Анна Лаврова
В о с и <1 м и и а н и я

Анна Лаврова
Классик Круча
Воспоминания
С приложением цикла
Геннадия Айги "Пять стихотворений
Херсон, "Пилотные школы", 1997
© AM. Лаврова
© Г.Н Айги
© С.М.Сухопаров
ОБ АННЕ ЛАВРОВОЙ И ЕЕ КНИГЕ
11оэт-фугурйст Алексей Крученых (1886-1968) принадле-
жит к тем литераторам, любое упоминание имен которых вы-
зывав! неподдельный интерес. А тут - целая книга, да какая:
зная мемуарную литературу о Крученых, можно смело утвер-
ждать, что очерк А.Лавровой - одно из важных свидетельств о
легендарном поэте.
Эта книга, инициированная Г.Айги, появилась не вдруг,
автор давно уже намеревалась записать свои воспоминания о
Крученых, с которым судьба свела ее в конце его жизни, мно-
гим так и оставшейся совершенно непонятной. У А.Ланровой
не было такой цели - специально познакомиться с "классиком
Кручей". Их встреча произошла неожиданно для них самих,
но эта случайность оказалась счастливой, хотя общение и дли-
лось совсем недолго.
Казалось бы, молодой женщине, ранее мало интересовав-
шейся футуризмом, нелегко было воспринимать Крученых. Да
и речь в воспоминаниях А.Лавровой о Крученых-футуристе
совсем не идет, а он, казалось бы, интересен только в этом
контексте. Однако, лишенные разговоров о футуризме-
авангарде, воспоминания А.Лавровой необычайно важны для
понимания личности Крученых, поскольку’ они непосредст-
венно фиксируют многое из неизвестного о нем ранее, а то,
что, казалось бы, хорошо известно и даже, может быть, при
мелькалось, открывается в своей полноте и доподлинности.
Прежде всего, это относится к описанию пресловутой ком-
наты поэта, где якобы "никто никогда нс бывал". Ее описыва-
ли многие - Зиновий Паперный, Вячеслав Нечаев, Андрей
Вознесенский, Лидия Либединская, Борис Слуцкий... Однако,
на наш взгляд, лучше всего это получилось у А.Лавровой. И
не только потому, что в ге годы она никак не была связана с
литературными кругами Москвы и не имела некоторого харак-
терного и неизбежного в таком случае предубеждения. Жили-
ще Крученых открылось для нее во всей своей щемящей наго-
= 3 =
те и вызвало ответную реакцию боли за выдающегося челове-
ка. Попытка понять это одно из самых значительных мест в
воспоминаниях Л.Лавровой.
Странным об|Х1.юм, впрочем, как и все в судьбе Круче-
ных, заброшенность, внгбытоность поэта оттеняется его не-
поддельным чувственным порывом, описанным с исключи-
тельным мастерством и тактом. Несомненно, он был вызван и
воспоминаниями о любимой женщине поэта "лучшей худож
нице Петрограда", как он ее называл, Ольге Владимировне
Розановой (1886-1918). Крученых не назвал Л.Лавровой ее
имени, однако описание увиденного ею портрета указывает
именно на Розанову. Если бы автор была знакома с письмами
Розановой к Крученых, ее текст, несомненно, обогатился бы
рядом глубоких и прочувствованных размышлений, а то и до-
гадок...
Крученых импонировало в Л.Лавровой и то, что она роди-
лась и выросла в Иркутске, в семье с глубокими культурными
и литературными традициями.	почетным
Ее прадед - By кол Михайлович Лавров - был потомствен-
ным гражданином, издателем известного журнала "Русская
мысль", литератором и переводчиком произведений польских
писателей. В 1901 году он стал действительным членом Обще-
ства любителей Российской словесности.Дед Л.Лавровой - Ми
хайл Вуколович Лав|юв (1874 1928) был историком, перево-
дчиком, педагогом. Из его трудов наиболее известны перевод с
францу;»ского биографии Бо--марше и книга "Туркестан. Гео-
графия и история края" (1914).Отои автора - Михаил Михай-
лович Лавров - коренной москвич, был исключен из Москов-
ского Университета за стычку с немецким социалистом Максом
Гольцом, за что был вынужден покинуть столицу. В 1933 году
он обосновался в Иркутске, где в течение полувека препода-
вал в Горно-металлургическом институте.
Дом Лавровых в Иркутске был средоточием культурной
и научной жизни. Там бывали академик О.Ю.Шмидт, архео
лог, академик А. П. Окладников, антрополог, профессор
= 4 =
Г.Ф.Дебец, писатель Ю.О.Домбровский, правнук декабриста
М.11. Волконский и его сын композитор Андрей Волконский,
поэт Геннадий Айги, многие известные художники, музыкан-
ты, актеры...
Благодаря брату М.М.Лаврова, профессору Московского
Электротехнического института Вуколу Михайловичу Лаврову
(1903-1982), в Иркутск свосв|и менно доходили неопублико-
ванные произведения Б.Пастернака, А.Солженицына,
О. Мандельштама, М. Цветаевой, А.Ахматовой и других вы-
даю 1 ци хся п исателей.
О многом из этого А.Лаврова рассказывает в разных мес-
тах публикуемых воспоминаний. А один из наиболее часто
упоминаемых персонажей ее повествования - поэт Геннадий
Айги. В те годы он одновременно дружил с Крученых и хоро-
ню знал семью Лавровых. Поэтому мы сочли необходимым
включить в книгу цикл его стихотворений, посвященных
М.М.Лаврову, Л.Лавровой и ее двоюродной сестре Татьяне
Мартинсон. Цикл этот венчает книгу, но не как эхо, отзвук
основного повествования, а как самостоятельное, значительно
усиливающее рассказанное АЛавровой.
СЕРГЕЙ СУХОПАРОЙ
= 5 =

Глава 1
Лето 1964 тода. Я только что приехала, чернее, прилетела
и Москву из Иркутска, с Б.шк.ыа, Я уже работала в Лимноло-
।плеском (оас|инидч<ском) институте Сибирского отделения
Академии наук СССР, закончив биологический факультет Ир-
кутского Государственного Университета по спе11иальности
зоолог-ихтиолог. Я занималась в институте изучением рыб,
обитающих в Байкале. Л сколько в Байкале рыб, которые жи
нут тольк»» в этом озере и нет их болыпе нигде во всем мире!
Рассказывать бы да рассказывать, но редко кому это интерес
ио... К сожалению, я ие занимаюсь больше ихтиологией, не
живу в своей любимой кварти|»е на Байкале, редко бываю в
своем любимом Иркутске, а живу теперь R Москве.
Много интересного я могла бы рассказать о Байкале, од-
нако сейчас хочу вспомнить май 1964 года, который провела в
Москве. В столице я жила у друзей моих родителей, имевших
огромную квартиру недалеко от Парка им. Горького (когда-то
Нескучного сада). Хозяйка - совершенно изумительной доб-
роты, очаровательная женщина, геолог по профессии, - к мо-
ему огорчению, .оканчивала сборы и уезжала в экспедицию. Я
оставалась с ее детьми-школьниками и мужем-нро»|х*ссором
прекрасным, остроумным, красивым, добрым человеком, но
очень любящим выпить.
Побегав несколько дней по магазинам, выполнив все пору-
чения своих сослуживцев-байкальцев, я позвонила своему дав-
нишнему, еще со времен студенчества, пруту поэту Геннадию
Айги. Гена тут же пригласил меня на вечер, посвященный 75-
летию Анны Андреевны Ахматовой. Вечер должен был состо-
яться в Государственной Библиотеке-музее В. В. Маяковскою.
Я была счастлива, чп» начинаю вести светскую жизнь с такого
события. И вот я приехала в Музей, где ранынг никогда не
бывала.
Гена показал мне экспозицию и сказал, что хочет познако-
мить меня со своим другом, художником Иго]и*м Byлохом.
- 8 •
Классик Круча
.Знакомство состоялось тут же, и мы втроем заняли места в
небольшом зале, где и должен был начаться вечер.
Я разглядывала публику, наряды женщин, их прически.
Ожидали Анну Андреевну Ахматову, но кто-то сообщил, чтх>
она неважно себя чувствует и не «'может приехать. Я очень
огорчилась, поскольку с детства любила стихи Ахматовой,
знала многие из них наизусть, знала ее нелегкую судьбу, и мне
очень хотелось ее увидеть и услышать...
Мой отец, Михаил Михайлович Лавров (1907 1980), гео
лог по образованию, любил и прекрасно знал поэзию. В нашей
семье, обычно по четвергам и субботам, собирались не только
иркутские, но и из других городов поэты, музыканты, худож-
ники. Мы, дети, были знакомы с творчеством Цветаевой, Гу-
милева, Ахматовой, Мандельштама, Пастернака. Да нс только
с их творчеством, но и с их трагичными судьбами.
Моя мама, Валентина Константиновна Лаврова (1909-
1977), моя добрая, нежная, ласковая, приветливая мама да
вот спросите у Гены Айги, он много бывал в нашей семье,
спросите у него, и он скажет, какие у меня были необыкно-
венные родители,- была душой всех наших домашних вечеров,
гостеприимной хозяйкой, доверительным лицом моих друзей.
Мой отец не только сам любил поэзию и научил нас, детей,
любить ее, но приучил к поэзии и своих студентов. Отец пре-
подавал в Иркутском Политехническом институте, заведовал
K<u|xvijx>ii Общей геологии, был доктором геолого-
минералогических наук. Молодые поэты и любители поэзии
называли нашу квартиру "самиздат". Мой отец после лекций в
институте, по вечерам, а часто и ночами, перепечатывал стихи
на своей старой машинке, а йогом распространял их среди
друзей и очень часто среди студентов. Кстати сказать, к 1970
году папа дат одному студенту прочесть Солженицына - "В
круге первом". Этот студент тут же отнес оба тома "куда на
до". Через несколько дней "те, кто надо", явились к нам до-
мой, долго говорили с папой .за закрытыми дверями, перерыли
все книжные полки. Мы с мамой сидели в кухне ни живы, ни
= Q
_	Анна Лаврова
мертвы, и только iiainii ребятишки - моего брата, моей сестры
и мой сынишка - бегали по комнатам, играли, шумели и не
давали нам с мамон понять, что происходит в нянином кабине-
те.
К нашему неликому удивлению, папу никуда не ;шбр<хпн,
хотя времена были именно те <т|кипные. Даже великодушно
разрешили печатать стихи, но не раздавать их студентам, а
главное - ни в коем случае не переплетать. А ведь у папы в
институте был не]хч1лстчик, который всегда с радостью пере-
плетал то, что папа его просил, а уж папа в долгу не оставал-
ся. Но самым удивительным было то, что папа рассказывал
"гем, кому надо" (после того, как они перерыли всю библиоте-
ку) о поэзии, о ее благотворном влиянии па людей, а потом и
читал им стихи Цветаевой п Мандельштама. А еще более уди-
вительным было то, что пана дал каждому посетителю по тет-
радке в переплете’ со стихами. Когда они покидали нашу квар
тиру, то благодарили папу, прощаясь, жали руку, как добрые
знакомые. (В этот же день и в эти же часы в папином кабинете
в институте тоже, побывали “гости", перерыли все шкафы и
письменный стол, но "криминала” не нашли).
Да, что то я отвлеклась. Несмотря на то, что зал в Доме
музее был почти полон, вечер по какой-то причине не нами
палея. Мы - Айги, Вулох и я - стояли в проходе около своих
кресел. Подходили разные люди, и старые, и молодые, здоро
вались, улыбались, что-то спрашивали, весь зал гудел и плеве
лился. Вдруг Гена схватил меня за руку и восторженно произ
нес - не сказал, шт. а именно произнес этот момент я запом-
нила очень хорошо, потому что его тон и дальнейшие слова
сразу отвлекли меня от разглядывания молодых по;лесс и их
нарядов: "Вот идет наш дорогой Классик КРУЧА!"
Когда я училась на первом курсе Университета, в Ир-
кутск приехал Геннадий Айги и познакомился с местными по-
этами - Анатолием Прсловским,0 Петром Реутскнм, Марком
I) Анатолий Васильевич Преловскнй - лауреат Государственной премии СССР
1983 года за свод позм "Вскоиая дорога" (Примечание актора.
«10 -
Классик Круча
Сергеевым. После второго курса у меня была практика по зоо
логин. Практика проходила на побережье Байкала, около реч
ки Снежной, впадающей в Байкал. И вот, Преловский и Реут
скин поехали на Снежную и пригласили с собой Гену. Там я и
подружилась с ним. Молодые поэты нс называли друг друга
по именам, а почему-то говорили друг другу - "классик". По-
этому я ожидала увидеть молодого человека. Все в проходе
стояли, и только один пожилой человек шел к нам. Было лето,
но он был одет в плащ. В руке он нес портфель. Он шел до-
вольно легко, голова его была гордо поднята, и он смотрел
прямо на пас.
• Кто это, Гена? - спросила я.
- Эго и есть наш Круча! - и Гена, улыбаясь, пожал его ру-
ку-
Я осе таки по поняла, кто же это. Тут Гена стал знакомить
меня и назвал имя: Алексей Елисеевич Крученых. Я сразу
вспомнила небольшую книжечку из папиной коллекции редких
книг, а именно - "Записную книжку Велимира Хлебникова".
Крученых пожал мне руку, предложил сесть и сам сел рядом.
"Сколько же ему лет? Пу, сто не сто, но очень должно быть
много, может быть что и восемьдесят," гадала я. А Крученых
стал спрашивать меня, почему это он раньше меня нс видел,
где я живу, чем занимаюсь, сколько мне лет. Отвечать ему’
было неудобно, потому что вечер уже начался, кто-то что то
рассказывал. Но я ничего не слышала, поскольку Крученых,
не переставая, шептал мне прямо в ухо, а я ужасно смущалась.
Особенно ему понравилось, что я называю себя Анна, а не
Аня. Но мне так нравилось с детства. И еще он восхищался,
что я живу на Байкале, "в такой дали".
Все, что я здесь нишу, я не приукрашиваю, и буду писать
именно так, как все и было. Н свое, не только первое, отноше-
ние к Алексею Елисеевичу, но и последующее опишу таким,
= II =
Анна Лаврова
каким оно было тогда, а не стало казаться мне десятилетия
спустя.
/ л а в а 2
Нервен- же впечатление было совершенно ошеломляющим.
Я помню, как стеснялась, когда мы сидели рядом. Он нее вре-
мя держал меня за руку, заглядывал мне в глаза и достаточно
1-ромко шептал на ухо бесконечные вопросы. Многие смотрели
на нас, оглядывали меня. А Гена, посмеиваясь, тихонько гово-
рил: "Ай да Круча! Ну, и Круча!" Весь этот вечер, да и почти
все лето, Крученых нс выпускал моей руки из своей.
Вот сижу я сейчас в подмосковном саду, передо мною куст
гортензии, белые цветы очень Красины на <|к>не зелени. Алек-
сея Елисеевича давно уже нет, а я пишу о нем и, может быть,
многие мои слова в его адрес кому го не понравятся, может
быть, вообще не нужно, нельзя писать обо всем так, как было?
В то же время, мне очень хочется, чтобы люди, любившие и
знавшие Крученых, услышали и узнали, как тяжело он жил.
Ведь редко кто задумывался об этом. Просто не знали, и все.
А мне посчастливилось (хотя тогда я так не думала, но моло-
дости) видеться с Алексеем Елисеевичем почти ежедневно в
течение лета 1964 года. Крученых был не просто одинок, он
был страшно одинок. Но он был горд и никогда и никому не
говорил о своем одиночестве. На людях он был весел, подви-
жен, остроумен, стремителен - и это в свои 80 лет!
Но тогда, в Библиотеке-музее Маяковского, я нс думала об
этом. Я, видите-лп, стеснялась своего соседа. Меня просто
поразила одежда Крученых. На нем был плащ какого-то гряз-
но-бежево-серого цвета, в пятнах, пуговицы были разные по
форме, величине и даже цвету. Сейчас это было бы даже мод-
но, но тогда... Петли давно уже обмошились, но видно было,
что кто-то неумелой рукой пытался их подштопать. Обшлага
рукавов были в еще худшем состоянии. Пиджак был того же
-12 =
Классик Круча
возраста, что и плащ. О брюках и ботинках я уме и не говорю.
А вот шляпа, если это можно было назвать шляпой, вызывала
во мне особое чувство - мне все время казалось, что все так и
переводят взгляд с меня и Крученых на эту шляпу, величест-
венно лежавшую на коленях Крученых. Гена совершенно не
обращал на все это никакого внимания, я же никак не могла
отвести взгляда от шляпы, может быть, даже и брезгливого
(да просгит мне это Алексей Елисеевич). К счастью, портфель
стоял на иолу, и я его еще нс разглядела.
Я почему то совершенно не помню, что говорили со сцены
и кто говорил. Изредка я слышала знакомые фамилии поэтов,
а больше ничего не помню. Крученых все вух*мя шептал мне па
ухо, что я бесподобна, что наконец то он увидел ту, о которой
грезил, что я его первая любовь (как выяснилось позже - я
очень похожа па его первую любовь), только лишь мне нужно
вот эту прядь волос, да-да, именно вот .эту (и он трогал меня
за волосы) .заложить за ухо, тогда и ухо ему будет видно, и
мне будет лучше слышно, что он говорит. Можете себе пред-
ставить, как я смущалась... Ко всему прочему, мне казалось,
что от моего соседа идет какой то непонятный для меня запах,
похожий на какое-то лека|>ство. Он был весь пропитан этим
запахом.
Мысленно я была занята выяснением этого вопроса и не
все слушала, что говорил мне Крученых. Видно, ему это не
очень-то нравилось, н иногда он довольно таки ощутимо сжи-
мал мне локоть. Я почти падала на Гену, сидевшего но другую
сторону от меня, а Крученых тянулся к моему уху. Голова же
моя была занята еще и другими вопросами: сколько же ему
лет? почему он все время пожимает мне руку? неужели воз
можно в его годы так прижиматься ко мне боком? что поду-
мают окружающие? и т. п.	«
Вдруг все задвигались, зашумели, я поняла, что вечер за-
кончился, и быстренько тоже собралась встать, но не тут-то
было. Алексей Елисеевич держал меня крепко под руку и зая
вил, что, мол, пусть все уходят, а нам нужно о многом еще
= 13 =
Пика Лаврова
поговорить. Но гул выручил Геннадий. Он скатал, что пришел
фотограф и ждет его, Крученых. Гут уж Крученых не вы дер
жал, сказал, что это необходимо, что это обязательно нужно
фотографироваться. Я решила, что мы тут же и расстанемся.
Но нет, оказывается я должна (|ипографироваться с ним, с
Крученых, иначе зачем ему одному это нужно? Боже, если бы
кто-нибудь знал, как я стеснялась!..
А тут еще я заметила портфель Крученых. Когда то это
был замечательный портфель, кожаный, благородного золоти
стого цвета, с прекрасными застежками. I !о теперь одной за
стежки уже не было, и он застегивался па вторую застежку,
которая была как-то повернута набок. Ручка портфеля была
обмотана черной клейкой лентой, которой обычно обматывают
электрические провода. С одного конца ручку недавно подно-
вили она была обмотана ярко синен клейкой лептой. Из про-
тертых углов портфеля торчали бумаги. Когда Алексей Ели-
сеевич поставил свой портфель на пол, он сразу упал на бок.
Я попыталась его поставить, но он упал на другой бок.
Алексеи Елисеевич крепко взял меня под руку, принял позу,
поднял голову, попросил меня заложить прядь волос за ухо и
позволил фотографу снимать нас. Было сделано несколько
снимков, подходили незнакомые мне мужчины и женщины,
все фотографи|>овались рядом с Алексеем Елисеевичем, но
меня он не отпускал пи па шаг, н, кажется, я была на всех
фотографиях. Позже Крученых прислал мне на Байкал не-
сколько фотографий, снабдив их разными замечаниями.
Вечер закончился, все расходились, и Алексей Елисеевич
попросил у меня номе]) телефона, по которому он намеревался
позвонить мне завтра. Пришлось дать телефон квартиры про
фессора Б.Т.Н., у которого я жила в Москве. Не помню, как
мы распрощались в этот вечер с Крученых, но очень хорошо
помню, как Айги и By лох чрезвычайно были заняты нашим
"романом" и наперебой гадали пригласит или не пригласит
меня Крученых к себе домой: никто, никогда, якобы, ни разу
не был в гостях у поэта, и никто не знает, как он живет.
-14 -
Классик Круча
В квартире Б.Т.Н. было четыре комнаты, я спала в
"столовой". С детьми я дружила, ио у них были свои занятия,
никто никому не мешал. У Б.Т.Н. была прекрасная библиотс
ка, замечательное собрание картин, много интереснейших ста-
ринных вещей. Их квартира напоминала мне квартиру моих
родителей в Иркутске, и я любила в свои каникулы останав-
ливаться у них. Но, главное, я очень любила хозяев.
В тот день я пришла поздно, и Б.Т.Н. добродушно пожу-
рил меня, долго расспрашивал, где я была, с кем, хорошая ли
компания, порядочны ли люди, а иначе что же он скажет мо-
ему отцу? Перед тем, как я ушла в свою комнату, Б.Т.Н. по-
просил у меня три рубля, но, помня наказ его жены, я сказа-
ла, что у меня нет мелких денег. Он усмехнулся и пожелал
мне "спокойной ночи".
Утром я проснулась от телефонного звонка, но Б.Т.Н. по
дошел к телефону и начал длинный разговор, а я опять засну
ла. Проснулась как-то вдруг, будто почувствовала, не откры
вая глаз, что кто то есть в комнате.. Потихоньку открыла глаза
и прямо .перед собой увидела две толстые голые ноги. Боже
мой, что делать? Что это? Слышу голос Б.Т.Н.: "Ну, ну, ни
жу, что проснулась, открывай глаза шире, тебе уже звонили!".
Открываю глаза и нижу: около моей раскладушки стоит табу-
ретка, па ней в одних трусах сидит Б.Т.Н., друг моих родите
лей, на коленях .держит обеими руками мою сумочку.
- Ты знаешь, Анночка, мне нужно qin рубля, нс могу же я
сам взять их из твоей сумочки, а ты все спишь и спишь. Да и
потом тебе уже звонил де,тушка Крученых, скоро снова позво-
нит. Я ему сказал, что ты девушка молодая, неопытная, я несу
за тебя ответственность перед твоими родителями. А он хочет
пригласить тебя пообедать с ним. Вставай скорее, дай мне три
рубля и иди обедай, не заставляй дедушку ждать.
- Господи, ну зачем Вы так разговаривали с Алексеем Ели
сеевмчем? Он теперь бог знает что подумает о вас! - говорю я.
- Вот и хорошо. Он будет знать, что за тебя есть кому от-
ветить. Мы с ним очень мило поговорили, вспомнили Давида
= 15 -
Пима Лаврова
Бурлюка. Кстати, почитай-ка перед обедом его стихи, хотя их
и трудно запомнить, все-таки будешь иметь представление о
поэзии Крученых.
- Да читала я, читала! Вы же знаете, у моего отца есть его
стихи! я очень растроилась.
-	Ну, конечно, у Миши все есть но части поэзии. Ну, те
перь давай мне три рубля, я вот и сумочку тебе открою, го-
ворит Б.Т.Н.
-	Да нет, я сейчас вегану и дам Вам три рубля.
-	Хорошо, вставай. Дети мои еще снят. Я пойду поставлю
чайник говорит Б.Т.Н. и босиком, в одних трусах, уходит с
моей сумочкой подлчышкои в кухню.
Наконец мы в кухне пьем чай.
- И давно это ты воднв1ь знакомство со старцами, хотя бы
и знаменитыми? Мало тебе молодых поэтов? Кстати, нривсди-
ка их как-нибудь, познакомь, я же за тебя отвечаю перед ро-
дителями. Хорошо, что твой отец знаком с Айги, - говорит
Б.Т.Н.
-	Ладно, отвечаю я, - приведу. '* Боже мой, что мне' де-
лать? Как не дать три рубля?" Начинаю судорожно рыться в
сумочке, фальшиво спрашиваю: "А зачем вам три рубля?"
-	Ну, как же - молоко купить, вон ты какая худышка, а я
несу ответственность за тебя.
-	Да я же нг пью молоко. Я его не люблю.
-	Ну, гак нс обязательно молоко. Можно купить колбасы
или чего-нибудь еще.
Ой, у меня нету трех рублей, я же уже Вам говорила, -
шепчу я и краснею (я всегда краснела, когда говорила что-
нибудь не то, что было на самом деле).
Ну, дай сколько есть, я же принесу сдачу!
Да ведь у нас все есть в холодильнике, - говорю я. - Вот,
сами посмотрите. Я открываю холодильник: он не полон, но
кое-что в нем действительно имеется.
= 16 =
Классик Круча
-	Ну, ладно, раз ты такая, сиди голодом, и я тоже буду
голодать. Л главное - дети гоже будут голодными. - Б.Т.Н.
выходит из кухни. Мне стыдно, что я "такая".
Снова звонит телефон. Б.Т.Н. зовет меня и, передавая
трубку, говорит, что это мой поклонник. Мне неприятно, что я
нс дала гму три рубля, я ведь люблю его, он очень хороший,
но если выпьет...
Звонит мне Алексей Елисеевич. Мне и приятно, что такой
человек - поэт, Великий Круча - звонит мне, но в то же время
я испытываю чувство какой-то неловкости. Алексей Елисеевич
приглашает меня пообедать с ним в маленьком кафе. "Так у
него же, наверное, нет денег, он же очень бедный, я же видела
его вчера. Наверное, он плохо ест - такой худой", - думаю я,
но отказаться не смею. Крученых предлагает встретиться у
станции метро "Кировс кая", на бывшей Мясницкой. Я плохо
знаю Москву, знаю, в основном, тог район, где живу сейчас, и
еще тот район, где на Малой Бронной, в доме №22, в кварти-
ре №23 жил мой отец (до Иркутска) с родителями н братом.
Алексей Елисеевич будет ждать .меня "на Кировской, у чебу-
речной".
Глава 3
Был жаркий день, у меня платье без рукавов. Как же я
удивилась, когда увидела Крученых, в плаще н шляпе! Он
улыбался во весь рот, и все зубы у него были на месте. Я тоже
стала улыбаться, да и вообще мне было весело н хотелось сме-
яться. Алексей Елисеевич поцеловал мою руку, но так воз-
душно, что я не почувствовала никакого прикосновения. Кру-
ченых сказал, что голоден, и мы пойдем есть чебуреки. В то
время я еще не знала, что такое "чебуреки". Нс помню, чт<»бы
их когда-нибудь продышали в Иркутске. Л может быть и П]м>
давали, но я всегда ела дома. Крученых очень удивился, что я
никогда не видела чебуреков: "Они же на каждом шагу прода
= 17 =
Нина Лаврова
ются!" Наверное, он решил, что я выдумываю, но виду не по-
дал. Через секунду спросил:
-	Так это правда, что Вы нс знаете, как выглядят чебуре-
ки?
-	Да правда же, я не знаю, как они выглядят и название
это слышу впервые. Да и где бы я могла их видеть?
-	Я и забыл, что Вы провинциалка! улыбаясь, говорил
Крученых.
Ну, конечно, я - провинциалка, живу далеко от Москвы,
но мне больше нравится говорить, что я сибирячка’
-	Это почти одно и то же, но мне с вами интересно.
Вог так, разговаривая, мы вошли в как<х*-то маленькое ка
фе, сели за столик. Крученых заказал чебуреки и чай, взял
меня за руку и начал смотреть мне в глаза. Мне было очень
неловко. Тут же он стал спрашивать о моем институте, об озе-
ре Байкал, что я там делаю в такой дали. Я разговорилась,
видела, что ему все это интересно, и неловкость моя прошла,
за исключением "руки" - мне было жарко и хотелось убрать
свою руку из его руки. Но Крученых держал ее крепко.
Мне казалось, что все смотрят на нас. Принесли чебуреки,
они были горячие, большие, из них текло масло с сильным
запахом лавровою листа и укропа. Было довольно вкусно, но
есть их было неудобно. Ни вилок, ни ножей; есть чебуреки
нужно было руками, а салфеток тоже не наблюдалось. Но бы
ло весело. Алексей Елисеевич острил, делал разные замечания,
чаще всею в мой адрес, по не обидные, а очень смешные.
Я побаивалась конца обеда. "Наверняка у нею ист денег,
или ему пришлось запять у кого-нибудь, чтобы угостить ме-
ня", думала я и собиралась "непринужденно" открыть свою
сумочку. Но Алексей Елисеевич строго взглянул па меня, под-
нял с пола свои портфель и выудил из нею совершенно но-
венькую розовую десяточку. А это были значительные деньги
в то время. Он смотрел на меня, довольно улыбаясь.
Я почувствовала, что начинаю краснеть. Поверьте, это
очень неприятное чувство. Я даже едва сдержала слезы, так
= 18 =
Классик Круча
мне было неловко из-за того, что я могла подумать, что Кру-
ченых приглашает меня на чебуреки, не имея денег распла
титься. Я была очень благодарна Алексею Елисеевичу за то,
что он сделал вид, будто ничего не заметил. Из чебуречной мы
пошли посидеть на скамеечке позади памятника Грибоедову.
Крученых сказал, что он жнвег здесь недалеко, "да почти ря-
дом, во-оп в тех красных кирпичных домах. Ну, может быть
их отсюда и не видно, но они там есть".
Мне хотелось прогуляться, но Крученых, наверное, уста
вал от ходьбы, потому что ему хотелось сидеть. Было очень
жарко, а он был в плаще. Думаю, что в этот день я провела с
Крученых часа три-четыре. И затем, почти ежедневно (к]юме
тех дней, когда я ездила в Ленинград), мы проводили вместе
не менее трех часов в день. Как-то я предложила Алексею
Елисеевичу погулять по Москве вечером, но он мне сказал
что он рало ложится спать.
Вот так, сидя на скамеечке (в первую встречу) и крепко
держа меня под руку, Крученых спросил, есть ли у меня за-
писная книжка. Конечно есть, и я тут же достала ее. Алексей
Елисеевич, порывшись в своем портфеле, извлек карандаш и
размашисто, в сравнении с моими мелкими записями, написал
мне в книжечку свое имя, отчество, фамилию н адрес. Много
позже, когда карандаш стал еле виден, я обвела его чернила-
ми, стараясь сохранить характерный почерк Крученых.
Здесь же, на скамеечке у Чистых прудов, я попросила
Алексея Елисеевича почитать мне свои стихи, сознавшись, что
я мало, вернее, почти совсем не знаю их. По ему было инте-
реснее послушать меня об Иркутске, о Сибири, о Байкале.
Надо сказать, что я рассказывала с удовольствием, я люблю
свои родной город, мне нравится .даже произносить его назва-
ние: "Иркутск”. А "Байкал", "Ангара" - ужасно красиво, прав-
да? Тайга и горы, окружающие Байкал, величественны и пре-
красны. Особенно замечательно сидеть тихим вечером у воды,
горит костер, нежно шуршит вода о прибрежные камешки... А
камешки! Боже мой, что за камешки! Я собирала их кило-
= Ю =
Пина Лаврова
граммами, я дарила их друзьям, и сколько же аквариумов они
украшают и сейчас. Эти кварцевые камешки почти прозрачны,
изумительно отполированы водой во время прибоя. Они бы-
вают розовые, серые, голубоватые или совершенно прозрач-
ные. Договорились с Крученых, что я привезу ему эти камеш-
ки на следующее лето. Не получилось...
Вы совершенно не похожи на сибирячку, как я ее себе
представляю, говорил мне Крученых. Вы даже на русскую
не похожи, вы абсолютно европейского тина девушка. Ваши
родители коренные сибиряки?
Я рассказала Алексею Елисеевичу, что мама моя родилась
в Иркутске, а се предки были сосланы в Сибирь. Мои отец -
коренной москвич. Его дед, а мой прадед, Вукол Михайлович
Лавров (1852 - 1912) писатель, переводчик с польского - с
1880 года и до самой своей смерти был владельцем и издате-
лем журнала "Русская мысль”.
Журнал стоил дорого, а мой прадед любил жить па широ-
кую ногу - бесконечные обеды, ужины, помощь писателям и
их семьям... В 1893 году Byколу Михайловичу пришлось оста-
вить Москву. Он приоб]зсл у купца Малеева огромный участок
земли в ста километрах от Москвы у речки Шелковка, постро
ил дом на десять комнат с голландскими печами, с двумя вс
рандами, с мезонином, разбил сад, огород, завел пчел. Как
рассказывал мне отец, Л.1 Шехов, когда приезжал в
"Шелковку”, жил в мезонине в крайней комнате с двумя ок
нами на лес и доро!у. Л мой дед Михаил Вуколович Лавров
(1874 - 1928) - поведал моему отцу, что в своей повести "Дом с
мезонином" Л.11.Чехов описал семью и дом В.М.Лаврова. II
название имения - "Шелковка" оставил то же. Млядшая ссст
ра моего деда Анастасия Вуколовна Лаврова (1879 - 1942)
имела прозвище "Мисюсь", потому что называла гуве рнантку
англичанку нс "миссис”, а "мисюсь".
Мой прадед называл свое имение "Шелковка", но в 1912
году, в год его кончины, станция "Шелковка" быта переимено
вана в "Дорохове" - в честь героя Бородинской битвы Ивана
20 =
Классик Круча
Дорохова, а имение Лаврова "Шелковка” стало носить назва-
ние "Малеевка”.
В "Шелковке" бывали Бунин, Чехов, Лесков, Короленко,
Мамин-Сибиряк, Писемский, Мельников-Печерский, Немиро-
вич-Данченко. Бывал там и Левитан - известна его картина
"Дорожка к дому Лавровых".
Часть земли в своем имении Вукол Михайлович подарил
редактору "Русской мысли" В.А.Гольцеву, другую часть
M.II.Ремезову, но Ремезов продал свой участок земли и дом
В.Л.Гиляровскому, который и жил там летом, а зимой часто
приезжал погостить у Вукола Михайловича.
В начале тридцатых годов советские писатели
А.С. Новиков-Прибой и И.С.Рахилло случайно забрели в име
ине, где' жила вдова В.М.Лаврова Софья Федоровна - со сво-
ей сестрой, /(ом и сад очень понравились этим писателям и
они уговорили Софью Федоровну отдать "Малеевку" литера-
торам. Взамен Литфонд выделил, а вернее подарил ей (так
писала опа моему отцу) домик в деревне (станции)
"Дорохове»".
Самос странное то, что Дом творчества писате лей Литфон-
да СССР (ныне Дом творчества ]мк-сийских писателей) стал
носить имя А.С.Серафимовича, никакого отношения к имению
В.М.Лаврова ис имевшего. II поныне это - Дом творчества им.
Серафимовича...
Отца моего не принимали в Университет, потому что у не-
го было "не то" происхождение, какое тогда требовалось, но
ему помог, кажется, Гиляровский. Отец мой начал учиться на
геологическом отделении физико математического факультета
Первого Московского государственного университета, но с
третьего курса был выслан из Москвы, без права П]х»живания
и в Ленинграде (где' жили сестры его отца, а моего деда, Ли-
дия и Анастасия) ио причине драки с лицом пеприкск-повсн-
ПЫМ, а именно - с Максом Гольцом, немецким социалистом,
который тогда скрывался в нашей стране.
= 21 =
Rhha Лаврова
В Иркутске мой отец экстерном закончил геологический
факультет и стал преподавателем. Часто, почти кажд<х- лето,
он уезжал в экспедиции и брал с собой маму и пас, троих де-
тей, чтобы свой городской продуктовый паек оставить мами-
ным сестрам (одна из которых была женой "врага народа",
расстрелянного, но впоследствии реабилитированного за отсут-
ствием состава преступления). Алдан, Таммот, Витим, Вилюй,
Мама - названия этих сибирских рек звучат для меня, как му-
зыка...
Глава 4
Когда я уходила домой из сквера у Чистых прудов, Кру-
ченых сказал, что очень доволен нашей сегодняшней встречей
и, конечно, завтра мы должны снова встретиться. Я попыта-
лась сказать, что уже договорилась, но он категорически зая-
вил, что я завтра должна быть около чебуречной в назначен-
ный час.
От Мясницкой я посхача на Мосфильмовскую. Гена Айги,
его сестры и Игорь By лох были там. Стали меня подробно
расспрашивать о моей встрече с Крученых, не приглашал ли
он меня к себе' домой. Да слава богу, что не приглашал! Зачем
я пойду к нему домой? 'Гут Айги и Вулох воодушевились, ста-
ли наперебой говорить, что это мой долг - побывать в квартире
у Крученых, узнать, как он живет и вообще, что у него там.
Сказали, что мне не нужно бояться, они сами будут меня
страховать. Как только Крученых пригласит меня к себе, я
должна буду сразу же сообщить им об этом, они придут и бу-
дут ждать меня у подъезда. Да и что вообще может случиться?
Конечно, ничего, но мне все же не очень хотелось идти домой
к Крученых. Однако, оказалось, что я не понимаю самого
главного: ведь "н и к т о не бывал" н квартире у Крученых, "н
и к т о не знает", как там у пето дома. "Ну, хорошо", - сказа-
ла я, хотя была уверена, что это никогда не произойдет.
- 22 =
Кпассин Круча
В комнате у Гены стояло какое-то приспособление, похо-
жее на пюпитр, на нем горели две свечки. Гена сказал, что мы
будем слушать чудесную музыку и читать стихи. Я уже точно
не помню, но мне кажется, что это был Онпегер, но я не уве-
рена в этом. Читали стихи Б.Пастернака. Гена читал "Зимнюю
ночь". Я уже знала это стихотворение наизусть, у моего отца
был весь цикл стихотворений из романа "Доктор Живаго". Я
могла бы прочесть из него "Разлуку", "Свидание", или стихи
Пастернака из его последней книги "Когда разгуляется”
"Музыка" и другие, но я молчала.
Мне очень нравилось, как читает Гена. Я помню, как на
Байкале, ночью, при костре, Гена читал Кедрина - "Зодчие" и
"Куклу" - бесподобно. Иногда мне казалось, что я бы не ту
интонацию употребила, какую Гена, но это было ново, инте-
ресно. Я слушала с удовольствием. Вулох почему то решил,
что мне не интересно (может быть потому, что я молчала), что
я далека от поэзии, так же, как далека от Москвы. В душе я
на пего слегка обиделась, но виду пе показала. Конечно, я
понимала, что Гена и Игорь выпили немного больше, чем
нужно, но все-таки...
Почему-то Вулох вдруг вспомнил Щипачева (может быть,
он решил, что это мои любимый поэт?), Гена ухватился за
Щипачева и стал с каким-то сарказмом читать: "Любовь это
не вздохи на скамейке и не прогулки при луне..."
Он будет мне говорить, что такое любовь! Ов еще будет
эго говорить! Любовь - это именно вздохи па скамейке! Про
гулки при лупе - тоже любовь! Будет он еще учить меня, что
такое любовь! Ему, видите-ли, это не вздохи... - Гена жутко
распалился.
"Нет, надо мне уходить, у них еще есть бутылочка, стихов
они знают много, нс па одну ночь. Как бы это скрыться "по-
английски?" - подумала я и пошла "поговорить с Евой", а сама
хотела незаметно уйти домой. Но мой поступок был замечен,
меня п|м>водилн до автобуса, и я уехала.
= 23 =
Анна Лаврова
Б.Т.Н. ждал меня, пожурил, что я пришла поздно (тогда
как-то не было так страшно ходить поздно по улицам, как сей
час) и сказал, что в каком то Доме культуры, здесь ведал» ко,
идет замечательный американский фильм "Двенадцать разгне-
ванных мужчин", непременно нам нужно его завтра посмот-
реть, пропустить такой фильм нельзя. Дети уже спали, и мы
тоже разошлись но комнатам.
Утром Б.Т.Н. сказал мне, чтобы я ставила чайник, а он
побежит за билетами, он справлялся - билеты раскупают со
страшной силой, но может быть нам еще достанутся. Вообще,
он билеты купил бы, но у него по было грех рублей, а они
стоят по рублю с полтиной, так как фильм длинный, кажется,
в две серин... Я дала ему три рубля, и он ушел покупать биле
ты. Чайник уже вскипел и успел остыть, когда Б.Т.Н., нако
псц, вернулся. Он был очень огорчен, так как билетов нам не
досталось - их все раскупили. Я поверила ему, ведь то был
замечательный фильм, в главной роли там Генри Фонда, и
его все хотят посмотреть, а такие фильмы у нас идут не в
обычных кинотеатрах, а где-нибудь на задворках, обычно во
Дворцах культуры. Поскольку Б.Т.П. очень расстроился, то
он решил купить бутылочку водки. Мы попили чаю, и я ушла
на свидание с Крученых.
В этот день все было гак же, как и вчера. Мы обедали в
чебуречной, опять Крученых держал меня за руку, опять я
смущалась, и опять он расп лачивался новенькой десятирубле
вон бумажкой. День снова был жаркий, но я чувствовала себя
почему то плохо, устало. В агот раз Крученых рассказывал
мне о ста]х>й Москве и обещал пойти со мной в Леонтьевский
переулок, где когда-то располагалось издательство моего пра-
деда. Рггставшись с Крученых, я сразу поехала домой.
Б.Т.П удивился, увидев меня так рано. Дочь его была до-
ма, и мы втроем сели пить чай Мне ничего не хотелось, начм
начо болеть горло, а Б.Т.Н. был в ударе: он был весел, остро-
умен, шумен, и мы с его дочерью много смеялись, но я чувст-
вовала, что заболеваю. И как это можно простудиться в такую
= 24 =
Классик Круча
жару? Б.Т.Н. расспрашивал меня о Крученых, говорил, что он
должен увидеться с поэтом, и правда ли, что ему уже 80 лет?
А может быть больше, но он это скрывает? Но поэт он очень
интересный, правда нам - мне и его дочери - не понять этого...
Я уже едва сидела и мне пришлось, извинившись, пойти и
лечь.
Угром я не могла поднять голову с подушки, горло сильно
болело. Б.Т.Н. с дочкой зашли ко мне в комнату спросить,
почему я не встаю и не иду в чебуречную есть такие замеча-
тельные чебуреки ведь я обещала, а так поступать со стары-
ми людьми нельзя. Не у каждого советского старичка есть
столько мною копеек, чтобы звонить каждые пять минут
едва ли не десять раз. II вообще, он, Б.Т.Н. хочет, наконец,
понять, что случилось? Почему я, молодая девушка, полная
сил, хоть и худышка, нс могу встать в 12 часов дня всего
только после двух свиданий с "молодым" человеком восьмиде-
сяти лет?
Как, сейчас 12 часов дня? Я же никогда так поздно не
встаю! Но сказать ничего не могу, горло болит, и голос про-
пал. Оказалось, что у меня повышенная температура. Конеч-
но, сразу я выпила кучу лекарств, а Б.Т.Н. сказал, что если
бы я вчера не отказалась от водочки, сегодня была бы совер-
шенно здорова... Все-таки я поговорила с Алексеем Елисееви-
чем, он звонил в этот день несколько раз и тоже удивлялся,
что я нроссудилась в такую жару. Я сказала, что завтра уже
поправлюсь, но Крученых ответил, что я должна выдержать
домашний |Х‘ЖИМ не менее недели, а то могу заразить всех. Я
попыталась объяснить, что простуда моя вовсе нс заразна, но в
этом нс преуспела. У Крученых была своя теория. Правда,
мне казалось, что он сначала не очень-то поверил в мою бо
лезнь, но Б.Т.Н. убедил его, так как еще раз разговаривал с
ним.
На следующий день Алексей Елисеевич звонил несколько
раз, но я почти все время спала, и Б.Т.Н. сказал, что как
только мне будет лучше, я сама позвоню ему. Затем опять
= 25 =
Анна Лаврова
звонил Крученых, уже грубку взяла я и сказала, что мне луч-
ше, через два дня я вегану. Меня очень трогало, что этот по-
жилой человек сам, наверно, не очень здоровый, так печалит-
ся, что я больна Л Крученых сокрушался по поводу отсутст
вия наших "посиделок" па скамеечке у памятника Грибоедову.
Сказал, что он написал мне стихи и прочтет, как только я по-
правлюсь и мы увидимся.
Г л а в а 5
Такой день быстро наступил, и мы опять встретились у
"нашей’' чебуречной. Официантка вспомнила нас, заулыбалась,
принесла нам чебуреки и долго смахивала какие-то к|м>шки
(совершенно невидимые) с соседнего стола, а Крученых в это
время опять держал меня .за руку через весь стол и говорил,
что он соскучился ио мне. Несмотря на то, что народу в чебу-
речной почти не было, появилась тьма официанток, каких-то
старушек в белых, по грязных халатах, видимо, судомоек. Все
они улыбались, переглядывались, толкали друг друга в бок и
не спускали с нас глаз. 'Гут даже Крученых заметил это и по-
додвинул к себе стул, на котором красовались его шляпа и
портфель. Правда, я подумала: кому же нужна такая шляпа?
Л сейчас, в наше время эта шляпа, да еще шляпа Крученых,
была бы па вес золота. 11о тогда я ужасно стеснялась этой
шляпы. Иногда я забывала об облике Алексея Елисеевича,
вернее о его одежде, мне было весело с ним, несмотря на то.
что он все в]Х‘мя меня как бы поддевал, задавал разные ка-
верзные вопросы, на которые я не знала ответа, но выкручи-
валась, как могла, и это забавляло Крученых.
Когда мы съели спои чебуреки, Алексей Елисеевич рассчи-
тался с официанткой десяткой, опять новенькой и хрустящей.
Надо сказать, что он всегда рассчитывался только десяткой и
только новой, хотя наш обед стоил меньше трех рублей. Это
было для меня загадкой.
- 26 =
Классик Круча
Из чебуречной мы опять пошли на скамеечку. В этот раз
Крученых не держал меня за локоть, как обычно. Он держал
свою ладонь как-то высоко, под самой подмышкой. Мне было
очень неудобно, казалось, что плечо мое высоко поднято, а
другое - опущено. Я шла как-то вся скривившись набок, и бы
ло такое впечатление, что я хромаю на одну ногу. Необходимо
было срочно переключиться на что то другое, не думать об
этом плече.
"Ну, вот, - подумала я , - опять Крученых в том же плаще,
в тех же брюках, да и ботинках, в той же шляпе, пс говоря
уже о портс|х’ле". И вдруг: "Да ведь и я в том же платье, что и
раньше!" (Господи, помню, как моя мама шила мне его из ма-
люсенького кусочка белой ткани с желтыми розочками, пода
репной мне в тс времена, когда Найти что-нибудь красивое бы-
ло почти невозможно, индонезийской девушкой, с которой мы
играли в теннис па кортах Промкооперации в Ленинграде, ко-
гда я там бывала). Действительно, у меня было одпо платье,
красивое платье, была еще кофточка и юбка, что-то еще оста
лось дома, на Байкале, а здесь - ничего. Да ведь и туфельки
мои белые, венгерские, были каждый день один и те же, и
кофточка, связанная мною из куточков ниток, вся в узелках с
левой стороны. Л я осуждаю, да нет, не осуждаю, а стесняюсь
одежды, в которой ходит легендарный поэт! Да и живет он
совершенно один, и некому ему постирать, и ведь он же очень
стар, ведь он на тридцать лет старше моего отца, нет  на два-
дцать семь. Г! вот, я ходила на все выставки, свидания, в пяти
в одной и той же одежде и не думала об этом и не стеснялась,
наоборот очень любила свое платье, которое было сшито по
фасону платья Жаклин Кеннеди без рукавов. Л почему же
Крученых не может любить свою старую шляпу, свой порт
фель и свой плащ?
Мне было очень стыдно и стало жаль Крученых. Но он
совершенно ничего этого не замечал и, казалось мне, был всем
доволен. Ведь Крученых совершенно не думал о моей одежде,
может быть даже и не замечал ее. Наверно, так оно я было, и
= 27 =
Лине Лаврова
я решила, что это низко с моей стороны - обращать внимание
на одежду старой) и одинокого человека. У меня даже возник-
ла мысль: может быть, предложить Алексею Елисеевичу свою
помощь - постирать или заштопать что-нибудь, как-то вообще
помочь ему? Но нет, это было невозможно. Я бы страшно его
этим оскорбила. Поэтому я превозмогла себя и постепенно
совершенно перестала обращать внимание на его одежду.
Когда мы сели на скамеечку, Алексей Елисеевич прочел
мне стихи, которые он сочинил, пока я болела:
Анна - Дива
В туфельках бродива,
11ожки простудива,
В постельку угодива,
Мне не позвонина,
Вот такая Дива.
Забегая вперед, скажу, что в письме ко мне на Байкал, уз-
нав из моет письма, что я простудилась, когда работала на
льду, на подледном лове байкальской рыбки - бычка- желто-
крылки, Алексей Елисеевич прислал мне стихи на эту же те-
му, что и приведенные выше, но несколько в другом варианте.
Вот они:
Анна Дива в туфельках ходила,
Анна Дива ножки охладила.
Проболела сорок дней,
'Гут же рядом прыгал
Резвый воробей!
Я действительно долго болела, даже лежала в больнице, и
повидать меня приезжал Гена Айги. Может быть, это он явил
ся прототипом "резвого воробья"?
В тот день мы долго гуляли но Бульварному кольцу и си-
дели на разных скамейках. Алексей Елисеевич очень красочно
= 28 =
Классик Круча
описывал молодого Маяковского, и я поняла, что представля-
ла его совершенно другим, только со слов нашей школьной
учительницы.
Наши "обеды" с Алексеем Елисеевичем продолжались все
лето, с небольшими промежутками (отговорки всегда приду-
мывала я). И каждый раз в чебуречной Алексей Елисеевич
держал меня за руку, всегда через весь стол, так как он любил
сидеть vis-ck-vis. И всегда мне казалось (или это так и было на
самом деле?), что вся обслуга чебуречной, а может быть и
других чебуречных, расположенных рядом, собирались в этой,
почти пустой "забегаловке", улыбались, шептались, как бы
невзначай, "по делу" проходили мимо столика, при этом от-
кровенно разглядывая нас. И каждый раз официантка благо-
говейно несла новенькую десяточку куда-то "за кулисы" и воз-
вращалась к нам с целым ворохом старых, потрепанных руб-
лей. Ведь чебурек, один чебурек стоил тогда, если мне не из-
меняет память, всего семнадцать копеек, а ведь пи Крученых,
ни я - мы не были отменными едоками. Ах, жаль, что пет сей-
час Алексея Елисеевича, да и чебуречной этой давно уже нет,
но место, где она стояла, я вижу очень часто, если не сказать -
каждый день, потому что я работаю на Мясницкой и пользу-
юсь станцией м<*тро ’Тургеневская", которая построена на мес-
те той самой чебуречной...
Думаю, прошло более двух, если не грех недель, как од-
нажды Алексей Елисеевич сказал, что ему очень бы хотелось,
чтобы я посетила его скромное убежище. Как-нибудь на днях
он меня пригласит к себе попить чаю. Само собой разумеется,
что Айги и Вулох, который всегда оказывался там, где был
Гена, сразу узнали об этом и только недоумевали, почему эго
не происходит достаточно быстро.
В то самое время я познакомилась с Андреем Волконским,
создателем и руководителем ансамбля "Мадригал”, и несколь-
ко раз была на его концертах. Тогда же меня как-то пригласи
ли в гости к Эрнсту Неизвестному. Он подарил мне две серо
голубые керамические вазочки, которые сам соорудил на ма-
= 2Q =
Анна Лаврова
леньком домашнем гончарном круге, стоявшем в углу одной из
комнат его квартиры. Когда Неизвестный пошел провожать
меня, он, не обращая никакого внимания на прохожих, залез в
клумбу и нарвал, вернее, наломал мне роз. Я не хотела их
брать, но он настаивал, показывал мне кровь на руках от ши-
пов. Я шла с этими розами домой, и мне казалось, что все
знают, что эти розы - с городской клумбы...
Познакомилась я и с художником Геной Алавердовым, ко-
торый подарил мне открытку собственного изготовления. В эти
же дни я познакомилась с Галей Паустовской (мы ходили с
ней в "Современник" смотреть "Доброго человека из Сезуа-
на"), а также с Камиллой Грей - автором чудесной книги о
наших художниках-авангардистах. То есть, я хочу сказать, что
вела светский образ жизни, меня все время пршлашалн на
выставки, концерты, к кому-то в iy>cth, по1улять, посидеть на
скамеечке, просто так поболтать.
Обо всех своих знакомствах я просто обязана была расска-
зывать Крученых. Он строго "спрашивал” меня при встречах:
где я была, с кем, кто такой, чем занимается. Мне кажется, он
доверял только Гене Айги, все остальные вызывали у него не-
доверие. Он волновался, когда я говорила, что поздно пришла
домой, просил меня нс ходить в гости без провожатого, в
транспорте ни с кем по знакомиться.
Наконец, я купила билет в Ленинград и позвонила Алек-
сею Елисеевичу. Он сказал, что огорчен, так как именно сего-
дня хотел пригласить меня на чашечку вечернего чая, а вечер
у него, если нс ошибаюсь, был в пять часов, так как он очень
рано ложился спать, Но я все-таки уехала в Ленинград, обе-
щав позвонить, как только приеду.
/' лава 6
В гости к Алексею Елисеевичу я пошла на следующий же
день после своего возвращения из Ленинграда. Вот адрес, ко-
= 30 =
Классик Круча
торый Крученых вписал в мою записную книжку: К 49523
улица Кирова, дом 21, квартира 51 (во дворе, подъезд No 3,
этаж 7; теперь улица Кирова снова стала Мясницкой). Гена и
Игорь проводили меня и остались ждать внизу у подъезда. Я
поднялась по узкой темной лестнице на седьмой этаж, посту-
чала, потом позвонила, спустя какое-то время мне открыла по
виду чем-то недовольная женщина и, не впуская в квартиру,
спросила, кого мне нужно. (У нас, в нашей Сибири, в нашей
провинции, - кстати, я не считаю Иркутск провинцией, - так
не поступают. Сначала приглашают в квартиру, а потом спра-
шивают). Я сказала, что, по видимому, ошиблась, так как мне
нужна квартира Крученых (в те времена я не знала коммуна
лок. К счастью и наша семья, и наши друзья жили в отдель-
ных квартирах; даже если в квартире жили две семьи, то это
не было так, как в Москве). Женщина ответила, что она позо-
вет Крученых и зачем-то закрыла дверь. Я осталась стоять на
лестнице, одпако спустя некоторое время дверь открылась
снова, и вышел Алексей Елисеевич. Мне показалось, что он
был как-то неспокоен, выглядел не так, как обычно в чебуреч-
ной.
Я спросила его о самочувствии (ведь мы не виделись де-
сять дней), предложила поменять этот день на другой - я могу
прийти завтра, или... Но Алексей Елисеевич сказал, что он
ждал меня, и менять день мы не будем.
По какому-то темному, заставленному вещами коридору он
повел меня в кухню. Вея, не очень большая, кухня эта была
полна столов, они сплошным рядом стояли вдоль стен. Впро-
чем, нет, это были даже не столы, а тумбочки, что ли, ящики
какие-то. Сидеть за такими "столами" было неудобно, причем,
как-то боком - именно так я и села на предложенную мне та-
буретку. Алексей Елисеевич поставил чайник на плиту и сам
сел таким же манером с другой стороны "стола". Не успели мы
сказать друг другу и одного слова, как в кухню вошла женщи-
на, но не га, которая открыла мне дверь, а может быть и та,
но тоже такая же неприветливая, сумрачная, какая-то злая.
= 31 -
Нина Лаврова
Она стояла спиной ко мне, как будто бы смотрела на плиту,
но голова у нее была повернута так, что вроде бы опа смотре-
ла и на меня, но не прямо, а как-то сбоку н, одновременно,
снизу. Она наливала воду, громыхала кастрюлями, а когда
поворачивала к нам лицо, я замечала, что губы у нее были
поджаты гак, словно их никогда и не было. Алексей Елисеевич
в это время молчал, и я поняла, что и я тоже должна молчать.
Женщина уходила и приходила несколько раз, и мы то начи-
нали разговор, то прерывали его на полуслове, вертели лож-
ками в стаканах и смотрели в стол. Мне иногда просто невы-
носимо хотелось смеяться. Мы чувствовали себя, как малень-
кие провинившиеся дети. Ох, не хотела бы я жить в
"коммуналке"!
В этой ситуации мне поневоле вспомнилось, какой же от-
крытый дом был у моих родителей в Иркутске! Вот спросите
Гену' Айги, и он вам скажет: к нам приходили все, кто хотел и
когда хотел. Захотелось Николаю Сергеевичу поиграть после
работы в шахматы - и он идет к нам. И пала с удовольствием
играет с ним, отложив все свои Дела, которые потом делает
ночью. Мои друзья, друзья моих братьев и сестры постоянно
крутились у нас. После игры в теннис мы всей компанией шли
к нам пить чай, неважно, что часто кроме чая и хлеба не было
больше ничего. Ведь в то время масла в Иркутске не было, не
было ни сыра, ни колбасы, не говоря уж о буженине, сосисках
и т.д. Но мы были молоды, а с нами были молоды и паши
родители, мы были веселы, разговор не стихал пи на минуту,
и никто пе хотел уходить домой.
Мне было как-то тоскливо, грустно, и я думала, почему бы
нам с Алексеем Елисеевичем не пойти в комнату и там попить
чай. Но он этого не предлагал. Может быть, у него болело
сердце или голова, но он сказал, что здоров и хотел бы при-
гласить меня в комнату (телепатия, подумала я), но сейчас это
невозможно, это - в другой раз. И мы продолжали пить чай,
i-рызть маленькие сушки - я их грызла просто гак, а Алексей
Елисеевич размачивал в чае. И тут я подумала, что гораздо
= 32 =
В редакции журнала “Русская мысль”
(слева направо):	М.Н.Ремезов,	А.П.Чехов,
• М.А.Саблин,	И. И. Иванюков,	В. М. Лавров ,(*)
В.А.Гольцев, И.Н.Потапенко. Конец 1880х кг.
Валентина Константиновна Лаврова
(в девичестве Вилисова). Начала 1970 х гг.
Михаил Михайлович Лавров. Ленинград, 1958 г.

М.М.Лавров, Анна Лаврова, В.М.Лаиров.
Загорянка, Подмосковье, 1978 г.
Валентин Распутин н Анна Лаврова.
Байкал. 1969 *
Анна Лаврова. Иркутск, декабрь 196У г.
)
I
Геннадий Айги, Нина Чичкова, Анна Лаврова, Негр
Реутскнй (слева направо).
Байкал, поселок Выдрано, июль 1956 г.

tff.  <<»

Письмо A.E.Крученых к Анне Лавровой
Алексей Крученых, Анна Лаврова, Геннадий Айги в
Библиотеке-музее В.В.Маяковского.
Москва, май 1964 г. (Фото Олега Точеного)
Алексей Крученых в Библиотеке-музее В.В.Маяковского.
Москва, май 1964 г. (Фопю Олега Точеного)
Алексей Крученых в Библиотеке-музее В. В. Маяковского.
Москва, май /9611, (Фото Олега Точеного)
Классик Круча
приятней и интересней быть с Крученых в чебуречной, чем в
его квартире в центре города, в центре пашей огромной стра-
ны. И мне хотелось бы, чтобы он побывал в Иркутске, позна-
комился с моими родителями, думаю, опи остались бы доволь-
ны друг другом. Но это, конечно было невозможно.
Алексей Елисеевич каждый раз поглядывал на меня, когда
я в очередной раз кусала сухую пресухую сушку. Конечно,
раздавался жуткий хруст, и мне начинало касаться, что так
громко грызть сушку неприлично. А вдруг по-московски нуж-
но размачивать ее в чае? Вот я и показала свою провинциаль-
ность... Я тоже стала макать сушку в чай, но, уверяю вас, эго
совсем не вкусно.
Алексей Елисеевич стал расспрашивать меня о моих род
пых, о тетях, дядях, кузинах, о том, чем я занималась в Пите-
ре, куда ходила. В основном, я ходила по гостям: навешала
своих родных, друзей, играла в теннис, гуляла в Таврическом
саду и по набережной. А вспоминала ли я о нем, об Алексее
Елисеевиче? А как же, конечно вспоминала! Я рассказывала о
нем всем, с кем виделась, многие и не знали его имени, а те-
перь вот знают. Правда, все сошлись на том, что никогда и
книжки-то его не попадались ни в магазинах, ни на лотках.
Это так и было.
Крученых очень понравилось, что я о нем рассказывала,
он повеселел. Я тоже, потому что я вспомнила, как я пред-
ставляла в лицах своим родственникам наши посиделки в че-
буречной, как Крученых держит меня за руку, как смотрят на
нас официантки, с каким видом заговорщика Крученых извле
каст из своего потертого портфеля новенькую десятку, и как
мы с ним идем на скамеечку. Тут я показывала, как иду я,
подняв одно плечо и прихрамывая. В общем, мои родственни-
ки хохотали, и я вместе с ними. Этого я не говорила Алексею
Елисеевичу, ведь он мог обидеться, хотя делала я это нс со
зла, а просто потому, что всегда любила представлять все в
липах, а все любили на это смотреть.
= 33 =
Анна Лаврова
Думаю, что в кухне мы просидели не менее двух часов.
Иногда Крученых уходил куда-то, оставляя меня одну в кух-
не. Почти сразу появлялась женщина и что-то мешала в каст-
рюле. Когда Алексей Елисеевич появлялся в кухне, от него
резко пахло каким-то лекарством. Я решила, что он уже устал
и стала прощаться. Однако Крученых сказал, что еще рано, и
мы можем еще посидеть. Я же, как следует не подумав, со-
вершенно некстати сказала, что внизу меня ждет Айги. О Ву-
лохе уж я умолчала, потому что, сказав так, сразу поняла, что
пи в коем случае нс нужно было этого говорить. Крученых
помрачнел еще больше, спросил, почему я пришла не одна
Пришлось, запинаясь и краснея, сказать, что мы вместе соби-
рались идти на Мосфильмовскую, слушать стихи и музыку.
Но я видела, что Крученых ни одному моему слову нс пове-
рил, и правильно сделал. Он видел меня насквозь. Я замолк-
ла "Ну, - сказач он, - раз ждут, пусть ждут". И снова стал
расспрашивать о Ленинграде. (В душе я пожачела своих спут-
ников, но, оказалось, что им надоело ждать, и они ушли. Л
вот Алексей Елисеевич, наверно, так бы не сделал). Опять
пришла соседка, опять одним глазом смотрела на меня, а дру-
гим - на сковородку. Я подумала, что ей работать в чебуречной
было бы интересно, но она для этого не подойдет, так как,
видимо, не умеет улыбаться.
Напилась я чаю так, что сидеть уже не было никакой воз
можности. Пришлось спросить Крученых, где у них тут ма-
ленький кабинетик. Алексей Елисеевич молча взял меня за
руку и повел куда-то. Открыл дверь, показал, как пользовать
ся. Лампочка висела где то дазеко-далеко, чуть не в небе, и
была такой тусклой, что можно было подумать, будто ее и
вовсе не было. С трудом я разглядела до того допотопное обо-
рудование, что рассказать просто невозможно. У нас, в Сиби-
ри, в квартирах все было другое... (Но это у меня уже стано-
вится как бы рефреном: "У нас, в Иркутске! У нас, в Сиби-
ри!". Зато у нас, в Иркутске, нет Крученых!).
= 34 =
Классин Круча
Я потянула за веревочку, всю в узелках, спускающуюся
откуда-то сверху, из темноты, раздался грохот, я стрелой вы-
летела из этого заведения и сразу налетела на Алексея Елисее-
вича. По какой-то причине он стоял за дверью, не ушел в кух-
ню. Может быть, он подумал, что мне там будет страшно, и не
ошибся: было не то что страшно, а жутко страшно. Вылетев из
кабинетика, я налетела на Алексея Елисеевича таким образом,
что получилось, будто мы упали друг другу в объятья. Это
показалось и мне и ему таким смешным, что мы засмеялись, а
когда дошли до кухни, то уже не просто смеялись, а рыдали
от хохота. Алексей Елисеевич вытирал глаза какой-то тряпоч-
кой, а я не могла остановиться.
Так обычно мы с сестрой хохотали от всякого пустяка,
даже просто посмотрев друг па друга. А здесь, в этой неуют-
ной кухне, я смеялась и нс могла остановиться в компании с
человеком-легендой, с поэтом, которого его родная страна за
была, жуткая жизнь затолкнула в "коммуналку", сделала ни-
щим. Но он мог быть веселым, не жаловался, не просил. А уж
когда страна вспомнит о нем - будет поздно, для него. Но сей-
час мы смеялись. Долго Алексей Елисеевич вздыхал, вытирал
слезы, охал и говорил, что так может и удар хватить. Сказал и
сам испугался своих слов, или это мне так показалось. Я стала
прощаться, он особенно меня не удерживал, правда, сказал,
что очень доволен моим посещением и надеется, что я через
несколько дней опять навещу его, а пока как обычно: завтра
в тот же час, на том же месте, в чебуречной. Наверное, он все-
гда (и без меня) обедав там, а может бить и ужинат чебурека
ми.
Опять темный коридор, сундуки, мешки. Да, тяжело так
жить, да еще поэту', да еще пожилому, если не сказать больше,
да тем более одинокому...
Когда я рассказала Айги, что была только в кухне, он
очень удивился. Рассказывать о моем посещении Крученых
было почти нечего, мы просто пили чай под неусыпным надзо-
ром соседки и разговаривали.
35
Анна Лаврова
Глава 7
Прошла неделя или немного больше. Крученых к себе до-
мой меня не приглашал. А я тем временем опять соскучилась
по своим родственникам в Ленинграде. Я очень люблю их
всех, и они мне отвечают взаимностью. В Ленинграде я всегда
проводила свои зимние каникулы, когда училась в Универси-
тете, и это были замечательные дни. А Крученых все никак не
мог понять, что я делаю в этом городе и что там вообще можно
делать: вся жизнь только в Москве. Мне было хорошо в Мо-
скве, но больше нравился Ленинград. Да, вот так, Иркутск и
Ленинград - это "мои" города, в них я чувствую себя прекрас-
но. А в Москве мне как-то неуютно, может быть, потому, что я
ее. плохо знаю. Может быть, когда я узнаю Москву получше,
когда мне не придется постоянно звонить друзьям и спраши-
вать, как проехать туда или сюда, тогда я полюблю Москву?
Но нет, этого не произошло. Я живу в Москве уже почти
тридцать лет, а нет у меня к ней привязанности, меня так и
тянет в Питер, и я бываю там довольно часто. Безумно хочется
мне и в Иркутск. Я бываю там, но значительно реже. Теперь
это почти неосуществимая мечта. Самолет я не очень люблю.
Пять часов разница - эго неудобно. Нужно привыкать дня два,
а терять их очень не хочется. Я люблю ездить в Иркутск поез-
дом, почти четверо суток смотришь в окно - красота, да и
только. А раньше, в дни моей юности, поезд в Иркутск тащил-
ся почти неделю. Я хорошо помню, как мои братья и я ездили
на юношеские соревнования по настольному теннису в Калугу,
мы еще учились в школе, это было в 1953 году, летом, после
известной амнистии. Наш вагон был полон амнистированных
уголовников, они нею неделю пили, пели, дрались, воровали
друг у друга и у пассажиров. Хорошо, что мы были детьми, и
на нас не обращали внимания. Мне кажется, что всю неделю я
так и проехала на верхней полке, а братья охраняли меня и
провожали в конец вагона, когда мне было нужно. После со-
ревнований мы поехали в Москву, где нас встретил папин
брат, Вукол Михайлович Лавров (1905-1982), профессор Мос-
= 36 =
классик Круча
ковского электротехнического института, и показывал нам
площади, улицы, водил и кафе-мороженое. Облегченно же мы
вздохнули только оказавшись в Ленинграде.
А сейчас! Билет па поезд стоит в два раза больше, моей
зарплаты, нужно долго копить деньги, отказывая себе во мно-
гом, чтобы посетить родной город. Это очень печально... Ах,
как хочется в Иркутск! Кажется, так бы и полетела, поехала,
побежала или просто пошла, но ведь нет, это только в сказках
бывает: надела колечко на палец и мигом очутилась в Иркут
ске...
Однако, вернусь к своему повествованию о Крученых. 'Гак
вот, снова потянуло меня в Ленинград, и я уехала из Москвы.
В Нигере (в то время все мы называли Ленинград Питером, а
сейчас он и вправду носит свое старое название) я часто игра
ла в lawnrcHHue с той самой Нуранни, которая подарила мне
материал на блузку, а моя мама умудрилась сшить мне из него
платье. Отец Нурайии, Усман, кроме тенниса, играл на скрип-
ке н сочинял музыку. Нс помню, ио какой причине он с семь-
ей оказался в Питере, потом они уехали в Европу. Нурайии
пригласила меня в гости, и мы после тенниса пошли к ним. К
тому времени Усман уже был автором песни "Моя родная Ин-
донезия", в то время ее пели на каждом углу. Усман играл на
скрипке, я аккомпанировала ему на пианино, и после несколь-
ких репетиций у нас стало получаться довольно прилично. Да
п музыка мне нравилась.
Вернувшись из Питера, я сразу позвонила Крученых.
Б.Т.Н. не переставал подшучивать надо мной и все предлагал
привести Крученых, познакомить с ним. Я передавала эту
просьбу Алексею Елисеевичу, но он катепзрически отказывал-
ся. После чебуречной Алексей Елисеевич, на скамейке, при
знался мне, что ему было грустно без меня, не хватало моих
рассказов. Он просил меня показывать ему фотографии моих
родителей, интересовался, какой я была в детстве. Просил
подарить ему фотографию, где моя мама и ее младшая сестра
в окружении моих братьев, сестры и меня стоят на балконе
= 37 =
Пина Лаврова
нашей квартиры (пятый этаж) в Иркутске. Не знаю, почему я
долго не отдавала ему эту фотографию, ведь он просил ее не-
сколько раз, а я все не выполняла его просьбу. Может быть,
потому, что мне очень нравились мама и се сестра на этом
снимке? Когда я была маленькой, я рассматривала эту фото-
графию и думала, что когда-то и я вырасту и буду такой, как
они. Но быть такими, как моя мама, нам не удалось, к сожа-
лению...
Я часто говорю: "мои братья”, однако, на самом деле, у
меня только один родной брат. Второй браг - это мой кузен,
сын маминой старшей сестры, отец которого был незаконно
репрессирован и расстрелян. Мамина сестра с сыном жили с
памп (у нас была большая семья - восемь человек), и я считаю
кузена своим братом. В конце концов, перед опя-здом в Ир-
кутск я подарила эту фотографию Крученых.
Особенно Алексей Елисеевич любил слушать мои рассказы
о том, как мы - мама и дети ездили с папой в экспедиции на
Алдан, в Таммот, в Тынду (в тс времена это был малюсенький
поселок, где даже не было электричества). Действительно, эти
поездки были незабываемы - на оленях, на лошадях, на лод-
ках, в дождь и в снег, на огромных американских студебекке-
рах через Саяны в сибирскую стужу! Мне хотелось бы опи-
сать эти поездки в память о своих родителях, и теперь я это
сделаю.
При встречах с Алексеем Елисеевичем я обязательно
должна была рассказывать ему об Иркутске, Байкале, о моем
детстве. Иногда он просил меня повторить какой-нибудь рас-
сказ, и я удивлялась: неужели ему это действительно интерес-
но? Он отвечал, что да, действительно интересно и, главное,
поэтично. Мне иногда кашлось, что он подшучивает надо
мной, особенно, когда говорил: '"Как это поэтично!"
После моего второго посещения Нигера в это лето, Алек-
сей Елисеевич сказал мне, что он просто поражен, как это
можно так свободно разъезжать - то Иркутск, то Москва, то
Питер, то Саулкрасты (мои родители тем летом были в Лат
- за =
Классик Круча
вии, и я тоже съездила туда на неделю). У нет, у Крученых,
нет таких знакомых, которые так стремительно срывались бы с
места и исчезали в неизвестном направлении, а потом так же
внезапно возвращались бы, как ни в чем не бывало. 'Гут он
сказал, что я ему напоминаю поезд-экспресс, и что он но этому
случаю сейчас преподнесет кое-какие стишки:
Одно из восьми мировых чудес -
Авиа девушка-экспресс.
В нее вселился ангел.
Или бес?
Мне кажется, там были еще и другие строчки, по я их уже
не помню. А письмо, в котором он мне прислал на Байкал эти
стихи, было утеряно при переезде в Москву. Как это получи
лось, я не могу сказать, но несколько писем Крученых, а за-
одно и Айги, которые лежали у меня в столе, просто исчезли.
Я никогда ничего пи от кого не прятана, народу в моей квар
тире всегда было много и самого разного, но как, когда и куда
они могли исчезнуть не могу даже представить.
/’ л а в а 8
Мой длительный отпуск в Москве заканчивался. Длитель-
ный потому, что я часто работала в субботние и выходные
дни. Зимой к нам, на Байкал, приезжали из разных городов
страны и очень часто именно в выходные дни. II всем вепре
менно хотелось посмотреть и музей нашего института. Я нико-
гда нс отказывалась провести экскурсию в музее, вот и зарабо
тала "лишние" отпускные дни. Алексей Елисеевич сказал, что
привык к нашим встречам у станции метро "Кировская"
(сейчас- - "Чистые пруды"). Он, Крученых, очень хочет, чтобы
перед своим отъездом я побывала у пего в гостях еще раз
"Дело в том, - сказал он, - что я хочу показать вам один жен
= 3Q =
Анна Лаврова
ский портрет Модильяни. Можно подумать, что оригинал - это
вы". У меня дома, на Байкале, был альбом Модильяни, но
ничего подобного я в нем не видела. Крученых стал убеждать
меня, что один из портретов обнаженной женщины написан
Модильяни будто с меня. И вот, прямо сейчас, он может мне
это доказать. Нужно только встать со скамейки и пойти к нему
домой.
Как, прямо сейчас? - немало удивилась я.
- Да, сейчас! А вдруг вы уедете, так и нс побывав у меня,
как мы договаривались? К тому же не надо отрывать от дел
Айги, - сказал Алексей Елисеевич.
Что было делать? Уже неудобно отказываться, нужно ид-
ти. И мы пошли...
Теперь начинается самая трудная часть моего рассказа.
Долгое время мне не хотелось никому рассказывать о моем
посещении комнаты Крученых, поскольку неправду говорить я
не могла, Крученых этого совсем нс заслуживал. Правда же
была слишком для меня печальной, а может и страшной - не
знаю даже, как точнее сказать... Крученых давно уже нет,
пусть те, кто его знал и любил, узнают, как жил их Великий
Круча.
Алексей Елисеевич сам открыл дверь н попросил, чтобы я
не шумела и постаралась не запнуться за что-нибудь. Как раз
тут-то я и запнулась. Мгновенно откуда-то появилась женщи-
на, которая сказала: "А, .это вы...” и ушла в темноту'. Мне бы
ло неловко, но Крученых ничего не сказал. Он сразу подвел
меня к двери своей комнаты. Где была кухня, я не сумела оп
редслить. Наконец, дверь открылась, но не сразу, мне показа-
лось, что рука у Алексея Елисеевича дрожала, и он не мог
быстро открыть .замок. Дверь открылась, и я увидела как бы
пещеру.
Комната внутри была абсолютно черна, как будто там нс
было окон. И хотя Крученых пропускал меня вперед, я нс
знала, вернее, мне было страшно ступить в полнейшую темно-
ту'. Алексей Елисеевич как бы подтолкнул меня в нее. Я чуть
= 40 =
Классик Круча
пс споткнулась: у самото «хода в комнату лежали груды газет.
Пришлось шагнуть на них, как на ступеньку. Крученых сам
зашел в комнату и закрыл за собой дверь. Мы оказались в
кромешной тьме. Крученых гут же щелкнул выключателем, и
высоко на потолке зажглась лампочка. С вет не был ярким,
хотя лампочка была без абажура, просто она была очень мут-
ной. Она висела довольно высоко, и ее трудно было достать,
чтобы вымыть.
Надо сказать, что я была просто ошеломлена. Оказывает-
ся, нс только порог, но и весь пол в комнате был застлан, да
нет, нс застлан, а завален газетами, журналами, старыми
бумагами. Бумаги лежали не в один слой, а в десять или в
двадцать слоев, впечатление было такое, что бумаги складыва-
ли сюда каждый день в течение многих лет, в полном беспо-
рядке, как они упали, так и продолжали лежать. Ходить по
такому иолу было неудобно, но .мягко. Поскольку туфли у
меня были на каблуках, то мне пришлось в основном опирать-
ся на носки, как бы ходить па цыпочках. Против двери навер-
няка было окно, явно оно должно было быть там. По его не
было видно, поскольку оно вес от потолка до пола было
.завешано черной шторой, вернее, просто черной материей, ко-
торая не пропускала ни лучика дневного света.
Справа, у стоны, стоял книжный шкаф. Кроме- шкафа,
книги iijxmto стояли прислоненными к стоне. Вообще, книги,
Журналы и альбомы были везде. По у стены они стояли не-
ровными, довольно высокими (топками, вкривь И НКОС'Ь, то
выступая, нависая над нижними, то исчезая наверху. Впечат
ление было такое, что они качались, эти стоики, когда я начи
нала двигаться, потому я остановилась посреди комнаты на
газетах и боялась пошевелиться. По Крученых прошелся очень
уверенно, и я поняла, что книги не упадут, что они стоят так
уже очень давно.
Я про должала рассматривать комнату. Она была похожа
на нору потому, что в ней не было дневного света В левом
углу, у стоны, стояла кровать. Эго была старая, узкая, с же-
= 41 =
Йина Лаврова
лезнымп спинками кровать, продавленная, с железными пру-
жинами, они были видны. Непонятно было - лежал ли на кро-
вати матрац. Одеяла не было. Просто на кровати валялась
охапка какого то тряпья, старые пальто. Подушки не было
видно, а может быть, ее и не было вовсе.
Я поспешила отвести глаза от кровати, очень уж было не-
приятно. Господи, что же это? Неужели можно так спать? Не-
ужели можно так жить? Неужели никто не может ему помочь?
Может быть, никого и нет? А может быть, он и сам не хочет?
Но ведь попятно, что сейчас нужно беречь Крученых, нужно
постоянно быть с ним п расспрашивать его о тех годах, о той
эпохе, и не только о Маяковском, но и о Хлебникове, Бурдю-
ке... Впрочем, если перечислять те далекие великие имена, то
нс хватит и страницы. Их уже давно нет, этих людей, а Кру-
ченых, Великий Круча, он здесь, рядом. Говорите с ним, го-
ворите, спрашивайте, задавайте вопросы. Он стар, он скоро
уйдет, и будете кусать локти: "Ах, мы забыли его спросить, а
ведь могли бы!.." Да, не вернешь теперь...
Замечаю, что гляжу, а нс вижу. Напротив меня, торцом к
стене, стоит стол. Ножки его утопают в газетах, на столе -
груда книг, бумаг, бутылка из-под молока, кастрюля, i-рязная
посуда. Правее* стола - снова книги, снова друг на друге -
стопка поднимается выше стола. И еще стопка книг - уже
ближе к окну, вернее, к черной шторе.
Чувствую, что мне нужно что нибудь сказать, но нс нахо
жу слов, не могу даже рот раскрыть. Я не только впервые
увиде ла такое жилище, я даже не подозревала, что гак можно
жить. Захотелось тут же уйти, да что там уйти - убежать захо
телось! Но я стою и не могу шевельнуться. Молчит и Алексей
Елисеевич. Оп стоит ко мне спиной, согнувшись над табурет
кой, которая придвинута к горцу стола. На этой табуретке
миллион разных склянок, бутылочек, какие-то бинты, вата.
Алексей Елисеевич что-то наливает или капает из пузырька в
стакан. Запах лекарства сильно разливается по комнате. Я
вспоминаю, что часто ощущала этот запах, идущий от Круче-
= 42 =
Классик Круча
ных. Наверное, он очень болен, раз так часто пользуется ле-
карством, что от него всегда нм пахнет. И в комнате стоял
именно этот запах вперемешку с запахом бумаг и нечистого
белья.
Крученых выпил лекарство, но ко мне не поворачивался.
Я извинилась, спросила, как он себя чувствует и не уйти ли
мне, может быть он хочет отдохнуть, ведь, в общем-го, он
меня не ждал сегодня. Тут он повернулся ко мне, и я испуга
лась, мне показалось, что он очень бледный и какой го изму
чснный. Да и не молод он. "Нужно уйти", - подумала я. Но
Крученых сказал, что нс. нужно мне уходить, он хочет меня
видеть сейчас, здесь, в своем доме, но просто пришло время
выпить лекарство. Говорил он как то странно. Тут я заметила,
что во рту у Алексея Елисеевича кусок ваты, пропитанный,
видимо, валерианкой.
Крученых молча смотрел па меня, а я на пего. Потом он
повернулся, наклонился над табуреткой и выплюнул вагу в
кастрюльку, закрыв ее крышкой, но от другой, большей по
объему кастрюльки. Я так люблю свою кухню, все свои баноч-
ки, сковородки, кастрюлысп, ухаживаю за ними, грачу на это
много времени. Л у Алексея Елисеевича... Господи, тут бы
прибраться, все бы вымыть, сделать нормальную постель, уб-
рать газеты. Мне было очень жаль Крученых. А может быть,
эго его стиль? Да нет, нс то, просто - он одинок, один, стар, и
нет у него пи кого.
Алексей Елисеевич подошел ко мне, взял меня за руку и
улыбнулся, а я ему - в ответ. Он сказал: "Ну, вот и хорошо!”.
Мы так постояли, мне стало опять неловко. Он заметил это.
Взял меня высоко под руку и подвел к книжному шкафу. Ска
зал, что многие годы собирает автографы в альбомы. У него
очень много таких альбомов, может быть, сто. Я улыбнулась,
а он сказал, что да, что-то около этого. Пришлось поверить.
(Много позже я узнача, что так оно и было). А теперь ему,
Алексею Елисеевичу, хочется, чтобы и я оставила свой авто-
граф в одном ил этих альбомов. Но не просто имя и фамилию,
43 =
Анна Лаврова
а что-нибудь бы написала. Он достал альбом. I I ведь я что-то
написала! Что? Совершенно не помню, я была в таком состоя-
нии, что нс могла вспомнить ни слова из того, что написала в
альбом даже в ют день, когда ушла от Крученых. Что же я
могла написать? Ну, что? Пег, не помню, нс знаю. Помню
только, что мне все время хотелось уйти, но я нс знача, как
это сделать, чтобы не обидеть Алексея Елисеевича...
Пока я что-то писала в альбом, Алексей Елисеевич гладил
мое плечо. А я что-то писала и п это же время думала, что
жаль, что в Москве такая жара, что я без кофточки, в своем
платье без рукавов, но ведь не было у меня другого платья. А
он все гладил и гладил меня по плечу. Я торопилась, отдала
ему альбом, он прочел, сказал, что хорошо. Убрал альбом, но
достал другой с цветными репродукциями Модильяни. Вот
тут он и показав мне "мой портрет". Я не в первый раз видела
этот портрет обнаженной женщины, лежавшей на диване. По
неужели я хоть чуточку похожа на нее?
-	Да не чуточку, а просто абсолютно! Это же ваш портрет,
и сомнений нет никаких! - говорил Крученых, держа меня иод
руку, а я держала альбом.
Да нет же, что вы говорите, боже мой, нисколько я нс
похожа на псе! - я говорила совершен ио искренне.
Ну, пе говорите мне "пет", переставьте притворяться, это
же сразу понятно, что эго вы. Я это понял, как только увидел
вас в Библиотеке-музее Маяковского. Да вы хоть кото спроси
те. Вот спросите у своего Айги, он вам эго подтверди! , а ему-
то вы доверяете, ведь так? - Крученых распалялся. Тут он
отошел от меня и опять склонился над табуреткой. "Нужно
уходить, вдруг ему станет плохо?"
-	Вам плохо, Алексей Елисеевич?
-	Нет, мне очень хорошо!
Может быть мне уже пора уйти, а вы отдохнете?
-	Я не устал, я же не такой уж совсем старик, чтобы все
время отдыхать, йотом отдохну! Я еще не все показал вам, что
= 44 =
Классик Круча	—
хотел. Вы же только что пришли и, потом, вы уезжаете на
свой Байкал!
Глава 9
Крученых достал несколько альбомов с прекрасными ре-
продукциями, выполненными не в нашей стране. Я знача эти
книги. Знача, что они очень дорогие. Мне приходилось во
многом отказывать себе, чтобы покупать такие книги у буки
нисгов: в наших магазинах в то время ничего подобного нс
было, букинистам эти книги сдавали люди, которые имели
доступ к заграничным поездкам, а уж нам приходилось выис
кивать у букинистов го, что мы хотели приоб|мч'тн.
Алексей Елисеевич сказал, что ему присылают такие* кни-
ги, а также альбомы и открытки из Франции, Италии и дру
гнх стран. У пего даже много лившего накопилось. А го, что
ему нс очень дорого или нс нравится, он сам сдает букинистам.
II вот на эти деньги он и живет, потому что на одну пенсию не
продержаться. Тогда я и поняла, почему он мог расплачивать-
ся за чебуреки новенькими десятками. Что ж, слава богу, что
он мог хоть так поступать. Мне стало немного легче и как-то
свободнее, я ведь каждый раз мучалась, когда мы покидали
чебуречную. А я го уже думала, что может быть Крученых
собираем рубли, полученные в чебуречной после наших обедов,
потом добавляет один-два рубля и обменивает их на новенькую
десятку.
Алексеи Елисеевич показал мне стопку книг, которые жда
ди своей очереди к букинисту. Пока я рассматривала эти пре
красные книги, он несколько раз подходил к табуретке, стоял
около нее, низко наклонившись, стуча.i бутылочками, переби-
рая их, в тот момент опять разносился запах валерьяны, а за-
тем Крученых подходил ко мне и брат под руку.
-	А вот сейчас я покажу нам портрет одной особы, на кото-
рую вы очень похожи, особенно когда убс|м*тс вот эту прядь
= 45 =
Анна Лаврова
волос за ухо, - сказал Крученых и сам заложил мне волосы за
ухо (но правде говоря, мне такое не очень нравилось, это было
не в первый раз, когда он просил меня убрать часть волос за
ухо).
Алексей Елисеевич достач какой-то альбом из шкафа и по-
каза! мне портрет: сначала я подумала, что это старая фото-
графия, но, по видимому, это был все же карандашный рису
мок. Он вс был ярким, а как бы выцветшим, да еще в комнате
было плохое освещение, в общем, видно было не очень хоро
шо. Уж не зпаю, действительно ли я была похожа на ту ко-
ротко остриженную девушку, но мне льстило такое сравнение,
потому что, хоть и плохо, по было видно, что девушка хоро-
ша. И хотя мои волосы были почти до плеч, спорить я не ста
ла, только сказала, что эта девушка мне понравилась и хочется
узнать ее имя. Имени ее мне Крученых нс назвал, хотя, ду-
маю, вполне расслышал мой вопрос. Он тихо, даже очень ти-
хо, нс так, как обычно разговаривал, сказал, что это его пер
вая любовь, и что я ему ее очень напоминаю.
И гут вдруг Алексей Елисеевич обнял меня и стал очень
крепко целовать плечо и шею. Это было совершенно неожи-
данно, все произошло как-то очень быстро, я не знала, как
повести себя, что сказать, как двинуться. Да и двинуться было
просто невозможно. Я знала, что не могу его грубо оттолк-
нуть, возмутиться или поступить так, как поступаешь, когда
какой нибудь нахал пристает к тебе. Я чувствовала цепкие, но
трясущиеся руки Алексея Елисеевича, которые обнимали меня
довольно крепко, я чувствовала его зубы у себя на шее, где-то
около уха. Мне казалось, что это никогда не кончится, но,
видимо, прошло всего несколько секунд, потому что я пе успе-
ла даже пошевелиться.
Я уронила альбом, Алексей Елисеевич отпрянул и сразу
снова буквально бросился к табуретке, и опять зазвенела
склянка, и опять разнесся жуткий запах лека|мтва. Он смочил
кусок ваты валерианкой и стал щютирать губы, зубы и язык.
Или мне это показалось? Да нет, я это видела очень ясно, я
= 46 =
Классик Круча
смотрела на Алексея Елисеевича, боялась, что ему станет пло-
хо - что тогда делать? Л он, наверное, забыл обо мне. Он вы-
прямился, я увидела, что он очень бледен, губы у него тряс-
лись (или дергались), но руки уж точно тряслись. Я наверня-
ка была нс в лучшем с<х гоянии. Так мы стояли какое-то вре-
мя, и я сказала, что мне лучше сейчас уйти. Он ничего не от-
ветил, а я подумала, что вот ему нужно скорее лечь в постель,
а мне - скорее на улицу, на воздух, на свет.
Но я не уходила, стояла у шкафа с альбомами, и вдруг у
меня в руках оказалась какая-то книга. Откуда она взялась,
как цопала ко мне в руки? Не помню, какое чувство я испы
тывала, скорее всего, сразу несколько, но отчетливо жалость
к старому человеку и какую-то досаду или стыд, что то непри-
ятное, отчею хотелось поскорей уйти. Однако уйти сейчас
значило показать ему, что он смешон. Нет, что то иг то... Мо
жет быть, на него нахлынули воспоминания молодости: этот
полумрак в комнате, это одиночество, этот порт|хт девушки
(может быть, действительно во мне есть что то, что напомина-
ет ему се), может быть он этого не хотел, но так получилось?
I [ельзя было уйти именно в гот момент, и я нс уходила. Я
стала говорить, что буду ему писать из Сибири, что прочту его
стихи, что мне выпало удивительное счастье - познакомиться с
таким человеком, как он, что я очень благодарна ему за наши
разговоры, за чебуреки, за скамеечку, за то, что он пригласил
меня к себе, за это незабываемое лето в Москве. И это была
правда.
Крученых сидел на кровати, держался за спинку. Вдруг я
увидела, что он в плаще. По ведь жара в городе, в комнате
духота, а ему холодно. Алексей Елисеевич сказал, что он по
чему-то устал, что не отдыхал днем, что зашра все будет луч
ше, попросил меня прийти завт|>а в чебуречную, если у меня
будет время. Нет, лучше бы я позвонила ему днем, вдруг он
простудился, что-то его знобит. Но врача вызывать он не хо-
тел, просто ему нужно лечь. Ну, вот, он сам сказал то, что
действительно ему нужно было сделать. Я попросила не про-
= 47 =
Rhh« Лаврова
пожать меня, но он встал и подошел ко мне. Он погладил меня
по руке, и мы улыбнулись друг другу. Больше я никогда не
видела Алексея Елисеевича...
Я ехала домой мрачная и грустная одновременно. Дома я
закрылась в своей комнате, мне не хотелось ни разговаривать,
ни читать, ни идти куда-то вечером. Как страшно жить так,
как Крученых, так можно и с ума сойти! А может быть, он
болен? Он ведь все В|м*мя пьет лекарство. И еще - он очень
мнительный, все время боится заразиться, он говорил об этом
как-то. Конечно! Наверное, он испугался, что поцеловал мое
плечо, ведь я ходила по улице, ез;ц!.ча в метро, бог знает, ка-
кие микробы уселись на это мое голое плечо. Да нет, все это
глупости, а что произошло страшного? Да ничего не произош-
ло, во всяком случае, даже если и осталось в душе моей что-то
неприятное, нужно забыть об этом, нужно вести себя так, как
будто ничего не произошло. Я рассказала Айги о своем посе-
щении Крученых, но об этом инциденте я не рассказала нико-
му. И только дома, в Иркутске, я поведала об этом маме, и
мама сказала, что я должна обязательно писать ему, как доб
рому другу, ничем пе напоминая ему о дне моего посещения
его квартиры.
Па следующий день я позвонила Алексею Елисеевичу, ска-
зала, что, к моему сожалению, я не могу пойти в чебуречную,
потому что собираюсь в дорогу и свободного времени нет со-
вершенно. Алексей Елисеевич ответил, что он тоже никуда не
пойдет сегодня, что-то он неважно себя чувствует, у него серд-
цебиение, но это не страшно, это бывает, просто ему нужно
побыть дома. Как мне показалось, голос у него был обычный.
По он просил меня, чтобы я ему обязательно писала и расска-
зывала, что я читаю, чем занимаюсь, чтобы посылала ему фо-
тографии его интересует, какая я была в детстве. Я долго не
могла повесить трубку, он много говорил, сказал, что хотел бы
подарить мне альбом с репродукциями Модильяни, "с тем са-
мым портретом”, но я сказала, что у меня есть такой альбом.
= 48 =
Классик Круча
Наконец, мы расп|Ю1цались, и Алексей Елисеевич сказал, что
обязательно напишет мне на Байкал.
Слово свое он сдержал, как и я - свое. Мы переписыва-
лись. Я писала ему длинно и достаточно подробно. Я получила
несколько писем от Алексея Елисеевича в 1964 65 годах. У
меня появилась семья, родился сын, и сесть за письмо было
просто некогда. Кроме маленького сына, я еще воспитывала
двух малышей-медвежат, мать-медведица которых погибла в
тайге. Помню, послала Алексею Елисеевичу фопл’рафию, где
я снята в лесу на прогулке со своими медвежатами. Он отве
тил на это письмо.
Г л а в а 10
Прошло четыре года. Летом 1968 го я собиралась в Прагу.
В 1967 году на Байкал приезжала съемочная группа из Чехо
Словакии, со студии "Баррандов". На Байкале чехи снимали
фильм "О.и'ро в тайге", и кинорежиссер пригласил меня посе-
тить Прагу. Я приехала в этот чудный город 22 июня 1968
года и пробыла гам почти дна месяца, как раз те дни события
в Чехословакии...
Трудно в это поверить, но, находясь именно в то время в
Праге, я почти ничего не замечала. Друзья мои от меня все
скрывали. А ведь одним из авторов знаменитых в то время
"2000 слов"2) был и кинорежиссер, в семы' которого я жила.
Мон друзья старались, чтобы я не слушала радио, не смотрела
TV. Да я и не смотрела. Я много гуляла по городу, но меня
2) "Две тысячи слов, обращенных к рабочим, крестьянам, служащим, ученым,
деятелям искусства, ко всем гражданам* программа действия, направленная против
партии Она была опубликована и lajcir "М i.vtd фронта” в Праге в 1968 г. В этой
программе утверждалось. что "...ошибочная л ин ня руководства превратила партию из
политической пар nt и идейного союза в великодержавную организацию. ",
"...парламент разучился обсуждать проблемы, правительство - править, директора
руководить...", "...коммунистическая партия не заслуживает никакой благодарности''.
(Примечание авто|>а. - Ped.).
= 49 =
Янна Лаврова
предупредили, что лучше говорить по английски, что не все
чехи любят русских, нужно быть поосторожнее, особенно, ес-
ли я гуляю одна. Правда, одна я бывала редко. Повсюду меня
сопровождали два молодых художника - Петр Падсфлик и
Вацлав Лспичевский.
Как-то они предложили мне покататься на машине, она
была новая, и ее нужно было "проверить". Я села в машину, и
мы поехали. Мы останавливались в красивейших местах Ира
ги, потом выехали за город. По сторонам дороги росли огром
ные черешни, плоды были спелыми. Я спросила, можно ли их
попробовать, но молодые люди ответили, что эти черешни ни
кто нс ест. "Почему?" "Да потому, что они пыльные”. Вот это
да! Л мне хотелось пыльных черешен. Мальчики забрались на
дерево, нарвали ягод, и мы поехали дальше. Когда черешни
кончились, я поинтересовалась, куда мы едем.
-	Аппочка, мы решили недели две попутешествовать, пока-
зать гебс Южную Чехию.
-	Как "недели две”? Я же ничего с собой не взяла! Даже
сумочку! У меня нет ни денег, ни зубной щетки. Л паспорт?!
-	Как, гы не взяла с собой паспорт?
Я же не могла знать, что мы едем надолго! Что делать?
-	Возвращаться нс будем. Что необходимо - купим, а пас
порт - там посмотрим.
К вечеру мы приехали в мотель недалеко от города Кукса.
Комнату в мотеле миг не дали паспорта не было. Нам посо-
ветовали поехать в Комендатуру. Комендант строго смотрел на
меня, а спутники говорили, что я иностранка, приехапа в гос-
ти, а паспорт забыла в Праге. Можно позвонить в Прагу и все
выяснить. Комендант не стал звонить в Прагу. Он позвонил в
мотель. Комнату мне дачи без паспорта Вез проблем! 'Гак мы
объездили всю Южную Чехию. Я и думать забыла о паспорте.
Мог ли какой-нибудь иностранец в нашей стране куда-нибудь
поехать без паспорта? Да он и с паспортом не мог уехать да
лее, чем на 30 километров от Москвы. Это было поразительно
тем более, что происходило в те страшные дни. Я, русская, без
= 50 =
Классик Круча
паспорта, путешествую по стране!, которая не хочет знать ни-
каких русских...
Мы приехали н Карлштейн. Мальчики сказали, что здесь,
в горах, стоит замок Карла IV. Мы решили побывать в замке,
но у ворот увидели солдата с ружьем. Выяснилось, что сейчас
замок занимают военные, с весны в нем обучают курсантов. По
просьбе моих спутников солдат-охранник по телефону пригла-
сил офицера. Мальчики объяснили ему, что я иностранка,
приехала в гости в Чехословакию и очень интересуюсь распис-
ными потолками замка. П тогда офицер любезно предложил
нам ocMoq>oTb замок! Меня пригласили пройти посмотреть
потолки в замке, в военном училище, меня русскую (хотя нс
было сказано, что я русская, просто я - иностранка, что соот
ветствовало действительности) да еще и в то время! Офицер
водил нас по .замку великолепные полы, росписи, гобелгны...
"В зале с самым знаменитым потолком идут занятия, ска
зал он, - но все-таки попробуем показать его нам". Слушатели
курсанты сидели в зале амфитеатром. У доски офицер что-то
объяснял. Он подошел к нам, поговорил с нашим провожатым
и - разрешил нам осмотреть потолки и даже выйти на балкон.
Курсанты сидели молча, тихо-тихо, смотрели на нас, а их пре-
подаватель показывал нам потолки. Просто невообразимо!
Дверь на балкон была закрыта, но балкон осмотреть было не
обходимо. Быть в этом замке и не осмотреть балкон! Около
окна офицер стал на одно колено, ладони положил одну на
другую, н я, как по ступенькам, на колено, на ладони, на
подоконник, а оттуда спрыгнула на балкон, вернее, на игран
ду. Веранда была деревянная, с чудесными резными перилами.
Она окружала весь замок и как бы нависала над лесом. Мы
были на самом верху горы, внизу темнел лес и, кроме этого
леса, ничего вокруг нс было видно. При этом сам замок со
вершенно не был виден с подножья горы.
Мы вернулись в зал гем же путем. Курсанты молча вста-
ли, мы поблагодарили и вышли из зала. Прежде, чем мы по-
кинули замок, нас накорми ни в военной столовой. И все это
-51 =
Ннма Лаврова
было в июле 1968 года!.. За вес время своего пребывания в
Чехословакии я везде и всегда встречала только приветливых
людей, относящихся ко мне, как к дорогой гостье, ни слова,
ни взгляда не было такого, чтобы я почувствовала что-либо
неприятное.
Оба моих молодых спутника учились па первом курсе
Академии художеств. Они читали мне стихи по чешски, а я им
- по-русски. Петр специально для меня перевел несколько стн
хотвореннй В.Незвала.
Как-то в Праге мы зашли в книжный магазин. На витрипе
были выставлены книжечки-брошюры. Я не сразу обратила на
них внимание. А вот мальчики сказали мне, что это русский
поэт Алексей Крученых. Один из них даже сразу продеклами
ровал: "Дыр бул щыл..." Я была совершенно удивлена. А мо
лодые люди наперебой стали рассказывали мне, кто такой
Крученых, что он знаменитый поэт, друг Маяковского... И тут
я сказала, что знакома с ним. Им стало смешно: "Да нет же,
не может зтого быть, ты перепутала! Он ведь жил в прошлом
веке, ну, может быть, в начале нашего века, сейчас ему уже
было бы сто лет". Я сказала, что не сто, а всего восемьдесят с
небольшим, и что я действительно знакома с ним. Да вот, в
моей записной книжке его адрес. Он сам мне .записал его и вот
его почерк.
Художникам было по девятнадцать лег, и восемьдесят лет
- это было для них все равно, что сто. Они спит высчитывать,
сколько же лет Крученых, мы говорили громко, продавец
подключился к нашему разговору и был удивлен, когда узнал,
что я знакома с автором этой брошюрки. Это была самая доро
гая книга в его лавочке. Он сказал, что у него есть и другие
книжечки этого же автора, он их нам завтра найдет.
'Гут же мы решили, что напишем письмо Алексею Елисее-
вичу. Мы зашли в магазин, выбрали очень красивую, крупно-
форматную, каких у нас еще не было, открытку' вид ночью
на освещенный памятник Святому Вацлаву па Вацлавской
площади (чехи мне рассказывали, что через несколько дней
-52 =
Классик Кр/ча
наш, советский, танк проехал по этой плопщди и срезал кусок
гранитного пьедестала памятника и это было кощунством). Я
написала Алексею Елисеевичу, что нахожусь в Праге, что его
знают и печатают в Праге, я сама видела его книжечку в мага-
зине. Мон спутники молодые художники - знают наизусть
его стихи. Я 11 мои друзья чехи, мы желаем ему здоровья, все-
го самого доб|кяо и светлого, и много лет жизни. Мы все под-
писались и послали эту открытку в Москву на улицу Кирова,
дом 21, квартиру 51.
Я нс могла вовремя выехать из Праги, не было ни одного
билета. Из Праги уезжали а фактически бежали - советские
работники с семьями. На вокзаче было не протолкнуться. Го
ры багажа: вывозили, видимо, все, чго приобрели: холодиль
ники, посуду, мебель. Где уж тут было уехать мне с моим ма-
ло и ь к 11 м чемодан ч и ком ?
Приехав в Москву, я побежала па Ярославский вокзал и в
тот же день уехала в Иркутск. В конце августа 1968 года я
получила письмо от Геннадия ?\йги, в котором он сообщат, что
17 июня 1SM58 года нс стало "нашего Великого Кручи". От
крытка из Праги опоздала на один месяц...
Загорянка, Подмосковье.
1995 год
= 53 =
Анна„Лаврова
Геннадий АЙ ГЛ
ПЯТЬ СТИХОТВОРЕНИИ
Геннадий Айги
сон огонь
(Утра в Иркутске)
Л/. 57. ^7.
Сна начало
с шуршания
дворничьих метел иод утро
будто
по степам
движение пламени
над головой -
так неуклонно, сурово, шершаво!
Юность-бездомность!..
Сон - словно мыслен потрескиванье
в дружеском доме: в огне.
1958
= 56 =
Пять стихотворении
ИРКУТСК, - ПРОЩАЛЬНОЕ
Анпе
Окна всю ночь
между ламповым светом и «стром.
Цветы, - на балконах
пяти этажей -
большие, мокрые, красные,
вспыхивают лиловые спектры и светятся
пятью рядами
беспокойных кругов.
Снова сон, вдохновенье, Иркутск, -
все будто летит: сердце, удаляющийся парк,
знакомая походка вдали,
все - будто крыло настоящего - алеющее,
врезываясь в будущее - в бурю:
отъезда, прощанья, не-возвращенья.
1958
57 =
Геннадии Лиги
УТЕШЕНИЕ: ОБРАЗ
Г. м.
а <• юного сна •
лицо - как собрание
нежно пульсирующих вмятин... - и это
будто - далекого детства
блики напевы наплывы -
давно даже матерью
мило не тронутые...
ах так вспоминаешься! -
словно совсем не меняешься
словно ты тот же образчик особый -
серебряной детскости:
в твоем
забай кальском:
семенном - всегда колдовском • тайнике
20 июля 1969
- 58
Пять стихотворении
ПОХОРОНЫ МАКОВ
я. л.
пришлось! я сон похоронил
и с ним ушла поблеклость драгоценная:
н без какой же неточки-незвановой
безветрие теперь:
без нудного "чуть-чуть"? -
я мало помню - а во Многом мира
дрожит (не о тебе ли
далекий человек)
чуть беспокоя: весть?
1!)К2
= 50
Геннадии Инги
ПЯТАЯ ПЕСЕНКА
забывая любил а ведь где-то есть гы -
я как будто проснувшись
разучился теперь говоря понимать
из чего это делается чем ударять и
какая тоска той же самой норы
и приснившейся раной далеко
при снящемся снеге душа
а казалось тогда схоронил да поют
средь дубравы так ярко и много
васильки колыхая в тот воздух а были и мы
и теперь то ли ветер о том то ли стон
драгоценностью крови светлея
а вот веет одно "никогда"
1987
= 60 =


Анна Михаиловна Лаврова
Классик Круча
Ткхттоминанмя
Геннадий Николаевич Айги
Пять стихотворений
Редактор и автор предисловия
Сергей Сухопарой
Художник Лариса Дугенцона
Техническим редактор
Сергей Дудченко
Ти раж 120 лкз.
Издано па средства автора
Отпечатано 28 февраля 1997 г.
Издательство "Пилотные школы" (Херсон)