. И. Карееву ясно, что и в гуситскую эпоху ре-
лигиозные споры были для недовольных классов обще-
ства лишь «средством к проведению реформы социально-
политической». Поэтому ученый считает гуситскую идео-
логию «проповедью настоящей политической и социаль-
ной революции». С этих позиций он анализирует и тре-
бование секуляризации церковных имуществ. «Если при-
нять в расчет, — пишет он, — всю ту массу земли, какой
владело духовенство, да еще движимую собственность
церкви, мы вполне поймем значение, какое получило
приведение в исполнение этого постановления (о секуля-
ризации церковных имуществ. — Л. Л.). Вся выгода от
этого, однако, была на стороне богатых и дворян, так
как крестьянам и городским рабочим еле что досталось
при разделе».
На этой основе Н. И. Кареев излагает свои сообра-
жения об интересах и идеалах отдельных слоев гусит-
ского общества, состав которого он классифицирует
прежде всего по имущественному признаку. Он считает,
что общественные идеалы всех низших классов как го-
рода, так и деревни были аналогичны и что именно по
этой причине вся беднота одинаково отнеслась к табо-
ритской проповеди. Н. И. Карееву понятно также, что
разорявшееся мелкое рыцарство поддерживало короля в
борьбе против панов потому, что стремилось освободить-
ся от гнета последних. Весьма метко характеризует
II. И. Кареев и политику высших слоев чешского обще-
ства. Основу объединения высшего дворянства не только
243
с утраквистами, но даже и с католиками он видит как
раз в том, что независимо от своей религиозной принад-
лежности имущие слои общества одинаково боялись
политического и социального влияния гуситской пропо-
веди. Н. И. Кареев подчеркивает, что «император и
папский легат старались ...убедить утраквистов, что их
союз с таборитами подрывает самое существование дво-
рянского сословия». Наконец, он отмечает, что высшее
дворянство «отшатнулось» от движения, извлекши впо-
следствии большую выгоду от союза с Сигизмундом115.
Такой подход к гуситскому движению типичен для
специалиста по всеобщей истории. Если некоторые сла-
висты, например Т. Д. Флоринский, утверждали, что
гуситское движение могло возникнуть исключительно на
славянской почве, то мнение Н. И. Кареева противопо-
ложно. Он сравнивает гуситское движение с отдельными
эпохами истории Англии, Франции, Германии, а также
Польши и находит в них элементы сходства — особенно
с национальной стороной гуситского движения116. Но это
не значит, что Н. И. Кареев отождествляет гуситское
движение с революционными выступлениями в Западной
Европе. Он видит и в нем свою специфику.
Прежде всего Н. И. Кареев проводит сравнение гу-
ситского движения с реформацией XVI в. По его мне-
нию, историческая обстановка в Чехии начала XV в.
своими существенными чертами сильно напоминала
обстановку «бурной реформационной эпохи, наступившей
для всей Западной Европы через столетие после сожже-
ния Гуса». Поэтому изучение гуситской эпохи должно, с
точки зрения Н. И. Кареева, «доставить нам все необхо-
димое для понимания религиозной реформации XVI века
не только как стремления, направленного против порчи
церкви, не только как оппозиции против светской власти
папы и духовенства, но и как целого ряда политических
и социальных движений, прошедших под знаменем ре-
лигиозных идей — библейских и мистических». Н. И. Ка-
реев отмечает также непосредственную преемственность
между гуситским движением и крестьянской войной в
Германии, связующим звеном между которыми считает,
в частности, Иоганна (Яна) Бегайма, казненного за то,
115 См.: Кареев Н. И. История Западной Европы в повое
время, т. 1. Спб., 1898, с. 377, 380, 394—397, 399, 400—401.
116 См. там же, с. 379.
244
что распространял «гуситскую ересь», учил народ «вос-
ставать против светских владельцев, не платить повин-
ностей и сообща владеть рыбными ловлями и лесами»,
('вое сравнение обоих движений Н. И. Кареев заключает
утверждением, что не только в Германии третьего деся-
тилетия XVI в., но и в Англии 40—50-х годов XVII в.
«повторилось то, что происходило в Чехии в 1420—
1434 гг., то есть совершилась социально-политическая
революция, сопровождавшаяся церковной реформацией».
Казалось бы, в этом взгляде есть преувеличение значе-
ния гуситского движения. Однако Н. И. Кареев обра-
щает внимание и на ограниченность движения в Чехии
пределами одной страны, видя в этом существенное
отличие его от Реформации XVI в.117.
Как известно, проблема соотношения гуситского дви-
жения с Реформацией XVI в. и в настоящее время яв-
ляется предметом полемики. Н. И. Кареев, конечно же,
не мог ее решить в конце XIX в., но заслугой его сле-
дует считать саму постановку вопроса о природе движе-
ния в Чехии.
Говоря о Гусе, Н. И. Кареев и его относит к предше-
ственникам Реформации XVI в., хотя и признает, что
прямого переноса идей Гуса в XVI в. не было118. За-
служивает внимания оценка Н. И. Кареевым гуситских
партий чашников и таборитов. Он находит аналогию в
разделении народа на партии в Чехии XV в., в Германии
и некоторых других странах Европы в период Реформа-
ции XVI в. Самое же важное во взгляде Н. И. Кареева
па обе гуситские партии состоит в том, что он усматри-
вает в их разногласиях социальные моменты119.
Н. И. Кареев исследует политику чашников, которые
предпочли примирение с Римом «дальнейшему развитию
радикальных учений». В программе чашников он отме-
чает «аристократические черты», стремление сосредото-
чить власть в руках дворян и горожан, а духовное руко-
водство оставить за интеллектуальной элитой — маги-
страми Пражского университета. Н. И. Кареев подчер-
кивает стремление чашников обеспечить сейму фактиче-
ское управление страной120. Выделение этого момента
117 См.: Кареев Н. И. Указ, соч., с. 401—402.
118 См.: там же, с. 377.
119 См.: там же, с. 380, 398, 401.
120 См.: там же, с. 398—399.
245
является существенным нововведением в русскую гуси-
тологию.
Значительное внимание уделил историк и таборитам.
Он характеризует их как «партию крайних», как слой,
«демократический в общественном смысле». В сужде-
ниях о составе таборитов у Н. И. Кареева есть проти-
воречие. С одной стороны, он указывал на привлекатель-
ность таборитских идей для бедноты как города, так и
деревни (об этом уже говорилось выше), но, с другой —
считает основными социальными слоями таборитского
лагеря крестьянство и мелкое рыцарство. Остается непо-
нятным, почему городская беднота, для которой идеи
таборитов были не менее привлекательны, чем для
основной массы крестьянства, отодвинута Н. И. Карее-
вым на задний план. Возможно, что ученый учитывал в
данном случае сравнительно малый удельный вес город-
ского населения в гуситской Чехии, но он нигде об этом
прямо не говорит.
Н. И. Кареев довольно подробно разобрал таборит-
скую идеологию, отметил в ней стремление «уничтожить
все то, что не предписывается буквально словом божь-
им», мечты о ниспровержении «феодального строя и
каких бы то ни было аристократических привилегий».
На основе этих положений Н. И. Кареев объясняет и
социальный смысл таборитского учения. Если «всякая
власть должна иметь основу в добродетели и вере», то
ясно, что «государственное верховенство принадлежит
обществу святых, которые вправе дать власть своему
избраннику, контролировать его и отнять у него эту
власть, когда захотят». Это означало отрицание также и
королевской власти, хотя, как отмечает Н. И. Кареев,
табориты не имели ясного представления о том, чем ее
заменить. Известно, что некоторые историки усматри-
вали у таборитов стремление к республиканской форме
правления. Н. И. Кареев говорит об этой форме весьма
осторожно, нигде не называя ее республикой. Речь идет
лишь о принципе таборитского учения, согласно которо-
му власть даруется господом лишь его верным слугам, не
имеющим права передавать ее кому бы то ни было. От
этого принципа, разумеется, еще очень далеко до рес-
публики, так что в интерпретации Н. И. Кареева идеа-
лы таборитов остаются средневековыми, какими они,
конечно, и были в действительности.
246
Интересно рассуждение Н. И. Кареева об отношении
таборитов к частной собственности: «Если у всех людей
должны быть одни и те же права, зачем будет существо-
пать неравенство имущества?». Так проводится прямая
линия от религиозных основ таборитского учения к со-
циально-экономическому выражению этого учения на
практике. Исходя из такого понимания сущности табо-
ритского учения, можно под особым углом зрения рас-
сматривать частые ссылки таборитов на общинные тра-
диции старочешского социального строя: это было необ-
ходимо для оправдания их социальных устремлений.
Н. И. Кареев видит в Таборе различные группы, раз-
личное отношение к примитивно-коммунистическим идеа-
лам. «Громадное большинство партии, — замечает он, —
требовало лишь гражданского равенства, уничтожения
наследственных привилегий, отмены зависимости чело-
нска от человека, освобождения земли от поборов»121.
Таким образом, исследователь сумел в сжатой форме
показать связь между учением таборитов и их обще-
ственной практикой.
Н. И. Кареев коротко остановился на адамитах и
иикартах как крайне радикальном крыле таборитов.
Религиозную сторону их идеологии он не анализирует,
ио видит в ней «самые крайние из тех социальных стрем-
лений, какие проявились в гуситстве»122. Историк и в
данном случае воспринимает религиозные мнения как
выражение социальных устремлений. Он оказался пер-
вым из русских авторов, осознавших социальный харак-
тер учения адамитов и пикартов. Но в отличие, напри-
мер, от С. А. Венгерова, о котором будет сказано ниже,
II. И. Кареев полностью доверял тем враждебным
Табору источникам, в которых идет речь об отступлении
пикартов и адамитов от общепринятых норм нравствен-
ности (нудизм, общность жен и т. д.).
Н. И. Кареев был также первым русским автором,
рассмотревшим взгляды Яна Гуса в динамике. Как вид-
но из анализируемых разделов книги, Гус лишь на пер-
вом этапе своей деятельности допускал возможность
реформ сверху, позднее же был вынужден отказаться
от такого взгляда под давлением «оппонентов и врагов,
121 К а р е е в Н. И. Указ, соч., с. 380, 398, 400.
122 Там же, с. 399.
247
действовавших возбуждающим образом на его страст-
ную натуру и на его боевой характер» 123. Вряд ли эта
формулировка подмечает главное, поскольку она исхо-
дит из личных качеств Гуса, а не из изменений истори-
ческой обстановки. Но важна сама постановка вопроса
об эволюции взглядов Гуса.
В противовес историкам-славянофилам и представи-
телям концепции славянской взаимности Н. И. Кареев
подчеркнул, что значение деятельности Гуса для чеш-
ской истории вовсе не следует переоценивать, его имя не
должно сделаться «каким-то лозунгом для всего сла-
вянства в его противопоставлении романо-германскому
западу». По мнению историка, Гус «вырос все-таки на
почве западной культуры», и его «никак нельзя считать
сознательным пропагандистом общеславянской идеи» 124.
Н. И. Кареев подчеркивал также, что чехи приняли хри-
стианство от Рима 125.
На значении гуситского движения в истории Европы
Н. И. Кареев остановился лишь коротко. Он ограничил-
ся замечанием, что гуситский пример победоносной борь-
бы с папством «колебал убеждение в непреодолимости
церковных установлений» 126, а это прокладывало путь
Реформации. Конечно, для характеристики историческо-
го значения гуситского движения этого недостаточно.
Но в общем ясно, что в домарксистской историогра-
фии освещение Н. И. Кареевым гуситского движения
было одним из наиболее квалифицированных. Как это
нередко случается, при освещении конкретной проблемы
историк отошел от ряда своих общеметодологических
установок. Он в данном случае не подчеркивал первен-
ствующей роли идей в историческом процессе. Впрочем,
в одном месте этот тезис все-таки нашел свое выраже-
ние. «Сила характера, — писал Н. И. Кареев, — создаю-
щая исторических деятелей, проявляясь в отдельных
личностях, особенно способствовала тому, чтобы рели-
гиозный протест против католицизма, зарождавшийся в
глубинах человеческой совести, становился напряжен-
ным и деятельным» 127. Разумеется, подобная постановка
123 Там же, с. 378.
1?4 Там же, с. 379.
125 См.: там же, с. 379.
126 Там же, с. 402.
127 Там же, с. 378.
248
вопроса глубоко идеалистична. Но характерно, что и
здесь речь идет не столько о конкретной проблеме,
сколько о тезисе общего плана. В других же случаях при
освещении Н. И. Кареевым гуситской темы эта установ-
ки не ощущается.
В понимании изменчивости отдельных положений
учения Гуса, социальной подоплеки религиозных учений
и действий гуситской эпохи, в осознании сложной струк-
туры Табора и оправдании основной массы таборитского
лагеря, в рассмотрении гуситского движения на общем
фоне европейской истории состоят положительные мо-
менты характеристики Н. И. Кареевым истории гусит-
ской эпохи.
Но, видя социальный характер конфликтов внутри
гуситского общества, он не поднялся до понимания их
классовой сущности. В его изложении нет четкой перио-
дизации движения. Наконец, все суждения Н. И. Карее-
ва основаны на исследованиях других историков, ему
самому принадлежит лишь интерпретация. Он явно не-
дооценивал значение гуситского движения в истории
Европы, ограничив его ролью примера для позднейшей
Реформации. У Н. И. Кареева ничего не сказано об из-
менениях, которые были внесены гуситским движением
в социально-экономические условия Чехии и Европы.
И для Н. И. Кареева, и для его учителя В. И. Герье
гуситская тема была лишь эпизодом их творчества.
В отличие от этих авторов Николай Владимирович
Ястребов (1869—1923) уделил проблемам гуситского
движения (точнее его идеологии в поздний период)
главное внимание в своем творчестве.
Сын священника, Н. В. Ястребов первоначально
учился в духовных учебных заведениях, но, не окончив
Петербургскую духовную академию, перешел в 1891 г.
па историко-филологический факультет Петербургского
университета, который и дал ему диплом о высшем
образовании 128. У будущего ученого рано проявился ин-
терес к истории Чехии: уже в студенческие годы
II. В. Ястребов был удостоен золотой медали за сочи-
128 ЛГИА, ф. 14, оп. 3, д. 16 107, л. 31. (Биография Н. В. Яст-
ребова от 1908 г.); ЛГИА, ф. 14, оп. 2, д. 1026. (Об «оставлении
II. Ястребова при университете для приготовления к профессорско-
му званию» — 15 сентября 1895 г.)
249
нение «Ян Амос Коменский»129. Окончив университет
в 1895 г.. Н. В. Ястребов встал перед необходимостью
относительно узкой специализации. История и филоло-
гия были к этому времени уже различными науками и
предметами обучения в славяноведении. Поэтому, в от-
личие от магистрантов прежних лет, Н. В. Ястребов по-
святил себя целиком истории славян130. Выдержав в
1899 г. магистерский экзамен, он с 1900 г. до середины
1902 г. находился в заграничной командировке, побывал
в Вене, Мюнхене, Праге, где слушал лекции И. Калоу-
сека, Я. Голла, Я. Челаковского 131.
В 1901 г., находясь в Праге, Н. В. Ястребов обнару-
жил в Чешском народном музее список знаменитого со-
чинения Яна Благослава «О puvodu Jednoty bratrske а
fadu v ги». Это сочинение было ранее известно лишь по
отдельным цитатам в других источниках, поэтому откры-
тие Н. В. Ястребова имело серьезное научное значе-
ние 132. Публикация этого произведения со вступитель-
ной статьей Н. В. Ястребова была вскоре осуществлена
и в Чехии, и в России 133. С августа 1902 г. Н. В. Ястре-
бов — приват-доцент Петербургского университета 134.
С 1902 г. он читал здесь курсы по истории Чехии, Поль-
129 Изложение содержания и оценку см. в кн.: «Историческое
обозрение» (сборник исторического общества при Петербургском
университете), 1893, т. 4, с. 224—225.
130 ЦГИАЛ, ф. 733 оп. 155 ед. хр. 1087, лл. 197—200. (Записка
П. А. Лаврова об ученых трудах Н. В. Ястребова); ЛГИА, ф. 14,
оп. 3, д. 16 332, л. 252. (Формулярный список о службе.)
131 ЛГИА, ф. 14, оп. 3, д. 16 107, л. 31. (Биография Н. В. Яст-
ребова); ЦГИАЛ, ф. 733, оп. 151, ед. хр. 219. (Выписка из журнала
Ученого комитета Министерства народного просвещения от 28 янва-
ря 1902 г.); ЛГИА, ф. 733, оп. 155, ед. хр. 1087, лл. 197—200. (Упо-
мянутая записка П. А. Лаврова); Ragozin S. Z listu Jozefa Ре-
kafe N. VI. lastrebovovi. — «Rad», roc. 6, 1940, c. 5 (введение к пуб-
ликации писем).
132 Krofta К. Nikolaj Vladimirovic Jastrebov. — CCH, roc. 29,
1923.
133 На чешском языке: «Cesky Casopis historicky» 1902, на рус-
ском: «Сборник 2-го отделения Академии наук», 1902, т. 121. Не-
которые подробности, связанные с этими публикациями, можно уз-
нать из писем Н. В. Ястребова к А. А. Шахматову из Праги от
20 сентября, 6(18) ноября (так в тексте, хотя разница должна
составлять не 12, а 13 дней) и 7(20) декабря 1901 г. — ААНЛ,
ф. 134, оп. 3, № 1783.
134 ЛГИА, ф. 14, оп. 3, д. 16 107, л. 31. (Упомянутая биогра-
фия); ЦГИАЛ, ф. 733, оп. 155, ед. хр. 1087, лл. 197—200. (Упомя-
нутая записка.)
250
ши и южных славян, преподавал славянские
языки, вел семинарские занятия по истории гуситского
движения, проблемам польской политической литерату-
ры реформационной эпохи, кирилло-мефодиевской проб-
лематике, законнику Стефана Душана и другим те-
мам 135. К 1908 г. относится главное сочинение
11. В. Ястребова — «Этюды о Петре Хельчицком», при-
несшее автору степень магистра 136 и малую Уваровскую
премию 137.
Работа была замечена и в Чехии, где К. Крофта по-
святил ей большую рецензию138. В 1910 г. Н. В. Ястре-
бов был избран членом Чешского королевского общества
паук139, в 1914 г. — сверхштатным профессором Петер-
бургского университета 14°. В последующие годы он мно-
го занимался публицистической деятельностью, написал
ряд работ по разным проблемам славяноведения141.
После 1917 г. он продолжал исполнять должность про-
фессора 142 143, но новые условия жизни его не устраивали.
8 февраля 1919 г. чешская газета «Народни листы» ци-
тировала письмо Н. Ястребова «одному из чешских уче-
ных». Русский историк сетовал на всякие трудности,
135 ЦГИАЛ, ф. 733, оп. 155, ед. хр. 1087, лл. 197—200.
136 ЛГИА, ф. 14, оп. 3, д. 16 107, л. 30. (Запись в журнале ис-
торико-филологического факультета Санкт-Петербургского универ-
ситета о состоявшейся защите диссертации — 12 окт. 1908 г.)
137 ААНЛ, ф. 2, on. 1 (1908), № 23, л. 56. (Протокол присуж-
дения малой Уваровской премии.)
138 К г о И а К. (Рец. на кн.:] N. V. J a s t г е b о v. Studie о Petru
Chelcickem a jeho dobe. — ОСН, гос. 15, 1909, str. 59—72, 152—172.
139 Archiv CSAV, f. KCSN, protokoly. Protokol 12.1. 1910, а так-
же благодарственное письмо H. В. Ястребова от 20.1. 1910.
140 ЦГИАЛ, ф. 733, оп. 155, ед. хр. 1087, л. 225. (Ходатайство
попечителя Санкт-Петербургского учебного округа перед Министер-
ством народного просвещения об учреждении сверхштатной профес-
суры по кафедре славянской филологии в Петербургском универ-
ситете); лл. 364—367. (Доклад управляющего Министерства народ-
ного просвещения царю от 11.2. 1915 о назначении Н. Ястребова на
должность сверхштатного профессора.)
141 Список этих работ см. в кн.: Отчет Петербургского универ-
ситета за 1914 год. Пг., 1915, с. 147.
142 ЛГИА, ф. 14, оп. 3, т. 3, д. 16 332, лл. 252—259. (Форму-
лярный список с записью о назначении Н. В. Ястребова и. д. орди-
нарного профессора с 17 октября 1918 г.)
143 «Narodni Listy», 8 unora 1919, с. 34. Как стало впоследствии
известно из опубликованного К. Крофтой некролога, посвященного
II. В. Ястребову (1923), «одним из чешских ученых» был сам
К. Крофта, получивший письмо с оказией и опубликовавший его.
251
якобы мешавшие научной работе143. Через месяц после
опубликования отрывков из упомянутого письма, 11 мар-
та, Брненский университет послал Н. В. Ястребову при-
глашение на должность ординарного профессора 144. Од-
нако русский историк просил предоставить ему работу в
Карловом университете и в том же 1919 г. получил на-
значение в Прагу145. В августе, забрав с собой всю
семью, Н. В. Ястребов покинул Петроград. Официаль-
ным поводом для выезда явилась командировка для
закупки литературы 146. Однако он не собирался возвра-
щаться. Командировка была лишь предлогом, чтобы по-
кинуть пределы Советской России. Решение Н. В. Ястре-
бова эмигрировать подтверждается и позднейшими сви-
детельствами 147.
Этот шаг оказался для Н. В. Ястребова роковым.
До Праги он добирался полгода, в дороге перенес тя-
желую болезнь 148 и прибыл в столицу Чехословакии
лишь в марте 1920 г., а к академическим обязанностям
профессора Карлова университета приступил лишь
10 июля149. Но вскоре он тяжело заболел и в мае
1923 г. умер 15°.
Н. В. Ястребов называл себя «русочехом» 151? Он дей-
ствительно был большим знатоком Чехии, ее науки и
144 Archiv University Karlovy. Personalii, с. 1015—1918/19: Po-
voleni prof. N. V. Jastrebova 11.3.1919.
145 [Без автора.] N. V. Jastrebov zemfel. — «Lidove Noviny».
Brno, 23.5.1923.
140 Archiv MZV v Praze, f. II sekce, c. 46914/11, 1921. (Письмо
H. В. Ястребова чехословацкому министерству иностранных дел
от 20.12. 1921); ААНЛ, ф. 134, оп. 3, № 1783. (Письмо Н. В. Яст-
ребова к А. А. Шахматову из Праги от 22 мая 1920 г.)
147 См. воспоминание Н. В. Ястребова о его беседах с А. А. Шах-
матовым в августе 1919 г. в некрологе: Jastrebov N. V. Akade-
mik a professor A. A. Sachmatov (1864—1920). Praha, 1920. (От-
дельный оттиск из «Narodni Listy».)
148 ААНЛ, ф. 123, оп. 3, № 1783. (Упомянутое письмо от
22.5. 1920); Archiv KPR (Praha), sig. К 1310/21. (Записка от
28.6.1920 по поводу устройства Н. В. Ястребова на новом месте.)
149 AUK, filos. fak., Personalia, с. j. 44844/20. (Сообщение мини-
стерства школ и народного образования Чехословакии Карлову
университету о назначении Н. В. Ястребова профессором универ-
ситета с 10 июля 1920 г.)
150 «Lidove Noviny», 23.5.1923; Slavik J. N. V. Jastrebov. —
«Slavia», roc. 2, 1923—24; К г о f t a K. N. V. Jastrebov. — CCH,
roc. 29, 1923.
151 См. отрывки письма H. В. Ястребова к К. Крофте, опубли-
кованные в газете «Narodni Listy» 8.2.1919, str. 34.
252
истории, много и охотно пользовался чешским языком в
письмах, хотя и не достиг в нем полного совершенства.
В своих политических симпатиях Н. В. Ястребов был
близок к буржуазному либерализму. Еще в первое деся-
тилетие XX в. он пропагандировал идею самостоятельно-
сти чехов и словаков на буржуазно-либеральной осно-
ве 152. Из чешских политических деятелей ему был осо-
бенно близок Т. Г. Масарик. Н. В. Ястребов постоянно
следил за его научной и политической карьерой, перевел
на русский язык несколько глав книги Т. Г. Масарика
«Социальный вопрос»153, организовал в 1916 г. вместе
с А. А. Шахматовым избрание Масарика профессором
Петроградского университета, чтобы дать ему основание
для приезда из Лондона в Россию, чему противились
некоторые чиновники царского правительства 154.
В России Н. В. Ястребов придерживался в основном
тех общественных кругов, в которых толковали об
абстрактном социальном равенстве, «полной свободе
личности» и т. п. Один из биографов Н. В. Ястребова
писал об его эволюции от политического консерватизма
к либерально-демократическим идеям в связи с собы-
тиями в России начала XX в.155. В известной мере это
подтверждается. В 1904—1905 гг. Н. В. Ястребов попы-
тался включиться в политическую жизнь и даже создать
собственную партию, программой которой была борьба
за свободу мысли. По его идее, «партия свободомысля-
щих» ни в коем случае не должна была призывать к ре-
волюционным методам борьбы, пропагандируя идею
эволюционного пути развития общества. Жизнь «партии»
оказалась недолговечной, члены ее уже в конце 1906 г.
слились с различными направлениями так называемого
«блока либеральных демократов», в который входили
кадеты, демократическая партия реформ и радикальная
партия 156.
Для политических настроений Н. В. Ястребова в
1907 г. характерно его замечание о порядках в Государ-
ственной думе. Не без иронии он писал: «У нас «консти-
152 В i d 1 о J. Nikolaj VladimiroviS Jastrebov. — «Tribuna»,
23.5.1923.
153 «Lidove Noviny», 23.5. 1923.
154 Jastrebov N. V. Akademik a professor A. A. Sachmatov.
155 Krofta K. N. V. Jastrebov. — CCH, гоё. 29, 1923.
156 Ragozin S. Op. cit., pozn. 3.
253
туция» действует только в стенах Думы; там имеются
свободы: 1. Слова — потому что там еще разговарива-
ют, 2. Собраний — поскольку Дума еще собирается.
3. Личности — поскольку никто из депутатов еще не
сидит в тюрьме (впрочем, ожидают, что это произой-
дет) » 157.
О политическом либерализме Н. В. Ястребова свиде-
тельствует также его отношение к известной своей реак-
ционностью газете «Новое время». В частной корреспон-
денции он назвал этот орган «морально продажным» 158.
Можно полагать, что и интерес историка к Петру Хель-
чицкому был продиктован не только научными, но и по-
литическими моментами. В Государственной думе после
1905 г. проходили дебаты о допустимости и законности
смертной казни. В творчестве же Хельчицкого уделяется
значительное внимание вопросу о том, соответствует ли
смертная казнь христианской морали. Хельчицкий отве-
чал на этот вопрос отрицательно, что импонировало
Н. В. Ястребову, который говорил, что «горячо убежден
в необходимости служения науки политике, вернее —
использования политикой великой работы науки»159 160.
Очевидно, работы о Хельчицком задуманы ‘именно в
этом плане. Но Н. В. Ястребов не был бы либералом,
если бы открыто говорил о партийности науки. Он заяв-
лял: «Я принадлежу к самым решительным противникам
подчинения науки политике» 16°.
В своем отношении к славянству вне России
Н. В. Ястребов был ближе всего к неославистам, идео-
логия которых сильно отличалась как от ранней, так и
от поздней славянофильской и носила на себе явные
признаки буржуазного происхождения. Среди тезисов
157 ANM, III. odd., f. Jozefa Pekare, korespondence. (Письмо
H. В. Ястребова к И. Пекаржу, без даты.) По содержанию можно
установить, что оно написано в конце 1907 или в начале 1908 г.,
так как в нем выражена просьба прислать в Петербург чешскую
литературу «за предшествующие годы (в том числе и за 1907)».
Цитированный выше отрывок написан Н. В. Ястребовым по-чешски
и приводится здесь в переводе.
158 ANM v Praze, III. odd., f. J. Pekafe, korespond. (Письмо
H. В. Ястребова И. Пекаржу от 17 сентября 1906 г.)
159 Ястребов Н. В. Предисловие к кн.: Кутшеба С. Очерк
истории общественно-государственного строя Польши. Пг., 1907,
с. XVI.
160 Там же.
254
нсославизма было провозглашение необходимости тес-
ных связей (особенно экономических) со всеми славян-
скими народами. Н. В. Ястребов полностью разделял эти
положения. Он тоже выступил за укрепление связей
между всеми славянами, не исключая и поляков 1б1.
Научные интересы Н. В. Ястребова определились уже
в студенческие годы. Он стал историком-славистом ши-
рокого профиля. Будучи учеником В. И. Ламанского уже
в конце XIX в., когда последний в известной мере ото-
шел от ортодоксального славянофильства, Н. В. Ястре-
бов не присоединился к славянофильской платформе.
Но, конечно, эволюция взглядов В. И. Ламанского была
далеко не единственной причиной неприятия Н. В. Ястре-
бовым славянофильства. Ведь к тому времени, когда он
стал заниматься научной деятельностью, славянофиль-
ство уже себя вообще изживало. К тому же Н. В. Ястре-
бов завершал свое образование за рубежом, в том числе
в Праге, считал своим учителем и Ярослава Голла, из-
вестного чешского историка-позитивиста. К. Крофта в
1909 г. вполне справедливо заметил (и повторил в
1923 г.); «Первой особенностью Ястребова является то,
что в его книге («Этюды о Петре Хельчицком». —
Л. Л.) мы не найдем и следа взглядов русских истори-
ков прежних поколений о связи гуситства с кирилло-
мефодиевской традицией и православием. Гуситство для
Ястребова, как и для чешских историков, есть явление,
выросшее из культурной сферы Западной Европы и объ-
ясняемое только в этом плане» 162.
Говоря о научном методе Н. В. Ястребова, К. Кроф-
та отмечал и другую особенность русского историка,
а именно «всестороннюю и доскональную осведомлен-
ность в чешской истории, в ее источниках и литературе,
в чешских отношениях, в фактах и лицах эпохи, о кото-
рой он пишет». По мнению чешского исследователя,
«читая книгу Н. В. Ястребова, никак нельзя предполо-
жить, что ее написал иностранец, наоборот, читателю
кажется, что автор вырос в нашей научной атмосфере и
был как бы одним из нас» 163.
161 Кг of ta К. Op. cit., str. 271.
162 К г о f t a К. Op. cit., str. 270. Впервые эти же слова сказаны
К. Крофтой в его рецензии на сочинение Н. В. Ястребова «Этюды
о Петре Хельчицком» (ССН, 1909, гос. 15).
163 К г о f ta К. Op. cit., str. 270.
255
Было бы неверно считать Н. В. Ястребова только
историком Чехии — он занимался историей и других за-
падных и южных славянских земель. В 1898 г. он напи-
сал историографический обзор изучения Польши164,
позднее дважды издал очерк истории той же страны 165.
Ему принадлежит и очерк истории болгар, изданный в
форме энциклопедической статьи и отдельной книж-
кой 166. Занимался Н. В. Ястребов и кирилло-мефодиев-
ской проблематикой 167. Он также был организатором
перевода, редактором и издателем нескольких книг по
истории Польши 1б8.
Для оценки Н. В. Ястребовым гуситского движения
характерны определенные черты позитивизма, в чем
можно видеть влияние Яр. Голла. В своих лекциях
1910—1911 гг. Н. В. Ястребов в одинаковой мере пори-
цает концепции гуситского движения, свойственные как
чешским, так и немецким историкам. Так, по его мне-
нию, Ф. Палацкий без достаточных оснований стремился
доказать, что «развитие славянских начал в чешской
истории дало одни только положительные результаты»,
что из Германии в Чехию были привнесены крепостное
право, взаимные раздоры и т. п. Отметив, что подобные
воззрения понятны отчасти как отрицание взглядов не-
мецкой исторической науки, Н. В. Ястребов затем упре-
кает и немецких историков в пристрастном освещении
гуситской эпохи. «Стоит только, — пишет он, — в выше-
указанных положениях чешских историков поменять ро-
ли чехов и немцев, начал славянских и германских в
164 «Энциклопедический словарь -Брокгауза и Ефрона», т. XVII.
Спб., 1898.
165 См.: Ястребов Н. В. Краткий очерк истории Польши.
Спб., 1914; его же. Краткий очерк истории польского народа.
Пг., 1915.
166 См.: Ястребов Н. В. История болгарского народа. Пг.,
1917 (литограф, издание).
167 См.: Ястребов Н. В. Сборник источников для истории
жизни и деятельности Кирилла и Мефодия, апостолов славянских.
Спб., 1911.
168 См.: Кутшеба С. Очерк истории общественно-государст-
венного строя Польши. Пер. под ред. и с предисловием Н. В. Яст-
ребова. Спб., 1907; Бальцер О. К истории общественно-государст-
венного строя Польши. Пер. под ред. Н. В. Ястребова. Пг., 1908;
Грабеньский В. История польского народа. Пер. под. ред.
Н. Ястребова. Спб., 1910.
256
истории Чехии — и вы получите схему воззрений немец-
кой школы»169. Такой подход типичен для позитивист-
ского направления в исторической науке и к тому же в
данном случае явно упрощает дело.
В самом гуситском движении Н. В. Ястребова мало
интересовал аспект социальный, главное внимание он
обращал на религиозные и национальные конфликты.
По его мнению, «одним из элементов гуситского движе-
ния» был протест против «стеснений», чинимых в Чехии
римской курией170. С другой стороны, историк полагает,
что движение было в значительной мере «взрывом нена-
висти против всего немецкого» и что эта ненависть ведет
свое происхождение от немецкой колонизации XIII в. и
даже ранее171. Во всяком случае, Н. В. Ястребов ищет
конкретные причины национальных конфликтов, не объ-
ясняя их, подобно славянофильским историкам, «искон-
ной» враждой Востока и Запада.
Говоря о значении гуситского движения, Н. В. Ястре-
бов остановился лишь на второстепенных моментах. Так,
он подчеркнул, что гуситская эпоха доказала способ-
ность чехов к «военному искусству» и умение защищать
свою страну как «национальную крепость». Далее,
Н. В. Ястребов видит положительное значение эпохи в
«разрыве слишком тесных связей» Чехии с империей, в
проникновении в чешскую среду идеи возможных связей
с другими славянами, прежде всего с поляками. Наряду
с этим он полагает, что гуситская эпоха была временем
«оживленной, иногда очень оригинальной и ценной рабо-
ты чешской мысли». Ученый коротко останавливается и
на отрицательных последствиях движения: гуситские
войны опустошили страну, не решили старых противоре-
чий и вызвали новые 172.
Таким образом, Н. В. Ястребов не увидел в гусит-
ском движении самого главного — необратимых изме-
нений, которые оно внесло в социальный строй Чехии
XV в., исторического примера борьбы за свободу разума
и за достижение всеобщего социального равенства. Все
169 Я с т р е б о в Н. В. Лекции по истории западных славян.
Спб., 1911, с. 3—4 (второй пагинации).
170 См.: там же, с. 45.
17i Там же, с. 66.
17? См.: там же, с. 1—2.
9 Л. П. Лаптева 257
же его работа не была бесполезной. Она указала назрев-
шую необходимость пересмотра отношения русской гуси-
тологии к немецкому и чешскому освещению гуситского
движения.
Хотя русские гуситологи рассматриваемого направ-
ления и не могли выйти за рамки идеалистического ми-
ровоззрения, творчество Н. В. Ястребова показывает,
что русская гуситология первой четверти XX в. все же
сделала известные успехи. Лучшие работы Н. В. Ястре-
бова — о Петре Хельчицком — стояли на уровне евро-
пейских. Оценивая деятельность этого историка, некото-
рые из его биографов выражали мнение, что именно
Н. В. Ястребову следует отдать пальму первенства сре-
ди русских гуситологов начала XX в.173. Здесь есть доля
истины, хотя полностью согласиться с таким мнением
нельзя. Позитивистская идеология Н. В. Ястребова пред-
ставляла собой шаг вперед как в отношении славяно-
фильской концепции, так и концепций П. П. Васильева
и И. С. Пальмова. К сожалению, основные достижения
Н. В. Ястребова относятся к освещению позднего перио-
да гуситского движения и не входят в хронологические
рамки сюжета, рассматриваемого настоящим исследова-
нием.
В Московском университете в конце XIX и начале
XX в. не было специалиста по истории славян, ввиду
чего соответствующие курсы лекций были поручены по
совместительству профессору русской истории Матвею
Кузьмичу Любавскому (1860—1936). В своем курсе ис-
тории западных славян он останавливался и на гусит-
ском движении, хотя не исследовал его самостоятель-
но 174.
М. К. Любавский происходил из низшего духовенства
и начал свое образование в духовных учебных заведе-
ниях 175, но затем окончил Московский университет
173 S 1 a v i k J. Op. cit.
174 Тем не менее М. К. Любавский признается гуситологбм и в
новейшей советской литературе, см., например: С а н ч у к Г. Э.
Гуситское движение в советской историографии. — В кн.: Вопросы
историографии и источниковедения славяно-германских отношений.
М., 1973, с. 46—47.
175 ОР ГБЛ, ф. 364, карт. 11, ед. хр. 15, л. 1. (Автобиография
М. К. Любавского— 1928 г. — с указанием на то, что он окончил
духовное училище и Рязанскую духовную семинарию.)
258
(1882) 176. К профессорскому званию он готовился под
руководством В. О. Ключевского и В. И. Герье177.
С 1894 г. М. К. Любавский — магистр русской истории
и приват-доцент Московского университета 178. С 1901 г.
он — доктор и профессор того же университета 179, с
1911 г. неоднократно избирался ректором180.
Прочитав свой первый курс по истории славян в
1899/1900 академическом году, М. К. Любавский затем
отказался от чтения этого курса, но позднее, с 1906 г.,
стал читать его регулярно181. В 1911/12 г. он читал так-
же курс по истории Чехии 182.
М. К- Любавский продолжал работать в университете
и после 1917 г. — на факультетах общественных наук и
этнологическом183. Он проработал в МГУ вплоть до
1930 г.184. Академия наук СССР избрала его своим чле-
ном-корреспондентом 185.
176 Там же; см. также: ЦГАМ, ф. 418, оп. 51, ед. хр. 145, л. 2.
(Формулярный список о службе М. К. Любавского — доведен до
1917 г.)
177 ОР ГБЛ, ф. 364, карт. 11, ед. хр. 15, л. 2; ЦГАМ, ф. 418,
оп. 51, ед. хр. 145, л. 2.
178 ОР ГБЛ, там же, л. 2; там же, л. 24. (Документы о защите
магистерской диссертации.)
179 ЦГАМ, ф. 418, оп. 51, ед. хр. 145. (Документы о защите
докторской диссертации — 1901 г.); ОР ГБЛ, ф. 364, карт. 11,
ед. хр. 15, л. 3. (Упомянутая автобиография.) См. также: Диспут
М. К. Любавского. — «Исторический вестник», 1901, № 7, с. 360—
361. См. далее: ЦГАМ, ф. 418, оп. 51, ед. хр. 145, лл. 65 и 72.
(Документы о назначении М. К. Любавского экстраординарным —
1901 г. и ординарным — 1902 г. профессором Московского универ-
ситета.)
180 ЦГИАЛ, ф. 740, оп. 7, д. 500. (Документы об утверждении
М. К. Любавского ректором Московского университета.)
181 ЦГАМ, ф. 418, оп. 68, ед. хр. 547. (Документация о пору-
чении М. К. Любавскому читать курс лекций по истории славян в
1899/1900 учебном году); ЦГАМ, ф. 418, оп. 84, ед. хр. 553, лл. 1—4.
(Документы о чтении М. К. Любавским лекций по истории запад-
ных славян в 1906—1907 учебном году.)
182 См. сохранившееся литографированное издание курса лек-
ций М. К. Любавского по истории Чехии (1912 г.).
183 ЦГАМ, ф. 418, оп. 51, ед. хр. 145. (Удостоверение от 29.3.
1927 с указанием о службе на этих факультетах в период 1919—
1927 гг.); см. также лл. 124 и 207 того же дела. (О службе М. Лю-
бавского на этнологическом факультете.)
184 Там же, л. 211. (Распоряжение об отчислении из универси-
тета.)
185 ОР ГБЛ, ф. 364, карт. 11, ед. хр. 15, л. 1. (Упомянутая
автобиография от 1928 г.)
9* 259
Хотя М. К- Любавский и не покинул родину и пытал-
ся постоянно сотрудничать в МГУ и Академии наук
СССР, его консервативность не подлежит сомнению. Он,
конечно, был противником и нового строя, и нового уни-
верситета, но, как правило, вел себя лояльно.
Во взглядах М. К. Любавского на гуситское движе-
ние находят свое отражение оценки самых различных
школ и направлений. К некоторым вопросам (гуситского
движения и истории вообще) он подходит с мерками
современной ему буржуазной науки, в частности пози-
тивистской. В конфликтах внутри гуситского общества
этот историк видит «поводы» и «причины». Поводами
он считает «разногласия в обрядах и догматах, доходив-
шие сплошь и рядом до мелочей», причины же, с его точ-
ки зрения, «коренились глубже, в социальном антаго-
низме борющихся партий». С социальных позиций под-
ходит М. К. Любавский и к вопросу о структуре умерен-
ного и радикального крыла движения. «К утраквистам,—
пишет он, — принадлежали большею частью состоятель-
ные классы чешского общества, а ряды таборитов по-
полнялись преимущественно чернью и беднотой», при-
чем «первые желали только исправления некоторых цер-
ковных непорядков, а вторые стремились к полному пе-
реустройству жизни на началах равенства и христиан-
ской любви» 186. Это напоминает позицию Н. И. Кареева.
В гуситском движении М. К. Любавский видит «са-
мые разнообразные струи — религиозную, националь-
ную, социальную и политическую». Начало социальных
антагонизмов он относит ко времени после смерти Гуса,
когда «известные классы чешского общества стали тре-
бовать переустройства согласно слову божию не только
церковных порядков, но и общественных отношений» 187.
Как видно из этой выдержки, по мнению М. К- Любав-
ского, социальная струя привносится в гуситское дви-
жение лишь после 1415 г., а не является его первопри-
чиной. Этот взгляд уже сильно отличается от взгляда
Н. И. Кареева, полагавшего, что социальные моменты с
самого начала были важным фактором движения. Но'
все же М. К- Любавский не сомневается в наличии со-
циальных мотивов народных волнений. Он подчеркивает,
186 Любавский М. К. Лекции по истории Чехии (лито-
граф. издание). [М.], 1912, с. 112.
187 Там же, с. 68.
260
что «проповедники, созывавшие народ на Табор, гово-
рили ему об освобождении от оброков и барщины» и что
«народ стекался на Табор в чаянии улучшения не только
церкви, но и своего материального положения»188. Эти
утверждения вполне правомерны.
Историк заметил также, что социальные и имущест-
венные противоречия в чешском обществе гуситского пе-
риода оказывались подчас важнее такого фактора, как
вероисповедание. Например, описывая период второго
крестового похода против гуситов, М. К. Любавский
отметил, что к крестоносцам «примкнули и многие чеш-
ские паны, не только католики, но и гуситы из партии
утраквистов, которые недовольны были усилившимся
своеволием низших классов» 189. Тем самым историк при-
знает, что социально-имущественный фактор — по край-
ней мере в данном случае — оказался важнее и религи-
озного, и национального.
Однако этим в основном и исчерпываются положи-
тельные моменты освещения М. К. Любавским гусит-
ского движения. В других вопросах он проявляет явный
консерватизм. Так, подобно многим своим предшествен-
никам, он осуждает пикартов и адамитов. Их радикаль-
ная идеология представляется ему привнесенной извне,
он не видит ее социальных корней, но зато полностью
доверяет источникам, осуждающим хилиастское направ-
ление в таборитском лагере190. Отношение М. К. Любав-
ского к пикартам и адамитам сближает его с гуситоло-
гами славянофильского и религиозно-критического на-
правлений. В оценке гуситского требования чаши для
мирян М. К. Любавский близок к историкам-славянофи-
лам. Он рассматривает это требование лишь как «попыт-
ку возвращения к старине», к традициям Кирилла и
Мефодия, но игнорирует его социальную сторону191.
И в другом месте своей работы М. К. Любавский при-
ближается к взглядам славянофильских историков (в дан-
ном случае — также и И. С. Пальмова), говоря, что
«славянское богослужение», введенное в Чехии «славян-
скими первоучителями... оставило по себе неизгладимые
188 Любавский М. К. Лекции по истории Чехии, с. 103—104.
189 Там же, с. НО.
190 См.: там же, с. 100, 104, 107.
Л91 См. там же, с. 69—70.
261
следы» 192. Далее, «самобытным» для Чехии М. К. Лю-
бавский считает только общественный строй XI—XII вв.,
а «привнесение» феодализма квалифицирует как «онеме-
чение» 193. В славянофильском духе говорит М. К. Лю-
бавский и о Эмаузском монастыре. Он описывает факты
следующим образом: «Еще в 1346 г., при посещении
папы Клемента в Авиньоне, Карл IV выхлопотал у него
право устроить монастырь с богослужением на древне-
славянском языке, как это было некогда в монастыре
св. Прокопия на Сазаве. Теперь он заложил этот мона-
стырь в Праге и выписал для него монахов из Хорватии.
Так возник знаменитый Эмаузский монастырь, которому
суждено было сыграть немаловажную роль в духовном
подъеме чешского -общества» 194. 'О политических мотивах
основания монастыря не сказано ни слова. По существу,
М. К. Любавский повторяет А. Ф. Гильфердинга, когда
говорит: «Чешское общество, привыкшее читать слово
божие на родном языке, жаждало его слушать в храме
на этом языке. Очевидно, для удовлетворения этой имен-
но жажды Карл IV создал в Праге Эмаузский мона-
стырь» 195 196.
Но в работе М. К. Любавского есть и суждения про-
тестантского толка. Таковы, например, его высказыва-
ния о предшественниках Гуса. О Матвее из Янова
М. К. Любавский пишет, что он постоянно опирался на.
библию и что это «сближает его с будущими протестан-
тами». Но, с другой стороны, М. К. Любавский обращает
особое внимание на то, что Матвей «в 80-х и начале
90-х годов XIV столетия раздавал народу... причащение
под обоими видами». Вопреки свидетельствам источни-
ков, М. К. Любавский утверждает, что этот факт «изве-
стен определенно» *96.
Взгляд М. К. Любавского на деятельность Гуса осо-
бенно близок к протестантскому. Это касается прежде
всего отношения Гуса к папе. «Мнение, будто папа' не-
погрешим, — пишет М. К. Любавский, — в глазах Гуса
не только ложно, и богохульно, ибо равняет папу с
Христом». Такая оценка Гуса, по мнению М. К. Любав-
192 Там же, с. 69.
193 Там же, с. 25.
194 Там же, с. 64.
195 Там же, с. 71.
196 Там же, с. 69 и 75.
262
ского, приближается к протестантскому взгляду на пра-
ва верующего вообще. Далее он подчеркивает, что Гус,
как и будущие реформаторы XVI в., предлагал мирянам
«руководствоваться в делах веры личным разумением
священного писания, а не авторитетом церкви». Иссле-
дователь связывает взгляды Гуса на папство с разви-
тием во всей Европе принципов свободы богословского
исследования, что, конечно, тоже сближает его с рефор-
маторами XVI в.197. К сожалению, ценность этих в
общем справедливых суждений снижается их полной
зависимостью от работ чешских протестантских истори-
ков, в том числе Ф. Палацкого.
Характерен подход М. К. Любавского к периодиза-
ции жизни и деятельности Гуса. В ее основу он кладет
переход Гуса от борьбы с местными католическими вла-
стями к конфликту с папой. В этом переходе М. К. Лю-
бавский видит совпадение с переломом воззрений Гуса
на некоторые католические догматы: если до 1411 г. Гус
на догматы вообще не посягал, ограничиваясь лишь
критикой конкретных злоупотреблений клира, то с
1411 г. Гус, по мнению историка, приступил к пересмотру
некоторых принципиальных теоретических установок ка-
толицизма 198. Не говоря уже о том, что тезис о пере-
смотре Гусом принципиальных положений католичества
не выдерживает критики, вся периодизация М. К. Лю-
бавского основана на сравнительно маловажных момен-
тах и игнорирует отношения реформатора с народом.
В этом смысле другие русские историки стояли явно на
более верных позициях 199.
В общем, в изложении М. К. Любавского чувствует-
ся отсутствие собственной ясной точки зрения. Пережит-
ки славянофильской концепции и элементы протестант-
ских воззрений на общем позитивистском фоне свиде-
тельствуют об эклектичности позиции М. К. Любавского,
которая, впрочем, уже весьма далека от славянофиль-
ской.
197 См.: Любавский М. К. Лекции по истории Чехии, с. 90.
198 См.: там же, с. 87.
199 Так, А. Л. Погодин принял за основу периодизации жизни
Гуса признак «общедоступности» его проповедей, т. е. тот момент,
когда Гус стал понятен широким народным массам (см.: Пого-
дин А. Л. Краткий очерк истории славян. М., 1915, с. 70).
263
Если в работе М. К. Любавского протестантский
взгляд на гуситское движение проявился лишь в отдель-
ных вопросах, то в одном из сочинений Николая Ивано-
вича Аммона (ок. 1870—1920) этот взгляд нашел свое
наиболее явное в русской гуситологии выражение.
О жизни и деятельности Н. И. Аммона удалось обна-
ружить только отрывочные сведения. Он окончил исто-
рико-филологический факультет Московского универси-
тета, где был учеником В. И. Герье. К 1890 г. он числит-
ся кандидатом и преподавателем Московского Петро-
павловского училища 200. С 1891 г. Н. И. Аммон — член-
соревнователь, а с 1904 г. — действительный член Обще-
ства истории и древностей российских201. Н. И. Аммон
известен как переводчик исторических сочинений с не-
мецкого языка на русский 202. Он занимался также неко-
торыми юридическими сюжетами из русской истории
XI—XII вв.203.
Отношение Н. И. Аммона к гуситскому движению
выражено в последней из его известных нам работ —
очерке о Яне Гусе 204. Здесь высказаны взгляды, прямо
противоположные славянофильским, но типичные для
историков позитивистского направления. Уже говоря о
предшественниках Гуса, Н. И. Аммон характеризует их
в протестантском духе. Он подчеркивает, что Матвей из
Янова высоко ставил авторитет библии в борьбе против
средневековой католической схоластики. По мнению
Н. И. Аммона, «Матвей ближе всего подходит к проте-
200 ОР ГБЛ, ф. 203, кн. 26, л. 374. (Письмо Н. Аммона в Об-
щество истории и древностей российских от 25.10. 1890); л. 378 об.
(Протокольная запись в журнале Общества.)
201 ОР ГБЛ, ф. 203, кн. 26, л. 464. (Постановление Общества
об избрании Н. И. Амбона в члены-соревнователи); ОР ГБЛ,
ф. 203, кн. 28, л. 454. (То же постановление); ОР ГБЛ, ф. 203,
кн. 42, л. 401 об. (Решение об избрании Н. И. Аммона действитель-
ным членом Общества с 19.3. 1904).
202 Он перевел, например, книгу В. Томсена «Происхождение
русского государства». См. об этом ОР ГБЛ, ф. 203, кн. 26, л. 374.
(Предложение Н. И. Аммона напечатать его перевод); л. 378 об.
(Постановление Общества о публикации перевода.)
203 См.: Аммон Н. И. К вопросу о распределении столов
между русскими князьями в XI—XII вв. М., 1894. (Оттиск из
ЧОИДР.)
204 См.: Аммон Н. И. Чешский реформатор Иоанн Гус. —
«Кинга для чтения по истории средних веков». Под ред. П. Г. Ви-
ноградова, вып. 4. АГ, 1899; ИЙ. 2-с стереот. М., 1914.
264
стантской точке зрения..., он треоует от верующих истин-
ного христианского настроения и восстает против преоб-
ладания внешнего обрядового благочестия» 205.
По мнению Н. И. Аммона, в Чехии и не было той
почвы, которая могла бы толкнуть Гуса или его пред-
шественников на путь православия, поскольку, вопреки
утверждениям историков-славянофилов, в Чехии к XIV в.
не оставалось уже ни православных традиций, ни даже
воспоминаний о них 206.
Н. И. Аммон вполне доверяет источникам о посеще-
нии Иеронимом православных церквей в Витебске и
Пскове, однако полагает, что это не может «служить
даже косвенным подтверждением мнения о связи гуси-
тов с некогда существовавшим в Чехии православным
обрядом», что Иероним мог лишь «сочувственно отне-
стись к таким отличительным чертам православия, како-
вы непризнание папской власти в католическом смысле,
причащение под обоими видами, богослужение на на-
родном языке, отсутствие безбрачия священников». В то
же время, как считает Н. И. Аммон, «не видно, чтобы
Иероним или Гус были основательно знакомы с право-
славием или интересовались учением и обрядами грече-
ской церкви». «Вековое отчуждение Запада от Восто-
ка, — продолжает он, — вполне сказалось в том факте,
что для ученого магистра Пражского университета пра-
вославный мир был terra incognita, и без поездки в Лит-
ву он, вероятно, не имел бы о нем даже смутного пред-
ставления» 207.
Одновременно Н. И. Аммон подчеркивал близость
Гуса к позднейшим реформаторам. Он даже полагал,
что и Гус, и его соратники должны рассматриваться как
«настоящие протестанты, предшественники Лютера». Из
конкретных черт сходства гуситского учения с протестан-
тизмом Н. И. Аммон отмечает непризнание авторитета
«не только папы, но и собора, предоставление каждому
верующему судить о согласии церковных уставов со сло-
вами и духом Писания..., противопоставление началу
авторитета начала личного, свободного (в границах
Писания) исследования». Этот признак историк считает
205 Там же. с. 49—50.
206 См.: там же, с. 45.
207 Там же, с. 56.
265
особенно важным 208. В общем, Н. И. Аммон объявляет
Гуса представителем (а не только предшественником)
протестантизма.
Эта позиция не очень типична для русской гуситоло-
гии, хотя отдельные ее элементы уже присутствовали в
исследованиях историков позитивистского (и предшест-
вующего ему критического) направления. Положитель-
ной стороной работы Н. И. Аммона является опроверже-
ние славянофильских построений. Однако он занимал
полярно противоположную позицию в сближении гусит-
ского движения с протестантизмом XVI в., ограничивал-
ся только идейной стороной учения Гуса, не увидел за
религиозными конфликтами социальной подоплеки. Кро-
ме того, работа носит учебно-популярный характер, в
ней нет элементов собственного исследования.
С последней точки зрения значительно выше стоит
сочинение о Гусе Николая Ильича Серебрянского
(1872 — не ранее 1929).
Н. И. Серебрянский родился в Псковской губернии,
в семье священника 209, окончил в 1892 г. Псковскую ду-
ховную семинарию210, проучился год на историко-фило-
логическом факультете Варшавского университета211,
перешел затем в Московскую духовную академию212,
которую закончил в 1898 г.213. Заслуживает внимания
тот факт, что на кандидатское сочинение Н. И. Сере-
брянского дал хороший отзыв известный историк
В. О. Ключевский214. Свою службу Н. И. Серебрянский
начал в провинциальных духовных учебных заведе-
208 См.: там же, с. 73 и 93.
209 ЦГАМ, ф. 229, оп. 4, ед. хр. 3703, л. 2. (Аттестат об окон-
чании духовной семинарии); л. 4. (Свидетельство о приписке к при-
зывному участку.) Оба документа содержат биографические све-
дения.
210 Там же, л. 2. (Упомянутый аттестат.)
211 Там же, л. 1. (Прошение студента Варшавского универси-
тета Н. И. Серебрянского о допущении к экзаменам в Московскую
духовную академию — 7 августа 1894 г.)
212 Там же.
213 Там же, л. 15. (Диплом об окончании академии от 31 июля
1898 г.).
214 ОР ГБЛ, ф. 203, кн. 38, лл. 185, 185 об., 186. (Отзыв
С. Смирнова о магистерской диссертации Н. И. Серебрянского с ци-
татой из отзыва В. О. Ключевского на кандидатскую работу
Н. И. Серебрянского.)
266
пнях215. С 1901 г. появляются его первые научные сочи-
нения. С 1903 г. он, будучи преподавателем Псковской
духовной семинарии216, работает над магистерской дис-
сертацией «Очерки по истории монастырской жизни в
Псковской земле», которая, видимо, была уже готова к
1905 г.217, но опубликована лишь в 1908 г. (в «Чтениях
Общества истории и древностей российских» и отдель-
ным изданием). В 1909 г. Н. И. Серебрянский утвержден
магистром богословия218, в 1910 г. удостоен большой
Уваровской премии219.
С 1909 г. Н. И. Серебрянский жил в Москве 220, с того
же времени стал членом-соревнователем Общества исто-
рии и древностей221, а также представил в общество про-
спект подготовленной им докторской диссертации «Древ-
нерусские княжеские жития» 222. Напечатанная в 1915г.,
эта работа в 1916 г. была отмечена Уваровской пре-
мией223. Проведя 1914—1916 гг. в Костроме 224 и защи-
тив в 1916 г. докторскую диссертацию 225, Н. И. Сере-
215 ЦГАМ, ф. 229, оп. 4, ед. хр. 3703, лл. 17—21. (Документы
о службе Н. И. Серебряиского.)
216 ОР ГБЛ, ф. 203, кн. 38, л. 184. (Прошение Н. И. Серебряи-
ского от 1 мая 1907 г.); ГАПО. (Справка о Н. И. Серебрянском
от 28.1. 1971, № 12/13 — в нашем распоряжении); ГАКО. (Справка
от 5.11. 1971, № 12, со ссылкой на ГАКО, ф. 432, on. 1,
ед. хр. 4366, лл. 1—11.)
217 С. Смирнов, рекомендовавший этот труд 4.5. 1907 г. к опуб-
ликованию в ЧОИДР, писал, что сочинение было представлено
«года два тому назад». (ОР ГБЛ, ф. 203, кн. 38, лл. 185—186.)
218 ЦГАМ, ф. 229, оп. 3, ед. хр. 382, л. 33 об. (Запись в Жур-
нале Собрания Московской духовной академии от 10 мая 1916 г.)
219 Присуждение Уваровских наград. — «Исторический вестник»,
1910, № 11, с. 794.
220 ГАКО. (Упомянутая справка.)
221 ОР ГБЛ, ф. 203, кн. 42, л. 106. (Письмо Н. И. Серебрян-
ского в Общество истории и древностей российских от 12.2. 1912.)
222 ОР ГБЛ, ф. 203, кн. 42, лл. 412—413. (Текст упомянутого
проспекта.)
223 Сообщение о присуждении премии см.: «Исторический вест-
пик», 1916, № 11, с. 547.
224 ГАКО, упомянутая справка; ОР ГБЛ, ф. 203, кн. 46, ед.
хр. 621, л. 461. (Письмо Н. И. Серебряиского в Общество истории
и древностей российских от 25.11. 1915.) См. также: С е р е б р я н-
скпй Н. И. Древнерусские княжеские жития. М., 1915, где пре-
дисловие автора подписано: Кострома, 1914. Здесь же указана
должность Н. И. Серебряиского — преподаватель Костромской ду-
ховной семинарии.
225 ЦГАМ, ф. 229, оп. 4, ед. хр. 3703, л. 22. (Ходатайство об
утверждении Н. И. Серебряиского в степени доктора церковной
267
брянский переехал в Сергиев Посад (ныне Загорск) и
поступил на должность доцента Московской духовной
академии по кафедре истории русской церкви 226.
О деятельности Н. И. Серебрянского в послеоктябрь-
ский период удалось выяснить только то, что в 1929 г.
он опубликовал в одном чешском сборнике две старо-
славянские легенды по русским спискам и вводные
статьи к ним 227.
Н. И. Серебрянский был весьма плодовитым автором.
За период 1901 —1905 гг. он издал много мелких и не-
сколько крупных работ по истории церкви. Они отлича-
ются скрупулезностью в изучении и использовании ис-
точников, снабжены большим научным аппаратом и
свидетельствуют о добросовестности автора, но в то же
время и о его позитивистском методе. В рецензиях на
труды Н. И. Серебрянского подчеркивается умение уче-
ного обрабатывать материал источников, тщательность в
решении поставленных задач, трезвость взгляда на пред-
мет исследования 228. Но все эти отзывы принадлежат
буржуазнььм критикам, которые не считали нужным
обращать внимание на такие моменты, как фактологич-
ность и отсутствие широких обобщений.
Работа Н. И. Серебрянского о Гусе была единствен-
ной, посвященной нерусским сюжетам, но и она обнару-
живает в авторе все те качества, которые отмечались в
суждениях о других его трудах. По всей видимости,
истории — 29.6. 1916); ЦГАМ, ф. 229, оп. 3, ед. хр. 382, лл. 33,
34, 84. (Записи в журнале совета академии об утверждении
Н. И. Серебрянского в степени доктора.)
226 ЦГАМ, ф. 229, оп. 3, ед. хр. 382, л. 84. (Запись об избра-
нии Н. И. Серебрянского на должность доцента Московской духов-
ной академии.)
227 S е г е b г j а п s k i j N. I. 1. Ruske redakce puvodni staro-
slovanske legendy о sv. Vaclavu, 2. Prolozni legendy о sv. Lidmile
a о sv. Vaclavu. — In: Sborm'k staroslovenskych literarnich pamatek
о sv. Vaclavu a sv. Lidmile, uspofadal J. Vajs. Praha, 1929,
str. 11—28, 47—68.
228 См.: (Рец. на кн.:] H. Серебрянский. К вопросу о вре-
мени возникновения г. Пскова. Псков, 1907. — «Исторический вест-
ник», 1907, август, с. 655; [Рец. на кн.:] Н. Серебрянский.
Очерки по истории монастырской жизни в Псковской земле. М.,
1908. — «Исторический вестник», 1909, май, с. 691; Богуслав-
ский С. [Рец. на кн.:] Н. Серебрянский. Заметки и тексты
из Псковских памятников, вып. 1—5. М., 1910. — «Известия ОРЯС
РАН», 1910, т. 15, кн. 3, с. 333—336.
268
историк успел с присущей ему тщательностью изучить
трактаты Гуса. Исследование о них он, по его собствен-
ным словам, подготовил к печати 229, но опубликовано
оно не было.
Н. И. Серебрянский был вполне уверен в неоснова-
тельности попыток сблизить учение Гуса с православием
и прямо выступил против славянофильской оценки Гуса
и его единомышленников. Сведения Гуса о русской цер-
ковной жизни он, как и другие представители позити-
вистской гуситологии, называет «смутными и неполны-
ми», а его религиозные взгляды «едва ли понятными и
приемлемыми для тогдашнего нашего узкообрядового
религиозного мировоззрения». По мнению Н. И. Сере-
брянского, некоторые черты сходства между учением
Гуса и православием суть лишь «результат... стремления
Гуса... восстановить в Чехии вероучение и церковное
устройство первоначальной христианской церкви», а
никак не влияние православных традиций. «К Кириллу
и Мефодию, — продолжает автор, — Гус не обращал-
ся..., он обращался к апостолам Христа»230. И в поездке
Иеронима на восток Н. И. Серебрянский отказывается
признать доказательство «внутреннего родства гуситства
с православием». Знаток русских летописей, он указы-
вает на те из них, где Гус квалифицируется как ере-
тик231. В то же время Н. И. Серебрянский не слишком
доверяет обвинительным актам Констанцского собора,
в которых содержатся сведения об отношении Иеронима
к православию. Во всяком случае, он подчеркивает, что
в русских летописях эта поездка никакого отражения не
нашла.
Интересны суждения Н. И. Серебрянского об отноше-
нии Гуса к мирянам и духовенству. Историк показывает,
что обличению пороков духовенства Гус уделял особое
внимание. В книге вполне справедливо подмечено, что,
наставляя мирян, Гус употреблял совершенно иные вы-
ражения, чем при обличении церковников: «В то время
как в религиозно-нравственное возрождение своей паст-
вы Гус верит и даже наблюдает очевидные этому факты,
духовенство в своей массе представляется емунеисправи-
229 См.: Серебрянский Н. И. Ян Гус, его жизнь и уче-
ние. Псков, 1915, с. 6.
230 Там же, с. 10 и 61.
231 См. там же, с. 10—11.
269
мым». Н. И. Серебрянский упоминает о тех обвинениях,
которые Гус предъявлял духовенству: крайняя небреж-
ность в отношении к своим обязанностям, жадность,
продажность, святокупство, непомерные притязания на
беспрекословное подчинение мирян 232.
Столь скрупулезно этот вопрос не исследовался ни
одним русским автором. Но в суждениях Н. И. Сере-
брянского есть противоречия. Историк понимает, что Гус
не подрывал основ католической церкви. Возникает во-
прос: как можно сохранить католическую церковь, если,
с одной стороны, право выступать от ее имени признает-
ся лишь за непорочными ее служителями (именно этого
требовал Гус), а с другой объявляется, что католическое
духовенство «неисправимо»? Видимо, слова Гуса о не-
исправимости духовенства Н. И. Серебрянский понял
слишком буквально. Это скорее ораторский прием, чем
отражение действительного убеждения реформатора.
Если бы Гус не надеялся в той или иной мере повлиять
на нравы духовенства, то значительная часть его дея-
тельности потеряла бы смысл. И все же в попытке
Н. И. Серебрянского дифференцировать отношение Гуса
к духовенству и мирянам есть несомненный резон.-Не
сумев решить этого вопроса, он все же его поставил, и
в этом заслуга Н. И. Серебрянского.
Положительным моментом исследования Н. И. Сере-
брянского является оценка приговора Констанцского со-
бора над Гусом. Правда, он называет этот приговор
«жестокой несправедливостью, продиктованной личной
злобой и мстительностью», т. е. подчеркивает личные мо-
тивы в расправе над Гусом. Но на этом автор не оста-
навливается. Он понимает, что. главную роль в казни
Гуса «сыграли не столько люди, сколько время и его
взгляды», что отцам собора не было дела до соответ-
ствия или несоответствия учения Гуса священному писа-
нию, в учении Гуса их страшило отрицание важных эле-
ментов католической системы и церковного устрой
ства 233. Н. И. Серебрянский прямо не говорит о том, что
учение Гуса затрагивало материальные интересы като-
232 См.: Серебрянский Н. И. Ян Гус, его жизнь и учение,
с. 26—27.
233 См.: там же, с. 4—9, 46—47, 52—54.
270
лической иерархии, но из его рассуждений такая мысль
напрашивается.
Значительное внимание Н. И. Серебрянский уделяет
национальному моменту в учении Гуса и в гуситском
движении, нередко сближаясь с авторами более ранних
сочинений. Так, он утверждает, что в XIV в. «славян-
скому народу грозило неизбежное онемечение» 234, что.
национальные мотивы учения Гуса важнее религиозных.
«Любовь к своему народу, — пишет Н. И. Серебрян-
ский, — к родному языку, к религиозным чешским
обычаям и преданиям, словом, все то, что составляло*
сущность Гуса как национального деятеля, более важно,
чем его реформационные устремления 235. Желание под-
черкнуть важность национального аспекта учения Гуса
приводит историка подчас даже к утверждениям славя-
нофильского толка. Он полагает, что «у Гуса была...
врожденная отчужденность от всего германского, связан-
ная, очевидно, с самим происхождением его из простой,
не тронутой чужеземным влиянием крестьянской среды»,
что «на борьбу с немецким влиянием Гус смотрел как на
одну из непосредственных задач своего служения». Од-
нако подобные утверждения вовсе не означают, что
Н. И. Серебрянский в этом вопросе целиком согласен
со славянофилами. Объясняя факты доброго отношения
к Гусу со стороны немецкого населения, автор замечает:
«Немецкая народная масса, сама терпевшая папский
гнет, с участием отнеслась к чешскому проповеднику,
ехавшему на собор бороться с папским влиянием». Как
известно, славянофильские историки об этом говорили
весьма неохотно.
Касаясь отношений Гуса с немцами, Н. И. Серебрян-
ский с полным основанием отвергает домыслы А. Л. Дю-
вернуа о Гусе как чуть ли не единственном виновнике
немецко-чешских конфликтов 236. Из проведенного
Н. И. Серебрянским исследования напрашивается вывод,
что национальные взгляды Гуса не оставались неизмен-
ными, однако эта мысль отчетливо не выражена.
Одно из достоинств работы Н. И. Серебряиского со-
стоит в том, что она рассматривает мнения Гуса по раз-
234 Там же, с. 12.
235 Там же, с. 9, 16, 30.
236 См.: там же, с. 12, 13, 15.
271
личным вопросам в динамике. Такова, например, про-
блема оценки Гусом сочинений Виклефа. Н. И. Сере-
брянский показывает, что в 1403 г., когда тезисы Викле-
фа обсуждались в Пражском университете впервые, Гус
проявлял при их защите определенную осторожность,
между тем как в 1408 г. он открыто объявил себя сто-
ронником Виклефа и привлек для публичных выступле-
ний в пользу Виклефа некоторых друзей, включая и
Иеронима.
Позитивистскую установку Н. И. Серебрянского от-
ражает его мнение о соотношении учений Гуса и Викле-
фа. Автор отмечает, что в главном сочинении Гуса, его
трактате «О церкви», влияние Виклефа сказывается с
особой силой. Н. И. Серебрянскому ясно, что «не только
внешняя форма, но и вся основная часть сочинения
Гуса представляет собой ряд заимствований, большей
частью буквальных, из трактата Виклефа». Но Н. И. Се-
ребрянский не является и сторонником И. Лозерта, по-
нимая, что практика компилирования чужих сочинений
была в средние века обычным явлением 237. Н. И. Сере-
брянский понимал также, что «авторитет английского
ученого вовсе не поглощал собою деятельность чешского
проповедника, не сводил ее на роль простой пропаганды
чужих взглядов и мыслей». Более того, Н. И. Серебрян-
ский считает, что вступление Гуса на путь борьбы со
злоупотреблениями церкви «произошло и вообще без
влияния Виклефа», что оно было вызвано «местными
условиями религиозной жизни» 238.
В одном вопросе суждения Н. И. Серебрянского про-
тивоположны высказываниям Н. И. Аммона. Если
Н. И. Аммон идентифицировал .Гуса с реформаторами
XVI в., то Н. И. Серебрянский обратил свое главное вни-
мание на различия между Гусом и протестантами. До-
воды Н. И. Серебрянского не новы. Он подчеркивал
национальный характер гусовой Реформации, расхож-
дение Гуса с позднейшими реформаторами во взглядах
на иерархию, функции священников, таинства 239. Но
Н. И. Серебрянский видит и некоторые моменты сход-
237 См.: Серебрянский Н. И. Ян Гус, его жизнь и учение,
с. 6—7.
238 Там же, с. 7.
239 См.: там же, с. 20 и 31.
272
ства между Гусом и протестантами XVI в., в частности
признание авторитета не только слова божия, но и здра-
вого смысла 240. Различия и сходство Гуса и позднейших
реформаторов выводятся Н. И. Серебрянским непосред-
ственно из источников, он не допускает и тени вымысла.
В оценке Стефана Палеча и Станислава Зноемского
Н. И. Серебрянский прямо полемизирует с Е. П. Нови-
ковым. Он не верит, что оба магистра были подкуплены
римской курией, внимательно прослеживает возможные
причины их эволюции от крайнего виклефизма к ультра-
папизму. В какой-то мере Н. И. Серебрянский оправды-
вает обоих магистров, которые не видели смысла в раз-
рыве с вековыми религиозными преданиями и в выступ-
лениях против папы. Обвинителями же Гуса оба они
стали, как говорит Н. И. Серебрянский, потому, что
«среднего пути не было»241. Этот взгляд историка внеш-
не напоминает точку зрения А. Л. Дювернуа, но на са-
мом деле гораздо основательнее. Для А. Л. Дювернуа
лишь «наветы» Гуса превращали его друзей во врагов,
Н. И. Серебрянский же вскрывает более весомые при-
чины их изменчивости, касающиеся не только личностей,
но и коренных общественных проблем. Мнение Н. И. Се-
ребрянского представляется более зрелым, чем суждения
как А. Дювернуа, так и историков-славянофилов. Впро-
чем, «бескорыстность» Палеча и Зноемского Н. И. Се-
ребрянским, конечно, не доказана.
Взгляды Н. И. Серебрянского на Гуса-борца доволь-
но консервативны. Он, правда, не сомневается в том, что
Гус осуждал «тяжелое бесправное общественное поло-
жение чешского простолюдина», но тем не менее особен-
но ценит в Гусе его умеренность и отказ от кровопроли-
тия242. Впрочем, Н. И. Серебрянский вынужден все же
признать, что и отношение Гуса к методам борьбы с
врагами постепенно менялось, что Гус лишь «на первых
порах своей деятельности надеялся на реформы сверху,
а в 1413—1414 гг. уже не ждал от властей устранения
злоупотреблений» и, «изверившись в возможности про-
ведения церковной реформы высшей церковной властью,
...призывал само чешское общество устранить беспоряд-
240 См. там же, с. 54.
241 Там же, с. 48—50.
242 См.: там же, с. 16 и 20.
94/4Л. П. Лаптева 273
ки в местной церковной жизни» 243. И в этом вопросе
историк точно следует за источниками.
Некоторые замечания Н. И. Серебряиского показы-
вают, что он рассматривал историю Чехии в целом с
идеалистических позиций. Н. И. Серебрянский, напри-
мер, уверен в том, что «немецкое влияние» послужило
причиной введения в Чехии «чуждого истории славян-
ства феодального порядка». Феодализм у славян он
именует «чужеземным наростом» 244.
Являясь историком церкви, Н. И. Серебрянский не
пытался исследовать социально-экономических отноше-
ний гуситской эпохи, не увидел в учении Гуса факторов,
влияющих на эти отношения, разглядел за религиозны-
ми конфликтами лишь национальную подоплеку, но не
проявил понимания их социальной основы. Однако в тех
сведениях о Гусе, которые имеются в его работе, обна-
руживается антиславянофильский, позитивистский под-
ход к деятельности чешского реформатора и его эпохе.
В этом смысле работа Н. И. Серебряиского является
шагом вперед в русской гуситологии. По некоторым
вопросам он высказал свои собственные суждения как
результат тщательного изучения трактатов Гуса, что
также составляет положительный момент исследования
Н. И. Серебряиского.
На основе рассмотренного выше материала можно
сделать вывод о том, что среди русских гуситологов-по-
зитивистов не было полного совпадения взглядов как по
отдельным проблемам учения и деятельности Яна Гуса,
так и по различным моментам истории всей гу-
ситской эпохи. Однако объединение в общий раздел
работ о гуситском движении таких историков, как
В. И. Герье и Н. И. Кареев, Н. В. Ястребов и Н. И. Се-
ребрянский, представляется все же оправданным. Все
исследования этих авторов явились продуктом того
периода развития русской историографии вообще и гу-
ситологии в частности, когда откровенно-идеалистичес-
кий подход к истории, преобладание фантазии в угоду
желательным построениям и выводам, провиденциалист-
ские увлечения и т. п. уходили в прошлое, уступая место
попыткам вывести «истину саму по себе». Позитивизм,
243 Там же, с. 21, 28, 30.
244 Там же, с. 16.
274
пытавшийся занять «надпартийную» позицию, был тор-
мозом поступательного развития русской историографии
в эпоху распространения марксизма, однако он сыграл
и свою положительную роль, когда пришел на смену
провиденциализму.
Нам представляется плодотворным предложенное
проф. Е. В. Гутновой определение понятий «направле-
ние», «течение», «школа» для нужд историографии245.
Исходя из этого определения, следует признать позити-
вистскую гуситологию «течением», в котором сосредото-
чена «группа историков, объединенных самыми общими
методологическими принципами» 246. Внутри этого тече-
ния можно было бы выделить какие-то направления и
школы, но такая классификация представлялась слиш-
ком дробной. Вполне справедливо утверждение, что
позитивистское мировоззрение «в пореформенной Рос-
сии... объективно было направлено против теологии, ме-
тафизики, схематизма ретроградной официальной
идеологии» 247, а это — достаточный критерий для выде-
ления рассмотренных работ в специальный отдел.
Историки-позитивисты внесли в изучение гуситского
движения в России немало полезного. Они увидели в
движении некоторые элементы «социальной революции»,
в основном правильно поняли соотношение религиозных
и социальных факторов, обратили особое внимание на
социальные мотивы движения, разработали источники о
социальной стороне учения Гуса. Рассмотрев его взгля-
ды в динамике, ученые этого течения в русской историо-
графии опровергли славянофильский и панславистский
взгляд на чешского реформатора, поняли сословно-иму-
щественные причины разделения гуситов на радикаль-
ную и умеренную партии, сделали полезный анализ со-
циальных аспектов утраквистской программы, признали
народный характер таборитизма, общность интересов
бедноты города и деревни, закономерность объединения
низших элементов общества в единый лагерь. В то же
время историки-позитивисты учли сложность социально-
го состава таборитов, указали на связь их идеологии с
245 См.: Гутнова Е. В. Историография средних веков. М.,
1974, с. 9—10.
246 Там же, с. 10.
247 Там же, с. 271.
91/4
275
практическими действиями, впервые в русской гуситоло-
гии осознали социальный смысл учения адамитов и
пикартов. К источникам о гуситской эпохе (как и вооб-
ще к историческим источникам) позитивисты относились
критически, что заметно, например, в их оценке сведе-
ний о поездке Иеронима на Русь, о хилиастах и т. д.
В отношениях гуситов с Константинополем они увидели
в первую очередь политические мотивы, а отнюдь не
«стремление к греко-восточному миру». Русские ученые-
позитивисты подробно разобрали вопрос о соотношении
гуситского движения и европейской Реформации XVI в.,
обратив внимание как на сходства, так и на различия
обоих исторических явлений. Определенный вклад они
внесли и в анализ идейной борьбы отдельных обществен-
ных слоев гуситской эпохи. Все это сыграло существен-
ную роль в развитии русской гуситологии и дало мате-
риал и импульс для марксистского переосмысления
полученных сведений и сделанных из них выводов, для
рассмотрения гуситского движения как явления классо-
вой борьбы.
ГЛАВА 5
ЭТИЧЕСКОЕ НАПРАВЛЕНИЕ
С. А. Венгеров.—М. М. Филиппов
Методологической основой этического направления
русской гуситологии является типичный для идеалисти-
ческой историографии тезис о решающей роли нравст-
венных убеждений активной части общества в истори-
ческом процессе. Характерной чертой этого направления
является эмоциональность описания исторических собы-
тий и предпочтение таким сюжетам, в которых наиболее
отчетливо выделяется роль нравственного фактора в
развитии общества, где есть возможность показать само-
отверженность как отдельных личностей, так и народа.
В русской гуситологии лишь немногие авторы были
носителями подобных взглядов. Однако элементы народ-
нической идеологии, выделяющиеся в этическом направ-
лении, побуждают признать его чисто русским явлением.
Очень характерны в этом смысле некоторые работы
Семена Афанасьевича Венгерова (1855—1920).
С. А. Венгеров окончил Петербургский1 и Дерптский2
университеты. Начав еще в 1872 г. свою литературную
деятельность, он многие годы сотрудничал в журналах
«Дело», «Слово», «Вестник Европы», «Русская мысль»,
«Отечественные записки» и др. Не имея ученой степени,
С. А. Венгеров в 1896 г. был тем не менее допущен к
чтению лекций в Петербургском университете в качест-
ве приват-доцента. Он читал курс новой русской литера-
1 ЛГИА, ф. 14, оп. 2, д. 1098, л. 27. (Диплом кандидата прав
Петербургского университета от 17.12. 1879.)
2 Там же, л. 9. (Диплом кандидата русского и славянского
языковедения Дерптского университета, на немецком языке, от
11.6. 1880.)
Ю Л. П. Лаптева 277
туры3. В 1899 г. в связи с открытым сочувствием студен-
ческим волнениям С. А. Венгеров был исключен из числа
приват-доцентов и вновь получил доступ в университет
лишь в 1906 г., где продолжал преподавать до 1917 г.4.
В 1906 г. С. А. Венгеров по совокупности трудов был
избран почетным доктором Харьковского университета.
Министр народного просвещения не утвердил это избра-
ние, но в 1909 г. Харьковский университет все-таки
добился присвоения С. А. Венгерову степени доктора
русской словесности5.
С. А. Венгеров был избран также профессором выс-
ших женских курсов и Психоневрологического институ-
та, а с 1917 по 1920 г. состоял директором Книжной па-
латы, учрежденной по его инициативе6.
Будучи ученым выдающейся образованности и тру-
долюбия, С. А. Венгеров неоднократно брался за осу-
ществление широких научных и литературных предприя-
тий, на завершение которых ему, однако, как правило,
не хватало ни сил, ни средств. Справедливо замечание
одного из его биографов, что для завершения хотя бы
одного из начатых С. А. Венгеровым изданий ему «надо
было бы прожить два мафусаиловых века, иметь в сво-
ем распоряжении целую армию сотрудников, огромный
технический аппарат и вандербильдтовские средства»7.
Между тем подобных предприятий у С. А. Венгерова
было немало. Их не удалось завершить не только из-за
3 ЛГИА, ф. 14, оп. 2, д. 1098, лл. 1, 2, 4. (Переписка о допуске
С. А. Венгерова к исполнению должности приват-доцента); л. 7
(Формулярный список о службе С. А. Венгерова.)
4 ЛГИА, ф. 14, оп. 2, д. 1098, л. ,17. (Оповещение С. А. Вен-
герова об исключении его из приват-доцентов); лл. 18, 20. (Доку-
менты о зачислении С. А. Венгерова в число приват-доцентов в
1906 г.)
5 См.: Кауфман А. Влюбленный в литературу (памяти
С. А. Венгерова). — «Вестник литературы», 1920, № 9 (21), с. 6—8;
ХФЦГИА, ф. 794, on. 1, ед. хр. 231. (Письмо С. А. Венгерова
Н. Ф. Сумцову от 6 мая 1909 г.)
6 ЛГИА, ф. 14, оп. 2, д. 1098, л. 26. (Распоряжение Особой
комиссии Временного правительства о назначении директором
Книжной палаты С. А. Венгерова с 17 мая 1917 г.); см. также:
Модзалевский Б. Семен Афанасьевич Венгеров. — «Дела и
дни», 1920, кн. 1, с. 615.
7 (Рец. на кн.:] Критико-биографический словарь русских писа-
телей и ученых. Под ред. С. А. Венгерова. Изд. 2-е, т. 1, вып. 1—3.
Пг., 1915. — «Исторический вестник», 1915, №7, с. 266—268.
278
слишком большого объема предполагавшейся работы,
ио и из-за бюрократических препон. Так, С. А. Венгеров
вынужден был прекратить публикацию «Критико-био-
графического словаря русских писателей и ученых (от
начала русской образованности до наших дней)»—
издания исключительно ценного и по фактическому ма-
териалу, и по его осмыслению. Составитель затратил на
него огромные собственные средства и не получил ни-
какой государственной материальной поддержки, хотя
Академия наук была готова ему помочь. В субсидиро-
вании издания было отказано по распоряжению графа
С. Ю. Витте8.
С. А. Венгеров был преимущественно историком ли-
тературы. Однако самое пристальное внимание он уде-
лял той исторической обстановке, в которой литература
развивалась. Чиновники царского правительства вменя-
ли С. А. Венгерову в вину, что он «неуклонно преследует
исторический ход развития общественной мысли в Рос-
сии», что в его изложении «весьма мало говорится о
литературе», но зато «все внимание посвящено почти
исключительно внутреннему состоянию России». Чинов-
ников не устраивало описание С. А. Венгеровым дела
петрашевцев, деятельности А. И. Герцена, жизни
М. И. Бакунина и тем более «рабского и подавленного
состояния русского общества» при Николае I. С. А. Вен-
геров был личностью неугодной правительству и пото-
му, что «обращал особенное внимание читателей на
целый ряд безвинно пострадавших литераторов и других
лиц», осуждал «с особенною резкостью» позицию прави-
тельства в деле Петрашевского и не стеснялся прово-
дить параллели между эпохой николаевской реакции и
последними десятилетиями XIX в. По заключению цен-
зуры, одна из его книг была квалифицирована как
«дерзкий по изложению и сущности памфлет на царст-
вование императора Николая Павловича», как «неуме-
ренное восхваление таких личностей, которые постоянно
и неуклонно действовали во всем против видов прави-
тельства». Наконец, в вину С. А. Венгерову ставилось
то, что он «не щадил красок, чтобы выставить в самом
ненавистном свете направление, которому следовало
8 Там же, с. 268.
10*
279
правительство в своей внутренней политике»9. СаАм
С. А. Венгеров считал, что русская литература XIX в.
представляла собой «высокогармоничное сочетание ху-
дожественной красоты и нравственной силы... и звала
всегда к подъему общественному и самопожертвова-
нию» 10. Можно согласиться с утверждением одного из
биографов С. А Венгерова, что, с точки зрения послед-
него, нравственной обязанностью каждого человека бы-
ло «так или иначе искоренять зло мира, ...быть борцом
за правду, ...жертвовать собою для общего блага или
вообще для высокой идеи»11. «Самой основной чертой
русской интеллигенции» С. А. Венгеров называл «готов-
ность всем пожертвовать во имя того, что считаешь свя-
тыней» 12.
Для творчества С. А. Венгерова характерна большая
гражданская смелость. В своей «Истории новейшей рус-
ской литературы» (в ч. I, вышедшей в 1876 г.) он дал
такую характеристику положения в России конца 40-х
и первой половины 50-х годов XIX в., что книга целиком
была изъята цензурой. Выше уже было сказано о том,
что в 1899 г. С. А. Венгеров за сочувствие студентам,
выступавшим против правительственного произвола, по-
терял место приват-доцента Петербургского универси-
тета 13.
Однако представления С. А. Венгерова о путях борь-
бы за высокие нравственные идеалы были столь же вос-
торженными, сколь и туманными. Он утверждал, что на
одной и той же вере в мессианистическую роль России
«сошлись Конст. Аксаков, Данилевский, народничество
9 Кантор Р. «Боевое крещение» С. А. Венгерова. — «Вестник
литератуоы», 1920, № 10 (22), с. 2—3, со ссылкой на дела Санкт-
Петербургского цензурного комитета, 1885, № 76, и Архив III отде-
ления Главного управления по делам печати, 1885, д. 84.
10 Цит. по: К а у ф м а н А. Указ, соч., с. 6—8.
11 М а в р и н М. [Рец. на кн.:] С. А. Венгеров. Собрание
сочинений, т. 1. Пг., 1919. — «Книга и революция», 1920, № 5,
с. 56.
12 Венгеров С. А. Героический характер русской литературы.
Изд. 2-е. Пг., 1919, с. 98. (Собр. соч., т. 1.)
13 ЛГИА, ф. 14, оп. 2, д. 1098, л. 16. (Секретное письмо попе-
чителя Петербургского учебного округа ректору университета от
2.8. 1899 с извещением о решении Министерства народного просве-
щения «ныне же исключить С. А. Венгерова из числа приват-до-
центов».)
280
и Ленин»14. Воспитанный на идеалистической филосо-
фии, ратовавший за идеи народничества и за «благород-
ные побуждения» высоконравственных представителей
лучшей части общества, стоявший на платформе веры в
самоусовершенствование человечества, С. А. Венгеров
не мог понять сущности марксизма. Весьма знамена-
тельно одно из его признаний по поводу собственных
взглядов на русское общество. Сообщив, что он в свое
время обсуждал вопрос о героическом характере рус-
ской интеллигенции с известным идеологом народничест-
ва П. Л. Лавровым, С. А. Венгеров указывает, что по-
следний передал ему содержание некоторых своих бесед
с К- Марксом. П. Л. Лавров в этих беседах оспаривал
значение классовой борьбы в истории общества, отрицал
то, что классовая борьба составляет фундамент всякого
политического и социального движения, пытался дока-
зывать решающее значение чисто нравственных момен-
тов, отводил большую роль «отказу от старых прочно
приобретенных прав и преимуществ» представителей
привилегированных классов, считал, что такой отказ
возможен в массовом порядке на добровольных нача-
лах. Несомненно, П. Л. Лавров имел в виду и русское
народничество. К- Маркс ответил ему, что социальное
движение, опирающееся лишь на нравственные факторы,
не может быть эффективным на длительное время. Пере-
сказав содержание этих бесед П. Л. Лаврова с К. Марк-
сом, С. А. Венгеров констатирует свое несогласие с
основоположником научного коммунизма и остается на
своих прежних идеалистических позициях 15.
Рассмотренные черты мировоззрения С. А. Венгеро-
ва явно сказываются и в трех его работах, посвящен-
ных гуситскому движению 16. В этих работах выражено
мнение, что «гуситство представляет собой крайне ред-
кий случай чисто нравственного движения». С. А. Вен-
геров толкует о «высоте нравственного чувства, нашед-
шем в самом себе... несокрушимую опору». Именно «на-
14 Цит. по: Кауфман А. Указ, соч., с. 6.
15 Подробнее об этом см.: Маврин М. Указ, соч., с. 56—57.
16 См.: Венгеров С. А. Причины гуситско-таборитского дви-
жения. — «Русская мысль», 1881, кн. 12, отд. 1, с. 75—119; его
ж е. Провозвестники гуситского движения. — «Русская мысль»,
1882, кн. 1, отд. 1, с. 180—207; его же. Табориты и их общест-
венно-политические идеалы. — «Вестник Европы», 1882, кн. 8,
с. 597—607; кн. 9, с. 80—J12, ,
281
родная совесть» не могла, по мнению автора, мириться
с рабским положением, создавшимся в Чехии конца
XIV и начала XV в. Материальные условия существова-
ния народа, с его точки зрения, не идут ни в какое срав-
нение с «движениями народной души». С. А. Венгеров
объявляет главной причиной движения нравственную
чуткость чешского народного духа, не потерпевшую от-
ступления от идеалов добра и справедливости 17.
Отдельные вопросы гуситского движения Венгеров
рассматривал с тех же этических позиций. Так, в Яне
Миличе он прежде всего подчеркивает «необыкновенную
нравственную чистоту» этого предшественника Яна
Гуса, его стремление бичевать «всей силой своего унич-
тожающего красноречия... невежество, леность и раз-
врат духовенства», не делая исключения и «для лид,
стоящих во главе церкви» 18. То, что Милич выступал и
против прелатов, для С. А. Венгерова весьма важно,
поскольку этот факт доказывает сочетание высокой
нравственности с гражданской смелостью.
Характеризуя Яна Гуса, С. А. Венгеров замечает,
что «по нравственному своему совершенству, по готов-
ности положить душу за проповедуемые идеалы Гус
стоит почти одиноким в истории... Почти нет примеров,
чтобы люди первостепенной силы интеллекта стояли на
таком же уровне нравственной высоты» 19. При этом
С. А. Венгеров не изображает Гуса святым, а подчерки-
вает его готовность идти на жертвы несмотря на «обуре-
вавшие его обычные человеческие страсти»20. Здесь
опять проявляются уже отмеченные черты мировоззре-
ния С. А. Венгерова, видевшего идеал служения челове-
честву в способности к самопожертвованию.
В этическом плане рассматриваются исследователем
и обе главные гуситские партии. Чашники, по его убеж-
дению, несравненно ниже таборитов по историческому
значению, поскольку обнаружили перед лицом истории
свое нравственное ничтожество, «таборитство же, хотя
17 См.: Венгеров С. А. Причины гуситско-таборитского дви-
жения, с. 75, 77, 84, 88, 119.
18 В е н г е р о в С. А. Провозвестники гуситского движения,
с. 182—185.
19 Там же, с. 180.
20 Там же, с. 189—193.
282
и униженное и раздавленное, занимает самые блестящие
страницы всемирной истории» благодаря той страстнос-
ти, с которой оно возвестило «протест против грехов-
ности», свою решимость вырвать с корнем всякие рост-
ки коррупции. Высокая нравственность, по мнению
С. А. Венгерова, «остается главной отличительной чер-
той левой стороны гуситства», между тем как «правая
сторона» (чашники) удовольствовалась «одними церков-
ными реформами» и несравнима по чистоте устремлений
с таборитами21. С. А. Венгеров уверен в том, что все
главные помыслы таборитов были направлены на по-
мощь ближнему. В Реформации таборитами семьи он
усматривает лишь принцип свободы личности, а не «раз-
нузданность страстей», как выражались многие католи-
ческие историки22. Таким образом, центр тяжести табо-
ритской идеологии С. А. Венгеров видит в нравственно-
общественных устремлениях радикальных гуситов, а их
историческое значение не в теории, а в общественной
практике: «Не учение таборитов, а дела их взволновали
мир». С. А. Венгеров считает вполне естественным, что
табориты пренебрегали догматикой и обращали все свои
силы «на проведение своих идеалов в действительную
жизнь». Ученый обвиняет в «крайней недобросовестнос-
ти» тех авторов, которые пытались объяснить таборит-
ское движение стремлением к грабежу. На основе источ-
ников он весьма убедительно доказывает неоснователь-
ность подобных утверждений. Он приводит примеры
уничтожения таборитами церковных драгоценностей,
которые вполне могли бы стать объектом грабежа. Ис-
точник таборитских побед заложен, с точки зрения
С. А. Венгерова, лишь в нравственной сфере — в осозна-
нии таборитами правоты их дела. «Табориты,— пишет
он,— блистательно доказали, какие великие подвиги мо-
жет совершить сознание своей правоты». Впрочем, далее
ученый явно актуализирует проблему, утверждая, что
табориты якобы сознавали свою миссию как борьбу «за
освобождение человечества от сковывающих его це-
пей»23. Тем самым он приписывает представителям
21 См.: Венгеров С. А. Табориты и их общественно-полити-
ческие идеалы. — «Вестник Европы», 1882, кн. 8, с. 582, 597, 598.
22 См.: там же, с. 592.
23 Там же, с. 581, 583, 584, 589, 601—603.
283
XV в. взгляды, весьма сходные с идеями русского на-
родничества.
Следовательно, С. А. Венгеров очень высоко оцени-
вал радикальное крыло гуситского движения. Понятно,
что он решительно выступил против славянофильских
гуситологов, осуждавших действия таборитов. «Право-
верные славянофилы, как Гильфердинг,— пишет он,—
не могут говорить о таборитах иначе как с содроганием
и хотели бы вовсе смыть это позорное пятно с чистою
тела славянства». Контрдоводы С. А. Венгерова хорошо
фундированы и звучат убедительно. «Таборитов застав-
ляли быть жестокими,— заключает он.— У них не было
другого выбора»24. С. А. Венгеров защищал также пи-
картов и адамитов. Свидетельствам противников табо-
ритского лагеря об адамитах и пикартах С. А. Венгеров
не доверяет. Особенно высоко он оценивает руководите-
ля и идеолога адамитов Мартина Гуску. Но объективно
правильные выводы ученого диктуются все теми же
идеалистическими установками, которыми он руководст-
вуется вообще во взгляде на гуситское движение. Люди
высокого мужества и ума не могли быть, как выра-
жается С. А. Венгеров, «просто развратниками»25. О.клас-
совой подоплеке крайнего радикализма адамитов и
пикартов он не говорит ни слова.
Ученый рассматривает и другие особенности лагеря
таборитов. Во многих своих суждениях он смыкается с
П. А. Ровинским. В основе учения таборитов об общест-
венном устройстве С. А. Венгеров вполне справедливо
усматривает библейский тезис «все люди братья», опи-
раясь на который табориты «не признавали никаких
властей кроме общественного.самоуправления». Пред-
ставления таборитов о сословном и политическом равен-
стве, об обобщении имуществ С. А. Венгеров справедли-
во оценивает как угрозу сложившемуся «гражданскому
порядку» и осуществление на практике раннехристиан-
ских идеалов.
Различные периоды существования Табора С. А. Вен-
геров оценивает дифференцированно. Правда, его перио-
дизация истории Табора основана на идеалистических
24 Венгеров С. А. Табориты и их общественно-политические
идеалы. — «Вестник Европы», 1882, кн. 9, с. 88, 89, 102—108.
25 Там же, кн. 9, с. 86—87.
284
факторах, а именно на большей или меньшей убежден-
ности таборитов в наступлении «тысячелетнего царства
божия на земле». Но уже саму попытку рассматривать
идеологию Табора в динамике следует поставить в за-
слугу С. А. Венгерову. Наибольшее значение он придает
периоду высокой нравственности и чистоты помыслов в
таборитском лагере, когда его представители «глубоко
были убеждены в скором наступлении царства правды
и общественной справедливости». Лишь ослаблением
нравственного начала в Таборе, забвением стремления
к справедливости С. А. Венгеров объясняет постепенное
разложение таборитов и их окончательное поражение в
1434 г., когда в их среду проникла деморализация и
движение «лишилось своей главной силы — идеи». Табо-
ритское войско, по мнению С. А. Венгерова, обладало
силой, пока смотрело на себя как на «священное опол-
чение», как на «божьих воинов». Эта идея, с точки зре-
ния С. А. Венгерова, и придавала таборитам «мужест-
во и храбрость в борьбе с врагом, мягкость и милосер-
дие к беззащитным». Падение же нравственности было
обусловлено наплывом пришельцев, из-за которых в
войске «исчезло священное сознание своей миссии, и чем
дальше, тем больше развивались распущенность, ди-
кость и огрубение нравов»26. Таким образом, и в данном
случае С. А. Венгеров ставит на первый план нравствен-
ное начало, упуская из виду материальные и политичес-
кие причины падения Табора, т. е. те факторы, от кото-
рых зависела и таборитская идеология.
Признавая нравственный фактор в движении глав-
ным, С. А. Венгеров учитывает, однако, и другие момен-
ты. В частности, он говорит, что «национальную враж-
ду» в гуситский период «нельзя причислять к первосте-
пенным факторам движения», поскольку к началу
движения уже «были устранены все причины, которые
могли бы питать национальное озлобление». По мнению
С. А. Венгерова, «национальная вражда зачинается в
Чехии лет за двести до проповеди Гуса, вызывает в те-
чение этих двух столетий ряд протестов... и дело конча-
ется тем, что чехи становятся господами своей страны,
отодвигая прежде торжествовавших немцев на второй
26 Венгеров С. А. Табориты и их общественно-политические
идеалы. — «Вестник Европы», 1882, кн. 8, с. 581—582, 586—587,
593, 596; кн. 9, с. 82, 101.
285
план. Эта окончательная победа относится как раз к
началу XV века». Но далее С. А. Венгеров противоречит
собственным утверждениям об устранении источников
национального озлобления, замечая, что «воспоминания
о только что окончившейся борьбе были еще свежи, и не
один кровавый эпизод из гуситских войн произошел под
их впечатлением». Таким образом, историк вопреки сво-
ей основной концепции все же вынужден признать за
национальным фактором в гуситском движении опреде-
ленное значение.
Взгляд С. А. Венгерова на сущность национальных
конфликтов в гуситскую эпоху глубоко идеалистичен.
Он полагает, что «в каждой стихии» (национальной.—
Л. Л.) заложены, с одной стороны, «раса», а с другой —
«особый душевный строй», особая мораль. «Вражда че-
хов с немцами,— отмечает он,— ни в коем случае не
была враждою двух рас. Это была вражда двух раз-
личных душевных строев, двух миросозерцаний, друг
другу почти диаметрально противоположных. Если сопо-
ставить вольную славянскую общину и немецкий феода-
лизм, немецкую средневековую распущенность и чистоту
чешских народных нравов, немецкую схоластику с ее
мертвящим буквализмом и дух критики, так рано пробу-
дившийся в Чехии — если все это добросовестно срав-
нить, то мы должны будем оправдать чехов, которые
возненавидели немецких пришельцев, внесших дух раз-
ложения в старую чешскую простоту... Не следует, одна-
ко, преувеличивать значение данных немцам привилегий
и степень вызванного ими озлобления... Сильное озлоб-
ление против немцев могло иметь место только в горо-
дах».
Изложив далее события, связанные с Кутногорским
декретом 1409 г., С. А. Венгеров заключает свои рассуж-
дения утверждением об уравнении чехов в правах с нем-
цами и не допускает возможности «считать гуситсгво
национальным протестом», хотя и признает движение
«глубоко национальным»27.
Во всем этом построении явно ощущается стремление
С. А. Венгерова подчинить национальный аспект гусит-
ского движения нравственному. В то же время, проти-
27 В е н г е р о в С. А. Причины гуситско-таборитского движе-
ния. — «Русская мысль», 1881, кн. 12, с. 77, 101, 102, 107, 108.
286
вопоставление демократизма, якобы извечно присущего
славянскому душевному строю, аристократизму герман-
ского мира, насквозь идеалистично и мало чем отличает-
ся от славянофильских построений. Ничего не меняет
в этом смысле отрицание С. А. Венгеровым вражды
рас.
Выделение С. А. Венгеровым особого славянского
душевного строя сказалось и на его оценке соотношения
идеологии таборитов с другими антикатолическими уче-
ниями. В противоположность, например, А. Ф. Гильфер-
дингу и И. И. Первольфу С. А. Венгеров отрицал вся-
кую идейную связь таборитов с позднейшими протестан-
тами. «Между религиозной программой протестантиз-
ма,— писал он,— и преимущественно общественными
идеалами таборитов лежит целая бездна». Зато ученый
сближает таборитов с различными народными еретичес-
кими сектами у славян: с богомилами, русскими рас-
кольниками и т. д. Их общность он усматривает в нрав-
ственной идее28. По существу, С. А. Венгеров подменяет
здесь проблему соотношения учений таборитов и позд-
нейших протестантов вопросом о направлении и харак-
тере деятельности тех и других. Проводимая им парал-
лель между таборитами и народными еретическими
группами у славян является данью теории общеславян-
ского душевного строя, а также идеалистической кон-
цепции примата нравственного фактора при определении
сущности общественных явлений. В этом смысле взгляд
С. А. Венгерова антиисторичен.
В какой-то мере С. А. Венгеров признавал и социаль-
но-экономические мотивы гуситского движения. Во
всяком случае, он «ничуть не намерен отрицать», что
экономическое положение Чехии накануне гуситского
движения осложнилось, поскольку «короли для усиления
своей власти увеличивают число своих ленников», по-
скольку далее возрастает количество «не столь уж сво-
бодных как в старину земледельцев». Эти обстоятель-
ства С. А. Венгеров признает достаточными для «эконо-
мического неудовольствия», а положение в предгуситской
Чехии характеризует словами «известное экономи-
ческое стеснение». Ученый признает и то, что «важней-
28 См.: Венгеров С. А. Табориты и их общественно-полити-
ческие идеалы. — «Вестник Европы», 1882, кн. 8, с. 581; кн. 9,
с. 112.
287
шую часть таборитского учения составляют его экономи-
ческие требования, его протест против всякого экономи-
ческого порабощения». Однако, признавая все это,
С. А. Венгеров в угоду своей этической концепции отвер-
гает мысль о важном значении экономических условий
в возникновении и ходе гуситского движения. Так, эко-
номические требования таборитов представляются ему
лишь отражением нравственных. Он полагает, что эко-
номический протест таборитов исходит лишь из «чисто
нравственного требования, чтобы все люди были братья
между собою». Интенсивность «экономического стесне-
ния... в эпоху возникновения гуситства», по мнению
С. А. Венгерова, «все-таки слишком ничтожна, чтобы
объяснить грозные размеры движения». Понятно после
этого, что он приходит к выводу: «Гуситство и таборнт-
ство нельзя считать экономическим протестом».
Не признает С. А. Венгеров и важности политических
факторов, «потому что в Чехии не было политического
гнета» и потому что «народ... принимал участие в госу-
дарственной жизни». Разумеется, С. А. Венгеров исклю-
чает из понятия «народ» многочисленный слой чешских
крепостных крестьян. Свое рассуждение о политическом
положении предгуситской Чехии он заключает тезисом;
«На политической почве не только такое грандиозное
движение, как гуситское, но и простая фронда не име-
ли бы возможности возникнуть в Чехии»29.
Отрицание важности социально-экономического и
политического факторов в гуситском движении приводит
С. А. Венгерова к утверждению, что в XIV в. «чешскому
простому люду жилось относительно куда лучше, чем в
остальной Европе». Ученый уверен в том, что в Чехии
существовали «относительно очень мягкие формы кре-
постного права», что они «возникли путем добровольно-
го соглашения», что вообще крепостное право «даже в
этой мягкой форме... не было явлением, общим для всей
страны, а только спорадически существовало в феодаль-
ных поместьях»30.
Взгляды С. А. Венгерова на чешское крестьянство
предгуситской эпохи не были приняты наукой. Его рас-
суждения основаны на стремлении подвести факты под
29 В е н г е р о в С. А. Причины гуситско-таборитского движе-
ния. — «Русская мысль», 1881, кн. 12, с. 77, 87, 88, 95, 98, 100.
30 Там же, с. 77, 83, 87.
288
собственную концепцию. Надо полагать, что С. А. Вен-
геров не случайно взвешивал доводы «за» и «против»
признания гуситского движения экономическим протес-
том. Правда, в русской гуситологии еще не было таких
работ, против которых мог бы выступить в данном слу-
чае С. А. Венгеров, отрицая экономическую подоплеку
движения. Но марксистские взгляды на историю вообще
уже получили определенное распространение не только
в Западной Европе, но й в России. Возможно, что
С. А. Венгеров пытался полемизировать именно с этими
воззрениями.
И все же в суждениях С. А. Венгерова о гуситском
движении много привлекательных моментов. В первую
очередь это — его отношение к таборитам, которое дик-
туется народнической идеологией. Действительно, сам
ученый называл себя «старым народником», да и крити-
ки указывали на то, что основы мировоззрения С. А. Вен-
герова определяются его «юношеским народническим
настроением»31, что многие его работы носят «народни-
ческий характер»32. Пристальное внимание С. А. Венге-
рова к роли народных масс в истории, его демократи-
ческий подход к историческим проблемам, акцентиро-
вание героических моментов народных движений, высокая
эмоциональность изложения — все это обеспечило стать-
ям С. А. Венгерова о гуситском движении определенную
известность. Они использовались авторами научно-попу-
лярных сочинений, в том числе и теми, которые впервые
в русской историографии пытались рассматривать дви-
жение с марксистских позиций. В демократическом
характере статей С. А. Венгерова, в тех их тезисах, ко-
торые направлены как против славянофильства, так и
позитивизма, в новом освещении радикального крыла
гуситского движения и состоит значение этих работ, ос-
нованных, однако, на идеалистической народнической ме-
тодологии.
Близок по духу к С. А. Венгерову, хотя и не является
явно выраженным народником, Михаил Михайлович
Филиппов (1858—1903). Он отличался чрезвычайной ши-
31 См.: Маврин М. Указ, соч., с. 56—57.
32 См.: ДолининА. О Мавриных (письмо в редакцию). —
«Вестник литературы», 1920, № 12 (24), с. 12; Кауфман А.
Указ, соч., с. 6—8.
289
ротой интересов: занимался философией, математикой,
химией, издавал художественные произведения, был ли-
тературным критиком, сотрудником и издателем ряда
журналов. В 1892 г. М. М. Филиппов получил степень
доктора философии Гейдельбергского университета за
математическое сочинение.
Начав свою литературную деятельность в народни-
ческом органе «Русское богатство», М. М. Филиппов по-
святил затем много времени и труда анализу сочинений
К- Маркса. Однако его занимали и писания оппортунис-
тов, например Э. Бернштейна. С позиций народнической
идеологии М. Филиппов перешел на платформу легаль-
ного марксизма. В 1894 г. он вместе с М. И. Туган-Ба-
рановским, П. Б. Струве и другими основал журнал
«Научное обозрение» — орган легального марксизма,
публиковавший, между прочим, некоторые статьи
Г. В. Плеханова и В. И. Ленина. Этот журнал М. М. Фи-
липпов редактировал до конца жизни.
Еще до перехода на позиции легального марксизма
М. М. Филиппов был фактическим редактором органа
Санкт-Петербургского славянского благотворительного
общества «Славянские известия» (1889), но, не согла-
сившись с мнениями редакции по идейным вопросам,
покинул журнал33. Вскоре после периода своего сотруд-
ничества в «Славянских известиях» М. М. Филлипов на-
писал свое единственное сочинение о Гусе34. Здесь он и
проявляет себя как сторонник того направления русской
гуситологии, которое придавало решающее значение
нравственному моменту деятельности Гуса. «Нравствен-
ное мужество,— писал М. М. Филлипов,— стойкость в
защите своих убеждений — вот- в чем следует видегь
значение Гуса». Поставив Гуса в один ряд с другими
«мучениками идеи», М. М. Филиппов подчеркнул его
роль как реформатора «в области чисто нравственной»
и выразил мнение, что «в минуты величайших нацио-
нальных бедствий гуситский дух, живущий в чешских
народных массах, не раз спасал их от материального и
33 Биографические данные М. М. Филиппова см. в кн.: Филип-
пов Б. М. Тернистый путь. Жизнь и деятельность русского ученого
и литератора М. М. Филиппова. М., 1969 (с подробной библиогра-
фией).
34 См.: Филиппов М. М. Ян Гус, его жизнь и реформатор-
ская деятельность. Спб., 1891.
290
нравственного порабощения»35. Таким образом, близость
взглядов М. М. Филиппова и С. А. Венгерова на дея-
тельность Гуса несомненна. Правда, у М. М. Филиппова
идея нравственного значения Гуса в истории все же не
занимает такого места, как у С. А. Венгерова.
М. М. Филиппов правильно понял сущность суда
над Гусом в Констанце. Участь Гуса, как отмечает он,
была решена заранее, он был «сожжен не за ересь», а
потому, что его учение «было в социальном отношении...
опасно для Рима»36. М. М. Филиппов особенно подчер-
кивал те черты личности Гуса, которые свидетельство-
вали о чешском реформаторе как о человеке новой эпо-
хи. В частности, речь идет о том, что важной чертой
учения Гуса является требование «свободы мыслей и
убеждения». Благодаря этому Гус, по мнению М. М. Фи-
липпова, выделяется среди многих других «религиозных,
социальных и национальных реформаторов». Он харак-
теризуется ученым как деятель «высокой терпимости»37.
Впрочем, М. М. Филиппов явно увлекается идеей
изобразить Гуса носителем нового мировоззрения. Он
отвергает стремления историков различных направлений
причислить Гуса как к православию, так и к католициз-
му. По мнению М. М. Филиппова, нельзя считать Гуса
последователем какой-либо «односторонней философ-
ской, религиозной или даже узконациональной доктри-
ны». Спор о том, было ли учение Гуса возвращением к
преданиям восточной церкви или предвестником протес-
тантизма, исследователь считает «праздным», а квали-
фикацию Гуса как ученика или предшественника других
деятелей называет умалением значения великой лич-
ности 38.
В этом взгляде подкупает ломка традиционного кру-
га понятий, но по существу он не верен. Гус до самой
смерти оставался, как известно, католиком.
Книга М. М. Филиппова о Гусе написана живым и
образным языком, проникнута сочувствием к чешскому
реформатору, правильно освещает ряд вопросов учения
и деятельности Гуса, его место в ряду реформаторов ка-
35 Ф и л и п п о в М. М. Ян Гус, его жизнь и реформаторская
деятельность. Спб., 1891, с. 56, 77, 78.
36 Там же, с. 75—77.
37 Там же, с. 5.
38 См. там же, с. 39—40.
291
толической церкви. Однако автор не исследовал пробле-
му самостоятельно, работа носит просветительский ха-
рактер. Эти моменты определяют и достоинства ее, и
недостатки.
Представители этического направления русской гу-
ситологии не поняли социальной сущности гуситского
движения. Но они толковали его в первую очередь как
движение народных масс, высоко оценивали радикаль-
ное крыло движения, рассмотрели в динамике его эво-
люцию. В идеологии гуситской эпохи ’исследователи это-
го направления подчеркнули стремление к эмансипации
разума. В суде над Гусом они сумели рассмотреть со-
циальные мотивы. Вообще, они не отрицали многопла-
новости движения, но абсолютизировали в нем нравст-
венный фактор.
Анализ идеологии и действий народных масс в гу-
ситском движении — главная заслуга этического направ-
ления русской гуситологии. Но от марксизма оно чрез-
вычайно далеко, так как основано на идеалистических
представлениях о примате нравственного фактора в ис-
торическом процессе.
ГЛАВА 6
ЗАРОЖДЕНИЕ МАРКСИСТСКОЙ КОНЦЕПЦИИ
В ОСВЕЩЕНИИ ГУСИТСКОГО ДВИЖЕНИЯ
Л. К. Давыдова.—А. В. Мезиер. — В. Н. Перцев
В русской публицистике конца XIX—начала XX в.
уже проявлялось влияние марксизма на умственную
жизнь России. Но в русское дореволюционное славяно-
ведение марксизм проникал все же медленно. Его воз-
действие на сочинения по истории гуситского движения
нашло свое отражение лишь в нескольких работах. Они
базировались преимущественно или даже исключитель-
но на взглядах К. Каутского, не были самостоятельны-
ми, но все же давали русской публике возможность
ознакомиться с историей гуситской эпохи на материале
тех сочинений К- Каутского, которые были одобрены
Ф. Энгельсом.
Первой работой такого типа был небольшой реферат
о таборитах, составленный Лидией Карловной Давыдо-
вой (1869—1900). Л. К. Давыдова получила воспитание
в среде русской интеллигенции. Ее отец, К. Ю. Давыдов,
знаменитый виолончелист, друг П. И. Чайковского, в
течение ряда лет был директором Петербургской консер-
ватории; мать, А. А. Давыдова, издательница извест-
ного журнала «Мир божий», вокруг которого группиро-
вались многие идеологи народничества и легального
марксизма, в том числе Н. К- Михайловский, М. И. Ту-
ган-Барановский (ставший мужем Л. К- Давыдовой)
и др.
Л. К- Давыдова получила наряду с гимназическим
образованием разностороннее домашнее воспитание и
уже с 16 лет работала переводчицей для журнала «Се-
верный вестник». И в более поздние годы она интенсив-
но использовала свое знание языков, составляя на
основе иностранной литературы статьи и брошюры глав-
293
ным образом биографического характера. Л. К- Давы-
дова выбирала для обработки лучшие образцы сочине-
ний западных авторов по науке и искусству. Она высту-
пала и как писательница с рассказами и повестями для
детей старшего возраста. Главное место в ее творчестве
занимала тема капиталистической эксплуатации детско-
го труда. В своих книгах она резко осуждала бесчело-
вечное обращение с подростками.
Л. К- Давыдова не была марксисткой, но считала,
что гуманистические идеи следует распространять и в
том случае, если они исходят от марксистов.
Последние восемь лет своей короткой жизни
Л. К. Давыдова вела в журнале «Мир божий» отдел «На
родине», а также «Иностранный отдел». В этом послед-
нем и печатались составлявшиеся ею рефераты сочине-
ний иностранных авторов1. В реферате о таборитах2
кратко излагаются взгляды К. Каутского на сущность
таборитизма. Как известно, в тот период времени, когда
К. Каутский писал о предшественниках научного социа-
лизма, он был другом и соратником Ф. Энгельса, изда-
телем органа австрийских и германских социал-демок-
ратов «Нейе Цайт» (Штутгарт), одним из признанных
теоретиков марксизма. Вполне закономерно, что в борь-
бе гуситских партий он видел классовый антагонизм,
ликвидация которого невозможна с помощью пропове-
ди. Идеологию таборитов К. Каутский объяснял как
следствие материальных интересов народных масс, а
религиозные споры — как внешнее проявление классо-
вых противоречий. Особое внимание К. Каутский уделял
исторической обреченности таборитизма. Все эти основ-
ные моменты сочинений К. Каутского отражены в рефе-
рате Л. К. Давыдовой. По ее изложению ясно видно,
что главной причиной гуситского движения был соци-
альный антагонизм, а религиозный и национальный
1 Данные о жизни и деятельности Л. К. Давыдовой см.: М и-
хайловский Н. К. Литература и жизнь. — «Русское богатст-
во», 1902, № 3, с. 48—51 (материал посвящен А. А. Давыдовой, но
есть ряд упоминаний и о Л. К- Давыдовой). См. также: Туган-Ба-
рановская Лидия Карловна. — «Энциклопедический словарь Брок-
гауза и Ефрона», т. 24. Спб., 1902; Давыдова Лидия Карловна. —
Большая Энциклопедия, т. 8 [б. г.], с. 27.
2 Давыдова Л. К. Табориты (по К. Каутскому). — «Мир
божий», октябрь 1897, отд. 1, с. 201 и сл.
294
конфликты — лишь пролог к столкновениям социальным
и классовым. Последний термин употребляется в его
марксистском значении. В реферате сказано буквально,
что «сознание национальности» в Чехии «вылилось в
своеобразную форму классовой борьбы»3.
Для изложения Л. К. Давыдовой характерно также
высказывание о том, что гусизм порожден не только
учением Виклефа. Гуситы лишь «подхватили» это уче-
ние, которое «снабдило» их важными аргументами и
повлияло на «формулировку требований, выставляемых
гуситами». Большего значения за влиянием Виклефа
признать нельзя, поскольку, как указано в реферате,
гуситское движение было прежде всего продуктОхМ «со-
циальных условий тогдашней Богемии»4.
Воззрения Гуса суммированы в статье следующим
образом: «Как многие идеологи до него и после него,
Гус видел только недоразумения во мнениях там, где в
действительности скрывался глубокий, непреоборимый
антагонизм». Указано и на то, что Гус поддавался обыч-
ным для своей эпохи иллюзиям: «Стоит только устра-
нить недоразумения, выяснить ошибочность господст-
вующих взглядов, и светозарная истина... станет для
всех очевидной»5. В этом высказывании чувствуется от-
ражение политических коллизий конца XIX в., борьбы
левых социал-демократов против реформистов. В подоб-
ных словах и выражениях левая социал-демократия от-
вергала оппортунистические теории. Однако, что касает-
ся воззрений Яна Гуса, то они были далеко не столь
четко осознаны. Здесь налицо их актуализация.
Упрощения заметны и в освещении других вопросов.
Как и вообще у К. Каутского, в реферате говорится о
«буржуазии и пролетариате», о «капиталистах и рабо-
чих» в гуситскую эпоху. Классовый состав Табора тоже
упрощен. Упомянуты крестьяне как его основа, а наряду
с ними ремесленники и городской пролетариат6. Нет ни
слова о бюргерах и рыцарях, не говоря уже о предста-
вителях других сословий. И в этом сказывается упро-
щенное представление о классовой структуре гуситского
3 Давыдова Л. К. Указ, соч., с. 202.
4 Там же, с. 204.
5 Там же, с. 205.
6 См.: там же, с. 207.
295
общества. Далее в реферате речь идет о «коммунисти-
ческом городе Таборе», о «сильной коммунистической
окраске» таборитской «демократической партии» и т. д.
Все же эту работу Л. К. Давыдовой нельзя недооце-
нивать. Автор рассматривает гуситское движение как
конфликт классово-социальный, текст реферата показы-
вает, что так называемый «таборитский коммунизм»
охватывал лишь область потребления, но никак не про-
изводства и что «при тогдашних условиях производства
общность имуществ не могла быть осуществлена ина-
че» 7.
Конечно, на выводах автора сказалось, что ни
Л. К. Давыдова, ни даже К- Каутский не были специа-
листами по истории гуситского движения. К тому же
реферат не мог ввиду своей краткости полностью пере-
дать суждения К. Каутского. Но заслуга Л. К- Давыдо-
вой заключается в том, что она стала автором первой на
русском языке работы, в которой сделана попытка по-
дойти к гуситскому движению с марксистских позиций.
Вторым представителем рассматриваемого направле-
ния является Августа Владимировна Мезиер (1869—
1935). Она известна в литературе не столько как исто-
рик, сколько как библиограф. В начале XX в. А. В. Ме-
зиер активно сотрудничала в социал-демократической
печати, рецензировала работы А. Бебеля, Ж. Жореса,
К- Каутского, Г. В. Плеханова и других, участвовала в
просветительном движении, преподавала в воскресной
школе для рабочих, составляла для нее учебные посо-
бия8. Одним из таких пособий и была ее книга о гусит-
ском движении9. Она написана в общем с марксистских
позиций, но в ней частично еще чувствуется и влияние
народничества. Книжка весьма популярна, не представ-
ляет собой самостоятельного исторического исследова-
ния. В ее основе лежит большое количество работ рус-
ских и иностранных авторов. Общая концепция заимст-
вована у К. Каутского, в некоторых разделах заметно
влияние воззрений С. А. Венгерова, на которого
7 Давыдова Л. К- Указ, соч., с. 209—211.
8 Сведения о жизни и творчестве А. В. Мезиер см. в кн.:
Машкова М. В. Августа Владимировна Мезиер. М., 1962.
9 См.: Мезиер А. В. Из оков к свободе. Рассказы из исто-
рии чешского народа. Спб., 1905 (второе, стереотипное издание —
Спб., 1912).
296
А. В. Мезиер и ссылается. Представление о стиле и Духе
книги можно получить уже из заголовков разделов и
глав, например: «За блага бренные», «Что было и что
стало», «Как чехам от немцев житья ’ не стало», «Бе-
зумство и коварство на престоле» и т. п. Вероятно, неко-
торые заголовки формулировались так, чтобы наталки-
вать читателя на проведение параллелей с русской дей-
ствительностью начала XX в. Это характерно вообще
для всей работы.
Марксистская направленность книги проявляется в
оценке целого ряда проблем истории гуситской эпохи.
А. В. Мезиер прямо называет гуситское движение клас-
совым протестом. В числе поработителей она видит не
только дворянство, но и духовенство, поскольку «цер-
ковь, будучи властной и богатой, помогала порабоще-
нию». Но здесь чувствуется актуализация проблемы.
В России начала XX в. церковь действительно в основ-
ном «помогала» эксплуатации. Но в Чехии XV в. она и
сама была крупнейшим феодальным собственником и
далеко не только «помогала» угнетению.
Следующее суждение А. В. Мезиер заслуживает вни-
мательного анализа. «Гуситская революция,— пишет
она,— имела в основе классовый характер (курсив
А. В. Мезиер.— Л. Л.), и противоречия классовых инте-
ресов капиталистов и мелких горожан, города и дерев-
ни сказывались на каждом шагу». В приведенной фор-
мулировке есть серьезные неточности. А. В. Мезиер не
видит разницы между понятиями «революция» и «рево-
люционное движение» и подменяет одно другим. На
современном этапе развития марксистской литературы о
гуситском движении это различие проводится весьма
четко. Но винить в этом А. В. Мезиер вряд ли следует,
так как ее формулировка находится на уровне понима-
ния проблемы того времени. Далее, в термине «капита-
листы» сказывается каутскианская основа изложения
истории гуситского движения и эпохи вообще.
И все же для начала XX в. оценка гуситского движе-
ния как классового является определенным достижени-
ем и свидетельствует о приближении к современному
марксистскому взгляду.
Для методологии А. В. Мезиер характерно ее выска-
зывание о роли мелкой шляхты в гуситском движении.
Автор отказывает этому слою чешского общества в
297
стойкости, в верности «революции» 10. И в этом упроще-
нии чувствуется влияние идей К- Каутского.
Интересно суждение А. Мезиер о соотношении на-
ционального и классового моментов в гуситском движе-
нии. «Да не подумает читатель,— пишет она,— что чехи
желали изгнать немцев из Чехии... Они желали только
отмены привилегий, данных пришельцам в ущерб корен-
ному населению. Ненависть чехов к немцам была скорее
ненавистью обездоленной части населения к части при-
вилегированной, скорее ненавистью классовой, чем не-
навистью национальной. На своем знамени чехи написа-
ли не «Долой немцев», а «Да здравствует равноправ-
ность»11 (выделено везде А. В. Мезиер.— Л. Л.). Если
отвлечься от некоторой прямолинейности этого сужде-
ния, то в основе своей оно вполне верно.
В книге А. В. Мезиер приведены оригинальные аргу-
менты для доказательства приоритета классовых момен-
тов гуситского движения и одновременно его многопла-
новости. Автор книги понимает, что без признания мно-
гоплановости движения «было бы совсем непонятно,
почему восстание вспыхнуло только в Чехии, а не в
какой-либо другой стране или даже в нескольких разом:
ведь непорядки церковные и раскол папства были явле-
нием, общим для всей Западной Европы, а не для одной
только Чехии. Одни церковные непорядки без причин
более общего, общественного характера, вероятно, и
Чехию не довели бы до восстания 12.
Определенное место А. В. Мезиер отводила и нрав-
ственному фактору гуситского движения. Она понимала,
что нравственные идеалы гуситов «совершенно расходи-
лись с теми, которые расцветали, в Германии на почве
крепостных отношений». Но А. В. Мезиер выводит нрав-
ственные конфликты из «различных исторических и эко-
номических условий существования» 13 чехов и немцев,
и уже это показывает, насколько глубже проникла
А. В. Мезиер в сущность нравственного фактора гусит-
ского движения, чем, например, С. А. Венгеров. Различ-
ные интересы чашников и таборитов она объясняет ма-
териалистически. Для нее очевидно, что «каждый класс»
10 Мезиер А. В. Указ, соч., с. 127, 167, 197.
11 Там же, с. 87.
12 Там же, с. 85.
13 Там же, с. 88.
298
чешского общества гуситской эпохи «желал такой ре-
формы, которая именно ему была бы выгодна и не тре-
бовала бы вместе с тем от него никаких жертв». Весь
конфликт, по мнению А. В. Мезиер, объясняется тем, что
столкнулись два понимания целей гуситского движе-
ния— «умеренное и крайнее». О религиозных разногла-
сиях между чашниками и таборитами она даже не упо-
минает, а непрочность союза между гуситскими партия-
ми объясняет тем, что «стремление таборитов к полному
переустройству жизни» пугало чашников, которые «не
могли понять, как совсем отказаться от жизненных благ
и той жизненной морали, по какой жили еще отцы и
деды». Далее А. В. Мезиер пишет о возмущении чашни-
ков против таборитских методов ведения войны, а также
об антипатии таборитов к пражанам и их роскоши.
Этим автор подчеркивает сознательный характер разно-
гласий и их социальную основу. Серьезного внимания
заслуживает тот факт, что А. В. Мезиер упоминает о
розни не только между партиями, но и внутри каждой
из них. Она имела представление о сложном составе как
умеренного, так и радикального лагеря движения.
Позиция самой А. В. Мезиер относительно конфликта
между чашниками и таборитами вполне ясна: она на
стороне таборитов. С явным осуждением А. В. Мезиер
относится к актам предательства пражан, к непостоян-
ству Праги, которая «вдруг оказалась ненадежным дру-
гом», а позднее и «решительным врагом демократичес-
ких идей». А. В. Мезиер не разделяет участников гуситс-
кого движения по одному лишь социальному признаку,
понимая, что последний в какой-то мере относителен.
Она, например, указывает, что и среди «низших клас-
сов» пражского населения «было всегда больше аристо-
кратических симпатий, чем демократических». Не огра-
ничиваясь констатацией этого, А. В. Мезиер дает объяс-
нение, звучащее вполне материалистически: «Вся тор-
говля и промышленность держалась двором и высшим
дворянством: двор и дворянство были главными потре-
бителями; их роскошью, затеями и прихотями кормилось
все... низшее население, работавшее в той или иной фор-
ме на тот же двор, и высшее дворянство. Крушение дво-
ра и дворянства поэтому отразилось на всем... мелком
люде, оставшемся без привычного заработка. Отсюда и
его недовольство, и его стремление вернуться к прежним
299
формам жизни, и недоверчивое отношение к картинам
будущего благополучия в виде равенства и свободы».
И далее А. В. Мезиер оживляет свое повествование сти-
листическим приемом, часто используемым для обеспе-
чения доходчивости изложения: она вводит в текст те
рассуждения, которыми могли бы руководствоваться
представители консервативной части пражской бедноты:
«Этим (т. е. картинами будущего благополучия.— Л. Л.)
могут увлекаться жижкины босяки, которым терять не-
чего, ...а мы (городское население.— Л. Л.) не можем
и не хотим жить одними надеждами» 14.
Это последнее рассуждение А. В. Мезиер отличает
ее от всех предшествующих авторов. Она не относит ме-
ханически все беднейшие слои чешского населения к ра-
дикальным, а видит, наоборот, в части из них опору
чашников. Такие рассуждения совершенно в духе
Ф. Энгельса, отмечавшего «продажность люмпен-пролета-
риата» средневековых городов. «Плебейская оппози-
ция,— писал Ф. Энгельс,— выступает в политической
борьбе не в качестве партии, а лишь в виде шумной,
склонной к грабежам толпы, которую можно купить _ и
продать за несколько бочек вина и которая плетется в
хвосте у бюргерской оппозиции» 15.
Разбирая четыре пражских статьи как фундамент
каликстинской политики, А. В. Мезиер показывает, что
эта программа была направлена на удовлетворение ин-
тересов аристократии, бюргерства и верхушки универси-
тета, что перечисленные слои чешского общества «при-
знавали необходимость сословных привилегий и чинопо-
читания». Стремление чашников иметь на чешском
престоле короля А. В. Мезиер объясняет также эконо-
мическими соображениями, Чаславский сейм трактует
как стремление чашников восстановить спокойствие в
Чехии, отсутствие которого уже начало их тяготить.
Ссылаясь на К- Каутского, она пишет, что имущие клас-
сы Чехии мечтали о том строе, «который ищет хищная
птица, чтобы беспрепятственно пожрать свою добычу».
Для этой же цели, как показывает автор, чашникам был
необходим и король 16.
14 Мезиер А. В. Указ, соч., с. 164—165, 196—198, 260.
15 Маркс К. и Энгельс Ф. Соч., т. 7, с. 355.
16 См.: Мезиер А. В. Указ, соч., с. 25—29, 224—225.
300
Эти выводы прогрессивны по своей сущности, особен-
но для русской гуситологии начала XX в. Но в них опять
есть элементы упрощения. Вполне правомерно выдви-
нув на первый план материальные причины политичес-
ких устремлений чашников, А. В. Мезиер совсем забы-
вает о таком факторе, как влияние многовековых тради-
ций и укоренившихся представлений. Разумеется, коро-
левская власть нужна была чашникам по материальным
соображениям, но нельзя игнорировать и того, что сред-
невековому образу мышления просто не представлялось
возможным существование государства без государя.
А. В. Мезиер вслед за К. Каутским недооценила силу
традиционных представлений о морали, государстве,
праве.
О таборитах А. В. Мезиер пишет в значительной мере
под влиянием концепции С. А. Венгерова. Ее симпатии
к пикартам и адамитам несомненны. Террористические
действия Жижки в отношении наиболее радикальных
слоев Табора она осуждает17. В дополнение к материа-
лам С. А. Венгерова о таборитах А. В. Мезиер рассмат-
ривает вопрос и о месте так называемого «таборитского
коммунизма» в условиях Чехии начала XV в., опираясь
в данном случае на К. Каутского. В начале XV в., отме-
чает А. В. Мезиер, попытки обобществления имущества
«должны были неминуемо разбиться при столкновении
с жизнью». Гибель таборитской идеи обусловлена прин-
ципиальной невозможностью в обстановке этого времени
сколько-нибудь длительной «общности на средства про-
изводства» 18. Как было отмечено выше, эти мысли
К- Каутского уже нашли свое отражение в реферате
Л. К. Давыдовой.
А. В. Мезиер принадлежит одно из наиболее ярких
в русской литературе описаний личности Жижки. Она ни
в коей мере не осуждает его за разбойничьи действия в
ранние годы жизни, понимая, что для небогатого рыцаря
это занятие было обычным. Как известно, подобное суж-
дение о рыцарстве высказывалось и Ф. Энгельсом. Раз-
бойничьи «подвиги» Жижки находят оправдание у
А. В. Мезиер и потому, что они были направлены против
богатых панов. В военной деятельности Жижки она
17 См.: Мезиер А. В. Указ, соч., с. 222—223.
18 Там же, с. 219—220.
301
подчеркивает отнюдь не славянские симпатии (как это
делали, например, В. И. Ламанский и И. И. Первольф),
а любовь к военному делу, одержимость в защите уче-
ния Яна Гуса.
Оправдывает А. В. Мезиер и разграбление Жижкой
монастырей. Но социальные взгляды Жижки вызывают
у нее меньше симпатий. Она осуждает не только распра-
ву с пикартами и адамитами, но и тенденцию Жижки к
соглашениям с католиками (например, на Чаславском
сейме), а также проявлявшуюся им склонность к при-
знанию учения чашников. Однако А. В. Мезиер не за-
бывает о прочных связях Жижки с таборитами, основан-
ных на стремлении уравнять права сословий19. Заслу-
га А. В. Мезиер состоит в том, что в ее описании Жижка
предстает вполне реальной личностью, с человеческими
достоинствами и недостатками. Впрочем, мнение
А. В. Мезиер о том, что «вожаком социальных движений
своего времени он (Жижка.— Л. Л.) никогда не был»,
представляется недооценкой таборитского вождя как
политического деятеля. Ведь объективно Жижке уда-
лось привлечь в свою армию крупные массы народа и
руководить их классовыми боями.
Как и другие авторы, стремившиеся рассматривать
гуситское движение с марксистских позиций, А. В. Ме-
зиер уделяет больше внимания процессам, чем личнос-
тям. Тем не менее в ее книге есть суждения и о Яне
Гусе. Она стремится выявить в произведениях чешского
реформатора те моменты, которые в первую очередь
привлекали беднейшие слои чешского общества. Об этом
она пишет в стиле, присущем популярным сочинениям,
рассчитанным на народное чтение; ее изложение пере-
кликается с социальными проблемами России начала
XX в. «Гус, — пишет А. В. Мезиер, — был сыном народа
и потому сливался с ним душою..., он клеймил всех
эксплуататоров — и князей церкви, и князей светских, и
помещиков, и купцов — словом, всех тех, кто мучит и
обирает народ, кто наваливает на него одну пошлину за
другой, один налог за другим, кто терзает его хуже
хищного зверя»20. Актуализация и упрощение сущности
19 См.: Мезиер А. В. Указ, соч., с. 133—138, 156—166, 183—
185, 203, 295, 221, 229.
20 Мезиер А. В. Указ, соч., с. 98.
302
учения Яна Гуса в книге А. В. Мезиер несомненны, од-
нако ее изложение привлекает своей доходчивостью.
Заслуживает внимания высказывание А. В. Мезиер
об отличиях в учении и деятельности Гуса и Виклефа.
По ее мнению, Виклеф «остерегался... затрагивать инте-
ресы господствующих классов», Гус же «шел гораздо
дальше Виклефа в своих мечтах о равенстве», благодаря
чему «его проповедь стала борьбой»21. В этих рассужде-
ниях А. В. Мезиер есть рациональное зерно: она верно
подметила, что Гус выбирал у Виклефа те положения,
которые «проверил собственным разумом». С другой
стороны, имущие классы чешского общества поддержи-
вали Гуса, конечно, не за его «мечты о равенстве».
Прогрессивная, в общем, методология А. В. Мезиер
не могла, однако, застраховать ее от некоторых факти-
ческих ошибок. В книге встречается, например, утверж-
дение, будто бы Гус «выступил против католического
обряда причащения». Этот тезис основан лишь на том,
что чешский реформатор «считал равенство необходи-
мым условием христианской жизни» 22 Тут и упрощение,
и фактическая ошибка. Гус лишь не возражал против
причащения мирян из чаши, но никогда не «выступал»
с подобным требованием. А. В. Мезиер представляет
Гуса более непримиримым к католическим обрядам, чем
он был на самом деле.
Оценивая результат гуситского движения в целом,
А. В. Мезиер подчеркнула, что движение, не решив
многих стоявших перед ним задач, выявило и обнажило
глубокие классовые противоречия внутри чешского об-
щества, что табориты спасли родину «не для себя, а
для высшего дворянства, получившего почти безгранич-
ное господство и в государстве, и в обществе»23. Тем не
менее А. В. Мезиер называет движение «одной из са-
мых плодотворных революционных попыток», оставив-
ших «глубокий след» в истории. Она указывает также
на значение гуситского движения для последующих
эпох, на быстрое распространение гуситских идей по
всей Европе, на то, что эти идеи сыграли определенную
роль в ходе Крестьянской войны в Германии первой
четверти XVI в. Еще один аспект гуситского движения
21 Там же, с. 101.
22 Там же, с. 100.
23 Там же, с. 257—258.
303
А. В. Мезиер видит в спасении чехов от «исчезновения
в потоке переселявшихся германцев»24.
Эта характеристика особых возражений не вызыва-
ет. К сожалению, только в ней не раскрыто выражение
«глубокий след», между тем как для вопроса о значе-
нии гуситского движения это весьма важно.
Несмотря на ряд отмеченных недостатков, обуслов-
ленных в значительной мере уровнем развития гусито-
логии к началу XX в., книга А. В. Мезиер относится к
лучшим сочинениям русской дореволюционной гусито-
логии. Поэтому нельзя считать случайностью, что она
подверглась критике справа. Довольно известный сла-
вист-публицист Андрей Сиротинин, совершенно игнори-
ровавший классовые конфликты внутри славянских на-
родов, обвинил А. В. Мезиер в том, что она сводит почти
все проблемы гуситского движения «к экономиче-
ской и сословной борьбе». Этому критику представляет-
ся неправомерным тезис о разделении людей на иму-
щих и неимущих, который, по его мнению, «проводит-
ся старательно через всю книгу» А. В. Мезиер. Не
нравится А. Сиротинину и то, что А. В. Мезиер прояв-
ляет больше симпатий к таборитам, чем к их против-
никам, что она оправдывает методы ведения войны,
применявшиеся таборитами, и считает эти методы вы-
нужденными25. Такая критика свидетельствует лишь о
ценности книги, пусть научно-популярной, но написан-
ной с использованием ряда марксистских положений.
Последним в русской дореволюционной гуситологии
сочинением, в котором была предпринята попытка
рассмотреть гуситское движение .с марксистских пози-
ций, была статья Владимира Николаевича Перцева
(1877—1960) в Энциклопедическом словаре Гранат.
Эта статья важна как свидетельство проникновения
марксистских идей в распространенное справочное из-
дание 26.
В. Н. Перцев окончил Московский университет в
1904 г. и был оставлен при нем для «приготовления к
24 Там же, с. 242, 256, 259—260.
25 См.: Сиротинин А. [Рец. на кн.:] А. В. Мезиер. Из оков
к свободе. — «Исторический вестник», 1906, № 6, с. 998—999.
26 См.: Перцев В. Н. Гус. Гуситы. — «Энциклопедический
словарь т-ва «Бр. А. и И. Гранат и К°». Изд. 7-е. т. 17, 1913,
с, 414—423, 427—434.
304
профессорскому званию» по кафедре всеобщей истории
под руководством Р. Ю. Виппера27. В 1899—1901 гг.
В. Н. Перцев участвовал в студенческих волнениях, за
что и был временно удален из Москвы28. По окончании
университета он преподавал в некоторых средних учеб-
ных заведениях Москвы29 и занимался литературной
деятельностью. В советское время В. Н. Перцев был
профессором Белорусского государственного универси-
тета30, действительным членом Академии наук БССР31.
В. Н. Перцев был историком широкого профиля. Он
занимался историей античности, итальянского возрож-
дения, Реформации, Французской буржуазной револю-
ции конца XVIII в., философией истории. Но наиболь-
шее внимание В. Н. Перцева привлекала история Гер-
мании от эпохи Реформации до новейшего периода.
В своей краткой статье о гуситской эпохе он, естествен-
но, не мог подробно разработать все проблемы гусит-
ского движения. Выводы, сделанные автором, свиде-
тельствуют о том, что он пользовался марксистской ли-
тературой, особенно сочинениями К. Каутского.
Социальный аспект гуситского движения В. Н. Пер-
цев рассматривает с тех же позиций, что Л. К. Давы-
дова и А. В. Мезиер, подчеркивая экономические при-
чины социального протеста чешского народа. «Чехия,—
пишет он, — переживала период зарождавшегося де-
нежного хозяйства... Денежное хозяйство... вызвало
обострение социальных противоречий». Далее отмечено
усилившееся к началу XV в. стремление чешских фео-
далов «обременять крестьян денежными поборами,
27 ЦГАМ, ф. 418, оп. 72, ед. хр. 452, л. 19. (Письмо ректора
Московского университета от 5 января 1909 г.)
28 Там же, л. 4. (Конфиденциальное письмо московского гене-
рал-губернатора ректору университета от 25 ноября 1903 г.)
29 Там же, лл. 11 и 12. (Переписка между ректором универси-
тета и одной из московских женских гимназий по поводу разреше-
ния В. Н. Перцеву преподавать в этой гимназии — январь—февраль
1904 г.); лл. 16, 18, 19. (Аналогичная переписка между ректором
университета и двумя московскими коммерческими училищами.)
30 ЦГАМ, ф. 418. оп. 72, ед. хр. 452, л. 25. (Запрос В. Н. Пер-
цева от 7 мая 1928 г. в Московский университет о высылке ему
в Минск справки о том, что он был оставлен при Московском уни-
верситете для «приготовления к профессорскому званию» в 1904 г.)
31 Навука БССР за 50 год. Мшск, 1968, с. 53—57, 64; Купре-
вич В. Ф. Академия наук Белорусской ССР. Изд. 3-е. Минск,
1968, с. 22, 36.
305
...прибирать к своим рукам как можно больше земли
для доходной ее эксплуатации». Наряду с этим автор
упоминает о классовых противоречиях в городе, разло-
жении цеховых предприятий и усилении имущественно-
го неравенства между мастерами, «превращавшимися в
капиталистов», и подмастерьями. Термин «капитали-
сты» в применении к XV в. заимствован, разумеется,
снова у К. Каутского.
В. Н. Перцев обратил внимание также на усиление
классовой борьбы между крестьянами и «помещиками»
после раздела церковных земель в связи с претензией
новых землевладельцев получать от крестьян, живших
на прежних церковных землях, те же платежи, которые
ранее вносились в пользу церкви32.
В. Н. Перцев различал и национально-религиоз-
ные противоречия в гуситском движении. Он пишет как
о «социальной ненависти низших классов общества про-
тив высших», так и о «национальной неприязни между
чехами и немцами» и о «религиозно-церковном протесте
против римской церкви и ее богатств». В. Н. Перцев
полагает, что национально-религиозные мотивы выдви-
гались на первый план лишь в периоды возрастания
внешней опасности, а при ее отсутствии наступал пери-
од «социально-экономической борьбы» между гусит-
скими партиями33. Эта точка зрения правильно отража-
ет положение вещей.
Вопрос об отношениях между чехами и немцам# ре-
шается В. Н. Перцевым также, как и у А. В. Мезиер. Он
подчеркивает, что основную массу чешского населения
составлял «трудовой народ — крестьяне, мелкие ремес-
ленники и наемные рабочие», в то время как «земле-
дельческая аристократия и городские патриции были по
большей части немецкого происхождения»34. Следова-
тельно, национальные конфликты историк представлял
как продукт конфликтов социальных.
В. Н. Перцев подчеркнул, что все выгоды от гусит-
ского движения достались высшим классам чешского
общества, и считал естественным, что крестьяне, чая-
ния которых не были удовлетворены, не пошли за уме-
ренным крылом гуситов. О рыцарстве В. Н. Перцев
32 См.: Перцев В. Н. Указ, соч., с. 417.
33 См.: там же, с. 414—416.
34 Там же, с. 428.
306
замечает, что оно занимало позицию между чашниками
и таборитами. Примечательно объяснение автором этой
позиции. Он пишет: «Рыцари от таборского движения
могли и проиграть и выиграть; выиграть потому, что
наряду с крестьянами надеялись поживиться от земель,
принадлежащих крупным землевладельцам; проиграть
потому, что как мелкие помещики они все-таки имели
некоторые феодальные права по отношению к кресть-
янам. Потому-то часть их примкнула к умеренным гу-
ситам, а другая, ведшая на деле близкий к крестьян-
скому образу жизни — к таборитам». В. Н. Перцев от-
мечает, что большинство чешских рыцарей в своих по-
литических взглядах не были устойчивы. Подобно
Л. К. Давыдовой и А. В. Мезиер, В. Н. Перцев пони-
мал, что сами чашники испугались результатов гусит-
ского движения, поскольку «для дворянства и высшей
буржуазии... господство низших классов общества не
могло не быть страшным... Социальная опасность от об-
щественных низов для них была страшнее гнета като-
лического духовенства, важнее национальной борьбы с
немцами»35.
В рамках своей небольшой работы В. Н. Перцев
сумел с материалистических позиций охарактеризовать
партию чашников. Указав, что эта партия состояла в
основном из землевладельческой аристократии и «выс-
шей чешской буржуазии», он делает попытку опреде-
лить стремления этих слоев общества. В. Н. Перцев
вполне убедительно объясняет участие в движении ари-
стократии стремлением к захвату церковных имуществ
и политической власти. Вполне правомерна и характе-
ристика В. Н. Перцевым «буржуазии», под которой он,
следуя за К. Каутским, понимает высшее бюргерство и
другие имущие слои городов. Историк констатирует,
что представителям этих слоев удалось поделить с ари-
стократией церковное имущество, а после ряда побед
на полях сражений — также и имущество немецкого
патрициата и бюргерства. Особо отмечает В. Н. Пер-
цев факт перехода в руки «чешской буржуазии» кутно-
горских рудников, что, «конечно, еще сильнее привяза-
ло ее к гуситству»36.
35 Перцев В. Н. Указ, соч., с. 417, 419—422.
36 Там же, с. 416, 417.
307
Оценку В. Н. Перцевым представителей лагеря та-
боритов можно считать прогрессивной. Конечно, он
осветил таборитскую идеологию менее подробно, чем,
например, С. А. Венгеров, но в узких рамках энцикло-
педической статьи обратил главное внимание на ком-
мунистический аспект их учения. При анализе програм-
мы таборитов В. Н. Перцев использует марксистский
тезис о зависимости надстроечных явлений от базисных.
Таборитское движение он признает классовым, уде-
ляет определенное внимание несовместимости таборит-
ских идеалов с исторической эпохой, отмечает невоз-
можность обобществления средств производства в усло-
виях Табора XV в., отказа от индивидуальной собствен-
ности на землю и орудия труда. Учитывая все это,
В. Н. Перцев делает вывод об обреченности таборит-
ского коммунизма37.
Марксистские установки В. Н. Перцева проявляют-
ся и при характеристике отдельных личностей. Так, го-
воря о Гусе, он высказывает мнение, что историческая
ситуация требовала такого вождя, который сочетал бы
в себе религиозный авторитет с национальным и мог
бы благодаря этому наилучшим образом способство-
вать проявлению исторической необходимости. Выдви-
жение Гуса на роль вождя чешского народа В. Н. Пер-
цев объясняет тем, что именно вифлеемский проповед-
ник более всего подходил для такой роли38. Эти поло-
жения согласуются с марксистским учением о роли лич-
ности в истории.
И Жижку В. Н. Перцев характеризует как лич-
ность, рожденную революционной эпохой, как челове-
ка, который был способен наилучшим образом исполь-
зовать сложившуюся революционную ситуацию и неиз-
бежно должен был оказаться во главе масс39.
В небольшом сочинении В. Н. Перцева дореволю-
ционная русская гуситология ближе, чем в других, по-
дошла к современной марксистской оценке гуситского
движения. Это особенно заметно, когда речь идет о
классовых конфликтах гуситской эпохи. Важность его
статьи представляется особенно значительной при срав-
37 См. там же, с. 416—418.
38 См.: там же, с. 429—430.
39 См. там же, с. 419—420.
308
нении со статьей В. И. Герье, учитывая, что обе они
ограничены рамками энциклопедии. Если В. И. Герье
предпочел говорить об идеях гуситской эпохи и почти
не коснулся социального фактора движения, то В. Н.
Перцев сумел в статье аналогичного объема не толь-
ко дать оценку сущности конфликтов в чешском обще-
стве как классовых столкновений, но и определить мес-
то каждой социальной группы чешского общества в гу-
ситском революционном движении.
Это, конечно, не значит, что современный историк-
марксист может безоговорочно согласиться со всеми
положениями статьи В. Н. Перцева. Ученый явно мо-
дернизировал некоторые аспекты движения, видел в
Чехии гуситской эпохи буржуазию и пролетариат, го-
ворил о «помещиках» и т. п. Неоднократно В. Н. Пер-
цев называет гуситское движение «революцией»40, и
это наводит на мысль, что он придавал гуситской эпо-
хе значение поворотного пункта в смене общественных
формаций. Как известно, современная советская марк-
систская историография с этим тезисом не согласна.
Указанный подход ограничивает значение статьи
В. Н. Перцева, которую, однако, по ряду положений все
же можно считать марксистской.
Выводы о работе В. Н. Перцева в общем примени-
мы ко всем трем рассмотренным сочинениям, в кото-
рых сделана первая в русской гуситологии попытка
рассмотреть гуситское движение с марксистских по-
зиций.
40 Перцев В. Н. Указ, соч., с. 415, 420.
Н Л. П. Лаптева
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Предлагаемая работа является первым в советской
историографии опытом монографического исследования
русской историографии гуситского движения от ее за-
рождения в 40-х годах XIX в. до 1917 г.
До настоящего времени не было предпринято попы-
ток общей периодизации этой историографии. Предло-
женный нами анализ позволил определить два основ-
ных этапа развития русской гуситологии:
I. От 40-х до середины 70-х годов XIX в.;
II. От второй половины 70-х годов до 1917 г.
Эта периодизация и была положена в основу дан-
ного исследования.
Для выделения указанных этапов была проанали-
зирована вся русская литература о гуситской эпохе до
1434 г. От включения мелких, малозначительных работ
в монографию пришлось отказаться — это слишком за-
громоздило бы текст. Но и при таком ограничении рус-
ская литература о гуситском движении достаточно об-
ширна.
Решающим фактором ее периодизации автор счи-
тал изменение господствующих в России взглядов на
историю гуситской эпохи. С 40-х до середины 70-х го-
дов XIX в. главное место в русской гуситологии зани-
мала славянофильская концепция, что и определяет
рамки первого этапа предложенной периодизации. Как
в советской, так и в зарубежной литературе до насто-
ящего времени встречаются иные суждения: всю или
почти всю дореволюционную русскую гуситологию счи-
тают славянофильской. Настоящее исследование пока-
зывает, что господство славянофильской концепции в
310
научной литературе прекращается за четыре десятиле-
тия до Октября. Более того, можно сделать вывод, что
уже с 60-х годов XIX в. славянофильская гуситология
подвергалась в России серьезной критике.
Господство славянофильской концепции в течение
трех десятков лет — факт не случайный. Славянофилы
были крайне заинтересованы в том, чтобы доказать
православный характер гуситского движения, истолко-
вать это движение как выражение стремления славян-
ского народа к «возвращению» в «исконную» религию
славян — ортодоксальное христианство. Если бы уда-
лось доказать, что подобное толкование основательно,
то славянофильство получило бы новые аргументы в
своей полемике с западничеством, а именно: «отвраще-
ние к западному миру» — исконная черта всякого сла-
вянина, точно так же как и стремление жить собствен-
ной жизнью, свойственной восточному христианству.
Отсюда — прямой путь к выводу о гибельности всяких
попыток повернуть развитие России по «западному»
пути.
Понятно, что заинтересованность в доказательстве
«православного» характера гуситского движения по-
буждала славянофильских историков разыскивать в ис-
точниках прежде всего аргументы в пользу изложенной
концепции. Поэтому славянофильская гуситология раз-
рабатывала в первую очередь такие проблемы, как со-
хранение «остатков православия» в народной жизни
чехов до XIV в. включительно, «православный» харак-
тер учения и проповедей предшественников Гуса, «бли-
зость к православию» Гуса и его соратников (особен-
но Иеронима Пражского), значение гуситского движе-
ния как «акта сопротивления» католичеству и как вы-
ражения «тяги» к православию.
Чтобы разыскать аргументы в пользу этих положе-
ний, славянофильские гуситологи широко обследовали
все доступные им источники и написали весьма круп-
ные по объему сочинения. Однако несмотря на обшир-
ность их трудов, в славянофильской историографии не
нашлось места для анализа социально-экономических
проблем гуситской эпохи. Они не интересовали славя-
нофильских историков, которые сознательно или бес-
сознательно их сторонились, считая, что эти проблемы
не имеют отношения к «коренному» противоречию меж-
11*
311
ду Западом и Востоком, а может быть, и способны ин-
терферировать с ним, отвлекать от него внимание.
Но труды славянофильских историков не были бес-
полезными. Ту сторону гуситского движения, которая
их интересовала, они разрабатывали весьма детально.
В поисках православных элементов гуситской идеоло-
гии и практики гуситологи-славянофилы невольно
должны были скрупулезнейшим образом обследовать
все доступные документы и литературу, а это, в свою
очередь, не могло не дать определенной пользы рус-
ской гуситологии хотя бы в освещении фактической
стороны гуситского движения.
В предлагаемой работе впервые показано, как сла-
вянофильские представления о гуситском движении от-
ражались в прессе. Далее, проанализированы не толь-
ко общая основа всех славянофильских сочинений, но
и индивидуальные особенности каждого историка-сла-
вянофила. Последние касаются частных вопросов, но
не лишены интереса. Из всех направлений русской гу-
ситологии славянофильское в наибольшей степени про-
никнуто единой идеологией и потому особенно компакт-
но. Другим направлениям это качество присуще в мень-
шей мере.
В их числе первым исследовано критическое на-
правление 60—70-х годов XIX в., которое выделяется
как самостоятельное. Его идеалистическая база не вы-
ражена какой-либо единой идеей, представители кри-
тического направления объединены между собой прежде
всего своим отрицательным отношением к славяно-
фильству и славянофильской-гуситологии. Что же ка-
сается их собственного мировоззрения, то оно колеблет-
ся между демократическим и либеральным, имеет
западнический оттенок, проникнуто идеями раннего на-
родничества, стремлением к абстрактному прогрессу,
убеждением в необходимости борьбы «добра со злом»,
буржуазными идеалами «свободы личности».
Поскольку главной чертой критического направле-
ния было отрицание, его представители не имели осо-
бых стимулов для подробного изучения гуситского дви-
жения, углубления в источники гуситской эпохи. Как по
глубине проникновения в детали чешской истории кон-
ца XIV — начала XV в., так и по количеству и объему
сочинений критическое направление уступает славяно-
312
фильскому. Однако для вклада этого направления в
русскую гуситологию решающее значение имеет более
прогрессивная сравнительно со славянофильской мето-
дология подхода к исследованию исторического про-
цесса. Она и позволила представителям критического
направления выйти из заколдованного круга предвзя-
тых идей о «неразрывной связи» славянства и право-
славия, «исконном отвращении» славян к католичеству
и к «Западу» вообще. Не признав этих произвольных
тезисов, представители критического направления об-
ратили свое главное внимание на национальные и, в
известной мере, на социальные проблемы гуситского
движения, на его связь с западноевропейской Реформа-
цией XVI в., на состав и идеологию таборитов, т. е. на
те проблемы, которые славянофильским историкам
представлялись второстепенными. Одной из заслуг
представителей критического направления является
также относительно более подробная, чем у славяно-
филов, разработка вопроса о том вкладе, который был
внесен гуситским движением в эмансипацию разума.
Но историки критического направления очень дале-
ки от понимания классовой сущности гуситского дви-
жения. Подобно славянофилам, они не рассматривали
и экономическое положение Чехии в гуситскую эпоху.
Об особой позиции А. Л. Дювернуа в оценке гусит-
ского движения уже говорилось в других исследова-
ниях. Однако предлагавшиеся ранее объяснения этой
позиции представляются неубедительными. В настоя-
щей монографии взгляды А. Л. Дювернуа оцениваются
как продукт его сугубо субъективного подхода к гусит-
ской эпохе, а также как результат недостаточной под-
готовленности этого исследователя к разработке слож-
ного исторического сюжета.
Признание и акцентиро1вание того, что славянофиль-
ская концепция была вытеснена из научной литерату-
ры уже во второй половине 70-х годов XIX в., позволи-
ло выделить в специальный раздел этап, охватывающий
последнюю четверть XIX и начало XX в. Этот этап
охарактеризован как время значительного разветвления
русской гуситологии на различные направления и те-
чения. Классификация второго периода русской гуси-
тологии по направлениям также является первым опы-
том и может еще потребовать уточнений.
313
Некоторые славянофильские оценки гуситского дви-
жения в конце XIX — начале XX в. либо носят пропа-
гандистский характер, либо принадлежат неспециалис-
там. Поэтому мы предложили собственную трактовку
этих положений, которой в предшествующей литерату-
ре также еще не было.
Сочинения авторов, (рассматривавших гуситское
движение с позиций теории славянской взаимности, вьь
делены в отдельное направление. Эти работы до сих
пор вообще не включались в обзоры русской историо-
графии гуситского движения или не оценивались как
особая ее разновидность, основанная на западно-сла-
вянских представлениях о сущности гуситского движе-
ния. Сторонники теории славянской взаимности пере-
несли центр тяжести исследований с религиозных проб-
лем на национально-расовые, внесли в историографию
представление о славянской солидарности как о кате-
гории, не затрагивающей самобытности отдельных сла-
вянских народов в религиозно-культурном отношении,
обнаружили и описали множество фактов, свидетель-
ствующих, с их точки зрения, о связях между славян-
скими народами, в том числе и в гуситскую эпоху.
Правда, этим фактам придавалось подчас неоправдан-
но большое значение, но важно, что историки рассмат-
риваемого направления отвергли славянофильский
взгляд на сущность гуситского движения, поняли не-
которые социальные мотивы движения (особенно рас-
кола гуситов на партии). В этом заключается положи-
тельное значение их сочинений. На гораздо более су-
щественных моментах истории гуситской эпохи они ос-
танавливались лишь вскользь или не рассматривали их
вообще.
В особое ответвление русской гуситологии нами вы-
делено религиозно-критическое направление, предста-
вители которого рассматривались слишком бегло (осо-
бенно П. П. Васильев), не выделялись специфические
черты их исследований, а взгляды этих авторов на гу-
ситское движение неправомерно сближались с пози-
тивистскими. Оснований для такого сближения явно
недостаточно. Главные представители религиозно-кри-
тического направления — служители православного
культа. Это обстоятельство не учитывалось в предше-
ствующей литературе, в ней не исследовались биогра-
314
фии отдельных историков гуситского движения. Рели-
гиозное мировоззрение историков указанного направле-
ния не может быть квалифицировано как позитивизм.
Это особенно касается И. С. Пальмова, методология
которого почти во всех исследованиях оценивалась од-
носторонне. В предлагаемой монографии исторические
взгляды И. С. Пальмова рассмотрены в динамике, по-
казана эволюция его в сторону уже отвергнутых наукой
славянофильских построений. Эта эволюция и связан-
ная с ней эклектичность воззрений на гуситское дви-
жение характерны для всего религиозно-критического
направления. Его представители не только детально
знали источники по гуситскому движению, но и были
специалистами-богословами. Они опровергали славяно-
фильскую концепцию, сочетая знание богословия и ис-
точников, чего не могли сделать исследователи ника-
кого другого антиславянофильского направления гуси-
тологии в России. Этим и обусловлено значение работ
представителей религиозно-критического ответвления в
русской историографии гуситского движения.
Наследием критического направления 60-х — нача-
ла 70-х годов являлись как позитивистские, так и эти-
ческие взгляды на гуситское движение в конце XIX —
начале XX в.
Позитивистское течение русской гуситологии отли-
чается значительным разнообразием отдельных его
представителей и их работ, чем и обусловлен сам тер-
мин «течение». К нему отнесены также и те сочинения,
в которых к позитивизму примешаны «историософские»
и субъективно-идеалистические построения.
Признаками позитивистского подхода к гуситской
эпохе являются, по нашему мнению, отказ от свойствен-
ных славянофильству фантазий и романтических увле-
чений (положительный момент!) и в то же время не-
признание революционного пути развития общества
как закономерности исторического процесса — порок
всей позитивистской историографии. Специфика подхода
позитивистов к гуситскому движению (в отличие от их
отношения к истории средних веков вообще) состоит в
том, что, признавая важность экономических факторов
гуситского движения, они не исследовали их специаль-
но. Некоторые из гуситологов-позитивистов проявляли
большой интерес к социальной стороне движения и
315
придавали ей особое значение, видя в религиозных ло-
зунгах лишь оправдание материальных устремлений
отдельных слоев общества. Такой подход можно оце-
нить для гуситологии как большой шаг вперед; он дал
позитивистам возможность внести весомый вклад в ис-
ториографию гуситского движения.
Работы С. А. Венгерова по гуситскому движению
обычно именовались в литературе народническими.
Не отрицая их народнического характера, мы полага-
ем, что основанием концепции С. А. Венгерова являет-
ся тезис о чисто нравственном характере движения, и
потому предлагаем именовать эту концепцию этиче-
ской. Соответственно исследования С. А. Венгерова и
некоторые близкие к ним по методологии работы дру-
гих авторов объединены в этическое направление, ко-
торое внесло в русскую гуситологию чрезвычайно вы-
сокую оценку таборитизма, что сближает этическое на-
правление с критическим 60-х — начала 70-х годов.
Отличие между ними состоит в том, что представители
этического направления исследовали гуситское движе-
ние на основе источников, а полемика со славянофиль-
ской концепцией, развернувшаяся к 80-м годам XIX в;,
когда появились сочинения этического направления,
уже не была актуальной. Главный акцент представите-
ли этического направления делали уже не на отрица-
нии, а на собственной идее о примате нравственного
фактора в историческом процессе. Это заставило
С. А. Венгерова сместить на задний план все осталь-
ные факторы гуситского движения, в том числе эконо-
мический и классовый. Поэтому концепцию этого ис-
следователя в ее основе можно’считать идеалистиче-
ской.
В монографии проанализированы три работы, пред-
ставляющие собой первые попытки освещения гусит-
ского движения с марксистских позиций. До настояще-
го времени о них в литературе не упоминалось. Осно-
ванные на сочинениях К. Каутского и не являясь само-
стоятельными исследованиями, эти публикации, однако,
знакомили русскую публику и учащихся рабочих школ
с тем освещением гуситского движения, которое было
в целом одобрено Ф. Энгельсом. Правда, в первых, рус-
ских сочинениях марксистского направления сказались
упрощения, свойственные концепции К. Каутского/ но
316
все же гуситское движение рассматривалось в них как
акт классовой борьбы, а таборитский коммунизм — как
самая прогрессивная идеология эпохи, обреченная,
однако, на гибель ввиду невозможности обобще-
ствления средств производства в условиях Чехии нача-
ла XV века.
Поскольку классификация русских гуситологов по
направлениям и течениям требовала анализа не только
сочинений, посвященных гуситскому движению, но и
творческих биографий отдельных авторов в целом, мы
предложили вниманию читателя сведения о жизни и
творчестве русских гуситологов, основанные на архив-
ных изысканиях и литературе. Этой стороне русской
гуситологии до сих пор не уделялось внимания, так как
во всех предшествующих работах русские историки гу-
ситского движения фигурируют только как таковые, а
об их жизни и остальном творчестве не говорится ни
слова. Считая такой подход недостаточным, автор пред-
лагаемой монографии решился на внесение в нее упо-
мянутых выше сведений об отдельных исследователях
гуситского движения.
Анализ методологии и методики каждого отдельного
автора показывает, что между мировоззрением истори-
ка в целом и его взглядами на гуситское движение су-
ществует определенная связь, которую нельзя понимать
как однозначную, прямолинейную зависимость. Так,
например, абсолютное большинство славянофильских
историков, будучи людьми глубоко религиозными и да-
лекими от всякого радикализма, осуждали таборит-
скую партию в гуситском движении. Однако находи-
лись среди них и такие, которые полностью разделяли
славянофильскую концепцию, но при этом, исходя из
принципа христианской терпимости, говорили о табори-
тах в спокойных тонах, понимая, что методы их борьбы
были обусловлены обстоятельствами эпохи. В каче-
стве другого примера можно привести деятельность
В. И. Герье, который отличался общей политической
реакционностью (он был членом руководства партии
октябристов), но во взглядах на гуситское движение
проявил себя как позитивист, внесший свой вклад в
опровержение славянофильской концепции гуситского
движения. Так и И. С. Пальмов, с молодости усвоив-
ший славянофильское мировоззрение, критиковал, осо-
317
бенно в своих ранних работах, славянофильский под-
ход к гуситскому движению. Эти случаи далеко не
единичны.
Но определенная зависимость между мировоззрением
авторов в целом и их взглядами на гуситское движение
все же несомненна. Так, представители критического
направления 60—70-х годов XIX в. были либералами
или демократами, этическое направление пред-
ставлено поборниками народнической идеологии, к по-
зитивистскому течению принадлежат в основном те уче-
ные, мировоззрение которых строилось на идеях эво-
люции общества к социальному прогрессу, перехода
России на почву буржуазной демократии.
Таким образом, связь мировоззрения историков со
взглядами на конкретную историческую эпоху очевид-
на, однако зависимость между мировоззрением и эти-
ми взглядами не является прямолинейной.
В русской дореволюционной гуситологии рассматри-
вались многие проблемы гуситского движения, в том
числе эпоха назревания движения и деятельность пер-
вых чешских реформаторов — предшественников, Яна
Гуса, жизнь и деятельность Гуса и его соратников, уче-
ния и действия радикальной и умеренной партий гу-
ситского движения, многоплановость этого движения и
соотношение его отдельных компонентов, результаты и
значение движения в истории Европы. При освещении
всех этих проблем решающее значение имело мировоз-
зрение историка, его подход к гуситскому движению
вообще.
Так, уже при рассмотрении деятельности предшест-
венников Гуса славянофильские историки отказывались
включать в их число Вальдгаузера, поскольку он был
немцем. Они же объявили Яна Милича тайным сторон-
ником православия. В то же время С. А. Венгеров под-
черкивал прежде всего нравственную чистоту Милича.
При освещении соотношения между учениями Виклефа
и Гуса славянофильские историки толковали сходство
между ними как случайное и внешнее, но И. С. Паль-
мов уже не отрицал сильнейшего влияния виклефизма
на формирование гуситской идеологии. В первых рабо-
тах марксистского направления сходство учений Вик-
лефа и Гуса трактуется как исторически обусловлен-
ное сходством ситуаций, как стремление подвести под
318
материальные требования догматическую основу в со-
ответствии с историческими условиями эпохи.
Подробное рассмотрение влияния Виклефа на пред-
гуситскую и гуситскую Чехию в русской гуситологии
нанесло удар по славянофильским воззрениям, посколь-
ку и самый факт этого влияния, и отрицание идей Вик-
лефа немцами-католиками шли вразрез с тенденцией
славянофилов проводить грань между борющимися
сторонами по национально-религиозному признаку.
Особенности методологии некоторых авторов сказа-
лись и на оценке деятельности Матвея из Янова. Если
В. К. Надлер и А. С. Клеванов видели в нем поборни-
ка восточной церкви, то П. П. Васильев уже указывал
на связь Матвея с будущим протестантством и реши-
тельно отвергал тезис о сходстве его учения с право-
славием. И. С. Пальмов попытался отделить Матвея и
от православия, и от протестантизма, что типично для
его эклектического взгляда на движение в целом.
М. К. Любавский и Н. И. Аммон продолжали линию
сближения Матвея с реформаторами XVI в., переоце-
нивая в некоторых случаях моменты сходства между
ними.
Сочинения Гуса исследовались в русской литерату-
ре прежде всего славянофильскими историками. Так,
Е. П. Новиков усматривал в произведениях реформа-
тора сходство с учением отцов православной церкви.
Авторы критического направления и позитивисты пола-
гали, напротив, что Гус, будучи обличителем пороков
духовенства и борцом за права разума, мог бы в рав-
ной мере направить свою критику не только на католи-
ческую, но и на православную церковь, если бы был
знаком с ней.
В вопросе о роли Гуса как вождя чешского народа
не было единства даже среди историков-славянофилов.
В. А. Елагин полагал, что Гус лишь следовал за народ-
ной массой, Е. П. Новиков, наоборот, видел в нем вож-
дя, за которым шел народ. Этот схоластический спор
свидетельствует о невозможности в рамках идеалисти-
ческого мировоззрения решить вопрос о соотношении
личности и народных масс в истории.
В нескольких работах русских гуситологов оцени-
вается сравнительный удельный вес национального и
религиозного факторов в учении и деятельности Гуса.
319
И. С. Пальмов в своих ранних трудах ставил на пер-
вое место религиозные устремления чешского реформа-
тора, а в более поздних считал, что для Гуса оба ас-
пекта были равно важными. Н. И. Серебрянский, на-
против, ставил национальные устремления Гуса выше
религиозных. Наиболее правильно подошел к этому
вопросу В. Н. Перцев, указавший, что ситуация начала
XV в. в Чехии требовала вождя, который сочетал бы
религиозный авторитет с национальным, и что Гус вы-
двинулся как личность, более других подходившая к
этой двойной роли. Его субъективные устремления в
данном случае не столь важны.
В вопросе об отношении Гуса к немецкой нацио-
нальности тоже не было единства даже среди истори-
ков одного направления. Если Е. П. Новиков и
А. С. Клеванов подчеркивали «врожденную ненависть»
Гуса к немцам, то А. Ф. Гильфердинг отрицал принци-
пиальное германофобство Гуса. В подходе к этой проб-
леме отразилась методологическая непоследователь-
ность славянофильского взгляда на гуситское движе-
ние. С одной стороны, отвращение к немцам представ-
лялось неотъемлемой чертой всякого «великого славя-
нина», с другой же — такой подход ограничивал меж-
дународное значение деятельности Гуса.
Социальные воззрения Гуса совсем не интересовали
славянофильских историков, но привлекали внимание
позитивистов. Однако ни один из русских гуситологов
не анализировал социальные взгляды Гуса в динамике,
хотя эти взгляды претерпевали значительные измене-
ния.
Заметное место в русской гуситологии заняла проб-
лема «Гус и Виклеф». Главное внимание было обраще-
но на изучение различий между учениями обоих рефор-
маторов. В ряде работ русских гуситологов был пока-
зан неодинаковый подход Виклефа и Гуса к некоторым
католическим догматам и обрядам, к теории абсолют-
ного предопределения, институту папства, католической
иерархии, монашеству. Анализировалась также пробле-
ма «Гус и реформаторы XVI века». Е. П. Новиков под-
черкнул «зависимость» Лютера от Гуса, но с отклоне-
ниями лютеранства от гусизма, типичными для «не-
мецкого рационалистического духа» (земными интереса-
ми, склонностью к насилию и т. п.). Другие славяно-
320
фильские историки еще более решительно отделяли Гу-
са от Лютера. В противовес им К. К. Арсеньев выдви-
нул тезис о близости Гуса к Лютеру, Цвингли, Кальви-
ну. Своеобразным синтезом явились в данном случае
воззрения П. А. Ровинского, который истолковал сход-
ство в воззрениях Гуса и Лютера как следствие анало-
гичных исторических условий. Некоторые из более
поздних работ страдают крайностями: Н. И. Аммон
безоговорочно причислил Гуса к реформаторам типа
Лютера, а Н. И. Серебрянский подчеркнул лишь разли-
чия между Гусом и вождями протестантизма, хотя и
сделал это на основе позитивистской, а не славяно-
фильской методологии.
Из ближайших современников Гуса наибольшее вни-
мание русских исследователей гуситского движения
привлек Иероним Пражский. Для славянофилов его
деятельность была прямым подтверждением их тезиса
о попытках гуситов сблизиться с восточной церковью.
И. И. Первольф усмотрел в той же деятельности
Иеронима стремление к славянской взаимности. Исто-
рики-позитивисты справедливо отказались признать
путешествие Иеронима к восточным славянам доказа-
тельством стремления гуситов к православию или к
славянской взаимности. Историками отмечалось, на-
пример, что Иероним побывал во многих землях, но
никто ведь не пытается рассматривать этот факт как
свидетельство стремления гуситов сблизиться со всеми
теми странами, по которым путешествовал Иероним!
Методологические установки отдельных авторов ска-
зались и при анализе деятельности таких современни-
ков Гуса, как Зноемский и Палеч. Е. П. Новиков квали-
фицировал их переход на сторону противников Гуса
как измену «старым преданиям». В противоположность
ему А. Л. Дювернуа изобразил Зноемского как жертву
наветов Гуса, что, вообще, типично для католической
историографии. Н. И. Серебрянский отверг славяно-
фильский тезис о том, что оба магистра были якобы
подкуплены Римом, и основательно проследил возмож-
ные причины эволюции их от крайнего виклефизма к
ультрапапизму.
В вопросе о разделении гуситов на партии чашни-
ков и таборитов историки славянофильского направле-
ния подчеркивали конфессиональный момент. Лишь в
321
первых работах марксистского направления были
вскрыты социально-экономические мотивы этого разде-
ления. Впрочем, и здесь вопрос был несколько упро-
щен: имущественному неравенству придавалось слиш-
ком большое значение. Наиболее правильно подошел к
проблеме В. Н. Перцев, отметивший, что далеко не
все представители беднейших слоев населения поддер-
живали таборитов. Понимая классовую подоплеку раз-
деления гуситов на партии, он не абсолютизировал,
однако, имущественно-экономический фактор.
Некоторые русские гуситологи характеризовали про-
грамму чашников (четыре пражские статьи). Уже
П. А. Ровинский обратил внимание на политический
характер этой программы, указал на эволюцию чашни-
ков от принципа свободной проповеди к цензуре, пыт-
кам и кострам. В подобном же духе оценивал програм-
му чашников С. А. Венгеров. Он обвинил пражан в заб-
вении нравственных принципов движения, которые и в
данном случае поставил выше всех остальных.
Н. И. Кареев подметил в четырех пражских статьях
аристократические черты, а также стремление чашни-
ков сосредоточить власть в руках дворянства, бюргер.-
ства, интеллектуальной элиты. Эти особенности отме-
чала и А. В. Мезиер. Однако ее попытка объяснить
приверженность чашников к королевской власти одни-
ми лишь экономическими причинами представляет со-
бой упрощение: она недооценила всей глубины укоре-
нившихся средневековых представлений о необходимо-
сти королевской власти во всяком государстве.
В. Н. Перцев с полным основанием подчеркнул мате-
риальную основу присоединения .аристократии и бюр-
герства к гуситскому движению — стремление захва-
тить имущество церкви и изгнанного немецкого насе-
ления.
Если П. А. Ровинский, Н. И. Кареев, А. В. Мезиер,
В. Н. Перцев обратили главное внимание на политиче-
ские и экономические интересы чашников, то В. К. Над-
лер и И. С. Пальмов больше занимались отдельными
личностями, особенно Якоубеком из Стржибра и Яном
из Рокицан. Этот выбор сюжетов для исследования
является также характерной чертой различных направ-
лений русской гуситологии.
Значительное внимание русские авторы уделяли та-
322
боритскому лагерю. П. А. Ровинский подробно харак-
теризовал его социальный состав и идеологию, показал
привлекательность для народных масс идеи равенства
всех людей перед богом, оправдал деструктивный ха-
рактер таборитской программы угнетенным положени-
ем основной массы ее защитников. Образованность та-
боритских вождей П. А. Ровинский даже несколько пе-
реоценил. В общем же, он отнесся к этой народной пар-
тии как типичный представитель народнического дви-
жения.
Социальный характер таборитской программы при-
знавали и некоторые славянофильские историки, на-
пример А. Ф. Гильфердинг. Но для него значительно
важнее миссия таборитов как «мстителей за поругание
славянства». Явно не понял значения таборитизма
И. С. Пальмов, который преуменьшал удельный вес та-
боритов в движении и усматривал в их действиях на-
рушение основных начал гуситской идеологии.
С. А. Венгеров на основании исследования источни-
ков доказал необоснованность толкования таборитско-
го движения как стремления к грабежам. Но, возражая
своим идейным противникам, он идеализировал ради-
кальное крыло этого движения, переоценивая — как и
в других случаях — роль нравственного фактора в дей-
ствиях таборитов.
В первых попытках марксистского освещения табо-
ритизма слишком прямолинейно решался вопрос о со-
циальном составе таборитского лагеря.
Из отдельных личностей радикального крыла гуси-
тов наибольшее внимание привлек Ян Жижка. П.А. Ро-
винский, а позднее также А. В. Мезиер и В. Н. Пер-
цев, в общем, правильно оценили его социальные
взгляды. Оправдывая нападения Жижки на крупных
панов, они осуждали истребление адамитов и пикартов.
В литературе неоднократно указывалось на неосу-
ществимость таборитских идеалов, однако только авто-
ры, которые впервые попытались рассмотреть гусит-
ское движение с марксистских позиций, поняли, что
коммунистическое общественное устройство в условиях
XV в. не соответствовало уровню производства эпохи.
В русской литературе о таборитах славянофильские
тезисы отходят на второй план, уступая место более
прогрессивным концепциям.
323
Почти всем русским гуситологам был ясен слож-
ный, комплексный характер гуситского движения. Од-
нако отдельным его факторам отводилось различное
значение представителями различных направлений. Гу-
ситологи славянофильского и религиозно-критического
направлений обращали главное внимание на конфес-
сиональные моменты, проводники идей славянской
взаимности выдвигали на передний план моменты на-
циональные, историки-позитивисты подчеркивали идео-
логические и социальные факторы, а некоторые поняли,
что под религиозными идеями скрывались устремления
политического и экономического характера.
Понимание правильного соотношения между отдель-
ными факторами движения проявилось в первых марк-
систских работах. Их авторы поняли, что конфессио-
нальные моменты были знаменем, но никак не объек-
том борьбы, что за ними скрывались классовые проти-
воречия.
Различно рассматривались и результаты гуситского
движения. Для историков славянофильского направ-
ления поражение «славян» было неоспоримым фактом,
поскольку «гуситская революция» не смогла разрушить
основы «германской стихии» в Чехии (А. Ф. Гильфер-
динг). Для И. И. Первольфа важнее всего то, что ока-
залось невозможным восстановить «общеславянские на-
чала» жизни отдельных славянских народов.
Из авторов, близких к марксизму, результаты дви-
жения рассмотрела А. В. Мезиер. Она отметила, что
народные массы спасли родину не для себя, а для
высших классов общества. Возможно, что в этом
утверждении был скрытый, намек- на необходимость
удержать в своих руках плоды назревающей револю-
ции, извлечь из истории XV в. необходимый урок.
Ни один из русских дореволюционных гуситологов
не оценил значения тех необратимых изменений, кото-
рые движение внесло в жизнь Чехии и всей Европы.
Разнообразие направлений русской гуситологии
XIX и начала XX в. доказывает значительный интерес
русской науки и публицистики к гуситскому революци-
онному движению. Это разнообразие усиливается по
мере развития русской исторической науки вообще.
Процесс развития русской гуситологии от славяно-
фильских концепций к первым попыткам марксистско-
324
го освещения гуситской эпохи не составляет прямой ли-
нии. Наоборот, он извилист и сложен. Но при извест-
ных отклонениях от поступательного движения русская
гуситология развивалась в общем прогрессивно. Славя-
нофильские взгляды оказались к 70-м годам XIX в. от-
вергнутыми в русской славистике, между тем как пер-
вые попытки марксистского освещения коренных проб-
лем движения, хотя и не сыграли решающей роли в
русской гуситологии, все же были внесены как в учеб-
ную литературу, так и в справочные издания.
Несмотря на отдаленность самого движения от
XIX — начала XX в. в полемике о нем отразились ак-
туальные для названного периода вопросы методоло-
гии. В процессе полемики столкнулись раннее и позднее
славянофильство, западничество, революционно-демо-
кратические, позитивистские, народнические и, наконец,
марксистские принципы рассмотрения исторических яв-
лений. В этом смысле развитие русской гуситологии
является подтверждением известного марксистского по-
ложения о партийности всей исторической науки в це-
лом, каких бы сюжетов она ни касалась.
Русская гуситология при всех ее недостатках имеет
немало заслуг перед славяноведением, так как некото-
рые русские специалисты по истории гуситского движе-
ния шли пусть методологически порочным, но все же
собственным путем в исследовании важнейших проблем
гуситской эпохи. Были разработаны почти все основ-
ные проблемы движения, проанализировано большое
количество источников, систематизирована большая
масса фактического материала. В ходе полемики меж-
ду различными направлениями отдельные моменты
движения рассматривались с различных сторон. В ко-
нечном счете в русской гуситологии утвердилась демо-
кратическая оценка движения. Немаловажное значение
имеет тот факт, что абсолютное большинство русских
авторов с симпатией писали о движении в целом и его
отдельных представителях и партиях. В этом смысле
русская гуситология коренным образом отличается от
историографии гуситского движения ряда других стран.
В русском славяноведении исследуемой эпохи изуче-
ние гуситского движения было одной из главных тем,
привлекших к себе внимание многих русских исто-
риков.
325
БИБЛИОГРАФИЯ РУССКОЙ ДОРЕВОЛЮЦИОННОЙ
ЛИТЕРАТУРЫ О ГУСИТСКОМ ДВИЖЕНИИ
1. Аксаков Н. П. Новые издания материалов для истории
Гуса и его катехизис. — «Православное обозрение», 1869, 2-е полу-
годие, с. 301—311.
2. Аммон Н. И. Чешский реформатор Ян Гус. — В кн.: Кни-
га для чтения по истории средних веков, т. 4. Под ред. П. Г. Ви-
ноградова. М., 1899, с. 43—93; 2-е, стереот. изд. М., 1914.
3. А н д - ъ В. Ян Гус, 6 июля 1415—1915. — .«Новое время»,
иллюстрированное приложение, 1915, № 14 107, с. 196—197.
4. Анненков Ю. С. Чешские сочинения Гуса и время их
написания. — ЖМНП, ч. 192, 1877, № 8, отд. 2, с. 253—266.
5. Анненков Ю. С. Гуситы в России в XV—XVI столети-
ях.— «Странник», март 1878, с. 1—46.
6. А н н е н к о в Ю. С. Сочинения Петра Хельчицкого. Спб.,
1893 («Сборник Отделения русского языка и словесности Россий-
ской Академии наук», т. 55, с. 341—352).
7. А р с е н ь е в К. К. Ян Гус и чешская национальность. —
«Вестник Европы», 1868, т. 5, № 9, с. 360—382.
8. А р с е н ь е в К. К. Реформация и реформаторы. — В кн.:
Лихачева Е. О. Европейские реформаторы. Спб., 1872, с. I—XXI.
9. Бауэр В. В. Лекции по новой истории, т. 1. Спб., 1886,
с. 82—86.
10. Б е л г о р о д с к и й А. В. За что боролся и пострадал Ян
Гус. Пг., 1916.
11. Б е л я е в И. С. К 500-летию кончины Яна Гуса. — «Рус-
ский архив», 1915, кн. 2, вып. 8, с. 394—400.
12. Бильбасов В. А. Чех Ян Гус из Гусинца. Спб., 1869;
изд. 2-е. Спб., 1901.
13. Брихничев И. Апостолы реформации. М., 1912.
14. Будилович А. С. Не был ли православным человеком
Иероним Пражский? — «Христианское чтение», 1870, № 4,
с. 684—708.
15. Будилович А. С. (Рец. на кн.:] В. Бильбасов. Чех
Ян Гус из Гусинца. Спб., 1869. — ЖМНП, ч. 143, 1869, № 5, разд.
«Славянская библиография», с. 434—436.
16. Будилович А. С. и НарановичА. Н. Чехия и Мо-
равия. Спб., 1871.
17. Васильев А. В. Иоанн Гус —муж свободы, правды, све-
та, жертва гнета, тьмы и лжи. Спб., 1877.
18. Васильев П. П. Причины и характер чешского религиоз-
ного движения. — ЖМНП, ч. 186, 1876, № 7, с. 90—125.
19. Васильев П. П. Предшественники Гуса. — ЖМНП,
ч. 186, 1876, № 8, с. 234—280.
20. Великий славянский мученик. К 500-летию со дня кончины
Гуса. — «Рижский вестник», 23.6.1915, № 148.
21. Венгеров С. А. Причины гуситско-таборитского движе-
ния. — «Русская мысль», 1881, кн. 12, отд. 1, с. 75—119.
22. Венгеров С. А. Провозвестники гуситства. — «Русская
мысль», 1882, кн. 1, отд. 1, с. 180—207.
326
23. Венгеров С. А. Табориты и их общественно-политические
идеалы. — «Вестник Европы», 1882, № 8, с. 597—607; № 9,
с. 80—112.
24. В е р г у н Д. Н. К 500-летию мученичества Гуса. — «Новое
время», 23.6./6.7.1915, № 14 ПО.
25. Вертеловский А. История гуситов (до утверждения
Базельских компактатов). — «Труды Киевской духовной академии»,
1872, т. 3, № 9, с. 74—110; 1873, т. 1, № 2, с. 214—266; т. 2, № 8,
с. 114—239.
26. В исков а то в П. А. Иван Жижка. Ревель, 1892; изд. 2-е.
Спб., 1898.
27. Волков М. Значение гуситов в истории Чехии и Герма-
нии. — «Одесский вестник», 1868, № 166.
28. Во л нин Н. К. Ян Гус. Ростов Ярославский, 1915.
29. Г е р ь е В. И. Гус. Гуситы. — Энциклопедический словарь
Брокгауза и Ефрона, 1893, т. 1Ха, с. 929—934.
30. Гильфердинг А. Ф. Гус. Его отношение к православ-
ной церкви. Спб., 1871.
31. Гильфердинг А. Ф. Очерк истории Чехии. — В кн.:
Гильфердинг А. Собр. соч., т. 1. Спб., 1868 (впервые вышло
в 1862 г.).
32. [Рец. на кн.:] А. Ф. Гильфердинг. Гус. Его отношение
к православной церкви. — «Отечественные записки», 1871, № 9,
с. 82—87.
33. (Рец. на кн.:] А. Ф. Гильфердинг. Гус. Его отношение
к православной церкви. — «Церковный вестник», 1878, № 3,
с. 3—5.
34. Голицын Н. С. Всеобщая военная история средних вре-
мен, ч. 3. Спб., 1877, с. 85—92.
35. Григорович В. И. Краткое обозрение славянских лите-
ратур. — «Учен. зап. Казан, ун-та», 1841, кн. 1, с. 93—153.
36. Гус и гуситы. Православная богословская энциклопедия,
т. 4. Спб., 1903, с. 818—848.
37. Гусовы дни в Праге. — «Известия Санкт-Петербургского
славянского благотворительного общества», 1903, № 1—2.
38. Давыдова Л. К. Табориты (по К. Каутскому). — «Мир
божий», 1897, № 10, отд. 1, с. 201—214.
39. Деларю Ф. Реформаторы до Виклефа и Гуса. Спб., 1878.
40. Дылевский Евг. [Рец. на кн.:] Чех Ян Гус из Гусинца,
соч. В. Бильбасова. — «Странник», ноябрь 1869, разд. 3, с. 7—18.
41. Дювернуа А. Л. Станислав Зноемский и Ян Гус. М.,
1871.
42. [Рец. на кн.:] А. Дювернуа. Станислав Зноемский и Ян
Гус.—«Беседа», 1871, № 12, разд. «Новые книги», с. 1—28.
43. Е л а г и н В. А. Об «Истории Чехии» Франца Палацкого. —
«Чтения в Обществе истории и древностей российских», 1848, № 7,
с. 1—44.
44. Жилина-Дьяконова Е. Борец за правду, славянский
учитель Ян Гус. М., 1916.
45. Иван Гус. М., 1884 (народная библиотека «Ясная поляна»).
46. Иванцов-Платонов А. М. Очерк истории христиан-
ства у славянских народов. — «Православное обозрение», 1869,
1-е полугодие, с. 36—55, 661—695.
327
47. Ильинский Г. [Рец. на кн.:] И. Пальмов. Чешские
братья в своих конфессиях... — «Славянские известия», 1905,
№ 5—6, с. 489—490.
48. Иоанн Гус. — «Друг народа», 1869, № 22—23.
49. Иоанн Гус и гуситское движение. — «Странник», сентябрь
1903.
50. Кал инков П. И. Иоанн Гус в творениях русских поэ-
тов. — «Славянские известия», 1916, кн. 1, с. 31—50.
51. Кареев Н. И. История Западной Европы в новое время,
т. 1. Спб., 1898, с. 372—402.
52. К а ч а н о в с к и й В. В. Деятельность Иоанна Гуса и по-
следствия ее. — «Вестник славянства», кн. VI. Киев, 1891, с. 43—102.
53. Квачала И. Первые философские занятия Яна Гуса и
новое критическое издание сочинений Виклефа. — «Известия Отде-
ления русского языка и словесности Российской Академии наук»,
1915, т. 20, кн. 3, с. 126—138.
54. К в а ч а л а И. Ян Гус и преобразование Пражского уни-
верситета в начале XV в. — «Славянские известия», 1916, кн. 1,
с. 21—30.
55. К вопросу о канонизации Гуса. — «Славянский век», 1902,
№ 41, с. 470—471.
56. К-ий А. Новая книга о Гусе и гуситских войнах. — «Рус-
ский вестник», 1879, № 5, с. 76.
57. К л е в а н о в А. С. Очерк истории чешского вероисповед-
ного движения, ч. 1—2. М., 1876 (первоначально опубликован в
«Чтениях в обществе истории и древностей российских», с № 3 за
1869 г. до № 2 за 1875 г.).
58. Ю. А. [Рец. на кн.:] А. Клеванов. Очерк истории чеш-
ского вероисповедного движения. — «Славянский сборник», т. 3,
разд. 2. Спб., 1877, с. 95—98.
59. Кораблев В. Н. Славянский мученик Ян Гус из Гусипца.
Пг., 1915.
60. Крак а у В. (Рец. на кн.:] Hus und Wiclif, zur Genesis der
hussitischen Lehre, von J. Loserth. Prag— Leipzig, 1884. — «Изве-
стия Санкт-Петербургского славянского благотворительного общест-
ва», 1884, № 5, с. 28—29.
61. Лавров П. А. История Чехии, [литограф, издание]. М.,
[1897].
62. Л а в р о в П. Л. Философия истории славян. — «Отечест-
венные записки», 1870, № 7, с. 104—108.
63. Л аки ер А. [Рец. на ст.:] Об истории Чехии Франца Па-
лацкого, соч. г. Елагина. — ЖМНП, 1849, № 7, с. 26—28.
64. Л а м а н с к и й В. И. Видные деятели западно-славянской
образованности в XV, XVI, XVII вв. — «Славянский сборник», т. 1.
Спб., 1875, с. 413—584.
65. Ламанский В. И. О славянах в Малой Азии, Африке
и в Испании. Спб., 1859 (разделы VI, VII, VIII).
66. Ламанский В. И. Исторические замечания к соч. «О сла-
вянах в Малой Азии, Африке и в Испании». — «Учен. зап. 2-го
отделения Академии наук», кн. 5. Спб., 1859, с. 122—126.
67. Лебедев А. С. Несколько слов о религиозном положении
Чехии. — «Православное обозрение», 1869, 2-е полугодие, с. 250—263.
328
68. Л и х а ч е в а Е. О. Ян Гус. — В кн.: Лихачева Е. О.
Европейские реформаторы. Спб., 1872, с. 1—50.
69. Любавский М. К. Лекции по истории Чехии, [литограф,
издание]. М., [1912].
70. В. М. [Рец. на кн.:] Die Geschichte des Hussitentums und
Prof. C. Hofler. Kritische Studien von Fr. Palacky, Prag, 1868. —
«Санкт-Петербургские ведомости», 1868, № 181.
71. M e з и e p А. В. Из оков к свободе. Рассказы из истории
чешского народа. Спб., 1905; изд. 2-е. Спб., 1912.
72. Михайловский В. М. Джон Виклеф и Ян Гус. — «Рус-
ская мысль», 1885, кн. 3, отд. 1, с. 157—167.
73. Михайловский В. М. Предвестники и предшественники
реформации в XIV и XV веке (исторический очерк). М., 1882; его
ж е. Предшественники реформации. — В кн.: История реформа*
ций. М., 1892 (вступительная статья).
74. Московские юбилейные торжества в память 500-летия кон*
чины Яна Гуса. М., 1916.
75. Н а д л е р В. К. Причины и первые проявления оппозиции
католицизму в Чехии и Западной Европе в конце XIV — начале
XV вв. Харьков, 1864.
76. Н о в и к о в Е. П. Православие у чехов. — «Чтения в Об-
ществе истории и древностей российских», 1848, № 9, с. 1—96.
77. Новиков Е. П. Гус и Лютер, ч. 1—2. М., 1859.
78. Норцов А. Н. Славянин Гус, немец Лютер и последствия
реформации. Тамбов, 1917.
79. Н. П. От Праги до Вены. — «Известия Санкт-Петербург-
ского славянского благотворительного общества», 1885, № 5—6,
с. 284—290.
80. П а л а у з о в С. Н. Иоанн Гус и его последователи. М.,
1845.
81. [Рец. на кн.:] С. Палаузов. Иоанн Гус и его последова-
тели. — «Отечественные записки», 1845, т. 42, № 10, с. 43—44.
82. П а л ь м о в И. С. Вопрос о чаше в гуситском движении.
Спб., 1881.
83. П а л ь м о в И. С. К вопросу о сношениях чехов-гуситов с
восточной церковью. Спб., 1889 (оттиск из: «Христианское чтение»,
1889, № 2).
84. П а л ь м о в И. С. Иаков из Стржибра. — «Православная
богословская энциклопедия», т. VI. Спб., 1905, с. 141 —143.
85. Пальмов И. С. Иероним Пражский. — «Православная
богословская энциклопедия», т. VI. Спб., 1905, с. 343—350.
86. П а л ь м о в И. С. Исторический образ Иеронима Праж-
ского. — «Славянские известия», 1916, № 2, с. 28—44.
87. Пальмов И. С. Мануальник Вячеслава Коранды как ис-
точник для характеристики религиозно-реформаторских идей чеш-
ского утраквизма второй половины XV века. — В кн.: Новый сбор-
ник статей по славяноведению, составленный и изданный учениками
В. И. Ламанского. Спб., 1905, с. 141—180.
88. Пальмов И. С. Нравственный образ Иоанна Гуса. —
«Славянские известия», 1916, кн. 1, с. 9—20.
89. Пальмов И. С. Предисловие к кн.: Гильфердинг А. Ф.
Гус. Его отношение к православной церкви. Изд. 2-е. Спб., 1893.
90. П а л ь м о в И. С. Чешский гуситизм и его историческое
329
значение. — «Славянские известия», 1909, № 2, с. 163—176; № 3,
с. 293—310.
91. Пальмов И. С. Ян Гус. — «Чехословак», 25.6. 1915,
№ 3, с. 1—2.
92. Памяти Гуса. — «Новое время», 24.6./7.71915, № 14 111.
93. Первольф И. И. Славянская взаимность с древнейших
времен до конца XVIII в. Спб., 1874, с. 47—48, 56—59, 139—152.
94. П е р в о л ь ф И. И. Славяне, их взаимные отношения и
связи, т. I—III. Варшава, 1886—1893; т. I (1886)—с. 25—27; т. II
(1888) — с. 25—27; т. III, ч. 1 (1890) — с. 33—79; т. III, ч. 2
(1893) — с. 245—254.
95. [Рец. на кн.:] И. И. Первольф. Славяне, их взаимные
отношения и связи, т. I—II. Варшава, 1886—1888. — «Русская
мысль», 1889, кп. 2, библиографический отд., с. 55—56.
96. П е р ц е в В. Н. Гус. — В кн.: Энциклопедический словарь
т-ва «Бр. А. и И. Гранат и К°». Изд. 7-е, т. 17, 1913, с. 428—434.
97. Перцев В. Н. Гуситы. — В кн.: Энциклопедический сло-
варь т-ва «Бр. А. и И. Гранат и К°». Изд. 7-е, т. 17, 1913, с. 414—
423.
98. Петров М. Н. Лекции по всемирной истории, т. 2. Исто-
рия средних веков, ч. 1. Изд. 2-е. Спб., 1906, с. 114—126.
99. Петровский Н. Предисловие к кн.: Флайшганс В.
Ян Гус. М., 1916.
100. По поводу предстоящего празднества Яна Гуса. — «Санкт-
Петербургские ведомости», 1869, № 186—187.
101. По поводу 500-летия со дня рождения Гуса. — «Москов-
ские ведомости», 1869, № 187, 188, 190.
102. По поводу юбилея Яна Гуса. — «Биржевые ведомости»,
1869, № 171.
103. Погодин А. Л. Славянский мир. Политическое и эконо-
мическое положение славянских народов перед войной 1914 года.
М., 1915, с. 217—264.
104. Погодин А. Л. Краткий очерк истории славян. М.,
1915, с. 64—74.
105. Погодин М. П. Празднование памяти Яна Гуса в Моск-
ве.— «Голос», 1869, № 343.
106. Половинкин И. Гус и Виклеф. — «Благовест», 1892,
вып. 10, с. 298—301.
107. Послания магистра Яна Гуса, сожженного римскою куриею
в Констанце 6 июля 1415 г. Перевод с чешского и латинского [и
предисловие] А. Вознесенского. М., 1903.
108. Пособие к лекциям по истории чехов. Киев, 1915 (лито-
граф.).
109. Празднества в память Яна Гуса. Корреспонденция из Пра-
ги. — «Голос», 1869, № 242.
ПО. Празднества Гуса. — «Современная летопись» (воскресное
прибавление к «Московским ведомостям»), 1869, № 33—34.
111. Празднество Яна Гуса в Цюрихе. — «Русский инвалид»,
1868, № 190.
112. Приветствие чехам в пятисотлетие рождения Иоанна Гу-
са. — «Чтения в Обществе истории и древностей российских», 1869,
№ 3, с. 239.
330
113. Пузыревский А. К. История военного искусства в
средние века. ч. 2. Спб., 1884, с. 34—44.
114. Пыпин А. Н. Гуситское движение и «золотой век» чеш-
ской литературы. — В кн.: ПыпинА. и СпасовичВ. Обзор
истории славянских литератур. Спб., 1865, с. 267—310.
115. Пыпин А. Н. Гуситское движение и «золотой век» чеш-
ской литературы. — В кн.: ПыпинА. и СпасовичВ. История
славянских литератур, т. 2. Изд. 2-е. Спб., 1881, с. 833—904.
116. Пыпин А. Н. {Рец. на кн.:] И. Первольф. Славяне,
их взаимные отношения и связи, т. I—II. — «Вестник Европы»,
1888, № 9, с. 400—403.
117. То же — на т. III, ч. 1, «Вестник Европы», 1890, № 7,
с. 422—423.
118. Пыпин А. Н. Новые славянские исследования. [Рец. на
кн.:] В. Ламанский. О славянах в Малой Азии, Африке и в
Испании. — «Современник», 1860, № 4, с. 309—323.
119. Пыпин А. Н. Панславизм в прошлом и настоящем. —
«Вестник Европы», 1878, № 9, с. 337—338.
120. Пыпин А. Н. [Рец. на кн.:] В. Надлер. Причины и
первые проявления оппозиции католицизму... — «Современник»,
1864, № 7, т. 103, отд. 2, с. 45—51.
121. Пыпин А. Н. Ян Жижка. Опыт биографии В. В. Томе-
ка. — «Вестник Европы», 1880, № 1, с. 397—402.
122. Пятисотлетнее празднество в память Иоанна Гуса. —
«Современный листок», 1869, № 53 и 55.
123. Пятьсот лет со дня кончины Яна Гуса. — «Исторический
вестник», 1915, № 8, с. 661—663.
124. Риттих А. Ф. Славянский мир. Историко-географическое
и этнографическое исследование. Варшава, 1885, с. 75—83.
125. Ровинский П. А. Главные моменты в истории чешско-
го народа. — «Современное обозрение», 1868, т. 1, № 1, с. 117—
140; № 2, с. 270—284; № 3, с. 448—506.
126. Романовский В. Е. Ян Гус. М., 1915.
127. Русский памфлет о Гусе и о чехах гуситского времени
(о кн.: А. Дювернуа. Станислав Зноемский и Ян Гус]. — «Сла-
вянский мир», Прага, 1872, кн. 1, с. 30—36.
128. Сергеев А. Чехия и Венцеслав IV, король чешский.—
«Семейные вечера», 1873, № 3, с. 339—351.
129. Сергеев А. Ян Жижка или гуситская война. — «Се-
мейные вечера», 1873, № 4, с. 103—119.
130. С е р е б р я н с к и й Н. И. Ян Гус, его жизнь и учепие.
Псков, 1915 (оттиск из: «Псковские епархиальные ведомости», 1915,
№ 13—16).
131. Сингалевич С. П. Ян Гус и возрождение Чехии в
XV в. Казань, 1915.
132. С и р о т и н и п А. [Рец. на кн.:] В. Ф л а й ш г а н с. Яп Гус.
М., 1916. — «Исторический вестник», 1917, № 1, с. 237—238.
133. Сиротинин А. [Рец. на кн.:] А. Мезиер. Из оков к
свободе. — «Исторический вестник», 1906, № 6, с. 998—999.
134. Смирнов Вс. Чешские и моравские братья до сближе-
ния их с протестантами в половине XVI века. — «Православное
обозрение», 1869, № 6, с. 823—852; № 7, с. 47—82.
135. Соболевский А. Несколько слов [о Яне Гусе]. —
«Славянские известия», 1916, кн. 1, с. 51—53.
331
136. Соловьев А. В. К 500-летнему юбилею мученической
кончины магистра Яна Гуса. Прага, 1914.
137. СоловьевичА. А. К закладке памятника Иоанну Гусу
в Праге. — «Славянский век», сентябрь 1903, № 66, с. 558—561.
138. С п а с с к и й А. А. Гус и Виклеф. — «Чтения в обществе
любителей духовного просвещения», июль 1890 г., с. 70—142.
139. Сперанский М. Гуситы и чешские братья. — В кн.:
Книга для чтения по истории средних веков, вып. 4. Под ред.
П. Г. Виноградова. М., 1899, с. 117—127 (изд. 2-е стереот. М.,
1914).
140. Степович А. И. Очерк истории чешской литературы.
Киев, 1886.
141. Степович А. И. Жизнеописание Яна Гуса, соч. Я. Сво-
боды. — «Известия Санкт-Петербургского славянского благотвори-
тельного общества», 1884, № 8, с. 28.
142. Торжества в память Яна Гуса. — «Новое время»,
22.6./5.7.1915, № 14 109.
143. Тризна А. Гус и Лютер. Из истории реформации.
М., 1899.
144. Ф и л и п п о в М. М. Ян Гус. Его жизнь и реформаторская
деятельность. Спб., 1891; изд. 2-е. Спб., 1902.
145. [Рец. на кн.:] М. М. Филиппов. Ян Гус. Его жизнь и
реформаторская деятельность. — ЖМНП, 1899, № 1, разд. «Наша
ученая литература», с. 3—5.
146. Филиппов Н. Н. Несколько исторических замечаний
о чешском военном искусстве и главнейших его деятелях. Спб., 1869.'
147. Флоринский Т. Д. Гус и Виклеф. — «Киевские уни-
верситетские известия», 1884, № 5, с. 107—123.
148. Флоровский А. В. Ян Гус в русской оценке. — «На-
учные труды Русского народного университета в Праге», 1930,
т. 3, с. 23—44.
149. Фридрих Н. Краткий очерк истории чешского народа
до войны 1914 года. М., 1915.
150. Хох лич Н. П. Культурно-исторический очерк Чехии.
Киев, 1916.
151. Щеглов] Д. [В.] Иоанн Гус и его значение для сла-
вянства. — «Заря», 1869, № 12, с. 11—15. •
152. Эрленвейн А. А. Иван Гус. М., 1886.
153. Ягич И. В. История славянской филологии. Спб., 1910.
154. Ягич И. В. Сочинения Петра Хельчицкого, подготовлен-
ные и изданные Ю. С. Анненковым. Введение. — «Сборник отделе-
ния русского языка и словесности Академии наук», т. 55. Спб.,
1893, с. I—XLVIII.
155. Ян Гус. М., 1904. (Библиотека ежемесячного журнала
«Судебные драмы»).
156. Ястребов Н. В. Хельчицкий и Гус. — В кн.: Новый
сборник статей по славяноведению, составленный и изданный уче-
никами В. И. Ламанского. Спб., 1905, с. 468—490.
157. Ястребов Н. В. Лекции по истории западных славян
на 1910/1911 уч. год. Спб., 1911 (литограф.).
158. Я Ш у р ж и н с к и й X. П. Социально-политическое учение
Гуса (по его чешским сочинениям). — «Варшавские университетские
известия», 1878, № 4, с. 1—41.
ИМЕННОЙ УКАЗАТЕЛЬ
Аксаков И. С. 29, 154
Аксаков К. С. 29, 84 154, 280
Аксаков Н. П. 11, 326
Александр I 106
Александр II 105
Алексашкина Л. Н. 35
Алпатов М. А. 70, 72, 73
Аммон Н. И. 219, 264—266, 272,
273, 319, 321, 326
Андрей из Брода (Ondfej z В го-
du) 204
Анненков Ю. (Г.) С. 7, 11, 215—
217, 326, 332
Арбузов Н. К. 33
Ардашев П. Н. 226
Арсеньев К. К. 12, 14, 101, 126—
132, 134, 321, 326
Бакунин М. А. 237, 279
Балакирев М. А. 100
Бальцер О. (Balzer О.) 256
Бауэр В. В. 326
Бебель A. (Bebel А.) 296
Бегайм см. Ян Бегайм
Белгородский А. В. 126, 326
Бернштейн Э. (Bernstein Е.) 290
Бестужев-Рюмин К. Н. 50
Бидло Я. (Bidlo J.) 197, 199, 206,
2531
Бильбасов В. А. 12, 27, 38, 69—74,
80, 94, 96, 326
Благослав см. Ян Благослав
Богуславский С. 268
Бодянский О. М. 20, 24, 30, 31,
35, 42, 50, 73
Бородкин М. 27
Бороздин А. К. 107
Браччолини см. Поджо Браччо-
лини
Брихничев И. 326
Будилович А. С. 12, 27, 72, 90—
96, 99, 169, 171, 179, 326
Бузескул В. П. 34, 61, 62, 77, 78,
227, 230, 231, 233, 239, 241
Бутенко В. 241
Вальдгаузер см. Конрад Вальд-
гаузер
Васильев А. В. 11, 27, 153—155,
326
Васильев П. П. 6, 7, 11, 72, 97,
102, 183—188, 194, 213, 258, 314,
319, 326
Вацлав II Пржемыслович 65
Вацлав IV Люксембургский 31,
96, 99, 129, 158
Вацлав Коранда (ум. ок. 1453)
(Vaclav Koranda) 81
Вацлав Коранда (1424—1519)
(Vaclav Koranda) 199, 203, 204,
329
Вацлик И. Я. (Vaclik J.) 181, 182
Вебер Б. Г. 230, 235, 237, 238,
240—242
Вейнгарт М. (Weingart М.) 169
Венгеров С. А. 12, 69, 73, 86, 128,
153, 154, 182, 184, 247, 277—289,
291, 298, 301, 308, 316, 318, 322,
323, 326, 327
Венелин Ю. И. 52
Вергун Д. Н. 160, 180, 182, 183,
194, 196, 211—212, 327
Вертеловский А. 11, 27, 38, 79—
82, 327
Верюжский В. 189, 190
Виклеф Дж. (Wiclif, Wicliffe, Vik-
lef J.) 38, 39, 45, 57, 66, 71, 134,
135, 159, 161, 164, 177, 180, 181,
200—202, 206—209, 214, 216,
232, 233, 272, 295,303,318—320,
328, 330, 332
Виноградов П. Г. 226, 326, 332
Виппер Р. Ю. 226, 305
Висковатов П. А. 327
Витовт Гедеминович 88, 173
Витте С. Ю. 279
Владислав Гедеминович 173
Вознесенский А. 330
Волков М. 25, 327
Волльман Ф. (Wellman F.) 169
Волнин Н. К- 162, 327
Вртятко А. И. (Vrt’atko A. J.) 170
Вязигин А. 168
Вячеслав см. Вацлав
Гай Юлий Цезарь 55
Ганка В. (Hanka V.) 21
Гегель Г. В. Ф. (Hegel G. W. F.)
7, 13, 28, 231
333
Георгиевич 167
Гербель Н. В. 54
Гереон Ж. (Gerson J.) 88, 203
Герцен А. И. 106, 279
Герье В. И. 11, 215, 225—234,
249, 259, 264, 274, 317, 327
Гефле|р К. (Hofler С.) 78, 147,
329
Гильфердинг А. Ф. 6, 7, 11, 15,
27, 49—61, 64, 76, 78, 81, 97, 99,
132—134, 146, 153, 157—159, 164,
184, 198, 199, 221, 262, 284, 287,
320, 323, 324, 327, 329
Глинский Б. Б. 103, 104, 106—108
Голечек И. (Holecek J.) 189
Голицын Н. С. 327
Голл Я. (Goll J.) 6, 192, 193, 250,
255, 256
Голубинский Е. Е. 207
Гофман И. (Holman J.) 96
Грабеньский В. 256
Грановский Т. Н. 8, 9, 229
Греве И. М. 238
Григорий XII, папа римский 129
Григорович В. И. 12, 14, 19—24,
26, 50, 103, 114, 327
Грот К. Я. 169, 189, 190, 206
Губин В. И. 167
Гус см. Ян Гус
Гуска см. Мартин Гуска
Гутнова Е. В. 230—232, 234, 275
Давыдов К- Ю. 293
Давыдова А. А. 293, 294
Давыдова Л. К. 293—296, 301,
305, 307, 327
Данилевский Н. Я. 280
Дворжак Л. (Dvorak L.) 168—172
Деларю Ф. 327
Делянов И. Д. 106
Дени Э. (Denis Е.) 221, 222, 224
Державин Н. С. 156
Дживилегов А. К. 235, 37, 240
Долинин А. 289
Долобко М. 115
Дубровский Н. А. 240—242
Дылевский Е. 327
Дювернуа А. Л. 11, 88, 137—148,
153, 155, 157, 187, 271, 273, 313,
321, 327, 331
Елагин В. А. 7, 27, 30—33, 39, 41,
46, 50, 55, 60, 70, 71, 79, 95, 96,
98, 99, 146, 153, 199, 319, 327,
328
Желивский см. Ян Желивский
Жижка см. Ян Жижка
Жилина-Дьяконова Е. 327
Жорес Ж. (Jaures J.) 296
Зноемский см. Станислав Зноем-
ский
Иванов Ю. Ф. 8, 9, 34, 42, 50, 73,
114, 132
Иванцов-Платонов А. М. 11, 27,
35, 74—77, 99, 140, 327
Иероним Пражский (Jeronym
Praszky) 10, 16, 41, 49, 57, 58,
70, 80, 87—89, 95—99, 116, 145,
154, 158, 162, 164, 174—177, 265,
269, 272, 276, 311, 321, 329
Ильинский Г. А. 28, 197, 328
Иоганн Бегайм см. Ян Бегайм
Иржи из Подебрад (Jiri z Podeb-
rad) 9, 31, 71, 139, 147
Исаян 163
Петр ин В. М. 190, 194, 196, 206
Калинков П. И. 152, 328
Калоусек И. (Kalousek J.) 6, 102,
187, 188, 192—194, 196, 206, -250
Кальвин Ж. (Calvin J.) 113, 321
Кантор Р. М. 280
Караджич В. С. (Karadzic V. S.)
109
Кареев Н. И. И, 12, 86, 164, 215,
226, 229, 234—249, 260, 274, 322,
328
Карл IV Люксембургский 56, 65—
68, 140, 141, 181, 209, 262
Карская Т. 52
Катков М. Н. 228
Каутский К. (Kautsky К.) 238,
293—296, 298, 300, 301, 305—
307 316 327
Кауфман А. Е. 278, 280, 281, 289
Качановский В. В. 328
Квачала И. И. (Я. Р.) (Kvaca-
la J. R.) 11, 166, 178—182, 328
Киреевский И. В. 29, 31, 112
Киреевский П. В. 29, 31, 112
Кирилл (Константин), славянский
просветитель 32, 70, 72, 157, 161,
174, 261, 269
Кирпичников А. И. 20, 21
Киямова К. И. 115
Клеванов А. С. 11, 27, 42—49, 81,
146, 153, 319, 320, 328
334
Клемент (Климент) VI, папа рим-
ский 262
Ключевский В. О. 207, 259, 266
Ковалевский М. М. 127
Коллар Я. (Kollar J.) 167, 169,
171, 179
Коменский И. 190
Коменский Я. A. (Komensky J. А.)
32, 179, 250
Конрад Вальдгаузер (Konrad
Waldhauser) 142, 187, 318
Константин см. Кирилл
Кораблев В. Н. 11, 103, 109, 153,
159—163, 211, 328
Коранда см. Вацлав Кор ан да
Корелин М. С. 75, 226
Корибут см. Сигизмунд Корибу-
тович
Корнелий Непот (Cornelius Ne-
pos) 44
Корш В. Ф. 127
Котляревский А. А. 179
Краевский А. А. 69
Крайняк Э. 180
Кракау В. 328
Кричевский Б. 239
Крофта К. (Krofta К.) 6, 7, 193,
197, 206, 216, 250—253, 255
Круммель Л. (Krummel L.) 196
Купревич В. Ф. 305
Кутшеба С. (Kutrzeba S.) 259
Лавров П. А. 12, 52, 53, 137, 153,
155—159, 191, 250, 328
Лавров П. Л. 281, 328
Лавровский П. А. 68, 168
Лакиер А. 328
Ламанский В. И. 11, 12, 27, 82—
90, 92, 109, ПО, 125, 145, 158,
160, 164, 179, 190, 194, 199, 215,
216, 255, 302, 328, 329, 331
Ланфан Ж. (Lenfant J.) 32
Лаптева Л. П. 9, 10, 137, 139, 157
Лассаль Ф. (Lassale F.) 237
Лебедев А. П. 207
Лебедев А. С. 11, 27, 77—78, 328
Лейбниц Г. В. (Leibniz G. W.) 110
Ленин В. И. 237, 239, 281, 290
Леонардо Аретинекий (Bruni Lio-
n-ardo Aretino, Leonard Aretins-
ky) 145
Лермонтов M. Ю. 364
Лессинг Г. Э. (Lessing G. E.) 110
Липатникова Г. И. 7, 8, 68, 73,
146, 192—195, 198
Лихачева Е. О. 128, 132, 326, 329
Лозерт И. (Loserth J.) 208, 272,
328
Ломоносов М. В. 91
Любавский М. К. И, 215, 229,
258—264, 319, 329
Лютер М. (Luther М.) 34—38,
40—42, 58, 70, 96, 98, 99, 120,
130, 133, 134, 164, 165, 232,
265, 320, 321, 329, 332
Ляпунов Б. И. 137, 155, 156
Маврин М. 280, 281, 289
Майков А. А. 146
Малышевский И. 79
Маркс К. 237—239, 281, 290, 300
Мартин Гуска (Martin Huska), 81,
284
Масарик Т. Г. (Masaryk Т. G.)
253
Матвей из Янова (Maitej z Jano-
va) 46, 66—68, 72, 80, 99, 142,
143, 186, 187, 196, 214, 231, 232,
262, 264, 265, 319
Мезиер А. В. 12, 293, 296^-307,
322—324, 329, 331
Мельц М. Я. 107
Мефодий, славянский просвети-
тель 32, 55, 70—72, 75, 155, 157,
161, 174, 261, 269
Милетий Смотрицкий 211
Милич см. Ян Милич
Милова А. И. 79
Милюков П. Н. 62, 63, 226
Митряев А. И. 9
Михайловский В. М. 11, 329
Михайловский Н. К. 104, 239, 293,
294
Могильницкий Б. 234
Модзалевский Б. Л. 278
Надлер В. К- 11, 27, 61—69, 99,
ПО, 111, 187, 221, 319, 322, 331
Наранович А. 94, 95, 326
Нарцов (Норцов) А. Н. 11, 163—
165, 329
Неандер A. (Neander А.) 196
Некрасов Н. А. 106, 128
Немцова Б. (Nemcova В.) 52
Нечаева А. М. 160
Никитин С. А. 7, 154
Николай I 279
Николай II 229
335
Новак A. (Novak А.) 169
Новакович 183
Новиков Е. П. 6, 7, 11, 12, 27,
33—42, 45, 49, 50, 55, 60, 70,
71, 79, 80, 95—99, 128, 153, 157,
163, 184, 185, 198—200, 207, 221,
273, 319—321, 329
Норцов см. Нардов
Озолин А. И. 7, 191—193
Ондржей из Б-рода см. Андрей из
Брода
Павел Странский (Pavel Strans-
ky) 184
Палаузюв С. Н. 11, 14, 19, 24—26,
329
Палацкий Ф. (Palacky F.) 30, 31,
72, 78, 85, 90, 133, 140, 151, 187,
188, 196, 221, 256, 263, 327—
329
Палеч см. Стефан Палеч
Пальмов И. С. 6, 7, 102, 183,
188—212, 224, 258, 261, 315,
317—329
Пан ас И. О. 212
Патера A. (Patera А.) 188, 216
Пекарж И. (Pekar J.) 250, 254
Первольф И. И. (О. О.) (Per-
wolf J.) 11, 23, 166, 168—178,
180—182, 187, 287, 302, 324, 330,
331
Перетц В. 210
Перцев В. Н. 11, 293, 304—309,
320, 322, 330
Петр II Петрович Негош (Ре-
tar II Petrovid Niegos) 156
Петр Хельчицкий (Petr Cihelcickv)
216, 251, 254, 255, 258, 326, 332
Петрашевский М. В. 279
Петров М. Н. 330
Петровский М. П. 20
Петровский Н. М. 330
Пиксанов Н. К. 107, 108
Пичета В. И. 5
Платон 45
Плеханов Г. В. 290, 296
Погодин А. Л. 263, 330
Погодин М. П. 51, 85, 330
Поджо Браччолини (Poggio Gio-
vanni Francesca Bracciolini) 145
Поповинкин И. 330
Прейс П. И. 14, 19—24, 26
Прокоп Большой (Великий, Го-
лый) (Prokop Veliky (Holy]) 48,
125
Пузыревский А. К. 331
Пыпин А. Н. 11, 12, 14, 20, 27—
29, 52, 53, 63, 83, 84, 102—114,
116—118, 126, 127, 169, 215,
220—225, 331
Пыпин Н. А. 114
Рагозин С. (Ragozin S.) 250, 253
Раевский М. Ф. 51, 78
Ранке Л. (Ranke L.) 230
Ригер Ф. Л. (Rieger F. L.) 94, 170
Ровда К. И. 52, 115
Ровинский П. А. 8, 11, 114—127,
130, 132, 224, 284, 321—323, 331
Рокицана см. Ян Рокицана
Романовский В. Е. 162, 331
Савельев-Ростиславич Н. В. 52
Саллюстий (Sallustius Gaius) 44
Самарин Ю. Ф. 29, 154
Санчук Г. Э. 294
Свобода Я. 332
Сергеев А. 331 .
Серебрянский Н. И. 11, 12, 215,
266—274, 320, 321, 331
Серно-Соловьевич Н. А. 104
Сигизмунд Корибутович (Zikmund
Korybut) 89, 123
Сигизмунд Люксембургский (Zik-
mund Lucembursky) 123
Сингалевич С. 163, 331
Сиротинин А. 304, 331
Славик И. (Slavik J.) 252
Сладковский К. (Sladkovsky К.)
167
Смирнов В. А. 11, 27, 78—79, 331
Смирнов С. И. 2, 66, 267
Соболевский А. И. 183, 210, 212,
331
Соботка П. (Sobotka Р.) 170
Соловьев А. В. 332
Соловьев В. С. 75
Соловьев С. М. 225, 229
Спасович В. Д. 111, 112, 220, 222,
224, 331
Спасский А. А. 12, 183, 207—210,
332
Сперанский М. Н. 157, 332
Срезневский И. И. 82, 103, 215
Станислав Зноемский (Stanislav
ze Znojma) 41, 88, 138—144,
164, 273, 321, 327, 331
336
Степович А. И. 332
Стефан Душан 67, 181, 251
Стефан (Штепан) Палеч (Stepan
Palec) 41, 48, 164, 273, 321
Странский см. Павел Странский
Струве П. Б. 290
Сумцов Н. Ф. 225, 278
Тарле Е. В. 237
Таубе М. Ф. 86
Тацит Тублий Корнелий (Tacitus
Publius Cornelius) 44
Теодорих из Нима (Detrich z Nie-
mu, Dietrich von Niem) 49
Тит Ливий (Titus Livius) 44
Ткаченко П. C. 104
Толстой Д. A. 105, 106
Толстой Л. H. 155
Триз-па A. 332
Трубецкой С. H. 75
Туган-Барановская Л. К. см. Да-
выдова Л. к.
Туган-Барановский М. И. 290, 293
Тэн И. (Taine Н.) 223, 231
Тютчев Ф. И. 100
Урбан 3. 52
Утин И. 115
Фейербах Л. (Feuerbach L.) 107
Филиппов Б. М. 290
Филиппов М. М. 12, 277, 289—292,
332
Филиппов Н. Н. 332
Филиппов Т. И. 42, 43
Флайшганс В. (FlajShans V.) 330,
331
Флоринский Т. Д. 244, 332
Флоренский А. В. 100, 194, 212,
332
Фома Штитный (Tomas ze Stit-
neho) 140
Францев В. А. 31, 194, 198, 206
Фрейганг А. В. 78
Фридрих Н. 332
Фридрих II Прусский 70
Хельчицкий см. Петр Хельчицкий
Хитрова Н. И. 115
Ходякова Г. И. 163
Хомяков А. С. 29, 50, 75, 84, 112,
154, 190
Хохлич Н. П. 332
Цвингли У. (Zwingli' U.) 131, 321
Цезарь Гай Юлий см. Гай Юлий
Цезарь
Цицерон (Cicero Marcus Tullius)
44
Чайковский П. И. 293
Челаковский Л. (Celakovsky L.)
167
Челаковский Я. (Celakovsky J.)
189, 250
Чернобаев В. Д. 157
Чернышевский Н. Г. 83, 102, 104,
107, 108, 114, 115
Чулков Н. П. 182
Шафарик П. И. (Safarik Р. J.)
20, 23, 31, 85, 157, 167
Шахматов А. А. 250, 252, 253
Шевырев С. П. 112
Штепанек В. К. 163
Штитный Ф. см. Фома Штитный
Штрба Я. (Strba J.) 179, 180
Штур Л. (Stur L.) 84, 109, 167
Шувалов П. 105
Щеглов В. Д. 332
Щепкин Е. Н. 226
Энгельс Ф. 114, 119, 238, 293, 294,
300, 301, 316
Эрбен К. Я. (Erben К. J.) 72, 216
Эрленвейн А. А. 332
Юлий Цезарь см. Гай Юлий Це-
зарь
Юрий из Подебрад см. Иржи из
Подебрад
Ягич В. (И. В.) (Jagic V.) 211,
232
Языков Д. Д. 137
Якоубек из Стржибра (Jakoubek
ze Stfibra) 204, 205, 214, 322,
329
Ян (Иоганн) Бегайм (Hans Вб-
heim von Niklashausen) 244
Ян Б лагос лав (Jan В Lahos lav)
250
Ян Гус (Jan Hus) 9, 10, 16, 23 —
25, 32—42, 45—49, 55—58, 70—
73, 76, 78, 80, 87, 89, 94, 96—
100, 116, 119, 120, 128—135,
138—144, 153, 154, 158, 159,
337
161—167, 174—177, 180, 181,
184, 186, 187, 195, 196, 199; 200,
202—204, 206—210, 212, 213,
216—222, 224, 231—233, 245,
247—249, 260, 262—266, 268—
274, 282, 285, 290—292, 295, 302,
303, 308, 311, 318—321, 326—332
Ян Желивский (Jan Zelivsky) 81
Ян Жижка (Jan Zizka) 10, 48, 71,
81, 89, 124, 125, 301, 302, 308,
323 331
Ян Милич (Jan Milic) 38, 71, 80,
186, 187, 282, 318
Ян Рокицана (Jan Rokycana, Jan
z Rokycan) 71, 79, 322
Ястребов H. B. 7, 11, 215, 249—
258, 274, 332
Ящуржинский X. П. 7, 11, 215,
217—220, 332
СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ
ААНЛ — Архив Академии наук в Ленинграде
ГАКО—Государственный архив Костромской области
ГАПО—Государственный архив Псковской области
ГАТО—Государственный архив Тамбовской области
ЖМНП—Журнал Министерства народного просвещения
ИРЛ И — Институт русской литературы АН СССР в Ленин-
граде
КГГА—Киевский городской государственный архив
ЛГИА —Ленинградский государственный исторический архив
ООГА — Одесский областной государственный архив
ОПИ ГИМ—Отдел письменных источников Государственного Ис-
торического музея
ОР ГБЛ — Отдел рукописей Государственной публичной биб-
лиотеки им. В. И. Ленина, Москва
ОР ГПБ—Отдел рукописей Государственной публичной библи-
отеки им. М. Е. Салтыкова-Щедрина, Ленинград
ТКДА — Труды Киевской духовной академии
ХФЦГИА—Харьковский филиал Центрального государственного
исторического архива АН УССР
ЦГАМ —Центральный государственный архив г. Москвы
ЦГАОР — Центральный государственный архив Октябрьской
революции
ЦГИАЛ — Центральный государственный исторический архив в
Ленинграде
ЦГИАЭ — Центральный государственный исторический архив
Эстонской ССР
ЧОИДР — Чтения в Обществе истории и древностей российских
ACSAV — Archiv Ceskoslovenske Akademie vёd, Praha
AKPR — Archiv Kancelare Presidenta Republiky, Praha
AMZV — Archiv Ministerstva zahranicnich veci, Praha
ANM — Archiv Narodniho musea, Praha
AUK — Archiv University Karlovy, Praha
KCSN — Kralovska Ceska spolecnost nauk, Praha
LAPNP — Literarni Archiv Pamatniku Narodniho Pisemnictvi
CCH — Cesky Casopis historicky
CMKC — Casopis Musea Kralovstvi Ceskeho
ОГЛАВЛЕНИЕ
Введение .................................... 5
Раздел I. РУССКАЯ ГУСИТОЛОГИЯ ОТ НАЧАЛА 40-х
ДО НАЧАЛА 70-х ГОДОВ XIX в.
Глава 1. Первые упоминания о гуситском движении в рус-
ской литературе...............................19
Глава 2. Славянофильское освещение гуситского движения 27
Глава 3. Критическое направление (с начала 60-х до на-
чала 70-х годов XIX в.) 101
Глава 4. Позиция А. Л. Дювернуа.....................137
Раздел II. РУССКАЯ ГУСИТОЛОГИЯ ОТ ВТОРОЙ ПО-
ЛОВИНЫ 70-х годов XIX в. ДО 1917 п
Глава 1. Последние проявления славянофильской концеп-
ции гуситского движения.............................
Глава 2. Отражение в русской гуситологии теории славян-
ской взаимности........................11.
Глава 3. Религиозно-критическое направление .... 183
Глава 4. Подход к гуситскому движению с позиций
позитивизма......................................215
Глава 5. Этическое направление . . .... 277
Глава 6. Зарождение марксистской концепции в освеще-
нии гуситского движения . . .... 293
Заключение............................. . . . -.310
Библиография русской дореволюционной литературы о гусит-
ском движении.....................................326
Именной указатель . . . . . . 333
Списоксокращений . . . 339
Людмила Павловна Лаптева
РУССКАЯ ИСТОРИОГРАФИЯ ГУСИТСКОГО ДВИЖЕНИЯ
(40-е годы XIX в. — 1917 г.).
ИБ № 448
Зав. редакцией Н. М. Сидорова
Редактор С. В. Новиков
Художник И. С. Клейнард
Художественный редактор
М. Ф. Евстафьева
Технический редактор
Г. Д. Дегтярева
Корректоры Л. Г. Родионова, В. П. Кададинская
Тематический план 1978 г. № 45
Сдано в набор 27.10.77. Подписано к печати 24.08.78. Л-78408 Формат
84ХЮ8/32 Бумага тип. 1. Физ. печ. л. 10,625. Усл. печ. л. 17,85 Уч.-изд. л. 19,23
Изд. № 3051 Зак. № 262 Тираж 1320 экз. Цена 3 р. 10 к.
Издательство Московского университета
Москва, ул. Герцена, 517
Типография Изд-ва МГУ. Москва, Ленинские горы
ЗАМЕЧЕННЫЕ ОПЕЧАТКИ
№ стр. Строка Напечатано Следует читать
312 18 снизу Его идеалисти- ческая база Его идеологи- ческая база
Зак. 262