...Все  горело  там,  перед  вы¬
сотой,  и  густо  чадило
сплошной  мутью,  располо¬
сованной  трассами  снаря¬
дов.  Впереди  несколько  тя¬
желых  танков  сгрудились
на  краю  котловины;  застиг¬
нутые  бомбежкой,  видимо
уже  подожженные,  они
столкнулись  вслепую,  сце¬
пившись  гусеницами,  и  так
пылали...
 Ю.  Бондарев
 ...Последние  его
торые  он  потом
предчувствием  новой  беды
встряхнули  Левчука.  Через
ботву  он  бросился  к  ране¬
ному,  как  вдруг  от  того
брызнула  и  рассыпалась  по
картофелю  автоматная  оче¬
редь...
 слова,  ко-
выкрикнул,
 В.  Быков
 ...Он  горячился,  рвал  рыча¬
ги  и  совсем  не  учел,  что  к
этому  времени  стеллажи
уже  густо  покрыла  липкая
грязь.  Установка,  едва  вы¬
ехав  на  мост,  повернулась,
словно  на  шарнирах,  и  бес¬
помощно  съехала  набок.
Герка  покраснел  от  стыда,
попытался  еще  что-то  сде¬
лать,  но  было  уже  поздно.
Установка  уже  съехала  со
стеллажей.
 А.  Беляев

библиотека
 ж  _
 ИЖ
 приложение  к  журналу
"сельская  молодежь”
 ©  «Молодая  гвардия»,  1076  г.

издательство  цк  влксм
 "молодая

о
 с
 м
 Jl
 >о
 МИ
 гвардия
 москва  1976

Завещаю  в  той  жизни
Вам  счастливыми  быть
И  родимой  Отчизне
С  честью  дальше  служить.
Горевать  —  горделиво.
Не  клонясь  головой.
Ликовать  —  не  хвастливо
В  час  победы  самой.
И  беречь  ее  свято,
Братья,  счастье  свое  —
В  память  воина-брата,
Что  погиб  за  нее.
 А. 	ТВАРДОВСКИЙ
 Глава  первая
 В  двенадцатом  часу  ночи  капи¬
тан  Новиков  проверял  посты.
 Он  шел  по  высоте  в  черной
осенней  тьме  —  над  головой  гус¬
то  шумели  вершины  сосен.
 Острым  северным  холодом  дуло
с  Карпат,  и  вся  высота  гудела,
точно  гулко  вибрировала  под  не¬
прерывными  ударами  воздушных
потоков.  Пахло  снегом.
 Редкие  ракеты,  сносимые  вет¬
ром,  извивались  над  немецкой  пе¬
редовой,  догорали  за  темным  по¬
лукружьем  соседней  высоты.  В  ни¬
зине  справа,  где  лежал  польский
город  Касно,  беззвучно  вспыхива¬
ли,  гасли  неопределенные  светы,
как  будто  задувало  их.
 Молчали  пулеметы.
 Новиков  не  видел  в  темноте  ни
орудия,  ни  часовых,  шел  —  руки
в  карманах,  ветер  неистово  трепал
полы  шинели,  —  и  странное  чув¬
ство  тоски,  глухой  затерянности  в
этих  мрачных,  холодных  Карпатах
охватывало  его.  Приступы  тоски
появлялись  в  последнюю  неделю
не  раз  —  и  всегда  ночью,  в  корот¬
кие  затишья,  и  объяснялись  глав¬
ным  образом  тем,  что  четыре  дня
7

назад,  при  взятии  города  Касно,  батарея  Новикова  впервые  по¬
теряла  девять  человек  сразу,  в  том  числе  командира  взвода
управления,  и  Новиков  не  мог  простить  себе  этого.
 —  Часовой!  —  строго  окликнул  Новиков,  останавливаясь,
по  звуку  голосов  угадывая  впереди  землянку  первого  взвода,
вырытую  в  скате  высоты.
 Ответа  не  было.
 —  Часовой!  —  повторил  он  громче.
 —  А?
 Что-то  черное  завозилось,  шурша  плащ-палаткой,  возле  вхо¬
да  в  землянку,  голос  из  темноты  отозвался  сдавленно:
 —  А!  Кто  тут?
 —  Что  это  за  «а»?  Черт  бы  драл!  —  выругался  Новиков.  —
В  прятки  играете?
 —  Стой!  Кто  идет?  —  преувеличенно  грозно  выкрикнул
часовой  и  щелкнул  затвором  автомата.
 —  Проснулись?  Что  там  за  колготня  в  землянке?  —  спро¬
сил  Новиков  недовольным  тоном.  —  Что  молчите?
 —  Овчинников  чегой-то  шумит,  товарищ  капитан,  —  робко
кашлянув,  забормотал  часовой.  —  И  чего  они  разоряются?
 Новиков  толкнул  дверь  в  землянку.
 Плотный  гул  голосов  колыхался  под  низкими  накатами,
среди  дыма  плавали  фиолетовые  огни  немецких  плошек,  мутно
проступали  за  столом  и  на  нарах  красно-багровые  лица  сол¬
дат  —  все  говорили  разом,  нещадно  курили.  Командир  первого
взвода  лейтенант  Овчинников,  заметный  красивым,  самолюби¬
вым  ртом,  ударил  кулаком  по  столу,  пошатываясь,  встал,  затем,
небрежно  оттолкнув  на  бедре  тяжелую  кобуру  пистолета,
скомандовал  с  веселой  властностью:
 —  Прекратить  галдеж  и  слушай  тост!  За  Леночку!  А,  брат¬
цы?  Пить  всем!
 Смутный  рев  голосов  ответил  ему  и  стих:  все  увидели  мол¬
ча  стоявшего  в  дверях  капитана  Новикова.  Он  медленно  обвел
взглядом  лица  солдат.
 —  Значит,  пыль  столбом?  —  произнес  он,  хмурясь.  —
И  санинструктор  здесь?
 То,  что  веселье  это  происходило  в  восьмистах  метрах  от
немецкой  передовой  и  люди,  зная  это,  не  сдерживали  себя,  не
удивило  его.  Странно  было  то,  что  здесь,  среди  едкого  махо¬
рочного  дыма,  среди  этого  нетрезвого  шума,  сидела  на  нарах
санинструктор  Лена  Колоскова  —  сидела  она,  охватив  руками
колени,  и,  покачиваясь  взад  и  вперед,  разговаривала  с  умилен¬
но  расплывшимся  замке  вым  Л  яга  левым,  смеялась  тихим,  груд¬
ным,  ласковым  смехом.
 8

«Смеется  каким-то  жемчужным  смехом,  —  не  без  раздра¬
жения  подумал  Новиков.  —  Она  пьяна  или  хочет  понравиться
лейтенанту  Овчинникову.  Зачем  ей  это?»  И,  стараясь  еще  бо¬
лее  возбудить  в  себе  неприязнь  к  этому  легкомысленному
смеху,  он  быстро  посмотрел  на  нее,  потом  на  Овчинникова,
спросил:
 —  Что  у  вас  тут?  Свадьба?..
 Он  произнес  это,  должно  быть,  грубо  —  все  замолчали.
Лена  вопросительно  перевела  на  него  взгляд  и  вдруг  легко  и
гибко  спрыгнула  с  нар,  подошла  к  Новикову,  блестя  яркими,
чуть  прищуренными,  улыбающимися  глазами.
 —  Да,  именно,  —  сказала,  откидывая  голову,  —  здесь
свадьба.  Поздравьте  меня  и  Овчинникова.  Лейтенант  Овчинни¬
ков!  —  приказала  она.  —  Дайте  водки  капитану!
 Что  это  с  ней?  Она  не  была  пьяна,  кажется  (а  вообще,  не
поймешь!),  и  дерзко  глядела  на  него  снизу  вверх  —  тонкая
нежная  шея  окаймлена  воротом,  узкие  плечи,  крепкая  малень¬
кая  грудь  обтянута  суконной  гимнастеркой,  сжатой  в  талии
широким  ремнем.
 Не  раз  ловил  себя  Новиков  на  том,  что  его  непривычно
смущала  постоянная  вызывающая  смелость  санинструктора,  —
он  почувствовал,  что  покраснел  на  виду  мгновенно  притихших
солдат,  и,  разозленный  на  себя  за  это,  резко  сказал:
 —  Вы  всегда  неудачно  шутите,  товарищ  санинструктор!  —
И,  повернувшись  к  лейтенанту  Овчинникову,  договорил  тоном
приказа:  —  Прекратить!  Что  это  за  веселье?  С  какой  радо¬
сти?  Всем  отдыхать!
 Лейтенант  Овчинников,  самолюбиво  сузив  светлотрезвые
глаза  на  недопитый  стакан,  спросил:
 —  За  что  вы,  товарищ  капитан?  Мой  день  рождения.  Не  при¬
знаете?  Двадцать  шесть  стукнуло.  Лягалов,  налей  комбату!  Ло¬
манем,  товарищ  капитан?..  Чтоб  пыль  на  всю  Европу,  а?..
 Замковый  Лягалов,  солдат  пожилой,  некрасивый,  низкорос¬
лый,  обросший  золотистой  щетинкой  на  худых  щеках,  помигал
конфузливо  на  Овчинникова,  на  комбата,  неуверенно  налил  из
фляги  полную  кружку,  протянул  Новикову:
 —  Товарищ  капитан,  не  побрезгуйте,  стало  быть...  Чистая-а!
 Считался  Лягалов  непьющим,  и  то,  что  он  пил  сейчас  и
протягивал  кружку,  вконец  испортило  настроение  Новикову.  Он
оттолкнул  руку  Лягалова,  хмуро  усмехнулся:
 —  Поздравляю.  —  И,  ссутулившись,  шагнул  к  двери.
 Но  уже  на  пороге  услышал  позади  неловкую  тишину,  и
стало  ему  неприятно  оттого,  что  он  только  что  внес  в  землянку,
9

к  солдатам  Овчинникова,  которых  любил,  холод  и  недовольство.
Он  знал,  что  Лена  была  развращена  постоянным  мужским  вни¬
манием,  —  это,  разумеется,  было  связано  с  ее  прошлой  службой
в  полковой  разведке.  Она  пришла  в  батарею  месяца  два  назад
после  непонятной  истории  в  полку,  о  которой  всезнающие  штаб¬
ные  писаря  вынуждены  были  молчать.  Был  слух,  что  она  в
порыве  гнева  едва  не  застрелила  адъютанта  командира  полка,
однако  Новиков  мало  верил  этому.  Походили  на  правду  иные
слухи:  говорили  о  ее  особенной  близости  с  разведчиками.  И  Но¬
виков,  видя  ее  маленькую  точеную  фигуру,  ее  порочно  аккурат¬
ную  грудь,  обрисованную  гимнастеркой,  лучисто-теплый  свет  ее
глаз,  когда  она  улыбалась,  часто  слыша  ее  смех,  который  то¬
же  был  как  бы  тайно  порочен,  испытывал  болезненные  присту¬
пы  раздражительности.  Оттого,  что  она,  казалось,  была  доступ¬
на  всем,  она  была  недоступной  для  него.  В  первые  дни  пребы¬
вания  нового  санинструктора  в  батарее  был  он  с  ней  нестесни¬
телен,  полунасмешлив,  иногда  в  присутствии  ее  не  сдерживался
в  сильных  выражениях  —  не  божий  одуванчик,  не  то  видела!  —
а  после,  лежа  в  своей  землянке,  он,  мучаясь,  вспоминал  то
чувство,  какое  испытывал,  когда  ругался,  словно  не  замечая
ее,  и  не  находил  успокоения.  Его  стесняла,  ему  мешала  эта
женщина  в  батарее.  Но  одновременно,  даже  не  видя  ее,  он
все  время  ощущал  ее  присутствие  и  не  мог  объяснить  себе  то
внезапное  неприязненное  раздражение,  которое  она  своей  сме¬
лостью,  своим  голосом  вызывала  в  нем.
 Выйдя  из  землянки,  Новиков  один  постоял  в  холодной  осен¬
ней  тьме.  Мысль  о  том,  что  он  грубо  обидел  сейчас  солдат,  оби¬
дел  тогда,  когда  от  расчетов  его  батареи  осталось  двадцать  че¬
ловек,  когда  он  должен  быть  добрей,  ласковее  с  людьми,  угне¬
тала  его.
 Ветер  гудел  в  ушах,  и  в  тяжком  скрипе  сосен  слышался  Но¬
викову  пьяный  гул  голосов;  и  потому,  что  в  землянке  бездумно
пили  спирт  и  смеялись,  как  бы  забыв  о  тех,  кого  похоронили
вчера,  Новиков  чувствовал  знакомое  посапыванье  тоски.
 Ощупью  нашел  пенек  —  видел  его  еще  днем,  —  сел,  до  боли
потер  небритые  щеки,  "посмотрел  в  потемки,  туда,  где  за  высо¬
той,  в  полутора  километрах  отсюда,  на  западной  окраине  Кас-
но,  стояли  два  орудия  младшего  лейтенанта  Алешина  —  второй
в  батарее  взвод,  который  он,  Новиков,  особо  берег.  Там  лежала
мгла,  не  взлетали  ракеты.
 —  Я  пошла!  —  раздался  женский  голос  в  нескольких  ша¬
гах  от  Новикова.
 Из  землянки  вырвался  неясный  говор  —  желтая  полоса  све¬
та  упала  на  кусты,  легкие  шаги  послышались  в  четырех  мет-
10

pax  от  Новикова,  и  по  голосу,  по  смутному  очертанию  фигуры
он  узнал  Лену.  Она  остановилась  возле,  не  видя  Новикова,  дол¬
го  глядела  на  прижатые  к  горам  близкие  вспышки  ракет  —
среди  шумящих  деревьев  появлялось  ее  бледное  лицо  с  непонят¬
но  решительным  выражением.  Сквозь  гудение  сосен  глухо  хлоп¬
нула  дверь  землянки,  и  выбежал  лейтенант  Овчинников  в  рас¬
пахнутой  телогрейке,  окликнул  сипловатым  баском:
 —  Ты  куда  ж,  Леночка?..  Постой!
 —  Я  стою.  Ну  а  вы  зачем?  —  спросила  она  громко.  —
Я  и  сама  дойду!
 Он  проговорил  требовательно:
 —  Куда?
 —  К  разведчикам.  Они  здесь  недалеко,  —  ответила  она  на¬
смешливо.  —  Не  привыкла  я  к  вашей  батарее.  Непохожи  вы  на
разведчиков,  лейтенант...
 Овчинников  придвинулся  к  ней,  сказал  тяжелым  голосом:
 —  Непохожи?  Хочешь,  я  ради  тебя  вон  там  под  пули  вста¬
ну?  Хочешь?  Не  знаешь  ты  меня  еще!..
 —  Ну,  этого  не  надо!  —  Она  засмеялась.  —  Глупость  это!
 Тогда  он  сказал  с  отчаянием:
 —  Так,  да?  Все  равно  не  отпущу!  Ты  наших  не  знаешь!
 Он  приблизился  к  ней  вплотную,  они  будто  слились,  и  тот¬
час  Лена  сказала  презрительно,  протяжно,  устало,  переходя
на  «ты»:
 —  Уйди-и,  не  справишься  ты  со  мной...  Губы  у  тебя  мокрые,
лейтенант...
 Она  оттолкнула  его,  пошла  прочь,  а  он,  сделав  шаг  назад,
позвал  громко:  «Леночка,  постой!»  —  и  кинулся  следом  за  ней.
В  его  сбившемся  дыхании,  в  коротком  неуверенном  крике  было
что-то  неприятно  молящее,  унижающее  мужское  достоинство,  и
Новиков,  поморщась,  встал,  пошел  к  своему  блиндажу.
 Блиндаж  был  полуосвещен  сонным,  желтым  мерцанием  коп¬
тилки.  Воздух  был  тепел,  плотен,  пахло  шинелями,  лежалой
соломой.  Дежурный  телефонист  Гусев,  молодой,  круглоголовый,
прислонясь  затылком  к  стене,  спал  —  устало  подергивались
брови,  потухшая  цигарка  прилипла  к  оттопыренной  губе,  дру¬
гая  —  свернутая  —  заложена  за  ухо.  Перед  ним  на  снарядном
ящике  котелок:  из  недоеденной  пшенной  каши  торчала  деревян¬
ная  ложка.  Возле  котелка  огрызок  обмусоленного  чернильного
карандаша,  измятый  листок,  вырванный  из  тетради,  ровные,  ак¬
куратные  строчки  были  усыпаны  хлебными  крошками:  видимо,
ел  и  писал  письмо.  Новиков  взглянул  на  листок,  невольно
усмехнулся  этому  аккуратному  школьному  почерку:  «Ты  меня
11

не  ревнуй,  потому  что  у  нас  тут  женщин  нет,  только  одна  сест¬
ра,  да  и  то  больно  некрасивая...»
 Он  хотел  спросить  связиста,  звонил  ли  командир  дивизиона,
но  будить  было  жалко.  Вокруг  с  тревожным  всхлипыванием,
бредовым  бормотанием  спали  солдаты.  Новиков,  не  раздеваясь,
лег  на  спину,  сбоку  нар,  на  обычное  свое  место,  закрыл  глаза
и  будто  погрузился  в  горячий,  парной  воздух,  полный  разле¬
тающихся  искр,  в  хаос  несвязных  людских  голосов,  и  мутно
среди  них  колыхались  лица  Лены,  лейтенанта  Овчинникова  —
обычный,  непонятный  мгновенный  сон.
 Он  проснулся  от  сильного  гула,  давящего  на  голову,  вско¬
чил,  пьяный  от  сна.
 —  Что?  Позывные?  —  спросил  отрывисто.  —  К  телефону?..
 —  Дальнобойная  высоту  накрыла...  —  ответил  кто-то.
 Вся  землянка  была  наполнена  запахом  тола,  желтоватой
мутью  дыма.  В  нем  вздрагивающими  тенями  копошились  вско¬
чившие  солдаты  —  все  глядели  отяжелевшими  от  сна  глазами
на  крупно  трясущийся  потолок  землянки.  Сухо  трещали  бревна
накатов,  шевелились,  перемещались  над  головой.  А  там,  вверху,
что-то  гигантски  огромное,  душащее,  тяжкое,  с  хрустом  разла¬
мываясь  грохотом,  рушилось  на  высоту,  сотрясало  ее.  Не  стало
слышно  стонущего  шума  ветра,  задавленного  железной  толщей
разрывов.
 —  Дальнобойная...  накрыла,  —  шепотом  выдавил  связист
Гусев,  бледнея.  —  Воронки...  с  дом...
 Старший  сержант  Ладья,  командир  орудия,  неловко  прыгая
на  одной  ноге,  торопливо  вталкивал  другую  ногу  в  штанину
галифе,  кричал  Гусеву:
 —  Спишь,  тютя?  А  ну,  что  там,  на  передовой?  Узнай!..  —
И,  застегиваясь,  глянув  на  Новикова,  добавил  иным  тоном:  —
Вроде  началось,  товарищ  капитан.  Слышите?  Непохоже  на  арт¬
налет.  Ишь  ты,  заваруха!
 И  тут  же  повысил  сочный,  зазвеневший  командными  пере¬
ливами  голос:
 —  По  места-ам!  Вылетай  к  орудию!
 —  Отставить,  —  остановил  Новиков,  шагнув  к  Гусеву,  над¬
садно  кричавшему  позывные  в  трубку,  и,  медленно  разделяя
слова,  спросил:  —  Команда  была  от  Резеды?
 —  Никак  нет,  —  бормотал  Гусев,  обеими  руками  прижимая
трубку  к  уху,  и  тотчас  пригнулся  к  аппарату.  Куски  земли  ото¬
рвались  от  потолка,  ударили  по  аппарату,  по  плечам  его.  —
Никак  нет,  —  повторил  он  невнятным  движением  губ,  испуган¬
но  потирая  круглую  стриженую  голову.
 —  Дайте  трубку!  Связист  вы  или  нет?  Вы  должны  все
12

знать!  —  сказал  Новиков  и  не  взял,  а  вырвал  из  рук  Гусева
мокрую  от  пота,  нагретую  трубку.  —  Резеда!  Резеда!  Какого
дьявола!  Что  там?  Резеда!  Питания,  что  ли,  у  вас  нет?  —  По¬
косился  на  связиста.  —  Проверяли  связь?
 —  Я  Резеда,  я  Резеда,  —  внезапно  послышался  в  трубке
слабый,  как  комариный  писк,  голос  и  сейчас  же  зачастил:  —
Кто  у  телефона?  Шестого  к  аппарату,  шестого  к  аппарату!  Шес¬
того  немедленно  к  Резеде,  немедленно  к  Резеде!..  Немедленно!
 —  Я  шестой,  —  объявил  недовольно  Новиков,  глядя  в  стояв¬
ший  на  снарядном  ящике  котелок,  полный  бурой  жижи.  —
Что  случилось?  Иду!
 Он  положил  трубку,  надел  отлично  сшитую,  но  уже  обтре¬
панную  шинель,  застегнул  ремень,  оттянутый  кобурой  пистоле¬
та;  потом,  сдвинув  брови  над  тонкой  переносицей,  вынул  из
кобуры  ТТ  и  резким  щелчком  выбросил,  проверил  кассету  и
вновь  втолкнул  в  рукоятку  пистолета.  Он  сделал  все  это  молча,
без  спешки,  и  солдаты,  так  же  молча,  смотрели  то  на  капитана,
то  на  вибрирующий  потолок  землянки,  прислушиваясь  напря¬
женно  к  нарастающему  реву  снарядов.  Новиков  же  ни  разу  не
взглянул  вверх,  все  хмурясь  отчего-то,  и  тем  своим  обычным
грубоватым  тоном,  который  так  не  шел  к  его  мальчишески
юному,  всегда  бледному  лицу,  коротко  приказал:
 —  Ремешков,  пойдете  со  мной!
 Подносчик  снарядов  Ремешков,  парень  лет  двадцати  шести,
молчаливый,  замкнутый,  солдат-счастливец,  недавно  побывав¬
ший  после  тяжелого  ранения  в  шестимесячном  отпуске  дома,  на
Рязани,  обратил  к  Новикову,  сидя  на  нарах,  свое  крепкое  бе¬
лобровое  лицо  —  в  расширенных  глазах  его  росла  мольба.  Про¬
говорил  еле  слышным  шепотом:
 —  Нога  у  меня...  нога...  —  и,  жалко  кривя  губы,  потер  ко¬
лено,  низко  опустив  голову.  —  По  горам  ведь...  нога  у  меня,
товарищ  капитан.  Другого  бы  кого,  пока  нога-то...
 —  Другого?  —  переспросил  Новиков,  заученным  движением
сунув  пистолет  в  кобуру.  —  Другого,  говорите?
 Он  знал,  куда  надо  идти  сейчас,  и  выбрал  Ремешкова,  пото¬
му  что  тот  отлеживался  шесть  месяцев  дома,  в  то  время  как
солдаты  его,  Новикова,  батареи  без  отдыха  находились  в  боях,
дошли  до  Карпат.  Выбрал,  потому  что  считал  это  суровой  не¬
обходимостью,  тем  более  что  Ремешков  был  новым  человеком
на  батарее.
 —  Другого,  говорите?
 Ремешков  молчал.  Молчали  и  солдаты.
 Блиндаж  сотрясало  мелкой  дрожью,  пол  туго  ходил  под  но¬
гами,  в  короткие  промежутки  между  разрывами,  как  из-под  во¬
13

ды,  вливался  отдаленный  пулеметный  треск.  Теперь  уже  всем
было  ясно,  что  это  не  обычный  артналет,  не  обычная  перестрел-
ка  дежурных  орудий  и  пулеметов  после  недавних  жестоких  боев
при  взятии  города  КасНо,  на  границе  Чехословакии.
 И  то,  что  Ремешков  робко  отказывался  идти  на  передовую,
в  то  время  как  за  неделю  от  батареи  осталось  двадцать  человек
старых  солдат,  а  Ремешков  прибыл  в  батарею  днями,  прибыл
отъевшийся,  раздобревший,  со  здоровым,  молочным  цветом  ли¬
ца  от  домашнего  хлеба  и  сала,  особенно  было  неприятно  Нови¬
кову.
 —  У  нас  в  батарее  приказание  два  раза  не  повторяют!  —
проговорил  он  жестко  и,  более  не  обращая  внимания  на  Ремеш-
кова,  пошел  к  двери.
 —  Товарищ  капитан!..
 Ремешков  просительно  напряг  голос  и,  вдруг  нагнувшись
так,  что  стала  видна  красная,  гладкая  шея,  со  стоном  и  стра¬
данием  прошептал:
 —  Товарищ  капитан,  разве  я...  Жалости  нет?  А?
 —  Нет!  —  сказал  Новиков  и  вышел.
 Дверь  открылась,  впустив  грохот  разрывов,  и  захлопнулась.
Ремешков  все  ждал,  искательно  оглядываясь  на  солдат,  и,  по¬
тирая  колено,  повторил  умоляюще:
 —  Нога  ведь...  Жалости  нет?!
 —  Жалости?  Тютя  пшенная!  Он  еще  думает,  калган  рязан¬
ский!  —  звонким,  озорным  голосом  воскликнул  старший  сер¬
жант  Ладья,  надвигая  пилотку  на  выпуклый  лоб.  —  Морду
нажевал  в  тылу  и  думает,  все  в  порядке!  Еще  ему  приказ  по¬
вторять!  Воевать  приехал  или  сало  жрать?
 Было  командиру  орудия  Ладье  лет  двадцать.  Сильный,  свет¬
ловолосый,  он  по-особому  ладно  носил  пилотку,  сдвигая  ее  на
лоб  и  набок.  Весь  подогнанный,  в  немецких,  не  по  уставу,  но¬
вых  сапожках,  с  немецким  тесаком  на  всегда  затянутом  рем¬
не,  он  казался  мальчишкой,  ради  игры  носившим  военную  фор¬
му,  трофейное  оружие.
 —  Ну?  —  крикнул  он.  —  Думать  потом  будешь!
 —  Озверели,  прямо  озверели...  —  жалко  и  затравленно  бор¬
мотал  Ремешков,  озираясь.
 Командир  второго  орудия  сержант  Сапрыкин,  неуклюже
грузный,  пожилой,  двигая  непомерно  широкими  квадратными
плечами,  в  тесной,  облитой  по  круглой  спине  гимнастерке,  ста¬
рательно  кряхтя,  наматывал  портянку.  Подмигнул  Ремешкову
своими  ласково  затеплившимися  глазами  и  сказал  доброжела¬
тельно  :
 —  А  ты  лучше  бери,  землячок,  автомат  да  и  дуй  во  все
14

лопатки.  Так  оно  вернее.  Раныпе-то  ведь  воевал?  Понял  или
нет?  Вот  автомат  возьми.  —  И,  обращаясь  к  Ладье,  прибавил
ворчливо:  —  Оно  верно,  после  теплой  печки  да  жены  под  бо-
ком  умирать  неохота.  Сам  небось  так  бы,  Ладья?
 —  А  я  бы  и  в  отпуск  не  поехал!  На  кой  леший  он  мне!  —
сказал  Ладья  решительно  и,  взяв  лежащий  на  нарах  крепко  на¬
битый  вещмешок  Ремешкова,  взвесил  его  с  язвительной  улыб¬
кой,  говоря:  —  Давай,  давай  катись  колбасой,  тютя!
 И  подтолкнул  Ремешкова  в  спину.
 Оглушенные  грохотом  снарядов,  рвущихся  по  всей  высоте,
они  некоторое  время  стояли  в  ходе  сообщения.  Взлеты  огня  бес¬
порядочно  выхватывали  из  тьмы  ощипанные  стволы  сосен.
С  острым  звоном  полосовали  воздух  осколки,  бритвенно  среза¬
ли  землю  на  брустверах,  пыль  сыпалась  на  фуражку  Новикова.
Отплевывая  хрустевшую  на  зубах  землю,  он  ощупью  нашел  хо¬
лодный  телефонный  провод,  ведущий  от  орудий  на  передовую,
и,  не  выпуская  его,  посмотрел  в  сторону  города  Касно.  Все  про¬
странство  за  высотой  —  километра  на  два  —  было  освещено
как  днем...  Гроздья  ракет  торопливо  повисали  там,  пышно  иллю¬
минируя  низкие  облака.  В  них  взвивались  наискось  красные
трассы.  Небо  за  высотой  все  время  меняло  окраску,  наливалось
густой  багровостью  —  что-то  горело  в  городе.
 —  Пойдете  по  проводу!  Я  за  вами!  —  приказал  Новиков
Ремешкову.  —  Берите  провод,  он  в  моей  руке!  Вот!
 —  Провод?  —  глухо  переспросил  Ремешков.
 Но  когда  Новиков  почувствовал  прикосновение  чужих  пот¬
ных  пальцев  к  своей  руке,  лопнул  рев  над  головой  —  огненный
шар,  ослепив,  разорвался  в  небе,  —  сверху  ударило  жарким
воздухом,  бросило  обоих  на  землю:  снаряд  лопнул,  задев  о
ствол  сосны.
 «Разобьет  орудия»,  —  беспокойно  подумал  Новиков  и  сей¬
час  же  услышал  стонущий  голос  Ремешкова.
 —  Ударило...  по  голове  ударило...  товарищ  капитан.  Всего
ударило!
 —  Э,  черт!  —  с  досадой  сказал  Новиков,  подымаясь.  —  Ра¬
нило,  что  ли?  Где  вы  тут...  ползаете?
 В  бледном  отблеске  расцвеченного  ракетами  неба  он  увидел
у  стены  траншеи  скорчившуюся  фигуру  Ремешкова.  Охватив
руками  голову,  он  глядел  на  Новикова  опустощенными,  рыскаю¬
щими  глазами,  и  это  выражение  успокоило  Новикова  —  ране¬
ные  смотрели  иначе.
 —  Крови  пет?  —  спросил  он  и  добавил  насмешливо:  —*
Еще  до  передовой  не  дошли,  а  вы...  Как  воевать  будете?  Ну,  по¬
шли,  берите  провод.
 15

Ремешков  поднес  к  глазам  белые  ладони  и,  странно  всхлип¬
нув,  пробормотал  облегченно:
 —  Взрывной  волной  меня...
 —  Не  взрывной  волной,  а  страхом.
 И  Новиков  пошел  вперед,  продвигаясь  по  ходу  сообщения  к
орудиям.
 В  трех  шагах  от  землянки  Овчинникова  он  почти  натолкнул¬
ся  на  высокую  человеческую  фигуру,  стоявшую  в  рост.
 —  Кто  тут?  Эй!  —  с  угрозой  рявкнул  в  лицо  человек,  и
автомат  тупо  уперся  Новикову  в  грудь.  По  голосу  узнал  часо¬
вого  первого  орудия  Порохонько;  отведя  рукой  ствол  автомата,
сказал:
 —  Свои.  Близко  подпускаете!  —  И,  сразу  же  заметив  возле
Порохонько  освещенную  слабым  заревом  тонкую  фигуру  Лены
(стояла  неподвижно,  прислонясь  спиной  к  траншее),  спросил  не¬
нужно:  —  И  вы  тут?  Вы  же  к  разведчикам  хотели  идти?
 —  Хотела...  —  неохотно  ответила  она  и  спросила  с  вызо¬
вом:  —  А  вы  откуда  знаете?
 Новикову  стало  жарко,  не  рассчитал  неожиданности  вопро¬
са,  и,  увидев  в  больших  вопросительных  глазах  на  близком  ее
лице  горячие  отблески  ракет,  повернулся  к  Порохонько,
сумрачный:
 —  Орудия  целы?
 Порохонько,  словно  поняв  все,  лениво  поскреб  темнеющую
щетину  на  узком  подбородке,  непонятно  хихикнул.
 —  Ось  кладет,  ось  кладет  снаряды,  як  пишет...  И  кидает  и
кидает,  сказывся,  чи  що,  фриц  треклятый!  А  орудия  дышат.
Куда  же  вы,  товарищ  капитан?
 Не  ответив,  Новиков  двинулся  дальше  по  траншее,  а  Ремеш¬
ков,  поправляя  на  спине  вещмешок,  выкрикнул  глуховато:
 —  Фрицам  в  зубы,  куда  еще!..  —  И  голос  его  покрыло  раз¬
рывом;  дым  застлал  зарево.
 Он  нырнул  головой  в  траншею,  побежал,  горбато  согнув¬
шись.
 —  Товарищ  капитан!  —  безразличным  голосом  окликнула
Лена.  —  Подождите.
 Он  приостановился.
 —  Яс  вами  на  передовую,  —  сказала  она,  подойдя.  —  Мне
нечего  здесь  делать.  Видите,  что  там?  А  я  ведь  в  разведке  при¬
выкла  к  передовой.
 —  Привыкли?
 И  это  напоминание  о  разведке,  о  той  непонятной  легкой
жизни  Лены  в  полку  вновь  ревниво  толкнуло  Новикова  на  гру¬
бость.
 16

—  Что  вы  мешаетесь  тут,  товарищ  санинструктор,  со  своими
дамскими  штучками!  —  сказал  он,  хотя  сам  не  мог  вложить
точного  понятия  в  эти  «дамские  штучки».  —  Что,  спрашивает¬
ся,  я  теряю  тут  с  вами  время?
 А  она,  как  будто  вздрогнула,  некрасиво  искривив  рот,  ска¬
зала  страстно  и  тихо:
 —  Может  быть,  солдаты  вас  любят,  товарищ  капитан,  мо¬
жет  быть.  А  я  вас  терпеть  не  могу!  Терпеть  не  могу!  Другое
бы  сказала,  да  Ремешков  здесь!..
 —  Спасибо,  —  произнес  он,  силясь  говорить  вежливо.  —
А  я  думал,  что  сейчас  можно  не  терпеть  только  немцев.
 И  по  тому,  что  она  говорила  с  ним  грубо  и  он  увидел  ее
ставшее  некрасивым  лицо,  Новиков  понял,  что  никакие  другие
отношения,  кроме  уставных,  не  могут  связывать  их,  и  почув¬
ствовал  какое-то  тоскливое  облегчение,  похожее  на  медленно
проходящую  боль.
 Глава  вторая
 Весь  центр  этого  польского  города  с  тяжелой  готической  вы¬
сотой  костела,  прочно  стоявшего  среди  каменной  площади,  на
которой  возле  железной  ограды  чернели  мертво  обуглившиеся
немецкие  танки,  и  пустынные  улицы,  поблескивающие  красны¬
ми  черепичными  кровлями,  наглухо  опущенными  металлически¬
ми  жалюзи,  с  тенями  обнаженных  осенних  садов  за  заборами,
каменными  мостовыми  —  все  было  залито  недалеким  заревом,
встававшим  над  западной  окраиной.
 Врезаясь  в  зарево,  искрами  рассыпались  над  крышами  оче¬
реди  пуль,  частый,  взахлеб,  треск  пулеметов  не  заглушал  тон¬
кого  шитья  автоматов,  тявкающего  звона  мин.  Тяжелые  снаря¬
ды  тугим  громом  раскалывались  на  каменных  мостовых,  жар¬
кий  ветер  вздымал  ворохи  сухих  листьев,  швырял  в  лицо,  ко-
рябая,  как  горячим  наждаком.
 Новиков  и  Ремешков  упали  рядом  около  какого-то  подъезда,
дважды  резко,  сильно  подкинуло  их  на  земле  взрывной  волной,
этой  же  силой  Новикова  притиснуло  к  окаменевшему  плечу  Ре-
мешкова,  и  жаркий,  разбухший  от  ужаса  голос  зашептал  в  ли¬
цо  ему:
 —  Побрился  я...  Зачем  я  побрился,  а?..
 —  Что?  —  не  понял  Новиков.  —  Что  бормочете?
 Ремешков,  втянув  голову  в  плечи,  как  бы  не  видя  Новикова,
шептал  с  придыханием,  будто  из  ледяной  воды  вынырнул:
 —  Побрился  я,  побрился...  С  Днепра  примета...  перед  боем...
 2  Приложение  к  ж-лу  «Сельская  молодежь»,  том  2
 17

Побреешься,  или  чистое  белье  наденешь,  или  в  баню...  У  меня
дружка  так...  под  Киевом.
 —  Молчите!  —  неприязненно  оборвал  его  Новиков.  —  У  ме¬
ня  в  батарее  будете  бриться.  И  в  баню  ходить.  —  И  добавил
тоном,  не  допускающим  шуток:  —  Умрете,  так  хоть  выбритым.
А  борода  растет  и  у  мертвецов.  Не  видали?  —  И  злым  дви¬
жением  встал.  —  Встать!  Вперед!
 Ремешков  поднялся,  разогнувшись,  по-бабьи  расставив  полу¬
согнутые  ноги,  стоял  близ  каменной  стены  особняка,  испуганно
озирая  небо,  пронизанное  свистами  мин;  сдерживая  дыхание,
забормотал:
 —  Куда  идти?  Так  и  до  передовой  не  дойдем,  товарищ  ка¬
питан!  Со  всех  сторон  бьют...  Окружают?
 В  мутной  глубине  улицы  взлетали  конусы  разрывов.
 Едкий  дым  несло  вдоль  оград,  мимо  сгоревших  на  мостовых
немецких  танков.  Город  обстреливали  дальнобойные  батареи,
снаряды  прилетали  с  запада  и  юга:  было  такое  ощущение  —
Касно  окружен.  Новиков,  однако,  не  испытывал  пока  большого
беспокойства  —  вероятно,  складывалась  обычная  обстановка  в
условиях  Карпат;  немцы  оставались  в  долинах,  на  высотах  по
флангам,  продолжая  вести  огонь  по  дорогам.
 —  Окружили,  отрезали,  обошли!  Сорок  первый  год  вспомни¬
ли?  —  сказал  Новиков.  —  Вперед!  И  не  на  полусогнутых,  черт
дери!
 Новиков  первый  вбежал  в  туман,  быстро  движущийся  над
берегом,  заметил  впереди  темнеющий  ход  сообщения  первых
пехотных  траншей,  с  разбегу  спрыгнул  на  мелкое  дно.  Сразу
зазвенели  под  ногами  стреляные  автоматные  гильзы.  Два  сол¬
дата  молча  сидели  здесь  подле  патронных  ящиков,  не  шевелясь,
курили  в  рукава.  После  того  как  Новиков  спрыгнул,  солдаты
не  подняли  головы,  только  утомленно  подобрали  ноги  в  об¬
мотках.
 —  Артиллеристов  не  видели  из  артполка?  Почему  здесь  си¬
дите?
 Один  из  солдат,  седой  уже,  снизу  посмотрел  серьезными  сле¬
зящимися  глазами,  трескуче  закашлялся,  сотрясаясь,  сделал
какие-то  жесты  оттопыренными  локтями  и  ничего  не  объяс¬
нил  —  видимо,  наглотался  гари  и  дыма,  пока  нес  до  траншеи
патронные  ящики.  Другой,  помоложе,  точно  оправдываясь  в
том,  что  сидели  здесь  и  курили,  прокричал  на  ухо  Новикову:
 —  Пехота  мы,  товарищ  капитан!  Вон  какое  дело-то!  Патро¬
ны  носили...  из  боепитания...  А  артиллеристы  там,  во-он  —  на
высотке...
 До  высоты  —  метров  сто  —  шли  по  траншее,  пригнувшись
18

так,  что  свинцовой  усталостью  налилась  Шея.  Над  головой  зве¬
нели,  взвизгивали  косяки  мертвенно  светящихся  трасс,  брустве¬
ры  вздрагивали  от  рвущихся  возле  снарядов.  С  хриплой  ру¬
ганью  отряхивая  землю  с  шинелей,  солдаты  вдруг  выныривали
головами  из  траншей,  ложась  грудью  на  бруствер,  стреляли  за
озеро.  Кто-то  басил  сорванным  от  команд  голосом:
 —  По  домику,  по  домику!  Вон  они  у  забора  легли!..
 Впереди,  на  самой  высоте,  лихорадочно  дрожали  вспышки
ОЯёредей  —  Человек  за  пулеметом  отшатнулся  Вбок,  крикнул
злобно:  «Ленту!»  —  и,  вытирая  рукавом  пот,  опустился  на  дно
окопа,  в  розовую  от  зарева  полутень.  Отстегнув  флягу  и  запро¬
кинув  голову,  стал  пить  жадными  глотками.  Едва  лишь  Нови¬
ков  подошел,  человек  этот  перевел  на  него  узкие  черные  горя¬
чие  глаза,  и  тот  увидел  потное  лицо,  прилипшие  ко  лбу  мокрые
кругляшки  волос  —  это  был  командир  отделения  разведки  Гор¬
бачев.
 —  Вы  что  это  тут?  Пулеметчиков  не  хватает?  —  удивился
Новиков.  —  Где  командир  дивизиона?  Здесь?
 Горбачев,  бедово  прищурясь,  отбросил  в  сторону  пустую
флягу.
 —  Вовремя,  товарищ  капитан!  Ждут  вас.  Начальство.  И  Але¬
шин  здесь.  А  пулеметчиков  тут  угробило.  Пока  суд  да  дело,
дай,  думаю...  шкуры  фрицам  посчитаю!  —  И  спросил  с  хохот¬
ком:  —  Разрешите,  а?  Пока  суд  да  дело!..
 В  просторной  землянке  командира  дивизиона,  посреди  рос¬
кошного  лакированного  столика,  принесенного  из  города,  в  пол¬
ный  огонь  горела,  освещая  низкий  потолок,  лица  офицеров,  вы¬
чищенная  трехлинейная  лампа.  Двое  связистов,  натянув  на  уши
воротники  шинелей,  спали  на  соломе  в  углу.
 Командир  дивизиона  майор  Гулько  сидел  сутулясь,  в  расстег¬
нутой  гимнастерке,  без  ремня,  курил  сигарету  и  как  бы  на¬
рочно  ронял  пепел  на  карту,  разложенную  на  столике.  Худоща¬
вое  лицо  его  с  грустными,  армянского  типа  глазами,  как  обыч¬
но,  едко,  широкие  брови,  сросшиеся  на  переносице,  брезгливо
подымались.  С  видом  неудовольствия  он  слушал  что-то  быстро
говорившего  младшего  лейтенанта  Алешина,  молоденького,  все¬
гда  веселого  без  всякого  повода,  звонкоголосого,  как  синица.
Алешин  старательно  сдувал  пепел  с  карты,  смуглые  пятна  вол¬
нения  шли  по  чистому  лбу,  по  стройной  шее  гимнаста.  Говорил
он  и  все  оглядывался  весело  на  спящих  связистов,  на  стены
землянки,  задерживал  оживленный  взгляд  на  огне  лампы  и
только  не  смотрел  в  сторону  майора  Гулько,  будто  опасаясь
внезапно  и  некстати  рассмеяться.  Позади  Гулько  стоял  его  орди¬
нарец  Петин.  Он  был  чрезвычайно  высок,  огромен,  белобрыс;
2*
 19

рукава  засучены  до  локтей.  С  мрачно  серьезным  видом  он  лил
себе  на  широкие  ладони  немецкую  водку  из  фляги  и,  задрав
гимнастерку  на  майоре,  растирал  ему  спину  и  поясницу:  Гуль¬
ко  страдал  радикулитом.  Он  ерзал,  сопя  волосатым  носом,  при¬
гибался  под  нажимами  ладоней  ординарца,  сидел  в  то  же  время
с  выражением  независимым,  был,  казалось,  всецело  занят  Але¬
шиным.
 Когда  вошел  Новиков  и  следом  за  ним  Ремешков,  возбуж¬
денно  раздувая  ноздри,  майор  Гулько  выгнул  спину,  всматри¬
ваясь  поверх  огня  лампы,  произнес  желчно:
 —  А,  Новиков!  —  и  тускло  улыбнулся.  Но  даже  и  эту  лас¬
ковость,  которую  при  встречах  иногда  замечал  Новиков,  Гуль¬
ко  тотчас  прикрыл  ироническими  морщинами  на  лысеющем
лбу,  скосил  глаза  на  наручные  часы,  потонувшие  в  густых  во¬
лосах  запястья,  выговорил:
 —  Не  торопитесь  на  передовую,  капитан.  Тыловые  настрое¬
ния?  Французское  шампанское  распиваете?  Трофеи?  Или  с  пре¬
красными  паненками  романы  крутите?  Под  гитарку...  Мм?  Или
санитарочка  там  у  вас?
 Был  Гулько  разведен  еще  задолго  до  войны,  о  женщинах  не
говорил  всерьез,  считал  себя  прочным  холостяком  и,  быть  мо¬
жет,  поэтому  постоянно  подозревал  своих  офицеров  в  вольно¬
сти  и  легкомыслии,  что,  по  его  убеждению,  свойственно  нерас¬
четливой  молодости.
 —  Прибыл  по  вашему  приказанию,  —  сухо  доложил  Нови¬
ков  и  подумал:  «Обычное  радикулитное  настроение».
 —  Веселенькое  дело,  —  продолжал  Гулько,  обращаясь  не
к  Новикову,  а  к  сигарете,  которую  с  отвращением  вертел  в
тонких  прокуренных  пальцах,  и  вдруг,  сапнув  носом,  спросил,
отрезвляюще  внятно,  повернувшись  к  ординарцу:  —  Расходил¬
ся?  Мозолями  кожу  снимаешь?  Рашпиль.  Хватит.  Genug  *.  По¬
береги  водку.
 Младший  лейтенант  Алешин,  навалясь  грудью  на  столик,
прижав  кулак  ко  рту,  смотрел  на  Новикова  покрасневшими  в
напряжении,  плещущими  весельем  глазами,  —  он  давился  от
смеха.  Гулько  почесал  спину,  потом,  кряхтя,  застегивая  гимна¬
стерку,  покосился  на  Алешина  с  брезгливым  видом.
 —  Что  у  вас,  Алешин?  Смешинка  в  рот  попала?  Прошу  на¬
браться  серьезности.  —  И  кивнул  Новикову:  —  Садитесь  как
можете.  К  столу.  Что  смотрите?  На  шнапс?  Нет,  вызвал  вас  не
водку  пить.
 *  Достаточно  (нем.).
 20

—  Я  не  просил  водки,  товарищ  майор,  —  сказал  Новиков,
садясь  возле  Алешина.
 —  Совсем  приятно,  —  скептически  проворчал  Гулько,  засте¬
гивая  ремень.  —  Консервы,  пожалуйста,  поковыряйте  вилкой.
Хорошие  датские  консервы.  Свиные.  Но,  как  ни  странно,  и  нам
годятся.
 Новиков  нетерпеливо  свел  брови,  глядя  на  карту.  Он  знал
странность  Гулько.  Чем  сложнее  складывалась  обстановка,  тем
скептически  болтливее  и  вроде  бы  равнодушнее  ко  всему  стано¬
вился  он  перед  тем,  как  отдать  приказ,  В  самые  опасные  мину¬
ты  боя  Гулько  можно  было  видеть  на  НП  возле  стереотрубы  —
подавал  команды,  сморщив  лицо  застывшей  гримасой  неудо¬
вольствия,  зажав  вечную  сигарету  в  зубах,  и  без  гимнастер¬
ки  —  ординарец  пуговицу  пришивал!  В  период  обороны  шлепал
по  блиндажу  в  мягких  домашних  тапочках,  постоянно  лежал
на  нарах,  читал  затрепанный  томик  Гёте  с  недоверчивым  вы¬
ражением  и,  словно  подчеркивая  эту  недоверчивость,  шевелил
пальцами  в  носках.  Было  похоже:  хотел  он  жить  по-холостяцки
удобно,  вольно,  скептически  презирая  строевую  подтянутость,
однако  большой  вольности  подчиненным  офицерам  не  давал  и
все  же  слыл  за  домашнего,  штатского  человека.  Новиков  же
считал  его  чудаком,  не  живущим  реальностью,  и  был  с  ним
подчеркнуто  сух.
 —  Слушаю  вас,  товарищ  майор,  —  сказал  Новиков  офици¬
альным  тоном.
 —  Дело  вот  какого  рода.  —  Гулько  прикурил  от  сигареты
сигарету,  выпустил  струю  дыма  через  рот  и  нос  и  ядовито  по¬
кривился.  —  Фу,  пакость!  Солома,  а  не  табак!  —  И  концом
сигареты  обвел  круг  на  карте,  заключая  в  него  Касно.  —  Смот¬
рите  сюда,  капитан.  Мы  прижали  немцев  к  границе  Чехосло¬
вакии.  Немцы  вовсю  жмут  на  город  с  запада.  Основательно
жмут.  Хотят  вернуть  город.  А  почему?  Смотрите.  По  горам  с
танками  не  пройдешь,  естественно.  А  город  этот  —  узел  дорог.
Обратите  особое  внимание,  Новиков,  на  вот  это  шоссе,  на  север.
Вдоль  озера...  Вся  петрушка  здесь.  Это  дорога  в  город  Ривны.
Вот  он,  километрах  в  двадцати  от  Касно.  Знаете,  что  тут  про¬
исходит?  Соседние  дивизии  замкнули  в  Ривнах  немецкую  груп¬
пировку.  Очень  сильную  группировку.  Много  танков  и  прочая
петрушка.  Уразумели?  Они  рвутся  из  котла  на  единственную
годную  для  танков  дорогу,  которая  проходит  через  ущелье  п
Касно  в  Чехословакию.  А  там,  надо  вам  сказать,  события  раз¬
вернулись  грандиозные.  Словаки  начали  восстание  против  пра¬
вительства  Тисо.  —  Майор  Гулько  в  раздумье  поглядел  на  часы,
положив  волосатую  руку  на  карту.  —  Два  дня  город  Марицо
21

блокирован  словацкими  партизанами.  Надо  полагать,  немецкая
группировка  под  Ривнами  стремится  прорваться  через  Касно  на
Марице,  соединиться  с  немецким  гарнизоном,  на  ходу  подавить
восстание.  Уразумели?  Поэтому  немцы  и  стали  жать  с  запа¬
да  —  захватить  Касно,  узел  дорог,  помочь  прорваться  северной
группировке.  Такова  обстановочка.  Таковы  делишки.  —  Гулько
затянулся  сигаретой.  —  Вообще  не  кажется  ли  вам,  Новиков,
что  великие  дни  начинаются?  Освобождена  Болгария,  Румыния,
бои  в  Югославии,  в  Венгрии...  Слышите  музыку  с  запада?  Мм?..
 Майор  Гулько,  прижмурясь,  посмотрел  на  трясущиеся  от
разрывов  накаты.  От  глухих  ударов  сыпалась  со  стуком  земля
на  стол,  звенело  стекло  лампы,  будто  сильные  токи  проходили
по  земле.  И  Новикову  почему-то  хотелось  рукой  придержать
лампу  —  жалобное  дребезжание  раздражало  его.
 Младший  лейтенант  Алешин,  напряженно  и  серьезно  глядев¬
ший  на  карту,  вдруг  снова  заулыбался,  встал  и  начал  отряхи¬
вать  фуражку,  вытирать  шею,  весело  встряхнулся,  притопывая
сапогами.
 —  Ну  вот,  —  сказал  он,  —  за  шиворот  насыпалось!  Просто
баня.
 Никто  не  ответил  ему.  Гулько,  пососав  сигарету,  досадливо
сплюнул  табак,  по-прежнему  ленивым  голосом  продолжал:
 —  Сегодня  ночью  вы,  Новиков,  снимаете  свои  орудия  со
старой  позиции  и  ставите  их  на  прямую  наводку  вот  здесь.
На  живописном  берегу  озера.  Направление  стрельбы  —  ущелье,
шоссе,  Ривны.  Соседи  у  вас:  танки  пятого  корпуса  —  справа.
Плюс  иптаповский  полк  и  гаубичные  батареи.  Слева  —  чехо¬
словаки  генерала  Свободы.  Воюют  вместе  с  нами.  Младший  лей¬
тенант  Алешин  уже  видел  позицию.  Вот,  собственно,  и  все.
Младший  лейтенант  Алешин!  —  чуть  поднял  голос  Гулько.  —
Покажите  своему  комбату  местостояние  батареи.
 —  Слушаюсь!  —  живо  ответил  Алешин.
 —  Пе-етин!  Горячей  воды,  бриться!  —  крикнул  Гулько,  гус¬
то  выпустив  через  волосатые  ноздри  дым,  ворчливо  догово¬
рил:  —  Я  буду  на  местности  через  полтора  часа.  Кстати,  на¬
ши  саперы  минируют  подступы  к  высоте.  Соблюдайте  осторож¬
ность!
 «Черт  совсем  возьми  со  всей  его  чистоплотностью,  —  поду¬
мал  Новиков,  подымаясь,  оглядывая  чистую  эту  землянку  со
слабым  запахом  одеколона  и  водки,  с  круглым  туалетным  не¬
мецким  зеркальцем  на  столике,  на  котором  сверкал  никелем
трофейный  прибор,  забитый  ножичками  и  щеточками  для  чист¬
ки  ногтей  и  расчесывания  волос.  —  Живет,  как  дома!»  И,  не
скрывая  презрения  к  этой  женственно  опрятной  обстановке,  к
22

этой  потуге  удобности  быта,  от  которой  как  бы  веяло  прежними
холостяцкимй  привычками  майора,  Новиков  спросил  все  так
же  официально:
 —  Разрешите  идти?
 И  первый  вышел  из  землянки  в  траншею.
 Пули  торопливо  щелкали  по  брустверу,  сбивая  землю,  и  Но¬
виков  тут  же  схватился  за  фуражку,  ее  будто  ветром  толкнуло.
Надвинул  козырек  на  глаза,  пригнувшись,  выругался.
 —  Что?  —  крикнул  Ремешков  за  спиной.
 —  Земля,  —  ответил  Новиков.
 —  А-а...
 Ремешков  присел  на  корточки,  снизу  с  загнанным  выраже¬
нием  следил  за  Новиковым.  На  какую-то  долю  секунды  мельк¬
нула  мысль,  что  если  бы  Новикова  ранило,  хотя  бы  легко,  то
не  пришлось  бы  идти  под  огонь  на  другой  конец  озера;  тогда
ему,  Ремешкову,  надо  было  бы  вести  командира  батареи  в  тыл,
в  санроту.  И  оттого,  что  не  случилось  этого  и  теперь  обязатель¬
но  надо  было  идти,  почувствовал  он,  как  грудь  сжало  знобя¬
щим  холодом,  ноги  обмякли.  Новиков,  стоя  к  нему  спиной,  по¬
звал  громко,  словно  ударил  по  сердцу  Ремешкова:
 —  Скоро  там,  Алешин?
 —  Готов,  товарищ  капитан!  Идем!  —  послышался  голос
младшего  лейтенанта.
 Дверь  землянки  на  миг  выпустила  свет  лампы,  обжитое  теп¬
ло,  где  было,  казалось,  по-домашнему  покойно,  то  тепло,  кото¬
рое  так  не  хотел  покидать  Ремешков.
 «Эх,  взял  бы  майор  меня  в  ординарцы,  разве  таким,  как
Петин,  был!»  —  пожалел  завистливо  и  отчаянно  Ремешков  и,
услышав  веселый  голос  Алешина,  подумал  с  неприязнью:
«Фальшивят  они,  играют,  веселость  создают.  Не  от  души  это
все.  Кому  война,  а  кому  мать  родна!»
 —  Э,  кого  тут  занесло?  Кто  тут  на  карачках  ползает?  —
сказал  Алешин  и  засмеялся  непринужденным  молодым  смехом,
споткнувшись  о  ноги  Ремешкова.
 И  тогда  Новиков  окликнул  строго:
 —  Где  вы,  Ремешков?
 С  трудом  и  тоской  Ремешков  встал,  оторвав  свинцовое  тело
от  земли,  хромая,  подошел  к  Новикову,  тот  пристально,  сожа¬
леюще  глядел  на  него  прямым  взглядом.  Спросил:
 —  Что  вы?
 —  Нога...  —  Ремешков  застонал,  потирая  колено;  плотно
набитый  вещмешок  нелепо  торчал  за  его  спиной,  как  горб.
 —  На  кой...  прислали  вас  ко  мне?  —  не  выдержал  Нови¬
ков.  —  Вы  что,  воевать  приехали  или  задницу  греть  возле  печ¬
23

ки?  Шесть  месяцев  торчали  дома  и  ногу  не  вылечили.  А  если
не  вылечили  —  терпите!  Ее  то  терпят!  Запомните,  я  ничего  не
хочу  знать,  кроме  того,  что  вы  солдат!  Перестаньте  морщиться!
И  стонать!  Лучше  сидор  скиньте,  пуда  два  за  спиной  носите!
 Новиков  понимал,  что  говорит  жестоко,  но  не  сдерживал
себя.  Три  раза  сам  он  после  ранений  лежал  в  госпиталях,  и
там  и  потом  в  части  ему  не  только  не  приходилось  показывать
на  людях  свои  страдания,  но.  наоборот,  скрывать,  стыдиться
их.  Новиков  повторил:
 —  Перестаньте  стонать!
 Ремешков  перестал  стонать  —  стучали  зубы,  —  но  вещме¬
шок  не  снял,  а  только  потрогал  лямку  трясущимися  пальцами.
 —  Да  оставьте  его  здесь,  товарищ  капитан!  —  беспечно  по¬
советовал  Алешин,  удивленно  разглядывая  страдальчески  на¬
пряженное  лицо  Ремешкова.  —  Зачем  он  нам?  Пусть  сидит  со
своей  ногой.
 —  Он  пойдет  с  нами.
 И  Новиков,  упершись  носком  сапога  в  нишу  для  гранат,  с  ре¬
шительностью  вылез  из  окопа.
 Ремешков  оставался  в  траншее  последним.  Подняв  глаза,  он
увидел,  как  пули  пунктирами  пронеслись  над  головами  Новикова
и  Алешина.  Ладони  сразу  вспотели,  влажно  прилипли  к  ложе
автомата.  Раздувая  ноздри,  часто-часто  задышал  он  ртом,  будто
ему  воздуха  не  хватало.  «Если  я  оглянусь  сначала  направо,  а  по¬
том  налево,  то  меня  не  убьют,  если  не  оглянусь...»  —  подумал  он
и  оглянулся  сначала  направо,  потом  налево  и,  как  в  пелене,
заметил  розовые  от  зарева  лица  ближних  солдат  в  траншее.
Со  странным  коротким  вскриком  он  выскочил  на  бруствер,  на
резкий  порыв  ветра,  спотыкаясь  о  свежие  воронки,  часто  падая,
чувствуя  ладонями  острые,  разбросанные  по  земле  осколки,  он
побежал  за  Новиковым,  готовый  закричать  от  ожидаемого  удара
в  спину.
 «Там  вещмешок  за  спиной,  вещмешок!  Пулями  не  пробить!  —
мелькало  в  его  голове.  —  Нет,  нет,  сразу  не  убьет,  ранит
только...»
 Он  догнал  офицеров  возле  крайних  домов  и,  прислонясь  вещ¬
мешком  к  забору,  не  мог  сказать  ни  слова,  хрипло  дышал.
 Глава  третья
 В  два  часа  ночи,  после  рекогносцировки,  Новиков  послал  Ре¬
мешкова  на  старую  огневую  с  приказом  немедленно  снять  орудия
Овчинникова  и  в  течение  ночи  занять  позицию  в  районе  севернее
города,  на  новой  высоте,  правее  озера.
 24

Ожидая  орудия,  Новиков  сидел  на  земле  в  пяти  шагах  от  но¬
вой  позиции  батареи.  Он  отчетливо  слышал  сочный  скрип  лопат
о  грунт,  сниженные  до  шепота  голоса  солдат,  движение  тел  в
темноте  —  копали  расчеты  Алешина.  А  вокруг  стояло  неподвиж¬
ное  глухое  затишье.  Озеро  мерцало  алыми  тихими  отблесками,
на  той  стороне  молчали  немцы.  Там  была  Чехословакия.
 Здесь,  в  четырех  километрах  на  север  от  основного  боя  и  в
двухстах  метрах  от  немцев,  смутное  чувство  тревоги  охватывало
Новикова.  Казалось,  недоставало  чего-то  ему,  что  он  непоправи¬
мо  ошибся,  однако  не  мог  ясно  найти,  уловить  точные  причины
того,  что  беспокоило  его,  как  пристальный  взгляд  в  спину.  Озе¬
ро  уходило  вперед,  дымно  тускнея,  северная  оконечность
упиралась  в  черный  кряж  Карпат,  далеко  справа  розоватой  стре¬
лой  уносилось  из  Касно  на  Ривны  шоссе,  терялось  в  ущелье;
оно  сумрачно  клубилось  сизо-черным  туманом.
 —  Товарищ  капитан!  Хотите  великолепные  сигареты?  Поль¬
ские!  «Монополия»!  О,  черт,  смотрите,  что  в  городе!
 Подошел  Алешин.
 Молча  Новиков  отогнул  рукав  шинели,  взглянул  на  часы,  на
фосфоресцирующие  цифры,  потом  посмотрел  назад  —  на  отда¬
ленный  город,  залитый  заревом.  Там  беспрестанно  возникали
косматые  звезды  разрывов,  вспышки  танковых  выстрелов  вылета¬
ли  навстречу  друг  другу,  точно  сталкивались  над  озером,  которое
километров  на  пять  вытянулось  вдоль  границы  Чехословакии.
Ветер  дул  с  севера,  гудел  по  высоте,  где  сидел  Новиков,  и  при¬
глушал  звуки  боя.
 —  А  здесь  молчат,  —  сказал  Новиков  и  вдруг,  увидев  над
огневой  слабый  отсвет,  спросил:  —  Кто  курит?  Прекратить!  Бо¬
гатенков,  что  ли,  терпеть  не  может?
 В  ответ  —  тишина.
 Слабое  свечение  над  окопом  исчезло.  Кто-то  надсадно  закаш¬
лялся  там,  будто  поперхнувшись.  Младший  лейтенант  Алешин
вынул  из  кармана  шинели  огромную  коробку  трофейных  сигарет,
залихватски  толкнул  коробкой  козырек  фуражки,  сдвинул  ее  на
затылок,  отчего  юное  лицо  стало  наивно-детским,  отчаянным,  ска¬
зал  добродушно:
 —  Черти!..  —  И,  помолчав  немного  для  приличия,  заговорил
веселым  голосом:  —  Товарищ  капитан,  тут  наши  разведчики  ве¬
ликолепный  особняк  нашли.  Бассейн,  ванна,  ковры,  с  ума  сой¬
дешь!  Роскошь!  Пойдемте,  рядом  тут.  Вон  внизу...
 —  Пустой  особняк?
 —  Совершенно.
 Особняк  этот,  просторный  двухэтажный  дом,  стоял  метрах  в
ста  пятидесяти  от  высоты  в  липовом  полуоблетевшем  парке  за
25

железной  оградой,  с  массивными  железными  воротами  и  парад¬
ной  калиткой,  над  которой  поблескивали  медью  оскаленные  мор¬
ды  львов.
 Они  вошли  в  парк,  угрюмо-темный,  огромный.  И  он  поглотил
их  печальным  шорохом,  шелестом  опавшей  листвы  на  дорожках,
ровным  текучим  шумом  полуоголенных  лип.  Сухие  листья  летели
в  темноте,  цеплялись,  липли  к  шинелям.  Новиков  слышал,  как
сапоги  с  мягким  хрустом  уходили  в  плотный  увядающий  настил,
отовсюду  из  засыпанных  листопадом  аллей  веяло  безлюдьем,
грустно-горьковатым,  дымным  запахом  поздней  осени.
 В  глубине  парка  возле  темного  дома  гладко  блестел  заросший
кустами  бассейн,  в  густо-черной  воде  мирно  плавали  листья,  со¬
бравшись  целыми  плотами,  и  Новиков  впервые  за  много  дней
увидел  здесь,  между  этими  плотами-листьями,  острый  блеск  звезд
в  черноте  неподвижного  водоема.  Лягушка,  испуганная  шагами,
звучно  шлепнулась  в  воду,  и  звезды  у  берега  закачались,  за¬
струились.
 Новиков  остановился,  посмотрел.  Он  любил  только  лето,  при¬
вык  в  годы  войны  ненавидеть  осень  за  раскисшие  от  дождей  до¬
роги  и  внезапно  подумал,  что  стал  забывать  неповторимые
особенности  того  довоенного  мира,  ради  которого  ненавидел  и
осень,  и  немцев,  и  самого  себя  за  тоску  по  тому  миру.  Услышав
голос  Алешина,  Новиков  обернулся.
 —  Вот  чепуховина,  что  это?  Что  за  насекомое?
 Младший  лейтенант  Алешин  с  детски  озорным  любопытством
посветил  в  воду  карманным  фонариком,  и  Новиков  неожиданно
для  себя  проговорил,  улыбнувшись:
 —  Бросьте,  обыкновенная  лягушка!
 —  Вот  дура!  —  восторженно  воскликнул  Алешин.
 —  Дайте  фонарь.
 Новиков  поднялся  по  ступеням  застекленной  террасы,  зажег
фонарик.
 Первый  этаж  дома  был  пуст.  В  нем  не  жили,  вероятно,  боль¬
ше  недели,  пахло  пыльными  коврами,  сладковатой  духотой  чужо¬
го  жилья,  незнакомой  роскоши.  На  полированной  мебели,  на
мягких  сиденьях  низких  кресел  —  серый  слой  со  следами  паль¬
цев.  Везде  признаки  торопливого  бегства:  в  углу  холла  темнел
толстый  ковер,  свернутый  в  рулон;  широкий,  на  полстены,  сер¬
вант,  искристо  сверкавший  стеклом,  хрустальными  рюмками,  рас
пахнут;  ящики,  заваленные  столовым  серебром,  наполовину  вы¬
двинуты.  Возле  светились  на  ковре  осколки  фарфоровых  чашек.
Видимо,  в  поспешности  искали  самое  ценное,  что  можно  увезти
в  злобе  ломали,  били  то,  что  попадалось  под  руки  и  мешало
Зеркало  трельяжа  —  очевидно,  прикладом  —  расколото  посре
26

дине,  перед  ним  на  полу  невинно  розовела  тончайшая  женская
сорочка  с  кружевами.
 —  Балбесы!  —  сказал  Алешин  гневно.  —  Что  наделали,  иди¬
оты  дурацкие!
 —  Кто  там?  Танцуют,  что  ли?  —  Новиков  указал  фонариком
на  потолок,  где  дробно  громыхали  шаги,  заглушенно  проникали
в  нижний  этаж  голоса.
 —  Тут  один  разведчик,  старшина  Горбачев,  —  ответил  Але¬
шин,  пожав  плечами.
 Светя  перед  собой  фонариком,  Новиков  по  плавно  пружиня¬
щему  ковру  лестницы  поднялся  на  второй  этаж.  Смешанным
теплым  запахом  духов,  едкой  терпкостью  нафталина  пахнуло  на¬
встречу.  Зеленый  полумрак  дымом  стоял  в  этой  с  низким  потол¬
ком  комнате  —  вероятно,  спальне,  —  на  окнах  тщательно  были
задернуты  тяжелые  шторы.  Трое  людей  были  здесь.  Двое  незна¬
комых  —  офицер  и  солдат  —  с  сопением  возились  подле  шкафов,
суетливо  выкидывали  оттуда  шелковое  женское  белье,  выбирая
мужское,  набивали  им  вещмешки,  уминали  кулаками.  Разведчик
Горбачев,  высокий,  гибкий  в  талии,  сидел  верхом  на  кресле,  по¬
жевывая  сигарету  в  уголке  рта,  презрительно  цедил  сквозь
дымок:
 —  Барахольщики  вы,  интенданты,  на  передовую  бы  вас...  —
И,  увидев  вошедших  офицеров,  лениво  встал,  не  без  достоинства
и  несколько  небрежно  козырнул,  снисходительно  произнес:  —
Интенданты  из  медсанбата.  Подштанники  для  солдат  добывают...
Да  кружева  все.  Ха!
 —  Кто  приказал?  —  спросил  Новиков,  подходя  к  интендан¬
там.  —  Я  спрашиваю,  кто  приказал?
 Один  из  интендантов,  шумно  отдуваясь,  повернулся  —  был
он  потен,  красен,  коротконог,  крючок  шенели  расстегнут,  толстые
щеки  выбрито  лоснились,  лицо  начальственное,  виски  седые  —
капитан  интендантской  службы.  Разгоряченный,  собрав  веки  в
узкие  щелки,  спросил  низким  прокуренным  баритоном:
 —  А  вы  кто  такой?  Что  нужно?  Что?  Что  такое?
 —  Я  вас  спрашиваю,  кто  приказал  рыться  здесь?  —  повторил
Новиков,  казалось,  спокойным  голосом  и  вскинул  на  капитана
глаза,  вспыхнувшие  гневным  огоньком.  —  А  ну,  вытряхивайте
из  мешков  все  до  последней  нитки!  И  марш  отсюда!  Ко  всем
чертям!
 Интендант,  вытерев  пот  на  квадратном  лицеу  смерил  взглядом
невысокую  фигуру  Новикова,  заговорил  самоуверенно:
 —  Прошу  потише,  капитан,  не  берите  на  себя  много.  Не  для
себя  стараюсь,  для  вас  же,  солдат  и  офицеров,  для  медсанбата
белье!  Главное,  спокойно,  спокойно...  Васечкин!  Бери,  и  пошли!  —
27

командно  рокотнул  капитан  в  сторону  солдата  с  унылым,  болез¬
ненным  лицом.
 Солдат  этот,  растерянно  тыча  руками,  топтался  возле  распах¬
нутой  дверцы  бельевого  шкафа,  нерешительно  поднял  четыре  до
тесемок  набитых  вещмешка.  Два  остальных  взял,  отпыхиваясь,
тучный  интендант,  предупреждающе  строго  глядя  на  Новикова.
 В  то  же  мгновение  Новиков  шагнул  навстречу,  загородив  до¬
рогу,  сказал  сквозь  зубы:
 —  Первую  же  сволочь,  которая  с  барахлом  переступит  порог...
Назад!
 Сутулый  солдат,  словно  толкнуло  в  грудь,  попятился,  путаясь
сапогами  в  кучах  разбросанного  женского  белья,  неуверенно  опу¬
стил  вещмешки  у  ног.  Капитан,  по-бычьи  нагнув  голову,  с  заки¬
певшей  слюной  в  уголках  рта,  крикнул:
 —  С  дороги!  Не  лезь  не  в  свое  дело!  Мальчишка!..
 И  в  ту  же  секунду,  издав  горлом  сиплый  звук,  рванул  на  бо¬
ку  кобуру  нагана.
 —  Младший  лейтенант,  отберите  у  него  эту  игрушку!  —  быст¬
ро  и  жестко  сказал  Новиков.
 Младший  лейтенант  Алешин  и  следом  Горбачев,  пригнувшись,
ринулись  на  капитана,  и  тотчас  в  углу  послышалась  тяжелая
возня,  злое  сопение  капитана,  умоляющие  вскрики  сутулого  сол¬
дата:  «Зачем  вы,  товарищ  капитан?..  Зачем?»  И  когда  интен¬
данта,  грузного,  с  гневно  налитыми  кровью  глазами,  выводили
из  комнаты,  он  упирался  короткими  ногами,  придушенно  кричал:
 —  Наган  отдайте!  Личное  оружие...  Не  имеете  права!  Не  для
себя  белье,  для  медсанбата!  Медсанбат  разбомбило,  ни  черта  не
понимаешь!  Молокосос!
 Вывели  его.  Шаги,  крики  капитана  удалялись,  стихали  на
нижнем  этаже.  Новиков  подошел  к  столу,  налил  себе  полстакана
воды  и  стоя  залпом  выпил.
 —  Ну  и  мордач!  Обалдел,  просто  обалдел!  —  почти  восхи¬
щенно  воскликнул  Алешин,  входя  вместе  с  Горбачевым,  оправляя
ремень.  —  Вот  игрушку  взяли.  —  Он,  возбужденный,  зачем-то
обтер  о  шинель  наган,  положил  перед  Новиковым  и,  вроде  бы
ничего  не  случилось,  сел  к  столу,  независимо  пощурился  на  свет
лампы  под  зеленым  абажуром.  Затем  потянулся  к  ящичку,  наби¬
тому  плитками  шоколада.  С  удивлением  посмотрел  на  рисунок
обертки:  женская  головка  со  смеющимися  глазами,  долька  шо¬
колада  возле  полуоткрытых  губ;  рядом  чужие  буквы  на  фоне
башни,  на  железных  пролетах.  Сдвинув  фуражку  на  затылок,
прочитал,  растягивая  слова:
 —  Па-ри-ис,  —  и  пове.ч  детски  заинтересованными  глазами
на  Новикова.  —  Что  такое?  Что  за  «Парис»?
 28

— 	Это  по-французски  —  Париж.  Немцы  еще  жрут  француз¬
ский  шоколад,  —  ответил  Новиков.  —  А  это  Эйфелева  башня.
Конструкция  инженера  Эйфеля.  Кажется,  триста  метров  высоты.
А  впрочем,  может  быть,  и  вру.  Забыл...
 И,  отодвинув  наган  к  консервным  банкам,  отошел  от  стола.
Внимательно  оглядел  комнату,  повсюду  разбросанное  белье  на
ковре,  двуспальную,  распухшую  развороченной  периной  кровать,
мягкие  кресла.  Потом  достал  из  ниши  над  широкой  тахтой  запы¬
ленную  книгу,  полистал,  молча  швырнул  на  пол,  сунул  руки  в
карманы,  прошелся  по  глушащему  шаги  ковру.
 —  Немцы,  —  сказал  он.  —  Здесь  жили  немцы,  а  не  поляки.
Отдыхали  немецкие  офицеры...  Ясно...  Курортный  городок.
 — 	Да  шут  с  ними,  товарищ  капитан,  —  успокоительно  ска¬
зал  Горбачев,  улыбнувшись  глазами  из-под  черных,  свесившихся
на  лоб  волос.  —  Садитесь,  закусим,  щоб  дома  не  журились!
Здесь  продуктов  —  подвал!  На  год  хватит.  Товарищ  младший
лейтенант,  вам,  может,  винца?  А  шоколад-то,  разве  это  закус¬
ка?  Плюньте.  Ерунда!..  В  подвале  его  штабеля...
 —  Вина?  Пожалуйста.
 Алешин  отложил  развернутую  плитку  шоколада,  вопроситель¬
но  посмотрел  на  Новикова,  внезапно  жарко  покраснел.  Взял  рюм¬
ку,  наполненную  ромом,  и  как-то  торопливо,  неумело,  давясь,
выпил,  после  чего  долго  мигал,  вбирая  воздух  ртом,  наконец
выдавил:
 —  За  победу!  Лихая,  фиговина.  А  крепкая!..  —  и,  наклонясь
к  полу,  будто  уронив  что-то,  смахнул  с  ресниц  выжатые  ромом
слезы.  Выпрямился  и  уже  с  наигранным  выражением  лихости
откусил  половину  шоколадной  плитки.
 Горбачев,  выпив  рюмку  одним  глотком,  не  поморщился,  по¬
нюхал  только  корочку  хлеба,  стал  тыкать  вилкой  в  банку  свиных
консервов,  подвигая  их  Алешину.  Однако  тот,  жуя  шоколад,  за¬
мотал  протестующе  головой,  говоря  смело:
 — 	Так  привык.  Спирт  в  Трамбовле  котелками  дули  и  даже
ничем  не  закусывали!  Верно,  товарищ  капитан?  Помните?  Ух  и
рванули!
 Новикову  нравился  этот  синеглазый  младший  лейтенант  с  ве¬
селым  лицом,  с  резкими  конопушками  на  носу;  нравилось,  как
скрывал  он  юную  свою  чистоту  наигранной  беспечностью  бывало¬
го  человека.  Новиков  знал:  Алешин  никогда  не  пил  котелками
спирт,  в  Трамбовле  же,  когда  разведчики  принесли  канистру  тро¬
фейного  спирта,  младший  лейтенант,  сославшись  на  дурацки  бо¬
левший  живот,  пить  вовсе  отказался.  Но  сейчас  Новиков  сказал:
 — 	Помню.  Вы  здорово  тогда  пили.
 И  чуть  улыбнулся,  увидев,  как  Алешин,  красный,  сразу  за¬
29

хмелевший,  блестя  глазами,  разворачивал  хрустящую  серебрис¬
тую  обертку  второй  плитки  шоколада,-добавил:
 —  Очень  здорово  и  лихо  вы  пили!  Ну,  пошли!  Батарея  долж¬
на  уже  прибыть.  Горбачев,  вы  останетесь  здесь.  Вернутся  эти  —•
гоните!  Яснд?
 —  Слушаюсь!
 Новиков  взглянул  на  часы,  пошел  к  двери.  Алешин  с  видом
разочарования  рассовал  по  карманам  четыре  плитки  шоколада,
затем  упруго  встал,  толкнул  козырек  фуражки  со  лба,  началь¬
ственно  строго  сказал  Горбачеву:
 —  Чтоб  все  как  в  аптеке,  ясно?  —  и  двинулся  за  Новиковым
старательно  прочной  походкой.
 Когда  шли  по  глухой  аллее  парка,  едва  заметно  посветлел
воздух,  проступили  среди  неба  верхушки  оголенных  лип,  и  Нови¬
ков  уже  не  смотрел  на  часы  —  шагал  по  шелестящим  ворохам
листьев,  глядя  сквозь  узорчатые  очертания  ветвей  на  высоту.
Он  прислушивался,  л  только  по  привычно  знакомому  перезвону
вальков,  по  отдаленным  голосам  команд  на  высоте,  по  крутой  ру¬
гани  ездовых  понял,  что  орудия  прибыли.
 «С  ума  спятил,  что  ли,  Овчинников?  —  подумал  Новиков,
ускоряя  шаги.  —  Что  галдят  под  носом  у  немцев?  Что  у
них?»  —  И  приказал  Алешину:
 —  Бегом!  Базар  устроили!  У  вас  это?
 —  Не  может  быть!  —  ответил  Алешин.
 Бегом  они  поднялись  по  пологому  скату  на  высоту,  и  Новиков
различил  черные  пятна  орудий,  повозок,  лошадей,  двигающиеся
силуэты  солдат,  приглушенно  скомандовал:
 —  Тихо-о!  Что  у  вас  тут?  Командир  взвода,  ко  мне!
 Ругань  и  голоса  стихли,  неясные  силуэты  застыли  возле  ору¬
дий,  и  к  Новикову,  шумно  дыша,  подбежал  весь  пахнущий  горя¬
чим,  здоровым  потом  лейтенант  Овчинников.  Он  коротко  доло¬
жил  о  прибытии.
 —  Вы  что,  Овчинников?  —  тихо,  сдерживая  себя,  спросил
Новиков.  —  Батарею  без  единого  выстрела  хотите  угробить?  Впе¬
реди  нейтралка,  немцы  рядом,  вам  это  не  ясно?
 —  Ничего  не  ясно!  —  прошептал  Овчинников  возбужденным
от  недавних  команд  голосом.  —  Ерундовина!  Что,  орудия  на
нейтралке  мне  ставить?  Не  перепутал  Ремешков,  товарищ
капитан?
 —  Нет.  А  в  чем  дело?
 —  Минное  поле  тут  немецкое  за  высотой,  вот  что!  Орудия
проскочили,  а  вот  повозку  на  мину  нанесло!  —  И  Овчинников
30

выругался.  —  Лошадь  —  вдребезги,  хвоста  не  найдешь!  Повозоч¬
ного  тяжело  ранило.  Ленка  там  о  ним  возится!  Значит,  мне  на
нейтралке  стоять?  Без  пехоты?  —  спросил  он,  как  бы  не  ве¬
ря  еще.
 — 	Да,  без  пехоты.  Алешин  здесь,  на  высоте,  с  орудиями.  А  за
высотой  на  нейтралке  вы,  Овчинников.  Почему  я  должен  повто¬
рять  приказ?
 — 	Думал,  ошибся  Ремешков,  —  странно  потухнув,  ответил
Овчинников.
 — 	Никто  не  ошибся.  Занимайте  позицию,  и  без  шума,  —•  по¬
вторил  Новиков.  —  Где  раненый?  —  И,  не  услышав,  что  ответил
Овчинников,  пошел  по  высоте,  в  сторону  нейтральной  полосы.
 — 	Куда  вы?  На  мины?  —  крикнул  Овчинников  и  рванулся
к  Новикову.  —  Жизнь  осточертела,  товарищ  капитан?  Ленка  там,
и  вы  еще...  Тут  саперов  вызвать...
 — 	Саперы  вызваны.  Только  они  не  разминируют,  а  ми¬
нируют...
 Новиков  не  договорил,  голос  Овчинникова  срезало  на  крик:
«Ло-жи-ись!»  —  и  тотчас  в  тишине  раздались  отчетливый  хло¬
пок,  легкое,  все  нарастающее  шипение.  Новиков  спиной  почув¬
ствовал,  что  случилось  что-то  позади,  и,  обернувшись,  увидел:  в
белесо  посветлевшем  небе  стремительно  взвивалась  мерцающая,
разгорающаяся  звезда,  и  такая  же  звезда  неслась  из  глубины
озера  за  высотой.  Верхняя  звезда  рассыпалась  над  озером  зеле¬
ным  огнем,  четко  вычертив  высоту,  орудия,  повозки,  лошадей,
фигуры  солдат.  И  в  те  же  секунды,  пока  ракета  горела  в  небе,
с  конца  озера,  где  должны  были  стоять  орудия  Овчинникова,
красными  стрелами  посыпались  на  высоту  трассы.  Очень  близ¬
ко  —  за  нейтральной  полосой  гулко  заработал  пулемет.  И  снова
взлетела  ракета,  немного  правее,  и  оттуда  тоже  брызнули  цепоч¬
ки  очередей  по  высоте.
 —  Повозки  —  в  укрытие!  —  скомандовал  Новиков,  ясно  по¬
няв:  немецкое  боевое  охранение  заметило  батарею.
 Подбежав  к  сгрудившимся  повозкам  боепитания,  он  увидел,
как  солдаты,  суматошно  суетясь,  сгружают  снарядные  ящики,  а
орудийные  упряжки,  грохоча  передками,  вскачь  понеслись  по
высоте.
 —  Я  приказал  —  в  укрытие!  —  громко  повторил  команду
Новиков,  встретясь  с  лихорадочными  глазами  первого  повозочно¬
го,  тот  со  стоном  нетерпения  кидал  ящики  на  землю,  и  договорил
тише:  —  Батарея  как  на  ладони!  Вы  это  еще  не  поняли?
 Над  головой  хлестнула  очередь.  Новиков  нагнулся,  а  пово¬
зочный  упал  животом  на  ящик,  прохрипел  в  землю:
 31

—  Товарищ  капитан...  Немцы-то  совеем  рядом...  Целоваться
можно.  Мы  ж  не  знали...
 —  Ма-арш!  —  приказал  Новиков.
 Эта  последняя  команда  оторвала  повозочного  от  земли.  Бо¬
ком  упал  на  повозку,  рванул  вожжи,  повозка  покатилась  по  ска¬
ту  высоты,  стуча  оставшимися  снарядными  ящиками.  Вокруг,
озаренные  ракетами,  на  рысях  мчались  мимо  Новикова  повозки,
вслед  им  хлестали  огненные  струи  пулеметных  очередей.  Беспре¬
рывно  освещаемая  высота  опустела  и  точно  вымерла  сразу.  Дга
пулемета,  стоявшие  очень  близко,  вперекрест  с  перемещением
били  по  ней,  будто  прочесывали  каждую  осеннюю  травинку  све¬
тящимися  острыми  зубьями  гигантского  гребня,  и  Новиков,  услы¬
шав  приближающиеся  тюканья  пуль  в  землю,  лег  на  траву.
Он  чувствовал,  что  немцы  теперь  не  выпустят  высоту  из  виду,
будут  прочесывать  ее  гею  ночь  —  все  это  вдвойне  осложняло  де¬
ло,  злило  его.  «Засечь  батарею  еще  до  боя!»
 Пулеметы  внезапно  смолкли,  одни  ракеты,  взлетая  над  озе¬
ром,  извивались  щупальцами  огней  в  воде.
 Наконец  ракеты  сникли,  темнота  упала  на  высоту.  Новиков
гстал  и,  уже  не  доверяя  тишине,  позвал  вполголоса:
 —  Младший  лейтенант  Алешин!
 —  Здесь  я.
 Возле  зашуршала  трава,  быстро  подошел  Алешин,  забелело
лицо  в  темноте.
 •—  Вот  джаз  устроили!..  Два  пулемета  я  засек.  Под  самым
носом  стоят.  Дать  по  ним  огонь?  Чтоб  заткнулись!
 —  Не  говорите  чепухи,  —  оборвал  его  Новиков.  —  Батарею
не  демаскировать.  Окапываться  в  полнейшей  тишине.  За  курение
под  суд.  Все  ясно?  Раненые  есть?
 —  Нет.  Только  один  повозочный.  Сужиков.  На  мину  нарвался.
Лена  с  ним.
 —  Знаю.  Я  сейчас  туда.  За  меня  остаетесь.
 —  Слушаюсь  оставаться.  —  Алешин  с  сожалением  задержал
вздох,  тут  же  нарочито  бодрым  голосом  добавил:  —  Возьмите  это,
товарищ  капитан,  Леночке,  —  и  уже  неловко  протянул  Новикову
две  плитки  шоколада.  —  Подкрепиться...  а  то  они  тут  в  карманах
понатыканы,  плюнуть  негде!
 Новиков  молча  сунул  шоколад  в  карман,  как  бы  не  обратив
внимания  на  неловкость  Алешина.  Он  никогда  раньше  не  заме
чал  между  младшим  лейтенантом  и  Леной  каких-то  особых  отно
шений,  какие,  казалось  ему,  были  между  ней  и  Овчинниковым.
И  то,  что  Алешин  смутился,  говоря  «Леночке»,  было  Новикову
неприятно.  Он  не  хотел,  чтобы  этот  чистый  мальчик  —  младшиг
лейтенант,  напускавший  на  себя  взрослость,  —  попал  под  кол
 32

довство  этой  обманчиво  непорочной  Лены,  знающей  все,  что
можно  только  познать  на  войне,  в  вечном  окружении  огрубевших
от  военных  неудобств  мужчин.
 Спускаясь  по  высоте  в  сторону  нейтральной  полосы,  Новиков
смотрел  под  ноги,  стараясь  угадать,  где  начиналось  неизвестное
минное  поле,  и  заметил  справа  от  себя,  возле  кустов,  темнею¬
щее  пятно.
 Он  подошел.  Темное  пятно  справа  оказалось  разбитой,  без
передних  колес  повозкой,  рядом  возвышался  круп  убитой  ло¬
шади.  Лена,  стоя  на  коленях,  перевязывала  тихо  стонущего  Су-
жикова,  торопливо  накладывала  бинт.
 —  Сейчас,  сейчас,  —  говорила  Лена  убеждающим  шепо¬
том.  —  Ну,  несколько  минут...  Сейчас  повозка  придет,  и  мы  в
медсанбат,  в  медсанбат...  Еще  немножко...
 —  Сильно  его?  —  коротко  спросил  Новиков,  наклонясь.
 Лена,  тонкими  пальцами  завязывая  бинт,  вскинула  голову.
Новиков  в  упор  встретил  чернеющие  ее  глаза.  Она  сказала  гнев¬
ным  голосом:
 —  Зачем  вы  еще  здесь?  Одного  мало,  да?
 —  Сужиков!  —  позвал  Новиков  и  опустился  на  корточки  пе¬
ред  раненым.  —  Что  ж  это  ты,  а?  В  конце  войны...  С  Киева  ведь
вместе  шли...  Узнаешь  меня?
 Сужиков,  пожилой  солдат,  воевавший  в  батарее  Новикова  с
Днепра,  лежал,  запрокинув  голову,  напряженно  округленные  гла¬
за  глядели  в  небо;  обросшее  лицо  было  серо,  узко,  оно  похудело
сразу;  с  усилием  перевел  взгляд,  узнал  Новикова,  губы  беспо¬
мощно-жалко  зашевелились:
 —  Случайно...  Разве  знал?..  Вот  обидно,  —  и  крупные  слезы
медленно  потекли  по  его  щекам.  —  Обидно,  обидно,  —  сквозь
клокочущий  звук  в  горле  повторял  он.  —  Всю  войну  прошел  —
ни  разу  не  раненный...
 —  Не  надо,  Сужиков,  не  надо,  милый,  —  заговорила  Лена
ласково  успокаивающим  голосом,  промокая  бинтом  слезы,  за¬
стрявшие  в  щетине  щек.  —  Вы  будете  жить,  будете  жить...  Боль
пройдет,  еще  немножко...
 Новиков  не  мог  терпеть  тех  ложных  слов,  какие  говорят  мед¬
сестры  умирающим,  и,  испытывая  неловкость  огрубевшего  к  го¬
рю  человека,  подумал,  что  он,  Новиков,  не  хотел  бы,  чтобы  его
ласково  обманывали  перед  смертью,  если  суждено  умереть:  от
этой  последней  ласки  жизни  не  становилось  легче.
 —  Не  надо  его  успокаивать.  Он  все  понимает.  Прощай,  Сужи¬
ков.  Я  тебя  не  забуду,  —  сказал  он  и  легонько  сжал  худое  пле¬
чо  солдата.  Встал  и,  услышав  снизу  слабый  голос  Сужикова:
 3  Приложение  к  ж-лу  «Сельская  молодежь»,  том  2
33

«Спасибо,  товарищ  капитан»,  —  почувствовал  острое  неудобство
от  этой  благодарности,  подумал:  «Вот  еще  один...»
 Минут  через  десять  прибыла  санитарная  повозка  из  медсан¬
бата,  и  Сужикова  увезли.
 Они  стояли  рядом,  Новиков  и  Лена,  молчали.  Она  неожидан¬
но  повернулась  к  нему,  почти  касаясь  его  грудью,  округло  вы¬
ступавшей  под  шинелью,  заговорила:
 —  Я  бы  одна  отправила  его!  Зачем  пришли?  Хотите  геройски
погибнуть  на  мине?  Кто  вас  звал?  Это  мое  дело!
 —  Это  мой  солдат,  —  ответил  Новиков.  —  Идемте  к  Овчин¬
никову.  Только  осторожней,  не  петляйте  по  минам,  шагайте  ря¬
дом  со  мной.  У  меня,  кажется,  больше  опыта.  —  И  добавил:  —
Кстати,  вам  шоколад  от  Алешина.
 —  Какой  шоколад?  Что  это  вы?  Здесь  не  детский  сад.
 Влажный  блеск  засветился  в  ее  глазах,  и  он  увидел,  как  то
ли  презрительно  и  ненавидяще,  то  ли  жалко  и  беспомощно,  как
сейчас  у  Сужикова,  задрожали  ее  губы.  И  она  резко  пошла  впе¬
ред,  по  котловине,  к  озеру.
 Новиков  догнал  ее.
 —  Стойте,  —  остановил  сердито.  —  Я  сказал  вам:  идите
рядом  со  мной.  Недоставало  мне  еще  одного  раненого.  Слышите?
 Она  не  ответила.
 Глава  четвертая
 Два  орудия  батареи  —  взвод  лейтенанта  Овчинникова  —  бы¬
ли  выдвинуты  в  сторону  ничьей  земли  на  двести  метров  от  высо¬
ты,  где  стоял  взвод  младшего  лейтенанта  Алешина.
 Расчеты  Овчинникова,  вгрызаясь  в  твердый  грунт,  окапыва¬
лись  в  полном  молчании  —  команды  отдавались  шепотом,  люди
двигались,  сдерживая  удары  кирок,  стараясь  не  скрипеть  лопа¬
тами.
 При  холодных  порывах  ветра,  налетавшего  с  озера,  все  слы¬
шали  тревожные  голоса  немцев  в  боевом  охранении,  звон  пустых
гильз,  по  которым,  видимо,  ходили  они  в  своих  окопах.  Люди,
замирая,  приседали  на  огневой,  не  выпуская  лопат  из  рук,  гля¬
дели  в  темноту,  на  кусты,  проступающие  вдоль  свинцовой  поло¬
сы  озера.  Ожидали  ракет,  близкого  стука  пулемета,  —  казалось,
слышно  было,  как  немцем-пулеметчиком  продергивалась  железная
лента.
 Лейтенант  Овчинников,  еще  не  остывший  после  недавнего
марша,  слепого  прорыва  орудий  через  минное  поле,  полулежал
34

на  свежем  бруствере  огневой  позиции,  жадно  курил  в  рука  а  ши¬
нели,  командовал  шепотом:
 —А  ну,  шевелись,  шевелись!  Лягалов,  вы  чего?  С  лопатой
обнимаетесь?  Действуйте,  как  молодой!
 Он  видел,  как  маслянисто  светились  во  тьме  белые  спины
раздевшихся  до  пояса  солдат.  Запах  крепкого  пота  доходил  до
него  от  работающих  тел.
 —  О  чем  задумались,  Лягалов?  Жинку  вспомнили?  —  снова
спросил  он,  зорким  кошачьим  зрением  вглядываясь  в  потемки,
и  нетерпеливо  пошевелился  на  бруствере.  —  Ну,  чего  размечта¬
лись?  Жить  надоело?
 Загдковый  Лягалов,  солдат  уже  в  годах,  с  некрасивым,  роб¬
ким  лицом,  с  толстыми  губами,  в  постоянно  сбитой  поперек  го¬
ловы  пилотке,  стоял,  обняв  лопату,  двумя  руками  держась  за
оттянутый  подсумком  ремень,  бормотал  усталым  голосом:
 — 	Передохну,  товарищ  лейтенант,  маленько.  Резь  в  животе.
После  немецких  консервов...  Я  маленько...
 — 	Врет,  хрен  его  расчеши!  —  захихикал  насмешливо  злой
наводчик  Порохонько,  подходя,  светлея  в  темноте  тонким  безво¬
лосым  телом.  —  Графиню  он  польскую  вспомнил,  любовницу.
Тут  в  замке  одном...  Як  на  марше  зашли  напиться  в  замок,  ба-
чим:  графиня,  руки  белые,  в  кольцах...  Шмяк  на  колени  перед
Лягаловым:  «Я  такая-сякая,  капиталистка,  туда-сюда,  а  от  люб¬
ви  умираю,  возьмите  в  жены,  советский  жолнеж,  ум-мираю  от
сердца...»
 — 	Отчепись,  —  смущенно  и  протяжно  попросил  Лягалов,
по-прежнему  держась  за  ремень.  —  Знобит  меня,  товарищ  лейте¬
нант...  Разрешите?  —И,  потоптавшись  неловко,  полез  с  неуклю¬
жестью  пожилого  человека  наверх,  осыпая  ботинками  землю,
оглядываясь  в  сторону  боевого  охранения  немцев.
 —  Насовсем  убьет,  гляди,  —  заметил  Порохонько  язвительно
и  поплевал  на  ладони.  —  Графиню  сиротой  оставишь!
 Сержант  Сапрыкин,  грузно-широкий,  тяжко  посапывая,  оже¬
сточенно  долбя  грунт,  с  укором  сказал:
 — 	Ну  чего  прилип  к  человеку?  Изводишь  дружка  ни  с  того
ни  с  сего.  Язык  у  тебя,  Порохонько,  болтает,  а  голова  не  сообра¬
жает.  —  И  миролюбиво  вздохнул:  —  Верно,  с  животом  у  него
неладно,  товарищ  лейтенант.  Перехватил  консервов.  Это  бывает.
 — 	У  плохого  солдата  перед  боем  всегда  понос!  —  беззлобно
ответил  Овчинников,  вмял  окурок  в  землю,  стал  снимать  ши¬
нель.  —  До  рассвета  не  окопаемся  —  нам  крышка  тут.  До  всех
дошло?
 Сапрыкин,  глядя  в  темноту,  произнес:
 — 	Тут  недалеко  чехи,  соседи  наши,  окапываются.  Ребята  хо¬
3*
 35

рошие.  Давеча  с  одним  разговаривал.  Партизаны,  говорит,  восста¬
ние  в  Чехословакии  подняли,  наших  ждут.  Веселое  время  идет,
ребятки!  А  ну  нажимай,  пота  не  жалей,  все  окупится!
 —  Это  что  —  для  агитации,  парторг?  Или  так,  для  припод¬
нятия  духа?  —  недоверчиво  спросил  Порохонько.
 —  Мне  тебя  агитировать  —  дороже  плюнуть,  орудийный  бан¬
ник  ты!  —  ответил  Сапрыкин  добродушно.  —  У  тебя  свой  ум
есть:  раскидывай  да  уши  востри  куда  полагается.  Не  ошибешься
без  агитации.
 —  Нажима-ай!  —  хрипло  скомандовал  Овчинников.  —  Раз¬
говоры  прекратить!
 Оставшись  в  гимнастерке,  Овчинников  с  силой  вдавил  сапогом
лезвие  лопаты  в  твердый  грунт,  бесшумным  рывком  отбросил
землю  на  бруствер.  Все  замолчали.  То,  что  лейтенант  взялся  сам
за  работу,  вдруг  вызвало  у  солдат  обостренно-тревожащее  чув¬
ство.  Все  копали  в  напряженном  безмолвии,  лишь  дышали  тяже¬
ло,  обливаясь  разъедавшим  тело  потом.
 Раз  Сапрыкин,  не  рассчитав  налившую  все  его  массивное  тело
силу,  со  звоном  ударил  киркой  по  камню,  и  сейчас  же  разда¬
лись  частые  хлопки  у  немцев.  Кроваво-красные  ракеты  встали,
развернулись  в  небе,  отчетливо  залили  обнажающим  светом  край
озера,  поле  вокруг.  И  люди  на  огневой  позиции  ясно  увидели
ДРУГ  друга,  повернутые  в  одну  сторону  головы,  розовые  отблески
в  зрачках.
 —  Ложи-ись!  —  неистовым  шепотом  скомандовал  Овчин¬
ников.
 Пульсирующее  пламя  вырвалось  на  том  берегу  озера,  огнен¬
ные  вихри  сбили  бруствер,  взвились  рикошетом  в  озаренное  ра¬
кетами  небо,  впиваясь  в  звездную  высоту.
 Люди  упали  на  огневой,  прижимаясь  разгоряченными  телами
к  холодной  земле,  —  мертвенный  свет  трасс  бушевал  над  ними.
В  тот  же  миг  на  огневую  суматошно  скатился,  придерживая  га¬
лифе,  Лягалов,  бросился  ничком,  головой  в  бок  лежавшему
Овчинникову,  странно  давясь,  икая.
 —  Не  задело?  —  крикнул  Овчинников  и  услышал  сдавлен¬
ный  голос  Лягалова:
 —  Ка-ак  он  хлестанет!..  Ну,  думаю...
 —  Эх  ты,  поно-ос,  —  засмеялся  шепотом  Порохонько.  —
О  графине  подумал,  икота  началась  на  нервной  почве...
 Ракета  упала  и  горела  костром  за  бруствером,  дымя,  ослеп¬
ляя,  и  хотелось  Овчинникову  горстью  земли  забросать  ее  брыз¬
гающий  свет.  Казалось,  что  бруствер  не  прикрывал  их  и  все  ле¬
жали  на  ровном  месте,  как  голые.
 —  Вроде  как  житья  не  дадут,  —  спокойно  сказал  Сапрыкин.
 36

— 	Заметили,  фрицево  отродье!  Точно  подзасекли,  —  мрачно
проговорил  лейтенант  Овчинников  и  выматерился  от  удивления:
разом  сникли  ракеты,  разом  смолк  и  стук  пулеметов.  Он  вскочил
на  ноги,  зашептав:  —За  лопаты,  наж-жимай!  Душу  из  всех  вон!
 Первым  поднялся  неуклюжий,  будто  виноватый,  Лягалов,  —
суетливо  поддергивая  галифе,  кинулся  искать  лопату,  наткнулся
на  деловито  вставшего  с  земли  командира  орудия  Сапрыкина.
Сапрыкин  остановил  его  рассудительно:
 — 	Потихоньку.  С  какой  стати  расшумелся,  как  трактор?
С  какой  стати?  Голову  гусеницей  отдавишь!  —  и  взялся  за
кирку.
 — 	Это  он  герой,  колгоспный  бухгалтер,  —  отозвался  Поро-
хонько.  —  Одно  дело:  то  понос,  то  графиню  прижимает,  то  го¬
ловы  отдавливает,  ловка-ач!  У  него  и  фамилия  такая  —  лягает
по  головам.  Залез  в  кусты  демаскировать.
 — 	Зачем  так,  разве  я  виноват?  —  тихо,  конфузливо  спросил
Лягалов.  —  Обижаешь  ты  меня.  Легче  тебе  так?
 —  Я  ж  люблю  тебя  за  ловкость.
 — 	Прекратить  разговоры!  —  скомандовал  Овчинников  впол¬
голоса,  и  все  стихло  на  огневой.
 Подождав,  лейтенант  выпрямился,  всматриваясь  в  темноту.
 — 	Идет  кто-то,  —  произнес  он  и,  подойдя  к  краю  огневой,
окликнул:  —  Кто  идет?
 —  Двое  идут,  —  сказал  шепотом  Сапрыкин.  —  Может,  чехи?
И  по  минному  полю...  Вот  славяне!  Постой,  кажись,  комбат  с
санинструктором.
 Овчинников  хмуро  выругался.  Он  не  скрывал  своего  распо¬
ложения  к  санинструктору,  никто  из  солдат,  уважавших  Овчин¬
никова  за  откровенность,  простоту  взаимоотношений,  не  мог  осу¬
дить  его.  Однако  то,  что  Лена  была  не  одна,  не  понравилось  ему,
хотя  точно  знал,  что  между  ней  и  Новиковым  не  было  той  при¬
ятной,  с  большим  намерением  игры,  которую  легко,  казалось,
удачливо  начал  истосковавшийся  по  женской  любви  Овчинников.
 Подошли  Лена  и  капитан  Новиков,  их  фигуры  черно  просту¬
пали  над  бруствером  среди  темени  ночи.
 —  Леночка,  дайте  руку.  Упасть  можно,  —  приветливо  сказал
Овчинников,  поставив  ногу  на  бруствер.  —  Прошу  вас,  Леночка.
Спасибо,  что  пришли.
 Она  протянула  руку,  узкую,  влажную  ладонь;  и  он  особо
значительно,  сильно  сжав  ее  своими  грубо-сильными,  в  мозолях
пальцами,  помог  сойти  на  позицию.  Когда  сходила  она,  вес  ее
тела,  упругие  движения  передались  на  руку  Овчинникова,  и,  от
этого  задохнувшись,  он  почувствовал  в  доверчивом  пожатии  ее
иной,  обещающий  смысл.
 37

—  Связь  с  Ладьей  проложил?  —  спросил  Новиков.
 Овчинников,  накидывая  на  плечи  шинель,  быстро  ответил:
 —  Будет  связь.  В  землянку  прошу,  товарищ  капитан.  И  вас,
Лена...  Всем  продолжать  работать.  Возьмите  мою  лопату,  Ля-
галов.
 Новиков  не  удивился  тому,  что  сам  Овчинников  вместе  с  рас¬
четом  копал  огневую,  —  хорошо  знал  самолюбивого  лейтенанта,
тот  не  мог  сидеть  и  ждать:  окапывался  всегда  первым,  первым
докладывал  о  готовности  огня.
 Когда  же  влезли  в  свежевырытый  глубокий  блиндаж,  сильно
пахнущий  сыростью,  и,  загородив  вход  плащ-палаткой,  сели  на
солому,  достали  папиросы,  Новиков,  чиркая  зажигалкой,  внима¬
тельно  посмотрел  на  Овчинникова,  сказал:
 —  К  рассвету  ты  должен  вкопаться  в  землю  и  замаскировать¬
ся  так,  чтобы  тебя  в  упор  не  было  видно.
 —  Знаю,  —  отрезал  Овчинников,  прикуривая.
 Помолчали.
 —  Скажите,  разве  в  дивизионе  не  знали,  что  здесь  минное
поле?  —  спросила  Лена  сердито,  видя  загоравшиеся  огоньки
двух  папирос  и  улавливая  от  одного,  особенно  ярко  вспыхиваю¬
щего,  пристальный  взгляд  Овчинникова,  устремленный  на  нее.  —
Дайте  папиросу,  заснули,  товарищ  лейтенант?  —  Сказала  она,  об¬
ращаясь  к  Овчинникову,  —  этот  сонный  его  взгляд  раздражал  ее.
 Овчинников  встрепенулся,  папироса  осветила  его  крючковатый
нос,  край  худощавой  щеки,  вдруг  произнес  тяжелым  голосом:
 —  Разведчики  научили?  Не  идет  курить  вам.  Я  лично  куря¬
щих  девушек  не  уважаю.  Духи,  одеколон  —  другое  дело.
Для  вас  обещаю.  После  первого  боя.
 И,  ревниво  покосившись  в  сторону  молчавшего  Новикова,  про¬
тянул  ей  папиросу,  зажег  спичку.  Лена  не  без  насмешливого
вызова  сказала,  задув  огонь:
 —  Спасибо.  У  меня  есть  прекрасные  французские  духи.  Раз¬
ведчики  уже  подарили.  Но  лучше  бы  вместо  них  побольше  соло¬
мы  в  блиндаж.  Разрешите,  я  распоряжусь,  товарищ  лейтенант?
 И,  отдернув  плащ-палатку,  вышла.
 —  Чего  это  она?  —  Овчинников  уязвленно  хмыкнул.  —  Хит¬
рый,  скажи,  орешек!  Эх,  жена  бы  была,  королева  в  постели!  —
добавил  он  преувеличенно  откровенно  и  снисходительно.  —  Хоро¬
ша,  капитан!
 Разговором  этим,  видимо,  он  хотел  показать  Новикову,  что
дела  его  с  Леной  зашли  далеко,  достигли  того  естественного  по¬
ложения  сблизившихся  людей,  когда  он  может  уже  приказывать
или  тоном  приказа  советовать  ей.
 88

Однако  Новиков  сказал  не  то,  что  ожидал  от  него  Овчин¬
ников  :
 —  Запомни,  твои  орудия  примут  первый  удар.  Шоссе  —  на
твою  ответственность.  Но  рассчитывай  на  круговой  сектор  об¬
стрела.
 —  Знаю.
 —  Минные  поля  саперы  разминировать  не  будут.  Наоборот,
саперы  минируют  котловину  перед  твоими  орудиями.  Вокруг  те¬
бя  везде  мины:  и  наши,  и  немецкие.  Если  немцы  двинут  на  тебя,
они  застрянут  на  этих  полях.  Ясно?
 —  Знаю,  —  мрачно  ответил  Овчинников,  прикуривая  от  окур¬
ка  новую  папиросу.
 Помолчав,  Овчинников  опять  хмыкнул,  думая  о  чем-то,  затя¬
гиваясь  и  выдыхая  дым.
 —  Ловушка,  значит?  —  резко,  недоверчиво  произнес  он,  как
будто  для  того  только,  чтобы  возразить.
 —  Какая?  —  Новиков  усмехнулся.  —  Просто  воюем  на  ней¬
тральной  полосе.  Пусть  твои  связисты  свяжутся  с  саперами,  те
отметят  проход  к  высоте  в  минных  полях.
 —  Знаю!  —  снова  отсек  Овчинников.
 Это  хмурое  «знаю»  говорилось  им  обычно  из  тяжелого  са¬
молюбия,  говорилось  потому,  что  Новиков  по  годам  был  гораздо
моложе  его  и,  казалось,  жизненно  неопытнее,  и  лишь  стечением
обстоятельств,  невезением  объяснял  Овчинников  то,  что  не  он,
Овчинников,  лейтенант  в  двадцать  шесть  лет,  а  слишком  молодой
Новиков  командовал  батареей.
 —  Что  «знаю»?  —  миролюбиво  спросил  Новиков  и  по  тону
Овчинникова  снова  почувствовал  его  превосходство  над  собой.  —
Действуй.  И  немедленно  прокладывай  связь  с  высотой.  Счастли¬
во!  Желаю  увидеть  тебя  живым!
 Новиков  встал,  откинул  висевшую  над  входом  плащ-палатку.
 Звездная,  неестественно  тихая  ночь,  со  свежестью,  крепостью
горного  воздуха,  с  осторожным  шелестом  трав,  влилась  в  наку¬
ренный  блиндаж.  Блеск  крупной  звезды  синим  огнем  дрожал,
'струился  над  бруствером.
 —  Молчат  и  ждут,  —  проговорил  Новиков  задумчиво.  Потом
спросил  не  оборачиваясь:  —  У  тебя  нет  такого  чувства,  что  вой¬
на  скоро  кончится?  В  Венгрии  Второй  Украинский  вышел  на
Тису.  В  Югославии  наши  танки  на  окраине  Белграда.  Скоро
конец...
 Овчинников  не  пошевелился  в  глубине  блиндажа,  во  тьме
только  жарко  разгорелся,  подсвечивая  его  тонкие  губы,  огонек
папиросы,  ответил  коротко:
 —  Нет.
 39

Но  этот  ответ  был  ложью.  Овчинников,  как  и  все  остальные,
ощущал  приближение  конца  войны  и,  порой  задумываясь,  испы¬
тывал  смутное  чувство  растерянности,  беспокойства  о  чем-то  не¬
доделанном  им.  Это  подавляло  его.  Угнетало  то,  что  не  сделал
он  на  войне  нечто  главное,  что  сделали  другие.
 —  Нет!  Не  думал,  —  хмуро  повторил  он,  и  тотчас  Новиков
ответил  полусерьезно:
 —  Ну  и  дурак!  Ладно.  Пошел.
 В  ходе  сообщения,  не  отрытом  еще  полностью,  он  столкнулся
с  наводчиком  Порохонько.  Гот,  взмокший,  в  телогрейке,  надетой
на  голое  тело,  нес  на  спине  ворох  соломы,  стянутой  в  узел
плащ-палаткой.  Спросил,  крякнув,  подбрасывая  зашуршавший  во¬
рох  на  лопатках:
 —  Вы  чи  не  вы  приказали,  товарищ  капитан?  Или  раз¬
ведка?..
 Новиков  сделал  вид,  что  не  понял  намека.
 —  Приказ  отдал  я.  Пора  научиться  жить  на  войне  с  относи¬
тельным  удобством.  —  И  пошутил  как  будто:  —  Скоро  будем
спать  на  чистых  простынях,  Порохонько,  я  вам  обещаю.
 Порохонько  протиснулся  к  землянке.  Свалил  со  спины  ворох
и  вдруг  понимающе,  сурово  даже,  огл'янулся  в  темноту,  погло¬
тившую  комбата.  Первым  признаком  надвигавшегося  боя  (он
знал  это)  была  странная  спокойная  веселость  Новикова.
 Стояла  полная  предрассветная  тишина.  Немцы  молчали.
 За  полчаса  до  рассвета  Овчинникову  доложили,  что  все  гото¬
во:  огневая  отрыта  в  полный  профиль,  к  высоте  проложена  связь,
выставлены  часовые.
 Овчинников,  разбуженный  сержантом  Сапрыкиным,  некото¬
рое  время  лежал  на  соломе  в  блиндаже,  окутанный  мутной  дре¬
мотой,  как  паутиной,  а  когда  сел,  от  движения  заболели  мускулы
на  спине,  спросил  не  окрепшим  после  сна  голосом:
 —  А  второе  орудие?  Доложили  о  готовности?
 —  Нет  еще.
 В  землянку  входили  истомленные  солдаты  с  землистыми  ли¬
цами,  щурились  на  свет.  На  снарядном  ящике  в  тепло-сыром  воз¬
духе  неподвижными  фиолетовыми  огнями  горели  немецкие  плош¬
ки.  Стояли,  дымясь,  котелки,  мясные  консервы,  огромная  бутыль
красного  вина.  Телефонист  Гусев,  наклоняя  стриженую  голову,
ложкой  носил  из  котелка  к  губам  горячую  пшенную  кашу,  дул,
обжигаясь,  на  ложку.
 Сержант  Сапрыкин  резал  буханку  черного  хлеба,  прижав  ее
к  груди,  оттопырив  локоть;  не  соразмеряя  силу,  так  нажимал
40

на  нож  —  казалось,  полоснет  себя  острием.  Хозяйственно  раскла¬
дывая  крупные  ломти  на  ящике,  посоветовал  с  домовитым  поко¬
ем  в  голосе:
 —  Поужинайте,  товарищ  лейтенант.  С  вином.  Капитан  Но¬
виков  прислал.  Садитесь,  ребятки.
 —  Есть  не  хочу.
 Овчинников  налил  из  бутылки  полную  кружку  вязкого  на
вид  вина,  жадно  выпил  терпкую  спиртовую  жидкость,  весь  пере¬
дернулся  :
 —  Фу,  дьявол,  дрянь  какая!  Повидло  прислал!  А  ну,  Гусев,
командира  второго  орудия  старшего  сержанта  Ладью!
 Гусев  вытер  поспешно  губы  —  он,  как  ребенок,  измазал  их
пшенной  кашей,  —  сорвал  трубку  с  аппарата,  подул  в  нее,  как
на  ложку,  заговорил  баском:
 —  Ладью,  Ладью,  давайте  Ладью...  Спите?  А  нам  неясно,  что
вы  делаете.  —  И,  недоуменно  пожав  плечами,  протянул  трубку
Овчинникову.  —  Он...  музыку  какую-то  слушает...  С  ума  по-
сошли.
 —  Какая  там  еще  музыка  у  тебя,  Ладья?  —  лениво  спросил
Овчинников,  услышав  по  проводу  близкий,  как  бы  щелкающий
голос  командира  второго  орудия.  —  Трофеи,  может,  виноваты?
Как  у  вас  там?  Почему  вовремя  не  докладываете?  А  если  все
в  порядке,  докладывать  надо.  Ладно,  послушаем  музыку.  Какая
еще  музыка?
 Встал,  застегнул  шинель  на  сильной,  плотно  слитой  из  муску¬
лов,  чуть  сутуловатой  фигуре,  спросил  тоном  приказа:
 —  Лена  где,  у  орудия?
 И,  не  ожидая  ответа,  вышел  из  блиндажа.
 Был  тот  кристально  тихий  час  ночи,  когда  переместились
звезды  в  позеленевшем  небе,  прозрачно  поредел  воздух  над  без¬
молвной  землей  и  особой,  острой  зябкостью  влажного  рассвета
несло  от  темной  травы  на  бруствере,  от  стен  ходов  сообщения,
от  мокро  блестевших  лопат  в  ровике.
 Поеживаясь  от  сырости,  Овчинников  мягкими  шагами  подо¬
шел  к  .орудию,  оттуда  донесся  негромкий  разговор.  На  станине
неясно  чернел  силуэт  часового.  По  неуклюжей  позе  узнал  Ляга-
лова  —  на  коленях  железом  отсвечивал  автомат.  Рядом  на  сна¬
рядном  ящике  сидела  Лена,  на  плечи  накинута  плащ-палатка.
Лягалов  говорил,  вздыхая,  голос  звучал  сонно,  ласково:
 —  Не  женское  это  дело  —  война.  Какое  там!  Мужчину
убьют  —  это  туда-сюда,  его  дело.  А  женщина  —  у  ней  другие
горизонты.  У  меня  тоже  старшая  дочь,  Елизавета.  Тоже,  извиня¬
юсь,  фыркалыцица,  студентка...  Парни  за  ней  табунами  ходили
на  Кубани-то.  А  разве  могу  я  головой  представить,  что  она  вот
41

тут  бы,  как  вы,  сидела?  Не  могу!  Нет,  не  могу!  Двести  бы  раз
вместо  нее  согласился  воевать!  А  вы  откуда  сами-то?  Учились
где?  Школьница  небось?
 —  Я  из  Ленинграда,  училась  в  медицинском  институте.  Вы
сказали  —  фыркалыцица?  —  спросила  Лена.  —>  А  что  это
значит?
 —  Да  такая,  чуть  что  —  фырк.  И  пошла...  Я  не  говорю
про  вас.
 Лена  засмеялась  тихим  смехом,  охотно  засмеялся  и  Лягалов,
поглаживая  большой  крестьянской  рукой  своей  автомат,  точно
лаская  его,  спросил:
 —  А  родители  как  у  вас?
 —  Я  одна,  —  сказала  Лена.  —  Нет,  лучше  один  раз  воевать,
но  навсегда.  Я  раньше  представляла  фашизм  только  по  газетам.
Потом  увидела  все  сама.  Нет,  с  ними  должны  воевать  не  только
мужчины,  но  и  женщины,  и  дети.  Один  раз.  И  навсегда!  Иначе
нельзя  жить.
 Замолчали.
 —  Лягалов!  —  строго  позвал  Овчинников  и  мягко  подошел
к  ним.  —  Идите  отдыхайте!  Я  побуду  здесь.  Леночка,  мне  пого¬
ворить  с  вами  необходимо.
 Лягалов  в  нерешительности  потоптался,  с  неуклюжестью  за¬
ковылял  от  орудия,  растерянно  взглядывая  на  недвижно-темную
фигуру  Лены,  исчез  в  ровике.  Подождав  немного,  Овчинников
сел  на  ящик,  почти  касаясь  плеча  Лены,  вынул  из  кармана  ко¬
жаный  трофейный  портсигар,  предложил,  игриво  улыбаясь:
 —  Покурим,  что  ли,  Леночка?  В  рукав...
 —  Не  курю,  Овчинников.
 —  Та-ак...  Значит,  мило  шутили  надо  мной?  Что  ж,  очень
приятно,  можно  сказать,  —  проговорил  он  по-прежнему  игриво¬
простодушно,  однако,  казалось,  не  без  усилия  владея  голосом,  и
спросил  еще:  —  Может,  перед  комбатом  форсили?
 Она  сидела  невнимательная,  едва  заметно  хмуря  брови,
спросила:
 —  Ничего  не  слышите?  —  И  повернулась  в  сторону  озера.  —
Послушайте.  Что  там  у  них?
 Овчинников  не  понял.
 Низко  и  свинцово,  подступая  из  темноты,  блестел  край  озера.
Серая,  застывшая  по-осеннему,  уже  затянутая  туманцем  вода
не  отражала  высоких  звезд;  кусты  на  берегу,  откуда  всю  ночь
стреляли  пулеметы,  стояли  затаенно,  неподвижно.  Тишина  рас¬
света  осторожно  прижалась  к  холодеющей  земле,  к  озеру.  И  тот¬
час  Овчинников  с  тревогой  и  недоверием  услышал,  как  сквозь
узкую  щель  в  земле,  нежные,  звенящие  звуки  саксофонов,  дроб¬
42

ный  грохот  барабанных  палочек,  сентиментально-томный  женский
голос  пел  о  чем-то  томительно-незнакомом.  Внезапно  появилось
такое  чувство,  будто  там,  у  озера,  приемник  немцев  поймал  слу¬
чайную,  с  другой  планеты,  музыку  (которую  слышали  и  возле
орудия  старшего  сержанта  Ладьи).  Сразу  возникшая  мысль  у
Овчинникова  о  том,  что  у  немцев  не  спали  в  эти  самые  крепкие
часы  сна,  неспокойно  и  подозрительно  насторожила  его.
 Он  сидел  несколько  минут,  прислушиваясь.  Слева  от  орудия,
очень  далеко,  за  ущельем,  в  горах,  мягко  тронули  тишину  пуле¬
метные  очереди,  витиеватым  узором  вплелись  автоматные  строч¬
ки  и  кругло  ударили  танковые  выстрелы.  В  той  стороне  четвер¬
тые  сутки  шел  бой  в  районе  Ривн.  Потом  все  смолкло.  Сразу
смолк  и  патефон  у  немцев.  Безмолвие  лежало  там.
 —  Что  вы,  Леночка?  —  сказал  Овчинников  небрежно.  —
Обыкновенная  обстановка.  Вам-то  что  за  забота?  Серьезно  обещаю
вам  —  прекрасные  духи  достану.  Встречались  —  не  брал.  А  вот
эту  штучку  взял.  Хороша?  Хотите,  подарю?
 Откинул  полу  шинели,  вынул  из  кармана  нагретый  теплом
тела,  игрушечно  блестевший  перламутром  рукоятки,  маленький,
в  ладонь,  пистолет,  подбросил  его  на  руке,  сказал:
 —  Немка  военная  какая-то  носила.  Даже  себя  убить,  должно
быть,  невозможно.  И  ранить  нельзя,  а  так  вещь,  вроде  игрушки.
У  вас  оружия  нет,  возьмите...
 —  Ну-ка  покажите.
 Лена  легко  скинула  влажно  зашуршавшую  плащ-палатку,  что¬
бы  не  сковывала  движения,  и  будто  разделась  перед  ним.  Он
увидел  четко  вырезанные  среди  свинцового  свечения  озера  ее
узкие  плечи,  тонкую  шею;  миндальный  запах  волос,  как  бы
обещающий  сокровенную  близость  гибкого,  крепкого  тела,  коснул¬
ся  Овчинникова  при  повороте  ее  головы.
 —  Дамский  «вальтер»,  —  услышал  он  голос  Лены.  —  Это
действительно  игрушка.
 Он  смутно  слышал  ее  голос,  как  сквозь  воду,  и  только  остро
и  ревниво  мелькнувшая  в  его  сознании  мысль  о  том,  что  она
хорошо  знала  то,  чего  не  знали  другие  женщины,  что  она  холодна
и  недоступна  из-за  его  нерешительности,  отозвалась  в  нем  нетер¬
пеливой  дрожью,  в  прерывистом  шепоте  его:
 —  Как  гвоздь  вошли  в  сердце,  Леночка.  Клещами  не  выта¬
щишь.  Я  тебя  никому  не  дам,  никому  не  дам!..
 И  сильно,  по-мужски  опытно  обнял  ее,  рука,  уверенно  лас¬
кая,  скользнула  от  груди  к  тайно  теплым,  сжатым  бедрам.
Он  так  резко  повернул  ее  к  себе,  до  близости  плотно  прижал
грудью,  что  она  откинула  голову,  замотала  головой.  Он  начал
43

порывисто,  колюче  жадно  целовать  ее  холодный,  сопротивляю¬
щийся  рот,  зубами  стукаясь  о  стиснутые  ее  зубы.
 —  Леночка,  Леночка...
 Она  упруго  вырвалась,  вскочила,  ударила  изо  всей  силы  его
по  виску  и  еще  раз  ударила  с  перекошенным  лицом,  сказав
страстно  и  зло:
 —  Дурак,  глупец!  Убирайся  к  черту!  Иначе  я  не  знаю  что
сделаю!..
 Он  сидел  оглушенный,  гладя  одеревеневшую  от  ударов  щеку,
потом  внезапно  засмеялся  удивленно,  подставил  лицо,  дрогнули
ноздри  его  крупного  крючковатого  носа.
 —  Еще...  ударь...  еще!..  Сильней  ударь!
 Она  шагнула  к  нему.
 —  Да,  ударю!
 —  Товарищ  лейтенант,  к  телефону  вас.  Немедленно!  —  по¬
слышался  робкий  голос  Лягалова,  и  Лена  и  Овчинников  оба  од¬
новременно  увидели  в  посеревшем  воздухе  силуэт  головы  над
ровиком.
 —  Кто  еще  там?  Лягалов?  Подсматривали?  —  гневно  спро¬
сил  Овчинников.  —  Я  спрашиваю:  подсматривали?
 —  Никак  нет,  —  сдерживая  зевоту,  ответил  Лягалов.  —  Жи¬
вот  у  меня.  По  своей  нужде  вышел.  Комбат  вас...  А  я  на  пост
встану.
 Овчинников  до  странности  быстро  потух,  лишь  колючий  подо¬
зрительный  блеск  горел  в  зрачках.  Он  косо  взглянул  на  белею¬
щее  лицо  Лены  и,  ссутулив  плечи,  сказал:
 —  Можешь  идти  спать  к  разведчикам.  Иди.  Мы  им  в  под¬
метки  не  годимся.  Покажи  им  класс.
 И  мягкими,  щупающими  шагами  двинулся  к  ровику,  мимо
Лягалова,  вошел  в  душный,  наполненный  храпом  блиндаж.  Те¬
лефонист  Гусев  сидел  в  сонной  полутьме  и,  все  время  сползая
спиной  по  стене,  усиленно  разлеплял  веки.  Трубка  лежала  на  ко¬
ленях.  Овчинников  схватил  трубку,  не  остывший  еще  от  возбуж¬
дения,  проговорил:
 —  Второй  у  телефона!
 —  Почему  не  докладываете  о  проходе?  —  спросил  голос  Но¬
викова.  —  С  саперами  связался?  Что  молчишь?
 —  За  мою  жизнь  беспокоитесь?  —  произнес  Овчинников,
беспричинно  злясь  на  этот  спокойный  голос  Новикова  (сидит
себе  в  коттедже  и  водку  пьет!).  —  Я  приказ  выполняю!  Отсюда
драпать  не  собираюсь!  За  меня  не  беспокойтесь!  Именно  за  меня!
 —  Если  прохода  не  будет,  отдам  под  суд!  —  тихо  и  внятно
сказал  Новиков.  —  Именно  за  тебя  я  не  беспокоюсь.
 —  A-а,  куда  угодно!  Хоть  под  суд,  хоть  к  дьяволу!
 44

Он  сидел  на  нарах,  узколицый,  с  вислым  носом,  расставив
мускулистые  руки,  самолюбиво  сжав  тонкие  губы,  —  был  похож
на  взъерошенную  хищную  птицу.
 —  Да  тут  чего  порох  рассыпать?  Схожу  я  к  саперам,  обой¬
дется.  Ложитесь,  товарищ  лейтенант,  я  потопаю  потихоньку...
 Только  сейчас  Овчинников  заметил  сержанта  Сапрыкина.  На¬
клонясь  в  углу  над  снарядным  ящиком,  он,  добродушно  улыба¬
ясь,  приклеивал  к  сильно  потертому,  помятому  партбилету  отстав¬
шую  фотокарточку:  крупное  лицо,  мягкое,  задумчиво-домашнее,
слегка  серебрились  виски  при  слабом  свете  плошки.
 —  Вот  наказание,  скажи  на  милость.  Отклеивается,  и  только!
От  сырости  или  поту?  В  какой  карман  класть?  Вот  шелковую
тряпочку  от  немецкого  пороха  достал.  Годится?
 Медлительно  завернул  партбилет  в  шелк,  долго  засовывал
его  в  пришитый  на  тыльной  стороне  гимнастерки  карман,  потом
поднялся,  говоря  покойно,  будто  слова  взвешивая:
 —  Пошел  я,  товарищ  лейтенант.  А  вам  бы  отдохнуть.
 Глава  пятая
 Командир  дивизиона  майор  Гулько  приехал  на  огневую  Но¬
викова  в  четвертом  часу  ночи.
 Хлопая  кнутом  по  узкому  сапогу,  осмотрел  позицию,  затем,
звеня  шпорами,  прошелся  перед  орудиями,  здесь  в  раздумье  по¬
стоял  на  высоте,  вглядываясь  в  озеро  слева  от  нейтральной  по¬
лосы,  где  в  двухстах  метрах  от  немцев  были  поставлены  на  по¬
зицию  орудия  Овчинникова.
 —  Позиция  дурная.  Орудия  как  на  ладони.  Но  лучшей  нет.
Как  полагаете,  капитан  Новиков?
 —  Я  полагаю,  что  немцы  рядом,  я  приказал  разговаривать
шепотом,  вы  же,  товарищ  майор,  звените  шпорами  и  разговари¬
ваете  громко,  как  на  свадьбе,  —  нестеснительно  и  прямо  сказал
Новиков.  —  Пулеметы  уже  пристреляли  позицию.
 Если  в  штабной  землянке  майор  Гулько  мог  сидеть  в  при¬
сутствии  офицеров  в  одной  нательной  рубахе,  то  в  батареи  он
обычно  приезжал  по-уставному  подтянутый,  тщательно,  до  сине¬
вы  выбритый,  надевал  шпоры,  был  весь  крест-накрест  перетянут
новыми  скрипучими  ремнями,  говорил  громким  голосом,  с  той
командной  интонацией,  которую  обычно  подчеркивают  интелли¬
гентные  люди  на  войне.  Не  раздражаясь,  однако,  на  замечание
Новикова,  Гулько  невозмутимо  щелкнул  кнутом  по  голенищу,
сказал:
 —  Взводу  Алешина  отдайте  приказ  отдохнуть  по-человечески.
45

Пока  спокойно.  В  этой  самой  респектабельной  вилле.  Заслужили.
Пусть  спят  на  мягких  перинах,  на  постелях,  на  чистом  белье.
 —  Я  отдал  уже  приказ,  —  ответил  Новиков.  —  Прошу  в
особняк.
 ...В  их  распоряжении  было  несколько  часов.  Сколько  —  они
не  знали.
 Офицерам  не  спалось.  Сидели  на  втором  этаже  особняка,  плот¬
но  задернув  шторы,  из  тонких  хрустальных  рюмок  пили  пахучий
французский  коньяк,  много  курили,  мало  закусывали  —  и  не
пьянели.
 Дым  слоями  шевелился  над  зеленым  абажуром  керосиновой
лампы.  Тепло  было.  На  мягких  диванах,  на  расстеленных  по  все¬
му  полу  коврах  храпели  утомленные  за  ночь  солдаты;  в  кресле,
припав  к  журнальному  столику,  ласково  обняв  телефонный  ап¬
парат,  спал,  скошенный  усталостью,  связист  Колокольчиков,  слад¬
ко  чмокая  губами,  терся  щекой  о  трубку,  бормотал  во  сне:
 —  А  ты  к  колодцу  сходи...  к  колодцу...
 Заряжающий  Богатенков,  только  что  сменившийся  на  посту
У  орудий,  сидел  в  нижней  рубахе  на  ковре,  сосредоточенно  при¬
шивал  крючок  к  шинели,  изредка  поглядывал  на  Колокольчи-
кова  с  нежностью.  Богатенков  высок,  темноволос,  атлетически
сложен  —  движения  сильных  рабочих  пальцев  уверенны,  бугры
молодых  мускулов  напрягаются  под  рубахой,  лицо,  покрытое
ровной  смуглотой,  красиво.
 —  Бывает  же,  товарищ  капитан,  —  сказал  он,  обращаясь  к
Новикову.  —  В  госпитале  два  месяца  лежал  —  бомбежки  сни¬
лись,  здесь,  на  передовой,  —  полынь,  степь  на  зорьке,  террикони-
ки  снятся,  лампочки  в  забое.  Проснешься  —  будто  гудок  на  шах¬
ту.  А  к  Колокольчикову  вон...  колодцы  привязались.
 —  Ложитесь,  —  сказал  Новиков.  —  Не  теряйте  минуты.
 Майор  Гулько,  перекатывая  сигарету  во  рту,  брезгливо  мор¬
щась  от  дыма,  перелистывал  прокуренными  пальцами  толстую
иллюстрированную  книгу,  лежавшую  на  столе,  не  без  отвращения
говорил:
 —  Разгул  цинизма  в  степени  эн  плюс  единица.  Кровь,  смерть,
улыбки  возле  могил.  Разрушения.  «Фотографии  России»...  Книга
для  немецких  офицеров.  Петин!  —  позвал  он.  —  Эту  сволочь  —
в  уборную,  в  сортир!  В  сортир!  —  заключил  он  и,  сердясь,  швыр¬
нул  книгу  на  колени  сонно  разомлевшему  в  кресле  ординарцу.
 Петин  вздрогнул,  стряхнул  дремотное  оцепенение,  тоже  поли¬
стал,  пощупал  книгу  неправдоподобно  большими  руками,  поду¬
мал  и  во  всю  ширину  лица  заулыбался:
 —  Куда  ее,  товарищ  майор?  Наждак!
 Гулько  зло  фыркнул  волосатым  носом.
 46

— 	Я,  с  позволения  сказать,  инженер,  всю  жизнь  бродил  по
стройкам  и  знаю,  что  такое  Россия,  —  отчетливо  заговорил  он.  —
И  отлично  знаю,  что  такое  фашизм.  Мир  в  руинах,  распятия  на
деревьях,  пепел  городов,  двуногое  подобие  человека  с  исступлен¬
ной  жаждой  уничтожения,  садизма,  возведенного  в  идеал.  Вы  что
так  смотрите,  Новиков?
 — 	Я  хотел  сказать,  что  знаком  с  прописными  истинами,  —
ответил  Новиков.
 —  О,  если  бы  каждый  в  мире  знал  эти  прописные  истины!  —
проговорил  Гулько,  насупясь.
 — 	Я  не  люблю,  товарищ  майор,  когда  вслух  говорят  о  ве¬
щах,  известных  каждому,  —  сказал  Новиков.  —  От  частого  упот¬
ребления  стирается  смысл.  Надо  ненавидеть  молча.
 —  Вот  как?  Весьма  любопытно,  —  ворчливо  произнес  Гулько,
косясь  на  затихшего  за  столом  Алешина.  —  А  вы,  младший  лей¬
тенант?  Что  вы  полагаете,  мм?
 Новиков  отодвинул  рюмку,  вынул  портсигар,  звонко  щелкнул
крышкой.
 —  Он  непосредственно  подчиняется  мне,  значит,  согласен  со
мной!
 Алешин  с  независимым  видом  слушал,  но  после  слов  капита¬
на  смущенно  заалел  пятнами,  неожиданно  засмеялся  тем  есте¬
ственным  веселым  смехом  молодости,  который  так  поражал  Но¬
викова  в  Лене.
 —  Россия,  —  задумчиво  проговорил  Новиков.  —  Я  только  в
войну  увидел  и  понял,  что  такое  Россия.  Вы  знаете,  Витя,  что
такое  Россия?
 Оттого,  что  капитан  назвал  его  Витей,  младший  лейтенант
посмотрел  влюбленно  на  лицо  Новикова  с  щербинкой  возле  левой
брови.  И  тотчас  Гулько  заинтересованно  взглянул  в  серые,  мрач¬
новатые  глаза  капитана,  самого  молодого  капитана  в  полку,  это¬
го  полувзрослого,  полумальчика,  спросил:
 —  Что  же?  Выкладывайте...
 Новиков  не  ответил.
 —  До  России  не  достанешь.  За  Польшей  она.  Эх,  километ¬
ры!  —  проговорил  Богатенков,  укрываясь  шинелью,  натягивая
ее  на  голову.
 Новиков  встал,  привычным  движением  передвинул  пистолет
на  ремне,  подошел  к  телефону.  Связист  Колокольчиков,  по-преж¬
нему  нежно  обнимая  аппарат,  неспокойно  терся  щекой  о  трубку,
дрожа  во  сне  синими  от  усталости  веками,  бормотал:
 —  Ты  к  колодцу  иди,  к  колодцу...  Вода  хо-олодная...
 —  Вот  она,  Россия,  —  тихо  и  серьезно  сказал  Новиков.
 Осторожно  высвободил  трубку  из-под  горячей  щеки  связиста,
47

вызвал  орудия  Овчинникова.  Подождал  немного,  стоя  перед  Ко-
локольчиковым,  который  с  сонным  лепетом  поудобнее  устраивал¬
ся  щекой  на  ладони,  заговорил  вполголоса,  услышав  Овчиннико¬
ва,  о  минном  поле,  потом  закончил  твердо:
 —  Если  прохода  не  будет,  отдам  под  суд,  —  и  положил
трубку.
 —  Слушайте,  Новиков,  —  проговорил  майор  Гулько,  похлопав
ладонью  по  стопке  немецких  журналов.  —  Вообще,  сколько  вам
лет?  Кто  вы  такой  до  войны  —  школьник,  студент?
 —  Какое  это  имеет  значение?  —  ответил  Новиков.  —  Если
это  интересует,  посмотрите  личное  дело  в  штабе  дивизиона.
 —  Ну,  время  истекло,  мне  пора,  —  сказал  Гулько.  —  Петин,
лошадей!
 Звеня  шпорами,  подтянул  узкие  сапоги,  очевидно  жавшие
ему,  и,  не  отрывая  ласково  погрустневших  глаз  от  наручных  ча¬
сов,  заговорил:  —  Как  бы  ни  сложилась  у  вас  обстановка,  ка¬
питан  Новиков,  ваша  батарея  самая  крайняя  на  фланге.  На  лег¬
кий  бой  не  надейтесь.
 —  Не  надеюсь,  товарищ  майор,  —  ответил  Новиков  и  замол¬
чал;  видимо,  Гулько  знал  то,  чего  не  знал  он.
 —  И  прошу  вас  как  можно  меньше  пить  эту  трофейную
дрянь,  —  посоветовал  Гулько  и  тихонько  и  нежно  взял  капитана
под  руку,  повел  к  двери,  остановился,  глядя  в  лицо  Новикова,
сказал,  почти  шепотом,  чтобы  не  слышал  Алешин:  —  В  сущнос¬
ти,  мальчик  ведь  вы  еще,  что  уж  там,  хоть  многому  научились.
А  у  вас  вся  жизнь  впереди.  Пока  молоды,  спешите  делать  добро.
В  молодости  все  особенно  чутки  к  добру.  Простите  за  философию.
Война  кончится.  Все  у  вас  впереди.  Если,  конечно,  останетесь  жи¬
вы.  Если  останетесь...
 И,  пожав  Новикову  локоть,  вышел,  машинально  нагнув  в  две¬
рях  худую  спину,  будто  из  низкой  землянки  выходил.  С  ненуж¬
ным  щегольством  протренькали  шпоры  на  лестнице.
 Сунув  руки  в  карманы,  Новиков  прошелся  по  комнате,  испы¬
тывая  беспокойство,  досаду:  никто  прежде  не  напоминал  ему  о
его  молодости,  которую  он  скрывал,  как  слабость,  и  которой  стес¬
нялся  здесь,  на  войне.  Люди,  подчинявшиеся  ему,  были  вдвое
старше,  а  он  имел  непрекословные  права  опытного,  отвечающего
за  их  жизнь  человека  и  давно  уже  свыкся  с  этим.
 —  Что  это?  —  спросил  Новиков,  увидя  под  ногами  чужие
вещмешки.  —  Откуда  тряпки?
 —  А  это  того...  из  медсанбата.,  мордача,  —  ответил  Алешин.
 —  А-а,  —  неопределенно  сказал  Новиков  и  повторил  вполго¬
лоса:  —  Что  ж,  и  на  войне  есть  добро.  Добро  и  зло.  Вы  не  изу¬
чали  философию,  Витя?
 48

Младший  лейтенант  Алешин,  навалясь  грудью  на  стол,  по-
мальчишески  внимательно  рассматривал  красочные  фотографии
немецких  иллюстрированных  журналов,  думал  о  чем-то.  Мягко¬
зеленоватый  свет  лампы  падал  на  белый  чистый  лоб  Алешина,
на  ровные  брови,  на  раскрытые,  по-летнему  синие  глаза  его;  они
казались  молодо  и  отчаянно  прозрачны.
 —  Ну  и  везет  вам,  товарищ  капитан!  —  весело,  даже  восхи¬
щенно  воскликнул  Алешин.  —  Просто  чертовски  везет!
 Новиков  лег  на  диван,  не  снимая  сапог,  накрыл  грудь  ши¬
нелью,  сказал:
 —  Так  кажется,  Витя.  Не  гасите  свет.  Почему  везет?
 Алешин  отодвинул  кресло,  с  наслаждением  потянулся  и,  раз¬
бежавшись,  словно  ныряя  в  воду,  бросился  на  свободную,  туго
заскрипевшую  пружинами  тахту  и,  лежа  уже,  стал  расстегивать
гимнастерку  и  одновременно  —  носком  о  каблук  —  стаскивать
сапоги.
 Потом,  кулаком  подбивая  пухлую,  пахнущую  свежей  наволоч¬
кой  подушку,  сказал  с  ноткой  мечтательности  в  голосе:
 —  Нет,  серьезно,  товарищ  капитан,  вы  счастливец,  вам  везет!
Вот  вернетесь  после  войны,  весь  в  орденах,  со  званием...  Вас
в  академию.  А  я,  черт!..  —  Он  вздохнул,  приподнялся,  по-
детски  подпер  кулаком  подбородок,  белела  круглая  юная  шея,
каштановые  волосы  наивно-трогательно  упали  на  лоб  ему.  —
А  я  просто  черт  знает  что,  товарищ  капитан.  Серьезно.  Орден
Красной  Звезды  получил,  вот  медаль  «За  отвагу»  никак.  —
И  договорил  совсем  уж  доверительно:  —  А  для  меня  самое  до¬
рогое  из  всех  орденов  —  солдатская  медаль  «За  отвагу».  Серьез¬
но!  Вы  не  смейтесь!
 —  Добудете  и  медаль.  Это  не  так  сложно,  —  ответил  Новиков
и  спросил:  —  Вас  кто-нибудь  ждет?..  Ну,  мать,  сестра,  невеста?
 —  Мама...  и  Вика.,  ее  звать  Виктория,  —  не  сразу  ответил
Алешин,  и  Новиков  ясно  представил,  как  он  покраснел  алыми
пятнами.
 —  Очень  хорошо,  —  сказал  Новиков  и  после  молчания  снова
спросил:  —  Скучаете  по  России,  Витя?
 За  туманными  равнинами  Польши  оставалась  позади,  в  дале¬
ком  пространстве,  Россия,  как  бы  овеянная  каким-то  чувством
радостной  боли,  которое  никогда  не  проходило.
 Глава  шестая
 —  Товарищ  капитан!  Товарищ  капитан!..
 Новиков  стремительным  рывком  скинул  с  груди  шинель:
в  сонное  сознание  ворвался  звон  разбитых  стекол,  то  опадающий,
то  возникающий  клекот  снарядов,  проносившихся  над  крышей.
 4  Приложение  к  ж-лу  «Сельская  молодежь»,  том  2
 49

Треск  и  грохот  за  стенами,  зыбкие  толчки  пола,  бледное,  испу¬
ганное  лицо  Ремешкова,  наклоненное  к  нему  из  полусумрака,
мгновенно  подняли  его  на  ноги.
 —  Что?
 —  Товарищ  капитан...  Товарищ  капитан!
 —  Что?
 —  Товарищ  капитан...  к  орудиям!  —  захлебываясь,  выгово¬
рил  Ремешков  и  судорожно  сглотнул.  —  Началось!..  Света  не
видать...
 —  Чего  не  видать?  —  Новиков  раздраженно  схватил  ремень
и  кобуру  с  кресла.  —  Этот  не  видать,  так,  может,  тот  видно?
Где  Алешин?  Почему  сразу  не  разбудили?
 —  Младший  лейтенант  сказал,  сам  выяснит,  пока  не  будить...
Все  у  орудий...
 —  Эти  мне  сосунки!  Командовать  начали!  —  выругался  Но¬
виков.
 Он  уже  не  слушал,  что  говорил  Ремешков.  Затягивая  на
шинели  ремень,  перекидывая  через  плечо  планшетку,  окинул
взглядом  невыспавшихся  глаз  эту  опустевшую  с  разбросанными
постелями  комнату.  Сквозь  щели  штор  розово  дымились  полосы
зари.  На  столе,  среди  дребезжащих  пустых  бутылок,  консервных
банок,  бессильно  дергаясь  пламенем,  чадила  лампа.  Атласные
карты,  съезжая  от  толчков  по  скатерти,  ссыпались  на  ковер.
Никого  не  было.  Лишь  в  темном  углу  связист  Колокольчиков,
встретив  взгляд  Новикова,  проговорил  тонким  голосом:
 —  Вас...  Алешин  к  орудиям!  А  мне...  куда?
 —  Туда,  к  орудиям!
 На  ходу  надевая  фуражку,  Новиков  ударом  ноги  распахнул
дверь,  сбежал  по  лестнице  в  нижний  этаж,  весь  холодно  осве¬
щенный  зарей.  Полувыбитые  стекла  янтарно  горели  в  рамах  <
утренний  ветер  ходил  по  этажу,  хлопая  дверями,  надувая
портьеры.  Путаясь  в  них,  бегали  тут  двое  пожилых,  заспанных
ездовых  из  хозвзвода,  бестолково  искали  что-то.  Увидев  Новико¬
ва,  затоптались,  поворачиваясь  к  нему,  застыли,  по-нестроевому
кинули  руки  к  пилоткам.
 —  Что  за  беготня?  —  спросил  Новиков.  —  Всем  по  местам!  —
И  выбежал  через  террасу  по  скрипящему  стеклу  в  мокрый  от
росы  парк.
 Повозки  хозвзвода,  покрытые  брезентом,  стояли  под  оголен¬
ными  липами.  Сверкала  в  складках  брезента  влага,  желтели
вороха  листьев,  занесенные  на  повозки  взрывной  волной.  Лило¬
вый  дым,  не  рассеиваясь  в  сыром  воздухе,  висел  над  дорожкой
аллеи,  над  багровой  гладью  водоема.
 Новиков  быстро  шел,  почти  бежал  по  главной  аллее  к  воро¬
50

там,  смотрел  сквозь  ветви  на  высоту;  трассы  танковых  болванок
пролетали  над  ней,  частые  вспышки  мин  покрывали  скаты.
 Плотный  гул,  выделяясь  особым  сочным  бомбовым  хрустом
дальнобойных  снарядов,  нарастал,  накалялся  слева,  в  стороне
города,  и  как  бы  сливался  с  упругими  ударами  танковых  вы¬
стрелов  справа.
 И  Новиков  понял  —  началось...  Это  должно  было  начаться.
 Странная  мысль  о  том,  что  началось  слишком  рано,  что  он
не  успел  что-то  доделать,  продумать,  скользнула  в  его  сознании,
но  он  никак  не  мог  вспомнить,  что  именно.
 Когда  по  рыжей  траве,  облитой  из-за  спины  зарей,  Новиков
взбегал  по  скату,  справа  взвизгнула  светящаяся  струя  пулемет¬
ной  очереди,  пролетела  перед  грудью.  Новиков,  удивленный,
посмотрел  и  сразу  увидел  далеко  правее  ущелья,  в  красных  по¬
лосах  соснового  леса,  черные  тела  трех  танков,  будто  горевших
в  золотистом  дыму.
 «Что  они,  из  ущелья  вышли?»  —  мелькнуло  у  Новикова.
 Ремешков  упал,  с  одышкой  пополз,  припадая  лицом  к  земле,
вещевой  мешок  опять,  как  горб,  колыхался  на  спине,  и  не  то,
что  Ремешков  упал  и  полз,  а  этот  до  отказа  набитый  чем-то
мешок  внезапно  вызвал  в  Новикове  злость.
 —  Опять  с  землей  целуетесь?  Опять  дурацкий  мешок?
 Ремешков  вскочил,  невнятно  бормоча  что-то,  оскальзываясь
по  мокрой  траве,  бросился  за  Новиковым  на  вершину  высоты.
Здесь,  на  открытом  месте,  он  чувствовал  свое  тело  чудовищно
огромным  и  пришел  в  себя  только  на  огневой  позиции,  сел  пря¬
мо  на  землю,  как  сквозь  пелену  различая  лица  людей,  станины
орудий,  между  станинами  открытые  в  ящиках  снаряды,  фигуру
Новикова.
 —  Если  в  другой  раз  будете  по-глупому  заботиться  обо  мне,
я  вам  этого  не  прощу!  —  услышал  он  громкий  голос  Новикова
и  заметил  виновато-растерянное  лицо  младшего  лейтенанта
Алешина  рядом  с  ним.
 —  Товарищ  капитан!  Овчинников  у  телефона,  ждет  коман¬
ды!  —крикнул  кто-то.
 —  Передать  орудиям:  приготовиться,  но  огня  не  откры¬
вать!  —  скомандовал  Новиков  и,  слегка  пригибаясь  в  ходе  со¬
общения,  спрыгнул  в  ровик  НП.
 Все,  кто  был  в  ровике,  —  невыспавшиеся,  с  помятыми  лица¬
ми  разведчики  и  связисты  —  сидели  на  корточках  вокруг  толсто¬
го  бумажного  немецкого  мешка,  доставали  оттуда  галеты,  сонно
жевали  и  посмеивались.  Увидев  Новикова,  заторопились,  стали
отряхивать  крошки  с  шинелей;  кто-то  сказал:
 —  Кончай  дурачиться,  Богатенков!
 4+
 51

Заряжающий  первого  орудия  Богатенков  сидел  по-турецки  на
бруствере,  спиной  к  Новикову,  откусывал  галету  и,  не  оборачи¬
ваясь,  говорил  со  спокойной  веселостью:
 —  Меня,  Горбачев,  ни  одна  пуля  не  возьмет.  Я  ж  шахтер.
Земля  меня  защищает.  Это  ты  рыбачок,  так  тебе  вода.  Всю  вой¬
ну  на  передовой,  в  конце  не  убьет!  Понял?
 —  А  ну,  слезь!  Капитан  пришел,  слышишь,  шахтер?
 Командир  отделения  разведки  старшина  Горбачев,  подбрасы¬
вая  на  ладони  великолепный  финский  нож,  блестя  черно-золо¬
тистыми  глазами,  приветливо  улыбнулся  Новикову  как  бы  одни¬
ми  густыми  ресницами,  толкнул  плечом  Богатенкова:
 —  А  ну  слазь!  —  И,  посмеиваясь,  заговорил:  —  Смотрите,
что  фрицы  делают...  Крепкую  заваривают  кашу.  Пожрать  не  да¬
ли.  Тут  еще  пехота  чехословацкая  подошла,  товарищ  капитан.
Впереди  нас  окапываются...  Видели?
 В  расстегнутой  на  груди  гимнастерке,  небрежный,  гибкий,
стоял  он  перед  пустым  снарядным  ящиком,  доски  глубоко  были
исколоты  финкой,  —  видимо,  только  что  показывал  мастерство
каспийского  рыбака:  положив  на  ящик  руку,  быстро  втыкал
финку  меж  раздвинутых  пальцев.
 —  Цирк  устроили?  —  строго  спросил  Новиков,  хорошо  зная
хвастливый  нрав  Горбачева.  —  Богатенков,  вы  что?  Судьбу  испы¬
тываете?  А  ну  вниз!  Еще  увижу,  обоих  под  арест!
 Богатенков  повернул  молодое,  кареглазое,  красивое  ровной
смуглотой  лицо,  при  виде  Новикова  оробело  крякнул,  поспешно
сполз  в  ровик  и,  так  одергивая  гимнастерку,  что  она  натянулась
на  крепкой  груди,  забормотал:
 —  Да  тут  разговор  всякий,  товарищ  капитан...  Разре¬
шите  к  орудию,  товарищ  капитан?
 —  Идите!
 Старшина  Горбачев,  втолкнув  нож  в  чехол  на  ремне,  враз¬
валку  подошел  к  двум  ручным  пулеметам  ДП  на  бруствере,
щелкнул  ладонью  по  дискам,  сказал  сожалеющим  голосом:
 —  Эх,  товарищ  капитан,  как  же  это  Овчинников  пулеметик
забыл?  Переправить  бы  надо.
 —  По  места-ам!  —  скомандовал  Новиков.
 То,  что  увидел  Новиков  в  стереотрубу,  сначала  ничего  не
объяснило  ему  толком.  Весь  берег  озера  и  поле  впереди  и  слева
от  высоты  были  усеяны  вспышками  танковых  разрывов;  неслись
над  полем,  перекрещиваясь,  трассы;  пулеметы,  не  смолкая,  дро¬
били  воздух.  Со  звоном  хлопали  немецкие  противотанковые
пушки.
 52

Новиков  увидел  их  в  кустах  на  том  берегу  озера,  метрах  в
двухстах  от  огневых  позиций  Овчинникова.  Стреляли  они  вправо
от  высоты,  туда,  где  были  врыты  в  обороне  наши  тяжелые  танки
пятого  корпуса  —  правые  соседи,  о  которых  говорил  Гулько.  Но
странно  в  первые  секунды  показалось  Новикову:  наши  танки  не
отвечали  пушкам  огнем,  их  бронебойные  трассы  летели  в  сторо¬
ну  соснового  леса,  откуда  давеча  обстреляли  Новикова  три  не¬
мецких  танка.  Теперь  их  не  было  —  вошли  в  лес.  И  сейчас  Но¬
виков  до  отчетливости  разглядел  уже  все.  Левее  леса  из  темно¬
го,  глухо  клубящегося  тумана  ущелья,  будто  прорубленного  в
горах,  по  шоссе  муравьиной  чернотой  валил,  двигался  плотно
слитый  поток  танков,  длинных  тупорылых  грузовиков,  лилово
сверкающих  стеклами  легковых  машин,  бронетранспортеров,  лю¬
дей;  растекаясь,  поток  этот  медленно  раздвигался,  как  ножни¬
цы,  в  сторону  леса,  куда  вошли  три  передовых  танка,  и  влево,
в  сторону  северной  оконечности  озера,  где  в  трехстах  метрах  от
разбитого  моста,  в  минном  поле,  стояли  орудия  Овчинникова.
 То,  что  левая  колонна,  вырываясь  из  ущелья,  неудержимым
валом  валила  по  шоссе,  стиснутая,  прикрытая  бронированной
стеной  танков,  расчищающих  проход  к  озеру,  было  понятно  Но¬
викову:  навести  переправу,  прорваться  в  Чехословакию.  Но  уди¬
вило  то,  что  правая  колонна  скатывалась  из  ущелья  прямо  по
долине  к  лесу,  в  направлении  восточной  окраины  города,  подхо¬
ды  к  которому  были  заняты  нашими  танками  и  истребительной
артиллерией,  —  этого  он  не  ожидал.
 Новиков  на  секунду  оторвался  от  стереотрубы,  огляделся.  Дым
застилал  всю  западную  окраину  Касно,  ничего  не  видно  было
там,  только  острие  костела  багрово  светилось  в  пепельной  мгле.
Гул  непрерывной  артиллерийской  пальбы  толчками  доходил  от¬
туда  —  немцы  атаковали  и  там.
 И  Новиков  понял:  немцы  снова  пытались  взять  город  с  за¬
пада,  рассчитывая  этим  облегчить  прорыв  всей  или  части  вы¬
рвавшейся  из  окружения  в  Ривнах  группировке  на  севере  —  к
границе  Чехословакии.
 «Ах,  так  вот  оно  что!»  —  с  чувством  понятого  им  положения
и  даже  с  каким-то  сладким  облегчением  подумал  Новиков  и  по¬
дал  команду:
 —  Приготовиться!  Овчинникова  к  телефону!
 С  гулом,  будто  остановившись  над  высотой,  треснул  дально¬
бойный  бризантный;  из  рваного  облака,  возникшего  над  ору¬
дием,  ринулись  осколки,  зашлепали  впереди  ровика.
 Старшина  Горбачев,  следя  за  передвижением  левой  колонны,
53

окруженной  танками,  вроде  бы  улыбнулся  одними  трепещущими
ресницами.
 —  Кончай  ночевать!  —  и  ногой  задвинул  мешок  из-под  галет
в  нишу,  посмотрел  на  Новикова  с  заостренным  ожиданием.  Теле¬
фонист  Колокольчиков,  пригнувшись  над  аппаратом,  беспрерыв¬
но,  осиплым  тенорком  вызывал  орудия  Овчинникова.  Орудия  не
отвечали.
 —  Ну?  Что?  —  поторопил  телефониста  Новиков.  —  Связь!
 Он  глядел  на  бурые  навалы  позиции  Овчинникова,  на  кусты
возле  нее,  густо  усеянные  разрывами.  От  кустов  этих  бежала
зигзагами  человеческая  фигурка,  падала,  ползла,  вставала  и
вновь  бежала  сюда,  к  высоте.  Колонна,  все  вытекая  из  ущелья
на  шоссе,  толстым  потоком  неудержимо  катилась  на  орудия
Овчинникова.  И,  тускло  отсвечивая  красным,  первые  танки  в
голове  колонны  ударили  из  пулеметов  по  этой  одиноко  бегущей
фигурке,  трассы  веером  метнулись  вокруг  нее.
 —  Ну?  —  Новиков  резко  оторвался  от  стереотрубы.  —  Что
там,  Колокольчиков?  Быстрей!..
 Тот  моргнул  растерянно-беспомощными  глазами,  сказал  ше¬
потом  :
 —  Не  отвечают...  Связь  порвана...  Перебили.  Я  сейчас,  я  сей¬
час...  по  связи,  —  и,  опустив  трубку,  начал  медленно  подыматься
в  окопе,  зачем-то  старательно  отряхивая  землю  с  рукавов
шинели.
 -—  Бросьте  свою  чистоплотность!  —  крикнул  Новиков  и,  те¬
ряя  терпение,  указал  в  поле:  —  Вон  там  идут  по  связи  от  Ов¬
чинникова!  Видите?  Давайте  навстречу,  по  линии!  Чего  ждете?
 —  Разрешите,  товарищ  капитан!  Как  на  ладони  вижу.  Я  и
пулеметик  захвачу.  —  Покачивая  плечами,  придвинулся  к  нему
Горбачев,  жгуче-золотистые  глаза  его  спокойно  и  вроде  как  бы
не  прекословя  блестели  Новикову  в  лицо.  —  Оставайся  у  аппара¬
та,  парнишка,  —  и  оттолкнул  связиста  в  ровик.  —  Куда  он  в  ми¬
ны  полезет?  Я  здесь  все  как  свои  пять  пальцев...
 —  Возьмите  с  собой  Ремешкова,  —  приказал  Новиков.  —
Возьмите  его...
 Колокольчиков,  как  будто  ноги  сломались  под  ним,  сел  на
дно  ровика  около  аппарата,  с  ненужным  усилием  стал  продувать
трубку,  а  дыхания  не  хватало.  Видно  было:  он  только  что  —  в
одну  секунду  —  мысленно  пережил  весь  путь  от  высоты  до  ору¬
дий  Овчинникова.
 Новиков,  соразмеряя  расстояние  между  орудиями  Овчиннико¬
ва  и  катящейся  массой  колонны,  понимал,  что  Овчинникову  по¬
ра  открывать  огонь.  Пора...  Он  думал:  после  того  как  передовые
немецкие  танки  увязнут  в  перестрелке,  натолкнувшись  на  ору¬
54

дия,  и  на  минном  поле,  он,  Новиков,  откроет  огонь  с  высоты
вторым  взводом  Алешина  —  во  фланг  им,  сбоку.
 Не  слышал  он  за  спиной  невнятного  бормотания  Ремешкова,
вызванного  от  орудия  Горбачевым.  Всем  телом  как-то  изогнув¬
шись,  неся  ручной  пулемет,  выпрыгнул  из  окопа  Горбачев  и
вслед  за  ним  выполз  на  животе  Ремешков,  елозя  по  брустверу
ботинками,  онемело  открыв  рот,  и  исчез,  скатился  по  краю  вы¬
соты  вниз.  Новиков  поискал  глазами  человека,  что  бежал  от  Ов¬
чинникова,  —  маленькая  фигурка  распластанно  лежала  на  поле,
ткнувшись  головой,  разводя  ногами,  словно  плыла,  а  струи  пуль
все  неслись  к  ней,  выбивая  из  земли  пыль.
 «Ну,  огонь,  огонь!  Что  там  медлят?  Пора!  Открывай  огонь,
Овчинников!»  —  хотелось  крикнуть  Новикову,  теперь  уже  не  по¬
нимавшему,  почему  там  медлят.  Это  был  предел,  после  которого
была  гибель.
 Почти  в  ту  же  минуту  рваное  пламя  вырвалось  из  земли,
где  темнели  огневые  позиции  Овчинникова,  мелькнули  синие
точки  трасс,  впились  в  черную  массу  колонны.  Будто  короткие
вспышки  магния  чиркнули  там.
 Одновременно  с  орудиями  Овчинникова  справа  ударили  ип-
таповские  батареи,  врытые  в  землю  танки.
 —  Начал!..  —  крикнул  кто-то  в  окопе  за  спиной.  —  Начал!
Овчинников  начал,  товарищ  капитан!  Соседи  начали!..
 «Теперь  только  беглый  огонь,  только  беглый,  ни  секунды
промедления!  Ни  секунды!  Давай,  Овчинников!»  —  с  отчаянным
чувством  азарта  и  облегчения  подумал  Новиков.  Он  увидел,  как
низко  над  землей  снова  остро  вылетело  пламя  из  орудий  Овчин¬
никова,  как  в  дыму  засуетились  на  огневой  позиции  появив¬
шиеся  люди,  и  Новиков  чувствовал  сладкие  привычные  уколы  в
горле  —  знакомое  возбуждение  начавшегося  боя.
 —  Товарищ  капитан!  Начинать?  Товарищ  капитан,  начи¬
нать?  —услышал  Новиков  звенящий  голос  младшего  лейтенанта
Алешина,  но  не  обернулся,  не  ответил.
 Колонна,  катившаяся  по  шоссе  темной  массой  на  орудия  Ов¬
чинникова,  замедлила  движение,  прикрывавшие  ее  танки  с  пре¬
рывистым  ревом  круто  развернулись  позади  колонны,  перевали¬
ваясь  через  шоссе,  съехали  на  целину,  и,  покачиваясь  тяжело  и
рыхло,  все  увеличивая  скорость,  поползли  к  голове  колонны.
Там,  обволакиваясь  нефтяным  дымом,  горели  три  головных  тан¬
ка.  Изгибаясь  змейками,  пульсировал  в  этой  черноте  огонь.
 С  чугунным  гулом  ползущие  по  целине  танки,  очевидно,  из¬
дали  засекли  орудия  Овчинникова.  Высокие  столбы  земли  вы¬
росли  вокруг  позиций.  Новиков  приник  к  стереотрубе.  Орудия
исчезли  в  закипевшей  мгле,  длинные  языки  пламени,  лихорадоч¬
55

но  и  горизонтально  вылетели  оттуда  —  Овчинников  вел  огонь.
 Две  приземистые,  глянцевито-желтые  легковые  машины,  что
двигались  в  центре  колонны  под  прикрытием  четырех  бронетранс¬
портеров,  ярко  и  розово  сверкнув  стеклами,  плоскими  жуками
расползлись  по  шоссе,  повернули  на  всей  скорости  назад,  запры¬
гали  на  рытвинах,  мчась  по  полю  в  сторону  соснового  урочища,
к  ущелью,  откуда  все  вытекала  колонна.
 В  середине  колонны  из  крытых  брезентом  машин  стали  по¬
спешно  спрыгивать  фигурки  немцев,  бросились  в  разные  стороны,
скачками  побежали  за  танками  —  вся  котловина  засветилась  аз-
томатными  трассами.
 И  Новиков,  со  злой  досадой  увидев,  как  умело  ушли  из-под
огня  офицерские  легковые  машины,  видя,  как  тяжелые  танки,
непрерывно  выплевывая  огонь,  упорно  двигались  к  позиции  Ов¬
чинникова,  подумал:  «Вот  оно...  пора!..»  —  и  лишь  тогда  посмот¬
рел  в  сторону  орудий  Алешина,  на  сутуло  замершие  фигуры
солдат.
 —  Внимание-е!  —  подал  он  команду  особенным,  страстным,
возбужденным  голосом.  —  По  головным  танкам  —  бронебойным,
прицел  постоянный.  —  Он  сделал  короткую  паузу  и  выдохнул:  —
Ого-онь!
 Резкий  грохот,  сотрясший  воздух  на  высоте,  горячо  и  больно
толкнул  в  уши.  Новиков  не  расслышал  команд  Алешина  на  ог¬
невой  —  все  звуки  покрыл  этот  грохот.
 Стремительные  огни  бронебойных  снарядов  мчались  от  вы¬
соты  туда,  в  плотный  жирный  дым,  затянувший  орудия  Овчин¬
никова,  голову  колонны  и  танки  в  котловине.  Дым  сносило  к
тускло-багровому  озеру,  он  недвижно  встал,  скопился  в  кустах,
как  в  чаше.  В  просветах  возникали  черные,  низкие  туловища
танков:  они  как  бы  ускользали  от  бронебойных  трасс,  и  Новиков
с  отчаянной  решимостью,  незавершенной  злостью,  которая  горе¬
ла  в  нем  сейчас  к  тем  людям,  что  защищенно  сидели  в  недрах
танков,  готовые  убить  его,  и  которых  обязательно  должен  был
убить  он,  крикнул:
 —  Наводить  точнее!  Точнее!  Куда,  к  дьяволу,  стреляете?
 И,  выпрыгнув  из  окопа  НП,  побежал  к  огневой  позиции.
 Он  увидел  снующего  возле  орудия  Алешина;  напряженно
двигающиеся  локти  наводчика  Степанова;  широкие  разводы  по¬
роховой  гари  на  скулах  Богатенкова;  бросилось  в  глаза:  боль¬
шие,  влажные  пятна  под  мышками  у  него,  огромные,  дрожащие
от  ярой  спешки  руки  рывком  бросали  снаряд  в  дымящийся  ка¬
зенник.  Орудие  откатывалось  после  выстрелов,  брусья  выбивало
из-под  сошников.
 —  Сто-ой!  —  скомандовал  Новиков,  переводя  дыхание.  —
56

Младший  лейтенант  Алешин!  Бегом  ко  второму  орудию!  Быть
там!  Самому  следить  за  наводкой!  Бегом!  А  ну  от  панорамы,
Степанов!  —  властно  крикнул  он  наводчику,  непонимающе  вски¬
нувшему  к  нему  мокрое,  тревожное  лицо.  —  Быстро!  —  И,  взяв
за  плечо,  оттолкнул  его  от  прицела,  приник  к  наглазнику,  вра¬
щая  маховики  механизмов.
 Перекрестие  прицела  стремительно  ползло  по  черноте  дыма,
выхватывая  путаницу  трасс,  оранжево-белые  всплески  огня,
поймало,  натолкнулось  на  темный  бок  танка.  Он  на  миг  выныр¬
нул  из  дыма.  Новиков  сжал  маховики  до  пота  в  ладонях,  снизил
перекрестие.
 —  Ог-го-онь!  —  и  коротко  нажал  ручной  спуск.
 Трасса  скользнула  наклонной  молнией  к  танку,  как  бы  умень¬
шаясь  в  дыму,  врезалась  в  землю  левее  гусениц.  Он  ясно  увидел
впившийся  в  землю  огонек.  Довернул  маховик  —  пот  сразу  об¬
лил  лицо,  ожег  глаза,  —  поднял  перекрестие.
 —  Огонь!
 Тонкая  молния  ударила  в  тело  танка,  искрой  брызнул  и  ис¬
чез  фиолетовый  огонек  —  скорее  не  увидел,  а  почти  физически
ощутил  это  Новиков.  И,  не  глядя  больше  на  этот  танк,  не  вы¬
терев  горячего  пота  со  щек,  снова  ищуще-торопливо  повел  при¬
цел.  Вновь  он  выхватил  в  просвете  дыма  живое,  шевелящееся
туловище  другого  танка.  Он  шел  к  высоте,  башня  косо  разверну¬
лась,  тоже  выискивая,  длинный  ствол  орудия  дрогнул,  застыл
наведенно.  Черный,  пусто-круглый  глаз  дула  зорко  целился,  ка¬
залось,  остро  глядел  через  панораму  в  зрачок  Новикова,  и  в  то
же  мгновение,  считая  секунды,  он  нажал  спуск.  Трасса  досиня
раскаленной  проволокой  выметнулась  навстречу  круглой,  наце¬
ленной  в  него  смертельной  пустоте,  и  тут  же  тугой  звон  разрыва
забил  уши.  Железно  царапнули  по  стволу  орудия  осколки,  жел¬
тый  удушающий  клубок  сгоревшего  тола  вывалился  из  щита.
И  оглушенный  Новиков  успел  заметить  свежую  воронку  в  четы¬
рех  метрах  перед  левым  колесом  орудия.  Со  странным  чувством
удивления,  что  этот  снаряд  не  убил  его,  Новиков  глянул  на  рас¬
чет  —  все  целы?
 Заряжающий  Богатенков  со  снарядом  в  руках  стоял  в  рост
среди  стреляных  гильз,  не  нагнув  головы,  с  упорной  присталь¬
ностью  смотрел  на  танки,  точно  как  тогда,  на  бруствере,  испы¬
тывал  судьбу.
 —  Что  стоите?  На  коленях  заряжать!  —  крикнул  Новиков  и,
крикнув,  припал  к  прицелу,  скрипнув  зубами:  сквозь  дым  четко
чернел  прицеленный  в  его  зрачок  пустой  глаз  танкового  дула.
«Он  или  я?..  —  мелькнуло  у  него  в  сознании.  —  Он  или  я?..  Не
может  быть,  чтобы  он!  Он  или...»
 57

Новиков  надавил  спуск;  слившись  с  выстрелом,  два  танковых
снаряда  ударили,  взметнули  землю  впереди  бруствера,  на  Нови¬
кова  дохнуло  волной  тола,  но  он  не  пошевелился,  не  оторвался
от  наглазника  панорамы.  В  нем  будто  все  звенело  от  нервного
возбуждения.  В  мире  уже  ничего  не  существовало,  ничего  не
было,  кроме  этого  танка,  этого  немца  в  нем,  зорко-быстрыми
движениями  крутящего  маховики,  наводящего  на  Новикова  ору-
дие...  «Он  или  я?..  Он  или  я?..»
 Танк,  ослепляя,  полыхнул  двойным  оскалом  пламени;  одно¬
временно  с  ним  Новиков  выстрелил  два  раз  подряд;  смутно
унеслись  вниз  две  трассы,  фиолетово  блеснули  в  дыму,  и  опять
Новиков  не  увидел,  а  физически  почувствовал,  что  не  промах¬
нулся.  И,  отирая  пот  онемевшими  на  маховике  пальцами,  стря¬
хивая  жаркие  капли  со  лба,  с  бровей,  он  как  бы  вынырнул  из
противоестественного  состояния  нервного  напряжения,  когда  все
в  мире  сузилось,  собралось  лишь  в  глазке  панорамы.
 —  Товарищ  капитан,  товарищ  капитан!  —  бился  позади  чей-
то  крик.—  Товарищ  капитан...
 —  Ложи-и-ись!..
 Крик  этот,  выделившийся  из  всех  других  звуков,  заставил
Новикова  поднять  голову.  В  замутневшем  небе,  впереди,  дугами
сверкнули  хвосты  комет;  грубый,  воющий  скрежет  шестистволь¬
ных  минометов  заколыхал  воздух,  обрушился  на  высоту,  и  чем-
то  огромным,  душным  накрыло,  придавило  задергавшееся
орудие.
 Отплевывая  землю,  плохо  слыша,  со  звенящим  шумом  в  ушах,
Новиков  тревожными  глазами  оглянулся  на  расчет  —  люди  ле¬
жали  в  дыму  между  станинами,  лицом  вниз.  И  в  первую  же
минуту  сдавило  горло  —  показалось,  что  на  огневую  прямое  по¬
падание.  Темная,  неподвижная  фигура  Богатенкова,  прижатая
спиной  к  брустверу,  выплыла  из  дыма  в  метре  от  Новикова,  гла¬
за  закрыты,  брови  недоуменно  нахмурены,  рука  его  забыто  при¬
держивала  на  коленях  снаряд.
 —  Богатенков!..
 Богатенков  приоткрыл  глаза,  особенно  ясные,  карие,  изум¬
ленные  чему-то,  словно,  не  веря,  прислушивался  к  самому  себе.
Не  ответив  на  зов  Новикова,  он  медленно  отвел  руку  от  снаряда,
потом  недоверчиво,  наклоняя  голову,  пощупал  живот,  слабо  раз¬
вел  пальцы  и,  со  спокойно-хмурым  удивлением  глядя  на  изма¬
занную  кровью  ладонь,  сказал  тихо,  сожалеюще  и  просто:
 —  Напрасно  это  меня...
 И  с  тем  же  изумленным  лицом,  будто  прислушиваясь  к  тому,
что  уже  не  могли  слышать  другие,  повалился  на  бок,  успокоенно
и  твердо  прижался  щекой  к  земле,  что-то  беззвучно  шепча  ей.
 58

Снаряд  скатился  по  ногам  от  последнего  его  движения,  уда¬
рил  по  сапогам  Новикова,  и  Новиков  точно  очнулся.
 «Что  это?  Я  не  заметил,  как  его  ранило?  Это  он  звал  меня
«товарищ  капитан»?  Его  был  голос?  Как  это  могло  убить  его,
а  не  кого-нибудь  другого,  кто  воевал  и  сделал  меньше,  чем  он?..»
И  странно  было,  что  нет  уже  живого  дыхания,  спокойной  силы,
смуглой  красоты  Богатенкова,  а  то,  что  называлось  Богатенко¬
вым,  было  теперь  не  им  —  что-то  непонятное,  чужое,  тихое  лежа¬
ло  возле  бруствера,  прижимаясь  к  земле,  и  это  чужое,  казалось,
уже  сразу  и  навечно  отдалилось  от  всех,  но  никто  еще  не  хотел
верить  этому.  «Зачем  он  стоял  в  рост?  Зачем?  Верил,  что  его  не
убыот?»
 —  Перевязку!  Быстро!..
 Новиков  крикнул  это,  понимая  ненужность  перевязки,  и  тот¬
час  сквозь  зубы  подал  другую  команду:  «К  орудию!»  —  но  скре¬
жет,  удары  и  треск,  вновь  покрывшие  высоту,  стерли  его  голос.
Солдаты,  поднявшие  было  головы,  опять  приникли  к  земле  —  ми¬
ны  рассыпались  вокруг  огневой.  И  сейчас  же  все  вскочили,  под¬
нятые  вторичной  командой  Новикова,  —  он  стоял  на  огневой,  не
пригибаясь,  знал:  так  надо...
 —  К  орудию!  Степанов,  заряжай!
 И  только  сейчас  все  поняли,  почему  Степанов  должен  заря¬
жать.  Наводчик  Степанов,  вздрогнув  широким  конопатым  лицом
доброго  деревенского  парня,  растерянно  озирался  на  тихо  за¬
стывшего  в  неудобной  позе  Богатенкова,  схватив  снаряд,  ожесто¬
ченно  втолкнул  его  в  казенник,  выговорил  грудью:
 —  Насмерть!  Товарищ  капитан,  «ванюши»  по  нас  бьют!  Это
они!..
 «Товарищ  капитан...»  Это  был  его  голос,  Богатенкова...  Что
он  хотел  мне  сказать?»
 —  А-а!..  —  продохнул  Новиков,  стискивая  зубы,  ища  пано¬
рамой  то  место,  где  как  бы  из  разбухшей  массы  колонны  с  же¬
лезным  скрипом  взметались  в  разные  стороны  длинные  хвосты
огня.  Видел:  прямо  оттуда,  из  колонны,  шестиствольные  мино¬
меты  обрушивали  огонь  на  высоту  и  на  берег  озера,  где  затеря¬
лись  в  пепельной  мгле  орудия  Овчинникова.
 —  Осколочными!  По  колонне!..
 Он  выпустил  более  пятидесяти  снарядов  по  колонне.  Там
закрутился  смерч  —  разлетались  рваные  куски,  вставали  факелы
взрывов,  несколько  грузовых  машин,  дымясь  брезентом,  неуклю¬
же  разворачивались  на  обочине,  выезжая  из  черно-красных  вих¬
рей.  Фигурки  немцев  отбегали  от  шоссе,  ползли  в  поле,  строча
из  автоматов.  Тонкие  малиновые  перья  вырвались  из  кузовов
59

трех  сразу  осевших  грузовиков,  беспорядочный  треск,  разбро¬
санное  щелканье  донеслись  оттуда  —  видимо,  рвались  боеприпасы.
 —  Снаряды!  Снаряды!..  —  раздался  где-то  в  стороне,  за  спи¬
ной  Новикова,  крик.  Но  этот  крик  скользнул  мимо  его  сознания.
Одновременно  со  взрывом  боеприпасов  ощутимо  сотрясли  высоту,
ворвались  в  звуки  боя  два  других  полновесных  взрыва.  Сизые
шапки  дыма,  колыхаясь,  выплыли  над  мглой,  в  той  стороне,  где
были  орудия  Овчинникова.
 «Что  это  там?  Это  он?»
 Новиков  резким  доворотом  подвел  панораму  в  сторону  взры¬
вов.  Он  всматривался  сквозь  обжигающий  глаза  пот,  стараясь
найти  орудия  Овчинникова.  От  мысли,  что  Овчинников,  окружен¬
ный  прорвавшимися  танками,  подорвал  орудия,  морозным  холо¬
дом  облило  влажную  спину  Новикова.  «Не  может  быть,  чтобы
он  сделал  это!»  Но,  не  соглашаясь  с  тем,  что  там  уже  погибли
люди,  разбило  орудия,  он  вдруг  уловил  в  сумеречном  дыму  воз¬
ле  позиции  Овчинникова  проступивший  силуэт  танка  и,  как
пьяный,  обернулся,  нетерпеливый,  черный,  страшный.
 —  Снаряд!  Заряжай!
 Степанов,  грязно-потный,  в  размазанных  пятнах  гари,  засучив
по  локоть  рукава,  один  стоял  на  коленях  среди  груды  гильз  —
широкое  лицо  растерянно,  спекшиеся  от  пороха  крупные  губы
силились  улыбнуться  Новикову  и  не  улыбались  —  дергались
уголки  их  судорожно.
 —  Товарищ  капитан!...  Снаряды...  —  прохрипел  Степанов.  —
Снаряды  кончились.  К  передку  расчет  послал...  За  НЗ!  И  заодно
Богатенкова  взяли.
 —  Кой  дьявол...  помогут  передки!  Там  двадцать  снарядов!  —
выругался  Новиков.  —  Во  взвод  боепитания!  Передайте  мой  при¬
каз:  все  снаряды,  что  есть,  сюда.  Немедленно!  Подождите!  Вода
есть  у  вас?
 И,  рванув  скользкий  от  пота  ворот  гимнастерки,  облизнул
шершавые  губы  —  жажда  жгла  его  сухим  огнем.
 Степанов,  торопясь,  отцепил  от  ремня  флягу,  вытер  горлышко,
охотно  и  услужливо  протянул  ее  Новикову.
 —  Теплая  только...  —  И,  удержав  дыхание,  осторожно  попро¬
сил:  —  Разрешите  закурить  на  дорожку?
 —  Давай!
 Тогда  Степанов,  вмиг  обмякший,  налитый  усталостью  —  все
время  бросал  снаряды  в  казенник  орудия,  —  с  красными  от  не¬
давнего  напряжения  глазами,  сел  прямо  на  закопченные  гильзы
среди  станин,  одубелыми  пальцами  начал  сворачивать  самокрут¬
ку.  Однако  свернуть  не  смог  —  пальцы  не  гнулись.  И  тихим,  за¬
60

стенчивым  было  у  него  лицо  сейчас,  когда  смотрел  он,  как  Но¬
виков,  запрокинув  голову,  жадно  пил.
 Но  так  он  и  не  свернул  самокрутку.  Танковые  снаряды  взды¬
били  бруствер,  и  Степанов  просыпал  табак.
 —  Пойду  я!..  —  подымаясь,  прокричал  он,  беспокойно  глядя
на  озеро,  буйно  взлохмаченное  фонтанами  мин.  —  Эх,  рыбы-то
попортили  —  ужас!  —  И,  подняв  карабин,  пригнувшись,  не  спеша
двинулся  по  высоте  в  крутую  тьму  разрывов.
 Новиков  пил  из  фляги,  не  ощущая  вкуса  теплой  воды;  она
лилась  на  шею,  на  грудь  его,  не  охлаждая,  не  могла  утолить
жажду.
 «Были  взрывы...  Овчинников  подорвал  орудия?  Там  танки?  —
думал  он,  испытывая  колющую  тревогу,  пытаясь  взвесить  поло¬
жение  батареи.  —  Но  люди,  как  с  людьми  там?..  Не  верю,  что
погибли  все!  Где  Горбачев?  Где  Ремешков?»
 —  Когда  будет  связь?  Почему  так  долго?
 —  Товарищ  капитан,  к  телефону!
 —  Связь  с  Овчинниковым?
 Новиков  резким  движением  перемахнул  через  бруствер,
спрыгнул  в  ровик,  почти  вырвал  трубку  из  рук  связиста.
 —  Овчинников?  —  с  надеждой  спросил  он,  забыв  в  этот  мо¬
мент  про  номерное  обозначение  офицеров,  и  произнес  живую
фамилию.  Но  тотчас,  в  потрескиванье  линии  поймав  голос
майора  Гулько,  спрашивающего  о  потерях  в  батарее,  он  загово¬
рил  вдруг  преувеличенно  спокойным,  сухим  тоном:  —  Дайте
огурцов.  Беру  последние  огурцы  для  кухни,  товарищ  первый.
Пришлите  огурцов.  Это  все,  что  я  прошу.
 —  Пришлю  сколько  есть.  Дам  огурцов,  —  выделяя  слова,  от¬
ветил  Гулько  и  необычно,  словно  родственно  был  связан  с  Нови¬
ковым,  добавил:  —  Обрати  внимание  на  Овчинникова  и  на  пере¬
праву,  мой  мальчик.  Обрати  внимание.
 Он  снова  будто  ударил  Новикова  своей  ненужной  интелли¬
гентной  нежностью.
 Новиков  долго  глядел  перед  высотой  на  слоистую  мглу,  за¬
крывавшую  орудия  Овчинникова.  В  шевелящейся  этой  мути,
полной  вспышек  выстрелов,  тенями  продвигались  к  озеру  танки:
железный,  замирающий  рев  их,  прерывистое  завывание  грузовых
машин  рождали  у  Новикова  впечатление,  что  там  сконцентриро¬
валась  ударная  сила  колонны.  Остальная  ее  часть,  не  достигшая
района  озера,  —  отдельные  разбросанные  машины,  орудийные
упряжки,  минометные  установки  на  прицепах,  группы  людей  —
обтекала  пылавшие  обломки  грузовиков  на  дороге,  горящие  тан¬
61

ки,  стремительно  уходила,  разворачивалась  назад,  к  ущелью  в
лесу,  откуда  —  очевидно,  по  внезапному  приказу  —  перестал  вы¬
текать  правый  поток  колонны.  (Видно  было,  как  горели  там,
справа,  наши  танки,  врытые  в  землю.)  И  только  двигался  левый
рукав  колонны  к  озеру,  по  направлению  молчавших  орудий  Ов¬
чинникова.
 «Прорвались  к  озеру?  Смяли  Овчинникова?»  —  мелькнуло  у
Новикова,  и  он,  чувствуя  горячее  нетерпение,  повернулся  к
орудию:
 —  Где  снаряды?  Скоро  снаряды?..
 Почти  слитный  троекратный  взрыв  снова  потряс  высоту,
аспидные  шапки  дыма  упруго  всплыли  из  месива  огня  возле  по¬
зиции  Овчинникова.  И  вслед  мигнул  горизонтальный  всплеск  вы¬
стрела.  Опять  мигнул.  И  Новиков  понял:  танки,  продвигаясь  к
озеру,  вошли  в  минное  поле,  подрывались  там,  и  там  живой
взвод  Овчинникова  все  еще  вел  огонь  по  ним...
 «Молодец  Овчинников!  Молодчина!  —  хотелось  отчаянно  крик¬
нуть  Новикову.  —  Молодец!..»
 В  то  же  мгновение  скопище  дыма  растянулось  над  берегом,
в  просветах  блеснула  вода,  и  Новиков  отчетливо  увидел:  озеро
наполовину  было  замощено  темными  полосами  понтонов,  протя¬
нутых  от  левого  и  правого  берегов.  Фигуры  немцев  бегали  вокруг
стоявших  на  берегу  грузовых  машин,  снимали  круглые  тела
понтонов.  И  стало  ясно  теперь:  немцы  обошли  Овчинникова,
прорвались  к  озеру.
 —  Второе  орудие!  Алешина!  —  не  скомандовал,  а  скорее
глазами  приказал  Новиков,  и  когда  связист  Колокольчиков  вы¬
звал  второе  орудие  и  когда  зазвенел  в  трубке  возбужденный  го¬
лос  Алешина:  «Товарищ  капитан!  Четыре  танка  мои!»—Нови¬
ков  оборвал  его:  —  Сколько  на  орудие  снарядов?
 —  Одиннадцать!  Сейчас  подвезут  еще!
 —  Посмотри  внимательней  на  озеро.  Видишь  переправу?
 —  Вижу,  товарищ  капитан!  —  ответил  Алешин  и  спросил  бы¬
стро:  —  А  как  Овчинников?
 —  Наводить  точнее,  все  одиннадцать  снарядов  по  переправе,
давай!
 Снаряды  Алешина  подняли  воду  около  понтонов,  что-то  смут¬
ное  и  длинное  косо  поднялось  в  воздух,  упало  в  дым.  Но  две
низкие  грузовые  машины  не  попятились,  не  отъехали  от  берега,
стояли  неподвижно.  И  фигуры  немцев  возились  возле  них,  упор¬
но  стягивая,  волоча  грузное  тело  понтона.
 «У  них  один  выход  —  будут  прорываться  до  последнего!  Один
выход!»  —  подумал  Новиков  и  крикнул  связисту:
 62

—  Долго  будете  налаживать  связь?  Когда  вы  мне  дадите  Ов¬
чинникова?  Когда?
 Телефонист  Колокольчиков,  весь  хрупкий,  беловолосый,  све¬
тились  капли  пота  на  кончике  вздернутого  носа,  дул  в  трубку,
дергал  с  бессильным  негодованием  стержень  заземления  —  делал
все,  что  может  делать  связист  в  присутствии  начальства,  когда
нет  связи.
 —  Вот  что!  Делайте  что  угодно,  хоть  по  воздуху  проклады¬
вайте  линию.  Но  если  через  пять  минут  не  будет  связи  с  Овчин¬
никовым,  вы  больше  не  связист!  —  сказал  Новиков  жестко.  —
Мне  необходима  связь!  Зачем  вы  нужны,  если  там  люди  гибнут,
а  вы  здесь  стержень  щупаете?
 Жизнь  человека  на  войне  была  для  него  тогда  большой  цен¬
ностью,  когда  эта  жизнь  не  искала  спасения  за  счет  других,  не
хитрила,  не  увиливала,  и  хотя  молоденький  Колокольчиков  не
хитрил,  а,  лишь  слабо  надеясь,  ждал,  когда  проложат  связь  те¬
лефонисты  Овчинникова,  жизнь  его  потеряла  свою  настоящую
цену  для  Новикова,  и  Колокольчиков  сознавал  это.  Не  сказав  ни
слова,  приподнялся  от  аппарата,  провел  рукой  по  потному  носу,
расширяя  вопросительные  ясно-зеленые  глаза,  как  бы  навсегда
вобравшие  в  себя  мягкую  зелень  северных  лесов,  нестерпимую
синь  озер  и  весеннего  неба.
 Сразу  с  нескольких  сторон  ударили  по  высоте  танки.  Вслед
за  этим  короткие  слепящие  всполохи  вертикально  выметнулись
откуда-то  из  лесу,  правее  ущелья.  Отрывисто,  преодолевая  же¬
лезную  одышку,  заскрипели  шестиствольные  минометы.
 Все  будто  расплавилось  в  треске,  в  грохоте,  высота  стонала,
ломалась,  дрожала,  выгибалась,  как  живое  тело,  ровик  сдвинуло
в  сторону.  Чернота  с  ревом  падала  на  него.  Новиков  и  связист
упали  рядом  на  дно  окопа,  дно  ныряло  под  ними,  уши  забило
жаркой  ватой,  голову  чугунно  налило  огнем.  Раскаленный  оскол¬
ками  воздух  проносился  над  ними.  И  навязчиво,  неотступно  би¬
лась  мысль  о  непрочности  человеческой  жизни:  «Сейчас,  вст
сейчас...»
 —  Неужели  конец,  товарищ  капитан?  А?..  Неужели?  —  ио
услышал,  а  угадал  Новиков  по  серым  губам  Колокольчикова  и
увидел  перед  собой  круглые,  полные  тоски  и  ужаса  мальчише¬
ские  глаза.  Этот  ужас  словно  мерцал  —  мигали  белые  от  пыля
ресницы  паренька.
 И  Новиков,  оглушенный,  туманно  вспомнил  ночь  в  роскош¬
ном  особняке,  майора  Гулько,  спящих  солдат,  Богатенкова,  при¬
шивающего  крючок,  и  этого  молоденького  Колокольчикова,  с
неумелой  нежностью  обнимающего  аппарат,  и  сонное  бормотание
о  каком-то  колодце:  ему  снились  колодцы  в  конце  войны...
 63

И,  подавляя  жалость  к  той  ночи,  Новиков  взял  связиста  за
плечо,  с  силой  потряс  его,  прокричал  сквозь  грохот,  накрывав¬
ший  ровик:
 —  Мне  нужна  связь  с  Овчинниковым!  Понимаешь?  Связь!
Иначе  нельзя!  Понимаешь?  Мне  нужно  знать  обстановку!
 —  Я  сейчас...  я  сейчас,  глаза  только  вот  запорошило...  —  за¬
шевелились  губы  связиста,  детское  лицо  было  все  серо  от  пыли,
казалось  незащищенным,  он  торопливо  потер  кулаком  глаза  и,
часто  мигая,  стал  на  колени,  хрупкий,  тоненький.  Рукавом
стряхнул  пыль  на  запасном  аппарате,  перекинул  ремень  через
плечо,  вздохнул,  вроде  всхлипнул,  по-мальчишески  виновато
сказал:  —  Если  что,  товарищ  капитан,  то  у  меня  матери  совсем
нету...  сестра  у  меня...  А  адрес  в  кармашке  тут...
 И,  худенький,  встал  неожиданно  проворно,  не  глядя  по  сто¬
ронам,  выпрыгнул  из  окопа  и  исчез,  растаял,  оставив  после  себя
впечатление  чего-то  чистого  весенне-зеленого  (глаза,  что  ли?),
легко  и  невесомо  ходящего  по  земле.
 И  через  минуту,  как  только  выпрыгнул  он,  исчез  в  горячей
мгле  разрывов,  крутившихся  по  высоте,  сквозь  грохот,  как  в  ще¬
лочку,  прорезался  писк  будто  живого  существа  —  призывно  за¬
зуммерил  телефонный  аппарат.  Новиков  схватил  засыпанную
землей  трубку,  в  ухо  его  пробился  лихорадочно  частивший
голос:  «Я  от  третьего,  я  от  четвертого»,  —  и,  мгновенно  поняв,
что  это  от  третьего  и  четвертого  орудий,  то  есть  связь  с  Овчин¬
никовым,  он,  не  выпуская  из  рук  трубки,  вскочил  в  рост,  желая
сейчас  одного  —  остановить  Колокольчикова,  рванулся  к  стоне
окопа.
 —  Колокольчиков!  Наза-ад!..  Наза-ад!..
 Но  команду  его  заглушило,  подавило  пронзительно  брызгаю¬
щим  визгом  осколков,  огненно  скачущими  разрывами  мин,  —  ни¬
чего  не  было  видно  перед  высотой,  да  и  голос  его  уже  не  мог
вернуть  связиста.  Новиков  с  тяжестью  во  всем  теле  —  стояли  пе¬
ред  глазами  худенькие  плечи  Колокольчикова  —  присел  подле
аппарата,  хватая  трубку:
 —  Овчинников?  Овчинников?  Да  что  там  замолчали,  дьяво¬
лы?  Что  замолчали?  Отвечайте!
 —  Овчинникова  нет,  товарищ  второй,  —  зашелестел  в  мембра¬
не  незнакомый  голос.  —  Четвертое  орудие  погибло,  и  все  там
убитые.  Нас  окружили.  У  нас  Сапрыкин  раненый.  Я,  связист
Гусев,  раненый.  Еще  Лягалов  раненый.  А  с  нами  санинструктор.
Я  связист  Гусев...
 —  Где  Овчинников?  —  закричал  Новиков,  едва  разбирая  в
шумах  звук  потухающего  голоса.  —  Овчинникова!  Слышите?
 64

—  Овчинникова  нет,  к  вам  пробивается,  а  мы  трэе  раненые  —
связист  Гусев,  сержант  Сапрыкин  и  замковый  Лягалов.  И  еще
санинструктор  с  нами,  —  однотонно  шелестел  бредовый,  слабею¬
щий  голос,  —  а  снарядов,  говорят,  ни  одного  нету...  Пулемет
только...  Кончаю  говорить...  Я  связист  Гусев...
 «Овчинникова  нет,  к  вам  пробивается!»  Он  ко  мне  пробивает¬
ся?  Зачем?  Кто  приказал  ему?  Он  бросил  орудия?  —  соображал
Новиков.  —  Орудия  Овчинникова  не  существуют?»
 —  Вы  посмотрите,  посмотрите,  товарищ  капитан,  что  там
творится,  перед  пехотными  траншеями...  Наши  бегут,  что  ли?
 «Кто  это  сказал?  Разведчик,  дежуривший  у  ручного  пулеме¬
та?  Да,  это  он  —  стоит  в  конце  ровика,  расставив  локти  на  бру¬
ствере,  смотрит  туда...»
 —  Товарищ  капитан,  видите?  Наши?..
 И  все  же  Новиков  не  верил,  не  мог  поверить,  что  Овчинни¬
ков  отходил.
 —  Товарищ  капитан,  снаряды!  Снаряды  есть!  Снаряды  при¬
несли!  —  прокричал  Степанов,  вваливаясь  в  окоп,  размазывая  пот
на  грязном  лице.  —  Мы  снаряды  несли,  так  они  по  нас  чесанули!
Эх,  жаль  стереотрубу,  —  сказал  он,  беря  пробитую  осколками,
лежавшую  на  земле  стереотрубу,  и,  хозяйственно,  бережно  поло¬
жив  ее  на  бруствер,  спросил:  —  А  как  они  там...  живы?
 —  К  орудию  снаряды!  —  ответил  Новиков.
 Глава  седьмая
 —  Овчинников!  Товарищ  капитан!  Овчинников!..  —  метнулся
за  спиной  чей-то  крик.
 В  ту  же  секунду  на  скате  высоты  выросли  трое  людей,  без
шинелей  и  пилоток,  держа  автоматы  наперевес;  они  были  мет¬
рах  в  пятнадцати  от  орудия,  бежали,  карабкались  толчками,
как  слепые,  на  высоту  —  видимо,  ни  у  кого  не  было  уже  сил.
 И  Новиков  увидел  Овчинникова:  в  обожженной  распахнутой
телогрейке,  с  темным,  как  земля,  лицом,  волосы  слиплись  на
лбу,  он  зло  махал  пистолетом,  крича  сдавленным  голосом:
 —  К  орудию!  Бего-ом!  За  мной!
 И  ненужная  команда  эта  в  нескольких  метрах  от  орудия,
приказывающий  голос  Овчинникова  остро  и  жарко  опалили  Но¬
викова  —  в  горле  сдавила,  жгла  металлическая  горечь.
 Они  перескочили  через  бруствер,  лейтенант  Овчинников,  По-
рохонько  и  Ремешков,  задыхались  хрипло  —  ничего  не  могли
выговорить,  поводя  мутными  глазами.  Порохонько  повалился  на
землю,  кусая  сухие,  обметанные  копотью  губы,  просипел:
 5  Приложение  к  ж-лу  «Сельская  молодежь»,  том  2
 65

—  Пи-ить,  братцы,  глоток  воды!..  —  и  все  искал  взглядом
флягу,  не  выпуская  как  бы  прикипевший  к  ладоням  раскален¬
ный  автомат.  Ремешков  сел  на  станину,  не  было  вещмешка,  пле¬
чи  ходили  то  вверх,  то  вниз,  и  он  исступленно  прижимал  что-то
под  насквозь  потной  и  грязной  гимнастеркой,  на  выпукло-креп¬
кой  скуле  кровоточила  широкая  ссадина,  как  от  удара  чем-то
железным.  Он  бормотал  взахлеб:
 —  А  Горбачев,  Горбачев  где?  За  нами  шел  он...  прикрывал
нас...  Где  он?
 Лейтенант  Овчинников  не  упал,  не  сел  на  землю,  нетвердо
стоял,  пошатываясь  на  обессиленно  дрожащих  ногах,  обросшие
щеки  за  несколько  часов  глубоко  ввалились,  вся  сильная,  мус¬
кулистая  фигура  его  ссутулилась,  и  сухим,  диким  блеском  горе¬
ли  глаза.
 —  Прицелы,  —  прохрипел  он  и,  ткнув  в  грудь  Ремешкова
зажатым  в  словно  окоченевших  пальцах  пистолетом,  подрубленно
опустился  на  станину  орудия,  сжал  голову  руками.
 —  Орудие  Ладьи  с  расчетом  погибло.  Танки...  —  негромко
выговорил  он,  уставясь  в  землю  налитыми  болезненным  блеском
глазами.  —  Туча  танков,  бронетранспортеров...  шли  напролом,
стеной...  окружили  нас...  Расчет  Сапрыкина  стоял  до  последнего...
четверо  убитых,  трое  раненых...  там  они...  там,  —  повторил  он
и,  зажмурясь  так,  что  оттененные  синевой  веки  его  нервически
задергались,  выкрикнул  с  неистовством:
 —  Прицелы!  Прицелы  сюда,  Ремешков!
 Новиков  шагнул  к  Овчинникову,  за  подбородок  поднял  его
голову,  очень  медленно  сказал:
 —  Мне  прицелы  твои  не  нужны,  —  и  спросил  без  намека  на
жалость:  —  Контужен?
 —  Вот  здесь,  —  выговорил  Овчинников,  закрыв  глаза,  поти¬
рая  под  изодранной  пулями  телогрейкой  левую  часть  груди.  —
Вот  здесь  крыса  грызет,  лапками  копошится,  раздирает...  от
виденной  крови...  Я  все  сделал,  все...  Понимаешь,  Дима.
 Он  назвал  Новикова  по  имени.
 —  Нет,  —  неверяще  ответил  Новиков.  —  Не  понимаю.  Где
люди?  Где  люди,  лейтенант  Овчинников?
 Он  не  испытывал  жалости  к  Овчинникову,  как  не  испытывал
жалости  к  себе:  то,  что  порой  разрешалось  солдату,  не  разре¬
шалось  офицеру.  До  последней  минуты  не  мог  согласиться,  что
Овчинников  даже  в  состоянии  полного  разгрома  ушел  от  орудий,
оставив  там  людей,  которые  жили  еще...
 —  Так  вон  ка-ак,  —  опадающим  голосом  вдруг  произнес
Овчинников  и  открыл  глаза,  в  упор  встретясь  с  безжалостным,
непрощающим  взглядом  Новикова.  —  Вон  ка-ак?  Арестуешь?
 66

Под  суд  отдашь?  На,  бери!  Я  готов,  на  все  готов.  Я  десять
танков  сжег...  а  это  не  в  счет!  Не  в  сче-ет?..
 С  перекошенным  лицом  он  бросил  под  ноги  пистолет,  рванул
на  себе  офицерский  пояс,  стараясь  расстегнуть  его,  потянулся
к  погонам  под  телогрейкой.
 —  Отдавай  под  суд!..  Отдавай!
 —  Прекрати  истерику!  Встань!  —  тихо  приказал  Новиков,  и,
когда  Овчинников,  как-то  ослабнув,  встал,  весь  растерзанный,
опустошенный  бессмысленным  взрывом  ярости,  он  опять  прика¬
зал:  —  Подыми  пистолет.  Вон  там,  за  ровиком,  землянка.  Даю
тебе  час.  Выспись.  Приди  в  себя.  Марш!
 —  Товарищ  капитан,  гляньте-ка,  что  это  они?  А?  —  послы¬
шался  сзади  голос  Степанова.
 —  Что  там?
 Нежаркое  осеннее  солнце  поднялось  в  скопившейся  хма¬
ри  над  грядой  Карпат.  Жидкие,  косые  полосы  его  лились  в  кот¬
ловину,  гремевшую  боем.  Она  светилась  автоматными  трассами,
вспышками  выстрелов,  хустым  пламенем  горевших  танков.  Стол¬
бы  разрывов  сплошной  стеной  вырастали  и  там,  где  была  пози¬
ция  Овчинникова,  и  там,  на  блестевшем  озере,  где  наводили
переправу  немцы;  вела  огонь  наша  артиллерия  из  города.  Смут
ные  квадраты  танков,  обтекая  минное  поле,  отходили  к  лесу,
к  ущелью.  Они  отходили  —  это  было  ясно  Новикову.  Может
быть,  утро  мешало  им.  И  внезапно  там,  со  стороны  орудий
Овчинникова,  дважды  мелькнуло  горизонтальное  пламя  в  на¬
правлении  танков.  И  Новиков  с  дрогнувшим  сердцем,  не  сомне¬
ваясь,  что  это  стреляло  еще  какое-то  живое  орудие,  быстро  по¬
смотрел  на  Овчинникова  —  землистая  серость  покрыла  тиком
дергавшееся  лицо  лейтенанта.
 —  Горба-ачев?!  —  прошептал  Овчинников.  —  Вернулся?
 Он  дикими  глазами  взглянул  на  Новикова  и,  тогда  оконча¬
тельно  поняв  все,  рванулся,  гибко,  по-кошачьи  перескочил  через
бруствер,  огромными,  нечеловеческими  скачками  побежал  вниз
по  скату  в  сторону  орудий;  неистовыми  крыльями  бились  на
ветру,  мотались  прожженные  полы  его  распахнутой  телогрейки.
 —  Наза-ад!  Наза-ад!  —  закричал  Новиков,  бросаясь  к  бруст¬
веру.  —  Наза-ад!  Овчинников!
 Овчинников,  не  пригибаясь,  в  рост  уже  бежал  по  полю,  ми¬
новал  пехотные  траншеи,  падал,  вставал  и  вновь  огромными
скачками  бежал  к  орудиям.
 Низкая  автоматная  очередь  огненной  струей  полоснула  по
нему  сбоку,  затем  спереди  и  слева,  но  он  не  изменил  направле¬
ния,  даже  голову  не  пригнул  —  видно  было,  как,  цепляясь  за
5*
 67

кусты,  карабкался  по  скату  котловины  к  возвышенности,  там
в  коричневом  тумане  темнели  силуэты  танков.
 Он  выбежал  на  возвышенность,  на  мгновение  отчетливо  ви¬
димый  на  голом  месте,  и  тотчас  справа,  из  дыма,  где  шевели¬
лись  перед  минным  полем  танки,  вылетел  длинный  огонь,  другой
огонь  взорвался  под  ногами  Овчинникова.
 Он,  сделав  еще  два  шага,  заваливаясь  назад,  упал  на  колени,
замедленным  жестом  провел  ладонью  по  голове,  будто  приглажи¬
вая  волосы,  и  плоско  упал  грудью  на  то  самое  место,  огнем  пых¬
нувшее  под  ногами,  и  вытянул  руки  вперед.  И  неожиданно  для
Новикова,  до  физической  боли  стиснувшего  зубы,  распластанное
тело  Овчинникова  задвигалось,  извиваясь,  поползло  по  возвышен¬
ности  к  кустам,  к  тому  невидимому  орудию,  которое  только  что
стреляло.
 Двое  людей  в  зеленом  вышли  справа  из  кустов,  огляделись
и,  пригибаясь,  зашагали  к  Овчинникову.  Потом  огненная  точка
коротко  сверкнула  там:  это  был  выстрел  из  пистолета.  Двое
в  зеленом  одновременно  легли.  Один  из  них  привстал,  непри¬
цельно  пустил  очередь  над  головой  Овчинникова,  и  тот  снова
выстрелил  три  раза.
 —  У  пулемета!  —  Новиков  с  бешенством  спрыгнул  в  ровик
и  кинулся  к  ручному  пулемету,  за  которым,  горбато  согнув  спи¬
ну,  стоял  разведчик,  вжимаясь  щекой  в  ложу.
 Ринувшись  на  бруствер,  упав  на  него  грудью  возле  разведчи¬
ка,  Новиков  крикнул:
 —  Видишь  фрицев?  Отсекай  их!  Кор-роткими!  Давай!
 —  Живым  хотят  взять.  Ясно...  —  сквозь  зубы  сказал  раз¬
ведчик,  и  плечо  его  затряслось  от  дрожи  пулемета.
 Фонтанчики  пыли  взбились,  замельтешили  справа  и  выше
немцев,  перешли,  заплясали  на  узком  пространстве,  отделявшем
Овчинникова  от  них.  Крупные  капли  пота  выступили,  выдави¬
лись  на  медно-красном  напрягшемся  лице  разведчика.  Диск
кончился.  Ударом  выщелкнув  его  из  зажимов,  разведчик  по¬
спешно  схватил  новый  диск,  завозился  с  ним,  никак  не  мог
вставить  в  пулемет  —  руки  тряслись.  С  придыханием  выговорил:
 —  А  если  убью  лейтенанта?..  Товарищ  капитан,  если  убью...
 —  От  пулемета,  —  шепотом,  едва  слышно  сказал  Новиков,
ударил  по  диску,  припал  к  пулеметной  ложе,  горячей,  мокрой
от  ладоней  разведчика,  и  выпустил  две  короткие  очереди  по
отползавшим  в  кусты  немцам  и  не  поверил  тому,  что  увидел.
 Овчинников  медленно,  живуче  вставал,  опираясь  руками
о  землю;  встал,  пошатываясь,  в  распахнутой  телогрейке  и,  кло¬
ня  голову,  сжав  пистолет  в  опущенной  руке,  толчками  пошел
влево,  к  кустам,  где  было  орудие.  Двое  немцев  выскочили  из
68

кустов  наперерез  ему.  И  фигурой  своей  он  надвинулся,  загородил
их.  Немцы  по  нему  не  стреляли.
 «Что  это?  Зачем?  Что  там?»  —  скользнуло  с  обжигающей
болью  в  сознании  Новикова,  отдернувшего  палец  от  спускового
крючка.  И  в  ту  же  минуту,  поняв,  почему  не  стреляли  по
Овчинникову  немцы  («Да,  да,  хотели  взять  живым,  им  нужен
«язык»!»),  он,  еще  не  веря,  что  делает  («Зачем?  Я  не  имею  пра¬
ва!  Не  имею!..»),  нажал  спусковой  крючок  —  весь  диск  вылетел
одной  длинной  строчкой.
 Когда  же  он,  придя  в  себя  и  как  бы  все  видя  через  желтый
песок  в  глазах,  отпрянул  от  пулемета,  ни  немцев,  ни  Овчинни¬
кова  около  кустов  не  было.  Никого  не  было...
 Он  зачем-то  посмотрел  на  наручные  часы  и  так,  глядя  на  них,
опустился  на  дно  окопа,  возле  безмолвно  глядевшего  на  него
связиста.  Потом  туманно  увидел  что-то  отвратительно  длинное,
белесое,  ползущее  по  рукаву  связиста,  никак  не  мог  вспомнить:
«Что  это?  Мокрица?»  —  хотел  сказать,  чтобы  тот  стряхнул
ее,  вызвал  орудие  Овчинникова,  но  лишь  странный,  Захлебнув¬
шийся  звук  вырвался  из  его  горла.
 Тогда  он  встал,  двинулся  к  землянке,  вырытой  вплотную
с  огневой,  перед  входом  обернулся  ненужно,  незащищенно,  ска¬
зал  с  трудом:
 —  В  горле  что-то  застряло...  Воды  бы...  Орудие  вызовите.
 И  вошел  в  землянку.
 Когда  минуты  через  две  Новиков  вышел,  он  казался  спокой¬
ным,  умытое  лицо  было  бледно,  сразу  осунулось.  Снова  сел
к  аппарату,  взял  трубку,  которую,  чудилось,  испуганно  протя¬
гивал  ему  связист,  сказал  хрипло:
 —  Гусев?  Доложите  обстановку...
 —  Ошибочка,  я  на  связи,  товарищ  второй...
 Ему  отвечал  не  Гусев,  а  старшина  Горбачев,  и  обычен  был
его  голос,  как  всегда,  самоуверенный,  и,  как  всегда,  слегка  не¬
брежно  звучали  его  усмешливые  нотки.  Да,  он  здесь,  Горбачев,
цел,  двигает  руками  и  ногами,  да,  рядом  сидит  красивенький
санинструктор,  а  остальные  тут  без  пяти  минут  от  бога,  и  вооб¬
ще  людей  ноль  целых  хрен  десятых,  танки  покалечили,  вроде
бог  черепаху,  снарядов  не  густо,  пять  штук,  но  целиться  через
ствол  и  лупасить  по  фрицам  можно,  передайте  Овчинникову,  что
можно...
 И  хотя  он  докладывал,  словно  посмеиваясь  над  тем,  над  чем
нельзя  было  смеяться,  Новиков  в  эту  минуту  не  осудил  его,
а  наоборот,  оттого  что  Горбачев  был  там,  возле  орудия,  жил  и
смеялся,  волна  горькой  нежности  толкнулась  в  его  сердце.  Знал:
69

в  том  состоянии,  в  котором  находился  Горбачев,  позволено  мно¬
гое,  как  глоток  воды  перед  смертью.
 —  Держитесь  до  вечера,  —  негромко  проговорил  Новиков,
ничего  не  сказав  об  Овчинникове.  —  Потерпите.  Вечером  мы
придем.
 «Убил  я  его  или  не  убил?  —  опять  мучительно  подумал
Новиков.  —  Если  убил,  то  имел  ли  я  право  распоряжаться  его
жизнью?  Кто  мне  дал  это  право?  Но  если  бы  я  был  на  месте
Овчинникова,  дал  бы  я  право  другому  человеку  застрелить  ме¬
ня?»  И  как-то  легко  и  спокойно  ответил  сам  за  себя:  «Да,  дал
бы...  Но  можно  ли  по  себе  мерить  всех  людей?»
 Солдаты  смотрели  на  него  и  молчали.  Разведчик  с  хмурым
лицом  заправлял  патроны  в  диски  пулемета.  И  Новиков  почув¬
ствовал:  то,  что  он  сделал  сейчас,  как  будто  ото  всех  отделило
его,  хотя  он  с  какой-то  особой  определенностью  и  сознавал,  что
люди  поняли  —  он  распоряжается  их  жизнью,  судьбой  во  имя
чего-то  неизмеримо  огромного,  того,  что  знал,  чувствовал  сам
Новиков  и  все,  кто  был  рядом  с  ним.
 Новиков  молча  прошел  к  орудию.
 Степанов  робко  улыбнулся  ему  своим  добродушным  круглым
лицом;  сворачивая  цигарку,  просыпал  табак  на  колени,  стал
почему-то  смахивать  крошки  локтем.
 Порохонько  лежал  на  огневой  позиции,  вытянув  длинное  те¬
ло,  сквозь  гимнастерку  белой  солью  проступал  пот  на  его  худых
лопатках.  Он  вспоминающе  рассматривал  забытый  здесь
офицерский  потертый  планшет  Овчинникова,  колючие  выго¬
ревшие  брови  двигались  то  вверх,  то  вниз,  точно  глаза
чесались.
 —  Вот  оно...  —  произнес  он.  —  До  Карпат  дошел...
 Ремешков  сидел  на  снарядном  ящике,  где  поблескивали  две
принесенные  им  от  орудий  панорамы,  грязным  носовым  платком
промокал  кровоточащую  ссадину  на  крепкой  скуле,  говорил
с  недоумением  и  тоской:
 —  А  я  бегу  и  вижу  перед  высотой  —  лежит  этот  связист
Колокольчиков  на  боку,  колени  поджаты  калачиком.  Ну  спит  —
и  все.  Тронул  я  его.  А  он  —  мертвый.  В  руках  провод  зажат.
Ребенок...  а  глаза  зеленые-зеленые.  Эх,  кто-нибудь  и  любил,
должно,  глаза-то  его...  Не  поймешь  —  одних  убило  уже,  а  мы
живы...
 —  И  у  Лягалова  глаза  зеленые,  —  шепотом  проговорил  По¬
рохонько.
 —  Встаньте  с  земли,  —  тихо  сказал  Новиков,  обращаясь
к  Порохонько.  —  Простудитесь.  В  госпиталь  попадете.
 70

Глава  восьмая
 Его  вели  по  полю,  изрытому  воронками,  мимо  догоравших
танков  к  лесу.  Он  спотыкался,  ступая  на  задетую  осколком  но¬
гу,  боль  морозила  его,  обжигая,  расползалась  от  предплечья
руки  к  онемевшим  пальцам.  Он  придерживал  кисть  левой  руки,
при  каждом  шаге  чувствовал,  как  рот  наполнялся  соленой  вла¬
гой,  и  сплевывал  жидкую  кровь,  не  понимая,  куда  и  зачем  его
ведут  и  почему-то  торопят  его.
 Он  понимал  одно:  непоправимое  случилось.  Жизнь,  имевшая
прежде  тысячи  выходов,  мгновенно  закрыла  все,  кроме  един¬
ственного  —  смерть...
 Он  не  верил  в  это,  когда  бежал  к  орудиям,  когда  лежал  пе¬
ред  танками,  когда  люди,  прижимая  локтями  автоматы,  вышли
из  кустов,  когда  он  стрелял  в  них.  Он  не  верил  в  это  непоправи¬
мое  и  безвыходное  даже  тогда,  когда  у  него  кончились  патроны.
Тогда  слева,  сзади,  впереди  была  своя  земля  со  своими  людьми,
со  своими  орудиями.  Он  плохо  сознавал,  как  они  взяли  его.
Была  боль  в  голове,  в  груди,  во  всем  теле,  была  его  собственная
кровь,  которую  он  сплевывал  и  видел.
 —  Halt,  рус,  Еван!  Ha-alt!
 Ствол  автомата  остро  и  грубо  ткнул  его  в  левую  лопатку,
эта  новая  боль  обожгла  его,  и  он,  еще  лихорадочно  цепляясь  за
надежду,  еще  сопротивляясь  этой  боли,  подумал:  «В  рану  целит,
в  рану?  Лучше  бы  в  здоровую.  В  плену  ведь  я...»  Но  тотчас,
осознав,  что  теперь  он  не  был  хозяином  своей  жизни,  даже
своих  страданий,  подумал  другое:  «Жалости  хочу?  Мягкости?
Какой  жалости?..»
 —  Ha-alt!
 Дуло  автомата  твердо  уперлось  в  его  левое  предплечье,  рас¬
каленным  сверлом  ввернулось  в  кость.  Овчинников  стиснул  ру¬
кой  левую  кисть,  остановился,  пошатываясь.  Кривя  усмешкой
окровавленные,  распухшие  губы,  оглянулся  на  конвоира.  Был  это
молодой  высокий  немец,  желтоволосый,  лет  двадцати,  с  худоща¬
вым  бледным  лицом,  смотрел  на  него  пристально,  желваки  игра¬
ли  на  втянутых  щеках.  На  немце  этом  был  зеленый  пятнистый
маскхалат,  штаны  заправлены  в  сапоги,  из  раструбов  голенищ
рогами  торчали  автоматные  магазины.  Через  плечо  висела  сум¬
ка  Овчинникова.  Лицо  немца  передернулось:  держа  в  правой
руке  автомат,  он  поднял  левую  руку  и  сделал  резкий  жест
в  воздухе,  словно  сдирая  застывшую  усмешку  с  губ  Овчинни¬
кова.
 Повернулся  чуть  боком,  расставил  ноги,  искоса  следя  за
Овчинниковым,  расстегнул  маскхалат.  Овчинников  понял  и
71

отвернулся.  Брызги  летели  на  его  сапоги.  Он  непроизвольно  сде¬
лал  шаг  вперед,  надавил  на  раненую  ногу  и  тут  же  подумал:
«Для  чего?  А  не  все  ли  равно?»
 —  Halt!  —  и  сзади  услышал  громкий  молодой  смех  —  не
догаддлся  сразу,  что  смеялся  немец.
 Застегивая  маскхалат,  немец  подошел,  лицо  уже  не  было
злым,  посмотрел  на  забрызганные  сапоги  Овчинникова,  снова  за¬
смеялся,  махнул  рукой,  провел  пальцем  по  здоровой  своей  шее.
 —  Кап-пут,  лейтенант!  Капут!
 И  оттого,  что  он  говорил  эти  слова  не  злым,  а  равнодушным
человеческим  голосом,  оттого,  что  он,  оправляясь,  не  стеснял¬
ся  Овчинникова,  как  мертвеца,  и  рассмеялся,  видя  его  стесне¬
ние,  —  все  подтвердило  то,  что  думал,  знал  Овчинников.
 «Не  может  быть,  чтобы  я  через  час  или  два  умер.  Чтобы
меня  не  стало  совсем.  Так  просто?  Так  просто?»  —  отчаянно
соображал,  весь  уже  охолонутый  мыслью,  Овчинников  и,  опять
ощутив  боль  в  ноге,  вдруг  с  обнажающей  ясностью  почувство¬
вал,  что  это  последние  его  шаги  по  земле,  последние  мысли,
последняя  боль,  последняя  кровь  во  рту,  и  почему-то  подумал
еще,  что  двадцать  шесть  лет  никогда  не  сменятся  двадцатью
семью  годами,  что  не  будет  именно  его,  Сергея  Овчинникова,
когда  другие  будут  еще  жить,  смеяться,  обнимать  женщин,  ды¬
шать...
 И  то,  что  его  убьют  не  так,  как  убивают  других  на  войне,
что  не  будет  известно,  как  он  погиб,  при  каких  обстоятельствах,
вызывало  в  нем  чувство  черной  тоски,  изжигающей  до  слез.
Его  судьба  по  какому-то  закону  внезапно  отделилась  от  тысячи
других  судеб,  оставшихся  там,  за  этим  дымом.  Неужели  именно
он,  Овчинников,  должен  был  умереть?  Должен  умереть?
 —  Schneller!  —  чужой  крик  за  спиной.
 Ствол  автомата  сверлом  врезался  в  раненое  предплечье.
От  боли,  от  этой  команды  он  даже  застонал,  понял,  что  это
«Schneller»  все  убыстряло  его  путь  к  смерти,  и  неожиданно,  со¬
противляясь  себе,  своей  послушности  чужому  голосу,  будто  вмиг
налился  огнем  бешенства  —  оглянулся  резко,  хищно,  как  бы  го¬
товый  броситься  разом,  выбить  автомат  у  этого  немца...
«Кто  взял  меня?  Птенец!  Лет  двадцать  ему...»  Но  тут  же,  скрип¬
нув  зубами,  задохнулся,  едва  сдерживая  слезы.  Выплюнул  кровь.
Не  было  силы  твердо  и  прочно  ступить  на  раненую  ногу,  под¬
нять  руку.  Тело  его  потеряло  гибкую,  мускулистую  тяжесть,
невесомым  каким-то  стало.
 «Неужто  не  могу?  Неужто?  —  как  в  бреду,  спрашивал  себя
Овчинников  и  зло  застонал  сквозь  зубы.  —  Неужто?  Неужто?
Значит,  конец?»
 72

Он  смотрел  на  немца  глазами,  налитыми  сухим,  болезненным
блеском,  сплевывая  одеревеневшими  губами  тягучую  кровь:  и
ему  хотелось  сесть  от  смертельной  усталости,  упасть  на  землю,
отдышаться.
 Ствол  автомата  подтолкнул  его,  и  снова  крик:
 —  Schneller,  Schneller!
 Миновали  мазутный  дым  горевших  танков,  обломки  разбитых
грузовых  машин  на  дороге.  Потом  вошли  в  лес.  Зашуршала  жух¬
лая  трава,  скипидарно  запахла  она,  облитая  бензином.  И  Овчин¬
ников  вблизи  увидел  набитый  людьми,  машинами  и  фургона¬
ми  лес  —  не  тот  лес,  солнечный,  чистый,  свежий,  с  парной
духотой  опутанного  паутиной  ельника,  с  сухим  запахом  дуба,
какой  видел  в  детстве  на  Урале,  а  другой  —  умирающий,  осен¬
ний,  желтый,  заваленный  поблекшими  листьями,  с  ободранными
осколками  снарядов  соснами,  зияющий  черными  воронками  на
опушке;  такой  лес  он  видел  сотни  раз,  но  такой  почему-то  не
оставался  в  его  памяти.
 Немцы  в  расстегнутых  френчах  повсюду  окапывались  на
опушке,  шуршала  выбрасываемая  из  окопов  земля,  раздавались
незнакомо  чужие  команды.  Танки,  тяжело  лязгая  гусеницами,
пятясь,  вползали  в  кусты,  под  тень  деревьев;  открывались  баш¬
ни,  из  люков  машин,  устало  переговариваясь,  вылезали  танкис¬
ты,  стягивали  шлемы.  Мимо  —  вдоль  опушки  —  прошел  тупо¬
носый  бронетранспортер,  вдавливая  листья  в  колеи.  Солдаты
в  касках  —  у  всех  изможденные,  небритые  лица  воскового
оттенка  —  злобно  или  равнодушно  смотрели  на  Овчинникова
следящими  глазами.  Один,  пожилой,  с  мясистым  подбородком,
до  сизости  набрякший  багровостью,  жадноч  сосал  сигарету,  вне¬
запно  перегнулся  через  борт  толстым  телом,  выхватил  сигарету
изо  рта,  швырнул  в  Овчинникова,  крикнул  ломано:
 —  Рус,  Еван,  плен  нихт!  —  и  издал  звук  языком,  точно  кость
ломал.
 Мокрый  окурок  попал  в  щеку  Овчинникова,  но  не  обжег  его,
только  пеплом  осыпал.  Он  вздрогнул,  вытер  щеку,  его  затрясло
от  бессилия  и  унижения.  Вскинул  голову,  затравленно  озираясь.
Жизнь  его,  имевшая  ценность  еще  час  назад,  стоила  теперь  не
дороже  втоптанного  в  землю  листа.  Видел  он,  немцы  отходили
в  лес,  бой  затихал,  а  он,  в  эти  минуты  единственный  плен¬
ный,  —  не  солдат,  а  офицер,  —  он,  Овчинников,  которого  они,
по-видимому,  боялись,  когда  был  он  возле  орудий,  сейчас  шел
здесь,  по  чужому  лесу,  под  этими  чужими,  унижающими  его  или
равнодушными  взглядами,  шел,  утратив  силу  и  ценность  в  гла¬
зах  тех,  кого  он  ненавидел...
 —  Куда  идем?
 73

Он  приостановился,  ссутулясь,  покачнулся  к  немцу,  упрямо
нагнув  шею.  И  тот,  встретив  глаза  его,  поднял  белесые  брови,
произнес  удивленно  и  кратко:  «О!»  Худощавое,  мальчишески
бледное,  узкое  к  низу  лицо  стало  беспощадным,  жестким,  гото-
еым  на  все.  На  голову  выше  Овчинникова,  он  шагнул  к  нему,
с  точной  силой  ткнул  дулом  автомата  в  щеку.  Этим  ударом  по¬
ворачивая  его  голову,  скомандовал  ожесточенно:
 —  Vorwarts!
 А  он  стоял,  дрожа  от  бессилия,  не  двигаясь,  не  выплюнул,
а  трудно  сглотнув  наполнившую  рот  кровь,  сипло  выговорил:
 —  Если  бы  не  рука,  я  б  тебя,  фрицевская  сволочь,  одним
ударом  сломал...  если  бы  не  рука...  —  и  выругался  страшным,
диким  ругательством.
 —  Was  ist  das  твою  матку?  —  крикнул  немец,  выкатив  мо¬
лодые,  в  коровьих  ресницах  глаза,  и,  напрягая  вену  на  бледной,
с  острым  кадыком  шее,  звонко  скомандовал  в  лицо  ему:  —
Vorwarts!  —  и  озлобленно  замахнулся  автоматом.
 —  Что  ж...  пойдем,  сволочь,  —  как-то  согласно  проговорил
Овчинников  и,  спотыкаясь,  зашагал  быстрее  по  этой  земле,  по
осенним  листьям  к  своему  концу.
 —  Его  привели  на  поляну  в  глубине  леса.  Бронетранспорте¬
ры,  крытые  штабные  машины  камуфляжной  окраски  стояли
под  соснами,  в  пятнистой  тени.  Люди  в  черном  бесшумно  ходи¬
ли  там.  Посреди  поляны  зеленым  лаком  блестела  приземистая
легковая  машина  с  открытыми  дверцами,  запыленными  стекла¬
ми.  Вокруг  нее  солнечные  косяки  лежали  на  желтой  траве,  все
здесь  было  обогрето  теплым  днем:  и  эта  трава,  и  машины,  и
сосны,  но  от  этого  непривычно  мирного  тепла  и  покоя  нервный
озноб  все  сильнее  охватывал  Овчинникова.
 Маленький,  сухонький  человек  в  черном  плаще,  в  высокой
фуражке,  крутой  козырек  знойно  сиял  на  солнце  —  лицо  в  те¬
ни,  —  сидел  близ  легковой  машины  на  раскладном  стуле  перед
низким  раскладным  столом,  положив  на  него  белую  руку.  За¬
кинув  ногу  на  ногу,  он  рассеянно  слушал  женственно-стройного
немца,  почтительно  склонившегося  к  нему  тонким,  красивым
лицом.
 На  краю  поляны  немца-разведчика,  как  определил  Овчинни¬
ков,  окликнули  люди  в  черном.  Немец,  вытянувшись,  прижав
ладони  к  бедрам  и  растопырив  локти,  что-то  четко  доложил  им.
Он  разобрал  выделенное  слово  —  «лейтенант».  Один  из  людей
в  черном,  этот  самый,  красивый,  с  женственной  талией,  брезгливо
взял  у  разведчика  сумку,  скомандовал  Овчинникову  знакомое
74

«форвертс»,  и  после  этой  команды  немец-разведчик,  сделав  не¬
проницаемым  лицо,  щелкнул  каблуками,  повернулся  круто,
зашагал  по  дороге  в  лес,  откуда  пришли  они,  и  Овчинников
угадал,  что  его  передали  в  другие  руки  —  в  руки  людей
в  черном.
 Двое  немцев  подвели  его  к  легковой  машине.  Теперь  знал  он,
зачем  привел  его  сюда  и  почему  прежде  не  убил  его  разведчик.
 Он  остановился,  вызывающе  расставив  ноги,  с  кривой  усмеш¬
кой,  уже  не  придерживая  раненую  руку,  не  сплевывая  кровь,
заполнявшую  рот.
 Он  готов  был  к  тому,  что  его  будут  унижать,  причинять
боль,  страдания,  и  единственное,  чем  мог  защититься  он,  была
эта  деревянная  усмешка.  Немец  с  женственной  талией  начал
что-то  говорить,  слегка  кивая  в  сторону  Овчинникова.  Сухонь¬
кий,  в  черном  плаще,  медлительно  зашевелился,  и  Овчинников
увидел  под  крутым  козырьком  сухое  лицо,  глубокие  прямые
морщины  возле  рта,  по-стариковски  выцветшие  глаза.  Немец
смотрел  внимательно,  устало,  смотрел  только  на  стыло  усмехаю¬
щиеся  губы  Овчинникова,  не  отводя  взгляда,  и  Овчинников
чувствовал,  как  холодный  пот  обливает  все  тело.
 Тотчас  этот  сухонький  утомленно,  скрипуче  сказал  что-то
красивому,  стройному  немцу,  что  держал  в  руках  сумку  Овчин¬
никова.  И  тот,  покорно  ответив,  расстегнул  сумку  и  по-прежнему
брезгливо,  будто  прикасался  к  вещам  покойника,  стал  вынимать
то,  что  было  в  ней,  и  Овчинников  испытывал  в  эти  секунды  та¬
кое  чувство,  словно  раздевают  его  догола.
 «Там  карта,  карта  с  огневыми!»
 Красивый  немец  вынул  карту,  потертую  по  краям,  вежливо,
осторожно  отодвинул  на  столе  бутылку  с  фарфоровой  пробкой,
переставил  металлический  стакан,  разложил  карту  на  столе.
Затем  выложил,  держа  кончиками  пальцев,  насквозь  пропотев¬
шую,  выгоревшую  на  солнце  летнюю  пилотку  («Там  в  ней  игол¬
ка  с  ниткой»  —  почему-то  вспомнил  Овчинников),  и  немец  жестом
гадливости  смахнул  ее  на  землю.  Оттопырив  пальцы,  развязал
узелок  —  несвежий  носовой  платок,  в  котором  были  парадные,
сделанные  из  фольги  лейтенантские  погоны,  запасные  никели¬
рованные  звездочки  (в  госпитале  лежал  и  сам  отникелировал
их  Овчинников  в  соседней  часовой  мастерской).  Немец  бросил
и  это  на  землю.  Порылся  в  сумке,  достал  офицерское  удо¬
стоверение,  замызганные  треугольники  (письма  матери  из  Сверд¬
ловска),  оставил  это  на  столе.  Потом  вынул  испорченную  зажи¬
галку-пистолетик,  немецкую  зажигалку  («Зачем  он  взял  ее,  за¬
чем?»),  с  интересом  рассмотрел  ее,  как  бы  ища  метку  фирмы,  и,
насмешливо  улыбаясь,  что-то  сказал  сухонькому  немцу  в  чер¬
75

ном  плаще.  Немец  эют,  не  убрав  старческую  холеную  руку  со
стола,  бесстрастно  смотрел  на  разложенную  карту  Овчинникова,
и  Овчинников  чувствовал,  что  может  упасть  —  болезненные  уда¬
ры  в  сердце,  в  голове  оглушали  его.  Не  мог  вспомнить,  почему,
почему  положил  он  карту  не  в  планшет,  а  в  сумку.  «Я  не  хотел
этого,  я  не  хотел!  Не  хотел!  Что  делать?  Броситься,  разорвать
карту,  успеть  те  Mecia  е  отметками  затолкать  в  рот...  Спокойно,
спокойно,  не  так...  поближе  к  столу!  Спокойно...»
 Глухой  от  шума  крови  в  висках,  он  сделал  шаг  к  столу,  но
тут  же  чьи-то  руки  рванули  его  за  плечи  назад,  а  сухонький
немец  в  черном  плаще  снова  перевел  глаза  на  его  губы,  пузы¬
рившиеся  кровью.
 Невысокий,  атлетически  сложенный  человек  в  зеленом  френ¬
че,  одергивая  френч,  поправляя  парабеллум  на  боку,  упругой
походкой  шел  от  машин.  Приблизился  к  столу,  кинул  руку
к  козырьку  и  заговорил  по-немецки.  Сухонький  в  черном  плаще
снял  фуражку,  обнажив  редкие  седые  волосы,  и,  холодно  глядя
на  карту  Овчинникова,  кратко  и  утомленно  сказал  что-то.  Новый
человек  развернул  удостоверение  Овчинникова,  полистал.  У  че¬
ловека  этого  были  тонкие  —  полоской  —  усики  на  матовом  ли¬
це,  косые  бачки  вдоль  прижатых,  как  у  боксера,  ушей,  неизвест¬
ный  Овчинникову  немецкий  орден  мерцал  на  солнце  эмалью,
колыхаясь  на  его  груди,  выпукло  обтянутой  френчем.
 Подвижные  черные  глаза  ощупали  Овчинникова,  засветились
настороженно-приветливо,  и  он,  положив  удостоверение  на  стол,
заговорил  по-русски,  чуть  раздвинув  губы  улыбкой  под  тонкими
усиками:
 —  Лейтенант  Овчинников,  Сергей  Михайлович,  командир
огневого  взвода  первой  батареи  первого  дивизиона  двести  девя¬
носто  пятого  артполка?
 Как  от  толчка,  Овчинников  дернулся  головой,  услышав  это
чисто  русское  произношение,  каким  не  мог  владеть  немец,  и,
удивленно  впиваясь  зрачками  в  матовое,  гладко  выбритое  лицо
человека,  понял,  кто  этот  переводчик.
 И  сквозь  кривую,  застывшую  усмешку,  с  клекотом  крови
в  горле  спросил:
 —  Русский?  Ты  —  русский?
 —  Лейтенант  Овчинников,  я  хотел  бы  задать  вам  несколько
вопросов.  Дело  в  том,  что  несколько  слов  могут  спасти  вам
жизнь.  Вы,  я  думаю,  это  поняли?..
 Послышался  звук  над  вершинами  сосен  —  тяжелое  шурша¬
ние  приближалось  издалека,  —  дальнобойный  снаряд  летел,
будто  посапывал,  дышал,  расталкивая  воздух.  И,  ударив  по  ле¬
су  оглушительным  грохотом,  разорвался  в  чаще,  за  поляной.
 76

А  Овчинников,  поглядев  в  ту  сторону,  охваченный  дрожью,  злоб¬
ной  радостью,  бившей  его,  подумал  с  последней  надеждой:  «Сю¬
да,  сюда,  братцы  родные,  прицел  бы  снизить  на  два  деления.
Давай,  давай,  братцы!  Сюда!»
 Все  вопросительно  повернули  головы  к  немцу  в  плаще,  тот
не  выразил  старчески  сухим  лицом  тревоги,  слабо  провел  бе¬
лой  ладонью  по  гладким  седым  волосам,  не  без  недовольства
сказал  переводчику  какую-то  фразу  и  холодно  кивнул  женствен¬
но-красивому  немцу  —  адъютанту,  по-видимому.  Тот  сейчас  же
откинул  фарфоровую  пробку  горлышка  бутылки,  налил  в  ме¬
таллический  стакан  сельтерской  воды,  и  сухонький  седой  немец
отпил  несколько  глотков,  устремив  раздраженный  взгляд  на  пе¬
реводчика.  Тот,  искательно  играя  глазами,  заторопился,  загово¬
рил  резче,  но  Овчинников  его  не  слушал.  Пристально,  не  мигая,
смотрел  он  на  бутылку  с  фарфоровой  пробкой.
 И  он  вдруг  поразительно  отчетливо  вспомнил,  как  в  Польше
освободили  концлагерь.  Полусожженные  трупы  один  на  другом
лежали  там  штабелями,  с  дырками  в  затылках:  женщины
в  одном  месте,  мужчины  —  в  другом.  Оставшиеся  живыми  рас¬
сказывали,  что  немцы  расстреливали  их  перед  уходом,  прика¬
зывали  ложиться  лицом  вниз,  и  люди  покорно  ложились,  живые
на  мертвых:  женщины  в  одном  месте,  мужчины  —  в  другом.
Немецкая  мораль  не  позволяла  класть  мужчин  и  женщин  вмес¬
те,  это  считалось  неприличным.  И  каждый  академический  час  —
сорок  пять  минут,  устав  от  выстрелов,  вспотев,  немцы,  не  за¬
бывая  пунктуальную  точность,  садились  на  траву,  пили  сельтер¬
скую  воду.  Соломенные  корзины  с  пустыми  бутылками  стояли
здесь  же,  около  штабелей  трупов.  И  эти  корзины  видел  Овчин¬
ников.  Тогда  поразило  его,  почему  люди  покорно  ложились  под
пули?  Устали  от  страданий?  Хотели  покончить  с  этими  страда¬
ниями?  Люди  ждали,  а  они  пили  сельтерскую  воду...
 Он  стоял,  смутно  видя  смуглое  лицо  переводчика,  тонкие
усики,  белые  зубы  под  ними,  и  уже  не  усмехался  —  не  было
сил  усмехаться.  Кусал  губы  в  кровь  —  что-то  огромное,  плотное
и  черное  росло,  душило  его,  стискивало  горло,  точно  нечелове¬
ческий  крик  ненависти,  бессилия,  неистребимой  злобы  рвался  из
его  горла,  а  он  глотал  этот  крик,  как  кровь.  «Что  он  спраши¬
вает?  Что  они  все  спрашивают?  О  минных  полях?  Об  орудиях?
Карта  на  столе.  Почему  я  не  оставил  ее  в  планшетке?  Почему
замолчала  дальнобойная?  Значит,  конец...  Конец?..  Неужели
уйдут  в  Чехословакию?  Карта  на  столе...  Все  время  чего-то  мле
не  хватало...  Чего  мне  не  хватало  в  жизни?  Чего  не  хватало?..»
 —  Я  все  скажу,  все  скажу,  вы  не  расстреляете  меня...  Я  все
скажу...
 77

Он  не  услышал  свой  голос,  хрип  выталкивался  из  его  горла.
Он  ступил  к  столу,  увидел:  переводчик  с  заигравшей  под  уси¬
ками  улыбкой  поспешно  сделал  какой-то  знак.  Сухонький  немец,
закинув  ногу  на  ногу,  выгнул  брови.  И  чьи-то  руки  не  задер¬
жали  Овчинникова,  как  прежде,  не  остановили  его.  Он  видел
одно  —  зеленый  приближающийся  квадрат  карты  на  столе  и  по¬
вторял  :
 —  Я  все  скажу...  я  все  скажу...
 Он  рванулся  к  столу.  Протянул  руку,  с  мгновенной  радостью
почувствовав  глянец  карты  под  пальцами,  и  в  то  же  время
страшный  тупой  удар  в  висок  опрокинул  его  на  землю,  зазве¬
нело  в  ушах.  Что-то  тяжелое  навалилось  на  него,  сцепило  гор¬
ло,  какие-то  голоса,  как  вспышки  в  черной  мгле:  «Вилли!  Вил-
и!»  И  на  голову  полилось  жидкое,  холодное.  Его  перевернули  на
спину.  Он  застонал,  черная  мгла  исчезла,  увидел  небо  —  тоск¬
ливый,  синий  океан  и  среди  синевы  наклонившееся,  заостренное
лицо  женоподобного  адъютанта,  прищуренные  веки.  Он  лил  ему
на  голову  воду  из  сельтерской  бутылки  и,  торопя,  звал  кого-то:
«Вилли!  Вилли!*
 «Я  еще  жив?  —  вихрем  пронеслось  в  мозгу  у  Овчиннико¬
ва.  —  Я  еще  жив...»
 Кто-то  сильно  рванул  его  от  земли.  Подняли  на  ноги,  ударив
по  раненой  руке,  и  от  живой  этой  боли  он  пришел  в  ясное  со¬
знание,  облизнул  губы,  судорожно  усмехнулся.  Он  стоял  на  но¬
гах,  пошатываясь,  —  живучая  сила  держала  его  на  земле.
И  всллотную  придвинулась  темная  глубина  стоячих,  немигаю¬
щие  глаз  переводчика,  вонзилась  острыми  иголочками  ему
в  зрачки,  ноздри  прямого  носа  раздувались.
 —  Последний  раз  спрашиваю,  лейтенант  Овчинников,  послед¬
ний  раз...  Слышите  вы?
 Потом  вблизи  лица  переводчика  появилось  другое  лицо,  ши¬
рокое,  мясистое,  багровое  и  какое-то  все  потное  и  сытое,  как
после  обеда.  Оно  сочувственно  морщилось,  покачивалось,  толстые
складки  короткой  красной  шеи  наплывали  на  воротник  с  черной
окантовкой.  И  новое  лицо  это  как-то  ласково  подмигнуло  Овчин¬
никову,  рыхлые  губы  расползлись  в  улыбке,  показывая  золотые,
тусклые  от  еды  зубы,  и  на  мягкой,  крупной  ладони  его  взлетел
парабеллум  —  человек  играл  им.  «Вот  этот  новый  убьет  ме¬
ня,  —  подумал  Овчинников.  —  Это  тот,  кого  звали  Вилли...»
 —  В  последний  раз  задаю  вопрос...  Слышишь?
 «Теперь  все,  вот  оно»,  —  подумал  Овчинников  и  засмеялся
диким,  клокочущим  смехом.
 —  Курва  ты,  сволочь!  Родину  за  три  сигареты  продал!  —
крикнул  он,  оборвав  смех,  и  правой  рукой  ударил  переводчика
78

в  подбородок.  —  Проститутка!  Шкуру  с  меня  сдирайте,  ни
слова  вам  не  скажу!  Ни  слова!  Поняли?  —  и  снова  засмеялся
хрипло  и  страшно,  шагнув  к  немцам.  —  Думаете,  в  Чехослова¬
кию  прорветесь?  Не-ет!  Вам  коне-ец!  Все-ем  вам  конец!  Ни  одна
сволочь  не  уйдет!  Ни  одна...  Вас,  как  крыс,  душить  надо,  как
крыс!..  Я  сам  десять  танков  ваших  сжег!  Вот  они,  в  котловине
горят!  И  если  б...
 Он  задохнулся  —  не  хватило  дыхания.  Увидел:  переводчик,
вытирая  платком  щеку,  быстро,  подобострастно  говорил  что-то
нахмурившемуся  седому  немцу,  говорил,  словно  оправдываясь,
и  просил  о  чем-то.  И  в  то  же  время  к  тнимал  из  кобуры  пистолет.
 А  толстое,  мясистое  лицо  тоже  нахмурилось  и  ждало.  Спус¬
кая  предохранитель,  переводчик  подошел  к  Овчинникову,  глянул
мерцающими  щелками  глаз.  Затем  опять  просительно  что-то  ска¬
зал  двум  немцам,  стоявшим  за  спиной  Овчинникова,  и  его  по¬
вели.
 —  Выслужиться  хочешь,  сволочь?  —  крикнул  Овчинников.  —
Так  ты  увидишь,  курва,  как  умрет  лейтенант  Овчинников!
 Короткий  возглас  на  немецком  языке  услышал  он  позади.
Невесомо-легко  стало  ему,  никто  не  сжимал  раненую  руку,  но
он  все-таки  хотел  повернуться,  чтобы  увидеть  то,  что  ожидало
его  за  спиной,  прохрипел:
 —  Стреляй  в  лицо,  курва  предательская!..
 И  не  успел  повернуться  —  что-то  с  треском  толкнуло,  удари¬
ло  его  в  бок,  в  грудь,  и  он  еще  почувствовал  жесткий  удар  зем¬
ли  в  щеку,  а  почувствовав  это,  он  хотел  вспомнить  что-то  ясное,
чистое,  синее,  что  было  в  его  жизни,  что  должно  было  быть,  но
не  мог  вспомнить...
 Он  не  знал  и  не  мог  уже  видеть,  и  чувствовать,  и  знать,  что
в  эту  секунду  к  нему,  улыбаясь  золотой  улыбкой,  вразвалку  по¬
дошел  тот  самый  вызванный  Вилли,  нагнулся,  потом,  презри¬
тельно  поморщась,  взглянул  на  переводчика  и  спокойно,  рас¬
четливо  выстрелил  три  раза  в  лицо  Овчинникову,  который  в  эти
секунды  еще  жил...
 Глава  девятая
 Бой  на  северо-востоке  от  города  Касно  постепенно  затихал.
Как  и  предполагал  Новиков,  ударный  кулак  окруженной  немец¬
кой  группировки,  вырвавшись  из  кольца  под  Ривнами,  не  сумел
с  ходу  пробить  брешь  к  границе  Чехословакии,  потерял  силу
удара  под  массивным  огнем  артиллерий,  увяз  в  минном  поле.
Сохраняя  силы,  немцы  отошли  в  лес,  левее  ущелья,  окапывались
79

на  опушке.  Подожженные  танки  перед  высотой,  бронетранспор¬
теры,  разбитые  машины  на  шоссе  неохотно  и  дымно  горели  до
полудня.  И  как  только  начал  затихать  здесь  бой,  стала  особенно
слышна  тяжеловесная  канонада  в  стороне  Касно.  Грифельная
мгла  косо  шла  над  городом,  занимая  полнеба.  Во  мгле  этой
через  каждые  полчаса  приходили  с  востока  большие  партии  на¬
ших  штурмовиков;  разворачиваясь,  ныряли  над  улицами,  по¬
долгу  обстреливали  и  бомбили,  казалось,  центр  города.
 Новиков  несколько  раз  вызывал  по  проводу  КП  майора
Гулько,  но  связи  не  было.  Солдаты,  исступленные  боем,  вповал¬
ку  лежали  на  огневой  в  неподвижном  оцепенении  тяжелой  дре¬
моты.  Грело  солнце.  Даже  во  сне  хотелось  пить,  кислая  горечь
была  во  рту.
 В  полдень  принесли  в  термосах  завтрак.  Солдаты  задвига¬
лись:  нервно  зевая,  загремели  котелками,  ложками  выскребы¬
вали  из  них  землю.  Но  ели  пшенную  кашу  устало,  не  жадно,
запивая  терпким  трофейным  вином,  все  косились  на  горевший
город,  недоверчиво  взглядывали  на  удивительно  чистый,  сол¬
нечный,  синий  край  неба  над  Карпатами.
 В  кристально  студеной  осенней  высоте  горного  воздуха  тая¬
ли  нежнейшие,  по-летнему  белые  облака,  а  внизу  под  ними  дре¬
мотно,  покойно  желтели  сосны,  голубело,  поблескивая,  озеро,  не
по-осеннему  обогретое  солнцем.  Туманный  круг  его  стоял  над
вершинами  лесов,  над  острыми  пиками  Карпат.
 И  в  молчании  мирно-тихой  опушки  леса,  куда  отошли  немцы,
была  странность  этой  без  единого  выстрела  тишины,  этого  сол¬
нечного  блеска,  тепла,  установившегося  перед  высотой.  Непре¬
рывные  раскаты  боя  в  городе,  появление  самолетов  создавало
чувство  неуспокоенности,  упорно  нацеленного  удара  в  спину.
 Это  ощущал  и  Новиков.  В  течение  пяти  часов  батарея  поте¬
ряла  двенадцать  человек  и  два  орудия.  Кроме  того,  он  понимал,
что  в  зависимости  от  успеха  боя  на  юго-западе  немцы  повторят
удар  с  севера,  решающий  удар  для  той  и  другой  стороны.
Он  знал  Это  —  и  не  повторение  боя  волновало  Новикова.
Он  ждал  снарядов,  обещанных  майором  Гулько.  Ни  снарядов,
ни  связи  с  дивизионом  не  было,  и  возникло  тревожное  предпо¬
ложение:  немцы  прорвались  к  центру  города,  отрезали  от  ди¬
визиона  батарею,  нарушили  связь.
 —  Что  ж...  всем  завтракать.  Да  как  полагается.  Не  мусолить,
а  по-настоящему  жрать!  —  сказал  Новиков,  сам  чувствуя  в  сво¬
их  словах  фальшивую  веселость.  —  Наминать  кашу  так,  будто
на  три  года  в  оборону  здесь  встали!
 Ремешков,  опустив  глаза,  поставил  перед  Новиковым  полный
котелок,  нарезал  тонкими  ломтями  душистый  ржаной  хлеб,
 80

старательно,  долго  вытирал  ложку  чистой  паклей.  Новиков,  си¬
дя  на  станине,  взял  ложку,  зачерпнул  из  котелка  и,  поднеся
к  губам,  сказал  насмешливо:
 —  Вы  становитесь  образцовым  солдатом,  Ремешков.  Только
скатерти  не  хватает.  Верно?  И  на  кой...  нарезали  аристократи¬
ческими  ломтиками  хлеб?  Себе  вон  кусищи  какие  навалили!
Вы  за  кого  меня  —  за  красную  девицу  принимаете?  А  как
у  вас  аппетит,  младший  лейтенант?
 И,  сказав  это,  потянулся  к  большим  ломтям  хлеба,  которые
Ремешков  положил  отдельно  для  себя  на  расстеленную  плащ-
палатку.
 Младший  лейтенант  Алешин  ел  не  без  аппетита,  вдруг  смеш¬
ливо  посмотрел  ярко-синими  глазами  на  замкнутое  лицо  Ре¬
мешкова,  черенком  ложки  сдвинул  на  затылок  фуражку,  хотел
спросить:  «А  где  же  ваш  вещмешок?»  —  но  поперхнулся,  за¬
кашлялся  и,  прикрывая  смущение,  спросил,  обращаясь  к  Но¬
викову  :
 —  Дернем,  товарищ  капитан?  Я  захватил  ром,  —  и  с  видом
пьющего,  легкомысленного  человека  отстегнул  фляжку  от  пояса.
 —  Пожалуй,  дергать  воздержусь,  —  ответил  Новиков.  —
До  завтрашнего  утра  пить  не  будем.
 —  Вот  уж  напрасно,  —  притворно-озадаченно  вздохнул  Але¬
шин,  разглядывая  фляжку.  —  После  такого  боя  стоило.  А  то
каша  в  горло  не  идет!  Нет,  а  я  все  же  выпью!  Можно?  За  под¬
битые  танки,  товарищ  капитан!  —  И,  запрокинув  голову,  от¬
хлебнул  из  горлышка  несколько  глотков,  дружески,  взволнован¬
но  сияя  глазами,  предложил  фляжку  солдатам:  —  Кто  хочет,
товарищи!  Ну,  орлы,  что  вы  как  мертвые?  За  подбитые  танки!
Всем  по  глотку!
 Никто  не  поддержал  его.  Все  лениво  жевали,  глядя  в  ко¬
телки.
 —  Эх  вы,  чудаки,  за  танки  ведь!  Что,  плакать  будем,  что
ли?  —  сказал  Алешин,  покраснел  и  так  заскреб  ложкой  в  ко¬
телке,  что  Новиков  чуть  улыбнулся.
 Младший  лейтенант  Алешин  был  более  других  возбужден
недавним  боем,  стрельбой  по  танкам,  его  неистребимо  подмы¬
вало  говорить  об  этом,  вспоминать  и  удивляться  той  полноте
ощущений,  которые  он  пережил  только  что.  Однако  солдаты  не
были  расположены  к  этому  разговору.
 Порохонько  не  ел,  даже  не  притронулся  к  котелку,  лежал  на
спине,  сунув  руки  под  затылок,  блуждающе  глядел  в  небо  жел¬
товатыми  воспаленными  глазами.  Подбородок  грязно  оброс,
галифе  на  длинных  ногах  порвались  в  коленях.  Он  сказал  ше¬
потом  :
 6  Приложение  к  ж-лу  «Сельская  молодежь»,  том  2
 81

—  Лопатками  аж  чую  —  земля  гудит.  Танки  по  городу  идут,
прорвались  они...  —  И  приподнялся,  остановив  тоскливый  взгляд
на  Новикове.  —  Погибать  тут,  не  в  России,  —  все  одно  що
мордой  вышню  давить.  Двинут  они  —  и  конец  хлопцам.  Туда
бы,  к  орудиям,  ползком,  га  помаленьку  на  хребтине  —  раненых
сюда.  А,  товарищ  капитан?
 Новиков  молчал.  Порохонько  снова  лег,  вспоминающе  следил
за  движением  облаков  в  небе,  губы  его  подрагивали.
 —  Если  бы  знал,  где  соломку  подложить,  с  собой  ворох  бы
и  тягал,  як  Ремешков  вещмешок.  Да  и  тот  вещмешок...  Сбоку
разрывной  очередью  полоснули,  так  оттуда  белье,  як  кишки,
полезло...
 И  угрюмо,  исподлобья  Порохонько  покосился  на  молчавшего
Новикова.
 Ремешков  сидел  над  пустым  котелком,  отламывал,  бросал
в  рот  кусочки  хлеба,  жевал  осторожно.
 Хотя  приказ  оставить  орудия  исходил  от  Овчинникова  и  они
не  могли  не  исполнить  его,  люди  эти,  бросившие  раненых,  по¬
нимали  и  чувствовали,  что  потеряли  свою  человеческую  цен¬
ность  и  для  Новикова,  и  для  солдат:  никто  будто  не  замечал
обоих.
 Наводчик  Порохонько  воевал  в  батарее  ровно  год,  пришел
с  пополнением  из  освобожденной  Житомирской  области.  Не¬
обычно  высокий,  длиннорукий,  длинноногий,  бывший  учитель
арифметики  в  сельской  школе,  он  не  был,  как  иные  из  оккупи¬
рованных  областей,  преувеличенно  исполнительным,  тихим  —
держался  независимо,  самолюбиво,  спорить  с  ним  опасались.
Было  в  оккупации  за  его  спиной  нечто  такое,  чего  он  не  стес¬
нялся,  но  о  чем  не  говорил  никогда.  Стрелял  Порохонько  выве-
рекно  и  точно;  постоянно  возил  в  передке  банку  белил;  после
каждого  подбитого  танка  кистью  тщательно  выводил  кольцо  на
стволе  орудия,  затем,  расставив  циркулем  ноги,  подолгу  любо¬
вался  этим  знаком,  довольный,  сообщал  всем:  «Ось  так.  Ясно,
славно!  Ось  где  нужна  арифметика!  За  Петро,  хлопчика-цыган-
ка!  Его  медаль!»
 Кто  был,  однако,  этот  Петро-цыганок,  в  батарее  не  знали.
Но  уже  дважды  награжденный,  Порохонько  ордена  не  надевал,
а,  деловито  завернув  их  в  чистую  тряпочку,  носил  узе¬
лок  в  нагрудном  кармане  гимнастерки,  как  самую  большую
ценность.
 —  Нет,  не  можу  ждать!  —  повторил  Порохонько  и  с  силой
постучал  щепоткой  пальцев  в  неширокую  грудь.  —  Я  ж  не  можу
ждать,  товарищ  капитан.  Терпежу  нет.  Лягалов  там.  Я  ползком...
Ремешкова  возьму...
 82

—  Помолчите,  Порохонько!  —  сказал  Новиков  наконец.  —
Ешьте  лучше  кашу!  Я  не  верю  в  это.
 Порохонько  побледнел,  щетина  стала  чернее  на  щеках,  под¬
бородке,  спросил  нащупывающим  голосом:
 —  Не  верите?  Что  ж,  может,  и  ордена  задаром  дали?  Тогда
возьмите.  Я  ж  оккупированный!..  Может,  так?
 И  он  зло  достал  из  кармана  гимнастерки  узелок  с  ордена¬
ми,  взвесил  его  на  ладони,  длинное  мрачное  лицо  стало  замк¬
нутым.
 —  Тогда  возьмите  же,  товарищ  капитан!
 —  Давайте  ордена,  —  сказал  Новиков  спокойно  и  протя¬
нул  руку.  —  Значит,  я  ошибся...
 Он  много  видел  отчаяния  на  войне  и  знал:  не  надо  жалеть
людей,  когда  они  теряли  землю  под  ногами  в  минуту  слабости,
и,  хотя  сейчас  видел  в  глазах  младшего  лейтенанта  Алешина
растерянность  и  осуждение,  он  сухо  повторил:
 —  Давайте  ордена.  А  так  как  я  ошибся,  а  вы  это  поняли,
то  делать  нам  в  одной  батарее  нечего.  После  боя  я  переведу  вас
в  другую  батарею.  Ремешков,  вы  что  хотите  сказать?
 Ремешков,  безмолвно  собиравший  котелки,  чтобы  помыть  их,
с  выражением  застывшего  недоумения  обернулся  к  Новикову
белобровым  лицом  своим,  произнес  тихо:
 —  А  когда  с  лейтенантом  Овчинниковым  бежали,  он  прика¬
зал  мне:  если  меня  убьют,  доложи,  мол,  капитану,  что  десять
танков  подбили.  Порохонько,  мол,  четьфе.  —  Ремешков,  сглотнув,
глянул  в  сторону  Порохонько.  —  И  прицелы,  мол,  отдай  капи¬
тану.
 —  Це  же  не  мои  танки,  це  Петро,  хлопчика-цыганка.  И  орде¬
на  его,  —  то  ли  обращаясь  к  Новикову,  то  ли  к  самому  себе,
шепотом  проговорил  Порохонько,  стискивая  в  горсти  узелок  с
орденами,  моргая  обожженными  порохом  ресницами.  —  Як  быть,
товарищ  капитан?
 —  Спрячьте  ордена,  пока  я  не  раздумал,  —  сказал  Новиков
холодно.  —  Батарея  за  несколько  часов  потеряла  двенадцать
человек.  Я  не  хочу,  чтобы  было  двадцать.  Младший  лейтенант
Алешин,  зайдите  ко  мне  в  землянку.
 Вошли  в  землянку,  прохладную,  сыро  пахнущую  землей.
Новиков  приблизился  к  Алешину,  посмотрел  в  его  взволнован¬
но  засиневшие  глаза,  спросил:
 —  По  лицу  видел:  все  время  хотел  что-то  сказать.
Ну,  слушаю.
 —  Зачем  вы  так,  товарищ  капитан?  Вы  же  обидели  его...
Зачем?  Замечательный  ведь  наводчик!  —  горячо  заговорил
Алешин.  —  Я  за  него  ручаюсь!  Товарищ  капитан,  я  ведь  верю
6*
 83

вам!..  Но  он  прав.  Разве  можно  ждать?  Терпеть?  Да  что  же
это  такое,  товарищ  капитан,  мы  оставили  раненых?
 Новиков  сказал:
 —  Учти,  Витя,  на  тот  случай,  если  меня  убьют,  такие  штуки,
как  с  Порохонько,  —  это  нервы.  Началось  с  Овчинникова.
Не  смог,  не  сумел  зажать  душу  в  кулак,  когда  это  нужно  было.
Ты  понял,  Витя?
 —  Вы  убили  его?  —  полуутвердительно  сказал  Алешин.  —
Я  видел...
 —  Этого  я  не  видел,  —  покачал  головой  Новиков.  —
Я  чувствовал,  они  хотели  взять  его  живым.  И  если  он  попал
к  ним,  я  бы  хотел  не  промахнуться.
 —  Не  верите  ему?
 —  Не  в  этом  дело.
 —  Вы  вместо  наводчика  сами  стреляете!  Тоже  не  верите?
 —  Опять  не  в  этом  дело.  На  войне  есть  такие  минуты,  Витя,
когда  много  надо  делать  самому.
 Алешин  замялся,  брови  его  хмурились,  каштановые  волосы
наивно  лежали  на  незащищенно  чистом  лбу,  открытом  сдви¬
нутым  назад  козырьком  фуражки.  Но  весь  вид  его  не  был
беспечно  лихим,  как  давеча,  когда  после  боя  пришел  он  от  ору¬
дия,  весь  налитый  радостью  молодого  тщеславия,  —  расчет  его
подбил  четыре  танка.  И  Новиков  подумал:  они  недалеко  друг
от  друга  по  годам,  но  что-то  резко  отделяло  их,  просто  он
чувствовал  себя  гораздо  старше  Алешина,  и  странная,  похожая
на  горечь  нежность  толкнулась  в  нем.  «Он  сохранил  то,  что
потерял  я,  —  жить  по  первому  впечатлению.  А  это  признак  мо¬
лодости.  Как  он  это  сохранил?  Может  быть,  потому,  что  он
год  был  рядом  со  мной  и  смог  сохранить  то,  что  я  терял?  —
подумал  Новиков.  —  Неужели  это  так?»
 —  У  них  ведь  снарядов  нет,  товарищ  капитан!  —  заговорил,
помолчав,  Алешин.  —  Пять  снарядов  —  почти  ничего.  А  Лена
там...  С  ранеными.  Нажмут  фрицы  из  ущелья,  и  не  успеем!..
Страшно  подумать,  что  они  сделают  с  Леной.  Я  раз  видел  одну
медсестру...  И  не  понимаю,  не  понимаю...  Почему  вы  медлите,
товарищ  капитан?  Почему  не  отдаете  приказ  взять  раненых?
 Новиков  курил,  сквозь  дым  сигареты  глядел  на  Алешина,
не  прерывая  его.
 «В  отличие  от  меня  он  понимает  только  добро  в  чистом
виде,  —  опять  подумал  Новиков,  вспомнив  недавний  разговор  с
Гулько.  —  Он  не  умеет  скрывать  то,  что  надо  иногда  скры¬
вать  в  себе,  не  научился  ждать,  терпеть.  Он  слишком  поздно  на¬
чал  войну,  чтобы  понять:  порой  шаг  к  добру,  стремление  сейчас
же  прекратить  страдания  нескольких  людей  ведет  к  потерям,
84

которым  уже  нет  оправдания.  Еще  два  года  назад  я  думал
иначе».
 —  Надо  понять,  —  проговорил  Новиков,  —  надо  понять:
нельзя  показывать  немцам,  что  орудия  Овчинникова  разбиты.
А  мы  это  сделаем,  если  начнем  эвакуировать  раненых  днем,
сейчас.  Там  есть  люди  —  значит,  орудия  существуют.  Пять
снарядов  —  не  один  снаряд.  Это  пять  выстрелов  по  переправе.
По  танкам.  Чувствую,  Витя,  в  этом  польском  городишке  мы,
кажется,  завершаем  войну.  Нет  такого  ощущения?  Если  немцы
прорвутся  в  Чехословакию,  значит,  война  на  два,  на  три  часа,
на  сутки  продлится  дольше.  Все  ясно?  Вечером  решим  с  ору¬
диями.  Топай  на  огневую.  Я  полежу  малость.
 Он  расстегнул  пуговичку  на  воротнике  гимнастерки,  сбросил
ремень,  лег  на  солому,  слыша,  как  в  замешательстве  вышел  из
землянки  Алешин.  И  только  сейчас  почувствовал  каменную  уста¬
лость  во  всем  теле.  После  нескольких  часов  напряжения  до  рези
болели  глаза,  ныли  мускулы,  горели  в  хромовых  сапогах  ноги,
но  не  было  желания  двинуться  и,  испытывая  наслаждение,  ски¬
нуть  тесные  сапоги.  Он  закрыл  глаза  —  блеснули  вспышки,  ощу¬
тимо  толкнуло  в  грудь  душным  воздухом,  неясно  и  невесомо
возник  чей-то  голос:  «Там  раненые  возле  орудий...  Где  Овчин¬
ников?  Овчинников  убит?  Богатенков  убит,  Колокольчиков
убит...  Убит?  А  Лена?  Она  убита?  Не  может  быть...»
 Сквозь  этот  хаос  вспышек,  сквозь  этот  незнакомый  голос  он
с  чувством  мучительного  преодоления  дремоты  пытался  вспо¬
мнить,  представить  ее  лицо,  какое  было  оно  у  живой.  Что  это?
Для  чего  она  здесь?  Он  где-то  стоял  в  тишине  под  фонарем
у  забора,  падал  снег,  и  она  открыто,  смело,  готовая  на  все,  шла
к  нему  узкими  шагами,  стройно  покачиваясь,  и  в  такт  шагам
колыхалась  ее  шинель.  Но  когда  это  было?  В  детстве?  Что  за
чепуха!  Вот  ее  последнее  письмо,  которое  он  все  время  носил
с  собой.  «Тебя  уже  не  было  в  живых,  ты  был  убит,  а  мы  сидели
с  ним  три  года  за  одним  столом  в  пятой  аудитории,  помнишь?
Вместе  готовились  к  зачетам,  и  я  привыкла  к  ньму.  Дима,  об
этом  надо  было  сказать  сразу,  ведь  ты  веришь...»
 «Молодец!  В  первый  раз  сказала  прямо,  лучше  всего  ясность...
Спасибо,  милая  Лена...  Она  убита?  Не  может  быть!  Кто  это  ска¬
зал?  Младший  лейтенант  Алешин?  Но  он  не  знал  никогда  ту
Лену,  тот  фонарь,  тот  снег...  Я  не  говорил  об  этом.  Откуда  он
знал?»
 Вспышки  исчезли,  что-то  глухое,  вязкое  душило  его,  нава¬
лясь  на  грудь,  и  Новиков,  задыхаясь,  чувствовал  во  сне  это
душное  беспокойство,  тоскливо  тупую,  непроходящую  тревогу.
Весь  в  испарине,  он  застонал,  точно  стиснутый  в  накаленном
85

солнцем  мешке,  и  от  ощущения  физического  неудобства  повер¬
нулся  на  бок.  И,  на  минуту  очнувшись  от  липкой  дремоты,  смут¬
но  понял,  что  физически  беспокоило  его,  —  жали  тесно,  колюче
сапоги.  Стараясь  восстановить  в  памяти  бредовую  путаницу  сна,
он,  упираясь  носком  одного  сапога  в  каблук  другого,  хотел  ста¬
щить  их  с  ног,  чтобы  освободиться  от  этой  горячей  тесноты  и
наконец  испытать  ощущение  отдыха.  Но  неясные  отблески  бес¬
покойства  оставались  в  сознании,  не  покидали  его.
 Громкие  голоса,  движение  возле  землянки  заставили  Новико¬
ва  разомкнуть  глаза.
 Он  сел,  привычно  потянулся  за  ремнем  с  пистолетом.  Отда¬
ленные  удары  толчками  проходили  по  землянке.
 —  Что  там?  —  крикнул  он,  уже  машинальным  движением
стягивая  ремень,  оправляя  кобуру.  И,  вскочив,  шагнул  к  выходу,
завешенному  плащ-палаткой,  отдернул  ее,  тревожно  охваченный
предчувствием:  случилось  что-то  с  орудиями,  с  Леной...
 На  пороге  стоял  младший  лейтенант  Алешин,  трудно  перево¬
дя  дыхание:  он,  видимо,  бежал  от  огневой.
 —  Что  случилось?  Орудия?  Лена?  —  тотчас  спросил  Нови¬
ков,  по  какой-то  внутренней  связи  соединяя  все  в  одно.
 Алешин,  подавляя  возбуждение,  доложил:
 —  Петин,  товарищ  капитан...  От  Гулько...  там  черт  те  что...
Танки  прорвались.  В  центр.  Обстреляли  машины.  Одну  сожгли.
 —  Какие  машины?
 —  Там  Петин  на  огневой,  товарищ  капитан...  Одну  машину
привел.  Вас  ждет.  Осторожней,  тут  автоматчики  и  снайперы  по¬
явились.  Бьют  по  орудию,  откуда  —  непонятно!  Вот  гады!
 —  Пошли!
 Новиков  вышел  из  полутьмы  землянки  в  прозрачную  чистоту
осеннего  воздуха,  в  ход  сообщения,  залитый  солнцем,  и  здесь
Алешин  остановил  его:
 —  Пригнитесь,  товарищ  капитан!  Тут  они  пристреляли.
По  мне  полоснули.  Чуть  фуражку  не  сбили.  Вон,  смотрите!
 И  указал  на  выщербленные  белые  отметинки  —  следы  пуль
на  выступавших  из  земли  торцах  наката.
 —  Откуда  обстреляли?
 —  Пригнитесь,  прошу  вас,  товарищ  капитан!
 Но  прежде  чем  пригнуться,  Новиков  скользнул  взглядом  по
солнечному  покойному  озеру,  по  минному  полю  перед  высотой.
В  глубокой  низине  струился  дым  догоравших  угольно-черных
танков,  мирно  желтели  на  солнце  сосновый  лес,  бугры  позиций
Овчинникова  —  настороженный,  обогретый,  странный  покой  был
здесь.  И  только  справа  и  за  спиной,  где  был  город,  нарастали,
смешивались  звуки  боя.  В  мрачно  ползущей  стене  дыма  иад  го¬
86

родом  с  рокотом  мелькала  партия  наших  штурмовиков,  снижа¬
ясь  над  улицами,  высекая  пушечные  вспышки,  скачкообразные,
покрывающие  все  разрывы  бомб  потрясали  землю.
 —  Пригнитесь  же,  товарищ  капитан,  прошу  вас!  Вы  же...  —
Алешин  не  успел  договорить:  сухой  щелчок  выбил  брызнувший
осколок  дерева  из  торца  наката  над  головой  Новикова.  Оглянул¬
ся  —  пуля  легла  в  пулю  —  и  посмотрел  туда,  где  в  голубой
солнечной  тишине  перед  высотой  мягко  лопнул  выстрел.  Звук
выстрела  растаял  бесследно,  но  показалось  Новикову:  стреляли
недалеко.
 —  Надо  бы  выследить  эту  сволочь,  —  сказал  Новиков  и,
все-таки  пригнув  голову,  пошел  по  ходу  сообщения.  —  Возьми
на  себя,  Витя.  Перещелкает  людей  поодиночке.  Слышишь?
 —  Здесь  не  один,  —  ответил  Алешин,  вглядываясь  в  торцы
наката.  —  Расползлись,  как  тараканы.  Со  всех  сторон  бьют!
 На  огневой  позиции  в  окружении  солдат  сидел,  изможденно
привалясь  широкой  спиной  к  брустверу,  ординарец  Гулько  Пе¬
тин.  Сидел  он,  громоздкий,  разбросав  ноги  в  просторных  запы¬
ленных  сапогах,  двумя  руками  держал  котелок,  пил  жадными
глотками,  вдыхая  через  ноздри.  Вода  текла  на  разорванную  гим¬
настерку,  на  грязные  колодки  медалей.  Увидев  Новикова,  поста¬
вил  на  землю,  расплескивав  воду,  котелок,  попытался  встать,
двинув  ногами.  Новиков  сказал:
 —  Сидите!  Что  в  городе?  Рассказывайте.  Подробнее...  А  это
что  у  вас  с  глазом?
 Правая  сторона  большого  лица  Петина  безобразно,  неузна¬
ваемо  распухла,  кровоточила  мелкими  порезами,  один  глаз,
весь  красный,  как  от  ушиба,  слезился,  заплыл.  Вытерев  слезы,
Петин  прижал  к  нему  широкие  пальцы,  а  здоровым,  удивительно
спокойным  и  ясным  глазом  нерешительно  обводил  солдат.  И  Но¬
виков,  поняв,  поторопил  его:
 —  Говорите  при  них.  Они  все  должны  знать.  Что,  танки  в
городе?
 —  Прорвались...  В  центр,  —  рокотнул  Петин  и  длинными
громкими  глотками  отпил  из  котелка,  вытер  губы.  —  Связь  пе¬
ререзали...  Майор  Гулько  в  боепитание  послал,  чтобы  дорогу  я,
значит,  сюда,  к  вам,  показал.  Нагрузили  снарядами  машины.
Выехали  из  улицы  в  центр  на  площадь,  глядь  —  возле  костела
танки  какие-то.  Думал,  наши,,  а  они  как  махнут  по  нас  из
орудий!  Я  с  шофером  сидел,  осколки  —  по  стеклу,  что-то  в
глаз  отлетело.  Не  больно,  слезы  и  режет  только...
 Петин  замолчал,  неловко  почесал  глаз,  с  досадой  ощупал
разорванную  гимнастерку.
 —  А  это  за  ручку  задел.  Одну  машину  подбили,  на  два  ска¬
87

та  сразу  села.  А  мы  как  рванули  в  переулок,  ну  и  к  вам  при¬
летели.  Товарищ  капитан,  вам  —  от  майора.  Вот.  Ответ  про¬
пишите.
 Петин  вынул  из  кармана  кисет,  из  него  —  аккуратно  свер¬
нутую  записку,  сдунул  с  нее  табачную  пыль  и  передал  Новико¬
ву.  Новиков  развернул,  увидел  несколько  фраз,  написанных  ров¬
ным,  мелким  почерком:  «Посылаю  с  Петиным  обещанные  бое¬
припасы.  Связи  с  вами  нет.  Позаботьтесь  о  круговой  обороне.
Берегите  людей.  Держитесь,  мой  мальчик.  Обещаю  вам  —  будет
легче.  Майор  Гулько».
 «Кому  нужны  сейчас  эти  сантименты?»  —  подумал  Новиков
и,  хмурясь,  сунул  записку  в  карман.  Сказал:
 —  Письма  писать  некогда.  Передайте  —  батарея  потеряла
двенадцать  человек  и  два  орудия.  Овчинников  пропал  без  вести.
О  круговой  обороне  позаботимся.  Спасибо  за  снаряды.  Где  ма¬
шина?
 —  А  там,  внизу,  под  высотой,  —  полуобиженно  мигнул  за¬
плывшей  краснотой  глаза  Петин.  И  спросил  уже  неспокойно  и
потерянно:  —  А  как  же  с  ответом-то,  товарищ  капитан?  Про¬
пишите.  У  меня  карандашик  найдется...
 Новиков  не  смотрел  на  него.
 —  Всем  —  к  машине,  от  огневой  ползком,  перебегать  на
открытых  местах.  Переносить  снаряды  к  орудиям,  —  негромко
скомандовал  он,  оглядев  задвигавшихся  солдат.  —  А  вам,  Петин,
в  госпиталь  бы  надо.  Не  трите  глаз.  У  вас  не  соринка.  Жаль,
санинструктора  нашего  нет.  Перевязку  бы  вам...
 И  после  этих  слов  совсем  ненужно  вспомнил  близкие  теплые
зрачки  в  темной,  втягивающей  глубине  Лениных  глаз,  вздраги¬
вающие  от  смеха  ресницы,  легкое,  прохладное  прикосновение
пальцев  ко  лбу.  «Не  смотрите  на  губы,  там  ничего  нет,  смотри¬
те  мне  в  глаза!  Ну?»
 Как-то  месяц  назад  в  глаз  ему  попала  соринка  во  время
стрельбы,  и  Лена  вытаскивала  ее.  Она  хорошо  это  сделала,  но
и  тогда  раздражала  Новикова  своей  вызывающей  нестеснитель-
ностью.
 —  Есть  индивидуальный  пакет?  Дайте-ка.  Снимите  пилот¬
ку,  —  приказал  Новиков  Петину.
 И,  нетерпеливо  обождав,  пока  тот  искал,  шарил  по  карма¬
нам,  а  потом  вынул  замусоленный,  в  крошках  табака  пакет,  Но¬
виков  разорвал  его,  придвинулся  к  Петину.  Неумело,  но  быстро
стал  накладывать  бинт,  свежо  и  чисто  забелевший  на  крупном,
грубо  выдубленном  ветром  лице  Петина.  Тот  наклонял  голову,
сопя:  единственный  глаз  с  опаской  мигал  в  лицо  Новикова.
 —  Да  какой  же  госпиталь,  товарищ  капитан?  —  пытаясь
88

улыбнуться,  бормотал  он.  —  Так,  ерундовина.  Проморгается.  За¬
чем  это  вы?  Мне  к  майору  надо...  Спасибо,  товарищ  капитан!
Некстати  это...
 —  Смерть  и  ранение  всегда  некстати,  —  сказал  Новиков,  за¬
вязав  узел,  и  легонько  оттолкнул  Петина.  —  Теперь  двигайтесь
к  майору.  Да  только  пригибаться  и  бегом.  —  И  чуть-чуть  усмех¬
нулся:  —  Для  снайперов  вы  мишень  огромная.  Ну,  бегом,  марш!
 —  Счастливо  вам...
 Петин  грузно  встал,  старательно  одернул  гимнастерку,  пере¬
шагнул  через  бруствер  и  вдруг,  неудобно  пригнувшись,  придер¬
живая  растопыренными  пальцами  медали  на  груди,  тяжело  по-
рысил  по  высоте  к  скату,  за  которым  только  что  скрылись  по¬
сланные  за  снарядами  солдаты.
 —  Ползком!  —  крикнул  Новиков.  —  Гимнастерку  жалеете?
Ложись!
 В  солнечном  пространстве  перед  высотой,  где  чадили  танки,
поспешно  треснул  выстрел,  синий  огонек  разрывной  пули  высек¬
ся  под  ногами  Петина.  Он,  как  бы  очень  удивленный,  выпрямил¬
ся  всей  огромной  своей  фигурой,  сияя  чистым  бинтом  на  голове,
поглядел  туда,  где  щелкнул  выстрел,  неуклюже  махнул  рукой  и
сбежал,  скатился  по  скату.
 ♦Задело  его?  Нет,  не  может  быть,  не  задело!»  —  подумал  Но¬
виков,  давно  уверенный,  что  на  войне  подряд  два  раза  не  ра¬
нят,  второй  раз  убивают.
 И  тогда  громкий,  отчетливый  голос  младшего  лейтенанта
Алешина  заставил  его  обернуться.
 —  Товарищ  капитан,  вроде  из-под  танка  подбитого  лупят!
Не  видите?
 Алешин  без  фуражки  —  каштановые  волосы  светились  на
солнце  —  лежал  под  бруствером,  смотрел  куда-то  перед  высо¬
той,  в  белесую  дымку,  плавающую  в  котловине.
 —  Пошли  к  пулемету,  покажешь!  —  сказал  Новиков.
 В  ровике  НП,  перешагнув  через  дремлющих  связистов,  Но¬
виков  спросил  у  дежурившего  около  пулемета  разведчика:
 —  Заметили,  откуда  бьют  снайперы?  —  И,  не  выслушав  его
полусонного  бормотания:  «Да  тут  солнце  в  глаза  бьет»,  —  снял
с  бруствера  ДП,  перенес  его,  меняя  позицию,  в  дальний  конец  хо¬
да  сообщения,  установил  на  бровке.
 Алешин  лег  грудью  на  стену  окопа,  прошептал:
 —  Правее  орудия  Овчинникова,  на  минном  поле  —  подби¬
тый  танк.  Пушка  к  нам  развернута,  видите?  Оттуда  выстрелы.
 Это  было  то  место,  где  ранило  Овчинникова.
 —  Прощупаем,  —  сказал  Новиков.
 И  выпустил  две  короткие  очереди,  стремительно  запылившие
89

перед  гусеницами  подбитого  танка.  Тотчас  он  уловил  двойной
ослабленный  звук  выстрелов  из-под  днища  танка.  Он  быстро
взглянул  вправо  и  назад,  на  высоту,  где  обстреляли  Петина.
И  увидел  человека,  низкого,  плотного,  коротконогого.  Рыхло  за¬
бирая  сапогами,  он  бежал,  видимый  как  на  ладони,  к  огневой
позиции.  Стреляли  по  нему.  Новиков,  не  отнимая  пальца  от
спускового  крючка,  крикнул  Алешину:
 —  Какого...  там  шляются?  Кто  это  такой?  А  ну,  наведи  по¬
рядок!  Может,  опять  от  Гулько?
 Он  поставил  удобнее  локоть,  прижал  к  плечу  ложу  пулеме¬
та,  снова  выпустил  две  короткие  очереди  под  днище  танка.
Неясно  услышал  окрики  Алешина:  «Ложитесь,  ползите!  Откуда
вы?»  Затем  тонко,  мстительно  взвизгнуло  над  ухом  несколько
пуль.  Понял:  теперь  стреляли  по  пулемету,  и,  загораясь  знако¬
мым  чувством  азарта,  он  крепче  стиснул  ложу,  вторично  прице¬
лился.  Весь  диск  вылетел  туда,  откуда  стрелял  немецкий  снай¬
пер.  И  только  после  этого  Новиков  сорвал  пулемет  с  бровки  око¬
па,  переставил  на  другое  место,  бросил  разведчику:
 —  Новый  диск!  Быстро!
 От  орудий  по  ходу  сообщения  в  сопровождении  младшего
лейтенанта  Алешина  шел,  нагнув  голову,  будто  бодаясь,  налитой
и  даже  в  талии  толстый  человек,  квадратное  лицо  багрово,  бро¬
ви  упрямо  сдвинуты;  и  по  этим  бровям,  по  тучности  и  багрово¬
сти  Новиков,  удивленный,  узнал  того  капитана-интенданта,  с  ко¬
торым  у  него  произошло  столкновение  в  особняке.
 —  A-а,  интендант!  —  воскликнул  Новиков.  —  Это  за  каким
же  лешим  на  огневую  вас  занесло?  Судьбу  испытываете?
По  снайперам  соскучились?  —  И  улыбнулся  нахмуренному  Але¬
шину.  —  Чуете,  Витя?
 Интендант  подошел,  спотыкаясь  от  поспешности,  едва  выго¬
ворил  :
 —  Товарищ  капитан,  я  пришел,  чтобы  получить  свое  оружие.
Я  прошу  оружие,  оно  записано  под  номером,  —  повторил  он,
глядя  Новикову  в  грудь.
 —  Присядьте,  —  посоветовал  Новиков.
 Интендант  присел,  отпыхиваясь,  вытер  платком  толстую  шею,
пылавшее  лицо,  подбородок.  Делая  это,  поднимал  и  опускал  ру¬
ку,  было  видно,  как  тесный  китель  жестко  давил  ему  под  мыш¬
ки.  Новиков  сказал  полусерьезно:
 —  Ну  вот  что,  если  хотите,  я  могу  извиниться.  Что  было,
то  прошло.  Берите  из  особняка  все,  что  необходимо  для  медсан¬
бата:  простыни,  белье,  вино,  продукты,  —  и  счастливого  вам  пу¬
ти!  От  орудий,  советую,  ползком,  иначе  не  вы  нас,  а  нам  вас
придется  отправлять  в  медсанбат.  Кажется,  все.
 90

Интендант  справлялся  с  одышкой,  пот  струями  катился  по
лицу  его,  подворотничок  врезался  в  шею,  влажно  потемнел,  ве¬
ки  набрякли.
 —  У  вас  мое...  оружие.  Системы  «наган»,  —  сказал  он  упор¬
но.  —  Прошу  вас,  мое  оружие.  Офицеру  без  оружия  нельзя...
Оно  записано  под  номером.  В  документе...
 —  Младший  лейтенант  Алешин,  отдайте  оружие,  —  сказал
Новиков.  —  Наган!  Достали  бы  пистолет  или  парабеллум,  нако¬
нец.  Алешин,  что  вы  медлите?  Отдайте  оружие...
 Алешин,  с  неприязнью  вперив  взгляд  в  интенданта,  нехотя
вынул  из  сумки  массивный  наган,  повертел  в  руке  и,  краснея,
сказал  презрительно:
 —  Товарищ  капитан,  если  каждый  тыловик...
 —  Отдайте,  —  оборвал  его  Новиков.
 —  Спасибо.  Я  сам  погорячился,  —  сдерживая  одышку,  вы¬
говорил  интендант.  —  Я  рад,  что  познакомился  с  вами,  капи¬
тан.  Если  что  будет  нужно...
 —  Я  не  умею  говорить  любезности,  —  вежливо  ответил  Но¬
виков.
 —  Ладно,  пусть  так.  Может,  еще  увидимся...
 Вталкивая  наган  в  кобуру,  интендант  сгорбил  тучную  спину,
зашагал  по  окопу,  косясь  влево  на  поле,  где  вились  дымки  над
танками.
 —  А  по  высоте  —  ползком!  Ползком!  —  гневным  голосом
крикнул  Алешин.  —  Быстро!..  Приласкали,  товарищ  капитан,  ди¬
кобраза  какого-то!  —  возмущенно  сказал  он.  —  Тыловой  комод
эдакий!
 Новиков  в  это  время,  сильным  ударом  руки  вщелкнув  пол¬
ный  диск  в  зажимы  пулемета,  внимательно  глядел  в  сторону
города.  Там,  пульсируя  тяжким  громом,  росла  огромная,  злове¬
щая,  кипящая  чернота,  надвигалась,  заслоняя  небо,  все  прибли¬
жаясь,  повисала  над  высотой.  И  то,  что  было  несколько  минут
назад,  казалось  ничтожно  маленьким,  ненужно  пустячным,  мел¬
ким  по  сравнению  с  тем,  что  надвигалось  на  них  и  что  сознавал,
чувствовал  сейчас  Новиков.
 —  Товарищ  капитан,  чеха  ранило.  В  пехоту  шел  с  термо¬
сом!  Вон  смотрите,  в  грудь  его  снайпер  саданул!
 —  Где  он?
 —  На  огневой.
 —  Пошли.
 Возле  орудия  сидел  молоденький  чех  в  новом,  вроде  еще
хрустящем  от  свежести  обмундировании,  влажные,  испуганные
глаза  старались  улыбнуться  Новикову,  белый  пушок,  покрывав¬
91

ший  верхнюю  пухлую  губу,  в  капельках  пота;  юношески  худые
пальцы  прижаты  к  груди,  точно  поймал  что-то  и  не  выпускал
он.  Рядом  у  ног  стоял  термос.  Ремешков,  присев  подле  на  кор¬
точках,  разрывал  индивидуальный  пакет,  жалостливо  вглядывал¬
ся  в  ребячье  лицо  чеха,  вздыхая  по-бабьи,  спрашивал  скорого¬
воркой:
 —  Куда  ж  это  тебя,  куда?  Эх,  милый  человек,  неосторожно
ты,  они  тут  все  пристреляли.  В  пехоту  шел,  землячок,  к  своим?
Понимаешь,  понимаешь  по-русски?
 —  Добрий  ден...  —  прошептал  чех,  закивал  быстро-быстро,
на  секунду  отвел  руки  от  груди  и  молитвенно  прижал  их.  —
Рота...  обед...  Я  —  тр-р,  катушка,  связист...  Шеста  рота...
 Он  ясно  смотрел  Ремешкову  в  лицо,  будто  умоляя  понять
его.  Темное  пятно  расплывалось  на  гимнастерке,  окрашивало
худые  пальцы  чеха.
 —  Снимайте  с  него  гимнастерку!  Быстро!  —  приказал  Нови¬
ков  Ремешкову,  взял  у  него  индивидуальный  пакет,  повернулся
к  молча  глядевшему  на  чеха  Степанову.  —  Отнесите  термос  в
шестую  роту  чехов.  И  передайте  —  ранен  связист.
 —  Марице,  Марице,  повстани,  —  серыми  губами  шептал  чех,
когда  Новиков  при  помощи  Ремешкова  стал  перебинтовывать  его,
и  все  смотрели  туда,  за  озеро,  где  лежала  Чехословакия.
 Глава  десятая
 А  вечером  стало  ясно,  что  немцы  прочно  заняли  центр  горо¬
да.  Никто  из  дивизиона  не  сообщил  Новикову,  что  на  улицах
идут  бои,  —  связь  была  прервана.  Телефонисты,  раз  восемь  пы¬
таясь  восстановить  линию,  в  сумерки  вернулись  из  города  с
воспаленными  лицами,  опустошенными  глазами.  Сообщили,  что
нарвались  на  немецкие  танки,  город  горит,  ничего  не  понять  и
нет  возможности  восстановить  линию  —  она  перерезана.  Два  ча¬
са  спустя  из  парка,  где  стоял  хозвзвод,  прибежал,  дрожа  от  воз¬
буждения,  ездовой,  доложил,  что  особняк  и  парк  обстреляли
автоматчики  неизвестно  откуда,  лошадь  убита,  один  повозочный
ранен.  А  доложив  это,  спросил  подавленно:  «Может,  место  сме¬
нить  куда  подальше?»  Новиков  знал,  что  такого  неопасного  ме¬
ста,  куда  можно  было  передвинуть  тыл,  сейчас  нет,  отдал  при¬
каз  окопаться  хозвзводу  —  всем,  от  повозочного  до  повара  —
на  юго-западной  окраине  парка.
 Мохнатое  зарево,  прорезав  небо  километра  на  два,  раздвину¬
лось  над  городом.  Там,  в  накаленном  тумане,  светясь,  проноси¬
лись  цепочки  автоматных  очередей,  с  длинным,  воющим  гулом
92

били  по  окраине  танковые  болванки.  Порой  все  эти  звуки  покры¬
вали  глухие  и  частые  разрывы  бомб  —  где-то  в  поднебесных
этажах  гудели  наши  тяжелые  бомбардировщики.  Ненужные  осве¬
тительные  «фонари»  желтыми  медузами  покойно  и  плавно  опу¬
скались  с  темных  высот  к  горящему  городу.
 Отблеск  зарева,  как  и  в  прошлую  ночь,  лежал  на  высоте,  где
стояли  орудия,  и  слева  на  озере,  на  прибрежной  полосе  кустов,
на  обугленных  остовах  танков,  сгоревших  в  котловине.  Впереди
из  пехотных  траншей  чехословаков  беспрестанно  взлетали  раке¬
ты,  освещая  за  котловиной  минное  поле,  за  ним  в  лесу  за¬
таенно  молчали  немцы.  Рассыпчатый  свет  ракет  сникал,  тускло
мерк  в  отблесках  зарева,  и  мерк  в  дыму  далекий  блеск  раска¬
ленно-красного  месяца,  восходившего  над  вершинами  Лесистых
Карпат.  Горьким  запахом  пепла,  нагретым  воздухом  несло  от
пожаров  города,  и  Новиков,  казалось,  чувствовал  на  губах  при¬
вкус  горелого  железа.
 В  девятом  часу  вечера  он  собрал  людей  на  огневой  позиции,
сел  на  станину,  держа  в  пальцах  незажженную  самокрутку.  Ку¬
рить  было  нельзя  —  снайперы  били  на  огонек,  даже  на  громкий
звук  голоса.  Медленно  оглядел  медные  от  зарева  настороженные
лица  солдат.  Безмолвно  и  неподвижно  сидели  они  в  ожидании
приказа  Новикова.  Он  сказал:
 —  Ждать  нельзя,  пора  идти  к  орудиям  Овчинникова.  —  По¬
медлил  немного  и  повторил:  —  Идти  к  орудиям  и  вынести  ра¬
неных.  Там  их  трое:  один  ходячий  —  сержант  Сапрыкин,  двоих
надо  нести.  —  Он  пососал  незажженную  самокрутку,  сплюнул
табак,  попавший  на  губы.  —  Немцы  ждут  и  наверняка  предпри¬
мут  последнюю  атаку  сегодня  ночью,  это  ясно.  Всем  это  ясно?  —
Он  чуть  поднял  голос,  снова  оглядел  неподвижные  лица  сол¬
дат.  —  Поэтому  на  всю  операцию  —  час.  Взять  побольше  за¬
пасных  дисков.  У  тех,  которые  останутся  здесь.  Со  мной  пойдут
Порохонько  и  Ремешков.  Мы  пойдем  к  орудиям  по  проходу  в
минном  поле,  по  берегу  озера.  Вокруг  огневых  Овчинникова  мо¬
гут  быть  немцы.  Но,  какой  бы  перестрелки  у  нас  ни  случилось,
ни  орудийного,  ни  пулеметного  огня  не  открывать!  Чехословац¬
кую  пехоту  я  предупредил.  Это  все.  —  Новиков  бросил  под  ноги
незакуренную  самокрутку,  сказал  Степанову:  —  Сержант,  дай¬
те-ка  мне  ваш  автомат!
 Молчаливый  Степанов  закивал  как-то  очень  уж  поспешно
круглым,  как  блин,  задумчиво-добрым  лицом  своим,  потом,  на-
супясь,  положил  автомат  на  колени,  тщательно  проверил  ход  за¬
твора,  провел  большой  ладонью  по  стволу,  будто  пыль  стирал;
не  сказав  ничего,  подал  его  Новикову.
 93

Все  молчали,  освещенные  заревом,  глядя  на  розовеющее
минное  поле.
 Новиков  встал,  повесил  автомат  на  грудь,  и  это  движение,
которое  словно  отрезало  его,  Новикова,  Порохонько  и  Ремешко-
ва  от  солдат,  кто  оставался  здесь,  заставило  всех  непроизвольно
вскочить  с  легким  шумом.
 Порохонько,  пристегивая  к  ремню  автоматные  диски  в  чех¬
лах,  подошел  к  Новикову,  в  зрачках  играли  красноватые  хмель¬
ные  огоньки,  произнес  вдруг  отчаянно-бесшабашно:
 —  Ну,  покурим  на  дорожку,  щоб  дома  не  журылись.  Кто,
хлопцы,  даст  на  закрутку,  тому  жменю  табаку  дам!  —  И  спро¬
сил  зачем-то  серьезно  Новикова:  —  Разрешите,  товарищ  ка¬
питан?
 Новиков  разрешил.  Кто-то  из  разведчиков  сунул  Порохонько
тайно  обсосанный  в  рукаве  шинели  недокурок.  Порохонько,  кряк¬
нув,  спрятался  за  бруствером,  торопливо,  наслаждаясь,  сделал
несколько  глубоких  затяжек  и  сейчас  же  растоптал,  растер  оку¬
рок  каблуком,  выпрямился,  говоря:
 —  Ось  полегчало,  аж  продрало,  —  и,  покончив  с  этим  про¬
стым  житейским  удовольствием,  чиркнул  взглядом  по  фигуре
Ремешкова.  —  А  ты  що  ковыряешься,  як  дедок  в  подсолнухах?
Ты-то  некурящий?
 —  Я  не...  Я  не  курю,  я  ведь  некурящий,  —  забормотал  Ре¬
мешков  заикающимся  голосом.
 Он  суетливо  вставлял  диск  в  автомат,  руки  тряслись,  напря¬
женная  шея  наклонена,  тень  падала  на  лицо,  и  Новиков,  вспо¬
мнив  его  вещмешок  —  горб  на  спине,  недавний  ужас  в  глазах,
его  унизительные  жалобы  на  ногу,  подумал,  что  в  течение  суток
он  беспощадно  испытывал  этого  парня  риском,  близостью  смер¬
ти,  жестоко  и  сразу  приучал  к  ощущению  прочности  человече¬
ской  жизни  на  войне,  от  которой  Ремешков  отвык  за  шесть  ты¬
ловых  месяцев,  как,  возможно,  отвык  бы  и  сам  Новиков.  И,  по¬
давляя  в  себе  чувство  жалости,  Новиков  спросил,  готовый  на
мягкость:
 —  Нога  болит?
 Ремешков  повесил  автомат  через  шею,  так  же  спеша  скачу¬
щими  пальцами  застегивал  шинель,  оглядываясь  на  город,  на
близко  фыркающие  звуки  танковых  болванок.  Он  теперь  знал,
что  никакая  болезнь  ноги  в  этой  обстановке  уже  не  поможет,
как  не  помогла  прежде,  и  словно  торопился,  обрывая  все,  к  то¬
му  страшному,  что  ждало  его,  что  в  течение  суток  видел,  пере¬
жил  несколько  раз.
 Новиков  скомандовал  вполголоса:
 94

—  Все  по  местам!  Порохонько  и  Ремешков  за  мной,  —  и
двинулся  по  ходу  сообщения.
 —  Товарищ  капитан!..
 Его  остановил  неуверенный  оклик  Алешина.  Пропуская  впе¬
ред  солдат,  Новиков  задержался,  увидел  в  темноте  неясно  свет¬
леющее  лицо  младшего  лейтенанта,  голос  его  зазвучал  преувели¬
ченно  равнодушно:
 —  Голодные  они  там.  Передайте,  пожалуйста,  Лене,  раненым.
Это  у  меня  от  трофеев  осталось.  Вот.  Не  от  меня,  конечно,  а
так...  от  всех.  Передайте...  —  Он  сунул  Новикову  три  плитки
шоколада,  теплые,  размякшие  от  долгого  лежания  в  карманах,
добавил  одним  дыханием:  —  Ни  пуха  ни  пера,  —  и  замер,
опершись  о  стенку  окопа.
 —  Посылать  к  черту  не  буду.  Ты  слишком  хороший  парень,
Витя.  Ну,  смотри  здесь.  Остаешься  за  меня.
 «Я  второй  раз  передаю  от  него  шоколад  Лене,  —  думал  Но¬
виков,  шагая  по  ходу  сообщения  и  с  твердой  для  себя  опреде¬
ленностью  чувствуя  какую-то  тайну  их  взаимоотношений,  кото¬
рую  не  замечал.  —  Что  ж,  так  и  должно  быть.  Но  почему  я  не
знал?  Что,  я  считал,  что  на  войне  не  может  быть  обыкновен¬
ного  человеческого  счастья?»
 Они  один  за  одним  спустились  по  скату  высоты  к  озеру.
Здесь,  перед  черной  полосой  кустов,  Новиков  приказал  остано¬
виться.
 —  Я  в  пехоту,  к  чехам,  ждать  здесь,  —  сказал  он  шепо¬
том  и  пропал  в  темноте.
 Сухое  шипение  осенней  травы,  внезапный  шелест  и  шум  ка¬
тящихся  из-под  ног  камней,  шорох  одежды  громом  отдавались
в  ушах,  когда  они  спускались  сюда,  и  теперь  Порохонько  и  Ре¬
мешков,  присев,  положив  автоматы  на  колени,  слышали  гулкий,
учащенный  стук  крови  в  висках.  Одновременно  взглянули  на
озеро,  на  высоту.  Озеро  все  —  до  низкого  противоположного
берега  —  теплело  лиловым  отсветом;  высота  за  спиной  кругло
и  темно  выгибалась  среди  кровавого  зарева  и  так  ясно  была
вычерчена,  что  четко  вырисовывались  острые  стрелки  травы
над  бруствером  огневой.  Канонада  из  города  доносилась  сюда
приглушенно.
 Справа,  в  стороне  пехотных  траншей,  оглушив  трескучим  вы¬
стрелом,  с  дрожащим  визгом  взмыла  ракета.  Повисла,  распалась
зеленым  оголяющим  светом.  Ремешков  вздрогнул,  съежился,
сдерживая  стук  зубов,  выговорил  прыгающим  шепотом:
 —  Тут...  рядом...  за  кустами...  Колокольчиков  убитый,  свя¬
зист.  Я  давеча  наткнулся  на  него.  Лежит...
 —  Ты  чего  это  зубами  стукаешь?  Боишься,  а?  —  спросил
 95

Порохонько,  подозрительно-зорко  вглядываясь  в  Ремешкова.  —
Чего  тогда  пошел?  Для  мебели?  А  ну  замолчи!  Идет  кто-то...
 Зрачки  его  зло  вспыхнули,  и  Ремешков,  вытянув  шею,  с  по¬
корностью  замолк,  наблюдая  вдоль  ската  высоты.  Там,  едва
слышно  шелестя  травой,  шел,  приближался  к  ним  человек.  Ре¬
мешков,  не  выдержав,  позвал  сдавленным  вскриком:
 —  Товарищ  капитан!..  —  И,  не  получив  ответа,  шепотом  вы¬
давил:  —  Смотри,  на  связиста  наткнулся...  на  этого...
 —  Цыть!  Какие  тут  тебе  капитаны!  Молчи!  —  зашипел  По¬
рохонько,  стискивая  трясущееся  колено  Ремешкова.
 ...Когда  Новиков  .спрыгнул  в  ход  сообщения  чехословацкой
пехоты,  его  остановил  голос  из  полутьмы:
 —  Гдо  там?  (Кто  идет?)
 —  Русский  капитан.  Это  шестая  рота?
 Месяц  вставал  над  Лесистыми  Карпатами;  в  тени,  падавшей
на  одну  сторону  траншей,  двое  чехов  дежурили  у  пулемета  —
курили  на  патронных  ящиках  спиной  друг  к  другу,  заученно
при  каждой  затяжке  нагибаясь  ко  дну  окопа.  У  ног  их  метал¬
лически  светились  груды  стреляных  гильз.  Увидев  Новикова,
один  вскочил,  правой  рукой,  в  которой  была  сигарета,  козырнул,
широко  улыбаясь,  как  давнему  знакомому,  и  сейчас  же  вскочил
и  второй  пулеметчик,  тоже  козырнул.  Они  узнали  его  —  Нови¬
ков  был  здесь  полчаса  назад.  Оба  с  любопытством,  белея  улыбка¬
ми,  рассматривали  Новикова,  заговорили  вместе  обрадованно,  вы¬
деляя  слова  заметным  акцентом:
 —  Товарищ  кап-питанэ...  О,  русове...  Хорошо!  Разумитэ?
 —  Разумею,  —  сказал  Новиков.  —  Здесь  командир  ба¬
тальона?
 —  Ано,  ано  (да,  да),  просим...  товарищ...  товарищ  капитана.
Просим...
 Они  проводили  его  до  землянки,  услужливо  распахнули  дверь,
и  Новиков  вошел.
 Командир  батальона,  высокий,  с  прямой  спиной  чех,  сидел
за  столом  в  накинутом  на  плечи  френче,  глядел  на  разложен¬
ную  карту,  освещенную  «летучей  мышью»,  задумчиво  черкал  по
карте  отточенным  карандашом.  Двое  других  офицеров,  прикрыв
ноги  шинелями,  спали  на  нарах  —  лиц  не  было  видно  в  полу¬
сумраке.  Фуражки,  полевые  сумки,  ручные  фонарики,  новые
ремни  лежали  на  пустых  патронных  ящиках.
 —  Капитана?  —  вполголоса  воскликнул  командир  батальона
и  с  выправкой  строевого  офицера  встал,  надевая  френч,  запахи¬
вая  его  на  груди.  —  Капитана,  сосед,  ано?  Так  по-русски?  Со¬
сед!..
 Он  протянул  руку  Новикову  и,  сильно  сжав  его  пальцы,
 96

дважды  тряхнул,  не  отпуская  их,  потянув  книзу,  этим  движени¬
ем  приглашая  сесть  к  столу.  Лицо  чеха  не  было  молодым,  од¬
нако  не  казалось  старым  —  он  выглядел  человеком  неопреде¬
ленного  возраста:  морщины  прорезали  выбритые  щеки,  старили
высокий  лоб,  но  из-под  рыжеватых  бровей  живо  светились  ка¬
рие  глаза.  Он  почти  силой  усадил  Новикова  на  ящик,  потом,
садясь  напротив  Новикова,  предлагая  ему  сигареты,  заговорил
по-прежнему  негромко,  видимо,  чтобы  не  разбудить  спящих
офицеров:
 —  Просим,  сигареты!  Я  хотел...  очень  сказать...  кто  жив...  из
пушек?..  Вы  имеете  связь?  Сигареты,  просим...
 —  Спасибо,  —  ответил  Новиков,  закуривая  сигарету.  —  Я  бы
хотел  еще  раз  предупредить,  что  мы  выходим  на  нейтральную
полосу.  К  орудиям.  Будем  там  около  часа.  Можно  вашу  карту?
 —  Да,  да,  очень  просим,  —  пододвинул  карту  чех.
 —  Мы  пойдем  вот  сюда.  За  ранеными.  Вы  знаете  эту  пози¬
цию.  Что  бы  там  ни  случилось,  прошу  вас  огня  не  открывать.
И  в  течение  этого  часа  не  надо  освещать  минное  поле  ракетами.
 —  Разумитэ.  Очень  понимаю,  —  подтвердил  чех,  кивая.  —
Мы  можем  помочь...  Много  раненых  вояку?  Я  дам  вам  чехов..-
 —  Пока  этого  не  надо,  —  сказал  Новиков.
 Говоря  это,  он  увидел  на  карте  Карпатский  кряж,  озеро,  из¬
вилистую  границу  Чехословакии,  за  ней  в  долине,  на  черной  ни¬
ти  шоссе  Ривны  —  Касно,  жирно  обведенный  красным  каран¬
дашом  город  Марице,  возле  —  кружочки  других  городов,  где
партизаны  начали  восстание,  ожидая  наступления  с  востока.  Чех
заметил  его  взгляд,  разгладил  изгибы  карты,  пальцем  провел
от  ущелья  по  шоссе  Ривны  —  Касно  —  Марице,  сказал:
 —  Марице!  Огромная  война,  капитана!  Словацкие  партизаны
ждут  русских.  Боюеме  сполу  за  свободу!  (Вместе  боремся  за  cboj
боду!)
 —  Немцы  не  пройдут  к  Марице,  —  сказал  Новиков,  отодви¬
гая  карту.  —  Мы  пройдем  к  Марице,  к  партизанам.  —  И  по¬
шутил:  —  Это,  как  говорят,  не  за  горами!  Ну,  до  встречи!
 Он  погасил  сигарету  в  консервной  банке,  заменявшей  пепель¬
ницу,  прощаясь,  пожал  руку  командиру  батальона.
 —  Желаю  счастья,  —  сказал  чех.  —  Вам  стоит  сказать  йед-
но  слово  —  и  мы  прийдем  на  помощь.  Мы  будем  наблюдать.
 —  Спасибо.  Значит,  час  без  огня  и  ракет.
 —  Все  будет  так.
 Командир  батальона  проводил  его  до  конца  траншеи.
 После  разговора  с  чехами  Новиков,  возвращаясь,  метрах
в  двадцати  от  траншей  наткнулся  на  тело  убитого.
 Лежал  он  на  боку,  в  неудобной  позе,  застигнутый  смертью,
 7  Приложение  к  ж-лу  «Сельская  молодежь»,  том  2
 97

тонкая,  белая,  худенькая  рука,  неловко  торчавшая  из  рукава
гимнастерки,  простерта  к  высоте,  голова  утомленно  и  наивно,
как  у  спящей  птицы,  подогнута  под  эту  руку.  Сбитая  смертью
выгоревшая  пилотка  валялась  тут  же,  облитая  блестевшей  ноч¬
ной  росой.  Ноги  убитого  были  сжаты  калачиком,  будто  холод
смерти,  который  почувствовал  он,  заставил  сжаться  его  и  лечь
так,  сохраняя  последнее  тепло.  И  вдруг  Новиков  узнал  своего
связиста  —  не  по  лицу,  а  по  худенькой  руке  и  позе  (тогда,
ночью,  в  особняке,  он  спал,  так  же  подогнув  голову).  Новиков
повернул  Колокольчикова  лицом  вверх,  долго  глядел  на  него.
Лицо  было  неподвижным,  мелово-бледным,  мальчишески  удив¬
ленным.  («Зачем?  Откуда  по  мне  стреляли?»)  Оно  запрокинулось
на  слабой,  тонкой  шее,  тусклый  синий  свет  месяца  холодно  стыл
в  полузакрытых  глазах,  которые  всегда  поражали  Новикова  сво¬
ей  ясной  зеленью.
 Новиков  наклонился  и,  трогая  пальцами  мокрую  от  росы
грудь  Колокольчикова,  достал  потертый,  перевязанный  веревоч¬
кой  кисет,  в  нем  были  документы  —  кисет  по-живому  еще  пах¬
нул  табаком.  Потом  отцепил  две  медали  «За  отвагу»,  те  медали,
к  которым  представил  Колокольчикова  в  прошлом  году...  и,  по¬
чувствовав  на  ладони  холодную,  гладкую  их  тяжесть,  подумал,
что  теперь  Колокольчикову  ни  документы,  ни  отвага  не  нужны.
 Он  вспомнил:  «Если  что,  товарищ  капитан,  так  у  меня  мате¬
ри  нет...  сестра  одна,  адрес  вот  тут,  в  кармашке».  И  обжигаю¬
щая  мысль  о  том,  что,  если  бы  он,  Новиков,  тогда  не  послал
Колокольчикова  по  линии,  тот  бы  не  погиб.  Сколько  раз  в  силу
жестоких  обстоятельств  посылал  он  людей  туда,  откуда  никто
не  возвращался!  Сколько  раз  мучился  он  один  на  один  с  бессон¬
ницей,  узнав  о  гибели  тех,  кого  посылал.  Но  где  оно,  добро  в
чистом  виде?  Где?  Его  не  было  на  войне.
 ...Он  услышал,  как  шепотом  окликнул  его  Ремешков.  Подняв
голову,  увидел  выгнутый  полукруг  высоты  среди  красного  заре¬
ва,  недвижно  сидевшие  фигуры  солдат  и  как  бы  сразу  вернулся
к  действительности.  Он,  нахмуренный,  подошел  к  солдатам,
скомандовал:
 —  Вперед!
 Порохонько,  придерживая  автомат  на  груди,  поднялся  пер¬
вым,  за  ним  в  нервном  ознобе  привстал  коренастый  Ремешков,
раздувая  ноздри,  испуганно  остановив  глаза  на  лице  Новикова.
И  тот  понял,  что  все  время,  сидя  здесь,  Ремешков  ожидал,  что
внезапно  изменится  что-то  в  пехоте  и  идти  не  нужно  будет  ту¬
да,  вперед  —  в  неизвестное.  А  поняв  это,  спросил  дружелюбно:
 —  Что,  не  выветрилось  еще  тыловое  настроение,  Ремешков?
 —  Да  разве  к  смерти  привыкнешь,  товарищ  капитан?  —
98

ответил  Ремешков  слабым  криком.  —  Разве  я  не  понимаю?..
А  совладать  с  собой  не  могу.
 —  Этого  не  хватило  и  Овчинникову,  —  сказал  Новиков.  —
Возьмите  себя  в  руки.  Идите  рядом  со  мной.
 —  Цыть  ты,  цуцик  несуразный!  —  злобно  и  сильно  дернул
Ремешкова  за  рукав  Порохонько.  —  О  смерти  залопотал!
Про  себя  соображай,  цуцик!
 Сразу  же  ступили  в  полосу  кустов,  и  кусты  поглотили  их
влажным  тяжелым  сумраком.  Будто  дымящийся  месяц  мертво
обливал  синевой  пожухлые  листья;  немое  движение  месяца  и
это  матовое  сверкание  листьев  создавали  острое  чувство  зате¬
рянности,  неизбывного  одиночества.  Ракеты  больше  не  взлетали
над  пехотными  траншеями,  затаенная  глухота  распростерлась
перед  высотой,  и,  отдаленные,  проникали  сюда  раскаты  боя  в
городе.
 Новиков  шел  впереди,  раздвигая  студено-скользкие  ветви,  воз¬
никал  и  спадал  шорох  листвы  над  головой.  Срываясь  с  ветвей,
роса  брызгала  в  лицо,  слепила  глаза,  овлажняла  рукава  шинели;
упруго  цеплялся  за  ветви  ствол  автомата.  Новикову  не  было
известно,  тщательно  ли  разминированы  кусты,  только  наверняка
знал  он,  что  наше  и  немецкое  минное  поле  начиналось  вплот¬
ную  за  кустами.  Однако  он  шел,  не  останавливаясь,  не  изменяя
направления,  упорно  и  заведенно  продираясь  сквозь  мокрую  ча¬
щу.  Он  не  считал  себя,  вернее,  приучил  не  быть  преувеличенно
осторожным,  но  случайная  смерть  от  зарытой  мины,  на  которую
можно  наступить  лишь  потому,  что  человеку  свойственно  ходить
по  земле,  казалась  ему  унизительной,  бесцельно-глупой,  и  это
ожидание  взрыва  под  ногами  раздражало  его.
 ♦  Где  начинаются  и  кончаются  случайные  немецкие  мины?  —
думал  он.  —  Где?»
 Здесь,  под  прикрытием  кустов,  они  двигались  в  рост  по  ни¬
чьей  земле,  и  Новиков  напряженно  всматривался  в  холодный  су¬
мрак,  в  подстерегающе-металлический  блеск  росы  на  траве,  на
листьях,  чувствовал  в  ногах,  во  всем  теле  знакомую  насторо¬
женность,  готовый  мгновенно  вскинуть  автомат  в  тот  короткий
момент,  который  решает  все,  —  кто  выстрелит  первым.  Он  спе¬
шил  и  на  ходу  часто  взглядывал  на  часы  —  отраженный  месяц
кошачьим  глазом  вспыхивал  на  стекле.
 И  все  время,  не  угасая,  его  мучила  мысль  о  том,  что  немец¬
кая  атака  повторится  этой  ночью  —  через  два  часа,  через  час,
через  тридцать  минут,  но,  что  бы  ни  произошло  сейчас  и  ни
случилось,  они  должны  были  успеть  к  орудиям  до  начала  но¬
вой  атаки.  Должны  были  успеть...
 7*
 99

—  Шире  шаг,  не  отставать!  —  поторопил  шепотом  Нови¬
ков.  —  Идти  точно  за  мной.  Ни  на  метр  в  сторону.
 И,  подав  команду,  остановился  внезапно,  подняв  и  с  осто¬
рожностью  отпуская  рукой  отогнутые  ветви,  и  сразу  идущим
сзади  стало  слышно,  как  зашлепала  роса  по  палым  листьям.
Тишина  —  и  лишь  громкий  стук  капель.
 Порохонько,  втягивая  воздух  ртом,  едва  не  натолкнулся  на
Новикова,  зло  обернулся  к  Ремешкову,  шагавшему  с  низко  на¬
гнутой  головой.
 —  Стой!  —  прошипел  он  сквозь  зубы.
 И  Ремешков  вскинул  бледно-зеленое  лицо,  замер,  часто  зады¬
шал,  вытягивая  губы,  —  хотел  спросить  что-то,  но  не  спросил,
только  сглотнул,  задохнувшись.
 Новиков  и  Порохонько  стояли  впереди.
 По  тому,  как  лунно  и  пустынно  засинело  впереди,  по  тому,
как  тихие  квакающие  звуки  донеслись  откуда-то  слева,  от  озе¬
ра,  Ремешков  понял,  что  кусты  кончились  и  за  ними  голое  чи¬
стое  поле  до  самой  возвышенности,  где  оставались  орудия  Ов¬
чинникова,  откуда  давеча  бежали...  Утром  здесь  были  немцы.
 Ремешков  с  морозящим  его  ужасом,  с  ожиданием  смотрел  на
зашевелившиеся  в  кустах  спины  Новикова  и  Порохонько  —  они
молча  глядели  сквозь  ветви  на  синеющее  впереди  поле.  И  оттого,
что  его  прерывистое,  шумное  дыхание,  казалось,  заглушало  все
и  поэтому  он  плохо  слышал,  и  оттого,  что  они  непонятно  молча¬
ли,  а  он  не  видел  и  боялся  увидеть  то,  что  видели  они,  Ре¬
мешков,  сдерживая  стук  зубов,  ощущая  ознобное  мление  под  ло¬
жечкой,  ожидал  сейчас  одного  —  резкой,  беспощадной  команды
Новикова:  «Вперед!»  («Боже  мой,  неужто  он  не  боится  уме¬
реть?»)  Вот  сейчас,  сейчас  «вперед!»  —  и  оглушительный  встреч¬
ный  треск  пулеметных  очередей,  грассирующие  пули,  летящие
в  грудь...  Они  здесь  были.  Ведь  здесь  были  немцы,  танками
окружили  со  всех  сторон  орудия.  Он  сам  видел  их,  когда  отхо¬
дили  с  Овчинниковым.
 «Маманя,  помоги,  маманя,  помоги,  может,  и  не  вернусь  от¬
сюда!  Может,  погибну.  Маманя,  помоги...»  И  хотя  Ремешков  ни¬
когда  не  верил  в  бога,  ему  хотелось  страстно,  горячо,  исступлен¬
но  молиться  кому-то,  кто  распоряжался  человеческой  жизнью  и
его  жизнью  и  судьбой.  «Если  ты  есть  какая  судьба,  то  помоги,
не  хочу  умирать,  ведь  рано  мне!  Колокольчикова  убили,  так
спаси  меня...»
 —  Тихо!  —  еле  различимым  шепотом  приказал  Новиков.  —
Вы  что,  Ремешков?  Тихо!  Приготовиться!  Прорываться  будем!
 И  Ремешков,  не  замечая  того,  что  делал,  повалился,  сел  на
землю,  хватаясь  за  кусты,  —  ноги  ослабли.
 100

Но  в  эту  минуту  ни  Новиков,  ни  Порохонько  не  заметили
этого.  Они  следили  за  чем-то  сквозь  ветви.
 Каленый  свет  месяца  мертвенно  заливал  полого  подымавше¬
еся  к  возвышенности  бесприютное  пустынное  пространство  поля,
оно  росно  светилось,  и  влево  от  него,  в  неглубокой  котловине,
тянущейся  к  ало-голубой  глади  озера,  возникали  и  пропадали
неясные,  отрывистые  металлические  звуки,  и  справа  среди  обуг¬
ленных  силуэтов  сожженных  танков  тревожно,  однотонно  крича¬
ла  какая-то  птица.  И  другая  заглушенно,  призывно  отвечала  ей
дальше  и  правее,  из  минного  поля.
 —  Что  за  черт!  Слышите?  И  птицы...  на  кой  здесь?  —  ше¬
потом  выругался  Новиков,  не  спуская  зарябивших  от  напряже¬
ния  глаз  с  поблескивающей  котловины;  не  понимал  он,  откуда
шли  эти  близкие  металлические  звуки,  зачем  и  откуда  доносил¬
ся  этот  ночной  переклик  птиц,  похожий  на  зов  журавлей.
 —  Побачьте-ка,  —  как  клещами  сжав  локоть  комбата,  про¬
шептал  Порохонько,  обдавая  табачным  перегаром.  —  Видите?
Во-он  двое  пошли...  Видение?  Нет?
 Две  темные  человеческие  фигуры  бесшумно  шли  по  дну  кот¬
ловины  метрах  в  сорока  от  кустов,  один  нес  что-то,  потом  оба
согнулись,  исчезли;  и  тут  же  с  чувством  нависшей  беды  увидел
Новиков  еще  троих.  Вернее,  сначала  уловил  справа  от  кустов
неопределенное  угасающее  позвякивание  —  из  синего  сумрака
выдвинулись  в  котловину  эти  трое.  Остановились,  поджидая.
И  как  бы  оторвавшись  от  земли,  на  которой  он  лежал,  видимо,
присоединился  к  ним  еще  один,  встал  на  минуту  против  меся¬
ца,  высокий,  без  каски,  длинноголовый,  на  груди  мотался  ав¬
томат  —  Новиков  хорошо  различал  его,  —  и  припал  к  земле,
слился  с  ней.
 «Разминируют  поле?  Значит,  это  саперы,  немцы,  —  подумал
Новиков,  уже  сознавая,  что  не  ошибся,  не  мог  ошибиться.  —
Так  вот  почему  они  прекратили  атаку!»
 —  Що  будем  делать?  —  опять,  обжигая  табачным  дыханием,
прошептал  Порохонько.  —  А,  товарищ  капитан?  Подождем,  пока
утопают,  а?  Не?
 Новиков  сказал,  отступив  на  шаг,  продолжая  глядеть  в  кот¬
ловину:
 —  Ждать  нельзя,  будем  прорываться  к  орудиям!  Броском
вперед,  больше  огня  —  прорвемся!
 И  сдернул  с  плеча  автомат,  перевел  рычажок  на  очереди,
совсем  беззвучно  двинул  затвором,  угадывающе  посмотрел  на
Ремешкова.  Ремешков  вскочил,  будто  земля  подбросила  его.  Цеп¬
ляя  ремнем  за  уши,  за  воротник  шинели,  стащил  автомат,  рас¬
прямляясь  перед  Новиковым  как  на  ватных  ногах.
 101

«Вот  оно,  в  конце  войны,  вот  она,  судьба!  Да  как  же  это?  —
мелькнуло  у  Ремешкова.  —  Господи,  как  же  это?»
 Рвущий  воздух  треск  распорол  и  точно  оттолкнул  к  небу
тишину,  слепящая  быстрота  огня  колючей  болью  ударила  по  гла¬
зам  Ремешкова,  и,  зажмурясь,  затем  разомкнув  веки,  увидел
он,  как  сквозь  синее  стекло,  впереди  себя  Новикова.  Стреляя  из
автомата,  разбрызгивая  пучки  очередей,  он  скачками  бежал  в
котловину,  что-то  кричал,  не  оглядываясь,  а  в  нескольких  мет¬
рах  от  него  как  бы  прыгала  над  землей  только  одна  спина
Порохонько,  без  ног,  без  рук,  из-за  этой  спины  рвалось  что-то
обжигающе-огненное.  Спина  близко  повернулась  на  мгновение  к
Ремешкову,  появился  раскрытый  криком  рот.  Тотчас  мимо  него
наискось  промчался  сноп  пулеметных  трасс,  другой,  длинный,
прерывистый,  вихрь  сверкнул  мимо  плеч  Новикова  —  и  все
впереди,  справа  и  слева  заклокотало,  сдвинулось,  забилось,  кру¬
тясь  и  качаясь  в  раскаленной  карусели.  И  лишь  сейчас  понял
Ремешков,  что  он  не  в  кустах,  а  бежит  вниз,  в  котловину.  За¬
дел  ногой  за  что-то  мягкое,  живое,  и  вдруг  нечто  мерцающее
опрокинулось  на  него,  твердо  ударило  в  лицо.  Он  нащупал  ко¬
лючую  траву,  понял,  что  упал,  что  зацепился  носком  за  это  жи¬
вое,  мягкое.  Услышал  рядом  хрип,  свистящее  дыхание:  разом
надвинулся  из  темноты  белый  круг  чьего-то  лица  с  расширенной
чернотой  глазниц,  жарко  хрипящего  рта.
 Это  лицо  приблизилось,  оно  вставало,  чужие  потные  руки
скользнули  по  подбородку  Ремешкова,  стремясь  к  горлу,  рвану¬
ли  кожу  ногтями.  Ремешков  откинулся,  закричал  дурным  го¬
лосом:
 —  А-а-а,  га-ад!  —  Толчок  неистребимой  жизни  влил  в  него
упругую  силу,  бросил  на  ноги  («Автомат,  автомат  скорей!»),  и,
торопясь,  лихорадочно  дергая  спусковой  крючок,  он  всю  очередь
выпустил  в  это  по-заячьи  вскрикнувшее,  отшатнувшееся  лицо.
 «Я  убил  его,  —  мутно  скользнуло  в  сознании.  —  Сволочь,
к  горлу  тянулся!  Сволочь  паршивая!  К  горлу...»
 Весь  опаленный  злобой  к  этому  человеку,  который  хотел  его
убить,  для  которого  жизнь  Ремешкова  не  имела  значения,  он,
готовый  защищаться,  стрелять,  дрожа  от  бешенства,  незнакомо
охватившего  его,  оглянулся,  ища  глазами  Новикова:  «Где  капи¬
тан?  Где  капитан?..»
 Огненная  карусель  свистела,  трещала,  крутилась  уже  на  про¬
тивоположном  скате  котловины,  и  Ремешков,  не  увидев  вблизи
Новикова,  не  найдя  его,  бросился  туда,  вверх,  исступленно  при¬
тиснув  к  груди  автомат.  Заметил  впереди  зазубренное  клокочу¬
щее  пламя,  оно  мигало,  увеличивалось,  выбрасывая  пунктиры
пуль  по  скату.  И  он,  охваченный  бешенством,  обливаясь  потом
102

при  мысли  о  тех  руках,  о  перекошенном  лице,  которое  только
что  видел,  суетливо  вскинул  автомат,  полоснул  длинной  оче¬
редью.  С  наслаждением,  со  злобной  радостью  дергая  спусковой
крючок,  запомнил,  как  оборвался  клекот  там,  в  траве.  «Заду¬
шить,  сволочь  паршивая,  хотел,  задушить!..»
 А  ноги  несли  его  туда,  на  скат,  где,  перемещаясь,  дробилось
пламя,  сталкивались,  взвивались  нити  трасс.  И  оттуда,  из  этого
бушующего  круговорота  огня,  автоматного  треска,  доносились
до  слуха  Ремешкова  знакомые  громкие  оклики,  а  он  не  мог  сра¬
зу  ответить,  не  мог  разглядеть  того,  кто  звал  его.
 —  Ремешков!  Сюда!  Ко  мне!
 «Это  капитан  Новиков,  его  голос,  он  кричит!  Да  что  же  я
молчу?  Ранен  он,  может?..»  И  он  выдавил  из  себя  шепотом:
 —  Я  здесь...
 Задыхаясь,  он  увидел  в  свете  пуль  неправдоподобно  высокую
фигуру  Новикова  —  он  почему-то  не  бежал  вверх  по  скату,
а  опускался,  пьяно  покачиваясь,  в  котловину;  отчетливо  броси¬
лось  в  глаза  до  фиолетового  свечения  накаленный  ствол  автома¬
та  и  то,  что  на  капитане  не  было  фуражки;  трассы  летели  над
его  головой,  и  его  рост  уменьшался  по  мере  того,  как  он  сбегал
в  котловину.
 —  Ремешков?  Вы  это?  Быстрей!  —  крикнул  Новиков  не  то
радостным,  не  то  полувопросительным  голосом.  —  За  мной!
За  мной!..  Ремешков!..
 И,  выкрикнув  это,  задержался  на  секунду,  рывком  поднял
раскаленный  автомат,  выплеснул  куда-то  вправо  очередь,  при¬
крывая  огнем  подбегавшего  Ремешкова,  снова  спросил  резко:
 —  Не  ранены?
 —  Нет,  —  просипел  Ремешков.
 —  Впере-ед!  К  Порохонько!  Вверх,  впере-ед!..
 «Это  он  за  мной  вернулся,  за  мной?»  —  пронеслось  в  голове
у  Ремешкова,  и,  видя,  как  Новиков  вновь  вскинул  сверкнувший
ствол  автомата,  он  всем  телом  рванулся  к  Новикову,  навстречу
сухому,  захлебывающемуся  треску  очередей,  обессиленно  про¬
хрипел  со  слезами,  душившими  его:
 —  Товарищ  капитан...  бегите...  Я  здесь,  я...  вас  прикрою...
товарищ  капитан...  бегите...
 Ядовито  светясь,  обгоняя  друг  друга,  трассы  с  визгом  махну¬
ли  над  головой  Новикова.
 —  Вперед!..
 —  Товарищ  капитан!..
 —  Вперед!  —  .крикнул  Новиков  и  круто  выругался.
 И,  ничего  не  поняв,  глотая  слезы,  Ремешков  побежал  вверх
по  пологому  скату.
 103

Глава  одиннадцатая
 Тишина,  душная,  неспокойная,  распростершаяся  от  ущелья  и
леса  к  высоте,  где  стояли  орудия  Алешина,  мертвым  простран¬
ством  окружала  позиции  Овчинникова.  А  они  не  могли  уже  на¬
зываться  позициями.  Там  не  раздавались  голоса,  не  вспыхивал
огонек  зажигалки,  прикрытый  полой  шинели,  не  звучали  шаги
в  ходах  сообщения,  не  сменялись  часовые.  Там,  в  пятидесяти
метрах  от  блиндажа,  лежали  те,  кто  еще  утром  откликался  на
фамилии,  чиркал  зажигалками,  ходил  по  ходу  сообщения,  напол¬
няя  позицию  живым  дыханием,  крепким  запахом  табака,  солдат¬
ской  одежды.  Эти  люди  приняли  первый  танковый  удар  и
умерли.
 А  в  блиндаже  еще  были  живые.
 В  теплом  воздухе,  плотно  напитанном  запахом  пота  и  бин¬
тов,  не  колебались  язычки  немецких  свечей  —  тянулись  верти¬
кально,  фитили  в  плошках  горели  слабым  огнем.
 Ночь  вползла  на  огневую,  и  в  блиндаже  все  прислушивались,
застывшими  глазами  глядели  на  языки  свечей,  ожидая,  когда
вздрогнут  они  от  разрывов,  —  понимали:  это  вздрагивание
плошек  будет  последним,  что  смогут  увидеть  они.
 Все  знали:  одно  лишь  живое  дыхание  было  там,  наверху  —
в  четырех  шагах  от  блиндажа  дежурил  у  пулемета  разведчик
Горбачев.  Он  курил  (слышно  было,  как  кресал  зажигалкой),
звучно  сплевывал,  ругаясь  («Гады,  что  задумали?  Куда  располз¬
лись  все?»),  иногда,  громко  кусая,  принимался  жевать  галету,
беззлобно  ворча  («Обман  серый,  солому  прессуют!»),  порой,  по¬
стукивая  каблуком,  вполголоса  напевал  нечто  длинное,  бесша¬
башное,  вызывающее  в  Лене  чувство  пустоты  и  обреченности:
 Ты  не  стой,  не  стой
На  горе  крутой,
Не  целуй  меня,
Хулиган  такой.
Рыбачок  милой,
Дурачок  ты  мой,
Эх,  трим-би-би,  эх,  трим-би-би...
 И  когда,  оборвав  нелепую  эту  песню,  перестав  курить,  ру¬
гаться  и  сплевывать,  он  замолкал,  опять  гнетущая  пустота  шур¬
шала  в  ходе  сообщения,  глухо  обволакивала  огневую,  блиндаж.
Тогда  затихал,  переставал  стонать  раненный  в  бедро  связист
Гусев  и,  поворачивая  голову,  удивленно  слушал,  как  всхлипы¬
вал,  несвязно  бормотал  в  бреду  Лягалов  возле  него.
 —  Что  это  он,  Лена?
 104

Сержант  Сапрыкин,  перебинтованный  от  груди  до  живота,
весь  неузнаваемо  белый,  без  кровинки  в  лице,  пытался  при¬
подняться,  опираясь  двумя  руками,  переводил  взгляд  с  огоньков
плошек  на  Лену,  сидевшую  на  снарядном  ящике;  вслушивался
в  безмолвие  наверху.
 —  Заснул?  Вроде  петь  перестал...  Заснет  он,  возьмут  нас  тут,
как  кур...  Вот  парнишку  жалко,  —  и  сожалеюще  кивал  в  сторо¬
ну  Гусева.
 —  Вам  не  нужно  беспокоиться,  милый,  лежите,  ни  о  чем
не  думайте,  —  говорила  Лена  ласково-успокаивающим  тоном.  —
Все  будет  хорошо,  милый...
 Но  она  не  верила  в  то,  что  говорила.  Слишком  хорошо  по¬
нимала,  что  орудия  отрезаны  от  батареи,  что  она  и  Горбачев
не  смогут  долго  выдержать  здесь.  И  эти  наплывы  тишины  на
блиндаж  почему-то  связывались  с  бесшумно,  как  из  земли,  воз¬
никшими  фигурами  немцев  на  бруствере.  Горбачев  не  успеет
дать  очередь,  крикнуть...
 Маленький  пистолет,  вынутый  из  кобуры,  лежал,  поблескивая,
на  столе  —  то  ли  оставленный  с  целью,  то  ли  забытый  лейте¬
нантом  Овчинниковым.  То,  что  было  сделана  лейтенантом  Овчин¬
никовым,  что  произошло  после  его  ухода,  виделось  как  сквозь
серую,  знойную  пыль.  Не  было  сил  восстановить  в  памяти  все:
были  бесконечные  пороховые  удары  в  уши,  чесночно-ядовитый
запах  гильз,  запах  пота,  крови,  влажных  и  теплых  бинтов.  И  все
время  хотелось  пить,  а  потом  назойливо,  липко,  как  желание
вспомнить  что-то,  преследовало  ощущение  вязкой  тишины,  чего-
то  неясного,  незавершенного,  тягостной  необлегченности.
 —  Водицы  бы,  Леночка,  глоточек  бы...  Жжет  все...
 Лена  встала,  подошла  к  нарам.
 Лягалов  уже  не  всхлипывал,  не  стонал  в  бреду,  открыл  гла¬
за,  почти  белые  от  боли;  некрасивое,  как-то  сразу  обросшее  лицо
его  было  синей  бледности,  обметанные,  уже  тронутые  смертью
губы  почернели,  выделялись  четко.  Он  шептал  просительно:
 —  Водицы  бы,  Леночка...  холодной.  —  И  сморщился  вино¬
вато  и  жалко.  —  Или  кваску  бы...  со  льда.  Газировку  бы...
тоже...
 —  Потерпите  немножко...  нельзя  вам,  нельзя.  Немножко  по¬
терпеть,  несколько  минут.  Несколько  минут...  Скоро  в  медсанбат,
там  врачи,  все,  —  убеждающе  заговорила  Лена,  поправляя  под
головой  его  сложенную,  пропахшую  порохом  шинель.  —  Нельзя
вам  воды,  нельзя.
 Лягалов  облизывал  губы,  не  понимая,  остановив  углубившие¬
ся  глаза  на  наклоненном  лице  ее.  Как  бы  пересиливая  себя,
он  особо  внимательно  слушал  ее  голос  и  что-то  еще  другое,  что
105

было  слышно  только  ему  за  этим  голосом,  то,  что  происходило,
казалось,  за  спиной  Лены.  И  какого  уж  очень  покорно,  согласно
он  перевалил  на  шинели  голову  вправо  и  влево  и,  глядя  в  пото¬
лок  блиндажа,  сказал  осмысленно:
 —  До  медсанбата...  не  дотерплю.
 —  Вы  будете  жить,  врачи  сделают  операцию.  Обязательно
сделают.  Нужно  потерпеть...  Потерпеть...
 Она  зашептала  эти  вынужденные  и  нежно-обманчивые  слова,
что  всегда  зачем-то  говорят  умирающим  с  надеждой  зацепить
их  за  жизнь,  что  не  раз  она  говорила  и  другим,  смутно  чув¬
ствуя  —  эти  ложные  слова  приносят  умирающему  последние
муки.  Но  она  ничего  не  могла  сказать  иначе.
 Он  был  тяжело  ранен  в  живот  осколками  сбоку.  Она,  пере¬
вязывая  его,  видела  страшную  рану,  знала,  что  перевязка  без¬
надежна,  не  нужна,  что  ни  медсанбат,  ни  лучший  госпиталь  не
помогут.  А  он,  не  видя  своей  раны,  вероятно,  тоже  чувствовал
это  непоправимо  надвигающееся  на  него,  но  гораздо  глубже,
мучительнее,  сильнее,  чем  она  и  все  остальные,  кто  еще  жил
хотя  бы  маленькой  надеждой...  Ее  не  было  у  него,  этой  надежды.
 И  она  поняла  это.
 Лягалов  пытался  не  то  улыбнуться,  не  то  объяснить  что-то,
может  быть,  что  ни  она,  ни  все  окружающие  не  могли  знать,
чувствовать,  понимать,  но  ничего  не  объяснил,  лишь  посмотрел
на  нее,  горько,  умоляюще  задрожали  веки.
 —  Воды,  Леночка...  Холодной  бы...  Поспешать  мне...  не  до¬
терплю...
 —  Хорошо,  —  беззвучным  движением  губ  проговорила  Ле¬
на.  —  Хорошо.
 И  чуть  прикоснулась,  провела  ладонью  по  его  липкому,  жар¬
кому  лбу  и  отошла.  Некоторое  время  с  закрытыми  глазами,  не
шевелясь,  стояла  спиной  к  Лягалову  возле  снарядного  ящика,
чувствовала,  что  он  осмысленно  ждет,  потом  неуверенно  вынула
чайную  ложечку  из  сумки.  То,  что  она  делала,  преодолевая  со¬
противление  в  себе,  не  было  жестоким  обманом  ни  его,  ни  себя.
Это  было  последнее,  что  она  могла  сделать  для  него.
 «Кажется,  это  он  сказал,  что  готов  воевать  двести  раз,  чтоб
только  не  было  женщин  на  войне,  —  почему-то  подумала  она,
отвинчивая  пробку  фляжки.  —  Да,  это  он  сказал  тогда  ночью*.
 —  Только  спокойно,  милый...  Не  двигайтесь,  глотайте,  —
заговорила  Лена  ласково  чужим  голосом,  садясь  у  изголовья
Лягалова,  и  налила  в  ложечку  воды.  —  Сейчас  не  будет  жечь,
пройдет...  Все  пройдет...
 Лягалов  пил  из  ложечки,  глотая  и  всхлипывая,  тянулся  к
ней,  как  ребенок,  и  она,  тихо  гладя  его  покрывшийся  испариной
106

лоб,  с  ужасом  думала,  что  эти  ложечки  вливали  в  него  глотки
смерти.  Но  все  же  наполнила  последнюю  ложечку,  зная,  что
жажда  при  ранении  в  живот  страшна,  люди,  мучаясь  мыслью
о  воде,  умирают  тяжело  и  медленно.
 Она  дала  ему  четыре  ложечки,  сидела,  охлаждая  ладонью
влажный  лоб  его,  сама  чувствовала,  как  горячи,  трепетны  стали
пальцы.  И  она  сняла  руку.  Лягалов  застонал,  глаза  закрыты,
словно  тени  неясных  мыслей  бродили  по  его  прозрачному  лицу.
 —  Знал  я,  —  прошептал  он.
 —  Что?  —  спросила  Лена.  —  Что?
 —  Как  будто  знал  я...  —  Он  слабо  поднял  безжизненную
руку  на  грудь,  обессиленно  пошевелил  пальцами.  —  Здесь  бот...
В  сердце  было...
 —  Что  было?  Что?
 —  Приснилось...  вчера...  —  выговорил  Лягалов,  открывая
глаза,  полные  слез.  —  Вернулся  я...  После  войны...  Ребятишки
вокруг.  А  жена  отвернулась,  поцеловать...  не  захотела...  А  я  ведь
души  не  чаял.  Красивая...  а  за  меня,  урода,  пошла...  И  ребятиш¬
ки,  четверо.  Как  же  это,  а?  Разве  я  виноват,  что  меня...  убило?
Разве  виноват?..
 И  вдруг  беззвучные  рыдания  искривили  некрасивое  лицо
Лягалова,  сотрясли  все  его  тело,  и  он,  замычав,  отвернулся  к
стене,  как-то  стыдливо  замолк,  будто  захлебнулся  внутренними
слезами,  шепча:
 —  Это  я  так...  это  ничего...  Ты  меня  не  слушай,  Леночка...
Пройдет...  мне  бы  Порохонько  еще  увидеть...  Я  ведь  любил  его...
уважал...
 Лена  молчала.
 —  Вот  тебе  и  герцогиня  польская,  шут  ее  возьми,  —  закрях¬
тев,  произнес  Сапрыкин.
 Он  слушал  Лягалова,  приподнявшись  на  локтях,  свет  падал
на  седые  виски;  когда  же  донеслись  звуки,  похожие  на  сдавлен¬
ные  стоны,  опустил  перебинтованное  свое  тело  на  солому,  про¬
говорил  успокоительно:
 —  Порохонько  тоже  любил  тебя,  Лягалов...  Только  остер  на
язык...  А  так  добрый  он  человек.  —  И  хмуро  покосился  в  сто¬
рону  Гусева.  —  Вон  и  Гусев  чего-то  заговариваться  стал.  Плохо,
что  ль,  ему,  Елена?  Лопочет  чегой-то  мальчонка.
 Гусев  лежал,  укрытый  шинелью  до  подбородка,  молодень¬
кое,  почти  ребячье  лицо  его  заострилось,  моталось  из  стороны
в  сторону.  Он  бормотал,  задыхаясь:
 —  Я  связист  Гусев,  а  остальные  тут  одни...  убитые.  Овчин¬
никова  нет,  одни  убитые...  Снарядов  пять  штук...  А  мне  постели
на  диване,  мама...  В  шкафу  простыни-то...  в  шкафу...
 107

Осторожно  положив  флягу  и  ложечку  на  стол,  Лена  отогнула
воротник  шинели,  корябавший  Гусеву  подбородок,  некоторое  вре¬
мя  стояла,  задумчиво  смотрела  то  на  Гусева,  то  на  этого  по¬
жилого,  спокойного,  все  понимающего  Сапрыкина.  Сапрыкин
глядел  на  нее  устало,  сочувственно,  и  что-то  догадливое  заме¬
чала  она  в  глазах  его.  Было  тихо.  Давящее  безмолвие  висело
над  блиндажом.  И  сквозь  это  безмолвие  вполз  в  блиндаж  гром¬
кий  шепот  от  входа:
 —  Лена,  ко  мне!  Сюда!..
 Лена  не  вздрогнула,  но  сразу  очень  уж  решительно  схвати¬
ла  пистолет  на  столе,  сказала:
 —  Это  меня.  Поглядите  здесь.
 Сапрыкин  сел.
 —  Сперва,  Лена,  подала  бы  мне  автоматик,  —  медлительно
сказал  он.  —  Вот  сюда,  под  руку  мне.  —  И  заговорил,  хмурясь
на  огни  плошек:  —  Я  свое  пожил.  И  в  ту  войну  Советскую
власть  защищал,  и  в  эту  пошел.  Два  сына  взрослые  у  меня,
оболтусы  здоровые.  —  Усмехнулся  одними  глазами.  —  Недаром
прожил.  Так  вот  что...  —  Он  передохнул,  глянул  на  дверь  —
из  тишины,  от  орудия  вторично  и  громче  донесся  голос  Гор¬
бачева  :
 —  Лена,  сюда!..
 И  Лена,  надевая  на  ремень  игрушечно-маленькую  лакирован¬
ную  кобуру,  потрогала  пистолет,  внезапно  вспомнила  недавние
слова  Овчинникова:  «Убить  из  него  нельзя,  а  так,  поранить
можно»,  —  и,  быстро  застегнув  ремень,  чувствуя  неудобное
прикосновение  кобуры  к  бедру,  она  качнулась  к  Сапрыкину,  по¬
торопила  его  взглядом:  «Говорите,  я  слушаю».
 А  он  с  трудом  сидел  на  нарах,  опираясь  двумя  руками,
неглубоким  дыханием  подымал  всю  в  бинтах  грудь;  густая
седина  светилась  в  его  волосах.
 —  Так  вот  что,  Елена...  Запомни  и  со  своей  совести  это
возьми...  Меня  и  их,  —  проговорил  твердо  Сапрыкин  и  кивнул
в  сторону  Гусева  и  Лягалова,  —  на  себя  возьму.  Мои  солдаты,
мне  и  отвечать.  На  том  свете  разберемся...  Живьем  не  отдам  —
не-ет!  Только  когда  невтерпеж  станет  там,  наверху,  ты  сообщи:
мол,  давай,  Сапрыкин,  мол,  последний  звоночек  с  того  света...
Ну,  иди,  иди!..  Да  больше  о  себе  помни  да  о  Горбачеве,  вам
жить  да  жить.  А  война-то  вон  к  концу...  Детей  еще  народишь...
 Лег  он,  постепенно  опускаясь  на  дрожавших  от  усталости
руках,  влажно  заблестело  немолодое  грубоватое  лицо,  неожидан¬
но  улыбнулся,  обнажая  щербинку  в  передних  зубах.  Никогда  не
видела  Лена,  как  улыбался  он,  и  никогда  не  замечала  эту  щер¬
бинку  у  сержанта.
 108

—  Детей  еще  народишь,  —  повторил  он  и  обессиленной  ру¬
кой  махнул.  —  Только  не  перечь  мне,  ради  бога...  Иди!..
 И  она  не  сумела  ни  сказать,  ни  возразить  ему  ничего.  Он  по¬
нимал  и  чувствовал  то,  о  чем  порой  в  эти  часы  ожидания  и
затишья  думала  она.  В  разведке  она  давно  привыкла  к  тому,
что  тяжелораненые  на  нейтральной  полосе  почти  никогда  не
попадают  в  плен.  За  два  года  она  и  себя  приучила  к  этому.
Но  ни  Сапрыкин,  ни  Лягалов,  ни  Гусев  не  были  разведчиками.
И,  поднимаясь  по  земляным  ступеням  из  блиндажа,  Лена  все
же  повернулась  около  двери,  ища  в  себе  ту  надежду,  которая
должна  была  быть  в  ней,  сестре  милосердия,  и  которая  еще
тлела  в  ослабевшем  от  страданий  Сапрыкине,  сказала  не  то,  что
хотела  сказать:
 —  У  нас  еще  пять  снарядов.  И  пулемет.  Я  ведь  тоже  умею
стрелять.
 И,  с  решимостью  толкнув  коленкой  дверь,  вышла  в  лунную
свежесть  ночи.
 Горбачев  лежал  на  брезенте  справа  от  орудия.  Расставив  лок¬
ти  перед  ручным  пулеметом,  он  глядел  вперед,  наблюдая  за  чем-
то.  Не  поворачивая  головы,  позвал  шепотом:
 —  Лена,  давай  сюда.  Что-то  в  башке  все  спуталось.  —  Ото¬
двинул  диски,  освобождая  место.  —  Ложись,  не  стесняйся...
 Она  легла  рядом  на  холодный  от  земли  брезент,  посмотрела
на  лицо  Горбачева,  в  упор  освещенное  месяцем.
 —  Устали?  Дайте-ка  я  подежурю.  Можете  идти  в  землян¬
ку,  —  сказала  и  смело  положила  ладонь  на  его  руку,  охва¬
тившую  спусковую  скобу.
 Он  пошевелился,  но  локти  от  пулемета  не  убрал,  только
подмигнул  утомленно,  дружелюбно,  лицо  было  неестественно
зеленым,  щеки  втянулись,  черные  волосы  упали  на  черные  с
блеском  глаза,  из  широко  расстегнутого  ворота  виднелась  силь¬
ная  ключица.  Прошептал  полушутливо:
 —  Мне  эти  санитарные  жалости  до  феньки!  Ясно,  Леночка?
Хоть  и  люблю  вашего  брата,  за  эти  пальчики  жизнь  бы  отдал,
а  сними  их.  Чуешь  —  обалдел?  В  глазах  кровавые  танки  мере¬
щатся.  Зрение  у  тебя  хорошее?  Слух?
 —  Подите  к  черту,  —  сердито  сказала  Лена,  не  принимая
полушутливого  тона  его.
 —  Ясно.  Посмотри-ка  сюда,  вперед,  —  зашептал  Горбачев,  —
вон  туда,  на  танки.  Видишь  что-нибудь?  Поближе  ложись,  так
виднее...
 Не  ответив,  она  легла  поближе,  узким  плечом  касаясь  ка-
109

менно-устойчивой  руки  Горбачева,  маленькая  чужая  кобура
сползла  по  ремню,  жестко  впилась  в  бок.  И  это  беспокоило  ее,
как  и  огненный  зрачок  месяца  над  высотами  Карпат,  светивший
навстречу,  в  глаза.  Вокруг  синел  лунный  сумрак,  Поле  вокруг
огневой  было  полно  черных  кривых  силуэтов  сожженных  танков.
Тошнотворно  пахло  горелой  броней.  Метрах  в  пятидесяти  впере¬
ди  мутно  серебрились  редкие  кустики,  справа  широкими  застыв¬
шими  пятнами  обрисовывались  два  тяжелых  танка.  Косые  тени
густо  падали  перед  ними.  А  между  этими  тенями  сквозил,  ле¬
жал  на  траве  светло-лиловый  коридор  лунного  света.  И  что-то
еле  заметно,  осторожно  передвигалось  там,  заслоняя  светлый
коридор.  Одинокий  зовущий  крик  птицы  отделился  от  танков,
прозвучал  в  зыбком  воздухе,  смолк.  И  вскоре  другой  крик  пре¬
рывисто,  громко  отозвался  с  минного  поля,  правее  танков,  и
тоже  умолк.  Неясно  различимое  движение  в  светлой  полосе
возникло  отчетливее.  Двое  людей  отделились  от  земли,  ясно
проступили  темные  фигуры,  тени  на  траве,  перебежали,  низко
пригибаясь,  несколько  метров  по  скату  и  растаяли  в  сумраке
котловины.
 —  Это  немцы,  —  сказала  Лена  и  откинула  волосы  со  ще¬
ки.  —  А  эти  птичьи  крики  —  сигнал.  Я  знаю  по  разведке.
Что  ж  вы,  Горбачев,  смотрите?  Патронов  нет?  —  спросила  она
быстро.  —  Они  же  идут  по  проходу  в  минном  поле.  Нашли
проход...  Разве  вы  не  видите?
 Горбачев  прислонился  переносицей  к  прикладу  пулемета,
молчал  так  томительные  секунды  и  вдруг,  очнувшись,  сбоку
прищурился  на  тонкий  профиль  Лены  —  она  чувствовала  его
взгляд,  —  сказал:
 —  Думал,  мерещится.  Мозга  с  мозгой  в  прятки  играют!  Вот
гадюки!  Значит,  или  разведка,  или  поле  разминируют?  Так?
Готовятся?  —  И,  ожесточаясь  разом,  подтвердил:  —  Или  раз¬
ведка!  Или  саперы!
 —  И  то  и  другое  может  быть,  —  ответила  Лена,  стараясь
говорить  спокойно.  —  Стреляйте,  не  ждите.  Когда  они  пройдут
по  проходу,  поздно  будет.  Тогда  будет  поздно!
 —  Эх  и  умна  ты,  девка,  ох  умна-а,  —  с  восхищенным  вздо¬
хом  произнес  Горбачев,  посовываясь  к  пулемету.  —  Эх,  не  будь
этой  катавасии,  раскинул  бы  я  сети,  зацеловал  бы,  заласкал  на¬
смерть!  Рядом  с  тобой  умирать  страшно:  кто  тебя  целовать  бу¬
дет  —  наши  или  чужие?
 —  Не  беспокойтесь.  Никто.
 —  А  чья  ты?  А,  Леночка?  Алешина?  Капитана  Новикова?
Что-то  не  пойму...
 Сказал  это  уже  серьезно,  удобнее  раздвинул  локти  и,  при¬
110

жимая  к  ключице  приклад  пулемета,  он  ждал  длительную  ми¬
нуту,  остро  прицеливаясь.  Она  успела  заметить  бесшумное  дви¬
жение  теней  в  лунном  коридоре  —  внезапно  над  ухом  очередь
прорезала  тишину,  это  гулкой  волной  ударило  по  котловине.
Возле  самого  лица  забилось,  дробясь,  пламя  пулемета.  В  вспле¬
сках  его  мелькали  стиснутые  зубы  Горбачева,  прыгали  черные
волосы  на  лбу.  И  все  смолкло  так  же  внезапно.  Горбачев,  не
спуская  черно-золотистых  глаз  с  лунного  коридора,  крикнул
Лене,  еще  полностью  не  ощутив  после  стрельбы  тишину:
 —  Давай  в  блиндаж!  Сейчас  начнут!  —  И  добавил  непред¬
виденно  злобно:  —  Не  могу  я  видеть  рядом  женщину,  тебя  не
могу!  Матерюсь  я,  как  зверь!  Слышь!
 Она  не  встала,  не  ушла,  улыбнулась  ему  понимающе-мягко,
взглянув  из-за  светлых  волос,  упавших  на  щеку,  потянулась  к
автомату  Горбачева,  взвела  затвор,  спросила:
 —  Полный  диск?  —  И  отвела  пальцами  волосы  от  щеки.  —
Я  ведь  тоже  умею  стрелять.
 Она  выпустила  две  длинные  очереди  туда,  в  светлодымную
полосу  между  танками,  где  сникло,  прекратилось  движение,  и
снова  отвела  волосы  со  щеки.  И  больше  ничего  не  сказала  ему,
лишь  по-прежнему  улыбнулась  мягко.
 Он  смотрел  на  нее  сбоку,  снизу  вверх,  скользнул  черными
прищуренными  дерзкими  глазами  по  ее  нежно  округлой  шее,
подбородку,  губам,  лбу,  коротким  волосам.  Потом  придвинулся,
сказал  уверенным  шепотом:
 —  Если  что  случится  такое,  Леночка,  я  расцелую  тебя.  Так
я  с  этим  светом  не  прощусь!
 —  Глупый,  —  сказала  она  снисходительно-ласково.  —  Тог¬
да  я  сама  поцелую  тебя...
 Они  замолчали.  Смотрели  вперед  на  залитую  месяцем  дорож¬
ку  между  танками.  Молчали  и  немцы.  И  было  непонятно:  по¬
чему  не  отвечали  они  огнем,  ни  одним  выстрелом,  будто  не  бы¬
ло  их  там.  Отдаленный  крик  птицы  донесся  откуда-то  снизу,  с
минного  поля,  никто  не  ответил  ему.  Все  стихло.  Было  в  этом
затишье  что-то  необычное,  подозрительно-тайное,  отзывалось  тре¬
вожно-ноющим  ощущением  в  груди.
 —  Слышите?  —  шепотом  спросила  Лена.
 Едва  уловимые  тонкие  звуки  возникали  за  спиной  на  той  сто¬
роне  озера,  они  плыли  оттуда  прозрачным,  знойным  облачком,
зыбко  стонали  в  синеве  ночи.  Они  пели,  эти  звуки,  о  чем-то
сокровенном,  несбыточном.  Саксофон  звучал  целлулоидной  виб¬
рацией,  перламутровая  россыпь  аккордеона,  женский  голос  на
чужом  языке  томительно  и  бесстыдно  убеждали  кого-то,  что  мир
прекрасен,  влюблен,  что  где-то  за  тридевять  земель  есть  электри¬
111

ческие  огни,  блеск  зеркал  и  люстр,  рестораны,  хорошее  вино,
не  забытый  запах  женских  духов,  чистое  белье,  запретные  на¬
слаждения:  «Потерпи,  солдат,  пройди  сквозь  грязь,  нечистое
белье,  кровь,  и  ты  обретешь  все  это».
 —  Успокаивают  себя,  —  сказала  Лена  задумчиво.
 —  Похоже,  и  нас.  На  психику  нажимают,  —  ответил  Горбачев
и  почесал  переносицу  о  приклад  пулемета.  —  Патефон  крутят.
Как  вчера  ночью.  Джаз.  Эх,  Леночка,  и  давал  я  прежде  стружку,
на  всю  железку!  —  Горбачев  вздохнул.  —  Рестораны  любил,  му¬
зыку,  девушек,  жизнь  любил  до  невероятия!  Да  и  она  любила
меня!  У  нас,  у  рыбаков,  деньги  были  легкие.  Сотни  шуршали  в
карманах.  Официанты  всей  Астрахани  знали:  Григорий  Горбачев
с  бригадой  гуляет.  По  этому  делу  на  собраниях  чесу  нагоняли,
а  сейчас  приятно  вспомнить!  А  у  меня  бригада  была  —  орлы  пар¬
ни,  девчатки  —  красавицы.  По  две,  три  нормы  давали.  Портреты,
слава!  Потом  —  земля  на  опрокид!  Поняла  юмор  этого  дела?
Знаешь  песню?
 Стели,  мать,  постелюшку
Последнюю  неделюшку,
А  на  той  неделюшке
Расстелим  мы  шинелюшки.
 Лежа  с  автоматом,  Лена  улыбнулась  все  так  же  задумчиво.
Патефон  в  немецких  окопах  стих  —  исчезло  над  озером  плаваю¬
щее  звуковое  облачко,  этот  далекий  раздражающий  отсвет  чужой
несбыточной  жизни.  Месяц  переместился  —  лунный  коридор
сдвинулся  по  траве  между  угольными  тенями  танков,  сузился,
сквозил  тоненькой  щелью.  И  ничего  не  было  видно  там.  Стояла
в  котловине  тишина.  Только  со  стороны  зарева,  встававшего
справа  за  котловиной,  над  высотой,  долетали  перекаты  боя.  Лена
сказала  полувопросительно:
 —  Если  они  прощупали  проход  в  минном  поле,  то  они  будут
продвигаться  здесь.  Другого  прохода  нет?
 Нет.
 —  Тогда  не  надо  беречь  патроны...
 Она  не  договорила,  удобнее  положила  автомат  на  бруствер,
выстрелила  торопливыми  очередями  по  тихо-светлой  щели  между
танками.  Сделала  паузу,  ожидая  ответного  огня.  Оттолкнула
волосы  со  щеки,  возбужденно  сказала  Горбачеву:
 —  Если  это  разведка,  то  их  немного.  Они  могли  уже  пройти.
 Немцы  молчали.  Снова  поплыло  звуковое  облачко  от  той  сто¬
роны  озера,  сосредоточенно  и  исступленно  выбивал  синкопы
барабан,  китайскими  колокольчиками  звенели  тарелки...
 И  тут  порывистый  грубый  треск  автоматных  очередей  разор-
 112

вал,  затряс  воздух  справа  от  орудия.  Потом  неясный,  какой-то
заячий  вскрик  донесся  оттуда,  и  сейчас  же  впереди  заливисто
зашили  немецкие  автоматы  —  на  слух  можно  было  угадать.
Пучки  трасс  выметнулись  из  котловины  в  сторону  высоты  и  за¬
рева.  Лена  села,  поправила  кобуру.
 —  Они  прошли!  —  сказала  она.  —  Это  они...
 Горбачев  вскочил,  сдернул  с  бруствера  пулемет,  рванулся  к
правой  стороне  огневой,  крикнул:
 —  Диски  неси!  Началось!  Быстрее!..
 И,  упав  на  колени  возле  бруствера,  глядя  на  мерцающие
вспышки  в  котловине,  на  спутанные  трассы,  изо  всей  силы
втиснул  пулеметные  сошки  в  землю,  лег,  раскинув  ноги.  Взгля¬
дом  ловил  основание  трасс,  они  возникали  вблизи  огневой  све¬
тящимися  веерами,  резали  по  кустам  по  ту  сторону  котловины.
Это  стреляли  немцы.
 —  А,  гады!
 И  он  тут  понял,  что  от  орудий  Новикова  прорывались  сюда,
что  немцы  все  же  прошли  через  минное  поле  в  котловину,  что
наши  столкнулись  с  ними.  И  когда  Лена  поднесла  запасные  дис¬
ки,  перекошенное  от  злобы  лицо  Горбачева  тряслось,  щекой
прижавшись  к  ложе,  опаленное  красными  выплесками  пулемета.
 —  А,  гады!  Прошли-таки,  прошли!  —  И,  быстро  повернув  го¬
лову,  крикнул  Лене,  прицельно  подымавшей  над  бруствером
ствол  автомата:  —В  землянку!  К  раненым!  Да  нагнись  ты!
Ухлопают  дуриком!
 И  почти  ударил  ее  по  плечу  сильной  ладонью,  припал  к  пуле¬
мету.  А  она  не  почувствовала  боли  от  удара  его  руки,  с  тихим
упорством  отодвинулась  от  него,  нашла  бившееся  в  траве  пламя
немецкого  автомата.  Выстрелила  длинной  очередью.  Колючие
живые  толчки  приклада  прекратились,  они  еще  горели  на  плече,
когда  заметила  она,  что  пламя  в  траве  сникло.  Диск  был  пуст.
Она  прислонила  автомат  к  брустверу,  сказала  громко,  сдерживая
дрожь  в  голосе:
 —  Нас  все  же  двое,  слышишь?  Я  умею  стрелять,  ты  это
видел,  —  и  пошла  к  блиндажу.
 Она  задержалась  в  ходе  сообщения,  стараясь  делать  все  рас¬
четливо-спокойно,  и  здесь,  испытывая  ненависть  к  себе,  почув¬
ствовала,  что  не  слушаются  пальцы  рук,  горит  плечо  и  что-то
горькое,  острое  стоит  в  горле,  трудно  дышать.  Она  вспомнила:
«...звоночек  с  того  света»,  —  и  торопливо  раскрыла  дверь  в  на¬
гретый  полусумрак  блиндажа.  Ощупью  спустилась  по  трем  зем¬
ляным  ступеням.  Запахло  теплыми  бинтами.
 Слабо  стонал,  всхлипывая,  Гусев,  неподвижно-плоско  лежал
Лягалов  лицом  к  стене.  Огоньки  плошек  чуть  приседали,  шеве-
 8  Приложение  к  ж-лу  «Сельская  молодежь»,  том<  2
 113

лились.  И  Сапрыкин  уже  не  лежал  —  сидел  на  нарах,  столкнув
шинель  на  пол,  держал  автомат  на  коленях,  с  вниманием  глядел
на  неспокойные  язычки  свечей.  Вздрогнул  плечами,  услышав
шаги  Лены,  обратил  взгляд,  догадливый,  умный,  на  ее  лицо.
Судорога,  похожая  на  улыбку,  тронула  его  губы,  показывая  щер¬
бинку  меж  зубов.  Спросил:
 —  Началось?
 —  Все  скоро  решится,  —  ответила  “Лена.  —  Ложитесь,  Сапры¬
кин,  поставьте  автомат.  И  успокойтесь.  Что  Лягалов?  Ничего  не
просил?
 —  Уснул.  Все  про  детишек  бредил,  про  жену.  Прощения  у
кого-то  просил.  А  потом  уснул.
 —  Бедный,  —  сказал  она  с  состраданием.
 Она  наклонилась  над  Лягаловым,  посмотрела  и  сейчас  же
выпрямилась,  брови  задрожали,  подошла  к  двери  блиндажа,  по¬
том  к  столу,  где  покойно,  напоминая  о  мирном  уюте,  блестела
в  свете  колеблющихся  плошек  чайная  серебряная  ложечка,  за¬
тем  снова  вернулась  к  двери  и  снова  к  столу.  И,  глядя  сухими
темными  глазами,  присела  на  ящик.
 —  Что?  —  спросил  Сапрыкин  обеспокоенно.  —  Спит?  Что
молчишь,  Елена?
 А  сна,  закрыв  глаза  —  синие  тени  легли  под  ними,  —  отри¬
цательно,  жалко  покачивала  головой  с  выражением  страдания.
 Глава  двенадцатая
 Распахнув  дверь  в  блиндаж,  он  вошел,  еще  стискивая  одной
рукой  автомат  на  груди,  пошатываясь,  сбежал  по  земляным  сту¬
пеням,  на  ходу  вытирая  рукавом  пот  с  лица.  Тонкое  шитье
автоматов,  не  смолкая,  доносилось  сверху.  Горела  лишь  одна
плошка,  тускло  освещая  нары  блиндажа.  Он  остановился  в  по¬
лутьме,  окликнул  хриплым,  сорванным  голосом:
 —  Лена!..
 Она  сразу  не  узнала  его,  не  узнала  голоса,  не  увидела  ли¬
ца  —  поднялась  от  стола,  движением  головы  откинула  волосы
и  некоторое  время  стояла,  опустив  руки,  глядя  на  него  с  неве¬
рием,  даже  испугом,  а  он  стоял  в  нескольких  шагах  от  нее,  в
тени,  не  двигался.  Она  хотела  произнести:  «Новиков?»  —  но  не
сумела,  не  могла  понять,  почему  он  сам  здесь.
 —  Лена,  все  живы?  Здесь  раненые?  —  спросил  он  уже  гром¬
ко,  и  это  был  его  голос,  Новикова.
 Он  шагнул  из  тени  на  свет,  к  столу,  прямо  к  ней,  и  тут  же
она  ясно  увидела  его  лицо:  незнакомо  худое,  осунувшееся,  в
114

потеках  пота  на  щеках,  темнели  разводы  крови  на  виске,
на  влажно  слипшихся  волосах.  Был  он  без  фуражки,  на  обна¬
женной  шее  —  ремень  автомата,  непривычно  распахнута  ши¬
нель  и  вольно  расстегнут  был  ворот  гимнастерки  с  оторванной
с  мясом  пуговицей.  И  все  это  как-то  меняло  его,  приближало  к
ней  неузнаваемо,  сокровенно,  родственно.  Она  молчала,  глядя  на
его  лоб  взглядом,  готовым  к  ужасу.
 —  Лена!  Ну  что  это  вы?  —  Он  взял  ее  за  плечи,  легонько
встряхнул,  не  улыбаясь  и  не  говоря  ласково,  чего  ждала  она.
 Уголки  ее  губ  жалко  и  мелко  задергались,  мелко  и  горько
вздрогнули  брови,  и  бледное  лицо  стало  некрасивым,  беспомощ¬
ным.  И,  сдерживая  себя,  потянулась  за  движением  его  рук,
сильно  припала  лбом  к  его  пахнущей  порохом  и  потом  влажно¬
горячей  шее,  чувствуя,  что  руки  Новикова  не  отпускают,  сколь¬
зят  по  спине,  по  затылку,  прижимают  ее  голову  и  автомат  боль¬
но  впивается  ей  в  грудь.  И  эта  боль  отрезвила  ее.  Она  сказала
наконец:
 —  Лягалов  умер...  С  Гусевым  нужно  торопиться.  Немедленно
в  госпиталь.  Немедленно...
 Он,  все  держа  ее  за  плечи,  со  смущенной  неловкостью,  не¬
удобством  отстранил,  спросил,  хмурясь:
 —  Только  зачем  слезы?
 —  Нет,  это  не  слезы,  я  не  умею  плакать!  —  зло,  ожесточен¬
но  прошептала  Лена,  блестя  сухими  глазами  ему  в  лицо.
 И,  вся  подтянувшись  на  цыпочках,  отвела  мокрые,  слипшие¬
ся  волосы  на  его  виске,  поспешно  отошла  к  столу,  выдергивая
вату  из  сумки.
 —  Ранило,  да?  Подождите,  посмотрю...
 —>  Царапнуло.  Сбоку,  —  ответил  он,  бегло  оглядывая  блин¬
даж.  —  Вот  что.  Немедленно  выносить  раненых  на  огневую.
Порохонько  и  Ремешков  уже  делают  из  плащ-палатки  носилки.
На  сборы  —  пять  минут.  Перевязку  потом.  Сапрыкин!  —  не¬
привычно  тихо  позвал  он,  разглядев  его.  —  А  вы  чего  же,  сер¬
жант,  как  вы?  Дойдете  или  на  носилках?  Вытерпите?  —
И  добавил  серьезно  грустно:  —  Эх,  парторг,  парторг,  что  же  вы
на  Овчинникова  не  нажали?  Вы  ведь  знали,  что  не  было  при¬
каза  об  отходе.
 Сапрыкин,  мгновенно  ослабев,  лежал,  не  подымая  головы,
перебинтованная  его  грудь  ходила  тяжело.  Посмотрев  на  Нови¬
кова  чистым  от  боли,  через  силу  спокойным  взглядом,  отве¬
тил  еле:
 —  Что  было  —  не  вернешь.  Меня  в  то  время  уже  с  ног  сби¬
ло.  Что  ж,  может,  вина  моя  и  тут.  Не  поправишь.  Обо  мне  бес¬
покоиться  нечего.  Вон  мальчонку  выносить  надо.
 8*
 115

Новиков  сказал:
 —  Я  сейчас  вернусь.  Собирайтесь.
 —  Куда  вы?  Зачем?  —  спросила  Лена,  смачивая  вату  из
пузырька  со  спиртом.
 —  К  орудию  Ладьи.  Мне  надо  посмотреть.
 —  Там  все  убиты,  товарищ  капитан,  —  остановила  его  Ле¬
на.  —  Все.  Я  была  там  утром.  Даже  некому  было  сделать  пере¬
вязку.  Вы  разве  не  верите?
 —  Мне  надо  увидеть  самому,  —  ответил  Новиков.  —  Са¬
мому.
 Он  вышел.  Было  тихо.  Автоматная  стрельба  прекратилась.
Воздух  стал  жидким,  сине-фиолетовым  —  месяц  набрал  высоту,
далеко  светил  над  проступившими  вершинами  Карпат,  слева  от
зарева.
 На  огневой,  переругиваясь  наспех,  задевая  сапогами  за  ста¬
нины,  громко  дыша,  возились  с  плащ-палатками  согнутые  фигу¬
ры  Порохонько  и  Ремешкова.  Горбачев  лежал,  дежурил  у  пуле¬
мета,  звучно  сплевывая  через  бруствер;  казался  равноДушно-
спокойным.  Увидев  Новикова,  спросил  безразличным  тоном:
 —  Этим  же  путем  прорываться  будем?  Ползают  они  тут  в
котловине,  как  клопы.  А?
 Новиков  надел  фуражку,  которую  засунул  в  карман,  когда
прорывались  к  орудиям,  ответил:
 —  Этим  же  путем.  Вы  вот  что:  в  крайнем  случае  прикройте
меня  огнем.  Пойду  к  четвертому  орудию.
 Орудие  старшего  сержанта  Ладьи  стояло  в  сорока  метрах
левее  орудия  Сапрыкина.  С  ощущением  пустоты  и  безлюдья  пе¬
решагнул  он  через  полусметенный  осколками  бруствер  —  страш¬
ная,  развороченная  воронками  яма  открылась  перед  ним,  бледно
озаренная  месяцем.  Орудие  косо  чернело  в  этой  яме,  щит  про¬
бит,  накатник  снесен.  Затвор  открыт,  повис,  круглое  отверстие
казенника  зияло,  как  кричащий  о  помощи  рот.  Запах  немецкого
тола  еще  не  выветрился  за  день  и  ночь,  сгущенно  стоял  здесь,
будто  в  чаше.
 Новиков  огляделся,  пытаясь  найти  то,  зачем  шел  сюда,  что
было  его  людьми,  расчетом  орудия,  но  не  нашел  того,  что  было
людьми,  а  то,  что  увидел,  было  страшно,  кроваво,  безобразно,  и
он  никого  не  мог  отличить,  узнать  по  лицу,  по  одежде.  Осколки
разбитых  пустых  ящиков  из-под  снарядов  валялись  тут  же,  ме¬
шаясь  с  клочками  шинелей,  обмоток,  разбросанными,  втисну¬
тыми  в  землю  гильзами,  а  он  все  искал  среди  этих  обломков
ящиков,  среди  гильз,  отбрасывая  их  руками,  искал  то,  что  объ¬
яснило  бы  ему,  как  погибли  его  люди.
 Он  не  нашел  ни  одного  целого  снаряда  даже  в  нишах,  стало
116

ясно:  они  расстреляли  все.  Потом  шагнул  к  сошникам.  Что-то
холодно  переливалось  под  месяцем,  отблескивало  там  в  ворон¬
ке.  Он  нагнулся,  поднял  влажный  от  росы  кусок  гимнастерки,
на  нем  —  колючий,  исковерканный,  без  эмали  орден  Красной
Звезды.  Он  смотрел  на  него,  никак  не  мог  вспомнить,  чей  это
был  орден.  И,  не  вспомнив,  сунул  в  карман  шинели.
 Он  знал,  что  надо  уходить,  но  почему-то  не  было  сил  уйти
отсюда,  что-то  притягивало  его  сюда,  —  он  должен  был  понять
все.
 Он  обошел  вокруг  бруствера  огневой  позиции,  рассматривая
воронки  перед  орудием,  и  здесь,  в  трех  шагах,  увидел  слева  от
позиции,  в  командирском  ровике  нечто  круглое,  неподвижное,
темнеющее  на  бруствере.  Он  спрыгнул  в  мелкий  ровик  и  только
теперь  близко  различил  человека,  грудью  лежащего  на  брустве¬
ре.  Лежал  он  в  одной  гимнастерке,  сгорбившийся,  лицом  вниз,
уткнув  лоб  в  руки,  в  сжатые  кулаки,  словно  думал;  темный,  за¬
масленный  погон  вертикально  торчал,  на  нем  светились  выре¬
занные  из  консервной  банки  орудийные  стволы,  аккуратной  по¬
лоской  белел  воротничок,  который,  вероятно,  был  пришит  перед
боем.  Бинокль  валялся  рядом.
 Это  был  старший  сержант  Ладья.
 Новиков  осторожно  положил  Ладью  в  ровик  —  плечи  сузи¬
лись,  он  стал  совсем  маленьким,  голова  Ладьи  откинулась  на¬
зад,  странное  выражение  торопливости,  невысказанного  отчаяния
застыло  на  лице  его.  Все  шесть  орденов  справа  и  слева  на  его
неширокой  груди  были  залиты  чем-то  темным.  Видимо,  в  по¬
следнюю  минуту  подавал  он  какую-то  команду,  но  она  не  достиг¬
ла  орудия  —  может  быть,  не  было  уже  никого  там  в  живых.
 Он  погиб  в  отчаянии,  уткнувшись  лицом  в  руки.
 И  тогда  понял  Новиков,  как  погиб  Ладья,  весь  расчет.  По-
видимому,  в  тот  момент,  когда  кончились  снаряды,  три  танка
зашли  слева,  стали  бить  прямой  наводкой.  Они  и  сейчас  стоя¬
ли,  эти  танки.  Но  кто  подбил,  сжег  их  —  сам  ли  он,  Новиков,
Алешин  или  Сапрыкин,  —  ни  Ладья,  никто  из  расчета  рас¬
сказать  не  мог.
 С  тяжестью  в  душе  шел  Новиков  назад,  будто  часть  себя
оставил  возле  орудия  Ладьи.  Этого  он  никогда  так  остро  рань¬
ше  не  испытывал,  когда  наступали  по  своей  территории,  когда
не  было  этих  мрачных,  неприютных  Карпат  и  этого  незримого
дуновения  конца  войны.
 —  Кто  идет?  —  шепотом  окликнули  из  темноты.
 —  Свои.
 117

На  огневой  позиции  все  было  готово  к  отходу.  Ждали  сей¬
час  его.  Молча  подойдя  к  орудию,  услышал  глухие,  лающие
звуки  и  заметил  между  станинами  Порохонько.  Он  выкладывал
из  ящика  снаряды,  отворачивая  лицо,  спина  его  тряслась,  точно
давился  он;  Ремешков  с  удивленным  видом  глядел  на  него,
ерзая  на  коленях  рядом.
 —  Что?  —  спросил  Новиков.
 —  Не  надо  его,  —  ответил  негромкий,  успокаивающий  голос
Лены.  —  Он  Лягалова  похоронил.
 Беспокойно  метаясь  в  жару,  прерывисто  всхлипывая,  Гусев
лежал  на  плащ-палатке;  Лена  что-то  бесшумно  делала  около
его  ног,  белели  бинты.  Сапрыкин,  уже  одетый  в  шинель,  сидел
на  снарядном  ящике,  глубоко  и  хрипло  дышал.  Сбоку  придер¬
живал  его  за  спину  Горбачев,  из-за  широкого  плеча  старшины
торчал  ручной  пулемет,  через  шею  висел  автомат.  Ласково  по¬
хлопывая  Сапрыкина  по  локтю,  он  говорил  убеждающим  тоном:
 —  Ты,  парторг,  на  меня  опирайся,  понял?  Цепляйся,  как  к
буксиру,  понял?  Ты,  папаша,  тяжел,  а  я  тяжелее  тебя.  Все  бу¬
дет  в  порядочке.  Понял?
 —  Эх,  графиня  польская,  полюбовница...  не  уберег  друга,  —
проговорил  сквозь  стон  Сапрыкин.  —  Чего  же  надрываться,
Порохонько?  Мертвых  не  воскресишь...
 —  Приготовиться!  —  скомандовал  Новиков  и  спросил:  —
Сколько  осталось  снарядов,  Сапрыкин?
 —  Пять,  —  Сапрыкин  качнулся  вперед,  пытаясь  встать.  —
Пять.  Два  бронебойных.  Три  осколочных.  Сам  считал.
 —  Порохонько  и  Ремешков,  ко  мне!  —  позвал  Новиков.  —
Готовы  снаряды?  Зарядить!  И  слушать  внимательно.  Сразу  после
огня  вперед  идут  старшина  Горбачев,  Сапрыкин  и  Лена.  —  Он
впервые  назвал  ее  при  солдатах  по  имени.  —  Есть  автомат?
Горбачев,  дайте  ей  свой  автомат.  За  ними  Порохонько  и  Ре¬
мешков  с  Гусевым.  Замыкаю  я...  Направление  не  терять.  Про¬
рваться  через  котловину  к  кустам  —  на  высоту!
 ...В  звенящей  пустоте  после  пяти  выстрелов  орудия  Новиков
на  минуту  задержался  на  огневой.  Быстро  вынул  затвор,  столк¬
нул  его  в  ровик,  засыпал  землей  и,  резко  выдернув  чеку,  су¬
нул  ручную  гранату  в  еще  дымящийся  ствол.  Потом,  придержи¬
вая  автомат  на  груди,  перескочил  через  бруствер  —  последний
взрыв  гранаты  волной  толкнул  его  в  спину.  Люди  уже  шли  по
скату,  спускались  в  котловину,  удаляясь,  и  он  плохо  видел  их
после  слепящих  выстрелов  орудия.  Вскоре  впереди  зачернели,
заколыхались  согнутые  спины  Порохонько  и  Ремешкова.  Он  уви¬
дел  их  среди  сплошной  огненной  полосы  —  она  неслась  вдоль
котловины;  дробно  забил  немецкий  крупнокалиберный  пулемет
118

на  берегу  озера.  Пули  летели  в  двух  метрах  от  земли,  не  повы¬
шаясь,  не  понижаясь.
 —  По  котловине  —  ползком!  —  крикнул  Новиков.  —  Лена
и  Горбачев,  вперед!
 Он  упал  на  скате  —  головой  к  озеру,  ему  хорошо  был  виден
этот  клокочущий  пулемет.  «А,  —  сообразил  он,  —  ждали,  зна¬
чит?  Догадывались?»  И  тотчас  выпалил  очередью,  рассчитывая
патроны  по  нажиму  пальца.
 Шагах  в  трех  от  него  кто-то  вел  огонь  короткими,  экономич¬
ными  очередями,  он  сейчас  же  подумал:  «Горбачев!»  Но  неволь¬
но  повернулся,  взглянул:  появлялось  и  пропадало  в  оранжевых
всполохах  близкое  лицо  Лены.  Она  стояла  на  коленях,  подняв
автомат,  стреляла  туда  по  берегу  озера,  куда  стрелял  и  он.
Вспомнилось,  как  несколько  минут  назад  она  в  непонятном  по¬
рыве  страстно,  неуклюже  прижалась  лбом  к  его  шее  и  как  не¬
ожиданно  смутился  он,  —  может  быть,  оттого,  что  крепко  пахло
от  него  потом  и  порохом,  и,  вспомнив,  даже  задохнулся  от  вне¬
запной  нежности  к  ней,  оттого,  что  она  сейчас  стреляла  рядом,
эта  женщина,  которая  неспокойно  и  колюче  жила  в  нем,  как
он  ни  сопротивлялся  этому.  Он  подполз  к  ней,  приказал,  выго¬
варивая  с  трудом:
 —  Ползком  вперед!  Вперед,  слышите,  Лена?
 Она  посмотрела  на  него,  послушно  опустила  автомат,  не  отве¬
тив,  продвинулась  вперед  по  скату  ко  дну  котловины  —  светя¬
щаяся  полоса  пуль  стремительно  потекла  над  ней.  Он  видел  ее
пилотку.  «Ее  могут  убить,  могут  убить!  —  пронеслось  в  созна¬
нии  Новикова.  —  Нет,  нет,  ее  —  нет!»
 Не  перебегая,  Новиков  уже  длинно  стрелял  по  крупнокали¬
берному  пулемету,  в  секундных  промежутках  между  очередями
глядел  в  ту  сторону,  куда  продвинулась  Лена,  где,  сгибаясь,
бежали  и  шли  Порохонько  и  Ремешков,  неся  Гусева  на  плащ-
палатке.  Пулемет  замолк.  Слева  чиркнули  немецкие  автоматы,
прочесывая  дно  котловины.
 Впереди  с  противоположного  ската  ответно  и  отрывисто  за¬
частил  ручной  пулемет  Горбачева.  И  тоже  смолк.  Синие  огоньки
разрывных  пуль  искристо  лопались  в  траве,  в  том  месте,  где
захлебнулся  пулемет  Горбачева.  Пули  резали  по  скату.
 «Почему  он  замолчал?  Что  там?  Что  они?  Где  Лена?»  —  по¬
думал  Новиков,  не  понимая,  и  вскочил,  побежал  вниз,  в  котло¬
вину.  Он  пробежал  по  дну  ее,  стал  взбираться  на  противополож¬
ный  скат,  в  это  время  химический,  желтый  свет  с  шипением  под¬
нялся  над  берегом,  озарил  весь  скат  до  отчетливой  выпусклости
бугорков,  рыхлую  пахоту  глубоких  старых  воронок.  Над  головой
широко  распалась  ракета.  Одновременно  с  этим  светом  в  небе,
119

внизу,  на  земле,  блеснул  другой  свет  —  остро,  низко  резанула
по  скату  рябящая  полоса  пуль.  Снова  четко  заработал  крупно¬
калиберный  пулемет.  Вслед  за  ним  звенящей  квадратной  рос¬
сыпью  распустились  тяжелые  мины  впереди.
 При  опадающем  свете  ракеты  Новиков  успел  заметить  на
скате  Лену  и  Горбачева;  Лена  полулежа  наклонялась  над  Сап¬
рыкиным,  приподымала  его  голову,  кладя  к  себе  на  колени,
другой  рукой  отстегивала  фляжку  и  что-то  говорила  Горбачеву.
А  тот  бешено  бил  ладонью  по  диску  пулемета.
 —  Что  у  вас?  Почему  остановились?  —  крикнул  Новиков,
падая  рядом.  —  Почему  остановились?
 —  Заело,  сволочь!  —  разгоряченно  выругался  Горбачев  и  изо
всей  силы  ударил  по  диску.  —  Перекос,  как  на  счастье!
Сволочь!
 —  Вперед!  К  кустам!  —  скомандовал  Новиков.  —  Последний
бросок!  Черт  с  ним,  с  пулеметом!  Бросьте  его.  Берите  Сапрыки¬
на,  вперед!  К  кустам!
 Лена  отняла  фляжку  от  губ  Сапрыкина,  обернулась  к  Нови¬
кову,  сказала  еле  слышно:
 —  Он  умер.
 —  Я  говорю  —  вперед!  Сапрыкина  не  бросать!  С  собой
взять,  —  повторил  Новиков  и  махнул  автоматом.  —  К  кустам!
Ну?..
 Горбачев  с  матерной  руганью  далеко  в  сторону  отшвырнул
пулемет  и,  отстранив  Лену,  склонился  над  Сапрыкиным,  говоря
с  решимостью:
 — 	Дай-ка  я  его  возьму,  папашу.  Эх,  не  дошел,  парторг!  Ведь
шагал,  ничего  не  говорил.  Вон  губы  в  крови.  Губы  кусал...
 — 	Я  помогу,  —  сказала  Лена  прежним,  непротестующим
голосом.
 И,  помогая  Гарбачеву  поднять  тяжелое,  обмякшее  тело  Сап¬
рыкина,  она  встала.  В  новом  свете  ракеты  появилось  ее  лицо,
фигура,  обтянутая  шинелью,  блеснула  маленькая  лаковая  ко¬
бура  на  боку.  В  ту  же  секунду  их  всех  троих  багрово  ослепило
пламенем,  окатило  раскаленным  воздухом.  Новиков  не  услышал
приближающегося  свиста,  сразу  не  понял,  что  рядом  разорва¬
лись  мины,  только  как  бы  из-за  тридевяти  земель  пробился  к
нему  тихий,  удивленный  и  незнакомый  голос:  «Ой!»  —  и  сквозь
дым  увидел,  как  Лена  осторожно  села  на  землю,  опустив  голо¬
ву,  слабо  потирая  грудь.
 —  Лена!  Что?  —  с  тоской  и  бессилием  крикнул  он,  подпол¬
зая  к  ней,  и,  встав  на  колени,  взял  за  плечи,  почему-то  чувствуя,
что  вот  оно  случилось  рядом,  возле  него,  случилось  то  страш¬
120

ное,  неожиданное,  чего  он  не  хотел,  что  не  должно  было  слу¬
читься,  но  что  случилось.
 —  Лена!  Что?  Ну  говори!..  Ранило?  Куда?..
 Он  не  говорил,  а  кричал  и  нежно,  исступленно,  требователь¬
но  встряхивал  ее  за  плечи,  впервые  с  ужасом  перед  случив¬
шимся  видел,  как  моталась  ее  голова,  ее  упавшие  на  лицо
волосы.
 —  Куда?  Куда  ранило?..
 —  Кажется...  кажется,  нога.
 Он  разобрал  ее  невнятный  шепот,  выдавленный  белыми  при
свете  ракеты,  виновато  улыбающимися  губами,  и  с  жарким  об¬
легчением,  окатившим  его  потом,  —  мгновенно  гимнастерка
прилипла  к  спине  —  рывком  сдвинул  автомат  за  плечи,  сказал
незнакомым  себе,  чужим  голосом:  «Держись  за  шею»,  —  под¬
нял  ее  на  руки  и  понес,  шагая  вверх  по  скату,  первый  раз  в
жизни  чувствуя  плотное,  весомое  прикосновение  женского  тела.
 Охватив  его  шею,  она  говорила  покорно:
 —  Только  в  госпиталь  не  отправляй  меня.  Я  потерплю  не¬
много.  Я  умею  терпеть...
 В  кустах  он  собрал  людей  —  Порохонько,  Ремепгкова  и  Гор¬
бачева,  приказал  найти  ровик,  похоронить  Сапрыкина  здесь.
 Глава  тринадцатая
 —  Ты  сейчас  не  уходи  к  орудиям.  Когда  нужно,  тебя  пред¬
упредят.  Завтра  ты  отправишь  меня  в  медсанбат.  Но  ведь  мед¬
санбат  в  городе.  А  город,  кажется,  в  окружении.  Никогда  не
думала,  что  в  конце  войны  придется  попасть  в  окружение.
 —  Дорога  на  восток  уже  перерезана.  А  впрочем,  это  неваж¬
но.  Тебя  я  переправлю,  как  и  Гусева.  Горбачев  переправит.
Он  сумеет.
 —  Завтра.  Ранение  совсем  не  страшное.  Ничего  не  будет.
Я  знаю.  Сядь,  пожалуйста.  Хорошо?  Ты  сядешь  со  мной?
 Он  сел  возле  нар  на  снарядный  ящик,  долго  молча  искал
по  карманам  папиросы.  Блиндаж  туго  встряхивало  близкими
разрывами,  земля  с  мышиным  шорохом  осыпалась  в  углах.
 —  Совсем  прекрасно,  —  сказал  Новиков,  —  кончились  па¬
пиросы.  Что  ж,  будем  курить  махорку.
 Он  досадливо  вытряхнул  из  портсигара  табачную  пыль,  как-
то  смешно  почесал  нос,  по-мальчишески  улыбнулся  —  она  ред¬
ко  видела  его  таким,  затем  полез  в  планшет,  достал  остатки
старой  махорки.  И  сейчас  же,  сгоняя  с  усталого  лица  эту  маль¬
чишески  досадливую  улыбку,  озадаченно  хмурясь,  вынул  три
121

плитки  шоколада,  которые  давеча  передал  ему  для  Лены  млад¬
ший  лейтенант  Алешин.
 —  Ну  вот,  совсем  забыл,  —  пробормотал  он.  —  Для  тебя.
Алешин  передал.  Все  время  помнил  —  и  забыл.  Вылетело  из
головы.  Со  всей  этой  кутерьмой.  Прошу  прощения.
 —  Алешин?  —  полуудивленно  спросила  она.  —  Мне?
Шоколад?
 —  Да.  Хороший  он  малый.  И,  наверно,  в  тебя  влюблен.  Это
очень  похоже,  —  сказал  Новиков  спокойно,  как  умел  говорить.
 —  В  меня?  —  Лена  села  на  нары,  откинула  волосы  и  за¬
смеялась  серебристым,  легким  смехом.  —  Он  ведь  ребенок,  —
договорила  она.  —  Он  думает,  что  я  люблю  шоколад.  Овчинни¬
ков  думал,  что  я  люблю  духи,  губную  помаду,  черт  знает  что!
 Посмотрела  на  Новикова  пристально  внимательными  глазами,
в  них  теплился  смех,  потом  попросила  мягко:
 —  Дай  мне  газету  и  табак.  Я  сверну  тебе  козью  ножку  или
самокрутку.  Я  тысячу  раз  делала  это  раненым.  А  то  ты  устал,
вон  руки  дрожат.  Устал  ведь?
 Она  оторвала  кусочек  от  газеты,  неторопливо  насыпала
махорку,  умело  свернула  папироску  и  протянула  ему;  и
он  особенно  близко  вдруг  увидел  ее  несмелую,  ждущую
улыбку.
 —  Послюни  здесь.  И  все  будет  готово,  —  попросила  она
шепотом.
 —  Ты  сама,  —  сказал  Новиков.  —  Это  у  тебя  лучше  полу¬
чится.
 Он  чувствовал:  что-то  нежное  и  горькое  овеивало  его,  это
ощущение  жило,  не  пропадало  у  него  после  того,  как  она  в
блиндаже  прислонилась  лбом  к  его  шее,  после  того  разрыва
мины,  когда  она  осторожно  села  на  траву,  слабо  потирая  грудь,
и  эта  незнакомая  горькая  нежность  необоримо  подымалась  в
нем  к  ее  ласковому  смеху,  к  этой  маленькой  цигарке,  умело
свернутой  для  него,  к  ее  светлым  коротким  волосам  —  они,
падая,  мешали  ей,  заслоняли  щеку.
 Все  три  года  войны  он,  слишком  рано  ставший  офицером,
рано  начавший  командовать  людьми,  думал  больше  о  других,
чем  о  себе,  жил  чужой  жизнью,  отказывал  себе  в  том,  что  по¬
рой  разрешал  другим,  и  не  привык  и  не  хотел,  чтобы  о  нем
открыто  заботился  кто-то.  Он  видел,  как  она  задумчиво-медли¬
тельно  узким  кончиком  языка  провела  по  краю  самокрутки  и,
тут  же  отстранив  от  губ,  проговорила  решительно:
 Нет,  ты  сам.
 И  когда  он  взял  папиросу,  по  его  руке  легко  скользнули  ее
задрожавшие  пальцы.  Он  удивленно  посмотрел  ей  в  лицо,  за¬
122

метил  в  неподвижных  глазах  тревожно-ласкающую  черноту,  уви¬
дел  черноту  замерших  ресниц,  спросил  неловко:
 —  Ты  что,  Лена?
 —  Свертываю  тебе  папиросу...  Но  ты  ведь  не  ранен.  Не  могу
представить,  чтобы  тебя  ранило.  —  И  заговорила  быстро,  гля¬
дя,  как  он  прикуривает,  по  привычке  загородив  ладонями  ого¬
нек  зажигалки:—  Я  замечала,  больше  убивают  и  ранят  моло¬
дых.  Почему?  Зачем  их?  Опыта  у  них,  осторожности  меньше?
А  вот  ты  неосторожен,  я  замечала...  Ты  действительно  не  до¬
рожишь  жизнью?
 —  По-настоящему  я  не  жил,  —  откровенно  сказал  Нови¬
ков.  —  Нет,  нарочно  я  под  пули  не  лезу.  Просто  иначе  нельзя.
Всю  жизнь,  иногда  кажется,  воевал.  Где-то  там,  в  бездне  лет,
один  курс  горного  института,  книги,  настольная  лампа.  Про¬
шлое  можно  уложить  в  одну  строчку.  В  настоящем  —  одни
подбитые  танки.  Не  уложишь  в  страницу.  Может  быть,  поэтому
так  кажется?  —  И  тотчас  поправил  себя  с  прежней  и  неожи¬
данной  для  нее  откровенностью:  —  А  может  быть,  и  по-дру¬
гому...
 —  Почему  «другому»?
 —  В  сорок  первом  году  пошел  в  ополчение.  Нас  окружили
под  Смоленском,  согнали  на  шоссе  тысяч  десять.  Были  с  нами,
мальчишками-студентами,  и  пожилые  профессора.  Некоторые
из  них  не  верили  в  жестокость,  даже  в  последнюю  минуту  рас¬
суждали  о  немецкой  культуре,  о  Бахе,  о  Гейне...  А  немцы  под¬
тянули  танки  к  шоссе,  расставили  зенитные  пулеметы  на  обо¬
чинах.  Аккуратно  выстроили  нас.  И  расстреляли,  наверно,  по¬
ловину.  Остальных  —  тысяч  пять  сбили  в  колонну,  погнали
на  запад,  мимо  Смоленска.
 —  И  что?
 — 	В  Смоленске  я  бежал  с  тремя  однокурсниками,  перешел
фронт.  Но  всю  войну  до  сих  пор  помню  об  этой  «гуманности».
 —  Я  знаю  их,  —  сказала  Лена,  ненавидяще  сузив  глаза.  —
Я  знаю,  как  и  ты!  Они  влезли  в  нашу  жизнь!  Но  ты  береги
себя...  Разве  нельзя  как-нибудь...  беречь  себя?
 — 	Но  я  берегу,  —  проговорил  он  и  улыбнулся.  —  Я  это
знаю.
 За  эти  часы,  пока  они  были  вместе,  она  несколько  раз  ви¬
дела,  как  улыбался  он;  улыбка  эта  казалась  случайной,  бег¬
лой,  но  в  ту  минуту,  когда  она  появлялась,  сдержанное  выра¬
жение  на  лице  Новикова  пропадало,  оно  становилось  мальчи¬
шески  добрым,  веселым,  как  бы  ожидающим;  и  проглядывал
внезапно  тот  Новиков,  который  был  незнаком  ей,  которого  она
123

не  знала  и  никогда  не  узнает,  —  было  в  этой  короткой  улыбке
то  прошлое,  довоенное,  школьное,  неизвестное  ей.
 Двойной  разрыв  возле  блиндажа  тяжко  сдвинул,  колыхнул
нагретый  воздух.  В  углах  посыпались  комья  земли  на  солому,
со  звоном  упала  гильза  на  столе,  дребезжа,  скатилась  на  пол  и
там  погасла,  точно  придушило  огонь.  Стало  очень  темно.  Шур¬
шала  земля.  Было  слышно,  как  за  высотой  рассыпалась  длин¬
ная  дробь  пулемета.
 —  Это  танки,  —  сказал  Новиков  и  встал.
 —  Новиков!  —  замирающим  шепотом  позвала  Лена.  —  Толь¬
ко  не  зажигай  гильзу,  скажи...  Я  знаю,  что  ты  не  любил  меня,
когда  я  пришла  в  батарею.  И  знаю,  что  ты  думал.  Слушай...  ты,
конечно,  знаешь  адъютанта  Синькова  из  восемьдесят  пятого.
В  общем,  он  слишком  надеялся  на  свою  силу.  Он  ударил  меня,
я  ударила  его.  И  ушла  из  разведки.  Потом  обо  мне  стали  рас¬
пространяться  слухи...
 Он  молчал.
 —  Ты  верил  этим  слухам?  —  спросила  она  не  шевелясь.
 В  темноте  он  не  видел  ее  лица,  бровей,  губ,  слышал  только
шелестящий,  тяющий  шепот,  часто,  с  щемящей  нежной  болью,
оглушившей  его,  сдваивало  сердце.  Он  ощупью  приблизился,
наклонился  к  ней  —  она  лежала,  —  руки  неуверенно  нашли  ее
теплое,  гибкое,  сразу  податливо  потянувшееся  к  нему  тело,  ее
влажные  пальцы  скользили  по  его  шее,  по  погонам,  воротнику
шинели,  дыхание  ветерком  ожгло  щеку  Новикова.  Она  крепко,
исступленно  обняла  его,  и  по  этому  дыханию,  по  ее  шепоту  он
так  порывисто  нашел  нежно-упругие,  отдающиеся  губы,  что  они
оба  задохнулись.
 Спаренные  разрывы  толкнули,  затрясли  накаты,  рассыпча¬
тый  шорох  земли  потек  по  стенам,  и  опять  вверху  простучала
пулеметная  очередь.  Новиков  поднял  голову.
 —  Мне  надо  посты  проверить,  посмотреть,  —  тихо,  незнако¬
мым  голосом  сказал  он,  оторвался  от  теплоты  ее  груди,  рук  и,
не  находя  от  этой  полублизости,  что  сказать  ей,  договорил  с
хрипотцой:  —  Тебе  не  больно  ногу?  Я  могу  сделать  перевязку...
Зажечь  лампу?..
 —  Нет,  —  ответила  она  и  заплакала.  —  Не  зажигай,  не
надо.  Иди...  Я  жду...
 После  плотной  темноты  землянки  было  в  ходе  сообщения
почти  светло.  Зарево  высоко  и  огромно,  километра  на  три  в
ширину,  лохмато  подымалось  за  высотой  над  городом;  и  пока¬
залось  сейчас  Новикову,  что  горели  все  кварталы  его  и  окраи¬
124

ны.  Слитные  звуки  боя  гремели  оттуда  приближеннее,  четче  —
придвинулись  с  запада  к  высоте  вплотную.  Выгибаясь  фантас¬
тическими  рыбами,  скользили  там,  среди  огненного  моря,  вы¬
гнутые  хвосты  реактивных  мин;  нагоняющие  один  другой  раз¬
рывы  все  ощутимее,  все  полнозвучнее,  все  тяжеловеснее  отдава¬
лись  на  высоте.
 Новиков  долго  смотрел  туда  —  на  яркое  мигание  сигнальных
ракет  над  берегом  озера,  на  низкие  траектории  танковых  сна¬
рядов  на  окраине,  улавливая  скрежет,  отдаленное  гудение  мото¬
ров;  и  то,  что  испытывал  он  сейчас  в  землянке,  обнимая
горячие,  покорные  плечи  Лены,  еще  ощутимо,  пьяно  жило
в  нем:  близость  ее  тела,  влажные  пальцы  на  шее,  податливые,
отдающиеся  губы.  И  не  верил,  что  только  что  по-мужски  впер¬
вые  целовал  женщину  там,  в  землянке,  и  она  целовала  его  с
исступленной  решимостью,  готовая  отдать  ему  себя.
 Он  пошел  по  траншее.  Возле  огневой  позиции  вполголоса
окликнул  часового.  Никто  не  отозвался.  Перешагнул  через
бруствер,  увидел  часового  —  Ремешкова  —  и  весь  расчет:  сиде¬
ли  на  расстеленном  между  станинами  брезенте.  Разговаривали
шепотом,  курили.  Спал  один  Горбачев.  Лежал  на  снарядных
ящиках,  накрыв  голову  плащ-палаткой,  шумно  посапывал,  во¬
рочался  неспокойно  во  сне,  двигал  кирзовыми  сапогами.  Из  го¬
ленищ  забыто  торчали  автоматные  магазины,  видимо,  дави¬
ли  ноги.
 Завидев  Новикова,  все  разом  повернули  головы,  пристально,
выжидающе  смотрели  на  него.  Ремешков,  до  этого  говоривший
что-то,  вытер  ладонью  рот,  сморгнул,  крепкие  молодые  скулы
отсвечивали  на  зареве  розовым.
 —  Почему  не  спите?  —  спросил  Новиков.  —  Бой  начнется,
носом  клевать  будете?
 И  сел  на  бруствер.  Порохонько  вдавил  окурок  в  землю,
мрачно,  с  перерывами  вздохнул.  Потом  охватил  худые  свои  ко¬
лени,  уперся  в  них  черным  небритым  подбородком,  узкое  лицо
передернулось  вспоминающей  усмешкой:
 —  Эх,  товарищ  капитан...
 —  Танки  спать  не  дают,  —  пробормотал  наводчик  Степанов.
 Застенчиво,  тихонько  он  поерзал  на  станине,  короткий,  тол¬
стоватый  в  теле,  расставив  ноги,  туго  обвитые  обмотками.  Отве¬
тил  и  кашлянул,  потер,  потеребил  широкое,  как  блин,  лицо
свое,  как  бы  очищая  его,  зачем-то  посмотрел  на  руку.  Пальцы
дрожали.
 —  На  окраину  танки  вышли.  Лупят  по  высоте  прямой  на¬
водкой,  —  снова  произнес  он  виновато.  —  Видать,  сильно  жи-
125

манули  наших  в  городе?  Драпанули  там...  Может,  наш  фланг
только  и  стоит?
 —  Жиманули?  —  переспросил  Новиков.
 —  Может,  этой  ночью  и  в  живых  нас  не  будет,  товарищ
капитан,  —  робко  проговорил  Степанов,  опять  потирая,  теребя
круглые  мягкие  щеки.
 —  Еще  на  вашей  свадьбе  после  войны  водку  будем  пить,  —
сказал  убежденно  Новиков.  —  Невеста  есть  у  вас?  Ждет,
наверно.
 Степанов  с  насилием  улыбнулся.
 —  Да  женат  я,  товарищ  капитан.  Как  раз  после  школы
вышло.
 —  Терпежу,  значит,  ниякого,  —  ядовито  вставил  Порохопь-
ко,  по-прежнему  прижимаясь  подбородком  к  коленям.  —  Будь
ты,  малец,  в  моей  школе,  посоветовал  бы  я  твоей  мамке  снять
с  тебя  штаники  да  налагать  по  вопросительному  знаку,  щоб
знал,  яка  она,  алгебра  жизни.  С  жинкой  спать  —  нехитрое  де¬
ло.  —  Ис  обычной  своей  независимостью  обратился  к  Нови¬
кову  :  —  Правильно  чи  неправильно,  товарищ  капитан?
 Однако  то,  что  Степанов,  парень  неповоротливый,  добрый,
застенчивый,  был  женат,  вызвало  в  Новикове  странное  чувство,
похожее  на  удивление  и  любопытство  к  нему,  —  оказывается,
этот  парень  испытал  то,  что  не  суждено  было  испытать  самому
Новикову.
 —  Это  вы,  Степанов,  хорошо  сделали,  —  заметил  Нови¬
ков.  —  И  дети  есть?
 —  Не  успели  мы,  —  пробормотал  Степанов.
 —  А  это  плохо,  —  сказал  Новиков,  как  будто  сам  имел
семью.  —  После  войны  солдата  должны  ждать  дети.
 Близкий  выстрел  выделился  из  звуков  боя,  раскатисто  уда¬
рил  по  высоте  со  стороны  города.  Разрыв  вырос  шагах  в  трид¬
цати  правее  орудия.  Опадала  земля.  Осколки,  прерывисто  фыр¬
ча,  прошли  над  огневой,  увесисто  зашлепали  за  бруствером.
И  сейчас  же  за  высотой  отчетливо  простучал  пулемет  —  пули
пронеслись  левее  орудия.
 Все  смотрели  на  город.
 —  Здоровая  жаба  плюхнула,  всамделе  танки  прорвались  к
окраинам,  —  произнес  Ремешков,  покосившись  туда,  где  упали
осколки,  но  голову  не  пригнул,  только  слегка  подался  книзу.
 —  Товарищ  капитан,  видели?  Где  они,  фрицы?  —  встрепе¬
нувшись,  с  хрипотцой  заговорил  Степанов.  —  Под  нос  зашли.
Не  выдержали  там,  а  мы  стоим...
 Теперь  все  вопросительно  глядели  на  Новикова.  Солдаты  вро¬
де  бы  ждали  от  него  подтверждения,  что  немцы  действительно
126

прорвались  к  окраинам  города,  что  на  пространстве  между  ок¬
раиной  и  высотой,  по-видимому,  уже  мало  пехоты  или  вовсе
нет  ее.
 Новиков  знал:  могло  быть  то  и  другое,  но,  что  бы  ни  гово¬
рил  он  сейчас  успокоительное,  обнадеживающее,  лживо-бодрое,
это  не  рассеяло  бы  тупой  тревоги,  и  понимал,  что  успокаивать
солдат  не  имело  смысла.  И  Новиков  сказал  резко:
 —  Убедить  себя  в  том,  что  немцы  захватят  город  и  прорвут¬
ся  в  Чехословакию,  легче  всего.  Но  если  они  прорвутся,  а  мы
их  пропустим,  считайте,  Степанов,  что  война  продлится.  Хотите
этого?  Я  тоже  нет.  А  мы  можем  их  пропустить,  и  они  уйдут
без  боя.  Спокойно  уйдут,  подавят  восстание  словаков,  чтобы
воевать  потом.  Вы  поняли?  На  какой  черт  тогда  положили
здесь  половину  батареи?  Да  и  не  только  мы!..  Что  молчите,  Сте¬
панов?
 —  Да  что  вы,  товарищ  капитан?  Да  я  же  просто...  —  забор¬
мотал  в  замешательстве,  все  щупая,  дергая  мясистые  щеки.
 —  Ладно,  бывает.  Будем  считать,  что  этого  разговора  не
было,  —  уже  дружески  сказал  Новиков  и  чуть-чуть  улыбнул¬
ся.  —  Ремешков,  что  вы  это  тут  рассказывали?  Не  секрет  —
послушаю,  секрет  —  уйду.
 —  Тоже  чушь  плел  про  якусь  старушку,  —  насмешливо¬
мрачно  проговорил  Порохонько  и  отмахнулся.  —  Лягалов  был,
тот  рассказывал  про  мирную  жизнь.  Як  писал.  А  это  так  —  ба¬
ланда,  рвет  с  нее.  Брешет  лучше,  чем  конь  бегает!
 Ремешков  помялся,  заморгал  белыми  ресницами.
 —  Нет,  серьезно,  не  врал  я,  честное  слово,  товарищ  капи¬
тан,  —  заговорил  он  с  запинкой,  казалось,  оправдываясь.  —
Пошла  у  нас  одна  старушка  в  лес  за  ежевикой.  Нет,  ты,  Поро¬
хонько,  рукой  не  махай,  это  правда,  честное  слово.  Ну  вот,  по¬
шла...  и  упала.  А  у  нас  много  колодцев  высохших  в  лесу,  и  змей
там  всяких  по-олно.  Ну,  нашли  эту  старушку  соседние  колхоз¬
ники  дней  через  пять  всю  в  змеях  —  мертвая...
 И  Ремешков  таинственно,  вприщур  проследил  за  полетом
реактивных  мин  среди  зарева.  Он,  похоже  было,  ждал,  что  его
будут  просить  рассказывать  дальше  и  подробнее.  Но  солдаты
молчали.
 —  Змеи?  —  скрипучим  баритоном  спросил  старшина  Горба¬
чев,  завозившись  под  плащ-палаткой:  видимо,  проснулся  толь¬
ко  что.
 Ремешков  взглянул  в  сторону  ящиков,  сниженным  голосом
подтвердил:
 —  Ну  да,  гадюки  и  всякие  там...
 127

—  Ни  одна  бы  не  ушла!  —  заспанно  рокотнул  из-под  плащ-
палатки  Горбачев  и,  сладко  зевнув,  крякнул.
 —  Всех  бы  передушил!  —  сказал  Горбачев,  поворачиваясь
на  ящиках.  —  Нашел  чем  пугать.
 —  Так  же  змей  много.  Ну,  уж  брось  ты!
 —  A-а!  Чепуха  гороховая!  Всех  бы  передавил!  Чего  бросать?
Ни  одной  не  осталось  бы.  А  ты  бы  нет?
 —  О  себе  не  думал,  —  ответил  Ремешков  обиженно.
 —  Это  кто  же  тебя  так  учил?  В  каких  школах?
 Горбачев  не  откинул  плащ-палатки,  не  встал  —  он,  крякая
сонно,  нажимом  ног  немного  стянул  сапоги,  потом,  не  дождав¬
шись  ответа,  затих  на  боку,  задышал  спокойно  и  ровно  —  так
мог  спать  лишь  физически  крепкий,  здоровый  человек.
 —  Странная  история,  —  сказал  Новиков  без  улыбки;  он
помнил,  как  прорывался  вместе  с  Ремешковым  к  орудиям  Ов¬
чинникова,  и  ему  не  хотелось  обижать  его.  —  Очень  странная,
но  довольно  интересная.  —  И,  вставая,  добавил:  —  Будет
связь  —  вызвать.  Я  —  ко  второму  орудию.
 Справа  ударил  танк  по  высоте.
 Только  сейчас,  наедине  с  собой,  шагая  к  орудию  Алешина,
он  мог  тщательно  взвесить  всю  серьезность  создавшегося  поло¬
жения.  Было  ясно:  бой  в  городе,  длившийся  вторые  сутки,  дос¬
тиг  того  предела,  когда  достаточно  легкого  перевеса  сил  нем¬
цев  —  и  судьба  города  будет  решена:  его  сдадут.  И  этот
перевес  был  у  немцев.  Это  была  та  прорвавшаяся  из  Ривн
группировка,  что  после  утреннего  боя  отошла  в  лес,  сохраняя
танки,  и  прекратила  атаки  перед  высотой.  Все,  что  видел  Нови¬
ков  в  котловине,  когда  шли  к  орудиям  Овчинникова,  убеждало:
немцы  разминируют  поле,  открывая  проходы  к  озеру,  к  пере¬
праве  и  к  высоте.  Но  медлительность  их  была  загадочна,  до  кон¬
ца  непонятна  ему.  Он  хотел  и  не  мог  точно  предугадать,  что
случится  этой  ночью,  через  минуту,  через  час  или  к  утру,  и  все
же  не  верил,  что  сдадут  этот  город,  что  немцы  уйдут  через  гра¬
ницу  в  Чехословакию.  В  этом  была  большая  невозможность,  чем
потерять  все,  что  связывало  его  с  людьми,  с  которыми  он  до¬
шел  до  Карпат.
 Второе  орудие  стояло  на  правом  краю  высоты.
 —  Стой!  Кто  топает?
 —  Капитан  Новиков.
 Человеческий  силуэт  в  плащ-палатке  затемнел  возле  низкого
щита  орудия;  лунный  свет  полосами  серебрился  на  плечах  ча¬
сового.  Он  шагнул  навстречу  Новикову,  и  тот  спросил  не  без
удивления:
 128

—  Кто  это  —  Алешин?  Что  за  новость?  Ты  часовой?
 —  Я,  товарищ  капитан,  —  возбужденно  ответил  Алешин.  —
Всех  загнал  спать  в  землянку.  Торчат  и  торчат  на  огневой.
Прямо  зло  берет.  Пусть  успокоятся.
 Новиков  невольно  усмехнулся:
 —  Сегодня,  Витя,  сами  солдаты  решают  —  спать  им  или
не  спать.  А  уж  если  офицер  часового  изображает,  тут  не  успо¬
коишь.  Ясно,  Витя?  Поставь  солдата,  не  трепи  им  нервы.
 —  Слушаюсь,  —  охотно  ответил  Алешин,  сдвинул  козырек
со  лба,  сбросил  плащ-палатку,  будто  жарко  было,  заговорил  с
оживлением:  —  Что  они  молчат?  Надоело  ждать!  Скорей  бы,
товарищ  капитан!..
 Впереди,  над  пехотными  траншеями,  встала  ракета.  Повисла
в  тихом  синем  воздухе,  потухая,  скатилась  в  минное  поле.  Но¬
виков  и  Алешин  присели  на  станины.  Но  немецкие  и  наши  пу¬
леметы  молчали.  В  розовом  сумраке  зарева  Новиков  видел,  что
Алешин  смотрит  на  него  прямо,  не  мигая,  увеличенными,  воз¬
бужденными  глазами  —  резких  весенних  веснушек  не  было
видно.  И  пахло  от  него  не  шинелью,  не  табаком,  а  каким-то
приятным  запахом:  то  ли  шоколадом,  то  ли  мятными  галетами,
то  ли  сладковатым  мальчишеским  потом.  Этот  запах  был  мя¬
гок,  домашен,  тепел,  никак  не  вязался  он  ни  с  чем,  о  чем  ду¬
мал  Новиков,  идя  сюда,  и  лишь  до  ясной  ощутимости  будто
приблизил,  напомнил  Лену,  недавнее  тепло  ее  вздрагивающих
пальцев.
 Алешин  произнес  с  горячей  досадой:
 —  Только  ракеты  кидают,  надоело  ждать!  Даю  слово,  нач¬
нется  бой,  еще  пять  танков  на  мой  счет  запишете!  Верите?
 —  Верю,  верю...
 Смешанное  чувство  нежности  и  жалости  к  Алешину  ветер¬
ком  прошло  в  душе  Новикова.  Он,  Алешин,  не  утратил  непо¬
средственности  молодости  и  торопил  то,  что  не  осознавал  или
эгоистично  не  пытался  осознать,  но  что  хорошо  понимал
Новиков.  Сам  Новиков  не  смог  бы  точно  определить,  где  было
начало  и  конец  тому,  что  произошло,  что  могло  произойти
с  ним,  с  его  людьми,  с  батареей,  с  Леной.
 —  Вот  что,  Витя,  шоколад  я  твой  передал,  —  сказал  Нови¬
ков.  —  Тебе  —  спасибо.  Она  сказала,  что  очень  любит  шоколад.
 —  Да?  Мне  спасибо?  От  Лены?  —  переспросил  Алешин,  не
сдерживая  волнения,  и  звонко,  обрадованно  засмеялся.  —  Как
она,  Леночка,  товарищ  капитан?  Лучше?  Отказалась  в  медсан¬
бат?  Молодец!
 —  Да.  Но  завтра  я  все  же  отправлю  ее  в  медсанбат.  Или
сегодня  ночью.  В  зависимости  от  обстановки.
 9  Приложение  к  ж-лу  «Сельская  молодежь»,  том  2
 129

Наступило  короткое  молчание.  Снова  взошла  ракета  над
минным  полем,  источая  бледный  свет.  Медленно  угасла.  Тонь
скользнула  по  щеке,  по  напряженным  губам  Алешина.
 —  Не  отправляйте,  товарищ  капитан!  Если  легкое  ранение,
не  отправляйте.  Она  же  сама  почти  врач,  в  медицинском  инсти¬
туте  училась,  понимает:  перевязку  там  и...  все,  —  захлебыва¬
ясь,  заговорил  Алешин  и  умоляюще  подался  к  Новикову.  —
Уедет  она  —  п  не  вернется.  В  другую  часть  пошлют,  вы  же
знаете.  Простите,  товарищ  капитан,  думаете,  я  от  себя  шоколад
посылал?  Она  просто  со  мной  иногда  откровенничала,  как  с
другом...  или  как  там?  Я  за  вас  посылал.  Она  мне  сказала  о
вас,  что  может  или  возненавидеть,  или  уйти  из  батареи.  Чест¬
ное  слово!  Возненавидеть  —  это  ерунда,  конечно.  Это  так,  со
зла,  вы  тогда  с  ней  не  разговаривали.
 —  Поставь  часового  и  иди  в  землянку,  —  с  прежней  стро¬
гостью  сказал  Новиков,  подымаясь,  заученным  движением  по¬
правляя  кобуру.  —  Часовые  пусть  меняются  через  два  часа.
 —  Слушаюсь,  все  ясно,  —  опадающим  голосом  ответил
Алешин.
 И  тоже  поспешно  встал,  поправляя  пистолет  тем  же  жестом,
как  делал  это  Новиков.  И  Новиков  заметил  это,  как  раньше
иногда  замечал  даже  свою  интонацию  команд  в  голосе  Алеши¬
на.  И  внезапно,  чувствуя  неудобство,  подумал,  что  он,  Вигя,
по-мальчишески  влюблен  в  него,  видя  в  нем,  Новикове,  то  внеш¬
нее,  бросающееся  в  глаза,  что  почему-то  всегда  притягивает  к
себе  людей  и  что  протягивало  прежде  Новикова  в  других.
Но  ведь  все  это  годами  вырабатывалось  против  его  воли,  —  про¬
сто  он  слишком  рано  стал  командовать  людьми,  рано  носить
оружие,  в  то  время  как  Витя  Алешин  не  знал  ничего  этого.
 «Он  подражает  мне,  как  старшему  по  годам  и  опыту,  видит
во  мне  идеал  офицера,  —  подумал  Новиков  почти  с  неж¬
ностью.  —  Но  он  не  знает,  что  мы  с  ним  едва  ли  не  одногодки.
Не  знает,  что  мы  иногда  думаем  об  одном  и  том  же,  что  у  меня
никакого  опыта,  кроме  военного,  что  мне  тоже  хочется  жрать
шоколад,  стоять  часовым,  откровенно  хвастаться  подбитыми
танками.  Но  я  не  могу,  не  имею  права.  Наверно,  и  моя  храб¬
рость  кажется  ему  какой-то  храбростью  высшего  порядка.  Эх,
Витька,  Витька,  когда-нибудь  после  войны,  если  живы  будем,
расскажу  я  тебе  все,  и  ты  наверняка  удивишься,  скажешь:
«Не  может  быть».  А  оказывается,  может  быть.  Ты  просто  остал¬
ся  моложе  меня,  а  я  ведь  за  людей  отвечаю».
 —  Спокойной  ночи,  Витя,  —  сказал  Новиков  и,  против  обык¬
новения,  сильно  пожал  руку  Алешина.  —  Впрочем,  спокойной
ночи  не  будет.  А  что  будет  г—  посмотрим.
 130

—  Черт  с  ним,  товарищ  капитан!  —  ответил  Алешин,  улы¬
баясь,  и  щелкнул  пальцами  по  сдвинутому  со  лба  козырьку.  —
Оборона  хуже  всего!  Леночке  привет!
 Вернувшись  в  первому  орудию,  Новиков  разбудил  Горбачева
и  отдал  ему  приказ  пройти  в  город,  связаться  с  дивизионом,  при
любых  обстоятельствах  выяснить  обстановку.  Солдаты  по-преж¬
нему  не  спали.  Ни  слова  не  говоря,  лежали  на  брезенте  между
станинами  и  слушали  приказ.  Оранжевые  полосы  все  шире  рас¬
ползались  от  города,  освещали  всю  высоту,  лица,  орудие,  снаряд¬
ные  ящики.  В  тылу  отдаленно  рокотал  бой,  изредка  сотрясая
брустверы  позиции.  Разноцветные  сигнальные  ракеты,  подавая
неизвестные  знаки,  появлялись  среди  зарева.  А  перед  фронтом
батареи,  за  минным  полем,  немцы  молчали  мертво.  И  казалось,
высота  тесно  сжата  —  сзади  заревом,  спереди  выжидательной
тишиной.  Там  были  немцы,  танки,  и  кто-то  думал,  рассчитывал,
определял  время  удара,  время,  о  котором  не  мог  знать  Новиков.
 —  Пойду  отдохну,  —  буднично  сказал  Новиков,  чтобы  ка-
нибудь  ослабить  сжатое  напряжение  на  огневой,  и  обратился  к
Ремешкову:  —  Изменится  что-нибудь  —  разбудите.
 —  Слушаюсь,  —  вскриком  ответил  Ремешков  и  сморгнул,
привставая.  —  Да  разве  тут  заснешь?
 Темнота  блиндажа,  пропитанная  запахом  соломы,  слоисто,
как  в  крепко  зажмуренных  глазах,  зашевелилась  перед  ним,
обступила  его,  когда  он  вошел.  Он  немного  постоял  у  входа,
прислушиваясь  к  своему  дыханию,  к  крупным  сдвоенным  ударам
сердца,  потом  позвал  негромко:
 —  Лена,  ты  спишь?
 —  Я  жду  тебя...  Иди  сюда.  Что  там,  наверху?
 Едва  слышный  мягкий  шепот  повеял  на  него  из  непроница¬
емой  глубины  блиндажа,  и  он  шагнул  навстречу  ему,  как  в  теп¬
лый,  качающий  его  ветерок.
 —  Окружение,  да?  Только  лампу  не  зажигай...
 —  Лена,  тебе  находиться  здесь  нельзя,  —  сказал  Нови¬
ков.  —  Тебе  нужно  куда-нибудь  в  тихое  место.  Хотя  бы  в  особ¬
няк.  Около  высоты.  Я  сам  тебя  отнесу.  Оставаться  здесь  нет
смысла.
 —  Ну  вот,  по  голосу  чувствую  —  нахмурился.  Ты  за  меня
не  волнуйся.  Если  ты  будешь  рядом,  мне  будет  спокойнее.
 —  Но  мне  —  наоборот.
 —  Странно,  но  я  понимаю.  Слушай,  что  ты  стоишь?  Я  ведь
знаю,  что  мы  как  на  вокзальном  положении.  Ну  и  что  же?
Пусть...  Сними  шинель,  ты  ведь  устал,  так  будет  лучше.  Когда
9*
 131

ты  ушел,  я  подумала:  вернется  нахмуренный  или  совсем  не  при¬
дет.  Но  если  уж  пришел,  значит,  ты  хоть  каплю  любишь  меня.
 Она  тихо  засмеялась  счастливым,  теплым  смехом,  который
так  по-новому  чувствовал  сейчас  Новиков,  но  который
раньше  казался  порочным,  нарочитым,  противоестественным  в
обстановке  окружавшей  их  грязи,  нечистоты,  запаха  пороха,  кро¬
ви  и  пота.  И  то,  что,  дерзкая  с  ним  прежде,  она  неожиданно
сказала  о  любви  к  нему  и  засмеялась  ласково,  и  то,  что  его  са¬
мого  непреодолимо  тянуло  к  ней  и,  может  быть,  давно,  —  не
было  той  далекой  любовью,  светившей  ему  из  бездны  лет.  Запах
сыроватых  аллей  парка  культуры,  желтый  песок  под  белыми
босоножками,  мелькание  за  кустами  загорелых  ног  под  ситцевым
платьицем,  велосипед,  прислоненный  к  забору,  неожиданная
встреча  возле  будочки  с  газированной  водой,  ясно-серые  улыбаю¬
щиеся  ему  глаза  над  стаканом  пузырящейся  шипучки  и  снег,
бесшумно  падающий  вокруг  фонарей...
 Все  оставшееся  от  того,  прежнего,  детского,  полузабытого,
было  в  кармане  его  гимнастерки  —  четыре  письма,  фотокарточ¬
ки  не  было.  И,  снимая  шинель,  он  на  минуту  приостановил  дви¬
жение  руки,  услышав  хруст  писем  в  кармане.  Он  почувствовал,
что  предает,  разрушает  то  прежнее,  детское,  это  настоящее  было
важнее,  сильнее,  нужнее  ему,  дороже  и  взрослее  —  он  испытал
это  впервые.
 —  Никогда  я....  такого  не  чувствовал,  как  к  тебе,  —  сказал  он
глухо  и  сел  на  нары,  где  лежала  она,  тихая  сейчас,  близкая,
невидимая  в  потемках.  —  Ты  веришь?..  Никогда!..
 Он  обнял  ее.  Она  не  поднялась,  снизу  руками  обвила  его  шею,
притянула  к  себе,  и  с  замирающим  стуком  сердца  он  ощутил  под
гимнастеркой  округлость  ее  груди,  гибкий  шепот  дыханием  кос¬
нулся  его  подбородка,  тонкие  пальцы  исступленно  ласкали  его
волосы  на  затылке,  родственно,  преданно  гладили  его  шею,
скользили  по  плечам...
 —  Ты  не  жалей  меня,  не  жалей.  Делай  со  мной  что  хочешь.
Разве  ты  не  понимаешь,  что  завтра  меня  не  будет  с  тобой!..
 —  Теперь  ты  можешь  отправить  меня  в  госпиталь...  Что  бы
ни  было  —  ты  мой!..
 Она  лежала  вся  теплая,  расслабленная,  утомленно  обнимая
его,  целовала  легкими  прикосновениями.  Тихий,  обволакивающий
шепот  будто  черными  шерстинками  стоял  перед  глазами  Новико¬
ва,  был  бесплотен,  тающ,  беззвучен;  и  в  том,  как  она  прижима¬
лась  к  нему,  пальцами  проводила  по  лбу,  по  волосам  его,  была
сейчас  усталая  нежность,  готовность  на  все,  что  могло  еще  слу¬
132

читься  с  ними.  Но  после  того,  что  впервые  почувствовал  он,  —
это  короткое,  казалось,  неповторимое  бредовое  счастье  обладания
женщиной,  он  не  хотел  верить  в  ее  слова  о  госпитале  и  не  верил
в  то,  что  завтра  или  сегодня  ночью  Лены  не  будет  с  ним.  Была
ошеломляющая  его,  непонятная,  страшная  ненужность  в  ее  ра¬
нении,  в  их  запоздалом  сближении,  в  этой  кажущейся  случай¬
ности  их  близости.
 В  потемках,  стараясь  разглядеть  ее  белеющее  лицо,  Новиков
слушал  ее  шепот  и  молчал  —  он  никогда  не  испытывал  такого
горького,  обжигающего  чувства  утраты,  внезапно  случившейся
с  ним  непоправимой  жизненной  несправедливости.  Приподняв¬
шись,  он  вдруг  стал  целовать  ее  слабо  шевелящиеся  губы,  мягкие
брови,  мохнатую  колючесть  ресниц  и  заговорил  решительно,
преувеличенно  бодро:
 —  Ни  в  какой  госпиталь  ты  не  поедешь.  Далеко  я  тебя  не
отпущу.  Только  в  медсанбат.  Я  сделаю  так,  что  ты  будешь  в  ди¬
визии.  Ты  моя  жена.  И  все  будут  относиться  к  тебе  как  к  моей
жене.  Не  говори  больше  о  госпитале.
 —  Жена...  —  повторила  Лена  медленно.  —  Как  это  ты  хоро¬
шо  сказал:  жена...  —  Помолчала  и  договорила  со  злой  го¬
речью:  —  Но  здесь  не  может  быть  ни  жены,  ни  мужа.
 —  Я  не  хочу  ждать.  Я  с  трудом  находил  людей,  которые
уезжали  из  батареи.  Даже  своих  офицеров.  Из  тех,  кто  шел  из
Сталинграда,  ни  одного  не  осталось.
 Лена  не  ответила,  уткнувшись  лицом  ему  под  мышку,  нагре¬
вая  дыханием,  вдыхая  запах  его  здорового,  молодого  тела;  так
пахло  от  него  тогда,  в  блиндаже  —  терпкий  знакомый  запах  по¬
роха,  он  был  еще  весь  пропитан  им  после  утреннего  боя.  Долго
лежала  не  шевелясь,  и  он  понимал  по  ее  молчанию,  что  она  не
хотела,  не  могла  сказать  ему  то,  что  он  бы  отверг,  не  признал,
не  принял.  Тогда  он  сказал  отрывистым,  неузнаваемым  ею  го¬
лосом:
 —  Ты  молчишь,  Ленка?  А  мне  все  ясно.
 —  Все  может  измениться,  пойми  меня!  —  ответила  она  серь¬
езно  и  страстно.  —  Все...  Слишком  хорошо  с  тобой  и  неспокойно.
Ты  послушай  меня,  я,  наверное,  чепуху  говорю.  Но  бывает  так:
когда  очень  хорошо  —  начинаешь  всего  бояться.  Боюсь  за  тебя,
за  себя,  понимаешь?
 Он  не  выдержал,  обнял  ее.
 —  Ты  действительно  чепуху  говоришь,  Ленка,  —  сказал  Но¬
виков  спокойно.  —  Со  мной  ничего  не  случится.  Об  этом  не  ду¬
май.  Я  убежден,  что  меня  не  убьют.  Еще  в  начале  войны  был
уверен.
 Она  осторожно  гладила  его  шею,  его  грудь.
 133

—  Обними  меня  крепче.  Очень  крепко,  —  неожиданно  попро¬
сила  она  шепотом.  —  Чтоб  больно  было.
 Треск,  проносившийся  над  накатами  блиндажа,  короткий  крик
возле  орудия,  топот  бегущих  ног  в  траншее  заставили  Новикова
вскочить,  в  темноте  одеться  с  привычной  поспешностью.  Затяги¬
вая  на  шинели  ремень,  ощутимый  знакомой  тяжестью  пистолета,
услышал  он,  как  после  беглых  разрывов  на  высоте  заструилась
по  стенам  земля,  застучала  по  плечам  дробным,  усиливающимся
ливнем.
 Сдавленный  голос  —  не  то  Ремешкова,  не  то  Степанова  —
толкнулся  в  дверь  блиндажа:
 —  Товарищ  капитан!..  Немцы!
 И,  услышав  это  «немцы»,  но  как  бы  мгновенно  охлажденный,
понял  все.
 Он  быстро  подошел  к  безмолвно  севшей  на  нарах  Лене  и  не
поцеловал  ее,  только  сказал:
 —  Ну  вот,  началось!  Пошел!..
 И  вышел  из  блиндажа,  застегивая  шинель.
 Побледневшее  к  утру  зарево,  холодно  тлеющий  над  туманны¬
ми  изгибами  Карпат  лиловый  восток,  пронизывающая  ранняя
свежесть  земли,  влажные  от  росы  погоны  и  желтое,  круглое,  за¬
спанное  лицо  Степанова,  месяц,  прозрачной  льдинкой  тающий
среди  позеленевшего  неба,  —  ничто  детально  и  точно  не  было
сразу  замечено  и  выделено  сознанием  Новикова.  Все  это  даже
не  могло  интересовать  его,  выделиться,  остановить  внимание,
кроме  одного,  что  в  ту  минуту  реально  увидел  он.
 Вся  мрачно-теневая,  темная  еще,  покрытая  остатком  ночи
опушка  соснового  леса,  куда  днем  отошли  немцы,  как  бы  раз¬
двигалась,  оскаливаясь  огнем,  —  черные  тела  танков,  тяжело
переваливаясь  через  лесной  кювет,  уверенно  расползались  в  две
стороны  в  направлении  свинцово  поблескивающего  озера,  мимо
бывших  позиций  Овчинникова,  и  через  минное  поле  —в  направ¬
лении  высоты,  где  стояли  орудия  Новикова.  Все,  что  мог  увидеть
в  первое  мгновение  он,  удивило  его  не  тем,  что  запоздало  нача¬
лась  атака,  а  тем,  что  незнакомое  и  новое  что-то  было  в  атаке
немцев,  в  продвижении  их.
 Ночь,  еще  непрочно  тронутая  зарей,  заливала  темнотой
низину,  услужливо  скрывала  начавшееся  движение  танков  к
высоте.  Только  по  чугунному  гулу,  по  длинно  вырывавшимся
искрам  из  выхлопных  труб,  пр,  красным  оскалам  огня,  по  же¬
лезному  скрежету  будто  гигантски  сжатой,  а  теперь  разворачи¬
ваемой,  упруго  шевелящейся,  дрожащей  от  напряжения  стальной
134

пружины  Новиков  точно  и  безошибочно  определил  это  новое
направление  на  высоту.
 Пышно  и  ярко  встала  над  разными  концами  леса  россыпь
двух  сигнальных  ракет.  Как  отсвет  их,  ответно  взмыли  две  высо¬
кие  ракеты  на  окраине  горящего  города,  в  том  месте,  откуда
ночью  с  тыла  высоты  стреляли  по  орудиям  прорвавшиеся  из
Касно  танки,  и  Новиков,  заметив  эти  сигналы,  понял  их:  «Мы
идем  на  прорыв,  соединимся  в  городе».
 Плохо  видимые  танки,  разворачиваясь  фронтом,  поднимая
кусты,  словно  жадно,  хищно  пожирая  их,  уже  вползали  в  район
минного  поля  перед  высотой,  —  тогда  стало  ясно  Новикову,  что
немцы  успели  за  ночь  разминировать  полосу  низины.
 —  Что  стоите,  Степанов?  К  орудию!  Бегом!  —  скомандовал
Новиков,  вдруг  увидев,  как  нервно  мял,  тискал  свои  мясистые
щеки  Степанов.
 Стоял  он  рядом  в  ходе  сообщения,  грузно  приседая,  огляды¬
ваясь  на  кипящую  разрывами  высоту,  крупные  губы  прыгали,
растягивались,  он  медлил  с  желанием  выдавить  из  себя  что-то;
слов  Новиков  не  разобрал.
 —  Бегом!
 «Что  это  с  ним?  Спокойный  ведь  был  парень!  Нервы  сдали,
что  ли?»  —  подумал  Новиков  досадливо  и  удивленно,  видя,  как
побежал  к  орудию  толстоватый  в  пояснице  Степанов,  как  при
разрывах  нырял  он  большой  головой,  так  что  уши  врезались  в
воротник  шинели.
 Новиков  два  раза  пригнулся,  когда  бежал  следом  за  Степано¬
вым  к  орудию.  Осколки  рваными  даже  на  слух  краями  резали
воздух  над  бруствером,  звенели  тонко  и  нежно.  И  этот  противо¬
естественно  ласкающий  звук  смерти  по-новому,  до  отвращения
ощущал  Новиков.
 На  огневой  позиции,  неистово  торопясь  возле  орудия,  солдаты
с  помятыми,  серо-землистыми  от  бессонницы  лицами  суетливо
подправляли  брусья  под  сошники.  Порохонько  сидел  на  земле
без  шинели,  сильно  и  жестко  обрубал  топором  края  канавки  в
конце  станин;  нетерпеливо  перекашивая  злые  губы,  кричал
что-то  Ремешкову,  вталкивающему  брус  под  сошники.  У  мигом
повернувшего  лицо  Порохонько  острые  глаза  налиты  жгучей
радостью  мстительного  облегчения.  Взгляд  его  коротко  скользнул
навстречу  Новикову  —  будто  он,  Порохонько,  ждал  своего  часа
и  дождался.  Сразу  стало  горячо  Новикову  от  этого  взгляда.
И,  рывком  сбросив,  кинув  на  бруствер  отяжелевшую  шинель,
он  крикнул:
 —  По  места-ам!  Заряжа-ай!
 Заметил  у  бросившегося  к  казеннику  Ремешкова  следы  сна¬
135

рядной  смазки  на  небритых  скулах,  на  подбородке,  а  в  полуот¬
крытых  губах  выражение  слепой  торопливости.  Скользкий  снаряд
колыхнулся  в  руках  его,  сочно  вщелкнулся  в  казенник,  мгновен¬
но  закрытый  затвором.  И  скова  волчком  метнулся  Ремешков  к
раскрытому  ящику,  выхватил  оттуда,  родственно  прижал  к  жи¬
воту  снаряд,  переступая  крепкими  ногами,  вроде  земля  жгла  его.
 «С  этим  парнем  кончено,  —  удовлетворенно  мелькнуло  у
Новикова.  —  Кажется,  солдат  родился!»  И  не  осудил  себя  за  ту
жестокость,  которую  проявлял  в  эти  дни  к  Ремешкову.
 —  Вы  к  панораме  или  я?  Вы  или  я,  товарищ  капитан?
Может,  Порохонько?..  Товарищ  капитан!..  —  не  говорил,  а  про¬
сяще  выкрикивал  Степанов,  крадучись,  боком  пятясь  к  панораме.
 Досиня-бледный,  весь  огрузший,  потеряв  прежнюю  делови¬
тость  в  движениях,  был  он,  похоже,  смят  чем-то,  подавлен,  раз¬
бит.  Неприятно  отталкивали  Новикова  его  опустошенно-светлые
дергающиеся  глаза  —  в  них  исчезло  внимание,  появилась  бес¬
смысленная  рыскающая  быстрота.  И  Новиков  понял.  Это  была
подавленность  страхом,  рожденная  после  нестерпимого  ожидания
ночью  тем  чувством  самосохранения,  что,  как  болезнь,  возникло
у  некоторых  солдат  в  конце  войны.
 —  Вы  что  раскисли?  —  Новиков  взял  за  плечо  Степанова,
повернул  к  себе.  —  Возьмите  себя  в  руки!  Выбросьте  блажь  из
головы!  Забьете  чушь  в  голову  —  убьет  первым  же  снарядом!
К  панораме!
 И  уже  с  непрекословной  силой  подтолкнул  наводчика  к  щиту
орудия.
 Степанов  присел  к  панораме,  потянулся  судорожно-спешно  к
маховикам  механизмов,  а  они,  чудилось,  ускользали  из  рук  его.
Схватил  их,  широкая  ссутуленная  спина  напружилась,  по  этой
спине  чувствовал  Новиков  дрожащее  в  Степанове  напряжение,
неточно  рыскающие  сдвиги  прицела.
 —  Мне  бы  к  прицелу,  товарищ  капитан!  Разрешите?  —  вы¬
плыл  из-за  спины  голос  Порохонько  и  исчез,  стертый,  раздроблен¬
ный  вздыбившими  высоту  позади  орудия  танковыми  разрывами.
 Живая  танковая  дуга,  все  увеличиваясь,  все  разгибаясь  по
фронту,  охватывала  высоту,  левый  край  ее  продвигался  к  озеру,
но  не  туда,  где  вчера  немцы  наводили  переправу,  а  мимо  быв¬
ших  позиций  Овчинникова  —  в  направлении  котловины,  через
которую  ночью  прорывался  Новиков  к  орудиям  за  ранеными  и
где  встретил  немцев.  Орудия  Овчинникова  не  задерживали  теперь
танки  на  нейтральной  полосе.  Центр  дуги,  приближаясь,  вытяги¬
вался  к  высоте,  а  правый  край  дуги  пересекал  прямую  линию
шоссе  —  было  видно,  как  танки  угрюмо-черными  тенями  пере¬
ползали  через  нее,  двигались  фланговым  обходом  на  город.
 136

Перемигиваясь,  вспыхивали  и  затухали  ракеты  на  разных
концах  дуги.
 Низина  наливалась  катящимся  гулом,  но  мутно  различимые
квадраты  танков  еще  не  вели  массированный  огонь  —  стреляли
по  флангам,  как  бы  еще  выжидательно  нащупывая  цели.  И  это
тоже  казалось  необычным  Новикову.
 —  К  телефону  Алешина!  Быстро!  —  приказал  он  телефонисту
и  спрыгнул  в  ровик  —  белое  лицо  связиста  засновало  у  аппарата.
 «Если  бы  были  орудия  Овчинникова,  если  бы...  —  подумал
Новиков,  в  эту  минуту  ничего  не  прощая  Овчинникову.  —  Там,  у
озера,  свободный,  не  прикрытый  ничем  проход...»
 —  Алешин,  ты?  —  Он  стиснул  трубку.  —  Алешин...
 Ответа  не  расслышал  —  тотчас  ворвался  в  ровик  гром  артил¬
лерийской  стрельбы:  выстрелы  —  разрывы,  разрывы  —  выстрелы.
На  миг  поднял  голову:  справа  от  высоты  взлетало  и  падало
рваное  зарево.  С  неуловимой  частотой  сплетались  там  багровые
выплески  —  открыли  огонь  по  танкам  соседние  батареи.  Рядом
бегло  гремели  врытые  в  землю  тяжелые  самоходки.  У  Новикова
не  было  связи  с  соседями,  он  не  знал  об  их  потерях  в  утреннем
бою,  и  внезапная  радость  от  того,  что  соседние  орудия  жили,
зажглась  в  нем  пьянящим  азартом.  Он  улыбнулся  жаркой  улыб¬
кой,  испугавшей  и  удивившей  связиста,  крикнул  в  трубку,  при¬
крывая  ее  ладонью:
 —  Видишь,  Алешин,  справа  огонь?  Соседи  живут!  По  правым
танкам  не  стреляй!  Огонь  по  левым!  Не  подпускай  к  озеру!
Снаряды  не  жалей!  Все!
 И,  бросив  трубку,  повернулся  к  орудиям,  высоким,  звонким
голосом  подал  команду:
 —  Внимание!..  Наводить  по  левым  танкам...  по  головному!
 Ракеты  уже  не  сигналили  больше,  танки  подтянулись  из
леса,  атака  началась  одновременно  на  всем  протяжении  вытяну¬
той  дуги.  Новиков  видел  это  без  бинокля.
 Левая  оконечность  дуги  резко  закруглилась  —  три  крайних
танка,  набирая  скорость,  с  вибрирующим  воем  моторов  вырва¬
лись  вперед,  тяжело  катились  по  возвышенности,  где  низкими
буграми  лиловели  бывшие  позиции  Овчинникова.  Передний  танк
взрыл  широкими  гусеницами  бруствер,  смело  вполз  на  огневую,
железно  взревев  мотором,  развернулся  там,  давя  остатки  орудия,
и,  когда  кроваво  мелькнул  его  бок,  тронутый  зарей,  Новиков
успел  выкрикнуть  первую  команду:
 —  По  левому...  огонь!
 Но  как  только,  взорвав  воздух  на  высоте,  ударило  орудие  и
вслед,  почти  слитно,  ударило  орудие  Алешина,  что-то  высокое  и
огненное  взвилось  перед  глазами  Новикова,  земля  упала  под
137

ногами,  острой  болью  кольнуло  в  ушах.  Его  смяло,  притиснуло
в  окопе,  душным  ветром  сорвало  фуражку,  бросило  волосы  на
глаза.  Не  подымая  фуражки  (едва  заметил:  как  будто  иззябши¬
ми  руками  потянулся  к  ней  на  дне  окопа  связист  с  мертвенно¬
стылым  лицом),  Новиков  тряхнул  как-то  сразу  заболевшей  голо¬
вой,  встал.  Дымились  воронки  на  бруствере,  тягуче  звенело  в
ушах.  Частые  рывки  огня  скачуще  сверкали  в  глаза  Новикову
над  приближающейся  танковой  дугой  —  непрерывно  били  танки.
 А  высота  уже  перестала  быть  возвышенностью.  Дым,  встав¬
ший  над  ней,  казалось,  сровнял  ее.  Смутные  очертания  орудия
проступали  и  тотчас  тонули  во  мгле.  И  не  увидел  Новиков  ни
фигур  снующих  там  солдат,  ни  Степанова  возле  щита  —  ничего
не  было,  кроме  этой  клубами  валящей  темноты,  пронизанной
трассами  танковых  снарядов.
 —  Степанов!  —  позвал  Новиков  так  нетерпеливо  и  громко,  что
болью  отдалось  в  висках,  но  ответа  не  было.
 Когда  подбежал  он  к  орудию,  то  увидел  расширенные,  мутные
глаза  Ремешкова,  упорно  ползущего  к  орудию  между  станинами
со  снарядом,  одной  рукой  прижатым  к  груди.  Он  задыхался  от
гари,  указывал  взглядом  на  Степанова,  стоящего  на  коленях
перед  щитом,  а  его  тормошил,  дергал  за  хлястик,  кричал  что-то
весь  закопченный  дымом  Порохонько.
 —  Что?  Почему  прекратили  огонь?  —  крикнул  Новиков.  —
Степанов!..
 Но  никто  не  ответил.  Он  наклонился,  и  кинулось  в  глаза:
Степанов  стоял  на  коленях,  ткнувшись  лбом  в  щит  орудия,
съеженным  плечом  упираясь  в  казенник.  Пилотка  держалась  на
его  большой  голове,  прижатая  ко  лбу  щитом,  складка  шеи  с  еще
не  исчезнувшим  загаром,  как  у  живого,  лежала  на  воротнике,  но
то  липкое,  густое  на  вид,  что  выползало  из-под  разорванной  пи¬
лотки,  объяснило  Новикову  это  странное  несоответствие  позы
с  тем,  что  произошло.  Воронки  зияли  слева  и  чуть  позади
Степанова  —  следы  снарядов  на  бруствере,  убивших  его.
 —  Отнесите  в  нишу,  похороним  потом,  —  сказал  Новиков,
почти  не  слыша  своего  голоса,  и,  задохнувшись,  вспомнил,  что
как-то  не  так  говорил  он  со  Степановым  в  последние  его  часы.
Но  не  было  времени,  душевных  сил  возобновить  в  памяти,  где
был  прав  и  виноват  он.  Новиков  чувствовал  темное  кружение  в
голове,  позывало  на  тошноту  —  видимо,  контузило  его  в  ровике.
 —  Отнесите  в  нишу,  похороним  потом,  —  повторил  Новиков
глухо  и  сейчас  же  поднял  голос  до  командных,  отрезвляющих
нот:  —По  места-ам!..
 И  тут  же  исчезло,  ушло  из  сознания  все,  что  было  несколько
секунд  назад.  Веря  в  свою  прежнюю  счастливую  звезду,  он  стал
138

на  колени  к  прицелу,  припал  к  резиновой  наглазнице  панора¬
мы  —  резина  хранила  еще  живую  теплоту  и  скользкость  пота
Степанова.
 Он  увидел  в  панораме  уже  как  бы  разжатую  и  разбившуюся
на  две  части  дугу  атаки:  тяжелые  танки,  с  ходу  ведя  огонь,
сползались  от  центра  к  левому  и  правому  краям  поля,  скапли¬
вались  черными  косяками.  Три  первых  тачка  миновали  позицию
Овчинникова,  неуклюже  и  круто  ныряя,  скатывались  в
котловину.
 —  А-а,  —  только  и  произнес  Новиков,  машинально  тиснув
ладонью  ручной  спуск.  Его  била  внутренняя  дрожь  нетерпения,
азарта  и  злобы,  и  то,  что  делали  его  руки,  глаза,  будто  отдели¬
лось  от  сознания,  а  оно  говорило  ему:  «Не  торопись,  не  торопись,
ты  никогда  не  торопился!»  И  все  будто  исчезло:  на  перекрестие
прицела  в  упор  надвинулся  широкий,  подымающийся  из  котло¬
вины  покатый  лоб  танка,  качнулся,  дрогнул  его  длинный  ствол,
слепя,  заслонил  огнем  прицел  и  выпал  из  перекрестия  —  с  гро¬
мом  рвануло  землю  слева  от  Новикова.  И  в  то  же  мгновение,
чувствуя  солоноватый  привкус  крови  на  закушенной  губе,  Нови¬
ков  поймал  его  опять,  выстрелил  и  уже  не  смотрел,  куда  впи¬
лась  трасса.  Лишь  синяя  точка  спичкой  чиркнула  там  по  широ¬
кой  груди  ганка.
 —  Товарищ  капитан!  Быстрей!  Быстрей!..  «Мессера»  идут!
Товарищ  капитан,  миленький!..  Быстрей!..
 «Чей  это  голос,  Ремешкова?  Зачем  он  кричит?  Не  кричать,
спокойно,  Ремешков!  Ни  одного  звука.  Я  не  тороплюсь  потому,
что  так  надо,  так  вернее...»
 Сколько  он  сделал  выстрелов?  Шесть?  Десять?  Двадцать?  Нет,
только  девять...  Но  дуга  все  распрямлялась  —  где  следы  выстре¬
лов?  Танки  идут...  Снова  крик  разбух  за  спиной  его,  накаленный
опасностью,  а  может  быть,  бешеной  радостью,  животный  крик,
он  никогда  не  слышал  этот  неестественный  голос  Ремешкова:
 —  Тринадцать  штук  горят!  Горят!  Нет,  четырнадцать!  Але¬
шин  три  смазал!  Мы  —  шесть!..  —  И  крик  этот  точно  скосило:  —
Пикируют!  Сюда!..  Вот  они!  Товарищ  капитан!..
 Тонкий,  режущий  свист  возник  в  небе;  в  грохоте,  в  треске
разрывов  он  стал  увеличиваться,  расти  над  самой  головой  —  на¬
клонно  к  земле  скользили  в  дыму  узкие,  как  бритвенные  лезвия,
вытянутые  тела  «мессершмиттов».  Они  пикировали  прямо  на
высоту,  выбрасывая  колючее  пламя  пулеметных  очередей.  Взры¬
вы  бомб  ударили  в  землю,  вскинулось  косматое  и  высокое  там,
где  были  пехотные  траншеи,  толчки  передались  к  высоте,  сдвину¬
ли  орудие.  С  пронзительным  звоном  истребители  вынырнули  из
дыма,  выходя  из  пике,  стремительным  полукругом  взмыли  ввысь,
139

серебристо  засверкав  в  утреннем  небе,  и  оттуда  косо  понеслись,
стали  падать  на  высоту,  вытянув  черные  жала  пулеметов.  Отчет¬
ливо  и  низко  мелькнули  кресты  на  узких  плоскостях,  прямо  в
глаза  забились  пулеметные  вспышки.  По  лицу  Новикова  пронесся
металлический  ветер,  фонтанчики  очередей  зацокали  по  брустве¬
рам,  зазвенела  пробитая  пустая  гильза.  Знойным  ветром  толкну¬
ло  в  спину,  в  затылок  —  разрывы  бомб  встали  вокруг  орудия.
Новиков,  ощутив  эти  жаркие  удары  волн  в  спину,  не  почувство¬
вал  большой  опасности,  не  лег,  лишь  инстинктивно  прикрыл
рукой  головку  панорамы;  как  во  сне,  просочился  захлебываю¬
щийся  голос  Ремешкова:
 —  Товарищ  капитан,  ложитесь...  ложитесь,  разве  не  видите?
Осатанели  они!  По  головам  ходят!...  Убьют  вас...  Пропадем  без
вас,  товарищ  капитан...
 Но  слова  эти  не  задели  Новикова,  прошли  стороной,  как
дуновение  ветра,  как  неточные  удары  бомбовой  волны.  Он  верил
в  прочность  земли  и  не  верил  в  прямое  попадание.  Выжидая,
смотрел,  как  осиные  тела  истребителей  падали  в  дыму  над  высо¬
той  на  орудия.
 А  непрерывный  писк,  едва  пробившийся  сквозь  окруживший
огневую  грохот,  назойливо,  требовательно  звучал  за  спиной.
Кажется,  зуммерил  телефон.
 —  Аппарат!  —  крикнул  Новиков,  ничего  не  видя  в  дыму,  и
сейчас  же  к  нему  пробился  прыгающий  от  волнения  голос
связиста:
 —  Товарищ  капитан!  Алешин  у  телефона!  Докладывает!  Спра¬
ва  танки  через  минное  поле  прошли!
 —  Где  прошли?  Где?
 Новиков,  опираясь  на  казенник,  привстал  над  щитом  и  тогда
увидел  справа  и  впереди  перед  высотой,  там,  где  было  боевое
охранение  пехоты,  немецкие  танки.  Несколько  человек,  отстрели¬
ваясь  из  автоматов,  зигзагами  бежали  оттуда  по  полю  к  высоте
перед  ползущими  танками,  падали,  вскакивали,  тонули  в  поло¬
сах  мглы.
 В  ту  же  секунду  понял  Новиков,  что  боевое  охранение  смято.
 —  Связист!  Ясно  видит  Алешин  эти  танки?  Ясно  видит?
Передайте  мой  приказ  Алешину!..  —  скомандовал  Новиков,  пере¬
силивая  нарастающий  свист  моторов,  прерывистый  клекот  пуле¬
метов.  —  Прекратить  огонь  по  левым  танкам!  Огонь  по  правым!
Поддержи  пехоту!  Огонь  туда!  Туда!  Сначала  несколько
фугасных!
 И,  скомандовав,  с  ощущением  нависшей  беды  посмотрел  пе¬
ред  высотой,  где  разбросанно  бежали  к  чехословацким  траншеям
несколько  человек.  Снаряды  Алешина  взорвались  позади  челове¬
140

ческих  фигурок,  земляная  стена  встала  перед  танками,  и,  слов¬
но  бы  очнувшись,  люди  неуверенно  повернули,  бросились  назад,
к  траншеям  боевого  охранения.
 —  Товарищ  капитан!  Да  что  вы?  Ложитесь!  —  снова  возник¬
ли  за  спиной  умоляющие  вскрики  Ремешкова.  —  Пикируют!
 Новикова  резко  дернули  за  рукав  гимнастерки.  Ремешков,  весь
засыпанный  землей,  не  в  силах  передохнуть,  сидел  рядом,  вски¬
нув  серое  лицо,  в  застывших  от  надвигающейся  опасности  глазах
светилась,  вспыхивала  зеркальная  точка.  А  эта  точка  падала  с
неба.  Металлический  рев  оглушил  Новикова,  пули  звеняще  про¬
шлись  по  огневой,  запылили,  зыбко  задвигались  брустверы.  Низ¬
кая  тень  пронеслась  над  ними  —  и  хвост  истребителя  стал  взмы¬
вать  над  высотой,  врезаясь  в  небо.
 —  Не  ранило,  товарищ  капитан?  Не  ранило?  —  говорил  ли¬
хорадочно  и  сипло  Ремешков,  размазывая  пот  по  лицу.  —  Что
же  вы  так?  Что  же  вы  так?..  Товарищ  капитан!..
 Будто  не  слыша  его,  Новиков  стоял  у  щита,  отчетливо  видел,
как  впереди  мимо  занявшихся  дымом  машин  медленно  вползали
в  котловину  танки,  —  вытекали  они  к  берегу  озера.  Самолеты
прикрывали  продвижение  танков.  Странно,  напряженно  дрожали
брови  Новикова.  И  Ремешков,  который  не  видел  эти  танки,  не
мог  знать,  что  чувствовал  Новиков,  придвинулся  ближе  к  нему,
поднял  молодое  обескровленное  лицо,  спросил:
 —  Худо  вам,  товарищ  капитан?  Ранило,  а?
 —  К  орудию!  —  сквозь  зубы  подал  команду  Новиков.  —  За¬
ряжай,  Ремешков!  Где  Порохонько?  Заряжай!  —  И,  садясь  к  при¬
целу,  обернулся:  —  Порохонько,  жив?
 Порохонько  лежал  на  спине  среди  станин,  со  злым  любопыт¬
ством  следил  за  разворотом  истребителей,  крепкими  зубами  по-
кусывая  соломину,  смеялся  беззвучно,  захлебываясь  этим  жут¬
ким,  душащим  его  смехом.
 —  Огонь!  —  скомандовал  Новиков.
 Сгущенный  дым,  закрывая  все,  как  и  вчера  утром,  кипел  над
полем  перед  высотой.  И  теперь  лишь  по  быстрым  молниям  вы¬
стрелов,  по  железному  шевелению,  реву  моторов  в  дыму  Нови¬
ков  ощупью  угадывал  продвижение  левых  танков  по  берегу
озера.
 Пронзительный  свист  истребителей  носился  над  высотой,  пу¬
леметы  пороли  воздух,  но  все  это  как  будто  уже  не  существова¬
ло  для  Новикова.  Нажимая  спуск,  он  чувствовал:  горло  жгло
сухой  краской  орудия,  он  заметил  —  раскаленный  ствол  покрыл¬
ся  искристой  синевой.  Но  ни  о  чем  не  думал,  кроме  того,  что,
обходя  высоту,  шли  ганки,  пытаясь  прорваться  в  город,  ни  одна
141

мысль  не  была  логичной,  кроме  одной:  они  прорывались  к
озеру.
 -—  Уходят!  —  чей-то  крик  за  спиной,  и  он  смутно  ощутил:
случилось  что-то  в  воздухе.
 Сверкающий  на  солнце  клубок  вьющихся  в  выси  самолетов
проносился  над  высотой.  Трассы  перекрестились  от  самолета  к
самолету,  наискось  —  к  земле  и  в  высь  утреннего  неба,  клубок
мчался  на  запад  все  ниже  и  ниже.  И  тогда  по  этому  сверканию,
по  извилистому  ручью  дыма,  вытекавшего  из  тонкого  тела  «мес¬
сера»,  стремительно  уходившего  от  другого  истребителя,  догадал¬
ся  Новиков,  что  там  воздушный  бой,  как  всегда  непонятный  с
земли.
 —  Заряжай!
 И  он  опять  нащупывал  прицелом  шевелящуюся  массу  тан¬
ков  на  краю  котловины,  выстрелил  два  раза  подряд,  обессилен¬
но  и  машинально  вытер  разъедающий  пот  с  глаз,  и  в  эту  минуту
снова  гул  моторов  повис  над  землей,  давя  на  голову,  раздра¬
жающе  заполнил  уши.  Но  этот  новый  гул  был  другой,  бомбар¬
дировочный,  тяжелый,  ровно  и  туго  катящийся  по  небу.  И  преж¬
де  чем  Новиков,  готовый  выругаться,  увидел  самолеты,  крик
Ремешкова  захлестнул  все:
 —  Илы!  Товарищ  капитан!  Наши  штурмовички!  Раз,  два...
Гляньте-ка!  Вон  выровнялись!  Миленькие!
 Ремешков,  насквозь  промокший  от  пота,  стоял  между  стани¬
нами  среди  куч  пустых  гильз,  забыто  прижимая  к  груди  снаряд,
смеялся  радостным,  всхлипывающим  смехом,  задрав  голову,  пот
тек  по  крепкой  шее  его.  Порохонько,  без  пилотки,  со  спутанными
волосами,  глядел  в  небо,  прищурясь,  шарил  рукой  по  земле,
ища  соломинку,  что  ли;  запекшийся  от  гари  рот  усмехался  ядо¬
вито  и  недоверчиво.
 Большая  партия  Илов  низко  шла  над  Карпатами  на  запад,
заслоняя  солнце,  выстраиваясь  в  боевой  порядок.
 И  слева  над  пехотными  траншеями,  предупреждающе  сигна¬
ля,  выгнулись  в  сторону  немцев  красные  ракеты.  Штурмовики,
разворачиваясь,  пошли  на  круг.  Сразу  бой,  казалось,  стих,  замер
на  земле.
 «Это  передышка,  вот  она,  передышка!  Может  быть,  больше  ее
не  будет!  —  подумал  Новиков,  видя,  как  первый  штурмовик
клюнул  в  воздухе,  стал  пикировать  над  немецкими  танками.  —
Лена  в  десяти  шагах  отсюда,  Лена...  Я  успею  снести  ее  в  тихое
место,  в  особняк.  Что  она  там,  ждет  меня?  Я  не  имею  права
забывать  о  ней...  Нет,  я  не  забывал  о  ней...»
 —  Останьтесь  за  меня,  —  хрипло  крикнул  он  Порохонько.  —
Я  сейчас  вернусь.
 142

Он  шел  к  блиндажу  по  осколкам,  шагал,  пошатываясь,  как
в  знойном  тумане.  Он  совсем  не  замечал,  что  прежней  огневой
позиции,  хода  сообщения,  ровиков  почти  не  существовало,  —  все
было  изрыто  танковыми  снарядами,  зияло  частыми  оспинами  во¬
ронок,  глубоко  взрыхленной,  вывернутой  землей,  брустверы  на¬
половину  стесаны,  точно  огромные  лопаты,  железные  метлы  про¬
шлись  по  ним.
 Он  распахнул  дверь  в  блиндаж  и  вошел.
 Он  вошел  разгоряченный,  весь  черный,  потный,  остановился
на  пороге  в  раскрытых  дверях,  не  мог  ничего  сказать  —  удушье
сжимало  его  горло.
 Лена  сидела  па  нарах  одетая,  даже  ремень  с  маленькой  ко¬
бурой  узко  стягивал  ее  в  поясе,  свежеперебинтованная  нога  све¬
шивалась  с  нар,  будто  она  готовилась  встать,  смотрела  на  эту
ногу,  наклонив  голову.  Светлые  волосы  заслоняли  щеку.
 —  Лена...  Я  пришел  за  тобой,  —  глухо  и  хрипло  выговорил
он  и  шагнул  к  ней.  —  Лена,  тебе  пора...
 Не  вздрогнула  она,  ничего  не  спросила,  она  подняла,  задер¬
жала  взгляд  на  его  лице,  долго  снизу  вверх  разглядывала,  улы¬
баясь,  лаская  теплой  глубиной  глаз,  потянулась,  нежно  и  осто¬
рожно  поцеловала  его  в  шершавые,  горькие  от  пороха  губы,  ска¬
зала  шепотом:
 —  Вот  и  все.  Теперь  я  в  госпиталь,  в  медсанбат  —  куда
лучше  и  быстрей.  Подожди.  Ты  потный  весь.  Жарко  было?
 Достала  из  санитарной  сумки  кусочек  ваты  и,  как  делала  это
раненым,  промокнула  ему  лоб,  подбородок,  шею,  чуть  касаясь,
вытерла  то  место  выше  правой  брови,  где  вчера  легонько  царап¬
нула  пуля.  А  он  стоял  возле,  чувствуя  эти  легкие,  родственные
прикосновения,  ее  близость,  ничего  не  мог  ответить:  боялся  —
слова  остановятся,  застрянут  в  горле.  И  знал:  голос  его  был
сдавлен,  хрипл,  неузнаваемо  чужой  от  команд,  и  было  странно,
чудовищно  странно  для  самого  себя  —  он  не  смог  бы  объяснить
этим  голосом  все,  что  испытывал  к  ней.
 Глава  четырнадцатая
 В  особняке  Новиков  нашел  ездового  и  немедленно  верхом  по¬
слал  его  найти  медсанбат  во  что  бы  то  ни  стало.  Потом  они  се¬
ли  на  плащ-палатку,  расстеленную  на  груде  смоченных  росой
листьев,  зная,  что  это  их  последние  минуты.
 Они  оба  молчали;  сюда  доносились  нарастающие  звуки  бом¬
143

бежки,  накаленные  очереди  пулеметов  за  высотой;  штурмовики,
боком  выворачивая  на  солнце  плоскости,  повторно  заходя  на
круг,  поочередно  снижались  над  парком,  наполняя  его,  сотрясая
гулом  усыпанные  листьями  аллеи.
 Новиков  задумчиво  смотрел  на  высоту,  на  видимые  сквозь
прозрачные  липы  недалекие  орудия!  там  оставались  солдаты,
мимо  них  он  только  что  пронес  на  руках  Лену,  и  она  покорно
обнимала  его.  Он  тогда  всем  телом  почувствовал  их  удивленно¬
понимающие  взгляды,  когда  сказал  Ремешков:  «Выздоравливай¬
те,  сестренка,  мы  вас  очень  уважали»,  —  и  когда  Порохонько
добавил:  «Живы  будем  —  побачимось».  Никто  не  имел  права
осудить  его  и  Лену,  и  никто  не  осуждал  их,  узнав  теперь  все.
И  это  была  доброта,  та  доброта,  которую  он  часто  скрывал  в
себе  к  Ремешкову,  к  Порохонько,  к  людям,  которых  он  любил.
Он  часто  не  признавал  ничего  нарочито  ласкового  —  был  слиш¬
ком  молод  и  слишком  много  видел  недоброго  на  войне,  челове¬
ческих  страданий,  отпущенных  судьбой  его  поколению.  Он  никог¬
да  не  задумывался,  любили  ли  его  солдаты  и  за  что.  И  порой
был  недобр  к  ним  и  недобр  к  себе:  все,  что  могло  быть  прекрас¬
ным  в  мирной  человеческой  жизни  —  чистая  доброта,  любовь,
солнце,  —  он  оставлял  на  после  войны,  на  будущее,  которое
должно  было  быть,  и  то,  что  сейчас  он  не  в  силах  был  найти
другого  выхода,  то  есть  не  отправить  Лену  в  медсанбат,  не
потерять  ее,  как  будто  случайно  найденную,  казалось  ему  же¬
стокостью,  которой  не  было  оправдания.  Он  знал,  что  у  нее  не¬
тяжелое  ранение,  но  понимал  также,  что  нельзя  было  задержи¬
вать  Лену  даже  на  несколько  часов  возле  орудий,  —  неизвестно
было,  чем  кончится  этот  бой.
 —  Я  найду  тебя,  —  твердо  сказал  Новиков,  веря  в  то,  что  он
говорит.  —  Я  найду  тебя  во  что  бы  то  ни  было,  чего  бы  это  ни
стоило.  В  госпитале,  в  тылу,  но  я  тебя  найду.  Ты  веришь?  Ты
должна  верить,  что  мы  прощаемся  с  тобой  на  время.
 —  Нет,  —  сказала  Лена  и  улыбнулась  грустно,  потянулась
к  нему,  волосами  скользнула  по  щеке.  —  Нет,  ты  меня  не  най¬
дешь,  Дима.
 —  Я  найду  тебя...  И  я  люблю  тебя.  Я  поздно  это  понял...
 Она  с  осторожностью  пальцами  погладила  его  брови,  его
лоб,  будто  запоминая,  и,  вдруг  клоня  лицо,  нахмурилась,  уголки
губ,  брови,  нежный  овал  подбородка  мелко  задрожали,  тонко
дрогнули  ноздри.  Но  тут  же,  сдерживая  рыдания,  сотрясавшие
ее  плечи,  сказала  тихо:
 —  У  тебя  еще  много  будет  женщин...
 —  Но  ты  уже  есть!  Какие  женщины,  когда  есть  ты?  —  за¬
говорил  он,  сильно  обнимая  ее,  прощально  и  горько  целуя  ее
 |44

слабо  отвечающий  рот.  —  Мне  пора.  Ты  слышишь?  —  И  легонь¬
ко  потряс  ее  за  плечи.  —  Прощай!  Мне  пора.  Ты  слышишь?
Я  тебя  найду.  Я  тебя  найду...
 Новиков  встал.  Она  смотрела  на  него  как  бы  сквозными  неви¬
дящими  глазами,  безмолвно  кусая  губы.  И  он  не  мог  уйти  сра¬
зу.  Ее  шея,  окаймленная  воротом  гимнастерки,  волосы,  погоны
на  узких  плечах,  край  щеки  —  все  было  неспокойно-розовым
в  свете  сочившейся  в  парк  зари.  И  все,  что  было  рядом  и  позади
ее  беспомощно  сжатой  фигуры,  стыло  в  полном  и  тревожном
наливе  зябкого  утра  осени.  И  показалось  на  миг,  точно  на  этом
кусочке  земли  не  было  войны,  а  была  просто  осень  и  розовый
холодный  воздух  без  выстрелов,  без  гудения  танков  за  высотой.
 В  мокрых  коридорах  аллей  столетних  лип  уже  лежали  крас¬
ные  полосы,  отсвечивали  влажные  кучи  листьев,  золотом  горели
уцелевшие  стекла  в  особняке,  а  перед  террасой,  над  безмятежной
утренней  гладью  бассейна,  поднимался  зыбкий  пар.  Здесь  были
покой,  осенняя  сырость,  запах  обмытых  росой  листьев,  холодная
и  чистая  крепость  зари  —  все  говорило  о  мире  вечном,  есте¬
ственном.
 —  Лена,  я  пойду,  Лена,  я  пойду,  —  глухо  повторял  Нови¬
ков,  уже  зная,  что  он  сейчас  уйдет,  но  не  веря,  что  она  останет¬
ся  здесь  одна,  в  этом  страшно  отделившемся  от  него  мире.
 —  Сейчас,  —  окрепшим  голосом  проговорила  Лена.  —  Вот
сейчас.  У  тебя  рукав  порванный...  Сейчас...  Что  это,  осколком,
пулей?  Не  видел?  Дай  я  зашью.  Сними...  Это  одна  минута.  Я  бы¬
стро...  —  И,  вздрогнув,  испуганно  расширила  глаза,  посмотрела
на  высоту.  —  Это  за  тобой.  За  тобой...  Я  зашью,  Дима,  а  ездо¬
вой  тебе  передаст.  Я  зашью...  Дима.  Я  зашью...
 Человек  бежал  по  высоте  от  орудий  и,  размахивая  над  голо¬
вой  руками,  кричал  что-то,  звал  оттуда.  Частые  разрывы,  под¬
нявшиеся  по  всей  высоте,  задавили  его  крик;  дым  оползал  по
скату,  застилая  орудия.
 —  Это  за  мной!
 Он  не  помнил,  как  снял  порванную  на  локте  гимнастерку,
как  она  положила  ее  рядом  под  руки  себе.  Ясно  одно  помнил,
что  не  в  силах  был  сказать  ничего,  еще  раз  прощально  поце¬
ловал  ее  —  этого  невозможно  было  сейчас  сделать.
 Он  несколько  шагов  шел  от  нее  спиной  вперед,  потом  повер¬
нулся,  побежал  по  аллее,  по  хрустящим  листьям,  морщась,  ста¬
раясь  проглотить  горячий  комок  в  горле  —  и  не  мог.
 Тот  человек,  кричавший  Новикову  от  орудий,  был  младший
лейтенант  Алешин.  Когда  Новиков,  задыхаясь,  вбежал  по  скату,
он  вроде  бы  не  узнал  его.  Весь  потный,  с  мелово-прозрачным  ли¬
цом,  на  котором  нестерпимой  синью  светились  глаза,  в  грязной
 10  Приложение  к  ж-лу  «Сельская  молодежь»,  том  2
145

и  прожженной  на  полах  шинели,  он,  рванувшись  навстречу,  за¬
кричал  надорванным  тенором:
 —  Прицел  разбило!  Товарищ  капитан!  У  меня!  Двоих  рани¬
ло!  Танки  опять  на  мины  нарвались...  Вправо  обходят!  Броне¬
транспортеры  подошли!  Как  без  прицела?  Товарищ  капитан!..
Как  назло,  разбило...  Ну  что  делать?..  Бросился  за  прицелами
Овчинникова,  а  их  раскокошило!
 И,  перекосив  по-мальчишески  лицо,  скрипнув  зубами,  едва  не
зарыдал  от  бессилия;  и,  резко  мазнув  рукавом  шинели  по  гла¬
зам,  стоял,  покачиваясь  на  тонких  ногах,  обтянутых  хромовыми
сапожками.
 —  Через  ствол,  Витя!  Наводи  через  ствол!  Без  прицела!
К  орудию!  Ну,  Витенька,  давай!  —  крикнул  Новиков  и  подтолк¬
нул  Алешина  в  плечо.  —  Давай,  Витя,  милый!..
 Автоматные  очереди  хлестали  по  высоте,  сплетаясь  в  сеть.
 Он  прыжком  перескочил  через  бруствер,  за  ним  в  дыму
мелькнула  перед  глазами  прочно  стоящая  на  коленях  между
станинами  длинная  фигура  Порохонько  со  снарядом  в  руках,
мелькнул  страшный  оскал  зубов  Ремешкова,  лежащего  на  бруст¬
вере  за  ручным  пулеметом.  Стреляя,  он  крутил  головой,  тряслась
спина,  колыхалась  пилотка,  сползшая  на  шею,  и  не  то  плакал
он  в  голос  от  злобы,  не  то  смеялся:
 —  Не-ет!..  Не-ет!..
 Вее  горело  там,  перед  высотой,  и  густо  чадило  сплошной
мутью,  располосованной  трассами  снарядов.  Впереди  несколько
тяжелых  танков  сгрудились  на  краю  котловины;  застигнутые
бомбежкой,  —  видимо,  уже  подожженные,  —  они  столкнулись
вслепую,  сцепившись  гусеницами,  и  так  пылали.  Дуга  распалась,
ее  не  было,  были  смерчи  пожаров,  скопища  мазутного  дыма,
только  справа  несколько  танков  шли  толчками,  обтекая  высоту;
слева  же  в  котловину  скатывались  тупорылые  пятнистые  броне¬
транспортеры,  фигурки  немцев  в  рост  бежали  к  кустам,  не  оста¬
навливаясь,  не  падая,  расплескивая  струи  автоматных  очередей.
Нет,  они  хотели  жить,  эти  немцы,  что  сидели  и  стреляли  в  бро¬
нетранспортерах  и  танках,  и  те,  что  бежали  по  полю,  хотели
убить  тех,  кто  сдерживал  их,  хотели  любой  ценой  прорваться
в  город,  перешагнуть,  миновать  невозможное,  что  не  должно  бы¬
ло  случиться,  и  Новиков  почему-то  подумал,  что  это  невозможное
было  он,  Новиков,  и  его  люди  на  высоте.
 —  Не-ет!  Не-ет!  Не-ет!
 ...По  звукам  танковой  и  автоматной  стрельбы  за  высотой,  по
беглым,  учащенным  ударам  орудий  на  высоте,  по  кустам  разры¬
вов,  выраставших  вокруг  позиций  Новикова,  по  наискось  в  небе
146

летящим  пулям  Лена  точно  ощутила,  что  бой  не  только  не  ослаб
после  налета  штурмовиков,  но  усилился,  что  он  достиг  того
предела,  когда  исчезает  небо,  солнце,  когда  есть  одна  прочность
земли.
 «Дима,  Дима,  Дима...  Что  он  там?  Что  с  ним?  Его  не  убьют...
таких  нельзя  убивать...  его  не  убьют.  Я  знаю.  Он  умеет  стрелять,
как  не  умеют  другие...  Что  же  это  там?  Опять?»
 Иголка  прыгала  в  ее  пальцах,  она  отложила  гимнастерку,  ку¬
сая  губы,  неотрывно  пристально  смотрела  туда,  на  высоту,  жад¬
но  искала  орудие,  тонувшее  во  мгле,  в  фонтанах  земли:  что-то
белое  то  появлялось,  то  пропадало  там.  Или  это  только  каза¬
лось  ей?
 «Это  он,  он  возле  орудия.  Он...  Я  вижу  его...  Скорей,  скорей,
пусть  скорей  конец  боя...  Только  скорее  конец  боя.  Это  же  долж¬
но  кончиться...  Должно  кончиться...  Скорее,  скорее!»
 Черное,  огромное  и  тяжелое  с  треском,  с  хрустом  обрушилось
из  мутного  неба  на  высоту,  перевернутым  конусом  взлетело
оранжево-слепящее.  Высота  будто  расплавилась  и  исчезла.  Дым
застлал  всю  ее,  загородив,  кипя  клубами,  сдвигаясь,  стекал  по
скатам,  опал  быстро,  разнесенный  утренним  ветром,  и,  дрожа  от
мгновенного  озноба,  стиснувшего  горло,  неясно  увидела  она  что-
то  белое,  ничком  лежащее  на  бруствере.
 «Что  это?  Что  это?»  —  удивленно  задержалось  в  сознании
Лены.  В  ту  минуту  она  еще  не  могла  определить  все,  почувство¬
вать,  она  не  только  не  могла  осознать,  чго  это  мог  быть  он  ра¬
нен  или  убит,  а,  наоборот,  подумала,  что  это  был  не  он.
 Возникли  какие-то  новые  звуки,  скрипящие,  воющие,  нара¬
стая,  распространились  слева,  со  стороны  города,  над  вершинами
лип,  оглушая  ревом,  сверкнули  раскаленные  хвосты,  широкими
молниями  ударили,  впились  в  высоту,  закрутились  раскаленные
змейки  на  всем  протяжении  ее,  и  опять  дым  загородил  небо
и  то  белое  на  бруствере.
 «Что  это?  Наши?  «Катюши»?  Зачем  они  стреляют?  Они  ду¬
мают,  что  он  погиб.  Он  не  мог  погибнуть.  Что  они  делают?  Стре¬
ляют  по  нему!  Сюда  не  прошли  танки.  Он  жив!  Он  жив!  А  как
же  я?  Одна?  Нет,  он  не  погиб...  А  как  же  я?»
 Дым  снова  разодрало  ветром,  что-то  белое  по-прежнему  нич¬
ком  неподвижно  лежало  на  бруствере.  И  тогда,  переводя  взгляд
на  гимнастерку,  пусто  лежавшую  у  ее  ног,  разглаженную  ее
пальцами  там,  где  был  разорван,  не  зашит  рукав,  она  вдруг  по¬
няла  все.  И,  с  ужасом  схватив  гимнастерку,  пахнущую  им,  при¬
жимая  ее  к  лицу,  комкая  ее,  зарыдала  жаркими,  обжигающи¬
ми  слезами,  вся  вздрагивая,  крича  что-то,  моля  о  справедли¬
вости.
 13*
 147

Когда  майор  Гулько  узнал  о  гибели  Новикова,  в  городе  был
мягкий  осенний  полдень,  с  нежарким  блеском  солнца  на  камен¬
ных  мостовых,  потертых  гусеницами  танков,  усыпанных  битым
стеклом,  за  железными  оградами  тихо  дымили,  догорали  дома,
чернели  обугленные  сады,  летели  над  ними,  таяли  пронизанные
солнцем  неосенние  облака.  И  то,  что  Гулько  сидел  на  КП  в
шлепанцах  и  без  гимнастерки,  и  то,  что  спали  возле  телефонов
связисты,  —  все  говорило  о  жизни  будничной,  а  младшему  лей¬
тенанту  Алешину  хотелось  плакать.
 Младший  лейтенант  Алешин,  то  ли  выбритый,  то  ли  умытый,
с  чистым  подворотничком,  в  новой  шинели,  стоял  перед  Гулько,
худой,  осунувшийся,  бледный,  —  резко  проступали  веснушки
его  —  и  ровным  голосом,  не  стесняясь  слез,  бегущих  по  щекам,
рассказывал  о  гибели  Новикова.  И  вытирал  рукавом  щеки.
И  странно  было  видеть  его  чистый  подворотничок,  детские  вес¬
нушки  на  ошеломленном  недетском  лице  и  видеть  его  слезы  и
этот  мальчишеский  жест,  которым  он  вытирал  их.
 —  Капитан  Новиков?  Новиков!..  Тот  мальчик?  Не  верю!  Не
верю!  Не  может  быть!  —  почти  крикнул  Гулько,  ударил  кула¬
ком  по  столу  так,  что  подскочили  карандаши  на  карте,  и  отвер¬
нулся  к  стене,  моргая  красными,  воспаленными  глазами.  Каш¬
ляющий  звук  вырвался  из  его  горла,  длинный  нос  некрасиво,
толсто  набух,  майор  сглотнул,  потер  горло,  пробормотал  хрип¬
ло:  —  Идите  и  принимайте  батарею.  Идите...  Через  полчаса  мы
снимемся.  Наши  танки  уже  в  Марице.  Слышите  —  в  Марице!
 Младший  лейтенант  Алешин  вышел  и  двинулся  по  городу  к
медсанбату.  На  углу  его  ждал  Горбачев.
 Стояла  властная  тишина  в  городе.  И  «катюши»  в  чехлах  под
уцелевшими  домами,  и  санитарные  машины,  замаскированные
под  кленами  улиц,  спокойно  залитых  солнцем,  и  кухня,  дымив¬
шая  в  соседнем  дворе,  и  голоса  солдат  возле  нее  —  все  по-
прежнему  говорило  о  жизни  будничной.  Но  младшему  лейтенан¬
ту  Алешину  никогда  не  было  так  одиноко,  так  пусто  в  этом
огромном,  чудовищно  тихом  мире.
 В  медсанбат  Лену  привезли  ездовые.  Войдя  во  двор,  а  потом
в  сад,  уставленный  санитарными  повозками,  носилками,  Алешин
не  сразу  увидел  ее.  Она  лежала  на  носилках,  тоненькая,  про¬
зрачная,  как  осенний  луч,  прижавшись  щекой  к  подмятой  под
голову  шинели,  ровные  брови,  страдальчески  сдвинутые,  оттеня¬
ли  белизну  лба,  иногда  они  вздрагивали,  словно  по  лицу  про¬
ходили  отблески  того,  что  было  в  ней.  Она  смутно  услышала  го¬
лос  Алешина  —  чем-то  близким,  знакомым  повеяло  на  нее,  —
открыла  глаза,  но  не  ответила  ни  голосом,  ни  взглядом,  только
прощально  пошевелила  рукой  —  одними  пальцами.
 148

—  Леночка...  прощай...  Леночка,  мы  тебя  не  забудем...  Ле¬
ночка,  прощай...
 Она  не  слышала,  как  ушли  Алешин  и  Горбачев,  лежала  ти¬
хо,  в  тяжелом  забытьи,  будто  погружаясь  в  теплую  воду,  с  од¬
ним  желанием,  чтобы  никто  не  прикасался  к  ней.
 До  нее  слабо  доносились  звуки  из  внешнего  мира:  шаги  в
саду,  шорох  шинелей,  мимо  тенями  проходили  санитары,  пере¬
шагивая  через  нее,  шелестела  трава,  сухие  листья,  слетая  с  яб¬
лонь,  невесомо  падали  на  грудь  ее,  путались  в  волосах,  и  кто-то
рядом  протяжно,  сквозь  стоны  просил  воды,  звал  кого-то  захле¬
бывающимся  шепотом.
 «Кто  это  стонет?  Неужели  он  не  может  сдерживать  боль?
Разве  он  знает,  что  такое  настоящая  боль?»  —  думала  она,  и
лицо  ее  дергалось,  и  брови  дрожали,  и,  кусая  губы,  вся  сжима¬
ясь,  она  старалась  найти  в  своей  памяти  то,  что  было  до  его
смерти,  —  его  голос,  его  привычку  поправлять  пистолет,  его
взгляд,  его  улыбку.
 Раз  открыла  глаза.  Голые  ветви  яблонь  уходили  в  низкое,
кипевшее  облаками  небо,  там  выгнутыми  фиолетовыми  полосами
сиял  непонятный  мягкий  свет,  плыл,  переливаясь,  под  холодным
осенним  солнцем.  «Откуда  этот  свет?  И  зачем  он?  —  подумала
она.  —  Зачем  все  это?  И  небо,  и  воздух,  когда  его  нет...  Зачем
все  это?..»
 Лена  отвернулась,  как  бы  защищаясь,  приникла  щекой  к  ко¬
лючему  ворсу  шинели  и,  плача,  смотрела  на  соседние  носилки,
откуда  все  время  слышала  стоны.  Молоденький  белокурый  чех
тоскливо  бредил,  пытаясь  сорвать  бинты  на  груди,  капельки
пота  выступили  над  верхней  губой,  покрытой  детским  пушком,
чех  шептал,  точно  торопясь  куда-то,  непонятные  отрывистые  сло¬
ва,  и  она  с  трудом  разобрала:
 —  Воду...  воду...
 Она  нащупала  фляжку,  приподнялась,  долго,  словно  неумело,
отвинчивала  пробку  потерявшими  жизнь  пальцами,  а  когда,  сдер¬
живая  рыдания,  прислонила  фляжку  к  губам  чеха,  увидела
сквозь  слезы,  как  он,  всхлипывая  от  облегчения,  глотает  воду,
прошептала:
 —  Боль  пройдет,  боль  пройдет...
 И  легла  на  левую  сторону  груди,  где  была  тоска,  снова  при¬
жимаясь  щекой  к  колючему  ворсу,  прикусив  зубами  воротник
шинели,  чтобы  не  закричать  от  боли.
 1959

1
 С  трудом  протиснувшись  в  люд¬
ском  потоке  через  распахнутые
железные  ворота,  Левчук  очутился
на  просторной,  запруженной  авто¬
мобилями  привокзальной  площади.
Здесь  толпа  пассажиров  из  только
что  пришедшего  поезда  рассыпалась
в  разных  направлениях,  и  он  за¬
медлил  свой  и  без  того  не  слишком
уверенный  шаг.  Он  не  знал,  куда
направиться  дальше  —  по  уходя¬
щей  от  вокзала  улице  в  город  или
к  двум  желтым  автобусам,  поджи¬
давшим  пассажиров  на  выезде
с  площади.  В  нерешительности  оста¬
новившись,  опустил  на  горячий,
в  масляных  пятнах  асфальт  нено¬
вый,  с  металлическими  уголками
чемоданчик  и  осмотрелся.  Пожалуй,
надо  было  спросить.  В  кармане
у  него  лежал  помятый  конверт
с  адресом,  но  адрес  он  знал  на  па¬
мять  и  теперь  присматривался,
к  кому  бы  из  прохожих  ему  обра¬
титься.
 В  этот  предвечерний  час  людей
на  площади  было  немало,  но  все  про¬
ходили  мимо  с  видом  такой  неот¬
ложной  поспешности  и  такой  заня¬
тости,  что  он  долго  и  неуверенно
вглядывался  в  их  лица,  прежде  чем
обратиться  к  такому  же,  как  он
сам,  немолодому  человеку  с  газе¬
той,  которую  тот  развернул,  отойдя
от  киоска.
 —  Скажите,  пожалуйста,  как
попасть  на  улицу  Космонавтов?
Пешком  или  надо  ехать  автобусом?
 Человек  поднял  от  газеты  не
очень  довольное,  как  Левчуку  по¬
казалось,  лицо  и  сквозь  стекла  оч¬
ков  строго  посмотрел  на  него.  Отве¬
153

тил  не  сразу:  то  ли  вспоминал  улицу,  то  ли  присматривался
к  незнакомому,  явно  нездешнему  человеку  в  сером  примятом  пид¬
жаке  и  синей  рубашке,  несмотря  на  жару  застегнутой  до  ворот¬
ника  на  все  пуговицы.  Под  этим  испытующим  взглядом  Левчук
пожалел,  что  не  завязал  дома  галстук,  который  несколько  лет
без  надобности  висел  в  шкафу  на  специально  для  того  вбитом
гвоздике.  Но  он  не  любил  да  и  не  умел  завязывать  галстуки  и
оделся  в  дорогу  так,  как  одевался  дома  по  праздникам:  в  серый,
почти  еще  новый  костюм  и  первый  раз  надетую,  хотя  и  давно
уже  купленную  сорочку  из  молодого  когда-то  нейлона.  Здесь,
однако,  все  были  одеты  иначе  —  в  легкие,  с  короткими  рука¬
вами  тенниски  или,  по  случаю  выходного,  наверно,  в  белые  ру¬
башки  с  галстуками.  Но  небольшая  беда,  решил  он,  сойдет  и
попроще  —  не  хватало  ему  забот  о  своем  внешнем  виде...
 —  Космонавтов,  Космонавтов...  —  повторил  человек,  вспо¬
миная  улицу,  и  оглянулся.  —  Вон  садитесь  в  автобус.  В  семерку.
Доедете  до  площади,  там  перейдете  на  другую  сторону,  где
гастроном,  и  пересядете  на  одиннадцатый.  Одиннадцатым
проедете  две  остановки,  потом  спросите.  Там  пройти  метров
двести.
 —  Спасибо,  —  сказал  Левчук,  хотя  и  не  очень  запомнил
этот  непростой  для  него  маршрут.  Но  он  не  хотел  задерживать,
видно,  занятого  своими  делами  человека  и  только  спросил:  —
Это  далеко?  Километров  пять  будет?
 —  Каких  пять?  Километра  два-три,  не  больше.
 —  Ну,  три  можно  и  пешком,  —  сказал  он,  обрадовавшись,
что  нужная  ему  улица  оказалась  ближе,  чем  ему  показалось
сначала.
 Не  спеша  он  пошел  по  тротуару,  стараясь  своим  чемоданчи¬
ком  не  очень  мешать  прохожим.  Шли  по  двое,  по  трое,  а  то  и
небольшими  группками  —  молодые  и  постарше,  все  заметно  то¬
ропясь  и  почему-то  все  навстречу  ему,  в  сторону  вокзала.  Возле
попавшегося  ему  на  пути  продуктового  магазина  народу  было
еще  больше,  он  взглянул  в  блестящие  стекла  витрины  и  удивил¬
ся:  у  прилавка,  словно  пчелиный  рой,  гудела  плотная  толпа  по¬
купателей.  Все  это  было  похоже  на  приближение  какого-то  празд¬
ника  или  городского  события,  он  прислушался  к  обрывкам  то¬
ропливых  разговоров  рядом,  но  чего-либо  понять  не  смог  и  все
шел,  пока  не  увидел  на  огромном  щите  оранжевое  слово  «фут¬
бол*.  Подойдя  ближе,  прочитал  объявление  о  намеченной  на
сегодня  встрече  двух  футбольных  команд  и  с  некоторым  удив¬
лением  понял  причину  оживления  на  городской  улице.
 Футболом  он  мало  интересовался,  даже  по  телевизору  редко
смотрел  футбольные  матчи,  считая,  что  футбол  может  увлекать
154

ребятишек,  молодежь  да  тех,  кто  в  него  играет,  а  для  полсилых
и  здравомыслящих  —  занятие  это  малосерьезное,  детская  заба¬
ва,  игра.
 Но  горожане,  наверно,  относились  к  этой  игре  иначе,  и  те¬
перь  по  улице  трудно  было  пройти.  Чем  меньше  времени  оста¬
валось  до  начала  матча,  тем  заметнее  торопились  люди.  Перепол¬
ненные  автобусы  едва  ползли  возле  тротуаров,  из  незакрытых
дверей  гроздьями  свисали  пассажиры.  Зато  в  обратном  направ¬
лении  большинство  автобусов  катило  пустыми.  Он  ненадолго
остановился  на  углу  улицы  и  молча  поудивлялся  этой  особен¬
ности  городского  быта.
 Потом  он  долго  и  не  спеша  шел  по  тротуару.  Чтобы  не  на¬
доедать  прохожим  расспросами  о  дороге,  посматривал  на  углы
домов  с  названиями  улиц,  пока  не  увидел  на  стене  одного  из
них  синюю  табличку  с  долгожданными  словами  «ул.  Космонав¬
тов».  Номера,  однако,  тут  не  было,  он  прошел  к  следующему
зданию  и  убедился,  что  нужный  дом  еще  далеко.  И  он  пошел
дальше,  приглядываясь  по  дороге  к  жизни  большого  города,  в  ко¬
тором  никогда  прежде  не  был  и  даже  не  предполагал  быть,  если
бы  не  обрадовавшее  его  письмо  племянника.  Правда,  кроме  ад¬
реса,  племянник  ничего  больше  не  сообщил,  даже  не  разузнал,
где  и  кем  работает  Виктор,  что  у  него  за  семья.  Но  о  чем  мог
разузнать  студент-первокурсник,  который  случайно  наткнулся
на  знакомую  фамилию  в  газете  и  по  его  просьбе  раздобыл
в  паспортном  столе  адрес?  Вот  теперь  сам  обо  всем  и  узнает  —
за  этим  ехал.
 Прежде  всего  ему  радостно  было  сознавать,  что  Виктору  уда¬
лось  пережить  войну,  после  которой  судьба,  надо  полагать,  от¬
неслась  к  нему  благосклоннее.  Если  живет  на  такой  видной  ули¬
це,  то,  наверно,  не  последний  человек  в  городе,  может,  даже  ка¬
кой-либо  начальник»  В  этом  смысле  самолюбие  Левчука  было
удовлетворено,  он  чувствовал,  что  тут  ему  почти  повезло.  Хотя
он  понимал,  конечно,  что  достоинство  человека  не  определяется
только  его  профессией  или  должностью  —  важен  еще  ум,  ха¬
рактер,  а  также  его  отношение  к  людям,  которые  в  конце  кон¬
цов  и  решают,  чего  каждый  стоит.
 Присматриваясь  к  огромным,  многоэтажным,  из  светлого  кир¬
пича  фасадам  со  множеством  балконов,  заставленных  у  кого
чем  —  лежаками,  раскладушками,  старыми  стульями,  легкими
столиками  и  ящиками,  разным  домашним  хламом,  опутанным
бельевыми  веревками,  —  он  старался  представить  себе  его  квар¬
тиру,  тоже,  конечно,  с  балконом,  где-нибудь  на  верхнем  этаже
дома.  Он  считал,  что  квартира  тем  лучше,  чем  выше  она  рас¬
положена,  —  больше  солнца  и  воздуха,  а  главное  —  далеко  ви¬
155

дать,  если  не  до  конца,  то  хотя  бы  до  половины  города.  Лет
шесть  назад  он  гостил  у  сестры  жены  в  Харькове,  и  там  ему
очень  понравилось  наблюдать  по  вечерам  с  балкона,  хотя  тот  и
был  не  очень  высоко,  на  третьем  этаже  девятиэтажного  дома.
 Интересно  все  же,  как  его  примут...
 Сперва,  конечно,  он  постучит  в  дверь.  Не  очень  чтоб  громко
и  настойчиво,  не  кулаком,  а  лучше  кончиком  пальца,  как  перед
отъездом  наставляла  его  жена,  и,  когда  откроется  дверь,  отступит
на  шаг  назад.  Кепку,  пожалуй,  лучше  снять  раньше;  может,
еще  в  подъезде  или  на  лестнице.  Когда  ему  откроют,  он  сперва
спросит,  здесь  ли  живет  тот,  кто  ему  нужен.  Хорошо,  если  бы
открыл  сам  Виктор,  наверно,  он  бы  его  узнал,  хотя  и  прошло
тридцать  лет  —  время,  за  которое  мог  до  неузнаваемости  изме¬
ниться  любой.  Но  все  равно,  наверно,  узнал  бы.  Он  хорошо  по¬
мнил  его  отца,  а  сын  должен  хоть  чем-нибудь  походить  на  отца.
Если  же  откроет  жена  или  кто  из  детей...  Нет,  пожалуй,  дети
еще  малы.  Хотя  вполне  могут  открыть  и  дети.  Если  ребенку
пять  или  шесть  лет,  почему  бы  не  открыть  дверь  гостю.  Тогда
он  спросит  хозяина  и  назовет  себя.
 Тут,  чувствовал  он,  наступит  самое  важное  и  самое  трудное.
Он  уже  знал,  как  это  радостно  и  тревожно  встретить  давнего
своего  знакомого.  И  воспоминание,  и  удивление,  и  даже  какое-
то  чувство  неловкости  от  того  странного  открытия,  что  ты  знал
и  помнил  вовсе  не  этого  стоящего  перед  тобой  незнакомого  че¬
ловека,  а  другого,  навечно  оставшегося  в  далеком  твоем  про¬
шлом,  воскресить  которое  не  в  состоянии  никто,  кроме  твоей
не  мутнеющей  с  годами  памяти...  Потом  его,  наверно,  пригласят
в  комнату,  и  он  переступит  порог.  Само  собой,  квартира  у  них
хорошая  —  блестящий  паркет,  диваны,  ковры,  не  хуже  чем
у  многих  теперь  в  городе.  У  порога  он  оставит  свой  чемоданчик
и  снимет  ботинки.  Обязательно  надо  не  забыть  снять  ботинки,
говорят,  в  городе  теперь  повелся  такой  обычай,  чтобы  обувь
снимать  у  порога.  Это  дома  он  привык  в  кирзе  или  резине  ша¬
гать  прямо  от  порога  к  столу,  но  здесь  он  не  дома.  Значит,
перво-наперво  снять  ботинки.  Носки  у  него  новые,  купленные
перед  поездкой  в  сельмаге  за  рубль  шестьдесят  шесть  копеек,
с  носками  конфуза  не  будет.
 Потом  пойдет  разговор,  конечно,  разговор  будет  нелегкий.
Сколько  он  ни  думал,  не  мог  представить  себе,  как  и  с  чего  они
начнут  разговор.  Но  там  будет  видно.  Наверно,  его  пригласят
за  стол,  и  тогда  он  вернется  за  своим  чемоданчиком,  в  котором
всю  дорогу  тихонько  булькает  большая  бутылка  с  заграничной
наклейкой  и  дожидается  своего  часа  кое-какой  деревенский  го¬
стинец.  Хотя  и  в  городе  теперь  сытно,  но  кольцо  деревенской
156

колбасы,  баночка  меду  да  пара  копченых  лещей  собственного
улова,  наверно,  окажутся  нелишними  на  хозяйском  столе.
 Задумавшись,  он  прошел  дальше  чем  следовало  и  вместо
седьмого  десятка  увидел  на  углу  цифру  восемьдесят  восемь.  Не¬
много  подосадовав  на  себя,  повернул  обратно,  быстрым  шагом
миновал  скверик,  здание  с  огромной,  на  целый  этаж  вывеской
«Парикмахерская»  и  увидел  на  углу  номер  семьдесят  шесть.  Ми¬
нуту  он  в  недоумении  глядел  на  него,  не  в  состоянии  понять,  ку¬
да  же  девался  целый  десяток  домов,  как  услышал  вежливый  го¬
лосок  рядом:
 —  Дядя,  а  какой  вам  дом  надо?
 Сзади  на  тротуаре  стояли  две  девочки  —  одна,  белоголовая,
лет  восьми,  помахивая  вокруг  себя  сеткой  с  пакетом  молока,
простодушно  рассматривала  его.  Другая,  чернявенькая,  ростом
чуть  выше  подружки,  в  коротких  мальчишечьих  штанишках,
вылизывала  из  бумажки  мороженое,  несколько  сдержаннее  на¬
блюдая  за  ним.
 —  Мне  —  семьдесят  восьмой.  Не  знаете,  где  такой?
 —  Семьдесят  восьмой?  Знаем.  А  какой  корпус?
 —  Корпус?
 О  корпусе  он  слышал  впервые,  на  корпус  он  просто  не  обратил
внимания,  запомнив  лишь  номера  дома  и  квартиры.  Какой  еще
может  быть  корпус?
 Чтобы  убедиться,  что  не  ошибается,  он  опустил  на  тротуар
тяжеловатый  таки  свой  чемоданчик  и  достал  из  внутреннего
кармана  пиджака  потертый  конверт  с  понадобившимся  теперь
адресом.  Действительно,  после  номера  дома  была  еще  буква  К
и  цифра  3,  а  потом  уже  значился  номер  квартиры.
 —  Вот,  кажется,  три.  Корпус  три,  так,  кажется.
 Девочки,  разом  заглянув  в  его  бумажку,  подтвердили,  что
корпус  действительно  третий,  и  сообщили,  что  они  знают,  где
этот  дом.
 —  Там  Нелька-злая  живет,  это  за  грибком-песочницей,  —
сказала  чернявенькая  с  мороженым.  —  Мы  вам  покажем.
 С  некоторой  неловкостью  он  пошел  следом  за  ними.  Девочки
обошли  угол  дома,  за  которым  оказался  огромный,  не  очень  еще
обжитой  двор  в  окружении  нескольких  пятиэтажных  домов,  от¬
деленных  друг  от  друга  вытоптанными  площадками,  полосами
асфальта  и  рядами  молодых,  недавно  посаженных  деревьев.
На  скамейках  возле  подъездов  судачили  женщины,  где-то  между
домами  бухал  волейбольный  мяч  и  по  асфальту  гоняли  на  вело¬
сипедах  мальчишки.  Всюду  бегала,  горланила,  суетилась  детвора.
Девочки  шли  рядом,  и  меньшая  спросила,  заглядывая  ему  в  лицо:
 —  Дядя,  а  почему  у  вас  другой  руки  нет?
 157

Подружка  понимающе  перебила  ее  тихим  голосом:
 —  Ну  что  ты  спрашиваешь,  Ирка?  Дядину  руку  на  войне
оторвало.  Правда,  дядя?
 —  Правда,  правда.  Догадливая  ты,  молодец.
 —  У  нас  во  дворе  живет  дядя  Коля,  так  у  него  только  одна
нога.  Другую  у  него  немцы  оторвали.  Он  на  маленькой  машине
ездит.  Маленькая  такая  машинка,  чуть  больше  мотоцикла.
 —  А  моего  дедушку  фашисты  на  войне  убили,  —  печально
вздохнув,  сообщила  подружка.
 —  Они  хотели  уничтожить  всех,  но  наши  солдаты  не  дали.
Правда,  дядя?
 —  Правда,  правда,  —  сказал  он,  с  улыбкой  слушая  их  лепет
о  том,  что  ему  было  так  близко  и  знакомо.  Меньшая  тем  време¬
нем,  забежав  вперед,  повернулась  к  нему,  продолжая  раскручи¬
вать  возле  себя  сетку  с  пакетом.
 —  Дядя,  а  у  вас  есть  медали?  У  моего  дедушки  было  шесть
медалей.  На  карточке  видела.
 —  Шесть  это  хорошо,  —  сказал  он,  избегая  ответа  на  ее
вопрос.  —  Значит,  герой  был  твой  дедушка.
 —  А  вы?  Вы  тоже  герой?  —  забавно  жмурясь  от  солнца,
допытывалась  меньшая.
 —  Я?  Да  какой  я  герой!  Я  не  герой.  Так...
 —  Вон  этот  дом,  —  показала  чернявая  через  зеленый  ряд
молодых  липок  на  такой  же,  как  и  все  тут,  пятиэтажный  дом
из  серого  силикатного  кирпича.  —  Третий  корпус.
 —  Ну,  спасибо,  девчатки.  Большое  спасибо!  —  сказал  он  по¬
чти  растроганно.  Девочки  обе  разом  охотно  пропели  свое  пожа¬
луйста  и  побежали  по  дорожке  в  сторону,  а  он,  вдруг  заволно¬
вавшись,  замедлил  шаг.  Значит,  уже  приехал!  Почему-то  захоте¬
лось  отодвинуть  на  какое-то  после  и  этот  дом,  и  предстоящую
встречу  с  тем,  о  ком  он  думал,  вспоминал,  не  забывал  все  эти
долгие  тридцать  лет.  Но  он  преодолел  в  себе  это  неуместное  те¬
перь  малодушие  —  коль  уж  приехал,  то  надо  было  идти,  хотя
бы  взглянуть  одним  глазом,  поздороваться,  убедиться,  что  не
ошибся,  что  это  именно  тот,  кто  столько  для  него  значил.
 Сначала  он  подошел  к  углу  дома  и  сличил  номер  в  бумажке
с  тем,  что  оранжевой  краской  был  выведен  на  шершавой  стене.
Но  девочки  не  ошиблись,  действительно  на  стене  значилось  К-3,
он  спрятал  письмо  в  карман,  тщательно  застегнул  его  на  пуго¬
вицу,  взял  чемоданчик.  Теперь  надо  было  разыскать  квартиру,
что,  пожалуй,  тоже  непросто  в  такой  громадине  на  сотню  или
больше  квартир.
 Не  очень  решительно,  оглядываясь  по  сторонам,  он  направил¬
ся  к  первому  подъезду,  согнав  по  пути  серую  кошку,  лениво
158

разлегшуюся  возле  клумбы.  Прежде  чем  открыть  дверь,  перечи¬
тал  на  ней  сообщение  о  номере  почтового  индекса,  о  том,  что,
уходя  из  квартиры,  следует  выключать  электроприборы,  ознако¬
мился  с  напечатанным  на  папиросной  бумажке  объявлением
о  собрании  квартиросъемщиков  по  поводу  благоустройства  дво¬
ровой  территории.  Выше  над  дверью  висела  табличка  с  указани¬
ем  подъезда  и  номерами  квартир  —  от  первой  до  двадцатой,  сле¬
довательно,  нужной  ему  квартиры  здесь  не  было.  Поняв  это,  он
прошел  вдоль  дома,  миновал  подъезд  номер  два  и  свернул
в  третий.
 На  первой  площадке  было  четыре  квартиры  —  от  сорок  пер¬
вой  до  сорок  четвертой,  —  и  он  не  спеша  пошел  выше,  миновал
синий  ящик  с  рядами  занумерованных  отделений,  из  которых
торчали  уголки  газет.  Присмотревшись  к  номерам,  он  понял,  что
пятьдесят  вторая  должна  быть  этажом  выше.
 На  очередной  лестничной  площадке  пришлось  перевести  ды¬
хание:  с  непривычки  к  крутому  подъему  одолела  одышка.  К  то¬
му  же  он  не  мог  отделаться  от  странной,  все  время  донимавшей
его  неловкости,  словно  он  шел  с  обременительной  просьбой  или
был  виноват  в  чем-то.  Конечно,  как  он  ни  думал,  как  ни  успо¬
каивал  себя,  а  понимал,  что  волноваться  еще  придется.  Навер¬
ное,  было  бы  лучше  эту  встречу  устроить  несколькими  годами
раньше,  да  разве  он  что-нибудь  знал  о  нем  раньше?
 Дверь  пятьдесят  второй  оказалась  на  площадке  слева,  как
и  у  всех  тут,  она  была  окрашена  масляной  краской,  с  аккурат¬
ным  половичком  у  порога,  номером  сверху.  Поставив  у  ног  че¬
моданчик,  он  передохнул  и  не  сразу,  преодолевая  в  себе  нере¬
шительность,  тихо  постучал  согнутым  пальцем.  Потом,  выждаг,
постучал  снова.  Показалось,  где-то  раздались  голоса,  но,  прислу¬
шавшись,  он  понял,  что  это  звучало  радио,  и  постучал  еще.
На  этот  его  стук  открылась  дверь  соседней  квартиры.
 —  А  вы  позвоните,  —  сказала  с  порога  женщина,  торопливо
вытирая  передником  руки.  Пока  он  недоуменно  осматривал  дверь
в  поисках  звонка,  она  переступила  порог  и  сама  нажала  едва
заметную  на  дверном  косяке  черную  кнопку.  За  дверью  трижды
раздался  пронзительный  треск,  но  и  после  этого  пятьдесят  вто¬
рая  не  открылась.
 —  Значит,  нет  дома,  —  сказала  женщина.  —  С  утра  тут  ма¬
лая  бегала,  да  вот  что-то  не  видно.  Наверно,  пошли  куда  в  город.
 Обескураженный  неудачей,  он  устало  прислонился  к  перилам.
Как-то  он  не  подумал  раньше,  что  хозяев  может  не  оказаться
дома,  что  они  могут  куда-либо  пойти  или  уехать.  Впрочем,  по¬
нятное  дело.  Разве  он  сам  весь  день  сидит  дома?  Даже  и  теперь,
когда  вышел  на  пенсию.
 159

Но,  видно,  делать  тут  было  нечего  —  не  ждать  же  бог  знает
сколько  на  этой  площадке,  —  и  он  отправился  вниз.  Соседка,
перед  тем  как  закрыть  свою  дверь,  крикнула  сзади:
 —  Да  футбол  же  сегодня!  Как  бы  не  на  футболе  они.
 Может,  и  на  футболе  или  еще  где.  Мало  ли  куда  можно  пой¬
ти  в  городе  в  погожий  выходной  день  —  в  парк,  кино,  ресторан,
театр;  наверное,  интересных  мест  тут  хватает,  не  то  что
в  деревне.  Уж  не  надеялся  ли  он,  дурак,  что  они  тридцать
лет  будут  сидеть  дома  и  ждать,  когда  он  заявится  к  ним
в  гости?
 Он  протопал  вниз  четыре  крутоватых  лестничных  марша  и
вышел  из  подъезда.  Старухи  при  его  появлении  снова  прервали
свою  беседу  и  снова  с  преувеличенным  интересом  уставились  на
него.  Но  в  этот  раз  он  не  почувствовал  прежней  неловкости  и
остановился  на  краю  дорожки,  размышляя,  как  поступить  даль¬
ше.  Наверное,  все-таки  надо  подождать.  Тем  более  что  после
долгой  ходьбы  хотелось  присесть,  вытянуть  ноги.  Осмотревшись,
он  заметил  в  глубине  двора  в  тени  какого-то  кирпичного  строе¬
ния  свободную  скамейку  и  медленным  шагом  утомленного  чело¬
века  направился  к  ней.
 Поставив  на  скамейку  чемоданчик,  он  сел  и  с  наслаждением
вытянул  натруженные  ноги.
 И  он  решил  никуда  не  ходить,  дожидаться  тут.  Сидеть  было,
в  общем,  спокойно,  не  жарко,  в  тени,  можно  было  не  торопясь
наблюдать  жизнь  нового  городского  квартала,  который  он  видел
впервые  и  в  котором  ему  многое  нравилось.  Правда,  мысли  его
то  и  дело  возвращались  к  его  давнему  прошлому,  к  тем  двум
партизанским  дням,  которые  в  конце  концов  и  привели  его  на
эту  скамейку.  Теперь  ему  не  было  надобности  припоминать,  на¬
прягать  свою  немолодую  уже  память,  все,  что  произошло  тогда,
помнилось  до  мельчайших  подробностей,  как  если  бы  это  случи¬
лось  вчера.  Три  десятка  лет,  минувших  с  тех  пор,  ничего  не  при¬
глушили  в  его  цепкой  памяти,  наверно,  потому,  что  все  пере¬
житое  им  в  те  двое  суток  оказалось  хотя  и  самым  трудным,  но
и  самым  значительным  в  его  жизни.
 Множество  раз  он  передумывал,  вспоминал,  переосмысливал
события  тех  дней,  каждый  раз  относясь  к  ним  по-разному.  Что-то
вызывало  в  нем  запоздалое  чувство  неловкости,  даже  досады  на
себя  тогдашнего,  а  что  и  было  предметом  его  скромной  челове¬
ческой  гордости.  Все-таки  это  была  война,  с  которой  не  могло
справиться  ничто  последующее  в  его  жизни,  а  он  был  молод,  здо¬
ров  и  особенно  не  задумывался  над  смыслом  своих  поступков,
которые  в  большинстве  сводились  лишь  к  одному  —  убить  вра¬
га  и  самому  увернуться  от  пули.
 160

2
 Тогда  все  шло  само  по  себе  —  трудно,  тревожно,  голодно,
они  пятые  сутки  отбивались  от  наседавших  карателей,  вымота¬
лись  до  предела,  и  Левчуку  очень  хотелось  спать.  Но  только  он
задремал  под  елкой,  как  кто-то  его  окликнул.  Голос  этот  пока¬
зался  знакомым,  и  сон  его  с  той  минуты  ослаб,  готовый  исчез¬
нуть  совсем.  Но  не  исчез.  Сон  был  такой  неотвязный  и  с  такой
силой  владел  организмом,  что  Левчук  не  проснулся  и  продолжал
лежать  в  зыбком  состоянии  между  забытьем  и  явью.  В  полусон¬
ное  его  сознание  то  и  дело  врывалось  ощущение  тревожной  лес¬
ной  реальности  —  шума  ветвей  в  кустарнике,  какого-то  разговора
поодаль,  звуков  негромкой,  хотя  и  недалекой  стрельбы,  которая
не  затихала  вокруг  с  первого  дня  блокады.  Однако  Левчук  упорно
обманывал  себя,  что  ничего  не  слышит,  и  спал,  ни  за  что  на
свете  не  желая  проснуться.  Ему  надо  было  поспать  пару  часов
или  хотя  бы  час,  кажется,  он  впервые  в  жизни  заимел  такое
право  на  сон,  которого  теперь,  кроме  немцев,  никто  не  мог  ли¬
шить  его  в  этом  лесу:  ни  старшина,  ни  ротный,  ни  даже  сам
командир  отряда.
 Левчук  был  ранен.
 Ранило  его  под  вечер  на  Долгой  Гряде,  вскоре  после  того,  как
рота  отбила  четвертую  за  день  атаку  и  каратели,  постаскав  с  бо¬
лота  своих  убитых  и  раненых,  немного  успокоились.  Наверно,
они  ожидали  какого-то  приказа,  а  начальство  их  медлило.  Впро¬
чем,  было  отчего.  Нередко  случается  на  войне,  что  командир,
четыре  атаки  которого  не  приносят  успеха,  почувствует  надоб¬
ность  крепко  подумать,  прежде  чем  отдать  команду  на  пятую.
Уже  несколько  поднаторевший  в  военных  делах,  Левчук  догадал¬
ся,  сидя  в  своем  неглубоком,  перевитом  корнями  окопчике,  что
каратели  выдохлись  и  для  роты  наступил  какой-никакой  перерыв.
Выждав  еще  немного,  он  опустил  на  бруствер  увесистый  приклад
своего  «дегтяря»  и  достал  из  кармана  недоеденную  вчера  гор¬
бушку.  Настороженно  поглядывая  перед  собой  на  неширокое
лесное  пространство  с  осокой,  кустарником  и  неглубоким  мши¬
стым  болотцем,  он  сжевал  хлеб,  несколько  заморив  червяка,  й
почувствовал,  что  хочет  курить.  Как  на  беду,  курево  кончилось,
и  он,  прислушавшись,  окликнул  соседа,  сидевшего  невдалеке
в  таком  же  мелком,  отрытом  в  песке  окопчике,  от  которого
в  тихом  вечернем  воздухе  уже  потянуло  душистым  дымком  ма¬
хорки.
 —  Кисель!  Кинь  «бычка»!
 Кисель,  немного  погодя,  кинул,  однако  не  очень  удачно  —
надломленная  ветка  с  зажатым  в  разломе  «бычком»  упала,  не
 П  Приложение  к  ж-лу  «Сельская  молодежь»,  том  2
 161

долетев  до  окопчика,  и  Левчук  не  без  некоторой  опаски  потянул¬
ся  за  ней  рукой.  Но  достать  рукой  не  удалось,  и  он,  высунувшись
по  пояс,  потянулся  снова.  В  этот  момент  под  рукой  что-то  стре¬
мительно  щелкнуло,  по  лицу  стегануло  хвоей,  сухим  песком  и
недалеко  за  болотцем  ахнул  винтовочный  выстрел.  Бросив  зло¬
получный  «бычок»,  Левчук  рванулся  назад  в  окопчик,  не  сразу
почувствовав,  как  в  рукаве  потеплело,  и  с  удивлением  увидел
на  плече  в  пиджаке  небольшую  дырочку  от  пули.
 —  Ах  ты  холера!
 Это  было  куда  как  скверно,  чтобы  его  ранило,  да  еще  таким
глупым  образом.  Но  ранило,  и,  по-видимому,  серьезно:  кровь
вскоре  густо  потекла  по  пальцам,  в  плече  запекло,  защипало.
Опустившись  в  окопчик  и  выругавшись,  Левчук  кое-как  обернул
плечо  несвежей  ситцевой  тряпкой,  в  которую  заворачивал  хлеб,
и  сжал  зубы.  Только  со  временем  до  его  сознания  стал  доходить
весь  невеселый  смысл  его  ранения,  взяла  злость  на  себя  за  не¬
осторожность,  а  больше  на  тех,  за  болотцем.  Испытывая  все  уси¬
ливающуюся  боль  в  плече,  он  схватился  за  пулемет,  чтобы  хо¬
рошей  очередью  чесануть  по  лозняку,  из  которого  его  так  веро¬
ломно  подкараулили,  да  только  сдавленно  ойкнул.  От  прикосно¬
вения  пулеметного  приклада  к  плечу  его  пронзила  такая  боль,
что  Левчук  сразу  понял:  отныне  он  не  пулеметчик.  Тогда,  не
высовываясь  из  окопа,  он  снова  прокричал  Киселю:
 —  Скажи  ротному:  ранило!  Ранило  меня,  слышь?
 Хорошо,  что  уже  смеркалось,  солнце  после  бесконечного  зной¬
ного  дня  сползло  с  небосклона,  болотце  заволакивалось  редень¬
кой  кисеей  тумана,  сквозь  которую  уже  плохо  было  видать.
Немцы  так  и  не  начали  своей  пятой  атаки.  Когда  немного  стем¬
нело,  на  сосновый  пригорок  прибежал  ротный  Межевич.
 —  Что,  ранило?  —  растянувшись  рядом  на  сухой  хвое,  спро¬
сил  он,  вглядываясь  в  притуманенное  болото,  из  которого  тянуло
пороховой  вонью  и  повеяло  вечерней  прохладой.
 —  Да  вот,  в  плечо.
 —  В  правое?
 -  Ну.
 —  Ладно,  что  ж,  —  сказал  ротный.  —  Дуй  к  Пайкину.  Пу¬
лемет  отдай  Киселю.
 —  Кому?  Тоже  нашли  пулеметчика!..
 В  этом  распоряжении  ротного  Левчук  поначалу  усмотрел
что-то  оскорбительное  для  себя:  отдать  исправный,  ухоженный
им  пулемет  Киселю,  этому  деревенскому  дядьке,  который  как  сле¬
дует  не  освоился  еще  и  с  винтовкой,  означало  для  Левчука  срав¬
няться  с  ним  и  во  всем  прочем.  Но  Левчук  не  хотел  с  ним  рав¬
няться,  пулеметчик  была  у  них  специальность  особая,  на  кото¬
162

рую  подбирали  лучших  партизан,  бывших  красноармейцев.  Прав¬
да,  красноармейцев  уже  не  осталось,  и  пулемет  действительно
вручить  было  некому.  А  впрочем,  пусть  ротный  решает,  как
знает,  рассудил  Левчук,  не  его  это  забота,  теперь  он  раненый.
 С  подчеркнутым  безразличием  он  отнес  пулемет  под  соседнюю
сосну  Киселю,  а  сам  налегке  побрел  в  глубь  леса  к  ручью.  Там
был  тыл  этого  обложенного  карателями  урочища  и  размещалось
хозяйство  Верховца  с  Пайкиным,  их  отрядных  «помощников
смерти»,  как  в  шутку  называли  врачей  партизаны.  Отчасти  они
имели  для  того  основание,  так  как  Пайкин  до  войны  работал
зубным  врачом,  а  Верховец  вряд  ли  когда-нибудь  вообще  держал
в  руках  бинт.  Однако  лучших  врачей  у  них  не  нашлось,  и  эти
двое  и  лечили,  и  перевязывали,  и  даже,  случалось,  отрезали  руки
или  ноги,  как  тому  Крицкому,  у  которого  приключилась  гангре¬
на.  И  ничего,  говорят,  живет  где-то  на  хуторе,  поправляется.  Хотя
и  с  одной  ногой.
 Возле  ручья  у  шалаша  санчасти  уже  сидело  несколько  чело¬
век  раненых,  Левчук  дождался  своей  очереди,  и  доктор  впоть¬
мах,  кое-как  обтерев  жгучей  перекисью  водорода  его  окровавлен¬
ное  плечо,  туго  стянул  его  самодельным  холщовым  бинтом.
 —  Суй  руку  за  пазуху  и  носи.  Ничего  страшного.  Через  не¬
делю  будешь  кувалдой  махать.
 Кому  не  известно,  что  хорошее  слово  доктора  иногда  лечит
лучше  его  лекарства?  Левчук  сразу  почувствовал,  как  притихла
его  боль  в  плече,  и  подумал,  что,  как  только  настанет  утро,  сра¬
зу  вернется  на  Долгую  Гряду  в  роту.  А  пока  он  поспит.  Больше
всего  на  свете  он  хотел  спать  и  теперь  заимел  на  это  полное
право...
 После  короткой  невнятной  тревоги  он  снова,  кажется,  задре¬
мал  под  елью  на  ее  жестких  узловатых  корнях,  но  скоро  опять
услыхал  близкий  топот,  голоса,  шорох  повозки  в  кустах  и  какую-
то  суету  рядом.  Он  узнал  голос  Пайкина,  а  также  их  нового  на¬
чальника  штаба  и  еще  кого-то  из  знакомых,  хотя  со  сна  и  не
мог  понять  кого.
 —  Не  пойду  я.  Не  пойду  никуда...
 Конечно,  это  была  Клава  Шорохина,  отрядная  их  радистка.
Ее  звонкий  голос  Левчук  узнал  бы  за  километр  среди  сотен  дру¬
гих  голосов,  а  сейчас  он  слышался  рядом,  в  десяти  шагах  от
него.  Сон  его  сразу  пропал,  он  проснулся,  хотя  и  не  мог  еще
раскрыть  глаз,  только  повел  под  телогрейкой  раненым  плечом  и
затаил  дыхание.
 —  Как  это  —  не  пойдешь?  Как  не  пойдешь?  Что  мы  тебе
тут,  больницу  откроем?  —  гудел  знакомый  злой  бас  их  нового
начальника  штаба,  недавнего  комроты-один.  —  Пайкин!
 11*
 163

—  Я  тут,  товарищ  начштаба!
 —  Отправляйте!  Сейчас  же  отправляйте  вместе  с  Тихоновым!
До  Язминок  как-нибудь  доберутся,  а  там  у  Лесковца  перебудет.
В  Первомайской.
 —  Не  пойду!  —  опять  послышалось  из  темноты  безысходно¬
тоскливое  в  своей  безнадежности  возражение  Клавы.
 —  Поймите,  Шорохина,  —  мягче  вступил  в  разговор  Пай-
кин,  —  вам  ведь  нельзя  тут.  Вы  же  сами  сказали:  пора.
 —  Ну  и  пусть!
 —  Убьют  же  к  чертовой  матери!  —  кажется,  не  на  шутку
разозлился  начштаба.  —  На  прорыв  идем,  на  пузе  ползти  при¬
дется!  Ты  понимаешь  это?
 —  Пусть  убивают!
 —  Пусть  убивают  —  вы  слышали?  Раньше  надо  было,  чтобы
убили!
 Наступила  неловкая  пауза,  слышно  было,  как  тихонько
всхлипнула  Клава  да  где-то  поодаль  стегал  коня  ездовой:  «Каб
ты  сдох,  вовкарэзина!»  По  всей  видимости,  тылы  куда-то  собира¬
лись  переезжать,  но  Левчук  все  еще  не  хотел  просыпаться,  про¬
гонять  сон  и  даже  не  раскрыл  глаз  —  наоборот,  затаился,  при¬
держал  дыхание  и  слушал.
 —  Пайкин!  —  решительным  тоном  произнес  начштаба.  —
Сажайте  в  повозку  и  отправляйте.  С  Левчуком  отправляйте,  если
что,  он  досмотрит.  Но  где  Левчук?  Ты  же  говорил  —  тут?
 —  Тут  был.  Я  перевязывал.
 «Вот  тебе  и  поспал!»  —  подумал  Левчук,  все  еще  не  шеве¬
лясь,  будто  надеясь,  что,  может,  вместо  него  позовут  другого.
 —  Левчук!  А  Левчук!  Грибоед,  где  Левчук?
 —  Да  тут  где-то  спал.  Я  видел,  —  предательски  просипел  по¬
одаль  знакомый  голос  ездового  санчасти  Грибоеда,  и  Левчук
молча  про  себя  выругался:  он  видел!  Кто  его  просил  видеть?
 —  Ищите  Левчука!  —  распорядился  начштаба.  —  Кладите  на
воз  Тихонова.  И  через  гать.  Пока  еще  там  дыры  не  заткнули.
Левчук!  —  зло  крикнул  начальник  штаба.
 —  Я!  Ну  что?  —  с  раздражением,  которое  теперь  он  не  счел
нужным  скрывать,  отозвался  Левчук  и  не  спеша  выбрался  из-под
обвисших  до  самой  земли  ветвей  елки.
 Во  мраке  лесной  ночи  ни  черта  не  было  видно,  но  по  неясным
разрозненным  звукам,  приглушенным  голосам  партизан,  какому-
то  суетливому  ночному  оживлению  он  понял,  что  стойбище  сни¬
малось  с  места.  Из-под  елок  выезжали  повозки,  суетясь  в  тем¬
ноте,  возчики  запрягали  коней.  Кто-то  шевелился  рядом,  и  по
шороху  плащ-палатки  на  рослой  фигуре  Левчук  узнал  начальника
штаба.
 164

—  Левчук!  Топкую  гать  знаешь?
 —  Ну  знаю.
 —  Давай,  Тихонова  отвезешь!  А  то  пропадет  парень.  В  Пер¬
вомайскую  бригаду  отвезешь.  Через  гать.  Разведка  вернулась,
говорят,  дыра.  Можно  еще  проскочить.
 —  Ну  вот  еще!  —  с  неприязнью  сказал  Левчук.  —  Чего  я
в  Первомайской  не  видел!  Я  в  роту  пойду!
 —  Какую  роту?  Какую  роту,  если  ты  ранен.  Пайкин,  куда  он
ранен?
 —  В  плечо.  Пулевой,  касательное.
 —  Ну  вот,  касательное.  Так  что  давай  на  гать.  Вот  повозка
под  твое  начало.  И  это...  Клаву  захватишь.
 —  Тоже  в  Первомайскую?  —  недовольно  проворчал  Левчук.
 —  Клаву?  —  Начштаба  на  секунду  запнулся,  казалось,  он
не  имел  определенного  мнения,  куда  лучше  отправить  Клаву.
 И  тогда  из  темноты  тихо  отозвался  Пайкин:
 —  Клаву  лучше  бы  в  какую  деревню.  К  бабе.  К  какой-нибудь
опытной  бабе.
 —  Бабе,  бабе!  —  раздраженно  подхватил  Левчук  и  отвернул¬
ся,  левой  рукой  сдвигая  на  ремне  жесткую  немецкую  кобуру
с  парабеллумом,  который  надавил  под  елкой  бедро.  —  Не  хва¬
тало  мне  еще...
 Что  касалось  Клавы,  то  он  уже  догадывался,  в  чем  было  де¬
ло,  но  он  и  во  сне  не  видел  таких  нелепых  забот  —  все  пойдут
на  прорыв,  а  ему  отбиваться  неизвестно  куда,  в  Первомайскую
бригаду  да  еще  при  такой  компании  —  Грибоед,  Клава,  этот  дохо¬
дяга  Тихонов...  Левчук,  как  только  пришел  вечером  с  Долгой  Гря¬
ды,  обратил  на  него  внимание  —  десантник  отрешенно  лежал  воз¬
ле  шалаша  санчасти,  прикрытый  какой-то  дерюжкой,  из-под  ко¬
торой,  как  чурбан,  торчала  обмотанная  бумажными  бинтами  его
голова.  Глаза  его  тоже  были  забинтованы,  он  не  шевелился  и,
казалось,  не  дышал  даже,  и  Левчук  с  непонятной  опаской  про¬
шел  мимо,  подумав,  что,  наверно,  отфорсил  десантничек.  Да  и
эта  Клавка...  Было  время,  когда  Левчук  посчитал  бы  за  счастье
проехаться  с  ней  лишний  километр  по  лесу,  но  не  теперь.  Те¬
перь  Клава  его  не  интересовала.
 Вот  же  чертово  это  ранение,  сколько  оно  задало  ему  забот
и,  судя  по  всему,  еще  не  меньше  задаст  впереди!  Близкий  свет
эта  Первомайская  бригада,  попробуй  добраться  до  нее  через  фа¬
шистскую  осаду,  мало  что  разведка  сказала:  дыра!  Еще  неиз¬
вестно,  какая  и  куда  там  дыра,  поеживаясь  от  ночной  сырости,
сам  с  собою  рассуждал  Левчук.  Лучше  бы  он  не  отдавал  Кисе¬
лю  пулемет  и  совсем  не  появлялся  в  этой  санчасти.
 Левчук  уже  собрался  было  поругаться  с  начальством  и  вер¬
165

нуться  в  роту,  наверное,  ротный  бы  не  прогнал,  и  он  бы  лучше
снова  стал  воевать  вместе  с  другими,  чем  переться  неизвестно
куда  и  зачем.  Но  когда  он  вознамерился  заявить  о  том,  заяв¬
лять  стало  уже  некому.  Начштаба  пошел  прочь,  в  кустах  про¬
шуршала  и  стихла  его  плащ-палатка,  а  Пайкин  и  еще  раньше
исчез  в  темноте.  Рядом,  постегивая  хвостом  по  оглоблям,  стояла
лошадь,  возле  которой,  прилаживая  сбрую,  топал  ездовой  Гри¬
боед,  да,  тихонько  всхлипывая,  ждала  в  стороне  Клава,  и  Лев-
чук,  не  обращая  ни  на  кого  внимания,  выругался:
 —  Подсуропили,  начальнички!  Ну  ладно  же,  трясцу  вашей
матери!
 3
 В  сплошной  темноте  они  ехали  по  лесу.  Временами  повозка
едва  не  опрокидывалась  на  каких-то  ямах  и  выворотнях,  ветви
кустарника  нещадно  скребли  по  телеге  и  стегали  по  седокам.  На¬
гнув  голову  и  оберегая  под  накинутой  телогрейкой  плечо,  Левчук
перестал  уже  и  понимать,  куда  они  едут.  Хорошо,  что  Грибоед,
кажется,  зцал  местность  и  не  спрашивал  дорогу,  лошадь  с  нема¬
лым  усилием  тащила  повозку  —  думалось,  едут  правильно.  Еще
не  отойдя  от  своей  злости,  Левчук  молчал,  слушая,  как  погро¬
мыхивает  вокруг  и  больше  всего  сзади;  иногда  где-то  загоралась
ракета,  и  ее  далекий  дрожащий  отсвет  долго  мерцал  на  верхуш¬
ках  деревьев,  подсвечивая  и  без  того  светловатое  летнее  небо.
 Кое-как  продравшись  сквозь  густую  чащобу  кустарника,  они
наконец  выехали  на  лесную  дорожку.  Повозка  пошла  ровнее,  и
Левчук  уселся  удобнее,  слегка  потеснив  неподвижно  лежавшего
рядом  десантника.  Похоже,  тот  спал  или  был  без  сознания,  и
Левчук  тихонько  потянул  за  ствол  его  автомат,  который  мешал
в  телеге  и  ему  и  раненому.  Но  только  он  потянул  автомат  силь¬
нее,  Тихонов  залапал  подле  себя  рукой  и  цепко  ухватился  ею
за  шейку  приклада.
 —  Н-не...  Не  трожь...
 «Чудак!  —  удивленно  подумал  Левчук,  сделав  вид,  что  ав¬
томат  его  не  интересует.  —  И  чего  он  за  него  держится?..»
 По  правде  говоря,  Левчук  был  не  прочь  завладеть  этим  ав¬
томатом,  потому  как  чувствовал,  что  скоро  тот  ему  очень  по¬
надобится.  В  этой  дороге  вряд  ли  можно  было  избежать  встречи
с  немцами,  а  у  него  был  лишь  парабеллум  с  двумя  пачками  пат¬
ронов  в  запасе  да  у  Грибоеда  торчала  за  спиной  винтовка.  Воз¬
можно,  еще  был  какой-нибудь  браунинг  у  Клавы  —  в  общем,
очень  немного  для  того,  чтобы  пробиться  за  двадцать  пять  кило¬
метров  в  Первомайскую  бригаду.  Особенно  если  за  гатью  немцы,
166

что,  пожалуй,  так  и  окажется.  Не  может  того  быть,  чтобы,  бло¬
кировав  урочище,  они  оставили  неперекрытой  гать.  Мало  ли  что
докладывает  разведка...
 Подумав  так,  Левчук  тронул  Грибоеда  за  локоть.
 —  Стой!
 Ездовой  потянул  вожжи,  лошадь  остановилась,  они  насто¬
роженно  прислушались.  Погромыхивало  далеко  сзади,  поблизо¬
сти  было  тихо.  Утихло,  казалось,  и  под  Дубровлянами,  где  весь
речер  и  ночь  особенно  люто  грохотала  стрельба,  рядом  отчетливо
слышно  было  усталое  дыхание  лошади  да  шум  ночного  ветра
в  кустарнике.
 —  Далеко  гать?
 —  Да  близко  уже,  —  сказал  Грибоед,  не  поворачивая  к  нему
головы.  —  Выгарину  проедем,  а  там  соснячок  и  гребля.
 —  Туда  не  поедем,  —  решил  Левчук.
 —  Во  як!  А  куды  ж?
 —  Давай  куда  в  сторону.
 —  Як  же  в  сторону?  —  подумав,  несогласно  сказал  Грибо¬
ед,  по-прежнему  не  оборачиваясь  к  Левчуку.  —  Там  болото.
 —  Поедем  через  болото.
 Грибоед  недолго  подумал  и  с  очевидным  нежеланием  свернул
лошадь  с  дороги.  Но  по  бездорожью  лошадь  идти  не  хотела,  тем
более  через  заросли,  и  ездовой,  что-то  ворча  про  себя,  слез  с  по¬
возки  и  взял  коня  под  уздцы.  Левчук  тоже  соскочил  на  землю
и,  оберегая  здоровой  рукой  раненую,  полез  через  кустарник
вперед.
 Он  сам  не  знал  почему,  но  упрямо  не  хотел  ехать  на  гать,
если  бы  даже  в  безопасности  этой  дороги  его  убеждали  семь
разведок.  Гать  не  могла  быть  не  занятой  немцами  —  это  он  чув¬
ствовал  всей  своей  кожей.  Правда,  он  не  знал  и  другой  дороги,
где-то  тут  должно  начаться  болото,  а  как  перебраться  через  него
с  лошадью  и  телегой,  он  не  имел  представления  и  успокаивал  се¬
бя  тем,  что  там  будет  видно.  Он  уже  был  научен  войной  и  знал,
что  многое  становится  ясным  в  свое  время,  на  месте,  что  лю¬
бой  самый  дальновидный  план  немногого  стоит,  что,  как  ни  пла¬
нируй,  ни  обдумывай,  немцы  или  обстановка  все  переиначат.
За  время  своей  партизанской  жизни  он  привык  поступать,  непо¬
средственно  исходя  из  обстановки,  а  не  держаться,  как
слепой  тына,  какого-то  плана,  из-за  которого  недолго  оказаться
в  «могилевской  губернии»  и  еще  раз  потащить  за  собой
других.
 Грибоед  же,  кажется,  рассуждал  иначе  и,  пока  они  продира¬
лись  сквозь  заросли,  раздраженно  покрикивал  на  лошадь,  обзы¬
вая  ее  то  холерой,  то  злыднем,  то  дергал  за  уздечку,  то  хлестал
167

по  бокам  кнутовищем.  Левчуку  начала  надоедать  эта  его  показ¬
ная  злобивость,  и  он  собрался  прикрикнуть  на  ездового,  как  за¬
росли  кончились.  Началась  луговина,  вокруг  посветлело,  прояс¬
нилось  небо  над  головой;  по  росистой  траве  стлался  холодный
туман,  тянуло  запахом  гнили  и  водорослей  —  впереди  лежало
болото.
 Повозка  остановилась,  а  Левчук  прошел  по  невысокой  траве,
пока  под  сапогами  не  начало  чавкать.  Тогда  он  вслушался.  Из¬
дали  все  еще  доносились  выстрелы,  но  вблизи  было  тихо;  пото¬
нув  до  половины  в  тумане,  на  болоте  дремали  кусты  ольшаника,
где-то  негромко  скрипел  коростель,  другие  птицы,  наверно,  все
спали.  Левчук  еще  прошел  немного  вперед,  под  сапогами  стано¬
вилось  все  мягче,  начался  мшаник,  ноги  в  нем  завязали  по  щи¬
колотку;  в  правом,  с  дырой,  сапоге  уже  стало  мокро.  Но  ехать
тут,  пожалуй,  еще  было  можно,  лошадь  пройдет,  а  за  ней  прой¬
дет  и  повозка.
 —  Эй,  давай  там!  —  негромко  крикнул  он  в  серый  туманный
сумрак.
 Левчук  ожидал,  что  Грибоед  вскоре  тронется  и  догонит  его,
но,  минуту  спустя  ничего  за  собой  не  услышав,  он  рассердился.
Видно,  этот  ездовой  слишком  много  брал  на  себя,  чтобы  не  слу¬
шаться  старшего,  каким  тут  все-таки  был  назначен  Левчук.  Не¬
много  выждав,  он  скорым  шагом  вернулся  к  опушке  и  застал
повозку  на  том  самом  месте,  где  и  оставил  ее.  Похоже,  Грибоед
и  не  думал  двигаться  и,  ссутулясь  в  своем  кургузом  немецком
мундирчике,  стоял  возле  лошади.
 —  Ты  что?
 —  А  куды  ж  ехать?
 —  Как  куды?  За  мной  едь!  Куда  я  иду,  туда  и  езжай.
 —  В  болото?
 —  Какое  болото!  Держит  же.
 —  Тут  пока  держит,  а  далей  багна.  Ужо  я  ведаю.
 Левчук  готов  был  вскипеть  —  он  ведает!  Багна,  значит-  надо
перебираться  через  багну,  не  сидеть  же  тут  до  рассвета  —  разве
этот  ездовой  первый  день  на  войне?
 Но  он  знал,  что  Грибоед  не  первый  день  на  войне,  что  он,
может,  не  меньше  других  научен  этой  войной,  и  это  сдерживало
Левчука  от  того,  чтобы  обругать  ездового.  Он  только  удивился,
услышав,  как  тот  недовольно  заворчал:
 —  Сказали  же,  через  гать  треба.  Так  же  сказали?  А  то  —
болото...
 —  На  гать,  говоришь,  да?  —  взъярился  Левчук.  —  Тебя
сколько  раз  стреляли?  Два  раза  стреляли?  Ну  так  вот,  на  гати
застрелят  в  третий.  В  третий  уже  хорошо  застрелят.  —  И,  смяг-
168

чась,  добавил:  —  Что  тебе  немцы  —  дураки,  гать  так  оставить?
Мало  что  начальник  сказал.  Надо  и  свою  голову  иметь.
 Покорно  выслушав  его,  Грибоед  трудно  вздохнул.
 —  Так  што  ж!  Я  не  против.  Но  как  только?
 —  Двигай  за  мной!
 Повозка  медленно  и  бесшумно  покатилась  по  невысокой  тра¬
ве,  к  самому  краю  болота.  Лошадь  все  чаще  стала  припадать
то  на  переднюю,  то  на  заднюю  ногу,  которые  временами  прова¬
ливались  глубоко,  и,  чтобы  вытащить  их,  надо  было  сильно  опе¬
реться  остальными,  и  тогда  проваливались  эти  остальные.  И  она
все  время  дергалась  так,  стараясь  выбраться  на  более  твердое
место,  только  твердого  тут  оставалось  все  меньше.  Клава  тоже
слезла  с  повозки  и  шла  сзади.  Грибоед,  часто  останавливаясь,
брал  лошадь  за  уздечку  и  вел  точно  по  следам  Левчука.  Но  вот
пришло  время,  когда  и  Левчук  остановился:  начинались  заросли
осоки,  трясина;  над  болотистым  пространством  ползло  низкое
клочье  тумана,  между  которым  тускло  поблескивали  чистые
окна  стоячей  воды.
 —  Ну  вот  и  въехали!  —  выдохнул  Грибоед  и  притих  возле
лошади,  от  которой  клубами  валил  пар,  лошадиные  бока  ходили
ходуном  в  одышке.  Задние  ее  ноги  уже  до  колен  утопли  в  бо¬
лоте.
 —  Ничего,  ничего!  А  ну  обожди,  пусть  конь  передохнет.
 Левчук  бросил  в  повозку  телогрейку  и,  хватаясь  здоровой  ру¬
кой  за  низкорослые  кусты  ольшаника,  решительно  полез  в  бо¬
лото,  забирая  несколько  в  сторону,  наискосок,  —  так  еще  можно
было  держаться.  Он  уже  не  берег  своих  ног,  которые  до  колен
были  мокрые,  в  сапогах  хлюпало  и  чавкало,  мешала  раненая
рука,  и  он  держал  ее  на  груди,  засунув  за  пазуху.  Очень  скоро
он  провалился  едва  не  до  пояса,  как-то  выбрался  под  ольховый
куст,  где  вроде  было  потверже,  —  надо  было  прикинуть,  в  каком
направлении  двигаться  дальше.
 —  Эй,  давай  сюда!
 Повозка  дернулась,  лошадь  выбросила  вперед  переднюю  ногу
и  сразу  же  провалилась  по  самый  живот.  Левчук,  оглянувшись,
подумал:  вылезет,  но  не  вылезла.  Лошадь  бросалась  в  стороны,
билась,  но  выбраться  из  ямы  не  могла.  Тогда  он,  булькая  сапо¬
гами  в  жидкой  грязи,  вернулся  и,  пока  Грибоед  тянул  коня  за
уздечку,  уперся  здоровым  плечом  в  зад  повозки.  Минуту  толкал
ее  изо  всех  сил,  намокнув  по  грудь,  и  повозка,  как-то  свалив¬
шись  набок,  выползла  из  топи.  Сзади,  подобрав  над  белыми  ко¬
ленками  юбку,  перебралась  через  развороченное  место  Клава.
 —  О,  господи!
 169

—  Вот  тебе  и  господи!  —  язвительно  подхватил  Левчук.  —
Закаляйся,  понадобится.
 Он  снова  отправился  вперед,  шаря  в  воде  ногами.  Но  всюду
было  глубоко  и  зыбко,  и  он  по  пояс  в  воде  с  немалым  усилием
долго  брел  по  трясине.  Однако  пригодного  пути  тут,  наверно,
не  было.  Он  прошел  сотню  шагов,  но  так  и  не  достиг  берега  —
всюду  была  топь,  осока,  травянистые  кочки  и  широкие  окна  чер¬
ной  воды,  над  которыми  курился  сизый  туман.  Тогда  он  вернулся
к  повозке  и  ухватился  рукой  за  оглоблю.
 —  А  ну,  взяли!
 Грибоед  потянул  за  уздечку,  лошадь  послушно  шагнула  раз
и  другой,  напрягла  все  свои  лошадиные  силы,  повозка  немного
сдвинулась  с  места  и  остановилась.
 —  Давай,  давай!
 Они  вдвоем  не  на  шутку  впряглись  вместе  с  лошадью:  Левчук
тянул  за  оглоблю,  Грибоед  с  другой  стороны  —  за  гуж,  лошадка
билась,  дергалась,  все  глубже  погружаясь  в  черную  разбитую
ногами  жижу.  Она  старалась  и  смело  шла,  казалось,  в  самую
прорву,  куда  ее  вел  ездовой,  сверхлошадиным  усилием  волоча  за
собой  телегу,  колеса  которой  уже  погрузились  в  трясину.  Все
они  были  по  грудь  в  воде  и  в  болотной  жиже:  по  лицу  и  спине
Левчука  лился  пот.  Сзади,  как  могла,  толкала  телегу  Клава.
 Наверное,  они  пробарахтались  до  утра  в  этой  прорве,  а  конца
болоту  все  не  было.  И  тогда  пришло  время,  когда  все  молча  оста¬
новились.  Чтобы  окончательно  не  погрузиться  в  болото,  они  дер¬
жались  за  оглобли  и  телегу;  по  хребет  ушедшая  в  воду  лошадь
вытянула  вперед  голову,  стараясь  как-то  дышать.  Казалось,  если
бы  не  повозка  сзади,  то  она  бы  поплыла  по  этой  топи.  Только
куда  было  плыть?
 Левчук  впервые  засомневался  в  правильности  своего  выбора
и  пожалел,  что  сунулся  в  это  болото.  Может,  действительно  луч¬
ше  было  бы  ехать  на  гать  —  авось  проскочили  бы.  А  теперь  ни
взад,  ни  вперед,  хоть  дожидайся  рассвета.  Или  бросай  тут  по¬
возку  и  неси  на  себе  десантника.  Хорошо  еще,  что  Клава  не  роп¬
тала,  терпела  все  молча  и  даже  в  меру  своих  сил  толкала  по¬
возку.
 —  Вот  влезли  так  влезли!  —  сокрушенно  сказал  Левчук.
 —  Я  же  говорил!  —  живо  подхватил  Грибоед.  —  Влезли,  ак
дурни  якия.  Як  теперь  вылезем?
 —  Может,  с  километр  проехали,  —  тихо  отозвалась  сзади
Клава.  —  О  боже,  я  уже  не  могу...
 —  Треба  назад,  —  сказал  ездовой.  —  А  то  и  коня  утопим,  и
этого.  Да  и  сами.  Тут  окна  есть  —  ого!  По  голову  и  еще  оста¬
нется.
 170

Левчук  растерянно  вытирал  рукавом  лоб  и  молчал.  Он  сам
не  знал,  как  теперь  быть,  куда  податься:  вперед  или  назад?  Да
и  сил  почти  уже  не  осталось  ни  у  лошади,  ни  у  людей:  все  до
конца  вымотались.  Действительно,  чем  так  выкладываться,  поду¬
мал  Левчук,  может,  лучше  попытаться  проскочить  через  гать?
 —  Стойте!  —  немного  отдышавшись,  сказал  он.  —  Я  по¬
смотрю.
 Он  снова  полез  в  болото,  стараясь  как  можно  меньше  плес¬
каться  в  воде,  и  в  одном  месте  так  провалился  в  окне,  что  едва
не  скрылся  весь,  с  головой.  Все  же  кое-как  удержался,  ухватив¬
шись  за  кочку,  но  кочка,  все  ниже  оседая  в  воду,  оказалась
плохой  опорой,  и  он  понял,  что  долго  на  ней  не  удержится.  Тогда
он  резко  отпрянул  в  сторону,  к  травяным  зарослям,  где  оказалось
помельче,  и  побрел  не  поперек,  а  вдоль  по  болоту.  Теперь  он  уже
думал  не  о  том,  как  одолеть  это  проклятое  болото,  а  хотя  бы  не
утопить  лошадь  и  не  утонуть  самому.  Действительно,  тут  начина¬
лась,  пожалуй,  самая  глубь,  прогалы  воды  стали  шире,  меньше
стало  травы,  лоза  и  ольшаник  совсем  исчезли.  Тут  уже  кстати
была  бы  лодка,  а  не  лошадь  с  повозкой,  и  Левчук  в  который
уже  раз  выругал  себя  за  опрометчивость.  Как  нелепо  все  полу¬
чилось,  обеспокоенно  думал  он,  наверно,  придется  выбираться
тем  же  путем  назад.
 С  этой,  еще  окончательно  не  оформленной  мыслью  он  начал
пробираться  к  повозке,  одиноко  застывшей  посреди  болота  с  дву¬
мя  фигурами  возле.  Они  терпеливо  дожидались  его,  но  скоро
должно  было  начаться  утро,  а  утром  им  на  голом  болоте  не
место.
 Но  Левчук  еще  не  дошел  до  них  и  ничего  не  придумал,  как
недалеко  в  ночи  стремительным  эхом  прокатился  по  лесу  вы¬
стрел.  Через  секунду  ему  ответил  второй,  дробным  треском  рас¬
сыпалась  пулеметная  очередь,  глухо  и  важно  кахнул  миномет,
и  мина,  звонко  пропев  в  самой  высоте  неба,  лопнула  где-то  в  ле¬
су.  И  тут  началось  —  загрохотало,  завизжало,  заахало,  удиви¬
тельно,  откуда  что  и  взялось  в  этой  сонной  туманной  ночи.
 Они  все  замерли  там,  где  стояли.  Левчук,  разинув  от  удив¬
ления  рот,  впился  взглядом  в  ночь,  стараясь  что-то  понять  или
увидеть  в  ней,  но  в  затуманенном  полумраке  ничего  не  было
видно.  И  тут  он  почти  содрогнулся  в  торжествующей  злой  до¬
гадке.
 —  На  гати,  ага?
 —  На  гати,  —  уныло  подтвердил  Грибоед.
 И  они  стояли,  раздавленные  сознанием  внезапной  беды,
обрушившейся  на  других,  и  почти  почувствовав,  как  просто  эта
беда  могла  обрушиться  на  них,  четверых.  Но  они  вот  избежали
171

ее,  а  каково  сейчас  тем,  кто  попал  под  этот  огонь?  Слушая
стрельбу,  все  думали:  кто  кого?  Но  тут,  наверно,  нечего  было
и  думать:  стреляли  немцы,  весь  огонь  шел  с  той,  их  стороны.
Опять  же  и  минометы  —  в  отряде  минометов  не  было.  Значит,
кто-то  все-таки  не  удержался  от  соблазна  проскочить  по  гати,  по¬
надеявшись  на  разведку,  и  теперь  вот  расплачивается.  Теперь
там  невесело.
 И  Левчук,  знобко  ежась  от  стужи  или  от  сознания  своей  не¬
ожиданной  удачливости,  с  радостным  озлоблением  набросился  на
своих  помощников.
 —  Ну  вот,  вашу  мать!  А  вы  —  назад!  А  ну  давай  вперед!
Изо  всех  сил  вперед!  Раз,  два  —  взяли!
 Прислушиваясь  к  стрельбе,  они  вновь  взялись  толкать  и  тя¬
нуть  повозку,  стегать  и  понукать  выбившуюся  из  сил  лоша¬
денку.  Однако  силы  у  них  были  уже  не  те,  что  вначале,  да  и  по¬
возку,  наверно,  засосало  как  следует.  Напрасно  помучившись,
Левчук  разогнулся,  перестрелка  на  гати  все  громыхала  в  ноч¬
ной  дали,  и  он,  немного  передохнув,  снова  полез  в  болото,  заби¬
рая  то  влево,  то  вправо,  широко  шаря  в  воде  ногами.  Хорошо,
что  сапоги  у  него  были  кожаные,  не  кирзачи,  намокнув  в  воде,
они  сели,  плотно  обтянув  ноги,  и  не  спадали,  иначе  бы  он  скоро
остался  босой.
 Он  решил  прежде  сам  отыскать  какой-нибудь  путь  к  берегу,
если  только  где  не  провалится  с  головой  в  прорву,  а  уж  потом
вывести  за  собой  повозку.  Теперь  он  перестал  обращать  внима¬
ние  на  глубину,  все  равно  по  шею  был  мокрый,  и,  хватаясь  ру¬
кой  за  кочки,  где  шел,  а  где  плыл,  раздвигая  грудью  густую,
вонючую  топь.  Слух  его  при  этом  все  время  ловил  звуки  боя  на
гати,  который  то  затихал,  то  начинался  снова,  и  было  трудно
понять,  чья  там  берет  верх.  Может,  наши  сбили  немецкий  за¬
слон,  а  может,  заслон  перестрелял  партизан.  «Ну  и  дураки,  —
думал  Левчук.  —  Зачем  было  переть  на  рожон,  лучше  уж  так,
по  болоту.  Если  только  там,  за  болотом,  тоже  не  засели  немцы...»
 Удивительное  дело,  но  теперь  ему  вовсе  не  казалось  страш¬
ным  болото,  скорее  наоборот:  страшно  было  там,  на  дороге  и
гати,  а  болото  не  впервые  уже  укрывало  его,  спасало,  теперь  он
просто  любил  болото.  Только  бы  оно  не  оказалось  бездонным  и,
конечно,  не  очень  бескрайним.
 Как-то  неожиданно  для  себя  он  различил  в  тумане  вершины
кустарника  и  с  радостью  понял,  что  это  берег.  В  самом  деле,  че¬
рез  каких-нибудь  двадцать  шагов  болото  кончилось,  за  неширо¬
кой  полосой  осоки  виднелись  кусты  ольшаника,  перед  которыми
расстилалась  лужайка  с  прокосами  свежей  травы.  Он  не  стал
даже  вылезать  на  сухое,  живо  повернул  назад,  в  болото,  и  по
172

пояс  в  воде  побрел  к  повозке.  В  этот  раз  он  едва  не  потерял  ее,
пройдя  в  тумане  дальше  чем  следовало,  но  услышал  сзади  тихое
хлюпание  воды  и  вернулся.  В  полузатопленной  телеге  сидела  Кла¬
ва,  наверно,  спасала  от  воды  десантника.  Грибоед  бултыхался
возле  коня,  не  давая  тому  совсем  погрузиться  в  болото.  Они  мол¬
чаливо  дожидались  его.
 —  Вот  что,  —  сказал  Левчук,  хватаясь  за  оглоблю.  —  Надо
по  отдельности.  Распрягай  лошадь,  перевезем  Тихонова,  потом,
может,  повозку.  Берег  тут,  недалеко...
 4
 Начинало  светать,  когда  в  белом,  как  молоко,  тумане  они  вы¬
брались  наконец  из  болота.  Потерявшего  сознание  Тихонова  вы¬
везли  верхом,  взвалив  на  мокрую  спину  лошади,  которую  вел  под
уздцы  Левчук;  Грибоед  и  Клава  поддерживали  раненого  по  сто¬
ронам.  Ездовой,  кроме  того,  тащил  дугу  и  седелку,  которые  он
не  захотел  бросить  в  болоте,  где  осталась  затопленная  их  повоз¬
ка.  Но  повозку  они  надеялись  достать  в  какой-либо  деревне  —
была  бы  лошадь  да  упряжь.
 На  берегу  у  них  едва  нашлось  силы  снять  с  лошади  обмякшее
тело  десантника,  они  уложили  его  в  прокосе  на  мокрую  от  ту¬
мана  траву  и  сами  попадали  тут  же.  Подняв  ногу,  Левчук  вылил
из  левого  сапога  жидкую  грязь,  из  правого  она  вытекала  сама
через  дырку.  Грибоед  летом  ходил  по-крестьянски  босой,  и  теперь
у  него  не  было  забот  с  обувью.  Вынув  из  винтовки  затвор,  он
продувал  ее  забитый  грязью  ствол.  Рядом  тихонько  лежала  Кла¬
ва,  и  над  всеми,  низко  опустив  голову  и  лихорадочно  дыша  за¬
павшими  боками,  стояла  лошадь  с  мокрым  хомутом  на  шее.
 —  Ну  вот!  А  вы  говорили!  —  с  усталым  удовлетворением  вы¬
дохнул  Левчук.
 Одним  ухом  он  ловил  нечастые  уже  выстрелы  с  гати,  а  дру¬
гим  чутко  прислушивался  к  обманчивой  тишине  этого  болотного
берега.  Тут  как  раз  начиналось  самое  опасное:  на  каждом  шагу
им  могли  встретиться  немцы.  Сторожко  поглядывая  по  сторо¬
нам,  чтобы  быть  готовым  к  любой  неожиданности,  он  левой  ру¬
кой  вынул  из  размякшей  кожаной  кобуры  свой  парабеллум,  вы¬
тер  его  о  полу  пиджака.  Две  картонные  пачки  с  патронами  рас¬
кисли  в  воде,  и  он  выбросил  их  на  траву,  ссыпав  патроны  в  кар¬
ман.  Затем  подобрал  с  земли  автомат  Тихонова.  Десантник  был
без  сознания  и  только  бормотал  что-то,  пока  они  возились  с  ним
на  болоте,  а  теперь  и  вовсе  затих.  Жаль,  что  при  автомате  был
всего  один  магазин.  Левчук  отомкнул  его  и  взвесил  в  руке,  но
магазин,  пожалуй,  был  полон.  Чтобы  убедиться  в  том,  он  хотел
173

снять  крышку,  но  передумал:  становилось  чертовски  холодно.
Мокрая  одежда  студила  тело,  сушиться  же  пока  было  негде,
приходилось  ждать,  когда  поднимется  солнце.  Хотя  небо  над  ле¬
сом  совсем  прояснилось,  но  до  восхода  еще  оставалось  около  по¬
лучаса.  И  тогда  на  стылой  сырой  траве  задвигался  раненый.
 —  Пить...  Пить!
 —  Что?  Пить?  Сейчас,  сейчас,  браток!  Сейчас  мы  тебя  на¬
поим,  —  с  готовностью  отозвался  Левчук.  —  Грибоед,  а  ну  схо¬
ди,  посмотри,  может,  ручей  где.
 Грибоед  вставил  в  винтовку  затвор  и  не  спеша  побрел  в  ту¬
мане  по  берегу,  а  Левчук  перевел  взгляд  на  Клаву,  тихонько  дро¬
жавшую  рядом.  Мимолетное  ощущение  жалости  к  ней  заставило
его  скинуть  с  плеча  подмоченную  его  телогрейку.
 —  На,  укройся.  А  то...
 Клава  укрылась  и  снова  прилегла  боком  на  травяном  прокосе.
 —  Пить!  —  опять  требовательно  произнес  десантник  и  заше¬
велился,  будто  испугался  чего-то.
 —  Тихо,  тихо.  Сейчас  принесет  пить,  —  придержала  его
Клава.
 —  Клава?  —  по  голосу  узнал  девушку  раненый.  —  Клава,
где  мы?
 —  Да  тут,  за  болотом.  Лежи,  лежи...
 —  Мы  прорвались?
 —  Почти  да.  Ты  не  беспокойся.
 —  Где  доктор  Пайкин?
 —  Пайкин?
 —  Зачем  тебе  Пайкин?  —  сказал  Левчук.  —  Пайкина
тут  нет.
 Тихонов  помолчал  и,  будто  заподозрив  неладное,  испуганно
зашарил  подле  себя  по  траве.
 —  Автомат!  Где  мой  автомат?
 —  Тут  твой  автомат.  Куда  денется,  —  сказал  Левчук.
 Но  раненый  требовательно  протянул  руку.
 —  Дай  автомат.
 —  На,  пожалуйста!  Что  только  ты  с  ним  будешь  делать?
 Слепо  придвинув  к  себе  оружие,  десантник  вроде  успокоился,
хотя  этот  его  покой  и  оставался  заметно  напряженным,  как  пе¬
ред  новым  рывком.  И  действительно,  вскоре  без  всякой  связи
с  предыдущим  Тихонов  глухо  спросил:
 —  Я  умру,  да?
 —  Чего  это  ты  умрешь?  —  нарочито  грубовато  удивился  Лев¬
чук.  —  Вынесем,  жить  будешь.
 —  Куда...  Куда  вы  меня  несете?
 —  В  одно  хорошее  место.
 174

Тихонов  помолчал,  подумав  о  чем-то,  и  снова  вспомнил  о  док¬
торе.
 —  Позовите  доктора.
 —  Кого?
 —  Доктора,  Пайкина  позовите!  Или  вы  оглохли?  Клава!
 —  Доктора  тут  нет.  Он  куда-то  пошел,  —  нашлась  Клава  и
ласково  погладила  десантника  по  рукаву.
 Тот  облизал  запекшиеся  губы  ц  растерянно  заговорил  дрог¬
нувшим  голосом:
 —  Как  же...  Ведь  мне  надо  знать.  Ослеп  я.  Зачем  я  слепой?
Я  не  хочу  жить.
 —  Ничего,  ничего,  —  бодро  сказал  Левчук.  —  Еще  захочешь.
Потерпи  немного.
 —  Мне  надо...  Мне  надо  знать...
 Раненый  замолк  на  полуслове,  Левчук  с  Клавой  перегляну¬
лись  —  мало  еще  им  было  забот,  —  и  Клава  сказала  тихонько:
 —  Не  повезло  Тихонову.
 —  Как  сказать,  —  несогласно  заметил  Левчук.  —  Война  не
кончилась,  еще  неизвестно,  кому  повезло,  а  кому  нет.
 Вскоре  пришел  Грибоед  с  шапкой,  полной  воды,  которую  он,
не  найдя  ручья,  зачерпнул  из  болота.  Но  десантник,  видно,  опять
был  в  беспамятстве.  Ездовой  нерешительно  потоптался  с  шапкой
в  руках,  из  которой  лилась  вода.
 —  Котелка  нет?  —  спросил  Левчук.
 —  Нет.
 —  Эх  ты,  дед-Грибоед!  Незапасливый  ты.
 —  Я  таки  дед,  як  ты  внук.  Мне  сорок  пять  годов  только,  —
обидчиво  сказал  ездовой  и  выплеснул  воду.
 —  Тебе?  Сорок  пять?
 -  Ну.
 —  Гляди-ка.  А  я  думал,  все  шестьдесят.  Чего  же  ты  такой
старый?
 —  Того,  —  уклончиво  бросил  Грибоед.
 —  Дела!  —  вздохнул  Левчук  и  перевел  разговор  на  другое.  —
Надо  посмотреть,  может,  где  деревня  какая.
 —  Залозье  тут  где-то,  —  отвернувшись,  сказал  ездовой.  —
Не  спалено  еще  было.
 —  Тогда  пойдем.
 —  А  коли  это  самое...  А  коли  там  немцы?
 Если  там  немцы,  то,  конечно,  идти  не  годилось.  Наверно,  бы¬
ло  бы  лучше  разведать  сначала  одному,  а  остальным  подождать
в  кустах.  А  то  в  случае  чего  с  раненым  им  не  очень  легко  бу¬
дет  уйти  от  беды,  которая  могла  тут  настигнуть  их  всюду.  Толь¬
175

ко  ждать  в  этой  мокряди  возле  болота  у  них  не  хватало  терпе¬
ния,  и  на  прокосе  первой  зябко  зашевелилась  Клава.
 —  Левчук,  надо  идти,  —  со  сдержанной  настойчивостью  ска¬
зала  она.
 —  Вот  видишь!  Надо,  значит,  надо.
 Они  не  сразу,  по  одному,  повставали,  взвалили  на  лошадь  ра¬
неного,  все  не  выпускавшего  из  рук  автомата,  который  они  кое-
как  приладили  к  хомуту.  Нащупав  оружие,  Тихонов  обхватил
руками  скользкую,  в  тине,  шею  лошади  и  положил  на  нее  жел¬
тую,  в  бинтах,  голову.  Придерживая  его  с  двух  сторон,  они  по¬
вели  лошадь  на  край  лужка,  где  в  тумане  обрывался  кустарник
и  как  будто  начиналось  поле.
 Несколько  минут  спустя  между  низкорослых  кустов  ольшани¬
ка  показалась  опушка,  и  они,  чтобы  обойти  открытое  поле,  свер¬
нули  по  ней  в  сторону.  Изголодавшаяся  лошадь  то  и  дело  хва¬
тала  из-под  ног  пучки  высокой  травы,  раненый  едва  не  падал
с  ее  спины,  и  они  с  усилием  удерживали  его  на  лошади,  которую
Грибоед  сердито  пинал  кулаком  в  бок  и  ругался:
 —  Тихо  ты,  вовкорэзина!  Не  нажрешься...
 —  Ну  чего  ты!  —  с  сочувствием  сказал  Левчук.  —  Она  ведь
тоже  живая,  есть  хочет.
 Небо  быстро  светлело.  Туман  с  болота  почти  уже  сошел,  стало
видать  далеко;  впереди  над  лесом  багровым  пожаром  пылал
край  неба,  вот-вот  должно  было  взойти  солнце.  В  утренней  лес¬
ной  сырости  было  чертовски  холодно,  людей  пробирал  озноб,
мокрая  одежда  не  сохла  и  все  липла  к  телу;  в  раскисшей  обуви
скользили  и  чавкали  ноги.  У  Левчука  к  тому  же  вовсю  болело
плечо.  Стараясь  как  можно  меньше  им  двигать,  он  левой  рукой
поддерживал  под  мышку  десантника,  а  сам  все  шарил  по  сто¬
ронам  взглядом,  с  нетерпением  ожидая  увидеть  это  Залозье.
 Но,  судя  по  всему,  место  им  попалось  лесное,  довольное  пу¬
стынное,  до  деревни,  наверно,  надо  было  потопать.  И  они  медлен¬
но  шли,  после  суматошной  ночи  едва  передвигая  ноги  и  с  трудом
отгоняя  от  себя  сон.  Более-менее  благополучно  преодолев  болото,
Левчук  немного  успокоился  и  теперь  думал  о  том,  как  там  обо¬
шлось  на  гати  —  прорвался  отряд  или  нет?  Если  нет,  то  сегодня
там  будет  жарко.  Этих  карателей  наперло  пропасть,  а  в  отряде
давно  уже  было  туговато  с  патронами  и,  наверное,  вовсе  не  оста¬
лось  гранат.  Командир,  в  общем,  правильно  решил  прорываться,
но  куда?  Интересно  еще,  кого  это  он  пустил  на  гать,  уж  не  тылы
ли  с  санчастью,  которые,  конечно,  там  и  остались.  Называется,
понадеялись  на  разведку.
 Когда-то  Левчук  тоже  воевал  в  разведке  и  отлично  знал  цену
некоторым  ее  докладам.  Сходят  в  разведку,  и  многое  ли  удается
 176

узнать  о  противнике?  А  начальство  требует  предельной  ясности,
ну  и  понятно:  немало  догадок  выдается  за  истину.  И  он  вспо¬
мнил,  как  год  назад,  будучи  разведчиком,  ездил  в  Кировскую
бригаду  за  первой  в  отряде  рацией,  присланной  для  них  из  Мо¬
сквы.
 Новость  о  том,  что  у  них  будет  рация,  наделала  тогда  немало
радостного  шума  в  отряде  —  шутка  сказать,  они  смогут  поддер¬
живать  связь  непосредственно  с  самым  главным  партизанским
штабом  в  Москве.  Командиры  провели  по  этому  поводу  митинг,
выступали  партизаны,  комиссар  Ильяшевич  —  все  брали  на  себя
обязательства,  обещали,  клялись.  В  неблизкий  поход  за  радиста¬
ми  выделили  троих  лучших  разведчиков  во  главе  с  Левчуком,
который  тогда  тоже  был  лучший,  не  то  что  сейчас.  Вечером  пе¬
ред  выездом  комиссар  с  начальником  штаба  долго  инструктиро¬
вали  их:  как  ехать,  что  с  собой  взять,  как  разговаривать  с  гостя¬
ми,  что  можно  сказать,  а  чего  и  не  надо.  Такого  инструктажа
Левчук  не  помнил  ни  до,  ни  после  того,  отправляли  как  на  са¬
мое  важное  задание.
 Был  март,  кончалась  зима,  все  веселее  светило  солнце.  Днем
хорошо  подтаивало,  а  ночью,  под  утро,  дорога  была  как  стекло,
санки  бежали  со  звоном  и  шорохом:  цокот  копыт  по  ледку  был
слышен,  казалось,  на  всю  округу.  В  одну  ночь  они  отмахали
шестьдесят  километров  и  к  утру  появились  в  штабе  Кировской,
где  и  встретили  своих  радистов.  Старшим  из  двоих  был  сержант
Лещев,  немолодой,  болезненного  вида  человек  с  желтым  лицом  и
прокуренными  до  желтизны  зубами,  который  им  не  понравился
с  первого  раза:  слишком  уж  придирчиво  стал  выяснять,  где  рас¬
полагается  отряд,  как  они  поедут,  удобны  ли  сани,  насколько
отдохнули  кони  и  есть  ли  чем  укрыться  в  дороге,  потому  что
у  него  хромовые  сапоги  на  одну  портянку.  Они  достали  для  него
попону  и  еще  укутали  ноги  соломой,  и  то  он  все  мерз  и  жало¬
вался  на  сырость,  дурацкий  климат  и  специфические  партизан¬
ские  условия,  которые  для  него  не  годились.  Зато  радистка  оча¬
ровала  всех  с  первого  взгляда,  такая  она  была  ладненькая  в  сво¬
ем  новеньком  белом  полушубке  и  маленьких  валенках,  мило
поскрипывавших  на  утреннем  морозце;  уши  ее  пушистой  цигей¬
ковой  шапки  были  кокетливо  подвязаны  на  затылке,  на  лбу  рас¬
сыпалась  светлая  челочка,  а  на  маленьких  руках  аккуратно  си¬
дели  меховые  рукавички  с  белым  шнурком,  закинутым  за  ворот¬
ник  полушубка.  Не  в  пример  сержанту  ей  здесь  все  нравилось,
и  она  без  конца  смеялась  и  хлопала  рукавичками,  восторженно
радуясь  лесу,  березовой  роще,  дятлу  на  елке.  А  когда  по  дороге
увидела  белку,  игриво  летавшую  в  ветвях,  остановила  сани  и  по¬
бежала  за  ней  по  снегу,  пока  не  промочила  валенки.  Ее  нежные
 12  Приложение  к  ж-лу  «Сельская  молодежь»,  том  2
 177

щечки  с  ямочками  по-детски  раскраснелись,  а  глаза  излучали
столько  веселья,  что  Левчук  просто  проглотил  язык,  забыв  весь
их  вчерашний  инструктаж.  Он  мучительно  перебирал  в  голове  и
не  находил  ни  одной  подходящей  фразы,  которую  было  бы  кста¬
ти  произнести  при  этой  девушке.  Остальные  тоже  онемели,  будто
оглушенные  ее  девичьей  привлекательностью,  и  только  дымили
в  санях  самосадом.  Наконец  она  не  могла  не  заметить  этой  не¬
естественной  скованности  ее  спутников  и,  мило  прикидываясь,
что  не  понимает,  в  чем  дело,  спросила:
 —  Мальчики,  ну  что  же  вы  молчите?  Вроде  не  русские...
 Тут  она,  между  прочим,  попала  в  точку.  Из  них  троих  рус¬
ского  не  было  ни  одного  —  был  украинец  Зеленко  и  два  бело¬
руса,  Левчук  и  Мажевич.  И  этот  Зеленко,  который,  кроме  как  на
своем  родном  языке,  не  мог  ни  слова  сказать  по-другому,  пошу¬
тил  некстати:
 —  А  мы  немцы!
 И  надо  же  было  тогда  Левчуку  в  тон  Зеленко  выкинуть  свою
и  еще  более  нелепую  шутку,  которую  ему  и  теперь  вспомнить
стыдно.  Но  кто  знал,  что  так  обернется.  Сидя  сзади  в  санях,  он
при  тех  глупых  словах  Зеленко  вдруг  распахнул  на  себе  тулуп,
под  которым  с  зимы  для  тепла  носил  суконный,  со  множеством
галунов  и  нашивок  трофейный  мундир,  и  крикнул:
 —  Хэнде  хох!
 Не  успели  они  опомниться,  как  их  новый  радист  опрометью
кувырнулся  с  саней  и  скрылся  за  канавой  в  густой  полосе  моло¬
дого  ельничка.  Удивленный  Зеленко  придержал  коня,  они  молча
уставились  взглядом  в  ельник,  откуда,  направленный  на  них,
торчал  вороненый  ствол  ППШ.
 —  Стой!  Ни  с  места!  —  прозвучал  оттуда  чужой,  напуганный
голос  человека,  который  сейчас  мог  сделать  что  хочешь.
 Они  еще  не  сообразили,  как  реагировать  на  все  это,  как  ря¬
дом,  в  санях,  раздался  заливистый  озорной  смех  их  радистки.
Откинувшись  на  соломе,  она  безудержно  хохотала,  уронив  на  до¬
рогу  шапку,  из-под  которой  вывалилась  целая  копна  светлых,  бе¬
режно  подрезанных  волос.
 —  Ой,  не  могу!  Ой,  кончаюсь!..
 Несмело  поддаваясь  ее  веселью,  они  заулыбались,  с  опаской
поглядывая  на  ельник,  откуда  не  сразу,  настороженно  вылез  ра¬
дист.  Не  опуская  автомата,  он  остановился  на  дороге,  будто  не
зная,  как  отнестись  ко  всему  этому  и  прежде  всего  к  обескура¬
живающему  смеху  его  напарницы.
 Наконец,  вволю  насмеявшись,  она  подняла  с  дороги  шапку  и
аккуратно  подобрала  в  нее  рассыпавшиеся  свои  волосы.
 —  Ладно,  ладно,  хватит!  Посмешили  партизан...
 178

Лещев  после  этих  слов  нерешительно  опустил  автомат,  подо¬
шел  и  боком  сел  на  самый  задок  саней,  будто  еще  не  веря,  что
напрасно  испугался  сам  и  напрасно  напугал  остальных.  Все  за¬
молчали,  было  неловко.  Клава  с  трудом  отходила  от  своего  дол¬
гого  смеха.
 А  на  другой  день  она  плакала.
 Какой-то  отряд  в  Волкобродском  урочище  ввязался  в  бой  с  по¬
лицаями,  и  разведчики  вынуждены  были  объезжать  это  непод¬
ходящее  место,  припозднились  и  заночевали  в  знакомой  деревне
у  связного.  Дядька  хорошо  принял  их,  натопил  в  хате  и  разо¬
стлал  на  полу  куль  соломы,  на  котором  они  и  улеглись  спать.
Радистка  же  попросилась  на  печь  к  хозяйке,  где  она  никогда
в  жизни  не  спала.  Она  долго  и  подробно  расспрашивала  хозяйку,
как  и  что  там  нагревается,  куда  идет  дым,  какие  и  для  чего
травы  торчат  по  углам  и  что  в  мешочках  в  печурке.  Перед  тем
как  лечь  спать,  они  распределили  время  охраны  во  дворе,  хотя
дядька  и  взялся  охранять  их  сам,  но  Левчук  не  хотел  полагаться
на  одного  дядьку.  Чтобы  никто  не  остался  в  обиде,  как  это  было
заведено  в  разведке,  бросили  жребий  —  каждый  вытащил  из  его
шапки  бумажку  с  обозначенным  на  ней  часом  заступления  на
пост.  Всем  по  паре  часов  за  ночь  —  такая  работа!  Она  также
захотела  стоять  наравне  со  всеми  и  вытащила  бумажку  четвертой
смены,  с  трех  до  пяти,  —  самое  неудобное  и  сонное  время  ночи.
Стоявший  до  трех  Левчук  предложил  поменяться,  но  она  ни  за
что  не  согласилась,  она  хотела  исполнять  свои  партизанские
обязанности  наравне  со  всеми.  Левчук  не  очень  настаивал,  он
старался  угождать  ей  во  всем  и  ночью,  отстояв  свое  время,  про¬
дрогший  от  холода,  зашел  в  хату.  На  загнетке  мерцала  застав¬
ленная  заслонкой  коптилка,  храпели  на  соломе  ребята,  он  ти¬
хонько  протопал  в  промерзших  сапогах  к  запечью  и  позвал  ра¬
дистку.  Она  не  отозвалась,  а  иначе  будить  он  не  решился,  он
просто  не  отважился  дотронуться  своей  рукой  до  ее  высунувше¬
гося  из-под  одеяла  остренького  в  гимнастерке  плеча.  Позвал  еще
раз,  но  она  так  сладко  спала,  что  он  третий  раз  звать  не  стал,
погрел  возле  печи  руки  и  вышел.  Он  отстоял  и  еще  два  часа  —
за  нее,  а  потом  уже  разбудил  ребят,  и  они  начали  собираться.
 Вот  тогда  она  и  расплакалась.
 Плакала  от  обиды  на  себя  оттого,  что  так  безбожно  проспа¬
ла  свою  первую  в  жизни  боевую  службу  и  что  они  так  некстати
пожалели  ее.  Весь  следующий  день  она  была  угнетенно-молчали¬
вая,  и  Левчук  ругал  себя  за  нерешительность,  за  робость,  но
ведь  он  же  хотел  как  лучше.  Он  мерил  на  свой  партизанский
аршин,  кто  знал,  что  у  этой  москвички  свои,  иные,  чем  у  него,
мерки...
 12*
 179

5
 Кустарник  на  опушке  сворачивал  в  сторону,  впереди  лежало
картофельное  поле,  а  деревни  не  было  видно.  Они  ненадолго  оста¬
новили  коня,  осмотрелись.  От  самой  опушки  в  поле  тянулись  све¬
жие,  наверно,  только  на  днях  окученные  борозды  картофеля
с  фиолетовыми  звездочками  на  сочной  ботве,  и  они  вошли  в  них.
Бороздой  пошире  повели  лошадь,  сами  пошли  рядом.
 Ботва  была  не  очень  высокой  и  не  мешала  идти.  Поодаль  вид¬
нелся  ряд  каких-то  деревцев  и  кустарников,  дальше  была  лощи¬
на,  и  за  ней  темнел  хвойный  лес.  Где  было  нужное  им  Залозье,
никто  из  них  не  знал.
 Они  шли  молча,  часто  поправляя  на  лошади  Тихонова,  кото¬
рый  начал  сползать  на  сторону.  Постанывая  и  свесив  голову,
раненый,  однако,  цепко  держался  за  автомат,  надетый  ремнем
на  хомут.  Было  похоже,  что  он  в  сознании,  и  действительно,  ми¬
нуту  спустя  десантник  выдавил  сквозь  сжатые  зубы:
 —  Долго  еще?
 —  Что  —  долго?  —  не  понял  Левчук.
 —  Мучиться  мне  еще  долго?
 —  Недолго,  недолго.  Потерпи  малость.
 —  Где  немцы?
 —  Да  нет  тут  немцев.  Чего  ты  боишься?
 —  Я  не  боюсь.  Я  не  хочу  без  толку  мучиться.
 Левчук  не  стал  разубеждать  его:  он  чувствовал  какую-то
его  правду  и  признавал  за  ним  право  требовать.  Он  уже  насмот¬
релся  на  разных  раненых  и  знал,  что  тяжелые  иногда  словно
дети  —  и  капризные  и  привередливые  —  и  что  обращаться  с  ни¬
ми  надо  по-хорошему,  с  лаской.  Правда,  иногда  надо  и  построже.
Строгость  годилась  для  каждого,  хотя  не  всякий  раз  ее  позволяла
совесть,  некоторых  просто  жаль  было  донимать  строгостью.
 Они  еще  недалеко  отошли  от  опушки,  как  вдруг  сзади  раз¬
дался  встревоженный  голос  Клавы:
 —  Левчук!  Левчук!  Глянь!
 Левчук  оглянулся  —  девушка  присела  в  борозде  и,  втянув  го¬
лову  в  плечи,  смотрела  в  сторону,  где  в  реденьком  кустарнике
не  более  чем  в  километре  от  них  стояло  несколько  крытых  бре¬
зентом  машин,  между  которыми  расхаживали  фигуры  в  зеле¬
ном.  Это  были  немцы.
 Левчук  только  взглянул  туда,  и  в  его  груди  что-то  недобро
оборвалось  от  пронзительно  ясной  мысли  —  попались!  Попались-
таки  хорошо,  среди  поля,  с  конем,  теперь  что?..
 Но  бежать,  наверно,  было  уже  поздно.  Грибоед  сразу  упал,
весь  скрывшись  в  ботве,  и  Левчук  рванул  на  себя  тяжелое  тело
180

десантника.  Одной  рукой  он  не  смог  его  удержать,  и  они  вместе
рухнули  в  картошку.  Тихонов  застонал,  но  тут  же  притих,  растя¬
нувшись  в  борозде,  а  лошадь,  оказавшись  предоставленной  себе
самой,  озадаченно  уставилась  вдаль  на  дорогу.
 —  Вот  влезли  так  влезли!  Это  тебе  не  болото!  —  минуту  спу¬
стя  просипел  Грибоед.
 Левчук  хотел  было  податься  поближе  к  лошади,  чтобы  ста¬
щить  с  хомута  автомат,  но  автомата  там  не  оказалось,  наверно,
падая,  его  сгреб  с  собою  десантник.  Тогда  Левчук  осторожно
выглянул  из  ботвы:  прикрытые  кустарником  машины  находи¬
лись  на  прежнем  месте,  из  одной,  кажется,  кто-то  вышел,  вдали
тихо  брякнула  дверца.  Наверно,  там  проходила  дорога,  и  немцы
остановились  на  ней  по  какой-то  своей  временной  надобности.
Похоже,  в  поле  они  не  смотрели  и  ничего  еще  не  заметили.
 А  может,  они  скоро  уедут?
 В  тягостном  ожидании  партизаны  затаились  среди  росистого
с  ночи  картофеля.  Над  лесом  тем  временем  взошло  солнце  и
широко  разложило  над  полем  блестящий  веер  прохладных  с  утра
лучей.  Наверно,  это  лучи  слепили  немцев,  которые  потому  и  не
замечали  посторонних  в  поле.
 Солнце  поднялось  выше,  а  они  все  лежали,  неизвестно  чего
ожидая  и  на  что  надеясь.  Тихонов  держался  спокойно,  не  дви¬
гался  и  молчал,  хотя,  как  показалось  Левчуку,  слышал  и  пони¬
мал  все,  что  здесь  происходило.  Левчук  то  и  дело  выглядывал
из  ботвы  и  скоро  заметил,  что  там,  на  дороге,  уже  кто-то  стоит
лицом  к  полю  и  смотрит  в  их  сторону.  Наверно,  то  же  заметил
Грибоед,  который  злым  шепотом  принялся  отгонять  лошадь.
 —  Пошла!  Пошла  прочь!  Прочь  ты,  холера!..
 Но  было  уже  поздно:  немцы  наверняка  увидели  одинокую  ло¬
шадь  в  поле.  Вскоре  к  первому  подошел  второй,  высокий,  в  длин¬
ной  шинели  немец  с  ведром  в  руке,  недолго  они  поговорили
о  чем-то,  размахивая  руками  и  всматриваясь  в  их  сторону.
И  Левчук  с  уверенностью  понял,  что  немцы  их  еще  не  замети¬
ли,  заметили  только  лошадь.
 А  вдруг  они  пойдут  за  ней  в  поле?
 Эта  мысль  не  на  шутку  встревожила  Левчука,  и  он  тоже  за¬
шикал  на  их  бедную,  еще  не  обсохшую  с  ночи  лошадку.
 —  Прочь  отсюда!  Прочь!  А  ну  прочь!  Пошла.
 Неразумное  животное  постояло,  пооглядывалось  по  сторонам
и  без  всякого  внимания  к  непонятным  окрикам  хозяев  стало
обрывать  губами  ботву.  Левчук  едва  не  завыл  с  досады,  но  он  не
мог  приподняться,  чтобы  отогнать  лошадь.  Он  не  мог  даже  как
следует  взмахнуть  на  нее.
 —  Грибоед!  Грибоед!  Отгони!  Скорее  отгони!
 181

—  Пошла,  холера!  Прочь!  А  ну  прочь!  Пошла!..  —  громким
шепотом  старался  Грибоед  отпугнуть  лошадь,  но  та,  повернувшись
поперек  борозды,  спокойно  щипала  молодую  ботву.
 —  Чтоб  ты  издохла!  Чтоб  тебя  волки  съели!..
 Если  бы  она  издохла,  для  них  бы,  наверно,  наступило  облег¬
чение.  Но  издыхать  она  явно  не  собиралась,  а  дорвавшись  до
ботвы,  спешила  насытиться,  хотя  и  с  хомутом  на  шее.  И  они,
приуныв,  съежились  в  своих  бороздах,  то  и  дело  с  тревогой  вы¬
глядывая  на  дорогу.
 —  Что,  немцы  далеко?  —  забеспокоился  раненый.
 —  Тихо!  Лежи  ты!..  —  одернул  его  Левчук.
 —  Немцы  далеко?
 —  Тихо!  Какое  далеко...  Вон,  на  дороге...
 —  Сюда  идут?
 —  Да  нет.  Лежи...
 —  Как  же  нет,  —  просипел  в  своей  борозде  Грибоед,  который,
выглянув,  тут  же  скрылся  в  ботве.  —  Идут  уже.
 Левчук  только  на  какую-то  долю  секунды  высунул  из  кар¬
тошки  голову,  но  и  той  доли  было  достаточно,  чтобы  увидеть,
как  два  немца,  неторопливо  перешагивая  через  борозды,  направ¬
лялись  к  ним.  Что  к  ним,  в  том  не  было  никакого  сомнения  —
направление  их  движения  Левчук  определил  точно.  Но  лошадь,
похрупывая  ботву,  уже  удалилась  шагов,  может,  на  двадцать,
может  быть,  со  временем  она  отошла  бы  и  дальше.  Слабая  на¬
дежда  мелькнула  в  сознании  Левчука,  только  в  ней  и  было  спа¬
сение  —  другого  не  находилось.
 —  Где  немцы?  —  снова  встревожился  Тихонов.
 —  Тихо!  Замри!
 —  Где  немцы?  Идут?
 —  Идут!  Тихо...
 —  Брать  идут?  Нет  уж,  меня  не  возьмут!..
 Последние  его  слова,  которые  он  почти  выкрикнул,  предчув¬
ствием  новой  беды  встряхнули  Левчука.  Через  ботву  он  бросился
к  раненому,  как  вдруг  от  того  брызнула  и  рассыпалась  по  кар¬
тофелю  автоматная  очередь.
 Теряя  самообладание,  Левчук  рванул  у  него  автомат,  посчитав
в  запале,  что  десантник  выстрелил  в  немцев.  Но  тут  же  он  уви¬
дел  разодранный  окровавленный  бинт  на  запрокинутой  его  го¬
лове,  из  которой,  впитываясь  в  мягкую  землю,  медленно  плыла
кровь.  Тогда  он  понял  другое  и  вскочил,  оборвав  ремень  автома¬
та.  С  колена,  не  целясь,  он  дал  короткую  очередь  в  сторону
немцев,  которые  сначала  остановились  в  картошке,  а  потом  прыт¬
ко  бросились  назад,  к  дороге.  Рядом  звучно  бахнул  винтовочный
182

выстрел  Грибоеда.  Левчук  крикнул:  «Беги!»,  и  они,  пригибаясь,
изо  всех  сил  побежали  назад,  к  опушке.
 —  Ах  ты  дурак!  Ах  обормот!  —  на  бегу  ругался  Левчук,  та¬
кого  он  не  ожидал.  По  сути,  это  было  предательство.  Он  не  по¬
считался  ни  с  кем,  он  заботился  только  о  самом  себе,  о  своей
легкой  смерти...  Левчук  быстро  догнал  Клаву,  тоже  бежавшую  на
опушку.  На  бегу  они  то  и  дело  оглядывались  на  машины,  куда
уже  добежали  немцы  и  откуда  прозвучало  несколько  выстрелов
из  винтовок  —  пули  с  тугим  свистом  прошли  над  головами.  Но
от  дороги  до  опушки  было  все  же  неблизко,  и,  погодя,  Левчук
начал  обретать  прежнюю  уверенность,  поняв,  что  они  уйдут.
Кустарник  был  рядом;  в  кустарнике  далекие  выстрелы  им  не
страшны.
 Прежде  чем  забежать  за  кусты,  Левчук  оглянулся:  несколько
немцев  возле  машин  смотрели  им  вслед.  Но,  наверное,  не  надеясь
попасть,  они  не  стреляли.  Поодаль  в  картофеле,  помахивая  хво¬
стом,  сиротливо  стояла  лошадь  с  хомутом  на  шее.  Тихонова  от¬
сюда  уже  не  было  видно.
 —  Балда  стоеросовая!  —  не  мог  успокоиться  Левчук.  —-
Столько  мучились  с  ним.  А  он...
 Один  за  другим  они  скрылись  в  кустарнике  и  долго  еще  шли
и  бежали,  стараясь  как  можно  дальше  уйти  от  этого  злополуч¬
ного  места.  Кустарник  тут  был  негустой,  с  березнячком  и  ред¬
кими  молодыми  елками,  места,  что  казались  погуще,  Левчук  об¬
ходил  стороной.  Они  могли  бежать  и  быстрее,  если  бы  не  все
время  отстававшая  Клава,  которую  они  боялись  тут  потерять,  и
сдерживали  свой  шаг.  Девушка  с  немалым  усилием  догоняла  их
и,  чтобы  не  упасть,  хваталась  руками  за  стволы  и  ветви  де¬
ревьев.  Чувствовала  она  себя  плохо.  Левчук  видел  это,  но  тут
останавливаться  не  годилось,  надо  было  уходить  как  можно
дальше,  и  он  упрямо  стремился  вперед.
 Спустя  какое-то  время  они  выбрались  из  мелколесья  на  ши¬
рокую  луговую  пойму  с  редкими  кустами  лозняка  в  высокой
траве.  На  краю  ее  Левчук  позволил  себе  задержаться,  чтобы  от¬
дышаться  и  подождать  Клаву.  Немцы  их,  кажется,  не  пресле¬
довали,  но  внутри  у  него  все  мелко  дрожало,  и  он  думал,  что
они  только  чудом  избежали  гибели.  И  все  через  Тихонова,  ко¬
торый  убил  себя,  на  что,  конечно,  он  имел  полное  право,  но  ведь
тем  самым  он  едва  не  погубил  и  остальных.  Пристально  всматри¬
ваясь  в  кусты  на  лугу,  чтобы  опять  не  наскочить  где  на  немцев,
он  почему-то  не  в  лад  со  своим  настроением  подумал:  а  может,
десантник  их  спас?  В  самом  деле,  если  бы  он  не  выстрелил  и
тем  не  испугал  немцев,  те,  разумеется,  подошли  бы  ближе  и
наверняка  обнаружили  бы  их  в  картофеле.  Стала  бы  неизбежной
183

стычка,  в  которой?  еще  неизвестно,  кому  бы  повезло  больше,  очень
просто  могли  полечь  все.
 Вот  тебе  и  балда!..
 Действительно,  было  похоже  на  то,  что  десантник  их  спас.
Освободил  от  себя  —  это  уж  точно.  Уже  за  одно  это  следовало
быть  ему  благодарным,  иначе  как  бы  они  убежали  без  лошади,
с  раненым?  Война  преподала  Левчуку  несколько  самых  удиви¬
тельных  уроков,  он  многое  узнал  на  ней  и  считал,  что  больше
удивить  его  невозможно.  Но  вот,  выходит,  все  удивлялся.  На¬
верно,  ее  неожиданностям  не  будет  конца,  и  вряд  ли  хватит
всей  жизни,  чтобы  как  следует  разобраться  в  ее  причудах.
 Вот  хотя  бы  и  Клава.
 Радистка  со  страдальческим  выражением  тронутого  коричне¬
ватыми  пятнами  лица  догнала  мужчин  и  тяжело  опустилась
коленями  на  траву.
 —  Ой,  не  могу...  Не  могу  я...
 —  Ну  вот  еще!  —  не  сдержался  Левчук.  —  Что  ж  тогда?
Отошли  всего  километр...
 —  Ды  ужо  километры  два,  —  поправил  Грибоед.
 —  Так  что  ж  два!  Для  них  это  пара  минут.  Видели  ма¬
шины?
 Ему  никто  не  возразил,  все  молчали.  Клава,  сидя  в  своей
прежней  позе,  устало  опиралась  руками  оземь  и  все  запаленно
дышала,  готовая  вот-вот  расплакаться,  а  они  двое  стояли  над
ней  и  не  знали,  что  делать.  Грибоед  хмуро  поглядывал  на  нее
из-под  своей  зимней  шапки,  что-то  озабоченное  тая  в  своих  чув¬
ствах,  —  может,  жалость,  а  может,  упрек  за  все,  что  с  нею  слу¬
чилось.  Левчук  был  на  нее  почти  зол,  ясно  сознавая,  что  задер¬
живаться  тут  не  годится.  Им  тут  не  место,  тут  их  запросто  мо¬
гут  настигнуть  немцы.
 —  Так.  Давай  поднимайся.  Луг  перейдем,  вон  соснячок,  там
передохнем.
 Клава  придержала  дыхание  и,  сделав  над  собой  заметное  уси¬
лие,  поднялась.
 Они  медленно,  с  остановками  перешли  луг,  перебрались  через
обросший  осокой  ручей,  через  который  Грибоед  перевел  Клаву.
В  редком  соснячке  взобрались  на  пригорок,  и  Клава  снова  в  из¬
неможении  упала  на  сухую  вересковую  поросль.  Мужчины  оста¬
новились.  Левчук  снял  с  головы  пропитанную  потом  кепку,  он
уже  согрелся,  уже  с  неба  неплохо  пригревало  солце,  день  обе¬
щал  быть  жарким  и  безветренным.  День  этот  надо  было  пере¬
жить,  что  в  их  положении  было  не  легче,  чем  пережить  веч¬
ность.  Особенно  с  такой  спутницей.
 —  Да,  дела!  —  проговорил  Левчук  и  внимательно  посмотрел
184

на  Грибоеда.  Тот  трудно,  сипато  дышал,  выжидательно  стоя
в  своем  узкоплечем  мундирчике,  оснащенном  по  немецкой  моде
множеством  карманов  и  пуговиц.  —  Хоть  бы  где  баба  какая.
Какой  лагерь  семейный,  что  ли.  Как  на  грех...
 —  Коня  надо  и  повозку.  Без  коня  как?..  —  рассудительно
сказал  Грибоед.
 —  Была  повозка.  И  конь.  Проворонили  балбесы...  Вот  что!
Давай,  дед,  иди  искать  деревню.  Может,  где  есть  недалеко.
Без  немцев  чтоб.
 Грибоед  не  стал  долго  тянуть,  озабоченно  взглянул  на  Клаву
и  неслышным  шагом  направился  с  пригорка.
 —  И  не  задерживайся,  слышь?  —  крикнул  ему  вслед  Левчук.
 Клава  затихла  на  траве,  а  Левчук  огляделся.  За  сосняком,
кажется,  лежало  невспаханное  поле,  за  которым  опять  тянулись
леса,  и  нигде  не  было  видно  никаких  признаков  близкой  дерев¬
ни.  Стояла  утренняя  тишина,  в  сосновых  ветвях  беззаботно  во¬
зились  птицы;  выстрелов  или  человеческих  голосов  не  было
слышно.  Присматриваясь  к  сосняку,  Левчук  полукругом  прошел
по  взлобку,  послушал  —  вроде  нигде  никого».  Тогда  он  вернулся
к  Клаве  и,  все  вслушиваясь  в  лесные  шорохи,  сел  подле  девуш¬
ки.  Подумав,  что,  наверно,  Грибоед  вернется  не  скоро,  стащил
сапоги,  разбросал  по  траве  сырые  портянки.
 Клава  лежала  на  боку  и  большими,  полными  тоски  глазами
смотрела  в  сосняк.
 —  Наделала  я  вам  забот.  Ты  уж  меня  извини,  Левчук.
 —  Что  извинять.  После  войны  сочтемся.
 —  Ох,  как  только  дожить  до  ее  конца?  Не  доживу  я.
 —  Должна  дожить.  Он  не  дожил,  а  ты  должна.  Надо  поста¬
раться.
 —  Разве  ж  я  не  стараюсь...
 Она  вдруг  заплакала  тихонько  и  жалостно,  а  он  сидел  рядом,
вытянув  к  солнцу  красные  натертые  стопы,  и  молчал.  Он  не  уте¬
шал  ее,  потому  что  не  умел  утешать,  к  тому  же  он  считал,  что
в  том,  что  с  ней  случилось,  Клава  была  виновата  сама.
 6
 Тихо  всхлипывая,  Клава  плакала  долго,  и  Левчук  в  конце
концов  не  стерпел.
 —  Ничего,  —  сказал  он,  смягчаясь.  —  Как-нибудь.  Ты  по¬
терпи.
 —  Ой,  я  уж  так  терплю,  но...  Сам  знаешь.
 —  Главное,  к  какому-нибудь  жилью  прибиться.  Да  вот  ни
черта  нет.  Все  вокруг  посжигали.
 185

— 	А  если  где  не  сожгли,  там  ведь  немцы,  —  сказала  Клава
с  наболевшей  тоской.  Видно,  она  об  одном  этом  только  и  думала
всю  дорогу.
 — 	Немцы,  конечно,  —-  невесело  согласился  Левчук.
 Он  старался  вести  себя  сдержанно  и  с  виду  казаться  безраз¬
личным  к  ней,  а  внутри  в  нем  все  возмущалось  —  такого  по¬
ворота  событий  он  не  ожидал.  Еще  вчера  он  сидел  на  Долгой
Гряде  и  думал  только  о  том,  отобьют  очередную  атаку  карате-
лей  или  нет,  а  если  нет,  то  куда  и  как  бежать,  где  спасаться.
И  вдруг  это  проклятое  ранение,  которое  все  так  переиначило,
навалив  на  него  новые  обязанности  с  Тихоновым  да  еще  Клавой.
Что  ему  теперь  делать,  если  ей  вдруг  приспичит?  Он  даже  начал
бояться,  чтобы  этого  не  случилось  тут  же,  и  искоса  поглядывал
на  нее.  Но  Клава,  полежав  немного  и,  наверно,  переведя  дух,
села  ровнее  на  ватнике,  по-прежнему  опираясь  оземь  руками.  Ее
шитые  на  заказ  кожаные  сапожки  с  белыми,  вытертыми  о  траву
носками  были  мокрые,  юбчонка  тоже  подмокла  снизу,  и  Левчук
сказал:
 —  Сними  сапоги.  Пусть  подсохнут.
 —  Да  ну...
 —  Сними,  сними!  —  И,  поняв,  что  ей  неловко  сделать  это
в  ее  положении,  поднялся.  —  А  ну  дай!
 Левой  рукой  он  стащил  с  ее  ног  один,  а  затем  и  другой  са¬
пог.  Клава  после  минутного  замешательства  почувствовала  себя
свободнее  и  подняла  к  нему  благодарный  взгляд.
 —  У  тебя  как  плечо?  Перевязать,  может?
 —  Ерунда.  Не  надо.
 Он  уже  притерпелся  к  ране  в  плече  и  все  жалел,  что  пошел
в  санчасть,  лучше  бы  остался  в  роте.  Глядишь,  пробился  бы  со
всеми  из  кольца  и  не  знал  бы  забот,  которые  теперь  одолева¬
ли  его.
 —  Ну  и  Тихонов!  Не  знаю  даже,  что  и  думать,  —  сказал  он,
присев  на  траве  невдалеке  от  Клавы.
 —  Испугался.  А  может...
 —  Испугался,  факт.  Но  что  бы  мы  делали,  если  бы  не  испу¬
гался?
 —  А  может,  он  ради  нас?  —  сказала  Клава.
 —  А  кто  его  знает?  Разве  теперь  поймешь?  Чужая  душа  —
потемки.
 —  Знаешь,  хорошего  человека  издали  видно.
 —  Ну  да!  А  плохие  они  что,  думаешь,  не  маскируются?
Под  хороших?  Вон  как  тот  гад!  Уж  такой  симпатяга  был...
 —  Ты  о  ком?
 —  Все  о  том  же.
 186

—  Что  теперь  о  том  говорить!  —  недолго  помолчав,  сказала
Клава.  —  После  мы  все  умные.
 —  Вот  именно  после.  И  умные  и  строгие.  А  поначалу  такие
добренькие.  Уши  развесили,  а  он  нож  в  спину.
 —  Платонов  и  тогда  говорил:  есть  подозрение.  Но  ведь  до-
казательств-то  не  было.
 —  А,  доказательства  ждал?  Ну  и  дождался.
 Они  помолчали  недолго,  Левчук,  откинувшись  на  локоть,  ку¬
сал  травинку,  обводя  взглядом  сосняк.  И  Клава,  что-то  преодолев
в  себе,  заговорила  негромким  голосом:
 —  Конечно,  насчет  Платонова  мы  теперь  можем  судить  по-
разному.  Осуждать  его.  Но  каково  и  ему  было?  Я  же  помню,
он  говорил  мне:  что-то  нечисто,  но  как  узнаешь?  Для  того  чтобы
узнать,  время  надо.
 —  Надо  было  шлепнуть  обоих,  —  просто  решил  Левчук.  —
А  что?  Раз  сомнение,  то  и  обоих.  Чтоб  без  сомнения.  Вон
у  Кислякова  было:  прибежал  дядька  из  деревни,  просится  в  от¬
ряд,  а  у  самого  брат  в  полиции.  Ну  что  делать?  Как  говорится,
бабка  надвое  гадала:  может,  честный,  а  может,  и  агент.  Ну  и
шлепнули.  И  все  хорошо.  Немного  первое  время  совесть  щеми¬
ла,  но  пощемила  и  перестала.  Зато  никаких  сюрпризов.
 —  Нет,  так  нельзя,  —  тихо  сказала  Клава.  —  Вы  все  обозли¬
лись  на  этой  войне.  Оно  понятно,  но  нехорошо  это.  Вот  Плато¬
нов  был  не  такой.  Он  был  человечный.  Может,  потому  у  нас
с  ним  так  и  получилось.  Он  другого  человека  чувствовал,  как
себя  самого.
 —  Вот-вот-вот!  —  подхватил  Левчук  и  сел  ровно.  —  Чело¬
вечный!  Через  эту  его  человечность  вот  как  тебе  быть?  Да  и  нам
тоже...
 —  Что  ж,  может,  и  будет  плохо.  Но  все  равно  он  хороший.
Главное  —  добрый.  А  доброта  не  может  стать  злом.
 —  Что  ты  говоришь?  —  язвительно  удивился  Левчук  и  вско¬
чил  на  ноги.  —  Не  может?  Вот  смотри.  Я  буду  добрый  и  ско¬
ренько  сплавлю  тебя  куда  в  деревню.  В  первую  попавшуюся.  Ты
же  хочешь,  чтобы  скорее  куда  определиться.  Ведь  правда?  Чтобы
тебе  успокоиться.  Вот  я  тебя  и  пристрою.  А  немцы  через  день  и
схватят.  Так  нет,  я  не  добрый,  а  тебя  мучаю  вот,  тащу,  а  ты
проклинаешь  меня,  правда?  И  все-таки  я,  может,  куда  затащу,
где  спокойнее.  Где  ты  родишь  по-человечески.  И  присмотреть
будет  кому.
 Он  выпалил  это  одним  духом,  может,  чересчур  запальчиво,
и  она  замолчала,  не  ответив.  Но  Левчуку  не  надо  было  ни  ее  со¬
гласия,  ни  возражения  —  он  был  уверен  в  своей  правоте.  Он
давно  воевал  и  знал,  что  на  войне  другой  правоты  быть  не  мо¬
187

жет.  Какая-то  там  доброта  —  не  для  войны.  Может,  в  свое  вре¬
мя  она  и  неплохая  штука,  может,  даже  случается  кстати,  но  не
тогда,  когда  тебя  в  любой  момент  подстерегают  пули.
 Клава  затихла,  погрузившись  в  свои  нелегкие  думы,  а  он
босиком  отошел  по  колючей  траве  на  пригорок,  через  верхушки
сбегавших  вниз  сосенок  посмотрел  на  пойму.  Кажется,  в  той  сто¬
роне  не  было  ни  дорог,  ни  деревень,  не  слышно  было  никакого
звука  и  не  видно  никакого  признака  присутствия  немцев.  На¬
верно,  все  же  они  неплохо  забились  в  эту  лесную  глушь,  если
бы  только  им  попалась  какая-нибудь  деревня.  Им  теперь  крайне
нужна  была  какая-нибудь  деревенька,  хутор,  лесная  сторожка
с  людьми,  без  помощи  которых  Клава  не  могла  обойтись.
 Левчук  тихонько  прошелся  по  пригорку  между  молодых  сосе¬
нок,  послушал  и,  осторожно  ступая  босыми  ногами  по  колючей
земле,  вернулся  к  Клаве.  Радистка  лежала  на  боку  с  закрытыми
глазами,  и  он  с  некоторым  удивлением  вспомнил,  как  она  оправ¬
дывала  Платонова.  Довел  девчонку  до  невеселой  жизни,  погиб
сам,  но  и  мертвый  все  еще  для  нее  что-то  значил.  Впрочем,  лю¬
била,  потому  вся  эта  каторга,  на  которую  он  ее  обрекал,  и  ка¬
жется  ей  сладким  раем.
 Он  тихонько  присел  на  траву,  ближе  пододвинул  к  себе  ав¬
томат.  Очень  хотелось  лечь,  расслабить  усталое  тело,  но  он  бо¬
ялся  невзначай  заснуть  и  не  ложился.  В  тиши  утреннего  леса  он
начал  думать  о  положении,  о  бедолаге  Тихонове,  о  том,  где  бро¬
дит  теперь  Грибоед.  И  конечно,  не  мог  не  думать  о  Клаве.
 Насчет  Платонова  она,  возможно,  была  и  права.  Платонов
был  человек  рассудительный,  на  редкость  справедливый  ко  всем
и  не  по-военному  спокойный.  Левчук  знал  его  еще  с  довоенного
времени,  когда  они  вместе  служили  в  Бресте  —  Левчук  коман¬
диром  отделения  связи,  а  капитан  Платонов  —  ПНШ  полка  по
разведке.  После  окружения  и  разгрома  дивизии  Левчук  пере¬
бился  зиму  в  деревне  у  отца,  а  весной,  когда  их  группа  сли¬
лась  с  группой  Ударцева,  он  встретил  там  и  Платонова.  И  уди¬
вительное  дело,  бои,  разгром,  лесная,  полная  ясных  и  скрытых
опасностей  жизнь,  казалось,  ничуть  не  повлияли  на  характер
капитана,  который  по-прежнему  оставался  уравновешенным,  бод¬
рым,  одинаковым  со  всеми  —  начальниками  и  подчиненными,
никогда  не  порол  горячки,  всегда  старался  поступать  обдуманно,
наверняка.  Он  изменил  себе  только  однажды,  поступив  второпях
необдуманно,  и  эта  его  необдуманность  стоила  ему  жизни.
 Началось  все  с  двух  красноармейцев,  которые  в  конце  мая
появились  в  отряде.
 Они  прибежали  со  станции,  где  большая  команда  военноплен¬
ных  перегружала  с  узкоколейки  лес  для  отправки  его  в  Герма¬
188

нию.  В  отряд  их  привела  Зойка,  отрядная  связная  из  путейской
казармы,  которую  они  упросили  связать  их  с  партизанами.
И  Зойка  связала.  В  отряде  к  тому  времени  уже  было  немало
бежавших  из  плена,  поэтому  появление  еще  двух  беглецов  ни
у  кого  не  вызвало  удивления.  Удивиться  и  даже  встревожиться
пришлось  несколько  позже,  когда  с  новичками  начали  беседовать
в  особом  отделе.
 Первым  вызвали  туда  Шевцова,  высокого,  исхудавшего  от  не¬
посильных  работ  человека,  до  армии,  по  его  словам,  работавшего
инженером  в  Кемерове.  Он  рассказал,  что  год  искал  случая
вырваться  из  плена  и  найти  партизан.  Теперь  он  был  счастлив,
что  его  мечта  осуществилась,  и  просил  дать  ему  оружие,  чтобы
бить  тех,  кто  причинил  ему  столько  страданий  и  горя.
 Все  было  просто,  обычно,  как  и  со  многими  другими  в  от¬
ряде.  Шевцова  без  особых  сомнений  зачислили  во  вторую  роту  и
отправили  за  ручей  в  ротный  шалаш.
 Беседу  с  его  напарником  пришлось  отложить  на  вечер,  пото¬
му  что  начальник  особого  отдела  Зенович  должен  был  куда-то
уезжать  и  коновод  с  оседланной  лошадью  уже  дожидался  возле
землянки.  Вернулся  Зенович  поздно,  когда  партизаны,  поужинав,
располагались  на  отдых,  и  возле  своей  землянки  нашел  второго
беглеца  по  фамилии  Кудрявцев.  Оказывается,  около  часа  тот  до¬
жидался  начальника,  к  которому  у  него  было  неотложное  дело.
Зенович  слегка  удивился,  но,  отдав  коня  коноводу,  открыл  дверь
землянки  и  зажег  на  столе  коптилку.
 Кудрявцев,  привлекательный  на  вид  парень  с  простодушной
улыбкой  на  чернобровом  лице,  сразу  и  подробно  рассказал  о  се¬
бе:  как  в  тяжелых  боях  потерял  свой  танк,  как  товарищи  спасли
его  из  огня,  и  даже  показал  на  спине  шрам  от  тяжелого  ране¬
ния,  из-за  которого  оказался  в  плену.  Родом  он  был  из  Ленин¬
града,  до  армии  работал  на  знаменитом  заводе,  любил  Родину
и  ненавидел  немцев,  с  которыми  готов  был  драться  в  любой  пар¬
тизанской  должности,  хотя  сам,  между  прочим,  имел  специаль¬
ность  радиста  высшего  класса.  И  еще  он  заявил  по  секрету,  что
напарника  Шевцова  незадолго  до  их  побега  несколько  раз  вы¬
зывали  к  шефу  СД,  похоже,  вербовали  в  агенты.  Впрочем,  воз¬
можно,  Кудрявцев  и  ошибается,  так  как  сам  при  беседах  в  СД,
разумеется,  не  присутствовал,  но,  как  патриот  и  честный  чело¬
век,  не  может  не  поставить  об  этом  в  известность  командование
отряда.  Зенович  нарочито  спокойно  сказал,  что  ему  обо  всем
известно,  хотя  об  истории  с  СД  он  слышал  впервые.  Закончив
с  ним  разговор,  он  тут  же  послал  дежурного  за  Шевцовым.
 Шевцова  привели  не  скоро,  оказывается,  тот  уже  спал  и,
услышав  теперь  о  вызовах  в  СД,  очень  удивился.  Или,  может,
189

сделал  вид,  что  удивляется.  Он  отрицал,  что  его  вызывали  в  СД,
клялся,  что  не  брал  никаких  обязательств  перед  немцами  и  не
является  их  агентом.  О  Кудрявцеве  он  ничего  плохого  сказать  не
мог  —  вместе  работали,  вместе  спали  в  бараке,  улучив  момент,
бежали  во  время  переноски  старых  лежаков  с  эстакады.
 Зенович  доложил  обо  всем  командиру,  и,  посоветовавшись,
они  велели  обыскать  Шевцова.  Когда  той  же  ночью  ребята  рас¬
пороли  отвороты  его  брюк,  то  обнаружили  в  них  ситцевую  тря¬
пицу  с  какими-то  цифрами,  написанными  водостойкой  краской.
Что  это  такое,  Шевцов  объяснить  не  мог,  но  все  поняли,  что  это
немецкий  шифр.  Такие  штучки  партизанам  уже  были  известны,
и  Шевцова  на  другой  день  расстреляли  в  овраге.
 А  Кудрявцев  этим  поступком  снискал  всеобщую  симпатию
среди  партизан  отряда.  Действительно,  помог  разоблачить  немец¬
кого  агента  и  тем,  можно  сказать,  спас  отряд;  нетрудно  было
представить,  что  бы  случилось  с  отрядом,  если  бы  в  нем  оста¬
вался  этот  Шевцов.  Да  и  вообще  новый  партизан  оказался  уди¬
вительно  симпатичным  парнем,  отличным  стрелком,  понимал
толк  в  ремонте  часов  и  вдобавок  ко  всему  великолепно  играл  на
гармошке.  Гармошка,  правда,  была  у  них  никудышная,  с  про¬
рванными  мехами  и  все  время  западавшими  клавишами,  голоса
ее  были  разложены,  тем  не  менее  Кудрявцев  играл  на  ней  так
здорово,  что  можно  было  заслушаться.  Улучив  свободную  минуту,
он  садился  на  пенек  возле  шалаша  первой  роты  и  начинал  по¬
тихоньку  наигрывать  «Страдание»  или  «Синенький  скромный
платочек»,  возле  него  собирались  ребята,  все  слушали  да  смот¬
рели,  как  ловко  бегают  по  клавишам  его  пальцы,  а  сам  гармо¬
нист  светло  всем  улыбается,  сдержанно  радуясь  своей  игре.
 Как-то  не  сразу  и  незаметно  к  шалашу  первой  роты  стала
наведываться  Клава.
 Приходила  она  одна  и  с  какою-то  застенчивой  робостью  оста¬
навливалась  возле  березок,  поодаль  от  горластой  группки  ребят,
которые  сразу  же  начинали  зазывать  ее  подойти  ближе.  Кудряв¬
цев  по  обыкновению  живо  отзывался  на  ее  появление  у  березок  и
дальше  играл,  улыбаясь  уже  только  одной  ей.  Клава,  замечая
это  к  себе  внимание,  немного  терялась,  но  стояла,  слушала  чрез¬
мерно  развязных  ребят.  Впрочем,  к  ней  особенно  не  приставали,
в  отряде  уже  было  кое-что  известно  о  ее  отношениях  с  начштаба
Платоновым.  Левчук  в  то  время  обычно  находился  там  же  или
поблизости  за  каким-либо  пустяковым  занятием,  но  он  всегда
замечал  ее  появление  возле  гармониста,  и  ни  один  ее  шаг,
взгляд,  улыбка  не  ускользали  от  его  внимания.  Он  сразу  заме¬
тил  симпатию  к  ней  Кудрявцева,  и  это  его  насторожило.
 Левчук  сам  точно  не  знал,  любил  ли  он  Клаву,  может,  она
190

престо  немного  нравилась  ему,  но  он  ничем  не  показал  этого,
потому  что  не  хотел  переходить  дорогу  Платонову.  Еще  в  пер¬
вый  день,  когда  он  привез  ее  из  Кировской,  с  первого  взгляда
между  их  новой  радисткой  и  их  начальником  штаба  он  понял,
что  так  у  них  не  обойдется:  очень  уж  они  были  подходящими
друг  для  друга.  И  он  отступился  от  нее,  но  только  ради  одного
Платонова  и  более  отступаться  не  хотел  ни  для  кого  на  свете.
Даже  если  бы  тот  был,  как  ангел,  красивый  и  играл  на  органе,
а  не  на  этой  разбитой  гармошке.  И  Левчук  тихо,  но  упрямо,  со
всей  ревностной  молодой  силой  ненавидел  их  новоявленного  пар¬
тизана,  всеобщего  любимца  Кудрявцева.  Однажды  он  даже  ре¬
шился  о  нем  поговорить  с  Платоновым  и  даже  остановил  нач¬
штаба,  встретив  его  на  тропке,  но  того  позвали  в  штабную  зем¬
лянку,  и  Левчук,  минуту  выждав,  пошел  по  своему  делу.  Потом
он  очень  жалел,  что  их  разговор  сорвался.  Кто  знает,  может
быть,  он  предотвратил  бы  большую  беду,  которая  вскоре  разра¬
зилась  в  отряде.
 Как-то  у  Клавы  начались  нелады  с  рацией,  она  пропустила
сеанс  утренней  связи,  так  как  не  могла  настроить  свой  «Севе-
рок».  Лещева  в  то  время  в  отряде  уже  не  было  —  откомандиро¬
вали  в  группу  Теслюка,  и  тогда  в  штабе  вспомнили  о  Кудряв¬
цеве.  Он  охотно  взялся  помочь,  что-то  там  подвинтил,  наладил,
и  рация  действительно  заработала.  Правда,  тут  же  оказалось,
что  долго  она  не  продержится,  что  надо  заменить  какую-то  зуб¬
чатку.  Но  где  было  взять  в  лесу  эту  зубчатку?  И  Кудрявцев,
подумав,  сказал,  что  попробует  ее  раздобыть  на  станции  у  зна¬
комого  человека,  который  может  довериться  ему,  и  никому  боль¬
ше.  Платонов  подумал,  посовещался  с  Клавой,  и  они  решили
рискнуть,  послать  Кудрявцева,  только  не  одного,  а  с  группой,  и
командиром  группы  был  назначен  Левчук.  Левчук  уже  много  раз
ходил  на  ту  станцию,  имел  там  кое-каких  знакомых  и  не  при¬
дал  этому  заданию  большого  значения.  Он  бывал  на  заданиях
куда  более  трудных,  и  все  обходилось.
 На  станцию  Левчук  должен  был  отправиться  в  воскресенье,
а  в  субботу,  возвращаясь  из  Клесцов,  во  главе  трех  разведчиков
забрел  по  дороге  на  хутор  к  знакомому  хозяину,  который  хлебо¬
сольно  их  угостил.  И  когда,  прибыв  в  отряд,  Левчук  доложил
командиру  о  выполнении  задания,  тот  сразу  же  распорядился
отправить  его  ц  яму  возле  караульной  землянки,  где  у  них  по¬
мещалась  гауптвахта.  Левчук  вскипел,  наговорил  командиру
грубостей,  после  чего  был  вынужден  сдать  автомат  и  под  конво¬
ем  командирского  ординарца  отправиться  к  яме.  Там  он  в  серд¬
цах  швырнул  в  нее  свою  телогрейку,  спрыгнул  сам  и  сразу  же
улегся  спать,  подумав,  что  утром  его  отпустят.
 191

Но  его  не  отпустили  ни  утром,  ни  вечером,  он  просидел  в  яме
до  понедельника,  пока  в  отряде  не  разнесся  слух,  что  на  стан¬
ции,  попав  в  засаду,  погиб  их  начштаба  Платонов.
 Услышав  об  этом,  Левчук  не  мог  больше  выдержать,  не  обра¬
щая  внимания  на  окрики  часового,  выскочил  из  ямы  и  бросился
к  штабной  землянке,  возле  которой  уже  билась  на  траве  Клава
и  бушевал  командир  отряда.  Другие  командиры  ходили  с  по¬
никшими  головами  и  тяжело  вздыхали.
 Как  и  предчувствовал  Левчук,  в  неожиданной  гибели  нач¬
штаба  была  и  его  большая  вина.  Из-за  его  ареста  командовать
группой  взялся  Платонов,  который  вечером  в  воскресенье  вме¬
сте  с  Кудрявцевым  и  тремя  партизанами  отправился  на  стан¬
цию.  Двое  из  этих  партизан  сидели  теперь  перед  командиром
и  рассказывали,  как  все  случилось.
 Их  предал  Кудрявцев.
 Сначала  все  шло  хорошо  и  не  наводило  ни  на  какие  подо¬
зрения;  в  вечерних  сумерках  они  подобрались  к  станционным
огородам  и  укрылись  в  густой,  разросшейся  за  лето  конопле.
Выждав,  когда  стемнеет  совсем,  Кудрявцев  узеньким  переулоч¬
ком  отправился  к  знакомому  дядьке,  остальные  начали  ждать.
Ждать  пришлось  долго,  думали,  с  Кудрявцевым  случилось  что-
нибудь  непредвиденное.  Потеряв  терпение,  Платонов  вылез  в  тем¬
ноте  из  конопли,  чтобы  взглянуть,  что  делается  поблизости.
Но  не  успел  капитан  подлезть  под  изгородь,  как  послышался  его
сдавленный  крик,  поодаль  грянули  выстрелы.  Ребята  бросились  из
конопли  на  другую  сторону  огорода,  но  и  там  наткнулись  на
полицейских,  ударивших  по  меже  из  автоматов.  Поняв,  что  по¬
пали  в  засаду,  все  бросились  врассыпную  и  уже  на  бегу  услы¬
хали  голос  Кудрявцева,  кричавшего  полицаям:  «Того,  того  дер¬
жите,  в  кубанке!»
 В  кубанке  у  них  был  Платонов.
 Потом  стало  известно,  что  начальника  штаба  с  простреленной
грудью  привезли  на  допрос  в  полицию,  где  он,  не  приходя  в  со¬
знание,  скоро  скончался.  Кудрявцев  после  той  акции  куда-то
пропал  со  станции.  Наверно,  хозяева  перебросили  его  в  другое
место,  где  тоже  ценили  хорошую  игру  на  гармошке.
 Клава  безутешно  убивалась,  скрипел  зубами  Левчук.  Спустя
несколько  дней  его  перевели  из  взвода  разведки  в  третью  роту
рядовым  пулеметчиком.
 7
 Грибоед  пришел  часа  через  три,  не  раньше.
 Левчук  уже  передвинулся  в  тень,  стало  жарко,  портянки  на
 192

солнце  сделались  жесткими,  как  из  жести,  сапоги  тоже  подсох¬
ли,  и  он  едва  натянул  их  на  ноги.  Клаву  почему-то  стал  сотря¬
сать  озноб,  она  то  и  дело  вздрагивала,  и  Левчук  прикрыл  ее  те¬
логрейкой,  уговаривая  успокоиться,  заснуть.  Он  думал,  что  во  сне
не  должно  начаться  то.  Его  самого  неудержимо  клонило  в  сон.
Но  спать  он  себе  не  позволил.  Чтобы  разогнать  сонливость,  ре¬
шил  чем-либо  заняться:  отомкнул  диск  от  автомата,  снял  крыш¬
ку.  Диск  был  неполон.  Левчук  сосчитал  патроны,  их  оказалось
всего  сорок  три  —  на  четыре  хорошие  очереди.  И  он  снова  со¬
брал  магазин,  приладил  оборванный  ремень  и  стал  нетерпеливо
выглядывать  Грибоеда.  Он  ждал  его  с  той  стороны,  в  которую
тот  ушел,  но  ездовой  появился  из  сосновых  зарослей
сзади  и  первым  делом  принялся  отряхивать  от  хвои  свою  кос¬
матую  шапку.
 —  Ну  что?  —  не  стерпел  Левчук,  ничего  определенного  не
увидев  на  лице  ездового.
 Подойдя  ближе,  тот  молча  положил  на  траву  винтовку,  уста¬
ло  опустился  сам  и  снял  с  головы  шапку,  обнажив  потный,  ли¬
шенный  загара  морщинистый  лоб.  Последний  раз  брился  он,  вид¬
но,  на  прошлой  неделе,  и  все  его  лицо  было  покрыто  густой  бес¬
порядочной  порослью.
 —  Ды  як  сказать?  Деревня  там  есть  одна.  Но  спаленная.
 —  Что  радости  —  спаленная!  —  разочарованно  бросил  Лев¬
чук.  —  Нам  с  людьми  надо.
 —  Спаленная,  ага,  —  не  обращая  внимания  на  его  недо¬
вольство,  продолжал  Грибоед.  —  Гуменцо  и  уцелело  только.
С  краю.  Думал,  пустое,  гляжу  —  баба  ходить  там,  возле  жита.
 —  Баба?
 —  Баба,  ага.
 —  Говорил  с  ней?
 —  Да  я  не  говорил.  Я  увидал  —  и  назад.  Спешил  же.
 —  Ага,  ну  хорошо!  —  подхватился  Левчук.  —  Тогда  давай,
Клава.  Вставай!  Это  далеко?
 —  Да  не  очень.  Вунь  за  соснячком  ров,  ручей  гэты.  Затем
растяроб...  *  Жито  там,  —  начал  припоминать  Грибоед.
 —  Ну  сколько?  Километр,  два,  три?
 —  Может,  два,  ага.  Или  три.
 —  Пошли!
 Клава  с  усилием  поднялась,  пошатнулась,  едва  устояв  на  но¬
гах.  Потом  с  трудом  встал  Грибоед.  Выглядел  он  уставшим,  на¬
верно,  ему  тоже  надо  было  сперва  отдохнуть,  но  Левчук  спешил
дойти  до  людей,  чтобы  избавиться  от  затянувшейся  лесной  не-
 *  Растяроб  —  место,  расчищенное  вырубкой  мелкого  леса.
 13  Приложение  к  ж-лу  «Сельская  молодежь»,  том  2 	J93

определенности.  Все-таки  в  нем  жила  и  с  каждым  часом  усилива¬
лась  тревога  за  Клаву.
 Они  не  спеша,  чтобы  не  оставить  сзади  радистку,  сошли
с  соснового  пригорка,  обошли  овраг,  за  которым  вскоре  набрели
на  лесную  дорожку.  Прежде  чем  пойти  по  ней,  Левчук  посмотрел
направо,  налево,  пригляделся  к  следам.  Но  следы  тут  были  все
старые  —  замытые  дождем  колеи,  несвежие  отпечатки  копыт  и
колес,  похоже,  тут  давно  уже  не  ездили.  Тем  не  менее  Левчук
сдвинул  на  плече  автомат,  чтобы  тот  был  под  рукой,  стволом
вперед,  и  пошел,  вглядываясь  в  каждый  поворот  дороги.
 —  Ды  никого  тут  нет,  чего  глядеть,  —  заметив  насторожен¬
ность  Левчука,  сказал  Грибоед.  —  Я  же  шел...
 —  Гляди,  какой  смелый:  шел!  —  огрызнулся  Левчук.  —
А  если  немцы?
 —  А  черт  с  ними.  Видно,  такая  судьба.  Куда  денешься...
 —  Ну  знаешь...  Это  ты  так  можешь  себе  думать.  А  нам  еще
жить  хочется.  Правда,  Клава?
 Ковыляя  сзади,  Клава  не  отозвалась.  Видно,  ей  было  не  до
шуток.  Кусая  засохшие  губы,  радистка  уже  едва  терпела  эту
дорогу.  Левчук  озабоченно  сдвинул  брови,  хотя  бы  скорее  дойти
до  этого  разведанного  Грибоедом  гумна,  а  то  еще  приспичит  в  ле¬
су,  что  тогда  с  ней  делать?  Слова  Грибоеда  относительно  своей
судьбы  не  понравились  Левчуку,  который  вообще  был  против
всякой  покорности,  тем  более  в  войну.  Хотя  и  нетрудно  было
понять  этого  ездового,  которого  не  очень  баловала  жизнь  и  со¬
всем  доконала  война.
 —  А  я,  знаешь,  так  и  жить  не  очень  хочу.  Можно  сказать,
и  совсем  не  хочу,  —  загребая  босыми  ногами  слежалый  песок,
говорил  Грибоед.  —  Зачем  мне  та  жизнь,  если  моих  никого  не
осталось?  Ни  бабы,  ни  дитенков.  Война  кончится,  что  я?  Кому
буду  нужный?
 —  Чудак  ты!  —  сказал  Левчук.  —  Война  кончится,  в  почете
будешь.  Ты  же  во  какой  заслуженный!  С  первой  весны  в  парти¬
занах?
 —  С  первой,  ага.
 —  Орден  заработаешь,  человеком  станешь.  Хотя,  конечно,  для
ордена  надо  не  обозником  быть.
 —  Э,  зачем  мне  орден!  Мне  бы  Володьку  моего.  Всех  бы  от¬
дал:  и  дочек  и  бабу.  Лишь  бы  Володьку  одного...
 —  Володьку  что,  тогда  убило?  —  заинтересованно  спросил
Левчук.
 —  Ну.  Считай,  на  моих  руках.  Разрывная  в  бок.  И  кишки
вылезли.  Такие  тоненькие,  как  у  птички.  Собирал,  собирал,  да
что...  Разрывная!
 194

—  Да,  это  плохо,  —  посочувствовал  Левчук.  —  Хуже  не¬
куда.
 Плохого  в  этой  войне  хватало,  но  судьба  Грибоеда  была  осо¬
бенно  скверной.  Трудно  сказать,  то  ли  для  этого  были  какие
причины,  то  ли  все  решала  слепая  власть  случая,  но  пережил
старик  столько,  что  не  пожелаешь  врагу.  Частично  через  свою
доброту,  как  считал  Левчук,  который  уже  был  наслышан  в  от¬
ряде  о  несчастьях  этого  человека.
 Грибоед  с  семьей  жил  на  Выселках,  так  называлась  деревня,
стоявшая  в  стороне  от  больших  дорог  возле  пущи.  Усадьба  его
была  и  еще  дальше,  на  отшибе  от  деревни,  почти  на  опушке
леса.  Фронт  в  то  первое  военное  лето  прокатился  по  здешним
местам  никем  не  замеченный  —  крестьяне  не  видели  ни  отступ¬
ления  наших,  ни  прихода  гитлеровцев.  Люди  долго  еще  занима¬
лись  тем,  чем  занимались  сотни  лет  до  войны,  и  в  тот  день  ко¬
пали  картошку.  Копал  ее  и  Калистрат  Грибоед  с  женой  и  преста¬
релой  матерью,  им  помогали  дети  —  старшие  Галя  и  Володька;
Шура  и  самая  меньшая  Манечка  грелись  возле  костерка  на
меже  —  пекли  картошку.  Грибоед  спешил,  оставалось  копать  не¬
много,  как  вдруг,  распрямившись,  увидел  на  краю  ольшаника
человека,  который  молча  махал  рукой  —  звал  его  подойти.
 Грибоед  бросил  в  корзину  картофелину  и  оглянулся.  Жена,
сосредоточенно  перегребая  руками  землю,  ничего  не  замечала  во¬
круг,  и  он,  широко  перешагивая  через  борозды,  пошел  к  опушке.
 Спрятавшись  за  молодой  сосенкой,  незнакомец  ждал.  Это
был  обросший  бородкой,  еще  не  старый  человек  в  военном  бушла¬
те  с  немецким  автоматом  в  руке.  Он  расспросил  Грибоеда  о  нем¬
цах,  полиции  и  попросил  помочь  —  невдалеке  за  болотцем  оста¬
лись  его  товарищи,  двое  из  них  ранены  и  сами  идти  не  могут.
Кроме  того,  им  надо  где-то  укрыться  на  время.  Грибоед  все  по¬
нял  и,  ничего  не  сказав,  вернулся  на  поле,  запряг  кобылку  и  по¬
ехал  по  дорожке  в  ольшаник.  Тут  к  нему  подсел  тот  военный
с  немецким  автоматом  в  руках.
 Они  отъехали  недалеко,  военный  показал  место  в  еловой  ча¬
ще  возле  дороги,  где  ждали  его  товарищи.  Их  было  трое  —
двое  тяжело  раненных,  которые  сами  идти  не  могли,  и  моло¬
денький  курносый  боец  с  нежным  пушком  на  щеках,  по  имени
Ваня.  Они  перенесли  раненых  в  повозку  и,  когда  стемнело,  при¬
ехали  к  Грибоеду  на  усадьбу.
 Три  недели  раненые  —  полковник-танкист  и  политрук  —  ле¬
жали  в  избе,  бабы,  как  могли,  ухаживали  за  ними,  однажды
Грибоед  привозил  из  местечка  знакомого  фельдшера,  хорошо  за¬
платил  ему,  и  фельдшер  оставил  какое-то  лекарство,  которым
сказал  присыпать  раны.  Лекарство  оказалось  хорошее,  раны  не¬
13*
 195

плохо  заживали,  хотя  и  не  так  скоро,  как  хотелось  бы  раненым.
Их  здоровые  товарищи  —  Терехов  с  Ваней  —  часто  отлучались
с  усадьбы  и  по  нескольку  дней  не  ночевали  дома.  Они  ничего
не  рассказывали  хозяину,  но  он  знал  —  искали  партизан.
 Все  обходилось  более-менее  благополучно,  постепенно  полков¬
ник  начал  подниматься  с  кровати  и  прохаживаться  по  избе,  по¬
литрук  пока  еще  только  начинал  садиться  в  постели,  как  на  Вы¬
селки  заявилась  полиция.
 Правда,  Грибоед  заметил  опасность  вовремя,  раненых  наспех
забросали  тряпьем  в  запечье,  и,  когда  два  полицая  зашли  в  избу,
посторонних  в  ней  не  было  видно.  Чтобы  задобрить  полицаев,
Грибоед  сунул  им  бутылку  самогона,  жена  достала  из  кубла
кусок  сала,  и  довольные  «бобики»  смылись  похмеляться...  Однако,
похмелившись,  они  продолжали  облаву  и,  отъезжая  в  местечко,
увели  с  собой  трех  незнакомых,  обнаруженных  в  Выселках,  их
хозяев  забрали  тоже.  Вечером,  когда  вернулись  домой  Терехов
с  Ваней,  они  все  недолго  посовещались  и  решили  в  ближайшее
время  переселиться  в  лес.
 За  ольшаником  по  соседству  с  усадьбой  вырыли  землянку,
тщательно  укрыли  ее  мхом  и  лапником  и  так  замаскировали,
что  в  десяти  шагах  невозможно  было  угадать,  где  тут  землянка.
Внутри  поставили  склепанную  из  жести  печурку,  хорошо  нато¬
пили  ее  и  в  ночь  под  Октябрьские  праздники  переправили  туда
раненых.  Правда,  долгое  время  просидеть  там  безвылазно  было
невозможно,  надо  было  заботиться  о  пище,  одежде,  и  по  ночам
военные  наведывались  к  Грибоеду,  да  и  он  нередко  заходил
в  землянку.  Пока  не  нападал  снег,  все  обходилось  благополучно,
но  после  первых  же  снегопадов  начали  оставаться  следы,  и  чем
дальше,  тем  больше.  Образовалась  даже  небольшая  тропинка  от
усадьбы  в  ольшаник.  Как  Грибоед  ни  маскировал  ее  от  чужого
глаза,  все-таки  недобрые  люди  что-то  заметили  и  донесли  немцам.
 Его  спас  случай,  или,  может,  судьба,  как  считал  Грибоед.
Другим  повезло  меньше.
 Незадолго  до  Нового  года  кончились  дрова,  которых  теперь
требовалось  вдвое  больше,  потому  что  в  землянке  топили  по¬
долгу  и  часто  —  все  равно  было  холодно,  особенно  раненым.
Но  хороших  дров  поблизости  уже  не  осталось,  крестьяне  езди¬
ли  за  десять  километров  в  пущу.  Как-то  утречком  на  рассвете
Грибоед  разбудил  Володьку,  запряг  в  сани  кобылку,  и  они  по¬
ехали  к  знакомой  делянке,  где  несколько  лет  лежали  заготов¬
ленные,  да  так  и  ке  вывезенные  в  Донбасс  штабеля  рудстойки.
Делянка  была  неблизко,  чо  Грибоед  имел  намерение  к  ночи
управиться  и  одним  заездом  подбросить  дров  в  землянку.  Тем
196

более  что  с  утра  посыпал  мелкий  снежок,  значит,  следа  не  бу¬
дет,  что  и  требовалось  для  безопасности.
 Однако  произошло  непредвиденное.  Когда  они  с  нагружен¬
ными  санями  переезжали  Кривой  ручей,  сломались  два  копыла
в  санях,  бревна  осели  концами  в  снег,  кобылка,  как  ни  ста¬
ралась,  не  смогла  взобраться  на  ровное.  Пришлось  разгружать
сани  и  вытаскивать  дрова  из  овражка  за  три  раза,  потому
что  припозднились  и  только  около  полуночи  подъезжали  к  Вы¬
селкам.  Грибоед  шел  рядом  с  кобылкой,  Володька,  притомив¬
шись,  сидел  на  дровах;  недоспав  утром,  мальчишка  начинал
клевать  носом,  и  отец  все  оглядывался,  чтобы  тот  сонный  не
свалился  под  полоз.
 Им  оставалось,  может,  километра  два  до  землянки,  как  в
ночной  тишине  посыпались  выстрелы.
 Выстрелов  было  немного  —  несколько  раз  бахнули  винтовки,
протрещал  и  смолк  автомат.  Вроде  бы  донесся  и  крик,  или,
может,  им  так  показалось,  и  все  снова  затихло.  Встревоженный
недобрым  предчувствием,  Грибоед  свернул  с  дороги  под  ель¬
ник  и,  передав  вожжи  Володьке,  пустился  через  лес  к  зем¬
лянке.
 Еще  не  добежав  до  нее,  он  понял,  что  случилась  беда.  Дверь
в  землянке  была  сорвана  с  самодельных  петель,  на  снегу  ва¬
лялись  соломенные  матрацы,  скамейка,  кое-какое  тряпье  из
землянки,  снег  вокруг  был  истоптан  чужими  ногами.  Наверное,
тут  же  произошла  и  перестрелка,  несколько  гильз,  подобран¬
ных  Грибоедом,  свеже  воняли  порохом.
 Грибоед  бросился  по  снегу  через  ручей  к  своей  недалекой
усадьбе  и  вскоре  услышал,  как  там  распоряжались  полицаи.
Раздавался  зычный  командирский  голос,  слышался  женский
плач,  там  громили  его  усадьбу,  как  потом  оказалось,  забирали
семью  и  погружали  на  сани  имущество.
 Грибоед  простоял  под  кустами  до  того  времени,  пока  не
увидел,  как  трое  саней  отправились  на  большак  в  местечко.
Тогда  он  подался  было  к  ограбленной  хате,  но,  увидев  ее  рас¬
пахнутую  настежь  дверь,  затаился  за  вербой.  Он  уже  понимал,
что  произошло,  что  уцелели  только  он  да  Володька,  постояв
за  вербой,  потащился  назад,  в  кустарник.
 Он  вернулся  к  напуганному  Володьке,  сказал,  что  теперь
они  остались  вдвоем,  сбросил  с  саней  дрова  и  направил  кобыл¬
ку  в  самую  глушь  пущи.  Там  они  построили  под  елкой  шалаш,
в  котором  продрожали  от  стужи  два  дня  и  две  ночи,  доели  по¬
следний  кусок  хлеба,  прихваченный  с  собой  в  лес.  Начали  го¬
лодать.  Спустя  еще  два  дня  голод  и  тревога  о  семье  снова  по¬
гнали  Грибоеда  в  Выселки.  На  этот  раз  там  засады  не  было.
197

Грибоед  походил  по  выстуженной,  непривычно  молчаливой  ха¬
те,  подобрал  кое-что  из  одежды,  ведро,  набрал  картошки  из  по¬
греба  —  больше  тут  ничего  не  осталось,  все  забрала  полиция.
Эти  жалкие  остатки  его  имущества,  а  также  картошка  и  спаса¬
ли  их  первое  время  в  пуще,  не  давая  замерзнуть  или  помереть
с  голоду.  Неделю  спустя  они  построили  крохотную  земляночку
в  чаще,  смастерили  печку,  которая  хотя  и  страшно  дымила,  но
немного  и  грела.
 Так  отец  с  сыном  решили  дожить  до  весны,  и,  возможно,
дожили  бы,  если  бы  не  их  молодая  жеребая  кобылка,  которой
тоже  хотелось  есть.  Сена  же  в  пуще  зимой  нигде  не  было,  оно
было  в  Выселках,  и  Грибоед,  жалея  скотину,  раза  два  съездил
на  усадьбу.  Все  обошлось  хорошо,  его  никто  не  встретил,  а  вы¬
следить  было  нельзя:  время  Грибоед  выбирал  под  метель,  что¬
бы  не  оставалось  следов.
 Однажды  поехать  за  сеном  напросился  и  Володька.  Маль¬
чишка  за  время  их  лесной  жизни  заметно  соскучился  без  лю¬
дей,  замкнулся  в  молчаливом  одиночестве,  перестал  смеяться,
видно,  тосковал  по  сестренкам  и  матери.  Сначала  Грибоед  не
обращал  на  это  большого  внимания,  но  потом  начал  даже  бо¬
яться,  как  бы  с  мальчишкой  не  случилось  плохое  —  уж  очень
не  по  возрасту  свалилась  на  него  эта  беда.  И  когда  сын  начал
проситься  в  их  недалекий  ночной  путь,  скрепя  сердце  Грибоед
согласился.
 Все-таки  он  не  хотел  его  брать,  что-то  щемило  в  нем  сквер¬
ным  предчувствием,  но  он  не  совладал  с  жалостью  к  послед¬
нему  своему  ребенку  и  не  прогнал  его  в  землянку,  когда  тот
начал  устраиваться  в  передке  саней.
 Ночь  была  ветреная  и  непогожая,  сильно  шумели  елки  в
лесу,  по  снегу  гуляла  метель,  кобылка  почти  всю  дорогу  шла
шагом,  отворачивая  голову  от  ветра.  К  полуночи  они  перееха¬
ли  пущу,  свернули  на  едва  заметную  дорогу  к  Выселкам.  Уже
близко  была  усадьба,  уже  Грибоед  нетерпеливо  вглядывался
сквозь  ветреный  мрак,  стараясь  что-нибудь  различить  в  нем.
С  надеждой  думалось  человеку:  а  вдруг  блеснет  знакомый  ого¬
нек  в  окне  и  он  найдет  там  своих  дочерей  и  жену,  которых,
возможно,  выпустили  из  полиции,  потому  что  за  что  же  их
там  держать?  В  чем  они  виноваты  перед  немецкой  властью?
 Но  не  суждено  было  Грибоеду  увидеть  никого  из  своих,  не
знал  он,  что  его  жену  давно  замучили  на  допросах  в  полиции,
а  детей  куда-то  увезли,  что  старая  мать  его,  не  стерпев  мук,
тихо  скончалась  в  полицейском  подвале,  а  в  его  дворе  уже  тре¬
тий  день  подряд  сидят  в  засаде  трое  полицейских.
 Между  тем  Калистрат  Грибоед  погонял  кобылку,  и  они  все
198

ближе  подъезжали  к  своей  беде.  Уже  стала  заметна  в  сумер¬
ках  кривая  верба  возле  ворот,  колодезь  с  журавлем,  разломан¬
ный  чужими  лошадьми  тын  у  сарая.  И  тогда  кобылка  его  по¬
чему-то  остановилась,  вскинула  голову  и  тихонько  тревожно
всхрапнула.  Он  уже  знал  этот  ее  чисто  собачий,  нелошадиный
обычай  и  потянул  вожжи.  Изо  всех  сил  он  всматривался  в
темный  двор,  но  ничего  там  заметить  не  мог.  И  все-таки  он
почувствовал:  что-то  там  есть.  Володька  тоже  не  на  шутку
встревожился  и  тихо  приговаривал  в  санях:  «Тата,  не  езжай!
Не  езжай,  тата!»
 И  он  начал  торопливо  разворачивать  кобылку.
 Но  не  успела  кобылка  выбраться  из  придорожного  снега
и  вывернуть  на  дорогу  оглобли,  как  со  двора  раздался  злой
окрик:  «Стой!»  Грибоед  с  размаху  ударил  кобылу  кнутом,  одно¬
временно  грохнул  винтовочный  выстрел.  Володька  сразу  же
ткнулся  в  сани,  что-то  проговорив  чужим,  изменившимся  голо¬
сом,  а  он,  не  обращая  на  него  внимания,  поднялся  в  санях  на
колени  и  что  было  силы  погнал  кобылку.  Будто  чуя  людскую
беду,  та  с  места  рванула  галопом,  они  мигом  проскочили  от¬
крытый  участок  дороги  и  под  частые  выстрелы  сзади  въехали
в  лес.  Только  заехав  поглубже  в  чащу,  Грибоед  остановил  са¬
ни  и  схватил  за  плечи  Володьку.
 Володька  лежал  на  боку,  обеими  руками  запахнув  на  жи¬
воте  полы  армячка.  Отец  разорвал  его  судорожно  сведенные
руки,  распахнул  армячок  —  и  ужаснулся.  Из  кровавой  раны,
будто  живые,  полезли,  странно  пузырясь  под  руками,  тонень¬
кие  Володькины  кишки.  Тихонько  скуля,  мальчик  испуганно
подбирал  их  под  окровавленную  сорочку  и  плакал  от  боли  и
беды,  справиться  с  которой  не  было  уже  возможности.
 Он  привез  его  в  землянку  еще  живого.  Володька  что-то  го¬
ворил  слабым  голосом,  звал  мать,  потом  стих  и  до  утра  лежал
молча,  лишь  слабо  подергивая  ногой  или  рукой.
 На  рассвете  он  вовсе  затих...
 8
 Узенькой  лесной  дорожкой  они  перешли  мысок  соснового
бора,  миновали  старую,  заросшую  мелким  сосняком  вырубку  и
свернули  влево.  Четверть  часа  спустя  Грибоед  вывел  их  к  краю
холмистого  ржаного  поля.  На  нескольких,  разделенных  низки¬
ми,  небрежно  обпаханными  межами  полосках  дозревала  редень¬
кая  рожь,  между  чахлых  стеблей  которой  синели  дремучие  за¬
росли  васильков,  белели  головки  ромашек.  Грибоед  выбрал  ме¬
жу  пошире  и  свернул  на  нее:  стегая  ногами  в  жесткой  меже¬
вой  траве,  они  пошли  следом. 	*
 199

—  Во  и  вёска,  —  сказал  ездовой.
 Левчук  ожидал  увидеть  какие-нибудь  строения  или  хотя  бы
соломенные  крыши  с  трубами  —  обычные  признаки  близкой
деревни,  но  он  не  увидел  ничего  этого.  Недавнее  ее  тут  присут¬
ствие  угадывалось  разве  что  по  нескольким  высоким  деревьям,
видневшимся  поодаль  за  рожью.  Деревни  не  было.  Подойдя
ближе,  они  увидели  за  обросшими  сорняком  изгородями  обку¬
ренные  остатки  печей,  местами  обугленные,  недогоревшие  углы
сараев,  раскатанные  бревна  в  заросших  травой  дворах.  От  мно¬
гих  строений  остались  лишь  камни  фундаментов.  Близко  к  по¬
жарищам  деревья  стояли  засохнув,  с  голыми,  без  листьев
сучьями.  Высокая  липа  над  колодцем  зеленела  одной  своей
стороной,  другая,  обожженная,  странно  тянула  к  небу  черные
ветви.  На  затоптанных,  без  грядок,  огородах  валялись  разбитые
кадки,  разная  домашняя  утварь,  палки,  иссохшие  серые  тряп¬
ки.  Наверно,  деревню  сожгли  по  весне,  еще  до  вспашки  огоро¬
дов,  озимые  в  поле  росли  уже  ничейными,  а  яровых  нигде  не
было  видно.  Поле  возле  огородов  лежало  заброшенным,  густо
зарастая  лебедой  и  осотом.
 —  Куда  зто  ты  нас  привел?  —  остановился  Левчук.  —  Где
же  тут  люди?
 —  Чакай,  чакай!  Ходи  сюды.
 Грибоед  расторопно  припустил  куда-то  краем  деревни,  они
перешли  неглубокий  овражек  возле  кустарника,  выбравшись  из
которого,  сразу  увидели  маленькое,  в  две  постройки,  гумно  на
пригорке  возле  ольшаника.
 —  Ну  во!  Бачыли?  Там  она  собирала  что-то.  Зелки  какие
или  что.
 —  Так,  тихо.  Побудьте  тут,  —  отстранил  ездового  Левчук
и  сам  скорым  шагом  пошел  к  гумну.
 Из  ольшаника  выбегала,  наверно,  грязная  по  весне,  а  те¬
перь  сильно  усохшая  корявая  дорожка,  которая,  немного  не
достигнув  гумна,  сворачивала  в  сторону  бывшей  деревни.  Све¬
жих  следов  на  ней  не  было,  но  эта  дорожка  не  понравилась
Левчуку,  и  он,  прежде  чем  перейти  ее,  осмотрелся.  Из  двух
построек  гумна  ближе  к  дороге  стояла  поветь  с  остатками  про¬
шлогодней  соломы  в  одном  конце.  Дальше  был  старый  поко¬
сившийся  ток  е  продранной  крышей,  в  дырах  которой,  будто
ребра,  торчали  латы  и  стропила.  Левчук  поодаль  обошел  кучу
камней  на  углу,  заросли  густого  малинника  у  стены  и  оказался
с  той  стороны,  где  находилась  дверь.  Дверь  была  прикрыта,  и
поблизости  никого  не  было.  На  верху  яблони-дичка,  росшей  на
краю  ржи,  тихо  раскачивался  большой  старый  ворон,  который,
повернув  голову,  настороженно  посмотрел  на  него.  Левчук
200

взмахнул  рукой,  но  ворон  даже  не  моргнул  глазом,  и  только
когда  Левчук  двинул  с  плеча  автомат,  тот  лениво  взмахнул
крыльями  и  нехотя  полетел  в  сторону  деревни.
 Нигде  никого  не  увидев,  Левчук  тихонько  приоткрыл  одну
половинку  двери.  В  току  стоял  сумрак,  пахло  гнилой  соломой
и  пылью;  над  головой  из  тока  с  тихим  писком  прошмыгнули
две  ласточки,  наверно,  тут  были  их  гнезда.  Левчук  шире  рас¬
пахнул  дверь  и  переступил  порог.
 Нет,  похоже,  Грибоед  не  ошибся,  когда  говорил  про  женщи¬
ну,  —  действительно  в  этом  току  кто-то  жил.
 Под  стенкой  на  охапке  слежалой  соломы  были  расстелена
старенькая  дерюжка,  валялись  какие-то  лохмотья,  тут  же  стоя¬
ла  кадушка  для  воды,  висел  кожушок  на  стенке.  На  чисто
подметенном  земляном  полу  у  двери  ровно  стояли  кожаные
бахилы  с  обрезанными  голенищами.  Темные  стены  светились
многочисленными  щелями  между  бревен.  Слева  от  входа  была
еще  одна  низенькая  дверь,  наверно,  в  овин,  там  же  косо,  при¬
слоненная  к  стене,  стояла  сколоченная  из  палок  лестница.
 Левчук  подождал,  послушал  и  тихонько  окликнул:
 —  Эй!  Есть  кто  живой?
 Никто  не  отозвался,  наверно,  в  току  никого  не  было.  Но  ра¬
но  или  поздно  должен  же  кто-то  сюда  прийти,  если  живет  тут,
подумал  Левчук  и  вышел  наружу.  Грибоед  с  Клавой  напряжен¬
но  смотрели  на  него  из  кустов.
 —  Давай  сюда!  —  махнул  он  здоровой  рукой.
 Когда  те  подошли,  он  широко  распахнул  дверь  —  заходи¬
те!  —  и  Клава  подбитым  шагом,  хватаясь  за  дверь,  первой  во¬
шла  в  ток.  Окинув  пугливым  взглядом  это  мрачное  людское
пристанище,  она  увидела  на  полу  дерюжку  и  сразу  обессилен¬
но  опустилась  на  нее.
 —  Ну  вот!  Отсюда  уже  никуда  не  пойдем,  —  сказал  Лев¬
чук.  —  Но  где  же  хозяйка?
 Грибоед,  не  заходя  в  дом,  обошел  его  обросшие  малинником
и  крапивой  углы,  постоял,  послушал.  Но  нет,  поблизости  нико¬
го  не  было.  Было  тихо.  Лишь  под  свежими  порывами  утрен¬
него  ветра  шумела  недалекая  яблоня  да  с  тихим  шорохом  ка¬
чалась  на  ниве  рожь.
 А  Левчук  тем  временем,  осмотрев  углы  этой  постройки,
стал  на  поперечину  лестницы,  заглянул  на  чердак  овина.  Он
думал,  что,  может,  здешние  жители  где-то  попрятались.  Но  и
на  овине  никого  не  было:  земляная  присыпка,  не  тронутая  че¬
ловеческой  ногой  труха  да  помет  ласточек.  Из  серого  гнездыш¬
ка  под  стропилом  выглядывали  любопытные  головки  птенцов,
слышался  встревоженный  писк.  Левчук  спустился  на  землю  и
201

распахнул  низкую  дверь.  В  тесном  прокопченном  закутке  овина
был  сумрак.  Маленькое,  затянутое  паутиной  окошко  бросало  не¬
много  света  на  черную  печку-каменку,  от  которой  шел  затхлый,
удушливо-дымный  смрад.
 —  Ладно,  что  ж,  подождем.  Ты  как,  немного  еще  потер¬
пишь?  —  обратился  он  к  Клаве,  но  та  не  ответила.  —  Теперь
бы  поесть  чего...
 Поесть  было  бы  кстати,  но  у  них  не  было  даже  куска  хле¬
ба,  и  о  пропитании  предстояло  еще  позаботиться.  Левчук  вы¬
шел  во  двор,  осмотрел  ток  снаружи,  повглядывался  в  недале¬
кий  ольшаник.  Но,  видимо,  хозяева  ушли  куда-то  далеко.
И  Левчук  тихонько  побрел  краем  ржи,  перешел  дорогу,  постоял,
чтобы  увериться,  что  вокруг  все  спокойно,  заглянул  за  крайние
кусты  ольшаника.
 Там  простиралась  широкая  лесная  прогалина  или  край  поля,
дальше  темнел  ельник,  и  внимание  Левчука  привлекла  полос¬
ка  картофеля  возле  ячменя.  Картошка  была  с  рослой  ботвой,
на  крайних  бороздах  лежали  сухие  стебли  —  значит,  ее  уже
и  подкапывали.  Подумав,  что,  накопав,  ее  можно  сварить,  он
скорым  шагом  направился  назад  —  поискать  какое-нибудь  вед¬
ро  или  корзину.
 —  Эй,  дед!  Давай  посудину,  бульба  есть!  —  крикнул  он  в
распахнутые  двери  тока.
 Однако  Грибоед,  не  ответив,  продолжал  тихо  сидеть  на  кор¬
точках  возле  прикрытой  дерюжкой  Клавы,  которая  недобро  из¬
гибалась  на  соломе,  и  у  Левчука  все  опустилось  внутри  от  мыс¬
ли  —  неужели  начинается?  Он  тихо  переступил  порог,  но  Гри¬
боед,  услышав  его,  замахал  рукой,  и  он  молча  вышел  назад.
Бедная  Клава,  подумал  Левчук,  кажется,  все  же  пришло  ее  вре¬
мя,  и  нет  никакой  нигде  бабы,  он  же  в  таком  деле  помочь  ей
не  мог.  Разве  что  Грибоед.
 Левчук  постоял  возле  дверей  в  ожидании,  не  скажет  ли  еще
что  Грибоед,  но  тот  молчал.  Тогда  Левчук  вспомнил,  что  в
таких  случаях  вроде  бы  полагается  греть  воду,  значит,  надо
разжечь  костер.  Он  бросился  искать  топливо  и  под  поветью
нашел  несколько  сухих  палок,  которые  разломал  ногой,  и  тут
же  на  дворе,  неловко  управляясь  левой  рукой,  разжег  косте¬
рок.  Хуже  было  с  посудой  для  воды.  Но,  поискав,  он  обнаружил
в  малиннике  заброшенный  дырявый  казанок,  щепкой  заткнул
дыру  в  его  дне  и  сбегал  к  ручью  за  водой.  Все  время  он  при¬
слушивался  к  звукам  из  тока  и,  хотя  почти  ничего  не  слышал,
сам  не  заходил  туда.  Он  начал  хозяйничать  возле  огня,  который
неплохо  разгорался  на  ветру,  и  вода  в  казанке  стала  понемногу
греться.
 202

—  Во  и  добре,  —  сказал  Грибоед,  выскочив  из  тока.  —  До¬
гадливый!
 —  Ну  как  там?  —  спросил  Левчук.
 —  Ничога.  Все  добра.
 —  А  ты  того...  Что-нибудь  понимаешь?
 —  Ды  ужо  ж,  што-нибудь,  —  уклончиво  ответил  Грибоед,
схватил  какую-то  тряпку,  что  сушилась  на  прислоненной  под
стеной  бороне,  и  снова  исчез  в  току.
 Тем  лучше,  подумал  Левчук,  с  помощью  Грибоеда,  может,
еще  как-нибудь  и  обойдется.  Хуже,  если  бы  с  Клавой  остался
один  он,  чем  бы  он  ей  помог?  Теперь  он  не  знал,  что  там  де¬
лалось,  но  его  внимание  к  току  усилилось,  и  он  начал  трево¬
житься:  а  вдруг  что  будет  не  так?
 Но,  по-видимому,  все  шло  как  и  следует  в  таких  случаях.
Вскоре  Грибоед  выбежал  из  тока  и  замусоленной  полой  своего
мундира  суетливо  выхватил  из  огня  казанок.
 —  Что,  уже?
 —  Уже,  уже...
 Левчук  несколько  удивился:  он  ждал,  не  послышится  ли
сперва  детский  плач  или  хотя  бы  стон  матери,  а  тут  ни  плача,
ни  стона,  и  этот  старый  повитуха  говорит,  что  все.
 —  Зараз,  зараз,  —  несколько  громче,  наверное  для  него,
сказал  Грибоед  из  тока.  —  Зараз!
 Левчук  стоял  за  дверью  и  волновался,  словно  отец,  волно¬
ваться  которому  уже  не  придется.  Эта  обязанность  перепала
им,  его  товарищам  по  войне,  и  теперь  многое  в  отношениях
Левчука  к  Клаве  определилось  его  отношением  к  Платонову.
Во  всяком  случае,  Левчук  чувствовал  себя  обязанным  не  столь¬
ко  ради  самой  Клавы,  сколько  для  их  погибшего  начальника
штаба.
 —  Так  кто  там?  —  нетерпеливо  спросил  Левчук.  —  Парень
или  девка?
 —  Мужик!  —  каким-то  незнакомым,  подобревшим  голосом
сказал  Грибоед.  —  Хорош  дятюк.  Иди  сюды...
 С  неожиданным,  просто  невероятным  для  него  любопытством
Левчук  шагнул  в  ток  и  взглянул  на  небольшой  сверток  из  па¬
рашютного  шелка  в  руках  Грибоеда.  Рядом  в  полумраке  чужой
соломенной  постели  почти  со  страхом  в  измученных  глазах
смотрела  на  них  Клава.
 —  Во,  погляди!  Аккурат  Платонов.  Ага?
 Маленькое  сморщенное  личико,  плотно  закрытые  глазки  —
видать,  что  живое  существо,  и  ничего  больше.  Но  чтобы  под¬
бодрить  мать  и  сделать  приятное  ее  повитухе,  Левчук  согла¬
сился:
 203

—  Конечно,  конечно...
 —  Во,  нас  опять  трое  мужиков,  —  обычным  озабоченным
голосом  сказал  Грибоед.  —  Чым  тольки  кормиться  будем?
 Левчук  спохватился.  Он,  который  все  это  время  чувствовал
тут  себя  почти  лишним,  понял  свою  новую  обязанность,  схватил
казанок  и  выскочил  из  тока.  Продравшись  сквозь  чащу  ольша¬
ника  на  картофельное  поле,  он  левой  рукой  начал  торопливо
выдирать  ботву,  за  которой  тянулись  из  земли  небольшие,  по
голубиному  яйцу,  картофелины.  Его  теперь  полнило  какое-то
новое,  еще  не  испытанное  им  или,  может,  забытое  чувство  при¬
частности  к  извечной  человеческой  жизни,  в  которой  не  было
места  войне,  и  его  отношения  к  Клаве  явственно  менялись  с
небрежно-придирчивых  на  уважительные,  почти  родственные.
Теперь  она  была  для  него  уже  не  та  кокетливая  Клавка,  кото¬
рую  он  некогда  привез  в  отряд,  и  не  партизанская  девка,  нагу¬
лявшая  ребенка  с  их  хотя  бы  и  пользующимся  уважением  на¬
чальником,  а  прежде  всего  молодая  женщина-мать,  присмот¬
реть  за  которой  было  их  человеческим  долгом.  Кроме  того,  он
слишком  хорошо  знал,  каково  ей  будет  в  этом  ее  неожиданном
лесном  материнстве,  и  стремился  хотя  бы  вначале  облегчить
все  то  нелегкое,  что  уготовила  ей  их  партизанская  судьба.
Как  ни  удивительно,  но  именно  сейчас,  через  Клавку,  он  впер¬
вые  за  много  лет  почувствовал  себя  не  бойцом-партизаном,  не
разведчиком  или  пулеметчиком,  а  прежде  всего  человеком,  и
это  было  для  него  ново  и  чрезвычайно  приятно.  Так,  будто  не
было  уже  и  войны.
 Закинув  за  спину  автомат,  он  занялся  картошкой  —  пере¬
мыл  ее  в  холодном  ручье,  наполнил  казанок  водой,  снова  раз¬
дул  огонь  и  приладил  на  него  казанок.
 —  У  меня  соли  есть  трохи,  —  сказал  Грибоед,  выйдя  из
тока  и  увидев  на  костре  картошку.
 —  Да  ну!  Может,  у  тебя  и  хлеб  есть?  —  отозвался  Левчук.
 —  Не,  хлеба  нема.  А  посолить  трохи  буде.
 Ездовой  опустился  возле  костра  на  колени,  из  нагрудного
кармана  мундира  достал  красную  тряпицу,  развернул  ее,  за¬
тем  развернул  бумажку  и  двумя  пальцами  взял  щепоть  соли.
 —  Больше  бери!  Что  это  твоя  щепоть!  —  сказал  Левчук.
Грибоед  взял  чуть  больше,  но,  подумав,  отсыпал  и  тремя
пальцами  бросил  соль  в  казанок.
 —  Ощажать  треба.  Где  ее  возьмешь  после...
 —  Ну  как  там  Клавка?  —  спросил  Левчук.
 —  Заснула.  Хай  поспить,  ей  теперь  треба.
 —  А  малый?
 —  И  малый  спить.  Сиську  пососал  и  спить.  А  что  ему...
 204

—  Ну  хорошо.  Сядь,  посиди  тут.
 —  Не,  я  ужо  в  засень.  А  то  горячо.  Боюсь  голову  напяче.
Действительно,  солнце  поднималось  все  выше,  в  гумне  ста¬
ло  жарко,  и  не  верилось  даже,  что  еще  недавно  они  страдали
от  стужи.  Но  что  жара  или  стужа  —  главное,  они  ушли  от
немцев,  зашились  в  лесную  глушь,  где  не  было  никого:  ни  пар¬
тизан,  ни  крестьян,  ни  немцев,  в  казанке  доваривалась  свежая
бульбочка,  обещая  голодным  какое  ни  есть  насыщение.  Все-
таки  самая  большая  беда  их  миновала,  и  если  бы  не  смерть
Тихонова,  то  Левчук,  наверно,  был  бы  доволен  сегодняшней
своей  судьбой.
 Правда,  его  немного  тревожило  отсутствие  хозяев  этого  не¬
мудреного  жилища,  все-таки  им  были  нужны  хозяин  или  еще
лучше  хозяйка,  которые  бы  взяли  на  себя  дальнейшую  заботу
о  Клаве.  К  тому  же  Левчуку  было  необходимо  кое  о  чем  рас¬
спросить  их,  а  может,  и  разжиться  повозкой,  если  уж  они  не
сумели  сберечь  свою.  Но  это  была  забота  вообще,  можно  даже
сказать  на  потом,  главная  же  забота  с  Клавой  вроде  бы  ула¬
дилась  благополучно,  авось  уладятся  как-нибудь  и  остальные.
 Картошка  кипела,  и,  чтобы  не  прозевать,  когда  она  сварит¬
ся,  Левчук  все  ширял  в  казанок  протиркой,  вынутой  им  из
приклада  ППШ.  Протирка,  однако,  лезла  с  трудом,  надо  было
еще  варить,  и  он  подкладывал  в  огонь  все,  что  находил  побли¬
зости:  обломки  трухлявых  палок,  доску,  разломал  тонкую  жердь
с  изгорода.  Грибоед  с  утомленным  видом  сидел  на  бороне  под
стеной  и  озабоченно  глядел  в  огонь.
 —  Ну  что  невеселый,  дед?  —  взглянул  на  него  Левчук.  —
Все  же  хорошо.
 —  Хорошо,  да  не  все,  —  вздохнул  Грибоед.
 —  Ну  а  что?  Тихонов?
 —  А  хоть  бы  и  Тихонов.  Молодой  еще.  Хиба  жить  не  хотел?
 —  Жить  всем  хочется.  Да  всем  не  выходит.
 —  Во,  пра  то  и  думаю.  А  тут  малое...
 Малое,  конечно,  не  вовремя,  даже  очень  не  вовремя,  поду¬
мал  Левчук.  Если  бы  хотя  на  какую  неделю  раньше,  когда  не
было  этой  блокады,  а  теперь  действительно,  каково  ей  будет
с  малым  среди  чужих  людей,  которых  еще  неизвестно  где  отыс¬
кать  в  этом  гибельном,  разоренном  краю.
 —  Видно,  надо  еще  где  искать,  —  сказал  Левчук.  —  А  то
черт  его  знает,  дождешься  ли  тут  кого.
 Грибоед  сидел  молча,  сосредоточенно  глядел  в  костер,  и
Левчук,  у  которого  от  голода  подвело  живот,  махнул  здоровой
рукой.
 —  Ладно.  Сначала  поедим  бульбочки,  а  там  видать  будет...
 205

9
 Он  просидел  во  дворе  часа  два,  если  не  больше.  Солнце
спустилось  за  крышу  соседнего  дома,  и  двор  утонул  в  широкой,
растянувшейся  тени.
 Перебирая  в  памяти  разное  из  той  давней  истории,  Левчук
не  мог  избавиться  от  мысли-вопроса:  кто  он  теперь?  И  какой
он?  Иногда,  задумавшись,  он  зримо  представлял  себе  его  рос¬
лую  фигуру,  лицо  уверенного  в  себе  человека  с  внимательной
доброй  улыбкой.  Левчук  не  любил  людей  молчаливых,  хотя  сам
не  очень  был  разговорчив,  но  это  сам.  Он  должен  быть  во  всех
отношениях  лучшим.  Возможно,  он  какой-нибудь  инженер,  спе¬
циалист  по  части  машин  или  механизмов,  которых  теперь  раз¬
велось  во  множестве  всюду.  Может,  даже  сам  строит  машины,
автомобили,  к  примеру.  Автомобили  Левчук  уважал  издавна,
когда-то  даже  мечтал  стать  шофером,  если  бы  не  рука.  Но  с
одной  рукой  не  очень-то  кем-нибудь  станешь.  Года  три  назад  в
их  колхоз  приезжали  из  города  шефы  —  инженер  и  техник,
налаживали  на  ферме  кормокухню,  он  немного  поговорил  с
ними  —  понравились  очень.  Левчук  даже  подумал:  а  может,  и
он  тоже  специалист  высокого  класса.  В  общем,  было  приятно.
 А  может,  он  врач  в  какой-нибудь  известной  больнице,  де¬
лает  операции,  лечит  людей.  Левчук  знал,  как  это  важно  —
умело  лечить  людей,  сам  после  войны  частенько  наведывался
в  больницы,  был  даже  в  санатории  инвалидов  войны  в  Крыму.
Там  же  у  него  случилось  досадное  недоразумение  с  врачихой,
и  он  думал,  что  если  бы  на  ее  месте  был  доктор-мужчина,  то,
возможно,  никакого  недоразумения  и  не  произошло  бы.  И  ему
потом  несколько  раз  даже  приснилось,  что  его  лечит  он,  хотя
и  не  знает,  кого  он  лечит,  и  Левчук  не  может  ему  рассказать
о  себе,  потому  что  разве  поверит?  Действительно,  все  суще¬
ствовало  лишь  в  его  памяти,  какие  же  у  него  еще  доказатель¬
ства?
 Конечно,  он  мог  стать  кем  хочешь,  даже  в  голову  сразу  же
не  придет,  кем  он  мог  быть  в  этой  жизни,  если  человек  не¬
глупый  и  учился.  Учился  —  так  это  уж  точно,  окончил  инсти¬
тут  и  еще  что-то,  может,  даже  кандидат  или  как  там  у  них
называются  эти  ученые.  Одна  девка  из  соседней  деревни  вышла
в  городе  замуж  за  сильно  ученого,  летом  вместе  приезжали  к
матери,  и  жена  не  называла  мужа  иначе,  как  мой  кандидат.
А  мать,  известно,  темноватая  женщина,  все  перепутала  и  раза
два  назвала  его  депутатом.  Но  он  не  обиделся.
 Наверно,  еще  он  хозяйственный,  любит  считать  копейку  и
уж  никак  не  увлекается  чаркой,  ставшей  главной  радостью
206

многих  мужчин.  Правда,  Левчук  и  сам  когда-то  имел  такой
грех,  но  уж  давно  выпивает  только  по  праздникам  или  по  ка¬
кому-нибудь  уважительному  случаю,  если,  к  примеру,  заявятся
гости.  Но  жизнь  Левчука  ему  не  в  пример  —  он  должен  быть
лучше.
 Но  кем  бы  он  ни  был  по  специальности  или  положению,
прежде  всего  должен  быть  человеком.  Левчук  не  вкладывал  в
это  понятие  какого-нибудь  сложного  или  философского  смысла,
это  у  него  формулировалось  просто:  быть  добрым,  умным  и
удачливым,  но  не  за  счет  других.  Он  уже  нагляделся  в  жизни
на  разных  ловкачей,  строивших  свое  благополучие  за  счет
ближних  и  умевших  быть  умными  с  выгодой  для  себя.  С  наи¬
большею  для  себя  пользой.  Таких  Левчук  ненавидел,  как  мож¬
но  было  ненавидеть  на  войне  тех,  кто  пытался  выжить  ценой
гибели  ближних.  Сам  он  никогда  нигде  не  схитрил,  никого  не
обманул  с  корыстью  для  себя,  это  ему  было  противно,  и  он
ненавидел  все  малые  или  большие  хитрости  в  людях.
 Впрочем,  все  это  были  его  мечты,  мысли,  передуманные
им  за  долгие  тридцать  лет  —  ровно  половину  своей  не  очень
удавшейся  жизни.  На  деле  же,  знал  он,  все  может  оказаться
не  так.  Но  он  не  хотел,  чтобы  оказалось  не  так,  он  жаждал,
чтобы  было  так,  как  должно  быть,  как  бы  он  хотел,  чтобы
было  с  его  сыном,  которого  не  дал  ему  бог.  Вместо  сына  роди¬
лись  три  дочки  со  всеми  чертами  их  матери,  ее  харак¬
тером,  внешностью.  Отцовского  в  них  ничего  не  было.  Виктор,
конечно,  не  сын,  но  столько  с  ним  связано.  Все,  что  Левчук
пережил  потом,  до  конца  войны,  хотя  тоже  было  не  легче,
но  уже  не  то.  Тогда  же  он  выложился  весь,  может,  даже  пре¬
взошел  себя  и  на  другой  раз  у  него  просто  не  хватило  бы  по¬
роха...
 10
 Очередной  раз  ткнув  в  казанок  протиркой,  Левчук  почув¬
ствовал,  как  та  долезла  до  дна,  и  велел  Грибоеду  отцедить  —
самому  с  одной  рукой  сделать  это  было  неловко.  Грибоед  при¬
крыл  казанок  полой  шерстяного,  наверно,  когда-то  шикарного,
с  кантами  мундира  и  опрокинул  его  над  травой.  Воды  там  ока¬
залось  немного,  он  дождался,  когда  она  выльется  вся  до  капли,
и  поставил  казанок  на  огонь.
 —  Хай  посохнет.
 —  Что  там  сохнуть!  Неси  в  ток,  есть  будем.
 Грибоед  опять  взял  казанок,  из  которого  валил  пар.  Лев¬
чук  раскрыл  двери  тока.  Задремавшая  было  Клава  с  малень¬
207

ким  белым  свертком  в  руках  очнулась  от  шума  и  слабо,  как
показалось  Левчуку,  улыбнулась  одними  губами.
 —  Давай  есть  будем!  Вот  бульбочка  свежая.  Наверно,  све¬
жей  не  ела  в  этом  году?
 Она  сделала  попытку  приподняться,  и  Левчук  ей  помог,
подвернул  под  спину  соломы,  подмял  от  стены  кожушок.  Не  вы¬
пуская  из  рук  малого,  Клава  кое-как  устроилась,  поправила  на
лбу  волосы.
 —  Спить?  —  спросил  Грибоед,  подвигая  к  ней  казанок.
 —  Спит.  Что-то  все  спит  и  спит,  —  сказала  радистка  с  не¬
которой  даже  тревогой  в  голосе.
 —  Ничего.  Пускай.  Буде,  значит,  як  батька,  спокойный.
 —  Спасибо  вам,  дядька,  —  покорно  сказала  Клава.
 —  Нема  за  что.  Конешне,  якая  баба,  может  бы,  лепей  упра¬
вилась...
 —  А  и  ты  неплохо,  —  сказал  Левчук.  —  Ни  крику,  ни
плачу.
 —  Тэта  не  я.  Што  я?  Тэта  яна  во.
 Они  вдвоем,  обжигая  пальцы,  начали  доставать  из  казанка
горячие  картофелины,  а  Клава  покойно  сидела,  откинувшись  к
стене  с  малым  под  рукой.  Левчук,  взглянув  на  нее,  сказал:
 —  Ну  ешь.  Чего  ты?
 —  Там,  в  сумке,  ложка  была,  —  сказала  она.
 И  он,  вытащив  из-под  Клавы  тощую  немецкую  сумку,  по¬
рылся  в  ее  содержимом.
 —  Ложка  —  вот,  на.
 —  И  фляжечка  там.  Достань  уж.  Ради  такого  случая.
 —  Фляжка?  Ого!  Го-го!  —  не  сдержался  Левчук  и  действи¬
тельно  вскоре  извлек  из  сумки  белую  алюминиевую  флягу,  в
которой  что-то  тихонько  плеснулось.  —  Самогон?
 —  Спирту  немного.  Держала  все...
 —  Ох,  ты  молодчина!  —  проникновенно  сказал  Левчук.  —
Дай  тебе  бог  здоровьечка,  малому  тоже.  Грибоед,  как,  киданем?
 —  Ды  ужо  ж,  коли  такое  дело,  —  смущенно  ответил  Гри¬
боед,  и  глаза  его  как-то  по-хорошему  блеснули  в  пестрых  от
множества  теней  сумерках  тока.
 Они  охотно  и  с  некоторой  даже  торжественностью  выпили
разведенного  во  фляге  спирта:  сначала  Левчук  —  глотнул,  вы¬
дохнул,  сделал  небольшую  паузу  и  со  смаком  закусил  карто¬
фелиной.  Флягу  передал  Грибоеду,  который  сперва  поморщился,
сделал  небольшой  глоток,  поморщился  больше  —  всеми  покры¬
тыми  щетиной  частями  своего  обвялого,  без  времени  состарив¬
шегося  лица.
 —  А  хай  на  его!  Ужо  самогонка  лепей.
 208

—  Сравнил!  Это  же  чистый,  фабричный.  А  то  самогон...
 —  Так  что,  что  фабричный.  Кажу,  приемней,  мякчей  быдта.
 —  А  ты  выпьешь?  —  Левчук  поднял  глаза  на  Клаву.
 —  Так  нельзя  же  мне,  видно,  —  смущенно  ответила  Клава.
 —  А  чаму?  —  сказал  Грибоед.  —  И  выпей.  Бывало,  моя,
как  кормила,  так  иногда  и  выпье.  В  свята.  Ребенок  тады  добра
спить.
 —  Ну  я  немножко...
 Она  поднесла  флягу  к  губам  и  немного  сглотнула,  будто  по¬
пробовала.  Левчук  удовлетворенно  крякнул  —  чужое  удоволь¬
ствие  он  готов  был  переживать  как  свое  собственное.
 —  Ну  вот  и  хорошо!  Теперь  есть  будем.  Бульбочка  хотя  и
нечищеная,  а  вкуснота.  Правда?
 —  Вкусная  картошка,  да.  Я,  кажется,  никогда  в  жизни  та¬
кой  не  ела.
 —  Как  грибы!  Соли  бы  чуток  побольше,  а  Грибоед?  —  с  на¬
меком  сказал  Левчук.  Но  Грибоед  только  повертел  головой.
 —  Нет,  не  дам.  Совсем  мало  осталося.  Яще  треба  буде.
 —  Не  знал  я,  не  знал.  Скупой  ты.
 —  Ну  и  что,  что  скупой?  Как  же  ее  больше  было.  А  так...
На  раз  языком  лизнуть.
 Клава  съела  пару  картофелин  и  откинулась  спиной  к  стене.
 —  Ой,  как  в  голове  закружилось!  —  сказала  она.
 —  Это  ничего,  это  пройдет,  —  успокоил  ее  Левчук.  —
У  меня  у  самого  оркестр  играет.  Так  весело.
 Грибоед  неодобрительно  посмотрел  на  него.  Морщины  на
лице  ездового  прорезались  четче,  что-то  характерное  и  осуж¬
дающее  появилось  в  его  всегда  обеспокоенном  взгляде.
 —  Чего  веселиться?  Яще  солнце  вунь  где.
 —  Ну  и  что?
 —  А  то.  До  вечера  яще  вунь  кольки.
 Левчук  с  очевидным  аппетитом  уплетал  картошку.  Как  и
двое  других,  он  устал  за  ночь,  проголодался  и  теперь  захмелел
немного,  тем  не  менее  неизвестно  почему  почувствовал  себя
уверенным  и  сильным.  Конечно,  он  понимал,  что  может  слу¬
читься  разное,  но  у  него  был  автомат,  одна  крепкая,  здоровая
рука,  хотя  и  второй  он  уже  наловчился,  превозмогая  боль,  по¬
могать  здоровой.  За  войну  он  перебывал  в  десятках  самых  не¬
вероятных  переделок,  изо  всех  пока  что  выбирался  живым,  и
теперь  не  представлял  себе,  что  в  этой  тиши  с  ними  может  слу¬
читься  скверное.  Самым  скверным,  конечно,  было  погибнуть,
но  гибель  не  очень  пугала  его,  он  свыкся  с  ее  -  неизбежностью
и,  пока  был  живой,  не  очень  пугался  смерти.  Силы  для  борьбы
у  него  доставало,  так  же  как.  и  готовности  постоять  за.  .себя.
 14  Приложение  к  ж-лу,  «Сельская  молодежь»,  том.  2
 209

Другие  вели  себя  иначе.
 На  Грибоеда  все  заметнее  начала  находить  какая-то  тяжелая
задумчивость,  будто  он  вспоминал  что-нибудь  невеселое.  Жуя
картофелину,  враз  переставал  двигать  челюстями  и  замирал,
неподвижным  взглядом  уставясь  перед  собой.  Клава  все  успева¬
ла  делать  одновременно:  и  ела,  и  все  время  с  какой-то  нервной
обеспокоенностью  охаживала  младенца,  вместе  с  тем  будто  вслу¬
шивалась  во  что-то,  слышимое  одной  ей.  Левчук  уже  не  однаж¬
ды  заметил  за  ней  эту  особенность  и,  доедая  картофелину,
сказал:
 —  Что  ты  все  ушами  стрижешь?
 —  Я?  Кажется,  слышно  что-то.  Голоса  вроде...
 Они  все  прислушались,  но  ничего  определенного  не  было
слышно,  и  Левчук,  чтобы  окончательно  убедиться  в  их  безопас¬
ности,  взял  за  шейку  автомат  и  вышел  из  тока.
 Время  приближалось  к  полудню,  на  гумне  здорово  припека¬
ло  солнце,  слабо  шумела  под  ветром  яблоня,  и  нигде  никого  не
было  видно.  Над  разомлевшим  от  жары  пространством  растека¬
лась  дремотная  тишь.  Левчук  обошел  гумно  и  вернулся  в  ток.
 —  Мерещится  тебе,  Клавка.  Нигде  никого.
 —  Может,  и  кажется,  —  успокоенно  согласилась  Клавка.  —
Это  у  меня  бывает.  Я  малая  такая  была  трусиха!  Боялась  дома
одна  остаться.  Особенно  вечером.  Жили  в  Москве  на  Солянке,
дом  старый,  мышей  была  тьма.  Отец  часто  в  разъездах,  а  мама
когда  припозднится,  так  я  забьюсь  за  буфет  в  угол  и  плачу.
Мышей  боялась.
 —  Мышей?  —  удивился  Грибоед.
 —  Мышей,  да.
 —  Мышей  чего  ж  бояться.  Хаба  они  укусять?
 —  Мыши  не  волки.  Волки  —  да.  Волков  и  я  боялся.  На¬
пугали  когда-то,  —  сказал  Левчук  и  с  наслаждением  вытянул¬
ся  на  твердом  земляном  полу,  —  Теперь  бы  кимарнуть  часок.
Как  думаешь,  Грибоед?
 —  Як  знаешь.  Ты  старший.
 Грибоед  без  особой  охоты  доедал  из  казанка  картошку.  Лев¬
чук  зевнул  раз  и  другой,  прикидывая,  как  бы  так  сделать,
чтобы  оставить  Грибоеда  посторожить,  а  самому  действительно
немного  вздремнуть.  Спать  хотелось  зверски,  особенно  теперь,
когда  он  немного  удовлетворил  чувство  голода  да  еще  глотнул
спирту.  Но  он  ничего  не  успел  сказать  Грибоеду,  как  рядом,
всхлипнув,  зашлась  в  каком-то  безудержном  плаче  Клава,  и
Левчук  подхватился  с  пола.
 —  Что  такое?  Ты  чего?  Ну  чего  ты?  Все  же  хорошо,  Клава!
 Но  она  все  содрогалась  в  беззвучном  рыдании,  спрятав  в
210

ладонях  лицо.  Левчук  не  мог  взять  в  толк,  что  случилось,  и
всячески  пытался  ее  успокоить,  а  Грибоед  тихо  сидел,  подобрав
под  себя  босые  ноги,  и  печально  глядел  на  обоих.
 —  Ну  ладна,  чего  ты?  —  погодя,  сказал  он  Левчуку.  —
Ну  и  что!  Хай  поплача.  У  кажнага  нешта  есть,  как  поплакать.
У  нее  свое.  Хай.
 Левчук  сел  на  прежнее  место,  и  Клава  действительно,  раза
два  всхлипнув,  рукавом  гимнастерки  вытерла  глаза.
 —  Извините.  Не  удержалась.  Больше  не  буду.
 —  Ты  брось  так  шутить,  —  серьезно  заметил  Левчук.  —
А  то  знаешь...  И  мы  заревем,  на  тебя  глядя.
 Губы  ее  снова  скривились,  казалось,  она  снова  не  сдержит
в  себе  какую-то  обиду,  и  Грибоед  поспешил  заверить  ее:
 —  Ничога.  Все  добра.  Галовнае  —  дитенок  есть.  Ладный
таки.  Вырасте.  Война  проклятая  окончится,  все  наладится.
У  маладых  все  хутка  налаживается.  Старому  уже  тупик,  а  у
маладых  все  впереди.  Не  треба  убиваться.  Кому  теперь  легко?
Мне,  думаешь,  легко?  Как  мне  ваше  горе...
 —  Да,  —  помолчав,  заметил  Левчук.  —  Давайте  о  чем  ве¬
селом.  Вот  могу  рассказать,  как  я  перед  войной  чуть  не  же¬
нился.
 Но  Грибоед,  занятый  собственной  мыслью,  никак  не  ото¬
звался  на  шутливое  предложение  Левчука  и  все  сидел,  печаль¬
но  уставясь  перед  собой.
 —  Век  себе  не  дарую:  ну  нашто  я  его  тады  в  Выселки
взял?  Пачаму  я  его  не  побил,  пачаму  в  землянке  не  кинул?
 —  Ты  это  про  кого?  Про  сына?
 —  Ну.  Пра  Володьку.  Век  себе  не  дарую...
 —  А  я  вот  себе  не  дарую  —  отца  не  послушал,  —  подхва¬
тив  разговор,  оживился  Левчук  и  сел  ровно.  —  Это  ж  я  в  со¬
рок  первом  домой  прибег  —  хорошо,  недалеко  бежать  было  —
от  Кобрика  до  Старобина.  Под  Старобином  деревня  моя.  Куроч¬
ки  называется.  Как  немцы  расколошматили  полк,  так  мы  кто
где  оказались:  кто  в  плену,  кто  на  восток  подался,  кто  в  лес.
А  я  к  бате  прибег.  Прибег,  военное  с  себя  сбросил,  цивильное
натянул,  бате  помогаю,  живу.  Батя  говорит:  спрячься,  пока
суд  да  дело,  а  я  где  там!  Герой!  Кого  я  буду  бояться?  Немцев
пока  нет,  один  полицай  на  деревню  —  Козлюк,  здыхляк  такой,
недоделок,  ходит  с  повязкой  драгуна  на  ремне.  Так  что  я  его
буду  бояться?  У  меня  у  самого  СВТ  в  варивне  под  стрехой,
если  что,  я  его  враз  шпокну.  И  правда,  он  меня  не  трогал,  по¬
баивался.  Но  вот  под  весну  таких,  как  я,  вызывают  в  район
регистрироваться.  Некоторые  пошли,  испугались  и  тю-тю.  За¬
брали.  Раз  такое  дело,  я  за  СВТ  —  ив  лес.  Вот  тогда  Козлюк
14*
 211

и  осмелел.  Приехал  с  оравой  районных  «бобиков»  —  и  за  батю:
«Где  сын?»  —  «Не  знаю».  —  «Ах,  ты  не  знаешь,  так  мы
знаем!»  И  забрали  батю.  И  тю-тю  батя.  Из-за  меня,  героя.
Очень  смелого.  А  что  бы  послушать  да  спрятаться.  Так  где  там
отца  слушать.  Он  же  на  печи  сидел,  а  я  повоевал  уже.  Защит¬
ник  Родины,  а  батю  защитить  не  сумел.
 Малый  на  руках  у  матери  начал  проявлять  беспокойство  —
затрепыхался  в  своем  шелковом  сверточке  и  впервые,  наверное,
подал  свой  тихий,  плаксивый  голос.  Клава  взяла  его  —  очень
бережно  и  неумело,  тихонько  приговаривая  что-то  ласковое,  а
Грибоед  сказал  понимающе:
 —  Ага,  давай,  давай!  Бач,  есть  хоча.  Ну  а  ты  адварнися,
чего  не  бачыв?
 Левчук  отвернулся,  и  Клава  пристроила  ребенка  к  груди,
слегка  прикрывшись  дерюжкой.
 —  А  и  хорошо!  Ей-богу!  —  сказал  Левчук,  снова  вытяги¬
ваясь  на  полу.  —  Не  было  бы  войны,  была  бы  у  меня  женка.
Имел  одну  на  примете,  Ганькой  звали.  Да  где  там  —  ни  Тань¬
ки,  ни  женки.  Война!
 —  Господи!  —  с  внезапно  прорвавшейся  болью  сказала
Клава.  —  Да  разве  я  понимала,  что  такое  война!  Я  же  сама
пошла,  сама  напросилась.  Брать  не  хотели,  по  блату  в  радио¬
школу  устраивалась.  Думала...  А  тут!  Господи,  сколько  тут  го¬
ря,  сколько  крови,  смертей!  Как  тут  люди  выдерживают,  те,
которые  местные?  Ну,  мужчины,  это  понятно.  А  то  женщины,
девушки,  дети.  Их,  бедных,  за  что?  Бьют,  собаками  травят,  сжи¬
гают.  Да  еще  с  такой  звериной  жестокостью.
 —  Во  потому  и  бьють,  —  сказал  Грибоед,  тяжело  вздох¬
нув.  —  Во  без  защиты.  И  разрешается.  Партизанов  не  дужс
побьешь  —  сдачи  дать  могут.  А  гатых,  як  овечек»  Приедуть,
обкружать,  погонять  всех  в  клуб  или  в  сарай,  кабы  докумен¬
ты  проверить.  Усе  знають,  что  не  документы,  а  ид  уть.  Надеють-
ся.  Уже  и  запруть  где,  а  все  надеются:  а  вдруг  пужають?
И  уже  стрелять  начнут  —  все  надеются:  а  може,  не  всех.
Так  до  самой  смерти  все  надеются  на  лепшее.  Каб  яно  спрахла,
тое  надеянье.  Як  яно  попогае  им  уходвать  наших!
 —  Ну  хорошо,  бьют  немцы.  А  то  ведь  и  наши.  Полицаи
эти.  Как  же  у  них  руки  поднимаются?
 —  Поднимутся,  —  сказал  Левчук  и  сел  ровно.  —  Потому
как  приказ.  Если  уж  на  такое  пошли  —  форму  надели,  винтов¬
ки  взяли,  так  сделают,  что  ни  велят.  Не  откажутся.
 —  Но  как  же  пошли  на  такое?  —  не  могла  понять  Клава.
'Жить  захотели.  И  чтоб  лучше  других.  А  некоторые  по
глупости.  Думали,  это  им  хахоньки  —  с  повязкой  ходить.
 212

Третьи  со  зла  на  Советы.  Обиделись  и  подались  к  немцам.  А  те
сперва  добренькие  —  «я,  я»,  —  посочувствовали,  а  потом  вин¬
товки  в  руки:  пуф,  пуф!  Все  с  малого  начинается.
 —  Хорошо  еще,  коли  из-под  силы,  —  рассудительно  сказал
Грибоед.  —  Оно  и  видать,  коли  из-под  силы.  Вунь  был  в  За-
рудичах  выпадок,  як  палили:  один  немец  прикладом  яго,  при¬
кладом  запихал  в  самый  кутсяди.  И  гэный  уцелел.  Всех  по¬
били,  попалили,  а  гэный  уцелел.  Немец  уратовал.  А  некоторые
як  звери.  От  крови,  от  самогонки  шалеють.  Чем  болей  льют,
тым  болей  хочется.
 —  Боже!  —  сказала  Клава.  —  До  сих  пор  все  за  себя  боя¬
лась,  а  теперь  мне  вдвойне  бояться  надо.  За  него  вот.  Такой
махонький!..  Золотиночка  ты  моя  горькая,  несчастненький  ты
мой  мальчишечка,  как  же  мне  уберечь  тебя?  Почему  же  доля
наша  такая  несчастная?..
 Левчук  с  недовольным  видом  встал  на  ноги  и  отошел  к
двери  —  он  не  выносил  таких  причитаний,  тем  более  женских,
к  которым  просто  не  привык  в  жизни.
 —  Ладно  тебе  плакаться!  Вынянчим  как-нибудь!  Вот  толь¬
ко  бы  подходящее  место  найти.  Видать,  тут  ни  черта  никого  не
дождешься.
 —  Дык  яе  ж  рано  трогать.  Лежать  ей  треба,  —  заметил
Грибоед.
 —  Пусть  лежит.  И  ты  с  ней  побудешь.  А  я  пойду.  Надо
все-таки  людей  поискать.  Где-то  же  они  должны  быть.  Не  всех
же  перебили.  Может,  осталось  еще.
 —  В  Круглянку  треба  подойти.  Целая  весна  была.  Отсюль
километров  десять.
 —  Что  ж,  можно  и  в  Круглянку.  У  меня  там  дядька  знако¬
мый  был.  На  май  вместе  полицию  гоняли.
 —  Або  в  Шипшиновичу.  Але  Шипшиновичи  невядома,  уце¬
лели  али  нет?  При  лесе  стоять.
 —  При  лесе  навряд  ли...  Дай  котелок,  за  водой  схожу.  Что-
то  пить  хочется.
 Только  Грибоед  потянулся  за  казанком,  чтобы  подать  его
Левчуку,  как  Клава,  опять  недобро  содрогнувшись,  вся  напряг¬
лась  во  внимании.
 —  Что?  —  не  понял  Левчук.
 —  Слышите?  Слышите?..
 —  Что?  —  недовольно  прикрикнул  на  нее  Левчук  и  сам
тут  же  застыл  на  середине  тока.
 В  полуденной  тишине  неизвестно  откуда  донесся  робкий  мо¬
тивчик  губной  гармошки.  Левчук  молча  схватил  автомат  и  бро¬
сился  к  двери.
 213

11
 Дверь  он  только  слегка  приоткрыл  и  тут  же  прихлопнул
снова  —  в  узкую  щель  между  досок  и  без  того  было  хорошо
видать,  как  по  дороге  из  сожженной  деревни  ехали  две  повозки
с  темными  седоками  в  обеих.  В  руках  и  за  спинами  этих  седо¬
ков  в  черных  пилотках  торчали  стволы  винтовок,  доносились
голоса,  смех  и  нежные  звуки  губной  гармошки.
 Левчук  угрожающе-зло  выругался.
 —  Что  там,  что?  —'  начала  испуганно  добиваться  Клава.  —
Немцы,  да?  Немцы?
 —  Немцы!  —  сказал  Левчук  и  отпрянул  от  двери.  —  Гри¬
боед  —  в  угол!  Ты  накройсь!  —  Подскочив  к  Клаве,  он  выдер¬
нул  из-под  ее  спины  кожушок.  —  И  лежи!  Тихо  только.  Они  мимо
едут,  —  сам  не  веря  в  свои  слова,  пытался  он  успокоить  друзей.
 Грибоед  послушно  подался  в  угол,  нашел  там  удобную
щель  и  прилип  к  ней,  следя  за  дорогой.  Левчук  припал  к  ще¬
ли  возле  двери,  вперив  взгляд  в  повозки,  которые  быстро  спус¬
тились  к  ручью,  переехали  его  и,  взбираясь  на  пригорок,  поеха¬
ли  медленней.  Он  сосчитал  седоков  —  в  передней  повозке  их
было  четверо  и  трое  в  задней.  Самое  важное  теперь  заключа¬
лось  в  том,  проедут  ли  они  мимо  или  остановятся  возле  гумна.
 Нет,  они  не  поехали  мимо  —  на  этой  стороне  ручья  повоз¬
ки  остановились.  Послышалась  какая-то  команда  или  окрик,
кто-то  соскочил  на  дорогу,  и  вот  все  уже  послезали  с  повозок.
У  Левчука  недобро  стиснулось  сердце  —  похоже  было  на  то,
что  из  этой  беды  им  просто  не  выбраться.
 —  Грибоед,  смотри!  Тихо!
 Но  и  без  его  команды  в  току  было  тихо.  Клава,  вместо  того
чтобы  прикрыться  кожушком,  привстала  на  коленях  в  соломе
и,  прижимая  к  себе  младенца,  не  сводила  глаз  с  Левчука.  Гри¬
боед  напряженно  сгорбился  возле  своей  щели.
 «Что,  они  будут  делать?  Что  будут  делать?»  —  безмолвно
твердил  Левчук  свой  вопрос,  наблюдая,  как  они  там  разбирали
оружие,  еще  что-то,  распихивали  по  карманам  обоймы  патронов.
Но  вот,,  оставив  на  дороге  повозки,  все  тронулись  по  тропке  к
гумну.  Почти  в  самом  ее  начале  они  разделились  на  две  груп¬
пы  —  одна  взяла  направление  к  току,  другая,  поменьше,  нача¬
ла  обходить  гумно  с  другой,  от  ольшаника,  стороны.  Все  было
бы  просто  и  понятно,  если  бы  они  вели  себя  иначе,  не  с  такой
глупой  беспечностью.  Будто  ничего  не  подозревая,  покуривая  и
переговариваясь,  без  заметной  опаски,  открыто  шли  по  стежке
к  гумну.  Именно  эта  их  глупая  или  показная  беспечность  вмес¬
те  с  неясностью  их  намерений  и  сбила  Левчука  с  толку,  вну»
214

шив  ему  надежду  —  авось  не  сюда.  Может,  они  идут  дальше
и  пройдут  мимо.  Скованный  ожиданием,  он  прижался  к  стене
возле  своей  щели,  поставил  на  боевой  взвод  автомат  и  большим
пальцем  левой  руки  тихонько  потрогал  переводчик,  убеждаясь,
что  тот  стоит  в  положении  стрельбы  очередями.
 Четверо  беззаботным,  расслабленным  шагом  уже  подходили
к  току.  Их  очень  удобно  было  срезать  теперь  одной  меткой  оче¬
редью,  но  все  та  же  неопределенность  их  замысла  и  удержи¬
вала  Левчука  от  этого.  А  вдруг  пройдут  мимо,  ко  ржи,  по  ка¬
ким-то  своим  делам,  потому  что  откуда  им  известно,  что  в
этом  току  сидят  партизаны,  думал  Левчук,  деревенея  от  напря¬
жения.
 —  Левчук,  что?  Что?  Где  они?  —  отчаянным  шепотом  до¬
могалась  Клава,  но  он  только  мотнул  головой.
 —  Тихо!
 На  какое-то  время  полицаи  скрылись  за  углом  тока  —  Лев¬
чук  прижался  лбом  к  шершавому  бревну  стены  и  не  мог  ни¬
чего  увидеть.  Они  появились  уже  возле  самой  стены  за  малин¬
ником.  Впереди  шагал  рослый  полицай  в  суконном  мундире  с
обвисшим  от  тяжелых  подсумков  ремнем  на  брюхе,  с  немецкой
винтовкой  в  руке.  В  пальцах  другой  он  держал  сигарету  и
поспешно  несколько  раз  затянулся  перед  тем,  как  бросить  оку¬
рок  наземь.
 Он  уже  был  на  середине  двора,  а  у  Левчука  все  еще  тлела
слабенькая  надежда,  что,  может,  пройдет  себе  дальше.  Левчук
напряженно  следил  через  щель  за  направлением  его  взгляда,
который  сперва  скользнул  вдоль  стены  тока,  слегка  задержался
на  углу,  наверно,  на  густой  чаще  малинника,  потом  метнулся
куда-то  в  сторону  и  остановился  на  остатках  их  костерка,  от
нескольких  головешек  которого  еще  шел  слабый,  едва  примет¬
ный  дымок.  Левчук  молча  выругал  себя  за  роковую  беспеч¬
ность.  Полицай  шагнул  к  двери,  и  та  тихо  скрипнула.
 Прижимаясь  спиной  к  стене,  Левчук  вскинул  навстречу  ав¬
томат,  все  еще  не  в  состоянии  расстаться  с  последними  мгнове¬
ниями  своей  надежды.  Он  думал,  что  снаружи  немного  чего
увидишь  в  сумеречном  помещении  тока.  Но  не  успел  полицай
раскрыть  дверь,  как  возле  стены  напротив  взметнулась  темная
фигура  Клавы,  и  в  напряженной  тиши  грохнул  один,  второй,
третий  выстрелы.  Полицай  тихо  вскрикнул  и  то  ли  упал  за  ко¬
сяк,  то  ли  просто  скрылся  в  малиннике.  Левчук  сквозь  доски
двери  стрикнул  коротенькой  очередью  и,  чувствуя,  что  тотчас
выстрелят  в  них,  растянулся  на  земляном  полу.  Под  стеной  на¬
против,  забившись  за  солому,  нервно  тряслась  с  пистолетом  в
руке  Клава.
 215

—  Ложись!  Ложись!  —  успел  крикнуть.  он  дважды,  и  пер¬
вая  пуля  снаружи  ударила  в  стену,  отколов  от  бревна  возле
двери  толстую  сухую  щепку.  Сразу  же  с  двух  сторон  тока  час¬
то  загрохали  выстрелы,  пули  в  нескольких  местах  продыряви¬
ли  истлевшие  бревна  стен,  трухой  и  пылью  осыпая  чисто  под¬
метенный  глиняный  пол.
 Недолго  полежав  возле  двери,  Левчук  ползком  бросился  к
стене  напротив,  заглянул  в  низкую  щель.  Винтовки  грохали  не
поймешь  откуда,  под  крышей  и  в  небе  взвизгивали  пули,  но
камни  фундамента  неплохо  прикрывали  их  у  самой  земли.
Правда,  малинник,  которым  оброс  ток  снаружи,  местами  наглу¬
хо  заслонял  щели,  и  Левчук  опасался,  как  бы  те  сволочи  не
подошли  слишком  близко.  С  близкого  расстояния  они  могли  бы
ворваться  в  дверь,  забросать  их  гранатами  или  расстрелять  из
автоматов  в  упор.  Во  что  бы  то  ни  стало  следовало  держать  их
как  можно  дальше  от  тока.  Издали  пусть  стреляют.  Теперь,
когда  начался  этот  бой,  для  Левчука  все  стало  просто  и  обычно,
окончательно  исчезла  неопределенность,  потому  что  кончилась
наивная  детская  надежда  на  авось.  Он  понимал,  что  попались
они  как  следует,  и  все  в  нем  устремилось  к  единой  цели  —  не
даться.
 Он  метался  по  току  от  стены  к  стене,  заглядывая  в  щели,
но  полицаи  тоже,  наверно,  укрылись,  и,  пока  в  углу  не  начал
стрелять  Грибоед,  Левчук  не  мог  понять,  куда  они  подевались.
Но  если  Грибоед  стрелял,  значит,  он  что-то  видел,  хотя  бы  с
той,  своей  стороны.  Клава  лежала  под  стеной,  прижав  к  себе
малого  и  не  сводя  взгляда  с  двери.  Левчук  только  раз  взглянул
в  ее  полные  отчаяния  глаза  и  понял,  что  радистке  не  повезло
окончательно.  Попались  они  все  здорово,  но  ей  будет  хуже  всех.
Он  хотел  как-то  ободрить  ее,  только  не  нашел  для  этого  слов  и,
молча  выругавшись,  метнулся  к  овину.  Та  сторона  тока  не  была
прикрыта  никем  —  надо  было  прикрыть  ее  самому.
 В  провонявшем  дымом  и  копотью  овине  было  почти  темно  и
не  светилось  ни  одной  щели,  кроме  подслеповатого,  узкого
окошка  в  стене.  Он  ткнул  в  его  мутное  стекло  стволом  автома¬
та  и  тотчас  вытянулся  на  устланном  жердями  полу.  Одновре¬
менно  грохнул  недалекий  выстрел,  и  на  черном  боку  бревна
блеснуло  белое  пятнышко  —  след  пули.  Значит,  они  перекрыли
уже  и  эту  сторону  тока,  уныло  подумал  Левчук,  значит,  и  в
рожь  тоже  не  выскочишь.  Их  незавидное  положение  час  от
часу  ухудшалось.
 Полежав  немного,  он  осторожно  поднялся  к  окошку  и  сбо¬
ку  взглянул  в  сторону  ольшаника.  На  краю  ржаной  нивы  чер¬
нели  по  грудь  две  фигуры  в  пилотках  —  они  караулили  его.
 216

Левчук,  не  высовывая  автомата,  дал  наискось  в  окно  коротень¬
кую  очередь  в  их  сторону  —  пусть  знают,  что  и  тут  есть  кому
выстрелить.  Пусть  не  надеются!  Затем,  пригнувшись,  переско¬
чил  высокий  порог  овина  и  упал  под  стеной  возле  Грибоеда,
пристально  наблюдавшего  в  щель.  Клава  лежала  за  соломой,
бережно  прикрывая  собой  беленький  сверток  с  младенцем.  Бах¬
нул  одинокий  выстрел,  взвизгнула  под  балкой  пуля,  и  стрельба
вокруг  почему-то  смолкла.
 —  Грибоед,  патронов  много?
 Ездовой  повернулся  на  бок,  не  отрывая  взгляда  от  щели,
ощупал  карманы  мундира,  вытащил  несколько  обойм.
 —  Во  четыре  обоймы.
 —  И  все?
 -  Ну.
 —  У  тебя,  Клава?
 —  Было  восемь  штук.
 —  Три  выстрелила,  осталось  пять.  Да-а...  Повоюешь  тут!
 Положение,  в  общем,  оставалось  скверным,  если  не  совсем
безнадежным.  Их  обложили  со  всех  сторон  и  держали  под  по¬
стоянным  обстрелом.  Конечно,  патронов  у  полицаев  хватало,  а
им  просто  смешно  было  думать,  чтобы  долго  отбиваться  жалки¬
ми  пятью  десятками.  Но  тогда  что  же?  Надо  было  на  что-то  на¬
деяться  или  на  что-то  решиться.  Только  Левчук  не  мог  приду¬
мать,  на  что.  Полежав,  он  сдвинул  переводчик  автомата  на
одиночный  огонь.  Теперь  он  решил  стрелять  только  прицельно
и  только  по  одному  патрону.
 —  Что  же  нам  делать,  Левчук?  Боже,  что  же  нам  делать?  —
с  тихим  отчаянием  вопрошала  Клава.
 —  Тихо!  Лежи!  Смотри  на  дверь.  Ты  смотри  на  дверь.  Если
кто,  бей  прямо  в  лобатину!  —  приказал  он  и  посмотрел  на  эту
чертову  дверь,  огромную,  из  тонких  неструганых  досок,  обеими
половинками  открывавшуюся  наружу,  отсюда  же  ее  нельзя  бы¬
ло  ни  подпереть,  ни  задвинуть.  Стоит  тем  сволочам  бросить
гранату,  и  они  вовсе  останутся  без  двери,  тогда  врывайся  и
расстреливай  всех  на  месте.
 На  какое-то  время  в  перестрелке  настала  заминка,  полицаи,
наверное,  совещались,  как  быть,  и  вот  где-то  поблизости  раз¬
дался  приглушенный  стенами  голос:
 —  Эй  ты,  Кудлатый!  Не  пора  ли  сдаваться?
 Левчук  вздрогнул:  Кудлатым  его  одно  время  звали  в  раз¬
ведке,  и  теперь  этот  голос  показался  ему  до  того  знакомым,
что  он  удивился  —  кто  бы  это  мог  быть?
 —  Эй!  Слышь?  Пора  сдаваться,  пока  не  поджарили.  Или  ты
уже  тае,  загибаешься?
 217

—  Тэта  ж  той,  —  обернулся  лицом  к  нему  Грибоед.  —
Что  со  станции  прибег.
 —  Кудрявцев?
 -  Ну.
 Левчук  тихо  выругался,  он  был  ошеломлен  этим  открытием.
Минуту  он  молча  лежал,  чувствуя,  как  его  наполняет  неодоли¬
мое  желание  сейчас  же  выскочить  из  тока  и  всадить  в  того
подлеца  все,  что  еще  оставалось  в  его  автомате.  Пусть  тогда
убивают  и  его  самого.  Но  все-таки  он  заглушил  в  себе  внезап¬
ную  вспышку  гнева  и  не  выскочил,  а  на  коленях  подался  к
Грибоеду.
 —  Вунь  за  поветкой.  За  соломой  вунь  вытыркается.
 —  А  ну  дай!
 Он  взял  у  ездового  расхлябанную  его  драгунку  и  удобнее
устроился  возле  стены.  Как  он  ни  старался  просунуть  винтов¬
ку  в  щель,  туда  пролезал  только  тонкий  ствол  с  мушкой.  Хо¬
рошо  еще,  что  щели  в  стене  снаружи  прикрывал  малинник,  за
которым  вряд  ли  что  можно  было  заметить.  Впрочем,  и  отсюда
видать  было  плохо,  Левчуку  стоило  немалого  труда  направить
винтовку  на  угол  повети,  где  за  соломой  лежал  Кудрявцев.
Он  дождался,  когда  тот  шевельнулся,  показав  верх  черной  пи¬
лотки,  и  выстрелил.  Потом,  быстро  перезарядив  винтовку,  вы¬
стрелил  снова  в  то  же  самое  место  и  подождал.
 Но  ждать  не  пришлось  долго,  из-за  повети  как  ни  в  чем  не
бывало  снова  раздался  зычный  знакомый  голос:
 —  Достреляешься,  Кудлатый!  Повесим  за  челюсть!  На  стол¬
бе  подыхать  будешь!
 —  А  хо-хо  ты  не  хошь!  —  крикнул  Левчук,  не  сдержав¬
шись.
 —  Брось  дурить,  кретин!  Высылай  из  сарая  радистку  и  под¬
нимай  руки.  Жить  будешь!
 —  Я  и  так  жить  буду,  подлюга!  А  ты  в  веревке  подохнешь,
продажная  шкура!
 —  Ну,  пеняй  на  себя!  —  донеслось  снаружи.  —  А  ну,  хлоп¬
цы,  огонь!
 На  этот  раз  они  задали  такого  огня,  какого  Левчук  давно
уже  не  слышал.  Грохотало  за  поветью,  возле  дороги,  от  ольша¬
ника;  лесное  эхо  вокруг  множило  выстрелы,  и  казалось,  целый
взвод  палит  по  ним  со  всех  четырех  сторон.  Пули  со  злым
частым  стуком  долбили  и  крошили  истлевшее  дерево  стен,  на
головы  сыпались  щепки,  труха,  сухой  мох  из  пазов.  Соломен¬
ный  мусор  густо  осыпал  пол,  и  пыль  столбом  стояла  в  под-
стрешье.  Наверное,  они  бы  легко  перебили  тут  всех,  если  бы
не  прикрытый  малинником  фундамент,  который  по-прежнему
218

спасал  их  от  пуль.  Правда,  теперь  поднять  из-за  него  голову,
чтобы  выглянуть  в  щель,  было  невозможно,  и  все-таки  выгля¬
нуть  было  необходимо.  Левчук  знал,  что  этот  огонь  не  так  себе,
что  под  его  прикрытием  эти  волки  попытаются  подобраться  к
постройке.  И  он,  лежа  под  стеной,  чутко  прислушивался  к  бес¬
порядочно  частым  выстрелам,  чтобы  уловить  в  них  момент,
когда  следует  ударить  навстречу.  У  него  уже  был  некоторый  на
этот  счет  опыт,  и  теперь  он  не  так  увидел,  как  внутренне  по¬
чувствовал,  что  они  близко.  Тогда,  вскинув  автомат,  он  выстре¬
лил  через  щель  в  одну  сторону,  в  другую;  рядом  несколько  раз
грохнул  из  винтовки  Грибоед.  Скрываясь  с  головой  за  камнями,
он  успел  заметить  сквозь  сухие  стебли  малинника,  как  кто-то
там  уже  упал  на  землю,  кто-то,  пригнувшись,  метнулся  в  сторо¬
ну,  за  поветь.  Наверно,  умирать  в  этом  гумне  им  тоже  не
очень  хотелось.  Минуту  спустя  из  ольшаника  еще  пострелива¬
ли,  но  возле  повети  уже  притихли.  Похоже,  что  он  опять  вы¬
играл  какую-то  для  себя  передышку,  возможность  подумать,
как  быть  дальше.  Но  тут  его  охватило  новое  беспокойство  за
тот  конец  тока,  и  он  бросился  по  лестнице  на  овин.
 Он  сделал  три  шага  по  мягкой  земляной  засыпке  и  растя¬
нулся  возле  ветхого  соломенного  щитка.  Здесь  было  несколько
дыр,  через  одну  он  глянул  сверху  на  рожь  и  злорадно  ухмыль¬
нулся:  двое  в  черных  пилотках,  с  расстегнутыми  воротниками
кителей  по-воровски  подкрадывались  к  току.  Ощутив  коротень¬
кое  удовлетворение  в  душе,  он  медленно  взвел  затвор.  Поли¬
цаи,  пригибаясь,  чтобы  не  слишком  высовываться  над  рожью,
не  могли  здесь  видеть  его,  и  он,  тщательно  прицелясь,  щелкнул
одиночным  выстрелом.  Передний  полицай,  будто  удивившись
чему-то,  выпрямился  во  весь  рост,  запрокинув  голову,  повер¬
нулся  на  каблуках  и  рухнул  всем  телом  в  рожь.  Второй,  не  до¬
жидаясь,  когда  попадется  на  мушку,  прытко  припустил  к  оль¬
шанику,  Левчук  торопливо  выстрелил  вдогон  без  всякой  надеж¬
ды  попасть  и  тут  же  пожалел  напрасно  истраченный  патрон.
 Двух  выстрелов  оказалось  достаточно,  чтобы  его  засекли,  и,
как  только  первая  пуля,  сыпанув  песком,  ударила  через  пото¬
лок  снизу,  он  скатился  по  лестнице  в  ток.  Он  ощутил  в  себе
чувство  признательности  к  этой  старой  постройке,  которая  сво¬
им  простором  и  спасала  их  тут.  Пусть  стреляют,  подумал  Лев¬
чук,  ток  большой,  не  так  легко  здесь  в  кого-либо  попасть.
 Главное  —  не  дать  им  ворваться.
 Он  лег  у  стены,  к  которой  все  время  прижималась  Клава,  и
в  узкую  щель  между  бревен  попытался  увидеть,  куда  девался
бежавший  из  ржи  полицай.  Но,  кажется,  с  этой  стороны  его
нигде  не  было  или,  может,  он  уже  успел  скрыться  в  олыпани-
J19

ке.  От  повети  еще  раза  два  выстрелили,  потом  как-то  разом  все
смолкло.
 —  Эй  ты,  живой  еще?  —  глухо  донесся  все  тот  же  голос
Кудрявцева.  —  Хватит  пулями  кидаться!  Давай  радисточку  и
катись  к  чертовой  матери!  Слышь?
 В  гнетущей  тишине,  наставшей  после  лихорадочной  стрель¬
бы,  эти  слова  за  стеной  прозвучали  зловеще.  Левчук  молчал,
и  те  тоже  замолчали:  наверно,  ждали  ответа.  Трудно  было  по¬
нять,  почему  они  требуют  радистку  и  откуда  им  известно,  что
она  тут.  Но,  по-видимому,  известно.  И  Левчук  вдруг  понял,  что
именно  за  этим  они  сюда  и  приехали.  А  он,  балда,  все  на  что-
то  надеялся,  полагался  на  знаменитое  авось  —  надо  было  сра¬
зу  же  секануть  по  ним  очередью,  может  бы,  меньше  осталось.
А  теперь  что  сделаешь?  Клава,  во  второй  раз  услышав  их  тре¬
бование,  опустила  на  солому  малого  и  заплакала.
 —  Ой,  господи!..  Ой,  что  же  нам  делать?
 Действительно,  что  делать,  было  неизвестно,  но  и  не  сда¬
ваться  же  этим  подонкам.  И  Левчук,  лежа  за  фундаментом,
громко  прокричал  в  ответ:
 —  Эй  ты!  Иди  возьми  радисточку!  Ну!  Иди  возьми...
 И,  вскинув  автомат,  выстрелил  туда  через  щель  —  выстре¬
лил  всего  только  раз,  больше  он  не  мог  позволить  себе,  но  и
этого  раза  для  них,  наверно,  было  достаточно.
 —  Ну,  падла!  —  крикнул  Кудрявцев.  —  Держись!  Скоро
мы  тебя  поджарим,  как  кабана  в  соломе!
 12
 Левчук  сразу  понял,  что  это  было  их  намерение,  а  не  пус¬
тая  угроза.  Конечно,  куда  как  соблазнительно  было  сжечь  всех
вместе  с  током,  но  для  этого,  наверно,  надо  было  к  нему  по¬
дойти.  И  он  решил  ни  в  коем  случае  не  подпускать  их  к  току,
отбиваться  до  последней  возможности.  У  него  был  парабеллум
с  горстью  патронов,  пара  обойм  оставалась  у  Грибоеда  и  пять
патронов  у  Клавы,  может,  и  удастся  продержаться  до  ночи.
Им  очень  нужна  была  ночь,  может,  в  ночи  они  бы  и  спаслись.
Но  солнце,  черт  бы  его  подрал,  висело  еще  высоко,  до  ночи
еще  надо  было  дожить.  До  ночи  им  было  не  ближе,  чем  до
конца  войны.
 —  Грибоед,  смотри!  Будут  подползать  —  бей!
 Про  себя  он  прикинул,  что  двух,  наверное,  они  подстрелили,
а  может,  даже  и  трех.  По  выстрелам  трудно  было  определить,
сколько  их  там  осталось,  но,  пожалуй,  не  больше  пяти.  Двое
лежали  за.  углом  повети,  двое  скрывались  в  ольшанике,  и  один,
220

наверно,  сидел  в  засаде  во  ржи.  Второй  там  уже  не  поднимет¬
ся.  Постаравшись,  наверно,  можно  подстрелить  еще  двух,  и  ес¬
ли  к  полицаям  не  придет  подмога,  то  к  вечеру  их  силы  ока¬
жутся  равными.  Тогда  они  еще  поглядят,  кто  кого.
 Левчук  стал  следить  за  той  стороной,  от  леса,  которая  те¬
перь  казалась  ему  наиболее  опасной.  Он  думал,  что  кто-то  из
них  поползет  туда  с  огнем,  чтобы  поджечь  ток.  Или,  может,
прежде  зажгут  поветь?  Правда,  он  не  знал,  с  какой  стороны
дул  ветер  и  куда  понесет  огонь.  Но  он,  как  никогда  прежде,
был  бдителен  и  намерился  не  подпустить  поджигателя.
 Потому,  когда  из-за  повети  грохнул  очередной  выстрел  и  пу¬
ля,  сверкнув  в  подстрешье,  навылет  пронизала  крышу,  он  ни¬
чуть  не  встревожился,  подумав,  что  это  трассирующая.  Следом
грохнуло  еще  раз,  никакой  трассы  не  было  видно,  и  он  решил,
что  это  обычная.  И  только  когда  прогремел  третий  выстрел,  он
понял,  что  они  надумали,  и  от  гнева  у  него  помутилось
в  глазах.
 Они  начали  обстрел  зажигательными.
 Клава  лежала  на  боку  под  стеной,  заслоняя  собой  младенца,
в  углу  возле  своей  щели  замер  Грибоед  —  они  не  поняли  еще
ничего,  и  он  ничего  не  сказал  им.  Он  ждал,  когда  загорится
крыша,  и  против  этого  был  бессилен.  Он  даже  не  мог  долезть
до  нее,  чтобы  попытаться  затушить  огонь.  Да  и  чем  тут  было
тушить?
 Долго  ждать,  однако,  ему  не  пришлось  —  после  четырех¬
пяти  выстрелов  в  току  потянуло  дымом.  Клава  первая  поверну¬
лась  возле  стены,  глянула  вверх  и  приглушенно  вскрикнула,
будто  от  боли:
 —  Левчук,  Левчук!
 —  Тихо!  Подожди!  Тихо!..
 Но  чего  было  ждать,  он  не  знал  и  сам.  Первые  минуты  он
только  смотрел,  как  с  конца  тока,  над  их  головами,  занима¬
лась  огнем  стреха  и  ток  все  больше  наполнялся  дымом.  В  со¬
ломе  сначала  прогорела  небольшая  дыра,  потом  огонь  от  нее
быстро  побежал  вверх  и  в  стороны.  Порывистое  пламя,  набрав
силу,  затрещало,  загудело,  пожирая  сухую  солому:  сквозь  дым
на  их  головы  посыпались  соломенная  гарь  и  угли.  Вскоре  Гри¬
боед  вынужден  был  оставить  свой  угол  и  перебраться  поближе
к  двери;  Клава  с  младенцем  подалась  туда  же.  Левчук  оставал¬
ся  на  прежнем  месте,  то  и  дело  поглядывая  в  щель.  Ему,  в  об¬
щем,  пока  было  терпимо,  если  бы  не  клубами  валивший  в  ток
дым,  от  которого  нечем  было  дышать,  и  Левчук  представлял
себе,  что  тут  будет,  когда  займется  вся  крыша.
 —  Клава,  в  овин!  —  крикнул  он  радистке.  —  Живо!
 221

Клаву  не  надо  было  уговаривать,  она  проворно  перекатилась
через  порог,  и  Грибоед,  стукнув  с  размаху  дверью,  запер  ее
в  овине.
 Вдвоем  с  Грибоедом  Левчуку  стало  легче  и  проще,  отпала
надобность  все  время  заботиться  об  этой  несчастной  матери.
Пока  по  ним  стреляли,  они  могли  посовещаться  и  решить,  как
быть,  потому  что  очень  скоро  всякое  их  решение  могло  оказать¬
ся  напрасным.
 —  Пропадем  мы,  напэвна,  га?  —  спросил  Грибоед,  повер¬
нув  к  Левчуку  растерянное  лицо  с  покрасневшими  от  дыма  гла¬
зами.
 —  Пусть  они  пропадут,  —  сказал  Левчук,  не  найдя  в  уте¬
шение  ничего  другого.  —  А  мы  еще  посмотрим...
 Он  лихорадочно  перебирал  в  голове  все  возможные  вариан¬
ты  спасения  и  не  находил  ничего.  Пока  полицаи  караулили  их
со  всех  четырех  сторон,  выбегать  из  тока  было  безрассудством.
Но  и  оставаясь  тут,  они  не  могли  продержаться  долго.  Тогда  что
же  делать?
 Перегорев  в  креплениях,  рухнула  крайняя  пара  стропил,
взбив  в  конце  тока  густой  рой  искр.  Грибоед  откинул  в  сторону
босые  ноги,  а  Левчук,  едва  увернувшись  от  огня,  отбросил  са¬
погом  горящую  палку  и  перебежал  к  двери.
 —  Ну  во,  зараз  сгорим,  —  спокойно  сказал  Грибоед  и  за¬
кашлялся.
 «Да,  так,  пожалуй,  сгорим»,  —  подумал  Левчук.  Но  прежде
чем  сгореть,  надо  было  что-то  сделать  или  хотя  бы  попытаться
сделать,  а  если  уж  не  получится,  тогда  что  ж,  оставалось  го¬
реть.
 —  Грибоед!  —  крикнул  он,  тоже  закашлявшись.  —  Грибо¬
ед,  а  ну  дверь!  Толкни  дверь!
 Грибоед  протянул  руку  и  толкнул  половинку  двери,  та  не¬
много  приотворилась,  и  сразу  же  из-за  повети  бахнули  два  вы¬
стрела.  В  тонких  досках  двери  появились  две  новые  дырки.
 —  Да-а...  Холера  на  их!..
 Однако  другого  выхода  у  них  не  было,  надо  было  прорываться
из  этого  ада,  а  прорваться  можно  было  лишь  через  дверь.  Уже
пылал  весь  конец  тока.  Вверху  гудело  и  трещало,  солома  и  по-
плет  почти  сплошь  прогорели,  теперь  пылали  стропила  и  верх¬
ние  венцы  стен,  по  которым  огненными  змеями  бегали  языки
пламени.  Пол  густо  засыпало  пеплом,  гарью  и  огненным  мусо¬
ром  догоравшей  соломы.  Грибоед  закутался  в  обгоревшую  поло¬
сатую  дерюжку,  Левчук  спохватился,  что  горят  сзади  штаны,  и,
поерзав  по  земле,  едва  затушил  их.  Становилось  невыносимо
жарко,  внизу  тоже  всюду  дымилось,  от  дыма  саднило  в  горле,
222

и  слезы  не  переставая  текли  из  глаз,  порой  вовсе  не  давая  гля¬
деть.  Только  возле  приоткрытой  двери  еще  можно  было  ухва¬
тить  свежего  воздуха.
 В  овине  тоже,  наверно,  стало  не  лучше,  хотя  земляная  при¬
сыпка  на  чердаке  и  предохраняла  его  от  огня,  который  по  кры¬
ше  подбирался  уже  и  к  овину.  Через  несколько  минут  дверь
из  него  резко  распахнулась,  и,  зайдясь  в  кашле,  на  пороге  упа¬
ла  Клава.
 —  Не  могу...  Не  могу  больше!  Левчук!  Я  выйду!  Спасите
ребенка...
 —  Молчи!  —  зло  крикнул  на  нее  Левчук.  —  Я  тебе  выйду!
А  ну  ползи  сюда!
 Все  кашляя,  она  подползла  к  двери,  и  он  отодвинулся  в  сто¬
рону,  давая  ей  место  рядом.  Одна  половинка  двери  была  не¬
много  приоткрыта,  в  нее  задувал  ветер  и  крутил  дым,  валивший
не  поймешь  куда  —  то  ли  в  ток,  то  ли  из  тока.  Левчук  потя¬
нулся  и  автоматом  толкнул  дверь  дальше  —  она  распахнулась
шире.  Опять  грохнул  выстрел,  другой,  одна  пуля  ударила  воз¬
ле  пробоя,  расколов  раму  двери,  другая,  по-видимому,  прошла
мимо.  Он  крикнул  Грибоеду:  «Держи!»  —  чтобы  дверь  не  за¬
крылась,  а  сам  кивнул  Клаве:
 —  Давай!  Слышь!  Живо  в  малинник!
 Она  подняла  к  нему  залитое  слезами  лицо  и,  прижав  мла¬
денца  к  груди,  несколько  секунд  смотрела,  боясь  или,  может,
не  понимая  его  намерения.  Но  времени  у  них  оставалось  все
меньше,  полыхала  почти  вся  крыша,  огонь  оседал  ниже  и  при¬
нимался  за  стены  тока.  Было  так  жарко,  что,  казалось,  вот-вот
они  загорятся  сами.  Испугавшись,  что  Клава  не  успеет,  Левчук
решительно  толкнул  ее  к  двери.  Подобравшись,  радистка  покор¬
но  поднялась  на  четвереньки  и,  секунду  помедлив,  боком  скольз¬
нула  за  прикрытую  половинку  в  малинник.  Он  ожидал  выстре¬
ла,  но  с  выстрелом  полицаи  промедлили,  наверно,  ее  прикрыл
дым  из  двери,  и  от  повети  ее  не  сразу  заметили.
 —  Грибоед,  бей!  По  тем  бей!  —  крикнул  Левчук,  а  сам,
рискуя  вспыхнуть  или  задохнуться  в  горячем  дыму,  бросился
по  лестнице  наверх.  Ему  надо  было  прикрыть  ее  сверху,  не  дать
застрелить  возле  тока  или  перехватить  во  ржи,  куда  она  неми¬
нуемо  должна  была  податься.  Он  не  представлял  точно,  как
помочь  ей,  не  знал  даже,  сколько  у  него  было  в  диске,  но  от¬
чаянно  взлетел  под  самый  огонь  на  овин  к  знакомой  дыре
в  щитке.
 Ржаную  ниву  внизу  густо  застилал  дым,  посвежевший  ветер
клубами  гнал  его  в  поле.  Задыхаясь,  Левчук  метнул  по  ржи  за¬
223

туманенным  от  слез  взглядом  и  нигде  не  увидел  Клавы.  Воз¬
можно,  ее  застрелили  в  малиннике  или  она  уже  успела  отбе¬
жать  от  тока  и  скрыться  во  ржи.  Действительно,  два  темных
силуэта  с  краю  ольшаника  стреляли  куда-то  сквозь  дым,  и  он,
побольше  ухватив  ртом  воздуха,  быстро  направил  на  них  ав¬
томат.  Из  огня  и  дыма  он  выпустил  по  ним  все,  что  еще  оста¬
валось  у  него  в  диске,  затем  снова  вдохнул  горячего,  обжег¬
шего  его  грудь  воздуха  и  понял,  что  задыхается.  В  глазах
у  него  потемнело,  он  испугался,  что  потеряет  сознание,  и,  ухва¬
тившись  левой  рукой  за  бревно,  ринулся  через  дыру  в  ма¬
линник.
 Он  сильно  ударился  бедром  о  камень,  но  тут  же  вскочил,  по¬
чувствовав,  как  из-под  рук  рикошетом  брызнула  пуля.  Кажется,
она  его  не  задела,  и  он,  пригнувшись,  бросился  в  рожь.  Тут  его
сразу  накрыло  горячим  дымом,  он  опять  задохнулся  и,  запутав¬
шись  ногами  во  ржи,  упал,  вскочил,  побежал  —  прочь  от  огня,
от  тока,  возле  которого  зачастили  выстрелы  и,  наверное,  появи¬
лись  немцы.  Начали  стрелять  и  со  стороны  ольшаника  —  над
рожью  в  дыму  сверкнуло  несколько  огненно-зеленоватых  трасс,
и  он  бросился  в  другую  сторону,  в  поле,  потому  что  дорога
в  ольшаник  уже  была  отрезана.  Дым,  однако,  редел,  удушливым
туманом  расползаясь  по  ржи,  и  Левчук,  пригибаясь,  бежал  все
дальше.  Сзади  стреляли,  даже  кричали  что-то,  но  он  не  слушал,
ему  надо  было  скорее  добежать  до  леса,  хотя  бы  до  того  самого
ольшаника,  так  как  в  поле  спасения  ему  не  было.  И  он  начал
забирать  в  сторону,  пересек  одну,  вторую  межу,  все  время  при¬
гибаясь,  споткнулся,  вскочил,  помогая  себе  руками.  На  боль
в  правом  плече  он  давно  перестал  обращать  внимание,  он  лишь
стискивал  челюсти,  когда  становилось  особенно  больно,  кепку
свою  он  потерял  где-то,  пот  заливал  его  лоб,  щеки  и  вместе
с  дымом  выедал  глаза.  Потом  стрельба  по  нему  как-то  отдали¬
лась,  вроде  готовая  и  совсем  прекратиться,  и  он  подумал,  что
спасся.  Только  надо  было  в  олыпаничек.
 По  белой  от  ромашек  меже  он  выбежал  из  ржаного  поля  и
тут  же  попятился  назад.  Но  было  уже  поздно.  На  нешироком
травянистом  пространстве  между  рожью  и  лесом  наперерез  ему
устало  бежали  двое;  увидев  его,  задний  что-то  крикнул  перед¬
нему,  и  тот,  сноровисто  упав  на  колено,  выстрелил.  Левчук,
сильно  пригнувшись,  бросился  назад,  в  рожь,  и  побежал  попе¬
рек  нивы.  Вскоре,  однако,  рожь  кончилась,  впереди  простиралась
заболоченная  луговина  с  некошеной  осоковатой  травой  и  за  ней
опять  поле.  Но  в  поле  ему  бежать  было  незачем,  там  его  за¬
просто  могла  настичь  пуля.  Да  и  сил  у  него  было  в  обрез,
сердце  размашистым  стуком  наполняло  грудь,  легким  не  хватало
 224

воздуха.  Он  остановился,  вынул  из  кобуры  парабеллум  и  звучно
клацнул  затвором,  дослав  первый  патрон  в  патронник.
 Скоро  появились  и  его  преследователи;  выглянув  над  рожью,
он  увидал  их  черные  пилотки  и  выстрелил  два  раза  подряд.  Пи¬
лотки  исчезли,  он  выглянул  снова  и,  когда  первая  появилась  над
рожью,  выстрелил  еще  раз.  Потом  с  пистолетом  в  руке  обесси¬
ленно  побежал  краем  лужайки  наискось  от  ржи  к  ольшанику.
 На  бегу  он  явственно  чувствовал,  что  не  успеет,  что  вот-вот
следом  выскочат  из  ржи  полицаи.  И  он  старался  изо  всех  своих
сил,  только  силы  его  катастрофически  убывали.  Он  все  больше
слабел,  шаг  его  с  каждой  минутой  делался  уже,  ноги  подкаши¬
вались,  и  он  боялся,  что  упадет  и  тогда  все.
 Он  оглянулся,  когда  сзади  опять  грохнул  выстрел  и  пуля  про¬
шла  очень  близко  над  его  головой.  Но  и  тогда  он  не  ускорил
бег,  наоборот,  почти  перешел  на  шаг.  Его  преследователь  оста¬
новился  на  краю  ржи,  выстрелил  с  руки,  потом  перезарядил  ка¬
рабин  и  стал  на  колено,  вперев  в  него  локоть.  Так,  конечно,
целиться  стало  удобнее,  можно  было  ударить  наверняка.  Но  и
тогда  Левчук  не  побежал.  Кроме  того,  что  не  осталось  силы,  что-
то  в  нем  надорвалось  в  этой  бесконечной  борьбе  за  жизнь,  он
про  себя  сказал  тому:  «Бей,  собака!»  —  и,  пошатываясь,  побрел
к  ольшанику.
 Ему  оставалось  совсем  немного,  чтобы  скрыться  в  кустарнике,
как  полицай  выстрелил.  Пуля  стремительно  выбила  в  дерне  из-под
ног  его  косую  черную  полосу  и  срикошетила  в  небо.  «Давай,
давай!»  —  бросил  он,  не  оглядываясь,  и  брел  дальше.  Он  отчет¬
ливо  чувствовал,  как  пуля  в  любое  мгновение  может  пронзить
его  тело,  но  ничего  уже  сделать  с  собой  не  мог.
 Третий  выстрел  донесся  до  его  слуха  на  мгновение  после  того,
как  пуля  хлестнула  по  поле  пиджака  и  несколько  патронов  из
кармана  упали  в  траву.  Он  испуганно  схватился  рукой  за  кар¬
ман,  будто  патроны  теперь  были  дороже  собственной  жизни,  и
быстро  собрал  их  в  траве.  Потом,  держась  рукой  за  карман,  по¬
нял,  что  все-таки  отошел  от  ржи  далеко.  Шанс  получить  пулю
теперь  значительно  уменьшился,  и  он  окончательно  перестал  обра¬
щать  внимание  на  все  еще  грохавшие  сзади  выстрелы.
 Он  продрался  через  густое  сплетение  ветвей  на  опушке  и  взо¬
шел  на  хвойный  пригорок.  Тут  начинался  лес.  Кажется,  за  ним
не  гнались,  но  он  все  шел,  шел  между  сосен,  пока  не  набрел  на
теплую  сухую  поляну,  поросшую  мхом-беломошником.  Споткнув¬
шись  о  корень,  упал  на  мягкий,  усыпанный  хвоей  мох.  У  него
уже  не  хватило  сил  повернуться  на  бок,  и  он  остался  лежать
ничком.
 Тем  временем  летний  свет  в  небе  начал  тускнеть,  солнце  скло¬
15  Приложение  к  ж-лу  «Сельская  молодежь»,  том  2
 225

нилось  к  закату,  в  лесу  под  соснами  растекались  прохладные  су¬
мерки,  надвигалась  ночь...
 13
 Потеряв  надежду  кого-либо  дождаться,  Левчук  взял  чемодан¬
чик  и  пошел  в  подъезд  позвонить.  Думалось,  может,  он  их  про¬
смотрел  и  они  давно  уже  дома.  Конечно,  в  лицо  он  никого  не
знал,  хотя  и  чувствовал  каким-то  своим  чутьем,  что  если  где
увидит,  то  обязательно  узнает.
 На  его  три  звонка  опять  никто  не  отозвался,  квартира  глухо
молчала.  В  этот  раз  соседка  тоже  не  поинтересовалась  им,  и  Лев¬
чук  опять  сошел  вниз  во  двор.  Убивая  время,  обошел  вокруг  дво¬
ровой  территории  и  вернулся  на  свою  скамейку  под  кирпичной
стеной.  Надо  было  ожидать.  Не  ехать  же  без  уважительной
причины  назад,  если  уж  приехал  за  пятьсот  километров,  хотя
никто  его  тут  и  не  ждал.  Но  эта  встреча  больше  чем  кому-либо
другому  была  нужна  ему  самому.  Он  не  мог  забыть  то,  что  тогда
пережил,  даже  если  бы  и  хотел  это  сделать.  Так  же  как  и  ту
ночь,  когда  ему  повезло  меньше.  Тогда  за  его  жизнь  заплатил
собственной  жизнью  другой,  и  эта  дорогая  плата,  как  невозвра-
щенный  долг,  тридцать  лет  лежала  на  его  совести.  Трудно  было
жить  с  нею,  но  что  сделаешь?  Пережитого  не  переиначишь...
 На  рождество  в  сорок  третьем  они  рвали  «железку».
 Сначала  все  шло  хорошо,  трое  их  под  командой  бывшего  сер¬
жанта  Колобова  за  ночь  добрались  из  пущи  до  Селетнева,  не¬
большой  деревушки  под  лесом,  от  которой  до  железной  дороги
было  два  километра,  передневали  у  своего  человека  и,  как  только
стемнело,  пошли  на  «железку».  Охрана  их  проворонила,  они
быстро  подложили  мину  и  спустя  минут  двадцать  грохнули  тя¬
жело  груженный  состав,  шедший  в  сторону  фронта...  Ошеломлен¬
ные  немцы  не  сразу  пришли  в  себя  и  опоздали  открыть  огонь,
подрывники  кружным  путем  возвратились  в  деревню,  выпили,
поели  и  завалились  спать.  Но  у  них  была  еще  одна  мина-запас¬
ка,  которую  грех  было  нести  назад  в  пущу,  и  в  следующую  ночь,
дав  порядочный  крюк,  они  подошли  к  «железке»  с  другой,  лес¬
ной  стороны.  Думалось,  немцы  их  тут  не  ожидают  и  все  удастся
не  хуже,  чем  удалось  вчера.  Но  на  повороте  железнодорожной
насыпи  они  заметили  патрулей  и  притаились  на  краю  лесного
завала  в  пятидесяти  шагах  от  линии.  Надо  было  ждать.  Часа
три  пришлось  дьявольски  мерзнуть  на  сильном  морозе,  пока  до¬
жидались,  когда  патрули  пошли  в  бункер  погреться,  и  поставили
мину.  На  линии,  в  общем,  было  спокойно,  перед  тем  прошел  со¬
став  со  стороны  фронта,  вскоре  должен  был  появиться  другой  —
226

на  фронт.  И  тогда  Колобову  пришло  в  голову,  что  в  спешке  они
не  совсем  как  надо  замаскировали  мину,  патрули  при  обходе  мо¬
гут  заметить  следы  их  работы  и  поднять  тревогу.  Левчуку  очень
не  хотелось  снова  лезть  через  заснеженный  завал  к  насыпи,  он
будто  чувствовал,  что  это  добром  не  кончится.  Но  отговорить
Колобова  от  чего-либо,  что  тот  вобьет  себе  в  голову,  было  невоз¬
можно.  Правда,  вместо  того,  чтобы  послать  кого-нибудь  из  тро¬
их  —  Левчука,  Филиппова  или  Крука,  командир  полез  через  за¬
вал  сам.
 Лезть  через  беспорядочно  наваленные  вдоль  линии  суковатые
березы  и  ели  было  нелегко,  пока  он  пробрался  через  них,  про¬
шло,  наверно,  немало  времени,  и  на  железной  дороге  что-то  из¬
менилось.  Может,  раньше  времени  начали  свой  обход  патрули,  а
может,  начальство  вышло  с  проверкой  на  линию.  Им  из  завала
не  очень  было  видать,  что  там  случилось,  только  вдруг  послы¬
шался  крик,  трассирующая  очередь  хлестнула  по  насыпи  и  вих¬
рем  понеслась  над  завалом.  Потом  ударил  пулемет  из  бункера.
Чтобы  прикрыть  товарища,  они  несколько  раз  выстрелили  туда
из  винтовок,  но  пулемет  сыпанул  по  завалу  такой  густой  оче¬
редью,  что  они  сунулись  головами  под  дерево  и  лежали  так  ми¬
нут  пять,  не  решаясь  высунуться.  И  именно  в  это  время  Левчук
услышал  слабый  крик  Колобова  и  понял,  что  с  командиром  слу¬
чилось  наихудшее.
 Пулемет  захлебывался  в  своей  слепой  ярости,  огненными  по¬
токами  пуль  осыпая  завал,  строчили  патрули  из-за  насыпи,  а
Левчук  через  выворотины  и  суковины  бросился  на  ту  сторону,
к  линии.  Потеряв  рукавицы  и  разодрав  рукав  телогрейки,  он  вы¬
брался  наконец  из  завала  и  сразу  наткнулся  на  Колобова,  лежа¬
щего  в  окровавленном  маскхалате  возле  суковатой  рогатины-елки,
перебраться  череэ  которую  у  него  уже  не  хватило  сил.  Левчук
молча  ухватил  его  под  мышки,  обполз  ель,  под  шквалом  огня
перевалил  его  через  другое,  косо  поваленное  дерево.  Колобов  мол¬
ча  постанывал,  сжав  зубы,  из  одной  штанины  его  маскхалата
лилась  на  снег  черная  кровь.  Взмокнув  на  морозе  от  пота,  Лев¬
чук  за  четверть  часа  все  же  одолел  этот  проклятый  завал,  вы¬
полз  на  его  лесную  сторону  и  не  нашел  там  ребят.  Он  подумал,
что,  может,  они  отбежали  в  тут  же  начинавшийся  лес,  взвалил
на  себя  Колобова  и  под  непрекращавшимся  огнем  из  бункера
шатко  побежал  между  деревьев  —  подальше  от  этого  огненного
ада,  сотрясавшего  окрестность  на  десяток  километров  вокруг.
 Все  время  он  ждал,  что  Филиппов  с  Круком  вот-вот  встретят
его,  но  он  брел  в  сосняке  с  полчаса,  а  их  нигде  не  было.  Вконец
умаявшись,  он  упал  на  снег  и  не  скоро  поднялся.  Стрельба  сзади
будто  стихала,  хотя  пулемет  еще  и  трещал  очередями,  но  тут,
15!
 227

в  лесу,  его  огненных  трасс  уже  не  было  видно,  и  это  вселяло  на¬
дежду.  Колобов  все  молчал,  изредка  поскрипывая  зубами,  и  Лев¬
чук  думал,  что,  видно,  командиру  досталось.  Едва  отдышавшись,
он  решил  посмотреть  раненого  и  расстегнул  его  брюки,  но  там
все  было  так  залито  быстро  густевшей  на  морозе  кровью,  что  он
испугался.  Он  снял  с  себя  тонкий  свой  брючный  ремешок  и  два
раза  обмотал  им  раненое  бедро  Колобова,  пытаясь  хотя  бы  оста¬
новить  кровь.  Затем,  все  прислушиваясь  к  звукам  этой  злосчаст¬
ной  ночи,  долго  нес  командира  через  притихший,  настороженный
лес,  а  ребят  так  нигде  и  не  встретил.  Сначала  он  злился,  поду¬
мав,  что  те  убежали,  но  так  далеко  убегать,  наверное,  не  было
надобности.  Значит...  Значит,  они  навсегда  остались  все  в  том
же  завале.
 Примерно  в  середине  ночи  он  выбрался  из  леса.  Ельник  кон¬
чился,  начались  какие-то  кустарники,  мелколесье,  стало  совсем
тихо.  В  безмесячном  небе  роями  сверкали  звезды,  входил  в  силу
мороз.  Его  рождественскую  хватку  Левчук  давно  уже  ощущал
прежде  всего  по  своим  рукам,  которыми  он  держал  Колобова,  —
руки  мерзли  так,  что,  казалось,  отмерзнут  совсем.  Телу  и  но¬
гам  в  валенках  было  жарко,  грудь  горела  от  усталости,  горячий
пар  валил  изо  рта,  а  руки  зашлись  так,  что  он  едва  мог  терпеть.
С  Колобовым  они  не  разговаривали,  кажется,  тот  был  без  созна¬
ния  или  просто  не  мог  вымолвить  ни  слова.
 Неизвестно,  как  далеко  он  отошел  от  железной  дороги  и  ко¬
торый  был  час,  но  ему  казалось,  что  где-то  должна  была  по¬
явиться  деревня.  Он  все  пристальнее  вглядывался  в  сокрытую
сумерками  местность  и  не  узнавал  ее.  Он  просто  не  знал,  куда
шел,  потому  что  в  этих  краях  никогда  не  был,  и  брел  наугад,
надеясь  все  же  прибиться  к  какой  деревне.
 Шло  время,  остановки  его  становились  все  продолжительнее,
усталость  брала  свое,  руки  отмерзали,  и  он  ничего  не  мог  с  этим
сделать.  Он  выбивался  из  сил.  До  слез  в  глазах  он  вглядывался
в  ночной  серый  сумрак  и  все  думал,  что,  может,  где  покажутся
хоть  какие-нибудь  признаки  близкой  деревни.  Только  деревня
могла  спасти  их  обоих.  Но  его  надежда  на  это  таяла,  как  льдин¬
ка  во  рту,  —  местность  вокруг  лежала  диковатая,  малообжитая,
в  такой  не  скоро  найдешь  деревню,  тем  более  ночью.  И  он  в  ко¬
торый  раз,  став  на  колени,  взваливал  на  себя  страшно  отяже¬
левшее  тело  Колобова  и  куда-то  брел  в  перелесках  —  в  ту  сто¬
рону,  где,  казалось  ему,  была  пуща.  Хорошо  еще,  что  снег  был
неглубокий  и  особенно  не  затруднял  ходьбу.
 Он  заметил  их  во  время  очередной  остановки,  как  только
опустил  на  снег  Колобова  и  рукавом  разодранного  маскхалата
вытер  вспотевший  лоб.  В  морозных  сумерках  показалось  сначала,
228

что  это  человек,  но,  всмотревшись,  он  понял:  волк!  Тот  стоял
среди  мелколесья  в  полусотне  шагов  от  него  и  настороженно
вглядывался,  будто  дожидаясь  чего-то.  Левчук,  однако,  мало  ис¬
пугался:  подумаешь,  волк!  У  него  была  винтовка  да  еще  автомат
Колобова,  что  ему  какой-то  зимний  оголодавший  волк.  Припод¬
нявшись,  он  даже  взмахнул  на  него  рукой:  мол,  пошел  прочь,
дурак!  Но  волк  только  шевельнул  ушами  и  слегка  повел  мордой
в  сторону,  где  появился  еще  один,  а  затем  и  два  таких  же,  как
и  первый,  подтянутых,  настороженных,  готовых  к  чему-то  хищ¬
ников.  Левчук  почувствовал,  как  похолодело  в  его  разгоряченном
сознании:  четыре  волка  в  его  положении  —  это  уже  не  шутка.
Подумав,  что  они  бросятся  на  него,  Левчук  взялся  за  автомат,
висевший  на  его  груди,  одубевшими  пальцами  нащупал  рукоят¬
ку  затвора.  Однако  волки  как  будто  не  проявляли  никакого  враж¬
дебного  к  нему  намерения  и  продолжали  стоять  в  редком  кустар¬
нике  —  трое  впереди  и  один  на  два  шага  сзади.  Все  чего-то
ждали.  Чего  только?
 Его  тревога  передалась  Колобову,  и  тот,  привстав  за  его  спи¬
ной,  тоже  вгляделся  в  ночной  снежный  сумрак.
 —  Сволочи!  Еще  не  хватало...
 Не  сводя  с  волков  глаз,  Левчук  встал  на  ноги,  сделал  не¬
сколько  шагов  к  кустарнику.  Волки  без  заметного  страха  тоже
отошли  на  несколько  шагов.  Что  было  с  ними  делать?
 Вернувшись  к  Колобову,  Левчук  взвалил  его  на  спину  и  по¬
шагал  дальше.  На  ходу,  с  подвернутой  головой,  ему  трудно  было
следить  за  волками,  он  едва  видел  снег  под  ногами,  но  чувство¬
вал,  что  они  не  отстают.  Они  шли  рядом,  параллельно  его  на¬
правлению,  пристально  следя  за  каждым  его  движением,  и  Лев¬
чук  думал:  может,  стоит  запустить  в  них  автоматной  очередью,
чтобы  отстали?  А  может,  наоборот,  не  следовало  их  трогать,
ведь  они  же  пока  не  трогали?  Может,  они  пройдут  так  немного
и  свернут  по  своим  делам?  Зачем  им  люди?
 Но  у  хищников,  видно,  были  свои  намерения  относительно
этих  двух  выбивавшихся  из  сил  людей.
 Тем  временем  кончился  и  кустарник,  впереди  забелело  огром¬
ное  пространство  поля.  Левчук  с  внезапно  вспыхнувшей  надеж¬
дой  подумал,  что  уж  тут  наверняка  где-то  будет  деревня  и  эти
твари  наконец  повернут  обратно.  Он  опустился  коленями  в  снег,
затем  лег  на  бок,  свалил  с  себя  Колобова  и  не  сразу  поднял  го¬
лову,  чтобы  посмотреть  на  волков.  Но  они  были  тут  же  и  даже
подошли  еще  ближе.  Рослый  передний  волк  с  одним  заметно
длиннее  другого  ухом  приблизился  к  людям,  может,  шагов  на
сорок  и  стоял  с  некоторым  даже  вызовом  в  своей  насторожен¬
ной,  выжидательной  позе.  Двое  других  ждали  немного  сзади,  а
229

четвертого  почему-то  тут  не  было,  и  Левчук  удивился:  куда  он
делся?  Он  удивился  и  еще  больше,  когда,  оглянувшись,  увидел,
как,  обходя  кустарничек,  где  снег  был  поглубже,  следовал  еще  один
выводок.  На  чистом,  притуманенном  сумерками  снегу  были  хорошо
видны  четыре  зверя,  быстро  обходившие  их  с  другой  стороны.
 Левчуку  стало  не  по  себе.  Уже  с  твердым  намерением  ото¬
гнать  их  выстрелом,  он  перекинул  через  голову  ремень  автомата
и  только  потянул  затвор,  как  рядом  завозился  Колобов.
 —  Постой,  ты  что?
 —  А  что?  Смотри,  их  уже  семеро.
 —  Где  мы,  ты  видишь?  —  трудно  просипел  командир,  и  Лев¬
чук  растерянно  вгляделся  в  сумрак,  стараясь  угадать,  куда  они
вышли.  В  самом  деле,  лес  они  весь  перешли,  впереди  в  чистом
поле  что-то  темнело,  не  кустарник  и  не  бурьян,  как  погодя  до¬
гадался  Левчук,  это  был  наполовину  засыпанный  снегом  камыш,
и  за  ним  тускло  белела  голая  ровнядь.  В  стороне  от  нее,  кажется,
поднимался  пригорок,  но  там  под  темным  и  звездным  небом  ни¬
чего  не  было  видно.
 —  Заровское  озеро,  —  сказал  после  паузы  Колобов  и  упал
грудью  на  снег.
 —  Заровское?
 Левчук  удивился:  куда  же  они  забрели?  Но,  по-видимому,
Колобов  был  прав.  Та  снежная  ровнядь  за  камышом,  которую  он
принял  за  поле,  на  деле  оказалась  озером.  Конечно,  озеро  само
по  себе  не  представляло  для  них  опасности,  наверно,  оно  замерз¬
ло.  Опасность  была  в  другом,  и  она  не  дала  Левчуку  запустить
по  волкам  из  автомата.  На  длинном  пригорке,  что  едва  угадывал¬
ся  в  темени  ночи,  знал  Левчук,  раскинулась  большая  деревня  За-
ровье,  которую  они  всегда  обходили  как  можно  дальше,  потому
что  там  располагался  немецкий  гарнизон  с  дзотами,  траншеями,
бункерами,  круглосуточной  охраной  и  патрулями.  Стрелять  тут,
под  носом  у  гарнизона,  было  бы  самоубийством.  Тем  более  в  их
положении.
 Но  тогда  как  же  быть  с  этой  стаей?
 Волки,  наверное,  тоже  почувствовали,  что  их  территория  ско¬
ро  кончится  и  начнется  та,  где  они  не  хозяева.  Они  обошли
людей  с  обеих  сторон  и  встали  на  снегу,  будто  ожидая,  что  те
предпримут  дальше.
 Вперед,  однако,  можно  было  пройти.
 Чтобы  воспользоваться  этой  пока  что  единственной  для  него
возможностью,  Левчук  перебросил  через  голову  ремень  автома¬
та,  напрягся,  взвалил  на  себя  Колобова.  На  том  месте,  где  ле¬
жал  раненый,  осталось  темное  пятно  крови,  и  он  подумал,  что,
видимо,  кровь  манит  хищников,  обещая  им  скорую  поживу.  Но
230

уж  черта!  Если  это  Заровье,  то  надо  скорее  перейти  через  озеро,
а  там,  помнится,  была  еще  деревня,  может,  в  ней  не  окажется
немцев,  значит,  найдутся  добрые  люди,  помогут.
 Он  не  дошел  до  камыша  каких-нибудь  десятка  шагов,  как  одна
его  нога  неожиданно  провалилась  в  глубь  снега,  он  рванулся
в  сторону  и  провалился  обеими.  Сразу  же  почувствовал,  что  по¬
пал  в  воду,  наверно,  тут  была  криница  или  не  замерзшее  с  осе¬
ни  болото.  Сильно  разворотив  снеговую  целину,  кое-как  выгребся
на  более  твердое,  уже  зная,  что  по  колени  мокрый,  в  валенках
хлюпала  вода.  С  досады  он  выругался,  вспомнив,  как  перед  вы¬
ходом  на  это  задание  едва  уговорил  Башлыка  поменяться  обувью
и  отдал  ему  свои  исправные  сапоги,  взяв  эти  валенки.  Теперь
не  успел  он  пройти  полсотни  шагов,  как  почувствовал,  что  мо¬
роз  стальными  клещами  стягивает  его  ступни  —  как  было  идти
дальше?
 С  Колобовым  на  спине  он  едва  дотащился  до  берега  озера,
пробрался  через  тростник,  еще  раза  два  провалился,  хотя  и  не
так  глубоко,  как  первый,  и  не  до  самой  воды.  Впрочем,  теперь
ему  было  уже  безразлично,  можно  было  идти  и  по  воде.  Ноги
мерзли.  Особенно  скверно  стало  на  льду,  с  которого  ветер  ме¬
стами  посдувал  снег,  Левчук  застучал  твердыми  валенками,  по¬
скользнулся,  едва  не  упал.  В  этот  раз  он  прошел  немного  и  по¬
чувствовал,  что  должен  остановиться,  иначе  упадет  вместе
с  ношей.  Он  осторожно  опустился  коленями  на  присыпанный
снегом  лед  и  бережно  положил  рядом  Колобова.
 Какое-то  время  волки  еще  бежали  ленивой  рысью  следом  за
вожаком  с  оттопыренным  ухом,  но  остановился  вожак,  и  оста¬
новилась  вся  стая.  Они  ждали,  и  Левчук  вдруг  потерял  выдерж¬
ку.  От  всех  этих  бед,  одна  за  другой  сыпавшихся  на  его  го¬
лову,  трудно  было  сдержаться,  он  громко  и  зло  выругался,  да¬
вая  тем  выход  своему  отчаянию.  Бежать  было  невозможно,  стре¬
лять  тоже  —  неужто  же  им  придется  погибнуть  на  этом  про¬
клятом  озере?
 Наверное,  волки  почувствовали  беспомощность  двух  ослабев¬
ших  людей  и  совсем  осмелели.  Пока  Левчук  с  Колобовым  непо¬
движно  лежали  на  льду,  они  обошли  их  полукругом  и  закрыли
проход  вперед.  Из  этого  их  полукруга  оставался  лишь  выход
назад,  в  лес,  где  в  волчьей  цепи  был  разрыв  шагов  в  двадцать.
Три  другие  стороны  были  уже  отрезаны.  Широко  разойдясь  по
льду,  но  не  приближаясь  к  людям,  волки  издали  настороженно
следили  за  ними.
 —  Сашка,  ты  видишь?  Ты  глянь,  что  делается!  —  возбужден¬
но  сказал  Левчук,  и  Колобов  с  заметным  усилием  приподнял
голову.
 231

—  Ладно,  ты  иди,  —  сказал  он.
 —  Как?  Они  же  тебя  тут...
 —  Иди.  Оставь  автомат  и  иди.
 —  А  если  они...  на  меня?
 —  Не  бойся.  Я  останусь...  Ты  пригони  лошадь.
 «В  самом  деле!»  —  мелькнуло  в  голове  у  Левчука.  Это  был
выход.  Он  попытается  вырваться  из  этой  западни,  добежит  до
деревни,  пригонит  лошадь.  И  приведет  людей.  Если  только  Ко¬
лобов  сумеет  продержаться  до  того  времени.  И  если  волки  вы¬
пустят  его,  Левчука,  из  своего  кольца.  И  если  он  в  деревне  не
налезет  на  немцев.  И  если  немцы  раньше  времени  не  обнаружат
Колобова...  Слишком  уж  много  насобиралось  этих  проклятых
если,  но  другого  выхода  у  него  не  было.
 Левчук  с  трудом  поднялся  на  ноги,  которые  пока  еще  слуша¬
лись  его,  схватил  винтовку  и  помороженными  руками  едва  упра¬
вился  с  туговатым  затвором,  дослав  в  патронник  патрон.  Потом,
сглотнув  давящий  ком  в  горле,  бросился  к  самой  середке  волчь¬
ей  цепи,  отчетливо  сознавая,  что  если  волки  не  выпустят  его,
то  наверняка  растерзают.  Винтовкой  он  мог  действовать  только
как  палкой,  выстрелить  из  нее  он  не  имел  возможности:  первый
же  выстрел  оказался  бы  для  них  гибельным.  Хорошо  еще,  если
немцы  из  Заровья  их  не  заметили,  наверно,  выручали  самодель¬
ные  маскхалаты,  специально  надетые  ими  на  это  задание.
 Едва  сдерживая  в  себе  накипевшую  ярость,  Левчук  шел
к  стае.  Он  видел  перед  собой  лишь  ближайшего  волка,  который,
поджав  толстый  хвост,  невозмутимо  сидел  на  снегу.  Заряженную
на  всякий  случай  винтовку  Левчук  занес  над  собой,  готовый
ударить  волка,  если  тот  не  уступит  ему  дороги.  И  волк  усту¬
пил.  Ощерился,  припал  на  передние  лапы,  словно  собираясь
прыгнуть,  но,  видимо,  почувствовал  гневную  решимость  человека,
в  последний  момент  отпрянул  назад  и  отошел  на  несколько  ша¬
гов  в  сторону.  Левчук,  не  сбавляя  шага  и  даже  не  оглянувшись,
лишь  следя  за  ним  боковым  зрением,  быстро  прошел  еще  шагов
десять  и  вышел  из  их  кольца.
 Волки  за  ним  не  погнались,  лишь  торопливо  замкнули  за
ним  кольцо  и  подались  к  середине,  где  остался  Колобов.  Побе¬
жавший  было  Левчук  остановился  —  отсюда  ему  уже  плохо
был  виден  Колобов  в  его  маскировочном  костюме,  зато  он  хо¬
рошо  различал  волков.  Они  уверенно  сжимали  кольцо,  и  с  ним
сжималось  у  Левчука  сердце.  Теряя  самообладание,  он  бро¬
сился  назад,  к  Колобову,  затем,  передумав,  изо  всех  сил  побежал
в  прежнем  направлении  по  озеру.
 Минуту  он  бежал,  боясь  оглянуться.  Поскользнувшись  на
смерзшихся  валенках,  упал,  больно  ударившись  обо  что-то  бед¬
232

ром,  вскочил  и  все-таки  глянул  назад  —  несколько  тусклых  пя¬
тен  едва  серело  в  притьмевшей  дали.  Ни  крика,  ни  выстрела,
однако,  не  было  слышно,  и  он  побежал  быстрее.  Он  очень  бо¬
ялся  не  успеть,  боялся,  что  волки  управятся  с  Колобовым  рань¬
ше,  чем  он  добежит  до  деревни,  которая  была  черт  знает  где,
а  до  раненого  волки,  наверно,  уже  могли  дотянуться  лапой.
 И  все-таки  он  бежал,  обливаясь  потом,  с  горячей  одышкой
в  груди,  то  и  дело  оглядываясь  и  все  время  слушая.  Он  ждал
самого  худшего  —  выстрелов,  может,  волчьего  воя  и  напря¬
женно  всматривался  вперед,  со  всевозрастающим  нетерпением
ожидая  появления  деревни.  Ноги  на  бегу  одубели  —  может,  со¬
грелись,  а  может,  совсем  отмерзли,  он  не  чувствовал  их,  но
на  ноги  он  перестал  обращать  внимание  —  только  бы  они  еще
слушались.
 Когда  ночное  безмолвие  расколола  гулкая  очередь  сзади,
Левчук  замер  как  вкопанный  и  затаил  дыхание.  Показалось:
это  не  выдержал  Колобов.  Но  как-то  чересчур  стремительно  уда¬
рило  еще  и  еще  —  далеко  над  озером  прокатилось  чуткое  ноч¬
ное  эхо.  Что-то  слишком  уж  гулко,  подумал  Левчук,  наверно,
автомат  так  гулко  не  может.  Будто  подтверждая  его  сомнение,
тотчас  забахали  винтовки,  послышались  крики,  и  он  совсем  рас¬
терялся.
 Он  чувствовал,  что  случилось  похуже,  чем  если  бы  на  Ко¬
лобова  бросились  волки,  наверно,  волки  тут  ни  при  чем.  Это
немцы.  Но  откуда  они  стреляют?  На  слух  палят  по  озеру  или
уже  заметили  Колобова?  Чувствуя,  однако,  что  тот  в  смертель¬
ной  опасности,  Левчук  сорвался  с  места  и  побежал  назад.
 Пока  он  обессиленно  трухал  в  своих  смерзшихся  валенках,
на  озере  еще  стреляли,  доносились  крики,  а  он  даже  не  знал,
что  сделает,  когда  добежит  до  Колобова.  Но  все  равно  он  бежал.
У  него  была  винтовка  и  сотня  патронов  в  сумке,  были  две  гра¬
наты  в  карманах,  только  бы  застать  Колобова  живым.  Правда,
подозрительно  долго  молчал  его  автомат.  Стрелял  пулемет,  вин¬
товки,  автомат  же  упрямо  молчал,  и  это  его  молчание  сквер¬
ным  предчувствием  терзало  Левчука.  Тем  не  менее  он  бежал,
возможно,  навстречу  собственной  гибели,  потому  как  шансы  от¬
стоять  Колобова  были  у  него  ничтожны.
 А  может,  он  успеет  добежать  раньше,  чем  это  сделают
немцы?
 Эта  счастливая  мысль  дала  ему  силы  бежать  быстрее,  тем
более  что  вскоре  стрельба  прекратилась.  Раза  два  он  услыхал
голоса  возле  деревни  и  подумал,  что  это  немцы  спускаются
к  озеру.  Если  бы  они  еще  только  спускались,  то  он,  возможно,
и  успел  бы...
 233

Левчук,  однако,  ошибался  —  они  не  спускались,  они  уже
поднимались  с  озера,  где  вместо  волков  учинили  свою  рас¬
праву.
 Он  понял  это,  когда  увидел  невдалеке  тот  самый  тростник,
возле  которого  провалился  в  воду  и  где  оставил  Колобова.  Узнал
и  то  место  на  льду.  Оно  было  теперь  истоптано  множеством  че¬
ловеческих  и  волчьих  ног,  среди  которых  местами  были  видны
пятна  крови.  Волков  нигде  уже  не  было,  Колобова  тоже.  Ветер
сдувал  со  снега  темное  клочье  шерсти  —  наверно,  перепало  и
волкам.  Но  что  волки!  Широкая  борозда  —  след  в  снегу,  проре¬
занная  телом  Колобова,  вела  в  сторону  деревни,  откуда  еще  до¬
носились  приглушенные  расстоянием  голоса,  смех,  знакомая
злая  ругань.
 Едва  сдерживаясь,  чтобы  не  заплакать,  Левчук  потоптался
еще  на  снегу  и  бегом  пустился  по  озеру...
 14
 Несколько  минут  спустя  он  пришел  в  себя,  сел  —  явь  его
продолжалась  и  напомнила  о  себе  гулом  далекой  стрельбы,  воз¬
можно,  на  той  самой  гати.  Опершись  руками  на  мшаник,  он  по¬
сидел,  не  сразу  раскрыв  глаза,  а  когда  раскрыл  их,  то  все  равно
ничего  не  увидел  —  была  ночь.  Голова  его,  словно  с  похмелья,
клонилась  к  земле,  хотелось  снова  упасть  на  мох  и  лежать.  При¬
слушиваясь  к  стрельбе,  он  определил,  что  бой  шел  несколько
в  стороне  от  того  места,  где  была  гать,  похоже  —  в  Круковском
урочище.  Значит,  пришел  черед  первомайцев,  добрались  и  до
них  каратели.
 Все  случившееся  днем  горячим  туманом  плыло  в  его  созна¬
нии,  но,  по-видимому,  надобно  было  время,  чтобы  припомнить
все  пережитые  им  подробности  и  разобраться  в  них.  Лишь  одно
было  для  него  бесспорно:  он  спасся  —  не  сгорел  в  току,  убе¬
регся  от  пули,  убежал  в  лес  и  теперь  мог  идти  куда  хочешь.
Только  радости  от  того  почему-то  было  немного,  в  сознании  его
жила,  заглушая  собой  все  чувства,  острая  боль  несчастья,  боль¬
шой  непоправимой  беды.  Как  знало-предчувствовало  его  сердце,
когда  прошлой  ночью  он  не  хотел  отправляться  на  это  задание,
что  удачи  ему  тут  не  будет.  Но  тогда  его  беспокоило  другое,
а  того,  что  случилось,  он  не  предвидел.  Действительно,  он  же
отправлялся  в  тихую  и  безопасную  зону  Первомайской  брига¬
ды,  а  не  на  прорыв,  не  в  самое  пекло  блокады.  Но,  по-видимо¬
му,  самая  большая  беда  именно  там  и  подстерегает  человека,
где  он  меньше  всего  ее  ждет.
 Левчук  сел  ровнее  и  все  продолжал  вслушиваться.  Побли¬
234

зости  было  тихо,  как  может  быть  тихо  погожею  ночью  в  без¬
людном  лесу.  Правда,  его  настороженный  слух  различал  мно¬
жество  мелких  невнятных  звуков  и  шорохов,  но  за  месяцы  пар¬
тизанской  войны  он  хорошо  свыкся  с  лесом  и  знал,  что  челове¬
ческий  слух  ночью  чересчур  обострен  и  что  большая  часть  лес¬
ных  звуков  лишь  кажется,  а  действительно  подозрительное  обна¬
руживает  себя  явно  и  сразу.  Здесь  робкую  тишину  леса  наруша¬
ли  приглушенные  порывы  ветра  в  вершинах,  изредка  падала  пе¬
ресохшая  ветка,  сонно  возилась  птичья  мелкота  на  деревьях  —
ничего  другого  поблизости  не  было  слышно.  И  он,  все  настойчи¬
вее  проникаясь  своими  заботами  и  прислушиваясь  к  далекой
стрельбе,  решил,  что  пора  вставать  и  как-то  добираться  до  Пер¬
вомайской.  Судя  по  всему,  только  ночью  и  можно  туда  до¬
браться,  днем  его  наверняка  перехватят  каратели.
 Пошатнувшись,  он  встал  на  ноги,  сдвинул  с  живота  на  бед¬
ро  парабеллум;  натруженное  плечо  тупо  болело,  наверное,  надо
было  поправить  повязку,  но  он  подумал,  что  сделает  это  завтра.
В  лесу  стояла  непроглядная  темень;  чтобы  не  наткнуться  на
острый  сук  или  дерево,  он  вытянул  руку  и  пригнул  голову.
Правда,  лес  тут  был  редкий  и  голый,  сосны  стояли  почти  без
подлеска.  Он  вспоминал  путь,  которым  брел  сюда  несколько  ча¬
сов  назад,  надо  было  снова  выйти  к  болоту  и  по  опушке  свер¬
нуть  налево.  Дальше  он  не  очень  и  помнил,  какая  там  была
местность,  однако  надеялся,  что,  ориентируясь  по  стрельбе  и
звездам,  выдержит  направление.  Лишь  бы  не  наткнуться  на
немцев.
 Он  долго  и  медленно  брел  в  лесной  темноте,  будто  слепой,
вытянув  руку  и  на  ощупь  обходя  деревья,  чутко  ощупывая  но¬
гами  траву  с  бесчисленным  множеством  пней  и  всевозможных
рогатин,  зарослей  жесткого,  непролазного  папоротника.  Прежде
всего  ему  надо  было  выбраться  из  леса,  думалось,  что  край  его
где-то  тут  близко,  потом  он  пойдет  быстрее.  Все  время  он  вслу¬
шивался  в  неутихавшие  звуки  стрельбы,  но  больше  был  занят
дорогой,  и  из  его  головы  не  выходила  мысль  о  токе.  Его  мучил
вопрос,  что  произошло  с  Клавой  и  какова  судьба  Грибоеда.
Впрочем,  Грибоед  скорее  всего  там  и  остался,  вряд  ли  ему  уда¬
лось  выскочить  в  дверь.  Но  куда  запропастилась  Клава?  Как  вы¬
скользнула  из  тока,  так  будто  провалилась  сквозь  землю  —  ни¬
где  он  ее  так  и  не  увидел.
 Как-то  спохватившись,  он  заметил,  что  идет  не  на  звуки
стрельбы,  а  своим  вчерашним  путем,  что  стрельба  давно  уже
осталась  для  него  слева.  Но  он  не  стал  поворачивать  —  только
сейчас  он  понял,  что  ему  необходимо  именно  туда,  к  гумну.  Он
не  мог  никуда  больше  податься,  не  зайдя  на  гумно.
 235

Отчетливо  поняв  это,  Левчук  почувствовал  в  себе  напряжен¬
ное  до  боли  нетерпение.  Он  перестал  обращать  внимание  на
кусты  и  рогатины  и  едва  не  бегом  пустился  по  ночному  лесу
туда,  где,  по  его  представлению,  должен  был  находиться  ток.
Он  весь  трясся  от  возбуждения,  наново  остро  переживая  вче¬
рашнее.  То,  что  еще  час  назад  казалось  для  него  удачей,  теперь
стало  его  бедой,  он  уже  был  уверен,  что  не  должен  был  остав¬
лять  Грибоеда  и  Клаву,  наверно,  надо  было  поступить  иначе.
Правда,  ни  тогда,  ни  теперь  он  не  знал  как;  он  изо  всех  сил
старался  спасти  ее,  Грибоеда,  себя  тоже.  Запоздалое  чувство
вины  быстро  разрасталось  в  его  сознании,  определенно,  он  сде¬
лал  что-то  не  так,  потому  что,  кроме  него,  вряд  ли  кому  уда¬
лось  спастись  из  той  пылающей  западни,  где  он  едва  не  остался
сам.  Прежде  всего  ему  надо  было  зайти  на  гумно.  Его  гнало  туда
странное  чувство,  будто  он  сможет  там  что-то  переиначить,  сде¬
лать  удачнее,  чем  сделал  вчера.  Он  понимал,  конечно,  что  те¬
перь  уж  ничего  сделать  нельзя,  все,  что  можно  было  еще  сде¬
лать,  наверно,  уже  сделали  немцы.  Тем  не  менее  его  неодолимо
тянуло  туда,  как  преступника  тянет  на  место  совершенного  им
преступления.
 Он  вылез  из  кустарника  где-то  по  соседству  с  тем  местом,  где
днем  вбежал  в  него.  Сразу  стих  шум  ветвей  и  стало  светлее,  над
притихшей  летней  землей  лежало  белесое  летнее  небо  с  редкими
звездами  и  туманной  полосой  чумацкого  шляха  вверху.  В  лу¬
говой  траве  мирно  стрекотали  кузнечики,  и  впереди  брезжил
край,  наверно,  того  же  ржаного  поля,  где  он  едва  не  нашел
свой  конец.  Поблизости  должно  было  находиться  и  гумно.
 Левчук  ненадолго  остановился,  задержал  дыхание.  Но,  по-ви¬
димому,  полицаи  уже  убрались,  как  всегда,  сделав  свое  страш¬
ное  дело,  вряд  ли  они  остались  ждать  его  тут.  И  все-таки,  чтобы
быть  готовым  ко  всякой  неожиданности,  он  потихоньку  достал
из  кобуры  парабеллум  и,  большим  пальцем  нащупав  предохра¬
нитель,  пошел  вдоль  опушки.
 Он  надеялся  прежде  увидеть  огонь  (не  могло  же  гумно  так
скоро  сгореть  дотла),  но  впереди  был  лишь  притуманенный  по¬
левой  сумрак,  и,  сколько  он  ни  вглядывался  в  него,  ничего  раз¬
личить  не  мог.  Тогда  он,  удивившись,  подумал,  что,  может,
вчера  так  далеко  отбежал  по  ржи?  А  может,  вышел  в  другое
место  и  вообще  шел  не  туда?  Но  он  помнил,  что  там  была  доро¬
га,  которую  он  не  перешел,  значит,  гумно  и  деревня  все-такп
находились  где-то  здесь  рядом.
 Рассудив  так,  он  пошел  более  уверенно,  все  всматриваясь
вперед,  неожиданно  провалился  в  какую-то  яму  и  едва  не  упал,
а  выбравшись  из  нее,  увидел  из-за  веток  куста  робкий  проблеск
236

огня.  Показалось,  что  это  далеко  —  ничего  не  освещая  вокруг,
огонек  лишь  слабо  краснел  над  рожью,  и  Левчук  притих,  даже
присел  под  кустом.  Нет,  поблизости  вроде  никого  не  было,  мир¬
но  трещали  себе  кузнечики,  да  за  лесом  ослабленно  погромы¬
хивала  перестрелка.  Однако  перестрелка  была  далеко  и  не  на¬
рушала  согласной  тишины  ночи.
 Короткими  переходами  он  начал  осторожно  приближаться
к  гумну.  Шагов  десять-пятнадцать  пройдет  —  и  затаится,  при¬
сядет,  всмотрится  в  светлеющий  закраек  неба:  не  маячит  ли
что  подозрительное.  Но  вокруг  было  пусто  и  тихо,  и  он,  минуту
спустя  высунувшись  из-за  ржи,  неожиданно  оказался  перед
тускло  догоравшим  в  ночи  пожарищем.
 В  удивлении  остановившись,  Левчук  с  трудом  узнал  то  са¬
мое  их  гумно.  Ток  стал  наполовину  ниже  вчерашнего,  верхние
его  венцы  сгорели  совсем,  остались  обгоревшие  нижние,  на  ко¬
торых  в  различных  местах  светились  раздуваемые  ветром  угли;
далеко  по  ветру  несло  дымом  и  удушливой  гарью  пожарища.
Выйдя  из-за  ржи,  он  увидел  в  темноте  ближний  конец  с  ови¬
ном,  где  было  больше  затухающего  огня  и  дыма  и  даже  кое-где
трепетали  на  ветру  мелкие  язычки  пламени,  бросавшие  крас¬
новатые  отблески  на  опаленную  яблоню.
 Левчука  тянуло  к  двери,  где  он  оставил  Грибоеда  и  куда,
перед  тем  как  бесследно  исчезнуть,  выскочила  Клава.  Обхо¬
дить  ток  от  дороги  он  не  хотел,  он  побаивался  дороги,  а  потиху
вошел  в  рожь  и  пошел  по  ней,  чтобы  не  шуметь,  высоко  подни¬
мая  ноги.  Наверно,  от  ольшаника  до  тока  было  значительно
дальше,  чем  ему  казалось  вчера,  когда  он  наблюдал  через  щель,
и  он  на  полпути  остановился,  присел,  послушал.  Потом  встал
и,  стараясь  не  шуметь  рожью,  издали  обошел  овин.  В  глубине
души  он  все  еще  надеялся  где-нибудь  найти  Клаву,  наверно,
он  бы  заметил  ее  в  этой  скупо  освещенной,  истоптанной  ржи.
Но  Клавы  тут  не  было.  Впрочем,  вряд  ли  она  и  могла  быть,
решил  он,  убитую  или  живую  ее  забрали  в  деревню.  Грибоеда
тоже.  Но  ему  хотелось  своими  глазами  убедиться,  что  никого
из  них  тут  не  осталось,  и  потом  уж  отправляться  в  Первомай¬
скую.
 От  яблони  стал  виден  весь  их  вчерашний  двор,  где  он  ва¬
рил  картошку,  даже  было  заметно  черное  пятно  костерка  на
серой  траве.  Напротив  была  дверь  в  ток.  Одна  обгоревшая,  густо
побитая  пулями  половина  ее  косо  зависла  на  нижней  петле,
другая,  оборванная,  валялась  на  земле  рядом.  И  он  заметил  там
что-то  похожее  на  человеческое  тело  и  выскочил  из-за  яблони.
Стараясь  не  стучать  подошвами,  подбежал  к  двери,  присел  —
от  углей  и  золы  пахнуло  вонючим  жаром,  но  сейчас  можно
237

было  терпеть,  не  то  что  вчера.  Отворачиваясь  от  жары,  он  про¬
тянул  левую  руку,  пошарил  ею  и,  напав  на  что-то  мокрое  и
липкое,  отдернул  руку  назад.  Во  второй  раз  он,  однако,  на¬
щупал  косматое,  облитое  кровью  лицо  Грибоеда,  его  обгоревшую
одежду  и  встал.  Горькая  вонь  пожарища  и  чадный  смрад  го¬
ловешек  забивали  дыхание.  Немного  передохнув,  он  снова  на¬
гнулся,  пошарил  рукой  пошире,  стараясь  нащупать  винтовку
ездового,  но  вместо  нее  нащупал  его  овчинную  шапку.
 С  этой  шапкой  в  руке  он  отошел  на  десяток  шагов  от  тока,
не  в  состоянии  отвести  взгляда  от  темневшего  на  земле  тела
убитого.  В  отряде  Левчук  его  знал  давно,  и,  хотя  большой  друж¬
бы  между  ними  не  было,  смерть  ездового  отозвалась  в  нем  жа¬
лостливо-щемящей  ноткой.  Они  все  рисковали  на  равных,  но  вот
Грибоед  лежал  перед  ним  мертвый,  а  Левчук  был  живой,  мо¬
жет  быть,  надо  было  попытаться  сперва  спасти  старика,  а  по¬
том  уж  спасаться  самому,  подумал  Левчук.  Но  тогда  оба  они
старались  спасти  Клаву,  вместо  которой  по  счастливой  случай¬
ности  спасся  Левчук,  а  Грибоед  вот  погиб.
 Шапка  его,  однако,  была  цела  и  даже  не  обгорела  вроде.
Кое-как  сшитая  из  куска  старой  овчины,  она  бессменно,  зимой
и  летом,  служила  ездовому,  который  больше  всего  заботился
о  своей  однажды  простреленной  голове,  бережно  защищая  ее
от  солнца...  Левчуку  живо  припомнился  теперь  страшный  рас¬
стрел  Грибоеда  и  его  удивительное  воскресение  в  Чернолесском
урочище,  где  они  с  санитаром  Верховцом  холодной  апрельской
ночью  грелись  у  костерка  на  болоте.  Разговорчивый  Верховен
рассказал,  как  днем  ребята  привезли  из  Выселок  расстрелян¬
ного  немцами  Грибоеда,  которого  те  захватили  возле  его  опу¬
стевшей  усадьбы.  Неизвестно,  то  ли  жандармы  специально  ка¬
раулили  его  там,  то  ли  застали  случайно,  но  в  этот  раз  они
дотла  разгромили  Грибоедову  усадьбу,  а  его  самого  старший
жандарм  поставил  лицом  к  березе  и  выстрелил  из  пистолета
в  затылок.  Ночью  на  его  бездыханное  тело  наткнулись  хлопцы
из  разведки  и  привезли  в  отряд,  чтобы  назавтра  вместе  с  еще
одним  убитым  похоронить  на  пригорке.  Сидя  возле  костерка
в  ту  ночь,  они  недолго  погоревали  над  слишком  жестокой  даже
для  войны  судьбой  старика  и  перевели  разговор  на  другое.  Заня¬
тые  этим  разговором,  они  не  обратили  внимания  на  то,  как  за
дымом  напротив,  ежась  и  потирая  озябшие  руки,  кто-то  начал
устраиваться  подле  костра.
 —  Погреюся  у  вас.  А  то  околел,  холера...
 —  Грибоед!  —  испуганно  вскочил  Верховец.  —  Ты  что?
 —  Да  околел,  кажу.  Ватовку  нехта  забрал...
 Они  вдвоем  испуганно  уставились  на  Грибоеда,  который  как
238

ни  в  чем  не  бывало  протягивал  к  огню  руки,  ни  словом  не  об¬
молвившись  о  своем  воскресении  из  мертвых,  и  они  не  отважи¬
лись  его  о  чем-либо  спросить.  Утром  его  осмотрел  не  менее  их
удивившийся  Пайкин,  пару  недель  Грибоед  полежал  в  санчасти,
да  так  и  остался  там  при  конях.  Рана  на  его  голове  зажила,
особенной  боли  он  не  ощущал,  только  почти  перестал  спать  и
тщательно  оберегал  от  жары  простреленную  свою  голову.
 Да  вот  не  уберег,  прострелили  и  во  второй  раз.  На  этот  уже
окончательно.
 Молча  посокрушавшись  возле  убитого,  Левчук  подумал,  что
надо  бы  вытащить  его  обгоревшее  тело  из  тока  да  похоронить
в  лесу.  Негоже  оставлять  человека  догорать  в  этом  пожарище  —
мало  ему  и  без  того  досталось  при  жизни.
 Все  прислушиваясь  к  тишине  ночи,  он  сунул  пистолет  в  ко¬
буру,  застегнул  ее  и  снова  шагнул  к  двери.  Но  только  он  на¬
гнулся  над  телом  убитого,  как  где-то  поблизости  ошалело  за¬
лаяла  собака  и  чуть  в  стороне  от  деревни  взвилась  в  небо  ра¬
кета;  захваченный  врасплох,  Левчук  вздрогнул,  сжался  в  ко¬
мок,  высвеченный  ее  безжалостной  яркостью,  но  тут  же  отско¬
чил  назад  и  притаился  в  тени  за  яблоней.  Ракета,  прочертив
огненный  шнур  в  небе,  едва  не  долетела  до  гумна,  упала,  уда¬
рившись  о  землю,  подскочила  и  быстро  догорела  в  стороне  от
тока.  Как  только  она  погасла,  Левчук  бросился  назад  в  рожь,
с  замершим  сердцем,  гадая,  заметили  его  или  нет.  Однако  вы¬
стрелов  пока  не  было,  а  вторая  ракета  вспорхнула  в  небе  со¬
всем  в  другой  стороне  —  над  дорогой  и  лесом,  —  торжественно¬
ярко  засияв  над  пожарищем  и  беспощадно  осветив  все  вокруг
неестественным  мельтешащим  светом.  Но  Левчук  уже  был  к  ней
готов,  и,  присев,  проворно  скрылся  во  ржи.  Тут  его  не  так  про¬
сто  было  заметить,  ракет  он  не  боялся  —  боялся  немцев  и  еще
больше  собак.  Тот  злобный  лай  овчарок  в  сожженной  деревне
был  ему  слишком  знаком  и  больше  всего  заставил  его  встре¬
вожиться.
 Когда  и  эта  ракета  сгорела,  он  вскочил  и  пустился  по  ржи
к  ольшанику.  Но  что-то  смутило  его,  он  смешался,  присел,  огля¬
нулся.  Показалось,  где-то  послышался  голос,  вроде  бы  даже  оби¬
женный  детский  плач,  и  он  притих,  затаив  дыхание,  вслушал¬
ся.  Уж  не  призраки  ли  завелись  в  этой  ржи,  удивленно  поду¬
мал  Левчук  и  опять,  явственнее,  чем  первый  раз,  услышал
недалекий  слабенький  детский  плач.  Но  он  не  мог  терять  ни
минуты,  его  явно  обкладывали  в  этой  ржи;  скоро  могли  по¬
явиться  собаки,  и  Левчук,  спохватившись,  бросился  в  сторону
ольшаника.
 Так  бы  он,  наверное,  и  ушел  в  лес,  если  бы  в  тот  самый
239

момент  путь  ему  не  преградила  густо  засверкавшая  над  рожью
трассирующая  очередь.  Спасаясь  от  нее,  он  снова  распластался
на  усохшей  земле  ржаной  нивы,  слушая,  как  близкие  разрывы
пуль  в  ольшанике,  будто  передразнивая  выстрелы,  повторили
отдаленный  стремительный  треск.  Теперь  он  уже  знал  наверное,
что  его  заметили  и  что  стреляли  с  дороги,  —  значит,  спасаться
следовало  все  тем  же,  вчерашним,  путем  —  через  рожь  полукру¬
гом  к  ольшанику.  Как  только  очередь  смолкла,  он  вскочил.
Но  прежде  чем  побежать,  он  свернул  по  ржи  в  сторону,  опи¬
сав  в  ней  полукруг,  пригнулся,  послушал  и  вдруг  увидел
поодаль  белое  пятнышко  у  самой  земли.  Со  смешанным  чув¬
ством  удивления  и  надежды  он  бросился  в  ту  сторону,  уже  на¬
верное  зная,  что  это,  подхватил  теплый  живой  комочек  и,  при¬
тиснув  его  к  груди,  обежал  круг  пошире.  Ему  показалось,  что
где-то  тут  может  лежать  и  Клава.  Но  Клавы  тут  не  было,  был
лишь  неизвестно  как  оказавшийся  ее  малой.  Озадаченный,  Лев¬
чук  побежал  по  ниве  к  ольшанику.
 —  Ух,  гады!  Ух,  гады!  —  шептал  он  про  себя,  оглядываясь
и  слыша,  как  уже  совсем  близко  заливались  лаем  собаки.  Не¬
сомненно,  они  учуяли  его  и  с  минуты  на  минуту  могли  настиг¬
нуть  во  ржи.  Но,  к  его  счастью,  олыпаничек  темнел  уже  ря¬
дом.  Только  он  с  младенцем  на  руках  успел  сунуться  в  его
спасительную  темень,  как  сзади  взмыла  в  небо  очередная  ра¬
кета,  и  длинная  трескучая  автоматная  очередь  разрывных  про¬
шлась  по  ветвям.  Ослепительно  яркий  свет,  перемешанный
с  причудливой  путаницей  теней,  обрушился  на  него  сзади,  не¬
сколько  трасс  мелькнули  над  головой,  обдав  его  треском  раз¬
рывных  пуль  и  мелким  крошевом  веток.  Он  нечаянно  упал  на
бок,  испугавшись,  что  так  недалеко  уйдет,  что  бежать  с  мла¬
денцем  здесь  невозможно.  Но  и  бросить  его  в  тот  самый  мо¬
мент,  когда  сзади  мчались  собаки,  у  него  не  хватило  решимо¬
сти.  Он  не  знал,  чем  это  для  него  обернется  минуту  спустя,  и
слепо  рванул  в  кустарник,  левым  плечом  раздвигая  ветви,  а  по¬
лой  пиджака  прикрывая  младенца,  который  смиренно  затих
в  тепле,  слабо  перебирая  ножками  в  мокрой  пеленке.
 15
 Первый  проблеск  рассвета  застал  его  на  краю  нелюдимого
болота  в  редком  кочковатом  ольшанике.
 Наступал  новый  день,  далеким,  нездешним  светом  занялся
восточный  закраек  неба,  вокруг  стали  различимы  кусты,  черные
кривые  ольхи,  травянистая  заболоть  под  ногами.  Местность  бы¬
ла  незнакомая.  Левчук  давно  уже  перепутал  все  направления
 240

и  петлял  по  каким-то  заболоченным  перелескам  и  вырубкам,
перешел  мокрую  травянистую  лужайку  и  снова  забился  в  чащу
ольшаника.  В  молодой  плотный  ельничек  он  не  полез,  обошел
его  стороной  и  все  оглядывался  и  слушал,  хотя  и  без  того  было
очевидно  —  его  догоняли.  Всю  ночь  сзади  то  тише,  то  громче
заливались  лаем  собаки.  В  темноте  от  него  отстали,  но  след  не
теряли  и  с  наступлением  утра  заметно  заторопились,  наверсты¬
вая  упущенное.
 С  непривычной  неловкостью  он  придерживал  за  пазухой  ма¬
ленькое  теплое  тельце  и  думал:  хотя  бы  скорей  деревня,  хутор,
лесная  сторожка  или  просто  случайный  человек  в  лесу,  чтобы
можно  было  оставить  у  него  младенца.  Сам  он,  как  ни  ста¬
рался,  уже  не  мог  спасти  эту  жизнь,  у  самого  для  того  не  было
возможности.  К  тому  же  становилось  все  очевиднее,  что  немцы
от  него  не  отвяжутся.  Вчера  их  было  семеро,  ночью  стало  по¬
больше,  они  имели  пулемет,  собак  и  ракеты,  видно,  в  этом  на¬
правлении  они  замышляют  что-то  серьезное  и  имеют  для  того
силу.  А  он,  дурак,  надумался  тут  проскочить  в  Первомайскую.
Нашел  место!
 Он  устало  бежал  краем  поросшего  ольшаником  болота  и  не
мог  решить,  что  ему  делать  —  обходить  болото  вокруг  или
лезть  в  воду.  У  него  еще  было  в  запасе  несколько  минут  вре¬
мени,  еще  можно  было  поискать  убежище.  Но  без  крайней
нужды  лезть  в  холодную  воду  не  очень  хотелось,  думалось:
где-то  же  она  кончится  и  он  обойдет  болото.  Однако,  судя  по
всему,  болото  было  огромное  и  тянулось  издалека,  он  бежал
по  извилистым  его  берегам  около  часа,  а  оно  не  кончалось.
Ночная  стрельба  слышалась  теперь  справа,  но  отдельные  вы¬
стрелы  раздавались  также  сзади  и  слева  —  похоже,  во  всех
направлениях  шли  бои.  Он  же  забрел  в  неведомый  лесной  за¬
куток  и  бежал  в  ту  сторону,  куда  его  гнали  преследователи.
 Малой  за  пазухой  все  больше  начинал  беспокоиться  —  выги¬
баться,  дергаться,  но,  хорошо  завернутый  в  шелковой  пеленке,
пока  терпеливо  молчал,  и  Левчук  с  острой  тревогой  подумал:
что  будет,  если  он  расплачется?  Разве  он  способен  понять,  что
если  им  не  поможет  счастливый  случай,  то  очень  скоро  оба
они  распластаются  в  кустарнике,  посеченные  автоматными  оче¬
редями.  Еще  их  могут  затравить  овчарками.  А  то  схватят,  вы¬
ведут  на  большак  и  подвесят  на  телеграфном  крюке  за  челюсть,
чтобы  умирали  долго  и  мучительно,  как  некогда  Трофим  Дыла,
связной  их  отряда  в  Чернущицах.
 И  все  же  Левчук  продолжал  надеяться,  что  раньше,  чем
немцы  настигнут  его,  он  наткнется  на  добрых  людей  и  передаст
младенца.  Ему  одному  было  бы  гораздо  сподручнее,  сам  бы
 16  Приложение  к  ж-лу  «Сельская  молодежь»,  том  2
 241

он  не  очень  и  хоронился  от  этих  подонков,  а,  подкараулив
в  удобном  месте,  встретил  бы  их  огнем.  Правда,  для  того  надо
бы  иметь  пулемет  или  хотя  бы  автомат,  но  из  пистолета  он
тоже  стрелял  неплохо,  научился  в  разведке.  С  младенцем  же
на  руках  он  не  мог  себе  ничего  позволить,  потому  что  не  был
уверен  в  удаче,  а  напрасно  испытывать  судьбу  не  хотел.  И  он
все  шел,  брел,  бежал,  продираясь  сквозь  заросли  и  стараясь
обойти  болото.
 Болото,  похоже,  в  самом  деле  было  бесконечным.  С  ночи  тя¬
нулись  кустарники,  лужайки,  лозняк  и  ольшаник,  а  никаких
деревень  нигде  не  было.  Оставалось  надеяться  только  на  самого
себя,  свою  удачу  и  выносливость.  К  сожалению,  силы  его,  как
и  его  возможности,  убывали  с  каждой  минутой,  он  понимал  это,
но  ему  очень  хотелось  уберечь  малого.  С  какой-то  еще  неосмыс¬
ленной  надеждой  он  ухватился  за  эту  кроху  человеческой  жиз¬
ни  и  ни  за  что  не  хотел  с  ней  расстаться.  Действительно,  все,
кто  был  поручен  ему  в  этой  дороге,  один  за  другим  погибли,
остался  лишь  этот  никому  не  известный  и,  наверно,  никому
не  нужный  малой.  Бросить  его  было  проще  простого  и  ни  перед
кем  не  отвечать  за  него,  но  именно  по  этой  причине  Левчук
и  не  мог  его  бросить.  Это  младенец  связывал  его  со  всеми,  кто
был  ему  дорог  и  кого  уже  не  стало:  с  Клавой,  Грибоедом,  Ти¬
хоновым  и  даже  Платоновым.  Кроме  того,  он  давал  Левчуку
обоснование  его  страданиям  и  оправдание  его  ошибкам.  Если
он  его  не  спасет,  тогда  к  чему  эта  его  ошалелая  борьба  за
жизнь?  Жизнью  он  давно  отвык  дорожить,  так  как  слишком
хорошо  знал,  что  выжить  на  этой  войне  дано  далеко  не  каж¬
дому.
 —  Ничего,  браток,  ничего!  —  ободряюще  проговорил  он,
обращаясь  к  младенцу,  и  не  узнавал  собственного  охрипшего
от  долгого  молчания  голоса.  —  Еще  мы  посмотрим...
 Может,  это  и  хорошо,  что  собаки  издали  выдавали  себя
злым  гончим  лаем,  теперь  значительно  усилившимся.  Прислу¬
шиваясь  к  их  приближению,  Левчук  пожалел,  что  в  карманах
у  него  не  осталось  горсти  махорки,  чтобы  присыпать  свой  след.
И  он  думал,  что,  наверное,  придется  забираться  в  болото,  дру¬
гого  выхода  не  было.
 Тут  был  твердый  высоковатый  берег  с  березнячком,  болото
немного  отступало  в  сторону,  он  пробежал  в  прежнем  направле¬
нии  полсотни  шагов  и  круто  повернул  назад.  Там,  где  осоковатая
заболоть  ближе  подступала  к  берегу,  он  широко  отпрянул
в  сторону  и,  стараясь  не  очень  следить  в  траве,  полез  к  густому
лозовому  кусту,  темневшему  поодаль  в  болоте.  Сначала  было
неглубоко,  вода  доходила  не  выше  колен,  но  потом  глубина
242

увеличилась.  Он  пожалел,  что  не  взял  палку,  хотя  как  ему  было
управляться  с  палкой?  В  болоте  среди  водяных  окон  местами
зеленели  кочки  с  лозой  и  ольшаником,  и  Левчук  понял,  что
оно  не  слишком  глубокое  и,  возможно,  не  погубит  его.
 Придерживая  малого  за  пазухой,  он  торопливо  пробирался
от  кочки  к  кочке,  хватаясь  левой  рукой  за  ветки  и  постепенно
погружаясь  все  глубже.  В  полсотне  шагов  от  берега  ноги  его  уже
выше  колен  утопали  в  грязи,  скоро  мутная  с  торфом  и  грязью
топь  достигла  бедер,  и  он  думал:  хотя  бы  она  не  стала  глубже,
потому  что  как  тогда  ему  быть  с  ребенком?  Но  болото  заметно
становилось  глубже,  кочки  редели,  между  ними  заблестели
чистые,  без  зарослей  прогалы  черной  воды,  на  поверхности  ко¬
торой  плавало  разлапистое  листье  кувшинок.  Левчук  знал,  что
кувшинки  любят  глубину,  и  не  лез  к  ним,  держась  ближе
к  кочкам,  где  можно  было  ухватиться  за  мох  и  ветки.  Он  спе¬
шил,  но  старался  пробираться  как  можно  тише,  чтобы  его
бултыханье  в  воде  не  было  слышно  далеко.  Временами  он  оста¬
навливался  и  слушал.  Однажды  ему  показалось,  что  он  слышит
голос,  будто  бы  окрик,  он  шире  расставил  ноги  на  дне  и  за¬
мер,  однако  больше  ничего  не  послышалось.  Очевидно,  голос
долетел  издали  и  не  мог  относиться  к  нему.  Значит,  еще  оста¬
валось  немного  времени.  А  пока  он  прислушивался,  ноги  его  до
колен  вязли  в  вязкий  ил,  и  он  с  усилием  освободил  их  —  сна¬
чала  одну,  а  затем  другую.  Пока  возился  в  воде,  намочил  снизу
пиджак  и  подумал,  что  так  скоро  вымокнет  весь,  чем  тогда
укроет  малого?
 Кое-как  добравшись  до  мшистой,  обросшей  аиром  кочки,  он
прислонился  к  ней,  осторожно  стянул  с  плеч  пиджак  и  обернул
им  младенца.  Тот  посучил  ножками,  но  не  заплакал  и  покорно
притих  в  тепле  еще  не  остывшей  одежды.
 —  Ну  вот  и  хорошо!  Ну  и  лежи!  Главное:  лежи  и  молчи!
Может,  еще  как-нибудь...
 Стоя  по  бедра  в  холодной  воде,  он  высматривал,  куда  напра¬
виться  дальше.  Хорошо,  если  бы  поблизости  попалась  более-ме¬
нее  сухая  моховина,  пригорок  или  островок,  где  можно  было  бы
укрыться  от  собак,  переждать  погоню.  Но  его  надежда  на  мо-
ховину  или  островок  была  тщетной,  болото  становилось  все
глубже,  кочки  редели,  и  он  пробирался  между  ними  со  все¬
возрастающим  риском  уйти  с  головой  в  прорву.  Сверток  с  мла¬
денцем  он  поднимал  все  выше  и  старательно  обшаривал  ногами
дно,  временами  осклизаясь  в  нем  на  корнях  кустарника  и  во¬
дорослей.  Иногда  он  терял  равновесие  и  едва  удерживался
над  водой,  поднимая  со  дна  черную,  быстро  расплывавшуюся
в  воде  муть.  Тем  временем  совсем  рассвело,  тумана  почему-то
16*
 243

тут  не  было,  в  высоком  утреннем  небе  стояло  несколько  раз¬
розненных  облачков,  было  очень  тихо.  И  вот  в  этой  тиши  его
напряженный  слух  уловил  будто  прорвавшийся  откуда-то  обо¬
зленный  собачий  лай.
 Он  испуганно  оглянулся,  поняв,  что  они  уже  тут,  возле  бо¬
лота,  и  удивился,  как  он  мало  отошел  от  берега.  С  шумом  раз¬
двигая  воду,  бросился  к  ближайшей  кочке,  из  которой  торчал
раздвоенный  ольховый  прутик  с  обвисшей  над  водой  веткой.
Как  на  беду,  кочечка  была  маленькая  и  приютилась  возле
самого  глубокого  места,  он  весь  вымок,  пока  добрался  до  нее,  и
даже  подмочил  пиджак.  К  тому  же  он  затратил  на  это  чересчур
много  времени,  они  были  уже  где-то  поблизости  и,  возможно,
услышали  его.  Чтобы  приготовиться  к  худшему,  он  пристроил
пиджак  с  младенцем  на  мшистом  краешке  кочки  и,  придержи¬
вая  его  рукой,  другой  приготовил  пистолет.  Вода  здесь  дохо¬
дила  ему  до  груди,  он  спрятал  голову  за  ветку  и  ждал,  созна¬
вая,  что,  если  полезут  в  болото  с  собаками,  он  должен  увидеть
их  первым.
 Только  бы  не  заплакал  малой.
 Услыхал  он  их  действительно  первым  еще  до  того,  как  уви¬
дел.  В  кустарнике  невнятно-глухо  прозвучал  начальственный
окрик,  и  на  ольхе  у  берега  качнулось  несколько  веток.  Левчук
еще  глубже  погрузился  в  воду,  вперил  взгляд  в  незаслоненный
кустарником  узенький  край  берега.  Он  перестал  дышать,  боль¬
шим  пальцем  тихонько  отвел  предохранитель  и  тогда  увидел  их
в  небольшом  промежутке  между  болотом  и  зарослями.
 Первой  из  кустарника  появилась  коричневая,  с  подпалинами
по  бокам  собака,  ведя  по  земле  чутким  носом  и  бросая  по  сто¬
ронам  быстрые  взгляды,  она  стремительно  шла  по  следу.  Сзади,
ломая  кусты,  едва  поспевал  ее  поводырь  в  пятнистом  развед-
чицком  костюме  и  зимней,  с  длинным  козырьком  фуражке.
За  ним  следовал  еще  один,  точно  такой  же,  немец  с  собакой  на
длинном  ремне.  Они  пробежали  мимо  и  только  скрылись  из
кустарника,  как  на  берег  из  зарослей  высыпала  вся  их  хищная
стая  —  десяток  карателей  в  одинаковых  маскировочных  ко¬
стюмах,  вооруженных  автоматами,  обвешанных  сумками,  фля¬
гами  и  биноклями.  Длинной  чередой  они  растянулись  по  бере¬
гу  и,  оглядываясь  по  сторонам,  бежали  по  его  следу,  готовые
в  любое  мгновение  разрядить  в  него  свои  автоматы.
 —  Ох,  гады!  Ох,  гады!  —  как  заклятие,  шептал  он  одере¬
веневшими  губами,  отчетливо  сознавая,  что  его  дело  дрянь.  Если
только  они  не  проскочат  с  его  следа  дальше,  то  ему  тут  не  уси¬
деть.
 На  какое-то  время  потом  он  перестал  видеть  их,  скрытых
244

ольшаником,  он  только  слышал  треск  ветвей  в  зарослях  и  ду¬
мал,  что  в  ближайшие  секунды  все  для  него  решится.  Пройдут
или  вернутся?  Но  там  вскоре  растерянно  взвизгнула  собака,  по¬
слышался  строгий  хозяйский  окрик,  еще  какая-то  негромкая,
произнесенная  по-немецки  фраза,  и  он  догадался,  что  собаки
потеряли  след.  Он  по  плечи  опустился  в  воду,  чуть  наклонив
голову  в  сторону,  чтобы  совсем  скрыться  за  кочкой.  Потом  он
оглянулся  назад  —  за  большим  прогалом  черной  воды  высился
густой  куст  лозняка,  где  можно  было  бы  укрыться  надежнее.
Секунду  он  преодолевал  в  себе  рискованное  желание  броситься
туда,  пока  была  возможность,  но  сдержался  —  наверно,  теперь
следовало  сидеть  на  месте.  Жаль,  он  недалеко  отошел  от  бере¬
га,  не  хватило  времени,  если  бы  он  раньше  решился  забраться
в  болото,  то,  возможно,  и  спасся  бы.
 Нет,  дальше  они  не  пошли  —  они  возвращались.
 Он  снова  увидел  их  в  том  же  порядке  —  один  за  другим
немцы  выбегали  из  кустарника  по  его  следу  назад,  и  он  сжал¬
ся,  впился  в  них  взглядом,  с  замершим  сердцем  ожидая:
а  вдруг  остановятся?  Если  остановятся  и  собаки  укажут  в  бо¬
лото,  тогда  все.  Тогда  считай,  что  он  спекся.
 Кажется,  они  проскочили  дальше  его  поворота,  первая  овчар¬
ка  наверняка  проскочила,  и  с  ней  пробежал  поводырь,  другие
еще  следовали  по  берегу,  и  тогда  он  увидел  в  прибрежной  осо¬
ке  свой  след.  Ну,  так  и  есть,  несколько  очень  заметных  на  воде
шагов  —  примятая  осока,  поднятая  со  дна,  еще  не  осевшая
муть,  и  он  ужаснулся  —  бог  мой,  какая  неосторожность!  И  так
близко  у  берега!  И  хотя  бы  они  не  заметили,  хотя  бы  прошли
за  собакой!  Деревенея  от  стужи  и  напряжения,  он  следил,  как
возле  этого  места  у  березок  пробежал  один,  другой,  третий.
Оставалось  человека  три,  и  вот  мимо  пробежал  последний  —
нерасторопный  толстяк,  с  распаренным,  обрюзгшим  лицом.
Левчук  позволил  себе  вздохнуть  глубже  —  может,  еще  и  обой¬
дется...
 Ноги  его  на  дне  глубоко  погрузились  в  ил,  высвобождая  их,
он  подвинулся  грудью  на  кочку,  склонился  над  малым,  кото¬
рый  неспокойно  ворошился  в  его  пиджаке,  будто  хотел  сбро¬
сить  его  и  взглянуть,  что  делается  на  свете.  Левчук  приподнял
полу  —  личико  младенца  недовольно  морщилось,  и  он  испугал¬
ся  при  мысли,  что  младенец  сейчас  заплачет.  Чтобы  как-то
предупредить  его  плач,  он  выдернул  из  кочки  стебелек  аира
и  сунул  его  малому  корешком  в  рот  —  соси!  Тот  и  в  самом
деле  зачмокал,  притих,  и  Левчук  подумал,  что  надолго  или  нет,
но,  кажется,  обманул  парня.
 Затем  он  в  напряжении  замер  —  немцы,  слышно  было,  во-
245

вились  поодаль,  он  думал,  снова  возвращаются,  но  пока  что
они  не  возвращались:  наверно,  они  старались  отыскать  его  по¬
терянный  след.  Минуту  слышна  была  их  перебранка,  потом  чей-
то  звучный  зовущий  голос,  на  который  откликнулись  так  близ¬
ко,  что  показалось,  сидели  напротив,  Левчук  опять  затаился,
он  перестал  понимать,  что  они  затевали,  и  затревожился.
 Он  начал  оглядываться  в  поисках  лучшего  укрытия,  все
больше  поддаваясь  искушению  перебраться  за  куст  лозняка,  а
может,  и  дальше,  пока  их  не  было  рядом  и  пока  они  не  заме¬
тили  его  след.  Но  только  он  подумал  о  том,  как  увидел  напро¬
тив  немца:  перекинув  через  шею  связанные  вместе  сапоги,  тот
босиком  лез,  кажется,  по  его  следу  в  болото.  Другой  с  ав¬
томатом  наизготовку  стоял  на  берегу  и  что-то  приговаривал,  на¬
верно,  подбадривая  товарища.
 Левчук  большим  пальцем  опять  сдвинул  предохранитель  и
опустил  ствол  пистолета  на  нижнюю  ветку  ольхи.  Он  решил
подпустить  немца  не  далее  водяного  окна  с  раздвинутым  в  нем
покровом  ряски  и  выстрелить.  Уж  этому  немцу  отсюда  не  вы¬
браться,  потом  тот,  с  берега,  наверно,  расстреляет  его.  А  может,
Левчук  еще  успеет  вторым  выстрелом  снять  и  того...
 Ну  вот  и  все!..  А  сколько  было  страха  и  переживаний,  в  то
время  как  все  оканчивается  так  обыкновенно  и  глупо.
 Как  всегда  в  минуты  безнадежности,  от  него  отлетел  страх,
тем  более  испуг,  мозг  его  начал  работать  трезво  и  точно,  рука
становилась  сильной  и  меткой.  В  такой  момент  он  не  промах¬
нется,  он  выстрелит  наверняка.  Немец,  однако,  будто  чувствуя
скорую  смерть,  не  спешил,  пробирался  осторожно,  высоко  пе¬
реставляя  в  воде  белые  худые  ноги  с  подвернутыми  выше  колен
штанинами.  Когда  он  нагибался,  сапоги  болтались  на  его  жи¬
воте,  там  же  болтался  автомат,  который  он  придерживал  пра¬
вой  рукой.  Изредка  он  бросал  вперед  короткие  взгляды  из-под
козырька  фуражки,  но  больше  глядел  себе  под  ноги,  отыскивая,
куда  ступить  дальше.
 «Ну  что  ж,  может,  так  еще  и  лучше.  Иди,  иди,  гад!»
 И  он  шел,  неся  ему  гибель  и  себе,  видимо,  тоже.
 Погрязнув  выше  колен  в  болоте,  немец  подошел  к  кудряво¬
му  кусту  крушины,  ухватился  рукой  за  ветку  и,  поскользнувшись
на  дне,  ушел  боком  в  воду.  Пытаясь  подняться,  провалился  еще
глубже,  невзначай  сбил  фуражку,  которая  медленно  поплыла
от  него,  быстро  погружаясь  в  воду.  Замутив  болото  вокруг  и
уже  не  разбирая  пути,  бросился  назад,  к  берегу,  рассерженно
приговаривая  при  этом  что-то,  обращенное  к  товарищу,  который,
стоя  на  берегу,  надрывался  от  хохота.
 Мокрый,  облепленный  тиной  немец  выбрался  из  болота,  все
246

недовольно  ворча,  стянул  с  себя  китель,  брюки  и  все  прочее,
оставшись  голым.  Вдвоем  они  долго  возились  с  его  мокрой  одеж¬
дой,  выжимая  из  нее  потоки  болотной  воды.  Глядя  на  них,  Лев¬
чук  все  больше  коченел  от  стужи,  его  начинала  донимать
дрожь  —  он  не  мог  дождаться,  когда  же  они  наконец  закончат
свою  возню  и  уберутся  отсюда.  Вот  немец  уже  натянул  брюки,
сетчатую  голубую  майку,  начал  обуваться.  Напарник  его,  мо¬
лодой  длинноногий  ефрейтор  с  фонариком  на  груди,  что-то
крикнул  в  кустарник,  ему  ответил  издали  другой  голос,  и  Лев¬
чук  услышал,  как  где-то  на  берегу  клацнул  затвор.  Это  его
опять  насторожило  —  что  будет?
 Но  и  в  этот  раз  ждать  не  пришлось  долго,  издали  гулко  про¬
трещала  автоматная  очередь,  над  болотом  стремительно,  с  виз¬
гом,  пронеслись  пули.  Левчук  не  понял:  куда  это  они?  Кажется,
кроме  него,  тут  никого  не  было,  но  ведь  его  они  вроде  бы  еще
не  заметили.  Да  и  стреляли  не  здесь,  а  где-то  поодаль,  куда
побежала  вся  группа  с  собаками.  А  может,  там  обнаружился
кто-нибудь,  может,  там  партизаны?  Эти  два  немца  тоже  пода¬
лись  на  выстрелы,  задний  торопливо,  на  бегу,  надевал  китель,
перехватывая  из  руки  в  руку  свой  автомат.
 Левчук  решил  пробираться  дальше  в  болото,  и  только  под¬
хватил  на  руки  малого,  как  новая  очередь  оттуда  взбила  побли¬
зости  воду,  обдав  его  множеством  мелких  брызг.  Он  затаился,
грудью  вжался  в  мох  кочки,  подобрав  под  себя  младенца.
Но  вскоре  он  понял,  что  это  случайные  пули  били  все-таки  не
по  нему  —  в  сторону.  Тогда  он  опять  опустился  по  самые  плечи
в  болото,  не  сводя  глаз  с  опустевшего  края  берега.
 Погодя  ему  стало  видно,  что  там  происходит,  —  они  опять
выстроились  на  берегу  волчьей  стаей  и,  не  спеша  обходя  болото,
начали  расстреливать  его  из  автоматов.
 Немного  воспрянувший  духом,  Левчук  опять  приуныл  —  не
одно,  так  другое.  Не  взяли  собаками,  уберегся  от  немца,  так
расстреляют  за  кочкой  слепой  очередью,  и  он  тихо  опустится
в  мутную  воду  болота.  Не  самая  лучшая  участь  из  всех  воз¬
можных,  уготованных  солдату  войной.  Хорошо  еще,  если  вместе
убьют  и  малого,  а  вдруг  тот  останется...
 Наверно,  растревоженный  стрельбой  младенец  совсем  забе¬
спокоился  и  принялся  потихоньку  скулить  в  его  пиджаке.  Лев¬
чук  потуже  запахнул  полы:  что  будет,  если  они  услышат  его?
Особенно  собаки,  которые  сразу  же,  как  только  началась
стрельба,  ошалело  залаяли  на  разные  голоса,  захлебываясь  от
усердия,  —  наверно,  рвались  в  болото.  Но  треск  десятка  ав¬
томатов,  разумеется,  оглушал  в  первую  очередь  собак  и  самих
247

стрелков,  которые  пока  еще  не  могли  услышать  далекого  сла¬
бенького  плача  младенца.
 Лишившись  своих  прежних  надежд,  Левчук  уныло  следил,
как  густые  трассирующие  потоки  пуль  приближаются  к  его
кочке.  Немцы  не  жалели  патронов  и  расстреливали  каждую  коч¬
ку,  каждый  клочок  мха,  каждый  кустик  и  каждое  деревце
в  болоте.  Тысячью  брызг  кипела,  бурлила,  перемешивалась
с  грязью  вода,  летела  в  воздух  листва,  мелкие  ветки,  осока,
взбитая  вместе  с  потоками  воды  зеленая  ряска.  Ободранные
пулями  стволы  ольхи  то  тут,  то  там  светились  белыми  пятнами
на  черной  коре.  Огонь  был  такой,  какого  Левчук  не  слышал
давно,  разве  что  в  сорок  первом  на  фронте  под  Кобрином.  Уце¬
леть  в  нем  было  почти  невозможно.
 Он  сгорбился,  сжался  за  кочкой,  насколько  было  возможно,
опустился  в  воду.  Жаль,  что  нельзя  было  в  воду  опустить  и
младенца,  все  время  находившегося  сверху  и  лишь  слегка  при¬
крытого  мхом  кочки.  Пожалуй,  ему  достанется  первому.  Но  та
очередь,  которая  прикончит  малого,  не  минет  и  Левчука,  так
что  одинаково  достанется  обоим.
 —  Ах  гады,  гады!..
 Есе  на  том  же  открытом  краешке  берега  он  снова  увидел
длинноногого  ефрейтора  с  болтавшимся  на  груди  фонариком;
выйдя  из  кустарника,  тот  приставил  автомат  к  плечу  и  запустил
по  болоту  длинную  очередь.  Десяток  пуль  вперемешку  с  трас¬
сирующими  взбили  в  воздух  траву  и  мох  с  ближайшей  от  бере¬
га  кочки,  потом  полетела  вверх  ольховая  листва  со  следующей.
Очередь  неуклонно  приближалась  к  Левчуку.  Малый  под  ру¬
ками,  будто  предчувствуя  свой  скорый  конец,  плакал  вовсю,  но
в  треске  и  грохоте  выстрелов  Левчук  уже  сам  не  очень  слышал
его.  Он  следил  за  мельканием  трасс,  чтобы  успеть  отметить  для
себя  последнее  свое  мгновение,  и  старался  дотерпеть  до  него.
Дальше  терпеть  не  будет  уж  надобности.
 Тем  временем  на  берегу  их  стало  уже  трое.  Первый  неожи¬
данно  перебежал  дальше,  зато  двое  других  одновременно  при¬
ложились  к  своим  автоматам,  и  шквал  пуль  с  ветром  пронесся
возле  его  олыпинки.  Откуда-то  сверху  плюхнулось  в  воду  малень¬
кое  сбитое  пулями  гнездышко,  в  воздухе  мелькнул  белый  пух,
несколько  перышек  осело  на  его  голову  и  кочку.  Левчук  прижал
младенца  рукой,  как  можно  ниже  втискивая  его  в  мох,  другой
направил  пистолет  на  берег.  Он  твердо  намерился  выстрелить  в
крайнего  немца,  который,  сменив  магазин,  прикладывался  к  ав¬
томату  для  новой  очереди.  Правда,  для  пистолетного  выстрела
было  далековато,  от  напряжения  и  озноба  ему  было  трудно
сладить  с  рукой.  И  все-таки  он  прицелился.  Новая  догадка
248

пришла  ему  в  голову,  когда  он  заметил,  что  бьют  они  как  бы  в
воздух  и  все  их  очереди  идут  над  его  головой  и  дальше.  Он  ти¬
хонько  оглянулся  и  увидел,  как  густо  летит  в  воздух  листва  с
лозового  куста  сзади,  куда  ему  недавно  еще  так  хотелось  за¬
браться.  И  тогда  он  понял,  что  они  видят  там  наиболее  подозри¬
тельное  место  и  потому  так  старательно  обстреливают  его.
 У  Левчука  опять  возгорелась  надежда.  Оглушенный  автомат¬
ным  грохотом,  бушевавшим  из  края  в  край  над  болотом,  он
плотнее  запахнул  младенца,  почти  не  слыша  его  слабого  плача,
лишь  чувствуя,  как  слабо  шевелится  под  его  руками.  Хотя  бы
не  задохнулся,  подумал  Левчук,  судорожно  сжав  челюсти,  —
было  так  холодно,  что  он  едва  находил  силы  терпеть  в  изнуряю¬
щей  своей  неподвижности.
 Стрельба,  однако,  явственно  перемещалась  в  сторону  от  него,
наверно,  тут  уже  все  было  ими  прострелено.  Вокруг  в  осоке  ва¬
лялись  свежие  ольховые  ветки,  густо  плавала  в  воде  листва,
невдалеке,  держась  на  тонком  волоконце  коры,  свисала  над
водой  сбитая  пулями  верхушка  березки.
 В  этой  стороне  болота  стало  несколько  тише,  кажется,  немцы
уходили  правее,  и  он  решился.  Он  подхватил  сверток  с  младен¬
цем,  прижал  его  к  себе  левой  рукой  и  с  пистолетом  в  правой
тихонько,  чтобы  не  плескать  в  воде,  пустился  за  тот,  расстрелян¬
ный  многими  пулями  куст.  Наверно,  во  второй  раз  расстреливать
его  не  будут.
 Тут,  однако,  еще  можно  было  укрыться,  хотя  иссеченный
пулями  куст  заметно  порецел,  на  поверхности  воды  всюду  плава¬
ли  лозовая  листва  и  белые  корни  водорослей;  водоросли  и  зеле¬
ная  тина  плетями  свисали  с  изуродованных  лозовых  ветвей.
И  он  удивленно  подумал,  что,  видать,  еще  не  отвернулась  от
него  удача,  если  что-то  удержало  его  от  того,  чтобы  не  вовремя
перебраться  сюда.  Тут  бы  он  наверняка  и  лежал  теперь,  истекая
кровью  в  холодной  воде.
 —  Тихо,  браток,  тихо.  Помолчи  немножко,  —  сказал  он
малому.
 Немного  отдохнул,  осмотрелся  и  боком-боком,  по  пояс  в  воде,
где  пригибаясь,  а  где  почти  вплавь,  подался  дальше  в  болото,
думая,  что  если  оно  не  утопит,  то  в  этот  раз,  возможно,  спасет
его...
 16
 Через  час-полтора  деревья  и  кустарник  остались  позади,  с
ними  окончились  и  бездонные  провалы-окна,  на  поверхности
стало  больше  травянистых  зарослей,  мха.  Хотя  местами  было
глубоко  и  по-прежнему  зыбились,  уходили  из-под  ног  водянистые
249

кочки,  но  уже,  наверно,  можно  было  не  утонуть.  Стрельба  по¬
степенно  отдалялась  вправо,  где  треск  очередей  и  тугой  свист
пуль  продолжали  сотрясать  болото,  разгоняя  пугливую  болотную
птицу.  Даже  привычные  к  человеку  сороки  и  те  ошалело  неслись
над  самой  водой,  уходя  прочь  от  пугающего  огневого  грохота.
 Наконец  он  выбрался  из  болота  и  по  мокрому,  но  уже  устой¬
чивому  под  ногами  торфянику  взбежал  на  заросший  сивцом  и
вереском  песчаный  пригорок.  Сапоги  его,  все  цвиркая  и  чавкая,
непривычно  затопали  по  сухому.  На  вид  он,  пожалуй,  был  стра¬
шен  —  мало  что  мокрый  с  головы  до  ног,  так  еще  весь  облеплен¬
ный  тиной;  на  плечи  и  рукава  понацеплялось  каких-то  волок¬
нистых  водорослей,  ряска  и  прочая  зеленая  мелочь  облепили  всю
его  одежду.  Но  малого  он,  кажется,  намочил  не  очень,  и  осли
тот  неспокойно  ворошился  в  пиджаке  и  плакал,  то,  видно,  боль¬
ше  от  голода.  Этот  его  плач  и  подгонял  Левчука.  Трещавших  за
болотом  выстрелов  он  не  очень  боялся,  их  угрожающая  власть
над  ним  кончилась,  и  теперь  его  подгоняла  новая  забота.
 Он  бежал.  Он  боялся  за  жизнь  младенца  и  не  хотел  терять
время  на  то,  чтобы  выжимать  одежду,  отдыхать.  Взобравшись
на  пригорок,  он  продрался  сквозь  густую  чащобу  ельника  и
очутился  на  узенькой,  хотя  и  хорошо  наезженной  лесной  дорож¬
ке.  «Если  есть  дорожка,  то  должна  где-то  быть  и  деревня,  —с
облегчением  подумал  Левчук,  —  только  бы  не  наткнуться  на
немцев».
 Он  устало  бежал  по  ней  минут,  может,  десять,  и  от  этого
его  бега  малыш  помалу  затих,  а  потом  и  совсем  умолк  —  заснул
или  просто  укачался  на  его  руках.  Тогда  Левчук  перешел  на
шаг.  Он  уже  согрелся  и  начал  приглядываться  к  лесу,  собираясь
где-нибудь  присесть  и  переобуться.  По  всей  видимости,  немцев
тут  не  было,  а  идти  ему  придется  еще  неизвестно  сколько,  так
он  просто  изуродует  ноги  в  мокрых,  со  сбившимися  портянками
сапогах.
 Только  он  подумал  об  этом,  увидев  высокие,  по  пояс,  заросли
папоротника  у  самой  дороги,  как  услыхал  близкие  голоса  и  то¬
пот  лошадиных  ног.  Он  проворно  сбежал  с  дороги,  но  было  уже
поздно,  и  всадники  на  лошадях  успели  заметить  его.  Сгорбясь
за  кустом  можжевельника,  он  напряженно  выжидал,  надеясь,
что,  может,  они  проедут.  Но  они  не  проехали.  Топот  на  дороге
вдруг  оборвался,  и  едва  не  над  его  головой  повелительно
прозвучало:
 —  Эй,  а  ну  вылазь!
 Левчук  в  сердцах  выругался  —  какого  черта  еще  пригнало?
Судя  по  голосу,  это  были  вроде  бы  наши,  но  кто  знает,  может,
немцы  или  полицаи?  Не  выпуская  из  рук  младенца,  он  осторож¬
250

но  вытащил  из  кобуры  парабеллум,  тихонько  склонился  за  кус¬
том,  чтобы  выглянуть  на  дорогу,  и  неожиданно  увидел  их  совсем
рядом.  Они,  наверно,  тоже  увидели  его.  Это  были  три  всадника,
одетые,  правда,  по-партизански  —  кто  во  что,  уставившиеся  в
папоротник  и  направившие  сюда  свои  автоматы  —  наши
советские  ППШ.
 —  Руки  вверх!
 Похоже  все-таки,  это  были  партизаны,  хотя  полной  уверен¬
ности  в  том  у  Левчука  не  было»  Он  не  спеша  поднялся  из  за¬
рослей,  оставив  на  земле  свою  ношу  и  пряча  за  собой  руку  с
парабеллумом.  Но  эта  его  медлительность,  очевидно,  не  удовлет¬
ворила  всадников,  один  из  них,  молодой  парень  в  старой  выли¬
нявшей  гимнастерке  и  сдвинутой  на  затылок  кубанке,  решитель¬
но  повернул  лошадь  в  папоротник.
 —  Бросай  пистоль!  Ну!  И  руки  вверх!
 —  Да  ладно,  —  примирительно  сказал  Левчук.  —  Свой,  чего
там...
 —  Смотря  кому  свой!
 Левчук  уже  убедился,  что  встретил  партизан,  и  ему  не  хоте¬
лось  бросать  пистолет,  ибо  неизвестно,  получит  ли  он  его  обрат¬
но.  И  он  тянул  время,  неизвестно  на  что  надеясь.  А  они  между
тем  все  подъезжали  с  дороги  и  начали  незаметно  окружать  его.
Наверно,  действительно  надо  было  бросать  пистолет  и  поднимать
руки.
 —  Смотри,  да  он  же  из  болота!  —  догадался  другой  —  моло¬
дой  парнишка  с  сильно  заостренным  книзу  лицом.
 —  Из  болота,  факт.  С  того  берега,  —  имея  в  виду  что-то  свое,
сказал  первый  и  соскочил  с  седла  в  папоротник.
 В  это  время  сбоку  к  Левчуку  подъехал  и  третий  —  наверно,
постарше  двух  первых,  широкогрудый  мужчина  в  сером  расстег¬
нутом  ватнике,  и  его  свежепобритое,  с  черными  усиками  лицо
показалось  Левчуку  знакомым.  Будто  вспоминая  что-то,  всадник
тоже  вгляделся  в  этого  необычного  лесного  встречного.
 —  Постой!  Так  это  же  из  Геройского?  Левчук  твоя  фами¬
лия,  ага?
 —  Левчук.
 —  Так  это  же  помнишь,  как  мы  вместе  разъезд  громили?
Вон  как  дрезина  по  нас  пальнула?
 И  Левчук  все  вспомнил.  Это  было  прошлой  зимой  на  разъез¬
де,  где  они  с  этим  усатым  тащили  на  рельсы  шпалу,  чтобы  не
дать  проскочить  со  стрелок  дрезине,  бившей  вдоль  путей  из
пулемета.  Этот  усатый  еще  потерял  в  канаве  валенок,  который
никак  не  мог  нащупать  босой  стопой  в  глубоком  снегу,  и  они
оба  едва  не  полегли  там  под  пулеметным  огнем.
 251

Левчук  успокоенно  сунул  пистолет  в  кобуру,  а  ребята,  дове-
рясь  товарищу  и  заметно  подобрев,  поубирали  за  спины  свои
автоматы.  Усатый  окинул  Левчука  заинтересованным  взглядом.
 —  Ты  что,  из  болота?
 —  Ну,  —  просто  ответил  Левчук  и  осторожно  поднял  из  тра¬
вы  младенца.
 —  А  это  что?
 —  Это?  Человек.  Где  тут  чтоб  женщины  какие.  Мамку  ему
надо,  малой  он,  сутки  не  ел.
 Ребята  молчали,  слегка  удивленные,  а  он  развернул  пиджак
и  показал  им  лицо  младенца.
 —  Ого!  Действительно!  Смотри  гы!..  И  где  взял?
 —  Длинная  история,  хлопцы.  К  какой-нибудь  бабе  надо.  Есть
ему  надо,  а  то  пропадет.
 —  Да  в  семейный  лагерь  отдать.  Лагерь  тут  недалеко,  —  поч¬
ти  по-дружески  сказал  молодой,  в  кубанке,  и  вскочил  в  седло.  —
Кулеш,  давай  отвези.  Потом  догонишь.
 —  Нет,  —  сказал  Левчук.  —  Я  должен  сам.  Тут  такая  исто¬
рия,  понимаете...  Сам  я  должен.  Это  далеко?
 —  Смотря  как.  Дорогой  далековато.  А  через  ручей  десять
минут.
 Они  вышли  из  папоротника  на  дорожку.  Лошади  тревожно
вертелись  под  седоками,  которые,  видно,  торопились  куда-то,  но
и  этого  болотного  встречного,  оказавшегося  знакомым  одного  из
товарищей,  тоже  неловко  было  оставлять  без  помощи.
 —  Ну  ладно!  —  решил  наконец  парень  в  кубанке,  бывший,
по-видимому,  старшим  группы.  —  Кулеш,  покажешь  дорогу  и
догоняй.  Возле  Борти  мы  подождем.
 Усатый  Кулеш  завернул  лошадь,  и  Левчук  торопливо  подал¬
ся  за  ним  по  дороге.  Он  шел  быстрым  шагом,  стараясь  понять,
в  какую  он  угодил  бригаду,  хотя  наверняка  не  в  Первомайскую.
Из  Первомайской  этот  Кулеш  не  мог  быть  на  разъезде  —  Перво¬
майская  тогда  действовала  где-то  под  Минском  и  только  весной
появилась  в  этом  районе.
 —  Это  не  по  тебе  там  немцы  пуляли?  В  болоте?  —  спросил
Кулеш,  поглядывая  на  него  из  седла.
 —  По  мне,  да.  Едва  ушел.
 —  Смотри  ты!  Там  же  трясина,  о-ёй!
 —  Ну.  Думал,  пузыри  пущу.  А  ты  теперь  в  Кировской,  что
ли?  —  осторожно  поинтересовался  Левчук.
 —  В  Кировской,  ага,  —  охотно  ответил  Кулеш.  —  Защемили
и  нас,  сволочи!  До  вчерашнего  было  тихо,  а  вчера  жеманули.
Слышь,  гремит?  Отбиваемся.
 252

Левчук  уже  слышал,  как  погромыхивало  где-то  в  том  направ¬
лении,  куда  они  шли.  Стрельба,  правда,  была  отдаленная,  зато
густая,  с  раскатистым  лесным  эхом.
 —  Слушай,  а  это,  часом,  не  твой?  —  кивнул  Кулеш  на  его
сверток.
 —  Нет,  не  мой,  —  сказал  Левчук.  —  Друга  моего.
 —  Вот  как!  Ну  что  ж,  понятно...
 —  Не  успел  родиться  и  уже  сирота.  Ни  отца,  ни  матери.
 —  Бывает,  —  вздохнул  Кулеш.  —  Это  теперь  просто.
 Левчук  быстро  шагал  рядом  с  рыжей  Кулешовой  лошадкой
и  постепенно  отходил  душой  от  всего  недавно  им  пережитого.
Наверно,  он  окончательно  уже  спасся  и  спасет  наконец  малого,
в  это  теперь  он  почти  что  поверил.  Хотя  он  был  слишком  измо¬
тан  для  того,  чтобы  по-настоящему  порадоваться  такому  исходу
его  похождений.
 —  Уже  недалеко,  —  сказал  Кулеш.  —  Перейдем  речку  —  и
лагерь.
 Левчук  устало  вздохнул  и  глянул  на  малого  —  тот  спокойно
себе  дремал  на  его  руках.  Дорожка  шла  вниз,  с  хвойного  при¬
горка  к  орешнику  над  ручьем.  И  тогда  они  увидели,  как  на  той
стороне  по  лужку,  будто  наперехват  им,  без  всякого  порядка
бегут  вооруженные  люди.  Один,  завидя  их,  тоже  замахал  рукой,
и  Кулеш  потянул  повод.
 —  Что  такое?
 На  дорогу  выбежал  смуглый,  с  жестковатым  выражением
глаз  человек  в  немецком  мундире,  с  немецким  автоматом  в  руке,
на  его  груди  болтался  огромный  немецкий  бинокль,  и  Левчук
догадался,  что  это  какой-то  командир  кировцев.
 —  Кулеш,  стой!  —  крикнул  командир  и  забросил  за  плечо
автомат.  —  Кто  такой?  —  кольнул  он  Левчука  придирчивым
взглядом.
 —  Это  из  Геройского,  —  ответил  за  него  Кулеш.  —  Во,  мало¬
го  в  семейный  лагерь  несем.
 —  Какого  малого!  —  возмущенно  вскричал  командир.  —  Все
в  строй!  Немцы  прорвались,  слышь,  что  делается?
 Из  орешника  на  дорогу  высыпало  человек  двенадцать  парти¬
зан.  Все  с  виду  были  усталые,  наверно,  от  долгого  бега,  и  нере¬
шительно  один  за  другим  останавливались,  прислушиваясь  к
неожиданной  стычке  их  командира  со  знакомым  Кулешом  и
незнакомым  партизаном  из  Геройского.
 —  Что,  с  ребенком  в  строй?  —  удивился  Кулеш.
 —  Ладно,  ты  вези  ребенка!  —  быстро  решил  командир.  —  А
ты  в  строй!  Где  винтовка?
 —  Нету,  —  сказал  Левчук.  —  Вот  пистолет.
 263

—  Становься  с  пистолетом.  За  мной  марш!
 Левчук  секунду  помедлил,  намереваясь  сказать,  что  ранен,
но  возбужденные  лица  командира  и  его  бойцов  дали  ему  понять,
что  лучше  послушаться.  Такие  не  очень  станут  упрашивать  или
разбираться  в  твоих  оправданиях  —  такие  обычно,  если  что  не
так,  хватаются  за  пистолет.  Левчук  знал  это  по  собственному
опыту.
 И  он  отдал  ребенка  Кулешу,  который  не  очень  ловко,  с  пре¬
увеличенной  осторожностью  поднял  его  в  седло.
 —  Главное,  к  тетке  какой.  Чтоб  покормила,  —  напомнил
Левчук.
 —  Будет  сделано.  Ты  не  беспокойся.
 Чернявый,  с  горячими  глазами,  взбежал  на  пригорок  и  огля¬
нулся.  Левчук,  однако,  стоял,  почему-то  испугавшись,  что  Кулеш
упустит  малого,  а  тот,  пришпорив  стоптанными  каблуками  коня,
обернулся.
 —  Эй,  звать  его  как?
 —  Звать?  —  удивился  Левчук.
 Действительно,  может,  он  расставался  с  ним  навсегда,  а  имя
ему  так  и  не  дал  никакого.  Да  разве  он  думал  про  имя?  Он  да¬
же  не  надеялся,  что  оно  ему  когда-либо  понадобится.
 —  Виктор!  —  крикнул  он,  припомнив  имя  Платонова.  —  Вик¬
тор,  скажи.  А  фамилия  Платонов.  Если  что...
 —  Ясно!
 Кулеш  поскакал  по  дорожке  и  скоро  исчез  за  поворотом  в
орешнике,  а  Левчук,  зябко  содрогнувшись  от  своей  мокряди,  по¬
бежал  вслед  за  чернявым.  Уже  было  слышно,  как  в  том  направ¬
лении  забахали  винтовки  и  первые  пули  прорезали  утренний
воздух...
 17
 Некоторое  время  назад  Левчук  начал  посматривать  на  бал¬
коны  и  не  сразу,  как-то  с  запозданием  догадался,  что  третий
балкон  над  подъездом  их.  Действительно,  если  квартира  на
площадке  справа,  значит,  окнами  она  выходит  во  двор,  где  и
был  этот  балкон  с  узенькой  застекленной  дверью,  какими-то
цветочками  в  вазонах-корытцах,  подвешенных  к  перилам.  Там
же  виднелось  плетеное  кресло,  столик,  с  крыши  тянулся  конец
толстого  провода  от  антенны.  И  неожиданно  для  себя  он  увидел
там  молодую  женщину  в  светлом  халатике,  которая,  неслышно
выйдя  из  комнаты,  полила  из  стеклянной  банки  цветы,  глянула
вниз  и  снова  бесшумно  исчезла  в  квартире,  оставив  раскрытой
балконную  дверь.
 Левчук  продолжать  сидеть,  не  в  состоянии  сразу  понять
254

смысл  этого  ее  появления,  хотя  он  и  знал,  что  дождался.  Да,  он
дождался  столько  лет  жданного  его  свидания.  Он  там!  Четверть
часа  назад  Левчук  краем  глаза  заметил,  как  какая-то  пара
прошла  в  подъезд,  но  он  увидел  только  спину  мужчины,  невы¬
сокого,  остроплечего,  с  худыми  локтями,  торчавшими  из  корот¬
ких  рукавов  тенниски,  и  не  обратил  на  него  внимания.  В  его
воображении  Платонов  был  иного  сложения,  и  он  сидел  еще,  все
приглядываясь  к  каждому  из  нечастых  тут,  случайных  прохо¬
жих.  Но,  пожалуй,  настало  время  вставать.  Жизнь  редко  балует
человека  свершением  его  надежд,  она  имеет  привычку  поступать
по-своему.  Но  и  человек  любит  настоять  на  своем,  вот  и  возника¬
ют  конфликты,  которые  иногда  скверно  кончаются.
 Наверно,  все,  что  Левчук  намечтал  за  тридцать  лет  неизвест¬
ности,  —  детская  забава,  не  больше,  наверно,  все  будет  иначе.
Но  он  должен  знать  —как?  Слишком  много  спрессовалось  для
него  в  той  партизанской  истории,  чтобы  без  должной  причины
пренебречь  ею.  Тем  более  что  потом  удача  окончательно  покину¬
ла  его,  не  пришлось  заслужить  ничего.  В  конце  блокады  отняли
руку,  и  он  занял  место  Грибоеда  в  санчасти  —  смотрел  лошадей.
А  возле  лошадей  какие  же  заслуги?  Жил  прежними,  главной
среди  которых  был  этот  спасенный  им  от  волчьей  стаи  малой,
затем  неизвестно  куда  девавшийся.  Как  Кулеш  увез  его  по  доро¬
ге,  так  он  ни  разу  больше  его  и  не  увидел.  Спрашивал  у  всех
при  каждом  подходящем  случае,  да  все  напрасно.  Кому  было
интересоваться  младенцем,  если  пропадали  сотни  сильных,  из¬
вестных,  выносливых;  наградами  Левчука  тоже  наделили  не
слишком:  в  то  время  когда  он  воевал,  награждали  нечасто,  а
потом,  когда  стали  чаще,  он  уже  не  воевал  —  стал  обозником.
Потому  наибольшей  для  него  наградой  остался  этот  младенец,
нынешний  полноправный  гражданин  страны  Виктор  Платонов.
 Медленно,  превозмогая  внезапную  тяжесть  в  ногах,  Левчук
поднялся  с  лавки  и  пошел  к  подъезду.  Волнение  охватило  его
за  все  вместе:  за  то  страшное,  давно  им  пережитое,  за  встречу,
к  которой  он  стремился  без  малого  тридцать  лет,  за  свою  какую
ни  есть,  но  уже  идущую  к  закату  жизнь...
 Сдерживая  в  себе  какую-то  неприятно  расслабляющую  волну,
он  медленно,  с  остановками,  поднялся  по  лестнице  на  третий
этаж.  Знакомая  дверь  по-прежнему  была  плотно  закрыта,  но
теперь  он  услышал  присутствие  за  ней  людей  и  нажал  кнопку
звонка.  Он  ждал,  что  кто-то  ему  откроет,  но  вместо  того  услыхал
низкий,  добродушный  голос,  донесшийся  из  глубины  квартиры:
 —  Да!  Да!  Заходите,  там  не  закрыто.
 И  он,  забыв  снять  кепку,  повернул  ручку  двери.
 Перевел  с  белорусского  автор

а

17  Приложение  к  ж-лу  «Сельская  молодежь»,  том  2

Глава  1
 Солдат  топтался  у  порога,  не
рискуя  ступить  на  выскобленный
по-воскресному  пол,  пока  квартир¬
ная  хозяйка  не  прикрикнула:
 —  Да  уже  дырку  в  половике
протер!  Кого  тебе?
 —  Вот  лейтенанту  записка...
 —  О  господи!  Они  у  меня  все
лейтенанты.  Которому?
 Но  Михаил  уже  стоял  рядом  и,
быстро  пробежав  взглядом  наспех
нацарапанные  строки,  отпустил  по¬
сыльного.
 Тут  же  из-за  плеча  спросил  Во¬
лодя  Марков:
 —  Что  там  тебе  пишут?
 Михаил  протянул  ему  записку.
Володя  сразу  узнал  почерк  коман¬
дира  батареи  капитана  Дроздова:
 —  «Товарищ  Федосеев!  Меня
опять  свалил  радикулит.  Врач  про¬
писал  постельный  режим.  Может
быть,  уложат  в  госпиталь.  Оставай¬
тесь  за  меня.  Побывайте  в  воскре¬
сенье  на  отбое.  В  понедельник
осмотрите  оружие.  Сдайте  в  капи¬
тальный  ремонт  07-ю.  Она  уже  вы¬
ходила  свой  срок».
 —  Радикулит?!  Ясно!  Видимо,
на  носу  очередное  учение,  —  рас¬
судил  Володя.  —  Убей  бог,  не  раз¬
беру:  лодырь  наш  комбат  или
трус?
 —  Если  бы  только  в  этом  де¬
ло,  —  вяло  усмехнулся  Михаил.  —
На  мой  взгляд,  у  него  болезнь  по¬
страшнее.  Состарился  он  раньше
времени.  А  от  этого  уже  не  выле¬
чишься.
 К  ним  подошел  Герман  Лива¬
нов  —  или  попросту  Герка  —  и  то¬
же  потянулся  к  записке:.
 17*
 259

—  О  чем  речь?  А,  дежурить  неохота..  Ну  что  ж,  давайте
я  пойду.  Я  всегда  говорил:  без  Ливанова,  как  без  ведра  погано¬
го,  не  обойдетесь.
 —  Какая  разница:  ты,  я  или  Володька?  Не  в  этом  дело,  —
махнул  рукой  Михаил.  —  Пойми,  не  наша  это  обязанность.
Там  есть  для  этого  сержанты.  Старшина,  в  конце  концов!  Зани¬
маемся  какой-то  ерундой!  —  Михаил  изорвал  в  клочья  запис¬
ку.  —  Придет  время  —  получу  полк,  тогда  увидите,  какой  мет¬
лой  помету  я  оттуда  всю  эту  опеку,  все  это  нянчанье.  У  меня,
уж  можешь  быть  уверен,  офицеры  не  станут  солдатам  носы
вытирать.  Место  офицера  определю  точно  по  уставу.
 —  Ас  другой  стороны,  с  Дроздова  тоже  требуют,  —  засту¬
пился  за  комбата  Володя.  —  Начальство  с  него!  А  он  с  тебя!
 —  Требовать  можно  и  нужно!  —  согласился  Михаил.  —
В  требовательности  вся  суть  дисциплины.  Но  не  всякая  требо¬
вательность  направлена  на  ее  укрепление.  Мы  зачастую  сами
мешаем  себе.  Сами  путаемся  у  себя  под  ногами.  Я  вот,  знаешь,
много  книг  перечитал  о  старой  русской  армии.  Да  и  о  нашей,
довоенной,  тоже  немало  знаю:  и  отец  рассказывал,  и  с  другими
офицерами,  особенно  отставниками,  беседовать  приходилось  —
все  в  один  голос  говорят:  взаимоотношения  старших  и  младших
в  то  время  строились  совсем  по-другому.  Никто  никогда  никого
не  подменял.  Никого  не  опекал.  А  требовательность  была  будь
здоров.  И  наряды  давали,  и  гауптвахта  функционировала,  и  три¬
буналы  работали!  Но  нянек-то  из  офицеров  никто  не  делал!
В  баню  солдат  офицеры  не  водили!  Вместе  со  старшиной  при¬
сутствующих  на  поверке  не  пересчитывали!..  Да  что  там  до  вой¬
ны!  Возьмите  наше  училище!..
 —  Сравнил!  —  перебил  его  Володя.
 —  Сравнил!  —  упрямо  повторил  Михаил.  —  А  почему  бы  и
нет?  Ты  бери  не  название,  не  организацию,  а  людей.  Что  ка¬
сается  сержантов,  так  в  частях  сержанты  есть  и  были  явно
сильнее.  У  нас  кто  был  младшим  командиром?  Свой  же  брат
курсант,  из  своего  же  часто  взвода.  А  в  батарее  сегодня,  в  час¬
ти?  Младшие  командиры  —  это  люди,  прошедшие  специальную
подготовку.  Так  почему  же  мы  не  можем  на  них  положиться?
В  бою,  в  конце  концов,  разве  мы  не  будем  им  доверять?  Еще
как!  Еще  какие  ответственные  задачи  будем  на  них  возлагать!
А  теперь,  черт  побери,  мы  не  решаемся  оставить  на  них  солдат
на  пять  минут!..
 —  А  погодка-то  шепчет...  Может,  все  же  удастся  сегодня
рвануть  куда-нибудь?  —  мечтательно  проговорил  Герка.
 Он  подошел  к  окну,  раскрыл  его  настежь  и  сел  на  подокон¬
ник.  В  комнату  дохнуло  утренней  свежестью,  сладковатым
260

ароматом  сада.  Золотистые  плоды  дугой  согнули  ветки  яблонь.
В  просветах  листвы  ярко  голубело  небо,  а  под  ветвями  нарядно
поблескивал  краской  и  хромировкой  новенький  мотоцикл  ИЖ.
 —  Поскольку  ситуация  изменилась,  я  —  в  полк,  —  решил
Михаил  и  привычным  жестом  одернул  гимнастерку.
 —  Почему  ты?  А  мы?  —  посмотрел  на  него  Володя.
 —  Вот-вот,  я  так  и  знал.  Купили  бугая,  —  засмеялся  Гер-
ка.  —  Да  я  еще  тогда  говорил,  что  это  дурацкая  затея.  Когда
нам  на  нем  ездить?  У  нас  же  ни  одного  воскресенья  свободного
не  бывает!
 —  Не  пори  ерунду,  —  остановил  его  Михаил.  —  Тебе  как
раз  сегодня  в  части  нечего  делать.  Сиди  дома.  Пиши  конспект.
У  тебя  завтра  вождение,  готовься...
 Но  Ливанову  не  очень-то  хотелось  готовиться.  Уж  очень  не
терпелось  опробовать  «бугая».
 Сейчас  вряд  ли  бы  кто-нибудь  из  друзей  мог  точно  вспомнить
день,  когда  Михаилу  пришла  в  голову  мысль  купить  мотоцикл.
Но  было  это  вскоре  после  того,  как  они  приехали  в  полк.  На¬
чальник  парашютно-десантной  службы  майор  Хлобыстов  угово¬
рил  тогда  Михаила  поехать  на  охоту.  Володя  и  Герка  были  в  тот
день  в  наряде.  Михаилу  не  хотелось  сидеть  дома  одному,  и  ой
принял  приглашение.
 В  следующую  субботу  Михаил  снова  уехал  с  Хлобыстовым.
И  еще  раз,  и  еще  через  одну  субботу.  А  потом  Михаил  объявил
Володе  и  Герке,  что  им  тоже  пора  заняться  охотой.  Володя  осо¬
бенно  возражать  не  стал,  хотя  поначалу  и  не  очень-то  представ¬
лял  себя  в  роли  охотника.  Герка  же  наотрез  отказался.
 Начались  дожди.  Пестрый  шуршащий  ковер  листопада  сме¬
нился  глухим  чернотропом.  Дороги  развезло.  Хлобыстовский
«Москвич»  пробирался  к  заветным  местам  охоты  лишь  с  вели¬
чайшим  трудом.  И  тогда  как-то  Михаил  изрек:
 —  Нам  нужен  свой  мотоцикл!
 Мысль  была  неожиданной.
 —  А  что?  Стоит  подумать,  —  быстро  отреагировал  Володя.
 —  Чистейшей  воды  афера!  —  безапелляционно  заявил  Герка.
 —  Почему?
 —  На  что  вы  его  купите?
 —  Скопим...
 —  Мы?
 —  Именно...
 —  Любопытно.  Кстати,  это  не  вы,  товарищ  гвардии  лейте¬
нант,  занимали  сегодня  у  старшины  трешку?
 —  Я!  Ну  и  что?  —  не  стал  отрицать  Михаил.
 261

—  Ничего.  Просто  так,  —  улыбнулся  ехидно  Герка.  —  В  по¬
рядке  уточнения.
 —  А,  что  с  тобой  разговаривать,  —  махнул  рукой  Михаил.  —
Предлагаю  голосовать.  Кто  за  то,  чтобы  купить  мотоцикл?
Я  —  за!
 —  Я,  пожалуй,  тоже  за!  —  поднял  руку  Володя.
 —  Черт  с  вами.  Подчиняюсь!  —  не  стал  спорить  Герка.  —
Только  мне  очень  интересно  знать,  как  вы  будете  укладываться
в  рамки  нового  бюджета.
 —  Все  предусмотрено!  —  успокоил  его  Михаил.  —  Устано¬
вим  режим  железной  экономии...  Предлагаю  возложить  на  Гер¬
мана  Ивановича  Ливанова  выполнение  обязанностей  финансового
диктатора.
 —  Поддерживаю!  —  снова  поднял  руку  Володя.
 Герку  взорвало.
 —  Живоглоты!  Эксплуататоры!  Авантюристы!  Вы  еще  пожа¬
леете  об  этом!!!  —  завопил  он.
 Но  вопрос  о  покупке  мотоцикла  был  решен  окончательно  и
бесповоротно.  Для  Герки  началась  пора  сложных  экономических
расчетов.
 Почти  два  года  друзья  самоотверженно  отказывали  себе  во
многом  ради  того,  чтобы  скопить  деньги.  А  до  нужной  суммы,
как  назло,  все  не  хватало  и  не  хватало.  И  не  потому,  что  по¬
малу  откладывали.  Но  каждый  месяц  им  словно  нарочно  при¬
ходилось  делать  какие-то  непредвиденные,  но  совершенно  обяза¬
тельные  покупки.  Ведь  самостоятельная  жизнь  молодых  офице¬
ров  только  начиналась.  Ни  у  кого  из  троих  не  было  даже  самых
простых  постельных  принадлежностей  и  чемоданов.  И  деньги,
накопленные  с  таким  трудом,  таяли,  как  тают  весною  сосульки.
Друзья  и  в  эту  осень  наверняка  не  выполнили  бы  свой  план.
Но  Михаил  написал  письмо  отцу  и  попросил  прислать  недостаю¬
щую  сумму.  И  генерал  Федосеев  выполнил  просьбу  сына-лейте¬
нанта.
 И  вот  теперь,  когда  мечта  и  гордость  друзей  стояла  под
окном,  дразнила  блеском  никеля  и  яркой  окраской,  извольте
отправляться  в  полк...
 —  Кстати,  Дроздов  надолго  ляжет,  как  ты  думаешь?  —
спросил  Володя  Михаила.
 —  В  госпитале  меньше  десяти  дней  не  держат.  А  что?
 —  А  то,  что,  пока  его  нет,  может,  переоборудованием  зай¬
мемся?
 Михаил  поскреб  затылок.  Предложение  было  заманчивым.
Дело  в  том,  что  хоть  батарея  и  занимала  довольно  просторное
помещение,  но  койки  в  нем  все  же  стояли  в  два  яруса.  Ликви-
262

дировать  эти  спальные  небоскребы  друзья  порывались  уже  с  тех
пор,  как  приняли  взводы.  Для  этого  не  так  уж  много  и  надо
было  сделать.  Всего  лишь  перевести  канцелярию  батареи  в  кап¬
терку,  под  каптерку  занять  часть  коридора,  а  стену  между  казар¬
мой  и  освободившейся  канцелярией  сломать.  Но  командир  бата¬
реи  даже  и  слышать  об  этом  преобразовании  не  хотел.  Во-первых,
Дроздову  ни  в  какую  не  хотелось  ломать  уютную  и  теп¬
лую  канцелярию  батареи.  А  во-вторых,  —  и  это  было  главным  —
работы  с  переустройством  могли  затянуться  недели  на  две.
За  это  время  командир  полка  заглянул  бы  в  казарму  по  край¬
ней  мере  раза  два.  И,  уж  конечно,  увидев,  что  в  ней  черт  знает
что  творится,  наверняка  устроил  бы  комбату  хороший  разгон.
А  зачем  это  было  нужно  Дроздову?
 На  протяжении  этих  двух  лет  Михаил  неоднократно  оста¬
вался  командовать  за  Дроздова  подразделением.  И  многое  успе¬
вал  делать  по-своему.  Но  перевернуть  вверх  дном  всю  казарму  —
на  это  он  все  же  не  отваживался.  Потому  что  знал:  если  коман¬
дованию  полка  затея  не  понравится,  влетит  за  нее  прежде  всего
Дроздову.
 —  Как  бы  капитан,  узнав  про  наши  дела,  аппетита  и  сна
не  лишился,  —  засомневался  Михаил.  —  Пожалуй,  стоит  подо¬
ждать  более  удобного  случая.
 —  Как  знаешь,  —  не  стал  уговаривать  Володя.  —  Но  если
учесть,  что  мы  стараемся  не  для  себя,  а  для  солдат,  на  мой
взгляд,  рискнуть  стоит.  Если  хочешь,  я  даже  могу  замполиту
об  этой  затее  доложить.  Он  нас  наверняка  поддержит.
 —  А  если  нет?  —  сразу  насторожился  Михаил.  —  Не  похо¬
же,  конечно,  чтобы  Соловьев  нам  поперек  дороги  встал.  Он  сам
за  солдата  с  кем  угодно  сцепиться  готов.  Но  начальство  есть  на¬
чальство.  Отрежет  —  и  точка.
 —  А  зачем  седьмую  сдавать?  —  вспомнил  вдруг  Герка.  —
Ее  вполне  еще  можно  гонять!
 — 	Это  комиссия  должна  решить,  а  не  ты  и  не  я.  Тянет-то
она  и  вправду  уже  слабовато.  Да  и  ходовая  часть...  В  общем,
я  проверю  по  паспорту,  —  решил  Михаил.
 Минут  через  десять  офицеры  выехали  со  двора.  Хозяйка
квартиры  только  и  успела  посетовать  на  дорогу:
 — 	Ив  воскресенье-то  на  вас  угомона  нет.
 В  полку  проходили  соревнования  по  футболу:  весь  личный
состав,  за  исключением  суточного  наряда  и  увольняемых  в  го¬
род,  был  на  спортивной  площадке.  Федосеев  знал  об  этом  и  по¬
тому  поехал  к  казарме  стороной,  подальше  от  площадки.  Но  дру¬
263

зей  увидели,  и  едва  ИЖ  замер,  как  к  ним  подбежали  два  сер¬
жанта.  Один  черноволосый,  смуглый,  худощавый,  с  широкой
улыбкой  на  скуластом  лице.  Другой  блондин,  повыше  ростом  и
пошире  в  плечах,  с  густым  румянцем  на  щеках.
 —  Здравия  желаем!  —  почти  одновременно  отдали  они  честь
и,  приложив  руки  к  пилоткам,  застыли  навытяжку.
 —  Здравствуй,  Галиев!  Здравствуй,  Ладонов!  —  по  очереди
поприветствовали  их  лейтенанты.
 —  Купили?  —  сияя  от  удовольствия,  спросил  Галиев.
 —  Купили,  —  подтвердил  Федосеев.  —  Чем  занимается  ба¬
тарея?
 —  Футбол  смотрит,  наши  с  летчиками  играют,  —  доложил
Ладонов.
 —  Счет?
 —  Три  —  ноль  в  их  пользу.
 —  Пойду-ка  и  я  туда,  —  решил  Марков.  —  Вы  не  хотите?
Галиев  скривил  гримасу:
 —  Неинтересно.  Лучше  разрешите  мотоцикл  посмотреть,
я  его  подтяну,  промажу  как  следует.
 —  А  на  самоходке  помпу  сменил?  —  спросил  Михаил.
 —  Так  точно.  Еще  вчера.
 —  И  зажигание  установил?
 —  Заводится  с  пол-оборота!
 —  Завтра  проверю,  —  предупредил  Михаил  и  протянул  Га¬
лиеву  ключ.
 —  А  по  плацу  можно  поездить?  —  снова  заулыбался  Га¬
лиев.
 —  Только  не  гоняй.  Он  еще  на  ограничителе,  —  предупредил
Федосеев  и  пошел  в  казарму.  Но  неожиданно  увидел  возле  шта¬
ба  две  незнакомые  «Волги»  и  остановился.
 —  Это  чьи?
 —  Начальство  какое-то  приехало,  —  объяснил  Ладонов.
 —  Давно?
 —  Минут  десять  тому  назад.
 —  А  откуда?
 Сержант  пожал  плечами.
 —  И  ты,  Галиев,  не  знаешь?
 —  Какая  мне  разница!
 Федосеев  неодобрительно  покачал  головой.
 —  К  штабу  не  ездите.  Подальше  где-нибудь...  —  предупредил
он  сержантов  и  скрылся  за  дверью  казармы.
 Батарея  располагалась  в  одной  большой,  почти  квадратной
комнате  с  окнами  на  обе  стороны  —  все  три  взвода,  ленинская
комната,  канцелярия  и  каптерка.  На  свободном  месте  возле
264

входной  двери  стояли  пирамиды  с  личным  оружием  десантни¬
ков,  вешалки,  столы  для  чистки  оружия.  Тут  же  находился  и
пост  суточного  наряда  батареи.
 Федосеева  встретил  дежурный  —  младший  сержант  Липахин,
командир  отделения  из  третьего  взвода,  шустрый,  пронырливый
парень.  Он  зычно  скомандовал:  «Смирно!»  —  и,  как  полагается
по  уставу,  отдал  рапорт.  Михаил  выслушал  рапорт,  искоса  по¬
глядывая  на  старшину  Крыженко.  Команда  дежурного  застала
его  в  тот  момент,  когда  он,  подняв  на  руки  бачок  с  питьевой
водой,  побагровев  от  напряжения,  стоял  возле  окна.  Дежурный
повторил  команду  «Вольно!»,  Крыженко  поставил  бачок  на  под¬
оконник  и  с  облегчением  вздохнул.
 —  Что  же,  он  так  тут  и  будет  стоять?  —  спросил  Михаил,
за  руку  здороваясь  со  старшиной.
 Крыженко  вытер  рукавом  гимнастерки  вспотевшее  лицо  и
снова  вздохнул.
 —  Я  бы  его,  товарищ  гвардии  лейтенант,  вообще  выкинул.
Он  мне  по  ночам  будет  сниться.
 —  Что  так?  —  не  понял  Федосеев.
 —  Второй  день  таскаю  его  из  угла  в  угол,  и  везде  он  не
к  месту.
 Федосеев  недоуменно  пожал  плечами.
 —  Почему?  Он  же  хорошо  стоял  за  пирамидой.
 —  Та  где  хорошо?  —  проворчал  Крыженко.  —  Вчера  лей¬
тенант  Марков  говорит:  «Старшина,  переставь  бачок.  А  то  сол¬
даты  воду  пьют,  кружку  ставят  на  пирамиду.  На  пирамиде  вода,
у  кого-то  там  автомат  заржавел».  Ну  ладно.  Переставил  я  его
к  стенке  между  вешалками.  Комбат  вечером  заметил.  «Где,  —
спрашивает,  —  ты  видел,  чтобы  питьевую  воду  рядом  с  верхней
одеждой  держали?  Негигиенично,  —  говорит,  —  это,  убери».
Я  его,  значит,  снова  перетащил  за  шкаф.  Ночью  пришел  дежур¬
ный  по  полку.  Захотел  пить.  Искал,  искал  бачок,  еле  нашел.
«Кто  это,  —  шумит,  —  додумался  от  солдат  воду  прятать?  Вы
еще  заприте  ее  в  шкаф,  под  пломбу!  Передайте  мое  приказание
старшине,  чтобы  поставил  бачок  на  видное  место!»  Прямо  меню
из  трех  блюд  получается,  не  один,  так  другой  взыскание  влепит.
 —  Да,  —  еле  сдержал  улыбку  Федосеев.  —  Но  на  окне-то
тоже  не  резон  его  держать?
 —  Да  я  вот  и  кружился  с  ним  тут,  как  кобель  с  репьем  на
хвосте,  выбирал,  куда  поставить...
 —  А  чего  выбирать?  Вот  же  отличное  место!  —  указал  Фе¬
досеев  на  тумбочку.  —  Здесь  бачок  и  мешать  никому  не  будет,
и  у  всех  на  виду,  и  полная  сангигиена.
 —  Правда?  —  недоверчиво  переспросил  Крыженко,
 265

—  Абсолютная!  —  подтвердил  Федосеев.
 Крыженко  почесал  за  ухом  и,  набрав  в  грудь  воздуха,  обер¬
нулся  к  Липахину.
 —  Выполняйте  распоряжение  гвардии  лейтенанта  Федосее¬
ва!  Раз  гвардии  лейтенант  сказал,  тут  ему  и  стоять!
 Федосеев  в  сопровождении  старшины  и  дежурного  отправил¬
ся  осматривать  порядок  в  батарее.
 Справа,  возле  окна,  размещался  третий  взвод,  которым  коман¬
довал  Ливанов.  В  общем-то  здесь  все  было  в  порядке.  Но  Михаи¬
лу  не  понравилась  заправка  коек.
 —  Где  третий  взвод?  —  спросил  он  у  дежурного.
 —  Футбол  смотрит!  —  доложил  Липахин.
 —  Вызовите  немедленно  всех!  —  приказал  Федосеев  и  про¬
шел  в  расположение  второго  взвода.
 Во  взводе  Маркова  внутренний  порядок  всегда  поддерживал¬
ся  на  должном  уровне.  И  Федосеев  отметил  это  одобрительным
кивком  головы.  Напротив  второго  взвода  размещался  первый
взвод,  которым  командовал  он  сам.  Тут,  по  мнению  Федосеева,
порядок  мог  быть  только  идеальный.  Койки  здесь  заправлялись
так,  что  были  похожи  на  отлично  натянутые  барабаны.  Тумбоч¬
ки  и  табуретки  равнялись  по  шнуру.  Полотенца  на  койках  тоже
равнялись  по  шнуру.  Даже  высота  подушек  измерялась  особым
шаблоном.
 Федосеев  остался  доволен  порядком  и  уже  хотел  было  на
этом  осмотр  закончить,  как  вдруг  на  крайней  тумбочке  увидел
окурок.  Вернее,  даже  не  окурок,  а  целиком  сгоревшую  сигарету.
Кто-то  закурил  ее,  положил  на  тумбочку  да  так  и  забыл.  И  она
сгорела  вся,  до  самого  мундштука,  оставив  на  тумбочке  полоску
серого  пепла.
 Крыженко  аж  сгорбился  весь,  знал,  что  лейтенант  сейчас
кому-то  «даст».  И  точно.  Федосеев  повернулся,  как  на  шарни¬
рах,  и,  глядя  Липахину  в  глаза,  спросил  низким,  сразу  осипшим
голосом:
 —  Кто  курил  в  батарее?
 —  Не  помню!  —  выпалил  Липахин.
 —  Или  вспомните,  или  я  сейчас  же  сниму  вас  с  дежурства
и  отправлю  на  гауптвахту!
 Липахин  преотлично  знал,  что  лейтенант  слов  на  ветер  не
бросает,  и  потому,  подумав  самую  малость,  вспомнил.
 —  Кажется,  рядовой  Клешня...
 —  Ко  мне  его!  —  распорядился  Федосеев.  —  Кажется!  Буд¬
то  я  сам  не  знаю,  что  это  он.  Это  же  на  его  тумбочке  окурок!
 Он  собирался  сказать  еще  что-то,  но  в  это  время  дверь  в  ка¬
266

зарму  распахнулась  и  третий  взвод  почти  в  полном  составе  про¬
громыхал  по  коридору.
 Федосеев  окинул  солдат  беглым  взглядом  и  уже  спокойно  ска¬
зал  старшине:
 —  Пусть  наведут  порядок.
 Потом  он  приказал  раскрыть  окна.  В  казарму  устремился
теплый,  настоянный  на  липах  воздух.  И  сразу  в  большом,  свет¬
лом  помещении  запахло  медом.  Федосеев  постоял  еще  немного,
посмотрел,  как  солдаты  заправляют  койки,  пошел  в  канцелярию.
Там  он  сел  за  стол  и  раскрыл  расписание  занятий.  Посмотрел  на
разграфленный  лист,  досадливо  побарабанил  пальцами  по  столу,
отложил  бумагу  в  сторону.  Мысль  его  не  первый  раз  за  эти  не¬
дели  занимал  сухощавый  темноглазый  солдат  со  странной  фами¬
лией  Клешня.  Он  появился  у  него  во  взводе  сравнительно  не¬
давно.  Но  с  тех  пор  хлопот  у  Федосеева  прибавилось  заметно.
Клешня  не  был  грубияном.  Он  никогда  не  лез  на  рожон.  Не  де¬
лал,  как  говорится,  что-либо  назло  начальству.  Но  преспокойно
мог  улечься  на  койку  в  сапогах.  Мог  поставить  автомат  в  пи¬
рамиду  прямо  с  улицы,  из-под  дождя.  Он  много  чего  мог.  И  при
этом  он  никогда  не  признавался  в  своей  вине.  Даже  тогда,  когда
его  заставали  на  месте  преступления  и  все  доказательства  были
совершенно  очевидны,  Клешня  непременно  находил  какие-нибудь
оправдания  своему  поведению.  Его  еще  ни  разу  не  удалось  вы¬
звать  на  откровенный  разговор.  Вот  это-то  было  самым  неприят¬
ным  в  натуре  солдата.
 Клешня  зашел  в  канцелярию  вместе  со  старшиной.  Он  до¬
ложил  о  прибытии,  как  полагается  по  уставу,  и  посмотрел  на
лейтенанта  своим  обычным,  спокойным,  самоуверенным  взгля¬
дом.  Михаил  встал.
 —  Вы  курили  в  казарме?  —  начал  он.
 —  Когда?
 —  Сегодня  утром.  Перед  тем,  как  идти  на  футбол.
 —  Я  на  футбол  не  хожу.  Не  болею,  —  усмехнулся  Клешня.
 —  Ну,  пусть  не  на  футбол.  Курили?
 —  Что-то  не  припомню.
 —  А  если  вам  напомнят  об  этом  ваши  товарищи?  —  сдер¬
живая  себя,  продолжал  Федосеев.  Для  него  сейчас  было  важнее
всего,  чтобы  солдат  сознался.
 —  Товарищи  могут  и  ошибиться.  Ошибка  дело  самое  чело¬
веческое,  —  спокойно  ответил  Клешня  и  переступил  с  ноги  на
ногу,  словно  хотел  добавить:  «Так-то  вот.  А  я  тут  ни  при  чем».
 —  Совести  у  вас  нет!  —  не  выдержал  вдруг  молчавший  до
этого  старшина.  —  А  еще  в  увольнение  после  обеда  идти  со¬
бираетесь.  Как  вы  разговариваете  с  командиром?
 267

Клешня  бесстрастно  посмотрел  на  него.  И  отвернулся.  И  опять
взглянул  на  лейтенанта.  Ждал,  что  скажет  тот.  Знавший,  что  за
лейтенантом  последнее  слово.
 —  Почему  у  вас  все  не  как  у  людей?  —  начал  сердиться
Федосеев.  —  Ведь  вы  своим  же  товарищам  ставите  подножку.
Взвод  борется  за  звание  «отличного»,  а  вы  чуть  ли  не  каждый
день  преподносите  нам  сюрпризы.  И  почему  вы  так  боитесь
правды?  Что  у  вас,  самолюбия  нет?  Хоть  бы  раз  честно  созна¬
лись  в  тех  нарушениях,  которые  допускаете!  Почему  вы  не  хо¬
тите  признаться  даже  сейчас?
 —  Так  кабы  было  в  чем,  —  пожал  плечами  солдат.
 —  В  том,  что  курили  в  помещении  батареи!  Это  видел  де¬
журный.  На  вашей  тумбочке  окурок!
 —  Так  кабы  мой...
 Федосеев  понял,  что  разговор  идет  впустую,  никакого  при¬
знания  он  не  добьется,  и  холодно  отчеканил:
 —  За  нарушение  порядка  увольнение  отменяю!  Идите!
 Клешня  повторил:  «Есть  идти!»  —  и  вышел.  А  Михаил  сел
за  стол,  раскрыл  расписание,  начал  читать,  пытаясь  успокоиться.
 Работать  дальше  не  хотелось.  Но  он  заставил  себя  не  только
прочитать  расписание  до  конца,  на  всю  предстоящую  неделю,  но
и  проверить  всю  батарейную  документацию.
 К  концу  матча  десантники  поднажали.  Игра  переместилась
к  воротам  летчиков.
 Володя,  поначалу  наблюдавший  за  игрой  без  особого  интере¬
са,  постепенно  увлекся.  И  очень  хотел,  чтобы  десантники  сравня¬
ли  счет.  Но  время  летело,  а  на  щите,  заменявшем  табло,  висели
все  те  же  цифры  —  3:2.  Неожиданно  кто-то  легонько  толк¬
нул  его  в  плечо,  и  знакомый  мягкий  бас  прогудел  у  него  над
ухом:
 —  А  ну,  гвардейцы,  потеснитесь...
 Володя  обернулся.  Между  ним  и  его  соседом,  солдатом  Пухо¬
вым,  пристраивался  на  скамейке  майор  Соловьев,  заместитель
командира  полка  по  политической  части.  С  неизменной  трубкой
в  руках.  Замполит  сел,  выпустил  сизое  облако  ароматного  дыма
и  досадливо  крякнул:
 —  Проигрывают,  бесовы  дети!
 —  Уже  2:3!  —  поспешил  заметить  Володя.
 —  Уже  сорок  минут  второго  тайма!  —  в  тон  ему  ответил
Соловьев  и  весь  подался  вперед,  туда,  ближе  к  играющим.
Его  мохнатые,  выгоревшие  за  лето  брови  топорщились  над  пере¬
носицей  колосками  вызревшей  ржи.  Минуту,  другую  он  молча
наблюдал  за  игрой  и  снова  повернулся  к  Володе.
 268

—  Как  они  бегают!  Они  же  еле  ноги  передвигают.  Не  трени¬
ровались.  А  бьют!  Как  бьют...
 —  Когда  было  тренироваться?  Все  лето  мотались  на  учень¬
ях,  —  напомнил  Володя.
 —  Чепуха.  Отговорка,  —  Соловьев  вытащил  изо  рта  трубку
и  выбил  пепел  на  землю.  —  Скажи  лучше:  никто  об  этом  не
подумал  как  следует.
 Матч  закончился  победой  летчиков.  Солдаты  начали  расхо¬
диться.  Володя  хотел  подняться  со  своего  места,  но  Соловьев
не  торопился  уходить  со  стадиона.  Володя  решил,  что  оставлять
замполита  одного,  пожалуй,  неудобно,  и  тоже  остался  сидеть.
 —  Сам-то  в  футбол  играешь?  —  спросил  Соловьев.
 —  Я  хоккеем  увлекался,  товарищ  гвардии  майор,  —  ответил
Володя.
 —  Ну  так  вспомни  старое,  возьмись  опять  за  клюшку.  Набе¬
ри  команду.  Составь  план  тренировок.  Дай  его  на  утверждение
командиру  полка.  Он  утвердит.  Это  я  тебе  гарантирую.  А  глав¬
ное  —  народ  подбери  покрепче.  Офицеров  привлекай.  В  первую
очередь  молодых:  Муравьева,  Федосеева,  Ливанова.  Умеют  они
по  шайбе-то  бить?
 —  Федосеев  в  училище  лучшим  нападающим  был.  Любую
защиту  рвал  как  таран!
 Стадион  опустел.  Только  возле  ворот  десантников  небольшая
группа  самых  заядлых  болельщиков  о  чем-то  горячо  спорила.
 Соловьев  заново  набил  трубку,  не  торопясь  раскурил  ее.
 —  Дроздов  опять  заболел?  —  неожиданно  изменил  майор  те¬
му  разговора.
 —  Так  точно.
 —  Ну  что  ж,  тем  для  него  хуже,  —  задумчиво  проговорил
Соловьев.  —  Мы  надеялись,  что  он  перед  инспекторской  покажет
себя.  Предоставили  ему  еще  один  шанс...  Ну  что  ж.  Кто  за  него
остался?
 —  Федосеев.
 —  Толковый  офицер.  Кстати,  как  ты  считаешь,  не  резковат
он  с  людьми?  —  спросил  Соловьев.  —  Помягче  ему  не  мешает
быть?  Потеплее  к  людям  подходить?  На  одной  требовательности
трудно  строить  отношения  с  подчиненными.  Солдаты  его  ува¬
жают.  А  вот  рассказать  ему,  у  кого  что  на  душе  накипело,  вряд
ли  пойдут.  А  не  будешь  знать,  что  у  людей  на  душе,  —  многое
упустишь.  Потом  будешь  голову  ломать,  как  человека  на  путь
истинный  поставить.
 —  Я  лично  особой  резкости  в  нем  не  замечал,  —  подумав,
сказал  Володя.
 —  А  ты  присмотрись  повнимательнее,  —  посоветовал  Со¬
269

ловьев.  —  Да  почаще  Федосееву  на  правах  старого  друга  напо¬
минай,  что  человек-то  родится  от  любви,  лелеется  лаской  и
в  жизни  этими  чувствами  его  никак  нельзя  обходить.  И  вот  уви¬
дишь,  дела  у  него  лучше  пойдут.  Ну  а  как  служба  идет?
 Володя  не  ожидал,  что  разговор  примет  такое  направление.
Но  он  знал,  что  если  уж  Соловьев  о  чем-нибудь  заговорил,  то
это  неспроста,  значит,  так  у  него  задумано.
 —  Вообще-то  служба  идет  неплохо.  Но  если  честно,  товарищ
гвардии  майор,  трудновато  в  этом  году.
 Соловьев  кивком  согласился.
 —  Неудивительно.  Боретесь  за  звание  «Отличного  подраз¬
деления».  Даром  такое  не  дается.  А  что  мешает?  На  чем  споты¬
каетесь?
 —  Мелочи  всякие  мешают.  Народ  во  взводах  в  основном
новый,  ну  и  недоработок  хватает,  —  сказал  Володя,  подумав  про
себя:  «Ловко  у  него  получается:  начал  про  футбол,  а  теперь
мне  вроде  как  отчитываться  приходится».
 Соловьев  помолчал,  несколько  раз  глубоко  затянулся.
 —  Мелочи,  говоришь?  —  переспросил  он.  —  Нет,  дорогой,
не  так  ты  все  это  себе  представляешь.  Глубже  дело.  Особых
претензий  к  вам  нет,  это  точно.  Но  мы  с  командиром  полка
как-то  говорили  о  вас  очень  подробно  и  пришли  к  такому  выво¬
ду.  Темп  вы  взяли  очень  высокий.  А  силы,  пожалуй,  рассчитали
неправильно.  Вот  это-то  и  дает  себя  знать.  Не  мелочи,  товарищ
Марков,  мешают  вам,  а  огрехи.  Знаешь,  что  это  такое?  Ты  отку¬
да  родом-то,  из  деревни  или  из  города?
 —  Городской.
 —  Значит,  пахать  не  приходилось?
 —  Не  приходилось.
 —  Ну  так  я  тебе  объясню,  что  это  такое.  Бывает,  осенью,
когда  засевают  озимые,  тракторист  поднажмет  на  скорость,  по
всему  полю  проскочит  с  ветерком.  Время  он,  конечно,  кое-какое
при  этом  выигрывает.  Только  весной  над  озимыми,  смотришь,  то
тут,  то  там  бурьян  поднимется.  А  почему?  Да  потому,  что
в  спешке  пропахал  он  не  все  как  следует,  оставил,  как  говорят
в  народе,  огрехи.  На  них-то  и  поднимают  голову  сорняки.  Так
и  у  вас  получается.  Вы  сегодня  расплачиваетесь  за  то,  что  пло¬
хо  сделали  вчера,  а  может  быть,  даже  и  позавчера.  Но  в  поле  —
там  все  ясно,  почему  и  отчего  эти  огрехи  получаются.  А  в  на¬
шей  работе  с  ходу  такое  определить  трудно.  Тут,  брат,  голову
не  раз  поломаешь,  прежде  чем  доищешься,  отчего  учеба  не  как
следует  идет,  почему  дисциплина  хромает.  Тут  анализ  требуется
серьезный,  вдумчивый:  многое  приходится  учитывать,  взвеши¬
вать,  сопоставлять.  Я  вот  опять  к  Федосееву  вернусь.  Думаешь,
270

он  этой  самой  своей  резкостью  не  навредил  себе,  а  стало  быть,
и  всему  делу?  Еще  как!  И  когда-нибудь  это  даст  себя  знать.
А  Ливанов?
 —  Что  Ливанов?  —  не  понял  Володя.
 —  Думаешь,  ливановские  огрехи  вам  мало  мешают?  Сколько
он  их  наделал?
 —  Много,  —  глухо  признал  Володя.
 —  А  вы  их  проанализировали?
 —  Нет...
 —  А  знаете,  как  их  выявлять,  не  дожидаясь,  когда  они  са¬
ми  о  себе  заявят?
 —  Нет...
 Соловьев  взглянул  на  часы.
 —  Вот  что!  Уж  раз  у  нас  с  тобой  такой  деловой  разговор
завязался,  обрывать  его  не  стоит.  Пойдем-ка  ко  мне.  Там  и  по¬
обедаем.  Там  и  обсудим  все!  —  Он  взял  Володю  под  руку.  —
Или  ты  занят  чем-нибудь?
 —  Никак  нет!  —  поспешно  заверил  Володя.
 —  Тогда  вперед!
 Михаил  долго  ждал  Володю.  Дважды  посылал  дневального
на  розыски.  И  лишь  когда  узнал,  что  Марков  ушел  со  стадиона
вместе  с  Соловьевым,  решил  отправляться  домой.
 Неожиданная  болезнь  комбата  взвалила  на  него  кучу  всяких
дополнительных  забот.  Но  это  Михаила  не  пугало.  Он  уже  не
раз  оставался  за  командира  и  в  общем-то  справлялся  с  его  обя¬
занностями  довольно  успешно.  Неприятным  было  другое.  Хотел
он  того  или  не  хотел,  но  теперь  ему  снова  приходилось  командо¬
вать  своими  друзьями.  А  вот  это  не  всегда  получалось  ловко.
С  Володей  он  легко  находил  общий  язык.  Но  с  Ливановым,
с  Геркой,  дело  обстояло  куда  сложнее.
 Чтобы  сократить  путь,  Михаил  свернул  с  главной  улицы  и
поехал  переулками.  И  скоро  пожалел  об  этом  —  влетел  в  зали¬
тую  водой  выбоину,  перемазался.  Поехал  медленно,  присматри¬
ваясь  к  дороге.  И  вдруг  увидел  возле  ворот  небольшого  одно¬
этажного  дома  солдата.  Лица  его  он  не  разглядел,  но  фигура
показалась  знакомой.  Михаил  прибавил  обороты  двигателя,
чтобы  поярче  светила  фара,  и  направил  луч  прямо  на  солдата.
И  в  тот  же  миг  узнал  Клешню.  Солдат  с  кем-то  прощался.
 «Как?  Ведь  я  только  что  запретил  его  увольнять?*  —  возму¬
тился  он  и  громко  позвал:
 —  Рядовой  Клешня!  Ко  мне!
 Солдат  обернулся  на  голос,  секунду-другую  всматривался
в  темноту  и,  вдруг  повернувшись,  ловко  торкнул  в  ворота.
 «Так,  значит,  он  еще  и  без  увольнительной!  Ну  подожди,
271

друг.  На  этот-то  раз  тебе  уже  не  помогут  никакие  отговорки!»
Михаил  с  силой  развернул  мотоцикл  и  с  места  рванулся
обратно  в  полк.  Но  не  рассчитал  и  опять  влетел  в  яму,  из  кото¬
рой  только  что  выбрался  с  таким  трудом.  Руль  выбило  из  рук
и  больно  ударило  по  коленке.  Мотоцикл  пришлось  вытаскивать
снова  и  толкать  уже  в  обратном  направлении.  Михаил  не  заме¬
тил,  что  вывозился  в  грязи  по  самый  ворот  гимнастерки.  В  та¬
ком  виде  он  и  въехал  на  территорию  полка,  затем  вбежал  в  ка¬
зарму.
 В  батарее  все  было  спокойно.  Солдаты  занимались  кто  чем.
Клешни,  конечно,  на  месте  не  было.
 —  Дежурный!  Старшину  ко  мне!  —  приказал  он.
 Крыженко  немедля  вбежал  в  батарею.  И,  увидев  перемазан¬
ного  лейтенанта,  прямо-таки  перепугался.
 —  Что  случилось?
 —  Где  Клешня?
 —  Тут  был!
 —  Где  тут?  Я  только  что  видел  его  в  городе!
 —  Он  попросил  у  меня  разрешения  и  пошел  в  кино.
 —  Вызвать  его  сюда!  —  приказал  Федосеев.
 Дежурный  пулей  полетел  в  клуб.
 —  Вот  это  номер,  —  начал  догадываться  Крыженко.  —
Я,  говорит,  в  клуб  пойду.  Там,  говорит,  картина  новая.  Ничего
себе  меню  из  трех  блюд...  Однако  вам,  может,  почиститься  надо?
 Они  прошли  в  каптерку.  Крыженко  достал  одежную  щетку
и  очень  старательно  принялся  помогать  лейтенанту  приводить
в  порядок  гимнастерку  и  бриджи.  Михаил  молчал.  То,  что  дне¬
вальный  вернется  из  клуба  один,  в  этом  он  не  сомневался  ни
капли.  Через  несколько  минут  дневальный  вошел  в  каптерку.
Но  не  один,  а  с  Клешней.
 Крыженко  проглотил  слюну  и  от  неожиданности  мазанул
лейтенанта  щеткой  по  щеке.  На  какое-то  мгновение  Федосеев
растерялся.  Но  быстро  взял  себя  в  руки.  Он  только  поразился
проворности  солдата.  А  в  своей  правоте  не  сомневался.  И,  может
быть,  именно  это  помогло  ему  сохранить  выдержку.
 —  Кто  разрешил  вам  уходить  из  расположения  части?  —
как  можно  спокойней  спросил  он.
 Клешня  молчал.
 —  Отвечайте!
 —  Я  никуда  не  уходил,  —  процедил  сквозь  зубы  солдат.  —
Я  был  в  клубе...  Можете...
 —  Довольно!  —  оборвал  его  Федосеев.  —  Я  знаю,  что  вы
хотите  сказать.  Спросите,  мол,  свидетелей,  которые  сидели  рядом
со  мной  в  зале!  Я  знаю,  что  вы  их  уже  подготовили.  Действо*
 272

вали  вы  очень  оперативно.  Быстрее  моего  в  полк  вернулись.
Но  я  ни  в  чьих  свидетельствах  не  нуждаюсь.  Я  пока  еще  верю
своим  глазам.
 Солдат  на  секунду  потупился.  И  у  него,  как  показалось  Фе¬
досееву,  даже  шевельнулись  губы.  Но  в  следующий  момент
в  уголках  его  глаз  сверкнул  хитроватый,  так  раздражавший
лейтенанта  колючий  огонек.
 —  Трое  суток  ареста!  —  вспылил  Федосеев.  —  И  запомни¬
те:  отныне  вы  будете  докладывать  лично  мне  о  каждом  своем
шаге!
 И,  обернувшись  к  старшине,  добавил:
 —  Немедленно  отправьте  его  на  гауптвахту!  Всех  сержантов
соберите  в  канцелярию!
 Клешня  молчал.  И  впервые  посмотрел  на  своего  командира
без  всякой  усмешки.
 Глава  2
 Во  дворе  раздался  шум  мотоцикла,  потом  на  крыльце  послы¬
шались  тяжелые  шаги  Михаила.
 Видно  было,  что  он  здорово  устал:  ввалился  в  комнату,  мол¬
ча  плюхнулся  на  стул  и  обхватил  голову  руками.
 —  Что  так  долго?  —  спросил  Володя.
 —  Подожди  с  разговорами-то!  —  оборвала  его  Елизавета  Ива¬
новна.  —  Накрывать-то  можно?  Который  раз  грею...
 —  Спасибо,  Лиз  Иванна,  накрывайте,  —  обрадовался  Миха¬
ил  неожиданному  заступничеству  хозяйки.  А  когда  она  вышла
на  кухню,  в  свою  очередь,  спросил:
 —  А  ты-то  куда  пропал?
 —  Соловьев  меня  к  себе  пригласил,  —  объяснил  Володя.  —
О  делах  наших  говорили...  Много  я  толкового  услышал.  Крутим¬
ся  мы,  братцы,  как  белка  в  колесе.  А  по-настоящему  дело  впе¬
ред  двинуть  не  можем.
 —  Это  почему  же?  —  удивился  Ливанов.  —  Вроде  бы  совсем
недавно  нас  в  пример  другим  ставили.
 —  Дело  не  в  примере,  —  отмахнулся  Володя.  —  Меня  Со¬
ловьев  спрашивает:  «На  чем  спотыкаетесь?!»  А  я  говорю:  «На
мелочах!»
 —  Хороши  «мелочи»!  —  Михаил  стукнул  вдруг  ложкой  по
столу  так,  что  зазвенели  стаканы.  —  Какие  же  это,  к  чертям
собачьим,  «мелочи»,  если  я  только  что  на  трое  суток  посадил
Клешню  за  самовольную  отлучку!
 —  Что?
 18  Приложение  к  ж-лу  «Сельская  молодежь»,  том  2 	273

—  То,  что  слышали.  Выкинул  такой  номер  перед  самой  ин¬
спекторской  поверкой!
 —  Ты  толком  расскажи,  как  все  случилось,  —  попросил
Марков.
 Михаил  встал,  закурил,  подошел  к  окну.  В  саду  гулял  ветер.
Глухо  шелестели  огрубевшие  за  лето  листья  яблонь,  покачива¬
лись  ветки.  Поскрипывали  ржавые  петли  оконной  ставни,  с
дробным  стуком  падали  большие  капли  дождя.
 —  Я  пока  не  знаю,  почему  он  пошел  в  самоволку,  —  недо¬
вольно  проговорил  Михаил.  —  Мне  известен  только  сам  факт.
 —  А  зачем,  собственно,  ему  надо  было  идти  в  самоволку?
Я  же  видел  его  в  списке  увольняемых,  —  напомнил  Герка.
 —  Я  отменил  увольнение.  Он  курил  в  батарее  и  не  хотел  в
этом  сознаться.
 —  Два  наказания  в  один  день?
 —  Ну  и  что  тут  такого?  Если  надо,  я  и  три  дам!  И  четыре!
 —  Вот  так  у  нас  и  идет  разнобой:  один  сплеча  рубит,  дру¬
гой  по  головке  гладит,  —с  досадой  заметил  Володя.
 —  Что  же  ты  мне  прикажешь,  хвалить  его  за  нарушения?  —
горячо  возразил  Михаил.  —  Я  вот,  между  прочим,  отправил  его
на  гауптвахту  и  первым  делом  вспомнил  про  это  самое  «гла¬
женье  по  головке»!  Это  все  наш  комбат!  Плоды  его  сверхосто¬
рожности.  Сколько  раз  я  просил:  накажите  Клешню  своей
властью!  Дайте  ему  понять,  что  с  ним  тут  не  шутят!  Так  нет,
где  уж  там  наказывать.  Все  боится,  как  бы  за  эти  наказания
ему  самому  не  попало...
 —  Но  и  это  не  метод  воспитания:  «Накажу!»,  «Накажу!»  —
перебил  друга  Володя.  —  Тебя  самого  наказать  надо  за  то,  что
ты  не  сумел  добиться  от  человека  правды.
 Михаил  опешил.
 —  Я  беседовал  с  ним  перед  этим...
 —  Знаю  я  твои  беседы:  «Отвечайте!»,  «Короче»,  «Шагом
марш!»  Только  на  этом  далеко  не  уедешь.  Забыл  ты,  как  Сазо¬
нов  разговаривал  с  нами,  когда  хотел  заставить  нас  в  чем-нибудь
признаться?  Вспомни,  как  на  первом  курсе  поступил  он  с  нами,
когда  я  выругался.  Так  вот,  с  тех  пор  прошло  пять  лет,  а  мне
и  сегодня  стыдно,  что  я  не  вышел  тогда  из  строя,  —  сказал
Володя  и,  посмотрев  на  Герку,  добавил:  —  Впрочем,  я  хотел
выйти.  Да  вот  этот  тип  удержал  меня...
 —  Ну  уж  это  как  водится,  в  конечном  итоге  всегда  я  вино¬
ват,  —  ухмыльнулся  Герка.  —  Может,  еще  за  мной  что  чис¬
лится?
 —  Твой  черед  еще  подойдет!  —  пообещал  ему  Володя  и  сно¬
ва  обернулся  к  Михаилу.  —  А  ведь  если  бы  Сазонов  наказал
274

меня  тогда  как  всех,  я  давным-давно  забыл  бы  и  думать  об
этой  истории.  А  он  видишь  каким  путем  до  моей  совести  до¬
брался?  Найди  и  ты  к  Клешне  подход.  Ведь  есть  он,  наверняка
есть.  Ты  же  мыслящий  командир,  а  ведешь  себя  подчас  как  за¬
коренелый  солдафон!
 —  Ну  знаешь!  —  вспыхнул  Михаил.  —  Мне  еще  такого  ни¬
кто  не  говорил!  И  взвод  пока  еще  на  одном  из  первых  мест  в
полку!
 —  Так  это  пока.  А  нам  о  будущем  думать  надо!  —  наседал
Володя.  —  С  этого  и  разговор  начали.
 —  Хорош  разговор,  до  хрипоты  дело  дошло,  —  усмехнулся
Герка.  —  И  все  из-за  Клешни.  Да  по  нему  гауптвахта  тоскует  с
тех  пор,  как  он  появился  в  батарее!
 —  Ничего  ты  не  понял.  Не  в  одном  Клешне  дело!  —  повер¬
нулся  к  Герке  Володя.  —  Мишка  сам  вспомнил  о  том,  что  ин¬
спекторская  на  носу.  И  нам  надо  решать  сейчас,  немедленно,  как
ее  лучше  сдать,  надо  обмозговать  все  то,  чего  мы  уже  добились:
действительно  это  хорошо  или  и  тут  еще  надо  что-то  доделывать.
 —  Кстати,  твой  взвод  я  сегодня  заставил  перестелить  все
койки!  —  объявил  Герке  Михаил.  По  всему  было  видно,  что  го¬
рячность  его  уже  начала  проходить.
 —  Ну  и  правильно  сделал.  Молодец!  —  принял  это  как  долж¬
ное  Герка.
 -  Да  почему  это  должен  был  делать  я?  Почему  ты  сам  не
думаешь  об  этом?  —  снова  повысил  голос  Михаил.
 —  Потому,  что  я  писал  конспект.  Что,  мне  разорваться  надо
было?  —  начал  сердиться  Герка.
 Они  замолчали.  Герка  потянулся,  зевнул,  хотел  было  уже
встать,  но  Михаил  остановил  его  рукой:  мол,  подожди,  —  заго¬
ворил  снова:
 —  Дела  наши  —  делами,  заботы  —  заботами.  И  даже  ин¬
спекторская  —  событие  в  общем-то  преходящее.  Подготовимся  и
сдадим.  А  я,  между  прочим,  вот  о  чем  последнее  время  думаю.
В  какое  время  мы  служим?  Кто  мы  такие?
 —  Ничего  себе  вопросик!  —  ухмыльнулся  Герка.  —  Ты  в
удостоверение  личности  загляни.  Там  обо  всем  этом  очень  точно
сказано:  «Гвардии  лейтенант.  Командир  взвода».  И  дата  указа¬
на,  когда  на  эту  должность  назначен.
 —  И  все  же  это  не  все!  —  серьезным  тоном  продолжал  Миха¬
ил.  —  А  если  подумать  поглубже?  Да,  мы  лейтенанты.  Молодые
офицеры.  Но  не  просто,  а  молодые  офицеры  периода  начала  ре¬
волюции  в  военном  деле.  Должно  это  что-нибудь  для  нас  зна¬
чить?  К  чему-то  обязывать  особенному?  Возлагать  на  нас  какие-
то  особые  требования?  Побуждать  к  чему-то  незаурядному?  Ведь
18* 	275

наша  военная  революция  —  это  не  только  обновление  воору¬
жения,  или  переход  на  новую  технику,  или  какие-то  там  орга¬
низационные  мероприятия.  Она  обязательно  предполагает  и  самое
активное  участие  людей.  В  частности,  и  нас  с  вами...
 —  Нашу  взводную  братию?  —  скептически  улыбнулся  Гер¬
ка.  —  А  что  мы  можем?  Разве  только  участвовать  в  общих  ме¬
роприятиях!
 —  Не  скажи,  —  не  согласился  Михаил.  —  Готового  ответа  на
твой  вопрос  у  меня,  конечно,  нет.  Но  я  над  этим  тоже  задумы¬
вался.  И  знаете,  мне  в  такие  минуты  всегда  на  ум  Павка  Кор¬
чагин  приходил.  Да,  да,  Корчагин!  Не  улыбайся!  Скажешь,
хрестоматийный  пример.  Ошибаешься!  Ведь  он,  собственно,  кто
такой  был?  Да  в  общем-то  рядовой.  Рядовой  по  званию  и  генерал
по  энтузиазму.  И  это  определило  его  место  в  первом  эшелоне
наступающих.  А  мы  чем  его  хуже?  В  общих  мероприятиях
тоже  очень  по-разному  можно  участвовать.  Можно  двигаться
в  головной  походной  заставе,  а  можно  и  пыль  глотать
в  замыкающих.  По-моему,  тут  перво-наперво  надо  самому  для
себя  определить  свое  отношение  к  этому  общему  мероприятию,
свою  позицию.  Конечно,  Герка  прав:  наши  возможности  ограни¬
чены.  И  двигать  эту  революцию  вперед  нам,  может,  и  не  дано.
Но  делать  большее,  чем  мы  делали  до  сих  пор,  —  это  мы  можем
вполне.  И  главное  —  делать  не  как  вчера  и  даже  не  как  сего¬
дня,  а  как-то  еще  лучше.  Взять  за  образец  какие-то  новые  мери¬
ла.  От  чего-то  отказаться,  от  каких-то  привычных  норм,  представ¬
лений.  Повести  за  собой  солдат.  Вот  какие  мыслишки  бродят,
братцы...
 Михаил  умолк,  и  за  столом  снова  стало  тихо.
 —  Широко  смотришь,  —  в  раздумье  сказал  Володя.  —  И  пра¬
вильно.  Только  что  конкретно  может  значить  это  твое  «по-ново¬
му»?  От  чего  отказываться?  От  каких  таких  привычных  пред¬
ставлений?  Говорить-то  просто.  Вот  мы  оба  тут  перед  тобой.
Что  нас  отягощает?  Объясни.
 —  Не  знаю,  —  завертел  головой  Михаил.  —  В  таком  большом
плане  не  знаю.  Говорю  то,  что  чувствую.  Вместе  будем  думать.
А  будем  думать  —  придумаем.
 И  еще  что-то  хотел  сказать  Михаил.  Но  тут  вдруг  на  крыльце
послышались  торопливые  шаги,  и  на  пороге  комнаты  появилась
Шура,  сияющая,  раскрасневшаяся,  а  за  ней  ее  подруга.  Невысо¬
кого  роста,  с  задорным,  чуть  вздернутым  носиком;  черные,  с
синеватым  отливом  волосы,  закрученные  на  затылке  в  тугой
жгут;  густые,  длинные  ресницы,  и  глаза  серые,  задумчивые.
 «Как  у  Лены»,  —  подумал  Володя  и  шагнул  навстречу  не¬
знакомке.  Но  его  опередил  Михаил.
 276

—  Знакомьтесь,  моя  подруга!  —  сказала  Шура  и  потащила
Герку  в  угол,  зашептала,  улыбаясь  и  показывая  головой  то  на
Михаила,  то  на  подругу.
 —  Алла,  —  назвалась  девушка  и  по  очереди  протянула
друзьям  руку.
 —  Ну  что,  уже  обновили  свою  покупку?  —  спросила  Шура,
обращаясь  к  Михаилу.
 —  Разумеется.
 —  А  где  же  он?  —  не  поверила  Шура.
 Михаил  расплылся  в  довольной  улыбке.
 —  В  дом  при  всем  желании  не  затащишь.  Но  если  хотите
взглянуть,  пожалуйста.
 Шура  повернула  к  выходу.  Михаил  ловко  раскрыл  перед  ней
дверь  и  обернулся  к  Алле.  Но  та  почему-то  отошла  к  окну  и
села  на  подоконник.
 —  Я  не  люблю  мотоциклы.  Они  очень  шумят,  —  отказа¬
лась  она.
 —  Ну,  это  вы  напрасно.  Если  глушитель  в  порядке,  какой
же  может  быть  шум?  —  сразу  встал  на  защиту  ИЖа  Михаил.  —
Могу  завести.  Убедитесь...
 Алла  неопределенно  пожала  плечами.
 —  В  другой  раз.
 —  Я  тоже,  —  раздумала  Шура.
 Все  засмеялись.
 —  Подавать-то  можно?  Пережарю  ведь  все!  —  послышался
с  кухни  голос  Елизаветы  Ивановны.
 —  Конечно,  —  разрешил  Михаил.
 Володя  включил  проигрыватель  и  вышел  на  кухню.
 —  Так  как  насчет  жилья,  не  удалось  разведать?  —  понизив
голос,  спросил  он.
 Елизавета  Ивановна  перевернула  на  сковороде  брызжущие
маслом  антрекоты  и  так  же  вполголоса  ответила:
 —  А  чего  разведывать?  Приедет,  и  все  найдем.  За  жилье-то
платить  надо.  А  зачем  платить,  ежели  еще  никто  не  приехал?
 —  Приедет,  тогда  поздно  будет.
 —  Это  почему?  —  удивилась  Елизавета  Ивановна.
 —  Она  ждать  не  любит.  Такой  уж  у  нее  характер.  Ей  сразу
все  подавай,  —  вздохнул  Володя.
 —  А  ты  не  потакай.  Терпеть  да  ждать  в  жизни  много  при¬
дется.  Пусть  с  самого  начала  к  этому  привыкает.  Я  как  поняла,
ты  на  ней  жениться  хочешь.  Ну  так,  стало  быть,  ее  место  там,
где  и  твое,  —  резонно  заметила  Елизавета  Ивановна.
 Володю  успокоили  не  слова,  а  теплота,  с  которой  говорила
с  ним  эта  женщина.  Володя  знал,  раз  она  говорит  так,  значит
277

беспокоиться  не  о  чем:  все  уже  сделано.  Просто  сказать  об  этом
Елизавета  Ивановна  пока  почему-то  не  хочет.
 Он  помог  ей  донести  сковороду,  а  Елизавета  Ивановна,  как
всегда  начав  с  Ливанова,  разложила  жаркое  по  тарелкам.
 —  Михаил  Дмитриевич!  Тост!  —  скомандовал  Герка,  за  сто¬
лом  он  уж  никому  не  уступал.
 Михаил  поднялся  со  своего  места,  посмотрел  сквозь  окно  на
черную,  раскачиваемую  ветром  яблоню:
 —  Конечно,  глупо  пить  за  бессловесный  мотоцикл.  И  все-таки
я  предлагаю  выпить  за  него,  как  за  итог  нашей  целеустремлен¬
ности:  решили  —  и  он  у  крыльца!  Нажал  стартер  —  и  эх,  про¬
качу!  Выпьем!
 Все  чокнулись  и  выпили.  И  склонились  над  тарелками.
 —  А  я  вот  все  думаю,  —  заговорила  вдруг  Елизавета  Ива¬
новна.  —  И  не  жалко  вам  было  такую  кучу  деньжищ  перево¬
дить?  Ведь  выбросили,  как  собаке  под  хвост!
 —  Деньги  навоз!  Сегодня  нет,  а  завтра  воз!  —  засмеялся
Михаил.
 —  Ой,  Миша!  Что-то  я  этого  воза  жду-жду,  а  он  все  не
едет!  —>  покачала  головой  Елизавета  Ивановна.  —  Вертопра¬
хи  вы!
 —  Зато  на  охоту  поедем  куда  захотим!  —  заметил  Ми¬
хаил  и  подсел  ближе  к  Алле.
 —  Да  ну  вас  с  вашей  охотой!  —  отмахнулась,  как  от  надо¬
едливой  мухи,  Елизавета  Ивановна.  —  У  меня  из-за  нее  только
сердце  болит.  Как  провожу  вас  со  двора,  так  и  места  себе  не
найду.  Не  дай  бог,  думаю,  что  там  с  вами  случится.  И  кто
только  выдумал  его  занятие?
 —  А  можно,  я  вас  приглашу  как-нибудь  с  собой  на  дальнее
озеро?  Поедете?  —  предложил  Михаил  Алле.
 Девушка  всерьез  задумалась.
 —  Пригласить  можно.  А  что  я  вам  отвечу  —  пока  не  знаю.
Мне  тоже  кажется  ужасно  нелепым  убивать  зверей.
 —  Умница!  —  услыхав  эти  слова,  так  и  просиял  Герка.  —
Не  ездите  вы  с  ним  никуда.  Он  Володьке  насчет  этой  охоты
мозги  уже  перевернул  и  вас  искалечит  тоже.  Пойдемте  лучше  со
мной,  к  нам  в  сад.
 Михаил  поморщился.
 —  Фарисейство  и  убожество.  Ты  еще  предложи  отправиться
на  огород.  Да  знаете  ли  вы,  что  ответил  Хемингуэй,  когда  его
спросили,  как  ему  не  жалко  стрелять  дичь?
 Девушка  вопросительно  посмотрела  на  Михаила.  Ее,  очевид¬
но,  заинтересовало,  что  ответил  бородатый  писатель  на  столь
щекотливый  вопрос.
 278

—  Он  сказал:  «А  зачем  они  такие  вкусные?»  —  торже¬
ственно  процитировал  Михаил.  —  А  он  знал  толк  в  куро¬
патках.
 Алла  пригубила  свою  рюмку,  а  Михаил  одним  глотком  от¬
пил  полстакана  сухого  и,  не  найдя  на  столе  ничего  подходящего
для  закуски,  обращаясь  неизвестно  к  кому,  сказал:
 —  Хоть  бы  огурцов  соленых  на  худой  конец  достали  из  по¬
греба.
 Шура  как  будто  только  и  ждала  этой  команды.  Она
проворно  встала  из-за  стола  и,  прихватив  тарелку,  вышла  на
улицу.  А  Михаил,  проводив  ее  взглядом,  продолжал  начатый
разговор:
 —  Дело,  конечно,  не  в  утках  и  рябчиках.  И  вообще  не  в  ди¬
чи.  На  мой  взгляд,  нашему  брату  десантнику  заниматься  охотой
просто  необходимо.  Где,  как  не  на  охоте,  по-настоящему  вы¬
учишься  ориентироваться,  лазить  по  болотам,  ночью,  в  дождь
костер  разводить?
 Алла  слушала  его  очень  внимательно.
 ■—  Я  бы  в  аттестацию  офицера  ввел  специальную  графу:
<Знает  природу».
 —  А  <любит»?  —  улыбнулась  Алла.
 —  Ну,  поэтом  можешь  ты  не  быть,  а  гражданином  быть
обязан,  —  отпарировал  Михаил.  —  Я  в  первую  очередь  о  том,
что  нужно  службе:  закалка,  отдых,  в  конце  концов  —  полез¬
ные  навыки.  Где  все  это  приобретешь,  как  не  на  природе?  По¬
нимаете?
 —  Понимаю,  —  кивнула  ему  Алла.  —  Я  поеду  с  вами.
 Михаил  просиял  и  снова  разлил  по  рюмкам  и  стаканам  вино.
 —  А  закуски  все  еще  нет?  —  спохватился  вдруг  он.  —  Гер-
ка!  Не  вижу  обеспечения.
 —  Пошла  же  Шурка!
 —  Так  нет  ее!
 —  А...  заворчал  Герка  и,  прихватив  фонарик,  вышел  из
дома.
 На  дворе  было  очень  темно.  Дождь  кончился.  Но  в  воздухе
еще  висела  мягкая,  обволакивающая  сырость.  Герка  включил
фонарик.  Синеватый  луч  скользнул  по  тропинке,  ведущей  в  сад.
Герка  шагнул  вперед.  И  скоро  очутился  у  погреба.  Подсвечивая
фонариком,  он  спустился  вниз  и  с  наслаждением  вдохнул  холод¬
ный,  застоявшийся  запах  рассолов  и  смородины.  Возле  одной  из
бочек  на  мешке  с  картофелем  сидела  Шура.
 —  Ты  что  тут  —  уснула?  —  спросил  Герка.
 —  Тебя  жду,  —  спокойно  ответила  Шура.
 279

—  Почему  ты  знала,  что  я  приду?
 Шура  поставила  тарелку  на  землю.
 —  Не  Мишка  же  полезет  сюда  за  огурцами.
 —  Верно,  —  засмеялся  Герка.  —  А  чего  злая?
 —  А  что  ты  на  Алку  глаза  таращишь?  Думаешь,  если  она
учится  в  институте,  так  она  лучше?
 Герка  выключил  фонарик  и  опустился  возле  Шуры  на  землю.
Обнял  ее.
 —  Глупая.  Зачем  она  мне?
 Он  прижался  к  Шуре  крепче,  начал  целовать  в  губы,  глаза,
шею.  Шура  не  сопротивлялась.  Она  хотела  и  ждала  его  ласк.
 Только  потом  она  сказала:
 —  Ты  не  думай.  Я  тоже  на  будущий  год  в  институт  пой¬
ду.  —  Герка  не  ответил.  Тогда  она  осторожно  приподнялась  и
погладила  его  по  лицу.
 —  Какой  ты  колючий!
 —  Правда?  Вчера  брился.
 —  А  надо  каждый  день.  Как  Мишка.
 —  Разве  за  ним  угонишься?  —  усмехнулся  Герка.  —  Зна¬
чив  и  ты  в  институт?
 —  Я  еще  этой  осенью  могла  поступить,  да  от  тебя  уезжать
не  захотела,  —  сказала  Шура.
 —  Ну  и  молодец!  —  похвалил  ее  Герка.
 —  А  ты  меня  любишь?  —  совсем  шепотом  спросила  Шура.
 Герка  молча  кивнул.  Но  Шура  не  увидела  в  темноте  этого  же¬
ста  и  снова  спросила:
 —  Ну  скажи,  любишь?
 —  А  ты  что,  сама  не  видишь?  Я  же  все  время  с  тобой.
 —  Я  хочу,  чтобы  ты  сказал!  —  настаивала  Шура.
 Герка  потерся  щекой  о  ее  щеку.
 —  Хитрая  штука  эта  любовь,  —  усмехнулся  он.  —  И  мень¬
ше  всего  она  словами  выражается.  Мы  с  одной  дивчиной  в
училище  два  года  о  любви  говорили.  А  потом  она  мне  сказала,
что  я  очень  хороший  парень,  и  уехала  в  часть  с  моим  прияте¬
лем  Олегом.  А  с  тобой  мы  никогда  на  эту  тему  особо  не  распро¬
странялись,  а  ближе  тебя  у  меня,  можно  сказать,  ни  на  душе,
ни  за  душой  никого  нет.
 Шура  покрыла  Геркино  лицо  поцелуями  и  опять  зашептала
горячо,  ласково:
 —  А  все-таки  скажи...  Ну  хоть  на  ушко.  Любишь?
 —  Люблю!  Конечно,  люблю,  —  сказал  Герка.  —  Пойдем.
А  то  у  них  там  без  огурцов  наверняка  все  дело  встало.
 Перевалило  за  полночь,  а  в  доме  на  Огородной  все  еще  горел
свет  и  долго  слышались  возбужденные  голоса.
 280

Глава  3
 Нож  плашмя  шлепнулся  в  фанерный  щит  и  со  звоном  отле¬
тел  на  мерзлую  землю.
 —  Повтори!  —  приказал  лейтенант  Марков.
 Пухов  подбежал  к  щиту,  поднял  нож,  отошел  на  свое  место
и  снова  метнул  вороненый  клинок  в  мишень.
 На  этот  раз  нож  ткнулся  рукояткой.
 —  Что  с  вами,  Пухов?  —  удивился  лейтенант.
 Солдат  ничего  не  ответил  и  только  безразлично  пожал  пле¬
чами.
 —  Надо  тренироваться...  Ну  что  ж,  посмотрите,  как  это  де¬
лают  ваши  товарищи.  Ладонов!
 Сержант  на  секунду  прищурил  глаз  и  резко  выбросил  вперед
правую  руку.  Сверкнув  заточкой,  нож  тенью  мелькнул  в  воздухе
и  с  глухим  стуком  вонзился  в  край  щита.  Удар  был  сильным.
Получив  его,  вражеский  часовой  вряд  ли  смог  бы  оказать  серьез¬
ное  сопротивление.  Но  шум  он  поднять  мог.  И  потому  Марков
остался  не  очень  доволен  результатом  метания.
 —  Разрешите  еще?  —  попросил  сержант.
 —  Давай  контрольное!
 Ладонов  повторил  метание.  Теперь  мишень  была  поражена
точно  в  центре.
 —  Да,  так  значительно  надежнее,  —  сказал  лейтенант  и
снова  обернулся  к  сержанту.  —  Займитесь-ка  вы  с  Пуховым,  а
мы  перейдем  на  штурмовую  полосу.
 Десантная  штурмовая  полоса  размещалась  на  лугу,  за  пар¬
ком.  Здесь  руками  солдат  был  оборудован  целый  комплекс
хитроумных  препятствий:  рвы,  заборы,  канавы,  окопы,  качаю¬
щееся  бревно,  фасад  трехэтажного  здания,  колючая  проволока.
Немало  имелось  и  другой  всякой  всячины,  прыгая  и  ползая  че¬
рез  которую  сам  черт  сломал  бы  ногу.
 Начав  разминку,  Марков  первым  взбежал  на  бревно.  Бревно
закачалось.  Но  он  выровнялся,  продвинулся  вперед  на  несколько
метров  и  все  же  не  удержался.  Подвел  дождь.  Сапоги  скользнули
по  мокрой  древесине,  и  лейтенанта  словно  сдуло  на  землю.  Сле¬
дом  за  ним  посыпались  и  солдаты.
 —  Ничего,  ничего!  —  подбодрил  их  Марков.  —  Мягче  пры¬
гай,  мягче!
 Взвод  пошел  на  второй  заход.  Солдаты  разогрелись.  Теперь
можно  было  приступать  к  отработке  более  серьезных  упражне¬
ний.  И  лейтенант  перевел  взвод  к  фасаду  здания.
 Когда  первая  пара  десантников  скрылась  в  окнах  второго
этажа,  ко  взводу  присоединились  Ладонов  и  Пухов.
 281

—  Как  дела?  —  окликнул  их  Марков.
 —  Да  он  сегодня  как  побитый,  —  не  скрыл  своего  недоволь¬
ства  Ладонов.  —  Еле-еле  поразил  два  раза.  А  метал  раз  два¬
дцать...
 —  Что  с  вами,  Пухов?  —  снова  спросил  Марков  и  подошел
к  солдату.  —  Вы  и  вчера  были  кислый.  И  позавчера.  Что  слу¬
чилось?
 Солдат  ничего  не  ответил  и  молча  уставился  в  землю.  Пухов
был  общительный  парень.  Замыкаться  в  себе  не  любил  да  и  не
умел.  К  тому  же  и  к  Маркову  он  относился  с  большим  дове¬
рием.
 —  Письмо  из  дома  получил  плохое?
 Солдат,  вздохнув,  утвердительно  кивнул.
 —  Мать  заболела?
 —  Здорова...
 —  Отец?
 —  Нет...
 —  Сена,  что  ли,  не  накосили?
 Пухов  молчал.
 —  Крышу  перекрывать  надо?  Да  что  с  тобой?  —  даже  оби¬
делся  Марков.  —  Я  ведь  вижу,  что-то  случилось.  Говори  пря¬
мо:  в  отпуск  просят  приехать?
 —  Никто  не  просит,  —  ответил  Пухов  и  снова  насупился.
 —  Ав  чем  тогда  дело?
 —  Никто  не  просит.  Самому  надо  ехать.  Невеста  там  у  меня
осталась.  Ну  и  если  я  сейчас  не  приеду,  то  так  получается,  что
потом  уже  поздно  будет.
 —  Фу  ты!  —  облегченно  вздохнул  Марков.  —  А  я  думал,
дома  что  случилось.
 —  А  мне,  товарищ  гвардии  лейтенант,  это  хуже,  чем  дома,  —
откровенно  признался  солдат.  —  Из  рук  все  валится.  Не  то  что
этот  нож,  я,  можно  сказать,  и  щита  хорошо  не  вижу.  Я  хотел
вам  рапорт  подать.  А  потом  думаю:  «Кто  она  мне,  жена?  Разве
отпустят?»
 —  Да,  из-за  такого  могут  не  отпустить.  Ссора  с  невестой  у
нас,  в  армии*,  пока  что  серьезной  причиной  для  отпусков  не
считается,  —  начал  было  Марков  и  осекся:  у  самого  кошки  на
душе  скребли  из-за  Лены.  А  ведь  Володя  и  не  думал  с  ней
ссориться.
 —  Но  ты  не  расстраивайся  прежде  времени!  —  поспешил  он
успокоить  солдата.  —  Надо  будет  только  все  хорошенько  обосно¬
вать.  И  командование  пойдет  навстречу.  Я  что-нибудь  придумаю.
 —  Правда?  —  улыбнулся  недоверчиво  солдат.  —  Вот  спа¬
сибо!
 282

— 	За  что?  Напрасно  ты  все  это  в  себе  носил.  Давно  расска¬
зать  надо  было.
 Пухов  вздохнул.
 - 	Да  кому  это  интересно,  товарищ  гвардии  лейтенант?
 —  Ты  же  в  коллективе  живешь!  Разве  у  тебя  нет  друзей?
 Пухов  безнадежно  махнул  рукой  и  замолчал.  А  Марков  с
досадой  подумал:  при  чем  тут  друзья?  Сам-то  он  многое  им
говорит?
 Володе  показалось,  что  Пухов  поблагодарил  его  больше  из
вежливости  и  не  очень-то  верит  в  его  помощь,  и  потому  до¬
бавил  :
 —  И  все  же  таить  в  себе  ничего  не  надо.  Раньше  бы  доло¬
жил,  давно  бы  уже  уехал.
 —  Мне  всего  на  пару  дней,  товарищ  гвардии  лейтенант,  —
Пухов  словно  бы  оправдывался.  —  Туда  и  обратно.  Повидаться
один  вечер.  Жить  ей  негде.  С  теткой  она  не  ладит.  А  я  бы  ее  к
старикам  своим  привел  —  и  делу  конец.  А  свадьбу  потом,  как
отслужу.  Это  не  горит.  Главное  —  у  стариков  ей  было  бы  хорошо.
 Солдат  быстро  полез  за  пазуху,  достал  из  кармана  небольшое
фото  и  протянул  его  лейтенанту.
 —  Вот  она  какая,  —  с  гордостью  улыбнулся  он.
 Марков  взял  фото  и  внимательно  посмотрел  на  девушку.  Но
ничего  особенного  в  ней  не  увидел.  Разве  только  вот  глаза  боль¬
шие,  с  косым  разрезом,  да  пушистые  брови,  окаймляющие  их
ровными  дугами.
 —  Понимаю,  Дмитрий.  Такую  терять  никак  нельзя.  Сегодня
же  подай  мне  рапорт.  Напиши:  по  семейным  обстоятельствам.
Я  начальству  сам,  что  надо,  добавлю.  А  сейчас  давай  включайся
в  занятия.
 —  Слушаюсь!  —  отчеканил  солдат  и,  спрятав  фотографию  в
карман,  побежал  догонять  товарищей.
 «Без  Соловьева,  конечно,  здесь  не  обойтись.  А  с  другой  сто¬
роны,  это  даже  лучше.  Уж  если  он  поддержит,  командир  полка
возражать  не  будет»,  —  подумал  Марков,  глядя  вслед  солдату.
 Позади  он  услышал  шум,  оглянулся  и  увидел  двигающиеся
по  дороге  самоходки.  На  первой  машине  стоял  Ливанов  и  махал
ему  рукой.
 Самоходка  остановилась.  Герка  спрыгнул  с  машины  на  зем¬
лю  и  шагнул  навстречу  Володе.  В  руках  он  держал  свернутый
в  рулон  лист  бумаги.  Герка  обнял  Володю,  отвел  его  с  дороги  в
сторону  и  спросил:
 —  Вы  можете  хоть  раз  в  жизни  быть  просто  людьми?
 —  Кто  «мы»?  —  опешил  Володя.
 283

—  Ты  с  Мишкой.
 —  Ну  и  что  ты  от  нас  хочешь?
 —  Давайте  вырвемся  в  город.  Ведь  там  вот  что!  —  Он  раз¬
вернул  афишу.  На  большом  квадратном  листе  крупными  буква¬
ми  было  напечатано:  «Цирк  приехал»,  а  под  ними  —  три  белые
лошади  с  пышными  султанами  на  головах.  А  еще  ниже:  «На¬
чало  представления  в  15,  19  и  21  час».
 —  Хоть  на  последнее  представление!  Там  же  лошади.  Жи¬
вые.  Понимаешь?  И  еще  какие-то  звери,  —  и  Герка  махнул  афи¬
шей  в  сторону  города.
 —  Чего  ты  орешь?  —  остановил  его  Володя.  —  Я  разве  про¬
тив?  Пойдем  посмотрим.
 —  Когда?  —  так  и  просиял  Герка.
 —  Да  хоть  сегодня.  К  занятию-то  хорошо  подготовился?
 —  Весь  день  вчера  конспект  писал.
 —  Вот  и  проведи  так,  чтобы  без  сучка  без  задоринки!
 Герка  свернул  афишу  в  рулон,  хлопнул  им  по  ладони,  под¬
бежал  к  своей  самоходке  и  ловко  вскарабкался  на  броню.  Само¬
ходка  фыркнула,  выбросила  из-под  гусениц  комки  липкой  грязи
и  устремилась  вперед.
 Марков  посмотрел  вслед  Герке  и  улыбнулся  своим  мыслям.
Потом  достал  из  кармана  блокнот,  вырвал  лист  и  размашисто
написал  на  нем:  «А  хорошо  бы  тебе  и  сегодня  побывать  на  вож¬
дении».  Сложил  записку  в  аккуратный  треугольник  и  подозвал
к  себе  Пухова.
 —  Отнесите  это  гвардии  лейтенанту  Федосееву!
 Глава  4
 На  танкодроме  установки  заняли  исходное  положение,  а  Ли¬
ванов,  вооружившись  переносной  рацией  и  биноклем,  забрался
на  вышку.  Отсюда  вся  полоса  препятствий  была  видна  как  на  ла¬
дони.  Он  проверил  работу  радиостанции  и  коротко  скомандовал:
 —  Филимонов,  вперед!
 Самоходка  рванулась  с  исходного  рубежа  и,  набирая  ско¬
рость,  прошла  через  ограниченный  проход  с  двойным  поворотом.
Двигалась  быстро,  но  не  задела  ни  одну  из  ограничительных
вех.  Так  же  успешно  Филимонов  преодолел  ров,  двенадцатимет¬
ровую  канаву,  сорокаметровый  проход  через  минное  поле,  пре¬
одолел  стенку  и  подошел  к  колейному  мосту.  Мост  поблескивал
выгнутыми  стеллажами  и  даже  издали  нагонял  на  Ливанова
холодок.  Чтобы  лучше  видеть,  как  самоходка  пойдет  через  это
препятствие,  он  даже  привстал.  Но  волнение  его  оказалось  на-
 284
 /

прасным.  Самоходка  плавно  перевалила  через  мост  и,  прибавив
ходу,  помчалась  дальше  по  трассе.
 —  Молодец,  Филимонов,  —  от  души  похвалил  Ливанов  стар¬
шего  сержанта  и,  не  удержавшись,  спросил  по  рации:  —  Как  он,
колейный,  сегодня  очень  скользкий?
 —  Как  обычно,  товарищ  гвардии  лейтенант,  —  спокойно  от¬
ветил  Филимонов.
 —  А  по-моему,  очень.  Отсюда  видно  —  блестит,  словно  на¬
мазанный,  —  проворчал  лейтенант  и  послал  на  трассу  вторую
машину.
 Второй  заезд  начался  так  же  хорошо.  Младший  сержант  Ли-
пахин  точно  чувствовал  габариты  машины  и  ловко  прошел  через
все  ограничительные  проходы.  Но  когда  самоходная  установка
вышла  по  прямой  к  колейному  мосту,  Ливанов  почувствовал
вдруг,  что  без  тягача  на  этот  раз  не  обойтись.  Так  оно  и  вышло.
Едва  забравшись  на  мост,  Липахин  неизвестно  для  чего  увели¬
чил  обороты  двигателя,  установка  развернулась,  скользнула  гу¬
сеницами  со  стеллажей  и  с  глухим  ударом  села  днищем  на  бе¬
тонную  перемычку.
 —  Так  и  знал!  Зачем  делал  перегазовку?  Ведь  машина
шла  на  хорошей  скорости,  —  закричал  Ливанов  в  переговорное
устройство.
 —  Что  я,  нарочно?  —  послышался  вдруг  в  наушниках  не¬
довольный  голос  Липахина.
 —  Еще  бы  нарочно  не  хватало!  —  вырвалось  у  Ливанова.  —
Не  чувствовал  разве,  что  самоходку  тащит  юзом?
 —  Чувствовал  и  скорость  сбавил.
 —  Где  же  ты  ее  сбавил,  если  машина  понеслась  словно  на¬
скипидаренная?
 Липахин  не  ответил.
 —  Филимонов,  бери  его  на  буксир.  Вытаскивай  на  трассу,  —
приказал  Ливанов  старшему  сержанту.
 После  этого  он  спустился  с  вышки  и  напрямик  направился
к  колейному  мосту.  Идти  было  недалеко,  метров  пятьдесят.  Под
сапогами  у  лейтенанта  то  и  дело  хлюпала  вода.  Танкодром  весь
был  перепахан  гусеницами;  вырванные  с  корнем  деревца,  измя¬
тый,  обезображенный  кустарник  придавали  ему  мрачный  вид.
Когда  он  подошел  к  мосту,  Липахин  уже  снимал  со  своей  ма¬
шины  буксирный  трос  —  Филимонов  успел  вытащить  его  само¬
ходку  на  трассу.
 —  Машина  цела?  —  спросил  Герка.
 —  Железная,  чего  ей  сделается,  —  буркнул  Липахин.
 —  Повторить  заезд!  —  приказал  Герка.
 Липахин  молча  сел  за  рычаги,  запустил  мотор  и,  развернув
285

установку,  напрямик  по  целине  погнал  ее  к  старту.  Но  и  на  этот
раз  он  не  смог  взять  колейный  мост.  Ливанов  разозлился  не  на
шутку.
 —  Ты  что,  издеваешься  над  нами?  —  закричал  он.
 Липахин  нахмурился,  недовольно  что-то  проворчал  и  вдруг
сказал  так,  чтобы  слышали  все:
 —  Сами-то  покажите,  как  надо.  Может,  тогда  и  я  преодолею.
 —  Ну  и  покажу.  И  еще  заставлю  повторить,  —  запальчиво
ответил  Ливанов  и  сел  за  рычаги.
 —  Товарищ  гвардии  лейтенант,  разрешите,  я?  —  предложил
свои  услуги  Филимонов.
 Но  Герка  уже  ничего  не  хотел  слышать.
 —  Отойдите,  —  коротко  приказал  он  и  пустил  самоходку
вперед.
 Он  горячился,  рвал  рычаги  и  совсем  не  учел,  что  к  этому
времени  стеллажи  уже  густо  покрыла  липкая  грязь.  Установка,
едва  въехав  на  мост,  повернулась,  словно  на  шарнирах,  и  бес¬
помощно  съехала  на  бок.  Герка  покраснел  от  стыда,  попытался
еще  что-то  сделать,  но  было  уже  поздно.  Установка  уже  съехала
со  стеллажей.
 «Вот  тебе  и  показал.  Знал  ведь,  что  давно  не  тренировался.
Зачем  брался?»  —  с  горечью  подумал  Герка,  чувствуя  на  себе
насмешливый  взгляд  Липахина.
 Он  поднялся  с  сиденья  водителя  и  оглянулся  на  взвод.
И  первым,  к  своему  удивлению,  увидел  Михаила.  Федосеев
стоял,  широко  расставив  ноги,  на  одном  из  стеллажей  и  при¬
стально  смотрел  на  самоходку.  Михаил  давно  уже  перенял  метод
командира  полка  Уварова  неожиданно  появляться  на  занятиях
у  своих  подчиненных.  В  другое  время  Ливанов  отнесся  бы  к
этому  как  к  обычному.  Но  сейчас  появление  Михаила  смутило
его.  Ливанов  сконфуженно  улыбнулся  и  кивнул  в  сторону  злопо¬
лучного  препятствия.
 —  Хотел  показать,  как  надо,  и  сам  вот...  Не  получилось,
одним  словом.
 —  Вижу,  —  спокойно  ответил  Михаил.  —  Ну  что  ж,  бывает.
Не  надо  было  торопиться.  Колейный  мост  этого  не  любит.
 И,  оглянувшись  на  взвод,  он  остановил  вдруг  свой  взгляд  на
Липахине.
 —  А  вы  чему  улыбаетесь?
 —  Да  лейтенант  хотел  показать...  —  начал  было  Липахин.
 Но  Федосеев  оборвал  его:
 —  Ну  что  же,  он  и  покажет!  Только  сначала  я  вам  покажу,
как  надо  выполнять  это  упражнение.
 Установку  в  третий  раз  вытащили  на  трассу.  Михаил  сел  за
286

рычаги,  не  торопясь  опробовал  их,  сделал  перегазовку,  двинул
установку  вперед  и  очень  плавно  перевел  ее  на  ту  сторону  мо¬
ста.  Герка  облегченно  вздохнул.  А  Михаил  вернулся  назад,  вы¬
лез  из-за  рычагов  и  снова  подошел  ко  взводу.
 — 	Видели,  Липахин?  —  в  упор  глядя  на  младшего  сержанта,
спросил^  он.
 Липахин  ничего  но  ответил.
 — 	А  сейчас  это  же  упражнение  выполнит  ваш  командир
взвода,  —  сказал  Михаил  и  кивнул  Герке.  —  Садись.  И  не  то¬
ропись.  Старайся  так  попасть,  чтобы  левая  гусеница  точно  про¬
шла  по  левому  краю  стеллажа.  И  все  будет  в  полном  порядке.
 Герка  почувствовал  всем  нутром,  что  теперь-то  точно  все  бу¬
дет  в  порядке.  И  еще  он  чувствовал  у  себя  на  затылке  твердый
взгляд  Михаила.  Этот  взгляд  провожал  его  неотступно  до  тех
пор,  пока  установка  не  скатилась  на  трассу  уже  по  ту  сторону
моста.
 «И  как  это  у  него  все  просто  получается?»  —  подумал  Герка,
забыв  о  том,  что  это  ведь  не  Михаил,  а  он  сам  так  успешно
преодолел  сейчас  препятствие.  Настроение  у  него  сразу  подня¬
лось.  Он  развернул  установку  и  вернулся  в  исходное  положение.
 —  Лейтенант  Ливанов  еще  раз  покажет  вам,  как  надо  пре¬
одолевать  колейный  мост.  Следите  внимательно  за  действиями
своего  командира,  —  предложил  Михаил.
 «И  покажу!»  —  подумал  Герка,  запуская  мотор.
 И  на  этот  раз  самоходная  установка  ловко  преодолела  пре¬
пятствие.
 Потом  Михаил  заставил  повторить  это  упражнение  Филимо¬
нова,  а  за  ним  и  механика-водителя  второй  установки.  Только
после  этого  Михаил  обратился  к  Липахину:
 —  Выходит,  вы  один  не  умеете  как  следует  водить  машину.
Липахин  смутился:
 —  Почему  не  умею?  Я  тоже  вожу...
 Но  переубедить  Михаила  было  не  так-то  просто.
 —  Выходит,  умеете,  но  не  хотите.  А  это  еще  хуже,  —  пони¬
зил  голос  Михаил.  —  Я  вас  предупреждаю:  если  через  месяц-
два  вы  не  получите  классность,  я  пришлю  к  вам  во  взвод  сер¬
жанта  Галиева,  а  вас  вместо  него  возьму  к  себе.  И  тогда  хоть
на  третьем  году  службы  вы  поймете,  что  такое  воинский  поря¬
док.  А  сейчас  садитесь  за  рычаги!  Я  сам  поеду  с  вами  по  всей
трассе.
 Глава  5
 Марков  вернулся  домой  позднее  обычного,  солнце  уже  село,
п  над  городом  пламенело  багровое  зарево  заката.  Возле  крыль¬
287

ца  на  скамейке  сидела  Шура  и  вязальной  спицей  выбирала  из
вишен  косточки.  Во  дворе  сладко  пахло  жасмином  и  флоксами.
Увидев  Володю,  Шура  откинула  тыльной  стороной  ладони  сбив¬
шиеся  на  лоб  волосы  и  улыбнулась  своей  открытой,  по-детски
счастливой  улыбкой.
 —  А  почему  один?
 —  А  разве  ребята  еще  не  пришли?
 —  Нет...
 Володя  усмехнулся.
 —  А  ведь  в  цирк  собрались.
 —  Правда?  —  обрадовалась  Шура.  —  И  меня  возьмете?
 —  Возьмем.  А  ты  чего  здесь  в  потемках  копаешься?
 —  Мне  свет  не  нужен.  Присаживайся.  Бери  вишни,  —  пред¬
ложила  Шура.
 Володя  зачерпнул  пригоршню  темных,  налитых  соком  ягод
и  с  удовольствием  отправил  их  в  рот.
 — 	Какое  небо  странное,  —  заметила  вдруг  Шура.  —  Правда?
 Володя  пристально  оглядел  пылающий  горизонт.  На  фоне  его
отчетливо  выделялись  черные  контуры  многоэтажных  зданий.
В  окнах  некоторых  из  них  горел  свет.  И  от  этого  казалось,  что
здания  просматриваются  насквозь.  Нет,  похоже,  это  вовсе  и  не
здания,  а  пустые,  безлюдные  каменные  коробки.
 —  Верно,  —  согласился  Володя.  —  Тревожное  небо...
 —  Вот  и  я  тоже  чувствую  что-то  такое,  от  чего  даже  сердце
сжимается,  —  призналась  Шура  и  вздохнула.  —  У  нас  сегодня
такую  страшную  картину  крутили  про  Вьетнам,  я  весь  день
хожу  как  не  своя.  Бомбы!  Снаряды!  Убитые!  Обожженные!  Ска¬
жи,  как  по-твоему:  война  будет?
 — 	Спроси  что-нибудь  полегче,  —  усмехнулся  Володя.
 —  Нет.  Я  об  этом  хочу.
 —  Мне  о  ней  скажут  в  самолете.  По  пути  в  район  выброса.
 —  А  что  ты  сам  думаешь?  —  не  отставала  Шура.
 Володя  разжевал  вишню,  повертел  на  зубах  круглую,  словно
горошина,  косточку,  раскусил  ее,  раздавил  горьковатое  зерныш¬
ко  и  сказал:
 —  Думать  тут  особенно  нечего.  Настоящего  мира  на  белом
свете  уже  и  сейчас  нет.  Ты  же  радио  слушаешь,  знаешь,  что
творится  в  мире.  Газеты  читаешь...
 —  Я  про  это  не  читаю.  Страшно,  —  призналась  Шура.  —  Луч¬
ше  не  читать  про  эти  ужасы...
 —  Неправильно.  Знать,  что  творится  в  мире,  надо.  Тогда
многое  будет  понятней.  Поймешь,  почему  мы  занимаемся  в  пол-
 288

ку  от  подъема  до  отбоя.  Почему  и  в  воскресенье  зачастую  бы¬
ваем  вместе  с  солдатами.  Обстановка  требует.
 —  Так  уж  прямо  вас  она  и  касается?  —  недоверчиво  улыбну¬
лась  Шура.
 —  Почему  нас?  Всей  армии.  А  мы  ее  частица.  А  кто  же,
по-твоему,  если  не  армия,  в  первую  очередь  должна  реагировать
на  всякие  военные  конфликты?  У  нашего  брата  солдата,  Шурок,
ухо  всегда  должно  быть  востро.  С  нас  с  первых  спрос,  в  любой
час,  в  любую  минуту  мы  должны  быть  готовы  отразить  удар.
Так  что  очень  даже  нас  касается  эта  самая  международная  об¬
становка.
 —  И  могут  вас  куда-нибудь  отправить?  —  спросила  Шура  и
с  тревогой  посмотрела  на  Володю.
 —  Если  что  —  именно  только  так  и  будет.  И  не  куда-нибудь,
а  в  самое  пекло.
 —  Нет,  я  не  про  войну,  а  так  вот  могут  вас  куда  отправить?
 —  Все  могут,  Шурок.  Если  обстановка  потребует.  Только  ты
нас  и  видела.
 —  Что  же  это  за  жизнь  такая!  —  вздохнула  Шура.
 —  Какая?  —  засмеялся  Володя.  —  Интересная.  Нужная.
Я  вот,  например,  другой  и  не  хочу.
 —  Ты-то  да!  А  что  твоя  Лена  скажет,  когда  тебя  куда-ни¬
будь  зашлют?  —  задумчиво  проговорила  Шура.
 Володя  пожал  плечами.
 —  Надо,  чтобы  она  еще  сначала  стала  моей,  —  сказал  он  и
встал.  Разговаривать  на  эту  тему  ему  не  хотелось.
 Шура  тоже  всъала,  посмотрела  на  дорогу,  вскрикнула:  «Ре¬
бята  едут!»  —  и,  подхватив  банку,  побежала  в  дом.
 В  дальнем  конце  улицы  Володя  увидел  колеблющийся  луч
фары.  А  вскоре  послышалось  басовитое  стрекотание  ИЖа.
Он  распахнул  ворота.  Михаил  с  ходу  зарулил  во  двор  и  оста¬
новился  возле  крыльца.
 —  Что  же  вы  так  поздно?  В  цирк  же  хотели,  —  напомнил
Володя.
 —  Куда?  —  не  оборачиваясь,  переспросил  Михаил.
 —  В  цирк...
 — 	Я  уже  видел  одно  представление.  Сальто  на  самоходке  в
исполнении  мастера  головокружительных  трюков  Германа  Лива¬
нова.  Але  гоп!  Трак  —  пополам!  —  отчеканил  Михаил  и  открыл
дверь.
 Только  сейчас  Володя  заметил,  что  Герка  не  очень-то  спешит
войти  в  дом,  а,  облокотившись  на  перила,  меланхолично  глядит
в  темноту  сада.
 — 	Что  случилось?  Поссорились?
 19  Приложение  к  ж-лу  «Сельская  молодежь»,  том  2 	289

—  Заурядный  разбор  занятий.
 —  Объясни  толком.
 — 	Одним  словом,  без  сучка  и  без  задоринки  у  меня  не  по¬
лучилось.  Слетел  с  моста.
 —  А  у  кого  получилось?
 —  У  Филимонова.  У  Михаила  Дмитриевича...  И  у  меня
потом.
 —  Стеллажи  песочком  посыпал?..  —  не  удержался  и  съязвил
Володя.
 —  Да  что  я,  нарочно?  —  начал  было  оправдываться  Герка,
но  вспомнил  вдруг,  что  так  же  именно  оправдывался  сегодня
перед  ним  Липахин,  и  осекся.  —  Самоходка  еще,  как  назло,  бы¬
ла  плохо  отрегулирована.
 —  А  ты  опробовал  ее  заранее?  Когда  двигались  на  танко¬
дром,  ты  что  делал?  —  Володя  пристально  посмотрел  Герке  в
глаза.
 —  Ничего...
 —  А  надо  было  сесть  за  рычаги.  Ты  же  знаешь,  Мишка  и
на  мойку  и  на  эстакаду  всегда  сам  заезжает,  а  что  тебе  мешает
это  делать?
 —  Обязательно  учту  ваши  советы  и  рекомендации,  —  с  шу¬
товским  поклоном  ответил  Герка.
 — 	А  ну  тебя!  —  махнул  рукой  Володя  и  шагнул  к  двери.
 Ужинали  молча.  Даже  Шура  сидела  непривычно  сосредото¬
ченная.  Потом,  как  всегда,  пили  чай.  Елизавета  Ивановна  убра¬
ла  посуду  и  ушла  на  кухню.  Выкурили  по  одной  сигарете,  и
только  после  этого  Михаил  заговорил.
 —  Осматривал  я  сегодня  оружие,  —  сказал  он.  —  Особых
претензий  ни  к  кому  нет.  Но  мелких  замечаний  я  записал  мно¬
го.  Завтра  ознакомьтесь  с  ними  и  устраните  все  до  единого.  Про¬
контролирую.  И  вообще,  на  завтра  дел  у  нас  предстоит  много.
Я  осмотрю  все  самоходки.  Ты,  Володька,  проверь  в  учебном
классе  электросхемы  и  хорошенько  отрегулируй  их.  А  ты,  Гер¬
ман,  приведи  в  порядок  каптерку.  Старшина  натаскал  туда  вся¬
кой  дряни  и  боится  с  ней  расстаться.  Выкинь  все  лишнее.
К  вечеру  доложишь.  Понял?
 —  Ав  цирк  опять  не  получится,  —  вставила  Шура,  она  всег¬
да  присутствовала  на  их  советах-беседах.  —  А  я-то  обрадовалась...
 —  В  цирк?  Вы  что,  серьезно?  —  посмотрел  на  друзей  Ми¬
хаил.
 —  Конечно.  Все  ходят.  Только  вы  с  утра  до  вечера  свои  са¬
моходки  чистите.  Вы,  наверное,  скоро  спать  в  них  будете.  Ну  и
спите!  —  обиженно  проговорила  Шура  и  встала  из-за  стола.  —
Я  понимаю:  этого  тоже  требует  обстановка...
 290

—  Какая  обстановка?  —  совершенно  стал  в  тупик  Михаил.
 —  Международная.  Я  теперь  просвещенная.  Все  понимаю.
 —  При  чем  тут  обстановка!  Дел  по  горло!  —  воскликнул  Ми¬
хаил.  —  Вот  начнется  инспекторская,  это  будет  похлеще,  чем
цирк!  А  сейчас  всем  спать!
 Глава  6
 Володе  снилось,  что  они  с  Михаилом  едут  по  Огородной  ули¬
це  в  полк,  а  везде  —  в  лужах,  на  оконных  стеклах  и  на  забо¬
рах,  на  каждом  листке  и  на  столбе  вместо  фонаря  —  поблески¬
вают,  переливаются  солнца.  А  они  едут  и  едут!  И  вдруг  откуда-то
издалека  доносится  топот,  кто-то  невидимый  наклоняется  над
ним  и  шепчет  в  ухо.
 —  Вставайте!
 Володя  вздрогнул  и  открыл  глаза.  Ударил  в  глаза  свет.  Ря¬
дом  с  кроватью  стоял  рядовой  Пухов.
 —  Тревога,  товарищ  гвардии  лейтенант!  —  объявил  он,  тя¬
жело  переводя  дыхание.
 Володя  мигом  сбросил  одеяло,  громко  крикнул  друзьям:
 —  Тревога!!!
 Они  вскочили,  как  будто  и  не  спали.
 —  Мне  разрешите  идти?  —  спросил  Пухов.
 — 	Подожди!  —  остановил  его  Михаил.  —  Технику  начали  вы¬
водить?
 —  Так  точно.  Когда  я  бежал  по  городку,  Галиев  свою  само¬
ходку  уже  повел  в  район  сбора.
 —  Подожди!  Вместе  сейчас  поедем!  —  снова  сказал  Михаил
и  запрыгал  на  одной  ноге,  натягивая  сапог.
 —  Я  так  и  знал,  что  эти  две  «Волги»  не  зря  бензин  жгли.
 —  Какие  «Волги»?  —  не  понял  Володя.
 —  Там,  у  штаба,  стояли,  —  ответил  Михаил.
 —  Знакомая  ситуация!  —  усмехнулся  Володя.
 — 	И  что  это  у  вас  всякая  война  обязательно  ночью  начи¬
нается?  —  вздохнула  Елизавета  Ивановна.  Она  тоже  успела
одеться.
 Володя  мельком  взглянул  на  часы.  Было  ровно  двадцать  ми¬
нут  четвертого.
 Михаил,  как  всегда,  собрался  первым.  Он  подошел  к  Елиза¬
вете  Ивановне  и,  положив  ей  руку  на  плечо,  сказал:
 —  Оставляю  вас  за  себя!  Порядок  в  гарнизоне  поддерживай¬
те  уставный!
 —  Надолго  вы?  —  появилась  вдруг  в  дверях  Шура.
 19*
 291

Михаил  развел  руками.
 —  Во  всяком  случае,  ждать  нас  к  завтраку  не  надо.
 —  Как  это  не  ждать?  —  воскликнула  Елизавета  Ивановна.
 —  Так  уж,  служба!  —  подтвердил  Михаил  и  посмотрел  на
друзей.
 Володя  был  уже  готов  и  на  ходу  пил  холодный  чай.  Герка
тоже  собрался  и  только  не  мог  найти  перчатки.  Выручила  Ели¬
завета  Ивановна.
 —  Да  они  же  у  Шуры!  Шура  же  их  ушивала!  —  вспомнила
она.
 Шура  опрометью  бросилась  в  свою  комнату.
 —  Ну  пора,  по  коням!  —  скомандовал  Михаил  и  первым  вы¬
шел  на  улицу,  за  ним  Пухов  и  Герка.  А  Володя  на  секунду  за¬
держался.
 —  Если  Лена  без  меня  придет,  не  отпускайте  ее  отсюда,  —
попросил  он  Елизавету  Ивановну.  —  Пусть  дождется.  Скажите,
что  я  очень  просил.
 —  Никуда  не  отпущу!  —  пообещала  Елизавета  Ивановна.
 Володя  поправил  фуражку  и  побежал  за  друзьями.
 В  мотоцикле  разместились  как  обычно.  Пухова  усадили  на
запасное  колесо.
 Ночной  воздух  был  густо  напоен  сыростью.  В  низинах,  по
кустам,  над  лугами  висели  клочья  густого  тумана.  И  Михаил,
въезжая  в  них,  снижал  скорость.  Проехали  мимо  сенных  сараев
и  сразу  почувствовали  запах  бензина.  Где-то  недалеко  впереди
шла  техника.  Володю  познабливало,  шумело  в  ушах.  Он  крепче
сжал  ручку  сиденья  и  прижался  щекой  к  спине  Михаила.
 Впереди  мелькнули  габаритные  огни  какой-то  машины.  Воло¬
дя  пригляделся  и  узнал  самоходку.  Михаил  прибавил  скорость
и  скоро  догнал  ее.
 —  Это  наша,  —  обращаясь  к  Маркову,  сказал  Пухов.
 —  Как  ты  определил?  —  не  поверил  Володя.
 —  Свою-то?  Да  я  ее  из  тысячи  узнаю.  Мы,  товарищ  гвардии
лейтенант,  особую  сигнализацию  придумали.  Видите  под  синим
сигналом  красную  точку?
 Володя  пригляделся.  В  расплывшемся  синем  свете  габарит¬
ного  огня  и  правда  просвечивало  что-то  красное.
 —  Ну  знаешь,  я  не  кошка,  чтобы  такой  сигнализацией  поль¬
зоваться,  —  усмехнулся  он.
 —  А  мы  видим.  Очень  даже  помогает,  —  сказал  Пухов.
 Михаил  посигналил.
 Самоходка  сбавила  скорость  и  остановилась.  Михаил  подъ¬
ехал  вплотную  к  левому  борту  и  заглянул  внутрь.  Из-за  рыча¬
гов  управления  поднялся  сержант  Ладонов.
 292

—  Г^е  начальство?  —  спросил  его  Федосеев.
 —  Не  видел,  товарищ  гвардии  лейтенант,  —  ответил  сержант.
 —  Впереди  наши  есть  кто-нибудь?
 —  Сержант  Галиев.
 —  А  остальные  машины?
 —  Все  идут.  Я  держу  с  ними  связь.  Отстали  малость.
 —  Что  будем  делать?  —  обратился  Михаил  к  офицерам.
 —  Мы  с  Пуховым  пересаживаемся,  —  решил  Володя.
 —  Я  тоже  слезаю.  И  буду  своих  ждать  здесь,  —  сказал
Герка.
 —  В  таком  случае  я  погоню  за  Галиевым,  —  решил  Михаил
и,  объехав  самоходку,  укатил  в  темноту.
 Володя  залез  в  машину  и  сразу  надел  шлемофон.  В  науш¬
никах  послышался  писк,  шорох,  чьи-то  сердитые  голоса.  Он  по¬
очередно  вошел  в  связь  с  каждой  машиной,  приказал  команди¬
рам  экипажей  увеличить  скорость.
 —  Где  хоть  они  идут?  —  спросил  Герка.
 —  Близко  уже.  Прошли  сараи,  —  объяснил  Володя.
 —  Тогда  двигай,  —  не  стал  задерживать  его  Герка.
 Володя  дал  команду,  и  Ладонов  повел  машину  дальше.  Дви¬
гались  не  быстро,  дорога  была  сильно  размыта  дождями,  и  са¬
моходку  качало,  как  на  волнах.
 —  Кого  подняли?  —  спросил  Володя  сержанта.
 —  Точно  не  знаю,  товарищ  гвардии  лейтенант,  но  вроде  один
первый  батальон,  —  доложил  Ладонов.  —  И  наших  три  взвода.
 У  самой  опушки  самоходку  догнали  еще  две  машины.
А  когда  подъехали  к  лесу,  на  дороге  уже  вытянулась  неболь¬
шая  колонна.
 У  опушки  стояла  группа  офицеров.  Володя  узнал  среди  них
майора  Хлобыстова  и  Михаила.  Федосеев  бросился  навстречу
самоходкам  и  замахал  рукой,  указывая  им  путь.
 Володя  толкнул  в  плечо  Ладонова.  Сержант  понял  команду
и  взял  направление,  которое  указывал  Михаил.  Над  землей  еще
висели  сумерки,  и  все  же  можно  было  разглядеть  множество
двигающихся  теней,  короткие  вспышки  фонариков.  Можно  было
расслышать  обрывки  команд,  перекличку,  визг  тормозов,  хло¬
панье  дверец  машин  и  другие  звуки.
 Вскоре  в  полном  составе  прибыл  третий  взвод.
 Герка  спрыгнул  на  землю,  подошел  к  Володе.
 —  Ну  что  тут?
 —  Пока  ничего,  —  ответил  Володя  и  взглянул  на  часы.
 Мерцая  зеленоватым  светом,  стрелки  показывали  четверть
пятого.  Уже  начал  отбеливать  горизонт.
 Прибежал  Галиев.
 293

—  Вас  обоих  вызывает  гвардии  лейтенант  Федосеев!  —  пере¬
дал  он.
 Офицеры  пошли  за  Галиевым.  Но  Михаил  сам  встретил  их
на  полпути.  Вынул  из  планшета  и  протянул  по  карте.
 —  Слушай  приказ!  —  объявил  он  и  развернул  карту.  —  Пер¬
вый  батальон  имеет  задачу  захватить  плацдарм  на  северном
берегу  реки.  И  удерживать  его  до  подхода  главных  сил.  Район
выброски  —  низина  в  квадрате  03-27.  Нашли?  Вот  же!  —  нетер¬
пеливо  указал  он.  —  Батарея  должна  сосредоточиться  на  опушке
леса  квадрат  05-24,  занять  огневые  позиции  и  не  допустить  к
плацдарму  подхода  танков  «противника»  вдоль  дорог  Николь¬
ское  —  Ветлы,  Бурцево  —  Шапалиха.  —  Голос  его  звучал  твердо,
ясно,  бедро.  Чувствовалось,  что  все  происходящее  Федосееву
очень  даже  по  душе.  —  Все  подробности  будем  уточнять  на  ме¬
сте,  —  закончил  он.
 —  Когда  намечен  подход  главных  сил?  —  спросил  Володя.
 — 	Ориентировочно  завтра  к  полудню!
 —  Сутки  просидим  как  пить  дать...  —  усомнился  Герка.
 — 	Может,  и  больше,  —  согласился  Михаил.  —  По  машинам!
 Глава  7
 Третий  взвод  занял  позицию  на  левом  фланге  батареи,  по
опушке  молодого  соснового  леса.  Ливанов  расположил  орудия
уступом.  Первое  —  в  кустах  можжевельника.  Второе  —  левее,  в
небольшой  вымоине.  Третье  —  еще  левее,  в  тени  густых  сосен.
Солдаты  только  что  закончили  маскировку  и  в  ожидании  даль¬
нейших  команд  приводили  себя  в  порядок.  День  выдался  сол¬
нечный,  жаркий.  Ливанов  обошел  позицию,  посмотрел,  как  за¬
маскированы  самоходки.  Получилось  не  так  чтобы  уж  очень
хорошо.  Замаскировать,  конечно,  можно  было  бы  и  лучше.
Но  по  опыту  всех  прошлых  учений  он  знал,  что  долго  взвод  на
позиции  не  усидит.  Что,  как  только  «противник»  атакует  плац¬
дарм,  все  придет  в  движение.  И  взвод  наверняка  куда-нибудь
передвинут.  Без  динамики  какой  же  бой?  А  раз  так,  то,  стало
быть,  и  вся  работа,  сколько  ее  ни  делай,  пойдет  насмарку.  По<
этому  никаких  замечаний  никому  не  стал  делать,  а  по  примеру
солдат  тоже  решил  заняться  собой.  На  позицию  рано  или  поздно
пожалует  начальство.  Устроит  досмотр  всему  и  вся.  А  он  уже
второй  день  небрит  и  зарос  щетиной  по  самые  уши.  Ливанов
вспомнил,  что  у  командира  третьего  расчета  старшего  сержанта
Филимонова  отличная  бритва.  И,  не  теряя  времени,  отправился
294

на  позицию  расчета.  На  пути  ему  неожиданно  попался  Липахин,
он  тоже  куда-то  торопился.  Герка  остановил  его.
 —•  Слушай!  Тебе  не  кажется,  что  у  нашей  установки  слабо¬
вато  натянуты  гусеницы?
 —  Да  сколько  же  их  можно  тянуть?  —  с  обидой  ответил
тот.  —  Я  вот  думаю,  почему  до  сих  пор  завтрак  не  везут?  Что
же  мы,  весь  день  так  и  будем  зубами  щелкать?
 Ливанов  не  знал,  почему  нет  завтрака.  Он  и  сам  давно  уже
поглядывал  на  дорогу.  Ждал,  не  появится  ли  кухня.  Но  время
шло.  Часы  показывали  полдень.  А  кухни  не  было.  Даже  дыма
ее  не  доносило  из-за  леса.  Не  спросил  он  ничего  насчет  завтрака
и  у  Михаила,  когда  в  последний  раз  разговаривал  с  ним  по
радио.
 —  Завтрак,  верно,  что-то  не  везут,  —  согласился  Ливанов.
 —  Может,  сами  чего-нибудь  организуем?  —  предложил  Ли¬
пахин.
 —  Сами?  А  ты  у  Маркова  был?  Что  там  соображают?
 —  Да  что  там  могут  сообрагжать?  Там  тоже,  кроме  взрыв-
пакетов,  ничего  нет.  А  я  хуторок  тут  один  разведал.  Метров
триста  в  тылу.  Три  дома  всего,  ну  и  сад-огород  возле  каждого.
Время-то  пока  есть?
 —  Немного  есть.
 —  Вот  я  и  думаю:  контакт  с  населением  —  и  чего-нибудь
перекусим.  Разрешите,  товарищ  гвардии  лейтенант?  —  глядя  на
лейтенанта,  попросил  Липахин.
 Ливанов  посмотрел  на  часы,  оглянулся  вокруг  и  спросил:
 —  Двадцать  минут  хватит?
 —  Двадцать?  Тридцать!  Вот  так  хватит.
 —  Мотай.  Только  смотри  —  никаких  конфликтов!
 Липахин  понимающе  кивнул  и  скрылся  в  кустах.  А  Ливанов
пошел  к  третьему  орудию.
 Старший  сержант  Филимонов,  жилистый,  подтянутый,  очень
старательный  человек,  встретил  его  на  подходе  к  позиции  и  до¬
ложил  о  готовности  к  открытию  огня.  Расчет  Филимонова  был
одним  из  лучших  в  батарее.  И  не  потому,  что  лейтенант  Лива¬
нов  занимался  им  как-нибудь  особенно.  А  потому,  что  у  хозяй¬
ственного  Филимонова  всегда  и  во  всем  был  порядок  и  все  люди
были  при  деле.  И  сейчас  наводчик  сидел  за  прицелом,  а  меха¬
ник-водитель  что-то  колдовал  над  котелками.
 —  Побриться  бы  надо,  —  поцарапав  ногтем  подбородок,  ска¬
зал  Герка.
 —  Ясно.  Сейчас  организуем,  —  понимающе  ответил  Филимо¬
нов.  И  окликнул  механика-водителя:  —  Лукин,  быстренько  ко¬
мандиру  кипяточку.  А  может,  пока  перекусите?
 295

—  Ay  тебя  есть  что?  —  удивился  Герка.
 — 	Завсегда.  Личный  резерв.  Немного  консервов.  Ну  и  хлеба.
Ну  и  чайку.  Ребята  уже  завтракали,  —  предупредительно  доло¬
жил  Филимонов.
 —  Молодец!  —  похвалил  Герка  старшего  сержанта.  —  А  Ли-
пахин  куда-то  побежал  добывать.
 Филимонов  осуждающе  посмотрел  в  сторону  второго  расчета,
но  ничего  не  сказал.  Потом  он,  не  торопясь,  постелил  на  траве
брезентовый  чехол  от  орудия,  накрыл  его  сверху  чистым  поло¬
тенцем,  поставил  на  него  банку  мясных  консервов  и  положил
два  ломтика  черного  хлеба.  Лукин  принес  полкотелка  кипятку  и
отдельно  в  крышке  заварку.  Герка  проглотил  слюну.  Но  к  еде
не  притронулся.
 —  Надо  бы  Маркова  позвать.  Тоже  ведь,  наверно,  голодный.
Сбегай-ка  за  ним,  Лукин,  —  попросил  Герка.  —  А  я  тем  временем
побреюсь.
 Лукин  убежал.  А  Филимонов  достал  бритву,  помазок,  зерка¬
ло,  мыло  и  подал  все  это  лейтенанту.  Герка  взял  зеркало  и  по¬
смотрелся.  В  узеньком  стеклянном  прямоугольнике  появилось
что-то  похожее  на  ежа.  «То-то  Шурке  не  нравится!  —  вспомнил
Герка  и  подумал:  —  А  хорошая  она,  ласковая  и,  кажется,  любит
меня  по-настоящему!»
 И  он  с  остервенением  начал  намыливать  свое  лицо  помазком.
Филимонов  тем  временем  подправлял  на  руке  бритву.  Бритва
тоненько  позванивала  от  соприкосновения  с  шершавой  ладонью
старшего  сержанта  и  блестела,  как  маленький  луч.
 Герка  взял  у  Филимонова  бритву  и  провел  лезвием  по  щеке.
Бритва  пошла  мягко,  как  по  маслу.
 —  За  что  Федосеев  в  воскресенье  Липахина  ругал?  —  вспом¬
нил  вдруг  Герка.
 — 	Дежурил  Липахин.  А  дежурному  завсегда  можно  найти
за  что.  Окурок  кто-то  на  тумбочке  оставил,  —  доложил  Фили¬
монов.
 —  В  нашем  взводе?
 —  Никак  нет.  В  первом.
 Герка  довольно  хмыкнул.
 —  Вот  он  идет!
 —  Кто?  —  не  понял  Герка.
 —  Лейтенант  Федосеев!
 Герка  опустил  бритву  и  оглянулся.  Вдоль  опушки  саженными
шагами  торопился  Михаил.  Фуражка  у  него  съехала  на  заты¬
лок.  Рукава  комбинезона  были  засучены.
 «Ишь  развоевался!»  —  подумал  Герка  и  снова  принялся  за
бритье.  Правая  щека  и  подбородок  уже  были  приведены  в  поря-
296

док.  Оставалось  сделать  еще  несколько  движений  бритвой  по  ле¬
вой  щеке.  Но  в  это  время  за  спиной  у  него  раздался  сердитый
голос  Михаила:
 —  Марафет  наводишь?!  Почему  орудия  не  окопаны?
 Герка  от  неожиданности  даже  икнул.
 —  За  каким  чертом  их  окапывать,  если  сейчас  отсюда
уйдем?  —  ответил  он  и  одним  движением  бритвы  очистил  намы¬
ленную  щеку  от  уха  до  подбородка.
 —  Откуда  ты  знаешь,  что  сейчас?  И  чем  у  вас  заняты  лю¬
ди?  —  повысил  голос  Михаил.
 —  Что  же,  мы  тут  одни  будем  обороняться,  без  пехоты?
Ясно,  что  уйдем  куда-то,  —  Герка  передал  бритву  Филимонову.
Он  еще  не  был  уверен  в  том,  что  на  позиции  через  минуту  за¬
звенят  лопаты,  но  уже  точно  знал,  что  бритью  конец.  Михаил
теперь  не  отстанет  от  него  ни  на  секунду.
 —  А  ты  что  же,  хочешь  защититься  от  ударной  волны  пе¬
хотой?  —  криво  усмехаясь,  спросил  Михаил.  —  И  чем,  я  спраши¬
ваю,  занимается  взвод?  Почему  у  Маркова  уже  давно  все  зары¬
лись  по  самые  стволы?  Почему  первый  взвод  уже  заканчивает
отрывку  аппарелей?
 Герка  смутился.
 —  Так  ведь  команды  не  было?
 —  И  нечего  ее  ждать!  Сам  понимать  должен:  первым  же
ударом  вас  сдует  отсюда,  как  старую  листву.  Так  и  покатитесь
кубарем  вниз,  по  склону!  Мы  стоим  на  песке.  Тут  работы  на
час-полтора.  А  у  вас  людей  в  расчетах  не  найдешь.  В  первом  на
позиции  один  человек.  Во  втором  один.  Где  ваши  люди?
 Герка  огляделся  по  сторонам.
 —  Здесь  где-нибудь.  Куда  им  деться...
 —  Вот  именно,  где-нибудь!  —  еще  холоднее  процедил  Ми¬
хаил.  —  Соберите  командиров  расчетов  и  сейчас  же  дайте  коман¬
ду  окопаться.  Через  два  часа  приду  проверю.
 Михаил  достал  пачку  сигарет,  взял  одну  в  рот,  протянул
пачку  Герке,  похлопал  себя  по  карманам,  но  не  услышал  знако¬
мого  звука  спичек  и  досадливо  поморщился.  У  Герки  тоже  не
было  спичек.  Да  в  общем  ему  сейчас  и  курить-то  не  очень-хо¬
телось.  Но  он  повернулся  к  Филимонову.  Старший  сержант  без¬
ошибочно  уловил  желание  командира  и,  чиркнув  спичкой,  под-
гнес  огонь  Федосееву.  Михаил  прикурил  и  с  наслаждением  за¬
тянулся.
 —  Может,  позавтракаете?  —  предложил  Филимонов.
 Михаил  посмотрел  на  разостланный  брезент,  и  на  консервы,
на  хлеб...
 297

—  И  чай  есть!  —  продолжал  старший  сержант.
 —  Спасибо,  Филимонов,  —  покачал  головой  Михаил.  —  По¬
терплю.  Завтракать  будем  вместе  со  всеми.  Должна  же  кухня
появиться!
 И  снова  обернулся  к  Герке.
 —  Не  теряй  время.  Приступай  к  работе!
 Сказал  уже  мягче  и  ушел.  Герка  видел,  как  Михаил  порав¬
нялся  со  вторым  орудием.  Как  подошел  к  первому.  И  сердце  его
сжалось  в  предчувствии  чего-то  недоброго.  Он  был  совершенно
уверен,  что  именно  сейчас  из  леса  выбежит  Липахин  и  Федо¬
сеев  непременно  вернется  вместе  с  Липахпным  и,  может  быть,
устроит  ему  разнос.  А  может,  просто  без  слов  посмотрит  в  глаза,
взгляд  этот  будешь  помнить  долго-долго.  Но  обошлось.  Михаил
ушел  совсем.  А  Липахин  так  и  не  появился.  Герка  облегченно
вздохнул,  но  на  душе  у  него  вдруг  шевельнулось  совсем  иное
чувство,  чувство  бесконечной  обиды  за  себя,  за  свою  беспомощ¬
ность  перед  этим  всегда  и  во  всем  правым  человеком.
 Почему  же,  черт  побери,  он,  Герка  Ливанов,  который  еще
в  жизни  никогда  и  ни  перед  кем  не  трусил,  так  робеет  перед
этим  рыжим  горбоносым  типом?  Ну  что  он  собой  представ¬
ляет?  Полковник?  Генерал?  Такой  же  самый  «ванька  взводный».
И  завтра,  как  только  в  батарею  вернется  Дроздов,  они  снова  бу¬
дут  пить  из  одной  кружки,  скрести  ложками  по  дну  одной  ско¬
вородки  и  без  всякого  спроса  шарить  друг  у  друга  по  карманам,
потому  что  у  них  все  общее,  все  до  самых  мелочей...  И  стоит  ли
вообще  принимать  так  близко  к  сердцу  все  его  замечания?  Ведь
если  бы  их  сделал  Дроздов  или  даже  сам  командир  полка  под¬
полковник  Уваров,  Герка  знал  бы,  что  ответить.  «Отпустил  лю¬
дей?»  —  «Отпустил!  Я  командир!»  —  «Не  окопались?»  —  «Не  ус¬
пели!  Будет  сделано!»
 Герка  посмотрел  на  заботливо  разложенные  на  полотенце
харчи  и,  не  глядя  на  Филимонова,  сказал:
 —  Я,  пожалуй,  тоже  есть  не  буду.  Убери.  Разве  что  потом.
А  сейчас  давай-ка  за  работу.
 Филимонов  в  одну  секунду  спрятал  съестное  в  свою  сумку
и  снял  с  борта  самоходки  лопату.
 —  Прямо  здесь  и  будем  окапываться?  —  спросил  он.
 —  Прямо  здесь,  —  ответил  Герка  и  пошел  к  первому  орудию.
Теперь  ему  захотелось  узнать,  когда  же  точно  придет  Липахин.
 Глава  8
 Дождь  шел  уже  третий  час.  Холодные  капли  уныло  бараба¬
нили  по  броне,  по  брезенту,  по  веткам  деревьев,  по  мокрым,  на¬
298

бухшим  от  воды  шинелям  и  комбинезонам.  Скрыться  от  них  бы¬
ло  негде.  Брезент  давно  уже  промок  насквозь,  и  струйки  воды  то
и  дело  стекали  с  него  внутрь  установки.
 За  лесом  изредка  взлетали  ракеты.  Они  огненными  точками
взмывали  ввысь  и,  прочертив  над  лесом  коротенькую  дугу,  вспы¬
хивали  то  красными,  то  зелеными,  то  белыми  матовыми  огнями.
Было  что-то  тревожное  в  их  тусклом  свете.  А  когда  ракета
гасла  и  лес  снова  погружался  во  мглу  осенней  ночи,  станови¬
лось  жутковато  от  наступавшей  после  света  глухой  слепоты.
 Самоходчики  поеживались  от  сырости  и  озноба.  Людей  кло¬
нило  в  сон.  Последние  двое  суток  им  почти  совсем  не  пришлось
спать.  Больше  всех  устали  механики-водители.  Им  и  впереди
предстояло  немало  дел.  Володя  Марков  знал  это  и  легонько
толкнул  Ладонова  в  плечо.
 —  Не  стесняйся.  Спи,  —  разрешил  он.
 Сержант  смутился.
 —  Спасибо,  товарищ  гвардии  лейтенант.  Я  ничего.
 —  Не  спасибо,  а  спи!  —  повторил  Володя.  —  Хочешь,  я  под¬
меню  тебя?
 —  Нет,  нет!  —  наотрез  отказался  сержант.
 —  Тогда  постарайся  уснуть  сидя.  Помотаться  сегодня  при¬
дется,  по  всему  видно,  —  предупредил  Володя.
 Ладонов  поднял  воротник  шинели,  прижался  плечом  к  бор¬
ту  и  затих.
 —  И  вы,  Пухов,  можете  отдыхать,  —  разрешил  Володя  заря¬
жающему.
 —  Слушаюсь,  —  коротко  ответил  солдат  и  глубже  втянул  го¬
лову  в  плечи.
 «А  работенки  сегодня  нам  подкинут,  это  факт,  —  проводив
взглядом  очередную  ракету,  подумал  Володя.  —  «Противник»
старается  не  зря.  Ну  да  и  мы  за  себя  постоим.  Удалось  бы  толь¬
ко  хлопцам  часок-другой  передохнуть...»
 Сам  он  особой  усталости  не  чувствовал.  И  мог,  если  бы  того
потребовала  обстановка,  мотаться  по  дорогам  еще  столько  же.
Но  молодые,  еще  не  втянувшиеся  как  следует  в  походную,  армей¬
скую  жизнь  солдаты  могли  сдать.  И  ничего  удивительного  в
этом  не  было.  Володя  по  собственному  опыту  знал,  что  значит
не  поспать  три-четыре  дня.  Ни  голод,  ни  холод,  ни  самая  тяже¬
лая  работа  не  изнуряют  человека  так,  как  недостаток  сна.  Лю¬
ди  перестают  понимать,  что  от  них  требуется,  ходят  как  варе¬
ные,  порой  теряют  над  собой  контроль.  И  от  этого  замолкают
вдруг  в  самый  критический  момент  рации,  проходят  под  носом
у  часовых  неприятельские  разведчики.
 Человек,  который  долго  не  спал,  не  слышит  даже  выстрелов.
 299

Это  Володя  знал.  Но  знал  он  и  то,  что  зачастую  тихое,  доходчи¬
вое  слово  звучит  сильнее  любой  команды.  Оно  способно  поднять
даже  тех,  кто  уже  упал  от  усталости,  и  послать  их  вперед.
И  вот  о  таком  слове  думал  сейчас  Володя  Марков,  искал  его
в  своей  памяти,  чтобы  потом  в  нужный  момент  сказать  солдатам.
 Неожиданно  с  брезента,  прикрывавшего  самоходку,  на  сапог
пролилась  тоненькая  струйка  воды.  Володя  снял  шлемофон  и
поднял  голову.  В  лесу  шумел  ветер,  монотонно  стучал  по  бре¬
зенту  дождь.  Подсветив  фонариком,  он  поправил  брезент  и  сно¬
ва  надел  шлемофон.  В  эфире  по-прежнему  было  тихо.
 Где-то  за  лесом  гулко  захлопали  одиночные  выстрелы.  В  небо
снова  взвились  ракеты,  разорвали  ночной  мрак,  тусклую  пелену
дождя  и  повисли  шарами  мягкого,  матового  света.  Дробно  уда-,
рил  пулемет,  приглушенно  рассыпались  автоматные  очереди.
 «Разведка.  Наверняка  напоролась  на  засаду»,  —  решил  Воло¬
дя  и  плотнее  закутался  в  плащ-накидку.  У  него  заныл  бок,  это
в  сырость  давала  о  себе  знать  старая  рана.  И  сразу  по  какой-то
связи  вспомнилась  Лена  и  как  они  с  ней  познакомились.
 Когда  Володя  полюбил  темноглазую,  русоволосую,  с  тонень¬
кой  талией  Лену  —  он  и  сам  не  заметил.  Но  полюбил  и  признал¬
ся  ей  только  перед  самым  выпуском  из  училища.  Лена  отнеслась
к  этому  признанию  как  к  должному.  Но  не  сказала  в  ответ  ни
«да»,  ни  «нет».  Лишь  сказала,  что  приедет  после  окончания  пе¬
дагогического  института  туда,  где  будут  служить  друзья...
 Почти  в  полночь  в  наушниках  переговорного  устройства  раз¬
дался  четкий  голос  Михаила:
 —  Кама,  Кама!  Я  —  Волга.  Как  слышишь?  Прием!
 Володя  с  сожалением  посмотрел  на  солдат.  Сон  их  оказался
коротким.  Но  делать  было  нечего,  и  он  ответил  так  четко,  чтобы
было  слышно  там,  на  огневой  позиции  у  Михаила.
 —  Волга,  Волга!  Я  —  Кама.  Слышу  хорошо.  Слышу  хорошо.
Прием!
 —  Кама,  слушай  приказ!  —  передал  Михаил.  —  Смотри  кар¬
ту.  Выдвигайтесь  в  район  высоты  Горбатая,  квадрат  Д.  Органи¬
зуйте  засаду.  Преградите  путь  танкам  «противника»  к  перекре¬
стку  дорог  в  квадрате  У.  Как  поняли?
 Володя,  как  только  услыхал  первые  слова  приказа,  раскрыл
планшет.  Зажег  фонарик  и,  осветив  на  карте  сетку,  быстро  на¬
шел  указанные  точки.  Высота  Горбатая  лежала  на  пути  в  боль¬
шое  село  и  плотно  с  трех  сторон  окаймлялась  болотами.  На  кар¬
те  это  выглядело  собеннО  наглядно.  Володю  такой  выбор  позиции
немало  удивил.  Доведись  самоходчикам  осуществлять  какой-ли¬
бо  маневр,  да  еще  ночью,  и  они  запросто  могли  влететь  в  тряси¬
ну.  Но  еще  больше  удивило  Володю  расстояние,  на  которое  пред¬
300

стояло  им  передвинуться.  Так  далеко  батарея  еще  никогда  не
отрывалась  от  пехоты.
 «Что-то  Мишка  переусердствовал»,  —  подумал  Володя,  но
спорить  не  стал,  а,  повторив  приказ  слово  в  слово,  снова  перешел
на  прием.
 —  Слева  начинает  выдвижение  Ока!  —  продолжал  Михаил.  —
Держите  между  собой  связь  по  радио.  Старшим  назначаю  Каму.
Как  поняли?  Прием!
 Володя  повторил  и  это.  И  сейчас  же  начал  искать  в  эфире
Герку.  Основная  волна  оказалась  забитой  искусственными  поме¬
хами.  Связисты  тоже  не  дремали  и  тоже  отрабатывали  какую-то
свою  учебную  задачу.  Володе  пришлось  переходить  на  запасную
волну.  К  счастью,  Герка  ответил  почти  сразу.
 —  Начинаю  выполнять  задачу!  —  предупредил  его  Володя  и
скомандовал  взводу:  —  За  мной!  Вперед!
 Самоходки,  выбросив  клубы  сизого  дыма,  медленно  тронулись
со  своих  огневых  позиций.  Маршрут  лежал  по  разбитым  осенней
непогодой  лесным  дорогам.  Неприятней  всего  было  то,  что  объе¬
хать  эти  залитые  водой  колдобины  было  совершенно  невозможно.
Лес  подходил  вплотную  к  дороге,  и  для  маневра  совершенно  не
оставалось  места.
 Времени  у  них  было  в  обрез.  Но  Володя  все  же  предупредил
Ладонова:
 —  Не  спеши.  Как  бы  не  залететь  куда...
 Ладонов  ничего  не  ответил.  Но  по  тому,  как  самоходка  сба¬
вила  ход,  можно  было  понять,  что  опасения  командира  он  раз¬
деляет  вполне.  Да  и  то  сказать:  на  второй  машине  за  рычагами
управления  сидел  молодой  механик-водитель.
 К  квадрату  Д  подошли  минута  в  минуту.  Володя  то  и  дело
посматривал  на  часы  и  теперь  уже  ежеминутно  поторапливал  ко¬
мандиров  идущих  за  ним  машин.  Только  перед  самой  высотой
дорога  заметно  улучшилась,  и  машины  пошли  на  повышенных
скоростях.
 Неожиданно  пропала  связь  с  Ливановым.  Он  двигался  где-то
левее.  И,  по  замыслу,  должен  был  выйти  почти  на  один  маршрут
с  Володей.  И  вдруг  пропал.  Володя  посылал  в  эфир  сигнал  за
сигналом.  Но  Ливанов  молчал.
 «Начинаются  номера!  —  сердито  подумал  Володя.  —  Все  так
хорошо  шло!  Так  на  тебе!»
 И  сразу  сами  собой  вспомнились  разговор  с  Соловьевым,  его
опасения  и  предостережения.  Очень  уж  это  было  похоже  на
Герку,  что  в  самый  критический  момент  у  него  обязательно
должно  чтоннибудь  случиться.
 По  времени  они  были  уже  у  подножия  высоты.  Володя  на¬
301

прягал  зрение  и  наконец  чуть  впереди  по  движению  и  повыше
заметил  каких-то  три  темных  пятна.  Он  приказал  остановиться.
Приглядевшись,  понял,  что  это  два  «газика»  и  группа  людей,
сбившихся  в  кучу.
 Кто-то  в  плащ-накидке,  отчего  казался  чуть  ли  не  вдвое  ши¬
ре,  шагнул  навстречу  головной  машине  и  поднял  фонарик  с
красным  светом.  Эго  был  опознавательный  знак  посредников.
Ладонов  остановил  машину.  Посредник  заглянул  под  брезент
самоходки,  осветил  Володю.
 —  Кто  такие?  —  спросил  он.
 —  Второй  взвод  батареи  самоходно-артиллерийских  устано¬
вок.  Командир  взвода  гвардии  лейтенант  Марков!  —  доложил
Володя.
 —  Куда  выдвигаетесь?
 —  В  район  высоты  Горбатой.
 —  Ваша  задача?
 —  Организовать  засаду.  Не  допустить  выхода  танков  «против¬
ника»  на  перекресток  дорог.
 Посредник  зафиксировал  время.
 —  Ну  что  же,  выполняйте!
 Володя  огляделся  по  сторонам.  Было  совеем  темно.  Выбирать
в  такой  обстановке  позицию  было  нелегко.  Он  знал,  что  теперь
посредники  не  отстанут  от  него  ни  на  шаг.  Так  и  будут  ходить
по  пятам,  записывать  каждую  отданную  им  команду,  прислуши¬
ваться  к  каждому  сказанному  им  слову.  И  хотя  он  в  общем-то
перед  начальством  никогда  не  робел  да  и  солдат  своих  старался
приучить  к  этому,  но  полностью  избавиться  от  неприятного  чув¬
ства  ему  не  удалось.
 Он  приказал  взводу  сойти  с  дороги  и  развернуть  установки
орудиями  в  сторону  «противника».  Потом  вместе  с  командиром
второй  установки  отправился  на  рекогносцировку  района.  Надо
было  хотя  бы  приблизительно,  хотя  бы  на  ощупь  обследовать
местность.  А  чтобы  пошире  охватить  район,  Володя  отправил
командира  установки  вдоль  северного  ската,  а  сам  пошел  по
более  отлогому  южному.  Уже  через  несколько  минут  он  начал
понимать,  зачем  Михаил  погнал  их  так  далеко.  Нет,  он  был
очень  точен,  этот  стратег  с  Огородной  улицы.  Рассчитал  все  с
завидной  башковитостью.  Ни  слева,  ни  справа  «противник»  обой¬
ти  высоту  не  мог.  Он  прочно  увяз  бы  в  болоте.  Путь  через
Горбатую  для  него  был  только  один  —  по  дороге.  А  она,  разде¬
лив  высоту  надвое,  залегла  между  отвесными  обрывами.  Горе
тому,  кто  попадет  в  этом  узком  коридоре  под  прямые  выстрелы
самоходчиков.  Уяснив  это,  Володя  невольно  улыбнулся:  Михаил
был  верея  себе.  Он  точно  знал,  чего  хотел.  И  теперь,  чтобы
302

успешней  выполнить  его  замысел,  надо  было  только  вовремя
занять  позиции  на  входе  и  выходе  из  коридора  и  хорошенько
замаскировать  их  до  наступления  рассвета.
 Володя  решил,  что  его  взвод  будет  бить  по  головным  маши¬
нам  «противника»,  и  побежал  искать  удобное  место  на  встречном
скате.
 Искать  в  темноте  было  чертовски  трудно.  Но  в  конце  концов
ему  все  же  посчастливилось  найти  густой  невысокий  кустарник.
В  нем  можно  было  спокойно  упрятать  не  только  второй,  но  и
третий  и  первый  взводы.  Он  повернул  обратно  и  на  полпути  к
установкам  столкнулся  с  офицером-посредником.
 —  А  кто  должен  занять  позицию  левее  вас?  —  спросил  тот.
 —  Взвод  лейтенанта  Ливанова,  —  доложил  Володя.
 Посредник  что-то  записал  в  блокнот.  Потом  снова  посмотрел
на  Володю  и  сказал:
 —  Вы  действуйте,  действуйте  по  своему  плану.
 «Я  и  действую!»—чуть  было  не  сорвалось  у  Володи  с  язы¬
ка,  и  он  побежал  к  установкам.
 Здесь  первым  делом  он  спросил  Ладонова:
 —  Связь  с  Ливановым  есть?
 —  Никак  нет,  —  глухо  ответил  сержант.
 «Все-таки  это  просто  удивительно»,  —  с  негодованием  подумал
Володя  и  подключил  переговорное  устройство.
 —  Ока!  Ока!  Я  —  Кама!  Как  слышишь!  Прием!  —  запросил
он  эфир.  Но  эфир  молчал.
 —  Ока!  Ока!  Я  —  Кама!  —  перешел  Володя  на  запасную  вол¬
ну.  —  Как  слышно?  Прием!
 Ответа  не  было.
 Глава  9
 Получив  приказание,  Герка  первым  делом  взглянул  на  карту.
К  Горбатой  можно  было  выдвигаться  двумя  маршрутами:  в
объезд  большого  озера  по  проселочной  дороге,  которая  уже  почти
у  самой  Горбатой  пересекалась  с  маршрутом  второго  взвода,  и
напрямик,  по  лугам  и  мелколесью.  Ни  того,  ни  другого  пути
Герка  не  знал.  Но  решил  для  верности  двигаться  по  дороге.
 Он  уже  совсем  было  собирался  подать  команду  «За  мной!
Вперед!»,  как  неожиданно  на  позицию  взвода  выехал  «газик».
 «Это  еще  кого  принесло?»  —  подумал  Герка  и  встал  со  своего
сиденья.
 «Газик»  притормозил.  Правая  дверца  его  открылась,  и  из
нее  легко  выпрыгнул  кто-то  юркий,  в  фуражке  и  маскировочном
комбинезоне.
 303

«Командир  полка!  —  не  поверил  Герка  собственным  глазам.  —
Да  ведь  Мишка  только  что  сообщил,  что  он  на  КП  батальона!»
Но  Герка  не  ошибся.  Подполковник  Уваров,  шагая  через  валежи¬
ны,  двигался  прямо  к  головной  самоходке.  Среднего  роста,  ху¬
дощавый,  подполковник  был  вездесущ.  Его  энергии  можно  было
подивиться.  Ни  одна  рота,  ни  один  взвод,  где  бы  ни  проводили
они  занятия,  не  были  гарантированы  от  его  неожиданного
визита.
 —  Чем  занимаетесь?  —  спросил  подполковник.
 —  Командир  батареи  приказал  выдвигаться  для  соединения
со  вторым  взводом  на  новую  огневую  позицию  в  район  высоты
Горбатой,  —  доложил  Герка.
 —  Где  у  вас  карта?
 —  Вот,  пожалуйста,  —  быстро  раскрыл  планшет  Герка.
 —  Покажите,  где  мы  находимся.
 Герка  ткнул  карандашом  в  черный  овал  на  опушке  леса.
Уваров  одобрительно  кивнул.
 —  Поднимите  маршрут  движения,  —  приказал  он.
 Герка  достал  из  планшета  коричневый  карандаш  и  прочертил
линию  от  черного  овала  до  высоты.
 —  По  дороге  решили  двигаться?  —  прикинул  что-то  в  уме
Уваров.
 —  Так  точно.
 —  Связь  со  вторым  взводом  держите?
 Герка  смутился.
 —  Была  все  время,  товарищ  гвардии  подполковник.  И  вдруг
минут  двадцать  как  пропала...
 —  Ну  вот,  —  разочарованно  протянул  Уваров.  —  Как  же  так
пропала...  Вечно  у  вас  что-нибудь  да  не  слава  богу.
 —  Дистанция,  наверное,  очень  большая,  товарищ  гвардии
подполковник.  Передатчик  не  перекрывает.  На  маршруте
подключусь.
 Уваров  медленно  перевел  взгляд  с  лейтенанта  на  карту,  потом
снова  с  карты  на  лейтенанта  и  сказал:
 —  Связь  с  взаимодействующим  подразделением,  товарищ  ко¬
мандир  взвода,  должна  быть  непрерывной  и  устойчивой.  Вслепую
нынче  не  воюют.  К  шапочному  разбору  приехать  можете.
Выдвигайтесь!
 Уваров  взглянул  на  фосфорные  стрелки  своих  часов,  повер¬
нулся  и  пошел  обратно  к  «газику».  «К  шапочному  раэбору?!
Почему  это  к  шапочному?  —  подумал  Герка.  —  А  я  вот  возьму
да  и  махну  напрямик.  Посмотрим  тогда,  кто  еще  быстрее  раз¬
вернется  на  этой  Горбатой.  И  в  самом  деле:  или  грудь  в  крестах,
или  голова  в  кустах!»
304

С  этой  мыслью  он  и  приступил  к  выполнению  задания.
 Самоходки  спустились  в  низину.
 —  Сыровато  тут,  товарищ  гвардии  лейтенант,  —  услыхал
Герка  в  наушниках  голос  Филимонова.
 —  Не  сахарные,  не  растаем,  —  ответил  Герка.
 —  Мы-то  да.  Под  гусеницами  жидковато,  говорю.  У  дороги
вроде  покрепче  было,  —  намекнул  Филимонов.
 —  Больше  скорость,  меньше  ям,  —  пошутил  Герка.  —
Вперед!
 Прошли  километра  три.  Появился  туман.  Вначале  —  разроз¬
ненными,  тянувшимися  над  самой  землей,  чуть  заметными  сыры¬
ми  косами.  Но  по  мере  того  как  низина  все  ниже  и  ниже  ска¬
тывалась  к  болоту,  косы  все  плотней  и  плотней  сливались  в
сплошную  пелену.  Окунувшись  в  нее,  самоходки  невольно
сбавляли  скорость.  А  в  эфир  то  и  дело  летели  команды:
 —  Филимонов!  Вперед!
 —  Джаналиев,  не  юли!
 Прошли  еще  с  километр.  По  расчетам,  где-то  неподалеку
должны  были  начаться  кустарник  и  молодые  сосновые  посадки.
От  них  надо  было  сворачивать  правее.  Но  из-за  тумана  даже
вблизи  ничего  нельзя  было  разобрать.  И  Герка  начал  нервничать.
Раза  два  он  приказывал  Липахину  остановиться.  Спрыгивал  на
землю,  бегал  по  небольшому  кругу  в  надежде  наткнуться  на
кусты.  Ему  стало  жарко.  Он  снял  шлемофон  и  только  тут  впер¬
вые  услыхал,  как  надрывно  воют  двигатели.  Высокий,  почти
визгливый  звук  недобро  отозвался  в  его  душе.  Герка  ругнул  себя
за  то,  что  не  прислушался  к  совету  Филимонова,  и  запросил
«Каму».  «Кама»  ответила  не  сразу,  и  Герка  занервничал.  Но  вот
наконец  он  услыхал  знакомый  голос,  и  на  душе  у  него  отлегло:
ему  даже  показалось,  что,  не  будь  этого  проклятого  тумана,  он
наверняка  увидел  бы  далекие  огоньки  второго  взвода.
 —  Вперед!  Вперед!  —  обрадованно  скомандовал  Герка.
 Липахин  прибавил  обороты.  Самоходка  качнулась,  и  вдруг  ее
резко  развернуло  в  сторону.  А  в  следующий  момент  она  беспо¬
мощно  фыркнула  и  замерла.
 —  Что  случилось?  —  машинально  окликнул  Герка  механика-
водителя.  Липахин  молчал.  —  Заводи!  Вперед!  —  скомандовал
Герка.
 Двигатель  завыл  снова.  Но  машина  не  тронулась  с  места.
Сердце  у  Герки  замерло  от  предчувствия  беды.  Он  выхватил  из
кармана  фонарик,  засветил  его  и  выпрыгнул  из  стальной  короб¬
ки.  Под  ногами  у  него  мягко  спружинила  размытая  дождями
дерновина.  Герка  шаркнул  лучом  по  правому  борту  установки.
 20  Приложение  к  ж-лу  «Сельская  молодежь»,  том  2
 305

Мелькнули  забитые  грязью,  глубоко  увязшие  в  грунте  катки,
отполированные  траками  зубья  ведущего  колеса.
 «А  где  же  гусеница?»
 Гусеницы  на  катках  не  было.
 «Сорвало!  Гусеницу  сорвало!  —  догадался  Герка.  —  Говорил
же  Липахину,  что  слаба  натяжка!»
 Он  пнул  сапогом  ведущее  колесо,  будто  оно  было  виновато,
что  самоходка  увязла  в  болоте,  и  крикнул  дрожащим  от  негодо¬
вания  голосом:
 —  Липахин!  Ты  что  там  сидишь?  Вылезай!
 Младший  сержант  нехотя  поднялся  из-за  рычагов  и  глянул
за  борт.
 —  Я  говорю,  сюда  вылезай!  —  повторил  Герка.  —  Не  прове¬
рил  натяжку!
 —  А  чего  ее  проверять?  —  спокойно  ответил  Липахин  и
спрыгнул  на  землю.
 Он  стянул  с  головы  шлемофон,  поскреб  пятерней  в  затылке
и,  нимало  не  чувствуя  себя  виноватым,  проговорил:
 —  При  чем  тут  натяжка?  Траки  все  съедены,  пальцы  бол¬
таются.  А  тут  еще  болото!  Я  и  так  ход  сбавлял.  А  вы  все  «Впе¬
ред!»  да  «Вперед!».  Вот  и  вторая  зарылась.
 Герка  оглянулся.  Неподалеку,  тщетно  стараясь  вырваться  из
цепких  лап  трясины,  раскачивалась  то  вперед,  го  назад  вторая
машина.
 —  Стой!  Стой!  —  бросился  к  ней  Герка.  Но,  прежде  чем  он
успел  подбежать,  механик-водитель  уже  заглушил  двигатель.
 —  Куда  же  рвешься!  На  брюхо  сел?  —  набросился  на  него
Герка.
 Командир  расчета  сержант  Джаналиев,  лицо  которого  никогда
не  покидала  улыбка,  кивнул  головой.
 —  Наверно,  сел.
 —  Так  видел  же,  что  мы  встали!  Куда  же  ты  лез?
 —  Немножко  видел,  немножко  нет.  Сейчас  будем  обратно
вылезать.
 Герка  безнадежно  махнул  рукой.  Уж  он-то  знал,  как  будет
выглядеть  это  «сейчас»:  ночью,  в  болоте,  да  еще  в  этом  прокля¬
том  сыром  тумане  с  дождем.
 —  А  где  Филимонов?
 —  Филимонов  хитрый.  Там  остался!  —  оглянулся  в  темноту
Джаналиев.
 —  Где  там?  —  не  понял  Герка.
 —  Там!  —  Джаналиев  махнул  рукой  вдоль  следа.
 Герка  проворно  вскочил  в  самоходку  и  подключил  в  сеть
свой  шлемофон.  У  него  еще  теплилась  надежда  на  спасение.
 306

Если  расчетливый,  всегда  себе  на  уме  Филимонов  и  впрямь
остался  сзади,  значит  еще  потеряно  не  все.
 —  Филимонов,  где  ты?  Как  слышишь?  Прием!  —  вызвал
Герка  старшего  сержанта.
 —  Слышу  хорошо.  Потерял  ориентир!  Стою  на  месте,  —  по¬
слышалось  в  наушниках.
 —  Силен!  —  не  удержался  от  радости  Герка.  —  Что  ты  там
плетешь?  Какой,  к  черту,  в  таком  тумане  ориентир?  Скажи  луч¬
ше,  что  не  полез  в  болото!
 —  Так  точно.  В  болото  не  полез!  —  не  стал  возражать  Фили¬
монов.  —  Какие  будут  приказания?
 —  Давай  сюда.
 —  Слушаюсь.  Разрешите  пешком!
 —  Можешь.  Только  быстрее!  —  разрешил  Герка.
 Потом  вместе  с  Джан^лиевым  они  вернулись  к  первой  уста¬
новке.  Липахин,  прикурив  сигарету,  сидел  возле  нее  на  кочке.
Тут  же  пристроился  на  корточках  заряжающий.
 —  Что  теперь  будем  делать?  —  ни  к  кому  не  обращаясь»
спросил  Герка.
 —  Надо  лента  освобождать.  Копать  надо,  —  предложил
Джаналиев.
 Герка  ничего  не  ответил  и  полез  в  установку.  Он  снова  под¬
ключился  к  сети  и  попытался  связаться  с  Марковым.  Связи  не
было.  Поменял  волны,  повертел  ручки  настройки  и  услышал
лишь  слабый  шорох.
 «Ну  да,  сразу  и  связь  оборвалась!  —  в  сердцах  подумал
он.  —  И  почему  именно  меня  занесло  в  эту  дурацкую  болотину?*
 Подошел  Филимонов.  Молча  обошел  вокруг  самоходки,  за¬
глянул  под  днище.
 —  Надо  копать,  —  сказал  он  после  короткого  раздумья.  —
Если  гусеницы  поставим,  назад  сама  может  выйти.
 —  Прокопаешь  до  утра!  —  усмехнулся  Липахин.  —  Дернуть
буксиром  —  и  делу  конец.
 —  Эх,  Липахин!  Сколько  уже  раз  ты  меня  подводил!  —
вздохнул  Герка.  —  Я  ведь  просил  тебя  там,  на  сухом  месте:
проверь  натяжку!  Ну  что  бы  взять  да  и  проверить?
 —  Да  натяжка  была  в  порядке.  Что  я,  не  понимаю?  —  раз¬
вел  руками  Липахин.  —  Палец  поизносился  —  и  все.  Тут  хоть
как  натягивай.  Вы  прикажите  Филимонову  взять  нас  на  буксир.
Трос  у  нас  есть.  У  Джаналиева  тоже...
 —  Я  бы  тебя  самого  в  этот  трос  запряг.  Лодырь  ты  царя
небесного!  —  рассердился  вдруг  Филимонов.  —  А  если  и  моя
увязнет?
 —  Что  там  говорить!  —  прервал  их  Герка.  —  Тащите  сюда
20*
 307

весь  шанцевый  инструмент.  Нам  теперь  тут  сидеть  до  утра.
Будем  и  копать  и  ремонтировать  на  месте.
 Пока  сержанты  ходили  к  своим  экипажам,  Герка  еще  раз
попытался  связаться  с  Володей.  Но  ответа  не  получал.  И  сник.
И  не  потому,  что  боялся  разноса  начальства.  Понимал,  что
подвел  друзей.  Досаднее  всего,  что,  послушайся  он  совета  Фили¬
монова,  всего  этого  можно  было  бы  избежать.
 И  чем  больше  он  думал  об  этом,  тем  мрачнее  становилось  у
него  на  душе.
 Глава  10
 Из  дома  Лена  выехала  в  четверг.  За  двое  суток  поезд  пересек
с  юга  на  север  почти  полстраны  и  во  вторник  доставил  ее  на
небольшую  узловую  станцию,  расположенную  в  ста  километрах
от  города,  в  котором  служили  ее  друзья.  Здесь  Лена  сделала
пересадку  и,  поменяв  уютное  купе  на  общий  плацкарт,  двинулась
дальше.
 К  вечеру  за  окном  вагона  мелькнули  огоньки  приближающе¬
гося  города.  Встречающих  на  перроне  оказалось  немного.  Только
что  прошел  дождь.  На  земле  повсюду  виднелись  лужи.  В  них
плавали  отражения  неярких  станционных  фонарей.
 На  привокзальной  площади  такси  поджидали  пассажиров.
Лена,  облегченно  вздохнула.  Единственное,  что  беспокоило  ее,
когда  она  подъезжала  к  незнакомому  городу,  —  найдет  ли  она
такси.  «Остальное  устроится»,  —  думала  она.
 —  Пожалуйста,  в  центр,  —  попросила  Лена.
 Водитель,  мужчина  лет  сорока,  не  возражал.
 —  В  центр  так  в  центр!  Крути-верти:  верные  деньги.  В  гости
к  нам?
 —  Нет,  работать.
 Водитель  сделал  разворот  на  вокзальной  площади  и  выехал
на  широкую,  хорошо  освещенную  улицу.
 —  Это,  можно  сказать,  наша  главная.  Когда-то  была  един¬
ственная  асфальтированная.  А  теперь  таких  не  перечтешь...  —  с
гордостью  объяснил  он.
 Улица  Лене  понравилась.  Фонари  на  столбах  излучали  при¬
ятный  матовый  свет.  Витрины  в  магазинах  были  красиво  оформ¬
лены.  Реклама  выглядела  вполне  современно.
 —  Я  тут  живу  с  тех  пор,  как  война  кончилась,  —  продолжал
водитель.  —  После  ранения  в  госпитале  лежал.  Ну  и,  значит,
познакомился  с  сестричкой.  Поженились  и  живем.
 —  Вам  тут  нравится?
 308

—  А  то!  Квартира  у  меня  приличная.  Две  комнаты  на  троих.
Да  и  вообще  город  неплохой.  И  достопримечательности  есть.
У  самого  вокзала,  если  заметили  —  наискосок,  —  домишко  такой
одноэтажный,  с  окнами  на  улицу?  Так  вот  в  этом  домишке  до
революции  был  знаменитый  кабак.  И  его,  значит,  сам  Распутин
посещал  неоднократно.  Это,  значит,  одна  примечательность.  Ну  и
еще  старинная  церковь...  Это  в  другом  конце.  Говорят,  ей  скоро
тысяча  лет  будет.  А  она  все  стоит...
 Лена  слушала  его  рассеянно,  думала  о  своем.  Не  сразу  реши¬
лась  она  на  эту  поездку.  Конечно,  все  равно  надо  же  было  куда-
то  ехать  по  распределению,  да  и  Володе  обещала  приехать  сюда.
Вот  и  выбрала  этот  городок.  Но  себя-то  не  обманешь!  Сама-то
она  знала,  почему  тянет  ее  сюда.
 Машина  выехала  на  площадь.
 —  Это  у  нас  и  есть  центр,  —  объяснил  водитель.  —  Вам  ка¬
кой  дом?
 —  Гостиницу.
 Водитель  хмыкнул:
 —  У  вас  что  там  —  броня?
 —  Нет...
 —  Ну  так  какой  же  толк  туда  ехать?
 —  А  где  же  мне  остановиться?
 Водитель  сочувственно  вздохнул:
 —  Эх,  гражданочка!  Повезло  вам,  можно  сказать,  необыкно¬
венно!  Вы  спросите  любого  милиционера,  чей  это  номер  03-00.
Баклажкина.  Про  нас  напраслину  пишут,  что,  дескать,  таксисты
рвачи,  лихачи  и  там  всякое  такое.  А  сколько  мы  добра,  так
сказать,  помимо  таксы,  делаем?  Об  этом  кто-нибудь  пишет?
Вот  с  вами,  к  примеру,  что  мне  прикажете  делать?  Выгружать?
А  куда?  Значит,  я  должен  теперь  буду  вами  заниматься  до  тех
пор,  пока  у  меня  есть  горючее.  Может,  знакомые  у  вас  какие
тут  есть?
 —  Знакомые?  —  машинально  переспросила  Лена.  —  Да  в  об-
щем-то  есть.  Но,  может,  мы  сначала  в  другой  какой  гостинице
попытаем  счастья?
 —  Да  что  вы!  —  безнадежно  махнул  рукой  Баклажкин.  —
В  какой  другой?  У  нас  всего  две  гостиницы.  В  городе  третий
день  заседают  заготовители.  Понаехали  со  всего  края.  Свою  глав¬
ную  контору  и  то  под  жилье  оборудовали.  Нет  уж,  кроме  Бак¬
лажкина,  вам  сейчас  никто  не  поможет...  Слушайте,  —  Баклаж¬
кин  взглянул  на  Лену  оценивающим  взглядом,  —  а  на  частную
квартиру  вы  не  хотели  бы?
 —  То  есть?  —  сразу  насторожилась  Лена.
 —  Да  нет,  будет  полный  порядок!  —  поспешил  успокоить  ее
309

Баклажкин.  —  Теща  моя,  Агриппина  Семеновна,  женщина  очень
положительная.  Живет  рядом.  И  сдает  комнату.  Отдельную.  Хо¬
тите?  Вам  ведь  все  равно  придется  устраиваться  где-то  жить...
 —  Придется,  —  согласилась  Лена.
 —  Ну  вот.  А  сколько  бы,  к  примеру,  вы  могли  заплатить?
 —  За  что?  —  не  поняла  Лена.
 —  За  квартиру,  конечно.  В  месяц,  скажем.
 —  А  сколько  у  вас  платят?
 —  Если  в  центре  и,  значит,  со  всеми  удобствами,  сорок
рублей.
 —  Дороговато  будет,  —  задумалась  Лена.
 —  Самая  божеская  цена!  —  заверил  ее  Баклажкин.  —  Так,
значит,  к  теще?
 —  Ну  что  ж,  поехали...
 Баклажкин  свернул  с  главной  улицы  в  первый  же  и  довольно
темный  переулок  и  вскорости  остановился  перед  маленьким
домиком.  Света  в  окнах  не  было.  Но  Баклажкин  куда-то  сбегал,
включил  фонарь  перед  домом,  и  Лена  увидела  чистенький  фли¬
гелек,  утопающий  в  зелени  кустов  и  деревьев.
 —  Тут,  значит,  и  будете  жить,  —  объяснил  Баклажкин,  а
потом  открыл  дверь  и  пригласил  Лену  в  дом.
 Комната,  которую  Баклажкин  предложил  Лене,  была  неболь¬
шой.  В  ней  стояли  широкая  деревянная  кровать,  украшенная
резьбой,  шкаф,  тумбочка,  два  стула.
 —  Вход  отдельный!  —  С  видом  заговорщика  Баклажкин  по¬
казал  на  дверь  возле  шкафа.
 Лена  заметила  ее  только  сейчас.  Но  эта  деталь  не  вызвала
у  нее  никаких  эмоций,  и  она  спросила  совсем  о  другом:
 —  А  где  же  хозяйка?
 —  Теща-то?  У  меня  гостит  в  данный  момент.
 —  А  может  быть,  она  не  захочет  меня  пускать?
 —  Как  это?  —  удивился  Баклажкин.  —  Вы  уж,  пожалуйста,
не  сомневайтесь.
 Баклажкин  передал  Лене  ключи  от  двери  и  уехал.  А  Лена
принялась  распаковывать  свои  чемоданы.
 Глава  11
 В  полк  возвращались  хмурым  утром.
 Возле  КПП  батарею  встретил  подполковник  Уваров.  Он  по¬
смотрел  на  солдат  и  подозвал  Михаила.
 —  Как  добрались,  Федосеев?
 —  Все  в  порядке,  товарищ  гвардии  подполковник!  —  доложил
Михаил.
 310

—  У  вас  всегда  все  в  порядке!  Надеюсь,  до  парка  доберетесь
в  полном  составе?
 —  Случайность  произошла  в  болоте,  товарищ  гвардии  подпол¬
ковник.  С  каждым  может  такое  быть!  —  хмуро  ответил  Михаил.
 Командир  полка  неодобрительно  покачал  головой.
 —  Не  защищайте.  И  поймите:  не  из-за  случайности  это  полу¬
чилось,  а  из-за  легкомыслия.  Ведь  Ливанов  совсем  не  тем
маршрутом  должен  был  двигаться.  Ну  да  ладно,  еще  будет  время
для  разбора.  Прибудете  в  распоряжение,  первым  делом  органи¬
зуйте  мойку  техники.  В  парк  ни  одной  грязной  машины  не
ставить.
 —  Слушаюсь!
 —  Людей  сегодня  же  вымыть  в  бане!
 —  Понял!
 —  Завтра  лично  буду  проверять  порядок  и  в  парке  и  в
подразделении.
 —  Товарищ  гвардии  подполковник,  второй  взвод  все-таки
отстрелялся  отлично.  Разрешите  представить  двух-трех  человек
к  поощрению?  —  попросил  Федосеев.
 —  Нашел  о  чем  просить.  Что  за  пожар?
 —  Пожара  нет.  Я  в  принципе,  —  не  отступал  Михаил.
 —  В  принципе,  конечно,  можно,  —  смягчился  подполковник.
 —  А  пять  можно?
 —  Что?!  Может,  всю  батарею  представите  к  поощрению?  —
не  на  шутку  рассердился  Уваров.  —  Сказал,  трех  —  и  точка.
А  остальных  поощрите  своей  властью,  если,  конечно,  есть
за  что...
 Мойка  была  забита  машинами.  Самоходки,  чтобы  не  грязнить
боксы,  пока  отвели  на  площадку  возле  парка.  Крыженко  постро¬
ил  солдат.  Михаил  внимательно  оглядел  строй.  Чувствовалось,
что  люди  крепко  устали.  А  впереди  еще  чертова  уйма  всякой
работы.  И  никак  нельзя  снижать  взятый  на  учениях  темп.
 Михаил  отступил  на  два  шага  назад,  откашлялся  и  громко
скомандовал:
 —  Сержант  Галиев!  Старший  сержант  Филимонов!  Рядовой
Пухов!  Выйти  из  строя!
 Все  трое  четко  выполнили  команду.
 —  За  умелые  действия  на  учениях  объявляю  вам  благодар¬
ность  и  ходатайствую  перед  командиром  полка  о  предоставлении
каждому  из  вас  краткосрочного  отпуска!  —  объявил  Михаил.
 Он  не  видел  их  лиц.  Десантники  стояли  к  нему  спиной.  Но
по  тому,  как  вскинулись  их  плечи,  как  распрямились  спины  й
четко  прозвучало  «Служим  Советскому  Союзу!»,  понял,  что
лучшей  награды  для  них  он  сейчас  не  придумал  бы.  Это  под¬
311

твердили  ему  и  загоревшиеся  взоры  тех,  кто  стоял  в  строю.
Михаил  приказал  всем  троим  вернуться  на  свои  места  и
продолжал:
 —  В  батарее  немало  людей,  отличившихся  на  этих  учениях.
Но  к  этому  разговору  мы  еще  вернемся.  А  пока  за  два  часа,
что  остались  до  обеда,  надо  привести  в  порядок  технику.  Второ¬
му  взводу  пробанить  стволы,  всем  —  ведра  в  руки  и  за  работу.
Старшина,  приступайте!
 Крыженко  увел  батарею  выполнять  задание.  А  Михаил  до¬
стал  из  кармана  пачку  сигарет  и  закурил.  То  ли  от  голода,  то
ли  от  усталости,  но  от  первой  же  затяжки  голова  у  него  закру¬
жилась,  в  горле  запершило.  Михаил  затянулся  еще  раз  и  только
тут  увидел,  какие  грязные  у  него  руки,  все  в  ссадинах  и  цара¬
пинах.  Неудивительно  —  столько  раз  за  эти  дни  самому  прихо¬
дилось  лазить  в  двигатели,  возиться  с  тросами.  Молодые  механи¬
ки-водители  разбирались  в  технике  совсем  неважно,  и  учить  их
надо  было  еще  ой-ой-ои  сколько.
 —  Здорово  ты  с  этими  отпусками  придумал,  —  услыхал  он
за  спиной  голос  Герки.  —  Народ  прямо-таки  встрепенулся.
 —  А  я  всегда  считал,  что  ордена  надо  давать  на  поле  боя,  —
подчеркнул  Михаил.
 —  И  правильно  сделал,  что  из  всех  взводов.  Люди  здорово
старались...
 Михаил  помолчал,  выпустил  из  ноздрей  сизый  дым,  стряхнул
пальцем  пепел  с  сигареты.
 —  К  лЛдям  я  не  в  претензии,  —  сказал  в  раздумье.  —  Прав
был  мой  батька:  за  учебу  требуй  с  солдата,  за  ученье  —  с  ко¬
мандира.  А  вот  за  твои  промахи  с  нас  спросят:  и  с  самого
Уварова,  с  Дроздова  и  с  меня.  А  больше  всего  с  тебя.
 —  Семь  бед  —  один  ответ!  —  горько  усмехнулся  Герка.  —
Мне  разве  привыкать?
 —  Зря  смеешься,  —  упрекнул  Михаил.  —  Веселого  мало.
Батарея  больше  тройки  не  получит.  И  все  старания  целого  кол¬
лектива  из-за  твоего  головотяпства  будут  равны  почти  нулю!
 Холодный  тон,  каким  Михаил  высказал  свое  замечание,  уко¬
лол  Герку  в  самую  душу*  И  хотя  он  старался  сдержать  себя,
голос  выдал  его  смущение.
 —  А  думаешь,  мне  не  обидно,  что  так  получилось.  Конечно,
и  рисковать  было  ни  к  чему,  да  и  самоходка  подвела...
 —  А  какого  дьявола  ты  гнал  ее,  когда  знал,  что  она  свое
уже  отходила?  —  надвинулся  Михаил  на  Герку.  —  Завтра  же
поставь  ее  на  прикол!
 —  Миш!  —  подошел  к  друзьям  Володя.  —  Разреши  мне  на
312

[инутку  домой  смотаться?  Может,  от  Лены  что  есть?  Я  даже
аздеваться  не  буду.  Спрошу  —  и  обратно.
 Михаил  мотнул  головой.
 —  Не  могу  сейчас.  Потерпи  малость.  Мне  надо  в  штаб  бе-
кать,  Герка  об  обеде  и  бане  должен  договориться.  А  кто  с  тех-
[икой  будет  заниматься?  Сержанты?  Без  офицера  сегодня  не
нравятся.
 —  А  можно,  я  Пухова  пошлю  домой?  —  нашел  Володя  выход
13  положения.
 —  Это  твое  дело.  Кого  хочешь  посылай!  —  не  стал  возражать
Михаил.  —  Только  пусть  тогда  скажет  Лиз  Иванне,  чтобы  сдела-
ia  по-украински  яичницу  с  салом  в  большой  кастрюле.  Чтобы
ia  всех  хватило!
 И  Михаил  побежал  в  штаб,  куда  уже  начали  собираться
)фицеры.  А  Володя  тотчас  подозвал  к  себе  Пухова,  быстренько
яаписал  на  листке  бумаги  несколько  слов  и,  передав  листок
солдату,  отправил  его  на  Огородную.
 Пошел  мелкий,  нудный  дождь.  Володя  натянул  на  фуражку
капюшон  накидки  и  пошел  на  площадку,  где  самоходчики  драи¬
ли  свои  установки.  Зампотех  и  дежурный  по  парку  всячески
торопили  водителей.  Но  забрызганные  грязью  по  самые  крыши
кабин  машины  двигались  через  эстакаду  черепашьим  темпом.
 Дождь  постепенно  усиливался.  Он  налетал  откуда-то  сбоку,
бил  в  лицо.  Володя  обошел  еще  раз  эстакаду  и  встал  под  навес.
Потому  и  не  заметил,  как  на  площадке  появился  Герка.  Увидел
его,  не  утерпел  и  пошел  навстречу.
 —  Есть  что-нибудь?
 Герка  молча  махнул  рукой.
 —  И  тебех  ничего?
 —  Я  не  очень  и  жду,  —  ответил  Герка.
 —  А  почему  тогда  физиономия  кислая?
 —  С  Мишкой  опять  по  душам  поговорили.
 —  А!  —  все  понял  Володя.  Он  знал,  что  Герка-  будет  сейчас
искать  у  него  сочувствия,  может  быть,  даже  поддержки,  как  это
обычно  бывало  в  таких  случаях.  Но  сегодня  брать  Герку  под
защиту  Володя  не  собирался.
 —  Предполагаю,  что  он  мог  сказать  тебе,  —  Володя  глядел
Герке  прямо  в  глаза.  —  И  думаю,  что  он  прав.
 —  Я  знаю,  что  прав,  —  согласился  Герка.  —  Только  все  равно
обидно...
 —  При  чем  тут  обида?  —  нахмурился  Володя.  —  Я  своими
ушами  слышал,  как  Миша  защищал  тебя  перед  Уваровым.  Но
свои-то  претензии  Мишка  мог  тебе  высказать?  На  позицию  ты
не  вышел!  Задачу  не  выполнил!  На  что  же  ты  обижаешься?
 313

Резок  с  тобой  был?  А  ему,  ты  думаешь,  не  обидно,  что  ты  не
только  сам  в  лужу  сел,  но  и  всю  батарею  посадил?  Мне,  дума¬
ешь,  тоже  все  равно,  в  голове  или  хвосте  полка  мы  идем?
Солдатам  нашим,  думаешь,  не  обидно?
 —  Да  я  не  на  Мишку  обижаюсь.  Я  в  общем-то  даже  больше
на  себя,  —  поспешил  на  попятную  Герка.  —  Я  ведь  знал  об  этом
пальце.  Знал,  что  он  подведет,  и  даже  сказал  об  этом  Липахину.
Велел  натянуть  гусеницу.  А  потом  как-то  забыл  проверить,  и
получилась  хана...
 —  Опять  ты  ничего  не  понял!  На  учениях  ты  застрял  из-за
пальца.  На  последних  занятих  по  вождению  летал  с  моста  пото¬
му,  что  было  скользко.  Накануне  взвод  твой  Мишка  вызвал  с
футбола  потому,  что  ты  писал  дома  конспект.  Все  объяснимо!
И  только  на  один  вопрос  я  еще  не  слышал  ответа.
 Герка  с  удивлением  посмотрел  на  друга:  впервые  он  слышал
такое  от  Володи. 	\
 —  Почему  все  эти  неприятности  случаются  именно  с  тобой?
Сколько  у  тебя  будет  еще  таких  пальцев,  о  которые  нам  всем
придется  спотыкаться,  если  ты  не  возьмешь  себя  в  руки?
Ты  ведь  уже  не  мальчишка.  Ты  командир.  Тебе  доверили  техни¬
ку!  Людей!!  Их  судьбы!!!  А  ты  как  недоросль!  Что  значит  «ска¬
зал  Липахину»?  Ты  приказал  ему?  Или  просто  сказал?  А  раз
приказал,  то  надо  было  проверить.  Надо  было  потребовать,  чтобы
это  приказание  было  выполнено.  Я  с  тобой  говорю  как  самый
близкий  твой  друг,  как  человек,  который  знает  тебя  лучше  всех
не  только  в  полку,  но,  пожалуй,  и  на  всем  белом  свете.  В  себе
в  первую  очередь  ищи  причину  всех  своих  неудач.  Тебе  бы  так
ответственность  чувствовать,  как  ты  чувствуешь  обиды!
 Володя  хотел  сказать  еще  что-то,  но  вдруг  увидел  Пухова,
широким  шагом  идущего  по  плацу.  Володя  глубоко  вздохнул  и
почувствовал,  как  у  него  от  волнения  сразу  все  напряглось  в
груди.
 —  Пухов!  —  громко  позвал  он.
 Солдат  услыхал  его  голос  и  прибавил  шаг.
 —  Ну  что?  —  нетерпеливо  спросил  Володя.
 —  Да  нет  у  вас  никого  дома,  товарищ  гвардии  лейтенант,  —
прикладывая  руку  к  пилотке,  Доложил  солдат.
 —  Как,  совсем?  —не  поверил  Володя.
 —  Ну  да.  Замок.
 —  Так,  наверное,  хозяйка  в  огороде?
 —  Я  смотрел.  Нет.
 —  Куда  же  она  могла  деться?  Может,  в  магазин  пошла?
Куда  же  ей  еще  идти?  Ты  бы  подождал!
 —  Я  тридцать  минут  ждал.
 314

Володя  вздохнул.
 —  Эх,  Пухов.  Надо  было  еще  обождать,  —  с  укоризной  ска¬
зал  он.  —  Не  может  так  быть,  чтобы  хозяйка  ушла  надолго.
 —  Я  хотел  подождать,  а  потом  думаю,  вы  ругаться  будете.
И  машина  как  раз  наша  попутная  попалась,  —  совсем  сконфу¬
зился  солдат.  —  А  за  отпуск,  товарищ  гвардий  лейтенант,  зам
огромное  спасибо.
 —  При  чем  тут  я?  Ты  заслужил  его!  —  улыбнулся  Володя.  —
Доложи  Ладонову,  что  прибыл,  и  включайся  в  работу.
 Дождь  припустил  еще  сильней.  И  площадка,  на  которой  ра¬
ботали  самоходчики,  постепенно  превратилась  в  грязное  месиво.
Везти  по  нему  в  парк  вымытые  соляркой  установки  не  имело
никакого  смысла.  Да  и  продолжать  мытье  под  дождем  тоже  вро¬
де  было  ни  к  чему.  Но  команды  «Отставить»  никто  не  давал,  и
солдаты,  хоть  и  попрятались  под  брезентовые  чехлы,  все  же  не
выпускали  ветошь  из  рук.  В  таком  положении  и  застал  батарею
Михаил,  когда  вернулся  с  совещания.
 Он  посмотрел  на  часы  и  окликнул  Володю.
 —  Много  успели?
 —  Почти  все  сделали.  Ходовую  часть  только  не  трогали.
Придется  же  в  парк  двигаться,  —  доложил  Володя.
 —  Не  придется.  Командир  полка  завтрашний  смотр  отме¬
нил,  —  объявил  Михаил.  —  Так  что  установки  —  в  чехлы,  работу
кончай,  и  всех  в  батарею.  Через  тридцать  минут  обед,  потом  в
баню,  а  там  люди  пусть  отдыхают.
 —  А  нам  что  делать?
 —  Тоже  отдыхать.  Я  дам  команду  старшине,  проинструкти¬
рую  сержантов.  Вы  с  Геркой  можете  отправляться  домой.
 —  А  ты?
 —  Конечно,  я  тоже  домой!  —  с  удовольствием  потер  ладони
Михаил.  —  Я  только  хотел  на  минуту  заскочить  в  автоинспек¬
цию.  Надо  же  номер  на  ИЖ  получить.
 —  Не  задерживайся!  —  попросил  Володя.
 Глава  12
 Дождь  немного  ослаб,  и  Михаил  с  удовольствием  сбросил
капюшон.  Сразу  стало  легче.
 Выехал  на  широкую  магистраль  и  прибавил  скорость.  За  пло¬
щадью  Михаил  повернул  в  переулок,  к  автоинспекции,  и  тут  за
спиной  услышал  звонкий  женский  голос:
 —  Миша!  Миша!
 Михаил  обернулся  и  увидел  на  тротуаре  женщину  в  блестя¬
315

щем  прозрачном  плаще.  Он  не  успел  ее  рассмотреть:  глаза  сле¬
пило  от  скорости.  Неужели  Лена?
 Он  стиснул  руками  рычаги  тормоза  и  прижался  к  рулю.
ИЖ  развернуло  и  понесло  юзом  по  мокрому  асфальту.  Ударив¬
шись  о  бровку  тротуара,  мотоцикл  застыл.  Михаил  спрыгнул  с
сиденья  и  поспешил  навстречу.  Конечно,  это  была  Лена,
 —  Летишь  как  угорелый!  —  запыхавшись,  еле  выговори¬
ла  она.
 —  Ты  откуда  взялась?
 —  Я  из  школы.  Иду  и  чувствую,  что  сегодня  кого-нибудь  из
вас  встречу.
 —  Сюда-то  ты  когда  приехала?
 —  Перед  самым  учебным  годом.
 —  Значит,  мы  не  дождались  тебя  всего  два  дня!  Хоть  бы  те¬
леграмму  прислала!  А  где  ты  остановилась?  У  нас?
 Лена  покачала  головой.
 —  Нет.  Сняла  комнату.  Так  мне  удобней.
 —  А  ты,  я  вижу,  все  такая  же  фокусница!  —  в  тон  ей  от¬
ветил  Михаил  и  вдруг  спохватился:  —  Что  мы  стоим?  Едем!
 —  Куда?
 —  Разумеется,  к  нам!  Меня  ребята  ждут  не  дождутся.  Без
меня  за  стол  не  сядут.
 —  А  может,  сначала  ко  мне?
 —  А  зачем  к  тебе  ехать?
 Лена  смущенно  улыбнулась.
 —  Да  хоть  бы  за  тем,  чтоб  показать  тебе,  как  я  устроилась.
А  потом  мне  переодеться  надо.
 Михаил  развернул  мотоцикл.  Лена  указала  дорогу,  это  было
совсем  рядом,  через  минуту  они  уже  входили  во  владения  Аг¬
риппины  Семеновны.  Навстречу  им  из  глубины  двора  с  дружным
лаем  бросились  собаки.  Но  увидели  Лену,  замолчали  и  зави¬
ляли  хвостами.
 —  Ого!  Вот  это  гончаки!  —  удивился  Михаил.  —  Чьи  же
это?
 —  Зятя  хозяйки.  Как  ты  их  назвал?  —  не  поняла  Лена.
 —  Гон-ча-ки,  гончие  собаки,  охотничьи.  Как  их  кличут,
знаешь?
 —  Рыдай  и  Плакса.  Смешно,  правда?
 —  Ничего  не  смешно.  Отличный  смычок.  Вот  бы  подкатиться
к  этому  твоему  зятю!
 —  Какой  же  он  мой?  —  улыбнулась  Лена.
 —  Ну,  не  твой,  —  поправился  Михаил.  —  Лишь  бы  взял
меня  на  охоту.
 Они  прошли  через  двор,  веранду  и  зашли  в  комнату  Лены.
 316

Михаил  присел  на  тахту,  с  любопытством  огляделся.  Чем-то  едва
заметным  напомнила  эта  комната  ту,  в  которой  он  часто  бывал
у  Лены  в  ее  родном  городе.  Книги,  тетради  —  как  тогда.  Но  вот
и  кое-что  новое  —  карандаш  для  бровей,  помада,  сигареты.
 Вошла  Лена  и  остановилась  перед  ним.  В  полупрозрачной,
белоснежной  нейлоновой  кофточке,  суженной  у  колен  юбке  она
очень  была  похожа  на  ту  студентку  Варичеву,  которую  Михаил
в  последний  раз  видел  два  года  тому  назад.  И  в  то  же  время  в
чем-то  она  изменилась.  Похорошела,  конечно,  но  еще  что-то
в  ней  появилось.  Михаил  сразу  не  мог  понять  что.
 —  Я  готова,  —  довольная  собой,  улыбнулась  Лена.
 Глава  13
 —  Странно,  однако,  все  это,  странно.  Ведь  она  обещала  при¬
ехать...  Может,  все-таки  она  заходила,  а  вас  не  было.
 Елизавета  Ивановна  сочувственно  развела  руками:
 —  Уж  это  я  не  знаю.  А  только  у  нас  она  не  появлялась.
Я  все  время  дома  сидела.  А  когда  в  магазин  выходила,  Шурка
твою  кралю  стерегла.
 —  А  может,  она  записку  оставляла?
 —  Да  нет  же  и  записки...  О  господи!
 Володя  потер  в  раздумье  щеку  и  сел  за  стол.  Учебный  год
уже  начался,  а  от  Лены  —  никаких  вестей.  Передумала?  Полу¬
чила  назначение  в  другой  город?  Так  ведь  можно  было  написать
об  этом!
 Елизавета  Ивановна  чутьем  понимала  состояние  Володи,  но
как  утешить  его  —  не  знала.  Вот  с  Геркой  было  бы  куда  проще,
подошла  бы,  запросто,  по-матерински  погладила  бы  его  по  голо¬
ве,  и  если  бы  даже  ему  и  не  понравилось  это,  все  равно  поддал¬
ся  бы  на  ласку  Герка  и  успокоился.  Хмарь,  как  весеннее  обла¬
ко,  быстро  сходила  у  него  с  сердца.  Но  Володя  был  другим.
В  его  темных,  цвета  спелой  сливы  глазах  Елизавета  Ивановна
не  раз  примечала  такое,  чего  и  в  помине  не  было  не  только  у
мягкого,  податливого  Герки,  но  даже  и  у  строгого,  любившего
командовать  Михаила.
 Чтобы  как-то  отвлечь  Володю  от  мрачных  раздумий,  Елиза¬
вета  Ивановна  решила  перевести  разговор  на  другую  тему.
 —  А  Миша-то  где  же?  Он  надолго  там  остался?
 —  Миша  погнал  в  милицию  мотоцикл,  —  нехотя  отозвался
Володя.
 —  А  у  меня  давно  обед  готов.  Хотела  стол  накрывать.
 317

—  Спасибо,  Елизавета  Ивановна,  —  понял  Володя,  чего  до»
бивается  от  него  хозяйка.  —  Потихоньку  накрывайте.
 —  Так-то  и  лучше,  —  просияла  хозяйка,  хотела  еще  что-то
сказать,  но  в  это  время  в  дверь  решительно  постучали.  На  по¬
роге  появился  комсорг  полка  Муравьев.  Через  одну  руку  у  него
была  переброшена  плащ-накидка,  в  другой  он  держал  большой
желтый  портфель.
 В  последнее  время  Муравьев  стал  частым  гостем  в  доме  на
Огородной.  Поэтому  его  неожиданный  визит  не  удивил  Володю,
он  даже  обрадовался  приходу  комсорга.
 Муравьев  был  начитан,  с  ним  всегда  приятно  было  посидеть,
потолковать.  Не  по  годам  степенный,  уравновешенный,  он  во  вся¬
ком  деле  имел  свое  собственное  мнение  и  смело  защищал  его.
За  это  его  особенно  и  ценил  Соловьев.  В  полку  к  нему  относи¬
лись  с  уважением,  и  даже  друзья  обращались  только  по  имени-
отчеству.
 —  О,  Василий  Иванович,  как  раз  к  обеду,  —  поднимаясь
навстречу  Муравьеву,  приветствовал  его  Володя.
 —  Можно  и  отобедать,  —  не  стал  возражать  Муравьев.  1—
А  где  ребята?
 —  Мишка  в  ГАИ  за  номером  поехал.  А  Герка  у  Шуры,  —
кивнул  на  дверь  Володя.
 —  По-семейному,  —  усмехнулся  Муравьев.  —  Святой  муж¬
ской  союз  трещит  по  швам.  Вот  еще  твою  примадонну  встре¬
тим  —  и  останемся  мы  с  Мишкой  вдвоем.
 —  Не  спеши  меня  списывать.  Садись  да  рассказывай,  что  у
вас  тут  новенького.
 Муравьев,  не  торопясь,  достал  сигареты,  угостил  друга,  заку¬
рил  сам.
 —  Нет,  уж  лучше  ты  начинай.  Ишь  как  скулы-то  у  тебя  под¬
вело.  Досталось?
 —  Жали  крепко.  Первый  раз  такое  было.  С  прошлым  го¬
дом  и  равнять  нечего,  —  как  будто  припоминая,  начал  расска¬
зывать  Володя.  —  Задачи  усложнились.  Темпы  ускорились.
Позиции  по  два  раза  на  день  новые,  марши  все  форсированные.
Передвижение  только  ночью.  А  тут  еще  дожди  с  утра  до  ве¬
чера...
 —  Погода  и  здесь  не  баловала,  —  усмехнулся  Муравьев.  —
А  как  люди  себя  вели?
 —  Люди-то,  в  смысле  солдаты,  великолепно,  просто  на
удивление!  Сутками  глаз  не  смыкали.  Земли  перерыли  —  ша¬
гающему  экскаватору  на  зависть.  Сам  понимаешь,  все  время  в
движении,  каждую  минуту  в  работе.  И  хоть  бы  кто  заныл,  по-
318

жаловался!  Ни  звука.  А  в  общем-то,  Василий  Иванович,  —  груст¬
но  закончил  Володя,  —  мы  срезались.
 —  Ну,  что  уж  ты  так.  Я  ведь  все  знаю.  Отстрелялся-то  твой
взвод  на  «отлично»,  —  добродушно  улыбнулся  Муравьев.  —  Те¬
перь  до  следующей  поверки  в  именинниках  ходить  будешь...
 —  Все  равно.  Срезались,  как  первогодки,  —  стоял  на  своем
Володя.  —  Целый  взвод  на  рубеж  не  вышел.  Шутка  ли?  Ну  да
об  этом  разговоров  еще  будет.  Расскажи,  что  здесь  делается.  Что
новенького?
 Муравьев  оглянулся  на  дверь,  за  которой  только  что  скры¬
лась  Елизавета  Ивановна,  и,  придвинувшись  ближе  к  Володе,
проговорил,  понизив  голос:
 —  Тут  тоже  скучать  не  дают.  Есть  кое-какие  вводные.  Ин¬
спекторскую  оттягивают,  это  точно,  —  загнул  он  один  палец.  —
Об  увольнении  старослужащих  помалкивают.  Хотя,  как  ты  по¬
мнишь,  в  прошлом  году  их  к  этому  времени  в  полку  не  осталось
уже  ни  одного,  —  Муравьев  загнул  второй  палец.  —  Офицеров,
которые  собирались  в  отпуск,  задержали.  Три!  Солдат  в  увольне¬
ние  стали  отпускать,  как  говорится,  через  одного.  Четыре!
 Володя  понимающе  посмотрел  на  друга.  В  сознании  сама  со¬
бой  замкнулась  связь  между  тем,  о  чем  рассказывал  сейчас  Му¬
равьев,  и  тем,  что  они  сами  только  что  пережили  на  учениях.
 —  Серьезные  вводные!
 —  Хлобыстова  срочно  отправили  куда-то  за  новой  техни¬
кой  —  пять!  —  подытожил  Муравьев.  —  И  еще  одна  новость.
Я  тут  в  ваше  отсутствие  поступил  в  школу.  И  вас  записал.
Но  сомневаюсь:  при  данной  ситуации  вряд  ли  что-нибудь  пут¬
ное  выйдет  из  этой  затеи.
 —  Это  об  этом  ты  в  прошлый  раз  начинал  говорить?  По¬
мнишь?
 —  Об  этом.  Ведь  пора  думать  и  об  академии.  Надо  кое-что
повторить...
 —  Пора,  —  согласился  Володя.  —  Спасибо,  что  нас  не  за¬
был.  В  школу  мы  обязательно  пойдем.  Я  уверен,  что  Мишка  одо¬
брит  такую  инициативу.
 С  улицы  донесся  скрип  ворот.  Володя  глянул  в  окно  и  уви¬
дел  Михаила.
 —  Да  вот  он  и  сам  явился.  Сейчас  мы  этот  вопрос  хорошень¬
ко  и  обсудим,  —>  сказал  Володя  и  вышел  в  коридор,  к  умы¬
вальнику.
 Муравьев  подошел  к  окну  и  тоже  заглянул  в  него.  Михаил
уже  подруливал  к  навесу.  Рядом  с  ним  в  коляске  сидела  незна¬
комая  девушка.
 319

—  Значит,  говоришь,  Михаил  поехал  за  номером?  —  через
комнату  спросил  Муравьев  Володю.
 —  Точно,  —  пофыркивая,  откликнулся  Володя.
 —  Хороший  ему  номер  дали,  —  оживился  Муравьев.  —
Должно  быть,  по  спецзаказу.  Такую  лапушку  в  нашем  городе
не  сразу  найдешь.
 —  Чего-чего?  —  не  понял  Володя.
 —  Дивчину,  говорю,  какую-то  он  привез.
 —  Так  это,  наверно,  Алла!  —  догадался  Володя.
 —  Да  я  ее  вчера  видел.  Что  она,  каждый  день  красится?
А  эта  русая...
 —  Русая?  —  повторил  Володя  и  подошел  к  окну.
 Минуту  он  стоял  молча,  как  будто  не  верил  своим  глазам.
 —  Да  это  же  Лена!..
 И  бросился  на  улицу.
 Глава  14
 Поздно  вечером  Володя  повез  Лену  домой.
 —  Не  гони.  Скользко,  —  предупредил  Михаил.
 —  Не  беспокойся.  Я  ведь  не  один,  —  ответил  Володя.  —  Во
сколько  завтра  разбор?
 —  В  двенадцать.
 —  Вуду  как  штык.
 Лена,  закутавшись  в  плащ,  молча  сидела  в  коляске.  И  Во¬
лодя  молчал.  Дорогу  к  ее  дому  ему  подробно  объяснил  Михаил.
Говорить  о  том,  о  чем  думал  все  эти  месяцы,  —  не  место.  А  го¬
ворить  о  пустяках  ему  просто  не  хотелось.
 За  воротами  маленького  сада,  возле  которого  Лена  сказала:
«Вот  здесь!»,  их  громким  лаем  встретили  две  собаки.
 Они  миновали  небольшую  террасу  и  вошли  в  комнату.  Лена
включила  настольную  лампу.  Володя  помог  ей  снять  плащ,  по¬
весил  его  на  вешалку,  а  свою  накидку,  мокрую  и  забрызганную
грязью,  оставил  на  террасе.
 Лена  сразу  же  забралась  на  тахту  и  села  в  своей  излюблен¬
ной  позе,  поджав  под  себя  ноги.  Володя  сел  возле  нее  на  малень¬
кой  скамеечке.  Так  ему  было  удобней.  Он  так  ждал  Лену,  так
хотел  ее  видеть,  десятки  раз  представлял  себе,  как  произойдет
их  встреча,  заранее  обдумал,  что  ей  скажет.  А  теперь,  когда
Лена  была  рядом  с  ним,  все  самые  цужные  слова  куда-то  про¬
пали.
 Володя  никак  не  мог  объяснить  себе,  отчего  появилась  эта
скованность.  Оттого  ли,  что  Лена  не  послала  телеграмму,  не
 320

сделала  ни  одной  попытки  отыскать  его,  побывать  у  них  дома?
Или  из-за  того,  что  ни  разу  за  весь  сегодняшний  вечер  не  об¬
менялась  с  ним  ни  единым  ласковым  взглядом?
 —  Дай  сигарету,  —  попросила  вдруг  Лена.
 Володя  протянул  ей  пачку,  поднес  зажигалку,  прикурил  сам.
 —  Что  молчишь?
 —  Я  так  долго  ждал  тебя,  каждую  свободную  минуту  только
и  думал  о  тебе,  а  сейчас  как  будто  и  слов  нет...
 —  Фантазер  ты,  —  холодно  проговорила  Лена.  Она  заложила
за  голову  руки  и  задумчиво  смотрела  через  окно  куда-то  вдаль.
 —  Ты  думаешь,  за  этот  год  в  моих  намерениях  что-нибудь
изменилось?  —  снова  заговорил  Володя.  —  Разве  только  то,  что
я  еще  больше  люблю  тебя.
 —  А  что  я  должна  ответить  тебе?  —  спросила  Лена  и  снова
взяла  сигарету.
 —  Самое  простое  и  короткое  слово  «да».  —  Володя  чувство¬
вал,  что  говорит  не  то,  но  других  слов  не  находилось.
 —  А  если  я  скажу  «нет»?
 Она  сказала  это  как  бы  нехотя.  Но  голос  ее  был  тверд,  а
взгляд  спокоен.  Она  выпустила  изо  рта  матовое  кольцо  дыма,
ровное,  точно  оно  было  выписано  циркулем.
 —  Почему  «нет»?  —  не  поверив,  переспросил  Володя.
 —  А  зачем  ты  спешишь?
 —  Какая  же  это  спешка?  Я  ждал  тебя  два  года!
 —  Я  приехала.
 Лена  почувствовала,  что  он  обиделся,  придвинулась  к  нему
и  дружески  улыбнулась.
 —  Не  сердись,  выслушай  меня,  —  ровным  голосом  сказала
она.  —  Ты  мне  совсем  не  чужой.  Я  тоже,  не  скрою,  скучала  без
тебя.  Ты  мне  по-настоящему  близок.  Это  не  слова.  Я  очень  мно¬
го  об  этом  думала.  Я  так  к  тебе  привыкла,  точно  ты  мне  брат.
А  может,  даже  дороже  и  ближе  брата.  И  опять  же,  брат  сестру
не  выбирает.  И  мы  тоже  друг  друга  не  выбирали.  Судьба  свела.
Выручил  меня  из  беды  —  вот  и  познакомились.  Я  тебе  за  это
всю  жизнь  благодарна  буду.  Но  ты,  очевидно,  ждешь  от  меня
совсем  другого.  Другого  чувства.  Оно,  может,  и  придет.  Но  пока
его  нет.  Разве  я  в  этом  виновата?
 —  Значит,  я  виноват!..
 —  Погоди...  Почему  я  сказала  тебе,  что  ты  фантазер?  По¬
тому  что  ты  меня  по-настоящему  не  знаешь.  Я  капризная,  взбал¬
мошная.  Я  никому  и  ни  в  чем  не  умею  уступать.  Я  сама  еще
не  знаю,  чего  хочу.  Знаю  только,  что  не  хочу  ни  перед  кем
иметь  обязательства.  Поэтому  прошу  тебя  —  не  торопи  меня.
И  сам  не  спеши...
 21  Приложение  к  ж-лу  «Сельская  молодежь»,  том  2 	321

—  Зачем  же  ты  тогда  приехала?  —  глухо  спросил  Володя.
 —  А  приехала  потому,  что  хотела  сюда  приехать.
 Сердце  у  Володи  сжалось.  Теперь  ему  понятным  стало  и  от¬
сутствие  писем,  и  ее  внезапное  появление  в  их  доме,  и  ее  холод¬
ный,  почти  деловой  тон.  Захотелось  крикнуть:  «Ты  не  должна,
не  имеешь  права  так  поступать,  ведь  я  люблю,  люблю  тебя!».
 Он  сжал  зубы  и  даже  на  миг  закрыл  глаза.  Ему  показалось,
что  он  вывалился  из  люка  транспортника  и  летит,  летит  вниз  в
головокружительной  карусели...
 Глава  15
 Ровно  в  одиннадцать  сорок  пять  все  офицеры  полка  собра¬
лись  в  клубе.
 В  одиннадцать  пятьдесят  на  сцену  зала  поднялся  начальник
штаба.  Солдаты  развесили  на  подставки  несколько  схем  и  карт,
 В  красных  и  синих  стрелах,  черных  овалах,  зубчатых,  по¬
хожих  на  сороконожки,  линиях  и  других  условных  знаках  на¬
метанный  на  всех  этих  тактических  премудростях  взгляд  Володи
быстро  уловил  конкретную  направленность.
 «Сколько  же  тут  всего  наворочено!  Вот  бы  перед  учением
взглянуть  хоть  разок  на  все  это.  Где-то  и  я  тут  ползал...  —  не¬
вольно  подумал  он.  —  Ну  да.  Вот  высота  у  болота.  Ночью  зани¬
мали.  Тут  все  гладко.  А  там  Ладонов  чуть  не  перевернулся».
 Он  с  интересом  проследил  всю  динамику  «боя»,  в  котором
они  участвовали.  Отыскал  на  схемах  позиции,  которые  занимал
его  взвод,  пути,  по  которым  двигался  с  огневой  на  огневую.
Только  теперь  ему  по-настоящему  стало  ясно,  почему  самоход¬
чиков  так  безжалостно  гоняли  с  места  на  место.  Синие  стрелы
и  время,  выведенное  под  ними  жирными  цифрами,  были  лучшим
тому  объяснением.  «Противник»  активно  атаковал.  И  всюду  на¬
встречу  ему  вытягивались  красные  пунктиры,  на  острие  которых
виднелись  черные  ромбики.  Это  и  были  самоходки.  Володя  вспо¬
мнил,  как  продирался  через  кустарник,  брал  под  прицел  пере¬
крестки  дорог,  утюжил  гусеницами  набухшую  от  дождей  луго¬
вину.  На  схемах  все  это  было  увязано  в  один  общий  замысел.
Тут  все  последующее  вытекало  из  предыдущего.  А  там,  в  «бою»,
все  это  выглядело  совершенно  иначе.  Он  получал  от  Михаила
очередную  огневую  задачу,  выполнял  ее,  получал  следующую,
выполнял  и  эту,  и  так  до  самой  той  минуты,  когда  прозвучала
команда  «Отбой!».  Тогда  ему  казалось,  что  кое  в  чем  Михаил
мудрит,  но,  глядя  сейчас  на  схемы,  понял,  что  на  точном  и  чет¬
ком  выполнении  этих  и  других  приказов  такими,  как  он,  испол¬
322

нителями  и  держится  весь  общий  замысел  командира.  И  когда
это  стало  ему  ясно,  он  так  неожиданно  для  себя,  совершенно
вдруг  по-новому  оценил  все  то,  что  произошло  с  Геркой  на  боло¬
те.  Ведь  Герка  без  дела  простоял  там  больше  полночи,  в  то  вре¬
мя,  когда  у  его  ребят  не  было  свободной  минуты,  чтобы  вылезти
из  бронированной  коробки  и  размять  уставшее  от  однообразного
положения  тело.  «И  опять  выходит,  что  Мишка  прав  и  не  зря
он  отчитал  Герку,  —  подумал  Володя.  —  Можно  представить,
что  скажет  сейчас  Уваров!»
 —  Товарищи  офицеры!  —  раздалось  со  сцены.
 Присутствующие  в  зале  дружно  встали.  По  залу  пронесся
легкий  шум,  и  все  стихло.  Начальник  штаба  доложил  командиру
полка  о  готовности.  Уваров  разрешил  всем  сесть  и  взял  в  руки
указку.
 Сначала  Уваров  детально  разобрал  обстановку,  разъяснил  со
всеми  подробностями  задачи  подразделений.  На  это  ушел  час.
Слушать  Уварова  было  интересно,  никто  не  заметил,  как  этот
час  пролетел.  Второй  час  Уваров  посвятил  разбору  действий  под¬
разделений.
 «Ну,  Герка,  держись»,  —  заволновался  Володя.
 Но  Уваров  и  теперь  не  спешил  поднимать  самоходчиков.  И  де¬
ловито  начал  анализировать  промахи  и  ошибки  других  подраз¬
делений.  Оказалось,  что  какой-то  взвод  сбился  с  азимута,  не
вышел  к  объекту  и  мост  пришлось  «уничтожить»  другим.  В  дру¬
гом  взводе  разведчики  «противника»  утащили  с  огневой  позиции
пулемет.  Было  и  такое:  во  время  ночного  поиска  свои  взяли  в
плен  своих.
 —  Все  эти  ошибки  очень  неприятны,  —  подвел  итог  Ува¬
ров.  —  Так  или  иначе  они  граничат  с  невыполнением  боевой
задачи.  А  что  может  быть  для  нас,  солдат,  позорнее  этого?
 Уваров  сделал  небольшую  паузу  и  обвел  взглядом  присут¬
ствующих.
 —  Где  самоходчики?  —  спросил  он.
 Федосеев,  Марков  и  Ливанов  поспешно  встали.
 —  К  вам  у  меня  особые  претензии!  —  строго  сказал  Ува¬
ров.  —  Если  ошибки,  о  которых  мы  только  что  говорили,  носили
все  же  частный  характер  и  повлиять  на  результаты  «боя»  в
целом  не  могли,  то  о  ваших  просчетах  этого  сказать  никак  нель¬
зя.  На  этих  учениях  вы  были  главной  огневой  силой  десантной
группы.  Вы  и  поддерживали,  вы  и  обеспечивали,  вы  и  прикры¬
вали.  Что  у  вас  было  хорошо  —  то  хорошо.  И  вдруг  этот  случай
со  взводом  Ливанова.  В  самый  критический  момент  целый  взвод
вышел  из  строя!  Целый  взвод!  Десантники  отбивают  атаку
танков  «противника»  своими  средствами,  а  взвод  самоходных
21*
 323

установок  во  главе  с  лейтенантом  Ливановым  гоняет  в  болоте
лягушек.  Вы  мне,  Ливанов,  объясните:  зачем  вы  в  это  болото
полезли?
 Герка  стоял  навытяжку.  Все  присутствующие  обернулись  к
нему  и  ждали,  что  он  скажет.
 —  Вы  на  своей  карте  какой  мне  показывали  маршрут  дви¬
жения?
 —  Я,  товарищ  гвардии  подполковник,  хотел  сократить  время.
И  в  самый  последний  момент  маршрут  изменил,  —  глухо  отве¬
тил  Герка.
 —  Допускаю  такой  вариант,  —  согласился  Уваров.  —  А  по¬
чему  не  провели  разведку  пути?  Ведь  знали  же:  дожди.  Низины
развезло.  С  дороги  в  сторону  ступишь  —  нога  по  щиколотку
вязнет.  Так  нет,  он  все-таки  полез  по  лугу,  напропалую!
Ну,  правда,  вылез  из  болота  Ливанов  сам  и  машину  отремонтиро¬
вал  своими  силами.  Но  разве  это  меняет  картину?  Не  стоит  ли
задуматься:  а  почему  машина  встала  в  «бою»?  Почему  вы  за¬
ранее  не  осмотрели  ее?  Почему,  товарищ  Федосеев,  вы  не  про¬
верили  готовность  своих  подчиненных?  Я  могу  объяснить  все  это
исключительно  только  вашей  халатностью.  Не  сделали  вы  еще
для  себя  нужных  выводов  из  той  обстановки,  в  которой  мы  жи¬
вем.  Вторая  мировая  война  закончилась.  Но  ни  на  один  день
не  смолкает  на  нашей  планете  стрельба.  Вы  же  читаете  газеты!
Слушаете  радио!  И,  кажется,  уже  давно  должны  были  бы  по¬
нять,  почему  от  нас  требуют  постоянной,  наивысшей  боевой  го¬
товности.  Случись  что  —  нас,  десантников,  первых  пошлют  в
самое  пекло  за  сотни,  за  тысячи  километров.  Так  неужели  вы
думаете,  что  я  допущу,  чтобы  там,  в  районе  выполнения  настоя¬
щего  боевого  задания,  вы  тоже  занимались  ремонтом  своих  ма¬
шин?  Да  я  ночи  спать  не  буду,  минуты  отдыха  не  дам  ни  себе,
ни  вам,  а  наведу  в  вашей  технике  порядок!  Стыдно  за  вас,  то¬
варищи  офицеры!  Очень  стыдно!  Садитесь!
 Командир  полка  после  короткой  паузы  продолжал:
 —  Конечно,  у  нас  тут  не  фронт.  Мы  учимся.  И  надо  думать,
что  Ливанов  и  офицеры  батареи  сделают  из  этого  случая  все
необходимые  выводы...
 Володя  искоса  посмотрел  на  Герку.  Тот  сидел  красный,  втя¬
нув  голову  в  плечи,  уставившись  неподвижным  взглядом  в  спин¬
ку  стула.
 «Переживает  парень,  —  подумал  Володя.  —  Послушаем,  что
батя  еще  скажет».
 Но  дальше  Уваров  неожиданно  заговорил  о  том,  что  в  этот
ответственнейший  в  жизни  армии  период,  когда  серьезные
преобразования  уже  отчетливо  видны  даже  в  таких  звеньях,  как
324

полк,  каждый  командир  и  начальник  должен  еще  больше  ду¬
мать  о  своих  обязанностях.  Что  скоро  в  полк  начнет  поступать
новейшая  боевая  техника.  Что  не  за  горами  время,  когда,  оче¬
видно,  сократится  срок  службы  для  солдат.  Что  в  связи  с  этим
изменится  —  и,  конечно,  в  сторону  усложнения  —  вся  учебная
программа.  И  что  в  конце  концов  реорганизация  армии  непре¬
менно  коснется  всего  офицерского  состава,  и  мы  должны  будем
освободиться  от  неспособных  и  нерадивых.
 Так  и  сказал:  «Должны  будем  освободиться!»
 На  этом  разбор  закончился.  Начальник  штаба  снова  скоман¬
довал:
 —  Товарищи  офицеры!
 И,  получив  разрешение  подполковника  Уварова,  отпустил  со¬
бравшихся.
 На  улице  было  свежо.  Ветер  налетал  резкими  порывами  и,
поднимая  в  воздух  сухие,  словно  жестяные,  листья  тополей,  с
шумом  бросал  их  на  стены  домов.  Михаил  взял  сигарету,
чиркнул  спичку  и,  пряча  в  ладонях  трепещущий  огонек,  при¬
курил.
 —  Ну  вот,  братцы,  и  все  ответы  на  интересующий  вас  вопрос:
чем  следует  заниматься  в  свободное  от  службы  время?  —  Миха¬
ил  оглядел  друзей.  —  Уж  если  батя  заговорил  о  новых  задачах,
я  считаю,  что  настало  время  поближе  перебираться  к  полку.
Жаль,  между  прочим,  что  Дроздов  не  явился  на  разбор.  Ему
тоже  было  бы  полезно  послушать...
 —  Он  же  в  госпитале,  —  напомнил  Володя.
 —  Еще  вчера  вернулся.  Просто  побоялся  идти.  Думал,  что
Уваров  снимет  с  него  голову  за  наши  дела.
 —  Обедать  куда  пойдем?  —  спросил  Володя.
 —  Разумеется,  домой.
 —  Давайте  без  меня,  —  отказался  Герка.
 —  Что  так?  —  удивился  Михаил.
 —  Аппетита  нет.  В  батарее  я  буду,  —  сказал  Герка  и  пошел
в  подразделение.
 Михаил  и  Володя  сочувственно  переглянулись.  Потом,  не  сго¬
вариваясь,  оглянулись.  Герка  шагал  как  заведенный.
 —  Ну  что  ж,  пусть  немного  попереживает.  От  этого  не  уми¬
рают,  —  понимающе  проговорил  Михаил.  —  А  мы  для  начала
отобедаем.  Ибо,  как  утверждают  знатоки,  главное  в  тактике  —
это  харч.
 Глава  16
 В  ленинской  комнате  Ливанова  ожидал  редактор  батарейной
стенной  газеты  «Самоходчик»  сержант  Галиев.  Готовился  оче-
325

редкой  номер.  Материалов  неожиданно  набралось  много,  и  Га¬
лиев  допросил  его  помочь  отобрать  лучшие  из  них.
 Герка  рассеянно  смотрел  на  разложенные  перед  ним  листки
бумаги,  исписанные  вкривь  и  вкось  корреспондентами  «Самоход¬
чика»,  и  никак  не  мог  сосредоточиться.  Все  еще  не  остыл  от
обиды,  все  еще  слышался  ему  басовитый  голос  командира  полка.
Передовую  написал  Михаил.  Для  раздела  «Наша  учеба»  Гер¬
ка  взял  три  заметки,  по  одной  из  каждого  взвода.  После  этого
надо  было  что-то  подобрать  для  «Пылесоса».
 Посмотрите,  пожалуйста,  еще  вот  эти  стихи,  —  попросил
Галиев.
 Герка  взял  заметку  в  руки.  Неизвестный  автор  писал:
 Рано  утром,  на  рассвете,
До  казарме  слух  прошел.
Здесь  вчера  лежали  бруки,
А  сегодня  вже  нема.
 Герка  невольно  улыбнулся.
 —  Чье  творение?  •
 т»  Не  знаю,  товарищ  гвардии  лейтенант.  —  Галиев  взял  ли¬
сток,  повертел  в  руках.  —  Неразборчиво  подписано...
 —  А  брюки  действительно  пропали?  Старшина  видел  эту  за¬
метку?
 —  Еще  нет.
 —  Покажи.  Этот  шедевр  в  первую  очередь  его  касается.
 —  Смирно!  —  раздалась  вдруг  команда.
 Герка  обернулся  к  двери.  В  батарею  зашел  капитан  Дроздов.
«Правду  сказал  Мишка!  Начальство  тут  как  тут!»  —  подума^
Герка,  с  любопытством  разглядывая  капитана.  За  время  болезни
Дроздов  изменился  до  неузнаваемости:  всегда  худощавый,  капи¬
тан  сильно  пополнел.  Широкий  нос  его  оплыл,  складки  вокруг
рта  исчезли,  глаза  замаслились.  Увидев  Герку,  капитан  завернул
в  ленинскую  комнату.
 —  Идите,  Галиев!  —  кивнул  он  сержанту  и  сел  за  стол.  —
Здравствуйте,  товарищ  Ливанов.  А  где  офицеры?
 —  Еще  не  вернулись  с  обеда,  —  доложил  Герка.
 —  Долго.  Долго  обедают,  —  недовольно  заметил  Дроздов.  —
Я  здесь.  Этого  достаточно,  чтобы  все  были  здесь.  А  так  что  же
получается?  Мы  так  докатимся  неизвестно  до  чего.  Где  же
они  обедают?
 Дома.
 —  Почему  это  вдруг  дома?  В  полку  есть  отличная  столовая.
Командир  полка  разрешил  после,  обеда  до  пяти  офицерам
отдыхать,  доложил  Герка,
 826

—  Командир  полка?  —  не  поверил  Дроздов.  —  Вряд  ли  он
имел  в  виду  нашу  батарею.  Может,  это  кого  и  касается,  но  не
нас,  товарищ  Ливанов.  Мы  и  так  слишком  много  отдыхаем.  Да¬
же  на  учениях  отдыхаем.  Люди  воюют,  а  мы  в  болоте  сидим...
 к  Уже  наслушался  кого-то!  —  подумал  Герка.  —  Интересно,
кто  это  так  расстарался?»
 —  Н-да,  многозначительно  протянул  Дроздов.  —  Случись
такое  в  бою,  командир  полка,  конечно,  нашел  бы,  чем  заткнуть
дыру  в  обороне.  Артиллерии  у  него  достаточно.  А  уж  потом  как
миленького  отправил  бы  меня  в  штрафную  роту.  И  в  аттестации
наверняка  теперь  запишет  все  это.  И  на  совещаниях  целый  год
будет  об  этом  вспоминать.  И  кого,  думаете,  будет  склонять?  Вас?
Меня  —  Дроздова.  А  я,  между  прочим,  лежал  в  это  время  в  гос¬
питале...
 Герка  молчал.  Он  знал  занудный  характер  своего  командира.
Знал,  что  надо  дать  ему  выговориться.  Если  бы  Дроздов,  как
говорится,  «отвесил»  ему  сейчас  за  все,  что  случилось,  в  полную
меру  своей  командирской  власти,  Герка  даже  обрадовался  бы.
Но  Дроздов  не  отвешивал.  И  даже  не  разносил  своего  незадачли¬
вого  подчиненного.  Он  пилил.  И  Герка  готов  был  провалиться  от
этого  сквозь  землю.
 Комбат  вдруг  замолчал.  Прищурившись,  он  пристально  по¬
смотрел  в  окно.  Герка  взглянул  туда  же.  По  двору  неторопливо
катили  на  мотоцикле  Михаил  и  Володя.
 —  Это  на  чем  же  они?  —  словно  не  веря  своим  глазам,
спросил  капитан.
 —  На  мотоцикле,  —  объяснил  Герка.
 —  Вижу,  что  не  на  самоходке,  —  встал  со  своего  места
Дроздов.  —  Я  спрашиваю,  чей  это  мотоцикл?
 —  Наш,  товарищ  гвардии  капитан!
 —  Этого  еще  не  хватало.  Ну,  теперь  жди  ЧП!
 Дроздов  буквально  выбежал  из  комнаты  и,  прежде  чем  Ми¬
хаил  подрулил  к  подъезду,  спустился  с  крыльца.
 —  Здравия  желаю,  товарищ  гвардии  капитан!  —  попривет¬
ствовали  Дроздова  Михаил  и  Володя,  почтительно  встав  перед
ним  по  стойке  «смирно».
 Дроздов,  с  любопытством  продолжая  разглядывать  мотоцикл,
отдал  им  честь.
 —  Где  взяли?  —  спросил  он  и  ткнул  мотоцикл  сапогом.
 — 	Купили!  —  доложил  Михаил.
 —  На  какие  шиши?
 —  Скопили.
 — 	А  почему  я  не  могу  скопить?
 —  Нас  трое.
 327

—  Понятно!  —  быстро  согласился  капитан.  —  А  профилак¬
тику  кто  ему  делает?
 —  Так  он  же  совсем  новый.
 —  Техника  есть  техника!
 —  Это  верно.  Разок  сержанты  его  подкрутили,  —  по  просто¬
те  душевной  признался  Герка.
 —  Вот-вот!  —  только  того  и  ждал  Дроздов.  —.  Они  на  нем
и  кататься  начнут.  Так  вот,  товарищи  офицеры!  Во  избежание
всяких  оказий  в  полк  на  этой  штуке  ездить  не  разрешаю.  Остав¬
ляйте  его  у  КПП.  А  в  подразделении  чтобы  его  и  близко  не  бы¬
ло!  Вот  так!  А  сейчас  всех  прошу  на  совещание!
 Михаил  накрыл  мотоцикл  чехлом,  и  все  отправились  в  кан¬
целярию.  Говорил  в  основном  Дроздов.  Офицеры  молча  записы¬
вали  его  указания:  надо  то-то  и  то-то.  И  все  срочно.  И  все  в
первую  очередь.
 —  Порядок!  Порядок  надо  нам  наводить,  товарищи  офице¬
ры!  —  то  и  дело  повторял  капитан  Дроздов.  —  Вам,  товарищ
Федосеев,  на  завтра  задание:  привести  технику  в  безукоризнен¬
ный  вид.  Чтобы  все  играло!  Чтобы  каждая  гайка,  каждая  мас¬
ленка  была  отмыта,  покрашена,  чтобы  у  нее  был  вид!  По¬
нятно?
 —  Понятно,  —  буркнул  Михаил.
 —  Вам,  товарищ  Ливанов!..  Вы  записывайте,  записывайте!
Все  деревянные  колодки  в  парке  заменить.  Сделать  ровненькие,
чтобы  были  поструганы,  чтобы  всем  видно  было,  что  техника
хранится  как  надо.
 —  Где  же  я  столько  дерева  возьму?  —  спросил  Герка.
 —  Не  знаю!  Голова  есть?  Думайте...  Вам,  лейтенант  Марков,
даю  два  дня  —  чтобы  все  бирки  в  батарее  были  переписаны  за¬
ново:  стандартно,  в  рамочках  одного  размера.  Ясно?
 Володя  молчал.
 —  Не  знаете  формата?
 —  При  чем  тут  формат?  —  возразил  вдруг  Володя.  —  Нам,
товарищ  гвардии  капитан,  в  первую  очередь  с  людьми  побеседо¬
вать  надо.
 —  Для  этого  впереди  зима.  А  комиссия  может  нагрянуть  на
той  неделе.  И  чем  же  мы  ее  встретим?  Протоколами?
 —  Я,  товарищ  гвардии  капитан,  целиком  поддерживаю  Мар¬
кова,  —  заговорил  Михаил.  —  Потолковать  с  людьми  действи¬
тельно  надо  обстоятельно.  И  еще  бы  я  предложил:  попросите  у
командира  полка  —  пусть  подкинет  малость  моточасов...
 —  Это  пустые  хлопоты,  —  перебил  Дроздов.  —  Где  он  вам
их  возьмет?
 —  Да  нам  не  так  много  и  надо.  Я  на  учениях  за  всеми  сле¬
328

дил.  Знаю  точно,  кто  на  чем  хромает.  Дайте  мне  три-
четыре  дня  потренироваться,  и  я  вам  гарантирую  за  вождение
пятерку.  Мы  ведь  не  виноваты,  что  нам  летом  не  пришлось  за¬
ниматься...
 —  Ни  к  кому  я  не  пойду.  И  ни  у  кого  ничего  просить  не
буду!  —  отрезал  капитан.  —  Знаю  я  наперед,  что  Уваров  ска¬
жет!  Скажет,  лето  тут  ни  при  чем.  В  году  надо  было  учиться  и
в  отведенные  нормы  укладываться.  Так  что  давайте  выполнять
то,  что  я  требую!  —  повысил  голос  Дроздов  и  снова  свернул  раз¬
говор  на  учения.
 —  Почему  вы,  товарищ  Федосеев,  не  выполнили  моего  указа¬
ния  и  не  поставили  на  ремонт  ноль  седьмую?
 —  Так  точно.  Поставил.
 —  Когда?
 —  Вчера.
 —  А  когда  я  велел?
 —  Тогда  еще  рано  было.  Я  проверил  моторесурсы.  У  нее  кое-
что  еще  оставалось.  Рассчитал,  на  неделю  хватит,  а  тут  тревога...
 —  Вот  именно:  «А  тут»!  А  если  бы  оставили  ее  в  полку,  и
«А  тут»  было  бы  ни  при  чем!  Проявляем  инициативу  не  там,  где
надо!  И  опять:  почему  вы  не  указали  Ливанову  конкретного
маршрута?
 —  Я  от  него  далеко  был.  Ему  на  месте  виднее  было,  каким
путем  двигаться.  —  Михаил,  отвернувшись,  уставился  в  окно.
Но  не  выдержал  и  заговорил  снова:  —  Да  что  он,  первый  раз  на
учениях?  Водил  же  ведь!  И  неплохо!
 —  Учение  учению  рознь!  —  бубнил  капитан.  —  Одно
дело  —  свои  проверяют,  другое  —  чужие.  Об  этом  забывать  не
следует...
 Герка,  как  и  на  разборе,  сидел  красный.
 И  снова  в  душу  ему  поплыло  что-то  тягучее,  нудное,  как  зуб¬
ная  боль.
 —  А  я  вот  теперь  расхлебывай!..  Теперь  дадут!..  Теперь  за¬
помнят!..  —  как  сквозь  сон,  долетал  до  Герки  скрипучий  голос
Дроздова.  —  Жди  теперь!..  Еще  то  ли  будет!..
 И  непонятно  было,  что  его  больше  волнует:  или  вся  эта  ока¬
зия  с  болотом,  или  что  ему  за  нее  непременно  как  следует
влепят.
 Неожиданно  Дроздов  замолчал,  брови  у  него  взметнулись,
круглые,  как  у  совы,  глаза  неподвижно  уставились  на  Герку.
 —  Вот  что,  товарищ  Ливанов!  Напишите-ка  вы  мне  подроб¬
ненькую  записку.  Чтобы  все  было  ясно:  как  и  почему  вы  не
выполнили  приказ  лейтенанта  Федосеева?  Понятно?
 329

Глава  17
 Впервые  за  неделю  друзья  ужинали  дома.  У  Елизаветы  Ива¬
новны,  как  всегда,  уже  все  было  готово.  Шура  успела  накрыть
стол.  Ждали  Муравьева.  Но  вместо  него  неожиданно  явился  Га¬
лиев.
 —  Это  еще  зачем?  —  встретила  его  недовольно  Елизавета
Ивановна.  —  Ведь  только  расстались...
 —  Надо,  —  лаконично  ответил  Галиев.
 —  Ты  к  кому  пришел,  к  Михаилу?
 —  И  еще  к  лейтенанту  Ливанову.
 —  Да  дай  ты  им  поужинать!  Что  уж  это  за  жизнь  та¬
кая!  —  вздохнула  Елизавета  Ивановна.
 —  Галиев!  Проходи!  —  пригласил  сержанта  Михаил.  —
Что  там?
 —  Вас  срочно  вызывает  командир  батареи!  —  доложил
Галиев.
 —  Что  случилось?
 —  Не  знаю.  Они  с  майором  Хлобыстовым  в  парке.
 —  Ах  вот  оно  что!  Хлобыстов  вернулся!  —  Михаил  сразу
сообразил,  в  чем  дело.  —  Срочно  вызывает?
 —  Сказал:  срочно.
 Михаил  с  шумом  отодвинул  стул.
 —  Понятно!
 —  А  я  зачем  понадобился?  —  спросил  Герка.
 —  Вас  замполит  требует!
 —  Майор  Соловьев?  —  не  поверил  Герка.
 —  Так  точно.
 Друзья  переглянулись.
 —  Кто  тебе  сказал?  —  спросил  Галиева  Володя.
 —  Посыльный  по  штабу.  Меня  комбат  к  лейтенанту  Федо¬
сееву  послал,  а  тут  —  посыльный.
 —  Ну  что  ж,  я  готов.  —  Герка  быстро  „поднялся  из-за
стола.
 На  улице  шел  дождь.  Герка  сел  в  коляску.  Галиев  занял
место  сзади  Михаила.
 —  А  все-таки  самая  плохая  машина  лучше  самого  хорошего
мотоцикла,  —  сказал  Герка  и  укрылся  чехлом.
 Дождь  усиливался.  Михаил  включил  фару.  И  сразу  же
луч  ее  вырвал  из  темноты  густую  сетку  воды.  Ветер,  еще  ут¬
ром  дув£пий  с  севера,  переменился  и  теперь  налетал  с  юга,
он  был  мягок  и  влажен,  словно  его  выпустили  из  огромной,  хо¬
рошо  натопленной  бани.
 У  штаба  полка  Михаил  стукнул  Герку  по  спине;
 330

—  Вываливайся.
 —  Уже?  —  не  поверил  Герка.
 —  А  тебе  еще  по  чистому  воздуху  хочется  покататься?
 Герка  сбросил  чехол,  выскочил  из  коляски  и  скрылся  за
дверью  штаба.
 Михаил  отрулил  на  асфальтовую  дорожку.  Парк  был  от¬
крыт,  из  него  выезжали  машины.  Возле  ворот  стоял  Хлобыстов
и  разговаривал  с  зампотехом.
 Михаил  специально  подержал  их  обоих  в  луче  фары.  Офи¬
церы  быстро  пожали  друг  другу  руки.  Зампотех  сел  в  машину,
а  Хлобыстов  махнул  Михаилу  рукой.
 Михаил,  стараясь  не  ступать  в  лужи,  подошел  к  майору.
Они  поздоровались.
 —  Давно  вернулись?  —  спросил  Михаил.
 —  Только  что.  Привез  технику.  В  основном  для  вас.  Доло¬
жил  командиру  полка,  думал  домой  сбегать,  а  он  приказал
немедленно  подготовить  ее  к  завтрашним  занятиям.  Что  у  вас
тут  делается?
 —  Да  вроде  все  как  обычно...  —  не  совсем  понимая,  что
имел  в  виду  Хлобыстов,  ответил  Михаил.
 —  Вот  именно  *  вроде»,  —  устало  потянулся  Хлобыстов.  —
Короче,  Дроздов  пошел  за  людьми.  Повозиться  сегодня  при¬
дется.
 —  А  Ливанова  майор  Соловьев  по  этому  делу  вызвал?  —
спросил  Михаил.
 —  Понятия  не  имею.
 Они  прошли  на  территорию  парка.  Там  стояла  вереница
машин  с  натянутыми  брезентовыми  тентами.  По  тентам  глухо
стучал  дождь,  и  было  похоже,  что  кто-то  большой  и  сильный
тяжело  дышит  в  темноте.  Хлобыстов  распахнул  в  головной  ма¬
шине  дверцу  кабины  и  поднялся  на  подножку.
 —  Садись,  иначе  насквозь  промочит,  —  предложил  он  Ми¬
хаилу  и  первым  скрылся  в  кабине.
 Михаил  последовал  за  ним.
 —  Значит,  пока  все  спокойно?  —  спросил  Хлобыстов.
 —  Да  перемен  особых  нет  никаких,  —  коротко  ответил
Михаил.  —  А  впрочем,  может,  я  чего  и  не  знаю...
 —  А  мне  определенно  ситуация  не  нравится,  —  признался
майор.  —  Уваров  спешит,  нервничает.  То  ли  инспекторскую
ждет,  то  ли  еще  чего.  Ну  ладно,  поживем  —  увидим.
 —  А  вы  что  привезли,  если  не  секрет,  товарищ  майор?  —
спросил  Михаил.
 —  Какой  же  секрет,  когда  его  за  пару  дней  надо  будет
331

досконально  изучить!  —  усмехнулся  Хлобыстов.  —  Технику
привез.
 —  Мы  же  только  недавно  получали!
 —  Значит,  так  надо.  Обстановка,  значит,  того  требует,  что¬
бы  техника  была  самой  совершенной.  Потому  я  и  спросил,  что
у  вас  тут  делается.
 По  кабине  скользнул  луч  фонарика  и  запрыгал  по  мокрой
траве.  Послышались  чьи-то  голоса.  Заскрипели  тяжелые  двери
хранилища.  Сердито  фыркнул  мотор  соседней  машины.  Хлобы¬
стов  и  Михаил,  не  сговариваясь,  выглянули  из  кабины.  Михаил
сразу  услыхал  знакомый  голос  Дроздова.  Капитан  громко  отда¬
вал  кому-то  распоряжения.
 Часа  через  полтора  все  машины  были  разгружены.  Хлобы¬
стов  вооружил  солдат  ломами  и  показал,  как  надо  вскрывать
ящики.  Хранилище  наполнилось  стуком,  треском  досок,  звоном
отдираемой  металлической  обшивки.
 Потом  с  привезенных  платформ  осторожно  сняли  чехлы.
Перед  десантниками  предстали  замысловатые  конструкции  из
труб,  тросов,  распорок  и  ограничителей.  Люди  с  интересом
разглядывали  усовершенствованную  технику,  прикидывали  в
уме,  сравнивали  с  тем,  что  уже  надежно  было  освоено  ими.
 —  Простая  штука,  а  сколько  додуматься  до  нее  не  мог¬
ли,  —  заметил  Хлобыстов.
 —  А  вы  в  действии-то  их  видели?  —  спросил  Михаил.
 —  Показывали.  Выигрыш  во  времени  дают  поразитель¬
ный,  —  с  восторгом  отозвался  Хлобыстов.  —  Правда,  там  рас¬
четы  так  натренированы,  —  уму  непостижимо!  Платформа
только  коснется  земли,  ее  еще  и  расшвартовывать-то  как  сле¬
дует  не  начали,  а  механик-водитель  уже  сидит  за  рычагами  и
уже  запускает  мотор.  И  прямо  с  места  в  бой!
 —  На  снегу  бы  их  опробовать!  —  мечтательно  проговорил
Михаил.
 —  Какой  снег?  Командир  полка  утром  приказал  доложить
состав  инструкторской  группы.  Думаю,  завтра-послезавтра  уже
в  небо!..
 Глава  18
 В  кабинете  Соловьева  было  прохладно.  Майор  любил  чистый
воздух,  даже  зимой  открывал  окна  настежь.  Соловьев  сидел  за
письменным  столом  и  читал  какие-то  бумаги.  Герка  доложил
о  прибытии  и  остановился  возле  двери.
 —  Проходи  ближе.  Садись,  —  пригласил  его  майор.
 332

Герка  снял  фуражку,  подошел  к  столу  и  сел  на  крайний
стул.  Соловьев  раскрыл  толстую  папку  с  тиснением,  отыскал  в
ней  разлинованный  тетрадный  лист  и  повертел  его  в  руке.
Герка  взглянул  на  лист  и  сразу  же  все  понял:  «Объяснение!»
 —  Кто  это  у  вас  додумался  до  такой  писанины?  —  спро¬
сил  Соловьев  и  протянул  лист  Герке.
 —  Это  я  писал,  товарищ  гвардии  майор,  —  доложил  Герка.
 —  Знаю,  что  ты.  Тут  подписано.  Я  спрашиваю,  кому  эта
объяснительная  понадобилась?
 —  Комбат  приказал.
 —  Нашел  выход  из  положения,  нечего  сказать,  —  недо¬
вольно  проворчал  Соловьев.  —  Ну  ладно.  Худа  без  добра  не
бывает.  Почитал  я  твое  объяснение.  И  вот  какие  мысли  оно
у  меня  вызвало.  Напрасно  ты  так  упорно  доказываешь,  что  не
хотел  залезть  в  это  чертово  болото.  Неужели  есть  хоть  один
дурак,  который  думает,  что  ты  сделал  это  нарочно?  Конечно,
нет!  И  все-таки,  дорогой  мой,  в  этой  твоей  оплошности  есть  за¬
кономерность.  Не  случайно  это  произошло.  Вот,  допустим,  я  не
знал  бы,  кто  герой  этой  истории.  И  меня  спросили:  как,  мол,
я  думаю,  с  кем  могло  такое  приключиться!  Так  вот,  ей-богу,
я,  не  задумываясь,  сказал  бы,  что  такое  мог  преподнести  пол¬
ку  только  Ливанов.  Ну  сам-то  ты  посуди:  Федосеев  мог  за¬
сесть?
 Голос  у  майора  был  твердым,  но  добрым.  Герка  уловил  это
и  понял,  что  разговор  будет  серьезный,  но  доброжелательный.
 —  С  лейтенантом  Федосеевым  такого  случиться  не  могло,  —
подтвердил  Герка.
 —  Вот  и  я  тоже  думаю,  что  не  могло.  Ну  никак  мне  такая
картина  не  рисуется,  —  живо  согласился  Соловьев.  —  А  друга
твоего  давай  возьмем,  Маркова.  С  ним  могло  такое  быть?
 —  Нет!  —  еще  тверже  ответил  Герка.
 —  Точно.  Нет.  А  почему?  Почему  ты  так  уверенно  об  этом
говоришь?
 Герка  задумался.  Соловьев  тоже  сделал  паузу,  собрал  в
папку  разложенные  на  столе  бумаги  и,  откинувшись  на  спин¬
ку  стула,  поднял  на  Герку  глаза.
 —  Не  знаешь,  как  объяснить?  Проста  нутром  чувствуешь?
Есть  основания  для  такого  чувства,  —  продолжал  Соловьев.  —
И  очень  твердые.  Смотри,  как  учил  Козьма  Прутков,  в  корень.
Меня  вот,  допустим,  что  заставляет  так  верить  в  Федосеева?
Да  вся  его  служба.  Я  уже  на  многих  примерах  убедился,  что
для  него  ее  интересы  превыше  всего.  Он  целиком  себя  в  служ¬
бу  вкладывает.  Свое  дело  знает  досконально,  до  тонкостей.
Какие  же  в  ней  могут  быть  для  него  сюрпризы  или  неожидан¬
333

ности?  Никаких!  А  Марков?  Тоже  очень  серьезный  офицер.
Однажды  выбрал  для  себя  в  жизни  путь  и  идет  по  нему  пря¬
мехонько.  Способный  офицер.  Своего  добиться  умеет.  Я  твердо
знаю:  если  бы  он  почувствовал,  что  у  него  с  вождением  какие-
либо  там  нелады,  он  лег  бы  на  танкодроме  костьми,  а  положе¬
ние  выправил.  Вот  на  чем,  дорогой  товарищ  Ливанов,  основы¬
вается  моя  уверенность  в  твоих  друзьях.  Отличные  ребята.
Не  подведут.  А  теперь  давай  с  этих  же  позиций  посмотрим
на  тебя,  откуда  у  тебя  нет-нет  да  и  появляется  в  работе  брак.
В  училище  ты  поступил.  А  полгода  спустя  подал  рапорт  об
отчислении.  Было  такое?
 —  Так  это  же  давно  было,  товарищ  гвардии  майор.  И  бы-
ло-то  по  глупости,  —  взмолился  Герка.
 —  Не  по  глупости,  а  по  слабохарактерности,  —  уточнил
Соловьев.  —  И  это  яснее  ясного  говорит  о  твоей  неустойчиво¬
сти.  А  как  ты  учился?  Школу  окончил  с  медалью.  В  училище
же  стал  троечником.  На  втором  курсе  снова  подтянулся.  А  вы¬
пущен  по  третьему  разряду.  Что  за  перепады?
 Герка  покраснел  до  корней  волос.
 —  А  как  ты  служишь?  —  продолжал  майор,  заглянув  в
какой-то  листок.  —  За  что  у  тебя  благодарности?  Первая:  хо¬
рошо  работал  на  субботнике.  Вторая:  отличился  при  соверше¬
нии  прыжка...  Молодец!  Сориентировался  тогда...
 Голос  майора  сразу  потеплел.  Стал  совсем  добрым.  А  Гер¬
ка  вспомнил  до  мельчайших  подробностей  те  минуты,  когда  он
год  назад,  выпрыгнув  из  люка  пузатого  Ана,  нырнул  в  густое
липкое  месиво  облаков.
 Хлестал  дождь.  Над  землей  тогда  сомкнулась  ночь.  А  надо
было  не  только  приземлиться  на  крохотную,  затерявшуюся
среди  моря  кустарника  поляну,  но  и  разжечь  на  ней  костер...
 —  Третья:  еще  раз  отличился  при  прыжке,  —  продолжал
майор.  —  Это  когда  ты  первым  вывел  самоходку  на  огневой
рубеж?
 Герка  молча  кивнул.
 —  Да,  если  бы  не  ты,  нам  тогда  не  удержаться  бы  на
плацдарме,  —  вспомнил  майор.  —  Смело  ты  действовал.
Смело.
 И  Герке  опять  вспомнился  тот  день,  когда  десантников
выбрасывали  на  занятый  «противником»  берег.  Они  обеспечи¬
вали  тогда  переправу  основных  сил  и  должны  были  продер¬
жаться  на  плацдарме  хотя  бы  час.  Дул  сильный  ветер.  Выброс
производился  с  большой  высоты.  Самоходчиков  и  установки
разбросало  по  всей  округе.  Одну  из  них,  ту,  что  вывалилась
из  фюзеляжа  транспортника  последней,  стало  относить  в  сто¬
334

рону  «противника».  Герка  увидел  это.  Он  неплохо  владел
скольжением  и,  подтянув  стропы,  погнался  за  установкой.
Но  ему  не  повезло.  Сильный  порыв  ветра  неожиданно  погасил
купол.  В  ушах  у  Герки  засвистело,  он  камнем  полетел  вниз.
Но  не  растерялся.  Отхватив  ножом  стропы  основного  парашюта,
он  перевернулся  на  спину  и  выдернул  кольцо  запасного  купола.
За  считанные  секунды  разглядел  все,  что  делалось  внизу.  Оты¬
скал  рубеж,  на  котором  оборонялись  десантники,  увидел  сол¬
дат  «противника»,  бегущих  к  установке,  и  быстро  сообразил,
что  надо  делать.  Не  теряя  ни  секунды  драгоценного  времени,
Герка  еще  в  воздухе  освободился  от  подвесной  системы  и  при¬
землился  невдалеке  от  самоходки.  Один  расшвартовал  ее,  запу¬
стил  двигатель  и  увел  буквально  из-под  самого  носа  «против¬
ника».
 —  Смело  действовал  и  решительно!  —  повторил  Соловь¬
ев.  —  О  чем  все  это  говорит?  Да  о  том,  что  человек  ты  храб¬
рый  и  сообразительный.  В  трудную  минуту  себя  не  жалеешь.
Да  только,  если  хочешь  знать,  одной  храбрости  да  решительно¬
сти  для  командира  мало.  Воспитать  человека,  обучить  его,  при¬
вить  ему  нужные  качества  —  это,  брат,  потруднее,  чем  сига¬
нуть  из-за  облаков.  Для  этого  надо  обладать  упорством,  настой¬
чивостью,  терпением.  А  у  тебя  именно  этих  качеств  и  недо¬
стает.  За  что  к  тебе  претензии?  За  что  ты  выговор  получил
прошлой  зимой?  За  плохой  внутренний  порядок  во  взводе.  И  не
удивительно:  порядок-то  надо  поддерживать  постоянно.  А  ты
этого  делать  не  умеешь.  Еще  выговор.  За  что?  За  неудовлетво¬
рительное  содержание  техники.  Технику-то  тоже  надо  проверять
каждый  день,  а  ты  за  ней  смотришь  от  случая  к  случаю.
Пошлет  комбат  —  ты  пойдешь  в  парк.  Не  пошлет  —  ну  и  бог
с  ней.  Сам  не  посмотришь  и  с  сержантов  не  потребуешь.  А  она,
техника-то,  тебя  и  подвела.  Сел  ты  на  ней  в  болоте.  Может,
я  в  чем-нибудь  не  прав?
 —  Все  так,  —  глухо  отозвался  Герка.  —  Все  правильно.
 —  А  если  правильно,  то  почему  же  тебя  все  время  надо
подталкивать?  —  и  голос  Соловьева  сразу  стал  холодным  и
сухим.
 Соловьев  все  вспомнил  Герке.  И  то,  что  взвод  его  при  под¬
ведении  итогов  за  прошлый  год  занял  всего  лишь  средненькое
место.  И  то,  что  сам  Герка  тоже  отстает  от  своих  друзей.
И  теперь  каждое  сказанное  замполитом  слово  ложилось  на
Герку,  как  каленая  печать.  И  он  снова,  как  и  тогда  на  раз¬
боре,  почувствовал,  что  совершил  что-то  крайне  постыдное.
И  уже  не  зная,  как  реагировать  и  что  отвечать  майору  на  его
суровые,  правдивые  обвинения,  искренне  жаЛел  только  о  тем,
335

что  самого  его,  Герку,  не  придавило,  не  примяло  и  даже  не
стукнуло  в  том  проклятом,  разбухшем  от  дождей  болоте.
 —  Ты  кому  служишь?  Мне?  Уварову?  Дроздову?  —  безжа¬
лостно  стегали  Герку  слова  майора.  —  Кому  добротную  про¬
дукцию  на-гора  недодаешь?  Чужому  дяде?  Своему  же  народу,
от  которого  ты  кость  и  плоть.  Да  приключись  сейчас  настоя¬
щее  боевое  задание  и  прикажут  выделить  для  него  людей,  я
тебя  и  близко  к  ним  не  подпущу.
 Соловьев  сделал  паузу  и  взял  со  стола  еще  какой-то  лист
бумаги.
 —  Короче  говоря,  дорогой  мой,  один  документ  породил
другой.  То  была  объяснительная,  а  это  докладная.  И  написал
ее  твой  комбат.  И  суть  ее  вот  в  чем:  доказывает  он,  что  ты
не  годен  к  службе  в  воздушно-десантных  войсках,  и  предлагает
перевести  тебя,  для  пользы  дела  разумеется,  в  другой  какой-
нибудь  род  войск,  поспокойней.  Вопрос  так  поставлен...
 Глава  19
 На  улицу  Герку  вынесла  какая-то  неведомая  сила.  Во  всяком
случае,  он  не  помнил,  как  выходил  из  кабинета,  как  прошел
мимо  знамени  полка,  не  помнил,  отдал  ли  ему  честь,  не  по¬
мнил,  как  спускался  по  лестнице,  как  дошел  до  угла  здания
штаба.  Так  же  машинально  он  сунул  руки  в  карманы  шинели
за  сигаретами.  Но  не  нашел  их,  остановился  и  только  тогда
понял,  что  он  уже  один.
 «Вопрос  так  поставлен»,  —  повторил  Герка  и  оглянулся  на
темное  здание  штаба.  На  втором  этаже  в  нескольких  окнах
горел  свет.  Герка  отыскал  кабинет  Соловьева.  В  воображении
сразу  же  представились  склоненная  над  столом  фигура  зам¬
полита,  его  широкое,  обветренное  лицо,  выгоревшие  брови.
 «Сидит  и  решает  этот  вопрос!»  —  подумал  Герка  и  вдруг
почувствовал,  что  у  него  дрожат  колени.  Он  был  совершенно
ошарашен  тем,  как  Дроздов  повернул  все  дело.  Но  еще  боль¬
ше  его  поразила  сама  возможность  того,  о  чем  писал  в  доклад¬
ной  капитан.  Мысль  о  том,  что  его,  Герку,  могут  откомандиро¬
вать  в  другую  часть,  на  какой-то  момент  просто-напросто  раз¬
давила  его.  Как  он  добрался  на  Огородную,  он  тоже  не  помнил.
Он  шел,  не  различая  ни  улиц,  ни  домов,  еще  глубже  втянув
голову  в  плечи  и  спрятав  в  карманы  шинели  руки.  Мысли  уно¬
сили  его  то  на  перепаханный  гусеницами,  знакомый  ему  до
последнего  бугорка  полковой  танкодром,  то  в  канцелярию  ба¬
тареи,  где  проходило  совещание,  на  котором  Дроздов  приказал
336

ему  написать  объяснительную  записку,  то  на  размытые  дож¬
дями  дороги  района  учений,  то  в  кабинет  Соловьева.  И  всюду,
на  чем  бы  ни  останавливалось  его  внимание,  он  искал  ответ
на  мучивший  его  вопрос.
 «Что  значит  «перевести»?  То,  о  чем  говорил  Уваров?  «Бу¬
дем  освобождаться»?  Так  неужели  я  самый  неспособный?  Са¬
мый  нерадивый?  Да  я,  если  надо,  жизни  не  пожалею!»
 Герка  поднялся  по  ступенькам  крыльца  и  вошел  в  дом.
Шура  встретила  его  встревоженным  взглядом.
 —  Что  случилось?  —  спросила  она.
 Герка  молча  махнул  рукой,  разделся.  Снял  сапоги.  Вымыл
руки  и  сел  за  стол.
 —  Теперь-то  хоть  поужинаешь?  —  снова  спросила  Шура.
 Герка  кивнул.  Есть  не  хотелось.  Но  Шуре  надо  было  что-то
ответить.  И  этого  для  нее  оказалось  достаточно.  Она  поняла,
что  расспрашивать  Герку  сейчас  ни  о  чем  нельзя,  и  проворно
начала  собирать  на  стол.  Она  подала  Герке  его  любимое  жар¬
кое,  нарезала  хлеба,  сбегала  в  погреб  за  огурцами.  Нашла  и
выпить.  Она  знала,  где  мать  хранит  заветную  четвертинку,
припасенную  для  растирания  больной  спины.  Не  задумываясь,
вытащила  это  снадобье  из  потайного  места  и  выставила  перед
Геркой.  Герка  выпил,  поел.  Но  обычного  успокоения  не  насту¬
пило.  Мозг  сверлила  жгучая  обида:  «Самый  нерадивый.  Самый
неспособный.  Неужели  это  так  на  самом  деле?»
 Герка  встал  из-за  стола  и  закурил.  К  нему  подошла  Шура,
взяла  его  за  руку  и  увела  в  свою  комнату.
 «А  может,  все-таки  есть  за  что?»  —  снова  подумал  он,  но
спросил  почему-то  совсем  о  другом:
 —  Мать  надолго  ушла?
 —  Может,  и  ночевать  там  останется,  —  ответила  Шура.
 Герка  разделся  и  лег  под  одеяло.  Шура  легла  рядом.
 —  Чем  же  ты  так  расстроен?  —  удобней  устраиваясь  на
подушках,  спросила  она.
 —  Не  сейчас.  Потом  как-нибудь  скажу,  —  с  тяжелым  вздо¬
хом  ответил  Герка  и  ткнулся  носом  в  теплое  Шурино  плечо.
 —  Ладно.  Потом,  —  согласилась  Шура  и  ласково  погла¬
дила  его  по  щеке.  —  А  свадьба  когда?
 Вот  уж  об  этом  Герка  сейчас  думал  меньше  всего.  Но  оби¬
жать  Шуру  ему  не  хотелось,  и  он  ответил,  насколько  у  него
получилось,  мягче:
 —  Справим,  Шурок.  Сразу  две  отпразднуем,  нашу  и  Во¬
лодькину.
 —  О,  этих  долго  ждать,  —  разочарованно  проговорила
Шура.
 22  Приложение  к  ж-лу  «Сельская  молодежь»,  том  2
 337

—  Почему?
 —  А  потому,  что  никакой  свадьбы  у  Володьки  не  будет!
 —  Будет.  У  них  знаешь  какие  отношения?  Они  друг  друга
года  три  уже  любят,  —  сказал  Герка.
 —  Насчет  любви  не  знаю.  А  то,  что  у  них  никаких  отно¬
шений  нет,  это  мне  ясно,  —  безапелляционно  заметила  Шу¬
ра.  —  Если  у  них  отношения,  то  почему  же  он  у  нее  в  тот
вечер  ночевать  не  остался?  Я  слышала,  Мишка  его  до  двена¬
дцати  на  следующий  день  отпускал.  Ему  спешить  было  некуда.
А  он  как  миленький  домой  ночевать  приехал.  И  еще,  когда
через  террасу  шел,  ведро  уронил  и  выругался.  Очень-то,  зна¬
чит,  у  него  хорошее  было  настроение.
 —  Все  равно  они  друг  друга  любят,  —  повторил  Герка.  —
Володька  не  такой  парень,  чтобы  из  него  веревки  вить...  Если
бы  он  почувствовал  что-нибудь  не  так,  давно  бы  уже  послал  ее
к  черту.
 —  Думай  так,  сколько  тебе  влезет1.  А  я  об  этом  даже  гово¬
рить  не  хочу,  —  осталась  при  своем  мнении  Шура.
 Они  замолчали  и  долго  лежали,  каждый  думая  о  своем.
 Шура  думала  о  том,  что  со  свадьбой  лучше  бы  не  тянуть.
Можно  сыграть  и  поскромнее,  да  побыстрее.  Думала  она  и  о
Герке.  О  том,  что  он  добрый,  хороший.  И  еще  думала  о  том,
как  лучше  сказать  Герке  то,  что  в  последнее  время  ее  волно¬
вало  больше  всего...
 И  Герка  думал.  Уж  что-что,  а  уходить  из  полка  он  не  со¬
бирался.  Тут  он  начал  свою  самостоятельную  жизнь.  И  разве
в  службе  у  него  были  только  одни  неудачи?  А  сколько  раз  его
хвалили?  И  перед  строем  объявляли  благодарность  и  в  при¬
казах.  Да  разве  он  когда-нибудь  жалел  себя  ради  дела?  Пря¬
тался  за  чужие  спины?  Ну  а  если  и  были  недочеты,  так  зачем
же  откомандировывать?  Почему  именно  так?
 И  в  Герке  вдруг  закипела  такая  злоба  против  Дроздова,  что
ему  сразу  стало  жарко.  Он  сбросил  с  себя  одеяло,  перевер¬
нулся  на  спину  и  сжал  зубы.
 —  Когда  мы  поженимся,  мать  отдаст  нам  большую  ком¬
нату,  —  решилась  снова  на  разговор  Шура.
 —  Что?  —  не  понял  Герка.
 —  Большую.  Она  светлее.  В  ней  солнце  целый  день,  —  объ¬
яснила  Шура.
 —  Зачем  она  нам?  —  с  трудом  оторвался  от  своих  мыслей
Герка.
 Шура  посмотрела  на  него  и,  покраснев  до  кончика  носа,
сказала:
 338

—  Не  о  нас,  Гера,  забота.  В  положении  я.  Ребенок  у  нас
будет.
 —  Что?  —  вытаращил  глаза  Герка.
 —  Ребенок  у  нас  будет,  —  повторила  Шура.
 —  Ты  смеешься?
 —  Ни  капельки.
 —  Почему  же  ты  раньше  мне  об  этом  ничего  не  говорила?
 —  Раньше  сама  не  знала.  А  когда  узнала,  решила,  что
он  будет.
 —  Этого  еще  не  хватало!  —  вскочил  с  постели  Герка.  —
Что  значит  «решила»?  Тут  с  собой-то  не  знаешь,  что  делать!
Решила!
 —  А  что  тут  надо  знать?  —  не  поняла  его  Шура.
 —  Угонят  куда-нибудь  к  чертям  собачьим!  Вот  что!
 —  Ну  и  что  ж!  Поеду  с  тобой.
 —  Куда?  С  ребенком?  С  пеленками  и  тазами?
 —  Если  надо,  и  с  пеленками!..
 —  А  там,  на  месте,  может,  и  крыши  над  головой  не  будет!
Это  ты  понимаешь?
 Шура  покраснела  еще  гуще  и  замолчала.
 —  Кто  тебе  позволил  решать  такие  вопросы  одной?  —
совсем  расходился  Герка.  —  Ты  подумала  о  том,  что  у  нас
у  самих  еще  жизнь  как  следует  не  устроена?  И  что  за  необ¬
ходимость  вот  так  вот,  сразу?  Да  и  вообще,  кому  все  это
надо?
 Такого  Шура  не  ожидала:  она  еще  никогда  не  видела  Гер-
ку  в  таком  возбужденном  состоянии.  Подбородок  у  нее  за¬
дрожал.
 —  Так  вот  ты  какой!  Вот  ты  какой!  —  повторила  она  дро¬
жащим  голосом  и  в  слезах,  закусив  губу,  выбежала  из  ком¬
наты.
 Глава  20
 В  спортзале  шло  занятие  по  самбо.  Солдаты  попарно  отра¬
батывали  приемы  защиты  от  ножа.  Одни  нападали,  другие  обо¬
ронялись.  Федосеев  пристально  следил  за  теми  и  другими  и
время  от  времени  делал  замечания.  Шел  уже  второй  час,  люди
порядком  устали,  но  считать  себя  побежденным  никто  не  хо¬
тел,  и  пары  вновь  и  вновь  выходили  в  центр  зала.  По  числу
контрольных  побед  первое  место  на  занятиях  занял  Клешня.
С  точки  зрения  самбо  он  вполне  оправдывал  свою  фамилию.
У  него  была  поистине  железная  хватка,  да  и  техникой  он  вла¬
22*
 339

дел  неплохо.  Федосеев  с  интересом  наблюдал  за  его  действиями.
Вдруг  Михаила  что-то  насторожило.  Случилось  это  в  тот
момент,  когда  Клешня  схватился  с  Галиевым.  Галиев
нападал,  Клешня  оборонялся.  Поначалу  все  шло  нормально.
Но  потом,  когда  Клешня,  поймав  «противника»  на  прием,  вы¬
вернул  Галиеву  руку  и  заставил  его  выбросить  деревянный  нож,
Михаил  заметил,  как  лицо  сержанта  перекосила  гримаса  боли.
Болевые  приемы  применять  на  занятиях  запрещалось.  Клешня
это  отлично  знал.
 «Наверняка  нарушил  это  правило  не  по  забывчивости,  а  с
умыслом»,  —  подумал  Михаил.  Но  тут  же  прогнал  эту  мысль.
Борьба  есть  борьба.  Люди  входят  в  азарт,  и  мало  ли  какие  си¬
туации  могут  возникнуть  в  поединке  между  двумя  здоровыми,
разыгравшимися  парнями.  Не  понравился  Михаилу  только  зло¬
радный,  холодный  блеск  в  глазах  Клешни,  когда  он  выпустил
в  конце  концов  из-под  себя  Галиева.  Это-то  выражение  глаз  и
насторожило  Михаила.  Однако  спуст^  немного  времени  Клешня
применил  болевой  прием  и  ко  второму  своему  напарнику  —  ря¬
довому  Сорокину.  Михаилу  стало  ясно,  что  Клешня  просто-таки
измывается  над  своими  товарищами.
 Он  сделал  Клешне  замечание.  Тот  отпустил  Сорокина.  Сол¬
дат  встал,  смущенно  посмотрел  на  своего  командира  и  вдруг,
обернувшись  к  Клешне,  громко  сказал:
 —  Скотина  ты  порядочная.
 —  Что  случилось,  Сорокин?  —  спросил  Михаил.
 —  Ничего,  товарищ  гвардии  лейтенант,  —  нехотя  ответил
солдат.
 —  Я  спрашиваю.  За  что  вы  обругали  товарища?
 —  А  чего  он  руки  выламывает?  Я  же  его  не  бью,  —  отве¬
тил  Сорокин.
 —  Зачем  вы  это  делаете,  Клешня!
 Клешня  недоуменно  пожал  плечами.
 —  Ничего  я  не  делаю.
 —  Неправда.  Я  видел,  так  у  вас  было  и  с  Галиевым,  —
напомнил  ему  Михаил.
 —  Борьба  есть  борьба,  —  усмехнулся  Клешня.  —  Что  ж,  я
должен  каждому  поддаваться?
 После  того  как  Михаил  посадил  Клешню  на  гауптвахту,  тот
старался  не  нарушать  дисциплины,  но  чувствовалось,  что  сми¬
рение  это  лишь  до  поры  до  времени.  Михаил  это  понимал  и
стал  еще  пристальнее  наблюдать  за  солдатом,  стараясь  не  упу¬
скать  из  виду  его  настроения.
 «Покуражиться  решил  над  ребятами,  —  подумал  Михаил.  —
Нет,  дорогой,  этот  номер  тебе  не  пройдет».
 340

Михаил  шагнул  на  маты.
 —  А  ну-ка  покажите  свое  умение  со  мной,  —  предложил  он
Клешне.
 Солдаты  расступились,  с  любопытством  поглядывая  то  на
Михаила,  то  на  Клешню.
 —  Смелее,  смелее  давайте!  —  повторил  Михаил  свой  вы¬
зов.  —  Хотите  обороняться?
 Клешня  исподлобья  посмотрел  на  него.
 —  Будете  нападать?  —  по-своему  расценил  нерешительность
солдата  Михаил  и  бросил  ему  деревянный  нож.  —  Ну  что  же,
нападайте.  Я  готов.
 Клешня  поймал  нож  на  лету.  Секунду,  другую  он  смотрел
на  него,  потом  перевел  взгляд  на  Михаила.  Во  взгляде  солдата
снова  появился  холодный,  недобрый  блеск.
 —  Нападайте!  —  приказал  Михаил.
 И  в  ту  же  секунду  Клешня  стремительно  бросился  на
него.  Михаил  поспешно  отступил  на  полшага.  В  этом  была  ма¬
ленькая  хитрость,  которую  он  умело  применял  всегда,  когда
хотел  сбить  противника  в  расчете  расстояния.  Она  вполне  уда¬
лась  ему  и  сейчас.  Клешня  не  ожидал  маневра  и  непростительно
далеко  выкинул  вперед  руку  с  ножом.  Это  получилось  у  него
непроизвольно.  Но  это  уже  была  ошибка.  Михаил  мгновенно  вос¬
пользовался  ею  и,  встретив  предплечьем  левой  руки  занесенную
над  ним  руку  с  ножом,  шагнул  навстречу  Клешне,  ловко  схва¬
тил  его  за  рукав  гимнастерки  и  сильно  рванул  на  себя.  Клешня
попытался  провести  контрприем.  Но  Михаил  упредил  его.  Через
секунду  нож  валялся  на  мате.  Михаил,  загнув  руку  Клешни  за
спину,  заставил  солдата  лечь.  Бой  велся  честно,  по  всем  пра¬
вилам.  После  этого  Михаил  достал  из  кармана  брюк  парашют¬
ную  стропу.  Клешня  заметил  это  и  попытался  ъырваться.
Но  лейтенант  держал  его  как  в  тисках.
 Клешня  рванулся  еще  раз.  Но  почувствовал  неумолимость
намерений  своего  партнера  и  утих.  Михаил  связал  солдату  руки
и  только  после  этого  освободил  его  из-под  себя.  И  опять  все  бы¬
ло  сделано  по  правилам.  Сила  одолела  силу.  Ловкость  взяла
верх  над  ловкостью.
 И  если  бы  Михаил  проделал  такое  с  кем-нибудь  другим,
никому  бы  и  в  голову  не  пришло  затевать  по  этому  поводу  ка¬
кой-либо  разговор.  Но  на  Клешню  со  всех  сторон  посыпались
шутки.
 —  Это  тебе  не  с  нами!  —  бросил  Клешне  Сорокин.
 Клешня  вдруг  побледнел  и,  повернувшись  к  Михаилу,  ска¬
зал  нарочито  громко,  так,  чтобы  слышали  все:
 341

—  А  я  знаю,  почему  вы  меня  связали.
 —  Почему?  —  спокойно  спросил  Михаил.
 —  Потому  что  вы  меня  ненавидите!
 —  Я?  Ненавижу?  —  удивился  Михаил.
 -  Да!
 Михаил  обвел  взглядом  солдат.
 —  Все  слышали,  что  сказал  рядовой  Клешня?
 Солдаты  насторожились.
 —  Может  быть,  среди  вас  есть  еще  кто-нибудь,  кто  разде¬
ляет  мнение  рядового  Клешни?  Может  быть,  я  когда-нибудь
оскорбил  кого-нибудь  из  вас?  Обидел?  Отвечайте  честно,  —  по¬
требовал  Михаил.
 —  Да  что  вы  его  слушаете,  товарищ  гвардии  лейтенант?!  —
шагнул  на  маты  Галиев.  —  Кто  вам  такое  скажет?
 —  Галиев!  Я  обращаюсь  ко  всем!  —  остановил  сержанта
Михаил.  —  Сегодня  у  нас  в  руках  деревянные  ножи,  и  мы  на¬
падаем  друг  на  друга.  А  завтра  мне  придется  прыгать  вместе  с
вами  на  головы  настоящих  врагов  и  стрелять  боевыми  патро¬
нами.  Я  хочу  знать,  коль  зашел  разговор,  что  думают  обо  мне
мои  солдаты!
 —  Да  мало  что  он  несет!
 —  Он  сам  первый  филон!  —  послышались  в  зале  сердитые
голоса  солдат.
 Михаил  выдержал  паузу  и,  обернувшись  к  Клешне,  спросил:
 —  Вы  слышали,  рядовой  Клешня,  о  чем  говорят  ваши  то*
варищи?
 Клешня  нахмурился  и  упрямо  смотрел  куда-то  в  угол
вала.
 —  Никакой  ненависти  у  меня  к  вам  нет,  да  и  взяться  ей
неоткуда,  —  четко  произнес  Михаил.  —  Я  лишь  требую  от  вас,
чтобы  ьы  ни  в  чем  не  нарушали  порядка  и  честно  выполняли
свои  обязанности.  Так  что  отношения  наши  будем  считать  впол¬
не  выясненными.  А  вот  если  вы  хотите  знать,  почему  я  вызвал
на  поединок  именно  вас?  Я  могу  вам  объяснить.
 Клешня  повернулся  к  Михаилу  спиной.
 —  Развяжите  меня,  —  попросил  он.
 —  Вам  это  не  интересно?
 Солдат  молчал.
 —  Никогда  не  надо  куражиться  над  людьми,  если  вы  даже
в  чем-то  и  сильнее  их!  —  посмотрев  на  солдата,  строго  сказал
Михаил.  —  Надеюсь,  вам  понятно,  о  чем  я  говорю?
 Он  приказал  Галиеву  развязать  Клешню.  После  этого  объ¬
явил  конец  занятий,  оделся  и  пошел  в  батарею.
 342

Глава  21
 Володя  ждал  Михаила  в  канцелярии.
 —  А  где  Герка?  —  спросил  Михаил.
 —  На  инструктаже,  в  наряд  заступает.  Поедем  без  него.
 —  Поедем,  —  не  стал  возражать  Михаил.
 Они  прошли  в  парк,  оседлали  свой  верный  ИЖ  и  выехали  из
военного  городка.  Михаил  начал  рассказывать  о  случае  на  за¬
нятиях.  Чувствовалось,  что  история  с  Клешней  встревожила
его  сильно:  притих  парень,  до  поры  притаился,  но  характер
такой  переломить  непросто,  вот  он  и  дает  о  себе  знать.  Хоро¬
шо  еще,  что  солдаты  поддержали...
 —  Подбрось-ка  меня  к  Лене!  —  попросил  вдруг  Володя,
видно,  он  не  очень-то  слушал  Михаила.
 —  А  обедать?  —  с  недоумением  посмотрел  на  него  Михаил.
 —  Я,  честно,  что-то  не  очень  проголодался...
 Михаил  сочувственно  вздохнул  и  свернул  в  Ленин  переулок.
 —  А  мне  заходить?
 —  Конечно.  Хоть  на  минутку.  А  то  ведь  неудобно,  —  заме¬
тил  Володя.
 Они  прошли  в  сад.  По  тропинке  навстречу  им  с  громким
лаем  рванули  Рыдай  и  Плакса,  следом  показался  невысокий,
худощавый  мужчина.  Это  был  Баклажкин.
 —  Куда!  Назад!  —  закричал  он  собакам  и  поднял  с  земли
хворостину.  —  Да  вы  не  бойтесь,  проходите.
 —  Спасибо,  —  поблагодарил  Михаил.  —  Яс  ними  уже
знаком.  Ваши?
 —  Мои.
 —  Работают?  —  с  любопытством  глядя  на  собак,  спросил
Михаил.
 —  Лучший  смычок  в  городе,  —  не  без  гордости  ответил
Баклажкин.  —  С  гона  не  дозовешься.  Уж  если  подняли  зверя,
до  утра  гонять  будут.
 Собаки  словно  понимали,  что  их  хвалят,  вертелись  возле
хозяина,  терлись  о  его  ноги  и  виляли  хвостами.  Глядя  на  них,
Михаил  забыл  и  о  Клешне,  и  о  том,  что  спешит  на  обед.
 —  Думаю  в  воскресенье  последний  разок  по  чернотропу
сходить.  Может,  вместе  махнем?  —  предложил  Баклажкин.  —
У  вас  ведь  мотоцикл?
 —  С  удовольствием.  С  превеликим  удовольствием!  —  заго¬
релся  Михаил.  —  Техника  как  зверь!  Проберемся  в  любую
глушь.
 —  Не  надо  никуда  пробираться.  По  асфальту  поедем.  Я  со¬
343

бачек  сегодня  туда  на  машине  закину,  а  в  субботу  тогда  уже,
значит,  на  вашем  поедем.  Только,  чур,  не  подводить.
 —  Железно!  —  заверил  Михаил.  —  Давайте  адрес.
 Баклажкин  объяснил,  как  к  нему  проехать.
 —  А  вы  сейчас-то  к  Елене  Сергеевне?  Она  вот-вот  придет,
подождите!
 —  Жаль!  —  Михаил  развел  руками.  —  Ну  да  ничего.  Вот
товарищ  подождет.  А  я  в  субботу  буду  точно  как  штык!
 Глава  22
 Возможность  побывать  на  настоящей  охоте  с  гончими  по¬
казалась  Михаилу  настолько  заманчивой,  что  на  следующий
день  он  еще  с  утра  начал  уговаривать  и  Володю  поехать  с  со¬
бой.  Володя  не  возражал.  Ему  тоже  хотелось  побродить  по  лесу.
Но  вечером  он  неожиданно  объявил,  что  купил  два  билета  в
театр  и  они  пойдут  с  Леной.
 —  Не  переживай,  сам  знаешь,  какой  из  меня  охотник!  —
оправдывался  Володя.  —  К  занятиям  опять  же  подготовиться
надо...
 —  А!..  —  безнадежно  махнул  рукой  Михаил.  —  Вижу  я
эти  твои  занятия.  Не  надорвись!..
 —  Как  говорит  наш  комбат,  все  будет  в  полном  абажуре!
А  тебе  ни  пуха  ни  пера!  —  улыбнулся  Володя  и  скрылся  за
дверью.
 И  тогда  к  Михаилу  неожиданно  подступил  Герка.
 —  Возьми  меня,  —  без  всяких  предисловий  попросил  он.
 —  Тебя?  —  не  поверил  Михаил.
 - 	Да!
 —  И  стрелять  будешь?
 —  Буду.
 —  Свят!  Свят!
 —  Мне  поговорить  с  тобой  надо...
 —  Да?  —  еще  больше  удивился  Михаил.  —  Ну  конечно,
поедем.  Давай  собираться.
 В  назначенный  срок  они  подъехали  к  дому  Баклажкина.
Тот  уже  поджидал  их.  Взглянув  на  экипировку  друзей,  он  не¬
довольно  покачал  головой:
 —  Охота  ходовая  предвидится,  тяжеловато,  пожалуй,  будет
вам  в  шинелях.
 —  А  у  нас  ничего  другого  нет,  —  признался  Михаил.
 — 	Понимаю,  —  сочувственно  вздохнул  Баклажкин  и  вер¬
344

нулся  домой.  Через  минуту  он  вынес  две  куртки  —  одну  ват¬
ную,  другую  кожаную.
 —  Совсем  другой  сорт  получается,  —  удовлетворенно  сказал
Баклажкин,  когда  они  переоделись.
 Пятидесятикилометровый  путь  до  деревни  проехали  за  час.
Не  торопясь  поужинали.  После  ужина  Баклажкин  собрался  к
соседям,  а  им  посоветовал  отдыхать:  вставать  завтра  рано,
ходить  много.
 —  Выдержим,  —  успскоил  его  Герка  и  тоже  набросил  на
плечи  куртку.  В  избе  было  душновато,  да  и  разговаривать  при
хозяйке  ему  тоже  не  хотелось.  И  он  предложил  Михаилу:  —
Подышим?
 На  улице  было  уже  темно.  Ветер  неожиданно  стих,  как  бы¬
вает  перед  сменой  погоды,  и  тишина  стояла  такая,  что  было
слышно,  как  шумит  в  ближнем  овраге  вода.  В  разрывах  туч
сверкали  крохотные  колючие  звездочки.  Попахивало  печным  ды¬
мом  и  свежестроганой  древесиной.  Михаил  поднял  с  земли  пал¬
ку,  ковырнул  у  плетня  землю  и  спросил:
 —  О  чем  хотел  толковать?
 —  Беда  у  меня,  Миш,  —  начал  Герка  и  подробно  переска¬
зал  свою  беседу  с  Соловьевым.
 Михаил  слушал  его  не  перебивая,  но,  когда  Герка  дошел
до  докладной,  Михаил  не  поверил.
 —  Будет  тебе!  Что  он  —  сдурел?  —  Михаил  упрямо  не  хо¬
тел  верить  услышанному.  —  А  Соловьев  как  к  этому  отнес¬
ся?  И  почему  ты  молчал  до  сих  пор?
 —  Не  та  это  тема,  чтобы  на  ходу  ее  обсуждать,  —  ответил
Герка.  —  Да  и  когда  было?  Вчера  я  дежурил...  В  голове  не
укладывается,  что  такое  может  случиться.  Пока  дежурил,  всю
свою  службу  день  за  днем  перебрал.  Не  могу  понять,  неужели
я  такой  ненужный!
 —  А!  Ерунда  все  это!  Никуда  ты  не  поедешь,  —  решил
вдруг  Михаил  и  так  ахнул  палкой  по  плетню,  что  на  нем  за¬
звенели  и  забрякали  склянки-банки.  —  А  Дроздов  просто  шкур¬
ничает.  Расписался  в  своей  трусливости...  В  понедельник  мы  с
Володькой  пойдем  к  Соловьеву,  а  если  понадобится,  и  к  Ува¬
рову.  И  увидишь,  все  будет  как  надо.  Уваров  к  нам  относится
хорошо!
 Герка  грустно  улыбнулся.
 —  Вот  и  ты  говоришь:  «К  нам!»  А  ко  мне?  А  я  что,  из
другого  теста?..
 —  Ну,  ты  меня  на  слове  не  лови!..  —  с  досадой  перебил
Михаил.
 Но  Герка  жестом  остановил  его.
 345

—  Правильно.  Очень  правильно.  И  ты  меня  не  успокаивай.
Не  это  мне  от  тебя  сейчас  нужно.  Ты  мне  объясни,  почему  да¬
же  то,  что  я  делаю  хорошо  и  за  что  меня  хвалят,  на  поверку
все  равно,  как  тот  месяц,  выходит  ущербным?  Как  мне  скорее
вровень  встать  и  с  тобой  и  с  Володькой?  Вот  на  какой  вопрос  я
хотел  бы  получить  от  тебя  ответ.
 —  А  ты  думаешь,  я  тебе  его  дам?  —  после  некоторой  паузы
совсем  мягко  проговорил  Михаил,  попятился  к  завалинке,  сел
и  пошарил  в  карманах  в  надежде  найти  завалявшуюся  папиро¬
су.  Но,  ничего  не  найдя,  облокотился  подбородком  на  палку.
 Звякнула  в  хлеву  бубенцами  корова.
 Откуда-то  с  конца  деревни  долетел  лихой  перебор  гармони.
Визгливый  девичий  голос  подхватил  припевку,  рассыпался  сме¬
хом  и  затих.  А  Герка  ждал.
 —  Ты  думаешь,  я  все  знаю?  —  спросил  Михаил.
 —  Знаешь.
 —  Я  себя  за  эталон  никоим  образом  не  считаю,  —  покачал
головой  Михаил.  —  Сам  еще  даже  очень  во  многом  мелко  пла¬
ваю.  С  Клешней  вот  никак  разобраться  не  могу.  А  ты  хочешь...
 —  Я  хочу  знать,  что  ты  скажешь!  —  перебил  его  Герка.  —
Ругали  и  другие.  И  правильно  делали.  Но  сколько  же  еще  бу¬
дут  мне  напоминать  о  том,  что  я  когда-то  хотел  уйти  из  учи¬
лища?  Да  мало  ли  я  чего  по  дурости  делал?  И  опять  же:
что  я  —  от  службы  бежал?  Испугался  трудностей?  Ты  же  зна¬
ешь,  поссорился  тогда  с  Володькой,  а  тут  еще  эта  Галочка  на¬
мутила  воды...  Ладно,  все  это  было  по  мелочам.  А  теперь-то
меня  рубанули  в  целом!
 И  опять  Михаил  задумался.
 —  Ну  а  если  смотреть  на  дело  так,  то  я  могу  только  вер¬
нуться  к  тому  разговору,  который  у  нас  как-то  уже  был.  При¬
чина  твоих  промахов,  на  мой  взгляд,  одна.  Не  понял  ты  еще
ни  сердцем,  ни  умом  той  обстановки,  того  времена,  в  котором
мы  живем.  Ты  служишь  по  старинке:  сказано  —  сделано.  Лет
пятнадцать  тому  назад  этого,  пожалуй,  хватало,  чтобы  быть  хо¬
рошим  солдатом.  Но  сейчас  —  абсолютно  мало.  Служба  на¬
столько  усложнилась,  что  даже  просто  добросовестного  отноше¬
ния  к  ней  недостаточно,  чтобы  удовлетворять  всем  ее  требова¬
ниям.  От  себя  надо  давать  что-то  гораздо  большее.  Пустить  в
ход  все  свои  резервы,  все  свои  возможности.  От  чего-то  безого¬
ворочно  отказаться.  И  в  первую  очередь  от  всякой  лености,  от
праздности,  от  беззаботности.  Каждый  час  думать:  «А  все  ли  я
сделал?  А  может,  можно  сделать  лучше?»  Творчески  надо  под¬
ходить  к  каждому  делу.  С  душой  творчески.  Тогда  и  в  целом
работа  будет  идти  без  всякого  ущерба.  Вот  ты  говоришь,  что
34&

вспомнил  всю  свою  службу.  Да  кто  же  будет  оспаривать,  что  в
тебе  хорошего  в  сто  раз  больше,  чем  плохого?  Но  есть  ли  в
твоем  хорошем  тот  самый  настрой,  в  необходимость  которого  я
так  верю?  Об  этом  ты  думал?  С  такой  точки  зрения  самоана¬
лиз  проводил?
 —  Нет...
 —  А  Соловьев  как  раз  тебя  к  этому  подводил.  Он  очень
даже  не  зря  размотал  перед  тобой  всю  твою  военную  биографию.
И  об  огрехах  наших  он  с  Володькой  говорил  не  случайно.  По¬
мнишь?  И  думаю  я,  что  он  и  выводов  никаких  не  стал  делать
в  беседе  с  тобой  неспроста.  Мол,  пусть  сам  пошевелит  мозгами,
пусть  попотеет,  своим  умом  дойдет  до  истины.  В  этом  отноше¬
нии  они  с  Уваровым  друг  друга  стоят.  Уваров  ведь  тоже,  если
уж  на  то  пошло,  не  столько  тебя  ругал,  сколько  дал  понять,  чем
могла  бы  обернуться  для  всех  в  другой  ситуации  твоя  остановка
в  болоте.  А  ведь  было  бы  куда  проще  наказать  тебя  и  за  плохую
выучку  и  за  разгильдяйство,  которое,  кстати,  Уваров  мягко  на¬
звал  легкомыслием.  Так?
 —  Так...
 —  А  раз  так,  то  об  остальном  поразмысли  сам...  День  завтра
длинный.
 —  Может,  когда  вернемся,  мне  к  Соловьеву  сходить?  —  спро¬
сил  Герка.
 —  Вряд  ли  он  ждет  от  тебя  слов...
 —  А  если  он  еще  раз  вызовет?
 —  А  если  вызовет?..  —  Михаил  не  договорил.
 Из-за  угла  дома  появился  Баклажкин  и  решительно  сказал:
 —  Спать,  молодые  люди.  Давно  пора  спать.  Ведь  завтра  на
ногах  от  темна  и  до  темна!
 Михаил  встал  с  завалинки  и  зашвырнул  палку.
 —  Не  подведем!
 —  Да  нет  уж,  давайте  отдыхать,  —  попросил  Баклажкин  и
повернулся  к  крыльцу.
 —  Так  если  вызовет?  —  снова  спросил  Герка.
 —  Не  вызовет:  подождет  от  тебя  дел!  —  решил  Михаил  и
пошел  следом  за  Баклажкиным.
 Глава  23
 Охота  начиналась  прямо  за  деревенскими  огородами.  Мелкий
ивняк,  осинник  и  молодые  березы  подступали  к  плетням  и,  ска¬
тываясь  по  увалу  вниз,  где-то  там  вдали  переходили  в  большой
темный  лес.  За  ночь  землю  выстудило,  лужи  затянуло
ледком,  кусты,  валежник,  траву,  опавшие  листья  посеребрило
инеем.
 347

—  Опоздали  на  денек,  жестко  собачкам  будет,  придется  по
лесу  крутиться,  —  сокрушенно  сказал  Баклажкин  и  спустил  Ры¬
дая  и  Плаксу.
 —  А  где  же  еще  охотиться?  —  удивился  Герка.
 Михаил  смерил  его  уничтожающим  взглядом.  Ему  никак  не
хотелось  показывать  перед  Баклажкиным  их  неопытность.
Но  Баклажкин  давно  уже  оценил  охотничье  умение  своих  но¬
вых  товарищей  и  потому  ответил  Герке  спокойно  и  рассуди¬
тельно  :
 —  А  еще  можно  в  поле  за  русаками.  Беляк-то,  он  килограм¬
ма  два,  больше  не  тянет.  А  русаки  и  по  пяти  попадаются.
 —  Ясно,  —  сказал  Герка  и  посмотрел  на  Михаила.
 —  Не  задавай  дурацких  вопросов,  —  прошипел  сквозь  зубы
Михаил  и  закурил.
 —  Собачки  у  меня  паратые  *,  —  продолжал  Баклажкин.  —
Поднимут  зверя,  на  хвост  ему  сядут.  Так  что  при  стрельбе  по¬
внимательней  будьте.
 —  Это  уж  не  беспокойтесь,  —  поспешил  заверить  его  Ми¬
хаил.
 —  На  охоте  всякое  бывает,  —  многозначительно  сказал  Бак¬
лажкин.
 В  лесу  стояла  задумчивая  тишина,  свойственная  природе
только  в  пору  самого  позднего  чернотропа.  Деревья  еще  не  усну¬
ли.  Они  были  еще  гибкими.  Но  их  уже  припудрило  инеем,  и  они,
насторожившись,  притихли.  Смерзшаяся  за  ночь  сплошным  по¬
кровом  листва  с  глухим  шумом  продавливалась  под  сапогами.
Хрустел  лед  на  лужицах.  Только  теперь  Михаил  по-настоящему
оценил  заботу  Баклажкина  о  нем  и  о  Герке.  Ходить  в  куртке
было  удивительно  легко.
 Охотники  миновали  осиновый  перелесок  и  очутились  на  краю
широкой,  густо  заросшей  травой  и  кустами  вырубки.
 Вдруг  Баклажкин  поднял  вверх  голову  и  застыл  с  полуот¬
крытым  ртом.  Он  к  чему-то  настороженно  прислушивался.  Миха¬
ил  и  Герка,  заметив  это,  замерли,  как  по  команде.
 —  Чу?  —  хриплым  от  волнения  шепотом  спросил  Баклаж¬
кин  и  указал  рукой  в  сторону  черного  леса.  —  Гоняют!
 Михаил  и  Герка  прислушались.  Где-то  в  стороне,  далеко-да¬
леко  слышался  не  то  звон,  не  то  повизгивание,  не  то  подвыва¬
ние.  Неясный  звук  этот  то  нарастал,  и  тогда  казалось,  что  он
вроде  бы  начинает  приближаться  к  вырубке,  то  пропадал  совсем.
 —  Ей-ей  гоняют!  Давайте  туда!  —  теперь  уже  не  сомневаясь,
*  Паратые  —  быстрые  в  беге.
 348

сказал  Баклажкин  и,  махнув  рукой  в  дальний  конец  вырубки,
побежал  навстречу  неясным  звукам.
 Михаил  с  Геркой  некоторое  время  бежали  за  ним  по  прямой,
а  потом,  когда  он  резко  свернул  в  сторону  и  неожиданно  зате¬
рялся  в  кустах,  остановились.
 —  Что  делать?  —  запыхавшись,  спросил  Герка.
 Михаил  и  сам  на  заячьей  охоте  был  впервые.  Но  расписы¬
ваться  в  своей  беспомощности  не  привык  и  потому  принял  ре¬
шение,  сообразуясь  с  обстановкой.
 —  Будем  ждать.  Ты  тут,  я  левее.
 После  этого  он  поспешно  передвинулся  метров  на  двести  ле¬
вее  и  встал  за  широким  кустом  можжевельника.
 Гон  приближался.  Теперь  уже  совершенно  отчетливо  слышал¬
ся  тонкий,  заливистый  голос  Плаксы  и  низкий,  трубный  Рыдая.
Гон  Михаил  тоже  слышал  впервые.  И  сейчас  пытался  хорошень¬
ко  разобраться  в  надрывных  голосах  собак.  Было  что-то  очень
возбуждающее  в  их  напористом,  страстном  лае.  Ничего  подобного
и  никогда  Михаилу  раньше  не  приходилось  слышать.  В  голосах
собак  слышалась  страсть,  исступленная,  вырывавшаяся  откуда-то
из  глубины  нутра,  страсть  двух  зверей,  гнавшихся  за  третьим.
И  в  то  же  время  это  была  песня,  ни  с  чем  не  сравнимая,  ни  на
что  не  похожая  песня.  Она  в  мгновение  преобразила  сонный  лес,
взбудоражила  его,  наполнила  жизнью.
 Чем  ближе  становился  гон,  тем  напряженней  билось  у  Ми¬
хаила  сердце.  Его  удары,  четкие  и  частые,  он  отчетливо  ощущал
уже  не  только  в  груди,  но  и  в  висках,  и  в  ладонях,  цепко  сжи¬
мавших  ружье.  Он  уже  принимал  их  на  слух.  Ему  даже  каза¬
лось,  что  его  собственная  кровь,  еще  минуту  тому  назад  спокойно
бежавшая  по  жилам,  теперь  обжигает  все  тело.  Но  самым  стран¬
ным  Михаилу  представлялось  даже  не  это:  он  старался  успо¬
коиться  и  не  мог.  Наоборот.  Чем  отчетливее  слышались  голоса
гончих,  тем  сильнее  росло  в  нем  ощущение,  что  приближается
что-то  необычайное.  И  хотя  он  отлично  понимал,  что  ничего
сверхъестественного  не  произойдет,  да  и  не  может  произойти,  по¬
тому  что  собаки  выгонят  на  него  из  чащи  всего-навсего  лишь
зайца,  или  в  лучшем  случае  лису,  или  в  конце  концов  лося,  он
все-таки  ожидал  чего-то  совершенно  необычного  и  уже  никак  не
мог  взять  себя  в  руки  и  успокоиться.  Подобный  трепет  перед
выстрелом  он  уже  испытывал  на  утиной  охоте,  когда  с  замира¬
нием  сердца  ожидал,  затаившись  в  камышах,  подлета  стайки
уток.  Но  охота  на  уток  велась  в  полной  тишине,  да  и  подлетаю¬
щую  на  выстрел  дичь  он  замечал  еще  издали.  А  теперь  он  не
видел  перед  собой  ничего,  кроме  голых,  переплетенных,  как  сеть,
349

кустов,  и  только  слышал  заливистые,  нарастающие  с  каждой
секундой  голоса  гончих.
 —  Бах!  —  рвануло  вдруг  впереди  справа.
 Михаил  вздрогнул,  будто  его  стегнули  плетью.
 «Неужто  опередили?»  —  с  отчаянием  подумал  он  и  судорож¬
но  глотнул  воздух.
 —  Бах!  —  прозвучало  снова.
 «Да  что  же  там  делается!»  —  чуть  не  закричал  Михаил  и,  не
выдержав,  сорвался  с  места.
 Он  прыгал  через  кусты,  ломился  напролом  через  чащу,  пока
не  очутился  на  опушке  небольшой,  заросшей  травой  поляны.
На  секунду  остановился,  чтобы  сориентироваться,  и  вдруг  уви¬
дел,  как  с  противоположной  стороны  на  поляну  вылетел  боль¬
шой,  совершенно  белый  ком.
 «Заяц!  —  догадался  он.  —  Заяц!!!»
 Михаил  мгновенно  вскинул  к  плечу  ружье  и  нажал  на  курок.
Но  выстрела  не  последовало.  Он  нажал  на  курок  левого  ствола.
Ружье  молчало.  «Предохранитель!»  —  обожгла  его  догадка.  Он
тотчас  же  послал  предохранитель  вперед.  Но  белый  ком  уже
скрылся  в  траве.  Было  видно  лишь,  как  колеблется  на  том  месте
трава.  Михаил  один  за  другим  послал  вдогонку  косому  оба  за¬
ряда.
 —  Ах!  Ах!  —  выплеснуло  ружье  и  резко  толкнуло  Михаила
в  плечо.  Михаил  вытянул  шею,  чтобы  получше  разглядеть,  куда
легла  дробь,  и  увидел  лишь  на  миг  непомерно  длинные  задние
заячьи  ноги.  Зверек  улепетывал  словно  на  крыльях.
 —  Упустил!  Мазила!  —  выругался  в  сердцах  Михаил  и  бро¬
сился  за  зайцем,  на  ходу  перезаряжая  двустволку.  У  него  еще
была  надежда,  что,  возможно,  хоть  одна  дробина  зацепила  ко¬
сого  и  он  замедлит  свой  бег.  Но  зайца  и  след  простыл.
 —  Мазила!  —  на  чем  свет  клял  себя  Михаил.  —  Предохра¬
нитель  забыл!  Гнать  таких  надо  из  леса!  Гнать  в  шею!!!
 Мимо  него  с  визгом  пробежали  обе  собаки.  Михаил  проводил
их  тоскливым  взглядом  и,  уже  не  торопясь,  побрел  на  свое  ме¬
сто.  Ничего  не  оставалось,  как  ждать  нового  круга.
 Герка  послушно  встал  за  куст,  на  который  указал  ему  Ми¬
хаил.  А  когда  оглянулся  назад,  Михаила  уже  не  было  видно.
И  Баклажкина  не  было  видно.  Герку  даже  обидело  такое  отно¬
шение.
 «Хороши!»  —  подумал  он  о  своих  наставниках  и  решил  пере¬
двинуться  немного  поближе  к  гону.
 Впереди  желтела  трава  и  темнели  маленькие,  очень  кудрявые
350

елочки.  Они  росли  так  густо,  что  под  ними  ничего  нельзя  было
разглядеть.  Но  Герке  они  понравились.  И  он  забрался  в  их  чащу.
Раза  два  он  останавливался.  Прислушивался.  И,  убедившись,  что
собаки  заливаются  левее,  тоже  принимал  левее.  Так  он  шел,  по¬
ка  неожиданно  не  очутился  на  краю  оврага,  узкого  и  длинного,
словно  ров.  Дно  оврага  было  залито  водой  и  подернуто  льдом,  ко¬
торый  прогнулся,  едва  Герка  ступил  на  него.  Герка  помялся  и
остался  на  своем  берегу.
 Гон  приближался.  Герка  взвел  курки  и  спрятался  за  широкой
елью.  Он  не  испытывал  азарта.  Но  ему  хотелось  добыть  зверька
назло  Мишке  и  Баклажкину,  чтобы  знали,  что  и  он,  Герка,  не
лыком  шит.
 Герка  не  волновался.  Но  ожидание  все  же  оказалось  томи¬
тельным  и  для  него.  Секунды  тянулись  невероятно  медленно.
Чтобы  быть  готовым,  Герка  вскинул  ружье  к  плечу.  Время  шло,
а  заяц  не  показывался.
 —  Бах!  Бах!  —  рвануло  вдруг  в  стороне.
 —  Бах!  Бах!  —  грохнуло  левее  и  ближе.
 «В  кого  это  они?  Два  дуплета...»  —  не  понял  Герка.
 Он  привстал  на  цыпочки,  вытянул  шею.  И  не  поверил  сво¬
им  глазам.  Между  елками  шмыгнуло  что-то  светлое.  Герка  от
неожиданности  оторопел.  А  светлое  мелькнуло  уже  ближе,  и
в  следующее  мгновение  на  самом  краю  оврага,  прямо  напро¬
тив  себя,  Герка  отчетливо  увидел  большого,  как  ему  показалось,
просто  огромного  зайца.
 Заяц  выскочил  из  травы  и,  не  останавливаясь,  прыгнул  в  ов¬
раг.  На  какой-то  момент  он  повис  в  воздухе,  но  не  долетел  до
противоположной  стороны  и,  вытянув  в  разные  стороны  лапы,
плашмя  шлепнулся  на  лед.  Лед  был  гладкий  как  зеркало.  Заяц
заскользил,  завертелся,  ударился  о  кочку,  мгновенно  оттолкнул¬
ся  от  нее  и  бросился  наутек  вдоль  оврага.
 Все  это  произошло  так  быстро,  что  Герка  ничего  не  успел
толком  разобрать.  Перед  глазами  его  что-то  мелькало,  верте¬
лось,  где  уж  там  было  стрелять!
 Охота,  как  считал  Герка,  на  этом  закончилась.  Но  он  захо¬
тел  повторить  ее  хотя  бы  в  воображении.  Снова  вскинул  ружье
к  плечу  и  прицелился  в  тот  жухлый  куст  осоки,  из  которого
минуту  тому  назад  выскочил  заяц.
 «Вот  теперь  бы  не  упустил!»  —  подумал  Герка.
 И  точно  по  заказу,  из  травы  выскочил  второй  зверь.  Только
не  светлый,  а  рыжий.  Он  так  же  стремительно  подбежал  к  краю
оврага  и  прыгнул  вниз.  Но  Герка  был  весь  наготове.  Он  поймал
зверя  на  мушку  и  нажал  курок.  И  в  то  же  мгновение  ослепи¬
351

тельная  и  жгучая,  как  молния,  мысль  пронзила  его  с  головы  до
ног:  «Да  ведь  это  же  Плакса!»
 Герка  вздрогнул.  Ружье  глухо  ухнуло.  Рыжий  зверь  тяжело
плюхнулся  на  лед.
 Он  кинул  ружье  и  в  два  прыжка  очутился  на  краю  оврага.
 —  Баклажкин  же  предупреждал!  —  простонал  Герка.
 Рыжий  зверь,  ломая  лед,  бился  в  воде.  Герка  видел  все  это
как  в  тумане.  Он  спрыгнул  на  дно  оврага  и,  кроша  сапогами
ледяную  корку,  бросился  в  воду.  Бочажина  оказалась  глубокой.
Герка  спиной  и  животом  почувствовал  обжигающее  прикос¬
новение.
 Собака  трепыхалась  совсем  рядом,  то  появляясь  на  поверх¬
ности,  то  снова  исчезая  подо  льдом.  Герка  грудью  раздавил
разделявшую  их  ледяную  перемычку,  схватил  собаку  за  шиво¬
рот  и  вытолкнул  ее  на  берег.  И  тут  случилось  самое  неожидан¬
ное.  Обдав  Герку  брызгами  липкой  грязи,  собака  отряхнулась,
громко  чихнула  и  как  ни  в  чем  не  бывало  с  задорным  лаем
метнулась  вслед  за  зайцем.
 —  Чтоб  тебя  разорвало!  —  протирая  от  грязи  глаза,  еще
не  веря  в  происшедшее  чудо,  прошептал  Герка  и  подумал:  «Зна¬
чит,  успел  все  же  отвести  заряд  вверх!»
 Тяжело  отдуваясь,  Герка  повернул  к  берегу.
 —  Ты  что,  карасей  там  ловил?  —  раздался  над  самой  голо¬
вой  знакомый  голос.
 Герка  посмотрел  вверх.  На  краю  оврага  стоял  Михаил  и
с  любопытством  разглядывал,  как  он  вылезал  из  воды.
 —  Какие  тут,  к  черту,  караси!  —  сконфуженно  буркнул
Герка.
 —  Ав  кого  ты,  между  прочим,  стрелял?  —  спросил  Миха¬
ил,  протягивая  Герке  руку.
 Герка  вылез  из  оврага.  Вода  бежала  с  него  ручьями.
 —  В  белку,  —  недовольно  проворчал  Герка.  —  На  елке  си¬
дела...
 —  Похоже!  —  согласился  Михаил.  —  Шарахнул  так,  что
только  сучки  полетели.  Ну  что  же,  давай  разводить  костер.
На  то  она,  брат,  и  охота,  чтоб  приключения  были.
 —  Удивительно  дурацкое  дело!  Всегда  говорил.  А  теперь
окончательно  убедился  в  этом,  —  пробормотал  Герка  и  принял¬
ся,  пританцовывая,  стаскивать  с  ноги  сапог.  Горячка  прошла.
Его  начало  познабливать.  И  как-то  само  собой  пропало  хорошее
настроение.  И  он  вернулся  к  прежним  своим  мыслям:  «В  любой
огонь  голову  суну,  не  пожалею,  это  точно.  А  вот  работать  так,
как  говорил  Мишка,  дано  ли  мне?»
 352

Глава  24
 Утром,  за  завтраком,  Михаил  неожиданно  спросил:
 —  А  почему  мисс  Александра  четвертый  день  не  появляет¬
ся  за  столом?
 Спросил  и  посмотрел  на  Герку.  Герка  сделал  вид,  что  и  воп¬
рос,  и  этот  устремленный  на  него  взгляд  никакого  отношения
к  нему  не  имеют.  Но  Герку  выдал  румянец.  Потому  что  в  душе
он  чувствовал  себя  виноватым.  Правда,  он  и  сейчас  еще  про¬
должал  сердиться  на  Шуру.  Можно  ли  понять  в  конце  концов,
что  ему  в  тот  вечер  было  просто  не  до  нее.  А  тут  обиды,  истери¬
ки!  Но  сегодня,  когда  после  всей  той  истории  уже  прошло  кое-
какое  время  и  он  о  многом  подумал,  остыл  и  во  многом  разо¬
брался,  сердце  подсказало  ему,  что,  пожалуй,  и  он  кое  в  чем
был  не  прав.  И  уж,  во  всяком  случае,  кричать  на  Шуру  не  имел
никакого  права.  Тем  более  что  в  душе  он  испытывал  к  Шуре
самые  искренние  и  нежные  чувства.  Все  у  них  началось  как-то
само  собой.  В  любви  они  друг  другу  не  клялись.  Обещаний  ни¬
каких  друг  другу  не  давали.  А  ближе  Шуры  у  него,  пожалуй,
сейчас  никого  и  не  было.  Когда  так  стало,  Герка  не  заметил.  Да
это  и  неважно.  Стало.  Вот  он  и  зарделся  как  маков  цвет...
 —  Понятно.  Милые  бранятся  —  только  тешатся,  —  Миха¬
ил  перевел  взгляд  на  своего  второго  соседа.  —  А  как  драгоцен¬
ное  здоровье  Елены  Сергеевны?
 —  Вполне  удовлетворительно,  —  неопределенно  кивнул  го¬
ловой  Володя.
 —  И  спектакль  понравился?
 —  Понравился.
 —  А  почему  у  самого  такое  настроение  мрачное?
 —  А  не  пошел  бы  ты  к  дьяволу?  —  спокойно  ответил  Воло¬
дя  и  отвалился  на  спинку  стула.
 —  Можно.  Можно  к  дьяволу,  можно  и  дальше,  —  не  стал
возражать  Михаил  и  налил  себе  чаю.  Но  уже  в  следующий  мо¬
мент  не  выдержал  серьезного  тона,  расплылся  в  улыбке.  —
Н-да..  посмотрю  я  на  вас,  товарищи  женихи,  и  непоколебимая
верность  святому  мужскому  союзу  обретает  во  мне  еще  большую
крепость...  Любить,  мне  представляется,  можно  только  самоход¬
ки.  Элегантны,  послушны,  верны!
 —  Сам  придумал?
 —  Сам!  —  поклялся  Михаил  и  даже  приложил  руку  к  серд¬
цу.  —  По-моему,  мысль  светлая.
 Володя  ухмыльнулся.
 —  Зернистая.  Кстати,  пока  вы  там  бегали  за  собаками,  я,
кажется,  нашел,  где  взять  моточасы.  Ноль  седьмая-то  стоит
 23  Приложение  к  ж-лу  «Сельская  молодежь»,  том  2 	353

в  парке.  И  неизвестно,  когда  еще  ее  отправят  в  ремонт.  Так  да¬
вайте  приложим  руки,  подтянем,  подкрутим  как  следует.  Смот¬
ришь,  комиссия  и  разрешит  ее  еще  погонять.  Вот  и  потренируем¬
ся.  Как?
 Михаил  с  Геркой  переглянулись.
 —  А  что?  Я  «за»!  —  по  достоинству  оценил  это  предложе¬
ние  Герка.  —  Только  почему  «мы»?  Я  один  со  своими  орлами
все  сделаю.
 —  Ничего.  И  мы  поможем.  Таких  специалистов  по  двига¬
телю,  как  Ладонов,  у  тебя  нет,  —  заметил  Володя.
 —  Хорошо.  Давайте  вместе!  А  ты  что  молчишь?  —  повер¬
нулся  Герка  к  Михаилу.
 —  Молчу  потому,  что  ничего  из  этого  не  выйдет.
 —  Почему?
 —  Да  разве  Дроздов  согласится?  —  безнадежно  махнул  ру¬
кой  Михаил.  —  Он  же  всяких  новых  дел  боится,  как  черт  ка¬
дила.
 —  Но  ведь  мы  же  за  счет  личного  времени  провернем  всю
работу!
 —  Какая  ему  разница!
 —  А  я  вот  пойду  к  Соловьеву  и  попрошу  его  помочь  нам!  —
загорелся  новой  идеей  Герка.  —  Верно,  братцы,  к  Соловьеву?  А?
 Михаил  взглянул  на  часы,  торопливо  допил  чай  и  побежал
одеваться.
 —  В  войско!  В  войско!  Уже  опаздываем!
 Володя  и  Герка  поспешили  следом  за  ним.
 Через  полчаса  они  уже  были  в  полку.  Володя  и  Герка  оста¬
лись  на  плацу.  А  Михаил  направился  в  батарею.  Зашел  в  кан¬
целярию.  И  почти  тотчас  же  туда  заглянул  Крыженко.  Отдал
честь  и  остановился  на  пороге.  Михаил  поздоровался  с  ним.
 —  Что  нового,  старшина?  —  спросил  он.
 —  Да  так,  ничего.  Личный  состав  на  завтраке.  К  занятиям
все  готово!  Комбата  вызвали  в  штаб,  —  доложил  Крыженко  и
оглянулся  на  дверь.
 Михаил  почувствовал,  что  старшина  что-то  знает.
 —  Что  еще?
 —  Да  так,  слушок  тут  один  пустили,  —  снова  покосился  на
дверь  Крыженко.
 —  Какой  именно?  —  терпеливо  допытывался  Михаил,  зная
обычную  манеру  Крыженко  отвечать  обиняком,  намеками,  коле¬
сить  вокруг  да  около.
 —  Да  болтают  черт  те  что.  Разную  ерунду...  Язык  же,  он
без  костей...  —  начал  было  Крыженко,  но,  увидев  твердый
364

взгляд  Михаила,  осекся  и  подступил  к  лейтенанту  поближе.  —
Болтают,  что  вроде  командир  батареи  от  нас  уходит...
 —  Что?!
 —  Да,  комбата  убирают?
 —  Кто  тебе  сказал?
 Крыженко  вздохнул.  Но  в  этот  момент  дверь  канцелярии  от¬
крылась,  и  в  канцелярию  зашел  Дроздов.  Он  сильно  был  чем-то
взволнован.  Михаил  это  почувствовал  сразу.  И  сразу  понял,  что,
очевидно,  Крыженко  не  так  уж  был  далек  от  истины.
 Дроздов  подошел  к  столу,  бросил  на  тумбочку  фуражку  и,
не  оборачиваясь  к  Крыженко,  спросил:
 —  Какое  у  вас  дело,  старшина?
 —  Как  есть  никакого,  товарищ  гвардии  капитан!  —  отчека¬
нил  старшина.
 —  Тогда  идите!  —  приказал  Дроздов  и  в  упор  посмотрел  на
Михаила.
 Крыженко  поспешил  за  дверь.  Дроздов  опустил  голову,  об¬
вел  взглядом  канцелярию,  снова  взглянул  на  Михаила  и  сказал:
 —  Списывают  меня  из  десантных  частей,  Михаил  Дмитрие¬
вич.  Проклятый  радикулит  подвел.
 Сказал  и  тяжело  плюхнулся  на  стул.
 «Так  вот  кого  имел  в  виду  Уваров»,  —  сразу  сообразил  Ми¬
хаил  и  спросил:
 —  Когда  же  это  стало  известно?
 —  Сейчас  только  начальник  штаба  объявил,  приказал  при¬
готовиться  к  сдаче  подразделения.
 —  А  кого  же  к  нам?
 —  Не  знаю.  Мне  все  равно...  Я  о  другом  думаю.  Так  ведь
и  вообще  из  армии  в  два  счета  вылететь  можно.
 —  Можно,  —  согласился  Михаил.
 —  Вот  я  и  хотел  с  вами  посоветоваться.  Вы  бы  там,  наверху,
поговорили  с  кем-нибудь.  Я  ведь  знаю,  у  вас  связи  есть,  —  про¬
должал  свою  мысль  Дроздов.
 —  У  меня?  Связи?
 —  Отец-то  ваш!  —  подсказал  Дроздов.
 —  Он  за  границей.
 —  Друзей  его,  наверно,  знаете?
 Михаил  отрицательно  мотнул  головой.
 —  Знал  кое-кого  в  детстве.  А  где  они  сейчас  —  понятия
не  имею.
 —  Значит,  ничего  не  посоветуете,  —  разочарованно  протя¬
нул  Дроздов.
 Михаил  не  ответил.  Помочь  Дроздову  он  на  самом  деле  не
мог  ничем.  Да  если  бы  и  мог,  не  стал  бы  делать  этого.  Дроздов
23*
 355

никогда  не  вызывал  у  него  симпатии.  «Вот  тебе  и  докладная.
Не  удалось  закрыться!  —  подумал  Михаил  и  невольно  вспо¬
мнил  любимую  поговорку  Крыженко.  —  Уж  это  точно  получи¬
лось  меню  из  трех  блюд!»
 —  Значит,  на  вас  рассчитывать  не  приходится...  —  мрачно
вздохнул  Дроздов.
 —  Абсолютно...
 —  Ну  что  ж...  Тогда  принимайте  командование  на  себя.  Под¬
разделение  временно  приказано  передать  вам,  —  объявил  Дроз¬
дов  и  взял  с  тумбочки  фуражку.  —  После  обеда  приступим.
 Михаил  совсем  не  был  готов  к  такому  повороту  событий  и
ответил  привычным:
 —  Слушаюсь!
 День  .начинался  лихо.
 Глава  25
 —  Одним  словом,  остаемся  втроем!  —  объявил  Михаил  дру¬
зьям.
 —  Ну  и  хорошо!  —  обрадовался  Герка.  —  Просто  даже  здо¬
рово!
 —  Чего  же  хорошего?  Во-первых,  неизвестно,  на  какой  срок.
Во-вторых,  теплые  боксы  не  достроены,  зампотеха  нет,  инспек¬
торская  на  носу,  да  и  новый  учебный  год  не  за  горами.  Ты  ду¬
маешь,  легко  все  это  осилить?  —  хмуро  спросил  Михаил.
 —  А  по-моему,  ничего  страшного  нет.  И  раньше  справля¬
лись  втроем,  и  теперь  справимся,  —  ободрил  его  Володя.
 —  Да  не  только  справимся,  а  и  свои  все  задумки  выпол¬
ним!  —  поддержал  его  Герка.  —  Ты-то,  надеюсь,  договоришься
с  Уваровым  насчет  ноль  седьмой?  И  ремонт  в  казарме  поста¬
раемся  в  кратчайший  срок  провернуть.
 —  Ну,  если  у  вас  такое  настроение,  тогда,  конечно,  еще  ни¬
чего,  —  согласился  Михаил  и  подумал,  что,  пожалуй,  и  впрямь
расстраиваться  особенно  не  стоит,  что  тот  удобный  момент,  ко¬
торого  они  давно  уже  ждали,  для  того  чтобы  начать  переобору¬
дование  казармы,  действительно  наступил.  Пусть  временно,  пусть
ненадолго,  но  старший  в  батарее  теперь  он,  гвардии  лейтенант
Федосеев.  А  стало  быть,  и  отвечать  за  все,  что  произойдет  в  ба¬
тарее,  будет  он,  и  спрашивать  за  все  будут  тоже  только  с  него.
И  подвести  кого-нибудь  другого  он  уже  не  подведет...  А  случай
представился,  между  прочим,  в  очень  удобное  время.  В  бата¬
рею  из  карантина  должно  было  вот-вот  прибыть  молодое  попол¬
нение.  И  если  постараться  сделать  все  до  прихода  новичков,  они
и  знать  не  будут  о  существовании  двухъярусных  коек.
 —  Тогда  давайте  на  потом  ничего  не  откладывать,  —  уже
356

вслух  продолжил  свою  мысль  Михаил.  —  Не  в  наших  это  ин¬
тересах,  заморозки  крепчают  с  каждым  днем.  Да  и  вообще,  об¬
становка  не  к  тому,  чтобы  тянуть.
 —  Все  ясно,  приказывай!  —  подвел  итог  разговору  Володя.
 —  Ты,  главное,  ноль  седьмую  выцарапай!  —  потребовал
Герка.
 —  Ноль  седьмая  не  уйдет,  —  пообещал  Михаил.  —  Давайте
остальные  дела  решать.  Мне  теперь  наверняка  придется  парить¬
ся  на  совещаниях,  на  инструктажи  ходить,  так  что  дела  все  на
вас  лягут.  Ты,  Володя,  бери  на  себя  учебную  часть.  Основное
сейчас,  как  ты  знаешь,  новые  платформы.  Спрошу  с  тебя  за
каждого  солдата.  Мы  должны  подготовить  своих  людей  так,  что¬
бы  каждый  делал  швартовку,  как  говорится,  с  закрытыми  гла¬
зами.  Это  задание  тебе  не  на  откуп.  Мы  с  Геркой  тебе  во  всем
будем  помогать.  Но  ты  —  первая  скрипка.  Тебе,  Герка,  ремонт.
Найди  материал,  подбери  из  наших  ребят  специалистов  и  при¬
ступай.  Тебе  в  помощь  старшина.
 —  Слушаюсь,  товарищ  гвардии  лейтенант!  —  встал  со  сту¬
ла  Крыженко.
 —  Галиева  временно  назначим  на  должность  командира
взвода,  —  продолжал  Михаил.  —  За  ним  подготовка  техники.
Я  его  потом  сам  проинструктирую...
 Домой  друзья  отправились  поздно  вечером.  И  только  после
того,  как  Михаил  обстоятельно  поговорил  с  Хлобыстовым,  с  за¬
местителем  командира  полка  по  технической  части,  лично  про¬
верил,  все  ли  готово.
 На  улице  было  холодно.  Ветер  окреп,  под  сапогами  похру¬
стывал  ледок.  Облака  заметно  приподнялись.  И  дышалось  сво¬
бодней.
 Володя  всю  дорогу  молчал,  а  когда  они  свернули  на  глав¬
ную  улицу,  наклонился  к  самому  уху  Михаила  и  попросил:
 —  Сбрось-ка  меня  здесь,  я  всего  минут  на  десять.  Понима¬
ешь,  я  должен  сегодня  обязательно  увидеть  ее...
 —  Да  она  уж  спит,  наверно!  —  попробовал  отговорить  Ми¬
хаил.  —  Да  и  тебе  пора  отдыхать.
 —  Ничего.  Я  ненадолго...
 —  О  чем  это  вы?  —  не  расслышал  Герка.
 —  Самая  последняя  и  важная  вводная!  —  объяснил  ему  Ми¬
хаил  и  свернул  к  дому  Лены.
 Глава  26
 Тучи  за  ночь  разогнало.  Припудренная  инеем  трава  и  затя¬
нутые  ледком  лужи  засверкали  под  солнцем  дорогим  разно¬
357

цветьем.  Бездонное  голубое  небо,  сливаясь  с  лиловыми  контура¬
ми  горизонта,  было  прозрачно,  как  хрусталь.  Дали  раздвину¬
лись.  Лес,  окаймлявший  аэродром,  казалось,  отступил  от  своей
обычной  границы  куда-то  вглубь,  и  даже  взлетно-посадочная  по¬
лоса,  вымеренная  вдоль  и  поперек  с  точностью  до  одного  мет¬
ра,  будто  стала  шире  и  значительно  длиннее.
 Технику  вывезли  на  аэродром  точно  в  указанное  время.
В  восемь  часов  на  швартовочную  площадку  прибыл  Уваров.
Хлобыстов  и  Михаил  побежали  докладывать  ему  о  готовности.
Уваров  уточнил  некоторые  подробности  и  подошел  к  самоход¬
кам.  Это  были  две  старые,  давно  уже  выходившие  свой  срок  ма¬
шины.  И  все-таки  это  были  боевые  машины.  И  Уваров,
с  уважением  погладив  одну  из  них  по  стальному  борту,  вдруг
сказал:
 —  Черт  его  все-таки  знает.  Проба  есть  проба.  Может,  для  на¬
чала  все  же  сбросим  «газик»?
 И  Хлобыстов,  который  до  этой  минуты  больше  всех  уверял
командира  полка,  что  все  будет  по  науке  и  только  так,  как  на¬
до,  тоже  вдруг  согласился  не  рисковать  и  сдался.
 —  Да  в  общем-то,  конечно,  можно  и  «газик».
 —  Так-то  лучше  будет,  —  окончательно  решил  Уваров.
 Из  ремонтных  мастерских  привезли  на  буксире  старый  «га¬
зик»  и  установили  на  платформу.  Михаил  дал  команду,  и  сол¬
даты  принялись  за  работу.  Одновременно  вторая  группа  шварто¬
вала  самоходки.  Скоро  платформа  с  «газиком»  была  подготов¬
лена.
 —  Загружайте!  —  разрешил  Уваров.
 «Газик»  подтянули  к  транспортнику  и  затащили  в  фюзеляж.
Летчики  подняли  его  в  воздух.  На  аэродроме  наступило  времен¬
ное  затишье.  Все  с  нетерпением  ждали,  когда  самолет,  сделав
круг  и  набрав  высоту,  ляжет  на  обратный  курс.  Герка  восполь¬
зовался  этой  вынужденной  паузой  и  утащил  Володю  в  курил¬
ку  —  к  закопанной  в  земле  бочке  с  водой,  возле  которой  с  двух
сторон  стояли  скамейки.  Он  еще  за  завтраком  заметил,  что  Во¬
лодя  был  не  в  духе,  и  ему  не  терпелось  обменяться  с  ним  хотя
бы  парой  слов.  Они  закурили  и  сели.
 —  Что  мрачный?  —  без  предисловий  начал  Герка.
 Володя  не  ответил,  а  только  поморщился  и,  приложив  ла¬
донь  к  козырьку  фуражки,  посмотрел  на  удаляющийся  к  гори¬
зонту  самолет.
 —  Почему  невесел?  —  не  отставал  Герка.
 —  А  чему  радоваться?  —  Володя  пристально  посмотрел  ему
в  глаза.
 —  Ленка?
 358

—  Может,  и  Ленка,  —  не  стал  отрицать  Володя  и  встал  со
скамейки.  —  Заходит.  Пошли.
 Герка  бросил  окурок  в  бочку  и  поспешил  следом  за  Володей.
 Самолет,  развернувшись,  возвращался  к  аэродрому.  На  се¬
кунду  машина  зависла  над  швартовочной  площадкой  и  проле¬
тела  к  дальней  границе  аэродрома.  Все  увидели,  как  от  нее  от¬
делился  темный  силуэт  и  стремительно  понесся  к  земле.  Но  про¬
шло  еще  несколько  секунд,  и  над  темным  силуэтом,  словно  ог¬
ромный  букет,  распустились  голубые  и  зеленые  купола  пара¬
шютов.  Система  сработала  безотказно.  Для  обычного  сброса  ни¬
чего  лучшего  не  надо  было  бы  и  желать.  Но  для  нового  способа
это  было  всего  лишь  начало.  Платформа  приближалась  к  земле
гораздо  быстрее  обычного.  Это  хорошо  было  заметно  даже  не¬
вооруженным  глазом.  Грохнись  она  о  землю  с  такой  скоростью,
и  от  «газика»  не  собрать  и  колес...
 Стало  видно,  что  через  несколько  секунд  над  платформой,
словно  зонт,  блеснула  мощная  завеса  огня.  Направленные  книзу
струи  пламени  в  мгновение  ока  закрыли  «газик»  и  взбили
пыль.  Платформа  на  какой-то  момент  вдруг  остановилась  и  по¬
висла  в  воздухе,  будто  кто-то  могучий  схватил  ее  за  цветастый
букет  парашютов  и,  погасив  скорость,  плавно  опустил  на  траву.
Эффект  приземления  был  потрясающим.  Над  аэродромом  раска¬
тилось  громкоголосое,  ликующее  «Ура!».
 —  Ура!  —  хлопнув  в  ладони,  довольный,  сказал  Уваров.  —
Вот  это  техника!  Сколько  мы  затратили  времени  на  подготов¬
ку?  —  и  посмотрел  на  часы.  —  Ого!  Солидный  выигрыш!  Под¬
нимай  самоходки!
 Михаил,  окрыленный  удачей,  со  всех  ног  бросился  к  шварто¬
вочной  площадке.  Здесь  его  встретили  Володя  и  Герка.
 —  Видели?  —  сияя  от  радости,  сграбастал  он  друзей.
 —  Не  слепые,  —  ответил  Володя.
 —  Тащи  самоходки  на  погрузку!  —  распорядился  Михаил.
Платформы  с  самоходками  отбуксировали  к  самолетам.  Вско¬
ре  они  скрылись  в  пузатых  чревах  транспортников.  Лет¬
чики  запустили  моторы.  Вырулили  на  старт  и  запросили  взлет.
Взвилась  ракета,  и  машины  одна  за  другой  поднялись
в  воздух.
 —  Бери  расчеты  и  иди  встречай!  —  обращаясь  к  Володе,
сказал  Михаил.
 Володя,  получив  приказание,  по  привычке  козырнул.
 —  Только  поосторожней.  К  огню  не  лезьте!  —  Михаил  обер¬
нулся  к  Герке.  —  Замотался  сегодня.  Пойдем  присядем.
 —  А  к  начальству  разве  тебе  не  надо?  —  плутовато  улыбнул¬
ся  Герка.
 359

—  Не  каждую  минуту,  —  не  обратил  внимания  на  подковыр¬
ку  Михаил.
 -г-  Тогда  можно  и  передохнуть,  —  кивнул  Герка  на  сложен¬
ные  под  кустами  брезентовые  чехлы  от  платформы.
 Михаил  с  удовольствием  растянулся  на  мягкой  подстилке.
 —  Хитрую  штуку  придумали,  —  присаживаясь,  сказал  Гер¬
ка.  —  Только  как  же  ночью  их  бросать?  А?  Это  ведь  за  милли¬
он  километров  видно  будет.  И  шипит,  как  Змей  Горыныч.  Про¬
тивник  враз  засечет.
 —  Побыстрее  будем  поворачиваться.  Искать-то  ее  тоже  те¬
перь  не  придется.  Хоть  в  какую  темень  заметим,  где  сядет.
 —  А  по  личному  вопросу  можно  к  тебе  обратиться?  —  спро¬
сил  вдруг  Герка.
 —  Что  такое?  —  Михаил  даже  приподнялся  на  локте.
 —  Сходил  бы  ты  к  Ленке.  Поговорил  с  ней.
 —  О  чем?
 —  Насчет  Володьки.
 —  А  что  о  нем  говорить?
 —  Что  конкретно,  я  не  знаю,  но  потолковать  надо.  Мне  еще
Шурка  как-то  объяснила,  что  у  них  не  все  слава  богу.  А  теперь
я  и  сам  это  вижу.
 —  Да  ну,  тоже  нашел  время.  До  этого  ли  сейчас?  —  недо¬
вольно  проворчал  Михаил.  —  Голова  совсем  другим  занята.
 —  Вот  именно,  время  самое  подходящее,  —  упрямо  стоял  на
своем  Герка.  —  Сегодня  еще  можно  что-либо  сделать.  А  завтра
может  быть  уже  поздно.  Может,  завтра  и  на  самом  деле  нас  ку¬
да-нибудь  перебросят.  Как  ему  с  таким  настроением  лететь,  хо¬
рошо  будет?
 Михаил  ничего  не  ответил.  А  Герка  продолжал:
 —  Уж  Володька  на  что  умеет  себя  в  руках  держать,  да,  ста¬
ло  быть,  невмоготу.  Настроение-то  у  него,  замечаешь,  какое?
 -  Да,  это  верно.  А  ты  думаешь,  она  будет  со  мной  разго¬
варивать?  Пошлет  к  черту,  и  правильно  сделает.
 —  Не  пошлет.  Ты  авторитет  общепризнанный!
 —  А!..  —  отмахнулся  Михаил.  —  Не  болтай.  Не  умею  я  эти
темы  обсуждать.
 —  А  ты  поучись.  Когда-нибудь  и  тебя  жареный  петух  клю¬
нет.  На  Алку-то  у  тебя  глаз  загорелся?  —  напомнил  Герка.
 —  Я  уж  забыл,  какая  она.  На  улице  встречу  —  не  узнаю,  —
усмехнулся  Михаил.  —  А  ты  подумал,  как  Володька  воспримет
наше  вмешательство?
 —  А  он  знать  ничего  не  должен.  Ты  уж  как-нибудь  вправь
ей  мозги,  чтобы  ему  и  невдомек  было.
 Михаил  почесал  затылок.  С  одной  стороны,  предложение  Гер-
360

ки  представлялось  ему  совершенно  сумасбродным.  И  Володька
не  маленький,  мог  бы  сам  как-нибудь  разобраться.  Да  и  вообще
лезть  в  эту  историю  Михаилу  казалось  делом  явно  неделикат¬
ным.  Но,  с  другой  стороны,  не  заведено  было  в  их  компании  от¬
казывать  друг  другу  в  какой  бы  то  ни  было  помощи.  Все  у  них
всегда  решалось  сообща.  И  если  Герка  верил,  что  вмешательство
Михаила  пойдет  Володе  на  пользу,  то,  значит,  надо  было  вме¬
шаться.
 —  Вставай,  вставай!  —  прервал  его  мысли  Герка.  —  Захо¬
дят.
 Транспортники  уже  подлетали  к  аэродрому.  Тяжелый  гул
моторов  сотрясал  воздух.  Когда  Михаил  поднялся,  они  уже  ми¬
новали  рубеж  швартовочной  площадки  и  начали  удаляться.  Про¬
шло  еще  несколько  секунд,  и  под  брюхом  ведущего  самолета
мелькнула  черная  тень.  А  самолет  подпрыгнул,  словно  налетел
на  невидимое  препятствие.
 —  Самоходка-то  потяжелее  «газика».  Ишь  как  рванулся!  —
усмехнулся  Герка  и,  сдвинув  на  затылок  фуражку,  привстал  на
скамейку.
 Михаил  встал  рядом  с  ним.  Стало  отчетливо  видно  место,  на
которое  должны  были  приземлиться  самоходки,  и  принимавших
их  десантников.
 Чуть  поодаль  за  приземлением  так  же  внимательно  наблю¬
дал  Уваров.
 Михаил  был  уверен,  что  система  не  подведет.  И  все  же  вол¬
новался.  Но  потом  понял,  что  тревожится  не  столько  за  маши¬
ну,  сколько  за  работу  своих  подчиненных.  Ведь  малейшая  не¬
точность  в  подготовке,  и...
 Над  аэродромом  как  молнии  снова  мелькнули  языки  ослепи¬
тельно  яркого  пламени.  И  хотя  самоходка  была  намного  тяже¬
лее  «газика»,  ее  на  миг  так  же  легко  остановила  в  воздухе  чу¬
додейственная  сила  огня.
 —  Впечатляет!  —  расплылся  в  улыбке  Михаил.  —  Кар¬
навал...
 —  Уж  это  точно,  особенно  если  принимать  всю  батарею!  Па¬
леным  запахнет  как  пить  дать,  —  добродушно  усмехнулся
Герка.
 До  площадки  долетело  могучее  шипение.  В  тот  же  миг  на
землю  обрушился  новый  шквал  огня.  И  вторая  установка  так  же
плавно  опустилась  на  траву  рядом  с  первой.  К  ней  сейчас  же
бросились  солдаты.  Пока  они  освобождали  ее  от  крепле¬
ний,  первая  самоходка  уже  двинулась  по  направлению  к  пло¬
щадке.
 Михаил  взглянул  на  часы  и  спрыгнул  со  скамейки  на  землю.
 361

— 	Пойду  к  начальству.  Может,  замечания  какие  будут...
 — 	А  мне  что  делать?  —  окликнул  его  Герка.
 — 	Встречай  Володьку!
 Глава  27
 Испытания  затянулись  до  вечера.  Обедали  в  этот  день  прямо
на  аэродроме.  В  семнадцать  часов  Володя  заступил  на  де¬
журство.  Заканчивали  всю  работу  Михаил  и  Герка  вдвоем.  Ува¬
ров  остался  доволен  испытаниями.  И  все  же  перед  тем,
как  покинуть  аэродром,  он  не  забыл  заметить  Хлобыстову  и  Ми¬
хаилу:
 —  А  готовить  к  выбросу  технику,  я  уверен,  можно  еще
быстрее.  Мы  должны  этого  добиться  и  добьемся.
 —  Вот  и  ближайшая  учебная  задача!  —  провожая  взглядом
командира  полка,  сделал  вывод  Хлобыстов.
 —  Все  понял.  Будем  совершенствовать  навыки!  —  принял
указание  старших  Михаил.
 В  батарее  тоже  нашлось  немало  всякой  работы.  К  тому  же
надо  было  подготовиться  к  завтрашним  занятиям.  Освободились
только  после  того,  как  прослушали  последние  известия.  Неспо¬
койно  было  в  мире,  ох,  неспокойно!  Солдаты  стояли  перед  репро¬
дуктором  в  суровом  молчании.  Расходились  после  передачи  со¬
средоточенные,  задумчивые.
 Михаил  отдал  указания  старшине  и  только  после  этого  ре¬
шил  отправиться  домой.
 —  Ну  что  ж,  по  коням?  —  хлопнул  он  по  плечу  Герку.
 —  Пора,  —  не  стал  возражать  Герка.  —  Только  дороги-то
у  нас  разные...
 —  То  есть?  —  не  понял  Михаил.  И,  вспомнив  разговор  на
аэродроме,  поморщился.  —  Устал  я  как  собака.  Да  и  спит  она
уже,  наверно.  Может,  в  другой  раз?
 —  Когда  еще?  —  развел  руками  Герка.  —  Сегодня  и  Во¬
лодька  дежурит,  да  и  вообще  тянуть  нечего.
 Михаил  поворчал,  поворчал,  но  на  перекрестке  высадил  Гер¬
ку  и  повернул  в  проулок  к  Лене.  Он  остановил  мотоцикл  возле
ворот,  увидел,  что  ее  окно  светилось,  вошел  на  крыльцо,
не  стучась,  отворил  дверь  террасы  и  уже  на  пороге  громко
спросил:
 —  Можно?
 Лена  ответила  не  сразу.
 —  Миша?  —  удивилась  она.
 —  Собственной  персоной!
 362

—  Вот  уж  не  ждала!  —  Лена  шагнула  навстречу.  —  Даже
не  верится.
 —  Да  ехал  мимо,  вижу,  свет,  вот  и  притормозил,  —  ска¬
зал  первое  пришедшее  на  ум  Михаил.  —  А  может,  поздно?
 —  Нет,  нет.  Очень  хорошо,  что  заехал,  —  заторопилась  Ле¬
на.  —  Спать  я  еще  и  не  думала.  Вон  еще  сколько  тетрадей  на¬
до  проверить.  Просто  я  не  избалована  твоим  вниманием...
 Михаил  снял  шинель,  вытер  о  половик  сапоги  и  прошел
в  комнату.  У  Лены  было  тепло,  уютно  по-домашнему.
 —  Может,  поесть  хочешь?  —  спросила  Лена.
 —  Откровенно  говоря,  хочу.  Обедали-то  в  час...
 —  Вот  и  хорошо!  —  обрадовалась  Лена.  —  Да  ты  проходи,
садись,  отдыхай,..
 И  она,  просияв,  с  готовностью,  словно  только  весь  вечер  жда¬
ла  этого  случая,  отправилась  на  Кухню.
 Михаил  проводил  ее  взглядом  и  подумал,  что  Лена  чем-то
похожа  на  его  мать.  То  ли  в  легкости  походки,  то  ли  изяще¬
ством  стройных  ног,  но  сходство  было.  «Когда  же,  однако,  мне
с  ней  говорить  —  до  ужина  или  после?»  И  решил,  что  все  же,
пожалуй,  лучше  до  ужина.  Потому  что  можно  размякнуть  и  не
сказать  того,  чего  надо.
 Он  подождал,  когда  Лена  вернулась  в  комнату  с  большой  ка¬
стрюлей,  и,  когда  она  поставила  ее  на  стол,  сказал:
 —  Я,  впрочем,  соврал,  что  просто  так  приехал.  Я  по  делу.
Подожди,  не  накрывай.  Надо  потолковать.  Может  быть,  потом  и
кормить  меня  не  захочешь.
 Лена  с  беспокойством  посмотрела  на  него.
 —  Дело-то  вот  в  чем.  Не  нравится  мне  твое  отношение
к  Володьке,  —  Михаил  решил  сразу  же  перейти  к  сути.
 —  Вот  ты  о  чем!..  —  облегченно  вздохнула  Лена.
 —  Да,  о  том!  —  нахмурился  Михаил.  —  Он  мой  друг,  и
очень  близкий  друг.  И  я  не  могу  спокойно  смотреть,  когда
этот  друг  ходит  словно  в  воду  опущенный.  Знаю  я  эти  ваши
штучки!  Только  Володька  не  подопытный  кролик!
 —  Что  ты  знаешь?  Ну  что  ты  знаешь?  Что  вы  все  знаете?!
 —  Я  знаю,  что  Володька  заслуживает  гораздо  лучшего  от¬
ношения,  —  повысил  голос  Михаил.
 Глаза  у  Лены  сузились,  взгляд  потерял  остроту,  словно  его
заволокло  дымкой,  она  глубоко  вздохнула  и  сказала  обычным
своим  спокойным  тоном:
 —  Ну  хорошо.  Тогда  объясни  мне,  как  это  понимать  «за¬
служивает  гораздо  лучшего  отношения»?  Что  я,  по-твоему,
должна  сделать?
 Михаил  такого  вопроса  не  ожидал.
 363

— 	Не  знаешь?  —  Лена  укоризненно  покачала  головой.
 —  Нет,  почему!  —  смутился  Михаил.  —  Он  же  любит  тебя!
И  ждет  от  тебя  взаимности.  Разве  это  не  ясно?
 - 	Да  уж  куда  ясней,  —  согласилась  Лена.  —  А  меня,  мои
чувства,  ты  в  расчет  не  берешь?  Ну  а  если  я,  допустим,  люблю
совсем  другого  человека?
 Михаил  глубоко  затянулся  сигаретой,  да  так  от  неожидан¬
ности  и  застыл  с  открытым  ртом.
 —  Другого?
 —  Другого!  А  что,  разве  я  не  могу  полюбить  другого?  Не
имею  права?  Или  ты  мне  запретишь?  —  Лена  подошла  к  нему
и,  забрав  в  пригоршню  его  волосы,  пропустила  их  сквозь  паль¬
цы.  Рука  у  нее  была  маленькая,  легкая,  и  он  снова  вспомнил
мать  —  она  так  же  выговаривала  в  детстве  ему,  неразумному,
и  так  же  вот  ласково  запускала  свою  руку  в  его  волосы.
 —  Какие  же  вы  мальчишки!  Самые  настоящие  мальчишки!
И  ничегошеньки  не  соображаете.  Неужели  трудно  понять?  К  од¬
ному  относишься  как  к  родному  брату.  А  другого...  того  готова
ждать,  встречать,  кормить,  провожать  утром  на  работу,  опять
встречать,  слушать  его  разговоры  обо  всех  его  делах.  Жить  его
интересами.  Умереть  готова  за  него.  А  позовет  —  идти  с  ним
куда  угодно.  И,  кроме  него,  никого  не  надо...
 Лена  стояла  совсем  рядом  с  ним.  Михаил  никогда  не  видел
ее  в  таком  состоянии.  Лена  раньше  как-то  совсем  не  задевала
его  самолюбия.  Она  была  невестой  его  друга  —  этим  все
было  сказано.  Умная,  с  характером,  красивая  невеста  друга.
А  сейчас  в  нем  пробуждалось  что-то  другое,  несообразное  с  его
мыслями  и  намерениями.  Он  почувствовал,  что  ее  волнение  ис¬
креннее,  и  растерялся.
 —  Ас  Володей  я‘в  жмурки  не  играла,  —  заговорила  Лена
снова.  —  И  давно  уже  сказала  ему,  что  люблю  его  только  как
брата.
 —  А  почему  мы  об  этом  ничего  не  знаем?  —  ничего  другого
не  нашел  спросить  Михаил.
 —  Значит,  он  вам  не  хотел  об  этом  рассказывать.  —  Лена
сняла  руку  с  головы  Михаила  и  притронулась  к  своей  щеке,
словно  хотела  перенести  к  себе  его  тепло.
 —  А  зачем  же  ты  приехала  сюда?  —  Михаил  еще  не  верил
своей  догадке,  гнал  ее  от  себя.  Совсем  ни  к  чему  был  ему  сей¬
час  этот  роман.
 —  А  вот  к  тому,  к  другому!  Глупый  же  ты,  посмотрю!  Рано
тебя  назначили  комбатом!  —  глухо,  с  обидой  ответила  Лена  и
со  спины  обняла  его,  прижала  к  груди.
 364

Михаил  легонько  отстранился  от  нее,  почувствовал,  что  крас¬
неет,  спросил  холодно:
 —  А  про  того,  другого,  ты  Володе  тоже  сказала?
 —  Нет,  —  Лена  словно  бы  и  не  заметила  его  тона.  —  При¬
дет  время  —  сам  догадается.
 —  Да  уж  наверно...  —  сердито,  поборов  смущение,  буркнул
Михаил  и  встал:  —  Спасибо  за  беседу.  Премного  благодар¬
ны!..  —  Он  прошел  к  вешалке,  надел  шинель  и  с  фуражкой
в  руках  пошел  к  двери.
 —  И  это  все?  —  решительно  остановила  его  Лена  и  потяну¬
ла  за  рукав  шинели.  —  И  тебе  не  стыдно?  Мой  руки.  Садись  за
стол!  Голодного  не  отпущу!
 Михаил  остановился.  Повернулся  к  столу.  Лена  уже  накры¬
вала.  Михаил  заметил,  с  каким  проворством  она  хозяйничает,  и
подумал:  «И  зачем  только  меня,  дурака,  сюда  понесло?  Ведь
чувствовал  же,  что  никакого  свата  из  меня  не  получится».
 Глава  28
 Зима  наступила  сразу.  За  два  дня  снег  завалил  крыши,  до¬
роги  и  даже  строевой  плац,  несмотря  на  то,  что  на  нем  всегда
топали  одно  или  два  подразделения.
 Глядя  на  городок  сквозь  подернутое  ледком  окно  канцеля¬
рии,  Михаил  думал  о  том,  что  теперь  к  постоянным  заботам,
которых  и  так  было  по  горло,  прибавится  еще  одна  —  убирать
снег.  Уже  сегодня  старшина  батареи  Крыженко  получил  замеча¬
ние  от  Уварова  за  то,  что  на  передней  линейке,  под  окнами  ка¬
зармы,  не  было  видно  асфальта.  И  хотя  Крыженко  клялся  и  бо¬
жился,  что  суточный  наряд  только  что  закончил  уборку,  что  ли¬
нейка  лишь  минуту  тому  назад  блестела,  как  палуба  корабля,
Уваров  был  неумолим.
 —  Будет  снег  —  будут  взыскания,  —  коротко  сказал  он  и
пошел  осматривать  технику.
 Но  снегом  заботы  вовсе  не  ограничивались.  Вместе  с  зимой
пришли  и  морозы,  а  это  было  уже  пострашней.  Обслуживать
обжигающие  холодом  машины  было  не  так-то  просто.  А  само¬
ходчикам  на  учениях  зачастую  приходилось  бывать  в  них  по
трое  и  более  суток.
 А  тут  еще  объяснение  с  Леной.  Как  же  в  конце  концов  от¬
носиться  ко  всему  этому?  Радоваться?  Или  сделать  вид,  что  ни¬
чего  не  произошло?
 «Эх,  как  бы  не  эта  обстановка  —  удрал  бы  отсюда  куда-ни¬
будь!  Подал  бы  рапорт,  и  дело  с  концом.  А  они  уж  тут  без  ме¬
365

ня  как-нибудь  разобрались  бы!»  А  кто-то  другой  говорил  в  нем:
«От  чего  же  ты  бежишь?  Разве  ты  в  чем-нибудь  виноват?»  —
«Это  неважно,  что  не  виноват,  —  ехидно  возразил  другой,  до¬
нельзя  знакомый  голос.  —  Все  равно  влепят  так,  что  искры  из
глаз  посыплются...»
 В  канцелярию  вошли  Ливанов  и  Липахин.
 —  Доски,  можно  считать,  уже  в  батарее.  А  фанеру  —  сам
решай:  стоит  просить  или  нет?  Вот  он  нашел  на  соседней  ба¬
зе,  —  Герка  кивнул  в  сторону  Липахина.
 —  Ладно,  Липахин,  я  подумаю!  —  сразу  очнулся  от  своих
мыслей  Михаил  и  встал  из-за  стола.  Младший  сержант  ушел.
А  Михаил  взглянул  на  часы  и  начал  одеваться.
 —  Володька-то  у  нас  где?  Не  опоздает  он?  —  подпоясывая
шинель  ремнем,  спросил  Михаил.  —  Ну  и  время  настало:  сове¬
щание  за  совещанием...
 —  Понимаешь,  ситуация-то?  У  летчиков  всех  офицеров  из
отпуска  вернули,  —  сообщил  Герка.
 —  Правда?
 —  Сейчас  только  разговаривал  с  ними...
 Они  вышли  из  канцелярии  и  направились  в  ленинскую  ком¬
нату  первой  роты,  где  обычно  проводились  совещания.  Офицеры
полка  почти  все  были  в  сборе.  В  комнате  было  жарко.  В  при¬
открытую  форточку  кудрявыми  завитками  струился  морозный
воздух.  Уваров  обвел  взглядом  офицеров  и  начал  совещание.  Он
говорил  о  том,  что  обстановка  по-прежнему  остается  напряжен¬
ной.  Поэтому  боеготовность  полка  должна  быть  наивысшей.  Но
нельзя  забывать  и  о  текущих  делах.  Подразделениям  надо  при¬
готовиться  к  приему  молодого  пополнения.  Обучать  молодых
воинов  в  сегодняшних  суровых  условиях  надо  энергичней,  быст¬
рее,  с  максимальным  использованием  учебного  времени.
 Потом  начальник  штаба  полка  зачитал  приказы.  Он  вынимал
их  из  одного  кармана  папки,  прочитывал  и  аккуратненько  скла¬
дывал  в  другой  карман.  Сколько  их  было  всего,  никто  не  знал,
но,  казалось,  им  конца  не  будет.  Неожиданно  начальник  штаба
спросил:
 —  Федосеев  здесь?
 —  Я,  —  поднялся  со  своего  места  Михаил.
 Начальник  штаба  кивнул  головой,  достал  из  папки  очеред¬
ной  документ  и  огласил  его:
 —  Приказ  по  личному  составу.  Параграф  третий.  За  достиг¬
нутые  успехи  в  обучении  личного  состава  присвоить  досрочно
очередное  воинское  звание  старшего  лейтенанта  гвардии  лейте¬
нанту  Федосееву  Михаилу  Дмитриевичу.  Параграф  четвертый.
 366

Назначить  гвардии  старшего  лейтенанта  Федосеева  М.  Д.  коман¬
диром  батареи.
 Начальник  штаба  убрал  приказ  вслед  за  остальными,  акку¬
ратно  закрыл  папку,  посмотрел  на  Уварова  и  сказал:
 —  У  меня,  товарищ  гвардии  подполковник,  все.
 Уваров  встал  из-за  стола.
 —  Поздравляю  вас,  товарищ  Федосеев,  с  присвоением  вам
очередного  звания  досрочно  и  с  назначением  на  должность
командира  батареи,  —  сказал  он  и  протянул  Михаилу  новень¬
кие  офицерские  погоны  с  тремя  звездочками.
 —  Служу  Советскому  Союзу!  —  отчеканил  Михаил.
 Потом  Михаила  поздравил  майор  Соловьев.
 —  От  души  рад  за  вас,  Михаил  Дмитриевич.  Командование
возлагает  на  вас  большие  надежды,  —  сказал  он,  пожимая  Миха¬
илу  руку.  —  Только  не  забывайте:  власть  вам  теперь  дана  боль¬
шая.  Пользуйтесь  ею  умело.
 К  Михаилу  потянулись  десятки  рук.  Растроганный  всеобщим
вниманием,  Михаил  едва  успевал  отвечать  на  поздравления.
 —  Уж  если  кто-нибудь  из  нас  и  выйдет  в  генералы,  так  это
ты,  —  предсказал  другу  Герка.
 —  Домой  по  такому  случаю  неплохо  бы  телеграммку  отсту¬
чать,  —  посоветовал  Муравьев.
 —  Домой?  —  переспросил  Михаил  и  грустно  улыбнулся:
«Где  у  меня  дом?  Отец  за  границей,  ему  туда  вроде  неудобно
посылать  такие  сообщения.  А  матери  до  моих  звездочек  нет  ни¬
какого  дела»,  —  невольно  подумал  он  и  сказал:  —  Мой  дом
под  крышей  у  Лиз  Иванны.  А  ей  и  без  телеграммы  все  станет
известно.
 В  батарее  их  встретил  сияющий  Крыженко.  Вездесущий
старшина  уже  знал  о  назначении  и,  вытянувшись  во  фронт,  тор¬
жественно  пробасил:
 —  Разрешите,  товарищ  гвардии  старший  лейтенант,  поздра¬
вить  вас!
 —  А  тебе  откуда  известно,  что  меня  надо  поздравлять?  —
добродушно  улыбаясь,  спросил  Михаил  и  протянул  Крыженко
РУКУ.
 —  Да  он  раньше  командира  полка  об  этом  узнал,  —  уверен¬
но  сказал  Герка.  —  Писарское  радио  свое  дело  знает.  Когда
услышал  о  приказе?  Вчера?
 —  Никак  нет.  Сегодня  после  обеда  узнал,  —  ответил  Кры¬
женко,  пожимая  Михаилу  руку.  —  Ваше  приказание  я  вы¬
полнил.
 —  Какое?  —  не  понял  Михаил.
 367

—  К  заместителю  по  снабжению  ходил,  обещал  кой-какой
материал  дать.
 —  Отлично,  —  одобрительно  заметил  Михаил  и  посмотрел
на  Герку.  —  Когда  приступишь  к  ремонту?
 —  В  субботу  объявлю  воскресник  на  два  дня,  и  все  успеем.
 —  Приступай!  —  распорядился  Михаил.
 Глава  29
 В  субботу  мороз  неожиданно  обмяк.  Над  городом  собрался  ту¬
ман  и  вместе  с  темнотой  опустился  на  сонные  дворы  и  зане¬
сенные  снегом  улицы.  Ночью  подул  южный  теплый  ветер,  нача¬
лась  оттепель.  На  асфальте  появились  лужицы,  дым  из  труб,
еще  накануне  отвесно  поднимавшийся  в  небо,  поутру  густыми
прядями  стлался  по  земле.  В  воздухе  пахло  жженым  деревом,
сыростью  и  чем-то,  очень  отдаленно  напоминающим  сладкова¬
тую  свежесть  талой  земли.
 В  доме  на  Огородной  в  этот  день  проснулись  поздно.  Елиза¬
вета  Ивановна  затопила  печь,  когда  рассвело,  замесила  тесто  и
разбудила  Шуру.  Шура  слазила  в  погреб,  принесла  оттуда  сме¬
тану,  закуску  и  выставила  все  это  на  стол.  Елизавета  Ивановна
раскалила  сковородку  и  принялась  печь  блины.  Когда  ее  посто¬
яльцы  проснулись,  на  большом  цветастом  блюде,  красиво  распи¬
санном  русской  вязью,  поднялась  уже  целая  горка  блинов.
 Михаил  и  Володя  не  спешили,  а  Герка  сразу  сел  за  стол.
 —  Что  это  ты  один-то?  —  удивилась  Елизавета  Ивановна.
 —  В  батарею  надо.  Ударная  стройка,  —  объяснил  Герка.
 —  Господи,  опять  что-нибудь,  —  вздохнула  Елизавета  Ива¬
новна.
 —  Служба,  —  сказал  Герка.
 Елизавета  Ивановна  сокрушенно  покачала  головой  и  поста¬
вила  перед  ним  кружку  с  топленым  маслом  и  тарелку  с  бли¬
нами.
 —  Хоть  ешь-то  без  торопыги.  Это  что  же  такое  за  наказание,
все  бегом!
 Герка  позавтракал  и  ушел.  А  потом  за  стол  сели  Михаил
с  Володей  и  хозяева.  Шура  раза  два  или  три  начинала  разговор,
но  ее  никто  не  поддержал,  и  она,  в  конце  концов,  тоже  умолкла.
И  даже,  показалось  Михаилу,  немного  обиделась.
 У  нее  было  в  эти  дни  чудесное  настроение,  недавно  она  по¬
мирилась  с  Геркой,  была  счастлива,  и,  естественно,  ей  хотелось,
чтобы  и  вокруг  нее  тоже  все  были  веселые,  разговорчивые.
 Михаил  отлично  понимал-  Шурино  настроение  и  в  другое
 368

время  с  удовольствием  поболтал  бы  с  ней.  Но  именно  в  другое.
А  сейчас  ему  было  не  до  этого:  он  до  сих  пор  не  решился  рас¬
сказать  Володе  о  своем  разговоре  с  Леной  и  чувствовал  себя  пре¬
скверно.  Поэтому,  закончив  чаепитие,  он  встал  из-за  стола,  по¬
благодарил  хозяйку  и,  не  глядя  на  Володю,  сказал:
 —  Знаешь,  махну-ка  я  тоже  в  полк  на  часок.
 —  А  мне  здесь  одному  оставаться?  —  удивился  Володя.
 —  Ты  ж  вчера  с  тренажерами  до  отбоя  возился.  Отдыхай...
 —  Ладно,  —  не  стал  возражать  Володя.  —  Полистаю  книж¬
ки.  Это  тоже  надо.
 Ремонт  шел  полным  ходом.  Солдаты  уже  настилали  стелла¬
жи  в  новой  каптерке  и  обшивали  фанерой  перегородку  между
канцелярией  и  батареей.
 В  казарме  стало  просторнее,  светлее,  легче  дышалось,  и,  хо¬
тя  стена  между  взводами  и  канцелярией  еще  не  была  заделана,
вид  у  комнаты  был  уже  совсем  другой.
 —  Молодежь  придет  и  не  узнает,  как  на  второй  ярус  лазить.
Хорошо!  —  потирая  руки,  улыбнулся  Михаил.  —  Долго  вчера
работали?
 —  До  отбоя,  товарищ  гвардии  старший  лейтенант,  —  доло¬
жил  Крыженко.
 —  А  где  Ливанов?
 —  Тут  был  все  время...
 —  Появится  —  пусть  зайдет  ко  мне,  —  приказал  Михаил
и  прошел  в  ленинскую  комнату.  В  ней  временно,  пока  шел  ре¬
монт,  разместилась  канцелярия  батареи.
 В  полку  у  Михаила  всегда  было  много  дел  —  и  днем,  и  но¬
чью,  и  в  будни,  и  в  праздник,  и  никогда  ему  не  хватало  време¬
ни,  чтобы  закончить  ее.  И  этот  короткий  зимний  день  подошел
к  концу  слишком  быстро.  Стемнело.  Михаил  взглянул  на  часы.
Было  начало  пятого.  «Скоро  домой»,  —  подумал  он  и  почув¬
ствовал,  что  домой  идти  не  хочется.  Не  хочется  видеть  Володю,
говорить  с  ним  и  делать  вид,  что  ничего  не  случилось.  «А  соб¬
ственно,  что  случилось?  Разве  я  встал  на  пути  у  Володи?
Нет  же!  Ну,  она  любит.  А  при  чем  тут  я?»  —  успокаивал  он
себя.
 Успокаивать-то  успокаивал,  но  когда  вспоминал  Лену,  то  по¬
лучалось,  что  изо  всех  знакомых  ему  девушек  она  была  един¬
ственной,  которая,  хотя  бы  абстрактно,  нравилась  ему.  И  харак¬
тер  ее,  решительный,  импульсивный,  был  ему  по  душе,  и  нрав,
веселый,  задиристый,  был  созвучен  собственному,  и  обаяние  ее
девичье  было  ему  по  сердцу.  И  поэтому  вопрос,  который  он  не¬
однократно  задавал  себе  в  эти  дни:  «А  при  чем  тут  я?»  —  уже
не  казался  ему  таким  отвлеченным.  И  неясно  стало,  что  же  от-
 24  Приложение  к  ж-лу  «Сельская  молодежь»,  том  2
 369

ветить  Лене,  как  смотреть  в  глаза  Володе,  Герке,  Елизавете  Ива¬
новне,  Шуре,  Муравьеву?
 Он  вспомнил,  что  не  дописал  письмо  матери,  достал  из  кар¬
мана  уже  начатый  и  порядком  измятый  лист  и  положил  его  пе¬
ред  собой.  Писать  он  не  любил,  а  потому  гораздо  охотней  при¬
бегал  к  услугам  междугородного  телефона,  хотя  из-за  этого  при¬
ходилось  засиживаться  на  телефонной  станции  за  полночь.  Но
начатое  три  дня  тому  назад  письмо  он  решил  все  же  закончить,
хотя  бы  для  того,  чтобы  отвлечься  от  навалившихся  на  него
мыслей.
 «Ты  спрашиваешь,  не  забросил  ли  я  инструмент?  Конечно,
нет.  В  полковом  клубе  имеется  неплохое  пианино.  Я  изредка
с  удовольствием  разминаю  на  нем  пальцы.  Но  говорить  о  каких-
либо  систематических  занятиях  совершенно  не  приходится.  Вре¬
мени  для  этого  у  меня  нет  абсолютно.  Особенно  сейчас,  когда
так  неожиданно  обострилась  обстановка,  каждая  минута  на  сче¬
ту.  Кто-кто,  а  мы,  солдаты,  чувствуем  это  очень  остро.  Я  не  го¬
ворю,  что  мы  спим  с  парашютами  на  спине  и  автоматами  в  ру¬
ках.  Но  внутренне  мы  готовы  и  к  этому.  Служба  у  меня  идет
хорошо.  На  днях  меня  даже  повысили  в  звании  и  должности,  —
написал  Михаил.  Но  потом  подумал  и  зачеркнул  последнюю
строку.  —  Я  всем  доволен.  Но  когда  приеду  в  отпуск,  сказать
не  могу».
 На  этом  Михаил  поставил  точку  и  расписался.  И  сделал  он
это  очень  своевременно.  Потому  что  в  следующую  минуту  в  ком¬
нату  зашел  Герка.
 —  Осталась  самая  малость  —  закрасить  перегородку,  и
можно  разрезать  ленточку,  —  доложил  он.
 Михаил  вложил  письмо  в  конверт,  сунул  его  в  карман  гим¬
настерки  и  вместе  с  Геркой  вышел  в  казарму.
 Работа  действительно  была  уже  закончена,  и  солдаты  по-но¬
вому  расставляли  койки.  Чувствовалось,  что  занятие  это  было
им  по  душе.  Хоть  за  день  им  и  досталось,  настроение  у  всех  бы¬
ло  бодрое.
 —  Молодцы!  —  не  удержался  Михаил.  —  Кто  работал  луч¬
ше  всех?
 Герка  назвал  несколько  фамилий.
 —  Старшина!  —  приказал  Михаил.  —  Объявите  на  поверке
всем  им  благодарность!  Молодцы!  Если  мы  так  же  оперативно
закончим  дооборудование  боксов  —  зима  нам  нипочем.
 —  Может,  боксы  на  завтра  отложим?  —  вполголоса,  с  улыб¬
кой  спросил  Герка.  —  Выходной  вроде  сегодня.  Да  и  Володька
наверняка  нас  ждет.  Кстати,  как  у  него  настроение?
 Михаил  неопределенно  пожал  плечами.
 370

—  Н-да,  —  задумался  Герка.  —  С  Леной-то  ты  не  говорил?
 —  Говорил...
 —  Правда?
 —  Правда.  Пойдем  домой,  расскажу,  —  сказал  Михаил  и  по¬
чувствовал,  что  голос  его  потерял  вдруг  свою  обычную  крепость.
 Герка  пришел  в  ярость,  когда  Михаил  передал  ему  содержа¬
ние  разговора  с  Леной.
 —  Ты  знаешь,  кто  она  для  Володьки?  —  размахивая  рука¬
ми,  кричал  он.  —  Забыл,  что  он  из-за  нее  чуть  жизнью  не  по¬
платился?
 —  Ничего  не  забыл.
 —  Так  как  же  она  могла  такое  позволить?  И  зачем  ты  все
это  слушал?  Почему  не  сказал,  что  она  и  ногтя  Володькиного
не  стоит.  Да  если  бы  ты  захотел...  А  тут  ты  спасовал!..  И  зна¬
ешь  почему?  —  все  больше  расходился  Герка.  И,  не  дожидаясь
того,  что  скажет  Михаил,  ответил  сам:  —  Потому  что  она  тебе
нравится.  Она  всем  нравится,  эта...  эта,  —  он  никак  не  мог  подо¬
брать  слова.  —  Что,  не  так?
 —  Может,  и  не  так!  —  не  очень  уверенно  ответил  Михаил.
 —  А  ты  имел  право  позволить  себе  такое?  —  Герка  остано¬
вился  и  тряхнул  Михаила  за  портупею.
 —  Ничего  я  себе  не  позволял,  понял?  —  Михаил  отстранил
его  и  шагнул  вперед.  Он  уже  раскаивался,  что  пошел  на  этот
разговор.
 —  А,  не  хочешь  признаваться!  —  завопил  Герка.  В  его  не¬
истовстве  было  столько  искренности,  что  сердиться  на  него  было
глупо.
 —  Ну  что  ты  разорался?  —  уже  примирительно  спросил  Ми¬
хаил.  —  В  конце  концов,  не  я  затеял  всю  эту  историю.  Тебе
пришла  эта  светлая  идея  снаряжать  меня  послом.  А  теперь  вы¬
ходит,  что  я  ставлю  Володьке  подножку.  Ты  лучше  скажи,  что
далыпе-то  делать?  Как  вести  себя?  Ведь  Ленка-то  нам  тоже  не
чужая!
 —  Во-первых,  никогда  с  ней  больше  не  встречайся!  —  не  за¬
думываясь,  выпалил  Герка.  —  Во-вторых,  напиши  ей  письмо,
скажи...
 —  А  в-третьих,  что?  —  перебил  его  Михаил.  —  И  почему
это  я  не  должен  с  ней  видеться?
 —  Да  потому,  что,  если  ты  будешь  с  ней  видеться,  она  тебя
тоже  окрутит.  Это  факт.  Одни  ее  глазищи  чего  стоят!  Не
устоишь!
 24*
 371

—  Ну,  я  не  телок.  Меня  на  веревке  не  уведешь...  —  начал
сердиться  Михаил.
 —  Все  равно  не  встречайся.  Тогда  она  поймет,  что  ты  не  хо¬
чешь  ее  видеть,  и,  может,  сама  сделает  вид,  что  ничего  и  не
было,  —  перешел  к  уговорам  Герка.  —  Ты  должен  это  сделать
для  Володьки,  понимаешь?
 —  Ладно.  Пусть  будет  по-твоему,  —  согласился  Михаил.  —
Еще  что?
 —  Еще?..
 —  Володьке  сказать  об  этом?
 —  Что  ты!  Что  ты!  —  Герка  замахал  на  него  рукой.  —
Зачем?
 —  А  ты  подумай!
 —  О  чем  тут  думать!..
 —  Мальчики!  —  раздалось  вдруг  позади.  —  Подождите,
мальчики!
 Они  оглянулись:  их  догоняла  Лена,  оживленная,  сияющая,
в  строгом  английском  костюме,  который  очень  был  к  лицу  мо¬
лодой  учительнице.
 —  Только  ее  тут  еще  не  хватало!  —  зашипел  Герка.
 —  Не  бежать  же  нам,  —  в  тон  ему  ответил  Михаил.
 —  Как  хорошо,  что  я  вас  встретила,  —  Лена  улыбнулась  и
протянула  им  руку.  —  А  я  ведь  к  вам  шла.
 Друзья  поздоровались  с  ней.
 —  А  почему  вы  такие  сердитые?  Поссорились?
 —  Нет,  —  буркнул  Герка.  —  Даже  очень  наоборот.
 —  Понимаю,  —  улыбнулась  Лена.  —  Признаетесь  друг  дру¬
гу  в  любви.  А  я  вам  не  помешаю?  —  Лена  взяла  их  под  ру¬
ки.  —  А  я  к  вам,  между  прочим,  по  делу.  Выручите  меня,
мальчики.
 Михаил  вопросительно  посмотрел  на  Лену.
 —  Видите,  какое  дело:  скоро  праздники.  И  у  нас  в  школе
для  старшеклассников  будет  вечер.  И  нам  бы  хотелось,  чтобы
кто-нибудь  из  ваших  товарищей  пришел  к  нам  в  гости,  расска¬
зал,  как  вы  служите,  чем  вы  занимаетесь.  Ведь  осенью  нашим
мальчишкам  тоже  идти  в  армию.  Может,  и  в  училище  кто-ни¬
будь  из  них  пойдет.  По-моему,  им  будет  интересно  послушать
вас.  Как  вы  думаете?
 —  Конечно,  —  заинтересовался  Михаил.  —  А  кого  бы  вы
хотели  пригласить?
 —  Нам  все  равно.  Придут  ваши  начальники  —  хорошо.  Вы
сами  пожалуете  —  тоже  чудесно.
 —  А  когда  этот  вечер  состоится?  Надо  знать  точно.  А  то
372

ведь...  —  начал  было  Михаил,  но,  поймав  на  себе  недовольный
взгляд  Герки,  замолчал.
 —  В  воскресенье.  Четвертого  числа,  —  уточнила  Лена  и  то¬
же  замолчала.  А  потом  высвободила  свои  руки  и  спросила
с  обидой  в  голосе:  —  Может,  все-таки  скажете,  что  про¬
изошло?
 —  Ничего  особенного.  Может,  зайдешь  к  нам?  Там  все  об¬
судим,  —  предложил  Михаил.
 —  Нет,  —  отказалась  Лена,  —  к  вам  я  не  зайду.  Нет  време¬
ни,  да,  признаться,  и  настроение  пропало.  Не  люблю  сердитых...
 —  Так  держать,  Миша!  —  подмигнул  Герка.  —  И  не  смот¬
ри  туда.  Понял,  как  надо  с  ними?  Увидишь,  все  будет  по-на¬
шему.
 Но  Михаил  уже  не  был  уверен  в  этом.
 Глава  30
 Уваров  согласился  на  ремонт  ноль  седьмой  только  после  то¬
го,  как  Федосеев  представил  точный  график  и  расчет  всех  работ.
Михаил,  как  всегда,  был  упорен  в  достижении  своей  цели.  Но
вряд  ли  кто-нибудь,  в  том  числе  и  его  друзья,  знал,  что  на  этот
раз  им  двигало  не  только  желание  заполучить  дополнительные
моточасы  для  тренировок  по  вождению,  но  была  и  еще  одна  до¬
вольно  важная  причина.  Михаил  был  уверен,  что  новая  со¬
вместная  работа  их  сблизит  опять.
 Прикинув  все  «за»  и  «против»,  Михаил  решил  создать  две
бригады  из  тех  солдат,  которые,  по  его  мнению,  больше  всего
нуждались  в  детальном  знакомстве  с  машиной.  Ремонт  начался.
Самоходку  разобрали,  сняли  с  нее  двигатель,  размонтировали  хо¬
довую  часть.  Володя  взялся  за  двигатель.  Герка  —  за  ходовую.
Работали  в  темпе.  Никого  не  надо  было  подталкивать,  никому
ничего  не  надо  было  напоминать.
 Но  холодок  в  их  взаимоотношениях  не  пропал.  Не  оправдал¬
ся  его  замысел.  В  конце  концов,  Михаилу  надоело  все  это,  и  он,
послав  ко  всем  чертям  все  Теркины  наказы,  решил  рассказать
Володе  о  Лениной  просьбе.
 Улучив  момент,  Михаил  подошел  к  Володе  и  нарочито
громко,  так,  чтобы  слышал  Герка,  сказал:
 —  Мы  как-то  с  Геркой  встретили  Лену.  Не  знаю,  говорила
она  тебе  об  этом  или  нет,  но  дело  вот  в  чем.  Просила  она  при¬
слать  кого-нибудь  к  ним  в  школу.
 —  Нет,  не  говорила,  —  спокойно  отозвался  Володя.
 —  Ну  так  вот,  она  просила,  чтобы  кто-нибудь  из  нас  высту-
373

лил  перед  ребятами,  рассказал  о  службе,  ну  и  вообще  об  армей¬
ской  жизни...
 Герка  вылез  из-под  самоходки  и  подошел  к  ним.  Но  Михаи¬
ла  не  так-то  было  легко  остановить  на  полпути.  «Хватит!  Наслу¬
шался  я  твоих  дурацких  советов!»  —  подумал  он  и  продолжал
как  ни  в  чем  не  бывало:
 —  Может  получиться  очень  интересно.  Ведь,  наверно,  среди
десятиклассников  есть  и  такие,  которые  подумывают  об  учи¬
лище.
 —  Вполне  возможно,  —  согласился  Володя.
 —  Вот  я  и  думаю,  может,  ты  побываешь  у  них?
 —  Л  ты?  —  задал  встречный  вопрос  Володя.
 —  Могу,  конечно,  и  я,  —  не  стал  возражать  Михаил.  —
Но  как  получится  со  временем.  Тебя-то  мне  легче  отпустить.
 —  Тоже  правильно,  —  снова  согласился  Володя.  —  Ну
что  ж.  Я,  наверно,  завтра  увижу  Лену  и  договорюсь.
 —  Это  будет  очень  хорошо,  если  ты  побываешь  у  них,  —
обрадовался  Володиной  уступчивости  Герка  и  многозначительно
посмотрел  на  Михаила.
 —  Да,  наверно,  не  хуже  было  бы,  если  бы  и  ты  пошел,  —
невозмутимо  ответил  Володя  и  склонился  над  клапанами.
 —  А  что?  Это  идея!!  —  обрадовался  Михаил.  Он  с  удоволь¬
ствием  отправил  бы  в  школу  всю  батарею,  если  надо,  вместе
с  самоходками,  лишь  бы  сломать,  растопить  ледок  отчужденно¬
сти...  Но  Володя  вел  этот  разговор  суховато,  по-деловому.  Даже
ни  разу  не  улыбнулся.
 В  мастерской  снова  застучали  молотки,  затрещала,  вспыхи¬
вая  голубым  огнем,  электросварка,  заскребли  напильники.
 Михаил  долго  прислушивался  к  этому  шуму,  словно  искал
в  нем  ответа  на  мучивший  его  вопрос,  и  вдруг  решился  сегодня
же  вечером  рассказать  обо  всем  Володе.
 «Все  расскажу  по  порядку:  и  как  заметили,  что  он,  Володь¬
ка,  ходит  словно  тень,  и  как  решили  ему  помочь,  и  во  что  он
обернулся,  этот  разговор  с  Леной.  Пусть  обо  всем  знает.  Тут
никто  ни  в  чем  не  виноват,  и,  если  все  видят,  что  получается
что-то  не  то,  нечего  играть  в  прятки!»
 Михаил  не  заметил,  как  в  мастерскую  вошел  Соловьев:  уви¬
дел  его  только  тогда,  когда  майор  уже  стоял  возле  самоходки  и
о  чем-то  разговаривал  с  Липахиным.  Михаил  поспешил  к  зампо¬
литу.
 —  Заканчиваете?  —  спросил  Соловьев.
 —  Дня  через  два  можно  будет  сдавать  комиссии,  —  доло¬
жил  Михаил.
 Соловьев  одобрительно  кивнул.
 374

—  Молодцы.  Дружный  вы  народ,  и  все  у  вас  здорово  полу¬
чается,  —  сказал  он  и  взял  Михаила  под  руку.
 Они  отошли  в  сторону  и  остановились  под  лампой,  освещав¬
шей  верстак.  Михаил  выжидающе  взглянул  на  майора  и  удивил¬
ся  его  усталому  виду.  И  загар  поблек  на  лице  у  замполита,  и
брови  затопорщились  еще  сильнее.
 —  Долюжите,  где  ваши  люди?  —  неожиданно  спросил  майор.
 —  Здесь  и  в  подразделении!
 —  А  офицеры?
 —  Все  здесь.
 —  В  наряде  сколько  человек?
 —  Дежурный  и  два  дневальных.  Больше  никуда  не  выде¬
ляли.
 —  Больные  есть?
 —  Никак  нет.
 —  Хорошо,  —  Соловьев  улыбнулся  и  достал  трубку.  —  Ли¬
хо  вы  ремонт  в  батарее  провернули.  Ну  и  орлы.  Сегодня  при¬
хожу,  что  такое?  Вроде  не  туда  попал.  Вот  что  значит  ини¬
циатива,  —  похвалил  Соловьев.
 —  Ливанов  ответственным  был.  В  основном  его  работа,  —
доложил  Михаил.
 —  Очень  приятно.  Не  забудьте  его  отметить,  —  раскуривая
трубку,  подсказал  Соловьев.  —  Как  настроение  личного  со¬
става?
 —  Самое  боевое.  Дисциплина  подтянулась,  это  точно.  За  ра¬
боту  хватаются,  только  давай...
 Соловьев  помолчал,  задумался  над  какими-то  своими  мыс¬
лями.
 —  Вот  так  и  должно  быть.  На  поверку  наши  люди  всегда
выходят  героями.  Научили  нас  лихие  годины.  Значит,  у  вас  по¬
рядок  полный,  —  сказал  майор  и  посмотрел  на  часы.  —  Что  ж,
пойду  дальше.
 Михаил  проводил  Соловьева  за  двери  мастерской.  На  улице
было  ясно,  морозно.  Светила  луна,  искрился  сугроб.  В  холодном
небе  поблескивали  ледяные  звезды.  Под  сапогами  майора  по¬
скрипывал  снег.
 Михаил  подождал,  когда  Соловьев  скроется  за  углом  казар¬
мы,  и  вернулся  в  мастерскую.  «Это  хорошо,  что  начальство  оста¬
лось  довольно.  Однако  работа  работой,  а  порядок  порядком»,  —
подумал  он  и  взглянул  на  часы.  Время  приближалось  к  по¬
верке.  «На  сегодня  хватит»,  —  решил  Михаил  и  громко
скомандовал:
 —  Заканчивайте,  товарищи!  Сержант  Ладонов,  стройте  лю¬
дей  и  ведите  их  в  батарею!
 375

—  Есть!  —  послышалось  из  угла  мастерской.  —  Кончай  ра¬
боту.  Сдавай  инструмент!
 Солдаты  нехотя  отрывались  от  агрегатов,  протирали  вето¬
шью  ключи,  мыли  в  бензине  руки,  весело  переговаривались.
 —  Завтра,  товарищи,  завтра,  у  нас  еще  есть  время!  —  под¬
бадривал  их  Михаил.  —  Сегодня  и  так  немало  сделали.
 Подошли  Володя  и  Герка.
 —  Я,  пожалуй,  поприсутствую  на  поверке,  —  предложил  Во¬
лодя.
 —  Не  надо!  —  остановил  его  Михаил.  —  Пойдемте  домой.
У  нас  есть  еще  и  другие  дела.
 Володя  густо  намазал  руки  солидолом  и  смыл  бензином.  Ру¬
ки  сразу  стали  чистыми,  будто  и  не  купались  до  этого  в  чер¬
ном,  как  сажа,  мазуте.  А  потом  Михаил  выслушал  рапорт  Ла¬
донова,  объявил  всем  ремонтникам  благодарность  и  приказал
вести  бригады  в  батарею.
 —  Видели,  Соловьев  приходил?  —  обернулся  он  к  друзьям.
 —  Я  видел,  —  сказал  Володя.
 —  Про  меня  что-нибудь  говорил?  —  спросил  Герка.
 —  Нет,  лично  тобой  не  интересовался.  Но  потребовал  полный
отчет,  где  люди.
 —  Зачем  бы  это  ему  понадобилось?  —  удивился  Герка.
 —  Вот  и  я  сейчас  тоже  подумал  об  этом,  —  признался  Ми¬
хаил.  —  Может,  действительно  стоит  заглянуть  в  батарею?
 —  Я  ж  предлагал,  —  сказал  Володя  и  повернулся  к  выходу.
Он  взялся  за  ручку  тяжелой,  обитой  железом  двери  мастерской
и  с  силой  толкнул  ее.  И  в  ту  же  секунду  вместе  с  морозным  па¬
ром  в  мастерскую  ворвался  оглушительный  вой  сирены.
 —  Тревога!
 Опережая  друзей,  Михаил  рванулся  из  мастерской.
 Только  у  самой  батареи  его  догнал  Герка.
 Навстречу  им  из  казармы  выбегали  солдаты.
 —  В  парк!  В  парк!  Быстрее  технику  выводите!  Марков,  воз¬
главь  это  дело!  —  на  ходу  командовал  Михаил.  —  Ливанов,
обеспечь  получение  парашютов.  Я  в  штаб!
 Уже  подбегая  к  штабу,  он  снова  вспомнил  о  визите  Соловь¬
ева  и  подумал:  «А  все  же  интересно,  знал  он  о  тревоге  или  так
проверял,  на  всякий  случай?»
 Глава  31
 Они  летели  больше  часа.  Курсом  на  север.  За  бортом  само¬
лета  уже  начинался  рассвет.  Но  в  кабине  по-прежнему  было
376

темно,  матово  светили  лампочки,  и  от  их  мертвенно-синеватого
света  все  лица  и  фигуры  десантников,  и  их  форма,  и  парашюты
виделись  словно  через  дымку.
 В  самолете  было  холодно.  Володя  почувствовал  озноб,  плот¬
нее  прижался  к  стенке  кабины,  удобней  уложил  на  коленях  за¬
пасной  парашют.
 В  другом  конце  кабины  возле  лампочки  Михаил  что-то  кол¬
довал  над  картой.
 «Этот  не  чета  Дроздову,  —  думал  Володя.  —  Мишка  и
вправду  железный.  Этот  не  струсит.  Всегда  будет  впереди  дру¬
гих.  Он  и  через  сутки  и  через  двое,  когда  все  измотаются  и  от
усталости  будут  валиться  с  ног,  он  и  тогда  не  бросит  эту  карту,
будет  что-то  уяснять,  прикидывать,  подсчитывать.  А  надо  —  бу¬
дет  вместе  с  солдатами  копаться  в  машине.  Нет,  не  прав  был
тогда  Соловьев.  Идут  к  Мишке  люди.  И  ничего  в  этом  удиви¬
тельного.  Сколько  он  всего  знает!  И  всегда  начинен  идеями.
И  всегда  в  курсе  всех  событий!  Да,  непросто  его  догонять,
а  надо...»
 Его  мысли  оборвал  голос  штурмана:
 —  Приготовиться!
 Десантники  зашевелились.
 Михаил  закрыл  планшет,  прошел  вдоль  шеренги  солдат  и
остановился  возле  люка.
 Прошло  еще  несколько  секунд,  и  люк  открылся.  В  кабину
хлынул  морозный  пар,  чистый  и  колючий,  какой  бывает  только
высоко  в  небе.  На  табло  вспыхнул  зеленый  сигнал.  Засветилось
слово  «Пошел»,  и  снова  раздался  голос  штурмана:
 —  Пошел!
 Михаил  оглянулся,  ободряющим  взглядом  посмотрел  на  сол¬
дат  и  нырнул  в  люк.  Он  всегда  прыгал  первым.  Даже  тогда,  ко¬
гда  с  батареей  бывал  капитан  Дроздов.
 Спустя  секунду  в  люке  исчез  Ладонов,  потом  Пухов.  И  так
цепочкой,  по  одному,  с  интервалом  в  секунду,  солдаты  броса¬
лись  головой  вниз  в  разлитое  за  кабиной  студеное  море  прохла¬
ды.  Марков  прыгнул  и  почти  сразу  же  почувствовал  рывок  под¬
весной  системы.  Впереди  чуть  выше  мелькнуло  темное  брюхо  са¬
молета  и  сыплющиеся  из  него  фигурки  солдат.  Его  качнуло.
На  момент  самолет  и  все  небо  закрылись  огромным  куполом.
Такие  же  купола  были  видны  под  ним,  сбоку  и  выше  его.  Они
появлялись  в  небе  из  ничего  и  были  похожи  на  разрывы  зе¬
нитных  снарядов.
 Володя  схватился  за  лямки  подвесной  системы  и  осмотрел
купол  своего  парашюта.  Стропы  ровненько,  на  конус,  сходились
к  лямкам.  Это  значило,  что  все  обстояло  благополучно,  и  те¬
377

перь,  если  бы  не  ветер,  можно  было  наслаждаться  медленным,
плавным  падением.  Но  ветер  был  сильным  и  резким.  Он  обжи¬
гал  лицо,  руки,  раскачивал  парашютистов,  как  на  качелях.
 «Разбросает  кого  куда»,  —  подумал  Володя,  заранее  пыта¬
ясь  определить  место  своего  приземления.  Но  все,  что  находи¬
лось  внизу,  было  скрыто  от  глаз  сизым  маревом  предутренних
сумерек.
 Земля  приближалась.  Насколько  охватывал  глаз,  под  ним
внизу  тянулась  равнина,  поросшая  кустами  и  покрытая  снегом.
Отсюда,  с  высоты,  отдельные  кусты  выглядели  пушистыми  ко¬
мочками.  Но  Михаил  по  опыту  знал:  опустись  на  такой  комо¬
чек,  и  издерешься  весь  в  клочья.  Потом  он  стал  разыскивать
платформы.  И  скоро  нашел  их  в  стороне  по  черным  пятнам.
Три  —  совсем  рядом,  одна  возле  другой,  остальные  разбросаны
по  всей  равнине.
 Спокойный  ход  мыслей  оборвался,  едва  Михаил  коснулся
земли.  Сразу  отчетливее  стали  слышны  гул  моторов,  крики  лю¬
дей.  Время  безжалостно  захлестнуло  его  в  тугую  петлю.
 К  Михаилу  подбежал  Крыженко  и  взволнованно  доложил:
 —  Так  что,  товарищ  гвардии  лейтенант  Ливанов  разбился.
 —  Что?!  —  обмер  Михаил.
 —  Гвардии  лейтенант  Ливанов  и  рядовой  Клешня  вдарились
о  землю!  —  повторил  Крыженко.
 Снежная  равнина  вдруг  качнулась  и  поплыла  перед  глаза¬
ми.  Михаил  расстегнул  ворот  гимнастерки.
 —  Ты  точно  знаешь?
 —  Совершенно  точно.  Сам  видел,  как  их  повезли.
 -  Куда?
 —  Туда,  —  махнул  старшина  в  сторону  чернеющего  за  ку¬
стами  леса.
 Михаил  рванулся  с  места  и,  прыгая  саженными  шагами  по
сугробам,  подскочил  к  самоходке.  Влетел  в  броневую  коробку  и
сразу  включился  в  радиосвязь  командира  полка.
 —  Марс!  Марс!  Я  —  Венера.  Я  —  Венера.  Как  слышите?
Прием!  —  несколько  раз  повторил  Михаил,  чувствуя,  как  от
волнения  у  него  дрожит  голос.
 —  Слышу  хорошо!  —  донесся  до  него  словно  из  другого  ми¬
ра  голос  командира  полка.
 —  Товарищ  Марс!  Разрешите  доложить:  имею  реальные  по¬
тери.  По  предварительным  данным,  из  строя  выбыли  гвардии
лейтенант  Ливанов  и  гвардии  рядовой  Клешня.
 —  Знаю.  Подробности  мне  пока  тоже  неизвестны,  —  сухо
378

ответил  Уваров  и,  сделав  небольшую  паузу,  потребовал:  —  До¬
ложите,  где  батарея!
 Эти  слова,  голос,  каким  они  были  сказаны,  сразу  вернули
Михаила  к  действительности.  Он  вскинул  голову  и  пересчитал
двигавшиеся  в  снежной  пыли  установки.  Самоходки  передвига¬
лись  к  лесу.  Солдаты  делали  свое  дело.  Они  выполняли  боевую
задачу.  «Так  вот  бывало  и  на  войне,  —  подумал  Михаил.  —
Кто-то  падал,  но  никакие  жертвы  не  останавливали  живых».
 —  Доложите,  где  батарея*  —  повторил  Уваров.
 —  Батарея  в  полном  составе  выдвигается  к  рубежу  развер¬
тывания!  —  ответил  Михаил  и  привычным  жестом  толкнул
в  плечо  механика-водителя.
 И  механик-водитель,  почувствовав  прикосновение  руки  коман¬
дира,  повел  свою  боевую  машину  вслед  за  теми,  кто  был  уже
на  полпути  к  рубежу,  указанному  командиром  полка.
 —  Хорошо.  Выполняйте  задачу!  —  приказал  Уваров.
 «Я-то  выполню.  Мы  все  выполним...  А  как  Герка?..
И  как  же  все  это  случилось?  Может,  Володька  знает  хоть  что-
нибудь?»
 Михаил  тотчас  же  связался  со  вторым  взводом.  Но  Марков
вообще  ничего  не  слыхал  о  происшедшем,  он  прыгал  одним  из
последних.
 А  самоходки  двигались  все  дальше,  вперед  и  уже  подошли
к  опушке,  на  которой  надо  было  занять  огневые  позиции  и
обеспечить  от  внезапного  нападения  «противника»  высадку  ос¬
новных  сил  полка.  И,  посмотрев  еще  раз  на  заснеженную  рав¬
нину,  Федосеев  распорядился  о  том,  что  в  данный  момент  было
важнее  всего:
 —  Назначаю  временно  командиром  третьего  взвода  старшего
сержанта  Филимонова.  Филимонов,  принимайте  команду!  Лей¬
тенанту  Маркову  выдвинуться  со  взводом  на  правый  фланг.  За¬
нимайте  позиции  на  северных  скатах  высоты  в  квадрате  Ё.  Мое
место  на  левом  фланге.
 Самоходки  быстро  перестроились  на  ходу.  Когда  первый
взвод  под  командованием  сержанта  Галиева  надежно  перекрыл
подступы  со  стороны  замерзшей  реки,  в  небе  послышался  тя¬
желый  гул  многих  транспортников.  Началась  высадка  главных
сил.
 Густая  снежная  навесь,  плотно  прикрывшая  лес,  мешала  на¬
блюдению.  Михаила  нестерпимо  подмывало  вновь  связаться
с  Уваровым  и  узнать  о  Ливанове  и  Клешне  хоть  что-нибудь
еще.  Но  он  понимал,  что  Уваров  по  горло  занят  сейчас  другими
делами,  и  не  решался  отрывать  его.  И  тогда  он  вспомнил  вдруг
о  Крыженко.  Ведь  именно  старшина  первым  доложил  ему  о  слу¬
379

чившемся.  Самоходка  Михаила  круто  развернулась  и,  продира¬
ясь  сквозь  кусты,  рванулась  на  позицию  третьего  взвода.
 Солдаты,  окопав  установки  в  снегу,  сейчас  уже  расчищали
сектора  обстрела.
 Михаил  подозвал  старшину.
 —  Может,  ты  еще  что-нибудь  знаешь,  как  все  это  произо¬
шло?  —  спросил  он.
 —  Мы  тут  уже  все  обсудили,  товарищ  гвардии  старший  лей¬
тенант.  Джаналиев  все  видел,  —  доложил  Крыженко.
 —  Где  Джаналиев?  Джана  лиева  ко  мне!  —  громко  позвал
Михаил.
 —  Джаналиев!  К  комбату!  —  понеслось  от  орудия  к  орудию.
 Младший  сержант  действительно  кое-что  видел.  Но  ничего
вразумительного  рассказать  не  смог.
 —  Эх,  Ливанов,  Ливанов!  —  сокрушался  Михаил.  —  Ведь
столько  раз  прыгал!  И  как  прыгал!  Помните,  тогда  он  самоход¬
ку  увел?  И  почему  он  не  раскрыл  запасной  парашют?  Высота
еще  позволяла  использовать  запасной?
 —  Конечно,  позволяла!  —  уверенно  сказал  Джаналиев.
 —  Непонятно  все  это.  Придется,  товарищи,  еще  ждать.
Узнаю  что,  сообщу.  А  пока  продолжайте  оборудование  огневой
позиции.  Во  взводе  больше  ничего  не  случилось?
 —  Все  в  полном  порядке,  —  доложил  Михаилу  Филимо¬
нов.  —  Я  проверил.  Десантировались  все  благополучно;  оружие,
материальная  часть  в  полной  исправности.
 Филимонов  умело  расставил  самоходки,  позаботился  и  о  ма¬
невре.  В  случае  необходимости  взвод  быстро  мог  переместиться
под  прикрытие  большого  леса  и  этим  самым  надежно  обеспе¬
чить  свой  фланг  от  танков  «противника».  Михаил  отметил  про
себя  все  это  почти  автоматически.
 За  второй  взвод  он  был  спокоен.  И  решил  снова  вернуться
к  Галиеву.  В  небе  стало  тихо.  Очевидно,  полк  выбросился  уже
весь.  Самоходка  Федосеева  по  старому  следу  двинулась  на  ле¬
вый  фланг.
 —  Венера!  Слушай  приказ!  —  прозвучал  внезапно  голос  Ува¬
рова.
 Михаил  сразу  узнал  его  и  весь  превратился  в  слух.
 —  Полк  срочно  выдвигается  в  район  леса,  квадрат  Р.  Выде¬
лите  взвод  в  состав  головной  походной  заставы.  Двумя  взводами
будете  двигаться  в  колонне  главных  сил.  Следите  по  карте.  Мар¬
шрут  движения...  Контрольные  рубежи...  Быть  готовым  к  отра¬
жению  атаки  «противника»  с  направлений...  —  перечислял  Ува¬
ров.
 Михаил  быстро  нашел  по  таблице  квадрат  Р.  От  места  вы¬
380

садки  он  находился  километрах  в  сорока.  Поднял  на  карте  мар¬
шрут.
 —  Кого  решили  выделить  в  ГПЗ  *?  —  спросил  Уваров.
 —  Второй  взвод  Маркова.
 —  Высылайте  его  немедленно.  Кто  принял  третий  взвод?
 —  Старший  сержант  Филимонов.
 —  Хорошо.  Как  настроение  личного  состава?
 —  Конечно,  все  в  порядке!  —  совсем  не  по-уставному  отве¬
тил  Михаил.
 —  Держитесь.  Мне  стали  известны  кое-какие  подробности.
Передайте  солдатам,  что  лейтенант  Ливанов  попал  в  беду,  спасая
товарища.
 —  Что  с  ними?  —  само  собой  вырвалось  у  Михаила.
 —  Держите  со  мной  связь.  Пока  не  знаю.  Выдвигайтесь  на
новые  рубежи!
 —  Есть  выдвигаться  на  новые  рубежи!  —  повторил  Михаил
и  впервые  за  всю  свою  службу  начиная  с  училища  ощутил  вдруг
естественную  суровость  дела,  которому  посвятил  жизнь.  Даже
в  мирное  время  им,  солдатам,  приходилось  во  имя  выполнения
долга  расплачиваться  собственной  кровью.
 Ливанов  также  прыгнул  первым  в  своем  взводе.  Парашют  с
гулким  хлопком  раскрылся  у  него  над  головой.  Его  встряхнуло.
Он  схватился  за  стропы  и  вдруг  вскрикнул  от  неожиданной  боли.
Что-то  тяжелое  ударило  его  в  лицо,  навалилось  на  плечи,  сколь¬
знуло  вниз.  Все  это  произошло  так  стремительно,  что  он  не
успел  ничего  разглядеть.  Но  мысль  его  и  руки  сработали  еще
быстрее.
 ♦  У  кого-то  не  раскрылся  парашют!»  —  догадался  он  и  инстин¬
ктивно  выбросил  вперед  руки  в  надежде  схватить  падавшего.
Правую  руку  его  словно  обожгло  током,  он  что  было  силы  сжал
кулак  —  понял,  что  схватился  за  стропу  чьего-то  нераскрывшегр-
ся  парашюта.  И  сразу  все  мышцы  его  правой  руки  напряглись
так,  что  разжать  ее  не  могла  уже  никакая  сила.  Натянутая,  как
струна,  стропа  впилась  в  кисть  так  глубоко,  что  Герке  показа¬
лось,  пройдет  еще  секунда  и  рука  отлетит  совсем.  Потом,  не¬
много  позднее,  он  понял,  что  жизнь  солдата,  барахтавшегося
внизу,  висит  только  на  этой  стропе  и  что  стоит  ему  лишь  раз¬
жать  руку,  как  тот,  кто  ниже  его,  полетит  на  землю.
 Герка  попытался  перехватить  спасательную  стропу  в  левую
руку,  но  не  мог  до  нее  дотянуться.  А  боль  в  пораненной  руке
*  ГПЗ  —  головная  походная  застава.
 381

стала  совершенно  нестерпимой.  И  Герка  в  конце  концов  не  вы¬
держал  и  закричал:
 —  Перестань  дергаться,  я  же  не  удержу  тебя!
 Солдат  поднял  голову,  и  Герка  узнал  Клешню.
 —  Держись!  —  снова  крикнул  Герка.  —  Держись  и  не  ше¬
велись,  земля  уже  близко.
 А  она  вовсе  не  была  близко  и  даже,  показалось  теперь  Герке,
приближалась  гораздо  медленнее  обычного.
 Но  тут  же  он  заметил,  что  они  обгоняют  других.  Взглянул
вверх:  купол  его  собственного  парашюта  был  перехлестнут  почти
пополам.  Его  обдало  горячим  потом.  Он  знал,  что  это  означает.
И  на  какой-то  миг  даже  перестал  чувствовать  боль  в  руке.  Но
только  на  миг.  Потому  что  руку  уже  невыносимо  жгло  не  толь¬
ко  в  запястье,  но  и  выше  локтя,  и  в  плече.  Ее  словно  налило
расплавленным  свинцом...
 Но  перед  самой  землей  он  нашел  в  себе  силы  и  громко  крик¬
нул  Клешне:
 —  Напряги  ноги.  Удар  будет  сильным!
 И  он  действительно  оказался  сильным,  очень  сильным.  Герку
точно  вдавило  в  снег.  Чем-то  стукнуло  по  ногам.  Тупо  вступило
в  спину.  По  привычке  он  тотчас  же  попытался  вскочить  на  ноги.
Но  не  смог.  В  глазах  потемнело.  Руки  ослабли.  Он  ткнулся  ли¬
цом  в  снег.
 Глава  32
 На  исходе  вторых  суток  связисты  сменили  позывные,  и  те¬
перь  Марс  стал  уже  Сто  первым,  а  Михаила  надо  было  называть
Двадцать  пятым.  За  это  время  полк  проиграл  встречный  «бой»,
попал  в  окружение,  вырвался  через  стык  подразделений  атакую¬
щего  «противника»,  прикрываясь  заслонами,  отошел  в  глубь  ле¬
са  и  оторвался  от  преследования.  В  этих  «боях»  батарея  потеряла
четыре  самоходные  установки.  Посредники  вывели  их  вместе
с  экипажами  из  игры  и  отправили  в  тылы,  где  передали  в  пол¬
ное  распоряжение  хозяйственников.  В  числе  «подорвавшихся»  на
минах  была  и  самоходка  Филимонова.  Когда  посредник  указал
на  нее  пальцем,  Михаил  от  злости  заскрипел  зубами.  Но  спо¬
рить  с  посредником  не  полагалось,  и  волей-неволей  Михаилу
второй  раз  пришлось  назначать  в  третий  взвод  нового  командира.
Им  стал  сержант  Ладонов.  Володя  отпустил  своего  лучшего  сер¬
жанта  без  всякой  радости.  Но  и  ему  пришлось  подчиниться  об¬
стоятельству  и  приказу.
 В  тот  же  день,  к  вечеру,  поступили  новые  сведения  о  Лива¬
382

нове  и  Клешне.  Их  обоих  в  бессознательном  состоянии  доставили
в  ближайшую  районную  больницу.  Врачи  сделали  все  возмож¬
ное,  чтобы  спасти  им  жизнь.  Но  насколько  их  старания  увенча¬
лись  успехом,  не  знал  никто.
 Известие  застало  самоходчиков  на  малом  привале,  когда  они,
заняв  позицию  на  опушке  леса,  собрались  на  короткий  солдат¬
ский  ужин.  Валил  мягкий,  пушистый  снег.  В  лесу  было  глухо
и  темно,  хоть  глаз  коли.  Воспользовавшись  остановкой,  Крыжен¬
ко  вырыл  в  сугробе  нишу,  развел  в  ней  костер  и  подвесил  ведро
со  снегом.  Снег  скоро  растаял,  вода  закипела.  Крыженко  высыпал
в  ведро  горсть  заварки  и,  когда  кипяток  настоялся,  разлил  его
по  котелкам.  Солдаты  с  наслаждением,  пофыркивая  и  обжигаясь,
склонились  над  живительным  горячим  напитком.  Тогда-то  Со¬
ловьев  и  связался  с  Михаилом  по  радио.
 —  Так  что  еще  не  все  потеряно.  Еще  есть  шансы  со  временем
встретить  наших  ребят  живыми  и  здоровыми.  Я  передал  туда,
в  больницу,  что,  если  им  понадобится  кровь  или  еще  что,  мы  все
дадим,  —  сказал  он  в  заключение.
 С  тех  пор  прошли  еще  сутки.  У  людей  слипались  от  бессон¬
ных  ночей  глаза,  ломило  от  усталости  спины.  А  учение  только
входило  во  вторую  фазу:  полк  сам  начал  контратаковать.  Само¬
ходчики  то  подавляли  огневые  точки,  то  отбивали  атаки  танков.
Их  перебрасывали  с  одного  направления  на  другое,  оставляли
в  засадах,  снова  перебрасывали.  По  сравнению  с  этой  нагрузкой
ничтожным  казалось  напряжение  последних  дней.  Но  Михаил
знал,  что  основное  испытание  еще  впереди,  что  вся  проделанная
ими  за  эти  дни  работа,  все  напряжение  сил,  энергии  и  воли  пой¬
дут  насмарку,  если  в  конце  концов  они  не  поразят  настоящих,
реальных  целей.  И  настороженно  поглядывал  на  черные,  отли¬
вающие  лаком  головки  боевых  выстрелов.  Это  главное  испытание
они  должны  выполнить  только  на  «отлично».  Потому  что  оно
действительно  было  для  них  главным.
 Остаток  ночи  самоходчиков  не  беспокоили.  На  позиции  насту¬
пила  тишина.  Только  шумел  под  ветром  лес  да  время  от  време¬
ни  разбуженные  дежурным  механики-водители  запускали  для
прогрева  моторы,  и  тогда  к  монотонному  шороху  ветвей  добавлял¬
ся  басовитый  рев  двигателей.
 Михаила  клонило  в  сон.  Он  поднял  воротник  комбинезона
и,  спрятав  руки  под  мышки,  прижался  к  борту  самоходки.  «Тех¬
нику  подготовили  что  надо.  Тянет  как  зверь...  —  думалось  ему
в  дремоте.  —  Когда  только  успело  насыпать  столько  снегу...  Хо¬
рошо  бы  стрелять  при  ясной  погоде...  Интересно,  как  там  у  Во¬
лодьки  дела?  Разбросали  нас  по  всему  лесу...  А  Герка?  —  Ми¬
383

хайл  даже  вздрогнул  при  этой  мысли,  зябко  поежился.  —  Ну  по¬
чему  так,  если  что  и  случается,  то  обязательно  с  ним?»
 Сна  уже  не  было.  Стало  еще  холодней.  «Если  бы  сейчас  спро¬
сили:  «Чего  хочешь?»  —  сказал  бы:  «Горячую  ванну».  Налил
бы  полную  и  сидел  до  утра...»
 —  Двадцать  пятый!  Двадцать  пятый!  Я  —  Сто  первый.  При¬
ем!  —  услышал  Михаил  голос  Уварова  и  обрадовался:  сейчас
снова  придется  что-то  делать.  Он  тут  же  расстегнул  планшет  и
достал  карту.
 —  Я  —  Двадцать  пятый.  Слышу  хорошо!  —  отозвался  Михаил.
 —  Слушай  приказ!  —  продолжал  Уваров.  —  «Противник»
готовится  к  удару.  Разведкой  обнаружены  две  его  ракетные
установки  в  районе  высоты  в  квадрате  Ю,  скопление  пехоты  на
бронетранспортерах  на  восточной  опушке  леса  Длинного  в  квад¬
рате  Ч.  Ваша  задача  выдвинуться  навстречу  «противнику»  и
уничтожить  его.  Цели  поразить  боевыми  выстрелами.
 «Ну  вот  и  началось  главное  испытание!  Эх,  Герки  нет!  Уж
он  бы  на  стрельбе  отличился!»  —  подумал  Михаил  и  ответил:
 —  Вас  понял.  Вас  понял.
 —  Доложите  ваше  решение.
 Уваров  приказывал,  а  Михаил,  подсвечивая  переноской,  искал
районы  целей  и  обводил  их  черным  карандашом.  Задача,  постав¬
ленная  командиром  полка,  тактически  решалась  не  ахти  уж  как
сложно.  И  если  бы  сейчас  батарея  была  у  Михаила,  что  называ¬
ется,  вся  в  кулаке,  он  без  труда  распределил  бы  цели  между
взводами.  Но  в  том-то  и  получалась  закавыка,  что  сил  у  него
осталось  почти  наполовину  и  разбросаны  они  были  по  разным
направлениям.  Было  и  другое  «но»:  поручить  выполнение  задачи
кому-нибудь  из  сержантов  на  данном  этапе  было  просто  рискован¬
но.  И  хотя  с  резервом  Михаилу  как  командиру  полагалось  оста¬
ваться  самому,  он  принял  решение,  которое  считал  наиболее  це¬
лесообразным.
 —  Сто  первый!  Докладывает  Двадцать  пятый,  —  передал
в  эфир  Михаил.  —  Решил  выдвинуть  второй  взвод  в  засаду  на
рубеж  кустарник,  квадрат  Е  —  излучина  реки,  квадрат  У.  С  за¬
дачей:  встретить  «противника»  на  подступах  к  рубежу  и  уничто¬
жить  в  походной  колонне.
 Две  установки  выдвигаю  к  высоте  в  квадрате  Ц,  с  ходу  ата¬
кую  стартовые  позиции.
 Оставшиеся  силы  выделяю  в  резерв.  Место  сосредоточения
резерва  —  500  метров  восточнее  рубежа  развертывания  второго
взвода.  Повторяю...
 —  Я  понял!  —  услышал  он  голос  Уварова.  —  Ваше  место?
 384

—  Выдвигаюсь  в  район  высоты  в  квадрате  Ц!  —  как  можно
решительнее  доложил  Михаил.
 Пауза  была  недолгой.
 —  Выполняйте!
 И  сразу  сонный  лес  ожил.  Загудели  моторы,  заскрипел  под
стальными  гусеницами  промороженный  снег,  затрещал  под  тя¬
жестью  самоходок  валежник.  Федосеев  еще  отдавал  приказания,
а  самоходки,  вырвавшись  на  опушку,  уже  вытягивались  в  колон¬
ну.
 На  востоке,  в  тылу  самоходок,  небо  уже  побелело,  между  суг¬
робами  протянулись  синие  тени  предрассветных  сумерек.  И  сра¬
зу,  как  только  машины  тронулись  с  места,  Михаил  почувствовал,
как  ускорило  бег  медленно  тянувшееся  время.  Михаил  сам  уже
несколько  раз  смотрел  на  часы  и  знал,  что  то  же  самое  делают
сейчас  многочисленные  посредники  и  руководители  в  штабе  уче¬
ний.  Знал  по  опыту,  что,  пока  самоходки  стояли  в  лесу,  о  них
вроде  бы  все  забыли.  Но  теперь,  когда  они  устремились  вперед,
каждый  оставленный  ими  позади  километр  брался  на  учет,  каж¬
дый  пройденный  рубеж  будет  фиксироваться  по  меньшей  мере  на
десятках  больших  и  малых  циферблатов.
 Где-то  в  стороне  пробивался  через  снежные  заносы  со  своим
взводом  Володя.  Его  маршрут  был  значительно  короче.  И  цели
для  них  были  подготовлены  разные.  Но  Михаилу  непременно
хотелось  открыть  огонь  первым.  Он  любил  эти  негласные  сорев¬
нования.  И  всегда  радовался,  когда  ему  удавалось  выигрывать
их.
 В  зажатой  между  двумя  сопками  лощине  Михаил  дал  коман¬
ду  Галиеву  свернуть  на  маршрут  второго  взвода  и  следовать  по
нему  до  района  сосредоточения  резерва.  Галиев  отвалил  влево.
Михаил  проводил  его  взглядом  и  поднял  к  глазам  бинокль.  Вы¬
сота  в  квадрате  Ю  сразу  стала  видна  как  на  ладони.  Невысокая,
пологая  скалистая  сопка.  Северные  склоны  ее  были  густо  покры¬
ты  лесом.  А  на  самой  вершине  вышка,  на  ней  люди,  а  над  ними
красный  флаг.
 —  Так  вот  куда  выбрасывали  саперный  взвод,  позиция  навер¬
няка  охраняется!  —  сразу  решил  Михаил  и  скомандовал:  —
Принять  левее!  Круче!  К  лесу!
 Самоходка  резко  повернулась,  и  скоро  по  ее  стальному  борту
заскребли  колючие  лапы  елей.
 —  Стой!  —  приказал  Михаил,  вытирая  мгновенно  вспотев¬
шее  от  волнения  лицо.  «Мое  счастье,  что  впереди  были  кусты.
Влетел  бы  сейчас,  как  кур  в  ощип!  Вот  Володька  наверняка  кра¬
дется,  как  лиса!  Где  же  эти  чертовы  установки?»
 25  Приложение  к  ж-лу  «Сельская  молодежь»,  том  2
 385

Теперь  никакая  сила  не  заставила  бы  его  двинуться  с  места
без  разведки.  Михаил  еще  раз  внимательно  осмотрел  склоны  вы¬
соты  и,  не  увидев  ничего  похожего  на  цели,  выслал  вперед
своего  заряжающего.
 —  Смотри,  гвардеец,  в  четыре  глаза.  Запомни  все,  что  уви¬
дишь,  и  на  крыльях  обратно!  —  напутствовал  он  солдата.
 Заряжающий  встал  на  лыжи  и  скрылся  в  кустах.  Ждать  его
пришлось  недолго.  Минут  через  двадцать  солдат  появился  возле
командирской  машины.
 —  Ну?  —  нетерпеливо  подался  навстречу  ему  Михаил.  И  ког¬
да  солдат  изобразил  высоту,  вышку,  лес  и  затаившиеся  на  его
опушке  цели,  Михаил  крякнул  с  досады  —  не  надо  было  торо¬
питься.  Но  успокоился,  в  конце  концов,  и  объяснил  командиру
второй  установки  план  совместных  действий.
 —  Вот  так  и  будем  двигаться  по  самой  кромке.  Ты  первым,
я  за  тобой.  И  как  только  я  вырвусь  вправо,  останавливайся  и  бей
по  ближней  цели  с  короткой  остановкой.  Но  помни:  тебе  отпу-
щёно  всего  три  снаряда.
 —  Долго,  однако,  ищут  цели,  —  не  выдержав  ожидания,  ска¬
зал  стоявший  рядом  с  Уваровым  генерал.  —  Им  еще  по  лощине
двигаться,  а  «противник»  уже  занял  стартовые  позиции.
 —  По  времени  самоходки  должны  подойти,  —  глухо  ответил
Уваров  и,  прищурив  воспаленные  от  бессонницы  глаза,  в  который
уже  раз  за  это  серенькое  утро  взглянул  на  мельтешащую  тенями
снежную  гладь.  Но  лощина  оставалась  пустой.  На  сердце  у  под¬
полковника  шевельнулась  тревога.  «Неужели  не  могут  пробиться
через  заносы?..»
 Генерал  дал  команду,  и  обеспечивающее  стрельбы  подразде¬
ление  подняло  две  мишени,  имитирующие  ракетные  установки.
Отсюда,  с  вышки,  они  были  похожи  на  слонов,  задравших  кверху
хоботы.
 —  А  сколько  еще  они  будут  обходить  противотанковые  сред¬
ства,  —  заметил  кто-то  из  посредников  и  наметанным  взглядом
окинул  затуманенную  дымкой  даль.
 —  Успеют!  Должны  успеть!  —  машинально  ответил  Уваров,
чувствуя,  что  сам  начинает  тревожиться  не  на  шутку.  И  было
от  чего.  Он-то  знал:  задранные  к  небу  «хоботы»  постоят,  постоят
да  и  скроются,  что  должно  будет  означать:  пуск  произведен  —
с  позиции  уходи.  И  тогда  ищи-свищи  ветра  в  поле,  как  хочешь
спеши,  все  уже  будет  бесполезно.
 То  ли  ветер  стих  в  этот  момент,  то  ли  изменил  свое  направ¬
ление,  но  до  слуха  Уварова  откуда-то  сбоку  донесся  знакомый
шум  моторов.  Подполковник  сразу  уловил  его.  Обернулся...  и  не
поверил  своим  глазам.  Осыпая  снег  с  кустов  и  елей,  две  само¬
386

ходные  установки  напористо  двигались  вперед  по  самой
опушке.
 «Откуда  же  они  взялись?»  —  удивился  Уваров  и  поднял
к  глазам  бинокль.
 А  шум  моторов  услыхали  и  генерал,  и  другие  стоявшие  на
вышке  офицеры:  все,  как  по  команде,  повернулись  в  ту  сторо¬
ну.
 Самоходки,  подминая  под  себя  густую  поросль  кустарника,
вдруг  перестроились  в  линию.  И  тогда  та,  что  шла  головной,  на
секунду  остановилась.  Из  ствола  орудия  мелькнуло  желтое  пла¬
мя.  Над  лощиной  и  окружавшими  ее  сопками  прокатился  гром¬
кий  раскат  выстрела.  Уваров  перевел  свой  бинокль  на  цель.
И  скорее  почувствовал,  чем  увидел,  что  цель  поражена.
 Тут  же  раздался  второй  выстрел.  И  второй  «слон»  качнул¬
ся.  Головная  установка  вела  огонь  с  коротких  остановок.  Один  за
другим  прогремели  еще  четыре  выстрела.  И  тут  же  самоходки
скрылись  в  лесу.
 Все  это  произошло  так  быстро,  что  присутствующие  на  вышке
даже  не  успели  обменяться  впечатлениями.
 —  Хорошо  учите  людей,  подполковник,  —  улыбаясь  широко,
похвалил  Уварова  генерал.  —  Действуют  инициативно  и  дерзко!
 —  Все-таки  очень  интересно,  как  они  сюда  попали?  —  пожал
плечами  посредник.
 —  По-суворовски,  как  снег  на  голову,  —  подвел  итог  гене¬
рал.  —  Я  лично  вижу  в  этом  лишь  умелый  маневр.  И  никаких
нарушений:  директриса  выдержана,  дистанция  стрельбы  —  то¬
же.  Молодцы!
 —  А  вот  и  второй  взвод  выходит  на  огневой  рубеж,  —  до¬
ложил  Уваров  генералу  и  указал  в  сторону  южного  ската.
 Генерал  посмотрел  на  часы.
 —  По  времени  и  эти  вышли  точно,  —  отметил  он  и  припал
к  стереотрубе.  —  Посмотрим,  каковы  будут  результаты  стрельбы.
 Глава  33
 Утром  следующего  дня  Уваров  вызвал  Федосеева  к  себе.
Подполковник  был  доволен  высокой  оценкой,  которую  проверяю¬
щие  дали  батарее.  Но  Михаил  сразу  понял  по  выражению  лица
командира,  что  вызвал  он  его  вовсе  не  для  поздравлений.
 —  Бери-ка  машину  и  поезжай  в  больницу.  Два  дня  уже
нет  оттуда  никаких  вестей.  Узнай  все  хорошенько  сам.
 —  Понял!  —  ответил  Михаил.  —  Разрешите  взять  с  собой
Маркова?
 25*
 387

—  А  кто  останется  с  батареей?
 —  Старшина.  Сержанты.  Я  за  них  совершенно  спокоен.  Все
будет  в  полном  порядке,  —  заверил  подполковника  Михаил.
 —  Ладно.  Бери,  —  согласился  Уваров.
 Через  час  «газик»  вез  друзей  в  далекий  районный  центр.
Говорить  по  дороге  ни  о  чем  не  хотелось.  Обоих  давила  уста¬
лость.  И  едва  машина  вырулила  на  большак,  их  словно  свинцом
сразил  тяжелый,  как  ненастная  осенняя  ночь,  сон.  Михаил  прос¬
нулся,  только  когда  въезжали  в  городок.  И  сразу  вспомнилось,
куда  и  зачем  они  едут.  И  еще  ему  вспомнился  последний  тот
разговор  насчет  Лены,  бурная  и  такая  искренняя  реакция  Герки.
А  ведь  он  до  сих  пор  об  этой  встрече  не  сказал  Володе  ни  сло¬
ва!..  От  этой  мысли  Михаилу  стало  не  по  себе,  кабина  машины
показалась  душной,  нечем  стало  дышать.  Михаил  заерзал  на
сиденье,  закурил,  несколько  раз  глубоко  затянулся  и  вдруг
хлопнул  водителя  по  плечу.
 —  Стой!  —  приказал  он.
 Водитель,  ничего  не  понимая,  нажал  на  тормоза.  «Газик»
несколько  метров  прополз  юзом  и  послушно  остановился.
 —  Давай  выйдем,  —  предложил  Михаил  Володе.
 Володя  с  удивлением  посмотрел  на  него,  но  возражать  не
стал.
 —  А  ты  поезжай  в  больницу  и  жди  нас  там,  —  приказал
Михаил  солдату  и  захлопнул  дверцу.
 На  улице  ему  стало  легче.
 —  Давно,  старик,  гложет  меня  совесть,  —  заговорил  Миха¬
ил.  —  Ввязались  мы  тут  с  Геркой  в  одно  дело.  Дурака,  конечно,
сваляли.  А  особенно,  кажется,  я  отличился.  Мне  бы  тебе  давным-
давно  обо  всем  рассказать  надо  было.  А  я  почему-то  тянул,  раз¬
думывал.
 —  Ты  о  чем  это?  —  остановил  его  Володя.
 —  Насчет  Лены...
 —  Не  надо  ничего  рассказывать,  —  попросил  вдруг  Володя.
 —  Нет,  теперь  уж  молчать  ни  к  чему!  —  заупрямился  Ми¬
хаил.
 —  Все  равно  не  надо,  —  снова  попросил  Володя.  —  Я  все
знаю.  Сам  догадался.  Я  не  слепой.  А  недавно  и  Лена  подтверди¬
ла.  Так  и  сказала:  «Ты  любишь  меня,  я  люблю  его,  а  он  любит
своих  солдат».  Ну  да  ладно,  все  это  уже  в  прошлом.  Мне  давно
надо  было  рассказать  тебе  обо  всем...
 Володя  говорил  безо  всякой  рисовки  и  обиды.  И  Михаил  на¬
чал  успокаиваться:  он  приготовился  было  к  длинному  разговору,
а  все  оказалось  так  просто.
 —  И  получается,  что  она  сильнее  нас  с  тобой.  И  прямее.  Уж
388

если  полюбит,  то  всерьез,  —  совершенно  спокойным  голосом
сказал  Володя  и  испытующе  посмотрел  на  Михаила.
 —  Меня  это  не  касается!  —  махнул  рукой  Михаил.
 —  Не  горячись!  Это,  конечно,  дело  твое.  Но  подумай  снача¬
ла.  Не  отмахивайся.  —  Володя  помолчал.  —  Эти  дни  я  много
размышлял  и  хочу  тебя  попросить.  Отпусти  ты  меня  отсюда.
 —  Куда?  —  опешил  Михаил.
 —  В  академию.  Я  бы  в  нашу  артиллерийскую  на  инженер¬
ный  факультет  с  удовольствием  пошел.
 —  Ты  серьезно?
 —  Вполне.  Все  обдумал.  Так  всем  нам  надо.
 Михаил  на  минуту  замолчал.
 —  Не  знаю,  как  насчет  артиллерийской,  но  что  в  радиотех¬
ническую  у  нас  в  полку  есть  две  разнарядки  —  так  это  точно.
Если  все  обдумал,  подавай  рапорт,  —  сказал  он.  —  Я  уверен,
Уваров  поддержит.  Попрошу  его.  Думаю,  мне  не  откажет.
 Дальше  они  шли  по  какому-то  узенькому  переулку,  пока  не
уперлись  в  высокий  дощатый  забор.  Увидели  свой  «газик»,  *  во¬
рота  и  зашли  во  двор  больницы.
 В  приемном  покое  было  светло  и  жарко,  пахло  карболкой,
эфиром  и  еще  чем-то  медицинским.  В  углу  на  длинной  деревян¬
ной  скамейке  сидели  две  женщины.  Третья,  стоя  спиной  к  ним,
заглядывала  в  полуоткрытую  застекленную  дверь.  Когда  они
переступили  порог  и  застучали  своими  коваными  сапогами,  она
оглянулась,  и  они  увидели,  что  это  была  Шура.
 Она  молча  двинулась  им  навстречу.  По  лицу  ее  текли  слезы.
Губы  свело.
 —  Ой,  ребята,  милые!  Я  тут  уже  второй  день!  —  застонала
Шура.  —  Телеграммой  меня  вызвали.
 —  Жив?
 —  Не  знаю.  Второй  раз  оперируют!  А  солдат  жив.  Только
ногу  сломал.
 —  А  врачи  что  говорят?
 —  Ничего.  Все  они  там,  в  операционной,  —  махнула  Шура
рукой  в  сторону  стеклянной  стены  в  конце  коридора  и  снова
всхлипнула.  —  Да  что  же  это  такое?  Так  все  хорошо  у  нас  бы¬
ло...  Свадьбу  собирались  сыграть...
 —  Подожди,  Шурок!  —  погладил  ее  по  голове  Михаил.  —
Рано  еще  убиваться.  Давай,  Володька,  раздевайся,  возьми  у  са¬
нитарок  халат  и  дуй  к  операционной.
 Володя  ушел.
 —  Так  все  у  нас  хорошо  началось,  —  не  переставала  всхли¬
пывать  Шура.  —  Ведь  ребенок  скоро  будет.
 389

—  Да  не  торопись  ты  его  хоронить!  —  остановил  ее  Миха¬
ил.  —  И  рано  еще  о  нем  причитать.  Раз  операция  идет,  значит
врачи  на  что-то  надеются.  Не  бойся,  одна  не  останешься...
 —  Не  надо  мне  никого.  Его  хочу,  —  сказала  Шура  и  растер¬
ла  по  лицу  слезы.  —  Володя  вон...
 Михаил  обернулся,  Володя  почти  бежал  по  коридору.
 —  Будет  жить!  —  крикнул  он  через  весь  коридор  так,  что
женщины,  сидевшие  на  скамейке,  даже  привстали.  —  Будет!
Сейчас  врач  сам  все  расскажет.
 Володя  налетел  на  Шуру,  подхватил  ее  под  руки  и  закружил,
как  былинку.  Михаил  едва  остановил  его.
 —  Нашел  место,  ненормальный!  Расскажи  все  толком!
 —  Будет  жить!  И  в  строй  вернется!  —  повторил  Володя
и  громко  чмокнул  Шуру  сначала  в  правую,  а  потом  и  в  левую
щеку.
 Не  сговариваясь,  все  трое  бросились  по  коридору  к  той  стене,
за  которой  врачи  вот  уже  час  колдовали  над  Геркой.
 Из  операционной  вышел  хирург.  Немолодой  уже,  высокий,
худощавый,  в  белом  халате  и  колпаке,  из-под  которого  высовы¬
вались  жиденькие  пряди  седых  волос,  и  сказал:
 —  Посторонитесь,  молодежь,  —  и  сделал  жест  рукой.
 Володя,  Михаил  и  Шура  прижались  к  стене.  Стеклянные
двери  операционной  раскрылись  настежь.  По  коридору  разлился
ровный  яркий  свет.  Из  операционной  вышел  еще  один  хирург.
А  за  ним  санитары  выкатили  стол,  на  котором  лежал  Герка:
бледный,  взъерошенный  и  вспотевший,  безжизненные  глаза  его
смотрели  куда-то  в  пустоту.  Шура,  увидев  его,  сразу  вся  подоб¬
ралась  и  наклонилась  вперед,  словно  хотела  броситься  к  нему.
Михаил  вовремя  обнял  ее  за  плечи  и  прижал  к  стене.  Санитары,
не  торопясь,  провезли  Герку  куда-то  дальше  по  коридору.  И  то¬
гда,  проводив  его  взглядом,  Шура  всхлипнула  снова:
 —  Он  же  не  смотрит!
 —  Это  последствие  наркоза,  —  успокоил  ее  второй  хирург.  —
Это  пройдет.
 —  А  вот  остальное,  доктор?  —  спросил  Михаил.
 —  Тоже  пройдет...  Но  не  скоро,  —  сказал  другой,  с  седыми
волосами.  —  Переломы  срастутся.  Он  еще  молодой.  А  вот  голова,
это  серьезно.
 —  А  жить-то,  жить-то  он  будет?  —  будто  не  понимая,  о  чем
они  говорят,  переспросила  Шура.
 Хирурги  переглянулись.  И  как  показалось  друзьям,  их  устав¬
шие  лица  осветились  на  миг  каким-то  внутренним  светом.
 —  Жизни  его  уже  не  угрожает  ничто,  —  сказал  седой.  —
390

Просто  я  хочу  вас  предупредить,  что  он  еще  не  завтра  вернется
в  строй.
 —  А  солдат  как?  —  спросил  Михаил.  —  Он  ведь  тоже  наш.
 —  Этот  совсем  молодцом,  —  улыбнулся  хирург  и  достал  из-
под  халата  портсигар.  Он  раскурил  папиросу,  сделал  несколько
глубоких  затяжек  и,  разогнав  рукой  дым,  продолжал:  —  Солдат
все  свою  кровь  предлагает  для  переливания  командиру.  И  кля¬
нется,  что  будет  за  ним,  лишь  только  сам  встанет  на  ноги,  как
нянька  ходить...  Так  что  все,  молодые  люди,  будет  хорошо,
 В  конце  марта  Володя  уезжал  сдавать  предварительные  экза¬
мены  в  академию.  Проводить  его  на  вокзал  пришли  Михаил,  Ле¬
на,  Шура,  Муравьев  и  даже  Елизавета  Ивановна.  Герка  передви¬
гался  еще  с  трудом.  Да  и  с  дочкой  тоже  надо  было  кому-то  по¬
сидеть.  Вот  он  и  остался  дома.

Об  авторах
 Бесконечный  ветер  жизни
 Жизнь  этого  поколения  началась  вскоре  после  того,  как  от¬
гремели  бои  гражданской  войны  и  история  отмерила  стране
около  двух  десятилетий  мирной  жизни,  впрочем,  это  тоже  были
годы  битв,  борьбы,  борьбы  за  социалистическое  переустройство
общества,  за  каждого  его  гражданина.
 Этому  поколению  с  самого  рождения  страна  вручала  самые
светлые  идеалы,  давала  в  пример  судьбы  героических,  кристаль¬
но-чистых  рыцарей  революции,  дарила  лучшие  песни,  доверяла
безотлагательные  дела,  воспитывала  интернациональные  братские
чувства  к  борющимся  народам  за  рубежом,  чувство  причастности
к  победительному  шествию  социальных  и  духовных  преобразова¬
ний  социализма.
 Они  оказались  достойными  своей  эпохи,  мальчики  двадцатых
годов,  юноши  тридцатых,  солдаты  «сороковых-роковых».
 Юрий  Бондарев  —  один  из  них.  Начало  войны  застало  его
школьником.  Но  уже  в  августе  1942  года  он  уходит  на  фронт
добровольцем.  Боевое  крещение  принимает  солдат,  потом  сер¬
жант  Бондарев  под  Сталинградом,  «по  горячему  снегу  фронто¬
вых  дорог»  идет  затем  он,  офицер-артиллерист,  вместе  с  боевы¬
ми  товарищами  через  всю  страну,  на  Запад,  форсируя  Днепр,
ведя  бои  за  освобождение  Польши,  Чехословакии;  он  дважды
ранен,  имеет  четыре  награды.
 Затем,  как  у  миллионов  бойцов,  стоявших  «под  ружьем»
в  нашей  армии,  —  встреча  радостных  дней  Победы,  демобилиза¬
ция,  возвращение  в  «тишину»  мирных  дней.
 Не  сразу  пришло  счастливое  осознание  своего  пути,  един¬
ственно  необходимого  призвания.  Но  вот  выбор  сделан  —  Юрий
Бондарев  проходит  творческий  конкурс  и  поступает  в  Литера¬
турный  институт  имени  А.  М.  Горького.  Первые  опыты,  первая
публикация  в  1949  году  —  рассказ  «В  пути»  в  журнале  «Смена»
(о  счастливом  состоянии  молодого  автора  мы  прочтем  спустя  го¬
ды  в  романе  «Берег»),  первая  книга,  сборник  рассказов  «На  боль¬
шой  реке»  выходит  в  1953  году;  поездки  по  стране,  изучение,
«вбирание»  разнообразного  жизненного  материала,  мучительный
и  радостный  процесс  познания  и  самопознания.
 Но  только  через  годы,  через  десять  лет,  в  душе  его  «очну¬
лись»  для  воплощения  в  творчестве  война  и  человек  на  этой
войне.  Чтоб  писатель  мог  сказать  о  ней  так,  как  до  Ю.  Бондаре¬
ва  не  говорил  никто  из  его  товарищей  по  перу.  И  с  той  поры
война  остается  основным  и,  может  быть,  даже  главным  жизнен¬
ным  материалом,  откуда  приходят  к  читателю  литературные  ге¬
рои  писателя.
 ...«Хочу  жить  сто  лет,  нарожу  назло  себе  и  всем  десять  де¬
тей.  Ты  представляешь,  десять  очаровательных  мордочек  за  сто¬
лом,  у  всех  белые  головки  и  измазанные  кашей  рты?»  —  так
говорила  лейтенанту  Кузнецову  Зоя,  санинструктор  Зоя  Елагина,
и  ее  темные  блестящие  глаза  улыбались.  И  смешно  подрагивали
кончики  длинных  бровей.  Они  стояли  в  метельном  декабре
392

в  окопе  на  истерзанной  немецкими  танками  и  самоходками  ста¬
линградской  земле,  среди  ночного  безмолвия  временной  пере¬
дышки.  Зоя,  пережившая  вместе  с  полком  нечеловеческое  на¬
пряжение  многочасового  недавнего  боя,  натиск  тысяч  смертей,
мечтала  о  будущем,  шутила,  ласково,  жалостливо  вглядываясь
в  опаленные  и  обмороженные  лица  своих  «милых  мальчиков»  —
артиллеристов  батареи.  А  через  несколько  часов  они  принесли
в  тот  же  окоп  на  окровавленной  шинели  ее  маленькое  тело  —
«она  лежала  на  боку,  по-детски  туго  собравшись  калачиком,  как
будто  спала».  Смерть  —  несправедливая,  слепая,  чудовищно-про¬
тивоестественная  —  отделила  Зою  теперь  от  общей  судьбы  остав¬
шихся  в  живых  бойцов  батареи,  а  их,  ее  товарищей,  обездолила
и  осиротила...
 Так,  на  пронзительной,  трагической  ноте,  в  романе  «Горячий
снег»  обрывается  жизнь  одной,  может  быть,  самой  привлекатель¬
ной,  самой  яркой  из  героинь  Юрия  Бондарева.  И  гибелью  Зои,
этого  светлого  лучика  в  смерче  боя,  олицетворяющей  чистоту,
нравственную  прочность,  великую  женскую  жертвенность,  вра¬
чующую  нежность  и  незащищенность,  писатель  вновь  подчерки¬
вает  неизмеримость  цены,  заплаченной  советским  народом  «в  той
великой  и  правой  войне»...
 Одну  из  своих  книг,  заметки  о  литературном  труде,  Ю.  Бон¬
дарев  назвал  «Взгляд  в  биографию».  Но  и  все  остальные  его
книги  —  в  той  или  иной  мере  —  отраженная  через  «художе¬
ственную  призму»  искусства  часть  собственной  жизни,  душевного
опыта  своих  ровесников,  нравственного  мира  современника.
 Неоспоримы  суждения  тех  критиков,  которые  обозначают
творчество  Юрия  Бондарева  как  «исповедь  поколения»,  «био¬
графию  поколения»,  представляют  писателя  говорящим  по  пра¬
ву  «от  имени  поколения».  Все  это  так:  ведь  и  сам  Ю.  Бондарев
писал,  что  «каждый  неравнодушен  к  своему  поколению  и  хочет
напомнить  о  нем  с  ревнивой  любовью».  В  своих  литературно¬
критических  и  публицистических  работах  он  замечает:  «мысль
о  том,  что  я  еще  так  мало  рассказал  о  близких  по  жизненному
опыту  мне  людях,  постоянно  беспокоит  меня».  Писатель  привел
в  свои  книги  этих  людей,  героев,  в  которых  эпоха  строительства
социализма  воспитала  принципиально  новые  черты:  беззавет¬
ную  любовь  к  Родине,  революционную  одержимость,  веру  в  бу¬
дущее,  самоотверженность,  чувства  коллективизма  и  интерна¬
ционализма.
 Однако  ведь  и  в  творчестве  ряда  писателей  его  поколения
можно  нащги  столь  же  ревниво  оберегаемую  любовь  к  этому  по¬
колению,  душевный  опыт  которого  каждый  переплавляет  в  сво¬
их  книгах  с  разной  степенью  гражданского  мужества,  социаль¬
ной  зрелости  и  художнического  таланта.
 Творчество  же  Юрия  Бондарева  отмечено  при  этом  особен¬
ностью  взгляда  на  человека  в  пространстве  и  времени.  Из  био¬
графии  поколения  тех,  кто  встретил  Великую  Отечественную
войну  восемнадцатилетним,  кто  после  победы  вступил  в  мирную
жизнь,  имея  за  плечами  всех-то  «университетов»  —  «десять  клас¬
сов  и  четыре  года  войны»,  писатель  отбирает  самые  суровые,
исполненные  драматизма  и  мужества  страницы.
 В  жизненной  реальности,  проблемах  времени  и  общества,
в  том,  что  было  со  «страной,  или  в  сердце  было  в  моем»,  он
ищет  ситуации,  где  противоборство  идей,  нравственных  законов
393

жизни,  обстоятельств  бытия,  противостояние  характеров  и  стра¬
стей  человеческих  достигает  как  бы  «наивысшей  точки  боя».
 Перелом  в  этой  борьбе  —  в  чью  он  будет  сторону?  возвы¬
шается  ли  при  этом  человек?  совершенствуется  ли  общество?  —
вот  что  занимает  писателя,  вот  за  чем  он  следит  в  действиях  и
судьбах  своих  героев,  не  «подсказывая»  и  не  «подыгрывая»  им.
 В  книгах  Юрия  Бондарева  идет  непрерывный  яростный  бой:
бой  жизни  —  со  смертью,  человечности  —  с  жестокостью,  люб¬
ви  —  с  ненавистью,  самоотверженности  —  с  корыстью,  предан¬
ности  —  с  предательством,  оптимизма  —  со  скепсисом.
 Отбор  материала,  вбирающего  в  книгах  Бондарева  узловые
моменты  жизни  нашего  общества,  сразу  ставит  писателя  перед
задачей  воссоздавать  действительность  без  скидок  и  недомол¬
вок.  И  вместе  с  тем  этот  материал  требует  от  художника  пре¬
образования  правды  жизни  в  правду  искусства,  доведение  ее,
по  выражению  самого  писателя,  до  нравственного  осознания
правды.
 Расстояние  между  двумя  точками  измеряется,  как  известно,
прямой.  Путь  художника  от  самого  первого  несовершенного
рассказа  до  публикации,  принесшей  писателю  наибольшее  твор¬
ческое  удовлетворение  и  широкое  признание  читателей  и  кри¬
тики,  не  изобразишь  и  в  сложнейшей  диаграмме:  «кривая»  твор¬
ческого  роста  даже  в  тех  «точках»,  куда  она  порой  опускается
с  высоты  «пика»  подлинного  успеха,  в  сущности,  тоже  знак
определенного  вклада  в  личный  писательский  арсенал  творче¬
ского  опыта,  тоже  поступательное  движение  к  постижению  худо¬
жественной  истины,  к  сигнальным  огням  мастерства,  ибо  не-
поддавшийся  материал  учит  взыскательности,  выдержке,  му¬
жеству  отсекать  лишнее,  требует  поиска  более  тонкого  творче¬
ского  инструмента.
 Ни  у  одного  художника  «кривая  роста»  и  не  выглядит  эта¬
кой  крутой,  уверенно  взмывающей  ввысь  параболой:  путем  проб
и  ошибок  идет  постоянный  поиск,  нащупывание,  разведка  новых
форм,  в  которые  наиболее  полно  и  рельефно  отольется  правда
эпохи,  смысл  ее  деяний,  и  происходит  усовершенствование,  пе¬
реоснащение  художественных  средств,  с  помощью  которых  за¬
мысел  писателя  самым  верным  путем  придет  к  сердцу  и  разуму
читателя.  Так  и  у  Ю.  Бондарева,  к  примеру,  жгучесть  социаль¬
но-нравственного  материала  «Родственников»  не  получила  на
плацдарме  небольшой  повести  полного,  углубленного,  свойствен¬
ного  манере  писателя  психологического  обоснования.  Писатель
переполнен  эмоционально,  его  гражданское  чувство  обострено
в  этой  далеко  не  семейной  драме.  В  повести  есть  некоторая  пе¬
ренасыщенность  конфликтов.  А  ведь  еще  в  «Последних  залпах»
справедливо  замечал  Дима  Новиков:  «Надо  ненавидеть  молча».
Но  повесть  «Родственники»  писалась  до  романа  «Горячий  снег»,
и,  может  быть,  ее  издержки  обернулись  определенным  уроком
для  писателя.  В  романе  соразмерны  —  и  с  точки  зрения  эсте¬
тики  и  правды  жизни  —  все  краски,  и  звуки,  и  чувства.  Харак¬
терный  для  Ю.  Бондарева  прием  контраста  здесь,  в  этой  поли¬
фонии  жизни,  особенно  необходим  и  используется  мастерски.
Так  вот,  обогащенный  опытом,  писатель  делает  существенный
шаг  в  своем  мастерстве.
 От  лирических  рассказов  и  новелл  почти  пейзажного  ри¬
сунка  шел  писатель  к  первой  повести  «Юность  командиров»,  по¬
394

вести,  на  которой  испытывал  и  наращивал  свою  «боеготовность»
к  осваиванию  более  глубоких  пластов  жизни,  изображению  су¬
деб  людей  и  движения  их  характеров.  И  вот  новый  качествен¬
ный  рывок,  повесть  «Батальоны  просят  огня»  —  может  быть,
одна  из  наиболее  совершенных  повестей  писателя,  органично  со¬
четающая  яркую  литературную  форму,  выверенную  композицию
с  остродраматическим,  пронизанным  героическим  пафосом  жиз¬
ненным  содержанием.  И  вновь  поиски.  Чтоб  затем  в  повести
«Последние  залпы»  бой  под  Касно  был  не  просто  еще  одним
боем,  еще  одним  эпизодом  войны,  но  чтоб  была  высвечена  но¬
вая  драма  жизни  и  в  этом  свете  можно  было  бы  зорче  всмотреть¬
ся  в  человека...
 ...Перед  батареей  капитана  Новикова  поставлена  боевая  за¬
дача:  не  допустить  прорыва  окруженной  под  польским  городом
Касно  группировки  немцев,  которые  рвутся  из  котла  через
ущелье  в  Чехословакию;  там,  под  Марице,  восставшие  партиза¬
ны-словаки  ждут  прихода  советских  войск,  прорыв  гитлеровцев
будет  означать  подавление  восстания.
 Как  и  в  других  произведениях  Ю.  Бондарева  о  войне,  дей¬
ствие  в  повести  «Последние  залпы»  протекает  лишь  день-два,  ее,
в  сущности,  можно  назвать  историей  одного  боя.  А  всякую  исто¬
рию  делают  люди.  Значит,  повесть  о  людях,  отдавших  этому
бою  свое  мужество,  высокое  воинское  умение,  личную  храбрость,
здоровье,  жизнь.  Разные  люди  обращаются  в  батарее  «самого
молодого  капитана»  дивизиона  Димы  Новикова:  уже  зрелый  че¬
ловек,  отец  семейства,  сдержанно-мужественный  парторг  Сапры¬
кин;  совсем  юный  младший  лейтенант  Витя  Алешин,  мечтаю¬
щий  заслужить  в  бою  солдатскую  медаль  «За  отвагу»;  трусова¬
тый  подносчик  снарядов  Ремешков,  обретший  в  этом  бою  необ¬
ходимое  мужество  и  стойкость;  лихой,  болезненно  самолюби¬
вый,  но  дерзкой  храбрости  командир  взвода  лейтенант  Сергей
Овчинников;  неугомонные  балагуры  Порхонько  и  Горбачев;  на¬
ивный,  трогательный  крестьянский  паренек,  связист  Колоколь¬
чиков;  санинспектор  Лена  Колоскова,  разделившая  с  бойцами
тяготы  кровавого  боя.
 Лишь  какие-то  двести  метров  отделяют  наши  позиции  от  пе¬
редовой  противника,  бойцы  слышат  в  часы  передышки  звуки
немецкого  патефона,  хруст  вражеских  сапог  по  пустым  гильзам.
 И  на  этом  плацдарме  советские  бойцы  —  артиллеристы  бата¬
реи  принимают  бой  с  танками  врага.  И  гибнут  один  за  другим
в  неравном  сражении.  «Там  не  раздавались  голоса,  не  вспыхивал
огонек  зажигалки,  прикрытый  полой  шинели,  не  звучали  шаги
в  ходах  сообщения,  не  сменялись  часовые.  Там  в  пятидесяти
метрах  от  блиндажа  лежали  те,  кто  еще  утром  откликался  на
фамилии,  чиркал  зажигалками,  ходил  по  ходу  сообщения,  на¬
полняя  позицию  живым  дыханием,  крепким  запахом  табака,
солдатской  одежды.  Эти  люди  приняли  первый  танковый  удар
и  умерли».  Эти  горестные  строки  писателя  поселяют  в  нашем
сердце  не  только  боль,  но  и  ненависть,  и  вечную  благодарность.
 Снова  отчаянная  попытка  гитлеровцев  прорваться,  и  снова
бойцы  дивизиона  майора  Гулько  поднимаются  им  навстречу
несокрушимым  бастионом.  «Последние  залпы»  войны  на  родной
земле  оплачены  самой  дорогой  ценой.
 Один  из  ключевых  эпизодов  повести  —  допрос  захваченного
в'  плен  раненого  Сергея  Овчинникова.  Даже  пройдя  долгими  до¬
395

рогами  войны  путь  от  Волги  до  западной  границы,  «Сергей,  по¬
рой  задумываясь,  испытывал  смутное  чувство  растерянности,  бес¬
покойства  о  чем-то  недоделанном  им...  Угнетало  то,  что  не  сде¬
лал  он  на  войне  нечто  главное,  что  сделали  другие».  И  вот  во¬
лей  трагической  военной  судьбы  ему  выпала  участь  пленного.
Он  стоит  перед  своими  мучителями,  ценой  нескольких  ответов
на  вопросы  ему  предлагают  жизнь.  Не  боязнь  за  собственную
жизнь,  не  отчаяние  и  слабость  владеют  трезво  оценивающим
свое  положение  Овчинниковым.  Последние  его  мысли  о  товари¬
щах,  последнее  желание  —  отнять  найденную  у  него  карту
с  огневыми:  «Броситься,  разорвать  карту,  успеть  те  места  с  от¬
метками  затолкать  в  рот...»
 Сергей  Овчинников  гибнет  как  герой,  он  устрашающе  муже¬
ствен  перед  лицом  врага,  его  трагическая  гибель  возвышенна;
вот  почему,  уже  умирая,  он  «хотел  вспомнить  что-то  ясное,  чи¬
стое,  синее...»
 И  судьбой  этого  героя,  и  многих  других  персонажей  повести
писатель  утверждает  мысль,  что  все  житейски  наносное,  слу¬
чайное  в  характере  и  личности  подлинного  патриота  в  суровый
час  отпадает,  обостряя  главное:  любовь  к  Родине,  верность  во¬
инской  присяге,  личную,  сыновнюю,  ответственность  за  судьбу
Отечества.
 Все  или  почти  все  главные  произведения  писателя:  повесть
«Юность  командиров»,  «Последние  залпы»,  «Батальоны  просят
огня»,  «Родственники»,  романы  «Тишина»,  «Горячий  снег»  —
написаны  о  войне  или  уходят  в  нее  истоками  судеб  героев.  Зна¬
чит  ли  это,  что  книги  писателя  можно  назвать  «военными»  по¬
вестями  и  романами,  а  самого  Юрия  Бондарева  «военным  пи¬
сателем»?  Война  прошла  через  судьбу  страны  и  стала  самым
мощным  потрясением  и  в  его  жизни.  Он  начал  ее  в  Сталингра¬
де,  а  победу  встретил  на  земле  Чехословакии.  На  войне  он  уви¬
дел  человека  на  грани  жизни  и  смерти,  в  самых  крайних  си¬
туациях,  в  моменты  бескомпромиссного  нравственного  выбора
и  потому  не  может  не  рассказывать  в  своих  книгах  о  неисчер¬
паемости  духа  и  человечности  советского  солдата.  Но  он  и  на
войне  жил  среди  мирных  людей,  которых  настигла  война,  все¬
народная  беда,  которую  они  вместе  одолевали  в  тяжкой  битве.
Не  истории  военных  операций,  не  ход  сражений  под  Сталингра¬
дом,  под  Касно  или  на  Днепре  пишет  художник,  а  человека,
перед  лицом  военных  испытаний  обязанного  в  самых  жестоких
обстоятельствах  оставаться  человеком  советским.
 Такими  и  встают  в  произведениях  Юрия  Бондарева  советские
люди:  они  не  «сверхчеловеки»,  не  бесстрастные  и  неколебимые
роботы  войны,  не  сказочно-неуязвимые  витязи.  Это  пахари  и  ко¬
нюхи,  вчерашние  десятиклассники  и  школьные  учителя,  студенты
и  рабочие...  Они  очень  разные:  мягкие,  добрые,  волевые,  грубые,
интеллигентные,  малограмотные,  образованные,  мужественные,
дерзкие,  несмелые...
 На  войне  они  страдают,  любят,  тоскуют  о  доме,  матерях,
женах,  детях,  любимых,  они  строят  планы  на  жизнь  «после
войны».  Вот  наводчик  Степанов  из  «Последних  залпов».  В  разгар
жестокого  боя,  глядя  на  озеро,  «взлохмаченное  фонтанами  мин»,
он  не  забывает  о  мирном,  о  человеческом:  «Эх,  рыбы-то  попор¬
тили  —  ужас!»
 Гражданские  биографии  их  командиров  не  сверкают  кристаль¬
396

ной  незамутненностью,  не  спрямлены,  не  являют  собой  «жития»,
примера  для  подражания  «нижестоящим»  чинам.  Нет,  это  тоже
биография  ЛЮДЕЙ,  и  потому  и  их  коснулись  и  бытовые,  и
иные  драмы  жизни:  так,  дивизионный  комиссар  Веснин  разве¬
ден  с  женой,  без  него  растет  дочка;  у  командующего  армией
Бессонова  пропал  без  вести  сын,  отец  не  знает,  что  он  в  плену...
И  об  этих  своих  личных  невзгодах  вспоминают  герои  «Горя¬
чего  снега»  там,  на  «энпе»,  в  напряженные  часы  вражеского
танкового  удара.  Они  продолжают  оставаться  людьми,  настиг¬
нутыми  войной  и  выполняющими  теперь  свой  гражданский  долг.
 Писателя  почти  не  интересуют  враги,  подробности  «лица»
противника  —  мы  видим  близко  лишь  группу  пленных  при  взя¬
тии  города  Днепрова  («Батальоны...»)  и  капитулировавших  «вер-
вольфов»  («Берег»),  гитлеровцев,  допрашивающих  Сергея  Овчин¬
никова  («Последние  залпы»),  да  захваченного  «языка»,  обезумев¬
шего  от  мороза,  огня  и  страха  немецкого  майора  («Горячий
снег»)...  Писатель  все  время  по  одну  сторону  окопа,  по  нашу
сторону.  Он  пишет  героев.
 Да,  все  люди,  сражающиеся  в  повестях  и  романах  Юрия  Бон¬
дарева,  —  герои.  Врага  он  рассматривает  рядом  с  ними,  пожа¬
луй,  для  того,  чтобы  еще  ощутимее  обнаружить  пропасть  меж¬
ду  нравственной  высотой  советского  воина  и  глубиной  человече¬
ского  падения  завоевателей.  Не  только  две  армии  сражаются
друг  против  друга,  но  противоборствуют  две  полярно  враждеб¬
ных  идеологии  —  социализм  против  фашизма.
 Люди  подвига,  герои  Бондарева  вместе  с  тем  никогда  не  про¬
износят  этого  слова,  боясь  фальши.  Алексей  Греков  («Родствен¬
ники»)  даже  Схмущен,  когда  ему  напоминают  об  этом:  «Подвиг  —
понятие  громкое...»  А  старший  сержант  Уханов  («Горячий
снег»),  светлоглазый  парень,  озорной  и  дерзкий  в  бою  (этот  уди¬
вительно  емко,  подлинно  воссозданный  автором  народный  ха¬
рактер),  так  понимает  подвиг:  «Запомни,  Рубин,  я  тоже  от  гра¬
ницы  топаю,  знаю,  почем  фунт  пороха.  Но  даже  если  мы  все
до  одного  поляжем  здесь,  истерик  не  допущу!..  Немцев-то  все
же  мы  зажали  возле  Волги,  или  это  не  так?  Война  есть  вой¬
на  —  сегодня  они  нас,  завтра  мы  их!..  Главное  —  суметь  под¬
няться,  кровь  с  морды  вытереть  и  самому  ударить.  И  мы  все-
таки  ударили,  Рубин?  Другая  драка  пошла.  Не  обручальное  ко¬
лечко  фрицам  подарили  на  память».
 Орлов,  Касымов,  Ерошин,  Жорка,  Овчинников,  Княжко  —
они  сражаются,  совершая,  казалось  бы,  невозможное  и  остава¬
ясь  при  этом  достоверными,  конкретными,  живыми  людьми  —
из  плоти  и  крови.  Вот  почему,  умирая  в  книгах,  они  остаются
с  нами,  в  нашем  сердце.
 Кузнецов,  Новиков,  Кондратьев,  Ермаков,  Никитин  —  какие
распространенные  имена  выбирает  писатель  для  своих  персона¬
жей,  словно  подчеркивая  этим  всеобщность,  массовость  героиз¬
ма  и  стойкости  народа  в  войне.
 Образ  воюющего  народа  встает  со  страниц  произведений
Юрия  Бондарева.  И  когда  из  массы  людей  —  наводящих  пере¬
правы,  расстреливающих  в  упор  вражеские  танки,  преодолеваю¬
щих  под  огнем  вплавь  реки,  падающих  с  криком  страдания  от
пуль  и  осколков  —  писатель  вдруг  выбирает  то  одного,  то  дру¬
гого  героя  и  приближает  его  к  нам,  мы  так  близко,  так  явствен¬
но  видим  его  лицо,  слышим  его  голос,  вместе  с  ним  страдаем
397

или  загораемся  благородным  возбуждением  «огненной  сплетен¬
ности  боя».
 Искусство  пластичности  слова,  которым  владеет  писатель,  по¬
зволяет  читателю  «приближаться  к  непостижимому»  —  сопере¬
живать  героям,  перевоплощаться  в  них,  жить  жизнью  книги.
И  вот  уже  рядом  с  юным  ездовым  Сергуненковым,  вжимаясь
в  черный  снег,  ползем  и  мы  по  открытому  полю,  чтоб  подорвать
гранатой  самоходку,  и  лейтенант  Сергей  Овчинников  не  один
встречает  свой  смертный  час,  крича  в  лицо  гитлеровцам  слова
ненависти.  И  вместе  с  санинструктором  Шурочкой  слышим  и  мы,
как  просит  тяжело  раненный  Кравчук:  «Ну,  заплачь  хоть,  а?
По  мне  заплачь...»,  и  это  и  в  наши  глаза,  как  в  глаза  капитана
Новикова,  смотрит  через  перекрестие  прицела  беспощадное  дуло
близкого  немецкого  танка...
 «Бесконечный  ветер  жизни»  приносит  в  судьбы  героев  Бон¬
дарева  новые  испытания,  и  преодоление,  и  обновление.  Жизнь
«после  войны»,  о  которой  они  мечтали  в  окопах,  вместе  со  сла¬
достным  ощущением  заслуженного  отдыха,  гордости  победителей
несет  еще  и  заботы  и  тревоги.  Сергей  Вохминцев,  Костя  Кора¬
бельников  («Тишина»),  Алексей  Греков  сохраняют  бойцовские
качества,  нравственную  бескомпромиссность  и  в  этой  вполне
мирной  жизни.  Они  вернулись  с  войны  с  вопросом  «как  жить?».
И  начинать  приходилось  все  сначала,  что  называется,  «с  дет¬
ских  штанишек».  Нужно  было  искать  свое  место  в  новой,  «граж¬
данской»  жизни.  Еще  есть  с  кем  и  с  чем  сражаться  бывшим
солдатам  и  офицерам,  есть  что  переустраивать  в  тишине  заво¬
еванного  мира.  Быковым,  грековым,  Свиридовым,  Уваровым,  ме-
жениным,  самсоновым  приходится  еще  давать  бой,  и  бой  под¬
час  неравный.  Но  герои  Ю.  Бондарева  вооружены  чувством
исторической  перспективы  и  оптимизма.  «Не  может  оно  стоять.
Время  —  оно  умнее  нас...  А  синяки,  брат,  скоро  пройдут!  Ско¬
ро!..»  —  уверенно  убеждает  Костю  Корабельникова  немолодой
рабочий,  опытный  шофер  Федор  Плещей  в  марте  тысяча  девять¬
сот  пятьдесят  третьего.  А  спустя  годы  переживший  трудные
времена  старый  коммунист  и  ученый  Евгений  Павлович  Нико¬
лаев  в  повести  «Родственники»  по  праву  подхватит:  «Да,  невы-
мытые  стекла  не  должны  подвергать  сомнению  красоту  огром¬
ного  дома,  который  всей  историей  суждено  нам  построить.
Именно  нам  модель  дома,  образец  для  человечества».
 Юрий  Бондарев  всегда  осознавал  профессию  писателя  как
профессию  общественную  и  в  творчестве  своем  настаивает  на
воспитательной  функции  литературы,  имея  в  виду  прежде  всего
воспитание  в  человеке  социальных  эмоций,  умение  соразмерить
и  сопоставить  личные  и  общественные  цели  и  идеалы.
 Общественный  нигилизм  он  отрицает  с  той  же  мерой  убеж¬
денности  в  его  разрушительной  направленности,  как  и  «право¬
верную»  общественную  косность,  агрессивный  тупой  догматизм,
лишенные,  стало  быть,  ощущения  новых  задач  времени  и  об¬
щества.
 Его  многоплановый  роман  «Берег»,  встреченный  с  огромным
вниманием,  без  преувеличения  сказать,  самыми  широкими  мас¬
сами  читателей,  содержательными  дискуссиями  в  критике,  ин¬
тересом  за  рубежом,  стал  произведением,  где  писатель  с  особен¬
ной  художнической  смелостью  ставит  коренные  нравственно-фи¬
лософские  проблемы  общественной  жизни,  проникает  в  психоло¬
398

гические  глубины  человеческой  личности.  В  таком  романе  давно
испытывала  литература  насущную  потребность.
 Тему  «берега»,  как  ни  был  бы  широк  диапазон  толкований
этого  социально-нравственного  образа,  найденного  писателем,
можно  в  конечном  счете  понимать  как  идеал  коммунистический,
«как  образец  для  человечества».  Как  идеал  цели  и  «системы  по¬
ведения»  для  конкретного  человека,  для  коллектива  людей,
для  общества,  как  вечно  цельный  и  вечно  обновляющийся
движитель  человеческого  прогресса.
 В  стремлении  к  «берегу»,  в  реальном  движении  к  нему,
в  преодолении  стремнин  и  порогов  бытия  совершенствуется  и  об¬
новляется  мир  и  человек.  И  такова  уж  неумолимая  логика  об¬
щественного  развития,  что  на  пути  к  «берегу»,  отдавая  себя  це¬
ликом  борьбе,  горя  и  сгорая,  лучшие  чаще  выбывают  из  рядов
живых,  как  выбыл  лейтенант  Андрей  Княжко,  а  через  годы,  но
так  же  без  срока,  писатель  Вадим  Никитин.
 Все  годы,  прожитые  Вадимом  Никитиным  после  войны,  он
не  забывал  об  утрате  среди  других  утрат  —  о  боевом  товарище
лейтенанте  Княжко.  Он  был  для  Никитина  своеобразным  «бе¬
регом»,  и  потому  понятны  слова  Никитина  об  Андрее,  сказанные
спустя  тридцать  лет:  «Когда  нет  таких,  как  лейтенант  Княж¬
ко,  то  нет  и  настоящих  друзей  и  вообще  многое  в  мире  туск¬
неет.  Я  ненавижу  войну,  но  мне  порой  не  хватает  людей,  с  ко¬
торыми  я  встречался  на  войне».
 В  Андрее  Вадим  Никитин  ценил  его  нравственную  чистоту  и
цельность,  благородство,  безоглядную  храбрость  и  рыцарство
русского  воина.  Автор  романа  убеждает  нас  в  том,  что  сам  Ни¬
китин  в  поступках,  мыслях,  понимании  жизни  приближается
к  своему  идеалу,  не  теряя  ничуть  при  этом  от  человеческой  кон¬
кретной  личности.
 Эти  образы  нового  романа  сохраняют  представление  писателя
Бондарева  о  лучших  людях  поколения,  кого  мы  узнавали  прежде
в  Николае  Кузнецове,  Борисе  Ермакове,  Сергее  Кондратьеве,  Ди¬
ме  Новикове,  Алексее  Грекове...  Но  в  Вадиме  Никитине  мы  ви¬
дим  образ,  ранее  не  встречаемый  в  книгах  писателя:  это  уже
герой  нашего  времени.  Однако,  изменившись  вместе  с  временем,
он  не  изменил  главному  содержанию,  «жизненному  составу»
своих  боевых  друзей.  Вадим  Никитин  по  праву  за  всех  не  дожив¬
ших  до  наших  дней  героев  писателя  утверждает  идеал  их  пред¬
ставлений  о  смысле  жизни,  их  понимание  человечности  и  исти¬
ны,  выполняет  их  заветы.
 Художественные  средства  для  писателя  Бондарева  не  само¬
цель,  не  способ  щегольнуть  своим  даром,  но  всегда  и  единствен¬
но  —  инструмент  более  яркого,  подлинного  выявления  правды
искусства.  При  этом,  настаивает  писатель,  «если  в  искусстве
нет  социального  камертона,  нет  социальной  нравственности,  зна¬
чит,  вместо  свежего  очищенного  воздуха  мы  предлагаем  людям
пары  соляной  кислоты».  Так  понимает  Ю.  Бондарев  ответствен¬
ность,  значение  слова  литератора  в  борьбе  и  заботе  о  нравствен¬
ном  здоровье  народа.  Все  его  публицистические  статьи,  выступ¬
ления  в  печати  и  на  писательских  съездах  проникнуты  заботой
о  партийности  советской  литературы  как  об  одном  из  самых
искренних  ее  качеств.
 Ученик  Константина  Паустовского,  Ю.  Бондарев  столь  не¬
похож  на  своего  учителя,  как  может  и  обязана  одна  творческая
•  899

личность  отличаться  от  другой.  Но,  думается,  Юрий  Бондарев
следует  своему  учителю  в  непременном  условии  художественного
творчества  —  в  углубленном,  пытливом,  любовном  наблюдении
жизни  и  постижении  ее  подробностей,  накоплении  их  в  своей
эмоциональной  памяти.  Хочется  напомнить  здесь  строки  из  «Зо¬
лотой  розы»,  которые  реализует  в  своей  писательской  практике
и  Юрий  Бондарев.  Вот  эти  строки:  «Каждая  минута,  каждое
брошенное  невзначай  слово  и  взгляд,  каждая  глубокая  или  шут¬
ливая  мысль,  каждое  незаметное  движение  человеческого  серд¬
ца,  так  же  как  и  летучий  пух  тополя  или  огонь  звезды  в  ноч¬
ной  луже,  —  все  это  крупинки  золотой  пыли.  Мы,  литераторы,
извлекаем  их  десятилетиями,  эти  миллионы  песчинок,  собираем
незаметно  для  самих  себя,  превращаем  в  сплав  и  потом  выко¬
вываем  из  этого  сплава  свою  «золотую  розу»  —  повесть,  роман
или  поэму».
 Известна  кропотливая  работа  Ю.  Бондарева  над  словом,  рит¬
мом,  интонацией  фразы.  В  его  фразе  все  органично,  емко,  она
несет  всегда  не  только  информационную,  но  и  эмоциональную^
но  и  «сверхзадачу»  всей  вещи:  «С  белесого  неба  стремительна
падала  на  переправу  тяжелая  тень,  оскаливаясь  пулеметными
вспышками».  Или:  «Орудие  косо  чернело  в  этой  яме,  щит  про¬
бит,  накатник  снесен.  Затвор  открыт,  повис,  круглое  отверстие
казенника  зияло,  как  кричащий  о  помощи  рот».  Вот  они,  мгшх
вения  войны,  возвращенные  через  четверть  века  талантом
художника.
 Часто,  зачитываясь  романами  и  повестями  Юрия  Бондарева,
захваченные  страстями  и  драмами  сюжетов,  мы  не  всегда  успе¬
ваем  внимательно  вчитаться  в  строку  и  фразу,  бегло  восхитив¬
шись  деталью  или  движением  чувства,  торопимся  вслед  за
героями,  дальше.  Недавно  опубликованные  «Страницы  из  запис¬
ной  книжки»,  эти  философские  притчи,  стихотворения  в  прозе,
позволяют  неторопливо,  бережно  оценить  написанное,  углубиться
в  размышления  художника,  поверить  изображаемому  чувству
или  состоянию  и  в  чем-то,  идя  за  писателем,  прозреть  в  видении
мира...
 Многообразные  организационно-творческие  и  общественные
обязанности  Юрия  Васильевича  Бондарева,  несмотря  на  их  без¬
условную  «тенденцию»  отвлекать  писателя  от  рабочего  стола,
привносят  в  его  творчество  знание  людей,  широкий  и  глубин¬
ный  огляд  действительности,  помогают  выявлять  новые  конфлик¬
ты  времени,  сообщают  причастность  к  жизни  множества  людей.
Ю.  Бондарев  —  секретарь  правления  СП  СССР,  заместитель  пред¬
седателя  правления  СП  РСФСР,  председатель  общества  любите¬
лей  книги  РСФСР.  Он  заместитель  председателя  Верховного  Со¬
вета  РСФСР,  делегат  XXV  съезда  КПСС.
 За  успехи  и  заслуги  в  художественном  творчестве  Ю.  Бонда¬
рев  удостоен  звания  лауреата  Ленинской  премии  СССР  и  лауреа¬
та  Государственной  премии  РСФСР.
 Его  книги,  киноэпопея  «Освобождение»,  одним  из  авторов
сценария  которой  он  был,  поистине  снискали  ему  уважение  и
признательность  миллионов  советских  людей.  Таких  писателей
принято  называть  народными.
 ...Несколько  лет  назад  в  городе  Тольятти  на  беседе  Юрия
Бондарева  с  рабочими  треста  Куйбытпевгидрострой  мне  случи¬
лось  быть  свидетелем  встречи  писателя  с  одной  из  его  читатель-
 400

ниц.  Это  была  редкая  читательница.  Работница  треста  Елизавета
Петровна  Хлебникова  знала  произведения  Юрия  Бондарева  так
глубоко  и  говорила  о  его  героях  с  такой  долей  личного,  доброго
пристрастия  к  их  судьбам,  подчас  подсказывая  самому  автору
подробности  той  или  иной  дорогой  ей  сцены,  что  мне  подума¬
лось:  эта  женщина  из  поколения,  чей  опыт  принес  писатель
в  свои  книги,  может  по  тому  же  праву,  от  имени  «поколения
читателей»,  судить  о  том,  что  принесли  его  книги  людям,  как
помогли  они  современнику  познать  самого  себя,  оценить  соде¬
янное  им.
 Где-то  на  юго-западе,  куда  устремлялись  от  Тольятти  волж¬
ские  воды,  лежала  легендарная  земля  —  Сталинград,  где  сра¬
жался  более  тридцати  лет  тому  назад  Юрий  Бондарев,  где  сто¬
яли  насмерть  его  товарищи,  вернувшиеся  теперь  в  жизнь  ге¬
роями  его  книг.  Где  старший  сержант  Уханов  сказал:  «Нам  при¬
казано  жить».
 Не  знаю,  где  и  как  волжанка  Елизавета  Петровна  встретила
войну,  не  знаю  подробностей  ее  биографии.  Но  мягкий  голос,
добрый  взгляд,  темные  улыбающиеся  глаза,  наконец,  ее  пре¬
данность  бондаревским  героям  вдруг  напомнили  мне  Зою  Ела¬
гину,  санинструктора  204-го  артиллерийского  полка...
 Нина  ПОДЗОРОВА
 «Был  огонь  и  была  высшая
 справедливость...»
 «Родился  и  вырос  я  в  Белоруссии  (в  1924  году  на  Полотчине
в  крестьянской  семье.  —  С.  С.),  в  предвоенные  годы  учился  в  Ви¬
тебском  художественном  училище,  занимался  скульптурой,  изо¬
бразительным  искусством  и  не  помышлял  о  писательстве.  Но  вот
грянула  Великая  Отечественная  война,  которая  захватила  меня
летом  1941  года  на  Украине  и  позже  привела  в  Саратовское
пехотное  училище.  После  его  окончания  в  должности  командира
стрелкового  взвода,  взвода  автоматчиков  и  взвода  противотан¬
ковой  артиллерии  (калибра  45,57  и  76  миллиметров)  воевал  до
конца  войны».
 Вот  так,  коротко,  почти  «анкетно»,  отвечает  Василь  Быков
на  вопрос  корреспондента  о  его  «дописательской»  биографии.
Он  спешит  перейти  к  характеристике  своего  поколения,  чья
юность  и  возмужание  пришлись  на  годы  войны.  «...Первой  на¬
укой  жизни,  которую  мы  постигли  в  юности,  была  труднейшая
наука  войны  со  всей  сложностью  ее  проблем  и  человеческих  от¬
ношений».  И  далее  —  сразу  же  —  Василь  Быков  говорит  об
обретениях,  итогах  этой  науки:  «Во  время  войны,  как  никогда
ни  до,  ни  после  нее,  обнаружилась  важность  человеческой  нрав¬
ственности,  незыблемость  основных  моральных  критериев.
Не  нужно  много  говорить,  какую  роль  тогда  играли  и  героизм
и  патриотизм».
 В  этом  стремлении,  почти  ничего  не  говоря  о  себе,  начать
разговор  о  проблемах  общих  —  литературных  и  нравственных  —
отчетливо  видна  черта  характера  человека  и  писателя.  А  между
тем  Василь  Владимирович  Быков  сполна  испил  чашу  тяжких
 26  Приложение  к  ж-лу  «Сельская  молодежь»,  том  2
 401

испытаний,  которая  выпала  на  долю  юношей  41-го  года.  Семна¬
дцати  лет  он  ушел  добровольцем  на  фронт  и  воевал  на  переднем
крае  до  самого  конца,  до  самого  победного  часа.  Был  дважды
ранен.  Чудом  остался  в  живых,  когда,  тяжело  раненный,  выполз
из  хаты,  которую  смяли  спустя  несколько  минут  фашистские
танки.  Он  остался  в  живых,  хотя  имя  его  значится  в  списке
павших  на  обелиске  под  Кировоградом.  Фронтовые  дороги  вели
его  от  Украины  в  Румынию,  Венгрию,  Австрию...
 То,  что  он  увидел,  пережил,  навсегда  осталось  в  его  памяти
и  до  поры  должно  было  отстояться,  чтобы  спустя  годы  стать
предметом  размышлений  и  раздумий,  глубокого,  художнического
осмысления  —  уже  с  высоты  душевного  и  житейского  опыта
зрелого  человека.  Первые  произведения  В.  Быкова  появились
в  печати  в  1957  году,  когда  их  автору  было  уже  тридцать  три
года.  В  то  время,  демобилизовавшись  из  армии  в  1955  году,  он
поселился  в  Гродно  и  начал  работать  в  областной  газете  «Грод¬
ненская  правда».
 Таким  образом,  необходимый  для  художника  путь  поиска
«своей  темы»,  путь  кристаллизации  внутреннего  побуждения,
который  обычно  прослеживается  по  произведениям  писателей,
начиная  с  самых  ранних,  —  этот  путь  В.  Быков  как  бы  прошел
мысленно,  долгие  годы  вынашивая  свою  тему,  ища  и  находя
свой  подход  к  ней,  свое  видение,  в  наибольшей  мере  отвечаю¬
щих  его  душевному  опыту,  характеру  его  личности.
 Вот  почему  уже  в  первой  повести  «Журавлиный  крик»  (1959)
Василь  Быков  предстает  как  писатель,  свободно  овладевший  ма¬
териалом,  хорошо  знающий,  что  он  хочет  сказать,  о  чем  заста¬
вить  задуматься  читателя.
 ...На  небольшом  железнодорожном  разъезде  остаются  шесть
человек  —  прикрыть  отход  истрепанного  в  ожесточенных  боях
батальона.  Они  должны  продержаться  сутки  —  таков  приказ
командира.  Каждый  из  оставшихся  понимает,  что  предстоящий
бой,  если  не  случится  чуда,  будет  последним  для  него  —  от¬
ступления  быть  не  может.
 Показывая,  как  все  они  переживают  минуты  ожидания  боя,
готовясь  к  ним  и,  в  сущности,  выбирая  то  единственное  —  жизнь
или  смерть,  —  что  им  дано  выбрать,  Быков  ведет  их  по  цепоч¬
ке  ассоциаций,  воспоминаний  к  прошлому.  Ведь  в  выборе,  ко¬
торый  они  должны  сделать,  участвует  и  прошлое  каждого  из
них,  душевный  опыт,  сложившиеся  представления  о  моральных
ценностях,  о  жизненной  цели  человека,  его  месте  среди  других
людей.
 Эти  отступления  в  прошлое  выглядят  несколько  иллюстратив¬
но,  как,  впрочем,  и  сам  прием,  от  которого  писатель  впослед¬
ствии  отказался.  Но  сейчас  важно  подчеркнуть,  что  именно
внутренний  мир  человека  становится  предметом  его  иссле¬
дования.
 Когда  в  «Журавлином  крике»  начинается  атака  немцев,  пер¬
вым  вступает  в  бой  Фишер,  самый  неловкий,  неумелый  солдат,
до  войны  искусствовед,  «ученый»,  как  его  прозвали  здесь  на
фронте.  Выдвинутый  вперед,  один  в  своем  окопе,  он  стойко
сражается,  подбивает  немецкого  мотоциклиста  и  героически
погибает.  И  старшина  Карпенко,  требовательный  и  мужествен¬
ный  командир,  пренебрежительно  относившийся  к  этому  сол¬
дату,  «не  мог  понять,  как  этот  интеллигент-книжник  отважился
'402

на  такую  самоотверженную  смелость!»  Сама  логика  событий
заставляет  старшину  прийти  к  очень  важному  для  писателя
выводу:  «И  Карпенко,  который  всю  жизнь  уважал  людей  про¬
стых,  понятных  и  решительных,  впервые  усомнился  в  своей  пра¬
воте,  почувствовав,  что,  кроме  силы  мышц  и  внешней  решимо¬
сти,  есть  еще  какая-то  неведомая  ему  сила».
 Вот  эта-то  сила  и  проявляет  себя  в  бою,  казалось  бы  отча¬
янно-безнадежном:  против  горстки  солдат  с  одним  пулеметом
и  одним  ПТР  *  —  бронетранспортеры,  танки,  мотоциклисты...
Однако  эти  шестеро  ведут  бой  с  такой  самоотверженностью,  что
действительно  задерживают  немцев.
 Погибают  все.  Но  четверо  как  герои,  а  двое  как  трусы  и  пре¬
датели.  Те,  кто  до  конца  выполнил  свой  долг,  являют  собой  при¬
мер  такой  силы  человеческого  духа,  что  она  становится  выше
страха  смерти,  и  в  ней  мы  ощущаем  залог  будущей  победы.
Раскрывая  истоки  самоотверженности  и  героизма,  В.  Быков  ис¬
следует  характеры  в  движении,  в  процессе  мужания,  преодоле¬
ния,  в  обретениях  человеческого  и  солдатского  опыта.  В  «Жу¬
равлином  крике»  в  этом  смысле  чрезвычайно  важен  образ  Ва¬
силия  Глечика,  самого  юного,  робкого  и  тихого  солдата  из  ше¬
стерых.  Не  случайно  он  погибает  последним  —  ему  дано  пере¬
жить  смерть  своих  товарищей,  оставшихся  для  него  примером
стойкости  и  бесстрашия,  все  испытать  и  почувствовать,  как  при¬
ходит  к  нему  та  сила,  которая  поднимает  человека  над  смертью
и  делает  его  героем.
 Надо  сказать,  что  если  истоки  героизма,  его  духовная  при¬
рода,  путь  к  подвигу  раскрыты  писателем  в  этой  вещи  со  всей
психологической  сложностью,  то  тема  предательства  и  возмез¬
дия  решена  несколько  однолинейно:  Пшеничного,  побежавшего
к  немцам,  расстреливают  сами  же  немцы,  а  Овсеева,  удирающе¬
го  в  тыл  во  время  боя,  убивает  Глечик.  В  «Сотникове»  (1970)
писатель  покажет,  как  предательство  уже  в  самом  себе  несет
возмездие,  ибо  оно  несовместимо  с  нормами  человеческой  жизни.
 Примечательно,  что  в  «Журавлином  крике»  отчетливо  видны
и  черты  уже  как  бы  сложившейся  поэтики  быковской  прозы:
критическая  ситуация,  ставящая  героев  перед  выбором,  когда
третьего  не  дано;  небольшое  число  действующих  лиц,  на  кото¬
рых  сосредоточивает  свое  внимание  автор;  реалистически  точное
изображение  обстановки,  самого  действия  и  поведения  героев,
емкая,  достоверная  деталь...  А  при  этом  метафоричность,  много¬
значность  всего  рассказанного  и  показанного  писателем.  В  этом
сочетании  локальности,  жесткой  реалистичности  изображения
с  его  многозначностью  выражаются  особенности  творчества
 В. 	Быкова  —  идейная  направленность  его  произведений,  их  худо¬
жественный  склад  и  поэтика.  Истина  у  В.  Быкова  всегда  кон¬
кретна  и  одновременно  всегда  общезначима.
 Тема  мужания  как  нравственного  накопления;  духовности,
дающей  силу  для  свершения  подвига,  с  одной  стороны,  и  без¬
духовности,  эгоистичности,  желания  «выжить»  во  что  бы  то  ни
стало  —  с  другой,  разрабатывается  со  все  большей  психологи¬
ческой  углубленностью  в  последующих  повестях.  И  во  «Фронто¬
вой  странице»  (1960),  и  в  «Третьей  ракете»  (1961),  и  в  «Западне»
(1963)  писатель,  не  повторяясь,  создает  все  новые  ситуации,
*  ПТР  —  противотанковое  ружье.
 26*
 403

в  которых  его  героям  приходится  выбирать,  решать  для  себя
самый  главный  вопрос.
 Наиболее  близка  к  непосредственным  прототипам  и  наибо¬
лее  «личная»  из  них,  несомненно,  «Третья  ракета».  Здесь  и  по¬
вествование  ведется  от  первого  лица,  Лозняка,  молодого  чело¬
века,  чуткого  и  душевно  богатого,  который  становится  сильным
и  мужественным  бойцом.  Он  не  только  мужает  и  учится  вое¬
вать,  он  размышляет.  О  людях,  чья  внутренняя  красота,  муже¬
ство  и  самоотверженность  открылись  ему  в  бою,  о  совести,  при¬
роде  героизма  и  природе  подлости,  о  долге  перед  Родиной  и  ее
судьбе.  Эти  размышления  рождены  тяжким  опытом,  утратами
и  первыми  победами,  минутами  трагических  потрясений  и  взле¬
та  духа.
 В  повести  все  увидено  глазами  рассказчика,  пережито,  пере¬
чувствовано  им:  и  перипетии  боя,  и  героизм  его  товарищей,  и
подлость  солдата  Задорожного.  Душа  рассказчика  распахнута,  и
эта  его  открытость  приближает  к  нему  читателя,  который  стано¬
вится  как  бы  соучастником  событий,  размышлений  Лозняка  и
его  моральных  оценок.  Так  раскрывается  внутренний  мир  того
героя,  который  во  многих  последующих  повестях  предстанет
перед  читателем  более  закаленным  и  опытным  бойцом,  выдер¬
жавшим  суровые  испытания,  уже  не  столь  мягким  и  наивным,
но  при  этом  не  только  не  потерявшим  свои  нравственные  прин¬
ципы  и  критерии,  а,  напротив,  укрепившим  и  обогатившим  их.
Не  случайно,  мне  кажется,  Лозняк  остается  в  живых  —  ему
идти  дальше  по  военным  дорогам...
 И  если  человек,  пройдя  через  кровь  и  смерть,  чувствует
сильнее,  нежели  прежде,  единство  судьбы  со  своими  товарищами,
и  еще  шире  —  с  Родиной,  если  в  боях  он  ощутил  в  себе  ту
силу,  которая  выше  страха  смерти,  то,  что  бы  с  ним  ни  случи¬
лось  (а  на  войне  бывает  всякое),  он  никогда  не  преступит  той
черты,  за  которой  начинается  предательство.  В  повести  «Запад¬
ня»  (1963)  лейтенант  Климченко,  во  время  атаки  потеряв  со¬
знание  от  ранения,  попадает  в  плен.  Немцы  отпускают  его,
предварительно  передав  по  радио  обращение,  в  котором  Клим¬
ченко  якобы  призывает  сдаваться  в  плен.
 Он  возвращается  к  своим  с  единственным  желанием  —  сра¬
жаться  с  фашистами.  До  последнего  вздоха.  Он  понимает,  что
все  оборачивается  против  него  (а  тут  еще  в  его  кармане  нахо¬
дят  список  солдат  его  взвода),  но  внутренняя  убежденность
Климченко  в  своей  правоте  сильнее  обстоятельств,  сильнее  всего
даже  самого  опасного,  что  может  с  ним  произойти.  Чувство
«вечного,  величественного  и  почти  святого»,  которое  он  испыты¬
вает,  и  есть  духовное  прозрение,  момент  глубокого  осознания
своей  слитности,  нерасторжимости  с  Родиной,  ее  землей,  людьми,
судьбой.  И  только  теперь  в  полную  силу  проявляет  себя  неощу¬
тимое  поначалу  глубинное  течение  повести.  Внешне  сюжет  про¬
должает  развиваться  в  соответствии  с  логикой  обстоятельств,  но
мы  уже  отчетливо  понимаем,  что  его  внутреннее  движение  под¬
чиняется  иным  законам.  Получается  так,  что  Климченко  должен
объяснять,  оправдываться,  доказывать  свою  невиновность,  ему
грозит  трибунал,  но  в  то  же  время  именно  через  него,  с  его  по¬
мощью  раскрывается  сущность,  подлинная  и  мнимая  ценность
людей,  от  которых  зависит  его  судьба,  ибо  поверить  Климченко
404

до  конца,  ощутить  его  духовную  силу  дано  лишь  тем,  кто  сам
наделен  ею.
 Так  возникает  в  повести  и  поворачивается  неожиданной  сто¬
роной  тема  доверия.  Находится  человек,  для  которого  существу¬
ют  лишь  «факты»,  не  верящий  людям,  самовоплощение  холодной,
бездушной  формалистики.  Это  штабной  офицер  Петухов,  кото¬
рый  перед  самой  атакой  приказывает  арестовать  Климченко  —
ему  не  терпится  начать  «дело»,  судить,  карать.  Но  солдаты
доверяют  своему  лейтенанту  и  хотят  идти  с  ним  в  бой.  И  когда
командир  роты  Орловец  прогоняет  Петухова,  он  выражает  об¬
щее  настроение.
 Слепой  формализм  Петухова  оборачивается  бездушностью,  а
бездушность  жестокостью,  которая  приводит  к  трагедии,  как  это
произошло  в  романе  «Мертвым  не  больно»  (1966).  Здесь  тема
доверия,  духовного  и  бездуховного  в  человеке  разворачивается
на  более  широком  материале,  включающем  в  себя  цепь  собы¬
тий,  с  более  глубоким  проникновением  во  внутренний  мир  ге¬
роев.  Те  черты,  которые  проявляются  у  Петухова  в  одном  эпи¬
зоде,  у  капитана  Сахно  в  романе  «Мертвым  не  больно»  получа¬
ют  дальнейшее  развитие,  раскрываются  в  действии.  Волею  об¬
стоятельств  он  оказывается  во  главе  группы  раненых,  проби¬
вающихся  с  медсестрой  Катей  из  окружения.  Его  беспощадность
к  людям,  тупое  убеждение,  что  приказ  решает  все,  надо  только
любой  ценой  заставить  выполнить  его,  приводят  к  несчастью.
В  том-то  и  суть,  что  решительный,  не  знающий  колебаний  Сахно
по-настоящему  не  способен  к  действию,  ибо  не  способен  оце¬
нить  сложную  меняющуюся  обстановку.  Писатель  показывает,
что  проявляют  героизм  в  борьбе  с  немецко-фашистскими  захват¬
чиками  не  люди  типа  Сахно,  а  такие,  как  младший  лейтенант
Василевич,  Юрка,  медсестра  Катя...
 И  вот  вновь  мы  ощущаем,  что  хотя  Сахно  и  приказывает,  а
раненые  есть  раненые,  и  обстоятельства  складываются  несчаст¬
ливо,  все-таки  и  Василевич,  и  Катя,  и  тяжело  раненный  Юрка
как  бы  с  каждым  новым  шагом  обретают  все  большую  внутрен¬
нюю  силу  и  все  больше  нравственно  возвышаются  над  ним.  Сах¬
но  с  его  жестокой  механичностью  раз  и  навсегда  определен  за¬
ранее  в  своих  поступках,  а  духовные  силы  человека  неисчер¬
паемы.  И  чем  трагичней  ситуация,  тем  больше  они  проявляют
себя.  Здесь,  как  и  в  других  повестях  Быкова,  именно  этот  вто¬
рой,  «скрытый»  план  определяет  движение  повести,  ее  «сверхза¬
дачу»  и  итоги.
 Ощущение  нарастающей  духовной  силы  советских  людей,  ко¬
торое  остается  после  прочтения  «Мертвым  не  больно»,  рождает
уверенность  в  будущей  победе.  Вольное  или  невольное  игнори¬
рование  этого  обстоятельства  и  приводило  зачастую  критиков
романа  к  необъективным  оценкам.  Думается  также,  что  роман
«Мертвым  не  больно»  следует  (и  следовало  бы)  рассматривать
в  контексте  творчества  писателя  в  целом,  тогда,  вероятно,  не
возникло  бы  многих  упреков  критики,  связанных  со  зловещей
фигурой  Сахно.  Ведь  ему  противостоят  яркие  образы  офицеров,
солдат,  партизан,  людей  мужественных,  стойких,  до  конца  вер¬
ных  своему  долгу,  глубоко  человечных.
 Писатель  мужественно  идет  навстречу  самым  трудным  и
сложным  вопросам.  Ответы,  которые  находят  его  герои  в  кри¬
тических  противоречивых  обстоятельствах,  несут  в  себе  сложную
405

диалектику  войны  и  становятся  обретением  нравственных
истин.
 В  повести  «Атака  с  ходу»  (1967)  мужественный  боевой  коман¬
дир  Ананьев  не  находит  силы  объяснить  командованию,  что  при¬
каз  с  ходу  атаковать  высоту  невыполним.  Дело  в  том,  что  он
чувствует  себя  виноватым  (пожалев  своего  солдата,  попавшего
в  плен,  он  обменивает  его  на  пленного  немца)  и  уже  не  может
противостоять  приказу  свыше,  хотя  и  считает  его  гибельным.
Разговор  с  замполитом,  осудившим  Ананьева,  приказ,  собствен¬
ное  душевное  смятение  —  все  это  завязывается  в  один  сложный
узел,  который  разрубить  Ананьев  не  в  силах.  Он  бросает  роту
в  атаку,  зная,  что  расплачивается  кровью  солдат  за  свое  мало¬
душие.  Ананьев  —  трагическая  фигура,  обстоятельства  оказы¬
ваются  выше  его...
 Нравственные  уроки  этой  истории  словно  бы  должны  подго¬
товить  читателя  к  решению  еще  более  трудной,  может  быть,  са¬
мой  трудной  задачи  из  тех,  что  задавала  война.  Я  не  оговорил¬
ся,  сказав  «читателя»,  ибо  вместе  с  героями  последующей  по¬
вести  «Круглянский  мост»  (1969)  напряженно  ищет  ответы  и
читатель,  который  становится  соучастником  событий  и  разду¬
мий  действующих  там  людей.
 Четверо  партизан  должны  взорвать  мост  —  круглянский
мост,  И  пока  они  идут  на  задание,  постепенно  выясняется,  какие
разные  это  люди,  как  по-разному,  прямо-таки  с  противополож¬
ных  позиций,  видится  им  военная  жизнь.  Главный  вопрос  —
как  воевать  —  «по  совести»,  думая  о  людях,  или  «любой  ценой»,
вообще  не  принимая  в  расчет  человеческую  жизнь?
 Разжалованный  в  рядовые  Бритвин,  в  котором  мы  узнаем
уже  знакомые  нам  черты  и  Петухова  («Западня»)  и  СаХно
(«Мертвым  не  больно»),  именно  так  и  считает  —  «любой  ценой».
К  этой  позиции  (что  особенно  усугубляет  ее  безнравственность)
примешивается  личный  интерес:  возможность  снова  выдвинуть^
ся  в  комсостав.
 Для  командира  группы  Маслакова  эта  позиция  неприемле¬
ма:  «...Одному  хоть  весь  мир  в  тартарары,  лишь  бы  самому  вы¬
крутиться.  А  другому  надо,  чтобы  по  совести  было».
 Спор  этот  в  отвлечении  от  конкретной  ситуации  не  имеет
смысла:  кто  не  согласится  с  Маслаковым?  Но,  когда  под  угрозой
срыв  боевого  задания  и  обстановка  не  дает  иной  альтернативы,
спор  обретает  неожиданную  остроту  и  поднимается  до  высот
трагедии:  ведь  ценой  выполнения  задания  становится  жизнь  под¬
ростка.
 И  вот  опять,  когда,  казалось  бы,  «дело  сделано»,  мост  взо¬
рван  и  повествование  прошло  свой  пик,  мы  замечаем,  что  напря¬
жение  действия  не  ослабляется,  а,  напротив,  возрастает.  Теперь
со  всей  отчетливостью  проявляется  подспудное  течение  пове¬
сти  —  столкновение  начал  духовных  и  бездуховных,  кристалли¬
зация  моральной  оценки  действий  Бритвина.  Да,  он  выполнил
задание,  но  все-таки  —  еще  и  еще  раз  —  все  ли  иные  возмож¬
ности  были  исчерпаны?  Все  ли,  до  самой  ничтожной  зацепки?
И  наконец,  не  мог  ли  он  сам  вместо  мальчика  оказаться  на  этой
смертоносной  телеге,  переезжающей  мост?
 И  если  Бритвин,  поскольку  он  абсолютно  лишен  нравствен¬
ного  чувства,  не  задает  себе  эти  вопросы,  то  они  мучают  других
участников  операции.  И  так  уж  устроены  человеческое  созйа-
406

ние  и  человеческая  память,  что,  если  такие  вопросы  возникли,
они  «сами»  не  уйдут,  не  забудутся,  сколько  бы  времени  ни  про¬
шло.  Не  уйдут,  пока  не  будет  найден  ответ.  Это  очень  хорошо
чувствует  Степка  Толкач,  и  вот  почему  повесть  после  эпизода
с  уничтожением  моста  и  гибелью  мальчика  обретает  «второе
дыхание»,  а  в  сцене  столкновения  Бритвина  со  Степкой  вдруг
возникает  словно  бы  «вторая»  кульминация.
 Моральное  развенчание  Бритвина  оборачивается  нравствен¬
ным  возвышением  Степки.  Он  не  поддается  ни  на  какие  уговоры,
потому  что  убежден  в  своей  правоте.  Он  будет  сколько  надо  си¬
деть  под  арестом  и  дожидаться  комиссара,  который  их  рассу¬
дит:  «Пусть  едет  комиссар!»
 А  мы,  читатели,  не  знаем  комиссара  и  никогда  не  узнаем,
что  он  скажет.  Повторяю,  мы  должны  рассудить  сами.  Но  в  том-
то  и  дело,  что,  вынося  свое  суждение,  мы  должны  заглянуть
в  себя,  да  и  самое  чтение  повести  обязательно  в  чем-то  изменит
нас,  то  ли  что-то  утвердит,  прояснит  или,  быть  может,  заставит
задуматься...
 В  этом  самая  важная  особенность  быковских  повестей  —  они
дают  нравственные  уроки,  игнорировать  которые  не  сможет  ни
один  читатель.  Ведь  перед  нами  не  отвлеченный  спор  на  этиче¬
ские  темы,  а  живая  кровоточащая  человеческая  драма,  харак¬
теры,  судьбы.
 Необычайно  сильно  эта  черта  проявляется  в  повести  «Сот¬
ников»  (1970).  Фронтовой  душевный  опыт  автора,  его  многолет¬
ние  размышления  о  поведении  человека  на  войне,  нравственных
проблемах,  возникающих  перед  ним,  вообще  о  его  взаимоотно¬
шениях  с  жизнью  отражены  в  этой  повести,  как  я  думаю,  с  наи¬
большей  художественной  глубиной.
 В  отличие  от  прежних  повестей  В.  Быкова  в  «Сотникове»
предельная  критическая  ситуация  возникает  не  сразу.  Двое  пар¬
тизан  —  старшина  Рыбак  и  кадровый  офицер  Сотников  —  от¬
правляются  на  задание  —  «разжиться»  в  ближайших  деревнях
продуктами  для  отряда.  И  пока  они,  преодолевая  опасности,
ежеминутно  рискуя  жизнью,  продвигаются  к  цели,  все  отчет¬
ливее  выявляются  их  характеры  —  сноровистый,  смелый,  прак¬
тичный  Рыбак;  мужественный,  не  дающий  себе  ни  в  чем  по¬
щады  и  послабления  и  оттого  живущий  в  постоянном  напряже¬
нии  всех  физических  и  душевных  сил,  немногословный,  замкну¬
тый  Сотников.  Они  проявляют  себя  не  только  в  действии  —  ис¬
подволь,  неожиданными  наплывами,  в  их  сознании  возникает
прошлое;  постепенно  раскрывается  их  внутренняя  жизнь  —  пе¬
реживания,  стремления,  надежды;  в  памяти  всплывают  какие-то
очень  важные  события  биографии,  определившее  такой  разный
их  жизненный  и  духовный  опыт.
 Сотников  до  войны  был  сельским  учителем,  потом  стал  кад¬
ровым  офицером-артиллеристом  Красной  Армии.  Его  первый  тра¬
гический  бой  с  немцами,  когда  он  остался  с  одним  орудием  и
сражался  буквально  до  последнего  снаряда  и  подбил  несколько
танков,  оставил  неизгладимый  след  в  его  памяти.  Потом  побег
из  колонны  пленных,  поединок  с  вооруженным  немцем,  гоняв¬
шимся  за  ним  на  лошади;  уроки  великого  мужества  и  самоот¬
верженности,  которые  давала  война:  лейтенант,  с  перочинным
407

ножом  бросившийся  на  немца-конвоира,  допрос  седого  полков¬
ника,  «искалеченного  в  бою,  с  перебитыми  кистями  рук,  едва
живого.  Этому  полковнику,  казалось,  просто  неведомо  было
чувство  страха,  и  он  не  говорил,  а  метал  в  гестаповского  офи¬
цера  гневные  слова  против  Гитлера,  фашизма  и  всей  их  Гер¬
мании».
 И  когда  Сотников  прячется  на  кладбище,  напрягая  послед¬
ние  силы,  чтобы  продолжать  борьбу  и  не  выйти  из  строя,  он
вспоминает  именно  этого  седого  полковника.  «Да,  физические
способности  человека  ограничены  в  своих  возможностях,  но  кто
определит  возможности  его  духа?  Кто  измерит  степень  отваги
в  бою,  бесстрашие  и  твердость  перед  лицом  врага,  когда  человек,
начисто  лишенный  всяких  возможностей,  оказывается  способным
на  сокрушающий  взрыв  бесстрашия?»  Так  думает  Сотников,  точ¬
нее,  так  он  чувствует,  превозмогая  болезнь,  холод,  боль  от  раны.
 Иной  душевный  опыт  у  Рыбака,  хотя  и  его,  армейского  стар¬
шину,  приводят  в  партизанский  отряд  военные  обстоятельства.
Раненого,  его  прячет  и  выхаживает  крестьянская  семья  —  дядь¬
ка  Артем,  тетка  Гануля  и  Зося,  «сердце  которой  —  это  он  знал
точно  —  очень  уж  прикипело  к  нему...».  Оправившись,  Рыбак
вместе  с  другими,  такими  же,  как  он,  окруженцами,  ранеными,
доставшими  припрятанное  оружие,  подался  в  партизанский  от¬
ряд  —  фронт  был  уже  далеко.
 Не  очень-то  часто  Рыбак  вспоминал  о  ласковой  Зосе  и,  ве¬
роятно,  не  вспомнил  бы  и  этой  ночью,  если  бы  не  новый  полу¬
шубок,  который  на  прощание  дал  ему  дядька  Артем.  Пожалуй,
можно  сказать,  что  тепло  полушубка  как-то  отпечатывается  в  со¬
знании  у  Рыбака  крепче,  нежели  человеческое  тепло.  Впрочем,
мысль  эта  если  и  возникает,  то  подспудно,  вот  так  прямо  она  не
формируется,  тем  более  что  Рыбак  ведет  себя  на  задании  как
смелый,  бывалый  солдат.  Правда,  несколько  позже,  когда  они
нарываются  на  полицаев  и  Рыбак  отрывается  от  преследования,
а  Сотников,  возможно  раненный,  остается  на  снегу,  Рыбаку  вспо¬
минаются  схожие  ситуации  на  финской  войне.  Там  к  первому
подстреленному  «проклятой  кукушкой»  бросался  на  выручку  со¬
сед  по  цепи  и  тут  же  ложился  рядом,  потом  к  ним  полз  сле¬
дующий.  «И  каждый  из  этих  следующих  понимал,  что  его  ждет
там,  но  и  не  мог  удержаться,  видя,  как  погибает  товарищ».
 «Значит,  пока  есть  возможность,  надо  уходить:  Сотникова
уже  не  спасешь».  Так  решает  Рыбак!  И  воспоминание  о  финской
войне  укрепляет  его  не  в  другой,  а  именно  в  этой  мысли.
 Рыбак  потом  вернется  к  Сотникову  —  солдатская  фронтовая
выучка  возьмет  свое.  Но  для  того,  чтобы  глубже  проникнуть
в  характер,  чрезвычайно  важно  и  это  первое  побуждение,
склад  мышления.  Получается  так,  что  не  только  каждый  из  них
вспоминает  свое,  и  задание-то  воспринимает  по-своему.  Рыбак
прилагает  все  силы,  все  свое  умение  и  солдатскую  сноровку,
чтобы  его  выполнить,  но  при  этом  самое  главное  для  него  —
остаться  жить.  Он  убежден,  что  из  любого  положения  найдется
выход,  надо  только  не  растеряться,  суметь  изловчиться,  вывер¬
нуться.  Ну  а  если  все-таки...  «Нет,  на  гибель  он  не  мог  согла¬
ситься,  ни  за  что  он  не  примет  в  покорность  смерть...»
 Для  Сотникова  же  самое  главное  —  выполнить  свой  долг,
поступить  так,  как  велит  ему  совесть.  И  он  думает  о  жизни  как
о  великом  благе,  но  он  не  представляет  себе  жизни  вне  нрав¬
408

ственного  смысла,  вне  ее  связей  с  другими  людьми,  долга  перед
ними.  Он,  размышлявший  над  подобными  вопросами,  прекрасно
понимает,  что  бывают  случаи,  когда  человек  должен  отказаться
от  жизни  и  предпочесть  смерть.
 И  когда  кашель  Сотникова  выдает  их,  спрятавшихся  на  чер¬
даке  Дёмчихи,  и  полицай  с  автоматом  лезет  на  этот  чердак,
именно  Рыбак  отбрасывает  прикрывавшую  их  паклю,  боясь,  как
бы  полицай  не  всадил  в  него  очередь.  «Рыбак  поднял  руки.  Оче¬
реди  пока  что  не  было,  гибель  как  будто  откладывалась,  это
было  главное,  а  остальное  для  него  уже  не  имело  значения».
Для  Сотникова  же  главным  было  другое.  «Как  ни  странно,  он
не  испугался  полицаев,  не  очень  боялся,  что  могут  убить,  —
его  оглушило  сознание  невольной  своей  оплошности,  и  он  мучи¬
тельно  переживал  оттого,  что  так  подвел  Рыбака  да  и  Дёмчиху...
И  он  в  отчаянии  думал,  что  напрасно  они  отзывались,  пусть  бы
полицаи  стреляли  —  погибли  бы,  но  только  вдвоем».
 И  вот  двое  оказываются  перед  выбором.  В  сущности,  для
Сотникова  его  не  существует.  Рыбак  предпочитает  жизнь.  Он
утешает  себя:  потом  он  убежит,  снова  станет  партизаном.
Но  это  самообман  —  для  того  чтобы  сохранить  жизнь,  нужно
стать  предателем.
 В  резком  обнажении  неизбежной  смерти  люди  и  их  поступки
предстают  в  своей  подлинной  сущности.  Староста  Петр,  вызвав¬
ший  настороженное  отношение  Сотникова,  оказывается,  связан
с  партизанами.  Он  стал  старостой,  чтобы  облегчить  тяжкое  бре¬
мя,  которое  несут  его  односельчане.  Это  —  народный  характер.
Сильный,  немногословный,  вобравший  в  себя  вековую  мудрость
народа,  он  с  достоинством  и  величием  принимает  муки  и
смерть.  Может  быть,  еще  большую  силу  духа  проявляет  Дём-
чиха,  во  имя  человечности  так  и  не  сказавшая,  кто  прятал  ев¬
рейскую  девочку.  Она  рисковала  не  только  своей  жизнью  —
у  нее  оставалось  трое  детей...  Сотникову  открывается  величие
духа  Петра  и  Дёмчихи,  невольным  виновником  гибели  которой
он  стал.
 И  сам  Сотников,  слабый,  больной,  временами  впадавший
в  забытье  от  горячечного  жара,  когда  приходит  час  последних
испытаний,  проявляет  такое  мужество  и  такую  твердость,  что
ни  коварство  врага,  ни  изощренные  пытки  не  могут  сломить  его
волю.  В  эти  последние  часы  своей  жизни  Сотников  принимает
решение  все  взять  на  себя,  чтобы  спасти  других.
 А  ловкий,  сильный,  сметливый  Рыбак  оказывается  ничтож¬
ным  и  слабым.  Он  «с  деланной  преданностью»  заглядывает  на
допросе  в  глаза  полицейского  следователя.  И  когда  в  обмен  на
жизнь  тот  предлагает  ему  стать  полицаем,  Рыбак,  еще  не  осо¬
знав  всей  сложности  пережитого,  «уже  чувствовал  остро  и  ра¬
достно  —  будет  жить!  Появилась  возможность  жить  —  это  глав¬
ное.  Все  остальное  потом».  И  следователь  понимает,  что,  еще
не  сказав  «да»,  Рыбак  уже  согласился  —  лишь  бы  жить.
 Выбор  определен,  но  это  еще  не  конец:  Рыбак  еще  должен
пройти  весь  свой  путь,  до  самой  последней  черты.  Он  казнит
Сотникова  и  уничтожает  в  себе  человека.  Он  поймет,  что  его
«хотя  оставили  в  живых,  но  в  некотором  отношении  тоже  лик¬
видировали...  Теперь  он  всем  и  повсюду  враг.  И  видно,  самому
себе  тоже».  И  тогда  он  сам  захочет  свести  счеты  с  жизнью.
Но  теперь  —  какой  неожиданный  и  глубокий  поворот!  —  сама
409

судьба  спасает  его  от  физической  смерти.  В  сущности,  она  да¬
рует  ему  то,  чего  он  всегда  добивался  любой  ценой,  —  жизнь.
Рыбак  не  находит  ремня,  чтобы  повеситься  —  ремень-то  у  него
полицаи  отобрали  и  не  успели  вернуть.  И  он  остается  жить...
 Развязка  всё  ставит  на  свои  места  —  каждый  оказывается
тем,  кто  он  есть.  А  повествование  обретает  неожиданную  высо¬
ту.  Оно  выходит  из  замкнутого  пространства,  которое  очерчивало
двоих,  на  широкий  простор,  освещенный  яркими  лучами.
 Действие  началось  в  глухую  пору,  во  тьме  партизанской  но¬
чи,  а  завершилось  в  резком,  сильном  свете  дня.  Рыбак  и  Сотни¬
ков  одни  вступили  на  заброшенную,  занесенную  снегом  дорогу,
теперь  последний  акт  этой  трагедии  разыгрывается  на  людях.
Все  четко  и  категорично  определено  и  разграничено.  И  свет
дня  —  это  свет  истории.
 Сотников  хочет  увидеть  людей,  чтобы  еще  раз  ощутить  себя
в  единстве  с  ними.  Печальным  взглядом  водя  по  знакомым  фи¬
гурам,  он  останавливается  на  тонковатой  фигуре  мальчика  лет
двенадцати  в  низко  надвинутой  на  лоб  старой  буденовке.  «От¬
сюда  трудно  было  судить,  как  он  относится  к  ним,  но  Сотникову
вдруг  захотелось,  чтобы  он  плохо  о  них  не  думал.  И  действи¬
тельно,  вскоре  перехватив  его  взгляд,  Сотников  уловил  в  нем
столько  безутешного  горя  и  столько  сочувствия  к  ним,  что  не
удержался  и  одними  глазами  улыбнулся  мальцу  —  ничего,
браток».
 И  кажется,  что  это  не  затерянное  в  лесах  и  болотах  местеч¬
ко,  а  вся  земля,  и  люди,  стоящие  в  отдалении,  —  люди  всей
земли,  и  застывший  от  безутешного  горя  мальчик  в  буденовке,
который  навсегда  запомнит  эту  минуту  и  которому  Сотников
передал  свою  силу  и  свои  надежды,  —  это  само  будущее...
 Для  всего  творчества  В.  Быкова  свойственны  необыкновенные
целостность  и  целеустремленность.  Отчетливо  ощущается  внут¬
ренняя  связь  «Сотникова»  и  с  последующей  повестью  —  «До¬
жить  до  рассвета»  (1972).  Главный  герой  «Дожить  до  рассвета»
лейтенант  Ивановский,  выполняя  боевое  задание,  не  однажды,
как  это  бывало  и  в  прежних  повестях,  оказывается  перед  ре¬
шающим  выбором.  Но  отличие  новой  ситуации  в  том,  что,  когда
она  наступает,  действие  приказа  кончается,  ибо  Ивановский  до
конца  выполняет  свой  долг,  но  каждый  раз  он  сам  себе  ставит
боевую  задачу.  Он  не  считает  свой  воинский  долг  выполнен¬
ным,  пока  не  исчерпает  все  возможности  и  все  свои  силы,  до
последнего  дыхания,  и  продолжает  этот  отчаянный  поиск  в  тылу
немцев.  Сам  писатель  определяет  пафос  этой  вещи  в  высокой
мере  человеческой  ответственности,  в  полной  самоотдаче  нрав¬
ственному  и  солдатскому  долгу.
 Вот  почему  гибель  Ивановского  становится  частицей  победы.
Как  гибель  и  всех  тех,  кто  в  исключительно  тяжелых  обстоя¬
тельствах  спасает  новорожденного  —  саму  жизнь,  будущее.
В  повести  «Волчья  стая»  (1974)  все  именно  так  и  происходит:
тяжелый  партизанский  бой,  отчаянное  положение  отряда,  неве¬
роятно  трудный  и  опасный  путь,  который  необходимо  преодо¬
леть  партизану  Левчуку  и  ездовому  Грибоеду,  чтобы  отвезти  по¬
дальше  к  своим  тяжело  раненного  десантника  и  беременную  ра¬
дистку.
 В  этой  повести  как  бы  вырастает  и  обретает  свой  истинный
масштаб  фигура  Грибоеда,  обычного  ездового,  не  отмеченного
410

наградами  и  признанием,  но  обладающего  такой  внутренней
силой,  такой  стойкостью  и  душевной  цельностью,  что  все  не¬
счастья,  которые  обрушивает  на  его  голову  война,  он  выносит
без  единой  жалобы,  с  подлинным  достоинством.  Это  народный
характер,  сродни  старосте  Петру,  Дёмчихе,  и  есть  свой  глубокий
смысл  в  том,  что  именно  он  помогает  радистке  Клаве  при  родах
и  обороняет  ее,  пока  не  погибает  сам.  Забота  об  этой  жизни
ложится  на  плечи  Левчука  —  один  он  чудом  остается  в  живых,
чтобы  сохранить,  заслонить  от  смерти  новорожденного,  и  вот
спустя  тридцать  лет  он  находит  дом,  где  живет  теперь  уже  взрос¬
лый,  вошедший  в  силу  человек...  Как-то  они  встретятся?  Мы  не
узнаем  этого,  мы  ощущаем  лишь  в  тот  час,  когда  Левчук  оста¬
навливается  у  двери  квартиры,  что  жизнь  этого  неведомого  че¬
ловека  входит  какой-то  очень  важной  частью  в  итог  всей  Вели¬
кой  Победы.
 Соприкосновение  войны  с  современностью  настойчиво  возни¬
кает  в  произведениях  писателя.  Как  сказывается  все  свершен¬
ное  —  великое  самоотречение  и  великое  мужество  —  в  совре¬
менности?  И  наоборот,  что  удерживает  время  в  памяти  народа?
В  «Обелиске»  эти  проблемы  возникают  в  сложнейшем
переплетении  многих  обстоятельств,  в  предельном  напряжении
внутреннего  действия.  Всем  ходом  повествования  В.  Быков
утверждает  непреходящее  воздействие  нравственного  подвига.
Не  случайно  так  настойчиво  добивается  восстановления  истины,
высшей  справедливости  ученик  совершившего  подвиг  учителя  и
в  послевоенные  годы  сам  ставший  учителем.  Нравственная,  ду¬
ховная  связь,  идущая  от  поколения  к  поколению,  не  прерывает¬
ся.  И  подобно  тому,  как  в  «Волчьей  стае»  один  Левчук  остается
в  живых,  чтобы  защитить,  сохранить  новорожденного,  так  и
в  «Обелиске»  учитель  Алесь  Иванович  Мороз,  сам  погибая,  по¬
могает  спастись  своему  ученику  Миклашевичу.  А  вместе  с  ним
продолжает  жить  и  развиваться  непреходящая  традиция  комму¬
нистической  идейности,  народной  нравственности.
 От  отца,  который  для  него  является  высоким  моральным  ав¬
торитетом,  Сотников  во  сне  слышит  слова:  «Был  огонь,  и  была
высшая  справедливость  на  свете...»  Высшая  справедливость,  за¬
каленная  огнем,  вышедшая  из  огня,  во  имя  ее  утверждения  жи¬
вет  и  творит  писатель.
 С. 	СМОЛЯНИЦКИЙ
 Доброе  сердце  солдата
 Книгу  эту  я  читал  в  поезде.  Все  спали.  Ночник  над  головой
светил  тускло,  и  мне  все  время  приходилось  вертеться,  чтобы
страницы  были  лучше  освещены.  Но,  несмотря  ни  на  что,  я  про¬
читал  ее  залпом.  Прочитал,  посмотрел  на  титул,  еще  раз  пере¬
читал  жанр  —  «документальная  повесть»  и  искренне  огорчился
трагической  гибели  героев.  Но  к  огорчению  моему  примешива¬
лось  и  чувство  гордости  за  то,  что  совершили  они  в  первые  дни
войны.
 Книга  называлась  «В  сводках  не  сообщалось».  Что  же,  автор  —
411

писатель  Александр  Беляев  нашел,  пожалуй,  наиболее  правиль¬
ное  и  точное  название  для  своей  повести.  Описывая  один  локаль¬
ный  эпизод,  из  которых  складывалась  великая  битва  от  скал  Се¬
вера  до  Черного  моря,  он  сумел  показать  главное  —  мужество,
героизм,  высокую  ответственность  советского  солдата.
 О  чем  же  рассказывает  эта  повесть?  Первый  день  войны.
Утро.  Старший  политрук  Александр  Васильевич  Барбашов  вы¬
зван  в  штаб  Железной  дивизии.  Ему  и  отделению  бойцов  пору¬
чено  спасти  Почетное  революционное  знамя  ЦИК  СССР.  Так  на¬
чался  их  путь,  длившийся  сорок  шесть  суток.  Полтора  месяца  во
вражеском  тылу.
 Для  того  чтобы  рассказать  читателю,  мало  того  —  заставить
его  поверить  рассказанному,  необходимо  не  только  умение  лите¬
ратора,  необходимо  также  глубокое  знание  предмета,  о  котором
пишешь.  Писатель,  ставя  перед  собой  задачу  написать  докумен¬
тальную  повесть,  берет  на  себя  большую  ответственность.  Ра¬
бота  с  документом  требует  от  него  прежде  всего  точности  опи¬
сываемых  событий.  Только  тогда  они  могут  стать  правдивыми.
Писать  о  первых  днях  войны,  опираясь  на  документы,  необы¬
чайно  сложно.  Автор  должен  найти  нужную  тональность,  нуж¬
ный  цвет,  найти  то  главное,  что  характеризовало  те  сложные
дни.  Александр  Беляев,  на  мой  взгляд,  прекрасно  справился  со
своей  задачей.  Он  нашел  ключ  к  изложению  —  героизм.
 Фронт  откатился  на  восток,  а  во  вражеском  тылу  осталось
отделение  бойцов  Железной  дивизии.  Что  ж,  ситуация  в  общем-
то  не  новая.  Из  литературы  мы  знаем  много  примеров,  когда
оставшиеся  в  окружении  бойцы  и  командиры  начинали  беспо¬
щадную  партизанскую  войну.  Возможно,  то  же  сделал  бы  и  стар¬
ший  политрук  Барбашов  со  своими  бойцами.  Возможно,  если  бы
не  особое  задание,  которое  получила  его  группа.  В  любом  воин¬
ском  подразделении  есть  святыня  —  знамя  части.  Испокон  веков
повелось  в  русской  армии:  потеря  знамени  —  тягчайший  по¬
зор  для  солдата.  Барбашов  и  его  товарищи  выносили  почетное
знамя  ЦИК.
 Они  шли  ночами,  не  ввязываясь  в  стычки  и  перестрелки,  и
это,  пожалуй,  было  самым  трудным.  Потому  что  увидеть  врага
и  не  убить  его  —  нет,  наверное,  для  солдата  большего  горя.
 Но  война  есть  война.  И  за  полтора  месяца  пути  не  раз  при¬
ходилось  бойцам  Барбашова  вступать  в  неравный  бой.  Они  шли
на  восток,  теряли  друзей,  но  по-прежнему  несли  воинскую  свя¬
тыню.
 Они  погибли,  спасая  знамя,  которое  так  и  не  досталось  вра¬
гу.  По  сей  день  стоит  оно  в  штабе  дивизии,  и  проходящие  мимо
солдаты  и  офицеры  приветствуют  его,  как  записано  в  воин¬
ском  Уставе.
 Рассказывая  о  своих  героях,  Александр  Беляев  рассказывает
прежде  всего  об  их  героизме.  Все  полтора  месяца  пути  знаме¬
носцев  —  подвиг.  И  даже  их  гибель  —  тоже  подвиг.  Потому
что  на  войне  и  умереть  можно  по-разному.
 Несколько  лет  назад  на  страницах  нашего  приложения  чи¬
татели  познакомились  с  сокращенным  вариантом  повести,  назы¬
валась  она  «Особое  задание».  Сразу  же  после  публикации  мы
получили  несколько  писем  читателей,  в  которых  они  спрашива¬
ли,  был  ли  автор  участником  описанных  в  повести  событий.  Мне
кажется,  что  это  лучшая  похвала  писателю.
 412

Так  был  ли  он  участником  этих  событий?  Нет.  В  те  дни,
когда  война  катилась  по  полям  Белоруссии,  московский  школь¬
ник  Саша  Беляев  только  еще  мечтал  надеть  военную  форму.  Он
жадно  читал  в  газетах  сводки  Совинформбюро,  смотрел  в  кино¬
театре  «Боевые  киносборники».  В  1941  году  ему  было  всего  че¬
тырнадцать  лет.  На  фронт  уходили  ребята  из  его  двора,  с  его
улицы,  из  его  школы.  Они  уходили,  а  он  оставался  все  в  тех  же
арбатских  переулках  и  смертельно  завидовал  тем,  кто  носит
гимнастерку  с  защитными  петлицами.  Ах,  как  это  трудно  каж¬
дый  день,  каждый  час  слушать  о  войне  и  быть  далеко  от  нее!
Но  все-таки  он  ушел  в  армию  через  три  года  —  в  1944-м.  Семна¬
дцатилетним  мальчишкой  он  был  направлен  в  военное  училище.
Но  стать  офицером  тогда  ему  не  пришлось.  С  сержантскихми  на¬
шивками  на  погонах  он  уезжает  в  далекий  Забайкальский  во¬
енный  округ.  Да,  он  просился  на  фронт.  Но  в  армии  есть  один
закон  —  приказ.
 Итак,  Забайкалье.  Здесь  сержант  Беляев  постигал  азы  во¬
енной  науки.  Отделение  связистов.  Первые  доверенные  ему  лю¬
ди.  За  них  он  нес  полную  ответственность  перед  всеми,  начиная
с  командира  роты  и  кончая...  Именно  там,  в  безлюдной  далекой
степи,  он  выбрал  свой  жизненный  путь.  Именно  там  полюбил
всей  душой  красоту  и  суровость  воинской  службы.  Решение  на¬
всегда  связать  свою  жизнь  с  армией  было  принято  в  1944  году.
 Потом  артиллерийское  училище  в  Калининграде,  годы  напря¬
женной  учебы  и,  наконец,  долгожданные  золотые  погоны  с  дву¬
мя  звездочками.  Звание  —  лейтенант,  должность  —  командир
огневого  взвода.  Но  об  этих  годах  он  позже,  значительно  поз¬
же  расскажет  сам  в  своей  книге  «Становление».  Тема  ее  опре¬
делена  названием.  Герои  —  вчерашние  курсанты-артиллери¬
сты,  ныне  —  молодые  офицеры.  За  эту  книгу  писатель  Беляев
был  награжден  Поощрительным  дипломом  Министерства  обороны
СССР.  Примечательно,  что  она  отмечена  «за  яркое  художествен¬
ное  отображение  современной  жизни  Советских  Вооруженных
Сил».
 Больше  тридцати  лет  отдал  Советской  Армии  полковник
Александр  Беляев.  Когда  читаешь  его  книги,  посвященные  се¬
годняшнему  дню  нашей  армии,  ее  повседневному  героизму  и
напряженной  боевой  учебе,  понимаешь,  что  их  мог  написать
человек,  прекрасно  знающий  предмет,  о  котором  он  пишет.  В  об-
щем-то  так  оно  и  есть.  Александр  Беляев  знает  нелегкий  труд
строевого  офицера.
 В  1955  году,  осенью,  на  ученьях  мой  командир  батальона,
бывший  фронтовик,  подполковник  Кузьмин,  подошел  к  буксую¬
щему  бронетранспортеру  моего  взвода,  посмотрел  на  нас,  изма¬
занных  липкой  коричневой  грязью,  и,  усмехнувшись,  сказал:
 —  Все  как  на  фронте,  только  не  стреляют.
 Быть  строевым  офицером  —  хлеб  нелегкий.  Это  не  только  зо¬
лотистый  свет  погон  на  парадном  мундире.  Это  труд.  Каждый
год  в  твой  взвод,  роту,  батальон  приходят  молодые  парни,  и
именно  ты  должен  научить  их  быть  солдатом.  Потому  что  сол¬
дат  —  это  такая  же  специальность,  как  и  многие  другие.
 Человек,  не  служивший  в  строю,  не  знает  и  никогда  не  узна¬
ет,  что  такое  настоящая  военная  наука.  После  окончания  Во¬
енно-политической  академии  имени  Ленина  Александр  Беляев
уходит  работать  в  газету  «Красная  звезда».  Вот  именно  здесь
413

и  пригодились  ему  те  знания  и  та  закалка,  которые  получил  он,
будучи  офицером-артиллеристом.
 Как  и  многие,  свой  путь  в  литературу  он  начал  с  беспокой¬
ной  работы  газетчика.  Репортажи,  корреспонденции,  очерки.  Но¬
вые  люди,  новые  встречи,  новые  герои.  Нет,  это  не  совсем  точ¬
но.  Герои  те  же.  Солдаты,  офицеры,  политработники.  Они  же
обрели  вторую  жизнь  на  страницах  книг  военного  писателя
Александра  Беляева.
 Писать  о  современной  армии  необыкновенно  сложно.  Трудно
в  однообразии  будней,  в  повседневности  найти  и  показать
рельефно  и  выпукло  подлинные  черты  героизма.  Но  именно
в  этой  повседневности  и  скрыт  подвиг  и  подлинная  красота  во¬
енной  службы.  Именно  этому  и  посвящены  книги  Александра
Беляева  «Простились  мы  со  школою»,  «Облака  под  нами»,
«Взлетная  полоса».
 В  этом  выпуске  нашего  приложения  читатель  прочтет  по¬
весть  «Облака  под  нами».  Как  я  уже  писал  раньше,  эта  работа
Александра  Беляева  посвящена  сегодняшней  армии.  Герои  его  —
совсем  молодые  офицеры-десантники.  Они  только  что  окон¬
чили  военное  училище,  только  что  почувствовали  высокую  от¬
ветственность,  которая  легла  на  их  плечи.  Не  все  поначалу
у  них  идет  хорошо,  и  это,  в  общем-то,  в  порядке  вещей.  Армия
не  прощает  промахов,  даже  самых  маленьких.  Но  от  главы
к  главе,  от  страницы  к  странице  мы  видим  их  мужание,  подлин¬
ное  человеческое  становление.
 Прежде  чем  рассказать  о  последней  серьезной  работе  Алек¬
сандра  Беляева,  его  новом  романе  «Взлетная  полоса»,  мне  бы
хотелось  процитировать  отрывок  из  книги  критика  Бориса  Лео¬
нова  «Преемственность».
 «И  тут  же  встает  проблема  художественного  освоения  жизни
современной  нашей  армии,  решающей  подчас  не  менее  сложные
задачи,  чем  те,  что  решались  на  фронте.  Художники  еще  ред¬
ко  берутся  за  полотна  о  жизни  армии  сегодня,  по  неведению
иногда  считая  ее  ординарной,  малоконфликтной,  не  очень  бога¬
той  проблемами.  При  этом  забывают,  что  ценное  никогда  не
лежало  на  поверхности,  а  требовало  длительной  разведки,  глу¬
бокого  поиска  и  кропотливой  творческой  работы».
 Удивительно  точно  сказано.  Эти  слова  как  нельзя  лучше  ха¬
рактеризуют  последнюю  работу  Александра  Беляева,  его  роман
«Взлетная  полоса»,  вышедший  в  1975  году  в  Воениздате.
 Тридцать  лет  службы  в  армии  —  срок  немалый.  За  это  вре¬
мя  полковник  Беляев  имел  возможность  непосредственно  наблю¬
дать  послевоенную  перестройку  нашей  армии,  быть  свидетелем
происшедшей  в  наших  Вооруженных  Силах  научно-технической
революции,  видеть  ее  результаты  —  те  поистине  грандиозные
качественные  изменения,  которые  имели  место  в  войсках.  Сего¬
дняшняя  армия  —  прежде  всего  техника.  Сегодняшний  коман¬
дир  —  это  прежде  всего  высокообразованный  инженер.  Военные
ученые  —  вот  герои  новой  книги  Александра  Беляева.  Роман
многоплановый,  психологический.  Действие  его  охватывает  срав¬
нительно  небольшой,  но  в  то  же  время  очень  важный  по  своему
значению  для  нашей  армии  период.  В  центре  романа  военные
ученые,  их  нелегкий  труд,  направленный  на  создание  новой
боевой  техники.  Название  его  несколько  символичное.  У  каждого
человека  в  жизни  есть  своя  взлетная  полоса.  У  одних  она  длин¬
414

нее,  у  других  короче.  Одним  она  служит  надежным  трамплином,
и  они,  взяв  на  ней  разбег,  поднимаются  высоко  в  небо.  Другие,
даже  не  успев  оторваться  от  земли,  ломают  крылья.
 Главный  герой  романа  Сергей  Кольцов,  отслужив  в  армии
положенные  после  технического  института  два  года,  решает  свя¬
зать  свою  судьбу  с  ней  навсегда.  Но  он  не  просто  служит.  Мо¬
лодой  инженер  увидел  именно  здесь  огромное  поле  деятельности,
понял,  что  служба  в  армии  носит  характер  подлинного  твор¬
чества.
 Действие  романа  происходит  как  раз  в  то  время,  когда  наша
армия  переживает  бурный  процесс  омоложения,  когда  на  смену
ветеранам  приходят  молодые.  Процесс  этот  так  же  закономерен,
как  и  сложен.  Автору  удалось  показать  творческий  характер
военной  службы.  Он  поведал  читателю  о  военной  интеллигенции,
о  конструкторах  нового  оружия,  о  тех  трудностях,  с  которыми
приходится  им  сталкиваться,  создавая  новейшие  образцы  боевой
техники.
 Новый  роман  писателя  тепло  встречен  читателями  и  прес¬
сой.  Кажется,  на  этом  можно  было  бы  закончить  рассказ,  по¬
ставить  точку  в  творческой  биографии  военного  писателя  Алек¬
сандра  Павловича  Беляева.  Но  есть  у  него  еще  одно  увлечение,
которому  отдает  он  все  свое  свободное  время.  Несколько  лет
назад  в  журнале  «Октябрь»  я  прочитал  его  повесть  «Пуса  —
бог  деревянный».  Прочитал  и  подивился  широкому  писательскому
диапазону  автора,  обрадовался  свежести  языка  и  многообразию
выразительных  форм.  В  новой  работе  не  было  драматизма  и  ди¬
намики.  Был  человек,  был  лес,  озеро,  небо  над  ним,  была  доб¬
рота  и  мягкий  лиризм.
 Теперь  можно  и  сказать  об  увлечении  Александра  Беляева.
Всей  душой  любит  он  родную  природу.  Но  не  просто  любит,  так
сказать,  созерцательно,  как  потребитель.  В  своих  книгах  он
прежде  всего  защищает  ее.  Раскрывая  перед  читателем  красоту
родного  края,  он  помогает  людям  полюбить  ее,  так  же,  как  и  он,
а  следовательно,  и  беречь  ее.  «Пуса  —  бог  деревянный»  —  ра¬
бота,  очень  характерная  для  творчества  Александра  Беляева.
Это  лирическая  исповедь  автора,  обладающего  острым  глазом  и
добрым  сердцем.  И  хотя  повесть  эта  посвящена  природе,  главный
герой  ее  —  человек,  лесник  Федор,  постоянный  спутник  автора
в  его  охотничьих  походах.
 Скоро  в  издательстве  «Московский  рабочий»  выйдет  новая
книга  Александра  Беляева  «Синие  дали».  В  нее  автор  включил
весь  цикл  своих  охотничьих  новелл,  рассказы  о  скитаниях  по
лесам  России  и  Карелии.  Как  странно:  в  творчестве  писателя
мы  видим  две  абсолютно  полярные  грани.  Армия  с  ее  могучей
техникой  и  тихая  красота  осенних  лесов.  Нет,  мне  кажется  это
закономерным.  Потому  что  только  человек,  знающий,  что  такое
война,  может  так  безраздельно  и  глубоко  любить  то,  что  при¬
зван  защищать.  Потому  что  у  наших  солдат  большое  доброе
сердце,  в  котором  всегда  есть  место  для  красоты,  лиризма  и
любви.
 Эдуард  ХРУЦКИИ
 415

СОДЕРЖАНИЕ
 Ю.  БОНДАРЕВ.  ПОСЛЕДНИЕ 	ЗАЛПЫ 	5
 В.  БЫКОВ.  ВОЛЧЬЯСТАЯ 	 150
 А.  БЕЛЯЕВ.  ОБЛАКА  ПОД 	НАМИ 	. 	. 	256
 ОБ  АВТОРАХ 	 392
 Повесть  Ю.  Бондарева  «Последние  залпы»  посвящена  по¬
двигу  артиллеристов  в  годы  Великой  Отечественной  войны.
 Повесть  В.  Быкова  «Волчья  стая»  рассказывает  о  герои¬
ческих  партизанах  Белоруссии.
 А.  Беляев.  «Облака  под  нами».  Рассказ  о  сегодняшнем  дне
нашей  армии.
 Под  редакцией
О.  ПОПЦОВА,  Э.  ХРУЦКОГО
 Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  т.  2.  М.,  «Мо¬
лодая  гвардия»,  1976.
 Редактор-составитель  Э.  Хруцкий
 Обложка  В.  Федорова
 Рисунки  В.  Федорова
 Оформление  А.  Шипова
 Художественный  редактор  Н.  Михайлов
 Технический  редактор  Л.  Коноплева
 Сдано  в  набор  25/V  1976  г.  Подписано  к  печати  24/VIII  1976  г.,
А05142.  Формат  84X108V32*  Бумага  №  1.  Печ.  л.  13  (усл.  21,84).
Уч.-изд.  л.  26,6.  Тираж  300  000  экз.  Цена  87  коп.  Заказ  882.
 Типография  ордена  Трудового  Красного  Знамени  издательства
ЦК  ВЛКСМ  «Молодая  гвардия».  Адрес  издательства  и  типогра¬
фии:  103030,  Москва,  К-30,  Сущевская,  21.

Читайте  в  3-м  томе
приложения  «Подвиг»
произведения  советских  писа¬
телей:
 Ч.  АЙТМАТОВ  —  «Первый  учи¬
тель»
 A. 	ИВАНОВ  —  «Жизнь  на  греш¬
 ной  земле»
 B. 	КОЖЕВНИКОВ  —  «Степной
 поход»
АНТОЛОГИЮ  ГЕРОИЧЕСКОГО
РАССКАЗА