PYCCliOE 3АРУБЕЖЬЕ
КОЛЛЕКЦИЯ ПОЭЗИИ И ПРОЗЫ

�]}}))

ИСТОРИЧЕСКАЯ
КНИГА

· · ·т· ·о· ·

-----------------------------------

---

Людмила
..................... Агеева

Санкт-Петербург

АЛЕТЕЙЯ
2010

УДК 82 1 . 1 6 1 . 1
ББК 84 ( 2 ) 6-4
А23

АгееваЛ.

А23

Тонкий слой. Сцены дружеских встреч: роман / Л. Агеева. СПб. : Алетейя, 201 О. - 200 с. - (Русское зарубежье. Коллекция
поэзии и прозы).
ISBN 978-5-91 4 1 9-395-6
Роман Людмилы Агеевой «Тонкий слой» - о времени прошедшем
и настоящем, о том, как время проходит и что оно делает с нами, и о
том, что остается неизменным, а также вот о чем: о погибших карьерах
и обманутых ожиданиях, о борьбе самолюбий, супружеских изменах,
ревнивых друзьях, о взрослых детях, сумасшедших старухах, смешных
внучках, о чужих письмах, о благих намерениях, о тщеславии, о памяти,
и конечно о любви.

УДК 821.161.1
ББК 84(2)6-4

ISBN 978-5-91419-395-6

©Агеева Л., 2010
©Издательство «Алетейя» ( СПб.) , 201 0
© «Алетейя. Историческая книга», 201 0

О, в ы все тогда вернитес ь, сядьте рядом,
Дайте сл ово - нико гда меня не бросить
И уже не обма нуть.

Евгений Рейн
Неко торые явления идут в о дну ст ор ону
не потому, что не могут идти в другую,
а потому, что их пр отекание в обратн ом
на правлении мал оверо ятно.

Мартин Гарднер

Глава первая.
С И СТЕМА НАБЛЮДЕНИЯ -1
Хочешь побывать в родном городе - на Невском, на Литейном, на
Владимирском, на Первой линии - куда душе угодно, у Академии худо­
жеств, например, или вот - перед Университетом? Система видеонаблю­
дения. Все просматривается. Все прозрачно. Кстати, мальчика, которого
убили на площади Восстания, перед входом в «Буквоед», тоже зафикси­
ровали, и всю эту сцену ужасную, и убийц его, конечно, тоже - их сразу
же, между прочим, и нашли. Однако тут же и отпустили. Этого никто
не понимает. Видишь - цветы. Появляются время от времени. Кто-то
его помнит, этого мальчика. Вот так. Теперь родной город доступен для
наблюдения. То есть ты сидишь, допустим, в Лондоне, Амстердаме или
Париже, но виртуально пребываешь на площади Труда (как она нынче
называется? а так и называется ... ) и можешь заглянуть в Новую Голлан­
дию...
Нет, не хочу. Наслышаны-с...
Ну хорошо, а вот смотри, пойдем, например, по Конногвардейско­
му бульвару (а знаем, знаем - бульвар Профсоюзов), свернем на По­
чтамтскую, по Большой Морской, мимо Дома архитектора, мимо Дома
Набокова, мимо Дома композиторов. Внутри совсем не то, что раньше.
Можно утешиться, что и не так, как совсем-совсем раньше, до нашего
5

появления на свет. Внутрь этих красивых особняков даже виртуально
тебя не пустят, но и тогда, живьем, тоже ведь так просто не пускали.
Нужно было показать пропуск, удостоверяющий членство, или пригла­
сительный билет, даже вальяжному лауреату мог подозрительный, зве­
роватый вахтер задать грозный вопрос: «Член Дома?» - ну, известно,
что этот остроумец отвечал, мог себе позволить. А вот рядом там есть
один дом, почти напротив Дома архитекторов, - там была коммуналь­
ная квартира во времена нашего бедного существования, и мы там были
счастливы, несмотря на бедность и обделенность красивыми нарядами.
Дух веет где хочет, интеллект всюду находит пищу, а счастье складыва­
ется из сущих и бесплатных пустяков - вроде осеннего воздуха, шороха
листьев, нестерпимого блеска воды, дуновений, мерцаний, прикосно­
вений, предрассветного звона первого трамвая, совсем далекого, едва
слышного, сквозь сон, когда можно обняться и снова сладостно заснуть,
- наставив, однако, ухо в сторону маленького будильника в ожидании
его настойчивого писка.
Нет, неправильно, не выдумывай: будильники тогда не пищали. Бу­
дильник был большой, круглый, с блестящей металлической шапочкой и
механическим заводом, дребезжал заполошно, яростно дрожал и почти
подпрыгивал, опасно продвигаясь к самому краю стола, его нужно было
быстро прихлопнуть и вставать, немедленно вставать - нечеловеческое
усилие, нечеловеческое. А иначе... трагический провал в сладкую бездну
сна. И последствия! О, последствия!.. лучше не вспоминать: безумное,
судорожное пробуждение, метания по комнате, рваные колготки, бес­
помощные вопли, таинственное исчезновение второго носка, злобные
крики, оборванная лямка, поиски английской булавки, истерика, об­
винения друг друга, выбегание к автобусу без завтрака и накрашенных
ресниц. О! Счастье!
На Невском - переплетение проводов, растяжки (можно клик­
нуть, увеличить и прочитать: два раза в день в вену - реклама ав­
стрийских авиалиний; или с днем работников органов государ­
ственной безопасности российской федерации - не надо улыбаться,
не до улыбок, - прости, это у меня рефлекторное), новые вывески,
все больше латиницей, новые рестораны, кафе, хорошо видны фигуры
людей, даже лица.
Знакомый человек остановился перед театром, рассматривает афи­
шу - как постарел, бедный, шаркает, спину не держит, но еще можно
узнать (а позвонить? вот отсюда и позвонить, из Мюнхена, спросить, а
-

6

что ты там делал на Невском, в рабочее время? ты что - уже не работа­
ешь, что ли? описать его куртку, меховую шапчонку с козырьком, рука
отведена за спину, в кулаке газетка трубочкой или тоненький журналь­
чик с программкой на неделю, вытянул шею, разглядывает фотографии
за стеклом). Незнакомые и деловые спешат, выскочили из мерседесов,
ни тени улыбки, сосредоточенные, прижимают к груди папочки, разма­
хивают ноутбуками, как в гоголевские времена, - ну Невский же.
Две толстые тетки застыли на углу улицы Рубинштейна, у одной
сумка на колесиках, у другой внук нетерпеливо выкручивает руку, вер­
тится, стоят на ветру, разговаривают, всем !'.Jешают - другого места не
нашли. Красивый швейцар, надменный, застыл перед входом в Палас­
отель. Молодые зеваки бредут медленно, никуда не торопятся, глазеют
по сторонам - это приезжие ; парочки держатся за руки.
Кстати, ты не замечал? - в России только молодые, совсем юные,
ходят обнявшись и сцепив руки, никогда не видела, чтобы взрослые, со­
лидные люди, не говоря уж о стариках, разгуливали по улицам Питера,
держась за руки, а здесь, в Мюнхене, - пожалуйста, сколько угодно: се­
денькие бодрые старички, трогательно приобняв своих веселых стару­
шек, гуляют по Английскому парку; почему это?
Ну что это за банальные вопросы? какие старики? какие старушки в
России? Ты же сама мне писала, что Россия страна молодости и здоро­
вья. Старикам здесь не место.
Да-да, совсем не место. Вот так, обнявшись, ходят заграничные ста­
рички повсюду в Европе, и чем они страшнее, уродливее, тем самоуве­
реннее держатся: вот, мол, ничего, что мы некрасивые, зато нам вместе
хорошо, это мы только внешне такие непривлекательные - внутри мы
само совершенство, мы не богаты, но состоятельны, путешествуем, а вы,
одинокие и стройные чужестранцы, никому не нужные, завидуйте.
Смотри, какое великолепное разрешение. На мерседесах можно про­
читать номера. Троллейбусы, скособочив дуги, обреченно стоят в пробке,
которая тянется от Дворцовой до Московского вокзала. Съезжая с Двор­
цового моста, некоторые предусмотрительные и юркие машинки сразу сво­
рачивают направо, облегченно вздыхают, несутся по набережной, пытают­
ся объехать пробку, надеются. Однако напрасно: там тоже пробка скоро
начнется - мы-то видим отсюда (зачем нам это знать - вот что непонятно,
очень много лишнего знания насыпано в наши головы, оттого не только
многие печали, но, главным образом, непроходимые дебри бессмыслицы,
7

то, о чем ты говоришь, дорогая моя, - это не знание, это называется инфор­
мация, ее действительно многовато, - да ладно тебе, крути дальше.").
А это кто? Перебегает с набережной к Менделеевской линии прямо
перед носом автобуса, пальто распахнуто, шарф на ветру, несется мимо
почты, в руках старый неуклюжий портфель, - помню этот портфель,
треугольный, гармошкой, очень вместительный; несется, говоришь,
мимо почты, какая почта? никакой почты там давно нет, там ресторан
«Град Петров», телятина на углях; о Боже! да ведь и его нет, нет его на
свете, но это он, он, его походка, его пальто и облезлый клетчатый шарф,
мохеровый, слово вот вспомнилось, а шарфы эти давно истлели, съе­
дены молью и временем. Что это за картинки показывают?.. какой это
год, в конце-то концов? Подсунули? Не нравится - не смотри. Выклю­
чи, и все. Нет, но все-таки интересно. Одним глазком. Этот портфель,
кстати, тот самый. Они стояли с Тимофеевым в каком-то гастрономе.
Уже побывали в рюмочной или в Бермудском треугольнике. Помнишь
Бермудский треугольник - в начале Большого, между Пельменной,
винным магазином и Шарами (кафе такое, несколько ступенек в под­
вальный грязный и шумный уют, мы так его называли - «Шары»: там
перед входом были фонари, два огромных матовых шара, - а вообще оно
было без названия). Как раз треугольник получался. Вечером, являясь
домой в еще эйфорическом подпитии, не перешедшем в агрессивную
стадию, простодушно разводил руками: «Ну вот, ну прости, попал в
Бермудский треугольник». Может быть, они как раз в этом гастрономе
и стояли, да, это точно был гастроном, просто с популярным винным от­
делом, где распитие было запрещено, но всячески поощрялось. Вот они
и распивали. Чистый стакан добрые продавщицы давали даром. Еще
одна бутылка у них была с собой: купили заранее, засунули в портфель.
Портфель он поставил на усыпанный опилками мокрый пол, на скольз­
кие керамические плитки, прижал ногами, так я себе представляю - он
потом так и рассказывал. Разговаривали, увлеклись, все забыли, как
всегда, а портфель-то и увели, вытянули тихонечко по склизким пли­
точкам между ног - они и не заметили. Ничего там не было ценного,
ну, бутылка, да; свитер старый, кожаные перчатки, мой подарок, между
прочим, но... был там секретный отчет, который вообще нельзя было с
кафедры выносить. Наказание за это дело предстояло ужасное. Вплоть
до увольнения. Пришел домой вместе с Тимофеевым - личики враз про­
трезвевшие, зеленоватые, сосредоточенные; взял еще какие-то деньги,
8

«куда? с ума сошел?», «не волнуйся, верну, это на всякий случай» , ис­
чезли. И, представляешь, нашли портфель. Алкоголики местные и наш­
ли - вошли в положение: вычислили, бегали, перешептывались, прове­
ли алкогольное расследование - и нашли. Портфель вернули вместе с
отчетом. За щедрое вознаграждение в виде бутылки. Свитер и перчатки
не вернули. Но у нас была радость - не передать. А у них целых две
бутылки. Тоже радость немалая...
Да нет. Это не он...
Двойник его, что ли?
Никакой не двойник, просто похож...
... Со мной точно такая же история. Я их постоянно встречаю... пре­
имущественно тех, кто умер. С умершими у меня вообще - знаешь, как
получается. Абсолютно отчетливое ощущение: пока я здесь, они там, в
России, - живы, и я думаю о них как о живых. И даже когда возвраща­
юсь, некоторое время это длится, мне представляется: сейчас поеду к
ним, обниму. С усилием нужно стряхнуть с себя это ожидание. Помню,
прилетела в необычное время - ну, для меня необычное, летом, в июне,
у людей уже летнее настроение, разбегаются кто по дачам, кто в Ан­
талию. Я стараюсь осенью, чтобы всех повидать. Но пришлось почему­
то в июне. И сразу решила поехать на кладбище. И на могиле у мамы
и бабушки увидела огромный куст цветущего жасмина, такой аромат
волшебный. Кто посадил? Когда? Может быть, студенты посадили,
одна бывшая студентка - теперь-то она одинокая старушенция - осо­
бенно всегда старалась, ухаживала за могилой. Но я не помню, чтобы
этот куст... Ну я же говорю, в сентябре прилетала обычно, по листьям
не умею узнавать - возможно, он и раньше был, я не обратила внима­
ния, а тут начало лета, прекрасный праздничный куст, цветущий, белый.
Такую почувствовала радость... и желание немедленно позвонить маме,
обрадовать. Рука буквально тянется к телефону... читаю на камне ее
имя. Представляешь? Рехнуться можно. Все происходит одновременно.
Да... Так вот, двойники. Один просто потряс. Я вышла из Толстов­
ской библиотеки, остановилась и вижу: идет Ленечка Беляков, держит
под руку не знакомую мне женщину. Похож просто как две капли. Толь­
ко немного моложе. Я так себе и говорю: просто очень похож. Успокаи­
ваю себя, привожу к общему знаменателю реальности. А с другой сто­
роны, с ужасом понимаю, что такого сходства не может быть. Прошли
9

мимо меня, и он на меня посмотрел. То ли изумленно, то ли предупре­
ждающе". Я пошла за ними, на некотором расстоянии, у перекрестка
они повернули. И я повернула, хотя мне надо было совершенно в другую
сторону, дальше, к метро. Иду за ними и вижу, что походка у него та­
кая знакомая, и жесты его, только его, и голову так дурашливо склонил
к плечу - что-то даме своей шепчет. Почему я не подошла ближе и не
убедилась, что он говорит по-немецки? Сейчас я удивляюсь и не могу на
этот вопрос ответить. Как будто я боялась".
В религии вуду такие штуки известны. А чего ты боялась? Чего?
Ну, чтобы он не понял, что я догадалась. Как будто боялась спугнуть.
Ну живет человек в параллельном мире, и не трогайте его. И выглядел
очень хорошо. Ну не больше пятидесяти". даже меньше ...
Ну да. Практически сорок девять. А ведь ему именно сорок девять ис­
полнялось, когда ты пришла к нему на день рождения, был сентябрь, до­
вольно холодный, оказалось так кстати, был повод всем новые красивые
сапоги показать и плащ.. . да, замечательный, светлый, стального цвета.
Еще все были живы. Между прочим, в параллельном мире он мог бы и
по-немецки свободно болтать. Там же все возможно. Душа вот на каком
языке говорит? Просто ты боялась, что твое наваждение исчезнет. А не хочется. Не хочется с ними расставаться. Плоские объяснения раз­
дражают. Видения наши обладают гипнотической силой. От них трудно
оторваться, как иногда трудно отключить телевизор, даже если показы­
вают ерунду. И мне тоже часто встречаются люди, очень похожие на
тех, кого мы помним, кто был когда-то рядом, с кем учились или рабо­
тали, с кем дружили, но почему-то разошлись - нет, не поссорились, а
просто отнесло отливом. Я даже и не знаю, живы они или нет. Так давно
о них ничего не слышно. Как правило они значительно моложе себя те­
перешних. Вот недавно мимо меня пробежал Шурик Абрамов, вскочил
в автобус и поехал себе .. .
Но ведь Шурик умер... А ты говоришь - теперешних.
Да... верно, действительно, ты права. Все больше встречаются те,
кого уже нет на этом свете. Сколько раз я вздрагивал, когда видел ста­
рую женщину в бедном темном пальто, воротник - вытертая полоска
жалкой норки, на голове нелепый берет, самовязанный, и цвет совпа­
дал, такой сероватенький, утраченной пушистости. Все. Застывал как
безумный. Вблизи видение, разумеется, исчезало, но думал и вспоми­
нал маму весь день. А недавно... кого мы с тобой встретили ... Помнишь?
10

Эльгу, помнишь, мы с тобой вместе встретили в Нимфенбурге, в кафе,
совсем недавно, ты же меня и остановила, схватила за рукав: «Посмо­
три, как похожа на Эльгу». Сидела, свесив свои волосики над стаканом,
иногда отводила их рукой - вот действительно, жесты выдают, это ты
правильно заметила...
Да, да! Почему-то самое мимолетное, пустяковое, необъяснимое:
жесты, интонация, взгляды, походка, неуловимые какие-то ужимки - и
определяют ... нашу память, а также всякие наши влечения и симпатии.
. . . Как я по ней скучаю - все-таки очень она хорошая была, ни о ком
слова дурного никогда не сказала, если уж кого-то любила, то беззавет­
но, фанатка дружбы, беззаветная - так мы ее и называли, посмеиваясь.
Очень скучаю, как вспомню - слезы на глазах, а смерть какая нелепая,
ведь могли спасти, она, в общем, здоровенькая была, ничем никогда не
болела. От деликатности своей и померла, стеснялась позвать на по­
мощь. Но все-таки мне и живые попадались, я как-то видел в Амстердаме,
на скамеечке в Сарпатипарке, молодого человека - сидел один, глазки
так характерно щурил, как будто что-то замышлял, из бутылочки прихле­
бывал - мы с ним вместе на сборах были, он всегда что-то придумывал
- смешил народ, потом какое-то время встречались в разных компаниях,
недолго; он у меня в одном доме - что-то мы там праздновали - девушку
отбил, с налету, нагло, сам, по-видимому, не заметил, ворвался уже в лег­
ком подпитии, веселый, без тормозов, схватил ее за руку, просто оторвал
от меня, заставил танцевать, падал перед ней на колени, руки целовал,
она хохотала, и все вокруг смеялись - так с ним и ушла, с обаятельным, а
я потом шел один по темной улице к себе домой, глотая злые слезы...
Слезы? Так я тебе и поверила. У тебя не бывает слез. Злые да, но...
не слезы, нет.
Ну хорошо.
Пусть это фигура речи. А вообще - много ты про меня понимаешь.
Так вот ... он точно жив, процветает, довольно известный теперь чело­
век и, должно быть, богатый, толстый такой стал, широкий, циничный,
как все они. В телевизоре мелькает, постарел - но узнаваем. Однако в
Амстердаме-то я его увидел вполне еще молодым. Так не раз случалось,
и других показывали. Зачем?
Ну, те молодые, кого мы помним, - они ведь тоже в определенном
смысле... ну ... исчезли... переселились куда-то и там живут вечно, и мы
их иногда встречаем.
11

И самих себя можем встретить?
Наверное ... Но себя мы можем и не узнать, только сердце сожмется,
замечутся волны памяти, пробегут спазмы по сосудам, улыбнется нам
двойник и пойдет дальше.
Говорят, от себя не убежишь. Еще как убежишь. Даже сам того не
желая. Вот как раз когда желаешь - не убежишь. А так все время поки­
даешь себя, течение уносит. Открываю книгу и вижу пометки на полях,
и не могу вспомнить, что означают эти значки, что это за подчеркива­
ния, что за знаки вопроса я когда-то расставил, и птички там и сям - все
забыл, а хотел ведь сюда вернуться, подумать, а над чем думать? Не пом­
ню совсем своих тогдашних мыслей. Даже явилось подозрение: может
быть, кто-то брал у меня эту книгу и погулял вольготно на ее страницах
с карандашиком. Но нет, нет. Точно помню: никому не давал, никому
она и не нужна, это я там был, это я такие птички ставлю, это мой по­
черк, там буквы встречались типа «Ха-ха», причем с восклицательным
знаком.
То есть, мы меняем души, не тела? Ты это хочешь сказать?
Ну ... ну уж нет. .. Тела еще хуже... ну ... это... трансформируются.
Как все изменилось, уму непостижимо: компьютеры, интернет, ничего этого тогда не было. А помнишь, в лаборатории появились первые
компьютеры, страшные, отечественные, выкрашены серой гнусной кра­
ской, но все-таки - компьютеры. После работы мальчики не уходили какие мальчики? Ну не придирайся, для нас ведь они навсегда мальчики
- толпились вокруг, отталкивали друг друга, играли в какие-то стрелял­
ки, взрослые люди, чтобы не сказать больше, но вели себя совершенно
как дети, не выгнать было - уборщица попробовала, пришла со шваброй
и ведром, начала шваброй махать, хрипло прокричала что-то, никто не
услышал, постояла, ругнулась, плюнула и ушла; потом заглянули водо­
проводчики, вежливо спросили - их тоже не услышали, отмахнулись;
водопроводчики видят такое дело - взяли новую меховую шапку Шури­
ка Акулова и смылись.
А вот смотри, это что за перекресток? Знакомый, ужасно знакомый
- да это же Восьмая и Средний. На углу была самая отвратительная сто­
ловая, называлась в народе «Лондон», ударение делали на последнем
почему-то слоге. Да , на втором этаже столовая, а на первом «Кулинария»,
запахи там тоже были ... не уточняй, у меня вот... даже сейчас, век спу­
стя, начинает болеть голова и... подташнивает, но иногда, как ни стран­
но, там можно было купить вполне хорошие эскалопы какие-нибудь, а
12

так - лежали котлетки из булки за семь копеек. Это в Ленинграде гово­
рили «булка», а москвичи сказали бы - из «белого хлеба». В булочную
бабушка посылала купить хлеба-булки, хлеб - это всегда означало «кру­
глый», а булка - батон, сероватенький, за тринадцать копеек, иногда за
шестнадцать - он был чуть белее. Подумать только, ведь я не узнала.
А линий трамвайных нет, вот и не узнать. Когда же линии сняли? Со­
всем по-другому выглядит. Поверни чуть-чуть. Хочу посмотреть на этот
угол, здесь вход был в гастроном, две ступеньки вниз, бегали сюда за
сливочными тянучками, каждая на папиросной бумажной подложке, ко­
фейные, самые темные, мне не особенно нравились - они горьковатые
были, но стеснялась попросить продавщицу, чтобы без кофейных, она и
так была к нам снисходительна: покупали ведь только по сто грамм, за­
трудняли солидную тетеньку. Она загребала тянучки в горсть не глядя,
кидала на весы, добавляла по одной или убирала, добросовестно иногда
ломала толстую палочку. Мы приподнимались на цыпочки, протягивали
руки, и откуда-то сверху, скользя по цилиндрическому боку стеклянной
витрины к нам спускался крошечный кулек из серой толстой бумаги. О
незабываемый перекресток! На углу когда-то был комиссионный мага­
зин, работала там знакомая девушка, славная, кое-что оставляла - без
знакомств невозможно было одеться. Детям непонятны слова: из-под
прилавка. Исчезло это выражение из русского языка; да-да, а теперь это
как раз компьютерный магазин, называется «Кей», долго реклама висе­
ла: «Если мама сдохла, приходи в кей» - люди вздрагивали, святое слово
«мама» теперь не висит, президент сказал, что кощунствовать уже не
модно.
Ну интернет, это ладно, это все уже привыкли, а вот что я видел да­
веча в одном месте, да, пригласили как эксперта. Представь: инвалидное
кресло, в нем как бы парализованный сидит, то есть рукой-ногой шеве­
лить не может, но голова у него, допустим, в порядке, и он силой мысли
управляет, посылает мысленные импульсы, в уме выдает команду, хочет
- кресло едет направо, хочет - налево, назад, снова вперед, разворачи­
вается; на башке у него, конечно, такая нашлепка, вроде шлема, от него
как бы проводочки идут к моторчикам.
Зачем проводочки, ты что? зачем? какой ты, однако, традициона­
лист.
Да-да, ты права - никаких проводочков и не было, это я для наглядно­
сти, специально для тебя. Никаких проводочков, ну, такие виртуальные
пути, испытуемый в своей голове импульс выдал, что-то там замкнулось,
13

дигитально преобразовалось - и кресло поехало. Но это ведь только на­
чало. И знаешь, если бы я помоложе был, я бы испугался. А так ... даже
забавно, поскольку мы не доживем. Но все-таки страшновато, учитывая
какими темпами все развивается. Просто у нас на глазах. Помнишь эти
огромные ЭВМ? Дети, не выпускающие мышку из рук, наверное уже и
не знают, как эта аббревиатура расшифровывается. А ты помнишь?
Ну... мой склероз еще не достиг таких оглушительных размеров ".
чтобы не помнить, у меня до сих пор дома валяются эти карточки, пу­
стые перфокарты, очень удобные, бабушка на них рецепты записывала,
я и сейчас ими пользуюсь. Ну ладно, не отвлекайся. На что ты, собствен­
но, намекаешь?
А ты не понимаешь, что ли? Уверен, что ты прекрасно понимаешь,
что это значит. По этим виртуальным путям можно более сложные им­
пульсы распознавать.
Ага - они наши мысли будут читать?
Ну да, вот именно, наши мысли, причем с нашей же помощью. Мы им
охотно помогаем.
Так вот, значит, чем ты занимаешься.
Да нет, я имею в виду условное «МЫ», просто такие, как мы. Я ведь
себе приблизительно представляю, как это можно сделать...
. . .Не задумываясь, как водится, о последствиях.
Ну, во-первых, мне еще никто не предлагал, а во-вторых, думай-не ду­
май, а если что-то уже можно сделать, то это будет сделано обязательно.
В воздухе носится. Задача-то интересная. Ну что тебе еще показать. ..

Глава вторая.
ТИНА. ЭЛЕ КТРОННЫ Е П И С ЬМА
Женщина выходит из дому без всякой цели, идет вдоль улицы, пере­
секает площадь, глаза у нее невидящие. Она похожа на сомнамбулу. Ей
кажется, что потемнел сам воздух и наступила мертвая тишина. В этих
сумерках неслышно перемещаются люди, автобусы и трамваи. В небе,
однако, светит бледное солнце.
«Как будто началась война», - думает женщина. У нее еще хватает
сил внутренне усмехнуться. Сомнамбулы иногда смотрят на себя со сто­
роны. И то, что светит солнце, она хорошо понимает. В глазах потемнело
- вот что это такое. Эта темнота не зависит от времени суток, состояния
облачности и времени года.
Да, нехорошо читать чужие письма, а хоть бы и электронные. Может
быть, он нарочно оставил. Не выбросил из корзинки удаленное письмецо.
Сказано же : пи-си, персональный компьютер, персональное убежище
- так нет же: снова вокруг него устраивается коммунальная толкотня и
препирательства. Второй компьютер, старенький, выделенный Павлом
для общего пользования, унес Андрей в свое логово, никого не спросил,
приехал с дружком днем, когда в квартире была одна старуха, все увез­
ли, все прибамбасы: и колонки, и сканер, и даже удобную лампочку на
гибкой пружинке, которую подарил Ирочке ее мальчик. Сколько слез
было и криков. Лампочку потом Андрей принес, так же незаметно, когда
никого дома не было, оставил в кухне на столе и ключи бросил на стол.
Ушел, захлопнул дверь.
Старуха-свекровь тоже теперь приползает к Павлу в кабинет, пока
он на работе, включает компьютер - научили на свою голову, норовит
залезть в любимый медицинский сайт - медицина ее, естественно, инте­
ресует больше всего, - потом по телефону рассказывает восхищенным
подругам новости продления жизни, хвастается сохранностью интел­
лекта. Молодые восьмидесятилетние подруги (для нее сущие девчонки,
других-то не осталось) только ахают.
15

Внучка завела свой пароль, секретничает, да ничего там интересного
в ее живом журнале и нет, как раз к ней никто и не заглядывает.
Кто-нибудь, наблюдающий сверху, мог бы, однако, предупредить: не
заходите в чужие дневники и письма (этика ни при чем), особенно очень
близких людей - там ждут вас неприятные открытия.
Что это за мягкое слово такое - неприятные. Но не смертельные же.
Неужели подстроил - ведь так легче, чем слова говорить, «выяснять
отношения», наблюдать твою реакцию, объясняться с матерью, ее-то
куда девать.
У супермаркета женщину увидела старая знакомая, расплылась
улыбкой навстречу, но слепые сомнамбулические глаза не пустили ее
внутрь, и знакомая остановилась и несколько мгновений смотрела ей
вслед.
Женщина идет по лужам, просто их не замечает, собственно, их
обойти невозможно - весь город в этот день неожиданно превратился в
огромную лужу, хотя по календарю - зима.
Она поднимает воротник - шарф остался дома, горло холодит про­
мозглый воздух, ох, обещали вторую волну гриппа. Какие только мысли
не мелькают в пустой голове. Старухе, видите ли, особые бублики нуж­
ны. Вылезла на своих ходунках в коридор. Ни минуты покоя. «Позвони­
те Насте, у нее там рядом булочная. - Нет, я именно тебя прошу, я хочу
нормальные, настоящие, человеческие бублики, а Настя, я ее знаю, на­
рочно купит эти квелые, пупырчатые. Только чтобы отделаться».
В левом сапоге уже точно хлюпает. Старые сапоги давно промокли,
по ним извиваются соляные разводы. Настя права. Давно пора их выбро­
сить. «дай сюда, я их выброшу на помойку». - «Отстань. Я люблю ста­
рые вещи». - «Скажи еще: старые, добротные вещи. Ночью специально
встану и затолкаю в мусоропровод». - «Попробуй только».
Сильный ветер нападает на людей, проносит мимо и несет дальше
мерзкий бумажный сор, прохожие поворачиваются к ветру спиной и так
продвигаются к супермаркету, нахохлившись и подняв плечи. Молодая
мама тянет за руку маленькую девочку, ветер относит девочку, как воз­
душный шарик, девочка мелко-мелко перебирает ножками, плачет.
Женщина останавливается у набережной, подставляет лицо бледно­
му холодному солнцу, закрывает глаза и, сцепив руки у горла, заставля­
ет себя думать.
16

Что же делать? что же делать? - по-видимому, твердит себе женщина,
смиряет первый нерасчетливый, эгоистический и отчаянный по рыв, пони­
мает: он будет неправильным, его надо преодолеть. Ничего она не твердит.
Она просто застывает. О, если бы так застыть навеки, превратиться в тот
са мый столб - не умереть, а просто перестать быть и за все отвечать: за оди­
ночество дочери, за хамство внучки, за маразм свекрови, за инфаркт мужа,
за собственную астму. Соляными столбами размечена дорога из прошлого
в невын осимые безв оздушные сумерки. Она чувствует первый признак уду­
шья, с ужасом ищет в карманах ингалятор, от страха, что оставила его дома,
начинает задыхаться по-настоящему, наконец нащупывает во внутренне м
карманчике гладкий балл ончик, сжимает его в руке, успокаивается, делает
несколько спокойных вдохов и возвращается в свою темноту.
Прибрежный подтаявший лед усеян палками, бутылками, с мятым и
пивны ми банками, замерзши ми собачьими заго гулина ми. По серому мо­
крому льду с ликующими в опля ми гоняются друг за другом м альчишки.
С огнувшись, о пираясь на лыжные палки, медленно бродят взад-вперед
унылые фигуры, внимательно с мотрят себе под н о ги, о станавливаются,
выковыривают палками из грязн ого снега бутылки, засо вывают в ста­
ринные рюкзаки, переругиваются с к онкурентами. Негромкий зло вещий
хруст. С диким крик ом мальчишка про валивается в воду, кто -то свистит,
бабки воют . Женщина открывает глаза и равнодушн о наблюдает копо­
шение черных тел внизу.
Приняв решение, она вздыхает с облегчение м . Т о есть о на решает
ничего не решать о ко нчательно и по в о рачивает обратно к суперм аркету
- там у вх ода в хлебн ом ларьке продаются насто ящие бублики.
Женщину зо вут Тина - или Валентина, кому как нравится. Им я Ва­
лечка о на ненавидит.
Тину не оставляет п одо зрение, что Павел сам подсказал ей паро ль.
«Ну и пусть», - го ворит себе Тина, уставясь в монитор. Давн о уже о жи­
дание н о чно го тайн ого чтения, ко гда все затихнет и дети угомонятся,
напо лняет ее день мучительным и го рьким смыслом. П очти случайно
заглядывает она в по следнюю жж-запись Иринки (шел в одну комнату,
по пал в другую - так бывает).
�дорогие френды, в прошлый раз Ден громогласно заявил,
что у меня о т клонения. И я начала думать, что, может быть,
он прав, а у Ксюшиной матери есть знакомая психиатричка, ну,

17

т . е . психиат орша, врач она, и она была у них как раз в гостях;
Ксюша отозвал а ее, а потом машет мне: поговори с ней, она та­
кая отличная т е тка, е й все можно рассказать. И я с ней пого­
ворила совершенно нормально и рассказала, что когда привезли
нас н а Пискаревское, я начала плакать безумно, просто рыдать,
н е могла останов и ться, хотя понимала, что это было давно, ну,
после той револ ю ц ии, н о все-таки очень давно и почти неправда,
это я понимала, но ничего не могла с собой поделать. И психиа­
торша эта сказала, что сама плачет, когда видит блокадные
ф о тографии, и э т о абсолютно нормально, потому что м ы ро­
дились в Ленинграде. А в о т ее мать не плакала, когда идущую
перед ней т е т ку убило осколком во время налета, - п о бежала
дальше, она (н е психиаторша, а ее м а ть) в госпиталь опазды­
вала, н а дежур с т в о . Тетка упала, и сумку ее кто-то подхватил,
в ыр в ал и тоже дальше п о бежал. А мальчик, ребенок этой тетки,
прижался к стене и остался под обстрелом, смотрел жуткими
глазами, а ее раненые ждали, она не могла этому мальчику по­
мочь. А в сумке, возможно, карточки были или хлеб. И никто не
плакал. В о т э т о ненормально. А у меня тонкая организация».

Тина на мгновение умиляется ( «какая скрытная, трогательная девоч­
ка» ) , но цель ее другая, и �ышка рыщет и скользит дальше.
« ...а когда она сердится или перед тем, как заплакать, нос мор­
щит - ну совершенно как ты, даже удивительно, не только я заме­
тила, Стасик прошлый раз глянул, когда она выплевывала морков­
ное пюре, засмеялся и говорит: ну чисто Павел Алексаныч: ежели
что не нравится . . . Эти памперсы, с голубенькой картинкой, больше
не покупай. Они пока нам велики. Но ничего, не пропадут .
.. .Начало я переделала, ты был прав, как всегда. Каждый раз поража­
юсь, как мгновенно ты все схватывашь, то, над чем я билась неделями,
ты гений, гений . . . Я спорила из чистой дурости. Посмотри, я там поме­
няла куски. Так, мне кажется, лучше. . . библиографию проверить не успе­
ла, не сердись - уже поздно, ничего не соображаю, до завтра, дорогой . . .
Да, прости, пожалуйста, что напоминаю: если б ы ты устроил
Стасика на среду, а?»
«Господь, в существовании которого я сомневаюсь, велел нам со­
хранять мужество, избегать уныния и исполнять свой долг. А что

18

касается моих сомнений - значит, так он устроил мои мозги, зна­
чит, зачем-то мои сомнения нужны. К тебе они не имеют никак.ого
отношения. Это мои проблемы. Мне очень жаль, что этот разговор
вылился в дурацкий спор, - о чем здесь можно спорить: неопроверга­
емо, потому что недок.азуемо, и сойдемся на этом. Я не хотел тебя
обидеть. Вот сейчас пришел домой, поразмыслил, вспомнил твое
обиженное личико и понимаю, что все-так.и погорячился. Если ты
хочешь крестить Таточку, считаешь, что это поможет, успокоит
тебя, я совсем не возражаю. Ты просто не так. меня поняла. До зав­
тра, мартышка. Спокойной ночи» .

Кто-то скребется в дверь.
- Валечка, прости, пожалуйста, я вижу, ты не спишь. Где у нас йод?
Переваливаясь на ходунках, старуха протягивает ей окровавленный
палец.
- О Господи...
Тина закрывает все окошки, заметает следы, гасит монитор, но ком­
пьютер не выключает - надеется вернуться, идет на кухню - йода нет
нигде.
- Представляешь, он прокусил мне палец, он мне мстит за вчераш­
нее.
Тина даже не вдумывается, что там у них с котом вчера произошло.
Вопросов лучше не задавать - можно нарваться на длинный страстный
рассказ.
- Ну не знаю я, где йод. Высох весь.
- Как же так, как же так, Валечка. В доме дети, и нет йода.
Находится зеленка, потом пластырь. Старуха явно хочет поговорить,
что-то лепечет, заглядывает в лицо, трясет маленькой седой головой прокушенный палец и кровь лишь повод. Тина кипит, но сдерживает
себя: ну не сама же она себе, в конце-концов, палец прокусила. Надо
терпеть.
- Валечка, я должна тебе сказать...
- Два часа ночи, у меня нет сил... идите спать.
- Да не могу я спать. Ты же знаешь: два часа ночи - это мое время.
Сидеть у компьютера у тебя, между прочим, силы есть.
- Были, а теперь вот нет, именно сейчас я собираюсь спать.
- Но пока ведь ты не спишь. Я должна тебе сказать, он меня просто
преследует и даже издевается. Это началось с Сонечкиного дня рождения,
19

когда я на него замахнулась, но он сам виноват - лег мне на больную ногу.
Когда вы уходите, он вообще ведет себя безобразно, разляжется на про­
ходе нарочно - я на ходунках не могу в туалет пройти. Хоть плачь. Видит,
что вас нет, и я абсолютно беспомощна.
- Вы хотите, чтобы я с ним поговорила?
- Возможно, это смешно, но он все понимает".
- Хорошо, я поговорю.
Тина возвращается к компьютеру. Неожиданного прихода Павла
можно не опасаться: он позвонил в семь, сказал, что с трех часов заседа­
ют в Сосновом Бору, и конца не видно, в город не вернется, потому что
завтра с утра опять". предупредил, что телефон отключает - заседание.
Всю ночь они, что ли, будут заседать. Почему потом нельзя включить.
Ну конечно, скажет, что совсем замотался, просто забыл.
Короткие письма сопровождаются научными аттачментами. Не­
сколько вариантов. Вот какая работящая девушка, оказывается. С дру­
гой стороны, грант надо отрабатывать. Маленький ребенок, там, или
больной - никого не колышет.
Тина помнит ее совсем молоденькой: приехала из Свердловска, не­
понятно, как - может быть, через фиктивный брак, зацепилась в Ле­
нинграде, попала в институт через каких-то друзей, по мелкому блату, а
дальше все сама, сама - вот это надо признать. Делала то, что никто не
делал, что делать было не принято, вдруг явилась к ученому секретарю:
«Я хочу поступить в аспирантуру, в заочную». «Прекрасно, - ответил
ученый секретарь спокойно, решил, что девушка не в себе, - хотя и хо­
рошенькая, но странная. - И к кому, позвольте полюбопытствовать? Кто
же будет вашим научным руководителем?» - «Пожалуйста, не считайте
меня ненормальной, - ответила девушка, - может быть, вы что-нибудь
посоветуете. Я могу очень хорошо работать». - «Но так не делается», слабо и даже беспомощно возразил ученый секретарь. Следуя формаль­
ной логике, девушка была права, он сам недавно составлял объявления
о приеме в аспирантуру, рассылал их в другие институты и в разные ин­
формационные листки Академии наук, и там, в этих листках рекомен­
довалось обращаться именно к нему и стояли его телефоны. И не имело
смысла объяснять странной посетительнице, что как правило к ученому
секретарю обращаются сами научные руководители и просят оформить
на своего предполагаемого аспиранта все необходимые бумажки, под­
садить его в привычную машину, которая целых три года будет исправно
везти к хорошему результату, к ощутимому увеличению зарплаты, да,
20

не имело смысла: судя по всему, она и сама это понимала - просто не на­
шла еще такого научного руководителя, а хотелось поскорее, спешила.
Ученый секретарь, однако, был человеком добрым, в то время встреча­
лись такие, и уже прикидывал в уме, куда ее все-таки девать. «Оставь­
те мне свой телефон». И девушка тотчас же вытащила из кармана за­
готовленную карточку с телефоном - была она к тому же еще и очень
предусмотрительная, визитными карточками запаслась, самодельными.
«А если вы забудете? Вы позволите, я вас снова побеспокою?» - «Я не
забуду». Девушка повернулась и пошла к двери. Ученый секретарь по­
смотрел ей вслед: «Ишь ты, и ножки у нее, однако...»
Не забыл ученый секретарь, начал звонить разным докторам, Пав­
лу позвонил одному из первых, тем более Павел был его друг: «Такая
забавная мартышка, провинциалочка, даже интересно: а вдруг чего­
нибудь получится, я тебе ее пришлю, ты посмотри, брось ее на вычисле­
ние сечений или еще куда... ». У Павла была одна темка, за которую не
взялся бы ни один столичный физический мальчик, очень уж скучная,
зоологическая, как презрительно эти самодовольные мальчики сказали
бы. Но кому-то надо было ее делать. Вот так Ольга и появилась у Павла
в лаборатории. Пришла тихая, но не робкая - робости в ней никогда
не было, тихое стремление идти на все - это было точно, но в границах
приличий она старалась все-таки оставаться, каждый раз одной ножкой
эту границу переступая, - словно щупала ледяную воду и тут же отска­
кивала назад.
Павел протянул ей толстый том: «Это наш отчет, почитайте, поду­
майте, через неделю поговорим, ссылки внимательно посмотрите, все то
же самое нужно сделать для других активаторов, работа довольно про­
стая, но трудоемкая, зато - верняк». Девушка удалилась, через неделю
вернула отчет: «Я согласна».
«Кто бы сомневался», - сказали ехидные сотрудницы, им никто вер­
ной темы не предлагал, к тому же они были химики, варили стекла, да
и по возрасту поздно им уже было, и вообще ... А на их стеклах все дис­
сертации делали. Ну не обидно ли?
Так что встретили ее в лаборатории не очень дружелюбно, к общим
чаепитиям никогда не приглашали, домашними пирожками не угоща­
ли, на посторонние темы не заговаривали, да она и сама к ним обраща­
лась только по делу, тихим голоском, вежливо, а делом она занималась
с раннего утра до позднего вечера, почти не выходила из-за своих чер­
ных занавесок, где в темноте с сухим шелестом падали из самописца
21

бесконечные ленты спектров - компьютеров тогда ведь не было. И
спектры обрабатывала вручную: сидела, ссутулившись, за своим сто­
лом в уголке, считала на логарифмической линейке - каменный век,
даже трудно представить. У химиков-технологов, кстати, были кальку­
ляторы, старинные такие, черные, облезлые, ручку надо было крутить
с ощутимым усилием - тоже теперь, должно быть, в музее пылятся,
если есть такие музеи, конечно.
Никто не спешил ей на помощь - разве что какой-нибудь дипломник
поможет слить гелий, а так сама таскала тяжелые дьюары. Никто не по­
могал. Вроде бы даже кто-то постоянно мешал. Злой дух вредил. Ну, мо­
жет быть, обыкновенное невезенье, однако какие-то образцы ее стран­
ным образом исчезали прямо из стола, заказы у оптиков лежали себе и
лежали, пока она не сообразила выбить, непонятно какими неправдами,
дополнительный индивидуальный спирт и хранила его в сейфе в каби­
нете у Павла. Ему она, кстати, в рот смотрела с первого дня, причем
вполне искренне, даже как-то простодушно, как подсолнух, поворачива­
ла глаза свои за ним, все это видели, смеялись. Чувства свои не умела
скрывать или не хотела. Те, которые умели, злились: это она нарочно.
Но постепенно все улеглось. Привыкли, как привыкают ко всякой но­
венькой. Стекловар Макар Федорович химичкам даже глаза колол: «А
она работящая и ни к кому не вяжется, как некоторые». - «Да уж, кто
тебе нальет, тот и хорош».
Тина увидела ее первый раз на лабораторном празднике. Да, точно,
Это был юбилей Карлинской, потому и пришла - неудобно было не прий­
ти, юбилярша специально домой звонила. Не очень хотелось возвращать­
ся в опостылевшие стены, в чужую компанию - все их интересы стали
чужими с тех пор, как ушла из института. Приехала почти к самому
концу праздника, когда все уже насытились дежурными салатами и рас­
ползлись от столов, разбились на маленькие группки. В углу начинала
тренькать гитара. Курящие вышли в коридор, и оттуда неслись взрывы
дружного хохота. «А вот познакомься, это наша Оля», - подвел Павел к
ней бледное создание («Не такая уж и хорошенькая»), приобнял девуш­
ку за плечи - отеческая ласка. Тина едва взглянула. Не очень, наверное,
вежливо вышло. Ну Оля и Оля, много их к тому времени было, до этого
была Танечка-экономистка, а до Танечки вообще какая-то лаборантка с
роскошным именем Изольда - на всех не навзглядываешься. «Как тебе
наша Оля?» - выбрала момент Карлинская, наклонилась к Тине, много­
значительно заглянула в глаза. Тина пожала плечами спокойно и безраз22

лично, но как-то так, что Карлинская примолкла, - а видно было, хочет
еще что-то сказать. А все-таки сказала: «Провинциалки очень цепкие»,
- и вздохнула.
Потом и письма какие-то писали, анонимные. Показала Павлу. «Ка­
кая гадость, - сказал, скривившись, - могла бы и не распечататывать».
- «Как ты себе это представляешь - выбросить, не распечатывая?» «Вот именно». - «да откуда мне знать, что там?» Повернулся резко,
фыркнул, ушел, закрылся в своем кабинете.
Карлинская писем не писала, конечно. Было кому писать и без нее,
но звонила, держала в курсе, учила жить, предупреждала: «Имей в виду:
они (имелись в виду мужчины, все) в определенном возрасте тоже на­
чинают любить ушами, он ее сделал секретарем нашего ученого совета,
представляешь. Оказалось, она умеет говорить, причем неплохо, мы и
не знали, златоустка просто, словно реченька журчит, но уж так его сла­
вословит, так превозносит - противно слушать».
«да, вот я такая, - говорит себе Тина или не себе, - неинтеллигент­
ная, непорядочная, а вы благовоспитанные, у вас высшие интересы, а я
должна знать, что меня ждет. У вас свои высшие интересы - у меня свои
высшие интересы».
«Я тут пока в метро ехал, вот что подумал. Только ты не оби­
жайся: не в деньгах дело, ты знаешь: я не жмот. Просто вариант
сомнительный. Что-то уж слишком много посредников. Не хочется
связываться. Обманут, многих уж так обманули, и деньги не вер­
нешь. Когда получим грант из Беркли, буду действовать напрямую,
через Леонида - он еще никого не обманул. А что касается времен­
ного варианта, этой самой квартирки на Ветеранов,

-

400 баксов

за двухкомнатную черт знает где, вот именно - у черта на кулич­
ках, все-таки дороговато. Если честно, не очень мне этот маклер
понравился. И баба эта - приторная какая-то и скользкая. И всего
лишь на год, а потом что? снова перезжать? Потерпи немного, по­
дожди: у меня зреет идея. Башу тин на девять месяцев отваливает
в Корею, а может быть, и на год. За его квартиру ничего не надо
будет платить - только коммунальные платежи, я уже закидывал
удочки - все-таки он мне обязан". Завтра совсем не могу. Манежик
тебе завезет Стасик, а я не смогу. Как только вырвусь, позвоню.
Поцелуй малявку».

23

Вот, значит, как. Колька Башутин едет в Южную Корею, его квар­
тирка наклевывается почти бесплатно, но не для Насти, у которой по­
следние годочки уходят, в одной-то комнате с девчонками, - так теперь
никто уже не живет, могла бы еще нормального мужика найти. Ага, и
Стас у них на посылках, а когда надо было старуху в травму везти, Павел
пальцем не пошевелил ... ради собственной матери. Ласково запел: «Де­
вочки, вы уж без меня, я понимаю, но я не могу встать и уйти - ученый
совет, понятно вам? Без меня кворума не будет и все к ебеням полетит,
понятно вам? На секунду вот выскочил . . . ». И сам не приехал, и Стаса не
прислал. Стас, видите ли, так страшно загружен был - ни на час не мог
его оторвать от важного государственного дела - обслуживал министер­
скую пьянь. Такси пришлось взять, вместе с Настей старуху несли бук­
вально на руках, и водитель сидел как истукан, даже дверцу не открыл.
« Только что посмотрел твою часть, ту, что ты мне переслала
в чера, а мы так и не обсудили. Посмотри внимательно, киска, ну
что ты пишешь? Вот с этого места: "у них граница колебательного
спектра сдвинута в высокочастотную сторону ... поэтому безызлу­
чательные переходы" ... ну хорошо, положим, это очевидно, а вот
откуда же следует, что индуцированные переходы должны возра­
сти, - совершенно непонятно. Это же надо показать. Тебе и мне,
может быть, и ясно, а больше никому. Тебе что, доставляет удо­
вольствие лишний раз объясняться с рецензентами? Вероятности
и сечения сведи хотя бы в таблицу.. . »

«Тьфу на вас!!!» - вслух произносит Тина, выключает компьютер,
прижимает пальцы к горячим векам, долго сидит в темноте с закрытыми
глазами.

Глава третья.
ЗНАКОМЫЙ ДО С ЛЕЗ
«Знаком тебе этот город?» - спрашивают Александру встречающие,
когда везут ее по залитому солнцем Московскому проспекту мимо Тех­
нологического института, через Фонтанку, все дальше и дальше - на
Васильевский остров. - «Знаком, знаком», - отвечает Александра, вер­
тит головой, жадно смотрит по сторонам и смеется. - «до слез?» - не
отстают встречающие, заглядывают ей в лицо, ищут следы слез, тоже
смеются. - «до слез, конечно, до слез, до чего же еще». Детские припух­
шие железки все вспоминают уже про себя, как же без них в этом горо­
де: все детство прошло с замотанным горлом - компрессы из керосина,
клочковатая желтая вата.
«Через Дворцовый едем или через Шмидта? Он у нас теперь Благо­
вещенский». - «Через Дворцовый, только через Дворцовый». Машина
проносится над Невой, мчится по Университетской набережной, мимо
Зоологического музея, мимо Университета и Меньшиковского дворца,
к Академии художеств, огибает Соловьевский садик и медленно въез­
жает в узкий переулок Репина (улица теперь Репина, улица), а потом в
маленький дворик дома Шуберта. Приехали.
Александра щурится от солнца. Не такое уж яркое это зимнее солнце,
скорее слабое и бледное, как будто его долго держали в темноте, в под­
земелье - и вот выпустили на пробную прогулку, и оно старается, льет
свой холодный свет. Александра оглядывает узкий, довольно чистенький
знакомый дворик, отмечает свежевыкрашенный фасад: «0, да у вас был
ремонт, как хорошо». Она еще не видела окраин, но подозревает, что там
совсем не так, но здесь хорошо - старые камни, старые стены, центр Ва­
сильевского. Это там, на окраинах, в царстве облупленных пятиэтажек,
правдивое солнце высветило ужасающую подснежную грязь: размокшие
газетные обрывки, рваные полиэтиленовые пакеты, противные какашки,
ни на что не похожую дрянь нищей жизни. «Посмотрите, как некраси­
во мы живем», - должен закричать всякий нормальный человек, выйдя
25

утром под лучи этого торжествующего солнца из своего плохого блоч­
ного дома. Но никто ничего такого не кричит. Ну, из тех, конечно, кто
ездит в метро каждый день. А другие, которые на иномарках, и не живут
в блочных домах. Эти ездоки в метро молча и мрачно бегут ранним утром
на работу, внимательно смотрят себе под ноги - можно вляпаться.
В те края поедет Александра обязательно, по делам, но не сейчас.
А сейчас она входит в старую питерскую квартиру, в запах свежих пи­
рогов, накрытых полотняными салфетками. На столе нарядная памят­
ная скатерть, хрустальные бокалы отражаются в бабушкином зеркале
- правда, старческие темные пятна разбежались по его серебряной
глади, но это заметно, только если внимательно присматриваться, а вот
хрусталь сияет как новенький. Торжественные тарелки с вензелями, вы­
ставлявшиеся в детстве лишь по великим праздникам, годами скучавшие
в чреве готического буфета, терпеливо ждут, когда затихнут восторги
встречи. Тетка держится хорошо, никаких слез, однако губы ее замет­
но дрожат и руки тоже дрожат, поэтому суп разливает, снисходительно
улыбаясь, молодая невестка (как она правильно называется по-русски,
Александра забыла, ну, в общем, жена младшего внука).
Александра звонит своему другу, набирает почти не изменившийся
номер, с удивлением чувствует странное волнение в груди, как говорили
в детстве - «Под ложечкой». Делает очень глубокий вдох, чтобы пода­
вить неожиданное сердцебиение. Ждет. После долгих длинных гудков
отвечает надтреснутый, подчеркнуто вежливый голос, знакомый голос,
если убрать старческое хрипение. Александра понимает - это его мать
Марина Сергеевна, она очень любезна, диктует номер его мобильного.
Мобильнизация охватила родной город как ни один город мира: все
разговаривают везде - в магазинах, в маршрутках, на улицах, в метро не теряют ни минуты. Все болтают, свернув головы набок, прижимают к
уху плоские маленькие коробочки изящных конструкций, жестикулиру­
ют, смеются кому-то отдаленному, нежно улыбаются невидимому, суще­
ствующему где-то вдали, строго ему выговаривают - тому, кто не рядом;
а тот, кто рядом, тоже говорит, говорит, говорит, безразлично оглядывая
других говорящих. Александра рассматривает лица попутчиков в марш­
рутке, отмечает их молодость, чужесть, непривычность, прислушива­
ется к разговорам - никто не стесняется, разговаривают громко: еще
не насладились информационной цивилизацией, отмечает незнакомый
выговор - ей кажется, это такой среднерусский, немного жлобский,
26

резкий, народный говор, у мрачного жгучего брюнета напротив явный
акцент, он говорит отрывисто - видимо, стесняется: когда коротко, не
так заметен акцент, кроме того, иметь акцент опасно - в городе таких
бьют и запросто убивают. Девушка у окна зачитывает кому-то результа­
ты балансового отчета, подбородком перелистывает листочки. Усталая
женщина как раз говорит довольно тихо, прикрывает рот ладошкой: на­
стаивает, чтобы ребенок обед разогрел, а не таскал холодные котлеты
из кастрюли. Девчушка-школьница канючит в трубку: «Ну мам, ну ты
вот всегда так, всегда я хуже всех, все же идут... ну ма-а-м... ». Марш­
рутное такси останавливается на Невском проспекте. Надолго. Пробка.
Девушка с балансовым отчетом вертится и шумно вздыхает - видимо,
спешит куда-то. Наконец не выдерживает, решает, что пешком будет бы­
стрее, вскакивает и просит водителя: «Молодой человек, вы не могли бы
меня... возле светофора...?» Александра замирает и все пассажиры, ка­
жется, тоже. Водитель, не моргнув глазом, быстро отвечает: «девушка,
вы что? - Я же на работе». Пассажиры корчатся и рыдают. Александра
улыбается, однако отмечает совершенно правильное для немецкого язы­
ка построение фразы - просто здесь никто не стал дожидаться второго
глагола.
Они сидят в испанском ресторане. Друг отключает мобильник.
«Ну вот, наконец-то, - говорит он своим прежним голосом (голоса
не стареют, ну, почти не стареют, и на том спасибо), - как я рад, никто
меня не ждет, я совершенно свободен, до завтрашнего утра, даже боль­
ше, часов до двенадцати - свободен как птица, будут искать - ни за что
не найдут».
Вспоминают ни к селу ни к городу Витьку Чеснокова, жена которого
подозревала, что он уикенд проводит с любовницей, а любовница сми­
рялась с тем, что Витька в выходные должен пребывать в семье, сам же
Витька пробирался в лабораторию и работал там в полном одиночестве,
наслаждаясь прекрасной своей недоступностью и отсутствием наводок
в воскресный день. А мобильников никаких не было.
Итак, он отключает мобильник и смотрит на Александру. И она смо­
трит на него. Острый укол любви-дружбы вонзается ей в сердце (о, ка­
кой затасканный образ, какая-то дурацкая игла, избитая метафора, но
вот именно что пронзает это место в груди сладостная и короткая боль),
и теплое слезное облако окутывает душу. Столько лет прошло - убий­
ственные цифры, не будем подсчитывать. Боль совсем короткая, и вот
27

уже эти непредставимые цифры надежной кольчугой окружают безза­
щитный чувствительный орган (ну, пусть, пусть, назовем это так), и
после всех охлаждений, предательств и разрывов, после всех острых,
молодых, смешных и непоправимых страданий она счастлива видеть его
и слышать его голос. И он - приятно ведь так думать - тоже рад, глаза
его сияют из этих ужасных морщин так ласково, почти без иронии, и
музыка играет так...
Приносят бутылку золотого вина. Разливает вышколенный мальчик.
Высокие зеленые бокалы, витая ножка. Будем считать, что это венеци­
анское стекло. И вот уже несут форель, запеченную в соли, каждому
по огромной рыбине. Александра искренне ужасается. Съесть это не
под силу нормальному человеку. «Ничего, ничего - мы сегодня никуда
не торопимся», - говорит друг, ставит локти на стол, охватывает свое
лицо ладонями, смотрит на Александру в упор немигающими глазами и
улыбается. И так они сидят довольно долго, молча разглядывают друг
друга.
Две девушки на маленьком служебном столике ловко освобождают
форель от соляного панциря - по-видимому, так положено, чтобы посе­
титель видел конец технологического процесса. Одна девушка, видимо,
более опытная, показывает другой, как это делается: в тонких пальчи­
ках держит две вилки-лопаточки, поддевает толстый спекшийся слой
соли, очень осторожно, чтобы не повредить розовую нежную рыбью
мякоть, откидывает его в сторону. Вторая девушка очень внимательно
наблюдает за операцией, кивает головой на поучающий шепот подруги,
ассистирует старательно - лица у них чистенькие, вдумчивые, сосре­
доточенные, какие-то даже студенческие. Новая порода выросла, от­
мечает Александра, не похожи они на прежних официанток. Длинное
продолговатое блюдо с разноцветным ворохом трав ставит с испанской
грациозностью на стол уже другой мальчик. Но вот эти танцы заканчи­
ваются - они остаются одни в небольшом зальчике. В тени, почти неви­
димый - только локоть, только колено да лакированный носок изящного
ботинка - сидит гитарист, начинает перебирать струны, очень тихо, ну
да, она такая, испанская грусть - тихая, страстная, нарастающая, - де­
монстрирует чувство меры. В стену вмурован аквариум, из него льется
желто-зеленый интимный свет, плавные рыбы медленно пересекают ма­
ленькое подводное царство, помахивают своими вуалями под испанскую
музыку.
- Ну и сколько так может продолжаться?
28

- Не знаю, - честно отвечает друг, приближает к глазу бокал с ви­
ном, рассматривает через бокал рыб и водоросли.
- У меня вопрос (это калька с немецкого, так начинает почти каждую
фразу маленький любознательный внук Александры - он живет в Гер­
мании; она спохватывается, отмечает про себя, что раньше никогда сама
так не говорила), ты не напомнишь мне, сколько тебе лет?
- Да ладно тебе. Ты же только что сказала, что возраст - понятие
биологическое, а потому условное.
'- Но не до такой же степени. Это в сорок лет оно условное, пока мы
еще ничего себе. И кажется, что так будет вечно.
- А мы и сейчас - ничего себе. Ты, во всяком случае.
- Грубая, немотивированная лесть на меня не действует. Учти...
Если ты тогда не ушел от Тины ...
Они понимают, что значит это «тогда», не надо уточнять. Когда Тина,
из воздуха уловив рецидив их романа, начало их настоящего, взрослого
романа, в последний раз использовала тот же прием. Такой простой. Ка­
залось, ничто уже не может их особенно испугать и заставить отказаться
от желания быть вместе. И он пришел и сказал: «Я все равно хочу быть
с тобой. Мы будем жить счастливо и умрем в один день». Да, вот его
не испугало. Что же так сильно удручило Александру? Смешно - ведь
не решение Тины родить второго ребенка. А что тогда? Воображение,
неужели просто собственное воображение? Что оно такое необыкновен­
ное нарисовало тебе, глупое ты создание? Ну, наверное, житейские кар­
тинки, семейные сценки, которые происходили там, у них, в этом доме у
Таврического сада, где он пока еще жил. А ей казалось, что уже не долж­
ны происходить, потому что он уверял, что ни одной женщины не может
коснуться, - «ты, только ты... ». Да, вот именно, замкнула слух, просто
сбежала, как у нее повелось, в свою одинокую непробиваемую ракови­
ну, закрыла створки, лишь терпеливый муж и семилетняя дочь устрои­
лись у входа и потихоньку проникли в ее уединение, то есть выманили
на уютную площадочку обыденной жизни: на родительские собрания, на
ремонт кухни, на покупку стиральной машины, на дни рождения скуч­
ных родственников, на все такое необязательное, неинтересное, как у
всех; не сразу, конечно, но постепенно выманили и утешили этой цели­
тельной скукой. Терпеливый муж до сих пор, пожалуй, ждет звонка. Да,
он теперь муж прекрасной женщины, с какой стати он будет ждать, дав­
но удалил Александру из своей жизни, вычеркнул, так обычно говорят,
29

но ей почему-то неловко: подозревает она, что все-таки ждет, бывшие
мужья - это все-таки родственники, тем более дочь, а она вот сначала
звонит другу, а они - бывший муж и его прекрасная добрая женщина,
которой рядом с ним почему-то совсем не скучно, и она заботится о нем
и лелеет его, такого честного, спокойного, обыкновенного, тихого и бла­
городного, - вот они скоро узнают, что она уже здесь, уже приехала, но
еще не позвонила, - и будут обижаться.
- Если ты тогда не ушел, то теперь, когда на ней весь дом, и твоя мать
и твои внуки, то... Ну, я уж не знаю...
Друг делает такой знакомый жест - полное разведение рук, дураш­
ливое закатывание глаз - и понуро молчит; Александре тоже следует
помолчать, но она почему-то впадает в нравоучительство.
- Вот к чему приводит желание вечной молодости. Думал, наверное,
будут шептать за спиной: «Представляете, у него дети моложе его соб­
ственных внуков. Какой, однако, молодец». Думал, признавайся? Ты же
показушник. Неисправимый.
- Да при чем здесь я? Разве можно запретить женщине хотеть ре­
бенка. Женщина всегда решает. Как ты только можешь? Так говорить? ..
Показушник!?
- Ничего себе - он ни при чем. Но ребенок ведь твой?
- А чей же еще.
Обстоятельства жизни друга таковы: женщина сорока с лишним лет,
связь с которой длилась с ее аспирантских времен, год назад родила ему
новую дочку. Девочка очень слабенькая, и его помощь необходима. В
голосе немолодого отца слышится оправдание. И так все ясно: что-то
еще связывает его с бывшей аспиранткой. Четыре дня в неделю он неот­
лучно пребывает в старой семье - там живет его мать, его жена Тина и
его дочь Анастасия с двумя его внучками пятнадцати и пяти лет. Настю
три года назад покинул муж, процветающий ныне на кисельных берегах
Силиконовой долины, и она переехала к родителям: трудно одинокой
работающей женщине с двумя детьми прожить одной. Где живет сын
Андрей, не очень понятно, кажется, в какой-то мастерской - на распро­
сы Александры друг вздыхает, недовольно морщится, машет рукой: «от­
резанный ломоть». Потом с некоторой даже гордостью добавляет: «Он
у нас известный художник подземелья, ну этого... андеграунда, блин,
мастер российского хеппенинга».
Три раза в неделю друг хлопочет над новым ребеночком: кормит, гу­
ляет, купает, меняет памперсы, а уложив малышку спать, они обсуж30

дают что-нибудь научное. Иногда и ночевать остается, изображая для
старой семьи командировку, звонит жене по мобильнику, не забывая его
тут же отключить. Командировку придумывает местную, в какой-нибудь
филиал. Когда идет в старую семью, по дороге, на улице или уже на лест­
нице, звонит в новую, обсуждение совместного научного продукта про­
должается уже в квартире, по компьютеру (отец семейства занят, благо­
пристойно сидит в кабинете за компьютером, никто не смеет мешать),
иногда и несколько слов напишет матери новенького ребенка, несколько
ненаучных слов, несколько слов поддержки или просто житейских, бы­
товых.
- У Андрея, кстати, тоже где-то растет девочка. Кажется...
- Что значит «кажется»? Как это можно, ты что, даже точно не знаешь, родилась у тебя внучка или нет? Он женат?
- Да они же теперь не женятся. Бой-френды или герл-френды... их
теперь родителям не представляют.
- В наше время тоже не так уж часто представляли. Даже свадьбы не
очень справляли. Ты вспомни...
- Но все-таки женились, а свадьбы не справляли по бедности.
- Не только. Считалось, что всякие ритуалы - это немножко безвукусно. Значит, у Андрея ребенок, значит, не так все плохо...
Александра не рискует углубляться в распросы об Андрее: понимает,
что это, может быть, самое болезненное в жизни Павла.
- Да нет, конечно, я знаю, Настя ее видела, хорошая симпатичная
девчонка, здоровенькая, на Андрея похожа. Большая уже. Там с ней
теща-френд сидит - от нас ничего не требуют, такие гордые. Ну, и мы
не проявляемся, раз не зовут. Эта дама-галерейщица старше Андрея,
страшно сказать, насколько. Так что, сама понимашь, Тина не очень до­
вольна.
Александра не позволяет себе заметить, что у Тины, по-видимому,
много поводов не быть довольной. Вертит в руках хрустальный бокал.
Да уж, лучше помалкивать. Водит указательным пальцем по тонкому
краю бокала. Хрусталь высоко и чисто поет.
- Прекрати, пожалуйста, - морщится друг, - ты тоже неисправима,
все те же дурные привычки. Знаешь ведь, что я не выношу этот звук.
Мимо пробегает официант, юный и услужливый, несет поднос к сосед­
нему столику, успевает любопытно взглянуть в их сторону, улыбается.
.Испанские аккорды едва слышно рокочут, взрываются краткой страстью
31

и снова тихо грустят, перебивают себя, перебирают воспоминания и поч­
ти смолкают.
- Очень много девочек рождается, - задумчиво говорит друг, - одни
женщины почему-то вокруг. Я уже, кажется, отвык от маленьких маль­
чиков.
- Может быть, это хорошо. Мальчишки рождаются к войне.
- Нет, мальчишки рождаются после войны. Природа восполняет потерянный баланс в популяции. Кажется, так.
Он видит по глазам, что Александра собирается что-то сказать.Что­
то неутешительное, может быть, как ему кажется, что-то безжалостное
и шутливое, на грани дружеского цинизма, предостерегающе прижима­
ет ладонь к сердцу, пытается остановить порыв подруги нахмуренной
гримасой. Но ее намерения вполне банальны.
- Знаешь что, я хочу выпить за твое здоровье.
«Почему за мое... » начинает он вопрос и вдруг понимает Алексан­
дру, и быстрый страх мелькает в его безответственных глазах. Алексан­
дра знает про его прошлогодний инфаркт. Тина почему-то сочла нужным
сообщить ей в Германию. Но вот он уже собрался, стряхнул грустные
мысли, смеется, подзывает пригожего тоненького мальчика и заказы­
вает еще красного вина. «0, моя завтрашняя голова, - сокрушается
Александра, - день будет потерян, потерян». - «А я хочу выпить, - он
повторяет свои любимые слова, - за долгую взаимную любовь, которая
возможна только в дружбе». Она смотрит на него внимательно - он что,
действительно считает все, что было, дружбой? Взгляда ее он не пони­
мает, не чувствует, тянет потихоньку кровавое винцо, ненадолго уходит
в себя и тут же возвращается с извиняющейся улыбочкой.
Невидимый гитарист усиливает испанскую грусть, и она перетекает
незаметно в обыкновенное русское рыданье.
- А как Тина? Она знает? Ну, я имею в виду не про внучку". про
внучку уж Настя-то рассказала. А про твою новую девочку? Как, ты ска­
зал, ее зовут?
- Таточка ее зовут. Танечка. А с Тиной мы на эту тему не разговариваем.
- Как это у вас получается?
А вот так...
Александре хотелось бы повидать Настю, ну и Тину, пожалуй, тоже.
Все быльем поросло, ничего не осталось, даже печали - лишь одно сла­
бое любопытство шевелится на дне шкатулки с воспоминаниями.
-

-

32

- Почему ты меня в гости-то не приглашаешь? Мог бы все-таки и
пригласить. Чай, не чужие мы люди. Приглашай, пока у меня загранич­
ные подарки не кончились. Или мне будут не рады? Настя все такая же
красотка?
При имени Насти лицо Павла светлеет: первый любимый ребенок,
первый ребенок в компании, а может быть, и на курсе. У всех еще пы­
лали романы и страдания, а у Павла была уже полная определенность,
Тина переехала в большую академическую квартиру - все так и ахну­
ли, - приходила на факультет с растущим пузом, гордая, неуклюжая,
сдавала досрочно какие-то зачеты - впрочем, ей ставили моментально,
снисходительно и дружелюбно улыбался даже неумолимый, жестокий
математик.
«Ловко она его, ловко, - поджимали губки девчонки из общежития,
- а ведь ни кожи ни рожи - разве что волосы». Ну, рожа, допустим, была
вполне привлекательная - если приглядеться, конечно. Бледная, неж­
ная, без всякой косметики. А волосы действительно необыкновенные:
при нездоровой малокровной бледности - пышные, густые, сияющие, но
не рыжие, а золотого теплого цвета.
Многим Тина казалась типичной провинциалкой, тем более жила она
в общежитии, на Детской, - только потом с изумлением узнавали, что
она родилась в Ленинграде и закончила обычную ленинградскую школу,
с какой-то даже медалью, а в общежитии обитала в связи с семейными
проблемами. Что-то там у нее в семье происходило. В чем проявлялась
эта провинциальность, никто не мог бы объяснить. Может быть, это
была такая зажатость, отсутствие столичной раскованности, или просто
особое выражение лица - всегда готова отразить нападение, всегда по­
дозревает покушение на отвоеванное с невероятными усилиями желан­
ное место, всегда готова к отпору и защите своей территории и даже к
превентивному удару. Однако учиться ей было трудно, школьная медаль
здесь не помогала. Казалось даже, что ей не нравится учиться, но она
держалась стойко, и было понятно: будет держаться до последнего. И
держалась. И заслужила у многих уважение. А главное - лекции она за­
писывала добросовестным ясным почерком, за ее конспектами в сессию
выстраивалась длинная очередь заискивающих лентяев. Как-то и Алек­
сандре перепала на одну только ночь ее пухлая аккуратная тетрадка по
статистической физике, и стало понятно, что старательная рука списы­
вала с доски безумные формулы и сопровождала их нелепыми ремарка­
ми при полном отключении головы.
33

- Ну что за глупости, конечно, они будут рады, - быстро говорит Па­
вел, отводит глаза и смотрит куда-то в сторону... - а Настя, да, она кра­
сотка, конечно, но что-то не получается у нее в личной жизни...
И по этой его торопливости, по отведению глаз Александра понимает,
что не очень-то ему нравится ее идея. Не хочет он, чтобы она повидалась
с Тиной. Что-то его пугает. Или не пугает, а просто не хочет выпускать
Александру из своего лагеря.
- Только не удивляйся: у мамы бывают разные видения, но память со­
хранилась. Она тебя прекрасно помнит. Она будет рада. Она тебя раньше
часто вспоминала. Ты почему, кстати, не призналась, когда звонила: по­
болтала бы со старушкой, уважила бы. Конечно, надо придумать ... толь­
ко вот когда... обязательно мы это устроим.
- Но если тебе неприятно...
- Глупости какие. Почему мне должно быть неприятно?
- Ну, я же вижу.
- Да ничего подобного. Что ты там можешь видеть. Просто квартира
в ужасном состоянии - мне будет стыдно, а кроме того, они у меня по­
стоянно ссорятся - все время искрит, такое вечное штормовое предупре­
ждение, молнии летают. Они же меня на части рвут, каждая выливает
ушат претензий. Между прочим, как раз Тину я упрекнуть не могу - она
пытается всех примирить, плохо получается, к сожалению, представь:
пять женщин вместе. Друг у друга на голове. Ну и на моей, конечно ...
- Да, похоже, на твоей голове уже семь женщин.
- Ирония неуместна.
- Да вряд ли я к ним выберусь. Очень мало времени у меня, а дел
столько... Ох, и паспорт надо сделать, и на кладбище памятник, и много­
много всего ...

Глава четвертая .
ЖИЗН Ь ВНЕ ДОМА
А все-таки хо тело сь бы зайти в эт о т д ом у Таврическо го сада , в эту
квартиру , поразившую ко гда-то барско й беззабо тно стью , до статко м ,
вкусной едо й , кухарко й , хло по чущей на кухне , зеркалом в о всю стену
в ванн ой , книжными по лками , уходящими в шестиметро вую высо ту , а
главное - своей прекрасно й о тдельно стью. По чти все то гда жили еще
в к оммунальных квартирах. И Александра жила в ко ммунально й , с оче­
редью в уборную п о утрам , с единственн ой ржаво й рако вино й и вечно
капающим крано м на кухне , с изнурительными недельными дежурства­
ми , с вел осипедами с о седей над го лов ой (не раз и обрывались ) в узк ом и
темном коридо ре , с то ро пливыми завтраками в общей кухне п од уродли­
вым чьим-т о бельишко м. Через всю кухню тянулись бельевые веревки ,
и тянулись и не ко нчались непрерывные распри и спо ры: м о жно ли сти­
рать в кухне, можно ли кипятить белье и сушить его над газ о во й плит ой ,
«телефон общий , о бщий , вы не одни тут живете» , « ВЫ в от за го стями
св о ими п одо трите , а по то м уж замечания моим детям делайте». Скучно ,
про тивно , неинтересн о. Александра прост о закрывала уши лад онями ,
ко гда шум скл оки о собенно нарастал и ей случало сь оказаться до ма. Со­
всем не раздражалась , закрывала уши и легко по гружалась в книгу. А
вообще она не о чень и замечала эти неудобства , не о с обенно тяго тилась
к оммунальными несправедливо стями , не вникала в о стервенелые крики
со седей , не утешала обиженную бабушку: «разбирайтесь сами» , убегала
на весь день в университет. Лекции , семинары , по то м обед в весело й
ко мпании , в «в о сьмерке» или «академичке». В го лодные дни перед сти­
пендией по льз овались беззастенчиво замечательным правило м «гарнир
без о граничения». Такое объявление висело в сто ло в ой . А на ст о лах
ст о яли тарелки с бесплатным хлебо м и бесплатной капусто й , «ро стки
коммунизма» называлась эта капуста. Так чт о прожить мо жн о было не­
ко то рое время вообще без денег. «Гало чка , ангел мо й , нам , по жалуйста ,
карт ошечки без о граничений» , - включал Юрка св о ю самую обаятель­
ную и наглую улыбку. И раскрасневшаяся о т кухо нно го жара девушка
35

Галочка , добрая ангельская душа в белом марлевом тюрбане , с понима­
ющим подмигиванием протягивала ему одну за другой полные тарелки
чудной картошки , поджаренной на сливочном масле , - это было специ­
альное , «сливочное» , отделение в демократичной «восьмерке». После
обеда честно сидели в библиотеке до вечера. Некоторые даже освоили
технику освежающего пятиминутного сна на раскрытых учебниках и
конспектах.
Жизнь проходила вне дома , на просторах волшебного города. И счи­
талось , что это нормально. Как ель и рябина растут у порога , росли у по­
рога Растрелли и Росси... За порогом и был огромный дом. Можно было
прийти в Эрмитаж , сесть на банкетку красного бархата у высокого окна ,
оборотиться лицом к державной реке и сколь угодно долго смотреть на
эту вечную воду , на тонкий шпиль за рекой и черный буксир , проплы­
вающий мимо , посредине реки , - на этот раз совсем бесшумно. А потом
отвернуться от окна и , прищурив глаза , посмотреть на колонны , на кар­
тины , на прекрасные статуи , на мраморную золотую лестницу и пред­
ставить , что это все принадлежит тебе. Вот твой дом.
Дома за ужином отец откладывал газету , мрачно смотрел поверх оч­
ков , упрекал , что шляется где-то, не помогает матери. «Оставь ее» , говорила мать. Александра молча ковыряла холодную котлету , вполуха
слушала бабушку о деталях битвы за столик у окна. Столик у окна в
кухне - очень удобно , между оконными рамами можно устроить холо­
дильник: настоящих холодильников ни у кого из знакомых тогда еще не
было. Бабушка сражение выиграла , очень гордилась: «Почему это мы
всегда должны уступать».
Квартира на улице Чайковского существовала отдельно от всего
этого коммунального мира. Там был совсем другой мир. И холодильник
у них был. Как же он назывался? «ЗИС» , что ли? Или «Бирюса» ... нет ,
этот был уже потом. А сначала -точно «ЗИС». Завод имени Сталина.
Неужели? Или все-таки ЗИЛ , имени Лихачева? Какой-такой Лихачев ,
никто уже не помнит , разве что специалисты древнего машиностроения.
Надо у кого-нибудь спросить , хотя и не особенно интересно. Вот Лиха­
чева Дмитрия Сергеевича еще мы помним. Но, возможно, только мы и
помним. Как быстро все забывается.
Перед экзаменами вся компания собиралась в доме у Таврического, в
комнате Павла. Устраивали «прогон» , пробегали по всей программе , по
36

всем билетам, вместе разбирали что-нибудь особо трудное - сама собой
образовалась такая традиция. Кто-то демонстрировал изобретательно
выполненные «шпоры» - собственно, это были не шпаргалки, а виртуоз­
ные мнемонические конструкции, в процессе создания которых испол­
нитель легко и надолго постигал суть предмета. Ученье доставляло им
удовольствие, а некоторые страдали настоящей одержимостью (сльва
«трудоголик» тогда еще не знали, употребляли его только нарождающи­
еся психологи). Мать Павла как-то со смехом рассказала Александре:
«Сашенька, вы знаете, он думает, что я ничего не замечаю: вместо того
чтобы учить историю КПСС, ведь экзамен на носу, он держит в ящике
стола лекции Фейнмана и потихоньку читает, а когда я вхожу, ящик бы­
стро задвигает - ну не ребенок ли?»
У девочек никакой одержимости науками, конечно, не было. У Тины
проглядовыло даже тщательно скрываемое отвращение, Александра
поддерживала в себе сознательность, чувство долга и удовольствие от
хорошего выполнения этого долга, маленькая сообразительная Лия за­
горалась вместе с мальчиками, но ненадолго, во всяком случае, никто
из подружек не испытывал наркотическую радость, сиявшую в глазах
молодых тщеславцев, каждый из которых время от времени произносил
пренебрежительно что-нибудь вроде: «Зачем девчонки идут на физиче­
ский ... не понимаю». Уже и тогда Александра могла им ответить, что из
соображений «гигиенических», как говорила ее тетка, вечно дрожавшая
на своем филфаке перед очередным конкурсом («завалят, как пить дать,
завалят»). Но мальчики не смогли бы этого понять: грозное значение
слова «идеология» еще не очень ими осознавалось, особенно в их среде,
в среде их профессорствующих родителей на кафедрах точных наук. Да
и через двадцать лет у них был другой вариант ответа. На упрек Тины,
зачем так упорно Павел тащит на физический упирающуюся дочь, он ве­
село отвечал: «А мужа найти... где еще можно хорошего мужа найти? Ты
вот себе нашла...». Была, правда, среди них Машка Куркова по прозвищу
«Марыся Кюри», о страшной жизни своей она сама со смехом рассказы­
вала, по-видимому, не находя ее особенно страшной. Жестокий отец (он,
кстати, читал у них спектральный анализ) проверял ее школьные тетра­
ди поздно вечером, когда, бывало, маленькая Машка уже спала, и если
этот тиран обнаруживал в тетрадках что-то его не устраивающее - не­
брежно выполненное задание или неверно решенную задачку, срывал с
ребенка одеяло и заставлял переписывать, приговаривая: «Я научу тебя
работать». И девочка, заливаясь слезами, в ночной пижамке, садилась за
37

стол и, стараясь не закапать слезами страницу, аккуратнейшим образом
что-то там переписывала, переделывала, и вот - научилась работать. «А
мать? Где была мать при этом?» - интересовались ужаснувшиеся слуша­
тели. «А мама у нас была певицей, спектакли ведь поздно кончаются», - с
гордостью отвечала Машка и хохотала. И невозможно было понять, что
она придумывает, а что происходило на самом деле, во всяком случае,
строгий отец научил ее не только работать, но и любить эту мужскую
науку, а преуспевать она научилась сама, еще и получше, чем отец, так
до смерти и прослуживший угрюмым доцентом с ненаписанной доктор­
ской, без учеников (такой характер), без жены, но зато с Машкой. Мама
почему-то не вернулась с московских гастролей. То есть вернулась, что­
бы собрать вещи, а потом переехала в Москву насовсем.
К концу прогона мать Павла несколько раз деликатно заглядывала
в комнату, звала обедать. «Ну мам". ну мы еще не хотим». - «Хотим,
хотим», - кричали глаза Сергея и Юрки Костерина, девочки потупляли
взоры, но все терпели: знали, что через некоторое время Марина Серге­
евна взорвется, ворвется в комнату, потащит за руку кого-нибудь: «Ну
сколько можно звать, здесь всякое терпенее с вами лопнет, Паня уже
час вас ждет». Громкую и дерзкую кухарку Паню в доме боялись раздра­
жать, боялись: а вдруг выполнит свою угрозу, снимет передник, бросит
его на пол и уйдет от них навсегда. Бывало, что и уходила, и Марина
Сергеевна ехала за ней с Витебского вокзала в деревню Купчина - тогда
еще была такая деревня - и униженно умоляла вернуться. И Паня воз­
вращалась, надевала свой передник, но подарки никакие еще долго не
принимала. «Ишь что удумали, подкупить хочите: не-е-е-т, не купите,
мы хоть и купчинские, а не продажные, сердце у меня слабое - вот вас,
непутевых, и жалею».
Пока девочки мыли руки в зеркальной ванной, из кухни доносились
восхитительные запахи и ворчание Пани: «Таку ораву кажну неделю
кормить". не знаю уж, дело хозяйское, конешно»". - «Паня!» - «А че
Паня, неча мне рот затыкать, это ж никаких средствов не хватит»." «Па-а-ня-а!!!»
В столовой все рассаживались за длинным обеденным столом, за ко­
торым у каждого образовалось свое привычное место. На столе всегда
была свежая белая скатерть, расшитая белыми же цветами, и однаж­
ды Александра заметила, как Тина, приоткрыв рот, нежно ощупывает,
гладит эти белые выпуклые цветы, а глаза ее при этом задумчиво рас38

сматривают синюю люстру над столом. «Закрой рот», - толкнула ее в
бок Александра. Тина испуганно вздрогнула, спохватилась, стряхнула
задумчивость, зажмурила глаза, как если бы действительно Александра
обладала способностью по глазам узнать ее мечты и мысли - впрочем,
может быть, обладала, - и открыла уже спокойные глаза, глянула зло,
прошипела: «Сама закрой».
Добрая скандалистка Паня ставила в центр стола пузатую супницу
(дома у Александры, в громоздком буфете, тоже хранилась такая, но ею
почти никогда не пользовались), щедро наливала каждому в глубокую си­
нюю тарелку три огромных поварешки («Поварешка точно серябряная»,
- шепотом комментировала Тина.) фантастических, ароматных щей, и
в столовой наступала возвышенная тишина. Чуть-чуть нарушалась эта
тишина легким поскрипыванием старинных стульев, осторожными при­
косновениями тяжелых ложек ко дну тарелок, благостным дыханием со­
средоточенных едоков, напряженно державших в уме основные правила
застольного этикета. Никаких локтей на столе: к телу прижаты локти,
салфетки развернуты и лежат на коленях, губы сжаты, челюсти двига­
ются ритмично, едят бесшумно, да-да, по возможности беззвучно, мед­
ленно, неспешно.
Юрка Костерин в перерыве между парами выхватил у Тины из откры­
той папки тоненькую книжицу «Как вести себя за столом», бегал с ней
от Тины, скакал по скамейкам, как обезьяна, забрался на самый верх, чи­
тал с выражением: «Завершая прием пищи, полотняной салфеткой мож­
но коснуться губ и вытереть концы пальцев». Кто-то, смеясь, поправил:
«Кончики». - «Это у тебя, балда, кончик, а у благовоспитанных людей
- концы». - «Концы? Полотняной салфеткой?» - недоверчиво переспра­
шивал другой. В общем хохоте, потеряв надежду догнать Юрку, Тина
сидела со злыми слезами на глазах и беспомощно повторяла: «Подонок,
скотина». «Ешьте неторопливо, - продолжал Юрка, - не вычищайте
дно тарелки кусочком хлеба». Александра вскочила, сделала попытку
вырвать книжку - обрывок разорванной страницы плавно закружился
в воздухе. «Горячие закуски из кокотниц или кокильниц едят кокотной
вилкой». Юрка недоуменно выпучивал глаза: «Валюшка, спроси у мате­
ри: ей положено знать, что это за кокотная вилка такая, - неровен час
оплошаешь за столом у Пашки». Мать Тины когда-то была официанткой
в настоящем ресторане, потом долго работала в университетской столо­
вой (кокотных вилок там не было, вилки были одного алюминиевого со­
рта, гнутые, липкие), а когда появились кофейные аппараты, перешла в
39

кафетерий, который открылся под «восьмеркой». Мать Тины ловко ору­
довала рычагами новенькой сверкающей машины, варила им отличный
«двойной», всегда улыбалась. Кто-то рассказал много лет спустя, что
отработанный кофе, эти мокрые ошметки, она не выбрасывала, - соби­
рала аккуратно и в большой сумке уносила домой, сушила и приносила
обратно, подмешивала к хорошему, только что смолотому, по второму
разу пропускала через кофейный аппарат. Крутилась женщина как мог­
ла. Вот поэтому Тина носила не суконные ботики, не рыжие «румын­
ки» из грубой свиной кожи, а настоящие финские сапожки, и лифчики
у нее были немецкие, причем на каждый день - девчонки подсмотрели.
Кроме того, торговые связи и знакомства, как тогда говорили, в колбас­
ных кругах. А в общежитии Тина жила из-за отчима, хотя для имеющих
ленинградскую прописку это было категорически запрещено, но мать
кинулась в ноги проректору - он часто обедал в преподавательском
зале, выпросила, вымолила. Тина никогда не рассказывала о своей се­
мье, но откуда-то все становилось известно. Приставания молодого от­
чима, впрочем, особой тайной не были: он и в общежитие к ней заходил,
с жалкими подношениями вваливался в комнату. Девчонки с криком, в
шесть рук, выталкивали его, но он не уходил - стоял на лестнице, ждал
Тину, покачивался, потом садился на ступеньку и бывало, что и засыпал
тут же, привалившись к стене. Комендант даже однажды вызвал мили­
цию и приказал вахтершам быть внимательнее и больше никогда его не
пускать. Тине почему-то никто не сочувствовал. Какая-то она была не
такая, не приживалась ни в общежитии, ни в компании.
В доме у Павла было принято за обедом на хлеб намазывать масло, за­
мечательное сливочное масло, которое Паня привозила из деревни. Ког­
да Александра вздумала повторить дома этот буржуйский обычай, отец
посмотрел на нее строго и поднял брови и даже бабушка разделила это
осуждение. Хлеб с маслом - это была отдельная еда. Не зря говорили :
«На хлеб с маслом он зарабатывает», а если хотели подчеркнуть высшую
стадию успеха, то упоминали и про икорку сверху как предел мечтаний.
Впрочем, на икорку отец не зарабатывал, о чем и предупреждал: «И не
ждите , и не рассчитывайте». Но хлеб с маслом за обедом - это уж непо­
зволительное баловство, «где ты только этого нахваталась».
Никогда и нигде Александре уже не встречалось такое масло, как за
обедом у Павла, и вкус деревенского масла она запомнила на всю жизнь.
«Берите масло», - уговаривала Паня, указывая на синюю старинную
40

масленку, а Павлу сама пыталась намазывать и подкладывать ломти
потолще. Да и хлеб у них был особенный. «Паня, прекрати, я сам», сердился Павел. - «да уж такой тошший". ешь давай".» «Па-а-ня!?» поднимала брови Марина Сергеевна, и Паня, надувшись, выплывала из
столовой.
Было заметно, что между Паней и тихой горбатенькой няней, тенью
скользившей вдоль стен, шла непрерывная и страстная борьба за Павла.
Няня, вырастившая еще Марину Сергеевну, не допускала и мысли от­
дать свое первенство «этой деревенщине», а Паня, на которой держал­
ся дом, ни в грош не ставила «никуда негодную хлипкую приживалку».
Когда бы Павел ни явился домой, двери ему всегда открывала «нянечка»
- сидела в своей каморке, ждала, в окошко поглядывала. Он обязатель­
но ее целовал - так уж повелось у них; няня снимала с него пальто, при­
встав на цыпочки, разматывала шарф, норовила и ботинки стянуть, если
бы позволил. Паня при этом никогда не выходила в прихожую: гремела
сковородками и фыркала в кухне - нож острый были ей эти поцелуи.
Отец Павла, высокий красавец, седой, вальяжный, насмешливый, ве­
селый - понятно, что покоритель сердец, - заведовал кафедрой и читал
общую физику, но в Политехническом. Если он был дома и свободен от
многочисленных аспирантов и задыхающихся от восхищения аспиран­
ток, почему-то считал себя обязанным внедряться в их «прогоны», объ­
яснять, растолковывать, желая помочь от чистого сердца, окончательно
сбивал их с толку, отвлекал смешными историями, а времени-то до эк­
замена оставалось совсем немного. Все ерзали, вежливо слушали, кива­
ли головами, покусывали карандашики, изображали внимание. Павел с
трудом скрывал раздражение, иногда резко обрывал отца, которого это
нисколько не обижало, - такая порода: несокрушимая добродушная уве­
ренность в себе, - и он уходил очень довольный: долг выполнен, дети не
оставлены без внимания.
Дед Павла, академик, которому в придачу к Государственной премии
дали эти просторные хоромы за особые заслуги, за создание какого-то
секретного топлива для каких-то секретных двигателей - Александра
так и не удосужилась узнать, за что именно, - был тогда еще жив, но
уже витал над земными делами, хотя еще числился консультантом в сво­
ем институте, и несколько раз в месяц его почтительно возила казенная
«Волга» на защиты диссертаций в другие институты - он был членом
разнообразных ученых советов и всегда голосовал правильно, то есть,
черных шаров не бросал. На него рассчитывали. А если его голос мог
41

только помешать уничтожению какого-нибудь строптивца, то «Волгу» не
присылали, и он оставался в квартире, в своем дальнем кабинете, откуда
неслись слабые звуки рояля. У него там рояль стоял. В свое время он
ушел в университет со второго курса консерватории, а говорят, подавал
надежды - музыкальные. Когда музыка смолкала, он шаркал мимо ком­
наты Павла в туалет и обратно. Довольно часто. Павел морщился. Когда
дед умер - умер во сне, в возрасте девяноста трех лет - «счастливый»,
говорили на панихиде, - рояль стали всем предлагать. Никто не брал.
И еще у них была дача, трехэтажный дом с верандами, мезонином
и маленькой многоугольной башенкой наверху. Старый финский дом.
Только перейти шоссе - и начинался песок, валуны, острая трава и
мелкая вода бледного залива. Праздники, каникулы, преступные по­
беги из города, первые нелепые пьянки, тайные свидания - все было в
этом доме, и те самые четыре дня... ха, незабываемые. .. да нет - забы­
ваемые, забытые, - улыбается своим мыслям Александра, - после этого
было много других дней, и они прошли в точности как обещала надпись
на кольце, и память отмечает их спокойно, без волнения - просто от­
мечает, что был восторг. Память помнит, а сердце забыло совершенно:
как это - чувствовать восторг. Где теперь этот дом, можно ли на него
взглянуть, где теперь высокие финские сани - стульчик из деревянных
отполированных реечек на длинных полозьях. Павел разгонялся, оттал­
кивался ногой, наклонялся, целовал ее в ухо. А-а-а-а-а - и сани неслись
вниз, вибрируя и дрожа, пальцы вцеплялись в сиденье. Быстро доезжа­
ли до самого Зеленогорска (старики всегда говорили - Терриоки). Как
же назывался этот ресторан? Вваливались разгоряченные, стряхивали
снег, хохотали. А где наши старинные лыжи, уродливые «дрова», а кри­
воватые бамбуковые палки ... выбросили, должно быть, давно. . .
- Сгорели они, все сгорело, - машет рукой Павел и вздыхает
- А, понимаю, конечно, вы сожгли при очередной уборке... территории.
- Какая там уборка. Просто дом сгорел. Сгорело наше поместье.
Подожгли - и сгорело. Мы продавать не хотели - ну, они и подожгли.
Обычное дело. Теперь ходят, звонят, уговаривают продать. Но за дру­
гую, конечно, цену. Предупреждали, однако.
- Да как же так? Как жалко-то. Такой прекрасный финский дом. Как
же это может быть? Значит, они и подожгли. Так надо же ... Нет, я не
42

понимаю, если вы знаете, кто поджег, расследование-то существует у
вас... Надо заявить. В суд, что ли?
- Да ты что? Вот именно, что ты ничего не понимаешь. Ты нашей
жизни не знаешь. Это нельзя. Хорошо хоть страховку какую-то жалкую
получили. А в суд подавать... ни страховки не было бы - вообще ничего,
еще бы дрянь какую-нибудь схлопотали бы. Были звонки, были. Кажет­
ся, даже те же самые голоса.Одна надежда - не им, а другим продать,
кто посильнее их будет. Все-таки место такое - замечательное, берег
залива, от города близко. Они там друг с другом разберутся. Кто больше
даст.

Глава пятая.
ИНИ ЦИАЦИЯ
Когда камера наружного наблюдения остановилась и откуда-то
сверху раздался приветственный механический голос: «добро пожало­
вать. Сейчас вас встретят. Оставайтесь на месте», - Александра вдруг
почему-то вспомнила предупреждение отца держать ухо востро с ино­
городними. Посмотрел бы отец, какой теперь у Юрия Сергеевича дом.
У иногороднего IОрки, у подкидыша из Тайшета, привыкшего работать
так, как никто из них не умел. «Победю или умру», - говорил и скреже­
тал зубами, и ведь побеждал. Говорили, что мать его на крыльце Дома
ребенка оставила, а сама исчезла. Вот откуда это - «подкидыш из Тай­
шета». Только потом Юрка объяснил: оставила, чтобы спасти, - ее на
работу с маленьким ребенком никто не брал, тем более она была жена
врага народа, они просто от голода погибали, и никогда ее IОрка не осуж­
дал. Про подкидыша пустил слух его безымянный дружок, которого по­
сле первого семестра выгнали за пьянство, а слух остался и почему-то
повторялся, особенно яростно, когда Юрка сам (сам!) отказался перей­
ти в теоретики. Его упрашивали, этого провинциального задаваку, а он
отказался. Не особенно и понадобилась ему ленинградская прописка его и так в аспирантуре оставили, а потом как-то все само собой полу­
чилось. Ленинградские девочки быстро сообразили, какие перспективы
ожидают гордого подкидыша: отталкивая друг друга, протягивали свои
сердца. Так что он мог придирчиво выбирать. К полной неожиданности
для всех выбрал Светку-стерву - это сейчас мода на стерв появилась, а
тогда нет, тогда другие девушки были в моде - умные, веселые, простые
- надежные «фронтовые подруги», скалолазки всякие или слаломист­
ки. А Светка и ее подруга Лерка Ростовская были другие - вызываю­
щие, высокомерные, с ухоженными ручками, с подведенными цепкими
глазками, с особой осанкой красавиц. А красавицами их, между прочим,
многие и не считали, а вот осанка была, так что эти многие от других,
более утонченных, слышали: «да что вы понимаете, темные вы люди?»
И были они высоченными, длинноногими - первые тяжелые и грациоз44

ные ласточки акселераци и, - и никогда не разлучал ись. Прозвище у них
было Ростральные колонны. Каким ветром их занесло на физи чески й
факультет - не очень ясно, может быть, тем же самым вечным ветром
поиска, что заставлял трен ированных скалолазок прикидываться верны­
ми «фронтовым и подругами», пока надобность в притворстве, а также в
скалолазании, не исчезала в связи с изменившейся модой или новыми
обстоятельствами. Почему Юрка выбрал Светку, а не Леру, друзья и
подруг и объяснял и по-разному. Сам Юрка загадочно улыбался: «Экспе­
римент, брак по расчету. Время покажет, правильный ли был расчет».
«0 какой цинизм!» - вскрикивали отвергнутые лен инградск ие девушки
( изображали на л ицах: не больно-то хотелось). Но однажды на общих
посиделках Павел неприятным оценивающим взглядов устав ился на
Александру и не без ехидства заметил: «А ведь Светка чем-то на тебя
похожа». Легкое замешательство промелькнуло в Юркиных глазах, но
л ишь на секунду, на долю секунды - и пропало, поднес кулак к Пашки ­
ному лицу: «В глаз получишь... ».
И д и ссертацию раньше всех защ ити л IОрка - уложи лся в три года,
невиданное дело. Даже руковод итель уговаривал потянуть: несол идно
в двадцать шесть лет защищаться экспериментатору, это могут позво­
л ить себе только математик и или отдельные физик и -теорети ки , да и то
редко. Руковод итель у него был строгий, замкнутый, никогда не улы­
бался, даже на защите, когда вли ятельные зубры согласно заки вал и
головами , переглядываясь, зашептали : «Несомненно это докторская»,
-сделал сдержанно-удовлетворенное лицо, а в заключительном слове
заметил: «Ну... мы не оцениваем так высоко наши результаты, одна­
ко... ». После голосования к сияющему IОрке доковылял на двух корот­
к и х костыл иках задыхающи йся Завадск и й и прошамкал, тряся большой
головой: «Я вот что хочу вам сказать... Послушайте старика, молодой
человек: надо переоформи ть и подавать на докторскую». - «Спасибо за
добрые слова, но мне легче через два года докторскую написать, у меня
уж много нового наработано», - довольно нагло заявил Юрка. Кто-то
и з стоящих рядом даже присвистнул. Про два года он, разумеется, по­
горячился, но в тридцать од ин уже был доктором. А науку-то настоя­
щую первый бросил. И раньше было понятно, для чего ему была нужна
наука, бедному подкидышу и з Тайшета, и сейчас, значит, продолжает
кому-то доказывать. Все уже признал и , согласились: «Доказал, дока­
зал! Хват ит уже, уймись. Государственная премия у тебя... что тебе
еще надо? Нобеля, что л и ? Стал бы членкорром... Ну не в этот раз, так
45

в следующий, никуда бы они не делись. А потом, глядишь, и в академи­
ки... мы бы гордились знакомством. Как ты нас подвел. Вот скажи, куда
тебя понесло?» А ведь тяжело ему было, наверное, уходить из науки,
которая хоть и средство, а все-таки душа прикипает. «Бедный Юрка,
бедный.»...
Очень явственно ощутила Александра, что отец стоит рядом, за пра­
вым ее плечом, рассматривает Юркин дом вместе с ней, сдерживает
себя, неодобрительно молчит, лишь издает иногда раздраженные звуки,
такие недобрые хмыканья; ей кажется, она слышит его хриплое дыхание,
она не согласна с ним, но не спорит. Вот так - жизнь чудесным образом
перевернулась. Ничего чудесного не находит отец в этом перевороте,
может быть, даже бормочет: «Слава Богу, не дожил». Что уж с ним спо­
рить. Тень матери снова поминает упущенные возможности и намекает
на вечную свою правоту. Александра вспоминает, как мать практически
упала в обморок, когда узнала, что Юрку подают на членкорра, села,
схватилась за сердце, запричитала: «Дура, какая ты была дура». Но и с
ней Александра почему-то не соглашается.
Юрка, толстый, веселый, распахивает руки ей навстречу: «Европей­
ская женщина... е-мое», - прижимает к себе, шепчет в ухо: «Ага, Пашке
первому позвонила, ну погоди... изменщица, годы проходят - ничего в
тебе не меняется, душистая, однако. Духи у тебя какие? Не подсказы­
вай, не подсказывай ... » - целует в шею, ведет в гостиную. Там, видно,
уже давно сидят. Увидели их - вскочили, завопили, кинулись обнимать,
а вообще - эффект Мак-Клина в полном разгаре: это когда уровень шума
в пьющей компании возрастает неожиданно и мгновенно, достигает не­
виданных высот и так остается некоторое время, пока не выдыхается,
как всякое жизненное явление. Кто открыл этот эффект в студенческие
годы, Александра забыла, но вспомнила только сейчас, узнавая с трудом
эти старые оплывшие лица. Ничего-ничего: через мгновение они снова
становятся молодыми и узнаваемыми, «. "друзей моих прекрасные чер­
ты», - запел нежный голос. Но вот откуда-то из темноты, из дальнего
угла бросилась к ней на нетвердых уже ногах, размахивая восторжен­
ными руками, маленькая истощенная старушка, зловеще напоминающая
кого-то. Александра обомлела от ужаса и не узнала Лию, и только толчок
в бок и подсказка Павла заставили ее протянуть к старушке руки. Неуже­
ли и мы, и мы стали такими страшными, и почему нельзя ничего сделать с
зубами, разве это такая проблема в европейском городе Петербурге?
46

Толстая женщина в лиловом смотрит из широкого кресла на Алек­
сандру с улыбкой заговорщицы, белое лицо ее тоже кого-то скрывает
под набрякшими веками, в обвислостях пухлых щек, в глубоких склад­
ках двойного подбородка. Женщина кокетливо склонила к плечу свеже­
выкрашенную каштановую голову, терпеливо ждет и, не дождавшись,
с трудом приподнимает из кресла свое колышущееся тело, надвигается
на Александру, распахивает короткие ручки: «Боже, она нарочно меня
не узнает, негодяйка такая...» - «Машка? - вопросительно взвизгива­
ет Александра и через мгновение кричит уже утвердительно и торже­
ствующе, - Марыся, ты совершенно не изменилась!» Они обнимаются,
отстраняются, рассматривают друг друга, непрошеные слезки побле­
скивают в их глазах. Александра отмечает про себя, что, несмотря на
обвислости, лицо Марыси все еще привлекательно - кожа молодая и
гладкая, теплые карие глаза сияют веселым светом, и жизнь, похоже,
для нее не кончилась с неожиданной смертью Валерия; все такая же
уверенная, властная, щедрая - одним словом, начальница. Пока их не
оттащили друг от друга мужчины, Александра успела узнать, что в ин­
ституте Мария Васильевна по-прежнему рулит лабораторией, которая
ей осточертела давным-давно: надоело для всех выбивать гранты и мо­
таться по заграницам, в ее-то годы, сидела бы у себя в Ушково, среди
сосен, почитывала бы чего-нибудь на веранде, нюхала бы левкои, но нет
абсолютно никакой возможности, опять же внук у нее в лаборатории,
надо ему дисю сделать. «да кому нужны сейчас диссертации. Говорят,
никому они теперь здесь не нужны». - «Не скажи, пригодится... Это
здесь они не очень ценятся, безработные доктора убиваются, в прямом
смысле, да... не будем о грустном, и жены их бедные плачут, а у вас,
кстати, в институте Планка диссертация очень даже может понадобить­
ся, особенно если мальчишке двадцать три. Я его туда хочу пристроить».
- «А как, как ты увлекла его, как уговорила заниматься наукой? Они же
сейчас какие-то... ну, потусторонние... растут». - «А очень просто. За
деньги. Деньги могут все, не знаешь, что ли. А потом он сам втянулся...
он толковый», - хохочет Марыся. На самом интересном месте - на рас­
ценках за обычные пятерки, за пятерки экзаменационные, за курсовые,
за диплом и так далее - их растащили, как рассаживали в школе болт­
ливых девчонок.
Судьбы России - свежая и новая тема. Орут друг на друга, свирепеют,
все как в молодости. Размазав по стенке тонким слоем всю российскую
47

элиту (новое бранное слово), плавно обратились к проблемам цивили­
зации вообще. Распались на маленькие группки. Марыся держит Алек­
сандру за руку, Павел обнимает ее за плечи. Не слышат друг друга. Но
иногда и слышат. Перебивают друг друга. Кто-то влезает с чем-то неожи­
данным, ни к селу ни к городу. Эффект Мак-Клина нарастает и бушует с
устойчвой силой.
- Только не надо про общечеловеческие ценности.
- Почему не надо?
- Потому что нет у человечества этой вашей хваленой общности. Вы
сначала создайте эту общность, тогда и про ценности говорите.
- Ну конечно, сейчас ты заведешь эту шарманку про золотой миллиард,
который день и ночь соображает, как бы уничтожить остальные никчемуш­
ные миллиарды, сидит, золотой и коварный, и чертит гнусные планы.
- Нет, ребята, весь вред от религий, запретить все религии, и дело с
концом, жили мы без религий - и была дружба народов, причем настоя­
щая: куда ни приедешь, всюду к тебе кидаются с дружбой.
- Тогда его спрашивают, а методика у вас какая? А он отвечает, эдак
подбоченясь, интуиция - вот моя методика, собрал свои бумажки и к
выходу идет, не оглядываясь. Министр так и обомлел...
- Атеистический терроризм мы уже проходили.
- Но согласись, он все-таки не такой кровавый, как мусульманский.
- Но уж очень настырно лезут православные и сладкие...
- Стоп, здесь есть православные, папрашу...
- Лукашенко замечательно сказал: «да, я атеист, но я православный
атеист».
- Да это анекдот.
- Марыся, ну ты же не можешь его уволить, как он будет на пенсию
жить...
- Да я его уже знаешь сколько держу. Мы же из-за него грант не по­
лучили.
- Так ведь он прав был, вы же сами понимали, что это очередная па­
нама...
- Да, панама, но жить-то надо. Я сама иногда такие отзывы пишу ой-е-ей, плююсь, возмущаюсь, но перекрещусь - и пишу. Ты не пони­
маешь, ты жизни нашей не знаешь: абстрактная научная правда может
быть в прямом смысле губительна.
- Да-да, мы это уже слышали, абстрактные человеческие ценно­
сти...
48

- А вот я тебе расскажу, как я на байпас Савчуку деньги выбила, как
мы собирали всем миром - это какие человеческие ценности? Абстракт­
ные или конкретные?
- Ну хорошо, ну ты согласен, что даже слова эти, «либерализм», «де­
мократия» или, извините за выражение, «права человека» - стали от­
вратительны?
- Так нас оклеветали. Кому-то это выгодно.
- Повели себя как вольноотпущенники...
- Ты хочешь сказать - как быдло?
- Если тебе так нравится ...
- Юрка прав, опять поперли буераками, по бездорожью, особый путь,
е-мое, самобытность долбаная - нет чтоб на людей посмотреть...
- Откуда они взялись, мутанты эти, менеджеры с бойкими глазками,
менагеры шустрые, готовые рулить всем, на чем можно бабло срубить?
Срубить по-быстрому и свалить с добычей. «Долой вечное!» - это их
мотто, слоган.
- Лия, оставь Серегу. Чего ты к нему вяжешься. Ты ему кто теперь?
- Я хочу, чтобы у моих внуков был дедушка, чтобы у них был комплект. Ему вообще нельзя ни капли, это вам на все наплевать и друг на
друга. А ему я бабушка его внуков. Понятно тебе? И вообще - не вме­
шивайся.
- Пашка, ты хоть представляешь, какие у нас децильные коэффици­
енты? Ты мне еще Москву приведи в пример.
- Не ори на меня...
И вдруг все объединяются, начинают поносить эмиграцию. Ага, бро­
сили нас. Захотели в чистенькую Европу, в богатенькую Америку. Вот
Петька остался в Беркли, людей подвел, это порядочно, да? А другие
воспользовались своей формальной национальностью. Ну да, а бросить
Петра, когда его сократили и он арбузами торговал, это порядочно? А
не надо директорам грубить. Кто его бросил, кто? Пашка его, можно
сказать, облагодетельствовал, устроил в Политех. На него рассчитыва­
ли, а он как раз всех и бросил, арбузы эти не простил. Да, не простил, не
простил вам эти самые арбузы, а теперь у него сто тысяч в год. Предате­
ли, предатели - вот вы кто. Но через пять минут разговор поворачива­
ется. Александра разомлела и восхищается: «Ах, как у вас тут замеча­
тельно, какой все-таки фантастический город, центр отреставрировали
просто блестяще, и какое это счастье понимать каждое слово в толпе».
49

- «Нешто ты забыла эти слова? Вот уж нашла удовольствие... В толпу
ей захотелось, молодых дебилов послушать... ». - «действительно, без
мата они не говорят», - подтверждает Марыся. « ... И быть с вами... Вот
сделаю ремонт в квартире и буду тут жить, вы ведь живете - и я буду,
а дети пусть там кувыркаются». Сначала друзья слушают и похвально
кивают головами, потом вдруг дружно и возмущенно накидываются на
нее, всплескивают руками: «Да ты в своем уме, девушка? Не наливать
ей больше: видите, совсем крышку сносит. Сиди уж где сидишь, в гости
приезжай, и мы к тебе тоже прилетим, обратно же в Баден-Баден смо­
таемся, недалеко ведь от тебя Баден-Баден?» - «да, совсем недалеко».
- « Ну вот, а ты говоришь... сиди уж. Знаешь, как на Лизочку среди бела
дня напали». И начинаются описания ужасов бандитского Петербур­
га. «Пустяки, - не унимается Александра, - кому я нужна, а зато ни в
одном городе нет такой реки, нет такого неба ни в одном городе, когда
мы с Павлом сейчас ехали через Кировский мост - Троицкий теперь,
да? - такие цветные тучи клубились над Петропавловкой, невообрази­
мой красоты небо... » - «Ну, небо здесь, положим, преимущественно се­
ренькое». - «Сам ты серенький». - «Видали: приехала и грубит».- «да
мы ведь действительно по сторонам не смотрим, а уж на небо... » - при­
мирительно вякает Лия и почему-то взглядывает на Марысю. «Я когда
приехала из Парижу, помню, и попала прямо в белую ночь, - вступает
Мария Васильевна, - меня еще Валерка встречал... » - «Патриотиче­
ские речи запрещены, запрещены Думой в первом чтении, дабы не раз­
жигать эту... ну, че у нас разжигают? Ну, эту, как ее. Рознь».
Но какая-то психологическая загадка продолжает томить души дру­
зей: ну хорошо, мы тебя простили, а как все-таки ты решилась, как это
все вызревало в твоей дурацкой головке... Юрка придвигается к ней,
оттирает в сторону Павла, гладит по голове, заглядывает Александре в
глаза:
- Ну чего ты, Санька, уехала, чего тебе здесь не хватало? Все у тебя
было...
- Ну да, квартира, машина, дача - полный набор...
- А что, много ли человеку надо? Все ведь у тебя было, и заработать
могла. Я бы тебя к себе в фирму взял - знаешь, какие мы проекты за­
кручиваем.
Александра вдруг серьезно задумывается и честно признается, что
просто хотелось что-то изменить в своей жизни, - хотя да, действитель­
но, все здесь было... но в какой-то момент вдруг поняла, что это именно
50

- все , ничего нового уже не будет, и вдруг захотелось - ну да, рожна
какого-то... но «ТЫ этого не поймешм.
«Ну почему же? Это , пожалуй , я понимаю , - грустно говорит Юрий
Сергеевич, и тоже очень серьезно. Замолкает, думает о своем и добав­
ляет: - Вот это я как раз понять могу. Верю я тебе , хлопец , верю. А
вот у меня есть гениальная идея...». Рука его со сжатым кулаком по­
бедно взлетает вверх , пальцы медленно разжимаются, расправленная
ладонь некоторое время парит над изрядно разоренным уже столом и
вдруг безошибочно выхватывает из центра стола непочатую бутылку
«Абсолюта».
Павел прикрывает рюмку ладонью , но Юрка неумолим: «Не говори с
тоской - не пьем , но с благодарностию: выпьем», - разливает ледяную
водку. «На здоровья!» - весело восклицает абсолютно чужой человек ,
сидящий напротив, никому не нужный здесь иностранец. Это он Алек­
сандре не нужен , а для Юрки он инвестор. «Со свиданкой» , - говорит
инвестор и подмигивает непонятно кому - глаза его уже давно ни на чем
не фокусируются, отводит локоть , лихо опрокидывает рюмку , бурно ды­
шит - так , видно , его научили соискатели инвестиций, сосредоточился ,
целится в соленый гриб , промахивается, снова целится - настойчивый,
наконец подцепляет за краешек и забрасывает в рот, торжествующе
чмокает. «Ты молоток, Билли», - бьет его по плечу Сергей. «Что такое
значит - молоток?» Сергей объясняет, что это, мол, хороший человек,
наш человек, тянется за бутылкой и снова наливает рязмякшему инве­
стору. «Оставь его в покое» , - тихо шипит Лия, надо отдать должное:
она еще из последних сил старается контролировать ситуацию, хотя
вид ее удручающ - в углах бледных губ застыла какая-то пена , липкие
сероватые пряди повисли вдоль ввалившихся щек, жесты неточны и
порывисты, да и язык слегка заплетается; но слез еще нет - или уже
нет, помнится, раньше на этой стадии у нее начинались рыдания о за­
губленной жизни , может быть, сейчас, когда ни у кого уже нет по этому
поводу сомнений - ну, загубленная, у кого она не загубленная - сле­
зы кончились , выплакались окончательно. Ничего ведь не изменишь.
Кажется , с Сергеем у нее сохранились вполне дружеские отношения ,
общие дети и четверо общих внуков - это кой-какие права , поболее,
чем у его новой жены.
- О! Только не надо нас пугать , кто эти люди , кто эти оккупанты? вырывается из общего шума чей-то голос.
51

Инвестор потянулся через стол, схватил Александру за руку, по­
видимому, посчитал ее своей, так ему показалось, выкатил глаза, зашеп­
тал с детским ужасом: «Россию оккупировали патриоты?» - «Да нет, вы
не поняли. Антипатриоты». - «Это какие?» - «Те, кто не любит Россию».
- «Ваши друзья не любят Россию?». - «Любят, конечно...» (Александра
немного запинается: она не уверена, можно ли так употреблять этот гла­
гол, но ведь употребляют). - «И поэтому они ее оккупировали?» - «да
нет же они просто здесь живут». - «Но кто же оккупировал?»
«0 Святая Богородица! - взвыл Сергей и сделал такое движение,
как будто рвет последние седины, - идиоты ее оккупировали. Вот кто.
Устраивает?»
«Далеко не идиоты, скажем так, совсем не идиоты», - возражает го­
лос. Кто это, Александра уже не понимает и не делает усилия понять.
Кто-то еще пришел в гости. Чужие люди. Она их не знает или не узнает.
Иностранец растерянными глазами продолжает искать понимания. Ма­
рыся, лениво растекшаяся по креслу в своем лиловом балахоне, обора­
чивается к нему, говорит нежно, проникновенно, как психоаналитик с
клиентом: «Дорогой Билл, никого не слушайте: никто, слава Богу, не ок­
купировал, это такая метафора...». Билл лепечет: «Мета? Мета? Чиво?»
- шумно выдыхает, всхлипывает, откидывается на спинку дивана, за­
крывает глаза и, кажется, отключается. «Шурочка, его надо уводить»
(это голос Юрия). При попытке увести инвестора он неожиданно вос­
кресает, отбивается, поднимает голову и заводит на непонятный мотив:
«Наши калаши чудно ха-а-а-раши». Что это за калаши? Может, автома­
ты? Калашникова? Да?
Нарастающий абсурд делает мир прекрасным, восхитительным, не­
страшным, время исчезает навсегда, перестает тикать и гипнотизиро­
вать, отлетает в небесную даль, где никогда не будет уже ни обманов,
ни измен, никто никого не бросит и не предаст... Бесконечная вселенная
сжимается в просторный шар, залитый теплым переливающимся све­
том, где все навеки вместе.
Несмотря на исчезновение времени, благодать и невообразимый по­
кой длятся недолго и сменяются какими-то душными вязкими волнами.
Они вздымаются и опадают, раскачивают ритмично нелепое жалкое
тело, возвращают на постылый берег.
Александра давно уже чувствует, что предел ее сил совсем близко,
к горлу подступает неотвратимая мерзость. Лица друзей дрожат перед
52

глазами, и очертани я и х размыты, в воздухе плавает, отдельно от тела,
улыбающаяся голова инвестора, сквозь нее легко проходит чья-то рука
с вилкой, зами рает над столом, что-то вы искивает, нашла, х ищно проты­
кает, исчезает с добычей. Нужно как-то выбраться отсюда. Александра
поти хоньку передв игается к краю стола, пытается встать - нет, не по­
лучается, ее слегка заносит. Молодая жена Юрки оказывается рядом,
подхватывает ее под руку, обн имает за талию (какая милая), доводит до
ванной. Только бы дотерпеть до унитаза. Она опускается на колени, чья­
то рука поддерживает ее лоб, как бабушка в детстве. Страшные и уни з и ­
тельные спазмы, выворачивающие душу, набегают волнам и, сотрясают
тело. Какой позор, какой ужас: может быть, это такая ин иц иация для
всех возвращающи хся в родные края, такой жестокий р итуал, здесь та­
кие края: нужно испытать боль и несмываемый позор. Очень даже смы­
ваемый. Бурный поток обдает лицо ветерком мельчайши х брызг, и уже
можно дышать. «Ну вот, сейчас все пройден, - говорит участливый го­
лос. «Как ее зовут? Да так же, как и меня: Шурочка - вот как называл
ее Юрка». Шурочка выти рает ей лицо мокрым полотенцем и усажива­
ет на узенький диванчик. У ни х тут диванчик и в ванной... и зеркала во
всю стену... как у Павла... давно. Сознание проясняется, но только на
мгновен ие, глаза сами собой закрываются, тошнотворная тьма начина­
ет вращаться, сначала медленно, но постепенно наби рает невероятную,
безумную скорость. «Это конец», - отчетл иво и удивительно спокойно
думает Александра и больше не сопротивляется.

Глава ше стая .
ВДОЛ Ь ИЛИ П О П Е Р Е К
Из бесп ок ойно г о , жутко го , н о п оверхн остного сна Тину вырывает
зво н о к. Не сразу п о нимает, чт о эт о телефон, - кажется, чт о продо лже­
ние сна, сп о хватывается, судо р о жн о ищет трубку - да во т же о на, дро­
жащими руками случайно нажимает гро мкую связь и просыпается о кон­
чательн о. «Андрей, Бо же, чт о , чт о... ?» - «Все н о рмально , мама...» - «Ты
соображаешь, ко то рый час?» - «Соображаю. Извини, тут такое дел о...»
Он мо г бы и не объяснять. Она догадывается сразу: ему нужны день­
ги, как всегда, деньги. Сро чн о. Зависит жизнь. Тина пугается, н о уже
привычно : так не раз уже был о. Но все-таки немн о го страшно . Ну, не
убьют же его , на счетчик ставят то лько в дурных фильмах, не те времена
нынче: такую мел о чь теперь не убивают - теперь заместителей прав­
ления банков убивают или губернато ро в каких-нибудь, о рганиз ованная
преступность п о -наст о ящему о рганизо валась - ну, наконец-то , так дол­
г о ждали - и даже п одавляет неуправляемых о тмо ро зков, а маленькие
мастера перфо мансов нико му не нужны. Однако страшно вато . Дурные
сны хуже дурных фильмов. А ведь то льк о чт о снилась какая-т о гадость:
безликие чудища, то есть лиц у них не было - только руки - просовы­
вали то нкие но жи, длинные лезвия в щели мчащегося ваго на, старались
до нее д обраться, да, о на находилась в каком-т о несущемся в темноте
ваго не, прижималась к грязному п о лу, чт обы лезвия просвистели над
г ол о в о й, и вдруг оказывалось - это не о на, эт о Андрюша вжимается в
гро х о чущий п ол, и его бьет огро мный бо тин о к, Андрей закрывает г оло ву
руками, кричит, во ет, з овет на п о мощь, и она все это видит, н о п оделать
ничего не мо жет: непо нятн о , п о чему, не мо жет п о шевелить руко й, не
м о жет издать ни единог о звука: о на превращается в огромный глаз или
в изнуряемый его криком слух, нет ни рук, ни н о г - ничего нет, кро ме
страха. Б ольше ничего не п о мнит - только страх и бесп омо щность.
Постепенно приходит в себя, тяжело прип одымается, садится на п о­
стели, о тбрасывает одеяло , о чень медленн о о пускает н о ги; пульсирует
54

кровь в затылке, подташнивает, нащупывает таблетку, тянется за ста­
каном, тяжело глотает, боль в горле - этого еще не хватало. Но глав­
ная боль в голове. Привычный массажный пробег пальцев от затылка
к вискам, над ушами, вокруг, несколько раз. Замирает, ждет, никаких
резких движений. Сжимает мобильник, безнадежно нажимает единицу.
Ну конечно, ничего удивительного: «Абонент временно недоступен, по­
звоните позже».
За дверью шуршание и позвякивание, колесо ходунков просовыва­
ется в дверь, скрюченные пальцы держатся за притолоку: «Кто звонил,
Валечка? Паша?» - «Нет, Марина Сергеевна, идите к себе». - «Но с кем
же ты разговаривала?» - «Ни с кем». - «Вы со мной обращаетесь, как
с сумасшедшей». Та-а-ак, начинается... Тина прикрывает глаза, стара­
ясь не поворачивать голову, накидывает халат, проходит мимо старухи,
запирается в зеркальной ванной, открывает кран, пускает холодную
воду, прижимает ладони к лицу и глазам - становится немного легче,
в голове проясняется, - сидит на краю ванны, закрыв глаза, - холодно!
прибавляет понемногу горячую. Напустить бы полную ванну прекрас­
ной теплой воды, заснуть и не проснуться. Один знакомый врач говорил,
надо резать вдоль вен, а не поперек, как делают все жалкие неудачники,
притворные самоубийцы, - тогда точно не спасут.
У Андрея несколько поперечных шрамов.
За дверью металлическое дребезжанье, визг резиновых колесиков,
ручка двери поворачивается. Старуха колотится в дверь, жалобно про­
сит: «Валечка, открой, что ты там делаешь так долго? Открой немедлен­
но, перестаньте меня пугать, наконец, за что мне эти мучения... ». Неу­
жели те же мысли пришли в голову безумной старухе. Не такая уж она
безумная. Первый раз это произошло в этой ванне. Хорошо, что Павел
был дома: он умел в страшные моменты собираться и крови не боялся быстро перетянул где надо. «Грамотно, очень грамотно», - сказал врач,
и «Скорая» приехала через двадцать минут. И санитары были трезвые,
и молодой врач - спокойный, деловой и, судя по всему, толковый. «Так
все удачно сложилось», - говорила потом Марина Сергеевна кому-то
по телефону, на следующее же утро, - сразу доложила каким-то своим
подружкам, всех обзвонила. Тина плохо помнит, что она сама делала,
не смогла бы описать даже свои ощущения, свои «чуйства». «Отстань от
меня со своими чуйствами», - говорил Андрей, когда был мальчишкой.
55

(Теперь он использует другие формулировочки: «Не говорите мне, что я
должен делать, и тогда я не скажу, куда вам надо идти» - язык дружков,
«Падонкоф»-переростков, усвоил.) Помнит, что двигалась в обморочном
тумане, помнит запрокинутое мокрое лицо Андрея, очень белое лицо смертельная белизна, слипшиеся волосы, запавшие щеки. Несли на но­
силках, рот его был приоткрыт, некрасиво скособочен, виднелся кривой
зуб, слюна стекала по подбородку, безжизненная рука упала, закачалась
на весу, кто-то поправил, прижал к телу, пошел рядом с носилками. Со­
седи высыпали на площадку - ночные мятые лица, чужие, посторонние и
злорадные глаза. С трудом вырвалась из Настиных рук, бежала по лест­
нице вниз, вслед за ушедшим лифтом, носилки косо, но поместились в
лифте, слышала бодрые голоса санитаров: «Еще чуть-чуть, осторожнень­
ко, вот так, а теперь на себя, отлично, прекрасно... »; - что-то кричала.
Павел у самого выхода схватил ее, крепко держал - потом синяки оста­
лись на руках, не пускал на улицу - санитары уже занесли носилки в
машину. «Спокойно, Тина. Успокойся, я поеду с ним, обещаю, а ты под­
нимайся наверх. Поднимайся наверх, ты слышишь меня, поднимайся на­
верх и жди, я буду звонить каждый час, обещаю ... » Затолкали вместе с
Настей в пасть лифта, и в лифте она обмякла, затихла, позволила Насте
укутать себя в плед и обнять, молча прошла мимо расступившихся со­
седей. Уже вставив ключ, Настя оглянулась: «Представление закончено.
Можете расходиться».
«Валечка, открой мне дверь, я требую». Господи, она перебудит девчо­
нок. Надо выходить. «Ну в чем дело, Марина Сергеевна? Что случилось­
то?» - «Ничего не случилось. Имею я право воспользоваться ванной?»
- «да пользуйтесь сколько влезет». - «Ты грубая стала, Валечка. Да! Я
тебя совсем не узнаю». - «Станешь тут с вами ... »
Заснуть уже не удастся, но можно сделать какие-нибудь полезные
дела, пока не проснулись девочки. Тина ставит вариться овощи для ви­
негрета, достает мясо из морозилки, загружает белье в стиральную ма­
шину, снова набирает номер Павла - «абонент временно недоступен» прислушивается: кажется, старуха угомонилась, подходит к ее комнате
на цыпочках, но не заглядывает, и вдруг слышит громкий шепот: «Ва­
лечка, это ты? Зайди ко мне». У нее еще и слух великолепный. Как это
может быть в ее годы? Молодые позавидуют. В свое время извела Павла
своим слуховым аппаратом: столько денег потратили - так и не смогла
носить. Но то, что ей надо услышать, все слышит. Ничего неприятного
56

слышать не желает, и не втолкуешь, даже если напишешь аршинными
буквами. Еще и объясняет. «Я очень эмоционально устроена. Ничего по­
делать не могу. Так всегда было». Слух у нее эмоционально включается
и... выключается. И некоторые органы тоже.
Марина Сергеевна лежит на высоких подушках. Окна закрыты плот­
ными, тяжелыми шторами. Душно, пахнет пылью и какой-то кислятиной.
На прикроватной тумбочке бутылочки, большие и маленькие, тарелка с
остатками еды, какие-то засохшие огрызки, ошметки. Неприятный за­
пах вздорной и несчастной старости.
«Валечка, мне кажется, кто-то постоянно не закрывает входную дверь.
Ко мне заходит эта женщина». - «Какая женщина, Марина Сергеевна?» «Ну эта... бездомная, должно быть. Садится вот тут. Скажите ей. У меня
узкая кровать, мы не поместимся, я не могу ей помочь, говорит, что ей
негде голову приклонить. В конце концов, это просто невыносимо. Суще­
ствуют специальные службы для таких ... Объясните ей: я ничего не могу
для нее сделать, мне ее искренне жаль, но я сама...» - «Да-да, обязательно,
конечно, как можно, я сейчас же с ней поговорю». - «Ты не забудешь?»
- «Я же сказала: сейчас и поговорю, где она, кстати?» - «да вот как ты за­
шла, она юрк... и вышла - за дверью, видно, дожидается». - «Ну хорошо,
я все улажу». - «Может быть, попросить Павла... » - «Не будем его бес­
покоить, я как-нибудь сама, а вы закройте глаза и постарайтесь заснуть,
уже почти утро». - «Уже утро ... - повторяет Марина Сергеевна покорно
и всхлипывает, - посиди со мной». - «А вы закройте глаза». Марина Сер­
геевна послушно закрывает глаза - несколько свистящих вздохов, и через
минуту она спит. Тина недолго сидит на краешке кровати, дожидается рав­
номерного похрапывания и на цыпочках выходит. Кажется, пронесло. В
прошлый раз, когда старуху позвал тоскующий муж, Павла тоже не было
дома. Впрочем, почти каждую ночь разыгрывается новый спектакль правда, есть повторяющиеся персонажи: бездомная женщина появляется
почти каждую неделю, но чаще всех звонит по тайному, никому не слыш­
ному телефону далекий муж, причем ночью, и, кажется, не всегда один и
тот же. Услышав зов, Марина Сергеевна со всеми предосторожностями
вытягивает из-под кровати заранее приготовленный тайный чемоданчик,
загружает его в корзинку своих уличных ходунков - бывает, что успевает
выскользнуть из квартиры и спуститься вниз на лифте. Тина мчится за ней
в ночной рубашке, в развевающемся халате, догоняет почти на трамвайной
остановке, они рвут друг у друга чемодан прямо на трамвайных путях, из
чемодана вываливается скомканное тряпье. Несчастная старуха рыдает.
57

Две всклокоченные женщины, безумные и старые, никому не нужные, сра­
жаются на пусто й улице, иногда лишь отодвинется занавеска в бессо нном
о кне, и мелькнет за стеклом белое и тоже старческое лицо, а больше никто
их не видит - только сама Тина представит потом, как, наверное, дико и
нелепо о ни выглядели, две дерущиеся распатланые старухи, и заж мурится
о т бессилия и отвращения. Но это потом, уже в квартире, на пороге кото­
р ой стоит Настя со св оими ненавидящи ми глазами, со своими обнявшими­
ся, перепуганными девчо нками, когда удастся угово рить старуху - то ла­
сками, то сказками - вернуться. В первый н очной побег, поймав беглянку
уже на проезжей части, Тина, плохо сдерживая зл обу, кричала: «Никак ого
мужа у вас нет, Марина Сергеевна, по шли домой». «Это у тебя нет, а у
м еня есть», - ехидно , со значением отвечала старуха (знает, все знает,
еще и улыбается) и чемоданчик не выпускала. Простонародные соседки, к
к ото ры м Марина Сергеевна спускалась в теплые дни и демократичн о уса­
живалась с ними на лавочке у подъезда, были совершенно уверены, что
где-то действительно есть у нее муж, но жестокие дети не желают его про ­
писывать в квартире и ее к нем у не пускают, всячески препятствуют их
последней любви. Верили, качали головами, под дакивали, вякали что-то
со чувственное, ждали своей очереди рассказать про св оих детей - пьяни­
цу зятя и хамку невестку, про бездушное молодое поколение. Постепенн о
Тина научилась вести св ою роль с холодно й голо вой, терпеливо слушать,
даже п од держивать разговор, не раздражаясь, не срываясь на крик. В по­
следний раз было достаточно добро желательно заметить, что нельзя к
мужу, особенн о после долгой разлуки, отправляться в таком неухоженном
виде, с некрашен ой голово й: «Я сама вас завтра и покрашу». - «Не верю я
в эти краски, все о ни - под дельные, во т раньше были болгарские " .» - «У
меня есть настоящая, но вая краска, не мецкая, абсолютно насто ящая, пря­
мо из Германии, мне подарили".»
Что удастся придумать в следующий раз, и каким о н будет, этот сле­
дующий раз, - лучше не дум ать.
Тина снова набирает телефон Павла - нет, сам телефо нчик не на­
бирает, о на лишь нажимает единицу, о н у нее в пам яти под первы м но­
м ером, телефо н нежно телепенькает - «абонент временн о недоступен».
Сам ый главный, сам ый первый н омер недоступен. «Временно » - это
успокаивающая ф ор мула.
«Не говорите м не, что я до лжен делать»". - однак о когда припечет,
зв о нит р одителям . И Тина счастлива, что зво нит. Павел как-то п опроб о 58

вал по-своему закончить фразу, вернее, попробовал вступить в диалог:
«Тогда и я скажу, куда тебе, именно тебе, следует идти», - так Андрей
вылетел из квартиры, сдернув с вешалки куртку, а шапку забыл. Понес­
ся прочь, выплевывая проклятья, исчез надолго. Искали его потом по
друзьям и подружкам, пока одна не сообразила: «А. так это Рюха, что ли,
который передознулся?» Встретилась с этой погибшей девушкой, при­
несла ей деньги «мне на лекарства маме» - понятно, какие лекарства.
Но девушка помогла, привела к Андрею в какие-то смрадные трущобы.
Посмотрел на нее застывшими глазами: «Зачем явилась? Разве я тебя
звал?»
Унижениями и слезами уговорила вернуться. Только через полгода
переступил порог их дома. Вернулся с новыми поперечными шрамами
(от запястья почти до локтя), худой, страшный, молчаливый и равно­
душный. «В следующий раз по моргам будете искать». Лицо темное, в
глаза не смотрит. Умоляла Павла оставить Андрея в покое, не учить, не
советовать - боялась, что снова уйдет. Пусть успокоится, отдохнет, на­
чала кормить как малого ребенка, закармливать, готовила для него что­
нибудь необычное - разрешал, безразлично пожимал плечами, пугало
отсутствие эмоций, лицо его часто напоминало ей маску - без улыбки,
неживое. Внушала Павлу, что ничего не остается - только отступление
по всем фронтам, как учил один мудрый педагог. «Ну хорошо, отступили
мы, - спрашивал Павел, - а дальше-то что?» - «Ждать, терпеть и ждать,
он такой, он гордый, видишь, не просил нас о помощи». - «Гордый? Не
смеши меня". Гордый? Да он просто забыл, что мы существуем. А теперь
вот вспомнил. Сообразил, что и с родителей можно кое-что слупить».
Потом наступил просвет: галерея на Староневском продала его кар­
тинки. (Павел: «Ну, не перевелись еще сумасшедшие дураки».) Он от­
кормился, снова стал красивым, обаятельным. Появилась эта галерей­
щица, удачливая, деловая, как с неба свалилась, пригрела, устроила ему
отдельную мастерскую. Компания уже была другая. Конечно, многие на
«колесах». Травка - это уж обязательно, может быть, кое-кто и кололся,
хотя Андрей и отрицал, но не уголовники же - просто такая мелкая боге­
ма. Придумал хеппенинг с белыми платьями. (Или все-таки перфоманс?)
Увлекся. Взяли кредиты. Галерейщица уболтала спонсоров. Белые платья
сбрасывали с вертолета над Невой, они нежно распускались в воздухе,
как белые небесные цветы, кружились над водой и мокрыми бесформен­
ными тряпками уносились под мост. Публика от восторга бесновалась
на берегу. Молодые, незнакомые, больные существа; вскидывали руки,
59

раскачивались, вопили дикими голосами под безумный биг-бэнд. Мо­
сковским режисером была поставлена настоящая русская драка. С кро­
вью. Иностранцы непрерывно снимали. Появились статьи в Германии,
фотографии и документальный фильм про новый авангард Петербурга.
Заработали кое-что, у Андрея появились визитные карточки с золотыми
буковками на двух языках, галерейщица, представляя его спонсорам, с
гордостью говорила: «Мастер российского хеппенинга и лучший совре­
менный инсталлятор».
«Дай ей Бог здоровья. Может, все и наладится у него. Пусть уж она
будет рядом. Дай ей Бог здоровья. У мальчика дело появилось, он увле­
чен ...» - шептала Тина.
«Да ладно тебе. Какое дело, о чем ты говоришь?» - раздражался Па­
вел.
«Кто-то поверил в него, поверил, что он талантлив, не имеет значе­
ния, сколько ей лет, не приноси мне эти сплетни». - «Это не сплетни
- это, к сожалению, факты». - «Все равно: у нас не хватило терпения, а
у тебя не хватило любви, нашлись люди, которые что-то увидели в нем
- кому-то, значит, нужны эти хеппенинги, раз за это деньги платят». «Да ты хоть понимаешь, что это такое? Это же чушь собачья. Делай что
хочешь и называй это "хеппенингом" или "перфомансом" - кому какое
слово больше нравится. Ерунда все это». - «Ты нарочно хочешь казаться
старомодным, мерзким, самодовольным». - «Никем я не хочу казаться.
Просто у меня мозги есть». После долгого молчания Тина спрашивала
осторожно: «А сколько ей лет все-таки?»
То, что галерейщица родила девочку, донесла Настя, давно, как бы
между прочим, за обедом, когда - редкий случай - они втроем сидели
за столом.
«Ты хочешь сказать, что она родила Андрею дочь?» - уточнил Па­
вел.
«Ну да. Вы что, не знаете? Они уже два года живут вместе». - «От
нас требуется какая-нибудь реакция? Во всяком случае, Андрей должен
сам об этом сказать».
Настя только пожала плечами.
Потом уже были неудачи. Кредиты не вернули. Андрей требовал про­
дать дачу.
60

«Продавайте, пока люди деньги хорошие дают». Стыдная ссора слу­
чилась у Насти с Андреем. Настя плакала: «То есть как продать дачу,
а дети? куда детей летом девать? а бабушку?» -«Детей к папочке, на
Западное побережье - или где он там обретается, они будут безумно
счастливы, гарантирую». - «А бабушку, значит, к дедушке, на Северное,
но кладбище?» - «Хорошая, зд равая мыслы. - «Подонок!» - «Жалкая
кретинка».
Через несколько месяцев Андрей произвел первую акцию: выкрал из
стола Павла какие-то бланки, образцы подписи и печать (сейфа еще в
кабинете не было) - неясно, для чего, вроде бы никак не успел восполь­
зоваться, бормотал невнятные оправдания. Тогда еще было у Павла свое
малое предприятие: все, кто мог, открыли простенькую схему перекачки
бюжета. Институт зарплату практически не платил, но людей содержать
надо было (так оправдывались начальники) и выполнять договора. Ну и
другие возможности открылись у владельцев счетов и права подписи,
а также откаты, накаты, но главное - фокусы с наличкой (запутанное
время, дикое, страшные соблазны, никто не преодолел). Был скандал.
Павел пытался отобрать ключи. Андрей печать и бумаги вернул, с клю­
чами ушел и появлялся в квартире время от времени.
Тина снова пытается дозвониться до Павла. При первом звуке без­
душного приветливого голоса отключается.
Перед глазами встает сцена: раздраженный герой сериала выбрасы­
вает в окно мобильный телефон.
Тина подходит к зеркалу в прихожей, криво сама себе улыбается: так
она никогда не сделает, никогда не позволит себе такой естественный,
нерасчетливый жест, а ведь как иногда хочется ...

Глава седьмая .
УТРО ТУМАННОЕ
За окном уже светло и туманно. Тина чистит овощи с закрытыми
глазами. Невыносимо хочется спать. По коридору проносится детский
топоток - это Сонечка пробегает в ванную, потом сердитый голос На­
сти - вытаскивает из постели огрызающуюся Ирину. Тина с трудом
поднимается, опирается на стол, хватается за стулья - ее ощутимо ка­
чает, расставляет на столе чашки, включает чайник, собирает очистки,
выбрасывает в помойное ведро. Настя заглядывает в кухню: «Привет.
О , винегрет, что ли? Отлично. Ну как ты?» Тина трет лоб, качает голо­
вой, хочет промолчать, но говорит: «Совсем не спала». Настя хмыкает:
«Было у тебя такое утро, которое начиналось бы с какой-нибудь другой
фразы?» Прочь обиды, нельзя ответить обиженным голосом. Поворачи­
вается к Насте спиной, молча достает из холодильника масло, творог,
сливки и долго там что-то переставляет: нельзя с утра заводиться, нель­
зя ссориться с Настей. Но, как назло, Настя сама начинает каждоднев­
ный неприятный, непрекращающийся разговор - издалека, не прямо,
намеками и фразами, непонятно к кому обращенными, - об эгоизме
старости, о невозможности жить в этой дурацкой квартире, т.е. в одной
комнате с девочками, когда бабушка занимает две огромные комнаты,
причем самые лучшие, самые светлые комнаты. Тина коротко замечает:
«Это ее квартира, она всегда жила в этих комнатах», - спохватывается,
замолкает, мелко-мелко режет морковь, вспоминает об Андрее, думает,
как подступиться к главной просьбе - хорошо, что хоть не напомнила
Насте о том, как они продали свою кооперативную перед отъездом в
Штаты, а потом все сорвалось, то есть Настя сорвалась, выгнала свое­
го ловеласа, не захотела терпеть, а денежки все куда-то мигом исчезли,
притом чьи денежки, они даже не вспомнили. Да что уж говорить - обо
всем говорено-переговорено. Наконец выдавливает из себя: «Андрей
просит ... », - видит негодующие глаза Насти и замолкает.
«Мама, я ничего ему больше не дам: во-первых у меня нет, а со счета
я снять не могу, ты прекрасно знаешь. А даже если бы и было... за ним
62

еще старый должок, он же врет как дышит, неужели вы все еще верите».
- «Настя, это же твой брат». - «К сожалению. Если бы можно было вы­
бирать, выбрала бы себе что-нибудь получше». - «Ты бы и родителей вы­
брала получше». - «да, и родителей». - «Что-то у тебя с выбором мужа
тоже не заладилось, уж тут ты могла выбирать".»
Настя лучше владеет собой, не отвечает - только резко отодвигат
чашку, встает из-за стола, лицо холодное, напряженное - сдерживает­
ся, заворачивает бутерброды для Сонечки, укладывает в коробочку. Со­
нечка смотрит на всех круглыми глазками, моргает, готова заплакать.
В кухне появляется Ирина, хмурая, волосы всклокочены, лицо от­
решенное, рот разрывает зевота, еле переставляет ноги, ни на кого не
смотрит.
- Может быть ты все-таки поздороваешься? - говорит Настя.
- И не подумаю, - отвечает дитя, берет стакан, набирает воду прямо
из-под крана.
Настя вырывает у нее стакан, протягивает бутылку с минеральной.
Ирина, глядя матери в глаза, разжимает пальцы, пластиковая бутылка
тяжело, без звона, падает на пол, закатывается под батарею.
- Подними, дрянь!
- И не подумаю. Я сегодня невменяемая. Я". это, типа предупредила.
Поворачивается, идет в ванную. У Сонечки дрожат губки и катятся
слезки. Тина прижимает ее к себе и чувствует, что сама сейчас запла­
чет. Нет, нет . Надо терпеть.
Настя, я же прошу буквально на один день - просто до отца не могу
дозвониться.
- Ну, это еще не факт, что он побежит спасать твоего ненаглядного
сыночка, ну хорошо, хорошо, своего изовравшегося отпрыска. Почему
же ты за отца решаешь? Очень удивлюсь, если он даст.
Квартира затихает. Настя с Сонечкой, наконец, ушли - проскреже­
тал вниз лифт, Марина Сергеевна спит, одурманенная своими пилюля­
ми, Ирина уже весело болтает с кем-то по телефону, хихикает, потом по­
является в кухне, личико чистенькое, умытое, волосы гладко зачесаны
назад, собраны на затылке в тугой хвост, джинсики, свитерочек, глазки
сияют умильно: «Тин, мне надо триста рубликов, ну минимум, мы с де­
вочками идем после практики в «Саквояж», меня эта (надо понимать,
что Настя) теперь не спонсирует». - «Саквояж»? Что это такое - «Сак­
вояж»? - «Ну кафе такое - «Саквояж для беременной шпионки». А 63

так называется». - «Для беременной? Почему для беременной?» - испу­
ганно интересуется Тина. «Ой, ну что за вопросы - прикол, понимаешь
ты, просто прикол». - «Ну хорошо. А почему же ты не в школе?» - «Ну,
Тин, я же говорю, сегодня практика - какая школа». Тина вздыхает, тя­
жело поднимается, уходит в спальню, возвращается, молча протягивает
девочке веером шесть голубоватых бумажек. Ирочка подпрыгивает на
месте, вытягивает губы трубочкой, целует воздух: «Ты единственная
прелесть на свете», - хватает со стола бутерброд и яблоко, делает еще
несколько ликующих подскоков и улетает в свою комнату.
Тина достает свой телефончик, нажимает единичку - никакого от­
вета, все тот же нечеловечески любезный голос оповещает о тотальной
недоступности первого номера; потом нажимает двоечку:
- Андрюша, я не могу до отца дозвониться. Он вчера в Сосновом
Бору остался, а теперь не отвечает.
- Знаем мы этот Сосновый Бор.
- Подожди, не злись, у меня вот наскреблось две тыщи - может быть,
ты объяснишь им...
- Ты издевашься, что ли? Двух штук не хватит даже на проценты.
Ведь есть же у Настасьи подкожные, я точно знаю. Я отдам, я все от­
дам, мне буквально на месяц, мне фонд Чурлениса дает, уже отправили,
я конкурс выиграл, - кричит, срывается на визг, - ну что вы за люди
такие, родственнички называтся? Полезай в петлю, да? Ведь есть же у
Настьки... Сама говорила.
При этом Тина явственно слышит какие-то веселые голоса, даже
хохот, играет музыка. Почему там смеются? Может быть, опять приду­
мывает на ходу, как всегда. Веселит друзей. Какой-то мифический фонд
Чурлениса. Наступает пауза, Андрей, возможно, прикрыл трубку ладо­
нью. И вдруг совершенно спокойным голосом говорит:
- Ну ладно - вези.
Тина старается не заметить, что Андрей даже не извиняется, не объ­
ясняет, почему сам не может приехать, почему мать с больными ногами
должна ему везти деньги куда-то на край света. Тина просто радуется,
что он уже разговаривает другим голосом, что закончился злобный виз­
гливый крик. Совсем, сов.сем другой голос - спокойный и даже лени­
вый, у него и в детстве происходили мгновенные смены настроения, от
неописуемого восторга до полнейшей внезапной апатии, от пылкой влю­
бленности до совершенного равнодушия и даже отвращения к предмету
любви.
64

- Куда везти, Андрюшенька? Ты где теперь?
Диктует адрес и номера маршруток, подробно и очень добро­
желательно, советует, как быстрее добраться, потом великодушно
спохватывается: «А знаешь что, возьми такси. Оплачу, оплачу... не
волнуйся».
Пожилой таксист, насупленный, молчаливый, чем-то недовольный,
везет куда-то за Обводный. Не разговаривают. Хорошо, что не пристает
с разговорами. На Загородном долго стоят в пробке, воздух ужасный,
дышать невозможно, Тина несколько раз проверяет, гладит свой баллон­
чик, вспоминает о дыхательной гимнастике, дышит как велено, смотрит
по сторонам. За окнами соседних машин - напряженные, злые лица,
много молодых женщин за рулем, постукивают по рулю ухоженными
нетерпеливыми пальчиками, посверкивают блестящими ноготочками тоже торопятся. Час пик. Хотя теперь все дни в городе сплошной час
пик, разве что в воскресные дни посвободнее. Длинная тощая девица
спиной вылезает из маленького опеля, продолжая с кем-то, оставшимся
в машине, кокетничать, выпрямляется, озирается, лавирует среди стоя­
щих машин, ухом прижимает к плечу мобильник, лепечет, идиотически
хихикает, ковыляет на неприлично высоких каблуках уже по тротуару,
походка развинченная и пьяная - куда она может доковылять на своих
серебряных каблуках, несчастная; два парня с одинаково ленивыми и
бессмысленными лицами остановились, лыбятся, смотрят вслед деви­
це, джинсы на парнях висят так низко, что кажется, они одновременно
наложили в штаны и оттого передвигают ноги с большим трудом, что­
то кричат вслед девице, она весело огрызается и скрывается за углом.
Взгляд Тины скользит вверх, и она видит под окнами второго этажа ко­
роткую необычную вывеску, надпись «...йня». Водитель перехватывает
ее улыбку и тоже смеется: «Дураки-остроумцы... выломали буквы. При­
личное кафе, кстати, вкусно и недорого».
Постепенно пробка рассасывается, они выезжают на набережную и
мчатся уже беспрепятственно. Нарядный центр остался позади, вокруг
тянутся унылые пространства, Петербург Достоевского - тоскливые,
разваливающиеся бывшие доходные кварталы. Наконец машина замед­
ляет ход и долго, переваливаясь по ледяным грязным колдобинам, блуж­
дает среди безжизненных домов с темными окнами, стекла почти везде
выбиты. Изредка скользят вдоль мертвых фасадов невнятные осторож­
ные тени. «Снесут тут все», - говорит водитель и останавливает машину.
«Это здесь, - указывает он на темную низкую подворотню, понятливо
65

взглядывает на Тину и с неожиданным участием спрашивает: - может,
вас подождать?» - «Да, да, конечно». На дворе ясный день, то есть не
очень ясный, довольно пасмурно, но все-таки день, даже первая поло­
вина, но выйти из машины и ступить под своды низенькой подворотни
страшно, все же в сумочке две тысячи долларов, не такая уж большая
сумма - но это как для кого. Благославляя изобретателей мобильных
телефонов, Тина нажимает двоечку, Андрей у нее номер два: «Андрюша,
я уже здесь, не мог бы ты меня встретить». - «Конечно, мамочка, сиди в
машине». Голос радостный.
Через некоторое время из подворотни появляется не Андреей, а вы­
рывается огромный пес, за поводок он вытягивает из темноты тонень­
кую, неестественно бледную зеленоволосую девушку, на шее у девушки
кожаный ошейник с металлическими блямбами, у пса тоже почти такой
же. Девушка приветливо улыбается, над бровью, над верхней губой и
даже, кажется, на языке у нее металические блестящие кнопочки, а на
хорошеньком ушке несколько тоненьких колечек - ну да, это называет­
ся «пирсинг», слово звучит не очень прилично. Пес беснуется и рвется.
Девушка просит подождать и уводит пса в сторону помойных баков. Тина
оглядывает старые кирпичные изглоданные временем стены, зияющие пу­
стотой окна - впрочем, некоторые занавешены бесцветными тряпками, на
одном подоконнике можно различить кривое разлапистое растение, на­
родное, лечебное - алоэ. Неужели здесь живут? Через несколько минут
пес возвращается вполне довольный и успокоенный, и девушка ведет Тину
по бесконечным коридорам, через подозрительные запахи, мимо каких-то
грязных комнат, двери в комнаты приоткрыты, на полу, на тряпье, кто-то
спит, иногда обитатели приподнимают головы. «Это что же - бомжи?» - с
ужасом спрашивает Тина. «Всякие», - отвечает девушка. Несколько раз
они поднимаются и спускаются по узким перекошенным лестницам, про­
ходят по узкому переходу между зданиями и оказываются совсем в другом
флигеле. Собака приседает у железной двери и терпеливо ждет, девушка
сосредоточенно разбирается с причудливыми и длинными ключами, что-то
шепчет себе под нос - похоже, она не очень твердо помнит нужные закли­
нания, после нескольких неудачных попыток дверь все-таки со скрежетом
открывается. За железной дверью приходится открывать еще две, но уже
простые, деревянные, и, наконец, они оказываются в чистеньком закутке,
в маленькой прихожей, даже зеркало висит на стене, на полочке перед
зеркалом лежат чьи-то перчатки, меховые шапки; Тина узнает Андрюшин
шарф, который сама ему когда-то связала Откуда-то сбоку, практически из
66

стены, появляется высокий истощенный молодо й чел овек, лицо его то же
как ого-то бледн ого , серовато го цвета, взгляд блуждает, замедленным и вя­
лым жестом он приветствует их, обменивается с зеленоволо со й какими-то
странными фразами, кото рые Тина не в с о сто янии ни по нять, ни во спро из­
вести. (Ну да, о ни теперь так разговаривают, эти новые дети, непо нятные,
чужие, хо лодные, но ... а Иринка, а как же Иринка, плачущая на Пискарев­
ском кладбище... а у нее о ткло нения или то нкая организация.)
С обака кладет лапы мо лодо му человеку на грудь, о н, по качнувшись
бессильн о , припадает к стене, о творачивает лицо о т мо кро й с обачьей
мо рды, морщится, с трудо м о тталкивает пса и приглашает Тину сле­
д овать за с обо й. Идет впереди, нетвердо переставляя н о ги, буквально
держась за стены. Останавливается перед высо ко й дверью, п очтительно
стучит. Дверь резко распахивается - Андрей с приветственным клек о ­
то м про тягивает к ней руки, обнимает, прижимает к груди. Непо нятн о
для ког о эта сцена и сто ны радо сти. Неужели для этого бледн о го мо лод о­
го чел овека, кото рый нело вко то пчется рядом. Давн о уже Тина не п олу­
чала тако й обильно й сын о вней ласки. Н о приятн о. «да, - спо хватывает­
ся Андрей, - это Ильяс, мо й секретарь, незаменимый чел о век, знает о т­
веты на все во просы, реко мендую, знато к зак о нов и подзако нных акто в,
юрист, эк о номист, широ кий специалист». Ильяс про тягивает визитную
карто чку. Тина машинально берет белый прямо уго льничек. «Смо три не
по теряй», - говорт Андрей Тине , п ов о рачивается к Ильясу: «до пяти
свободен. Но в пять, - поднимает палец, - принесешь текст к о нтракта».
- «Будет сделан о , Андрей Палыч, всенепременн о ». Тина по нимает, что
это т спектакль для нее, н о то лько зачем?
Андрей широ ким жесто м обв одит просто рно е помещение с высо кими
п отолками, с о кно м во всю стену, Стекла слегка мутн о ваты, но во круг
прибрано , про странство о рганиз о вано не без уюта. Огро мный низкий
диван покрыт потертым, но старинным ковром, по стенам висят карти­
ны, самодельные светильники изго то влены из тыкв и бутыло к, букеты
сухих трав по всюду - на по лках, на п олу, на подо к о нниках, в углу - му­
зыкальный центр, ряд ом с ним что -то вроде клавесина. Андрей привет­
лив, улыбчив, с овершенно трезв, подтянут и красив - им нево змо жно
не любоваться. «Все-таки Настя злая», - думает Тина и вытягивает из
сум о чки ко нверт. Он берет его , небрежно бро сает на о громный сто л,
заваленный какими-то бумажными рулонами, книгами, газетами, одеж­
дой, кусками цветных ло скуто в, на одн ом ко нце сто ла сто ит к о мпьютер,
м о нитор - больш о й, пло ский, на другом по стелена чистая скатерка и
67

стоят две чашки с недопитым кофе , вазочка с печеньем , прозрачная сыр­
ница. «Не хочешь ли кофе? А потом я тебе покажу нашу мастерскую». «Нет, дорогой, меня ждет машина». - «Но ты обещаешь , что поговоришь
с отцом?» - «Обещаю». - «Сегодня же?» - «Ну конечно, Андрюшенька».
- «У меня срок - вчера, понимаешь, с большим трудом... на день дали
отсрочку ... хотя нет, что я говорю... до пяти часов... сегодня... в пять все
должно решиться... я буду ждать, Ильяс тоже будет на связи... Он к тебе
примчится моментально».
Обратно ее тоже провожает зеленоволосая. Собака остается с Ан­
дреем, зевнув, ложится у его ног. Снова они пробираются по темным
переходам, через вонючий бомжатник, но путь уже не кажется таким
длинным. Тина с любопытством незаметно разглядывает идущую впере­
ди девушку - непохоже, чтобы это была галерейщица, мать неведомой
девочки, - слишком молода. Неведомую девочку Тина не хочет впускать
в свое сердце, никого больше не хочет впускать в свое сердце и никаких
вопросов задавать не собирается.
Зеленоволосая вдруг останавливается и нежным благовоспитанным
голоском спрашивает: «Вы не могли бы меня довезти до какого-нибудь
метро? У меня консультация в универе». - «Конечно, пожалуйста, а на
каком вы факультете ?» - «На медицинском» - «На медицинском? А что,
в университете есть теперь медицинский?» - изумляется Тина и вспоми­
нает, что в городе, кажется, что-то около восемнадцати университетов.
Над головой слышен стук открывающегося окна, высовывается бледное
лицо незаменимого Ильяса. Он машет девушке рукой: «Камбэк к пяти.
Привет эврибодям».
Водитель, увидев Зеленоволосую, проявляет неожиданную любез­
ность, выходит из машины, распахивает дверцы и даже, обращаясь к
Тине, спрашивает: «Все в порядке?» Девушка устраиваевается на за­
днем сиденье. Водитель поправляет зеркало - явно хочет рассмотреть
девчонку , Тина усмехается, все замечает: все-таки молодость страшная
сила; вся мрачность с водителя слетела, он игриво посматривает в зер­
кальце, интересуется, не принадлежит ли девушка к движению зеленых
- хотелось бы примкнуть, девушка отвечает сухо и сдержанно.
Не успевают выехать из умирающего заповедника бомжей и худож­
ников, как в машине раздается знакомая мелодия , Тина вздрагивает - ей
редко звонят, почти никто ее номер не знает, судорожно роется в сумке,
выдергиват разрывающийся оскопленным Равелем мобильник. Водитель
косит глазом, усмехается, думает небось: бабка-то у нас упакованная.
68

Звонит секретарша Павла: «Извините, ниrде не можем найти Павла
Александровича. У нас несчастье ".».
Внезапно умер директор института Покровский, в своем кабинете;
утром пришел на работу, как всеrда, раньше всех, стал снимать пальто,
захрипел и упал. Тина понимает, что упоминать Сосновый Бор нелепо,
Ольrа уже точно в интитуте, а rде Павел - непонятно.
Удивительно устроено человеческое сознание: одна из первых мыс­
лей Тины: у коrо теперь спрашивать два тома Соловьева, которые взял
Покровский в прошлый раз, всеrо неделю назад. Он увлекался историей
и вообще был таким нетипичным директором, избыточно интеллиrент­
ным для директора советскоrо, а тем более постсоветскоrо времени,
рассказывали, что он единственный не употреблял мат в министерских
сборищах, за что и слыл чужаком, но в институте ero любили, уважали
очень ( уважать-то - мноrих уважают, но вот любить." «Бедный, бед­
ный, - думает Тина, устыдившись корыстных мыслей, - бедная На­
дежда, как она теперь без неrо, бедные мы», - без влиятельноrо имени
Покровскоrо все в институте станет еще хуже - тоже, вообще rоворя,
довольно корыстное соображение ) . Хорошо, если отнес Соловьева до­
мой: у Надежды можно будет со временем получить, а если оставил в
кабинете, начнут разбирать бумаrи". сrинут книжки среди бумаr или
просто стащат, а жалко - старое издание. Одна из вторых мыслей: rде
же все-таки был Павел, значит, не с Ольrой - приятно, конечно, но и
беспокойно."
Коrда машина вынырнула наконец из пробки на Литейном, снова раз­
дался Равель, но уже не такой неожиданный. Голос Павла: «Тина, при­
вет, не застал тебя дома. Ты знаешь?."» - «Знаю», - коротко и резко
отвечает Тина и нажимает на красную кнопочку. Через минуту снова
требовательно врубается Равель, и тоrда Тина вообще отключает мо­
бильник, смотрит некоторое время на мертвый темный экран и засо­
вывает безжизненную коробочку личиком вниз на дно сумки. Судя по
rолосу, с Павлом все в полном порядке, а разrоваривать ей сейчас с ним
не хочется, вообще ни с кем не хочется. И вдруr спохватывается: совсем
забыла, что обещала Андрюше". Ну ничеrо, потом что-нибудь придума­
ет - например, батарейка села, мобильник отключился внезапно. Вот
ведь ни единоrо нерасчетливоrо движения не может позволить себе, ни
одноrо искреннеrо жеста: окружили, обложили со всех сторон.
69

Глава восьмая .
ТАКОЙ ДЕН Ь
Павел проснулся внезапно и окончательно, как от удара. Сон не по­
кинул его плавно и незаметно, а выбросил из себя безжалостно в ди­
кую головную боль и мерзость всяческих ощущений внутри - в горле, в
сердце, в желудке, в печени - во всем, что принято называть органами
тела. Он нащупал мобильник: в беспамятстве вчерашней ночи все-таки
успел положить его на тумбочку, на расстоянии вытянутой руки. По­
нажимал кнопочки. Бедная коробочка должна была вот-вот лопнуть от
домогательств и требований немедленно позвонить. «Ох-хо-хонюшки,
помереть спокойно не дадут», - пожалел себя. Звонки от Тины, от Оль­
ги ... странно, конечно, но от Нины Васильевны ... совсем уж странно, что
произошло-то? Вчера просто сказал: «Я завтра задержусь», - ничего не
объяснял, давно уже понял: чем меньше объясняешь - тем лучше. «Но
к двенадцати вы будете?» - уточнила серетарша, подняла голову посмо­
трела внимательно. Строгая она у них и пунктуальная, но когда надо - и
спасет, и прикроет, и учтиво отмажет наглецов и всяческих надоед. Он
ценил ее. «Буду, конечно, буду», - улыбнулся ей, уже натягивая паль­
то.
Двенадцати еще нет, а уже семь звонков от Нины Васильевны. «При­
еду - выпорю». Спустил ноги на пушистый коврик, схватился за голову,
посидел немного неподвижно, чтобы унять качание комнаты снаружи
и подступы тошноты внутри, откашлялся, пробуя голос, и нажал номер
секретарши: «Нина Васильевна, это я... ». «Ох, Павел Александрович...
наконец-то... Вы уже знаете?» Секретарша там явно плачет, всхлипыва­
ет. Он молчит, уже предвидит некий ужас, но молчит. И хорошо делает.
«Опытный я, черт... » - успевает подумать. «Я только что освободился
(от чего освободился? Ну, может, человек был на каком-нибудь обследо­
вании, какой-нибудь зонд глотал, что ли, - избави Бог, конечно). Скоро
буду. Подготовьте все». (Что подготовьте-то? Сам не очень понимает.
Но уже соображает, пока Нина Васильевна, хлюпая и прерываясь на вы­
тирание соплей, рассказывает детали, что надо, надо готовиться к изну70

рительному напряжению предстоящих дней, а потом и к предсказуемым
изменениям в институте).
И в ту же секунду распахивается дверь. На пороге стоит Юрка с мя­
той утренней мордой, в длинном багровом халате: «Покровский умер...
ты уже знаешь?» - «Знаю, знаю...»
- Как наша Александра Викторовна, жива?
- Вообще говоря, не очень. Тахикардия и все прелести...
- Утреннее целебное вспоможение не пробовали?
- Обойдемся без твоих народных советов. Не тот случай. Говорю
тебе - тахикардия. Там Шурочка с ней. Я, может, ее в нашу клинику
свезу - кардиограмму, что ли, сделаем, не нравится мне что-то...
- О, блин, этого еще не хватало. За Саньку ответишь. Оставляю тебе,
подлецу. Ответишь головой. Споил европейскую женщину, понимаешь,
и доволен.
- Это я споил?
- Ну а кто же? И меня споил, старого дурака. А мне денек предстоит... Ох-хо-хо. Приехали к тебе в гости как к человеку: хотел девушке
состоятельного старого друга показать, чтобы деткам своим рассказала,
чтобы они там, в Институте Планка, не очень заносились, - а ты и рад,
попойку устроил.
- Ну, Пашка, то, что у тебя совести нет, я и раньше знал ...
- Хо-хо, кто бы говорил... ну, я пошел в душ... и в институт.
- Когда похороны?
- Да откуда я знаю. Человек вот только что умер... Да, будь другом,
позвони моему Стасику.
- Ага, теперь я друг, значит. Только что был подлец, теперь друг. Не
заслужил ты, чтоб у тебя золотая рыбка была на посылках.
- Ой, ну некогда мне...
Через сорок минут шофер Станислав, доверенное лицо и надежный
человек, стоя допивает кофе в нижней кухне. Шурочка подсовывает ему
бутерброды. Павел приглаживает еще мокрые волосы, от кофе отказы­
вается, делает несколько глотков минеральной, внимательно смотрит на
Стасика: «В институте был?» - «Был». - «Про меня спрашивали?» - «Ну
конечно, спрашивали». - «Ну и че ты отвечал?» От возмущения Стасик
чуть не роняет чашку, трясет головой, не находя слов, и все-таки нахо­
дит: «Обижаете, Павел Александрович...». - «Какие люди, какие люди
у меня работают», - бормочет Павел, застегивает портфель, подходит
71

к Юрке, ласково тычет его кулаком в плечо, кивает Стасику: - «Ладно,
поехали».
В машине Павел набирает свой домашний номер, но никто не отвеча­
ет. Проверяет звонки Тины. Три звонка за короткое время - обычно она
ему не звонит, что-то не так. Снова набирает домашний номер, долго и
со страхом ждет, наконец слышит голос матери, совсем слабый и дале­
кий: «Никого нет, Пашенька. Проснулась - никого нет. Ушли все. Да, я
спала, знаешь, очень плохо себя чувствую... Куда? Не знаю, милый, мне
ведь не докладывают. А ты где? Ты когда будешь?»
Перед входом в институт стояли группки понурых сотрудников, ку­
рили молча, повернули к нему озабоченные лица, покивали ему, пока­
чали головами. И он в ответ покивал и покачал. Быстро прошел сквозь
проходную, пропуск не показал - новые времена даже в мелочах, не до
формальностей - старая охранница знала его, конечно, все его знали ничего не сказала, тоже потрясла головой серьезно, как будто смерть
директора имела к ней какое-либо отношение. Но и посторонние какие­
то проходили без пропусков: любопытствовали, вертели вопросительно
головами, сновали взад-вперед, после турникета поворачивали направо
- там институт сдавал в аренду обширные пространства мебельному са­
лону: не построили еще мебельщики свой отдельный вход. Но строили уже соорудили мраморные ступени. Замечательно будет смотреться вы­
сокое мраморное крыльцо на фоне облупленного, осыпающегося фасада
(такая замечательная метафора жизни). В договоре аренды про фасад
ничего не сказано, так что все честно: фасад они бы не потянулили, не
стоило и заводиться, а так - платят исправно и правильными проводка­
ми, понимающие люди, уже почти свои. Лепешко у них там регулярно
уцененные диваны покупает.
«Бюро пропусков» навсегда, кажется, закрыло свое окошко - и так
всех пропускают. Начальник охраны, низенький приземистый мужик,
безрезультатно надувающий дряблые щеки, стоял, опершись на полочку,
перед окошком в окружении свох трусливых дармоедов (беспрекословно
легли на пол, суки, когда выносили из института платину). Павел нароч­
но на него даже не взглянул: увидел боковым зрением и прошел мимо.
Дверь в приемную была распахнута. И в приемной, и в коридоре тоже
толпились какие-то люди - но тут уже были, конечно, только свои. Под­
ходили, пожимали друг другу руки. Нина Васильевна вскочила из-за
72

стола, роняя какие-то бумаги и папки, кинулась к нему - «ну наконец­
то», снова заплакала. У многих женщин были красные глаза. Прошел к
себе в кабинет, прикрыл дверь, сел за стол, откинулся в кресле. Минут­
ку вот так посижу - понятно, что все хлопоты опять на меня " . да, но
минутку посижу. У-у-у, что теперь будет, ничего хорошего не будет: и
раньше-то обносили институт, а без Покровского ничего от Академии и
вовсе не перепадет, никто теперь не вхож, почти не осталось академи­
ков - один жалкий болтается, ни на что не влияющий, погружен в свою
старинную науку, с ним в Академии не считаются - мелкий член мафии.
Тоска. Куды бечь?
Нажал кнопочки: «Оля? Можешь зайти ко мне?». - «Нет, не могу».
Отключилась. Или бросила трубку. Что-то новенькое. Ослабил галстук.
Стало жарко. Закололо слева. Выщелкнул таблетку, положил под язык.
Ну уж нет. Сегодня точно не помру. Значит надо делать дела и жить
дальше. Без меня ведь ничего не могут. Ну что вы можете без меня только трубками бросаться.
Так". явились. Без предварительного звонка, даже без стука (да,
тоже что-то новенькое) на пороге Нина Васильевна и Лепешко, замди­
ректора по «общим ответам», по прозвищу Блин, грузный, вздыхает так,
что шевелятся и взлетают мелкие бумажные листочки на столе. Тянет
руку. Надо выйти из-за стола. О, сколько еще предстоит траурных руко­
пожатий сегодня, да и потом".
«Ну, Пал Алексаныч, наконец-то. Мы без тебя тут совсем голову
потеряли. Нину вот измучили звонками. Где это ты скитался? В такой
день".»
(Партийная манера - на ты, но по имени-отчеству; Покровский, на­
против, со всей своей дворянской любезностью к очень многим обращал­
ся по имени, но непременно на вы: «Павел, вы не могли бы позвонить".
Виктор, вы не могли бы возглавить комиссиию? "»)
«Ты не возражаешь, если мы у тебя в кабинете соберемся? Там". по­
нимаешь".» -махнул рукой в сторону кабинета Покровского. Павел по­
нимал. Никто еще не отменил Первый отдел. Где-то эти люди должны же
были работать. Куда их всех девать в эпоху безумного разгула интернета
и падения всяческих стен и преград? Так что они старались: рвение уже
было не то, строгости, конечно, ослабли, но отдел работал - тоже надува­
ли щеки, кипучие бездельники. Очень даже возможно, что у Покровско­
го оставались какие-нибудь закрытые отчеты или бумаги. Недреманное
око должно было вникнуть. Что-то, может быть, снова закрыть, а что-то,
73

всем уже давно известное, рутинное, великодушно отправить в откры­
тый доступ.
Дверь снова распахнулась и вошла Марыся. Ну, эта всюду входит без
стука. Глянула на него понимающе, глазами спросила: как ты? И так же
заверила: не боись, не выдам. Хотел подойти к ней - поцеловать. Они
всегда целовались при встрече, где бы эта встреча ни происходила: в
лифте ли, на глазах у подозрительных кратковременных попутчиков, в
приемной ли министра. Это был у них такой ритуал. Многие их долго по­
дозревали в любовной связи, а потом перестали - ну сколько у человека
может быть одновременно любовных связей. Да и не в нем дело. Вид­
но же было, что Марыся и Валерий были настоящей парой, буквально
Филимон и Бавкида какие-то, а по-нашему - старосветские помещики.
Хотел подойти, но не подошел: боялся сделать резкий жест, слева все­
еще что-то давило, дышать и двигаться было трудно. И Марыся опять
неслышно спросила: «Что, опять?>} И он прикрыл веки: да, что-то... не­
хорошо. А ей вот ничего не делается: ночь не спала, пьянствовала со
всеми, а поутру на своем месте - свежая и бодрая.
- Паша (она его по отчеству никогда не называла, даже на ученых со­
ветах, на всяких конференциях; можно было подумать, что нарочно - хо­
чет выставить свою с ним дружбу, но нет, никто так не думал - уж очень
она была естественная, однако все равно он злился, и тогда она быстро
поправлялась: «Павел Александрович», но здесь не сочла нужным), я к
Надежде поеду. Хорошо, Паша? Я Стасика твоего возьму. Только туда.
Договорились? Обратно я на такси...
- Конечно, Мария Васильевна, скажите Стасику. Он отвезет. И по­
дождет - зачем такси. И вообще, распоряжайтесь сами. Если мне надо
будет, я его вызову.
- А вы уж тут без меня решайте, ладно? Кто венки, кто поминки,
кто транспорт оплачивать будет... С аренды, думаю, прилично накапало
(Марыся бросает быстрый взгляд на Лепешко: аренда - его епархия. Он
губы поджал. Знает кошка, чье мясо... Не любит делиться. Но сейчас
придется ... ). Надежда меня ждет, я там нужнее. Я звонить буду. Как
приеду, сразу позвоню.
- Да уж, пожалуйста, звони, и все-таки возвращайся: здесь ты тоже
нужна.
Толстая Марыся плавно выплыла из кабинета, послав ему ободряющий
взгляд. И он подумал, что если с ним что случится, именно она сделает все
74

как надо. Добрая и властная, верная и надежная, с комплексом полноцен­
ности, но справедливая - милая толстая девочка. Никогда не жаловалась
ни на здоровье, ни на друзей, ни на врагов. Интересно, она плачет когда­
нибудь? Когда хоронили Валерия, она не плакала; внук ее рыдал - не пла­
кал, а вот именно что рыдал, не мог остановиться: неокрепшая психика,
так все неожиданно произошло, инфаркт, катастрофический, первая нео­
жиданная смерть в компании. Панихида проходила тогда в Большом зале,
внук рыдал, задыхался, не мог остановиться, Марыся его за руку держала,
как ребенка, но сама не плакала - правда, была в темных очках.
- Пал Алексаныч, ты меня слышишь? Академия, такие гады, панихи­
ду предлагают в Малом зале. Большой не хотят открывать: мол, ремонт
у них.
- Какой, блин, ремонт, я там третьего дня был... говорит Павел и ви­
дит прищуренные, подозрительные глаза Лепешко - может быть, даже
обиженные (знает, что ли, свое прозвище?), спохватывается, подчер­
кнуто вежливо, мягким своим голосом предлагает:
- Послать надо бы кого-нибудь из мальчиков, пусть ему зал откро­
ют...
- Посылал уже, Пал Алексаныч, Соловейчика моего посылал, они
ему зал открыли, а там в углу стоят заляпанные краской козлы - видать,
только что специально притащили, и на потолке слегка накарябано вот и весь ремонт, за двадцать минут можно убрать. Но уперлись. По­
звоните им, пожалуйста.
Нина Васильевна всхлипывает:
- Господи, академика уже по-человечески не похоронить. Малый
зал... как же там разместиться? Опять что-то вымогают.
- Ну зачем вы так, Нина Васильевна ... Ничего-ничего, все образует­
ся, сейчас все решим, собирайте людей потихоньку.
- А поминки где? Как вы думаете? У нас или в Академии? Из столо­
вой уже звонили.. .
- Нина Васильевна, голубушка, не думал я о поминках, побойтесь
Бога! Не могу я так, не могу... Я еще даже Надежду не видел. Не обижай­
тесь на меня. Я же тоже человек. Ну вот... Вот сейчас сяду и тоже буду
плакать. Собирайте людей.
Вспомнил вдруг почему-то, как Покровский несколько дней назад
зашел к нему в кабинет совершенно просто так, уже к вечеру, не по
75

делу, непривычно задумчивый, стал жалеть Надежду ни с того ни с сего:
«Трудно ей будет без меня, не очень она приспособленная, дети хоро­
шие, конечно, но дети, знаете, Павел, дети нас не понимают... все дети, и
ваши, должно быть, тоже ... они другие, да... вот с внуком у меня получа­
ется, он меня слышит - забавно, правда? Через поколение что-то пере­
дается, тип психики, возможно... ». Зачем зашел - непонятно. Никогда
прежде не говорил ни о семье своей (голос только его менялся, когда
звонила Надежда: да, голос как будто скрывал собственную нежность),
ни о чем таком постороннем, застегнут был на все пуговицы, сдержан­
ный, совсем отдельный, безукоризненно светский - никого не выделял,
хотя Павел чувствовал его симпатию. Закрытый человек - а вот зашел,
что-то хотел сказать, такой мессидж, как теперь говорят; нет, кстати,
в русском языке аналога этому слову: ни «послание», ни «сообщение»
не передают смысла. Что-то хотел сказать, но не сказал. Действитель­
но, о чем нельзя говорить, о том следует молчать. Но можно было дать
знак, что сочувствует, что понимает, что и у него, у Павла, с детьми не
ах... чужие, совсем уж непонятные, еще и хуже - не может даже ска­
зать «хорошие», мол, чужие, но хорошие. Далеко разошлись берега, и
пространство этой холодной воды все увеличивается, и не переплыть, и
не докричаться на тот берег - нет на том берегу ни понимания, ни жало­
сти. Но Павлу нужно было куда-то уходить, он уже собирал свои бумаги,
торопился, слушал вежливо, формально участливо, но не очень вникал
- думал о чем-то своем, о чем - и вспомнить сейчас не может, куда-то
спешил, ждал, когда уйдет.
«Господи, какой же я гад».
Народ потихоньку заполнял кабинет. Приходили тихие, молчаливые
- начальники лабораторий, всякие заместители, всякие нужные люди,
первый отдел (как без него), бывшие партийные, бывшие профсоюзные
(первый отдел своих не бросает), занимали привычные места, обменива­
лись рукопожатиями, многозначительными - десятки раз на дню жали
друг другу руки. Сергей придвинулся к торцу стола на правах личного
друга. Мигнул: «Пошли покурим, выйдем на минутку». Ну хорошо, вый­
дем, пока все не собрались. Вышли на площадку.
Сергей закурил, посмотрел внимательно: «Не хочешь переместиться
в директорское кресло?» - «Нет, не хочу, ни за какие коврижки». - «Так
ведь некому больше». - «Не волнуйся, найдут, и вообще... от нас с тобой
давно ничего не зависит. Не сумлевайся: найдут покорного, шустрого,
76

недалекоrо, сравнительно молодоrо». - «Ну зачем... ну ты уж совсем,
почему недалекоrо?» - «А далекие - они знаешь rде?» - «Хочешь ска­
зать, что далеко». - «Вот именно».- «Печально». - «Ничеrо не подела­
ешь». - «А может быть, все-таки попробовать? Было бы твое соrласие,
а то люди начнут пиарить, а ты в кусты». - «Нет, катеrорически запре­
щаю». - «Думаешь, платину еще помнят?» - «Ну, и платину, да, кто ж
это забудет...»
Кража платины своим размахом и наrлостью потрясла не только ди­
рекцию - все вдруr почувствовали, до самоrо последнеrо лаборанта и
мелкоrо дипломника: все, это уже все, точка возврата пройдена, времена
изменились непостижимым и чудовищным образом. В закрытый военно­
промышленный институт, куда раньше, как rоворится, мышь не моrла
проскользнуть без специальноrо допуска, сквозь суровую военизиро­
ванную охрану (ничеrо военизированноrо в ней не оказалось) прошли
спокойно люди в масках, с оружием, с рациями, а может быть, просто с
мобильниками. Положили спокойно охрану на пол, беззастенчиво пере­
rоваривались, уточняли порядок действий, знали, куда идут и все дета­
ли процесса: rде платиновый сейф, rде хранятся тиrли, термопары, ме­
шалки и прочее платиновое хозяйство - прекрасно были подrотовлены.
(Никто потом к rадалкам и не собирался ходить: все знали - ну, пусть,
предполаrали, кто их rотовил.) Один, маленький, шустрый, как раз без
оружия, но в вязаной шапке с прорезью для rлаз, держал в руках список
работающих в вечернюю смену, сверял списочный состав с наличным.
Не досчитался одной работницы. Грабители насторожились: не побе­
жала ли звонить куда надо. Но кто-то доrадался сказать, что приболела,
неожиданно приболела и не пришла, хотя все знали, что спит она в под­
собке - сняла показания со своих печей и пошла поспать на часок. Так
и проспала оrрабление века, но зато избежала тумаков, - почти все их
не избежали, а кой-коrо избили сильно, до крови и сотрясения мозrа почему-то они злые были, эти rрабители. Военизированная охрана весь
этот час, пока шло оrрабление, вела себя очень дисциплинированно:
пролежала ничком, шевелиться было не велено. Стояли над ними два
амбала со стволами - они и не шевелились, их не тронули, даже ноrой
не пнули.
Без платиновых тиrлей и «лодочек» невозможно было выполнить аме­
риканский контракт. И что ожидало Павла? - Следствие, скандал, не­
устойки, разрыв коммерческоrо соrлашения и серьезные материальные
77

потери для всего коллектива, но еще более серьезные для его удрученных
руководителей. Павел и был руководителем и практически единственный
распоряжался валютой (не всей, конечно, а той, что оставалась после не­
обходимых отчислений ... ну, в общем, понятно куда). Ангел-хранитель
Павла, добросовестный и любящий, какой была в его жизни разве что
старенькая нянечка, даже растерялся, пришел, по-видимому, на корот­
кое время в полное замешательство, но придумал маленькое чудо, из по­
следних уже сил. Два беспечных стекловара не сдали платиновые тигли
и мешалки в сейф, как было строгими правилами предписано, а кинули
в угол, прикрыли ветошкой и сели с чистой совестью разливать. Вот в
этих тиглях и наварили американцам уникальное стекло. И вытянули
контракт. Но министерство поволновалось.
«Ну и какая из этого мораль?» - спрашивали друг друга некоторые
сотрудники после случившихся волнений. И сами себе отвечали: «А вот
такая мораль: если в России по правилам жить, не выживешь». А другие
встревали, когда их и не спрашивали: «А морали у нас - нет». Это были
циники.
Павел отобрал у Сергея сигарету, бросил в урну: «Ни за какие ков­
рижки. Понятно?»

Глава девята я .
П Р ЕКРАС НАЯ И БЕ СЧЕЛОВЕЧНАЯ
Александра лежит на жестком больничном топчане в уютном закут­
ке с искусственной пальмой, квадратным коричневым креслом и чайным
столиком. Ноги ее укутаны клетчатым пледом домашней мягкости. Ве­
лено полежать. Закуток отделен от остального пространства легкой бе­
лой занавеской на металлических колечках.
На стене висит яркий плакат, изображающий распростертого на опе­
рационном столе мужика, к нему подбирается некто в зеленом хирур­
гическом одеянии со злорадной улыбочкой и странной металлической
штуковиной в руках. Надпись под картинкой: «Путь к сердцу мужчины
лежит через грудную клетку». Александра приподнимается на локтях,
потом садится, вытягивает шею, пытается понять сюжет, щурится и
читает разноцветные несерьезные буковки внизу. Оказывается, это
реклама медицинского оборудования, нового прибора для быстрого вы­
пиливания фрагмента ребра при операциях на сердце. Медики тоже шу­
тят. Физики, кажется, свое отшутили. А медики продолжают шутить,
кощунствуют по мере сил: ничего святого, особый вид юмора - меди­
цинский, еще был студенческий, солдатский, компьютерный вот появил­
ся, албанский (или олбанский?) какой-то язык - слышать невозможно.
Рядом плакат строгий, серьезный, на нем всевозможные типы стентов,
разного диаметра, в разные сосуды, изогнутые узорчатые трубочки,
ажурные. Юркины, должно быть, изобретения, если не врет, - говорит,
что у него патенты. Суды патентные выиграл, европейские, теперь с них
капает - вот на клинику накапало. По дороге рассказывал про свои стен­
ты: возбудился, хвастался, что сам теперь физиков-химиков содержит,
чтобы их осеняли всякие идеи. Да, представь себе, осеняют: придумали
новый профиль, вырезают лазерным лучом, химики, вот, тоже пригоди­
лись: новые материалы, бесконечные тесты, за химиками еще и внутрен­
нее покрытие стента, теперь лекарство дозированно поступает прямо в
сосуд - получается такой протез внутри сосуда, а ты говоришь, наука
никому теперь не нужна.
79

Поразительна эта вера в собственные способности, в собственное
могущество. До сих пор сохранилась. Так ему внушили. На всю жизнь.
Не ему одному.
Александра пробует повторить дыхательные упражнения. Шурочка
еще в машине дала первые уроки дыхательной гимнастики. Действи­
тельно, если вот так вздохнуть, задержать, и медленно выдохнуть, серд­
цебиение можно остановить.
Там, за занавеской, идет напряженная жизнь: стрекочет какой-то ап­
парат, чьи-то торопливые шаги, легкие, женские, пронеслись мимо - за­
навеска заволновалась и опала, - непрерывные звонки: кто-то отвечает
по-английски с приличным произношением, fluently. Молодые теперь
все по-английски свободно, вот что значит - мотивация.
Юркин голос, недовольный, начальственный. Говорит по телефону:
«Нет уж, это ты меня послушай. Да, надо подчеркнуть: в нашей клинике
применяются стенты системы "Костер" (произносит четко, с ударени­
ем на «О», с твердым «Т» - звучит вполне по-иностранному, Александра
догадывается: это же его собственная фамилия). Подожди, я подойду
к компьютеру ... Так, дальше... Эти стенты покрыты специальным ве­
ществом, препятствующим образованию повторных сужений. Теперь
давай подписи под фотографиями. На фотографии, сделанной во время
коронарографии, показано девяностодевятипроцентное сужение обво­
дящей артерии... Не спорь, пожалуйста. Повторяю: девяносто девять
процентов сужение. Так у тебя? Давай следующую. А вот результат по­
сле имплантации стента. Стеноз полностью исчез...»
Самоуверенный. Верит, что лучше всех все знает. Так внушили. Или
генетическая информация. Отец его, кстати, был генетиком. Фотогра­
фию показал как-то - отец его рядом с Вавиловым, с Николаем (одна
эта фотография и осталась, совсем мутная, Вавилова можно узнать
только с лупой - остальные фотографии, более четкие, наверное, мать
уничтожила, хотела спастись - все равно не спаслась). Или сам себе
внушил, мать нашептала, когда вернулась за ним уже в детский дом:
«Ты не такой, ты лучше всех, умнее всех, в тебе отцовские гены: учись
изо всех сил, ты должен победить». Матери все простил: она умела
убеждать, такая же неистовая была, как отец , много о нем рассказыва­
ла, глаза горели до последнего дня. Да, внушила, а потом самогипноз,
конечно. У него еще и случай особый: на историческую родину вернул­
ся из провинции, из немыслимой нищеты, на всю жизнь был заряжен
мстительным порывом - расквитаться за всех, за своих игрою счастия
80

обиженных родов. За что? За то, что родители наши, пятою рабскою
поправшие обломки, отсиделись в норках, проскользнули между струй.
Считал нас виноватыми.
Но и на физическом хорошо внушали, с первой же лекции, не сло­
вами, а как-то так ... в воздухе это было. Атмосферно. Внушили, что все
могут, все могут понять, во всем разобраться, все быстро освоить - к
такой уж касте они отныне принадлежат. Научили учиться.
Юрка лучше всех научился.
«Слышали? Костерин выиграл выборы в каком-то Строительном
объединении». - «Выборы? Директора?» - «Ну да, директора. Дирек­
тором теперь будет». - «Фантастический человек». - «да авантюрист
просто». - «Нет, все-таки он незаурядная личность. Вот вы бы так
смогли?». Смеялись, рассказывали друг другу, восхищались, завидо­
вали. Удивительные были времена, перестроечные, надежды кружили
головы. Появились какие-то Советы трудовых коллективов. Дирек­
торов оживившийся народ выбирал тайным голосованием. Златоуст
Юрий Сергеевич что-то вдохновенно наплел обалдевшему собранию,
обещал, что решит проблемы, знает, как - и тут же изложил свой
план, то есть программу. Народу понравилось, и выбрали, а старого
директора спихнули. У народа всегда есть зуб на начальство. Стро­
ительные боссы схватились за головы, вызвали, упрашивали (Юрка
уверял: в ногах валялись): «Откажитесь. Ведь вы не специалист». «Я
же физик», - отвечал Костерин. «Но у вас же совершенно другое обра­
зование». - «Образование у меня как раз прекрасное. Я же вам объяс­
няю. Я физик по образованию. Я доктор физико-математических наук.
Я в принципе, понимаете, в принципе, во всем могу разобраться». «Но
вы не строитель», - приходили в отчаянье Заслуженные Строители
и б уквально ломали руки. «Ну и что, зато я - физик », - не сдавался
Юрий Сергеевич и в глубине души начинал подозревать, что строите­
ли, действительно, слабоваты мозгами, чего-то не понимают, недаром
такое плачевное положение в стране со всякого рода строительством:
дома разваливаются от малейшего толчка и бетонные козырьки пада­
ют людям на головы. Так они довольно долго препирались. Пришлось
строительному министерству свое строительное объединение расфор­
мировать, сделать из него шесть отдельных учреждений, должность
директора прежнего Объединения автоматически ликвидировалась,
и результаты выборов стали недействительными. Знакомый прием.
Проверенный.
81

Кто-то скребется в железную штангу, звенят колечки, белая занаве­
ска отодвигается - появляется Юрка в белом халате, очень значитель­
ный, лицо строгое. Александра почему-то смеется: ей кажется, что это
он для нее напялил белый халат, для важности. В этой частной клинике
врачи в своих собственных элегантных одеждах принимают больных,
она заметила, - создают обстановку доверия и спокойствия, только на
операциях, видимо, во всем стерильном, в тускло-зеленом. А он, конеч­
но, весь в белом.
«Зашевелилась? Тетя врач велела лежать, не дергаться». - «да я уже
чувствую себя совершенно нормально». - «Вот Шурочка расшифрует,
тогда и посмотрим. Пашка в прошлом году тоже хорохорился, а чуть не
помер. Вытаскивай вас потом».
Александра не подчиняется, остается сидеть, приучает себя к верти­
кальному положению, прислушивается к своим ощущениям: кажется,
сердцебиение совсем улеглось, улыбается своим мыслям. Вот ведь как
вышло, IОрка теперь опять самый нужный человек, нужнее всех прочих,
близок к медицине. В такой возраст все вошли, вдруг стало важно - ме­
дицинские знакомства, связи всякие. А теперь именно у него серьезные
связи, спасает друзей-врагов, Валерия тоже, наверное, мог бы спасти,
только не было тогда таких возможностей... (А Дом кино никому не ну­
жен, тем более туда уже давно вход свободный, только смотреть нечего
и не хочется.)
«Ну ладно, я с тобой посижу, - говорит Юрка, устраивается в кресле
напротив, расправляет полы халата, укладывает руки на подлокотники,
расслабляется, склоняет голову набок. Брови сдвигает. Глаза требова­
тельные: «Ну давай, рассказывай».
- Что рассказывать-то? - изумляется Александра, - я все уже рас­
сказала. Вчера.
- Все рассказывай. Про вчера я ничего нс помню. Это ты Пашке рас­
сказывала. А теперь давай мне расскажи. Причем честно. Хорошо тебе
там? Ты там счастлива?
- Боже милостивый, какие вы слова здесь употребляете. Как я могу
ответить? Мне там удобно. А здесь многое меня уже удивляет, многое
стало непривычным. Прежде всего человеческие отношения.
- Тебя плохо встретили? Мы тебя мало ласкали?
- Встретили меня замечательно. Я говорю не о друзьях и близких, а
вообще. О других людях. Вообще, понимаешь? Агрессию чувствую по82

стоянно, в лучшем случае - равнодушие. Вес относятся друг к другу без­
различно, с таким пренебрежением, что ли...
- С пренебрежением? - переспрашивает Юрка, - вот как? Слово ка­
кое противное выдумала. Не понимаю даже, что это за чувство такое...
- Вот послушай, я в первый же день... или нет, во второй поехала
в сберкассу, да, Сбербанк теперь. Было без двадцати два, я запомнила.
Оказалось, что именно сегодня они работают с трех. Третий четверг
каждого месяца они работают с трех. Я-то ладно. Но и местные прихо­
дят, ломятся в закрытую дверь, ничего не понимают, потому как про тре­
тий четверг каждого месяца - меленькими буковками в самом низу, это
что ж, каждый раз надо высчитывать этот третий четверг, - плюются и
уходят. А я остаюсь, раздумываю: куда деваться? Холодно, промозгло,
представить не могу, что снова надо брести через продуваемый пустырь
к метро. Решаю перекантоваться, где-то переждать. Всего полтора часи­
ка моей быстротекущей жизни...
- Да, на Западе нет, конечно, этих дурацких обеденных перерывов.
Ни в магазинах, ни, тем более, в банках. Но можно как-то приспособить­
ся. Раньше ведь ты тут жила, и ничего, привыкла. Это совершенные пу­
стяки. Я их нс замечаю. Мне кажетсн, есть ради чего не замечать. Пере­
рывы ей обеденные, видите ли, не нравятся.
Какие перерывы, о чем ты говоришь? Ты меня не понимаешь - ты
все-таки послушай. Я решила где-нибудь эти полтора часа переждать.
Вспомнила, что здесь ведь рядышком Стрижевские живут. Представила,
как я вырастаю на пороге. Без предупреждения. Предвижу их реакцию.
Лежат в обмороке. Улыбаюсь. Подхожу к их парадной - кодовый замок,
как у людей, но старинный, кнопочный. Но кнопочки-то быстро вычис­
ляются. По истсртости и тусклому блеску. Вес нефункционирующие
кнопочки проржавели. Три кнопочки явно пользованные - блестят. На­
жимаю, но дверь не поддастся. Присмотрелась - оказывается есть еще
одна, шестерочка, для мизинца, нс та сила у мизинца, потому и стерлась
меньше и не блестит. И дверь - ура! - открываетсн ...
- Сообразительная ты, однако. Всегда была смышленая и толковень­
кая. Весь мир удивляется, какие наши люди находчивые, - а почему? А
потому, что жизнь научила, мозги натренировала: вот видишь, и тебя
приспособило к жизни наше проклинаемое прошлое...
- Кто это проклинает? Никто не проклинает.
- А с чего это ты решила, что Стрижевские дома? В середине дня.
У них теперь все работают, а внук в детском саду, платят восемьсот
83

долларов за него, представляешь - такие деньжищи, но я ими горжусь:
преуспевающие, паразиты, а ведь не молоды...
- Да, действительно, позвонила в квартиру - никто не отозвался,
только собачка залаяла. Ну, думаю, хоть парадная теплая, погреюсь.
Но... воняет чем-то. И грязно очень. Противно. Ну почему так? Скажи?
У них ведь евроремонт, наверное, внутри и все такое... Две квартиры на
одной площадке купили, объединили. Почему парадная-то такая страш­
ная?
- А я тебе скажу. У меня такая же история с городской квартирой.
У меня квартира на Петроградской. Я ее для Светки купил, когда мы
разошлись, и ремонт сделал. Там внутри замечательно, но остальные-то
квартиры - ну не все, но многие, остаются коммунальными. Они нас не­
навидят. Классово чуждые. Даже если скинемся и отремонтируем лест­
ницу - уже пытались, - все равно специально загадят, причем зверски,
с наслаждением, с яростью. Да. Вот так. Классовая ненависть никогда
не умрет.
О, вот какие слова вспомнил, «классовая ненависть», - это они с
Павлом между собой именно так Юркины закидоны называли, а может
быть, и в глаза говорили, теперь Юрка в другой класс перебрался: успел
на старости лет вскочить на последнюю подножку последнего вагона,
вскарабкался и все забыл - забыл гневные вопли о справедливости, за­
был голодные времена, даровую картошечку и вечную капусту, забыл,
как ходил желваками за обедом у Пашки, а отказаться не мог: голод не
тетка. Если напомнить - не поверит, что в пьяном раже разбросал гро­
мадную поленницу у них на даче, в Комарово, орал что-то безумное и
швырял поленьями во всех, кто пытался его успокоить. Серега под го­
рячую руку попался. Кровищи сколько было. Все перепугались. Только
тогда затих. Честная русская драка - до первой крови. Ох, если бы до
первой. Это только так говорится - да нынче так даже и не говорят.
Не поверит, и не будем напоминать.
Да, так что я хотела сказать ... Не могла я в этой вонючей парадной
оставаться, хоть и тепло... Выхожу наружу. А там холод и деваться неку­
да. Зашла в маленький магазинчик - раньше это булочная была, теперь
рыбный. Вдумчиво рассматриваю копченые вкусности. Девушка любез­
ная подходит: «Что-нибудь желаете?» Островок вежливости. Благодарю
и откланиваюсь. Дай, думаю, в аптеку зайду - здесь недалеко аптека
была. Никакой аптеки давно, оказывается, нет. Добредаю до поликли­
ники. Поликлиника на месте, сильно облупленная, но ничего: � поли84

клинике можно долго и спокойно посидеть, никто не выгонит. Обхожу
очередь стариков в регистратуру. Нахожу скамеечку. Сижу, будто бы
приема дожидаюсь, грущу, разглядываю надписи. На всех кабинетах
грозные объявления: «Без сменной обуви вход строго воспрещен», под
угрозой стоит почему-то - «спасибо». Мимо шаркают пациенты, на но­
гах у них вместо сменной обуви полиэтиленовые пакеты.
- Да уж изобразила... ты посмотри вокруг - ты где находишься? Ты в
обычной, нормальной клинике находишься. Не такая уж крупная клини­
ка, мы вообще помещение арендуем. Есть и покруче. А у нас тут и томо­
графы, и УЗИ, и стенты такие, каких и в Европе нет, - ты знаешь, какие
я стенты делаю? ... Мои ребята такое делают... ух, вам и не снилось. К
нам из твоей Германии на операции приезжают.
- Во-первых, она не моя: я, между прочим, гражданка России.
- Ага, устроилась.
- А во-вторых, какая же это обычная клиника - это же частная клиника, это твоя клиника, а я говорю про простую районную поликлинику.
А старуха какая-то плакала, что номерок ей к врачу не достался - поздно
пришла, к семи, а там люди с пяти занимали, у нее лекарство кончается,
ну да, наверное, бесплатное, плачет и бьется в окошко регистратуры, ее
гонят прочь - а лекарство только врач выписывает. Я там час посидела,
понаблюдала.
- Наблюдать приехала?
- Да уж. Не хочешь, а наблюдешь. Помнишь, у тебя над столом в лаборатории был плакатик пришпилен, на первом компьютере напечатан­
ный: «Пишем то, что наблюдаем. Чего не наблюдаем, того не пишем>} .
- Да, действительно... Какую чушь ты помнишь, однако. Я всегда го­
ворил, что в голове твоей намешано столько всякой ерунды.
- Почему же это чушь. Это же о научной объективности. Чтобы не
подгонять наблюдения под желаемый результат. Тогда это тебе чушью
не казалось.
- А понимаю, понимаю. Ты хочешь получить объективный резуль­
тат. Чтобы тебя не обвинили в предвзятости. Такие наблюдения и сякие
наблюдения, статистика, функция распределения. А не кажется ли тебе,
что прибор, внесенный в систему, тем самым уже ее изменяет, т. е. ви­
дит по-своему, что это тот самый случай - хоть и не микромир, а обще­
ство... Ты все по-другому видишь.
- Да ладно тебе ... Прибор? Это я, что ли, прибор? Что я хотела
сказать? А... в сберкассу-то я отправилась... через час. Как раз время
85

подошло. Подхожу, а там на дверях другое объявление висит, бумаж­
ка на ветру, а на ней от руки, что работают они сегодня по техниче­
ским причинам с четырех. Девушка какая-то подходит, говорит: «Я
специально звонила, сказали - с трех». Вынимает мобильник, звонит.
Ей отвечают: «Не могли вам такое сказать, мы сегодня с четырех». А
видно: за занавеской чай пьют и смеются, весело им. А вот что они
куда-нибудь в контору, в учреждение какое-нибудь придут, а их там
тоже мордой об стол, про это они сейчас не думают - вот про какие я
отношения. И вот еще, это уже не про отношения, хотя ... Воздух вот,
например. Как можно дышать таким воздухом?
- Ну прости, дорогая, тут мы виноваты, ты уж нас прости: воздух
действительно отвратительный. Почему-то ты про наши пробки умол­
чала. Какое слово у тебя вырвалось? Удобно, да? Удобно ей там. А нам
пусть будет здесь неудобно.
- Вы мне уже кричали вчера, что я вас бросила. Не стала с вами здесь
бороться за лучшую, прекрасную и разумную жизнь. А жизнь-то какая
короткая. Сам видишь.. . На эту борьбу мою единственную жизнь...
- Да, да, да... А понаслаждаться ? И так столько упущенно ...
- Ну конечно, в вашем представлении мы только и делаем, что перелетаем с Канарских островов на Гавайские...
Рука в серебрянном браслете резко отводит занавеску, Шурочкино
улыбающееся личико, смеющиеся глазки ... О, значит ничего страш­
ного.
- Юрий Сергеевич, пожалуйста, прекратите раздражать больную! говорит Шурочка, шуршит бумажными лентами - повесила их на сгиб
локтя, как купальное полотенце, расправляет, склоняется к Юрке.
- Я не больная, - протестует Александра, - какая я вам болная?
Они уже не слышат ее и не обращают на нее никакого внимания:
увлечены и сосредоточенны, рассматривают кривые и значки на своих
широких лентах, расстелили их на коленях, произносят непонятные ей
слова, нарочно непонятные, играют в авгуров, точно, Шурочка что-то
там подчеркивает и обводит кружочками. IОрка иногда соглашается,
хмыкает, кивает, а иногда изображает сомнение и озабоченность, за­
дает вопросы. Шурочка терпеливо растолковывает, сомнения исчезают
- видно, что им приятно находиться рядом, как же это Светка промах­
нулась...
- Ну объясните по-человечески.
86

- Первый раз - прощается, второй раз - запрещается, а на третий
раз - не пропустим вас. Будешь у нас, Санька, под наблюдением. Не все
тебе за нами наблюдать.
- Где это «у вас», интересно? Я улетаю семнадцатого.
Юрка обращается к Шурочке, указывает на Александру, выставляет
в ее сторону развернутую ладонь:
- Я вот говорю этой больной женщине...
- Сам ты больной
- Я вот говорю ей, возвращайся. Нет, серьезно, возвращайся,
Санечка.У нас такая прекрасная родина, по древним городам России
поедем ... Подлечим тебя.
- Конечно, прекрасная, но немного как бы - бесчеловечная.
- А не надо выходить из своего круга.
- Но иногда приходится: к врачу, в сберкассу, на почту, в жилконтору какую-нибудь.
- Ну бывает, конечно, бывает ... Да... Но прекрасная?
- Но и бесчеловечная!
- Ну хорошо, пусть. Прекрасная и бесчеловечная... А я тебе так скажу: люди-то хорошие, хоть иногда и безжалостные, как дети. Порядки
скверные - ну так не с порядками ведь живем.
- Откуда порядки-то взялись? Кто их придумал? Вот вчера слышала,
у тебя, между прочим. Не помню, кто сказал, может быть, Павел, что два
народа, две России уставились друг на друга... с ненавистью, ждут...
- А люди все равно какие отзывчивые бывают. На днях возвращаюсь
поздно, на метро, кстати. И мы, случается, на метро ездим. Машину вот
Шурочке отдал - у нес там с матерью... Устал как собака и заснул, оч­
нулся, смотрю - уже Озерки. Надо мной мужик склонился, пьяненький,
держится за поручень, качается: «Ну, ладно, - говорит мужик, - пой­
ду я. Приехал. Ты сам-то как? Дойдешь?.. » Участливый. Сам еле стоит,
лыка не вяжет, а позаботился. О чужом человеке позаботился.
- Ох, недодали тебе ласки в детстве, - насмешливо произносит
Александра и спохватывается в момент говорения, но слова уже вылете­
ли, ужасно получилось, неловко. Она делает волнообразное движение
кистью, как будто развеивает дым, но от слов не отмахнуться. А может
быть - и ничего. Инвалидам (есть такая теория) рекомендуют спокойно
обсуждать свои дефекты, и всем прочим страдальцам советуют психоа­
налитики проговаривать свои комплексы, преодолевать их, так сказать,
вспоминать и анализировать - и жить дальше нормально. Ну не было
87

нормального детства у IОрки, а у кого оно было - у Пашки, наверное,
да, было.
- Есть время собирать ласки и время раздавать ласки, - ни к селу ни
к городу замечает Юрка, смеется и смотрит на Шурочку - нет, не смо­
трит, а быстро и любовно взглядывает и, кажется, подмигивает. Милая
игра, веселые шашни.
Шурочка сворачивает свои ленты, улыбается, опустив глазки. Сколь­
ко же ей лет, за сорок, это уж точно, а вот сын, вчера кто-то сказал, уже
в аспирантуре - ничего теперь не поймешь: подтяжки всякие - или здо­
ровый образ жизни? Как это может быть при такой экологии? Но все­
таки вполне молодая, стройная, лицо гладкое, умница, молчаливая.
- Ты, знаешь, когда приедешь, все-таки понаблюдайся, Hausarzt там
у тебя есть? Ну что я тебе буду объяснять: здоровье от самого человека
зависит. Все в конце концов сводится к обмену: чтобы молекулки пра­
вильно выстраивались и функционировали в нужном порядке, Ordnung,
понимашь? Знаешь такое слово? Мы можем только этому процессу по­
мочь, ну и человек сам тоже, а хоть бы и самовнушением...
- Такими точно словами?... функционируйте, миленькие молекулки...
- Не волнуйся, там такие слова понимают. Ну все, Санечка, ты одевайся, а я пошел, Шурочка с тобой дополнительную беседу проведет и
бумажки все подготови·т - твоему хаусарцу покажешь, zum Vergleichen,
для сравнения динамики, так сказать, а вечером я за тобой заеду...
- Как? Опять?
- Не то, что ты думаешь.
Юрка задергиват за собой занавеску, через секунду уже орет на кого­
то - нет, это он просто так разговаривает, и пока Александра одевается,
она слышит его повелительный телефонный голос:
«Так, на чем мы остановились... Открыл? .. Полностью окклюдирован­
ная ... нет, лучше так, напиши просто: закрытая правая коронарная арте­
рия. Проще, надо проще, но как можно точнее. Идем дальше. Открыл?
Состояние после ангиопластики и имплантации трех стентов. Правая
коронарная артерия полностью открыта без остаточных стенозов. Про­
водник еще находится в задней межжелудочковой артерии. Процедура
выполнена пациенту из Туркмении доктором Денбергом».

Глава де сятая .
ЗАП Р ЕДЕЛ Ь НОЕ ТО РМОЖЕНИЕ
Павел не смотрит на Тину, как будто ее здесь нет: сделал отсутству­
ющее лицо, взгляд устремил куда-то в стену, допивает свой чай, доку­
сывает свой бутерброд. После вчерашнего крика: «И ты осмеливаешься
снова у меня просить, он думает, что я все забыл!» - они опустошенно и
молча сидят за столом. Тина ждет, когда он, наконец, уйдет. Точно так
же в полном молчании выпила свой кофе Настя, за руку выдернула из-за
стола испуганную Сонечку. Девочка обернулась, взглянула расширен­
ными глазищами, побежала за матерью, чуть не сбила с ног выросшую
в дверях Марину Сергеевну - страшную, всклокоченную, без зубов, с
запавшими щеками, в какой-то ночной хламиде. Вцепилась в косяк кост­
лявой рукой: «Пашенька, я должна тебе сказать ...» - «После, мама, по­
сле...» - «Но я не могу есть эту еду, Валентина вообще никогда не умела
готовить, а сейчас ... я силы теряю от голода, но не могу прикоснуться к
этой гадости», - дрожащим скрюченным пальцем ткнула куда-то в сто­
рону плиты. «Замечательно, - неожиданно для себя вскрикнула Тина,
- а кто съел пять котлет вчера? Кто? Я вас спрашиваю. Кроме вас никого
дома не было». - «Ты считашь котлеты? О!!!» - «Ну все, я пошел», Павел скомкал и бросил на стол салфетку, настоящую - не бумажную,
а льняную. Салфетки эти еще со времен Пани были заведены. Паня их
крахмалила, гладила, в серебряные кольца вдевала (кольца куда-то ука­
тились, а салфетки остались.). Остановился, глянул, снова отвел глаза,
выдавил из себя: «Панихида в двенадцать. . . ». Повернулся, пошел.
Марина Сергевна задрожала всем телом, затряслась: «Постой, Па­
шенька, постой.. . с кем же мне поговорить. Ах так, ах так! Я удаляюсь
и прошу меня не беспокоить... буду лежать, так меня и найдете». Че­
рез две минуты возвращается как ни в чем не бывало: «Ничего не хочу
сказать... » - «Вот и не говори, мама, не напрягайся». Павел охлопыва­
ет себя по карманам, достает какой-то листок, сосредоточенно читает.
Старуха держит паузу и с достоинством начинает снова: «Ничего не
хочу сказать дурного про Валечку: она всегда была хорошей женой, но
89

Прасковья готовила лучше, ведь ты не станешь, Паша, это отрицать.
Если бы не ваше хамство и безразличие, Паня бы не ушла, и мы были
бы избавлены от многих проблем. Я тебя, Паша, настоятельно прошу:
съезди в Купчина, извинись, пусть Паня вернется». - «Мама, никакого
Купчина уже нет, и Паня давно умерла». - «Что ты несешь, Паша? С
какой стати ей умирать. Она здоровая деревенская женщина, привык­
шая к работе и движению, выросла на деревенском масле ... И не делай
из меня идиотку, пожалуйста, -как это нет Купчина. Вчера только в
новостях передавали, что в Купчина случился пожар по вине пьяных
бомжей». - «Мама, это не то Купчина, это большой район, станция так
называется, а деревни Купчина нет». - «И всегда была станция. И район
этот. У меня там знакомые живут, а рядом Панина деревня - Купчина.
Между прочим, бомжи эти... это же ужас какой-то, мне одна женщина
с третьего этажа рассказывала...».
Тина вцепляется в собственные волосы (боль вернулась ) , сдержива­
ет стон, поднимается, отворачивается, чтобы никто не успел заглянуть
ей в лицо, - никто, собственно, и не собирался заглядывать, подходит к
окну. За окном серая морось, непроглядная плачущая даль. «Я не хочу,
чтоб ты увидел, как я заплачу». Нельзя ненавидеть больную старуху.
Это грех. А лицемерное терпение Павла? Вот это не грех. Можно не­
много и потерпеть, а потом он уйдет и все забудет: и сумасшедшую мать,
и ее, и Андрея с его долгами, перфомансами и поперечными шрамами
- всегда умел быстро переключаться, даже ее пытался учить ; на старом
черно-белом «Рекорде» был такой рычажок, с трудом надо было его по­
ворачивать, а сейчас совсем просто - пульт управления: нажал без вся­
кого усилия кнопочку, и ты уже в другой программе.
И он уходит. Из прихожей доносится едва различимое лепетание:
«Пашенька, надень дубленку, погода такая обманчивая...». Клацает за­
мок. Противный визг колесиков задерживается на мгновения у кухни,
медлит - но передумывает и заворачивает к себе, в конец коридора.
Вот и прекрасно. Тина остается одна, расправляет брошенную Пав­
лом салфетку и вдруг снова комкает и с ненавистью бросает ее в мусор­
ное ведро.
Шорох за спиной, чьи-то руки обнимают ее за плечи. Иринкина щека
пахнет медом, молоком - или черемухой или цветущей акацией, или
цветами липы, чем-то молодым, пленительным и нежным: «Тин-Тин, не
расстраивайся, плюнь и разотри». - «девочка моя, если бы не ты, если
90

бы не ты... » Иринка хватает из вазочки печенье: «Тин, я сегодня поздно
приду, у Ксюшки день рождения, мы в "Саквояже" отмечаем». - «Сколь­
ко тебе надо? Ведь еще и подарок нужен... » - «Тин, ну ты даешь, ты что,
думаешь, я такая корыстная. У меня еще осталось, прошлый раз за меня
Ден заплатил. Я тебе вечером расскажу. Ты знаешь, что он мне сказал?
полный улет, полный... Я такая счастливая... »
Тина еще не совсем понимает, зачем она включила компьютер. Прогулки
в сети ее уже давно не занимают. Ни выборы, ни митинги, ни глобалисты, ни
антиглобалисты, ни марши согласных или несогласных, никакие новости,
скандалы и катастрофы ничем не отзываются в душе. Запредельное тормо­
жение. Настя так и говорит: запредельное торможение. Медицинский тер­
мин: охранительная реакция организма на сильные раздражители - орга­
низм себя защищает от болевого шока. Предел работоспособности нервных
клеток. Защищается организм. Постоянное, хроническое, запредельное
торможение, с провалами сознания - вот зачем-то включила компьютер.
Почти безсознательно. Какая-то мысль мелькала. Может быть, чтобы от­
влечься. Нет, все-таки цель у нее была, только забыла... Но мысли бегут,
сменяя друг друга, терзают. Заглянула в почту Павла - пусто, полковнику
никто не пишет. Надо будет позвонить Надежде. А что сказать? Слов таких
еще никто не придумал. Зашла к Иринке. Пубертатные страсти:
Народ привет . . .

(

странно, они обычно пишут на албанском -

прев ед) У меня можно сказать тупая проблема. Мне очень нравится
парень из моей школы, нет, я по нему просто с ума схожу! Продол­
жается это уже почти 7 месяцев. Я учусь в б классе а он в 10. Да да
да . . . смешно конечно, но вы не подумайте,что я таам малявка или
еще что то, я абсолютно нормальная, и уж темболее я должна по
иде быть в 8 классе, но не сложилось . . . и вот я схожу по этому парню
с ума и не знаю что делать. У него была девушка которая учится
в его классе но он ее бросил а она его до сх пор любит но он ее мож­
но сказать избегает . . . Она меня терпеть не может, просто такие
взгляды кидает, ее подруги тоже самое но а самое страшное,что он
просто . . . Как мне поступить????? Я теряю разум . . . Help, help!!!

Нет, это не Иринка, это ей кто-то переслал. Френды серьезно реагиру­
ют на крик о помощи. Почти нет юмористических замечаний. Юмористов,
наверное, забанили - так они говорят. А вот и нет. Встречается юмор. Это
уже на другую тему, да, но это пишет другая, постарше. Целый рассказик.
91

Дорогие френды, уважаемый Народ, со мной вчера произошло та­
кое кино. Началось с того, что из метро я пошла на автобусную
остановку, встала там, засунула в рот сигаретку, в уши наушни­
ки и стала ждать маршрутку. Приехала она минут через пятнад­
цать, почти пустая, только мама с сыном, сидят спиной к водите­
лю. Сидят беседуют. А у меня музыка в ушах, но я все равно слы­
шу, и слышу я, как этот самый сын, такой парень лет . . . гм. . . за 20?
делает что-то неописуемое. Он, сидя в маршрутке, рассказьiвает
своей маме, что он гей. Вот именно. Тихо так, наклонившись к ней,
вполголоса говорит, очень спокойно и убедительно: «Мама, ну я же
знаю, что ты очень нервничаешь всегда. Ну согласись, мама, что ты
где-то даже истеричка, вот я и подумал, что здесь, например, ты
постесняешься, а дома - это же ужас что будет» . . . Мама поднима­
ет на него стеклянные глаза и говорит: «Я правильно тебя поняла,
Вова?» Вова кивает головой: «Да, мама, именно это я и хотел тебе
сказать. Я больше не буду жить с тобой и с папой - я буду жить со
своим парнем, он хороший, он тебе понравится, ты же всегда хоте­
ла, чтобы у тебя было два сына» . . . У мамы на лице написано просто
какое-то вселенское охуение, она смотрит на него, и видно, что ни
одной из своих мыслей озвучить просто не в силах. А маршрутка
тем временем стоит на остановке, потому что людей мало - води­
тель не хочет ехать пустым. В маршрутку заходят люди, садятся,
никто не обращает на них внимания, у большинства - наушники в
ушах. И тут маму накрывает. Она вскидывается, и уже довольно
громко: «Кааак??? Вооова!!! Ты это мне сейчас хочешь сказать, что
у меня никогда не будет внуков??!! Как ты можешь, Вова?! Я, еще
вполне молодая женщина, так хочу стать бабушкой, а ты вот пря­
мо так щас сидишь и спокойно мне говоришь, что у меня не будет
внуков???» Люди в маршрутке заинтересованно поворачиваются в
сторону Вовы. Наступает тишина. Я сижу напротив и делаю вид,
что ничего не слышу, у меня в ушах наушники, мне неловко. И смеш­
но. Смешит меня именно мальчик Вова: у него вид человека, которо­
му больше уже нечего терять. И он готов на любой прилюдный цирк,
лишь бы не дома, за запертой дверью. Наверное, он хорошо знает
свою маму. Вова слегка наклоняется к маме и так же ровно, спо­
койно и тихо говорит: «Ну мама, разве речь об этом? Я просто хочу
тебе сказать» . . . - (< Что ты голубооооооой????» - взвывает мама
на всю маршрутку. Вот это услышали даже те, у кого орет в на-

92

ушниках. Обернулся даже водитель. Тем временем маршрутка уже
проехала две остановки и снова встала, водитель опять ждет, пока
соберется побольше пассажиров. И тут начинается, собствен­
но, кино. Я сижу напротив мамы. Ее вдруг осеняет, она смотрит
на меня в упор и говорит: «Девушка, ну вот хоть вы мне скажите,
раз уж так получилось, это нормаааально??» Вова говорит маме:
«Мама, не надо у Э ТОЙ девушки ничего спрашиватм. Мама от­
махивается: может быть, она видит во мне приличную тетку? И
продолжает: «Нет, погоди, Вова, вот девушка, взрослая, спокойная
такая, вот я хочу, чтобы она мне сказала: это нормально - то, что
ты вот сейчас мне говоришь??» Я смотрю на нее в упор и говор ю :
«Да, это нормально» . П о лицу парня кажется, что он сейчас заржет
в голос. «Как нормаааально??» - выдыхает мама. Вова еще раз по­
вторяет: «Мама, не надо ничего спрашивать у Э ТО Й девушки! Она
ничем тебе не поможет, спроси лучше вон у той», - и указывает на
девушку рядом со мной. Та спит, запрокинув голову назад, в ушах у
нее наушники. И вот в этом месте мама делает ход конем и спра­
шивает: «Девушка, у вас же, наверное, есть парень?!» Теперь Вова
смотрит на меня в упор, я подавляю желание сказать «да». Вместо
этого я говорю «нет» и понимаю, что шоу, сука, мает гоу он. Мама
замолкает на 10 секунд, потом, еще не понимая, чем это закончит­
ся, спрашивает: «Почему?» Я глубоко вдыхаю и говорю в маршрут­
ке, почти полной людей, совершенно незнакомой тетке: «Потому
что я - лесбиянка». Мужик сзади подавился жвачкой. По боковому
флангу заржали две девушки. Вова продемонстрировал ямочки на
щеках и сказал мне: «ЗА ЧОТ». Маме: «Я же говорил, мама, это не
тот человек, который может тебе помочь . . . » Мама, видимо, поня­
ла, что это есть всемирный заговор, и спросила у девушки рядом
со мной: «А ВЫ? ВЫ ТОЖЕ ЛЕСБИЯНКА???» Девушка проснулась,
встрепенулась, вынула из уха наушник и удивленно сказала: «Нет!
Я - нет. А у вас какие-то проблемы?» Ржали все, даже почему-то
мама Вовы. Но я думаю, это у нее нервное. В этом месте я гаркнула :
«Остановите н а светофоре!», - и вышла. Когда я закрывала дверь,
Вова сказал одними губами: спа-си-бо. Думаю, ему еще будет весе­
ло, этому Вове. А я до сих пор чувствую себя замысловато.

Тина представляет, что переживает мама этого неизвестного Вовы,
усмехается: мне бы ваши проблемы, если бы могла, сказала бы: это еще
93

ничего, вот когда знакомый врач будет объяснять, как правильно нужно
резать вены... чужую беду, как известно... Она снова просматривает по­
чту Павла, по нескольку раз читает одни и те же письма, уже понимает,
что ищет какое-нибудь письмо Николая Башутина, но не находит. За­
чем им переписываться - они и так видятся каждый день, и всегда был
молчун, а после гибели Лидуши вообще никуда не ходит, ни с кем не
общается, говорит только о работе, а из Южной Кореи будет писать на
институтский адрес. Но он еще не улетел, это точно. А когда он должен
улететь? Хотелось бы знать. И если у него есть... он без звука выложит.
На что ему теперь копить ...
В этот момент взрывается телефончик - Андрей, ну конечно, это
Андрей, а ничего она не может ему сказать, мелькает подлое желание
не ответить, подождать, оттянуть мгновение, но все-таки включает зеле­
ную кнопку. И сразу же узнает голос.
«Приезжайте скорее. - шмыгающий, плачущий голосок, - я не знаю,
че делать. Ильяс тоже в отключке. К нам Скорая не едет: говорят, нет
такого адреса, и он тоже не велит, боится - убьют. Велел вам звонить.
Он сам не может. Приезжайте, пожалуйста, приезжайте ... »
«Что, что, что? Подождите, подождите... что с ним? Как это он сам не
может? Почему?»
«Я не знаю, он иногда сознание теряет. Я боюсь, приезжайте... » Бес­
связный бред, ничего не понятно. Гудки.
Старуха стучит палкой в дверь, встала все-таки: «Что, что случи­
лось?» - «Отстаньте, уйдите, не мешайте». - «Я всем мешаю, да, я всем
мешаю ... » - «Идите к себе Христа ради. Да, мешаете вы, давно всем
мешаете, уйдите... » - «Тебя Бог накажет!» - «Уже, уже... опоздали со
своими проклятиями».
Тина задыхается, хватается за ингалятор, потом за телефон, набирает Настю.
Настя, узнав ее голос, не слушает и агрессивно начинает:
«Мама, я тебя много раз просила на работу мне не звонить... »
Потом замолкает. «0 Господи... » Молчит. Очень долго.
«Настя, Настя, ты слышишь меня?»
«Спускайся вниз, жди меня внизу, я за тобой заеду. Что? Минут пят­
надцать».
94

Тина мечется по квартире, стонет, отталкивает Марину Сергеевну,
собирает вещи: деньги, ключи, мобильник, ингалятор, натягивает са­
поги, вдевает руку в рукав шубы, бросает ее на пол - очень тяжелая,
выхватывает из шкафа пальто, несется к лифту. В лифте, в зеркале, от­
ражается ее лицо с застывшими глазами. Аккуратно заправляет волосы
под шапку, смотрит себе в глаза. Потом стоит у парадной. Похолодало.
Медленные мелкие снежинки повисли в воздухе. Соседи проходят мимо,
смотрят внимательно, слишком вежливо здороваются, как будто что-то
знают, она кивает в ответ. Такси останавливается с резким визгом. На­
стя выскакивает, помогает ей забраться на переднее сиденье.
«Ты там уже была, покажешь, как проехать».
К счастью, таксист знает дорогу. «0! Богема и бомжатник в одном
флаконе. Че вы там потеряли... » Всю дорогу весело болтает, кокетнича­
ет с Настей посредством зеркальца, непрерывно его поправляет. Молча­
ние Насти ему не мешает. Тина едет с закрытыми глазами. Запредельное
торможение, отключение: животные отказываются выполнять простей­
шие команды и даже засыпают.
*

*

*

- Куда это? Че такое? - спохватывается водитель, - он же в крови ...
Вы че, охуели совсем, мне ж людей потом возить. А ну вылазь! Вылазь,
говорю. Не повезу, слышь? Все равно не повезу. Скорую вызывайте.
- Третья Градская! - повелительно бросает Настя и, не обращая
внимания на вопли водителя, продолжает заталкивать Андрея на заднее
сиденье, подхватывает его ноги, сгибает, двигает, утрамбовывает в тем­
ную глубину машины, садится сама с краешку, оглядывается и кричит
на Тину:
- Мама, ну что ты стоишь, садись вперед.
Водитель матерится, крутит головой, злобно скалится, открывает
свою дверцу, выпускает даже ногу наружу. Тина с ужасом представляет,
как он сейчас начнет вытаскивать Андрея на проезжую часть. Но он...
медлит. Настя протягивает ему пятьдесят долларов. Он шумно вздыха­
ет, успокаивается, но ворчит:
- Евриками надо
- Перебьешься. Мама, да садись же наконец. Третья Градская. Знаешь?
95

- Ну!? Как не знать, барыня, - другой голос, совсем другой, при­
дурошный немного, но не злобный, - Третья Истребительная. Как не
знать.
Тина вздрагивает. Точные, незатейливые слова находит народ, чтоб
ему пусто. Городской фольклор - замена гражданскому обществу. Неу­
мирающая и горькая российская шутка. Жить-то надо.
- Ладно тебе, не пугай людей, у нас там знакомый ... профессор.
- Ну, ежели знакомый. .. профессор... тады ничаго. А это, что ль, мужик твой? Что-то уж больно молод для такой самостоятельной...
- Брат.
- Ух ты, была б у меня такая сеструха, я б и не женился никогда.
Андрей что-то невнятно бормочет, что-то протестующее, но говорить
ему трудно, язык еле ворочается, он стонет. Рука его прижимает комок
окровавленной тряпки к губам. На голове самодельная расползающаяся
повязка (зеленоволосая соорудила) в темных, уже подсохших пятнах.
Извилистая струйка крови, тоже уже засохшая, тянется из-под повязки,
вокруг уха, по шее вниз, за воротник.
- Ну ладно, разговорчивый, трогай давай.
Тина тупо смотрит перед собой, но сквозь отупение привычно отме­
чает, как Настя быстро справилась с таксистом, как вообще легко управ­
ляет такими людьми, всей этой сферой обслуживания: непринужденно
переходит с ними на ты, как-то ловко у нее всегда получается - при этом
понятно, что она барская дочка, а вот он нанят на время, и его «ТЫ» - это
знак мгновенной симпатии и подчинения. Тина сама всегда боялась па­
рикмахерш, таксистов, официантов, не знала, как с ними разговаривать,
сколько давать на чай - не переплатить бы, и они, словно чувствуя в
ней бывшую свою, не скрывали пренебрежения - так ей казалось, за
версту чуяли севшую не в свои сани, отбившуюся от их стаи, забывшую
их язык. А вот Настя умеет «себя поставить». Пятьдесят долларов, ко­
нечно, аргумент... Но не только. А движение, каким деньги протягивают
- такое небрежное, а лицо такое уверенное, а повелительный голос...
Машина медленно трогается по колдобинам в обратный путь. Зе­
леноволосая девушка смотрит им вслед растерянно, светлая куртка ее
измазана кровью Андрея. Хорошая девочка. Тина не успела ее поблаго­
дарить. Бледный и надолго перепуганный Ильяс едва шевельнул рукой
на прощанье.
В приемном покое им сразу же указали в конец очереди. Нам срочно,
срочно. Видите, он уже без сознания. Посмотрели на них презрительно:
96

«Здесь все такие. Без сознания. Ждите. Куда вы рветесь, женщина, вам
говорят: ждите, видите, что сегодня творится». Отвернулись. Безраз­
личные.
«Пьяная травма?» - вопросительно выкрикнул тощий в бывшем бе­
лом грязном халате, просквозил мимо, толкая перед собой каталку с
недвижным телом. Единственный, кто обратил на них внимание. «Нет,
нет, не пьяная ... его убивали...» - закричала Тина и бросилась за тощим.
Но он затолкал каталку в открывшийся лифт и плавно поплыл наверх.
- Мама, перестань метаться. Несколько выбитых зубов еще не по­
вод... Сейчас тебе скажут, что здесь всех убивали.
- Денег пожалела - проценты свои боялась упустить. На ваших гла­
зах брата и сына убивали... вы и пальцем не двинули. Только о себе, о
себе...
- Да-да, о себе и своих детях. Я должна думать о своих девочках.
Больше некому о них думать. А он о ком? Он о ком-нибудь, кроме себя,
когда-нибудь думал?
- Я бы потом тебе отдала...
- Мы это уже слышали. Я уже сказала... За ним еще старый должок...
И вообще, это не связано, понимаешь ты, кредиторы теперь никого не
убивают. Какой смысл... Так вообще ничего не получат. Это совершенно
не связанные вещи. Просто у них внутренние разборки. Пойми ты, на­
конец.
- Сама ты ничего не понимаешь. Это предупреждение. Ты что дума­
ешь: он ссуду в банке брал? Откуда тебе знать, кто у него кредиторы. У
него голова пробита ... черепно-мозговая травма... Чем это грозит, зна­
ешь? ... Отек мозга.
- Только, пожалуйста, без этих твоих предварительных диагнозов.
- Позвони еще раз дяде Юре, позвони...
- Мама, успокойся, его пошли искать, мобильник не отвечает.
- Позвони еще раз отцу.
- Ну я же звонила только что. При тебе. Ты же слышала. Ты уже вообще ничего не понимаешь, у него же такой день...
- У каждого свой «такой день». У нас вот «такой день», уже час про­
шел, как ты звонила... Позвони, тебе говорят. Все время звони.
- Хорошо, хорошо, - устало соглашается Настя, отводит глаза, ро­
ется в сумке, достает пачку сигарет и зажигалку, - через десять минут
позвоню, хорошо? Я пойду покурю, тут на площадочке, я ненадолго, лад­
но?
97

Андрей вдруг открывает глаза и жалобно просит сигарету.
- Я с вами с ума сойду, - всхлипывает Тина, - ты что, Андрюшенька?
Здесь нельзя. Ты же в больнице.
Вдруг Тина спохватывается, кричит в спину удаляющейся Насти:
- Подожди, подожди. Боже, я совсем забыла, а как же Сонечка? Кто
же ее накормит? Старуха сегодня совсем плохая. Поезжай домой, я те­
перь сама справлюсь.
Настя останавливается, раздраженно вздыхает:
- Ирка накормит. Там есть котлеты и винегрет остался.
- Ирочка сегодня с девочками отмечает что-то в этом их... чемодане... для каких-то шпионок. Она задержится. Я забыла тебе сказать ...
- Та-а-к... Понятно. Снова в «Саквояж»... Медом там намазано. На
какие шиши? Ты опять дала ей деньги?
- Дай сигарету, сука, - шепчет Андрей.
Настя, не говоря ни слова, уходит. Андрей снова отключается, спол­
зает по спинке хлипкого кресла, валится набок, ноги его скользят и шар­
кают по старому разодранному линолеуму. Тина с трудом удерживает
Андрея, из последних сил, обнимает его.
- Сын?
Местная бабка самого низшего, нижайшего медицинского разряда,
санитарка или уборщица, или, как раньше говорили, нянечка, останови­
лась перед ними, сцепила руки на животе, с любопытством разглядыва­
ет Андрея. Тина кивает. Бабка участливо вздыхает:
- Вот горе-то. Долго ждете-то? День такой. Не заладился с утра: и
везут, и везут. Каталки вот кончились. Каталки надо теперь ждать, когда
освободятся. Бабка поясняюще указывает на объявление: «Подача боль­
ных только на каталках>) . Объявление висит над кабинетом дежурных
врачей. Очередь к ним давно не двигается.
- Я заплачу, - говорит Тина.
- Охо-хо-хо, пойду поищу...
Бабка ковыляет в конец длинного коридора и через некоторое время
возвращается, везет довольно подозрительную каталку - доисториче­
ское сооружение дребезжит, колеса вихляются, дерматиновое покры­
тие почему-то зверски изрезано, но зато брошено к изголовью серенькое
унылое одеяльце.
- Только ложь его сама, - говорит бабка, пряча в карман фиолето­
вую бумажку, - не обижайся: мне спину надрывать нельзя. И туда, туда
кати, к девкам, они примут...
98

Девки - это озверевшие, сорвавшие голос медсестры, принимающие
несчастных. Ну да, это же приемный покой. «Да нет - это чистый ад», могла бы подумать Тина, если бы оглядела взглядом постороннего чело­
века это просторное дурно пахнущее помещение, наполненное стонами и
болью. Но, увы, она здесь совсем не посторонняя и оглядывается вокруг
с жалкой надеждой на помощь. Она не в состоянии уложить Андрея. Но
никто не идет на помощь. И Насти все нет и нет. И мыслей никаких в го­
лове нет. А в голове одно лишь страдание. Когда Настя была маленькая,
Павел спрашивал, целуя ее пушистую головенку: «Что у тебя в голове?»,
- и Настя гордо отвечала: «В голове у меня - ум». И начинались бурные
объятья и восхищенные вопли: любимая, умная дочка, красивая девоч­
ка. Такая у них была игра. А Тина как-то сказала: «А вот у меня в голове
- одно страдание». Семейная, часто пересказываемая шутка. Она сама
улыбалась вместе со всеми, делала вид, что да, тогда вот вырвалось, в
тот неудачный, в какой-то не самый счастливый момент, но вообще ничего, нормальная жизнь, вполне терпимо, как у всех и даже лучше,
намного лучше, чем у всех. Семья, двое детей, муж, квартира в центре,
дача, да еще какая дача! получше, получше, чем у разных-прочих. Пусть
видят, пусть знают, пусть завидуют - какое еще страдание. А вот ведь
бьется оно, не дает дышать...
Тина одной рукой вцепилась в каталку: могут увести, такой народ
кругом, нужен глаз да глаз - другой рукой обнимает Андрея, чувствует
себя абсолютно беспомощной и беззащитной. Гипнотизирующим взгля­
дом она смотрит на дверь и уже не замечает, что причитает в голос и
зовет: «Настя, Настя, Боже, сколько же можно... ». Но дверь на площад­
ку то и дело с жутким грохотом открывается и закрывается, как будто
гвоздь вбивают ей в голову. Но появляются все какие-то чужие. Озабо­
ченные, бегущие, ковыляющие - ненужные. А Насти все нет.
Так продолжается невыносимо долго. В прямом смысле. «Я больше
не вынесу». Она понимает, что еще мгновение - и она сама соскользнет
на этот грязный пол, где уже валяется ее пальто, куртка Андрея, еще
какие-то их вещи ...
Настя врывается внезапно и бурно, как немыслимое чудо, с прижа­
тым к уху телефончиком и радостным воплем: «Дядя IOpa, Юрий Сергее­
ич, наконец-то! Мы здесь, здесь, в приемном покое, напротив ...»
- Отключите немедленно мобильники, - орет одна из «девок», при­
поднимается из-за стойки и тычет куда-то вверх - там тоже висит гроз­
ное запрещающее объявление. Медицина должна быть строгой.
99

Настя как будто не слышит эти крики и продолжает разговор спокой­
но и громко.
И вот он появляется, IОрий Сергеевич, - огромный, толстый, спо­
койный, спустился откуда-то сверху. Высшее существо - оно наверху
существует, недоступное. Перед ним все расступаются и затихают. Ору­
щая медсестра тоже видит его, перекошенное лицо ее мгновенно засты­
вает, с некоторым усилием она закрывает рот и недовольно опускается
за свою стойку - торчит одна лишь накрахмаленная шапочка, - через
секунду снова орет, но уже на кого-то другого.
- Ну, ваше семейство не оставляет меня своим вниманием, - гово­
рит Юрий Сергеевич и склоняется над Андреем. - Ну давай, голубчик,
поднимайся.
Андрей открывает глаза, смотрит вполне осмысленно, уголком рта
обозначает виноватую улыбку. Пытается приподняться.
- А вот каталка... - лепечет Тина
- Зачем?
- Ну как же... - и Тина показывает на кабинет дежурных врачей: подача больных только на каталках.
- Вот идиоты. Это к нему не относится.
- Ну как же так, а я заплатила...
- Ты, Валька, как была дурой, так и осталась, - наклоняется к ее
уху Юрий Сергеевич, слегка понижает голос, но так, совсем чуть-чуть,
формально. Все слышат. И Андрей, и Настя. И даже посторонние слы­
шат и оглядываются. Ты хам, хам, хочет сказать Тина, при моих детях...
совести у тебя нет, ты как был хамом, так и остался, но сдерживается. А
можно было бы и не сдерживаться. Андрею это не повредило бы. Юрка
всегда разделял Павла, детей и ее - она для него навсегда осталась ку­
харкиной дочкой. Но все-таки Тина молчит, глотает обиду и почти сло­
вами думает про себя: они меня не уважают, они все меня не уважают,
никогда не уважали... и не любили, ах это стало тебе понятно только
сейчас? нет, всегда, всегда... понимала. «Перетерпи, - внушала мать, и
сама боровшаяся за молодого отчима тихими деревенскими средствами,
- перетерпи, и все пройдет, а зато он останется с тобой, никуда не денет­
ся, вот увидишь, глупенькая, никуда он не денется, потерпи немного, у
тебя дети ... » Вот и привыкла терпеть и сдерживать себя.
Откуда-то появляется инвалидное кресло с огромными колесами,
сияющее дюралевыми трубками, с мягким сиденьем и удобной поднож­
кой. «Вот, пожалуйста, Юрий Владимирович». Кто-то молодой, учтивый
100

и старательный ловко разворачивает кресло, услужливо подсовывает,
сильные руки умелого Юркиного сотрудника подхватывают Андрея под
коленки и под мышки, без особого усилия, быстро, но осторожно, поч­
ти нежно, опускают его на мягкое сиденье, откуда-то взявшаяся третья
рука поддерживает его голову, а четвертая рука устраивает его ноги на
удобной подножке. Тина тянется к сыну, промокает ему салфеткой вспо­
тевший серый лоб, на самом деле - просто хочет к нему прикоснуться,
погладить. Юрка делает рукой отстраняющий жест, отодвигает Тину, ей
кажется - просто отталкивает, и направляет кресло к лифту. И снова
все расступаются, замолкают. Бледные, печальные, недобрые лица реф­
лекторно поворачиваются, провожают коммерческое кресло остановив­
шимися глазами, смотрят без любопытства, без зависти, без надежды
- к ним не спустится Высшее существо, они знают - и не ждут и не
надеются. Надежды нет, но и смирения нет. Одно лишь беспомощное
раздражение.
По дороге Юрий Сергеевич, свернув голову набок, уже начинает
что-то выяснять и выспрашивать у Насти, что-то поучающее втолковы­
вать - голос уверенный, лицо властное, - и Настя семенит рядом с ним,
готова, как послушная, внимательная школьница, выполнить любое его
приказание или просьбу. Лифт проглатывает их, смыкает челюсти и воз­
носится.
Тина остается одна. Долго сидит в оцепенении. Через некоторое вре­
мя на нее уже никто не смотрит. Все равнодушно отвернулись и погру­
зились в свои беды.
Она начинает собирать вещи, поднимает и отряхивает пальто, про­
веряет перчатки в карманах и шарф в рукаве, долго ищет завалившую­
ся в грязную темноту под креслом свою шапку, открывает и закрывает
зачем-то сумку, бессмысленно щелкая и так слабым замком, наконец пе­
рекидывает пальто через руку, куртку Андрея прижимает к груди - во­
ротник уже задубел, пропитался засохшей кровью. Куртка хранит запах
Андрея. Она вдыхает этот запах, выпрямляется, взгляд обегает шумный
и уже привычный ад, ищет медицинскую шуструю бабку. Но бабки ни­
где нет, и каталка тоже исчезла.
Слезы вдруг неудержимо вырываются прямо из сердца.
И она плачет, плачет...

Глава од инн адцатая .
П ОМИНКИ И ФОР СМАЖОР В КОН ЦЕ
Они возвращаются с кладбища через весь город, пытаются объехать
пробки - начинается час пик. «Ага, и у вас пробки», - почему-то злорад­
но и довольно громко замечает веселый толстяк, сидящий у окна, свое­
му соседу, другому толстяку, мрачному, с отвисшей губой. На веселого
толстяка начинают оглядываться: понятно, что он не здешний, москвич,
- похоже, важная птица. Автобус часто и резко останавливается, стоит,
неприятно вибрирует, постепенно наполняется ровным гулом голосов
- ругают организаторов: зачем панихиду устроили в Малом зале - все
толпились на лестнице, стояли со своими цветами-венками, опустив го­
ловы и потея, жарко, речей не слышно, кто говорит, что говорит - ниче­
го не разобрать, дирекция, конечно, вся у гроба - прощаются, на людей,
как всегда, наплевать; те, кто протиснулся в церковь, хвалили батюшку:
такой приятный, ужасались: бронзовые бюсты, оказывается, с кладбища
почти все исчезли - вот и не надо бронзовые, не надо искушать, сейчас
появились скульпторы, очень известные, между прочим, и камнерезы".
так ведь и каменные тоже разбивают... вандалы обкуренные, ну что вы
говорите, это только на еврейском кладбище, да и то давно, сами поду­
майте, ну зачем на наше кладбище пойдут эти вандалы, тем более уче­
ные там с мировыми именами, вы считаете, для вандалов это имеет зна­
чение, что мировые имена, бронзовые бюсты как раз ученым с мировыми
именами ставили, ну что вы сравниваете, не надо искушать, говорю, да
вот, действительно, этой девушке, которая долбанула насильника, сле­
дователь сказал: зачем вы его искушали, не надо было искушать, юбка,
там, короткая, коленки, ресничками хлопать... Жизнь продолжается,
земные дела снова овладевают мыслями и разговорами.
- Нет, не так все плохо в России, как кричат эти, ну как их? - гово­
рит один из толстяков. Толстяки сидят через проход, животы их в рас­
тегнутых пиджаках выпирают из кресел, как подошедшее тесто, корот­
кие руки отдыхают на подлокотниках, они удивительно похожи друг на
друга и вместе с тем разные: один желчный и недовольный, и его Алек1 02

сандра помнит - он был когда-то начальником технологического отдела,
сейчас уже, наверное, не начальник, да и отдела такого, по всей видимо­
сти, уже и нет. Другой помоложе и не такой мрачный, лицо такое... са­
моуверенное, ироничное, оживленное, смотрит в окно с любопытством,
да, точно - этот моложавый... он из Москвы (публика обсудила и вынес­
ла заключение), из тех министерских, которые специально приехали на
похороны, вот потому лицо у него особое, столичное, п ростому народу
он пока незнаком.
Когда автобус останавливается, все слышат, как раздраженно тол­
стяки наскакивают друг на друга.
- Да? - весело переспрашивает незнакомый московский толстяк он даже голову не поворачивает от окна, в голосе явная насмешка, не так плохо? А как? Как именно? Неужели еще хуже? Неужели даже
хуже, чем кричат... эти?
- Не прикидывайтесь... Вам совершенно не идет. Я много за послед­
нее время поездил, да, не только по столицам. Всюду улучшения. Всюду.
Люди строятся. Отличные дома. Дороги делают. Машины покупают, от­
личные.
- Да уж... накупили машин. То-то дышать нечем, проехать по городу
даже у вас невозможно. Вот в Москве я давеча вообще четыре часа в
пробке стоял. В совещании участвовал по мобильному ... уже все при­
выкли... не первый раз.
- Так я и говорю. Москва и Питер перегружены. А провинция как
поднимается!
- Ну, провинцию я, положим, тоже знаю. У меня родня живет в Пер­
ми в жутких условиях. Вот именно, что дом со всеми неудобствами.
Страшная коммуналка, первый этаж, без ванны, сосед безумный алко­
голик, угрожает, никаких надежд вырваться в отдельную квартиру. А
люди образованные, интеллигентные, немолоды, конечно.
- Ну, шевелиться надо. Ипотеки сейчас появились. Дети должны по­
могать. Или вот вы бы и помогли. Что же все на государство переклады­
вать.
- Какие ипотеки, о чем вы говорите? А детей у них нет. Я стараюсь
помочь - ничего не получается. Купить им на свои деньги я все-таки не
могу, у самого проблемы. Бесплатное жилье непонятно, как там распре­
деляют, даже я не могу в Москве найти, за какие ниточки подергать.
- Ну, не знаю. Всякие единичные случаи всегда можно выкопать. Вы
нарочно не хотите видеть, куда вектор повернулся.
1 03

- Да нет. Я вижу. Я в принципе с вами совершенно согласен. Конеч­
но, вектор повернулся. Ну, не все сразу. Наладится, наладится. Да!
Что-то знакомое появилось в голосе москвича, какая-то опаска в ин­
тонации, как будто он спохватился, быстренько подкрутил в себе свою
стрелочку, установил параллельно главному вектору: пошутили - и хва­
тит, поиронизировали - и довольно.
Толстяки ненадолго замолкают, и тогда становятся слышны женские
голоса.
- Очень правильно было, что раньше гнали этих нищих: они совер­
шенно наглые и противные, а вот еще появились эти ужасные старухи,
мерзкими голосами поют старинные песни или романсы, им даже деньги
дают - видимо, чтобы заткнулись.
Это говорит раздраженный дамский голос за спиной.
Александра быстро, как бы незаинтересованно оглядывается: нет,
дама тоже незнакомая - и вспоминает, как вчера в переходе на Невском,
действительно, пела старушка тоненьким детским голосом, и пока Алек­
сандра спускалась по эскалатору, долго еще слышно было ее бедное на­
поминание: « ... не забудь потемне-э-э-е накидку . . . » .
- Почему все так раздражены? - спрашивает Александра сидящую
рядом Марысю.
- Не знаю. Мода такая.
- Вчера ты говорила, что у вас мода на ненависть. Мода на хамство.
Как будто это такое оправдание, мол, мода - это так, преходящее, не
обращайте внимания, скоро пройдет, все это временное, несерьезное пройдет.
- Ну да, так, - устало соглашается Марыся.
- Нет, раздражение это не мода. Это искренняя эмоция.
- Да, наверное, так и есть...
Видно, что Марыся очень устала, занята своими мыслями, не очень
вдумывается и потому равнодушно соглашается. Александра понимает,
отстает от нее, роется в своей сумочке и достает записную книжку.
Марыся откидывает спинку кресла, закрывает глаза, пытается от­
ключиться хотя бы ненадолго - впереди еще поминки в институтской
столовой, тоже устроенные ее хлопотами, бессмысленным и тщетным
напряжением. Не получилось устроить поминки в ресторане Дома уче­
ных, только на институтскую столовую - запущенную, неремонтируе­
мую с советских времен - удалось наскрести, на более приличное место
не хватило. Она пытается прогнать стыдные воспоминания о повальном
104

жмотстве (чтобы не сказать другое слово), при котором даже срочную
смену занавесок в столовой удалось решить лишь с помощью скандала,
угроз и шантажа. Жалкий результат: новые занавески, нелепые и яркие,
прикрывающие старые ободранные рамы. Покровский совсем не вникал
в хозяйственные дела, морщился и махал руками, избегал подписывать
финансовые бумаги - хотел остаться чистюлей. Хорошо быть чистюлей,
никто не спорит, да кто же может теперь позволить себе такую роскошь
- она не может себе позволить. Вчера Блин злорадно крикнул: «Вы, Ма­
рия Васильевна, не забывайте, на какие деньги я отправлял вашу коман­
ду в Беркли, да еще ребятам в конвертах раздал». Это на ее вопрос, куда
подевались денежки на реконструкцию здания, на переоборудование
всех служб, и столовой в том числе, что-то ведь должно было остаться.
«Одни слезы, вот что осталось», - с фальшивой грустью ответил Блин, а
про аренду вообще пропустил мимо ушей. Отслюнил немного этих слез
на панихиду, на цветы, на венки, на поминки - и вот на занавески, а
стены в столовой девочки мыли уже бесплатно. И окна тоже. А что мож­
но было ему возразить - опять про дачу на озере напомнить, с двумя
гектарами вокруг, - напоминали уже даже и в газетах, -ну и как бы он
на нее посмотрел, представила его улыбку, тихую, наглую, неуязвимую
- комиссия признала: да, купил, да, законно, помещение бросовое было,
непригодное для дальнейшей эксплуатации, вложил собственные боль­
шие средства, все законно, комитет по каким-то там имуществам все
подтвердил: да, раньше была дача детского сада, да, еще институтский
дом отдыха, но все пришло в негодность... Все расхватали. Хорошая ком­
пания подобралась, свои ребята-администраторы. Восстановили за".
все знают, за какие большие средства" . Все знают, а доказать - никто
не докажет, да и опасно это, реальные пацаны уберут в тот же миг; за
большие государственные средства, говорите? (так государство - · это
мы и есть), а покупку оформили задним числом, когда действительно
там было полное запустение и развал. Успокойтесь, никто доказывать не
собирается, отойдем в сторонку, в сторонку от государства, у нас домик
в Ушково есть, и хватит, старенький домик, ну ничего, подремонтируем,
подкрасим, угол завалившийся домкратом поднимем, будем молиться,
чтоб не сожгли, отличное такое место, совсем не престижное, никто
глаз не положил - можно сказать, просто повезло...
Александра листает свою записную книжицу: решила вести дневник
в родном городе, собирает удивительные объявления. Записывает, пока
1 05

не забылось, только что увиденное на воротах кладбища: «Проезд через
кладбище без покойника строго воспрещен!» Вчера Лия подарила чуд­
ный такой листок, сорвала со стены подворотни неподалеку от Мариин­
ки: «Терпите!! ! Туалет на Театральной плащ. и в Ник. Саду». При этом
Лия добавила, что можно было бы типографским способом изготовить
листовки с этим самым «Терпите!!!» и развесить повсюду или в почто­
вые ящики побросать. Как рекламу. Такая акция. «Терпите, ребята, и
вам зачтется». Или объявления в газетах ... Про снятие порчи, разноо­
бразные гадания, эзотерические прогнозы, «наследственная колдунья с
редким даром изменить вашу судьбу», «генетическая предсказательни­
ца решит ваши проблемы» ... Никого не удивляют уже эти объявления.
Мимо, мимо. А вот такое вдруг остановило, даже вырезала и приклеила
скотчем: «Ветеран на вечер. Убеленный сединами заслуженный ветеран
(7 орд., 25 мед., не фуфло) скрасит досуг обеспеченных господ. Рассказы
про огневую молодость, фронтовой солдатский юмор, рецепт легендар­
ной каши, массаж-комплекс «Земляночка». Т 209-52-62 Виталий»
Что это? что за судьба за этим объявлением? отозвался ли кто-нибудь
из «обеспеченных господ»?
Странный жест замечает за собой Александра: она прикрывает свою
книжечку и свои вырезки от посторонних взглядов. И вспоминает...
Когда-то рано утром, очень рано, до работы, она отправлялась с бидон­
чиком за молоком. Прекрасное, дешевое молоко, дешевле, чем в магази­
не, привозили к ним в микрорайон прямо с молокозавода. Серебристая
бочка приезжала в любую погоду, и крепкая толстая баба в белом гряз­
ном фартуке разливала им по бидончикам молоко. Длинная очередь вы­
страивалась. И как-то раз два молодых человека, два молодых господина
(тогда слово это употребляли только в классической литературе), очень
хорошо, практически по-иностранному одетые, а вернее всего, и были
они иностранцами, навели объективы на эту очередь. Но тут выскочи­
ла из очереди безумная тетка, размахивая еще пустым бидончиком, с
призывом засветить немедленно этим шпиенам их капиталистическую
пленку, что б не привезли они на Запад свои снимки про советскую оче­
редь - еще неизвестно, как их гнусная пропаганда истолкует. Многие ее
поддержали, но с места не двинулись - очередь потерять никто не ри­
сковал. Так что господа в западном прикиде ноги благополучно унесли.
А не далее как вчера... Милиционе р на марше несогласных разбил
камеру корреспонденту: «Все, что ты здесь наснимал, не соответствует
действительности». - «Предстанете перед судом». - «Беги-беги, пода106

вай на меня в суд». Было вчера в «Новостях». Александра смотрит «Но­
вости» жадно и не отрываясь. Даже рекламу. Просто слушает родной
язык - в Германии у Александры нет русского телевидения.
К толстякам оборачивается сидящая впереди экономистка из отдела
комплектации, постарела, усохла, но сохранила комсомольскую энер­
гию и порыв, когда-то была в этом... как же это называлось, профбю­
ро, что ли, путевки распределяла, многие от нее зависели. Александру,
кстати, подчеркнуто не замечает.
- Правильно, правильно, Валентин Петрович, в России все замеча­
тельно. Все мало-помалу налаживается, горлопанов загоняют под лавку,
а куда их еще? плеткой, плеткой - и под лавку, несогласные они, видите
ли, с чем они несогласные-то, объяснить не могут и сами не понимают,
бузят просто, которые молодые - сил много, девать некуда, а старичье
- от нехрен делать. Вот что еще хорошо - ворье сажают периодически,
до всех доберутся - дайте только срок, экономика поднимается, народ
доволен: чего ж еще. Спасибо Путину и «Единой России».
Толстяки одинаково поднимают брови. Вмешательство в их разго­
вор им не нравится. Однако Валентин Петрович, человек вежливый,
выдавливает из себя какие-то поощрительные звуки, но заметно, что с
большим трудом, министерский толстяк совсем приникает к окну, де­
монстративно высматривает там что-то.
Экономистка не унимается, уже встала коленями на сиденье, обер­
нула к ним скукоженное личико, положила подбородок на край высокой
спинки:
- Я так скажу: надоели плакальщики. Центр какой прекрасный! Ви­
дели? Правда - чудо? Все дворцы восстановили. Счас проезжать будем.
А и на окраинах заботятся. Вот я в Веселом поселке живу, так перело­
жили весь асфальт, два огроменных супермаркета выстроили, рядом но­
вые детские площадки, новый стадион, зимой каток заливали, детишки
такие радостные, так все хорошо одеты, вы только посмотрите, в каких
шубах наши девушки ходят - сплошная норка, а вот магазины эти, двад­
цать четыре часа, мне лично очень нравятся: чего нет - выскочил, купил
хоть среди ночи, а в Германии знаете, какое неудобство (повысила голос,
глянула в сторону Александры, быстренько так, искоса): после восьми
хоть шаром покати - ничего не купишь, а у нас там и «Мультипицца» ря­
дом, автоцентр «Тойота» - там круглые сутки кафе, жилые дома совсем
западные, под черепицей, так много и повсеместно строят, у меня ночи
1 07

не хватило бы все вам рассказать ... ( Шехеризада, блин, неужели кто-то
уже ей ночь предлагал, что-то я прослушала ) .
*

*

*

Начало поминок. Первые минуты неловкости и молчания. Если и го­
ворят, то говорят шепотом; опустив головы или глядя куда-то в сторону,
рассаживаются, осторожно двигают стулья, откашливаются, прочищают
горло, вздыхают, вынимают платки, промокают время от времени глаза и
лысины, предельно вежливы друг с другом, скрывают усталость и голод.
Лишь деловито бегают организаторы, но тоже перешептываются тихо и
серьезно, продуманно распределяют поминающих согласно иерархиче­
ским их позициям. За главным столом помещаются жены, дети, внуки,
близкие родственники, министерские люди, крупные начальники. Кто-то
уже поставил тарелку и рюмку в самый центр главного стола, на рюмке
лежит ломтик черного хлеба. За столом, длинным-предлинным - перпен­
дикулярным, примыкающим к этому главному, - усаживаются сначала
начальники чуть помельче; потом любимые ученики покойного, добив­
шиеся успехов; экономические советники, приблизившиеся к покойному
в последние годы; совсем старые, когда-то очень влиятельные настоящие
ученые, а теперь обыкновенные немощные старики, так называемые кон­
сультанты... Это чистый жест уважения со стороны распорядителей, по­
хвально; рядом с ними сидят какие-то молодые, неизвестные, но слухи
витают - нужные, якобы представители денежной технологической «Н е­
фтянки», эти молодые, с бегающими неробкими глазами, раньше всех по­
тирают руки, разглядывая закуски, нацеливаются.
В самом кон це всех столов уже без разбору и без всякого присмо­
тра организаторов рассаживаются простые, невеликие научные люди:
младшие научные сотрудники до седых волос, не сделавшиие ни малей­
шей карьеры, вечные лаборанты, стекловары и оптики, непонятно как
выжившие механики и стеклодувы, почти все немолоды - чтобы не ска­
зать больше, молодых ли ц почти нет - так, иногда мелькнет третье по­
коление, чей-то внук или внучка, пристроенные в родные обветшавшие
стены до будущих более благоприятных синекур, какой-нибудь тихий,
замкнутый дипломник или аспирант, обладатели загадочных стипендий
и грантов.
Приземистый сутулый старик - лысина в коричневых пятнах, но усы
пышные, седые - смотрит на Александру, уставился красными удивлен1 08

ными глазками, не может оторваться. Понятно, что в голове его проис­
ходит тяжелое вращение склеротических шестеренок, напряженное и
безрезультатное. «Ох, да это же Макар Федорович». Совсем старый, а
был плакатный советский рабочий. А вот ведь были такие - работящие,
честные, дружественные, простодушные, как дети, но и как дети могли
быть жестокими. Но Макар Федорыч был хороший мужик - только вы­
пить любил. А кто не любил? Она хочет подойти к нему, сказать какие­
нибудь добрые слова - ведь ему уж за восемьдесят, но не подходит, не­
ловко: что тут скажешь - жизнь прошла. Старый стекловар вздыхает,
отворачивается - так и не узнал, пошел, шаркая ногами, к каким-то
старухам-химичкам, зашептался с ними. Химички поглядывают на Алек­
сандру неодобрительно, с поджиманием губ: они-то узнали, глаза у них
всегда были цепкие, осуждающие, сидели они в комнате над проходной,
наблюдали в окно со злорадным предвкушением за опаздывающими (на
проходной пропуска отнимали ) , ждали ежедневного волнующего спек­
такля: вот кто это там бежит, потный и красный, в расстегнутом пальто,
а ну нажми, минутка осталась, а эта-то, в сапогах, ух, счас каблук сло­
мает, ну все... звонок! Сами-то они никогда не опаздывали - раньше всех
являлись, дисциплинированные, партийные, нравственные очень; как-то
дружно отказались дать деньги на ребеночка: новая лаборанточка роди­
ла крепкого мальчика - высчитали, что девяти месяцев со свадьбы-то не
прошло, с возмущением отказались. «Во дают! Кошки драные», � сказал
Макар Федорыч, сам принес мятую трешку. А это тогда деньги были на­
стоящие, простонародные интитутские алкоголики по трехе именно и
занимали, когда спирт уже не у кого было выпросить, - скидывались на
троих по рублю, но занимали по трехе, бутылка каберне стоила, кажет­
ся, рубль шестедят пять, а портвейн «Три семерки» - и того меньше.
Александра стояла в сторонке - знала свое место, чувствовала свою
отдельность, ждала, когда все рассядутся; многие, однако, узнавали ее,
изумленно кидались обниматься, быстро спрашивали о детях, о работе,
о жизни вообще, какие-то еще вопросы дрожали в глазах, но, увлекае­
мые потоком, так с вопросительными глазами и убегали: «Потом, по­
говорим, да?» - пропадали в толпе. Чужая все-таки, уже чужая - так
чувствовала. Но вдруг подошла Марыся, молча взяла за руку - сразу
стало тепло и спокойно. Вениамин Т. пробежал мимо, проскакал на ро­
зовом коне, увидел Александру - не удивился, только слегка замедлил
бег: «А ты что тут делаешь?» - и это после стольких лет ее отсутствия
109

в их тусовке (тусовок, между прочим, никаких тогда не было, то есть
они, конечно, были - просто слова такого не было). Потом Вениамин,
как будто что-то вспомнив (нет, как раз именно что вспомнил, мгновен­
но просчитал возможные резоны и выгоды), задержал бег, остановился,
вернулся: «Слушай, мы тут оптику лазеров у вас пробиваем. Ты как? до­
ступна для деловых разговоров? Так я тебя найду".» И снова побежал,
не дожидаясь ответа, пожимая по дороге избранные руки, целуя жен и
любовниц начальства, добежал до главного стола, поискал карточку со
своим именем, удовлетворенно хмыкнул, протиснулся, сел лицом к пу­
блике, лицо сделал скорбное, начал устраиваться, расправил салфетку
на коленях.
Марыся потянула за руку: «Пошли к нам». - «Нет-нет, я лучше
тут".» - «А, понятно, остаешься с народом? Хочешь затеряться в народ­
ной гуще?» - «Типа того. "» - «Ну ладно, оставайся, я потом тоже к вам
вернусь».
Подскочил какой-то распорядитель или секретарь, безликий, в чер­
ном костюме, в сером галстуке, зашептал что-то Марысе на ухо, вы­
тащил из папки и стал показывать какие-то бумаги: «Марь-Васильна,
нельзя откладывать, такой удобный момент, когда они еще все вместе
соберутся, тут-то мы и возьмем их тепленькими". лучше вас никто не
сделает".»; она отбивалась, отводила бумаги рукой, не хотела смотреть,
хмурилась недовольно, но потом сникла. Он взял ее под локоток и на­
стойчиво направил к небольшой компании серьезных громоздких муж­
чин из министерства, они одновременно повернули свои бледные широ­
кие лица, и несвойственные этим лицам улыбки слабо засветились ей
навстречу.
Провожая взглядом Марысю, Александра неожиданно встретилась
глазами с Павлом - он стоял в скучном кружке министерских, почти
неотличимый от них, в таком же темном костюме, с подходящим выра­
жением лица, глубокомысленно насупленный. Только что на кладбище
он был вообще чужой, ни разу не подошел, суетился среди важных пер­
сон довольно неприятно - так ей тогда показалось, и она с огорчением
отметила, что от старых друзей остаются одни лишь оболочки, причем
слабо узнаваемые, а все дружественное, нежное и доверительное в один
момент безвозвратно улетучивается, когда такой момент по логике со­
бытий наступает. Ну зачем она ему здесь, он и забыл, что она тоже у По­
кровского защищалась, - называя многочисленных учеников академика
(по всему свету разбрелись), расписывая их заслуги, совсем забыл ее
110

упомянуть, хотя... когда это было, эта ее защита; как говорится, это еще
до революции было, художественного значения уже не имеет.
С какими-то списками снова двинулся вдоль столов распорядитель,
заглядывая в листки и сверяясь с карточками у тарелок, вытянул губы
трубочкой, какие-то карточки задумчиво переложил, поменял местами,
остановился, полюбовался.
Александра усмехнулась и подумала, что она не то чтобы в конце
списка, а просто вне, и вдруг снова увидела глаза Павла, глаза явно ис­
кали ее, и улыбку его увидела, предназначенную только ей, печальную и
несчастную улыбку друга: «Ты здесь? Ты только не уходи». - «Куда же я
денусь, конечно, я здесь, с тобой».
Как всегда, немножечко обмана, но и немного правды.
Как во времена Смотрителя роз. Так они называли между собой
странного милиционера и даже иногда решали считать его общей гал­
люцинацией - бывают такие коллективные миражи, неоднократно опи­
саны, не могло же такое произойти на самом деле - однако продолжали
расспрашивать друг друга через много лет, уточняли детали, смеялись
и снова уверяли друг друга, что с ними случился мираж, чистой воды
мираж. Не бывает таких милиционеров. И все-таки ... Они сидели на ска­
мейке, в центре огромного полукруга между Ростральными колоннами,
лицом к Бирже. За спиной были Нева и Петропавловская крепость, по
левую руку Дворцовый мост, а на том берегу - Эрмитаж, Адмиралтей­
ство, Исакий - естественная среда их общего обитания. Привычные де­
корации их любви, страданий, ревностей и обманов. И споров. О чем они
тогда спорили? Спорили, спорили, настаивали и оправдывались.
Все пространство от гигантской гранитной дуги до трамвайных путей,
почти до ступенек Биржи, было заполнено розами. По ночам на эти план­
тации роз совершали набеги влюбленные мальчики. Ночью довольно лег­
ко было розы срезать, если запастись предусмотрительно ножницами, но
днем там дежурил милиционер, всегда один и тот же - это был его пост.
Они давно узнавали друг друга, милиционер первый отводил глаза. И
скамейку они облюбовали удобную, в самом центре. Всегда радовались,
если она была не занята. Единственное место на земле, единственное и
самое прекрасное. Они просто сидели, просто разговаривали. Павел объ­
яснял, что сейчас ничего Тине сказать не может, надо подождать, когда
девочка (Настя) уедет на дачу. Александра, опустив голову, сосредото­
ченно чиркала по песку прутиком, предлагала опять разбежаться по сво­
им углам и больше к этому вопросу не возвращаться. Павел надувался,
1 11

набухал обидой и снова заводил ту же пластинку: «Я хочу быть с тобой,
мы будем жить счастливо и умрем в один день». Скучающий милиционер
медленным бездельным шагом несколько раз прошел мимо, каждый раз
быстро взглядывал на них и так же быстро отворачивался. Так он и хо­
дил туда и обратно, туда и обратно. Вдруг милиционер остановился перед
ними и, заложив руки за спину, с горьким упреком произнес: «Вот вы тут
обманываете друг друга, обманываете - и обмануть не можете».
Подошел Николай, седой, похудевший, неухоженный, сразу видно:
мужчина без женщины, без надежды найти новую женщину, да и без же­
лания искать - просто обнял и прижал к себе, не сказал ни слова. Слезы
из глаз его не пролились, но Александра их увидела. Все было понят­
но. Имя не было произнесено. Но Лидуша в этот момент стояла рядом.
Александра поцеловала его. И долго-долго гладила по спине, пока он не
проглотил свои слезы и уже нормальным голосом произнес: «Что ж ты
не позвонила?» - «Да я же прилетела только что. И вот, пожалуйста,
такие ... события». - «Так это у нас... постоянно. Время потерм.
И они прошли в самый конец стола и сели вместе.
*

*

*

Так часто бывает на поминках: забывают люди, что, собственно,
здесь происходит, почему сидят они за одним столом. Приятное обще­
ство, знакомые все лица, свои, - какие-то незнакомцы присутствуют,
конечно, но это так - вкрапления. А главное - есть с кем поговорить,
поспорить, повозмущаться. Без возмущений у нас не обходится, какая
скука, если нечем возмутиться. Если наступит всюду Ordnung, что это
будет за жизнь, подумайте сами. Не наступит, не волнуйтесь. Даже
на родине Орднунга торжество его как-то не наблюдается. Вам бы все
шуточки шутить. Видно, давно вы в свет не выходили. Я имею в виду в
какое-нибудь присутствие. Воля ваша, но я действительно не понимаю,
почему все стало настолько хуже. В каждом кабинете, за каждым окош­
ком сидит чиновник, и все новые и новые справки требует. Люди мечут­
ся, ничего не понимают, носятся с кипами бумажек, потеют, волнуют­
ся, прижимают папочки к груди, теряют бумажки, плачут, и надо всем
этим сияют лозунги «единых справедливых Россий» и прочей херни, и
уже радуешься как единственно нормальному человеку тому столона­
чальнику, кто берет. Гоголя на них нет. И не будет. Ишь чего захотели
112

- Гоголя им подавай. Размечтались. Надо просто научиться давать. Да
как, как давать-то? Я пытался. Ну и как вы пытались? Я, как раньше,
протянул ей пятьсот, говорю, даже вполне уверенно говорю, как в про­
шлый раз: «Зачем я конфеты или духи... вот, сами распорядитесь», - так
она даже не посмотрела, сдула бумажку, пришлось поднять, нагнуться,
представляете, унизила меня - а может, там камеры у них стоят, про­
верка на неподкупность, и бормочет свое: «Подавайте заявление». А я
знаю: подать заявление - это все снова по кругу. За это время другие
справки устареют. Мне же только копию. Что могло за две недели из­
мениться? Очень даже могло. Вы просто смеетесь надо мной - никакого
сочувствия. Ничего не могло измениться. Прекрасно могло измениться.
Бездна человеческой наивности продолжает меня восхищать. Вы про­
сто очень наивный человек - произошло изменение ставок взимаемых
взяток. Понимаете? Изменение ставок взимаемых взяток. Пятьсот".
это, значит, что? Меньше двадцати долларов, что ли? Так это вы уни­
зили бедную женщину. Тем более доллар падает. Опять же инфляция.
Зарплаты у них ма-а-аленькие. Давайте-ка я вам налью. При чем здесь
- «доллар падает». Я же рублями. Нет-нет, водки мне не надо, я уже
давно коньяк пью. Вы все время сами себе противоречите. То говорите,
у нас ничего не меняется, то вдруг за две недели все изменилось. Ника­
кого противоречия. Это такая наша специфика. Частности, инструкции,
бланки, формы отчетности, банковские ставки и, натурально, ставки
взимаемых взяток непрерывно меняются, но целое неизменно и движет­
ся, слегка вращаясь и поворачиваясь к нам узнаваемыми гранями, - по
спирали, конечно, но близкой к прежнему кругу. Такая у нас спираль,
медленная, с маленьким шагом. Все смеетесь, а между тем " . Слушайте,
а икру-то всю подмели. " Ну, народ, оглянуться не успеешь...
«Ой, ой», - всполошилась химическая сотрудница. С почтительны­
ми глазками слушала она беседу умных мужчин, кивала, поддакивала
то одному, то другому. Вскочила, запнулась, чуть не уронила хлипкий
казенный стульчик, побежала куда-то, торжествующе принесла целое
блюдо бутербродов с икрой. «Спасибо, Ираида Борисовна, добытчица
вы наша», - похвалил тот, который толковал про спираль, язвительный
доктор наук. Всего лишь доктор. А друг его, академик, не умеющий да­
вать, осторожными пальцами взял бутерброд и благодарно улыбнулся.
И жена его тоже взяла. Но важно - без улыбки.
Сторонник теории медленной спирали, нетщеславный простой док­
тор наук, занимался когда-то горячей плазмой, да, точно, писал еще
1 13

популярные статьи о фантастических каких-то источниках энергии,
преподавал в школе для одаренных детей, докторскую писать долго от­
казывался, защитился только под жестким давлением своих аспиран­
тов - им-то он нужен был также и в качестве официальнго руководи­
теля. Идеи неостановимо клубились у него в голове, как живородящие
дьяволы Максвелла, и щедро выплескивались на кого ни попадя, на
всяких проходимцев, которые плотоядно и энергично их впоследствии
разрабатывали, забыв о первотолчке. Он и не напоминал: «У меня еще
много». Ученики переживали, обижались и к проходимцам ревновали,
но преданно его любили, однако ворчали: «Разбросанный очень». В дни
перестройки он сдуру попал в Законодательное собрание, увлекся со­
циологией, всерьез, но, как всегда, ненадолго; поразил социологов не­
сколькими специальными статьями, опять все бросил, вернулся в науку
окончательно. Покровский его ценил, поощрял всячески, создал под
него отдельную лабораторию. А что теперь будет, кто будет финансиро­
вать эту лабораторию после смерти покровителя, простой доктор наук
еще не думал и не желал думать, а, прожевав бутерброд, продолжил:
«Рыночная экономика уже разделалась с наукой, наш термояд - раз­
уйте глаза - разгромлен. Энергетический голод неизбежен. Утолить его
будет нечем. А я вам обещаю - он появится. В ближайшем будущем.
Да-с! Когда последний галлон нефти и последний кубометр газа уйдут
на Запад. Прощально лязгнет железный шибер - и медленно опустится
железный занавес, гарантирую, на этот раз с той стороны. Да! Ну что
смотрите, не верите? Думаете, не доживете? Доживете, доживете, вы у
нас еще здоровенькие, молоденькие...»
Химические сотрудницы льстиво захихикали.
«Вот! Пожалуйста: смеются, не верят. А-а-а ... не понимают, смеются,
несчастные, а я вам вот посоветую: поезжайте, поезжайте на берег ту­
рецкий, пока пускают. Помните, что в далекой перспективе он нам снова
будет не нужен. Ну да, так принято будет говорить. А там все еще очень
доступные цены, и они стараются, держат марку, подделка под европей­
ский сервис, конечно, но все-таки... » И професор запел: «Не нужен мне
берег...» Жена академика в ужасе выпучила глаза. Поминки же. Про­
фессор закрыл рот ладонью: молчу, молчу.
Академик потянулся за коньяком. Жена академика попробовала вы­
разить неудовольствие, попыталась схватить его рюмку, усилила требо­
вательность взгляда, но муж уже осмелел, отвел ее толстые руки, вер­
нул покачнувшуюся рюмку на место, - властные взгляды заботливой
1 14

женщины на него уже вообще не действовали, налил профессору, потом
себе. Жена отвернулась, сделала лицо.
«Да уж такая глупость... лучше вернемся из мрачного будущего в
полное надежд прошлое», - попросил академик коллегу. И начал вспо­
минать, как никто его в былые времена не контролировал, как закупал
он новейшее оборудование на валюту, а теперь... - «А теперь вы тут
случайно приземлились, а так - летаете с конференции в Мюнхене на
симозиум в Токио над всей великой Русью, причем на денежки налого­
плательщиков, а раньше клянчили у приглащающей стороны...» - «Я
клянчил???» - «Ну хорошо, ну не вы, пусть даже я. Разве можно сравни­
ватЬ». - «да, но теперь-то какие-то менеджеры от науки появились, ре­
шают - кто они такие??? - какие фундаментальные направления сокра­
щать, а какие развивать. Как они смеют решать? Немыслимое дело».
И они заговорили о своей науке. Опять забыли, где они находятся.
Увлеклись и взволновались. И не смотрели уже на недовольные лица
своих жен. Собственно, так всегда было: волновала их только собствен­
ная работа, то есть непрерывная наркотическая игра в бисер, понят­
ная лишь узкому кругу, а близких женщин раздражавшая. Ну сколько
можно о работе - укоряли подруги. Но сами эти увлекающиеся игроки
в глубине души не могли называть дело жизни работой. В редких слу­
чаях смирялись жены с этой наркотой и независимостью мужей. Ну...
смирялись, конечно, - ничего не поделаешь - особенно если приходили
высокие звания, должности, премии, слава и деньги. И не только сми­
рялись, но уже и потакали даже. Создавали условия. В этом им, женам,
не откажешь.И начинали уже другую борьбу - за новую славу, новые
дома, новые премии, за поездки с сопровождением, за гранты, за бан­
ты, за ордена и премии - а главное, против ужасных, непродуманных
выступлений собственных мужей о незначительности этих игрушек. Ну
а самое, самое главное - против периодически появляющихся вблизи
охраняемого объекта (мужа-академика) физических тел, отвратительно
молодых и преимущественно женского полу. Непривычная ориентация
была еще не принята в академической среде. Хотя ...
Даму, жену академика, сидящую напротив, Александра узнала сразу
по общему выражению неодобрения на лоснящемся оплывшем лице, но
имя ее вспомнить не могла: какое-то у нее было странное, претенциоз­
ное имя - Роксана, Рогнеда, Ратмира - как-то на Р. Прежде случалось с
ней встречаться на всяких банкетах и приемах. Одно время с будущим
115

академиком - он тогда даже и докторскую еще не защитил - пришлось
Александре работать над одной темой, настолько важной, что Покров­
ский собирал всю их команду еженедельно в своем кабинете во второй
половине дня, ближе к вечеру, когда административное напряжение
слегка спадало и можно было наконец спокойно поговорить. Спокойно
не очень получалось, потому что тема горела. Совещания эти были со­
вершенно неофициальные (мозговой штурм) - важные дела именно в
таком режиме всегда и решались - и затягивались надолго. И вот всег­
да в семь часов, а иногда чуть раньше, дверь кабинета распахивалась
и на пороге возникала, как грозная тень командора, жена будущего
академика; за спиной ее моргала виновато секретарша, а иногда и не
моргала, поскольку рабочий день секретарши давно закончился, и она
полное право имела отправиться домой. Большая женщина застывала
молча и недвижно на пороге (никаких никому приветствий), устремив
на мужа говорящие глаза и тонкие сжатые губы. Бедный будущий акаде­
мик суетливо дергался, заталкивал как попало в свою папочку бумаги,
неловко мял их, дергал незакрывающуюся молнию под насмешливыми
взглядами коллег, торопливо прощался, семенил к выходу. Потом у него
случился инфаркт, но не очень обширный, и через полгода он к ним вер­
нулся, снова сидел за общим длинным столом, похудевший и грустный.
Тема меж тем тронулась с места, появились замечательные результаты,
финансирование продлили, и более того: еще и накинули на технологи­
ческие испытания. И тут Александра заметила, что командор больше не
появляется, и спросила тихонько у Покровского: «Почему? как вы ду­
маете?» - спросила после совещания, уже в машине - он любезно всег­
да развозил участников по домам. Покровский изумился ее вопросу: «А
зачем ей теперь появляться - она уже победила».
Муж победившей Р. (все-таки, кажется, Роксаны) стал академиком
довольно поздно, уже в перестроечные времена. Именно тогда она оку­
клилась окончательно как Дама.
Между прочим, в эти дикие годы появилось невиданное количество
академий. Однажды пришло Александре любезное приглашение стать
действительным членом Новой Нью-Йоркской академии наук, и пред­
лагалось перевести сто долларов на указанный счет - взамен обещали
незамедлительно выслать настоящий диплом. Александра посмеялась и
письмо выбросила. А вот друг Володя Л. тоже посмеялся, но не пожалел
ста долларов - ну были у него, он на прибыльную риелтерскую стезю
вступил, а науку совершенно бросил, - выслал по указанному адресу и
116

в обещанный срок получил диплом неописуемой красоты, коричневый
с золотыми буквами и вензелями, пригодный для вывешивания на стен­
ку - там была специальная петелька, а с диплома свисали на перекру­
ченных шнурах роскошные кисти, тоже из золотых нитей. И Володя Л.
повесил диплом на евроремонтную стену в своей новой квартире, подво­
дил гостей, показывал. Гости из гуманитариев удивлялись, ахали восхи­
щенно, какие люди среди нас, а физики-математики хмыкали и хлопали
Володю по плечу.
Но муж Дамы Р., сидящий, естественно, с ней рядом (от себя она
его никогда не отпускала, даже и после окончательной победы) был
настоящий академик. Каждый раз надо было уточнять: «настоящий
академик» - то есть той самой Российской академии наук, что унасле­
довала, переняла все достоинства АН СССР - ну и недостатки тож. И
Дама всегда уточняла и любила это подчеркивать - то есть факт на­
стоящести, а не недостатки возлюбленной и вымечтанной на старости
лет Академии.
И вот они говорят, говорят, перебивают друг друга, подкалывают,
острят - давно уже не сидели вместе за одним столом, забыли, что это
стол поминальный, увлеклись. И снова возвращаются к болезненным
причитаниям о падении статуса своей науки. Про то, что оборудование
устарело и уже более двадцати лет не покупали ни одного прибора, и
приходится экспериментаторам метаться по всему свету: пытаются бе­
долаги удержаться на мировом уровне; про то, что пагубно сокращать
фундаментальные направления, потому что не все идеи «выстрелива­
ют» так быстро, как хотелось бы уважаемому министру; про то, что
индекс цитирования ничего уже не определяет в сложившихся обстоя­
тельствах.... и студенты не идут работать в научные институты, а идут
студенты в, стыдно вымолвить, в мерчендайзеры или в какие-то, прости
господи, дивелоперы. А что это такое, мечер... меркчен... ну, вот то, что
вы только что сказали, уже не первый раз слышу. А? Мерчендайзеры?
Это, знаете, особая наука, умение раскладывать товар таким образом,
чтобы невозможно было мимо пройти, не купив чего-нибудь, специаль­
ные курсы есть, платные, довольно дорогие, - но затраты окупаются,
говорят. И откуда это вы все знаете? Так от студентов же, студенты
и рассказывали. Ну и как же вы им лекции читаете, если они не идут
работать по специальности, если наука им неинтересна? Это как-то
получается... что и ваша работа бессмысленна. Да, именно так и по­
лучается. Вы еще скажите, что это я не привил им любовь и страсть к
1 17

научной работе. Ну не хотят они идти работать в умирающий институт
за нищенскую зарплату. В прошлом году у меня очень хорошая группа
была, так только один, представляете, только один, работает по специ­
альности, девочка Оля у меня диплом писала - уговаривал поступать в
аспирантуру, сначала согласилась, а потом передумала, оценив нищую
перспективу, занимается... ландшафтным дизайном. А другой толко­
вый мальчик ... пилки для ногтей делает. Это вы только что нарочно
придумали, не может такого быть. Очень даже может быть, а вот сей­
час позвоню ... Да ладно, не надо. Вот вы все ругаете, а что делать-то...
Кстати, забыли, как мокло импортное оборудованиее у нас во дворе в
красивых ящиках... Ругать просто, вы бы лучше ... А я не только ругал,
я вон ему писал. (Заместитель министра глянул в их сторону, словно
услышал, о чем речь идет, - а сидел далеко, никак не мог слышать, и
тут же отвел глаза). Ну и что? Ну и ничего.
И включаются в разговор и подсаживаются с рюмками другие со­
трудники, удрученно качают головами, поддерживают. Один говорит
ни к селу ни к городу: «Не мечите бисера перед свиньями, дабы они не
попрали его ногами и, обернувшись, не пожрали вас. . ». А другой, уже
плохо владея речью и собой, наклоняется к простому профессору: «На
хрена ты писал вору и разбойнику о муках обворованных и ограблен­
ных». Жена академика не скрывает своего ужаса, пытатся встать, при­
поднимается, но академик тянет ее за руку вниз, повелительно: «сиди!»
Немолоды эти люди, они много работали, все про них известно, они за­
ложили основы чего-то, открыли новые направления, получали премии,
были признаны теми, кого признавали сами, - узкий круг, тонкий слой у них были надежды - сейчас надежд нет, но менять уже ничего не хотят
в своей жизни. Да и не возьмут их ни в какие мерчендайзеры.
К процедуре поминок возвращает их чей-нибудь тост.
Поднимается какой-нибудь важный, одергивает траурный пиджак,
поправляет выбившийся галстук, откашливается, стучит ножом по сте­
клянному, грозно оглядывает публику - все затихают, подбираются,
держат наготове свои стопочки, ждут. Иные торопливо хватают бутыл­
ки, наливают себе и соседям. Тоже застывают, потупляют глаза. Пере­
жидают эти речи. Важный, кому положено, начинает говорить - кто
попало не встанет и не начнет - и восхвалять: непоправимая утрата, ис­
тинный ученый и труженик, бескорыстный служитель, гордость отече­
ственной...
Да, все так, все так... Уходят они... Один за другим... Помянем.
.

118

*

*

*

- Коля, ты хочешь, чтобы я тебе сказала слова какие-нибудь?
- Ничего я не хочу - просто разговорился некстати, ну повело меня
немного. Я так рад, что ты приехала, а ведь могли и не увидеться ...
- Ну уж... прошли те времена. Два часа лету - ну, два часа с поло­
виной...
- Вот увидел тебя и разговорился. Но я ведь не болтун, ты знаешь. В
старости, я замечаю, очень человек становится болтлив, особенно если
одинок. Не хочу превращаться в болтливого старика... Да... А Лидуша
тебя любила... мне здесь поговорить о ней не с кем... никто не понима­
ет... Слушай, как странно - водка хорошая, я последнее время все дрянь
какую-то пью.
- Ты вообще, Коля, много пьешь, ты кончай это дело...
- Ну уж нет, с какой стати, ты даже не представляешь себе, как меняются ощущения: мне кажется, я только тогда и живу. Когда я просыпа­
юсь утром, я так ясно все вижу, так все понимаю и в людях, и в друзьях,
и в женщинах - и в стране, кстати, - что жить дальше решительно не в
состоянии. Безнадега. Такое русское слово. Но сделаю первый глоток...
И снова живу...Иду на работу.
А там второй глоток? Да? ..
- Ну нет, не сразу... Только в самом конце дня. С такими же, как я.
Бредем, не разбирая дороги. Не в силах расцепиться. И лица у них вдруг
становятся такие приятные, как в дымке, заходим куда-то, сидим, раз­
говариваем, понимаем друг друга с полуслова, хорошо нам - мрак нака­
тывает уже потом, когда бредешь в темном городе, спускаешься в метро,
стараясь не покачнуться, не попасться на глаза ментам, на последнем,
как говорится, дыхании, на автопилоте, дойдешь до своего дома, до свое­
го чужого холодного дома - и упадешь, провалишься... до следующего
темного утра. А слова твои не помогут. Я все про себя знаю. Я с Лидоч­
кой каждый день разговариваю.
- Но я все-таки скажу ... Это, Коля, у всех так. Всегда мучительно ду­
мать про тех, кто ушел. Всегда думаешь, что если бы что-то по-другому
сделал, они бы живы были сейчас. И у меня так было. Я отца оставила
и ушла, а могла бы остаться, - там на ночь можно было остаться, а он
без меня умер, соседи по палате рассказали, что он меня звал, потом
поцарапал доску - они инсультников такой доской отгораживали, чтоб
не падали, утром пришла - кровать пустая... Да и вообще безмозглая
-

119

я была, надо было врачей всех поднять, сиделку нанять, лекарства но­
вые появились - не понимала ... да ... были ведь настоящие врачи, можно
было бы вытянуть ...
- Ты не догоняешь: у меня же совершенно другой случай, я же
действительно их предал, бросил Лидушу с тетей Зиной и смылся...
Я там у них, видите ли, задыхался. Мысли у меня, видите ли, были,
идеи дура цкие - ни одна, кстати, не получилась. Среда мне была нуж­
на их долбаная, не мог я жить без разговоров с тем же Юркой. Потом
уж, правда, Юрка откололся, впал в меди цинскую тему и увлекся как
безумный ... Ну, ты его знаешь, он по другому не умеет... да еще со
Светкой начал разводиться... а я так не могу: от меня уже другие люди
стали зависеть. Мы грант получили все-таки. Юрка напоследок помог,
он в этом деле незаменим. И вот чужих я не подвел, не оставил, а сво­
их бросил.
- Во-первых, ты не бросил - ты же деньги им посылал, они бы без
тебя, может, вообще загнулись, лекарства тоже посылал. Была надежда
выкарабкаться, в Питер вернуться...
- Да, светила Южная Корея - это был шанс, потому и схватился:
думал, наскребем на квартирку какую-никакую, хоть комнату в комму­
налке, перетащу их сюда...
- Ну вот видишь... А во-вторых... Даже если Лидуша считала, что ты
ее бросил...
- Считала, так и писала. Хотя обратно не звала - даже требовала,
чтобы здесь оставался, но каждое письмо начинала словами: «С тех пор,
как ты нас бросил . . . » .
- Н у не смертельно же это само по себе. Ты оглянись, что вокруг
творится. Все развелись. Что же - все старые жены погибли? Вон Лия
прекрасно себе живет. У них с Серегой нормальные отношения, с внука­
ми время проводят, никто не погибает.
- Некоторые и погибают, не все такие живучие, как... Умолчим. Да...
а деньги эти проклятые ... кто-то, значит, выследил: город-то маленький,
обменных пунктов всего несколько, знали, что у Лидуши доллары. Убить
за пятьсот долларов ... Ты можешь мне это объяснить?
- Не могу я тебе ничего объяснить. И никто не может. Тем более
здесь вообще ни за что убивают - что ты мне вопросы бессмысленные
задаешь? И восклицаешь. О! Давайте воскли цать, друг другом восхи­
щаться...
- Перестань, пожалуйста. Видишь, эти дуры смотрят.
120

- Ах не хочешь? Не хочешь нами восхищаться? Прилетела - и все
тебе не нравится. Не тянем мы уже на твое восхищение? Да?
- Пожалуйста, я прошу тебя... А вот это не надо... Отдай бутылку,
отдай по добру-по здорову.
- Ты здесь не один ... Люди смотрят. Хватит тебе ... Давай съешь чего­
нибудь. Ты же не ел ничего. Вот мясо какое-то принесли, давай положу
тебе - смотри, какой отличный кусок, вот, возьми чистую тарелку. Ну
что это, что это? Прекрати истерику, ну я не знаю просто... Ну не вер­
нешь Лидушу, а жить все равно надо. Как это не надо. Зачем? Не хо­
чешь? Тебя никто не спрашивает. Хочешь или не хочешь. Надо - и все.
Лидуша хотела бы, чтобы ты Володьке помогал. Мне говорили, у тебя
внук скоро будет...
- Не хочу никаких внуков, больше никого не хочу любить... Отдай
мне письма...
- Отдам, конечно, отдам. Найду и отдам. Я еще в квартире не была.
Николай, ну пожалуйста, не устраивай ты им этого представления, ви­
дишь - уставились. Я вот что, я счас, я Павла позову, и мы тебя домой
отвезем...
Александра поднимается, ищет глазами Павла, крепко сжимает пле­
чо Николая, как будто без ее вцепившейся руки он упадет, распадется на
безобразные осколки на глазах у любопытствующих химических старух.
И так уже пальцы его судорожно рвут тугой ворот заношенного свитера,
судороги терзают горло, хриплые мужские всхлипы пугают официанток,
дама по имени Р. смотрит брезгливо и осуждающе. (Александра вспоми­
нает слова Лиды из давнего письма: « ... на роль истерички у нас назна­
чен Николай». Как ему теперь эти письма отдавать, какие отдать? какие
спрятать? Он ведь еще пуще начнет страдать: такой человек, всегда был
выключен из обычной жизни - ничто его в так называемой «реальной»
жизни не интересовало. «Эти игроки в бисер без женщин долго не жи­
вут», - произносит чей-то холодный голос. Вчера кто-то так сказал может быть, Сергей. Услышала чей-то разговор сквозь мутный туман.
Какие все жестокие стали.)
Как ни странно, Павел улавливает призыв Александры - хотя сидит
далеко, за главным начальственным столом, - делает ответные понима­
ющие знаки, выбирается из министерского окружения и вот уже идет,
идет к ним... Но вдруг лицо его по дороге меняется, застывает, твердеет,
покрывается серой пленкой страха, он смотрит куда-то поверх голов.
121

Александра оглядывается и сразу понимает, что это - Тина. Неузнавае­
мая, расплывшаяся Тина с трясущимися серыми щеками, что-то шепчет,
дышит с присвистом, огибает Александру как незначительное препят­
ствие, не узнавая, не останавливаясь. Они не встречаются взглядами
- какие уж тут взгляды после бездны лет, Александра просто видит за­
стывшие, безумные глаза и говорит тихо, для себя: «Она убьет его».
Тина неожиданно сильно вцепляется в грудь Павла - пиджак пере­
кашивается, рубашка вибивается наружу - и шепчет в его окаменевшее
лицо: «Ненавижу, ненавижу, ненавижу тебя ... ».
Но откуда-то сбоку выплыват огромная темная спина, поперечные
пиджачные складки сейчас лопнут, спина раскидывает руки: «Спокойно,
Валюша, все-все, все в порядке. Его перевели просто для профилактики,
за ним там будет круглосуточное наблюдение». И Тина долго трясется
в железных Юркиных объятьях, бьется, как большая толстая рыба, и
стихает постепенно, беспомощно стихает.
«Вы меня когда-нибудь доконаете, честное слово», - говорит Юрий
Сергеевич (откуда он взлся-то?), одной рукой продолжает прижимать к
себе ослабевшую Тину, другую руку протягивает Павлу, и тот ее с тяже­
лым вздохом пожимает.
Появляется Надежда, сама подходит - у нее с Тиной и всегда были
какие-то особые отношения, впрочем, вовсе и не особые - простые, до­
брососедские. Дачи их в Комарова разделял общий, со временем упав­
ший, забор, долго нарочно не поднимали - удобно было переступать
на соседний участок. Пока мужья в душном городе увлекались своими
скучными делами, у них были другие радости: отборная рассада, чудо­
действенная подкормка, первые огурцы, пленка для парников - то ее
снимали, то снова натягивали, вместе закрывали редис от пагубного све­
та белых ночей, вместе пересаживали кусты смородины, а еще - цветы,
рецепты, летние чаи на веранде в неповторимые года, которых больше
не будет. Две женщины обнялись и рыдают, никого не видят вокруг. На
них поглядывают - что-то уж слишком громко, не принято это в нашем
сдержанном городе. Слегка прорывающиеся слезы - это еще понятно,
это естественно. Как прощальные поцелуи на вокзале. В строгие пури­
танские времена, рассказывают, во времена разгула советских народных
дружин парочки ходили на вокзал, чтобы целоваться. Серегу с Лией од­
нажды действительно чуть не замели яростные дружинники за безнрав­
ственное поведение - на вечере это было, в Павловске, они целовались
во время танца. «Пройдемте, молодые люди!» - «Да мы заявление пода122

ли». - «Пройдемте, там разберутся, куда вы заявление подали». Едва от­
били их совместными усилиями. Лия догадалась вытащить талончик на
приобретение дефицита к свадьбе - был такой заветный магазинчик, на
талончике и фамилии их стояли. Доказательство. Отпустили неохотно.
Заместитель министра посмотрел на своих, скорбно вздохнул, поло­
жил скулу на сжатый кулак, прервал разговор, печально прикрыл глаза.
Ничего-ничего - люди в своем праве. Плачут люди. Слезы заразитель­
ны, как кашель на концерте. Вот даже и мужчины жмурят глаза - пря­
чут слезы. А уж женщинам тем более простительно. О чем они плачут
- о том, что жизнь оказалась короткой. А вы не знали? Знали мы, знали,
но не хотели думать, не успели подготовиться. Есть ли тот свет, нет ли
его - ни доказать, ни опровергнуть. Но разлука-то, разрывающая серд­
це, есть. Как тут не плакать. Пусть близкие люди поплачут. Министер­
ские деликатно отворачиваются, смотрят в пол, терпеливо пережидают
непонятную заминку и появление новых пришельцев, хотя давно пора
уже вернуться к делам, к плетению дежурных интриг - зря, что ли, со­
брались вместе значительные люди: все надо использовать, все у них
идет в дело.
К Александре подходит Настя, улыбается: «Вы меня еще помните,
тетя Саша?» Голос глухой и низкий, вертит в руках незажженную сига­
рету (если честно, на улице Александра ее бы не узнала - красивая ка­
кая стала, еще лучше, чем в юности, лицо усталое, значительное, синяки
под глазами, а красивая).
Настя неожиданно произносит: «У нас Андрей в реанимации».
Один только Юрий Сергеевич знает, что Андрей спрятан в реанима­
ционной палате по его приказу. В конце дня прибежала дежурная сестра
с побледневшим, испуганным личиком, с дрожащими губами. Какие-то
поздние посетители устроили хамство в гардеробе, угрожали, пытались
прорваться сквозь вахту. Один до сих пор хочет пройти, но уже ведет
себя довольно скромно, просит униженно, говорит: очень надо ... Юрий
Сергеевич подошел к окну, глянул вниз - у подъезда стоял джип с при­
открытой дверцей, рядом курили два неприятных бритоголовых парня
во всем черном. Дежурной выдал быструю инструкцию: «В реанимацию
его, от греха подальше...». Не поленился спуститься вниз, в вестибюль.
С деревянной лавки у вахты навстречу ему поднялся понурый Ильяс.
1 23

Правая рука у Ильяса висела плетью, свежая синева сползала от глаза
по скуле вниз, к подбородку и распухшей губе.
«Медицинскую помощь по таким пустякам оказывают в травмпункте,
- Юрий Сергееич указал на висящую руку и разбитую морду, махнул
рукой куда-то в сторону, - туда иди. Они там круглосуточно. Царапины
- это не к нам. А дружбан твой сейчас недоступен. Никаких посещений
никому не разрешаю. Пишите эсэмэски, если хотите». Ильяс открыл
рот, втянул в себя воздух, один глаз у него отчаянно вытаращился, дру­
гой выкатил слезу из щелки под вздувшимся багровым веком. Ничего не
сказал, выдохнул со стоном, как старик.
Потом Юрий Сергеевич зашел в палату, из которой уже выкатили кро­
вать с Андреем вместе с капельницей, выдвинул ящик тумбочки, положил
в карман мобильник, подумал, переложил мобильник Андрея в свой порт­
фель, защелкнул замок, захватил забытую бутылку сока и двинулся в сто­
рону реанимационной. У входа в реанимацию на старинной больничной
скамье развалились два охранника, боевые стволы скучали рядом. Один
что-то рассказывал, игриво перебирал пальцами. «У, бездельники."» Мо­
лоденькая сестра хихикала перед ними, оттянув кулачками карманы ко­
роткого халатика, переступала тоненькими ножками, кокетничала. «Уво­
лить, что ли". покинула пост".» Увидели его. Охранники подобрались,
лапы положили на стволы, сдержанно кивнули, а сестра вздрогнула, по­
бежала вперед, почтительно раскрывая перед ним двери бокса.
- Какого хрена, дядь Юра? - Андрей приподнялся на локте. Трубоч­
ки капельницы заколыхались, штатив с бутылочкой задрожал. - Схва­
тили, повезли, ничего не объяснили. Телефончик не дали послушать.
Мордовороты эти тут зачем-то". Мобилка моя где?
- Вот что, дружочек. Здесь ты будешь подчиняться мне. А телефон­
чик". вот он (похлопал по портфелю). Но не отдам. Понятно? Ты лучше
скажи, сколько ты должен?
Андрей жалобно шмыгнул носом, откинулся на подушки, закрыл гла­
за и еле слышно пролепетал цифру. Юрий Сергеич присвистнул, при­
двинул стул к постели, сел, возвел глаза к потолку, постукал пальцами
по подбородку, пожевал губами, задумался.
- Не врешь?
- Дядя Юра, отдайте мобилку. Я маме хочу позвонить.
- Вот маме как раз и не надо звонить, никому не надо звонить.
- Я в тюрьме, что ли? В тюрьме теперь у всех мобильники, между
прочим.
124

- Вот когда ты будешь в тюрьме, я тебе его верну, непременно. До­
говорились? А сейчас - лечь на дно и не высовываться. Никому не зво­
нить, не вставать. Если ты не совсем дурак, будешь мне подчиняться.
Пока.
- Дядь Юра, ну... дядя Юра-а-а !
Но Юрий Сергеевич слышал эти вопли уже в коридоре. А маме Ан­
дрей все-таки позвонил. Очаровал сестричку бледной своей красотой,
влажными ореховыми глазками в детских мохнатых ресницах, легко
увел девушку у бездельных охранников, выпросил телефончик, нажа­
ловался маме на дядю Юру, сообщил, что переведен в реанимацию, - в
таком он, стало быть, состоянии, опасность для жизни - ни с того ни с
сего в реанимацию не переведут. Голос был тихий-тихий, шелестящий,
умирающий.

Глава две над цатая .
В СТАРОЙ КВАРТИР Е . КНИГИ И П И С ЬМА
Несколько раз с грузом старья спускалась Александра к мусорным
бакам. С трудом подняла и вынесла швейную машинку, подольскую,
ужасную - ни одного ровного шва никогда не прострочила, путала нит­
ки и рвала ткань; фотоувеличитель на тяжелой металлической подстав­
ке - металл кому-нибудь да пригодится; мятые алюминиевые кастрюли
и побитые эмалированные тазы; пальто длинное, когда-то прекрасное, с
настоящими перламутровыми пуговицами, лень было срезать (потом по­
жалела); противни со столетними напластованиями сгоревших жиров,
липкие железки - останки газовой плиты; еще пальто, и еще одно, и пла­
щи, и мешок с клубками шерсти вместе с мертвыми личинками моли, и
тостер, усыпанный следами тараканов, и стопку невзрачных общепитов­
ских тарелок, и мешок с искореженной уродливой обувью, еще какую­
то одежду в старинном соломенном коробе, в сумках, узлах, картонных
чемоданах. И каждый раз, вернувшись в смрадный помойный закуток с
новым грузом, удивленно отмечала, что только что принесенные унылые
вещички уже кто-то хозяйственный прибрал (высмотрел, что ли, в боль­
шой полевой бинокль), спустился вниз и быстро унес добычу. Казалось,
чужие внимательные недобрые глаза все время за ней наблюдают, прита­
ились за темными стеклами молчаливого, безлюдного двора, ждут, когда
она поднимется к себе. Неприятно чей-то взгляд покалывал спину.
Что делать со старыми книгами. Куда их девать? Букинисты посмо­
трят презрительно. Выбросить - рука не поднимается. Подарить - ни­
кто не возьмет. Остается оставить все как есть: пусть другие решают: у
них ничего не связано с этими жалкими переплетами, лелеющими вну­
три ахинею советских лет. Какие-то названия странные: «Это было под
Ровно», «Флаги на башнях», «Педагогическая поэма». Бабушка читала
и перечитывала - нравилось ей. Частокол Драйзера, какой-то Кронин,
романы, вырванные из журналов, из «Иностранки», переплетены в оди­
наковые жесткие рубашки - в институте был переплетчик, рубль брал
126

за переплет. «Мать и музыка» Цветаевой на папиросных листках ( «Эри­
ка» берет четыре копии, чей-то подарок, в те времена ценный, любовно
изготовленный), такой же Мандельштам в самодельной обложке, ситце­
вой, - фон темно-синий, цветочки мелкие. Твой подарок, твой. Помню, а
тебя уже нет. Ничего диссидентского. Не были мы героями, не выходили
на площадь - но болтали вдоволь, создавали ноосферу свободомыслия.
Пронесло. Не всем так повезло. Большинству - да, повезло. А кое-кто
и попался. Подумать только - за невинного «доктора Живаго» в ящике
стола человека выгнали с работы... погубили, можно сказать, никуда не
брали, никуда устроиться не мог - из первого отдела во все места забла­
говременно позвонили, издевались, ни в тюрьму, ни в психушку не поса­
дили, а погубили - уехал в провинцию, жена за ним не поехала, спился
там окончательно - так сына маленького и не увидел. Неподъемная глы­
ба - фотокопия Белинкова про гибель русского интеллигента, толстые
листы загибаются, распрямить невозможно, некоторые залиты чем-то
коричневым, проникающие разводы, у многих эти листы побывали - а
печатали в лабораторной фотокомнате, сменяя друг друга, в день ком­
мунистического субботника. На государственной фотобумаге. Веселый
цинизм. Неужели не донесли? Или все-таки донесли, но они уже мах­
нули на нас рукой. Разброд и шатание в рядах. Стукачи потеряли вся­
кую совесть, работали спустя рукава. Совершенно безответственные,
случайные люди. А где было взять ответственных и добросовестных?
Идейных? Все запасы кончились. Идеи протухли. Интересно все-таки,
платили им или только за страх. Один (как же его звали, совершенно
вылетело из головы) навязался провожать. Давно уж его вычислили в
лаборатории, он поводы давал, как будто нарочно, подмигивал и наме­
кал. Провожал домой после банкета - никак не отвязаться было (Венька
тогда защитил кандидатскую). «Нет уж, я тебя отвезу, мы же соседи». И
в такси вдруг начал ее хватать, лез под юбку. Хорошо, зонтик оказался в
руках, отбилась зонтиком. Обиженный, забился в угол, забубнил: «Вот
вы меня не цените, а ведь одного моего слова достаточно."»
Невозможно выбросить книги". это как с кусочком хлеба: бабушка
всегда заставляла поднять с пола, с земли - скормить птицам, положить
на приступочку, даже если очень торопишься, бежишь мимо - не бери
грех на душу, пусть кто-то другой". а ты не смей, может, голодный мимо
пройдет: обдует сор и съест.
Иногда зачитывалась, как случалось всегда: начнешь вытирать пыль
с полок, откроешь случайную страницу - и не можешь оторваться:
1 27

«Предлагаемый благосклонному вниманию читателя "Практический
Указатель г. Петербурга " имеет целью прежде всего дать возможность
лицам, впервые приезжающим в столицу, быстро ориентироваться».
Отложила в стопочку, с надеждой увезти. На чужбину. Обложка с
вечным Медным всадником почти оторвана, болтается на одной ниточке,
насущная реклама: «Шелковые, шерстяные материи, плюш, бархат и баль­
ные новости, бумажные ткани и суконный отдел для верхних вещей», объ­
явления: склад какого-то Гюбнера переведен с 1 1 февраля 1 896 г. в Бан­
ковский пер. № 6 и 7. Яти, еры, «И» с точкой. Чудный старинный шрифт.
Страницы рассыпаются - выпала бледная карта.
«Приложенная к "Указателю" карта - план г. Петербурга - состав­
лена с таким расчетом, чтобы читатель мог видеть удобные и дешевые
пути сообщения (на карту нанесена сеть канна-железных дорог). На
оборотной стороне плана помещен алфавитный список улиц, линий, рот,
переулков: их легко найти на плане».
Никто не брал в руки этот «Указатель». Никто не разворачивал план,
хотя на нем все так легко можно было найти. Много, много лет. Не было
интереса к Прошлому. Не потакали. Интерес и пропадал. Любопытство
считалось грехом: «Меньше знаешь - лучше спишь» (отец сказал матери
после закрытого партийного собрания: «Любопытство - опасная штука»,
- ну, это он цену себе набивал, тогда уже можно было, хотя никто ни­
когда не знал, можно ли уже об этом говорить или лучше подождать... ).
Одна лишь бабушка вечерами рассматривала бледную карту с лупой - она
уже и читала с лупой, - рассматривала, покачивала головой, шептала меч­
тательно названия улиц, линий, рот и переулков. Там застыло никому не
интересное, лишь для нее одной незабываемое, вечное волшебное Настоя­
щее. Отец раздражался, прерывал бабушкины рассказы: «да слышали мы
уж сто раз ваши дворянские восторги, нет никаких дворян, не тронули вас
- и скажите спасибо и... помалкивайте». Когда уж давно не было на свете
бабушки и неожиданно наступили новые времена, мать понесла пробудив­
шимся дворянским начальникам ветхие бумажки, тайно сберегавшиеся
бабушкой, увидела поджатые губы «ассоциированной» дамы, внимательно
рассматривающей рассыпающиеся документы - какого-то важного из них,
по мнению высокомерной дамы, все-таки не хватало, услышала забытое, из
какого-то Салтыкова-Щедрина, пренебрежительное слово «худородные»,
обиделась: «А вы сами-то, позвольте спросить, кто?» - вернулась домой,
дрожа от злости, на издевательские расспросы отца запустила в него бан­
кой со сметаной (не пожалела сметану-то, на противоположной стене дол1 28

го еще были заметны жирные потеки). Отец увернулся со смехом (а если
бы попала?), пошел на кухню ставить чайник, приговаривая восхищенно:
«Ну чисто Настасья Филипповна». А слово «худородные» он запомнил и
повторял в разных обидных вариантах: «худородных даже большевики не
выселяли», «худородные космополиты еще будут мне указывать»...
Александра выдвинула все ящики письменного стола, вытряхнула их
содержимое, села на пол среди бумажных сугробов и вдруг вспомнила:
«Она сидела на полу и груду писем разбирала». Как там дальше: « ... и
как остывшую золу» ... На полу и сидела, как верно-то. Вечно сидят жен­
щины на полу и разбирают старые письма. Привычное дело. Мужчины
так не сидят. Трудно предствить, чтобы кто-нибудь из них вот так си­
дел и рассматривал каждый листок. Просто сгребают старые бумаги и
выбрасывают на помойку. А куда еще - конечно, на помойку, туда, где
заканчиваются все спирали земного существования. А ей и не на чем
больше сидеть. Кресла продала в прошлый раз, стулья развалились сами
собой. Конверты тоже хранили время - круглые черные штампы, забы­
тые номера домов, переименованные улицы, советские марки с летчи­
ками, учеными, трактористами. Примитивные картинки на конвертах.
Веточка мимозы с желтыми пушистыми шариками - к восьмому марта,
цветные гроздья салюта над кремлевскими башнями - к Дню Победы.
Примитивные, а все-таки трогательные. Жаль, но надо выбросить. Фор­
мальные открыточки с дежурными одинаковыми словами. Выбирала
только длинные настоящие письма. «И грустно так на них глядела». Ну,
не совсем так. Грусть - такое мягкое слово. Другое чувство, более без­
надежное. Как этот затхлый запах человеческого отсутствия.
Нежилой дух стоял в квартире. Иногда удавалось о нем забыть, но
проникающий холод заставил встать, с трудом оттолкнулась от пола ла­
донями, напрягла все мышцы, снова открыла шкаф - какие-то старые
свитера, свалявшиеся шарфы, изъеденные молью, слежавшееся белье и
серые простыни. Нашла старую куртку, накинула на плечи. Пошатыва­
ясь, словно после летаргического сна, подошла к окну.
Непонятное время года. Тонкое кружево черных ветвей на серо­
голубом, уходящие вдаль черные стволы, мокрые крыши, провисшие
провода роняют тяжелые капли. Знакомые башенки подсвечены розо­
вым светом, из-за горизонта протянуло невидимый луч слабое солнце.
С усилием, со скрипом повернула Александра заржавевшие ручки, от­
крыла створку окна - ворвался пронзительный воздух, запах сгнивших
1 29

водорослей с залива. Неужели уже весна? «Осень, странная поздняя
осень», - заметит спокойный голос. А ты подойдешь и встанешь рядом:
«Вот такая у нас теперь зима».
Страницы писем уже изменились: еще не пожелтели, но стали ломки­
ми на сгибах, сухими на ощупь - процесс пошел, длинные органические
волокна потеряли свою гибкость, электронные облака сдулись и оскуде­
ли, заскучали, перестали обмениваться электрончиками. «Эрго сум, напомнило еще раз Время, тасуя колоду, - причем всюду, даже в таких
пустяках». «Но ведь и я ... я тоже существую», - попыталась возразить
Память. «0! Конечно, конечно», - снисходительно согласилась подруга
и начала сдавать карты.
Нашла наконец то, что искала: аккуратно собранные еще давно, как
будто ждали своего часа, семь конвертов с самолетиком, окружены
красно-синими полосочками «авиа». Совсем тоненькая пачечка, семь
писем со знакомыми буковками, написанными исчезнувшей рукой. На
обратной стороне конвертов значилось: «Изготовлено на Пермской ф-ке
Гознака. Министерство связи СССР, 1 980; 03.0 1 .80. Цена 7 коп. Худож­
ник В. Чмаров». Большие запасы этих конвертов, значит, были у Лиды,
долго держались, когда уже СССР исчез. Начала читать, закрывала гла­
за, вспоминала, утирала слезы, решила отдать Николаю уж как есть, а
себе все-таки сделать копию.

« ...Дорогая моя, ну что без толку заламывать руки: не хочу я знать,
кто живет в моей квартире и кому они ее продали-перепродали - это
не мой дом, успокойся и не ходи под моими окнами, не высматривай
занавески, это даже не мой бывший дом - просто стены и потолок,
довольно-таки низкий, - не такой низкий, как у тебя, конечно, но и не
такой же роскошный - с алебастровыми грушами и виноградом, - как
в детстве на Кирочной, а двери у нас вообще были ужасные, - думаю,
однако, что двери они уж точно сменили на какие-нибудь дубовые, фи­
ленчатые или с витражами. Нет уж. Сердце мое не там, знать ничего
не хочу, главное - Володенька в безопасности. А сердце мое с вами,
дорогие мои. Знаю, что побуждения у тебя самые добрые, но обсуждать
эту тему больше не желаю. Царствие Божие известно где... и Дом, по­
видимому, там же.
130

Тетя Зина встретила нас замечательно, и хотя не было у меня сомне­
ний по этому поводу, но когда я увидела ее на вокзале, старенькую и
трясущуюся, ищущую нас глазами, прижимающую к кружевной груди
маленькие коричневые ручки, - так похожа на маму, ты себе предста­
вить не можешь, как она теперь похожа на маму, - подумалось вдруг,
что именно Домой я вернулась, что мой истинный Дом сейчас откроется
мне. И я заплакала, совершенно не стесняясь.
"Деточки мои приехали, - повторяла тетя Зина, хватаясь за наши
жуткие тюки и чемоданы, - деточки мои ненаглядные приехали!"
Я глянула на Николая, и показалось мне, что его глаза наполняются
какой-то сумрачной влагой.
В Доме, как в детстве, были намыты полы, полосы вечернего солн­
ца лежали на тряпочных цветных половичках, и пахло пирогами. "Все,
больше плакать не буду", - сказала я себе и отщелкнула замки нашего
главного чемодана.
Вот так мы и зажили у тети Зины.
Город, возможно, не самый привлекательный - просто большая, бо­
гатая, разросшаяся станица, - но виделся он мне из Петербурга сквозь
украшающую его мерцающую дымку далекого детского лета.
В первый же вечер Николай взял меня за руку - это был такой забы­
тый, такой юношеский жест, - и мы пошли в Город, куда глаза глядят,
рассматривали каждый дом, заглядывали в окна, слушали уличных
музыкантов, даже подавали нищим - как везде, много нищих, и, ко­
нечно, эти знакомые приметы - ларьки с яркой дребеденью: бутылки,
сигареты, шоколадки, турецкие шмотки, меняют видеокассеты, «Эмма­
нуэль», «Орхидея», «Рэмбо». В бывшем Доме книги автосалон, стоят
мерседесы - все как у людей. Но мы почему-то не обращали внимания,
как бы не видели, не раздражались. Бродили по незнакомым улицам
до полной темноты, пока лиловые холмы, окружающие город, не пре­
вратились в черную извилистую гряду. Казалось - что ж, замедлим
бег, поживем здесь, отдохнем от ударов северной столицы, успокоим
сердце в неторопливом чтении, в трудах и размышлениях, остановим
мгновение, хотя оно и не очень прекрасно. В центре мы обнаружили
очаровательные особнячки с башенками, балконами, зеркальными
окнами, увитыми плющом, волны осенних садов, террасы в осенних
цветах, несколько церквей со свежими сияющими крестами , мрачно­
ватый костел, старинный университет в чудесном парке - не такая уж
131

прови нци я, есть даже органный зал, приезжают, судя по афишам, ино­
земн ые органисты.
Наш дом, однако, стои т на окраине, и это именно и хорошо, отделен
от ули цы глух им забором, высок ими воротами с козырьком, калитка
узкая, с глазком и тремя засовами . На окна тетя Зина совсем недавно по­
став ила решетки, но не простые, а с каким-то растительным извилистым
узором, стиль модерн, - уверяет, что это вполне красиво, но я этим и
решетками была потрясена поначалу более всего - теперь-то привыкли.
За домом сад, в детстве он казался мне огромным, фантастическим, не­
проходи мым, припоминается даже какой-то сводчатый грот с бьющим
фонтанчиком внутри . Сейчас же это запущенные беспорядочные зарос­
л и оди чавшей мал ины, ежевик и и киз ила, сред и которых возвышаются
серые скелеты засохших яблонь - срубить-то некому. Так что на Нико­
лая у нас большие надежды. Вообще Н иколай начал постепенно ожи­
вать, сбрил наконец свою случайную клочковатую бороду, перебирает
и ч и тает свои конспекты, вчера сам поглад ил брюки и ход ил в универ­
с и тет, как ие-то там получил обещан ия, и после ужина, напевая, ч ин ил
старый ламповый приемник. Между прочим, приемник, молчавший лет
двадцать, теперь работает. Каждый раз, когда Ни колай что-то ч ин ит,
приб ивает, зав инчивает, тетя Зина ходит вокруг, задыхаясь от восторга:
"Боже мой, мужчина в доме". За садом раньше был непроход имый овраг,
н и оди н человек, мне казалось, не добирался до его дна, но там были та­
к ие тропиночки, такие площадочки, по которым мы пробирались от дома
к дому, там происходили самые важные события, тайные встречи , обжи­
гающие прикосновения, стреми тельный поцелуй и бег по склону вверх,
где таил ись «секреты» замысловатых композиц ий ; помн ишь, как устра­
ивался «секрет»: вырывалась ямка - очень хорошо получалось между
корней дерева, - дно тщательно выч ищалось и выстилалось листьями,
мог подойти лоскуток ткан и - бархата, например, - или серебрянная
бумажка от шоколадки , а затем на этом фоне выкладывались лучшие
морские камешки, черепки с иней чашк и, сломанная брошка, цветные
стеклышки, перепелиное яичко, блестящие военные пуговицы, сухие
ломкие цветы бессмертни ков - это уж ваша фантази я, наконец поверх
всего помещался осколок прозрачного стекла, и все это засыпалось пе­
ском, чтобы потом можно было приходить, разрывать рукам и заветный
холм и к, протирать пальцем окошко в запорошенном стекле, любовать­
ся и снова засыпать. «Секрет» показывали только лучшей подруге или
верному надежному другу. Так вот, теперь там возвышается бетонная
132

стена, отделяя сад от буйного оврага и подмяв под собой все наши тропи­
ночки, поцелуи и секреты. А поверх стены, можешь мне не верить, идет
колючая проволока (идет ли по ней эл. ток, не знаю, врать не буду). Вся
улица, оказывается, скинулась и выстроила эту бетонную стену. "Так
все-таки спокойнее", - говорит тетя Зина. Кстати, тетя Зина до сих пор
работает в своей библиотеке - можешь представить, какую она нара­
ботала там пенсию. На что будем жить мы, не представляю, пока тра­
тим остатки валюты (с обменом нет проблем - на каждом углу менялы).
Думаю, что в школу-то устроюсь - если не биологию, то английский, в
этом здесь большая нужда: многие богатеи хотят детей образовывать,
так что, может быть, буду просить тебя помочь мне со всякими пособия­
ми, кассетами и т. д.; чем руки над нами ломать и слезы бессмысленные
лить, будешь мне помогать. Лишь бы пришел в себя Николай, а там мы
горы свернем .. »
.

2

«Прости, моя дорогая, что не сразу тебе ответила, но не по лености,
честное слово, а просто за день так устаю, что к ночи, когда наступает
единственное время для разговора с тобой, нет уже сил ни физических,
ни моральных.
Со школой пока ничего не получается: во-первых, середина учебного
года, а во-вторых, никаких распростертых объятий навстречу мне нигде
я не обнаруживала - наоборот, смотрели как на безумную - им самим
не платят зарплату уже много месяцев, почему не уходят - отдельное
социологическое исследование, выживают преимущественно всякими
неправдами - в основном сдают помещения. И вот хождения мои все­
таки принесли пользу. Одна из школ сдала спортзал и несколько клас­
сов охранному предприятию, и я теперь там по утрам убираю. Что это за
охранное предприятие и кого они охраняют, понять невозможно - все по­
мещения забиты коробками и ящиками, к которым прикасаться не веле­
но (может, оружие?). Это место досталось мне по исключительному ве­
зению, а возможно, им нужна была именно такая, как я, - чужая, потому
что жаждущих вокруг очень много, я каждое утро мимо таких прохожу
- то есть не прохожу, а прорываю плотную колючую сеть завистливых
взглядов учителей: мне ведь платят! Каждую неделю! А еще я убираю
один маленький магазинчик, но уже вечером, после закрытия. И еще! У
меня два частных урока английского с очень славными малышами - тетя
Зина устроила. И хотя знаний моих на этих ребят достаточно, к урокам я
1 33

готовлюсь необыкновенно тщательно - я ведь раньше с детьми никогда
дела не имела, а дети - это такие особые люди, должна тебе признаться,
я ими искренне увлечена. Только сейчас понимаю, как много я недодала
Володеньке, как виновата перед ним (это только тебе я пишу эти слова,
язык не повернется их выговорить Николаю). Когда Володька рос , я заня­
та была своей дурацкой наукой, Николай всегда говорил: «Ваша наука это клуб, у вас там в лаборатории происходит обычная клубная жизнь».
Так что видишь, я уже готова признать, что это был такой образ жизни.
" Наука как образ жизни" - хорошее название для статьи. Дарю тебе - ты
ведь теперь социолог. Действительно, у нас было свое общество: все зна­
ли, кто чего стоит, гамбургский счет был очень строгий, ученые степени
совершенно не имели значения, по всему миру велся счет, и если ты по­
беждал - пусть только семнадцать человек во всем мире по-настоящему
могли это оценить - это была твоя истинная победа, тебя поздравляли,
тобой восхищались, приглашали на конгрессы, заказывали доклады , а
вокруг всего этого и поездки, и награды, и наряды, и беседы, и романы,
конечно (какая-то Элегия Массне у меня получается.). Так что Николай,
возможно, был слегка прав, когда считал, что все эти статьи, доклады и
симпозиумы в некотором роде побочный и необязательный продукт тако­
го образа жизни и слабое его оправдание. Он-то был всегда одиночкой,
себя и свою науку принимал всерьез, слово «менеджер» в его устах зву­
чало ругательством - сейчас же процветают те, кто варит околонаучную
похлебку совместно с иностранцами. Николай все это делать не желает.
Можно им гордиться по этому поводу, но чаще получается злиться на
него за полное неумение думать о своих близких и о жизни обыденной.
У нас стихла, наконец, непривычная осенняя жара, и близится зима.
Здесь всего два времени года - лето и зима. Зима длится месяца два,
не больше. Задули сухие ставропольские ветры. Ветер дует непрерывно
три или шесть, или девять, а иногда и двенадцать дней подряд, потом
наступает некоторое затишье - и снова вскипает пыльная буря. В такие
дни к нам залетает - то есть в прямом смысле ее заносит к нам ветер одинокая подруга тети Зины, словно высушенная этим ветром старушка,
бывшая чтица областной филармонии Ксения Матвеевна. У нее стран­
ный вид депрессии: в ветреную погоду она не может быть одна.
Тетя Зина последнее время все болеет - хроническое воспаление лег­
ких, артрит, диабет, печень, гипертония - все сразу навалилось на нее
после нашего приезда, а может быть, она просто расслабилась, почув­
ствовала, что можно на кого-то переложить часть забот. Так что хозяй134

ство теперь на мне, а ведь это не городская квартира: и топить печи надо
самим, дрова припасены еще с августа. Готовить тетя Зина просит на
плите, поскольку газ у нас привозной, в больших баллонах. Газ тетя Зина
очень экономит. Электричество тоже стало чрезвычайно ненадежное, и
ввечеру бродим по дому со свечами. Нашли и настроили керосиновую
лампу, но керосин не всегда бывает в городе. Хуже, что внезапно выруба­
ется телевизор, и если это случается во время «Вестей», тетя Зина топает
ногами и чуть не плачет - давление поднимается моментально. Впрочем,
давление у нее поднимается если и не отключают электричество, а «Ве­
сти» и «Время» идут до конца, но при этом голос у диктора прерывается
от волнения, а лицо меняется от экстренного сообщения по телефону.
Кроме того, после передач у них начинаются ужасные споры с Николаем.
Наша тетя Зина вовсе не бессловесная старушка, не замшелая пенсио­
нерка, никаким коммунистическим бредням, вроде пресловутой колбасы
за два двадцать, не подвержена, но и она заражена усталостью и злостью
этого города (или не только этого) и вдруг начинает кричать на Николая:
«Ну что твои реформаторы тебе дали, квартиру в Ленинграде отняли?»
(она упорно не желает произносить Петербург, хотя, когда Ленинград
был Ленинградом, она бывало все твердила, что восемь поколений на­
ших предков похоронены именно в Петербурге). Николай бледнеет, за­
дыхается, глаз его дергается. Меня они уже не слышат. «Это несчастный
случай. Вы не смеете», - кричит он, отталкивая меня. «Ах, скажите, по­
жалуйста, несчастный случай. Что-то мне некоторые параллели на ум
приходят. Знаешь, сколько таких большевиков я встречала в лагере. И
каждый уверял, что вот с ним, только с ним произошел несчастный слу­
чай». Николай бессознательными скрюченными пальцами тянет скатерть
на себя, сахарница опрокидывается на бок, высыпается песок, качается
ваза с печеньем, горячий чай льется ему на брюки, и он кричит уже от
ожога, вскакивает, несется в нашу комнату, по дороге хлопнув дверью
кухни так, что звенят стекла в буфете и долго еще трепещут жалкие
бумажные салфеточки на подоконнике. «Не знала, что твой муж такой
идиот», - спокойно говорит тетя Зина и с медленным достоинством ковы­
ляет в свою спаленку. Я остаюсь одна прибирать дымящееся поле битвы,
мою посуду, вытираю пол, закладываю в печь растопку на завтрашнее
утро, закрываю все двери, проверяю все засовы и когда доползаю, нако­
нец, до кровати, с подушки поднимается всклокоченная голова Николая.
«Старая дура, - шипит голова, - старая дура». Возможно, это относится
и ко мне, но я не отвечаю, молча накручиваю дребезжащий будильник 135

мне вставать в шесть, главное - не сказать ни слова. «Это надо каменное
сердце иметь, чтобы вонзить жало в самое больное, - он явно путается в
метафорах, - ядовитое, злобное, каменное сердце. И ты такая же. Госпо­
ди, на старости лет я живу с двумя каменными бабами». - «Но эти камен­
ные бабы тебя кормят и за тобой подтирают», - очень хочется сказать, но
я молчу. Николай прыжком поворачивается ко мне спиной, накрывается
с головой. По-видимому, в каждой семье должна быть только одна исте­
ричка, и на эту роль назначен наш гениальный Коля, а я почему-то служу
уборщицей и выгребаю грязь за своими охранниками после их ночных
гуляний, а он бы не смог, с голоду бы умер - а не смог».
3

«Спасибо, что не забываешь меня, радость моя, когда увидела кон­
верт в руках у тети Зины, выхватила его с такой поспешностью, что ото­
ропевшая тетушка высказала предположение о любовном происхожде­
нии письмеца и пообещала не говорить Николаю.
Ничего особенно радостного за это время не произошло. Николай
изредка наведывается в университет, но каждый раз возвращается все
более угрюмый, и я не задаю никаких вопросов. Итак, все ясно. Физика
его никому здесь не нужна и математика тоже. Частные уроки он найти
не может, потому что никому здесь не известен - учеников расхватыва­
ют местные преподаватели, даже давал объявление в газету, но позво­
нил только один сумасшедший, который хотел подучить физику, чтобы
оформить несколько мировых открытий, и сгинул - Николай говорит,
что по голосу ему не менее шестидесяти. Володька, паразит, не пишет и
не звонит, один звонок был за все время, правда, у нас очень долго был
отключен телефон - перерубили кабель какие-то пришлые строители:
строят неподалеку от нас фантастический замок, с флюгерами, бойница­
ми, зубчатыми башнями и, конечно, с арочными окнами - какой «новый
русский» не любит арочных окон. Выстроили уже целую улицу этих зам­
ков, являя населению разные стадии архитектурного безумия. Недавно
проезжая в автобусе мимо такого домика, слышу за спиной разговор:
«Ну ничего, когда наши придут, камня на камне не оставят». Огляну­
лась. Два парня студенческого вида. Похоже, кто такие наши, мальчи­
ки знают. Близость войны ощущается постоянно. Охраняют больницы,
охраняют школы, на въезде в город образуются чудовищные пробки
- проверяют каждый автомобиль, и все равно оружие, кажется, есть у
всех (кроме нас). На первой перемене прохожу мимо кучки малышей,
136

один говорит другому: «Ты пистолет пока не продавай: я, может, возь­
му», - утешаю себя соображением, что речь, по всей видимости, идет о
водяном пистолете. Вчера вечером почти рядом с домом стреляли, били
железным по железному и страшно кричали. Николай кинулся в сени,
я с бульдожьей хваткой станичной жены повисла на нем, тетя Зина, од­
нако, даже головы не повернула, лишь, уставясь в телевизор, произнес­
ла: «Что вы всполошились? Ну постреливают у нас".» - и переменила
позу. В критические минуты она любит поражать нас несвойственной
ее возрасту невозмутимостью, а возможно это просто лагерная закалка.
Однако когда мы где-нибудь задерживаемся и возвращаемся домой по­
сле наступления темноты - вот недавно случайно попали на органный
концерт, - она с дергающимся личиком выскакивает на крыльцо: «Где
вас черти носят, неужели нельзя было заранее предупредить».
Мы живем очень уединенно, пребываем в раздраженном ожидании
неизвестно чего, не можем примириться с мыслью, что это последнее
наше пристанище и нигде нас больше не ждут, хуже того: давеча Нико­
лай произнес необъяснимую, но созвучную моим мыслям фразу: «Кажет­
ся, дорогая моя, мы попали в ловушку".». Дело в том, что тетя Зина, не­
смотря на ссоры и споры, искренне счастлива нашим присутствием и не
перестает твердить: «Господь услышал мои молитвы, есть теперь кому
меня похоронить - деток милых послал на утешение старости». Выхо­
дит, все, что с нами произошло, - это для утешения старости тети Зины.
«дом еще очень крепкий, и в нашем городе люди живут. Поживете, об­
выкнетесь, с интеллигентными людьми познакомитесь». Но нет, не хотят
знакомиться с нами интеллигентные люди этого города, где-то, видимо,
они есть, но нет круга общения, и чужие мы здесь, да и тетя Зина чужая,
но не хочет признаться ни себе, ни нам, и никогда мы не стали бы своими,
даже если бы приехали сюда в молодости. Так я чувствую. Нас окружают
бывшие станичники, хуторяне, переселившиеся в город, замкнутые, не­
доверчивые, самоуверенные, косноязычные, не читавшие никаких книг,
подозрительные, ненавидящие городских, не любящие животных. Вот ты
у нас психолог, объясни, пожалуйста, как можно убивать поросенка, а
потом есть его, если до того он жил в семье, был членом семьи, и какой
"
след оставляют эти "домашние убийства в отношениях между людьми.
Не этот ли жуткий след проступает, как пятна крови на руках убийцы, в
бесконечных историях, которые случаются на нашей окраине. Вот такой
случай: сильно пьянствующий муж периодически избивает свою жену,
но когда он поднял руку на малолетнюю дочь, жена проломила ему голову
1 37

чугунным ухватом. Похоронили. Через некоторое время является свекор
и душит ее сорванной по дороге бельевой веревкой. Тоже похоронили.
Осталось двое детей. Или еще. Мать не пускает дочь на дискотеку. Дочь
бьет ее столовым ножом прямо в селезенку, перешагивает через упавшее
тело, ранит вбежавшего отца, отправляется на дискотеку. И все совер­
шенно по соседству с нами, на нашей улице, - а то, что кого-то убили в
Городе, похитили ребенка из детского сада, выбросили в одних носках из
машины, а машину бесследно угнали, подожгли дом, изнасиловали - это
мы слышим постоянно. Знаю, что жутких историй достаточно и у вас в
Петербурге, но здесь, вблизи природы, на фоне ее великолепия концен­
трация этих страшилок особенно велика, и сильно они пронзают сердце.
Прошу тебя, напиши поподробнее о Володеньке, ты знаешь, где его
искать, не посчитай за труд - сходи к ней».
4
« ...У нас выпал снег. Хорошо бы долежал до Нового года, но это вряд
ли - уже тает, а если начнется ветер, то всю белизну засыпет пылью.
Предновогодняя суета уже началась в Городе, но мы в ней как бы не уча­
ствуем. Я не ищу подарки - нет денег, нет настроения. Для тети Зины у
меня припрятан новый мамин плед, а для Николая надо бы найти креп­
кие ботинки, но цены дикие, в связи с чем вчера по большому блату я
была проведена Ксенией Матвеевной в хранилище "second-hand " где-то
за Центральным вокзалом. Пробирались мы туда по старым железнодо­
рожным путям, перелезали через стоящие составы, в некоторых живут
беженцы, висит белье, хнычут дети. Оказались, наконец, перед огром­
ным ангаром. Несколько раз обежали его, ища вход, пока не различили
заветную дверцу в стене. Ксения Матвеевна прошелестела какой-то па­
роль, мы были впущены внутрь бомжеватым смотрителем и немедленно
задохнулись в мощной волне жуткого запаха картофельной гнили. Быв­
шая овощебаза. Пол был, однако, тщательно подметен. В центре зала
возвышалась невероятных размеров гора тусклого тряпья. Выл ветер.
Поначалу ощущение полного безлюдья. Присмотревшись, замечаем на
куче там и сям слабое шевеление - женщины в респираторах, на ногах
полиэтиленовые пакеты, на руках нитяные перчатки. Сосредоточенно
роют. Чем интенсивнее роют, тем глубже проваливаются внутрь, от
некоторых видны одни макушки. Ксения Матвеевна протягивает мне
старые перчатки. Мы тоже начинаем рыть. Ничего путного не попада­
ется - все эти шмотки много раз перелопачены. Круговорот тряпья в

138

природе. Однако все возбуждены предельно, охвачены идиотическим
азартом, изредка из нутра кучи несутся вскрики разочарования и не­
прихотливая ругань. Идет междусобойный торг и обмен - летают над
головой, взмахивая рукавами, свитера и кофты, пиджаки и блузки;
игриво извиваются в воздухе юбки и шарфы. Слышим историю: на той
неделе «одна» здесь вырыла норковую шубу, а любая вещь - любая! стоит 5 (пять) тысяч. И еще история: старушка в кармане жамканого
плаща нашла тыщу долларов, так что щупайте карманы - сигареты уж
точно найдете. Но я нахожу одни лишь застиранные футболки. Появ­
ляются новенькие - две очень большие, громоздкие тетки, топчутся
внизу, пытаются вползти на кучу, но соскальзывают и грустно начи­
нают что-то ковырять сбоку. Мы великодушно сбрасываем им сверху
нарытый большой размер. Рядом в довольно глубокой лунке сидит не­
молодая актриса, просит кидать ей яркое. Говорят, что под нами, на чу­
довищной глубине лежат нетронутые вещи. До этой глубины никто еще
не докапывался. Усилием воли смиряю свой пыл и с большим трудом
спускаюсь вниз. Мне нужна обувь. К счастью, гора обуви значительно
меньше и ниже (но омерзительнее). И вот ведь какое везение: нахожу
очень скоро почти новые ботинки - огромные, крепкие, на рифленой
подошве, «ботинки американского полицейского», - уверяет Ксения
Матвеевна. «Точно, они!» - подтверждает угрюмо смотритель этих не­
сметных сокровищ, пересчитывая наши денежки. Я все-таки и для себя
нашла светлую блузочку с оторванными пуговицами, а Ксения Матве­
евна ухватила такую обильную добычу: пестренький буклированный
пиджак с отпоротой подкладкой, подходящего цвета юбка с дырой по
шву и свитер ангорский бирюзового цвета с еле заметным следом от
утюга, который она знает как вывести.
Обратный путь наш снова проходит мимо вагонов с беженцами, но
теперь мне кажется, что на нас смотрят с явным недружелюбием, пре­
зрением и угрозой. Знают ли они, что в этом ангаре? Мелькает мысль:
возможно, эти вещи для них, такая гуманитарная помощь, а распродают
потихоньку своим. Чушь, конечно, но я чувствую их взгляды и едва сдер­
живаю шаг, чтобы не побежать. Ирреальный страх нападает на меня, я
уже несусь, перескакивая через шпалы, Ксения Матвеевна не поспева­
ет за мной. Мы ведь тоже беженцы. Откуда? И куда? Навстречу друг
другу мчатся обезумевшие беженцы. А ты, родимая Птица-тройка, куда
несешься, выпучив глаза? Дай ответ! Замогильным голосом отвечает:
" Ждите ответа... .
"

139

Заставляю себя оглянуться. Боже мой, я бросила Ксению Матвеевну,
ее даже не видно. Поворачиваю назад и натыкаюсь на черную толстую
старуху. Осторожно шаркая и тяжело переваливаясь, несет она трех­
литровую банку молока.
- Что с тобой, доченька? Эдак ты собьешь меня, видишь - молоко
несу внучонку. Хорошее молоко, со станицы.
- Ничего, деточка, - говорит добрая старуха, обнимая свою банку, в ту войну хужее было (она принимает меня за свою). Жить-то все равно
надо.
Подходит рассерженная Ксения Матвеевна, крутит пальцем у виска.
Писала ли тебе, что ждем в гости Костериных? Юра уже устроил себе
командировку в здешний университет, хочет и для Светланы что-нибудь
придумать - хотя бы дорогу оплатили. Билеты же снова подорожали.
Хорошо бы они вместе прилетели - так грустно здесь без друзей. Про­
шлая жизнь кажется отсюда, из этого времени, немыслимым раем имен­
но из-за общения (поневоле всплакнешь и скажешь: роскошь!). Тяжелее
всего, наверное, Николаю: ни с кем он не свел знакомства, единствен­
ный, кто прибился к нему, это такой неряшливый, маленький человечек
- вечно пьян, всклокочен и робок, - как ни странно, доцент со здеш­
ней кафедры полупроводников, по уверению Николая, оригинальный и
серьезный мыслитель. К нам он заходит не так уж часто, но уж сидит
на кухне допоздна, смотрит на Николая влюбленно, дожидается, когда
я уйду спать, и тогда уж они начинают оглушительно шептаться и сла­
достно выпивать. Зовут этого доцента Леонид Борисович, и я давно уже
его тихо ненавижу, и он это чувствует: при звуке моего голоса пугается,
вздрагивает, прячет руки в обвисшие карманы, хотя я ему улыбаюсь и
улыбаюсь, и ставлю на стол закуски, и всячески их обхаживаю. Но Ни­
колай с ним пьет! Пьет и мрачнеет, потом угрожающе веселеет. Говорят
они только о науке - о политике они не говорят. Гляну на Николая чужой и безумный человек. На следующий день мучается похмельем,
лежит, никуда не идет, раздраженно слоняется по дому, сидит, пьет
медленно крепкий чай, упершись остановившимся взглядом в бетонную
стену за окном. «Вот повешусь на этой стене. Какие крюки удобные. Так
уж и быть, не буду вам дом пачкать».
Спасибо тебе - пришло письмо от Володеньки, но такое уж формаль­
ное - дальше некуда. Почему ты ни слова не написала о нем, как он вы­
глядит на твой сторонний взгляд, чем он занимается (про ученье уже и
не спрашиваю), на что живет - из его письма ничего не понятно. Знаешь
140

ли, ведь мы с Николаем почти не говорим о Володе, очень редко произ­
носим его имя. Какой это ужас - тайные мысли близкого человека, как
неостановимо нарастает наша чуждость, лежу с ним рядом иногда и про­
сто коченею от тоски, от невозможности помочь ему и себе, от собствен­
ного бессилия хочется завыть. Прости, что пишу так - никому кроме
тебя не жалуюсь, дала себе слово хранить смайл, но натужный мой опти­
мизм истекает по капле. Кроме всего прочего, мне кажется, у тети Зины
был маленький инсульт. Недели две назад привезли ее из библиотеки с
помутившимся взором и заплетающимся языком, но очень скоро речь
полностью восстановилась, а движения стали даже излишне быстры. С
трудом удерживаю ее дома - все рвется в свою библиотеку, приют ни­
щих, но взыскующих Слова. Это ведь единственное бесплатное место в
городе, где всякий может лизнуть соль литературной художественности
или вдоволь напитаться газетной требухой, а главное, совершенно да­
ром - свет,тепло и спокойствие, так что работа для тети Зины служение
и миссия. И у нас свои выгоды: мы первые читаем все толстые журналы,
хотя в них так все далеко от реальной жизни. Или, наоборот, ирреальна
и призрачна наша жизнь, к которой невозможно привыкнуть, - и, тем
не менее, привыкаем, как привыкли все к войне, заказным убийствам,
несправедливостям, как привыкли все работать как бы задаром - в го­
сударственных учреждениях так и не платят зарплату, при этом сколько
получают директора и близкие к ним - самая закрытая тайна. Пенсии
тоже задерживают. Захожу на почту купить новогодние открытки, попа­
даю в толпу понурых старушек, почему-то стоят в очереди одни старуш­
ки, ждут: вдруг кто-нибудь придет отправлять деньги. «Вы отправлять?»
- со слабой надеждой обращаются ко мне сморщенные личики.
Одним ухом слушаю утром передачу - беседа с представителем Пре­
зидента (не помню уж, где) и одновременно Председателем какого-то
Фонда (социального), плетет что-то давно пережеванное и неинтерес­
ное, речь убогая, плоская, примитивная, в каждом предложении употре­
бляет сочетание «очень прекрасно», что уж у него там очень прекрас­
ного - дома для престарелых, кажется. Но потом в прямом эфире ему
задают вопросы. «Скажите, можно ли прожить на пенсию в 1 40 тысяч?»
Герой передачи отвечает на вопрос полным ответом, ровным голосом:
«На пенсию в 1 40 тысяч прожить нельзя», - но, подумав, все-таки добав­
ляет: «Надеюсь, вам помогают дети или внуки». А мы вот такие плохие
дети, ничем тете Зине помочь не можем, даже напротив - поедаем ее
еще советские запасы крупы и новые соленья, которые я уже, стыдно
141

признаться, начинаю припрятывать от доцента-алкоголика - нужно же
что-то оставить для новогоднего стола. Кстати, если надумаешь мне пи­
сать, можешь отправить письмо с Костериными, вроде бы у них все по­
лучается. Николай вчера разговаривал по телефону с Юркой. Почему-то
он звонит ему как бы тайком, когда меня нет дома, - правда, я тебе тоже
пишу преимущественно ночью, когда он спит.
Заранее поздравляю тебя с Новым годом, вот ужо напишу тебе как­
нибудь в другой раз что-нибудь более забавное, а ты, пожалуйста, со всей
подробностью изобрази мне свою жизнь и что делается в институте: как
я знаю от Светланы, ты работаешь два дня в неделю, а что остальные,
кто как приспособился, кто получил гранты, кто слинял в богатые края?
Считай, что я здесь в ссылке, и мое существование нужно разнообразить
длинными, содержательными письмами».
5

«Дорогая моя, ты ангел, но зачем такие траты - ты просто сошла с
ума. Спасибо тебе, ненаглядная моя, за чудесное письмо, поздравления
и за эти роскошные новогодние подарки. Все-таки есть в России такая
традиция - дружить, и это самая яркая радость нашей жизни.
Юрка со Светланой прятали твои подарки (как, впрочем, и свои) до
самого Нового года и выложили твою огромную коробку под елочку, а
елочка по высоте не более пятой части коробки, но зато настоящая, они
ее провезли под видом спального мешка, то есть обернутую в спальный
мешок, через все кордоны и проверки. Надо сказать, что купить елку у
нас под силу только крупным толстосумам - остальные довольствуются
сосновыми ветками или так уж просто сидят безо всего, многим не до
праздника - мальчики их в Чечне. Чечня ведь совсем рядом, и жители пу­
гают друг друга близящимися террористическими актами к Новому году
и православному Рождеству. Но мы встретили Новый Год замечательно,
получился просто грандиозный праздник. Во-первых, Юра со Светланой
уже сами по себе праздник: они явились такие красивые, ослепитель­
ные, Светка в лайковом пальто немыслимой мягкости и красы, Юрка
тоже, однако, в кожаной куртке, но не какой-нибудь простой и пошлой,
а очень дорогой и элегантной, шведского разлива, что могут оценить, к
сожалению, только редкие знатоки. Во-вторых, стол ломился сама зна­
ешь от чего - от яств, тобой присланных, то есть от осетрины, сияющей
единственной свежестью, ароматного слезоточивого к ней хрена, крас­
ной икры, маслин и грибов, от сбереженных мною маринадов и солений,
142

от принесенных Ксенией Матвеевной пирогов типа расстегай-кулебяка,
от вкуснейших салатов, приготовленных тетей Зиной, от накрученных
Светкой нежнейших тортов, а также от французского коньяка, который
ловким, точным движением поставил в центр стола Леонид Борисович.
Он пришел абсолютно трезвый, в чистом костюме, в светлой рубашке,
с прямой спиной - дорогой коньяк сообщает человеку уверенность в
себе. А я была в присланном тобой платье стройна, легкомысленна и
практически неотразима, что накладывало тень разочарования на ухо­
женное личико Светки, которая, по-видимому, несла нам, изгнанникам,
участие и поддержку и не знала теперь, куда эти дары пристроить или
в какой момент их вообще уместно выложить. Николай был оживлен и
даже болтлив, пел романсы, целовал ручки дамам. Леонид Борисович
оказался неожиданным остроумцем, совершенно заморочил Светке
голову историей случайного открытия Флемингом пенициллина в про­
цессе отравления плесенью старой, надоевшей и больной жены. "Она
уже совсем ослабела, когда он ей в кашу плесень начал подмешивать. И
вдруг - о чудо! - стала здороветь, здороветь, румянец появился, совсем
помолодела. Флеминг еще двух жен завел, чтобы, значит, результаты
сопоставлять... Так был открыт пенициллин". Потом Ксения Матвеев­
на, зардевшись, встала из-за стола, отодвинула стул жестом молодого
Ленина (помнишь в торце университетского коридора висела картина:
Ленин сдает экстерном государственный экзамен - куда она теперь по­
девалась, интересно) и сказала, что сейчас нам «почитает». Я внутренне
вся задрожала: кто знает, как наши столичные гости отнесутся к такому
культурному развлечению, не сочтут ли пренебрежительно за провин­
циальную самодеятельность. Но Ксения Матвеевна читала замечатель­
но просто, спокойно, с мыслью - отрывки из "Темных аллей", из "Мити­
ной любви", читала Чехова (перечти, кстати, рассказ "Супруга", там все
дело в двадцати пяти рублях, которые едва мелькают в середине, но зато
гениально являются в конце). "Еще, пожалуйста", - просили все. Нико­
лай и Юрка сидели с такими хорошими, человеческими лицами. Однако
"пили по-обыкновенному, то есть много". Наверное, от французского
коньяка на меня напала такая сильная умиленность и любовь к ближ­
ним (тоже и к дальним), что страшным усилием сдерживала себя, чтобы
не охватить всех за плечи и не пожелать каждому в отдельности и всем
вместе чего-то хорошего, новогоднего, неопределенного, вроде "неба в
алмазах". Таким образом, новогодняя ночь удалась, и если бы не после­
дующие события (ах, если бы знать, если бы знать ...), о которых сейчас
143

писать не буду (вообще-то все кончилось нормально), потому что хочу
успеть отправить это письмо с Костериными, если бы не волнения вто­
рого января, можно было бы посчитать, что Новый год явил нам светлое
предзнаменование на будущее, намек на перемену участи, побуждение
к новым надеждам на какие-то призрачные гранты, о которых мужчи­
ны шептались, выходя курить на холодную веранду. Надо сказать, что
перед самым Новым годом Юра при содействии Л. Б. устраивал здесь
в университете семинар о своей работе, совместной с Американским
институтом физики. Из чистого и отвратительного пижонства на опо­
вещающем плакате название доклада значилось на английском: " Spatial
structure of electromagnetic field in FEL-amplifier", Юркины титулы да­
лее, однако, шли на русском. Плакат этот вызвал у меня жуткое воз­
мущение, поддержанное, но в мягкой манере, Леонидом Борисовичем:
"Не надо нас унижать больше, чем мы уже унижены". Юрка же скривил
свою толстую красивую морду и объяснил, что доклад он писал сразу на
английском для международной конференции в Орландо и так вот до сих
пор не удосужился перевести: "А что, разве здесь что-нибудь непонят­
но? Название же очень простое". В общем, плакат я лично переписала.
Доклад его снискал большой успех, было много вопросов, и вполне по
делу, но основная публика совершенно очаровалась рассказами Юрки
о его путешествии по Штатам, слайдами Ниагарского водопада, нью­
йоркской толпы и силуэтом самого докладчика на фоне пунцового за­
ката над отрогами Большого каньона. После доклада Юрия Сергеевича
окружила плотная толпа профессорско-преподавательских лиц - очень
похожи на наших, но более как бы присыпанные пылью: с горящими
глазами внимали его подробным поучениям, как оформлять программы
и получать гранты. В конце своего пространного ликбеза он царствен­
ным взмахом руки передал сияющему Л. Б. какие-то анкеты и образцы
программ, а также щедро раздал свои визитные карточки. Светлана, ко­
нечно, тоже присутствовала, и в таком дивном парижском костюме, что
отдельные юные аспиранты пялились на нее не переставая. Помыслить
невозможно, как она, такая восхитительная, живет на руинах нашего
института среди лопнувших труб, заколоченных навсегда туалетов, не­
работающих лифтов - электричества-то нет, - как поднимается с фона­
риком в руке (это ее рассказы) к себе в лабораторию на одиннадцатый
этаж по абсолютно темной лестнице, усеянной ровным слоем кошачьих
экскрементов, - кошки расплодились в темноте в невероятном количе­
стве, главного кота-производителя кличут Савелий, что, по странности,
144

совпадает с именем Генерального д иректора. Н иколай все время сем и ­
нара с идел с непрони цаемым, но думающим л и цом - мне-то и звестно,
что вся теорети ч еская основа Юркиных расч етов, да и сам и расч еты,
принадлежат Николаю, который и получи л в конце доклада мимолет­
ную благодарность, но в авторы включ ен не был. Да ладно уж, не будем
жмотнич ать, "нич уть не жалко", - сказал Ни колай на мое бестактное
упом инан ие этого факта, и я устыди лась. Все-таки я люблю и х, несмотря
на их детское тщеслави е, и ведь ради нас они сюда при ехали - какая
Юрке выгода делать доклад в занюханной прови нции, когда его поч и ­
тают в Париже, Токио и Орландо. Зав исть, одна л ишь зав исть - лучше
уж я сама признаюсь, ч ем ты ткнешь в меня пальцем. Так что не будем
больше ронять слезы и достоинство. Жду твоих рассуд ительных замеч а­
н ий по этому поводу.
Завтра выхожу на работу к своим охранни кам, я теперь выполняю
там некоторые секретарски е обязанности. Они купил и компьютер и впа­
ли в тихий столбняк, ув идев, что я умею с н им обращаться (факт своего
кандидатства по-прежнему скрываю). Наби раю им договора и разобра­
лась в бухгалтерской программе. Получ и ла даже преми ю. Сунул и каки е­
то денежки в конверте. Кланялась и благодари ла».
6

«Пишу тебе вслед за предыдущим письмом, которое ушло с Костерины­
ми. Причины этого отдельного письма невразуми тельны, но ты поймешь.
Хотелось как бы остаться с тобой наедине и описать события второго ян­
варя без лишних посторонн их глаз. Конечно, вряд ли Светлана с Юркой
будут распеч атывать мое письмо к тебе. Хотела написать - до этого он и
еще не дошли. Но тут полож ила руку на сердце и при знаюсь: совершен­
но не исключ аю, ежели бы Юрка знал, что в письме есть нечто для него
важное, решающее или хотя бы просто любопытное, то и проч ел бы, рас­
клеил бы над паром и проч ел. Без Светланы, конечно, - даже перед женой
хочет ч еловек выглядеть совершенней, ч ем есть. Хотя, ну какой это грех
- читать чуж ие письма, когда можно хитрым таким способом заставить
друга работать на себя и результаты этого труда использовать со столь
оч евидной прибылью. Ну да, ты права, я стала оч ень злая. Злость не рас­
сасывается еще и потому, что все время их пребывания здесь я чувствова­
ла слабый, едва заметный запах небрежного к себе отношения, а также их
старания отделить, оттеснить, оттереть меня от Н иколая преувелич енным
вниманием к нему и неумеренными восхвалениями его таланта. Просто
145

неприличные потоки славословий бурлили вокруг него. "А нет ли здесь
какого-либо подвоха?" - должна была бы подумать я и, придушив все на­
растающий новый комплекс уборщицы, ввязаться в жестокую схватку. Я
же глупой обиженной курицей сидела на своем шестке. Однако, как писа­
ли раньше, "смутное беспокойство овладело мной".
Да, я обещала написать тебе про второе января. Отоспавшийся Юрий
Сергеич жестом не то чтобы широким - скорее узким - пригласил нас с
Николаем в ресторан, потом с неохотной вялой улыбкой позвал и Л. Б"
поскольку последний от дома нашего не отходил. И вот мы, нарядные и
все еще новогодние, отправились выбирать лучший ресторан, и нашим
гидом оказался очень даже пригодившийся в этих поисках Л. Б. В об­
щем, очутились мы вскорости в темном респектабельном и пустынном
зале овальной формы, площадью не менее велотрека, отдельные уютные
точки которого были обозначены приземистыми пузатыми светильника­
ми. Столик мы выбрали вдали от оркестрового возвышения, на котором
утомленно двигались ленивые оркестранты, поглядывали на нас скепти­
чески, настраивали свои инструменты, потом все очень быстро куда-то
сгинули - дожидаться настоящей публики, по-видимому.
Настоящая публика довольно медленно втекала в зал и представля­
ла собой не перестающую меня удивлять, неизвестно откуда взявшуюся
новую породу бритоголовых и пустоглазых молодых людей, которую мы,
то есть "новые нищие", редко видим в столь опасной близи. Спутницы
этих мутантов, однако, были чудо как хороши - длинные, колеблющие­
ся в музыкальных сумерках, изящные, как японские водоросли (и с той
же сложностью мыслительной деятельности).
Еда, как и следовало ожидать, оказалась очень дорогой, невкусной
и скудной; официант - расслаблен, небрежен, нескрываемо нагл. Бесе­
да шла натужными толчками, и мальчики наши на этой чужой планете
выглядели пожухлыми старичками. Одна лишь Светка, как молодая, от­
решенно царила в собственом лунном сиянии, источаемом жемчужной
кожей открытой шеи и обнаженных плеч. (Поверишь ли, только здесь я
сообразила, что она сделала подтяжку.) Юрка, желая угодить дебилу­
официанту, вовсю сленговал якобы в молодежной манере (идиот!), рас­
сматривая голубоватое глянцевое меню, огромное, но бледное, как кон­
турная карта.
«0! Блин! Я балдею, щас оторвемся пиплы... » - (так бы и убила его).
Словом, все это выглядело крайне странно и нелепо. И вся затея, заду­
манная из побуждений благородных, для освобождения нас со Светла146

ной от хлопотанья на кухне - ну и для выхода в свет, конечно, - мне не
нравилась с самого начала. Не буду, однако, перебивать себя.
Вечер шел своим скучным чередом, Николай с Леонидом Борисови­
чем медленно наливались водкой, которую экономный Л. Б. запасливо
пронес в старом вместительном портфеле, и в том же темпе разгоралась
заря оживления на их лицах, нездоровое сверкание вспыхивало в гла­
зах, а жесты приобрели естественный размах и нерасчетливость, так
что кто-то из них чуть не смахнул со стола остатки юркиного коньяка в
унылом ресторанном графинчике. Я едва успела подхватить раскачав­
шийся графинчик, закричала на Николая, кажется, даже стала отни­
мать водку. Юрка ласково обнял меня, утащил танцевать, успокаивать.
Он старомодно прижимал меня к себе, и мы плавно качались среди ин­
тенсивно трясущихся молодых тел. Потом мужчины сидели за нашим
столиком обнявшись, склонив друг к другу головы, шептались, никого
не замечая. Меня Светка повлекла в "Дамскую комнату" (так было на­
писано на двери), поправила мне прическу, напудрила лицо и вылила
на меня щедрую каплю своих душных парижских духов. Трогательное
внимание Костериных было мною с удивлением отмечено, несмотря на
общую туманность послеконьячного состояния. Хотя некоторые прова­
лы в моей памяти все-таки были. Совершенно не помню, как мы оказа­
лись в казино. Помню только, как спускались вниз по крутой затхлой
лестнице, как обнимал меня за талию и поддерживал Юрка и канючила
Светка, что хочет поиграть, потому что в Атлантик-сити выиграла 50
долларов.
Окончательно и моментально я пришла в себя только в эпицентре
скандала, когда услышала дикие вопли Николая, который, с неимовер­
ной для его щуплости силой, вырывался из объятий двух верзил в пят­
нистой форме и пинал, как безумный, своими тяжелыми американски­
ми ботинками звонко дребезжащие ящики игровых автоматов. И тут со
мной случилось необъяснимое - я словно переселилась в него, так остро
я почувствовала его боль, - не поняла, а именно почувствовала все, о
чем мы никогда не говорили, все, о чем молчали каждый в своем углу с
тех пор, как Володька, пошатываясь, вошел в нашу квартиру, которая
нашей в этот момент уже перестала быть, то есть не вошел, а был введен
под руки крепкими парнями обыденного облика (но головы-то круглые,
бритые), не прячущими свои лица под масками, с признаками каких-то
даже манер: один из них случайно уронил с тумбочки перед зеркалом
какие-то журналы, мой шарф и перчатки, вскрикнул "ой!", нагнулся и
147

все положил на место, другой, постарше, внимательно осмотрел нас с
Николаем: "Значит, так, просили еще раз напомнить, чтобы без глупо­
стей", - и, дойдя до двери, оглянулся и сказал загадочное: "Игровики
- люди серьезные. В игрушки играть не будут. Ничего не поможет". И
они ушли. Я впервые и только тебе рассказываю об этом. Что-то ужас­
ное произошло тогда с нами: не знаю, как выглядела я, но отражение
этого ужаса я впоследствии не раз видела в глазах Николая и в сером
лице Володи, особенно когда заикалась о прокуроре и прочей судебно­
государственной защите. Эти два пятнистых лба, которые скрутили на
наших глазах Николая, ничуть не были похожи на мальчиков, доста­
вивших Володеньку домой, но вместе с тем что-то общее, общеужасное
было в них несомненно. Общее в них - привычка к насилию над другим,
наш безумный страх и беспомощное отчаяние. И лица у них были похо­
жи совершенной непримечательностью - лишь спокойное усердие и не­
которая тень удовольствия от хорошо выполняемой работы. После того,
как Николай укусил одного, они все-таки озверели, завели ему руки за
спину, защелкнули деловито наручники и, толкая в спину, направили в
узкий коридор за игровым залом, не обращая внимания на наши визги.
Светка непрерывно и монотонно пищала, прижимая ладони к щекам.
Юрка, пытаясь сохранить солидность, старался заглянуть в лица охран­
ников, делал какие-то вразумляющие пассы правой рукой, а в левой дер­
жал на отлете и как бы наготове красивый бумажник. Я же, перекинув
сумку через плечо и через голову, чтобы освободить руки, цеплялась за
пятнистые рукава и спины, пыталась дотянуться до Николая, металась,
как могла, и непрерывно повторяла: «Отпустите его, он больной чело­
век». Укушенный Николаем ощерился, гукнул на меня: "Уйди, ... (на бу­
маге не могу написать слово, произнесенное им.), а то у меня и вторая
пара есть", - и он похлопал себя по зазвеневшим на поясе наручникам.
Второй резонно буркнул: "А кто здоров?" Леонид Борисович понуро за­
мыкал процессию, прижимая к себе ворох наших верхних одежд. Так мы
проволоклись через огромный холл, освещаемый нелепыми треножника­
ми, вошли в просторный кабинет - мягкие диваны, кресла, два компью­
тера, пустые стеллажи, на низком столике недопитые рюмки. В центре,
расставив уверенные ноги, руки в карманах, стоял человек, мрачный,
высокий, с лицом крайне спортивного типа, но в хорошем костюме. "Ну
вот что! Мы не в милиции, протокол составлять не будем. Но штраф ты
заплатишь и еще посидишь у нас, отработаешь", - услышала я, молит­
венно сжала ручки и завопила: "Это недоразумение. Он ничего такого
1 48

не сделал. Он человек Ахметова!" - "Ахметова? - мрачный наморщил
лоб. - Что же такой мозгляк может делать у Ахметова?" - "Он занима­
ется ценными бумагами", - четко ответила я. "Вот как? Потрясающе,
Ахметов интересуется ценными бумагами? Это ценная информация". И
мрачный начал нажимать кнопочки телефона.
" Счас! Ахмет, салям алейкум! Ты на месте?! Кому-то сильно везет.
Тут у меня твои люди. Какие?" Но я уже вырвала трубку и звонко за­
лепетала: "Рустам Дамирович, извините, пожалуйста, такая история
вышла, тут мы в казино попали в такое недоразумение. Я? Но я же у
вас работаю (не могла я при всех сказать, что работаю уборщицей, этого
даже Николай не знает). Да я же вам ставила бухгалтерскую программу
на компьютер. Да, и Валентину вашу я учила, нашу Валентину, бухгал­
тера, и Андрея-длинного. Выручайте, уважаемый Рустам Дамирович,
так неловко вас беспокоить в неурочный час, только зная ваше доброе
сердце"." Важно было говорить быстро, не останавливаясь. Мрачный
застыл, смотрел исподлобья пронзительно, что-то соображал, потом до­
вольно грубо отобрал у меня телефон, махнул в нашу сторону небреж­
ной рукой, типа "чтоб духу вашего не было". Укушенный неохотно отом­
кнул наручники: "То он больной, то какие-то ценные бумаги"." Николай
нетвердым шагом двинулся в открытую дверь, не оглядываясь и потирая
кисти рук (где-то я уже видела этот жест, не могу вспомнить... ). "Такие
вот, образно выражаясь, пироги", - сказал Юрка, открыл бумажник (я
похолодела - неужели доллары) и вручил оторопевшему хозяину каби­
нета свою визитную карточку (на английском)».
7.

«Дорогая! Ты, по-видимому, все уже знаешь, и именно этим объясня­
ется твое долгое молчание. Но и мне поэтому легче писать тебе. Итак,
Николай в Петербурге. Он уехал так внезапно, сразу же за Костерины­
ми, просто след в след, что у меня явилось подозрение, не Юрка ли взял
ему билет (у Николая денег не было), а скорее всего, Светлана, она,
мне кажется, была даже более активным началом (т .е. более бездуш­
ным концом) в этой тайной возне. Могли бы ведь и вместе уехать, но
боялись, видимо, воплей с моей стороны, мысли у них не было со мной
обсудить, уговорить, убедить меня, обольстить, в конце концов, надеж­
дами и неземными горизонтами так, что сама бы отпустила, проводила,
шанежки на дорогу испекла. И трудиться не стали. Я не могу это вос­
принимать иначе, как сговор за моей спиной, как гадкий обман и гнусное
149

предательство. И жить он будет, оказывается, у них. Без меня во всех
отношениях легче. Со мной все-таки семья, а так - кинул тюфячок на
кухне - Николай неприхотлив, да и работать он будет с утра до ночи, как
работал всегда, а сейчас особенно, когда так изголодался. И работать
он будет прежде всего на Юрку. Он и не возражал. «Ничего, мне тоже
останется. Все равно Юрка настоящий друг». Вот так! А мне, значит,
настоящий враг. Или я ужасно, отвратительно несправедлива? Ответь
мне! Эгоистично требую понимания, человеческого участия, душевной
чуткости. Откуда бы им взяться. Какие времена - такие песни. "Идиот­
ка, - следовало бы сказать себе, - ты должна радоваться". Но не получа­
ется у меня роль мудрой женщины. Пронзительная обида когтит сердце.
Неужели нельзя было все это сделать по-другому, посвятить меня в их
грандиозные планы: Юрка, видите ли, становится директором филиала.
"Какая ты поверхностная женщина. Ты требуешь слов", - говорил Ни­
колай в последние дни, увязывая свои бумаги. Но их, этих слов, необ­
ходимых мне, спасших бы все, позволивших бы мне и дальше терпеть
этот разваливающийся дом, унижение примитивного труда, отсутствие
достойного человеческого общения, жестокую болезнь тети Зины - и,
конечно, надеяться, просто надеяться на перемену грустной участи, те­
перь уже только моей, он так и не сказал. Единственно заверил меня,
что постарается быть полезным Володеньке и еще - пришлет мне день­
ги, как только что-нибудь получит.
- " Будет ли у нас с о в м е с т н а я жизнь?"
- " Р а з у м е е т с я", - ответил, уткнувшись в свои мысли и бумаги,
даже не взглянул, не подошел, не обнял, не погладил, не успокоил, не
вытер мои бегущие слезы. Разумеется. Боже, это прозвучало, как холод­
ное
в о з м о ж н о или, как перевела моя уязвленная душа с челове­
ческого языка на страдательный, - маловероятно.
Да, я знаю, что Юрка полгода преподавал в Беркли, а Вадим сидит
давно в Германии, а Елисеев летает из Франции в Японию, не призем­
ляясь в России. А Николай всего лишь едет в другой город - нет, не в
другой, возвращается в наш город. И не зовет меня с собой. То есть зо­
вет, но не так, как мне надо. Вернее, обещает позвать при определенных
условиях. Мог бы позвать, не опасаясь, что я соглашусь, - все равно я не
смогла бы оставить тетю Зину. Может быть, потому и не зовет, как чело­
век, ненавидящий всякое притворство и лицемерие. Ночами я лежу без
сна среди шорохов кряхтящего старого дома и задаю темноте бесчислен­
ные вопросы и сама же подсказываю малодушные ответы. Ах, в том ли
150

дело, что разлука. Люди жили в разлуке годами, писали письма и трепе­
тали, вскрывая конверт. И незачем ходить за возвышенными примерами
к гениальным поэтам и прочим творцам. Мои родители были разлучены
так долго, но никогда не прекращался между ними теплый, доверитель­
ный и нежный разговор. Мы с Николаем почти не расставались, но нити
между нами все рвутся и рвутся. Ни единого упрека он не высказал мне,
но я постоянно ощущаю груз какой-то своей вины: то ли плохо воспита­
ла Володьку, то ли вообще упустила всю ситуацию, то ли просто, не вы­
держав, уронила руки, единственно поддерживающие тяжкие своды над
нашим давно уже чадящим очагом. Пишу тебе эти несколько строк уже
три дня - все больше неостановимо веду свой бесконечный внутренний
монолог, который, перенесенный на бумагу, превратился бы в невразу­
мительные жалобные восклицания и взывания неизвстно к кому.
Пишу тебе урывками еще и потому, что тетя Зина лежит дома. Через
два дня после отбытия Николая с ней случился второй инсульт. Добрый
ли ангел оберегал Николая и в связи с этим злые силы накинулись на
нас, остающихся, стоящих на месте, глядящих ему в спину, а потом в
бледное лицо за немытым стеклом уже движущегося вагона, но он успел
уехать в часы хорошего самочувствия тетушки. Интересно мне знать,
как бы он уезжал два дня спустя, оставляя на руках у меня парализован­
ную старуху, бросая меня в таком положении практически без денег, без
еды - припасы-то полностью съедены. Думаю, что все равно бы уехал,
но с чувством злобной вины, за что возненавидел бы меня непременно.
Или остался бы, сдал билет, громко скрежеща зубами, топил бы печи,
помогал бы мне ворочать тетю Зину, ходил бы с эмалированным бидо­
ном за молоком, по вечерам разогревая свою ненависть в философских
беседах со своим обожателем Л. Б. Так что то на то и выходит, иными
словами: куда ни кинь - всюду клин. Получается, именно мне повезло,
что он так удачно уехал, не дал мне окончательно убедиться на соб­
ственной шкуре в этой тривиальной истине: неприятны нам те, перед
кем мы сильно виноваты. И когда он по приезде позвонил и признался,
что доехал нормально и устроился у Юрки со Светланой блестяще, по­
скольку выделили ему отдельную комнату, то и я сообщила, что у нас
все нормально, как всегда, что тетя Зина полеживает, приходит Ксения
Матвеевна помогать, Леонид Борисович скучает (я сделала паузу, " А
ты?" - все-таки спросил он), наколол дрова, вообще оказался отличным
мужиком, настоящий товарищ. Информацию о Володьке выдавил из
себя Николай с ощутимым трудом: похоже, встреча их не была очень
-

1 51

восторженной. "Может быть , ты мне все-таки напишешь , как вы все там
живете , очень хочется каких-нибудь подробностей " . - "Да я тебе уже
все рассказал , писать ничего не осталось , много работаю , вот в субботу
отсыпаюсь , по воскресеньям буду ходить в БАН - очень отстал ". После
его звонка я долго и уныло сидела над телефоном , сжав голову руками ,
в непреодолимом желании найти его письма , старые письма , которые
писал он мне каждый день из стройотряда , увидеть там , на бумаге , сло­
ва любви , тоски и печали , обращенные ко мне. Может быть , я и тебе
пишу , чтобы доказать , что в наше дикое время люди пишут друг другу
письма , простые бумажные письма. И вспомнилось отчего-то , что в дет­
ские "секреты " , под стеклышко , среди засохших цветочков помещались
очень часто драгоценные любовные записочки или тайные загадывания
и пожелания самим себе , которые потом почти никогда не доставались
и не перечитывались , - "сквозь тщательно протертые стекла времени "
мы лишь любовались ими , удостоверялись: они есть , вдохновлялись ,
неслись дальше , накручивая педали , в сильном потоке опьяняющего
ветра , созданного собственным движением. Нет , я не стала читать его
старые письма , которые привезла с собой , - достаточно , что посмотрела
на темный простой ящичек , стоящий на верхней полке , вышла в кухню ,
наполнила водой огромный бак , опустила в него мощный кипятильник ,
вывалила на пол кучу грязного белья , чтобы рассортировать , отделить
цветное от белого , и вот тут уже не выдержала , схватила рубашку Ни­
колая, клетчатую , расползающуюся, почти лохматую , незабываемую ,
прижала к лицу неповторимый запах , завыла , как последняя идиотка.
Не знаю , не могу объяснить , отчего не верю, что мы будем вместе. Ощу­
щение невозвратности не оставляет меня.
Вечером пришла Ксения Матвеевна , принесла баночку маринованой
свеклы и маленькую кость - сварили отличный борщ. Я напекла блинов.
Еще осталось варенье из ревеня. Ужинали в большой комнате втроем.
Тетя Зина благостно возвышалась на взбитых подушках , чистенькая , на­
мытая , в наглаженных оборочках , улыбалась кривеньким ртом. Речь у
нее сохранилась ясная. "Ничего , - говорила тетя Зина , поглаживая дей­
ствующей рукой недействующую, - ты не переживай: удары , уж если
они начались , идут один за другим. Дом продадите. Ксюша поможет.
Купите квартиру в Ленинграде (о если бы она знала - т. е. хорошо, что
не знает , - какие безумные цены) , будете жить все вместе - добра на­
живать , меня вспоминать. Это долго не продлится. Уверяю тебя , удары
идут один за другим " ».
1 52

Глава тр ина д цатая.
П О ВОЛ НАМ ТВОЕЙ П АМЯТИ
Почему ты раньше-то не ушла, зачем терпела столько лет, для чего
надо было ковриком им под ноги положить свою единственную жизнь,
за что ты боролась, сглатывая обиды, надо ли было верить утешениям
матери: «А ты, Валечка, молчи, терпи, не думай, не растравляй себя
- побегает и вернется, а ты лучше рожай. Господь милостив, мальчик
будет, сын». - «да как? Он теперь в кабинете спит... » - «Найдешь спо­
соб, дочура, найдешь, пережди это времечко, потерпи, заманишь уж как­
нибудь: мужики, они, знаешь, не очень друг от друга отличаются, хоть
интелихент, хоть шоферюга, - натура свое берет... »
Память обдает холодной жуткой волной. Чего стоило это терпение. В
минуте от полета с Юркиного балкона. Тогда на Светкин день рождения
Тина приехала из дому с цветами и подарками, а Павел заявился очень
поздно, почему-то с Ольгой, весело и беззастенчиво, якобы с работы
(« .. .Вот с трудом уговорил девушку, у нас сегодня был гелий, не бро­
сишь же... мы голодные, как черти, да, Оль?») Ну то, что они все были
знакомы, не удивительно - все пока еще трудились вместе в одном ин­
ституте. Это можно было, сжав зубы, пропустить, не заметить. Хотя...
зачем ее сюда, в свою компанию, с какой стати? Но когда их девочка,
пробегая из кухни в гостиную с каким-то блюдом (вот ведь вырастила
белоручка Светка трудолюбивую дочку), дружелюбно кивнула новой
гостье: «Ой, тетя Оля, приветствую!» - стало все понятно. Значит, он
часто ее сюда приводит. И даже дети знают. Выскочила на балкон. Ни­
кто почти и не заметил, один IОрка вскинулся: «Валюшка, ты куда это?»
(Юрка, гад, быстро соображает.) Постояла, перегнувшись через перила,
седьмой этаж, представила, как будет лежать там тряпичной мокрой ку­
чей - ведь не сразу и хватятся: шумят, смеются за кружевными зана­
весками, в яркой нарядной комнате, играет музыка, все у них хорошо,
никто не страдает, все еще любят друг друга, и эта, почему-то в наряд­
ном брючном костюме, стройная, молодая, - почему такая нарядная-то
после целого дня работы с гелием, - нет уж, пусть он выйдет, будет ее
1 53

удерживать - не удержит, вырваться нетрудно, - вот тогда-то он закри­
чит, все побегут вниз по лестнице, Лия сломает каблук или подвернет
ногу, Юрка поедет на лифте, Сергей схватит телефон, бросит, зарычит и
тоже помчится вниз, Светка завоет тонким голосом, дочка их останется
в гостиной, - бледная, застынет одна за столом. Павел вышел на бал­
кон, вцепился железной хваткой в плечо, за локоть рванул на себя, раз­
вернул, двумя руками толкая в спину, направил к людям, к столу: «Не
порть всем праздник. Сцены будешь дома устраивать, дома! Хорошо?»
Посадил рядом с Серегой, сам уселся напротив, посмотрел холодно и
угрожающе, повернулся к Ольге, улыбнулся, схватил бутылку, плеснул
себе. Сколько раз с ужасом вспоминала этот вечер. В какой невероятной
близости была от небытия. Дети не удерживают от безумия. И ведь все
она знала - во всяком случае, догадывалась: доброжелатели не остав­
ляли в полном неведении, намекали. И про Ольгу, и про других. Что,
собственно, невозможно было стерпеть? А вот это унижение на глазах
у всех. Их перемигивания за спиной, их смешки. Так казалось. Какие
смешки? Глупости это все - у всех свои проблемы, но это сейчас стало
понятно, а тогда, да, было невыносимо, какие все предатели все-таки...
Он ведь не замечал ее, совершенно не видел. Когда она сделала ко­
роткую стрижку, не обратил внимания. Не заметил. Андрей ахнул, вос­
хитился: «Класс! Стала похожа на человека», - Настя снисходительно
одобрила, но некоторые сожалели, вот старуха, например, сказала:
«Ну Валечка, зачем? Такие прекрасные волосы, а теперь... как-то стан­
дартно». Павел посмотрел удивленно, ничего не понял: «А раньше что
было?» Как говорится: в упор не видел. Потом где-то прочитала, что во
многих семьях так. Ничего страшного. Законы психологии. Смешно чи­
тать в глянцевых журналах рекомендации бедным женам при первых
признаках появления соперницы удивлять мужа новым соблазнитель­
ным бельем и вызывающими позами. Какое счастье, что все это позади.
К матери бегала тайком. Не хотела задумываться, почему скрывала
от Павла визиты к матери, в старую ненавистную халупу. Стеснялась.
Да, стеснялась своей матери, не хотела показывать свою с ней связь.
Мать все чувствовала, не осуждала - и в гости к ним не рвалась: «Ну я
понимаю, Валюша, чего уж там, не пойду я к ним больше, где сесть, чего
сказать, как повернуться - не знаешь. Бог с ними. А ты живи, старайся
угодить. Видишь, какая у меня дурная жизнь, пусть у тебя будет лучше...
станешь им нужной, оценят ... ». Бедная мама, тоже угождала - то отчи1 54

му и его алкоголикам (пусть дома пьет, подавала им разносолы, жалко
улыбалась, заискивала, а что делать: молодой муж, глаз да глаз нужен),
то соседям - дежурила за них в квартире, то участковому, от него тоже
какая-то зависимость. Ну и директору столовой - это уж само сабой, все
ему служили, все были замазаны этой порукой, а как иначе проживешь,
как прокормишься, про десять заповедей - это вы не нам рассказывайте.
Даже вот и фотографий ее почти не осталось. Одна только, с остановив­
шимися глазами, маленькая, на паспорт. Никому не понадобилась дере­
венская девочка Кланя - никто и не щелкнул, только ты к ней и бежала.
А больше некуда - ни подруг, ни романов толковых не было. Вообще
никаких романов не было, уж признавайся. Так, взгляды какие-то, еще
в школе да на первом курсе, а потом все. Не до романов стало. Однажды
вечером (стыдно вспомнить), когда Нянечка еще ноги таскала и обещала
с Настенькой посидеть, а Павел, как всегда, был в своих вечных бегах,
принарядилась, накрасила ресницы, отправилась на танцы в «Мрамор­
ный» - отвратительное, по слухам, развратное место, презираемое уни­
верситетскими. А пусть, посмотрю, что там. Стояла у стеночки, долго не
танцевала, наблюдала за стайками простецких девчонок - и здесь уже
была чужая, да и не хотела бы стать своей: фабричные, видно, девчонки,
и мальчики у них тоже свои, ей не нужные, - на нее они, впрочем, вни­
мания и не обращали. Одиноких самцов, ищущих, с наглыми глазами,
отшивала сама - они исчезали, не настаивали. Потом появился какой-то
курсантик, чинно прошлись в танго с застывшими лицами - неплохо у
него получалось, учат их там, видно, в училище, но потные ладони до­
вольно противные были, подергались в полузапрещенном «быстром тан­
це» - ловко он выбрасывал в стороны ноги и локти, нормальное мальчи­
шеское оживление засветилось на личике, присмотрелась: да подросток,
чисто подросток. Пошли гулять, почему-то оказались на Петроградской,
неловко держал ее под руку, пытался затащить в какую-то парадную, хо­
лодные мокрые губы, звал к другу в гости, бежала от него сломя голову.
Тихо проскользнула в квартиру. Все уже спали. Не зажигая света, выпи­
ла на кухне холодной воды. Павел еще не вернулся. Откуда? Перестала
давно задавать себе такие вопросы. Закрылась у себя в комнате - соб­
ственно, это была комната Павла, но он давно переместился в бывший
кабинет деда. А теперь они тут с Настенькой... Быстро разделась, зуб на
зуб не попадал - такой странный озноб. Попытка измены. С негодными
средствами. Не выйдет из тебя грешницы: на все требуется умение, не
получается у тебя грешить, сиди уж в своем углу. Обхохочешься. Даже
1 55

матери не рассказала. Так что продолжала угождать. Рефлекторно. Не
умела по-другому. Бесплатная домработница, прачка, даже и кухарка,
когда Паня в очередной раз взбрыкивала. Так ведь и не нравилась им
твоя стряпня, гости всегда хвалили, а домашние - нет, помалкивали, но
видно было: что-то не так. И хозяйкой не называли. Никому и в голову
не пришло бы назвать тебя молодой хозяйкой. Даже водопроводчикам.
«Иди зови хозяйку, пусть работу принимает». Марина Сергеевна всег­
да отмахивалась: «Ну, не знаю ... сами смотрите, я же не понимаю ниче­
го... ». Приходила Паня, недовольная, сосредоточенная, руки вытирала
о передник, важно открывала и закрывала краны, слушала, как течет
вода в ванне: «Чей-то она медленно уходит, и тут вроде каплет». «Это у
тебя кое-где каплет, - возмущался водопроводчик, - сила есть - ума не
надо, вона! давить не надо, понятно ... ». Они говорили на одном языке.
Такая у них была речь. Удивительные правила наблюдались в беседах
простых людей (слово «простые» Марина Сергеевна не любила: «а вы
какие?», она была народница - правда, идейная, а в жизни общаться с
водопроводчиками избегала): в любых переговорах необходимо было вы­
казывать постоянно легкое неуважение к партнеру. Кто кого больше не
уважает, тот и победил. Не зря в минуты опрометчивого алкоголическо­
го доверия, когда мечта о невозможном особенно сильна, самый интим­
ный русский вопрос: «Ты меня уважаешь?» Два других всем известных
вопроса - не интимные, тем более ответ на них у каждого есть, давно
продуманный, из глубины сердца (Че делать? Работать надо, вот что,
надо работать, то-то ты из сил выбивашься, валить надо, щщщас! куда
валить? вы че? Россия на подъеме, жизнь только начинается.... Немного
разные ответы, но зато по поводу «кто виноват» ответы всегда - ну, поч­
ти всегда - совпадают, с небольшими вариациями. Потому их в честных
доверительных беседах и не задают.) А на интимный вопрос нужно от­
вечать сразу - пылко, страстно, со слезой. Чуть помедлишь с ответом,
и беседа может плохо кончиться. Тина так разговаривать не умела, не
усвоила манеру неуважительного, хамского отношения к ближнему, а
равнодушного «постнароднического снобизма», как выражался Павел,
тоже не обрела.
На кухне Паня ее откровенно не терпела, вообще никого не допуска­
ла на свою территорию: чистила, драила, мыла, пыхтела в шипящих па­
рах, бурчала и покрикивала: «А ну убирай-ка отсель свои склянки», - и
приходилось, заливаясь слезами, прижимать к груди детское питание и
156

нести выскальзывающие баночки к себе в комнату. Жаловаться и не пы­
талась, то есть однажды попробовала - Павел скривился, как от кисло­
го яблока, Марина Сергеевна посмотрела на нее с ужасом: все боялись
Паню чем-нибудь раздражить. Тоже зависимость, поважнее прочих. У
всех разные диеты. Еще и дед был жив. Отвары ему, противный капуст­
ный сок, таинственный чайный гриб, не такой, как у всех, - «наговорен­
ный» Паниной бабкой, все смеялись (ученые же естественных наук), а
дед ничего другого пить не мог. Когда Нянечка слегла, пришлось и за
ней ухаживать. Они благородные - в дом престарелых ни за что бы не
отдали, а кто судно-то выносил - Марина Сергеевна, что ли? или Паня?
Нет-нет, негигиенично, как можно, она же на кухне целый день, крутит
котлеты, трет овощи, шинкует, пассерует, процеживает, взбивает, от­
жимает, прокручивает, фрикадельки лепит, биточки на пару...
Тина слышит приближающиеся шаги, начинает бестолково метать­
ся, быстро распахивает дверцу шкафа, чтобы не видно было раскрытого
чемодана, падает на кровать, охватывает голову руками, смотрит в по­
толок.
Настя застывает на пороге:
- Что происходит?
Нет ответа. Настя подозрительно обводит глазами комнату. Разбро­
санные вещи. Свисающая со стульев одежда. Развороченная стопка по­
стельного белья. Ну, мало ли, что мне надо было найти. Пусть смотрит.
Небольшой беспорядок. Чемодан она не должна увидеть.
- Чем ты тут занимаешься?
- Оставь меня, пожалуйста...
- Старуха спрашивает, где ее минеральная вода.
Тина с привычным злорадством отмечает, что Настя давно не называ­
ет Марину Сергеевну бабушкой. Когда это началось? В детстве называ­
ла, обнимала, любила и вдруг - только старуха. Чужая упрямая старуха.
А ведь было время, Марина Сергеевна старалась, уж как могла, уделяла
внимание, читала перед сном Чуковского, выразительно, настоящим ак­
терским голосом - занималась в молодости, оказывается, в театральной
студии, водила за ручку в какие-то кружки в Эрмитаж и в Дом ученых,
хвасталась там красивой внучкой, гардеробщицы подобострастно ахали:
принцесса, настоящая принцесса. (Вторую бабушку с ее фрикативным
«Г» Тина и сама старалась не подпускать - хватило первого семейно­
го обеда после условной свадьбы. Первая встреча родителей молодых.
1 57

Страшный унизительный ужас: мать протянула руку вялой дощечкой,
представилась деревенским именем, без отчества, отчим мрачно вцепил­
ся в коньяк, невиданный в их джунглях напиток, - и мы, мол, не лыком
шиты, быстро запел про дикие степи Забайкалья.) А вот нынче вся внуч­
кина любовь пропала. Началось все с квартирных притязаний. Ужасная
пошлость в благородном семействе. Марина Сергеевна занимает две
огромные, лучшие комнаты. Да, Настя, наверное, не права. Но без меня
теперь будете решать, без меня.
Тина взрывается:
- Я не знаю, где ее минеральная вода, и не собираюсь знать... и
впредь... Понятно? У меня голова раскалывается.
- Надо давление померить ...
- Нормальное у меня давление - у меня жизнь ненормальная... Могу
я просто полежать в тишине? Оставьте меня в покое.
Настя смотрит внимательно. Поднимает брови. Пожимает плечами.
- Иди к себе, пожалуйста. И дверь закрой. Закрой дверь. Меня нет.
Считай, что я померла. Вам же наплевать, вам и на Андрюшу, и на меня
наплевать...
На лице у Насти написано ироничное «ХМ, ну-ну, и что дальше?».
Легкомысленное, неуважительное лицо. Уходит, покачивая головой,
дверь демонстративно прикрывает очень тихо, со значением. Что она
хочет этим сказать-то? Что не верит в резкие движения и обиды матери.
Мол, куда она денется.
Тина некоторое время сидит на кровати, успокаивает взбаламучен­
ный ток крови, медленно встает, подходит к двери, поворачивает рыча­
жок - теперь никто уже не заглянет неожиданно. Считайте, что меня
нет.
Как, оказывается, мало ее собственных вещей в этом доме: только
одежда, немного фотографий в черных бумажных пакетах. Тяжелые
плюшевые альбомы, которые принесла от отчима после смерти матери,
Марина Сергеевна выбросила - «только пыль собирают», а фотографии
вынула и сложила в пакеты. Случайные подарки по случайным поводам,
большей частью лично ей не нужные. Павел всегда дарил что-нибудь
полезное для общего пользования, общехозяйственное, - совсем ни­
каких его подарков не помнит, цветы, наверное все-таки были, на дни
рождения и на Восьмое марта в общем венике букетов, привозил иногда
из заграничных поездок кое-что - сапоги, например, постоянно прома158

хивался с размером. А вот пластмассовые украшения и нитка поддель­
ного жемчуга от отчима почему-то сохранились. Из-за этих его тайных
подарков пришлось жить в общежитии. Золото, оставшееся от матери,
почти все ушло Андрею в его трудную минуту (в тайне от прочих) - мно­
го было трудных минут у бедного мальчика. Ничего, теперь они будут
вместе. Не будет навязываться, нет-нет, ни в коем случае - просто будет
помогать. Коля, святой человек, обещал и на работу устроить, одно сло­
во - ангел. Все! Забыли наши прошлые специальности. Что скажут, то
и будет делать: готовить она умеет, это вы зря, Марина Сергеевна: кот­
летки мои не хуже Паниных, умелые, аккуратные кухарки теперь снова
нужны, на частной фирме не должны сотрудники отвлекаться на еду,
все понятно, а молодые-то девочки в кухарки не идут - они больше де­
лопроизводят что-то и ножками внимание клиентов привлекают. Что ли,
Настя в своей рекламной фирме использует уравнение Шредингера? Да
уж, девчонки в кухарки не пойдут, да и не умеют они. Кухарка - это как
раз для ее возраста. Вздрогнула. Словно взгляд матери почувствовала.
От судьбы, видно, не уйдешь. Долго бежала, бежала, сама поверила, что
убежала навсегда - а вот и вернулась к материнской планиде. Не полу­
чился собственный теплый дом: вырвалась из ненавистной коммуналь­
ной слободки, а в хоромы-то и не пустили. А какой ценой вырвалась. Не­
человеческое усердие: в десятом классе над учебниками ночами сидела,
воля сильная - только голова слабая и здоровье... Низкий гемоглобин,
нижайший. «Такого я еще не видела», - сказала участковая врачиха и
укоризненно посмотрела на мать. Но зато - золотая медаль. Для чего
все это было? Мать гордилась, уважала, но. . . сквозило в этом уважении
что-то такое... пренебрежительное. Этот пренебрежительный взгляд она
и у других замечала. Словно давали ей понять: да ладно уж, как ни ста­
райся, а не по-настоящему ты здесь, вся твоя жизнь понарошку, неинте­
ресно тебе все это, зачем так надрываешься-то, не читай ты эти книжки,
зачем они тебе, голову сломаешь, ну скажи на милость, зачем тебе эти
уравнения - ни к чему они тебе, и не ходи ты в эту Филармонию, что ты
высиживаешь там - скучно же, ну, в театры, в Дом Кино на просмотры
(Марина Сергеевна приносила билеты, контрамарки, старалась ее раз­
вивать, видимо) - еще туда-сюда, делай вот что-нибудь полезное: при­
сматривай, как Паня готовит, поучись у нее соусы делать и капустные
пироги хорошо бы освоить, или вот окна вымыть: смотри, как красиво
сияют стекла, или посадить что-нибудь, потом прополоть, взрыхлить,
собрать, засолить огурцы, перцы красные, грибы - ты их, кстати, лучше
159

всех видишь и ягоды быстрее всех собираешь, никто с тобой сравниться
не мог, еще маринады у тебя отличные получаются, все говорят, даже
Паня признавала.
Ну и прекрасно, буду теперь обеды готовить для чужих вежливых лю­
дей, кофе им варить после обеда, подавать да угождать и улыбаться. И
сама буду сыта, и платить обещают нормальную зарплату, Коля твердо
говорил: свои ребята, абсолютно честные, не обманут, совместное пред­
приятие, делают уникальные медицинские приборы ручной старательной
сборки с единственным в мире програмным управлением. Нормальная
зарплата, вам и не снилось, в ваших научных лабораториях, и не надо
ошметки кофейные сушить, не надо никого обманывать, а вечером воз­
вращаться будет она в Колину квартирку. Конечно, надо в его сарае пора­
ботать, переклеить обои, покрасить потолки, батареи и окна - руки пока
еще из правильного места растут. Жил ведь как на вокзале. Даже шкафа
у него не было - вещи в чемоданах хранил, свитера комками запихивал,
один приличный костюм висел на гвоздике под полиэтиленом, рубашки
по одной носил в срочную прачечную напротив - там его знали, девушка
из прачечной неожиданно двадцать третьего февраля галстук подарила,
в цвет выдаваемой рубашке, - перепугался до смерти, галстук взял - как
не взять, она ведь старалась, подбирала по цвету - но задумался: не ку­
пить ли стиральную машину? Кое-кому рассказал про галстук, в голосе
слышалось изумление и даже хвастовство, стал немного оживать после
Лидиной смерти. Долго в прачечную не ходил, как перебивался - непо­
нятно, а когда решился и пришел, девушка эта уволилась, постеснялся
спросить, кто такая, как зовут. «Ну ты и бестолочь, - сказал Юрка. Девушка хоть симпатичная?» Даже постельного белья человеческого не
завел. Ужас какой-то. «Делай что хочешь, - сказал, - и не надо мне ни­
чего, только за квартиру плати в срок и следи, чтобы соседей не залить,
а то убьют меня, точно, они уже в прошлый раз обещали». Ну не ангел
ли? Неужели чтобы стать ангелом, человек должен так настрадаться, правда, он и раньше добрый был, очень, а Лида через его доброту, однако,
тоже настрадалась: все раздавал, все из дома - ничего в дом, вечно у них
гостили какие-то его провинциальные аспиранты. И Лида всех кормила,
пока еда в городе не кончилась (кто-то уверял, что видел в газете объяв­
ление: «Куплю 400 грамм еды. Цена договорная», - шутка такая, но.").
Бедная Лида. Как трудно людям жить друг с другом. Даже и с любовью.
А уж без любви - лучше сразу в петлю. А ничего и подобного. Живут как
миленькие. Очень даже многие. Практически - все.
1 60

Одежды немного совсем. Не в чем на люди выйти. И не хотела раньше
выходить. А ведь теперь придется. Там даже у плиты в халате фланелевом
не встанешь. Как-то надо поприличнее выглядеть. Нелепые обвисшие коф­
ты и свитера, на брюках непоправимо вытянуты колени, блузки с вытерты­
ми манжетами, все старое, застиранное, в окатышах. Обувь? Даже в мусо­
ропровод нести на выброс лучше всего ночью. Надо было Настю слушать,
она со своим дресс-кодом в этом деле разбирается - жаль, что сейчас она
уже не советница. Ни разу не советница, как сказала бы Иринка. Объявят
сумасшедшей, еще и закроют, запрут. Ну это уж фиг вам. Вот пришло
время разобрать многолетнее барахло, взять только самое необходимое.
Остальное пусть они выбрасывают. Или уж потом как-нибудь. Зайду. Пу­
стят, должно быть. Не отберут же они у меня ключи, в самом деле. Ни
с кем я не ссорилась, с Павлом отдельный разговор - предал мальчика,
бедного моего, несите сами, мол, свой крест, это ваши проблемы - так
теперь все говорят. Чемодан такой убогий, зато вместительный. Новый, на
колесиках, не хотелось доставать с антресолей, раньше времени себя об­
наруживать. Главная опаснось - Настя. Да расписание ее нам известно.
Стук в дверь, осторожный.
- Ну кто там? Настя, я же просила, кажется".
Невнятное царапанье. Милый голосок.
- Тин-Тин, открой, это я. Она с Сонькой за минералкой ушла. Мне
нужно с тобой поговорить, срочно, пока этой нет ".
Иринка не называет мать иначе чем «она» или «эта». Печально, но
ничего не поделаешь: не прощает девочка именно Насте развод с пре­
успевающим американским папой. Далекий, хороший папа, присылает
иногда джинсы, арахисовую замазку, неприличного цвета, но вкусную,
всякую чепуху: сумочки, маечки, бусики, кроссовки (сникерсы он их
почему-то называет), этих сокровищ и здесь давно полно (они там, в Си­
ликоновой долине, остались вот именно, что в прошлом веке), а главное
- ничего не требует, не запрещает ногти красить черным лаком с блест­
ками. Такой замечательный. А то, что папа оставил их в самые тяже­
лые годы, в прямом смысле голодные годы, а сам полетел спасаться, как
объяснишь ребенку. Тина ничего и не объясняет и ничего не требует. У
каждого своя роль. Это, кажется, ее самая лучшая роль в жизни. Она
протягивает руки к девочке.
Иринка держит ее руки, таращит огромные серые глазищи, изумлен­
но оглядывает непривычный беспорядок и распахнутый шкаф.
161

- А ты че тут все разворотила? Ты едешь куда?
- Да, вот уезжаю."
- Надолго?
- Ты секреты хранить умеешь?
- Могила!
- Насовсем.
- О! Только не это.
Тина понимает, что это фраза не простая, из какого-то культового
(словечко-то откуда взялось? не было его раньше) фильма. Дети так
нынче разговаривают. Готовыми словечками и гримасами. И взрослые
туда же - за ними тянутся, все хотят быть молодыми, бедняжки.
Иринка еще сильнее выпучивает глазки, трясет восхищенно головой:
«Ну, ты даешь!» - кидается Тине на шею (какая тяжеленная), в головах
у них мелькают одновременно очень похожие соблазнительные картин­
ки, и они начинают хохотать, кружиться по комнате. И падают, обняв­
шись, на развороченную постель.
- О, Тин-Тин, ты замыслила побег! О нет! Только не это! И я с то­
бой!
- Тише ты! Ты обещала. И вообще, мне твоя помощь понадобится".
- Все. Поняла. А где? А куда? (Спохватывается.) Ой, мне как раз
тоже нужна твоя помощь. Мы с Деном хотим на дачу к Чугуну уехать,
на три дня, когда каникулы, все уже деньги собирают, но ведь она меня
не пустит. Она за мою невинность дрожит, ненормальная".
- Ну, деточка, как так можно. Мама права. Последствия же могут
быть". Короче, я тоже не рекомендую. Ты уже должна понимать".
- Че тут понимать-то. Слово какое противное. Не-вин-ность. Да это
ж все условно так. Какие в наше время последствия?! Нам все на уроках
рассказывают. Это в ваше время были все эти проблемы, страшно пред­
ставить, не понимаю, как вы жили". Ты что, не знаешь? Таблетка же!
Тина на мгновение столбенеет, ужасается, проглатывает язык, но бе­
рет себя в руки и осторожно интересуется:
- То есть? .. Как это - таблетка? Какая таблетка? Это же только врач
может прописать ... И вообще, в твоем возрасте вредно таблетку прини­
мать...
- Я тебя умоляю, Тин-тин, давай не будем про детали. Не уподобляй­
ся ты этой ...
- Но я же думаю о тебе, я не знаю, какие сейчас таблетки, какая
теперь ... ну, как ее?
1 62

- Контрацепция, да?
- Да, вот именно, но все таблетки - они гормональные, мне бы не
хотелось, чтобы ты ... но вот еще что... таблетка таблеткой, но есть еще
и психология...
- О, не грузи меня. Скажи еще: надо школу закончить, в институт
поступить...
- Но ведь это нормально, мама о твоем будущем думает, ну и я...
- Мы все понимаем, все понимаем, не волнуйся. Никакая таблетка
мне в ближайшее время не потребуется. Ден - знаешь какой... умный...
он сказал, что надо владеть собой, а прекрасней меня никого на свете
нет. Вот!
Звук входной двери. Сонечкино веселое лепетанье, Настин сердитый
голос. Иринка неслышно выскальзывает за дверь, успевает послать ты­
сячу воздушных поцелуев и прошептать: «Я тебя лю ... » .

Глава чет ыр над цатая.
П Р ОГУЛ К И ВДО Л Ь ЛИ Н И Й
Поздним вечером Александра попыталась записать события про­
шедших дней: зачем-то хотелось запомнить, унести с собой чужой, из­
менившийся мир разговоры постаревших друзей, которых постепенно
и неотвратимо этот мир из себя выталкивает, дикий язык нового поко­
ления, не то чтобы такой уж непонятный, но какой-то в высшей степени
однообразный и бедный, а если честно - жлобский на старомодный пи­
терский вкус, хотя порой все-таки забавный и выразительный. Переби­
рала, посмеиваясь, сорванные в разных местах загадочные объявления.
«Продаю 30 квадратов, цена вопроса... ( что тут загадочного? так они
выражаются) . А «натри себе все»? Ну... это... да, странно, но если напрячься, можно сообразить: это такая лотерея, номер стирается монет­
кой; рекламные соблазнительные призывы: «Элитные девушки - очень
дешево» ( вставлю в рамочку и подарю кому-нибудь ) , а вот еще: «Пейте
наши соки» ( мазохисты призывают вампиров, что ли? ) . Вела дневни­
чок, записывала на всякий случай, для себя или редких новых друзей
на чужбине ... нет, конечно же, для себя - в чем-то хотелось разобрать­
ся, понять, откуда идет неуловимый, но явный запах тревоги, агрессии,
равнодушия и хамства, всюду - в метро, в маршрутках, в любых при­
сутственных местах. «0, как ты не права, - слышит голос Павла, - ты
замечаешь только то, что хочешь заметить, ищешь себе оправдания, по­
смотри, какая отличная еда, какое прекрасное вино, какие милые девоч­
ки и мальчики нас обслуживают, не будь снобкой, будь проще, и люди
к тебе потянутся... » Александра тихонько смеется, вспоминает столет­
нюю даму в шляпке, застывшую перед входом в испанский ресторанчик,
откуда они с Павлом только что вышли на сияющий огнями Невский.
Мимо дамы просквозили, пробежали, чуть не сбив ее с ног, два молодых
человека, непринужденно и громко болтающие на веселом матерном
языке, скрылись за вращающейся дверью ресторана. «Е-мое, и это мой
Петербург!» - вскричала дама в сторону удалившихся спин и глазами
призвала Павла в свидетели. Букетик на шляпке гневно задрожал. Па1 64

вел остановился, закивал головой и серьезно, без тени улыбки, поддер­
жал: «Вы правы! О, как вы совершенно правы... ».
Шаркающие шаги в коридоре. По ночам тетка бродила по кварти­
ре, пыталась замотать, изнурить свою бессонницу. Заглянула: «Ты не
спишь? Вижу - свет горит... » - позвала пить чай - в два часа ночи. Здесь
все ведут почему-то оживленную ночную жизнь: болтают по телефону,
ходят в гости, гуляют с собаками, когда спят - непонятно. Пришлось
идти, сидеть на кухне при включенном пошлейшем ночном телевизоре,
а попросить выключить было неловко (это был такой фон - на экран
никто и не смотрел, хорошо хоть - звук был слабый), слушать бесконеч­
ные жалобы на корыстных врачей, поддельные лекарства и непрерывно
растущие цены.
Утром, торопливо выпивкофе, Александра вышла на Большой проспект
- образовался свободный день, захотелось пройтись по детским адресам,
посмотреть на свою школу, которая давно перестала быть школой, дойти
до старого дома, где когда-то они жили в большой коммунальной квартире.
Бездельной походкой прошла мимо Андреевского рынка, купила на углу
оппозиционную газетку, с изумлением узнала от приветливой женщины,
случившейся рядом (вот прелесть родного языка - можно разговориться с
любым прохожим), что газетка принадлежит какому-то олигарху ( «Ниче­
го не поймешь: этих сажают, а эти рулят, как ни в чем не бывало».), пошла
вдоль проспекта, разглядывая людей и витрины. От Большого проспекта
свернула на свою линию. Выборочно отремонтированные особнячки сия­
ли среди облупленных знакомых фасадов. Два милиционера лениво кури­
ли на проезжей части, равнодушно поглядывали на толпу перед входом в
чистенькое, умытое здание. Над зданием трепыхался неизвестный флаг.
Возбужденные, чем-то сильно раздраженные люди вели перекличку, от­
мечались в тетрадке у лысого активного мужика. Кричали друг на друга.
Обойдя толпу, Александра сообразила, что это какое-то прибалтийское
консульство, - нет, теперь так не говорят, надо говорить: страны Балтии.
Несколько раз прошла мимо своего дома, ожидая чего-то, прислуши­
ваясь к себе. Но вместо воспоминаний появилось чувство вялой и бес­
помощной тоски. Вокруг были, казалось, те же дома, те же самые, но
абсолютно другие. Безразличное неузнаваемое пространство отвлекало
лишними, ничего не значащими деталями, ненужными вывесками, ре­
кламой, новыми пластиковыми рамами, нелепым мраморным крыльцом
1 65

перед грязной стеной, на которой русский мат перемежался черными па­
уками свастики - причудливые отечественные граффити. Хотелось по­
стоять перед домом, подумать, но как только она останавливалась, раз­
глядывая глухие, без занавесок, темные окна на третьем этаже - окна их
комнаты, - кто-нибудь из редких прохожих тоже останавливался рядом,
задирал голову, следил за ее взглядом, изумлялся, пожимал плечами,
разочарованно хмыкал. Александра поворачивалась, шла дальше, чтобы
избежать дурацких вопросов, делала вид, что гуляет тут, ждет кого-то,
отворачивала край перчатки, фальшиво поглядывала на часы. Но воспо­
минания не спешили нахлынуть. Загадочный механизм памяти не желал
включаться, то есть вроде начинал потихоньку раскручиваться, но без
воодушевления, лениво и формально.
В этом доме она прожила четырнадцать лет. Да, точно, четырнадцать.
С одиннадцати до двадцати пяти. Самые значительные годы в жизни. Но
сейчас дом был совершенно чужим. Обветшавший, старый, нежилой.
Какое-то учреждение, общество или, как теперь говорят, фонд: ловкие,
безликие, посторонние люди - захватили дом, когда можно было все
хватать, просто так, на всякий случай схватили, не успели проглотить,
не успели привести в порядок, потом и сами исчезли, рассеялись, - го­
ворят, перестреляли друг друга, появились другие, переоформили соб­
ственность, такие же безликие, посторонние и торопливые. И тоже ис­
чезли. Что уж тут осуждать. Она и сама стала посторонней. А дом так
и стоит в небрежении, ветшает, рассыпается - видимо, бедное государ­
ство, раздражившись и поразмыслив немного, забрало его обратно, вер­
нуло под свою крепнущую длань. Самим пригодится. Не скоро теперь
руки дойдут до простенького трехэтажного домика в историческом цен­
тре Петербурга. Ну и что, что старинный. У нас тут все историческое и
старинное. У государства и других богатств как грязи. Не приставайте с
глупостями. Хозяин - барин, может, кому подарим. Подумаем.
Она зашла в подворотню, показавшуюся удивительно низкой, осев­
шей, подошла к заколоченной парадной, подергала зачем-то заскоруз­
лую дверь. О, если бы можно было проникнуть. Может быть, лестни­
ца сохранилась. Лестница и туалет с низким ржавым унитазом (бачок
под потолком, фарфоровая блямбочка на цепочке) - только там было
краткое одиночество. Или уединение? Одиночество тяготит, уединение
- желанно. Так считается. Да вот и одиночество в определенном возрас­
те - хорошая вещь. В любом, в любом возрасте оно было тебе необходи1 66

мо. Возвращаясь из школы, всегда замирала на лестнице, задерживала
шаг, замирала на площадке второго этажа, перегнувшись через перила,
прислушивалась, не послышатся ли шаги, длила эти минуты тишины и
отдельности от мира. Всегда не хватало этой тишины. Утром по лест­
нице сбегала, напротив, очень быстро, перескакивая через несколько
ступенек, проводила пальцем по известке - пудрила нос, казалось, так
будет лучше, не будет так ужасно блестеть. Мать выбрасывала регуляр­
но всю косметику, с наслаждением высыпала в помойное ведро жалкую
пудру с розовой ваткой, с ненавистью и торжеством обшаривала все
укромные уголки, выдвигала ящики стола, перетряхивала портфель, ра­
достно вскрикивала, если находила цыганскую тушь на мыле, огрызок
помады и карандаш для бровей: «Что это? - кричала, - что это, я тебя
спрашиваю?» Бабушка, бессильно махнув рукой, уходила от воплей и
последующих рыданий на кухню и там жаловалась продавщице синих
цыплят: «Обе они у меня сумасшедшие, обе... один зять нормальный, так
ведь... слабый человек, бабник...». - «Станешь тут, - кивала продавщи­
ца, снимая пену с бульона, уменьшала огонек под кастрюлей, вздыхала,
спохватывалась, - ну, ваш-то еще ничего, семью не бросает, вот мой гад
- это да. Всем гадам гад. Ночью иногда лежу, думаю: убью гада, повери­
те ли...»
Может быть, сохранились на лестнице старые ступеньки, уже тогда
поистертые, выщербленные, - она бы их узнала: сидели на этих ступень­
ках с Пашкой до поздней ночи, сплетя руки, болтая обо всем на свете,
пока не брякали засовы и не вырастала на пороге их квартиры распат­
ланная фигура матери.
Осторожно двинулась дальше вдоль темной стены второй подворот­
ни - на стене висело едва различимое объявление: «Вход в интернет за
углом, в третьей подворотне». У третьей подворотни указатель, на тол­
стой стрелке желтого цвета черными буквами нечто уже вполне привыч­
ное: «Вход в Обувь через Евросеть».
Во дворе громоздились бесформенные кучи мусора неясного проис­
хождения - осколки старых кирпичей, куски вывороченного зернистого
асфальта, искореженное железо, смятые водосточные трубы, водопро­
водные останки, ржавые ванны, ошметки истлевшего линолеума, оскол­
ки голубого кафеля. Видимо, все-таки собирались что-то ремонтировать.
Но так и бросили. Остановилась у дверей бывшей котельной. Память за­
мирала, отказывалась узнавать распавшееся пространство. Распалась,
вот именно распалась эта самая связь. Не очень понятно, что распалось.
1 67

Одно только ясно: эта парочка - время/ пространство - жить не могут
друг без друга. Без своих песчинок, зарубок на притолоке, капель, дол­
бящих камень, делящихся клеток, увядающей плоти, умирающих звезд,
распадающихся изотопов, осыпающихся фасадов". время - одна лишь
пустая абстракция, и больше ничего. Время - оно всегда утраченное,
ищи-свищи. Не вернешь. Бисквитное печенье не всегда помогает или
помогает на краткий миг длиною в человеческую жизнь. Чтобы вернуть
утраченное время, нужно потратить все оставшееся. Сделаем вид, что
эти поиски доставляют нам удовольствие.
Дверь в котельную была, возможно, и прежняя - только обита ли­
стами подозрительно новой жести. Может быть, там нелегальный склад
колониальных товаров или хранилище еще советских мешков с цемен­
том, или секретного страшного сахара, или просто тайное пристанище
опасных личностей, или совсем уж неинтересное - кладовка дачного ин­
вентаря крепкого еще пенсионера, завладевшего ключом по недомотру
управленцев, а скорее - за мелкую взятку им же. В городе много было
таких неприметных уголков (повидала уже, побродила по старым дорож­
кам), где стояло недвижно прошедшее время, причем в самых, казалось
бы, центральных местах. Тихий омут времени мирно дышал на задвор­
ках университетского двора перед бывшим общежитием, на самом вер­
ху, помнится, жила когда-то Лена Безрукова, большая крупная девуш­
ка, красивая певунья, приехала, кажется, из Саратова (где она теперь?),
а первый этаж потом отдали бухгалтерии, устроили кассы - стояли в
очереди за зарплатой отощавшие филологические преподавательницы,
волновались: дадут ли? привезли деньги, не знаете? (нет-нет, это было
как раз совсем-совсем недавно, хоть и прошло более десяти лет". какое?
уже двадцать почти), спрашивали друг друга: «Анна Петровна, нет ли у
вас знакомых бандитов?» - «Ох, дорогая моя, у самой проблемы". был
один, вполне порядочный".» Анна Петровна пригнулась к коллеге, гром­
ко зашептала, оглядываясь и выпучивая глаза. Стало понятно затихшей
очереди, что порядочного бандита убили. Лучшие - погибают. Такой за­
кон. Филологи внутренне посокрушались.
Да, там запустение - ни общежития, ни касс, ни бухгалтеров, ни оче­
редей. Зачем они? Деньги (небольшие, конечно, но прибавят, прибавят)
переводят прямо в банк. Кому в «Балтийский», кому в другой - неваж­
но. Практически все теперь как у людей. Магнитные карты. Банкомат
выдает зарплату. Общежития исчезли, и очень хорошо. Зато - тишина,
1 68

идиллия. Сидит у прежнего пустого общежития на перевернутом ящик.е
перед своей комнаткой на первом этаже сутулая фигура в валенках и
платке, лица не видно (кто она? сторожиха? уборщица? смотрительница
руин?), десятилетия проходят, но она все так же греется на солнышке,
чистит картошку, лежит у ног ее грязная добродушная, невероятно пре­
клонного возраста собака, в окошке торчит вечная герань (помогает от
ушей), рядом с геранью - надменный кот цвета угольной пыли, окошко
почти ушло в землю, в булыжники, в культурный слой Петербурга, ле­
том вырастет между булыжниками травка.
Рука сама потянулась к блестящей ручке и отдернулась. Кроме замка
внутреннего, казенного, на дверях висел еще один - огромный, амбар­
ный - и еще замок поменьше, кодовый, на перекрученной крепкой цепи.
Так что нечего было так уж отдергиваться руке. Дверь не открылась бы
никогда. Тем более, что сто лет назад она как раз была открыта - не
распахнута, но явно приоткрыта. И ты потихоньку толкнула ее. Дверь
заскрипела, и ты увидела, что в пустой мастерской - тогда здесь была
мастерская скульптора, загадочного человека, - сидит и смотрит на
тебя страшными глазами, величиной с велосипедные колеса, огромная
сказочная собака, овчарка. Ты побежала, а спину твою уже догоняли не­
отвратимые и гулкие прыжки. Тяжелые лапы упали на плечи, повалили.
И так это повторялось много-много снов подряд. Ты просыпалась от соб­
ственного крика и долго плакала тихими слезами у бабушки на коленях,
горькими слезами, - но и счастливыми оттого, что это был только сон.
Молчаливый скульптор несколько раз заходил: как девочка? (честный
человек, не оправдывался, не прятался - сам переживал). - Ничего, отвечали ему, - не заикается вроде, только по ночам кричит. Он брал
тебя за руку, вел в мастерскую, познакомил с Альмой, собака виляла
хвостом и была совсем не страшной. «Погладь ее, погладь, не бойся». Но
по ночам еще долго преследовали тебя сотрясающие землю прыжки и
хватали за плечи когтистые невидимые лапы.
«Саша, Сашенька» ... прошелестело за спиной.
Зажмурилась, затрясла головой, отгоняя наваждение. Уже не в пер­
вый раз. Недавно у Владимирского собора, вечером, на пустынной улице
- бежала к метро из гостей, торопилась - у них тут метро закрывается в
двенадцать, услышала, как кто-то зовет по имени. Оглянулась - никого.
И снова явственный голос над самым ухом. Рассказала на следующий
1 69

день Юрке. Засмеялся. «Это тебя дома окликают. А если серьезно, ни­
чего удивительного. При некоторых сосудистых патологиях могут воз­
никать слуховые галлюцинации - и не только слуховые». - «Не пугай
меня». - «Я не пугаю. Давай оставайся. Мы тебя вылечим».
- Сашка, удавлю поганца!
Невысокая темная фигура, держась за стену рукой, выползла из-за
угла.
- Мальчишек не видали? Ой, извините, я вас, кажись, напугала.
Здрасьте. Че-то лицо мне ваше знакомо...
Женщина подошла, поправляя платок, заправляя седые космы. При­
близила лицо. Темное, морщинистое, с бугристым широким носом.
Александра брезгливо отстранилась - от старухи шел сивушный дух,
теплый противный выхлоп...
- Да нет, не могли вы меня раньше встречать, я здесь собственно...
так... проездом, вот жду... мужа...
Сама не поняла, зачем добавила этого «мужа», какой-то противный
рефлекс сработал, чисто российский, может быть, азиатский: женщина
без мужа не имела своего «социального лица» в этих краях; ждать мож­
но только «мужа», простому сознанию это понятно, а одинокие блужда­
ния по полям воспоминаний - дикость, желание побыть в одиночестве
и молчании - ненормально, и вообще: для женщины это - причуда; в
былые времена засидевшиеся девушки тайком надевали обручальное
кольцо, особенно на встречи с одноклассниками, даже потом, когда уже
возникла и повсеместно распространилась «таблетка», а сексуальная
революция восторжествовала, и не только в столицах, женщина без
спутника вызывала сочувствующие замечания.
- А муж ваш не в жилконторе, случаем, работает? Может, я вас там
видала? Вы сами-то в каком доме живете?
Старуха снова придвинулась, и Александра постеснялась слиш­
ком резко отступить. В метро как-то обратила внимание, что пожи­
лые люди жмутся к человеческим телам, словно ищут защиты, а мо­
лодые держат дистанцию. У всех при этом лица мрачные, замкнутые,
недобрые - впечатление, что скажешь слово - разорвут в клочья.
Какой-то вирус неприязни и ненависти. Но встречались и такие... по­
вышенно любезные, вежливые, всем видом своим упрямо настаиваю­
щие на особой петербургской воспитанности, и от этого становилось
еще грустнее.
- Нет-нет, я не здесь живу, я тут как бы проездом...
170

- А то я хожу-хожу, а там никого никогда нет, в жилконторе-то, и не
дозвониться - трубку не берут, а подвал снова открыт: они замки сби­
ли, эти сволочи, и снова там кучкуются. Мальчишек заманивают. Сашку
моего уговорили банку с огурцами принесть. Я его пальцем никогда не
тронула. Только заплакала - он и сбег... Это правнук мой.
- Из дома убежал?
- Ну да. Со вчерашнего вечера ищу.
- Так надо в милицию...
- Куда... это уж не впервой. Милиция такими глупостями не занимается.
- Сколько же ему лет?
- А? Девять, девять лет ему. Внучка в пятнадцать родила - теперь
гуляет, молоденькая ведь .. .
- В ШКОЛУ-ТО ОН ХОДИТ .. .
- Не, в школу он не ходит. Не хочет он.
- Как же это так? Как так может быть? Что значит - не хочет...
- А вот так, неинтересно ему. А заставить я не могу, у меня и документов его нет.
- А читать он умеет?
- Читать он умеет, и считает - лучше нас с вами, а в школу не идет.
- Неправильно это.
- Знаю, что неправильно, но сделать ничего не могу. Силов у меня
никаких не осталось. Он ведь по вагонам стал ходить. В метро. Мне люди
сказали. Просит. Вот и считает, как не знаю кто, бухалтер какой ... А мо­
жет, вы кого из жилконторы знаете? Все ж таки я вас где-то видела...
Старуха жалобно пискнула, всхлипнула, заплакала. Некрасивая
была старуха, и плакала некрасиво, приоткрыв беззубый рот. Схватила
Александру за рукав, жарко задышала, обдала снова ужасным запахом,
заговорила уже совсем бессвязно:
- Ну ... это... если не муж, то все равно, я вас точно с ним видела, с
Никанор Иванычем, вы скажите ему, они трубку не берут или занято,
а ведь эти сволочи подвал подожгут - видите, окошки светятся (Алек­
сандра посмотрела, куда указывал скрюченный палец: действительно, в
грязных и узких подвальных стеклах мерцали какие-то огоньки), свечи
жгут - электричество-то отключили, вот попомните, они пожар устро­
ют, вы ему передайте, тут ведь недалеко... надо подвал заколотить, чер­
дак, хорошо, заколотили - так они в подвал, и Сашка им еду носит, са­
мим есть нечего, а он туда носит, я все банки пересчитала, с огурцами
171

еще пять оставалось ... На своем горбу ведь все, в мои-то года, думала, до
весны дотянем, и капуста куда-то девается, я столько капусты не ем...
куда она девается, вот скажите мне... я сначала на Мотю грешила.... О,
мать моя женщина, потом уж докумекала: Сашок им и капусту носит.
Александра вырвала руку, отскочила, прижимая сумку к груди, от­
крыла, быстро вытащила невеликую купюру и протянула бабке. Повер­
нулась, пошла быстрыми шагами. Не бегом, но очень быстро. Кривобо­
кой бабке не догнать .
Что ж это за место такое. Бывшая мастерская, потом подозритель­
ная котельная. Баскервильские собаки детства, сумасшедшие старухи
- вцепляются в спину, хватают за рукав. Хорошо, что можно откупиться
от тошнотворного запаха нищеты, от когтистых лап раскаяния, от уко­
ров, упреков, от рыданий и скандалов. На время, конечно, на время. Но
все-таки. Хоть так. Вспомнила, как отец мелкими подарками покупал
свой покой и молчание бабушки, а разнообразными услугами - благо­
склонность соседей, вычислявших мгновенно его новые романы. Соседи
особым стуком звали его к телефону, многозначительным, - отец выры­
вался из комнаты, плотно прикрывал за собой дверь, но мать обязатель­
но дверь снова открывала и несколько раз проходила по коридору мимо
телефонного столика, туда-сюда, в кухню и обратно, с кастрюльками
или чайником, под его хмыканья и коротенькие словечки: «да-да», «Не­
пременно», «И я», «завтра обсудим». Вспомнила, ни к селу ни к городу,
фантастическую историю про заместителя директора, который стал хо­
зяином в институте на краткий срок директорского отпуска, а был этот
зам академиком - совсем не администратор, ничего не умел, был мате­
матиком и людей боялся. Уговорили, обвели вокруг пальца, подставили,
посадили в директорский кабинет, и пришлось ему общаться с народом.
Потекли к нему научные коллеги со своими проблемами. Если к нему
приходил проситель, обычно какой-нибудь начальник отдела или лабо­
ратории (других секретарша просто не допускала), несчастный матема­
тик в суть вопроса не вникал, на мгновение отрывался от своих формул,
с гримасой непередаваемого страдания выдвигал центральный ящик
стола, шуршал там, доставал красненькую десятку и вручал обалдевше­
му уважаемому человеку. Начальник - допустим, отдела - тут же уда­
лялся, спиной, задним ходом, двигался к двери, там разворачивался и с
десяткой в дрожащей руке выходил в приемную. Некоторые чувствали
себя оскорбленными и не скрывали этого, даже кричали. Секретарша,
ко всему привыкшая, делала сочувствующие глаза, но молчала. Другие
1 72

пожимали плечами, опускали десятку в карман и тут же исчезали. Но
все уходили, все как один, причем быстро. Кабинет директора был отде­
лен от приемной двойным тамбуром, поэтому возмущенных криков не­
довольных посетителей бедный математик не слышал и с наслаждением
возвращался к своим бумажкам - «формулки мои», так он их ласково
называл. Потянулись и мелкие сотрудники с жалобами в высшей сте­
пени ничтожными и смехотворными. Самые шустрые изобретательно
преодолевали секретаршины препоны и быстро выскакивали из кабине­
та очень довольные. Но тут отпуск директора закончился.
Здравомыслящие коллеги снисходительно выслушивали эту легенду,
смеялись, соглашались, что отличный сюжет, неплохо придумано, но от­
смеявшись, начинали уже серьезно обсуждать, откуда в ящике дирек­
торского стола могли бы появиться шелестящие купюры. Неужели это
были его личные денежки. Академики, конечно, были побогаче простых
людей, но не настолько же. Не мог академик из собственных академи­
ческих доходов оплачивать плодотворное одиночество и свой научный
покой. О, этот мог, вы просто его не знаете. Наиболее реалистическим
представлялось все-таки предположение, что сам директор, отъезжая в
отпуск, оставил в столе пачку денег на представительские расходы, на
чай с лимоном, на ... ну, скажем, на коньяк выдающихся звездочек, о чем
никто не должен был знать.
После бышего детского дома (... вот, вспомнила: там был каток, для
этих бедных детей заливали каток, а нас туда не пускали, и мы за это
детдомовцев не любили, они были другие - бледные, тощие, в одинако­
вых пальтишках и шапочках, с испуганными глазами, куда-то их выво­
дили строем - то ли в баню, а может быть, даже в театр; после девяти
мы перелезали через забор прямо в коньках и катались уже в полной
темноте, пока из-за нашего смеха и визга не выходил на крыльцо их сто­
рож, орал нечеловеческим голосом.) .. .после бывшего детского дома на­
чиналось пустое перерытое пространство, мертвые прозрачные этажи с
зияющими дырками для окон, какая-то стройка, почему-то совершенно
безлюдная - никаких строительных рабочих, никакого строительного
шума и суеты, только высоко, на «лесах», застыла, опершись на хлипкое
ограждение, бесформенная фигура, курила и задумчиво поплевывала
вниз.
Александра дошла до Малого проспекта, повернула налево, пере­
шла на другую сторону, постояла перед домом, где наверху, в квартире
1 73

- ну, это не совсем квартира, это мастерская художника - до сих пор,
кажется, живет один необыкновенный человек, хотелось бы с ним пови­
даться, да уже не успеть. А из подворотни выходила Лариса Андреева,
выкатывала детскую коляску: ее мама родила ребеночка (мужа у мамы
не было), когда нам было лет по пятнадцать, событие в наших головах
не укладывалось и страшно волновало, Лариса на вопросы не отвечала,
отводила глаза, шептала: «Какие дуры». А вот окна квартиры Новосело­
вых, брат Люды Новоселовой почему-то носил другую фамилию, Катю­
хин, прозвище «Катька», - его это николько не смущало, первая любовь
всех-всех-всех, почему в него все были влюблены, объяснить никому не
удавалось - ни рост, ни красота, ни сила, ни ловкость - ничего такого
в нем не было, непонятно это было, пока бабушка не сказала: обаятель­
ный, черт! Стал актером, не очень знаменитым, но все-таки.
Еще раз прошла Александра мимо своего дома, но уже по другой сто­
роне, увидела давешнюю старуху: тычками гнала она перед собой пону­
рого щуплого мальчишку, ругалась визгливо, мат долетал отчетливый,
прохожие останавливались, качали головами - осуждали, видно, такое
обращение, шли себе дальше.
(Вечером, глянув на себя в теткино старинное зеркало, Александра за­
стыла в минутном столбняке: на нее из серебрянной пустоты смотрели ба­
бушкины глаза, испуганная улыбка искривила бабушкины губы, и дикая
мысль пришла ей в голову: кривобокая старуха могла помнить бабушку).
Перед бывшим овощным магазином на перевернутых ящиках, как
в былые времена, сидели два мужика в забрызганых краской комбине­
зонах, кусали бутерброды, запивали, лица у мужиков были темные, во­
лосы черные, ежиком, «тоже, что ли, таджики?». Начинался обычный
снегодождь. Раскрыла зонтик. Мужики посмотрели на нее равнодушно,
подняли глаза к низкому небу, продолжили свой обед.
И в этот момент раздался звонок.
У тебя есть жилетка?
- Что-что? Не понимаю? Что ты сказал?
- Жилетка, спрашиваю, у тебя есть?
- В смысле?
- Ну, для приема дружеских слез.
- Не ... здесь нет - там, в Мюнхене, осталась.
- Вот какая ты, однако. Зачем тебе там жилетка, когда мы плачем
здесь.
-

174

- А что случилось-то? Тебе шарфик не подойдет? На мне сейчас та­
кой красивый шарф. Индийский.
- Ладно, сойдет. Ты где сейчас? Подъезжай к институту давай". Или
нет, подойди к метро, там на пешеходной зоне лавочки стоят. Я тебя най­
ду. Снег пошел? А". тогда вот что: дальше по ходу есть кофейня, подни­
майся на второй этаж, на втором народу вроде меньше - сиди жди".
На втором этаже народу действительно было немного. Александра
выбрала столик у окна, поставила перед собой крошечную чашечку с
«экспрессом», уставилась в окно. Дождь неожиданно кончился. Небо
стало выше и обнаружились синие просветы, выкатилось праздничное
солнце. Бульвар мгновенно засиял и заполнился неизвестно где скры­
вавшимся людом. Какие-то бомжи уже тут как тут, патлатые, уродли­
вые, в тряпье, с грязными пластиковыми сумками, размахивают руками,
спихивают друг друга с мокрой скамейки, галдят - хорошо, что не слыш­
но отсюда, - только рты разеваются беззубые, и запах не ощущается.
Компания черных готических малолеток, в цепях и шипах, клубится ря­
дом, у каждого в руках бутылочка, лица потусторонние, изможденные,
уставились в пустоту, не общаются - играют в инопланетян. На сосед­
ней скамейке женские фигуры неопределенного церковного возраста, в
чистеньких платочках, в длинных юбках, присели, подстелив аккуратно
пластиковые пакеты, беседуют - из церкви идут или в церковь, тут ря­
дом, у Андреевского рынка. Наверное, все-таки из церкви - такие уж
благостные, не хотят расставаться - вкусили благодати, счастливые.
Напротив сидят прямо на поребрике вечные питерские мальчишки шпа­
нистого облика, гитара у них, но не играют пока - гогочут, закидывая
головы, тоже в руках бутылочки, прихлебывают. Никто никому не ме­
шает. Обычные скучные прохожие, незапоминающиеся, спешат по сво­
им делам, обходят этих маргиналов, не замечают, торопятся, пока не на­
чался час пик и не ограничили впуск в метро низкими металлическими
заборчиками. Вот тогда начнется тихая душная давка, молчаливый по­
ток уставших людей, с редкими вскриками в медленной густой управ­
ляемой толпе (тривиальная метафора понятно чего). Встанет у завет­
ной дверцы тупенький милиционер, будет открывать и закрывать ее по
собственному соизволению, пропуская плачущих женщин с бледными
испуганными детьми (отчего питерские дети всегда такие бледные?) и
кой-каких инвалидов с трясущимися головами, на костылях, а кого-то
будет отталкивать, заворачивать поддельных и наглых: «Куды прешь?
175

удостоверение? вот и сиди дома со своим удостоверением, палка у тебя?
каждый возьмет палку и прет, утром езди в свою поликлинику, палку
мне выставил, хромай отсюда...»
Два офисных худеньких мальчика, тоненькие, высокие, почти одно­
го роста, с одинаковыми чистенькими личиками (юношеские мучитель­
ные прыщи остались в том времени? еда, что ли, другая?) и ясными
глазками, похожи, как братья, - один, правда, в очках, - прошли мимо,
пронесли свои подносики: тарелочки с салатом, графинчик и рюмочки,
заняли соседний столик, скинули куртки, остались в костюмах, хоро­
ших, почти одинаковых. Заскрипели стульями, зазвенели вилками, за­
булькали.
- Ненавижу это искусство. И блядь эту лживую ненавижу...
- успокойся.
- Нет, ты послушай. Не тот язык у меня... видали? Для Лондона у
меня был тот язык, а для вшивых японцев - не тот.
- Ну, давай за удачу!
- Скажи, у меня, что, не тот язык?
- Тот, тот. Чего ты, в самом деле...
- Сука лживая, дрянь - просто ей надо жопу лизать. Противно, конечно, но ведь и не предлагает.
Под тяжелыми шагами заскрипела лестница. Появилась голова Пав­
ла. Тяжело опираясь на перила, вырос весь: пальто расстегнуто, ворот­
ник торчит криво, неправильно, шарф свесился с одного боку - сейчас
соскользнет, мрачный, крутит головой, ищет. Что-то он обрюзг за по­
следние дни. Увидел ее, наконец, обрадовался, но так - не очень. Выжал
из себя улыбку. В глаза посмотрел на мгновение - и отвел глаза. Усел­
ся с каким-то старческим трудом, сцепил руки, лег на них подбородком,
прикрыл веки. Ужасные складки вокруг рта, лицо серое. Плоховато вы­
глядит, и похудеть ему надо. Мальчишки глянули на них, переглянулись
- между собой могут его и дедом назвать. Молодежь так и говорит те­
перь: «А ну, дед, подвинься...» - в лучшем случае: «Не знаешь, отец, где
тут... » - неважно в русском языке с обращениями, то ли дело «Скажите,
сэр, где у вас тут?» или «Извините, сеньор, здесь свободно?» Александра
улыбается. Павел поднимает голову: «Ты что это улыбаешься? Уже до­
несли?» - «Бог с тобой. Что донесли?»
- Это странно все-таки, что именно мне ты это все рассказываешь.
1 76

- Ничего странного. Юрка только злорадствовать будет, так тебе и
надо, скажет, доигрался, мол. Ты, может, тоже так подумаешь, да не ска­
жешь. Сергей начнет себя в пример ставить, как он замечательно решил
свои семейные проблемы. Ну, Николаю... в первый момент хотел даже
морду набить... парадокс ... если бы я ему не протежировал так, может,
никакой Южной Кореи бы и не было, и квартирки не было. Да, в первый
момент хотел, честное слово... но он в следующую пятницу летит, у нас
совместный контракт, он мне должен был ключи оставить ... Обскакала.
Что уж наплела, не знаю. Не мог, видите ли, отказать. Она уж и вещи
перевезла.
- А сама-то она где? До следующей пятницы-то она где?
- Вот и не знаю. Скитается где-то. Есть у меня подозрение... Может,
Лийка причастна, она тут возглавляет профсоюз солидарности обижен­
ных жен. Николай знает, но дал слово и молчит, гад. И в морду дать не
могу. Работать она будет, представляешь. Сто лет не работала - теперь
работать пойдет. Кому повем печаль мою. Я почему-то утром сразу же
вспомнил о тебе. Почему-то так и сказал себе: вот кого хочу видеть.
Поговорить-то, оказывается, и не с кем. Тебе там не с кем. И здесь, вы­
ходит, не лучше.
- Боже, через неделю я улетаю. Надеюсь, за это время никто больше
не умрет, ничьих детей не изобьют бандиты, ни от кого не уйдет жена...
- Надейся, надейся... Ты нашей жизни не знаешь, я же тебе говорил
уже ... Давай я еще коньячку принесу.
- Да хватит тебе, тут вот еще есть немного. Тем более я больше не
буду. Мне же нельзя: Юра не велел, ругать будет.
- Слушай его больше. Тоже мне ангел-хранитель. А я вот... допью и
обязательно возьму ... Ты вообще-то понимашь, что произошло? Я, мо­
жет, именно напиться должен...
- Не преувеличивай безвыходность.
- Я не преувеличиваю. От всех жена ушла ... Очень смешно. Ты еще
скажи, что-нибудь про дом престарелых...
- Мне показалось, что Марина Сергеевна не в таком состоянии...
- Хуже, гораздо хуже ...
- Ну . .. в конце концов у тебя есть эта... пятидесятилетняя девушка
с ребенком...
- У-у-у!!! И ты... Брут, блин. Злюка! Во-первых, ей нет и сорока пяти,
а во-вторых, у нее мать из инсульта едва вылезает. И как ты себе мыс­
лишь? Она с двумя старухами и больной Таткой будет дома сидеть? Все
1 77

бросит, да? Да и я не потяну. Да и вообще в эту сторону смотреть... пол­
ное безумие.
- Прости, дорогой, я не хотела...
- Хотела, хотела.
- Опять же дочь у тебя есть, Настя всегда была такая рассудительная, трезвая, умница - можно вместе эти проблемы разрулить, ты не
один. Семья все-таки. Вот Николай действительно один...
Павел делает рукой бессильный отрицающий жест, смотрит разоча­
рованно, мотает головой, прикрывает ладонью глаза:
- Нет, это невозможно, невозможно. Ты совершенно разучилась уте­
шать людей. Никто ничего не понимает, давай уж допьем остатки ...
- И внучка старшая, как ее зовут - Ирочка? Уже большая девочка,
может помочь...
- Так она старшую внучку-то уводит с собой, ты не слушаешь, что
ли? Я ж тебе объясняю: Настя там в истерике бьется, грозится, что дома
деточку запрет, а та, наглая: «Не имеешь права ребенка в школу не пу­
скать, а из школы меня Тина заберет . . . » .
- Ух ты! Прости, забыла... Круто! Соо!, сказка про Крысолова полу­
чается.
Павел замолкает надолго, и Александра понимает, что его надо взять
за руку, просто коснуться его руки - больше ничего она сделать не может
и сказать ничего не может. Но бывают такие мгновения, когда молчание
невыносимо, как духота и отсутствие воздуха, при этом ты осознаешь,
что любые слова будут неуместны, и все-таки, задыхаясь, произносишь
нечто ужасное, вроде «жизнь пройти... » или «все перемелется . . . » .
Она прикрывает своей ладонью его руки в мелких коричневых пят­
нах, вздрагивает от этих пятен (помни о голосе - напоминает себе), со­
вершенно чужие руки, и выдавливает бессмысленное:
- Ну, ничего-ничего...
- А вот скажи мне: это что, была последняя капля?
- Последняя, видимо, последняя. Ну нет у меня ничего. Тина прекрасно это знала. Я еще и за сейф не расплатился с людьми. Там же ле­
жала вся наша зарплата. Юрка тебе не мог не рассказать.
... ?
- Ну Андрей вынес мой сейф, утром, это перед Новым годом случи­
лось - хороший новогодний подарочек, да? Мама была одна дома, откры­
ла ему - ключи-то я у него давно отобрал: наврал ей что-то, «бабуленька
178

открой» - она и открыла. Пришел с дружком. Или с двумя. Бабуленька
ничего не помнила, он ее отвлек, альбом свой новый стал показывать,
ручки гладить. Вынесли. Увезли. Где-то там раскурочили. Ты не знала,
что ли? Все, нет у меня больше сил...
Мальчики встают, шумно отодвигают стулья, старательно уставля­
ют подносы пустой посудой, натягивают куртки, накручивают шарфы.
Очкарик случайно задевает рукавом куртки опущенные плечи Павла,
пугается, прижимает ладонь к сердцу: «Ой, простите, пожалуйста... ».
Без обращения. Интеллигентные мальчики, воспитанные, со знанием
языков, в Лондоне побывали.

Глава пятнадцатая.
С И С ТЕМА НАБЛ ЮДЕН И Й

-

2

Действительно - прекрасное разрешение. А вот постой-постой , что
это мелькнуло , где это ты скользнул сейчас? А можно немного назад?
Узнаешь? Да ты что? Никакая не Петроградская. Это вокруг Технолож­
ки. Непримечательные улицы - ты и не мог эти улицы знать , если там
не жил и друзей у тебя там не было. Ничего в них , по правде говоря ,
живописного и не было. Чтобы названия их запомнить , существовало
мнемоническое правило. Как же это? Вот , сама не помню , что-то про
«пустые слова балерины». Momeпt mal, одну минуточку , сейчас я тебе
найду. Не надо , зачем? Теперь неважно уже. Интересно же , мне самому
интересно. Пожалуйста:
Есть в старом Питере такой район - Семенцы , когда-то на его улоч­
ках был расквартирован знаменитый Семеновский полк. Прежние так­
систы , а до них извозчики , запоминали последовательность этих улочек
близ Техноложки - Рузовская , Можайская , Верейская , Подольская ,
Серпуховская , Бронницкая - как «Разве Можно Верить Пустым Словам
Балерины» , иногда заменяя последнее слово на Большевиков или на по­
литически нейтральное , зато очень точное русское слово.
Ты на какой улице жила? На Подольской. Вот смотри: табличка со­
хранилась , и название - я жила как раз на Подольской. Но Семенцы эти
так и остались для меня чужими - я совсем недолго там жила, в раннем
детстве , а потом уж только на Васильевском. И знаешь , однажды , мно­
го лет спустя , приснился мне сон и потом повторялся. Пустая пыльная
улица. Лето - редкое время года в нашем дорогом болотистом городе. Ни
единого живого существа. Сумерки. Перспектива уходящих вдаль домов.
И знакомый , вот этот , фасад нашего дома. За всю жизнь в Питере ни разу ,
кажется , до него не дошла наяву. Ну , может быть , проходила мимо , ни­
чего не вспоминая , не замечая. Ну , дом и дом. И вдруг приснился здесь , в
другой стране. Наш дом. Вовсе не наш - просто мы снимали там комнату ,
за бешеные деньги у богатых людей. Нам они казались богачами , еще бы
- у них после войны все было для жизни , настоящее богатство: посуда ,
1 80

кастрюли, корыто, ребристая доска для стирки, керосинка, кровати с ни­
келированными шариками (я один потихоньку отвинтила, спрятала в кар­
ман, бабушка потом гонялась за мной - нет не с ремнем, откуда ремень в
семье без мужчин - с полотенцем, наверное, что под руку попалось, -не
догнала), одеяла с подозрительными разводами - одно нам кинули, на
бедность, и был у них даже диван с высокой спинкой, узеньким овальным
зеркальцем и полочками по бокам - для вазочек с цветами, видимо, ну а
главное - эти две комнаты, одну они всегда сдавали - источник дохода,
а у нас ничего не было, наш дом на Мытнинской разбомбили... Потом его
восстановили, но вещи все погибли...
О, я недавно проезжал мимо, там теперь снова руины. Могу пока­
зать...Ух ты! Пустое место уже, все расчистили, быстро это у них - уме­
ют, когда хотят, будут строить что-то, вид какой замечательный на Эр­
митаж и Неву, и даже на Петропавловскую крепость, уплотнительная
застройка называется, ты не в курсе, конечно, а эта застройка - предмет
стенаний нашей интеллигенции.
А почему ты иронизируешь?
Ну прости, так уж получается.
Вернись назад. Так вот - сон; ты видишь дома и эту улицу, но пер­
спектива какая-то странная, усеченная. Непривычный угол зрения.
И вдруг понимаешь - там, во сне, уже понимаешь, что ты просто ма­
ленькая, тебе лет шесть, у тебя другой рост, ты все видишь по-другому,
под другим углом - не так, как высокие взрослые люди, ты там в своем
прежнем возрасте, но ... одновременно с необъяснимым опытом уже дру­
гого зрения. Просыпаешься с отчетливым и спокойным знанием, что ты
всегда была такая, вот с точно таким, тем же самым ощущением себя и
своего состояния, своего одиночества, отдельности от мира и людей. С
холодом и ясностью в сердце. Угол зрения мог меняться, но что-то оста­
валось неизменным, это - ты, ты, то, что ты называешь « Я » . И сон повто­
рялся, и повторялась пронизывающая тревога. Помню эту тревогу. Все
детство. И потом тоже. Картинки перед пробуждением всегда были тре­
вожные, бесцветные, словно сквозь пыльное стекло, безлюдные, клочья
растаявших образов уносились в серую даль, не поддавались восстанов­
лению - какие-то обрывки, картинка не складывалась, редко удавалось
вспомнить, что же там происходило, - от этого и возникало щемящее,
болезненное чувство, проще всего было назвать его: тревога. Тревога,
которая постепенно рассасывалась при свете дня, при первых звуках
181

возвращения в жизнь. Если закрыть глаза, легко вспоминались эти ран­
ние утренние звуки, первые прекрасные звуки надежды. Утешающие
звуки разгорающегося дня, деревенские, летние, дачные: оглушитель­
ное пение утренних птиц, крик петуха, грузные шаги ворон на крыше,
шум ветра, дребезжание стекол на веранде, постукивание ветвей в сте­
ну, лай собак, кто-то проехал на велосипеде - свой ли, чужой - волны
лая стихают вдали и вновь нарастают: ага, это он возвращается - или
уже другой? телепеньканье рукомойника в сенях, крикливый разговор
женских голосов - впрочем, вполне мирный, - слов не разобрать, звон
ведер, смех. Или зимние, городские: далекий ночной звон трамвая, пред­
рассветные скребки дворников по асфальту, хлопанье соседских две­
рей, завывание крана на кухне, торопливые шаги в коридоре - сквозь
сон, на слух узнавала, кто пробежал мимо. Две сорокалетние девушки
жили напротив, помнила их имена - Роза и Нина. Жили в одной ком­
нате, много лет, работали на заводе Козицкого, раньше всех вставали,
ненавидели друг друга, годы спустя разгородили свою квадратную ком­
нату на две длинные. Долго добивались, рыдали, одна, кажется, Роза,
тощая, сутулая, пыталась даже родить, но «выкинула». Нина была ши­
рокая, полногрудая, Розу называла «моя проститутка». Добились все­
таки. Получились две узенькие комнатки, у каждой своя долгожданная
дверь с настоящим замком, как у людей, окно выходит во двор. Настоя­
щие комнатки получились, перегородка до самого потолка дошла (чтобы
до потолка, вот на это и требовалось особое разрешение), безжалостно
раздавив алебастровые цветы и листья, окружавшие кольцом крюк для
люстры, а крюк рабочие долго выдирали, приговаривали: «Ну, девки,
все, не на чем вам вешаться будет, на нем, говорят, хозяйский сынок
удавился - по ночам не беспокоит? Как вы его делите? Не ссоритесь?»
Так незамысловато пугали, заигрывали. «Он культурный, тихий - от­
вечала Нина, - а вобще-то мы покойников не боимся, мы вашего брата
сколько перетаскали... 0!» Во время войны они санитарками были, по
слухам, так война и свела, и вырваться друг от друга уже не удавалось только вот перегородочку выхлопотали. Прошло время. Нина обмякла,
слегка похудела, грудь ее опустилась, зато на работе ее заметили, оцени­
ли, назначили начальницей ОТК, и всю страсть она стала растрачивать
в служебном рвении. Роза, напротив, округлилась телом, как-то не ко
времени («Поезд ушел», - цедила подруга), рыхлой нездоровой полно­
той, однако сутулость никуда не делась, и похоже было, что к старости
она совсем согнется, но и ее тоже «повысили» - выбрали в какой-то ко1 82

митет. Одинокие соракалетние девушки (какие «сорокалетние»? да уж
под пятьдесят им к тому времени стало) заметно затихли, успокоились,
смирились со своей участью, прекратили крики и драки, когда приходи­
лось их разнимать неравнодушным соседкам ( мужчины коммунальные
никогда не вмешивались ) . И как-то раз продавщица синих цыплят, мно­
гозначительно улыбаясь, шепнула бабушке на кухне: «Подумать только.
Эти-то... в кино...вчера... вместе ходили».
Бабушка тихонько отщипывает лучинки, чтобы тебя не разбудить,
ты открываешь один глаз и видишь ее круглую спину, крепкие морщи­
нистые руки, они с силой, но осторожно давят на топорик. Легкий треск
- лучинка отваливается, топорик срывается и падает на жестяной лист
перед печкой, бабушка шепотом поминает черта, спохватывается и кре­
стится.. За дверцей печки весело гудит и мечется пламя, сияют оранже­
вые дырочки в темноте, мерцает и переливается в них огонь. «Вставай,
деточка, вставай...» Теплая рука тихонько и нежно трясет тебя за плечо.
«Вставай, моя ненаглядная, пора...» Никогда потом уже не было такого
чувства защищенности и покоя, как в эти короткие мгновения темно­
го утра, когда бабушка разводила огонь, - короткие, совсем короткие,
потому что по сигналу пионерской зорьки ( без двадцати восемь? да?)
ты вскакивала с закрытыми глазами, пошатываясь, хорошо, если туалет
был свободен (ванная всегда была занята ) . Однако у бабушки уже были
приготовлены тазики, кружки, теплая и холодная вода - все в одной
комнате.
А вот ровный унылый шум городского дождя, воскресного, несконча­
емого. Пауза в жизни. Никуда можно не спешить, жизнь остановилась,
заштрихованная косыми струйками. За окном пустынная улица - лишь
внизу изредка пробегают по старым квадратным плитам черные торо­
пливые зонты: неотложные дела выгнали из дома угрюмых людей. Бед­
ные, бегут по лужам. И родители тоже ушли на воскресный обед к тетке,
несмотря на дождь: ничего не поделаешь - там день рождения, а здесь
всегда дождь. Ты осталась, отговорилась першением в горле - не хоте­
лось к тетке, скучно слушать их непонятные, неинтересные разговоры.
«Надо, наконец, вырезать гланды, - произносит мать, разглядывая в зер­
кале нарисованную бровь, - сколько можно, на следующей неделе пой­
дем на Бронницкую». На Бронницкой - известный институт, врачи ( их
называют лор, «надо показаться лору») , стоит в вестибюле института
1 83

пирамидальная витрина, за стеклом лежат на пыльном темном бархате
странные искореженные предметы - иголки, ложечки, отвертки, сереж­
ки, кольца, монеты, винтики, гвозди и гайки - то, что любят глотать дети
(такая была надпись), то, что извлекли из их желудков, - или куда уж
там попадали эти ужасные предметы, - сильнее всего поразила большая
вилка, гнутая, шершавая на вид, словно изъеденная кислотой. Другие
дети, совсем другие (надеются родители), ждущие с родителями приема
лора, подходят робко к витрине, встают на цыпочки, разглядывают лю­
бопытными испуганными глазами зловещие штуковины, с воспитатель­
ной целью некоторых мальчиков взрослые даже приподнимают, чтобы
лучше было видно: «Вот, смотри, какие дураки бывают на свете".».
Все ушли. Квартира затихла, тихое воскресенье. Бабушка на кухне
печет пироги. Чудные запахи просачиваются в приоткрытую дверь. Идет
дождь. Прекрасное унылое время. Тихий мерный шорох дождя. Время
читать, листать страницы туда-сюда, прижавшись к теплому боку печки,
читать по диагонали, задумываться, блаженно зевать, вздыхать с сожа­
лением, непонятно о чем, кусать яблоко, закрывать обложку, медлить,
ставить обратно на полку, доставать другую книгу, сдувать, вытирать ла­
донью, тонкий слой пыли и вдруг " . впиваться, мгновенно переноситься
в неведомые, волшебные края, осторожно подцеплять матовый папирос­
ный лист, переворачивать, разглядывать с некоторым сомнением разру­
шенные выщербленные колонны, увитые виноградными лозами, холмы
Тосканы в просветах между колоннами, безголовые статуи в каменных
тогах, застывшие в танце женские фигуры - картинки другого мира, при­
думанного и не существующего на самом деле, никогда не существовав­
шего, «трамвай останавливается у церкви Мадонна делле Карчери».
Хищное время отступало, уходило в тень, сжималось в пыльный комо­
чек, смотрело из угла терпеливыми холодными глазами. Пусть смотрит, говорила душа, - а мы полетаем с тобой, полетаем - не обращай внимания.
Бабушкина рука тянется, проходит сквозь мутную толстую стену
покинутого мира, вытягивается, вытягивается, ставит на стол плоское
блюдо с прямоугольными кусками капустного пирога, пышными, еще го­
рячими, гладит тебя по голове, исчезает.
А потом круглую печь, теплую, уютную и суставчатую, сломали,
вынесли во двор остатки слипшихся кирпичей и смятые листы старой
1 84

жести. В комнате освободился обширный угол, и туда сразу же пере­
двинули диван. Весь дом радостно ломал печи, и на лестнице долго
стоял запах кирпичной пыли, а под окнами установили ребристые бата­
реи ; они до осени стояли тихие и пустые, лишь к первым холодам, под­
гоняемые волнениями мерзнущих жильцов, грозно заурчали и некото­
рые рванули - к счастью, на первом этаже, так что никого не залило
и все обошлось, можно сказать, практически безболезненно - только
дворничиха-татарка плакала: поплыли ее простыни, одеяла и письма по­
гибшего мужа в желтой вонючей воде. Но ей сделали быстрый ремонт за
счет ЖАКТа - начальником был тогда честный хромой инвалид, и еще
активные сострадательные женщины ходили по кварирам - собрали та­
тарке по рублю.
Спустя годы пришли с матерью к портнихе - все-таки как-то она забо­
тилась о твоих нарядах. Пока мастерица во время примерки закалывала
на тебе вытачки, мать листала модные журналы, прикидывала на себя
новые фасончики, оглядывала комнату, загроможденную уродливыми
шкафами, спросила скучающим голосом: «Отчего вы печь не выбросите,
больше места было бы - у вас тут тесновато".». - «Этокомнатаблока, и
ничего тут трогать нельзя», - прошепелявила портниха сомкнутыми гу­
бами, полными булавок. Блок коммунистов и беспартийных, что ли? Так
звучало тогда отовсюду. Бессмыслица. Но вдруг поняла: Блока! Алек­
сандра Блока! «По вечерам над ресторанами".» Боже, среди этих жал­
ких тряпок и фанерных уродов? Нет, конечно. Но в этом воздухе, в этом
пространстве, дыша духами и туманами". В каком-таком «этом воздухе»,
Господь с вами: давно другой воздух, ветром революции выдуло ваши ту­
маны и духи, ваши кресла красного дерева, ваши часы стоячие с боем,
ваши библиотеки, ваших извозчиков и даже ваших пьяниц с глазами кро­
ликов, хотя". этих может быть, и пощадили как социально близких, од­
нако не всех, - а уж девушек, европеянок нежных, схваченных грубыми
руками - не шелками же, поголовно - не пощадили, не пощадили, нет,
«господа, вы звери, господа".», но печь все-таки осталась, высокая, бело­
го кафеля. «Где-то пели смычки о любви".», да, они снова робко запели,
осторожно напоминая, что безумие прошло. Отпустило немного. Пора
уже, сколько можно. Отпустило на время. Ремиссия называется. Рядом
берег Пряжки. А кресла красного дерева мы потом на помойках подобра­
ли, реставрировали (когда для себя делаешь, даже «русская работа» от­
лично получается), притащили к себе - до сих пор стоят. Удивительные
были времена: на помойках настоящие драгоценности валялись - надо
1 85

было, конечно, знать эти помойки, куда бедные пролетарии выбрасывали
рассохшиеся благородные останки, - и радостно втаскивали в свои ком­
мунальные жилища фанерных новеньких чудовищ. Кое-кто эти помойки
вычислил - на Васильевском, на Петроградской, на Песках - студенты
из «Мухи», например. Потом уж в антикварные магазины все это, на ско­
рую руку подкленное, попадало, да и там эти штуки музейного качества
знающие люди за совершенные гроши отлавливали - и даже картины,
которые до прилавка и не доходили. А музея Блока никакого еще долго
не было, но мысль о нем, видимо, уже зародилась - раз не разрешали тро­
гать прекрасную громоздкую печь. Очень похожая печь, между прочим,
была в нашем классе, в самом углу, справа от доски. Школа в каком-то
странном здании помещалась, совсем не школьном - и вот печи сохрани­
лись. И при этом их топили, не доверяли паровому отоплению. Ранним
утром, когда в городе стояла еще морозная ночь, ходил по холодным пу­
стым классам маленький и мрачный истопник, открывал двойные мед­
ные заслонки, поджигал заготовленную с вечера растопку. И печи долго
держали тепло, почти до самого вечера. Новая учительница литературы
на последнем уроке уже никого не спрашивала, прислонялась спиной и
ладонями к белым и гладким кафельным плиткам, читала: «0 весна без
конца и без краю, без конца и без краю мечта... ». Или кое-что и почище:
«0 бедная моя страна, Что ты для сердца значишь?» Смотрела вдаль, чи­
тала тихо, как бы для себя. Стояла в своем отглаженном костюмчике с
кружевным воротничком, в лодочках (ножки в порядке, а? - мальчишки
перемигивались, старались не поддаваться ее голосу - потом затихали,
слушали, она на них даже и не смотрела и подмигивания их не видела или делала вид - нет, не делала: вся была там, в этих завораживающих
звуках). По белому кафелю плыли синие парусники и крутили синими
крыльями голландские мельницы.
- Зачем, зачем им ваш Блок или вот этот ... Северянин? - упре­
кала завуч. Учительница вежливо возражала: - Блок есть в про­
грамме.
- Но не эти же стихи, надо же выбирать. Ну пусть «двенадцать» никуда не денешься, музыка революции, хотя я и не понимаю, но зачем
это упадничество? Совершенно незачем эти стихи, я вам по-дружески
говорю. Мне ведь родителям нужно что-то отвечать. Отец Савельева
звонил - полковник, между прочим, - говорил, там у Блока какой-то
корнет хочет застрелиться.
1 86

- Это не у Блока, это у Козьмы Пруткова, и не корнет, а юнкер
Шмидт.
- Ну какая разница. Он мне по тетрадке прочел: «И который раз в ру­
ках сжимают пистолет»? Ну куда это годится? пистолет он сжимает. У
Савельева, может, дома пистолет - ну, или наган там, я не разбираюсь,
- может, ему положено. Он прямо даже намекал. А мальчик в таком воз­
расте - отец, естественно, волнуется и не понимает, что это за суицид­
ные строки. Гоша их в тетрадку переписал. Это ведь Блок?
- Блок, да, это Блок. Не самые удачные у него стихи. Но Гоша Савельев сам нашел, в библиотеке взял или у знакомых - я им не читала...
- Но вы это, так сказать, инспирировали ...
- Что инспирировала? Любовь к русской литературе, что ли?
- Не острите и напрасно улыбаетесь: мне было не до смеха, он, должна я вам сказать, не простой полковник, он... ну, вы понимаете, идеоло­
гический фронт - его не отменили и никогда не отменят, я должна была
объяснять, вас выгораживать, что-то отвечать.
- Вот и отвечайте, посоветуйте: пусть больше читают.
- Кто? Родители?
- Ну да, и родители, и дети.
- Это я отцу Савельева, полковнику, должна советовать, чтобы он
больше читал? Вы понимаете, что вы говорите? Вы очень молоды, доро­
гая моя, вы в те времена не жили - то есть жили, но не понимали ничего
и не помните... вы как с печки свалились, извините, конечно... не цените
мое отношение, а я ведь с вами из самых добрых чувств говорю, потому
что понимаю... вы очень неопытны, зачем вы нарываетесь, зачем читаете
то, что можно спокойно не читать?
- А чтобы они знали: кроме «едем мы друзья в дальние края, станем
новоселами и ты и я» есть кое-что другое. Чтобы они понимали, чем хо­
рошие стихи отличаются от плохих, хорошая литература от подделок ..
Я им просто читаю. Чтобы имели представление, чтобы знали... Мне ка­
жется, им интересно.
- Нет уж, к счастью, не вы решаете, что им надо знать, а что знать не
надо... Интересно - это не значит полезно.
- Всякое знание полезно. Я так думаю...
- Нет. Нет и нет...
.

Это ты стояла между дверьми, зажав под мышкой классный жур­
нал. Математик попросил отнести - сам не мог почему-то. При входе
1 87

в учительскую был маленький тамбур. Открываешь одну дверь, потом
закрываешь и оказываешься перед другой, стоишь в полной темноте,
невидимая, слушаешь. Ну, темнота не совсем полная. Узенькая щелка
позволяет видеть нашу учительницу и толстый загривок завуча Щуки.
Вдруг с неожиданной легкостью Щука вскакивает и кидается к двери.
Распахивает.
- Та-а-а-к... А ты что здесь делаешь?
- Вот, журнал...
Журнал вырывает, меня выталкивает.
*

*

*

Ну, может быть, хватит? Я выключаю свою машинку...
Нет, подожди. Мне бы хотелось...
Выключаю, выключаю. Мне уже самому надоело.
Так все-таки полезно или нет?
Что именно?
Знание. Любое знание полезно?
Откуда мне знать.
Ну кто же тогда знает?
Смотря какое знание и что понимать под словом «полезно», и для
кого.
Ты, как всегда, уходишь от ответа. И все-таки не выключай: мне бы
хотелось услышать, о чем они говорили на прощанье.
Они молчали.
Нет, не выключай. Я пойму по глазам.

1 88

Глава ше ст надцатая .
ВМЕСТО Э П ИЛ ОГА
Утром опустилась на город внезапная темная зима, нескончаемые су­
мерки, а день так и не наступил. Как, интересно, я улечу? - тревожится
Александра, отодвигает штору. За окном веют грязномолочные враждеб­
ные вихри. Вялая городская пурга гонит вдоль линий и проспектов ко­
лючую снежную мглу, упирается лбом в хмурые фасады, запутывается
среди колонн, стихает ненадолго, спохватывается и снова несется вдаль,
подхватывает с невских берегов серую ледяную крупу, крутит в воздухе,
бросает в лица пешеходам. Темные фигуры подняли воротники, втяну­
ли головы, топчутся на остановках, отталкивая друг друга, бросаются к
маршруткам, согнувшись в три погибели, пробираются внутрь грязных
машинок. Буйные хохочущие подростки - физиологическое веселье собирают жидкий, растекающийся снежок с выступов, бордюрчиков, по­
доконников, засовывают пищащим подружкам за шиворот. Оттолкнутые
от маршруток и автобусов грузные хозяйственные тетки с сумками на
колесиках смотрят больными глазами, ненавидят всех, всех, всех. Ни­
колай и друг его профессор Сергей стоят поодаль, рядом какие-то при­
ятели и среди них один старый механик из погибшего института (очень
уважаемый: может починить все - от «копейки» до Большого адронного
коллайдера, если понадобится, - так все в нем уверены, особенно бед­
ные владельцы этих ржавых лохматых «копеек») и один телевизионный
режисер, относительно молодой, как раз на днях с Пятого канала уволен­
ный (за что? будто вы сами не знаете), однокласник Сергея, и один быв­
ший сотрудник Первого отдела, раскаявшийся и принятый в компанию
за раскрытие жалких секретов этого отдела (жалкие-то они жалкие, но
все равно интересно послушать; как мы их, сволочей, однако, боялись).
И еще кто-то с ними (отсюда не очень хорошо видно). Мужское забытое
братство, без чинов и званий, без оглядки на образование - у них там
свой счет, построже гамбургского. Они уже приняли в институте - бла­
го теперь вход туда совершенно свободный, без пропусков и допусков,
сказал охране: это со мной, и все - ведешь к себе в лабораторию, и там
189

в немыслимом уюте, недоступном трезвому разуму, на железных разва­
линах допотопных приборов можно, наконец, спокойно поговорить или
горестно помолчать. Но когда фирменный спирт и последние вялые огур­
чики кончаются, а хочется продолжения, они выходят на вечерние ули­
цы. Давно уже в темном городе нет никаких рюмочных - а были, помни­
те? О да! Сами вы темные и несведущие. Сергей знает одно такое место,
там все как в древние чудесные времена - даже высохшие бутерброды
с зеленой колбасой, даже липкие конфетки и несмываемая дактилоско­
пия на стопочках. Пойдем, мой друг, туда. Разумеется, непременно, но
не будем спешить. Спешка отвратительна мне. И вот они вышли и стоят,
наблюдают неприятную им действительность, полную скучной спешки
и смешной суеты, никуда не торопятся - их семейные жизни протекают
далеко, помимо, практически без их участия, трудное течение это обе­
спечивают раздраженные, всем недовольные ворчливые женщины, а у
некоторых и нет никакой семейной жизни. Вот у Николая ее нет и не
предвидится - ну и хорошо, зато он уже никого не обидит и не раздра­
жит. Он почему-то глаз не может оторвать от резвящейся молодежи, смо­
трит набычившись. Сергей кладет ему руку на плечо: «Несчастный друг,
средь новых поколений докучный гость, и лишний, и чужой... ». Николай
руку Сергея стряхиват: «Сам ты... » - и вдруг кидается вперед, бежит,
что-то кричит. Растрепанная девочка в джинсиках, в короткой блестящей
курточке, убегая от преследователя, поскользнулась, упала на асфальт,
открылся голый животик, блеснул металлический шарик на пупке, уда­
рилась, больно, кричит. Пронзительный веселый визг сменился детским
плачем. Неистовый ухажер неостановим, придавил коленом и лепит, и
лепит ей в залитое настоящими слезами лицо снежную холодную кашу.
«Ты что, урод, делаешь?» - кричит Николай и вцепляется в куртку по­
бедителя, пытается оттащить. И... исчезает, падает, сбитый с ног моло­
дым прицельным ударом. Девчонка, напротив, как ни в чем не бывало,
вскакивает, размахивает над головой противогазной сумкой, оглядыва­
ется вокруг: кого бы вдарить - никого подходящего не видит, поскольку
«докучный гость» уже лежит, скрючившись, на земле, скрыт спинами ее
дружков, под мелькающими их ногами, и воинственная девочка бьет по
голове разинувшего рот Сергея. Первый раз в жизни у старого механика
дрожат руки и губы, под кожаной курткой у него в специальных длин­
ных карманчиках есть кой-какой тяжелый инструмент, он всегда почти
при нем - хотел сыну помочь мебель собрать, но дрожит он и понима­
ет, что никогда не сможет замахнуться на человека железякой. Бывший
1 90

телевизионный режисер мечется, дергается, кличет милицию (оторван
от жизни бедный человек), делает нелепые движения, жалобно призыва­
ет прохожих вмешаться. Темные фигуры с поднятыми воротниками еще
сильнее втягивают головы в плечи, отступают и отворачиваются. Тетки с
сумками давно отошли на безопасное расстояние, смотрят с брезгливым
любопытством.
*

*

*

«да, Серега вообще-то дешево отделался, ну рассекла ему девочка
лоб своей сумкой - уголки были, видимо, металлические. Заклеили пла­
стырем и отпустили домой с миром. А Николая увезли: перелом челю­
сти, перелом голени, вроде бы трещина в тазу, но ничего, могло быть
хуже - спасибо, по почкам не били. Сказано же вам: не приближайтесь
к молодежным компаниям, скользите мимо, смотрите в сторону, не при­
влекайте внимания. Старикам здесь не место. Нет - нарываются , учат
морали своей дурацкой - уймитесь, старые дурни ... »
«Что ж это такое. То Андрей, то теперь вот Николай. Что это за из­
биения постоянные: молодые, здоровые бьют старых, слабых ... »
«Ну, Андрей-то у нас сам молодой орел: запутался мальчишка, сегод­
ня его избили, завтра он кому надо заплатит, и тех отметелят за милую
душу... »
«Ну хорошо, но я слышу постоянно именно про насилие над слабыми.
То сумку вырвут, то в парадной ограбят. Это что? Это фашизм называ­
ется... »
«Не преувеличивай, не преувеличивай. Не впадай в грех обобщения.
Любите вы словами бросаться. Это все пустяки - раньше постреливали,
и ничего. Выжили, выкарабкались. Такие формы гражданской войны.
Вполне себе мягкие. А вот скажи: гражданская война в той или иной
форме есть, все признают, а гражданского общества, говорят, еще нет.
Как это так? Непонятно... »
«Ну, наверное, когда появляется гражданское общество, граждан­
ская война заканчивается, ну, типа уже можно договариваться. А у меня
вот тоже вопрос. Не такой глобальный. Почему это такие деньжищи Па­
вел хранил у себя в сейфе, дома?»
«А где он должен был хранить?»
«Ну... где все люди. В банке. У него же счет был, ты говоришь... »
191

«Значит мы не люди. Мы же не принадлежим к остальному челове­
честву, и нас это даже не обижает. А ты, моя прелесть, вообще безна­
дежна».
«Но вы же хотите... »
«Что хотим?»
«Принадлежать...»
«Ничего подобного. Кто тебе это сказал?»
«Да президент же. Не далее, как вчера».
«Телевизор смотришь?»
«Смотрю. А что?»
«Лучше не смотри».
«Почему?»
«Потому что потому, а кончается на " у"».
«Ну, с вами разговаривать невозможно»
«Так ты же совсем-совсем не догоняешь. Это я тебе должен цикл лек­
ций по экономике прочитать. А простой ларечник без всяких лекций все
уже усвоил. Все эти новые правила. И прекрасно их использует».
Зима еще не кончилась. Все еще лежат в городе тяжелые низкие
снежные небеса. Особый пронзительный и мокрый холод, неведомый
другим городам и странам, проникает в душу, и не согревает ее даже
глоток хорошей водки. Александра и Юрий Сергеевич сидят в машине,
перед ними бесцветная пелена залива, зимний туман лежит на лобовом
стекле. Иногда гудят в тумане призрачные корабли, скрежещет вдали
усталый металл, слышны команды - что-то разгружают. Тревожные
желтые огни не пробивают белые сумерки, слышен разбойничий свист,
деловой рабочий мат, прошли мимо два расплывчатых силуэта, постуча­
ли зачем-то костяшками пальцев в окно (Александра вздрогнула), рас­
творились в тумане.
«давай, поехали, пора уже», - говорит Александра (спазм страха ;
она чувствует почему-то страх). Ее уже не смущает, что Юрка прилично
выпил - значит, здесь так можно, он, видимо, правильными правилами
руководствуется. Он и в былые годы говорил: алкоголь мне только по­
могает сосредоточиться. И не боится, что остановят. Ничего не боится.
Такие здесь правила.
«Испугалась, да? Эти хмыри уверены, что сюда приезжают трахать­
ся. Не бойся ... »
1 92

Юрий Сергеевич почти падает ей головой на колени, тянется к бар­
дачку и достает...
«Боже! Что такое? Убери сейчас же. Вы тут все ненормальные".»
«да это же игрушка. Ой, стой, не трогай предохранитель! Ладно уж,
поехали».
Юрка вздыхает, закручивает фляжечку. Двигатель работает бес­
шумно. Плавно и медленно разворачивается машина. В желтом кону­
се света танцует снежная мошкара, торопливо отскакивают в темноту
какие-то призраки. Долго едут молча.
«до чего же Николай невезучий человек, - произносит Юрка серьез­
но и грустно. - Прекрасный, умный, добрый - и невезучий. Я помню,
всегда боялся с ним ездить в командировки. Обязательно что-нибудь
случалось. То у него кипятильник сгорит и нас начинают из гостиницы
выселять, то самолет на пять часов задержат или вообще, отменят, то во
время банкета в Ужгороде (где у нас там банкет был, не помнишь? вот
забыл, все забывается, какой-то замок был, очень красивый".) прямо в
руках хрустальный фужер взорвался - видали вы такое, чтобы рюмки
в руках взрывались? А эта жуткая история с сыном и квартирой - про
Лиду уже и не говорю. Страшно удивился, когда он после первой Кореи
квартирку все-таки купил, - думал, обязательно его нагреют. А теперь
вот и Корея накрылась - заменят его каким-нибудь новеньким, и все,
больше не позовут. А вот еще: он ведь чуть не сгорел, банально заснул
перед телевизором с сигаретой - хорошо, лето было, дым из окна пова­
лил". заметили ночные гуляки, хорошо, попались неравнодушные»
«А Тина , что с Тиной? Погуляла и вернется?» - спрашивает Алек­
сандра.
«Ничуть не бывало, вселилась и живет там, в его квартирке, - он
же в больнице, она, бедняжка, в две больницы теперь ходит с бульона­
ми и пирожками - к своему оболтусу и к Николаю, а есть-то ему, сама
понимаешь, пирожки не рекомендуется. Ну не мог я их совместить. И
перевозить его нельзя. Без меня все решилось: его же скорая забирала,
в дежурную, был у него, лежит правильно растянутый, такой страдалец.
О! Жаль, что ты не увидишь. Может, поедем, устрою вам свиданку. На
полчасика. А?»
«Не начинай все сначала. Меня уже ждут. Последний же вечер. Не
могу я улететь, не повидав отца моей дочери. Она мне этого не простит.
У вас все время что-то происходит".»
«Да, у нас не скучно».
1 93

«...И все планы рушатся. Я там Николаю написала, в пакете на Ли­
дочкиных письмах лежит мой конверт - так вот и передай, пожалуйста,
не разворачивай».
«Там и бутылочка плоская прощупывается... »
«Ну ... я прошу тебя, он любит этот коньяк, пожалуйста, я для неrо
привезла, ну не повредит ему такая капля, маленькая бутылочка, просто
знак ... »
«На что ты меня толкаешь? Бутылочку отдам, но только после
выписки, а письма ... ладно, пусть слезами обливается. Зря ты не
хочешь навестить несчастноrо друrа, еще и с Валюшкой моrла бы
повидаться - она в это время обычно приходит, кормит Колюню с
ложечки».
«да мы уж видались вроде».
«На поминках, что ли? Это не считается, это был форсмажор, теперь
поспокойнее: Пашка все-таки заплатил долrи своеrо беспутноrо сыноч­
ка, скоро будем выпускать оболтуса, но Валюшка все равно с ним не же­
лает общаться, кто бы моr подумать - такое упорство. Вкусила свободы
девчонка. Так, мы, кажется, попались, видишь, какие rородские тромбы.
Так-так-так, постоим... Как жить будешь дальше?»
«Что ты хочешь сказать?»
«А то и хочу сказать. Давай возвращайся, на старости лет будешь с
близкими людьми, чеrо там делать-то, в чужих краях».
«Не надоело тебе?»
«Я вот думаю, что уrасание rормональной активности имеет для жен­
щин определенные прелести».
«Ну давай, жду очередной rадости... »
«да я абсолютно серьезно. Свобода, бля, свобода... неужели непо­
нятно. Как Валюшка ero подкосила. А? »
«А для мужчин? Как у них с этими прелестями rормональноrо зату­
хания?»
«Ну, у мужчин немноrо по-друrому ... Но тоже... да! иноrда опреде­
ленное освобождение наблюдается. Ну Валюшка все-таки ... выбрала
момент? Да? Никакой ответственности. У нее базовые ценности измени­
лись, видите ли... Переполнение чаши терпения произошло. Объемная,
однако, была у нее эта чаша».
«Хочешь посплетничать... »
«А что? я не человек?»
«За тобой это раньше не водилось».
1 94

«Водилось, водилось. Просто я умело скрывал. А теперь я стал есте­
ственным человеком. Незачем притворяться. Обсуждение ближних...
Это ли не удовольствие? Полчаса освежающей сплетни. Не будем лице­
мерить. Да и ближним было бы обидно, если бы мы не обращали на них
внимания... И еще пожилые мачо, жаждущие молодой плоти, вызывают
у меня рвотный рефлекс...»
«Вот что это такое ты сейчас сказал? Ты на кого намекаешь?»
«Ни на кого. Просто наблюдаю окружающие нравы. Да успокойся ты.
Я вовсе не про Павла - он, должен заметить, молодую плоть уже не по­
тянет, опасно ему это, он предупрежден - у меня тут другие клиенты
намечаются, Веньку видела на поминках?».
«А врачебная тайна?»
«Хочу напомнить, что клятву Гиппократа я не давал, никаких тайн со­
блюдать не обязан - просто оказался как-то втянут, в силу своих связей.
И несмотря на омерзение, должен помогать. Когда мужик загибается на
бабе, она почему-то именно мне звонит - нашла телефон в его мобильни­
ке, между прочим, - его сотрудница, молодая, - относительно, конечно,
- молодые в науку не идут, то есть их выучивают, а потом они исчезают и
всплывают в самых неожиданных местах, вплоть до Думы - ну, тебе уже
рассказывали, но Венька их грантами соблазняет, манит обещаниями за­
граничных стажировок. Представляешь, если бы он там у нее помер - ка­
кие гранты, какие стажировки? А так - Шурочка транспорт организовала,
откачали, умыли, обтерли, к нам в отдельную палату уложили - замяли,
одним словом; жена покудахтала немного, так ничего и не поняла... »
«Фу... Ну зачем мне эти скелеты в чужих шкафах?»
«А кстати, там, в клятве этой, есть какое-то положение о тайне?»
«Не знаю... »
«Вот и я не знаю. А тайны ведь томят, скелеты из шкафов взывают...
Тут ко мне обращались разные персоны: просят помочь с генетическим
анализом. Несколько лет назад британцы уже пережили такую моду. Я
всех предостерегаю. Двадцать процентов британских любопытствую­
щих мужчин были потрясены и расстроены. Насколько мудрее оказа­
лись древние иудеи... »
*

*

*

- Так я за тобой заеду завтра. Когда у тебя рейс?
- Имей в виду, Павел тоже собирался.
1 95

- Плевать я хотел на Пашку. Я должен тебя проводить. Нет, какой
гад. Даже прощальные слова любви я должен произносить в его при­
сутствии...
- Ты мне их напиши.
- Я уже писал.
- А я помню. На кленовом высохшем листочке. «Ты свистни, тебя не
заставлю я ждать».
- А ты его выбросила .
- Нет, я его хранила, но потом он окончательно растрескался и рассыпался в прах.
Ночь перед вылетом была ужасна. Беспорядочные видения, бес­
сонный бред, выпадающие из шкафов хрупкие скелеты, сухость во
рту, боль в затылке, горячий песок под веками, расплывающиеся
лица и голоса. Лицо Тины, почти молодое, во всяком случае, без воз­
раста, пышные волосы пронизаны золотым светом; покачивается на
стуле, курит сигаретку (никогда не курила); Юрий Сергеич в своем
теперешнем обличье, но с трубкой в зубах - когда-то делал вид, что
курит трубку, помнится, искали ему в подарок какие-то вересковые
трубки - собирал коллекцию, сидит на изогнутой спинке садовой
скамейки - так сидят подростки с пивом в Соловьевском садике.
Тина в комнате, Юрка в скверике - беседуют. Он насмешливый. Как
всегда. «Ты ему отлично отомстила». - «И за тебя тоже» (злой голос,
да! мстительный). - «За меня? Не понял. Что это значит?» - «Сам
знаешь. Завидовал ему: родители, квартирка, дача в Комарово, твою
любимую Саньку всю жизнь держал на крючке». - «А? Дура ты,
дура. Он мой друг». - «Карательные органы сказали: ну конешно». «А че ж ты его совсем не раздавила? Сказала бы раньше - сейчас-то
неактуально, что Настя не его дочь, а отчима твоего... А? Шутка».
- «Сволочь!» Неактуальные скелеты подпрыгивают и со смехом рас­
сыпаются на звонкие косточки. Кафельный пол клиники. Косточки и
позвонки еще долго подскакивают по нему, как живые. Придушенно
пищит будильник.
Юрий Сергеич безукоризненно точен, все рассчитано до минуты:
нужно проскочить Благовещенский мост. после первого разведения.
Ночной пустынный город прекрасен. Воздух временно чист. Мосты и
дворцы окантованы мерцающими огнями.
1 96

«Павел прямо в аэропорт приедет - не знаю, правда, зачем. Не хвата­
ло еще , чтобы тебя на нескольких машинах провожали».
Домчались за двадцат пять минут.
Александра прошла зеленым коридором, сдала багаж, остановилась
перед паспортным контролем. Последний раз оглянулась. Они все еще
стояли за мутными стеклами. Молчали. Синхронно подняли руки. Плав­
но покачали ими в воздухе.

СОДЕРЖАНИЕ
ГЛАВА ПЕРВАЯ. Система наблюдения

-

1 .
.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

.

. . . . .

.

. . . .

.. . 5
.

. . .

.

ГЛАВА ВТОРАЯ. Тина. Электронные письма . . . . .. . . . . . " . . . . . 1 5
. .

. . .

.

. .

.

. .

.

. .

. . .

.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. Знакомый до слез "." . " . . " . " . . " . " . " " " " " . " " . " " . . . " " . 25
.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Жизнь вне дома . " " . " . . . ". " . . . " .. " " " . " " " . . . . . ". 35
. .

ГЛАВА ПЯТАЯ. Инициация

.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

44

ГЛАВА ШЕСТАЯ. Вдоль или поперек " . . " . . " " " . " " . " " " " . . " " . . . " " . " " " 54
ГЛАВА СЕДЬМАЯ. Утро туманное

""""""""""""""""".""."".".".

ГЛАВА ВОСЬМАЯ.Такой день "".""."

. . . . . . . .

62

. " . " " " . " " " . . . . . " . . . . . " " " . 70
..

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. Прекрасная и бесчеловечная ""." " " " " "" ". " " "". 79
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ. Запредельное торможение " " . " " " " ". " " " " " " " "". 89
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ. Поминки и форсмажор в конце

""

" ... 1 02
"

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ. В старой квартире. Книги и письма ". " " " 1 26
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ. По волнам твоей памяти."." . " " . " . " . " . " " 1 53
.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ. Прогулки вдоль линий" ... " . " " . " " " . " " 1 64
ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ. Система наблюдений

-

2 " " " " " " " " " " . . . " 1 80

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ.Вместо эпилога " " ". " " " " "

. . . . . .

" " " . " " " . 1 89

ЛюдмилаАrеева

Тонкий слой
Сцены дружеских встреч
Рома н

Главный редактор издательства И. А. Савки н
Дизайн обложки И. Н. Граве
Оригинал-макет Н. Н. Орло вская
Корректор И. Е. Иван цова

Ид № 04372 от 26.03.2001 г.
Издательство «Алетейя»,
1 92 1 7 1 , Санкт-Петербург, ул. Бабушкина, д. 53.
Тел./факс: { 8 1 2 ) 560-89-47
E-mail: office@aletheia.spb.ru (отдел реализа ц ии ) ,
aletheia@peterstar.ru (редак ц ия )
www. aletheia.spb.ru
Фирменные маrазины «Историческая книrа» :
Москва , м. «Китай-город», Старосадский пер" 9. Тел. {495) 92 1 -48-95
Санкт-Петербург, м. «Чернышевская», ул. Чайковского, 55.

Тел. { 8 1 2 ) 327-26-37

Книги из дательства «Алетейя » в Москве
м ожно при обрести в следующ их м агаз инах :

«Библио-Глобус» , ул. Мясницкая, 6. www.ЬiЬlio-globus.ru
Дом книги «Москва», ул. Тверская, 8. Тел. {495) 629-64-83
Магазин «Русское зарубежье» , ул. Нижняя Радищевская, 2 .
Тел. {495) 9 1 5-27-97
Магазин «Гилея», Нахимовский пр" д. 56/ 26. Тел. {495) 332-47-28
Магазин «Фаланстер», Малый Гнездниковский пер" 1 2 / 27.
Тел. {495) 749-57-2 1 , 629-88-2 1
Магазин издательства «Совпадение».
Тел. {495) 9 1 5-3 1 -00, 9 1 5-32-84

Подписано в печать 1 0.05.2010. Формат 60х88 1 ;15.
Усл. печ. л. 1 2,5. Печать офсетная. Тираж 1 000 экз.
Заказ № 1 26.

КНИГИ ИЗДАТЕЛЬСТВА «АЛЕТЕЙЯ»
МОЖНО ПРИОБРЕСТИ В СЛЕДУЮЩИХ МАГАЗИНАХ
МОСКВА
Библио-Глобус

ул. Мясницкая, д. 6/3, стр. 5. Тел. (495) 781-19-00

Дом книги «Москва»

ул. Тверская, д. 8, стр. 1 . Тел. (495) 629-64-83

Магазин «Православное слово»

Тел. (495) 951-51-84, 951 -34-97

ООО «Паолине»

ул. Б. Никитская, д. 26/2. Тел. (495) 291-50-05

Магазин РГГУ «Гуманитарная книга»

Миусская пл., д. 6. Тел. (495) 973-43-01

Магазин издательства «Гнозио)

Тел. (495) 247-1 7-57

Магазин «Русское зарубежье)>

ул. Нижняя Радищевская, д. 2

Магазин Издательства УРСС

пр. 60-летия Октября, д. 9

Магазин «Гилея»

Нахимовский пр., д. 56/26. Тел. (495) 332-47-28

Магазин «Фаланстер»

Малый Гнездниковский пер., д. 12/27. Тел. (495) 749-57-21

Галерея книг «Нина»

ул. Бахрушина, д. 28. Тел. (495) 959-21-03

Магазин издательства «Совпадение»

Тел. (495) 915-31 -00, 91 5-32-84

«Новое книжное агентство»

ул. Покровка,д. 27, стр. 1. Тел. (495) 91 6-28-14

«Книжная лавка обществоведа»

Нахимовский проспект, д. 56/26. Тел. (495) 120-30-81

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ
Магазин «Историческая книга»

ул. Чайковского, д. 55. Тел. (812) 327-26-37

«Книжный салон»
Филологического факультета СПбГУ

Университетская наб., д. 1 1 . Тел. (812) 328-95-11

Магазин «Классное чтение)>

6-я линия В. О.,д. 15. Тел. (812) 328-61-13

Книжный салон РНБ «Дом Крылова))

ул. Садовая, д. 1 8. Тел. (812) 310-44-87

«Дом КНИГИ»

Невский пр., д. 28. Тел. (812) 314-58-88

Магазин «Слово»

ул. М. Конюшенная, д. 9. Тел. (812) 571-20-75

Магазин «Русская симфония»

1-я линия В. О., д. 42. Тел. (812) 328-63-42

Магазин «Перемещенные ценности))

ул. Колокольная, д. 1

ЕКАТЕРИНБУРГ. «Дом книги»

ул. Антона Валека, д. 1 2

НИЖНИЙ НОВГОРОД. «Дом КНИГИ»

ул. Советская, д . 14а

СЕТЬ МАГАЗИНОВ «ТОП-КНИГА»

http://www. top-kniga. ru. Тел. (383) 336-10-26,336-10-36

ТАЛЛИНН. Магазин Kniga.ee

15189Tallinп, Тбпismagi 2, Eesti Rahvusraamatukogu
В вестибюле Национальной библиотеки Эстонии.
Тел. (372) 630 7472

Заказ книга-почтой
Экспорт из России

Datalnternational Group

Тел. (812) 560-89-47
E-mail: office@aletheia.spb.ru
10122 Таллин Эстония. Тел. 646-03-81
E-mail: info@kniga.ee

ЗАО «Информ-система»

г. Москва, Севастопольский пр., д. 1 la.
Тел. 1 27-91-47, e-mail: info@informsystema. ru

Юпитер-Импэкс

г. Москва, Налесный пер., д. 4.
Тел. 775-00-54, e-mail: export@jupiters. ru