А. К. ЦВЕТКОВ-ПРОСВЕЩЕНСКИЙ
МЕЖДУ ДВУМЯ РЕВОЛЮЦИЯМИ (1907-1916  гг.)
ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО ПОЛИТИЧЕСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
Москва • 1957


ОТ АВТОРА
Мои воспоминания посвящены революционному рабочему движению в Петербурге в годы столыпинской реакции и в период нового революционного подъёма 1912 г., когда, оправившись от нанесённых ему ударов, пролетариат России под руководством большевистской партии снова вступил на путь массовой борьбы с царским самодержавием и буржуазией.
Героическая борьба русского пролетариата в эти годы неразрывно связана с теми революционными событиями, в результате которых рабочий класс России вышел победителем в октябре 1917 г. Находясь в рядах большевистской партии, я был участником этой борьбы, и я буду удовлетворён, если мне удастся в какой-то мере пополнить имеющиеся литературные данные об этой замечательной эпохе.
Заключительные главы книги посвящены описанию сибирской ссылки, где мне пришлось пробыть последние годы перед Февральской революцией.
Воспоминания в значительной своей части подтверждены товарищами, имевшими отношение к отдельным событиям и фактам. Работая над книгой, я обращался к имевшимся в моём распоряжении как печатным, так и архивным документам.
Отдельные части книги под разными названиями были опубликованы в период 1924—1930 гг. Более полный текст был опубликован в 1933 г.
Настоящее издание значительно переработано и дополнено новыми материалами и документами.
Москва 1955 г.
Л. Цветков-Просвещенский
1*


НАЧАЛО МОЕЙ РЕВОЛЮЦИОННОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ. КУЛЬТУРНО-ПРОСВЕТИТЕЛЬНОЕ ОБЩЕСТВО «ПРОСВЕЩЕНИЕ». НЕЛЕГАЛЬНЫЕ КРУЖКИ. ПРОФЕССИОНАЛЬНЫЕ СОЮЗЫ
В 1907 году шестнадцатилетним мальчиком работал я по забивке свай на берегу реки Тверцы в Вышнем Волочке. Мои товарищи по работе почти сплошь принадлежали к категории так называемых люмпен-пролетариев, все интересы которых сводились к тому, чтобы выпить и погулять. Они соглашались на любые условия и шли на одиннадцатичасовую подённую работу за 40—50 копеек в день, лишь бы заработать на выпивку; после получки многие «гуляли», а на их место нанимался кто-либо из их товарищей.
О революции 1905 года в этой среде говорили мало, а если и случалось, что кто-либо начинал на эту тему разговор, то со стороны босяков слышались лишь ругательства и по адресу революционеров, и по адресу царя. Революционеров ругали за то, что те в период волнений не допускали грабежей, а царя — за все. Однако во время погромов эти босяки вместе с переодетыми городовыми, охранниками и членами «Союза русского народа» входили в отряды чёрной сотни.
Нередко мне приходилось быть свидетелем происходивших среди этой уголовщины безобразных скандалов, заканчивавшихся жестокими побоищами. Естественно, что ничему хорошему в такой среде я научиться не мог. Меня тянуло к настоящим рабочим.
Часто после работы я уходил в клуб рабочих Прохоровской фабрики, где обычно собирались рабочие фабрики. Этот клуб, возникший в дни «свобод» 1905 г., случайно уцелел от разгрома полиции и черносотенцев. В период
5


революции 1905 г. на этой фабрике работал мой отец, а я, будучи ещё совсем мальчиком, приезжал к нему с матерью из деревни. Однажды я увидел, как поздней ненастной ночью по неосвещённым улицам фабричного района проезжали эскадроны казаков, прибывшие из Петербурга для усмирения бастующих рабочих. Это были дни всеобщей октябрьской стачки 1905 г. С чувством тревоги и ненависти смотрел я тогда на этих рослых в фуражках набекрень палачей революции. Говорили, что на фабрике казаки будут нагайками избивать рабочих, что в действительности и произошло на следующий день. Теперь мне хотелось подробнее узнать об этих событиях, происшедших около двух лет тому назад.
На Прохоровской фабрике мне удалось сблизиться с некоторыми активными участниками октябрьской стачки 1905 г. Их рассказы о революции произвели на меня глубокое впечатление, и я начал читать книги, чтобы как можно больше узнать о революционной борьбе.
Через некоторое время мне удалось поступить на один из стекольных заводов в качестве штатного рабочего, а вскоре, списавшись со своим товарищем П. Е. Смирновым, с которым вместе учился в сельской школе, я уехал к нему в Кронштадт. П. Е. Смирнов за участие в революции был арестован и после освобождения продолжал работать в кронштадтском порту в качестве конторского служащего. Уговорив отца, работавшего тогда на фабрике Рябушинского, отпустить меня, я весной 1907 г. с пятью рублями в кармане покинул Вышний Волочек.
В Кронштадте при помощи П. Е. Смирнова я устроился в порт сначала чернорабочим за 16 рублей в месяц, а через некоторое время, сдав «пробу» при корабельном инженере, стал работать плотником по судостроению с подённой оплатой 1 рубль 30 копеек.
Кронштадт в это время ещё находился под свежим впечатлением разгрома революции. Кронштадтские рабочие и матросы кораблей Балтийского флота два раза поднимались на вооружённое восстание: в октябре 1905 г. и в июле 1906 г. В борьбе против них царское правительство использовало расположенные в кронштадтском крепостном районе наиболее отсталые в политическом отношении сухопутные воинские части.
После подавления июльского восстания 1906 г. в Кронштадте началась жестокая расправа с его участниками.
6


Озверевшее реакционное офицерство разных чинов и рангов изощрялось в жестокостях. Активных участников восстания большими партиями отвозили на окружающие Кронштадт форты, главным образом на расположенный на северном берегу Финского залива мыс Лисий Нос, и там расстреливали или вешали. У кронштадтского населения надолго сохранилось отношение к этим местам, как к памятнику мученической казни борцов революции.
Лисий Нос был избран для казни, как место лесистое, безлюдное и совершенно изолированное от внешнего мира. Царские палачи, несмотря на существовавшую подавленность и царившую реакцию, опасались народного гнева и казнили борцов революции в глубокой тайне.
Наибольшее количество казней повстанцев-матросов было произведено во второй половине 1906 г., когда революционное движение пошло на убыль и самодержавие, пользуясь моментом, решило покончить с политически неблагонадёжной частью матросов.
Расстреливали и в самом Кронштадте, а затем нагружали баржи трупами и пускали в открытое море или отвозили на тот же Лисий Нос или на берег Ораниенбаума, где и зарывали в общую яму. Бывало, что повстанцев сажали на баржу под предлогом отправки на тот берег, а затем отвозили в открытое море и, подведя мину, взрывали, пуская баржу вместе с людьми на дно.
Вследствие островного положения и особых условий крепостного режима Кронштадт был изолирован от остальных районов России. Въезд и выезд из него строго контролировались, тщательно проверялись багаж и документы пассажиров. Всё это создавало трудности для налаживания в Кронштадте революционной работы. В то же время царское правительство использовало все средства для борьбы с «крамолой». Распространялись черносотенные листки и брошюры, на помощь была призвана церковь. В 1907 г. здесь подвизался известный в то время протоиерей Андреевского собора черносотенец Иоанн Кронштадтский, который во время своих «торжественных богослужений» выступал  с
погромными проповедями. Вокруг него группировались все черносотенные элементы города. Бывало, что его «богослужения» и «проповеди» привлекали и портовых рабочих, только что приехавших на заработки из деревень. В отличие от кадровых пролетариев эта категория рабочих
7


была наиболее проникнута религиозными предрассудками.
На общем фоне мрачной действительности своими революционными настроениями выделялась рабочая молодёжь, среди которой ходили рассказы и песни об отдельных особенно ярких эпизодах борьбы 1905 г. и о героях революции. Широкой популярностью пользовалась тогда песня о черноморском восстании матросов, руководителем которого был лейтенант Шмидт. Большое распространение имела песня о манифесте 17 октября 1905 г., в которой говорилось, что «Николай II издал манифест: мёртвым свободу, живых под арест», а также песня, начинавшаяся со слов: «Всероссийский император, царь жандармов и шпиков, царь-убийца, провокатор, содержатель кабаков...», и др. Воспевались и декабрьское вооружённое восстание в Москве и ряд других событий революции 1905 г. Были песни, в которых разоблачались поповские сказки и обманы, как, например, в песне «О попе и чёрте». В этой песне говорилось, как поп стращал рабочий народ «адом кромешным» за то, что он не хотел повиноваться властям, и как дьявол, подслушав эту проповедь, схватил попа и потащил его на завод, где «печи яркие горели, адский дым стоял кругом, молот тысячепудовый по болванке ударял и фонтаном искр горящих всех рабочих осыпал». При этом чёрт говорил попу: вот ад, где капиталист выжимает из рабочих последние соки. Эта, по существу, примитивная песня имела в ту пору большое значение для разоблачения религиозного обмана масс.
В описываемые годы глухой реакции подпольная революционная работа в Кронштадте велась очень слабо. Рабочая молодёжь революционизировалась и воспитывалась на рассказах и песнях о минувшей революции. Но одни только песни и рассказы о революции не могли нас удовлетворить. Мы искали путей, чтобы применить свои, силы в практической работе. Среди портовых рабочих возникла мысль организовать революционный кружок, однако из-за отъезда нескольких наиболее активных товарищей организовать его не удалось.
В начале 1908 г. в порту было назначено к расчёту свыше тысячи рабочих. Я попал в их число и уехал в Петербург.
Начались поиски работы, которые увенчались успехом лишь спустя месяц, когда, наконец, мне удалось посту-
8


пить в петербургский порт подручным по сборке военных кораблей. Здесь в качестве сборщика (бригадира) работал мой дядя  —  старый петербургский рабочий Г. М. Венчагов.
Многолюдный, бурлящий Петербург являлся полной противоположностью тихому Кронштадту. Несмотря на реакцию и апатию среди рабочих, здесь всё же сверкали революционные огоньки. В это время в Петербурге существовало до двенадцати культурно-просветительных рабочих обществ, или, как их называли, рабочих клубов, и несколько профессиональных союзов, в которых по мере возможности велась также и революционная работа.
Они были разбросаны по всему городу в городском районе — клуб имени Стасюлевича 1, «Женская взаимопомощь» и Типографский музыкально-драматический и образовательный кружок; в Коломенском районе — общество «Просвещение»; в Нарвском районе —  Нарвское общество образования; в Невском — клуб «Свет»; за Московской заставой — «Образование»; на Петербургской стороне — клуб «Знание»; на Васильевском острове —  «Источник света и знания»; на Выборгской стороне — Сампсониевское общество образования; на Песках — общество «Наука»; в районе Обуховского завода — «Знание — свет», Некрасовское общество образования и др. Некоторые из них уцелели с 1905 г., другие возникли в 1907 г. и позднее на основании временных правил об обществах и союзах, изданных царским правительством под напором революции 4 марта 1906 г.
Круг деятельности этих обществ был сильно ограничен многочисленными полицейскими рогатками, им воспрещалась всякая деятельность, «угрожающая общественному спокойствию и безопасности». Общие собрания можно было устраивать лишь с особого каждый раз разрешения градоначальника при непременном присутствии на них полиции (пристава или околоточного надзирателя).
Такие же культурно-просветительные рабочие общества и профессиональные союзы существовали кое-где и в других городах и промышленных районах России, но, придавленные полицейским сапогом, они не имели возможности в достаточной мере развернуть свою работу.
1  Стасюлевич М. М. (1826—1911)  —  либеральный публицист, историк и общественный деятель.
9


В период с 1905 по 1914 г. большое значение имели такие «легальные» рабочие организации, как культурно-просветительные общества, или рабочие клубы, вечерние школы, профессиональные союзы, а позднее  —  страховые больничные кассы. В правления больничных касс, правда, входили представители предпринимателей, но эти кассы всё же являлись при заводе или фабрике своего рода рабочей ячейкой. Под их прикрытием партийные организации вели революционную работу, из числа объединяемых ими рабочих вербовали новых членов. Эти легальные организации, несмотря на полицейский произвол, сыграли в эпоху реакции громадную организационную и воспитательную роль в дальнейшем развитии революционного рабочего движения.
В мае 1908 г. я был принят общим собранием в члены одного из таких культурно-просветительных рабочих обществ — «Просвещение», возникшее в 1907 г. Помещалось оно в Коломенском районе, близ Франко-русского завода и петербургского порта, на глухой Заводской улице, в небольшой квартире, снимаемой у владельца дома за 45 рублей в месяц.
Несмотря на то что общество находилось в рабочем районе, число его членов в это время не превышало 100 человек. Некоторые из них, главным образом рабочие Франкорусского завода и петербургского порта, были в 1904 г. и в начале 1905 г. членами гапоновских организаций, но после 9 января 1905 г. примкнули к социал-демократам.
Рабочие мало интересовались деятельностью общества и редко посещали его. Зато все пивные и трактиры района были до поздней ночи наполнены пожилыми рабочими и молодёжью. На улицах около трактиров, в особенности в праздничные дни, нередко происходили драки, поножовщина. Жёны рабочих с детьми на руках стояли на углах улиц в ожидании своих пьяных мужей.
В «Просвещении» в это время преобладали меньшевики, в руках которых фактически было и руководство делами общества. Большевиков там было всего несколько человек. Среди них  —  А. М. Пирейко и П. М. Афанасенко, с которыми впоследствии у меня установилась тесная дружба. Вместе с большевиками работал и мой товарищ детства П. Е. Смирнов, который к этому времени переехал из Кронштадта в Петербург. Среди членов общества была также небольшая
10


группа сознательной рабочей молодёжи, которая шла за большевиками. К ней принадлежал и я.
Общество «Просвещение» часто посещала известная ревизионистка Е. Д. Кускова  —  одна из авторов печально знаменитого оппортунистического «Кредо». Она обычно приходила под вуалью, всегда элегантно одетая. Во всех её манерах как при разговорах, так и во время выступлений на собраниях сквозило напыщенное барство, что, конечно, отталкивало от неё революционно настроенную часть членов общества. Зато большим авторитетом пользовалась Кускова среди меньшевиков, которые считали её своим кумиром и всячески за ней ухаживали.
В этот период общество «Просвещение» заметно развило свою деятельность. Часто вечерами устраивались лекции по общеобразовательным предметам. Для пополнения средств организовывались платные публичные лекции и концерты, которые тоже способствовали усилению связи между рабочими. Нередко на этих лекциях и концертах присутствовала в полном составе и социал-демократическая фракция III Государственной думы. Для наиболее надёжных членов общества нелегально устраивались доклады и рефераты на различные политические темы, во время которых между большевиками и меньшевиками возникали жаркие схватки. Иногда в этих схватках принимали участие и эсеры, хотя они всегда были в меньшинстве и не пользовались влиянием среди организованных рабочих. Нередко по доносу шпиков и провокаторов к нам неожиданно врывались наряды полиции, производили обыски, а присутствующих переписывали и группами отводили в участок «для выяснения личности». Были случаи, когда среди переписанных оказывались нелегальные партийные работники, которых сразу же арестовывали и отправляли в тюрьму.
Культурно-просветительные рабочие общества из-за отсутствия материальных средств часто оказывались в весьма критическом положении. В такие моменты им на помощь приходили профессиональные союзы, но так как они и сами были крайне стеснены в средствах, то чаще всего приходилось искать другой выход. Как-то в 1908 г. наше общество долго не имело возможности уплатить за помещение, и владелец дома настаивал, чтобы мы освободили квартиру. Устроили добровольный сбор среди членов общества, который дал до 50 рублей, и квартира была оплачена. Однако этим не ограничились. Один из членов общества был командиро-
11


ван к известному историку профессору М.  М. Ковалевскому с просьбой прочесть платную лекцию. Ковалевский согласился. Он выбрал тему «Карл Маркс и Спенсер». Так как Ковалевскому неоднократно приходилось бывать у Маркса, то он знакомил слушателей с жизнью великого учителя мирового пролетариата, останавливаясь время от времени на своих личных впечатлениях. Чтобы отвлечь внимание присутствующего пристава, он пересыпал лекцию шутливыми рассказами о разных мелочах, вроде того как во время одного из посещений жена Карла Маркса угощала его вкусными пирожками и т. п. От этой лекции удалось выручить до 250 рублей, и острый денежный кризис был временно ликвидирован.
Для связи, взаимной поддержки и согласования деятельности всех рабочих клубов Петербурга была образована межклубная комиссия. С такой же целью несколько раньше был создан совет профсоюзов, или, как его называли, Центральное бюро. И межклубная комиссия, и Центральное бюро, конечно, существовали нелегально, ибо всякие объединения этих организаций в то время были запрещены. Входившим в их состав товарищам грозили арест и высылка.
Однако, несмотря на репрессии, профессиональные союзы и культурно-просветительные общества умело использовались партийными организациями. Недаром в одном из своих донесений департаменту полиции петербургская охранка называла их «вспомогательными организациями при Петербургском комитете Российской социал- демократической рабочей партии». В этом любопытном донесении охранка жаловалась, что раскрыть собрание партийных комитетов очень трудно, так как эти собрания проходили под флагом совещаний правлений клубов или просветительных обществ. Чтобы иметь возможность обсудить партийные вопросы, участники собраний шли на всевозможные уловки: начинали раньше условленного времени, уводили во время лекции полицейских чинов в буфет, решая в это время партийные вопросы, подкупали домовую администрацию и т. п.
В мрачную эпоху столыпинской реакции Петербург являлся тем центром, где общественно-политическая жизнь протекала наиболее активно. В период между 1908 и 1910 гг. здесь был созван ряд съездов: народных университетов, женский и антиалкогольный. На эти съезды были пригла-
12


шены и представители культурно-просветительных рабочих организаций, а на некоторые — и представители профсоюзов. Во время съездовских заседаний рабочим делегациям приходилось выдерживать бои со смешанным, частью либеральным, частью черносотенным, большинством их участников.
Я был в числе рабочей делегации на антиалкогольном съезде, большинство которого составляли представители обществ трезвости и других религиозных и филантропических организаций. На нём было много попов которые предлагали «лечить народ от зелёного змия религией». Наша делегация выступила перед этой буржуазно-черносотенной аудиторией с заявлением, что вопрос о пьянстве неразрывно связан с существующей системой полицейского произвола, при которой всякие культурные начинания рабочих организаций, имеющие целью отвлечь рабочих от трактира, встречают со стороны власть имущих всяческое противодействие. Поэтому, заявляли мы, всю энергию и все силы рабочего класса необходимо направить в первую очередь на борьбу с этой системой. Конечно, эти речи произносились в рамках легальности, и в них рабочие делегаты вынуждены были избегать «резких выражений». Однако они всё же привели в нервное движение буржуазно-черносотенную часть съезда. Вскоре появилась полиция, зашевелились шпики охранного отделения В следующие две ночи многие члены рабочей делегации были арестованы и высланы из Петербурга.
Осенью 1908 г. несколько членов общества «Просвещение» — Фёдор Войлошников, Степан Фёдоров, я и ещё несколько товарищей  —  вступили в большевистский нелегальный кружок. Кружок ставил своей задачей дать политическую подготовку его участникам, а затем втянуть их в нелегальные организации партии. Мы собирались конспиративно чаще всего на квартире кого-либо из товарищей, куда приходил пропагандист «Макс» 1, который вёл с нами беседы на политические темы. Из предосторожности во время занятий выставляли дежурного, который мог бы в случае приближения полиции своевременно предупредить собравшихся.
При ознакомлении в кружке с программными требованиями существовавших в то время в России левых политических партий особенно близки и понятны нам были ради-
1 Настоящая фамилия мне осталась неизвестна.
13


кальные требования и установки большевистского течения в русской социал-демократии. Сталкиваясь на каждом шагу с произволом, нищетой и эксплуатацией трудящихся, видя невероятную роскошь и паразитизм «высших» классов, мы приходили к выводу о необходимости революционной борьбы за свержение царского самодержавия. Настроение членов нашего кружка было боевое. В борьбе за осуществление основных требований рабочего класса России мы не боялись никаких трудностей, нас не пугали ни тюрьмы, ни ссылки.
С вопросами тактики на занятиях приходилось знакомиться по отрывочным материалам, а больше всего в процессе практической деятельности. Вышедшая впервые за границей, в Женеве, в конце июля 1905 г. и затем напечатанная в 1907 г. в сборнике «За 12 лет» знаменитая брошюра В. И. Ленина «Две  тактики социал-демократии в демократической революции» являлась тогда редкостью, и достать её было очень трудно. Ещё 22 декабря 1907 г. Петербургская судебная палата постановила эту брошюру уничтожить, однако несколько экземпляров её удалось сохранить. Они ходили по рукам и изучались в нелегальных кружках.
Из нелегальной и полулегальной марксистской литературы, которая была издана в России в период революции 1905 г. и которой нам приходилось пользоваться, помню: Н. Ленин  —  «Доклад об Объединительном съезде РСДРП (Письмо к петербургским рабочим)», Энгельс — «Происхождение семьи, частной собственности и государства», Меринг — «Исторический материализм», Маркс и Энгельс  — «Манифест Коммунистической партии», Каутский — «Экономическое развитие и общественный строй», «Этика и материалистическое понимание истории», «Экономическое учение Карла Маркса», Дицген — «Философия социал-демократии» и др. Политическую экономию изучали по известной в то время книге В. Я. Железнова.
Через некоторое время наш пропагандист «Макс» был арестован. Его посадили в петербургскую тюрьму «Кресты», где он вскоре умер.
Временно прекративший свою работу наш кружок вскоре возродился опять. Однако и этот обновленный кружок просуществовал недолго. Скоро произошло несколько арестов среди членов культурно-просветительных рабочих обществ и союзов, вследствие чего работа нашего кружка
14


опять была прервана. Но с этого момента многие из нас уже не порывали связи с партийной средой, выполняя сначала техническую, а затем и иную партийную работу.
Петербургская организация большевиков в этот период была весьма немногочисленна, а частые аресты её активных работников, комитетов и групп крайне препятствовали налаживанию партийной работы. Часто случалось, что, уходя на какое-либо нелегальное собрание, товарищ уже больше в свою квартиру не возвращался. Так случилось и с моим товарищем А. М. Пирейко, с которым мне пришлось по приезде в Петербург некоторое время жить в одной комнате. Утром 1 марта 1909 г. он ушёл из дома, а днём был уже в «Крестах». Выяснилось, что Пирейко был арестован в результате провокации вместе со всем составом Петербургского комитета нашей партии в одном из залов Психо-неврологического института на Невском проспекте. Арест произошёл совершенно неожиданно. Лишь только собравшиеся успели приступить к обсуждению намеченных вопросов, как охранявший заседание студент института предупредил о приближении полиции. Большинство товарищей бросилось на чердак, но так как оттуда выхода во двор не оказалось, то там они и были арестованы. Не избежали ареста и те товарищи, которые успели укрыться в соседних залах института. Всех арестованных в количестве 14 человек — Пирейко, Бублеев, Буйко, Денисов, Сысоев, Дворцова и др.  — посадили в «Кресты», а в конце 1909 г. предали суду С.-Петербургской судебной палаты. В результате восемь человек были осуждены в ссылку на поселение, четверо оправданы, а остальные высланы из Петербурга в административном порядке 1. После ареста Петербургского комитета нужно было вновь создавать руководящий центр питерской организации.
Перед 1 мая 1909 г. петербургская организация большевиков выпустила прокламацию к рабочим о значении 1 Мая, призывая отметить забастовкой международный пролетарский праздник. Эта прокламация, правда в ограниченном
1  За период столыпинской реакции тюрьмы и места ссылок переполнились революционерами. К 1909 г. количество заключённых в царских тюрьмах достигло 170 тыс. человек. С 1907 по 1909 г. по разным политическим делам царским судом было осуждено 28 тыс. человек, из них к смертной казни приговорено 5086 (казнено 2073 человека), сослано на каторгу 6517 человек, на арестантские работы — 15 590, в ссылку — 1009 человек.
15


количестве, накануне 1 Мая была распространена в рабочих районах.
Ожидать большого выступления рабочих ввиду общего затишья было трудно, однако к этому дню охранка и полиция мобилизовали все свои силы. Ещё с вечера было заметно оживлённое движение полицейских отрядов, назначенных для усиленной охраны и обысков.
В это время я проживал в доме № 13 по Рижскому проспекту с Ф. И. Войлошниковым и П.  Е. Смирновым. Накануне 1 Мая я возвратился домой поздно со свёртком первомайских прокламаций, которые нужно было рано утром переправить в один из рабочих районов. Я положил их под кровать и, раздевшись, лёг в свою постель. Павел Смирнов, заметив, что я что-то прятал, спросил:
— Что ты принёс?
Я ему ответил, и он, повернувшись к стенке, стал засыпать. Вскоре заснул и я.
Вдруг в 3 часа ночи у входной двери в коридоре послышался резкий звонок. Павел Смирнов сразу сообразил, в чём дело. Быстро вскочил с кровати, схватил мой свёрток и, выбежав с ним в кухню, где спала приехавшая к нему престарелая мать, сунул свёрток ей под одеяло.
В тот момент, когда он возвращался, квартирный хозяин уже открыл дверь, и в квартиру во главе с приставом ворвался наряд полиции в 15 человек. «Здесь такие-то?»  — спросил пристав квартирного хозяина, и, получив утвердительный ответ, полицейские ввалились в нашу комнату. Мы с Федей Войлошниковым были уже на ногах.
— Ни с места! — заревел пристав, вынимая свой револьвер.
Мы остановились. Часть полицейских заняла все выходные двери, а остальные расположились в комнате.
Начался тщательный обыск. Пристав уселся за стол и начал просматривать наши старые письма, тетради и книги. Два околоточных и один штатский шарили в столах, в кровати, в наших чемоданах и корзинах. Пристав временами отрывался от просмотра писем и книг и озирался по сторонам. Вдруг его взгляд остановился на лежащей за зеркалом свёрнутой в трубочку бумаге, и он тотчас же велел околоточному её осмотреть. Это были уже использованные тезисы одного доклада. Не помню, кому из нас принадлежали эти тезисы, но помню, что на них сверху кто-то, видимо несо-
16


гласный с ними или считавший, что они были плохо составлены, сделал синим карандашом надпись: «Подлежит сдаче в архив народного невежества». Околоточный взял в руки бумаги, прочитал эту надпись и, немного просмотрев текст, доложил приставу, что это «научная вещь». Свёрток положили на место.
Впоследствии мы долго смеялись над действительным невежеством околоточного, так как эти тезисы могли быть ими использованы в качестве компрометирующего нас документа.
Обыск продолжался до самого утра, но ничего особо уличающего нас полиция не обнаружила, за исключением нескольких книг, которые показались приставу подозрительными и были у нас забраны.
Свёрток прокламаций так и остался не обнаруженным. Во время обыска один из городовых зашёл на кухню попросить у матери Смирнова попить воды. Она сильно испугалась за находившийся у неё под одеялом свёрток и под предлогом болезни, не вставая с постели, предложила городовому напиться из-под крана.
После окончания обыска пристав заявил, что арест мой и Смирнова зависел от результатов обыска, а так как пока ничего особенного не обнаружено, то мы остаёмся на свободе. Войлошников арестовывается вне зависимости от результата обыска.
Феде предложили одеться и под конвоем отправили в тюрьму. Начинало уже светать. Мы с Павлом посмотрели в окно. Видно было, как, выйдя на улицу, Федя, выглядевший ещё совсем юным, окружённый целой ватагой городовых, вооружённых револьверами и шашками, гордо зашагал от подъезда по Рижскому проспекту.
— Ещё может дойти до того, что так будут водить в качестве политиков детей, — иронически заметил Павел, который среди нас был старший по возрасту.
Через час после обыска я забрал свой свёрток и отнёс его в район Путиловского завода.
В порту работа с утра 1 Мая шла обычным порядком, но я решил на работу не выходить. Ещё накануне среди членов общества говорили о предполагаемых за городом «маёвках», или «массовках», как тогда называли их. Было назначено несколько сборных пунктов в том числе называли известное некоторым товарищам место в лесу далеко за Охтой, куда мы и решили направиться.
2 А. К. Цветков-Просвещенский 17


День выдался хороший. В рабочих кварталах дымились фабричные трубы, шла обычная работа, и не было заметно никаких признаков праздника международной пролетарской солидарности. Когда мы выбрались за город, на опушке леса нас встретили стоявшие в качестве патруля два товарища, которые указали, как нам попасть на «массовку».
Собрание было открыто, когда собралось до 60 человек. Один из товарищей выступил с краткой речью о значении 1 Мая и о том, как празднуется этот день западноевропейским пролетариатом. Но едва он успел кончить свою речь, как наши патрули подняли тревогу: «Полиция! Полиция!».
Через несколько минут из-за деревьев показались конные городовые. Все присутствующие быстро рассеялись по лесу, и я не знаю, удалось ли полиции кого-либо арестовать. Так же приблизительно закончились «массовки» и в других районах.
На следующий день я вышел на работу. Выяснилось, что в день 1 Мая в порту не работало лишь пять человек. Всех нас поодиночке в этот же день вызвали в контору, где и заявили, что в случае повторения прогулов мы будем уволены. Настолько глубокое затишье переживало рабочее движение, что у администрации не появилось никаких подозрений об истинных причинах нашего прогула. Не догадались об этом также и товарищи по работе, с которыми по соображениям конспирации мы не считали возможным вступать в откровенные разговоры.
Арестованный в ночь на 1 Мая Ф. Войлошников был через три недели освобождён.
Аресты членов петербургской партийной организации продолжались.
Однажды в связи с провалом нелегальной типографии петербургской организации охранка арестовала группу товарищей, в том числе двух членов нашего общества «Просвещение» — братьев Андреевых. Первое время Андреевых держали под арестом в Коломенской полицейской части около Калинкина моста. Воспользовавшись тем, что окна камеры Андреевых выходили на набережную реки Фонтанки, мы с тем же Федей Войлошниковым наладили с ними своеобразную переписку. Увидев нас в условленные часы прогуливающимися по набережной реки Фонтанки, Андреевы осторожно спускали нитку через форточку с третьего этажа тюрьмы. В это время один из нас наблюдал за надзирателем, а другой, улучив удобную минуту, когда никого
18


из тюремной стражи вблизи не было, подходил к тюрьме и наскоро привязывал к концу нитки приготовленную записку. Затем заключённые осторожно тянули нитку обратно. Однако такая связь с арестованными товарищами продолжалась недолго. Вскоре Андреевых перевели в дом предварительного заключения, а затем вместе с другими арестованными по их делу товарищами они были преданы суду С.-Петербургской судебной палаты по обвинению в принадлежности к социал-демократической партии.
Суд происходил под председательством известного сенатора Крашенинникова, того самого Крашенинникова, который впоследствии, в феврале 1915 г., являлся председателем суда над депутатами большевистской фракции IV Государственной думы. Нам, небольшой группе членов общества, удалось попасть в зал судебного заседания. Девушки — члены нашего общества принесли с собой много цветов, и, когда обвиняемых усадили на скамью подсудимых под охрану солдат с шашками наголо и Крашенинников объявил судебное заседание открытым, девушки через барьер забросали подсудимых цветами. Рассвирепевший сенатор немедленно объявил перерыв и приказал полицейской охране вывести нас из зала судебного заседания. Не дожидаясь применения «соответствующих мер» со стороны полицейских, мы смешались с присутствующей в зале публикой и быстро покинули царское судилище.
В результате судебного разбирательства большинство товарищей, в том числе и братья Андреевы, были приговорены к лишению всех прав и ссылке на вечное поселение в Сибирь.
Под предлогом посещения вечеринки или лекции мы всё чаще стали бывать и в других легальных рабочих обществах, что кроме установления новых связей давало возможность быть в курсе общественной деятельности других районов, а также получать информацию о «налётах» полиции на квартиры товарищей. Это являлось своего рода предупреждением не только к более осторожному общению между собой, но и сигналом к очистке квартир от всего, что в случае ареста могло быть использовано охранкой и жандармским управлением. Однако с помощью провокаторов, которыми были окружены в то время рабочие организации,  охранке удалось за эти годы создать немало судебных процессов.
Осенью я решил поступить на вечерние учительские курсы, предполагая получить соответствующую подготовку и
2* 19


затем пойти работать в качестве преподавателя в вечернюю рабочую школу.
На заводе, где я работал, рабочий день продолжался десять с половиной часов, а вечернее время было занято общественно-партийной работой. Учиться при таких условиях было очень трудно, поэтому у меня появилась мысль поступить в контору, где рабочий день был несколько короче и я мог бы выгадать для занятий на курсах несколько часов.
В середине зимы мне удалось при содействии знакомого по работе в культурно-просветительных обществах профессора Е. В. Святловского 1 поступить конторщиком в Общество взаимного кредита печатного дела.
Находясь на новой работе, я не прекращал своей деятельности в обществе «Просвещение». В это время среди членов нашего общества возникла идея организовать профессиональный союз работников конторского труда, торговых и торгово-промышленных предприятий. Претворить эту идею в жизнь было нелегко. Широко развивавшееся в период революции 1905 г. профессиональное движение в годы реакции переживало упадок. В Петербурге насчитывалось около десяти профессиональных союзов с небольшим количеством членов. Как и культурно-просветительные общества, они подвергались всяческим преследованиям. Ещё 10 мая 1907 г. департаментом полиции был разослан циркуляр, в котором местным властям предлагалось: «Обратить на состав и деятельность профессиональных союзов самое пристальное и серьёзное внимание, допускать их легализацию лишь при наличии несомненных данных об отсутствии их связей с социал-демократическими группами, а при первых попытках со стороны означенных организаций к отступлению от установленных пределов деятельности  —  закрывать их»2.
Союзы существовали на основании тех же «Временных правил от 4 марта 1906 г.», что и просветительные рабочие общества. Деятельность их строго ограничивалась устройством касс взаимопомощи, оказанием содействия своим членам по подысканию работы, юридической помощью и т. д.;
1 Святловский Е. В. по своим воззрениям принадлежал к старой народнической интеллигенции. Имея отношение к курсам Лесгафта, он оказывал всяческое содействие рабочим культурно-просветительным обществам.
2 См. Г. Барандов, Столыпинская реакция, Госполитиздат, 1938, стр. 27.
20


участие же в стачечной борьбе, так же как и вмешательство в политическую жизнь, союзам воспрещалось. Защита своих членов от эксплуатации определялась лишь «изысканием способов к устранению посредством соглашения или третейского разбирательства недоразумении, возникающих на почве договорных условий между нанимателями и нанимаемыми». На деле это «право» не имело никакой силы, так как наниматели в случае «недоразумений» ни в какие переговоры с союзами не вступали, а заставить их это делать союзы «права» не имели.
В этот период широкие слои пролетариата ещё медленно втягивались в организованные формы борьбы с капиталом. Поэтому профсоюзы объединяли в своих рядах нередко лишь по 200—500 человек наиболее сознательных и революционно настроенных рабочих. Так, например, петербургский профессиональный союз деревообделочников, с членами правления которого я был связан по совместной работе и в котором иногда бывал на заседаниях, держался на активности 10—15  партийных  товарищей.  Профсоюз этот ютился в двух маленьких комнатах. Одна из них служила приёмной и кладовой, а другая — для заседаний правления и вообще для работы. Ни сторожа, ни уборщицы при профсоюзе, конечно, не было.
Профсоюзная работа в то время сводилась главным образом к вербовке новых членов, выпуску и распространению легальных листовок и воззваний к членам союзов. Легальные собрания устраивались редко: во-первых, было трудно получить разрешение градоначальника на созыв собрания, во-вторых, присутствие полицейского чина не давало возможности провести собрание так, как хотелось бы и как было нужно.
Количественно союз не только не рос, но даже уменьшался. Члены союза, особенно активные, часто увольнялись с предприятий, арестовывались и высылались. Рядовые рабочие весьма равнодушно относились к существованию союза, так как в то время он ничего не мог сделать для улучшения материального положения своих членов.
Из отчётных данных состоявшегося 23 мая 1910 г. общего собрания союза деревообделочников выяснилось, что в 1908 г. состояло членами союза 1600 человек, а в 1909 г. — уже только 446 человек. Во время перерегистрации в 1910 г. в союзе осталось 250 человек, из коих регулярно платили членские взносы лишь 92 человека, а в 1911 г. —лишь
21


20 человек. В печатных органах союза — сначала в «Голосе деревообделочника», а затем в «Рабочем эхо» — был помещён ряд заметок, в которых говорилось о тяжёлом положении, создавшемся в союзе. Упадок деятельности союза деревообделочников продолжался вплоть до 1912 г., когда начался новый подъём рабочего движения.
В таком же положении или немного лучше находились в этот период и другие профессиональные союзы. Самым многочисленным из них был союз металлистов, который на 1 января 1910 г. насчитывал в своих рядах 3678 человек. По тому времени эта цифра считалась значительной. Зато текучесть состава была невероятна. Так, за тот же 1910 г. новых членов вступило 1483 человека, а выбыло 1266 человек.
Однако, невзирая на условия «столыпинского режима», в целях расширения базы партийной работы большевики принимали все меры к тому, чтобы не только восстанавливать закрытые полицией профессиональные союзы, но и создавать новые.
Организовать союз конторских служащих, как было задумано, оказалось делом довольно сложным. Конторские служащие всегда отличались инертностью, и нередки были случаи, когда они во время забастовок поддерживали сторону своих хозяев. Образованием союза этой профессии предполагалось втянуть и приобщить петербургских конторских служащих к общественно-революционной жизни, а также дать толчок к возникновению союзов конторского труда и в других городах России. В то время таких союзов нигде не было 1. Только в Баку с 1908 г. существовало профессиональное общество конторских, заводских и промышленных служащих, насчитывавшее в своих рядах лишь около 35 членов.
В инициативную группу по организации союза кроме меня, П. Смирнова и Ф. Войлошникова вошли ещё четыре человека из различных учреждений Петербурга: Толстохнов, Цвойдзянский, Поликарпов и Копосов. На первых заседаниях инициативной группы был разработан устав буду-
1  С 1906 г. в Петербурге очень недолго существовало «Общество конторщиков и бухгалтеров». 16 сентября 1908 г. это общество было официально закрыто «за деятельность, угрожающую общественным спокойствию и безопасности», однако фактически его деятельность была приостановлена значительно раньше. В Иваново-Вознесенске такое профессиональное общество существовало с 1906 по 1909 г.
22


щего союза, а также намечен путь дальнейшей организационной работы. Мы подали устав на утверждение в градоначальство, но нам его вернули, потребовав сделать некоторые изменения. Наконец, после продолжительных проволочек устав был утверждён, и мы смогли приступить к образованию союза.
Прежде всего нужно было подыскать помещение. Помещение сняли в районе Литейного проспекта, вокруг которого были сосредоточены торговые, торгово-промышленные и банковские предприятия. Затем мы развернули среди конторских служащих активную агитационную работу за вступление в члены союза. Первое учредительное собрание удалось созвать лишь в декабре 1911 г. На нём я и другие товарищи из инициативной группы были избраны в правление союза, а П. Е. Смирнов — председателем.
БОЛЬШЕВИСТСКАЯ ГАЗЕТА «ЗВЕЗДА». СОЦИАЛ-ДЕМОКРАТИЧЕСКАЯ ФРАКЦИЯ В III ГОСУДАРСТВЕННОЙ ДУМЕ
В 1910 г., в особенности во второй его половине, стали намечаться признаки оживления среди рабочих масс. Пролетариат, словно уснувший богатырь, пробуждался от окутывавшего Россию сна. Оживилась самодеятельность легальных рабочих организаций, культурно-просветительных рабочих обществ и профессиональных союзов.
Среди организованной и активной части рабочих начал усиленно обсуждаться вопрос о необходимости издания легальной рабочей газеты. Редкие профсоюзные журналы, в большинстве случаев находившиеся в руках ликвидаторов, не могли, конечно, удовлетворить рабочих, а из-за границы нелегальную большевистскую печать получали в весьма ограниченном количестве.
Вопрос об издании легальной газеты был, наконец, разрешён, и 16 декабря 1910 г. вышел первый номер еженедельной большевистской газеты «Звезда». В передовой, озаглавленной «Наша задача», говорилось о колоссальной потребности в такой газете, о трудных подцензурных условиях её существования.
«Общественная мысль, как подстреленная птица, — говорилось в статье, — подняться хочет и не может...
23


Начиная в такой момент газету, мы не обманываем ни себя, ни читателей. Мы хорошо знаем, что современное положение русской печати не допускает полного  и яркого освещения русской жизни. Очень часто нам придётся молчать в наиболее, казалось бы, неподходящие моменты. Очень часто нам придётся говорить едва внятным голосом в то время, когда обстоятельства требуют самой отчётливой речи... Но,  — говорилось дальше,  — мы уверены в одном: газета не возьмёт фальшивой ноты ни при каких обстоятельствах».
Активными сотрудниками газеты были: В.  Бонч-Бруевич, М. Ольминский, И. Покровский и Н. Полетаев. В «Звезде» печатались статьи В. И. Ленина, Г. В. Плеханова, тогда боровшегося против ликвидаторства.
Выход первой рабочей газеты был для нас огромным событием. Газета приносилась целыми пачками в культурно-просветительные общества и профессиональные союзы и тут же моментально раскупалась. Конечно, если учесть, что «Звезда» выходила всего один раз в неделю, да ещё часто конфисковывалась, становится ясно, что она не всегда доходила до широких рабочих масс. Однако самый факт появления большевистской газеты имел колоссальное значение.
Кроме революционной агитации и оформления рабочего мнения «Звезда» с первых же дней своего существования повела самую решительную борьбу с упадочными настроениями интеллигенции, которые проникали и в рабочую среду. Отшатнувшись от революции,  интеллигенция занялась разрешением всяких «проблем» вроде «проблемы пола», богоискательством, эстетикой и т. п. При этом эстетика в данном случае служила прикрытием гнилых и развратных по существу настроений и «исканий».  Выдвинулась целая плеяда писателей-беллетристов вроде Арцыбашева и др., являвшихся тогда кумирами интеллигенции. Там, где руководство культурно-просветительными рабочими обществами или клубами было в руках меньшевиков, многие из этих писателей приглашались читать лекции, а также выступать с чтением своих произведений.
Особенным успехом пользовался среди интеллигенции граф Л. Н. Толстой и притом не как великий художник слова, а главным образом как «духовный вождь». Многих привлекло к Толстому его резкое выступление против смертной казни в разгар деятельности царских военнополевых судов в 1908 г., хотя в этом своём протесте он осуждал не только царское правительство, но и революционеров.
24


Увлечение это усилилось особенно после смерти Толстого, в ноябре 1910 г. Вся буржуазная пресса в один голос неистово стала превозносить толстовские идеи и самого Толстого, называя его «русским солнышком», «другом», «братом», «учителем», «страдальцем», «великой душой» и т. п. Не осталась в стороне от этого увлечения и учащаяся молодёжь. В день похорон Толстого на улицах Петербурга произошли манифестации, во время которых небольшие группы учащихся по 50—100 человек пели «вечную память» и провозглашали: «Долой смертную казнь!». Это была первая в Петербурге после революции 1905 г. манифестация, заставившая градоначальника вывести на улицы города конные и пешие наряды жандармов и городовых. В манифестации приняли участие и небольшие группы рабочих, но всё же среди рабочих не было того увлечения толстовством, которому так усердно предавались мелкобуржуазные и буржуазные интеллигенты.
Среди членов нашего общества нашлось всё-таки несколько человек, которые видели в Толстом учителя жизни. Они доказывали положительность учения Толстого, поскольку он выступал против царского правительства, официальной церкви и призывал к «нравственному обновлению».
В первых же номерах «Звезды» эти «увлечения» получили достойную отповедь. 16 декабря 1910 г. Г. В. Плеханов, сотрудничавший тогда в «Звезде», писал:
«Беда Толстого в том и заключалась, что он не мог учить жизни ни себя, ни других.
Толстой был и до конца жизни остался большим барином. Прежде этот большой барин спокойно пользовался теми жизненными благами, которые доставляло ему его привилегированное положение. Потом, — и  в этом сказалось влияние на него людей, думавших о счастье народа и о доле его,  — он пришёл к тому убеждению, что эксплуатация народа, служащая источником этих благ, безнравственна.  И он решил, что «чья-то воля», давшая ему жизнь, запрещает ему эксплуатировать народ. Но ему не пришло в голову, что недостаточно самому воздержаться от эксплуатации народа, а нужно содействовать созданию таких общественных отношений, при которых исчезло бы деление общества на классы, а следовательно, и эксплуатация одного класса другим. Его учение о нравственности осталось чисто отрицательным: «Не сердись. Не блуди. Не клянись. Не воюй.  —  Вот в чём для меня сущность учения Христа».
25


И эта отрицательная нравственность была, в своей односторонности, несравненно ниже того положительного нравственного учения, которое выработалось среди людей, «прежде всего» ставящих «счастье народа» и «долю его». А если теперь даже эти люди готовы видеть в Толстом своего учителя и свою совесть, то для этого есть только одно объяснение: тяжёлая жизненная обстановка покачнула в них веру в самих себя и в своё собственное учение. Разумеется, очень жаль, что так случилось. Но будем надеяться, что скоро опять будет иначе».
Резко выступил против увлечения толстовством В. И. Ленин. В одной из статей, посвящённых этому вопросу, он писал: «Четверть века тому назад критические элементы учения Толстого могли на практике приносить иногда пользу некоторым слоям населения вопреки реакционным и утопическим чертам толстовства. В течение последнего, скажем, десятилетия это не могло быть так, потому что историческое развитие шагнуло не мало вперед с 80-х годов до конца прошлого века. А в наши дни, после того, как ряд указанных выше событий положил конец «восточной» неподвижности, в наши дни, когда такое громадное распространение получили сознательно-реакционные, в узко-классовом, в корыстно-классовом смысле реакционные идеи «веховцев» среди либеральной буржуазии, — когда эти идеи заразили даже часть почитай-что марксистов, создав «ликвидаторское» течение,  — в наши дни всякая попытка идеализации учения Толстого, оправдания или смягчения его «непротивленства», его апелляций к «Духу», его призывов к «нравственному самоусовершенствованию», его доктрины «совести» и всеобщей «любви», его проповеди аскетизма и квиетизма и т. п. приносит самый непосредственный и самый глубокий вред»1.
Такова была марксистская оценка толстовского учения.
Конечно, нельзя отрицать, что идеями Толстого увлекалась в какой-то мере и революционно настроенная молодёжь. Но всё же гораздо больше нас привлекали произведения революционных демократов — борцов за народное счастье: Чернышевского, Герцена, Добролюбова, Белинского и др., которые сами испытали каторгу, тюрьму, ссылку и изгнание.
1 В. И. Ленин, Соч., т. 17, стр. 32—33.
26


Революционизирующее влияние оказывали на молодёжь и такие поэтические произведения, как, например, «Послание в Сибирь» Пушкина, посвящённое декабристам. Хотя это стихотворение имелось в «легальной» печати, однако если на вечере самодеятельности присутствовал полицейский чин, то он не позволял выступать с такого рода стихами.
Из Пушкина чаще всего декламировалось ещё:
Сижу за решёткой, в темнице сырой,
Вскормленный на воле орёл молодой...
А из Никитина:
На старом кургане, в широкой степи,
Прикованный сокол сидит на цепи...
Особенным успехом пользовался среди молодёжи певец народного горя Некрасов, «муза мести и печали» которого беспощадно бичевала дворянское буржуазное общество и звала на борьбу против насилия и деспотизма. Из его поэтических произведений наиболее популярны были «Железная дорога», «Кому на Руси жить хорошо», «Русские женщины» и многие другие. Чаще всего декламировались «Размышления у парадного подъезда»:
Назови мне такую обитель,
Я такого угла не видал,
Где бы сеятель твой и хранитель,
Где бы русский мужик не стонал?..
Все эти произведения, однако, лишь возбуждали революционное настроение, не давая ответа на волнующие вопросы о том, каким путём можно добиться скорейшего свержения ненавистного царского самодержавия и полукрепостнического строя. Ответ на эти вопросы могла дать лишь марксистская литература, и те из нас, которые участвовали в нелегальных организациях и читали такую литературу, знали, что единственным путём к этому является прежде всего организация и сплочение рабочего класса для массовых революционных выступлений. Большевистская газета «Звезда» также помогала формированию марксистского сознания рабочих.
С выходом газеты «Звезда» революционная общественность стала информироваться о деятельности социал-демократической фракции III Государственной думы. Произносимые на заседаниях Думы речи социал-демократических
27


депутатов почти не печатались в буржуазной прессе, а если их и помещали, то лишь в «наименее опасных» выдержках и нередко в искажённом виде. Теперь агитационное значение деятельности фракции рабочих депутатов, их выступлений чрезвычайно возросло.
Избранная по закону 3 июня 1907 г. III Государственная дума носила ярко выраженный черносотенный характер. Подавляющее большинство в ней составляли помещики, духовенство, крупные чиновники и представители торгово- промышленной буржуазии: 310 человек из 437 членов Думы. Рабочих и ремесленников в Думе было всего 11 человек.
Не менее выразительным являлся состав Думы и в партийном отношении. Из общего числа депутатов крайних правых (черносотенцев) и близких к ним националистов было 171 человек, октябристов  —  113, кадетов  —  101, демократов (трудовая группа и социал-демократы) — 31, беспартийных  — 27 человек. Таким образом, крайние правые и националисты вместе с партией крупных землевладельцев и торгово-промышленных тузов — октябристами — составляли первое думское монархическое большинство в 284 депутата, допускавшее существование Думы только как помощницы царского самодержавия. Октябристы вместе с партией русской империалистической буржуазии — кадетами — составляли второе монархическое большинство в 214 депутатов.
Социал-демократическая фракция в Думе вначале состояла из 18 человек, но затем три из них покинули фракцию, а ещё один был исключён Думой вследствие предъявленного к нему обвинения по политическому делу.
Большинство во фракции принадлежало меньшевикам, что наложило соответствующий отпечаток на её деятельность в Думе. Председателем фракции был меньшевик Н. С. Чхеидзе. Исходя из оппортунистических предпосылок, меньшевистское большинство считало, что фракция должна являться руководителем демократической оппозиции в Думе, а не разоблачать царское правительство, Думу и её правые партии. У фракции были и другие ошибки.
В то время как на местах, в особенности у нас, в Петербурге, большевики и меньшевики вели свою политическую работу независимо друг от друга, думская социал-демократическая фракция, несмотря на глубокие разногласия, пыталась выступать в Думе единым фронтом. К тому же в этот
28


период соблюдения этого единства требовали и передовые рабочие.
Значительный разлад во взаимоотношения между фракцией и руководящими партийными органами вносило существовавшее в годы реакции отзовистское течение. После созыва Думы дело доходило даже до того, что отзовисты вместе с эсерами вели в профессиональных союзах агитацию против предоставления фракции материалов, необходимых ей для запросов.
Резкая враждебность к фракции со стороны правого, монархического большинства Думы, придирки со стороны думского президиума ставили деятельность фракции в тяжёлые условия. Вносимые социал-демократами запросы, конечно, отвергались, да фракция и не рассчитывала, что они будут приняты монархическим большинством, и вносила их для того, чтобы ещё раз показать трудящимся действительную физиономию черносотенной Думы. Так, например, социал-демократическая фракция неоднократно вносила запрос об аресте и осуждении на каторгу социал-демократической фракции II Государственной думы, и каждый раз этот запрос отвергался черносотенно-буржуазным большинством. Но в своих выступлениях при всяком удобном случае социал-демократы снова и снова говорили об этом возмутительном акте царского произвола.
В феврале 1911 г. социал-демократической фракцией был внесён запрос о деятельности карательных экспедиций в Прибалтийском крае после подавления революции 1905 г. Этот запрос раскрывал потрясающую картину кровавого разгула царских опричников. Никто из кадетов под этим запросом не подписался, а когда запрос был поставлен на обсуждение, то вся Дума, за исключением социал-демократов и трудовиков, голосовала против него.
Нередки были случаи, когда социал-демократических депутатов за их выступления лишали на несколько заседаний права участвовать в работе Думы. На одном из заседаний социал-демократы, поддержанные трудовиками, пытались говорить о провокации, из-за которой была осуждена на каторгу социал-демократическая фракция II Государственной думы. Правые подняли неистовый крик, а председатель, пользуясь своими правами, сначала всё время прерывал оратора, а потом совсем лишил его слова. Кончилось же дело тем, что двух членов социал-демократической фракции, в том числе Чхеидзе, исключили на несколько заседа-
29


ний. Исключённым полагалось давать своё объяснение. И вот, когда Чхеидзе вышел на трибуну, черносотенный депутат — священник Якубович громко закричал ему: «Обезьяна!». «Вы зовёте меня, отец, обезьяной,  — ответил ему Чхеидзе,  — между тем на вас висит золотой крест; постыдитесь». Но этот призыв не подействовал на черносотенного попа, и он продолжал буйствовать.
Крики и ругательства со стороны правой части Думы направлялись не только по адресу социал-демократов, но и других левых партий, в частности трудовиков. Однажды по проекту о воинской повинности выступал трудовик Томилов. Он говорил: «У нас учат только одному: чтобы хорошо и красиво уметь ходить на параде и «здравия желаем» кричать и потешать того, кому делать нечего. Но эти парады никому пользы не приносят, на войне такие парады не нужны. Если вам нужны победы, отмените парады, и тогда будет пользы больше» 1. В ответ на эти слова Пуришкевич, лидер правых, грубо крикнул с места: «Гоните этого негодяя, сукина сына». Но Томилов, не смущаясь, говорил дальше. Пуришкевич же продолжал оскорблять оратора, требуя, чтобы ему запретили говорить. Наглость Пуришкевича была беспримерна и вызвала глубокое возмущение депутатов левых партий.
Для нас, работавших в партийных организациях, тактика партий в Думе, начиная с открыто поддерживавших самодержавие крайних правых — черносотенцев, националистов, октябристов, прогрессистов,  — кончая кадетами, считавшими себя партией либеральной оппозиции, давала прекрасный агитационный материал против третьеиюньского режима и самой Думы. Кадеты вместе со всем правым блоком голосовали за субсидирование судов, в том числе и военных, за царский бюджет, за увеличение армии и «военной мощи», за займы правительству, за империалистическую внешнюю политику и т. п. А в ответ на запрос социал-демократической фракции по поводу гонений на профессиональные рабочие организации кадеты вместе с октябристами высказались в том смысле, что репрессии в отношении этих организаций можно будет прекратить лишь тогда, когда эти организации откажутся от политики и порвут связь с социал- демократами. Таким образом, с одобрения Думы обыски в профессиональных союзах и культурно-просветительных
1 «Звезда», 3 ноября 1911 г.
30


рабочих организациях и аресты активных работников продолжались. Хроника «Звезды», а затем и «Правды» в эти годы пестрела сообщениями о полицейских налётах, обысках и арестах. Сообщала иногда об этом и буржуазная печать.
* * *
Однако, несмотря на чёрную реакцию, революционная весна начинала уже возвращаться. Во многих промышленных городах и районах поднималась волна стачечного движения. Рабочие массы стали проявлять активность, и по всему чувствовалось, что новый подъём рабочего движения не за горами.
Занятия на учительских курсах мне пришлось оставить. Причиной тому были, с одной стороны, невозможность аккуратно вносить плату за ученье, с другой — работа в организациях, отнимавшая почти всё свободное от служебных занятий время. После столкновения со своим начальством пришлось бросить службу в Обществе взаимного кредита.
Временно я устроился подённо грузить шпалы, а месяца через два мне удалось поступить в качестве статистика в Совет съездов представителей промышленности и торговли» Здесь работало много меньшевистской интеллигенции, а также известный в то время страховик К. А. Коморовский. Его двухтомный труд «Страхование рабочих», опубликованный под псевдонимом Данский, явился полезным пособием при проведении страховой кампании в 1912—1913 гг. Моя работа заключалась в том, что я разбирал и группировал ответы, полученные от промышленных предприятий на анкету Совета съездов, для создания специальной статистической книги.
Не порывая связи с обществом «Просвещение», я продолжал работать в организованном нами профессиональном союзе конторского труда в качестве члена правления и члена редакционной коллегии журнала. Успехи развития союза к этому времени превзошли наши ожидания. За несколько месяцев своего существования союз имел уже около 200 членов. При правлении союза работало несколько комиссий, устраивались лекции и платные концерты для пополнения средств союза. Путём сбора книг среди членов союза и приобретения книжных новинок на членские взносы и на средства, вырученные от концертов, мы составили неплохую библиотеку.
31


Число членов союза продолжало увеличиваться. Однако активных работников-большевиков было очень мало. Наша партийная группа состояла из И. А. Акулова, А. М. Бендера, П. И. Баранова, Вербицкого, меня и ещё одного-двух товарищей.  Пользуясь нашей малочисленностью, а также политической отсталостью конторских служащих, меньшевики стали пролезать на руководящие посты.
Существовавшие вначале между нами и меньшевиками сравнительно «мирные» отношения вскоре стали обостряться, и в конце концов ни одного заседания или собрания не проходило без бурных схваток. Особенно недовольны были меньшевики тем, что мы пытались использовать наш союз для подпольной партийной группы. Они заявляли, что  мы-де своей революционной работой отвлекаем союз от его непосредственных задач и подводим его под подозрение полиции.
По мнению меньшевиков, союз должен был быть вне политики и вне партийной и фракционной борьбы. Прямые задачи союза, говорили они, — создавать кассы взаимопомощи, подыскивать работу безработным, организовывать курсы в целях пополнения профессионального образования его членов и т. п. Задачи же политической и революционной борьбы с существующим монархическим строем — это, мол, дело политических партий, и то в условиях легальности. Словом, меньшевики пели свои любимые песни: «долой подполье».
Отрицательное отношение меньшевиков-ликвидаторов к нелегальной работе лучше всего характеризует следующий случай. Я говорил уже, что в целях объединения действий профессиональных союзов Петербурга было создано нелегальное Центральное бюро профсоюзов. На закрытом заседании правления мы предложили командировать от нашего союза представителя для участия в работах ЦБ. Меньшевики-ликвидаторы возражали, но так как большинство было за нами, то они отказались от участия в выборах. От нашей фракции в ЦБ была выставлена и утверждена моя кандидатура. Ликвидаторы с пеной у рта стали доказывать, что, посылая своего представителя в ЦБ, союз связывает себя с существующими подпольными организациями и может в глазах охранки подорвать свою «политическую благонадёжность». Мы остались при своём решении, и я стал работать в бюро.
В бюро входило всего семь человек, так как некоторые союзы, где преобладали меньшевики, не послали своих
32


представителей. В составе Бюро в это время были: Борис Иванов — от булочников, Жолнерович — от деревообделочников, Лебедев — от текстильщиков, А. Коржева, А. Никифорова — от газеты «Правда», Лапчинский, работавший в некоторых профессиональных союзах в качестве юрисконсульта, и я.
Поскольку все представители от указанных профсоюзов в Центральном бюро были большевиками, нам не приходилось тратить много времени на дискуссии. Стоял ли вопрос о политическом направлении издававшихся профсоюзами журналов, или о подборе литературы для библиотек, об устройстве докладов и дискуссий среди членов профсоюза, или о партийной агитации, о целесообразности проведения на том или ином предприятии стачки, или о подборе людей для выполнения конкретных решений — все эти вопросы решались и проводились в жизнь в интересах активизации политической деятельности профсоюзов, в интересах дальнейшего развития революционной борьбы пролетариата. За время своего существования Бюро удалось провести несколько стачек на фабриках и заводах Петербурга.
Для того чтобы провести заседание Бюро, приходилось иногда пробираться поодиночке за Чёрную речку Охты, где вдали от города, в лесу, и решались вопросы нашей работы. Потом нанимали для переправы лодочника и возвращались ранним утром обратно в город вместе, словно с прогулки. Под шутки и задорный смех лодка быстро скользила по стеклянной глади речки. В городе разбредались в разные стороны по пустынным улицам, стараясь не привлекать к себе внимания шпиков.
В конце 1911 г. товарищи предложили мне пойти работать в культурно-просветительное рабочее общество «Образование». Я согласился. Это общество должно было обслуживать рабочих Нарвского района, в том числе и Путиловский завод, и от его работы зависело оживление в районе рабочей самодеятельности.
Общество «Образование» помещалось в доме № 60 по Рижскому проспекту; оно занимало глухую квартирку, вход в которую был со двора по тёмной лестнице. В этот период общество переживало упадок из-за отсутствия активных работников: комиссии при обществе не работали, а библиотека находилась в самом хаотическом состоянии. На одном из заседаний правления мне было поручено заняться в первую


очередь библиотекой, что я и сделал вместе с двумя товарищами, подобрав книги по отделам и составив каталог.
При обществе был организован ряд комиссий, чаще стали устраиваться лекции, концерты. Работа постепенно оживилась. Решили переехать на Нарвский проспект, поближе к фабрикам и Путиловскому заводу. Вскоре число членов общества достигло 500 человек. Мы ликовали. Почуяв, что теперь есть почва для «работы», в общество начали пробираться интеллигенция эсеровского и меньшевистского толка и даже анархисты. Во время докладов и чтения рефератов по вопросам революционного движения между различными течениями возникали жаркие схватки. Но наша большевистская группа всегда выходила победительницей. И вообще рабочие в большинстве случаев голосовали за наши предложения и проваливали предложения меньшевиков, эсеров и анархистов.
Однако с оживлением работы усилились и налёты полиции. Причиной их, как потом стало ясно, были доносы провокаторов. Многие товарищи, проживающие полулегально, а также те, за которыми была установлена слежка, иногда лишь случайно избегали ареста. Шпики часто бесцеремонно дежурили на улице около дома, в котором помещалось общество.
Как-то за двумя нашими товарищами —  студентами Петербургского университета — увязался один из дежуривших шпиков. Товарищи жили далеко, на Петербургской стороне. Сначала они шли прямым путём, но, дойдя до Петербургской стороны, начали колесить по переулкам и проходным дворам. Шпик тоже всё время ходил за ними по пятам. Было уже около часу ночи. Кругом ни души. Тогда студенты, выбрав более тёмный и безлюдный переулок, вдруг остановились. Шпик чуть не наткнулся на одного из них. Медлить было нельзя. Дружным ударом кулаков по голове они сбили шпика с ног, зажали ему рот и, изрядно оттузив, поспешно скрылись.
Репрессии против рабочих организаций усиливались. Сначала мы пытались избегать политических собраний в стенах общества, но потребность в таких собраниях была настолько велика, что обходиться без них в конце концов стало невозможно. Да это и понятно. 1911 год проходил уже под знаком роста и оживления рабочего движения. Стачечное движение сильно разрослось. Большинство забастовок, возникая на экономической почве, носило наступательный
34


характер и оканчивалось частичной или полной победой рабочих.
Если обратиться к опубликованным в то время, конечно весьма неполным, цифровым данным о стачках за несколько лет, то будет видно, как быстро прогрессировал рост стачечной борьбы. Так, например, на предприятиях, подведомственных фабричной инспекции, исключая железнодорожных рабочих, рабочих горной промышленности, трамвая и некоторых других, в 1909 г. было 340 стачек с количеством участников 64 166 человек; в 1910 г. число стачек упало до 222 с количеством участников 46 623 человека, а в 1911 г. оно выросло до 446 с количеством участников 105 110 человек. По сравнению с 1910 г. стачечное движение 1911 г. возросло больше чем вдвое.
На состоявшейся в Праге в январе 1912 г. Всероссийской конференции нашей партии было отмечено начавшееся оживление революционного движения в России. В резолюции конференции указывалось на необходимость постановки и расширения политической агитации, всесторонней поддержки начинающегося движения масс и расширения его под знаменем лозунгов партии: демократическая республика, восьмичасовой рабочий день, конфискация помещичьих земель.
Большевистская партия являлась единственной партией в России, которая так смело ставила в порядок дня назревший вопрос о преобразовании России революционным путём в демократическую республику. Поэтому неудивительно, что она стала привлекать к себе внимание всех тех, кто хотел видеть страну свободной, избавленной от тяготевшего над ней 300 лет царского деспотизма.
По всему было видно, что 1912 год будет годом нового подъёма революционного движения, что недалеко то время, когда рабочие массы опять выступят на бой с самодержавием.
ЛЕНСКИЕ СОБЫТИЯ И ОТКЛИКИ НА НИХ В ПЕТЕРБУРГЕ
6—7 апреля 1912 г. в профессиональных союзах и в рабочих обществах Петербурга распространились слухи, что в Сибири по приказу царского правительства расстреляны толпы рабочих. Хотя достоверных сведений ещё не
35


имелось, всё же эти слухи создали среди рабочих некоторую напряжённость.
8 апреля в газете «Звезда» были напечатаны первые сведения о злодеянии царского правительства. На самом видном месте, над передовой статьёй, в траурной рамке было написано:
НА ЛЕНСКИХ ПРИИСКАХ
УБИТО  —  270
РАНЕНО  —  250
В передовой статье, озаглавленной «Культурные способы», говорилось: «В мрачную историю русского рабочего движения, богатую невероятными образцами самого бессмысленного изощрённого насилия и беззакония, властной безответственной рукой вписана новая кровавая страница: во славу капитала, для поддержания престижа власти расстреляли мирную толпу рабочих ленских золотых приисков.
270 человек убитых, 250 человек раненых!..
Не воскресит возмущённое чувство убитых, не облегчит тяжёлых страданий раненых, не заживит мучительных ран искалеченных. Холодный рассудок должен сказать трезвое слово, чтобы кровь убитых не пропала бесследно, а послужила великому делу освобождения рабочих. Необходимо поставить кровавую ленскую трагедию на надлежащее место, выяснить её основные причины, наметить те выводы, которые подсказываются неумолимой логикой... «Не нужно ни песен, ни слёз мертвецам!». Стойкая, сознательная, планомерная, организованная работа русского пролетариата для завоевания таких условий, при которых кровавые побоища будут и бесполезными и невозможными,  — вот лучший памятник убитым на Лене рабочим».
Вторая статья — под названием «Кровавый кошмар» заканчивалась так: «Кто... против кошмара кровавых дней, тот пусть ратует за полную демократизацию управления страной. Вот единственно правильная линия поведения всех последовательных демократов».
За смелые и резкие по тогдашним условиям статьи «Звезда» была конфискована, однако часть номеров из типографии всё же удалось вывезти и распространить. Буржуазная пресса, замалчивавшая события на Лене, тоже в конце концов была вынуждена дать краткие отчёты о них.
36


Весть о ленском расстреле вызвала глубокое возмущение российского пролетариата. В редакцию «Звезды» со всех концов России от рабочих организаций поступали резолюции протеста. В газете был открыт специальный подотдел  — «Ленский расстрел». Наплыв резолюций был настолько велик, что газета не могла помещать их полностью, а печатала лишь краткие выдержки.
Работавший в это время в редакции «Звезды» М. С. Ольминский вспоминал: «Сначала резолюции печатались, а потом приходилось давать только их перечень или приводить отдельные фразы. При этом приходилось очень считаться с цензурными требованиями и выбрасывать более яркие места. Тем не менее в № 33 «Звезды» проскочила в резолюции ремонтной мастерской землечерпательного каравана фраза: «Мы призываем всех... встать с оружием в руках и твёрдо заявить, что мы — хозяева своей жизни». Фраза эта была нами замечена, когда уже половина номеров вышла из типографии. Призыв «встать с оружием в руках» должен был повлечь за собою очень серьёзное преследование со стороны правительства. Но цензура в общем переполохе проглядела эту фразу. Вообще ленские дни в Петербурге по настроению сильно напоминали революционные дни осени 1905 г.».
В «Звезде» долгое время продолжали печататься статьи и корреспонденции, посвящённые событиям на ленских приисках. Было также помещено несколько стихотворений. В одном из них, за подписью «Рабочий», говорилось:
НА ЛЕНЕ
Мрачно, уныло, угрюмо стоят
Высокие горы в молчании диком,
Их вечный, печальный, суровый наряд
Гласит о безмолвии камня великом,
И ветер поведал им повесть свою
О том, что в далёком Сибирском краю
Невинная кровь пролилася рекою,
И ужас проклятья висит над тайгою!
Он им говорил, что рабочие пали
В далёкой Сибири за право в борьбе!..
Что землю на пользу богатым копали,
И смерть обрели лишь себе!..
И апреля в Государственной думе обсуждался внесённый социал-демократической фракцией запрос о ленском расстреле. Ответ давал министр внутренних дел Макаров. Под аплодисменты правой части Государственной думы
37


он заявил: «Так было и так будет». Этот ответ с молниеносной быстротой облетел всю Россию. Возмущению рабочих не было предела. Начались забастовки и демонстрации. Могучая волна стачечного движения залила все города и промышленные пункты России. После долгих лет реакции Россия переживала первый после 1905 г. подъём массовой революционной борьбы пролетариата.
Оживление революционного движения поставило партию перед необходимостью издания ежедневной рабочей газеты. Об этом писали и сами рабочие в редакцию «Звезды». 10 апреля в «Звезде» было помещено объявление о выходе с 15 апреля ежедневной рабочей газеты «Правда».
Первый номер «Правды» вышел 22 апреля 1912 г. С этого же дня прекратила своё существование «Звезда». Основана «Правда» была на взносы рабочих, поступившие со всех концов России. Идейным вдохновителем и организатором большевистской газеты «Правда» был В. И. Ленин.
Вокруг вопроса об издании ежедневной рабочей газеты между большевиками и меньшевиками долгое время происходили споры. Меньшевики выступали за то, чтобы ежедневная рабочая газета была «внефракционной», т. е. беспартийной. Этот «беспартийный» соус нужен был им для того, чтобы иметь возможность протаскивать в газете свои ликвидаторские взгляды. Против этой точки зрения резко выступили большевики. Они утверждали, что рабочая газета не может быть беспартийной и политически неопределённой, так как рабочие должны видеть в газете своего руководителя, указывающего им цели и средства борьбы. «Звезда» начала печатать призывы к сбору средств на ежедневную рабочую газету. Надеясь, что идея «внефракционности» привлечёт рабочих, меньшевики тоже обратились с призывом к рабочим присылать свои деньги в редакцию меньшевистской еженедельной газеты «Живое дело» для издания беспартийной газеты. Однако меньшевики ошиблись: идея беспартийности не привлекала рабочих, и меньшевики получали мизерные суммы по сравнению с теми, которые шли в большевистскую газету.
Потерпев неудачу, меньшевики-ликвидаторы пытались поднять кампанию за установление над начавшей уже выходить «Правдой» контроля со стороны профессиональных союзов и культурно-просветительных обществ. Таким путём они хотели прибрать газету к своим рукам. Но «Правда» ответила, что контроль над политической газетой может
38


быть только со стороны политических организаций (имелась в виду партия).
В первом номере газеты «Правда» в статье «На грани» говорилось: «Наша газета появляется в момент, который справедливо может считаться гранью, разделяющей два периода рабочего движения в России...
Казалось, нет выхода. Была стена, и перед ней в бессилии опускались руки. Только передовая часть пролетариата сохранила веру в себя...
И вот, в апреле 1912 года пробита брешь в стене. Пробита, конечно, мускулистой рукой пролетария».
«Правде», так же как и «Звезде», приходилось часто приспосабливаться к цензурным условиям и «смягчать» свои выражения, однако это не избавляло её от частых штрафов и конфискаций.
Вскоре после выхода «Правды» меньшевики-ликвидаторы стали издавать свою ежедневную газету «Луч». Таким образом, борьба двух политических течений продолжалась перед лицом широких масс на страницах легальной печати.
ПЕРВОМАЙСКОЕ ВЫСТУПЛЕНИЕ ПЕТЕРБУРГСКИХ РАБОЧИХ В 1913 г.
Ленский расстрел заставил рабочий класс ещё раз остро почувствовать, что борьба за экономическое улучшение неразрывно связана с борьбой за политические права. Развивавшееся движение принимало ярко выраженный политический характер. Этому способствовала также активная работа наших социал-демократических большевистских групп и комитетов.
Однако частые разгромы организаций и аресты членов нашей партии тормозили развёртывание революционной работы. Бывало, что местные партийные организации оставались без всякого руководства. Поэтому часто не приходилось ждать каких-либо директив «сверху». Всё зависело от активности на местах. Обстоятельства нередко требовали самостоятельных как организационных, так и политических действий. Ошибки, если таковые оказывались, приходилось устранять в процессе работы, на ходу.
В это время помимо дневной работы в учреждении для заработка я продолжал работать в качестве члена правления и члена редакционной коллегии журнала профессиональ-
39


кого союза конторских служащих, был представителем союза в нелегальном Центральном бюро профсоюзов Петербурга, состоял в правлении культурно-просветительного рабочего общества «Образование» Нарвского района. Последнему я посвящал наибольшую часть своего времени. Существовавшая при обществе партийная группа в начале 1912 г. была нами преобразована в партийный комитет Нарвского района. В эту партийную группу, а затем и в комитет кроме меня входили рабочие и работницы разных предприятий района: К. Реймер, П. Полевая и другие — всего семь или восемь человек. Конечно, согласия на преобразование партийной группы в комитет мы ни у кого не спрашивали, да и спрашивать в то время было не у кого.
Приближалось 1 Мая. Чтобы подготовить первомайское выступление, нужно было провести ряд организационных мероприятий. Петербургский комитет в это время был арестован, а новый ещё не создан. За организацию первомайского выступления взялись отдельные социал-демократические группы. В районах были образованы (конечно, нелегально) майские комитеты, в организации которых приняли участие работники нашего нелегального Бюро профессиональных союзов. От большевистских организаций и групп требовалось, чтобы они возглавили это первое после реакции массовое первомайское выступление рабочих и провели его под лозунгами нашей партии.
Предвидя первомайские выступления, министерство внутренних дел и департамент полиции ещё 6 апреля разослали секретную телеграмму всем губернаторам, градоначальникам, жандармским и охранным отделениям,  требуя от них в связи с приближением 1 Мая усилить наблюдение за настроениями рабочих и немедленно осведомлять департамент полиции о всех возникающих волнениях и их причинах.
В Петербурге ещё за несколько дней до 1 Мая усилились обыски и аресты. Однако нам всё же удалось провести подготовку к первомайскому выступлению. Заранее были проведены по районам и в некоторых профессиональных союзах и рабочих просветительных обществах нелегальные собрания, на которых были обсуждены организационные вопросы по подготовке первомайской стачки и демонстрации.
За неделю до 1 Мая в заранее «абонированном» отдельном «кабинете» одной из полуподвальных чайных Коломенского района под видом чаепития состоялось конспиратив-
40


ное собрание, на котором обсуждалось первомайское выступление петербургских рабочих. На этом собрании в числе семи его участников присутствовал и я.
Организовано оно было по всем правилам конспирации. При входе в чайную, как обычно, толпилось много людей. Среди них находился также и один из наших товарищей, не помню, с каким отличительным знаком — не то с торчащим из кармана платком, не то с ленточкой в петлице. Убедившись, что это именно тот, кто ему нужен, пришедший на собрание незаметно для других обращался к нему и говорил условленный пароль. В ответ ему сообщалось, как пройти в «кабинет». При входе в «кабинет», у двери, сидел за столиком и пил чай другой товарищ, которому пришедший также говорил пароль и только после этого проходил на собрание. Обычно в таких чайных в вечернее время всегда было людно и шумно, и это облегчало проведение подобных «операций».
Наше собрание называлось «представительством всех организованных рабочих С.-Петербурга». На нём были представлены Центральная городская социал-демократическая группа, группа рабочих социал-демократов Петербурга, объединённая социал-демократическая группа и даже группа рабочих-эсеров; был представитель и майских комитетов. Целью собрания было обсуждение первомайской прокламации с призывом к петербургским рабочим объявить 1 Мая всеобщую забастовку и выступить на улицах города с демонстрацией. Благодаря тщательной конспирации ни один провокатор или шпик не пронюхал об этом собрании. Оно продолжалось очень недолго. Был заслушан заранее составленный текст прокламации, внесены некоторые поправки и изменения, и тотчас же все разошлись.
До 1 Мая оставалось немного времени, и нужно было торопиться, чтобы успеть отпечатать прокламацию. Д. И. Гразкину и ещё одному товарищу, которого звали Трофимом, было поручено связаться с рабочими-большевиками из типографии Гаевского. Спустя три дня отпечатанные и упакованные в пачки прокламации были доставлены на квартиру к проживавшему на Петербургской стороне доктору Вейцеховскому 1, который занимался частной практикой. Квартира Вейцеховского была удобной для хранения
1 Вейцеховский был активным работником большевистской партии. Во время первой мировой войны погиб на фронте.
41


прокламаций, так как к доктору можно было, не вызывая подозрений, приходить под видом больных. Из квартиры Вейцеховского прокламации частями были переправлены по районам и по рабочим организациям. Так появилась на свет первомайская прокламация 1912 г., которую В. И. Ленин назвал важнейшим документом в истории рабочего движения в России и в истории нашей партии1. Вот она:
«Российская Социал-демократическая рабочая партия. Пролетарии всех стран, соединяйтесь!
К петербургским рабочим.
Товарищи! Близится первое мая. Это день, когда русский пролетариат ещё и ещё раз делает смотр своим силам, посылает грозный вызов врагу и обращает свой братский призыв ко всей революционной России, крестьянству и студенческой молодёжи.
Товарищи! Могучий подъём стачечного движения последнего года, стихийный взрыв великого праведного гнева при первой вести о кровавом ленском расстреле показали, что вновь бодр и силен, как прежде, русский рабочий, вновь готов к беспощадной последней борьбе.
Товарищи! 1-е мая — это день революционного движения. Выходите все из фабрик и заводов и заявите снова перед лицом всего мира свои справедливые требования. Пусть лозунгами нашими будут : Учредительное собрание. 8-часо- вой рабочий день. Конфискация помещичьих земель. Утром, придя в мастерские, не становитесь на работу.. Собравшись по заводам на митинги, выносите резолюции с нашими требованиями.
Днём, от 2 до 3 часов, состоится митинг-демонстрация на Невском, между Аничковым мостом и Казанской площадью.
Товарищи, помните следующее:
1)  Оттеснённые, уступив силе, старайтесь вновь и вновь проникнуть на Невский и по возможности не покидайте его.
2)  Вновь собирайтесь в тесные, сплочённые группы и выкидывайте своё красное знамя. Оружия при себе не имейте.
Долой царское правительство!
Долой самодержавную конституцию 3 июня!
Да здравствует демократическая республика!
Да здравствует социализм!
1 В. И Ленин, Соч., т. 18, стр. 93.
42


Собрание представителей всех организованных рабочих С.-Петербурга.
Социал-демократическая группа объединения.
Центральная городская социал-демократическая группа.
Группа рабочих с.-р.
Группа рабочих социал-демокр. СПБ.
Представительство Майских Комитетов» 1.
Эта небольшая  прокламация, которую мы все коллективно редактировали на кратковременном собрании в «кабинете» чайной, имела колоссальное значение в организации массового выступления рабочих 1 Мая 1912 г. Несколько позднее в органе ЦК РСДРП «Социал-демократ» В. И. Ленин писал по поводу этой прокламации:
«Прокламация отражает на себе известное состояние дезорганизованности социал-демократической партии в столице, ибо подписано воззвание не Петербургским комитетом, а отдельными социал-демократическими группами и даже одной социал-революционной рабочей группой. В большинстве местностей России состояние нашей партии именно таково, что руководящие комитеты и центры постоянно арестуются и постоянно возникают вновь, благодаря наличности всевозможных заводских, профессиональных, подрайонных и районных социал-демократических групп, тех самых «ячеек», которые вызывали всегда ненависть либералов и ликвидаторов...
Особенную типичность, особенную знаменательность придает рассматриваемой прокламации именно то обстоятельство, что в силу ареста Петербургского комитета на сцену должны были выступить как раз ячейки, избавленные волею полиции от ненавистного ликвидаторам «руководящего центра». Благодаря этому печальному в глазах всякого революционера обстоятельству самостоятельная жизнь ячеек выступила наружу. Ячейкам пришлось наспех, под отчаянными преследованиями полиции,  — которая прямо- таки неистовствовала перед 1-м мая,  — собирать свои силы, налаживать связи, восстановлять «подполье»...
Они привлекают и эсеровских рабочих, хорошо понимая значение пролетарского объединения на живом революционном деле...
Мы видим из этого поучительного документа,  — продолжает В. И. Ленин,  — что все лозунги, выставленные конфе-
1 «Социал-демократ»,  4 июня 1912 г.
43


ренцией РСДРП, восприняты петербургским пролетариатом и запечатлели собой первые шаги новой русской революции» 1.
Накануне 1 Мая прокламация была распространена по фабрикам и заводам Петербурга.
Прокламации были выпущены и некоторыми партийными группами при профсоюзах. Но тираж этих прокламаций был очень мал — несколько десятков экземпляров, и предназначались они лишь для рабочих данной профессии.
День 1 Мая был пасмурный, почти осенний, но это не остановило петербургских рабочих. Прошли былые времена затишья. По официальным сведениям градоначальства, до 12 часов дня уже бастовало 100 тыс. петербургских рабочих. На самом же деле бастовавших было гораздо больше.
С раннего утра под непрекращавшимся ливнем на центральных улицах города, в особенности на Невском проспекте, стали появляться и всё время прибывали группы рабочих и учащейся молодёжи. Вместе с другими товарищами, принимавшими участие в организации первомайской демонстрации, я также с утра находился на Невском проспекте, между Аничковым мостом и Казанской площадью, среди собравшихся здесь рабочих групп.
Обеспокоенное предстоящей демонстрацией, царское правительство с раннего утра сосредоточило на перекрёстках улиц Невского проспекта отряды полиции и жандармов, а резервы на всякий случай были спрятаны во дворах домов.
К 10 часам дня на Невском из отдельных рабочих групп начали образовываться большие группы людей. То там, то здесь взвивались красные флаги и раздавалось пение революционных песен. Тогда происходили обычные в этих случаях сцены: конные городовые и жандармы врезались в толпу и разгоняли её, производили аресты.
Во всех частях города, особенно в рабочих районах и на центральных улицах, также были сосредоточены большие наряды пешей и конной полиции и жандармов. Для того чтобы не допускать скопления манифестантов, на перекрёстках улиц были расставлены полицейские заставы, которые оттесняли рабочих в промежуточные улицы. В некоторых местах, как, например, на Каменноостровском проспекте, произошли серьёзные столкновения с полицией.
1  В. И. Ленин, Соч., т. 18, стр. 93—94, 95.
44


Большие толпы демонстрантов с красными флагами, лозунгами, с пением революционных песен шли по улицам Петербурга. Разогнанные полицией в одном месте, они снова собирались в другом, и демонстрация продолжалась, пополняясь всё новыми и новыми участниками. Одна часть демонстрантов прошла проходным двором на Итальянскую улицу, а другая, разбитая на две группы, частью сосредоточилась на углу Невского проспекта и Екатерининского канала, а частью — на Михайловской улице.
Вскоре три группы демонстрантов, проникшие на Итальянскую улицу с Екатерининского канала, с Михайловской улицы и со двора церкви св. Екатерины, соединились в одну на Михайловской площади и устроили шествие по Итальянской улице, направляясь к Караванной. Когда демонстранты подошли к зданию министерства юстиции, был поднят красный флаг с надписью «Долой самодержавие и царя!» и в тот же момент загремела песня «Вставай, подымайся, рабочий народ!».
В 4 часа дня со стороны Суворовской площади по Троицкому мосту направилась демонстрация рабочих и студентов в числе 450—500 человек. С пением «Вставай, подымайся, рабочий народ!» и с поднятыми тремя красными флагами демонстранты двигались на Петербургскую сторону.
Демонстрация носила ярко выраженный политический характер. Её главным лозунгом был лозунг «Долой самодержавие!».
Шествия рабочих и учащейся молодёжи происходили до самого вечера. Полиция и жандармы избивали демонстрантов нагайками и шашками. В течение дня были произведены большие аресты. После 1 Мая по приказу градоначальника всем чинам конной и пешей полиции за подавление первомайского выступления рабочих была выдана награда в размере 15 рублей на человека.
1 мая 1912 г. произошли забастовки в Москве и в других городах и промышленных пунктах России. По всей стране в этот день бастовало более 300 тыс. фабрично-заводских рабочих. В этот день российский пролетариат продемонстрировал свою политическую сознательность и сплочённость. Даже черносотенные газеты были вынуждены признать, что демонстрация удалась. В буржуазной прессе появились статьи, из которых было видно, что буржуазия крайне встревожена первомайским выступлением рабочих и серьёзно опасается повторения их.
45


Находясь в эмиграции, В. И. Ленин зорко следил за развитием революционного движения в России. Оценивая первомайские выступления российского пролетариата, он писал в «Социал-демократе»:
«Революционное движение пролетариата в России поднялось на высшую ступень. Если в 1905-м году оно начиналось с массовых стачек и гапонады, то в 1912-м году, несмотря на полицейский разгром организаций нашей партии, движение начинается с массовых стачек и поднятия республиканского знамени! Отдельные «ячейки», разрозненные «группы» рабочих сделали свое дело вопреки самым тяжелым и трудным условиям. Пролетариат создал свои «майские комитеты» и встал на борьбу с революционной платформой, достойной класса, которому суждено освободить человечество от наемного рабства» 1.
Наступил новый этап борьбы рабочего класса с самодержавием и буржуазией.
Капиталисты тоже объявили войну рабочим. Петербургское общество фабрикантов и заводчиков обратилось ко всем своим членам с секретным предложением не только не уплачивать за день забастовки, но наложить на забастовщиков штраф. Мотивировалось это тем, что оплата забастовочного дня «усилила бы брожение в рабочей среде и послужила бы нежелательным  прецедентом в будущем». Несколько позднее общество петербургских предпринимателей принимает решение: не делать никакого сокращения продолжительности рабочего дня, в том числе и в ночное время; не оплачивать дни за забастовку; не допускать какого-либо представительства рабочих в виде депутатов, старост и т. п.; не допускать посреднического вмешательства со стороны профсоюзов и вообще посторонних заводу организаций ни по каким вопросам; не принимать на работу рабочих с бастующих фабрик и заводов согласно рассылаемым спискам забастовщиков и т. п. Однако все эти решения не запугали рабочих, а послужили причиной новых стачек и забастовок на промышленных предприятиях.
Вместе с революционным движением росла и пролетарская солидарность. На страницах «Правды» печатались всё новые и новые сводки о поступающих в редакцию денежных суммах, собранных рабочими на своих предприятиях в пользу бастующих.
1  В. И. Ленин, Соч., т. 18, стр. 96.
46


Царское правительство усилило репрессии против рабочих и их организаций. Тысячи шпиков шныряли по улицам городов и выслеживали «крамолу». Провокаторы проникали в подпольные организации, выдавали их охранке и жандармскому управлению. Один за другим возникали политические процессы, участники которых приговаривались царским судом к тюремному заключению, к каторге и к смертной казни.
Революционное движение коснулось, хотя и незначительно, флота и армии. В течение лета за революционную деятельность было предано суду несколько десятков матросов Балтийского и Черноморского флотов. Царское правительство жестоко с ними расправлялось, приговорив многих из них к смертной казни через повешение. Несколько позднее в Ташкенте в сапёрном полку вспыхнул бунт, который был скоро подавлен; 15 человек были повешены, 112 — сосланы на каторгу, 97 человек — в арестантские роты. В печать проникали сведения о кошмарных условиях содержания политических заключённых.
В знак протеста против жестокой расправы царского правительства с матросами, против издевательств в тюрьмах прокатилась волна политических забастовок, в результате которых царское правительство вынуждено было заменить некоторым матросам смертную казнь каторгой.
Несмотря на арест перед 1 Мая Петербургского комитета, активная деятельность наших партийных организаций продолжалась. В то время вследствие частых арестов ни Петербургский комитет, ни какую-либо другую организацию нашей партии в России не приходилось рассматривать как организацию, действующую продолжительное время в одном и том же составе. К этому времени ещё не успела вполне сложиться стройная сеть партийных организаций с районными комитетами и ячейками. Если иногда с большими трудностями и удавалось это наладить в каком-либо районе, то после «очередных» арестов налаженные сеть и связи опять приходили в расстройство. Поэтому часто бывало, что из оставшихся на воле товарищей создавались группы, которые и организовывали партийную работу 1.
1  Многих интересует вопрос, были ли до революции у членов партии партийные билеты и вёлся ли учёт членов партии.
Не только в период столыпинской реакции, но и вообще при царизме, вплоть до Февральской революции 1917 г., наладить более или
47


У меньшевиков-ликвидаторов в это время в Петербурге продолжала существовать так называемая инициативная группа. Под флагом «накопления пролетарских сил» эта инициативная группа всячески стремилась препятствовать дальнейшему развитию стачечного движения, чем фактически облегчала репрессивные действия самодержавия.
Так как новый состав Петербургского комитета к этому времени ещё окончательно не сформировался, то перед нами встал вопрос о создании общепетербургского центра нашей организации. Это было тем более необходимо, что начиналась избирательная кампания в IV Государственную думу. Нужно было провести организационную работу и развернуть пропаганду за наши основные требования. По инициативе большевиков — работников районных партийных организаций и профессиональных союзов была организована Центральная петербургская группа большевиков.
Однако этого наименования не всегда придерживались, и некоторые прокламации той же группы имели, например, такие подписи: «С.-Петербургская с.-д. инициативная группа» или «С.-Петербургская центральная с.-д. группа профессиональных работников». У меня не сохранилось в памяти, почему так делалось, думаю, что по конспиративным соображениям. В основном эта группа была сформирована из тех товарищей, которые принимали активное участие в организации первомайской демонстрации в Петербурге, а также из работников Центрального бюро профсоюзов. В работе этой группы принимали участие рабочие — Разживин, Зубкова, Гразкин, член союза конторских служащих Акулов, Лапчинский — юрисконсульт Центрального бюро профсоюзов, я и ещё несколько товарищей.
Существовала группа нелегально, работу вела в глубокой конспирации. Печатание прокламаций производилось через
менее точный учёт количественного состава партии не представлялось возможным. Партия находилась на нелегальном положении, и ввиду частых арестов активных работников состав местных организаций то и дело менялся. Согласно царским законам принадлежность к социал-демократической партии каралась лишением всех прав и тремя годами каторги, после отбытия которой автоматически следовала ссылка на вечное поселение в Сибирь, или без каторги — лишение всех прав и ссылка. В силу этих обстоятельств никаких партийных билетов, которые могли являться документами, подтверждающими принадлежность к партии, не было. Точно так же никаких списков членов партии или отдельных организаций не велось, ибо выдача билетов и ведение каких-либо списков являлись бы грубым нарушением конспирации.
48


товарищей, которые поддерживали связь лишь с определёнными лицами из организаций, причём никто другой их не знал и никого другого не знали они. Заседания группы всегда устраивались в различных районах и притом редко, лишь для разрешения важнейших вопросов.
Всего за время существования нашей организации от её имени было выпущено до 10 прокламаций. Мы сумели хорошо наладить их распространение среди рабочих Петербурга. Эта часть работы, так же как и печатание прокламаций, являлась очень рискованной, и требовала соблюдения сугубой осторожности. Однажды на одно из конспиративных заседаний нашей организации, состоявшееся на Васильевском острове, было доставлено несколько кип только что отпечатанных прокламаций, что, конечно, являлось нарушением конспирации. Однако спорить и искать виновного было некогда. Решили, что каждый из участников заседания должен взять с собой по пачке прокламаций, с тем чтобы завтра распространить их по заводам и фабрикам своего района.
Я проживал тогда на Старопетергофском проспекте. С Васильевского острова до Садовой улицы добрался пешком, а дальше решил ехать на трамвае. Было поздно, и на трамвайной остановке, кроме меня, никого не было. Мне захотелось выкурить папироску. И в тот момент, когда я вытаскивал портсигар из кармана пиджака, верхняя пуговица у пальто расстегнулась и больше десятка прокламаций выпало на мостовую. Лёгкий ветерок стал разносить их в разные стороны. Недалеко от меня стоял городовой, но, к счастью, он ничего не заметил. Быстро подобрав разлетевшиеся прокламации, я сел в подошедший к остановке трамвай и уехал.
Однако мои приключения на этом не закончились. Подходя к своему дому, я увидел около входной двери наряд полиции. Я нисколько не сомневался, что полиция прибыла сюда, чтобы сделать обыск у меня в квартире, и ждёт, пока дворник откроет дверь. Чтобы избежать ареста, я быстро перешёл на противоположную сторону улицы и зашагал дальше. На углу я оглянулся и увидел, что около моего дома остановился трамвай и полицейские усаживаются в вагон. Они, видимо, направлялись на облаву в Екатерингофский парк и ждали здесь трамвая. Я вернулся домой.
В моей квартире все уже спали. Я отнёс прокламации в кладовую и, спрятав их под дрова, лёг спать. На следую-
3 А. К. Цветков-Просвещенский 49


щий день вся пачка благополучно была доставлена в Нарвский район и вручена по частям нескольким товарищам для немедленного распространения.
ВЫБОРЫ В IV ГОСУДАРСТВЕННУЮ ДУМУ. ДЕМОНСТРАЦИЯ 15 НОЯБРЯ
Начатая вскоре после роспуска III Думы предвыборная кампация в IV Государственную думу продолжалась почти до самой осени. По избирательному закону во всей России существовало лишь шесть губерний, в которых от рабочих курий было гарантировано избрание по одному депутату: Петербургская, Московская, Владимирская, Екатеринославская, Костромская и Харьковская.
По всем этим шести губерниям в IV Государственную думу депутатами были избраны большевики.
Меньшевики — шесть депутатов — прошли по городским куриям при поддержке мещанства и мелкой буржуазии.
По рабочей курии Петербургской губернии избирательная борьба велась между большевиками и меньшевиками, так как никакая другая партия правее меньшевиков не осмеливалась сунуть свой нос на фабрики и заводы. Борьба же между большевиками и меньшевиками была жестокая и на нелегальных собраниях в лесу, под Петербургом, и на собраниях уполномоченных и выборщиков. Порядок избрания депутатов был такой: общее собрание рабочих выбирало уполномоченных, уполномоченные — выборщиков, и уж только выборщики избирали депутата. В результате собрания уполномоченных среди шести выборщиков по рабочей курии Петербурга оказались три меньшевика. Вопрос о том, чей кандидат будет депутатом, был окончательно решён лишь на избирательном губернском съезде выборщиков, где при баллотировке большинство голосов получил представитель большевиков А. Е. Бадаев. Большевики добились победы и по остальным пяти рабочим куриям.
На одном из заседаний Центральной петербургской группы большевиков было решено принять участие в  избирательной кампании по второй городской курии, в которую входили мелкие торговцы, промышленники, квартиронаниматели, приказчики и ремесленники, выправляющие промысловые свидетельства, а также лица, получающие жалованье
50


или пенсию по государственной, земской и городской службе. По этой курии всегда проходили кадеты: Милюков, Родичев и Шингарёв, которым в своём большинстве отдавали свои голоса и торгово-промышленные служащие.
Социал-демократы выставляли своих кандидатов и принимали участие в предвыборной кампании по этой курии главным образом в целях агитации среди торгово-промышленных служащих и мелкой буржуазии. Но как вести агитацию среди избирателей этой курии? Выступать на легальных избирательных собраниях и агитировать за свои лозунги в присутствии полиции и агентов охранного отделения большевики, конечно, не могли. Нужно было найти какой-то другой метод. Решили выпустить несколько тысяч прокламаций и разослать их по адресам избирательных списков торгово-промышленных служащих.
Закупили конверты, и, после того как прокламации были напечатаны, несколько товарищей занялись рассылкой их. Чтобы на почте не возникло подозрений из-за обилия конвертов с одними и теми же почерками, их опускали в почтовые ящики по всему городу.
На устраиваемые как кадетами, так и нами избирательные собрания мы стремились привлечь как можно больше своей публики, оповещая об этих собраниях профсоюзы и культурно-просветительные общества.
Вопрос о выдвижении по городской курии наших кандидатов вызывал большие затруднения. Для кандидата требовался соответствующий имущественный ценз и возраст не моложе чем 25 лет, а многие из наших работников не имели ни того, ни другого. Не всякий мог быть выставлен и по конспиративным соображениям. С другой стороны, кандидат должен был пользоваться известностью и популярностью.
Чтобы отвлечь от кадетов голоса торгово-промышленных служащих, была сделана попытка выдвинуть кандидатом секретаря профсоюза приказчиков Антошкина. Однако на состоявшемся в зале Калашниковой биржи избирательном собрании, где, несмотря на приглашение нами своей публики, подавляющее большинство составляли лабазники и торговцы, Антошкин оказался не в состоянии выступить против таких воротил кадетской партии, как Милюков и Родичев. Не прошли и другие наши кандидаты — Соколов, Крестинский и Чхеидзе, которых мы решили выставить после проведённого совещания с представителями ЦК партии.
3*
51


15 ноября 1912 г. было назначено открытие IV Государственной думы.
В знак протеста против третьеиюньского избирательного закона и черносотенно-буржуазной Государственной думы, против всей реакционной внешней и внутренней политики царского правительства на одном из заседаний Центральной петербургской группы большевиков было принято решение объявить в день открытия Думы забастовку и призвать питерских рабочих к демонстрации.
Вопрос о проведении в этот день забастовки и демонстрации обсуждался среди рабочих Петербурга ещё задолго до 15 ноября. Сторонники нашей партии развернули широкую агитацию за выступление. Меньшевики в свою очередь делали всё от них зависящее, чтобы сорвать предполагаемую забастовку. Не дремала и петербургская охранка. Она имела сведения о готовящейся демонстрации и тщательно мобилизовала все свои силы на то, чтобы обнаружить и захватить организаторов выступления. Однако благодаря соблюдению сугубой конспирации охранке не удалось напасть на наш след.
За три дня до открытия Думы нами была выпущена прокламация, в которой говорилось о новых попытках царского правительства воспрепятствовать выдвижению рабочими своих кандидатов в IV Государственную думу, о новом постановлении, допускавшем привлечение к суду за речи с думской трибуны.
«Рабочие массы не могут и не должны молча переносить эти издевательства и попрание своих прав,  — гласила прокламация. — В день открытия думы — 15 ноября, они должны сомкнутыми рядами выйти на улицу...
Мы требуем свободы слова! Свободы печати! Свободы собраний! Свободы стачек!..
Мы требуем действительного государственного страхования за счёт государства и предпринимателей, распространения его на все виды наёмного труда!
Пусть эти требования служат руководящей нитью для представителей рабочего класса в Государственной думе в их тяжёлой борьбе за народную свободу. Вокруг них социал- демократические депутаты станут сплачивать и мобилизовать партийные массы на решительную борьбу за действительное народное представительство и за удовлетворение всех социально-экономических требований рабочего класса и разорённого крестьянства.
52


Товарищи! Дружно бросайте работу 15 ноября и стройными колоннами с развевающимися красными знамёнами двинемся к Таврическому дворцу для предъявления требований и горячего протеста против «разъяснения» выборов, лишающего наших представителей свободы слова в Думе.
Долой царское правительство, дворян-помещиков и хищническую буржуазию! Да здравствует борьба за демократическую республику...
Да здравствует 8-часовой рабочий день!..
Да здравствует конфискация помещичьих земель в пользу ограбленного крестьянства!»1
Прокламации были изданы за подписями нашей С.-Петербургской центральной социал-демократической группы профессиональных работников и двумя другими большевистскими группами Петербурга. В большом количестве они были распространены по фабрикам и заводам Петербурга ещё за два дня до открытия IV Государственной думы. Велась и устная агитация.
Меньшевики повели контрагитацию, стремясь сорвать выступление петербургского пролетариата. Однако во всех рабочих районах они получили отпор. Тогда их инициативная СПБ группа решила пойти на такую гнусную проделку.
В  № 49 газеты «Луч» от 13 ноября меньшевики выступили со следующим «предостережением»:
«Нам доставлен документ, подписанный СПБ. с.-д. инициативной группой, оповещающей рабочих, что слухи о назначенной ко дню открытия Государственной думы забастовке являются безусловным вымыслом. Никакая из авторитетных организаций рабочих призыва к забастовке не делала. Распространяемые слухи являются неведомо кем сделанной попыткой использовать повышенное настроение рабочих. «Группа» решительно предостерегает рабочих от распространения этих вздорных слухов».
Трудно передать охватившее нас возмущение, когда мы прочли в меньшевистской газете эту заметку. Однако на этом поход меньшевиков против готовящегося выступления не кончился. На следующий день, 14 ноября, в газете «Луч» было помещено новое «предостережение», в котором указывалось, что, мол, циркулирующее среди рабочих Петербурга воззвание, призывающее к забастовке 15 ноября, «заставляет подозревать его происхождение». Это второе «предуп-
1 «Листовки петербургских большевиков 1907—1917», т. II, Госполитиздат, 1939, стр. 70.
53


реждение» заканчивалось словами: «Напоминаем о предостережении СПБ инициативной группы, напечатанном во вчерашнем № «Луча», и ещё раз приглашаем петербургских рабочих не отзываться на легкомысленный призыв».
Хорошо зная, что они не пользуются авторитетом среди рабочих масс и поэтому их «предупреждения» не возымеют желательного действия, меньшевики постарались использовать в своих целях только что съехавшихся в Петербург социал-демократических депутатов IV Государственной думы.
Почти все они приехали в Петербург перед открытием Думы и не были в курсе происходящих событий. Пользуясь этим, меньшевики настояли на том, чтобы социал-демократическая фракция поместила в газетах от своего имени опровержение по поводу предполагавшегося выступления.
В «Луче» от 14 ноября, а также в «Правде» от 15 ноября от имени фракции было помещено следующее объявление:
«До сведения с.-д. фракции Государственной думы дошло, что на фабриках и заводах Петербурга распространён листок с призывом к устройству 15 ноября демонстрации по поводу открытия Государственной думы. С.-д. фракция считает необходимым заявить, что, по имеющимся у неё сведениям, указанный листок не исходит ни от одной из авторитетных петербургских социал-демократических групп».
Эго заявление фракции было непродуманным и ошибочным, но в том, что оно появилось, были виноваты и мы, так как, если бы социал-демократические депутаты были нами своевременно информированы, меньшевикам не удалось бы воспользоваться их поддержкой.
На экстренном совещании членов организации было решено в категорической форме потребовать опровержения как от редакции «Луча», так и от социал-демократической фракции, причём условились к «Лучу» обратиться с требованием немедленно, а к фракции уже после открытия Думы.
Для переговоров с редакцией «Луча» товарищи откомандировали меня. Явившись в редакцию, я застал там известного в то время меньшевика Ежова. В резкой форме я обратился к нему от имени организации с требованием немедленно напечатать опровержение их гнусного выступления. Сильно волнуясь, я держал правую руку в кармане. Это, возможно, дало Ежову повод подумать, что у меня есть оружие. При первых же моих словах Ежов страшно побледнел, а затем вскочил с места и, несвязно бормоча, что он, мол,
54


завтра же это напечатает в газетах, быстро выбежал из комнаты. Прождав его некоторое время, я ни с чем покинул редакцию.
Всю ночь перед открытием IV Государственной думы я не спал и провёл в волнении. Утром, едва появились первые проблески света, я был уже на ногах и, наскоро одевшись, направился к сборным пунктам. Везде было заметно необыкновенное оживление. По центральным улицам города разъезжали полиция и жандармы.
К 10 часам утра в центре города, в особенности в районе Таврического дворца, где должно было состояться заседание Государственной думы, стали появляться группы рабочих с пением революционных песен. Отрадно было видеть, что, несмотря на провокационное выступление меньшевиков, значительная часть петербургских рабочих всё же забастовала, демонстрируя своё отношение не только к Думе, но и ко всему третьеиюньскому режиму. На улицах в группах демонстрантов слышались возгласы: «Долой самодержавие!», «Долой третьеиюньскую Думу!».
Мне и ещё некоторым товарищам из организаторов демонстрации, несмотря на полицейскую охрану, удалось проникнуть к Таврическому дворцу. Здесь демонстранты толпились отдельными группами, провозглашая революционные лозунги. Конные полицейские и жандармы носились в разные стороны, разгоняя народ.
А в это время в Таврическом дворце избранный председателем Думы помещик Родзянко в своей высокопарной речи выражал верноподданнические чувства монархического большинства Думы. Черносотенец Марков Второй кричал: «Да здравствует самодержавие!», раздавались крики «Ура!». Пожимая руку октябриста Родзянко, кадет Милюков поздравлял его с избранием.
Забастовочное движение в день открытия Государственной думы приняло широкие размеры, и, если бы не провокация меньшевиков, оно могло вылиться во всеобщую забастовку.
По опубликованным в газетах официальным сведениям, в Петербурге в этот день бастовало до 30 тыс. человек; на самом деле число забастовавших было гораздо больше.
Забастовки и демонстрации, прошедшие в этот день под большевистскими лозунгами, ещё раз подтверждали стремление рабочих масс к свержению ненавистного самодержавия.
55


Наиболее активное участие в забастовке принял Выборгский район. Здесь бастовали: Металлический завод, Охтенская бумагопрядильня, завод «Невка», заводы Парвиайнена, Эриксона, Лесснера, Гергарди, Чешера, Воронина и другие предприятия. Прекратил работу завод «Тильманс и К0». На Петербургской стороне бастовали рабочие заводов Веферса, Гейслера, Кана и Крона, а также нескольких крупных типографий. К забастовавшим фабрикам и заводам присоединились рабочие кожевенного завода Осипова, технической и электротехнической конторы Кольбе. На Вознесенском проспекте — завод Международного общества спальных вагонов, сапожная фабрика Петрова, завод «Шуккерта и К0». В Старой Деревне бастовали рабочие лесопильного завода Ганцкевича и Семёнова.
В этот день произошли забастовки также в Московском промышленном районе и в других крупных промышленных центрах России. По данным московского общества фабрикантов, в день открытия Думы, 15 ноября, в Москве бастовало 188 тыс. человек. Полиция с обнажёнными шашками разгоняла демонстрантов, были произведены аресты и обыски. С особой активностью охранка разыскивала большевиков.
Отрицательное отношение меньшевиков к политическим выступлениям пролетариата ярко выразилось в одной из статей меньшевистского «Луча», где стачечная борьба рабочих называлась «стачечным азартом» и «растратой политических сил». В связи с этим интересно отметить сходство взглядов по этому вопросу меньшевиков и черносотенцев. В одной из своих статей черносотенное «Новое время» называло политические демонстрации рабочих «бесплодными выступлениями», на которые пролетариат растрачивает свою материальную и духовную энергию. Этот факт ещё раз говорит о том, насколько глубоко меньшевики погрязли в оппортунизме и насколько чужды им были революционные методы борьбы.
По поводу поднятого меньшевиками-ликвидаторами шума вокруг организованного выступления 15 ноября В. И. Ленин писал в «Социал-демократе»: «Частые стачки могут истощить рабочих. Вполне возможно, что придется звать тогда к более коротким стачкам, к более подготовленным демонстрациям. Но событие 15-го ноября именно и замечательно новым шагом вперед демонстрационного движения!
56


Вместо того, чтобы честно признаться в своей ошибке (ибо вы явно ошиблись насчет значения 15-го ноября),  — вы, ликвидаторы, принялись с видом нахальнейших либералов говорить о «политической безграмотности» революционного воззвания,  — вы, повторяющие азы либеральной политики!
Пусть судят рабочие,  — продолжал Ленин, — чего стоят льстивые речи ликвидаторов об их «единстве» с партией, когда в эпоху нарождения и развития революционных стачек и демонстраций они поднимают борьбу против них, в легальной печати отмечая бранью нелегальные воззвания!!»1.
Останавливаясь далее на позиции социал-демократической фракции Думы, занятой ею в связи с демонстрацией 15 ноября, В. И. Ленин писал: «Прекрасно выбранный момент для демонстрации! Замечательный пролетарский инстинкт, уменье противопоставить и сопоставить открытие черного «парламента» — с красными знаменами на улицах столицы!..
Что «Луч» либералов — ликвидаторов «предостерегал» от такой демонстрации, это достойно изменников рабочего дела.
Но как могла «предостерегать» с.-д. фракция? Как могла она упасть до уровня кадетов? — до рабьего уровня? Как могли тут подчиниться отдельные члены ее? — пойти на такой позор??..
Печальную, печальную ошибку совершила социал-демократическая думская фракция в целом» 2.
Спустя несколько дней после описанных выше событий мы сообщили социал-демократической фракции Государственной думы, что настаиваем на выяснении возникшего недоразумения. В результате переговоров от фракции было получено согласие посвятить этому вопросу одно из заседаний, на которое были приглашены представители Центральной петербургской группы большевиков.
Для ведения переговоров с фракцией были избраны я и И. А. Акулов. В процессе обсуждения этого вопроса выяснилось, что фракция была введена в заблуждение, причём члены фракции, в том числе и большинство депутатов-меньшевиков во главе с Н. С. Чхеидзе, признали ошибочность своего поступка. Признание своей ошибки со стороны депу-
1 В. И. Ленин, Соч., т. 18, стр. 444—445.
2 Там же, стр. 395, 396, 397.
57


татов-меньшевиков можно было объяснить лишь тем, что из тактических соображений они не считали возможным на первых шагах своей деятельности в Думе вступать в конфликт с петербургскими большевистскими организациями. Теперь стоял вопрос, как ликвидировать возникшее недоразумение.
Мы продолжали настаивать на том, чтобы фракция в печати опровергла своё заявление. Члены фракции возражали, указывая, что этим можно подорвать свой авторитет среди рабочих масс. Обсуждение вопроса затянулось до 3 часов ночи, но всё же ни к какому решению прийти не удалось. Тогда меньшевики предложили избрать для разрешения вопроса комиссию, причём в состав её были избраны исключительно депутаты-большевики. На этом и закончилась наша первая встреча с думской фракцией.
Так как около дома, где помещалась фракция, всегда дежурили шпики, для нас кем-то из наших товарищей был в отдалении от дома нанят извозчик, на котором мы, выйдя из помещения «чёрным» ходом, и уехали.
При следующей встрече с депутатами-большевиками кто-то из нас подтвердил требование о необходимости со стороны фракции опровержения в печати своего заявления, на что депутат М. К. Муранов ответил: «Мы одну глупость сделали, напечатав это заявление, а теперь вы хотите, чтобы мы сделали вторую, ибо, кроме подрыва авторитета фракции, в случае если мы напечатаем опровержение, мы ничего не добьёмся, охранка же увидит из этого нашу связь с нелегальной организацией».
С этими доводами мы согласились. Впоследствии при личных переговорах с М. К. Мурановым выяснилось, что как депутаты-большевики, так и представители газеты «Правда» и ЦК партии были против опубликования от имени фракции такого заявления. На этом же совещании мы пришли к обоюдному соглашению, что наша Центральная петербургская группа большевиков должна быть распущена, во-первых, потому, что при создавшемся положении она не могла дальше существовать под старым наименованием, а, во-вторых, потому, что к этому времени опять сформировался и приступил к своей работе Петербургский комитет нашей Партии. В заключение условились, что во время своих выступлений на рабочих собраниях депутаты сделают разъяснения, что думская социал-демократическая фракция признает своё заявление ошибочным.
58


После выступления рабочих 15 ноября охранка и департамент полиции ещё долго продолжали вести тщетные розыски участников нашей организации. Однако результаты этих розысков были незначительны. Ей удалось установить участие в нашей организации лишь Г. Ф. Лапчинского. Лапчинский, кажется, действительно был арестован, но за отсутствием у охранки документальных данных для судебного дела отделался лишь высылкой.
С ликвидацией нашей группы моя основная работа сосредоточилась в культурно-просветительном обществе «Образование» Нарвского района, которое к этому времени развило активную деятельность и пользовалось среди рабочих широкой известностью. При очередных перевыборах правления я был избран председателем общества.
В течение зимы 1912 г. общество развернуло большую работу. В целях сближения депутатов социал-демократической фракции IV Государственной думы с петербургскими рабочими мы, как и другие культурно-просветительные общества, устраивали для своих членов доклады и лекции депутатов — социал-демократов. На этой почве нередко возникали трения среди руководителей этих рабочих организаций. Примыкающие к большевикам, понятно, хотели, чтобы выступал депутат-большевик, меньшевики, наоборот, стояли за своих. Руководство нашим обществом «Образование» находилось в руках большевиков, поэтому вопрос о приглашении депутата был разрешён в положительном смысле без каких-либо недоразумений. Первым в нашем районе выступал Г. И. Петровский. Лекция была назначена в один из воскресных дней на тему «Страхование рабочих». Зал был переполнен.
ПЕРВОМАЙСКАЯ ДЕМОНСТРАЦИЯ 1913 г. АРЕСТ. ТЮРЬМА
Настала весна 1913 г.
В это время я работал в строительном обществе инженеров. Моя работа заключалась в наблюдении за подрядчиками, которые при приёмке строительного материала от поставщиков входили с ними в сделку и немилосердно обкрадывали общество. Поступил я туда всего лишь за две недели до 1 Мая с большим по тому времени окладом в 150 рублей в месяц.
59


В этом году забастовки и демонстрации рабочих 9 января, а также в годовщину ленского расстрела носили более боевой характер, чем в предыдущие годы. Это предвещало, что и первомайское выступление превзойдёт выступления всех прошлых лет.
То, что пролетариат Петербурга готовится отметить свой праздник, не могло остаться тайной для охранки, и накануне 1 Мая можно было ожидать больших арестов. Эта участь грозила и мне.
Как выяснилось впоследствии из просмотра архива департамента полиции, моя тревога о возможности ареста была не напрасной. Ещё 18 апреля вице-директор департамента полиции Виссарионов в донесении петербургскому начальнику охранного отделения упоминал меня, как одного из наиболее деятельных работников петербургской социал-демократической организации.
Избежать ареста можно было, лишь исчезнув на время из Петербурга. Однако уезжать мне не хотелось, и я решил вместо этого за несколько дней до 1 Мая выехать из своей квартиры и временно поселиться без прописки у П. И. Баранова, который, так же как и я, состоял в партийной группе профсоюза конторских служащих.
Пётр Ионович Баранов жил в это время вместе со своей многочисленной семьёй на окраине Петербурга, в Новой Деревне, в маленьком и ветхом деревянном домишке. Он был исключительно отзывчив и чуток к товарищам. Таким я его встречал и после революции, когда он был крупным работником, занимая пост начальника Военно-Воздушных Сил СССР и затем заместителя наркомтяжпрома.
Готовясь к 1 Мая, мы с Барановым возвращались в Новую Деревню обычно поздно, когда все уже давно спали. Тихо раздевшись, укладывались в постели и моментально засыпали.
Но вот наступило 1 Мая. Рано утром мы с П. И. Барановым отправились к сборным пунктам на демонстрацию. В этот день с утра в Петербурге забастовало, по официальным сведениям, свыше 250 тыс. человек.
Первомайский номер «Правды» вышел проникнутый боевым духом и сознанием силы развивающегося революционного движения рабочих масс. В статье «Год борьбы» подводились итоги революционной борьбы рабочих с 1 мая 1912 г. по 1 мая 1913 г. Затем в статье говорилось:
60


«Усиление активности рабочих масс, рост их сознательности, рост среди них влияния марксизма и марксистской организации — вот основные результаты работы марксистов за год. Благодаря движению рабочего класса Россия оказалась сразу сдвинутой с мёртвой точки... Буржуазные партии с тревогой заговорили о «надвигающемся революционном кризисе»... Вступая в новый год пролетарского движения, рабочий класс должен открытыми глазами взглянуть на то, что ближайшее время несёт ему тяжёлые испытания, ставит перед ним громадные задачи. Борьба общественных сил будет развёртываться в ещё более острых формах».
1  Мая наряды полиции и жандармов разъезжали по улицам. На перекрёстках, в особенности в центре города, заставы городовых «просеивали» рабочих по переулкам, не допуская большого скопления народа и возникновения демонстраций. То там, то здесь происходили столкновения рабочих с полицией.
Несмотря на полицейские кордоны, забастовавшие рабочие и учащаяся молодёжь постепенно отдельными группами и в одиночку проникали к центру города. К полудню уже образовались толпы по 100—200 человек, слышались революционные песни. Конная полиция галопом носилась из стороны в сторону с нагайками в руках и разгоняла демонстрантов, которые, рассеявшись в одном месте, вскоре собирались в другом. При этом в отличие от 1912 г. демонстранты оказывали полиции более упорное сопротивление. Однако расстрела демонстрантов не было. Такое «лояльное» поведение полиции и жандармов объяснялось тем, что, чувствуя боевое настроение рабочих, правительство не решилось применять оружие, боясь перехода к более острым формам борьбы.
В этот же день забастовки и демонстрации происходили и в других крупных промышленных центрах России.
Приблизительно к 3 часам дня число демонстрантов на Невском увеличилось в несколько раз. Около Конюшенной улицы мы с П. И. Барановым встретили некоторых депутатов из думской социал-демократической фракции: А. Е. Бадаева, Г. И. Петровского, Н. Р. Шагова, Н. С. Чхеидзе, Р. В. Малиновского и др.
На панели против Гостиного двора собрались рабочие, человек 100. Среди них я увидел многих знакомых товарищей и примкнул к ним. У меня был спрятан красный флаг, я вытащил его, поднял, и все дружно запели «Марсельезу».
61


Вдруг в толпе около себя я увидел городового, с которого кто-то сорвал всю амуницию. Подбирая оборванные ремни, городовой хватал то одного, то другого из близ находящихся демонстрантов. Он схватил также и меня; я попробовал оттолкнуть его и освободиться, но получил несколько ударов по голове. В этот момент в толпу врезался наряд конных жандармов. Вслед за ними появились и пешие городовые. Окружив плотным кольцом, полицейские и жандармы повалили меня на панель и начали избивать кулаками, шашками плашмя и сапогами. Я потерял на несколько минут сознание, а когда очнулся, избиение ещё продолжалось.
Толпа напирала с двух сторон, желая, видимо, меня освободить. Среди полицейских произошло некоторое замешательство. Воспользовавшись этим, я вырвался из кольца полицейских и побежал через Невский проспект по направлению к Гостиному двору. Ватага городовых и жандармов бросилась за мной. Не успел я добежать до противоположной панели, как бежавший за мной жандармский офицер ударил меня шашкой по спине, кто-то ещё толкнул и я опять свалился. Защищаться больше я уже не мог.
Один из озверевших полицейских офицеров схватил меня за волосы и хотел тащить по панели, но в ту же минуту к месту избиения прибежали члены Думы А. Е. Бадаев и Г. И. Петровский. Заявив, что они члены Государственной думы, А. Е. Бадаев и Г. И. Петровский потребовали прекратить избиение. Городовые подняли меня с мостовой и, взяв под руки, медленно повели в ближайший полицейский участок. Чтобы предупредить дальнейшее избиение по дороге и затем в участке, А. Е. Бадаев и Г. И. Петровский также пошли в полицию.
В участке меня положили на диван и стали отпаивать молоком. Я почувствовал сильную боль в левой руке: рука была поранена остриём шашки.
Депутаты пробовали протестовать против зверств полиции и требовали от пристава составления протокола, но не смогли ничего добиться.
Меня объявили арестованным.
4  мая в газете «Правда» появилась статья Г. И. Петровского, описывающая первомайские события в Петербурге:
«День 1 Мая я тоже провёл на улице. Дома не сиделось, хотелось наш трудовой праздник провести вместе с товарищами. На Невском было людно и оживлённо, но публика
62


была особенная: много рабочих, учащейся молодёжи, и почти полное отсутствие невских дам и фланёров.
Но вот между 3 и 4 часами дня против Гостиного двора группа рабочих соединилась в небольшую толпу человек в 100 и запела рабочую песнь. Был выкинут красный флаг. Сейчас же налетела конная и пешая полиция и принялась расталкивать и разгонять собравшихся.
Наше внимание привлекла группа городовых, избивавших одного демонстранта. Волоча его по панели, они щедро наделяли его ударами кулаков и шашек, а при попытке со стороны избиваемого убежать его схватили и продолжали избиение.
В участке избитый назвался Цветковым. На наш вопрос околоточному и городовому: «Почему его так сильно избивали?»  — нам заявили, что он, Цветков, бил городового, а в околоточного обещался стрелять. Сейчас же его обыскали и никакого оружия не нашли. При избиении мы с членом Государственной думы Бадаевым протестовали, но на это полицейские чины не обратили внимания. Мы просили составить протокол при нас  — нам и в этом отказали.
В участке оказалось много арестованной молодёжи, изголодавшейся, просившей пить. Только по настойчивой нашей просьбе полиция послала за хлебом.
С такими жертвами проходила самая мирная манифестация рабочих в день трудового праздника. Дико было смотреть на подобное нечеловеческое прекращение демонстраций, на избиения, которые, как известно, так прочно вошли в полицейский обиход в столице России.
Полицейская грубость и битьё, конечно, не отменили рабочего праздника. Вчерашняя забастовка, охватившая почти весь пролетариат столицы, показала, что пролетариат идёт вперёд своим путём и, несмотря на жертвы и противодействия, умеет праздновать свой рабочий праздник 1 Мая».
Оценивая первомайское выступление рабочих в 1913 г., В. И. Ленин писал в «Социал-демократе»: «Прошел год со времени ленских событий и первого, решительного, подъема революционного рабочего движения после переворота 3 июня. Царева черная сотня и помещики, орава чиновников и буржуазия отпраздновали 300-летний юбилей грабежа, татарских наездов и опозорения России Романовыми. Собралась и начала свою «работу», сама не веря в нее и потеряв былую контрреволюционную энергию, IV Дума. Растерянность и скука овладели либеральным обществом,
63


вяло жующим призывы к реформам — и в то же время признающим невозможность даже подобия реформ.
И вот, маевка рабочего класса России,  — сначала давшего репетицию в Риге, а затем, в первое мая по старому стилю в Петербурге решительное выступление,  — эта маевка, как молния в хмурой, тусклой, тоскливой атмосфере, прорезала воздух...
Маевка петербургского, а за ним и всего российского, пролетариата еще и еще раз наглядно показала тем, кто имеет очи, чтобы видеть, и уши, чтобы слышать, великое историческое значение революционного подполья в современной России. Единственная партийная организация РСДРП в Петербурге, Петербургский комитет заставил и перед маевкой, как и перед 9 января, как и перед 300-летием Романовых, как и 4 апреля, даже буржуазную печать отметить тот факт, что листки ПК снова и снова появились по фабрикам и заводам» 1.
Вечером в день ареста меня под конвоем отправили в Спасскую тюрьму. Здесь очень часто политические заключённые по нескольку месяцев просиживали в ожидании разбора дела. В тюрьме имелся корпус одиночек. Окна камер были низки, и для того, чтобы заключённые не имели возможности ими пользоваться, их заслоняли навесом с частой железной решёткой.
В момент моего прибытия в  Спасскую  тюрьму в ней находилось до 24 арестованных в связи с первомайскими выступлениями. Все они были размещены в двух общих камерах, расположенных одна над другой во втором и третьем этажах, окна которых выходили в маленький, тёмный четырёхугольный двор.
Я был водворён в камеру второго этажа.
Заключённые обеих камер принадлежали к рабочей и студенческой молодёжи в возрасте от 19 до 25 лет. Мне шёл двадцать третий год. По своим политическим убеждениям и партийной принадлежности арестованные были неоднородны. Здесь были социал-демократы-большевики, эсеры, анархисты, два-три меньшевика и не примкнувшие ещё ни к какой партии. Последние составляли чуть ли не большинство арестованных. Среди нас оказался даже один студент Петербургского университета по фамилии Миллер, отец которого был генералом.
1  В. И. Ленин, Соч., т. 19, стр. 191, 197.
64


Настроение у всех было бодрое, и никто не сожалел, что принял участие в первомайской демонстрации. Угнетающее действие стало сказываться лишь потом из-за отсутствия книг и прогулок. Вскоре нам пришлось столкнуться ещё и с другим вопросом: вследствие недоброкачественной тюремной пищи у многих заключённых начались желудочные заболевания. Мы начали протестовать. По нашему требованию надзиратель вызвал начальника тюрьмы, от которого мы потребовали улучшения качества пищи.
Вскоре многие из товарищей стали получать с воли передачи; потом нам разрешили и свидания с родственниками в присутствии начальника тюрьмы. Было свидание и у меня с братом, который в это время находился в Петербурге. Понемногу стали узнавать, что делается на воле. Мы попытались получить через надзирателя газеты, но это нам не удалось. Единственным развлечением были споры по политическим вопросам и переписка с товарищами из верхней камеры, которые спускали к нам через окно нитку с запиской.
В такой однообразной обстановке прошло несколько недель.
Как-то утром в конце мая меня вызвали в тюремную контору. Оказалось, что моё дело передано в жандармское управление, которое прислало сюда для допроса жандармского ротмистра. Я привлекался по 121-й ст. Уголовного Уложения, угрожавшей заключением в крепости.
Жандарм начал прежде всего с выяснения обстоятельств, при которых произошёл мой арест. Я, понятно, заявил, что был арестован как случайный пешеход, и при этом выразил своё возмущение по поводу недопустимого поведения полиции. Всему тому, что я говорил, жандарм явно не доверял. Стараясь быть любезным, он слащаво предлагал мне «сознаться и быть откровенным». Особенно много внимания уделял он вопросу, откуда и как я знаком с членами Государственной думы социал-демократами А. Е. Бадаевым и Г. И. Петровским. Знакомство с ними я отрицал, говоря, что депутаты, видимо, случайно проходили по Невскому и при виде безобразного поведения полиции не могли не вмешаться в это дело. Допрос продолжался 40 минут и закончился лишь после того, как я резко заявил, что больше ничего сказать не могу.
Когда я возвратился в камеру, товарищи забросали меня вопросами. Я рассказал им все хитрые уловки жандармского ротмистра, пытавшегося получить уличающие меня сведения.
65


В начале июня почти всех нас за участие в первомайском выступлении приговорили к трёхмесячному тюремному заключению.
Спустя несколько дней по тюрьме распространились слухи, что какой-то видный генерал, пользовавшийся среди политических весьма плохой репутацией, объезжает петербургские тюрьмы и на днях посетит нас. Наша молодёжь решила устроить генералу «достойную» встречу.
Тотчас же снеслись по этому вопросу с товарищами из верхней камеры и уговорились, что в тот момент, когда генерал войдёт в камеру, все должны лежать на нарах лицом вниз.
В один из дней смотритель во время утренней поверки объявил, что к 11 часам дня мы должны приготовиться к встрече генерала и держать себя прилично, дабы было видно, что в нашей тюрьме существует порядок. «Иначе,  — говорил смотритель,  — и мне будут неприятности, и вам будет плохо».
Заверив смотрителя в своей «лояльности», мы, однако, при первых же признаках приближения к нашей камере генерала в сопровождении смотрителя тюрьмы и других чинов администрации улеглись на нары, уткнувшись лицом в подушки. Загремели засовы. Двери распахнулись. Послышалась команда: «Смирно! Встать!». Мы продолжали лежать. Генерал рассвирепел, начал кричать, требовать, чтобы у нас в камере тотчас же был произведён обыск, чтобы мы были лишены курения, свиданий и передач с воли, затем круто повернулся и вышел. Мигом мы вскочили с нар и запели хором «Марсельезу». То же проделали и товарищи из верхней камеры.
На другой день после этой истории нас начали «сортировать»: кто был посажен в одиночки, а кто был переведён в другие участковые тюрьмы. Меня поздно ночью отправили в одну из отвратительнейших тюрем Нарвского района.
Начальник тюрьмы, или смотритель, как их называли, встретил меня весьма сурово и тотчас распорядился, чтобы я был посажен к уголовным. Я начал протестовать, но смотритель грубо заявил, что у него нет свободных камер.
Надзиратель повёл меня в камеру, и едва я переступил порог её, как меня окружила ватага уголовников с криками: «интеллигенция», «политика», «к присяге1 его, к присяге!».
1 «Присягой»  назывался на языке уголовных преступников грубый и циничный обряд, совершаемый над каждым вновь прибывшим в тюрьму.
66


Не обращая внимания на их вызов, я небрежно отстранил стоящих около меня и, крепко выругавшись, направился к нарам и занял свободное место. Моя небрежность и в особенности ругань, как я полагал, спасли меня от издевательств, так как вслед за этим из их же среды начали раздаваться голоса: «Ну, чего пристаёте, разве не видите, с кем имеете дело!». Кучка головорезов разошлась по своим местам, и впредь не только никто не пытался ко мне приставать, а наоборот, ввиду частых моих столкновений со смотрителем уголовные относились ко мне с некоторым уважением.
На следующий день я начал знакомиться с этой средой.
Заключённые разделялись на три категории, причём высшая категория презирала низшую и командовала над лицами, принадлежащими к ней, как вздумается.
К низшей категории причислялись мелкие воришки — карманники, к средней — воры более крупного масштаба, и, наконец, к третьей категории принадлежали солидные взломщики квартир, магазинов и т. д.
Вне этих трёх категорий стояли вечные бродяги, которые когда-то были сосланы в Сибирь, возвращались в Россию и вновь подвергались аресту. Среди них можно было встретить необычайно интересные в психологическом отношении типы. Я с первого же дня сделал попытку с ними познакомиться, и она увенчалась успехом. Среди «шпаны» было очень много больных, в том числе и заразными болезнями, поэтому принимать с ними пищу из общей посуды было весьма небезопасно. Бродяги были более чистоплотны. Видя моё затруднение, они пригласили меня к своему «столу», и я согласился.
Через несколько дней мне удалось выяснить, что во втором этаже противоположного корпуса сидят четыре наших товарища, тоже переведённые сюда из Спасской тюрьмы. Я попросил надзирателя передать им от меня записку. Он согласился и на следующий день принёс мне от них ответ. Оказалось, что это были товарищи из верхней камеры Спасской тюрьмы, с которыми мы вели переписку по нитке.
Я передал им вторую записку, в которой писал, что заявлял смотрителю о своём желании перейти к ним в камеру, и просил их в свою очередь помочь мне. Они ответили, что настаивают на этом ежедневно, но смотритель категорически отказывает. Я решил добиться своего.
67


Каждый день после вечерней поверки в присутствии смотрителя уголовные пели «Достойно» и «Спаси, господи». Я, понятно, участия в этой комедии не принимал и, как только уголовные выстраивались «на молитву», отходил в сторону. Теперь я решил эту демонстрацию на зло смотрителю усилить и, уходя в противоположный угол камеры, стал садиться на нары спиной к тому месту, где шла «молитва». Смотритель поглядывал косо, но заставить политических становиться на молитву в принудительном порядке не имел права.
Так продолжалось несколько дней. Смотритель упорно молчал. Я послал товарищам, кажется, четвёртую записку, в которой сообщал, что так как все меры, которые я применял, до сих пор ни к чему не привели, то теперь необходимо сделать что-то другое, более серьёзное, и просил их тоже не отступать. Но на этот раз надзиратель подвёл меня, передав записку смотрителю.
Меня вызвали в контору. Рассвирепевший смотритель начал кричать, что за мою агитацию среди заключённых он согнёт меня в бараний рог и т. д. Я стоял перед ним непринуждённо, держа руки в карманах. Это ещё больше его взбесило. «Когда вы разговариваете со мной, то должны держать руки по швам!» — крикнул он мне. Я ответил, что не намерен этого делать. «Ах так! Отвести его на трое суток в карцер!». Я заявил, что подчиняюсь силе, но по выходе на волю я, как сотрудник петербургских газет, расскажу через печать о всех тех безобразиях, которые творятся в его тюрьме.
Взяв своё пальто, я отправился в сопровождении надзирателя в карцер. Это был полутёмный каменный мешок около полутора метров в длину и одного метра в ширину. Никакой мебели в карцере, конечно, не было. Заключённый должен был сидеть и спать на каменном полу, причём из-за размера карцера спать можно было лишь свернувшись. При таком положении нормальный сон был совершенно невозможен. К тому же беспокоили крысы, которые очень часто вылезали из своих нор и пробегали по лежащему. В карцере заключённый получал лишь кружку воды и 400 граммов чёрного хлеба в день.
На следующий день около 2 часов ночи вдруг неожиданно открылась дверь, и в карцер вошёл смотритель.
— Ну, как, плохо? — спросил он, обращаясь ко мне.
— Понятно, не хорошо,  — ответил я.
68


— Интеллигентный человек,  — продолжает он, — а позволяете себе такие выходки!
Я ответил, что унижаться перед кем бы то ни было не намерен. Я понимаю, продолжал я, что вам было неудобно перед своими подчинёнными за такое отношение к вам заключённого, но вините себя.
После этого диалога смотритель распорядился освободить меня из карцера и перевести к политическим. Он пришёл вслед за мной в камеру и, сев на нары, начал разговор о том, что он-де человек гуманный и что если мы не будем позволять себе таких поступков, как в Спасской тюрьме, то он будет хорошо к нам относиться и т. д.
Оставшись одни, мы начали думать, в силу каких побуждений он освободил меня раньше срока из карцера и завёл с нами разговор о «гуманности». В конце концов мы пришли к заключению, что он сделал это под влиянием моей угрозы написать в газетах о возмутительных порядках в тюрьме.
Наша камера была большая. Пяти человекам в ней было свободно. Зато нельзя было похвалиться другими условиями. Не получая почти в течение полутора месяцев передач с воли, мы изнывали от голода, а также от отсутствия книг, табака и других необходимых вещей. Белья для смены тоже не было, и оставшиеся нам в «наследство» от бывших ранее в этой камере паразиты стали прочно устраиваться в швах нашего белья. Борьба с ними в этих условиях была почти невозможна. Сколько мы их ни уничтожали, сидя на нарах, всё было бесполезно, так как через каких-нибудь пару часов паразиты вновь начинали одолевать нас с ещё большей силой.
В конце июня поздно вечером в камеру вошёл надзиратель и предложил всем приготовиться к отправке. Через полчаса нас вывели на тюремный двор и под сильным конвоем полиции опять отправили в Спасскую тюрьму.
Выяснилось, что все наши товарищи, которые были отправлены из Спасской тюрьмы в другие участковые тюрьмы Петербурга, теперь также находились здесь, в соседних одиночных камерах. Таким образом, все мы опять оказались вместе, но теперь разобщённые по два-три человека. Встречались лишь в коридоре, когда выходили из камер по каким-либо надобностям.
Однажды стало известно, что в одну из крайних камер привезли из дома предварительного заключения двух новых
69


товарищей. Один из них был В. М. Молотов, сидевший в тюрьме под другой фамилией.
Так как в тюрьме не было специального двора для прогулок, мы добились, чтобы наши камеры ежедневно открывали на 2 часа, и мы могли бы «гулять» в коридоре. В Спасской тюрьме заключённые пользовались большей свободой, чем в других тюрьмах. Мы даже ухитрялись собираться и устраивать диспуты и доклады. Особенно запомнился один жаркий и продолжительный диспут, когда с обоснованием принципиальных положений марксизма выступал В. М. Молотов, а оппонентом ему был один из журналистов — эсер Трутовский. При отсутствии соответствующей литературы все докладчики, конечно, основывались лишь на памяти.
Безусловно, не везде была такая «вольность», как в Спасской тюрьме. В большинстве тюрем Российской империи заключённых били и истязали, жестоко наказывая за малейшую попытку связаться друг с другом. Мы же были в тюрьме, которая находилась в центре столицы, где только что произошли демонстрации рабочих и где была рабочая печать. Это, несомненно, удерживало администрацию от применения физического насилия к заключённым.
Так я просидел в тюрьме всё лето. В августе нас постепенно начали освобождать. Однажды меня также вызвали с «вещами» в контору и объявили, что я освобождаюсь под надзор полиции. Вместе со мной освобождался ещё один товарищ. Когда мы проходили по двору мимо корпуса, в котором находились наши камеры, оставшиеся там несколько товарищей прильнули к железным решёткам и громко запели:
Эх, товарищи, должны расстаться мы,
Выпускают вас из матушки-тюрьмы...
Послав привет оставшимся, мы торопились уйти поскорее от этой «матушки-тюрьмы», где пришлось провести самую прекрасную часть года. От нахлынувшего свежего воздуха у меня началось головокружение. Пришлось присесть на тумбу около ограды тюрьмы. Несколько оправившись, я встал и пошёл к своему старому приятелю П. Е. Смирнову.
70


ПОСЕЩЕНИЕ IV ГОСУДАРСТВЕННОЙ ДУМЫ. РАСКОЛ СОЦИАЛ-ДЕМОКРАТИЧЕСКОЙ ФРАКЦИИ
Однажды Г. И. Петровский предложил мне «гостевой» билет на заседание Государственной думы. В указанный день я направился в Таврический дворец. Этот дворец был построен Екатериной II для своего фаворита князя Потёмкина-Таврического, позднее некоторое время являлся резиденцией Александра I. До созыва Государственной думы более полувека дворец пустовал. Но меня больше всего интересовал не дворец как таковой, а обстановка заседаний царского «парламента». Многих думских лидеров, в особенности из «оппозиции его величества» — кадетов Милюкова, Родичева и Шингарёва, мне приходилось видеть и слышать на избирательных собраниях по городской курии Петербурга. Однако интересно было посмотреть всё думское сборище в целом, которое изрыгало бесчисленное количество речей и не приняло ни одного полезного для народа решения или законопроекта. Один из депутатов — лидер националистов Шульгин впоследствии писал в своих мемуарах: «Наша цель была, чтобы массы оставались спокойными, так как за них говорит Дума». В действительности же было наоборот. Чем больше говорили в Думе, тем беспокойнее становились массы, убеждаясь, что Дума во всём поддерживает царское правительство и что подавляющее большинство её, как огня, боится демократического движения и демократических преобразований.
Моё место оказалось на балконе левой стороны, откуда хорошо был виден весь Белый зал, где происходило заседание. Депутаты размещались на расположенных амфитеатром оборудованных пюпитрами креслах. Перед ними, как на пьедестале, возвышалась тучная фигура председателя Думы октябриста помещика М. В. Родзянко, а по обе стороны от него размещались его заместители и члены президиума. Кафедра для выступлений депутатов находилась несколько ниже председательского места.
На крайнем левом фланге размещалась небольшая группа социал-демократической фракции из 13 депутатов, а направо от неё — 10 депутатов трудовой группы. Это всё, что противостояло в Думе её черносотенному большинству и царскому правительству.
Я занял своё место, когда заседание было уже открыто и все депутаты находились на местах. Кто-то говорил с
71


кафедры речь. В самом начале я обратил внимание на большое количество среди депутатов попов, которые в своих чёрных рясах с крестами на шее заполняли депутатские места преимущественно на правом фланге, среди черносотенцев. Один из лидеров крайних правых — юркий черносотенец Замысловский стоял спиной к кафедре и, жестикулируя руками, давал какие-то указания членам своей фракции, разместившимся на задних местах. Другой их лидер — Пуришкевич, нашумевший своим буйным поведением в Думе и хулиганскими выходками против левых, нервно крутился около кафедры, мелькая своим голым черепом. И лишь третий лидер крайне правых — Марков Второй важно восседал на своём месте в первых рядах.
Сначала один за другим держали речь депутаты правых партий. В зале было сравнительно тихо. Но вот незадолго до конца заседания на кафедру взошёл один из членов социал-демократической фракции. Все насторожились. На правом фланге и среди националистов зашевелились и зашумели. Пока оратор выступал, шум всё усиливался. Представитель социал-демократической фракции стал говорить об условиях жизни рабочего класса и, коснувшись происшедшего недавно избиения рабочих во время стачки в Николаеве, сказал, что если в самой столице, в Петербурге, полиция действует не менее нагло, то станет ясно, в каких условиях русскому рабочему приходится бороться за свои элементарные права. Справа начали кричать, прерывая речь оратора. Шумно выражали своё недовольство и в центре. Пуришкевич начал бесноваться и бегать к кафедре и обратно. Родзянко, прерывая оратора на полуслове, требовал, чтобы он «держался ближе к вопросу». В конце концов социал-демократического депутата лишили слова совсем.
Этот инцидент позволил мне ближе познакомиться с условиями, в которых приходилось выступать в Думе нашим депутатам.
После объявления перерыва я побыл некоторое время в буфете, куда пришли и многие депутаты, а затем ушёл домой.
Во время моего посещения Думы внешне в отношениях между депутатами  —  большевиками и меньшевиками незаметно было каких-либо изменений, однако в действительности социал-демократическая фракция уже не была единой. Ещё в то время, когда я находился в тюремном заключении, между большевистской и меньшевистской частями
72


фракции возникли крупные разногласия. По проникшим тогда в тюрьму случайным и отрывочным сведениям мы знали, что всё более обострявшиеся острые противоречия внутри фракции в течение весны и лета 1913 года привели к открытому выступлению одной части фракции против другой. Теперь выяснились детали происшедшего раскола.
Сначала социал-демократическая думская фракция имела в своём составе шесть большевиков и шесть меньшевиков. Несколько позднее приехал иркутский депутат Маньков, примкнувший к меньшевикам. (Впоследствии меньшевики исключили его из своей среды, как «сомнительного социал- демократа».) Таким образом, меньшевики получили перевес на один голос. Пользуясь этим и несмотря на протесты депутатов-большевиков, они приняли во фракцию с правом совещательного голоса депутата из Варшавы Ягелло, который, по существу, никогда социал-демократом не был.
С самого начала своей деятельности депутаты-большевики подчинялись директивам и руководству большевистского ЦК, избранного на январской конференции в Праге в 1912 г. Депутаты же меньшевики, наоборот, связали себя с так называемым «августовским блоком», т. е. меньшевистско-ликвидаторским Организационным комитетом.
Пользуясь большинством, меньшевистская часть думской фракции проводила свою ликвидаторскую линию, а выставленное депутатами-большевиками требование о равноправии сторон всё время отвергала.
Отношения между большевиками и меньшевиками всё более обострялись. Большевики категорически отказались сотрудничать в «Луче», открыто стоявшем на точке зрения ликвидаторства. Тогда меньшевистская семёрка выступила в «Луче» с обвинением большевиков в расколе. В подробного ответе через «Правду» большевики осветили действительное положение дел в думской фракции, обрисовали подлинную физиономию меньшевиков с  их раскольнической политикой и покровительством ликвидаторству и вынесли дело на суд сознательных рабочих.
После этих обращений в «Правду» посыпались резолюции рабочих групп и организаций, направленные против семи депутатов-меньшевиков. Во многих резолюциях выставлялось категорическое требование к меньшевикам сложить свои полномочия или подчиниться «общемарксистскому центру», как называли тогда по цензурным условиям большевистский Центральный Комитет партии.
73


Газета «Луч» получила в защиту семи депутатов лишь небольшое количество резолюций, и то многие из них, как подложные, после были опровергнуты самими же рабочими.
Между тем меньшевики категорически отказались признать большевиков равноправной стороной в работе фракции. Тогда большевики опубликовали следующий ответ семи депутатам:
«Уважаемые товарищи!
В своём заявлении, вручённом нами вам на заседании фракции 16 октября, мы прямо и категорически заявили о тех условиях для продолжения совместной работы, которые являются для нас единственно приемлемыми.
В своём ответе от 25 октября вы также категорически нам во всех наших требованиях отказали.
Мы считаем необходимым довести до вашего сведения, что с сегодняшнего дня мы конституируемся как самостоятельная социал-демократическая фракция Государственной думы, и предлагаем вам всякий раз вступать с нами в переговоры об организации общих выступлений с думской трибуны от имени социал-демократии.
А. Е. Бадаев, Р. В. Малиновский, К. М. Муранов, Г. И. Петровский, Ф. Н. Самойлов, Н. Р. Шагов»1.
Затем депутаты-большевики опубликовали в газете «За Правду», выходившей вместо закрытой полицией «Правды», обращение ко всем рабочим. В этом обращении они отмечали, что обе части фракции представляют собой два давно борющихся течения в социал-демократии: одно — верное старым лозунгам, написанным на старом пролетарском знамени, другое — подменившее эти лозунги частичными требованиями, ведущее политику подчинения рабочего движения либеральному. Далее указывалось, что меньшевистская семёрка ведёт определённо ликвидаторскую линию и, в частности, уже после обмена первыми письмами в печати открыто от имени всей думской фракции заявила, что боевым лозунгом социал-демократической фракции является свобода коалиций.
Протестуя против этого нового проявления ликвидаторства, большевики так заканчивали своё обращение к рабочим: «Товарищи! Даже сейчас, когда мы решили существовать самостоятельно, как с.-д. фракция, мы будем перед
1 «За Правду», 29 октября 1913 г.
74


каждым нашим выступлением, перед внесением каждого вопроса предлагать им столковаться и соглашаться на ораторах и лозунгах, будем предупреждать, насколько возможно, принципиальные разноречия с думской трибуны, будем сохранять по возможности единство действий с.-д. депутатов. Но мы не можем отдать на поругание, замалчивание наши лозунги; во имя служения рабочему классу мы считаем нашей обязанностью выступить сейчас на их защиту и уйти оттуда, где их замалчивают.
Товарищи! Мы будем защищать наше знамя теперь одни, в думе и вне думы, всегда и везде. В этой нашей ответственной работе мы обращаемся к вам за поддержкой.
А. Е. Бадаев, Р. В. Малиновский, К. М. Муранов, Г. И. Петровский, Ф. Н. Самойлов, Н. Р. Шагов».
Так закончилась совместная деятельность большевиков и меньшевиков в IV Государственной думе. С осени 1913 г. большевистская фракция работала в Думе отдельно от меньшевистской, как совершенно самостоятельная, подчиняющаяся только директивам большевистского ЦК.
ПРОВОКАТОРЫ
Как в период столыпинской реакции, так и в последующие годы в борьбе с революционным движением царское правительство широко использовало шпионаж и провокации. Пользуясь тем, что в различных слоях общества, в том числе, к сожалению, и среди рабочих, имелись отдельные элементы, способные променять свой честный труд на подлое дело провокатора, департамент полиции и охранка организовали целую армию шпиков и доносчиков.
Всё это очень осложняло деятельность наших организаций, а уберечься от проникновения к нам провокаторов было очень трудно. Часто провокатором оказывался человек, который был, казалось, вне всяких подозрений.
Впоследствии выяснилось, что в нашей среде также оказался провокатор — Н. П. Богданов. Ранее Богданов был студентом, но вследствие неоднократных арестов за участие в революционном движении не смог окончить Петербургский университет и поступил на службу в какую-то контору. Проживал Богданов со своей семьёй в небольшой отдельной квартире по Гесслеровскому переулку, на Петербургской
75


стороне. Он имел хорошую для того времени библиотеку по вопросам теории революционного движения, и мы считали его марксистски образованным человеком. Так как тогда редко кто из наших товарищей имел отдельную квартиру, то мы часто собирались у Богданова «потолковать», а иногда устраивали у него на квартире «встречу» Нового года.
Квартиру Богданова довольно часто посещали наши товарищи, в том числе И. А. Акулов, Д. И. Гразкин, Н. М. Шверник, И. М. Ярмолик, которые вели в организациях конспиративную работу, а некоторые, как, например, Н. М. Шверник, входили в состав Петербургского комитета. Правда, при встречах у Богданова не принято было говорить о конспиративных вещах, тем не менее из отдельных фраз хозяин мог выуживать кое-какие сведения.
Внешне Богданов жил очень скромно и держал себя так, что никому и в голову не приходило заподозрить его в провокаторстве. Хотя он очень продолжительный период и не подвергался репрессиям, но мы объясняли это тем, что, работая в профсоюзе, он в это время не участвовал в нелегальных организациях, а потому и не представлял для охранки интереса. Одно время среди питерских подпольщиков прошёл слух о причастности Богданова к охранке, а бежавший из ссылки и нелегально проживавший некоторое время в Петербурге Я. М. Свердлов даже предупреждал И. А. Акулова о необходимости соблюдать в отношениях с Богдановым осторожность. Однако, не имея достаточных оснований, трудно было поверить в измену Богданова, тем более что бывали случаи, когда в целях компрометации сама охранка пускала такого рода слухи по адресу весьма преданных и честных товарищей. Но всё же после предупреждения Свердлова многие из нас прекратили посещение квартиры Богданова.
Как случилось, что охранке удалось завербовать Богданова в число «секретных сотрудников», осталось тайной. Выяснилось только, что Богданов являлся не обычным провокатором. Помимо представления охранке информации он, как человек с теоретическими познаниями и практическим опытом работы в подпольных организациях, был использован для подготовки охранников к борьбе с революционным движением: читал им лекции о программах и практической деятельности существовавших в то время нелегальных партий, получая за это щедрое вознаграждение  — 200 рублей в месяц.
76


Февральская революция 1917 г. застала Богданова на работе в качестве секретаря больничной кассы завода «Вулкан», где он пользовался большим авторитетом. Как и многие другие провокаторы, он агитировал за разгром петербургского охранного отделения, которое, как известно, и было подожжено. Неожиданно список с «секретными сотрудниками» охранки попал в руки к И. А. Акулову. Богданов был разоблачён и арестован. При Временном правительстве он, как и многие подобные ему, был освобождён и умер в 1919 г.
По этому же списку был обнаружен целый ряд других провокаторов, в том числе известный среди питерских подпольщиков Мирон Черномазов, а также Абросимов. Мирон Черномазов втёрся в состав редакции газеты «Правда». Вспоминая об этом времени, видный деятель большевистской партии М. С. Ольминский писал: «...В состав редакции приблизительно с июня (1913 г.) проник провокатор Мирон Черномазов, и создалась та обычная тяжёлая атмосфера, когда в организации чувствуется, что не всё ладно, и нельзя сразу уяснить, в чём дело. Судя по всему, Черномазову поручено было довести газету до гибели, которая казалась бы естественной: разорить газету и скомпрометировать её в глазах рабочих. И замечательно, что, несмотря на всю силу репрессий, несмотря на частые аресты с очевидной целью сделать Черномазова единоличным распорядителем газеты, всё-таки цель эта (убить газету изнутри) не была достигнута». В конце концов Черномазова заподозрили в провокации и удалили без объяснения причин в январе 1914 г.
Немало вреда принёс нам тогда член социал-демократической фракции III Государственной думы провокатор В. Е. Шурканов. После окончания полномочий и роспуска III Думы он имел связь с Петербургским комитетом и с большевистской фракцией IV Государственной думы. На его совести лежит арест фракции. В ноябре 1914 г. вместе с провокатором Романовым он выдал департаменту полиции место совещания рабочих депутатов с партийными работниками в Озерках, под Петербургом.
Как крупнейший провокатор известен также Роман Малиновский. Незаурядный работник, бывший секретарь Московского союза металлистов, он был выдвинут по рабочей курии кандидатом в члены IV Государственной думы и выбран депутатом от московских рабочих.
77


Мне неоднократно приходилось встречаться и разговаривать с Малиновским. Держал он себя как убеждённый большевик. Однако водились за ним некоторые «странности», вроде того, что он во время своих выступлений в Думе пропускал иногда какую-нибудь важную часть из речи, одобренной фракцией. Но при тех напряжённых условиях, в которых тогда приходилось работать нашим депутатам, это не давало повода к подозрениям.
Лишь после революции удалось установить, что многие провалы наших организаций и аресты отдельных товарищей были делом рук Малиновского. Как выяснилось впоследствии, в 1913 г. Малиновским были выданы полиции проживавшие нелегально в Петербурге Я. М. Свердлов и И. В. Сталин. Я. М. Свердлов был арестован на квартире депутата Петровского, а И. В. Сталин — на рабочем вечере-концерте в зале Калашниковской биржи. Малиновский в течение долгого времени играл роль революционера-большевика. Он не только являлся председателем большевистской думской фракции, но сумел втереться в высший орган нашей партии: на Пражской конференции он был избран в члены Центрального Комитета.
По показаниям арестованного после революции директора департамента полиции Белецкого, Малиновский был «гордостью охранного отделения», а заместитель Белецкого Виссарионов характеризовал Малиновского как «весьма ценного сотрудника по осведомлённости в партийных делах и добросовестности». Малиновский дошёл до того, что представил на просмотр Белецкому партийный архив думской фракции, который затем был возвращён обратно.
Малиновский начал свою предательскую деятельность с 1907 г. В 1910 г. он, как сотрудник московского охранного отделения, получал 100 рублей в месяц, а сделавшись членом Думы, он стал получать от департамента полиции жалованье в 500, а затем в 700 рублей ежемесячно. Кроме жалованья он получал ещё и «особые суммы». Чтобы представить, насколько велико было «вознаграждение» Малиновского за его предательскую деятельность, достаточно сравнить его «заработки» с заработком рабочего-текстильщика, который при 10,5—11-часовом рабочем дне получал всего 18—20 рублей в месяц.
Опасаясь разоблачения гнусной роли Малиновского и неизбежного в связи с этим скандала, назначенный вместо Белецкого директором департамента полиции Джунков-
78


ский, как это стало известно из архивных материалов, потребовал, чтобы Малиновский ушёл из Думы и покинул Россию. Сложив неожиданно и тайно от фракции свои депутатские полномочия и получив от департамента полиции в виде выходного пособия 6 тыс. рублей, Малиновский в тот же день уехал за границу.
Пользуясь внезапным и таинственным уходом Малиновского из Думы, меньшевики-ликвидаторы в целях расстройства наших рядов подняли ожесточённую устную и печатную травлю, намекая при этом на что-то «неладное» в большевистской фракции. Чтобы отбить нападение ликвидаторов, нам пришлось потратить немало времени и энергии. Наша думская фракция, резко осуждая уход Малиновского, неоднократно обращалась к рабочим через газету «Путь Правды» с разъяснениями по поводу клеветнических слухов в адрес фракции в целом. Несмотря на все усилия меньшевиков, им не удалось поколебать доверия рабочих масс к нашей партии.
Окончательно Малиновский был разоблачён лишь после Февральской революции. Во время империалистической войны он был мобилизован в армию и затем попал в немецкий плен. Вскоре после  октябрьской революции он вернулся в Советскую Россию, где и был арестован. Малиновский был предан суду особого ревтрибунала и приговорён к расстрелу.
СТРАХОВАЯ КАМПАНИЯ И БОЛЬНИЧНЫЕ КАССЫ
Вскоре после освобождения из тюрьмы я принял участие в страховой кампании, проходившей в Петербурге, и с осени 1913 г. стал работать секретарём больничной кассы завода Штудера. В России не существовало фабричного законодательства, которое бы действительно защищало интересы рабочих от предпринимателей. Был ряд отдельных «законоположений» и «правил», но они, по существу, ограждали интересы предпринимателей от рабочих, а не наоборот.
В отношении рабочего дня существовала полная неразбериха, и во многих случаях предприниматель, особенно на мелких предприятиях, мог заставлять работать по своему усмотрению. Правда, на крупных фабриках и заводах, по
79


уставу о промышленности, рабочее время не должно было превышать 11,5 часа, а в субботу и накануне праздников  — 10 часов, но существовавшие сверхурочные работы сводили и это правило на нет.
По поводу рабочего дня служащих ремесленных заведений в том же уставе о промышленности говорилось, что работы в ремесленных заведениях, не подчинённых фабричной инспекции, могут производиться не более 12 часов в сутки с предоставлением в это время соответствующего обеденного перерыва. Продолжительность работы в сезонных производствах допускалась до 14 часов.
В отношении приказчиков и других торгово-промышленных служащих в положениях от 15 ноября 1906 г. и 12 сентября 1907 г. рабочее время определялось от 12 до 14 часов в сутки.
Что касается прав рабочих и служащих на пособие в случае увечья, то существовавшие в то время законоположения распространялись лишь на незначительное число фабрично-заводских предприятий, причём в них предусматривалось незначительное единовременное вознаграждение. Твёрдого законоположения о страховании рабочих от несчастных случаев вообще не существовало.
Под влиянием массового революционного рабочего движения «рабочий вопрос» начал привлекать к себе внимание правительственных кругов. В 1912 г. в Государственную думу был внесён законопроект о страховании рабочих, или, как он назывался, «об обеспечении рабочих на случай болезни». Социал-демократы выступили тогда с резкой критикой этого законопроекта и внесли свой проект, который, конечно, был отвергнут. Законопроект о страховании рабочих, пройдя через Думу, был принят правительством 23 июня 1912 г.
Согласно этому закону в России впервые вводились больничные кассы. Впрочем, они были обязательны не для всей массы рабочих. Так, например, рабочие мелких предприятий не подлежали обязательному страхованию. Предприятия с числом рабочих больше 20, но меньше 30 участвовали в больничной кассе лишь в том случае, если работа на них производилась при помощи паровых котлов, электрических и других двигателей.
Таким образом, из насчитывавшихся тогда в России около 13 млн. наёмных рабочих и служащих, по существовавшим в то время данным, около 10 млн. пролетариев обязательное страхование не коснулось.
80


Этот закон определял устройство больничных касс по германскому образцу. В обязательном порядке с рабочих удерживались взносы в кассу, причём на каждые, скажем, 3 копейки, удержанные с рабочих, предприниматель обязан был приплачивать 2 копейки.
Больничные кассы учреждались при предприятиях с числом рабочих свыше 200, причём более мелкие предприятия должны были объединяться и создавать общую больничную кассу.
Управление делами возлагалось на предпринимателей и рабочих; в правлении больничной кассы представителей от рабочих полагалось быть на один голос больше. Правительство вынуждено было оговорить это в законе потому, что и отчислений в кассу от рабочих шло больше, чем от предпринимателей.
Представители от предпринимателей обыкновенно назначались из числа лиц, преданных хозяину, а иногда и полиции. Представители же от рабочих избирались на общем собрании, которое, однако, по закону состояло не из всех рабочих, а лишь из уполномоченных от рабочих и служащих, число которых не могло превышать 100 человек. Предприниматели также участвовали на общем собрании, причём они на каждые три голоса рабочих имели два голоса. Председателем общего собрания являлся предприниматель или его представитель. Иногда, правда очень редко, бывало, что предприниматель, желая высказать свою «лояльность», отказывался от этого «права», и тогда председатель избирался общим собранием. То же было и в правлениях больничных касс. Пособия выдавались членам кассы в случаях болезни, увечья, родов и смерти.
Для общего управления и руководства больничными кассами в пределах губернии согласно закону образовывались губернские страховые присутствия в составе губернатора, семи чиновников, двух представителей от земства, одного представителя от городской думы, двух представителей от хозяев и только двух представителей от рабочих.
Высшим органом являлся страховой совет в составе министра торговли и промышленности, 15 чиновников, одного представителя от Петербургской городской думы, одного представителя от петербургского земства, пяти представителей от предпринимателей и только пяти представителей от рабочих.
4 А. К. Цветков-Просвещенский 81


Первое время среди наиболее «левых» революционных элементов раздавались голоса о необходимости бойкота этого закона. Большевики сразу заняли определённую позицию. Констатируя, что этот закон является далеко не удовлетворительным, наша партия тем не менее считала необходимым принимать в страховой кампании активное участие и использовать её в целях организации революционных пролетарских сил.
На состоявшемся в декабре 1912 г. в Кракове совещании ЦК РСДРП(б) с партийными работниками по вопросу о страховой кампании была вынесена следующая резолюция:
«Необходима самая решительная и дружная борьба против попыток правительства и капиталистов заставить рабочих выбирать своих уполномоченных в больничные кассы втемную —  без допущения рабочих собраний.
Рабочие должны всюду добиваться устройства явочным путем собраний для предварительного намечения желательных им кандидатов в уполномоченные.
Рабочие должны устраивать революционные митинги для протеста против тех насилий и издевательств, которыми сопровождается введение страховых законов.
Во всяком случае необходимо предварительно намечать рабочий список кандидатов в уполномоченные из числа наиболее влиятельных с.-д. рабочих и дружно проводить этот список также и там, где никаких собраний устроить не удается.
Бойкот выборов уполномоченных совещание считает нецелесообразным и вредным. Главные усилия капиталистов в данное время направляются на то, чтобы не дать рабочим овладеть известными фабрично-заводскими пролетарскими ячейками, каковыми должны стать больничные кассы рабочих. Бойкот, разъединяя в настоящий момент рабочих, только шел бы на руку указанному стремлению капиталистов...
Всю агитацию по поводу введения страхования необходимо вести в тесной связи с освещением всего положения вещей в царской России, разъясняя наши социалистические принципы и революционные требования»1.
Несмотря на принятие закона о страховании ещё 23 июня 1912 г., первая больничная касса в Петербурге была открыта лишь 31 марта 1913 г. на стеариновом заводе за Невской за-
1 «КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК», ч. I, Госполитиздат, 1954, стр. 296, 297.
82


ставой. При открытии кассы присутствовали заводская администрация и представители министерства торговли и промышленности. Были получены приветственные телеграммы от министра торговли и промышленности и некоторых членов Государственного совета. Заведующий отделом промышленности министерства Литвинов-Фалинский, творец закона о страховании, выступил при открытии с приветственной речью, в которой заявил, что «с открытием больничных касс начинается новая эра в жизни русского рабочего, и ужасы материальной необеспеченности рабочего при болезни или увечье отныне будут значительно смягчены».
С ответом Литвинову-Фалинскому выступил один из рабочих, который заявил, что рабочие не ждут спасения от этого закона и приняли участие в больничных кассах лишь для того, чтобы развить борьбу за своё будущее.
После речей администрация предложила рабочим угощение, от которого те, конечно, отказались.
Следующая больничная касса в Петербурге была открыта на деревообделочном заводе Штудера осенью 1913 г. Рабочие этого завода предложили мне быть её секретарём.
Когда я явился на завод, меня отвели в приготовленное для больничной кассы помещение во втором этаже конторского корпуса. Скоро собрались члены правления кассы как со стороны рабочих, так и предпринимателя.
Правление состояло из пяти лиц: трое из них — Богданов, Андрюшин и Шумилов — были избраны от рабочих, и двое — от предпринимателя (назначенцы, как их называли) — управляющий заводом Грочников и главный бухгалтер Эберлейн. Было устроено заседание правления. Наряду с другими организационными вопросами стоял вопрос об утверждении меня в должности секретаря. Представители предпринимателя предложили своего ставленника и пытались возражать против моей кандидатуры, но, видя упорство со стороны рабочей части правления, не решились настаивать и воздержались от голосования. Я был, таким образом, утверждён в должности секретаря.
На следующий день я завёл бухгалтерские книги, упорядочил протокольные записи и выяснил количество поступлений от рабочих и владельца завода.
На заводе Штудера работало немногим больше 800 человек, и поэтому решено было специального кассира не брать, а возложить на меня хранение сумм и выдачу пособий.
4* А. К. Цветков-Просвещенский 83


Почти на каждом заседании при разрешении различных вопросов между рабочей частью правления и представителями предпринимателя возникали острые разногласия. Не редки были случаи, когда представители администрации, чувствуя своё бессилие, покидали заседание правления больничной кассы. Как-то при очередном получении денежных сумм я разговорился с владельцем завода о недопустимом поведении его представителей в правлении. Штудер обещал мне «повлиять» на своих верных холопов, однако их поведение не изменилось к лучшему.
Постепенно начали открываться больничные кассы и на других заводах Петербурга. По мере их возникновения борьба между предпринимателями и рабочими за влияние в больничных кассах усиливалась. Наибольшие разногласия вызывал вопрос о секретаре — фактическом руководителе кассы. Рабочая часть правления, пользуясь своим большинством, выносила постановление пригласить своего секретаря; представители предпринимателя обыкновенно предлагали своих кандидатов. Борьба на этой почве нередко обострялась до крайности.
«Каким же требованиям должен удовлетворять служащий и где найти подходящего,  — писал легальный большевистский журнал «Вопросы страхования».  — Прежде всего служащий больничной кассы должен по своим убеждениям стоять на классовой точке зрения (по условиям цензуры и конспирации журнал не мог упоминать о партийности.  — Цв.-Пр.) и хорошо разбираться в вопросах рабочего движения. Совершенно недостаточно, чтобы секретарь кассы мог вести счетоводство и знать страховые законы. Страховые законы знает и предприниматель, и фабричный инспектор, однако этим господам рабочие не доверяют ведения своих дел.
Служащий больничной кассы должен прежде всего быть человеком политически зрелым и безусловно преданным рабочему делу. Он должен быть не только страховым деятелем, но и рабочим деятелем вообще»1.
Среди политических партий ввиду бойкота эсерами больничных касс борьба за влияние в них происходила главным образом между большевиками и меньшевиками. Куцый правительственный закон о страховании рабочих был принят меньшевиками с удовлетворением. Стремясь обеспечить себе
1 «Вопросы страхования» №2, 1913 г.
84


руководство в той или иной больничной кассе, меньшевики не ставили перед собой, как наша партия, революционных задач, а шли туда для «плодотворной» совместной работы с предпринимателями. В целях проведения своей соглашательской политики в вопросах страхования рабочих они стремились к тому, чтобы секретарь больничной кассы был их единомышленником, но им удалось добиться этого лишь на немногих заводах Петербурга. Правда, первое время меньшевики пользовались тем преимуществом, что в их рядах было значительное количество интеллигентов, имеющих необходимые знания для этой работы. Но вскоре на секретарскую работу начали выдвигаться деятели культурно-просветительного и профессионального  движения, и у меньшевиков оказывалось всё меньше возможностей ставить в качестве секретарей больничных касс своих единомышленников. В особенности много выдвинул из своей среды работников больничных касс ранее организованный нами профессиональный союз конторских служащих.
Больничная касса, являясь рабочей ячейкой на заводе, привлекала к себе передовых рабочих. Там же, где секретарями были большевики, велась и партийная работа. Через больничные кассы партийная организация устанавливала связи с наиболее передовыми и надёжными рабочими завода, постепенно вовлекая их в партию.
Среди рабочих наблюдалась потребность в уяснении существующих разногласий между политическими партиями, и было очень важно, чтобы секретарь умел объяснить рабочим то, что им было неясно. Это, безусловно, повышало влияние нашей партии среди пролетариата.
Открытием больничных касс правительство предполагало умиротворить рабочих и примирить их интересы с интересами предпринимателей, но вскоре оно увидело, что добилось совершенно обратных результатов. Классовые противоречия ещё больше обострялись. Страховое движение постепенно принимало массовый и к тому же революционный характер.
Как-то во время одного бурного заседания представители предпринимателя — бухгалтер Эберлейн и управляющий заводом Грочников  —  из-за разногласия по вопросу о размере и порядке выдачи больным пособия демонстративно встали и ушли, заявив, что на заседания правления они больше не придут. Понятно, мы были очень довольны этим обстоятельством, так как при наличии в лице предста-
4**
85


вителей от рабочих кворума нам в будущем не нужно было тратить время на бесплодные споры с холопами хозяина. Но после этого случая очень часто у ворот завода и даже на самом заводе стали появляться подозрительные субъекты, «профессию» которых мы научились определять без особого труда, как бы они ни маскировались.
В помещении больничной кассы рабочие нередко собирались «потолковать». Заметив установленную за нами слежку, мы предупредили товарищей, чтобы они без особой надобности в больничную кассу временно не являлись во избежание возможного налёта полиции.
Не имея обо мне подробных сведений, администрация настойчиво стала требовать, чтобы я сообщил ей своё имя, отчество и адрес. Зная подлинную цель этих требований, я, конечно, отвечал отказом. Впоследствии выяснилось, что эти сведения нужны были для участкового пристава, который решил, наконец, получить их от меня лично, послав в помещение больничной кассы своего помощника.
Когда помощник пристава вошёл в помещение больничной кассы, я выдавал по ведомости больничное пособие рабочим. В вежливой форме он обратился ко мне с просьбой уделить ему несколько минут и сообщить необходимые для него сведения. Я ответил, что занят и не имею возможности с ним разговаривать, причём тут же заметил, что присутствие его в помещении больничной кассы во время законного хода работ считаю нарушением элементарных правил невмешательства полиции в дела больничной кассы.
Тогда помощник пристава более настойчиво предложил мне прервать выдачу пособий и дать нужные ему сведения. Во избежание неприятностей я назвал своё имя, отчество и адрес.
Эта сцена произошла на глазах рабочих, которые, возвратясь в мастерские, рассказали о ней своим товарищам. Ко мне вскоре после этого пришли несколько наиболее активных рабочих и заявили, что это дело рук бухгалтера Эберлейна. Я понимал, что если этот случай оставить без последствий, то можно ждать ещё более наглого вмешательства полиции. Поэтому я предложил рабочим прекратить работу и всем пойти к заводской конторе, чтобы потребовать от Эберлейна объяснений, предупредив в то же время хозяина, что в случае повторения подобных явлений будут приняты более решительные меры. После краткого обмена мнениями по этому вопросу моё предложение было принято.


За полчаса до обеденного перерыва около 800 рабочих прекратило работу и подошло к заводской конторе. Из толпы слышны были возмущённые голоса: «Эберлейна нам, Эберлей на!».
Для переговоров была выделена специальная делегация, которая потребовала, чтобы Эберлейн вышел на улицу и перед всеми рабочими дал объяснение своего поступка.
— На тачку его и в Обводный канал. Ты забыл 1905 год, когда тебя вывезли с завода на тачке!1  — раздавались голоса.
Услышав шум около конторы и направленные по его адресу крики, Эберлейн не решился выйти на улицу. Вскоре появился сам владелец завода Штудер. Заметно волнуясь, он обратился к рабочим с просьбой оставить Эберлейна в покое. Делегация объяснила Штудеру суть дела и потребовала от него, чтобы он во избежание более серьёзных осложнений принял меры к недопущению в будущем в стенах завода подобной провокации. «Если мы пригласили своего секретаря, то будем его защищать всеми имеющимися в нашей распоряжении мерами, вплоть до забастовки, причём если после этого случая секретарь будет арестован, то вся вина падёт на Эберлейна»,  — заявили рабочие.
Штудер ответил, что он не допускает мысли, что его администрация занимается доносами, но если это и имело место, то он гарантирует, что в будущем этого не повторится.
— Что же касается возможности ареста секретаря, то я полагаю, что этого не случится,  — закончил Штудер.
После этих заверений рабочие стали расходиться.
На следующий день я встретил со стороны администрации весьма предупредительное отношение. Эберлейн был очень любезен, и все мои требования, имеющие отношение к больничной кассе, выполнял беспрекословно.
Однажды перед общим собранием участников кассы тот же помощник пристава вторично посетил больничную кассу, предъявив требование, чтобы я не выступал на собрании, а ограничился чтением официального отчёта. Мы решили по поводу наглого поведения полиции поднять шум в печати. Мною была послана в журнал «Вопросы страхования»
1 В 1905 г. Эберлейна вывезли с завода на тачке и хотели бросить в Обводный канал, но благодаря его мольбам он был сброшен на берегу канала.
87


соответствующая корреспонденция, которая и была там напечатана.
В свою очередь редакция журнала поместила по этому поводу статью под заглавием «Помощник пристава», в которой говорилось: «Помощник пристава соответствующего участка принимает деятельное участие в делах больничной кассы при Петербургском заводе Штудера. Как видно из помещаемой ниже корреспонденции, упомянутый помощник пристава дважды посетил помещение правления больничной кассы, наводил справки о личности секретаря кассы и, наконец, заявил, что на предстоящее общее собрание секретарь больничной кассы может быть допущен лишь в том случае, если не будет там говорить, а лишь прочтёт доклад правления»1. Далее в статье указывалось, что законом 23 июня 1912 г. полиция может даже закрывать собрание, но она не имеет  никакого  права надзирать за деятельностью правления.
Конечно, всё это не могло гарантировать нас от очередного произвола со стороны полиции. Для меня создалось такое положение, при котором трудно было рассчитывать, что удастся долго продержаться на свободе. Но об этом тогда не приходилось думать, так как невозможно было угадать, при каких обстоятельствах, когда и надолго ли вновь угодишь за тюремную решётку.
В это время, когда общественно-политическая жизнь так оживилась и всюду требовались партийные работники, невозможно было ограничить свою деятельность лишь участием в страховой кампании и работой в больничной кассе завода, хотя и это являлось делом важным. Я опять стал работать в культурно-просветительном обществе «Образование» Нарвского района и в профсоюзе конторских служащих.
К работе в обществе «Образование» я привлёк несколько товарищей — студентов Петербургского университета, с которыми вместе сидел в Спасской тюрьме. Они со своей стороны втянули меня в студенческую среду, в которой в это время происходили волнения по поводу реакционных действий министра просвещения Кассо. Сей муж за время своего пребывания на посту министра прославился проведением ряда реакционных мер в начальной и средней школе, уволил многих прогрессивных профессоров из высших учебных заведений, в том числе и крупных учёных, заменив их невежественными реакционерами.
1 «Вопросы страхования» № 5, 1913 г.
88


В течение осени 1913 г. в Петербурге происходили забастовки студентов Медицинской академии против реакционных мероприятий Кассо, а также по поводу введения для студентов академии военной формы с кортиками.  Демократическая часть студенчества в виде протеста объявила забастовку, отказавшись носить новую форму. Зато обучавшиеся в академии сынки буржуазии, или, как их тогда называли, «белоподкладочники», с удовольствием стали щеголять в новой форме с кортиками на боку. Студенты изгоняли «белоподкладочников» из своей среды, срывали с них погоны, кортики, и нередко на этой почве дело доходило до потасовок.
Однажды мне пришлось присутствовать на студенческой вечеринке, в которой принимали участие как студенты Петербургского университета, так и курсистки высших женских Бестужевских курсов. На этой вечеринке вперемежку с танцами декламировали стихотворения и пели хором песни, которые были тогда в ходу среди студенческой молодёжи: «Сижу за решёткой в темнице сырой», «Слу-шай», «Вечерний звон», «Дубинушку», «Укажи мне такую обитель» и др. И вот в самый разгар вечеринки в зал, где она происходила, явились 10—12 человек «белоподкладочников» из Медицинской академии в новой парадной форме с погонами и кортиками сбоку. Можно себе представить, что тут началось... Все, кто сидел, в том числе и девушки-курсистки, повскакали со своих мест и всей гурьбой с криками «Вон белоподкладочников!» стали выталкивать незваных гостей из зала. Затем возня перешла на лестницу, а с лестницы на улицу. «Белоподкладочники» пустились наутёк. Вслед им полетели галоши и комья грязи. Можно себе представить, во что после этого превратилась их новенькая форма с погонами.
Как-то в воскресный день я находился в зале театра на Васильевском острове, где должна была состояться разрешённая градоначальником научная лекция (не помню, на какую тему) бывшего члена исполнительного комитета «Народной воли»  — известного шлиссельбуржца Н. А. Морозова. К моменту моего прихода зал театра был заполнен до отказа, преимущественно студентами и курсистками. Все взволнованно ожидали появления лектора. Но вот на эстраду вышел Н. А. Морозов. При его появлении весь зал вдруг разразился бурными приветствиями и рукоплесканиями, которые долго не давали Морозову вымолвить ни слова. Он молча стоял и приветливо улыбался. Увидев такое бурное
89


проявление чувств к Морозову со стороны собравшихся, на сцену взошли два полицейских пристава и увели Морозова с эстрады. Больше он так и не появился. Собравшаяся молодёжь долго не расходилась, выражая возмущение полицейским произволом.
Эти несколько случаев дали мне представление о том, чем дышит учащаяся молодёжь. Студенты в своей массе были, конечно, настроены против самодержавия, сочувствовали угнетённому народу, но их «революционная» борьба ограничивалась вечеринками, на которых декламировались вольнолюбивые стихи, посещением лекций, которые в завуалированной форме освещали некоторые вопросы марксистской теории, устройством демонстрации против реакционных действий правительства и т. п. В общем студенческое движение, конечно, носило прогрессивный характер, но было далеко от истинно революционных, пролетарских, классовых методов борьбы, с помощью которых можно было свергнуть самодержавный строй.
ВТОРОЙ АРЕСТ. В ДОМЕ ПРЕДВАРИТЕЛЬНОГО ЗАКЛЮЧЕНИЯ
На 22—29 декабря 1913 г. были назначены выборы представителей от рабочих в губернское страховое присутствие и страховой совет.
Правительство полагало, что несколько представителей от рабочих потонет в общей массе промышленников и чиновников. Кроме того, запретив предвыборные собрания, царское правительство рассчитывало достигнуть того, что и эти несколько человек будут избраны путём «немых» выборов, так что революционным элементам не удастся проникнуть в высшие страховые органы.
Уполномоченные от рабочих настойчиво требовали разрешения предвыборных собраний и ни в коем случае не шли на «немые» выборы. Они возбудили перед градоначальником вопрос о разрешении общепетербургского собрания уполномоченных, однако получили категорический отказ.
Тогда по инициативе петербургской организации большевиков было решено устроить нелегальное собрание представителей от петербургских фабрик и заводов. От завода Штудера на это собрание товарищи послали меня и члена правления больничной кассы рабочего Богданова. Созыв
90


собрания был обставлен по всем правилам конспирации: всем участникам собрания был сообщён установленный пароль, а место созыва изменено в последнюю минуту.
Не доезжая одной трамвайной остановки до условленного места, я из предосторожности решил сойти с трамвая и пойти дальше пешком. Около дома, в который мне нужно было войти,  — отделения Союза металлистов — стояли какие-то подозрительные фигуры, но, были ли это шпики или кто-либо из жильцов, ввиду ночного времени я определить не мог. Я сообщил о них собравшимся товарищам, но мне ответили, что около дома на улице дежурят два наших товарища, которые предупредят нас в случае опасности.
В помещении Союза собрался 31 человек. На собрании были представлены почти все крупные заводы Петербурга, и присутствующие шутя называли это собрание Советом рабочих депутатов. На всякий случай всем нечленам Союза металлистов были выданы членские билеты.
Собрание открылось с большим опозданием, около 11 часов ночи. Председателем был рабочий-металлист, большевик С. П. Медведев. В порядке дня стояли вопросы о кандидатах в страховой совет и о проведении большевистской линии как в практической работе страхового совета, так и вообще в страховой кампании.
Лишь только мы приступили к обсуждению поставленных в порядок дня вопросов, как вошли наши патрули и заявили, что они очень промёрзли и так как никаких признаков опасности нет, то они решили зайти обогреться. Однако охранники оказались хитрее. Не прошло и 10 минут, как вдруг распахнулись двери и в помещение во главе с двумя приставами с револьверами на изготовку с криками «руки вверх!» ворвалось около 40 полицейских. Чтобы не подвести товарищей и знакомых, все начали на глазах у полицейских рвать записки и адреса. Полицейские бесновались и требовали, чтобы мы этого не делали, но на них никто не обращал внимания.
Увидев, что мы без оружия, полицейские успокоились и приступили к тщательному обыску. Всех нас разбили на группы, по нескольку человек в каждой, и начали выворачивать наши карманы и отбирать бумажники, записные книжки и вообще всё, что находили. Особенно усердствовали находившиеся среди полицейских охранники в штатском. После обыска нас отводили в соседнюю комнату под вооружённую охрану. Обыск продолжался почти до 4 часов
91


утра. Затем к полицейским прибыло подкрепление, и нас всех отправили в Петровскую участковую тюрьму.
За исключением находившейся среди нас одной женщины, мы все были посажены в заранее приготовленную камеру. Среди товарищей начались шутки, что теперь безопасно можно продолжать прерванное собрание. Потолковав с полчаса и чувствуя утомление от бессонной ночи, мы решили улечься спать.
Следующий день был праздничным. Жёны и родственники некоторых товарищей, узнав, где мы находимся, пришли на свидание и принесли передачи. Однако свидание разрешили лишь немногим. Мы узнали, что о нашем аресте уже осведомлена социал-демократическая фракция IV Государственной думы, которая срочно обратилась с запросами к министру внутренних дел.
На следующий день пришедшие на свидание родственники некоторых арестованных рассказывали, что под влиянием недовольства среди рабочих Петербурга, угрожавших объявить забастовку, промышленники вынуждены были послать к министру внутренних дел делегацию с ходатайством о нашем освобождении. Этой делегации будто бы дан ответ, что арестованные на собрании лица, исключая нескольких человек, будут отпущены из тюрьмы. И действительно, на третий или четвёртый день все, кроме меня, Галанина, Медведева и ещё одного товарища, были освобождены.
Но среди рабочих продолжало царить недовольство. Уполномоченные отказались от выборов, и они были отложены до 2 марта 1914 г. Протекали выборы при весьма неблагоприятных для агитации условиях. Но всё же в страховой совет и петербургское страховое присутствие были избраны большевики, принявшие наказ нашей партии с требованием полного социального страхования.
После освобождения товарищей нас четверых, оставшихся под арестом, стали по очереди «с вещами» вызывать в тюремную контору, где мы узнали, что всех нас отправляют в дом предварительного заключения. Это известие не было неожиданностью. Уже тот факт, что из всех арестованных оставили нас четверых, указывал, что охранное отделение и департамент полиции хотят нас засадить поосновательнее.
После выполнения формальностей я был «сдан» под расписку специально приехавшим за мной двум жандармам. В карете они уселись по бокам, а я, как важная персона,
92


восседал между ними. Окна в карете был и завешены занавесками, и в них ничего нельзя было видеть. Мы долго крутились по улицам Петербурга, пока не приехали на Шпалерную, к дому предварительного заключения.
Выйдя из кареты, жандармы привели меня в тюремную контору и опять под расписку «сдали» в руки тюремщиков. После получения от меня всех необходимых в таких случаях сведений надзиратель повёл меня в камеру. Мы шли по бесконечным коридорам и железным лестницам. Путь то и дело преграждали запертые железные двери. Около каждой из них стоял надзиратель, который, пропустив нас, вновь запирал двери на тяжёлые засовы. Наконец, мы подошли к одной из одиночных камер. В ту же минуту около нас появился со связкой ключей дежурный, впустил меня в камеру и запер её железные двери.
Оставшись один, я осмотрелся.  Обстановка камеры состояла из маленького железного стола, сиденья и кровати. Все эти предметы были приделаны к стене, и переставить их было нельзя. Высоко, почти у самого потолка, находилось небольшое окно с железными решётками, в которое проникали тусклые лучи дневного света. В углу, около окна, стоял стульчак с водяной коробкой наверху. К противоположной стене была приделана небольшая раковина, над которой блестел металлический кран. Всё было устроено так, чтобы узника не нужно было выводить из камеры.
В седьмом часу вечера я услышал, как перед каждой камерой грубый голос произносил слово «ужин». Открывались и тотчас же со стуком захлопывались приспособленные для передачи пищи маленькие окошечки в дверях. Я тоже выставил находящуюся на столе железную миску, в которую уголовный, разносивший в сопровождении надзирателя пищу, положил порцию каши. Покончив с «ужином», я сел на кровать и задумался: завтра начинался новый, 1914 год.
Мысленно перебирал я встречи Нового года на воле, в кругу товарищей. Сколько надежд возлагалось каждый раз на вновь наступавший год. И если при прошлых встречах мы ожидали, что в наступающем году увеличится размах революционного движения, то в 1914 г., подумал я, нужно ждать настоящей «революционной весны». Взволнованный нахлынувшими воспоминаниями, встав с кровати, я незаметно для себя громко произнёс: «Да здравствует весна революции!». Вдруг в дверном «волчке» появился
93


чей-то глаз, и голос надзирателя произнёс: «Чего шумите? Спать пора!».
Я не подозревал тогда, что наступавший 1914 год несёт с собой одну из величайших в истории человечества истребительных войн, в которой общие потери будут приблизительно такие же, какие понесла Европа во всех войнах за предшествующую тысячу лет. Пройдясь в волнении несколько раз по камере, я стал укладываться на жёсткую железную кровать.
На следующий день я проснулся рано и сразу же услышал, что мне стучат соседи по камере. Тюремную азбуку я изучил ещё в Спасской тюрьме и теперь мог вступить в «разговор» с товарищами. Почти все поздравляли с Новым годом и спрашивали, кто я и за что арестован, а после моих ответов информировали меня о существующих в тюрьме порядках. Некоторые предупреждали, чтобы, перестукиваясь, я был осторожен, так как всегда можно нарваться на специально рассаженных по камерам провокаторов.
Странное впечатление произвели на меня уклончивые ответы моих непосредственных соседей. Впоследствии выяснилось, что все политические были рассажены вперемежку с уголовными, с тем чтобы затруднить общение между собой политических заключённых. Мои соседи также были уголовные, но сказать мне об этом почему-то прямо не хотели.
Перестукивание было строго запрещено, и «переговариваться» приходилось украдкой. На третий день заключения у меня произошла с надзирателем стычка. В то время, когда я тихо стучал по водяной трубе, надзиратель, открыв окошечко, в которое подают пищу, потребовал, чтобы я прекратил переговоры, предупредив, что в следующий раз он донесёт об этом начальнику тюрьмы и я буду посажен в карцер.
Освоившись с новым положением, я стал обдумывать, чем заполнить своё одиночество. В доме предварительного заключения имелась неплохая для того времени библиотека, так как все прогрессивные издательства считали своей обязанностью присылать туда по одному и больше экземпляров своих изданий. Благодаря этому библиотека сильно разрослась, и, хотя однажды она подверглась генеральной чистке, всё же много хороших книг в ней сохранилось. Узнав о порядке их получения, я заполнил поданную мне анкету и на другой день получил две книги.
94


Другим развлечением была прогулка во дворе тюрьмы один раз в сутки в течение 10—15 минут. Посредине тюремного двора, куда одиночников по очереди выводили «гулять», стояла высокая «башня», похожая на пожарную каланчу. От неё радиусом расходились заборы, образующие 18 загонов. В этих загонах по одному и гуляли заключённые. Во время прогулки по башне ходили часовые и зорко наблюдали за гуляющими.
Некоторые из этих «загонов» были видны из моей камеры. Я знал, что взбираться к окну строго воспрещается, что часовой имеет право стрелять по заключённому, если он после предупреждения не отойдёт от окна. Однако желание увидеть товарищей было настолько сильно, что как-то раз, уцепившись за решётки, я поднялся к окну. Заметив меня, часовой начал кричать, а затем щёлкать затвором винтовки. Пришлось спуститься обратно на пол камеры. Бывали случаи, когда часовой убивал заключённого, если тот, несмотря на окрик, не отходил от окна. Толстые стены дома предварительного заключения таили в себе немало трагических случаев.
Но всё же, несмотря на разделявшие нас тюремные стены, между нами чувствовалась какая-то своеобразная, известная лишь заключённому одиночнику связь. В длинные, тягучие вечера, когда во всей тюрьме устанавливалась глубокая тишина, изредка нарушаемая тихими шагами дежурного надзирателя, напряжение нервов доходило до крайности, и достаточно было малейшего крика, чтобы все заключённые бросились к своим дверям.
Месяца через два после моего ареста в один из таких вечеров я вдруг услышал доносившийся издалека прерывистый, душераздирающий крик о помощи. В тот же миг, словно по команде, из всех одиночных камер раздались звонки. Так как после первого нажима кнопки пластинка выскакивала и больше раза позвонить было нельзя, то вслед за звонками послышались удары по железным дверям камер. Стук продолжался до тех пор, пока надзиратель не обошёл все камеры и не успокоил заключённых, сказав, что это кричал больной при отправке его в больницу. Что случилось в действительности и кто кричал о помощи, мы так и не узнали. Наверное, кого-либо из заключённых избивали тюремщики. А возможно, выводили смертника из камеры, и он кричал о помощи.
95


В начале третьего месяца моего пребывания в тюрьме меня вызвали в контору и отвезли на допрос сначала в охранное отделение, а через несколько дней в жандармское управление. В охранке допрос продолжался всего несколько минут. Меня спрашивали, кто я такой, чем занимаюсь, принимал ли участие в революционных организациях и т. п.
После допроса меня сфотографировали.  Пока я ожидал обратной отправки, в комнате, где я находился, перебывало не менее десяти шпиков. Они нахально осматривали меня с головы до ног и, порывшись для вида в ящиках письменного стола, быстро уходили. Так «знакомили» шпиков почти со всеми арестованными, которых доставляли в охранку.
В жандармском управлении пришлось провести около 4 часов. Полтора часа я сидел в небольшой камере, пока, наконец, меня вызвали на допрос. Жандарм ввёл меня в кабинет жандармского ротмистра, который вежливым тоном предложил мне сесть, а сам продолжал возиться с бумагами. Окончив свои дела, он вынул портсигар и, закуривая, предложил мне папиросу. Я отказался.
— Ну, как же вы попали к нам?  —  вдруг задал он вопрос.
— Вам лучше знать,  —  ответил я.
— Да, у нас имеются сведения,  — как бы не обращая внимания на мой ответ, сказал он,  — что вы принимали участие в революционных организациях. Вы так молоды, у вас вся жизнь ещё впереди, а вы вот этим губите себя. Я всегда сожалел и сожалею о заблуждениях молодёжи,  — продолжал он.  — Вы, наверное, считаете меня ярым контрреволюционером, а между тем я — тоже революционер, но только, понятно, не такой, как вы. Вы, молодёжь, с порывами, хотите всё разом покончить, а я считаю, что всё нужно делать постепенно. Всему своё время.
Такие приблизительно разговоры жандармы любили заводить с политическими арестованными в целях выуживания необходимых им сведений. Вступать с ним в какие бы то ни было рассуждения мне казалось отвратительным. Я попросил его перейти к существу дела, по которому меня вызвали в жандармское управление. Не добившись от меня ничего, ротмистр предложил мне расписаться на опросном листе и нажал кнопку. Я последовал за вошедшим жандармом, который привёл меня в свободное помещение, где шныряли подозрительные фигуры в штатском. Мне предложили сесть и снова при свете магния несколько раз сфотографи-
96


ровали, потом сняли отпечатки пальцев и отправили обратно в дом предварительного заключения.
И опять потянулись однообразные дни и длинные вечера, полные напряжённой тишины. На допрос меня больше не вызывали. В первой половине 1914 г. я был освобождён из тюрьмы с лишением права жительства в «58 пунктах Российской империи». Такое же решение было вынесено по делу трёх других товарищей, оставленных вместе со мной в тюрьме.
В «58 пунктов» входили все более или менее значительные города, в том числе, конечно, Петербург и Москва. Позднее особыми распоряжениями министра внутренних дел число этих «пунктов» было увеличено до 100. Подобной мерой правительство рассчитывало не допустить общения с рабочими лиц, «политически неблагонадёжных», но о которых не было достаточно данных для привлечения их к судебной ответственности.
При освобождении из тюрьмы меня спросили, куда я собираюсь уехать. Недолго думая, я назвал город Ригу, которая почему-то не входила в запрещённые «пункты» и являлась пристанищем высланных из Петербурга «неблагонадёжных». Петербург нужно было покинуть в трёхдневный срок, однако порывать с ним мне очень не хотелось. После некоторого раздумья и переговоров с товарищами я решил поселиться под Петербургом, в дачной местности Озерки, где в это время проживало несколько товарищей с завода «Айваз», высланных из Петербурга, так же как и я, с «пунктами».
Я снял в Озерках небольшую комнату и решил первое время в Петербурге не появляться вовсе. По воскресеньям, а иногда и среди недели из Петербурга приезжал кто-либо из товарищей. Иногда появлялась целая ватага знакомой студенческой и рабочей молодёжи, и мы шли бродить по окрестностям, где было немало прекрасных озёр. Отсюда, очевидно, эта местность и получила название Озерки.
Оставаясь до следующего воскресенья в одиночестве, я много читал или уходил на ближайшее озеро, на крутом берегу которого зеленел прекрасный густой сосновый бор. Здесь же было кладбище. Между соснами виднелись могильные кресты и памятники, перед которыми заботливые руки родственников умерших поддерживали огонёк «неугасимых лампад». Я с детства унаследовал неприязненное чувство ко всему, что напоминало неживое, однако прекрасный вид на
97


озеро и тихий шум соснового бора действовал столь благотворно, что, прогуливаясь по берегу озера, я совершенно забывал о существовании здесь кладбища.
Но недолго мне пришлось наслаждаться красотами Озерков. В начале третьей недели моего пребывания там квартирная хозяйка сказала мне: «Знаете что, молодой человек (она ещё не знала ни моего имени, ни отчества), вот уже второй раз в ваше отсутствие заходит урядник и всё спрашивает, откуда вы тут и чем занимаетесь».  — «Так, ведь, я вам сказал, что я нахожусь в отпуску, на отдыхе»,  — говорю я. «Я ему так и ответила, когда он приходил первый раз,  — говорит хозяйка,  — но вот он всё же опять заходил».
Чтобы избежать неприятностей, я поспешил перебраться поближе к границе Финляндии, на станцию Левашово. В то время переезд на новую квартиру не составлял для меня никаких трудностей: надел пальто и шляпу, взял в руки единственный чемодан с вещами и поехал.
Вскоре товарищи предложили мне должность секретаря больничной кассы завода «Парвиайнен». Я согласился и начал работать под фамилией Цветаева. Но не успел я хорошенько освоиться с работой, как мне сообщили, что представитель предпринимателя в больничной кассе, он же и председатель правления, имеет связь с охранным отделением и к нему очень часто заходят подозрительные типы, которые интересуются секретарём. Чтобы вновь не оказаться за тюремной решёткой, пришлось завод «Парвиайнен» покинуть.
Спустя неделю по приглашению рабочих я занял место секретаря больничной кассы на фабрике «Скороход», за Московской заставой, где в это время работало около 5 тыс. человек. Здесь же я вошёл в состав подпольного районного комитета большевистской партии и начал принимать участие в партийной работе, прерванной в связи с арестом.
РОСТ РАБОЧЕГО ДВИЖЕНИЯ. ИЮЛЬСКИЕ СОБЫТИЯ. НАЧАЛО ВОЙНЫ
В сравнении с 1913 годом революционное движение в 1914 году шагнуло далеко вперёд. 9 января 1914 года в Петербурге бастовало около 140 тыс. человек. Забастовочное движение в этот день охватило также и другие крупные го-
98


рода и промышленные пункты России, как, например, Ригу, Николаев, Харьков, Варшаву и т. д. В Москве бастовало 50 тыс. человек.
23 февраля (8 марта) пролетариат отметил Международный день работниц. Были выпущены номер большевистского журнала «Работница», газета «Путь Правды», а также журналы профессиональных союзов, посвящённые почти исключительно этой дате.
В статье «Мой привет», помещённой в газете «Путь Правды», работница Клавдия Николаева (Вольная) писала:
«Женский день в России. Какое глубокое значение имеют эти три слова, сколько светлых надежд будят они в душе русской работницы. Горячей любовью и беспредельным восторгом наполняется моё сердце при мысли о том, что и русская работница, русская женщина начинает понемногу сбрасывать с себя тяжёлые цепи постыдного рабства и тихим, но упорным шагом стремится вперёд, к светлому будущему, туда, где рисуется ей живой и яркий образ свободной женщины.
Вместе со своими западными товарками и русские работницы решили устроить свой «женский день», и этот день будет главным показателем их сил, их борьбы и стремления вперёд, к освобождению от политического, экономического и морального рабства. В этот день русская работница сама в простых и ясных словах расскажет о том, как ей живётся. Она вспомнит своё небогатое красками и радостью детство, вспомнит, с каких лет познакомилась она с трудом и нуждой. Она расскажет о светлых девичьих грёзах, загубленных и втоптанных в грязь во имя минутной прихоти бездушными людьми-истуканами»1.
В этот день во многих местах проходили нелегальные собрания, на которых присутствовало много женщин-работниц.
Спустя некоторое время в Петербурге и затем в Риге произошли возмутительные события, которые опять всколыхнули рабочие массы. Антисанитарные условия работы на фабрике резиновых изделий, применение недоброкачественного сырья привели к массовым отравлениям. В течение 3—4 дней заболело несколько сот работниц, которых пришлось отправить в больницы.
Такие же случаи произошли на бумагопрядильной, джутовой мануфактурах, Мало-Охтенской ткацкой ману-
1 «Путь Правды», 22 февраля 1914 г.
99


фактуре, на заводах «Новый Айваз», Барановского и др. То же произошло и на фабрике «Проводник» в Риге.
В Петербурге начались забастовки и демонстрации. Толпы рабочих с пением революционных песен двигались к центру города. Произошли столкновения демонстрантов с полицией. Несколько человек было ранено.
Буржуазная печать, подбивая охранное отделение на аресты революционных рабочих, заявила, что отравления произведены каким-то революционным комитетом.
Социал-демократической фракцией был внесён в Государственную думу запрос по поводу происшедших событий.
Совещание заводчиков и фабрикантов в ответ на стачечное движение объявило локаут, которому были подвергнуты до 70 тыс. рабочих, главным образом металлообрабатывающей промышленности. Был закрыт один из наиболее крупных профессиональных союзов — Союз металлистов. Потребительские лавки на заводах прекратили отпуск рабочим продуктов.
Либеральная буржуазия, боявшаяся усиления недовольства пролетариата и роста революционного движения, с одной стороны, а с другой — стремившаяся руками рабочих укрепить своё влияние и господство, робко выступила в защиту рабочих. Императорским русским техническим обществом на нужды безработных было ассигновано около 60 тыс. рублей. Вскоре на те же цели было ассигновано 100 тыс. рублей Петербургской городской думой1.
«Рабочий вопрос,  — писала в эти дни «Правда»,  — вновь властно ворвался во все области русской жизни. Буржуазная пресса, Государственная дума, совет министров, городская дума, черносотенцы, прогрессисты, не говоря уже о фабрикантах и о полиции, заняты рабочим вопросом. Каждый работает в своей области и по-своему на общее благо. Союз заводчиков и фабрикантов выкидывает десятки тысяч рабочих на улицу. Полиция, естественно, «рассеивает толпы демонстрантов» и «охраняет» заводы и фабрики. Националисты и чёрная сотня усиленно сеют гнусную клевету, чтобы внести смущение и расстройство в рабочие ряды. Вырабатываются новые правила борьбы с забастовками... С явным трепетом либеральная пресса останавливается
1 Эти деньги рабочие всё же не получили. Бюджетная комиссия, через которую должен был пройти вопрос об ассигновании, решила, что «нужды нет», и предписала приостановить выдачу денег.
100


на том факте, «что силы рабочих не только не убывали, они росли, а с их ростом усиливалось и брожение, выразившееся в неуклонном возрастаний влияния более крайних элементов. Так пишет главный орган наших либералов (кадетов) и призывает— кого бы вы думали? — фабрикантов «обратить внимание кого следует на смысл событий»».
Забастовки среди рабочих, вызванные происшедшими отравлениями, прекратились лишь по призыву газеты «Путь Правды», выражавшей точку зрения Петербургского комитета.
Новый подъём забастовочного движения в Петербурге начался в связи с празднованием 1 Мая. С утра в городе забастовало свыше 250  тыс., а по всей России  —  свыше 504 тыс. фабрично-заводских рабочих. Вслед за Петербургом первомайское забастовочное движение широко охватило Закавказье (86 тыс.), Ригу (44 тыс.), Москву (40 тыс.), Ревель (16 тыс.), Харьков (15 тыс.), Поволжье и т. д. В Петербурге и других городах забастовки сопровождались политическими демонстрациями. После долгих лет реакции включились в революционное движение Тифлис и Баку.
Первомайские забастовки и демонстрации вызвали сильное беспокойство правящих кругов. В своём выступлении в Думе Пуришкевич прямо заявил, что обстановка в стране напоминает канун революции 1905 г.
В конце мая вспыхнула грандиозная забастовка в Закавказье, на бакинских нефтяных промыслах. В ней приняли участие 50 тыс. человек. Забастовавшие рабочие предъявили управлению совета съездов нефтепромышленников до 60 требований политического и экономического характера: увеличения заработной платы, улучшения продовольственных и квартирных условий, постройки рабочих посёлков, введения 8-часового рабочего дня, полной отмены сверхурочных работ, а также официального признания первомайского праздника, введения всеобщего обучения и т. д.
На все эти требования, свидетельствовавшие о возросшей политической сознательности бакинского пролетариата, нефтепромышленники ответили категорическим отказом, настаивая на немедленном прекращении стачки. Когда забастовка всё же не была прекращена, предприниматели объявили рабочим поголовный расчёт. События принимали угрожающий характер. Судебные власти, поддерживавшие нефтепромышленников, начали массовое выселение из квартир
101


уволенных рабочих, а промысловая администрация стала вывозить из казарм принадлежащее рабочим имущество и ломать печи. В дома перестали подавать электрический ток, а, чтобы лишить рабочих и их семей воды, на водопровод были наложены пломбы. Наряду с этим усиливались и полицейские репрессии. Производились массовые аресты забастовавших рабочих. Был разгромлён Союз нефтепромышленных рабочих и арестованы активные работники Союза. В помощь местному гарнизону в город прибыли казаки. Забастовка продолжалась в напряжённой атмосфере.
20 июня в городе произошла грандиозная демонстрация рабочих, в которой участвовало 20 тыс. человек. Вызванные в помощь полиции казаки врезались в толпы демонстрантов, избивая рабочих нагайками. Город был объявлен на военном положении.
Трудящиеся всей России с напряжённым вниманием следили за событиями, происходившими на нефтяных промыслах, выражая свою солидарность и сочувствие бакинским рабочим. В пользу бастующих собирались денежные средства. Царское правительство принимало все меры к тому, чтобы подавить стачку бакинского пролетариата. По особому распоряжению Николая II в Баку были командированы с чрезвычайными полномочиями товарищ министра внутренних дел генерал Джунковский и директор департамента полиции. Начались новые насилия над рабочими.
В большевистской газете «Трудовая Правда», выходившей вместо закрытой «Путь Правды», печатались резолюции, в которых пролетариат всей России выражал протест против жестокой расправы с бастующими бакинскими рабочими. Обстановка накалялась, чувствовалось, что в любой момент может произойти взрыв.
3 июля в Петербурге рабочие-путиловцы, окончив раньше работу, собрались на митинг. Сейчас же появилась полиция и предъявила требование немедленно разойтись; когда же рабочие ответили отказом, полицейские закрыли заводские ворота и начали избивать рабочих нагайками, а затем открыли стрельбу. Избитых десятками отправляли в участок, где отливали водой. Ночная смена путиловцев в знак протеста отказалась выйти на работу.
Весть о расстреле путиловцев в тот же вечер с молниеносной быстротой облетела петербургский пролетариат, вызвав всеобщее негодование. Давно рабочие кварталы Петербурга не были в столь напряжённом состоянии. До поздней ночи
102


на улицах видны были возбуждённые группы рабочих, обсуждавших наглый вызов царского правительства.
На другой день, 4 июля, в «Трудовой Правде» появилось сообщение о происшедших на Путиловском заводе событиях:
«Расстрел митинга путиловцев.
По предварительным данным 2 убитых и 50 раненых.
Вчера за два часа до окончания работ рабочие турбинной, башенной и других мастерских прекратили работу и собрались во дворе завода на митинг. Всего присутствовало на митинге до 12 тысяч рабочих. Ораторы-рабочие, обрисовав положение бастующих бакинцев, призывали товарищей путиловцев к поддержке стачечников. Перед окончанием собрания появился во дворе завода большой наряд конной и пешей полиции, которая была спрятана на заводе с утра.
Полицейские стали напирать на безоружных рабочих. В ход были пущены нагайки. Командовавший полицейским отрядом офицер потребовал немедленно разойтись, а между тем в этот же момент закрылись заводские ворота и выходить было некуда.
Рабочие заволновались, и в этот же момент раздались выстрелы со стороны полиции. Было сделано в рабочих два залпа.
Залпами было убито два рабочих и 50 ранено. В порыве самообороны некоторые рабочие схватились за камни.
Избиение шло и вне завода, на проспекте. Арестовано 65 человек. Они под усиленным конвоем отправлены в Нарвскую часть».
С утра 4 июля в Петербурге забастовало около 100 тыс. рабочих. Бастующие с пением революционных песен ходили от завода к заводу, от фабрики к фабрике и снимали с работы тех, кто не успел ещё примкнуть к забастовке.
Петербургский комитет выпустил прокламацию «Ко всему петербургскому пролетариату», в которой говорилось:
«Гнусные издевательства царского правительства дошли до крайнего предела. По всей России встал рабочий класс на борьбу за человеческое существование. И всюду встречает он в ответ на свои требования нагайки и пули, тюрьму и высылку... Пьяная полицейская орда, напавшая на путиловцев, лишь исполняла волю царского правительства. Стихийным возмущением ответил рабочий класс Петербурга на эту попытку повторить кровавую Лену на передовых
103


рабочих. Мы должны показать шайке угнетателей народа, что рабочий класс готов дать им отпор, что он не позволит ей устраивать кровавые погромы... Пусть крик протеста и возмущения прокатится по всему Петербургу, по всей России. Поддерживая героически начатую стачку протеста, мы зовём вас, товарищи, трёхдневной забастовкой показать свою волю, свою сплочённость, своё негодование против всего режима царской монархии...
Да здравствует массовая политическая трёхдневная стачка протеста!!! Долой царских убийц и царскую монархию!!! Честь и слава павшим товарищам!!! Да здравствует борьба за демократическую республику!!! Да здравствует социализм!!!»1.
Возмущение петербургского пролетариата было очень велико. Скоро стало очевидным, что движение «не уложится» в рамки трёхдневной забастовки. Во второй половине дня 4 июля к забастовке примкнули все крупные рабочие районы. Продолжались столкновения рабочих с полицией. Наиболее крупные столкновения произошли в Московском и Выборгском районах, где полиция стреляла в рабочих, а рабочие отбивали нападение полицейских камнями.
День 4 июля прошёл тревожно. В первом часу ночи я уехал к себе на станцию Левашово. На следующий день рано утром я опять возвратился в Петербург. Недалеко от Финляндского вокзала я купил газету «Трудовая Правда» и с жадностью начал её просматривать. Почти вся газета была посвящена происходящим событиям. Сверху на первой странице крупным шрифтом в траурной рамке было напечатано: «Расстрелы рабочих продолжались и вчера». В передовой говорилось: «Негодование и возмущение царят сейчас в рабочих кварталах Петербурга. Кровь рабочих, пролитая на дворе Путиловского завода, поставила на ноги петербургский пролетариат. Одночасовая стачка во имя солидарности с бастующими рабочими в Баку превратилась с молниеносной быстротой во всеобщее выступление во имя отпора реакции, осмелившейся бросить своих стражников на мирный митинг. Резолюции многотысячных митингов говорят уже теперь о трёхдневной стачке; они пропитаны духом возмущения и ярко горят словами ненависти. На улицах участились столкновения, и рабочие принуждены всеми средствами спасать свою жизнь от наступления поли-
1 «Листовки петербургских большевиков 1907—1917», т. II, стр. 108.
104


цейских отрядов. Уже несколько убитых, несколько десятков раненых товарищей насчитывает петербургский пролетариат в своих рядах. «Не отсырел ли порох в пороховницах?»  — спрашивала вчера черносотенная газета, как бы предчувствуя события. И этот вопрос раздался, как памятный петербургскому пролетариату по 1905 году приказ «патронов не жалеть». Сейчас не жалеют патронов на петербургских улицах. Но своей стачкой возмущения петербургский пролетариат показал, что и в его «пороховницах» не отсырел порох солидарности, воодушевления и бескорыстной готовности к жертвам во имя лучшего будущего. Петербургский пролетариат вновь не оправдал ожиданий тех, кто строит своё классовое благополучие и свою власть на классовом терпении демократии».
Я поехал на фабрику «Скороход». На центральных улицах города то там, то здесь попадались небольшие группы людей, обсуждавших события.
Фабрика «Скороход» считалась по сравнению с металлическими заводами наиболее отсталой и в этот день ещё не примкнула к забастовке. Все попытки нашей группы приостановить работы не увенчались успехом. Однако в этом нам помогли рабочие других забастовавших фабрик и заводов района и в особенности рабочие соседнего завода Речкина. Они окружили фабрику и предложили скороходовцам прекратить работу. Несмотря на сопротивление администрации, были открыты заводские ворота, и пятитысячная масса рабочих фабрики начала, как лава, выливаться на улицу. Пока скороходовцы выходили из фабрики, рабочие других фабрик и заводов стояли густой толпой по обеим сторонам ворот.
К полудню в городе начались демонстрации рабочих. Столкновения с полицией и жандармами участились. Следующим днём было воскресенье, но волнения на улицах не прекращались. В рабочих районах шла усиленная подготовка к сплочённому выступлению 7 июля, когда ожидалось прибытие в Петербург для «братания с русским народом» президента Французской республики Пуанкаре.
Кроме Петербурга забастовочное движение широко охватило Московский район, Ригу, Харьков, Тифлис и другие города России. В Москве было приостановлено трамвайное движение. Черносотенная пресса неистово кричала о надвигающейся революции, требуя от полиции и жандармов более решительных действий против рабочих.
105


С утра 7 июля бастовали уже свыше 150 тыс. петербургских пролетариев. Остановились почти все фабрики и заводы.
Ходили слухи, что правительство предполагало двинуть на помощь полиции и казакам солдат Семёновского полка, отличившегося при подавлении революции 1905 г., но будто бы семёновцы отказались. Другие полки правительство не рискнуло трогать, боясь, что они примкнут к забастовщикам. Эти слухи ещё больше ободряли рабочих.
В то время, когда на улицах Петербурга происходили демонстрации рабочих и столкновения с полицией, русские и иностранные империалисты вели закулисные переговоры и приготовления к войне. Прибытие в Петербург 7 июля президента Французской республики Пуанкаре являлось подготовкой «общественного мнения» к скорому началу войны. Черносотенно-буржуазная пресса всё откровеннее и нахальнее разжигала националистические страсти. Правящие круги были обеспокоены тем, как бы «французские гости» не заметили революционных волнений в Петербурге и не усомнились в военной мощи России. «Волнения в столице были настолько сильны, что президент вынужден был ездить по городу в сопровождении значительного военного конвоя»,  — писал впоследствии об этом периоде в своих мемуарах председатель Государственной думы Родзянко. Чтобы не допустить рабочих демонстраций в центр города, весь Невский проспект и прилегающие к нему улицы были оцеплены казаками, полицией и солдатами. В качестве «народа» для встречи «гостей» нагнали разношёрстную толпу из членов «Союза русского народа», дворников, шпионов и переодетых городовых. Затем начались торжественные обеды и рауты, на которых под звуки «Боже, царя храни» произносились тосты в честь «дружественного союза народов», за совместные действия против «общего врага». На Неве стояли расцвеченные флагами французские корабли, прибывшие в Петербург с «дружественным визитом».
А в это время на улицах столицы продолжались демонстрации рабочих. В городе прекратилось трамвайное движение. Наиболее дружно протекала забастовка в Выборгском районе, где бастовали все фабрики и заводы. Рабочие организовали демонстрации, к которым примыкали всё новые и новые участники.
Внушительные демонстрации рабочих, окончившиеся столкновением с полицией и казаками, произошли и в дру-
106


гих частях Петербурга. В течение дня в больницы было доставлено много рабочих как с огнестрельными ранениями, так и с ранениями от шашечных ударов.
В правительственных и буржуазных газетах было опубликовано объявление петербургского градоначальника, угрожавшего применением к рабочим «самых крайних мер». Однако забастовки и демонстрации продолжались с прежним воодушевлением. Сопротивление рабочих полиции и казакам становилось всё более решительным.
На улицах Петербурга из опрокинутых трамваев, бочек и телеграфных столбов рабочие начали сооружать баррикады. Они были воздвигнуты на Большом проспекте Васильевского острова, на Сестрорецкой железной дороге, где прекратилось движение поездов, на Сампсониевском проспекте и на других улицах Выборгской стороны.
Царское правительство принимало все меры к тому, чтобы ликвидировать революционное движение. В рабочие районы были брошены отряды полиции и казаков. Продолжались аресты передовых рабочих.
В 10 часов утра 8 июля усиленные наряды полиции и жандармов окружили типографию, где печаталась «Правда», а также редакцию газеты и начали громить их. Все застигнутые в редакции руководящие партийные работники были арестованы.
Забастовочное движение в Петербурге и Баку, жестокая расправа царского правительства со стачечниками всколыхнули пролетариат и других промышленных районов России. В Москве бастовало свыше 63 предприятий, в том числе Мытищинский вагоностроительный завод, заводы «Бромлей», Металлический и др.; в течение 8 и 9 июля бастовали работники трамвая. Трамвайные вагоны длинной вереницей неподвижно стояли по улицам Москвы.
В Риге бастовали рабочие Русско-Балтийского вагонного завода, а также заводы Рихарда Поле, Розенкранца, «Саламандра», «Джутовая мануфактура» и другие. На улицах города происходили демонстрации рабочих.
Забастовки происходили в Харькове, Тифлисе, Одессе, Астрахани и Ревеле. Словом, во всех более или менее крупных промышленных пунктах России бакинские и петербургские события вызвали отклик среди рабочих масс.
Царское правительство потеряло надежду справиться с революционным движением петербургских рабочих силами полиции. 10 июля оно вызвало в Петербург кавалерийские
107


войска, решив объявить город на положении чрезвычайной охраны. Вся рабочая печать, даже меньшевистская, была запрещена. Продолжался разгром рабочих организаций, профессиональных союзов и культурно-просветительных обществ.
Общество заводчиков и фабрикантов опять решило объявить локаут, но ввиду назревавших внешних событий правительство поторопилось ликвидировать этот «конфликт». Фабрикантам пришлось приглашать рабочих приступить к работе.
Настроение у рабочих было повышенное. Все были удовлетворены успехом небывалого с 1905 г. по своему размеру и энтузиазму революционного движения. Рабочие говорили, что в следующий раз нужно выступить с оружием в руках для окончательного свержения самодержавия. И действительно, ненависть к самодержавию, дисциплинированность и революционность пролетарских масс были настолько велики, что в неизбежности близких решающих революционных событий никто из нас не сомневался. Но началась война, и царизму удалось отсрочить своё падение до 1917 г.
Как только Австро-Венгрия объявила войну Сербии и на их границах загремели первые выстрелы, черносотеннобуржуазная пресса в России стала спешно перестраиваться на ура-шовинистический лад. По указке начальства и под влиянием шовинистической агитации на центральных улицах Петербурга начали собираться толпы преимущественно из членов «Союза русского народа», лавочников, охранников, переодетых городовых, дворников, сынков и дочерей буржуазии, некоторой части интеллигенции, просто обывателей  и т. п. Такого элемента тогда было немало. Эти пёстрые толпы общественного сброда с трёхцветными флагами и портретами царя ходили по улицам, кричали «ура!», «Долой Германию!», «Смерть немцам!», пели «Боже, царя храни». От всех, кто встречался им по пути, они требовали снимать головные уборы перед портретами царя, а кто им не подчинялся, тех избивали.
Либеральная буржуазия, позволявшая себе ранее играть в оппозицию царскому правительству, теперь клялась в верности трёхцветному знамени самодержавия. Всякие «экстренные листовки», в изобилии распространявшиеся черносотенцами, ещё больше разжигали страсти шовинистов.
В эти дни я как-то ехал в трамвае к Финляндскому вокзалу. По Литейному проспекту шла толпа с портретом царя
108


и национальным флагом. Трамвай замедлил ход. Я стоял на площадке и наблюдал за этой дикой, разнузданной толпой.
«Шапки долой!» — вдруг неистово заревела толпа.
Стоявшая на площадке трамвая публика, исключая меня и ещё двух граждан, подчинилась требованию. «Тащи их сюда, тащи, мы здесь с ними разделаемся!» —  послышалось из толпы по нашему адресу, и десятки рук здоровенных лабазников — членов «Союза русского народа» потянулись к нам. К счастью, трамвай ускорил ход, и мы избежали неминуемой жестокой расправы озверелой толпы.
Однако в рабочие районы, где совершенно отсутствовали какие бы то ни было признаки шовинистических настроений, черносотенцы не осмеливались сунуться. С недоумением и ненавистью смотрели там на поднятую шумиху вокруг войны, предчувствуя, какие несчастья принесёт она всем трудящимся. Кое-кто из шовинистов вначале пытался вести агитацию среди рабочих, но в большинстве случаев многие из них возвращались обратно с помятыми боками.
Несмотря на особенно тяжёлые условия подпольной работы, в этот период Петербургский комитет выпустил прокламацию «Ко всем рабочим, крестьянам и солдатам». В прокламации говорилось:
Товарищи! Кровавый призрак веет над Европой. Жадная конкуренция капиталистов, политика насилия и захвата, династический расчёт и боязнь за привилегии перед растущим международным рабочим движением толкает правительства всех стран на путь милитаризма...
Ещё не успели смыть рабочую кровь с петербургских мостовых; только вчера весь рабочий Петербург, а с ним и вся трудящаяся Россия были объявлены «внутренними врагами», против которых пускали диких казаков и продажную полицию,  — теперь призыв к защите отечества. Солдаты и рабочие! Вас призывают умирать во славу казацкой нагайки, во славу отечества, расстреливающего голодных крестьян, рабочих, душащего по тюрьмам лучших своих сынов. Нет — мы не хотим войны — должны заявить вы...
Да здравствует мировая рабочая солидарность!.. Долой войну! Долой царское правительство! Да здравствует революция!..»1.
1 «Листовки петербургских большевиков 1907—1917», т. II, стр. 113, 114.
109


18 июля в России началась всеобщая мобилизация. Одновременно Петербург был объявлен на военном положении. На стенах домов запестрели указы о призыве в армию. Полицейские участки были превращены в сборные пункты мобилизованных и работали все ночи напролёт.
1 августа 1914 г. Германия объявила войну России. Лихорадочно продолжалась мобилизация. Около сборных пунктов толпились со слезами на глазах семьи мобилизованных, женщины и дети, ругавшие царя и всех тех, кто был виновен в развёртывавшихся кровавых событиях.
В связи с мобилизацией в Петербурге опять возникли забастовки, в которых участвовало, по официальным данным, 27 тыс. человек. Забастовщики устраивали демонстрации под лозунгами «Долой войну!».
Одновременно в центре города усилились шовинистические манифестации, и, наконец, дело дошло до погромов. В Петербурге было разгромлено германское посольство, а в Москве — многие немецкие торгово-промышленные предприятия.
По городу начали ходить самые тревожные слухи. Передавали, что в каком-то месте наши войска в результате предательства некоторых высокопоставленных лиц потерпели жестокое поражение, что немецкий флот уже двигается к Кронштадту, который не сегодня-завтра будет занят немцами. Несмотря на заверения газет, что все эти слухи являются делом рук немецких шпионов, петербургскими обывателями овладело беспокойство: буржуазия стала вывозить из Петербурга свои ценности.
Всех сознательных рабочих занимал вопрос об отношении к войне. Когда начали говорить о её неизбежности, среди передовых рабочих существовало убеждение, что сильнейшие социалистические партии других стран и в особенности германские социал-демократы не допустят войны. Поэтому легко себе представить то разочарование и недоумение, которое охватило всех нас при первых же известиях о переходе германских, а затем французских и бельгийских социал-демократических партий II Интернационала на сторону своих империалистических правительств.
Кровавые события развёртывались всё шире и шире. На полях военных действий уже гремела беспрерывная канонада. Так при активном участии социалистических партий


II Интернационала, прежде всего германских социал-демократов, трудящиеся массы были брошены друг против друга для взаимного истребления в угоду звериным аппетитам господствующих империалистов.
ТРЕТИЙ АРЕСТ И ССЫЛКА В СИБИРЬ
Правительство тем временем продолжало начатый ещё во время июльских событий разгром большевистских нелегальных организаций, решив обезопасить себя путём массовых репрессий. Большевистская печать была задушена, почти все культурно-просветительные рабочие общества и профессиональные союзы закрыты.
В этом шовинистическом угаре с трибуны Государственной думы твёрдо прозвучал голос большевистской партии. На состоявшемся 26 июля заседании Государственной думы, когда все фракции, вплоть до трудовиков, провозгласили единение с правительством для решительного отпора врагу, большевистская фракция выступила с декларацией об отношении к войне. В декларации говорилось: «Не может быть единения народа с властью, когда она не является исполнительницей сознательной воли народа, когда последний порабощён властью, когда народная масса, на которую ложится всё бремя войны, бесправна, когда рабочая и крестьянская печать задушена, когда рабочие организации разгромлены, когда тюрьмы переполнены борцами за свободу и счастье народа и когда мы только что пережили расстрел петербургских рабочих войсками и полицией. Не может быть единения с властью и тех многочисленных народностей России, которые подвергаются национальным преследованиям и живут в атмосфере насилия и угнетения».
Эта декларация, вызвавшая злость и ненависть большинства черносотенной Думы, с восторгом была встречена и поддержана передовыми рабочими России.
С арестом многих активных работников ряды нашей организации поредели. Связи были нарушены. При нелегальной работе необходимо было соблюдать сугубую осторожность. Но, несмотря на все препятствия, с первой половины августа жизнь в рабочих районах постепенно начала входить в свою колею. Появилась опять прокламация Петербургского комитета партии, в которой указывалось, что империалистическая война не должна повлиять на борьбу
111


пролетариата с царизмом, наоборот, борьба эта под старыми, испытанными лозунгами партии должна быть усилена.
После значительного перерыва на квартире одного из товарищей было созвано конспиративное заседание партийного комитета нашего района, в который я входил от большевистской группы фабрики «Скороход». Всего собралось восемь человек. Основным вопросом порядка дня был план дальнейшей работы нашей организации в новых условиях военного времени. Вопроса об отношении к войне касались лишь вскользь, так как он не вызывал у нас разногласий. Особое внимание решено было обратить на больничные кассы и стремиться к тому, чтобы среди членов правлений и секретарей было как можно больше своих людей.
В больничной кассе фабрики «Скороход» работало несколько большевиков, часть которых входила в состав правления. Вести партийную работу с началом войны стало значительно труднее, но всё же изредка мы собирались потолковать под предлогом обсуждения дел больничной кассы. Моё положение было не блестящим. Я находился в Петрограде нелегально, а ежедневные поездки в Левашово создавали большие неудобства. На Финляндском вокзале всегда дежурили шпики и жандармы, внимательно осматривавшие отъезжающих пассажиров: через Финляндию революционными организациями поддерживалась'связь с заграницей. Чтобы не навлечь на себя подозрение «демократическим» видом, я решил несколько «принарядиться»: купил новое пальто, костюм, стал чаще надевать крахмальный воротничок.
Партийную работу нужно было налаживать почти заново. Много времени уходило на восстановление связей, нарушенных разгромом организаций, арестами и мобилизацией в армию. Охранка охотилась за оставшимися на воле большевиками, а правительство искало поводов к тому, чтобы совершенно ликвидировать большевистскую фракцию Государственной думы, которая своими выступлениями в Думе способствовала организации рабочих масс против войны.
Использовав антивоенные выступления членов фракции в Думе, а также их антимилитаристскую пропаганду среди рабочих, правительство подвергло членов большевистской фракции аресту, обвинив их в государственной измене. Большевистская организация Петрограда1 сразу же откликну-
1 В начале войны Петербург был переименован в Петроград.
112


лась на это событие. С большими трудностями Петроградскому комитету удалось выпустить прокламацию, в которой выражалось возмущение пролетариата страны этим актом царского произвола. В прокламации говорилось: «В ночь на 6 ноября подлое царское правительство, обагрившее себя кровью борцов за лучшее будущее демократии, правительство-палач, замучившее на каторге представителей пролетариата во II Думе и тысячи его лучших сынов, правительство, веками сосущее кровь народную, бросило в сырой каземат депутатов Российской социал-демократической рабочей фракции.
С такой наглостью и цинизмом расправилось самодержавное правительство с думским представительством 30-миллионного рабочего класса...
Фиговый лист российской «конституции» ещё раз сорван и на этот раз окончательно. Перед рабочим классом и всей демократией во весь рост встаёт вопрос об истинном народном представительстве, об Учредительном собрании...
Петербургский Комитет Российской социал-демократической рабочей партии,  — говорилось далее в прокламации,  — призывает рабочих к однодневной забастовке и митингам протеста против гнусного и беззаконного деяния царско-помещичьей шайки»1.
Однако организовать всеобщую забастовку оказалось очень трудно. Опасаясь возникновения стачек, правительство заранее стянуло значительные полицейские силы к фабрикам и заводам. Но выпущенная прокламация достигла другой цели: она разоблачила клевету царского правительства на членов большевистской фракции и ещё раз показала всем трудящимся мерзкое лицо царского самодержавия.
Аресты активных работников не прекращались. Полиции помогали провокаторы. Я всё чаще стал замечать около ворот фабрики подозрительных субъектов. Однажды, подъезжая к помещению больничной кассы, я увидел около самого входа в кассу двух типов весьма подозрительной внешности. Я решил проехать ещё остановку, но они заметили меня и, когда я сошёл с трамвая, пошли мне навстречу. Два преследующих шпика всегда являлись признаком
1 «Листовки петербургских большевиков 1907—1917», т. II, стр. 124, 125.
113


неизбежного ареста.  Улица была пустынна. Чтобы попытаться скрыться,  не возбудив ещё большего подозрения, я решил, не обращая на них внимания, пойти по направлению к больничной кассе. Поровнявшись со мной, шпики вдруг остановились и, внимательно осмотрев меня, ушли. В целях предосторожности я решил некоторое время под предлогом болезни не посещать больничной кассы.
Вскоре я решил опять поехать из Левашова в Петроград. К этому времени мне удалось наладить связь с военной большевистской организацией, от которой мы стали получать антивоенные листовки для распространения среди мобилизованных. Накануне отъезда мне передали пачку прокламаций с призывом к войскам поддержать пролетарские массы в борьбе с царизмом. Листовки нужно было распределить по воинским частям Петроградского гарнизона.
Первый раз после перерыва я решил поехать в Петроград «чистым». Я хотел убедиться, всё ли обстоит благополучно, и до следующей поездки спрятал прокламации в пристройке к даче, около стены, засыпав их немного землёй и навозом.
Вечером было назначено заседание правления больничной кассы, на котором я должен был выступить по ряду вопросов. Когда заседание окончилось, я сел в трамвай и, доехав до Сенной площади, направился пешком по Гороховой улице к Александровскому саду. По плохо освещённой улице густой толпой двигались прохожие. Не доходя до здания градоначальства, я вдруг почувствовал, как кто-то крепко схватил меня за руку. Обернувшись назад, я увидел двух субъектов. Недалеко от нас на посту стоял вооружённый городовой, и в случае чего охранники могли позвать его на помощь. Оружия у меня не было, сопротивляться было бесполезно.
— В чём дело? — резко спросил я.
— Вы, вы... арестованы,  — пробормотал один из шпиков.
Я потребовал от них объяснения, а также предъявления документов. Один из них вынул свою филерскую карточку, но объяснить причину ареста отказался. Меня повели в ближайший полицейский участок. По дороге в участок охранники шли по бокам и держали меня за руки.
В участке меня обыскали, отобрали всё, что было в карманах, а затем посадили в маленькую камеру. Через сравнительно тонкую стенку камеры слышно было, как один  из
114


шпиков подошёл к телефону и, позвонив в охранку, радостно сообщил о моём аресте. Через два часа меня отвезли на ночь в Спасскую часть и заперли в одиночку.
На следующий день я был отправлен в охранное отделение, где в это время находилось много арестованных и среди них несколько знакомых мне по революционной деятельности товарищей, в том числе и Иван Титович Морозов, с которым я часто встречался и знал его как секретаря больничной кассы Франко-русского завода.
Меня вызвали на допрос. Допрашивавший охранник в гражданской одежде объявил, что я обвиняюсь в принадлежности к социал-демократической рабочей партии (большевиков), заявив при этом, что у охранного отделения имеются на этот счёт соответствующие данные. На моё требование подтвердить предъявленное обвинение документально чиновник ответил:
— Когда это будет нужно, мы подтвердим. Ваше дело будет вестись своим порядком, и ввиду военного времени вам придётся понести суровую кару.
Я почувствовал, что все их обвинения основываются на агентурных данных. О том, каким образом я, лишённый права жительства в 58 пунктах, очутился в Петрограде, охранник почему-то ничего не спросил.
Спустя два часа после допроса меня вывели из камеры и отправили опять под охраной жандармов в дом предварительного заключения. На моей «даче» был произведён тщательный обыск, но он не дал никаких результатов. Запрятанные мною прокламации так и остались необнаруженными.
На этот раз я вошёл в дом предварительного заключения как «старый знакомый». Ранее проведённые мною в этой тюрьме несколько месяцев были ещё свежи в памяти. После обычной процедуры «сдачи» меня жандармами в руки тюремщиков ко мне, как это было и раньше, подошёл надзиратель со связкой ключей и предложил следовать за ним. Миновав несколько открытых перед нами железных дверей, мы поднялись в коридор третьего яруса тюрьмы, где с одной стороны тянулись железные решётчатые перила, с другой — мелькали железные двери одиночных камер с маленькими «волчьими глазками», в которые дежурные надзиратели наблюдали за заключёнными. Наконец, мы остановились; дежурный надзиратель открыл дверь свободной камеры и, пропустив меня, с шумом закрыл её.
115


В этот же день, перестукиваясь с соседями, я узнал, что через камеру от меня сидел С. П. Медведев. Здесь же в ожидании отправки в Сибирь находились осуждённые в ссылку на поселение члены нашей социал-демократической рабочей фракции IV Государственной думы. Медведев «сообщил» мне все тюремные новости. Оказалось, что большинство политических узников дома предварительного заключения составляли большевики —  наиболее опасные враги самодержавия и противники империалистической войны. Из меньшевиков и эсеров в тюрьме были лишь отдельные представители из рабочих, которые, не взирая на установки своих руководящих организаций, продолжали вести революционную работу.
Около двух месяцев я сидел без передачи и без свидания, так как родственников в Петрограде у меня не было, а оставшиеся на воле товарищи не скоро узнали, где я нахожусь. Строгий режим одиночного заключения исключал всякую возможность получения каких-либо сведений о происходящем на воле. Приходилось удовлетворяться лишь случайными слухами, которые передавались товарищами при помощи тюремной азбуки. Так как 15-минутная прогулка совершалась в треугольном «ящике» на дворе тюрьмы, то никакой надежды увидеть кого-либо из товарищей тоже не было. За всё время моего заключения было лишь два случая, когда мне удалось увидеть знакомых. Как-то один из товарищей простучал мне, чтобы я быстрее забрался на окно. Я тотчас же вскочил на канализационный стульчак, ухватился за решётку и, поднявшись к окну, увидел во дворе тюрьмы в одном из «ящиков» быстро шагавшего из угла в угол депутата Г. И. Петровского. Однако угрожающий окрик часового и направленная в мою сторону винтовка заставили меня сейчас же спуститься обратно. Во второй раз, когда по какому-то поводу я был вызван в контору тюрьмы и проходил в сопровождении надзирателя по коридору, я увидел, как перед дверью одной из камер стояли депутаты Бадаев и Шагов. Мы молча приветствовали друг друга улыбкой и движением головы.
Вскоре меня вторично отвезли на допрос в охранку. Допрашивавший чин опять утверждал о наличии у них данных о моём участии в социал-демократических организациях, угрожал тяжёлым наказанием, уговаривал смягчить «вину» признанием. Я твёрдо всё отрицал. После допроса меня снова отправили в тюрьму.
116


Обдумывая в тюрьме возможные последствия своего ареста, я и не подозревал, что охранка действительно располагала хотя далеко не полными, но всё же значительными данными о моей революционной работе.
В этот период правительством большей частью практиковалась расправа без судебной процедуры. Поэтому охранка решила присоединить к моему делу дела пяти других арестованных товарищей, в том числе И. Т. Морозова, и с особым ходатайством обратилась к министру внутренних дел о том, чтобы вынести наше дело на рассмотрение Особого совещания. Нам грозила ссылка в северные районы Сибири.
К нашим делам было присовокуплено донесение начальника охранного отделения полковника Попова. В этом донесении он пространно, со своей точки зрения верного служаки царского трона, давал освещение революционных событий кануна первой мировой войны. Всячески стараясь преуменьшить размеры и значение предвоенных выступлений рабочих, он был вынужден признать, что ни жестокая расправа царского правительства с бастовавшими рабочими, ни разгромы большевистских организаций, ни аресты лидеров большевиков не приостановили революционной борьбы рабочих. Социал-демократы ленинцы на местах самостоятельно продолжали дальнейшую организационную работу, агитируя за скорейшее прекращение военных действий и организацию вооружённого восстания. «Из наиболее видных и активных представителей означенной преступной работы местного ленинского подполья,  —  писал охранник,  —  секретной агентурой отделения отмечены были к указанному времени поименованные выше Александр Кузьмин Цветков, Иван Титов Морозов и Татьяна Родионовна Романова». Далее в донесении сообщалось, что активная революционная работа, попытки «создать обстановку для демонстративных выступлений в день «9 января» сего 1915 года и послужили основанием для обыска и ареста всех вышепоименованных лиц, как наиболее серьёзных и опасных представителей подпольной революционной работы данного момента...
В отношении вышепоименованных арестованных отделением собраны нижеследующие данные, свидетельствующие о их политической неблагонадёжности:
1)  Крестьянин Александр Кузьмин Цветков (он же Кузьмин), по данным, имеющимся в отделении секретной
5 А. К. Цветков-Просвещенский 117


агентуры, принадлежит к Российской социал-демократической рабочей партии и активно работал до дня своего настоящего задержания в местной большевистской организации таковой». Далее добросовестно и довольно достоверно перечислялись все места моей революционной работы, должности, указывалось, где и какие кружки я вёл и даже какие доклады делал, когда и за что арестовывался.
«Последние агентурные данные,  — говорилось в донесении,  — относящиеся ко второй половине и к концу минувшего 1914 года, повторно указывают, что Цветков с осени сего года взял на себя обязанности партийного пропагандиста и организатора в Московском партийном районе гор. Петрограда, формировал заводские кружки и ячейки, связывая таковые между собой и постепенно воссоздавая таким образом разрушенную и до сего времени не функционировавшую подпольную районную организацию. Позднее Цветков вошёл в местный, вновь сформировавшийся районный коллектив и, продолжая свою организационную работу, занимался чтением во вновь сформированных кружках и группах докладов на тему о текущем политическом моменте и положении и деятельности обслуживавшейся им партии. В период рождественских праздников названный Цветков, по данным секретной агентуры, ездил с партийным поручением в гор. Москву. Исполняя обязанности и секретаря больничной кассы завода «Скороход», поименованный Цветков имел на своих руках значительные суммы денег, предназначенных рабочими для оказания помощи семьям пострадавших во время стачек и ушедших в действующую армию по мобилизации, и всё время вёл агитацию против помощи раненым и запасным, подговаривая жертвователей-рабочих лучше обратить собранные суммы на помощь партийным и рабочим органам печати, обслуживающим интересы всего пролетариата вообще и открывающим глаза рабочих на окружающую их обстановку.
Наружному наблюдению Цветков известен под кличкой «Казак»» 1.
Так же обстоятельно доносилось и о других арестованных товарищах. Постановлением Особого совещания большинство из нас было приговорено к ссылке в отдалённые районы Восточной Сибири на сроки от 3 до 5 лет.
1  ЦГИАМ, ф. ДП, 7-е д-во, 1915 г., д. 414, л. 26.
118


ЭТАП
На пятом месяце тюремного заключения мне объявили о состоявшемся постановлении и вскоре же перевели в Петроградскую пересыльную каторжную тюрьму. Там я встретил И. Т. Морозова, М. А. Савинихина и Захарова. На другой день сюда же был доставлен С. П. Медведев, который ссылался в Туруханский край. Таким образом, нас, политических, в пересыльной собралось всего пять человек. Остальные были из уголовных. Каких только представителей уголовного мира здесь не было! Осуждённые за убийство, за бандитизм, за поджоги, вечные бродяги, бежавшие из Сибири и теперь после отбытия наказания за побег опять возвращавшиеся на поселение.
После двухнедельного пребывания в пересылке однажды поздно вечером нам предложили приготовиться на этап, а в три часа ночи уже загремели засовы открывающихся железных дверей. Арестанты, сбившись в кучу, с узелками в руках, приготовились выходить на улицу. По коридорам тюрьмы с криками и руганью бегали конвойные солдаты. Наконец, суматоха кончилась, конвой и тюремная стража заняли свои места и приказали всем по очереди выходить на улицу. На улице арестанты вливались в цепь расположенных полукругом конвойных солдат. После переклички мы, окружённые со всех сторон вооружёнными конвойными солдатами, двинулись на вокзал. Несмотря на поздний час, многих из нашей группы политических пришли проводить знакомые, родственники и друзья, которые шли в стороне до самого вокзала. Некоторым удалось даже пробраться на товарную платформу, откуда должны были отойти арестантские вагоны. По пути то и дело слышалась брань конвоиров по адресу арестантов, перекликавшихся со своими близкими.
С этапом отправлялась в ссылку одна из наших товарищей-женщин — Романова, доставленная в наш вагон из женской тюрьмы. Посадка кончилась. После часовой стоянки вагоны оттянули на прицепку к отходящему поезду, и мы скоро двинулись. Петроград — Красноярск, а затем дальше, в глушь сибирской тайги,  — таков был невольный путь нашего следования.
Бесконечно тянулись длинные часы; и в духоте спёртого воздуха, вшивых, переполненных до отказа арестантами вагонах дышалось тяжело. Мы, шесть политических
5*
119


среди массы уголовных, разместились своей семьёй в одном из «купе», которое удалось отвоевать после крупного скандала с конвойными и уголовными арестантами.
В Вологде в наш вагон привели ещё партию уголовных каторжан из Вологодского централа, отбывших срок каторги и теперь направлявшихся в ссылку на поселение. Некоторые были закованы «за непослушание тюремному начальству» в кандалы и наручники. Среди них особенно выделялся один каторжанин — бывший священник, попавший на каторгу за убийство своей жены на почве ревности. На каторге и затем здесь в вагонах он ухаживал за слабыми и больными, помогал им, чем мог. Он особенно привязался к С. П. Медведеву и всю дорогу находился в нашем обществе. Обстановка вагона-тюрьмы невольно располагала к бесконечным рассказам о пережитом и о будущем. Рассказы часто затягивались далеко за полночь. А поезд, медленно колыхаясь, увозил нас всё дальше и дальше.
Уже проехали Вятку, Вологду и теперь подъезжали к Екатеринбургу. В Екатеринбург приехали поздно вечером, дальше должны были отправиться только утром. Нас под сильным конвоем отправили в Екатеринбургскую пересыльную тюрьму, которая находилась в трёх километрах от станции. По дороге в тюрьму конвойные солдаты вели себя возмутительно. В партии было много больных, которые не могли поспевать за всеми. Потеряв последние силы, они в изнеможении падали. Тогда конвойные били их кулаками и прикладами до тех пор, пока они опять не вставали на ноги. Мы протестовали против такого обращения, но безрезультатно.
Наконец, добрались до тюрьмы. Екатеринбургская пересыльная тюрьма, как и большинство пересыльных тюрем царской России, находилась в отвратительном состоянии. Нас всех, в количестве до восьмидесяти человек, посадили в одну, средних размеров, камеру. Мест на нарах было недостаточно, и многим пришлось поместиться на полу, а некоторым даже под нарами. Всюду была липкая, отвратительная грязь. Ночью не обошлось без инцидентов. Некоторые из уголовных по свойственной им привычке не могли удержаться, чтобы не совершить кражи. Во время сна они залезали в узелки своих соседей и забирали всё, что попадало под руку. Кое-кто из них
120


во время этой «операции» был пойман, и начинался скандал.
С первыми проблесками рассвета последовал приказ выходить на улицу для дальнейшего следования. При выходе начальник тюрьмы делал поверку арестантам, сверяя их ответы с «проходными» листами. «Твоя фамилия, имя, куда идёшь»,  — спрашивал проходящего начальник тюрьмы. Мы своей группой выходили один за другим. При его вопросах на «ты» первый из проходивших наших товарищей потребовал обращения на «вы». Сначала начальник тюрьмы не обратил никакого внимания на это требование, но после нашего общего протеста изменил форму своих вопросов и вместо «куда идёшь?» спрашивал: «куда идёт?». Эго относилось лишь к политическим, и как только мы прошли, он продолжал обращаться к остальным так же, как и вначале.
Во дворе тюрьмы уже стояли конвойные солдаты. Построившись в ряды, наша партия, окружённая плотным кольцом конвоиров, отправилась в путь. Началась посадка, и поезд скоро отошёл. Опять потянулись бесконечно томительные часы. Через некоторое время мы проехали границу, отделявшую Европейскую Россию от Сибири. Несколько десятков лет назад, когда не было железнодорожных путей сообщения, следовавшие пешком партии арестантов делали здесь привал у пограничного столба. Несмотря на ругань и угрозы конвойных, многие арестанты подходили к решётчатым окнам вагона, чтобы посмотреть на этот знаменитый столб.
После суток езды от Екатеринбурга наш поезд уже двигался по бесконечным равнинам Западной Сибири. Ещё двое суток — и равнину сменила безбрежность тайги, и так до Красноярска.
В Красноярск приехали после восьми суток езды от Петрограда. Красноярская пересыльная тюрьма, в которую нас отправили, была переполнена до отказа. Так как наступила весенняя распутица и было невозможно отправлять партии дальше в глубь Сибири, все прибывающие в Красноярск ссыльные вынуждены были ожидать открытия навигации по Енисею в Красноярской тюрьме.
Всего политических, отбывших каторгу, ссылаемых на вечное поселение по суду и в административном порядке, здесь собралось до 60 человек. Мы были размещены отдельно от уголовных в двух больших камерах, сообщавшихся
121


между собой. Кроме нашей группы, следовавшей вместе из Петрограда, в пересыльной тюрьме были Август Берце1, В. Л. Бурцев2, Феафилактов3 и многие другие.
В ясные весенние дни особенно тянуло из стен тюрьмы на улицу. Пользуясь сравнительно свободным режимом Красноярской пересыльной тюрьмы, на общем собрании политических заключённых мы решили настаивать перед тюремным начальством на увеличении времени прогулок. Представителями для переговоров с начальником тюрьмы были избраны Бурцев и Феафилактов. В результате переговоров удалось увеличить «прогулочное время» до 3 часов в день.
Среди 60 человек политических были большевики, меньшевики, эсеры, анархисты, а также лица без определённой партийной окраски. Преобладали большевики. На устраиваемых в стенах тюрьмы собраниях после рефератов и докладов по тем или иным политическим вопросам между различными группировками возникали жаркие споры. Особенно большие разногласия вызывал больной в то время вопрос об отношении к империалистической войне. Среди эсеров и меньшевиков было много сторонников лозунга «защиты отечества», считавших необходимым поддерживать царское правительство в дальнейшем ведении войны и способствовать её успешному окончанию. Особенно ярыми шовинистами были Бурцев и меньшевик Мгеладзе.
Наконец, после почти трёхмесячного пребывания в Красноярской пересыльной тюрьме нас по нескольку десятков
1 А. Ю. Берце — большевик, член партии с 1906 г. Вёл большую подпольную работу в Риге и в Баку. В 1921 г. был арестован и расстрелян буржуазным правительством Латвии.
2 Бурцев В. Л. прославился разоблачением провокаторов, в особенности Азефа — члена Центрального Комитета партии эсеров. Тогда никто из нас не подозревал, что в 1917 г. Бурцев сам выступит в роли своеобразного провокатора — будет публиковать гнусные подложные клеветнические документы, изображая некоторых деятелей нашей партии как немецких шпионов, а после Октябрьской революции вместе с белогвардейскими генералами будет вести контрреволюционную борьбу. На вопрос, к какой партии он принадлежит, Бурцев обычно отвечал, что ни к какой партии себя не причисляет, а имеет особый взгляд на революционное движение и является «революционером-цареубийцей», хотя известно было, что ни одного из царей Бурцев не убивал.
3 Феафилактов, сначала эсер, с 1917 г. большевик, участвовал в гражданской войне, расстрелян в Сибири белогвардейцами.
122


человек начали постепенно отправлять в Иркутск и Енисейск. Я с партией арестантов в количестве 65 человек был отправлен в Енисейск с первым пароходом. В этой партии преобладали уголовные, и среди них нас, политических, было лишь 24 человека. Кроме моих товарищей, с которыми я ехал из Петрограда, в этой партии оказались Август Берне, Феафилактов, Бурцев и ещё несколько человек из нашей камеры Красноярской пересыльной тюрьмы. Часов в 11 дня нас вывели из тюрьмы. Был чудный весенний день. После тюрьмы дышалось легко, всюду слышались шутки и смех. Во время следования до пристани по улицам города за нами шла большая толпа провожающих, среди которых было много проживавших в Красноярске политических ссыльных.
На пароходе нас поместили в самую нижнюю каюту. Здесь было тесно и грязно. Вниз по течению Енисея пароход шёл сравнительно быстро. Мелькали гористые берега реки, и, чем дальше от Красноярска, тем всё больше и прекраснее становилась панорама покрытых девственным лесом гористых берегов красавца Енисея.
В Енисейск приехали после полутора суток езды. Для захолустного и далёкого Енисейска прибытие первого после продолжительной зимы парохода было целым событием. Поэтому в момент нашего приближения к пристани на берегу уже толпился народ, среди которого, так же как и в Красноярске, было много политических ссыльных; были и наши знакомые.
На берегу нас выстроили рядами и под конвоем отправили в Енисейскую тюрьму. Эта тюрьма представляла собой настоящую клоаку. Всюду была отвратительная грязь. В углу камеры стояла параша, отравляя зловонием и без того тяжёлый воздух. Мест на нарах всем не хватило, и многим на ночь пришлось поместиться на грязном полу и под нарами.
В 9 часов вечера нам принесли ужин, состоявший из жидкого гнилого рыбного супа, после которого у многих началась рвота. У некоторых до крайности истощённых каторжан начались сильные желудочные заболевания, и их пришлось на руках отнести в тюремную больницу. Через надзирателя мы потребовали исправника, но он не явился; тогда до крайности возмущённые арестанты выломали из нар несколько досок и начали ими стучать в дверь, надеясь таким путём привлечь внимание администрации тюрьмы.
123


Но и это не помогло, никто к нам не явился. На утро мы в виде протеста совершенно отказались от пищи и намерены были устроить голодовку. Об этом стало известно в городе, и вскоре от енисейской колонии политических ссыльных мы получили передачу из разнообразных съестных продуктов. Когда стало известно, что мы пробудем в Енисейской тюрьме не больше двух дней, по совету товарищей с воли мы решили голодовку прекратить.
Таким образом, в Енисейской тюрьме оставалось провести ещё одну ночь, но эта последняя ночь чуть было  не кончилась кровавым столкновением с уголовными.  Недружелюбное отношение к нам с их стороны выявилось ещё во время нашего следования на пароходе, когда наиболее буйные и развращённые из них пытались своими вызывающими поступками спровоцировать наших товарищей на конфликт. Поздно ночью к нам в камеру надзиратель втолкнул какого-то арестованного, по виду из крестьян. Через полчаса после появления нового арестанта у него вдруг пропала шапка. Зная, что это дело рук уголовных, он начал просить их вернуть ему шапку. Уголовные не отдавали и даже начали над ним насмехаться. Тогда Феафилактов стал упрекать уголовных за их поступок. Как бы оскорбившись этим, несколько человек из их компании, наиболее отъявленных головорезов, встали и начали угрожающе подступать к Феафилактову. Разгорячённый Феафилактов схватил со стола металлический чайник и замахнулся им. Уголовникам только и нужно было завязать с нами ссору. Однако мы своевременно успели удержать Феафилактова за руки и таким образом предотвратили столкновение. Увидев, что остальная масса уголовных их не поддерживает, зачинщики отступили назад и ушли на свои места.
Мы потребовали, чтобы шапка была возвращена в течение пяти минут. Поставленный нами срок ещё не прошёл, как один из уголовных вышел на середину камеры с украденной шапкой в руках и тут же, у всех на глазах, передал её новичку, говоря, что нашёл её под нарами. Так был ликвидирован возникший конфликт, который мог привести к печальным последствиям. Уступчивость уголовных в данном случае можно было объяснить лишь тем, что среди них была довольно значительная группа лиц, попавшая в каторгу по делам полууголовного характера и не имевшая ничего общего с профессионалами-уголовниками. Они отказались поддержать «активистов» в их авантюре против нас,
124


а те одни пойти на скандал не рискнули. Несмотря на внешнее успокоение, мы всё же решили эту ночь быть настороже и спали по очереди, наблюдая за уголовными.
На следующий день все проснулись рано. С 10 часов утра нас группами начали вызывать в тюремную контору, объявляли о месте назначения ссылки и тут же отправляли в прикреплённую волость этапным порядком. Наша дружная семья политических стала разъезжаться в разные стороны. Часть была назначена в Туруханский край, а некоторые — в ближайшие от Енисейска волости. Я попал в группу, которая отправлялась в отдалённые волости Приангарского края. Всего с уголовными нас было 25 человек. Вместе со мной были Берце, Феафилактов и Г. Смолянский; никто из моих питерских товарищей в нашу группу не попал.
Приангарский край, в который лежал наш путь, являлся частью Енисейского уезда и состоял из двух волостей — Пинчугской и Кежемской, расположенных на северо- восток от Енисейска по берегам реки Ангары (Верхней Тунгуски).
Этот глухой и отдалённый край издавна служил местом ссылки. Населённые пункты здесь были расположены главным образом по берегам Ангары и впадающих в неё небольших рек. На север, на протяжении свыше 2 тыс. километров, до самого Ледовитого океана, была сплошная непроходимая и глухая тайга, а дальше — тундра. В этом направлении от Ангары и до берегов Ледовитого океана не было ни одного населённого пункта.
Нам предстояло идти сначала пешком, а потом около 400 километров плыть на лодках по Ангаре. Тем, которые были назначены в Кежемскую волость, предстояло проделать ещё более длинный путь.
Мы вышли из тюрьмы около 12 часов дня. День выдался хороший. Всюду разливались яркие лучи весеннего солнца, пробуждая природу от продолжительного зимнего сна. Появление первых ростков молодой весенней зелени радовало глаз.
Сопровождать нас до  места назначения были выделены два стражника. Впервые после продолжительного этапного путешествия мы почувствовали отсутствие тюремного режима. До отправления в ссылку всем пришлось продолжительное время просидеть в тюрьмах, поэтому каждый из нас наслаждался свободой и свежим воздухом после сырых тюремных камер.
125


К тюрьме были поданы две подводы для больных и вещей. Никто не мешал поговорить и попрощаться с пришедшими проводить нас енисейскими ссыльными.
Через два часа пути Енисейск остался далеко позади. Сёла и деревни по пути нашего следования находились друг от друга на расстоянии 20—30 километров. Этот промежуток между населёнными пунктами нужно было обязательно пройти в день, чтобы было где остановиться на ночлег.
После двух дней нашего путешествия мы встретили в большом селе Коргино двух политических ссыльных. Узнав о прибытии нашей партии, один из них, товарищ Вейнбаум, пришёл к нам в «этапку». Узнав, что в этой партии находятся трое большевиков, он пригласил нас к себе пить чай. Это был первый случай свободного пребывания на вольной квартире после тюрьмы.
Вейнбаум Григорий Спиридонович был осуждён и сослан из Петербурга на вечное поселение в 1910 г. и с тех пор находился в сибирской ссылке. Выяснилось, что ещё в 1909 г. мы встречались с ним в рабочем культурно-просветительном обществе в Коломенском районе. В Петербурге Вейнбаум в чёрные годы столыпинской реакции работал в качестве партийного пропагандиста под кличкой «Валентин». Он был высокообразованным человеком, свободно владел несколькими иностранными языками, являлся знатоком истории и дипломатии и обладал при этом изумительной памятью.
За несколько дней до нашего прибытия Вейнбаум получил от родных из Петрограда посылку, и мы с удовольствием полакомились приготовленным им какао, вкус которого уже давным-давно забыли. У меня с ним оказалось много общих знакомых, и мы весь вечер провели в воспоминаниях о Петербурге, о своей работе там, о старых друзьях.
Возвратились обратно в «этапку» поздно, когда все наши уже спали. На утро опять двинулись в путь — и так каждый день. Уставали сильно.
Шёл уже пятый день нашего пути, а Ангары всё ещё не было видно. Все эти дни шли по шоссейной дороге, которая местами больше походила на просёлочную. Позади осталось много сёл и деревень, в том числе и наиболее населённые из них — Коргино и Маклаково. Теперь свернули от шоссе в сторону, в направлении села Рыбного, расположенного на берегу Ангары. Шли заросшими просёлочными дорогами и узенькими тропками, а кругом господствовала безбрежная тайга. Объёмистые столетние стволы деревьев
126


тянулись далеко ввысь. Между ними была частая заросль, которая не позволяла прохожему проникнуть в таинственную таёжную глубину.
Пения птиц, к которому мы так привыкли в лесах России, здесь было совсем не слышно, и это создавало мертвящую тишину. Эта тишина лишь изредка нарушалась криками хищной птицы или дикого зверя. Звери здесь чувствовали себя свободно и не боялись людей. В одном месте в нескольких саженях впереди нашей партии, у всех на глазах, не торопясь, дорогу перешёл медведь.
Иногда по извилистым, узеньким дорожкам наша партия растягивалась длинной, неровной цепью. Места были гористые, и часто после овражьих перевалов головную часть партии вообще не было видно. Арестанты, в особенности бродяги, которые уже не в первый раз проходили здесь, говорили, что эти места наиболее удобны для побегов. Это знали и сопровождавшие нас стражники, поэтому они старались всех арестантов держать у себя на виду. Хотя бегство с этапа без документов, без средств, без одежды и являлось делом почти что безнадёжным и беглец, как правило, попадался, некоторые шли на этот риск.
Однажды во второй половине дня тихонько стали передавать друг другу, что готовится побег и нужно, чтобы партия растянулась более длинной цепью. Бежать собирался один из уголовных арестантов-обратников. Несколько человек ушли от партии далеко вперёд, а задние нарочно отставали. Собиравшийся бежать улучил удобную минуту, когда стражники находились в противоположных концах, нырнул в сторону и исчез в лесной чаще. Прошло около двух часов, пока стражники обнаружили побег, но было уже поздно.
Время приближалось к вечеру. Измученные продолжительным путём — в этот день мы прошли около 50 километров — ссыльное двигались медленно. Все хотели одного  — поскорее добраться до жилья, где можно было бы поесть и отдохнуть.
Впереди наша дорожка шла в гору. Через полчаса, пройдя овражий перевал, мы поднялись и увидели с горы маленькую, всего из пяти дворов, деревушку Новосельцы. Она была расположена в большом овраге среди лесистых холмов. Сумерки сгущались. Добравшись до места, мы — несколько человек политических — поместились в одной хате, и, напившись чаю, многие из нас тотчас же расположились спать.
127


Я с Августом Берце вышел на улицу, чтобы после душной, накуренной хаты подышать свежим воздухом и полюбоваться красотой сибирской природы. Мне хорошо почему-то запомнилась эта глухая деревушка и эта исключительно тихая ночь. На небе тысячами ярких точек блестели звёзды. В ночной темноте чуть вырисовывались покрытые непроходимой хвойной растительностью высокие сопки. Среди мёртвой ночной тишины слышно было тихое журчание горного ручейка.
Очарованные величественной красотой суровой сибирской природы, мы с Берце долго стояли в глубокой задумчивости, прислушиваясь к тихим переливам ручейка, а в голове одна за другой выплывали мысли: вот здесь тишина, никто не нарушает глубокого сна девственной, суровой сибирской природы, а там... И чего только не передумал каждый из нас в эти минуты!
Хотелось опять быть в своём родном далёком Петрограде, где в недрах рабочих масс зрело революционное будущее. Было уже далеко за полночь. «Не пора ли спать?»  — сказал я, прерывая навеянные ночной тишиной мысли. «Да, пожалуй»,  — нехотя ответил Берце, как бы недовольный, что я прервал нить его мыслей. Мы немного прошлись по деревушке и затем молча направились в хату. В хате было темно. Все наши товарищи уже давно спали. Чтобы не нарушить тишину, мы тихонько улеглись на полу, подостлав под себя арестантский халат Берце, и скоро заснули.
Утром поднялись в 6 часов и, напившись чаю,  опять двинулись в путь. Сегодня должны были выйти на Ангару. Переход был сравнительно небольшой — около 25 километров. В 2 часа дня были уже в деревне, расположенной на берегу реки. Здесь решили не задерживаться и тотчас же переправиться на другой берег реки в большое село Рыбное, где должны были сделать привал до следующего утра. Ширина Ангары в этом месте достигала полутора километров, и переправа на лодках заняла около двух часов.
Рыбное — одно из больших сёл Пинчугской волости. Оно состояло больше чем из 250 дворов. В нём было две начальные школы, несколько частных торговых лавок и кооператив. В этом селе мы впервые встретили в большом количестве политических ссыльных. Узнав о нашем прибытии, они стояли на берегу и ждали нас. Встреча была очень сердечной, и нас тотчас же распределили в их квартирах по одному-два человека.
128


Время было ещё раннее, и мы решили познакомиться с селом и жизнью ссыльных. Из разговоров с некоторыми из товарищей-рыбинцев выяснилось, что их колония не отличается особой сплочённостью. Здесь были и эсеры, и меньшевики, и анархисты-максималисты, и большевики, были и люди, не имевшие твёрдых политических убеждений. При таком пёстром составе колонии отсутствие единства в их среде было понятно. Мы, к сожалению, пробыли в Рыбном всего несколько часов и разобраться, кто из них прав, кто виноват и в чём причины их раздоров, конечно, не могли.
На ночлег разошлись уже поздно. Утром все собрались на берегу реки. Дальше наш путь должен был идти только по воде, так как никаких других путей сообщения между редкими деревушками здесь не было.
Когда я впервые увидел Ангару, она поразила меня своим величавым видом. Эта красивая, могучая, многоводная река, как и многие другие сибирские реки, в то время была ещё совсем не освоена. Лишь изредка по ней проплывали лодки со ссыльными. От скалистых берегов Ангары простиралось необъятное таёжное пространство с возвышающимися могучими лесистыми сопками. Невольно приходила в голову мысль, что у этого глухого края большое будущее.
Наша партия разместилась на четырёх лодках. Из-за быстрого течения плыть по Ангаре на вёслах было нельзя. Единственная возможность передвигаться против течения — идти по берегу и тащить лодку бечевой. На бурных сибирских реках это был обычный способ передвижения, а обслуживание лодок являлось государственной повинностью населения Приангарского края. Очень интересно, что по берегу с натянутой верёвкой шли женщины, в то время как мужчины сидели в лодках за рулём. Мы сразу обратили внимание на столь странный обычай и стали стыдить мужчин, предлагая им поменяться ролями с женщинами. Но те, еле шевеля рулём, только посмеивались. Было очевидно, что они относились к этому, как к должному. Тогда некоторые из ссыльных сами брались за верёвку, сменяя женщин для отдыха.
День был ненастный. С утра накрапывал редкий дождик, а к полудню пошёл ливень. С низовья реки, нагоняя большие волны, дул порывистый ветер. При сильных порывах ветра лодки прибивало к берегу. Продвигаться вперёд
129


было очень трудно. На некоторых лодках попробовали развернуть паруса и плыть по ветру без верёвок, но эта попытка чуть было не закончилась гибелью двух лодок, когда они были далеко от берега. Мы все промокли насквозь, но выходить на берег и пережидать дождь где-нибудь под деревьями никто не хотел, да и не было признаков, что дождь скоро перестанет.
Ливень прекратился лишь к вечеру, когда мы, наконец, с большим трудом поравнялись с деревней Зайцево, расположенной на противоположном берегу реки Ангары. Порывы ветра всё ещё продолжали бушевать. На реке высоко поднимались волны, и крестьяне категорически отказались переправлять нас на ту сторону, прежде чем успокоится водная стихия. Тогда Феафилактов и один из уголовных взяли лодку и начали вдвоём переправляться на противоположный берег. Мы с тревогой наблюдали, как на середине реки их лодку начало бросать в разные стороны. Наконец, лодка миновала середину реки и едва заметной чёрной точкой стала приближаться к тому берегу. Все с облегчением вздохнули.
С тех пор, как они начали переправу, прошло уже около двух часов. Порывы ветра несколько стихли, и река понемногу стала успокаиваться. Решили начать переправу. После усиленной работы вёслами через полтора часа мы добрались до противоположного берега. В деревне мы разместились по крестьянским хатам и, отдохнув за ночь, на следующий день с раннего утра опять были в пути.
Плыли на лодках уже шестой день. После дождей установилась хорошая погода. Иногда удавалось проплывать до 40 километров в день. Проехали от Рыбного уже около 10 деревень, в том числе Зайцево, Покукуй, Погорюй, Потоскуй. Дикие, непроходимые, суровые места. Потонувшие в безбрежной тайге, эти убогие деревушки производили на нас удручающее впечатление. Проходивший ещё в 1910 г. этапом в ссылку на Ангару старейший деятель большевистской партии Н. Л. Мещеряков писал об этих местах: «По берегам расположены на большом расстоянии друг от друга небольшие деревушки. Странно звучат их названия: Покукуй, Погорюй, Потоскуй... Но когда едешь по этой дикой, пустынной, суровой, малозаселённой реке, то невольно думаешь, что в Погорюе можно только горевать, в Потоскуе  — только тосковать, а в Покукуе существуют только кукушки и  такая  безвыходная тоска, что и сам закукуешь» 1.
1  Н. Мещеряков, Как мы жили в ссылке, М. 1934, стр. 84.
130


Миновав несколько таких деревушек, мы подъехали к деревне Каменке. Здесь жили трое политических ссыльных, в том числе секретарь Петербургского союза металлистов А. С. Киселёв, которого я знал по Петербургу. В Каменке мы должны были пробыть до следующего утра. У проживающих здесь политических для нас всех места не хватало, и большинство разместилось по крестьянским хатам.
Я и ещё один из товарищей пошли к А. С. Киселёву. Он занимал маленькую отдельную комнату, которую снимал за небольшую плату. Вид комнаты был очень убогий, обстановка неказистая — два поломанных табурета и треногий стул. На столе и на полках лежали книги и старые номера газет и журналов. Проговорили мы до поздней ночи. Мой товарищ ушёл, а я остался ночевать у Киселёва.
Рано утром я зашёл на квартиру к своим, и оттуда мы все вместе отправились на берег. Здесь для нас уже были приготовлены лодки. В этот день нам удалось проехать два станка. К полудню мы были в деревне Маньжа и, сменив лодки, поехали дальше, до деревни Иркинеево. В Иркинеево приехали в 5 часов вечера. Здесь проживали два политических ссыльных — Бронислав Даниель и Анна Никифорова1, которые были уже осведомлены о приближении нашей партии и стояли на берегу реки. Время было ещё раннее, и мы решили, напившись чаю, ехать дальше, до села Пинчуга, расположенного в четырнадцати километрах от Иркинеева на противоположном берегу. В Пинчугу приехали уже поздно вечером. Это было одно из больших сёл волости. В нём в это время находилось около 25 человек политических ссыльных, которые очень радушно нас встретили и тотчас же развели на отдых по своим квартирам. Было уже поздно, и мы не могли в достаточной мере познакомиться с условиями жизни колонии.
Я поместился у отбывавшего здесь ссылку большевика С. В. Малышева, с которым мне раньше приходилось встречаться в Петербурге в редакции газеты «Правда», где он работал секретарём.
К вечеру следующего дня, миновав деревню Ярки, мы, наконец, доехали до Богучан — административного центра волости. Здесь же проживал и становой пристав.
1 Б. Даниель — сначала максималист, затем член большевистской партии. А. Н. Никифорова — большевичка.
131


Пробыв в пути от Енисейска больше 15 дней, некоторые из нас закончили здесь своё этапное путешествие. В первый же день мы были доставлены к приставу и распределены по деревням. Я был назначен в деревню Иркинеево, Берце — в Пинчугу, а Феафилактов — в Федино. Остальные товарищи вместе с уголовными должны были следовать дальше, в Кежемскую волость.
При назначении на жительство в деревни нам под расписку объявили, что мы не имеем права: отлучаться из прикреплённой деревни, иметь охотничье ружьё, участвовать в сельских сходах, заниматься педагогической деятельностью и т. п. Словом, мы были обречены на бесправное существование и должны были отбывать «вольное заключение» в пределах территории своей глухой деревушки, под наблюдением стражников. Когда все формальности были закончены, уже стемнело, и мы остались в Богучанах до следующего дня.
Село Богучаны, хотя и являлось административным центром волости, по своим размерам несколько уступало Пинчуге и Рыбному. Здесь находилась больница, которая должна была обслуживать всё население Пинчугской волости, превосходившей по своим размерам территорию Франции. Чтобы получить необходимую медицинскую помощь, нужно было проехать много сот километров — летом на лодках, а зимой — на санях. Понятно поэтому, что фактически большинство населения волости было совершенно лишено врачебной помощи.
Во время нашего пребывания в Богучанах здесь проживало около десяти человек политических ссыльных. Так же, как и в других деревнях, они снимали за небольшую плату маленькие комнатки в крестьянских хатах. Богучанская колония, правда, имела два собственных ветхих домишка, но в одном из них было устроено общежитие для следовавших через Богучаны политических ссыльных, а в другом  — общая столовая.
В день нашего прибытия богучанцы готовились к похоронам своего товарища. Мы также решили принять участие в похоронах. На следующий день в 10 часов утра гроб с телом умершего понесли на кладбище. По дороге мы запели «Вы жертвою пали...». Вдруг к нам прискакали стражники и, разогнав нашу группу, всех переписали. Через час после похорон пристав распорядился, чтобы все, получившие назначение, сейчас же были отправлены по своим местам. За-
132


вязалось целое «дело о похоронах». О происшедшем было доложено губернатору, который в свою очередь обратился в департамент полиции с ходатайством «о переводворении» участников похорон из Богучан в Туруханский край. Однако департамент полиции, считая, очевидно, что и здесь не лучше, чем в Туруханском крае, в просьбе губернатора отказал.
ДЕРЕВНЯ ИРКИНЕЕВО
Наш путь с Августом Берце лежал в обратном направлении. Вниз по течению ехали быстро и вечером были в «своих» деревнях.
Иркинеевские товарищи — Бронислав Даниель и Анна Никифорова — встретили меня очень тепло. Я поместился временно у Даниеля. На следующий день он приготовил баню, и я освободился от вшивого белья. В этот же день мне помогли найти отдельную избу с «харчами» у одного из крестьян, и я почувствовал себя «дома».
Деревня Иркинеево была расположена на возвышенности в нескольких десятках метров от реки Ангары. Она состояла из 80 дворов, расположенных неровными рядами на пяти небольших, пересекающих друг друга улицах. Около деревни протекала река Иркинеевка, которая впадала в Ангару. Её высокие и обрывистые берега были покрыты густой, преимущественно хвойной, растительностью. Вдали возвышались покрытые густым лесом сопки.
Как я уже говорил, на север от Иркинеева, до самых берегов Ледовитого океана не было ни одного населённого пункта. В самой глуши тайги проживала небольшая группа кочевого племени северных тунгусов. Численность их была совершенно неизвестной, равно как и многие стороны их быта. Говорили тунгусы на собственном наречии, но значительная часть их, хотя и плохо, всё же знала русский язык. Тунгусы были искусными охотниками и знатоками тайги. Жили они в сооружённых из звериных шкур юртах, по нескольку семей в каждой. Тунгусы очень гостеприимны, добродушны и доверчивы. Этими их качествами, в особенности доверчивостью, ловко пользовались наезжавшие в тайгу купцы и беспощадно их обирали.
Оседлое население Приангарья по своему культурному уровню стояло, конечно, много выше тунгусов, однако тоже
133


было очень отсталым. Местное население имело весьма смутное представление о городах, городской культуре, и наши рассказы о Петербурге и Москве воспринимались, как сказка. Как-то один из парней в возрасте 25 лет, разговаривая со мной, задал мне такой вопрос: «А скажи, паря,  — большой город Россия?». Я начал ему объяснять, что Россия не город, а большая страна, в которой находится много городов; он слушал меня не особенно доверчиво, очевидно, ничему не поверил и с тем же недоверчивым видом отошёл.
КОРПОРАЦИЯ ПОЛИТИЧЕСКИХ ссыльных
Прошло уже больше месяца с момента нашего прибытия в Приангарье. За это время я успел познакомиться с условиями жизни политических ссыльных.
Политические ссыльные были разбросаны группами по сёлам и деревушкам Приангарья. Им запрещалось покидать своё место и ездить в другие сёла, за чем особенно следили стражники, прикреплённые к данной группе ссыльных. Однако жить, не общаясь с другими товарищами, было невозможно, и часто ссыльные без всякого разрешения уезжали из своей деревни. Эти «самовольные» отлучки влекли за собой заключение «нарушителя порядка» на 7 суток в «каталажку» при становом приставе.
Число стражников в каждой деревне зависело от количества ссыльных. Так как в Иркинееве было всего три человека, то сначала в нашей деревне стражника не было совсем, а его обязанности выполняли староста и сотский. Вначале сотский взял себе привычку два раза в день подходить к моему окну и стучать палкой по раме, чтобы вызвать меня и убедиться, что я не сбежал. Увидев меня, он, довольный, уходил прочь. Утром сотский приходил чаще всего во время моего завтрака, когда на столе стоял горячий самовар. Эти посещения мне в конце концов надоели, и я пригрозил, что, если он не бросит свою привычку, я оболью его кипятком. С тех пор он больше у моего окна не показывался, а заходил справляться к хозяевам квартиры.
В целях взаимопомощи и организованной защиты своих интересов в каждой деревне, где число политических ссыльных превышало пять человек, создавалась колония. Не принимались в колонию лишь те, за которыми числились
134


какие-либо компрометирующие поступки. Если член колонии совершал что-либо особенно недопустимое, его исключали совсем.
Эти колонии объединялись в корпорацию ссыльных всего Приангарского края. Руководящие органы корпорации в лице правления и ревизионной комиссии избирались на съезде представителей от колоний. Вполне понятно, что все эти организации существовали нелегально, а съезды проходили строго конспиративно.
Кроме сплочения ссыльных, корпорация преследовала также экономические и культурно-просветительные цели. Получаемые с воли деньги и вещи поступали в правление корпорации и раздавались наиболее нуждающимся. Но средств, конечно, было очень мало, и помощь оказывалась весьма незначительная. Правда,  административные ссыльные получали от правительства пособие в размере 7 рублей в месяц, но этого, разумеется, было совершенно недостаточно, чтобы Мало-мальски обеспечить наше существование, да и доставлялись эти деньги очень нерегулярно, с большими перебоями. Добывать же средства к жизни трудом мы не имели возможности. Места были глухие, и никакой работы здесь достать было нельзя. Все крестьяне жили большими семьями и в рабочих руках не нуждались. Поэтому ссыльные поселенцы, пробыв некоторое время в своей деревне, стремились получить перевод куда-либо в другое место, поближе к городам или на золотые прииски, где можно было бы найти работу. Административным же ссыльным, к числу которых относился и я, получить перевод было очень трудно.
СОСТАВ ССЫЛЬНЫХ
Состав политических ссыльных был очень разнообразен, и корпорация не раз принимала меры, чтобы выявить «лицо» ссылки. Однако пока все эти попытки не увенчались успехом.  Но вот вскоре после моего прибытия, весной 1915  г., по инициативе группы сосланных депутатов большевистской фракции IV Государственной думы были разосланы анкеты по всему Енисейскому уезду. Всего в Енисейском уезде, а также по Туруханскому краю насчитывалось около 380 политических ссыльных 1. Обратно была получена лишь
1 Источник, из которого занесена в сводку эта цифра, неизвестен.
135


141 анкета, что составляет только 38% по отношению ко всему числу ссыльных. Но и эти неполные данные представляют несомненный интерес и позволяют судить о «лице» ссылки.
Из 141 ответившего насчитывалось 129 мужчин и 12 женщин, в том числе семейных — 53 и одиноких — 88 человек. У 21 человека из ответивших семьи находились в России.
Среди ссыльных преобладал возраст от 25 до 40 лет. В возрасте от 20 до 22 лет было лишь 7 человек, а в возрасте 50 лет и свыше — 10 человек.
Большинство ссыльных составляли русские, которых насчитывалось 72 человека, затем шли евреи — 24, латыши — 16, поляки — 11 и другие национальности.
Состав ссылки был очень пёстрый: тут и рабочие, и служащие, и студенты, и учителя, и врачи, и журналисты, и учащиеся средних и высших учебных заведений. Преобладали рабочие: из общего количества ответивших было 80 человек рабочих (58,3%). Затем следовали торгово-промышленные служащие — 19 человек (13,7%), интеллигенты — 18 (13,1%), учащиеся — 10 (7,3%), крестьяне — 6 (3,4%), прочие — 4 человека (2,7%). Административно-ссыльных было 67 человек (47,5%), ссыльно-поселенцев по суду — 44 (31,2%), поселенцев, отбывших каторгу,  — 28 человек (19,8%).
Наибольший интерес представляют данные о партийной принадлежности ссыльных. Эти данные, во-первых, отражают развитие революционного движения в России в тот период, а во-вторых, указывают, какие из существовавших тогда политических партий подвергались наибольшим репрессиям со стороны царского правительства. Итак, партийная принадлежность ссылки представлялась в следующем виде: большевиков  —  53 человека (37,8%), меньшевиков всех оттенков — 18 (12,8%), нефракционных социал-демократов — 9 (6,4%), бундовцев — 5 (3,5%), латышских социал-демократов  —  3 (2,1 %), литовских социал-демократов — 2 (1,5%), эсеров  —  30 (21,4%), анархистов  —  3 (2,1%), ППС (правица)  —  5 (3,5%), ППС (левица)  —  4 (2,8%), беспартийных — 6 человек (4,2%).
Из этих цифр видно, что наибольший процент в сравнении со всеми остальными партийными группировками составляли большевики. Причём это являлось особенностью ссылки не только Енисейского уезда, но и всей Сибири. Наибольшая
136


революционность и активность большевиков обусловили и усиленные репрессии по отношению к ним со стороны царизма.
В Сибири было много сосланных за участие в революции 1905 г. Среди этой категории провести партийную дифференциацию было очень трудно. Оторванные от революционной жизни и вышедшие совсем недавно на поселение после отбытия продолжительной каторги (7—8 лет), имевшие очень смутное представление о положении в стране и о программах борющихся партий, они в большинстве своём не сделали ещё выбора и не принадлежали ни к какой партийной группировке. Для этих ссыльных имело большое значение то, в. какую среду они попадали  —  большевиков, меньшевиков или эсеров. Их партийная принадлежность часто оформлялась под влиянием окружающей среды.
В анкетных данных есть интересные сведения о том, как относились ссыльные к империалистической войне. Высказались против войны 113 человек, за войну  —  10, не имели определённого мнения 11 человек, несколько человек не ответили совсем. Это, конечно, ещё не означало, что все, кто были против, стояли на большевистской точке зрения в этом вопросе. У многих всё же чувствовались колебания, и они высказывались против войны с разного рода оговорками. Но, несмотря на всё это, было ясно, что в своём большинстве политическая ссылка Енисейского уезда не принадлежала к лагерю шовинистов.
Одним из основных назначений царской каторги, тюрьмы и ссылки было искалечить, а если удастся, то и истребить физически врагов самодержавия. И надо сказать, что эта цель достигалась успешно. В большинстве ответов на вопрос о состоянии здоровья значились: порок сердца, туберкулёз лёгких, туберкулёз кости, нервное расстройство, катар желудка, ревматизм, малокровие, сильное истощение и другие болезни. На вопрос о материальном положении подавляющее большинство ссыльных ответило, что испытывают невероятную нужду, систематически голодают.
Конечно, кроме того, что эти данные сами по себе были неполные, поскольку охватывали лишь одну треть всех ссыльных, они были верны лишь на данный момент, так как прибывали всё новые и новые партии политических.
Уже начиная со второй половины июня и до конца июля каждую неделю стали показываться с низовий Ангары медленно плывущие лодки. В них было много наших товарищей
137


по борьбе. И мы, как когда-то нас, встречали их, стоя на берегу; тут же знакомились и разводили по избам, чтобы накормить и устроить на ночлег. Позднее был установлен порядок, по которому вновь прибывших мы все принимали по очереди, а расходы на питание взяла на себя корпорация ссыльных. Те же из товарищей, которые были более обеспечены и получали от родственников или знакомых с воли достаточную материальную поддержку, продолжали принимать партии политических ссыльных за свой счёт.
Количество ссыльных по деревням Приангарья значительно увеличилось. В нашу деревню тоже прибыли шестеро новых политических, причём большинство из них предварительно отбыли каторгу. Один из них, Н. Л. Иудин, пробыл в каторге 8 лет. До прибытия новых товарищей мы своей колонии не имели, а входили членами в состав пинчугской, как наиболее от нас близкой. Теперь с увеличением количества ссыльных была образована самостоятельная иркинеевская колония, и к нам в деревню был назначен «свой» стражник, вначале очень рьяно выполнявший преподанную ему инструкцию по наблюдению за ссыльными. Мы часто собирались по нескольку человек, брали у крестьян лодку и уплывали за 14 километров — в деревню Пинчугу. Стражник пытался было препятствовать этим поездкам, но после проявленного нами упорства вынужден был смириться.
ПОБЕГИ ССЫЛЬНЫХ
Короткое северное лето подходило к концу. Началась уборка урожая. В этих местах Сибири нет больших безлесных пространств, и крестьяне использовали под посевы лесные вырубки. Некоторые из них были расположены очень далеко от деревень, и, уезжая в поле, крестьяне обычно оставались там до конца работ, живя в маленьких избушках — «станках». Эти станки бывали летние и зимние. В летних обыкновенно не было ни пола ни потолка, и костёр, на котором крестьяне готовили себе пищу, в ненастную погоду раскладывался тут же посреди станка. Спали на земляном полу вповалку. Несколько иное устройство имели зимние станки. В них всегда настилался пол и потолок, а в некоторых, кроме того, имелись устроенные вдоль стен нары и глиняные печи. Зимние станки ставились обычно далеко от деревни,
138


в тайге, куда крестьяне каждую осень уезжали на охоту, нередко на два-три месяца. В летнее время тайга кишмя кишела комарами и в особенности мошкарой, поэтому во время полевых работ крестьяне надевали на лицо плетённые из волоса особые предохранительные сетки. Уборка полей здесь начиналась несколько раньше, чем в Европейской России или даже в южных и западных областях Сибири. Это объясняется тем, что осень, а затем и зима в этих местах более ранние.
Со второй половины августа уже чувствовалось приближение осени. Дни становились всё короче, холоднее. Замирала тайга. Крестьяне возвращались с полевых работ и готовились к осенней охоте: запасались порохом, сухарями и другими необходимыми предметами.
Осень как-то угнетающе действовала на настроение, жизнь под надзором становилась  особенно невмоготу, и всё чаще появлялась мысль о побеге. Но как убежишь из этих глухих медвежьих углов, где нет дорог, где тебя везде подстерегает опасность и со стороны зверя и со стороны человека? В особенности трудно было бежать из Пинчугской волости. Здесь был лишь один путь — по Ангаре, путь очень опасный. Нужно было хорошо знать многочисленные пороги Ангары, суметь скрыться не только от погони, но и от глаз местного населения, которое имело от властей соответствующие указания и обязано было задерживать всякого подозрительного. Даже если беглецу удавалось избежать всех этих опасностей и добраться до Енисея, то при посадке на пароход легко можно было нарваться на жандармов, которых здесь было в изобилии. Зимний путь был не менее опасен, но ещё и требовал много денег.
За период моего пребывания в ссылке я слышал только об одном удачном побеге двух административно-ссыльных студентов. Они нашли крестьянина, который за приличную плату согласился провезти их через несколько деревень. Проехав три деревни, беглецы вынуждены были остановиться, чтобы сменить лошадей. Чтобы отвлечь подозрения, они решили выдать себя за чиновников, едущих по делам службы, и остановились на так называемой «земской квартире», где обыкновенно останавливались волостные и уездные власти; здесь они заказали себе чаю и потребовали приготовить подводу.
О приезде новых лиц сейчас же узнала вся деревня Мужики набились в хату, уселись, по обыкновению, со
139


своими трубками на полу и, поплёвывая в разные стороны, наблюдали за сидящими за столом, расспрашивая — откуда едут, куда, зачем и пр. Вдруг студенты услышали среди сидящих на полу шёпот: «Что, паря, это, однако, варнаки 1 бегут, и их нужно задержать». Беглецы видят, что дело начинает принимать плохой оборот. Один из студентов, на котором под пальто была надета форменная тужурка путейца с круглыми металлическими погонами, вышел из-за стола, и, будто случайно, распахнул пальто так, что стали видны погоны и блестящие пуговицы. При этом он стал кричать на старосту за то, что тот долго не даёт лошадей. Староста перепугался, и сразу же была подана пара хороших лошадей. Через два часа после их отъезда в деревню прискакала погоня во главе со стражником, но было уже поздно. Беглецов они не догнали. Удачен ли был их побег в дальнейшем, не знаю.
Осенью 1915 г. наша ссылка пережила хотя и неудачный, но зато нашумевший побег целой группы политических ссыльных. Решила убежать чуть ли не вся колония села Кежмы в количестве семи человек. О подробностях этого побега мне рассказал его участник Г. Б. Смолянский, которого я знал по Красноярской тюрьме. Побег был совершён в конце августа. Эта группа ссыльных собралась бежать на лодке вниз по течению Ангары до деревни Чадобец, затем свернуть в сторону от Ангары в направлении Канского уезда. Купили лодку, устроили на ней паруса, запаслись провизией и ночью незаметно выехали на Ангару. Плыть по течению реки было легко. Развернув паруса, лодка быстро скользила вперёд.
Проплыв таким образом свыше 150 километров, они доехали до деревни Чадобец. Теперь нужно было идти пешком в сторону от Ангары. После нескольких дней пути беглецы, наконец, добрались до Червянской волости. Здесь предстояло пройти через одну из деревень, расположенную на берегу реки Мура. Население деревни отнеслось к беглецам очень радушно; их развели ночевать по своим хатам, а утром накормили, снабдили в дорогу съестными продуктами, предоставили для всех верховых лошадей и двух хорошо знающих тайгу проводников.
1 Варнаками называли ссыльных, бродяг и вообще подозрительных людей.
140


Стояла глубокая осень. Ехать пришлось глухой тайгой по извилистым узеньким дорожкам. Попадавшиеся по пути деревни прошли незамеченными поздней ночью. Однако в следующей деревне, через которую пришлось идти днём, на них подозрительно косились, и не успели беглецы выехать за деревню, как за ними была устроена погоня. Пришлось вернуться в деревню, где в это время находился старшина. Он вышел к группе ссыльных и потребовал от них паспорта. Все бежавшие, понятно, имели на всякий случай фальшивые документы, но сначала показать их не хотели, заявляя, что следуют в Канск по своим служебным делам и никто не имеет права их задерживать. Но после долгих препирательств паспорта всё же пришлось показать. Старшина не заметил подделки и разрешил ехать дальше.
Следующее село Червянское пришлось тоже проходить днём. Повстречавшийся сторож заподозрил что-то неладное, побежал к уряднику и заявил, что видел группу подозрительных людей. Почувствовав, что дело плохо, беглецы вышли на задворки села и спрятались в овине. Однако их заметили, и стражник вместе с добровольными помощниками из местных крестьян подошёл к овину и приказал стрелять внутрь. Все находившиеся в овине разбежались по углам, и никто не был задет выстрелами. Побег не удался. Ссыльным пришлось сдаться, и всех их отправили обратно.
Так закончился неудачный побег членов кежемской колонии. После передавали, что все крестьяне деревни, в которой бежавшим были предоставлены лошади и оказан радушный приём, по очереди отсидели по нескольку суток в каталажке.
Побег кежемцев имел последствия и для нас: за политическими ссыльными усилился надзор, всякие послабления в режиме прекратились. Любую новую «свободу» приходилось опять вырывать с боем.
ВОПРОСЫ жизни ссылки
Стоял уже октябрь месяц. Наступили ясные морозные дни. Но Ангара ещё не замёрзла. Во время весенней и осенней распутицы по два месяца мы бывали совершенно оторваны от внешнего мира, оставались без газет и писем. В эти дни на душе было особенно тяжело, и мы все с нетерпением ждали установления санного пути по Ангаре.
141


Морозы со дня на день крепчали и, наконец, достигли 38—40°. Зима вступила в свои права. На покрытой толстым слоем льда реке крестьяне прокладывали от деревни до деревни санный путь. Это тоже было одним из видов государственной повинности.
Дни становились всё короче, пока, наконец, не достигли 4  1/2 часов. Потянулись длинные зимние ночи. Нужно было чем-нибудь заполнить эту бесконечную ночную бездну. При корпорации ссыльных была сравнительно обширная, собранная годами библиотека. Все члены нашей колонии принялись за учёбу: читали книжки, журналы, газеты, изучали отдельные интересующие их вопросы. Иногда устраивались доклады и рефераты, во время обсуждения которых выявлялись различные точки зрения и возникали споры. В партийном отношении наша колония ссыльных, как и прочие, была разнообразна  — в ней было четыре большевика, два примыкающих к большевикам, один анархист, один считался меньшевиком и один принадлежал к польской партии социалистов (ППС).
С установлением санного пути опять начали один раз в неделю привозить почту. Жизнь сразу оживилась. Получаемые нами по почте письма, газеты, журналы и т. п. приходили, правда, с опозданием на месяц, а иногда и больше, но всё же мы имели какую-то возможность следить за общественно-политической жизнью в России. Несмотря на занятия, оставалось много свободного времени. Иногда в эти длинные вечера собирались в хате у кого-либо из товарищей и просиживали за разговорами до глубокой ночи.
В летнее время можно было пойти в тайгу на берег Ангары, но куда пойдёшь морозной зимой? Кругом тайга, глубокие сугробы и на огромном пространстве ни одного жилья.
В природе северных окраин Сибири часто можно наблюдать удивительные явления. Так, например, в осеннее, а иногда и в зимнее время бывают то абсолютно тёмные, то серебристобелые, как день, ночи. Бывало, с кем-либо из товарищей мы ходили в глухую полночь к тайге любоваться величественной красотой северной сибирской ночи. Трещал крепкий 40-градусный мороз. Сонная деревушка и её окрестности были покрыты снежной пеленой. Под ярким лунным светом всё сверкало тысячами изумрудов. Вдалеке возвышались высокие таёжные сопки. Ни звука кругом. Точно всё вымерло. Молчит безбрежное таёжное пространство. Мороз
142


быстро пробирается под осеннее пальто, и, простояв несколько минут, спешишь вернуться обратно.
Зимой у нас вновь возобновлялась прерванная во время распутицы связь с пинчугской колонией, а через Пинчугу и с политическими ссыльными деревни Ярки, расположенной в 12 километрах от Пинчуги. К зиме количество политических ссыльных в  Пинчуге увеличилось: теперь там насчитывалось больше 30 человек. Среди них была довольно значительная группа большевиков. С этими товарищами мы всегда поддерживали тесную связь.
Кажется, в середине зимы до нашей ссылки дошла весть о состоявшейся осенью 1915 г. социалистической конференции в Циммервальде, которая обратилась с манифестом к рабочим Западной Европы, призывая их выступить на борьбу против империалистической войны. Этот манифест со стороны русских социалистов был подписан Лениным, Аксельродом и эсером Бобровым. Почти в то же время был получен текст известного воззвания к русским рабочим заграничной группы социалистов-патриотов, подписанный Плехановым, Дейчем, Алексинским, Бахом, Бунаковым, Авксентьевым и др. В этом воззвании они призывали русских рабочих поддержать царское правительство в ведении им империалистической войны.
По получении этих известий почти по всем колониям началось обсуждение их. Большевики, конечно, выступили сторонниками позиции Циммервальдской конференции и ярыми противниками воззвания группы социалистов-патриотов. Среди же остальных партийных группировок заметны были колебание и неопределённость. Одни присоединились к большевикам, другие заняли неопределённую позицию, и незначительная часть выступила с защитой позиции социалистов-патриотов.
Кроме разногласий по политическим вопросам, среди ссыльных возникали трения также и по вопросу революционной этики. Долгое время всех нас волновало дело анархиста Каминского. Каминского обвиняли в том, что он во время отбывания каторги натравливал уголовных против политических, следствием чего явилось убийство одного политического. Большевики поставили этот вопрос на обсуждение корпорации ссыльных, предложив объявить Каминскому за недопустимый поступок бойкот. Тогда Каминский потребовал созыва товарищеского суда без участия большевиков. Такой суд был созван. В нём участвовали меньшевики
143


и эсеры. Суд заседал в селе Богучаны, конечно, нелегально. Многим товарищам, в том числе и мне, под предлогом получения в больнице медицинской помощи, удалось пробраться в Богучаны и присутствовать на этом суде. Дело разбиралось целую неделю, и, несмотря на представленные в суд компрометирующие Каминского факты, ему было вынесено лишь порицание. Большинство членов корпорации было не согласно с таким решением и продолжало бойкотировать Каминского1.
После случаев нарушения революционной этики на созванном во второй половине января 1916 г. нелегальном съезде корпорации было решено создать особый орган, который разрешал бы в период между съездами все возникающие конфликты. Мне пришлось быть на этом съезде в качестве представителя нескольких колоний своего района. Съезд был назначен в деревне Заледеево, расположенной в 110 километрах от нашей деревни. Было условлено, что все делегаты должны прибыть в Заледеево к 3 часам ночи, с тем чтобы успеть закончить работу к 10 часам утра и тотчас же разъехаться по своим деревням.
Я уговорил одного крестьянина отвезти меня до этой деревни на своих лошадях, дав ему слово, что не убегу. Он заложил пару хороших лошадей, и, как только начало вечереть, мы выехали за деревню. Ночь была морозная. Лошади бежали хорошо, и, сделав лишь одну остановку, мы к назначенному времени были на месте. На съезд собралось 8 делегатов. В их числе был и товарищ Воинов, тот самый, который был убит юнкерами в Петрограде в июле 1917 г. при распространении «Листка Правды».
Главными вопросами съезда были: утверждение деятельности старого правления корпорации, выборы нового правления и ревизионной комиссии, а также создание органа по разбору конфликтов. Местом пребывания правления опять была определена деревня Пинчуга. В правление было избрано несколько товарищей, членов пинчугской колонии, во главе с большевиком В. Боровковым, который руководил и старым правлением.
После обсуждения вопроса о создании органа по разбору конфликтов было решено образовать контрольную комис-
1 Впоследствии Каминский оказался предателем. Во  время белогвардейского господства в Сибири он состоял на  службе в колчаковской контрразведке. За свою контрреволюционную деятельность был расстрелян Красноярской чрезвычайной комиссией.
144


сию корпорации. В эту контрольную комиссию были избраны все большевики — члены иркинеевской колонии: я, Сергей Павлов и Анна Никифорова. На первом заседании комиссии я был избран её председателем. За период существования комиссии до нашего отъезда из ссылки нам пришлось рассмотреть до 30 конфликтов. Большинство из них не имели принципиального значения и возникали на почве личных отношений. Было несколько дел о нарушении революционной этики, а также о подаче на «высочайшее» имя прошений о помиловании, но таких насчитывались единицы. В силу установившегося порядка о всех решениях контрольной комиссии немедленно извещались все колонии корпорации.
К концу зимы среди ссыльных-большевиков возникла мысль о проведении систематической культурно-просветительной работы как в своей среде, так и с крестьянами. По этому вопросу у нас, в деревне Иркинеево, было созвано совещание, на которое удалось приехать товарищам из двух ближайших деревень. Из Пинчуги приехали Август Берце, И. Б. Присягин1, С. В. Малышев и Анна Рацен (Берце). Из деревни Каменки — А. Джапаридзе и А. С. Киселёв. Были ещё два товарища из других деревень, а также все большевики — члены нашей колонии. На этом совещании был принят ряд решений, но осуществить их в полной мере из-за условий ссылки не удалось. Спустя некоторое время Берце, Присягин и Анна Рацен получили перевод и уехали от нас, а А. Джапаридзе бежал из ссылки.
ТАЙГА
Суровая зима подходила к концу. Во второй половине марта уже появились первые признаки приближающейся весны. С наступлением тёплых весенних дней белоснежный покров постепенно исчезал. Во второй половине апреля наступила распутица. Получение почты прекратилось, и мы опять были оторваны от всего мира. Прекратилась также связь между колониями. Сообщение вновь восстановилось лишь во второй половине мая, когда в низовьях Ангары появились первые почтовые лодки.
1 И. Б. Присягин — рабочий, большевик. В период колчаковщины в Сибири работал в нелегальных большевистских организациях, был арестован, а затем расстрелян.
145


Массовый наплыв ссыльных в Приангарье прекратился ещё со второй половины зимы, и прибытие новых партий было теперь редким явлением. Начиная с июня ссылка стала постепенно пустеть. Многие из каторжан и ссыльнопоселенцев, получив перевод, уезжали в другие места, поближе к городам и на золотые прииски. За этот период от нас, а также из пинчугской и других колоний, получив перевод, тоже уехало несколько человек. Жизнь корпорации замирала. Я тоже принял меры к переводу в какой-либо другой район, но все мои попытки окончились неудачей.
Чтобы отвлечься, мы с Сергеем Павловым, несмотря на запрещение, запаслись ружьями и стали часто уходить далеко в тайгу. Нередко забирались за несколько километров, в самые глухие таёжные дебри и проводили там целые дни. Где-нибудь у родника или таёжного ручья делали привал, пили у костра кирпичный чай и опять шли колесить по тайге. Возвращались домой усталые, иногда только с одной-двумя штуками таёжной дичи. Мы как-то невольно стали привязываться к тайге, увлечённые её необъятными просторами.
Среди наших товарищей по ссылке были случаи, когда эта привязанность к тайге заставляла людей никогда не покидать её. Так, например, несколько в стороне от нас, в деревне Бедоба, жили три товарища, старых ссыльно-поселенца. Один из них до ссылки был сельским учителем, двое — рабочими. В ссылке они были уже около 7 лет и по уставу имели так называемые крестьянские права, а значит и право передвижения по всей Сибири. Однако они продолжали жить в своей деревне, занимаясь охотой. Мы всё время старались на них повлиять, чтобы они, воспользовавшись этим правом, уехали в один из городов Сибири. Убедить их было очень трудно, но нам всё же это удалось, и они все трое уехали в Красноярск. Прошло около полугода. Однажды в середине зимы, поздно ночью, когда я уже спал, послышался стук. Я вышел и, открыв дверь, увидел этих трёх товарищей. До их деревни было ещё 50 километров, и они зашли ко Мне ночевать. Я приготовил чай и стал расспрашивать их о причинах возвращения обратно в эти глухие места. Они подробно рассказали мне, как всё время их преследовала тоска по тайге и как, наконец, не выдержав, они решили возвратиться обратно. В то время, как мы тосковали по воле, по оживлённой городской жизни, по активной работе и борьбе, эти трое никак не хотели расстаться с местом своего изгнания!
146


Вместе со своеобразными прелестями тайга была и опасна. В таёжной глуши всегда можно было нарваться на дикого зверя или навсегда затеряться. Нам рассказывали случаи, когда ссыльные уходили без компаса далеко в тайгу и обратно уже не возвращались. При нас в тайге пропала жена одного старого политического ссыльного. Этот товарищ поступил на службу к одному купцу, который послал его далеко в тайгу сторожить свой товар, привезённый для меновой «торговли» с тунгусами. Пробыть там нужно было несколько месяцев, и товарищ решил взять с собой приехавшую к нему из России жену. Как-то раз она пошла в тайгу за ягодами и больше домой не возвратилась. На следующий день, оседлав верховых лошадей, он вместе с тунгусами, хорошими знатоками тайги, поехал её искать, но, проколесив безрезультатно целый день, они ни с чем возвратились обратно. Следующие дни также искали, но найти её не могли. Впоследствии уже другие тунгусы рассказывали, что они видели женщину, которая с распущенными волосами бежала по тайге. Она вся была оборвана, и вместо платья на ней висели клочья. Тунгусы пробовали её подозвать к себе, но она уже, видимо, сошла с ума и, как только их увидала, быстро скрылась в лесной чаще. В конце концов она, наверное, умерла от голода или попала в лапы диких зверей.
В течение лета в наши края пригнали новые партии ссыльных. Многие из них пришли в ссылку прямо из каторги и сильно нуждались. Нужно было оживить деятельность корпорации и помочь прибывшим. Наша колония пополнилась тремя ссыльными, среди которых был один поляк — старик 62 лет, принадлежавший к польской партии социалистов. Среди нас это был единственный в таком преклонном возрасте ссыльный, и мы из уважения к его годам относились к нему особенно внимательно.
Война со всеми её невзгодами и разрухой докатилась и до нашего отдалённого края. К осени 1916 г. значительно повысились цены на предметы первой необходимости, которые мы покупали у лавочника в деревне Пинчуге. Повысились квартирная плата и цены на продовольствие. Материальное положение ссыльных ещё более ухудшилось.
Мы в своей деревне решили организовать общую столовую. Но продуктов от этого не прибавилось, и они не стали дешевле. Одно время ели мясо убитых медведей, которое крестьяне считали «поганым» и охотно отдавали нам. Но скоро это мясо пришло к концу, и опять есть стало нечего.
147


В такие моменты мы с Сергеем Павловым брали дробовики и выходили за деревню стрелять снегирей, но так как снегири по своей величине не больше воробья, то, чтобы приготовить из них на пять человек суп, нужно было убить около 30 штук — дороже обходилась дробь. Снова была осень, а в тайге с наступлением осени дичь встречалась редко.
Однако как-то, в один из таких тяжёлых периодов, после вечерней проверки мы с Сергеем решили с вечера уйти в тайгу, чтобы с раннего утра начать охоту. Когда мы вышли за деревню, тусклое осеннее солнце было уже на закате, готовое каждую минуту скрыться за скалистые берега Ангары. Откуда-то доносились заунывные мотивы сибирской девичьей песни.
Молча шагая по направлению к тайге, каждый из нас думал свою, навеянную унылым мотивом песни думу. После десяти минут ходьбы мы были уже в тайге и, чем дальше, тем всё больше и больше углублялись в неё. Тайга часто прерывалась сопками-великанами. Одна из таких сопок служила нам маяком, за перевалом которой мы надеялись найти станок для ночёвки. Этот станок находится в 15 километрах от деревни, и крестьяне нередко останавливались в нём на ночёвку во время охоты на белку или на диких зверей.
Наконец, мы приблизились к склону сопки, за которой должен быть долгожданный станок. Однако лишь только мы начали на неё подниматься, как вдруг недалеко впереди под чьими-то тяжёлыми шагами захрустел валежник, и в то же мгновенье что-то большое показалось между деревьями. Мы невольно остановились.
— Медведь,  — тихо прошептал Сергей и стал поспешно снимать с плеч своё ружьё.
— Не делай этого,  — так же тихо сказал я, схватив его за руку,  — пусть пройдёт. Своими самодельными пулями мы его лишь раздразним, и тогда нам несдобровать.
Тем временем чёрная громада быстро удалялась в противоположную сторону, с треском ломая толстые сучья валежника. Треск становился всё тише и тише, и, наконец, всё стихло.
— Ну, хорошо отделались,  — проговорил Сергей, потирая ладонью свой лоб.
Сколько раньше мы по тайге ни ходили, нам не приходилось так близко встречать этого обитателя тайги.
148


От местных стариков мы немало слышали об опасности, которой им приходилось подвергаться во время охоты на медведей. Но от них же мы знали, что встреча с медведем в тайге лишь в редких случаях может быть опасна, так как одинокий медведь никогда не полезет на человека, а тем более на двоих, если его не трогать. Мы знали ещё, что медведя можно напугать неожиданным для него криком или выстрелом в воздух, и поэтому как-то не опасались встреч с этим зверем. Однако этот случай заставил нас в дальнейшем быть осторожнее.
Продолжая свой путь, мы решили на всякий случай ружья держать в руках. Вскоре мы уже были за перевалом, по другую сторону сопки, однако сколько ни искали, станка так и не нашли. Бесполезно проплутав, мы в изнеможении опустились на землю около небольшого тихого ручейка, твёрдо решив здесь заночевать, тем более что в тайге быстро начинало темнеть.
Уже в густых сумерках, натаскав хвороста, разложили костёр. Вскоре вслед за белооблачным дымом из-под сучьев начали пробиваться огненные языки, сливаясь в сплошное пламя. Огонь становился всё ярче и ярче, освещая место нашего привала. А там, в нескольких метрах от костра, кругом, словно пропасть, зияла тёмная осенняя ночь. Я отвязал от своего пояса котелок, отошёл к ручейку и, наполнив его водой, поставил сбоку около костра, обложив кругом горящими головнями. Вода скоро закипела. Сергей вынул из своей сумки шепотку толчёного кирпичного чая, бросил его в котелок. Чай пили из самодельных берестовых чашек вприкуску с мочёными ржаными сухарями. Утолив голод, мы придвинулись ближе к костру. От усталости лёгкая истома разливалась по согретому телу, но спать ещё не хотелось, и мы решили немножко полежать и поговорить. О чём могут говорить люди, осуждённые за революционную работу в ссылку? Естественно — об освобождении из неволи, о желании скорее снова начать работу.
Сергей, так же как и я, был сослан сюда из Петербурга, где он до ссылки работал печатником в одной из типографий. Куда бы нас, питерцев, судьба ни загоняла, естественно, что наши мысли всегда были с Петербургом, где пришлось провести в бурной революционной деятельности лучшие годы жизни. И теперь, в глухой тайге, находясь от него более чем за 5 тысяч километров, мы пытались представить себе, что происходит сейчас в России, в Петрограде. Из доходив-
6 А. К. Цветков Просвещенский 149


ших до нас с большим опозданием газет мы имели об этом весьма смутное представление. Но зная, как бурно развивалось революционное движение в последние годы перед войной, мы твёрдо верили, что в ближайшее время в России неизбежны революционные потрясения.
Время уже клонилось к полуночи, когда, положив под головы свои сумки, мы легли около костра. На всякий случай заряженные ружья положили возле себя. Костёр догорал. Оставаться совсем без огня было опасно. Могли напасть волки или набрести медведь. Я встал, набрал охапку толстых сучьев и бросил в тлеющий костёр. Вновь вспыхнуло яркое пламя, осветив окружавшие нас деревья. Сергей лежал, нахлобучив на глаза меховую шапку. Я улёгся на своё место и скоро заснул.
Не помню, сколько времени я проспал. Проснулся от боли в правой ноге. Неприятный озноб от осенней сырости пробегал по спине. Сергей спал. Вокруг догоревшего костра, слегка дымясь, лежали обгорелые головни, а в центре его, краснея, тлели угли, выпуская красновато-зелёные огоньки. Ночь ещё больше сгустилась и как будто ближе придвинулась к нашему привалу. На небе светились звёздочки. Кругом стояла мёртвая тишина, нарушаемая лишь тихим шумом хвойных великанов.
Вдруг моего уха коснулся доносившийся издалека глухой шум. Я насторожился. Шум становился всё слышнее и слышнее, и скоро можно было отчётливо разобрать, что в нашу сторону, ломая сучья, быстро движутся какие-то дикие животные. Я поторопился разбудить Сергея. Он быстро вскочил на ноги.
— Бери скорее ружьё,  — тихо проговорил я.
Он схватил свою берданку, и мы, поспешно отойдя несколько шагов в сторону от костра, с ружьями на изготовку залегли между деревьями. Через несколько секунд недалеко от нас показались силуэты с шумом приближавшихся к нашему привалу зверей. Мы взяли на прицел, и почти одновременно раздались один за другим два выстрела, прорезавшие раскатистым эхом ночную тишину тайги. От неожиданности животные с невероятной быстротой ринулись в противоположную от нас сторону, ломая на своём пути сучья деревьев. Эго были олени. Они, видимо, шли на водопой к протекавшему недалеко от нашего привала ручейку. Спустя несколько минут вновь воцарилась тишина.
150


— Вот черти. А я думал — медведи,  — проговорил Сергей.
— Медведи так поздно не бродят,  — возразил я.
— Кто их знает,  — махнул он рукой, снова укладываясь около тускло мерцавшего костра.
Положив на костёр несколько толстых сухих сучьев, я также лёг на своё место, чтобы ещё немного подремать. Прошло около двух часов в каком-то полусне. Наконец, я поднял голову. Откуда-то издалека доносился дикий, прерывистый крик хищной птицы. С востока ползла белосерая пелена. Близился рассвет. Поднявшись на ноги и подобрав свои сумки, мы вновь отправились в путь. Пробродив целый день по тайге, мы уже поздно вечером, усталые, с тремя тетеревами и семью белками в сумках, наконец, выбрались к своей деревне.
Наша добыча, конечно, не могла вывести столовую из её критического положения, и в конце концов её пришлось закрыть.
Со дня на день должна была замёрзнуть Ангара. С низовья реки пришла лодка с последней почтой. Ночевавшие в нашей деревне почтальоны рассказали нам невероятный случай, как, не доезжая нескольких десятков километров до нашей деревни, их лодка подверглась нападению медведей. С низовья Ангары почтовую лодку, как всегда, тащили вдоль берега бечевой. Как-то поздним вечером на берегу около лодки появилось пять медведей; трое из них влезли в воду и поплыли к лодке, а двое остались на берегу. Вооружённые наганами почтальоны выстрелили в медведей в упор и двух из них тут же убили. Остальные убежали.
Для меня эта последняя перед распутицей почта доставила печальное письмо, в котором брат сообщал мне о смерти отца, так и не дождавшегося моего возвращения из ссылки.
ОРГАНИЗАЦИЯ КООПЕРАТИВНЫХ ЛАВОК
Приближение зимы было заметно с каждым днём. В последних числах сентября уже появились заморозки, а с первых дней октября начала замерзать Ангара. Опять на долгий срок прервалось всякое общение края с внешним миром.
К этому времени жизнь ещё больше подорожала. Предметы первой необходимости можно было получить почти
6*  151


исключительно через кооперативы. У нас в селе Богучанах был кооператив, но его услугами могли пользоваться только его члены, коими мы, конечно, не являлись. Однако условия жизни ссыльных были настолько плохи, что во избежание неприятностей власти вынуждены были предоставить нам право состоять членами кооператива, а тем самым и участвовать в кооперативной жизни. Мы за это крепко ухватились и по всему Приангарскому краю развернули кампанию по укреплению и развитию кооперативов, а вместе с тем и по борьбе с местными лавочниками.
Живя столько времени в одном и том же месте, мы, естественно, сблизились и сжились с местным населением. Часто бывали на крестьянских сходах, куда нередко нас приглашали сами крестьяне для разъяснения им тех или иных законоположений. С получением права участия в кооперативной жизни наше присутствие на крестьянских сходах было как бы легализовано.
До этого времени вокруг нас на протяжении больше 200 километров был лишь один кооператив в Богучанах, членами которого состояли почти исключительно крестьяне этого села. Теперь же, когда в кооператив стали вступать новые члены из других деревень, мы поставили своей задачей открыть в наиболее крупных сёлах ряд его отделений.
Больше всего волновал крестьян вопрос о сбыте пушнины. Мы стали объяснять им, что при сбыте пушнины купцам крестьяне теряют много денег, а купцы за их счёт обогащаются. Эти наши разъяснения имели большой успех, и крестьяне всё чаще и чаще стали сдавать пушнину в Богучанский кооператив. За принятую пушнину сначала выдавался небольшой аванс, а после сбыта её в Красноярске уже выплачивалась остальная сумма. Надо сказать, что купцы тоже никогда сразу деньги не уплачивали, а выдавали аванс, но и то не деньгами, а залежалым товаром. После сбыта пушнины в Красноярске остальную сумму купцы возмещали почти всегда товаром, причём цены на товары в эти моменты обыкновенно несколько повышались. Из этого ясно, какую колоссальную прибыль каждый раз получали купцы на сбыте крестьянской пушнины. Когда же сдавшие пушнину в кооператив получили больше денег, чем продавшие её купцам, авторитет кооператива был окончательно укреплён.
152


Дела Богучанского кооператива значительно шагнули вперёд. В Пинчуге уже было открыто его отделение, которое почти целиком обслуживали политические ссыльные. Они сумели хорошо наладить работу кооператива, чем ещё больше подняли его авторитет.
В нашей деревне было уже много членов кооператива, и на деревенском сходе мы поставили вопрос об открытии в Иркинееве кооперативной лавки. Деревенский сход принял наше предложение, и тут же была избрана комиссия из пяти человек по организации и заведованию будущей лавкой. В эту комиссию были избраны наиболее уважаемые в деревне три крестьянина из стариков и два политических ссыльных — Сергей Павлов и я. Так как мы не могли сразу найти подходящего помещения под лавку, решили временно устроиться в хате у Сергея Павлова. Затем взяли две подводы и поехали в Пинчугу за товарами. В тот же день к вечеру мы возвратились обратно.
На первое время нам отпустили товар в весьма ограниченном количестве. В этот же вечер мы созвали комиссию для проверки привезённого товара. Хотя крестьяне нам вполне доверяли, мы всё же поставили себе за правило, чтобы каждый предмет был проверен самими крестьянами. Кроме того, это был путь, которым мы надеялись привлечь крестьян к кооперативной работе.
Торговать было поручено Сергею Павлову и мне. Несмотря на то, что мы сильно нуждались, говорить об оплате нашего труда не приходилось, так как денег всё равно на это не было. Мы и без того были довольны, что наконец-то представился случай заняться общественно полезной работой.
Когда мы в этот день окончательно привели свою лавку в порядок, было уже довольно поздно. Все члены комиссии разошлись по домам, а мы с Сергеем ещё долго разговаривали, стараясь представить, как наша лавка будет развиваться и как в конце концов наш деревенский плут-лавочник вынужден будет окончательно ликвидировать свою торговлю. Протолковали мы до 3 часов ночи.
Я не мог удержаться от улыбки, когда на следующее утро пришёл к Сергею и застал его за прилавком, торжественно отпускающим одному из крестьян два фунта керосину и один фунт мыла. Крестьяне один за другим шли посмотреть нашу лавку, а Сергей стоял за прилавком и с улыбкой расхваливал товар.
153


Изо дня в день наша торговля развивалась и крепла. В кооператив записывались всё новые и новые члены. Теперь мы хотели подыскать в качестве приказчика кого-либо из молодых парней, но, как ни старались, не могли найти подходящего человека из молодёжи. На всю деревню умевших читать и писать было не больше четырёх человек. Но одни отказывались по каким-либо причинам, другим не доверяли крестьяне.
Эта зима проходила куда живее. Многие члены колонии -были заняты кооперативной работой и поэтому в меньшей степени испытывали гнетущую, естественную в ссылке тоску.
В середине зимы в некоторых колониях развернулись дискуссии по вопросу о грядущей революции. В это время среди политических ссыльных ходили известные тезисы В. И. Ленина «Социалистическая революция и право наций на самоопределение». В этих тезисах В. И. Ленин писал: «Социалистическая революция может начаться в самом близком будущем. Перед пролетариатом в этом случае встанет немедленная задача завоевания власти, экспроприации банков и осуществления других диктаторских мер. Буржуазия — и особенно интеллигенция типа фабианцев и каутскианцев — постарается в такой момент раздробить и затормозить революцию, навязывая ей ограниченные, демократические цели» 1.
Это определение задач грядущей революции многими товарищами, в том числе и отдельными большевиками, тогда было встречено критически. Некоторые даже считали, что здесь, несомненно, опечатка, что Ленин не мог так сказать. Это недоумение было понятно, так как до сих пор нашим лозунгом была демократическая республика и считалось, что о социалистической революции пока не может быть и речи. Вопрос о перерастании буржуазно-демократической революции в социалистическую был тогда ещё многим не ясен.
Но революцию, которая должна была свергнуть царское самодержавие, ждали все. Множество вопросов интересовало нас: когда и как начнётся революция, где зажжётся первое пламя её, как поведёт себя армия, крестьянство?
И несмотря на наше ожидание, первые известия о революции обрушились на нас, как гром с ясного неба. И всё
1 В. И. Ленин, Соч., т. 22, стр. 141.
154


произошло гораздо проще, чем мы думали. Никто, кроме полиции, жандармов и черносотенных монархических групп, активно царизм не поддержал, и существовавшая в России свыше 300 лет романовская монархия пала.
ВЕСТЬ О РЕВОЛЮЦИИ И ОТЪЕЗД ИЗ ССЫЛКИ
Стоял январь 1917 года. Зима была в разгаре. Трещали северные сибирские морозы. В наших хатах было холодно, и для поддержания хотя бы средней температуры нужно было беспрерывно топить печь. Бывало, засидишься вечером долго у кого-нибудь из товарищей, домой вернёшься, а в комнате такой холод, что в стакане вместо воды — лёд. Нужно было тотчас же, не раздеваясь, затапливать печку и ждать, пока хоть немного согреется помещение, и только после этого можно было снять верхнюю одежду.
Мороз стал менее резким лишь с наступлением второй половины февраля. Постоянные холода уже сильно надоели, и все с нетерпением ждали тёплых весенних дней. Конечно, ещё никто не подозревал, что мы накануне освобождения.
Был уже март, а о том, что в феврале в России произошла революция, не было никаких, даже смутных, известий. Во второй половине марта мы не получили очередной недельной почты, но на это никто особого внимания не обратил, так как перерывы в получении почты были неоднократно и раньше.
Первые сведения о Февральской революции дошли до нас лишь в середине марта. Это было в ночь с 13 на 14 (такие даты хорошо запоминаются на всю жизнь). В 3 часа ночи раздался стук в дверь моей хаты. Я проснулся и сейчас же подошёл к двери, чтобы узнать, в чём дело. На мой вопрос из-за двери отозвался стражник. (Этот стражник недавно был переведён к нам из деревни Каменка. К ссыльным он относился довольно доброжелательно, а в своё время, когда был приставлен к А. Джапаридзе и А. С. Киселёву, аккуратно передавал нам от них записки. В нашей деревне у нас с ним также сложились хорошие отношения). Я сейчас же открыл дверь и впустил его в комнату. Стражник был сильно взволнован и, как только вошёл ко мне, тотчас же схватил мою руку и начал её трясти. Я сначала смотрел на него в недоумении и никак не мог понять, в
155


чём дело. Наконец, после краткой паузы он начал поздравлять меня с происшедшей революцией.
Это обстоятельство меня сильно взволновало, однако я отнёсся к нему недоверчиво, и даже мелькнула мысль, не провокация ли это. Но стражник тут же заявил, что у него есть записка, которую он хочет мне показать. Дрожащими от волнения руками я зажёг лампу и прочёл следующее: «Товарищи! Второго марта Николай II отрёкся от престола за себя и за сына в пользу Михаила. Михаил в свою очередь отрёкся в пользу Учредительного собрания. События идут с невероятной быстротой. Двинутые в Петроград с фронта эшелоны войск для подавления восстания по прибытии в Петроград примыкают к восставшим. Образовано Временное правительство в составе: председатель совета министров и министр внутренних дел  — кн. Г. Е. Львов; министр иностранных дел — П. Н. Милюков; министр военный и морской — А. И. Гучков; министр путей сообщения — Н. В. Некрасов; министр торговли и промышленности — А. И. Коновалов; министр просвещения — А. А. Мануйлов; министр финансов — М. И. Терещенко; обер-прокурор святейшего синода — Вл. Львов; министр земледелия — А. И. Шингарёв; министр юстиции — А. Ф. Керенский».
Прочитав эту записку, я стал спрашивать стражника о её происхождении. Он в кратких словах рассказал мне, что эту записку ему только сейчас передал один крестьянин, который едет из Каменки в одну из деревень, выше Богучан. Крестьянину дано было поручение показывать эту записку в каждой деревне, где есть политические ссыльные, а так как стражник ранее находился в их деревне и крестьянин знал, что он «дружил» с «политикой», то он и решил передать её стражнику. Впоследствии выяснилось, что эти сведения были получены по телеграфу из Енисейска политическими ссыльными, работавшими на северных золотых приисках. Они тотчас же с оказией передали эту радостную новость в Каменку, а оттуда — уже нам.
Всех этих подробностей первое время я, конечно, не знал, а потому отнёсся к записке не особенно доверчиво. Так как записку крестьянин должен был везти дальше, то я наскоро переписал её содержание и стал одеваться, чтобы известить об этом событии остальных товарищей. Как только стражник ушёл, я вслед за ним вышел на улицу и направился к Сергею Павлову.
156


Было уже половина четвёртого ночи. Сергей, конечно, спал, и я достучался к нему не сразу. Когда я сообщил ему эту радостную новость, то от неожиданности и радости у него даже появилась нервная дрожь, и, когда он надевал сапоги, руки его тряслись. Мы с ним по очереди обошли всех своих товарищей и тотчас же устроили заседание колонии. Меня и Сергея Павлова решили командировать в село Богучаны, где находилось почтовое отделение и где, как мы полагали, могли быть какие-либо достоверные и подробные сведения. Мы попросили хозяина Сергея запрячь нам пару лошадей и с проблесками утреннего рассвета выехали в Богучаны.
По пути мы заехали в Пинчугу и узнали, что пинчугские ссыльные, как только получили записку, тотчас же командировали в Богучаны своих представителей. То же сделали и ярковские товарищи.
В Богучаны приехали после полудня. Когда въезжали в село, то на улицах не было ни души. Даже ни один из стражников, которых здесь было полтора десятка, нас не остановил, и мы свободно проехали по селу до общежития ссыльных. Там в это время уже находилось до 40 человек ссыльных, приехавших из других деревень. Все волновались и спорили, как быть дальше. Решено было подождать до вечера, а затем устроить собрание всех приехавших сюда и обсудить вопрос о дальнейших мероприятиях. Вопреки нашим надеждам у богучанцев никаких сведений, кроме той же записки, не было. Незадолго до этого дня один из ссыльных получил письмо, в котором было написано: «С социал-демократическим приветом». Таких слов никогда раньше цензура бы не пропустила, но всё же это был слишком слабый намёк.
Однако мы все чувствовали, что какие-то особенные события произошли. Это подтверждало и то, что, несмотря на самовольное скопление в Богучанах большого количества политических ссыльных, пристав никаких мер не принимал, в то время как в другой раз обязательно бы всех нас разогнал.
За несколько часов до собрания Сергей Павлов, я и ещё один товарищ под предлогом выяснения каких-то вопросов пошли к приставу, чтобы посмотреть, как он отнесётся к нашему прибытию в Богучаны без его разрешения. Как только пристав увидел нас, он заметно изменился в лице и затем очень вежливо спросил о причине нашего прихода. Было заметно, что он сильно волнуется. Когда мы собира-
157


лись уходить, он несмело осведомился, зачем столько ссыльных съехалось в Богучаны. Мы объяснили, что соскучились и приехали повидаться друг с другом. Было ясно, что пристав в курсе последних событий.
Через полчаса началось собрание. При обсуждении вопроса о том, как быть дальше, возникли жаркие споры. Некоторые товарищи высказывались за то, чтобы, не дожидаясь дополнительных сведений, завтра же с утра начать массовый отъезд из ссылки; другие же настаивали на необходимости отложить отъезд впредь до получения более точных данных. Они говорили, что, если не будет определённо известно, что произошла революция, стражники при таком массовом бегстве ссыльных устроят нам резню. Так мы ни до чего и не договорились и решили отложить собрание до завтрашнего дня. Было уже около 4 часов ночи. Все были возбуждены, и, несмотря на поздний час, никто не мог уснуть.
Рано утром кто-то из богучанцев постучал в окно нашего общежития и сообщил, что из Енисейска приехал ссыльный Палюх, проживавший ранее у нас в Иркинееве и переведённый затем в Енисейск. Палюх подтвердил все слухи о революции в России.  Он рассказал, что, как только в Енисейске стало известно о свержении самодержавия, там был образован комитет общественного спасения, который и командировал его к нам в качестве комиссара с документами и деньгами для отъезда ссыльных. Он остановился на земской квартире и, когда мы все к нему собрались, кратко информировал нас о происшедших событиях.
Палюх ехал из Енисейска несколько суток на перекладных и на своём пути обезоруживал по деревням всех стражников. В углу земской квартиры лежали привезённые им несколько винтовок и шашек.  Он обезоружил даже попавшегося ему навстречу исправника Бахова, «грозу края», как его называли в Приангарье. Палюх его арестовал и отправил в Енисейск этапным порядком с «проходным листом», с каким раньше следовали ссыльные. Впоследствии, как передавали, Бахов в Енисейске был освобождён и куда-то уехал.
Теперь встал вопрос о ликвидации старой власти в Богучанах. Решено было, что, имея полномочия от Енисейского комитета, это проделает Палюх, а мы окажем ему поддержку. Все высыпали на улицу. Палюх вызвал старшего стражника и приказал всей его «гвардии» собраться у пристава и сдать
158


оружие. Стражник почтительно взял под козырёк и тотчас же ушёл исполнять приказание.
Затем собраны были все сельские и волостные власти — старшина, староста и сотские. Нацепив на грудь бляхи, являвшиеся атрибутом власти, они во главе с Палюхом пошли на квартиру пристава. Пристав нисколько не сопротивлялся, снял с себя погоны и беспрекословно сдал все дела и кассу пришедшим. Палюх объявил ему, что он свободен и может уезжать, куда угодно. В Богучанах был образован временный волостной комитет из крестьян, которому и были переданы все дела и касса.
Через два часа после этих событий мы все разъехались по своим деревням. Собрали деревенские сходы, объявили крестьянам о революции, помогли организовать деревенские комитеты. Затем стали готовиться в путь. Но, прежде чем уехать, нам с Сергеем надо было уладить вопрос с кооперативной лавкой. Так как до этого времени мы не смогли найти кого-нибудь в качестве приказчика, а также подыскать помещение, то решено было весь оставшийся товар отправить обратно в Пинчугу, в лавку отделения Богучанского кооператива. Задерживаться мы не хотели и с утра, нагрузив весь товар на подводу, отвезли его в Пинчугу. Выезжать собирались на следующий день.
Был последний день нашего пребывания в Иркинееве. Вечером крестьяне по собственной инициативе собрали в честь нашего отъезда прощальный сход, на котором мы со всеми тепло распрощались. Ранним утром, провожаемые почти всем населением деревни, мы выехали в Богучаны. Было условлено, что все ссыльные партиями будут отправляться ближайшим путём из Богучан в Канск.
Мы с Сергеем попали в первую партию и 19 марта вместе с другими товарищами на семи подводах отправились в дальний путь — в Россию, навсегда прощаясь с глухим краем царской ссылки.
КАНСК — ПЕТРОГРАД
После нескольких дней езды мы, наконец, прибыли в Канск, расположенный на сибирской железнодорожной магистрали. Город был разукрашен красными флагами, всюду чувствовалось необычайное оживление и ликование.
Как и в других местах, в Канске после первых известий о революции был образован из представителей разных
159


политических течений Комитет общественной безопасности. Здесь мы узнали более подробно, с чего началась Февральская революция, как она развивалась.
Мы узнали, что 27 февраля в Петрограде был создан Временный комитет Государственной думы во главе с помещиком и монархистом Родзянко, а через несколько дней этим комитетом с согласия эсеровско-меньшевистских лидеров исполкома Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов было образовано Временное буржуазное правительство во главе с князем Львовым. В качестве представителя «левых» в этом правительстве был А. Ф. Керенский  — лидер трудовой группы в Государственной думе.
В Канске к нашему приезду из разных районов уже собралось много политических ссыльных, которые должны были выехать по железной дороге в разные города России.
На второй день нашего приезда в Канске состоялись похороны умершего здесь политического ссыльного, ожидавшего отъезда в Россию. Похороны вылились в мощную демонстрацию, в которой приняли участие все воинские части и огромное количество местного населения. Всю дорогу оркестр играл попеременно «Марсельезу», «Интернационал» и похоронный марш. На кладбище говорились зажигательные речи, приветствовали совершившуюся революцию. Мне тоже пришлось выступить от нашей группы приангарских политических ссыльных. Это было моё первое выступление в легальных условиях. Я сказал:
«Начатая петроградским пролетариатом в феврале революция при поддержке всего рабочего класса России и армии закончилась падением веками сосавшего народную кровь царского самодержавия. Но мы не должны забывать, что эта победа не дёшево обошлась русскому народу. Прежде чем это произошло, в неравной борьбе с царизмом немало сложило своих голов лучших представителей многих поколений русского народа, рабочего класса и крестьянства. Свою долю участия в этой борьбе вложил и наш покойный товарищ, которому мы отдаём сегодня свои последние почести».
Обратившись в сторону солдат, я закончил словами: «Товарищи солдаты! Помните, что борьба ещё не закончена. Сторонники старого режима и буржуазия притихли, стушевались, но не сложили оружия. Борьба ещё впереди. Крепче держите в своих руках винтовки!».
160


На другой день мы с Сергеем вместе с другими политическими ссыльными выехали в Петроград. По дороге, в особенности на больших станциях, нас угощали специально приготовленными обедами. К прибытию поезда на станции обычно приходили с красными флагами местные жители и воинские части, и, пока поезд стоял, проходили митинги. Пришедшие приветствовали нас, поздравляли с освобождением. И так на всём пути до самого Петрограда.
В Петроград мы приехали в последних числах марта. Из тюрем, ссылок и эмиграции возвращались большевики. Разгромлённые в начале войны большевистские организации вновь становились грозной силой. Под руководством большевистской партии пролетариат начал борьбу против Временного правительства и его политики, за власть возникших во время революции Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов.
Царизм пал, но осталась буржуазия и вместе с ней всякое охвостье старого режима, сопротивлявшееся движению вперёд  — к социалистической революции. Нужно было продолжать борьбу в новых, небывалых доселе исторических условиях.


СОДЕРЖАНИЕ
От автора 3
Начало моей революционной деятельности. Культурно-просветительное общество «Просвещение». Нелегальные кружки. Профессиональные союзы 5
Большевистская газета «Звезда». Социал-демократическая фракция в III Государственной думе 23
Ленские события и отклики на них в Петербурге 35
Первомайское выступление петербургских рабочих в 1912 г. 39
Выборы в IV Государственную думу. Демонстрация 15 ноября 50
Первомайская демонстрация 1913 г. Арест. Тюрьма 59
Посещение IV Государственной думы. Раскол социал-демократической фракции 71
Провокаторы 75
Страховая кампания и больничные кассы 79
Второй арест. В доме предварительного заключения 90
Рост рабочего движения. Июльские события. Начало войны 98
Третий арест и ссылка в Сибирь 111
Этап 119
Деревня Иркинеево 133
Корпорация политических ссыльных 134
Состав ссыльных 135
162


Побеги ссыльных 138
Вопросы жизни ссылки 141
Тайга 145
Организация кооперативных  лавок 151
Весть о революции и отъезд из ссылки 155
Канск — Петроград 159


ЦВЕТКОВ-ПРОСВЕЩЕНСКИЙ Александр Кузьмич
МЕЖДУ ДВУМЯ РЕВОЛЮЦИЯМИ (1907—1916 гг.)
Редактор И. Ильина
Оформление художника Т. Полякова Художественный редактор Н. Симагин Технический редактор Н. Трояновская Ответственные корректоры Р. Кухаренко и Э. Осипова
Сдано в набор 26 сентября 1956 г. Подписано к печати 15 декабря 1956 г. Формат 84X108  1/32. Физ. печ. л. 5 1/8. Условн. печ. л. 8,4. Учётно-изд. л. 8,52. Тираж 50 тыс. экз. А12370. Заказ № 2263. Цена 3 р. 50 к.
Государственное издательство политической литературы. Москва, В-71, Б. Калужская, 15.
Министерство культуры СССР. Главное управление полиграфической промышленности. Первая Образцовая типография имени А. А. Жданова. Москва, Ж-54, Валовая, 28.