/
Автор: Рихард фон Ширах
Теги: литература литературоведение художественная литература физика физические явления выдающиеся физики
ISBN: 978-5-8163-0088-9
Год: 2014
Текст
letterra.org +035
УДК 82
ББК84
L'*2 О GOETHE 2 . / .
WJ) INSTITUT S** ъ>+ъ
GERMAN LITERATURE ONLINE
77ze translation of this work was supported by the Goethe-Institut,
which is funded by the German Ministry of Foreign Affairs,
within its programme Litrbc.de.
Рихард фон Ширах Ночь физиков.
Гейзенберг, Ган, Вайцзеккер и немецкая бомба
М., Издательство «Логос», 2014. -224 стр.
Перевод с немецкого — Олег В. Никифоров.
Книга «Ночь физиков» Рихарда Шираха документально-
драматически - в лицах, событиях, фактах - представляет
историю крушения немецкого «атомного проекта» (1939-45).
По изданию: Richard von Schirach. Die Nacht der Physiker (Heisenberg,
Hahn, Weizsäcker und die deutsche Bombe). Berlin (Berenberg) 2012
Научный консультант - проф. С. Кротов
Оформление обложки - А. Ильичев
isbn 978-5-8163-0088-9 (letterra.org +035)
© Автор, переводчик. 2014.
© Настоящее издание - издательство „Логос" (Москва); серия - *проект1е«егга.огд»»
Рихард фон Ширах
Ночь физиков
Гейзенберг, Тан, Вайцзеккер
и немецкая бомба
Посвещается Зигриде
Пролог Ученик чародея и его учитель 9
После конца 13
Из Хайгерлоха в Урфельд
Допрос в Гейдельберге
Десять физиков бродят по Европе
История Хартека
История Герлаха
Прибытие в Фарм-Халл, 3 июля 1945 года
Темная сторона 61
Габер, Тан и газовая война
Ипр, 22 апреля 1915 года
1932-1939: от открытия нейтрона к расщеплению атома
Пылинка танцует
Мыслима ли цепная реакция ?
Главный теоретик Гейзенберг и урановый проект
Урановая руда и разделение изотопов
Тяжелая вода
4 июня 1942 г.: Поворот
Щекотать дракона 94
Проницательность и малодушие
Манхэттенский проект: величайший в мире эксперимент
Y-12 в Оук-Ридж
К-25
Плутоний из Хэнфорда
Щекотать дракона
Провидения и поражения 120
Варить варенье
Лучший
Границы военного хозяйства
Мечта Герлаха и конец немецкого уранового проекта
Нечаянная встреча
Август 1945-го 145
Хиросима, 6 августа, 8.16
Фарм-Холл, 6 августа
Нагасаки, 9 августа 1945 года, 11:02
Меморандум десяти
Визит англичанина
Бабье лето в Фарм-Холле 185
Повседневность и скука
Нобелевская премия для безвестно отсутствующего
Болгарско-румынская местечковая физика
Возвращение домой
Что произошло потом
Эпилог 205
Послесловие 208
Примечания 209
Литература и материалы 219
Использованные фотоматериалы 222
Благодарности. Об авторе 223
Теория определяет, что мы можем видеть.
Альберт Эйнштейн
Если благодаря моему открытию Гитлер получит атом-
ную бомбу — я покончу с собой.
Отто Тан, 1939
Нет никаких научных тайн — лишь пара технических
приемов. Но если у тебя есть рецепт приготовления омлета,
это еще не значит, что тебе непременно удастся его пригото-
вить.
Сэр Патрик Блэкетт, 1945
Мы знали, что мир отныне никогда не будет прежним.
Кое-кто смеялся, кто-то орал об этом. Большинство же храни-
ло молчание. Мне вспомнились строчки из индуистской Бха-
гавадгиты:... Теперь же я стал смертью, разрушителем миров.
Полагаю, что мы все, так или иначе, думали таким образом.
Джулиус Роберт Оппенгеймер, 1945
Первую бомбу еще можно было как-то оправдать, вто-
рая же была преступлением.
Виктор Вайскопф, 1946
Вернер Гейзенберг (1936)
Пролог.
Ученик чародея и его учитель
Это было как в грезе - буквально за несколько лет четы-
рнадцатилетний Карл Фридрих фон Вайцзеккер погружается
в мир физики и уже в двадцать оказывается в самом сердце
атомной физики. В 1939-м, когда разражается война, двадца-
тисемилетний Вайцзеккер — в числе авторов первой доклад-
ной по военному использованию атомной энергии. В декабре
же 1926-го, когда он знакомится с Гейзенбергом, это лишь
несносный, всё критикующий ребенок. Элизабет Гейзенберг
описывает подростка как «ужасно тяжелого. Всё вокруг он
считает отвратительным. Все люди для него отвратительны и
он очень несчастен. Мать в растерянности и не понимает, что
делать с мальчиком». В Копенгагене, где его отец Эрнст ис-
полняет обязанности советника немецкого посольства, мать
Карла знакомится на музыкальном вечере с немецким фи-
зиком, отлично играющим на пианино, и рассказывает о нем
сыну. По ее воспоминанию, как только Карл, для которого
родители выписывают научно-популярный журнал, слышит
что тот работает с известным датским физиком по имени Бор
и зовется Гейзенберг, он сразу же реагирует: «Я читал о нем,
немедленно его приглашай».
Вернеру Гейзенбергу, в 1927-м получившему предложе-
ние занять кафедру физики в Лейпцигском университете, на
тот момент двадцать пять лет, и он уже довольно знаменит. На
следующем домашнем приеме 3 февраля 1927 года его усажи-
вают за столом вместе с молодым Вайцзеккером, и он целый
вечер беседует со своим соседом, рассказывая тому о захва-
тывающих новостях квантовой физики. В последние годы в
физике удается сделать прорывные открытия и открыть но-
вые перспективы, приводящие в смущение самого Эйнштей-
на. В 1925-м Гейзенберг окончательно формулирует свои по-
ложения по квантовой механике, впервые выдвинутые им на
острове Хельголанд, когда ему было двадцать три; в 1927-м он
публикует «соотношение неопределенностей» и пятью годами
позже, тридцатиоднолетним, получает Нобелевскую премию.
Развитие квантовой физики революционизировало понима-
ние мира, так что отныне вопрос ставился не о том, является
ли новая теория «безумной», но достаточна ли она безумна.
Та встреча стала для молодого Вайцзеккера «лучшим
днем жизни». И тот разговор с Гейзенбергом продолжится
всю жизнь. Уже 17-летним школьником он начнет слушать
его лекции в Лейпциге. Гейзенберг же, в свою очередь, будет
рад контакту с его родителями. В Берлине он часто посеща-
ет их дом с радушной атмосферой и четырьмя детьми. Карл
Фридрих был старшим из них, за ним следовали брат Генрих,
погибший в самом начале польской кампании, сестра Адель-
хайд и самый младший, родившийся в 1920-м Рихард. Вме-
сте с их матерью, Марианной фон Вайцзеккер, тогда юный,
белокурый и хрупкий Гейзенберг играет в четыре руки на
фортепьяно, возвращаясь в Лейпциг уже на ночном поезде.
Гейзенберг попечительствует юному Карлу Фридриху и на-
ставляет его в выборе факультета для поступления. Абитури-
ент, колеблющийся между философией и физикой, получает
мудрый совет: «Если ты хочешь понять физику, то должен
сам ею заниматься. И если ты хочешь ею заниматься, то дол-
жен начать как можно раньше. Лучше всего занятия физикой
удаются до тридцати лет. К философии же, как можно про-
читать у Платона, следует приступать лишь после пятидеся-
ти. До этого у тебя еще есть немало времени». Собственно,
философия несколько тяжеловата для человека, тогда как
физика — это «честное ремесло, которым следует заниматься
смолоду». В любом случае: «Прежде чем приступать к фи-
лософии, тебе следует разобраться в философски наиболее
важном событии нашего века. А сегодня это теоретическая
физика. Так что начинай с нее». Необычайно талантливый
новичок следует этому совету и на три года отказывается от
каких-либо экскурсов в философию. Он изучает лишь физи-
ку, математику и астрономию. И сам исторический момент
оказывается благосклонен к этому: «Когда я был еще доста-
точно молод, атомные ядра как раз созрели».
На следующий день после своего 20-летия Вайцзек-
кер завершает свое обучение, защищая докторскую работу у
Гейзенберга. За несколько месяцев до этого, в начале 1932-
го, Джеймс Чедвик в Кэмбридже открывает нейтрон. Уже
в начале 1920-х Эрнест Резерфорд, нобелевский лауреат
по химии 1908 года, высказал предположение, что должны
ю
Ночь физиков...
иметься такие составляющие атомного ядра, названные им
«нейтронами», которые препятствовали бы взаимоотталки-
ванию положительно заряженных протонов в атомном ядре.
Чедвику по прошествии 11 лет упорной работы удалось экс-
периментально подтвердить их существование. Тем самым
открывались совершенно новые перспективы. Прежняя «пла-
нетарная» модель атома, в которой электроны вращались во-
круг атомного ядра, как планеты вокруг солнца, разом уста-
рела — пусть до сих пор и сохранила свое место на фирмен-
ных эмблемах исследовательских центров и энергетических
концернов. Лишь теперь получили обоснование те атомные
модели, которые соответствовали бы квантовой механике. До
открытия Чедвика состоящее лишь из протонов и электро-
нов атомное ядро было непредставимым и для Гейзенберга.
Как оно могло быть стабильным, т.е. что держало его вместе?
Лето 1932-го Гейзенберг проводит в Броттероде, небольшом
курорте в тюрингийских лесах, где его не беспокоят приступы
аллергического ринита, и приглашает своего юного доктор-
анта сопровождать его. Там Вайцзеккеру приходит в голову
мысль, что атомное ядро должно состоять из протонов и ней-
тронов, исходя из чего было бы возможно выстроить непро-
тиворечивую теорию атомного ядра. По словам Вайцзеккера,
Гейзенберг сразу же понял суть дела: «Если имеются нейтро-
ны, то протоны и нейтроны как два вида стабильных элемен-
тарных частиц могут образовывать атомное ядро». И, воз-
можно, оно будет стабильным. Таким образом Гейзенберг, да-
лее развивший эту мысль в своей статье, приходит к ядерной
физике (Kernphysik). В то время новыми открытиями, чуть
ли не ежедневно, удивляла и ядерная физика, так что Вайц-
зеккер, считавший тему своей докторской работы по ферро-
магнетикам довольно скучной, решает переориентироваться
на более интересную атомную физику. В 1933-м он обучается
у Нильса Бора в Копенгагене, а затем вновь возвращается к
Гейзенбергу, чьим ассистентом становится в 1934-м. С этого
момента он посвящает свою работу главным образом ядерной
физике. Его первая публикация по теме имеет дело с «Место-
определением электрона» - с применением квантовой тео-
рии. В 1936-м Отто Ган приглашает его на полгода занять ме-
сто «домашнего теоретика» («Haustheoretiker») и ассистента
в его исследовательском центре, Химическом институте об-ва
кайзера Вильгельма в Берлине.
Пролог
11
В 1937-м выходит его книга об атомных ядрах. Для
Вайцзеккера периоды с 1927 по 1929 гг. и с 1932 по 1933 гг.
были золотым временем физики. Но вскоре ему предстояло
стать причастным к мировому событию, во многом предопре-
делившему всю его последующую жизнь.
12
Ночь физиков...
После конца
Из Хайгерлоха в Урфельд
С начала 1945 года Хехинген и Хайгерлох служили ме-
стами эвакуации для Физического института об-ва кайзера
Вильгельма в Берлин-Далеме, который возглавлял Вернер
Гейзенберг. Химический институт Отто Гана примерно в то
же время расположился в соседнем Тайлфингине. Светила
немецкой физики пытались здесь перед самым концом войны
запустить в действие первый немецкий атомный реактор.
Но с каждым апрельским днем 1945-го даже самые сме-
лые надежды всё более сходили на нет. Какое-то время каза-
лось, что ежедневно проводимые серии измерений так назы-
ваемого «Большого испытания Б[ерлин]-УШ» свидетель-
ствуют о том, что урановый реактор, укрытый в подскальном
пивном подвале трактира «Шваненвирт» в Хайгерлохе, вот-
вот запустит первую цепную реакцию. Но затем игра закон-
чилась.
Когда французские легкие танки добрались уже до Ай-
ахталя, ученые попытались уничтожить все следы их секрет-
ного проекта. Гейзенберг дал указания извлечь кубики урана
из подвешенного на цепях контейнера с тяжелой водой и за-
рыть их, как и только что, несмотря на огромные трудности,
доставленный из тюрингийского Штадтильма кубики ура-
ноксида, в свежевспаханном поле, а тяжелую воду выкачать
и спрятать в резервуарах оставленной ткацкой фабрики. Он
надеялся, что по окончанию войны эти материалы послужат
«ресурсом» для возобновления исследований. После того,
как всё было надежно спрятано, Гейзенберг поручил своему
бывшему ученику и другу Карлу Виртцу присматривать за
пещерой, а сам, как обычно, отправился на велосипеде обрат-
но в Хехинген.
Двумя днями позже, когда Гейзенберг выехал уже из
Хехингена по направлению к своему дому, Вайцзеккер и
Виртц поместили исследовательскую документацию инсти-
тута в металлическую канистру, запаяли ее и спустили в вы-
гребную яму на задворках дома Вайцзеккера — бесславный
итог некогда блистательного исследовательского пути немец-
кой физики.
13
В апреле 1939 г. Гейзенберг с его женой, ожидавшей тогда третьего ре-
бенка, удалились в курортное местечко Баденвайлер. Они решили поды-
скать себе пристанище в глубинке. Кто-то из друзей обратил их вни-
мание на возможность купить в Урфельде за 26 000 марок просторный
деревянный дом с видом на Вальхензее. Это был некогда принадлежав-
ший художнику Ловису Коринту «дом Петерманна». Гейзенберг, хорошо
знавший местность вокруг Вальхензее по былым велопрогулкам, стал его
собственником в 1939 году.
Теперь ученым, квартировавшим в Хехингене и окрест-
ностях, оставалось только ждать неизбежного. Гейзенберг
же, наконец-таки, мог отправиться к своей семье в Урфельд,
верхнебаварское местечко на Вальхензее с населением 20-30
человек.
«Мы хотели, по возможности, уберечь детей от хаоса
авианалетов», - как обосновывал сам Гейзенберг переезд се-
мьи из Лейпцига в Вальхензее. Однако его жена, на тот мо-
мент мать 5 детей, не была особо счастлива этому выбору.
Лишенная в Урфельде какой-либо поддержки, взаимно ока-
зываемой в Хехингене семьями физиков и техническим пер-
соналом, она не вписывалась и в суровый крестьянский быт.
Казалось, ни люди, ни местность не были к ней расположены:
«Почва здесь каменистая и неплодоносная, а если что
и вырастает, то подъедается оленями и косулями. К тому же
сами крестьяне неколебимо недоверчивы и жадны по отно-
шению к нам, приезжим. Мы претерпеваем действительно
серьезные трудности и ведем отчаянную борьбу с голодом и
болезнями».
Посылки с собственноручно сваренным мармеладом и
ящиками фруктов, что сам Гейзенберг посылает из Берлина
в Урфельд, как правило, не доходят вовсе или же достигают
адресата лишь через несколько недель «разграбленные и раз-
битые, со сгнившими фруктами». Но теперь-то он сам сможет
поддерживать свое семейство. В полчетвертого утра 20 апре-
ля 1945 года он отправляется на велосипеде в Вальхензее.
Перед отъездом в Хехингене ему удается разжиться пачкой
американских сигарет — страховкой на крайний случай.
Расстояние до Урфельда — около 270 километров. Опа-
саясь мародеров и низколетящих самолетов, он едет большей
частью по ночам. Ночи проводит в придорожных канавах,
«тесно прижавшись к земле». Всё находится в распаде. Гей-
зенберг видит кучки оголодавших и обескураженных под-
ростков, не старше 14-15 лет, собирающихся на обочинах и
не понимающих, куда им податься; скопления солдат самых
разных национальностей, следующих каким-то своим целям,
- оборванные чужеязычные фигуры, освобожденные из лаге-
рей и от принудительных работ и рыскающие теперь по раз-
грабляемым ими окрестностям.
Опасности подстерегают повсюду — лучше всего таить-
ся и прятаться. На одном из пунктов проверки складывается
опаснейшая ситуация. Молодой солдат подает ему знак вый-
После конца
15
ти из толпы и предъявить документы. Ничего хорошего это не
предвещает: ведь любой солдат или офицер, без разрешения
оставивший свою часть для собственного спасения, без особо-
го разбирательства может быть поставлен к стенке полевым
судом или отправлен на фронт.
Гейзенберг сам изготовил себе и разрешение на пере-
движение, и маршрутный лист, но выдержат ли эти бумаги
тщательную проверку? Когда молодой человек решает обра-
титься по поводу необычных документов к своему команди-
ру, проводящему досмотр в палатке, Гейзенберг идет ва-банк.
Сигареты являются особой ценностью и он спрашивает
молодого солдата, не желает ли тот покурить? Услышав ут-
вердительный ответ, Гейзенберг достает из кармана брюк бас-
нословную пачку Пэл-Мэла, втискивая ее в руку молодому
товарищу. Короткий обмен взглядами — и Гейзенберг может
ехать дальше. Сам он был убежден, что лишился бы жизни,
если солдат оказался бы некурящим. Когда он доезжает до
окружного городка Вайльхайма, там бушует пожар. Поезда
больше не ходят. Пару часов Гейзенберг проводит на местном
вокзале, где спит на велосипеде. Неожиданно приходящий в
движение товарняк подвозит его на несколько километров к
месту назначения.
Далее снова на велосипеде. После трех дней пути он
прибывает в Урфельд, и его жена так описывает свое первое
впечатление от нечаянной встречи с мужем, когда она увиде-
ла его на грани изнеможения забирающегося на гору: «весь в
грязи, смертельно усталый и счастливый».
Шесть лет назад Гейзенберг отправился из Урфельда в
свой поход на Берлин, чтобы там в предчувствии открываю-
щихся гигантских возможностей опробовать военно-техниче-
скую применимость расщепления атомного ядра. Еще четыре
года назад, когда германский Рейх находился в зените своего
могущества, он был убежден, что ничто не сможет остановить
разработку ядерных реакторов и атомного оружия. «Мы ви-
дели перед собой открытую дорогу». И вот теперь, заметно
постаревший, он бредет домой, как обманутый во всех своих
надеждах солдат, возвращающийся с войны. Смелые мечты
улетучились, игре — конец.
Высчитывать в Урфельде приходится уже не нейтроны,
а съестные припасы и дрова. Чтобы обеспечить детей свежим
молоком, нужно ежедневно проделывать путь по берегу озера
до Захенбаха. Как-то по дороге он встречает успешного наци-
16
Ночь физиков...
онал-социалистического автора книг о путешествиях, ныне
проживающего по соседству в деревянном домике с крышей
из дранки Колина Росса, смотрящего на озеро. Они давно не
виделись и Гейзенберг высказывает пожелание встречаться
теперь почаще. Лишь потом он вспомнит, насколько погру-
женным в себя и скупым на слова ему показался тогда изъез-
дивший весь мир Колин Росс.
Чтобы выжить, надо было заниматься спекуляцией или
часами простаивать в очередях в надежде что-либо раздо-
быть. Поскольку в крохотном Урфельде ничего нельзя было
купить, то зачастую приходилось выбираться в Кохель. Там
29 апреля 1945 года Гейзенберг слышит, что на вокзале стоит
поезд, из открытых вагонных дверей которого выглядывают
люди в концлагерных робах. Когда Гейзенберг, после долгого
выстаивания в очередях ради скудной поживы - лишь мяс-
ник Пфлегер выдал ему кусок мяса - и утомительного воз-
вращения через Кассельберг, наконец-то оказывается в Ур-
фельде, с ним заговаривает дочь Эрнста Бракенхофера, хозя-
ина постоялого двора при почте, и сообщает, что прошедшей
ночью Колин Росс и его жена совершили самоубийство.
Гейзенберг отправляется в их дом, чтобы проститься
с ушедшими, смотрит в мертвые лица лежащих на полу су-
пругов, прикрытых африканским пледом. В своих коротких
дневниковых записях, в которых он выступает хроникером
последних военных дней на Вальхензее, Гейзенберг реги-
стрирует, что, входя в комнату покойных, он в последний раз
поднял руку в нацистском приветствии. 1-го мая Гейзенбер-
ги узнают о смерти Гитлера. Элизабет Гейзенберг вспомина-
ет, что эта новость ввергла их всех в «восторг облегчения».
Теперь-то уж война должна скоро закончиться!
«Мы достали из подвала последнюю бутылку, особо
приберегаемую для крещения нашей дочери, и выпили ее,
плача от чувства облегчения и освобождения. Никто и не
думал ложиться спать - вернувшаяся надежда на будущее
вновь оживала перед нашим внутренним взором».
Однако война еще не кончилась. На пути по набережной
в Захенбах Гейзенберг встречает отступающую группу моло-
дых эсэсовцев, ничего не слышавших о самоубийстве Гитлера.
Только когда он рассказывает им, что Гитлер назначил своим
приемником Деница, те начинают что-то осознавать. До ареста
Гейзенберга остается еще одна неделя. 30 апреля полковник
Борис Паш, руководивший военной частью миссии «Алсос»,
После конца
17
выезжает на задание с базы в Гейдельберге. В Мюнхене ему
предстоит разыскать физиков Герлаха и Дибнера, а в Урфель-
де - арестовать the Number One, Гейзенберга.
Но до самого ареста еще проходит какое-то время. По-
дорванные в последний момент мосты затрудняют продвиже-
ние вперед. Небольшой авангардный отряд ожидает подкре-
пления - ведь в окрестностях Кохеля еще находятся тысячи
вооруженных немецких солдат. 2 мая вопрос разрешается и
гусеничный караван из танков и джипов отправляется по на-
правлению к Урфельду.
Когда Элизабет Гейзенберг видит на пороге дома пол-
ковника Паша, она сначала приходит в ужас, но, заметив, что
дом окружили американцы, успокаивается. Number One не
здесь - он спустился ниже в деревню, чтобы позаботиться о
своей поселившейся там матери. Паш приказывает Элизабет
привести Гейзенберга обратно наверх, не выдавая истинных
причин такой необходимости.
Но особых объяснений и не нужно - машины на дере-
венской улочке говорят более чем достаточно. Паш начинает
первый многочасовой допрос. Позднее Гейзенберг сравнива-
ет то чувство, что он испытал при его аресте американцами,
с «переживаниями выбившегося из сил пловца, наконец-то
почувствовавшего под ногами твердую почву».
Во время допроса внезапно слышатся выстрелы. Гей-
зенберг пишет об этом моменте: «Мы вдвоем сидим на крес-
лах, а там снаружи начинается хаотическая стрельба. Полков-
ник Паш с автоматом на взводе выскакивает на террасу. Я же
был настолько возбужден этим наконец-таки случившимся
событием, ожидавшимся мною со страхом и надеждой в те-
чение стольких лет, что воспринял эту легкую перестрелку с
абсолютным спокойствием и в наилучшем настроении. Од-
нако остальные обитатели дома, особенно дети, были сразу
же отосланы в подвал. После десяти минут стрельбы (...) всё
успокоилось. Майор доложил полковнику, что один эсэсовец
убит, двое ранены и захвачены в плен, остальные бежали».
Юный солдат гибнет в последние часы войны и в этот
день идет снег. Гейзенбергу позволяют провести в Урфельде
еще одну ночь. Когда на следующее утро он садится в джип, на
котором в сопровождении внушительного военного эскорта
его доставят в Гейдельберг, погода меняется. На темно-синем
небе появляется весеннее солнце и погружает заснеженный
пейзаж в прозрачный сияющий свет. «Я спросил одного из
18
Ночь физиков...
моих американских охранников, уже повоевавшего во мно-
гих частях мира - продолжает Гейзенберг свои записи, - как
ему нравится наше озеро между горами, и он ответил, что это
красивейший уголок земли, который он когда-либо видел».
Дорога ведет в Гейдельберг, где американские специалисты
уже подготовились к проведению его детальных допросов.
Допрос в Гейдельберге
Американцы знали много, больше чем предполагали
немцы, но и они находились в цейтноте, поскольку хотели
воспрепятствовать даже частичному попаданию опаснейшей
в мире технологии в руки Советов или французов.
Группа «Алсос» (Alsos) совместно с агентами Office of
Strategic Services (OSS), предшественника ЦРУ, следили за
всем написанным Гейзенбергом. Когда в 1944 году он делал
доклад в Техническом университете (ЕТН) Цюриха, OSS
продумывал возможности его похищения. Но от идеи прове-
дения такой акции на территории нейтральной Швейцарии
все-таки отказались. Тем не менее некий симпатичный мо-
лодой человек, задававший Гейзенбергу после его публичной
лекции умные вопросы, на деле был опытным агентом с заря-
женным пистолетом в кармане брюк. Поскольку беззаботный
Гейзенберг соглашается и на предложение сопроводить его
до почты, то агенту Моррису Бергу удается высмотреть, что
франкируемая Гейзенбергом открытка адресована его колле-
ге Георгу Венцелю в Хехинген. Так для американцев стано-
вится ясно, что последний акт немецкого уранового проекта
будет разыгрываться в цоллернальбском городке в Швабии.
Об образе мысли, мотивах и чертах характера Гейзен-
берга люди из OSS и Alsos раздумывали много интенсивнее,
чем немецкий генштаб. Особенно верно это было в отноше-
нии того человека, которому предстояло тщательно допра-
шивать Гейзенберга в Гейдельберге, - голландца Самюэля
Абрахама Гаудсмита, известного атомного физика и науч-
ного руководителя группы Alsos. На оставленном письмен-
ном столе Гейзенберга в Хехингене американцы обнаружили
обрамленное памятное фото с Гаудсмитом и Гейзенбергом.
Скорее всего, оно было сделано в июле 1939-го в Энн Эрбор
(Мичиган), перед прощальным совместным ужином с Эн-
рико Ферми и другими коллегами. Тогда Гаудсмит с явным
После конца
19
недоверием выслушивал высказывания Гейзенберга о том,
почему он и не может, и не хочет иного, как вновь вернуться
в Германию.
«Я нужен Германии», - сказал тогда Гейзенберг, и Гау-
дсмит запомнил это высказывание. Месяцами он вдумывался
и врабатывался в будущий допрос Гейзенберга, и теперь он
готов к тому моменту, когда пленного введут в его комнату
следователя. Эмоционально он чрезвычайно напряжен. Гей-
зенберг же, напротив, никоим образом не подготовлен к этой
встрече. Когда его вводят к Гаудсмиту и двое оказываются
друг перед другом, Гейзенбергу требуется какое-то время,
чтобы понять, что старший офицер в униформе американской
армии напротив него - это его давний знакомый. Гейзенберг
пытается преодолеть установленную Гаудсмитом дистанцию
и протягивает тому руку. Он рассчитывает вновь пробудить
в «старине Гаудсмите» коллегиальные чувства, но голландец
отказывается от предложения.
Последующие допросы посвящены нечто большему,
чем просто выяснение того, насколько далеко продвинулись
немцы в разработке физики бомбы. Эту пару также объединя-
ет и личный счет. Гейзенберг и представить не может, какие
душевные потрясения переживает в эти дни Гаудсмит. Лишь
несколько часов назад, после восьми месяцев неопределенно-
сти, он получает известие о том, что его родители были уби-
ты в Аушвице. Чувство вины за то, что он не смог их спасти,
одолевало его. Последней вестью о том, что родители еще
живы, было их прощальное письмо, отправленное из кон-
центрационного лагеря, которое он получил в марте 1943-го.
И до сих пор он хранил надежду вновь их увидеть. В начале
1943-го голландский физик Дирк Костер, ранее уже помогав-
ший организовать бегство коллеге Отто Гана Лизе Мейтнер,
обратился к Гейзенбергу с просьбой заступиться за родите-
лей Гаудсмита. Через пару месяцев Гейзенберг направил в не-
мецкую комендатуру Брюсселя короткую записку, в которой
указывал, что в свое время родители Гаудсмита хорошо при-
нимали Гейзенберга во время его визита в Голландию и что
он хотел бы ходатайствовать за них. Могло ли это обращение
возыметь действие, или нет - оно пришло слишком поздно:
родители Гаудсмита были уже убиты.
Отношения между гением из стана проигравших, потер-
певшим крах в создании атомной бомбы, и его некогда колле-
20
Ночь физиков...
гой по физике, пусть никогда не входившим в элиту, но те-
перь ведущему допросы как следователь и обвинитель, были
напряженными и потребовалось какое-то время, чтобы стес-
ненность разрешилась взаимным пониманием. В какой-то
момент Гаудсмит задает Гейзенбергу вопрос: «Не поехали бы
Вы сейчас в Америку, чтобы работать вместе с нами?» Для
многих немецких физиков, перспективы на будущее для ко-
торых были довольно смутными, соблазнительным оказался
бы сам этот вопрос. Но Гейзенберг отказывается: «Нет, я не
хочу уезжать. Я нужен Германии».
Разве не те же слова «Я нужен Германии!» были ска-
заны Гейзенбергом и тогда, в Энн Эрбор, перед его возвра-
щением в Германию накануне войны? Но для Гаудсмита это
был лишь тест - никакого запроса на Гейзенберга из Амери-
ки не поступало. Вся работа давно уже была сделана; у нем-
цев же, напротив, запал иссяк задолго до достижения цели.
Были ли они вообще в состоянии проникнуть в последнюю
тайну атомной бомбы - до сих пор остается открытым и по-
рождающим ожесточенные дискуссии вопросом.
Гаудсмит держит все нити допроса в своих руках, во-
просы Гейзенбергу - лишь часть игры в кошки-мышки. В
любой момент против него может быть разыгран до времени
сохраняемый уничтожающий козырь. Одним-единственным
ходом Гаудсмит может ниспровергнуть высокомерие Гей-
зенберга, мнящего себя и немецкую науку ведущими иссле-
довательскими силами. Но он сдерживается, наслаждаясь
самим процессом, блужданием ничего не подозревающего
допрашиваемого по выстраиваемым для него ложным пу-
тям. После подробных ответов Гейзенберга на вопросы об
исследовательских достижениях немецкого уранового про-
екта и он, в свою очередь, спрашивает бывшего коллегу об
успехах американцев в создании атомной бомбы. Ответ Га-
удсмита кроток: Америка преследовала другие, более при-
кладные исследовательские цели, как, например, разработку
радара. Гейзенберг слишком охотно ведется на эту информа-
цию, за что через несколько месяцев поплатится унижением
и насмешками над собой. Гаудсмит же будет среди тех, кто
с чувством удовлетворения воспримет новость об успехе
атомной бомбардировки Хиросимы и немало позабавится
над убежденностью Гейзенберга в том, что это известие лишь
«очередная пропагандистская ложь».
После конца
21
В 1937 году на одном из домашних музыкальных вечеров 35-летний
лейпцигский профессор познакомился с 22-летней Элизабет Шумахер,
делавшей первые шаги на поприще книгопродажи. Серез 10 дней после-
довало обручение, тремя месяцами позже - свадьба, а через год на свет
появились близнецы Вольфганг и Анна Мария. На фотографии - супру-
ги Гейзенберг с Нилъсом Бором (в центре) в датском Фридериксборге в
1937 году. В Институте Бора Гейзенберг работал после периода своего
ассистентства у Макса Борна.
Десять физиков бродят по Европе
Утром 1 мая 1945 года на Философенвег в Гейдельберге
стоит автобус, в него заходят шестеро. Бросается в глаза, что,
несмотря на последние дни войны, все они аккуратно одеты в
гражданское. Очевидно, господам предстоит неблизкий путь,
поскольку их багаж - сумки, папки с бумагами, чемоданы,
пальто - загружают довольно долго. Эту небольшую группу
гражданских можно было бы принять за какой-нибудь кру-
жок ревнителей культуры, отправляющийся на очередную
экскурсию по местам кельтских захоронений или чего-либо
подобного. Только темнокожие охранники в американской
униформе, окружившие виллу и парк, да оливково-зеленые
машины сопровождения, упакованные «джи-ай» с пальцами
на спусковых крючках их автоматов, кажутся лишними для
экскурсии. В действительности же шестерым немцам, сопро-
вождаемым двумя офицерами британской секретной службы,
предстоит путешествие через Западную Европу, и никто из
отъезжающих не может сказать, каково место его назначения
и как долго оно продлится.
Всё происходит в режиме строжайшей секретности.
Как только автобус трогается с места, шестеро исчезают из
поля публичности. На долю их семей выпадут лишь слухи,
пожелания и надежды. Только по прошествии месяцев они
снова увидят своих близких. Ведь все они получили «пригла-
шение», от которого невозможно отказаться. Шестеро немцев
заключены американцами под стражу, но они - не военнослу-
жащие, препровождаемые в лагерь в качестве военнопленных
или War Criminals. Их именуют не иначе, как «гости». В глазах
американской армии эти «гости», препорученные ею заботам
наделенной чрезвычайно широкими полномочиями орга-
низации, принадлежат к числу носителей наиболее опасных
секретов, какие только возможны. Они обладают знанием,
способным нанести Америке огромный, неизмеримый ущерб.
Все эти заходящие в автобус господа являются естествоиспы-
тателями, физиками и химиками, и все они, за исключением
пожилого господина, являются членами «Уранового обще-
ства» («Uranverein»), которое должно было сконструировать
немецкую атомную бомбу. Хотя никаких обвинений им и не
предъявляется, американцы захватили их как ценный тро-
фей. Впрочем, это еще неполное собрание. Лишь несколько
дней назад они были схвачены в Хехингене и Тайлфингине
После конца
23
Карл Фридрих Вайцзеккер защитил докторскую у Гейзенберга в 1933
году, в канун своего 21-летия, и считался его ближайщим другом и со-
трудником. В инициированном Лео Силардом призыве к президенту
Рузвельту создать атомную бомбу, подписанном также Эйнштейном,
Вайцзеккер единственный из немцев был упомянут по имени, хотя он
ошибочно обозначен в нем в качестве «руководителя немецкого урано-
вого проекта». Начиная с октября 1942 года Вайцзеккер преподавал в
«Имперском университете Страсбурга», «выставочном» ВУЗе нацист-
ского режима.
военным подразделением «Алсос», действующим в аван-
гарде американской армии. Некоторых не хватает - прежде
всего, еще разыскивается «гость» Number One: Вернер Гей-
зенберг, ведущий теоретик и mastermind всего предприятия.
По оценке генерала Гровса, грозного руководителя миссии
«Алсос», он один стоит десятка дивизий. Когда автобус, со-
провождаемый машинами с военными, трогается в путь по
направлению Франции, они минуют длинную колонну тех-
ники с французскими солдатами, движущуюся в противопо-
ложном направлении.
32-летний Карл Фридрих фон Вайцзеккер - один из
самых молодых пассажиров этого автобуса. С самого нача-
ла войны американцы относились к этому физику, которого,
равно, можно было бы представить и как доцента филосо-
фии, как к опаснейшему противнику. Ведь именно Вайцзек-
кер в 1940 г. указал в докладной записке на военно-техни-
ческую значимость ядерной реакции. И американцы подо-
зревали, что через его отца Эрнста фон Вайцзеккера, высо-
копоставленного чиновника министерства иностранных дел,
также имевшего высокий эсэсовский чин, информация от него
может доходить непосредственно до Гитлера. Рядом с Вайц-
зеккером сидит его друг, на два года старший Карл Виртц,
руководитель отдела Физического института об-ва кайзера
Вильгельма в Берлин-Далеме. Будучи правой рукой Гейзен-
берга, в 1942 году принявшего руководство институтом, он
до последнего дня пытался запустить «урановую машину»,
или «урановую печь», - то, что сегодня называют ядерным
реактором.
Эрих Багге, также 32-летний, гениальный чудакова-
тый педант, в 1940-м в одиночку собравший многообещаю-
щий ускоритель изотопов, чрезвычайно аккуратно одетый, с
пенсне на вытянутом лице (Strebegesicht), пытается завязать
разговор с молчаливым замкнутым Коршингом. Хорст Кор-
шинг, 1912 года рождения, также специалист по разделению
изотопов методом термодиффузии. Он так и не вышел из
тени Института об-ва кайзера Вильгельма, в котором работал
последнее десятилетие. Для его кураторов он «представляет
совершенную загадку» и кажется тем типичным холостяком,
что никогда не научится готовить.
Иногда по автобусу теплой волной разносится мяг-
кий франкфуртский диалект, распространяя обнадежива-
ющий оптимистический настрой. Это Отто Ган, тот самый,
После конца
25
Отто Тан (в кепке) в момент его ареста спецподразделением Ллсос в
Тайлфингене 25 апреля1945 года.
кто впервые доказал, что атомное ядро, несмотря на запечат-
ленную в его имени «неделимость», возможно расщепить.
За исключением этого эпохального открытия, сам Ган имел
лишь косвенное отношение к технической разработке немец-
кой атомной бомбы. Ган перешел на «ты» со своим теперь
уже приятелем, так же, как он сам, 65-летним, Максом фон
Лауэ, Нобелевским лауреатом еще 1914 года, когда большин-
ству пассажиров этого автобуса было около двух лет. Оба еще
помнят былое всемогущество тайных советов, решавших во
времена кайзеровской Германии судьбы карьер и биографий.
Защита докторской без фрака и белых перчаток была тогда
немыслимой.
Когда стало уже ясно, что американцы в любой момент
могут войти в Тайлфинген, куда был перемещен берлинский
Институт Гана, последнюю ночь перед арестом он проводит в
доме давно ему знакомого коллеги Лауэ. Оба родились в 1879
году, Ган лишь на пару месяцев моложе, но их юные спутники
рады тому, что именно он, остроумный и вызывающий есте-
ственное уважение, а не несколько неторопливый и иногда
непонятливый Лауэ с его серебряными усиками становится
старшим их группы.
Еще несколько дней назад члены «Уранового обще-
ства», прилагая все мыслимые усилия, денно и нощно бились
над тем, чтобы запустить в действие «машину», как они на-
зывали конструируемую урановую печь, в душном пивном
погребе «Шваненвирт» в Хайгерлохе. Вновь и вновь чере-
довались вспышки надежды и разочаровывающее осознание
того, что по-прежнему чего-то не хватает. А потом приехали
французские танки и всё было кончено. Но, в отличие от аме-
риканцев, на протяжении долгих месяцев следивших за каж-
дым из ученых и за всей деятельностью в Хайгерлохе, фран-
цузы хотели как можно скорее проследовать дальше в Зигма-
ринген, где были сосредоточены остатки сил правительства
Виши. Они и понятия не имели о тех испытаниях и драмах,
что развертывались в оставляемом ими в стороне Хайгерлохе.
Всё это теперь уже история. Установка для Большо-
го эксперимента B-VIII была демонтирована и перевезена в
Америку. Осталась брошенной, подобно скомканному листу
бумаги, лишь взорванная оболочка многотонной термозащи-
ты. Однако никоим образом не было уязвлено чуждое всему
земному высокомерие немецких ученых, не допускавших и
мысли о какой-либо возможности создания и применения
После конца
27
атомной бомбы без немецкого, собственно - их, содействия.
Самому отъезду, как кажется, более всех печалился
Эрих Багге. Его, предрасположенного к мрачным предчув-
ствиям, терзает мысль о том, что он оставляет свою молодую
жену беззащитной в Хехингене, вошедшем во французскую
оккупационную зону.
Вайцзеккеру же, напротив, беспокоиться особо не о
чем. Его дети сейчас в Швейцарии на попечении бабушки и
дедушки. В доме влиятельных и состоятельных Вилле они
не будут испытывать недостатка ни в чем; а в том, что и его
супруге удастся благополучно перебраться через границу к
своим родителям, сомнений почти нет.
Отто Гана отличает удивительная отрешенность и вера
в лучшее. Он уверен, что его жена со всем справится, и бес-
покоится только за сына, потерявшего на войне руку и пока
остающегося в госпитале в Тайлфингене. У Лауэ же таких
проблем нет - его сын живет в Америке.
Но война еще не кончилась, о прекращении боевых
действий еще не объявлено. Повсюду бросающиеся в глаза
следы войны - брошенная сожженная техника, подбитые
танки, взорванные мосты и дома - перемежаются золоти-
сто-желтыми всходами полей пшеницы и рапса. В наблюде-
ния ученых пассажиров автобуса за ландшафтом примеши-
ваются памятные по сражениям Первой Мировой и других
войн места и названия: за Метцем следует Гравелотт, затем
Верден, Вальми. Свое место на постой армия надгробных
крестов получает в каждой деревне.
В Реймсе их путешествие приобретает туристический
привкус - пленные получают возможность посетить местный
собор, святилище французских королей. При этом охранники
не отступают от них ни на шаг, постоянно удерживая палец
на спусковом крючке своих автоматов. Ночь они проводят
на рю Гамбетта, 75. Дом находится в непосредственной бли-
зости от местопребывания яркоосвещенной и наполненной
кипучей деятельностью американской штаб-квартиры, в ко-
торой готовится текст безусловной капитуляции Германии.
7 мая они вылетают из Реймса через Париж в Версаль,
останавливаясь на ночевку в пришедшем в запустение Шато
Ле-Шене. Поврежденные двери, свернутые ковры, железные
нары, убранные столы и стулья - американцы окрестили
этот замок, служивший им лагерем для интернированных,
Dustbin, корзиной для мусора, и, наверное, это место кажет-
28
Ночь физиков...
ся им, победителям, вполне пригодным для размещения их
«гостей», поскольку радоваться немцам было особо нечему.
Утром 7 мая 1945 года генерал-полковник Йодль подписы-
вает в Реймсе действительную для всех мест ведения боевых
действий безусловную капитуляцию.
Двумя днями позднее, 9 мая, в замок привозят еще дво-
их членов «уранового общества». Объявление майора Ритт-
нера вызывает всеобщее удивление: «Приедут некий госпо-
дин Гейзенберг и еще один господин...» Другим господином
был доктор Дибнер. Шумные приветствия при встрече, и
лишь потом начинаются рассказы и обмен «последними из-
вестиями».
Новоприбывшие являются заклятыми врагами. По воз-
расту как 43-летний Гейзенберг, так и на четыре года млад-
ший Дибнер находятся между группой молодежи, к поколе-
нию которой принадлежит и Вайцзеккер, и более чем на двад-
цать лет старшими Лауэ и Ганом. Годы войны состарили юно-
го гения с ниспровергающими идеями, который всегда хотел
быть, и зачастую оказывался, самым молодым, гениальным,
победоносным. Как давно потерянного, но вновь обретенного
члена семьи приветствуют Гейзенберга на чужбине его пове-
ренный и приятель Вайцзеккер и его преданный сотрудник
Виртц.
Рожденный в 1905 году Курт Дибнер, плотный и при-
земистый, с круглыми роговыми очками на расплывшемся
лице, получает настороженный прием. Поначалу никто не хо-
чет подавать ему руки, все, за исключением его сотрудника
Багге, чувствуют себя скованно в его присутствии. Говорят
лишь о самом необходимом. Былые счета еще не закрыты, так
что все стараются сохранять по отношению к нему дистан-
цию, поскольку, по слухам, Дибнер примыкал к эсэсовцам.
Теперь же, задним числом, можно было продемонстрировать
свой образ мысли за счет этого дважды банкрота. Дибнер был
выходцем из своего рода низов. Его, сына кондитера, перспек-
тивы, в отличие от того же Карла Фридриха фон Вайцзекке-
ра, были ограничены. Всё зависело от кропотливости и усид-
чивости, происходило медленнее и требовало больших уси-
лий. После обучения в Инсбруке и Галле он, в 26 лет, защи-
щает там докторскую по физике по теме «Колонная иониза-
ция единичных альфа-лучей» («Kolonnenionisation einzelner
Alpha-Strahlen») и работает следующие два года ассистентом
в физическом институте местного университета. Затем он
После конца
29
становится сотрудником Физико-технического Имперско-
го центра (Reichsanstalt) в Берлине, руководство которым в
1933 году принял Иоханнес Штарк, непримиримый против-
ник Гейзенберга и фон Лауэ.
Ряд его попыток защитить постдокторскую габили-
тационную работу не завершились успехом. Затем Дибнер
становится референтом Управления вооружений сухопут-
ных сил, но на этом незаметном, далеком от академическо-
го мира посту его карьера получает неожиданное развитие.
Управление вооружений сухопутных сил было отделением
Имперского военного министерства, ответственным за но-
вые разработки. Как уполномоченный эксперт по вопросам
ядерной физики и взрывчатых веществ Дибнер оценивал для
Управления литературу, имевшую дело с военным использо-
ванием расщепления ядра.
Поначалу его назначение казалось абсолютно тупи-
ковым. Хотя Германия и была первой страной учредившей
такого рода исследовательскую должность, никто в Управле-
нии не возлагал особых надежд на перспективность ядерной
физики. Непосредственный начальник Дибнера, профессор
Эрих Шумахер, хамоватый глава исследовательского отдела
Управления и научный советник генерала Кейтеля, однажды
просто наорал на него: «Завязывайте уже со своими атомны-
ми испражнениями!»
Однако докладная директора гамбургского Института
физической химии Пауля Хартека и его сотрудника Виль-
гельма Грота содействовала изменению оценки потенциала
атомной энергии. 24 апреля 1939 года Хартек и Грот обра-
тились непосредственно в Имперское военное министерство,
указав на новейшие открытия в ядерной физике, потенци-
ально используемые для создания много более действенных
взрывчатых веществ, чем уже существующие. Это письмо, в
соответствии с заведенным порядком, оказалось на письмен-
ном столе Дибнера и тот начал действовать без промедления.
Он затребовал от армии срочного финансирования для соз-
дания в Куммерсдорфе опытной лаборатории, а сам стал ру-
ководителем новообразованного отделения ядерных иссле-
дований Управления, взявшегося курировать техническую
разработку ядерного оружия.
В чем заключалось дело вопросов не вызывало. Сви-
детельство тому дает Эрих Багге, лишь несколько месяцев
до этого защитившийся у Гейзенберга и уже обративший на
30
Ночь физиков...
себя внимание сотрудников Управления вооружений одним
из своих докладов.
6 сентября 1939 года, несколько днями после начала во-
йны, Багге получает ордер с требованием явиться на Харден-
бергштрассе, место расположения Управления вооружений.
Зайдя в кабинет, он видит Дибнера, который спрашива-
ет его: «Вы ведь ядерный физик?» - и далее осведомляется,
чем собственно занимается Багге.
«Я занимаюсь теорией атомного ядра. Что мне у Вас де-
лать?» Ответом было: «Атомную бомбу!». Я пришел в ужас
- «Атомная бомба!»
Для координации исследовательских работ Дибнер со-
вместно с Багге составляют программу с названием «Подго-
товительный рабочий план проведения мероприятий по ути-
лизации расщепления ядра» и целью осуществления в «ура-
новой топке» контролируемой цепной реакции.
26 сентября 1939 года ведущие атомные физики Гер-
мании были вызваны в Управление вооружений. Все пригла-
шенные физики, в том числе и Гейзенберг, выразили свою го-
товность к содействию. Разработка атомной бомбы начала ка-
заться перспективным предприятием. Для сосредоточения в
своих руках всех возможностей Управление затребовало под
свой контроль Физический институт об-ва кайзера Вильгель-
ма в Далеме. Прежний руководитель Института, голландский
профессор и Нобелевский лауреат Петер Дебай, которому
было предложено или принять немецкое гражданство, или
оставить Институт, отправляется с серией докладов в США
и обратно уже не возвращается. Принятием Дибнера на себя
его руководящих функций реквизиция Института становит-
ся полной.
По своим академическим заслугам не принадлежавший
к научной элите, правительственный советник Дибнер не со-
ответствовал новому назначению, и к тому же он должен был
сподобиться на то, чтобы сделать Институт полезным для
армии! По компромиссному решению, он назначался времен-
ным руководителем Института и в течение двух лет был от-
ветственным за переориентацию институтских исследований
на ядерную физику. Будучи исполнительным директором и
непосредственным начальником Гейзенберга, он был теперь
вправе рассматривать этого «великого визиря» теоретической
физики как «новый цветок в своем саду». Дибнер и далее про-
должал стягивать на себя полномочия, получив контроль над
После конца
31
производством тяжелой воды в Норвегии и, наконец, став за-
местителем директора немецких атомных программ. Так он
оказался одним из влиятельнейших физиков Германии.
Однако после успехов блицкрига в начале войны Глав-
ное командование армии (OHL) решило выйти из атомного
проекта. Ведь уже была захвачена половина Европы, поде-
лена Польша, заключен договор о ненападении с Россией.
Так ли уж теперь нужен, столь ли спешен для Главного ко-
мандования этот сложно оцениваемый в своей значимости
«урановый проект»? Физическому институту об-ва кайзера
Вильгельма возвращают его самостоятельность, дальнейшее
ведение атомного проекта препоручается «Имперскому сове-
ту по исследованиям». В октябре 1942 года ведущим сотруд-
никам Института удается добиться назначения Гейзенберга
его руководителем.
Дибнер перебирается в армейский Испытательный
центр в Готтове, продолжая там вместе с небольшой группой
молодых, недавно защитившихся ученых теперь уже само-
стоятельную разработку «уранового проекта». Уже вскоре
отношения между Гейзенбергом и его последователями и
этой группой Дибнера становятся напряженными - на про-
тяжении всей истории «уранового проекта» это напряжение
будет только нарастать, иногда доходя до враждебности.
Вечером же 9 мая 1945 года никто особенно не распо-
ложен выслушивать рассказы Дибнера о его переживаниях
предшествующих аресту дней в тюрингийском Штадтильме.
Слишком много неприятных воспоминаний связано лично с
ним. Никто не хочет слушать про то, как дибнеровская тя-
желая вода, графитовые стержни, аппаратура, тонны уранок-
сида и щепотки радия (возможно, лишь на 20 грамм веса, но
на несколько миллионов долларов стоимостью), как и все
ученые, которых еще можно было собрать, под надзором ко-
манды эсэсовцев грузились в машины для последующей от-
правки в «альпийскую крепость».
Вместо этого, внимание всех было обращено к Гейзен-
бергу, рассказывавшему о его последних днях войны, о собы-
тиях, случившихся с ним после того, как он 20 апреля попро-
щался с остававшимися Хайгерлохе Вайцзеккером, Виртцем
и другими членами «Уранового общества». Пока версаль-
ские горожане громкими криками и песнопениями, звонки-
ми литаврами и фанфарами праздновали на улицах немецкое
32
Ночь физиков...
поражение, Гейзенберг при свете свечи рассказывал историю
своего возвращения домой.
Его повествование продолжилось бы и за полночь, но
тут раздался голос Гана: «Позвольте, господа, уже двенад-
цать!»
Версаль - лишь временная и самая неприятная задерж-
ка в пути. Плененные начинают возмущаться: к ним относят-
ся как к «военным преступникам», они чувствуют себя как
в «концентрационном лагере». Настроение ужасное, все ка-
жутся выбившимися из сил. Лауэ просто готов разрыдаться.
Нужно срочно найти им другое место обитания.
Также в Версале Вайцзеккер позволяет себе непрости-
тельные нападки на Багге и Коршинга. Состав группы опре-
делил Гаудсмит, и в его выборе был элемент случайности. Ей
недостает некоторых значительных ученых, например, таких
тяжеловесов, как Вальтер Боте, Карл Фридрих Бонхёффер,
Петер Херберт Йенсен или же Рудольф Флайшманн. Вайц-
зеккер протестует против состава собранной группы физи-
ков. И пятьюдесятью годами позднее Багге не забудет, как тот
указал на двух своих коллег-ровесников как на, по его мне-
нию, лишних:
«Он указал на меня и Коршинга и сказал: «Эти-то во-
обще не работали вместе с нами. К делу они имели лишь кос-
венное отношение!»»
История Хартека
Следующая остановка в пути - Вилла Аргентина в
Ле-Везине, департамент Сена-Уаз, несколько западнее Па-
рижа. В большом отдельно стоящем доме хватает места для
всех, и Ган с благодарностью замечает, что теперь они, нако-
нец-то, все могут усесться за один стол. Внезапно прибывает
еще один гость.
«Неожиданно к нам присоединяется Хартек из Гамбур-
га», - записывает в своем дневнике Багге. «Он до последнего
оставался в Гамбурге и был арестован уже после краха».
Задержание статного, хорошо выглядящего Хартека
прошло без осложнений для него. Он вообще кажется родив-
шимся в рубашке. Ужасные бомбардировки и пожары, кото-
рым был подвергнут Гамбург, обошли стороной и его самого и
его Институт физической химии. На посту его руководителя
После конца
33
он, тогда 32-летний, сменил в 1932 году будущего Нобелев-
ского лауреата Отто Штерна (1888-1969), после чего занял
одно из ведущих мест среди физиков.
«Мой Институт счастливо пережил и последнюю зава-
руху, хотя бомбы несколько и обрушили его крышу», - как
пишет он. Уже в 1943 г. институтские сотрудники, инстру-
менты и, прежде всего, необходимые для обогащения ура-
на ультрацентрифуги нового образца были перевезены во
Фрайбург. Несколькими месяцами позже в связи с прибли-
жением Западного фронта последовал еще один переезд в
Хайдештадт Целле.
Когда 2-я британская армия вошла в Гамбург, Хартек
уже ждал в своем Институте прихода англичан. Его поиски
велись уже давно. Несколькими днями после чрезвычайно
вежливого ареста («Are you Dr. Paul Harteck? Then please
come with me. You are detained!») его доставили во Францию
к другим задержанным. Хартек, недавно стоически пережив-
ший неизбежные военные тяготы в Гамбурге, относится к за-
держанию с отрешенной веселостью и юмором. Заботиться о
семье и детях ему не приходится - он холостяк, а его сестра
живет в Америке, откуда будет поддерживать его посылками.
Приветствуя мрачно настроенного Гейзенберга, он
подбадривает его: «Всегда мечтал, чтобы после войны меня
вывезли в приятное курортное местечко». Когда он расска-
зывает о своей «милой поездке» в Ле-Везин, о комфортабель-
ной ночевке в Гейдельберге, о black boy, занесшим личный
багаж Хартека в предоставленную ему комнату с прекрас-
ным видом на Неккар, Гейзенберг и Вайцзеккер, наверняка,
вспоминали открытый кузов того грузовика, на котором из
Хехингена в Гейдельберг перевозили их.
Поездка по Франции для Хартека оказалась даже в
чем-то забавной. Когда армейская машина, в которой он ехал
рядом с шофером-американцем, проезжала через француз-
ские деревни, то их ничего не подозревающие обитатели ра-
достно приветствовали его. При транзите через Париж ситу-
ация лишь усугубилась. Закутанный в синий плащ и в берете,
вспоминает позднее Хартек, «я, должно быть, выглядел как
заслуженный союзный офицер в гражданском, салютующий
фланирующим по улицам в ожидании парада прохожим».
Урожденный венец чешского происхождения, чей отец
занимал пост вице-президента Австрийского патентного
34
Ночь физиков...
ведомства, он обходителен и общителен, а то, что англича-
не распознали в нем «очаровательный характер», возможно,
объясняется его рано развившимся вкусом к английскому
стилю жизни. В 1933-м он получает исследовательский грант
Фонда Рокфеллера на годовое пребывание в Англии. Пять
предшествующих лет он проработал ассистентом Фритца Га-
бера в Институте физической химии и электрохимии об-ва
кайзера Вильгельма, теперь же собрался провести этот год в
Кавендишской лаборатории Эрнеста Резерфорда, чтобы на
пороге наступления новой атомной эры получше разобраться
в ядерной физике. На тот момент лаборатория Кэмбриджско-
го университета, наряду с Копенгагеном, являлась ведущим
мировым центром по ядерным исследованиям.
Резерфорд отличался обезоруживающе дружелюбным
отношением к своим визави. Сердечный прием ожидал и Хар-
тека. Новый гость произвел впечатление случайной демон-
страцией своей необычной физической силы. Как-то потребо-
валось взгромоздить на стол массивный магнитный блок, но
неожиданно Хартек в одиночку взял и поднял его. Это очень
приглянулось новозеландцу Резерфорду, который похлопал
его по плечу и сказал: «Такие люди мне нравятся. Вы не такой,
как большинство этих смехотворных ученых». Его коллега
Марк Олифант, позднее сыгравший важную роль в создании
американской бомбы, отмечал «медвежью силу» Хартека.
Вскоре Резерфорд поручает ему серьезное задание. Он
просит юного гостя выделить несколько миллилитров совсем
недавно открытой тяжелой воды для одного из исследова-
тельских проектов. После нескольких месяцев безуспешных
попыток и всё новых электролизных процедур Хартеку, нако-
нец-таки, удается добыть 20 кубических сантиметров, т.е. три
чайных ложки, «полутяжелой воды», на половину состоящей
из тяжелой воды. Затем последовала пара экспериментов с
чистой тяжелой водой, тогда настолько ценной и редкостной,
что она стоила целое состояние - «по крайней мере, для уче-
ного». Несколько позднее Хартек получает от Royal Society
почетное приглашение сделать доклад о предпринятых им
бесчисленных попытках дистиллировать из 3 литров обыч-
ной воды 1 грамм «тяжелой». Он был на пути к тому, чтобы
стать ведущим специалистом по этому веществу, которому
через семь лет предстояло сыграть решающую роль в немец-
ком атомном проекте.
После конца
35
С тех пор «дейтерий» («Deuterium»), как была названа
тяжелая вода, так и оставался главным интересом Хартека.
Уже в начале 1930-х своим - совместным с его другом Кар-
лом Фридрихом Бонхёффером, также физическим химиком
и старшим братом убитого нацистами в последние дни войны
Дитриха Бонхёффера, теолога Исповедующей церкви - от-
крытием ортоводорода он привлек внимание научной обще-
ственности. В 1937 году за это открытие их номинировали на
Нобелевскую премию.
В Кембридже Хартеку удалось сделать еще одно мас-
штабное открытие. Михаэль Шааф, историк науки и специ-
алист по наследию Хартека, не колеблясь, сопоставляет его
«по значимости, возможно, лишь с открытием расщепления
ядра пятью годами позднее (...) В результате бомбардировки
тяжелого водорода дейтронами ему с Эрнестом Резерфордом
и Марком Олифантом удалось вызвать первую искусствен-
ную реакцию ядерного синтеза и доказать существование
еще одного изотопа водорода, трития».
Также в Кембридже у Хартека произошла и трогатель-
ная встреча с его наставником и покровителем Фритцем Га-
бером, директором Института физической химии об-ва кай-
зера Вильгельма. Когда уволили трех его ассистентов еврей-
ского происхождения, Габер подал в отставку. И вот теперь,
уехав из Германии, он уже в Англии вновь встречает своего
бывшего ученика и ассистента по работе в Далеме. Некогда
прославляемый как спаситель Германии, теперь он сокру-
шен. Король без королевства, еще недавно почти безусловно
правивший царством (немецкой) химии, ныне он чрезвы-
чайно раним. «Теперь я избегаю любых обременении руко-
водящими ролями, что за 40 лет работы я нагрузил на себя»,
- делится он со своим другом Хаимом Вайцманом. Доктор
химии и страстный сионист, Хаим Вайцман лишь усугубляет
терзания крещеного Губера. С одной стороны, он «никогда
прежде не чувствовал себя настолько евреем», с другой же,
он остается глубоко увязшим в своей безнадежной любви к
Германии, долг пожизненного служения которой он принял
на себя. Габер умирает в 1934 году в Базеле - от коронарно-
го тромбоза, как заключает врач. Смерть от разбитого сердца
и истощающей любви к Германии, возможно, было бы более
точным диагнозом.
Его Институт, некогда место встречи химиков со всех
концов мира, теперь осиротел. Когда Хартек после своего
36
Ночь физиков...
годичного пребывания в Кэмбридже хочет вернуться на свое
прежнее место, ему заявляют, что в находящемся под времен-
ным управлением Институте вакантных рабочих мест нет.
Путь от всемирной славы до добровольной ликвидации за-
нял меньше одного года. То, что Хартек неожиданно получает
приглашение занять освободившееся место Штерна в Гам-
бурге, происходит лишь по очередной для него счастливой
случайности.
«Вечером мы впервые усаживаемся за общий стол.
Чувствуешь себя как в сказке» - записывает 11 мая 1945
года в своем дневнике хроникер Багге. В Ле-Везине Хартек
впервые встречается с Самюэлем Гаудсмитом. Поначалу он
держится на допросе сдержанно, что для Гаудсмита являет-
ся знаком того, что задержанный и понятия не имеет о том,
сколь много группа «Алсос» уже знает о нем и о его деятель-
ности. Сам Гаудсмит уже побывал в Целле, куда Хартек эва-
куировал некоторые из институтских «ультрацентрифуг» и
другие инструменты, и там же повстречался с ближайшим
сотрудником Хартека Вильгельмом Гротом, позднее - ректо-
ром Боннского университета, уже вылетевшим в Лондон для
дальнейшей дачи показаний. Гаудсмит спрашивает Хартека
о его экспериментах с такими газообразными соединениями
урана, как урангексафторид, но слышит лишь то, что испыта-
ния оказались безуспешными. Но когда Хартек видит на сто-
ле Гаудсмита темноматовый блестящий кубик, то опознает в
нем один из урановых кубиков из Хайгерлоха. Лед сломлен.
На вилле ученые проводят почти месяц, и за это время
складывается структура совместной жизни, сохраняющаяся
и в последующие месяцы задержания. Охранников удивляет
их страсть к спортивным пробежкам. Уже в шесть утра можно
наблюдать, как пожилые фон Лауэ и Ган с серьезной миной
и лишь в тонких подштанниках накручивают разминочные
круги.
Оживленные дискуссии вызвал «запрет на общение»,
как и известие о запрете на переписку заключенных с близки-
ми. Однако наиболее сильным впечатлением было сообщение
«Star and Stripes» о том, что русские собираются 25 мая 1945
года вновь открыть Берлинскую оперу, что восстановлено
трамвайное движение по основным маршрутам, а «Фуртвен-
глер дает концерты». Американские и английские новости
дня звучат совсем по-другому. Заявляется о «жесткой окку-
пации», по крайней мере, на два поколения. «Неужели успех
После конца
37
ослепил их?» - задается вопросом в своем дневнике Багге.
Неожиданно заключенным доставляют номера уже
давно им недоступного научного журнала «The Physical
Review», улучшается и питание, складывается своя компания
любителей игры в бридж и скат. «Господин Хартек отлично
играет и дает нам уроки. Как господин Ган, так и господин
Дибнер, и я являемся его благодарными учениками, страст-
но желающими проникнуть в тонкости этой игры». Заклю-
ченным также разрешают играть на пианино. Только, кроме
пары пьес танго, нет нот. На Троицу, 20 мая 1945 года, «Гей-
зенберг по памяти сыграл Аппассионату», записывает Багге.
Тревога за оставшихся дома, раздражение запретом на
переписку, слухи и страхи по поводу неясных перспектив на
будущее, скука и приступы отчаяния определяют повседнев-
ность. Знаменательна дневниковая запись Багге на Духов
день: «Даже не хочется выглядывать в окно. Монотонный
шум дождя самое правильное музыкальное сопровождение
нашему заключению. Вспоминаешь о доме и хочешь просто
вырваться отсюда, просто вырваться. (...) В ближайшие дни
нас собираются перевезти в Бельгию, в какой-то отдаленный
от города замок. Там нас и предадут забвению и духовному
истощению».
Чтобы духовно взбодриться физики читают друг другу
доклады по своей специализации. Регулярные послеобеден-
ные коллоквиумы становятся непременной частью их жизни
в заключении. 24 мая Star and Stripes публикует короткую за-
метку о «тайной битве при Рьюкане», в результате которой
британские военные летчики и норвежские патриоты сумели
воспрепятствовать производству тяжелой воды в Норвегии
и тем самым обрекли на крах немецкие усилия создать атом-
ную бомбу. «Nazi efforts to build Atombomb failed». «Ну, да -
комментирует Багге, - чего же они тогда всё еще держат нас
здесь?» Но 3 июня предстоит освободить виллу для въезжа-
ющих «американских армейских девушек», которым больше
негде остановиться.
История Герлаха
Следующим местом пребывания немецких гостей с 4
июня становится охотничий замок Факевал, расположенный
над рекой Маас в арденнских лесах в паре километров от го-
родка Юи. Своими эркерами и башенками замок производит
38
Ночь физиков...
чарующее впечатление. Впрочем окружает его не живая изго-
родь розовых кустов, но колючая проволока. И гости имеют
мало что общего с охотничьими собраниями, отправляющи-
мися за добычей под лай гончих и звуки рожка. Многочис-
ленные комнаты и внутреннее убранство замка, нетронутое
испытаниями войны, обещают давно забытый бытовой ком-
форт. Поначалу владелец замка против размещения у себя не-
мецких гостей - господин Голдсмит лишь недавно вернулся
из пятилетнего плена в Германии.
Джип подвозит нового гостя. Это профессор Валь-
тер Герлах, бывший начальник Гейзенберга, тогда носив-
ший невыговариваемый титул «полномочного доверенного
рейхсмаршала по ядерной физике» («Bevollmächtigter des
Reichsmarschalls für Kernphysik»). Числящийся в отпуске
профессор физики Мюнхенского университета, с 1944 года
исполнявший обязанности руководителя департамента фи-
зики Имперского исследовательского совета, это худой высо-
кий человек с бабочкой. В отрасли он считается серьезным
авторитетом. Теперь все члены «Уранового общества», в ко-
торых был заинтересован «Алсос», в сборе. Герлаха привезли
из лагеря для интернированных в Шене, и у него есть немало
историй о встреченных им там интересных субъектах. Багге
записывает: «Шпеер, Дорпмюллер, Озенберг - все со своими
штабными - и, предположительно, пастор Нимёллер». Боль-
шое «душевное облегчение» вызвало известие, что по прика-
зу Эйзенхауэра во Франкфурте Дорпмюллеру поручено вос-
становление немецких железных дорог.
Также и 55-летнему Герлаху довелось немало пережить
в последние недели. До последнего он верил, что в Хайгерлохе
все-таки удастся в последнюю минуту создать атомную бом-
бу, и на этой почве чуть не двинулся рассудком. Считавший-
ся толковым организатором, он всегда заступался за ученых и
смог уберечь Гейзенберга и Гана от мобилизации последнего
дня, которая отправила бы их на встречу с врагом на рубежах
Хайгерлоха и Хехингена с фаустпатронами на плечах. Одна-
ко его несомненная связь с Дибнером вызывает раздражение.
5 апреля 1945 года Герлах отправился из Штадтиль-
ма в Мюнхен. Когда он, измученный дорогой, наконец-таки,
добрался до своего дома на улице Франца-Йозефа, ему еще
хватило досуга сделать дневниковую запись: «Мамин дрок
цветет». Целыми днями напролет он безуспешно пытается
войти в контакт с колонной Дибнера. 8 апреля связь с Бер-
После конца
39
лином прерывается. Даже по военным каналам невозможно
никого найти. Северная армия больше не отвечает. Наконец,
до Герлаха доходит радиограмма от доктора Беркеи, остав-
шегося в Штадтильме заместителя Дибнера, что к ним прие-
хала колонна машин в сопровождении офицеров эсэс, чтобы
транзитом через Инсбрук эвакуировать всех сотрудников и
все материалы в мифическую «альпийскую крепость». По-
скольку американцы находились уже в 7 километрах от го-
рода, то всю аппаратуру, инструменты, остававшуюся урано-
вую руду, графит, тяжелую воду и радий в страшной спешке
погрузили на грузовые машины и уже через несколько часов
после появления эсэсовской команды конвой отбыл по на-
правлению к югу. Из Штадтильма в Роннебург, затем в Вай-
де, местоположение Имперского физико-технического цен-
тра (Reichsanstalt), и далее к Мюнхену.
С этого момента события развивались стремительно.
19 апреля Герлах узнает о появлении эсэсовского приказа аре-
стовать его и по этой причине переезжает вместе со своим ас-
систентом в надежное место в баварских горах. Чуть позднее,
22 апреля, до него все-таки доходит радиосообщение, пред-
писывающее ему отправиться в Инсбрук, чтобы обеспечить
встречу и размещение персонала и лаборатории Дибнера. В
течение трех дней сознательный Герлах наудачу высматрива-
ет конвой на улицах, ведущих в Берхтесгаден и Инсбрук. Его
выискивающий взгляд вызывает подозрения и на какое-то
время его арестовывают как британского шпиона. Наконец,
он обнаруживает дибнеровский конвой между Бад-Тольцем
и Тегернзее. Несколькими часами до этого его неповоротли-
вые работающие на смешанном газе грузовики, скрипящие
на малейшем подъеме под своим десятитонным грузом окси-
да урана, были остановлены американскими войсками. Эсэ-
совцев сопровождения арестовали, транспортную колонну
распустили. Еще остававшимся сотрудникам штадтильмов-
ского филиала вручили надлежащие документы об увольне-
нии. Перевозимый груз вскоре исчез в никуда. С небольшим
запасом урана и тяжелой воды Герлах теперь отправился в
свой старый институт в Мюнхене. По дороге он заехал в эва-
куированную в Эттальский монастырь главную администра-
цию Имперского совета по исследованиям, где ему выдали
полмиллиона рейхсмарок наличными для покрытия обра-
зовавшихся счетов и выплаты зарплат. Эти полмиллиона
он положил на свой счет - и когда в 1946 году вернулся из
40
Ночь физиков...
британского интернирования домой, эти деньги по-прежнему
хранились в неприкосновенности на его счету.
Как пишет Герлах, возвратившись в Мюнхен из своей
миссии, он застал там цветущую весну. 30 апреля в город вхо-
дят американцы. На следующий день Герлаха посещает док-
тор Бауманн из миссии «Алсос». В день, когда Герлаха, боль-
ного и истощенного, арестовывают, идет сильный снег.
Во время интернирования в Факевале в связи с усиле-
нием запрета на общение вводятся новые регламентации, в
соответствии с которыми заключенные должны были полу-
чать лишь рацион «С»-класса, тогда как офицерам и солдатам
охраны по-прежнему выдавался обычный «А»-рацион. Во
исполнение этого невыносимого для всех указания следова-
ло оборудовать два помещения для приема пищи. Багге запи-
сывает, что в связи с необходимостью отказаться при приеме
пищи от общества физиков и ограничиться компанией двух
американских офицеров, майор Риттнер был «абсолютно не-
счастлив». Также он не мог теперь соучаствовать в вечерней
партии в бридж. Однако большей заботой, чем понижение
уровня питания, являются газетные сообщения о том, что
русские расширяют свою оккупационную зону в Германии.
Эмоционально надломленного Дибнера это будоражит боль-
ше всех остальных: в отходящем русским Штадтильме оста-
ются его жена и ребенок.
«Со слезами на глазах он умолял меня вывезти его жену
и сына в британскую или американскую зону оккупации», -
записывает 9 июня 1945 года в своих актах майор Риттнер. «Я
заметил ему, что его прежняя деятельность вряд ли позволяет
ему надеяться на снисхождение, но пообещал разобраться с
тем, что можно сделать». Тогда Гейзенберг идет на хитрость
и сообщает Риттнеру, что фрау Дибнер не должна попасть в
руки русских, поскольку она не только осведомлена о деятель-
ности своего мужа, но и знает обо всех остальных. Эта уловка
оказывается успешной - Риттнер телеграфирует в штаб-квар-
тиру просьбу вывезти семью Дибнера из города. Покуда не
приходит ответ, Дибнер выказывает «признаки душевного
смятения», кульминирующие в его угрозе самоубийства. Ког-
да, наконец, становится известно, что его семья благополучно
перевезена в Нойштадт, он настолько растроган, что, несмо-
тря на свою нерелигиозность, просит майора Риттнера сопро-
водить его в ближайшее воскресенье в деревенскую церковь
После конца
41
Фарм Холл в Годманчестере (Хантингдоншир), месте 6-месячного
интернирования немецких физиков. Это уединенное место всегда от-
личалось некоторой таинственностью. Его устроитель, церковник и
любитель древностей, хотел создать себе убежище, чтобы беспрепят-
ственно предаваться своим страстным разысканиям сокровищ, остав-
шихся от римских легионеров. Во время войны британская секретная
служба использовала поместье для размещения там групп Сопротивле-
ния перед отправкой их на задания на континент.
на службу. В протоколе об этом посещении церкви сообща-
ется, что своей одеждой Дибнер привлек там всеобщее вни-
мание прихожан.
Маленькие события оживляют ежедневную рутину:
заключенные получают от майора Риттнера мяч для игры
в итальянскую лапту, после чего каждый день с половины
одиннадцатого до часу дня играют в нее «под знойным лет-
ним солнцем», что физически очень хорошо сказывается на
них. Кроме этого, все они поддаются горячим призывам Хар-
тека к поливу цветов, затем искренне радуясь расцветающим
розам.
И наконец: майор достает для них радиоприемник. По-
сле этого он снова уезжает - предположительно, чтобы по-
заботиться о подготовке места для их пребывания в Англии.
Между тем Ган делает доклад по использованию стронция
для определения возраста геологических образцов, а Вайц-
зеккер - по космогонии.
Прибытие в Фарм-Халл, 3 июля 1945 года
3 июля немецких ученых привозят в аэропорт Лютти-
ха. Внешний вид небольшой «дакоты» приводит всех в сму-
щение. Никто не хочет первым подниматься на борт. Неуже-
ли цель всего предприятия - утопить их в водах Атлантики?
«Итак, господин Ган, какие чувства вы испытываете, подни-
маясь на борт этого самолета?» - вдобавок ко всему спраши-
вает Хартек, впрочем, сразу же юмористически выворачивая
сомнительную ситуацию. Если бы англичане действительно
хотели нас утопить - аргументирует он, - то вряд ли бы ста-
ли жертвовать на это столь безупречно новую машину. Довод
всем кажется убедительным и после того, как двое англичан
поднимаются в самолет, немцы следуют за ними. Из Лютти-
ха они летят на военную базу в нескольких километрах от
Кэмбриджа. Недалеко от нее находится местечко Годман-
честер с поместьем Фарм-Холл - старым, увитым плющом
кирпичным зданием без особых архитектурных изысков, но
с обширными газонами, садом с розовыми клумбами и парой
криво выросших деревьев. Сложившийся за десятилетия
интерьер здания, с бесчисленными гравюрами и картинами,
развешенными на лестничной клетке, в гостиной и в отдель-
ных комнатах, один из обитателей дома позднее описывает
как дружелюбный и уютный. Багге, упоминающий многие из
После конца
43
гравюр в своем дневнике, простодушен, как и все остальные, и
так никогда и не узнает, что на их подложке были установле-
ны микрофоны. Простое двухэтажное здание предоставляет
достаточно места для двух надзирающих офицеров из спец-
службы, для бюро, салона, обеденного зала и для «гостей»,
частью размещенных отдельно, частью в комнатах на двоих.
Охрана именует себя не иначе, как «принимающая сторо-
на». Просторное поместье было выстроено в XVIII веке для
некоего духовного лица по фамилии Кларк, страстного кла-
доискателя с археологическими интересами. Во время оно
эта местность входила в римскую провинцию Британния, и
влюбленный в историю Кларк, надеявшийся разыскать арте-
факты той эпохи, огородил свой парк стеной, чтобы никто не
мешал ему вскапывать землю в поисках монет, наконечников
стрел и ременных пряжек.
Британская секретная служба также использовала это
удаленное поместье для проведения тайных встреч с груп-
пами сопротивления, которые могли незаметно вылетать в
места их акций из расположенного по близости военного аэ-
родрома. Пока физики сидели в ожидании своего расселения
по комнатам, им было слышно, как пятерым немецким воен-
нопленным, направленным в Фарм-Холл в качестве персона-
ла по обслуживанию кухни, объясняли правила пользования
старой кухонной печью в летние месяцы. Когда затем после-
довали разъяснения об использовании печи в зимние месяцы,
некоторые из группы начали переглядываться и пожимать
плечами. Им не хотелось бы задумываться о столь долгом
пребывании здесь.
По прибытию на место Отто Ган начал протестовать
против самой этой депортации. Когда такое было, чтобы так
похищали ученого, и соответствует ли это хоть в малейшей
степени международному праву? Почему немцев тайно дер-
жат заточенными в этом уединенном доме? Хотя Вайцзеккер
и называет обхождение англичан с их пленными вежливым
и даже деликатным, охрана не дает повода усомниться в том,
что любая их попытка покинуть место пребывания вызовет
немедленную реакцию.
«Если кто-то в мире узнает, что они находятся здесь,
то уже через 24 часа они окажутся на другом континенте»,
- дают им понять. Американцы и англичане убеждены, что
немецкие ученые способны создать атомную бомбу и что еле-
44
Ночь физиков...
дует обезопаситься от того, чтобы они сделали это для рус-
ских. Или же для французов, чья идеологическая устойчи-
вость вызывает сомнения. Ведь Жолио, ведущий специалист
по атомным исследованиям Франции и зять Марии Кюри,
считается коммунистом. О бомбе для самой Германии и речи
быть не может. Первоначально американцы даже хотели на
пять лет вывезти немецких ученых на Аляску, чтобы сокрыть
их от мира и не дать никому возможности воспользоваться
их специальными знаниями. Этой идее воспротивились ан-
гличане, очень скоро понявшие, что немецкие физики могут
существенным образом содействовать созданию в Германии
демократического общества. Но о месте и обстоятельствах
их пребывания ни членам их семей, ни широкой обществен-
ности ничего не сообщают. Элизабет Гейзенберг считает, что
ее муж находится в США.
Все доставленные автобусом в Фарм-Холл десять уче-
ных, за исключением фон Лауэ, работали в рамках уранового
проекта, но отличаются друг от друга по характеру, темпе-
раменту, происхождению и возрасту. Более старших Гана и
фон Лауэ отделяют от остальных два-три поколения. Поли-
тические разделительные линии, отделяющие заключенных
друг от друга, в первые дни более значимы, чем незримые об-
щественные, академические и человеческие различия. Пре-
жде всего, непреодолимым препятствием становится вопрос
о принадлежности к партии. Партайгеноссе Дибнер нахо-
дится на самой нижней ступеньке этой моральной шкалы. В
ближайшие недели ему придется немало потрудиться, чтобы
изменить свое положение в этом сообществе.
Среди праведников числятся фон Лауэ, не единожды
дававший отпор требованиям академических партайгеноссе,
и Ган. Правда, и Гейзенберг может поставить себе в заслугу
тот факт, что, когда недалекие нацисты клеветали на него как
на поборника эйнштейновских идей, а в каком-то эсэсовском
листке его клеймили как «белого еврея», он стойко держал-
ся. Однако разве это не он несколько позднее, в сентябре
1943-го, заметив в своей публикации в солидном естествен-
нонаучном журнале, что эйнштейновская «теория относи-
тельности, несомненно, возникла (бы) и без Эйнштейна»,
тем самым умалил достоинство (Ehre) Эйнштейна - поня-
тие, столь высоко ценимое самим Гейзенбергом? И разве это
После конца
45
не сам Гейзенберг в письме к Гиммлеру выражал тому глу-
бокую благодарность за поддержку в назначении на видный
пост директора Института об-ва кайзера Вильгельма, занятие
которого делало его одним из столпов режима?
Разве не вызывали чувство неловкости все его поездки
на оккупированные территории - в Польшу, Голландию, Да-
нию? Всем известно, что он и пальцем не пошевелил, когда
Макса Борна, у которого он габилитировался, парой теле-
граммных строчек изгнали в 1933 году с его поста в Гёттинге-
не. И университет и профессура, столь охотно ссылающаяся
на «гёттингенскую семерку», молчали, когда велась кампания
против еврейских профессоров, в том числе и против Джейм-
са Франка. А то, что Гейзенберг вскоре после того, хотя и без-
успешно, выступил соискателем освободившегося места Бор-
на, вряд ли сравнимо с актом солидарности со стороны Отто
Гана, в знак протеста отказавшегося от профессуры в Техни-
ческом университете Берлина после вынужденного бегства
Лизы Мейтнер. Но и сам Отто Ган - разве не наносило тя-
желую обиду то, что он запретил ей входить в ее старый Ин-
ститут? Гаудсмит ставил тогда «оценки за нацизм» всем чле-
нам «Уранового общества» - от 1 (антинацист) до 3 (нацист).
Гейзенберг, бывший в глазах непримиримого следователя не
только безусловным нацистом, но и законченным лжецом,
получил оценку «3». Дибнер - тоже, Ган и Лауэ удостоились
«1». И вообще, этот Дибнер! Англичанам было достаточно
изучить психику немцев по их каждодневной утренней игре
с новым мячом для регби. Багге так описывает для себя эту
практику: «Первый хватает мяч и бросает его второму. Затем
оба хватаются за него, пока один не берет верх. И так день
за днем». С регби это профессорское тисканье мяча не имеет
ничего общего. Странные они, эти тевтонцы! А тут еще уда-
лось подслушать пару реплик Дибнера, которые задвигают в
тень всё прочее, что ранее воображали об этом твердолобом
партийце. Дибнер хочет стать англичанином! Еще три месяца
назад он вместе с эсэсовцами горбатился над атомной бомбой,
чтобы уничтожить Англию, а теперь ему нужно стать поддан-
ным Его Величества! Кто сможет это понять? Аналогичная
запись вновь появляется в понедельном протоколе с датиров-
кой 17-м июля:
«Дибнер: Я был бы рад, Багге, если бы мог остаться
здесь.
46
Ночь физиков...
Багге: Было бы чудесно, если бы мы могли стать англи-
чанами.
Дибнер: И больше никогда не иметь никаких дел с пар-
тией. Я бы добровольно дал клятву никогда больше не иметь
ничего общего с партией».
Стигматизированный своим членством в нацистской
партии Дибнер, однако, огорошивает и своих былых подчи-
ненных и позднейших конкурентов неожиданным открове-
нием. Уже ранее случившийся с ним порыв, или настоятель-
ная нужда, посетить мессу тогда многих озадачил. А теперь
в разговоре с Отто Ганом 30 июля Дибнер заявляет следу-
ющее: «В 1933 году из оппозиции к национал-социализму я
стал масоном. Я никогда не поддерживал Гитлера (...) Потом
я пошел в военное ведомство и мог бы стать чиновником,
но не стал. Шуман отклонил мое прошение. Он сказал, что
это невозможно, поскольку я масон». «Тот факт, что кто-то
был членом партии, не обязательно говорит против него. В
газетах пишут об этом», - успокаивает его Ган. Однако Диб-
нер чувствует себя довольно «изолированным», поскольку
Виртц больше не помнит о том соглашении, что они с ним
тогда заключили: «Если нацисты победят, а я еще буду оста-
ваться членом партии, то это нам поможет, если же дела при-
мут другой оборот, то Вы поможете мне».
Признание в масонстве не приходится ко двору. Еще
до его ареста он настолько утратил стойкость духа, что пред-
лагал своей жене вместе уйти из жизни. Он близок к психи-
ческому коллапсу и вокруг нет никого, с кем бы он смог по-
делиться своей личной бедой; теперь же он заигрывает свой
последний козырь. Позднее Вайцзеккер комментирует эту
ситуацию:
«Мы считали Дибнера оппортунистическим нацистом
- характеристика «оппортунистический» важна в этом кон-
тексте. Пусть Дибнер и говорил в Фарм-Холле, что в дей-
ствительности он был не нацистом, а масоном и прочее, тем
не менее членом партии он являлся. Как мы чувствовали -
он не был даже искренним нацистом, даже им он не был».
Под «мы» 32-летний Вайцзеккер имеет в виду тройку,
состоявшую из Гейзенберга, его самого и Виртца, ставшего
ему соседом по комнате. Вайцзеккера, о котором англичане
говорят, что, будучи сыном дипломата, он и сам является
После конца
47
дипломатом, считают дружелюбным и открытым к сотруд-
ничеству (kooperativ) «хорошим немцем» - что не обяза-
тельно было похвалой. Доктор Карл Виртц, руководитель
отделения в Берлинском Физическом институте об-ва кай-
зера Вильгельма, в свои 35 лет еще относится к «вайцзекке-
ровскому поколению». Как и упоминавшийся Эрих Багге,
сын ключника из Зонненберга. Уже позднее, когда взаимо-
понимание внутри этого объединенного судьбой сообщества
(Schicksalgemeinschaft) возрастет, Багге признается, что и он
был в партии, хотя сам и не вступал в нее - мать в его от-
сутствие просто подала заявление о приеме. Доктор Хорст
Коршинг, сотрудник Физического института с 1935 года, чьи
замечания позднее приведут Герлаха, шефа уранового проек-
та, в смущение, мало что говорит для англичан. И в их глазах
он представляет «совершенную загадку (...) Лишь изредка он
открывает рот. Но по прибытию в Англию он стал более че-
ловечным», - как записывают представители «принимающей
стороны».
Лауэ, выглядящий несколько потерянным, никак не
может уразуметь причин своего интернирования - ведь он
никогда не имел дела с ураном. В некотором смысле, он витал
над водами.
Критическое отношение Отто Гана к нацистскому ре-
жиму всем известно и в Англии - не только потому, что он по-
мог бежать Лизе Мейтнер. Его английский коллега профес-
сор Патрик Блэкетт, как-то посетивший Фарм-Холл по слу-
жебной необходимости, следующим образом формулирует
признание этих заслуг Гана: «Полагаю, я вправе сказать, что
Ваша добрая репутация, непреклонного противника наци-
стов у нас общеизвестна и высоко почитаема». Для англичан
Ган представляется чрезвычайно отзывчивым светским чело-
веком, чей юмор и здравомыслие зачастую спасают ситуацию.
Уже в Версале Вайцзеккер позволяет себе нападки на
Багге и Коршинга, и в Фарм-Холле они продолжаются. И
опять дело в иерархии. Старшим группы был выбран Отто
Ган и вследствие этого он был полномочен определять поря-
док рассаживания за столом. Багге впоминает: «Это был пря-
моугольный стол, во главе которого сидел англичанин. Слева
от него должны были сидеть Ган, фон Лауэ, Гейзенберг, Гер-
лах и потом я. Когда в первый вечер я вышел из моей комнаты
к ужину, то увидел, что на моем месте за столом уже сидел
48
Ночь физиков...
Вайцзеккер. Я молча развернулся и вернулся в свою комна-
ту. По прошествии примерно получаса ко мне зашел Вайц-
зеккер и извинился. Но порядок рассаживания за столом с
тех пор стал другим. Очевидно, Вайцзеккеру хотелось сидеть
вместе со знаменитостями». Багге уже и ранее приходилось
сталкиваться с ним, когда тот был ассистентом у Гейзенберга,
причем никто из направлявшихся в соседний к его рабочему
месту кабинет Гейзенберга, не мог миновать Вайцзеккера. «С
самого начала между мной и Вайцзеккером сложилась некая
враждебность. Потом она никуда не ушла», - вспоминает Ба-
гге позднее.
Самое приятное впечатление у англичан вызывал Па-
уль Хартек. Для них он был «очаровательным человеком,
не создававшим никаких сложностей». И в воспоминаниях
Хартека Вайцзеккер не выступает в лучшем виде: «Плохим
в Гейзенберге был не сам он, а этот Вайцзеккер - интриган
до мозга костей. Да и Виртц был таким же. Эти двое посто-
янно интриговали, желая всё заграбастать себе. Гейзенберга
же они использовали как ширму для своих махинаций. Сам
он был далек от их дел. Полагаю, его ближайшим интересом
всегда были его собственные проблемы теоретической фи-
зики. [Урановый проект] интересовал его лишь косвенным
образом».
56-летний, на десятилетие младший, чем Ган и Лауэ,
профессор Вальтер Герлах, отвечавший за организационные
работы по проведению последнего испытания реактора, ни с
кем в Фарм-Холле близко не приятельствовал. Охрана ха-
рактеризовала его как человека «очень светлого по характеру
и легкого в обращении». Однако когда прослушка однажды
донесла до англичан рассказ Герлаха о некой большой сумме
денег, предназначавшейся для его брата, но по ошибке по-
ступившей на его счет, этот образ несколько помутнел. Соб-
ственно, выяснилось, что речь шла о младшем брате Герлаха
Вальтере, враче в эсэсовском генеральском чине бригадефю-
рера, проводившем до своего назначения на пост руководите-
ля культурного отдела немецкого посольства в Париже меди-
цинские исследования в концлагере Бухенвальд.
Наряду с прочим, любопытны в этом тайном предпри-
ятии сами условия содержания в неволе. «Гостям» никогда
не предъявляли обвинения, но они являлись задержанными.
Казалось, они могли свободно расхаживать по обширным уго-
дьям поместья, но охранники с автоматами на плечах исчезли
После конца
49
В службу прослушки в Фарм Холле, помимо майора Риттнера (3-й сле-
ва) и капитана Броуди (1-й слева), ежедневно общавшихся с задержан-
ными, также входили шестеро англичан, чьим родным языком был не-
мецкий. Эти сотрудник, очень скоро научившиеся на слух определять все
голоса, оставались невидимыми. В операции «Эпсилон» использовалось,
предположительно, от 6 до 8 записывающих устройств. Круглосуточно
прослушивались все комнаты. Выделялись разговоры на такие острые
темы, как технические спецификации или политические отношения, по-
сле чего выделенные фрагменты отпечатывались на немецком и сразу
же переводились на английский. На основе этого материала Риттнер
и Броуди составляли резюме, которые, снабженные штемпелем ТОР
SECRET, без промедления переправлялись в ответственные инстанции
союзных сил. Записи производились на особые металлические диски с ви-
ниловым покрытием, которые могли затем заново покрываться винилом
для нового использования. Но в результате исторические аудиодокумен-
ты утрачивались.
лишь тогда, когда задержанные письменно дали слово чести не
пытаться бежать. Их содержание под стражей обосновывалось
древним законоположением, согласно которому «по произво-
лению Его Величества» английский монарх был вправе без
предъявления обвинения удерживать на английской земле
своих военных противников. Это содержание в неволе должно
было ограничиваться сроком в шесть месяцев - что в их случае
было соблюдено с точностью до часа. Обыгрывая англоязыч-
ную формулировку detained at his Majesty's pleasure, арестован-
ные называли себя «задержантами», «Detainten» и говорили о
своем «задержинге», «Detainung».
На фоне той борьбы за выживание, на которую было
обречено нуждающееся гражданское население послевоен-
ной Германии, условия содержания в Фарм-Холл отличались
избытком. В своих опубликованных в 1968 году «Воспомина-
ниях» Отто Ган называет их роскошными, смакуя описания
завтраков с корнфлексом или овсянкой, яичницей с беконом,
джемом, тостом и маслом.
Когда задержанные только знакомились со своим но-
вым местом обитания в Фарм-Холле, Гейзенберг с удивлени-
ем обнаружил Курта Дибнера ползающим по полу. Когда тот
объяснил, что хотел лишь удостовериться, не встроены ли в
интерьер их обители микрофоны, Гейзенберг только посме-
ялся: «Инсталлированные микрофоны? {смеясь) О нет, они
не из тех хитрецов. Не думаю, что у них в ходу эти гестапо-
вские методы; в этом отношении они несколько старомодны».
Высказывание Гейзенберга немало развеселило охрану.
В рамках осуществления «Операции Ипсилон» все комна-
ты здания уже давно были оборудованы подслушивающими
устройствами. Наряду с английскими офицерами секретной
службы денно и нощно работала группа из шести оставав-
шихся невидимыми специалистов по подслушиванию с род-
ным немецким языком. Они распознавали голоса на записях.
Сами разговоры записывались на металлические диски со
слоем напыления (beschichteten Metallscheiben) - наиболее
современная для того времени технология, более надежная и
практичная, чем широко распространенный тогда метод за-
писи на проволочные катушки (Drahtspulen). Звукозаписы-
вающую пленку (Tonband) еще предстояло изобрести. Запи-
санное немедленно отпечатывалось, редактировалось, тема-
тически сортировалось и затем переводилось на английский.
После конца
51
Предположительно, процентов 10 из всего объема записей
было опубликовано в издании 1993 года.
После того, как ученые так или иначе обустроились на
новом месте, установился типовой распорядок дня. Багге за-
мечает по этому поводу в своем дневнике: «9.00 - завтрак, с
9.45 до 11.00 - занятия в комнате, с 11.00 до 12.30 - итальян-
ская лапта, с 12.30 до 13.00 - водные процедуры, одевание к
ланчу, 13.00 - ланч: мясо, овощи, картофель, десерт, хлеб с
сыром, чай. С 15.00 до 16.00 - в комнате (...) с 16.45 до 19.45
- в комнате, коллоквиум, радио, концерт. С 19.45 до 20.30 -
ужин как dinner. С 20.30 до 24.00 - пианино, скат, бридж».
Ган регулярно бегает в парке; Герлах особо заботится о ро-
зовых клумбах вдоль каменной ограды, чей периметр любит
обхаживать - словно на средневековой процессии крестного
хода; Гейзенберг, как правило - в разговорах с Вайцзеккером.
В доме также имеется библиотека, в которой можно отыскать
и кое-что новое.
Каждые две недели организуется «физический кол-
локвиум» с докладами, в хорошую погоду проводимый на
природе. Хартек, например, рассказывает о «Параобразова-
нии при сталкивании квантов света с электронами». Жизнь
в этом выделенном из мира анклаве, в избытке предоставля-
ющем время для физических упражнений (Rasen) и интел-
лектуального досуга, не очень требовательна. Пребывание в
поместье после мытарств военных лет Вайцзеккер воспри-
нимает как благодатную возможность вновь вернуться к
собственным интересам и мыслям. Изголодавшиеся по ново-
стям гости слушают немецкоязычную службу ВВС и доско-
нально изучают ежедневно доставляемые газеты. Полити-
ческое положение подвергается детальному разбору. Ценой
за это беззаботное существование является оторванность от
разбомбленных и рассеянных семей и угнетающее сознание
неспособности помочь им в их бедах. То, что в первые недели
пребывания в Фарм-Холле под запретом оставались письма
к родным, так что те по-прежнему ничего не знали о том, куда
бесследно пропали их мужчины, не облегчало ситуацию. Ган
опасался, что его постоянные корреспонденты, которым он
обычно регулярно писал, считают его мертвым.
Отсутствие писем из дома питало всевозможные стра-
хи: «Будущее меня очень беспокоит», - как-то делится с Га-
ном Дибнер, на что тот отвечает трезво и оптимистично: «Все
52
Ночь физиков...
мы не ожидаем от будущего ничего хорошего. И чем дольше
мы остаемся detained здесь, пребывая в абсолютном неведе-
нии, тем более мы приходим в головоломное состояние, тщась
угадать то, что может произойти. Я борюсь с этим, отпуская
шутки. Кроме того, стараюсь относиться к жизни не слишком
серьезно, всегда сохраняю уверенность и пытаюсь видеть во
всем светлые стороны».
Вспоминая о своем разрушенном Институте, Ган пе-
чалится - для него это тот случай, «когда видишь, как всё
рушится, но ничего не можешь поделать». Все его заботы и
надежды теперь направлены на то, чтобы возобновить связь с
его семьей. Он говорит Дибнеру, что причины их задержания
теперь ясны для него. В прочитанной им статье в Picture Post
упоминалось, что в Германии пытались создать особую бом-
бу, из чего Ган заключил, что их будут удерживать сколь угод-
но долго, чтобы «не произошло ничего дурного или чтобы мы
не попали в руки русским».
Багге эта отрешенность ожидания не свойственна. Он
ожесточен. 26 июля Дибнер спрашивает его, считает ли он,
что, допустим, Герлах захочет остаться здесь еще на пять лет.
Это еще нужно понять - отвечает он. А Вайцзеккер?
«Считаете ли Вы, что Вайцзеккер остался бы здесь еще
на пять лет?»
«О, да. Ему здесь нравится. Он и сам твердит каждый
день, что еще никогда у него не было такой возможности для
размышления и работы, как здесь. Нужно понять, что наша
ситуация здесь всё ухудшается. Я до последнего всё надеял-
ся, что, в конце концов, дело как-то разумно разрешится, но
теперь оставил эту надежду, это трагично. Когда я вижу, как
медленно всё тянется, как всё становится всё более тайным,
тот факт, что даже в Англии они должны скрывать нас от сво-
их собственных людей... вот это, этого я понять не могу».
В заключение он сравнивает положение задержанных
с положением заключенных концлагеря, отдавая предпочте-
ние Гитлеру, поскольку «все-таки можно сказать, что даже
если в последнюю пару лет и приказывали пару злодеяний в
концлагерях, это происходило в ситуации военного перена-
пряжения, тогда как теперь у нас мир и Германия безогово-
рочно капитулировала и нельзя то же самое делать с нами».
В связи с публикацией записей в Фарм-Холле Вайцзек-
кер упоминает, что ко времени взрыва бомбы над Хиросимой
После конца
53
о миллионах убитых евреев было уже известно. Масштаб
намеренного массового убийства не становится темой даль-
нейших прояснений в издании «Протоколов». Задержанные
тогда еще слишком концентрировались на себе. Разговор ве-
дется об отдельных судьбах, об оказанной, недополученной
или напрасной помощи. В одной из бесед с Виртцем Гейзен-
берг подсчитывает такие тронувшие его случаи. За время во-
йны пять раз к нему обратились с просьбой о помощи, «когда
людей убивали наши. Одним был Соломон, зять Гофмана. В
его случае я ничем не мог помочь, поскольку, когда получил
письмо, его уже убили. Второй был Кузанс (Cousyns), бель-
гийский эксперт по космическому излучению; он пропал в
одном из гестаповских лагерей и через сотрудников ведом-
ства Гиммлера мне не удалось выяснить, жив он или уже
мертв. Полагаю, что мертв и он».
Еще один случай был связан с математиком Кам-
майем (Cammaille), за которого Гейзенберг заступался, но
тщетно - тот был расстрелян. Следующий случай - «поль-
ского профессора, логика с еврейским именем» - имел тот
же исход. Трагически сложилось дело математика Шаудера
(Schouder). После того, как сам Гейзенберг обратился к од-
ному своему знакомому, он получил письмо от своего швей-
царского коллеги, профессора Высшей технической школы
(ЕТН) в Цюрихе Пауля Шеррера, в котором он сообщал,
что как раз этот Шаудер, скрывающийся под чужим именем
в каком-то польском городке, находится в большой опасно-
сти. Это письмо, конечно же, досмотрели на границе и по-
том он получил известие, что Шаудера убили. Гейзенберг
неоднократно - возможно даже, не афишируя это, чаще, чем
это общепризнано - отзывался на просьбы о помощи, но как
раз в связи с приведенным трагическим польским примером
бросается в глаза та его беспечность, что позволила ему в де-
кабре 1943 года поехать в Польшу, чтобы выступить с докла-
дом в печально известном «Институте Немецких Восточных
работ» (Institut für Deutsche Ostarbeit), созданном на месте
древнего Краковского университета, а затем из рук гене-
рал-губернатора и своего близкого приятеля Ханса Франка
получить Медаль Коперника.
После гейзенберговского перечисления «Протокол»
несколько обрывочно цитирует примечательное высказыва-
ние Виртца, которому, должно быть, предшествовал обмен
аргументами. Виртц поправляет общую перспективу: «Мы
54
Ночь физиков...
натворили вещей, которых прежде никто в мире не делал. Мы
вошли в Польшу и не только убили в Польше евреев, но, на-
пример, эсэсовцы заехали в одну школу для девушек, вывели
учениц старших классов и расстреляли, просто потому что
это была средняя школа, а интеллигенцию надо было искоре-
нять. Только представьте себе, что они приехали бы в Хехин-
ген, вывели бы девушек из средней школы и расстреляли бы!
Такие вещи мы творили».
Это высказывание выделяется. Помимо часто дискути-
руемых в Фарм-Холле вопросов профессиональной компе-
тенции, методов и недостатков материального обеспечения
при реализации уранового проекта, хотелось бы больше уз-
нать о том, как сами ученые, давно уже должные признаться
себе, что они служили аморальному режиму, воспринимали
это: тем более что этот режим с самого начала и в невиданных
ранее масштабах поставил на физическое уничтожение таких
же, как они, ученых, т.е. им знакомых коллег, наставников,
попечителей и предшественников.
Почти пятьюдесятью годами позднее Вайцзеккер пря-
мо назовет чувство совиновности неустранимым и в связи с
публикацией протоколов прослушки признается: «Собствен-
но, наверное, моим долгом было стать одним из тех, кого Гит-
лер уничтожил в самом конце, потому что они действительно
активно взялись за дело... То есть я должен был лучше ви-
деть! Я должен был действовать!» И далее: «Должен еще ска-
зать, что в каких-то моментах я мог бы кого-то спасти, если бы
я больше беспокоился об этих людях».
21 июля Коршинг заговаривает о лихом плане по зара-
батыванию денег на урановой машине; для его исполнения
он ищет компаньонства Багге и Дибнера. Протокол прослуш-
ки позволяет еще раз пережить воскрешение неудавшегося
немецкого уранового проекта — уже в виде фарса. Коршинг
спрашивает обоих: «Не хотели бы вы сконструировать урано-
вую машину?»
Дибнер отвечает: «Это — наш шанс (die Chance) обеспе-
чить себя материально».
Соглашается и Багге, собственные интересы которого
направлены на изучение космического излучения: «Ради де-
нег я бы взялся за работу над урановой машиной».
Оба они даже готовы отправиться в Аргентину — един-
ственную, по их мнению, страну, в которой это их предприя-
После конца
55
тие может осуществиться. Чтобы всё подготовить Коршинг
собирается обратиться к Меркадору, физику из универси-
тета в Ла Плата, с которым он как-то познакомился, когда
Меркадор работал у Шюлера. Но как выйти на контакт с
ним? Багге предлагает отправиться в Ла Плату и устроить-
ся там на ассистентскую должность, что улучшило бы шансы
проекта на успех.
После отмеченного продолжительной паузой раздумья
Коршинг спрашивает, есть ли вообще в Аргентине урановая
руда, на что следует отрицательный ответ Дибнера. В этой
связи Багге впадает в пессемизм: если Аргентине нужно бу-
дет импортировать для этого проекта десять тонн урана, то
единственные у кого можно будет их достать — это русские,
которые вряд ли согласятся с ними расстаться.
Но Коршинг не теряет уверенности. Ему только надо
будет сначала заехать в Хехинген, «чтобы захватить остаток
моих вещей. Ведь там еще остались мои книги и телескоп —
если только французы не добрались до них, припрятанных
в тайнике. Конечно, я их им не выдал. Все мои стеклянные
призмы, линзы и прочее я сохранил. Я приподнял половую
доску, запрятал всё под нее, затем вновь ее крепко прибив».
«В Институте?» — спрашивает Багге.
«У себя дома».
Тем временем Дибнер удаляется, оставляя на долю
Багге и Коршинга дальнейшие измышления плана. В ходе
беседы Коршинг, однако, отклоняется от главной темы, пе-
рейдя к изложению — не без уязвленности — тех обид, что
вменялись Гейзенбергу кругом научных ассистентов и тех-
нического персонала из машинного отделения. Даже если
конструктивные идеи вносили все, в итоге всегда звучало:
«Это работа Гейзенберга». Раз за разом надежды сотрудни-
ков на признание оказывались обмануты: «Они лишь сдела-
ли пару вычислений для Гейзенберга», — как это называлось.
Думаете, Виртц стал бы скромничаь перед Гаудсмитом? Нет,
он говорит: «Я построил то-то там-то, вел переговоры с та-
кими-то фирмами, распорядился о таком-то строительстве и
провел такие-то экспериментальные работы, а что касается
расчетов — ведь любому хорошо известно, насколько просто
считать элементарные частицы — то их сделали господа Бопп
и Фишер». Так Виртц и исключил их. Бопп был абсолютно
возмущен и поражен, когда его выкинули таким манером.
И так повсюду. Если допускаешь стратегическую ошибку,
56
Ночь физиков...
согласившись работать в тени человека, уже получившего
мировую известность, тогда ты пожизненно пропадаешь со
сцены публичности; если же заявишь протест против такого
положения дел, то тебя заклеймят как скандалиста».
Даже Вайцзеккер — продолжает Коршинг — не
застрахован от этого. «Математические наработки
Вайцзеккера, в конечном счете, окажутся напрасными,
потому что в итоге скажут: «за этим стоит Гейзенберг». Если
Вайцзеккер сейчас не сделает мощного рывка и не допишет
еще пару каких-нибудь формул, то ловить ему будет нечего. И,
считаю, поделом ему — уж слишком Вайцзеккер честолюбив».
Лишь после некоторой паузы Коршинг вновь
возвращается к Гейзенбергу и указывает также на
положительные стороны, описывая стиль работы своего
руководителя: «Действительно позитивное в шефе,
собственно, следующее: если кто-то добивается в своей
работе нечто полезного и важного для Гейзенберга, то он
может свободно продолжать свою работу. В Институтеже
Вайцзеккера ты становишься рабом — «Теперь вы делаете
следующее; то что вы делаете там — просто смешно» и т.д.
Вайцзеккер в его Институте никогда не давал людям работать
так, как шеф».
Затем некоторое время разговор кружит вокруг вопроса
о том, как должны развиваться исследования в будущем, пока
вновь не всплывает сюжет с Аргентиной. Коршинг уверен,
что задержанных не вернут в Германию, пока они не дадут
письменные обязательства и прочие гарантии. Он погружает
Багге в сомнения относительно какой-либо возможности
отказаться: «Если перед вами положат бумагу и скажут:
«Пожалуйста, подпишите здесь», — вам не останется ничего
иного, как подписать. Вы не сможете сделать приписку типа
«обязуюсь не работать над урановой машиной ни в каких
странах, кроме Аргентины».
Такая идея заставляет самого Коршинга рассмеяться. Но
для Багге главным является то,что он может продолжать свои
эксперименты даже при скромной финансовой поддержке. По
его мнению, англичане не хотят «вовсе разрушить Германию,
англичане хотят только ослабить Германию, иначе они
никогда не смогут достичь европейского господства».
Коршингу приходит в голову еще одно ограничение:
« Как своего рода рискованная авантюра Аргентина, возможно,
и неплохой вариант, но, как я уже сказал, при условии, что
После конца
57
дело разделения изотопов уже продвинется настолько, что
можно будет быть уверенным в возможностях повышения
концентрации урана на один процент при сравнительно
небольших энергетических затратах. Тогда предприятие
будет иметь смысл, а повторять по-новой то же самое — затея
довольно бессмысленная».
Коршинг вдруг отвлекается, чтобы помечтать о
простых радостях свободы: «Я буду рад, когда снова обрету
возможность свободно передвигаться, прогуляться по улице
и купить какую-нибудь научную книгу, когда смогу вообще
делать что-угодно и написать письма друзьям, которые
пережили войну».
Багге тоже разом задумывается о том, в каком
положении он оказался из-за урановой машины. Разве он
хотел заниматься чем-либо иным, кроме исследований
космического излучения? «С этой урановой машиной
я вообще соприкоснулся только из-за войны и всегда
чувствовал себя аутсайдером в этом деле, и вовлечение в
него было для меня шагом который я вообще не хотел делать.
Ведь если бы моим желанием было заработать кучу денег,
то я мог бы вообще не покидать родительский дом. Вполне
возможно, что и там мне оказалось бы несложно избежать
войны. Если бы я вошел в [слесарное] дело моего отца, сейчас
мне не пришлось бы и задумываться о том, сколь много денег
мы могли бы заработать».
Коршинг возвращает его из глубокомысленных
размышлений о том, как всё могло статься по-другому, к
аргентинскому проекту: «Состояние вы можете сделать и на
урановой машине, если собственно изготовите аргентинцам
урановую машину. Тогда вы сможете сказать: «Я — ученый,
и чего я хочу — это построить для себя самого собственную
лабораторию; так что, пожалуйста, выплатите мне 500
000 песет, а в остальном оставьте в покое». И потом вы в
университете Ла Плата сможете работать над космическим
излучением, сколько вам заблагорассудится, но вдобавок
к этому у вас будет еще 500 000 песет. Вы их получите,
как только сумеете заручиться поддержкой правильных
профессоров и политиков».
«Но, возможно, придется там столкнуться и с кучей
интриг. Вероятно, и там хватает таких типов, как Виртц».
Протокол прослушки не доносит до нас ответа на
этот вопрос — вместо этого Коршинг выдает назидание
58
Ночь физиков...
опытного предпринимателя: «Конечно же, всю собственно
причитающуюся вам в соответствии со стоимостью
предприятия сумму в песетах вы не получите, но даже если
вам выдадут на руки хотя бы три процента от нее, это уже
будет состояние».
1 августа задержанным сообщают, что они могут напи-
сать домой по одному письму, и что им попытаются доставить
ответные письма от их близких. Задержанные, которым и
раньше и позже было запрещено раскрывать их местопребы-
вание, исхитрялись как могли, пытаясь через вкрапления ци-
тат, скрытые намеки, использование местных мер и указание
расстояний дать понять родственникам, что они находятся в
Англии. Но для цензора из Secret Service эти любительские
потуги были достойны «разве что сочувствия». Майор Ритт-
нер оставляет их всех на «дополнительное занятие» - письма
должны быть переписаны заново.
После конца
59
Клубы смертельного хлорного газа, выпущенные на линии обороны про-
тивника. Использовать отравляющие газы, чтобы вновь привести в
движение застывшую линию фронта, предложил начальнику немецкого
генштаба фон Фалькенхайну Фритц Габер, директор Института фи-
зической химии об-ва кайзера Вильгельма. Фалькенхайн санкционировал
создание специального подразделения инженерных войск, находясь на
службе в которых Отто Тан вскоре снискал себе признание как "эксперт
по газу" при подготовке и проведении газовых атак.
Темная сторона
Габер, Ган и газовая война
Ипр находится в Западной Бельгии недалеко от фран-
цузской границы. Для многих поколений его имя служит
символом бессмысленной жертвы сотен тысяч молодых жиз-
ней, убитых на Первой мировой войне. До сих пор каждый
вечер их поминают здесь скромной церемонией. Сам Ипр,
средневековый рыночный город, в ходе Первой мировой был
разрушен до основания.
Немецкая попытка стремительным наступлением про-
рвать узкие фланги британцев во время «первой битвы при
Ипре» в октябре 1914 года и отрезать силы британского экс-
педиционного корпуса от их тылового обеспечения и портов
в Дюнкерке и Кале оказалась неудачной. Более ста тысяч
брошенных в бой немецких солдат, частью необстрелянных
и недоученных, заплатили своей жизнью за это рискованное
предприятие. Непреклонность британцев стоила им 56 000
жизней погибших. Предвидя боевые потери Германия подго-
товила тогда 700 кладбищ для будущих жертв - недостаточ-
но для неожиданно большого числа павших. Топкая ипрская
почва до сих пор скрывает в себе тела тысяч пропавших без
вести и незахороненных.
Первоначальный план немецкого главнокомандования
- в стремительном блицкриге смять Бельгию и затем быстро
принудить Францию к капитуляции - провалился; внезап-
ный удар «серпами» не достиг своей цели, завязнув в окоп-
ном противостоянии. С этого момента войска противников
надолго застынут в смертельной схватке клещей, разверстых
от Ла-Манша до Альп.
На некоторых отрезках этого фронта Первой мировой
немецкие и союзные, т.е. британские, канадские и высланные
вперед французами алжирские, тунисские и марокканские,
подразделения находились столь близко друг от друга, что на
первых линиях траншей разрешалось переговариваться лишь
шепотом. Туго натянутые - для отталкивания брошенных гра-
нат - сети колючей проволоки защищали окопы от неожидан-
ных нападений. Надежду на обеспечение поворота в военных
действиях стали связывать с применением отравляющего газа.
Ипр, 22 апреля 1915 года
Направленным на позиции союзных сил ураганным огнем ар-
тиллерии немецкие войска 4-й армии еще раз попытались до-
биться прорыва линии фронта. Спасаясь от обстрела, солдаты
противника глубоко вжались в свои окопы, отдаленные от не-
мецких лишь на несколько десятков метров. К закату артил-
лерийская канонада поутихла и по окопным переходам немцы
начали незаметно отступать к своим вынесенным назад пози-
циям. На передовой остались лишь представители только что
созданного инженерного отряда специалистов, чьей задачей
было опробование совершенно нового метода ведения войны.
За последние несколько недель на передовую было завезено
5730 баллонов, содержащих 168 тонн сжиженного хлора. Они
были установлены или же врыты на уровне штурмовых лест-
ниц в передние стенки траншей, защищенные от гранат про-
тивника мешками с песком. Затем к баллонам осторожно при-
соединили свинцовые трубки, выведя их на нейтральную по-
лосу между позициями противников. Теперь предстояло лишь
дождаться вознесения в вечернее небо сигнальной ракеты и
надеяться, что ветер внезапно не изменит свое направление
и будет по-прежнему дуть в сторону вражеских окопов. Как
только ночное небо рассек красный след сигнальной ракеты,
пробил час новой газовой войны.
Одновременно были открыты тысячи вентилей. С громким
шипением из штутцеров поднималась белая облачная стена,
моментально окрашивавшаяся в желто-зеленый цвет по все-
му своему уходящему в бесконечность многокилометровому
фронту и, несомая ветром, быстро дрейфовавшая по ничейной
земле. Казалось, эти облака присасывались к земле, покрывали
поверхности, заполняли воронки, цеплялись за гниющие тела и
засеки колючей проволоки, подтягивались к окопам, перепол-
зая через мешки с песком вниз по их стенкам мимо штурмовых
лестниц. Они проникали в любую дыру и лощину, в каждый ров
и укрытие. Вдохнувшие хлор вскрикивали от боли и начинали
кашлять. Толпы алжирцев и канадцев, спотыкаясь, обрати-
лись в бегство. Другие группы отравившихся желто-зеленым
газом, потеряв ориентацию, выползали из своих окопов на ней-
тральную полосу. Несчастные расцарапывали себе горло, за-
пихивали в рот носовые платки, обрывки белья (Hemdschoss)
или шарфы, извивались по земле, руками выкапывая ямки,
чтобы спрятать в них лицо. Они корчились от боли - ведь в
них коварно проник хлорный газ, выжигающий и удушающий.
Три-четыре тысячи умерли на месте, десять тысяч тяжело
62
Ночь физиков...
пострадало. Никто не мог понять, что же с ними произошло.
Многие, казалось, будто застыли во сне. Целые дивизии в ди-
кой панике бросали свои позиции, когда на них неумолимо над-
вигались эти облака пара. Бежавшим английским и француз-
ским солдатам не было предъявлено никаких обвинений. Сло-
вами очевидца, это испытание превышало всё, что способно
было вынести существо из плоти и крови.
На протяжении участка в шесть с половиной километров
дорога на Ипр к побережью была свободна, однако верхов-
ное командование не было вполне убеждено в действенности
атаки, сомневаясь в возможности ее тактического успеха.
Не было под рукой и резервов, необходимых для того, чтобы в
наступлении развить достигнутый эффект неожиданности.
- Вскоре дивизии союзных сил вновь закрыли образовавшуюся
брешь. Военный успех был моментально растрачен, на долю
же Германии досталось позорное клеймо первой страны, в
промышленных масштабах применившей считающийся особо
коварным отравляющий газ.
Среди тех солдат, кто тремя годами позднее в октябре 1918
года уже с немецкой стороны пострадал от многочасового
обстрела англичан, задействовавших наполненные «желтым
крестом» газовые гранаты, был и пеший связной австрий-
ского происхождения по имени Адольф Гитлер. Он потерял
сознание и временно ослеп, придя в себя лишь в померанском
госпитале. Позднее он опишет эти свои переживания в книге
«Моя борьба».
Ипр был слишком отдален на запад, чтобы маленький
конвой с «гостями» мог сделать там остановку на своем пути
из Факеваля на Люттих и далее до Фарм-Холл. Это избавило
Отто Гана от встречи с местом начала его научной карьеры
как химика. В качестве пехотного лейтенанта запаса с первых
дней войны он был причислен к небольшой инженерно-га-
зовой (Gaspioniere) группе и прошел специальное обучение
по организации газовых атак. Тогда он днями напролет исха-
живал извилистые цепочки окопов, выискивая лучшие места
для проведения газовой атаки. Сопровождал его в этих ин-
спекциях его друг Джеймс Франк, еврейский физик, позднее
получивший Нобелевскую премию и уже как американский
ученый-атомщик внесший значительный вклад в создание
американской атомной бомбы. Тогдашняя миссия двух уче-
ных была опасной, и они обменялись адресами своих род-
Темная сторона
63
Во время Первой мировой войны
Густав Герц состоял в особом под-
разделении по газовой борьбе 35-го
инженерного полка под командова-
нием директора Института фи-
зической химии об-ва кайзера Виль-
гельма тайного советника Фрица
Габера. Отто Ган вместе Джейм-
сом Франком и Густавом Герцем
готовил газовые атаки под Ипром
и в Галиции и был коллегиально бли-
зок с обоими своими боевыми това-
рищами. В 1925 году Герц и Франк
получили Нобелевскую премию по
физике. Герц был первым, кому уда-
лось выделить изотопы неона, но
по причине еврейского происхожде-
ния в 1935 году его, тогда профессора Высшей технической шко-
лы в Берлине, лишили права принимать экзамены, после чего он
оставил свои академические занятия. При попытках создания
немецкой атомной бомбы его способностей особенно не хватало.
Внучатый племянник Генриха Герца, первооткрывателя элек-
тромагнитных волн, после 1945 года он в значительной степени
содействовал работам над созданием атомной бомбы Сталина.
Позднее он стал ведущим атомным физиком ГДР.
ственников. Однако в сам «черный день Ипра» Ган и Франк
не были на месте. Месячные подготовительные работы были
окончены и оба специалиста получили уже новое назначение
по определению места для очередной газовой атаки на участ-
ке фронта в Шампани. Так что в тот раз ему не было сужде-
но увидеть умирающих. Еще через два месяца они переехали
уже в Галицию, чтобы средствами газовой войны поддержать
планируемый там прорыв при Горлице.
Ган был профессиональным химиком. Он быстро при-
обрел известность как «эксперт по газу» и вскоре стал орде-
ноносным членом только что созданного Фрицем Габером
«спецподразделения по газовой борьбе». Практик Ган всесто-
ронне освоил технику ведения газовой войны. В Леверкузене
на фабрике ИГ-Фарбен он собственноручно наполнял фосге-
ном сотни газовых гранат, а вместе с Джеймсом Франком с
риском для жизни на себе проверял действенность противо-
газов. В своих воспоминаниях «Моя жизнь» он с научной от-
страненностью перечисляет те многочисленные назначения и
места действий, в которых он как «уполномоченный Верхов-
ной ставки» подготавливал и проводил газовые атаки. После
таких назначений, как Горлице, Лович, Осовец, Верденского
фронта и Реймса последовали успешные атаки при Изонцо.
В Галиции, где газовая атака на ничего не подозревав-
ших русских имела «полный успех», ему довелось встретить-
ся лицом к лицу с бесчисленными жертвами отравления, уже
бессильными бежать от газовых облаков. Даже при помощи
изобретенных немцами «спасателей» («Selbstretter»), кото-
рыми предлагалось воспользоваться русским, предотвратить
их смерть уже было невозможно. «Я испытал тогда глубокое
чувство стыда и внутренне был очень взволнован, посколь-
ку, в конечном счете, именно я и содействовал развязыванию
этой трагедии».
Его спутником, другом и товарищем по инженерно-га-
зовому подразделению №35, наряду с Джеймсом Франком,
был и Густав, племянник всемирно известного Генриха Герца
и будущий Нобелевский лауреат.
Проходит недолгое время и Ган уже выполняет свои
назначения «с полной убежденностью». Сам Ган позднее со-
общал, что постоянное обращение с сильными отравляющи-
ми веществами стало настолько рутинным, что «сомнений не
возникало и при их задействовании на фронте».
Темная сторона
65
Для ведения газовой войны Габеру удалось сагитиро-
вать и привлечь ряд физиков, к которым, помимо упомяну-
того Джеймса Франка и Густава Герца, также принадлежали
Нобелевский лауреат Рихард Вилштэттер, Эрвин Маделунг
и Вильгельм Вестфал. Однако человеком, как никто другой
оберегавшим Германию от раннего поражения, был именно
Фриц Габер. Ему, умелому организатору и гениальному изо-
бретателю, уже в 1909 году удалось синтезировать аммиак
из атмосферного азота и водорода и тем самым, несмотря на
английскую морскую блокаду, обеспечить Германии незави-
симость от ввоза столь нужных удобрений. Кроме того, не-
мецкие военные таким образом снабжались необходимыми
для производства боеприпасов нитратами.
Монокль на посеченном шрамами лице и шарообраз-
ный выбритый до блеска череп делали рослого Габера ка-
рикатурно-прусским персонажем. Его изобретательность
и неуемная энергия пугали, карьерный и репутационный
взлет казался неостановимым, равно как и умножение его
постов, мандатов и патентов. Один только метод «Габера-Бо-
ша» приносил ему миллионы. В 1912 году Габер становится
директором Физико-химического института об-ва кайзера
Вильгельма. Ему принадлежит идея использования в изоби-
лии имевшегося хлора для приведения позиционной войны
в движение. По представлению им доклада у начальника ген-
штаба фон Фалькенхайна ему поручается создание газового
подразделения. Однако рожденный в Бреслау Габер имел
один существенный недостаток - он был евреем и потому не
мог получить в немецкой армии звание выше унтер-офицер-
ского. В контексте достигнутого им выдающегося положения
- тяжело переносимое унижение. В качестве компенсации
ему как предводителю газового подразделения было позво-
лено придумать и пошить себе красную униформу. Когда
кайзер, в порядке исключения, жалует ему чин капитана,
растроганный Габер плачет.
Сомнения Отто Гана о соответствии военного исполь-
зования газа нормам международного права и Гаагской кон-
венции 1907 года Фриц Габер разрешает с легкостью. По-
добно тому, как позднейшее использование атомной бомбы
будет обосновываться целями быстрейшего завершения во-
йны, так и Габер рассеивает эти сомнения указанием на то,
что именно использование газа может положить войне ско-
Ночь физиков...
рейший конец. Что же касается международного права, сооб-
щает он своим коллегам, то пусть о нем ломают свои голо-
вы другие: «Мы отвечаем только за химию и за технические
мероприятия. К тому же всё начали французы (...) Я считаю
газовою войну легитимной и даже гуманной. Это выражение
нашей естественно-научной фантазии, необходимой для под-
готовки и ведения войны». Гану эти доводы показались убе-
дительными. Вопрос об ответственности ученого, который
вообще-то должен использовать свои знания во благо чело-
вечества, оттенялся призванием к служению отечеству. Да и
Лиза Мейтнер, вольноопределившаяся на лазаретную службу
как ассистентка по обслуживанию рентгеновского аппарата,
не смогла найти ничего предосудительного в таком исполь-
зовании Отто Ганом своих научных познаний. Она пыталась
рассеять его моральные сомнения: «Если не Вы, то это сдела-
ет кто-то другой, да и, прежде всего, милосердными окажутся
любые средства, что поспособствуют скорейшему окончанию
этой ужасной войны». 25 апреля, тремя днями после осущест-
вления газовой атаки, она пишет ему: «Поздравляю Вас с пре-
красным успехом при Ипре».
Иначе дело обстояло у Габера: он женился на своей
юношеской любви Кларе Иммервар, которая очень рано за-
щитила свою докторскую по химии, но рядом с ним не могла
раскрыться, чувствовала себя подавленной и чахнувшей. Ис-
пользование газа как средства массового убийства она сочла
преступлением. Всё это вместе сложилось в гибельную смесь.
Когда Габер, возвращаясь с французского фронта, остановил-
ся в Берлине, чтобы одну ночь переночевать на их вилле, она
взяла его служебный пистолет и ранним утром, выйдя из вил-
лы (прямо перед ней открывался вид на сам Институт об-ва
кайзера Вильгельма), застрелилась из него. Габер или не за-
хотел, или не смог задержаться, чтобы проводить ее в послед-
ний путь. Когда ее погребали, он уже выехал в Галицию для
подготовки новой газовой атаки.
Такие атаки проводились и раньше. В 1914-м фран-
цузы использовали гранаты с раздражающим газом, так на-
зываемыми удушающими зарядами {cartouches suffocantes),
проводилось несколько атак с раздражающим газом, но хлор-
газовая атака при Ипре была первым крупномасштабным
использованием отравляющих веществ на той войне - и эта
ее масштабность стала вообще возможной лишь благодаря
Темная сторона
67
При помощи этого, no-видимости, незамысловатого аппарата Джеймсу
Чедвику удалось в 1932 году доказать существование нейтронов, за что
в 1935 году он получил Нобелевскую премию. Тем самым Чедвик после
11-летних изысканий доказал гипотезу Резерфорда и прочих о необхо-
димом существовании нейтрализующих частиц — Резерфорд назвал их
«нейтронами» — препятствующих взаимоотталкиванию положитель-
но заряженных протонов в атомном ядре. Без этого доказательства и
последующего познания свойств нейтронов, которыми возможно «об-
стреливать» атомное ядро, несмотря на отталкивание его электриче-
ских полей, ни расщепление атома, ни атомная бомба были бы немысли-
мы. Если же нейтроны были бы открыты несколькими годами ранее, то,
по мнению некоторых историков науки, атомная бомба была бы снача-
ла создана в Европе, а именно, несомненно, в Германии
техническому превосходству немецкой химии, тогда обеспе-
чивавшей мир приблизительно 85 процентами всех химиче-
ских продуктов.
Вскоре развернулась гонка между союзниками, пре-
жде всего французами, и немцами в производстве всё более
коварных и вредоносных ядов, получавших такие имена,
как желтый крест, клоп (хлорпикрин), пикрил. В 1917 году
немцы попытались второй раз, и вновь безуспешно, про-
рвать фронт при Ипре, задействовав особо поражающее и
вредоносное отравляющее вещество, за сопутствующий его
распространению запах получившее название горчичный газ,
разъедавшее даже резиновое покрытие противогазов и при-
чинявшее мучительную смерть.
По окончанию войны Габер и его сотрудники неко-
торое время опасались, что за боевое применение газа их
могут привлечь к суду. Но этот процесс так и не состоялся.
Подтвержденным образом именно победоносная Франция
впервые нарушила соответствующие гаагские нормы веде-
ния войны на суше, после некоторого промедления ей в этом
всемерно соучаствовала и Англия. После того как Габер вме-
сте с еще одним немцем в 1918 году получил Нобелевскую
премию, эта страница истории оказалась перевернутой и за
свои неоспоримые заслуги в деле обеспечения человечества
неисчерпаемым источником удобрений Габер, казалось, был
безусловно реабилитирован.
1932-1939: от открытия нейтрона к расщеплению атома
После открытия Чедвика во многих лабораториях
мира стали методично бомбардировать уран медленными
нейтронами, чтобы исследовать возникающие при этом ра-
диоактивные вещества. Итальянец Энрико Ферми, первый,
кто провел эти испытания, был уверен, что в результате этой
бомбардировки выделил новый, еще более тяжелый, чем
уран, элемент, который - как тяжелейший элемент периоди-
ческой системы - он назвал «трансураном».
Казалось, что былая алхимия, некогда мнившая себя
способной преобразовывать элементы и превращать свинец
в золото, вновь торжественно вступает теперь уже в совре-
менные лаборатории. В Париже супруги Жолио-Кюри уже
получили субстанции, которые, очевидно, были легче ура-
Темная сторона
69
на. Также и в Берлине Отто Ган и Фриц Штрассманн уже
на протяжении трех лет осуществляли бомбардировку урана
нейтронами и вместе с Лизой Мейтнер были близки к тому,
чтобы обнаружить более легкие, чем уран, элементы.
Предполагалось, что при бомбардировке нейтронами
частицы могли отрываться от ядра или же бомбардируемый
уран мог прибавлять в весе, превращаясь в «трансуран», но
не возникало и мысли о том, что урановое ядро могло расще-
пляться на две приблизительно равные части. Вера в то, что
атомное ядро должно быть в буквальном смысле греческого
слова atomos, неделимым, оставалась незыблемой. Однако не-
задолго до Рождества 1938 года Отто Ган и Фриц Шрассманн
натолкнулись на примечательный феномен. Собственно, при
бомбардировке возникало несколько более легкое, чем пер-
воначальный атом урана, вещество - периодическая система
указывала на то, что этим элементом мог быть только радий
230. Но все усилия Гана по поиску радия были тщетны - вме-
сто него обнаруживался лишь барий, намного более легкий,
чем уран, что не имело никакого смысла.
Однако результаты эксперимента были неоспоримы.
Ган имел за плечами более чем тридцатилетний опыт работы
в радиационной химии и, как никто другой, был в состоянии
однозначно определить состав обнаруженного продукта деле-
ния средствами точнейшего химического анализа.
Для Гана те предрождественские дни 1938 года были
дико напряженными. 19 декабря началось для него походом в
финансовое ведомство, где он должен был уладить дела Лизы
Мейтнер, несколько месяцев назад бежавшей в Швецию; по-
сле чего ему предстояло передать оставленную ею квартиру,
которую он хотел закрепить за ее преемником доктором Мат-
таухом; и только вечером он добрался до своего лабораторно-
го стола, чтобы приняться за длинное письмо, по мере напи-
сания которого всё более осознавал, что в своей лаборатории
он стал свидетелем события мировой значимости и пока еще
сложно представимых последствий. Перед тем как известить
об этом сотрудников своего Института, он посвящает в от-
крытие «дорогую Лизу» - в знак особой многолетней связи
со своей коллегой:
«Вечер понедельника, 19.12.1938, в лаборатории (...) Уже
И вечера; в 11.30 вернется Штрасманн, так что я могу посте-
пенно собираться домой. Собственно, у «изотопов радия» мы
70
Ночь физиков...
обнаружили нечто настолько необычное, что хотели бы, пре-
жде всего, сказать об этом лишь тебе». Оба химика надеялись
получить от нее «фантастическое объяснение, - поскольку мы
всё более утверждаемся в ужасном выводе: наши Ra[dium]-n-
зотопы ведут себя не как Ra[dium], но как Bafrium]».
Возможно ей, гениальному физику, удастся понять
этот феномен физически? Ган не может терять и часа - речь
идет об общественном признании открытия необозримой
значимости. 20 декабря нужно сдать статью в редакцию
журнала «Naturwissenschaften», который опубликует ее уже
6 января. Тем самым разрешится «вопрос приоритета». Но
что значат эти поразительные результаты? Лиза Мейтнер
окажется первой, кто проинтерпретирует этот процесс, жут-
кие последствия использования которого проявятся лишь
позднее. Очевидно, что удалось осуществить «расщепление»
атомного ядра, но ученые пока пребывают в неведении отно-
сительно того, какая игра была начата на простом рабочем
столе Гана в его Институте.
К Лизе Мейтнер, на Рождество 1938 года находящейся
в заснеженном Кунгэльве неподалеку от Гетеборга, приезжа-
ет ее племянник Отто Фриш, также бежавший из Германии
и теперь работающий как один из ассистентов Нильса Бора в
его копенгагенском Институте.
Они вместе отправляются на прогулку по засыпанным
снегом окрестностям. Фриш одевает лыжи, Лиза Мейтнер
сопутствует ему пешком, стараясь не отставать, но оставаясь
погруженной в размышления о заданном ей Ганом вопросе.
Наконец, они останавливаются у поваленного дерева и дол-
го дискутируют. Они уже замерзли, но не могут двинуться с
места, пока здесь и сейчас не решат эту мучительную пробле-
му. Тезис о том, что при бомбардировке от ядра отщепляется
лишь его частичка, ведет в тупик. Сама декабрьская поста-
новка вопроса Ганом указывает в правильном направлении:
не имеем ли мы здесь дело с «разрывом» («Zerplatzen») ура-
нового ядра на Ba[rium] и Rafdium]? To, что Отто Ган без
сомнений выделяет барий как одну из двух фракций разде-
ляющегося уранового ядра, подтверждает и расщепление, но
из чего состоит остаток? Это не может быть радием. На деле,
Ган в череде своих длительных измерений и перепроверок,
разрываясь между административными обязанностями и не-
обходимостью посещения официальных учреждений, допу-
Темная сторона
71
Родившаяся в Вене (она была тре-
тьей из восьми детей в семье) Лиза
Мейтнер уже в школе влюбилась в
физику. Но прежде чем приступить
к экзаменам на аттестат зрело-
сти, по настоянию отца, она снача-
ла получила диплом преподавателя
французского. Учебным материа-
лом 8 лет она овладела в интенсив-
ном режиме за два года. Ее сестры
подтрунивали над ней: «Лиза, ты
провалишься! Почему ты прошла
по комнате без книги в руках?»
Она стала второй женщиной в Ав-
стрии, защитившей докторскую
по физике. В 1909 году она решила
изучать теоретическую физику у
Макса Планка, но вести исследования в Берлинском универси-
тете ей как женщине не было разрешено, поэтому поначалу ей
пришлось работать вне университетского здания в помещении
так называемой «столярной мастерской» (Holzwerkstatt) вме-
сте с коллегиально ей близким Отто Таном. После аншлюсса Ав-
стрии австрийский паспорт более не гарантировал ей, несмотря
на ее переход в протестантизм в 1908 году, никакой защиты от
«расовых законов», так что в 1938 году ей приходится бежать из
Германии через Голландию в Швецию, где она затем работала в
Нобелевском институте в Стокгольме. Перед побегом Отто Тан
передал ей, на «крайний случай», унаследованное им от матери
кольцо с бриллиантом. В ноябре 1938-го, а затем еще дважды в
апреле и октябре 1943-го, им удалось тайно повстречаться в Ко-
пенгагене.
стил серьезный просчет, заблокировавший для него правиль-
ный ответ. При применении простой операции вычитания
неизбежным результатом был бы «криптон». Заряд атомного
ядра урана - 92. Вычитая из него атомный заряд бария, 56, мы
необходимо получаем элемент криптон с атомным зарядом
36. Великий Ган в спешке просчитался: «Я сам тогда, вместо
заряда атомного ядра, по ошибке вычел атомный вес бария из
атомного веса урана, в результате получив другие продукты
распада наряду с однозначно определенным барием».
Пылинка танцует
Сидя вместе с Отто Фришем на стволе шведского дере-
ва, Лиза Мейтнер формулирует первое теоретическое истол-
кование экспериментальных изысканий Гана. Помогла ей и та
интуиция Бора, что урановое ядро, при соударении с нейтро-
ном разделяющееся надвое, уместно сравнить с нестабильной
каплей. Ход их размышлений, вновь и вновь перепросчиты-
ваемый ими на маленьких листочках бумаги, был прост, как
при рождении любой большой истины, и приводил к един-
ственному выводу: тяжелое ядро урана разделяется на два бо-
лее легких элемента, а именно на барий и криптон, чье сово-
купное число протонов равно 92, что в точности соответству-
ет их изначальному числу у атома урана. По их расщеплению
две капли разделяются и в силу их взаимооталкивания выво-
дятся на высокий энергетический уровень. Возникающей при
расщеплении энергии, по их подсчетам - около 200 MeVolt,
оказалось бы достаточно, чтобы подбросить заметную для
невооруженного взгляда пылинку. Далее, они пришли к за-
ключению, что два образующихся ядра в совокупности будут
весить меньше, чем изначальное ядро урана, а именно на 1/5
массы протона. И поскольку, согласно эйнштейновской фор-
мулировке взаимосвязи массы и энергии (Е=тс2), использо-
ванной Лизой Мейтнер в ее расчетах, при исчезновении мас-
сы должна выделяться энергия, становится понятно, откуда
возникает освобождающаяся энергия.
«О, ну какими же идиотами мы все были...» - вздыхает
Бор, когда несколькими днями позже Отто Фриш демонстри-
рует ему эти расчеты: «Это же чудесно. Так и должно быть!»
У Бора нет времени, чтобы дослушивать заключающие вы-
воды, - нужно спешить на корабль, который доставит его в
Темная сторона
73
Отто Роберт Фриш, в школе «для
удовольствия» читавший Тацита
на латыни, с самого начала выде-
лялся своим поразительным мате-
матическим дарованием. Его отец
- юрист с докторской степенью,
годами ездивший по Италии, рисуя
акварелью виды отелей для рекла-
мы (позднее он создаст логотип
издательства Берманн-Фишер) -
поддерживал в нем его математи-
ческие наклонности. В 15 лет Отто
увлекается незаурядной идеей
проанализировать отношение всех
правильных многогранников в четы-
рех измерениях. Школьника-Фриша
отличало не только редкое умение
держа руки в карманах заскакивать на ходу в трамвай, но и посеще-
ние венского доклада Эйнштейна, который побудил юношу к написанию
разъяснений по теории относительности.
Как и на удивление многие физики его поколения, он зашитил докторскую
еще до достижения своего 22-летия. После того как в 1933 году Отто
Штерн покинул Германию, занимаемое Фришем место ассистента в
гамбургском Институте физической химии было упразднено и он перее-
хал на работу в копенгагенский Институт Нильса Бора. Любознатель-
ный, остроумный, самоироничный, он был известен своей способностью
моментально схватывать суть проблемы. К тому же он был изобрета-
тельным экспериментатором, необычайно хорошо разбиравшимся в не-
обходимой аппаратуре и инструментах. Когда встал вопрос о техниче-
ских предпосылках к созданию атомной бомбы, в 1940 году Фриш, после
оккупации Дании оставшийся в Англии, предложил вместе с Рудольфом
Пайерлсом сравнительно точную оценку необходимого для ее изготовле-
ния количества урана. По его суждению, речь шла о вполне «реальном»
количестве около одного килограмма, что побудило английское прави-
тельство заняться проектом изготовления атомной бомбы. Сделанное
же Гейзенбергом в 1940 году предположение о необходимых двух тоннах,
напротив, содействовало отклонению немецкого проекта. Отто Фриш
нередко изыскивал необычные решения возникавших проблем. Когда од-
нажды Нильс Бор, не выносивший, если его курительная трубка гасла, во
время долгой прогулки по окрестностям Лос-Аламоса обнаружил, что у
него кончились спички, Фриш, заметивший сильную близорукость Бора,
использовал его очки, чтобы вновь зажечь табак в трубке при помощи
импровизированного зажигательного стекла. Ко всему прочему, Фриш
был талантливым карикатуристом, что видно по этому автопортре-
ту, и пианистом, охотно музицировавшем на пару с Лизой Мейтнер.
Америку. Но он, как эстафетную палочку, принимает к све-
дению представленное ему и на протяжении своего трансат-
лантического вояжа производит расчеты, согласно которым
при поглощении медленного нейтрона должен отщепляться
изотоп урана U-235.
26 января 1939 года на открытии 5-й конференции
American Physical Society в Вашингтоне Бор сразу же делает
доклад об открытии Гана и своих исчислениях. Новость ока-
зывается настолько будоражащей, что некоторые из физиков
сразу же бросаются вызванивать своих сотрудников или же
устремляются в собственные лаборатории, чтобы проверить
результаты Гана.
Тогда наука еще была свободной. В начале 1939-го вы-
кладки Мейтнер и Фриша публикуются в английском акаде-
мическом журнале Nature, так что весь мир моментально ока-
зывается оповещен об этом прорыве. Сам обнаруженный фе-
номен Фриш называет nuclear fission, т.е. расщеплением ядра.
Понятием fission с ним делится один американский биолог,
отвечая на его вопрос, как в биологии называется процесс
разделения клетки. Практически в то же самое время физик
Флюгге вместе с теоретиком из Института Гана и бывшим
ассистентом Мейтнер фон Дросте самостоятельно приходят
к физическому объяснению расщепления урана. А помимо
Нильса Бора, вскоре разносторонние объяснения процесса
расщепления ядра удается дать и другим физикам, например,
Джону Арчибальду Уилеру в США и Якову Френкелю в Со-
ветском Союзе.
Открывающиеся теперь возможности завораживают
всех: очевидно, что за какие-то четыре миллионных секун-
ды оказывается высвобождаемым через тепловое излучение
гигантское количество энергии, и если одновременно с этим
будут выделяться новые нейтроны, то это будет приводить
к новым расщеплениям атомных ядер. Такое контролируе-
мое расщепление ядра могло стать новым и неисчерпаемым
источником энергии, неконтролируемая же цепная реакция
оказалась бы основой оружия с беспримерным деструктив-
ным потенциалом.
Уже открытие расщепления ядра было достаточно
будоражащим, но чисто расчетное предположение о проис-
ходящем при разрыве высвобождении нейтронов являлось
сенсационным. Из единственного расщепляющего нейтрона
затем производятся два, три и больше нейтронов, которые,
Темная сторона
75
в свою очередь, расщепляют всё новые ядра. Впервые это
предположение делают Отто Ган, «разрыватель урана», и его
сотрудник Штрассманн. В попутном примечании о возника-
ющих при расщеплении урана фрагментах они указывают на
то, что «возможен одновременный выброс некоторого коли-
чества нейтронов».
Предположение становится достоверностью, когда в
парижском Институте Жолио доказывается, что в ходе рас-
щепления ядра действительно высвобождаются всё новые
нейтроны.
Мыслима ли цепная реакция?
На протяжении долгого времени до этого возможность
«цепной реакции» ставилась под сомнение. Еще в 1933 году
Эрнест Резерфорд на чтениях, проводимых British Association
for the Advancement of Science, утверждал бредовость {talking
moonshine) любой идеи производства энергии через расще-
пление ядра. При встрече с Резерфордом Нильс Бор и Гей-
зенберг согласились с этим его представлением - им казалось,
что энергетический выброс никак не соотносится с потенци-
ально используемой электрической энергией. Эйнштейн так-
же поначалу считал эту идею совершенно нереалистичной.
Одним из первых убежденных сторонников возможно-
сти цепной реакции стал молодой венгерско-еврейский физик
Лео Силард. Он эмигрировал тогда в Англию и сам описывал,
как однажды расхаживал по лондонскому Саусхэмптон Роуд
и никак не мог избавиться от мыслей о высказывании Резер-
форда о бесплодности любых попыток производства энергии
через преобразование атома, только что, 12 сентября 1933
года, опубликованного в Times. Заявления экспертов о невоз-
можности или неосуществимости чего-либо, всегда будили в
нем дух противоречия. При переключении светофора с крас-
ного цвета на зеленый ему открылась решающая интуиция о
возможности цепной реакции. К тому времени уже было из-
вестно, что нейтроны с «нейтральными» свойствами беспре-
пятственно пронизывают другие вещества, пока не наталки-
ваются на атомное ядро, с которым могут вступать в реакцию.
Само понятие «цепная реакция» тогда уже применялось в
химии для обозначения процессов, в которых при определен-
ных условиях могут вызываться реакции, продолжающиеся
до тех пор, пока не будут исчерпаны возможности реакции.
76
Ночь физиков...
Однако Силард оказался первым, кто смог себе пред-
ставить это столкновение нейтронов с атомным ядром как
упорядоченный процесс или же организованный механизм, в
котором через направленную бомбардировку атомного ядра
высвобождается больше энергии, чем несет с собой сталкива-
ющийся с ним нейтрон. С этого момента мысль о возможно-
сти запуска ядерной цепной реакции и высвобождения энер-
гии в промышленных масштабах уже не отпускала его.
Ему еще не было ясно, как обнаружить подходящий
для этого элемент и какие эксперименты для этого понадо-
бятся. Но на крайний случай он уже взял на заметку уран как
перспективный для проведения дальнейших исследований.
Силард принялся за разработку ядерно-технического
воплощения этой идеи и 12 марта 1934 года подал заявку на
патентирование изобретения. Можно сказать, что тем самым
он лет на пять опередил свое время. Однако этот патент, при
более благоприятных внешних обстоятельствах, возможно,
предопределивший бы его первенство в расшеплении атома,
не оказался востребованным. Сам Силард, очень беспокоив-
шийся о том, чтобы удерживать Германию как можно дальше
от новых научных открытий и призывавший своих англо-аме-
риканских коллег к бойкоту на публикации, позаботился и о
сохранении в тайне своих интуиции и выводов, предложив
их в виде патента английскому адмиралтейству.
Вайцзеккер рассказывал, что ему «возможность цепной
реакции не приходила в голову». По крайней мере, не сразу.
Однако в феврале 1939-го, через пять лет после заявленного
Силардом патента, во время одного из заседаний семинара,
проводимого Ганом для своих сотрудников, цепная реакция
захватила и его. Ган поделился, что Фредерик Жолио напи-
сал ему из Парижа, что при расщеплении урана возникают
вторичные нейтроны, причем более одного нейтрона за один
процесс расщепления. Для всех присутствующих вскоре ста-
ло ясно, что это значит потенциальную возможность иници-
ирования цепной реакции, а значит «и потенциальную воз-
можность создания урановой машины и урановой бомбы.
Это был тот момент моей жизни, что во многом определил
мое будущее».
Тем же вечером он наносит визит своему другу и ровес-
нику философу Георгу Пихту, и в ходе ночной дискуссии они
приходят к трем выводам:
Темная сторона
77
«Первое следствие: если атомные бомбы возможны, то
найдется кто-то, кто их изготовит.
Второе: если атомные бомбы изготавливаемы, то най-
дется кто-то, кто их применит.
Третье: если дело обстоит так, то в ближайшие десяти-
летия перед человечеством стоит единственный выбор - или
оно ликвидирует институт войны, или само себя уничтожает».
Если возможна цепная реакция, то мыслима и бомба.
Как сообщает сам Вайцзеккер, он осознавал эту связь с марта
1939 года - и, как он предполагает, в марте 1939-го это зна-
ние во всем мире разделяло от 100 до 200 физиков. Для него
это общее знание чревато вопросом - «что делать тому, кто в
беспримерной, ранее неведомой мировой истории ситуации
является одним из тех, кто что-то понимает в существе дела?»
Эти размышления молодого Вайцзеккера уже вскоре
становятся актуальными. Развязывание войны в сентябре
1939-го добавило масла в огонь. Первостепенными теперь
стали два вопроса: насколько осуществимой является такая
цепная реакция? И какая энергия высвобождается ею?
Берлинское Управление вооружений как подразделе-
ние Имперского военного министерства было ответственно
за новые разработки. Служащий в нем Курт Дибнер занимал-
ся экспертизой специальной литературы по ядерной физике,
имеющей дело с потенциалом военного использования рас-
щепления ядра.
Позднее в Готтове, входившем в большой Кум-
мерсдорфский полигон, будет создана опытная лаборатория
и особый сектор по ядерным исследованиям под его руко-
водством. Уже 8 сентября 1939 года Эрих Багге будет отко-
мандирован в распоряжение Дибнера с заданием выработать
направления программы работ. Уже к первому заседанию по
планированию будущих мероприятий было привлечено пол-
дюжины экспериментальных физиков, наряду с прочими -
Вальтер Боте, Зигфрид Флюгге, Пауль Хартек.
Главный теоретик Гейзенберг и урановый проект
Во втором заседании 26 сентября 1939 года принимает
участие и Вернер Гейзенберг. Со дня на день он ждет тогда
своей мобилизации на фронт в составе подразделения горных
78
Ночь физиков...
стрелков. Однако командование имеет на него другие планы.
25 сентября на пороге его дома в Урфельде появляется его
бывший ассистент Эрих Багге и сообщает своему прежнему
научному руководителю, что уже ночным поездом он дол-
жен отправиться в Берлин. Уже на следующее утро в точно
назначенное время они должны явиться в здание Управле-
ния вооружениями на Харденбергштрассе в Берлине. Там
Гейзенберг встречается с Отто Ганом, своим другом Карлом
Фридрихом Вайцзеккером и другими физиками. Всемирно
известному Гейзенбергу уже через несколько недель после
начала войны предстоит стать главным теоретиком немец-
кого эксперимента по утилизации выделяемой в ходе расще-
пления атома энергии и ее военно-техническому использова-
нию, т.е. по созданию атомной бомбы. Гейзенберг получает
от Дибнера задание проработать вопрос утилизации атомной
энергии: « Продумайте еще раз, считаете ли Вы вообще воз-
можным цепную реакцию при настоящих обстоятельствах
[при ныне известных свойствах расщепления ядра], и если
да - то напишите, пожалуйста, как Вы себе это представляе-
те». Вовлеченные в проект военно-технической утилизации
расщепления ядра эксперты, неофициально названные «ура-
новым обществом», прежде всего должны приостановить все
прочие свои теоретические и практические исследования в
их институтах. Все затраты берет на себя Управление воору-
жений, кроме того, Гейзенберг и его коллеги получают бронь
от призыва на фронт.
Уже через два месяца, в ноябре 1939 года, Гейзенберг
приходит к заключению, что «вероятно, цепная реакция яв-
ляется осуществимой, если удастся торможение нейтронов
при одновременном недопущении их отабсорбирования,
причем имеется собственно лишь две субстанции, способные
это сделать: тяжелая вода и уголь». В своих воспоминаниях
«Часть и целое» Гейзенберг пишет: «К концу 1941 года (...)
физические основания технической утилизации атомной
энергии были большей частью прояснены». В своем интер-
вью 1965 года он еще более четок:
«Собственно, с сентября 1941 года мы не видели перед
собой никаких препятствий созданию атомной бомбы».
В представленном в декабре 1939 года экспертном от-
зыве Гейзенберг вместе со своим сотрудником профессором
Робертом Дёпелем прописывают модель вырабатывающей
Темная сторона
79
энергию так называемой «урановой машины» - прототипа
атомного реактора. Именно урановая машина является при-
оритетным интересом этой докладной - лишь в ее заключи-
тельном резюме проговаривается, что при определенных ус-
ловиях возможно создание и ядерного взрывного устройства.
В феврале 1940 года Гейзенберг представляет вторую
часть своего отзыва для «уранового общества». Первоначаль-
ные ожидания скорого создания ядерного оружия улетучи-
ваются из него, тон становится более сдержанным - на пути
осуществления проекта стоят громадные технические слож-
ности. Но для физика-теоретика Гейзенберга, очень далекого
от экспериментальной работы, проблемой являются не толь-
ко непостижимые в своей сложности технические процессы,
необходимость проведения множества расчетов и испытаний,
обеспечение работ чрезвычайно сложнодоступными матери-
алами, разнообразные процедуры выплавки и бесконечный
ряд тестов. Ретроспективно он потом скажет, что, возмож-
но, он первоначально переоценил трудоемкость задачи, но
уже будет слишком поздно. Тормозила работу и косность
организационных структур. Как и любой руководитель ин-
ститута, Гейзенберг был ответственен не только за обучение
и проведение исследований, но также за административные
и кадровые вопросы и за материальное обеспечение. То, что
немецкий урановый проект сначала был приписан Управле-
нию вооружений, а затем после небольшой паузы передан в
ведение «Имперского совета по исследованиям», принесло
лишь небольшие организационные преимущества - прежде
всего, безусловно, освобождение от военной службы для всех
участников проекта. Но как обстояли дела с элементарными
предпосылками для создания атомной бомбы?
Урановая руда и разделение изотопов
Для производства атомной бомбы, как и для работы
реактора, необходимо сырье - урановая руда. Ее мировые
запасы ограничены. Но с аннексией Чехословакии Герма-
нии достались и Йоахимталерские рудники, где с давних пор
в ужасных условиях велась добыча в том числе и урановой
руды. Уже к 35 годам забойщик становился «нетрудоспособ-
ным», срок последующего дожития обычно не превышал де-
сяти лет. Лишь в 1930-е годы было признано, что причиной
80
Ночь физиков...
утраты здоровья горняков, у которых диагностировали «бо-
лезнь рудокопов Шнееберга», было естественное излучение.
Т.е. поначалу проблема обеспечения урановым сырьем
была вполне разрешена, тем более что после немецкой ок-
купации Бельгии его запасы были пополнены 1200 тоннами
урановой руды конголезского происхождения, реквизиро-
ванными у компании Union Minière du Haut Katanga.
Однако лишь ничтожная часть, а именно 0,7 процен-
та, добытой урановой руды годилась для расщепления ура-
на. Лишь изотоп урана U-235, в отличие от в сто раз более
часто встречающегося U-238, обладал теми свойствами, что
позволяли атомному ядру расщепляться при его бомбарди-
ровке нейтронами. Изотопы - это химически тождественные
элементы, но с различным атомным весом и различными ра-
диоактивными свойствами.
Первоначально давались очень разнящиеся друг от
друга оценки того, какое количество U-235 потребуется для
запуска цепной реакции и, соответственно, для создания
атомной бомбы. Одни говорили о 500 граммах, другие - о
нескольких тоннах. К тому же пока еще было непонятно ни
то, как следует в промышленных масштабах перерабатывать
урановую руду в пригодное для расщепления реактором со-
стояние, ни тем более то, как возможно изолировать U-235
в технически востребованных количествах. Для осущест-
вления так называемого разделения изотопов, являющего-
ся предпосылкой для обеспечения достаточного количества
расщепляемого материала, напрашивалось использование
малой разницы в весе между двумя молекулами.
Признанным тогда методом разделения была газовая
диффузия. Из реакции урана с фтором получался газ уран-
гексафторид, так называемый «гекс», состоявший из моле-
кул U-238 и U-235. Более тяжелый U-238 несколько медлен-
нее, чем его, на 1 процент более легкий, сводный брат. По-
этому ему свойственно и более медленное осуществляемое
под давлением прохождение через пористую мембрану, что
и делало возможным его отделение. Многократное повто-
рение этой процедуры давало всё более обогащенную смесь.
Для использования в качестве атомного взрывного вещества
была достаточна обогащенность в 80-90 процентов - чем
выше уровень обогащенности, тем легче, а значит и удобнее
для транспортировки, вес необходимой критической массы.
Темная сторона
81
И для этого соответствующую процедуру было необходимо
повторять тысячи и тысячи раз.
Однако использование этого ближайшего пути было за-
блокировано самим нацистским режимом. Ключевому специ-
алисту в этой области, профессору Густаву Герцу, уже давно
работавшему над методами газовой диффузии, по причине
его еврейского происхождения было отказано в допуске к эк-
заменам (Prüfungserlaubnis) в Берлинской высшей техниче-
ской школе, после чего он уволился оттуда и стал директором
исследовательской лаборатории компании Siemens & Halske
в Берлине.
Для другого, позднее успешно использованного амери-
канцами, электромагнитного метода разделения были необ-
ходимы большие циклотроны. Один такой циклотрон стоял в
частной лаборатории Манфреда фон Арденне, в исследователь-
ской лаборатории по электронной физике в Берлин-Лихтер-
фельде. Кроме него, циклотрон имелся лишь у Жолио-Кюри,
но был не вполне исправен. Дибнер договорился с Жолио,
после захвата Франции оставшегося в Париже, что Герма-
ния отремонтирует его циклотрон, а затем французские и не-
мецкие ученые смогут попеременно им пользоваться. Ближе
к концу войны по приказу Шпеера циклотрон построили в
Гейдельберге и, наверняка, произвели на нем какое-то коли-
чество U-235. Опыты разделения по предложенному мюнхен-
ским профессором Клузиусом методу тепловой диффузии не
дали ожидаемого результата. Избранный Хартеком путь раз-
деления изотопов посредством центрифуги - сегодня став-
ший традиционным - был жестко отвергнут Гейзенбергом и
был оставлен уже на стадии испытаний. Уже вскоре это пре-
небрежение разделением изотопов приведет к безнадежному
отставанию.
Тяжелая вода
Чтобы запустить цепную реакцию, необходимо тормо-
зящее вещество, так называемый «модератор», способное за-
медлять нейтроны. Без торможения нейтроны изотопа урана
U-235 поглощаются, таким образом оказываясь «потерянны-
ми». Только заторможенные нейтроны проникают в атомное
ядро U-235, побуждая его далее высвободить два вторичных
нейтрона, каждый из которых, будучи, в свою очередь, за-
торможенным, высвобождает еще два вторичных нейтрона в
82
Ночь физиков...
ядре другого атома U-235, каковым образом и далее развива-
ется цепная реакция.
Сам Гейзенберг уже давно назвал два возможных мо-
дератора: уголь и тяжелая вода. Однако уголь - в форме чи-
стого графита - вскоре был снова исключен из рассмотрения.
Причиной тому стали изыскания Вальтера Боте, приведшие
Гейзенберга к ошибочному выводу о том, что при его исполь-
зовании запустить цепную реакцию невозможно. Хотя недо-
статка в графите, пусть и в форме угля, требующего для пере-
работки высоких энергозатрат, и не возникло бы.
Вынужденно остановив свой выбор на тяжелой воде,
чьи запасы были чрезвычайно скудными, немецкие ученые
совершили принципиальную ошибку. Позднее Боте, крити-
чески относившегося к нацистскому режиму, даже будут ви-
нить в саботаже за его так называемую ошибку в вычислени-
ях, обернувшуюся роковым для немецкого атомного проекта
решением. То, что Боте, являвшийся мировым авторитетом
в этой области, представил «ошибочные» результаты, прои-
зошло по совершенно иным причинам. По большей части не-
мецкие физики были далекими от практики теоретиками, не
имевшими опыта предпринимательской организации и про-
изводства, от чьих эффективности и поставок зависел урано-
вый проект. Так, поставленный для Боте графит был наибо-
лее чистым из тогда доступных. Но промышленный стандарт
«чистоты» не вполне соответствовал соответствующим пред-
ставлениям физиков. Традиционно под «чистым» понимали
продукт со степенью чистоты 99,9 процента - однако даже
мельчайшая примесь уже искажала результаты измерений.
Раньше это не беспокоило пользователей, но применитель-
но к использованию материала в реакторе это могло оказать-
ся фатальным. Обращает на себя внимание, что Гейзенберг,
очевидно, не захотел ставить под сомнение неоспоримый ав-
торитет Боте проведением проверочных перерасчетов. Ког-
да после войны его результаты все-таки пересчитали, чтобы
обнаружить предполагаемые ошибки, выяснилось, что его
оценки были очень точными и, более того, они допускали со-
здание реактора с графитом как замедлителем - однако сам
Гейзенберг исходил из того чисто теоретического предполо-
жения, что полученные результаты ставят крест на возмож-
ности использования графита, и принял исключающее его
решение.
Темная сторона
83
100 cm
1
!
i
вго
х *Neutronenquelle
Этот реконструированный набросок пытается воссоздать схематиче-
ский рисунок атомного реактора, который Бор якобы сделал по соот-
ветствующему наброску Гейзенберга. На нем видны помещенные друг
над другом урановые плиты в баке с тяжелой водой (D20). Бор, очень да-
лекий от практики конструирования атомной бомбы, долгое время был
уверен, что эта схема представляет основную идею атомной бомбы, и
лишь в Америке позволил переубедить себя, что, в лучшем случае, на ней
в общих чертах передан способ функционирования атомного реактора.
Важнейшим же в этой схеме было указание на то, что немцы предпочли
использовать в качестве тормозящего элемента тяжелую воду.
Когда американцы занимались тем же самым вопросом,
то, в первую очередь, была перепроверена степень чистоты
поставленного графита. Когда результат оказался неудовлет-
ворительным, четырех различных поставщиков попросили
предоставить образцы с абсолютной степенью чистоты. Вы-
яснилось, что все образцы содержали мельчайшие примеси
бора, о чем производители даже не подозревали. После того,
как эта трудоемкая проблема была решена, последовавшие
результаты измерений решили дело в пользу использования
графита в первом атомном реакторе.
Тяжелая вода - в действительности, она весит на 11
процентов больше, чем обычная вода - или «окись дейтерия»,
химическая формула D2O, условное обозначение SH2000, на-
зывается «тяжелой» потому, что в ней оба атома водорода
обычной воды заменены на атомы дейтерия.
Тогда тяжелая вода производилась лишь в одном месте
мира - на Веморк-Фабрик в норвежском Рьюкане. В дово-
енные времена там синтезировали небольшое ее количество
для лабораторных исследований. Удовлетворяющее мировой
спрос месячное производство тяжелой воды не превышало 10
литров. Энергетические затраты, необходимые для ее синте-
за, были огромны. Для получения одной тонны требовалось
сжечь 100 000 тонн угля. После захвата Норвегии в 1940 году,
когда немцы лишь на несколько часов опередили англичан,
Германия получила доступ к этому ограниченному ресурсу,
затем сумев увеличить производство до 220 и более литров в
месяц.
О том, что в качестве модератора в создаваемом реак-
торе немцы предпочли использовать не графит, но, по всей
видимости, тяжелую воду, англичане узнали не только благо-
даря той общей схеме, что набросал Бор после своей беседы с
Гейзенбергом в Копенгагене. 16 ноября 1943 года американ-
ская авиадивизия разбомбила норвежскую фабрику. Про-
изводство на ней остановилось, часть фабричного оборудо-
вания была перевезена в Германию. После того, как британ-
ская секретная служба узнала, что в конце февраля 1944 года
готовится крупная поставка тяжелой воды в Германию, за
дело взялись бойцы норвежского Сопротивления и подорва-
ли транспортный паром «Гидро». 26 из 53 человек на борту
погибли. Вместе с ними на морское дно опустились и 40 ка-
Темная сторона
85
нистр с около 600 литрами тяжелой воды. Снова поднять на
поверхность водолазам удалось лишь часть груза.
После этого поставок из Норвегии больше не было.
Весной 1945 года совокупный запас тяжелой воды для всех
предстоящих работ составлял лишь 2,5 тонны. Для Дибнера
эта «ликвидация производства дейтерия (...) оказалась одной
из основных причин того, (...) что Германии не удалось до
конца войны создать самовозбуждающийся реактор (...) При
месячном производстве 300 литров D2O мы бы уже в течение
1943 года накопили такое количество тяжелой воды, которо-
го бы, наверняка, хватило бы для получения сверхкритиче-
ского реактора.
4 июня 1942 г.: Поворот
4 июня 1942 года в Гельмгольцевском зале Общества
кайзера Вильгельма в Гарнак-Хаусе проходит заседание, опре-
делившее дальнейший ход немецких атомных исследований. В
этой секретной встрече принимают участие представители во-
енного ведомства, предпринимательства и науки. Архитектора
Альберта Шпеера, несколько месяцев назад ко всеобщему из-
умлению назначенного министром вооружения, сопровожда-
ют Карл-Отто Заур, руководитель технического департамента
в его министерстве, а также профессор Порше, конструктор
Фольксвагена. Военные были представлены генерал-полков-
ником Фроммом, командующим армией резерва, генералом
Леебом, главой Управления вооружений сухопутных сил, ге-
нерал-фельдмаршалом Мильхом и генерал-адмиралом Витце-
лем. Среди присутствующих ученых, наряду с Гейзенбергом,
Ганом, Дибнером, Хартеком и Виртцем, также был и профес-
сор Петер Адольф Тиссен, несколькими месяцами ранее, неза-
висимо от остальных, обратившийся к Герингу с докладной о
значении расщепления атома. В заседании принимал участие
и Альберт Фёглер, президент Общества кайзера Вильгельма
и председатель наблюдательного совета концерна Vereinigte
Stahlwerke. На тот момент Любек и Росток уже лежали в ру-
инах. Лишь неделю назад Кёльн подвергся налету около 1000
бомбардировщиков. Фюрер поклялся отомстить. Атмосфера
заседания была соответствующей.
После доклада о новом минном зонде Гейзенберг разъ-
яснил принцип создания атомной бомбы и затем перешел
86
Ночь физиков...
к рассказу о военном использовании расщепления ядра. По
всей видимости, для многих присутствующих, даже для док-
тора Телшова, который как секретарь Общества имел какое-то
представление о работах над «урановой топкой», или «урано-
вой печкой», появление в этом контексте понятия «урановая
бомба» оказалось чем-то совершенно новым.
В качестве ядерных взрывчатых веществ Гейзенберг на-
зывает U-235 и плутоний, атомное число 94, а также протоак-
тиний, который, однако, исключается, поскольку его нельзя
произвести в необходимом количестве. Когда Шпеер спраши-
вает Гейзенберга и Вайцзеккера, как он наилучшим образом
может помочь атомным физикам, проявляется та пропасть,
что разделяет наделенного властью, готового к решениям и
мыслящего большими числами архитектора вооружений и
немецкими профессорами. Так, оба ученых жалуются на то,
что до них не доходят затребованные строительные материа-
лы, что постоянно тормозит работу. На вопрос, сколько денег
им необходимо, Вайцзеккер, после некоторого промедления,
наконец, называет сумму - 43 000 марок.
Позднее Шпеер заметил в этой связи: «Я уже раз-
мышлял о сумме в 100 миллионов рейхсмарок как о прием -
лимой, когда Вайцзеккер озвучил свой ответ». Названная
им сумма была настолько ничтожной, что, как вспоминает
генерал-фельмаршал Мильх, они даже переглянулись со
Шпеером и покачали головой по поводу такого проявления
наивности и непрактичности. В ежедневнике Шпеера за 1942
год этой встрече посвящено лишь две строчки: «Вечером со-
стоялся (...) доклад о дроблении атома, разработке урановой
машины и циклотроне».
Однако Фёглера, президента Общества кайзера Виль-
гельма, по окончанию войны совершившего самоубийство,
Шпеер упрекает за то, что тот пригласил его на презентацию
проектов со столь убогими бюджетами. У Гейзенберга запра-
шивают более реалистичной калькуляции по проектным за-
тратам.
Уже через неделю новая смета была готова. Теперь сум-
ма трат по трем ее позициям - зарплаты, научные и общие
расходы - увеличена с прежних 275 000 рейхсмарок заявки
1941 года до 350 000 рейхсмарок. Т.е. заявленный Вайцзекке-
ром дефицит в 43 000 марок вырос до 75 000.
Темная сторона
87
Geheim
Vortragsfolge
der % wieecnschaftlichen Tagung der Arbeitsgemeinschaft
»Kernphysik« (Reichsforechungerat — Heereswaffenamt)
im Haus der Deutschen Forschimg,
Berlin-Steglitz, Grunewaldetr. 35,
am 26.2.1942 um 11 Uhr
1. Kernphysik ab Waffe Prof. Dr. Schumann
2. Die Spaltung des Urankerne* Prof* Dr. 0. Hahn
3. Die theoretischen Grundlagen für die
Energlegewinnnngau*derUran4paItnng Prof. Dr. W. Heisenberg
4. Ergebnisse der buber unterrichten
Anordnungen sur Energiegewinnung Prof. Dr. W. Bot be
5. Die Notwendigkeit der allgemeinen
Grundlagenforschung Prof. Dr. H. G e i ge г
6. Anreicherung der UranUotope Prof. Dr. K. Cloiiut
?. Die Gewinnung iron Schwerem Waster Prof. Dr. P. Harteck
8. Über die Erweiterung der Arbeits-
gemeinechaft »Kernphysik« durch Be-
teiligung anderer Reichsressorte und
der Indojtrie Prof. Dr. Etan
Этот "секретный документ" собрания 26. 2. 1942 Гаудсмит, научный
руководитель миссии Ллсос, сам отыскал в помещениях Общества кай-
зера Вильгельма, позднее опубликовав его в 1947 году. Все доклады того
собрания так или иначе касались предпосылок запуска "уранового реак-
тора" - предварительной ступени атомной бомбы.
Как финансовая поддержка, так и поставки стали, ни-
келя и других лимитированных металлов, запрашивались
теперь по максимуму, но впечатления это не произвело. Пре-
жде всего, новые цифры не показались убедительными для
министра вооружений, ежедневно имевшего дело с тратами
совсем других порядков.
В списке пожеланий, согласно Шпееру, также зна-
чились строительство бункера и нескольких бараков, как и
просьба осуществлять все проектные поставки и строитель-
ные мероприятия, в том числе и уже ведущееся строитель-
ство первого немецкого циклотрона, в режиме первоочеред-
ности.
Шпеер незамедлительно откликается на эти просьбы,
однако, «скорее удивлен незначительностью требуемого для
исполнения столь решающе важной задачи». Он увеличивает
уровень денежной дотации до 1-2 миллионов и дает добро на
обеспечение проекта запрошенными материалами. «Видимо,
на настоящий момент переработать больше пока невозмож-
но», - коротко замечает Шпеер в этой связи.
В своих «Воспоминаниях» он более пространно описы-
вает свое общее впечатление от той встречи: «После доклада
я спросил Гейзенберга, каким образом можно использовать
ядерную физику для создания атомной бомбы. Его реакция не
была сколь-нибудь ободряющей. Правда, он заявил, что соот-
ветствующее научное решение найдено и что теоретически ни-
что не стоит на пути к изготовлению бомбы. Но необходимые
производственно-технические предпосылки смогут сложить-
ся не ранее, чем через два года - если впредь будет предостав-
ляться вся запрашиваемая поддержка. Столь долгая продол-
жительность обосновывалось Гейзенбергом в том числе тем,
что во всей Европе имеется один-единственный циклотрон в
Париже [т.е. циклотрон Жолио-Кюри], причем использование
его минимальной эффективности возможно лишь ограничен-
ным образом по причинам секретности. Я предложил употре-
бить все доступные мне как министру вооружений властные
ресурсы, чтобы построить столь же большой или даже боль-
ший циклотрон, как в Соединенных Штатах; но Гейзенберг
возразил, что мы из-за недостатка опыта сначала сможем со-
здать лишь сравнительно небольшую машину».
Если по высказываниям Шпеера и его сотрудников
складывается впечатление, что военное министерство было
Темная сторона
89
готово поддержать урановый проект довольно существенны-
ми средствами, то Гейзенберг в своих воспоминаниях «Часть
и целое» представляет дело иначе. Особо не вдаваясь в детали
той встречи со Шпеером, он пишет: «Правительство решило
(в июне 1942 года), что проектные работы по реактору следу-
ет продолжить лишь в ограниченных рамках. Распоряжения
о проведении испытаний по изготовлению атомной бомбы не
последовало. У физиков не было основания добиваться пере-
смотра этого решения».
В отношении проекта атомной бомбы Шпеер находил-
ся в несколько неудобном положении. С одной стороны, не-
которые из военных, например, Фромм, были готовы сделать
серьезную ставку на новое оружие. Однако сами ученые, в
частности - группа вокруг Гейзенберга, предпочитали таить-
ся, видели слишком много сложностей и настаивали на боль-
шей продолжительности фундаментальных исследований. В
любом случае, они не верили в возможность немедленного
успеха. Будет сложно доложить Гитлеру об этом заседании
таким образом, чтобы обезопасить себя от внезапного про-
буждения интереса фюрера к этой новой технологии. Здраво-
мысленный баланс заседанию подводит также и Либ, компе-
тентный сотрудник министерства вооружений, покинувший
Гарнак-Хаус с тем впечатлением, что результаты этих иссле-
дований существенно не повлияют на ход войны, что, далее,
лишь один тип урана, а именно U-235, годится для процесса
расщепления, причем пока никто не понимает, какой метод
выделения U-235 следует избрать. Кроме того, Либ был уве-
рен, что технически трудоемкость этого проекта столь вели-
ка и разнообразна, что «в тогдашней Германии невозможно
и мечтать о том, чтобы изготовить требующийся снаряд [т.е.
атомное оружие]».
Будучи чемпионом мира в теории, Германия, однако, на
тот момент, а шел уже четвертый год войны, не смогла про-
извести ни грамма теоретически распознанного взрывчатого
вещества U-235 - не говоря уже о еще более эффективном
плутонии. Для этого потребовались бы срочная программа и
настолько напряженные усилия, что Гейзенберг не хотел при-
нимать на себя такую ответственность. Имея в виду те огром-
ные затраты, что пошли на проекты Фау-ракет Вернера фон
Брауна, Гейзенберг с несвойственной ему открытостью назы-
вает одну из причин того, почему атомный проект был обре-
90
Ночь физиков...
чен на провал: «Нам [т.е. физикам] не хватило морального
мужества весной 1942 года рекомендовать правительству
предоставить 120 000 человек лишь для того, чтобы органи-
зовать дело (die Sache aufzubauen)».
В любом случае, пояснения, предложенные Вайцзек-
кером в Гарнак-Хаусе, не оставили благоприятного впечат-
ления о невразумительном, состоящем лишь из набросанных
на бумаге гипотез, теорий и оценок, урановом проекте, кото-
рый к тому же был настолько революционным, что превышал
способность представления большинства присутствующих.
Да и у Гейзенберга тот день не сложился. Когда за обедом,
сидя рядом с Мильхом, он без обиняков спросил его мнение
об исходе войны, тот ответил: «Если мы проиграем войну,
всем нам можно будет принимать стрихнин». А когда он за-
тем, показывая Шпееру Институт, задал ему тот же вопрос,
тот лишь пристально посмотрел на Гейзенберга, не проронив
ни слова.
Через несколько месяцев министр воружений еще
раз осведомился о сроках возможного изготовления бомбы
и вновь получил сдержанный ответ, заключив из него: «По
предложению ядерных физиков уже осенью 1942 года мы
отказались от разработки атомной бомбы, после чего на мой
повторный вопрос о сроках мне было заявлено, что для за-
вершения работ потребуется от трех до четырех лет. К тому
времени исход войны уже давно будет предрешен. Вместо
этого я санкционировал разработку энергопроизводящего
уранового реактора для обслуживания двигателей, в оснаще-
нии которыми своих подводных лодок заинтересовано руко-
водство ВМС».
Через две недели после заседания 4 июня Мильх офи-
циально одобрил массовое производство летающих бомб, на-
званных Фау-1, которые и стали теперь центром внимания.
По сравнению с теми огромными затратами, пошедшими на
неудавшийся пеенемюндский тайный проект Фау-1 и следу-
ющей модели, 13-тонной ракеты на жидком топливе Фау-2,
без тени сомнения испрошенными гением пиара Вернером
фон Брауном, выделенные на исследования по атомной бом-
бе средства казались ничтожно малыми. Тем не менее иссле-
дования не только могли продолжаться, но и генерал-пол-
ковник Фромм освободил от военной службы несколько со-
тен научных сотрудников, занятых их проведением. 23 июня,
Темная сторона
91
т.е. почти через три недели, на совещании у Гитлера Шпеер
озвучивает тему разработки вооружения на основе расщепле-
ния атома. Однако на повестке дня этот вопрос стоит лишь
пятнадцатым пунктом, а соответствующее замечание в еже-
дневнике Шпеера лаконично: «Коротко сообщил фюреру о
заседании по расщеплению атома и о предоставленной нами
поддержке».
Эта запись является единственным подтверждением
того, что Гитлер знал о немецком «урановом проекте». Как
известно, Гитлер очень интересовался техникой и был све-
дущ в ней, вдаваясь в технические вопросы своими много-
численными углубляющимися в мельчайшие детали «руко-
водящими приказами» («Fuehrerbefehlen») и «указаниями».
Это проявлялось в случаях чертежей танков нового типа, са-
моходных орудий, артиллерийских лафетов, противотанко-
вых пушек, конструкций мостов, схем бункеров и блиндажей,
соображений по оптимальной скорости соударения с целью
кумулятивного снаряда, распоряжений по «конструктивной
проработке подводной буксировки», устройства Wurfmörser,
индукционного взрывателя нового типа, выбора пороха для
разрывного снаряда пушки РаК-41 и т.д. - но, к счастью, он
не был ученым-естественником. По урановому вопросу он
не осведомился ни у одного компетентного физика. Кроме
того, шпееровское описание членов «уранового общества»,
наверное, отбило у него охоту встречаться с самими учены-
ми, так что он предпочел вовсе не приглашать этих Хартека,
Гейзенберга или Дибнера на беседу. Вместо них, авторитетом
в этих вопросах для него стал математик и физик Вильгельм
Онезорге. В 1937 году этот очень одаренный в практических
вопросах специалист по электронике и обладатель целого
ряда патентов на изобретения был назначен на пост рейхсми-
нистра почты. Гитлер знал его с 1920 года и Онезорге принад-
лежал кругу старейших доверенных партийных товарищей.
Очевидно, он был достаточно амбициозен, чтобы попытаться
без профессоров Института об-ва кайзера Вильгельма осуще-
ствить свои собственные планы по созданию урановой бом-
бы силами Исследовательского центра имперской почты в
Берлин-Лихтерфельде и в Зееберг-Кляйнмахнов. С самого
начала его министерство покровительствовало, в том числе
выделяя значительные средства на проведение исследований,
разностороннему и успешному изобретателю и физику Ман-
92
Ночь физиков...
фреду фон Арденне и обеспечило ему создание собственного
циклотрона. Представляется, что во время своих посещений
Берлина Гитлер неоднократно инспектировал исследова-
тельские мощности Онезорга. А на 9 июня 1942 года, менее
чем через неделю после заседания 4 июня, был назначен ви-
зит рейхсминистра почты в рейхсканцелярию.
Кроме Онезорга, информировать себя о разрушающем
воздействии такой бомбы Гитлер также позволял своему
другу, доверенному члену своего ближайшего окружения,
любопытному фотографу и поклоннику искусств Генриху
Гофману. Гофман, еще менее, чем Гитлер, подкованный в
естественно-научных вопросах, обладал даром живописно
описывать, сколь невиданной глубины воронку может взор-
вать бомба столь неслыханной мощности и что даже всадни-
ка на отдалении в 3000 метров собьет она с коня. Его разукра-
шенные придумки окрыляли фантазию Гитлера и, по неко-
торым позднейшим сообщениям, в конце войны он пытался
впечатлять своих иностранных посетителей такого рода опи-
саниями этого нового разрушительного тайного оружия.
Кажущийся сегодня непонятным страх у многих тог-
да порождало и представление удавшейся цепной реакции.
Не поглотит ли она своей чудовищной мощью всю расще-
пляемую материю? Можно ли будет остановить ее, пока не
случилась беспредельная катастрофа? На заседании 4 июня
Шпеер спрашивает Гейзенберга, можно ли «с абсолютной
уверенностью» говорить о подконтрольности запущенного
расщепления ядра, но физик не дает ему тогда своего окон-
чательного ответа.
Представление о вышедшей из-под контроля цепной
реакции беспокоило не только Гитлера, которого, по словам
Шпеера, «очевидно, не приводила в восторг та перспектива,
что при его правлении планета может превратиться в пыла-
ющую звезду».
Темная сторона
93
Щекотать дракона
Проницательность и малодушие
Совсем иначе, чем терзаемые сомнениями в успехе не-
мецкие ученые, предпочитавшие замыкаться в своих лабо-
раториях за всё новыми расчетами и пытаться вновь и вновь
прояснять теоретические постановки вопросов, действовали
их коллеги, эмигрировавшие в Великобританию, которая до
вступления в войну [СССР и] США в одиночку противосто-
яла немцам.
Приходится вспоминать имена английских сотрудни-
ков проекта - настолько велико было количество иностран-
ных ученых, продвигавших разработку атомной бомбы на
острове. Многие из них приехали из Германии. Столь много
эмигрантов было занято разработкой бомбы и потому, что все
свои ресурсы Англия прежде всего направляла на усовершен-
ствование радара, на эффективность которого возлагались
особые надежды и к секретным работам над которым эми-
гранты не допускались.
История Отто Фриша, молодого ученого, работавшего
в копенгагенском Институте Бора и застигнутого войной во
время посещения Англии, является хорошим примером того,
сколь оригинально, решительно и изобретательно действова-
ли эти ученые. Он, как и большинство его коллег-эмигрантов,
«был мотивирован страхом, что Гитлер сможет сконструиро-
вать «решающее оружие» (Entscheidungswaffe) раньше их».
Вместе со своим также осевшем в Англии коллегой
Рудольфом Пайерлсом, ранее защитившимся у Гейзенберга,
а теперь профессором Бирмингемского университета, ему
удалось с опорой на теоретические рассуждения француз-
ского физика Перрена довольно точно, с погрешностью в 1-2
фунта, определить необходимую для начала цепной реакции
критическую массу U-235. Этот на удивление точный расчет,
в отличие от первоначального предположения Гейзенберга о
недостижимых двух тоннах, позволял задуматься об авантю-
ре «атомной бомбы» как об осуществимом предприятии.
Свои соображения Фриш и Пайерлс сформулировали на трех
страницах докладной. Представленный в марте 1940 года так
называемый «меморандум Фриша и Пайерлса» побудил бри-
94
танское правительство продолжить проект и дал толчок аме-
риканскому «Манхэттенскому проекту»,
Фриша и Пайерлса также первоначально интересовал
вопрос, как можно отделить уран-235 от в сто раз более рас-
пространенного урана-238. Сложность заключалась в том,
что большинство возникающих из продуктов расщепле-
ния нейтронов были слишком медленны, чтобы расщепить
U-238, но именно более медленные нейтроны эффективнее
расщепляли U-235.
Если в Германии вопросу разделения изотопов уде-
лялось, скорее, небольшое внимание, то сам Фриш сразу же
включил в свои размышления созданную Клаусом Клузиу-
сом в 1938 году «термодиффузионную разделительную ко-
лонну» (Clusius-Rohr) и даже усовершенствовал ее. По сво-
ей конструкции представленная научной общественности в
1938 году колонна Клузиуса была простой вертикально стоя-
щей длинной трубкой с продольно расположенной посреди-
не нее электрически накаливаемой проволокой. Эту трубку
заполняли газообразным сочетанием элемента, чей изотоп
предстояло выделить. В результате материал, обогащенный
более легким изотопом, собирался вверху трубки, тогда как
более тяжелый изотоп отлагался внизу.
В силу крайней ограниченности в средствах, расчеты
и тесты, проводимые эмигрантом Фришем, затягивались на
недели. После ряда испытаний он отваживается на предска-
зание, что при наличии 100 000 таких трубок Клузиуса мож-
но было бы уже через несколько недель работы собрать око-
ло фунта ключевого для успеха предприятия урана-235. Тем
самым уже в 1940 году был обнаружен способ изолирования
U-235 из природного урана.
Между тем у немецких ученых, продолжавших теоре-
тизировать по поводу подобающей структуры и величины
реактора, затем практически проверяя свои предположения
на миниатюрных моделях, дело продвигалось ни шатко ни
валко. Положение усугублялось изначальным пренебреже-
нием к вопросу разделения изотопов. Децентрализирован-
ные и разобщенные на маленькие группы, они действовали
методом проб и ошибок.
Так, эффективность цилиндрической и шарообразной
моделей реактора исследовалась «Б-группой» в Берлине и
«Л-группой» в Лейпциге. Ход всех испытаний тормозился
недостатком тяжелой воды, на тот момент имевшейся лишь в
Щекотать дракона
95
мизерных количествах. Использование в качестве ее замени-
теля парафина или обычной воды не привело к должному ре-
зультату. Показательный пример фрагментарности развития
проекта дает происшествие в Лейпциге. Там при четвертом,
обозначенном как L-IV, испытании модели реактора из кон-
центричных сферических оболочек, попеременно наполняе-
мых пульверизированным оксидом урана и тяжелой водой,
удалось увеличить поток нейтронов до 13%.
Однако летом 1942-го от многообещающего экспери-
мента пришлось отказаться. Уже после того, как 23 июня 1942
года Шпеер проинформировал Гитлера о возможностях рас-
щепления атома, имел место инцидент, прервавший серию те-
стов. Небольшой опытный реактор внезапно оказался объят
огнем. На глазах у радиационного физика Роберта Дёпеля из
резервуара экспериментальной установки начали поднимать-
ся пузыри. Сначала он подумал, что шар дал течь, и распоря-
дился поднять его. Но когда техник открыл вентиль, наружу
вырвались языки пламени горящих частиц урана и расплави-
ли алюминиевую оболочку. Один сотрудник получил ожоги.
Огонь потушили, шар снова поместили в резервуар для ох-
лаждения и вызвали Гейзенберга.
Но уже вскоре после этого инцидента ему опять при-
шлось срываться со своих институтских занятий. На этот
раз шар чрезмерно разогрелся, а когда он к тому же начал и
отекать, Гейзенберг и Дёпель бросились к двери. Едва они
выбежали из лаборатории, реактор взорвался, что привело
всех связанных с проектом ученых в чрезвычайное волнение,
поскольку никто не был уверен, не было ли это началом бо-
лее не контролируемой цепной реакции. Командир вызван-
ного расчета лейпцигских пожарных утверждал, что пережил
«распад атома». На следующий день весь город шептался о
чудо-оружии, изготавливаемом в Физическом институте.
Выяснилось, что при конструировании реактора не предусмо-
трели, что при смешивании оксида урана с водой - неважно, с
простой или тяжелой - может выделяться водород, образую-
щий столь же взрывоопасную смесь, как и гремучий газ.
Между Гейзенбергом и его последователями и Диб-
нером, куратором производства тяжелой воды в Норвегии,
временным руководителем Физического института об-ва
кайзера Вильгельма в Далеме и и.о. руководителя немецкой
атомной программы, вскоре возникло заметное напряжение,
96
Ночь физиков...
затем сказывавшееся на протяжении всех работ по ураново-
му проекту и доходившее до враждебности. Эти две группы
жестко конкурировали за скудные ресурсы тяжелой воды и
урановой руды. Когда на последнем этапе войны эсэсовцы
получили значительный контроль над сектором Дибнера,
эти противоречия еще более усилились. Казалось, теперь су-
ществовали два класса атомных физиков - элитарный круг
склонных к теории «генераторов идей», ориентирующихся
на Гейзенберга и Вайцзеккера, и близкие к Дибнеру и его
Готтовскому отделу «практики», способные продемонстри-
ровать неожиданные и вызывающие подозрения идеи.
Манхэттенский проект: величайший в мире эксперимент
На протяжении целого года составленное Силардом
и Вигнером и в августе 1939-го подписанное Эйнштейном
письмо к президенту Рузвельту, призывавшее к противодей-
ствию угрозе создания немцами атомного оружия, кочевало
из комитета в комитет, встречая большее или меньшее одо-
брение, но не порождая никаких ответных мер. Всё разом
изменилось, когда 7 декабря 1941 года Япония напала на
Перл-Харбор и затем объявила США войну. Четырьмя дня-
ми позднее, 11 декабря 1941-го, войну США объявили Гер-
мания и Италия.
С 1942 года Манхэттенским проектом руководит бри-
гадный генерал Лесли Ричард Гровс. Это было идеальное на-
значение для решения поставленной задачи. Сначала, когда
ему сообщают по телефону, что он будет отвечать за проект
создания «супербомбы», он вовсе не рад. У него другие карьер-
ные планы - что угодно, только не Вашингтон! Но начальник
Гровса успокаивает его: «Если Вы справитесь с этим делом,
это решит исход войны». 46-летний энергичный и неутоми-
мый Гровс, на тот момент командир Инженерного корпуса
(Corps of Engineers), отвечающего за все строительные меро-
приятия американской армии, отмечен выдающимся органи-
зационным талантом. Под проект ему выделяются неограни-
ченные средства. На ключевом этапе его осуществления он в
месяц выплачивал по 600 миллионов долларов. Тем не менее
в 1943 году угроза неожиданного атомного удара со стороны
немецкого противника все еще вызывала острое беспокойство.
Новая индустрия, по масштабности сравнимая с аме-
риканским автомобильным сектором, возникает с рекорд-
Щекотать дракона
97
ной скоростью. Через короткое время Манхэттенский проект
прирастает 37 опытными установками, фабриками и лабора-
ториями в 17 штатах США. С целью получения оружейного
U-235 в ходе многочисленных экспериментов одновременно
испытываются самые различные методы разделения изото-
пов. Однако сердце Манхэттенского проекта бьется в пусты-
не Нью-Мексико, в Лос-Аламосе.
Там Филипп X. Абельсон ведет пионерские работы на
термодифузионной установке для обогащения урана. Од-
нажды к нему врывается 28-летний Луис В. Альварес, чтобы
сообщить о величайшей сенсации в физике. Сидя у парик-
махера, он вычитывает в газете новость о расщеплении ядра
Отто Ганом, как ударенный током вскакивает из кресла и -
недобритый, с пеной на щеках - бежит к Абельсону, занято-
му очень близкими экспериментами по расщеплению, чтобы
поделиться этой вестью. Сам Альварес, будущий профессор в
Беркли и Нобелевский лауреат 1968 года, в качестве сотруд-
ника Манхэттенского проекта разработает электрический ме-
ханизм зажигания для плутониевой бомбы.
Теперь уже поставок от Абельсона будет ждать создан-
ный Эрнестом Лоуренсом в Калифорнийском университете
крупнейший в мире ускоритель частиц.
«Проникнутые духом энтузиазма и сознанием неот-
ложности» за дело берутся члены созванного президентом
Рузвельтом комитета S-1. Уже в июне 1942 года этот научный
комитет запрашивает - незамедлительно получая подпись
Рузвельта - бюджет в 54 миллиона долларов на строитель-
ство и 31 миллион долларов на исследования и разработки.
(Для понимания актуальной величины этих исторических
долларовых сумм следует умножать их на 10 или на 11).
Уже в конце 1941 года Лоуренсу удалось выделить не-
сколько тысячных грамма оружейного U-235, тем самым обе-
спечив для Америки решающее преимущество. «Калутрон»
(сокращение для California University Cyclotron), как кажется,
решает насущную проблему. Оснащенный сильным магни-
том ускоритель частиц должен оказаться способным отде-
лить изотоп U-235 от его химически идентичного близнеца
изотопа U-238, используя их ничтожную разницу в весе. Сам
метод не представляется особенно элегантным, но зато кажет-
ся настолько надежным, что Лоуренсу поручают максималь-
но сконцентрироваться на испытаниях циклотрона, чтобы
98
Ночь физиков...
выяснить, возможно ли получить на нем U-235 в необходи-
мых количествах. Теоретически и методически всё выглядит
довольно просто: разделение двух химически идентичных
близнецов, использующее ничтожные различия в массе их
молекул.
Вследствие этого, по прохождению заданной в форме
полукруга (halbkreisförmigen) траектории ионы различаю-
щихся изотопов достигают различных точек, минимально
отдаленных друг от друга. Так что следует лишь установить
на заранее высчитанных точках необходимые улавливающие
устройства для сбора искомого U-235. Однако переход от ла-
бораторных испытаний к промышленному использованию
поначалу дается с трудом и сам требует «тестирования» в
многочисленных сериях испытаний. Какую ежедневную вы-
работку U-235 и какой степени чистоты можно достичь за-
висит от многих факторов, как это описывает послевоенный
«доклад Смита». Имеет значение и размер диаметра, и форма
собирающего устройства, и давление в магнитном простран-
стве, и мощность и равномерность магнитного поля, и тип
системы ускорения, и ускоряющее напряжение, и многое
другое. Первоначальный план, предполагавший предвари-
тельное создание испытательной установки, был отвергнут -
дело представлялось слишком спешным. Вместо этого, в ноя-
бре 1942 года сразу же приступили к строительству огромной
электромагнитой разделительной установки.
Y-12 в Оук-Ридж
По распоряжению Гровса в малолюдном районе Тен-
несси был отторгнут участок в десять тысяч гектаров, чтобы
построить там фабрики для разделения изотопов. Сразу же
начинается конкурентная борьба между разными технологи-
ями. Использование сверхмощных центрифуг с лопастями
в 4 метра диаметром не оправдало себя. Тем временем уже
давно планировалась Y-12, гигантская установка по электро-
механическому разделению - ее строительство должно было
начаться в феврале 1943 года. В ходе ее создания из лабора-
тории университета Беркли денно и нощно продолжали по-
ступать указания по корректировке ее конструкции; ученые
различных специальностей, в том числе и группа из Англии,
сотрудничали при доводке устройства.
Щекотать дракона
99
Для повышения ее производительности ряд «калутро-
нов» объединялся в так называемые Racetracks, «гоночные
треки». Затем требовалось лишь добавлять достаточное ко-
личество этих «рейстреков», чтобы далее увеличивать вы-
работку. Однако в этот момент выясняется, что запасы не-
обходимой для обмотки электромагнитных катушек меди
практически исчерпаны. Обеспечение медью обмотки тыся-
четонных магнитов опустошило рынок. Для решения пробле-
мы обращаются в казначейство США, которое соглашается
обеспечить проектные работы серебром, замещающим медь
в пропорции 11 к 10. 14 700 тонн серебра в слитках растяги-
вается в длинную тонкую проволоку для электромагнитных
катушек. Конструируемые магниты настолько мощны, что
в ходе одного из испытаний они на несколько сантиметров
сдвигают 14-тонные вакуумные камеры установки альфа-П,
так что для решения этой проблемы приходится закреплять
камеры приваренными к ним толстыми стальными полосами.
После преодоления целого ряда самых различных трудностей
- слишком тесные витки обмотки вызывают короткое замы-
кание, так что приходится демонтировать всё устройство; по-
иски мелчайшего, величиной с булавочное острие, источника
протечки в одной из камер отнимает три недели времени - в
июле 1944 года одиннадцать мощных «рейстрекеров», нако-
нец-то, запускаются в эксплуатацию.
В сентябре 1942 года было определено, что электромаг-
нитный метод может привести к цели. Y-12 достигает степе-
ни обогащения ураном-235 до 13-15 процентов и уже в марте
1944-го первые несколько сот граммов продукта доставля-
ются в Лос-Аламос. Но едва только «калутроны» получают
признание, как их полезность снова ставится под вопрос.
Теперь уже газодиффузионный метод, также использующий
ничтожное различие в весе молекул, считается более перспек-
тивным методом.
К-25
В декабре 1942 года Гровс делает заказ фирме «Келлог»
на строительство газодиффузионной установки К-25 с про-
ектной площадью в примерно 300 футбольных полей. Прин-
цип разделения кажется простым, но сопряжен с решением
тяжелейших технических задач. При переводе урана в газо-
100
Ночь физиков...
образное состояние возникает гексафторид, относящийся к
числу наиболее агрессивных газов. При прокачивании его
через камеру, оснащенную тонкой мембраной, проходящий
через нее газ обогащается легкой фракцией, поскольку более
тяжелые молекулы медленнее проникают сквозь пористую
перегородку. Таким образом, путем многократного повторе-
ния этой процедуры, и отфильтровываются искомые более
легкие молекулы U-235. Установка К-25 должна была прока-
чивать гексафторид через тысячи соединенных друг с другом
диффузионных камер, оснащенных мембранами, постоянно
насыщая газ молекулами U-235. И этот процесс следовало
повторять многие тысячи раз. Учитывая, что объем самых
крупных из этих многих тысяч диффузионных баков состав-
лял 1000 галлонов, можно представить себе циклопичность
спроектированной установки.
Для осуществляемого насосами высокого давления
непрерывного нагнетания газового потока сквозь мембраны
нужно было провести тысячи километров труб, устойчивых
к воздействию гексафторида. Идеальным вариантом матери-
ала для их изготовления был бы никель, но использование
такого количества этого стратегического материала для нужд
проекта исчерпало бы все резервы Америки, так что следо-
вало найти фирму, которая смогла бы покрыть никелем, по
крайней мере, внутреннюю поверхность труб. Малейшие
загрязнения газового потока, например, масляными и жиро-
выми выделениями от компрессионных моторов, погубили
бы всё дело. Т.е. следовало разработать газонепроницаемые
моторы и не содержащие жира материалы для уплотнения
швов. Специально созданный для этого новый сорт пласти-
ка после войны станет известным под коммерческим назва-
нием «тефлон». Когда строительство давно уже велось, всё
еще продолжались судорожные поиски решения для еще од-
ной сложнейшей технической задачи. Собственно, следова-
ло разработать такую мембрану, которая не разъедалась бы
агрессивным гексафторидом, имела бы миллиарды тончай-
ших пор и при этом выдерживала бы циркуляцию газа. При-
чем добрый квадратный километр этого тончайшего матери-
ала для перегородок необходимо было поставить скорейшим
образом. Уже как несколько месяцев ведутся земельные ра-
боты, построенная специально для обслуживания установки
тепловая электростанция готова к запуску, а вопрос с мем-
Щекотать дракона
101
Предыдущий разворот:
Америка взялась за работу с впечатляющей решительностью и
деловитостью, в самые напряженные моменты исполнения Ман-
хэттенского проекта задействуя в нем до 150 000 сотрудников.
На фотографии - К-25, установка по разделению изотопов ура-
на U-235 и U-238 методом газовой диффузии.
Строительство этой колоссальной установки началось еще до
того, как была решена принципиально значимая проблема по
производству необходимой мембраны. Режим секретности на
производстве был настолько совершенен, что обслуживающие
комплекс сотрудники, годами работающие перед мониторами и
контрольными лампами, при всем желании не могли сказать, что
здесь, собственно, производится и тем более зачем. Тысячи боль-
шегрузов заезжали в комплекс груженные рудой, выезжая обрат-
но пустыми, однако, на этих колоссальных фабриках, постоянно
прирастающих новыми пристройками, на которых в три смены
были заняты толпы рабочих, по всей видимости, ничего не произ-
водилось. Но каждый полагал, что в военные времена будет лучше
об этом особо не задумываться и не задавал никаких вопросов.
Режим секретности был образцовым.
бранами всё еще не решен. По необходимости Гровс пригла-
шает ведущих специалистов по газовой диффузии из Англии
дать экспертную оценку различным предложениям. В итоге
принимается решение в пользу варианта мембраны с никеле-
вым напылением, предложенного консорциумом фирм.
В феврале 1945 года в рекордно короткие сроки на фоне
захолустного идиллического пейзажа из красной глинистой
почвы поднимается громоздкое циклопическое здание без
окон. Кажется, что выстроенное в форме угловатой буквы
«U» 4-этажное здание с 800-метровыми длинными сторонами
было придумано каким-то марсианским проектировщиком.
В скудно освещенных бесконечных коридорах не вид-
но ничего, кроме блестяще-матовых труб, насосов и шлангов.
Слышно лишь шипение компрессоров, нагнетающих урано-
вый газ, проходящий на всё новых этапах разделения сквозь
тысячи упакованных фильтрами и мембранами камер. Уже к
маю К-25 выходит на 7-процентное обогащение. В сентябре
1944 года, по достройке сегмента К-27, сдается в эксплуата-
цию полный комплекс. Он стоил 480 миллионов долларов.
Его единственная цель - производство смертоносного взрыв-
чатого вещества U-235.
Метод газовой диффузии берет верх как над термодиф-
фузией, предложенной двумя немцами, Клузиусом и Дике-
лем, в 1938 году, так и над электромагнитным разделением.
Однако работы по этим технологиям, на всякий случай, не
прекращаются - в 1945 году в Оук-Ридж даже строится осо-
бая фабрика, S-50, работающая по методу термодиффузии.
В поисках наиболее элегантного и действенного мето-
да производства взрывчатого вещества для бомбы всё новые
идеи стремительно сменяли друг друга. Еще не затвердел
бетон фундамента новой фабрики, как уже планы по ее рас-
ширению грудой заваливают стол. Постройки и технологии
начинают моментально, как в цайтраффере, устаревать; толь-
ко что возведенные производственные здания за одну ночь
сжимаются, становясь слишком маленькими, и разрушаются,
чтобы быть отстроенными заново в большем масштабе; тех-
нические методы, на которые еще утром буквально молились,
уже вечером выглядят устаревшими, неэффективными и
слишком медленными. А Лесли Гровс без промедления раз-
дает многомиллионные строительные заказы, даже не будучи
уверенным, смогут ли вообще технологи подрядчика вопло-
Щекотать дракона
105
тить видение ученых. Деньги большой роли не играют, время
же имеет ключевое значение. Когда Гровс дает заказ на стро-
ительство термодиффузионной установки - в том числе и
чтобы оказать услугу флоту, который тоже хочет участвовать
в Манхэттенском проекте силами своих физиков, - фирма
«Фергюсон» запрашивает шесть месяцев на всё задание от
планировки до завершения работ. Это чрезвычайно сжатые
сроки, учитывая к тому же то, что крупнопромышленная реа-
лизация этого метода на протяжении долгого времени счита-
лась чуть ли ни технически невозможной. Но Гровс настаи-
вает на своих датах и добивается того, чего хочет. Через три
месяца уже готовая к эксплуатации S-50 стоит в Оук-Ридж
рядом с другими воплощенными в цементе идеями. Но даже
гигантская установка К-25, дополненная аппендиксом К-27,
вскоре оказывается в тени нового оружейно-технического
достижения - плутония.
Работы по созданию бомбы на основе U-235 как взры-
вчатого вещества по-прежнему идут полным ходом. Однако
вскоре выясняется, что добывать плутоний легче, чем U-235.
Кроме того, он легче расщепляется при бомбардировании
быстрыми нейтронами и высвобождает при этом больше ней-
тронов. Однако эти свойства непоседливого и охотно вступа-
ющего в реакцию плутония сказываются и в определенной
сложности его использования: чтобы вызвать взрыв, масса
плутония за мгновения перед его «самовоспламенением»
должна быть резко сжата и уплотнена вдвое. Чем выше таким
образом созданная плотность нейтронов, тем с большей ско-
ростью каждый нейтрон будет соударяться с плутониевым
ядром, содействуя тем самым взрыву, по своей мощности в
сотни, если не в тысячи раз превышающему взрывную силу
бомбы из U-235.
Плутоний из Хэнфорда
В марте 1943 года исполнение заказа на строительство
первой плутониевой фабрики было поручено инженерам
компании Э. И. Дюпон де Немур (Делавер), крупнейшего
американского производителя химикатов и взрывчатых ве-
ществ. Сначала, пока отыскивали уединенную местность для
одновременного возведения шести плутониевых фабрик, на
территории Оук-Ридж должен был быть сооружен прототип,
1U U Ночь физиков...
опытный реактор Х-10. Х-10 состоял из атомного реактора с
графитом как тормозящей субстанцией и из устройства по
химическому отделению полученного плутония от побочных
продуктов расщепления и прочих загрязнений. 4 ноября ре-
актор запускается в эксплуатацию. Уже к концу месяца Х-10
производит первые 500 миллиграммов плутония.
Для запланированного строительства фабрик на месте
малолюдного городка Хэнфорд (штат Вашингтон) около из-
лучины реки Колумбия была отчуждена огромная, в несколь-
ко сот квадратных километров, территория. Обитатели таких
небольших поселений, как Хэнфорд, должны были отказать-
ся от своей земли, также и индейским племенам, как, напри-
мер, племени ванапам, пришлось покинуть свои места. Уже
к июлю 1944 года были возведены 1200 зданий комплекса и
более 50 000 человек проживали на крупнейшей в мире стро-
ительной площадке. Как по мановению руки, местечко Хэн-
форд стало третьим по величине населения городом штата
Вашингтон, снабженным всеми коммуникациями, сотнями
километров новых дорог и большим, чем в Чикаго автобус-
ным парком, насчитывающим свыше 900 машин. Несмотря
на чрезвычайно сложные технические требования и обуслов-
ленный военным временем дефицит материалов и рабочей
силы, в июле 1944-го последние здания комплекса были до-
строены.
Гигантские установки выглядели особенно грозно и чу-
ждо на фоне еще недавно девственного пейзажа. Лишь одна
фабричная секция с ячейками химической очистки плутония
имела длину 240 метров и ширину 20 метров. Неслучайно
было и близкое расположение к реке Колумбия. В отличие
от охлаждаемого воздухом опытного реактора, выбрасыва-
ющая при своей работе огромное количество тепла большая
установка нуждалась в том, чтобы ледяные потоки реки, за-
ключенные в трубопровод, проходили через все производ-
ственные помещения комплекса. Уже в феврале 1945 года в
Лос-Аламос была отправлена первая поставка 95-процент-
ного нитрата плутония. Весь комплекс стоил 2,3 миллиарда
долларов. Примечательно, что в случае этого проекта, столь
взыскательного и затребовавшего столь большую инженер-
ную изобретательность, ДюПон отказался от любой своей
прибыли, как и от всех полученных в ходе его осуществления
патентов, а после войны вышел из проекта.
Щекотать дракона
107
Весь огромный периметр комплекса был обнесен забо-
ром и тщательно охранялся. Но эти пустынные цитадели не
нуждались в охранниках. Радиоактивность внутри производ-
ственных помещений была столь высокой, что управление
процессом могло осуществляться лишь извне посредством
телевизионного контроля. Техническое обслуживание уста-
новки осуществляется при помощи подвижных кранов, осна-
щенных специальными инструментами.
Денно и нощно в этих безлюдных фабриках велось не-
прерывное производство как можно большего количества
вещества, предназначенного для ранее неведомого и непред-
ставимого по массовости способа человекоубийства. Сегодня
заброшенные руины комплекса являются злосчастным на-
следием американской атомной промышленности. Хэнфорд
считается самым радиоактивным местом западного полу-
шария. Согласно Википедии, обеззараживание пораженной
зоны продлится до 2052 года - на проведение деконтамина-
ционных мероприятий в 2012 году бюджетом предусмотрено
2,6 миллиардов долларов.
Разворачивание масштабного производства плутония
уже давно не имеет ничего общего с войной против Герма-
нии. Правда, в порядке предосторожности Рузвельт дал рас-
поряжение о применении атомной бомбы против Германии,
в случае если она будет противиться капитуляции, но к тому
моменту ее неотвратимое поражение было делом нескольких
недель. Уже в 1944 году стало ясно, что бегущие из своих ин-
ститутов немецкие физики, радующиеся даже велосипеду,
спасающиеся в придорожных канавах и пахоте полей от низ-
колетящих самолетов противника, тщащиеся как-то продол-
жить свои исследования в душных пивных подвалах, таящи-
еся в заброшенных ткацких фабриках и пытающиеся спасти
свои последние инструменты, уже не представляют никакой
опасности
У ученых в Лос-Аламос дело обстоит иначе. В их бле-
стящем созвездии было немало эмигрантов из Венгрии, Гер-
мании, Италии и Англии. Ежедневно направляют они свою
находчивость и изобретательность на то, чтобы противопо-
ставить равноценное оружие бомбовой угрозе со стороны
человеконенавистнического режима. То, что имеет значение,
это потенциал разрушения, тротиловый эквивалент. В 20 000
тонн тротила, обычного взрывчатого вещества, оценивает
Ночь физиков...
Ферми мощность взрыва первой атомной бомбы «Тринити»,
наблюдаемого им 16 июля 1945 года из 16-километрового от-
даления. Более точную оценку - на основании развеянных
ударной волной обрезков бумаги - он дал ее потенциалу раз-
рушения. Всё кажется оправданным в борьбе против Зла -
задачи неотложны, любое сомнение гасится, но «временами,
как правило, посреди ночи некоторые из нас задумываются о
том ужасе, что может породить наша работа; тем не менее мы
также были убеждены в важности наших свершений для спа-
сения мира от нацистского террора, и это поддерживало нас».
После капитуляции Германии отпало и моральное алиби
слепого служения бомбе. Главный теоретик проекта атомной
бомбы Виктор Вайскопф, бывший докторант Гейзенберга и
еврейский эмигрант, в своих воспоминаниях раскрывает свое
и своих коллег тогдашнее внутреннее состояние: им не хоте-
лось «давать себе отчет в моральной проблематичности нашей
работы, даже если они ее и чувствовали. Нельзя отрицать, что
постоянные дискуссии о причиняемом огнем и лучевой бо-
лезнью ущербе и о миллионах трупов вызывали всё большую
апатию по отношению к этим ужасным последствиям».
Даже после того, как с поражением Гитлера исчезла и
опасность разработки нацистами их собственной бомбы, «это
не (доходило) до нашего сознания. Мы были тогда слишком
вовлечены в работу, интересуясь исключительно ее продви-
жением и заботясь лишь о преодолении многочисленных
трудностей. Наша привязанность к проекту объяснялась не
только прагматическими причинами, но и чисто научным по-
иском ответов». Лишь двое сотрудников сочли нужным оста-
вить Манхэттенский проект после поражения нацистов.
Внезапно планировщики и изготовители бомбы ока-
зались соисполнителями [ее взрыва], поскольку заниматься
физикой бомбы - это также, беспристрастно склонившись
над картой, оценивать масштаб разрушений, оптимизировать
количество жертв через определение идеальной высоты бом-
бометания и высчитывать степень радиационного пораже-
ния для людей, зверей и растений. Втянутые в величайшую
авантюру своей жизни, ученые сами, без сомнений и сопро-
тивления, делали шаг в новую оружейную технику. После
капитуляции Германии зона боевых действий была плавно
сдвинута. Теперь речь шла о том, чтобы через демонстрацию
сверхмощной, направленной против гражданского населе-
Щекотать дракона
109
Дж. Роберт Оппенгеймер (слева) и Эрнест Лоуренс, создатель первого
циклотрона. То, что позднее Лоуренс, в отличие от Оппенгеймера, при-
соединился к работам над водородной бомбой, вызвало их ссору.
Отец Оппенгеймера, происходивший из еврейской семьи торговцев сук-
ном, в 1887 году в 17-летнем возрасте покинул свой родной город Ганау,
чтобы попытать счастья в Америке, где ему удалось создать фирму по
импорту текстиля и достичь-таки благосостояния. В 1904 году у него
родился сын Джулиус Роберт. Сверхопекаемый в детстве, он «оказался
неподготовленным к тому факту, что мир полон жестокости и разоча-
рований. Меня никак не обучали тому, как стать таким же подростком,
как и все». Оставшийся в Ганау дедушка дарит как-то навестившему его
внуку небольшую коллекцию минералов и тем самым пробуждает в нем
интерес к кристаллам и геологии. Во время одного из своих посещений
Германии, когда ему было 17, он оказывается с экскурсией в Йоахимтале,
где ему в руки впервые попадает небольшое количество добываемой для
окраски керамических изделий смоляной обманки, содержащей то веще-
ство, с которым позднее окажется связана его жизнь - ураном. <...>
Способ и необычайная разносторонность оппенгеймеровских занятий в
Гарварде отличались своей экстравагантностью. Тощий как жердь, рос-
лый студент с острыми чертами лица и проницательными ярко-голубы-
ми глазами считался чудаком. Он читал много классической литерату-
ры, поэзии, театральных пьес, углублялся в индуизм, изучал санскрит,
осваивал греческий - но не притрагивался ни к газетам, ни к журналам,
никогда не слушал радио, не имел телефона, а о «черной пятнице» и бир-
жевом крахе узнал лишь несколько месяцев спустя.
«Мне были интересны люди и их опыт. Я ничего не понимал в отношени-
ях человека к обществу». В тот период он читает Рассела, Уайтхеда,
Энгельса, Фейербаха и Маркса и чувствует близость к коммунистиче-
ским идеям. В 1925 году Оппенгеймер завершает с высшим баллом свое
обучение химии в Гарварде, но его влечет к физике, а именно в Кавенди-
шевскую лабораторию Резерфорда. Однако Резерфорд, как раз подыски-
вавший тогда себе сотрудника с талантом к эксперименту, отклоняет
его кандидатуру - очевидно, он сразу почувствовал, что Оппенгеймеру
не удастся и двух концов медной проволоки спаять. Опыт работы в ла-
боратории Дж.Дж. Томсона в Кэмбридже показывает Оппенгеймеру его
границы. К тому же он переживает психический срыв, заставивший его
пройти терапию. Врач диагносцирует у него симптомы шизофрении. Из
внутренней раздвоенности его вызволяет брат Франк, тоже физик, вы-
везший его на восстановление на Корсику и вновь открывший ему путь в
науку, в которой Оппенгеймер обретет свое призвание. Две его статьи
по квантовой теории принимаются к публикации в Кэмбридже, после
чего Макс Борн приглашает Роберта защитить у него докторскую. В
1926 году Оппенгеймер, как и Гейзенберг, Юджин Вигнер, Энрико Фер-
ми и математик Джон фон Нойманн, отправляется в паломничество в
Гёттинген к Максу Борну и Джеймсу Франку. В то время этот малень-
кий университетский городок, наряду с Кэмбриджем и Копенгагеном,
был одним из трех мировых центров физики. Вскоре его немецкоязычная
диссертация публикуется в респектабельном «Zeitschrift für Physik», а
в соавторстве со своим научным руководителем Борном Оппенгеймер
публикует работу по «Квантовой теории молекул». К 1929 году публи-
куется еще более десятка его статей, что обеспечивает ему междуна-
родное признание как теоретического физика. Оппенгеймер вступает в
профессурскую должность в University of California (Berkeley), но вскоре
еще раз возвращается в Европу, чтобы у Вольфранга Паули в Цюрихе и
Пауля Эренфеста в Лейдене отточить свои математические познания.
В 1942 году Лесли Гровс находился в поисках научного руководителя аме-
риканского атомного проекта - должность, требовавшая от кандида-
та наивысших квалификаций. Ведь каждый из руководителей проектов
был Нобелевским лауреатом. Выбор Гровса падает на Оппенгеймера.
Кандидатура последнего вызывает недовольство. Ведь у Оппенгеймера
нет никакого опыта руководства сотнями сотрудников. К тому же -
много ли он, теоретик, собственно понимает в экспериментах и адми-
нистрировании технических процессов? И является ли он политически
благонадежным? Ведь его невеста, дочь профессора из Беркли, придер-
живавшегося антисемитских взглядов, является коммунисткой, и его
брат - коммунист, как и свояченница, - все они либо были, либо, воз-
можно, до сих пор втайне остаются коммунистами: немалое обреме-
нение для того времени, когда даже прославленному Энрико Ферми как
иностранцу не позволялось иметь дома коротковолнового радиоприем-
ника. В ответ на эти претензии Гровс предлагает всем противникам
кандидатуры Оппенгеймера письменно предложить свои варианты. Но
никаких других альтернатив нет.
На удивление, Оппенгеймер проявляет себя как выдающийся админи-
стратор, причем как уникальный обладатель двойного таланта -равно
блестящего администратора и теоретика. К этому добавлялась и его
неоднократно описанная феноменальная память. Кажется, что он дер-
жит в голове сотню, нет - все текущие процессы и всегда предчувству-
ет тот момент, когда испытание вступает в критическую стадию
- тогда, хоть в три ночи, он, как джинн из лампы, и появляется в лабо-
ратории. «Он - гений, - говорил Гровс после войны. - Настоящий гений.
[Нобелевский лауреат] Лоуренс - очень светлая голова, но не гений, а
просто хороший упорный трудяга. Оппенгеймер же знает всё». Но так-
же Оппенгеймер - яркий пример того, сколь быстро ученый утрачивает
свою невинность. Эдвард Геллер начинал как активный борец за мир, но
затем преобразился в сторонника превентивного использования атом-
ного оружия. И плутониевой бомбы уже было недостаточно для его воли
к уничтожению. Ее следовало заменить в разы более мощной водородной
бомбой. Сведущий в индуизме Оппенгеймер когда-то видел свой идеал в
том, чтобы стать «ахимса» - человеком, никому не причиняющим ни
боли, ни страдания. В 1943 же году он, поскольку для изготовления бомбы
требовалось еще какое-то время, ратовал за осуществление предложен-
ной также Энрико Ферми идеи использования стронция-90 для унич-
тожения как можно большего числа немцев. Он пересылал Ферми вос-
торженные отчеты, согласно которым посредством отравления пищи
радиоактивными изотопами можно было бы убить порядка полумиллио-
на немцев. Единственным, что беспокоило, была сложно просчитываемая
доля рассеивания радиоактивности. После бомбардировок Хиросимы и
Нагасаки его мучили приступы депрессии и чувства вины. «На моих ру-
ках кровь», - сказал он Трумену. Чтобы выразить свои чувства после
первого испытания атомной бомбы, при котором он сам присутствовал,
Оппенгеймер, знаток санскрита, процитировал «Бхагавадгиту»: «... и я
стал смертью, разрушителем миров». Он высказался против разработ-
ки водородной бомбы, за что Теллер затаил на него обиду и что, наряду с
прочим, привело к тому, что он уже никогда не восстановил свой офици-
альный статус политически «благонадежного», - решение, одобренное
общественностью. В 1967 году Оппенгеймер умирает в Принстоне. Над-
гробную речь произносит рожденный в 1906 году нобелевский лауреат
Ганс А. Бете, в 1928 году, до того, как он из-за своего еврейского про-
исхождения оказался вынужденным покинуть Германию, защитивший
докторскую у учителя Гейзенберга Зоммерфелъда.
ния разрушительной силы принудить к сдаче Японию, тем
самым избавив от потерь американские войска. Бомбу над
Хиросимой, приведшую к ненормально высоким жертвам
среди гражданских, и даже нацеленную на такие жертвы, еще
можно как-то понять, исходя из военной логики. Но будет
сложно найти защитника для второй бомбы, той плутоние-
вой бомбы, что тремя днями после Хиросимы была сброшена
на Нагасаки. То, что плутониевая бомба сработает, доказало
уже испытание «Тринити» в Аламогордо. То же, что Японии
даже не дали времени уложиться в назначенный для капи-
туляции срок, лишь подчеркивает намерение американских
военных, наконец-то, проверить предварительные расчеты
разрушений, причиняемых плутониевой бомбой, и на жи-
вом объекте. Тот аргумент, что японские военные, известные
своей беспримерной жертвенностью, твердостью и жестоко-
стью, вряд ли стали бы задумываться о допустимости приме-
нения атомного оружия, в случае если разработка японской
водородной бомбы удалась-таки, к делу не относится.
Щекотать дракона
Чтобы проверить, какую критическую массу должна
иметь предназначенная для Хиросимы бомба и как ее следу-
ет сконструировать для достижения максимальной эффек-
тивности, отдел G создал свою лабораторию в Лос-Аламосе в
уединенном каньоне Омега. Руководство одним из подотде-
лов осуществлял Отто Фриш, который еще шесть лет назад,
сидя на зябком дереве в заснеженном лесу около шведского
Кунгалва, обменивался со своей тетей Лизой Мейтнер пер-
выми соображениями по истолкованию высвобождающейся
через расщепление ядра энергии.
Для выявления наиболее эффективного решения про-
водятся десятки экспериментов. При этом должна макси-
мально соблюдаться техника безопасности. Если при штабе-
лировании slugs, небольших, по форме и величине напоми-
нающих хотдог, брусков урана с обогащенным U-235-гидри-
дом, возникнет взрывная масса, неизбежным последствием
окажется оплавление ядра и получение смертельной дозы
радиации.
Фриш уже потерял двух сотрудников своей группы
G-1. Один из них инстинктивно потянулся за своей авторуч-
114
Ночь физиков...
кой, упавшей в облучаемое поле, - беспечность, через три ме-
сяца стоившая ему жизни.
То, с какой опасностью связаны эти эксперименты, са-
мому Фришу доводится понять на собственном теле, когда
он проходит по тонкой грани, отделяющей «докритическое»,
т.е. инерционное и «критическое», от «надкритического»,
соответственно - взрывчатое или высоковзрывчатое. По не-
осторожности он подходит слишком близко к «леди Годиве»,
как он сам называет неприкрытое, незащищенное оболочкой
устройство, - по крайней мере, достаточно близко, чтобы мо-
лекулы водорода его тела начали отражать нейтроны. Фриш
сумел краем глаза заметить, как красные контрольные лам-
почки замигали с такой быстротой, что их мерцание слилось
воедино. Моментально сориентировавшись, он рукой смахи-
вает несколько slugs в сторону, после чего лампочки вновь за-
мигали по-прежнему. Менее чем за две секунды он получает
полную дневную дозу радиации.
После того как в конце 1944 года первые образцы обо-
гащенного урана уже в большом количестве поступают в
Лос-Аламос, вопросы о необходимой критической массе пер-
вой бомбы и о ее устройстве становятся безотлагательными.
До сих пор это было предметом лишь теоретических размыш-
лений. И тут Фриш предлагает попробовать нечто настолько
неожиданное, что блистательный Ричард Фейнман, в свои 26
лет являющийся одним из самых молодых, но также одним из
важнейших сотрудников Манхэттенского проекта, разража-
ется смехом, замечая, что Фриш, наверное, захотел пощеко-
тать хвост спящего дракона. Идея Фриша заключается в том,
чтобы разделить массу урана-235, считавшуюся достаточной
для взрыва бомбы, на две отдельные, но сталкивающиеся друг
с другом половины одного блока. Посредине, однако, должен
находиться просвет, из которого могло бы выходить достаточ-
ное количество нейтронов, но не запуская цепную реакцию.
Теперь надо было только придать куску урана такую форму,
чтобы он точно вошел в этот просвет. Если затем дать этой
вставке выпасть из просвета, то на несколько долей секунды
мы максимально приближаемся к атомному взрыву, без ри-
ска самим стать его жертвой. В результате группа Фриша из-
готавливает железную стойку, примерно в 3,5 метра высотой,
названную гильотиной. Вверху находится 4x12-сантиметро-
вая вставка, которая, подобно ножу гильотины, должна была
Щекотать дракона
115
устремиться вниз по просвету, чтобы на протяжении мгнове-
ния возникла критическая масса.
«Это было предельно близко, насколько только мы
могли подойти к атомному взрыву, без того чтобы действи-
тельно взлететь на воздух. Всё произошло именно так, как
мы и ожидали. Когда «ядру» [так называемой вставке] дали
упасть вниз по дыре, на долю секунды, в течение которой про-
изошла цепная реакция в форме задросселированного взры-
ва, проявился интенсивный приток нейтронов, а температура
повысилась на пару градусов (...) Мы были в страшном на-
пряжении, поскольку в строго определенное время должны
были вернуть материал [обогащенный гидрид урана-235] об-
ратно для его дальнейшей переработки в [урановый] металл.
В эти суматошные недели я спал лишь по чуть-чуть в ранние
утренние часы».
Среди «металлургов» было много примеров такой са-
моотдачи. Однажды Гленн Сиборг приезжает в Лос-Аламос
больным. Он совершенно измучил себя работой в чикагской
Met Lab, но бомба столь сильно влечет его, что сделать паузу
на отдых он хочет именно на этом огороженном куске пусты-
ни. Однако его хватает лишь на несколько дней праздности
и вскоре он снова спешит обратно в свой институт. Когда в
конце июля 1944 года он в отеле «Ла Фонда» в Санта-Фе до-
жидается своего поезда - ученым такой значимости, как он,
не позволяли летать самолетами, - ему поручают доставку
самого важного вещества, которое только имеется в США.
Чтобы передать груз Сиборгу, коллега из Лос-Аламоса при-
езжает к его отелю на пикапе с 8-mm винтовкой (Winchester
32) на водительском сиденье. При всей своей ценности груз
этот чрезвычайно мал. Лишь 200 миллиграмм, но это почти
весь мировой запас плутония. Практичный Сиборг, не озабо-
чиваясь упаковкой, сразу же засовывает плутоний в карман
брюк и ждет поезда. Лишь уже в пути ему приходит идея пе-
реложить этот особенный груз к себе в чемодан. (Беспечное
отношение к радиации тогда было обычным делом, но опре-
делило ли это характер позднейшей деятельности Сиберга -
неизвестно. Через несколько десятилетий первооткрыватель
плутония получит известность как щедрый благотворитель
(beherzter Spender), оказывающий поддержку Банку спермы
Нобелевских лауреатов и гениев.)
Ночь физиков...
Энрико Ферми также готов взяться за любую работу.
Оказывается, что осуществление его и Силарда спонтанной
идеи, пересыпать около 500 фунтов урана в несколько десят-
ков гильз с марганцем, в силу необходимости проведения по-
стоянных замеров радиации требует многочасовых ночных
переработок. Ферми немедленно берется за дело самолично.
Лео Силард, не желающий, по его собственным словам,
пачкать руки и придерживающийся мнения, что ему, скорее,
следует уделять свое время мышлению, поступает иначе.
Вместо себя он посылает на эту работу специально нанятого
им человека. Для Ферми это станет последним совместным с
Силардом экспериментом.
Выделение атомного взрывчатого вещества, т.е. чисто-
го U-235 или плутония, само по себе является кропотливой
работой, но, по сравнению с задачей понимания и познания
того, что собственно должно происходить при детонации это-
го взрывчатого материала бомбы, это всё равно что простей-
шая арифметика против высшей математики. Ни у кого нет
опыта работы с температурами, которые, примерно, в десять
раз превышают температуры в недрах солнца. Согласно вы-
числениям, она должна достигать 300 миллионов градусов, а
возникающее при этом давление будет в несколько тысяч раз
больше того, что когда-либо удавалось воспроизвести в лабо-
ратории. Как поведет себя материя после случившейся цеп-
ной реакции в условиях еще не предсказанной экстремально
высокой скорости расширения?
Для получения ответов на эти вопросы только лабо-
раторной работы было уже недостаточно. Теперь площадка
вновь принадлежала теоретическим физикам, пробил час
догадок, экстраполяции и выводов из уже известного. Микс
из смутного (halbbewusster) познания, интуиции - «некого
ощущения того, как функционируют вещи», - удачи и выс-
шей математики должен помочь понять и, насколько это
возможно, предсказать поведение взрывающейся бомбы. Во
внимание должна быть принята не только ядерная физика,
но и все прочие ее области, термо- и гидродинамика, как и
такие пограничные области, как кинематика и новейшие раз-
работки материалов. Манхэттенский проект в Лос-Аламосе
запускает в действие ранее невиданный обучающий процесс.
Любая проявляющаяся проблема ведет к образованию новых
рабочих групп, каждая из 10-12 сотрудников. (Такая числен-
Щекотать дракона
117
Лео Силард принадлежал той «га-
лактике блистательных венгерских
изгнанников», являвшихся предста-
вителями еврейского среднего класса
и покинувших отсталую Венгрию в
поисках знания и во избежание под-
нимающейся на их родине волны ан-
тисемитизма. В 1928 году Силард
с блеском защищается у Макса фон
Лауэ в Берлине по теме, связанной с
термодинамикой. Вскоре после это-
го он габилитируется и становится
приват-доцентом в Берлине. Он сбли-
жается с Эйнштейном и они вместе,
и не без успеха, руководят изобре-
тательским бюро (Erfinderwerkstatt),
специализирующемся на создании
полезных, но также и непрактичных бытовых устройств. Все-
го они регистрируют 29 патентов. На протяжении нескольких
лет Силард проживает в отеле, буквально «сидя на чемоданах»
и будучи готовым в любой момент уехать из Берлина. Ему уда-
ется своевременно выехать в Лондон. В 1934 году - за пять лет
до расщепления ядра - ему уже удается получить секретный
патент на проведение контролируемой цепной реакции. После
начала войны он с его подписанным Эйнштейном призывом к аме-
риканскому президенту становится движущей силой проекта по
вовлечению США в создание атомной бомбы. Силард со своими
соратниками, его другом по берлинскому периоду, нобелевским
лауреатом, Юджином Вигнером и Эдвардом Теллером, доктор-
антом Гейзенберга, вышедшими из той же еврейской среды Бу-
дапешта, будучи ключевыми фигурами «венгерского заговора»,
принадлежали к числу важнейших сотрудников американского
проекта по созданию атомной бомбы.
Когда Силард на основании своего давнего патента на ведущую к
взрыву цепную реакцию затребовал выплату 750 000 долларов за
использование, разразился скандал. Для сравнения - наивысшая
месячная зарплата Ферми составляла 1000 долларов. Его запрос
был отклонен, но через 10 лет по окончанию войны за ним и Фер-
ми признали право на патент на разработку ядерного реактора.
ность исследовательских команд осталась предпочитаемой и
в послевоенное время.) К ним также присоединяются специ-
алисты по ударной волне, взрывам, нестабильностям в дви-
жении материи, по экстремальному давлению и температу-
рам. Еще в 1942 году Роберт Оппенгеймер, теоретик, неожи-
данным образом проявивший себя и как организационный
гений, полагал, что для атомного проекта будет достаточно
150 ученых. В конце войны он осуществлял руководство над
2500 физиками.
Уже позднее Виктор Вайскопф, и.о. руководителя те-
оретического отдела в Лос-Аламосе, приводил своим людям
хороший аргумент. Наряду с вопросами о мощности взрыва
и о процессах, происходящих при детонации взрывчатого ма-
териала бомбы, особое внимания следовало уделять выделя-
ющемуся при этом излучению. Если Вайскопф и ошибался,
то очень редко. При расчетах окажется недооцененным ко-
личество так называемого гамма-излучения, порождаемого
взрывом. Как пишет Вайскопф, было бы лучше, «если наши
подсчеты оказались бы верными - в таком случае число
умерших от лучевой болезни в Хиросиме и Нагасаки было
бы меньшим».
Помимо магии соучастия в крупнейшем научном экспе-
рименте, когда-либо виданным человечеством, всех ученых на
проекте объединяла убежденность служения Добру в борьбе
против нацистской Германии и персонифицированного Зла,
их личного содействия скорейшему окончанию войны.
Щекотать дракона
119
Провидения и поражения
Варить варенье
По сравнению с этим, обусловленным уверенностью
в победе, прорывным настроем чуть ли не праздным выгля-
дит тон писем Гейзенберга к его «любимой Ли», посылаемых
им из Берлина в Хехинген в три последние года войны. Но
то, что он собирает урожай плодовых в институтском саду и
затем варит из фруктов варенье для своей семьи, это знак не
праздности, но нужды. Ему нужно как-то помогать жене Эли-
забет, которая с пятью маленькими детьми сидит в Урфельде
на Вальхензее, ведя ежедневную борьбу за выживание. И с
каждым днем ситуация только ухудшается. Донесения о его
успехах теперь звучат следующим образом: «Здесь у нас, как
и прежде, дела складываются чудо как хорошо; вчера после
3-часовой борьбы мне удалось добыть в Болле еще один цент-
нер яблок». Уже в мае 1943-го он просит ее: «Просто напиши
мне, из чего мне варить варенье и как. С самим процессом мне
может помочь и мама. Ну и пошли мне подходящую посуду -
банки да склянки».
Однако в последний год войны затруднительными ста-
новятся даже простейшие вещи. Иногда, чтобы отослать в
Урфельд посылку с фруктами, приходится тратить несколько
часов. «Уже до восьми нужно быть на привокзальном почтам-
те, прождать там час, но всё равно есть риск, что лимит на по-
сылки окажется исчерпан. О том, что пересылка фруктов из
Вюртемберга запрещена, я тебе, кажется, уже писал».
Нехватка сказывается во всем. Гейзенбергу бросается в
глаза, какими худыми стали люди вокруг. Пока в Хэнфорде
вовсю раскручивается производство плутония, в Германии на
повестке дня стоят вопросы карточек на получение яиц, отме-
ны или обстрелов поездов или мобилизации в фольксштурм.
Лишь иногда он пишет из Хехингена о редких счастливых
часах: «Вечерами мы вместе музицируем, разговариваем о
хороших книгах - и война отступает, как дурной сон». Так-
же и его жена, погруженная в Урфельде в насущные заботы о
хлебе и угле, чувствует «неописуемую печаль», когда слышит
по радио шубертовское трио ми-бемоль мажор, и вспоминает
120
о музицирующем Гейзенберге и тех временах, когда «дыша-
ли теплым, источающим добро воздухом и жили счастливо
и полно».
Малоутешительны и новости от друзей и коллег: по-
чтовая карточка от известного физика и «квантового меха-
ника» Фридриха Хунда лаконично информирует, что здание
его Теоретико-физического института разрушено фугасной
бомбой; сообщается, что жена руководителя отдела профес-
сора Виртца приготовила мешок моркови, но не может его
отослать; что они пытаются раздобыть рубанок; о сборе гри-
бов, поиске механика, заботах об угле, дровах, молоке для де-
тей, о дорожных расходах и о таких частных хлопотах, как,
например, обход запрета на транспортировку велосипеда по-
ездом на расстояние более 100 километров - следует ли его
упаковать в ящик, или же разбить путь на несколько этапов.
«Напиши еще раз в Оснабрюк о картофеле и морко-
ви», - пишет Гейзенберг Элизабет, которая не сдается и ра-
достно делится своими последними урфельдскими дости-
жениями: «Мы теперь сами делаем дрожжи. Отлично по-
лучается». Однако безрадостность положения в Хехингене
выдают строки письма: «Институт (...) больше не могут обо-
гревать. Одновременно отключили электричество для всех
предприятий; уже десять дней в Вюртемберге не работает ни
одна фабрика».
Гейзенберг кажется подавленным и деморализован-
ным: «Почти не могу концентрироваться на какой-либо ду-
ховной работе». Уже раньше он признавался, что ему «боль-
шей частью приходится заниматься вещами, не имеющими
никакого смысла». Как заявление под присягой звучат его
слова из того же письма от 30 мая 1943 года: «(...) Если по-
требуется, брошу всю работу здесь в Берлине - по большому
счету, она совершенно безынтересна - и приеду к вам».
В июле 1944 года Гейзенберг едет на пару дней к сво-
ей семье в Урфельд. За день до этого происходит покушение
на Гитлера. Он прибывает на маленький, словно из набора
игрушечной железной дороги, вокзал в Кохеле. Это конеч-
ная станция. Но для директора Института общ-ва кайзера
Вильгельма не могут найти никакой машины, или брички,
или даже велосипеда. Так что светилу немецкой физики не
остается ничего иного, как, несмотря на тяжелый багаж, от-
правиться в пеший путь в сторону Кессельберга. 37 поворо-
Провидения и поражения
121
тов идущей в гору дороги и вот, наконец, после подъема на
200 метров достигается высшая точка перевала, откуда от-
крывается перспектива на лежащие внизу Урфельд и Валь-
хензее. Солдату, везущему свой тюк на ручной тележке, подъ-
ем дается легче. Когда он нагоняет Гейзенберга, они вместе
берутся за тележку. Солдат рассказывает ему о произошед-
шем несколько часов назад покушении на Гитлера. По радио
сообщили, что Гитлер лишь легко ранен, но заговор проник
в самую верхушку вермахта. Гейзенберг осторожно спраши-
вает о его мнении, получая, однако, очень сдержанный ответ.
Осторожность неукоснительна. Уже 12 марта Элизабет пи-
шет о местном населении: «Дух здесь в Урфельде царит ис-
ключительный. Все твердо верят в перелом. Действительно
потрясающая сила духа».
Лучший
Уже в 1942 году, когда Америка делает ставку на Ман-
хэттенский проект, Гейзенберг внутренне отказывается от
урановой бомбы. После Сталинграда эта цель кажется техни-
чески и экономически недостижимой. А одаренный теоретик
уж никак не является тем энергичным и прагматичным орга-
низатором, чья страсть к экспериментаторству смогла бы за-
жечь его сотрудников. Проходит неделя за неделей, пока он,
наконец, не решается вслед за Дибнером разрезать урановые
пластины на кубики, чтобы через таким образом увеличен-
ную поверхность обеспечить больший поток нейтронов. Ас-
систент Гейзенберга Виртц, которому он доверил проведение
всех испытаний, пытается деликатно дать понять ему, что
эксперименты несносного Дибнера в Готтове, возможно-таки,
достойны внимания. Ведь уже давно выяснилось, что готтов-
ский опытный реактор, в котором литые урановые кубики ак-
куратной решеткой (in Gitterordnung) погружены в тяжелую
воду, вызывает на порядок большее приращение нейтронов,
чем демонстрируют схожие серии испытаний в Гейдельберге,
Лейпциге и в самом Далеме.
Чрезвычайно обходителен Виртц и в своем письме к
Гейзенбергу, когда тот в 1943-м оказывается прикован болез-
нью к постели, сообщая ему, что и Хёккер, которому Гейзен-
берг препоручает теоретическую оценку результатов испыта-
ний, убежден в том, что при расположении решеткой коли-
чество высвобождаемых нейтронов всегда больше, чем при
122
Ночь физиков...
предпочитаемом Гейзенбергом расположении [урана] пла-
стинами». Возможно, Хёккер и неправ, осторожно формули-
рует Виртц, жертвуя своим видением в пользу дипломатии,
поскольку сам он давно знает, что расположение пластина-
ми - это пройденный этап. Скорее всего, и сам Гейзенберг
знает это - ему известны данные из Готтова и он не сомнева-
ется, что Хёккер много ближе к практике в этом вопросе, но
он упорствует и своим упрямством настраивает против себя
всех физиков. То, что именно этому никчемному Дибнеру на
пару с Багге, этому сыну ключника, который только на то и
годится, что по-ассистентски просчитывать тысячи интегра-
лов, в компании кучки молодых безымянных физиков могло
удасться обставить его исследовательскую группу в теории
и практике - это унижает его научное достоинство и ранит
его гордость. Он не хочет отступаться от своего «расположе-
ния пластинами», желая дождаться результатов последне-
го испытания с большими пластинами в Далеме, которые и
сравнит с соответствующими результатами экспериментов в
Готтове.
Поставщиком как урановых пластин, так и кубиков
выступает фирма «Ауэрверке» из Ораниенбурга, добивша-
яся монополии на их производство. Гейзенберг, который,
очевидно, ни разу не видел ни производственных цехов, ни
руководителя предприятия, отвечающего за важнейшие для
проекта поставки, находит странное основание для своего
предпочтения пластин. Как он говорит, он не хочет достав-
лять беспокойство поставщику, уже отладившему производ-
ство урановых плит, изменением формы продукта.
Проблемы при изготовлении больших урановых пла-
стин еще более отяжеляют ситуацию. Самого материала
хватает, отливка не занимает много времени, но заказанные
размеры и требующаяся абсолютная гладкость поверхности
плит - это оказывается сложной задачей даже для авторитет-
ной «Ауэрверке». Заказ может быть выполнен лишь инстру-
ментами из закаленной стали, добыть которую в 1943 году
практически невозможно. Направленные в другие фирмы за-
просы о помощи не дают результата - все производители уже
заняты заказами высочайшей срочности. Лишь три месяца
спустя, в сентябре 1943-го, одна фирма берется поставить
инструменты. Соответственно, поставка плит может быть
осуществлена в средине января 1944 года, т.е. через семь ме-
Провидения и поражения
123
Испытательная установка для проведения серии экспериментов В-VIII
была заново собрана в местечке Хайгерлох, отдаленном от прорванной
Красной армией линии фронта. Как видно на схеме, тяжелые кубики
урана, подвешенные на магниево-алюминевой проволоке, при помощи
специального устройства опускались в емкость, наполненную тяжелой
водой. (Обозначенные буквой S стержни - это зонды для замера потока
нейтронов). Именно эта дибнеровская система «решеток», в отличие
от гейзенберговского «послойного» варианта расположения урановых
пластин в тяжелой воде, была здесь технически исполнена.
сяцев после заказа. Тогда как дибнеровские кубики не толь-
ко оказываются более эффективными, но и поставляются без
промедления.
От одного «большого испытания» к другому цель стано-
вится всё ближе, но успеха всё еще нет. В конце не хватает пары
сотен литров тяжелой воды и нескольких тонн урановой руды.
О том, что американцы достигли финишного створа - запусти-
ли атомный реактор - уже три года назад, в 1945-м никто [из
немцев] и не подозревает. Заслонил ли громадный авторитет
Гейзенберга ту очевидность, что он по самой своей природе не
соответствовал поставленной перед ним задаче? Роберту Оп-
пенгеймеру, в некотором смысле его антагонисту, первона-
чально получившему известность как теоретический физик,
потребовалось более десяти лет, чтобы обрести вкус к экспе-
риментам. Сочетание двух этих качеств и предопределили его
назначение научным руководителем Манхэттенского проек-
та. Гейзенберг же, как и Вайзеккер, до образования «Ураново-
го общества» сам не провел ни одного эксперимента. «Еще те
физики - пальцы вещества не знают ( kein Fingerspitzengefühl
für die Materie), зато самомнения!» - вспоминал позднее Хар-
тек об обоих своих коллегах.
Хартек присутствовал, когда Курт Дибнер в 1939 году
созвал первое собрание физиков в Управлении вооружений,
чтобы прояснить различные методы из области производ-
ства ядерной энергии. Тогда 36-летний гамбургский профес-
сор, несколько месяцами ранее вместе со своим сотрудником
Вильгельмом Гротом пославший в имперское военное мини-
стерство предложение по развитию немецких исследований в
области ядерной энергии, был одним из наиболее эффектив-
ных экспериментаторов и ясно мыслящих [теоретиков] сре-
ди физиков. Он умеет вдохновлять, а его конкретные пред-
ложения настолько убедительны, что председательствующий
собранию высший правительственный советник доктор Г.
Баше, непосредственный начальник Дибнера, спрашивает
Хартека, не возьмет ли он на себя ответственность за весь
проект. Однако Хартек отказывается. Быстрее, чем кто-ли-
бо еще из присутствующих коллег, он понимает, что теперь
после теоретического обоснования пришла пора техниче-
ско-промышленных решений. Для дальнейшего продвиже-
ния необходимы сложно калькулируемые, но в любом случае
Провидения и поражения
125
огромные вложения в производство промышленной техники
и испытание новых методов. И проекты такой масштабности
осуществимы лишь через теснейшее сотрудничество строи-
телей производственных мощностей, конструкторов, инже-
неров и технологов.
Хартек возражает, что при всем интересе к физике во-
площение столь масштабного проекта невозможно без мощ-
ной технической поддержки. Успешное развертывание тако-
го рода предприятия по плечу лишь группе, не одиночке. И,
скорее, следует поручить эту задачу другому типу руководи-
теля, чем классический, пекущийся об иерархии и подчине-
нии профессор. В ходе обсуждения, кого еще следует вовлечь
в рабочую группу, получившую среди инсайдеров шуточное
название «Урановое общество», Багге рекомендует своего
научного руководителя по докторской - Гейзенберга. Хартек
же отвечает на вопрос, кого он считает важным для проекта:
«Очевидно, лучший, о ком только можно подумать, это Гу-
став Герц».
Имеется в виду тот Густав Герц, что в 1925 году вме-
сте с Джеймсом Франком получил Нобелевскую премию за
исследование процессов при бомбардировке атомного ядра
электронами, а во время войны вместе с Отто Ганом гото-
вил газовые атаки в Галиции. Но этот один из самых авто-
ритетных экспериментальных физиков Германии, бывший
директор Технико-физического института при Высшей тех-
нической школе в Берлине (Шарлоттенбург), в 1933 году по
причине еврейского происхождения был изгнан со своего
поста. Герц был значительнейшим специалистом в области
разделения изотопов и первым разработал метод обогаще-
ния изотопов благородными газами. Некоторым образом он
подготовил идеальную схему (geistige Blaupause) метода раз-
деления, которую затем американцы смогли задействовать в
огромной установке по выделению и обогащению U-235 ме-
тодом газовой диффузии в Оук-Ридж. После 1945 года он,
по преимуществу основываясь на том же методе, содействует
разработке советской атомной бомбы.
Лучше, чем его коллеги, Хартек, уже многие годы со-
трудничающий и, несмотря на 15-летнюю разницу в возрас-
те, дружный с более старшим Герцем, знает, сколь решающее
значение могло бы иметь соучастие Герца в проекте дальней-
126
Ночь физиков...
шего развития атомной энергии. Но его суверенное предло-
жение вступиться за гонимого коллегу не встречает ответного
понимания.
Много позднее, в 1965 году, отвечая на вопрос одного
из интервью, Хартек размышляет: «Полагаю, если бы Густав
Герц принял руководство над этой группой, то Германии уда-
лось бы первой создать функционирующий реактор. Если
бы Герц работал с нами, нам, возможно, удалась бы газовая
диффузия (для разделения изотопов). Почему они (Гейзен-
берг и Вайцзеккер) были уверены, что смогут осуществлять
руководство разработкой новой технологией? В такого рода
заблуждение даже сложно поверить (...) Тогда (в 1939-м) мы
поддержали Гейзенберга, но через год разочаровались в нем...
То, что я предложил тогда, было «такой малостью», но было
отвергнуто. Возможно, именно тот отказ всё и порушил».
Границы военного хозяйства
После поражения немцев при Сталинграде и с всё боль-
шим проступанием перспективы проигрыша войны всё менее
соблазнительной казалась та идея, что фюрер - уже усиленно
продвигающий в общем счете четыре чудо-оружия - со всей
мощью ринется «безотлагательно» создавать атомную бомбу.
Ученые вели себя сдержанно. Гейзенберг постоянно укрощал
какие-либо ожидания указанием на огромность предстоящих
затрат. Также и Герлах, президент Совета по исследовани-
ям, отвечающий за урановый проект, старался скрывать от
Гитлера слишком обнадеживающие результаты исследова-
ний, чтобы не пробуждать бессмысленных желаний. После
обсуждения 4 июня 1942 года приунывшие немецкие физи-
ки «Уранового общества» стали добровольным обществом
(Interessenverein) под крылом (Совета) по военным исследо-
ваниям, заботившемся о том, чтобы его участники были осво-
бождены от военной службы и от исполнения других рабочих
заданий. Вайцзекккер был достаточно честен, чтобы позднее
признаться, что во время войны он - как только стало ясно,
что изготовить бомбу не удастся - «лишь формально сотруд-
ничал в проекте, чтобы не потерять мое британское место (...)
Она (атомная бомба) меня просто не интересовала. Техника
мне действительно никогда не была интересна». Гейзенберг
уже размышлял о послевоенном будущем немецкой науки.
Провидения и поражения
127
В своих «Воспоминаниях» Шпеер пишет: «Даже если
бы состояние наших фундаментальных исследований в июне
1942 года открывало бы ядерным физикам возможности не
многомиллионных, а многомиллиардных инвестиций в изго-
товление атомной бомбы, наше перенапряженное войной хо-
зяйственное положение не смогло бы обеспечить эти вложе-
ния необходимыми материальными и людскими ресурсами и
специалистами». В его представлении, всё более учащающи-
еся тогда бомбовые налеты уже давно поставили оружейную
промышленность Германии в чрезвычайное положение, в
силу чего разработка объемных проектов всё более ощутимо
затруднялась. В любом случае, даже при чрезвычайной кон-
центрации всех сил немецкую атомную бомбу можно было
бы изготовить лишь в 1947 году - но, определенно, не одно-
временно с американской бомбой в августе 1945-го. Точку
ставило трезвое резюме Шпеера: «Исчерпание же наших по-
следних запасов хромовой руды окончило бы войну не позд-
нее 1 января 1946 года».
Принимая во внимание военное положение, немецкий
атомный проект стал утопией уже в 1942 году. В своих по-
слевоенных воспоминаниях Элизабет Гейзенберг описывает,
насколько свободно теперь чувствовал себя ее муж, сообщая:
«Тогда мы находились в гостиной нашего дома в Урфельде.
Там мы чувствовали себя в безопасности и считали возмож-
ным говорить без стеснений». Гейзенберг, приехавший на вы-
ходные к семье, расслабленно сидел на стуле, продолжает она,
«и рассказывал мне, что теперь совершенно уверен в том, что
создание атомной бомбы возможно. Я пришла в ужас от этого
и спросила его: «И что вы будете делать, если вас принудят
изготовить атомную бомбу?»» Гейзенберг ответил: «Не беспо-
койся. Мы не изготовим никакой атомной бомбы. Разработ-
ка такой бомбы - это огромный проект. Скорее всего, на него
потребуются годы. И здесь нам поможет приказ Гитлера, со-
гласно которому, любой проект, чья разработка требует более
полугода, не должен приниматься к рассмотрению».
Знаком того, что министерство вооружений более не
связывало с урановым проектом никаких надежд, была раз-
блокирование летом 1943 года дотоле тщательно сохраняе-
мого резерва в 1200 тонн урановой руды. По прекращению
поставок вольфрамовой руды из Португалии урановую руду
стали использовать в производстве так называемых боепри-
128
Ночь физиков...
пасов со стальным сердечником (Hartkern-Munition). Шпеер
обозначает этот шаг как тот момент, когда «идея производ-
ства атомной бомбы (...) была оставлена моими сотрудниками
и мною».
Однако внутренне министр вооружений, после 4 июня
1942 года сдержанно отказавший урановому проекту, оче-
видно, еще не вполне распрощался с ним. Как видится, в его
записке к Вальтеру Герлаху, «президенту Имперского совета
по исследованиям», в декабре 1944-го еще мерцает искорка
надежды, когда он, за пять месяцев до конца войны, дает ему
знать: «Однако исследованиям в области ядерной физики я
придаю чрезвычайное значение и слежу за этими работами с
большими ожиданиями». Также и в видениях Гитлера иногда
всплывает призрак атомной бомбы. Во время его последнего
посещения фронта в марте 1945-го он заклинает верховное
командование и офицеров продолжать держаться, пока не
будет изготовлено новое «ужасающее» оружие, которое обе-
спечит перелом. По словам его адъютанта Шауба под «ужа-
сающим оружием», прежде всего, имелась в виду урановая
бомба. Одним из последних проектов, в котором играла роль
«урановая бомба», были направленные против США ракеты
дальнего действия. Уже в 1945 году на Лабрадоре был создан
опорный пункт для подводных лодок, чтобы оттуда грозить
США ракетами, оснащенными атомными боеголовками.
Мечта Герлаха и конец немецкого уранового проекта
В конце 1944 года в Берлине под руководством Гейзен-
берга начинается подготовка эксперимента В [erlin]-VII. Ре-
актор впервые покрывают графитовой оболочкой в качестве
отражателя нейтронов. Результат лучше, чем все прежние. Но
используемых урановых пластин не хватает для того, чтобы
запустить цепную реакцию, тогда как урановые кубики, ко-
торые могли бы обеспечить в разы большую поверхность, те-
перь недоступны по причине трудностей доставки. Поэтому
в качестве крайней меры команда Виртца решается пойти на
проведение большого испытания по готтовской модели: раз-
резать урановые пластины на кубики и опустить их на алю-
миниевой проволоке в цилиндрическую емкость, наполнен-
ную 1,5 тоннами тяжелой воды.
Частые перебои в подаче электроэнергии, разрывы те-
лефонной связи и ненадежная почтовая служба делали невоз-
Провидения и поражения
129
Первый немецкий опытный реактор в подвале Института об-ва кай-
зера Вильгельма в Берлине. Бетонные стены 2-метровой толщины
должны были послужить защитой от авиаударов, как и от возможных
выбросов радиоактивного излучения. В заглубленный в пол магниево-а-
люминиевый бак с защитным покрытием послойно помещались урано-
вые пластины, плавающие в тяжелой воде как в тормозящей субстан-
ции. Наряду с главной лабраторией в бункере также были оборудованы
мастерская, комната с аппаратурой для дистанционного манипулиро-
вания радиоактивными материалами и хранилище для тяжелой воды с
системой ее очистки.
можной работу в Берлине, где теперь денно и нощно выли
сирены. Наконец, в конце января 1945-го всё готово для
проведения серии испытаний В-VII. 29 января 1945 года мо-
гут быть проведены первые измерения [количества выделя-
емых] нейтронов. Но на этот момент советские войска уже
продвинулись до Бреслау, захватили Краков, окружили Ке-
нигсберг и по всему фронту ведут наступление на Восточную
Пруссию.
Более нельзя терять ни секунды. Герлах распоряжается
демонтировать все реакторы вместе с обслуживающей их ап-
паратурой и вывезти всё в пока находящийся в относитель-
ной безопасности Хехинген в Баден-Вюртемберге. 31 янва-
ря, когда в Берлине сооружаются первые баррикады против
Красной армии, транспортный караван отправляется в путь.
На полпути к месту назначения делается остановка - в тю-
рингийском Штадтильме, недалеко от Веймара, где Дибнер,
руководитель Готтовской лаборатории, обустроил филиал
исследовательской группы сухопутных сил.
Не без потворствования Герлаха в Штадтильме еще
оставалось 600 литров тяжелой воды, которые, впрочем,
Дибнер несколько порастратил (очевидно, для проведения
собственных исследований), что вызовет жесткие пререка-
ния между ними. Пунктом назначения берлинской колонны
является Хехинген. Наиболее подходящим местом размеще-
ния для вывезенного из Берлина реактора окажется близ-
лежащий Хайгерлох. Маленький городишко, живописно
устроившийся на излучине речушки Айех в узкой долине
Айехталь, является миром в себе: серебряные эскадрильи
бомбардировщиков союзников проплывают над ним высоко
в небе, ни одна бомба не потревожит последние тщетные уси-
лия физиков.
Местечко, составленное из россыпи приземистых фахвер-
ковых домов и исторической римской башни, посредине,
подобно носу корабля, рассекает скалистый уступ, который
становится хорошо замаскированным укрытием для усо-
вершенствованной модели берлинского опытного реактора
В-VII. У таверны «Шваненвирт» за 100 рейхсмарок в месяц
арендуется принадлежащий ей пивной подвал, в форме тра-
пеции выбитый в скале. В этом подскальном подвале ученые,
выдающие себя за членов геологического общества, снача-
ла углубят округлую яму в метр глубиной, в которой затем
Провидения и поражения
131
разместят покрытый оболочкой стальной цилиндр с тяжелой
водой. Бегство из горящего Берлина, канонада советских ору-
дий, вереницы бомбардировщиков в небе, транспортировка
груза через разрушенную Германию - и никто еще так и не
начал задумываться. Восстанавливается служебный план, на-
чатая 29 января берлинская серия испытаний продолжается с
того места, где она была остановлена.
В перерывах между сменами, во время которых уче-
ные записывают постепенное увеличение количества [вы-
деляемых] нейтронов, научный персонал, как и прибывшие
из Берлина технические сотрудники находят возможности,
насколько позволяют обстоятельства, устроиться в Хехинге-
не или в ближайших окрестностях. Некоторым даже удается
вывезти сюда своих близких. Вскоре вся «урановая семья» из
Берлина вновь в сборе и вместе противостоит неурядицам че-
рез взаимопощь. У Макса фон Лауэ проходят кофепития, на-
носятся визиты Отто Гану в соседний Тайлфинген, куда был
эвакуирован из Далема и его институт. Одним из ближайших
сотрудников Гейзенберга вновь является Вайцзеккер, кото-
рый теперь, по причине продвижения американских войск,
уже не может вернуться в свой институт в Страсбурге.
На скале над таверной стоит барочная замковая цер-
ковь, и Гейзенберг иногда поднимается наверх, чтобы сыграть
в ней на органе. В то время, когда звуки баховских фуг воз-
носятся к небесам, менее чем 20 метрами ниже на висящие в
тяжелой воде урановые кубики выпускаются рои нейтронов.
Наблюдаются успехи - количество нейтронов может
постоянно удваиваться, утраиваться, даже ушестеряться, но,
по подсчетам Гейзенберга, для достижения самоподдержи-
вающейся реакции необходимо значительно больше урана и
тяжелой воды. С конца 1943-го из Норвегии не прибыло ни
одного транспорта с тяжелой водой. Каждый ее литр теперь
бесконечно драгоценен. Велико недовольство Дибнером, пе-
ревезшим 600 литров из квоты Института общ-ва кайзера
Вильгельма к себе. Должно вернуть эту воду из Штадтильма!
Гейзенбергу нужно дать понять его начальнику Герлаху, оста-
навливающемуся в Штадтильме, что цепная реакция очень
близка, но без дополнительного ресурса тяжелой воды и ура-
на успеха не добиться.
Итак, Вайцзеккер и Гейзенберг пускаются в более чем
400-километровый путь в Тюрингию. Это путешествие двух
132
Ночь физиков...
ведущих специалистов за несколько недель до окончания
войны зримо демонстрирует печальное состояние немецкого
исследовательского мира на тот момент. Велосипед уже дав-
но стал средством передвижения также и для немецких фи-
зиков, так что раннее утро 5 февраля 1945-го они оба встре-
чают, крутя педали по направлению к отдаленной на 20 ки-
лометров железнодорожной станции Хорб. Там им счастли-
во удается попасть на поезд, который, однако, следует лишь
до Вюрцбурга, поскольку далее пути разбомблены авиацией
союзников.
На попутке они добираются до другой железнодорож-
ной станции, далее надеясь на авось. Но и там бомбардиров-
ки сделали продолжение пути невозможным. Тем не менее
удалось связаться с Герлахом по телефону, и он пообещал
послать за ними машину. После того, как несколькими ча-
сами позднее она, наконец, приезжает и они отправляются
в Штадтильм, за ними увязывается штурмовик, специализи-
рующийся на охоте на отдельные машины. И шофер, и пас-
сажиры вынуждены искать укрытия в придорожной канаве.
До Штадтильма они добираются лишь к вечеру. Но никакой
лаборатории там они не обнаруживают - их встречает лишь
пара ученых, живущих в гостином дворе и коротающих вре-
мя за игрой в карты. Поговорить с Герлахом им удается лишь
на следующий день. У них получается отговорить шефа от
поддержки Дибнера в продолжении его экспериментов с соб-
ственной урановой машиной. Герлах обещает обеспечить пе-
ресылку кубиков прессованного оксида урана в Хайгерлох.
Затем 23 февраля 1945 года Эриху Багге поручат са-
мому, за рулем арендованного грузовика, вывезти из Штад-
тильма тяжелую воду и уран, чтобы, наконец, в Хайгерлохе
могла быть начата восьмая попытка далемской серии испы-
таний, названная B-VIII.
Война всё еще не окончена. В Хайгерлохе все надежды
неукоснительно направлены на реактор. Напряженные лица
обращены на показатели измерительных устройств и на ре-
актор с его сотнями урановых кубиков. Всех живит азарт, по
крайней мере, добиться еще одной цепной реакции, научного
прорыва, возможно даже - успеха военной значимости! Тог-
да бы немецкие ученые-атомщики — несмотря на все препо-
ны, разбомбленные лаборатории, нужду и злосчастье - до-
казали бы всему миру, на какие достижения они способны!
Провидения и поражения
133
Неприметная дверца вела из хайгерлохской пивной во внутреннее тра-
пециобразное помещение, вырубленное в примыкающей к зданию скале и
ранее, до того как стать последним приютом для немецкого атомного
реактора, собственно служившая пивным подвалом. Помещенный в вы-
рытое в земле углубление и укрытый сверху, вровень с уровнем пола, за-
щитой, реактор было трудно увидеть с первого взгляда. 24 апреля1945
года оперативники группы Алсос демонтировали этот последний ре-
актор и сразу же отправили его, разобранный по частям, самолетом в
Америку. Громоздкое защитное покрытие взорвали. Все эти меропри-
ятия происходили за спиной у французов, чьи авангардные мароккан-
ские подразделения уже двумя днями ранее зашли в Хехинген, но были
устремлены далее в близлежащий Зигмаринген, месторасположение
правительства Виши. Тогда как французы и понятия не имели о имев-
ших место в будущей зоне их оккупации испытаниях, группа Алсос вела
по Германии успешные разыскания интересующих ее ученых, докумен-
тов, урана и аппаратуры, уже захватив при этом ряд таких физиков,
как Герлах, Дибнер, Вайцзеккер и Ган.
Послевоенная слава и будущее немецкой науки было бы обе-
спечено, всему миру пришлось бы бороться за этих ученых,
поскольку лишь они обладали бы тайным ключом к ураново-
му реактору.
Гейзенберг очень прилично играет на пианино. Где-то
в марте-апреле, несмотря на все заботы о реакторе в пивном
подвале, он даже находит досуг, чтобы дать в Хайгерлохе от-
крытый концерт, с благодарностью принятый местным насе-
лением. Среди слушателей немало коллег. Никто из них не
знает, что американцы давно уже следят за каждым из них.
Их приоритеты следующие: ни один немецкий исследова-
тель, никакое устройство, ни один документ по немецкому
ядерно-техническому проекту и ни грамма урана не должны
попасть в руки французов, не говоря уже о Советах.
Генерал Лесли Гровс, военный директор Манхэттен-
ского проекта, также отвечающий за координацию всего
американского атомного шпионажа, отправляет на задание
разведовательную группу «Алсос» - названную так по его,
переведенному на греческий, имени: Рощи, - которая должна
максимально оперативно прочесывать освобождаемые тер-
ритории Европы в поиске ученых-атомщиков. Уже вскоре
команда Алсос, следующая непосредственно за боевыми ча-
стями, получает точную информацию о местах пребывания
и работы большинства ученых-атомщиков. По освобожде-
нию Парижа Гаудсмиту, научному руководителю миссии, в
руки попадает расписание лекций имперского университета
в Страсбурге, в котором фигурирует и доцент Карл Фридрих
Вайцзеккер. Уже через несколько часов по вхождению аме-
риканцев в Страсбург Гаудсмит переворачивает осиротевший
университетский кабинет Вайцзеккера.
При обшаривании выдвижных ящиков и папок обнару-
живаются многочисленные имена, адреса и прочие указания.
Отпечатки важных писем на копирках читаются настолько
легко, что занятые обыском члены команды Алсос поначалу
принимают подобную беспечность за какую-то уловку. В кор-
зине для бумаг они находят разорванный черновик письма
Вайцзеккера к Гейзенбергу. Критические замечание к его вы-
числениям довольно информативны, поскольку указывают
на еще непреодоленные затруднения.
Пока в Хайгерлохе продолжают заниматься исчисле-
нием нейтронов и сравнением замеров (Wirkungsschnitt), ко-
Провидения и поражения
135
манда Алсос уже обустраивает свой первый опорный пункт
в захваченном Гейдельберге и задерживает ученых Вальтера
Боте и Вольфганга Гентнера. Из допросов и просмотра добы-
тых Документов уже ясно, где находятся остальные ученые
и лаборатории. Поначалу настороженное удивление быстро
перерастает в уверенность - ничто не говорит о возникно-
вении немецкой атомной бомбы. Они могут с облегчением
сообщить в Вашингтон, что, очевидно, немецкой атомной
бомбы не существует и что, в любом случае, разговоры о
«чудо-оружии» имеют в виду не ее. Американцы уже давно
в курсе событий в Хайгерлохе. Первоначальным соображе-
ниям о бомбардировке Хехингена с последующей высадкой
парашютного десанта Гаудсмит может отказать с чистой со-
вестью. Что же с Хайгерлохом? - А он не стоит и вывихнутой
американской ноги!
Однако люди из команды Алсос ищут не только не-
мецких физиков. Одновременно они стараются уничтожить
или вывезти все производственные предприятия и лабора-
тории, которые могут попасть в руки русских. Согласно за-
хваченной в Страсбурге документации, фирма «Ауэрверке»
в Ораниенбурге занималась производством урановых плит
и кубиков для использования в реакторе. Уничтожение про-
изводственных мощностей может быть осуществлено лишь
бомбардировкой с воздуха, поскольку, по Ялтинскому согла-
шению, Ораниенбург находится слишком глубоко в отходя-
щей русским зоне влияния.
Поэтому 15 марта 1945 года свыше 600 бомбардиров-
щиков В-47 сбрасывают над территорией фабрики почти
1600 тонн фугасных и зажигательных бомб. Налет стоил
жизни 66 членам экипажей, 288 самолетов получили повреж-
дения от зенитного огня, 9 из них было сбито. О концлагере
Ораниебург в отчетах о налете не было сказано ни слова -
целью американцев, помимо пресечения поставок для немец-
ких реакторов, было воспрепятствование захвату производ-
ства «Ауэрверке» Советским Союзом.
Вальтер Герлах, до последнего цеплявшийся за Бомбу,
является трагикомической фигурой этих последних дней. Он
вживе наблюдает за проводимым Гейзенбергом последним
испытанием в Хайгерлохе, непосредственно радуясь перво-
начальному мощному умножению нейтронов.
10 U Ночь физиков...
Он на полном серьезе верит, что является свидетелем
решающего прорыва. В последнюю минуту должно-таки
удасться при помощи цепной реакции добиться значимого
и даже решающего исход войны успеха. В пивном подвале
трактира «Шваненвирт» должно произойти нечто, что смо-
жет спасти Германию от поражения и оккупации и приведет
к перемирию на всех фронтах.
На третьей неделе марта ему приказывают явиться в
Берлин. Он отправляется в путь на маленьком самолете, ко-
торый приземляется на временной автодороге в центре горо-
да посреди русского артобстрела. По приземлению он неза-
медлительно отправляется в подземный бункер на доклад к
Мартину Борману: «Мы запустили цепную реакцию - сооб-
щает он, - достигнутый в Хехингене прогресс означает, что
мы сможем добиться мира. Все они придут к нам после вой-
ны». Это его последнее посещение Берлина. 24 марта он еще
заходит в свое ведомство и беседует там с научным журнали-
стом - и, как выяснится позднее, агентом «Гриф» британской
секретной службы - доктором Паулем Розбаудем. Герлах с
воодушевлением рассказывает ему об испытаниях B-VIII,
которые в последнюю минуту позволят Германии добиться
уступок со стороны союзников.
«[Урановая] машина работает! Это большая победа -
только задумайтесь о последствиях. Для нее не нужен ни ра-
дий, ни бензин».
Когда Розбауд возражает: «Слава богу, слишком позд-
но», - Герлах, всё более возбуждаясь, протестует.
«Нет - умное, осознающее свою ответственность пра-
вительство, возможно, смогло бы выторговать условия по-
лучше».
«Как и почему?»
«Потому что мы знаем нечто очень значительное, чего
другие не знают. Но - добавляет он печально - наше прави-
тельство и умным не является, и каких-либо зачатков чувства
ответственности никогда не проявляло».
28 марта Герлах вновь заезжает в Штадтильм, но там
уже ничего не происходит. Дибнер и его коллеги ожидают
прибытия американских войск, подступивших к городу на
расстояние до семи километров. Герлах едет на машине далее
до Мюнхена, а затем до Хехингена. Там Гейзенберг продолжа-
ет пытаться запустить реактор. Герлах, хоть и не являющийся
Провидения и поражения
137
Гаудсмит (слева) и другие члены группы Алсос - Варденберг, Уэлч и Се-
сил - просматривают документы, оставленные Дибнером и Герлахом в
Штадтильме под Веймаром.
дипломированным физиком, но тем не менее отвечающий за
весь проект, еще раз демонстрирует в Хехингене свое обеску-
раживающе неудовлетворительное понимание сложных фи-
зических процессов, которые уполномочен курировать. Ви-
димо, послевоенный ректор Мюнхенского университета на
тот момент всё еще не отличал реактор от бомбы. Он спросил
Карла Виртца, нельзя ли загрузить опытный реактор на са-
молет и сбросить его над одним из городов союзников. Даже
скромный хайгерлохский реактор весил многие тонны и, не-
сомненно, такое реакторометание произвело бы некоторое
впечатление. Но работающий на заторможенных, медленных
нейтронах реактор, при всем желании, не смог бы взорваться.
Так что и эта суматошная, рожденная отчаянием идея
является холостой. Конец близок.
Нечаянная встреча
Деятельность Гамбургского института, как пишет Га-
удсмит, во многом оставалась неясной для союзников. На
основании захваченной документации можно было пред-
полагать, что гамбургцы занимались центрифугами, но пы-
тались ли они когда-либо добыть при помощи центрифуг
чистый U-235? Действительно, институт Хартека прово-
дил испытания ультрацентрифуг и уже в 1941 году полу-
чил первые заказы от Дибнера. Однако все усилия вновь и
вновь блокировались развертыванием войны и усилением
бомбардировок. Гаудсмит вместе с несколькими сотрудни-
ками британского подразделения T-Force, специализиру-
ющегося на розыске ученых, отправляется в находящийся
между фронтами Целле. В поисках секретной лаборатории
приходится пробираться через горящие леса. В противопо-
ложном движению колонны из британских военных машин,
танков и гусеничных автомобилей направлении бредут ты-
сячи французских, бельгийских и голландских displaced
persons, «перемещенных лиц».
«Свои скудные пожитки, которые, как правило, огра-
ничивались матрасом, они везли на детских колясках, руч-
ных тележках или тачках. Некоторым счастливцам удава-
лось раздобыть телегу с лошадью, и даже был один трактор,
тащивший за собой, подобно медленному локомотиву, три
или четыре фуры. Это были и мужчины, и женщины, и не-
Провидения и поражения
139
Уже через несколько часов после того, как Гейзенберг и его сотрудники
вытащили урановые кубики из последнего реактора в Хайгерлохе и спря-
тали их «на будущее» в ближайшем поле, американские солдаты уже
выкопали их из земли, незамедлительно отправив в Америку.
сколько детей, все они были одеты в лохмотья и выглядели
истощенными, но распевали песни и гордо показывали свои
национальные флаги».
Наконец-то, они отыскали секретную лабораторию с
центрифугами в здании текстильной фабрики, занимавшей-
ся обработкой парашютного шелка. Руководителем лабора-
тории был д-р Вильгельм Грот, близкий сотрудник Хартека,
еще в начале войны составивший с ним докладную, в которой
имперскому военному министерству указывалось на значи-
мость военного использования ядерной энергии.
Знал ли Гаудсмит, кого ему предстояло встретить в
Целле? Об этом он ничего не говорит. Ведь Грот принадле-
жал числу ближайших друзей, которых он некогда оставил в
Германии. В средине 1920-х он приехал в Германию учиться
по Рокфеллеровской стипендии и тогда делил комнату вме-
сте с Гротом. «Мы были тогда очень близкими и доверенны-
ми друзьями - пишет Гаудсмит. - Он был большим почита-
телем Томаса Манна, что хранило его от ловушек нацистской
доктрины. Уроженец Гамбурга, Грот к тому же, в отличие от
большинства немцев, придерживался интернациональных
взглядов».
Встреча двух старых друзей получилась грустной и
разочаровывающей. Гаудсмит был приятно удивлен, что ни
внешне, ни внутренне Грот не изменился. Но разговор не
складывался. Собеседники обменивались общей информаци-
ей о семьях, однако оба чувствовали, что «обсуждать следо-
вало бы гораздо более глубокие вещи, но ни время, ни место
встречи тому не благоволили... Мы оба не могли смириться с
мыслью, что встречаемся как враги. Мы оба чувствовали, что
эту нашу встречу следовало бы переместить на позже, на мно-
го позже или же на никогда».
Слишком много разделяющего втиснулось между ними,
и вот - война вновь собирает то, что воссоединить только сло-
вами невозможно. Офицер в униформе державы-победитель-
ницы встречается с проигравшем немцем, которому предсто-
ит неволя. Двое друзей в прошлом, они - еврей из Голландии
и прилежный сотрудник «Уранового проекта» с «паспортом
арийца» в шкафу дома - оказались разведены судьбой.
А что же с наукой, некогда - когда общими для них
были и отметки, и надежды, и комната - так их объединяв-
шей? В этом отношении их разделяет десятилетие разного
Провидения и поражения
141
рода познаний и опытов. Все те, кому довелось попасть под
высокое напряжние Манхэттенского проекта, проживали
чрезвычайно насыщенные, как в цайтрафере, годы. Никогда
прежде столь много не продумывалось, не исследовалось, не
планировалось, не опробывалось, не отбрасывалось и не на-
чиналось заново лишь за один год. Ретроспективно чувство-
валось, что прожиты не годы, а десятилетия.
В этой заброшенной фабрике перед испуганными со-
трудниками лаборатории Гаудсмит выглядит как какой-то
путешественник во времени, вновь заброшенный в про-
шлое. Одного взгляда ему хватает, чтобы оценить ситуацию.
Скромная лаборатория, скорее выглядящая как мастерская,
не таит в себе никакой опасности. Слышен лишь высокий
тон жужжащих - десять тысяч оборотов в минуту - враще-
ний центрифуги. Какие-то детали для новых прототипов уже
подготовлены к монтажу, другие еще должны пройти подгон-
ку, но у какого специалиста по калибровке не откажут глаза
или нервы, когда окрестные леса горят, а воздух сотрясают
разрывы артиллерийских снарядов союзников? Гаудсмит
быстро понимает, что центрифуги предназначались, в луч-
шем случае, для обогащения природного урана, а не для вы-
работки чистого U-235. А одной центрифуге понадобилось
бы, как минимум, 100 лет непрерывной работы, чтобы изоли-
ровать утилизуемое количество U-235. Кильские «Аншют-
цверке» теперь уже не способны к серийному производству.
Не хватает ни инженеров, ни материалов. Степень обогаще-
ния природного урана достигала тогда заметных 5 процентов
- хоть какое-то достижение, позволяющее компенсировать
недостаток тяжелой воды и запустить атомный реактор.
Но как далеко в прошлом остались американские
опыты с центрифугами! В 1942 году потребовалось менее 8
месяцев, чтобы опробовать эту технологию, разобраться в
ней и навсегда отказаться. Когда Грот - позднее он станет
ректором Боннского университета - показывает Гаудсмиту
лабораторию, последний находит его объяснения более чем
поверхностными и пытается сократить экскурсию до ми-
нимума. Большую радость доставляют драгоценные клубки
белого натурального шелка, которыми инспекционной ко-
манде удается разжиться на самой фабрике. Этих сувениров
хватает на каждого члена команды Алсос, свою долю получит
даже оставшаяся в Париже секретарша.
142
Ночь физиков...
Август 1945-го
Хиросима, 6 августа, 8.16
В ранние утренние часы 6 августа 1945 года бомбардировщик
В-29, так называемая «летающая крепость», с двумя самоле-
тами сопровождения подлетал к Хиросиме.
Пропеллерная машина взлетела с Тиниана, острова Мариан-
ского архипелага, и теперь приближалась к японскому побе-
режью со стороны Тихого океана. Ночь ясна, небосвод усыпан
звездами. В полпятого один из членов экипажа бомбардиров -
щка, носящего имя «Энола Гэй», отмечает в бортовом жур-
нале, что на Востоке наблюдается заходящая Луна. Предва-
рительные сообщения самолетов-разведчиков погоды обещали
хорошую видимость города, если подлет к цели будет осу-
ществлен, как планировалось, около 8 утра.
В бомбовом люке самолета закреплен Little Boy, первая атом-
ная, вернее - урановая, бомба, которая будет применена про-
тив людей. Внешне бомба выглядит как гигантский обрубок
кукурузного початка с плавниками в основании: темно-мато-
вый стальной цилиндр с приплюснутой головкой и хвостовой
частью с плавниками стабилизаторов, закрепленный в короб-
чатой раме. Ее общий вес составляет 3,5 тонны. Само бом-
бовое устройство, запрятанное в эту стальную оболочку, при
длине в 3,2 метра имело 74 сантиметра в диаметре.
В его стволе заключен высокоэксплозивный заряд взрывчато-
го вещества кордит, который при инициировании бомбы объ-
единяет в ней одну так называемую «докритическую» массу
урана-235 с другой. Как только эти отдельные массы урана
сводятся воедино, в результате запущенной цепной реакции
достигшего критической массы урана высвобождается нево-
образимое количество энергии. Общий вес участвующего в ней
U-235 оценивается в 4 килограмма.
К рамке стабилизаторов прикреплены четыре радиоантенны,
обеспечивающие контроль момента инициации бомбы. Лишь
при совпадении двух замеров реле замкнутся и будет подан
детонационный импульс. Растворы на бомбе нужны для изме-
рения давления воздуха. На высоте в 2100 метров над пора-
жаемой целью установленное реле давления подаст детонаци-
онный импульс, передав его на капсулу взрывателя, который
подорвет заряд кордита, таким образом произведя критиче-
скую массу взрыва.
145
В ангаре перед вылетом лютеранский военный священник
благославляет бомбу, чья поверхность полностью исписана
непристойностями, грубыми пожеланиями и приветствиями
в адрес японского императора, и просит Всемогущего Отца
быть с теми, кто «отправляется в высоты Твоего неба и ве-
дет битву с нашими врагами».
Первоначально вверху списка избранных целей бомбардировки
стоял Киото, но просматривавший список военный министр
Генри Л. Стимсон вспомнил, что в достопочтенном Киото, на
протяжении уже пятисот лет являющемся императорским
городом, расположено более сотни священных храмов, но ни
одного предприятия военной промышленности, и вычеркнул
его из списка целей.
Место Киото занимает Хиросима, в которой находится
штаб-квартира и казармы 2-й японской армии, но большей
частью являющаяся гражданским городом с 290 000 жителей.
Кроме того, там нет военнопленных союзных сил и город еще
ни разу не подвергался бомбардировкам.
Оба ответственных за подготовку бомбы к сбросу, Парсонс и
Джеппсон, являются квалифицированными специалистами и,
как большинство из 13 членов экипажа, среди которых - ради-
олокационные техники радисты, бортовые стрелки, авиаме-
ханики и вторые пилоты, настолько юны, что 30-летнего пи-
лота полковника Пола Тиббетса, давшего В-29 имя своей ма-
тери, они зовут «дедом» или «старым служакой». Однажды
они собираются вместе для памятной фотографии. 12 долго-
вязых юнцов, застывших в расслабленных позах, - можно было
бы предположить, что это веселая компания бейсболистов из
команды колледжа, если бы не стоящий за ними Super-Fortress
Nr.82 с надписью огромными буквами ENOLA GAY на борту.
Неуклюжая спецбомба, подвешиваемая в пустом бомбовом
отсеке, излучает нечто угрожающее. Экипаж теряется во
всевозможных догадках. Один из членов команды спрашивает
Тиббетса: «Будем расщеплять атомы?» - что воспринима-
ется всеми как остроумная шутка. Однако и сам полковник
Тиббетс был посвящен в должные сохраняться в строжайшей
секретности детали предстоящей миссии лишь пару дней на-
зад и лишь на обратном пути сможет сообщить экипажу, с
какой именно бомбой они имели дело.
Самолет летит на низкой высоте, что экономит горючее и
облегчает работу бомбовых техников в негерметичном ине-
обогреваемом бомбовом отсеке самолета. За два часа до бом-
бометания в бомбу вставляются ее последние детали. Нео-
146
Ночь физиков...
пасная, но кропотливая работа, требующая внимания и вы-
держки. Следует снять защитную крышку, а затем удалить
находящуюся под ней бронеплиту. Теперь нужно гаечным клю-
чом ослабить крепеж ствола, в котором находятся урановые
кольца. После этого - вставить четыре кордитовых сегмента
взрывного заряда, снова завернуть крепежные болты на 16
оборотов, присоединить кабель взрывателя и, наконец-таки,
вернуть на место бронеплиту и защитную крышку. Еще 15
минут уходит на проверку контрольных инструментов.
К 7:30 работа завершена. Парсонс в последний раз спускается
в бомбовой отсек, чтобы заменить зеленые предохранитель-
ные болты на красные и активировать встроенные батареи.
«Энола Гэй» резко уходит вверх, набирая высоту. По завер-
шению последних манипуляций с бомбой у Парсонса появля-
ется странное чувство, что теперь она начала жить своей
собственной жизнью, не имеющей ничего общего ни с ним, ни
с другими членами экипажа. Японская ПВО, зарегистрировав-
шая и более ранний пролет самолета-разведчика погоды, дает
отбой тревоги, когда «Энола Гэй» приближается. Одиночные
самолеты не считаются опасными.
В 7:15утра по местному времени Хиросима видна невооружен-
ным глазом. Готовится подлет по наземным ориентирам. Рас-
познать город, чью топографию все выучили напамять, легко
- он лежит в дельте расходящейся семью рукавами реки Ота.
Сверху город напоминает рентгеновский снимок руки.
В самолете-разведчике сопровождения Луис Альварес го-
товится измерить взрывную силу «Малыша». Для этого он
специально разработал радиофицированные измерительные
приборы, которые висят на парашютах в бомбовом отсеке и
будут сброшены вниз вместе с бомбой.
8:15 утра по местному времени. Открываются дверцы бом-
бового люка. Высота полета - 9470 метров. Когда затиха-
ет второй предупредительный 15-секундный сигнал, бомба
устремляется вниз; одновременно обрывается предохрани-
тельная проволока и запускается таймер взрывателя. Ос-
вободившись от 3-тонного груза, В-29 резко взмывает вверх.
Время - 8 часов 15 минут 17 секунд.
В 8 часов 16 минут 2 секунды местного времени на высоте 579
метров над двором больницы в Симе урановая бомба детони-
рует с взрывной мощностью в 11350 тонн. Джорж Кэрон, кор-
мовой стрелок «Энолы Гэй», успевает бросить долгий взгляд
на удаляющийся город и описывает свои впечатления по бор-
товой связи:
Август 1945-го
147
«Гриб сам по себе выглядел грандиозно - бурлящий массив
багрово-серого дыма; внутри него было видно красное ядро, и
всё в нем горело. Уже отдалившись, можно было увидеть осно-
вание этого гриба; это выглядело как напластование облом-
ков, чада и не знаю чего еще в несколько десятков метров. Я
пытался описать этот гриб, эту клокочаищю массу. Я видел
огонь, вспыхивающий в разных местах, как пламя, вырываю-
щееся языками из раскаленного пекла...»
Температура внутри будет оценена позднее как равная 1
миллиону градусов. Столб дыма атомного гриба, подобно
смерчу, затянет обломки и загрязненный материл на высоту
до 13 километров. Полковнику Тиббетсу казалось, что даже в
кабине самолета он ощущал свинцовый привкус во рту.
Чуть позже самолет мощно тряхнуло. Пилот сначала поду-
мал о разрывах зенитных снарядов, но то была мощная взрыв-
ная волна, настигнувшая машину уже на 18-километровом
отдалении от Хиросимы.
По воспоминаниям многих из выживших японских свидетелей,
они сначала были ослеплены яркой вспышкой, вслед за кото-
рой сразу же прокатилась тепловая волна, которая чувство-
валась, возможно, не более одной десятой секунды, но была
настолько интенсивной, что и в 3,5 километрах от точки
детонации деревянные телеграфные столбы были опалены.
Человеческая кожа не могла охлаждаться в этом стреми-
тельно распространявшемся жаре. В радиусе 3,7 километров
от взрыва температура человеческой кожи нагревалась до 49
градусов. Всем, находящимся на отдалении в 1000-1600 ме-
тров от его эпицентра, выброс тепловой энергии причинял
ожоги пятой степени, т.е. их кожа чернела и обугливалась.
Несчастные, оказавшиеся в 800 метрах от эпицентра взрыва
урановой бомбы, за доли секунды выгорали в столбики черного
угля, их внутренние органы выпаривались в ничто. Количе-
ство маленьких кучек черного пепла, разом усеявших дороги,
мосты и тротуары Хиросимы, исчислялись тысячами. Все
птицы и насекомые исчезли в мгновение.
Ослепительная, в две тысячи раз более яркая, чем Солнце
лучистая вспышка выжгла силуэт одного пробегавшего про-
хожего на ступенях лестницы здания банка, другого — на об-
ломке стены; в более отдаленных предместьях вспышка пиг-
ментировала на лицах застывших в ужасе людей очертания
носов, ушей и воздетых рук соседей. На протяжении несколь-
ких месяцев эти меты, подобные странным рисункам мяту-
щегося живописца, не сходили с кожи выживших. Силуэты
сожженных листьев и цветов, как пробные отпечатки, оста-
148
Ночь физиков...
выли свой след на обугленных телефонных столбах и светлых
блузках школьниц.
Наряду с сожженными и смертельно пораженными тепловой
волной, заметны и жертвы с ожогами более низкой степени.
Их можно узнать по коже, лоскутами слезающей с них. Неко-
торые стягивают ее с себя как оболочку. Она не только свиса-
ет с их рук, как пара резиновых перчаток, но и, как тонкая бу-
мага, с лица и со всего тела. Это последствие жара и ударной
волны. Тепловая волна сразу же вспучивает кожу пузырями, а
последующая ударная - срывает с пузырей кожу. Очевидцам
эти бродящие по устрашающе затихшему городу люди без
кожи кажутся ожившими привидениями. Утренняя переклич-
ка велосипедных звонков, суета улиц, скрип телег, смех школь-
ников, торопливая поступь прохожих - все эти шумы в мгно-
вение смолкли.
Там, где еще минуты назад переполненный трамвай со звоном
и грохотом вторгался в утреннее дорожное движение, теперь
безжизненно застыли оплавленные вагоны с обуглившимися
трупами на сиденьях. И никто не понимает, что же произо-
шло, никто не имеет ни малейшей идеи о том, что за смерто-
носная сила пронеслась по городу.
После волны жара и удара идет огонь. Множество деревян-
ных домов вспыхнули в массовых пожарах, загонявших людей в
реку. Скоро ее вода уже кишела от живых и мертвых - сотни
и тысячи искали в ней спасения. У многих из них были выжже-
ны губы, носы, уши.
Целые кварталы были снесены, словно скошены. Пара обго-
ревших домовых каркасов еще стоят, остальное же - груды
дымящихся обломков. Из 76 000 домов сохранилось лишь 6 000.
На улицах только трупы, сам город - сплошная пустыня, по-
крытая мусором и пеплом. Свидетельства очевидцев полны
апокалиптических сцен - убитый мужчина лежит на спине на
улице, но его пальцы продолжают гореть синим пламенем; за-
стывшая в угольную статую женщина с поднятой в полушаге
ногой, крепко сжимающая в объятьях ребенка; бежавшая к ре-
зервуару с водой мать, пытающаяся дать обожженную грудь
своему огненно-красному обожженному младенцу или же тот
стоящий под дождем абсолютно нагой мужчина, держащий в
ладони свое глазное яблоко.
Повсюду видны вздувшиеся опухшие трупы, из их ртов и носов
течет пена. Запах горелой плоти и гниения распространяется
повсюду в городе. Через два дня повсюду в городе груды трупов
начинают спешно собирать в большие кучи, так что вскоре ни-
кому уже неизвестно, кто где лежит. Случается, что в сбро-
Август 1945-го
149
шейных кучах трупов еще находятся живые, только поте-
рявшие сознание, но теперь очнувшиеся от жары повторного,
поддерживаемого разлитой нефтью всесожжения и посильно
пытающиеся выбраться из-под наваленных на них мертвецов.
Через два-три дня после взрывной вспышки уже кажется, что
смерть собрала свой урожай и на том успокоится. Кажется,
что непогибшие начинают идти на поправку. Но затем их со-
стояние снова ухудшается и число мертвых вновь продолжает
расти. Теперь багровые пятна высыпают у них везде на коже -
следствие подкожных кровоизлияний. Они теряют все волосы,
кровь идет у них изо рта и всех естественных отверстий, их
рвет и они исходят поносом. После тепловой и ударной волны и
огня теперь их терзает гамма-излучение.
Никто не может разобраться в этом массово проявившемся
синдроме. И потребуется некоторое время, пока немногочис-
ленные и изнуренные переработками японские врачи вообще
придут к мысли, что здесь они имеют дело с лучевой болезнью.
Еще никогда прежде население какого-либо города не подвер-
галось столь интенсивному воздействию столь смертоносной
дозы радиации. Эта столь же неизвестная, сколь невидимая
сила вызывает, по ее позднейшему названию, «атомную бо-
лезнь», относительно которой поначалу могут констати-
ровать лишь то, что она уничтожает большую часть белых
кровяных телец.
В 1945 году число мертвых оценивалось в примерно 140 000 -
пятью годами позже, с учетом позднейших жертв излучения,
так называемых хибакуся, это число вырастет до 200 000.
Эта бомбардировка непосредственно никак не повлияет на
установку японского руководства. Все линии связи разруше-
ны. 6 августа никто не дозвонится до столицы из разрушенной
Хиросимы. Лишь отдаленные станции наблюдения сообщат о
большом взрыве, который в Токио сочтут за взрыв склада бо-
еприпасов 2-й армии. Японские самолеты-разведчики не смо-
гут взлететь, поскольку все аэродромы Токио подвергаются
непрерывной бомбардировке.
26 июля 1945 года Соединенные Штаты, совместно с
руководимой Чан КайШи республикой Китай и Англией,
недвусмысленно потребовали у Японии немедленной капи-
туляции, в противном случае угрожая «опустошением Япон-
ских островов». «Альтернатива для Японии - это немедлен-
ное и полное уничтожение». Но «Потсдамская декларация»
не была всерьез воспринята Японией, считавшей вторжение
150 л,
\онь физиков...
союзников возможным только осенью и принявшая ультима-
тум лишь за очередной угрожающий жест.
Однако тон ее отказа отличала имперская надменность,
которая не могла не ожесточать американцев: «Правитель-
ство не находит значимой ценности в этой совместной декла-
рации и потому не видит иной возможности, как полностью
игнорировать ее и решительно сосредоточиться на победо-
носном завершении войны».
Сброс бомбы должен был показать обескураженному
японскому правительству всю серьезность «Потсдамской
декларации» и через шок побудить его к капитуляции. Кро-
ме того, это должно было стать предупреждением русским и
указанием всему миру, что вместе с бомбой Америка обрела
новый властный фактор.
В заявлении для прессы, представленном Белым домом
тем же 6 августа 1945 года, атомная бомба называется «вели-
чайшим в истории достижением организованной науки». Од-
нако сброс бомбы не является бесспорным и для некоторых
авторитетных американских военных. Так, Дуайт Д. Эйзенха-
уэр, только что как главнокомандующий Союзными силами
закончивший войну в Европе, считает сброс урановой бомбы
излишним. Когда Генри Л. Стимсон, американский военный
министр, спрашивает о его мнении, он называет два основания:
«Во-первых, японцы были готовы капитулировать, так
что не было никакой необходимости наносить по ним удар
этим ужасным оружием; во-вторых, мне отвратительно думать,
что наша страна первой применила такого рода оружие».
«Старик», как 55-летний Эйзенхауэр называет 77-лет-
него на тот момент Стимсона, в бешенстве от этого. «И я могу
это понять, - пишет далее Эйзенхауэр в своих воспоминани-
ях, - ведь ответственность, в конечном счете, лежит на нем,
поскольку именно он пробивал эти огромные затраты на бом-
бу; он, конечно, имел на это право и он был в этом прав. Но
все-таки это было ужасной проблемой».
Против использования урановой бомбы выступал и
Генри Арнольд, главком воздушной армии союзников в Япо-
нии, хотя и по совершенно иным соображениям. Честолюби-
вый Арнольд надеялся доказать, что его бомбардировщики
дальнего действия, стоившие огромных денег В-29, разрабо-
танные «Боингом», способны в одиночку поставить Японию
на колени. Уже 9 марта 1945 года их единственный авианалет
Август 1945-го
151
Два представителя различных культур. Слева - Джеймс Чэдвик, пер-
вооткрыватель нейтронов, сэр, руководитель английской Атомной ко-
миссии, во время своего визита в США; и Лесли Гроувс — руководитель
американского атомного проекта, создавший группу Алсос, чтобы за-
хватить, по возможности, все немецкие запасы урана и всех немецких
ученых из "уранового общества". Гроувс, который, в отличие от англий-
ских "бедных родственников", распоряжался огромными суммами - в
некоторые месяцы санкционируя траты до 600 миллионов долларов, -
настаивал на сбрасывании "специальной бомбы" на древнюю имперскую
столицу Киото, поскольку город оставался практически нетронутым и
можно было с большей однозначностью сделать вывод о рузрушитель-
ном потенциале оружия.
на Токио стоил жизни 80 000 жителей города, в котором за
три часа огненный океан уничтожил постройки на площади
в два раза большей, чем Хиросима и Нагасаки вместе взятые.
К моменту сбрасывания бомбы на Хиросиму 2/3 всех
крупных японских городов уже на 60% уничтожены, а Ар-
нольд как раз собирает формирование из более 1000 бомбар-
дировщиков, чтобы, нагрузив их 5500 тонн фугасных и за-
жигательных бомб, отправить его бомбардировать Кумагаю.
Стратегические бомбардировки японских городов зажига-
тельными, фосфорными, магниевыми и, наконец, напалмо-
выми бомбами настолько успешны, что бомбардировщикам
начинает не хватать городов и в июле 46-го генерал Спаатс
замечает, что «теперь придется переходить в железнодорож-
ное ведомство». Арнольд прилагает все усилия, чтобы его
войсковая авиация была признана самостоятельным родом
вооруженных сил, и опасается, что эта новая Бомба, дитя аб-
солютно иного духа (ganz anderen Geistes Kind), может пере-
черкнуть все его планы. Тем не менее, независимо от сбрасы-
вания Бомбы на Нагасаки, «обычные» бомбардировки япон-
ских городов продолжаются с прежней интенсивностью.
Уже до Хиросимы Япония была готова к капитуляции.
Она потеряла весь свой флот и задыхается в экономической
блокаде, пресекшей поставки нефти и сырья в страну. Амери-
ка господствует в воздухе, все большие города уничтожены,
конец уже обозримо близок. Однако по причине сложности
механизма принятия решений и многочисленности инстан-
ций согласования немедленная капитуляция Японии невоз-
можна. Чтобы провести требуемое решение Японии нужно
больше времени, чем Америка ей предоставляет. А японский
военный кабинет всё еще надеется на предложение лучших ус-
ловий капитуляции вследствие мирной инициативы Сталина.
Однако эти надежды рассеиваются в тот момент, когда
8 августа Советский Союз объявляет войну Японии, вводит
1,6-миллионную армию в Манджурию и нападает на Кури-
лы. Советский Союз был обязан сделать это по договору с
США. Несмотря на драматичные и трагические противосто-
яния Тэнно, императору Хирохито, удается-таки провести
свое решение. 15 августа 1945 года японский народ впервые
услышит в радиоэфире непривычный, высокий «голос Жу-
равля», когда Хирохито будет делать заявление о готовности
Японии принять капитуляцию.
Август 1945-го
153
Большинство заступников готовы согласиться с мно-
гочисленными жертвами среди мирного населения ради со-
кращения войны. Более того, уничтожение гражданского на-
селения в больших количествах и поразительное умножение
числа бездомных в некоторых случаях считают формой подо-
бающего наказания за ранее содеянное. По прогнозам, безвоз-
вратные потери среди американских солдат при осуществле-
нии вторжения на Японские острова составили бы около 200
000 погибших. А сброшенная Бомба не только закрепила бы
военный успех, но также обосновала бы перед Конгрессом за-
траты в сумме двух миллиардов долларов, пошедшие на осу-
ществление мегапроекта по ее созданию. К тому же - фактор
не последней значимости - плутониевая бомба должна была
ясно продемонстрировать Сталину, что баланс сил отныне
изменился.
Тысячи ученых, сотрудничавших в Манхэттенском
проекте, не могли быть особо расположены к протесту про-
тив применения Бомбы - ведь их многолетняя работа была
направлена именно на приближение этого момента. Отто
Фриш, племянник Лизы Мейтнер, находился в Лос-Аламосе,
когда поступает известие об успешном подрыве Бомбы. В ко-
ридорах лаборатории раздаются пронзительные вопли и то-
пот ног, затем кто-то распахивает дверь его кабинета, воскли-
цая: «Хиросима разрушена!» - предположительно, сто тысяч
погибших. Фриш, позднее вовсе оставивший атомную физи-
ку и переключившийся на изучение биологии, с отвращением
отмечает, что все бросились к телефонам, чтобы зарезервиро-
вать для вечернего празднования лучшие места в ресторане
отеля «Ла Фонда» в Санта-Фе.
Вскоре после этого Оппенгеймер в переполненной ауди-
тории дает волю своим чувствам в связи с триумфом. Один из
слушателей его выступления, молодой физик Сэм Коэн, вспо-
минает о том ликовании, что охватило всех, когда Оппенгей-
мер говорил, что «еще слишком рано, чтобы судить о послед-
ствиях применения Бомбы. Однако нет сомнений, что японцам
она, определенно, не понравилась. {Еще большее ликование.)
Он гордится свершенным и не скрывает этого. {Всеобщее ли-
кование.) Он жалеет лишь о том, что мы не успели изготовить
бомбу достаточно своевременно, чтобы применить ее против
немцев. {Здесь разразилась настоящая буря оваций)».
1D4 Ночь физиков...
Фарм-Холл, 6 августа
6 августа одаривает немецких «гостей» той мягкой лет-
ней погодой, что словно прописана для жизни в деревне. Как
и в предыдущие дни, приятная атмосфера неспешно текуще-
го послеполуденья распространяется по английскому поме-
стью в графстве Хантингдоншир.
Лауэ сидит над своей «Историей физики», Ган изучает
машинопись, Гейзенберг готовится к своему выступлению с
сонатой Бетховена, Багге штрихует виды Фарм-Холла в сво-
ем альбоме для зарисовок, Вайцзеккер, почитатель Штефа-
на Георге, наконец, обретает достаточный покой и сосредо-
точенность, чтобы приступить к написанию своего сонета о
Фарм-Холле, начинающегося следующим образом:
Mein Fenster ist bedeckt vom wilden Grün
Des Rosenstrauches, wuchernd bis zur Decke.
Kastanien schatten unsres Hauses Ecke,
Das Dorf verhüllend und der Menschen Mühn.
Der Rasen ist in Wind und Sonnenglühn
Täglicher Spiele abgemessne Strecke.
Den Weg und Blick begrenzt die Brombeerhecke.
Ich weiß nicht, welche Blumen jenseits blühnJ
Герлах внимательно осматривает розовые кусты, а из
дома доносятся приглушенные разговоры, перемежающиеся
шумом сталкивающихся бильярдных шаров. Вчера майор в
компании с несколькими «гостями» отправился на прогулку
в близлежащий лесок, где они неожиданно обнаружили на-
стоящие заросли шампиньонов. Только что повар объявил,
что сегодня к ужину в качестве закуски подадут омлет, начи-
ненный свежими обжаренными в масле грибами. Никто пока
не имеет ни малейшего предчувствия того, что несколько
следующих часов поставят под вопрос всю их жизнь и сам их
образ мысли.
Телефон в кабинете майора Риттнера зазвонит уже
после пяти. Из его управления в Лондоне ему сообщат, что
Америка только что взорвала атомную бомбу над японской
i Мое окно покрыто дикой зеленью
Розового куста, разросшегося до крыши.
Каштаны затеняют угол нашего дома,
Скрывая деревню и труды людей
Лужайка на ветру и в солнца блеске
Размерена рутиной ежедневной
Но путь и взгляд теснимы ежевики рядом
Что за цветы взрастают там, вовне?
Август 1945-го
155
военной базой. До того, как эта новость доходит до кабине-
та майора, она уже успевает пронестись над всем земным
шаром и прочертить разделительную линию между тем, что
было прежде и что последует теперь. Каждый услышавший
это сообщение навсегда запомнит то место и время, когда его
настигла весть об этом зловещем и потрясающем событии.
Майора инструктируют позаботиться о том, чтобы все задер-
жанные прослушали шестичасовой выпуск новостей на ВВС.
При этом он должен наблюдать за реакциями слушателей и
записывать личные впечатления. Под надуманным предло-
гом «гостей» просят покинуть их комнаты, чтобы техники
смогли проверить все микрофоны. К своему удовлетворению
они обнаруживают, что никто, очевидно, так и не удосужился
хотя бы единожды перевернуть гравюры и картины.
Когда некоторые из «гостей» снова возвращаются в
свои комнаты, чтобы освежиться перед ужином, майор Ритт-
нер на некоторое время остается на прослушке (mit dem
Gehörten) один. Затем он отправляется в комнату того задер-
жанного, кто, как никто другой, содействовал созданию пред-
посылок для произошедшего. «Майор постучал в мою комна-
ту - пишет Ган в своем ежедневнике, - зашел внутрь, держа
в руках бутылку джина и пару стаканов, и сообщил: только
что по радио озвучили заявление президента Трумена, что
американцы сбросили «атомную бомбу» на японский город.
Я отказывался в это поверить, но майор подчеркнул, что это
были не репортерские новости, но официальное сообщение
президента Соединенных Штатов. При мысли об этой новой
великой беде я чуть снова не сорвался».
От неожиданной, застающей его врасплох новости Ган
испытывает приступ слабости. Майор успокаивает его из-
рядным количеством джина, что позднее упомянет в своем
недельном отчете. После того как Ган снова приходит в себя,
они вместе спускаются в столовую к ужину. Когда Ган сооб-
щает присутствующим известие, в зале воцаряется тишина.
Растерянные, пораженно неверящие взгляды обращены на
него.
Вскоре звучат шестичасовые новости на ВВС, в кото-
рых, коротко и пока еще очень общо, сообщается, что Амери-
ка взорвала атомную бомбу «над японской военной базой»
тем самым продемонстрировав свой величайший военный
секрет. Слушатели отреагировали напряженным молчани-
ем. Худшие опасения, что связывали с выражением «атомная
156
Ночь физиков...
бомба», как кажется, воплощаются наяву. Означает ли это
конец всех войн или конец человечества - апокалипсис?
Проходит некоторое время, пока возбуждение не вы-
рывается наружу. Атомная бомба? Исключено! Именно тех-
ническая сторона сообщения была воспринята этим кругом
экспертов с величайшим скепсисом. Скрывающаяся за аб-
страктными числами жертв человеческая катастрофа пона-
чалу не обсуждается. Также в первые дни ни слова не гово-
рится о лучевой болезни. Потребуется какое-то время, чтобы
страдания многих десятков тысяч жертв, чье число растет с
каждым днем после взрыва Бомбы, начали осознаваться.
Опасность, исходящую от радиоактивных веществ,
первые поколения физиков недооценивали и не принимали
всерьез. Дважды лауреат Нобелевской премии Мария Кюри
стала первой известной жертвой радиации, также и ее дочь,
Нобелевский лауреат Ирен Жолио-Кюри, умерла вследствие
облучения; Отто Ган, годами хранивший в своей лаборатории
бумажный мешок с 50 килограммами урановой руды под соб-
ственным письменным столом, мог считать за благоволение
судьбы то, что сам он дожил до библейского возраста. Также
и в Хайгерлохе не было никаких устройств радиационной за-
щиты работающих там ученых. Когда американцы зашли в
их подскальный подвал и заметили это, то сразу поняли, что
немецкие попытки запустить реактор, наверняка, были безу-
спешными. В противном случае все сотрудники лаборатории
были бы уже мертвы.
Гейзенберг счел сообщение за пропагандистскую улов-
ку. Макс фон Лауэ уточнил, правильно ли он понял, что в
связи с Бомбой был назван «235-й» - т.е. расщепляемый
изотоп урана U-235. Ган подтвердил: «Да, 235-й». Все очень
хорошо понимали, что производство этого изотопа предпо-
лагает непредставимые по масштабности усилия. Лучше всех
это знал практик Ган. В 1939 году один из его сотрудников
потратил несколько месяцев, чтобы получить наконец ни-
чтожную долю миллиграмма этого редкого изотопа. А теперь
оказывается, что его употребляли тоннами?
Так же сложно было выделение и 94-го [элемента], т.е.
плутония. Вальтер Герлах роняет реплику, что для изготов-
ления бомбы потребовалось бы, как минимум, тонна этого
вещества - непостижимое количество. Ган еще раз подчер-
кивает, сколь чрезвычайно сложно производство 94-го - для
этого реактор должен работать годы. Если же американцы
Август 1945-го
157
действительно заполучили атомную бомбу, упрекает он как
химик присутствующих ученых-атомников, «тогда все вы -
второй сорт. Бедный Гейзенберг!». «Агнец божий!» - допол-
няет его фон Лауэ.
Все взгляды теперь устремлены на Гейзенберга. Он яв-
ляется неоспоримым авторитетом, от которого все ждут реша-
ющего ответа. Гейзенберг еще раз спрашивает, упоминалось
ли в радиосообщении слово «уран», и, услышав отрицание,
на какое-то время чувствует себя уверенным в своей принци-
пиальной оценке ситуации, согласно которой американцы не
могут оказаться способны на такое свершение:
«Тогда с атомами это не имеет ничего общего, но экви-
валент 20 000 тонн высоковзрывчатого вещества - это неслы-
ханно».
По-прежнему, никто из «гостей» Фарм-Холла ни мо-
жет, ни хочет представить себе, что американцы действи-
тельно могли оказаться способны тоннами производить рас-
щепляемый U-235, и Гейзенберг заключает: «Могу только
допустить, что какой-то американский дилетант, имеющий
очень приблизительное представление о сути дела, просто на-
говорил им: «Если ее сбросить, это будет эквивалентно 20 000
тонн взрывчатки», - ходя на деле это вовсе не так».
И снова Ган изливает свой мягкий сарказм на голову
главного теоретика немецкой атомной бомбы:
«В любом случае, Гейзенберг, все вы - лишь второй
сорт, и должны отойти в сторонку».
Гейзенберг добродушно подхватывает его тон:
«Совершенно согласен», - и в голосах обоих можно
распознать облегчение, что сами они не были непосредствен-
ными создателями этой уничтожающей бомбы. Ган пытается
дать нейтральное суждение: американцы, должно быть, опе-
редили их лет на пятьдесят. Гейзенберг же пока не желает
верить ни единому слову о происшедшем: «Только если бы
они потратили все свои 500 000 000 фунтов стерлингов на
разделение изотопов, это было бы возможно». «Боже правый,
- записывает в своем дневнике Багге, глубоко пораженный
этой озвученной в радиосообщении громадной суммой, - что
такое наши 15 миллионов рейхсмарок по сравнению с ними?»
Поначалу скептичен и Вайцзеккер: «Я не верю, что это
имеет какое-то отношение к урану».
Ган: «Должно быть, это была маленькая бомба - какая-ни-
будь ручная бомба».
158
Ночь физиков...
Гейзенберг: «Я готов поверить, что это могла быть ка-
кая-нибудь бомба под высоким давлением, но не верю, что
она имела какое-либо отношение к урану. Скорее, это был
химический состав, чудовищно увеличивающий скорость ре-
акции и мощность взрыва».
Вайцзеккер: «Полагаю, ужасно, что американцы сдела-
ли это. Полагаю, это безумие».
Гейзенберг: «Нельзя так сказать. С равным правом мож-
но сказать: это был самый быстрый способ окончить войну».
Ган: «Вот это меня и утешает».
Гейзенберг: «Я всё еще не верю ни слову из сказанного
о бомбе, но я могу и ошибаться. Вполне допускаю, что у них,
возможно, было тонн десять обогащенного урана, но уж ни-
как не 10 тонн чистого U-235». Гейзенберг делает предполо-
жения о том, что, возможно, американцы изобрели какое-то
новое взрывчатое вещество - с «атомарным водородом или
кислородом или что-то подобное».
Хартек подчеркивает, что задействована могла быть
только урановая бомба: взрывчатое вещество с атомарным
водородом или кислородом может, в лучшем случае, удеся-
терить действенность традиционных взрывчатых веществ, но
никогда не дотянет до названных 20 000 тонн. Герлах считает
сообщение недостоверным.
В таких смешанных - из ужаса, недоверия и вновь и
вновь вспыхивающего любопытства: что же это могло быть
на самом деле? - чувствах и в нервном напряжении они про-
водят время до «девятичасовых» новостей на ВВС. Теперь
сообщения достаточно конкретны, чтобы развеять все воз-
можные сомнения: это действительно был атомный взрыв
бомбы совершенно нового типа. И как бы эта бомба ни функ-
ционировала, ничто теперь не останется прежним.
Гейзенберг, еще три месяца назад убежденный, что без
немецкого исследовательского духа ключи к загадке атомной
бомбы обнаружить невозможно, чувствует себя одурачен-
ным и уязвленным. Он пытается разобраться в технической
стороне дела - как это было устроено. Когда выясняется, что
в порожденной атомным взрывом огненной топке за секунды
была сожжена сотня тысяч человек, физиков буквально па-
рализует. Первое применение открытия Гана оборачивается
мировой катастрофой. Обсуждение этого известия разбива-
ется на многие фрагменты - разговоры в гостиной и диалоги
Август 1945-го
159
в комнатах. И шесть британских специалистов по прослушке,
сидящие в наушниках по своим кабинетам, становятся сви-
детелями исторической ночи признаний, обвинений, срывов,
слез и последних самообманов.
Тем вечером Отто Ган чувствует себя особо виновным
- ведь именно он первым распахнул дверь в атомную эпоху.
До конца жизни он не перестанет упрекать себя в этом.
«Я виноват», - будет твердить он этой ночью, и уже
позже, много позже, Карл Фридрих Вайцзеккер в своих вос-
поминаниях об этой ночи признается, что за немногие из вы-
сказываний Гана «он действительно так полюбил его, как за
эти слова».
Других участников проекта разработки бомбы такие
угрызения совести, по крайней мере в ту ночь, не терзали;
особо не говорили и о жертвах. Сознательно или бессозна-
тельно, остальные также считали Гана невиновным, пусть и
первичным, зачинщиком этой беды и потому позаботились об
особой защите этого отмеченного судьбой. Когда перешли к
обсуждению деталей и упущений бомбардировок, Гейзенберг
свернул беседу словами: «Полагаю, нам следует воздержаться
от споров об упущенных возможностях. Кроме того, не следу-
ет усугублять положение для Гана». Вайцзеккер вторит ему:
«Положение Гана ужасно. Ведь он действительно это
сделал».
Хартек лучше схватывает общее настроение, замечая:
«Нам следует радоваться, что мы не знали больше - иначе
английская секретная служба покончила бы с нами. Давайте
сегодня просто порадуемся, что этого не произошло».
Внезапно разгорается дискуссия по кажущейся, скорее,
второстепенной теме, проявляющая неожиданные болевые
точки. Коршинг замечает об американцах, что они доказали
свою беспримерную способность к совместной работе, что
была невозможна в Германии. Каждый здесь обвинял другого
в некомпетентности.
Эта реплика вызывает горячие возражения Вальтера
Герлаха, руководителя «Уранового проекта», утверждающего
относительно «Уранового общества», что «невозможно пред-
ставить более интенсивного сотрудничества и большего вза-
имоуважения, чем в этой группе. Вы не можете говорить, что
кто-либо в ней винил другого в некомпетентности».
Когда Коршинг отвечает на это: «Конечно, неофици-
160
Ночь физиков...
ально», - Герлах взрывается. Он кричит: «И неофициально
тоже! Не возражайте мне! Многие здесь знают это».
На этом он умолкает, тогда как разговор продолжает-
ся. Как американцы смогли получить бомбу без «машины»,
т.е. без атомного реактора? Это переворачивает все прежние
представления. «Кажется, они произвели взрыв, еще не соз-
дав машины, и теперь говорят «в будущем мы построим ма-
шину»».
О том, что уже в 1942 году Энрико Ферми успешно за-
пустил цепную реакцию, в Фарм-Холле еще не знают. Но все
толкования теперь концентрируются на всё более проявля-
ющейся впечатляющей масштабности американских усилий.
Все начинают осознавать, несравнимость немецких инвести-
ций с американскими людскими и материальными вложени-
ями в атомный проект.
Гейзенберг упоминает, что лишь весной 1942 года им
впервые предоставили в распоряжение значительные сред-
ства, «после того как нам удалось убедить его [имеется в виду
министр образования Руст], что мы абсолютно удостовери-
лись в исполнимости задачи».
И признаёт: «Нам не хватило морального мужества
весной 1942 года предложить правительству отрядить 120 000
человек, чтобы только выстроить всё (nur für den Aufbau)».
Вайцзеккер: «Я считаю, причина того, почему мы не
сделали это, заключается в том, что уже по принципиальным
основаниям ни один из физиков не хотел это делать. Если бы
все мы желали победы в войне, то и мы сами оказались бы
успешными».
Отто Ган сразу же возражает: «Я так не считаю, но бла-
годарен за то, что мы оказались безуспешными».
На следующий день Вайцзеккер представит примеча-
тельное добавление к сказанному: «В истории останется, что
американцы и англичане строили Бомбу, тогда как немцы
при гитлеровском режиме создавали дееспособный реактор
(Maschine). Другими словами, в Германии при гитлеровском
режиме происходила разработка мирной урановой машины,
тогда как американцы и англичане разрабатывали это ужас-
ное оружие войны».
Те или иные причины собственного краха постоянно
всплывают в напряженном обсуждении той ночи. Одну из
принципиальных ошибок называет Хартек:
Август 1945-го
161
«Конечно же, мы не делали это должным образом. Мы
зациклились на первичности теории и второстепенности экс-
периментов и потом излагали маловразумительные форму-
лы. Мы не проводили эксперименты с необходимой настой-
чивостью. Если бы за эксперименты отвечал такой человек,
как [Густав] Герц, мы продвигались бы совсем иначе».
Когда Коршинг резюмирует: «Если не хватает муже-
ства, лучше сразу всё бросить», - Герлах чувствует себя непо-
средственно задетым.
«Не делайте постоянно столь агрессивных замеча-
ний!..» - в ответ на что слышит: «Но ведь ясно, что американ-
цы преуспели в этом лучше, чем мы!»
Вайцзеккер подхватывает тему:
«Даже если бы мы получили всё, что хотели, это ни в
коем случае еще не значило бы, что к сегодняшнему дню мы
продвинулись бы настолько же, как американцы и англичане.
Без сомнения, мы очень стремились к результату, но также
неоспоримо, что все мы были убеждены в том, что до конца
войны не успеем завершить работу».
Гейзенберг возражает: «Это не совсем так. Я бы ска-
зал, что сам был абсолютно убежден в возможности создания
нами урановой машины, и никогда не задумывался о том,
что нам придется изготавливать Бомбу, и в глубине сердца я
по-настоящему рад, что это был реактор, а не Бомба. В этом
я должен признаться». Вайцзеккер позитивно истолковывает
ошибочное решение Гейзенберга сориентировать работы на
поставляемую из Норвегии тяжелую воду: «Если бы ты хотел
сделать Бомбу, мы бы, скорее всего, более концентрировались
на разделении изотопов, а не на тяжелой воде».
Дискуссионные группы постоянно меняют свой состав,
равно как стремительно меняются выделяемые обсуждением
темы. Какие-то вопросы вовсе не получают ответа - и Ган по-
кидает собрание; Вайцзеккер не отступает:
«Я не считаю, что мы должны извиняться за то, что
оказались безуспешными, но мы должны признать, что сами
не хотели быть успешными. Если бы мы направили на дело
столько энергии, сколько американцы, и так же хотели бы
этого, как и они - разве мы не добились бы того же успеха,
что и они, пусть даже они и разбомбили наши фабрики». И:
«Можно сказать, что если бы немцы заполучили урано-
вую бомбу, это стало бы для мира большей трагедией. Только
162
Ночь физиков...
представьте себе, что мы уничтожили Лондон урановой бом-
бой и это не привело к окончанию войны, и даже если бы это
закончило войну, то очень сомнительно, оказалось ли бы это
чем-то хорошим».
Возражение Виртца о недостаточности имевшихся
запасов урана порождает фантастические вариации. «Нам
нужно было бы оснастить урановыми реакторами дальнема-
гистральные самолеты для проведения воздушно-десантных
операций в Конго или северозападной Канаде. Вследствие
военной операции мы бы захватили и удерживали эти терри-
тории и добывали бы сырье из урановых шахт», - набрасыва-
ет абсурдный сценарий по выходу из сырьевого тупика Вай-
цзеккер, чтобы потом добавить, что это было бы невозможно.
Гейзенберг заговаривает о былой угрозе сброса амери-
канской урановой бомбы на Дрезден. Где-то год назад один
мидовский чиновник сообщил ему об американской угрозе
сбросить Бомбу на Дрезден, в случае если Германия вскоре
не сдастся. После этого его спросили, считает ли он это воз-
можным, на что Гейзенберг с полной убежденностью ответил
«нет».
Когда Виртц замечает, что это «характерно - немцы
совершили открытие, но так и не использовали его; должен
сказать, я не думал, что американцы рискнут применить ее»,
- этим высказыванием он наносит последний укол Герла-
ху. Он покидает собрание, безмолвно отправляясь в свою
комнату. Через некоторое время оттуда до оставшихся до-
носятся громкие рыдания. Герлаха, бывшего уполномочен-
ного руководителя проекта по разработке ядерного оружия,
бьет истерический плач. Хартек и фон Лауэ заходят к нему,
чтобы утешить. По впечатлению майора Риттнера, Герлах
чувствует себя находящимся в безвыходном положении ге-
нералом побежденной армии, которому не остается ничего
иного, как послать себе пулю в голову. Его состояние тре-
вожное и нервическое, от будущего он не ожидает ничего
хорошего.
«Когда я брал на себя это [председательство «Урано-
вым обществом»] - объясняет он, - то переговорил с Гейзен-
бергом и Ганом и сказал своей жене: «Война проиграна и в
итоге, как только враг придет сюда, меня сразу же арестуют
и увезут». Сам себе я говорил, что сделал это только потому,
что это немецкое дело и что мы должны что-то предпринять,
Август 1945-го
163
чтобы защитить немецких физиков. Я ни на мгновение не за-
думывался о Бомбе, но говорил себе: если Ган совершил это
открытие, то давайте уж, по крайне мере, первыми использу-
ем его. По возвращению в Германию нас ждет ужасное время.
Нас будут считать теми, кто всё саботировал. Там нам недол-
го останется жить. Будьте уверены - в Германии окажется
много таких, кто скажет, что это была наша вина. Пожалуй-
ста, оставьте меня одного».
Вскоре к ним поднимается и Ган, чтобы утешить раз-
валивающегося Герлаха. Он спрашивает его, является ли
причиной его смятения то, что мы не изготовили урановую
бомбу?
«Или же Вы подавлены тем, что в этом американцы
оказались лучше, чем мы?»
«Да».
«Но вы ведь, определенно, не являетесь сторонником
столь негуманного оружия, как урановая бомба?»
«Нет. Мы никогда не работали над Бомбой. Я не ве-
рил, что ее возможно сделать так быстро. Но я думал, что мы
должны сделать всё мыслимое, чтобы открыть новые источ-
ники энергии и возможности для будущего. Когда первые
результаты показали, что при использовании метода с урано-
выми кубиками концентрация резко возрастает, я сначала пе-
реговорил с первым помощником Шпеера, до которого тогда
было невозможно дозвониться, неким полковником Гайстом,
а после этого Заукель спросил меня в Веймаре: «Что Вы хо-
тите сделать этими вещами?» Я ответил: «По моему мнению,
политик, в чьем распоряжении находится такая машина, мо-
жет достичь чего угодно». Где-то за десять или четырнадцать
дней до капитуляции Гайст мне ответил: «К сожалению, у нас
нет такого политика».
Герлаху трудно смириться с тем, что теперь Бомбу за-
получили американцы, и когда Хартек вновь заходит в ком-
нату, он окликает его:
«Скажите мне, Хартек, разве не печально, что другие
сделали это?» - на что Хартек, однако, отвечает:
«Я этому рад».
«Да. Но к чему тогда все наши труды?»
«Чтобы построить реактор, добыть элементы, опреде-
лять их атомный вес, получить масс-спектрографию и ради-
оактивные элементы, занимающие место радия».
164
Ночь физиков...
Опасения Герлаха, о будущих сложностях, и даже угро-
зах их жизни в Германии, определяют темы дальнейшей бесе-
ды трех физиков у него в комнате. Герлах допускает, что из-за
этой угрозы им, возможно, придется остаться в Фарм-Холле
еще на пару лет. Виртц боится, что их могут привлечь к не-
мецкому суду как ответственных за безуспешность проекта.
Ведь всё протекало отнюдь не так гладко, как это представил
Герлах: «Если немецкий суд будет досконально рассматри-
вать вопрос, почему в Германии успех не был достигнут, дело
может принять очень и очень опасный поворот. Если бы мы
начали должным образом уже в 1939 году и по-настоящему
вкладывались в работу, всё было бы в порядке».
Другие не разделяют этих его опасений. Гейзенберг,
напротив, не видит более никаких оснований, чтобы их далее
задерживали здесь, «поскольку они, очевидно, гораздо далее
продвинулись, чем мы».
Также и Ган чувствует, что его возвращение в Герма-
нию не будет сопряжено ни с какими опасностями. Позд-
нее Гейзенберг тоже навестит Герлаха в его комнате и меж-
ду ними состоится долгий разговор. Перед этим на вопрос
Гана, почему Герлах так взволнован, Гейзенберг объяснил
его особенное душевное состояние тем, что Герлах был един-
ственным из них, кто действительно желал немецкой победы.
Хотя он сознавал преступления нацистов и порицал их, он
чувствовал себя обязанным работать для Германии.
Гейзенберг, вновь вернувшийся к тому тезису, что «усо-
вершенствование» последнего опытного реактора сорвалось
из-за налетов на фабрику по производству тяжелой воды в
Норвегии, винит Гитлера в том, что «теперь изобретение Гана
отобрали у Германии», однако надеется, что концентрация на
урановых исследованиях даст шанс для сотрудничества.
«Полагаю, что это урановое дело (Uransache) обеспе-
чит англосаксам настолько огромное преимущество, что Ев-
ропа превратится в блок под англо-саксонским господством.
Вопросом остается то, сумеет ли Сталин одержать верх над
остальными, как это ему удавалось сделать в прошлом».
Герлах не может смириться с тем, что немецкая карта
оказалась бита, и продолжает размышлять о том, чем могла
бы стать Бомба в руках немцев тогда, когда угроза Бомбой
могла предрешить исход войны:
«Если бы Германия имела такое оружие, что выиграло
бы для нее войну, тогда Германия оказалась бы права, а все
Август 1945-го
165
остальные - нет; так вот - является ли то состояние, в кото-
ром сейчас пребывает Германия, лучшим, чем то, в котором она
оказалась бы в случае победы Гитлера?» Гейзенберг коротко
отрицает: «Полагаю, что нет», - и переходит к совсем другой
мысли. «Предположим, что Гитлеру удалось создать свою Ев-
ропу, но в этой Европе нет никакого урана - что тогда?»
Но той ночью говорят не только в сослагательном на-
клонении. Уже обозначаются контуры Холодной войны.
Фокусом размышлений оказывается не отдавший приказ о
сбросе Бомбы Трумэн, чей голос они слышали по радио, но
Сталин. Гейзенберг хотел бы знать, о чем думает и что делает
он в эти часы. Вайцзеккер не имеет никаких сомнений в том,
что у Сталина еще нет Бомбы. «Если бы американцы и англи-
чане были настоящими империалистами, они бы уже завтра
использовали ее против Сталина, но они не сделают это - они
будут использовать ее как политическое оружие. Конечно же,
это хорошо, но в итоге этот мир (Frieden) продлится лишь до
тех пор, пока и русские не получат ее [атомную бомбу], а за-
тем неизбежно последует война».
Это мнение разделяется большей частью присутству-
ющих, поскольку война между Америкой и СССР кажется
неотвратимой. Гейзенберг даже убежден, что произойдет «от
пяти до шести атомных войн». Сдвиг мировой истории огра-
ничивает и пространство выбора ученых. Гейзенберг замеча-
ет, что «даже при наличии желания, больше нет возможно-
сти перейти к русским». Он выступает за сотрудничество с
англосаксами, но вместе с тем, скорее, предпочтет работать в
России, чем умирать с голоду в Германии.
Сброс Бомбы также умаляет значение ученых. Вслед за
военным поражением приходит и горькое осознание научной
несостоятельности. Иначе, чем три месяца назад, когда члены
«Уранового общества» были убеждены, что американцы и ан-
гличане будут биться за них, теперь всех охватывает чувство
собственной бесполезности.
Отсюда и вопрос Виртца Вайцзеккеру - на что еще они
годны теперь, когда американцы уже преуспели в разделе-
нии изотопов? Вступает Гейзенберг с предположением, что,
поскольку они более не представляют опасности для амери-
канцев, их могут просто отпустить. «Более не представлять
опасности» еще не значит «более не представлять интереса»,
высказывается в этой связи Вайцзеккер, добавляя: «Выгля-
1ÖÖ Ночь физиков...
дит так, что они [американцы] прекрасно справляются и
сами». Гейзенберг вспоминает еще об их познаниях и опытах
с тяжелой водой - в надежде, что «возможно, они могут че-
му-то научиться от нас относительно тяжелой воды», - одна-
ко сразу же обрывает себя: «но вряд ли многому - они сами
всё знают».
Затем обсуждение касается другого аспекта немецких
неудач: «Проблема в том, что вся структура отношений меж-
ду учеными и государством в Германии была такова, что мы,
несмотря на свою 100-процентную заряженность на дости-
жение результата, встречали очень мало доверия со стороны
государства, так что даже если мы сами и хотели сделать это,
добиться этого на деле было бы нелегко».
Багге в своем дневнике не отступается от надежды,
что атомная энергия содействует тому, чтобы «человеческая
жизнь стала приятнее, прекраснее и, возможно, счастливее...
Для этого необходимо лишь, чтобы сами люди соответство-
вали этому развитию и в моральном отношении. И мы верим
в это». Он также записывает и слова фон Лауэ, сказанные им
в конце дня: «Когда я был юным, то хотел заниматься фи-
зикой и стать свидетелем всемирноисторических событий
(Weltgeschichte erleben). Занятия физикой мне удались, а то,
что я оказался и свидетелем всемирноисторических событий,
теперь, на склоне моих лет, я могу сказать наверняка». Такой
баланс жизни физика в ту эпоху. Уже час по полуночи, но
ночь еще не закончилась. Еще через час в дверь Багге стучат
- заходит фон Лауэ.
«Нам нужно что-то предпринять - я очень беспокоюсь
об Отто Гане. Известия его ужасно потрясли, и я опасаюсь
худшего». Они вместе заступают на вахту у дверей в комнату
Гана, прислушиваясь к происходящему внутри до того мо-
мента, пока не становится ясно, что Ган, наконец, заснул.
Дибнер и Багге тем вечером говорят не много. Но уже
глубокой ночью микрофон в комнате передает разговор,
представляющий их своего рода эпилог произошедшему.
Они обсуждают вопрос, что теперь с ними будет.
«Они не дадут нам вернуться в Германию. В противном
случае нас схватят русские (...) Если бы такой человек, как
Герлах, оказался бы с нами раньше, ситуация развивалась бы
иначе», - говорит Дибнер.
Август 1945-го
167
«В том нет вины Герлаха, он принял руководство слиш-
ком поздно. С другой стороны, совершенно ясно, что Гейзен-
берг не был правильным выбором для этой работы. Трагич-
но, но то, что Коршинг сказал Герлаху, — правда. Я имею в
виду, что слова Вайцзеккера о том, что мы вовсе не хотели,
чтобы проект удался, абсурдны. Может быть, это правда от-
носительно него самого, но не для нас всех. И Вайцзеккер не
был тем человеком, кто мог бы справиться с задачей. Гейзен-
берг не смог никого убедить, что всё дело зависит от разде-
ления изотопов. Вся деятельность по разделению изотопов
рассматривалась как второстепенная. Если говорить о моей
собственной опытной установке (...), то она была создана во-
преки желанию Гейзенберга. Вспомните слова Вайцзеккера
в Бельгии: Если они придут к нам, то мы прямо скажем, что
единственный в мире, кто может это сделать, это Гейзенберг
(...) Нельзя возлагать ответственность за неудачу на Шпее-
ра - ведь никто из наших ученых не справился с делом. Это
было невозможно, поскольку в Германии не было никого, кто
осуществил бы разделение урана».
Дибнер: «Они все потерпели неудачу. Вальхер и Герцог
хотели сделать установку, но им это не удалось».
На этом горьком резюме Дибнера записи прерываются.
На часах полвторого ночи и все «гости» уже улеглись. Микро-
фоны фиксируют лишь глубокие вздохи и редкие выкрики.
Временами - но чаще, чем обычно - из коридоров слышится
шум открывающихся и закрывающихся дверей. День, изме-
нивший всё, всё еще продолжается - во сне и в сновидениях.
168
Ночь физиков...
Нагасаки, 9 августа 1945 года, 11:02
Вторая «специальная бомба», подготовленная Америкой для
Японии, будет сброшена над Нагасаки через 75 часов после
«Малыша» - не дожидаясь японского ответа на представ-
ленный ультиматум. Разрушительная сила этой бомбы но-
вого типа, изготовленной на основе плутония, намного превы-
шает мощность урановой бомбы, которая разом оказывается
устаревшей. С виду неуклюжая, напоминающая сплюснутый
бейсбольный мяч бомба имеет взрывную силу эквивалент-
ную 22 000 тонн тротила. Управляемый 24-летним пилотом
Чарльзом У. Суини бомбардировщик Bock's Car и два самолета
сопровождения отправляются на задание с той же тихооке-
анской авиабазы Тиниан в 2 часа ночи по местному времени.
Целью бомбардировки является город Кокура, центр япон-
ской военной промышленности.
Суини имел предписание сбросить бомбу по визуальным ори-
ентирам, чтобы не промахнуться мимо военных заводов. Од-
нако над Кокурой была плотная облачность и от этой цели
пришлось отказаться. Затем выяснилось, что заклинило ручку
люка, открывавшую резервные емкости с авиагорючим, так
что бензина оставалось в обрез. В сложившейся ситуации нуж-
но было выбирать - либо избавляться от бомбы, сбрасывая
ее над океаном, либо попытаться сбросить ее над Нагасаки.
Когда бомбардировщик летит над Нагасаки, облака на пару
минут прореживаются. Суини решается в крайнем случае осу-
ществить подлет по радиолокационным данным, что значит
- точная бомбардировка цели не сможет быть осуществлена.
Бомба под названием Fat Man [«Толстяк»] будет, в конце кон-
цов, сброшена на плотно заселенную территорию города в 11:02
местного времени. Она детонирует на высоте 470 метров и в
радиусе одного километра уничтожает 80% всех зданий. Вы-
жили там лишь единицы. Два больших военных завода «Мит-
субиси» находятся непосредственно в сфере поражения бомбы
и оказываются уничтоженными. Огневого шторма не последу-
ет. Столб атомного гриба вознесется ввысь на 18 километров.
В центре города немедленно погибнут 22 000 человек, еще 39
000 - за последующие четыре месяца. Другие данные указы-
вают цифру в 70-80 тысяч погибших. Число пострадавшихся
оценивается в 74 909 человек.
Гейзенберг очень спешит, чтобы проработать массив
обрушившихся на них известий. Он уединяется и заявляет
на 14 августа 1945 года свой доклад, в котором он сформу-
Август 1945-го
169
лирует свое понимание предмета в свете недавних событий.
Плотно набранный, перемежающийся вкраплением формул,
этот доклад заполняет 18 печатных страниц. Центральным
для него является взорванный над Хиросимой тип бомбы с
обогащенным U-235 как взрывчатым веществом.
Гейзенберг изъясняется очень ясно и просто и, как ка-
жется, ведет диалог с самим собой. «Я хотел бы рассмотреть и
обсудить бомбу с U-235, исходя из тех методов, что мы ранее
уже использовали при создании нашего уранового реактора.
В этой перспективе выясняется, что во всех частных моментах
этой бомбы мы действительно можем очень хорошо разобрать-
ся. Я начну с того, что еще раз представлю сущностные харак-
теристики U-235. Полагаю, будет уместно коротко повторить,
что происходит в этой бомбе. Если в U-235 имеется нейтрон,
он немного перемещается и затем соударяется с ядром 235-го.
После этого с ним могут случиться две вещи. Либо оно упруго
отбрасывается, либо расщепляется. Если оно отбрасывается,
тогда расщепление может быть или упругим, или неупругим, и
тогда нейтрон отлетает в сторону на такой же или более низкой
скорости. Но никакого ущерба способности этого нейтрона к
дальнейшему расщеплению этим не причиняется. Так, через
какое-то время он соударяется с 235-м и расщепляет его. При
расщеплении вновь выделяется несколько нейтронов. С этими
нейтронами происходит то же самое и так протекает цепная ре-
акция. Если бы имелось произвольно много U-235, то, в любом
случае, цепная реакция продолжалась бы тогда произвольно
долго, поскольку каждый раз при расщеплении из одного ней-
трона возникали от 2 до 3 [вторичных]».
Доклад Гейзенберга - это своего рода монолог на от-
крытой сцене с выкриками из зала (фон Лауэ: «Я этого не
понял!»), вопросами и возражениями. Бросается в глаза, что
ключевые дискуссионные добавления и уточнения высказы-
ваются Вайцзеккером и Хартеком. Багге, Дибнера и Герлаха
практически не слышно. Гейзенберг охотно демонстрирует
свои кажущиеся неисчерпаемыми познания, от утверждения
к утверждению всё более восстанавливая свой непререкае-
мый авторитет. Кто здесь был в силах следовать его мысли,
поднимаясь в области, дотоле доступные лишь единицам?
Проходил ли кто-нибудь из них то глубинное введение в тай-
ны математики, что Гейзенберг получил у тайного советника
Зоммерфельда в Мюнхене и у Нильса Бора в Копенгагене,
170
Ночь физиков...
как и у Макса Борна в Гёттингене? Вайцзеккер? Возможно,
хотя Багге и Коршинг как-то, полные злорадства, подчерки-
вали равнодушие Вайцзеккера к математике, которому также
удивлялся и Гейзенберг. Или же Герлах - организатор, кото-
рому Дибнер тщетно пытался разъяснить разницу между ре-
актором и атомной бомбой? Лауэ? Он хорош в теории отно-
сительности, но атомная физика? А Ган? Этот добросовест-
нейший химик, знающий всё о радиоактивных веществах?
Он тоже не относится к числу теоретиков и тем более атом-
ных физиков. Уже Лиза Мейтнер останавливала его словами
«Ганушка, ты в этом не разбираешься. Это - физика», когда
дело доходило до математических расчетов в теоретической
физике. Хартек и Виртц - да.
Чем дольше говорит Гейзенберг, тем тише и тише
становится в зале. Лишь изредка раздается чей-то вопрос.
В своих воспоминаниях Виртц называет Гейзенберга един-
ственным из собранных в Фарм-Холле, «чьи тайные мысли
оставались непроницаемыми», но в тот момент создавалось
впечатление, что на мгновение ты становился свидетелем
того, что происходило в голове физика.
Когда Лауэ задает свой вопрос о том, не идет ли речь
в определенном случае об урановом газе, он инициирует у
Гейзенберга серию не желающих кончаться размышлений.
«Он сравнивал теорию чисел с баховским искусством фуги»,
- как вспоминает об этом Вайцзеккер.
На секунду прислушаемся. После того как Гейзенберг
описывает, что излучение проходит на скорости света сквозь
ядро (durch das Innere) урана, он делает вывод: «Итак, по за-
кону Стефана-Больцмана сквозь поверхность проходит, на
cm2 и за секунду, энергия s, где сигма s — это константа рав-
ная 5,8х10~5 Erg за секунду, на cm2 в четвертой степени (im
Grad4). Следовательно, интеграл по времени от поверхности
F единицы урана (Uranstücks), помноженный на sT4, должен
быть равен совокупной энергии, и этот интеграл по времени
при экспанциельном нарастании просто равняется...» — и да-
лее следует длинная формула. Гейзенберг вернулся и никто
из слушателей уже не расположен ставить под сомнение его
авторитет.
Однако доклад порождает вопросы. Ведь Гейзенберг
целый день противился признать, что над Хиросимой дей-
Август 1945-го
171
ствительно была взорвана атомная бомба. И чтобы понять
это ему потребовалось более недели времени, пока другие
ожидали его объяснения того, что же там собственно прои-
зошло. В 1939 году в своем заключении о возможностях при-
менения атомной энергии он разочаровывающим образом
сослался на представляющиеся непреодолимыми техниче-
ские сложности, которые будут множиться при практиче-
ском воплощении [проекта]. Если посмотреть на его другие
публикации того времени, то складывается впечатление, что
в этот период он отходит от исследований по физике бомбы
(Bombenphysik). Теоретические расчеты по серии испытаний
он поручает ассистенту Вайцзеккера Карлу-Хайнцу Хёккеру;
сами испытания вместо него проводит Виртц. Гейзенберг
больше занимается физикой элементарных частиц, теорией
ливня (Schauer-Theorie), космическим излучением, уделяя
всё меньше внимания ядерному расщеплению и физике бом-
бы. Гейзенберг - фундаментальный теоретик, и трудно отде-
латься от впечатления, что физика бомбы уже с самого начала
стала ему казаться скучной.
Но разве сам он с его ошибочными предположениями
не тормозил проект? Идея графита как модератора была от-
брошена, поскольку использование этого материала как тор-
мозящего вещества не удовлетворяло чисто теоретическим
положениям Гейзенберга. На практике же это оказалось оши-
бочным умозаключением, что и было доказано созданием в
Чикаго в 1942 году первого реактора с графитом как модера-
тором. Зато он нагрузил урановый проект проблемами с тя-
желой водой.
А разве не стало препятствием его представление о том,
что любая цепная реакция из-за сопутствующего всё больше-
го повышения температуры не может через некоторое время
не прерваться, в силу чего невозможной оказывается и атом-
ная бомба? Вайцзеккер сообщил это Манфреду фон Арденне,
с кем он был дружен. Это заблуждение, в которое впали и
Гейзенберг, и Вайцзеккер, может служить объяснением на-
стаиванию Гейзенберга на том, что в Хиросиме была приме-
нена конвенциональная, химическая бомба.
От своей идеи самопрерывающейся цепной реакции
Гейзенберг отказался. В Фарм-Холле он говорит о том, что за-
работавший реактор, после того как в нем оказывается достиг-
нута определенная температура, будет сам стабилизироваться.
172
Ночь физиков...
Практика доказывает обратное: без кадмиевых топливных
стержней, которые задействовал Ферми в успешном чикаг-
ском испытании для понижения немедленно подскочившей
температуры, реактор вышел бы из-под контроля, а в резуль-
тате ядро реактора расплавилось бы. Так что, если бы не об-
ретенные экспериментальным путем познания американцев,
многие из формулировок Гейзенберга так и остались бы туман-
ными и неточными. Например, Гейзенберг полагал, что при
осуществляющемся взрыве «растрачивается» («aufgebracht»)
весь высокообогащенный уран, и исходя из этого выстраивал
свои расчеты. На деле же во взрыве участвует лишь малая
доля материала. По оценке Бернстайна, в случае хиросимской
бомбы было необходимо 50 килограммов урана 235, чтобы
осуществилось полное расщепление одного килограмма.
Кажется, что, готовя свой доклад, Гейзенберг свер-
стал интенсивный курс по всем этапам разработки Бомбы
- от первых простых вычислений вплоть до самого взрыва.
Предположение о действительном или гипотетическом умно-
жении нейтронов, из которого следуют все дальнейшие умоза-
ключения, приводит его к расчету критической массы бомбы,
которая совпадает с соответствующими данными в газетных
сообщениях. Однако эти указания массы относятся к бомбе,
использованной в Нагасаки, - данные о том, сколько U-235
использовалось в хиросимской бомбе, никогда не публикова-
лись, но это количество может быть в 10 или 20 раз большим.
Такой специалист в этой области, как Эдвард Теллер,
ранее защитившийся у Гейзенберга, а позднее получивший
известность как «отец водородной бомбы», говорит об «уче-
нических ошибках», которые допустил Гейзенберг в своем до-
кладе. «Гейзенберг сделал ошибку! Но и я делал ту же ошибку
за несколько лет до того, как взорвалась атомная бомба. Это
была напрашивающаяся (natürlicher) ошибка. Мы поработали
над ней и через несколько недель ее исправили».
В письменной форме Теллер точнее разбирает эту
ошибку Гейзенберга: «Гейзенберг объяснял эффективное
функционирование атомной бомбы эмиссией излучения и
соответствующим замедлением при распаде (оболочки). Это
было ошибочным заключением, которое легко можно допу-
стить, если ты лишь недавно занимаешься Бомбой, но когда
его делает кто-то (столь авторитетный, как Гейзенберг) се-
рьезно, пусть даже в течении лишь пары недель, поработав-
Август 1945-го
173
Июль 1945-го: Сталин, Трумэн и Черчиль на Потсдамской конференции.
О чем думает Сталин? Как он отреагирует на атомную бомбу? Сохра-
няются ли еще договоренности держав-победительниц? Эти вопросы
занимали не только весь большой мир, но и постоянно всплывали в раз-
говорах в Фарм-Холле — ведь для его обитателей русские были потенци-
альными работодателями. В июле 1945 года Гарри Трумэн, новый пре-
зидент США - его предшественник Франклин Рузвельт умер 12 апреля
1945 года - проинформировал Сталина об успешном первом испытании
атомной бомбы, буквально несколько дней назад, 16 июля 1945 года, по-
дорванной на полигоне в Нью-Мексико. Это был предпоследний раунд пе-
реговоров, в которых участвовал Черчилль: 5 июля его консервативная
партия неожиданно проиграла выборы в нижнюю палату парламента,
так что с 28 июля его премьерское место должен был занять Клеменс
Эттли. По воспоминаниям Черчилля мы можем проникнуться тем пол-
ным ожиданий настроением, с которым посвященные в суть дела союз-
ники напряженно вглядывались в реакции Сталина. Уже до этого Чер-
чилль выступал против плана Советов по превращению захваченных
территорий в страны-сателлиты и насаждению в них коммунистиче-
ских партий, употребив также и выражение «железный занавес», кото-
рый опустился, - но никакой заметной реакции Сталина своими словами
он не вызвал. Теперь же у Запада был козырь, разыгрыванием которого
можно было загнать Сталина в рамки.
По окончанию конференции Трумэн в сопровождении своего переводчика
подошел к Сталину, чтобы проинформировать того о Trinity Test. Сви-
детелем той беседы были только из переводчики. Черчилль стоял в паре
метров от них и не мог особо следить за разговором. Позднейший нобе-
левский лауреат таким образом передает эту сцену всемирно-истори-
ческой значимости:
«Было чрезвычайно важно отследить эффект, который эта потрясаю-
щая новость вызовет у него [Сталина]. Я до сих пор вижу эту сцену, как
будто она имело место вчера. Новая бомба! Неслыханной взрывной силы!
Предположительно, решающая исход войны с Японией! Какая удача! Та-
ким было мое впечатление в тот момент, и я был уверен, что он не вполне
представляет всю значимость услышанного сообщения. Атомная бомба,
казалось, ничуть не отвлекла его от обычных забот и проблем. Если бы
он имел хоть малейшее представление о том, насколько революционизи-
руется тем самым мировое устройство, это, определенно, сказалось бы
на его реакции. Ведь не было ничего проще, чем просто сказать: «Боль-
шое спасибо за это сообщение о вашей новой бомбе. Естественно, я не
являюсь специалистом в технических вопросах. Могу ли я завтра утром
послать к вам моих консультантов по ядерной физике? »
Однако выражение лица Сталина оставалось радушным и безмятеж-
ным и вскоре разговор между двумя властителями подошел к концу.
Когда мы затем ожидали подачи наших автомобилей я оказался рядом
с Трумэном «Как всё прошло? - спросил я. - Он не задал ни единого во-
проса, - ответил Трумэн»».
Вместо того чтобы предоставить поджидающему Черчиллю возмож-
ность заглянуть в свою душу, Сталин, как кажется, - как из прагмати-
ческих соображений, так и из вежливости, - воспринимает сообщение
Трумэна с лицемерным порывом удивления, как если бы он не хотел «ис-
портить праздник» своему собеседнику. Трумэн не поведал ему ничего
нового - об успешном проведении Trinity Test Сталин давно уже был
проинформирован. Родившийся в Рюсселъхайме теоретический физик
Клаус Фукс, марксист, пошедший на контакт с советскими агентами
из идеалистических побуждений, передал им информацию о Манхэт-
тенском проекте. Этот ставший известным после своего разоблачения
в Англии «атомный шпион», осужденный в 1950 году к 14 годам заклю-
чения, принадлежал к узкому кругу избранных сотрудников, непосред-
ственно наблюдавших за проведением Trinity Test. Прирожденная подо-
зрительность и доходящий до параноидальной маниакальности страх
стать жертвой направленной кампании по дезинформации препят-
ствовали тому, чтобы Сталин с должным вниманием отнесся к этим
предпринимаемым Америкой усилиям. Но после Хиросимы его и совет-
ский генштаб настигла-таки тяжесть познания того, что ось прежне-
го соотношения сил оказалась смещена одним этим ударом. Советский
Союз оказался поставленным перед свершившимся фактом и был не
способен дать адекватный ответ на продемонстрированное всему миру
превосходство американских военных технологий. Станут ли они после
победоносного окончания войны в Европе вообще придерживаться изна-
чально согласованного разделения сфер интересов?
«Хиросима изменила мир. Равновесие оказалось нарушенным. Сделайте
Бомбу - она убережет нас от великой опасности», - приказал Сталин...
На востоке Советского Союза трудом сотен тысяч русских заключенных
и военнопленных были построены заводы и так называемые «атомные го-
рода», в которых тысячи высококвалифицированных ученых, инженеров
и конструкторов, трудились над тем, чтобы атомная гонка за США ока-
залась успешной. В Германию была послана делегация советских ученых,
чтобы завербовать там специалистов для советского атомного проекта.
В «золотую клетку» удалось завлечь целый ряд немецких ученых, таких
как Манфред фон Арденне, Густав Герц, Николаус Риль, Петер Адольф
Тиссен, Макс Фолъмер, Хайнц Позе. Им не пришлось раскаиваться в этом.
Обеспеченные высоким жалованием, почетом и уважением и всяческими
материальными благами, они содействовали тому, что в конечном итоге
и Советский Союз в 1949 году получил Бомбу.
Узким местом в создании советской Бомбы была незначительность за-
пасов урановой руды в самом СССР. Сами того не подозревая и не желая,
США сами помогли решить эту проблему. Оставив уже захваченные
американскими войсками области Тюрингии и Саксонии, США неожи-
данно предоставили русским доступ к богатейшим в Европе урановым
ресурсам. Первоначально Советы рассчитывали получить, в лучшем слу-
чае, сотню тонн урановой руды из этих считавшихся скудными или ис-
черпанными рудников. То, что в результате добыча руды, вывозившейся
из Тюрингии и Саксонии в Советский Союз вплоть до 1991 года, составит
220 000 тонн, что поставит крест на изначальных надеждах на созда-
ние англо-американской монополии на урановую руду, предсказать тог-
да было совершенно невозможно.
ший над проблемой, - я рассматриваю это как убедительное
доказательство того, что Гейзенберг по-настоящему не вкла-
дывался в разработку Бомбы».
Через много лет Хартек, уже давно и успешно рабо-
тающий в Америке, опишет обусловленный невежеством и
самомнением врожденный дефект, содействовавший кра-
ху уранового проекта. По его представлению, Гейзенберг,
Вайцзеккер и другие мнили, что только они и никто боль-
ше в мире способны найти нужные решения. Это была одна
из ошибок, вторая же - их вывод: «Поэтому никто [кроме
них] не должен этого делать в Германии. Т.е. делать это мо-
гут только они. Они переоценили себя не только в масштабах
Германии, но и вообще себя переоценили. Уже где-то в 1942
году я совершенно правильно предсказал, что, если нужно
сделать реактор меньшим по размеру, следует обогащать уран
центрифугами. Они категорично отказались от этого. Они на-
стаивали на тяжелой воде. Они были очень странными, эти
люди. Заметьте, насколько они вообще не чувствовали про-
блему (kein Gefühl für die Sache hatten) (...) Откуда это у них?!
Столь недопустимо самонадеянно с их стороны».
15 августа, через день после доклада Гейзенберга, со-
юзники празднуют VJ Day, День победы над Японией. В этой
связи транслируется приветственная речь английского короля,
выслушиваемая задержанными с большим интересом. День
окрашен разделяемым всеми чувством облегчения относитель-
но окончания войны также и в Азии. Когда после речи монарха
на ВВС звучит английский гимн, все немцы встают. Этот, как
кажется, случайный и малозначительный момент для англичан
становится одним из четырех происшествий, особо обозначен-
ных ими в их отчетах за период с 8 по 22 августа. Что они об
этом думали - мы не знаем. Задержанные представители воен-
ного противника, чья страна еще менее чем полгода назад яв-
лялась ближайшим союзником теперь побежденной Японии,
поднимаются в честь одержанной над ней победой? В скупой
протокольной записи неодобрение этим вставанием проявляет-
ся лишь косвенным образом - одним наречием: немцы встали
«смирно», rigidly, - обозначено там. Немецкие академические
ученые, никогда не служившие, стоят смирно? Для присутству-
ющих английских офицеров и охранников это еще один повод
для размышлений о загадочном немецком характере.
I/O Ночь физиков...
Меморандум десяти
После атомной бомбардировки Хиросимы английские
газеты наводнили сенсационные сообщения о Бомбе. Лизу
Мейтнер именовали «еврейской матерью атомной бомбы»
и чествовали в статьях с такими названиями, как «Еврейка
нашла ключ», тогда как о Гане практически не упоминали.
Искажающие реальность сообщения о сотрудничестве «фар-
мхольцев» в работах над немецкой Бомбой беспокоили за-
держанных, которые надеялись на возможность запрета на
публикацию такого рода утверждений в английской прессе
в будущем.
Возмущенные физики предложили майору Риттнеру,
чтобы они для прояснения этой ситуации составили мемо-
рандум, в котором изложили бы характер деятельности чле-
нов «Уранового общества» во время войны. Предполагалось,
что по его составлению все подпишут этот документ.
Предложение было подхвачено, однако опубликованной
позднее версии меморандума предшествовали горячие дис-
куссии. В английском недельном отчете, предлагавшем
резюме протоколов прослушки, сообщалось, что «Виртц,
Вайцзеккер, Дибнер, Багге и Коршинг (...) поначалу не хоте-
ли подписывать, но потом Гейзенберг переубедил их».
8 августа меморандум был готов - хартия послевоенной
легенды об исследованиях, направленных исключительно на
мирное использование ядерной энергии. От предшествующих
дискуссий и противостояний не осталось ни следа. «В связи с
сообщениями в прессе о якобы работах над атомной бомбой в
Германии, отчасти содержащими некорректные данные, пред-
ставляется должным коротко описать ход работ над урановой
проблемой». В нейтральном (unverfänglich) и дистанцирован-
ном изложении дело предстает таким образом:
«1) Расщепление атомного ядра урана (...) стало ре-
зультатом чисто научных исследований, не имевших ничего
общего с практическими целями. Лишь после их публикации
в нескольких странах почти одновременно было открыто, что
расщепление делает возможным цепную реакцию атомного
ядра, вследствие чего открывалась возможность и техниче-
ского использования ядерных энергий.
2) В начале войны в Германии была собрана группа ис-
следователей, перед которыми была поставлена задача изу-
Август 1945-го
179
чения практической используемости этих энергий. В конце
1941 года научные изыскания пришли к выводу о возможно-
сти использования ядерных энергий для производства теп-
ла и тем самым для приведения в действие машин. Вместе с
тем представлялось, что на тот момент Германия не обладала
необходимыми техническими возможностями, обусловлива-
ющими изготовление Бомбы. Поэтому дальнейшие работы
группы сосредоточились на проблеме создания реактора, для
чего, помимо урана, была необходима тяжелая вода.
3) Для производства большего количества тяжелой
воды были усовершенствованы мощности фабрики Norsk
Hydro в Рьюкане. Осуществленные сначала командой под-
рывников, а затем британской авиацией (RAF) нападения на
фабрику остановили это производство в конце 1943 года.
4) Одновременно с этим сначала во Фрайбурге, а затем
в Целле были предприняты попытки заместить использова-
ние тяжелой воды через обогащение редкого изотопа U-235.
5) Сначала в Берлине, а затем в Хайгерлохе
(Вюртемберг) с использованием остававшихся запасов тяже-
лой воды были продолжены попытки получения энергии. К
концу войны эти работы продвинулись настолько, что уже в
скором будущем можно было рассчитывать на создание энер-
гопроизводящей установки».
В приложении к этим тезисам давались пояснения, в
том числе и такие: «По вопросу об атомной бомбе следует
констатировать, что нижеподписавшимся ничего неизвест-
но о заслуживающих внимания исследованиях по урановой
проблеме каких-либо других групп в Германии». Или же при-
мечание о том, что производство тяжелой воды в Рьюкане
было «увеличено до 220 литров в месяц в результате задей-
ствования разработанных в Германии диффузионных печей
(Austausch-Öfen). Или: «Разделение изотопов в большом
масштабе не предпринималось». И: «Количество привлечен-
ных к работам людей (ученых, вспомогательного персонала
в институтах и на производстве) ни на одной фазе осущест-
вления проекта, предположительно (wohl), не превышало не-
скольких сотен».
Гейзенберговский набросок меморандума содержит
корректуры, сделанные рукой Герлаха. Можно с уверенно-
стью предположить, что ни одна английская газета не удосто-
ила бы вниманием это сглаживающее острые углы заявление
loi/ Ночь физиков...
для прессы, в котором также дистанцирующим образом ука-
зывается и на то, «что профессор Мейтнер уже за полгода до
открытия (расщепления ядра) покинула Берлин и не была
причастна к самому открытию». Причина, по которой Лиза
Мейтнер оставила Берлин, не указывается.
Также в меморандуме не упоминаются неоднократные
указания Хартека и Грота на ядерные взрывчатые вещества;
докладная о трансуране, представленная Вайцзеккером в
Управление вооружениями сухопутных сил в январе 1940 года;
докладная по ядерной энергии, представленная Дибнером в
то же Управление вооружениями в январе 1942 года, как и до-
клад Гейзенберга, сделанный им в 1942 году для Имперского
совета по исследованиям и Управления вооружениями.
Эта версия событий перетолковывает растущее с кон-
ца 1941 года осознание того, что «для промышленного произ-
водства ядерного оружия не хватит ни мужества, ни средств»,
в добровольное самоограничение, якобы вследствие которо-
го все усилия были направлены на создание энергопроиз-
водящего уранового реактора. Затем эта направленность, в
противопоставление американской, истолковывалась как
проявление особого миролюбия или даже как сопротивле-
ние режиму. Такая интерпретация определяла ставший рас-
хожим в ФРГ образ ядерной физики при Гитлере вплоть до
появления одного документа. Обнаружил его Райнер Карлш,
которому также принадлежат интересные выводы относи-
тельно последних попыток Дибнера создать и протестиро-
вать атомное оружие. Карлш отыскал этот документ в Архиве
президента Российской Федерации. По его предположению,
он относится к весне 1941 года и описывает «Метод экспло-
зивного производства энергии и нейтронов на основе расще-
пления элемента 94».
«По количеству высвобождаемой энергии на единицу
веса - говорится в нем - это взрывчатое вещество превзойдет
любое другое, примерно, в десять миллионов раз». Автором
изобретения в заявке, направленной в мюнхенское отделение
Имперского патентного ведомства, значится «г-н доцент д-р
К. Ф. фон Вайцзеккер». Заявляемым изобретением был метод
изготовления плутониевой бомбы. Неужели Вайцзеккер уже
забыл об этом в Фарм-Холле? И что бы произошло, если бы
действительно удалось успешно скоординировать все те мно-
гие идеи и таланты, что были причастны «Урановому проекту»,
если бы удалось создать эту бомбу «специального действия»?
Август 1945-го
181
Визит англичанина
Новость о предстоящем визитере из Лондона, о кото-
рой через несколько дней оповестили сокрытых от внешнего
мира физиков, стала для них маленькой сенсацией. Первый
с момента их прибытия в Фарм-Холл научный контакт с
коллегой извне. Посетить их собирался физик сэр Чарльз
Гэлтон Дарвин. Сын математика и внук естествоиспытателя,
Дарвин принадлежал одной из виднейших научных дина-
стий Англии, сам же он, будучи еще молодым человеком, уже
в 1910 году начал работать над атомной физикой у Нильса
Бора и Эрнеста Резерфорда.
Ныне 57-летний, во время войны он сыграл важную
роль в качестве координатора проекта создания атомной
бомбы союзников. Т.е. предстоящий визит был чем угод-
но, но не «дружеским визитом». Он подчеркивает интерес
Великобритании к немецким ученым. Ресурсы страны огра-
ничены, а будущее Европы немыслимо вне сотрудничества с
Германией. Дарвин собирается прозондировать поле возмож-
ного взаимодействия и подконтольного распределения обла-
стей исследований.
Как отмечает протокол дня, он прибывает как раз к чаю.
Оснащенный знаниями, добытыми еврейскими, главным об-
разом - венгерскими, эмигрантами, он, подобно благожела-
тельному доктору, начинает опрос Гейзенберга и Гана. Когда
Гейзенберг описывает различные методы, которые опробыва-
лись в Берлине с целью ускорения слабообогащенного изото-
па 235 посредством нормальной воды, Дарвин уточняет:
«Вы тогда думали достичь примерно 400 градусов (400
Grad) - что-то в этом роде?»
Гейзенберг: «Да. Но основной сложностью была кор-
розия урана (...) Мы попробовали пару проектов для усовер-
шенствования процесса (Sache)».
«Вы действительно попробовали какие-то из них (...)
или только беседовали об этом?»
«Вы много размышляли о 94-м?»
Вновь и вновь задаются вежливые, но определенные
уточняющие вопросы.
При этом у Дарвина всё или белое, или черное.
Дознаватель (Kundschafter), в его случае воплощающий тра-
дицию английской науки, привозит с собой два подарка, наи-
182
Ночь физиков...
лучшим образом подобранных для интернированных кол-
лег. Словно в вознаграждение Гейзенбергу за его большой
доклад, Дарвин вручает ему британскую «Белую книгу» по
атомному -проекту американцев, содержащую всю имеющу-
юся информацию по плутонию и методам разделения. На
момент передачи подарка Гейзенбергу и компании в Англии
имеется лишь еще один экземпляр этой справочной «Белой
книги». Более обширное издание планируется к выходу в
Америке. Отто Ган получает написанную Э.С. Ив (A.S. Eve)
биографию Эрнеста Резерфорда - напоминание об исследо-
вателе, в чьем институте в Канаде Ган как молодой докторант
некоторое время работал.
Через несколько дней Фарм-Холл посещает еще один
их коллега. Абсолютно спонтанный визит, как сообщает
Патрик Блэккет, который был очень удивлен тем, что дол-
жен снова увидеться со своим старым другом Гейзенбергом.
Военный курьер подъехал на мотоцикле к его коттеджу, ког-
да он завтракал, и попросил поехать с ним в Лондон. Там
больше не знали, что следует далее делать с «гостями».
«Своего пика комедия достигла, когда в Лондон по-
звонил генерал Гроувс, чтобы предложить две возможности:
Лондон либо объявит «гостей» военнопленными, P.O.W.,
либо, другой вариант, предложит им работу в британских
университетах. Блэккет же, напротив, придерживался мне-
ния, что все они должны вернуться на свои университетские
места в Германию. Лондон был против этого предложения,
поскольку опасался их похищения русскими. Но некоторые
сотрудники британской секретной службы не видели в этом
ничего плохого, поскольку немцы настолько отстали в своих
исследованиях, что похищение любого из них неизбежно за-
медлило бы русских в изготовлении бомбы».
Между Блэккетом и Гейзенбергом происходит разго-
вор, выказывающий границы немецкого уранового проекта.
Получив в последние дни дополнительную информацию
из газетных публикаций и ознакомившись с подаренной
Дарвиным книгой - а это был так называемый Smyth Report,
- Гейзенберг теперь считал, что вполне разобрался с тем, как
это сделали американцы.
«В принципе это очень простая физика; сама проблема
имеет промышленный характер. Для Германии вообще было
невозможно сделать что-то таких масштабов. И в некотором
Август 1945-го
183
отношении я рад, что это не было возможно, поскольку иначе
всё было бы ужасно для нас (...) Мы были заинтересованы в
создании некого [уранового] реактора, а не Бомбы (...) Ведь
мы думали, что, возможно, сможем с много меньшими про-
мышленными затратами построить небольшой [урановый]
реактор, который производил бы нам энергию». Таким об-
разом Гейзенберг отклоняется от легенды, согласно которой
немецкие ученые объединились в саботаже работ над Бомбой
для Гитлера.
«Честно говоря, никаких тайн нет, - сказал Блэкетт, -
есть лишь пара приемов. Можно знать рецепт приготовления
омлета, но это еще не значит, что он у тебя непременно полу-
чится. Нет никаких научных тайн».
Ночь физиков...
Бабье лето в Фарм-Холле
Повседневность и скука
Высшей точкой дня для десяти интернированных не-
мецких ученых являются их общие встречи, на которые все
собираются в столовой вечерами. Иногда для улучшения
английского «гостей» майор Риттнер читает вслух «Оливера
Твиста» Чарльза Диккенса. Дискуссии после ужина, сопро-
вождаемые бриджем и пивом, нередко затягиваются до полу-
ночи. На них постоянно присутствуют оба офицера, пристав-
ленные к «гостям» английской секретной службой.
Время от времени задержанным дозволяется прогулка
по окрестностям. Нетронутая войной сельская Англия, как
кажется, всё еще дышит мирной атмосферой романов Томаса
Харди. «Гости» заходят в увитые плющом старые церкви,
использующие для своего внутреннего убранства, как свое-
го рода картины, крышки от древних саркофагов, и прогу-
ливаются по погруженным в грезы кладбищам, обойденным
следами войны. Даже Виртц поддается очарованию этой ат-
мосферы. Позднее он с благодарностью вспоминает, что там
он смог познать и красоту страны, и приятные стороны ее
обитателей. Он увидел окружающую свой королевский дом
Англию как «очень европейскую, в лучшем смысле этого сло-
ва». И: «Политические противоречия были схожими с наши-
ми, но гораздо более мягкими и сбалансированными».
Однако первые впечатления, скорее укрепившиеся,
чем изменившиеся в последующие месяцы пребывания в
Англии, не предопределили для него выбор в пользу этой
страны: «Она слишком застыла в традиции, слишком связа-
на ею, в целом очень хороша, но не слишком предрасполо-
жена к развитию (...) То же верно и относительно различных
(английских) усилий в области атомной энергии, с которыми
мы познакомились позднее. Хорошие ученые и прекрасное
оборудование здесь имеются. Тем не менее именно в харак-
тере разработок по атомной энергии проявлялось то, что мне
недоставало в Англии. Скорее бессознательно, но тем более
принципиально вектор наших позднейших разработок по
проблеме ориентировался на американскую модель. Сначала
мы это даже не осознавали, но уже предчувствовали».
185
Перемены в монотонной жизни в Фарм-Холле были на-
стоятельно желаемы. Жалобы на зубную боль легко станови-
лись поводом для поездки в Лондон. С принимающего врача
взяли подписку о неразглашении, а имена пациентов были
заменены цифрами - от «профессора 1», к «профессору 2» и
так до «профессора 10».
Основным предметом беспокойства задержанных те-
перь стали их семьи. Недельные задержки в поступлении
новостей от домашних тревожили их. Официальные визиты
из Лондона или Вашингтона становятся напряженно ожида-
емыми событиями. Однако связываемые с ними ожидания не
исполняются, что приводит к новым разочарованиям. Багге
пишет в своей хронике:
«Каждый вечер в течение многих часов продолжаем до
отупения играть в бридж».
Когда Дибнеру приедается его чтение «Графа Монте-
Кристо», он часами играет с Коршингом в «хохпинг» - приду-
манный ими вариант пинг-понга, в котором запрещено каса-
ние шариком стола; даже фон Лауэ, в конце концов, заскучал
настолько, что начал спрашивать окружающих, чем бы ему
заняться. Кто-то спасает его предложением подготовить до-
клад о сверхпроводниках. Также «до ломоты в плечах» игра-
ют в бильярд. Герлах предается своей садоводческой страсти,
выслеживая все, даже самые маленькие, розовые бутоны для
украшения курируемых им двадцати ваз, в оставшееся время
углубляясь в «Магнетизм».
По мнению Багге, самым нормальным из всех пока
остается Отто Ган, хотя и возникает чувство, что «мозги уже
начинают закипать» и у него. Он пишет свои воспоминания,
именуемые им «Мемороидами», читает книжки типа «Алисы
в стране чудес» и по-прежнему практикует свои 3-4-кило-
метровые «длительные пробежки». Однако качество его не-
сколько чудаковатых остроумных историй, так называемых
«коктейлей», между тем ухудшается.
В отличие от других, только Вайцзеккеру, как кажется,
в Фарм-Холле живется всё лучше. Здесь, где его не беспокоят
ни материальные заботы, ни нужды внешнего мира, он обре-
тает досуг, чтобы снова отдаться своим долго подавляемым
устремлениям. «Честно говоря, я был бы совсем не против
остаться здесь еще месяцев на шесть. О нас заботятся просто
сказочно», - скажет он ближе к концу их пребывания в Фарм-
Холле. Своей жаждой знаний и философскими устремлени-
186
Ночь физиков...
ями он не на шутку тревожит Гана. Сам Ган, предпочитаю-
щий профессионально относить себя к химикам, является
трезвым и строгим эмпириком, которого Бог, по его словам,
наградил даром ясности. Те разнообразные философские и
исторические штудии, в которые погрузился Вайцзеккер
- в тот момент как раз озабоченный подготовкой доклада о
Шекспире и других английских поэтах, - представляются
ему довольно странным занятием.
«Я сам со своими специальными познаниями, ориенти-
рованными лишь на работу с препаратами, всегда чувствовал
себя лишь аутсайдером. Студентом я недостаточно изучил
физику и математику, а позднее занимался лишь радием и
радиохимией. Собственно, я был довольно «примитивным»
Нобелевским лауреатом».
В начале ноября задержанным («Detainten») разре-
шили написать еще по одному письму к Рождеству. Уже 8
сентября еженедельная хроника отмечает, что посещение
Фарм-Холла Блэккетом «(погрузило) «гостей» (...) в ра-
достное и дружелюбное настроение, поскольку после этого
визита Блэккета они стали ожидать скорого возвращения в
Германию».
Гейзенберг использует повод, чтобы выразить свое не-
довольство американцами, которые обещали позаботиться о
его семье. Лишь три недели назад он получил первое за весь
период интернирования письмо из дома: «Моя жена даже не
могла написать мне о болезни моей матери. Так что я даже
не смог повидаться с ней до ее смерти. И даже после того,
как она умерла, я не получил от моей жены никакого письма.
Оно дошло до меня лишь через два месяца. Полагаю, следует
все-таки предпринять что-либо, чтобы убедиться, есть ли у
них еда, или нет».
Но Гейзенберг, по крайней мере, может воспользовать-
ся неожиданным козырем. Его шурин, Э.Ф. Шумахер, стар-
ший брат его жены Элизабет, еще во время своего обучения
в Оксфорде по стипендии Родса узнал и оценил Англию. С
отвращением восприняв рост антисемитизма в Германии,
в 1936 году, в возрасте 25 лет, он снова уезжает оттуда. В
отличие от своего знаменитого зятя, он не хотел «идти на
моральные компромиссы». Теперь Шумахер стал одним из
авторитетных экономистов Англии. Джон М. Кейнс перенял
ряд его идей по реорганизации системы валютных расчетов,
Бабье лето в Фарм-Холле
187
что были учтены в Бреттон-Вудских соглашениях, а побе-
дившая на выборах лэйбористская партия под руководством
Клемента Эттли обхаживала его как экономического совет-
ника. Блэккет лично знал Шумахера, часто бывавшего у него
в гостях, и Гейзенберг узнает от него, что Шумахер носит аме-
риканскую униформу и работает в Bombing Research - бюро
по документации всех бомбардировок Германии. Блэккет
также считает, что более нет причин для ограничения корре-
спонденции. Гейзенбергу разрешают позвонить его шурину, и
от него он получает первые успокаивающие новости о поло-
жении в американской зоне, в которой находится и Урфельд.
С начала осени официальный отчет отмечает усиление
духовной апатии у задержанных: «Еще одна спокойная неде-
ля. Гости становятся всё более вялыми; они даже перестали
проводить коллоквиумы. И никто из них, по словам Виртца,
больше не имеет амбиций к научной работе».
На фоне меланхоличных и мрачных настроений вновь
возрастают прежние опасения. Большее значение придается
слухам. Всех будоражит визит Чарльза Франка, бывшего со-
трудника Института об-ва кайзера Вильгельма, поскольку он
высказывает мнение, что, при определенных обстоятельствах,
им придется задержаться здесь еще лет на пять.
А если он прав? Гейзенберг пускается в пессемистиче-
ские просчеты их положения. «Следует ясно понимать - счи-
тает он, - что в Америке, определенно, имеется ряд высокопо-
ставленных хищников (hohe Tiere), которые скажут, и, исхо-
дя из их перспективы, вполне правомерно: «Самым простым
было бы, если бы эти десять немцев были мертвы». Мы вообще
не нужны американцам. Нет сомнения, что с делом они могут
справиться лучше, чем мы. И они не имеют ни малейшего ин-
тереса в том, чтобы мы помогали англичанам». Дилемма опре-
деляется противостоящими силами в американской внутрен-
ней политике, поскольку там есть и те, кто относятся к немцам
дружественно, но, с другой стороны, имеются и «твердолобые,
эти американские гейдрихи и кальтенбруннеры, которые го-
ворят: «Что? Лучшее, что могут ожидать от нас эти немецкие
ученые, это и далее оставаться под замком».
По-прежнему никто не знает, где их содержат. В эти хо-
лодные ноябрьские дни, когда никто не желает выходить из
дома, их терпение иссякает, настроение ухудшается. Впавший
в апатию фон Лауэ целый день проводит в кровати, и все по-
188
Ночь физиков...
нимают, что происходит, когда с Герлахом на кухне внезапно
случается истерический припадок и он кричит на персонал.
По мнению англичан, его состояние «особенно нервное».
Нобелевская премия для безвестно отсутствующего
Когда 18 ноября, в воскресенье, большинство «гостей»
собирается в гостиной для прослушивания передачи «This
week's Composer: Rimski Korsakoff» и чтения утренних га-
зет, Гейзенбергу бросается в глаза короткая заметка в Daily
Telegraph. Он протягивает газету Отто Гану.
«Господин Ган, прочитайте-ка!
Ган, погруженный в изучение другой газеты, раздра-
женно отмахивается.
«Не сейчас, я занят».
«Но это очень важно для Вас. Собственно, там написа-
но, что Вы должны получить Нобелевскую премию за 1944
год».
Вряд ли какое-либо иное известие о награде когда-ли-
бо воспринималось коллегами лауреата со столь радостным
участием и искренним воодушевлением, как это. Ведь эта
новость означала, что немецкие ученые более не являются
опальными, что пропавшие в Фарм-Холле более не пребы-
вают в забвении. Ган медлит принимать поздравления, но
остальные, под предводительством Гейзенберга окружив его
со всех сторон, и слышать ничего об этом не желают. Ган сра-
зу же отправляется к руководству охраны, чтобы прояснить
ситуацию, но никто ничего не слышал о присуждении, даже в
их лондонском офисе, однако вскоре известие подтверждает-
ся корреспондентами самой газеты.
Для вечернего празднования из Лондона доставляют
торты, красное вино и джин. Немецкая кухонная команда
под руководством шеф-повара Гарри Кремера выдает на-го-
ра ромштексы и «всяческую выпечку».
Фон Лауэ открывает чествование речью, в которой от-
мечает глубокую серьезность в работе и беспримерное неот-
ступное усердие своего друга. В конце ее он отдает должное
жене Гана Эдит, причем в приступе умиления дает волю сле-
зам, что, в свою очередь, заставляет расплакаться и Гана, а
майора Риттнера ставит в неудобное положение. На протя-
жении многих недель он сидит вместе с «гостями» за столом,
Бабье лето в Фарм-Холле
189
будучи не вправе и словом обмолвиться о том, что каждое
утро в его бюро доставляют записи их сокровеннейших ком-
натных разговоров за прошлый вечер. Вероятно, эти излия-
ния чувств воспринимаются им как нечто тевтонское и, веро-
ятно, только укрепляют его внутреннее предубеждение про-
тив немцев, находящихся под его наблюдением. Буквально
на днях Ган получил экземпляр журнала Life, в публикуемой
фотогалерее представлявший ученых, внесших значитель-
ный вклад в историю атомных исследований. Среди восем-
надцати портретов там есть и его фотография. Наряду с су-
пругами Кюри, Ньютоном, Дальтоном, Бором, Чедвиком,
Резерфордом, Ферми, Мейтнер, Беккерелем и другими пу-
бликация, кроме Гана, называет еще двоих немцев: Макса
Планка и Альберта Эйнштейна. То, что проходящий мимо
Вайцзеккер, бросив взгляд на разворот, делает небрежное
замечание: «Естественно, большинство из них немцы», -
Риттнер фиксирует во внутреннем «Шестом отчете», снабжая
комментарием: «Тот факт, что это высказывание не соответ-
ствует действительности, лишь подчеркивает прирожденное
самомнение этих людей, до сих пор считающих себя «нацией
господ» («Herrenvolk»). Это верно по отношению ко всем го-
стям, за исключением, возможно, фон Лауэ».
После слезоточивой увертюры вечера настроение
вновь поднимается. Этому также содействуют прочитанные
Гейзенбергом и Вайцзеккером доклады, имитирующие сти-
листику экономического раздела «Франкфуртер Цайтунг».
Они подсчитывают, что на премиальные деньги можно ку-
пить примерно 150 000 килограммов сахара, количество ка-
лорий этой сахарной массы сравнивают с калориями, содер-
жащимися в мировых запасах урановой руды. В результате
получается, что премиальных денег хватит лишь на то, чтобы
приобрести 3 миллиардных доли содержащейся в уране энер-
гии в ее сахарном эквиваленте!
Шлягером вечера становится Nobel Prize Song, чьи купле-
ты исполняют Дибнер и Виртц. Строфы песни следующие:
Detained since more than half a year
Sind Hahn und wir in Farm Hall hier.
Und fragt man, wer ist schuld daran,
So ist die Antwort: Otto Hahn.
The real reason nebenbei
Ist, weil we worked on nuclei.
190
Ночь физиков...
Und fragt man, wer ist schuld daran,
So ist die Antwort: Otto Hahn.
Die nuclei waren für den Krieg
Und für den allgemeinen Sieg.
Und fragt man, wer ist schuld daran,
So ist die Antwort: Otto Hahn.
Ein jeder weiß, das Unglück kam
Infolge splitting von Uran
Und fragt man, wer ist schuld daran,
So ist die Antwort: Otto Hahn.
Die energy macht alles wärmer,
Only die Schweden werden ärmer.
Und fragt man, wer ist schuld daran,
So ist die Antwort: Otto Hahn1
Присуждение Нобелевской премии навлекает на ан-
глийское правительство чрезвычайную неловкость. Ган воз-
мущен тем, что ему не вручают официального оповещения
из Швеции. В пятницу 23 ноября, уже ближе к вечеру, он,
с ярко-красным лицом и трясясь всем телом, врывается в
бюро майора с протестами против такого обращения. Ган,
воплотившийся во взрывную смесь ярости и мужества, во
весь голос твердит, что так держать его в неведении - просто
возмутительно, и что с немецкими учеными здесь обращают-
ся хуже, чем с военными преступниками, поскольку любой
контакт с семьями им воспрещен и их удерживают здесь без
предъявления какого-либо обвинения. Его угроза о переходе
i Detained since more than half a year
Сидим мы с Otto Ганом here.
Спросите, кто виновен в этом?,
И Отто Ган будет ответом.
The real reason, между прочим
В том, что мы ядрами ворочали.
Спросите, кто виновен в этом?,
И Отто Ган будет ответом.
Те ядра были для войны
И для всеобщей победы.
Спросите, кто виновен в этом?,
И Отто Ган будет ответом.
Известно всем - пришло несчастье
От uran splitting в одночасье
Спросите, кто виновен в этом?,
И Отто Ган будет ответом.
От energy нам всем теплеет,
И only шведам победнеет.
Спросите, кто виновен в этом?,
И Отто Ган будет ответом.
Бабье лето в Фарм-Холле
191
к сопротивлению против такого обращения кульминирует в
обещании написать письмо сэру Уильяму Лоренсу Браггу.
Авторитетный ученый, Брагг является самым молодым в
истории Нобелевским лауреатом. Уже в 25 лет он, вместе со
своим отцом, получил Нобелевскую премию. Не без цинизма
майор разъясняет разгневанному Гану, что не имеет ничего
против такого письма, однако, перспективы того, что Ган по-
лучит разрешение и на его отправку, не выглядят многообе-
щающими. В дебаты по этому поводу Ган не вступает и поки-
дает комнату.
Пройдет еще несколько недель, пока официальное
письмо из Швеции не будет все-таки передано. Ган должен
дать ответ на приглашение приехать в Стокгольм. На его во-
прос, может ли он сообщить, что не сможет принять пригла-
шение к традиционной Нобелевской лекции, поскольку ин-
тернирован в Англии, английский офицер со словами: «You
are Germans you have lost the war», - разъясняет ему, что такое
письмо не будет отправлено. В итоге Ган просто благодарит
за приглашение и сообщает, что он, к сожалению, не сможет
приехать на церемонию 12 декабря, но надеется, что сможет
наверстать упущенное в ближайшие шесть месяцев. Причину
невозможности своего приезда он не называет. Этот случай
выделяет для всех официальных инстанций непроясненность
юридического статуса лишенных своей свободы special guests,
не относящихся ни к War Criminals, ни к обычным граждан-
ским лицам.
По подслушанным разговорам между «гостями» майор
Риттнер отслеживает усиливающуюся тенденцию критико-
вать оккупационные власти, прежде всего - русских и фран-
цузов, за их обращение с немецким населением. Как-то, 19
августа, в одном из разговоров с Багге Гейзенберг высказы-
вается, что для англичан, таких как Дарвин, проблемы нач-
нутся только через 3-4 года. Тогда они почувствуют тревогу
перед тем, что в один прекрасный день на них могут напасть,
«как напали на нас». Это, отмеченное службой прослушки
подтверждающим «sic», высказывание, по заключению май-
ора, очевидно, передает широко распространенное мнение
«гостей». Как кажется, общим для них является мнение, что
немецкая война стала печальным жребием (Mißgeschick),
выпавшим на долю немцев в результате махинаций запад-
ных держав. К тому времени немцы - и, по всей видимо-
192
Ночь физиков...
сти, «гостей» это также касалось - уже как-то подзабыли,
что она вообще имела место. Также Виртц, как и Вайзеккер,
утверждал, «что японская война была развязана президен-
том Рузвельтом, который намеренно ничего не предпринял,
чтобы предотвратить нападение на Перл-Харбор».
В начале октября, вернувшись в Фарм-Холл после
конференции в Королевском институте {Royal Institution) в
Лондоне, на которой Гейзенберг, Ган и фон Лауэ встретились
с рядом британских ученых, Гейзенберг может сообщить сво-
им интернированным коллегам, что по решению американ-
цев всем фармхольцам будет вскоре позволено вернуться в
Германию - при условии, что они не будут перемещаться во
французскую зону. Это значит, что и Хехинген, в котором
остались семьи некоторых из них, находится под запретом.
Во время поездки в Лондон Гейзенберг также встретился со
своим, уже упоминавшимся, шурином Э.Ф. Шумахером, ко-
торому удалось успокоить его относительно положения дел
в британской и, прежде всего, американской зонах. В беседах
с английскими коллегами уже выдвигаются первые пред-
ложения по восстановлению немецкой науки. Речь идет об
организационных формах, областях исследования, структу-
рах и о тех университетах, чье дальнейшее развитие было бы
предпочтительным. Поначалу Гёттинген исключается из это-
го списка по причине его непосредственной близости к рус-
ской зоне. Вместо него предпочтение отдается Гейдельбергу.
Направление исследований в послевоенной Германии об-
суждается более всего.
Болгарско-румынская местечковая физика
В своей докладной для Блэккета Гейзенберг набрасы-
вает собственные представления о развитии физики в по-
слевоенной Германии. В качестве головной организацион-
ной структуры он предлагает богатое традициями Немецкое
физическое общество, которое контролировало бы развитие
физики и действовало бы поверх границ оккупационных зон.
Для присутствующих ученых несомненно, что вне контроля
со стороны оккупационных властей возможна лишь очень
ограниченная работа над вопросами ядерной физики, не го-
воря уже об исследованиях по урану. И тогда всё, чем еще
можно будет заниматься, это изыскания по «космическому
излучению» - но и их, в связи с необходимостью использо-
Бабье лето в Фарм-Холле
193
вания самолетов и аэростатов для их проведения, придется
осуществлять под контролем Союзников.
«Т.е. всё, что нам действительно еще останется, это та
ничтожная доля физики, что имеет дело с космическим излу-
чением. Но американцы настолько основательно с этим пора-
ботали, что потребуется много лет, чтобы догнать их техниче-
ски. По большому счету, заниматься этим не стоит».
Другой альтернативой было бы настолько основатель-
но изменить Институт общ-ва кайзера Вильгельма, что он
больше не имел бы дела с какими-либо секретными пробле-
мами. Гейзенберг тогда вернулся бы к теоретической физике
и оставалось бы только ждать, как будут развиваться дела. «В
пользу контроля нам также следует упомянуть, что разумный
контроль представляет собой начало сотрудничества, которое
в конечном итоге принесет пользу и другой стороне. Если мы
в частном письме напишем об этом Блэккету, то, полагаю, тем
самым не подвергнем себя риску позднее быть повешенными
«вервольфами».
Записи прослушки позволяют разобраться в пре-
дубеждениях немцев в отношении интересов Союзников.
Хартек ставит вопрос, действительно ли «они» желают, что-
бы мы в Германии вновь занялись высококвалифицирован-
ной работой. «Можно было бы представить себе Физический
институт в Гамбурге, устроенный по образцу Имперского
ведомства. Но я не думаю, что англичане это позволят». И:
«Позволят ли нам, например, продолжить работу над синте-
зом бензина в химии углеводородов? Ведь если что-то будет
противоречить их собственным интересам, они, скорее всего,
просто запретят это». Гейзенберг разделяет его скепсис.
«Они будут препятствовать любым формам организа-
ции, которые будут способствовать восстановлению Германии
как независимой промышленной державы». Гейзенберг еще
раз возвращается к теме урана. Отто Ган с его безупречной
репутацией должен послужить своего рода лакмусовой бу-
мажкой для ответа на вопрос, насколько американцы и ан-
гличане захотят ограничить немецкие исследования в этой
области. «Препятствовать работе Гана с ураном было бы на-
столько убого, что они [Союзники] вряд ли пойдут на такое.
Если бы теперь мы вместе с Ганом смогли подконтрольно
продолжить работу над такими вещами, тогда они бы сказали
себе: «Мы должны дать разрешение Гану, но также мы могли
бы позволить и всей группе Гана в Институте об-ва кайзера
194
Ночь физиков...
Вильгельма продолжить под контролем их работу. Это не ка-
сается остальной немецкой науки, которая должна быть сво-
бодной, но здесь мы имеем дело с особым случаем. Возможно,
'это будет разумным решением». Виртц менее оптимистичен:
«В этом отношении я пессимист, поскольку они ужасно боят-
ся немецких исследований». Гейзенберг: «Если Вы приводи-
те довод относительно позволения Гану продолжить работу
с ураном, то, в любом случае, все физики из американской
Комиссии, в которую также входит и Оппенгеймер, и, соот-
ветственно, все люди здесь скажут: «Конечно же, мы должны
дать ему это разрешение - мы не можем поступить иначе»».
Коршинг реагирует много прагматичнее (ausgebufft): «Все-
таки главное, чтобы мы их побудили послать нас домой.
Позднее эти вещи устроятся сами собой. В том смысле, что
через год мы, определенно, сможем построить еще один ура-
новый реактор, и никто по этому поводу даже не почешется.
Если же мы скажем теперь, что никуда не поедем, если нам
не позволят построить урановый реактор, то нас так и будут
держать здесь.
Гейзенберг, прежде всего, беспокоится о том, что для
американцев может оказаться слишком большим искуше-
нием - держать немцев в стороне от ключевых технических
проблем. «Т.е. нам не будут давать ходу, позволяя заниматься
физикой в румынских или болгарских масштабах. И именно
этому мы должны воспрепятствовать». После этого завязы-
вается долгая дискуссия. Англичане начинают тревожиться,
когда Гейзенберг зачитывает Гану свое письмо Блэккету и,
как фиксирует отчет, действительно дает ему понять, «что
он, если западные союзники не отнесутся к нему подобаю-
щим образом, должен серьезно рассмотреть возможность ра-
боты для русских». Гейзенберг углубляется в вопрос, не мо-
гут ли обстоятельства сложиться так, что, если англичане не
будут проявлять действенного интереса к развитию Европы,
а Германию будут вытеснять, то русский вариант может ока-
заться предпочтительным. «Например, если англичане мне
скажут: «В лучшем случае, Вы сможете работать на второ-
разрядной аппаратуре», - а русские скажут: «Вы получите
институт с годовым бюджетом в полмиллиона», - тогда я по-
размыслю, не податься ли мне все-таки к русским».
В день присуждения Нобелевской премии Ган пребы-
вает в унынии. Как хотелось бы ему, наконец, попраздновать
Бабье лето в Фарм-Холле
195
вместе с его женой Ильзе и сыном Ханно! Чтобы отвлечь-
ся, они вместе с фон Лауэ набрасывают список кандидатов
на премию следующего года. При этом называются имена
Вальтера Боте (Нобелевская премия 1954 года), недавне-
го посетителя Фарм-Холла Патрика Мэйнарда Блэккета
(Премия 1948 года), Арнольда Зоммерфельда, учителя не-
скольких Нобелевских лауреатов, Лизы Мейтнер, Хидеки
Юкава (Премия 1949 года), Петра Капицы (Премия 1978
года) и Клузиуса. Имя действительного лауреата Премии по
физике за 1945, Вольфганга Паули, гениального мефистофе-
левского полуночника, оппонента и сокурсника Гейзенберга
по первым семестрам обучения в Мюнхене у тайного совет-
ника Зоммерфельда, не приходит им в голову.
Общие ужины с пивом и сигарами, как и несколько
совместных послеобеденных чаепитий, укрепляют чувство
растущего взаимопонимания, даже симпатии, между задер-
жанными и их охранниками, но один, казалось бы, незначи-
тельный эпизод разом вновь проявляет почти размывшие-
ся границы между ними. К Рождеству Ган получает письмо
от своего верного сотрудника Маттауха, преемника Лизы
Мейтнер. Наряду с прочим, в своем письме он неблагопри-
ятно отзывается об американских оккупантах. После этого
Гана вызывают к командиру Уэлшу, который его жестко от-
читывает: «Уэлша было трудно успокоить, - вспоминает Ган,
- но, в конце концов, мне удалось взять с него обещание не
сообщать об этом по инстанциям. Рождественская пора по-
действовала умиротворяюще. Но Маттаух мог навлечь на нас
большие проблемы».
Вместе с тем Ган с удовлетворением отмечает свои
успехи в беге. Его рекорд - 10 километров за 58 минут. Своей
страстью к пробежкам он заражает и других. Хотя Гейзенберг
и Вайцзеккер бегают и быстрее, но надолго их не хватает.
Даже его ровеснику фон Лауэ однажды удается сподобиться
преодолеть десятку - но очень неторопливой трусцой. Особо
на физкультурные достижения Гана мотивирует перспектива
близкого освобождения. Пока Герлах погружен в строитель-
ство рождественского вертепа, утром на Рождество Ган прео-
долевает 11,5 километров за 67 минут и с гордостью записы-
вает: «Самый длинный бег в моей жизни».
Это холодное время года. «В утренние часы непременно
мерзнешь и стучишь зубами, - записывает Багге, - и с этим
196
Ночь физиков...
ничего не поделать». Через пару дней, 12 декабря, во время
вторничного коллоквиума Гейзеберг рассказывает о «Цветах
органических молекул», а 23 декабря Багге начинает свой до-
клад с возгласа радости: «Ура, мы едем в Германию! В нашу
старую добрую Германию! ... Сложно описать охватившую
всех радость. Свобода - вот лозунг часа. Наступает час от-
страивания планов».
Возвращение домой
Празднование Рождества проходит очень по-немецки
уютно. Для своего рождественского вертепа Герлах выреза-
ет, разрисовывает и наклеивает общей численностью 15 фи-
гурок Святого семейства, волхвов, пастухов, овец, слонов и
прочей живности и мастерит к тому же сельский дом с хле-
вом. Капитан Броуди дарит задержанным (Detainten) книги,
большую бутылку виски и рождественскую ёлку. «Гости»
отдариваются памятным альбомом с их короткими биогра-
фиями и наклеенными фотографиями. Из пробок от пивных
бутылок Герлах смастерил подсвечники на ёлку. Вайцзеккер
в своей речи говорит о смысле праздника и потом зачитыва-
ет рождественский отрывок из Евангелия. Гейзенберг играет
часть из «Вальдштейновской» сонаты.
В последний день старого года еще раз зажигаются све-
чи в вертепе и на ёлке, в радостном предвкушении грядущего
освобождения вместе с военнопленными соплеменниками
из кухни опустошается последняя бутылка красного вина и
распеванием английских и немецких песен приветствуется
Новый год. В ту новогоднюю ночь Вайцзеккер, сочинивший
уже добрую дюжину сонетов, читает свои лимерики:
There was a big man at Farm Hall,
Who said, when the Swedish did call:
No, I have here any leisure
At His Majesty's pleasure
And shall surely not move from Farm Hall.
's war ein Spalter atomischer Sphären,
Den wir alle aufs höchste verehren.
Und fragt man: Wozu
Denn das ganze Getu' ?
's ist nur wegen unsrer Karrieren.
Бабье лето в Фарм-Холле
197
Es waren zehn Forscher in Farm Hall,
Die galten als fürchterlich harmvoll.
Beimjuüngsten Gericht
Erschienen sie nicht,
Denn sie saßen noch immer in Farm Hall.
Отъезд запланирован на 3 января, как раз тот день, ког-
да истекали шесть месяцев, в рамках которых монарху дозво-
лялось без предъявления обвинения удерживать военного
противника на английской земле. За долгий период совмест-
ного проживания группа изменилась, можно сказать, что ее
члены стали относиться друг к другу со взаимной заботой.
Уже в преддверии скорого отъезда, в узком кругу
Виртц задается вопросом, что станется с такими людьми, как
Дибнер, отношение к которому первоначально было нега-
тивным и враждебным: «Мы знаем, что он за человек, но, я
считаю, мы не должны дать ему упасть». Гейзенберг солида-
ризируется с Виртцем: «В последнее время он вел себя очень
прилично». Вайцзеккер уже описывает вариант возможного
трудоустройства Дибнера. Никогда ранее действительно не
страдавший бывший начальник Дибнер теперь должен стать
поставщиком услуг для научных альфа-самцов. «Он, навер-
няка, может быть полезен. Конечно, он не физик в собствен-
ном смысле слова, но поскольку дело, видимо, складывается
так, что мы снова сможем работать, нам понадобится кто-то,
кто будет доставать нам аппаратуру, заботиться об ее исправ-
ности и т.д. Для такого рода вещей он мог бы нам очень даже
пригодиться».
В качестве провианта на путешествие каждый по-
лучает булочку, немного сыра и два апельсина, и вот, ма-
ленькая «дакота» взлетает с того же военного аэродрома в
Хантингдоншире, на который она приземлилась шесть меся-
цев назад. На этот раз он отправляется в немецкий Бюкебург.
Оттуда физиков везут на автобусе в деревню Альсведе,
где для них всех приготовлено место проживания в очищен-
ном помещении бывшего магазина готового платья. Уже в тот
же вечер с них снимают режим секретности, и Багге после вось-
ми месяцев заключения может записать в своем дневнике, что
они «с 4.1.1946 могут свободно ходить по улицам». Владелец
магазина одежды, по приказу освободивший комнаты для
фармхольцев, довольно радушен. Он понимает, что физики
198
Ночь физиков...
не имеют отношения к этому распоряжению. Однако там
Отто Гану впервые приходится пережить недоверие по отно-
шению к себе, перед которым он оказывается бессилен. Еще
несколько недель назад в Англии он читал, что Нобелевскую
премию ему дали за то, что он не выдал Гитлеру атомный се-
крет. Теперь же оказывается, что в Германии на удивление
многие убеждены в том, что ученые раскрыли секреты атом-
ной бомбы американцам и что премия нобелевского лауреата
есть не что иное, как проплата за это постыдное деяние.
В конце января Хартек возвращается в свой гамбург-
ский институт. Дибнер создает в Гамбурге частный институт
измерительных приборов. Герлах получает гостевую профес-
суру в Бонне. В средине февраля Ган и Гейзенберг переезжают
в Гёттинген, поскольку англичане принимают решение далее
развивать местный Институт об-ва кайзера Вильгельма. Там
они встречаются с 88-летним Максом Планком, поселив-
шимся у своей племянницы. Круг замыкается. Оставшиеся
пятеро, фон Лауэ, Багге, Вайцзеккер, Виртц и Коршинг, не-
сколько позднее также переезжают в Гёттинген, где на месте
бывшего Аэродинамического испытательного центра дол-
жен появиться новый Институт об-ва кайзера Вильгельма.
Последняя запись в дневнике Багге гласит: «12 марта 1946
года. Возвращение из Альсведе в Гёттинген. Окончание дей-
ствительно необычного заключения».
Что произошло потом
Как преемник Макса Планка Отто Ган становится
президентом организации-преемника Общества кайзера
Вильгельма, по настоянию англичан названного Обществом
Макса Планка, и занимает эту должность с 1946 по 1960 гг.
Просьбы баллотироваться в бундеспрезиденты непритяза-
тельный Ган отклоняет. Как и все фармхольцы - за исключе-
нием либо неспрошенных, либо недоступных Багге, Хартека
и Дибнера, - он подписывает в 1957 году Гёттингенский при-
зыв к запрету атомного оружия, однако, как и все остальные,
не подвергает сомнению полезность мирного использования
ядерной энергии.
Макс фон Лауэ сначала возвращается на свое старое
место директора Института, а затем, в 72-летнем возрасте,
становится директором берлинского Института им. Фритца
Габера об-ва Макса Планка.
Бабье лето в Фарм-Холле
199
Пауль Хартек возобновляет свою деятельность в
Институте физической химии в январе 1946 года. В 1947 году
Макс фон Лауэ предлагает ему занять один из наиболее высо-
ких должностных постов - стать президентом Имперского фи-
зико-технического ведомства (PTR [с 1.4.1950 - Федеральное
физико-техническое ведомство]), но hidden champion урано-
вого проекта отклоняет это предложение, как и последующие
приглашения к профессуре в Мюнхене, Гёттингене и Майнце.
Сперва он считает должным наладить работу своего старого
Гамбургского университета, где его сначала выбирают дека-
ном, а в 1948 году ректором. Кроме того, здесь он, наконец,
снова может посвятить себя своей давней страсти к игре на
фортепьяно, далее совершенствуясь под руководством гам-
бургского пианиста Эвальда Мартенса, у которого он встре-
тится и со своей будущей женой, с которой сочетается браком
в 1947 году. В 1950 году его приглашает приехать с докладами
директор Rensselauer Polytechnic Institute в Трое, штат Нью-
Йорк. Там он получает возможность посетить американские
исследовательские центры. Еще через год он уходит со своего
ректорского поста, чтобы стать профессором в Трое и начать
свою, оказавшуюся очень успешной и отмеченной многими
наградами, послевоенную карьеру в США.
По своему возвращению Эрих Багге вновь становит-
ся ассистентом Гейзенберга, теперь уже в гёттингенском
Физическом институте об-ва Макса Планка, ставшем пре-
емником старого берлинского Института об-ва кайзера
Вильгельма. В 1948 году он получает пост профессора фи-
зики в Гамбургском университете, где сосредотачивается на
своей прежней области исследований космического излу-
чения. В 1956 году он становится техническим директором
«Общества по применению ядерной энергии в судостроении
и судоходстве» в Гамбурге, которое также занимается и соз-
данием ядерных реакторов; через год он занимает пост ди-
ректора Института по чистой и прикладной ядерной физике
в Киле. Создание атомного исследовательского реактора в
Гестахте восходит к его инициативе. Наряду с Дибнером он
является издателем журнала «Атомная энергия».
Курт Дибнер по своему возвращению в 1946 году созда-
ет частный институт по разработке электронных измеритель-
ных приборов, а двумя годами позже становится руководите-
лем и совладельцем гамбургской фирмы Durag-Apparatebau
GmbH, разработавшей и с большим успехом выведшей на
200 Ночь физиков...
рынок регулятор электрической мощности, «dimmer». Он
являлся главным организатором «Общества по применению
ядерной энергии в судостроении и судоходстве» и затем ис-
полнял обязанности председателя его наблюдательного сове-
та. Кроме того, он становится председателем некоммерческо-
го Исследовательского общества по развитию использования
ядерной энергии в судостроении и судоходстве. С 1957 года
он является доцентом в Государственной школе морских ин-
женеров во Фленсбурге.
Как Багге, так и Дибнер лоббируют тестирование ис-
пользования атомного реактора в эксплуатации судов. В
октябре 1967 года проводится пробный рейс первого «ядер-
ного корабля» (Nuklearschiff) с названием NS «Otto Hahn»
на борту. Однако этот корабль с водоизмещением в 16 879
регистровых тонн и бассейном для выдержки ядерного то-
плива на борту особо не приветствуют в гаванях. Решение
использовать его в качестве рудовоза оказывается ошибоч-
ным. Уже вскоре антиатомное движение обрушивается на
первый и единственный немецкий «атомный корабль», ко-
торый критикуется как несущая убытки плавучая реклама
атомной промышленности. В 1979 году эксплуатация «Отто
Гана» прекращается.
Карл Фридрих фон Вайцзеккер после Фарм-Холла ру-
ководит теоретическим отделением Физического института
Макса Планка в Гёттингене, а в 1957 году переходит на новое
поприще, став профессором философии в Гамбурге. В 1970
году он, вместе с Юргеном Хабермасом, становится директо-
ром созданного под него Института об-ва Макса Планка по
исследованию условий жизни в научно-техническом мире
в Штарнберге, деятельность которого прекращается после
ухода Вайцзеккера на пенсию.
Карл Виртц сначала участвует в создании Гейзенбергом
Института в Гёттингене, затем принимает профессуру в мест-
ном университете, а с 1957 года в качестве директора только
что учрежденного Института нейтронной физики и реактор-
ной техники занимает ведущую позицию в осуществляемых
в Федеративной республике разработках техники ядерной
энергетики.
Хорст Коршинг вплоть до своего выхода на пенсию
остается сотрудником Физического института об-ва Макса
Планка.
Вальтер Герлах с 1948 года возвращается на свою
Бабье лето в Фарм-Холле
201
прежнюю должность профессора экспериментальной физики
и директора Физического института университета Людвига-
Максимилиана в Мюнхене, ректором которого он будет с
1948 по 1951 гг. После своего ухода на пенсию в 1957 году он
опубликует объемное исследование об Иоганне Кеплере.
Вернер Гейзенберг остается на посту директора
Физического института об-ва Макса Планка в Гёттингене,
пока переезд Института в Мюнхен снова, по преодолению
сложного кружного пути, не вернет его в родной город. Он
прилагает усилия к тому, чтобы пробудить понимание по от-
ношению к положению немецких ученых в период нацист-
ского режима, и призывает к примирению. О том, что уда-
ется это с трудом, свидетельствует его жесткая полемика с
Сэмюэлем Гаудсмитом на страницах New York Times. К числу
тех коллег, которые пытаются вновь ввести Германию в игру,
принадлежит Виктор Вайскопф, один из ведущих теоретиков
проектирования бомбы для Хиросимы и бывший докторант
Гейзенберга. Он помнит еще юного, добродушного, искряще-
го гениальностью Гейзенберга. И когда он, теперь уже гене-
ральный директор ЦЕРНа (CERN) в Женеве, впервые вновь
встретил Гейзенберга, то сначала отпрянул. Гейзенберг ощу-
тимо изменился. Уже десять лет, как они не виделись, но эти
перемены в нем не объяснить только возрастом. Вайскопф
словно видит, что Гейзенберг повсюду волочит на себе ка-
кой-то груз. Когда Вайскопф смотрит в его «отмеченное теми
роковыми годами лицо», то непроизвольно ему вспоминается
«Портрет Дориана Грея» Оскара Уайлда.
202
Ночь физиков...
Экспонат реконструированного реактора в «Атомном подвале» музея
в Хайгерлохе (Atomkeller-Museum Haigerloch), бывшем пивном подвале
«Schwanenwirt».
Эпилог
Когда в 1993 году публикуются протоколы былой мно-
гомесячной прослушки, истории интернирования немецких
ученых в Фарм-Холле вскоре исполнится уже полвека. На
тот момент из всех «фармхольцев» еще живы только Багге
и Вайцзеккер. Когда Вайцзеккер впервые читает протоколы,
то снова вспоминает отрывки диалогов, манеру речи и ход
мысли некоторых из коллег. Ему бросается в глаза, что вы-
сказывания и ответы на них иногда слишком складно под-
ходят друг к другу. Здесь видно редакторское вторжение,
пытающееся выделить из груды транскрибированных стра-
ниц самое существенное. Но он ни на секунду не ставит под
вопрос аутентичность самих представленных материалов.
Это также касается и ночного диалога 6 августа 1945 года, в
котором Дибнер и Багге под впечатлением первых известий
о Хиросиме подводят удручающий баланс, при этом злясь на
то утверждение Вайцзеккера, что немцы, собственно, никог-
да по-настоящему не хотели построить Бомбу.
При чтении этого места Вайцзеккер признается, что
и он принадлежал к числу тех, кто устремлял свои дерзно-
веннейшие мечты и надежды на Бомбу, и с отрешенностью
восьмидесятилетнего говорит о своих тогдашних «безумных
идеях». Теперь, в 1993 году, в одном интервью он призна-
ется, что, будучи молодым ученым, ничего он не желал так
страстно, как продвинуться в физике Бомбы настолько да-
леко, чтобы в итоге суметь политически влиять на Гитлера
этим знанием.
«Если я - один из немногих, кто понимает, как сделать
Бомбу, то самые высокопоставленные лица будут вынужде-
ны говорить со мной, в том числе и Адольф Гитлер. И почему
бы мне не уломать Гитлера вести разумную политику. Если
удастся убедить Гитлера, то добьешься своего. Если убедишь
только других людей, но не Гитлера - ты еще ничего не до-
бился».
Тогда он сразу же начал представлять, чего бы он мог
добиться в результате беседы с Гитлером, например - согла-
сия на проведение конференции с французами в Аахене. Там,
в городе короля Карла Великого, правившего обеими страна-
ми, Франция и Германия заключили бы союз по поддержанию
205
мира в Европе. И его, молодого ученого, как и многих других
из его поколения, тогда вдохновлял критический по отноше-
нию к цивилизации порыв, направленный против оплощения
западным рационализмом, технизации, омассовления в горо-
дах и утраты родины - установка, укрепленной в которой он
себя чувствовал благодаря почитаемому им Штефану Георге.
Когда Мартин Хайдеггер в это время, в 1933 году, говорил о
«забвении бытия», что для человечества еще может обернуть-
ся крахом, в этом вполне можно было найти соответствия с
тем, что говорилось нацистами. Ведь могло бы случиться и
так, - словами Вайцзеккера, - что Мартин Хайдеггер вместе
с другими философски мыслящими людьми смогли бы разъ-
яснить нацистам, что собственно, без того чтобы они сами
сумели это уразуметь, их мотивировало. В этом дерзновен-
ном представлении он также чувствовал поддержку со сто-
роны друга своего друга Георга Пихта - филолога-классика
Гелцера, как-то посетившего его в Лейпциге и сказавшего в
связи с избранием на пост ректора Фрайбургского универси-
тета Хайдеггера: «Во Фрайбурге они теперь изобрели фрай-
бургский национал-социализм. Согласно ему: Третий Рейх
еще вовсе не начался, он еще на подходе, его творим мы».
Затруднительность его положения в течение всего на-
цистского периода, по словам Вайцзеккера, состояла в том,
что «я, с одной стороны, думал - может статься, что этих лю-
дей удастся побудить сделать то, что, возможно, представлял
себе и Хайдеггер; с другой стороны, когда я смотрел на проис-
ходящее в действительности, они беспрестанно делали про-
тивоположное. Вот такого рода туда-сюда смотрение у меня
было. И когда началась история с урановой бомбой, у меня
было такое чувство, что, возможно, не вполне исключено, что
именно мне выпадет стать тем, кто как раз и спасет Гитлера
от самоуничтожения, чтобы он содействовал тому, чему со-
действовать он и был должен. Потом это представление срав-
нительно скоро снова сошло на нет; когда мы (Гейзенберг и
Вайцзеккер) вместе были у Бора (в 1941 году), у меня этих
мыслей, скорее всего, уже не было. В конце можно было лишь
надеяться, что Гитлер сам уничтожит себя, чтобы Германия
выжила».
К началу войны 26-летний ученый, принадлежавший
к числу первых, кто задумался об использовании цепной
реакции в качестве оружия, далее хранил эту тайную мечту
206
Ночь физиков...
о Бомбе как о своего рода залоге в сопротивлении Гитлеру
лишь для себя, по его собственным словам, опасаясь посвя-
тить в нее даже собственного отца, с которым у себя дома они
дискутировали по любым политическим темам.
Теперь, полвека спустя, Вайцзеккер достаточно свобо-
ден, чтобы отречься от всех послевоенных легенд, к которым
он и сам был причастен, о якобы добровольном отказе немец-
ких ученых создавать Бомбу. «Может быть, что где-то я со-
знательно солгал; может быть, что я солгал бессознательно и
из вытеснения. Я не являюсь совершенным человеком».
Эпилог
207
Послесловие. На мостике над Лойзахом
Если ехать на велосипеде от Вайльхайма в сторону
Урфельда мимо Кохельского озера, то проезжаешь и через ма-
ленький мостик над медленно текущей речкой Лойзах.
От этого места лишь десяток километров до Кессельберга,
за которым дорога идет вверх на Урфельд к шале Гейзенберга.
Несколько лет назад играющие там дети нашли мерцающий ма-
товым блеском кубик. При длине сторон лишь в 5 сантиметров
он весил неожиданно много - 2,5 килограмма. Если же перека-
тывать его по мостовой, то он, на радость детям, высекал искры.
Необычный кубик сначала приземлился в местном подва-
ле, и лишь в 1990-х его случайный обладатель передал кубик экс-
пертам Института трансурановых элементов (ITU) в Карлсруэ,
исследовавшим его по всем правилам экспертного искусства.
На сегодня этот кубик является единственным имеющим-
ся в Германии экземпляром из числа тех, что некогда были пред-
назначены для проведения немецкой серии испытаний B-VIII,
поэтому и обращались с ним с соответствующей осторожностью.
Для экспертизы с него сточили лишь крошечное количество ма-
териала. К счастью, Атомный музей в Хайгерлохе также смог
предоставить исследователям из Карлсруэ и фрагмент другого
кубика. По содержанию примесей можно было заключить, что
кубики относились к различным производственным линиям.
Несмотря на давность и редкостность имевшихся в их распоря-
жении проб, специалистам Института - на основании отношения
между продуктом распада слабо излучаюшего урана и его исход-
ным материалом - удалось установить их возраст.
Производство неповрежденного, найденного на берегу
Лойзаха кубика по анализу его фрагмента было датировано вре-
менем не позднее осени 1943 года; тогда как привезенный для
сравнения материал урановой плиты был отнесен к марту 1940-
го. Важнейшим же итогом исследований в Карлсруэ было уста-
новление того, что этот кубик почти не выделял нейтронов. Так
что если этот «дибнеровский» кубик действительно был задей-
ствован в последнем испытании серии B-VIII в Хайгерлохе, то
эти его металлические стружки дают позднейшее и беспристраст-
ное свидетельство о тех иллюзорных надеждах, что возлагались
на это последнее испытание.
208
Примечания
стр. 9 Всё вокруг он считает отвратительным. Konrad Lindner, Carl
Friedrich von Weizsäckers Wanderungen im Atomzeitalter. Ein
dialogisches Selbstporträt, Paderborn 2002, S. 186.
... немедленно его приглашай: ebd., S. 20.
стр. 9 «соотношение неопределенностей» ("Unschärferelation"): поло-
жение - Вайцзеккер называет его "Unbestimmtheitsrelation"- кван-
товой физики, согласно которому два комплиментарных свойства
частицы, например - место и импульс, в принципе не могут одновре-
менно быть произвольно точно определены. Это положение сформу-
лировано Гейзенбергом в 1927 году в рамках квантовой механики.
стр. 10 Прежде чем приступать к философии: ebd., S. 21 f.
... атомные ядра как раз созрели: ebd., S. 112.
стр. 15 ... ведем отчаянную борьбу с голодом: Elisabeth Heisenberg,
Das Politische Leben eines Unpolitischen, Erinnerungen an Werner
Heisenberg, München 1983, S. 117.
стр. 16 ... весь в грязи, смертельно усталый: Elisabeth Heisenberg,
Das Politische Leben eines Unpolitischen, Erinnerungen an Werner
Heisenberg, a. a. O., S. 130.
...видели перед собой открытую дорогу: ср. David Irving, Der Traum von
der deutschen Atombombe, Gütersloh 1967, S. 106.
стр. 17 Дневниковые записи Гейзенберга за период с 15 апреля по 3
мая 1945 опубликованы в издании: Werner Heisenberg, Elisabeth
Heisenberg, "Meine liebe Lü", Der Briefwechsel 1937-1946, Hg. von
Anna Maria Hirsch-Heisenberg. Salzburg 2011. Инициированный Эли-
забет Гейзенберг английский перевод был размещен в сети в 2004
году.
... восторг облегчения: Elisabeth Heisenberg, Das Politische Leben eines
Unpolitischen, a. a. O., S. 130
стр. 18 ... переживания выбившегося из сил пловца: Werner Heisenberg,
Der Teil und das Ganze, München 1973, S. 261.
... двое ранены и захвачены в плен: Elisabeth Heisenberg, Werner
Heisenberg, "Meine liebe Lü", a. a. 0., S. 297.
стр. 19 ... красивейший уголок земли: Werner Heisenberg, Der Teil und das
Ganze, a.a. O., S. 261.
стр. 21 Я нужен Германии!: Samuel Goudsmit, Alsos, New York 1947, p.
122 f.
... пропагандистская ложь: Samuel Goudsmit, Alsos, а. а. О., p. 134.
стр. 29 Подписанная 7-го мая в Реймсе, месте пребывания штаб-квар-
тиры союзных сил, безоговорочная капитуляция вступила в силу
8-го мая в 23.01. По формально-протокольным причинам церемония
была повторена в Берлин-Карлхорсте, месте пребывания советской
штаб-квартиры, 8/9 мая, когда под капитуляцией поставили свои
подписи представители верховного командования вермахта и от-
дельных родов войск.
... некий господин Гейзенберг: Erich Bagge, Kurt Diebner, Kenneth Jay, Von
209
der Uranspaltung bis Calder Hall, Hamburg 1957, S. 46.
стр. 30 ... атомными испражнениями: ebd., S. 21.
стр. 31 ... Атомная бомба!: Michael Schaaf, Heisenberg, Hitler und die
Bombe. Gespräche mit Zeitzeugen, 2001, S. 91.
стр. 33 ... уже двенадцать!: Erich Bagge, Kurt Diebner, Kenneth Jay, Von
der Uranspaltung bis Calder Hall, a. a. O., S. 46.
... лишь косвенное отношение!: Michael Schaaf, Hitler und die Bombe, a.
a. O., S. 95.
... Неожиданно к нам присоединяется Хартек: Erich Bagge, Kurt Diebner,
Kenneth Jay, Von der Uranspaltung bis Calder Hall, a. a. O., S. 47.
стр. 34 Мой Институт счастливо...: Michael Schaaf, Der Physikochemiker
Paul Harteck (1902-1985), Stuttgart (Univ. Diss.) 1999, S. 138.
... приятное курортное местечко: ebd., S. 142.
... в ожидании парада: в - ebd., S. 139.
стр. 35 ..."Такие люди...": Michael Schaaf, Heisenberg, Hitler und die
Bombe, a. a. O., S. 105.
... «медвежью силу»: Michael Schaaf, Der Physikochemiker Paul Harteck,
a. a. O., S. 56.
стр. 36 ... по значимости, возможно, лишь...: Michael Schaaf, Schweres
Wasser und Zentrifugen, Paul Harteck in Hamburg (1934-1951), www.
censis.informatik.uni-hamburg.de, S. 3.
стр. 37 ... как в сказке: Erich Bagge, Kurt Diebner, Kenneth Jay, Von der
Uranspaltung bis Calder Hall, a. a. O., S. 47 "Tritium-Nachweis", в:
Michael Schaaf, Schweres Wasser und Zentrifugen, a. a. O., S. 3.
... Неужели успех ослепил их?: ebd., S. 48.
стр. 38 ... сыграл Аппассионату: ebd., S. 48.
... духовному истощению: ebd., S. 49.
стр. 39 ... Шпеер, Дорпмюллер, Озенберг: ebd, S. 52.
стр. 41 ...абсолютно несчастлив: ebd., S. 51.
стр. 44 ... на другом континенте: Konrad Lindner, Carl Friedrich von
Weizsäckers Wanderungen ins Atomzeitalter, a. a. O., S. 115.
стр. 45 ... в письме к Гиммлеру: - надежды Гейзенберга занять профес-
сорское место Зоммерфельда в Мюнхене после ухода того на покой
разрушились по политическим причинам: мировоззрение Гейзен-
берга считалось неблагонадежным. Чтобы восстановить его "репу-
тацию" (Ehre) мать Гейзенберга, урожденная Векляйн, обращается
к матери Гиммлера. - Их семьи связывали коллегиальные отноше-
ния, поскольку отцы и той и другой матери занимали директорские
посты в мюнхенской гимназии Максимиллиана. Последовавшая
многомесячная проверка Гейзенберга на благонадежность имела по-
ложительное заключение. Без этого подтверждения со стороны цен-
тральных органов НСДАП карьера Гейзенберга не состоялась бы. И
сам Гейзенберг вполне понимал, кому он обязан своим назначением.
В 1943 году он пишет Гиммлеру: "Несколько лет назад Вы сообщили
мне, что желали публичного восстановления моей репутации (...) В
мае прошлого года мне было предложено занять пост в Физическом
институте об-ва кайзера Вильгельма в Берлин-Далеме, и я благода-
рю Вас за сопутствующее восстановление моей репутации". Michael
Schaaf, Der Physikochemiker Paul Harteck (1902-1985), а. а. О., S. 144
210
Рихард Ширах. Ночь физиков...
f. В составленном им для американского военного министерства се-
кретном списке Самюэль Гаудсмит классифицировал всех задержан-
ных в Фарм-Холле согласно их отношению к нацистскому режиму.
От этой классификации сохранились лишь приведенные далее [стр.
46] оценки. Письмо Гейзенберга к Гиммлеру от 4 февраля 1943 года
хранится в архиве Гейзенберга в Институте физики и астрофизики
об-ва Макса Планка в Мюнхене. Эмигрировавшего в Англию Макса
Борна возмутил визит к нему Гейзенберга, желавшего передать ему
сообщение, что Борн снова может вернуться в Германию, но без сво-
ей жены и детей. Подобная наглость просто взбесила Борна, давше-
го волю своему возмущению в письме к Эйнштейну. Ср. Max Born,
Mein Leben, S. 292 f.
стр. 46... Итак день за днем: Erich Bagge, Kurt Diebner, Kenneth Jay, Von
der Uranspaltung bis Calder Hall, a. a. O., S. 55.
... не иметь никаких дел с партией: Dieter Hoffmann (Hg.), Operation
Epsilon, Die Farm-Hall-Protokolle oder die Angst der Alliierten vor der
deutschen Atombombe, Berlin 1993, S. 121.
стр. 47 ... вы поможете мне: ebd., S. 125.
... не был даже искренним нацистом: ebd., S. 343.
стр. 48 ... стал более человечным: ebd., S. 72.
... общеизвестна и высоко почитаема: ebd., S. 234.
стр. 49 ... сидеть вместе со знаменитостями: Michael Schaaf, Heisenberg,
Hitler und die Bombe, a. a. O., S. 96.
... она никуда не ушла: Michael Schaaf, Heisenberg, Hitler und die Bombe,
a. a. O., S. 83.
... очаровательным человеком: Dieter Hoffmann (Hg.), Operation Epsilon,
a. a. O., S. 68.
...до мозга костей: Michael Schaaf, Heisenberg, Hitler und die Bombe, а. а.
O., S. 108.
... легкого в обращении: Dieter Hoffmann (Hg.), Operation Epsilon, a. a. O.,
S.64.
стр. 51... несколько старомодны: ebd, S. 100.
... в издании 1993 года: Charles Frank, Operation Epsilon: The Farm Hall
Transcripts, Berkeley 1993, S. 12.
стр. 53... в руки русским: Dieter Hoffmann (Hg.), Operation Epsilon, S. 121.
... то же самое делать с нами: ebd., S. 120.
стр. 54 ..мертв и он: ebd., S. 126 f.
стр. 55 ...Такие вещи мы творили: ebd., S. 127. Вайцзеккер, которому,
формально, не в чем было себя упрекнуть и который не являлся
членом партии, следующим образом выражает свое чувство в соне-
те "Вина", написанном в Фарм-Холле: "Ich ließ mit sehendem Aug in
dunklen Jahren / Schweigend geschehn Verbrechen um Verbrechen. /
Furchtbare Klugheit, die mir riet Geduld! // Der Zukunft dürft ich meine
Kraft bewahren, / Allein, um welchen Preis ! Das Herz will brechen /
Oh Zwang, Verstrickung, Säumnis ! Schuld, о Schuld!" ["С открытыми
глазами в темные года/ Я молча позволял твориться злу/ Ужасна му-
дрость, что внушила мне терпенье!// Для будущего сохранял я силы/
Но какой ценою! Сердце рвется/ О рок, стеченье упущений! И вина,
вина\"] В: Dieter Hoffmann, Operation Epsilon; a. a. O., S. 356 f.
Рихард Ширах. Ночь физиков...
211
... беспокоился об этих людях. В: Konrad Lindner, Carl Friedrich von
Weizsäcker, a. a. O., S. 104.
стр. 65 ...развязыванию этой трагедии: Otto Hahn, Mein Leben, München
1968, S. 120.
... сомнений не возникало: ebd.
стр. 67 ... с прекрасным успехом при Ипре: Sabine Ernst, Lise Meitner an
Otto Hahn. Briefe aus den Jahren 1912 bis 1924, Darmstadt 1992, S.
45. Margit Szölösi-Janze в своем всеобъемлющем труде о Габере дает
детальный образ психической конституции первой жены Фрица
Габера, а также проясняет, почему провалилась попытка обвинения
немецких ученых в первом военном применении химического ору-
жия ("C-Waffen"). Ср. S. 392 ff.
стр. 71 ... не как Ra[dium], но как Ba[rium]: Otto Hahn, Mein Leben, а. а.
О., S. 151.
стр. 73 ... однозначно определенным барием: ebd., S. 153.
стр. 75 Так и должно быть!: ср. Otto Robert Frisch, Woran ich mich
erinnere. Physik und Physiker meiner Zeit, Stuttgart 1981, S. 150.
... и своих исчислениях, ср. ebd. S. 154.
... оповещен об этом прорыве: vgl. Lise Meitner/Otto R. Frisch,
"Disintegration of Uranium by Neutrons: A New Type of Nuclear
Reaction", in: Nature 143 (11.2.1939), p. 239-240; Lise Meitner/Otto
R. Frisch: .Products of the Fission of the Uranium Nucleus., in: Nature
144 (18.3.1939), p. 471-472.
стр. 76 ... выброс некоторого количества нейтронов: Otto Hahn/Fritz
Straßmann: "Nachweis der Entstehung aktiver Bariumisotope aus Uran
und Thoriumdurch Neutronenbestrahlung; Nachweis weiterer aktiver
Bruchstücke bei der Uranspatung". In: Naturwissenschaften 27 (1939),
Nr. 6, S. 89-95
стр. 77 ... возможность запуска цепной реакции: Spencer R. Weart /
Gertrud Weiss Szilârd (Hg.), Leo Szilârd, His Version of the Facts.
Selected Recollections and Correspondence; Cambridge Mass. 1978, p.
17. Об этом см. также: Hubert Mania, Kettenreaktion. Die Geschichte
der Atombombe, Reinbek 2010, S. 142 f.
... более одного нейтрона: Свою опубликованную 19 января 1939 года
работу Ган еще до публикации, как и было принято, послал в Па-
риж своим коллегам - Жолио, Альбану, Коварски. То, что парижане
почти одновременно с ним начали схожим образом высказываться
по теме, привело к тому, что наблюдение Гана стало отходить на
второй план. Для Эриха Багге же ситуация однозначна: "Если бы не
это наблюдение (Bemerkung) Otto Гана, ни атомных бомб, ни атом-
ных электростанций до сих пор не было бы". Vgl: Michael Schaaf,
Heisenberg, Hitler und die Bombe; a. a. O., S. 92
... английскому адмиралтейству: Richard Rhodes, Die Atombombe, a. a.
O., S. 195 und S. 218
... определил мое будущее: Konrad Lindner, Carl Friedrich von Weizsäckers
Wanderung ins Atomzeitalter, a. a. O., S. 82.
стр. 78 ... само себя уничтожает: ср. Michael Schaaf, Heisenberg, Hitler
und die Atombombe, a. a. O. S. 120.
... понимает в существе дела?: ср. ebd.
212
Рихард Ширах. Ночь физиков...
стр. 79 ...как Вы себе это представляете: vgl. Armin Hermann, Werner
Heisenberg, Reinbek 1979, S. 65.
... тяжелая вода и уголь: цитируется в: David Irving, Interview mit Werner
Heisenberg, München, 23.10.1965; in: Irving Microfilmsammlung 31,
526-567, Sondersammlung des Deutschen Museums.
...Кконцу 1941 года: Werner Heisenberg, Der Teil und das Ganze. Gespräche
im Umkreis der Atomphysik, a. a. O., S. 211.
стр. 80 ... никаких препятствий созданию атомной бомбы: David Irving,
Der Traum von der deutschen Atombombe, Gütersloh 1967, S. 106.
стр. 85 ... что набросал Бор: по предположению Вайцзеккера, свой схе-
матичный набросок Бор нарисовал по показанной ему Гейзенбергом
схеме реактора. По крайней мере, Теллер и Бете видели его в Лос
Аламосе. Согласно Вайцзеккеру, Бор, ранее никогда не задумывав-
шийся о возможности создания реактора или бомбы, тогда, очевид-
но, вообще не осознал, что схемой Гейзенберга имеется в виду реак-
тор, а не бомба. Ср.: Michael Schaaf, Heisenberg, Hitler und die Bombe,
a. a. O., S. 124.
стр. 86 ... для получения сверхкритического реактора: Erich Bagge, Kurt
Diebner, Kenneth Jay, Von der Uranspaltung bis Calder Hall, a. a. O. S.
42.
стр. 87 ... чем-то совершенно новым: члены Института об-ва кайзера
Вильгельма, ранее слышавшие только об "урановой машине", были
поражены новостью об "урановой бомбе". Эрнст Телшов, секретарь
Общества, позднее рассказывал, что известие о Бомбе, о которой ни
он, ни другие ранее абсолютно ничего не слышали, подействовало
как шок. Ср. Klaus Hoffmann, Otto Hahn - Stationen aus dem Leben
eines Atomforschers, Berlin 1978/1987, S. 173. Понятие "атомная бом-
ба" входит в оборот лишь после 1945 года.
стр. 89 ... переработать больше пока невозможно: Albert Speer,
Erinnerungen, Berlin 1969, S. 240
стр. 90 ... сравнительно небольшую машину: ebd.
... добиваться пересмотра этого решения: Werner Heisenberg, Der Teil
und das Ganze, a. a. O., S. 249.
...изготовить требующийся снаряд: цитируется в: Thomas Powers,
Heisenbergs Krieg, а. а. О., S. 209
стр. 91 ... не проронив ни слова: ср. David Irving, Der Traum von der
deutschen Atombombe, a. a. O., S. 124 S. 109.
...руководство ВМС: Albert Speer, Erinnerungen, a. a. O. S. 241 f.
стр. 92 ... о предоставленной нами поддержке: Albert Speer, Erinnerungen,
а. а. О., S. 550. Под упоминаемым в протоколе от 23 июня "раздро-
блении атома" ("Atomzertrümmerung") имеется в виду расшепление
ядра (Kernspaltung). При раздроблении ядра (Kernzertrümmerung)
ядра не разделяются на две части, но разрываются как целое.
стр. 93 ... в пылающую звезду: Albert Speer, Erinnerungen, а. а. О., S. 241
стр. 94 ... «решающее оружие» раньше их: Otto Robert Frisch, Woran ich
mich erinnere, a. a. O., S. 152.
стр. 95 ... «Манхэттенскому проекту»: Первоначально штаб-квартира
проекта по созданию Бомбы находилась на манхэттенском Бродвее
в Нью-Йорке, недалеко от офиса компании Stone & Webster, nep-
Рихард Ширах. Ночь физиков...
213
вого генподрядчика, и Колумбийского университета. Традиционно
проекты получали названия по месту его осуществления. Но исхо-
дившее от Гровса предложение назвать сверхсекретный атомный
проект "Manhattan-Project", в конце концов, взяло верх в силу бе-
зобидности и неинформативности такого именования. См.: Leslie R.
Groves, Jetzt darf ich sprechen. Die Geschichte der ersten Atombombe,
Köln/Berlin 1965, Оригинальное издание: Now it Can be Told. The
Story of the Manhattan Project, New York, 1962 [Сокр. рус. пер.: Гровс
Л. Теперь об этом можно рассказать. М., Атомиздат, 1964 г.].
стр. 97 ... это решит исход войны: ebd., S. 19.
стр. 98 ... и сознанием неотложности:, in: Vincent С. Jones, The United
States Army in World War II. The Army and the Atomic Bomb, Center
of Military History Washington, D. С 1985, p. 35
стр. 109 ... и это поддерживало нас: Victor Weisskopf, Mein Leben, Ein
Physiker, Zeitzeuge und Humanist erinnert sich an unser Jahrhundert,
München 1991, S. 162.
... к этим ужасным последствиям: ebd.
... после поражения нацистов: Согласно Вайскопфу (Weisskopf, S. 172),
это были Волни Уилсон и Джо Ротблат, решивший отправиться в
Польшу на поиски своей семьи. Все остальные остались, поскольку
большинство из ученых впервые в их жизни обрели в проекте ста-
бильную и хорошо оплачиваемую работу.
стр. 111 ... об отношениях человека к обществу: цитируется в: United
States Atomic Energy Commission, In the Mattter of J. Robert
Oppenheimer. Transcript of Hearing before Personnel Security Board,
Washington, D. C, April 12, 1954 through May 6, 1954, Washington,
D. С 1954, письменное возражение Оппенгеймера от 4.3.1954 - р. 8.
стр. 112 ... Оппенгеймер же знает всё: ср. Klaus Hoffmann, J. Robert
Oppenheimer: Schöpfer der ersten Atombombe, Berlin u. a. S. 1995, S.
102.
стр. 113 ... разрушителем миров: ebd., S. 199.
стр. 115 ... полную дневную дозу радиации: см. Otto Robert Frisch, Woran
ich mich erinnere, a. a. O. S. 201 f.
... пощекотать хвост спящего дракона: ebd., S. 199.
стр. 116 ... в ранние утренние часы: Richard Rhodes, The Making of the
Atomic Bomb, a. a. O. p. 611 f.
стр. 117 ... как функционируют вещи: Victor Weisskopf, Mein Leben, a. a.
O. S. 160.
стр. 119 ... было бы меньшим: ebd., S. 161.
стр. 120 ... банки да склянки: Werner Heisenberg, Elisabeth Heisenberg,
"Meine liebe Li !", a. a. O., S. 218.
... кажется, уже писал: ebd., S. 258.
стр. 121 ... жили счастливо и полно: ebd., S. 260.
...разрушено фугасной бомбой: ebd., S. 236.
... ни одна фабрика: ebd., S. 272 f.
... и приеду к вам: ebd., S. 220.
стр. 122 ... потрясающая сила духа: ebd., S. 281
стр. 123 ... изменением формы продукта: Mark Walker, Die Uranmaschine
Mythos und Wirklichkeit der deutschen Atombombe, Berlin 1990, S. 127.
214
Рихард Ширах. Ночь физиков...
стр. 125 ... зато самомнения!: Michael Schaaf, Heisenberg, Hitler und die
Bombe, a. a. O., S. 108.
стр. 126 ... это Густав Герц: цит, в: Joseph Ermenc (ed.), Atomic Bomb
Scientists: Memoirs 1939-1945, Westport 1989, p. 37..
стр. 127 ... всё и порушил: ebd., p. 37.
... никогда не была интересна: Dieter Hoffmann (Hg.), Operation Epsilon,
а. а. О., S. 337.
стр. 128... не должен приниматься к рассмотрению: Elisabeth Heisenberg,
Das Politische Leben eines Unpolitischen, a. a. O., S. 94.
стр. 129 ... оставлена моими сотрудниками и мною: Albert Speer,
Erinnerungen, а. а. О., S. 242.
стр. 137... ответственности никогда не проявляло: Rainer Karisch, Hitlers
Bombe, München 2005, S. 244.
стр. 139 ... не отличал реактор от бомбы: высказывания Герлаха весной
1944 года позволяют предположить, что в то время он не мог отли-
чить бомбу от реактора. Когда Вайцзеккера спросили об этом неод-
нозначном обстоятельстве, объяснимом только с учетом временно-
го контекста, он упомянул о схожем непонимании в случае Нильса
Бора, которое, вполне возможно, содействовало возникновению
несчастного недоразумения в его беседе с Гейзенбергом в 1941 году.
Как предполагает Вайцзеккер, Бор тогда столь мало знал о существе
дела, что не видел этого отличия и из общих намеков Гейзенберга,
имевшего в виду реактор, сделал вывод о том, что немцы работают
над Бомбой. "Только американцы просветили Бора о характере раз-
личия. Они сделали вывод, что Гейзенберг говорил Бору о Бомбе,
тогда как самому Гейзенбергу во время его беседы с Бором и в голову
не приходила возможность такого недоразумения с его стороны". См.
Dieter Hoffmann (Hg.), Operation Epsilon, S. 333 f. Как свидетельству-
ют протоколы прослушки в Фарм-Холле, Герлах тогда уже делал
различие между реактором и бомбой.
стр. 141 ... свои национальные флаги: Samuel Goudsmit, Alsos, New York
1947, p. 93.
... на много позже или же на никогда: ebd., S. 94.
стр. 148 ... из раскаленного пекла...: Richard Rhodes, The Making of the
Atomic Bomb, a. a. O., p. 707.
стр. 149 ... пустыня, покрытая мусором и пеплом: Относительно при-
чиненных бомбой разрушений см. Richard Rhodes, The Making of the
Atomic Bomb, a. a. O., p. 715-740.
стр. 150... число вырастет до 200 000: Все описания даются по воспомина-
ниям д-ра Мичихико Хачийа, директора Hiroshima Communications
Hospitals, опубликованным в 1955 году в его "Хиросимском дневни-
ке". См. Michihiko Hachiya, Hiroshima Diary, Chapel Hill 1954.
... полное уничтожение: Richard Rhodes, The Making of the Atomic Bomb,
a. a. O., p. 692.
стр. 151... было ужасной проблемой: ebd., p. 688.
стр. 154 ... «Ла Фонда» в Санта-Фе: Otto Robert Frisch, Woran ich mich
erinnere, a. a. O., S. 220.
стр. 155 сонет Вайцзеккера: Dieter Hoffmann (Hg.), Operation Epsilon, a.
Рихард Ширах. Ночь физиков...
215
а. О., S. 345. Все 11 написанных в Фарм-Холле сонетов опубликова-
ны в: Carl Friedrich von Weizsäcker, Zeit und Wissen, München 1992.
Тем не менее в этой публикации сонета "Вина" опущена строчка, от-
. носящаяся к Нюрнбергскому процессу.
стр. 156 ... я чуть снова не сорвался: Tagebuch Otto Hahn, Archiv der
Max-Planck-Gesellschaft, Repositur 14.
стр. 158 ... 15 миллионов рейхсмарок по сравнению с ними?: Erich Bagge,
Kurt Diebner, Kenneth Jay, Von der Uranspaltung bis Calder Hall, a. a.
O., S. 57.
стр. 160 ... как за эти слова: Dieter Hoffmann (Hg.), Operation Epsilon, a.
a. O., S. 355.
стр. 161... выстроить всё: ebd., S. 153.
стр. 167 ...я могу сказать наверняка: Erich Bagge, Kurt Diebner, Kenneth
Jay, Von der Uranspaltung bis Calder Hall, a. a. O., S. 58.
стр. 171 ... ты в этом не разбираешься. Это - физика: Konrad Lindner,
Carl Friedrich von Weizsäckers Leben in dialogischen Selbstporträts, a.
a. O.,S.81.
... ставить под сомнение его авторитет: Charles Frank, Operation
Epsilon: The Farm Hall Transcripts, a. a. O., S. 147 ff. Оригинально не-
мецкоязычный доклад Гейзенберга не включен в немецкое издание
фарм-холлских «Протоколов».
стр. 172 ... с кем он был дружен: Michael Schaaf, Heisenberg, Hitler und
die Bombe, a. a. O., S. 27 Арденне цитирует высказывание дружного
с ним Вайцзеккера следующим образом: ""Теперь мы выяснили, что
атомная бомба вообще не сработает, поскольку сечение ядерной ре-
акции (Wirkungsquerschnitte) при высоких температурах настолько
ослабевает, что цепная реакция прерывается" ... Естественно [физи-
чески] это было абсолютное заблуждение".
стр. 173 ... через несколько недель ее исправили: Michael Schaaf, Der
Physikochemiker Paul Harteck (1902-1985), а. а. О., S. 152.
стр. 175 ...не задал ни единого вопроса, - ответил Трумэн: Winston
Churchill, Triumph and Tragedy, Boston 1953, p. 669 f.
стр. 177... предсказать тогда было совершенно невозможно: данные при-
водятся по изданию: Rainer Karisch, Zbynek Zeman, Urangeheimnisse,
Das Erzgebirge im Brennpunkt der Weltpolitik 1933-1960; Berlin 2010.
стр. 178 ... не вкладывался в разработку Бомбы: Michael Schaaf, Der
Physikochemiker Paul Harteck (1902-1985), а. а. О., S. 152.
... самонадеянно с их стороны: Michael Schaaf, Heisenberg, Hitler und die
Bombe, a. a. O., S. 108 f.
стр. 180 ... не превышало нескольких сотен: по максимуму, число высо-
коквалифицированных научных сотрудников уранового проекта,
скорее всего, не превышало 70 человек — обычно, руководители
институтов плюс 3-7 их сотрудников из Лейпцига, Мюнхена, Гей-
дельберга, Готтова, Гамбурга, Киля, Гёттингена, Вены и Берлина.
О скромности штата сотрудников Физического института об-ва
кайзера Вильгельма при Гейзенберге свидетельствует лист учета
кадрового состава от марта 1944 года, который после осуществлен-
ного расширения насчитывал 55 сотрудников, в том числе: 17 фи-
зиков (включая одну женщину); 1 научная ассистентка; 2 стипен-
216
Рихард Ширах. Ночь физиков...
диата Немецкого исследовательского общества (DFG); 3 техниче-
ских ассистента; одна химик-технолог; 7 лабораторных техников; 1
ассистент-лаборант; 2 механика; 1 специалист по точной механик; [и
далее] 3 уборщицы, 2 слесаря-механика, 2 секретарши, 1 плотник...
Цитируется по изд.: Mark Walker, Die Uranmaschine. Mythos und
Wirklichkeit der deutschen Atombombe, a. a. O., S. 69 f.
стр. 181 ... протестировать атомное оружие: см. Rainer Karisch, Hitlers
Bombe. Die geheime Geschichte der deutschen Kernwaffenversuche, а. а.
О. В свой книге Карлш разрабатывает спекулятивный и небесспор-
ный тезис о последних испытаниях Курта Дибнера и
представителей эсэс, следы чьей деятельности Карлш обнаруживает в
Рюгене и Ордруфе.
... значится «г-н доцент д-р К. Ф. фон Вайцзеккер: ebd., S. 322.
стр. 183... в изготовлении бомбы: Jost Lemmerich, Lise Meitner - Max von
Laue Briefwechsel 1938-1948, 1998, S. 444.
стр. 184 «Нет никаких научных тайн»: Dieter Hoffmann (Hg.), Operation
Epsilon, S. 217. Лихая реплика Блэкетта верна лишь отчасти. Как из-
вестно, дьявол скрывается в десятках не должных быть игнорируе-
мыми деталях. Той же Великобритании, несмотря на все прилагае-
мые усилия, потребовалось еще 7 лет, пока в 1952 году ей не удалось
осуществить взрыв собственной бомбы.
стр. 187 ... но уже предчувствовали: Karl Witz, Im Umkreis der Physik, a.
a. O., S. 69.
... штудии, в которые погрузился Вайцзеккер: Тогда Вайцзеккер обнару-
жил в домашней библиотеке мильтоновский «Paradise Lost», кото-
рый он на тот момент еще не прочитал, несмотря на то что заглавие
это было для него столь же известным, как и кантовской "Естествен-
ной истории и теории неба". Мильтон описывает историю творения,
используя все естественнонаучные и астрономические познания
того времени (XVII века). Чтение Мильтона стимулирует Вайцзек-
кера к подготовке курса «История природы», прочитанного непо-
средственно после возвращения из Англии в Гёттинген. Эти лекции,
в которых он попытается предложить "обзор различных научных
областей, будут иметь первопроходческий характер, поскольку Вай-
цзеккер даст перспективу не только космоса, но и души, как и духа,
бога и природы как подчиненных естественному изменению", и при-
влекут буквально толпы студентов. Для его младшего брата Рихарда
тот лекционный курс стал, "без сомнения, высшей точкой того, что
университет вообще мог предложить". Цит. по: Konrad Lindner, "Carl
Friedrich von Weizsäcker: Zur Geschichte der Natur", SWR2 Wissen,
Rundfunksendung vom 26. 6. 2012.
стр. 188 ... если бы эти десять немцев были мертвы: ebd., S. 287.
... эти американские гейдрихи и кальтенбруннеры: ebd., S. 288.
стр. 189 ... Нобелевскую премию за 1944 год: Erich Bagge, Kurt Diebner,
Kenneth Jay, Von der Uranspaltung bis Calder Hall, a. a. O., S. 66 f.
стр. 190 ... за исключением, возможно, фон Лауэ: Dieter Hoffmann (Hg.),
Operation Epsilon, а. а. О., S. 209. В английском досье использова-
но немецкое "Herrenvolk". "Nobel Prize Song" цитируется по: Dieter
Hoffmann, Operation Epsilon, a. a. O., S. 306 f.
Рихард Ширах. Ночь физиков...
217
стр. 193 ... предотвратить нападение на Перл-Харбор: Dieter Hoffmann
(Hg.), Operation Epsilon, а. а. О., S. 280 f.
стр. 195 ... все-таки к русским: ebd., S. 252.
стр. 197... час отстраивания планов: Erich Bagge, Kurt Diebner, Kenneth
Jay, Von der Uranspaltung bis Calder Hall, a. a. O., S. 70. Рождествен-
ская вечеринка описана в: Otto Hahn, Mein Leben, a. a. O., S. 185 f.
... [«<...> /Атомов сферы он рассекал,/И за то его всяк уважал./ Но
спросите - зачем/этот весь беспредел?/- Вёл нас лишь карьерный
запал.// Их было 10 в Фарм-Холле/ Что слыли человечества горем/
И на Страшном суде/ Не нашли их нигде/ Потому что застряли в
Фарм-Холле»..] Лимерики Вайцзеккера см. в: ebd., S. 187.
стр. 198 ... очень даже пригодиться: Dieter Hoffmann (Hg.), Operation
Epsilon, а. а. О., S. 328
стр. 202 ... отмеченное теми роковыми годами лицо: Victor Weisskopf,
Mein Leben, а. а. О., S. 155
стр. 205 ... в одном интервью он признается: имеется в виду беседа
Вайцзеккера с Дитером Хоффманом, Хельмутом Рехенбергом и
Тильманом Шпенглером, состоявшаяся 3 июня 1993 года. В: Dieter
Hofmann (Hg.), Operation Epsilon, а. а. О., S. 331 ff.
стр. 206 ... чтобы Германия выжила: ebd., S. 339.
стр. 207 ...Янеявляюсь совершенным человеком: ebd., S. 350.
218
Рихард Ширах. Ночь физиков...
Литература и Материалы
Ardenne, Manfred v., Die Erinnerungen, Düsseldorf 1990
Bagge, Erich; Diebner, Kurt; Jay, Keneth; Von der Uranspaltung bis Calder
Hall, Hamburg 1957
Bernstein, Jeremy; Oppenheimer, Portrait of an Enigma, London 2004
Bernstein, Jeremy; Hitler's Uranium Club, The Secret Recordings at Farm
Hall, annotated by Jeremy Bernstein; with an introduction by David
Cassidy, New York 2001
Bernstein, Jeremy; Prophet der Energie: Hans Bethe, Leipzig 1988
Cassidy, D. C; Werner Heisenberg. Leben und Werk, Heidelberg 1995
Churchill, Winston; Triumph and Tragedy, Boston 1953
Deutsches Museum, Geheimdokumente zum deutschen Atomprogramm
1938-1945
www.deutsches-museum.de/archiv/archiv-online/geheimdokumente
Ermenc, Joseph J. (ed.); Atomic bomb scientists, Westport 1989
Ernst, Sabine; Lise Meitner an Otto Hahn; Briefe aus den Jahren 1912 bis
1924, Darmstadt 1992
Fermi, Laura; Mein Mann und das Atom, Düsseldorf 1956
Frank, Sir Charles; Operation Epsilon: The Farm Hall Transcripts, Berkeley
1993
Frisch, Otto Robert; Woran ich mich erinnere. Physik und Physiker meiner
Zeit, Stuttgart 1981
Goudsmit, Samuel; Alsos, New York 1947
Groueff, Stephane; Manhattan project. The Untold Story of the Making of
the Atomic Bomb, New York 1967
Groves, Leslie R.; Jetzt darf ich sprechen: Die Geschichte der ersten
Atombombe, Köln/Berlin 1965 (Originalausgabe: Now it can be told:
The Story of the Manhattan Project, New York 1962)
Haber, Charlotte; Mein Leben mit Fritz Haber, Düsseldorf 1970
Haber, L. F.; The Poisonous Cloud. Gas Warfare in the First World War,
Oxford 1986
Hachiya, Michihiko; Hiroshima Diary, Chapel Hill 1954
Hahn, Otto; Erlebnisse und Erkenntnisse, hg. von D. Hahn, Düsseldorf 1975
Hahn, Otto; Mein Leben, erweiterte Ausgabe, hg. von D. Hahn, München
1986
Hanslian, Rudolf; Gaskrieg!, Wolfenbüttel 2010
Heisenberg, Elisabeth; Das Politische Leben eines Unpolitischen,
Erinnerungen an Werner Heisenberg, München 1983
Heisenberg, Werner; Der Teil und das Ganze. Gespräche im Umkreis der
Atomphysik, München 1973
Heisenberg, Werner; Heisenberg, Elisabeth; .Meine liebe Li!., Der
Briefwechsel 1937-1946, hg. Von Anna Maria Hirsch-Heisenberg,
Salzburg 2012
Hermann, Armin; Die Jahrhundertwissenschaft. Werner Heisenberg und die
Physik seiner Zeit, 1977
Hermann, Armin; Werner Heisenberg in Selbstzeugnissen und
Bilddokumenten, Reinbek 1979
219
Hoffmann, Klaus; Otto Hahn - Stationen aus dem Leben eines
Atomforschers, Berlin 1978
Hoffmann, Klaus; Otto Hahn - Schuld und Verantwortung, Heidelberg
1993
Hoffmann, Klaus; J. Robert Oppenheimer: Schöpfer der ersten Atombombe,
Berlin u. a. 1995
Hoffmann, Klaus; Otto Hahn - Forschung und Verantwortung, Frankfurt
am Main 2005
Hoffmann, Dieter; (Hg.), Operation Epsilon, Die Farm-Hall-Protokolle
oder die Angst der Alliierten vor der deutschen Atombombe, Berlin 1993
Hoffmann, Dieter; Kant, Horst; Lattko, Horst; Walter Bothe -
Wissenschaftler in vier Reichen, Berlin 1995
Irving, David; Der Traum von der deutschen Atombombe, Gütersloh 1967
Jones, Vincent C; Manhattan: The Army and the Atomic Bomb, Center of
Military History, Washington, D. С. 1985
Karisch, Rainer; Hitlers Bombe. Die geheime Geschichte der deutschen
Kernwaffenversuche, München 2005
Karisch, Rainer, Zeman, Zbynek, Urangeheimnisse. Das Erzgebirge im
Brennpunkt der Weltpolitik (1933-1960), Berlin 2002
Kramish, Arnold; Der Greif. Paul Rosbaud - der Mann, der Hitlers
Atompläne scheitern ließ, München 1987
Kuby, Erich; Mein Krieg, Berlin 1975
Lindner, Konrad; Carl Friedrich von Weizs.ckers Wanderung ins
Atomzeitalter. Ein dialogisches Selbstportr.t; Paderborn 2002
Lemmerich, Jost; Lise Meitner - Max von Laue Briefwechsel 1938-1948,
Berlin 1998
Lawrence Rose, Paul; Heisenberg und das Atombombenprojekt der Nazis,
Zürich-München 2001
Neffe, Jürgen; Einstein. Eine Biographie, Reinbek 2005
Oexle, Otto Gerhard; .Hahn, Heisenberg und die Anderen. Anmerkungen
zu >Kopenhagen<, >Farm Hall< und >Göttingen<.; in Geschichte der
Kaiser-Wilhelm-Gesellschaft im Nationalsozialismus, hg. von C. Sachse,
Berlin 2003
Rhodes, Richard; The Making of the Atomic Bomb, New York 1986
Schaaf, Michael; Der Physikochemiker Paul Harteck (1902-1985),
Stuttgart (Univ. Diss.) 1999
Schaaf, Michael; Schweres Wasser und Zentrifugen, Paul Harteck in
Hamburg (1934-1951); www.censis.informatik.uni-hamburg.de/
publications/Art_M_Schaaf_Harteck.pdf
Schaaf, Michael; Heisenberg, Hitler und die Bombe. Gespräche mit
Zeitzeugen, Diepholz 2001
Schaaf, Michael; Carl Friedrich von Weizs.cker. Physiker und Philosoph im
Schatten der Atombombe, Hamburg 1996
Lewin Sime, Ruth; Lise Meitner. A Life in Physics, Berkeley 1997
Lewin Sime, Ruth; .Otto Hahn und die Max-Planck-Gesellschaft. Zwischen
Vergangenheit und Erinnerung.; in Geschichte der Kaiser-Wilhelm-
Gesellschaft im Nationalsozialismus, Hg. Von Carola Sachse, Berlin
2003
Snow, Charles P; The Physicists, London 1981
220
Рихард Ширах. Ночь физиков...
Speer, Albert; Erinnerungen, Berlin 1969
Stadtverwaltung Haigerloch, Atom-Kellermuseum Haigerloch, 1982, www.
haigerloch.de
Stoltzenberg, Dietrich; Fritz Haber, Weinheim 1998
Szillasi-Janze, Margit; Fritz Haber, München 1998
Walker, Mark; Die Uranmaschine. Mythos und Wirklichkeit der deutschen
Atombombe, Berlin 1990
Walker, Mark; German National Socialism and the Quest for Nuclear Power,
1939-1949,1989
Walker, Mark; Nazi Science: Myth, Truth and the German Atomic Bomb,
New York 1995
Walker, Mark; Eine Waffenschmiede ? Kernwaffen- und Reaktorforschung
am Kaiser-Wilhelm-Institut für Physik.; in: Geschichte der Kaiser-
Wilhelm-Gesellschaft im Nationalsozialismus, Hg. Von Rüdiger
Hachtmann, Berlin 2005
Walker, Mark; Otto Hahn Verantwortung und Verdrängung, in: Geschichte
der Kaiser-Wilhelm-Gesellschaft im Nationalsozialismus, Hg. Von
Reinhard Rürup und Wolfgang Schieder, Berlin 2004
Weart, Spencer R., and Weiss Szilard, Gertrud: Leo Szilard: His version of
the Facts, Boston 1978
Weisskopf, Victor; Mein Leben. Ein Physiker, Zeitzeuge und Humanist
erinnert sich an unser Jahrhundert, München 1991
Wietzker, Wolfgang; Giftgas im Ersten Weltkrieg, Saarbrücken 2008
Wille, Karl Heinz; Der Januskopf, Berlin 1970
Wirtz, Karl: Im Umkreis der Physik, Karlsruhe 1988
Youtube, Gashölle Ypern, Originaldokumente
Рихард Ширах. Ночь физиков...
221
Использованные фотоматериалы
стр. 3 Archiv der Max-Planck-Gesellschaft, Berlin-Dahlem (Lise Meitner
und Otto Hahn 1919 im Berliner Labor)
стр. 8 AIP Emilio Segrè Visual Archives
стр. 14 Spektrum 2/2001, Spektrum der Wissenschaft Verlagsgesellschaft
mbH / © Familie Heisenberg
стр. 22 Photograph by Emilio Segr., courtesy AIP Emilio Segr. Visual
Archives
стр. 24 Universitätsarchiv Leipzig
стр. 26 Photo courtesy Brookhaven National Laboratory
стр. 42 National Archives and Records Administration, courtesy AIP Emilio
Segrè Visual Archives
стр. 50 Operation Epsilon: the Farm Hall transcripts, University of
California Press, 1993
стр. 60 Gaskrieg!, Melchior Verlag, Wolfenbüttel 2009
стр. 64 akg-images
стр. 68 ullsteinbild
стр. 72 akg-images
стр. 74 Otto Robert Frisch, Woran ich mich erinnere, Stuttgart 1982
стр. 84 Fiat-Reviews, Band 14, hrsg von W. Bothe und S. Flügge, Kernphysik
und kosmische Strahlen
стр. 88 Goudsmit, Samuel Abraham, AIsos, (History of modern physics,
1900-1950; V.I), Tomash Publishers
стр. 102 akg-images
стр. HO akg-images
стр. 118 akg-images
стр. 124 Fiat-Reviews, Band 14, hrsg von W. Bothe und S. Flügge Kernphysik
und kosmische Strahlen
стр. 130 Goudsmit, Samuel Abraham, Alsos, (History of modern physics,
1900-1950; V.l), Tomash Publishers
стр. 134 akg-images
стр. 138 Photo courtesy Brookhaven National Laboratory
стр. 139 Photograph by Samuel Goudsmit, courtesy AIP Emilio Segrè Visual
Archives, Goudsmit Collection
стр. 144 ullsteinbild
стр. 152 National Archives and Records Administration, courtesy AIP
Emilio Segrè Visual Archives
стр. 174 akg-images
стр. 204 akg-images
222
Благодарности
Я благодарен моим детям за ту позитивную, в том числе действенную,
критику, которой они поддерживали меня на протяжении всей работы
над книгой. Большое спасибо Зигрид Ройтер, стимулировавшей меня
своей бесконечной любознательностью, за помощь советами и делами.
Цирка Ульмана из архива Института Макса Планка я благодарю
за предоставление мне возможности ознакомиться со страницами
дневника Отто Гана, который он вел в Фарм-Холле. Спасибо
издательству Беренберг за скрупулезную редакторскую работу;
Кристиане Шмидт за первоначальную поддержку и поиск издателя.
Особые благодарности - тем многим подвижникам, кто содействовал
появлению в сети документов и анимации по истории физики, писал
статьи для Википедии; как и неоценимой помощи поисковика Гугл.
Не в последнюю очередь хотелось бы поблагодарить сотрудников
городской библиотеки Мюнхена за их профессиональные советы и всегда
безупречную доставку книг.
Рихард фон Ширах (р. 1942, Мюнхен) - синолог, переводчик
автобиографии последнего китайского императора Айсинь Гиоро Пуи.
Также известен собственной автобиографией «Тень моего отца» (Der
Schatten meines Vaters (2005)). Проживает на Вальхензее.
letterra.org +035
Рихард фон Ширах Ночь физиков.
Гейзенберг, Тан, Вайцзеккер и немецкая бомба
Перевод с немецкого - О. Никифоров
Научный консультант - проф. С. Кротов
Электронная версия издания: www.letterra.org
Редакторская подготовка - издательство «Логос» (Москва).
ISBN 978-5-8163-0088-9 (серия letterra.org+035)
Оформление обложки - А. Ильичев
Корректура -А. Кефал, верстка -LETTERRA
Подписано в печать 14.11.14 г.
Тираж - 2000.1-й завод (1-1000)